Неугомонные граждане начальники

Глава 1

В начале июня мы со Славкой приехали на дачу в посёлок «Светлые ключи». Только мы успели разложить вещи, как бабушка зашла на веранду, принесла старую косу и говорит: — Вот вам работа, граждане начальники. Видите, у забора целые заросли крапивы? Чтобы к вечеру всё было скошено. А не скосите — никакой вам речки и никакого кино.

Бабушка ушла на кухню, а мы со Славкой вышли на крыльцо. Крапива стояла огромная, густая и жирная — прямо до самых окон.

Я взял косу, потрогал пальцем лезвие и говорю: — Ну что, Славка, давай по очереди. Сначала я помашу, потом ты.

Мишка выхватил у меня косу, бросил её на траву и говорит: — Вот ещё! Буду я в такую жару руками махать. Это средневековый труд. Мы, Славка, сделаем по-другому. Мы построим самоходную машину для косьбы.

— Какую ещё машину? — спросил я. — Из чего ты её построишь?

— Как из чего? Из дерева и железок. Найдём четыре колеса, соберем раму, приделаем сзади нож, и машина сама будет ехать и всю траву косить. Нам останется только сидеть сверху и руль крутить.

— Да где же мы колёса возьмём? — говорю я. — На дороге они, что ли, валяются?

— Эх ты, Славка! У тебя совсем головы нет. На чердаке надо посмотреть. Там всегда полно всякого старья.

Мы полезли по деревянной лестнице на чердак. Там было очень темно, душно и жутко пахло сухой травой. Мишка сразу полез в самый дальний угол, стал там шуметь какими-то ящиками, чихать от пыли и вдруг как закричит: — Нашёл! Славка, иди сюда, нашёл!

Я подполз на четвереньках. Мишка держал в руках большое, круглое и жутко грязное колесо со спицами. На нём даже шина была резиновая, только совсем сдутая.

— Гляди! — радовался Мишка. — Настоящее колесо! От мопеда или от тяжёлой коляски. Это нам для переднего моста. Давай его вниз спускать.

Мишка схватил колесо за ржавую ось и потащил к люку. А оно было тяжёлое. Мишка задел ногой за старый сломанный чемодан, потерял равновесие и выронил колесо из рук.

Колесо как бахнет о край люка, а потом как покатится вниз по ступенькам: прыг, скок, трах!

Внизу раздался страшный грохот, потом звон разбитого стекла, и моя младшая сестра Алёнка как закричит на весь дом: — Мама! Мама! Мальчишки с потолка колёса кидают! Чуть не убили!

Мы с Мишкой перепугались и кубарем скатились по лестнице вниз. На веранде стояла Алёнка, лицо у неё было красное, и она вовсю ревела. А на полу валялись осколки от большой стеклянной банки, в которой бабушка держала квас. Колесо лежало тут же, посреди лужи.

— Вы зачем банку разбили? — кричала Алёнка. — Я сейчас маме записку напишу! И бабушке скажу! Вам тогда обоим уши поотрывают!

Мишка подбежал к ней, стал вытирать лужу полотенцем и говорит: — Алёнушка, ну честное слово, мы нечаянно! Это у нас колесо отвязалось. Мы на нём машину строим. Хочешь, мы тебя на ней катать будем? С ветерком!

— Не хочу я на колесе кататься, — хныкала Алёнка. — Я упаду.

— Да не на колесе, а на машине! Мы туда сиденье мягкое поставим, из подушки. И руль сделаем. Будешь у нас главным шофёром. Только ты бабушке не говори про банку. Мы осколки сейчас уберём, и никто ничего не узнает.

Алёнка подумала, вытерла слёзы кулаком и говорит: — Ладно. Только если вы меня первой покатаете. А сейчас что делать будете?

— Сейчас мы пойдём крапиву давить, — сказал Мишка. — Испытаем колесо в боевых условиях.

Мишка взял колесо за ось, поднял его перед собой и пошёл прямо на крапиву. Он толкал колесо впереди себя, оно приминало траву к земле, а Мишка на неё наступал.

— Гляди, Славка! — кричал он. — Работает! И косы никакой не надо! Давай помогай!

Я взял толстую палку и стал прибивать те стебли, которые колесо не прижало. Алёнка стояла на крыльце и кричала: — Нажимай, Мишка! Нажимай сильнее! Там её много!

Мишка так разошёлся, что побежал бегом. Он толкал колесо, пыхтел, сопел носом и ничего перед собой не видел.

— Прорыв! — закричал он. — Дави её!

Вдруг раздался сильный треск: кр-р-рак! Мишка качнулся, у него из-под ног ушла земля, и он вместе с колесом с шумом провалился сквозь кусты.

