Невероятный М.

Пролог

Пасмурное утро. Как и каждое мое утро: в узком проулке, куда выходят окна, в которые никогда не смотрят, утро всегда пасмурно. Вялые, замедленные движения. Глаза наполовину закрыты. Ненавистное состояние.

Так я собираюсь на работу. Очень важную работу курьера. Сажусь за стол, гипнотизирую его серенькую поверхность «под искусственный мрамор». Чтобы позавтракать, одного созерцания мало. Нужно разыскать тарелку, хлопья, молоко, может, и еще что-то, и соединить все это в правильной последовательности. Но до того – столько закрытых дверей, косо завернутых стеклянных банок. И еще вчера я установил мышеловку, а сегодня уже понятия не умел, куда. В голове не укладывается.

По утрам я мог думать только наборами простейших действий, только о них и только с их помощью.Временами я задумывался, а можно ли разложить на простейшие составляющие всю жизнь? Было бы проще учиться полезным вещам, писать картины, к примеру. Также, как… кто-нибудь из известных, из великих, несомненно. Всего-то: раз - обмакнуть кисть в краску, два - сделать мазок, широкий, изогнутый, три - обмакнуть другую кисть, четыре - сделать рядом такой же мазок, немного заходя на первый, позволяя краскам встретиться и смешаться. Выглядит просто, даже изобличительно просто.

Однако стоит мне окунуться в мир гудящих жестянок, стремящихся протиснуться между таких же жестянок и не обращающих внимания на мой допотопный скутер, зажатый в плотном потоке, в мир недовольных или отсутствующих в оговоренное заранее по несколько раз время адресатов, в мир срочных и самых срочных и наипервейших по срочности заказов, как голова отключается. А вечером, вваливаясь в крошечный коридор пыльной квартирки, я хочу одного - забыться. В голове мелькают улицы, светофоры, фары, дорожная разметка, и все это непрестанно гудит. Мне не до того, чтобы раскладывать на составляющие свои действия. И тем более не до того, чтобы остановиться и отвлечься на что-то, возможно, более нужное и важное.

Я потянулся к дверце холодильника, чтобы открыть ее и достать молоко, но рука встретила неожиданное препятствие. И вот уже банка с хлопьями летит на пол, медленно, с наслаждением, оттягивая момент, когда разлетится во все стороны стеклянным фонтаном. Ее падение не подчинялось законам физики: склянка падала слишком медленно. Я стремительно отклонился назад, да так, что мое тело оказалось почти параллельным полу, и поймал банку. Потрясающее чувство! Я ощутил себя супергероем с отменной реакцией, метким глазом и отличной координацией. Мгновения триумфа, пусть и крошечного, сугубо домашнего, бытового, случались нечасто. Это был как раз такой момент. Надеюсь, что мышь, которой предназначалась заготовленная вчера ловушка, видела мой звездный час: мышеловка так и не сработала.

Блаженство быстро исчезло вслед за тем, как секундой спустя я врезался лбом в открытую дверцу шкафа. Кадры из фильма, не иначе, только не из супергеройского боевика, а из дешевого, незамысловатого ситкома. До чего ты нелеп, несчастный, – удрученно подумал я, но спустя мгновение отвлекся на поиски парных носок.

Новый я не отступал.

Всегда, то есть, раз в год или даже два, я мечтал съехать со своего пятого этажа вниз по перилам. И вот сегодня, ничуть не думая о последствиях, хотя стоило бы, я запрыгнул на перила и с удовлетворением и некоторым смущением скатился вниз. Если быть откровенным, радость от этого события не вполне компенсировала физическое неудобство.

На улице я легко перемахнул через несколько тротуарных ограждений и даже улыбнулся в ответ на неодобрительные взгляды пары неспешно прогуливающихся пожилых леди, которых задело созданным мной холодным воздушным потоком. Мысленно улыбнулся. Скутер завелся с первого раза, что в холода с ним бывает гораздо реже, чем хотелось бы, и бодро, почти не дребезжа, помчался по улицам, удивительно мягко лавируя в автомобильном потоке. Я преуспевал в течение всего дня и даже наркоманы, пристроившиеся обсудить свою нелегкую жизнь или просто подремать у моей двери, перегородив дорогу, почти не испортили мне настроение.

Ночью я был в горах, несся на лыжах между заснеженных елей, парил над землей, совершал кульбиты в воздухе, покорял высочайшие трамплины, развивал невероятные скорости. Такие сны давно меня не посещали, наверное, с самого детства. Попытки заняться спортом вне сновидений проваливались, принося только разочарование и стыд. Для чего-то я был слишком долговяз, для чего-то - слишком медлителен, для другого - слишком неуклюж. На лыжах же я и вовсе ни разу не стоял, они внушали мне ужас, сравнимый только со страхом перед скейтбордом.

Звук бьющегося стекла, вой сирены и крики бесцеремонно сняли меня с дистанции.

Я аккуратно, не включая свет и стараясь не шевелить шторы, выглянул в окно. У музыкального магазинчика напротив шевелилось и кричало нечто темное, бесформенное - свалка из тел. Рядом нервно крутилась мигалка автомобиля гарды.

Выстрел. Это полицейский, худенький, маленький, выстрелил в воздух. Гвалт тут же прекратился, и полицейские смогли быстро скрутить оторопевших грабителей и затолкать их в машину.

Такие мелкие магазинчики страдали от грабителей больше всего: располагаясь в нелюдных проулках, где аренда была подешевле, они так и манили любителей легкой наживы.

Полиция редко оказывалась поблизости в нужный момент. Произошедшее сегодня – счастливое исключение. Но помимо полиции есть и другие. Я, например, мог бы спугнуть грабителей.

Возможно, даже стоило попробовать. Я мог бы стать героем. Под покровом ночи творил бы добро. Или предотвращал зло. Пытался бы предотвратить зло. Человек-попытка-не-пытка, Тот-над-кем-нельзя-громко-смеяться-в-его-присутствии. До дикости наивные фантазии, но они были хороши уже самим своим существованием. Я давно не мечтал и остался собой доволен.

Осознавая свою ничтожность, а также, весьма кстати, - ничтожность бытия, я решил попробовать и, вооружившись газовым баллончиком, организовал вахту у магазина игрушек.

Я просидел за мусорными баками две ночи, а на третью в проулок осторожно втиснулась машина гарды. Двое направились в мою сторону. Тот, что что был покрепче и поусатее, ослепил меня фонариком.

- От жильцов поступил звонок. Нам сообщили, что третью ночь кто-то прячется рядом с магазином. Сэр, скажите, Вы бывали здесь раньше?

Я никогда не умел врать и оказался в полицейском участке. Объяснился, как смог. После долгих совещаний меня отпустили. Так я не стал героем.

Я даже себе не могу помочь, не говоря уже о тех, кого я совсем не знаю. Не помню, чтобы я вообще кому-то помогал. Просто так, по доброй воле, просто потому что был внимателен и не смог пройти мимо. Я не испытывал особенных чувств на этот счет, но решил, что задуматься стоит, как только выдастся свободная минутка.

Нет, был случай... Несколько месяцев назад я в пятый раз, - точная цифра, учитывающая сложную систему всех «но», «если бы» и «почти», - оказался на вечеринке. Коллега с работы, с которым мы иногда перекидываемся парой слов, пригласил меня, полагаю, из исключительной вежливости: я просто был рядом, когда он приглашал кого-то другого. Мы оба понимали, что я, отвечая взаимной вежливостью, не должен приходить. Но я проигнорировал приличия.

Вечеринка выдалась из разряда «лучше, чем ничего». Весь вечер я сидел на неудобной скамейке, вероятно, не предназначенной для сидения, и наблюдал, наблюдал, наблюдал. Вот девушка, кажется, ищет, с кем бы поговорить, симпатичная, кстати. Вот она идет в мою сторону, вот я начинаю таращиться на нее, стараясь скрыть немигающий взгляд в тени обильных бровей. Невероятно, слишком невероятно: она резко меняет направление и подходит к другому одиноко сидящему. Что ж, пожалуй, я помог тому парню. Они очень мило общались, хотя я и не слышал, о чем шла речь. Как старые знакомые – с таким сдержанным интересом. Может быть, я помог сразу обоим, в чем, если быть откровенным, нет моей заслуги. Но я не всегда хочу быть с собой полностью откровенным.

Спустя несколько дней после освобождения из полицейского участка я ехал вдоль набережной, доставляя очередной сверхсрочный заказ. Все шло, как обычно: однообразные дни, наполненные лишь усталостью и гулом в ушах. Был канун Рождества, но это меня не занимало. Я был пуст, как никогда. Все, чем было наполнено сейчас пространство моей черепной коробки - это дорога. От края до края, от уха до уха - все было дорогой, голым асфальтом в белых и желтых полосах, влажно поблескивающим в свете фонарей.

Я не заметил его. Справа прямо под колеса моего скутера выскочил парень. Я его не видел, никак не ожидал, что из потока машин кто-то на меня выпрыгнет. Я рванул скутер вправо, в сторону, противоположную той, куда устремился парень, и, не сбавляя скорость, проскочил перед носом с визгом затормозившего такси. Скутер меня подвел: тормоз не сработал. Вот я уже на тротуаре, и передо мной ничего, кроме красной кирпичной стены. Не помня себя, я спрыгнул со скутера. Уже в полете, таком же замедленном, как полет склянки с хлопьями в один из самых счастливых дней моей жизни, я видел сплющиваемое об стену единственное свое транспортное средство. Увлеченный трагедией ржавого труженика, я не увидел, куда лечу, и спустя мгновение приземлился ровно в центр цветочного киоска.

Меня завалило цветами и залило ледяной водой из опрокинувшихся пластиковых ваз и ведер. Рядом в цветочной куче кто-то пошевелился и сел, беспощадно сбрасывая с себя яркие герберы. Очевидно, то была девушка, продававшая погубленные мной цветы, а иначе у нее попросту не было бы повода так возмущаться. Она раскраснелась и начала захлебываться от гнева, который только усиливался из-за липших к лицу мокрых волос. Я был напуган и одновременно страшно рад, что выжил сам и что тот парень, виновник произошедшего, тоже остался жив - краем глаза я видел, как он со всех ног бежал по мосту через Лиффи. Я на него не злился, даже при том, что скутер мой погиб, а это означало только одно - конец курьерской карьеры. Если подумать, она и не начиналась, курьерская карьера - это же смешно. Я был даже счастлив, что моей работе пришел конец. Сам бы я никогда ее не бросил.

Я был, в лучшем случае, пятым хозяином этого облезлого недоразумения. Он обеспечивал мне пропитание и крышу над головой, но я его не любил. Мы были как полицейские-напарники из боевиков, с трудом находящие общий язык, за тем лишь исключением, что к концу истории мы так и не стали лучшими друзьями.

Тем временем меня кто-то ухватил за воротник куртки и принялся трясти. Я вынырнул из своих глубоких и не очень мыслей и увидел все ту же разъяренную девушку. Лицо ее перекосило от гнева, но она не находила нужных слов, лишь повторяла "Ты..!", "Тыы!!", раздувая ноздри. Я не хотел спорить, да и о чем, собственно: я не заслужил ни похвалы, ни снисхождения, ни жалости. На глаза попался уцелевший, хотя и немного помятый и подмерзший, подсолнух, и я протянул его девушке, виновато улыбаясь. Ничего глупее нельзя было придумать, но это чудесным образом сработало.

- Я Джул, - сообщила она, все еще сердитая, но чуть более расположенная к диалогу. - И нам нужно серьезно поговорить.

Я был рад поговорить, пусть и о возмещении убытков за испорченные цветы. Впрочем, это была не единственное, о чем мы разговаривали в тот день, сидя на тротуаре среди сломанных цветов на шумном берегу Лиффи.

Глава 1

Когда позвонил Майк, я в прострации сидела на унитазе. Боясь пропустить судьбоносный звонок, я повсюду таскала с собой телефон. Мне было неловко, хоть Майк и никак не мог узнать, где я в этот момент нахожусь. Даже не поздоровавшись, он затараторил.

- В семь, у Кевина, ты знаешь, серый, четыре этажа, дверь в краске, ну сто раз же, дослушай, лучше в восемь, копуша, я уже точно буду там. Ну?

Я отреагировала, как всегда реагирую в таких случаях.

- Да, эээ, наверное, хотя я не уверена. Но идея отличная. Я перезвоню, - ответила я нарочито сдержанно.

- Ты что там, на толчке сидишь?

- Я перезвоню!

Люди, много людей, очень много людей в одном помещении. Заняться особенно нечем, а когда заняться нечем, люди начинают заговаривать друг с другом. Со мной такое тоже может случиться. Это веский аргумент против того, чтобы вообще куда-то ходить. Но выбираться время от времени нужно, так? Повеселюсь, развеюсь, а Майк обеспечит мое отступление, если запаникую. Да, решено. Или нет? Мне это не нужно. Или нужно?

Я готова задушить себя за нерешительность. Не скажу, что это по-настоящему портит жизнь, но отнимает слишком много времени. Когда делаешь выбор быстро и он оказывается неверным, можешь отмахнуться: а, я даже не подумала. Но если думаешь, долго, усердно, и ошибаешься - это конец, провал, это еще одно море времени, осушенное без всякой на то необходимости. Почему я это не предусмотрела? Ну что за идиотка? И не забыть вспомнить, сколько времени потрачено на то, чтобы сделать неправильный выбор. И еще немного - на то, чтобы предположить, как все могло бы обернуться, подумай ты получше. И еще несколько минут - на обнадеживающие мысли о том, что все могло обернуться еще хуже. Думай я обо всем этом поменьше, реже бы впадала в уныние и больше бы успевала.

Иду. Выгуляю новую водолазку. Она быстро пропитается запахом сигарет и чужого парфюма и приобретет чуть большую теплоту. Майк обещал прийти? Ох, отчего-то я ему не верю: он редко держит обещания, а потом заявляет, что это для моего же блага. Но сегодня такого не случилось, а значит, шанс остается. Куда он любил являться, по известным причинам – без приглашения, так это в кинотеатр. Я не просто так называю причины известными. У всех есть такой приятель: он прочитал все о новом фильме, о режиссере, продюсере, актерах, дублерах, монтажерах, заметит все нестыковки сюжета и незамедлительно о них расскажет. Что он еще любит делать, так это восклицать: я бы никогда не сделал такую глупость! Все сразу было понятно! Я так и знал! Ха! И нескончаемое: я-я-я всезнайка, я самый умный! Не буквально, но это именно то, что все слышат. Скажите ему, что он вас отвлекает, наживите себе смертельного врага.

Я слишком много думаю. Пора бы заткнуться. М-ммм-м-ммм-м-мм-м, м-мм...отличная песня. Интересно, в ней имеется в виду как раз то, о чем я думаю? Да заткнись уже и иди работать! Нужно найти перевод, я ведь ни слова не понимаю по-немецки, а песня как раз на немецком. Иду и работаю.

Итак, семь тридцать, я на месте. Кажется, никого здесь не знаю, хотя несколько человек приветственно помахали рукой, когда я вошла. Я растерялась, как обычно это делаю, а делаю я это мастерски. Сомнительный повод для гордости.

Время, отведенное для того, чтобы ответить тем же, истекало. Уж лучше отвернуться и сделать вид, что я ничего не заметила в полумраке, чем таращиться на человека и пытаться по-крабьи отклониться в сторону. В последний момент я догадалась, что ответное приветствие ни к чему не обязывает. Взмах получился резкий, судорожный и, очевидно, в сочетании с остекленевшими глазами, весьма комичный. Отчего-то мне все, что делаю, кажется комичным. На этот счет у меня смешанные чувства, обдумывание которых заняло бы добрый час, но на этом – все, останавливаюсь.

Количество одежды удручало: обшарпанная деревянная вешалка походила на дерево. Многочисленные пальто, плащи, пиджаки, шарфы и кляксы шапок образовывали ее густую крону. Очень большое, старое, раскидистое дерево, по цветовой гамме - осенний клен. Я зацепила свой плащ за свободный кончик крючка, молясь, чтобы вешалка не рухнула.

Люди от двадцати пяти и до бесконечности были везде: на подоконниках, немногочисленных стульях, еще менее многочисленных барных стульях, на диване, креслах и подлокотниках, на лестничных ступенях и друг у друга на головах. Над дверным проемом висела самодельная растяжка: "Поздравляем непутевого папашу! Держись, новичок, и присматривай за своим отцом!". Ох, все верно! Этот парень, Кевин, недавно стал отцом. Во второй или третий раз. Я разговаривала с ним пару раз, не более, и то потому, что он приносил для Майка какие-то редкие книги, а я попросту жила ближе. Очевидно, с Майком они были куда более дружны, вот только Майка тут не было. Сейчас Кевин был занят: имитировал смех после чьей-то неудачной шутки, похлопывая себя по выпуклости над брюками. На свете мало шуток, способных вызвать такую истерику, и вряд ли хоть одна из них звучала в этих стенах.

Играла музыка, не навязчивая, без особенной мелодии. К люстре был подцеплен зеркальный шар. Пока я смотрела не него, несколько зеркальных стеклышек отвалились, упав прямо под ноги гостям. Я подобрала их и сунула в карман. Стеклышки были нарезаны небрежно, если не наколоты, и сохранили очень острые края. Когда буду уходить, оставлю на видном месте, вдруг о них позаботятся и вернут на место. У всех должно быть свое место, даже у стеклышек.

Предполагались танцы, но об этом никого не предупредили. Как и всегда на вечеринках (я доподлинно знала об этом из кино) все сбивались стайками и занимались откровенным трепом. Я пробежалась глазами по гостям, но никого знакомого не увидела. Майка все еще не было. Или уже не было? Этого следовало ожидать. Я давала себе новогоднее обещание в прошлом году - не верить Майку на слово и не поддаваться на его уговоры, и вот уже почти год я это обещание не выполняю. Он не предлагает ничего опасного из разряда "каждый должен попробовать это хотя бы раз в жизни, даже если этот раз будет последним", поэтому я не особенно беспокоилась насчет неисполненного обещания. А вот насчет остальных неисполненных обещаний...подумаю об этом позже. До декабря еще есть время.

Поговорить мне было не с кем. И присесть было некуда. Стоять в одиночестве куда глупее, чем сидеть в одиночестве. Я раздобыла пластиковый стакан колы, которая по частоте употребления приблизилась вплотную к алкоголю: раз в несколько месяцев. Ммм, теплая кола - высшее наслаждение. Правда: я очень люблю теплую колу.

Со стороны кухни, где располагался импровизированный бар, состоящий, на первый взгляд, в основном из газировки и пива, гостиную было видно лучше всего. Я заметила два свободных места: краешек скамейки для обуви, остальную часть которой занял долговязый хмурый парень, и широкий кусок подоконника, опять же, рядом с хмурым парнем. О, муки выбора, любимые и ненавистные.

Оба потенциальных соседа выглядели не особенно настроенными на разговоры. Один-один. На скамейке для обуви было очень мало место, пришлось бы сидеть вплотную. Два-один. Тот, что на подоконнике, гораздо симпатичнее. Два-два или три-один? Посижу на скамейке. Я устремилась на посадку, но почти на подходе заметила, что мой будущий сосед исподлобья, надеясь, что я не замечу, посматривает на меня. Мне не нужны были знакомства. Я не питаю на свой счет иллюзий, но точно знаю, что произойдет. Не хочу, тем более с таким малосимпатичным субъектом. Я не малодушничаю, но всегда пугаюсь, когда на меня так смотрят.

Я резко развернулась и направилась к подоконнику. Мой новый сосед не обращал на мое приближение внимания. Он отчаянно жевал соломинку и рассматривал пространство. Он выглядел испуганным и напряженным, точно ждал, что кто-то из гостей сейчас накинется на него с ножом, или готовился напасть первым. Я посмотрела в ту же сторону, что и он, но ничего особенного не увидела.

Я села, максимально далеко, на такое расстояние, которое говорит: я сижу здесь сама по себе, никак не с тобой, нет никаких причин завязывать разговор. Сквозь деревянные рамы проскальзывал холодный ветер. Вот почему сюда никто не садился. Возможно, мой сосед просто до костей промерз и пытается сдержать дрожь, или и вовсе заледенел и не может пошевелиться. Последнее мне нравилось больше всего. Для приличия я также целеустремленно принялась рассматривать воздух.

На мою беду, сосед по холодному и незавидному положению меня заметил. Он очень удивился и, кажется, силился понять, давно ли я тут нахожусь. Он отвернулся, потом повернулся ко мне, неуверенно кивнув и, как будто сработала пружина, вернулся к исходному положению. Я кивнула тоже, окончательно обнаруживая себя. Еще мгновение, и я почувствую себя неловко, если не начну разговор немедленно, сию же секунду. Лучше начать и закончить его, хорошо или плохо, чем не начинать вовсе. Меня сочтут страшной букой, а я не хочу, не хочу этого. Время шло, а я все думала. Тик-так, тик-так. Сейчас вылетит кукушка и клюнет меня в лоб. Ну и поделом.

- Привет, - как можно более небрежно сказала я.

Мой сосед не ответил, только резко и немного запоздало кивнул.

- Высматриваешь, кого бы подцепить? - спросила я. Очень удачно: если повезет, я разозлю его и разговор завершится сам собой.

Мой сосед не сразу понял, откуда идет звук. Надеялся ли он, что я промолчу? Скорее всего. Он посмотрел на меня, не моргая, продолжая пить из пластикового стакана или просто делать вид, дернул плечом и поднял брови.

- Ну, подцепить. На одну ночь, или как это бывает на вечеринках? – уточнила я.

Мой сосед сделал глоток, поморщился, принял неуместно важный вид, вдохнул поглубже и заговорил профессорским тоном:

- По-моему, люди, которые любят друг друга, нравятся друг другу или те, кому это просто очень нужно в данный момент, имеют одинаковое право заниматься сексом. Ничего предосудительного в таком поведении я не вижу, если вопрос...

Почему не просто «да»? Почему не «конечно, нет!»? Почему просто не уйти, испугавшись библиотекарши-нимфоманки, на которую я сейчас, наверное, была очень похожа и с которой, как всем известно, лучше не связываться?

- А что нужно тебе? – перебила я. Подобная навязчивость – достаточно ли раздражающий фактор?

- Это важно? Или пустая болтовня?

- Нельзя отвечать вопросом на вопрос. И уж тем более нельзя отвечать двумя вопросами на один, - замечание "нельзя отвечать вопросом на вопрос", эта грязная манера уходить от ответа, очень раздражает, даже больше, чем ответ вопросом на вопрос.

Мой сосед нахмурился и продолжил все тем же тоном, одновременно пытаясь поймать соломинку. Соломинка не давалась, и он с досадой поставил стакан на подоконник.

- Ответ "нельзя отвечать вопросом на вопрос" на вопрос, заданный в ответ на вопрос, сам по себе является...

Он замолчал, глядя в одну точку. Взрыв был неминуем. Я подняла брови, показывая, что жду продолжения.

- Где-то там должна была быть точка, - произнес он, неуверенно косясь на меня.

- Не исключено. Но так что же тебе нужно? - не отставала я.

Он снова уставился в пространство. Надувал и сдувал щеки, издавая "пуф-пуф-пуф". Улыбнулся, но тут же передумал и сделался серьезным.

- Друг, наверное.

Вот и взрыв. Моя стратегия разлетелась пенными хлопьями. Личные темы, сочувствие, «у нас столько общего», «мы слишком разные», «но мы не можем быть вместе», подмена настоящих чувств жалостью, тяжелое расставание, и снова жалость, случайная встреча… А можно было быстро отшить того долговязого парня со скамейки для обуви и ограничиться несколькими часами упреков за грубость.

Я решила остаться мелодраматически-непробиваемой.

- Ищешь на вечеринках друзей? Или все-таки девушку?

- В основном теряю на вечеринках друзей. И девушек, - будничным тоном ответил он.

Знакомая музыка. Ох, это же мой телефон.

Я почти не удивилась, когда на экране загорелся номер начальницы моего отдела. Урезать сроки и напоминать о наших прямых обязанностях среди ночи было в ее стиле.

- Здравствуйте, миссис Андерсен.

- Здравствуй, Робин. Ты помнишь, что материал нужно сдать до вторника? - повезло, что поздоровалась, приму за извинение.

- Да, помню.

- Но вчера ты почему-то об этом забыла, не так ли, и занималась другим материалом?

- Нет, вчера я тоже помнила об этом.

- Очень сомневаюсь. Ты должна была сдать его для предварительной корректировки. Чтобы в понедельник утром был у меня на столе. Тебе присутствовать не обязательно.

- Да, конечно.

Гудки. Вот и компенсация за вежливость.

- Доброй ночи, миссис Андерсен, - сказала я в уже замолчавший телефон.

Внутри вновь вспыхнуло раздражение на эту странную, занимающуюся явно не своим делом женщину. Профессия тюремного надзирателя куда больше отвечала ее способностям, чем работа редактора. Я подождала, пока утихнут гнев и желание разбить об пол телефон. Мой сосед искоса посматривал на меня, пытаясь скрыть это за частым морганием.

- Сегодня тем же развлекаешься - раздаешь друзей и девушек?

Мой сосед, кажется, улыбнулся. С чего бы? Я вовсе не пыталась шутить.

- Нет, они закончились.

- Тогда что ты здесь делаешь?

- Хочу увидеть, как происходят знакомства. Может быть, научусь чему-то.

- Я сейчас.

- Устроишь мастер-класс по новым знакомствам? – спросил мой сосед.

Вообще, я собиралась поискать туалет, но брошенный вызов, как это часто со мной бывает, оказался принят без раздумий.

- Вроде того, - самоуверенно сообщила я, и выбрала смешанную компанию парней и девушек, показавшихся мне наиболее безобидными, у противоположной стены. Подошла, встала так, как будто стояла тут и раньше, слегка опершись на дверной косяк - очень органично вписалась в интерьер. Одна из девушек удивленно на меня посмотрела, прерывая свою речь.

- Точно-точно, продолжайте, - подбодрила я.

Девушка не была уверена, знает меня или нет, впрочем, как и все остальные. Но, как, очевидно, было принято на подобных мероприятиях, все воспринимали всех как должное. Я вставила еще несколько ничего не значащих фраз и прежде, чем вернуться на свой холодный подоконник, все-таки спросила, где здесь туалет.

Мне кивком указали куда-то в сторону лестницы, и я зачем-то округлила глаза и кивнула, словно услышала шокирующую новость. Возвращаясь к своему подоконнику, я краем глаза заметила отделившуюся от компании фигуру. Заметив, что я двигаюсь совсем не в сторону туалета, фигура влилась обратно.

- Что скажешь? Я подхожу на роль наглядного пособия?

- Не знаю, я ничего не слышал.

- А я почти ничего и не сказала. Просто постояла рядом и пару раз поддакнула, как старая знакомая. И спросила, где туалет.

- Так ты никого никогда не "подцепишь", - хмыкнул сосед.

- О, я знаю, - отмахнулась я.

- Тогда зачем ты это сделала?

У меня не было адекватного объяснения.

- Чтобы показать, как это легко.

- А это было легко? – сухо спросил мой сосед.

Какой грубый, неприятный парень. Переиграл меня в мою же игру.

- Не важно, мне пора. Майк все равно не пришел.

- Кто он, Майк?

- Друг.

- То же самое, - вздохнул мой сосед.

- Что?

- Меня тоже позвал сюда друг и тоже не пришел. И его тоже зовут Майк.

Ушам своим не верю. Неужели я была права, и Майк всех своих знакомых так вот дурит?

- Такой высокий, носит огромные вытянутые майки?

- Да, он самый. Наверное, он всех этих людей так сюда заманил.

- Значит, это ловушка, нас перетравят и продадут на органы, - подытожила я.

Мой сосед пожал плечами и потянулся за стаканом с колой, на мгновение отвернувшись. Этого времени мне хватило, чтобы скрыться в холле.

Дома я долго лежала в ванне, повторяя: больше никаких вечеринок, глупая, наивная Робин.

Глава 2

- Ну, пойдем, пойдем, пойдем же!

- Я уже сказал, что не возражаю.

- Сейчас ты не возражаешь, а потом отгрызешь себе ногу. Застрянешь в лифте. Потеряешь память. Я знаю тебя, твои отговорки и траекторию, по которой ты обычно бежишь в кусты!

- Знаешь, что?

- Что?

- Тебе бы в мыльных операх сниматься.

- Что ты имеешь в виду?

- Столько пафоса, а звучит все равно неубедительно.

- Хочешь сказать, что я плохой актер?

- Ты вообще не актер, у тебя проблема с жестикуляцией.

- Ничего подобного.

- Ты чуть глаз мне не выколол, когда показывал "траекторию, по которой я убегаю в кусты"!

- Ну извини, что я слишком эмоционален.

- Вот-вот, да, слишком.

- Так ты идешь?

- Не знаю. Что мне там делать?

- Пообщаешься с людьми, познакомишься с кем-нибудь, повеселишься.

- Знаешь, Майк, я в день общаюсь с таким количеством людей, что к вечеру меня от них тошнит.

- Ты целый день сидишь и читаешь рукописи!

- У меня полный офис коллег!

- И от них тошнит? И от меня? Теперь понятно, зачем ты так часто бегаешь в туалет.

- Очень смешно. Ты вообще не человек.

- Я предпочитаю «нелюдь», меня так называла бывшая.

- Твоя вымышленная бывшая?

- Одна из множества моих не вымышленных бывших.

- И ни с одной ты меня не познакомил. Все это говорит только об одном…

- Что я, как верный друг, не втягиваю тебя в свои, как ты знаешь, весьма краткосрочные отношения. Представь только: мы расстаемся, и она начинает звонить тебе. Майк ничего обо мне не говорил? У него кто-нибудь есть? Что не так со мной?

- Уж с этим я бы справился.

- И точно – побыл бы жилеткой, а там, как знать…

- Мне не нужны ненастоящие подружки.

- Да пфф! Короче, буду тебя ждать.

- Не будешь: ты не придешь.

- Ты меня очень обидел сейчас, очень! Нельзя так с людьми, нельзя!

- Ты не человек, ты - назойливая мартышка. И не тыкай в меня пальцем. И я вижу, что ты засунул в карман мой плеер.

- Ну свежак же, свежак, свежак!

- Только не сегодня: утром мне надо перелопатить тонну бульварных романов, так что без плеера просто не выжить. И в субботу я буду занят тем же!

- А мне все равно. Я хочу, чтобы ты пришел. Кевину будет очень приятно.

- Ему все равно, мы даже не приятели.

- Ты себя загрызешь, если не придешь. А когда он спросит тебя об этом, каково, а?

- Хорошо, хорошо, я приду! Доволен?

- Да, очень. До встречи, приятель!

Я проводил Майка, или, точнее, выпроводил. Майк – настоящая катастрофа и, как ни печально, мой единственный друг. Его любимое занятие – втягивать людей в сомнительные авантюры. Ничего противозаконного, насколько мне известно. Сегодня он добился своего - уговорил меня пойти на вечеринку. Что я там забыл? Ровным счетом ничего. Я домосед в абсолюте. По авторитетному (как он сам считает) мнению Майка без его содействия я буду пребывать в одиночестве до конца своих дней. Из-за своей необщительности и пассивности я растерял всех друзей, кроме него. По тем же причинам у меня нет девушки.

Я вижу это иначе, само собой. Мне нравится находиться в одиночестве. Я не умею поддерживать разговоры "ни о чем". Все попадали в такую ситуацию: вас в общем-то ни о чем не спрашивают, диалога как такового нет, как и нет предмета разговора. Собеседник излагает некую ситуацию или набор ситуаций из своей жизни: поход в кино, в магазин, в паб или к доктору. Что угодно, в общем - этот список бесконечен, как и те телодвижения, что мы совершаем в течение дня: переходим дорогу, звоним в дверь, нажимаем кнопку лифта или встаем с постели. Ничего примечательного. Зачем пересказывать малознакомым людям свой день? Я не знаю. Поэтому не нахожу, что ответить, потому что отвечать не на что. Лучшее - хмыкнуть одобрительно или отрицательно, или покачать головой. Но я и этого не делаю, за что имею репутацию высокомерного, заносчивого и черствого типа. И, вдобавок, зануды.

Отчасти я с Майком согласен, о чем ему знать вовсе не обязательно. Майк - очень проницательный болван. Он действительно болван - прямолинейный, откровенный иногда до неприличия, еще и порядочный врун, чего не скрывает. Он редко сам ввязывается в предприятия, в которые по его милости оказываюсь втянут я и, уверен, еще десятки несчастных. Он весьма и весьма умен, но все это скрывается за поведением полного придурка. То, что он из себя представляет внешне, прекрасно венчает общую картину. Вытянутые во всех местах штаны и майки, словно не с его плеча, завязанные в хвост непослушные волосы и, неожиданно – бесконечно импозантные пальто и шарфы. Долговязый, нелепый, но неизменно довольный собой. Ну а я - зануда.

Майку прекрасно известно, что любое общение я воспринимаю как нечто неприятное и вынужденное, как поход к врачу. Мной овладевает ужас каждый раз, когда нужно заговорить с человеком. От того, наверное, я начинаю говорить длинно и занудно, рассчитывая, что собеседнику все это скоро наскучит. Еще я изо всех сил стараюсь держать дистанцию, так, что могу показаться грубым.

Я не черствый, вовсе нет, и способен искренне сопереживать, но разговаривать об этом - выше моих сил.

Если верить Майку, то мне просто необходимо с кем-то поговорить. С кем-то кроме него. Самый простой способ - пойти на чертову вечеринку. Пожалуй, человек, с которым можно просто, без особенных на то причин, поговорить, и правда не помешал бы. Не такой, как Майк, не предвзятый. И мне страшно до холодного пота. Нет ничего притягательнее и страшнее людей, и я пока не знаю, как это разрешить.

Назначенный день. Я пришел с опозданием, чтобы внимание хозяина праздника уже было занято. Нашел самый темный угол, оказавшийся еще и самым холодным. Из развлечений - кола и подозрительного, бледного цвета пиво. Я замешкался, и меня заметил Кевин, вынудив перекинуться парой фраз. Я старался вести себя как можно более непринужденно, но, судя по странно настороженному взгляду Кевина, вряд ли преуспел в этом.

Непременно с кем-нибудь заговорю, но чуть позже. Пока же буду сидеть и наблюдать, как это делают остальные. Как только кто-то покажется мне симпатичным, я сразу подойду и заговорю. Я даже заготовил фразы для такого случая, но, кажется, все их позабыл, кроме: прекрасная погода в этом августе, не так ли? Как будто ледяной ветер и застающий врасплох дождь - это и правда прекрасная погода, как будто никто бы не догадался, что речь идет об августе, и тем более, что просто немыслимо - об этом августе, а не об августе 1867 года.

Впрочем, через пару часов (я терпелив) я понял, что даже самая располагающая к себе фраза на свете мне бы не пригодилась. Я решительно не видел никого, к кому бы искренне хотел или просто был не против подойти и заговорить. Как это делают остальные, я тоже не понял - слишком быстро это происходит. Я впал в ступор. Просто сидел и таращился, не мигая, из своего темного угла, полностью потеряв связь с происходящим.

Ко мне приклеилось странное чувство, словно рядом кто-то есть. Ощущение не отпускало, отчего я инстинктивно осмотрелся. Что-то было не так, слева от меня кто-то был, кто-то сидел рядом, но, осматриваясь, я посмотрел сквозь него.

Придется оборачиваться еще раз. На моем холодном подоконнике, вжавшись в противоположный угол, сидела девушка. Рыжая, кудрявая, подчеркнуто тощая в своей огромной водолазке-коконе. Интересно, давно она тут сидит? Как я мог ее не заметить? Насколько невоспитанным она меня считает и почему меня все это волнует?

Кажется, мое соседство было девушке неприятно: она отчаянно смотрела вперед, пытаясь меня не замечать. Когда вы пытаетесь сделать вид, что в упор кого-то не видите, это очень заметно. Надо бы с ней заговорить, из вежливости или потому, что она кажется вполне безобидной для бессмысленной болтовни. С другой стороны, она не выглядит как человек, способный к такой болтовне. Я так и не решил, что нужно сделать. Сейчас я покраснею, и тогда самым разумным будет выпрыгнуть в окно. Как незаметно проверить, легко ли оно открывается?

- Привет, - спокойно сказала она.

О, нет, она со мной заговорила. А выглядела так, словно ни в коем случае делать этого не собирается.

Я почти готов был сказать что-то в ответ, но она срезала меня своим вопросом.

- Высматриваешь, кого бы подцепить? - спросила девушка.

Я не знал, что ответить, только выкатывал, что есть сил, глаза.

- Ну, подцепить. На одну ночь, или как это бывает на вечеринках? - повторила она вопрос.

Неужели она из тех девушек, которые пытаются с первых слов поразить своей откровенностью, оригинальностью, в общем, показать себя как можно более необычной и интересной? Задают странные вопросы, делают выводы о тебе, для которых нет ни одной посылки? Такие разговоры пугают своей непредсказуемостью и тем, что набор оригинальных заготовок быстро заканчивается.

Я начал долго и мучительно разъяснять свою, только что сформировавшуюся, позицию, но девушка прервала меня как раз в тот момент, когда логика рассуждений приказала долго жить.

- А что нужно тебе?

Я не понимал. Было несколько версий, в том числе: она на самом деле пришла, по ее меткому выражению, "подцепить" парня; она хочет смутить меня, просто так, потому что ей нравится это делать; она не очень хорошо воспитана; она пьяна; она относится к типу, который я уже описал, и теперь пытается удивить меня своими откровенными вопросами, заинтересовать и вовлечь в какие-нибудь непонятные, недолгие и трагичные отношения.

Мне не нравилась ни одна из них, равно как ни одна не казалась правдоподобной. Это интуиция, в которую я не верю, подала голос. Она, как правило, не докучала, но и не мирилась до конца с моим нежеланием ей доверять. Но если уж я пришел на вечеринку и разговариваю с незнакомым человеком, то терять мне уже нечего.

- Это важно? Или пустая болтовня? - я пошел напролом.

Девушка слегка нахмурилась.

- Нельзя отвечать вопросом на вопрос. И уж тем более нельзя отвечать двумя вопросами на один.

У меня над головой непрерывно пополнялся счетчик растерянности, как счетчик жизней в видео-игре. Она так странно это произнесла, как будто специально меня злила. Действительно, отвечать вопросом на вопрос - показатель не лучших манер, о чем я сразу не подумал. Но указывать на это - еще хуже. Я пытался придать себе уверенный и спокойный вид, не глядя ловя соломинку. Непростая задача, но я справился, однако быстро понял, что с соломинкой во рту моя речь больше будет похожа на чавканье. Да и сдалась она мне? Стакан пришлось отставить подальше.

- Ответ "нельзя отвечать вопросом на вопрос" на вопрос, заданный в ответ на вопрос, сам по себе является...

Является уходом от ответа? Да, безусловно, как и вопрос, заданный в ответ на вопрос. Отчего мне кажется, что я сейчас совсем не о том думаю? Момент был упущен, и надо хотя бы не сильно ударить в грязь лицом, шлепнуться не в самую глубокую и не самую вонючую лужу.

- Где-то там должна была быть точка.

- Не исключено. Но так что же тебе нужно?

Да что она делает? Надо подышать, успокоиться. Незаметно сделать это не получилось, я только набирал в щеки воздух и издавал странные пыхтящие звуки. Как паровозик, только не тот "паровозик, который смог". Это смешно - бояться признаться незнакомому человеку в причинах, которые привели тебя в скопище людей, которым нечем больше занять вечер, чем стоять и обсуждать то, что и так всем известно. Я улыбнулся. На самом деле, ничего смешного, улыбка тут явно ни к чему. Пришлось ее экстренно убрать.

- Друг, наверное, - выдохнул я. Сердце сумасшедше заколотилось.

- Ищешь на вечеринках друзей? Или все-таки девушку? – не сдавалась моя соседка.

Нет, не ищу, даже сегодня, если быть честным – не ищу. Обычно все наоборот: друзья, приходящие со мной на вечеринки, находили более сговорчивых и веселых товарищей. Так себе были друзья, пожалуй. С девушками то же самое. В один прекрасный момент слышишь ее хорошо знакомые вздохи из туалета или спальни, и голос одного из "так себе друзей". Так было дважды. С тех пор я завязал с друзьями, вечеринкам и девушками.

- В основном теряю на вечеринках друзей. И девушек, - подытожил я невеселые мысли.

Девушка не успела ответить: из ее сумки заиграла тихая мелодия. Девушка торопливо достала телефон и взглянула на монитор. Увиденное ей не слишком понравилось.

- Здравствуйте, миссис Андерсен.

Девушка надолго замолчала, слушая, что говорит некая миссис Андерсен. Несмотря на музыку вокруг, я различал резкие, визгливые искры, летящие из динамика.

- Да, помню. Нет, вчера я тоже помнила об этом. Да, конечно. Доброй ночи, миссис Андерсен.

Моя соседка глубоко и шумно задышала, все еще сжимая в руке телефон, да так, что побелели костяшки пальцев.

- Сегодня тем же развлекаешься - раздаешь друзей и девушек? – повернулась она ко мне, как ни в чем ни бывало.

Я не выдержал и улыбнулся, представив, как это могло бы выглядеть.

Добрый день, леди и джентльмены. Предлагаю вашему вниманию нескольких друзей мужского пола и прекрасную девушку. Друзья, уровень верности средний, чувство юмора - ниже среднего, но не раздражает. Хорошо адаптируются к незнакомой среде, к посторонним дружелюбны. В быту практически бесполезны. Девушка, внешние данные - выше среднего, прекрасно адаптируется, быстро располагает к себе окружающих. Оставляю их здесь, прошу, пользуйтесь.

Гадкие мысли. Не от того ли, что я все-таки немного зол на этих людей?

- Нет, они закончились, - сказал я, и признание далось мне неожиданно легко.

- Тогда что ты здесь делаешь?

Непробиваемая леди.

- Хочу увидеть, как происходят знакомства. Может быть, научусь чему-то.

- Я сейчас, - сказала соседка и спрыгнула с подоконника.

- Устроишь мастер-класс по новым знакомствам? – спросил я.

- Вроде того, - нехотя ответила она и отправилась к компании у противоположной стены. Со стороны казалось, что эти люди ей давно знакомы. Через несколько минут девушка вернулась.

- Что скажешь? Я подхожу на роль наглядного пособия?

Не понимаю, что она имеет в виду.

- Не знаю, я ничего не слышал.

- А я почти ничего и не сказала. Просто постояла рядом и пару раз поддакнула, как старая знакомая. И спросила, где туалет, - сообщила она, стыдливо отвернувшись.

Пожалуй, она провалила показательные выступления.

- Так ты никого никогда не "подцепишь".

- О, я знаю, - отмахнулась она.

- Тогда зачем ты это сделала?

- Чтобы показать, как это легко.

- А это было легко? – удивился я.

Девушка вздохнула.

Плохой, очень плохой вопрос, я не имел права использовать ее же прием. Но если мне действительно было интересно, зачем она это сделала, как иначе я мог это выяснить?

- Не важно, мне пора. Майк все равно не пришел.

Она вновь спрыгнула с подоконника и уже успела накинуть на плечо ремень сумки. Я испытывал облегчение от одной только мысли, что она сейчас уйдет, но при этом чувствовал себя виноватым и не хотел, чтобы она, кем бы ни была, уходила на такой ноте.

- Кто он, Майк?

- Друг.

- То же самое, - вздохнул я, отчего-то ни капли не сомневаясь в том, что этот тот же Майк.

- Что?

Девушка уже сделала шаг к выходу, но остановилась.

- Меня тоже позвал сюда друг и тоже не пришел. И его тоже зовут Майк.

Девушка развернулась в мою сторону.

- Такой высокий, носит огромные вытянутые майки? - осторожно спросила она.

- Да, он самый. Наверное, он всех этих людей так сюда заманил.

- Значит, это ловушка, нас перетравят и продадут на органы, - уверенно сообщила она.

Я отвернулся, чтобы взять свой стакан колы и сообразить, как лучше попрощаться. Мое движение заняло всего мгновение, но спустя это мгновение девушки уже не было рядом. Она исчезла так же тихо, как и появилась.

Первое, что пришло в голову - догнать ее, чтобы…Чтобы что? И я остался на месте.

Меня настигла неприятная мысль. Майк, чертов сводник! Не исключено, что он все это подстроил, подговорил эту любительницу водолазок познакомиться со мной. Мысль саднила, как свезенная коленка, и я почти задыхался от возмущения.

Глава 3

Семь утра очередного дня. Каждый день - это семь утра очередного дня очередной недели очередного месяца очередного года. Будний или выходной, солнечный или пасмурный - все одно. Когда потеплеет, когда станет больше света, когда будет больше времени - все это отговорки, я их не признаю, как и любую человеческую слабость. Оттого мне так тошно наблюдать за тем, во что я превратился.

Лишь один день недели был особенным, даже не весь день, а один момент - пятница, восемь вечера, когда приходит Робин. Прекрасная квартира, в которой я сейчас живу, принадлежала не так давно, всего три года назад, ее родителям. Я называю ее не иначе как "дом". Светлый, просторный. Я влюбился в него, как только увидел, пусть он и великоват: я один, вещей у меня не много. С возрастом я не приобрел ничего, в том числе страсти к накопительству.

На втором этаже до сих пор есть комната, которую я не использую. Это старая комната Робин – она приходит туда каждую пятницу в восемь вечера и остается на пару часов, а то и до самого утра. Я не знаю, что она там делает, и выяснять не намерен - это глубоко личное дело, если через несколько месяцев после продажи дома она пришла ко мне с такой просьбой.

Я прекрасно помню тот день: пятница, восемь вечера. В дверь постучали, хотя имелся работающий звонок. Ко мне редко наведывались гости, и в основной своей массе это были почтальоны, курьеры и религиозные фанатики. В такой день и час делать им тут было нечего. К тому же, если пришли по срочному делу, в дверь обычно звонят, настойчиво и долго.

Я открыл. На пороге стояла Робин, я ее узнал, разумеется. Тонкая, как соломинка, она даже пошатывалась на ветру. Рыжие кудри сбились на одну сторону, превратив голову в колышущийся огонек. Она была так смущена, что слова давались с трудом.

- Добрый вечер, мистер Махоуни. Вы, наверное, меня помните - я продала вам эту квартиру не так давно, - выпалила она и резко замолчала.

- Здравствуй, Робин. Разумеется, я помню, - одобрительно улыбнулся я, хотя ее визит очень меня насторожил.

- Можно мне войти? Очень нужно с вами поговорить, если вы не заняты, конечно. Нет, не в том порядке, подождите, не отвечайте! - затараторила она и вцепилась руками в волосы. Те несколько раз, когда я видел ее в связи с покупкой квартиры, она вела себя сдержанно и отстраненно, тогда я этой манере не поверил, и не ошибся.

- Сперва, мистер Махоуни, не найдется ли у вас минутки, чтобы поговорить со мной?

- Да, Робин, найдется.

- Не будете ли вы против со мной поговорить?

- Если бы я был против, у меня не нашлось бы минутки, - улыбнулся я. - Конечно, проходи.

- О, вы предвосхитили мой вопрос, - растерялась она.

- Какой же?

- Вопрос...можно ли мне войти? - смутилась Робин.

- Тогда я предвосхищу также вопросы: можно ли тебе повесить пальто вон на ту вешалку и не угощу ли я тебя чашечкой чая.

- Я не собиралась об этом спрашивать, - поспешила заверить меня Робин.

- Нет, я настаиваю. Проходи, располагайся. Я заварю чай и выслушаю тебя.

Робин повесила пальто туда, куда я показал, и прошла на кухню. Она оглядывалась так, словно не узнавала свое прежнее жилище. Ей понравился мягкий стул у высокого барного стола: видимо, когда сидишь на таком, можно болтать ногами. Я проверил после ее ухода - действительно, болтать ногами очень приятно.

- Как твои дела, Робин?

- Хорошо, мистер Махоуни.

- Ты нашла квартиру?

- Да, не беспокойтесь, мне есть, где жить. И работа у меня есть. Все хорошо, в общем и в частности. А как ваши дела? Я случайно узнала, что вы художник. Выставляетесь где-нибудь?

- Прекрасно, прекрасно. Я был художником, у себя, в Штатах, но это в прошлом, я больше не пишу картин. Вдохновения нет, знаешь, так бывает.

- Да, так бывает, - согласилась она.

Я заварил Робин ромашковый чай, сел напротив и приготовился слушать.

- Так что же привело тебя сюда, дорогая?

Робин дернулась, словно успела позабыть, зачем пришла.

- Да. Я не ненормальная и не преследую вас, не подумайте. Так получилось, что несколько раз...то есть, почти каждый день после того, как вы купили эту квартиру, я прогуливалась под вашими окнами. Я заметила, что вы никогда вечерами не зажигаете свет в маленькой спальне на втором этаже, - она покраснела, как редис.

- И подолгу ты прогуливаешься под этими окнами?

Робин долго, не моргая, смотрела мне в глаза. Я боялся, что она сейчас расплачется - нет ничего непонятнее рыдающей женщины. Но ее глаза остались сухими.

- Подолгу, - сообщила она. - И я пришла, чтобы спросить: заняли ли вы уже эту комнату.

- Ты хочешь снять комнату здесь? - не понял я.

- Нет, не совсем, но если понадобится, то да. Я хотела бы попросить вас позволить мне иногда приходить сюда и проводить некоторое время в той комнате. Можете расценивать это как аренду, как угодно, но мне очень это нужно.

Я не знал, что ответить. Попытался оценить странность возможного положения вещей, но, как ни крутил, странности не обнаружил.

- Тебе очень тяжело было расстаться с этим местом?

Она ничего не ответила, только медленно моргнула. Это было и так ясно, а я полез с глупыми вопросами. Повисло молчание, одно из самых тягостных в моей жизни.

- Думаю, ты можешь приходить сюда иногда. Я не занял твою комнату, и пока там все остается таким, каким было при тебе. Ни о какой аренде и речи быть не может. Можешь начать хоть сегодня.

- Тогда по пятницам, в восемь?

- Да, Робин, по пятницам, в восемь. Буду рад тебя видеть.

- Спасибо, огромное спасибо, мистер Махоуни! Можно, я пойду?

Я кивнул. Робин сорвалась с места и в несколько широких шагов добралась до своей комнаты.

Она не стала рассыпаться в благодарностях, предлагать деньги или помощь по дому: как знала, что это поставит меня в неудобное положение. Не тем, что будет проводить время у меня в доме, а именно благодарностями и всяческими предложениями. Во-первых, я ничего особенного не сделал, во-вторых, если и сделал, то это помощь, а помощь - не товар.

Так началось наше странное взаимодействие, продолжающееся до сих пор. Робин приходит каждую пятницу. Иногда мы разговариваем, иногда она приносит кексы. В те дни, когда она задерживается до утра, я нахожу на столе завтрак. Увидев это впервые, проплакал добрый час. Я был один – от того, что слишком поздно вспомнил, как нужны близкие люди. И мне очень давно никто не готовил завтраки, вот уже лет тридцать.

Глава 4

Майк не уследил за своим длинным языком и проболтался, что знает ту девушку. Её звали Робин.

Это все, что мне дозволено знать. Подговорить девушку познакомиться со мной и исчезнуть, кормить недомолвками, подогревая интерес, – в стиле Майка.

То, что она ушла, ничего не значило - я не мог и предположить, на что Майк готов пойти ради воплощения очередной своей гениальной затеи, и тем более не мог предположить, в чем на самом деле она заключалась.

Майк – один из тех людей, которые, узнав, что вы считаете его другом, а если вы хоть где-то обмолвились об этом, он точно узнает, - получают безлимитный доступ в вашу жизнь. Менее агрессивная, но более въедливая версия "Кабельщика".

Я понимаю, хоть и с неким ужасом, что Майк именно такой. При этом он гораздо лучше большинства друзей, которые у меня были. И, тем не менее, он бывает настолько несносным, что ставит свою тонкую шеенку под удар.

- Очевидно же, что ты попросил Робин познакомиться со мной, все сходится.

Майк полез в бутылку, походя затолкав в нее и меня.

- Так тебе не нужна моя помощь? - Холодно спросил он.

- Мне просто не нужна помощь… в такой форме, от кого бы то ни было, - завелся я.

Молчание. Раздутые ноздри, презрительный взгляд, театральная поза – в этом весь Майк.

- Ты уверен? – Медленно и угрожающе процедил он.

- Да, я уверен. Но это не значит, что мне не нужен друг. Я хочу общаться со своим другом, мне не нужно подсовывать кого-то еще, - объяснял я, со стыдом понимая, что попросту оправдываюсь вместо того, чтобы поставить Майка на место.

Майка мои слова только распалили.

- Давай я кое-что тебе расскажу. Ты утверждаешь, что не способен общаться с людьми, ты не можешь общаться с людьми, не хочешь общаться с людьми и бла-бла, что ты там обычно говоришь. Будь твоя воля, ты безвылазно сидел бы дома, не вступая в переговоры иначе как по почте. Я считаю это лицемерием, поэтому пытаюсь тебя растрясти, но, видимо, ты готов сидеть дома и жалеть себя, пока не превратишься в растение. Я хочу помочь, но ты ведешь себя как идиот. Я – помогаю, ты – идиот.

Майк говорил непривычно жестко, яростно жестикулируя и непрестанно тыкая в меня пальцем, и я почти во всем был с ним согласен, кроме главного.

- А ты не задавался вопросом, нужно ли мне это? Что, если моя жизнь меня полностью устраивает? Даже не так: что, если только такая жизнь меня устраивает?

- Устраивает? Тогда скажи мне, что ты счастлив, и я со спокойным сердцем отвалю, - прибавил громкости Майк.

- Еще как счастлив! - Огрызнулся я.

- Ты трус, чувак, а трусы не бывают счастливы. Ты носишься со своими страхами, думаешь о них днем и ночью, каждый день, без выходных и перерывов на обед. Это не только эгоизм, но и порядочное свинство по отношению к самому себе. Хочешь быть одиноким, злобным и несчастным? Валяй! А я умываю руки.

- Да что с тобой сегодня? Чего ты взъелся?!

Майк хотел что-то ответить, но только зарычал с досадой, которой хватило бы и на сотню, и, не глядя на меня, ушел.

Майк был зол на меня, остервенело зол. Должно быть, он действительно подговорил Робин со мной познакомиться, и то, что она ушла, могло значить одно: я отвратительно себя вел. Либо она сама подошла ко мне, но сбежала, и это могло значить одно: я отвратительно...

Я сел и надавил ладонями на глаза. Майк прав, тысячу раз прав. Я трус. Я столько себе обещаю, но сдаюсь, оказываясь за порогом квартиры. Стараюсь быть незаметным, не смотрю ни на кого, чтобы было как можно меньше поводов со мной заговорить. Я жалок и слаб. Но разве я делаю что-то плохое? Нет. Нежелание выходить из зоны комфорта не является тем, что заслуживает порицания. Я могу жить так, как хочу, я имею на это право. Но так ли на самом деле выглядит моя зона комфорта, так ли я хочу жить? У меня не было ответа. Я хотел, чтобы все было иначе, часами мечтал об этом, и, чем дольше мечтал, тем сильнее страшился.

Тяжелые мысли приковали меня к месту. Я прогонял через сознание все самое плохое, что только мог о себе вспомнить, не мог остановиться и только больше ненавидел себя.

Нужно почитать что-нибудь на этот счет, какую-нибудь психологическую дребедень. Майк рассказывал, что неподалеку есть хороший книжный магазин. Майк, чтоб его…

На полке у входной двери, под ключами, я обнаружил записку. "Робин" - было написано на ней. И номер телефона.

Очевидно, что Майк навязывает нас друг другу, и это было отвратительно. Я скомкал записку и положил в карман, к массе ничего не значащих бумажек - чеков и билетов, надеясь однажды выбросить ее вместе с остальными, чтобы она сама зацепилась за весь этот хлам.

Особо не раздумывая, я отправился в книжный. Мне стало очень горько от того, что мое собственное мнение на мой собственный счет не имело надо мной никакой власти. Еще хуже - я не имел определенного мнения на свой счет.

Я шел, интуитивно сворачивая то вправо, то влево, и скоро вышел к крошечной книжной лавке на углу трехэтажного дома, затянутого плющом. Именно это я и ожидал увидеть.

Характерная для меня предусмотрительность: на случай, если мне предложат помощь, я заранее приготовил ответ. Так куда спокойнее заходить в незнакомое место.

Дверь легко распахнулась, и колокольчик над ней отозвался приветливым звоном. Я, однако, воспринял его как сущее зло, обращающее внимание посетителей на вновь вошедшего.

Женщина весьма преклонных лет за прилавком на мгновение подняла на меня глаза, не фокусируя взгляд, и вновь занялась своими делами; мужчина в дальнем углу был увлечен поисками, энергично вытаскивал книгу за книгой, бормоча что-то себе под нос. Кроме них в магазине был всего один посетитель. У одной из полок, в профиль ко мне, стояла девушка. Лицо ее было закрыто рыжими кудрями, так что я видел только кончик носа, но это несомненно была она. Тоненькая, взлохмаченная, укутанная в водолазку. Робин.

Книжные полки поплыли, от лица отхлынула кровь. Вот и доказательство. У Майка был на нас долгосрочный план. У Майка и Робин был план. А я ощущал себя лабораторной крысой. Куда же она побежит?

Нужно было убираться, пока она меня не заметила, если это уже не произошло, если она не притворяется и не тянет время, наслаждаясь моим замешательством. Нужно было незаметно отступить, но ноги не слушались. Я вздохнул, чтобы собраться с силами, и сделал это с таким свистом, словно у меня было пробито легкое.

Я резко развернулся, чуть не запнувшись за собственные ноги, выскочил из магазина и скрылся за ближайшим углом. В голове стучало: все подстроено, все подстроено, все подстроено! Не исключено, что это эксперимент претендующего на оригинальность режиссера, и все наши якобы случайные встречи сняты на скрытую камеру. Я видел нечто подобное в кино и даже вспомнил бы, в каком, если бы не "интересные" факты, которыми весь сеанс отвлекал меня Майк.

«Майк!!!» – хотел закричать я, упасть на колени, расставив руки, запрокинув голову, но ничего подобного, разумеется, не сделал и не сделаю никогда.

Спустя час я оказался в глубине Феникс парка, где нашел наиболее безлюдное место и упал на траву. Я дрожал, как загнанный кролик. Только кролик боится смерти, его можно понять, а чего боюсь я? Вряд ли Майк и Робин сговорились, чтобы убить меня, расчленить и рассовать по банкам останки, а потом, в старости, смотреть на них и с нежностью вспоминать своего чудаковатого знакомого.

Лежать на траве оказалось очень удобно, лучше даже, чем в собственной постели. Я давно не испытывал чувства, которому положено возникать, когда вечером, уставший, ложишься спать, или утром в выходной день наслаждаешься тем, что можно подольше поваляться в кровати – того самого чувства, когда перестаешь чувствовать абсолютно расслабленное и довольное тело.

Я лежал и думал, бесконечно долго, о том, что же происходит. Я копался в прошлом, возвращался в детство, но не находил причин быть таким, какой я сейчас. Не так, наверное: я был таким всегда. Совсем не хотел общаться с окружающими. Сначала не хотел, а теперь - не умею.

Не хотел и все тут, безо всяких причин, как не хочу до сих пор. У меня были друзья: школьные, университетские, но нас кроме учебы ничто не объединяло, поэтому мы быстро позабыли друг о друге. Никто не в обиде.

Я легко сошелся с Майком: он неплохо натренировался на своих многочисленных друзьях и приятелях. Майк был приветлив, открыт и не назойлив во всем, что не касалось кинематографа и решения чужих проблем. И, к несчастью, он был прав - нельзя в каждом встречном видеть врага. Правда, только если ты Майк и окружаешь себя людьми, в которых уверен. Но это только догадки. Возможно, Майк все время врет, или ему попросту все равно. Или, и этот вариант кажется мне все менее и менее фантастическим, Майк - пришелец, посланный на Землю изучить местную неразумную фауну.

Вот почему я расставался с девушками, появлявшимися в моей жизни. Не из-за того, что они были пришельцами. Все они были жутко скрытными в самых простых вещах, знание которых нисколько не изменило бы мое к ним отношение. Привычка постоянно врать превращала их в пародию на человека – неплохую, но напрочь лишенную главного - человечности.

И даже после того, как застаешь их с поличным с собственным так называемым "другом" в позе, затрудняющей непринужденную беседу, они продолжают врать. "Да что ты несешь, я тебя даже не слушаю!" - вспылил я, когда в последний раз проходил курс неудачных отношений. Стоит ли рассказывать, каким количеством отборной грязи я был полит, и что отмываться от нее пришлось в одиночку.

Глава 5

Суббота, раннее утро. Я проснулась резко, словно ужаленная. Мне снилась злополучная вечеринка и этот парень. Отчего-то у него были очень тонкие и длинные руки и пальцы и огромная голова, формой напоминающая перевернутую каплю. Я с досадой вспомнила, что нам обоим знаком Майк, а это означало повышенный риск встречи – случайной или нет, одной или нескольких… знать не желаю ничего о затеях Майка на мой счет.

Поразмыслив, я заключила, что Майк никак не мог устроить наше знакомство, хотя мое глупое поведение предсказать было несложно. Я никогда не считала себя хорошим собеседником и действительно не была им, а на той вечеринке, ко всему прочему, старалась вести себя как можно неприветливее. Но он все равно со мной разговаривал, как и многие другие - такое случалось постоянно. Не понимаю, зачем люди со мной разговаривают. Я бы сама с собой не общалась, если бы могла, но внутренний голос, к сожалению, нельзя изолировать. Можно заткнуть его, навязав глупую песенку, но тогда уже к середине дня хочется отрубить себе голову.