Я подбежал и ахнул. Оказывается, за крапивой стоял забор соседа, деда Савелия. Забор был старый, плетёный из прутьев. Мишка с разбегу проломил в нём огромную дыру и вылетел прямо на чужую грядку.

Когда я заглянул в дыру, Мишка сидел посреди грядки на коленях, весь в земле, а перед ним стоял дед Савелий в соломенной шляпе и держал в руках большую зелёную лейку. Рядом с дедом сидел огромный, лохматый и жутко злой пёс Буран. Он смотрел на Мишку и тихонько так рычал: «Р-р-р...»

Дед Савелий посмотрел на сломанные прутья, потом на помятые кусты клубники, потом на Мишку и говорит: — Это что ещё за чудо-юдо из леса привалило? Ты зачем мне забор сокрушил, хулиган?

Мишка испугался, прижал кепку к голове и говорит тихим голосом: — Здравствуйте, дедушка Савелий... Я не хулиган. Мы со Славкой машину строим. Для косьбы. Это у нас передний мост испытывался.

— Мост, говоришь? — дед Савелий поставил лейку на дорожку. — Ну хорошо. Мост я твой пока забираю и запру в сарае. А вы оба завтра ровно в восемь утра являетесь сюда. Будем новый забор городить. И пока весь плетень не почините, будете у меня тут сидеть. Понятно?

— Понятно, — сказали мы со Славкой.

Дед Савелий взял наше колесо за ось и унёс в сарай. Буран ещё раз гавкнул на Мишку для порядка и пошёл за дедом. Мы со Славкой вылезли обратно через дыру. Настроение у нас совсем испортилось. Колесо отобрали, забор сломали, да ещё и работать завтра придётся с самого утра.

На следующее утро мы со Славкой проснулись рано. Бабушка ещё только оладьи на кухне жарила, а мы уже натянули штаны и вышли во двор. Солнышко только-только поднималось, роса на траве блестела, и от крапивы шёл холодный, сырой запах.

— Ну что, пошли к деду Савелию? — уныло сказал Славка, шмыгая носом. — А то он, чего доброго, бабушке пожалуется.

— Пошли, — вздохнул я. — Только ты не горюй. Забор — это ерунда. Мы его за полчаса залатаем, а потом дед нам колесо вернёт, и мы продолжим строить машину.

Мы пролезли через дыру в крапиве и подошли к дедовскому дому. Дед Савелий уже не спал. Он сидел на крылечке, пил чай из большой фаянсовой кружки и заедал сухарём. Буран лежал рядом, положив морду на лапы, и лениво косился на нас правым глазом.

— А, явились, строители! — сказал дед Савелий и поставил кружку на скамейку. — Прямо к шапочному разбору. Ну, пойдёмте в сарай, выдам вам инструмент.

Он отвёл нас к старому деревянному сараю, отпер большой навесной замок и вынес оттуда тяжелое ведро с серой краской, две облезлые кисти и целый ворох свежих сосновых дощечек-штакетин.

— Вот, — говорит дед Савелий. — Прутья ваши гнилые я выкинул. Будем ставить нормальный забор. План такой: Славка держит штакетину ровно, Мишка прибивает её к перекладине. А потом оба берёте кисти и красите, чтоб всё серое было. Вопросы есть?

— А молоток где? — спросил я, заглядывая в ведро.

Дед Савелий почесал бороду и говорит: — Молотка я вам не дам. Вы вчера банку расколотили, а сегодня друг другу пальцы поотшибаете. Вот вам два круглых булыжника. Ими и заколачивайте. Чай, не баре, справитесь. И чтоб без глупостей у меня! Буран, охраняй!

Дед Савелий повернулся и ушёл в дом, а Буран сел прямо напротив лопнувшего забора, высунул длинный розовый язык и стал на нас смотреть.

Сначала дело шло туго. Камни были скользкие, гвозди постоянно гнулись и уходили в сторону. Славка держал дощечку, зажмурив глаза, потому что боялся, что я промахнусь и стукну булыжником ему по пальцам.

— Ты не жмурься! — сердился я. — Ты держи крепче, а то она качается.

Кое-как за час мы приколотили все двадцать дощечек. Забор получился кривой, одна штакетина выше, другая ниже, но дед Савелий не видел, и мы решили, что сойдёт.

Ну всё! — выдохнул Славка и утер лоб грязным рукавом. — С самым тяжелым покончено. Теперь красить будем. Самое нудное дело на свете!

Мы с треском отодрали крышку. Матушка ты моя! Краска внутри оказалась густущая, темно-серая и вонючая — прямо нос зажимай. Стоило мне только макнуть кисть, как с нее шмякнулась жирная капля прямо на мой новый сандалий. Вот тебе на! Сама кисточка была старая, облезлая, волоски из нее так и сыпались, оставаясь на доске. Я кое-как размазал краску по двум дощечкам, и у меня тут же заныла спина.