Я отвлеклась. Нужно найти упражнения на концентрацию внимания, если будет время. Но с таким расшатанным вниманием его никогда не будет. Очередной замкнутый круг, у меня их много, как колец у женщины падаунг, только гордиться нечем.

Вчерашний вечер запоздало смущал меня. Если эти двое, то есть Майк и мой новый, пока безымянный, знакомый (хотя «эти двое» звучит более презрительно, и это важно, даже если они меня никак не могут сейчас услышать), что-то задумали, придется принимать крайние меры. Какие именно, я еще не знаю, но они непременно должны быть крайними.

Временами, ведя долгие разговоры ни с кем, я представляю, как мои мысли складываются в осязаемые строчки. Временами, когда это происходит, я понимаю, что любая моя мысль сопровождается множеством уточнений и еще большим множеством «но», вынесенных в скобки или даже в сноски. Временами это меня раздражает, и я начинаю рисовать таблицы, которые всегда оказываются слишком велики, чтобы долго держать их в голове.

- Аааааалллоооооо, - недовольно протянул Майк.

- Привет.

- Привет, детка.

- Это Робин, - зачем-то уточнила я.

- А это Майк, - весело сообщил он. Я невольно улыбнулась.

- Ты называешь меня "деткой", только если хочешь сообщить что-то неприятное или о чем-то попросить.

- Раньше это было так, но перед тобой новый Майк! Новый Майк решил называть тебя так всегда и не просить пожертвовать свою почку.

- Я скажу тебе, наверное, что против "детки".

- Так скажешь или нет?

- Я не хочу, чтобы ты меня так называл. Заявляю свое категорическое "нет".

- Окей, не буду. Что-то случилось?

- Вчера была вечеринка у Кевина…

- Здорово, как прошло?

- …и ты не пришел.

- А, это... у меня появилась срочная работенка, - после чуть более долгой паузы, чем положена человеку кристальной честности, сказал Майк.

- И многих ты туда пригласил?

- Не я, а Кевин.

- Но меня позвал ты, а не Кевин.

- А Кевин разрешил мне позвать парочку друзей.

- И ты…позвал кого-то кроме меня?

- Что я слышу? Это ревность?

Я проигнорировала выпад.

- Так что?

- Только тебя.

- Только?

Майк с минуту молчал.

- Майк?

- Только тебя и… еще одного своего приятеля, но его все равно пригласил бы Кевин, поэтому я ни в чем не виноват.

- И в чем же ты можешь быть виноват?

- Что ты имеешь в виду? Я уже сказал, что ни в чем не виноват. Ни-в-чем.

- И ты ничего не хочешь мне рассказать про этого своего приятеля?

- Да не особенно, но если ты настаиваешь, то расскажу. Что тебя интересует?

- Ты просил его познакомиться со мной?

- Он познакомился с тобой!? Серьезно?

- Так просил или нет? – упиралась я.

- Вы сговорились?! Он спрашивал меня о том же!

- Да или нет, Майк?

- На подобные вопросы никогда нет однозначного ответа! Но, как пожелаешь: разумеется, нет! И, вообще-то, именно ты с ним заговорила, отчего ответ на твой вопрос был бы заранее известен, подумай ты чуть дольше. Стоит ли мне доверять ему, или ты сможешь изложить другую версию событий?

Майк начинал раздражаться.

- Нет, ответ мне не был бы известен. Я заговорила только из вежливости, потому что сидела слишком близко и он меня заметил, а потом перешел черту!

- Какую черту, Робин? – устало спросил Майк.

- Черту личных разговоров.

- И о чем же таком он тебя спросил?

- Не спросил, а ответил. Я могла бы простить любопытство, но люди, откровенничающие с первыми встречными - это что-то невиданное. Только ты мог это устроить.

- Люди, откровенничающие с первым встречным – это совершенно нормальное явление. Я бы сам только тем и занимался! Если ты понимаешь, что никогда в жизни больше не увидишь этого человека, и что он ничего о тебе не знает, даже имени, чтобы распускать потом сплетни, ты расскажешь ему что угодно. И вообще, по-твоему, мне больше нечем заняться, как подрабатывать сводней? Ты меня огорчаешь, Робин.

- Себя я тоже огорчаю.

Я замолчала. Майк тоже.

- Прости, я запаниковала и раздула из ничего...

- Не бери в голову. Но, впредь, я настаиваю… да просто забей. Откуда паника, детка?

- Майк! – неожиданно пронзительно взвизгнула я.

- Робин! – издевательски взвизгнул он в ответ.

- Я что-то не то делаю.

- Что именно?

- Я не знаю. Надо подумать.

- Ты только не увлекайся и выходи иногда на связь.

- Хорошо.

- Надо сходить в кино, мне это всегда помогает.

- Пожалуй. То есть: тебе, пожалуй, помогает. Хочешь, чтобы я сходила с тобой?

- А у тебя нет выбора. Позже уточню время.

- Идет.

Майк издал пукающий звук и повесил трубку.

Да, я скисла, как недельное молоко, и теперь ощущала себя рыхлой массой. Поникли плечи, глаза прилипли к полу, словно гравитация стала куда сильнее, чем ей положено, сильнее настолько, что сегодня ни один самолет не покинет аэропорт. Но что же будет с теми самолетами, что сейчас в полете? Что я наделала?!

Глаза больше никуда не хотели смотреть. Опустились уголки рта, и все лицо следом за ними, превратив меня в бассет хаунда. Я могла рассмотреть только одно: знакомую дорожку, что вела к волшебной стране физической и моральной апатии. Апатии во всем, кроме самокопания, разумеется. Нужно было срочно вытаскивать себя, хотя бы из дома, хотя бы с этих нескольких квадратных сантиметров ковра, на которых я стояла, не шевелясь, уже несколько минут. Я так и поступила, но лишь спустя несколько часов: в стране апатии любые действия занимают в разы больше времени, чем обычно. Паршивое чувство, становящееся еще более паршивым от того, что не имело очевидных оснований. На причину можно злиться, играть со своим отношением к ней, но мерзостное чувство без всякой причины непобедимо: слепота была его опорой.

Следуя обычному депрессивному расписанию, вслед за апатией пробудилась необузданная фантазия: если я сделаю то-то и то-то, непременно случится что-то хорошее. Хуже неоправданного беспокойства могут быть только неоправданные надежды. Такие захватывающие, такие теплые… Они победили, я решила, что если отправиться в одно место, которое очень мной любимо, то случится нечто хорошее, нечто, что непременно поможет разобраться в себе, с собой и со всем на свете.

Этим местом был книжный магазин Уиклоу. Маленький, уютный, домашний. В солнечную погоду пространство превращалось в золотистое медовое вино, обволакивающее и ароматное. Время замирало, и я замирала следом. Мысли переставали скакать, как лабораторные мартышки, шелуха рассуждений, которые мучили меня ежедневно, облетала, обнажая то, что действительно было важно. Конечно, так бывало не всегда, но я все равно надеялась.

За прилавком магазинчика всегда стояла сама миссис Уиклоу. Мистера Уиклоу я ни разу не видела за те несколько лет, что прихожу сюда. Я предполагала самое плохое, я отчего-то всегда предполагаю самое плохое. Мистера Уиклоу, вероятнее всего, уже нет в живых. От того, наверное, его супруга проводит здесь каждый день, не зная усталости. Хочется думать, что она очень любила своего мужа. Она приветлива, но ровно настолько, чтобы не отпугивать посетителей. Однажды я изменила себе и зашла в крупный сетевой книжный магазин, такой, в котором множество консультантов, рвущихся тебе помочь. Девушка-консультант преследовала меня от полки к полке, предлагая книги, к которым я и близко бы не подошла, не говоря уж о том, чтобы их читать. Я сбежала оттуда, то есть ушла чуть более поспешно, чем принято выходить откуда-либо, даже если очень торопишься.

Миссис Уиклоу производила впечатление человека, который знает каждого, кто переступает порог ее магазина. Возможно, мое мнение было предвзятым: она вряд ли могла не заметить, что один и тот же человек заходит к ней по несколько раз в неделю, хотя я изо всех сил стараюсь быть незаметной. Безмятежность и спокойствие, царившие у нее, были мне не свойственны и очень притягивали. Признаться, я не всегда уходила от миссис Уиклоу с книгами, потому что приходила вовсе не за ними. Когда в голове случался бардак, я спешила сюда, чтобы впитать каждый атом спокойствия. Я осматривала полку за полкой, стеллаж за стеллажом, не пропуская ни одного книжного корешка. Это как медитация. В общем, каждый справляется, как может, и в своем способе я не находила ничего предосудительного, хотя одной из моих сверхъестественных способностей была способность найти подвох даже в стакане воды. Я вывела особый вид таких вещей - отрицательные суперспособности, разрушительные для их владельцев.

Я должна была спросить миссис Уиклоу насчет ее отношения к таким, бесполезным для ее коммерческого предприятия, визитам, и боялась услышать, что она против, или прочесть это в ее сдержанном "все в порядке, милая". Но я непременно спрошу, только не сегодня. Сегодня мне нужно как следует подумать. Меня преследовало тошнотворное беспокойство. Оно всегда было со мной, но после той вечеринки обострилось стократно. Поэтому сегодня я должна была решить что-то с собой, и только затем получить право приставать к окружающим.

Чего мне искренне хотелось, так это что есть сил стукнуться лбом о книжную полку. Возможно, это смогло бы выбить из моей головы все лишнее. Я слишком много думаю, и, очевидно, совсем не о том, о чем следовало бы. Не конструктивно. Не продуктивно. Не (здесь должно быть много внушительных слов из пособий по успешному менеджменту). Я знаю, что есть проблема, пока мне неведомая, но на этом нужно закончить. Если не развернуть взгляд наружу, никогда не удастся выяснить, в чем ее суть. Просто не думать, просто не думать. И не думать о том, что нужно поменьше думать. Как же я себя бешу, чудовищно бешу! Как при этом меня терпят окружающие? Ума не приложу. Я несносна, абсолютно невыносима.

Я представила, как моя голова движется к деревянной полке, но не более. Ничто не выдавало мои членовредительские наклонности, в основном ввиду их отсутствия. Я никогда не считала смерть достойным решением проблемы. Несколько лет назад погибли мои родители, но я не заламывала руки, не кричала, что хотела бы погибнуть вместе с ними. Я не терзала окружающих скорбной маской, требующей непременного участия и сопереживания. Одна мысль, которую мне следовало бы повторять себе почаще - жизнь одна, и она не так длинна, как кажется. Мои родители успели пожить, насыщенно и ярко, и это немного ослабляло боль, хотя и не более, чем если подуть на свезенную коленку. К чему я веду? К тому, что жизнь - самая удивительная вещь, которой мы обладаем, и добровольно лишаться ее означает обобрать самого себя. Я представляла, сколько удивительного могу не увидеть, не услышать, не почувствовать, и вот это действительно внушало ужас.

Нет, все это не имеет никакой ценности. Я имею в виду свои мысли. Они не делают меня счастливее ни на одну улыбку, ни на одно теплое прикосновение. Я не несчастна. По крайней мере, задай мне кто такой вопрос, пришлось бы хорошенько задуматься. Но есть в то же время что-то, что мне мешает, и есть то, чего мне не хватает. Вот только что именно здесь лишнее, а чего недостает... Догадки дразнят и мгновенно исчезают, и, возможно, озарение не наступит никогда.

Мелко, глупо и эгоистично? Тем не менее, сколько человек каждый день задаются одним вопросом: как мне жить здесь? Помимо насущных проблем, которые, как я считаю, в большинстве случаев, приложив в два, три раза больше усилий, чем мы привыкли, можно решить, есть простой вопрос, сладить с которым по силам не каждому: как мне жить здесь? Каждый день, каждый час приходится переваливать через новые ступени, подниматься вверх по эскалатору в то время, как он едет вниз, о чем вас, разумеется, никто не предупредил.

Каждый день приходится преодолевать (или нет) испытания моралью, людьми, своими комплексами, которых ну просто не может не быть. Внутри каждой привычки живет комплекс - ее основа и созидатель. Внутри каждой моей привычки - точно. Не думаю, что чем-то отличаюсь от остальных людей, хотя и стараюсь отличаться от некоторых из них более, нежели от других. У всех то же самое, я уверена, но не все обращают внимание на причинно-следственные связи.

Что-то промелькнуло, но я уже была далеко. Идти и найти это, сейчас же! Только возьму фонарик и карту. И дождевик. И батарейки.

Я стояла, не моргая, неотрывно глядя на корешок книги, чье название не могла прочесть - глаза высохли и заслезились. Мне нужно выследить и истребить свои комплексы. Не то, чтобы это было озарением, но звучало вполне разумно. И я непременно этим займусь, если не струшу.

Это было замечательным решением, но оно ничуть не ослабило беспокойство. Я была неприятно удивлена. Ну что еще? Что еще мне от себя нужно? Если бы у меня были подруги, они сказали бы, что я влюбилась. Только это было не так. Во-первых, у меня не было подруг, во-вторых, я не влюбилась. Я знаю, каково это, и уверена тверже, чем в том, как меня зовут, что это не так. Я вполне охотно признавалась себе, что влюбилась, но сейчас все иначе. Это ощущение беспокойства сродни тем ужасам, что испытывают герои триллера.

Я не оставляю мысли, что тот парень - психопат, хотя Майк наверняка предупредил бы меня. Я верю, что он хорошо разбирается в людях. Нужно поговорить с ним с глазу на глаз, вдруг он и во мне хорошо разбирается, я же, какой ни есть, но человек.

Кажется, я простояла около одной полки слишком долго: миссис Уиклоу издала кашляюще-чихающий звук, в общем, тот звук, имитирующий кашель, который непременно получается комичным и пугающе-однозначным. Я очнулась и медленно переместилась к соседнему стеллажу.

Ожил колокольчик над входной дверью, но я не обернулась - его звук стал мне привычен настолько, что потерял способность обращать на себя внимание. К тому же я знаю, как неприятно чувствовать на себе посторонний взгляд, когда заходишь куда-то. С этой точки зрения я не любила дверные колокольчики. То есть, я не любила все, что могло бы привлечь ко мне внимание. Было спокойнее, когда меня не замечают, и мне это очень нравилось. Колокольчик зазвонил еще раз, резко и отрывисто, как будильник.

Он окончательно привел меня в чувство. Я стояла одна у стеллажа с путеводителями, среди которых, уверена, не было ни одного путеводителя для путешествий автостопом по Галактике, и чуда не произошло, несмотря на медовый туман и теплые солнечные лучи. Я поспешила уйти. Остаток дня я провела в отрешенном бездействии. В последний раз, - пообещала я себе, и даже записала маркером на холодильнике: не смей останавливаться. Морской узел завязался сам собой: мне нужно остановиться и успокоиться, но при этом нельзя останавливаться, проваливаясь в себя. И еще сотня мыслей и правил между этими двумя, но ни одного ответа на вопрос: как же мне жить здесь?

Глава 6

Я наматывал круги, овалы, треугольники и прочие фигуры по Феникс парку до полного изнеможения. Несколько раз начинался дождь, за ним неизменно следовал ледяной ветер, заставляя чувствовать себя больным и разбитым. Когда дождь принялся вновь, с усердием, заливать дорожки, я сдался. Домой идти не хотелось, поэтому я позвонил Майку и предложил встретиться в ближайшем пабе. Тот все еще был не в духе, долго хмыкал в трубку, щелкал "так-так-так" и демонстративно шуршал бумагой.

Проверяет свою занятость - должен был подумать я, но не подумал.

- У меня есть немного времени сегодня, - сообщил он, выдержав холодную, тяжелую паузу.

Я предвидел такой ответ, но все равно очень обрадовался. Майк спасал меня одновременно и от посещения паба в одиночку, которое я предпринимал редко и с большой неохотой, и от неблизкого пути домой, который я мог и не пережить. Продрогший, сырой и голодный, я припустил в паб почти бегом.

Уже стемнело, и желтый свет фонарей превратил улицы в декорации. Я вообразил себя героем фильма, должно быть, мелодрамы: я иду после расставания с любовью всей своей жизни заливать тоску-печаль. Неконтролируемая дрожь, сотрясающая тело крупными волнами, сбивающая дыхание, отвлекла меня от этих мыслей. Я сунул руки под мышки, втянул голову поглубже в плечи и ускорил шаг.

Наконец - дверь, выкрашенная черной краской. Я налег плечом и, не вынимая рук, протиснулся внутрь. В пабе царил теплый полумрак, раздавались нестройные звонкие голоса. Я был спокоен, это место мне нравилось: до меня никому не было дела. Посетители и персонал выглядели такими дружелюбными, что мне захотелось срочно с кем-нибудь из них заговорить. Я выбрал высокий столик и неуклюже, все еще не вынимая замерзшие руки, как будто под мокрой курткой им могло стать теплее, вскарабкался на высокий стул. Ко мне незамедлительно подбежала официантка: слишком улыбчивая и симпатичная, чтобы я смог вымолвить хоть слово. Я готов был заказать первое, что увижу в меню, но буквы беззаботно плясали по заламинированной странице. Девушка продолжала улыбаться, но глаза ее нервно бегали, взывая о помощи. Спустя несколько минут я все-таки сделал заказ.

Я так замерз, что первым делом в один глоток прикончил порцию виски. Он мгновенно согрел, но следом принялся творить вещи, о которых его никто не просил. В пабе не было больше прямых углов и прямых линий, картинка подернулась туманом, голоса стали далекими и глухими, я стал меньше, стены – выше, потолок таял в затянутом тучами, темном небе. Я прикрыл глаза, чтобы стряхнуть наваждение, и чуть не провалился в самый сладкий сон в своей жизни. Я был готов свернуться на жестком деревянном стуле и уснуть, но подоспел Майк. Алкоголь как средство приведения растрепанных чувств в порядок совсем мне не подходил.

- Когда ты успел так надраться? - удивился Майк, усаживаясь напротив меня.

- Я только что пришел.

- Тогда тем более объясни: когда ты успел?

Я молчал: говорить и тем более объяснять что-то было лень. Я забыл, зачем позвал Майка, отвлекая от очень важных дел, но умолчал об этом. Он смотрел на меня, не моргая.

- Я долго думал... - начал я, но Майк меня прервал. Он подозвал официантку и заказал две порции жареной рыбы с картошкой.

- Еще виски? - спросила она, заметив, что мой стакан пуст.

Я энергично кивнул, но Майк вновь вмешался:

- Нет, спасибо, достаточно.

Он скрестил руки и молча уставился на меня. Только я попытался открыть рот, как он вновь меня оборвал:

- Сначала придешь в себя, а потом будем разговаривать

- Но у тебя же совсем немного времени сегодня, - невнятно произнес я. Майк не отреагировал. Я поднял руки, признавая поражение.

Угол наклона стола заметно сократился после того, как я расправился со своей порцией, не заметив вовремя, какой она была огромной.

- Давай, рассказывай, - велел Майк.

- Эммм... я много думал сегодня...

- Нет, расскажи, как ты оказался в пабе, да еще и в таком жалком виде.

Я хотел ответить, что это не имеет значения, но, в таком случае, мне нечего было сказать Майку.

- Сегодня я пошел в расхваленный тобой книжный и увидел там Робин.

- О, как она? Мы собираемся в кино на днях, не хочешь с нами?

- Могу сказать только, что она жива.

Мы еще помолчали.

- Я сбежал.

Глаза Майка округлились, и он привстал со стула.

- То есть я зашел, увидел ее и вышел. Не беспокойся, она меня не видела, - аргумент слабый, но этого хватило, чтобы вернуть Майка на его место.

- И как ты мне это собирался объяснить?

- Объяснить? Я не собирался тебе ничего объяснять.

- А должен бы.

Голос Майка звучал так, словно кто-то с наслаждением царапал камнем стекло.

- Что ты хочешь услышать? Как я не стал разговаривать с кем-то, с кем разговаривать не хотел? Ну прости.

- Что такого она тебе сделала?

- Кто? Робин? Ничего. То есть, понятия не имею, вот что я хочу сказать.

- Робин заслуживает кого-то получше, - пробормотал Майк, но я хорошо расслышал его слова.

- Значит, твоих рук дело. Что ты так печешься о Робин?

- Ты совсем ничего не понимаешь?

- Например?

- Ты все придумал. Все из-за того, что ты трус и ничтожество. А Робин, помимо того, что она мой друг - еще и лучшее, что могло с тобой случиться, но не случилось.

- Девушку я и сам могу себе найти.

- Я не говорю, что она могла бы стать твоей девушкой, - резко ответил Майк. - И это только к слову. Главное - что ты придумываешь себе проблемы вместо того, чтобы… чтобы просто жить, в конце концов, и быть нормальным парнем, которым ты можешь быть, если перестанешь себя оплакивать.

- Ты опять репетируешь роль?

Майк не реагировал, только сверлил меня глазами и недовольно сопел. То есть реагировал.

- Ты думаешь, от тебя ждут чего-то сверхъестественного в ответ на обычное "Как жизнь, приятель?" Боишься, что не можешь сразу выдать остроумный ответ? В этом твоя проблема? Не знаешь? Зато я знаю: ты ничтожество, эгоистичное, беспомощное существо!

Мое лицо вспыхнуло. Я не задумывался о смысле его слов, лишь чувствовал себя глубоко оскорбленным.

- Если я веду себя не так, как ты того хочешь, это еще не делает меня худшим человеком на планете! - повысил я голос. Я не думал, что говорю. Конечно, Майк был прав, и я сам пришел к тем же выводам всего час назад, но гнев говорил за меня, гнев подсказывал, что я ни за что не должен соглашаться с Майком.

- Ну да! Тебе ведь понравилась Робин, но навязчивые идеи мешают вести себя по-человечески! Ты действительно во все это веришь?

- Во что? В себя, что ли, в свои мысли? Я что, не настоящий? А как я общаюсь с тобой тогда? Ты что, гребаный телепат? Или просто крыша поехала?

- А действительно, как? Используешь в качестве жилетки, вот как! Мне это осточертело. Не веришь - обратись к специалисту.

Я вскочил со своего места, спровоцировав еще один шторм, но вовремя оперся о стол.

- Считаешь меня психом? – угрожающе выдавил я.

- Ты умеешь убеждать.

В висках стучало. Не помня себя, я крикнул проходящей мимо официантке прямо на ухо, так, что она чуть не выронила поднос:

- Мисс, скажите, здесь часто бывают драки?

Глава 7

Последние недели Робин беспокоила меня больше, чем обычно. Она была молчалива и проводила у себя в комнате совсем немного времени. Однажды утром я проснулся в страхе, что она больше не придет. Что мне давали ее визиты? Практически ничего, но, в то же время - все, что у меня осталось, было связано с Робин. Я не питал иллюзий на свой счет: она не ходит ко мне в гости, она ходит в гости к своему старому дому и воспоминаниям о счастливых днях, что провела здесь.

Мои чувства к ней не были отцовскими или дедовскими, я не мучился желанием опекать ее, хотя, пожалуй, стоило бы: она казалась очень одинокой. Я хотел быть ее другом, хотя мы очень мало общались во время ее визитов. А в последнее время и того меньше.

Я тоже был очень одинок. Я не делал различий между буднями и выходными, не обращал внимания на праздники, но только чтобы не думать, как семьи гуляют в парке или собираются за праздничным столом в Рождество.

Когда-то я не смог удержать любимую женщину, и все из-за того, что проводил больше времени, потакая своим слабостям, а про нее забывал, не смог заниматься тем, что действительно люблю, зарыл свой талант под грудой афиш и ресторанных меню, хотя мечтал о большом искусстве. Одинокий старик в чужой стране.

До встречи с Робин я в основном занимался тем, что жалел себя и скорбел по прошлому, но теперь появилось что-то еще. Угрызения совести? Очень похоже. Я нашел виновника своего нынешнего состояния, чтобы ненавидеть его и стыдиться. Думаю, это уже неплохо, хотя и не отменяет тот факт, что жизнь моя застыла навсегда.

В то же время мне казалось, что если кто-то и сможет помочь, то только Робин. Некрасиво возлагать ответственность за свою жизнь на кого-то еще, но я и не собирался этого делать. Мне просто нужен был друг, который выслушает, поймет и, возможно, даст дельный совет. Или просто улыбнется, пусть даже из-за того, что ты впадаешь в маразм и несешь несусветную чушь. В общем, я был намерен поговорить с ней. Кроме того, мне важно было знать, все ли у нее в порядке.

В дверь позвонили. Во мне мгновенно поднялась волна паники. Кроме Робин, ко мне никто не приходил, тем более в воскресенье днем. Я был бесцеремонно выдернут из своих мыслей и порядком удивился, найдя себя посреди кухни с чашкой остывшего кофе в руках.

Дрожащей рукой я открыл дверь. На пороге стояла женщина, невысокая, с длинными темными кучерявыми волосами, и смущенно улыбалась. В первое мгновение она показалась мне настолько прекрасной, что из глаз чуть не полились слезы, но я быстро понял, что давно не видел женщин, тем более таких симпатичных и таких молоденьких (молоденькими для меня были все, кто на десять-пятнадцать лет младше меня).

- Добрый день, мистер Махоуни, если не ошибаюсь?

- Да, здравствуйте. Можете называть меня Стивеном.

- Здравствуйте, Стивен. Я Розамунд Стоун, ваша новая соседка. Можно просто Розамунд. Прошу прощения, что вламываюсь без предупреждения...

- Нет-нет, все в порядке. Я могу чем-то помочь?

- Очень на это надеюсь. У меня дома не работает ни одна розетка. Кроме вас, никого из соседей нет дома, - она беспомощно развела руками.

- Заходите, я как раз собирался варить кофе. Расскажете подробнее, что у вас случилось.

- Спасибо. А.., - она замешкалась, глядя на чашку у меня в руках.

- О, это... я отвлекся и он остыл. Придется варить заново.

Розамунд улыбнулась и приняла приглашение. Я проводил ее на кухню, а сам принялся за новую порцию кофе.

- Так что у вас случилось?

- Ах, да. У меня не работают розетки. Я думаю, что предыдущие жильцы перебили проводку - у них все стены были увешаны полками. Вот я и подумала: вдруг у кого-то есть схема проводки.

- Вам повезло: у меня не только есть схема. В юности я работал электриком.

Чистейшая и очень вовремя подвернувшаяся правда. Я вырос в приюте и до того, как стать более-менее известным художником, освоил то, что мне давалось легче всего - работу электрика. Я работал днями и ночами и неплохо держался на плаву. Розамунд выглядела так, словно вот-вот спросит: неужели вы все помните?

- Это замечательно, мне действительно повезло. Кстати, я и не думала спрашивать, помните ли вы что-то из своей предыдущей работы. Я уверена: помните. А чем вы занимаетесь сейчас?

- Никогда не встречал людей, способных читать мысли. Чем вы занимаетесь?

Я действительно был удивлен и немного сбит с толку. Розамунд, напротив, излучала уверенность и спокойствие. Она, редко и неспешно моргая, смотрела мне в глаза своими огромными темными... Что за мальчишеские мысли?

- Я психотерапевт, - коротко сообщила она.

- Я слышал, ирландцы не поддаются психоанализу.

- Да, распространенное мнение, хотя моя работа - немного по другой части. Тем не менее, они искренне пытаются себя в этом переубедить.

- Не легко, наверное?

- О, еще как, - улыбнулась она. - И все же, как насчет вас?

- Ах, да. Я художник. Точнее, оформитель или иллюстратор, как будет угодно. В общем, картин давно не пишу.

- Очень интересно, - ее голос излучал живой интерес. - Я могла где-то видеть ваши работы?

- Нет, не думаю. У меня было несколько неплохих полотен, когда я жил в Нью-Йорке, и они разошлись по частным коллекциям. Звучит красиво, но на самом деле они, скорее всего, украшают подсобные помещения.

- Жаль. Насчет схемы... я могу взять ее у вас на некоторое время?

- Можете взять ее хоть прямо сейчас, она висит на стене, в холле.

Розамунд, немного помедлив и поморгав, уже чаще, все с тем же интересом и некоторым недоумением, ушла в холл. У меня на стене, в рамке под стеклом, действительно висела схема электропроводки. Я вручную скопировал ее с настоящей схемы, просто от нечего делать, добавил обрамление с завитками, искусственно состарил бумагу и вставил в рамку. Схема, имеющая исключительно утилитарное назначение, выглядела завораживающе.

- Ого, это вы сделали? - Розамунд вошла в кухню со схемой в руках. - Похоже на послание внеземного разума.

- Вы проверяете, не сумасшедший ли я? - попытался я пошутить.

Розамунд широко улыбнулась, от уха до уха. Вот уж не думал, что человек ее профессии может так спокойно и искренне улыбаться.

- О, нет, люди мне сами об этом рассказывают. Все эти схемы... я ничего не смыслю в электрике, они действительно кажутся мне внеземными посланиями.

- Не беспокойтесь, я все объясню. Но только за чашечкой кофе, он почти готов.

Розамунд оказалась прекрасным собеседником. Может быть, она и не разбиралась в схемах, но была умна и, в силу ли природной проницательности или профессии, была тактична и очень точна в своих суждениях.

Я был очень увлечен беседой, но все это время меня не отпускали мысли о Робин и нашем предстоящем разговоре. Я решил предпринять отчаянный шаг, рискуя, однако, навсегда испортить отношения со своей новой знакомой.

- Послушайте, Розамунд, я хотел бы кое-о чем с вами поговорить, если вы никуда не спешите.

- Что ж, давайте выясним, о чем, а потом посмотрим, спешу я или нет.

- Думаю, вас часто донимают подобными разговорами. Он касается Вашей профессиональной деятельности.

- О, ясно. В таком случае я спешу, но вот моя визитка, можете записаться на прием, - ее голос изменился на полтона. На полтона раздражения и разочарования.

- Нет-нет, речь не обо мне.

- То есть?

И я рассказал ей о Робин.

- Вы не знаете ничего о ее жизни, возможно, паниковать рано. Но, полагаю, вам двоим стоит поговорить, - Розамунд немного оттаяла после моего рассказа. - Расспросите ее, а потом пригласите меня на чашечку кофе. А я верну вам схему.

- У вас ко всему деловой подход?

- Да, так проще. Раньше меня не просили о заочных консультациях, так что мои выводы могут быть не вполне объективными.

- Тогда, может быть, вам поговорить с ней лично? Она приходит по пятницам в восемь. Я могу не рассказывать ей, чем вы занимаетесь.

- Думаю, это неэтично. Я понимаю, что у вас самые благие намерения, не обижайтесь. Все же для начала вам стоит с ней поговорить, возможно, моя помощь и не потребуется.

- Спасибо вам, Розамунд.

- Это вам спасибо, за схему и за кофе. И за украшение моего жилища, пусть и временное, - она кивнула в сторону моего творения, имеющего сомнительную художественную ценность.

Розамунд ушла. Оказывается, мы проговорили два часа. Это был самый счастливый день моей жизни в Дублине.

Глава 8

Снова утро? Серьезно, опять? Я была ему не рада, я хотела бы, чтобы оно никогда не наступило, чтобы мне не пришлось просыпаться и вспоминать вчерашний день. Мне не удалось удержать себя в руках. У миссис Уиклоу было принято единственно верное решение - остановиться, то есть успокоиться, дать себе передышку, но вместо этого остаток дня я только и делала, что игнорировала свое решение, а оно неотступно следовало за мной укоризненным призраком.

Из магазина я, ни на секунду не задумываясь, отправилась на ближайшую станцию и разочаровывающе скоро оказалась в продуваемом всеми ветрами Хоуте. В любую погоду, в любое время года он оставался моим любимым местом на этой планете. Конечно, я не была во многих замечательных местах и, тем более – на других, чудесных планетах, но в Хоуте была уверена. Он всегда будет лучшим.

Наши чувства не всегда бывают взаимными. Сегодня в Хоуте было холодно, холодно настолько, что организм онемел и не в силах оказался даже дрожать. Лил дождь, временами превращаясь в глухую стену. Меня это не беспокоило: я шла вперед, самым длинным пешеходным маршрутом. Ветер нападал, как дикое животное, и стремился во что бы то ни стало сбросить меня в море. Я хотела переждать дождь в одной давно примеченной мной пещерке на пляже, но место было занято: кто-то дремал там в спальном мешке, не беспокоясь о накатывающих на мелкую гальку волнах. По обыкновению, если я могу кого-то не тревожить - я этого кого-то не тревожу. Не всегда удобно, но от этого всегда становится чуточку спокойнее.

Спустя пару часов (а, возможно, все четыре или пять - я потеряла счет времени) я вернулась туда, откуда пришла: сырая, замерзшая, с обветренным лицом и руками. Щеки и губы горели и пульсировали, я надеялась только, что внешне все было не так ужасно. Осторожно потрогала волосы – они были мокрыми, холодными и жесткими.

Снова станция, снова электричка, и я почти дома. Только я до него так и не дошла. Вспомнив, почему так получилось, я похолодела от ужаса. Первым делом обшарила кровать вокруг себя - никого. Прислушалась - ни из ванной, ни с кухни не доносилось ни звука. Я вскочила и принялась обыскивать каждый угол, заглянула под кровать, на балкон и в мусорное ведро, и еще раз на балкон, но, кроме меня, в квартире никого не было.

Я вернулась в спальню, присела на край кровати, закрыла покрепче глаза, прикрыла уши ладонями и нырнула в темноту. События вчерашнего дня нехотя приобретали очертания. Память предлагала мне несколько версий, учтиво позволяя выбрать наиболее приемлемую.

Итак, вернувшись из Хоута, я собиралась пойти домой. На полпути меня окликнули. К удивлению и некоторому, возможно, деланному неудовольствию это был мой бывший парень, Брайан. Высокий, красивый, талантливый. Не могу сказать, как так вышло, что мы начали встречаться, потому что просто не понимаю этого.

Время от времени он делал фото для журнала, где я работала, и снимал крошечную студию в этом же здании. Помимо возможности часто видеться я получила возможность еще чаще наблюдать, как на него вешаются девицы разной степени привлекательности. Он не стремился скрывать повышенное внимание к своей персоне. Я старалась ему доверять. Нет, не просто старалась, но действительно доверяла. Все, казалось, шло хорошо.

В итоге мои сомнения оказались сильнее, я просто не смогла каждый день проходить это испытание: думать, насколько та или иная весело щебечущая девица лучше меня и как скоро он меня бросит. Тупость невообразимая. Если называть вещи своими именами, я смалодушничала.

Превентивный удар, как я и предполагала, не стал для него потрясением.

- Ты умница. Если считаешь, что так лучше, пусть будет по-твоему.

Никакого сарказма. Никаких насмешек. Я ненавидела его за эти слова.

Я не ждала, что он попросит меня остаться, не хотела этого и, по правде, очень боялась. Боялась, что не смогу второй раз озвучить свое решение. Почему нельзя было сказать что-то противное, почему он не дал мне повода по-настоящему злиться на него? Почему позволил мне сомневаться в правильности своего решения? За это его точно можно было возненавидеть. Нет, нельзя, конечно. Это же я дала слабину, я не смогла примириться с его работой, которая, в общем-то, к моменту нашего расставания никаких реальных проблем не создавала. Я очень слабая, и я, вот так новость, ненавижу себя за это.

Кажется, это было два года назад или около того. Вскоре дела его пошли в гору, он смог арендовать студию поприличнее. И подальше от меня. Близкое соседство, как бы мы себя ни убеждали в обратном, приводило к постоянным неловким столкновениям, и это, что самое ужасное, было заметно абсолютно всем. Работа в нашем журнале была ему больше не нужна, и он исчез.

С тех пор я почти позабыла о Брайане и наивно полагала, что никогда его больше не увижу.

Мы могли встретиться в любой другой день, но нет, это случилось именно тогда, когда я выглядела отвратительно после пройденных десяти километров под дождем и ветром, и ощущала себя так мерзко, словно прошла десять километров под дождем и ветром. - Робин, здравствуй! Сколько лет! А ты ничуть не изменилась, - он приветливо улыбнулся и спрятал меня под огромным зонтом. Он всегда был вежлив и внимателен и не утруждал себя вопросом, необходима ли кому-то его вежливость и внимательность. Быть таким милым очень подло с его стороны. - Привет! Хочешь сказать, я и раньше была похожа на драную мокрую кошку?Он засмеялся и обнял меня.- Рад тебя видеть. - Да, я тоже рада. Как твои дела?- О, прекрасно, спасибо. А что с тобой случилось? Без обид, но выглядишь действительно потрепанной. Так недолго и простудиться.- Все отлично, просто забыла зонт. Слышала, ты уехал в Лондон.Ни о чем подобном я не слышала.- Эээ, нет, даже не собирался. Кто тебе сказал такое?- Не помню, это было давно. Пауза. Как неловко, как же неловко. Он все такой же красавчик, но я совсем на него не таращусь. Во все глаза не таращусь. Я посмотрела в сторону улицы, на которой располагался мой дом. Надеюсь, это выглядело недвусмысленно.- Ты знаешь, к сожалению, мне по…- Нет, - жестко отрезал Брайан.- Что?- Нет, тебе не пора. Ты разбила мне сердце, так что… должна мне один разговор по душам.- Кто это установил такие правила? - Я присылал тебе письмо с подробными инструкциями. Хочешь сказать, что ты ничего не выполнила?! – он говорил чуть медленнее, чем обычно – придумывал на ходу. Тем не менее, я слегка занервничала.- Не было никакого письма, - обиделась я.- Может быть, не было. Или оно потерялось. Только это не отменяет правил. Всего один задушевный разговор, - улыбнулся Брайан.Он был слишком мил, непростительно мил, но я оставалась холодна. В прямом смысле – от холода почти не чувствовала пальцы ног.- Прости, Брайан, но мне действительно нужно идти домой, и пригласить тебя я не могу.- У тебя дома кто-то есть?- Да, у меня плесень завелась, очень опасная. Возможно, все придется сжечь.- Тебя тоже?Я неопределенно пожала плечами. Не смей улыбаться, Робин, не смей! Я сдержала подступающую улыбку. Не очень удачно – могло показаться, что меня тошнит.- Значит, тебе опасно возвращаться домой. - Ничего, у меня в кладовке есть огнемет. - Серьезно, Робин, если ты сейчас не пойдешь со мной, я затравлю тебя сопливыми сообщениями, буду звонить по ночам и молчать в трубку, а ты не будешь знать, кто это, и еще буду рассказывать всем общим знакомым, какая ты жестокая, подлая…- Хорошо, хорошо! – я сдалась. Всего один разговор. Я буду очень осторожна. Я намерена осторожно молчать и очень осторожно улыбаться. - Идем, я знаю отличное место.Место и правда было замечательным - небольшая пиццерия, светлая и теплая, резко контрастирующая с разыгравшейся под конец августа промозглостью. Я ощущала эту промозглость каждой клеточкой, она была повсюду: в ботинках, в волосах, между ребер... В пику ей на входе стоял шкаф с аккуратно сложенными мягкими алыми пледами. Брайан снял с меня плащ, потяжелевший от воды, усадил в мягкое кресло и снабдил пледом и кружкой ароматного, успокаивающего горячего вина. Я вежливо улыбалась, стараясь не показывать, как горячий напиток разливается по телу и лишает его всякой способности осознанно шевелиться.- О чем ты хотел поговорить?- Да ни о чем серьезном, в общем. И это оказалось правдой. Он рассказал множество смешных историй из своих рабочих будней, рассказал, как и чем живет, расспросил меня, впрочем, не очень настойчиво. Я нехотя призналась себе, что скучала по его беззаботной болтовне. Скучала, как скучают по хорошему фильму. Его невозможно смотреть каждый вечер на протяжении всей своей жизни. Приятное мгновение, но не более. Так было и с Брайаном. И именно поэтому мне было легко с ним: все было знакомо.Я должна была сказать ему кое-что, но не могла и слова вставить. Подступало волнение, переходящее в нервную дрожь, резкую и непредсказуемую, и выглядело это не очень здоровым.- Брайан! - я повысила тон и зажмурилась, испугавшись собственного голоса.- В чем дело? Я что-то не то сказал?- Нет, нет! - Я не могла открыть глаза и посмотреть на него. Молчала и хлюпала. - Брайан, я должна попросить прощения за то, как повела себя... тогда.- Робин, брось, это было давно, я ни в чем...- Зато я виню. Нужно было хотя бы поговорить, но я все решила сама. В твоей работе не было проблемы, проблема была во мне, и она до сих пор со мной. Я, наверное, хотела, чтобы ты чувствовал себя виноватым, но это неправильно. Это неправда. Сейчас это точно неправда. Я хочу попросить прощения. Прости, что все так вышло. Брайан долго смотрел на меня такими глазами, словно видит в первый раз. Потом улыбнулся, но как-то грустно, и протянул руку, чтобы потрепать меня по плечу. - Я не стал думать о тебе хуже после нашего последнего разговора.- Да не важно. Я не хочу, чтобы ты о себе думал хуже после того разговора.- Я тебя услышал.Он всегда был спокоен. Он мог показаться бесчувственным, но те, кто хоть сколько-то знал Брайана вне работы, могли уловить его эмоции, проплывавшие по лицу, или даже мимо него, и бывшие прозрачнее и бледнее, чем сигаретный дым. И все же его самообладание оставалось для меня загадкой и предметом белой зависти. Возможно, вечерами в одиночестве он крушит кулаками стены, но до тех пор, пока об этом никому не было известно, Брайан оставался беспрецедентно непоколебим. Мы поговорили еще немного, и еще немного, и еще. Без каких бы то ни было задних мыслей. Я не помню, о чем шла речь и что случилось после: как мы ушли из пиццерии и как я оказалась дома. И, главное, - куда исчез Брайан. Помню только, что мне стало очень плохо: на любое движение тело отзывалось ноющей, тягучей болью, голова стократно потяжелела и мечтала только об опоре более надежной, чем шея.Сейчас я чувствовала себя гораздо лучше, хотя голова все еще казалась тяжелой, и что-то мешало дышать полной грудью. На часах было одиннадцать утра. Я никогда не позволяла себе так долго валяться в постели. На мониторе телефона светилось сообщение, отправленное с неизвестного мне номера."Вчера тебе стало плохо, и ты чуть не отключилась прямо в кафе. Я отвел тебя домой и заставил выпить жаропонижающее. Ты вела себя очень плохо: говорила, что с тобой все в порядке, а сразу после этого пыталась потерять сознание. Еще ты обещала лечь спать сразу же после моего ухода, надеюсь, так оно и было. Напиши, как ты, когда проснешься. Брайан".Я должна была ответить, но так, чтобы не стать заложником непринужденной переписки. Единственное, что мне нужно от этой переписки - ее конец. Никаких эмоций. Впрочем, их и не было. Этим хороши люди, которые не меняются - они как теплые воспоминания. Что-то нехорошее было в моем отношении к Брайану. Впрочем, это лишь очередная паранойя. Очень вредно каждое мгновение стараться быть хорошей, даже если это происходит только в собственной голове. Нет, нет так: тем более, если это происходит только в собственной голове. Сегодня я отстранила саму себя от руля. Отключила все анализаторы поведения, все датчики и маячки. Забралась с книгой под одеяло и провела так весь день, занятая исключительно сюжетом. И, к слову, осталась вполне довольна и сюжетом, и собой. *** Больше никогда не буду пить, ни с горя, ни за компанию, ни от радости. Никогда, ни капли. Я пьянел после первого же глотка, причем пьянел безобразно: с драками, словесным поносом, провалами в памяти и неизменным тяжелым похмельем. Я с трудом разлепил глаза: потолок моей спальни, выкрашенный когда-то в ярко-желтый цвет, закручивался спиралью, а черная люстра-канделябр в его центре превратилась в огромного паука и плавно покачивалась, жадно глядя на меня круглыми матовыми глазами-лампочками.Голова, тяжелая, как пушечное ядро, глубоко ушла в подушку. Мной овладела уверенность, что, стоит мне попытаться привести тело в вертикальное положение, шея попросту сломается. Я предпринял метод "переворот-падение-упор лежа", чтобы исключить подобные риски, но удались лишь первые два пункта. В итоге я растянулся на полу в таком же глупом положении, что и до того, но уже на животе и без подушки и одеяла. На полу оказалось жестко и холодно. Детские капризы, но в жутком похмельном состоянии температура и жесткость окружающих предметов имели принципиальное значение.Я собрал все свои силы, в большинстве своем моральные - тело отказывалось повиноваться, и отправился принимать холодный душ. То, что ждало меня в ванной, сработало эффективнее любого душа. Это было зеркало, а в нем - отражение моего бледного лица с синяками под обоими глазами и разбитым носом. Я подрался с Майком?! Не стоит даже пытаться вспомнить, кто победил - ответ очевиден. Интересно было бы узнать, как я добрался до дома, но знать это мог только Майк, который вряд ли хочет меня сейчас видеть или слышать. Хотя увидеть работу своего проворного кулака он, пожалуй, не отказался бы. Я не знал, как идти завтра на работу, как объясняться с шефом, как выслушивать тупые шуточки на предмет, какой потрясный костюм панды я прикупил себе на Хэллоуин...и как отважиться поговорить в Майком. Я долго стоял под струями холодной воды. Вчерашнего дождя мне оказалось мало. Голова прояснилась, я, по крайней мере, перестал паниковать и принял несколько важных решений. Первое - пойти в аптеку и найти что-нибудь от безобразных лиловых мешков под глазами, затем - осмелиться зайти в магазин косметики и купить что-то, чем их можно будет замаскировать, если такое вообще возможно. Второе - позвонить Майку, извиниться и, если извинения будут приняты, попытаться выяснить, что же вчера произошло. Нет, неправильно: сначала выяснить, что произошло, а затем уже просить прощения. Нельзя просить прощения, если не помнишь, за что тебе его нужно попросить: за этим, как правило, следует агрессивная, портящая все дело реакция. Третье будет зависеть от того, что я узнаю от Майка. День был пасмурным, но я был вынужден пойти на улицу в солнцезащитных очках - жутких зеркальных "авиаторах", неведомо как уцелевших во время моих ежеквартальных и беспощадных рейдов по очистке квартиры от хлама. Билеты, открытки, бессмысленные сувениры, записные книжки - все это находило приют в мусорной корзине. Я давно избавился от любых сантиментов по отношению к подобным вещам. В аптеке мне настойчиво предлагали разогревающую мазь от ушибов, вынудив в конце концов снять очки. - О! - только и ответили мне и выдали какую-то мазь.В магазине косметики я долго топтался у входа, чем привлек внимание девушки-консультанта. - Добрый день! Я могу Вам помочь? - широко заулыбалась она.Выбора не было. Я немного приподнял очки.- Можно это чем-нибудь замаскировать?Девушку мои синяки очень развеселили. Она повела меня к нужной полке, непрестанно оглядываясь и хихикая. Она подобрала кое-какие средства, но не обещала особенных улучшений.- Если что-то здесь и поможет, то только театральный грим, - сочувственно пояснила она. На поиски театрального грима я не пошел, посчитав, что лучше остаться с синяками, чем выглядеть, как восковая фигура. Дома я толстым слоем нанес пахучую желтоватую мазь. Глаза мгновенно заслезились от едкого запаха, вынудив позабыть обо всем на свете. Придя в себя и немного привыкнув к ощущениям, я набрал номер Майка. Я набирал его раз за разом в течение, пожалуй, целого часа, но ответа так и не последовало. Так прошел остаток дня - в попытках дозвониться до Майка и в мучительных размышлениях. И в слезах из-за раздражающего запаха, отчего я не мог ни читать, ни писать, ни даже смотреть телевизор. Так и мотался по квартире из угла в угол, растерянный и одинокий. А я не хотел таким быть, что отчетливо понимал только сейчас, после всего, что натворил или не натворил вчера. Я так и заснул - с телефоном в руке, с наушниками, в которых кто-то отчаянно рвал гитарные струны. В моем сне была музыка - та же, что в плеере. Был подоконник, и я, и зеркальный шар, и ко мне подошла Робин, очень грустная, бледная, в сырой одежде. Здесь должна была быть вечеринка, но никого кроме нас не было. Везде были разбросаны пластиковые стаканы, так, словно те, кто держали их в руках, внезапно испарились. Робин смотрела на меня каким-то невидящим взглядом.- Не получается? - спросила она, даже не поздоровавшись. - Что не получается? - не понял я. Робин не ответила, только пожала плечами. Я посмотрел на улицу сквозь пыльное окно и дернулся от испуга - за окном маячил Майк, бледный, как облачко дыма. От пожал плечами в точности также, как Робин мгновением раньше, развернулся и пошел прочь. Я обернулся к Робин, но она успела бесшумно соскользнуть с подоконника и теперь стояла спиной ко мне, остановившись на полпути к выходу. Я рванул за ней.- Постой! Я хочу поговорить!Но Робин не реагировала. Она выглядела, как голограмма, и по ее телу пробегали помехи, от вида которых меня охватил ужас. Я хотел тронуть ее за плечо, чтобы привлечь внимание, но мою руку ничто не задержало. Я обежал вокруг нее, но, с какой бы стороны ни подходил, передо мной была только ее спина, опущенная голова и безвольно повисшие руки. Я выбежал на улицу в надежде догнать Майка, но улицы не было. Были лишь темнота и светящийся дверной проем за моей спиной. Я позвал Майка, но звук потонул в густой тьме, не успев вылететь из горла. Я, пятясь, вернулся в дом. Робин стояла на том же самом месте, спиной ко мне, и... таяла? Стекала каплями на ковер. Рыжая капля волос, серая капля свитера, и снова рыжая...- Робин! - заорал я, что есть сил, и проснулся. 4:30 утра. Плеер давно затих, в ушах раздавалось лишь быстрое, тяжелое биение сердца. Было темно, примерно также, как на улице в моем сне, и я подумал на секунду, не сплю ли до сих пор.- Бу! – произнес я. Звук лениво разлетелся по комнате, и никакая тьма его не поглотила. Некоторое время я сидел, вспоминая свой сон в деталях, потом подскочил к письменному столу, включил лампу и начала спешно, опасаясь, что память вот-вот мне откажет, записывать его. Получилось весьма многословно.Наутро я перечитал написанное и сверился с ощущениями. Голову посетила удивительная ясность. В обеденный перерыв я выскользнул из офиса и укрылся в более или менее безлюдном переулке, набрал номер и, чуть помедлив, нажал "вызов". Мне ответил тонкий, вежливый голос:- Приемная доктора Стоун, здравствуйте, чем могу помочь?- Здравствуйте, я хотел бы записаться на прием.- Вы ранее уже обращались к доктору Стоун?- Нет, еще нет…- Хорошо. Какое время вас утроит? Будний или выходной день, первая или вторая половина дня? По вторникам и...- Как можно скорее, на выходной день, время не имеет значения.- Могу предложить только конец месяца, у доктора Стоун очень насыщенный график. В субботу, двадцать седьмого сентября, в четыре, Вам подходит?- Да, замечательно, спасибо!- Как Вас записать?- Роберт МакГэри.- Вы записаны на субботу, двадцать седьмое сентября, четыре часа по полудни. Оставьте мне адрес Вашей электронной почты, на нее я отправлю анкету, которую необходимо будет заполнить и отправить нам как минимум за день до назначенного приема. Я продиктовал свой адрес.- Спасибо, что обратились к нам, всего доброго, мистер МакГэри.- Всего доброго.У меня тряслись коленки от ужаса, но в то же время я испытывал невероятное облегчение. Итог последних дней был однозначен: мне нужна помощь специалиста. В назначенное время я, даже если меня переедет грузовик или чайки унесут в открытое море, отправлюсь к психотерапевту. *** Новая квартира - новая жизнь. Как бы ни были подобные рассуждения далеки от действительности, смена обстановки нисколько не повредит. Итак, старая мебель распродана, старый муж отдан на попечение какой-то девице с нечесаными патлами. Если быть точной - распродана вся старая мебель, вплоть до последнего стула. Я не пощадила даже скамейку для обуви. Вероятно, это выглядело по-детски, особенно для женщины сорока восьми лет, но меня это не волновало. Я сделала первое, что пришло в голову. Я была отомщена. В общем, формально дела у меня обстояли немногим лучше, чем у него, с той только разницей, что я была этим довольна. Теперь у меня есть шикарная развалюха, отвратительно скрипящий надувной диван, превращающийся в большую, но не менее отвратительно скрипящую кровать, передвижная открытая вешалка и барная стойка - она произрастает прямо из стены, покоится на ее части, поэтому предыдущие владельцы квартиры попросту не смогли ее увезти, хотя, судя по отбитому углу, пытались.Подруги, как я называла двух-трех более или менее близких однокурсниц, с которыми встречалась самое частое раз в пару месяцев на протяжении более двух десятков лет, округляли глаза и просили не принимать поспешных решений. Но я была, есть и буду чрезмерно категоричной по отношению к окружающим. Возможно, такой подход позволил мне избежать многих несчастий. Одна измена - и все кончено. Я могу найти объяснение такому поступку, но не оправдание. По роду деятельности я часто прошу людей не быть слишком категоричными, но это не то, что мне на самом деле хочется сказать. Депрессия на фоне рушащегося брака - популярный повод обратиться к психотерапевту. Я искренне стараюсь помочь - это моя работа, моя обязанность. Я не могу никого укорять за бесхребетность, наивность, несамостоятельность. Это мне очень просто и доходчиво объяснили на первом месте работы: я накричала на пациентку, пытаясь вправить ей мозги. Меня уволили, а свою пациентку, уже бывшую, конечно, спустя месяц я встретила на Графтон стрит, и выглядела она более, чем счастливой. Та встреча не позволила мне потерять веру в свое дело, но усложнило выбор методов такой работы. В новой квартире мне нравилось расположение комнат, вид из окон, выходивших на широкие улицы, обилие света в течение дня, но, когда я ее осматривала, истинное лицо этого места было прикрыто тумбочками, столами, платяными шкафами, вешалками, подставками под зонты, диванами и разномастными креслами. По углам прятались вазы почти в человеческий рост с пыльными искусственными растениями неизвестных видов, а стены были облеплены полками с множеством аляповатых, претендующих на забавность сувениров и картинами - от схематично нарисованных котов до репродукций известных живописцев на грошовой бумаге.Эта квартира олицетворяла многое из того, что я считала неприемлемым: беспорядочное накопительство, отсутствие вкуса и бардак. Если Палате мер и весов понадобится эталон беспорядка, они могут не утруждать себя поисками. Тем не менее, квартира того стоила, и я была счастлива, наконец-то получив ключи.Предыдущие владельцы вывезли оттуда все до последней мусоринки. Это было замечательно, вне всякого сомнения, если бы не одно "но". Хлам скрывал оторванные плинтуса, обвалившуюся штукатурку, неизвестного происхождения отверстия в стенах, оборванные обои и, местами - отсутствие паркетных досок. Многочисленные отверстия от полок и картин на этом фоне уже не казались проблемой, но только до тех пор, пока не обнаружилось, что в квартире нет электричества. Когда я приходила сюда раньше, оно определенно было. Долгов не числилось. Мои предшественники могли перебить проводку, когда вешали одну из своих полок, с таким я уже сталкивалась давным-давно, когда снимала квартиру на окраине в студенческие годы. Схемы проводки у меня, разумеется, не было, и достать ее в выходной было невозможно. При этом через пару часов ко мне должны были приехать строители и электрики, чтобы разобраться с творившимся тут безобразием и определить, что трогать можно, а куда лучше не соваться. Перспектива рушить все в поисках несчастного перебитого провода меня совсем не радовала. Я решилась на отчаянный шаг - пойти по соседям в надежде, что кто-то сможет помочь. Вот только кто держит в доме схему проводки?В первых двух квартирах никого не было. В третьей мне открыли, но пожилая леди не смогла расслышать ничего из того, что я сказала, хотя это было лишь извинение за беспокойство. Наконец, четвертая попытка увенчалась успехом. Мне открыл высокий мужчина лет пятидесяти пяти или шестидесяти, с грустными глазами и яркой сединой в кучерявых волосах. Он был, мягко говоря, озадачен моим появлением. Стивен Махоуни, иллюстратор, оформитель - так он представился. Это было необычно и немного странно, и тем более странным оказалось то, что именно он смог мне помочь, хотя за чашкой фантастически вкусного и ароматного кофе я чуть не позабыла, зачем пришла.Схема проводки была любезно мне предоставлена – выполненная от руки на желтоватой бумаге, украшенная умеренно игривыми завитками и заключенная под стекло, в простую деревянную раму.Мистер Махоуни производил вполне однозначное впечатление человека очень приятного… и очень одинокого. В той части квартиры, которую мне довелось увидеть, не было ни намека на то, что у него были близкие люди. В воздухе, словно огромные медузы, плавали чистота, пустота и холод, готовые вот-вот наброситься и задушить. Хищные, вечно голодные твари. И будет жаль, если мистер Махоуни им достанется. Нет, "мистер Махоуни" мне не нравится. Просто "Стивен". Так гораздо лучше, тем более мы почти одного возраста. Точнее, мы в том возрасте, когда разница в десять-пятнадцать лет уже не заслуживает внимания. Стивен смущенно улыбался и опускал глаза, иногда теряя нить разговора, что только добавляло ему обаяния. До тех пор, пока речь не зашла о моей профессии. Я психотерапевт, и каждый, кто узнает об этом, рано или поздно обращается ко мне за советом. Как правило, рано. Почти сразу. Сначала я испытывала гордость, потом - раздражение, сейчас - внезапное безразличие. Работа, тем более такая, не должна следовать по пятам день и ночь. Она должна сидеть в кабинете и не высовываться, носа не показывать. Хочет сожрать кого-нибудь - пусть закажет пиццу. Но Стивена я все же согласилась выслушать, и, как мне кажется - не зря. Он рассказал о некой девушке Робин, дочери бывших владельцев его квартиры, которые погибли в автокатастрофе несколько лет назад. Раз в неделю, в один и тот же день, в одно и то же время она приходит к Стивену и какое-то время проводит в своей старой комнате. Интересное взаимодействие, если, конечно, это Робин на самом деле существует. С подобным я в своей практике еще не сталкивалась. Стивен не видел ничего странного в том, что в его доме периодически находится посторонний человек. Он, более того, хотел подружиться со своей гостьей, но боялся ее реакции. В общем, сама ситуация его не беспокоила и не доставляла, как он уверял, никаких неудобств. В последнее время, однако, их общение свелось к приветствиям и прощаниям, а визиты Робин стали совсем короткими, и Стивена это крайне беспокоило. Я подумала, что Стивену в первую очередь следовало побеспокоиться о себе, но промолчала. Новым знакомым такое вряд ли стоит говорить. К тому же пока мне не были понятны причины, по которым такой милый человек может быть так одинок. Вполне вероятно, что он просто пускал пыль в глаза, что у него было темное прошлое и в целом человек он был жестокий, неприятный, но артистичный. Вероятно, также, что все это вздор. Так или иначе, мне захотелось выяснить, что из себя представляет мой сосед. Поскольку Стивен все равно просил совета, я порекомендовала ему сначала поговорить с девушкой, что он, в общем-то, и сам собирался сделать, а затем рассказать мне, как все прошло. На том мы и разошлись. Я унесла с собой завораживающую схему электропроводки, приглашение на чашку кофе и приятную беседу. Интересно, нет ли у него еще подобных работ: плана городской канализации или, к примеру, схемы движения трамваев? Итог похода по соседям: приятное знакомство, странная история, которая не шла теперь у меня из головы, и вполне обнадеживающие перспективы. Вскоре мою новую квартиру наполнили рабочие, принявшиеся ремонтировать одновременно все комнаты, и ванную, и кухню. Непросто было уговорить их на это, тем более в выходной день, но оно того стоило. Долго оставаться в жутко дорогом отеле - одном из немногих, где можно было держать домашних животных, - было мне не по карману, а оставить своего любимого пса в отеле для животных было выше моих сил. На том уровне, где в стенах были спрятаны провода, было несколько отверстий. Расковыряв третье из них, мастер обнаружил перебитый провод и уже спустя двадцать минут комнаты озарились светом пыльных лампочек. Усатый сухощавый мужчина, руководивший ремонтом, оценивая объем работы, нехорошо присвистнул, но пообещал сделать все, что в его силах. "У меня работают очень толковые ребята, находчивые!" - пообещал он. Я дала максимально четкие указания и вернулась в отель. Всю дорогу мой телефон разрывался от звонков бывшего мужа: очевидно, он вернулся в квартиру и обнаружил там "подарок". Не отрицаю, что с моей стороны это было глупо, но как же весело! Куда лучше, чем затаенная на годы обида. Я была свободна и счастлива, настолько, что, боюсь, на работе мне будет сложно скрывать это, выслушивая горести пациентов. К тому же не все их них доверяют бодрому, довольному жизнью психотерапевту. ***

Глава 9

Больше никогда не буду пить, ни с горя, ни за компанию, ни от радости. Никогда, ни капли. Я пьянел после первого же глотка, причем пьянел безобразно: с драками, словесным поносом, провалами в памяти и неизменным тяжелым похмельем.

Я с трудом разлепил глаза: потолок моей спальни, выкрашенный когда-то в ярко-желтый цвет, закручивался спиралью, а черная люстра-канделябр в его центре превращалась в огромного паука и плавно покачивалась, жадно глядя на меня круглыми матовыми глазами-лампочками.

Голова, тяжелая, как пушечное ядро, глубоко ушла в подушку. Мной овладела уверенность, что, стоит мне попытаться привести тело в вертикальное положение, шея попросту сломается. Я предпринял метод "переворот-падение-упор лежа", чтобы исключить подобные риски, но удались лишь первые два пункта. В итоге я растянулся на полу в таком же глупом положении, что и до того, но уже на животе и без подушки и одеяла. На полу оказалось жестко и холодно. Детские капризы, но в жутком похмельном состоянии температура и жесткость окружающих предметов имели принципиальное значение.