— Ой, Мишка… — застонал Славка и прямо где стоял, там и сел на траву. — Не могу больше. У меня от этого запаха уже в голове всё кругом ходит. Давай перекур сделаем, а?

Я посмотрел на ведро, потом перевел взгляд на бесконечный забор и почесал затылок:

— Нет, Славка, этак мы до самой зимы тут прокопаемся. Кисточкой махать — это, брат, отсталый метод! Тут нужно механизацию применить!

Славка вытаращил на меня глаза:

— Какую еще механизацию? Ты чего выдумал? У нас, кроме этой вонючей краски да камней под ногами, вообще ничего нет!

— Как это нет? — обрадовался я. — А помнишь, у твоего папы в городе есть такой ручной опрыскиватель? Ну, которым он на балконе цветы поливает! Нажимаешь на ручку — и оттуда как брызнет фонтаном!

— Ну, помню, — недоуменно шмыгнул носом Славка. — Только опрыскиватель-то в городе остался!

— А нам город и не нужен! — победоносно воскликнул я, аж подпрыгнув от своей догадки.— Мы сами такой сделаем. Принцип-то простой: нужен воздух под давлением. Смотри, у деда в сарае стоит колесо. Наше колесо! Оно резиновое. Если мы его сильно-сильно накачаем насосом, а потом через трубочку пустим воздух в банку с краской...

Славка даже рот открыл от удивления: — И что будет?

— Как что? Воздух погонит краску наружу, она из трубочки как брызнет — и забор сам за одну секунду покрасится! Нам даже руками шевелить не придётся.

Славка заколебался: — А если дед увидит, что мы в сарай за колесом полезли?

— Не увидит, он в доме радио слушает. А Буран — он вообще собака, он курить не умеет и деду ничего не расскажет. Пошли!

Мы тихонько залезли в сарай. Дед Савелий сидел на веранде и слушал радио. Буран пошёл за нами, сел у двери на траву и стал смотреть.

Колесо лежало под старыми мешками. Мишка потрогал шину пальцем и говорит: — Совсем мягкое. Давай насос.

Насос лежал на полке. Мишка ещё нашёл на полу пустую пластиковую бутылку из-под кваса и длинную резиновую трубочку.

— Вот, всё есть, — сказал Мишка. — Славка, бери насос и качай колесо, чтоб как камень было. А я пока аппарат соберу.

Я наступил ногами на подножки насоса и стал дёргать ручку вверх-вниз. Воздух зашипел. Мишка взял перочинный нож и провертел в пластмассовой крышке от бутылки две дырки. В одну дырку он засунул шланг от насоса, а во вторую — резиновую трубочку. На конец трубочки он насадил пустой колпачок от шариковой ручки.

— Отсюда краска полетит, — сказал Мишка.

Я качал уже долго. Руки у меня устали, а со лба закапал пот. — Мишка, — говорю, — я больше не могу. Колесо уже совсем твёрдое.

— Хватит, — сказал Мишка. — Теперь давай краску лить.

Мы аккуратно перелили серую краску из ведра в бутылку. Мишка туго завертел крышку с трубочками, а шланг от колеса прикрутил к бутылке синей изолентой.

— Ну, Славка, держи бутылку и направляй колпачок на забор, — скомандовал Мишка. — А я сейчас плоскогубцами на ниппель нажму. Воздух из колеса пойдёт в бутылку, и краска сама как брызнет! Мы забор за одну минуту покрасим.

Я взял трубочку с колпачком, направил её на доску и зажмурился.

Мишка нажал на ниппель. Воздух из колеса с громким свистом рванул по шлангу прямо в бутылку. Краска в бутылке сразу забурлила, пошли большие серые пузыри. Бутылка раздулась, стала круглой и затрещала.

— Мишка! — закричал я. — Она сейчас лопнет! Хватит!

Но Мишка не успел отпустить. Раздался сильный хлопок, будто выстрелили из пистолета. Крышку сорвало, и из горлышка вверх ударил толстый серый фонтан.

Я упал лицом в траву и закрыл голову руками. Краска полетела во все стороны.

Когда всё затихло, я поднял голову. Вокруг всё было серое. Краска капала с листьев лопуха прямо на землю.

Мишка стоял посреди дорожки. Его кепка, футболка, шорты и даже нос были в густой серой краске. Только глаза моргали.

А сзади сидел Буран. Весь его левый бок, хвост и ухо стали совершенно серыми. Пёс удивленно смотрел на нас и пытался поднять лапу, но лапа прилипала к траве.

Тут дверь дома скрипнула, и на крыльцо вышел дед Савелий с кружкой в руках. Он посмотрел на нас, потом на серого Бурана, потом на лопнувшую бутылку. Кружка выскользнула у него из рук и с грохотом разбилась о ступеньку.