Я собрал все силы, в большинстве своем моральные - тело отказывалось повиноваться, - и отправился принимать холодный душ. То, что ждало меня в ванной, сработало эффективнее любого душа. Это было зеркало, а в нем - отражение моего бледного лица с синяками под обоими глазами и разбитым носом. Я подрался с Майком?! Не стоит даже пытаться вспомнить, кто победил - ответ очевиден. Интересно было бы узнать, как я добрался до дома, но знать это мог только Майк, который вряд ли хочет меня сейчас видеть или слышать. Хотя увидеть работу своего проворного кулака он, пожалуй, не отказался бы. Я не знал, как идти завтра на работу, как объясняться с шефом, как выслушивать тупые шуточки на предмет, какой потрясный костюм панды я прикупил себе на Хэллоуин... и как отважиться поговорить с Майком.

Я долго стоял под струями холодной воды. Вчерашнего дождя мне оказалось мало. Голова прояснилась, я, по крайней мере, перестал паниковать и принял несколько важных решений. Первое - пойти в аптеку и найти что-нибудь от безобразных лиловых мешков под глазами, затем - осмелиться зайти в магазин косметики и купить что-то, чем их можно будет замаскировать, если такое вообще возможно. Второе - позвонить Майку, извиниться и, если извинения будут приняты, попытаться выяснить, что же вчера произошло. Нет, неправильно: сначала выяснить, что произошло, а затем уже просить прощения. Нельзя просить прощения, если не помнишь, за что тебе его нужно попросить: за этим, как правило, следует агрессивная, портящая все дело реакция. Третье будет зависеть от того, что я узнаю от Майка.

День был пасмурный, но я был вынужден пойти на улицу в солнцезащитных очках - жутких зеркальных "авиаторах", неведомо как уцелевших во время моих ежеквартальных и беспощадных рейдов по очистке квартиры от хлама. Билеты, открытки, бессмысленные сувениры, записные книжки - все это находило приют в мусорной корзине. Я давно избавился от любых сантиментов по отношению к подобным вещам.

В аптеке мне настойчиво предлагали разогревающую мазь от ушибов, вынудив в конце концов снять очки.

- О! - только и ответили мне и выдали какую-то мазь.

В магазине косметики я долго топтался у входа, чем привлек внимание девушки-консультанта.

- Добрый день! Я могу вам помочь? - широко заулыбалась она.

Выбора не было. Я немного приподнял очки.

- Можно это чем-нибудь замаскировать?

Девушку мои синяки очень развеселили. Она повела меня к нужной полке, непрестанно оглядываясь и хихикая. Она подобрала кое-какие средства, но не обещала особенных улучшений.

- Если что-то здесь и поможет, то только театральный грим, - сочувственно пояснила она.

На поиски театрального грима я не пошел, посчитав, что лучше остаться с синяками, чем выглядеть, как восковая фигура.

Дома я толстым слоем нанес пахучую желтоватую мазь. Глаза мгновенно заслезились. Хоть с одним мазь справлялась на ура – заставляла забыть обо всем на свете. Придя в себя и немного привыкнув к ощущениям, я набрал номер Майка. Я набирал его раз за разом в течение, пожалуй, целого часа, но ответа так и не последовало. Так прошел остаток дня - в попытках дозвониться до Майка и в мучительных размышлениях. И в слезах из-за раздражающего запаха, отчего я не мог ни читать, ни писать, ни даже смотреть телевизор. Так и мотался по квартире из угла в угол, растерянный и одинокий. А я не хотел таким быть, что отчетливо понимал только сейчас, после всего, что натворил или не натворил вчера.

Я так и заснул - с телефоном в руке, с наушниками, в которых кто-то отчаянно рвал гитарные струны. В моем сне была музыка - та же, что в плеере. Был подоконник, и я, и зеркальный шар, и ко мне подошла Робин, очень грустная, бледная, в сырой одежде. Здесь должна была быть вечеринка, но не оказалось никого кроме нас. Повсюду разбросаны пластиковые стаканы, так, словно те, кто держал их в руках, внезапно испарились. Робин смотрела на меня каким-то невидящим взглядом.

- Не получается? - спросила она, даже не поздоровавшись.

- Что не получается? - не понял я. Робин не ответила, только пожала плечами.

Я посмотрел на улицу сквозь пыльное окно и дернулся от испуга - за окном маячил Майк, бледный, как облачко дыма. От пожал плечами в точности также, как Робин мгновением раньше, развернулся и пошел прочь. Я обернулся к Робин, но она успела бесшумно соскользнуть с подоконника и теперь стояла спиной ко мне, остановившись на полпути к выходу. Я рванул за ней.

- Постой! Я хочу поговорить!

Но Робин не реагировала. Она выглядела, как голограмма, и по ее телу пробегали помехи, от вида которых меня охватил ужас. Я хотел тронуть ее за плечо, чтобы привлечь внимание, но мою руку ничто не задержало. Я обежал вокруг нее, но, с какой бы стороны ни подходил, передо мной была только ее спина, опущенная голова и безвольно повисшие руки.

Я выбежал на улицу в надежде догнать Майка, но улицы не было: лишь темнота и светящийся дверной проем за моей спиной. Я позвал Майка, но звук потонул в густой тьме, не успев вылететь из горла. Я, пятясь, вернулся в дом. Робин стояла на том же самом месте, спиной ко мне, и... таяла? Стекала каплями на ковер. Рыжая капля волос, серая капля свитера, и снова рыжая...

- Робин! - заорал я, что есть сил, и проснулся. Четыре тридцать утра. Плеер давно затих, в ушах раздавалось лишь быстрое, тяжелое биение сердца. Было темно, примерно также, как на улице в моем сне, и я подумал на секунду, не сплю ли до сих пор.

- Бу! – произнес я.

Звук лениво разлетелся по комнате, и никакая тьма его не поглотила. Некоторое время я сидел, вспоминая свой сон в деталях, потом подскочил к письменному столу, включил лампу и начала спешно, опасаясь, что память вот-вот мне откажет, записывать его. Получилось весьма многословно.

Наутро я перечитал написанное и сверился с ощущениями. Голову посетила удивительная ясность.

В обеденный перерыв я выскользнул из офиса и укрылся в более или менее безлюдном переулке, набрал номер и, чуть помедлив, нажал "вызов". Мне ответил тонкий, вежливый голос:

- Приемная доктора Стоун, здравствуйте, чем могу помочь?

- Здравствуйте, я хотел бы записаться на прием.

- Вы ранее уже обращались к доктору Стоун?

- Нет, еще нет…

- Хорошо. Какое время вас утроит? Будний или выходной день, первая или вторая половина дня? По вторникам и...

- Как можно скорее, на выходной день, время не имеет значения.

- Могу предложить только конец месяца, у доктора Стоун очень насыщенный график. В субботу, двадцать седьмого сентября, в четыре, Вам подходит?

- Да, замечательно, спасибо!

- Как вас записать?

- Роберт МакГэри.

- Вы записаны на субботу, двадцать седьмое сентября, четыре часа по полудни. Оставьте мне адрес вашей электронной почты, на нее я отправлю анкету, которую необходимо будет заполнить и отправить нам как минимум за день до назначенного приема.

Я продиктовал свой адрес.

- Спасибо, что обратились к нам, всего доброго, мистер МакГэри.

- Всего доброго.

У меня тряслись коленки от ужаса, но в то же время я испытывал невероятное облегчение. Итог последних дней был однозначен: мне нужна помощь специалиста. В назначенное время я, даже если меня переедет грузовик или чайки унесут в открытое море, отправлюсь к психотерапевту.

Глава 10

Новая квартира - новая жизнь. Как бы ни были подобные рассуждения далеки от действительности, смена обстановки нисколько не повредит. Итак, старая мебель распродана, старый муж отдан на попечение какой-то девице с нечесаными патлами. Если быть точной - распродана вся старая мебель, вплоть до последнего стула. Я не пощадила даже скамейку для обуви. Вероятно, это выглядело по-детски, особенно для женщины сорока восьми лет, но меня это не волновало. Я сделала первое, что пришло в голову, и была отомщена.

В общем, формально дела у меня обстояли немногим лучше, чем у него, с той только разницей, что я была этим довольна. Теперь у меня есть шикарная развалюха, отвратительно скрипящий надувной диван, превращающийся в большую, не менее отвратительно скрипящую кровать, передвижная открытая вешалка и барная стойка - она произрастает прямо из стены, покоится на ее части, поэтому предыдущие владельцы квартиры попросту не смогли ее увезти, хотя, судя по отбитому углу, пытались.

Подруги, как я называла двух-трех более или менее близких однокурсниц, с которыми встречалась самое частое раз в пару месяцев на протяжении более двух десятков лет, округляли глаза и просили не принимать поспешных решений. Но я была, есть и буду чрезмерно категоричной по отношению к окружающим. Возможно, такой подход позволил мне избежать многих несчастий. Одна измена - и все кончено. Я могу найти объяснение такому поступку, но не оправдание. По роду деятельности я часто прошу людей не быть слишком категоричными, но это не то, что мне на самом деле хочется сказать.

Депрессия на фоне рушащегося брака - популярный повод обратиться к психотерапевту. Я искренне стараюсь помочь - это моя работа, моя обязанность. Я не могу никого укорять за бесхребетность, наивность, несамостоятельность. Это мне очень просто и доходчиво объяснили на первом месте работы: я накричала на пациентку, пытаясь вправить ей мозги. Меня уволили, а свою пациентку, уже бывшую, конечно, спустя месяц я встретила на Графтон стрит, и выглядела она более, чем счастливой. Та встреча не позволила мне потерять веру в свое дело, но усложнило выбор методов работы.

В новой квартире мне нравилось расположение комнат, вид из окон, выходивших на широкие улицы, обилие света в течение дня, но, когда я ее осматривала, истинное лицо этого места было прикрыто тумбочками, столами, платяными шкафами, вешалками, подставками под зонты, диванами и разномастными креслами. По углам прятались вазы почти в человеческий рост с пыльными искусственными растениями неизвестных видов, а стены были облеплены полками с множеством аляповатых, тщетно претендующих на забавность сувениров и картинами - от схематично нарисованных котов до репродукций известных живописцев на грошовой бумаге.

Эта квартира олицетворяла многое из того, что я считала неприемлемым: беспорядочное накопительство, отсутствие вкуса и бардак. Если Палате мер и весов понадобится эталон беспорядка, они могут не утруждать себя поисками. Тем не менее, квартира того стоила, и я была счастлива, наконец-то получив ключи.

Предыдущие владельцы вывезли оттуда все до последней мусоринки. Это было замечательно, вне всякого сомнения, если бы не одно "но". Хлам скрывал оторванные плинтусы, обвалившуюся штукатурку, неизвестного происхождения отверстия в стенах, оборванные обои и, местами - отсутствие паркетных досок. Многочисленные отверстия от полок и картин на этом фоне уже не казались проблемой, но только до тех пор, пока не обнаружилось, что в квартире нет электричества. Когда я приходила сюда раньше, оно определенно было. Долгов не числилось. Мои предшественники могли перебить проводку, когда вешали одну из своих полок, с таким я уже сталкивалась давным-давно, когда снимала квартиру на окраине в студенческие годы.

Схемы проводки у меня, разумеется, не было, и достать ее в выходной было невозможно. При этом сегодня ко мне должны были приехать строители и электрики, чтобы разобраться с творившимся тут безобразием и определить, что трогать можно, а куда лучше не соваться. Перспектива рушить все в поисках несчастного перебитого провода меня совсем не радовала. Я решилась на отчаянный шаг - пойти по соседям в надежде, что кто-то сможет помочь. Вот только кто держит в доме схему проводки?

В первых двух квартирах никого не было. В третьей мне открыли, но пожилая леди не смогла расслышать ничего из того, что я сказала, хотя это было лишь извинение за беспокойство.

Наконец, четвертая попытка увенчалась успехом. Мне открыл высокий мужчина лет пятидесяти пяти или шестидесяти, с грустными глазами и яркой сединой в кучерявых волосах. Он был, мягко говоря, озадачен моим появлением. Стивен Махоуни, иллюстратор, оформитель - так он представился. Это было необычно и немного странно, и тем более странным оказалось то, что именно он смог мне помочь, хотя за чашкой фантастически вкусного и ароматного кофе я чуть не позабыла, зачем пришла.

Схема проводки была любезно мне предоставлена – выполненная от руки на желтоватой бумаге, украшенная умеренно игривыми завитками и заключенная под стекло, в простую деревянную раму.

Мистер Махоуни производил вполне однозначное впечатление человека очень приятного… и очень одинокого. В той части квартиры, которую мне довелось увидеть, не было ни намека на то, что у него были близкие люди. В воздухе, словно огромные медузы, плавали чистота, пустота и холод, готовые вот-вот наброситься и задушить. Хищные, вечно голодные твари. И будет жаль, если мистер Махоуни им достанется. Нет, "мистер Махоуни" мне не нравится. Просто "Стивен". Так гораздо лучше, тем более мы почти одного возраста. Точнее, мы в том возрасте, когда разница в десять-пятнадцать лет уже не заслуживает внимания.

Стивен смущенно улыбался и опускал глаза, иногда теряя нить разговора, что только добавляло ему обаяния. До тех пор, пока речь не зашла о моей профессии. Я психотерапевт, и каждый, кто узнает об этом, рано или поздно обращается ко мне за советом. Как правило, рано. Почти сразу. Сначала я испытывала гордость, потом - раздражение, сейчас - внезапное безразличие. Работа, тем более такая, не должна следовать по пятам день и ночь. Она должна сидеть в кабинете и не высовываться, носа не показывать. Хочет сожрать кого-нибудь - пусть закажет пиццу.

Но Стивена я все же согласилась выслушать, и, как мне кажется - не зря. Он рассказал о некой девушке Робин, дочери бывших владельцев его квартиры, которые погибли в автокатастрофе несколько лет назад. Почти каждую неделю, в один и тот же день, в одно и то же время она приходит к Стивену и какое-то время проводит в своей старой комнате. Интересное взаимодействие, если, конечно, эта Робин на самом деле существует. С подобным я в своей практике еще не сталкивалась.

Стивен не видел ничего странного в том, что в его доме периодически находится посторонний человек. Он, более того, хотел подружиться со своей гостьей, но боялся ее реакции. В общем, сама ситуация его не беспокоила и не доставляла, как он уверял, никаких неудобств.

В последнее время, однако, их общение свелось к приветствиям и прощаниям, а визиты Робин стали совсем короткими, и Стивена это крайне беспокоило.

Я подумала, что ему в первую очередь следовало побеспокоиться о себе, но промолчала. Новым знакомым такое вряд ли стоит говорить. К тому же пока мне не были понятны причины, по которым такой милый человек может быть так одинок. Вполне вероятно, что он просто пускал пыль в глаза, что у него было темное прошлое и в целом человек он был жестокий, неприятный, но артистичный. Вероятно, также, что все это вздор. Так или иначе, мне захотелось выяснить, что из себя представляет мой сосед.

Поскольку Стивен все равно просил совета, я порекомендовала ему сначала поговорить с девушкой, что он, в общем-то, и сам собирался сделать, а затем рассказать мне, как все прошло. На том мы и разошлись. Я унесла с собой завораживающую схему электропроводки, приглашение на чашку кофе и приятную беседу. Интересно, нет ли у него еще подобных работ: плана городской канализации или, к примеру, схемы движения трамваев?

Итог похода по соседям: приятное знакомство, странная история, которая не шла теперь у меня из головы, и вполне обнадеживающие перспективы. Вскоре мою новую квартиру наполнили рабочие, принявшиеся ремонтировать одновременно все комнаты, и ванную, и кухню. Непросто было уговорить их на это, тем более в выходной день, но оно того стоило. Долго оставаться в жутко дорогом отеле - одном из немногих, где можно было держать домашних животных, - было мне не по карману, а оставить своего любимого пса в отеле для животных было выше моих сил.

На том уровне, где в стенах были спрятаны провода, нашлись несколько отверстий. Расковыряв третье из них, мастер обнаружил перебитый провод и уже спустя двадцать минут комнаты озарились светом пыльных лампочек. Усатый сухощавый мужчина, руководивший ремонтом, оценивая объем работы, нехорошо присвистнул, но пообещал сделать все, что в его силах. "У меня работают очень толковые ребята, находчивые!" - пообещал он. Я дала максимально четкие указания и вернулась в отель. Всю дорогу мой телефон разрывался от звонков бывшего мужа: очевидно, он вернулся в квартиру и обнаружил там "подарок". Не отрицаю, что с моей стороны это было глупо, но как же весело! Куда лучше, чем затаенная на годы обида. Я была свободна и счастлива, настолько, что, боюсь, на работе мне будет сложно скрывать это, выслушивая горести пациентов. К тому же не все их них доверяют бодрому, довольному жизнью психотерапевту.

Глава 11

Я не люблю понедельники. Они неизменно ассоциируются с чем-то новым и неизбежно заканчиваются уныло и бесцветно. Для понедельника всегда работает закон завышенных ожиданий. Всего лишь стереотип, бесполезная привычка, въедливые, как дурной запах. Сколько бы я ни заливала себя парфюмом обещаний и оправданий, неприятный душок так и бил мне в нос.

Я слышу о новой жизни, начатой с понедельника, от каждого второго: сегодня я, с сегодняшнего дня клянусь, а я сегодня пойду, и начну, и буду... Почему нельзя начать в пятницу? Или в среду? Или в ночь с субботы на воскресенье? Просто начать, сейчас же, без всяких условий.

На сегодня я ничего не планировала, в том числе разочаровываться. Нельзя разочароваться в том, чего не ожидаешь. Отсутствие распорядка нередко дарило мне мимолетное, блаженное спокойствие. При этом я гораздо больше успевала, если не планировала свой день. К сожалению, с работой такие шутки были более чем рискованными. Оставалось лишь не планировать свое свободное время, и это было очень приятно.

Сегодняшний понедельник был неприятно странным. Мне не работалось, не сиделось, не слушалось... ничто не могло привлечь и удержать мое внимание. Я старалась закончить статью, но буквы плавали, скрывая заложенный в них смысл, которого, на самом деле, не было, и каждое новое предложение было лишь альтернативным изложением одной и той же мысли. Выводы, ради которых создавалась статья, казались мне своевременными и слишком плоскими, слишком очевидными. История, политика, история политики, истории политиков... Какая же скука все это! Но пока главному редактору нравится, как я справляюсь, придется сидеть на этом коньке. Надо раз или два крупно облажаться, но не настолько крупно, чтобы лишиться работы. Она мне нравилась, и я не хотела заниматься чем-то кардинально иным.

Одно из звеньев логической цепочки, в которую должна была выстроиться моя статья, испарилось, и все остальные теперь толпились в недоумении рядом с пустым местом и чесали свои, без сомнения, умные затылки. В поисках утраченного звена я выделывала кренделя ручкой в блокноте - получались рожицы: с большими и маленькими глазами, вытянутые, как листочки, или квадратные, очень разные, но неуловимо похожие. Я давно мечтала научиться рисовать, но каждый раз испытывала лишь разочарование. Моя рука не могла повторить то, что складывалось в голове.

Текст на бумагу ложился лучше, чем рисунок, и каждый раз после неудачной попытки я делала небольшие заметки, или писала шуточные рассказы с абсурдными, немыслимыми сюжетами. Когда-нибудь один из них превратится в потрясающий роман, у меня даже были неплохие идеи, но я боялась начать и не суметь закончить, и повесить на себя груз незавершенности.

Статья двигалась медленно и не желала быть сухой настолько, насколько положено быть аналитическим статьям. В текст вклинивались мысли вроде "И почему это вас волнует?!", "Да кому какое дело?!" и "Сыграем вечером в пинг-понг?". Главное - вовремя их удалить, иначе незадачливый редактор моего отдела, вечно витающий в облаках, мог отправить все это в печать. Под облаками я имею ввиду клубы странного, травянистого запаха, следовавшие за ним повсюду. Но это только догадки.

Мою статью должен был сопровождать злободневный стрип. Для этого у нас была Джул, очень талантливая девушка-фрилансер, которую, как ни старался главный редактор, не удавалось заманить в штат. Джул была официанткой, продавщицей цветов, курьером на подмене, и, разумеется, художником.

У нее было милое, наивное лицо и очаровательная улыбка, странным образом соседствовавшие с пирсингом, выглядывающими над воротником джемпера и из-за ушей татуировками и привычкой крепко выражаться. Она привлекала и смущала меня одновременно: резкая, откровенная, не особенно тактичная и разборчивая в выражениях, но при том искренняя и доброжелательная.

Джул не смогла обсудить идею стрипа по телефону: была на одной из своих работ. Это означало, что мне придется сидеть в офисе допоздна, дожидаясь ее. Во время нашего короткого разговора в трубке раздавались сдавленные вопли. Тату-салон? Родильное отделение? Ни на одно из известных мне работ Джул таких звуков быть не должно.

Она появилась в районе семи, когда на улице почти стемнело, а я почти заснула в неудобном офисном кресле. Джул с порога начала вываливать на меня информацию: от последних проб, взятых марсоходом Кьюриосити, до истории об очередном чудаке, напившемся в пабе, где она работала. Она болтала, как со старой подругой: доверительно, откровенно, беспечно. Такое случалось при каждой встрече, и я неизменно удивлялась. Чему? Тому, что Джул без всякой причины видит во мне друга? Или тому, что ей так нужны свободные уши? Или тому, что моя вежливая отстраненность не может никого отпугнуть? Тому, что она не может меня защитить? Я не знаю, и продолжаю удивляться.

Остаток дня я не могла выбросить Джул из головы. Не могла отделаться от мысли, что она была мне рада, и что мне это, что бы я себе ни думала, очень нравится. Насколько важно знать, что мне где-то рады, что где-то меня ждут?

Никто и никогда не будет настолько рад тебе, никто и никогда не будет ждать тебя так, как родители. Этого мне не вернуть. Я старалась как можно реже о них думать, каким бы малодушным это ни выглядело. Будучи подростком, в один день я вдруг поняла, что их когда-нибудь не станет. Исключений быть не могло. Я свыклась с этой мыслью, я приняла ее и стала такой сильной от этого...

"Когда-нибудь" означало "через сорок или пятьдесят лет", как минимум, но только не так, как все произошло. К этому я не была готова, как не готова до сих пор. Я стараюсь думать о них как можно реже, так, чтобы, вспоминая, не сразу осознавать, что их больше нет. На мгновение, крошечное и обманчивое, я возвращаюсь в то время, когда они были живы. Для этого и только для этого я вспоминаю о них как можно реже. И никогда не говорю о них в прошедшем времени, даже сама с собой. В общем-то, я и говорю о них только сама с собой.

Стараюсь, но, в то же время, почти ежедневно вспоминаю их голоса. Я не боюсь забыть ту боль и ужас, что охватили меня после звонка гарды. Я не боюсь забыть имя Эмили Фаррел, молча, за что я, также молча, но безгранично, была благодарна, сопровождавшей меня к участку трассы, заваленному искореженным металлом. Я боюсь забыть их голоса. Я ненавижу свою привычку очищать телефон от смс и голосовых сообщений. Не осталось ни одного. И это приводит меня в отчаяние.

Как оказалось, есть люди, которые помнят о моем существовании и даже думают обо мне, не знаю уж, что именно - но определенно думают. Это так удивительно и так невероятно, что среди своих ежедневных забот кто-то находит мгновение, чтобы вспомнить о невидимке Робин.

Глава 12

Долгожданная пятница, радостная и зловещая одновременно. Я начал готовиться к визиту Робин чуть ли не с обеда. Готовиться - то есть ходить из угла в угол, перебирать варианты диалога, ни один из которых не продвигался дальше приветствия и приглашения отведать чай или кофе. Может ли такое приглашение вызвать подозрения? Вряд ли. Гораздо большие подозрения вызовет предложение серьезно поговорить. Да, гиблое дело.

Попробовал взяться за заказ - меню для нового ресторана - только испортил несколько листов и сломал карандаш. Ничего особенного я, кажется, не собирался сообщать Робин. Только то, что наше периодическое соседство можно сделать более дружелюбным и приятным. Доводы рассудка, однако, не помогали унять нервно дребезжащее, уже не молодое сердце.

Я, взрослый, даже слишком взрослый человек, боялся, как студент перед первым экзаменом. Горло сдавливали судороги из-за страха показаться жалким и ничтожным, быть осмеянным и непонятым. В конце концов, я не знал, какова Робин на самом деле - она могла оказаться и злой, и жестокой, и глупой. Последнего я опасался больше всего.

Неуверенности добавляла необходимость рассказать Розамунд о нашем разговоре. Если я не замечу ничего подозрительного, то буду выглядеть в ее глазах попросту идиотом, пытавшимся привлечь ее внимание слезливой историей.

Разумеется, ни в коем случае я не стану донимать Робин, как и не стану врать Розамунд. Правда, уже тот факт, что подобные мысли возникли, вызывал во мне отвращение к самому себе.

Последний час перед приходом Робин я просто смотрел на один и тот же книжный разворот, не в состоянии ничего прочесть.

Наконец, пришла Робин. Я радушно, но не более обычного, поприветствовал ее. Робин вела себя донельзя странно. Приветливая улыбка поминутно сменялась напряженной гримасой, уверенный, прямо взгляд начинал ускользать. Передо мной стояли две Робин: одна - с теплыми светящимися глазами, вторая - с морщинкой между нахмуренных бровей, одна - со светлой кожей в веснушках, вторая - бледная, с синевой под глазами, одна - тоненькая, с узкими плечами, вторая - ссутулившаяся, сжавшаяся. Сомнения развеялись сами по себе.

- Не хочешь чай или кофе? - спросил я как можно мягче. Вопрос застал вторую Робин. Она встрепенулась и замерла, словно слышала вопрос, но не понимала его, и теперь, воссоздавая по памяти звуки, чуть шевеля губами, пыталась докопаться до сути. Либо она думала о том, как же я надоел всем со своими чаепитиями. Всем - то есть ей.

- Вы хотите поговорить со мной о чем-то? - загробным голосом спросила она. Я запаниковал. Как она это сделала? Как она меня раскусила?

- Да, хочу, - со вздохом признавая свое поражение, что непременно должно было растопить ее сердце, сказал я. - Я пригласил тебя на чай тоном маньяка?

- Да, именно так. Простите, но актер вы не очень хороший, - попыталась пошутить вторая Робин, к концу фразы переходя на сдавленный шепот.

- А знаешь, ты права. Я не актер, я - художник, - гордо произнес я и как можно более драматично уставился на поднятую над головой ладонь. Робин невольно улыбнулась.

- Так я меньше похож на маньяка? - спросил я, не меняя позы.

- Да, гораздо, простите, мистер Махоуни, - улыбалась первая Робин.

- Я сейчас должен буду сказать тебе очень важную вещь...

- Вы хотите сдать комнату наверху? - выпалила Робин.

- Что я? Нет, что ты! Возможно, когда-нибудь мне и понадобится ее сдавать, но в ближайшем будущем это вряд ли произойдет.

Робин выдохнула и заметно успокоилась.

- Я не могу лишить тебя возможности посещать ее, - сказал я, и горло почему-то сдавило от желания разреветься.

- Спасибо, мистер Махоуни, хотя я не по этой причине забеспокоилась насчет комнаты.

- А по какой же?

- Ну...эм...давайте лучше вы сначала скажете то, что собирались, а я обещаю больше не перебивать.

- Что ж, так и поступим. Итак, есть важная вещь, которую я хочу тебе сказать, и очень надеюсь, что мои слова тебя не напугают и не расстроят. Возможно, речь моя будет сбивчивой и долгой. Если в течение двух часов я так и не подойду к главному, можешь уйти.

- Мне уже немного жутко, - шепотом произнесла Робин, не переставая улыбаться.

- Не думал, что способен наводить столько страха. Итак, Робин. Мы с тобой знакомы уже несколько лет. Ты приходишь сюда каждую пятницу, и каждую пятницу я вижу твое настроение, зачастую, особенно в последний месяц - совсем удручающее. И я не могу не испытывать беспокойства по этому поводу. И то, о чем я пытаюсь сказать - это причина, по которой я это самое беспокойство испытываю. Я наивно уверил себя, что ты, Робин, за эти годы скудного нашего общения стала мне другом и даже чем-то большим, - запинаясь, объяснял я, начиная все активнее жестикулировать, в тему и не очень.

Робин внимательно следила за мной, и тень то накрывала ее лицо, то отступала. После каждого произнесенного слова я был готов к тому, что она вот-вот разразится резким, насмешливым хохотом, но пока этого не произошло, и я продолжал.

- Ты стала мне почти родным человеком, и я уже не могу не испытывать тревоги за тебя. Но дело осложняется тем, что я ничегошеньки о тебе не знаю. И, в общем, вся эта болтовня сводится только к предложению стать... друзьями и чуть больше разговаривать друг с другом, когда ты навещаешь свою комнату.

Я старался не потупить по-детски глаза. Робин долго молчала, то улыбаясь, то чуть не плача. Что, если у нее неустойчивая психика и я ее под корень срубил своими глупостями?

Робин поджала губы, готовая вот-вот заплакать, но сдержалась.

- Почему вам этого хочется? Я, кажется, и благотворительностью не занимаюсь, и не похожа на добрую самаритянку. Я отвратительный, вредный человек, к которому отчего-то некоторые люди проявляют повышенное и совсем не заслуженное внимание, - бормотала Робин, дергая себя за кудрявую рыжую прядь.

- Если ты и дальше будешь на себя наговаривать, мы вряд ли до чего-то договоримся.

Робин часто дышала и раздувала ноздри, подыскивая слова, чтобы объяснить мне то, что я отказывался понимать, но внезапно затихла и вся как-то смущенно сникла.

- Знаете, мистер Махоуни, Вы сто раз правы, но я не заслужила такого отношения. Я тут поняла одну вещь, за которую мне очень и очень стыдно. Я эгоистка, абсолютная. Я думаю только о том, что не хочу никого к себе подпускать. Но что, если я правда кому-то нужна? Почему я об этих людях не подумала? Я ни о ком не думаю, кроме себя. Все, чем занята моя голова - это я, то, как я комплексую, как и чего боюсь, как и что сказала или должна была сказать, а чего не должна... Варюсь в собственном соку без особой на то причины. Мне очень стыдно, мистер Махоуни...

- Робин... - я сидел на табурете и слушал ее, открыв рот. Она стала совсем маленькой, сжалась до размеров только что вылупившегося птенца. Она одновременно выглядела и беззащитной, и яростной, готовой разорвать кого угодно на сотню кусочков, и меня ужасало, что "кем угодно" была она сама. Я не понимал, почему Робин именно мне это рассказывает. Но не того ли я добивался? Именно, но к такому развитию событий оказался не готов.

- Это началось после смерти твоих родителей? - спросил я, отвлекая Робин от самобичевания.

Робин подняла на меня удивленные глаза. Сейчас она швырнет в меня чем-нибудь тяжелым и исчезнет навсегда. Как я груб и бестактен, лезу в душу с ногами, прямо в грязных ботинках.

- Нет, я всегда была такой, но не обращала внимания... родители любили меня, и когда все это исчезло, я просто... я ведь тоже их любила, очень любила, и это важно, важнее всего, наверное. Мы были счастливы, потому что были друг у друга, а теперь меня нет ни у кого, и никого нет у меня. Исключительно моя вина. Я даже толком не могу понять, отчего так происходит, и совета спросить не у кого.

- Но у тебя есть друзья, ведь так? - спросил я, не особенно надеясь на положительный ответ.

- Вообще-то есть один, Майк, но ему не очень нравится, когда я поднимаю эту тему. Он твердит, что я не должна распускаться. К тому же, он пропал.

- Как это - пропал?

- Не отвечает на звонки, смс и письма, и сам не звонит и не пишет. Раньше он хотя бы раз в день давал о себе знать.

- И давно он исчез?

- Я не слышала о нем со вторника. Как раз с того момента, когда я рассказывала ему то же, что и вам, о своем эгоизме и прочем.

Я был прав, но ничуть не гордился этим. Робин нужна была помощь, и чем скорее она подоспеет, тем лучше. Не знаю, что заставляет ее так прятаться от людей. Да и кто я такой, чтобы знать, если даже она сама понять это не в силах.

- Еще я рассказала Майку, что кое-что поняла. Поняла, что мне нужно. Он обрадовался и сразу же пропал, и я не понимаю, почему.

- И что же ты поняла? Расскажешь?

- Да, - пожала она плечами. - Мне нужно знать, что кто-то помнит обо мне. И всего-то. Тогда я не буду одинока. Если кто-то вспоминает о вас без всяких причин, это что-то да значит, ведь так?

- Думаю, это многое значит. Но ведь и ты о ком-то вспоминаешь, так?

- Да, но разве кому-то становится от этого лучше?

- Ну, это только ты можешь знать.

- Думаю, что нет. Им вообще лучше не знать об этом.

- А если они хотят знать? Ты же хочешь.

- Я не могу так, как вы.

- Не думай, что это просто, Робин. Мне до сих пор страшно, я боюсь… боюсь человеческой непредсказуемости.

- И как вы с этим справляетесь?

- Никак. Ты вряд ли могла заметить, потому что проводишь здесь мало времени, и то в основном в своей комнате. Я почти ни с кем не общаюсь. У меня нет родных, а друзья, если еще не совсем обо мне позабыли, сейчас очень далеко отсюда. И знаешь, почему так получилось? В то время, когда я должен был наслаждаться жизнью, я занимался лишь ее проматыванием. Алкоголь, наркотики, доступные женщины - это не есть наслаждение жизнью. Когда я подошел к самому краю, оказалось, что вокруг нет никого, кому я нужен, кто мог бы меня спасти. Не уверен, что никто не пытался, как не уверен и в обратном. Но не это важно. Важно то, что я даже не попытался вернуть их. Я так боялся увидеть разочарование в их глазах, что предпочел остаться в одиночестве. Я сбежал и ждал, пока все забудут о "том самом" художнике, и жду до сих пор, хотя на самом деле до меня давно уже никому нет дела.

Меня прервал резкий свист чайника. Он бурлил и потрескивал, требуя внимания. Как раз вовремя - Робин искала возможность незаметно смахнуть с лица слезы.

- Ты ведь любишь мятный?

- Да, мистер Махоуни.

- Называй меня Стивен, хорошо? Я совсем стариком себя чувствую.

- Хорошо, Стивен. Давно пора, ведь так?

Тон Робин изменился, голос стал мягче и спокойнее. Я не подал вида, продолжая заниматься чаем.

- Так, о чем я тебе и пытался сказать. И еще о том, что не надо переставать бояться.

- Мне казалось, вы говорите как раз об обратном.

- Нет, Робин, именно так все и обстоит. Жаль, что я слишком поздно до этого додумался.

Я поставил на стол две чашки и вазочку с печеньем и сел напротив Робин, смотревшей теперь на меня с подозрением.

- И все-таки я не понимаю. Страх мешает людям жить!

- Люди сами себе мешают жить, страх - не существо из плоти и крови, способное взять тебя за руку и остановить. Ты так не думаешь?

- Это так, но...

- Подумай: если ты чего-то очень боишься, то не того ли, чего сильнее всего хочешь?

- А если я боюсь, к примеру, что мои пальцы попадут в мясорубку?

- Об этом я не думал, но могу предположить, что ты не хочешь, чтобы твои пальцы попадали в мясорубку. Я вообще-то не собирался выводить универсальное правило, - попытался я оправдаться. - Знаешь, Робин, тот период, когда положено взрослеть и набираться опыта, я провел в загулах и беспамятстве. Ты не должна верить мне на слово, и я даже не обижусь. И все же я могу поделиться ценными наблюдениями.

Робин встала и принялась мерить шагами кухню, обхватив себя руками и сжимая ладонями плечи.

- Недавно я заговорила с одним человеком, незнакомым человеком, - медленно начала Робин, тщательно подбирая слова. - Это было на вечеринке, где все всегда друг с другом как будто знакомы. Пришлось сесть рядом с ним, свободных мест почти не было. И я заговорила с ним, искренне считая, что сидеть так близко и делать вид, что рядом никого нет - невежливо.

- Мне так не кажется.

- Теперь мне тоже так не кажется. Эта встреча не дает мне покоя. Мало того, что тот человек тоже знает Майка, который пригласил и его, и меня на вечеринку, а сам не пришел, так он еще и поддержал беседу.

- Ты считаешь это возмутительным?

- Я считаю это странным. Я отвратительно себя вела, хотела заставить его уйти.

- Зачем?!

- Ну...я хотела поскорее закончить разговор, а сидеть рядом и молчать было неприятно.

- И он ушел?

- Нет, я ушла.

- И что ты сейчас думаешь?

- Я нашла себе оправдание, чтобы заговорить с ним.

- Думаешь, это плохо?

- Не думаю, но после того, что вы сказали, я буду обращать внимание на свои страхи.

- Тебя напугал тот разговор?

- Да, то есть… меня пугает непредсказуемость, и я слишком живо все себе представляю, представляю, как все должно быть, чтобы не быть пугающим, но только чтобы потом еще сильнее разочароваться и бояться в следующий раз сильнее, и так далее, бесконечно.

Я невольно улыбнулся, Робин тоже.

- Не знаю, стоило ли оно того, - пожала она плечами.

- Когда-нибудь узнаешь.

- Я расскажу вам, если произойдет что-нибудь интересное.

Я давно так долго и с таким упоением ни с кем не разговаривал. Мы закончили далеко за полночь, когда Робин начала клевать носом и путаться в словах. Удивительный человек, с собственной галактикой в голове. Она есть далеко не у каждого, и поистине нужен большой взрыв, чтобы она возникла. Хорошо ли это? Робин мучает и терзает себя, почем зря, по поводу каждого своего слова, каждого своего взгляда. Остается лишь гадать, как это безобразие возникло. А насчет того парня, с которым она заговорила на вечеринке, думаю, он ей понравился, и даже очень. И пусть она придумала причину, отличную от этой, чтобы всего-навсего заговорить, сути это не меняет. Да и какая разница, даже если она прикрывает свои истинные мотивы чем-то более безопасным? Это не преступление и не какое-то отклонение, каждый вправе поступать, как ему проще и легче. Боюсь представить, что было бы с Робин, не следуй она подсознательно этому сложному и неоднозначному правилу.

Глава 13

Я не заметил, как с нашей последней встречи с Майком минул месяц. Он по-прежнему не подавал сигналов, и я все реже пытался до него достучаться. Время просто сворачивалось, увлекая меня за собой, да так быстро, что я не успел передумать насчет своего визита к психотерапевту.

За двадцать минут до назначенного времени я уже сидел в приемной, в широком удобном кресле цвета молодой травы. В течение дня я несколько раз набирал номер клиники, чтобы отменить прием, но вешал трубку, как только слышал гудки. Я пришел раньше, оставив себе путь к отступлению. Стоит зайти в кабинет, пути назад не будет. Меня била крупная, неровная, редкая дрожь, которую со стороны можно было принять за судороги. Прекратить это можно было, только задержав дыхание. Так я и сидел, периодически переставая дышать.

Девушка за стойкой регистрации предложила мне чай или кофе, но я так дергался, что отказался, хотя во рту у меня была невыносимая сушь. Это происходит постоянно: отказываюсь от того, что мне действительно нужно в тот или иной момент, и сразу же начинаю сожалеть об этом. Помимо меня и девушки-регистратора в приемной, в дальнем углу, за фикусом, буквально пряталась худая и изможденная женщина. Она либо сидела, опершись лбом о руку, так, чтобы кисть закрывала большую часть лица, либо нетвердой походкой отправлялась к выходу, но, не доходя пары шагов, разворачивалась и возвращалась в свое кресло. Вот и у меня то же самое, но я слишком стеснялся даже попытаться уйти.

Я не верил в то, что психотерапевт сможет мне помочь. Отчасти потому, что сам не понимал, в чем моя проблема и есть ли она вообще, отчасти потому, что можно собрать сотню психотерапевтов, и у каждого на твой счет будет собственное мнение. Вывали они хоть всю сотню вариантов, правильный найти не удастся. Но я не уходил.

Пытался прокрутить в голове то, как я мог бы описать свое состояние, но внутри лишь играла музыка, Vortex группы Grinderman, кажется. Я увлекся песней и провел оставшиеся минуты, мыча себе под нос нечто в такт мелодии, никак не относящееся к оригинальному тексту.

Одна из дверей позади стойки регистрации отворилась, и из нее вышел высокий мужчина.

- Ох, простите, я не должен был так распускаться, - пробасил он, шмыгая носом в перерывах между словами. Выглядел он при этом вполне довольным. Следом за мужчиной в дверях показалась невысокая смуглая женщина.

- Все хорошо, Артур, до вторника, - сказала она низким, приятным голосом, и похлопала мужчину по плечу, до которого едва доставала.

Мужчина выпрямился, поправил галстук и пружинящей походкой отправился к выходу. Женщина посмотрела прямо на меня.

- Мистер МакГэри? Проходите, пожалуйста.

Я обернулся, надеясь, что в приемной есть другой мистер МакГэри, но, к своему удивлению, не обнаружил его. На дрожащих ногах я проковылял в кабинет. Он был светлым, просторным, вдоль стен расставлены стеллажи с аккуратными рядами книг, на полу большой ковер того же цвета, что и кресло в приемной. Я присел на стул около письменного стола, как обычно садятся на приеме у врача. Стул - первое, что я увидел, потому что ожидал его увидеть: все предприятие представлялось мне ничем иным, как обыкновенным, неприятным, но вынужденным походом к врачу.

- О, нет, не сюда, вы не в больнице, - раздался голос позади меня. Я резко встал и обернулся: психотерапевт смотрела на меня с легкой улыбкой, и указывала рукой на два кресла, стоящие друг напротив друга рядом с большим окном, разделяемые только низеньким кофейным столиком.

- Розамунд Стоун, можно просто Розамунд, - протянула она руку.

- Роберт МакГэри, - протянул я руку в ответ. Рукопожатие было коротким, крепким и спокойным.

- Может быть, все же присядете?

- Да, конечно.

Я сел в кресло слева, чтобы не видеть письменного стола. Розамунд села напротив.

- Итак, начнем с нескольких стандартных вопросов. Расслабьтесь, ваша задача очень проста: быть искренним. Все, о чем пойдет речь, останется в стенах этого кабинета. Я буду вести записи от руки, а также хотела бы записать нашу встречу на диктофон. Вы не против?

- Нет, конечно, совсем нет.

Надеюсь, я никогда не услышу эту запись.

Розамунд задавала обычные вопросы: о семье, учебе, работе, о друзьях и тому подобное. Она не торопила с ответами, но изредка с любопытством, очень прямо, смотрела на меня, если я очень уж долго не отвечал. Я старался быть искренним и мне это удавалось до тех пор, пока речь не зашла о друзьях.

- У вас есть близкие друзья?

"Ответь "да", просто ответь "да"!", - нашептывал мне внутренний голос. Я открывал рот, но оттуда не влетало ни звука. Розамунд оторвалась от записей и насторожилась, как хищник, учуявший добычу. Я утрирую: в ее лице не было ничего хищного.

Пауза затянулась, но я все же попытался выкрутиться.

- Есть один, более или менее близкий.

- Как вы с ним чаще всего общаетесь?

- По телефону, иногда он заходит в гости.

- У вас много общего?

- Нет, не думаю.

- Вы делитесь с ним тем, что с вами происходит?

- Да, как правило, но не всем: он очень любит вмешиваться в чужие дела.

- Например?

- Ну...э..., - я замялся. Не хотелось рассказывать о событиях последнего месяца, но эйфория болтуна меня уже накрыла.

- Недавно он пригласил меня на вечеринку, но сам не пришел. Он часто так делает. Я решил сразу не уходить, надеясь, что он просто опаздывает. Со мной заговорила девушка, и оказалось, что она тоже знает моего друга, и тоже пришла туда по его приглашению. Я решил, что это он подговорил ее познакомиться со мной, а потом еще и подкинул мне номер ее телефона.

На секунду Розамунд нахмурилась и, судя по движению кисти, поставила знак вопроса в своих записях. Я следил, как она пишет, ничуть не скрывая этого.

- Вы спрашивали его об этом?

- Да, и он очень бурно отреагировал. Мое поведение его возмутило, хотя я не сделал ничего предосудительного и в целом был предельно вежлив. Но Майк, его просто скрутило от того, что что-то, очевидно, пошло не по плану.

- А девушка, она все же пыталась с вами познакомиться?

- Нет... или да, но очень своеобразно. Она пыталась показаться несколько грубой. Думаю, я ей страшно не понравился.

- А она вам?

- Нет, не думаю.

- Вы встречались с ней после вечеринки?

- Нет, - постарался как можно спокойнее ответить я, отчего голос мой показался жалким и сдавленным.

Розамунд промолчала, терпеливо ожидая.

- Да, я видел ее однажды, но мы не разговаривали.

- Почему? Она вас не узнала?

- А при чем тут это?

- Мистер МакГэри. Роберт. Если вы пришли, то должны доверять мне, иначе мы зря тратим время.

Я не решался посмотреть на Розамунд. Я ощущал себя так, словно сижу перед ней в одних носках.

- Она меня не видела. Я просто, - я задумался в поисках менее унизительного слова. – Сразу же ушел. Сбежал, как только ее увидел.

Уши начали гореть, словно меня отчитывали за проступок.

- Почему вы сбежали?

- Я представил, что она снова набросится на меня с дурацкими вопросами, а я по какой-то идиотской причине буду отвечать на них, путь это мне совершенно не нравится.

- И вы совсем не хотели с ней разговаривать, ни в первый раз, ни потом?

- Совершенно не хотел.

- Вы пробовали сообщить ей об этом?

- Нет, я посчитал это невежливым.

- Это у вас постоянно?

- Что?

- Нежелание с кем бы то ни было разговаривать.

- Не постоянно, но часто. Очень часто. Постоянно.

- И вам это нравится?

Что это значит? Нравится ли мне то, что мне не нравится?

- Это свершившийся факт.

- Допустим. И каково ваше отношение к этому факту?

- Нейтральное. Меня все устраивает.

- Вас настолько все устраивает, что вы оказались в кабинете психотерапевта?

Я устало закрыл лицо ладонью, только бы отгородиться от Розамунд. Ее лицо ничего не выражало, кроме тотального спокойствия, и с этим тотальным спокойствием она готова была препарировать меня, как лягушку. Ее яркие карие глаза, отстраненно-понимающие, если такое вообще возможно, прикалывали меня к месту.

- Знаете, я понятия не имею, что со мной не так. Может быть, поговорим о моем детстве? В детстве у меня была собака, и ее на моих глазах переехал грузовик. Мне было всего шесть...

- Вашу собаку не сбивал грузовик, - снисходительно улыбнулась Розамунд. - Продолжите, когда будете готовы, я вас не тороплю.

Я скосил на Розамунд глаза, но она помечала что-то в блокноте и не смотрела на меня.

- Майк считает, что я трус. Что я придумываю себе проблемы, что во мне на самом деле нет ничего этого - неприязни, нежелания заводить отношения, какие бы то ни было. Я придумал все это, чтобы было проще. Чтобы было меньше ответственности.

- И вы с ним согласны?

- Поначалу не был согласен, пытался не соглашаться, и даже схлопотал за это в нос.

- А сейчас что-то изменилось?

- Да. Я делаю все так, как и сказал Майк. Выглядит все именно так. Это достаточно просто и вполне понятно. Я не понимаю только, зачем мне это нужно. С другой стороны, я не понимаю, что в этом предосудительного.

- Зачем вам нужно казаться неприятным, замкнутым типом?

- Примерно так.

- Хорошо. Я вижу, что вы можете не быть таким, если расслабитесь. Заметьте, вы тратите гораздо больше сил, пытаясь казаться кем-то другим, и чувствуете себя от этого не слишком комфортно.

С этой стороны я еще не смотрел на проблему. Это могло бы многое объяснить. Замкнутый круг: я стараюсь казаться злобным и неприветливым, чтобы меня не трогали. Если мне действительно такое поведение не свойственно, то в итоге я только раздражаюсь, побуждая себя выглядеть еще более злобным и неприятным. И так до конца дней моих.

- Не думайте, что вы должны любить каждого. Вы имеете право общаться с теми, с кем захотите.

И как это понимать? Она только что доказывала мне, как дурно я поступаю, а теперь говорит, что вполне имею на это право? Хотя нет, кажется, она ничего не доказывала, просто задавала вопросы. Значит, я сам себе начал это доказывать?

- Как я могу иметь право на это?

- Очень просто, как и любой другой.

- Но вам же это кажется неправильным, ведь так?

- То, как вы воспринимаете эту ситуацию, я рискну назвать неправильным. Устраивая каждый день войну с окружающими, большинству из которых до вас нет дела, вы вредите себе. На самом деле никакой серьезной угрозы нет, вы можете жить, как вам вздумается, не изводя себя.

- Мне стоит серьезно подумать над этим?

- Ни в коем случае! Просто проведите несколько дней, не вступая в войну с окружающими. Можете воспринимать все, что происходит, как нечто, вас не касающееся, начнем с этого.

- Я постараюсь.

- Не усердствуйте, вы ведь этим заняты большую часть времени. Просто расслабьтесь.

- Хорошо, хорошо, я, кажется, понял вас.

- Отлично. Предлагаю встретиться в пятницу, в семь. Расскажете, как успехи.

- В пятницу в семь, хорошо.

- Роберт?

- Да?

- Последний вопрос: та девушка с вечеринки вам никого не напоминает?

Об этом я тоже не задумывался. О чем я вообще думаю все время?! Но теперь…

- Я приду в пятницу, в семь.

Розамунд улыбнулась.

Я вышел из кабинета. В приемной никого не было, кроме девушки за стойкой регистрации, но и она уже собиралась домой. Нервная женщина исчезла, наверное, подумалось мне, она просто рассыпалась, и ее останки отфильтровал ворчливо гудящий кондиционер.

Я попрощался и вышел на улицу. Говорят, что после первого похода к психотерапевту наступает эйфория. Пожалуй, это так. Я смотрел на людей, а им не было до меня дела. Правда, если бы в толпе мне встретилась Робин, меньшим злом для меня было бы упасть в обморок, и лучше всего - в направлении самой темной подворотни.

Глава 14

Вчера утром Джул принесла свой стрип, на редкость едкий. Пока я рассматривала монохромные картинки, она рассказывала очередную пьяную байку: о том, как один посетитель-турист, оказавшийся не готовым к стремительному действию местного виски, рвался к бару, чтобы пожонглировать бутылками. Она шумно, к неудовольствию моих коллег, по ролям изображала действующих лиц и пыталась изобразить, что в представлении ее недавнего шумного посетителя означает «жонглировать», на примере бумажного стакана с кофе, и чуть не залила мой рабочий стол. Она пыталась перекинуть полный стакан из одной руки в другую, что получилось у нее вряд ли лучше, чем у бедолаги, которого все-таки удалось вытолкать из паба усилиями бармена и посетителей.

Мы посмеялись, большей частью над той манерой, с которой Джул рассказывала эту не особенно веселую историю. Она радостно подмигнула и ушла, я же осталась наедине с ощущением, что меня неправильно поняли. Простота, с которой Джул обращалась ко мне, со стороны выглядела как… дружба? Приятельство? Я вспомнила, что она всегда заглядывает ко мне, даже если в данный момент готовит стрипы для другого раздела. Вспомнила ее доброжелательность и открытость. Мне стало тревожно, и остаток дня я отгоняла от себя назойливые мысли о Джул.

Была пятница, и вечером я направилась к мистеру Махоуни, надеясь быстро и незаметно проскользнуть к себе, но он вел себя странно, явно пытаясь что-то сказать, и я не рискнула оставить его в таком состоянии. Первое, что пришло в голову – он хочет сдать комнату или сделать из нее нечто непригодное для жизни, и не знает, как мне об этом сообщить. Но на мое предположение он ответил отрицательно. Я вздохнула спокойно, но, как оказалась, слишком поспешно, потому что спустя всего несколько минут он размозжил мой замкнутый, бесчувственный мирок с такой легкостью, словно это была яичная скорлупка. Именно так я себя и чувствовала - как желток, вытекший из разбитого яйца. Мне бы собраться, но куда там.

Я ждала чего-то подобного: увещеваний, заботы, привычки, и все же надеялась, что этого никогда не произойдет. Уж лучше бы он выставил меня из этого дома навсегда.

Я поддалась и не смогла достойно выйти из ситуации. Наговорила того, о чем рискую думать только глубокой ночью, спрятавшись под одеяло, да и то недолго - ровно столько, чтобы не успеть расплакаться или, того хуже - начать заниматься членовредительством, или, что уж совсем плохо - впасть в апатию на несколько дней.

Я пыталась доказать мистеру Махоуни, что являю собой всего лишь пример эгоистичного, зацикленного на себе, бесполезного существа. Он протестовал, и я оказалась не в состоянии углубляться в бессмысленный спор, быстро свернула сопротивление и теперь только слушала и отвечала, и вдумывалась в его слова, в свои слова, пыталась уловить всеобщие закономерности, которых, само собой, не было. В конце концов, плывя по течению, я и начала вываливать все подряд, нисколько не заботясь о последствиях. Иногда я спохватывалась о чем-то, по ощущениям – неприятном, но тут же забывала, что же это было.

Мы не следили за временем. Когда я, наконец, начала клевать носом, было далеко за полночь. Я долго не могла встать: правая нога, на которой я просидела, наверное, не меньше часа, затекла и не слушалась, нашпигованная холодным покалыванием. Собрав остатки сил, спотыкаясь, я пошла к себе. В тишине ночи было хорошо слышно, как мистер Махоуни, то есть Стивен, басил себе под нос какую-то мелодию. К себе... вчера я действительно словно возвращалась "к себе", в свой родной дом, который может быть родным только тогда, когда в нем живут родные люди.

Наутро я проснулась, всполошившись от того, что могу опоздать на работу. В спешке я не смогла найти линзы на прикроватном столике и отправилась в ванную комнату, ориентируясь только на мышечную память.

Я потолкалась у двери в ванную: рука соскальзывала с круглой ручки, и спросонья я никак не могла определить, тянуть ли за нее на себя или толкать дверь от себя. Щетка и паста тоже не давались в руки, все, за что бы я ни бралась, желало оказаться на полу и уползти подальше от моих неуклюжих лап.

Правый верхний уголок зеркала был отколот примерно на сантиметр, и это место имело приятный, слегка зеленоватый цвет. Я всегда скашиваю на него глаза, когда чищу зубы, но отчего-то сегодня не могла сфокусироваться. Спустя несколько минут полировки зубов и скольжения глазами по зеркалу я поняла, что на нем нет никакого отколотого уголка, и только тогда вспомнила, где нахожусь, и какой сегодня день, отчего меня разобрал хохот.

Успокоившись, наконец, я стала собираться домой. Я нечасто оставалась здесь до самого утра, а если такое случалось, то старалась уйти как можно раньше, не сталкиваясь с мистером Махоуни, который, как я знала, вставал ровно в семь. Иногда я спускалась на кухню, готовила завтрак и просто оставляла его на столе. Не знаю, делала ли я это, чтобы порадовать мистера Махоуни или по привычке, но, надеюсь, ему было приятно.

Сегодня я сделала то же самое, точно зная, что хочу порадовать этого одинокого грустного человека. Думаю, он слишком рано махнул на себя рукой. Что бы там ни было в прошлом, Стивен производил впечатление человека, который может сделать себя и окружающих счастливее. Меня он точно сделал счастливее. То, что я силилась понять умом, пришло само в тот момент, когда я перестала себя грызть и позволила себе быть человеком.

Все было готово, и у меня оставалась пара минут, чтобы решить - остаться или по старинке незаметно улизнуть. Второй вариант был сильнее меня, но я оставила мистеру Махоуни записку, прикрепив ее магнитом к холодильнику: «Дорогой Стивен! Дорогой друг! Вы чудесный человек, и у вас, не сомневайтесь, все будет хорошо. Я не прощаюсь».

Раннее утро было прекрасно. Солнце взошло настолько, чтобы его лучи, создававшие повсюду выразительные тени, были различимы в легком тумане и почти осязаемы. Воздух, влажный, холодный, пробирал до костей, но было слишком красиво и безлюдно, чтобы спешить. Изредка попадавшиеся прохожие бежали, укутавшись в шарфы, втянув головы в плечи и засунув руки в карманы курток и пальто по самые локти. Местами на остановках толпились по двое-трое сонные туристы в ожидании экспресса до аэропорта.

Было еще очень рано, когда я вернулась. Странное ощущение - как будто половина дня уже прошла, но впереди почему-то был еще один день. День в дне. Я приготовила завтрак, на этот раз себе, и принялась за изучение материалов для очередной, десятой или сотой или тысячной безликой статьи. Слова не шли в голову, я отвлекалась на все подряд - от подозрительного скрипа за стенкой до мыслей о том, что должны бы уже изобрести безопасный способ оказаться в грозовом облаке и понаблюдать за процессом изнутри. Стул казался слишком жестким и неудобным, и я перебралась на диван в гостиную, укрылась пледом и проспала до полудня.

Проснувшись, я не корила себя за часы бездеятельности, и это было приятно. Что ж, раз все так складывалось, есть причины быть смелой до конца. Я задумала сделать то, что давно собиралась и непременно должна была.

Знакомый до последней неровности брусчатки путь, который можно пройти с закрытыми глазами и даже не запнуться за столы-бочки у паба на углу, которые каждый день отвоевывали сантиметры у тротуара. К дверям магазинчика миссис Уиклоу ноги принесли меня сами.

Посетителей почти не было, лишь двое или трое прятались среди полок. Сердце колотилось так, что от его ударов подрагивали не только кончики пальцев, но все тело. И все же я пообещала себе и еще кому-то, возможно, себе будущей, что буду смелой.

И я вошла. Звякнул колокольчик. Миссис Уиклоу бросила на меня быстрый взгляд ярких голубых глаз и приветливо улыбнулась. Я улыбнулась в ответ, хотя обычно заходила и сразу же пряталась за ближайшую полку, пока дверной колокольчик меня не выдал. Я не смогла сразу подойти к миссис Уиклоу. Чтобы сделать столкновение лицом к лицу неизбежным, я выбрала маршрут: от самых дальних полок, зигзагами, все ближе и ближе к стойке.

И вновь я не могла сосредоточиться, чтобы хотя бы прочитать названия книг. Пришлось брать по одной наугад, листать, бессовестно и бесполезно растягивая время. Ближе всего к стойке миссис Уиклоу располагался стеллаж с комиксами, который я раньше не замечала. Необычный выбор для такого маленького и весьма консервативного магазина.

Здесь были и тоненькие супергеройские еженедельники, и пухлые графические романы, от новинок до тех, что уже стали классикой.

- Мой внук посоветовал открыть новый раздел. У меня не очень много посетителей, он считает, это может помочь, - сказала миссис Уиклоу, заметив мое внимание к новому стеллажу.

Я не нашлась, что ответить, только улыбнулась. Неплохо было бы подумать над тем, что скажу, когда шла сюда. Импровизировать же у меня получалось либо слишком эмоционально, либо никак. Чаще всего - никак.

- Думаю, он прав. А вы читали что-нибудь из этого?

- О, многое! Приятно быть в курсе. Пока мне есть, что узнавать, буду жить.

Внуку миссис Уиклоу очень повезло. Я не знала своих бабушек и дедушек - они умерли или до моего рождения, или вскоре после. А миссис Уиклоу может быть и не кормит внука до отвала при каждом удобном случае и не вяжет ему толстые смешные свитера, зато читает комиксы.

- Думаешь, я впадаю в детство? - засмеялась миссис Уиклоу.

- Нет, ни в коем случае. Я думаю, вашему внуку очень с вами повезло.

Было видно, что миссис Уиклоу польстили мои слова. Нужно было решаться, пока она в хорошем расположении духа, вот только слова не шли в голову. Паника, паника! Схватить что-нибудь и уйти, и не возвращаться, пока не подготовлюсь. Само собой, сделала я все совсем не так.

- Миссис Уиклоу, - заговорила я тихо, подойдя чуть ближе.

- Да?

- Я..., - я сглотнула. – Я не нашла на полке. Может быть, у вас есть "Шансы"?

- "Шансы"? Нет, пожалуй. Но ты ведь не за ними пришла?

- Нет, не за ними. Миссис Уиклоу, вы, наверное, заметили, что я часто сюда прихожу.

- Ну еще бы!

Я не поняла, был ли это сарказм, или ирония, или просто выразительное согласие.

- Тогда вы не могли не заметить, что я не всегда прихожу сюда за книгами.

Миссис Уиклоу улыбнулась.

- Ну, не ты одна, детка. Это не проблема.

- Ооо, нет, сначала я обязана вас спросить!

Миссис Уиклоу в недоумении смотрела на меня, а я, умоляюще, - на нее. Переступить через страх было необходимо, даже тогда, когда момент оказался упущен. Я с ужасом поняла, что мой вопрос, долгое время, словно злобный пчелиный рой, следовавший за мной, вызывая нервозность, ни гроша не стоит. Не было в моем поведении чего-то сверхъестественного, за что мне нужно было извиняться или краснеть, или на что мне требуется просить разрешение. Но это также означает, что мне нечего бояться.

- Да, именно так, я должна вас спросить, и я не сумасшедшая, и это вовсе не розыгрыш, просто я слишком долго к этому готовилась.

Недоумение миссис Уиклоу сменилось легкой заинтересованностью. И хотя я старалась говорить тихо, немногочисленные посетители поглядывали на нас.

- Приходить к вам, чтобы иметь возможность просто отключиться от всего, очень важно. Но я не оправдываюсь. Поэтому я должна вас спросить: не доставляет ли вам мое периодическое бессмысленное присутствие неудобств? Я приму любой ответ.

Щеки пылали, сердце колотилось, и я, кажется, онемела.

- Мне стоит немного подумать, нахмурившись, или могу сразу повторить то, что сказала минутой раньше? - спросила миссис Уиклоу профессорским тоном, немного не вязавшимся с ее милы, добродушным лицом.

Но я лишь испуганно на нее смотрела.

- Иногда мне нравится быть строгой. Не ворчливой, но очень строгой. Я отменяю свой ответ, чтобы для начала также задать тебе вопрос.

Я молчала, ожидая.

- Ты знаешь, как меня зовут? - спросила она и посмотрела на меня сверху вниз.

- Вас зовут Роза.

- Вот и славно, - улыбнулась миссис Уиклоу. - Тогда мой ответ таков: многие делают то же самое, и я нисколько не против. Мои продажи не пострадают, не беспокойся, даже наоборот: кажется, что у меня много посетителей, а это притягивает новых. Я вижу, что ты приходишь сюда не от скуки, и мне, что скрывать, нравится наблюдать за людьми.

- Спасибо, огромное вам спасибо! – воскликнула я.

Я махнула на прощание рукой и уже готова была уйти, скрывая навернувшиеся слезы, но миссис Уиклоу меня остановила.

- Робин! Я думаю, ты должна кое-что знать.

Радость исчезла, стекла, как вода после душа, и, если бы тут было отверстие для слива в канализацию, она устремилась бы прямиком туда, затянув и меня. Я вернулась, подойдя еще ближе к стойке миссис Уиклоу, чтобы другие посетители не могли нас слышать.

- Это было недавно, ты стояла в дальнем углу. В это время сюда зашел парень, увидел тебя и так перепугался! – миссис Уиклоу задумалась, оценивая, как прозвучали ее слова. - Не знаешь, кто бы это мог быть? Я решила, что он тебя знает: так смотрел, - и миссис Уиклоу изобразила нечто среднее между чрезмерно наигранным удивлением и сердечным приступом.

- Это мог быть кто угодно, - ответила я более тонким голосом, чем обычно, и с еще более наигранным удивлением, чем миссис Уиклоу. Первый, кто пришел мне на ум - тот парень с вечеринки, хотя это мог быть кто угодно. Например, кто-то, кто панически боится книг, или пыли, или старушек.

Но против своей воли я постоянно вспоминала о своем случайном знакомом, хотя не находила тому причин. Подумать только - я чуть не столкнулась с ним лицом к лицу в месте, где сложно сделать вид, что кого-то не увидела или нырнуть в подпространственный туннель и скрыться. Хотя у него это как раз получилось. Мне было и любопытно, и неприятно одновременно. Пусть он меня и не интересовал, но я же не монстр какой-то. Каждый раз, когда такое происходит... то есть такое раньше никогда не происходило или мне просто не было известно об этом... каждый раз, когда кто-то косо или неодобрительно на меня смотрит, я начинаю думать, что со мной что-то не так. Разные носки? Не успела расчесаться? Отвалился нос? Размазалась помада? Это паранойя или эгоцентризм, или и то, и другое. Я не знаю, но это выбивает из колеи.

Я несколько раз заговаривала об этом с Майком, и он обычно отвечал, что это не со мной что-то не так, а с теми, кто косо на меня смотрит: во-первых, на это нет никаких причин, и, во-вторых, у них просто может быть косоглазие, и над этим глумиться некрасиво.

- Робин? - окликнула меня миссис Уиклоу, вытаскивая из навязчивых мыслей.

- Да?

- Так ты знаешь, кто бы это мог быть?

- Нет, миссис Уиклоу, не думаю, - соврала я. Ни у кого, кроме меня, не было причин бежать от меня... Какой. Ужас. Я монстр! Наверное, я показалась ему назойливой, и теперь он боялся встретить меня вновь - вдруг я пристану с какими-нибудь глупостями. – Но, все равно, спасибо, что сказали. В мире полно сумасшедших!

- Гораздо меньше, чем кажется, дорогая, - улыбнулась миссис Уиклоу.

Я попрощалась и вышла из магазинчика. Солнце создавало иллюзию тепла и неги, но снаружи встречал ледяной воздух, перегоняемый ветром из одного конца улицы в другой, больно ударяя по лицу. Этот человек не шел из моей головы, и я решила рассказать обо всем Майку, он мог что-то знать. Вот только Майк пропал. Я писала ему и звонила - бесполезно. Я могла бы заявиться к нему в гости, но знала, где он живет, очень приблизительно.

Могу сказать точно - Майк был в городе. Мы договорились пойти в кино в среду, но затем я нашла в почтовом ящике два билета в театр Гейети, правда, представление должно было состояться совсем не скоро – в конце октября. Что ж, планы изменились, и я очень надеялась, что в театр - то он придет.

Короткие гудки. Сколько бы ни звонила - короткие гудки. Не мог же он постоянно болтать? Или я звоню только тогда, когда он занят? Или он все время висит на телефоне бесплатной горячей линии? Почти разозлившись, я вдруг подумала, что с ним могло что-то случиться, а я не могла помочь - только беспричинно злилась.

Не зная, что предпринять, я просто оставила эту мысль, и Майка, и того парня, и отправилась бродить по городу. Несмотря ни на что я была в приподнятом настроении, которое располагало к очередной истории. Я имею в виду одну их тех историй, что пишу в свободное время. Мрачные сюрреалистические сказки, большинство из которых - пересказ собственных снов, приведенных к логическому знаменателю. Сны бывали таковы, что кощунством было бы их не записать. Часто я сожалела о том, что невозможно изобрети камеру, способную заснять сон. Оставалось довериться памяти и печатному слову.

Вдоволь нагулявшись, вновь с красным обветренным лицом, я ввалилась в первую попавшуюся кофейню, заняла крошечный круглый столик у окна и, как только отогрелись руки, достала блокнот. Он всегда был со мной - мало ли, что и когда придет в голову. За время прогулки сюжет так и не был мной придуман, поэтому я решила записать те обрывки, что снились мне этой ночью.

Логики в происходящем, как всегда, не было. Я и некто, назовем его "Некто", обнаружили в себе способность ходить сквозь стены - так я помнила это утром. История не новая, за тем исключением, что в том месте, сквозь которое мы проходили, прямо за нашими спинами в то же мгновение появлялись густые заросли плюща. Возможно, так мы отмечали места, через которые прошли. Либо все было не так и никаких способностей у нас не было, а были определенные места, отмеченные плющом, сквозь которые мог ходить любой желающий.

Обрадованные своей способностью, мы, Некто и я, решили посмотреть, как выглядит внутри один старый дом, который, кстати, уже однажды мне снился, и тогда-то я как раз была внутри. Все, что я знала - дом был высоким, минимум в семь этажей, с высокой двускатной крышей, наверное, еще в половину его высоты.

Где находился тот дом, мы, наверное, знали не точно, и отправились через темный луг, по извилистой тропе, на его поиски. Была ночь, луна светила в десяток раз ярче обычного. Над лугом висел туман, делавший его более таинственным, как казалось мне во сне, или более зловещим, как думала я сейчас. Мы бежали по узкой тропинке, я опустила глаза и с ужасом увидела, что вокруг разбросаны какие-то предметы, превращавшие луг в подобие свалки, хотя в целом на свалку похоже не было. В довесок вдалеке я заметила старушку, одетую в сияюще-белый костюм и белую шляпу с широкими полями, толкавшую перед собой нагруженную каким-то хламом тележку из супермаркета. Она на нас не смотрела и вскоре, я даже не заметила, как, - исчезла.

Тропа шла в гору. Я подняла глаза и увидела тот самый дом. Почти тот самый: от него остались лишь две боковые стены и высокая двускатная крыша. А наверху... наверху, на крыше, параллельно земле, была еще одна земля, с домами и деревьями. Еще один уровень. Он балансировал на остром углу, образованном скатами крыши, слегка покачиваясь. И за ним начинался рассвет: бледно-желтые облака были видны сквозь дом, лучи поднимались из-за крыш домиков на втором уровне земли.

Каким-то образом мы оказались внутри дома, ставшего вполне телесным. Я провела своего спутника по длинному коридору, потом - вверх по лестнице. Или наоборот - во снах события часто происходят параллельно, и уследить за их последовательностью нельзя. Я знала, куда нужно идти, но туда мы так и не добрались - пришлось бежать. От кого или от чего, сон умалчивал. Путь обратно оказался куда сложнее - коридоров стало больше, они не кончались, окон не было или они были завешаны тяжелыми шторами. Дом производил впечатление жилого - на кособокую вешалку были небрежно наброшены песочного цвета пальто и темная шляпа.

Коридор следовал за коридором, но комнат не было. Деревянные облупившиеся двери, оделявшие коридоры друг от друга, были неизменно распахнуты. Но вот и лестница, и мы устремились вниз. Перед каждым пролетом я смотрела направо и видела, что после этого пролета лестница поведет нас вверх, но, как только мы поворачивали, она резко уходила вниз. Я ощущала нарастающее отчаяние, и вдруг мы оказались снаружи. Не оборачиваясь, бежали по все там же узким тропинкам в тумане - на нашем лугу рассвет так и не наступил. Тропинки петляли, замедляя продвижение вперед, и вдруг Некто схватил меня за руку и потянул в сторону. Пространство сложилось и выбросило нас за несколько сотен метров от того места, где мы только что были, в конце особенно длинного витка. Словно мы бежали по стене и спрыгнули на пол. Мы не останавливались и внезапно, как бестелесные призраки, не почувствовав преграды и не сбавляя скорости, прошли сквозь каменную стену. Перед нами расстилался зеленый, яркий, солнечный парк. Было лето. Кто-то играл во фрисби. Дети гоняли мяч, старики неспешно прогуливались. Ничего сверхъестественного. Я обернулась: стена за нашими спинами покрылась густым молодым плющом.

Глава 15

В дверь трижды постучали, делая большие перерывы. Мой посетитель спокоен, но не очень уверен в том, стоило ли приходить. Это всего лишь предположение, но, согласитесь, когда к вам в дверь нервно барабанят, желание открывать пропадает, а когда стучат так, как сейчас... Вообще, так мог стучать маньяк-убийца, сдержанный и уверенный в себе, ощущающий свою власть, заигрывающий с жертвой, но тогда промежутки были бы чуть короче. Сейчас я была в выигрышной позиции. Странно, что посетитель не воспользовался дверным звонком. И тут я догадалась.

- Добрый вечер, Стивен, - сказала я, открывая дверь, еще до того, как успела разглядеть вошедшего, и не ошиблась.

- Как Вы догадались, что это я? - удивился Стивен.

- Только Вы могли знать, что в моей квартире может до сих пор не быть электричества.

- Ооо..! - с восхищением протянул Стивен. - Добрый вечер, Розамунд. Рад, что застал – Вас все не было дома. Как мы и договаривались, приглашаю Вас на чашку кофе. Сегодня, прямо сейчас, если Вы не очень заняты. А это - небольшой подарок в честь новоселья, - он протянул мне горшок с маленьким, не больше двадцати сантиметров высотой, миртовым деревом.

- Очень кстати, спасибо, - деревце мне и правда понравилось. - Прямо сейчас? Думаю, эти стены переживут еще один день без краски, но мне сначала нужно переодеться, - виновато улыбнулась я. Заметил он или нет, но на мне сейчас была вытянутая футболка и не менее вытянутые штаны, заляпанные бирюзовой краской.

- Тогда мне, наверное, лучше подождать у себя?

- Нет, оставайтесь, я быстро. Я сейчас уйду вон в ту комнату - там пока хранятся все вещи, - я показала на будущую гостиную. - Дверей у меня нет - старые пришлось выбросить, они все были в маслянистых пятнах, поэтому Вам придется постоять здесь.

- Без проблем, - улыбнулся Стивен.

Я ушла в комнату, надеясь найти коробку с одеждой среди развала. Мне навстречу засеменил мой пес - круглый, неуклюжий, но бесконечно милый и преданный мопс Лу, морщась после сна. Сложно было заметить среди глубоких складок его морды, но я точно знала, что он это умеет.

- Веди себя хорошо, - пригрозила я. - Стивен! Не пугайтесь, это Лу и он идет знакомиться.

- Лу? Кто такой... - Не договорил Стивен. Я не могла удержаться и подсмотрела за их знакомством. Лу, как правило, реагировал на посторонних очень отрешенно. Он подошел к Стивену и наклонил свою квадратную мордочку, рассматривая его. Спустя минуту-другую он одобрительно чихнул и положил голову на ботинки Стивена.

- Простите, кажется, вы в плену.

Стивен расплылся в улыбке.

- Я не в плену, я пленен! - радостно пробасил он.

Я же стояла в растерянности, пытаясь припомнить, в какой из коробок может лежать что-то приличное и не очень мятое.

- Как дела с ремонтом? Неплохо, кажется? То есть тот факт, что я вижу, говорит хотя бы о том, что электричество у вас есть.

Стивен отвлекал меня, захотелось вернуться в холл и ответить ему что-нибудь. Ладно, буду проверять коробки по очереди, если в этом коробочном замке возможно увидеть какую-то систему.

- Прекрасно! Ребята нашли перебитый провод. Перебитый в пяти местах, спасибо вашей схеме. Как видите, стены тоже выглядят куда лучше, только не прислоняйтесь - испачкаетесь. У меня даже есть стул, - прокричала я.

Пару дней назад я съехала из гостиничного номера и теперь обитала здесь, доделывая своими силами ремонт. Все свободное время я прыгала с пола на стремянку и обратно, ничуть не заботясь о внешнем виде. Наконец, я нашла коробку с какими-то вещами, которые с первого взгляда даже не узнала. Вытянула платье, настолько обтягивающее, что его помятость не будет заметна. Сами собой подвернулись колготки и туфли. Будет выглядеть так, словно я собралась на свидание.

В нижней коробке, вытащить которую из-под груза прочего хлама было решительно невозможно, в небольшом ее приоткрытом уголке виднелись любимые свитер и джинсы. Медленно, по сантиметру, я вытянула их наружу, натянула все это на себя, сняла с волос резинку и взбила непослушные кудри. Веселая небрежность и любимые духи, как убеждала я себя, дарят уверенность на целый день.

Стивен, к слову, выглядел очень аккуратно и интеллигентно - из-под мягкого свитера выглядывал воротник рубашки, брюки были отглажены, туфли сияли, по крайней мере, пока к ним не приложился Лу. Стивен был подтянут и в целом выглядел моложе и бодрее, чем в нашу первую встречу.

Я вышла из комнаты, пытаясь не показать своего смущения. Стивен замер посреди коридора с горшком в руках и с Лу, благополучно дремавшим на туфлях.

- Простите, что заставила ждать.

- Ничего, мы прекрасно проводим время, - прошептал Стивен, взглядом указывая на Лу.

- О, и за дерево простите, - опомнилась я, забрала у него горшок и поставила на подоконник в кухне.

- А что делать с Лу? - спросил Стивен. - У меня нога не поднимется его разбудить.

- Не беспокойтесь, он и так спит большую часть своей жизни, - ответила я, аккуратно подняла сопящего бегемотика с чужих ботинок и отнесла обратно на подстилку. Если Лу и проснулся, то открывать глаза и как-либо реагировать на принудительное перемещение не стал.

Внезапно я насторожилась. Стивен был вежлив, мил и учтив, даже слишком. Подозрительно галантен. Неужели он мог подумать в прошлый раз, что я напрашиваюсь на свидание? Конечно, мог, и это всецело моя вина. Сейчас мы войдем в его квартиру, а там свечи, вино и что-нибудь вульгарное вроде ярко-красных роз. В голове сам собой выстраивался неудобный, скомканный диалог с извинениями и определением границ. Дорога была не длинной, и я не успела обдумать финал, к тому же Стивен отвлекал меня какими-то шутками, которые я в панике не могла не то, что понять, а просто расслышать.

- Розамунд, с вами все в порядке?

- Да, вполне, хотя я, наверное, надышалась чем-то токсичным.

- Может быть, нужно в больницу? - забеспокоился Стивен.

- Нет, нет! Я преувеличиваю, это просто... а, забудьте, - улыбнулась я.

- Ничего, у меня должно пахнуть куда приятнее, придете в чувство.

Сердце сжалось, когда я переступала порог, но в квартире Стивена ничего существенно не изменилось.

- У меня нет особых мест для приема гостей, - развел руками Стивен. - Но вы можете его назначить прямо сейчас. В последнее время популярностью пользуется барный стол на кухне.

- Да, отлично, назначаю его. Он подкупает меня шоколадными кексами.

- Я знал, что это сработает! Пек сам. Я вообще-то... часто этим занимаюсь, - сказал Стивен и похлопал себя по слабо выделяющемуся животу, очевидно намекая, что тот просто огромен. Стивен врал – меньше всего он походил на человека, увлекающегося выпечкой и кулинарией вообще. Я тоже врала - терпеть не могла высокую барную мебель, особенно стулья и табуретки. В силу небольшого роста для меня всегда было нелегкой задачей забраться на неприступную высоту такого вот стула. Хорошо, что я стянула с себя то ужасное платье, иначе выглядела бы сейчас, как неуклюжая гусеница.

Кофе пригублено, кекс надкушен - кстати, очень вкусный, погода обругана - пора было подходить к сути, но Стивен не торопился.

- Стивен, Ваш разговор с Робин, как он прошел? Вы ведь за этим меня пригласили?

Стивен замешкался. Он хотел ответить "да", но боялся обидеть, хотел ответить "нет", но боялся торопить события. Весь в сомнениях и противоречиях, он был очень трогателен.

- Да, и правда, я все еще хотел бы обсудить с вами эту ситуацию, если вы все также не против.

- Меня смущают заочные консультации, кажется, я уже упоминала об этом, но вас стоит выслушать. Я же обещала.

- Что ж, много времени я у не отниму: все не так плохо. Во-первых, я почти уверен, что лед растоплен, Робин, можно сказать, раскрылась. Она, правда, все обвиняла себя в эгоизме, в том, что зациклилась на себе, что думает только о том, как не подпускать к себе людей и не заботится о чувствах этих самых "других людей". И все в таком роде. У нее мало друзей, кажется, даже всего один - Майк, который куда-то исчез. От того, наверное, она и была последнее время такая пасмурная. Ее пугают люди, проявляющие к ней внимание. И мы замечательно поговорили. Она все также приходит каждую пятницу. Ничего серьезного я не заметил.

Майк, Майк... исчезнувший Майк... где-то я это уже слышала, совсем недавно.

- Как вы думаете, замкнутость очень ей мешает?

- Мне кажется, ей больше мешает то, сколько времени она думает об этом. Стоит ей отвлечься – и перед вами совсем другой человек!

Немного инфантильности, много одиночества и неуверенности в себе, хотя последнее и не обязательно. Знакомые симптомы, и я многим успешно помогала преодолеть искусственно созданные препятствия. Но вот только действительно ли им это было нужно?

Вопрос вставал каждый раз, и я подолгу пытала своих пациентов, чтобы знать наверняка: им нужно меняться, им станет от этого лучше, они этого хотят. Полной уверенности в случаях вроде Робин у меня никогда не бывает. Иногда я ошибалась, и пациент возвращался ко мне с чудовищным стрессом, вызванным ежедневным насилием над собой. Выбор непрост: истязать себя, менять и ломать, или держать оборону, быть самому себе крепостью. Второй вариант пациенты поначалу воспринимают в штыки. Страдая в первые годы практики идеализмом, что в моей профессии крайне вредно, я пыталась склонить пациентов именно к этом варианту, к жесткой, мучительной обороне.

Попытки измениться быстро дают о себе знать, создавая счастливую иллюзию. В ином случае человеку не становится легче, и надломленная психика, как может показаться, трещит вплоть до полного своего распада. Глубоко погруженным в депрессию такой метод не подходит. Я не хотела идти проторенной дорожкой и поначалу работала с верой в безграничные возможности человеческого разума. В итоге от этой идеи пришлось отказаться, и большей частью ориентироваться по ситуации: единого ответа не было и не будет. Но до сих пор я считаю, что в большинстве случаев человеку нет необходимости меняться, и до сих пор мне жаль, если людям, особенным, интересным, необыкновенным проще изменить свой образ жизни ради мнения окружающих, чем научиться жить в ладу с собой. Психотерапия не учит тому, что хорошо, а что плохо, она всего лишь ищет, что действительно сделает жизнь того или иного человека сносной. Меня не должны волновать вещи, противные моему характеру, если они помогут моему пациенту. Но как может не волновать рыбья кость в горле?

- Она не жаловала на одиночество, непонимание, нападки со стороны… коллег, может быть?

Стивен задумался.

- Поначалу я думал, что проблема в этом, но самому мне не разобраться. Думаю, она отчего-то стыдится себя. Она рассказала о каком-то парне, с которым заговорила на вечеринке только от того, что ей было стыдно сидеть рядом и молчать.

- Очень смелые выводы, - улыбнулась я. Попытки показать себя чутким и понимающим меня всегда забавляли, но я не смеялась над Стивеном: в целом он был прав и казался действительно заинтересованным в счастье незнакомой мне девушки.

- Мои наблюдения очень поверхностны и наивны, особенно в ваших глазах? - потупил взгляд Стивен.

- Если только самую малость, - соврала я. Мы замолчали, погруженные каждый в свою чашку.

Несмотря на все очевидные приятные стороны компании Стивена и всего этого вечера, разговор заходил в тупик - мой нелюбимый момент. И это вовсе не показатель того, что говорить совсем не о чем, но показатель недостаточной осведомленности друг о друге. Мы не знали ничего, что позволило бы задавать приличествующие второй встрече вопросы.

Впрочем, я сейчас была обеспокоена не неловкой паузой. Из головы не шел этот Майк, исчезнувший Майк, единственный, внезапно исчезнувший друг Майк. Я была уверена, что совсем недавно слышала то же самое.

Стивен смотрел в окно, потягивая кофе. Интересно, что или кто занимал сейчас его мысли? Еще интереснее, почему меня это интересовало.

- Стивен, а она ничего больше не рассказывала о своем друге Майке?

- О Майке? Нет, кажется. Я не расспрашивал... а что, стоило бы? То есть, это важно?

- Пока не знаю. История показалась мне зна...- тут я вспомнила и застыла, вытаращив, именно так - вытаращив на Стивена глаза.

- Что-то не так?

- Нет-нет, все прекрасно! Я просто вспомнила кое-что. И я не имею права рассказывать, но есть одна занимательная вещь. Кажется, я знаю человека, с которым ваша подопечная заговорила однажды, и есть вещи, которые кажутся мне теперь странными... я даже объяснить толком не могу, мне нужно будет с ним поговорить, - я не могла внятно выразить свою мысль, она еще не сформировалась, отчасти потому, что я тормозила ее пугающее развитие.

- Прямо сейчас? - всполошился Стивен, хотя я даже не пыталась встать.

- Нет, - засмеялась я. - Не пугайтесь, я просто чувствую, что это не совпадение.

- Я так ничего и не понял, - развел руками Стивен. А я не потрудилась объяснить.

- Хорошо, скажем, так... У меня есть пациент, который рассказал ту же самую историю. О пропавшем друге Майке. И о вечеринке.

Стивен, не мигая, смотрел на меня.

- Хотите сказать, что знаете случайного знакомого Робин?

- Да. Впрочем, Дублин - не Нью-Йорк, он не так уж велик.

- И все же вы удивлены?

- И все же я удивлена.

- И ваш пациент рассказал о встрече с Робин.

- Да, рассказал, среди прочего. Я не могу сказать большего, пока не буду уверена, - пора было остановиться. - Я надеюсь, Робин ничего не узнает. Возможно, я придаю этим обстоятельствам слишком большое значение.

- Нет, конечно же. Хотя разговоры за ее спиной мне все менее приятны, - вздохнул Стивен.

- Я вас предупреждала.

- А я не послушал, впредь буду умнее.

- Не знаю, стоит ли, - улыбнулась я. Нужно было отвлечь его от самоедства, и в этом был, можно сказать, корыстный интерес: я не хотела превращать вечер в еще один сеанс.

- Думаю, достаточно об этом. Просто держите меня в курсе, если заметите что-то подозрительное. А я буду держать в курсе вас. А сейчас у меня к вам интересное предложение, - Стивен слез со стула и встал, гордо подняв голову и приосанившись. Я не могла не улыбаться, глядя на него - такого важного и по-мальчишески взволнованного. - Я хотел бы пригласить вас на танец.

- На танец? - я ожидала чего угодно, но никак не этого. Как давно меня не приглашали на танец, если он это всерьез, конечно? Кажется, целую вечность. Меня это ни капли не расстраивало - танцую я ужасно. - У вас и оркестр в гостиной припрятан?

- Нет, всего лишь граммофон. И, без ложной скромности, солидная коллекция пластинок.

- Бьете в самое сердце, - я обожала звучание винила, а вот мой бывший муж считал его стариковскими забавами. "Качество" звучания было, видите ли, очень низким. У него была страсть ко всему "качественному". Прекрасно понимая, что временами его пристрастия просто неразумны, я все же закрывала на них глаза. И вот теперь он нашел себе более "качественную" женщину. Привязалось же! Качественный, качественный... Вон, пошло прочь. Вопреки его смыслу, словечко мелочное и мерзкое. У меня была привычка враждовать с некоторыми словами, но, как психотерапевт, я не усматривала в этом проблемы, или же ловко обманывала себя. Также ловко я обманывала себя, полагая, что счастлива со своим бывшим мужем. Давно пора было это прекратить, но я просто не обращала на него внимания. Теперь же я была благодарна за то, что он дал мне повод. Нужно оставить ему голосовое сообщение с благодарностью.

Я впервые думала о нашем разрыве с такой стороны. Стало легче и куда проще. К тому же меня приглашают на танец.

Я сползла с высокого стула, безуспешно стараясь сделать это как можно изящнее, и последовала за Стивеном в просторную, полупустую гостиную. Стеллажи с книгами и пластинками, пара кресел и стол, на котором громоздился поблескивающий латунью граммофон - вот и все ее содержимое. Стивен не глядя, одним точным движение выудил пластинку, продемонстрировал ее мне так, как обычно демонстрируют дорогое вино, аккуратно, но уверенно и метко пристроил на нее иглу. Заиграла знакомая мелодия, густая, неспешная, сопровождающаяся глубоким, таким же неспешным голосом. Ник Кейв, без сомнения. Я его обожаю, и приходится только удивляться, откуда Стивену это могло быть известно.

В общем, Стивен оказался не очень хорошим танцором, хотя временами мне казалось, что он притворяется, чтобы мои выдающие способности не выглядели такими уж выдающимися. Я не была неуклюжа, но в равной мере не была мягкой, женственной и подвижной, отчего плавные танцевальные движения давались мне с трудом. Подобные глупости занимали меня первые несколько секунд, но затем я просто провалилась, чуть не обмякнув в надежных, но осторожных руках Стивена. Песни сменяли одна другую, а мы все кружились... топтались… неспешно переминались с ноги на ногу.

Не знаю, сколько времени прошло. Музыка перестала играть, коротким полу-скрипом, полу-шипением напомнив о приличиях.

- Я должен был давно уже спросить, как вы находите это мероприятие, и не заставляю ли я вас страдать, - пробасил Стивен, быстро переводя взгляд с меня на пол и обратно.

- Это было чудесно, спасибо, - улыбнулась я. Как только музыка стихла, меня окатила волна смущения. Стивен несколько театрально изобразил облегчение. - Я давно так хорошо не проводила время. Но, боюсь, мне пора.

- Понимаю, - улыбнулся Стивен. - Я провожу.

"Бросьте, до моего дома всего несколько метров" - хотела ответить я, но вовремя мысленно шлепнула себя по губам. Конечно, я всегда была жутко самостоятельной и независимой, и, наверное, от этого часто отказывала себе в приятных мелочах. Прошло всего несколько мгновений, и вот уже мы стоим у парадной двери. С какой бы стороны я ни думала о прошедшем вечере, все сходилось на том, что это было свидание. Каким должно было быть его продолжение? Я металась между желанием поцеловать Стивена и назойливой мыслью о том, что он мог ничего такого не подразумевать. Оставалось лишь быть милой.

- Доброй ночи, Стивен.

- Доброй ночи! Рад видеть вас в любое время.

Я улыбнулась и ушла к себе. С глупой, блаженной улыбкой я и заснула.

Глава 16

Осень наступила молча, сопровождаемая тупой решимостью выхолодить и без того не избалованный теплом город. Моя жизнь сначала откатилась назад из-за всех этих нелепых встреч, из-за Майка, который до сих пор сидел неведомо где, как солдат в окопе, затем шагнула вперед, открыв пристанище в лице мистера Махоуни.

Среда - день похода в театр. У меня были два билета на отличные места во втором ряду, нервно подергивающийся глаз от неумеренного употребления кофе и ровным счетом ноль известий от Майка. Я начинала подозревать, в который раз, что Майк что-нибудь подстроил и, чтобы не врать мне оставшиеся… два месяца, решил испариться. Задушу при первой же встрече. А если он явится сегодня, еще и вовремя, еще и один - при второй встрече, он ведь обязательно успеет натворить что-нибудь между ними.

Вечером я топталась у входа в театр, выглядывая в толпе Майка. Последние зрители проходили мимо меня в зал, но я все ждала. Меня разбирали злость, негодование и недоумение. Либо он полный идиот, либо с ним что-то случилось. Последнее плавало на задворках и не осмеливалось заходить в зону "серьезных обоснованных опасений", что, в общем-то, обычно и бывает с неприятными и обоснованными предположениями. На задворках обычные истории о том, как он куда-то не пришел, не выглядели забавными и не вызывали снисходительного вздоха, во лбу же горела негодующая звезда.

Несколько минут я еще металась перед дверью в нерешительности, пока высокий и прямой, как стрела, мужчина, проверявший билеты, еле заметным движением головы не намекнул мне, что готов закрыть двери. Пришлось войти, на ходу оставляя Майку сообщение с очередным напоминанием о встрече. Я тщетно надеялась, что он как-то смог проскочить мимо меня, что у него был еще один билет, но он так и не пришел, и весь первый акт я просидела рядом с пустым креслом, нервно подергивая ногой.

Представление было замечательным, насколько я могу судить по отрывочным воспоминаниям, но совершенно меня не занимало. В довершение ко всей этой мутной истории я оказалась в неудобном положении человека-рядом-с-которым-пустует-место. Поначалу кажется, что это очень удобно, но все же… Оказываясь в густо набитом людьми месте - в кино, театре, автобусе или поезде, вы ощущаете неловкость, если кто-то сидит рядом. Но еще большую неловкость вы ощущаете, когда оказываетесь единственным человеком, рядом с которым никто не садится. Кто-то сидит рядом с полным, обильно потеющим мужчиной, занимающим собой полтора сидения, кто-то сидит рядом с вороватого вида парнишкой или пожилой дамой, которая ежеминутно бьет своего соседа по плечу, чтобы привлечь к себе внимание и спросить, не в точности такая ли была погодка третьего дня сего месяца ровно тридцать пять лет назад. В такие моменты я начинаю осматривать свою одежду - вдруг я где-то успела испачкаться и теперь внушаю отвращение окружающим, принюхиваюсь, не пахнет ли от меня чем-то неприятным, украдкой достаю зеркало. Как правило, все в порядке, хотя я все равно до конца в это не верю. Не находя себя раздражителем, отпугивающим окружающих, я оставляю попытки найти этому феномену объяснение и принимаюсь за обкусывание нижней губы.

В общем, весь первый акт я была этим человеком-рядом-с-которым, и, хотя сегодня причина была мне более чем известна, нервозность ничуть не ослабевала.

В антракте краем глаза я увидела, как высокая фигура пробирается по моему ряду, но не обернулась, сделав вид, что меня крайне интересует занавес. Для большего эффекта я прищурилась и поджала губы. Мое лицо было напряжено так, словно я пыталась разглядеть переплетение нитей тяжелой алой ткани, или словно я мучилось от жутких болей, или... нет, достаточно. Если ко мне подкрадывался Майк, пусть видит, как я сердита - такова была идея. Наконец человек остановился, очень близко, как раз рядом с пустым креслом - моим спутником на сегодняшний вечер.

- Привет! Робин, верно?

Голос был мне знаком, и мгновение, что я поворачивала голову, было наполнено отчаянными криками: только не он, только не он! Меня обдало волной холодного пота. Я подняла глаза и поймала еще одну ледяную волну. Это был он, тот парень с вечеринки, беглец из книжной лавки. Сейчас он выглядел в точности так, как изобразила его миссис Уиклоу - словно вот-вот умрет. Он криво улыбнулся и неуверенно махнул рукой.

- Да, все верно, - неохотно согласилась я. Что мне оставалось? Не отрицать же собственное существование.

- Мы разговаривали на вечеринке у Кевина, помнишь?

- Да, все верно, - вновь согласилась я.

- Я Роберт, - сказал он и протянул руку, которая, заметила я, слегка подрагивала.

Ладонь оказалась теплой и сухой, вопреки ожиданиям. Я была в миллиметре от того, чтобы закатить скандал. Очевидно: Майк все подстроил. Опять. Может быть, Роберт здесь и не при чем, может быть он - такая же жертва, как я.

- Приятно познакомиться, пусть и немного запоздало. Это место свободно? - показал он на пустое кресло рядом. - В смысле, я видел, что в первом акте здесь никто не сидел, и подумал, почему бы не подойти, не поздороваться и узнать, вдруг это место свободно.

- Хочешь, я расскажу, что ты сделала?

- Когда сделал? - перепугался Роберт.

- После того, как заметил пустующее кресло.

- Пожалуй.

- Ты подошел, поздоровался и попытался узнать, свободно ли оно, - я вновь пыталась казаться грубой, хотя и не слишком убедительно: Роберт слегка улыбнулся и, кажется, начал наконец-то дышать.

- Все так и было, от первого до последнего шага.

- И вот я тебе отвечаю: не знаю. Бессмысленно, но, возможно, кто-то подтянется ко второму акту, - предположила я, намекая, что кресло лучше не занимать. И вновь не убедительно. - Наверное, кто-то из приятелей моих соседей слева не пришел.

- Вполне может быть, хотя твои соседи слева пришли, судя по чавканью, только вдвоем, - Роберт на несколько секунд залип на парочке слева, и его слегка передернуло. Они целовались, издавая при этом такие звуки, словно кто-то включил пылесос под водой. Никогда не слышала, как это могло бы звучать, но, пожалуй - именно так. - Я все же присяду?

- Да, все верно. То есть да, конечно, - отрешенно ответила я. Меня начинало трясти от собственной подозрительности, трясти в прямом смысле этого слова. Обмен любезностями затянулся. - Ладно, давай не будем участвовать в этом фарсе.

- С удовольствием не буду участвовать в этом фарсе или в том фарсе, ты только скажи сначала, в каком, - Роберт притворялся, что ничего не знает. Даю голову на отсечение - он притворялся. Нет, не голову - руку, голова - это слишком серьезно, отсечением головы я никому ничего не докажу, если только я не опальная королева, что маловероятно.

- На этом месте должен был сидеть Майк и, представляешь, он не пришел! Зато пришел ты. Хочешь сказать, что это совпадение? - я пыталась говорить спокойно и ровно, а получалось - более высоким голосом, чем обычно, да еще и с большими промежутками между фразами.

- Это риторический вопрос, или тебе правда интересно знать?

- Мне очень интересно знать! Мне давно уже очень и очень интересно знать, что тут, черт подери, происходит! - прошипела я сквозь зубы. Несколько человек обернулись, и даже чавканье слева затихло.

Роберт смотрел на меня огромными глазами, полными непонимания.

- Я думаю, нужно начать сначала.

- Начать сначала что?

- Эту твою историю. Про фарс и совпадения.

- Нет никакой истории, это просто вопиющий случай вмешательства в чужую жизнь!

- Думаешь, он игру какую-то затеял? Майк.

- Очевидно, что это так, с одной крошечной поправкой: это вы, вы оба порядком заигрались.

- Но я вижу тебя второй раз в жизни.

- Третий.

Роберт нахмурился.

- Тебе Майк рассказал?

- Нет, миссис Уиклоу.

- И ты сразу поняла, что это был я?

- Да, и отрицать это уже поздно.

- Ладно, это был я, - Роберт засунул руки глубоко за пазухи. - Дальше?

Настало время быть опальной королевой.

- Вкратце: я уверена, что Майк по своему обычаю решил сделать "доброе дело" и познакомить нас. Не знаю насчет тебя, но меня он об этом не спросил. Заманил нас на вечеринку. Рассказал тебе о моем любимом книжном магазине. А теперь пригласил нас обоих в театр и не пришел.

- Сейчас второй акт начнется.

Как только он это сказал, в зале приглушили свет, и спустя несколько секунд поднялся занавес.

- Разве ты не пойдешь на свое место?

- Нет, раз это все равно пустует.

Мы замолчали. Я смотрела на сцену, но ничего не видела и не слышала. Спустя какое-то время я уже не могла вспомнить ни сюжета, ни даже названия пьесы. Ближайшие тридцать минут я искала того, кто же был во всей этой истории настоящим "злодеем". И не могла найти ни одного, что, по закону жанра, означало: злодей – это я. Все оказалось сложнее, но я решила до конца играть роль обиженной и угнетенной, как бы некрасиво и нелепо это ни выглядело. С другой стороны, что могло быть лучше и проще, чем встретиться лицом к лицу и выяснить все? Наверное, Роберт это и пытался сделать. Я была полностью согласна с его стратегией и абсолютно ей напугана. Сзади подкрадывалась и мягко укутывала идея выйти под предлогом посещения дамской комнаты или вовсе без всяких объяснений и сбежать, но Роберт внезапно поднялся со своего места.

- Нам пора, - сурово произнес он, схватил меня за руку и повел к выходу, ежесекундно извиняясь перед зрителями, мимо которых мы пробирались и на которых безуспешно старались не наступить. На какое-то мгновение внимание зала обратилось к нам, и даже звуки со сцены стали тише. Ощущать себя центром внимания множества незнакомых людей - неприемлемое для меня положение. Хуже того - внимание это смешивалось с недовольством.

Все то время, пока мы пробирались по бесконечно длинному ряду, я пыталась не дышать, словно дыхание одно только способно запустить мою обычную реакцию на долгое, то есть дольше секунды, прикосновение к ладони. Ладони - мое больное место, и любое прикосновение к ним другой - не важно, чьей - руки вызывает у меня острую панику. Я ощущаю ее каждой клеткой тела, ощущаю, как каждая из них бьется в истерике, расшатывая невидимые связи с соседями, пытаясь разорвать их, выскочить из тела и спастись бегством. Секунда давно миновала, но паники не было. Я перехватила инициативу и почти вытолкнула Роберта из зала, стремясь поскорее освободиться.

Молча мы вышли на освещенную желтыми фонарями улицу. Не улица, а настоящие декорации. Не настоящая улица, похожая на декорации, а настоящие киношные декорации, так похожие на знакомую Кинг-стрит Юг. Желтый свет должен быть сухим и теплым, но снаружи господствовал холодный ветер, воздух был липким и промозглым, каким и положено ему быть в октябре, и только усиливал неловкость и нервную дрожь. Я прожила здесь всю свою жизнь, и все равно каждый раз обманывалась.

- Нам нужно поговорить, идем, - сказал Роберт и решительно направился в сторону, как оказалось, ближайшего паба. Я могла попрощаться и уйти, обозлиться на него за прерванный поход в театр и уйти, молча уйти, но вместо этого, оглядевшись, чтобы убедиться в отсутствии осуждающих взглядов (чьих это, интересно?), отправилась следом. Мы сели за самый удаленный от входа столик, так, чтобы официанты нас не сразу заметили. Роберт долго морщился и стучал пальцами по темному столу в кружках от стаканов, раздувал ноздри, глубоко дыша, словно с кислородом в его мозг придут и нужные слова. Хотя это не лишено смысла.

- Так, значит... - Начал Роберт, глядя на свои крепко сцепленные, успевшие покраснеть от холода пальцы. - Я поначалу тоже думал, что Майк устроил нашу встречу, только вот ума не приложу, как. Я не стал бы ни с кем знакомиться в тот вечер и уже собрался уходить. Я вообще не особенно разговорчив. Майк ведет себя очень двусмысленно, как и всегда, и это может совсем ничего не значить. Затем я совершенно случайно оказался в магазине миссис Уиклоу, но никак не ожидал тебя там увидеть, запаниковал и разозлился на Майка, посчитав, что это снова его рук дело. Мы даже подрались из-за этого. Но сегодня он меня никуда не приглашал, я был там один.

Роберт, наверное, думал, что все прояснил, но вместо понимания в моем мозгу что-то оглушительно взорвалось.

- Майк мог сказать тебе, что я буду там - в конце концов, это он подбросил мне билеты в почтовый ящик. И он мог сказать, что рядом окажется свободное место.

- Мог, но не сказал. Он пропал, я не видел и не слышал его, наверное, пару месяцев. И я подошел к тебе только чтобы узнать, как у него дела.

- Я не знаю, как у него дела, со мной он тоже не разговаривает.

- Дела... - Протянул Роберт. - Впрочем, у меня также нет причин верить тебе.

- Я не знаю, что ответить. У меня множество "если" и "он мог сделать то-то и то-то" и прочего... И я думаю, что мы никогда не узнаем правды - Майк ничего не расскажет, даже если и объявится. И абсолютно ясно, что его план, если он существовал, провалился. Также ясно, что мы можем сколько угодно сомневаться в своих версиях происходящего и в том, что говорим друг другу.

Пауза.

Я рассматривала стены и думала о том, что меня так беспокоило в последнее время. Пыталась думать, но не могла понять или просто вспомнить. Откуда взялась дикая неприязнь к этому человеку, откуда паранойя? Это все мой эгоизм, мешающий осознать, что события могут просто происходить, сами по себе, и мое в них участие - чистая случайность. Никто не занят устройством моей жизни, никто не следит за мной, никто ничего не подстраивает, никто обо мне не думает...

Роберт рассматривал противоположную стену. Я бросила на него быстрый взгляд, который наткнулся на его взгляд, такой же быстрый. Как бильярдные шары, они встретились и отскочили каждый к своей стене.

- Мне кажется, мы его просто вывели из себя, - тихо, со вздохом, сказал, наконец, Роберт.

- Майка? Чем же это?

- Своими подозрениями. Не знаю, как ты, но я точно его достал. Не думаю, что он кому-нибудь хотел навредить.

Нас заметила официантка.

- Два капучино. Ты ведь пьешь капучино? - спросил Роберт.

Я кивнула. Паб едва ли был заполнен на четверть, и кофе не заставил себя ждать. Мы молчали. Отчасти Майк своего добился. Но я не хотела думать, что сделано это было намеренно. Было и еще что-то, что мы оба ощущали, молча грея руки о белые чашки. Страх друг перед другом, страх перед всеми людьми мира, и нежелание от него избавляться. Так я объяснила себе поведение Роберта, так и только так все выглядело логичным. Он суть та же я, и понятно, отчего мы так взъелись на Майка, понятно, что интуитивно искали виновного, того, с кем можно не согласиться - одним словом, делали все, поддаваясь этому страху.

- Как вы познакомились? - нарушил молчание Роберт.

Я пожала плечами.

- История не слишком захватывающая. Это было несколько лет назад, на улице. После смерти родителей я не могла решить: переехать или остаться в их, то есть нашем, доме. Я хотела остаться в нем навсегда, и его оставить в том виде, который помню. И вот, наконец, однажды утром я оказалась с чемоданом в одной руке и с табличкой о продаже в другой перед дверью, не в силах сделать последний шаг. Я на самом деле стояла у порога. Майк проходил мимо и спросил, уезжаю я или въезжаю. А я не могла ответить. Он сказал, что одобряет любые перемены. Тогда я протянула руку, повесила табличку на дверь и ответила наконец, что уезжаю. И... я встречала его еще несколько раз, и само собой получилось так, что мы подружились.

- И он стал появляться, когда вздумается, манипулировать тобой, толкать на всякие глупости?

- Да, но ничего плохого ни разу не случилось. Просто он смелее меня. Кто угодно смелее меня, - пробормотала я уже совсем тихо.

Пауза.

Гомон в пабе усиливался, но пространство вокруг нас словно было отделено слоем ваты, поглощавшей любые звуки. Было чрезвычайно глухо. Я спешно пила остывающий кофе, надеясь, очевидно, поперхнуться и умереть от удушья.

- Ну, а ты?

- Я? Ничего особенного. Я был очень зол в тот день и отправился в паб. Сидел один, как вдруг появился Майк, подсел ко мне, стал допытываться. В другой ситуации я бы и слова не сказал, но ситуация была подходящей. На следующий день я со скандалом ушел со своей работы. Долгая история, - отмахнулся Роберт.

- Тебе Майк посоветовал это сделать?

- По большому счету, нет: идея была моя. Но Майк отметил, что никому, в том числе и мне, не навредит, осуществи я задуманное.

- Что ты сделал? - спросила я.

- Опубликовал опровержение нескольких заказных статей в интернет-газете, в которой работал тогда. Это было мерзко - то, чем они занимались. Чем я занимался. И я, безусловно, ушел бы оттуда. Майк лишь подтолкнул меня не делать этого молча. Главный редактор орал на меня, как, наверное, никогда и ни на кого больше, и клялся, что я не смогу получить работу ни здесь, ни в Соединенном Королевстве. К счастью, он ошибся. Однажды я вновь столкнулся с Майком, и рассказал ему о том, что сделал. А дальше, как ты и сказала - все произошло само собой.

- М… - Протянула я.

- Его нужно найти.

- Что?

- Нужно пойти и отыскать Майка, - твердо сказал Роберт и поднялся.

- Прямо сейчас?!

- Да, сейчас! И сказать ему все, что мы думаем!

- Все, что мы думаем... об этой его затее?

- Да забудь, это уже не важно! О том, что мы... Что мы виноваты перед ним.

Я вновь осознала всю широту собственного эгоизма. Мой друг пропал, но я продолжала обвинять его в каком-то дешевом коварстве.

- Идем! Ты знаешь, где он живет?

Энтузиазм сполз с лица Роберта также быстро, как появился. Он не знал. Беда была в том, что не знала и я. Роберт мельком взглянул на меня и все понял.

- Что, даже приблизительно?

- Если только очень и очень приблизительно.

- С точностью до улицы?

- Скорее с точностью до графства.

- Я даже в этом не уверена, - пробормотала я в отчаянии.

- Так, ладно, хорошо... я знаю одно место. Однажды мы с Майком проходили мимо и он показал на него рукой, сказав, что живет там или что-то вроде того. Адрес я не помню, но смогу найти дорогу. Это было, наверное, с полгода назад, но вдруг он все еще там живет?

- Cо мной было нечто подобное, и, кажется, это недалеко отсюда.

- Сможешь показать дорогу?

- Да, пожалуй, - пожала я плечами, впрочем, не особенно веря в сказанное.

- Тогда сначала пойдем по твоим следам.

- А твой вариант?

- Боюсь, что наши адреса не совпадают. Но попытаться стоит.

Я почувствовала себя ребенком, играющим в сыщика. Эта мысль увлекла меня, и я легко согласилась отправиться на поиски Майка. Меня ничуть не смутило, что идти предстоит неизвестно куда с мало знакомым человеком в то время, когда на улице совсем стемнело.

Мы вновь оказались снаружи, вдалеке от тепла и безопасности. Преодолев несколько поворотов, я вышла к нужному месту, откуда смогла бы восстановить один из маршрутов нашей давней прогулки. Мы шли молча, сосредоточенно ежась не столько от холода, сколько от странности происходящего.

Спустя примерно полчаса я вывела нас к нужному, как мне казалось, дому. Массивная черная дверь, ничего примечательного, но я была уверена, что Майк показывал именно на нее.

- Уверена? - с подозрением спросил Роберт.

- Да, уверена, - ответила я, убеждая саму себя.

Мы поднялись по ступеням. На табличке с номерами квартир никакого Майка не было, насколько можно было разобрать по написанным корявым, торопливым почерком именам.

- Кажется, ты все же ошиблась.

- А что, если Майк - это не настоящее его имя?

- Я бы не удивился. Вообще, это многое бы объяснило, - проворчал Роберт.

- Что, например?

- Ничего. Я просто так это сказал, имя ничего на самом деле не объяснит.

- А есть что-то, что требует объяснения?

- А тебе разве не достаточно того, что уже есть? - округлил глаза Роберт.

- Может быть, предложишь что-нибудь полезное, кроме как стоять и ворчать? Не я потащила тебя искать Майка.

- Предложу. Насчет имени - предлагаю пока о нем не думать, будем считать, что у нас есть хотя бы одно известное значение.

- Хорошо, с именем потом разберемся. Чтобы удостовериться, нужно обзвонить всех, здесь не очень много квартир.

- Но сейчас уже десять вечера, нельзя названивать незнакомым людям в дверь в десять вечера.

- А если у нас безвыходная ситуация? Могу взять это на себя, - сказала я.

- Ну, если хочешь...

- Вообще-то ни капли не хочу, но...

Мы долго стояли, сердито глядя друг на друга. Невербальное противостояние закончилось тем, что я принялась остервенело названивать во все квартиры. В двух или трех не ответили. В одной жил некий Майк, которому только-только исполнился год. По понятным причинам он не стал с нами разговаривать. В остальных квартирах ни о каком Майке не слышали.

- Это точно та дверь? - спросил Роберт.

- Точно. Или нужная дверь находится в километре отсюда, и Майк - тормоз. Может быть, его просто нет дома?

- Может быть, я не знаю, - вздохнул Роберт. - Идем по моему адресу?

Я неопределенно пожала плечами: мне не хотелось делать это ровно настолько, насколько и хотелось.

- Будет справедливо, - все-таки согласилась я.

Мы вернулись в центр города, петляя и, кажется, покружив немного на одном месте. Роберт честно признался, что понятия не имеет, куда нас ведет. В итоге спустя полчаса мы вышли к набережной, ровно к мосту Джойса.

- Можно было выйти сюда гораздо быстрее, - заметила я. Ноги гудели и, стыдно признаться, я ужасно хотела есть, спать, в душ, в тепло, и, желательно, получить все перечисленное разом. Хотелось даже почитать женский журнал годичной давности, завалявшийся у меня дома. Роберт же вел так, как вел бы маньяк, пытающийся заманить свою жертву в какой-нибудь захолустный уголок.

- Я иду так, как помню! Иначе мы никуда не придем, - с расстановкой ответил Роберт и припустил еще быстрее.

Мы миновали мост Джойса и вновь нырнули в переплетения узких улочек. Настоящая паутина. Только бы мне не оказаться в ней мухой. Я питаю глубокое отвращение к насекомым и испытываю неподдельный ужас, когда их вижу, особенно тех, что покрупнее - ночных бабочек с толстыми тельцами, гусениц и тому подобных. От таких мыслей на улице словно стало холоднее на несколько градусов. Будучи мухой, я закатывала бы истерику всякий раз, глядя в зеркало, и еще мне понадобилась бы просто уйма контактных линз. Ну и пауки, опять же. Очень неудобно.

Странно, но чем больше Роберт блуждал, тем более узнаваемыми становились улицы. Настал момент, когда я с ужасом поняла, что мы промчались мимо дома, в котором, с другой стороны, располагался магазинчик миссис Уиклоу.

Спустя несколько минут мы ступили на улицу, где я жила, но не проскочили ее, как все остальные. Вместо этого Роберт остановился как раз напротив двери, за которой на третьем этаже пряталась моя крошечная, вожделенная квартирка.

- Что такое? - спросила я.

- Что? Мы пришли, вот что.

Я не верила своим ушам. Майк показал Роберту, где я живу?! Во мне кипел гнев такой силы, что я готова была кричать в голос на Майка или на того, кто подвернется под руку, о том, как меня достал этот сумасшедший дом.

- Я звоню? - спросил Роберт.

- Да, валяй, - ответила я нетерпеливо.

- Слушай, я понимаю, что уже очень поздно, но еще раз не хочу проделывать такой путь.

- Звони, пора с этим кончать, - я прекрасно знала, что никакого Майка тут нет, а названивать своим же соседям среди ночи не хотелось: они непременно узнают мой голос.

Конечно, Роберт обзвонил всех. Не ответили только в одной квартире, и я знаю, почему. Потому что ее хозяйка стояла снаружи, под дверью, продрогшая и выбившаяся из сил.

- И снова его нет дома? - спросил он.

- Возможно, у него два дома и в обоих его сейчас нет.

- Я думаю, что это очередной розыгрыш или просто вранье, - тихо сказал Роберт, сжал большим и указательным пальцами переносицу и с силой зажмурился. - Мы никогда не узнаем, где он, ни-ког-да.

- Ни-ког-да, - эхом отозвалась я. - Что теперь?

- Разойтись по домам, как ни в чем не бывало, невыразительно здороваться при встрече и забыть о теории заговора.

Я поджала губы от досады: все закончилось именно так, как мне и хотелось.

- Отлично, отлично. Если вдруг Майк объявится, дай мне знать, хорошо? Могу оставить свой номер.

- Нет, не нужно.

Это было грубовато.

- У меня есть твой номер, Майк оставил, - объяснил Роберт.

- И при этом ты пытался внушить мне, что Майк тут ни при чем?

- Но я действительно начинаю так думать.

- Закончим на том, что все должно быть, как ни в чем не бывало. До нескорой встречи, я пойду, пожалуй.

- Я не могу позволить тебе идти одной так поздно. Можем идти молча, я просто провожу тебя до двери. Не хочется, чтобы кто-то еще из моих знакомых исчез.

- Не смешно, - буркнула я. Нужно было сбросить его с хвоста, но как сбрасывать человека с хвоста, стоя под собственной дверью? - Я живу недалеко отсюда, на самом деле, не стоит меня провожать.

- Не могу согласиться. Слушай, чтобы вечер закончился мирно и спокойно - просто позволь тебя проводить.

- Хорошо, идем, нам сюда, направо.

Мы свернули на еще более узкую улочку и прошли по ней, не произнося ни слова, пару кварталов. У дома посимпатичнее, в котором уже не горело ни одно окно, я остановилась.

- Пришли.

- Вот видишь, совсем не страшно.

Я смущенно и от того, как всегда, криво улыбнулась.

- Прощай, Роберт, удачи и всего такого, - я протянула замерзшую руку.

- Прощай, Робин, - ответил Роберт коротким и крепким рукопожатием.

Он вернул руку в теплый карман, улыбнулся напоследок и отправился обратно тем же путем, что мы сюда пришли. Высокий, долговязый, он маячил в свете фонарей, пружинистой походкой идя по центру дороги. На случай, если Роберт обернется, я разыгрывала сцену поиска ключей в необъятной сумке, хотя, на самом деле, она была крошечной и упакованной по строжайшей системе, так что найти ключи в ней было секундным делом. Но Роберт не обернулся, или я этого не заметила. Как только он скрылся за углом, я поспешила за ним следом, прячась в густом мраке под деревьями, нависшими над тротуаром.

Я долго не решалась заглянуть за угол: вдруг он там?

Но ни Роберта, ни кого-либо еще за углом не оказалось: улица была пустынна. Тем не менее, я спешила домой так, словно за мной гнались. В несколько огромных, неуклюжих шагов я преодолела расстояние до дома, перепрыгнула через несколько ступеней разом, дрожащими руками вставила ключ в замочную скважину. В этот момент паника достигла максимума, я чувствовала, как невидимая рука хватает меня за плечо, и из пустоты окликает низкий, возмущенно-вопрошающий голос.

Глава 17

Моя начальница, или шеф, или большой босс, или просто Аманда, вела дела издательства с параноидальной осторожностью. Бумажные рукописи она хранила в сейфе в своем кабинете, и он был забит бумагами так плотно, что отличить одну рукопись от другой с расстояния в пару метров было невозможно. Еще немного, и однажды, открыв утром дверь, она обнаружит внутри цельный ствол дерева. Электронные рукописи она держала в защищенном отпечатком пальца и многочисленными паролями ноутбуке. Иногда снятие всех уровней защиты занимало у нее с десяток минут. Не исключено, что при включении ее мнительный компьютер требовал подставить глаз для сканирования сетчатки и поместить на специальную панель каплю крови для анализа ДНК.

С наших рабочих компьютеров невозможно было что-либо скопировать, доступ в интернет также был закрыт. Сначала такие порядки угнетали, но затем, видя, какие фантастические вещи в итоге, пройдя через несколько ответственных рук, без скандалов и утечек попадают в печать, стали выглядеть вполне оправданными. Аманда была предана своему делу, часто в ущерб коммерческой выгоде. Оттого некогда многочисленный штат редакторов съежился теперь до десяти человек. Временами нагрузка на нас была колоссальной, и я засиживался в офисе до полуночи. Приятнее было бы взять рукопись с собой, но подобное тоже было недопустимо.

Сегодня, вопреки привычному распорядку, я сидел без дела. Утром Аманда торжественно пригласила меня к себе в кабинет, чтобы поручить нечто, вселявшее большие надежды. Ее радостное волнение быстро сменилось нервным сопением, когда в сверхпотайном кармане своей сумочки ключа от сейфа не оказалось. Дошло до того, что она, хотя и весьма сдержанно, высыпала на стол все ее содержимое, перебрала его, затем еще раз встряхнула сумку, надеясь услышать металлическое позвякивание. Ключа не было.

Замешкавшись на мгновение, она перешла к карманам на своей одежде, но таковой оказался только один, и в нем определенно ничего не было. В цветочных горшках или ящиках стола он оказаться никак не мог в связи с отсутствием таковых. Тумбы, обычно выпускающие из-под столов свои хищные углы в ожидании очередной неуклюжей коленки, были у нас под запретом. Аманда называла их мусоросборниками, а новички, рискнувшие попросить себе "пару ящиков", получали на спинку стула табличку "помоечник" на целый месяц. Я избежал этой участи и не знал, насколько это обидно. Стоит ли объяснять, что у Аманды во всем проявлялось весьма своеобразное чувство юмора.

- Аманда?

Аманда не услышала меня или сделала вид, что не услышала. Ее глаза беспорядочно блуждали по кабинету. Я хорошо знал этот взгляд - она балансировала между тем, чтобы выплеснуть негодование на любого, кто попадется под руку, а пока под рукой был только я, и решением более рациональным, которое еще нужно найти. Шли минуты, но она продолжала неустанно обшаривать взглядом кабинет, ухитряясь каким-то образом не замечать меня.

- Аманда? Я могу чем-то помочь?

Аманда тяжело вздохнула, отбросила прядь тяжелых, гладких темных волос с раскрасневшегося лица, села на край стола и спокойно заговорила.

- Да, Роберт, тебе придется кое-что сделать. Я, как бы мне это ни претило, вынуждена проверить каждого в этом офисе.

- Но вы могли просто забыть ключ дома.

Я всегда оправдывал ее подозрительность перед коллегами, но такое не пройдет без последствий. Работа в издательстве не была для меня исключительно источником заработка. В этом месте я мог относительно комфортно себя ощущать, занимаясь любимым делом. Оттого я никогда не жаловался на бумажные завалы, на недосып и необходимость вливать в себя кофе чашку за чашкой, чтобы на двенадцатый, тринадцатый и последующие рабочие часы мои глаза все еще оставались открытыми, а мозг сохранял способность воспринимать информацию хотя бы в том объеме, что заключался в желтоватом прямоугольнике очередной страницы. Многие же относились к работе как к каторге, постоянно ноя и жалуясь. Им не было особого дела до судьбы издательства и до того, чтобы задумываться о причинах поступков Аманды.

Шеф сверкнула глазами.

- Вероятнее всего! Но кто гарантирует, что, пока я ищу его дома, ЭТО, - она показала на сейф, - не попадет в чужие руки?

- С рукописью отсюда никто не сможет выйти.

- А с телефоном может! Я же не опускаюсь до того, чтобы проверять фотографии на ваших телефонах, - отмахнулась Аманда. Такую возможность я не рассматривал, но если бы мне было нужно во что бы то ни стало вынести что-то отсюда...

- Что мне им сказать? - вздохнул я.

- Скажи, что придется вывернуть карманы и содержимое сумок. Только не говори, что именно я ищу.

- Само собой, - снова вздохнул я.

Аманда подняла на меня глаза.

- Роберт, ты знаешь, что я доверяю тебе, и все же тебя тоже придется проверить.

Подобное происходит не впервые. Однажды в обеденный перерыв я набросал на листке идею для романа. Она просто выстрелила в мозгу, и я не мог не записать этого, но несчастный листок чуть не отправился в шредер.

- Сделать рассылку?

- Нет, объяви так. Я не могу ждать, пока все прочитают.

Я вышел из кабинета Аманды, готовый ощущать на себя колкие гневные взгляды и слышать перешептывания за спиной до конца дней своих. Я и так не особенно вливался в "коллектив" и общался с коллегами исключительно формально, а теперь, в довершение, стану гонцом, приносящим дурные вести.

- У меня небольшое объявление! - сказал я погромче, и из-за перегородок появились любопытные лица.

- Всем придется... эмм... выложить все из сумок и карманов на рабочие столы. Аманда ищет кое-что. Это очень важно.

Офис недовольно зашумел и головы, фыркая, вернулись в свои убежища.

Аманда обошла всех. Она старалась быть терпеливой. Я был последним.

- Ну, выкладывай, что тут у тебя, - устало сказала она. Я знал Аманду как человека исключительной порядочности, и видел сейчас, что происходящее доставляет ей еще меньшее удовольствие, чем ее подчиненным.

Я выложил на стол какие-то бумажки из карманов куртки, телефон, плеер, карандаш, ручку и еще какие-то бумажки из сумки. Похлопал по карманам джинсов - ничто не звенело. На всякий случай даже вывернул их - ничего, кроме пары ниток.

- А жаль, - сказал она. - Придется все-таки возвращаться домой и искать. Надеюсь, его не съела собака, иначе останешься без работы на несколько дней. Что это? - она показала на конверт из театра.

- Билет... билеты, - зачем-то исправился я.

- Так ты у нас любитель театра? - с некоторым сомнением спросила Аманда.

- Да, мне нравится, но я не часто...

- Идешь один?

- Не смог никого больше уговорить.

- Мм..., - протянула Аманда, впрочем, уже потеряв ко мне всякий интерес. Уверен, что гулкий, жуткий потусторонний голос в ее голове твердил: ключ, ключ, ключ! Мне осталось только гадать, что же такого особенного было в рукописи, которую я уже давно должен был начать изучать. Обычно она не ошибалась с тем, что пускать в печать. Ее нельзя было провести увлекательным сюжетом, облеченным в дурную форму, обильно сдобренную поверхностным философствованием и претендующими на цитирование фразами, к которым автор начинал подводить читателя за две-три страницы. Я тоже отправлял подобное в стопку с отказами, подобное и многое другое, в чем видел очевидные изъяны - косноязычие, обилие штампов, откровенные заимствования и прочее непотребство. Из нескольких десятков рукописей к полному прочтению допускались единицы, были дочитаны - и того меньше.

Глядя на все это, я мечтал и сам когда-нибудь написать роман. У меня было море идей. Я полагал, что, зная, как писать не следует, смогу избежать ошибок, смогу создать что-то, что когда-нибудь попадет на полки магазинов. Представляю удивление Робин, которая однажды, зайдя к миссис Уиклоу в магазинчик, обнаружит на полке мой роман. И не важно, что она не знала моей фамилии.

Я мечтал стать писателем примерно с тринадцати лет и неоднократно начинал свой собственный роман, тот или иной. И неизменно за мной следовал страх не оправдать собственные надежды. И неизменно я их не оправдывал, мои мысли, такие интересные, ветвистые, ложились на бумагу петляющим, слабым текстом, как заячьи следы, присыпанные свежим снегом. Страх от этого лишь усиливался, а мечта со временем стала моим мучителем. Сколько бы я ни говорил себе, что роман должен обрести жизнь, пусть и в корявой и никому не нужной форме, и отпустить уже меня, ничего не происходило. Несколько абзацев в муках появлялись, прочитывались, перечитывались снова на следующий день и удалялись. Занятый этими мыслями, я не заметил, как меня кто-то окликнул.

- Кхе-кхмм, - раздалось над перегородкой еще раз.

Я поднял голову. Надо мной нависло, окруженное темными, длинными волосами лицо, пытавшееся изобразить сразу несколько эмоций. Оно пыталось казаться и дружелюбным, и милым, и заигрывающим, и уверенным. Это была Софи, самый назойливый и самовлюбленный человек, которого я когда-либо встречал.

Утром, не успев переступить порог, она начинала бесконечный, с каждой минутой пополнявшийся деталями ее жизни рассказ. Говорила она с такой легкостью, словно начитывала хорошо знакомый текст. Она описывала все, абсолютно все, что с ней произошло с тех пор, как вчера она покинула офис. Как долго не заводилась машина, какая это машина и кто ей владел до нее, и в каких передрягах она побывала, и как она вспомнила, что вчера использовала остатки сыра на приготовление какого-то блюда, и процесс приготовления этого блюда, и историю возникновения этого блюда, и как его готовили ее тетушка, ее бабушка, тетушка ее бабушки и бабушка ее тетушки, и какая очередь была в магазине, и как она умело нашла продукты со скидками, и как темно было в подъезде, и о новой пене для ванны, и о старой, и о будущей, и о туши для бровей и румянах для ресниц, если я ничего не путаю... Это повторялось каждый день. Хуже того: она приходила очень рано и начинала свой рассказ сначала для каждого вновь прибывшего. Еще хуже: помимо всего перечисленного выше, больше, чем все перечисленное выше и все на свете в частности и в целом, она любила посвящать нас в подробности жизнедеятельности своего организма. Я не был брезглив, но искренне не понимал, отчего она полагает такие разговоры уместными в кругу коллег, никто из которых, насколько мне известно, не состоял с ней в приятельских отношениях. Возможно, стоило ей посочувствовать - такая повышенная потребность в постоянном внимании к своей персоне не возникает на пустом месте. Так или иначе, ей что-то было от меня нужно, и сочувствовать пора было мне.

- Я случайно услышала, что у тебя нет компании для похода в театр. Знаешь, я очень люблю театр. Но редко туда хожу, знаешь, так жаль, так жаль. А ты часто там..? Я такой человек - не могу выдержать долгого сидения на одном месте. Это все спорт, да, но сейчас все иначе, после травмы я давно не занималась, может, и просижу. Хотя у меня такой слабый мочевой пузырь, и, в конце концов, неизвестно, вдруг будет слишком душно, или слишком холодно, или кто-то будет сморкаться и кашлять рядом с нами, и вот ты сидишь и молишься, только чтобы акт скорее закончился. Только ради искусства...

Я внимательно смотрел на Софи, но из ее речи улавливал только отдельные слова. Жаль, знаешь, очень жаль мочевой пузырь.

...такие, как в кинотеатре... не вынесет... целых три заказа...

- Ты что-то говорила о театре? - вклинился я, пока Софи набирала в легкие побольше воздуха после слова «соседка».

Софи нахмурилась и замолчала на целую минуту. Решив что-то и удовлетворенно кивнув сама себе, она сказала тоном несколько раздраженным, чуть медленнее, чем обычно, поняв, очевидно, что я ни слова не услышал.

- У тебя нет компании на сегодняшний вечер.

- Да, верно.

- Я могла бы пойти с тобой.

- Здорово. Только билет-то всего один, - издалека начал я.

- Я не говорила, что приведу кого-то еще, - нахмурилась еще больше Софи.

Интересно было бы знать, притворяется она или правда не понимает, к чему я клоню, пусть даже это мне и не поможет. Внезапно офис погрузился в напряженную тишину, а может и не внезапно, я почти уверен - за нашим разговором следили несколько пар ушей и скошенных глаз.

- Я, в общем-то, тоже.

Софи гневно сверкнула глазами.

- Я не думала, что у тебя есть лишние билеты, а просто предлагала свою компанию. Ты идешь один, я иду одна - это глупо, можно было бы объединиться.

- А разве ты идешь?

- Да, я собиралась.

- А на что?

- На то же, на что и ты.

- Так на что же?

Пожалуй, это было грубо, но раз Софи все равно пыталась выставить меня грубияном, пусть эта слава хотя бы будет заслуженной.

Софи не ответила на последний вопрос.

- Так что скажешь? - спросила она.

- Что я собирался идти один и пойду один.

Софи фыркнула и намерилась уже уйти, но обернулась.

- Последний раз, МакГэри, это был последний раз! Даже и не надейся больше!

Мне было неприятно от участия в цирке, устроенном Софи.

По офису полетел шепоток. Кто-то хихикнул. Пока Аманда искала ключи, многие сидели без дела. Тем не менее, в редком перестуке клавиш я практически различал слова, что разлетались сейчас по внутренней почте между моими коллегами. Я был счастлив, когда Аманда вернулась и вывалила на нас уйму рукописей. Чтобы наверстать утренние часы, она вручила мне кипу чего-то невразумительного, полагая, что я быстро расправлюсь с несколькими небольшими романами с претенциозными названиями и смогу взяться за что-то серьезное.

К вечеру раздражение большого босса рассеялось за тучей упрямых авторов, деловых звонков, посетителей, предлагавших свой еще не оцененный талант, и тоннами переписки: в почту, предназначенную для непосредственного общения с действующими авторами издательства, все равно десятками просачивались просители и вопросители. Когда я, наконец, пришел за рукописью, которая с самого утра вселяла большие надежды, но так и не попала ко мне в руки, Ананда вернулась к своей обычной, шуточно-стервозной манере.

- Что там? - спросила она, не поднимая глаз, пока я устраивался на стуле напротив.

- Здесь, - показал я на небольшую стопку, что положил ближе к Аманде. - Судя по началу, есть оригинальные идеи, но читать совершенно невозможно. Здесь, - показал я на другую стопку, куда большую. - Полный мрак.

- А Р. иР. Клосс, как их, Роза и Ричард?

- Неплохая идея, я прочитал около двух десятков страниц. Об истинных причинах судьбоносных поступков, о выборе, и т.п. Но на первых страницах – кучка готовых выводов, без развития, а дальше - обычное перетягивание одеяла между авторами - супругами и плохо замаскированные споры на тему феминизма.

- С этим не ко мне, с этим к психоаналитику, - отмахнулась Аманда. - А Рори?

- Рори все тот же Рори.

- Считаешь, с ним нужно разорвать контракт?

- Я знаю, что вы хорошо к нему относитесь, но лучше было бы вообще не заключать с ним никаких контрактов.

Аманда подняла на меня глаза.

- С выхода "Последнего сияния" он не написал ничего достойного, - вздохнула Аманда, крутя между пальцев карандаш. - Те же приемы, но была бы почва... Пожалуй, ты прав, я давно над этим думаю, но все откладываю и откладываю.

Аманда и Рори, насколько мне было известно, когда-то вместе учились, поэтому Аманде было легко заманить его к себе в издательство с его первым, оказавшимся весьма успешным, романом, а ему - зацепиться за старую знакомую в поисках хоть какой-то стабильности. Я видел его только раз, на праздновании пятилетия издательства. Он был напыщен, держался отстраненно, большую часть времени пребывал в странной, театральной позе, выражался витиевато, так же, как и пишет, и лишь изредка выпадал из своего мыльного пузыря, пытаясь пошутить, но быстро спохватывался и возвращался к пространным рассуждениям.

- Больше ничего?

- Нет. Аманда, все-таки можно...

- Нет! Никаких рецензий! - резко, но без злости, оборвала меня Аманда. Я не стал возражать, мы это уже не раз проходили. Осознавая всю сложность писательства, мне хотелось иногда помочь молодым авторам, чьи книги мы отвергли. Кому-то действительно можно было помочь, но Аманда была категорически против. - Займись-ка лучше делом. Вот, - она не без усилий достала из сейфа рукопись. - Главная моя надежда будущего года. Вернешься, когда закончишь.

- Боюсь, до конца года вы меня не увидите, - преувеличил я.

- Не страшно.

- Ха-ха.

- И будь внимателен: Софи просто в ярости. Дела любовные мне не интересны, но ее намерения очень быстро могут стать корыстными, - с расстановкой произнесла Аманда и внимательно, не мигая, на меня посмотрела.

- Я думал, это слухи.

Аманда ничего не ответила и лишь приподняла одну бровь.

Софи за весь день больше не обменялась со мной ни словом. Я был этому только рад, но чувствовал, что так она историю своего позора не оставит. Слухи, витавшие по коридорам, поджидавшие у кофеварки или парадной лестницы, шептали, что Софи случалось выживать сотрудников. Я не хотел вдаваться в подробности, но и бдительность терять не собирался.

С работы я почти сбежал, нырнув в перекрестия улиц, следя, чтобы Софи не увязалась следом. Оставался почти час. Бродить по улице оказалось невозможно: в воздухе витала морось и особенно глубоко проникала под пальто, в легкие, в ботинки. Не выдержав, я завернул в магазинчик и попросил самый большой и крепкий кофе. Понятия не имею, что мне налили, но это нечто было достаточно большим и обжигающим, чтобы сопроводить меня к дверям театра и не позволить примерзнуть к покрытой тончайшим слоем воды брусчатке.

Я пришел чуть ли не первым.

Постепенно, волнами, зал наполняли посетители. Что-то привлекло мое внимание, что-то горело в потоке вновь прибывших. Рыжая всклокоченная голова нерешительно продвигалась к первым рядам. Тонкая, длинная, как горящая спичка. Ее место было в пяти рядах передо мной. Она села, замерла, встала, проверила номер кресла, снова села, замерла и больше не шелохнулась весь первый акт. Зал был полон, за исключением нескольких кресел где-то по углам, и кресла рядом с Робин. Рыжие кудри изредка дергались - Робин проверяла, не появился ли ее сосед или соседка. Я не знал, ждет она кого-то или пришла одна, как и я. Не отдавая себе отчета, я смотрел не на сцену, а чуть ниже, на темный хрупкий силуэт. Когда все вокруг вновь обрело цвет, я все еще был прикован к ее затылку. Робин повернулась и долго смотрела на пустующее кресло. Еще не предполагая, что собираюсь сделать, я вскочил со своего места и стал пробираться вперед.

Робин напряженно всматривалась в тяжелый занавес, пытаясь меня не замечать.

Я завязал нелепый разговор. Робин дергалась, то шутя, то уверяя меня, что место рядом должны занять ко второму акту. Все запуталось: мы обвиняли друг друга неведомо в чем, неуверенно и без всякого энтузиазма. Столкнувшись лицом к лицу, я ощутил, как тускнеют домыслы. Робин знала, как я сбежал от миссис Уиклоу, но знание это потеряло свой гнетущий смысл. Вскоре свет в зале погас, и мы вынуждены были замолчать.

Не сиделось. Я таращился на сцену, но ничего не видел. Мы оказались в нелепой комедии положений, или трагикомедии, судя по тому, как нами все воспринималось. Майк ли втянул нас в это, либо все вышло случайно - очевидных поводов враждовать для двух мало знакомых людей не было, а неочевидные сами собой таяли. Пришло время во всем разобраться, и я надеялся только, что Робин со мной согласится.

Недолго думая, я встал, взял Робин за руку и повел прочь из зала, не забывая извиняться перед потревоженными зрителями. Она даже не сопротивлялась, и, в конце концов, сама вытолкала меня за двери. Когда мы оказались снаружи, холодный воздух быстро остудил голову и напомнил, что план мой обрывался на самом интересном месте. Отчаянный жест должен был иметь не менее отчаянное продолжение, над которым я, разумеется, не успел как следует, да и как-либо вообще, подумать. Холод гнал в тепло, и очень быстро мы оказались за крошечным столиком в ближайшем пабе. Спустя еще несколько минут в наших руках появились чашки с кофе. Я не нашел ничего лучше, чем спросить, как Робин познакомилась с Майком. Ответ меня странным образом озадачил. Оказалось, что познакомились они совершенно случайно, сталкиваясь, проходя по касательной точно также, как познакомился с Майком я, как познакомились мы с Робин. О своем знакомстве с Майком мне тоже пришлось рассказать, и Робин эта бесхитростная история почему-то очень заинтересовала. В итоге все сводилось к общему знаменателю, к сожалению, пока мне неизвестному, но несколько тревожному.

После недолгих пререканий мы сошлись на том, что главное сейчас - найти Майка, перед которым мы, безусловно, виноваты, и почти сошлись на том, что Майк не устраивал нашу встречу.

Близилась ночь, город обступила кромешная тьма. Каким бы теплым он ни казался, желтый свет фонарей с трудом справлялся даже со своей прямой задачей - освещать дорогу. Мы отправились искать Майка, обладая весьма неточной и разноречивой информацией о том, где он может жить.

Адрес, известный Робин, был ближе. Даже не адрес - лишь направление, вполне определенное, судя по тому, с какой уверенностью она неслась вперед, и дом, и подъезд - уже менее определенные, судя по тому, как долго мы блуждали по предположительно "той самой" улице.

Я следовал за Робин, и на предположительно "той самой" улице оцепенел. Там жил я, и, могу поклясться, если бы Майк жил здесь, мне было бы об этом известно. Теперь я шел чуть поодаль, следя за каждым движением Робин. В унисон моим опасениям она остановилась напротив парадной двери моего дома. Я всеми силами пытался себя не выдать, вынудив, за что мне было очень стыдно, Робин обзвонить всех и узнать, не живет ли в одной из квартир Майк. Даже учитывая, что я старался свести к минимуму общение с соседями, и что старый домофон превращал чей угодно голос в голос пропитого портового грузчика, меня бы узнали.

Естественно, в моем доме не было никакого Майка. Да и меня тоже. Повезло, что фамилия моя была Робин неизвестна, а я, пока она обзванивала моих соседей, спрятался подальше от света фонаря. Робин ничего не заподозрила. Шторы ни на одном из окон, на которые я искоса посматривал из темноты, не шелохнулись.

Мы отправились по другому адресу, но Майка, как и ожидалось, не нашли. Время близилось к полуночи. На этот раз сонных дублинцев переполошил я, и это было справедливо. Как и в прошлый раз, в нескольких квартирах нам не ответили, в остальных вопрос почему-то не вызвал ни малейшего удивления.

Мы признали поражение и договорились о том, что дадим друг другу знать, если Майк все же объявится. Кажется, на этом все, и больше у нас не было повода искать совместных приключений. Как и не было больше повода бегать друг от друга, прятаться и препираться. Единственное, на чем я настаивал - проводить ее до дома, чему Робин отчего-то резко воспротивилась, заявив, что знает этот район и живет неподалеку. Я был абсолютно уверен, что она врет, но после недолгих уговоров она все же согласилась, и мои подозрения отпали. Не знаю, что на меня так повлияло - спавший налет таинственности всей этой истории или походы к психоаналитику, но я вдруг стал куда менее подозрительным.

Оказалось, что Робин и правда живет совсем близко, за углом, на соседней улице. Она остановилась у двери и выжидающе посмотрела на меня. Пришлось распрощаться. Я плохо осознавал, в какой части города нахожусь, и наобум поплелся той же дорогой, что привел нас сюда. Завернув за угол, я чуть притормозил, но так и не услышал хлопка двери. Либо Робин просто старалась не шуметь в столь поздний час, либо... А что, если со мной произошла та же история? Майк показал Робин мой дом, а мне - ее? Я мог бы с легкостью проследить за ней, но вместо этого только прибавил шаг.

Глава 18

Долгие годы я игнорировал Рождество. Намеренно или нет, сложно судить – все происходило, точнее, ничего не происходило, само собой: мне некого было приглашать на праздничный ужин, не для кого покупать подарки и наряжать елку, чтобы их под нее спрятать. Венки, сани, олени и снеговики появлялись только на иллюстрациях, которых я каждый год рисовал по полтора десятка. Я мог бы обклеить ими стены и праздновать плоское бумажное Рождество. Но после того, как все заказы разосланы, вся эта мишура отправляется в стол. В общем, у меня не было нужды в Рождестве.

И что же теперь? Теперь моя жизнь перевернута с ног на голову. Теперь в нее ворвались люди, или я заставил людей ворваться в нее, или заставил себя сделать так, чтобы в нее ворвались, снеся с петель местами облупившуюся дверь. И вот моя полупустая квартира жаждет елку с десятками огоньков, требует их рассеянного теплого сияния в темноте, расходящегося лучами от крохотных лампочек, особенно праздничного, если смотреть близорукими глазами поверх очков, требует умиротворяющих запахов корицы, гвоздики и бадьяна, смешных имбирных человечков и имбирных домиков, замков и бастионов, и даже духоты, появляющейся, если надолго оставить зажженными свечи.

Теперь у меня есть люди, которым требуются - надеюсь, что требуются, - моя забота, мое внимание, а если и не требуются, то непременно окажутся приятными. Вся мощь рождественского оживления за все прошедшие годы захлестнула меня, я носился, как мальчишка, ожидая праздник, впитывая его, захлебываясь им. Не в смысле традиционном или религиозном, но в смысле человеческом. Я не мог быть не счастлив в это Рождество, даже если буду очень стараться. Но я не буду, ни единым жестом или мыслью не буду больше поддерживать одиночество и запустение вокруг себя.

И вот - уже за дверью, за порогом, сбегаю по ступенькам, не замечаю холода, и уже передо мной другая дверь.

Розамунд не открывала целую вечность. Наконец послышались торопливые шаги.

- Добрый вечер! Я не помешал?

- Стивен! Рада вас видеть! Входите, входите, такая стужа, а вы в одном свитере!

Холл преобразился - стал светлым, ярким и бесконечно широким из-за множества ромбовидных зеркал по обеим стенам. С памятного разговора мы встречались всего пару раз, что весьма меня огорчало.

- Будете топтаться в дверях? Здесь теперь чисто, штукатурка на голову не сыплется и вода в трубах не булькает. Можно не только жить, но и встречать гостей. Оцените?

- Да, да, конечно… - Пробормотал я и остался стоять истуканом. Ноги сами принесли меня к ее двери, но это не означало, что на языке сами собой возникнут нужные слова. Пока на него наступала пустыня.

- Стивен? Да что с вами?

- Я пришел к вам с просьбой... предложением. Скорее предложением. Вы Рождество встречаете?

- Я? Должно быть, да, - растерялась она. - Да проходите уже!

Я повиновался.

- Итак, здесь у меня гостиная.

Мы вошли в светлую квадратную комнату, в которой из мебели пока были только два кресла с высокими спинками и стеллажи с книгами, почти как у меня.

- Знаете, скоро Рождество.

- Присаживайтесь. Я слушаю.

- Здесь елки не хватает.

- Елки?

- Да! Рождество скоро. Вы ведь знаете, что положено делать?

- Что положено?

- Нужно украсить дом, а я, так вышло, не делал этого много лет. Поможете мне?

Розамунд расхохоталась. Я, было, уловил в этом смехе издевательские нотки, но вовремя одумался.

- Я обожаю наряжать елку. Если представится возможность нарядить две - я буду счастлива!

Глаза Розамунд светились детским восторгом и азартом. Она была смущена, но в то же время очень рада.

- Я давно не занималась этой праздничной мишурой, и, честно говоря, не собиралась и в этом году. Мой муж признавал только дизайнерские елки. Представляете, только елка, и больше ничего, какой-нибудь странной формы или цвета, или вообще подвешенная к потолку. Ощущения совсем не те. Но если вы считаете, что здесь не хватает елки, да и Рождество скоро - так тому и быть.

- Ну, мне сравнивать не с чем, поэтому даже если мы все сделаем неправильно, никто не заметит.

Розамунд впервые заговорила о муже. Я не знал, что думать: развелись ли они или он умер? Или они расстались, но затем до конца дней своих будут то сходиться, то расходиться?

- Вы говорите о муже в прошедшем времени...

- О, нет, он жив, - отмахнулась Розамунд. - Я говорю о бывшем муже, мы недавно развелись и я еще не привыкла называть его бывшим. В основном потому, что о нем нет нужды говорить, - радостно произнесла Розамунд. - Редкостным оказался засранцем.

- Слушая вас, начинаю думать, что я счастливчик! Я ведь так и не женился.

- Брак ничего не меняет, я думаю. Людей не меняет. Что бы они ни говорили - не меняет. Человек и раньше был таким, каким якобы стал "после десяти несчастных лет брака", просто это заметил кто-то еще и ткнул его носом в собственное дерьмо.

- А вот теперь я думаю, что ваш бывший муж счастливчик.

- Да? И почему же?

У меня были варианты. Первый, слащавый и банальный: потому что ему посчастливилось столько лет провести рядом с вами. Второй, недопустимый: потому что он, наконец, избавился от вас. На самом деле я так, само собой, не думал. И третий.

- У меня в нужный момент не было никого, кто мог бы ткнуть таким манером меня.

- Может быть, в этом и заключается разница? Собственный опыт куда убедительнее, чем самые справедливые обвинения, прозвучавшие из чужих уст. Вы знаете цену ему, знаете цену себе и знаете цену отказа от прежней жизни.

Мы условились подойти во всеоружии к субботе: купить шарики, гирлянды и, само собой, елки. Розамунд обещала позвонить, если выберет слишком большую и не сможет донести ее до дома.

- Кстати, я подумала кое о чем. Что было бы полезно. Может быть, вам пригласить Робин на нашу хвойную вечеринку?

Робин? Робин?! В голове застучали крошечные молоточки, звонко, так, что я сам себя перестал слышать.

- Но вы были против этого.

- Без задней мысли, по-дружески. Не обязательно с порога говорить ей, что я психотерапевт, - улыбнулась Розамунд.

Я был поставлен перед выбором: согласиться с женщиной, которая, что скрывать, очень мне нравится, согласиться с ней и соврать, ничего не сказать Робин, или быть честным к обеим и не проверять доверие Робин на прочность. Я хотел думать, что желание познакомиться с ней - искреннее, без подтекста, и что я не был виной повышенного внимания к ней как к какому-то объекту. Хотел, но уверенность моя трещала по швам.

- Она догадается. Я не хочу ее обманывать, и вас тоже. Это не лучшая идея.

- Конечно.

Вот оно, вот почему я столько лет был один. Так лучше. Проще и спокойнее. А теперь я разрываюсь между симпатичными мне людьми, стараясь никого не обидеть. Я увяз, я заинтересован со всех сторон.

Расстались мы несколько неловко. Тем не менее, субботняя встреча осталась в силе.

Я не знал, с чего начать, и начал с того, что умею. Набросал на листке гостиную Розамунд, но с одной поправкой: у окна подрисовал огромную, пушистую ель, усыпанную молочно-белыми и нежно-лиловыми шарами. Затем - свою, тоже с елкой, на этот раз - красно-золотой. Затем я передумал и перекрасил бумажную елку Розамунд в красно-золотой, раз уж она так соскучилась по обычному Рождеству. Я хотел даже опустить ей в почтовый ящик или подсунуть под дверь оба варианта, или тайком пробраться в квартиру и самому все устроить, но вспомнил, что сам же попросил ее о помощи, да и вторжение оправдать будет сложно.

К вечеру пятницы у меня все было готово. Большая, кособокая ель, кучки разноцветных шаров, мишуры и несколько весело мигающих гирлянд под ней. Я выключил свет и зажег одну из них, не разматывая плотный клубок - получилась чудная, сияющая субстанция. Я любовался на нее уже с полчаса, ощущая невероятное умиротворение, витая в мечтах, как вдруг услышал странное скрежетание за входной дверью. Невозможно не узнать тот звук, с которым кто-то или что-то касается именно вашей двери.

Я подошел к кухонному окну и слегка отодвинул штору - у входной двери копошилась темная фигура, лица которой было не разглядеть. Я хотел посмотреть в дверной глазок, но в дверь постучали. В этом тихом, неуверенном стуке я узнал Робин.

Я в то же мгновение распахнул входную дверь. Робин стояла, почти полностью скрытая огромным шарфом, с поднятой рукой.

- Робин! - выдохнул я.

- Вы так быстро открыли. Что-то... - Она замолчала и осталась стоять, еле заметно шевеля губами и вопросительно приподняв левую бровь.

- Я принял тебя за грабителя! Подумал, что, если ты придешь, а здесь кто-то вскрывает дверь! Что ты делала?

Робин улыбнулась и показала тонким пальцем на мою дверь. К круглому дверному молоточку широкой алой лентой был привязан рождественский венок из свежих еловых веток, украшенный золотистыми звездами и алыми деревянными пуговицами, подвешенными на манер елочных шариков.

- Как красиво!

- Надеюсь, вы не собирались вызывать полицию? Получилось бы очень неудобно...

- Ты вовремя закончила с этим. Спасибо тебе!

- О, ерунда, всего лишь венок.

- Не спорьте, леди, и проходите, - строго сказал я и отступил, пропуская изрядно продрогшую Робин в холл.

- Я не собиралась пугать вас, простите. Хотела сделать сюрприз, но это у меня плохо получается, - бормотала Робин, непослушными, красными от холода пальцами расстегивая пуговицы и стаскивая с себя пальто.

- Ты в хорошем расположении духа сегодня. Майк объявился?

- Майк? Ох, нет, мы искали его где-то с месяц назад до самой ночи, но все это без толку, он не хочет объявляться.

- Мы?

Робин резко замолчала. Видимо, этого она говорить не собиралась, или, напротив, очень хотела, но терпела столько времени в надежде, что проговорится.

- Мы с подругой. С моей подругой...с работы...Эмили.

- У тебя появилась подруга?

Робин не ответила, только нервно дернула головой, изображая кивок.

- Я не допытываюсь, - примирительно поднял я руки, не забыв включить ворчливо-обидчивый старческий тон. - Проходи, проходи, - я легонько похлопал ее по спине, снимая оцепенение. От Робин просто веяло холодом. Интересно, сколько времени она проторчала на улице?

- Да ты продрогла! Садись, садись!

Я проводил ее в гостиную, усадил в кресло и выдал большой шерстяной плед, колючий, но незаменимый холодной зимой.

- Впервые вижу у вас елку, - задумчиво произнесла Робин. - Ждете кого-то на Рождество?

- Еще не знаю, но мне уже обещали со всем этим помочь, - я вдруг понял, что, возможно, Робин себя имела в виду.

- Вы же художник, у вас не может получиться некрасивая елка! - удивилась Робин.

- Ты ведь не всегда принимаешь помощь только потому, что сама не можешь справиться? - улыбнулся я.

- Может быть, - смущенно ответила Робин. - Кто она?

- Кто она?! - гаркнул я, прикидываясь глухим.

Мы рассмеялись.

- Тебе нужно согреться.

Я ушел на кухню, разогреть вино со специями. Мне хотелось рассказать Робин о своей соседке, о прекрасной Розамунд, но не хотелось упоминать о ее профессии.

Не знаю, насколько тяжело Робин приходится сейчас, и приходит она оттого, что ей здесь хорошо, или оттого, что тренируется на мне преодолевать свои страхи, а то и вовсе неосознанно. Хотелось думать, что ей легче, также, как и мне. Иначе это не имеет смысла.

Я вновь обнаружил, что застыл посреди кухни. Тяжелые мысли, видимо, к старости научились отключать двигательные функции. А куда мне торопиться? К счастью, это было пока единственным и не самым докучливым из старческих расстройств. Начни я забывать, что было час назад, тоже не расстроился бы. Но вот что меня угнетало, так это все те жуткие вещи, из-за которых начинают ошалело дрожать руки. И пусть мой врач говорит, что мне до этого еще далеко, что это может никогда и не случиться, но время таково, что совсем недавно также далеко мне было до совершеннолетия.

Наконец я разогрел вино и выдал Робин огромную кружку.

- Прости, что не разжигаю камин - после последнего ремонта он издает такие звуки, словно пытается всосать в себя все пространство.

- Не помню, чтобы он когда-то работал, - сказала Робин. И правда, ей ли не знать - она же провела здесь, наверное, два десятка лет своей жизни? Сколько ей вообще лет? Я никогда этим вопросом не задавался. На вид ей можно было дать двадцать или двадцать один, а то и меньше, но вряд ли это соответствовало действительности. Я пытался отогнать от себя этот неуместный вопрос, но чем вопрос неуместнее, тем больше он досаждает.

- А сейчас у тебя дома есть камин?

- Да, но там, кажется, что-то в дымоходе застряло: дым по всей комнате, стоит попытаться разжечь. По мнению Майка - это толстый Санта, но я больше склоняюсь к тому, что там Элвис.

- Майк, значит, так и не объявился?

- Нет, и что странно...

- Что странно?

Робин подобралась в кресле, и, в упор глядя на меня, быстро, шепотом начала рассказывать.

- Кажется, он рассказал Роберту, где я живу!

- Какому Роберту? - не понял я.

- Тому парню с вечеринки. Его зовут Роберт, и мы пытались найти Майка.

- С Робертом и Эмили?

Робин вытаращила на меня глаза. Я махнул рукой, словно пролистывая эпизод с ее плохо отыгранной ложью.

- Здорово. Отлично. И как же вы оказались вместе?

- Я была в театре, надеялась, что Майк придет - это же он меня пригласил...

- И он не пришел.

- Конечно, нет, - со смесью досады и грустной обреченности в голосе, ответила Робин.

- Но пришел Роберт? Вместо него?

- Пришел, но не вместо, нет. Сам по себе, да, думаю, так и было. Он подошел поздороваться и узнать о Майке, а потом просто, посреди представления, вытащил меня из зала.

- Он опасный тип, тебе не кажется? - Хмыкнул я.

- Нет, вроде бы. Мы поговорили и решили, что нужно найти Майка. И тот дом, что Майк показал Роберту, это не его дом, это мой дом, понимаете?

- Отчасти, - протянул я, все же не до конца понимая, о каких домах речь. - И что Роберт на это сказал?

- Ничего! Я ведь не сказала ему, что живу там!

- Да, очевидно.

- И есть еще кое-что...

- Майк и мне показывал дом, где живет.

- Ты была там?

- Нет, просто махнул рукой в сторону дома, мимо которого мы проходили.

- Не очень-то конкретно.

- Я думала, что это лучше, чем ничего. Мы и там были, и, конечно, никакого Майка не нашли. Но я не перестаю думать: а что, если это, наоборот, был дом Роберта?

- Было бы слишком странно, или, наоборот, слишком просто.

- Где есть одна странность, найдется место и для десятка других. Это закономерные странности, - сказала Робин торжественно, и даже приподняла свою кружку.

- Может быть, они не так плохи, как кажутся, эти странности.

- Нет, не так плохи. Они как дождь или правительство - просто есть.

- Так, и что же вы решили теперь делать?

- Мы?

- Ты и этот Роберт.

Робин опустила глаза, сверяясь со своими чувствами. Этот Роберт, казалось мне, страдал от тех же проблем, что и Робин, и мог понять ее куда лучше меня. Я ни в коем случае не хотел навязывать ей какие-то отношения с человеком, которого никто из нас толком не знает, но ей нужен был друг, кто-то ее возраста (ее возраста - это какого? Какого же?) и мироощущения.

- Мы решили вести себя, как ни в чем не бывало: то есть здороваться при встрече, не грубить друг другу, и не скрываться - в общем, никаких глупостей, и связаться друг с другом, только если объявится Майк.

- И тебе ничуть не жаль?

- Что вы имеете в виду?

- Ты ведь думаешь, что есть вещи, странные вещи, которые просто происходят, и ничего на самом деле не значат.

- Да, и если я перестану так думать, это сведет меня с ума.

- А что, если у них нет причины...

- У них и нет причины! - воскликнула Робин. - Я несколько месяцев потратила на то, чтобы убедить себя в отсутствии всяких причин для одной - единственной встречи.

- С этим все ясно, я и сам так считаю. Причин нет. Но что, если некоторые события и есть причины? Почему бы не воспользоваться ими, как причинами? Есть вещи, которые происходят просто для того, чтобы жизнь двигалась вперед.

- И...? Было - и нет, и ни следа, кроме того, что в голове, конечно, - пожала плечами Робин. Я ловил тревожные нотки в ее голосе, пытался уловить что-то, но она вся скрылась в глубине кресла, волосы сбились на лицо, закрыв половину, вторую же закрывала огромная, по сравнению с мое гостьей, кружка.

- Робин, я не давлю, но почему бы вам с этим самым Робертом не попытаться стать друзьями? Или хотя бы хорошими знакомыми? Или не с ним, но с кем-то, с кем ты можешь так же случайно повстречаться. Не кажется ли тебе, что его странное и возмутительное по твоему мнению поведение выглядит так только из-за множества навязчивых страхов? Что, если у большинства так?

- Это слишком, - прошептала Робин бесцветным голосом. Я не поспевал за интонациями, боялся пропустить критичные ноты.

- Всего лишь предложение, ты не обязана ничего предпринимать, - примирительно произнес я.

- Почему-то теперь мне кажется, что обязана...

- Робин!

Робин молчала. Я только сейчас осознал, что она никогда не была отрешена от происходящего. Даже тогда, когда мы почти не общались, когда были просто ненавязчивым хозяином и еще менее навязчивой гостьей. Она выглядела вымотанной, опустошенной, но не оттого ли, что переживает каждую свою мысль всем своим невеликим организмом?

- Робин?

- Это случайность. Пуф - и прошло, а я придаю всему слишком большое значение. А теперь и вы начали. Даже спустя долгое время, я все еще помню слишком многое. Надо переключиться, или отключиться совсем. Нельзя зависеть от случайностей. Ох, я дурно на вас влияю.

- Влияешь. И да: придаешь. Но ты подумай, как часто что-то происходит?

- Каждый день?

- Вот и нет. То, что случается само собой, случается очень редко! Некоторое время назад ко мне постучалась моя новая соседка. Ей нужно-то было всего ничего - схему проводки. Я мог бы отдать ей схему и выставить, но почему я должен был это делать? Что-то произошло, само по себе, и было бы непозволительно дать этому исчезнуть!

- Я могу перевести стрелки?

- Я и так расскажу.

Робин затихла. Над кружкой светились большие, внимательные глаза.

- Ее зовут Розамунд, и она очаровательна, умна, остроумна и независима. У нее розетки не работали, а дома кроме меня никто днем в выходной день не сидел. Удручающее зрелище, наверное.

- Думаете, у вас есть будущее?

- Хах, будущее. Робин, мое будущее в любом случае не станет хуже прошлого. Хотя бы потому, что я в нем не буду один. Даже если в итоге она разобьет мне сердце.

- Вы всегда предполагаете худшее.

- Я предполагаю наиболее вероятное. А ты предполагаешь худшее из невероятного, - назидательно сказал я. Робин слегка, лишь уголками губ, улыбнулась, что обычно выдавало в ней смесь грустного, почти обреченного согласия и невысказанного сарказма. - Нет, это не худший вариант. Я тут совсем зачерствел, эмоциональные встряски мне полезны. К тому же, у меня есть ты, и ты уже не разбила мне сердце, что очень прибавляет сил.

- И вы не боитесь, что меня накроет очередной приступ мнительности и я все испорчу? Я боюсь обидеть кого-нибудь. Вас, знакомых, даже таких мимолетных, как Роберт, а Майка я, наверное, уже непростительно обидела...

- Ну-ка стоп. Стоп-стоп-стоп. Мы, кажется, об этом уже говорили: ты имеешь право быть собой.

- Мы о Розамунд говорили, - напомнила Робин. Ясно было, что ее вновь накрыл приступ вины, но она пыталась его замолчать, как будто только одно это не позволит ему разрастись в ее голове в смертоносного, огромного осьминога с мощными щупальцами, только и ищущими мечущуюся душонку, чтобы затащить на морское дно.

- О ней. Ох, чувствую себя, как мальчишка.

- Это же прекрасно! Начнете все заново. То есть, начнете что-то новое, совершенно новое, вот что я имею в виду.

- Да, хотя я стараюсь не особенно предаваться мечтам. Был бы у меня склероз, было бы проще: намечтался, заснул, а наутро - как и не было ни единой мысли.

Робин наконец-то рассмеялась.

- Простите, простите, склероз - это ведь не смешно.

- Да? А я и забыл.

Робин снова рассмеялась, и я следом.

- Пока мы лишь добрые соседи. Но завтра вечером она будет помогать мне наряжать елку, а потом - я буду помогать ей. Елка, в моем доме, ты представляешь?

- Да, вполне - вот же она стоит, или вы забыли?

Давно я не слышал едких шуточек в свой адрес, и давно не смеялся так, чтобы слезы выступали на глазах. На том мы и закончили этот вечер.

Наутро, к моему удивлению, я обнаружил Робин на кухне, колдующей над кофеваркой. На столе дымилась стопка французских тостов, припорошенная сахарной пудрой.

- Доброе утро!

Робин подпрыгнула от неожиданности.

- Доброе утро! Ох, надеялась, вы этого не увидите...

- Чего не увижу? Тостов? Планировала съесть все сама?

- Нет, этого - моего позора.

Рядом с кофеваркой стояли несколько чашек.

- Чашки?

- Кофе. Я не могу справиться с этой кофеваркой. Вот здесь, - она показала на белую кружку. - Здесь черная грязь с запахом гари. Здесь, - она показала на другую белую кружку со стертой наполовину псевдо-философской надписью. - Очевидно, моча с высоким содержанием железа.

- Очень метко, - сообщил я, заглянув в чашку и обнаружив там, действительно, мутную желто-коричневую жидкость.

- И, наконец, напиток от шефа - вода с осадком, подается в фарфоре.

- Я обычно варю черную грязь, а потом просто разбавляю водой, - сообщил я.

- Хитро, я бы не догадалась.

- Я покажу. Так... вода? Есть. Зерна? Есть. Теперь просто смотри. Мы с ней старые приятели, нужен правильный подход!

Чтобы сварить чашку кофе, приходилось наклонять несносную машину вправо и влево по несколько раз, стучать по правой стенке, прочищать минимум два раза. Я купил ее давным-давно, и причуды начались сразу. Но я посчитал, что мне досталось нечто особенное, с характером, и оставил. К тому же, уже тогда по утрам я никуда не спешил.

Кофеварка содрогнулась, заскрежетала, выпустила струйку пара и только потом, спустя минуту немыслимых мук, наполнила очередную чашку жидкостью, и цветом, и запахом походившую на настоящий кофе.

- Это ваша супер-сила, - улыбнулась Робин и выплеснула в раковину неудачные попытки обуздать своенравную технику.

Мы сели завтракать. Робин была на удивление спокойна и беззаботно болтала с набитым ртом о вещах, о которых, наверное, мало кто задумывается.

- Как вы считаете, Рождество - это шарлатанство?

- Шарлатанство?

- Ну да. Сейчас оно повсюду. В смысле, так всегда было, только когда-то за такие вещи, допустим, сжигали или бросали в реку в мешке, полном змей. А сейчас оно лучше маскируется.

- Что, например?

- Например, психологические книги, мотивационные курсы, эксплуатационные фильмы. Шарлатанство. Давить на больную точку, чтобы получить от человека желаемое: внимание или деньги. Боюсь, с Рождеством то же самое.

- Возможно. Если брать фильмы о Рождестве, к примеру, то да, наверное, ты права. Украшения, елки - дело во многом коммерческое и бесспорно прибыльное, но я бы не назвал это шарлатанством. Как и весь праздник. Я, знаешь, не религиозен, и много лет Рождество не праздновал, но начинаю втягиваться. Не хотелось бы думать, что втягиваешься в многовековой обман.

Стук в дверь вмешался в наш разговор. Робин мгновенно занервничала.

- Очень странно. Но открыть придется.

На пороге стояла Розамунд.

- Доброе утро. Что-то случилось? - Растерянно спросил я.

- Доброе утро. Нет, не беспокойтесь! У меня сегодня выходной: пациентка отменила запись. К тому же вчера на меня напал кулинарный порыв, и я испекла вполне съедобное печенье. Не чета вашим кексам, но формально правила соседской доброжелательности соблюдены, - беззаботно сообщила она. Я не сразу нашелся, что ей ответить. Да и в целом выражение моего лица было далеко не радостным. Улыбка стекла с лица Розамунд.

- У вас гости? - прошептала она. - Робин?

- Да, она еще не ушла.

- Скажите, что кто-то ошибся адресом.

Я бы так и сделал, но внимание Розамунд переключилось на кого-то за моей спиной.

- Здравствуйте, я Розамунд, соседка Стивена.

- Робин, приятно познакомиться. Много о вас слышала!

- И я о тебе, Робин.

Я изо всех сил старался, но не мог придумать ни слова, способного смягчить обстановку и снять оцепенение. Робин тихонько подергала меня за свитер.

- Пригласите же ее войти! - Еле слышно прошептала она.

- Не стойте же на пороге, у нас тут как раз немного запоздалый завтрак. Засиделись вчера допоздна, - сообщил я деревянным голосом.

Спустя несколько минут мы вновь сидели за столом, уже втроем.

- Как проходит подготовка к украшению дома? - начал я речь о, как мне казалось, вещах безопасных.

- Отлично, у меня все готово. Даже елку принесла - забыла уже, какие они колючие! Даже для своего офиса кое-что купила. Никогда не украшала кабинет, а вчера один из пациентов неплохо высказался на этот счет.

- Чем вы занимаетесь? - спросила Робин. Надо было рассказать ей вчера. Надо было рассказать. Обратный отсчет до взрыва: четыре секунды...три...две...

- Я психотерапевт, - выдавила Розамунд.

Робин мгновение колебалась, но, когда заговорила, ее голос был спокойнее, чем когда-либо.

- Вам нравится этим заниматься? - спросила она.

- Да, очень, хотя ответственность поначалу пугала. Ну а ты, Робин?

- Я пишу аналитические статьи для журнала. О политике и экономике. Это скучно.

- А по-моему, очень интересно. У меня никогда не получалось ясно излагать свои мысли на бумаге - слишком много деталей. Угощайтесь, я совсем недавно испекла.

- Простите, я не ем изюм.

- Правда? - удивилась Розамунд.

- Да, такое бывает, - медленно ответила Робин.

Розамунд улыбнулась, Робин ответила тем же, хотя и слишком поспешно.

- Очень вкусно, вы зря себя ругали, - вставил я, что вполне ожидаемо не вызвало должной реакции. Все пропало.

- Мне всегда интересно было знать, - начала вдруг Робин. - Бывает ли, что ваши пациенты недовольны результатом?

- Да, конечно. Даже больше: они недовольны вопросами, недовольны выводами. Во многом суть моей работы - рассказать и показать то, в чем люди боятся себе признаться. Да, безусловно, это вызывает недовольство.

- Вы думаете о них... о пациентах, потом, по пути с работы, в входной?

- Интересный вопрос, Робин. Не всегда и не обо всех. Есть случаи уникальные, неоднозначные, и есть шаблоны - целые категории людей, склонных оказываться в схожих ситуациях. По ним учебники пишут. О ком-то думать просто невозможно - столько их было, похожих, но о других невозможно не думать. Дело случая.

Робин кивнула.

- Стивен, мне очень неудобно, что я так бесцеремонно прервала ваш завтрак, - сказал Розамунд. - Наверное, я пойду. Приятно было познакомиться, Робин, надеюсь продолжить знакомство. Стивен, до вечера!

- До свидания, мне тоже было приятно, - доброжелательно сказала Робин.

Розамунд, выдержав паузу, накинула пальто и вышла.

Я вернулся на кухню. Робин стояла, вытянувшись, как часовой. Она смотрела мне в глаза, и под этим взглядом я уменьшался, сдувался, становился жалким.

- У вас виноватый вид, - тихо, но твердо сказала она. Прошла мимо. Взяла пальто. И вышла, не прощаясь.

Глава 19

Бесконечно долго я думал о том, сколько из случившегося могу выложить Розамунд. Именно так, именно "выложить", словно это карточная игра. Я должен быть откровенным с ней, но мне почти нечего было ей рассказать – это всего лишь моя жизнь, рутина. Визит за визитом, раз за разом – никаких открытий, никаких подвижек, а я все дергался и не находил сил, или повода, словно сами эти визиты были недостаточным поводом, рассказать историю о ночных приключениях и путанице с домами. Прокручивая в голове возможный разговор, я все время увиливал, недоговаривал, сводил к шутке ее вопросы и предположения.

Я уверял себя, что для психотерапевта эта информация более чем важна. А может, и нет, и речь вовсе не зайдет о Майке и Робин. Вот, опять увиливаю. В моей жизни и есть-то всего: Майк и Робин, и, если быть откровенным, даже случайная знакомая Робин, которую я вряд ли когда-нибудь еще увижу, воспринималась мной как близкий друг. В Энни у меня были родители, куча шумных родственников, совершенно слетающих с катушек, стоит им собраться вместе, но все они были от меня дальше, чем Робин.

Я совсем отвлекся на Робин. Вспоминал наши встречи, но теперь эта история шла по иному, нормальному сценарию. И лиричная музыка на фоне. Приторная мелодрама, безусловно со счастливым финалом, лучше всего - в канун Рождества. Все это было нереально, и даже если я вдруг решу все исправить, всего одна мысль не позволит мне действовать.

Я слишком остро понимал, что мы с Робин - лишь жертвы обстоятельств. Это не должно звучать трагично, но такова суть. Нас изначально лишили выбора. И не Майк, а то, что, по нашему мнению, он сделал. Мы сами себя лишили выбора. Как избавиться от этой мысли? Все здорово, но мы этого не хотели? Как с этим жить? Может быть, я преувеличиваю, ведь для всего найдутся свои "но". И я не в состоянии существовать с ними, и вообще всегда стараюсь поступать так, чтобы осадка не осталось. Так было в школе: я прекрасно учился, но, по моему мнению, старался недостаточно. Я получил работу в издательстве, но, как мне казалось, был ее недостоин и плохо справлялся. Аманда, может быть, иного мнения, а сам я себя постоянно грызу. Недостаточно вежлив, недостаточно аккуратен, недостаточно...

Надо рассказать Розамунд. Что-то же она сможет посоветовать, или ответит, что нужно не думать об этом? Лучше стараться? Или скажет, что виной всему детская психологическая травма? Заочно разозлившись на Розамунд, я почти принял решение оставить визиты к психотерапевту.

Мне пора было подниматься с рабочего места - день окончен. Момент, когда мне нужно будет повернуть на ближайшем перекрестке либо направо, в сторону дома, либо налево - в сторону офиса Розамунд, близился. Выбор был не из простых, к тому же рукопись, что я сейчас читал, оказалась крайне неоднозначной: вязкий, тяжелый текст, и потенциально интересная идея, развивающаяся чудовищно медленно. Стоило отвлечься на свои насущные, как я терял мысль, и приходилось перечитывать по несколько огромных абзацев, что было непозволительной роскошью. Все прочее пришлось отложить и погрузиться в пространное изложение несколько преувеличенно-грязных, пусть и вымышленных, подробностей жизни известного, пусть и вымышленного, кинорежиссера. "Дополнительные сцены" - было его авторское название, хотя в случае запуска в печать Аманда настаивала на его переименовании во что-то, не намекавшее на документалистику, мало интересную рядовому читателю, по ее мнению.

Кто такой "рядовой читатель", она никогда не объясняла, но, думаю, это не тот человек, который каждый день утром приходит на работу в офис с несколькими десятками таких же, чтобы поработать читателем, который навсегда останется рядовым, без всякой надежды на повышение, сколько бы ни обещали читатели искушенные с верхних этажей, который воспринимал книги не иначе как рутину. Или, что вполне возможно, работа его сводилась к составлению выборок слов наподобие "Электронных выборок современного литературного итальянского языка". Сам факт их существования будил внутри что-то тревожное, как и любая линейность, усредненность и каталогизированность, что не исключало включение меня самого в какие-нибудь списки и картотеки. Наверное, такая картотека имеется и у Розамунд. Систематизация моих психов: несчастные жены; слабовольные клерки; суицидники с тупыми лезвиями; люди, которых не разобрать, или "сортировка"; симулянты жалкие; симулянты отчаянные, и так далее.

Кажется, я ушел, ни с кем не попрощавшись, и оставил на сушилке у раковины свой контейнер для обеда. И шарф, как оказалось, тоже остался на работе, но я был так занят своими мыслями, что обратил на это внимание, только начав замерзать. Придется возвращаться за ними вечером, благо, Аманда доверила мне код от сигнализации. Я уже дошел до перекрестка и теперь, к неудовольствию спешивших с работы дублинцев, топтался на узком тротуаре. К светофору подбежал грязно-серого цвета пес и правой лапой, как бы между прочим, нажал на кнопку, дождался зеленого сигнала и перешел на другую сторону. Я невольно отправился следом за псом, то есть, так уж совпало - в сторону офиса Розамунд.

В приемной было тихо: секретарь Розамунд уже ушла, и теперь ни щелчки клавиатуры, ни спокойное жужжание компьютера не оживляли пространство. Грядущее Рождество тоже его не коснулось: ни украшений, ни елки, ни венка на двери, ни пуанцетий. Голо и холодно. Я пришел слишком рано и теперь вынужден был находиться в этом неуютном помещении, резко контрастирующим с внутренней обстановкой кабинета. Теперь мне не терпелось попасть внутрь.

Я не заметил, как дверь кабинета отворилась, и в проем просунулась голова Розамунд.

- Мне не разрешили перекрасить это безобразие, - весело сообщила она.

Я дернулся от звука ее голоса.

- Эмили выбила себе несколько дней выходных, - добавила она, показывая на пустующую стойку. - Поехала к родным в Энни. Боюсь, мое расписание к концу месяца будет не разобрать.

- Я тоже из Энни.

- Вы не были знакомы?

- Нет, точно нет.

Розамунд пожала плечами и пригласила меня в кабинет.

- Итак, Роберт, я очень рада, что ты снова здесь.

- Утверждение очень спорное. Простите, скоро это прекратится.

Розамунд спокойно улыбалась.

- Что у тебя произошло за эти дни?

- Ничего особенного, в общем. Только одна история месячной давности.

- Месячной давности? – удивилась Розамунд.

- Двухмесячной давности…, - сознался я.

Розамунд слушала внимательно и сосредоточенно, иногда прерывая меня вопросами. К моему удивлению, рассказ о поисках Майка вызвал у Розамунд беспокойство.

- Знаете, Роберт, это очень странно.

- Что именно? Я, кажется, действовал примерно так, как вы сказали: перестал бояться, пытался перестать, очень старался.

- Было сложно?

- Только сначала, хотя наше общение не сказать, что очень задалось.

- В чем причина, как вы думаете?

- Я думаю, причина в Майке. Даже если он ничего не предпринимал, если он ни при чем, в моем сознании и в ее сознании он все равно остается, так или иначе, причиной нашей встречи. Я не могу избавиться от ощущения, что меня лишили собственной воли.

- Вы делали все вопреки своей воле? Потому что должны были, или еще по какой-то причине?

- Нет, вовсе нет, но само ощущение - как будто вас все устраивает, более, чем устраивает, все прекрасно, вот только нос чешется, а почесать нет никакой возможности.

Розамунд улыбнулась, но как-то невесело.

- По большому счету, у нас одна проблема - Майк. Но проблема эта пускает корни буквально во все и концентрирует в себе все ваши навязчивые идеи и комплексы.

- Как это?

- Я пока просто пытаюсь связать факты воедино.

- Вы же не детектив.

- Почти детектив, или вы считаете, что мнение пациента о своем состоянии всегда истинно?

- Очевидно, вы намекаете, что нет, далеко не всегда. А что же насчет меня?

- Вы на удивление хорошо осведомлены в отношении себя, но есть что-то, что воспринимается вами, и мной следом, неверно. Меня больше всего беспокоите не вы, а Майк и его странное на влияние.

- Ничего такого, просто друг.

- Единственный друг?

- Пожалуй.

- Как вы познакомились?

- Робин о том же спрашивала. Майк появился в тот момент, когда я сомневался насчет своей работы. Мы разговорились, и на следующий день я ушел, с большим скандалом.

- Что же произошло?

- Я работал в интернет-газете, и когда шел туда, плохо осознавал, насколько мерзкими вещами они занимались. Я был вынужден заниматься тем же, но такая работа стояла комом в горле. Я хотел уйти, вопрос был только - уходить молча или с фанфарами. Майк убедил меня, и на следующий день я опубликовал опровержение нескольких заказных статей. Потом мы встретились вновь, и на этой волне как-то подружились.

- Без него вы бы осмелились уйти, как говорите, "с фанфарами"?

- Нет, боюсь, что нет.

- А что же Робин?

- Не думаю, что вправе об этом рассказывать, - отрезал я.

- Можно без подробностей.

- На улице, они встретились на улице. Она съезжала из своего старого дома. Пожалуй, все, - закончил я, умолчав о смерти ее родителей.

- И это не кажется подозрительным?

- Думаете, он мог за мной следить? За нами следить?! - меня прошиб холодный пот. Значит, это не паранойя? Неужели все было продумано с самого начала? Как такое вообще возможно? Розамунд, кажется, заметила, что я не на шутку запаниковал. Чтобы оттянуть время и успеть подумать, я спросил:

- Что вы имеете в виду? Что кажется вам подозрительным?

- В вашей жизни и в жизни Робин Майк в определенный момент сыграл одну и ту же роль, вам не кажется?

Все-таки я не понимал, к чему она клонит. Или понимал, но не желал ей, и уж, тем более, себе, в этом признаваться? В одном я был уверен: нельзя придавать этим старым историям, которые, возможно, обросли уже вымыслом так, что и правды не видно, большее значение, чем они имели на самом деле.

- Это случайность, как и все прочее. Я склонен преувеличивать, если вы еще не заметили. Вы же сами просили меня успокоиться и прекратить искать подвох во всем и вся, и что теперь? В чем же правда? Майк маньяк? Может быть, он следил за нами, подстерегал на каждом углу, ловил момент, чтобы втереться в доверие, и затем... Затем - что? Или это провокация?

- Я не считаю, что он маньяк, не утрируйте. И я вас не провоцирую. Но ваш призрачный, неуловимый друг меня тревожит. Вы не ощущаете себя зависимым от него? Такое случается, если дружба складывается не на равных с эмоциональной стороны.

Призрачный друг? Зависим от него? Дружба не на равных? Я начинал закипать, параллельно соображая: не от того ли это, что доля правды в словах Розамунд дошла до того участка сознания, в котором теплились догадки, и устроила там настоящий погром?

- Послушайте, я об этом уже говорил. С Майком я общаюсь чуть больше, совсем немного больше, чем с остальными, при том, что он постоянно пропадает. Может быть, я и мог бы назвать его другом, или даже единственным другом. Больше мне, в общем-то, и не нужно. Может быть, мы сошлись лишь потому, что он помог мне сделать правильный выбор. Иногда он подталкивал меня к определенным решениям, и далеко не всегда верным. Но лишь изредка, в остальном я сам по себе. Я не ощущаю себя более одиноким без него. Но, само собой, я беспокоюсь о нем, как о своем друге.

- И он не зудит постоянно в вашей голове? - спросила она медленно, с расстановкой.

- Он не что..?

- Я всего лишь даю пищу для размышлений.

- Как будто их и без того мало...

- Пищу для конкретных размышлений, - с напором повторила Розамунд.

- Я не понимаю намеков! - сообщил я и поднял руки, сдаваясь. - Не вообще, я весьма сообразительный, как правило, но ваших намеков сегодня я не понимаю!

- Задумайтесь о роли Майка в вашей жизни и в жизни Робин.

- При чем здесь Робин?! - выкрикнул я.

- Что вас так злит?

Действительно, что? Обычно я себя так не веду. Легкое недовольство, раздражение - да, бывает. И я частенько расстраиваюсь из-за ерунды вроде всеобщей несправедливости, о чем пока не говорил Розамунд и не особенно был настроен когда-либо делать это.

- Я не знаю... - выдохнул я и закрыл лицо руками, пытаясь спастись от слишком проницательного взгляда Розамунд, надеясь таким образом исчезнуть из кабинета. Когда я все-таки рискнул вновь взглянуть на нее, правда, сквозь пальцы, она выглядела уже не столько уверенной, сколько озабоченной. Между бровей залегли две разной длины морщинки, и уголки губ опустились, выдавая напряжение.

- Думаю, на сегодня достаточно. Отдохните как следует.

- Говорите так, словно меня завтра казнят.

- Надеюсь, за вечер вы не успеете совершить ничего такого, за что вас нужно будет казнить. И не окажетесь там, где вас можно будет казнить, - тихо, себе под нос, сказала она. - У меня одна просьба.

- Да?

- Могу я поговорить с Майком?

- Зачем? - насторожился я.

- Хочу узнать, что он за человек, - ровно, на одной ноте, произнесла Розамунд, из чего я однозначно заключил, что она врет.

- Он ни за что не придет сюда. К тому же я понятия не имею, где он.

- Мне достаточно будет телефонного разговора.

- Он не берет трубку.

- Ваш номер он знает, а мой - нет.

- Хорошо, только ни за что не говорите ему, откуда взяли номер.

- Разумеется, - куда честнее ответила Розамунд.

- Сейчас...минуту...

Я порылся в телефоне и, найдя Майка, начал было диктовать номер, но Розамунд меня прервала.

- Можно, я перепишу с телефона? Стыдно признать, но у меня проблемы с восприятием чисел на слух.

На правду совсем не было похоже, но, раз уж ей нужно, пусть будет так. Не поставит же она жучок в мой телефон за несколько секунд, незаметным движением пальцев?

Розамунд переписала номер в маленькую, темно-зеленую записную книжку и вернула мне телефон.

- Вот и отлично.

- Я заметил, здесь даже елки нет, - сказа я в пустоту, больше самому себе, оглядывая офис.

- Да, точно. Эмили сто раз мне напоминала, но у меня то времени нет, то настроения. А теперь, когда Эмили уехала, я и вовсе думать об этом забыла. Кажется, в одном отдельно взятом офисе Рождества не будет.

- А зря. Было бы, на что отвлечься во время приема. Мигающие лампочки гипнотизируют, если вы в это верите. Вы верите в гипноз? - спросил я, хотя меня это ни на йоту не интересовало.

Розамунд поморщилась и одними губами произнесла: нет, это полнейшая, непроходимая чушь, и не смей больше спрашивать о подобных вещах.

- Значит, просто отвлекают, - подытожил я. - Мне потребуется прийти еще раз?

- Решать не мне, но если позволите… Да. И если удобно - во вторник, как и сегодня - в семь.

- Ну, если нужно...

- Нужно, Роберт, мы не закончили.

- Да, да, хорошо.

- Вы настроены вернуться?

- Я безусловно буду сомневаться до последней секунды, но все равно приду, - обреченно сообщил я.

Розамунд улыбнулась.

- Значит, до вторника.

- Ага.

Я попрощался и вышел, растерянный. В голове что-то жужжало. Навязчивый, негромкий звук, мешавший сосредоточиться.

И, да, Майк конечно же поймет, откуда у Розамунд его номер, если соизволит ответить, конечно.

Так, окруженный роем пчел, почти не разбирая дороги, как летучая мышь, которой это жужжание мешает ориентироваться, я вернулся на работу. Огромные окна отражали то темное небо, то свет фонарей.

В животе зашевелилось волнение, словно я воришка, обыскивающий ночами темные офисы в надежде разжиться карандашом или ластиком.

В довесок к беспричинному беспокойству оказалось, что здание не поставлено на сигнализацию, и входная дверь не заперта. Если бы кто-то задержался на работе, в окнах был бы виден свет, но - ничего подобного. Вот так причина и следствие поменялись местами, а волнение приподнялось, протягивая липкие лапы к сердцу. Видимо, воришка был, только вот не я. С собой я бы еще справился...

Как бы ни было страшно, мысли развернуться и пойти домой или, самое простое - вызвать полицию, - не возникло, поэтому я тихо проскользнул в дверь и также тихо поднялся на второй этаж. Свет с улицы слабо и как-то по-кладбищенски освещал помещение, отделяя от предметов тени настолько черные, что, шагнув в одну из них, можно было провалиться в другое измерение или в канализацию.

В помещении с островками рабочих мест, отделенных невысокими перегородками, никого не было. На всякий случай я обошел их все и даже заглянул под столы, опасаясь, если честно, что оттуда, из темноты, на меня кто-то набросится. На крошечной кухне тоже никого не оказалось. Я решил, что кто-то, в спешке уходя, забыл и про ключи, и про сигнализацию. Это могло значить, что последними были либо я, либо Аманда. То есть Аманда, ведь я был уверен, что уходил не последним. Или я от того ни с кем не попрощался, если я действительно ни с кем не прощался, что никого вокруг уже не было? Так или иначе, я планировал забрать свои вещи и замести следы своей или чьей-то еще оплошности.

Только я собрался навязать шарф поплотнее, как из кабинета Аманды донесся то ли хлюпающий, то ли всхлипывающий, то ли иной подобный звук. Сопливый воришка? Трусливый воришка? Или это один из наших авторов решил забрать рукопись до того, как ее прочитают, чтобы не очернить свое и так не очень-то громкое имя ужасным, обреченным на провал романом, и теперь держал его в руках и рыдал от стыда? И я не утрирую: в моих руках побывали рукописи, разъедавшие глаза, мозг и всякую веру в человечество.

Я решил пойти в лобовую, надеясь напугать незваного гостя и сбить с толку. Взял степлер, что побольше, открыл его и пристроил в ладони так, чтобы в темноте его можно было принять за пистолет. Подкрался к двери, собрался с духом, то есть судорожно вдохнул, рывком распахнул дверь и заорал в темноту своим самым свирепым, почти чужим, голосом:

- Ни с места, или я буду стрелять!

Раздался испуганный женский визг, и в меня полетело нечто темное и, насколько можно было судить в неверном, слабом свете, проникавшем с улицы - довольно большое. Спустя мгновение, когда нечто ударило меня в лицо и сбило с ног, оказалось, что оно было еще и весьма увесистым.

Зажегся свет.

- Роберт?! - взвизгнула Аманда. - Что ты тут, черт тебя дери, делаешь? Что вытворяешь?!

- Я всего лишь вернулся за шарфом и принял вас за вора, - отозвался я с пола.

- Хорошо, что не догадался вызвать полицию.

- Я и правда не догадался. Почему вы тут сидите, еще и в темноте?

- Не хотела привлекать внимание. Извини, - сказала Аманда, кивнув в сторону жесткого кожаного портфеля, который и сбил меня с ног. - Забирай шарф и проваливай.

Ее голос дрожал и был куда более гнусавым, чем обычно. То есть обычно она совсем не гнусавила.

- Я еще и контейнер забыл.

- Ну и его забери, - огрызнулась Аманда, отвернувшись от меня к окну. Она усердно всматривалась в то, как на улице ничего не происходит.

- Что-то случилось? - Спросил я.

Аманда долго молчала, и в этом молчании назревал либо взрыв ярости, либо...

- Он умер, умер, Роберт! У меня никого не осталось! Он был лучше любого человека, мой Пинки, - сдавленно произнесла она и дала наконец волю слезам.

- Ваш пес?! Но как же так?

- Опухоль. Три операции, столько боли. Ему не смогли помочь. Он умер, он не хотел вынуждать меня идти на усыпление. Он все понимал...

Аманда наконец отошла от окна, и я увидел, что глаза ее опухли и покраснели, и тушь разводами залегла под ними. Шеф села на краешек стола, словно он один мог стать ей сейчас опорой, опустила голову и плечи и продолжила рыдать, громко и неумолимо. Я никогда ее такой не видел, даже тогда, когда издательство находилось в полушаге от закрытия.

- Он был отличным другом, - сказал я. Несколько раз Аманда привозила его в офис. Огромный, добродушный волкодав, внимательный и вежливо-любопытный, источающий желание быть другом, быть рядом, хоть в огне, хоть во льдах, хоть дома на диване.

- И вы никогда больше не заведете собаку? - спросил я, осознавая всю нетактичность вопроса, и таким образом надеясь сдвинуть Аманду с мертвой, скорбящей точки.

- Конечно, нет! Я никем и никогда не смогу его заменить! Такого не будет больше, никогда не будет. Таких просто больше не существует! Да и как вообще можно вести речь о том, чтобы заменить его кем-то?!

- Может быть, когда-нибудь...?

- Не может быть и речи! - отрезала Аманда и ее вновь накрыло лавиной рыданий. Мои трепыхания не помогали.

- А если... конечно, я сейчас скажу полную чушь, - собрался я нести такую чушь, какую мир, наверное, из моих уст еще не слышал. - Представьте, что новый пес - это вовсе не другой пес, а ваш Пинки, просто в другом теле. Есть же люди, которые верят в реинкарнацию.

Аманда перестала рыдать.

- Ты что, пьян, МакГэри?

- Я абсолютно трезв, - тихо ответил я и сел рядом. - Пинки вернуть невозможно, но можно сделать так, чтобы память о нем жила в другом живом существе. Это не предательство.

- Ты бредишь. Даже если станет легче, верить в такую чушь просто непозволительно.

- Какая разница, во что вы верите, если это избавляет вас от одиночества?

- И ты правда так считаешь?

- Да, правда. Я никогда не посоветовал бы ничего, на что сам не готов пойти, - сказал я, совершенно не лукавя. Только пока я не нашел, во что бы такое верить, чтобы стать счастливее.

Мы погрузились в тишину и просидели так еще, наверное, с полчаса. Аманда продолжала всхлипывать, но уже реже.

- Я себе такого обычно не позволяю, - сухо сказала она, нарушая молчание.

Я только кивнул, непонятно, с чем соглашаясь. В общем, сказать тут тоже было нечего.

- Почему вы остались здесь?

- Не готова возвращаться в пустой дом.

- Все равно нужно отдохнуть, обязательно, - сказал я, и в моей голове эти слова отозвались голосом Розамунд.

- Наверное, ты прав. Пора ехать.

- Может быть, лучше такси?

- Я в порядке, - отрезала Аманда.

- Я вижу, в каком вы порядке! - повысил я голос, но быстро смягчился. - Может быть, я все-таки могу чем-то помочь? Что угодно...

- Никто, ни единая...

- Никто и никогда, - заверил я.

Аманда кивнула, но не двинулась с места.

- После вас, - настаивал я. - Дополнительные неудобства, которые вы сами себе создаете, не имеют к Пинки никакого отношения.

- И с чего это ты стал таким рассудительным? - спросила Аманда.

- Я хожу к психотерапевту, - ляпнул я.

- Если это и правда необходимо... - сказала Аманда обреченно, но не закончила.

Я не нашелся, что ответить, только пожал плечами.

- Все как-то запуталось, - тихо сказал я, прекрасно понимая, что со своим начальством обсуждать подобное не стоит.

- Слушай, я не знаю, как себя ведут в таких ситуациях, ну, знаешь, когда тебя застают в слезах и растрепанных чувствах. В таких ситуациях и после таких ситуаций. И наш разговор выглядит неуместным, но я пытаюсь сказать... - Аманда замолчала, отправившись искать то, что она хотела сказать, куда-то очень далеко. - Просто... спасибо. Надеюсь, это останется здесь и сейчас.

Я слышал себя в ее словах, и, как бы мелочно это ни выглядело, не уникальность моя и моих проблем словно делила их между мной и Амандой, и, может быть, и Робин, и Майком, и еще сотнями людей, и кусочки, выпавшие на мою долю, с каждым разом становились все меньше и меньше.

- Да, все верно.

- Тогда до понедельника, - сказала Аманда, набросила пальто и ушла. Я остался один в пустом помещении, но, как и Аманда до меня, не мог шелохнуться. Я тоже не готов был возвращаться в пустой дом, и эта мысль пригвоздила меня к месту.

Глава 20

Дух Рождества в этом году запаздывал. Слякоть, серость, и ни единой надежды даже на пару снежинок. Все были чем-то озабочены, неслись со всех ног. И даже предпраздничная вечеринка на работе, которую ожидали, как правило, с большим нетерпением, находилась пока в подвешенном состоянии. Я, в который уже раз, собиралась встретить Рождество в одиночестве, что вовсе не означает, что мне будет одиноко. Как правило, я сажусь в кресло рядом с елкой, включаю приятную музыку, по самые уши укутываюсь большим пледом, беру в руки какое-нибудь безобидное, не слишком удручающее чтиво, пью что-нибудь согревающее, и часам к двум ночи уже сплю, свернувшись тугим клубком, прямо в кресле, совершенно счастливая и довольная собой и всем светом.

Я не видела иных вариантов. Когда я встречалась с Брайаном, он вытащил меня к своим друзьям, и это было мое худшее Рождество. Все были веселы и милы, но мне, как всегда, было среди подобного веселья неуютно, о чем Брайану я, конечно же, заявить не могла. Было неуютно и от обилия девиц, позволяющих себе считать всех знакомых парней своими подружками, с которыми можно обниматься до хруста костей и звонко целоваться при каждом удобном случае. А потом, под утро, мы шли домой: я, Брайан и генетический материал минимум десяти человек, что было равнозначно их физическому присутствию. Скандалов я по этому поводу не закатывала, не только от того, что не умею, скорее считаю их дурным тоном, хотя настроение и было подавленное.

В этом году подобных потрясений не предвиделось, что само по себе гарантировало приятный вечер. Я, несмотря на общую пасмурность и круговерть непонятных событий, преследовавших меня этой осенью, решила не отступаться и провести рождественский вечер, оставив беспокойство.

Помимо прочего, или вопреки ему, или благодаря, на меня напало непреодолимое желание порадовать кого-нибудь в предпраздничные дни. Здесь был и корыстный мотив: у некоторых людей я не хотела ассоциироваться с чем-то удручающим и проблемным. И еще один корыстный мотив: я надеялась, что кто-нибудь вспомнит обо мне в этот вечер. Это согрело бы лучше всякого пледа. Роберта среди "некоторых людей" не было. Недавние приключения должны положить конец нашим встречам. И тень Роберта на задворках сознания вовсе не означала, что я скучаю по нему или по нашим встречам, случайным или нет, ведь я совсем его не знала.

Там же, рядом с Робертом, блуждало беспокойство за Майка. Кажется, за эти дни, или недели, или уже месяцы без него я не так уж сильно и потерялась. Но, даже если по каким-то причинам наша дружба подошла к концу, мне необходимо было знать, что с ним все в порядке. Терять, в смысле, физически терять кого бы то ни было, - невыносимо. Оставалось лишь надеяться, что он в ближайшее время сам даст о себе знать, или я случайно наткнусь на него на улице, или у миссис Уиклоу, или в кофейне. Неосознанно я выбирала непривычные для себя маршруты, вглядывалась в лица прохожих, но так его и не встретила. Я даже, что было совсем мне не свойственно, пролистывала свежие газеты - но никаких странных смертей, трагических происшествий, подозрительных объявлений и вообще ничего, в чем он мог бы быть замешан. Я безуспешно старалась не отчаиваться.

В обеденный перерыв я выскочила на улицу в поисках ближайшего елочного базара. Недостатка в них не оказалось, как и всегда. Я накупила влажных еловых веток и веток омелы, каких-то лент и украшений - все, что в тот момент, под моросящим дождем и холодным ветром, попалось мне на глаза.

Вторую половину дня я втихаря представляла себе, что с этим можно сделать. Впрочем, как еще, кроме как тихо и незаметно, можно сидеть за огромным монитором и думать о своих делах? Внимание ко мне предательски привлекал концентрированный еловый запах, который, как мне было доподлинно известно, не переносила половина сотрудников, и, главное - моя начальница. Оттого и елка у нас всегда стояла искусственная. Дома я, правда, тоже никогда живую не ставила, как и мои родители когда-то, хотя наше незаметное воздействие на спрос вряд ли пошатнуло рынок живых елей.

Я затолкала два пакета под стол и залила своими духами, что создало эффект тошнотворный и отталкивающий, но убивший всякие намеки на ель. В ответ на суровые взгляды я отвечала, что уронила сумку и разбила два флакончика духов с совершенно не сочетающимися, но очень стойкими ароматами. За полдня ветки искололи мне ноги, а от запаха начала кружиться голова.

Скручивая вечером роскошные рождественские венки, я вовсю жалела о своей затее и о том, что не запаслась перчатками. Вряд ли кто-то крутит еловые венки голыми руками. К полуночи пальцы почти онемели, но результат стоил того. По моему замыслу, завтра после работы - потому что сидеть в токсичном облаке весь день было невозможно, - я должна была примчаться домой, взять украшения, добежать до миссис Уиклоу, как можно незаметнее пристроить один венок, и к восьми вечера быть у мистера Махоуни.

Несмотря на то, что я не делала ничего плохого, даже наоборот, мне было жутко неловко. А вдруг они спросят: с чего бы такое внимание? А вдруг им самим будет неловко? А вдруг они неправильно все поймут? В итоге к вечеру пятницы я не была уверена не только в успехе, но и в самой допустимости своей затеи. Как будто я собиралась публично сжигать флаги или лепить жвачку к шубам и меховым воротникам. Все будет нормально, в запасе всегда были ответы: "просто так", "это подарок", "сейчас вернусь", "простите, через двадцать минут мой рейс до Сиднея".

Я запаздывала к миссис Уиклоу, и все оттого, что, уже собираясь выбежать из дома, оперлась о стену, закрыла глаза и о так глубоко задумалась, что не уследила за временем.

Я прибежала за пару минут до закрытия, и, лишь оказавшись внутри, ощутила всю нелепость своего положения. Миссис Уиклоу, безусловно, подготовилась к празднику. Елка необыкновенной высоты, водопады огоньков на окнах - теплых, желтоватых, и повсюду какие-то милые безделицы, и яркие пледы на креслах у одного из окон, и традиционный праздничный стеллаж с неумирающей классикой - рождественские истории, приключения, сказки, море сентиментальных романов – и ни единого печального финала. Миссис Уиклоу не сразу меня заметила - расставляла перемешанные посетителями книги в дальнем углу.

- Миссис Уиклоу, добрый вечер! Если вы не против, хотела кое-что оставить, у вас как раз на двери не хватает...то есть, было бы здорово, если бы у вас... ай, в общем, с Рождеством! - я торжественно вытащила огромный яркий венок, надеясь, что он затмит собой мое неловкое бормотание.

- О, дорогая! Какое чудо! Это подарок?

- Скорее, знак признательности, - ответила я, и миссис Уиклоу пристально посмотрела на меня поверх очков, с трудом сдерживая улыбку.

- Такую красоту я, пожалуй, повешу прямо здесь, на самом видном месте - на двери, в общем, как и положено. Можешь помочь, если не торопишься. Как твои дела, дорогая? - спросила она. Это ее обращение - "дорогая" - из других уст звучало бы так, словно меня собрались отчитывать, но миссис Уиклоу придавала слову доброжелательную отстраненность и покровительственный оттенок.

- Хорошо, очень хорошо, спасибо. А ваши? - Спросила я, пристраивая венок на дверь.

- К счастью, мне все еще грешно жаловаться на свои дела, - улыбнулась она. - Готовлюсь к нашествию детей и внуков. Да что там - жду с нетерпением! Всегда приезжают в Рождество и остаются до самого Нового Года, и это при том, что у них в Лондоне нашлись бы занятия повеселей. Иногда я даже надеюсь, что у них найдутся такие занятия, но, конечно, только до тех пор, пока они не переступили порог. Боюсь, книжный на эти дни придется или совсем закрыть, или повесить новое расписание.

- О, жаль, а я еще не выбрала книгу на рождественский вечер, - сказала я то, что говорить не собиралась. Не надо ей знать, как я провожу этот вечер. Но, к счастью, миссис Уиклоу оказалась куда более деликатной, чем обычно бывают люди ее возраста, и освободила меня от необходимости раскрывать свои планы или отнекиваться, нарушая всякие приличия.

- А я могу тебе помочь! - радостно воскликнула Мисс Уиклоу. - Ты ведь не против сюрпризов?

- Нет, наверное.

- Так, посмотрим. Где-то здесь было... я как раз подумала о тебе... о, вот! - бормотала она, привставая на цыпочки, чтобы достать до верхних полок. Она вытащила увесистый том и так, чтобы я не смогла рассмотреть название, прижимая к себе книгу, проскользнула за прилавок и принялась заворачивать книгу в желтоватую бумагу. Перевязала грубым шнуром, по центру, где узел, привязала разрисованную белым и красным деревянную елочку.

- Вот, это знак моей признательности, - она протянула мне сверток.

Я вздумала было отказываться, "не стоило", "это лишнее", "я не могу", но это выглядело бы неприлично и несвоевременно - надо было думать раньше, когда миссис Уиклоу только принялась за поиски подходящей книги.

- Спасибо, это очень здорово.

- Надеюсь, у тебя будет отличный праздничный вечер.

- Теперь - точно. У меня есть четкий план.

- Будешь на своем месте? - спросила миссис Уиклоу.

- В каком смысле?

- В прямом. Ты будешь на своем месте в этот день?

Знай я, где мое место, уже неслась бы туда. Что до Рождества...

- Я буду там, где мне точно будет хорошо.

- Отлично, отлично! - возликовала миссис Уиклоу, и я приободрилась следом за ней. - Ох, красиво как! А то дверь моя зияла, как прореха. Ты сама это...?

- Да, скрутила из первого попавшегося, - соврала я.

- Да у тебя не дом, а берлога - всегда полно еловых веток?

- Зависит от сезона, - засмеялась я. Миссис Уиклоу ответила тем же, но быстро закашлялась.

- Простите, мне пора, - сказала я, снова заливаясь смущением.

- Беги, конечно, дорогая, - и не подумала обижаться миссис Уиклоу.

Я улыбнулась, попрощалась и вышла. После тепла магазина улица казалась еще холоднее и неприветливее. Ветер бросал в лицо мелкие вредные капли. Я пряталась от него, сворачивая на смежные улицы, но после очередного поворота он вновь настигал, лез за воротник, а второй, не менее объемный венок действовал, как парус, отчего я раскачивалась, рискуя налететь на прохожих, которые походили на сухие осенние листья, мечущиеся сразу во всех направлениях.

Согласуясь со всемирным законом, гласящим, что если что-то дурное может произойти, оно точно произойдет, у дверей дома мистера Махоуни ветер в конец обезумел. Я решила, что быстро, незаметно привяжу венок к дверному молотку - может быть, Стивен сразу его и не заметит, но не тут-то было. Пальцы моментально онемели, и я возилась минут десять. Я только-только успела постучать, как дверь резко отворилась, и передо мной предстал напряженный, с совершенно не своим лицом, мистер Махоуни. Он принял меня за грабителя, и самым счастливым известием стало то, что полицию он вызвать не успел.

Стивен, на удачу, не стал распинаться в благодарностях, и спешно затолкал меня в дом. Несмотря на историю с мнимым грабителем, он был в приподнятом настроении. Сразу проводил меня в гостиную и снабдил пледом, чему я была несказанно рада, а затем еще и кружкой горячего вина со специями. Кружка была огромной, а я настолько замерзла, что не могла не представлять, как забираюсь в нее, как в ванну.

Стивен подкинул мне интересную мысль. По его мнению, некоторые вещи происходят беспричинно, и в этом заключается их движущая сила. Нельзя игнорировать их, нужно использовать, распутывать этот клубок. Невозможно узнать заранее, какие в клубке окажутся нитки - шелковистые или колючие, и какого цвета, но это и есть движение, это и есть жизнь. То, что произошло само по себе, может стать причиной прекрасных перемен. Или ужасных, как повезет. Но упускать нельзя ни единого шанса, даже если мы и не знаем поначалу, шанс на что именно нам выпадает.

Эта мысль во всей своей простоте и универсальности - то, чего мне не хватало, то, что помогло бы мне принять некоторые решения. Некоторые решения в отношении некоторых людей. Не так, чтобы я была настроена активно действовать, но порядок в голове навести стоило бы.

Утро выдалось светлым, с намеками на солнце, усиленными отражением во влажной брусчатке. Я поднялась пораньше, но не ускользнула из дома, как часто делала до того, а решила приготовить завтрак и остаться на него.

В холодильнике было почти пусто. Из того, что я нашла, можно было приготовить лишь французские тосты. Такие часто делала мама, и у нее, без сомнения, они получались вкусней и ароматней, но и мои были вполне съедобны. Я не очень люблю готовить, но иногда, особенно таким приятным утром выходного дня, все получается само собой.

Мое воодушевление заметно поубавилось, кода очередь дошла до варки кофе. Я никогда не пользовалась его кофеваркой. Выглядела она несколько старомодно, но, кажется, была настроена на приготовление. Зерен я не нашла, и рискнула загрузить молотый. Первая чашка наполнилась густой черной жижей, отдающей чем-то горелым, вторая наполнилась бледной жидкостью с красноватым оттенком, а третья, которая, по моим расчетам, просто не могла не получиться, - прозрачной жидкость с осадком.

В эту минуту в кухню спустился мистер Махоуни, как раз вовремя, чтобы уберечь от меня очередную порцию кофе. Проблема оказалась в капризной технике, которую нужно повертеть, наклонить, постучать по спине, если поперхнулась, а не в моих бытовых навыках, хотя, по обыкновению, я отметила полную свою неприспособленность к жизни.

В разгар спора о том, сколько в Рождестве шарлатанства, в дверь постучали.

Мистер Махоуни удивился ничуть не меньше меня, хотя кому, как не ему, положено было знать, кто ходит к нему по утрам.

Стивен ушел в холл. Я слышала, как открылась дверь, слышала приглушенные голоса. Кажется, второй голос был женским. Розамунд? У мистера Махоуни на утро были планы, а я нарушила их своей задержкой?

Я прокралась в холл, выглянула из-за спины мистера Махоуни и увидела на пороге невысокую смуглую женщину с роскошной копной вьющихся волос и внимательными, глубокими карими глазами. Мистер Махоуни оцепенел и не намерен был ни говорить, ни шевелиться. Пришлось его одернуть, чтобы он пригласил, наконец, Розамунд - а это, бесспорно, была она, - войти. Она принялась извиняться за неожиданный визит, но между суетой и нескладной болтовней глаза ее то и дело останавливались на мне.

Мистер Махоуни пытался начать непринужденную беседу, но все дергались. Я видела это яснее, чем свое отражение после смены линз.

- А чем вы занимаетесь? - спросила я.

- Я психотерапевт, - ответила Розамунд после заминки. Кухня поплыла перед глазами, но в голове, напротив, все прояснилось, сошлось в смехотворно простую схему. Внимание, сопереживание, вечерние посиделки, разговоры. Мистер Махоуни принимает меня за сумасшедшую. Подсунуть меня психотерапевту. Как подопытного кролика. Как человека, на чей счет все заранее решено. У меня проблемы? Может быть. Чье это дело? Только мое. И что они о себе возомнили? Что можно просто так вмешаться в чужую жизнь лишь затем, чтобы препарировать ее, чтобы пересказывать ее специалисту, чтобы что-то воображать обо мне?

Разрозненные мысли и обвинения выстреливали в мозгу, как маленькие визгливые петарды. Со мной поступили подло, грязно, воткнули тот самый клишированный нож в спину. Их лица все подтверждали.

Я не могла позволить себе истерику. Я приклеила самое свое спокойное лицо и стала интересоваться подробностями ее работы. Розамунд охотно отвечала, еще и предложила это свое печенье с изюмом.

Я отказалась. Кажется, выглядело это не слишком вежливо, но изюм я не переношу. И Майк был тому виной, Майк, убедивший меня в омерзительности этого продукта. Ну, может быть, и не в омерзительности, но спокойно относиться к нему я теперь не могла.

Мы прогуливались по забытым не только туристами, но и местными жителями улочкам. Было прохладно, кажется, август, и по обыкновению ветрено. Мы решили перехватить кофе в первой попавшейся кондитерской, где из-за стекла на нас поглядывали аппетитные, пухлые булочки с изюмом. Я уже готова была взять одну, потому что мы прошли около пятнадцати километров и мой запас калорий давно был исчерпан, но Майк не позволил.

- Изюм - это абсурд какой-то. Иссушенный трупик. Представь, что ты ешь маленький трупик, приятно?

- Звучит не очень, - согласилась я.

- Я надеялся на другой ответ!

- Давай в следующий раз? Сейчас мой ответ: нет, звучит не очень. Даже отвратительно.

- Еще и косточки хрустят, - тоном знатока добавил Майк.

- Если не повезет...

- Обязательно не повезет. Еще и зуб можешь сломать.

- Натуралистично, - скептически заметила я, в то время как моя фантазия уже занялась делом, распространяясь на тему изюмо-зомби-апокалипсиса. Изюминки восстают из печенья, изюминки восстают из миски с хлопьями. Изюминки покусали человека и он стал большим, сморщенным, липким... гадость какая. Маленькая зомби-изюминка - маленькая неприятность, большая зомби-изюминка - большая неприятность. А каково, когда ломается зуб? Я этого не знала, но легко могла представить, да так, что зубы свело на самом деле.

- Робин!

- Что?

- Трупики, виноградные! Мертвая, противоестественная пища.

- Я согласна, согласна. Может, закроем тему?

Майк, кажется, меня не слушал.

- Отдельно - тельце, отдельно - сок. Какой-то веганский вампиризм! Теперь все начать так делить? Хочу отдельно водород, отдельно - кислород, вода - для консерваторов! И сельдерей у вас какой-то слишком влажный, а томаты, почему не вяленые?

- Ты ведь это все не серьезно? - спросила я без особой надежды на положительный ответ.

- Упрощение, мы идем к упрощению. Разделению и упрощению. Сложно сказать, плохо это или очень плохо.

- А ты усложняешь.

- Я ищу закономерности!

- Очень громко, Майк.

- Так, как оно и есть.

- Нет, ты говоришь очень громко.

Он поймал свою волну и говорил и вправду очень громко, что особенно было заметно на пустынной улице.

Это был день Майка - зануды, но, по правде, мне его болтовни очень не хватало.

Я не стала нагнетать и без того обострившиеся отношения с изюмом и не сказала Майку, что изюм похож на мертвых мух без лапок. И без крыльев. Но похож ведь, и это из моей головы уже никуда не денется.

На этом к горлу подступил комок, уже здесь и сейчас. К изюму я не притронусь, и пусть меня проклинают хоть все пекари мира.

Как бы мне хотелось перенестись во времени и вновь оказаться рядом с Майком в тот самый момент, а не здесь, под тяжелым внимательным взглядом.

Розамунд слегка удивилась, но не стала заострять на этом внимание. Чего они ждали?

Всем давно было ясно, что я догадалась. Эти двое были напряжены так, как только могут быть напряжены раскрытые заговорщики. И они всерьез думали, что при моей подозрительности, о которой, я не сомневалась, мистер Махоуни уже растрезвонил всему кварталу, а не только Розамунд, я не почувствую, что с ней что-то не так? Надо было предполагать, что я учую ее за несколько сотен метров, и даже запах печенья не скроет от меня запах предательства.

Все медлили. Я с трудом сохраняла спокойствие, поддерживая безобидный разговор. Я почти готова была сдаться и уйти первой, но, извинившись за прерванный завтрак, это сделала Розамунд. Теперь и я была свободна. Мистер Махоуни беспомощно смотрел на меня. Мне хотелось выплеснуть на него свою ярость, но это дало бы ему возможность оправдаться. Я же не хотела ничего слышать.

- У вас виноватый вид, - сказала я и ушла.

Что с ним будет теперь? Как он переживет это? Мне было все равно. У него есть Розамунд, которая покопается в его голове и расставит все по полочкам. И он снова будет счастлив, да еще и счастливее прежнего.

Во мне все пылало. Огненные пятна переползали с лица за уши, потом на затылок, в грудь, и обратно на лицо. С ними перемежался холод, особенно облюбовавший небольшой участок спины между лопаток и желудок.

Я бежала домой. Все страхи и сомнения вновь были рядом. Они окружили меня плотной стеной, и мир сквозь эту стену вновь выглядел серым, нечетким и неровно мерцающим. Моя привычная среда. Доверие, близость с людьми - этого всего не существует. А я легко поддалась лживому вниманию и участию человека, который, как оказалось, считал, что я просто не в себе. До такой степени, что мне требуется психотерапевт. До такой степени, что со мной это обсуждать было нельзя. До такой степени, что анализировать меня и "лечить" он хотел тайно. Я почти уверена в этом.

Скорее, скорее домой. Прохожие недовольно косились на меня, подолгу не отводя взгляд. Скорее... И почему я не могу действительно припустить бегом, кого я стесняюсь? Воздух пропитался враждебностью, и только стены моей крохотной квартиры могли оградить от нее. И я побежала. Бегун из меня был не очень, но сейчас даже холодных воздух и длинная, не очень широкая юбка не смогли мне помешать.

Задыхаясь, ощущая нестерпимою резь в легких, я преодолела последние метры до крыльца. То, что я увидела, разорвало мне не только легкие, но и сердце, и голову, как спелый арбуз. На верхней ступеньке, подперев сцепленными ладонями подбородок, сидел Майк. Увидев меня, он встал и открыл уже рот, чтобы выдать какую-нибудь шуточку, но, подойдя ближе, изменился в лице.

- О, Робин, - тихо сказал он, подошел и обнял меня за плечи. Я даже не смогла поздороваться, а просто залилась слезами, краснея и бледнея попеременно.

- Можешь не рассказывать, идем, - тихо сказал он и повел меня наверх, домой.

Глава 21

Следующим утром я проснулся раньше обычного в надежде, что после очередного похода к психотерапевту меня накроет эйфория. Ноги, руки и, к несчастью, голова, полная сомнений, были на месте. Даже вечно теряющаяся крошечная расческа неизвестно откуда появилась на прикроватной тумбочке. Чего не доставало, так это правильных ощущений. Я был весь переполнен сопереживанием Аманде и напрочь позабыл о своих навязчивых мыслях, и даже о сомнениях неясного толка, заложенных в мою голову Розамунд. Но только до утра.

Конечно же, из моей головы ничто никуда деться не могло. Таблетку от занудства еще, насколько мне известно, не изобрели. К тому же я пока не смог сформулировать, что именно со мной не так, что я хочу изменить и хочу ли вообще это делать, поэтому на мою долю оставалось лишь симптоматическое лечение. Без помощи Розамунд я вряд ли смогу справиться. И уж точно не смогу справиться, если продолжу лежать бревном. Не в прямом смысле, хотя для пяти утра в субботу вполне оправданы и самый прямой смысл слов, и самое прямое положение тела.

Я замер в том состоянии, когда спать уже не хотелось, а вставать было до обидного рано. Со стороны могло показаться, что я умер: лежал неподвижно, ровно, по шею накрытый одеялом. Голубя, любившего по утрам усесться на парапет под окном и клюнуть раз-другой оконную раму - часть ее была теперь усеяна небольшими вмятинами - хватил бы удар. Надеюсь, хватил бы, не найди он меня в добром здравии. Впрочем, это могли быть разные голуби, которых что-то влекло к моему окну. Может быть, они хотели передать мне послание, и я много раз присматривался, не привязан ли к их лапкам крошечный свиток. Конечно, там ничего не было, но только потому, что голуби - самые безответственные птицы на всем белом свете - растеряли все предназначенные мне письма.

Итак, я был неподвижен, и только мысли мои скакали, да так, что я временами вторил им движением плеча или кисти. Чем больше я задавался вопросом "что же делать", тем дальше уходил от ответа, отвлекаясь на смежные и не очень темы. В тот вечер, когда я привел Робин к предполагаемому дому Майка, я был не в состоянии сфокусироваться ни на чем, кроме ее голоса, но это ничего не значит. Меня тогда привлек темный силуэт в окне, принадлежавшей, очевидно, всего лишь кошке. И вот эти кошки... Что если эти кошки, собаки, лошади, козы и хомяки, ведущие вполне мирное однополое существование в зоомагазинах, да и все остальные животные - это более высокая ступень эволюции, чем люди? Что, если они давно избавились от проблем, которые несут так называемые блага человечества и все, что позволяет "быть человеком"?

Древние египтяне почитали кошек - об этом все знают - не от того ли, что те были гораздо умнее? И вот их давно нет, а кошки здравствуют и процветают. Темный бесформенный силуэт определенно принадлежал кошке. И что, если она в тот самый момент готова была сбросить на нас парочку цветочных горшков? И можно ли обучить кошек прицельно сбрасывать цветочные горшки на головы невинным прохожим? И что, если кошки хитрее, чем мы думаем, и тихо осуществляют план по истреблению человечества цветочными горшками? На эти вопросы у меня нет ответов, зато я точно знаю, что существуют специально обученные старушки для сбрасывания горшков. Моя соседка сверху, к примеру: однажды я высунулся из окна и чуть не получил горшком по голове. Она так жутко-доброжелательно, протяжно здоровается и так пристально смотрит вслед прищуренными глазами, что я с легкостью представляю ее, прицельно и не по возрасту сильно швыряющей глиняные горшки, наполненные влажной, хорошо утрамбованной землей, в беззащитные макушки. И что же со всем этим делать?

Я пытался вернуться к главному. Розамунд намекала, что Майк появился в моей жизни не случайно. Точно также неслучайно, как и в жизни Робин. Но разве такого не бывает? Разве люди не встречаются иногда ровно в тот момент, когда это так необходимо? Или необходимость эта - лишь наша фантазия? Да и будь оно так - что с того? То, что любую встречу можно сделать судьбоносной, дело лишь в деталях.

Тук. Тук.

Я приподнялся на кровати и увидел, как из-за окна на меня то одним, то другим глазом смотрит серый общипанный голубь.

- Я еще жив!

Голубь недовольно закурлыкал, добавил еще одну вмятину раме и улетел. Под одеяло пробрался холод, обычный для моей квартиры в это время года, но от этого не менее неприятный. Стало ясно, отчего я проспал всю ночь, не смея ворочаться и высовываться из-под одеяла.

Часы показывали пять тридцать утра. Каким же длинным будет этот день! Что ж, зато можно никуда не торопиться. Да и куда можно торопиться, когда в квартире такой холод. Я покатался вправо-влево, оборачиваясь одеялом, с трудом встал в таком виде с кровати и просеменил к окну: солнце было еще низко, и его свет, жидкий и холодный, осторожно касался такого же холодного, мокрого асфальта, а затем, обожженный, испуганно отскакивал в окна к сонным дублинцам. На улице было пустынно - ни людей, ни машин. Можно было выйти на пробежку, но я пока пребывал в состоянии пододеяльного ничтожества - человека, которому тепло, уютно и сонно под одеялом, и которого вытащить из-под этого одеяла не удастся никаким силами.

Гусеница прямоходящая - вот следующая ступень эволюции, и я - первый представитель вида. Интересно, каково это - быть первым из вида? Когда на всей планете нет никого такого же, как ты. В этом смысле любой человек - это "первый из вида", первый, единственный и последний.

Я слонялся по квартире, завернутый в одеяло, варил кофе, готовил завтрак - кажется, целую вечность. Обычно я получаю от этого удовольствие, но сейчас на меня давило одиночество, доставляя почти физическую боль. Все мои фантазии, самоанализ, громкое самоуничижение ничего не стоят, если я остаюсь одиноким. И мнение Розамунд о том, что все это не случайно - тоже ничего не стоит. Потому что я не хочу быть одиноким, и сейчас я был как никогда в этом уверен, хотя и не знал, кто же мне нужен, чтобы не быть одиноким. Друг, девушка? Или более адекватный я? Все верно, все правильно. Я представил себя окруженным толпой друзей, с красивой девушкой в обнимку. Они улыбались. Просто улыбались, и я улыбался следом. Их лиц было не различить, но они определенно были радостными и дружелюбными. Они улыбались, как будто их снимают для обложки журнала или для постера будущего молодежного фильма. И я не знал, что с ними делать. Разговаривать, со всеми разом? Собрать свою команду по регби? Уехать в заброшенный дом и пустить нас всех на мясо?

Нет, это совершенно не то. Я устал уже от одной мысли об огромной компании вокруг. То же справедливо и для красивой, то есть высокой, длинноволосой девушки с белоснежной улыбкой и правильными чертами лица, которая была мне совсем не нужна. И нет, это была не Робин, совсем не она.

Чертовски одиноко.

Я поддался слабости и усилил свои утренние страдания. Достал вторую чашку, чего не бывало с последнего визита Майка, налил в нее кофе и поставил на противоположный край стола. Интересно, кому бы она могла предназначаться? Не успел я настрадаться, как задребезжал домофон.

Я сделал шал по направлению к двери, потом попятился назад, завертелся на месте, не в силах решить: открыть или принять звонок за ошибку или за игру воображения. Позвонили вновь, и я ощутил настойчивость звонящего.

Я легонько стукнул кулаком по пластиковой коробушке - домофон часто заедал, - снял трубку и, не дыша, нажал на кнопку.

- Квартира семнадцать, я слушаю.

- Открывай уже.

Голос был знакомым, но все же сложно узнаваемым за неестественной, потусторонней хрипотцой, которой домофон награждал говорившего.

- С кем я разговариваю?

- Совсем спятил?!

О...

Это была суббота, шесть утра, я стоял в холле, с ног до головы закутанный в одеяло, и в дверь ко мне названивал Майк. Я предпочел не отвечать и просто открыл. Спустя минуту он уже стоял на пороге, по-особенному всклокоченный, бледный и недовольный. Его голова торчала из шарфа, множество раз обмотанного вокруг длинной тощей шеи, и казалась расположенной слишком высоко над тощими, угловатыми, но очень широкими плечами, остроту которых подчеркивало пальто.

- Ты осознаешь, как я зол? - спросил Майк угрожающе. Я рассмотрел в прищуре красноватые от недосыпа глаза, но не стал спорить.

- Да, вполне. Мог бы не вставать в такую рань, я слышал, это помогает.

- Да кто бы говорил. Я войду, - сказал он, хотя сам давно уже переступил через порог и теперь неуклюже, не вынимая рук из карманов пальто, снимал ботинки, придерживая пятку одного носком другого.

- Если бы я был против, то сказал бы. Если бы успел, конечно.

- Точно.

Майк прошлепал на кухню.

- Я оденусь и приду.

- Не утруждайся, мне нравится - так ты выглядишь... безобидным, - монотонно пробубнил Майк.

Я остановился на полпути, почуяв что-то во фразе, но решил решать проблемы по мере поступления.

Толстовка и джинсы были аккуратно сложены на стул у окна. Я выдохнул, сбросил одеяло и в несколько рывков оделся. Волны дрожи прокатилось по телу: одежда была холодной и слегка отсыревшей. Мысли разом прояснились.

По скрипу старых половиц стало понятно, что Майк сразу прошел в кухню. Я отправился следом.

Он снял пальто, но остался при своем огромном шарфе. Честное слово, их там будто два или три.

- Ты там вторую голову прячешь?

Майк не воспринял шутку и только злобно сверкнул на меня из-под полуприкрытых век.

- А кого ты у себя прячешь? - Кивнул Майк на вторую чашку кофе. В его голосе послышались теплые насмешливые нотки, хотя и еле слышные.

- Не понимаю, о чем ты, - соврал я.

- Для кого вторая чашка?

- Для меня. Или для кого-то, кто зайдет ко мне в гости... в субботу утром.

- Тебе бы подлечиться, друг.

Тошнотворное чувство мгновенно наполнило грудь, разогнав кровь и заставив ее хлынуть к щекам. Пусть я и ходил к психотерапевту, пусть и записан на следующий прием, предложение прозвучало оскорбительно. Кроме того, слово "друг" проскальзывало в речи Майка только тогда, когда разговор не сулил ничего приятного. От волнения язык прирос к небу, да и какой от него прок, если я все равно не смог придумать достойный ответ.

- Ммм, еще горячий. Ты не облизывал эту чашку? - Спросил Майк.

- Нет, я набросал туда перхоти. Копил неделю.

- Не засчитано.

- Да плевать. И, кстати, друг, я уже "подлечиваюсь".

Майк, с энтузиазмом прихлебывавший кофе, замер. Поставил чашку, аккуратно, почти неслышно. Повернулся ко мне, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть. Его голова на тонкой шее вот-вот готова была подняться из колец шарфа, как змея из корзины. Какого бы было мое удивление, если бы вместо шеи из складок стало подниматься глянцевое чешуйчатое змеиное тело! В разы не такое сильное, как удивление от утреннего визита Майка. Майк с видимым усилием отвел от меня взгляд и сделал еще один глоток.

- И как? Крикет? Утренние газеты? - Спросил он наконец, изобразив смешок и вновь вытаращившись на меня.

Смешок этот... По спине побежал холодок. На меня навалилась мысль, никогда до этого не казавшаяся ужасающей. Настораживающей - да, необычной - может быть, но не ужасающей. Мысль эта заключалась в том, что я ничего не знал о Майке. Самые простые вещи внушили бы мне уверенность: фамилия, день рождения, адрес и тому подобное. Вот только я и этого не знал. О своем дне рождения Майк несколько раз врал. В прошлом году, к примеру, поздравлять его пришлось дважды, но я счел это чудачеством.

Со сменой настроения все вокруг преобразилось. Чистый утренний свет стал холодным и неприветливым, аромат круто заваренного кофе забивал ноздри и горло, мешая дышать. Почти стерильная чистота кухни и ее минималистичная обстановка впервые стали походить на операционную. Майк на этом фоне выглядел как маньяк со стажем.

- Не засчитано, - резко бросил я. - Я ходил к психотерапевту.

- Значит, мои услуги тебе больше не требуются?

- Какие... услуги? - не понял я.

- Раньше ты ко мне обращался за советом, а не к психотерапевтам.

Снова тошнота в груди, но на этот раз мозг в мгновение прогнал все, что я должен был сейчас же высказать Майку, бегущей строкой. Осталось только набрать побольше воздуха. Мне было страшно, действительно страшно говорить что-либо, впрочем, как и молчать. Майк не отрывал от меня взгляд. Он сидел за длинным столом, я стоял напротив, упираясь спиной в угол, образованный раковиной и стеной.

- Во-первых, это не так. Во-вторых, у меня есть некоторые проблемы, которые советами решить нельзя. В-третьих, ты пропал на несколько месяцев, я не знал, что и думать.

- Разве уже несколько месяцев прошло? - деланно удивился Майк.

- Почему это тебя удивляет? И после этого ты еще являешься ко мне в шесть утра и заявляешь, что очень зол?

- Ты все очень точно описал, - растягивая слова, сказал Майк.

- Так позволь для начала узнать, на что же ты был так зол?

- Когда я сказал "ты осознаешь, как я зол?", я имел в виду, что это ты должен встречать меня таким словами. Но если нет, то нет.

Я с трудом держался, чтобы не начать монотонно мерить шагами кухню.

- Сначала я, может быть, и был зол, но потом... как бы тебе подоходчивее объяснить? Это ведь твое дело, всегда было твоим делом - когда появиться, что сделать и когда снова исчезнуть. И на этот раз ничего не изменилось.

- То есть тебе было не интересно?

- Ни капли.

- Поэтому ты звонил мне каждый день?

- Только чтобы узнать, жив ли ты еще. Неприятно, когда что-то плохое случается с твоими знакомыми. Ко мне могли возникнуть вопросы. Представь, что твое бледное, раздувшееся от осознания собственной важности тело выловили в Лиффи. Я бы не удивился, - кое-как поддерживал я разговор: честно говоря, понятия не имею, о чем говорить сейчас с Майком. Меня не отпускало чувство, что я этого человека вижу впервые. Майк, тем временем, прикончил свой кофе.

- Прости, что разочаровал.

- Переживу. Так зачем ты пришел?

- Повидать старого друга, - ответил Майк, и я заметил (или хотел заметить) нотки обиды в его голосе.

- Шесть утра, Майк! Суббота, шесть утра! После двух месяцев молчания! Это слишком даже для тебя! - заорал я, не сдержавшись. Это возымело действие.

- Я был занят, это все новая работа. Вот и все.

- Скажи еще, что тебя завербовали спецслужбы и ты не мог ни с кем общаться, и если я не перестану орать, меня уберут!

- Ничего подобного, - заерзал Майк на стуле. Я не мог понять, отчего его наглость вдруг сошла на нет. - Но я правда не мог ни с кем общаться.

- Но при этом смог подкинуть Робин в почтовый ящик билеты в театр?

- Откуда ты...

- Я там был.

Майк откинулся на спинку стула и с прежним выражением протянул:

- Ты? Один? В театре? Не надо мне врать.

- Если я вру, то откуда мне известно о Робин?

- Ну, не знаю, у тебя отлично получается "случайно" натыкаться на нее. Мог где-то встретить.

- Да, где-то. В театре. Она сидела одна, а рядом - пустое кресло. Зачем ты позвал ее, если не собирался приходить? Майк, так же нельзя...

- А что, если я скажу тебе, что не звал ее? Что, если она врет, тебе такое в голову не приходило?

- Приходило, - соврал я. На самом деле это звучало нелепо. Сам не знаю, почему, но теперь я действительно верил всему, что она говорила, в том числе и тому, что ни она сама, ни кто-либо по ее просьбе не подстраивал наши встречи.

- И?

- И она не врет.

- Ладно, - пожал плечами Майк и уставился в окно.

- Ладно? И на этом все? Где ты был? И какого лешего пришел ко мне в такую рань, даже не предупредив?

- Работал. Честно, просто работал. И, наверное, скоро мне снова придется много работать, так что... может, долго еще не свидимся.

- Майк, во что ты влез?

- Что ты имеешь в виду?

- У тебя неприятности? Чем ты занят? С кем ты связался?

Майк в голос засмеялся и не останавливался, кажется, целую вечность.

- Ты только посмотри на свое лицо, посмотри! - задыхался он. Придя в себя и утерев слезы, он спросил:

- Ты правда считаешь, что я мог, как ты там сказал... влезть куда-то? То есть в неприятности? Я, может, и веду себя экстравагантно...

- Еще как, - злобно вставил я.

- Я продолжу? Так вот только это не значит, что я преступник.

- Я этого не говорил.

- Ну, разумеется.

- Тогда почему ты не можешь мне сказать, чем ты был занят?

- Я работаю над секретной технологией. Это все, что тебе можно знать. Сейчас у нас перерыв, ждем оборудование.

Я чуть не взвыл. Мы топтались на месте, как начинающие боксеры.

- За то время, что мы были знакомы, ты уже побывал поваром, пилотом, художником, врачом и, если не ошибаюсь, хозяином борделя. Я никого не забыл?

- И таксидермистом.

- Точно.

- Ведешь себя, как сварливая женушка: где был, чем был занят...

Я молчал. Меня трясло от злости и, кажется, от страха. Я еще раз с полной ясностью осознал, что совершенно не знаю Майка. Это было незнание особого рода. Не то, когда ты не знаешь второе имя или любимое блюдо, - это мелочи. Я не знал, но не "что", а "зачем". Все эти "зачем" и "почему" были мне долгое время неизвестны, как неизвестны и сейчас.

- У меня к тебе еще пара вопросов.

- Валяй. А печенюшек нет?

Я порылся в шкафу и нашел печенье с изюмом - как раз такое, которое не любил Майк. Я и сам его не любил, но отчего-то очень захотел. Правда, после первой же убедился, что пристрастия внезапно не меняются. Обычно на случай визита Майка я держал что-нибудь безобидное и не очень мусорное: после первого раза, когда Майк побывал у меня, на столе осталась куча крошек и горка черного, сморщенного изюма. Часть крошек попала и на пол, намертво запутавшись в толще ковра. Под неодобрительным взглядом больших, чуть навыкате, темных глаз я поставил на стол коробку и вновь наполнил чашку Майка еще горячим кофе.

- Вот, класс: занятие на час.

- Вопросы.

- Да, да, я не против.

- Зачем ты сказал Робин, что якобы живешь здесь?

- Это я тебе сказал, что живу там, где на самом деле живет Робин, - брякнул Майк, увлеченный извлечением изюма из печенья, но быстро осознал свою ошибку.

- Что?! - не поверил я своим ушам.

- Что? - удивленно вторил мне Майк. - Кто где живет? Ерунда какая-то, ты меня запутал.

- То есть я привел Робин к ее собственному дому?!

- О, так ты был с Робин, вот как... И еще жалуешься, что я попытался вас свести?

- Мы вообще-то искали тебя!

- Это предлог.

- Отвечай на вопрос!

- Должно быть, я сказал, что ты живешь здесь, а она услышала "я живу здесь" или просто "живу здесь".

- Значит, и я тебя не расслышал? И вместо "здесь живет Робин" услышал "здесь живу я"?!

- Даа, точно! Так все и было. "Живет здесь" - все, что я сказал, а ты понял на свой манер.

Конечно, я мог ослышаться, но не настолько. Нельзя было сейчас сомневаться в себе или в Робин.

- Майк, когда ты показал мне свой... то есть дом Робин, мы с ней еще не были знакомы.

- И что? Я мог сказать "здесь живет моя подруга Робин". Я не виноват в том, что ты слышишь все не так, как есть на самом деле.

- Со мной такого никогда не случалось.

- Значит, ты попросту стареешь, - заметил Майк и отправил в рот половинку очищенного от изюма печенья.

- Следующий вопрос. Ты не считаешь, что с этим пора заканчивать?

- С этим - это с чем же?

- С нашей так называемой дружбой.

- То есть я тебе больше не нужен? А кто будет решать твои проблемы?

- А ты считаешь, что решал мои проблемы? Вот, что я тебе скажу: тебе всегда было интересно поживиться свежими новостями о приятеле-неудачнике, посмеяться про себя над его странностями, посоветовать что-нибудь бредовое, а зачем смотреть, как он с этим справляется. С Робин, думаю, ты поступаешь также! Но тебе этого мало. Теперь ты экспериментируешь на нас обоих. Даже не так: паразитируешь! Мне это не было нужно. И решение моих проблем оставалось за мной, я об этом не просил и никогда, никогда не загружал тебя своими проблемами. Мне просто нужен был друг, и я тебя таковым считал. Я буду рад, если ты опровергнешь мои слова, но пока все, что я слышу - ложь, до обидного нелепая. Ты даже не стараешься... А мы еще и считали себя виноватыми перед тобой! На самом деле мы просто оказались слишком слабы, чтобы вывести тебя на чистую воду! Ты блестяще все разыграл! И продолжаешь это делать. Мне всего лишь нужен был друг. Просто друг.

- Какие сантименты, - ответил Майк ровным тоном. - Теперь, значит, ты печешься о Робин. Очень мило.

- А ты разве не этого добивался?

- Я ничего не добивался.

- Ложь!

- Да как скажешь. Так у вас там, значит, все отлично?

- Тебе настолько интересен результат, что ты даже не скрываешь этого?!

- Ну так ты ведь все уже решил. Так что там?..

- Ничего! Если это твой способ сплотить кого-то - то он отвратителен.

- Я никак в толк не возьму, чем ты недоволен? - все также спокойно спросил Майк. Кажется, мои слова на него никак не действовали.

- Ты что, меня не слушаешь?! - возмутился я, выигрывая время. А на самом деле, чем я был так недоволен? Робин мне понравилась еще на той злополучной вечеринке. Но от мысли, что все это подстроено, было тошно. Что бы между нами ни происходило, это автоматически становилось ненастоящим. Кроме того, Майк мог с таким же успехом нас поссорить.

- Это не по-человечески, приятель. Это не нормально. Я не могу это понять. Пора заканчивать.

- Заканчивать ничего не понимать и включить уже свою тупую голову?

- Если нужно - заканчивать с нашей так называемой "дружбой", - твердо сказал я. Я ощущал правильность и опасность этого решения с одинаковой ясностью. Майк всего лишь человек, но мне было невыносимо страшно смотреть на него в этот момент. Я пытался сглотнуть, но во рту пересохло, и, когда мне это все же удалось, из горла вырвался чудовищный звук разрываемой плоти. Внутри все рвалось и хрустело, падая в бесповоротную черноту.

- Да. Я понял. Только у кого-то налаживается жизнь, я уже не нужен, - произнес Майк ноющим тоном и всхлипнул.

- Ты упрощаешь.

- Ладно, бывай! - Майк вновь говорил нормально, и, казалось, ничуть не сожалел о случившемся. Он встал со стула и сделал уже шаг к выходу, но в задумчивости остановился, затем развернулся и, необыкновенно для него злобно глядя мне в глаза, смахнул на ковер горку изюма пополам с крошками.

Мне больше нечего было сказать ему. Конечно, я чувствовал себя виноватым. Я чувствовал, что не он один во всем виноват, а может, и не виноват вовсе. С другой стороны чувство вины теснила армия неумолимых фактов. Они шли плотным строем, шлемы со множеством вмятин и зазубрин сияли на их головах, а суровые, обветренные лица приказывали не отступать.

- Прости, если обидел, - смог выдавить я.

- О, нет, твои извинения я принять не могу, - пробубнил Майк, натягивая пальто. Я ждал продолжения. Он оделся и с улыбкой посмотрел на меня. Эта улыбка мне очень не понравилась. - Тебе не за что извиняться, а я не хочу оставаться в долгу.

- То есть?

- Кто знает?

Я, однако, не верил, что он будет мстить. Может быть, зря.

- Майк! - но тот не отреагировал и уже открыл дверь. - Майк! - рявкнул я.

- Чего еще?

- Скажи Робин, что с тобой все в порядке.

- А, Робин... ну, конечно, - криво ухмыльнулся Майк.

Не произнеся больше ни слова, он ушел, даже не закрыв за собой дверь. Я остался стоять в растерянности. Дверь напротив приотворилась и в щелку просунулась кудрявая, седая с лиловым, голова.

- Все в порядке, миссис Конелл, - громко сказа я. Моя соседка была, с ее слов, глуховата, что не мешало ей улавливать малейшие движения на лестнице и, в то же время, требовать, чтобы с ней говорили погромче. Я дождался, пока она скроется за дверью, и запер свою.

С этого самого момента жизнь Робин стала моей заботой. Я не сомневался, что о ней непременно нужно позаботиться, и не в последнюю очередь потому, что вновь объявился Майк.

Глава 22

Предпраздничные дни сводили меня с ума. С каждым годом психоз начинался все раньше и раньше, и теперь уже за месяц до Рождества ко мне ломились толпы якобы травмированных детскими воспоминаниями, одиноких или, напротив, ожидавших наплыва сумасшедших родственников, с которыми они общаются меньше, чем с бездомными у Банка Ирландии, а уж видятся и того реже. Грустные воспоминания двадцатилетней давности, домыслы, паранойя, скандалы и непонимание на бытовой почве. И никто иной, как психотерапевт может решить все эти проблемы. А я не была против, это моя работа, но две-три истерики ежедневно, со слезами, криками и стойким неудовольствием в ответ на любые мои реплики - и к вечеру мне требовалось успокоительное. С каким бы равнодушием я ни старалась относиться к своей работе в той ее части, что составляли сезонно обострявшиеся, зацикленные на себе-особенном-единственном-неповторимом-которму-все-что-то-да-должны элементы, крики и слезы не могли на меня не действовать. Коллеги, и я с ними согласна, уверяли, что я на пару недель превращаюсь в циничную скотину. Мне не было стыдно, мне становилось гораздо легче. Сеансы проходили быстрее, а удивленные клиенты прерывали свои стенания и начинали слушать и думать. Я лишь опасалась сорваться на том, кто требует более чуткого и глубокого подхода, с кем не все ясно, не все просто, и боялась пропустить важные сигналы, которые часто посылают мои клиенты, сами того не ведая, как звук определенной частоты или часть спектра, которые не уловить невооруженным разумом.

К приходу Роберта МакГэри на моей голове разве что змеи не клубились. Выглянув в коридор, я нашла его за созерцанием тошнотворного цвета стен. Я готова была метнуть в него суровый взгляд за то, что он медлил и торчал в коридоре, но осеклась, только взглянув в его лицо. Немое, придушенное сомнение и неуверенность. Может быть, он и был в чем-то принципиален, но ежедневные заботы, самые простые вещи, вплоть до того, как лучше поздороваться, пробуждали в нем волну противоречий, борьба с которыми отнимала все силы и только добавляла неуверенности.

Он зашел робко, будто бы по ошибке. Он не был сегодня таким колючим, как в свой первый визит, он говорил и говорил, предугадывая мои вопросы, одергивая сам себя, подробно все поясняя, убеждая меня в чем-то.

Он прыгнул выше головы. Это было смело, просто потрясающе, но все это раз за разом меркло, потому что куда бы он ни следовал, везде торчал, как заноза, этот Майк. Ну и еще потому, что произошло это с месяц назад.

Я никак не могла разобрать, что за отношения их связывали. Дружба их была, с одной стороны, неполноценной, а с другой - перенасыщенной влиянием Майка. Роберт признался, что ситуация лишила его собственной воли. Взаимоотношения с Робин были куда естественнее, несмотря на параноидальное напряжение, и могли бы привести к чему-то полезному для обоих, но Роберту во всем чудилась рука Майка. И я не готова была дать голову на отсечение, что это было не так.

Майк появился тогда, когда, очевидно, был ему нужен. Когда нужны были решительность и смелость. Судя по всему, с Робин произошло то же самое, хотя я не смогла вытащить из Роберта подробностей - он осекся и скомкал историю знакомства Майка и Робин до одной короткой фразы. Я вынуждена была посеять в нем сомнение. Я должна была.

- И это не кажется подозрительным? - спросила я почти в шутку.

- Думаете, он мог за мной следить? За нами следить?! - глаза Роберта округлились. Согласно его «теории заговора» сам заговор был не таким злостным и глобальным, как на то мог указать мой вопрос. Согласно моей теории заговора не было никакого заговора. Была некоторая странность, которую я осознать до сих пор не могла.

Я заходила с разных сторон, пытаясь донести до Роберта свою мысль, но он воспринимал мои слова слишком буквально. И так, и эдак я намекала на роль Майка в его жизни, в их жизнях, но Роберта было не так-то просто пробить. Он снова ощетинился, в нем проснулась нелогичная, агрессивная, подозрительная и очень болтливая сторона, быстро сменившаяся стороной не менее болтливой, но уже не агрессивной и склонной оправдываться.

Он боролся с чем-то, что не мог ни высказать, ни просто осознать. Мне от этого не становилось легче его понять. Я скатывалась в отчаяние и начинала терять нить рассуждений.

- Я всего лишь даю пищу для размышлений, - примирительно сказала я.

- Как будто их и без того мало... - Выдохнул Роберт и уставился в пол.

- Пищу для конкретных размышлений, - с напором повторила я. Не знаю, стоило ли мне напирать и возымеет ли это действие. И чего я этим добивалась? Знать бы, знать бы.

Майк, Майк, Майк...

И обычный, немного циклящийся, немного занудствующий, с кучкой не смертельных, в общем-то, страхов парень, способный и без моей помощи спокойно и даже счастливо жить, если бы не этот Майк. Что он, кто он и зачем? Откуда взялся? Так и хотелось отвесить ему смачный подзатыльник и вышвырнуть вон. У меня появилась догадка, спотыкающаяся только об одно обстоятельство - Робин.

Я вновь вскользь упомянула Робин, и Роберта словно прижгли раскаленным железом. Это могло значить лишь то, что теперь он не может без нее также, как без Майка. Когда я спросила, что же его так разозлило, он закрыл лицо руками и тихо сообщил, что не знает. Пора было заканчивать. У меня остался лишь последний ход, рискованный, но такой важный, что застилал сознание. Я попросила у Роберта номер телефона Майка. И пусть он не отвечает - я проверю это сама. Не сказать, чтобы я не верила своим клиентам, я стараюсь верить, и все же они часто лгут, и еще чаще искренне заблуждаются.

Я соврала, что плохо воспринимаю на слух цифры, чтобы заполучить в руки его телефон. Нелепость какая. Роберт колебался, понимая, что правды в моих словах нет, но все равно отдал мне мобильник. Я делала вид, что старательно переписываю номер, щурилась, имитируя близорукость, что вряд ли было нужно - Роберт смотрел сквозь меня. На самом деле я быстро начеркала цифры и успела пролистать журнал вызовов, но номер Майка мне не попался. Вызовов было совсем не много, и я не могла его пропустить. Я даже порылась в исходящих смс, и последнее было датировано десятым ноября, и предназначалось отцу. Во входящих - рассылки, реклама, но никакого Майка. Да и чего я ожидала - номер у него был один, и он был стационарным. Я вернула телефон, не зная еще, как это понимать.

Роберт не заметил моих манипуляций или не подал вида. Он удивился, что я никак не готовлюсь к Рождеству. По его мнению, вся эта мишура могла неплохо отвлечь. С ним сложно было не согласиться, но в эти сумасшедшие дни мне было не до Рождества. Его и без того было слишком много в головах клиентов. Эмили, мой секретарь, тоже не раз напоминала мне, что неплохо бы украсить кабинет, но, так как она меня покинула и уехала в отпуск к родным в Энни, вопрос можно было замять. У меня едва хватало внимания держать в порядке свои записи и график приема.

Мы распрощались с Робертом до вторника. Он уже успел успокоиться и пообещал прийти. Он был очень мил и приятен, когда не подгрызал себе корни, позволявшие сознанию твердо держаться за тело. И среди истеричек обоего пола и всех возрастов, атаковавших меня в эти дни, был самым нормальным.

Дом встретил меня сопением толстого, коренастого пса и запахом хвои. Пожалуй, я немного слукавила. На днях ко мне явился Стивен и назначил встречу под совершенно очаровательным в своей надуманности и нелепости предлогом. По его словам, он давно не праздновал Рождество, и теперь, когда его вдруг потянуло на всю эту суету, он совершенно не знает, с чего начать.

Что ж. Пора менять дизайнерский пластик, который так обожал мой бывший муж, на что-то живое. Я согласилась помочь Стивену, а до того и сама должна была подготовиться. Я ощущала себя ребенком, набирая все без разбора, не заботясь о том, какую цветовую гамму составят разномастные шары, и в каком порядке я буду их вешать, и сопоставимы ли их размеры. А когда вчера я волокла колючую, смолистую и не самых скромных размеров елку домой, мои глаза, очевидно, сверкали таким безумием, что предложивший помощь мужчина быстро ретировался, стоило мне отказаться.

Осталось лишь одно. Я предложила Стивену пригласить Робин на наши субботние елочные приготовления, на что тот отреагировал непривычно резко. Не думаю, что у него были на мой счет особые планы, но он точно оберегал от меня Робин.

Как бы я ни надеялась на личную встречу, нельзя было подводить Стивена. Пришлось сделать вид, что я предложила это сгоряча, то есть начать лгать. А ведь Стивен мне симпатичен, и, если быть откровенной, я надеялась на развитие наших отношений. Надолго ли - меня не очень волнует. Неудачный брак научил меня тому, что даже мимолетное счастье стоит любых последствий. В сущности - то же самое, что жить одним днем. Сейчас мне это было необходимо. И мне, и Стивену.

Наверное, Робин уже у него. Мне же было тоскливо. Я не переставала думать о Роберте и искать, не подступаясь к своей основной идее. Она была такой реальной, если бы не одно "но", в миг делавшее ее невероятной, необъяснимой и пугающей. Пока я боялась облекать ее в словесную форму даже в собственных мыслях. Вопреки здравому смыслу и профессиональной этике, я не собиралась оставаться с этим один на один. Если все пошло по пути вовлечения всех встречных в историю Роберта и Робин, так тому и быть. Я собиралась дать Стивену пищу для размышлений, примерно ту же, что дала Роберту. Пока же мне стоило отвлечься.

Пролистав несколько книг, я так ни одной и не заинтересовалась - текст был прозрачен, если не призрачен, и попросту сыпался со страниц. Мир кривился, пытаясь показать мне какую-то иную свою сторону.

С досады я отправилась на кухню, засунула салатный лист за щеку, и, под хруст, принялась обшаривать шкафы. В самом дальнем и темном углу нашлись полбутылки вишневого бренди и немного пыльного настроения. Запустила первое, что пришло в голову - "Light my fire", и, пританцовывая с бокалом бренди, занялась подзабытыми манипуляциями. Не то, чтобы я не любила готовить - просто ненавидела, но иногда набор нехитрых действий хорошо прочищал мозги, а в компании с бренди и танцами - и того лучше. Хандры поубавилось, зато прибавилось несколько тарелок печенья неровной формы с переизбытком изюма. Довольная собой и радостно опьяневшая, я утанцевала в спальню и заснула, в чем была, ткнувшись лицом в подушку.

Проснулась я рано, с остатками вчерашнего веселья в голове и Лу, напускавшим слюней мне на руку. Контрастный душ немного остудил голову, а при виде сдобного апокалипсиса на кухне я окончательно пришла в себя. Выглядело, впрочем, аппетитно. Попробовала одну - почти безвкусное, но ароматное и рассыпчатое. Для человека, включающего духовой шкаф раз в год, результат достойный. А почти полное отсутствие сахара всегда можно объяснить диетой, на которой я, правда, ни разу не сидела.

Восемь утра. Кажется, Стивен говорил, что встает в семь. А Робин уходит или поздно вечером в пятницу, или рано утром в субботу. Можно подождать еще час и навестить его. Казалось необходимым, совершенно однозначно необходимым как можно скорее увидеть Стивена. Ждать до вечера было нельзя.

Я не узнавала себя, отмахивающуюся от любых попыток здраво оценить последствия своих действий. И еще я надеялась, что Робин все еще будет у Стивена в этот момент. Обычный распорядок ее визитов давал мне слабое оправдание.

И я уже на пороге, с тарелкой печенья, а сознание мое словно выдернуто из тела.

На лице Стивена застыли удивление пополам с ужасом. Моя беззаботная болтовня быстро сошла на нет, и слова затерялись в горле. Я поняла, что Робин еще здесь, и мне лучше было бы немедленно уйти, но я не успела. Пока Стивен смотрел на меня во все глаза, еле заметно шевеля губами, из-за его спины появилась тонкая фигура с рыжими кудрями, чуть прикрывавшими уши, и острым, бледным лицом. Она что-то шепнула Стивену, и тот пригласил меня войти.

Я подвела Стивена, я подвела их обоих. Лицо горело от стыда, и я ничего не соображала. Надеясь всех отвлечь, затараторила что-то о Рождестве, не позволяя вставить и слово, но Робин было не обмануть. Она долго сверлила меня твердым взглядом, а потом, словно между прочим, спросила, чем я занимаюсь. Я не могла лгать, но слова дались мне с трудом, что было слишком хорошо заметно. Ничего не произошло. Робин спокойно задала мне пару вопросов о работе, неотрывно глядя на меня то ли с жадным любопытством, то ли с ненавистью.

Я сдалась, извинилась за прерванный завтрак и постаралась как можно спокойнее уйти.

Надежда на то, что мой визит пройдет безнаказанно, таяла вместе с тем, как перед моими глазами вспышками появлялось лицо Робин - каменно-спокойное, обжигающе холодное. Ее я не знала, кроме как со слов Стивена. Но он... что скажет он? Мне лучше было не попадаться ему на глаза какое-то время.

Так повел бы себя провинившийся подросток. Но я специалист, и кто, как не я сама, могу помочь и себе, и Стивену, и Робин, и все уладить? Я перестала метаться из угла в угол в крепко-накрепко взяла себя в руки.

Первое - перестала грызть себя. Это контрпродуктивно и вредно по всем показателям. Затем, Стивен. Его нельзя оставлять одного. Вечер останется в силе, и пусть пройдет он невесело, Стивен не будет один.

Робин. Я заметила, как она периодически проваливается в свои мысли, замолкая и глядя сквозь всех и вся, и ничего более. Кинься я убеждать ее... В чем? В том, что Стивен о ней ничего не рассказывал, не просил меня помочь? Отлично, только если бы это не было ложью. Версия Робин, а она несомненно считала, что все подстроено, в данный момент куда ближе к истине.

Чтобы к вечеру не успеть свихнуться, я ушла в офис. Принялась перебирать бумаги, пришедшие в беспорядок всего за пару дней отсутствия Эмили. Убрала старые карты. Расставила книг по цветам - не понравилось, перемешала их, затем расставила вновь, но по алфавиту. Их словно стало больше, что меня и радовало, и пугало. Стрелки на часах почти не двигались.

Я села напротив своего кресла, на то место, где обычно сидят мои пациенты. Я пыталась представить себя или кого-то из своих коллег в кресле напротив. Что бы я им сказала? Что сказать мне вовсе нечего? Вранье. Моя профессия не решает автоматически мои собственные проблемы. Точно также врачи подвержены любой болезни, а у архитектора может не быть крыши над головой.

И все же изливать душу пустому креслу было бы слишком. Некоторые допущения хороши только в теории.

Мне все также нечем было заняться.

Взгляд шарил по полкам, ящикам, по столу, и уткнулся в крошечный объект, который один заставил забыть об утреннем происшествии. Моя зеленая записная книжка. Уже порядком обтрепанная, с распушившимися углами, с заусенцами от ключей на кожаной обложке. Под барабанную сердечную дробь я протянула к ней руку, взяла так аккуратно, словно она вот-вот развалится или лопнет, как мыльный пузырь, открыла на странице, заложенной атласным шнуром. Заветный номер. Я обязана позвонить, вызвать этого человека и посмотреть ему в глаза. Не исключено, что его версия событий будет кардинально отличаться от того, что известно мне.

Я приготовилась к тому, что мне не ответят. Но размеренный, не живой голос сообщил, что номер не обслуживается. Я немного опешила. Что ж, есть и другие пути. Я позвонила в справочную и узнала адрес, по которому был зарегистрирован номер. Просто пойду и отыщу Майка, и, если он там уже не живет, соседи могут что-то знать. Как в Амели. Она же нашла владельца коробки с сокровищами, так чем я хуже? Тем, что я не в кино? Меня не должно это останавливать.

Пока я искала нужный дом, мне не давала покоя мысль: почему ни Роберт, ни Робин не сделали то же самое? Ответ был очевиден, при условии, что верна моя догадка. Хотела бы я, чтобы все оказалось куда проще.

Я шла по направлению к порту. Вот и нужная улица, и дом, и... Обшарпанное трехэтажное здание, кое-где заляпанное объявлениями и не удавшимся граффити. На первом этаже - паб, со слепыми, забитыми листами ржавого железа окнами, облупившейся краской на двери, за которой была установлена металлическая решетка.

Я вслух чертыхнулась. Еще раз набрала справочную - в первый раз мне не хватило ума спросить, за кем закреплен номер. Ответ меня озадачил: это был номер прачечной, расположенной с торца здания. Я ее не заметила. И кто только позволил держать бар рядом с прачечной? Или прачечную рядом с баром.

Действительно, сбоку нашлась незаметная, облупившаяся и растрескавшаяся дверь, рядом с мутным окном, за которым висела пожелтевшая и почти выгоревшая картонка: прачечная. 24 часа. Доставка... И тот самый номер. Я стояла, таращась в мутное окно, с отвисшей и съехавшей чуть в сторону челюстью. Впрочем, здесь меня никто не видел.

Я обошла соседние магазины. Хозяин ювелирной лавки, плотный, высокий, с недельной небритостью и двухнедельным потным душком, подтвердил, что в соседнем здании была прачечная, закрывшаяся несколько лет назад. Дела они вели неважно, пол подгнил, и хозяину здания было дешевле бросить его, чем восстанавливать. Бар тоже пострадал, но его закрыли даже раньше, из-за антисанитарии. Мужчина сально улыбался, и я спешно ретировалась. Большего он мне рассказать не мог.

Я вновь набрала справочную.

- Рузанна! - услышала я вопль, обращенный к кому-то на том конце. - По твоему вопросу!

Рузанна была не рада вновь меня слышать. Я умоляла, требовала перепроверить, нет ли у кого-то еще того же номера. Точно? Точно ли? Ошибки быть не может? Совершенно точно? Рузанна была готова бросить трубку, я ощущала вибрации гнева.

- Простите, не злитесь, я просто ищу одного человека. Я должна быть уверена...

Короткие гудки. Раз она так уверена, и я поверю. И все же я зашла еще в несколько магазинчиков, но там мне ничего нового не сообщили.

Обратный путь был бесконечен, и когда я наконец упала на жесткий стул в первой попавшейся кофейне, ноги и голова гудели на одинаковых частотах. С одной стороны теснило осознание собственной правоты, с другой - предчувствие надвигающейся беды. Если я права, а я скорее всего права, Майк так просто не уйдет со сцены.

Я бросила недопитый кофе и рванула к Стивену. Пусть между нами все кончено, но он должен был знать. А если он не захочет меня видеть, я просто выломаю его чертову дверь.

Глава 23

Майк пробыл у меня весь день. Он был на удивление тих и спокоен.

- Где ты пропадал? - выдавила я, проплакавшись.

- Работа, - ответил он, пожав плечами.

- Не делай так больше, я думала, с тобой что-то случилось, что-нибудь плохое.

- Обещаю, обещаю, больше никогда, - бормотал он, гладя меня по волосам.

Я рассказала ему все, все говорила и говорила, но слова не заканчивались. Майк то кивал, то хмурился.

- И что ты теперь будешь делать? - Спросил он наконец.

- Ничего. Буду вести свою привычную жизнь. А Стивену отправлю письмо.

- Прощальное или с извинениями?

- И то, и другое...

- Ты ни в чем перед ним не виновата, - сказал Майк неожиданно жестко.

- Он не хотел мне зла.

- Он просто решил, что ты не в себе. Такая мелочь, и если тебя это не задевает...

- Задевает. Но разве я в себе? Я сбежала, ни в чем не разобравшись. Я всегда думаю о людях плохо!

- Тут и думать нечего. Робин, просто забудь, не мучай себя.

- Я подумаю над этим, обещаю, - ответила я. Выплакавшись, я ощутила пустоту в голове и в сердце. Назойливая рефлексия просто отключилась, и мне оставалось лишь слушаться Майка.

Он был так любезен, что даже приготовил мне обед и заставил поесть. Я отказывалась, кусок не лез в горло, но Майк был непреклонен: он грозился привязать меня к стулу и кормить с ложки. Сытая и пригревшаяся, я заснула на несколько часов.

Проснувшись около шести, я застала Майка в кресле за чтением "Повелителя мух". Я наблюдала за ним несколько минут, прежде чем сесть.

- О, добрый вечер. Да тебя словно выключили. И тумблер, видимо, находится в желудке. Неудобно, конечно, - подмигнул он.

- Ты в десятый раз его читаешь, не надоело?

- Ни капли. Ничто так не умеет будить во мне первобытный страх. Кроме пауков.

- Ты боишься пауков? - удивилась я. Майк сам был похож на тонконогого черного паука, отчего я полагала, что никого подобного себе он бояться не может. Сейчас же я осознала, что все обстоит как раз наоборот.

- Визжу, как поросенок.

- Надеюсь никогда этого не услышать.

- Тогда следи за своим домом, - назидательно ответил Майк. У меня всегда было свежо и чисто, но, конечно, пауков это вряд ли смущает.

- Ты хоть раз до конца дочитал?

- Каждый раз! И каждый раз я еще неделю с опаской смотрю на детей.

- Я всегда смотрю на них с опаской, - призналась я.

Майк понимающе сморщился.

Мы болтали, как в старые времена. Кажется, что ничего этого не было - подставных встреч, моей старой комнаты, Стивена, подозрений и недомолвок. Ничего. И только я подумала об этом, как в голове запузырились вопросы. Как на самом деле Майк относится к нашим с Робертом встречам? И к Стивену? И сказал ли он еще кому-нибудь, что вернулся? В конце концов, это и мое дело тоже, и нельзя притворяться, что ничего не произошло, как бы ни хотелось.

- Слушай, Майк, а ты сказал Роберту, что вернулся? Он за тебя переживает.

Майк испытующе посмотрел на меня.

- Он знает.

- Хорошо.

- Вы тут без меня сдружились?

- Нет, вовсе нет, - поспешно ответила я. Почему? Я что, боялась, что Майк будет меня ревновать? Но это было бы неуместно. Между нами никогда не было ничего большего, чем дружба, и я не просто не хотела большего, но и никогда даже не задумывалась об этом. От Майка сигналов тоже не поступало. Все было мирно и спокойно, и, насколько возможно при не самых простых манерах Майка, - просто.

- Вот и отлично. Если честно, затея была не из лучших.

- Какая затея?

- Ладно, - выдохнул Майк. - Это я заманил вас обоих на вечеринку к Кевину, с его разрешения, конечно. Конечно, это не значило, что все получится, но так уж обернулось. Ты была одна, и он один.

- В Дублине море одиноких людей!

- Но мне приглянулись почему-то только вы.

Я даже ответить не смогла, только фыркнула.

- Но, знаешь, сейчас мне кажется, что я совершил ошибку. Роберт не так уж хорош, он тебе явно не подходит.

- А раньше ты этого не знал?

- Он, скажем так, во всей этой истории показал себя не с лучшей стороны.

- И что же с ним не так?

- Он неуравновешен, слишком замкнут, и я не знаю, чего от него ожидать.

- Ты меня не убедил, но это уже не имеет значения. Вся эта история меня доконала, и Роберт, как ее часть, в том числе. Только, пожалуйста, больше никаких подставных встреч, свиданий вслепую и тому подобного.

- Клянусь! - Поднял руки Майк. Я ему поверила, просто потому, что устала сомневаться.

Майк ушел поздно, обещав завтра позвонить. Мы простились как лучшие друзья. Он активно уговаривал меня забросить приобретенные... контакты, и меня это поначалу насторожило, но все же... Он просто пытался позаботиться обо мне, и я на его месте поступила бы точно также.

Жизнь моя начала возвращаться в привычное русло. Ровно до следующего утра.

Глава 24

Вопрос застрял, как кость в горле. Я бегал по квартире, то выглядывая в окно, неизвестно, кого ожидая там увидеть, то хватаясь за телефон. Засунул себя под душ и простоял там неведомо сколько, но и это не помогло.

Звонить Робин, сказать, что Майк здесь, предупредить? Посчитает меня психом. Что он мог ей сделать? Конечно же, ничего. Но он резко воспротивился нашему общению, а это что-то да значило. Я не сделал ничего, что могло бы настолько подорвать его доверие. Ну, до тех пор, пока не выставил из квартиры этим утром. Значит, была иная причина.

Спросить совета у Розамунд? Как она отнесется к звонку в выходной день? И что, если она права? Не знаю, в чем, но права, и мне стоит подумать, отстранившись, подключив все ресурсы памяти и способность здраво мыслить? Нет, это было бы слишком: мне и сказать ей толком нечего. Сам разберусь.

Я наконец вылез из душа и бросился к вешалке, шарить в карманах пальто. Вот она, о, чудо! Я не успел выбросить из них мусор, и среди скомканных бумажек нашел единственно важную сейчас - с номером Робин, криво, неразборчиво написанным мелким, с наклоном влево, почерком. Руки дрожали. Я даже не знал, что скажу. Очень быстро моя эйфория улетучилась: трубку никто не брал.

- Черт, черт, чеееерт! - рычал я. У нее не было причин игнорировать меня. Мы же договорились обо всем предельно четко, и я следовал протоколу: Майк объявился, я сообщаю. Какой тогда толк в телефоне? Создавать дополнительное беспокойство!

Я звонил Робин весь день. Она могла не услышать звонок раз, второй, третий, но двадцатый, тридцатый? Я отправился топтать узкие каменистые улицы в надежде также случайно, как несколько раз до того, наткнуться на Робин. Было по-особенному холодно. То ли от отчаяния, то ли на самом деле.

Я, сам того не замечая, оказался у книжного магазина миссис Уиклоу, но тот был закрыт. Он вообще существовал? Я прижался носом к стеклу. Книжных полок почти не было видно за многочисленными рождественскими украшениями. На двери висел огромный, неровный еловый венок, похожий на иллюминатор подлодки. Через него-то я и смотрел.

Ноги должны были нести меня дальше, но занесли к парадной двери. "Уиклоу" - значилось на латунной табличке над прорезью для почты. Видимо, миссис Уиклоу принадлежало все крыло. Я неуверенно постучал, и тяжелая дверь также неуверенно, спустя минуту, отворилась. На уровне моих глаз никого не было, и я не сразу догадался посмотреть ниже. В дверях стоял мальчик лет семи, с кучерявыми и белыми, как пух, волосами. Я присел на корточки.

- Здравствуй. Не скажешь, миссис Уиклоу здесь живет?

- Добрый день, - важно ответил он, слегка картавя, после чего обернулся и прокричал в коридор за своей спиной так, что мне сразу захотелось сбежать, не дожидаясь приезда полиции. - МААААААМ!

Послышались торопливые шаги и в дверях показалась такая же белая и кучерявая голова, но на полметра выше. Женщина с маленьким круглым личиком и огромными, светлыми, пугающими своей прозрачностью глазами улыбнулась мне и велела сыну идти в дом.

- Добрый день. Чем могу помочь? - Спросила она. Приветливая улыбка и живая, ускользающая мимика отвлекли внимание от прозрачных глаз.

- Простите, вы миссис Уиклоу? Я, наверное, ищу другую миссис Уиклоу, хозяйку книжного магазина.

- Вы ищете мать моего мужа, - быстро сообразила она. - Заходите, я ее позову, - пригласила она и быстро скрылась из вида.

Я зашел в узкий, обставленный добротной старомодной мебелью холл и прикрыл за собой дверь. Отовсюду долетал оживленный гомон, словно я оказался в улье. Миссис Уиклоу возникла, как из-под земли.

- Я вас, молодой человек, знаю, - сказала она, немало удивленная моим визитом.

- Здравствуйте. Да, боюсь, тот постыдный эпизод вы еще нескоро забудете.

Миссис Уиклоу со смехом отмахнулась.

- Так что же вас привело сюда? Простите, не приглашаю пройти - у меня тут сущий ад, вас просто затопчут.

- Нет-нет, не стоит, я всего на секунду. Я просто хотел спросить, знаете ли вы Робин. Высокая девушка с короткими рыжими волосами, такая...

- Знаю, конечно, - перебила меня миссис Уиклоу. - Могли даже не объяснять.

- Я только хотел узнать, не заходила ли она к вам сегодня?

- Магазин был открыт до обеда, но нет, ее не было. Что-то случилось? - Участливо спросила миссис Уиклоу.

- Я просто не могу с ней связаться, чтобы кое-что рассказать. Простите, не знаю, почему пришел именно к вам, просто мимо проходил. Простите еще раз за беспокойство.

- Не извиняйтесь. Она хорошая девушка, берегите ее. Обещайте беречь ее!

- Но мы не... Я просто... Мы даже не друзья.

- Я старый человек, мне до этих тонкостей дела нет, - отмахнулась миссис Уиклоу. - Просто обещайте.

- Обещаю, - пробормотал я, сбитый с толку ее напористостью. - Простите еще раз.

- У нее все в порядке? - спросила миссис Уиклоу. Ох, если бы я знал, если бы знал...

- Да, абсолютно. Уверяю вас, все хорошо.

- Я склонна вам верить, молодой человек, - сказала миссис Уиклоу.

- Я пойду. Еще раз простите, и спасибо, - пробормотал я и попятился.

- Когда все утрясете, добро пожаловать в мой магазин. До свидания, - сказала она, закрывая за мной дверь.

Откуда у меня столько наглости? Все говорило лишь о том, что меня охватило отчаяние. Я поплелся дальше, глядя исключительно себе под ноги. Щеки и уши горели, словно я провинился.

Я бродил по улице до самого вечера, бесцельно, безрезультатно, периодически слушая гудки в телефоне, и ни разу - голос Робин. Ее голос - все, что мне сейчас было нужно, чтобы выжить, даже если бы она обругала меня самыми последними словами.

Я сел на ступеньки ближайшего дома, закрыл руками лицо и с силой надавил на глаза. Перед ними поплыли разноцветные, яркие, быстро выцветающие круги. И почему я не мог быть проще? Почему она не могла? Почему Майк не мог?

Я вскочил с места и вновь закружил по городу, восстанавливая в голове маршрут, пройденный совсем недавно. Знакомые улицы, брусчатка, только дома - выше и нахальнее.

Я вернулся домой продрогшим и осунувшимся. Может быть, я спал все это время? Лежал в коме? Может быть, ничто из того, что мне знакомо, не существует? Ни Робин, ни миссис Уиклоу, ни Майка, ни Аманды и любимой работы?

Я прервал цепочку скорбно скулящих мыслей. Оставалось лишь и дальше осаждать телефон Робин, чем я и занимался до полуночи, оставив приличия. Размеренные гудки чудились мне остаток ночи. Я просыпался, но они не прекращались, и во сне я просыпался вновь, преследуемый ими, и только миновав несколько уровней, просыпался окончательно. И пусть - утром я все начну заново, и мне не жаль будет потраченного впустую воскресенья, и часов дежурства у магазинчика миссис Уиклоу, и стертых ботинок, и, если понадобится - всего времени, что имеется в моем распоряжении.

Глава 25

Жизнь казалась абсолютно невыносимой в тягучие, отчаянные часы, прошедшие с ухода Робин. Надо было ее вернуть, но я испугался. Почти шестьдесят лет прожил, и боялся извиниться, объясниться.

Оставалось лишь надеяться, что Робин не натворит глупостей. Я почти был в этом уверен - отчаянные действия, не в упрек ей, не в манере таких людей. Таких людей... много я встречал "таких людей".

На несколько часов я даже позабыл о Розамунд, а когда вспомнил - со сдавленным вздохом опустился в кресло. Мне казалось, что у всего есть простое решение: спокойно поговорить. Или не очень спокойно, с криками, обвинениями, раздувшимися ноздрями, высокими нотами. Просто говорить. Просто видеть лицо кого-то, кто слышит. Я словно терял семью, которой у меня никогда не было. Защипало в носу, глаза взмокли. Ох, не о себе я должен сейчас думать. Я все сделал неправильно, стоял истуканом, как и сделал бы человек, тот человек, подлый, лживый, каким меня теперь считает Робин. Я отвратителен, таков, каким был в молодости. Люди не меняются. Стоит посмотреть на себя повнимательнее, чтобы в этом убедиться.

Я сидел в тишине, не зажигая свет, попеременно то жалея себя, баюкая свою болезненно-неполноценную жизнь, как окровавленный обрубок потерявшей кисть руки, себя, потерявшего способность цепляться за правильные вещи, то проклиная и бичуя. Я не нашел ничего лучшего, чем залепить самому себе смачную пощечину. Даром, что художник - ладони у меня огромные, широкие, и пощечина подействовала отрезвляюще.

Я направился к Розамунд. Долго стоял под дверью, но, когда наконец постучал, мне не открыли. Я постучал еще и еще - никого. Под дверью заворчал ее пес, но вожделенные шаги слышны не были. Я ушел, намеренный возвращаться раз за разом, пока не застану ее дома или не вымотаю своими визитами.

Как оказалось, ждать мне пришлось не долго. В дверь забарабанили так, что я подскочил на месте.

- Стивен! Стивен! Я виновата, но выслушайте меня, умоляю! - Чуть ли не кричала Розамунд. Широко распахнутые глаза ее блестели безумным азартом, волосы растрепались, шарф сбился, опасно обвив шею.

Розамунд ждала ответа, но вместо него я просто обнял ее, прижал к себе, зарылся лицом в мягкие, слегка влажные и холодные волосы, пытаясь скрыть вновь подступившие слезы. Она несколько секунд колебалась, но затем ее руки сомкнулись у меня за спиной. В конце концов она отстранилась.

- Мы можем поговорить?

- Конечно, конечно, ох, я уже думал... О чем только не думал... - Бормотал я, пропуская Розамунд в холл.

- Прежде всего, - начала Розамунд, - я не хотела, чтобы все так вышло. Да, я надеялась с ней встретиться, но не тем утром. Я правда думала, что она уже ушла. И все равно поступила безрассудно. Как психотерапевт, я должна была предсказать ее реакцию.

- Я тебя ни в чем не виню.

- И тем не менее... Лучшее, что мы сейчас можем сделать...

- А разве мы можем сейчас что-то сделать?

- Думаю, да. Это касается не только Робин. Может быть, по правде говоря, и не сейчас, но ты непременно должен быть в курсе моих планов. Если она вдруг появится здесь...

- Не появится, Розамунд, милая... Я теперь - враг номер один, хуже даже этого ее Роберта.

- Роберт мой пациент.

- Что Роберт?

- Он мой пациент.

- Ах, точно, я и забыл. Значит...Что же это значит?

- Ты удивишься и, возможно, сочтешь меня нерациональной и предвзятой, но... - Розамунд замолчала. Слова давались ей с трудом, у меня же сердце подскочило к горлу и теперь трепыхалось там.

Розамунд подняла на меня полные тревоги глаза. Задорная искорка, плясавшая в них, исчезла, и на ее месте разгорелось настоящее пламя, за короткие четверть часа, что длился ее рассказ, испепелившее привычное видение мира.

- И если все так, как ты сказала, если вдруг все так и есть...Что мы сможем сделать?

- Доказать справедливость своих выводов так, чтобы никто не слетел с катушек.

- Даже звучит непросто.

- Еще как непросто, - вздохнула Розамунд.

- Вот только есть ли смысл? Что, если станет хуже? Если мы разорвем любую связь с ними?

- Я почти уверена, что станет хуже. Но не настолько, как может стать, если все оставить, как есть. Все может выйти из-под контроля.

- Нет, я против.

- Стивен, все это не нормально...

- И что? Какая разница?

- Что значит - какая разница?!

Ох, кажется, без скандала не обойтись.

- Если это позволяет им жить и оставаться собой, день за днем справляясь с…этим всем, с собой…

- Все как раз наоборот - они потакают своим страхам, своим слабым сторонам.

- Ты видела ее реакцию сегодня утром!

- Отчасти.

- Она ушла молча. Она была такой жесткой, даже жестокой, и чужой.

- Ее реакция вполне понятна.

- И все же я ожидал иного.

- Она куда тверже и сильнее, чем кажется. Как и Роберт. Он ощетинивается, но это не бессмысленная агрессия. Они очень сильные, и они справятся, будь уверен. Не сразу, возможно…

- Поодиночке?

- Вряд ли. То есть да, справятся и поодиночке, но их все равно притянет друг к другу. Они идентичны.

- А говорят, противоположности притягиваются.

- Стереотипы, служащие для оправдания несчастливых браков и бытовых скандалов. Многие с этим поспорят, но я уверена, что так оно и есть. В мире скопилось слишком много стереотипов.

- Здесь я спорить не буду, но в остальном - я против.

Я был ошеломлен тем, что рассказала Розамунд. В ее словах было разумное зерно, целый амбар с рациональным зерном, и в то же время, теория ее выглядела надуманной. Все могло быть куда проще, то есть так, как мы это и видим, все мы, оказавшиеся связаны, смешаны будничными, в общем-то, событиями. И я был против.

- Мы не вправе вмешиваться так грубо, - с нажимом сказал я.

- Это уже происходит.

- Розамунд...

- Роберт мой пациент, и в его жизнь я вправе вмешаться. Дальше - цепная реакция.

- Тогда молчи, умоляю, молчи!

- Стивен, я не могу. Это грозит серьезными неприятностями. Через год или два - это случится. И мы будем за то ответственны.

- Ты меня не переубедишь.

- Понимаю. Просто оставь это мне, - произнесла Розамунд, не глядя на меня. Я понимал, что оставляю ее один на один с неразрешимым вопросом. Я знал, что она не так уж уверена в себе. Я видел, как нелегкий груз, который она надеялась разделить со мной, рухнул обратно на ее плечи. При том, что Робин у меня вряд ли еще объявится, мое вмешательство вряд ли возможно. И я мог бы поддержать Розамунд, и я ее поддерживал. В целом, но не в главном. Так моя совесть останется чиста, точнее, не замарается больше прежнего. Так у меня будет хоть мизерный шанс не потерять их обеих.

Розамунд не держала на меня зла. Так она сказала.

- С елками попозже разберемся, - с легкой улыбкой сказала она, уходя.

- Только не исчезай.

Розамунд долго не отводила взгляд.

- Постараюсь, - сказала она наконец и ушла, слегка пошатываясь.

Я остался один, зажатый тисками ожидания.

Глава 26

Запыхавшаяся, я почти рухнула на дверь Стивена, но стоило мне начать стучать, как она отворилась. Я и сама не ожидала, как рада буду его видеть. Он бросился на меня и обнял, крепко ухватив большими, сильными руками.

Он совсем не злился. Может быть, это не я несносна, как иногда мне заявляли, а кто-то там, с другой стороны - слишком печется о своей самооценке? Слишком остро воспринимает покушение на свое мнимое достоинство? Так или иначе - Стивен был мне рад, даже ждал меня, кажется.

Я рассказала все, ожидая какой угодно реакции, но только не того, что он поверит. Мало знакомому человеку, на слово. Он был ошеломлен, но верил. Казалось, я нашла союзника, но не тут-то было.

Он оказался резко против того, чтобы открыть правду. Он не понимал, чем грозит молчание. Или же понимал, и... И что? Почитал неприкосновенность личной жизни? Мы и так зашли слишком далеко. И пусть кажется, что почти ничего не происходит, каждый попался. У каждого есть свой крючок, и каждый поймал на него кого-то, а на чужой попался сам. Без потерь не обойтись. Я хотела предотвратить большее из зол, прекрасно понимая, что вся эта затея может не сработать. Но иначе шансов не оставалось ни у кого.

Стивен мой план не одобрил. Пусть так, он имел на это право. Я осталась одна со своей нелегкой миссией, с непростым решением, и ждать поддержки оставалось лишь от тех, на кого моя миссия направлена, что было бы слишком уж невероятно.

Я осталась одна. Давно мне не было так одиноко, так тошно. Я должна была ощущать себя спасителем, а на деле ощущала палачом.

Лу встретил меня сонным ворчанием. Я села на пол, обняла его за теплые, шерстистые бока, уткнулась лицом в морщинистую морду.

- Ты со мной, приятель? Ты ведь со мной? Скажи, что все это скоро закончится, пожалуйста, - бормотала я.

Лу заскулил и прижался ко мне всем своим теплым, складчатым телом.

Глава 27

Я вновь проспала все на свете. То ли будильник не сработал, то ли я его отключила. С трудом найдя телефон, я обнаружила, что все звуки на нем отключены, но экран истерически моргает, сообщая о нескольких десятках пропущенных вызовов. Номер был мне не знаком, но, если кто-то звонит весь день, значит, это не ошибка. Я, достаточно смелая от того, что толком еще не проснулась, нажала на "вызов".

- Робин?! Робин! Алло, это ты? Робин?! - Чуть ли не кричал в трубку взволнованный голос.

- Да, это Робин, у меня несколько де... несколько пропущенных...

- Это Роберт! Я искал тебя вчера, - кричал радостный голос.

- Прости, звук был отключен, - сказала я и зачем-то добавила. - Тяжелый был день.

- Ох, и всего-то... - Выдохнули на том конце.

- Так зачем ты меня искал?

- Ах, да. Майк вернулся. Сообщаю тебе, как мы и договаривались.

- Спасибо, но я уже знаю. Он был вчера у меня.

- И как он?

- Эм... так ты с ним не разговаривал?

- Разговаривал, просто хотел уточнить.

- Он в порядке, такой, как и всегда.

Роберт молчал и сопел в трубку. Чем он там занят?

- Роберт?

- Да, прости. Можно вопрос?

- Да, - нехотя ответила я: любопытство всегда брало верх.

- Тебе ничего не показалось странным в его поведении?

- Нет, кажется.

- Точно?

- Точно, точно. Обычный Майк, типичный Майк.

- Да, типичный Майк, - в голосе Роберта слышалась досада. Он снова замолчал. - Хорошо, тогда, наверное, все.

- Подожди! - прервала я его неуклюжее прощание.

- Да?

- Он хотел, чтобы мы перестали общаться.

- Так... - Протянул Роберт.

- Он сказал, что это была плохая идея - пытаться нас познакомить.

- А почему, он не объяснил?

- Да не особенно. Только то, что ты его вроде как разочаровал. Или удивил. Не поймешь его.

- Это все очень интересно. Он и мне сказал, что против.

- Вроде бы, все логично.

- Да, но он был несколько... агрессивен. Не задался разговор. А когда он у тебя был?

- Вчера утром я возвращалась… из магазина, он ждал меня на крыльце.

- Во сколько?

- Около девяти утра.

- И не сказал, что до этого был у меня?

- Нет, не сказал, - ответила я. Роберт снова замолчал.

- Слушай, - дождалась я наконец. - Будь осторожнее с ним. Я ему не доверяю.

- А ты не преувеличиваешь? - спросила я, начиная нервничать.

- Может быть, самую малость. Я не понимаю, с чего вдруг эта резкая перемена по поводу нашего знакомства.

- Да, я тоже, - тихо ответила я. На самом деле я уже ничего не понимала. Вчера мне и в голову не пришло спросить, когда они встретились и как все прошло. Если однажды они подрались, кто знает, что могло произойти, и повезло, что Роберт все еще был в порядке. А вчера все казалось таким простым! - Но у вас все хорошо?

- Да, но вряд ли мы и дальше будем друзьями.

- Тебе не жаль?

- Жаль, конечно, но так будет лучше.

- Может быть, - ответила я. А что мне еще было сказать? Порадоваться, что Роберт наконец-то свободен?

Я ужаснулась собственной мысли. Что значит - наконец свободен? Свободен от Майка? Свободен от навязанных, пугающих отношений? А что же тогда я? Я не свободна? Выходило, что нет, и очень глубоко не свободна.

- У тебя все хорошо? - спросил Роберт.

- Да, вполне, спасибо за беспокойство, - ответила я. Мне не хотелось прерывать разговор, только Роберт казался мне сейчас живым, настоящим. И все же я добавила. - Пока, до встречи.

- До встречи, - ответил он нехотя.

Новости каждое утро становились все веселей. Одни считают меня сумасшедшей, другой вьет интриги, то сталкивая, то разводя с Робертом. И у каждого свой интерес. Я жутко злилась на них сейчас, на всех. И на Роберта, позволявшего Майку собой манипулировать, в том числе. Я распаляла в себе эту злость, чтобы только не думать о Стивене, о том, как он поступил со мной. Что мне оставалось? Просто ждать, просто жить, плыть по течению, каким бы мутным оно ни было. Роберт мог бы меня понять, но между нами все уже было решено. В противном случае мы завязнем в произошедшем, а мне так нужен был свежий воздух.

Глава 28

Если вчера я встал необыкновенно рано, то сегодня тело отказывалось повиноваться. Солнце угадывалось высоко в небе, будильник показывал десять. Несколько драгоценных часов в поисках Робин были потеряны, но пока я лежал пластом, казалось, будто ничего дурного произойти не может. Вообще ничего произойти не может. Мое сонное тело способно было замедлять ход времени.

Неожиданно зазвонил телефон. Я не сразу нашел его - пришлось свешиваться с кровати и вслепую шарить под ней рукой. Взглянув на экран, я так и остался висеть вниз головой.

- Робин?! Робин! Алло, это ты? Робин?! - заорал я в трубку, и лицо при этом у меня, должно быть, было глупейшее.

Она не сразу узнала меня, но, узнав, не слишком удивилась. И не отнекивалась. И не хотела бросить трубку. А я вот немного растерялся. С ней все было в порядке, что меня очень радовало. И, как оказалось, к ней вчера явился Майк, к чему я относился уже с меньшим воодушевлением. Мне важно было знать, как он повел себя, но Робин не заметила ничего подозрительного. Я вновь путался в ощущениях - то ли ее ответ меня разочаровал, то ли успокоил.

Все было сказано, и я начал длинное прощальное бормотание - иначе не умел, но Робин внезапно прервала меня. То ли она не запомнила, в чем я сильно сомневался, то ли просто не хотела говорить, но, как оказалось, Майк и ей сказал, что идея познакомить нас была не лучшей.

И вновь нужно было прощаться. Я спросил, все ли у нее хорошо. Все ли. У нее. Хорошо. Умник.

Короткие гудки. Вот и все. Все на своих местах.

Больше никаких потрясений? Никаких поисков? Работа, дом, рукописи в стол, голову в плечи - и вперед, воевать с Софи, держать себя в руках и пытаться их не опускать, не отпускать себя, не изменять себе. И, кажется, заново узнавать, кто я такой. Парень двухмесячной давности - далекий, несносный, неразумный призрак.

Осталось последнее - во вторник будет мой последний визит к Розамунд. Все, что было со мной не так, отпало само собой, остальное же - и есть я, тот я, которого мне еще предстоит рассмотреть.

Все было хорошо, все было по-прежнему, исходно и безрадостно. И одиноко.

Глава 29

Радоваться тому, как все вернулось на круги своя, мне предстояло недолго. У меня словно отобрали часть жизни, бывшую со мной совсем недолго, но ставшую близкой и родной. И пусть, как и с большинством родных, отношения с этой частью складывались не всегда гладко, она была моей, живой, резать по которой оказалось слишком больно.

К понедельнику я из человека превратилась в охотящегося зверя: обостренный слух, внимательный, острый глаз. Меня не пугал даже риск встретиться с кем-нибудь взглядом или услышать какой-нибудь слушок о себе. Мне просто нужно было действовать, делать хоть что-то.

И тут я увидела Джул. Подскочила к ней, хотя в том не было нужды - она как раз несла мне пачку иллюстраций. Мы буднично обсуждали материал, и я все никак не могла вклиниться. Самое простое - идти напрямик, конечно.

- Слушай, Джул, помнишь, ты рассказывала кое-что?

- Что именно? Что я лесбиянка?

- Нет, и ты об этом не рассказывала. Ты еще работаешь в пабе?

- Да куда же мне деться-то? Работаю, - Джул была весела и беззаботна, как всегда. Не стоило, наверное, полагаться на ее память, и все же...

- Ты говорила, что один из посетителей надрался и врезался в дверной косяк.

- Ох, подруга, что-то припоминаю, но у нас такое каждый день.

- Я понимаю, но вдруг ты вспомнишь... он один был?

- А, тот странный парень. Да, один.

- Точно?

- Точно.

Я вздохнула. Значит, это был не Роберт, и значит, что они с Майком и правда подрались. Не знаю, зачем мне понадобилось это выяснять. Убедиться, что Майк может представлять опасность или не может представлять опасность? Показатель очень низкой степени достоверности. Но я не могла успокоиться.

- А как он выглядел, не помнишь?

- Высокий, даже не так - длинный, да, длинный, как макаронина. Брюнет, хотя у нас освещение такое - не разберешь. Темное пальто. Фоторобот составить не смогу, если речь об этом.

- Нет, не об этом. И все равно спасибо, - улыбнулась я.

- Да не за что. Давай завязывать с бумажками, я и так уже опаздываю на работу.

- О, прости, что отвлекла. Есть пара минут? Надолго уже задержалась?

- На пару часов, - в голос засмеялась Джул.

Я не могла не засмеяться следом. Подозреваю, что проблем у нее целый воз, но жизни и энергии - явно не меньше.

- Все еще не хочешь к нам в штат?

Джул изогнулась на стуле, изображая падение.

- Нет, неа, - замотала она головой. - Лет через десять - может быть.

- Я бы отметила на две тысячи двадцать четвертый: напомнить тебе о вакансии, но нам не выдают календари с таким запасом, - улыбнулась я.

- А ты как-то повеселела, - заметила Джул.

Я пожала плечами.

Одинокий посетитель по описанию был один в один Роберт, если бы, конечно, не сотни похожих на него людей, еле различимых в полумраке паба, и тот факт, что он не должен был быть там один. Да, ерунда какая-то, обсасывание домыслов. Я поспешила выбросить их из головы. Придумать еще что-нибудь мне не позволили: коллеги очнулись, поняли, что уже двадцать второе декабря и на подготовку ежегодной праздничной вечеринки, в которой я пусть и не горела желанием принимать участие, но была вынуждена, остались считанные дни. Начались массовые обсуждения с составлением схем и смет, и списков гостей, и еще черт знает каких вещей, косвенное относящихся к торжеству. При всем этом нужно было успеть подготовить материалы к первому выпуску следующего года. Все личное пришлось оставить за бортом.

Глава 30

Я завел кота.

Глава 31

Я чудовищно уплотнила расписание, чтобы только дожить до вечера вторника. Благо, дефицита в клиентах не было, и я соглашалась принять всех - и старых, и новых, и пропадавших где-то месяцами. Они лились потоком затруднительных жизненных ситуаций, а я с трудом успевала следить, чтобы никто не задерживался дольше положенного - иначе все рухнет. Так, напряженно, но быстро, прошел понедельник. Я порывалась позвонить Роберту и вклинить его в свое расписание, но сдержалась. Во-первых, мест уже не было, во-вторых, он задергался бы, в-третьих - кто же ходит на прием к психотерапевту в восемь вечера? Обстоятельства меня сдержали.

Весь вторник у меня бешено колотилось сердце. Совсем не кстати, ко мне потянулся поток домохозяек, потративших лучшие годы на... Дальше впишите свой вариант.

Три раза к ряду повторялся диалог.

- Вот у вас есть дети? - И глаза, полные слез, отчаяния и сбившейся в уголки глаз туши.

- Нет.

- Ох, тогда вам меня не понять.

Четвертую, обратившуюся ко мне с тем же вопросом, с теми же влажными глазами, мне захотелось выставить за порог.

В семь я выглянула в коридор. Роберт, как всегда, отрешенно маячил в пустой приемной, и не сразу меня заметил.

- Роберт! - окликнула я, отчего тот дернулся. - Добрый вечер. Проходите.

Видимо, что-то было написано на моем лице, потому как он не отрывал от него озабоченного взгляда.

- Тяжелый день? - спросил он.

- Сразу несколько, - вымученно улыбнулась я. - Что нового?

- Боюсь, рассказ затянется.

Я отмахнулась как можно беззаботнее.

- Вы сегодня последний, можно и задержаться.

- Ладно, я вкратце. Вообще, думаю, сегодня наша последняя встреча. Все само собой утряслось.

- Правда?

- Да, все вроде бы снова, как прежде.

- А "как прежде" означает, что все хорошо?

- Объективно - да.

Ясно. Я понимающе кивнула, и приготовилась слушать. Он начал с чего-то не относящегося к делу, о своей начальнице, о ее мертвой собаке, и новой собаке, и советах о собаках и не только.

- Я дал ей просто ужасный совет.

- Я бы так не сказала. Это ваш личный опыт?

- Нет, ну или я просто о нем не помню, - ответил Роберт. - Вы, конечно, такое не одобряете.

- Это очень сложный вопрос, - ушла я от ответа.

"Какая разница, во что верить, если это избавляет от одиночества" - так он сказал и заставил меня колебаться.

Роберт продолжал распинаться о мелочах, и внезапно сообщил, что Майк вернулся. К этому я не была готова, я полагала, надеялась, что он больше не объявится.

- Знаете, в голове, когда вспоминаю, такая увлекательная история складывается, а на словах...

- История и правда увлекательная.

- Скажите... я только сейчас догадался. Вы дозвонились до него? До Майка? Поэтому он явился ко мне? - Спросил Роберт.

- Нет, Роберт. И тут позволь мне начать свой рассказ.

- Да, конечно, - удивленно согласился он.

- И, кстати, ты подумал над тем, о чем мы говорили в прошлый раз?

- Да, и, может, из-за этого, а может, из-за того, что мне все это порядком надоело, я и сказал Майку, что больше не желаю его видеть.

- В общем, это не так важно, - перебила я его.

Роберт смотрел на меня, не моргая, я же стыдливо опустила глаза.

- Просто выслушай меня. Я приму любые возражения. Но ты обязан выслушать.

- Я слушаю, - медленно ответил Роберт. Мне нельзя было и дальше тянуть, но я внезапно позабыла, с чего собиралась начать. Впрочем, какая разница.

- Майк появился в твоей жизни не случайно. И в жизни Робин тоже. Тебе ведь не хватало такого друга?

- Возможно, - еще медленнее произнес Роберт.

- И Робин не хватало, как ты считаешь?

- Пожалуй, - отозвался Роберт. Голос его становится все более напряженным.

- Я проверила номер. Ты знаешь, что это номер закрытой два года назад прачечной у порта?

Глаза Роберта округлились, сам он начал вжиматься с спинку кресла.

- И ты знаешь, что вы - ты, Робин и Майк, никогда не собирались втроем и никогда не сможете этого сделать? И знаешь, что Майк не придет ни на одну назначенную им, тобой или Робин встречу, если на ней есть кто-то еще?

- Я не могу этого знать... - Выдавил Роберт.

- Только ты и можешь это знать.

Роберт побледнел. Резко вскочил со своего места, но затем также резко сел обратно.

- Что вы имеете в виду?

- Ты понимаешь, - взывала я к Роберту. Мне не хотелось говорить вслух то, что я должна была.

- Нет, я хотел бы от вас услышать. Я слишком много всего понимаю, и чаще всего – неправильно. Поэтому… лучше скажите, - бормотал он, тяжело дыша, не зная, куда деться, словно кресло было клеткой. Сама же я, видя это, чуть не плакала, и еле держалась, чтобы голос не сорвался.

- Майка попросту не существует.

Между нами заколыхалось, как марево, яростное, видимое глазу неодобрение.

- Вы спятили, - сообщил Роберт страшным голосом.

- К сожалению, нет.

- Тогда, значит, я спятил?

- Это еще не значит, что ты спятил.

- А что это значит, Розамунд? Что это значит?! Вы... считаете, что у меня есть вымышленный друг?

- Именно так.

- И у Робин тоже?

- Да.

- Один и тот же вымышленный друг? Вы вообще себя слышите?

- Я не могу этого объяснить. Пока не могу, - оправдывалась я.

Роберт метался по кабинету.

- Вы мне не верите?

- Да как в это можно поверить?!

- Дайте мне записку.

- Какую записку?

- С номером Робин. Вы ведь ее не выбросили?

- Нет, не выбросил. Зачем?

- Просто дайте.

Роберт покопался в карманах пальто, достал оттуда небольшой, аккуратно сложенный вчетверо листок и нехотя передал мне.

- Держите, - я протянула ему блокнот и ручку. - Записывайте за мной.

Роберт на удивление легко повиновался.

Я продиктовала номер с листка, Роберт записал.

- Подойдите.

Роберт подошел, я забрала из его рук блокнот и приставила к свежей записи его листок.

- Сравните почерк, - попросила я тихо, не настойчиво. Почерк совпадал, это было видно даже не специалисту. Мелкий, отрывистый, с наклоном влево.

- И это все? - спросил Роберт.

- Не все, сядьте, прошу.

Роберт сел, на самый край, прямой, собранный.

- У Вас есть визитка книжного миссис Уиклоу?

- Да, но она-то вам...

- Откуда, Роберт?

- Я бываю там.

- Вы сбежали оттуда в первый же раз, но успели прихватить визитку?

Роберт задумался. Он сидел так несколько минут, с остекленевшими глазами, не дыша. И затем, со стоном, оплыл в кресле.

- Как же так... - Прошептал он, запуская руки в волосы, впиваясь в меня полными отчаяния глазами. - Получается, что целых два года? - его голос становился все тише, оседал.

- На самом деле я не уверена, может быть - всего несколько месяцев.

- Но как?

- Вы в состоянии вспомнить.

- Что вспомнить? Что часть моей жизни вдруг оказалась вымышленной?! - Роберт вновь начинал распаляться.

- Роберт, ты можешь вспомнить! Просто расскажи... - Отбросила я ненужные формальности.

Роберт снова зарылся лицом в длинные кисти с тонкими пальцами, как в корни диковинного растения.

- Я вспомнил тот вечер, вечеринку... Как все было. Как все могло быть. Но так нечетко, словно сон. Я не знаю, не могу понять, правда ли это.

- Что там было?

- Все, как я и рассказывал раньше.

- Все?

- Почти все. Кто-то звонил Робин, и она бросила свой телефон в сумку и даже не закрыла ее. И когда она отошла, она стояла ко мне спиной, и я взял ее телефон, набрал свой номер, подождал пару секунд, сбросил и очистил ее историю вызовов.

- Очень хитро. А бумажка?

- Уже дома я переписал ее номер на клочок бумаги, так он был реальнее, ощутимее, как мне казалось.

Роберт отвернулся и говорил тихо, монотонно, как под гипнозом. Его лицо, половинка его лица, видная мне, после каждой пары слов озарялась неподдельным удивлением.

- Розамунд, я ведь все это выдумываю? Сейчас, выдумываю все, просто поддавшись вам.

- У тебя нет для этого причин. Но если так - все выглядит очень убедительно.

- Если так?

- Нет, Роберт, никаких "если", прости. Рассказывай.

- Да, ее номер... и еще у нее из внутреннего кармана торчала визитка книжного магазина. Я посчитал, что она может часто появляться там, не знаю, с чего вдруг - нам же постоянно суют какие-то визитки и буклеты. Но я был уверен.

- Хорошо, с этим все ясно.

- И она правда оказалась там, а я сбежал...

- Вы пришли туда сознательно?

- И я увидел ее и зашел, но так перепугался...

- А драка в пабе?

- Я выпил лишнего, то есть в тот момент любой алкоголь был бы лишним, и просто врезался в дверной косяк, - Еще тише, хотя, казалось бы, тише говорить было уже некуда, сказал Роберт.

- Сегодня утром к тебе кто-нибудь приходил?

- Нет, нет...

- Роберт, а теперь очень важный вопрос: почему Майк пропадал? Сколько его не было?

- Пару месяцев.

- Пару месяцев назад ты познакомился с Робин?

- Да, точно.

- И почему же он исчез?

Я хотела бы отмотать назад все, что произошло, пустить нашу встречу по другим рельсам - смотреть на Роберта сейчас было невыносимо. Плечи его опустились, он весь как-то сжался, уменьшился, побледнел, стал почти прозрачным, и еще более потерянным, чем обычно.

- Из-за Робин. Друг, который мне был нужен – это Робин.

- И почему же он появился вновь?

- Потому что мы попрощались, из-за Майка, из-за того, что все было подстроено, я посчитал, что не смогу выкинуть это из головы.

- Но теперь ты знаешь, что это не так?

- Знаю. Но она не знает. И… но как? Он пропал и из ее жизни тоже, или она мне врала? А в субботу он появился вновь. Он был и у нее тоже! Как это возможно?

Меня поражала синхронность происходящего с ними, и большей частью я не могла ее объяснить, кроме одного...

- Я знаю, почему, - сказала я и рассказала Роберту о Стивене и Робин, о злополучной утренней встрече.

- И она снова осталась одна, - подытожил Роберт, наконец обратив ко мне свое внимание. - И что же с ней будет?

- Ты мой пациент, и сейчас первостепенный вопрос - что будет с тобой?

- Что будет с Робин? - С напором повторил он.

- Она должна знать, - ответила я. Очевидно, ответ на мой вопрос прямо зависел от ответа на его.

- Я расскажу ей...

- Нет, Роберт. Пока ты не будешь уверен в том, что реально, а что нет, ее втягивать нельзя.

- Она уже по самые уши в этом дерьме! – С ужасом прокричал Роберт.

- Нет, Роберт, послушай меня. Сейчас ты поверил мне и нашел кое-какие разумные объяснения. Потом ты придешь домой и непременно засомневаешься в этом. Не исключено, что Майк появится вновь. И потребуется еще не одна наша встреча, чтобы ты принял действительность.

- Майк сказал, что знакомство с Робин - плохая идея.

- Почему?

- Потому что он сопротивляется. Не хочет нас отпускать.

- Нас?

- Я же звонил Робин... Майк сказал ей то же самое: теперь он против.

Я была поражена тем, как быстро Роберт осознает происходящее. И взволнована тем, насколько существо Майка отдалено от сознания Роберта.

- Майк очень силен, Роберт, слишком самостоятелен. Но он - это ты, и если он силен, то силен и ты. Ты можешь от него избавиться.

- Но как же Робин?

Не знай я доподлинно, что Робин существует, решила бы, что и Роберт, и Стивен бредят, и нет вовсе никакой Робин. Один вымышленный друг на двоих, как это вообще возможно? У меня ответа не было. Даже если предположить, что Майк возник только тогда, на вечеринке, а не несколько лет назад. Его действия были слишком последовательны. И зачем я в это ввязалась?

- Как только ты осознаешь себя цельным, без Майка - нам нужно будет поговорить, всем вместе, - заключила я.

- Мы должны сделать это вместе.

- Я о том и говорю.

- Не о том. Я не хочу проходить этот путь без нее, и она не должна проходить его одна. Я должен сомневаться, ведь это нас и объединяет?

Я не смогла ответить, только утвердительно моргнула. Ясность его сознания никак не вязалась с существованием вымышленного друга. Только бы я не ошиблась. Нет, конечно же, нет. Если бы я заблуждалась, Роберт реагировал бы совсем иначе. Хотя кто, как ни человек в его ситуации, должен яростнее всего сопротивляться моему видению ситуации.

- Что мне делать? - спросил Роберт.

Я не знала. Я боялась навредить.

- Ты знаешь, что я против. Но если получится, приводи Робин ко мне. В любое время. Только до того - ни слова ей, пообещай хотя бы это. Подумай только, как она себя поведет?

- Она будет не в восторге.

- Тогда стоит ли оно того?

- Я должен спросить вас о том же.

- Верно...

- И стоит?

- Увидим. Ты отреагировал куда лучше, чем я ожидала. Но это еще не конец.

- А если бы я отреагировал иначе?

- Роберт, давай начистоту. Это могла бы быть уже не моя область. Но я верю в человека. Верю в разум. Вещи это куда более сильные, ощутимые и реальные, чем Бог или судьба, или что там люди обычно винят в своих невзгодах. Я верю в тебя. И в моих записях ничего нет о Майке.

- Значит, я не прав?

- В чем именно?

- В том, что нет разницы, во что верить.

- Очень сложный вопрос, Роберт. Можно верить во что угодно до тех пор, пока тебе это не вредит. Сложность в том, что не все могут объективно оценить, что им вредит на самом деле.

Я путала его, путала себя. Я говорила одно, то, что правильно, но верила Роберту, верила в другое. Какая разница...

- И вы считаете, что Майк мог нам навредить?

- Он мешает вам быть вместе, попробовать быть вместе.

- Нет, нет, если бы мы и правда хотели, то он не помешал бы.

- Он уже помешал.

- Я запутался, совсем запутался, - устало сказал Роберт.

- Все встанет на свои места. Ощути себя в каждом связанном с Майком событии. Твоя жизнь, твои действия, твой выбор, и только твой разум.

- Звучит не так и сложно. Но как я узнаю, закончилось все или нет?

- Позвоните ему.

- Майку?!

- Да. Прямо сейчас.

Роберт с недоверием посмотрел на меня, но все же достал телефон и набрал номер, прижал стекло к уху и спустя десять секунд безвольно опустил руку.

- Номер не обслуживается.

- А раньше что было?

- Длинные гудки.

- Есть разница?

- Есть разница.

- Я рада.

- А я... ох, черт.

- Если тебе нужно посидеть в тишине, можешь посидеть здесь.

- Да, пожалуйста...

- Дашь знать, когда будешь готов.

Я не могла выставить его, хоть время сеанса и подошло к концу. Моя затея - мои проблемы.

Роберт сидел тихо, и иногда мне приходилось скашивать на него глаза, чтобы понять, подает ли он признаки жизни и вообще, здесь ли он все еще. Пребывая в глубокой задумчивости, я могла не заметить, как он выскользнул из кабинета.

Наконец, Роберт решительно поднялся на ноги.

- Мне пора. Не хочу вас больше задерживать.

- Если есть вопросы - задай их сейчас.

- Нет, мне просто нужно подумать.

- Хорошо. Приходи через неделю в любом случае. Будешь готов раньше - звони. И будь аккуратнее с Робин.

- Я обещаю. До свидания.

- До свидания, Роберт.

Он тихо вышел. Его походка была неуверенной, чуть пружинящей. Чтобы пережить эту неделю, я должна была до конца верить в Роберта. И в себя.

Глава 32

В среду я не вышел на работу, сославшись на болезнь.

Меня тошнило всю ночь. Кот, мой новый сосед, по прошествии двух дней подвергнутый проверке на чистоту шерсти на пушистой заднице и оказавшийся кошкой, сидел рядом со мной на полу в ванной, около унитаза, жалостливо пуча латунного цвета глаза, изредка заглядывая в унитаз и тычась носом в мое бледное лицо. Я назвал его Биллом Мюрреем, и круглая голова сразу же начала откликаться. Делать было нечего, имя пришлось оставить.

Поход к психотерапевту вывернул все наизнанку. На самом деле – лишь небольшой отрезок жизни, но по сравнению с новой версией настоящего прошлое, все прошлое уже не имело смысла.

Розамунд заявила, что Майка не существует. Вот так, просто и буднично. У нее даже нашлись доказательства, мизерные, но большего мне оказалось не нужно. Я быстро сломался под натиском памяти. Она, как семя, упавшее в трещину в асфальте, пустила корни, разрослась и разрушила твердую субстанцию моей фантазии.

Все ставало на свои места. Я потихоньку разматывал клубок: вот я вытаскиваю телефон из сумочки Робин, спешно перебираю клавишами, кладу обратно. Вот визитка. Феникс парк, паб - и я один, и стол, и темный пол кренятся, и дверной косяк неожиданно преграждает путь моему лицу. Вот недавнее утро, и я, одинокий, накачиваюсь кофе, ломаю в задумчивости подсохшее печенье, выковыриваю липкие темные комочки. Вот я случайным движением смахиваю их на пол, тихо ворчу сам на себя. Обычная жизнь обычного меня, и ни следа Майка.

Поначалу сознание конвульсивно подергивалось, и меня окатывало то холодом ужаса, то жаром гнева. Почти все, что тщательно скрывалось от меня мной же самим, всплыло, прояснилось. Но что-то не смогла объяснить и сама Розамунд. И все же я поверил ей, ей и себе, потому что в этом был смысл, и проблески истины, и безопасная ясность.

Откровенно говоря, во всем произошедшем меня пугало не то, что я создал себе вымышленного друга, а то, что он начал сопротивляться моим попыткам заменить его кем-то настоящим. Кем-то, то есть Робин. И с ней происходило то же самое. Я был уверен, что справлюсь, но как же быть с Робин?

По мнению Розамунд, ей нельзя ни о чем знать, пока сам я не приду в норму. Этого слова - "норма" - она не произносила, и это было приятно, и снимало часть тревоги.

Я не был согласен с Розамунд. Представьте, как два человека убеждают третьего, что он живет, окруженный вымышленными людьми. Я бы с ума сошел. Но если Робин выслушает меня, тогда, может быть, вместе мы сможем бы разобраться. И все же пришлось пообещать, что без Розамунд я ничего рассказывать не буду.

Корыстный, низкий интерес застилал глаза. Если мы идем к Розамунд, я теряю Робин навсегда. Она находит себя, я теряю ее. Но и как есть оставлять нельзя. Лишь выбрать...

Я не ощущал поверхности под ногами, не ощущал пространства и времени. Жался и жался в кресло, как будто оттуда меня никто достать не сможет. Одна часть меня была счастлива избавиться от Майка, другая ощущала бездонное одиночество, сильнее и отчаяннее прежнего. А целый я боялся теперь, что не смогу отличить реальность от иллюзии.

До самого дома я держался. Переступил через порог, выдохнул. Сонная Билл Мюррей вышла встречать меня, щурясь на свет, пошатываясь. Я протянул руку, и она ткнулась в ладонь мягкой щекой. Теплая, живая, она рада была меня видеть. Ходила за мной, подмигивала, слушала мой голос, поводила висячими бархатистыми ушами. Теперь я куда лучше понимал Аманду, и все же хрупкое существо не могло отпугнуть леденящие костлявые руки, потянувшиеся к моему горлу.

Меня стошнило. Хотелось бы, чтобы с остатками обеда и наспех перехваченного перед приемом сэндвича меня покидал и страх, но не тут-то было. К опустошению внутреннему прибавилась слабость, головокружение и мерзкий привкус во рту. Стоило мне собраться с мыслями, подняться на ноги, впустить в легкие чуть больше воздуха, как в них начинало что-то щекотать, горло снова сжимали невидимые руки, и я спустя несколько секунд находил себя стоящим на коленях на холодном полу, дрожащим и беспомощным. Билл Мюррей неотступно была рядом.

Я промаялся всю ночь. Холодная пустота в желудке, кислотный запах, дрожь и ледяные капли отбрасывали прочь любые мысли. К рассвету мой организм полностью опустел. Я с трудом приготовил себе солевой раствор из завалявшегося в аптечке пакета, очень приблизительно соблюдая пропорции и сознательно не проверяя срок его годности, выпил залпом, сдерживая судороги, и упал на кровать. Моих сил хватило лишь на звонок Аманде. Не знаю, как она меня расслышала и правильно ли поняла - язык не слушался, голос был тихим и хриплым.

Я очнулся глубоко за полдень. Было все также пусто, но не так холодно. Билл Мюррей дремала на моей груди, вытянув вперед толстые лапы.

Я со всех сил таращился в потолок, не в состоянии оформить ни единой мысли. Ощущение, будто стою меж двух несущихся по параллельным путям скоростных поездов. Поезда бесконечны, как бесконечен необъяснимый ужас. Я раздвоен, и я обезличен. И этот шум, хотя в квартире не тикают даже часы.

Просто действовать, просто делать то, что считаю нужным, и будь, что будет.

- Алло?

- Робин, здравствуй. Это Роберт.

- Привет. У тебя странный голос.

- Да, пожалуй. Слушай... - Сказал я и зажмурился, как будто Робин сквозь расстояние может поразить меня уничтожающим взглядом.

- Я давно уже слушаю, - устало отозвалась она в трубке спустя, кажется, целую вечность.

- Мне нужно с тобой поговорить. Есть одна вещь... или ситуация... в общем, то, что тебе нужно знать.

- Мне как-то неспокойно от твоих слов.

- Я понимаю, выглядит странно. А на самом деле еще страннее. Просто я не смогу как следует объяснить.

- А кто же тогда может? - ее голос витал снежными мухами вокруг моей головы. Кто же сможет...

- Это касается Майка.

- С ним все в порядке.

- И да, и нет. Есть человек, который может объяснить природу его поведения, - сказал я и ужаснулся от канцелярского душка своих слов.

- Думаешь, теперь это так важно? Он просто странный тип, себе на уме, сам знаешь.

- Просто поверь мне.

- Подожди. Ты хочешь, чтобы мы обсуждали Майка за его спиной? Природу его поведения, или как ты это называешь? - Снежные мухи закружились быстрее, уплотнились, обдали холодом.

- Нет, не совсем так, - беспомощно возразил я.

- Мне это все не нравится, и все же... что требуется от меня?

- Мы должны встретиться кое с кем.

- И когда же?

- Когда угодно, хоть сегодня, прямо сейчас.

- И кто же этот твой загадочный человек?

- Можно я расскажу тебе при встрече? - выдавил я, не очень-то надеясь, что она согласится.

В трубке зависла тишина.

- Да с чего вообще я должна тебе верить?!

- Только с того, что это касается меня также, как и тебя. Понимаю, что аргументов у меня не много.

- Их вообще нет.

- Пожалуйста, Робин...

- Хорошо, хорошо. После работы, сегодня.

- У Бьюлис будет удобно?

- Хорошо.

- До встречи.

Она могла бы смалодушничать и решить, что я просто клеюсь к ней, и что мне, идиоту, нечего сказать. У Бьюлис... Но она не будет малодушничать, это ведь Робин. Робин, которую я почти не знал, Робин, в которой отчего-то был уверен даже больше, чем в себе. Робин, которую я потеряю спустя несколько часов. Но я хотя бы ей не наврал, чем и утешал себя.

Розамунд немало удивилась моему звонку.

- Я в любом случае на твоей стороне, Роберт.

- Нет, вы должны быть на ее стороне. Я ужасный человек...

- Все еще обойдется, вот увидишь, - не особенно уверенно сказала Розамунд.

Она ждала нас.

Глава 33

Наверное, это правда: люди подсознательно блокируют дурные воспоминания. Я словно была завернута в одеяло, изнутри, и оно берегло меня, смягчало удары и поглощало звуки немой истерики. Я плавала, почти счастливая, почти такая же, какой была в недалеком августе. Вот только от меня не могли укрыться неестественность подобного состояния и предчувствие скорой бури.

К вечеру вторника раздался звонок, и я, не глядя и не сомневаясь, взяла трубку. Мне было странным образом все равно. На том конце вновь замаячил Роберт, сиплым голосом уговаривающий меня на какую-то авантюру. Что-то касаемо Майка и "природы его поведения". Он этих слов передернуло и меня, и самого Роберта. Впрочем, ничего конкретного. Было мне все равно или я ему поверила? Мое согласие не было окончательным, и каждые десять минут я хваталась за телефон, собираясь отменить все. Но так и не сделала этого.

В условленное время, то есть, по моему обыкновению, на двадцать минут раньше, я, петляя с Энн-стрит Юг на Дьюк-лэйн, с нее - на Лемон-стрит, а затем и на Графтон-стрит, вышла к Бьюлис Кафе. Роберт зябко переминался с ноги на ногу. Он стоял ко мне спиной, словно предоставляя последний шанс отступить. Если бы я была героиней супер-популярного дамского романа-наставления, из тех, что сплошь состоят из сомнительной пользы советов и афористичных, мотивирующих высказываний на любую тему, вплоть до содержания комнатных растений, то, наверное, сказала бы, что должна использовать первые шансы, не затягивая до последних. Последний шанс - это шаг отчаяния, и прочее, и прочее.

Пока я думала об этом, Роберт повернулся в мою сторону, и я, дернувшись, припустила вперед, делая вид, что и не останавливалась вовсе. Лицо Роберта не выражало ровным счетом ничего. Он был синевато-бледен, под глазами залегли глубокие, сумрачные тени. Вид его не прибавил мне уверенности.

- Итак... - Подытожила я неловкость встречи и отвернулась, уставившись на ближайшую витрину.

- Идем? - спросил Роберт.

- Идем. И не забудь рассказать, куда мы идем, к кому мы идем и о чем пойдет речь.

- Дашь мне несколько минут собраться с мыслями?

Мы уже двинулись в сторону набережной.

- Только до набережной, если мы идем туда.

- Да, туда.

Мы шли молча, в ногу, выпуская попеременно облачка пара в чуть подмороженный воздух. В городе зажигали фонари, перемешанные с праздничными огнями, и они разгоняли тяжело ложившийся туман.

Наконец мы вышли к Лиффи, и сердце тревожно дернулось.

- Я знаю, знаю, пора, - сказал Роберт, не глядя на меня, нервно ежась, опережая мое неловкое напоминание. - Только выслушай меня до конца, пожалуйста. Я пойму, если ты меня знать не захочешь после сегодняшнего вечера...

Я резко остановилась.

- Что?

Роберт наконец-то посмотрел мне в глаза, поджав пересохшие губы.

- Мы идем к Розамунд Стоун, она психотерапевт.

Меня затрясло. Не его это дело, не его. Защитное оделяло истончалось, тлело на глазах. Он не мог не видеть, как раздуваются мои ноздри, как поток гнева оплавляет воздух.

- Мой психотерапевт, - спешно добавил он.

Я не знала, что сказать, и как к этому относиться.

- Зачем ты..? Хотя это не мое дело, просто я уже ничего не понимаю.

- Вскоре после нашей первой встречи. Нет, после второй. После того, как Майк исчез.

- Ты пошел к ней из-за него?

- Нет. Из-за себя. Все происходило только из-за меня.

- Я все равно не понимаю.

- Знаю, знаю, - замахал Роберт длинными, как плети, руками. - Потому и нужна Розамунд. Я знаю, что вы знакомы.

- Со мной все в порядке, - пожалуй, чуть с большим нажимом, чем следовало, сообщила я.

- А с Майком - нет.

- Да при чем здесь Майк?! - Разозлилась я.

- Просто идем, - тихо ответил на это Роберт и несмело протянул руку. - Идем.

Я перескакивала взглядом с его лица на подрагивающую, длинную ладонь и обратно, и снова на ладонь, и вновь на лицо. Он ждал, стоя с вытянутой рукой, не приближаясь ни на шаг, дольше, чем мог бы стоять человек в такой неестественной позе, дольше, чем на то могло бы хватить терпения. Я сняла перчатку и протянула свою руку. Он сомкнул ладонь вокруг моей, осторожно, еле касаясь. Я поплелась за Робертом, как на буксире, завороженная его смелостью.

Мы шли по набережной минут десять, потом свернули, еще и еще, и оказались перед офисным зданием, невысоким и невзрачным, с современной, наспех выполненной отделкой. Внутри было не лучше - просторных холл, холодный, с выкрашенными в унылый, без премудростей и изысков, переспелый персиковый цвет.

Роберт, не выпуская мою руку, подошел к двери, торчавшей прямо напротив входа, с серой табличкой, обозначавшей то, что я и так знала.

Она открыла дверь и долго, пристально рассматривала нас уставшими, тусклыми глазами.

- Робин, Роберт, рада вас видеть, - наконец сказала Розамунд.

Я пробормотала что-то в ответ, так, чтобы никто ничего не понял, а переспрашивать было бы неудобно. Розамунд кивнула.

- Надеюсь, я не очень смутила тебя в нашу первую встречу? - спросила она.

- Нет, нисколько, - стальным голосом ответила я. Розамунд, полагая, что никто не заметит, тихонько вздохнула. Мы расселись по своим местам - Розамунд за небольшой стол, Роберт и я - напротив, в глубокие кресла.

- Итак, Робин, - не лучшее начало. - Совсем недавно мы с Робертом обсуждали здесь кое-что, связанное с вашим общим другом.

- С Майком.

- Да, с Майком. Если ты не против, у меня будет несколько вопросов.

- Каких вопросов? - запротестовала я. Внутри всколыхнулась предостерегающая враждебность. - Роберт сказал, что вы просто хотите что-то объяснить насчет Майка.

- Может быть, мне и не придется ничего объяснять.

- Вот как.

- Именно так. Я могу начать?

Я смотрела на Розамунд со всем неодобрением, на которое была способна. Роберт нервно ерзал в соседнем кресле.

- Хорошо, - выдавила я.

- Почему ты познакомилась с Майком?

- Думаю, вы и так знаете, - резко ответила я.

- Только то, что вы встретились на улице. Но ведь это не все?

Значит, Роберт ей ничего не рассказал. Или она притворялась. Теперь уже не знаешь наверняка, кто лжет, а кто нет, правда иногда слишком невероятна, а ложь – обезоруживающе обыденна.

- Я уезжала из дома родителей, после того, как они погибли, и дом опустел, и стал... В общем, я стояла с последним чемоданом с вещами напротив двери. Стояла, наверное, очень долго, поэтому ко мне и подошел Майк.

- Хорошо. Но почему ты с ним познакомилась?

- Что значит - почему? Потому что он заговорил со мной. Я же не могла промолчать, просто проигнорировать его.

- Но ты была рада, что он вдруг появился?

- Я не знаю. Не помню, - ответила я. На все вопросы Розамунд хотелось отвечать отрицательно, не позволяя ей вторгнуться в мое сознание, не потакая ей и ее домыслам.

- Тебе в тот момент нужен был кто-то, чтобы сделать выбор? На что-то решиться?

- Вы говорите так, словно и без меня все знаете, - не преминула вставить я.

- Это лишь догадки.

Конечно, она не сознается. И Роберт не сознается.

- Мне нужно было принять решение. Продать дом и переехать, или остаться там.

- И Майк помог его принять?

- Да, думаю, что помог, - созналась я. Действительное, я уже готова была вернуться, зажечь успокаивающе-желтый свет в холле, и если бы не Майк, я бы так и сделала.

- Ты знаешь, как Роберт познакомился с Майком?

- Да, знаю.

Разговор тек вяло, сухо, и пока вопросы Розамунд не предвещали никаких потрясений. Только вот Роберт сидел, ткнувшись в сплетенные пальцы, и, кажется, невольно грыз указательный, сосредоточенно глядя в одному ему видимую точку. Может быть, в этой точке находится портал в другое измерение? Может быть, Майк прибыл к нам оттуда, с другой стороны пространства и времени? И сейчас все это раскроется, и будет открыт портал, и мы отправимся в невероятное путешествие? Эта мысль заставила меня содрогнуться и несколько раз повторить про себя "нет, такого никогда не будет, этого никогда не случится". Есть мысли, мимолетные, случайные, абсурдные, которые забываются также быстро, как и возникают. И когда спустя время происходит именно то, о чем я когда-то вскользь думала, это не то, чтобы пугает, но настораживает. Я научилась предотвращать материализацию своих мимолетных измышлений, особенно если мысли были не самыми приятными. Стоило всего лишь сказать про себя, что такого никогда не произойдет. Кажется, это всегда срабатывает, но я все же не могу отделаться от чувства, что моя воля и нелепые ритуалы играют здесь не первостепенную роль.

Конечно мне не нужно было, чтобы прямо здесь и сейчас открывались какие-то порталы, ведь это означало бы только то, что все мы сошли с ума.

- Тебе не кажется, что ваши истории очень похожи?

- Совсем нет, - ответила я, не задумываясь.

- И ты, и он нуждались в поддержке, и она подоспела как нельзя кстати в лице Майка. В обоих случаях.

Я, конечно, краешком сознания тоже удивилась этому, но потом поняла, что смотрю на ситуацию совсем с другой стороны.

- Я об этом думала.

- И какой же вывод следует?

- Вывод таков, что вы смотрите не с той стороны. Это даже не совпадение. Мы познакомились из-за Майка, он хотел, чтобы так все и случилось. И, конечно, все, кто с ним знаком, в том числе и мы, когда-то с ним познакомились. То, что именно в тот момент нам требовалось принять какое-то решение - вполне закономерно. Мы постоянно принимаем решения, и кому-то любое из них дается непросто, и требуется любая поддержка. Да и Майк – не очень хорошая поддержка в серьезных делах, он всего лишь иногда наталкивает на нужные мысли.

Розамунд задумалась на мгновение, а Роберт даже перестал грызть свою руку. Они не могли не признать, что я рассуждаю вполне здраво. Даже не "вполне", а совершенно здраво. Попались.

- Ты права, с этой стороны я ситуацию не рассматривала. Впрочем, это вопрос второстепенный. А что произошло потом? Майк ведь исчез?

- Да, пропадал на какое-то время, - пожала я плечами. И что же я должна обнаружить в последовательности связанных с Майком событий?

- Ты по нему скучала? - спросила Розамунд.

- Я переживала за него. Люди так просто не пропадают на несколько месяцев.

- Что-нибудь изменилось за это время?

Розамунд просто выуживала из меня подробности, которые пусть и не смущали меня, но которые, как и любые подробности своей жизни, я предпочла бы оставить при себе. Роберт молчал и старался не дышать, и дергался каждый раз, когда я начинала чуть резче реагировать на слова Розамунд.

- Слушайте, я здесь не за тем, чтобы вы меня анализировали. Я почему-то ему поверила, - ткнула я пальцем в Роберта. - Решила, что есть нечто действительно важное, что объяснить сможете только вы, но пока не услышала ничего, кроме вопросов, на которые все здесь уже знают ответы.

- Так тебе сложнее будет осознать...

- Да мне уже все равно! Просто расскажите, а потом я сама решу, что с этим делать, если вообще что-то потребуется делать.

- Хорошо. Итак, начну все-таки с самого начала. Вы познакомились с Майком в момент принятия очень важных для вас обоих решений. Он удивительным образом возник в самый подходящий момент, и позволил вам двигаться дальше. Затем вы познакомились на вечеринке, куда вас обоих пригласил Майк, и где его самого не оказалось. А спустя какое-то время после вашего знакомства он и вовсе исчез. К Роберту Майк явился после последней вашей встречи, когда, если не ошибаюсь, вы решили обо всем забыть. К тебе, Робин, Майк пришел сразу же после нашей с тобой встречи. Стивен сказал, что ты была очень расстроена...

Она переходила все дозволенные рамки. Я нее ее пациентка, я не давала согласия на вторжение в свою жизнь. А тут и пехота, и конница, и военные дирижабли на подходе. И мистер Махоуни, хорош, конечно...

- Что он еще вам сказал? Что у меня не все дома? И как давно вы двое за мной «приглядываете»?

- Робин, все совсем не так! - спешно подал голос Роберт. - Просто дослушай!

- И зачем бы нам все это потребовалось?

- Я не знаю, не знаю!

- Робин, пожалуйста, выслушай ее! - Серьезным, твердым голосом, которого я от него сейчас не ожидала, сказал Роберт и сурово посмотрел на меня. Вот, кем бы им следовало заняться в первую очередь - человеком, за мгновение от неуверенности запуганного кролика переходящего к стальной, почти жестокой собранности.

- Хорошо. Пять минут. Потом я ухожу.

- Итак, Майк снова появился, и как же он себя повел? Сказал вам, что идея со знакомством была не лучшей, и что вам лучше прекратить общение. Так ведь?

Мы кивнули.

- Он повздорил с Робертом, их так называемая дружба сошла на нет, чем Майк остался очень недоволен. С тобой все вышло иначе, теперь ведь все стало, как прежде?

- Да, примерно так.

- И стало лучше?

- Стало спокойнее.

- Кто, по-твоему, контролирует действия Майка?

- Кто... что делает? Я не понимаю.

- Майк ведь всегда толкал тебя, толкал вас к тому, что вы на самом деле хотели, хоть и боялись, сделать, ведь так?

"Ведь так? Так?" - эхом отзывалось в голове.

- Да, так, но на то и существуют друзья.

- И друг стал бы тебе советовать прекратить всякое общение с Робертом?

- Если считает, что для меня так будет лучше. Что это опять? Вы обещали все рассказать, и снова закидываете меня вопросами?

- Нет, я лишь уточнила. Что ж, - слова не шли, то ли ей нечего было сказать, то ли она боялась сказать то, что должна.

- Робин. Не пойми меня неправильно. Я проверила несколько обстоятельств, и пришла к единственному выводу. Майк не существует. Точнее, он существует только в твоем сознании. И в сознании Роберта.

Я не сразу поняла, что она сказала.

- Это шутка такая?

- Это не шутка. Я проверила номер, по которому звонил Майку Роберт - сейчас номер не обслуживается, а Майку он и вовсе никогда не принадлежал. Это номер закрытой несколько лет назад прачечной. Почерк Роберта и Майка совпадает, мы это тоже проверили. Роберт?

Я надеялась, что это глупый сон, что я вот-вот проснусь. Начала щипать свою руку, но это не помогло. Вертела головой, как ополоумевшая сова, поворачиваясь то к Розамунд, то к Роберту, и слушая, слушая отборнейший бред.

- Это правда, Робин. Я придумал Майка, который один мог помочь мне не бояться, которого, в случае чего, я мог обвинить в чем угодно. Но на самом деле был только я. На той вечеринке я украл у тебя визитку книжного магазина, и позвонил себе с твоего телефона, чтобы узнать номер. И с Майком я не дрался, а просто перебрал виски на голодный желудок и врезался в дверной косяк.

"Сумасшедший... долговязый, как макаронина... врезался... он был один, это точно" - замаячила передо мной Джул. Только это мог быть кто угодно. Кто угодно.

- Да вы оба просто спятили, понимаете? - тихо сказала я. Они и правда спятили. Назвать человека, которого я знаю уже несколько лет, ненастоящим, выдуманным - это настолько возмутительно, что словами не описать. - Два незнакомых человека, каждый сам по себе, придумали общего вымышленного друга? Такое даже представить себе невозможно! Это бред, самый настоящий! И не нужно меня в это впутывать!

- Робин, не могла бы ты дать мне номер Майка?

- Зачем он вам, Розамунд? Вы собрались звонить моему вымышленному другу? Не кажется, что ничего из этого не выйдет? Нет? - Оборонялась я, стараясь как можно спокойнее подняться со своего места, не делая резких движений.

- Кажется. Потому и прошу.

- Нет, извините. Это лишено смысла. Вы сказали, что хотели, я не согласилась. Вам обоим надо, пожалуй, отдохнуть, проветриться, мысли свои в порядок привести.

Роберт заметил наконец, что я встала и теперь потихоньку продвигаюсь к двери.

- Робин, подожди! Это не так страшно, как может показаться. Тебе приходилось непросто, и мне тоже, так и появился Майк. В этом нет ничего дурного!

- Ты себя не слышишь, приятель, ох, не слышишь, - громко, смеясь, срываясь, отвечала я. Мне хотелось одновременно и зайтись смехом, таким, чтобы стекла трескались, чтобы тряслись стены, и залиться самыми горькими слезами, утопить в них этот город, смыть его в холодное, так любимое мной море.

- Робин, пожалуйста, остановись... - Просил меня Роберт, поднимаясь, делая шаг в мою сторону. Я подняла руку, призывая его остановиться, не приближаться ко мне.

- А вы двое, вы вообще существуете? Чей номер проверить? Или, может быть, это я галлюцинация, и вы пытаетесь меня таким образом прогнать? Какая удача! Получилось! – Выкрикнула я, театрально зааплодировала и отвесила еще более театральный поклон. Мысли путались, и точно я знала лишь одно: надо спасаться. Скорее. Спасаться, бежать от этих страшных людей.

- Робин, присядь.

- Я не желаю оставаться в одном помещении с полоумными!

- Я ручаюсь, что в этой комнате нет ни одного сумасшедшего, - привела, по ее мнению, железный аргумент Розамунд.

- Да кто же вам теперь поверит?!

- Я прошу тебя поверить мне. Прошу поверить нам. Просто присядь, и не паникуй.

- Позволь себе помочь.

В одной руке у меня было пальто, другая за спиной нащупывала дверную ручку. Холодный, гладкий металл лег в ладонь.

- А знаешь, Роберт, в одном ты был прав. Теперь я тебя знать не желаю, - произнесла я таким диким, не своим голосом, что сама испугалась.

Холл мелькнул размытым пятном, и вот уже ветер ударяет в лицо, застигнутый врасплох моим стремительным движением. Улицы почти пусты, и никто не мешает мне нестись со всех ног, поскальзываясь, пытаясь на ходу накинуть пальто, нестись в спасительные стены крохотной квартирки. На набережной кое-где еще торговали цветами, и, пробегая мимо одного из лотков, мне померещилась и тут же смазалась цветным пятном Джул. Я пересекла проезжую часть, рискуя попасть под колеса, преодолела мост Джойса и снова - проезжую часть. Недовольные гудки неслись мне вслед. Я с трудом вписалась в ближайший поворот. Легкие раздирало, и мне пришлось остановиться, опершись ладонью о шершавую, влажную стену. Конечно, никому и в голову не могло прийти меня преследовать. Никому, кроме меня самой. Прошла секунда, другая, и вот я себя настигла, и принесла с собой весь ужас сегодняшнего вечера и растрескавшуюся действительность в мокром бумажном пакете.

Глава 34

Роберт позвонил на следующий же день. Что я могла ответить? Подожди, подумай? Я передумала? Вечером у меня не было приема, и я ждала их. Я передумала. Или испугалась. Нет, я передумала: если Роберт смог избавиться от Майка сам, то к чему я со своей правдой? И Робин, в конце концов, смогла бы. И они почти уже справились: позабыли бы о Майке, тихо, почти безболезненно. Но я в них не поверила.

Они стояли в дверях - Робин, тоненькая, настороженная, выше меня на голову, и Роберт, выше меня на две головы, редко и глубоко дышащий.

А я не могла сознаться. У меня не было плана "Б", чтобы обернуть все шуткой. И я начала спрашивать Робин о том, что, как она совершенно справедливо отметила, и так всем известно. И каждый мой вопрос отделял ее от меня, от Роберта, от того более или менее спокойного состояния, в котором она еще совсем недавно пребывала.

Конечно же, она не поверила. Несколько секунд - ступор и немое отрицание, затем - отрицание яростное, гнев, обвинения. Ее глаза светились, в голосе слышались ноты озлобленного, раздирающего слух смеха. Я ожидала, что ее реакция будет примерно такой, как у Роберта. Мне казалось, что они так похожи. Если бы не наша субботняя стычка, может быть, все было бы иначе. Но все наслоилось, так не вовремя, и так метко.

Роберт пытался ее остановить, но куда там. Она мелькнула огненной искрой и скрылась. Роберт остался стоять посреди кабинета, поблекший, почти прозрачный.

- Я идиот, идиот, какой же идиот... - шептал он. – Чего еще я мог ожидать? Зачем я с ней так, зачем вы с ней так?

- Я просила тебя подождать, - с позором оправдывалась я.

- Я знаю, знаю...

- Наверное, и вовсе не стоило никому из вас говорить, что…

- Наверное?! - яростно бросил Роберт и исчез вслед за Робин.

Таких провалов у меня еще не было. Я не сумела поступить не так, как нужно, а так, как было бы лучше. В каком бы заблуждении они ни находились, какая разница, во что верить, если... Роберт был чертовски прав. А мне требовалось лишь поверить в настоящее отчаяние, а не принимать все за сопливую жалость к себе, наблюдаемую изо дня в день, простую, как бревно, чтобы понять это. И что теперь стоят мои признания? Уничижение перед самим собой не совсем настоящее.

Я закрыла офис и шатающейся походкой побрела по празднично ухмыляющимся улицам, впервые - странно неуютным, но ноги привели меня не к своей двери, а к соседней. Стивен открыл очень быстро. Его лицо было - облако тревоги. Мне даже не пришлось ничего объяснять. Мы сидели в тишине, в темноте, и единственное, что держало меня в реальности - его огромная ладонь у меня на плече.

- Знаешь, завтра Рождество, - притворно - буднично сказал он. - Идем, нарядим елку. Это ведь не сильно помешает изводить себя?

Я выдавила улыбку и не стала сопротивляться. Я двигалась медленно, вяло, и все же колючие, холодящие руки иглы немного отвлекали. В гостиной вскоре засияли огни. Они, как стайка храбрых птиц, окружили меня, пытаясь спасти. Стало чуть легче, за что мне было стыдно.

Потом мы перебрались ко мне и слепили из горы хаотично разбросанных украшений огромную рождественскую ель. Лу вовсю мешал нам, путая гирлянду и утаскивая шары. В конце концов он стреножил сам себя и остался недовольно пыхтеть на полу, слишком ленивый, чтобы пытаться выбраться.

Теперь и у меня дома поселились спасительные огоньки. Радостные, они резко контрастировали с тем непозволительным злом, которое я сотворила, и даже теснили его. Странно, как такие простые вещи помогают жить. Нет, конечно, не в них дело. Я была не одна. Осуждал меня Стивен или нет, он был рядом. И даже Лу, сочувствующе линяющий Лу. Вот только Роберт и Робин были сейчас одиноки, как никогда. Что теперь оставалось делать? Извиняться? Оставить все, как есть? И ждать, пока они сами смогут разобраться? Сделать то, что раньше я сделать не смогла? Только так.

Глава 35

Несколько дней тотальной тишины. Никаких известий. Ни от кого. Я начал было паниковать, но вечер среды предупредительно отозвался стуком в дверь.

Розамунд стояла на пороге, виноватая, бледная, с блестящими от подступающих слез глазами. Без слов было понятно, что все пошло не так. Я даже не стал расспрашивать. Выговариваться не всегда полезно - начинаешь распаляться, фантазировать, закручивать спираль все туже. Тишина, покой, что-то вполне обычное - вот что должно помочь. Мы начали, с моей подачи, наряжать елку, и пусть Розамунд почти не разговаривала, движения ее постепенно приобретали легкость, и меловая бледность осыпалась с лица. Ее елку мы тоже нарядили. Она долго всматривалась в огоньки, ее пес лежал рядом, на полу, задрав вверх лапы, и занимался тем же самым, изредка бросая взгляд на хозяйку, проверяя, все ли правильно делает.

У меня не было ни сил, ни желания в чем-то ее упрекать. Никто из нас не был способен что-то изменить сейчас. Я просто остался рядом, надеясь, что Робин и Роберт, которого я совсем не знал, но сопереживал от того ничуть не меньше, смогут выбраться из кошмара, в который их невольно столкнула Розамунд.

Завтра, точнее, даже сегодня - давно перевалило за полночь - в свои права вступало Рождество, и мне было очень жаль, что мы не находимся в до приторности оптимистичном предпраздничном фильме, где в рождественскую ночь все становится простым и понятным, и который непременно закончится счастливо, в противоречии со всеми законами логики, естественным ходом вещей и тем, что натворили герои в предыдущие полтора часа.

Глава 36

Она пришла, она ждала объяснений. Но голос ее не был требовательным, не вынуждал меня чувствовать себя просрочившим должником. Она лишь спрашивала, сокращая фразы, подавляя вибрации в голосе, отчего казалась грубее, чем есть на самом деле. Я выторговал себе немного времени, впрочем, слишком много времени, и успел только растерять и слова, и мысли, и всякую уверенность. Она пришла, и этого было бы достаточно. Надо было бросить все, прогуляться, поговорить. Но я остался глуп и верен своему плану. Конечно, слова мои Робин не понравились. Да и кому бы понравилось, если бы его пытались подсунуть психотерапевту? Дважды уже.

И все же она осталась. Я неосознанно протянул руку, и Робин положила в нее свою узкую, длинную ладонь, сняв перчатку, что было невероятно. И это был самый прямой намек: уведи ее отсюда, подальше от кабинета и просиженного кресла. Пусть воображает себе все, что угодно, если ей от этого лучше. Но я остался глуп.

Разговор их начался сухо и неприветливо.

Розамунд пошла проторенным путем, утрамбовывая отторжение Робин от всей этой затеи, от всего. Я сидел тихо, вцепившись зубами в указательный палец левой руки, скрываясь за сцепленными пальцами, маясь своей беспомощностью. Я оцепенело смотрел, как измываются над кем-то беззащитным, не способный прекратить этот фарс.

Когда Розамунд наконец изложила свою теорию, Робин восприняла ее в штыки. Никакие доводы ее уже не трогали. Розамунд же сникла, и все ее спокойствие и былая уверенность сошли, как ненадежный дублинский снег.

Я завороженно наблюдал, как Робин медленно отступает к выходу, как одной рукой нащупывает дверную ручку, а другой незаметно снимает с крючка пальто. Она уходила, шаг за шагом отдаляясь, исчезая, становясь еле различимой, чуть слышной. Я пытался ее остановить, но был уже бесполезен.

Она ушла, и вместе с ней завершилось все, в том числе и я.

Помедлив немного, но так и не расслышав, что бормочет Розамунд, я понесся вслед за Робин. В конце улицы разглядел крошечное рыжее пятно и устремился за ним, хотя это вовсе не обязательно была Робин. Пятно виляло, как лисий хвост, и я никак не мог приблизиться к нему, чтобы лучше рассмотреть. Выскочило к набережной, перепрыгнуло через проезжую часть, полетело над мостом Джойса. Я ринулся следом, но неудачно: шаркнул штаниной по капоту видавшего виды Форда и угодил прямо под колеса повидавшего еще больше скутера. Я оттолкнулся, что было сил, и в один прыжок проскочил перед самым колесом. Встречный поток заметил мое управляемое всем, кроме инстинкта самосохранения, тело и притормозил, пропуская.

За спиной раздались визг резины и звук то ли ломающегося дерева, то ли трескающихся костей. Я, бледнея, обернулся, и увидел, что водитель скутера, очевидно, уходя от столкновения со мной, резко свернул влево и врезался в цветочный киоск.

Мне нужно было бежать, пока огонек еще мелькал над мостом, но я не мог шелохнуться. Я вредил людям с феноменальной скоростью. Из груды пластиковых ваз, поломанных цветов и шалашика хлипких стеллажей показались две фигуры - одна в сползшем набок шлеме, вторая - с собранными в тугой хвост темными волосами и искаженным яростью лицом. Я снова ожил, но огонек мой уже исчез.

Я все же перебежал мост, остановился и долго вертелся на месте, в случайном порядке выбирал и осматривал улицы, но они только темнели, все гуще и гуще, и пустели. Все, что мне оставалось – вернуться домой.

Мюррей дежурила у двери. Надеюсь, она не просиживает так весь день, а прибегает, заслышав щелчки замка. Я не знаю, раньше у меня никогда не было кошек. Я взял ее на руки и сквозь пальцы заструилась мягкая, теплая шерсть.

- Ты понимаешь по-человечьи? - Спросил я и получил в ответ большой мягкой лапой по губам. Ей четыре или пять месяцев, но она уже больше любой кошки, которую я когда-либо видел, а огромные, мягкие лапы - наверное, лучшее, что может быть на свете. Мохнатая лапа завершила мои бдения и сосредоточила на себе все внимание, все его остатки. Остаток вечера Мюррей ходила за мной, внимательно вглядываясь в лицо. За бледностью и сероватой усталостью она словно не узнавала меня.

- Я кругом неправ, Билли, кругом неправ, - признался я кошке.

Мюррей плюхнулась боком, не слишком-то грациозно, на пол, положила голову на вытянутые лапы и посмотрела на меня снизу вверх самыми грустными на свете глазами.

- Спасибо, - ответил я и потрепал ее по загривку.

Неплохо: мне было, с кем поговорить. И еще лучше: Мюррей не начала отвечать мне человеческим голосом.

Глава 37

В какую бы яму мы ни скатывались, на сколько бы частей ни разбивались о ее дно, жизнь всегда отвечает нам одним: поднимай задницу, двигайся, думай, хоть степлером себя скрепляй, хоть скотчем, но подберись, соберись и топай дальше.

Я была с этим не согласна. Мои руки, ноги и голова покоились на почтительном расстоянии друг от друга и не только не желали соединяться и шевелиться, но и вели себя как лично не знакомые, но заочно недолюбливающие друг друга персоны.

Я хотела бросить практику. Вот так слабохарактерно и малодушно. Я всегда считала себя сильной, но недавняя история подмыла годами взращиваемую уверенность. И сколько бы я ни говорила себе, что не хотела никому зла, что правда - это не смертельно, что Роберт тоже приложил неразумную свою голову к тому, что произошло, вина не становилась меньше и хватка ее не ослабевала.

Рядом был Стивен, из жалости ко мне, или к себе, или из добрых побуждений. Я склонялась к третьему варианту. Он поддерживал меня в желании бросить практику, но уговорил для начала попробовать себя в чем-то новом, совмещая это с привычным делом. И так длилось пару месяцев, и эти месяцы мы плавали на расстоянии добрососедской дружбы. Я плыла по течению, стараясь не нагружать нас ситуациями, которые непременно привели бы к выяснению отношений. Мы были уже не в том возрасте и состоянии ума, когда неделя или две ожидания способны были оттолкнуть нас друг от друга и представить все в таком свете, словно наши чаяния беспочвенны. Мы сходились, все ближе и ближе, пересекая границы кругов доверия и бесконечного покоя.

В один из февральских вечеров я ворвалась к Стивену, радостная и заплаканная. Мне позвонили из городского колледжа Дублина и не просто согласились взять на работу, но высказали по этому поводу немалую радость, впечатленные списком моих публикаций и докторской, о существовании которой я вспомнила, только составляя резюме. Правда, раньше мая я не могла приступить к своим обязанностям, но мне было все равно. Начну подготовку летних курсов. Потом у меня появится кафедра, студенты, какое-нибудь кулуарное прозвище. Я была счастлива и даже позабыла на время о недавней оплошности.

В этот февральский вечер наша добрососедская дружба претерпела немало изменений.

Мы, молча, не сговариваясь, решили не съезжаться, и остались этим довольны. Стивен не был бесконечно романтичен. В хорошем смысле: когда романтика быстро сходит на нет, как сбегает с берега волна, остаются лишь голые камни и неловкость, и отсутствие понимания. Нам просто не требовалось ничего менять, но при всем этом я никогда с тех пор не была одинока. Я не знаю, как это правильно назвать - любовью или дружбой, эти слова слишком пресные и однобокие. Мы просто, каждый из нас – в другом, нашли свое место. Кажется, что это так просто, но отчего-то за сорок восемь лет своей жизни я нашла это место впервые.

Идиллию нарушали Роберт и Робин, намертво вцепившиеся в мою память, так, что иногда я начинала их тихо ненавидеть. И себя, разумеется. Нельзя было ни забыть, ни простить себя. Я надеялась, что спустя время найду достаточно сил, чтобы извиниться, услышать, что у них все хорошо, вместе ли они или по отдельности. Но сил для этого требовалось не меньше, чем для того, чтобы сдвинуть с места груженую доверху чувством вины и стыдом баржу.

Глава 38

Я был с Розамунд, был счастлив, и добавить тут нечего, и объяснять не стоит, что я оказался самым счастливым человеком на Земле, или самым счастливым существом во всей Вселенной, даже если где-то на другом ее конце, недоступные нашим аппаратам, скрыты полностью заселенные галактики.

Мы долго вытаскивали Розамунд из состояния отрицания всего хорошего, всего прекрасного, что в ней было. Мы - то есть я и она сама. Тянули, медленно, слаженно, и даже если кто-то поскальзывался на вылитой ей на себя грязи, канат оставался натянут.

Все разрешилось просто, внезапно. Розамунд предложили читать лекции в городском колледже, и она с радостью и без всяких сожалений бросила практику. Она мечтала об этом с того дня, как на ее пороге появились Роберт и Робин. Она не сходила с ума, но освобождение от гнета ответственности потихоньку превращалось в навязчивую идею.

Уже спустя пару недель после того, как за последним ее пациентом закрылась дверь, я увидел ее обновленной, свежей, с куда более ясными и живыми, чем обычно, глазами. С тех пор мы почти не расставались.

Мы не стали съезжаться, больше того - не стали даже обсуждать такую возможность, как и многие другие вопросы, которые предсказуемо должны возникнуть между нами, то есть между двумя взрослыми людьми с, как это называется, "багажом", но так и не возникли. Все было так просто, как не бывает, наверное, даже в юности. Нам некуда было спешить, не на кого оглядываться, не перед кем отчитываться, и почти не о чем тревожиться. Почти, потому что когда-нибудь имя Робин прозвучит в стенах моего дома, и мы вынуждены будем встать лицом к лицу и ответить на несколько важных вопросов. Мы ждали, и каждый втихую составлял свой список самых страшных вопросов.

Но ничего из того, чего мы, втайне друг от друга, боялись, не произошло. Никаких эмоциональных сцен, слез и истерик, трагедий и ударов судьбы - только несколько ударов костяшками пальцев о разогретую солнцем дверь в один из мартовских дней.

Глава 39

Я отрешилась от всего, что произошло у Розамунд. Я испытывала жгучее возмущение, но попроси кто-то описать его причину - не смогла бы. Единственным моим желанием было сидеть дома, с головой замотавшись в плед, смотреть в одну точку и ощущать себя ничтожеством столько, сколько потребуется, упиваться этим ощущением в свое удовольствие.

Досадно, но мне пришлось явиться на праздничную вечеринку в офис, и даже надеть платье и туфли, что меня никак не трогало. Весь вечер я простояла в углу, крепко сжимая в руках какой-то давно потерявший привлекательную слоистую структуру коктейль. Я даже не знаю, что это было, и только надеялась, что нечто зеленое было абсентом, а не дынным ликером.

Меня ни о чем не спрашивали, не пихали под ребра, заставляя посмеяться над пошленьким анекдотом, не приглашали танцевать. Я испытывала к людям, которые этого не делали, небывалую симпатию.

Внезапно из толпы вынырнула Джул. Я не сразу ее узнала, и не только потому, что взгляд мой был расфокусирован. Джул сияла - волосы живыми волнами ложились на плечи, на лице был легкий, вопреки ее привычке, макияж, открывший настоящую, немного кошачью форму глаз, на губах ярко, но спокойно лежала матовая, темно-вишневая помада, которая ей необыкновенно шла, а длинное, простое и изящное черное платье делало ее еще выше, еще стройнее.

- Привет! Что пьешь? Похоже на моющее средство.

- Привет, - не сразу ответила я. - Не знаю, не рискну пробовать. А что ты...?

- Ааа, твоя злобная начальница пригласила меня как "самую постоянную из непостоянных сотрудников". И я подумала, что, если у вас тут неплохие вечеринки, то имеет смысл присоединиться.

- Ты хочешь сказать, что хочешь здесь работать?

- Да, может быть. Но только если вечеринки будут что надо.

Мозг подсказывал, что надо выразить хоть какое-то одобрение.

- Здорово, здорово, - ответила я.

- Все в порядке?

- Да, да, - заверила я Джул, зачем-то повторяя все слова по два раза. И мозг вновь подсказывал, что я должна спросить Джул о том же.

- А у тебя? Все в порядке?

- Ну... - Протянула Джул. - Только никому, хорошо? Мне на самом деле очень нужна работа. Случилась некоторая неприятность. Пару дней назад какой-то идиот врезался на скутере в мой цветочный киоск. У меня не хватит денег, чтобы расплатиться за погибшую партию цветов - она стоила немало, - вздохнула Джул.

Я не готова была давать даже на самую малость серьезные советы. Что-то в моем лице изменилось, очевидно, от глубокой задумчивость, и Джул позабыла о своем разрушенном цветочном царстве.

- Эй, подруга, ты уже порядочно набралась или что?

- Что? - не поняла я.

- У тебя глаза стекленеют.

- А, нет, я задумалась, просто задумалась. Задумалась, - повторила я трети раз.

В сознании что-то дернулось, сверкнуло, заискрилось. Я ведь никогда не спрашивала никого, и, если спрошу Джул, ее ответ совсем ничего не будет означать. В общем, вреда не будет.

- Джул, а ты знаешь Майка?

- Какого Майка? Парочку знаю.

- Он такой высокий, тощий, треплется, не умолкая. На вид лет двадцать пять или чуть больше.

- Один Майк, живет по соседству, любит потрепаться, но он коротышка. А второй - мой дед, он в маразме. Да! И пухлый Майк - диджей, я тебе о нем точно рассказывала.

- Ладно, - странно - Джул весь город знала. А Майка - нет. Но это еще ни о чем не говорит.

- Если ты не хочешь здесь работать, можешь потребовать того, кто в тебя врезался, возместить потери, - рассудила я, по собственному убеждению, очень здраво, хотя слова "потребовать" и "возместить" вызывали у меня отторжение. Джул странно улыбнулась и отпила из своего бокала.

- Не беспокойся, он мне все возместит, - ответила она, но не успела я вставить, что это здорово и решает все проблемы, она добавила. - Мы, вроде того... стали встречаться.

Я понимала, что из ее уст это звучит как-то неестественно, и только спустя мучительные несколько секунд поняла, почему.

- Но ведь...

- Это ведь не императив, знаешь, иногда хочется попробовать что-то новенькое. Так необычно, - понизив голос, ответила Джул, и снова странно улыбнулась. - Хотя девушки из отдела маркетинга, Сара и Николь, очень даже... Ладно, мне пора производить хорошее впечатление на твое начальство. Надеюсь, я еще не слишком пьяна для этого.

- Мое начальство в любом случае будет пьянее, - ответила я, вспомнив прошлогоднюю вечеринку, завершившуюся танцами на столе и, если верить слухам, чем-то, что я не хотела себе представлять.

Джул совсем не была пьяна, а вот мое сознание поплыло. Я сделала незаметный, но важный шаг, не до конца еще осознавая, куда он был направлен.

Шли дни, недели. Моя жизнь становилась все однообразнее, все ровнее. Работа, дом, кое-какие писательские потуги. Я все реже посещала книжный магазин миссис Уиклоу, заказывая книги через интернет. Сводила к минимуму любое общение. Наш разговор с Джул был самым длинным за последнее время. Когда звонил Майк, я отвечала быстро, сухо, большей частью от того, что от звука его голоса начинала задыхаться. Я не рассказывала ему, что произошло, но он, пожалуй, мог догадаться, что я не в себе.

Больше, чем когда-либо, я шарахалась от людей на улице, больше, чем когда-либо, меня одолевали многочисленные страхи. Мое одиночество стало крепостью, и только в ней одной я могла бояться чуть меньше, чем обычно.

Но при этом я думала. Планировала. Готовилась. Не для того, чтобы изменить что-то, а для того, чтобы знать наверняка. Разумное зерно сомнения попало на плодородную почву, и я должна была вырвать всякое сомнение вместе с корнями.

К концу января я смогла наконец снять с холодильника примагниченный фигуркой пингвина конверт с билетами в театр. Дрожащими руками вынула плотные прямоугольник и, зажмурив один глаз, присмотрелась. На вложенной в конверт карточке стояло мое имя, а не имя Майка. Я спешно, словно она жгла мне руки, убрала ее обратно и вернула конверт на холодильник. Но это ничего еще не значило.

Следующая моя задача была куда сложнее. Я решилась на опаснейшее мероприятие лишь спустя месяц после происшествия с конвертом. Звонок в справочную, звонок вообще куда-либо - это испытание, пройти которое могли лишь избранные храбрецы. Я запиналась и неправильно произносила слова, и от страха не понимала части того, что мне говорят. Впрочем, суть я уловила. Телефонный номер Майка, если они ничего не перепутали, не обслуживался уже несколько лет. Последний раз он числился за прачечной.

После таких новостей я долго сидела в оцепенении, и только кисти рук, безвольно опущенные, иногда подергивались. Это ничего не значит. В этом нет и капли смыла. Совпадения и недоразумения, которых при желании можно найти нt один десяток, пока готовишь себе омлет или натягиваешь водолазку. Я ведь не сумасшедшая, в отличие от Розамунд или Роберта. Они не могли, не должны были победить.

Злость придала мне сил. Я набрала номер Майка.

- Аааааааааалло, - протянул он в трубку с интонацией конферансье.

- Майк, привет, можешь сейчас разговаривать?

- Да, мой рот совершенно свободен.

- Тогда у меня к тебе вопрос, только не вешай трубку сразу.

- Звучит совсем не круто, - беззаботно ответил он.

- Да, я знаю.

- Ну, ладно, давай свой вопрос.

- Ты существуешь?

В трубке воцарилась тишина, и с того конца не доносилось даже гневное дыхание.

- Существую... как? - Наконец ответил Майк.

- Существуешь, как человек, из плоти и крови, живой, настоящий, - выпалила я.

Вздох. Подготовительное покашливание.

- Спорный вопрос, - спокойно ответил он.

- Давай без шуток.

- Какие тут шутки, если ты дошла до подобных вопросов.

- Так что скажешь?

- Я реален настолько, насколько тебе нужно.

В носу предательски защипало.

- То есть, то время, когда тебя не было...

- Я просто был тебе не нужен. Стивен, Роберт - их вполне хватило, чтобы перестать ощущать бескрайнее одиночество, ведь так?

Слезы потекли бурным потоком, и не просто слезы – это была я сама. Я таяла и истончалась, и очень хотела совсем исчезнуть.

- Ох, Робин. Я реален лишь для того, чтобы тебе стало легче.

- Но почему тогда ты сказал, что нам с Робертом лучше больше не общаться?

- Ой, ну я же такой, с причудами, ты меня таким сделала. Да нет, нет, шучу. Наверное, ты установила такую плату за то, что позабыла своего друга. Тебе виднее.

Я уже не могла разобрать, говорил ли это Майк или мой внутренний голос - внутренний Майк, появился он сейчас или всегда был там. Я знала лишь, что сегодня был день, когда Майк не лжет.

- Но как? Как такое возможно? А как же Роберт?

- Роберт не меньший чудик, чем ты. Но он распрощался со мной сам. Паршивец.

- Но почему ты один на двоих? Как это возможно?! - спрашивала я, захлебываясь слезами. Майк не существует, и я говорю об этом с Майком, которого не существует, и еще говорю с ним о взаимоотношениях Майка, которого не существует, с Робертом, который существует. Клетки моего организма начинали накаляться и взрываться, одна за другой, как пузырьки на упаковочной пленке, только никакого удовольствия и умиротворения от тихих хлопков не наблюдалось.

- Эмм... не знаю. Тут такое дело - если я не знаю, то и ты не знаешь. И Роберт тоже не знает, правда, я не могу объяснить, откуда мне это известно. Потому что не знаю. Хотя, не исключено, что ты как раз и знаешь, просто пока не сообразила, оттого я и не знаю.

Это было невыносимо. Я закричала, что было сил. Я никогда раньше не кричала, никогда. Я была тиха, как мышь, как уже с десяток лет мертвая мышь. Но сейчас я издала вопль неподдельного отчаяния и запустила телефоном в стену. Он разбился, но мне ничуть было не жаль.

- Ну вот. Хотя он тебе все равно не нравился, - раздался голос Майка. Он сидел в кресле, подперев ладонями щеки. - Ты уже не удивляешься, отлично.

- Я ведь не сумасшедшая, я не больна...

- Конечно, нет, и не смей так о себе думать.

- Но другие же думают.

- Ох, Робин... На самом деле - нет, и ты это знаешь. Как ты бы поступила на их месте?

Я промолчала. Сейчас Майк мог подумать об этом за меня, просто чтобы мне не было так жутко.

- Получается, ты - это я? - Сказала я, рассуждая вслух. Он кивнул и виновато развел руками.

- По большому счету, да, ну и еще кто-то, чьими чертами ты меня наделила. Хотя, признаться, пока у меня никаких идей. На будущее - я предпочел бы быть пониже. И после четырех месяцев ежедневных походов в спортзал.

- Вряд ли будет какое-то будущее...

- О...

Мы замолчали. Теперь стало до смешного очевидно, что Майк не существует. Сидит сейчас рядом, но не существует. Он - это я.

- Майк, я думаю, что нам пора остаться просто мной.

Майк тихо улыбнулся в ответ.

- Я рад, правда. Роберт тоже от меня избавился, но так агрессивно. Тогда он еще не знал, кто я.

- И откуда это тебе известно, вот объясни?

- Понятия не имею.

Мы еще помолчали, или я решила, что мы долго молчим, но прошло лишь мгновение.

- Будем прощаться?

- Будем, - ответил Майк и поднялся, раскрыв мне навстречу свои объятия шириной со всю комнату. Я шагнула вперед, и оказалась в круге рук. Я не ощутила их прикосновение, но там, где они должны были оказаться, стало теплее.

- Только пообещай мне одну вещь, - раздалось у меня над ухом.

- Что угодно, - ответила я. Я не была уверена, что поступаю правильно, но сейчас мне очень хотелось вернуться в реальность, со всеми ее опасностями и невзгодами, только бы не пришлось больше сомневаться.

- Ты не злись на них. Никто не виноват, никто не хотел навредить. Им очень тяжело сейчас.

- Угум, - выдавила я сквозь слезы, и, когда подняла глаза, передо мной уже никого не было. Майк покинул меня, или я его, или мы слились наконец в одно целое.

И дни снова потянулись караваном, неотличимые и неизменно таившие в себе сотни опасностей, главную из которых представляли люди. Джул согласилась работать у нас и отлично себя проявляла. Мы почти не общались: я старалась не сближаться с ней, хоть она и была мне симпатична. Из коротких вскользь брошенных фраз я поняла, что у нее все отлично.

Я думала, что Роберт мог бы меня сейчас понять. Почти скучала по нему. Думала о мистере Махоуни, но пока не могла побороть ни стыд, ни страх. Думала даже о Розамунд, чей образ со временем перестал вызывать раздражение.

В марте меня отправили в отпуск, и первые несколько дней я просто не выходила из дома. Я писала роман, который, чем дальше, тем больше получался автобиографическим. На первый раз я посчитала это простительным, все равно никто не проверит. Я сидела, преодолевая строгость публицистики, к которой меня приучила работа, безжалостно вычеркивая слова "соответственно", "следовательно", "таким образом", "учитывая ключевые направления развития...".

В пятницу я все-таки вышла из дома, но вернулась обратно спустя десять минут. На улице я ощущала себя еще более одинокой, чем в пустой квартире, и совершенно беззащитной. Бежать от всего - вот моя тактика, и я собиралась бегать всю оставшуюся жизнь. Невольно я вспомнила, что Роберт сбежал из книжного миссис Уиклоу. И как же таким, как мы, стать хоть немного счастливее? Напрашивался простой ответ: не оставлять друг друга, не оставлять никогда и ни за что. Но я всех бросила.

Я сидела на полу, подперев спиной дверь спальни, и осознавала собственную лживость и ничтожность с особенной ясностью. Остаток вечера я потратила на огромное, подробное и, надеюсь, трогательное письмо мистеру Махоуни. Я обязана была извиниться.

Следующий день я решила начать без страха. Рано встала, взяла ноутбук и отправилась завтракать в ближайшую кофейню. Просидела там несколько часов, несмотря на нервные взгляды официантов, занятая своей книгой. Потом вернулась к себе, чтобы оставить ноутбук, и вновь выгнала себя на солнечную весеннюю улицу.

Мне нужен был конверт, такой, чтобы привлек к себе внимание, но достаточно сдержанный, чтобы мистер Махоуни не принял его за рекламу. Конверт должен быть таким, чтобы никому и в голову не пришло, что внутри - реклама швабры, которая сама делает уборку, ремонт и готовит лучший на восточном побережье омлет, или крема, который одновременно помогает и от облысения, и от избыточной волосатости, или...

У миссис Уиклоу всегда легко было отыскать что-то, подобающее случаю.

Рано утром двадцать пятого декабря я открыла ее подарок. Там были «Шансы», как намек. После прочтения оказалось, что намек более тонкий, чем могло показаться.

- Ой, Робин, здравствуй! - Мелодично проскрипела миссис Уиклоу из глубины магазина.

- Здравствуйте, Роза, - ответила я. Отчего-то мне захотелось назвать ее по имени.

Седое облако выплыло из-за стеллажей. Сдержанная, но довольная улыбка подсказала, что приветствие мое было ей по душе.

- Ты очень вовремя, у меня тут небывалые поступления.

- Давно пора пополнить библиотеку. И спасибо за «Шансы».

Миссис Уиклоу только улыбнулась.

- Послушай-ка, твой странный друг постоянно ходит мимо.

"Который?" - хотела спросить я, но вовремя себя одернула. Теперь у меня был только один странный друг.

- А... кто именно?

- Тот же парень, что сбежал однажды, завидев тебя, - буднично объяснила миссис Уиклоу.

- А.... - протянула я. - И когда обычно он здесь бывает?

- О, я такие вещи плохо запоминаю, могу сказать только, что часто, - ответила миссис Уиклоу и спешно отвернулась.

Я старалась не придавать этому значение. Быстро нашла подходящий конверт, и, поскольку посетителей было еще немного, решила проинспектировать полки. Миссис Уиклоу быстро потеряла ко мне интерес и вновь нырнула в глубь магазина по одной ей известным бумажным делам, и ничто не отвлекало меня от россыпи книжных корешков. Я увлеклась, совсем, как раньше. Звуки, запахи, само пространство растворились. Неудивительно, что я не услышала, как ожил колокольчик на двери.

- Робин, - донесся словно приглушенный расстоянием голос. Я нехотя покинула букинистический транс и подняла глаза. Передо мной стоял Роберт, неуверенно улыбающийся, смотрящий на меня во все глаза. Приветствие застыло, не превратившись в звук. Я онемела. И отчего-то я не была удивлена, но, отчего-то, была необыкновенно рада.

- Ты не пугайся только... Хоть это и сложно - я всегда так говорю, а потом происходит немыслимая ерунда. Прости, я был так самоуверен, хотя совсем не имел права вмешиваться. Ты ведь и сама знаешь. И я искал тебя, но так и не смог найти твой дом, просто ходил по городу все свободное время, и миссис Уиклоу пугал, маяча под окнами. А твой телефон не отвечает, и, знаешь, я так напугался, я подумал, что и ты не существуешь, а это оказалось бы уже слишком, и вот...

Конечно, не смог вспомнить, ведь я, по большому счету, сама привела его к своему дому, неосознанно посматривая на каждом перекрестке в нужную сторону. И номер свой я сменила, боясь, что Роберт будет звонить мне, а его номер не сохранила, о чем потом сожалела. Потом я все ему расскажу.

Я сделала короткий, осторожный шаг вперед и обняла его изо всех сил, ткнувшись лицом в грудь, в прохладную и колючую ткань пальто. Он колебался всего мгновение и обхватил меня руками, так крепко, словно мы вместе собираемся прыгать с моста на тарзанке. От макушки и до самых пяток прокатилась волна, словно с меня спадала старая кожа. Стало легче дышать, несмотря на крепкие объятия. Я почувствовала горячее дыхание у себя в волосах.

- Два месяца, ты не появлялась здесь целых два месяца, - прошептал Роберт.

- Прости меня, прости, за все. Я глупая, очень глупая, но к этому можно привыкнуть!

Мы все стояли и стояли, обнявшись, очевидно смущая посетителей, а когда наконец оторвались друг от друга и мягко ткнулись лбами, по моему лицу катились слезы. Все, что казалось страшным, возмутительным, угнетающим, исчезло, и я засмеялась. Роберт, не стесняясь хлюпая носом, ответил тем же.

- Идем, - сказала я и взяла Роберта за руку. - У миссис Уиклоу достаточно впечатлений на ближайшие дни.

Мы вышли на весеннее солнце и отправились вперед. Ноги сами несли нас. Но, спустя несколько десятков метров, я резко остановилась.

- Я забыла конверт! - воскликнула я.

- Какой конверт?

- Я написала мистеру Махоуни письмо с извинениями, и должна была сегодня запечатать его и опустить к нему в почтовый ящик, но конверт остался у кассы...

- Может быть, лучше лично все ему сказать?

Что-то во мне переменилось: такое без сомнения неприемлемое для меня предложение не вызвало и тени возмущения. Я немного поколебалась и, собрав всю свою волю в не очень большой кулак, решительно кивнула.

- Тогда веди!

- Ты пойдешь со мной? - удивилась я, хотя, конечно же, знала ответ.

- Куда угодно, - ответил Роберт.

Я постучала в знакомую дверь, мертвой хваткой сжав руку Роберта. Сердце бухало в груди, я слышала его и ощущала вибрации всем телом. Оно билось о грудную клетку, словно подталкивая вперед.

Мистер Махоуни неспешно открыл дверь, и лицо его расплылось в глупой улыбке.

- Дорогой, кто там? - зазвенело из глубины, и вскоре рядом с Мистером Махоуни появилась Розамунд, с посветлевшими с нашей последней встречи глазами. Она долго, цепко всматривалась в меня, потом в Роберта, так долго, что я начала нервничать. Но мои опасения оказались напрасны еще до того, как обрели форму. Розамунд облегченно вздохнула, дернула Стивена за рукав и с улыбкой сказала:

- Ну же, пригласи их войти!

Глава 40

Рождество минуло незаметно, белым слепым потолком. Я сослался на болезнь и не поехал к родным в Энни, а они, то есть порядка двадцати человек родственников всех возрастов и душевных состояний, конечно же, не могли приехать ко мне, что было безусловно к лучшему. Это не избавило меня от праздничных песнопений, неистово, радостно шипящих в телефонной трубке.

Я заснул на диване в гостиной, устав вглядываться в потолок. Он не менялся, и мы с ним оказались в том похожи. Под утро мне показалось, что кто-то держит меня за руку, отчего я вздрогнул и проснулся, счастливый, уверенный, что это Робин, и обнаружил, что Мюррей пытается вместить свою круглую голову в мою безвольно свисающую ладонь.

Дни покатились с дикой скоростью, как камушки с горных вершин - такие же неровные и одинаково серые. Я катился следом, вниз, на свое личное эмоциональное дно, становясь тем Робертом, что в начале прошлой осени нехотя притащился на вечеринку к мало знакомому человеку - нелюдимым, злобным, нервным. Возвращался в свою естественную среду.

Я стал еще более немногословен, чем когда-либо. Аманда периодически удивленно приподнимала бровь, слушая мои отчеты, испытующе буравила темными глазами, но у меня не было никакого желания встречаться с кем-либо взглядом.

И я мог бы сказать, что живу по инерции, если бы не ежедневный ритуал, который один поддерживал во мне хоть какую-то надежду. Каждый вечер, после работы, я прочесывал город, надеясь наткнуться на Робин. Звонил ей, чтобы в очередной раз услышать ровный, бездушный голос, сообщавший, что номер не обслуживается, и испытать очередное сомнение в своем психическом здоровье. Каждую субботу и воскресенье я блуждал около книжного миссис Уиклоу, сначала искоса, а со временем - совершенно не смущаясь заглядывая внутрь, рассматривая посетителей, выискивая рыжий огонек. Неделя за неделей проносились, но Робин там так и не появилась. Я решил, что буду ходить туда до тех пор, пока не встречу ее, или пока миссис Уиклоу не вызовет полицию.

Я вовсе не сошел с ума. Если все, кроме одного человека, теряет смысл, это еще не сумасшествие. И я готов был заявить об этом во весь голос. Впрочем, я также был готов заявить, что спятил, если бы это сдвинуло мое поисково-выжидательное мероприятие с мертвой точки.

К началу марта я совсем раскис, но, несмотря на липкую апатию, продолжал искать. Наступила суббота, и я, сначала неспешно, а потом - почти бегом, словно опасаясь пропустить важную встречу, направился к книжному магазину. Меня осенило нечто, которое человеку более разумному пришло бы в голову куда раньше. Нужно просто спросить у миссис Уиклоу, появляется ли еще Робин в ее магазине. Просто спросить. Вдруг я каждый раз просто прихожу не вовремя?

Я приближался к нужному перекрестку. Вот и первое огромное окно, напротив которого - стеллажи. С этой точки всегда кажется, что магазин пуст. Поворот, и вот второе, открывающее взгляду галереи между стеллажей. Я останавливаюсь, и вижу, кажется, до мельчайших подробностей знакомый профиль, и огненные короткие кудри, и спасительную серую водолазку, и еще миллион деталей, таких знакомых и невероятных. Я готов просочиться сквозь стекло, ведь до двери - целых три метра, а это невыносимо много.

Колокольчик на двери приветственно задребезжал, но Робин была погружена в безопасное, пыльное тепло книжных полок. Я мгновенно оказался рядом, не помня себя.

Я говорил и говорил, и никак не мог остановиться - совсем не тот хмурый и неприятный я, с которым приходилось соседствовать последнее время. Впрочем, слова мои были не важны: как только Робин подняла на меня глаза, я понял, что ничто больше не будет, как прежде.