— Это что же вы натворили? — тихо сказал дед Савелий. — Вы зачем мне собаку испортили, хулиганы?

— Мы нечаянно, дедушка... — пролепетал Мишка. — Мы забор хотели быстрее покрасить. Чтоб само брызгало.

— Я вам сейчас покажу «само брызгало»! — дед Савелий стал оглядываться по сторонам и искать хворостину. — Марш отсюда! Чтобы я вас больше тут не видел! А с собакой... если краска засохнет, я вашим родителям всё расскажу!

Мы с Мишкой схватили колесо, насос и припустили через дыру в крапиве обратно к нашему дому. Нам нужно было срочно что-то придумать, пока краска на Буране не застыла.

Прибежали мы к себе во двор, сели на брёвна под навесом и давай руки травой тереть. Трём-трём, а толку никакого. Только пальцы позеленели, а серая краска всё равно намертво прилипла и пахнет на весь двор.

Мишка сидит, носом сопит, кепку серую в руках крутит и говорит: — Это ладно, Славка, руки мы как-нибудь отмоем. А вот Буран точно пропадёт. У него шерсть густая. Если краска засохнет, она же в корку превратится. Дед Савелий тогда Бурана налысо пострижёт, а нам с тобой головы поотрывает.

— Так а что делать-то? — спрашиваю я. — Водой краска не смывается, я пробовал.

— Водой, конечно, не смывается, — говорит Мишка. — Это же масляная краска. Её надо маслом оттирать. Жир растворяет жир, я в книжке про фокусы читал. Пошли на кухню, у бабушки в шкафу две бутылки подсолнечного масла стояли.

Мы тихонько пошли к дому. К счастью, бабушка ушла на колодец за водой, а Алёнка сидела в песочнице и ковырялась палочкой в жестянке.

Мы пробрались на кухню. Мишка открыл шкаф под раковиной, пошарил там и вытащил большую пластиковую бутылку. На ней ещё подсолнух был нарисован. — Хватай вторую! — шепчет Мишка.

Я схватил вторую бутылку. Мы сунули их под рубашки и бегом припустили обратно через дыру в заборе к деду Савелию.

Дед Савелий, наверное, пошёл в сарай за керосином, потому что во дворе его не было. А Буран так и сидел на травке у крыльца. Он уныло лизал свой серый бок, сплёвывал и тёрся головой о лопухи.

— Подходи сзади, чтоб он не убежал, — скомандовал Мишка. — А я на него лить буду.

Я зашёл сбоку и ухватил Бурана за ошейник. Пёс даже не зарычал, только посмотрел на меня грустными глазами и тяжело вздохнул. Мишка открутил пробку и плеснул масло прямо ему на серую шерсть. Жёлтые масляные струйки потекли по серой краске.

Мишка закатал рукава и давай тереть Бурана руками. — Трии, Славка, помогай! — пыхтит Мишка.

Я тоже запустил руки в шерсть. На ощупь это было жутко противно: краска смешалась с маслом, получилась какая-то серая жижа, которая липла к пальцам и тянулась как клей. Но способ действительно работал. Шерсть у Бурана стала становиться мягкой, и краска начала слезать прямо комками.

Мы вылили всю первую бутылку, потом открыли вторую. Буран сначала дёргался, а потом, видно, понял, что мы его спасаем. Он развалился на боку, вытянул лапы, зажмурился и тихонько заскулил от удовольствия. Мы тёрли его минут двадцать, пока вся серая краска не сошла на траву.

— Ну вот! — сказал Мишка и вытер лоб масляной рукой, оставив на носу жирный чёрный след. — Чистый пёс! Как новенький!

Буран действительно стал чистым, только теперь он был с головы до ног жирный-прежирный, мокрый и жутко пах жареными семечками на весь двор. Шерсть у него слиплась грязными сосульками, и к ней тут же со всех сторон начали липнуть мухи, сухие травинки и всякая земля. Он стал похож не на собаку, а на какой-то масляный чебурек на ножках.

Вдруг из-за сарая вышел дед Савелий. В руках он тащил старую ржавую канистру с керосином. Дед остановился, посмотрел на две пустые бутылки из-под масла на траве, потом на блестящего, как начищенный чайник, Бурана.

Буран увидел хозяина, радостно залаял, вскочил со всей силы и с разбегу ткнулся своим жирным боком прямо в дедовы чистые синие штаны!

— Стой! Куда! Назад, чучело! — закричал дед Савелий.

Но куда там! Было уже поздно. На синей штанине моментально расплылось огромное, тёмное масляное пятнище.

Дед Савелий так и замер на месте. Он посмотрел на свои штаны, потом грозно перевёл взгляд на нас с Мишкой.

— Мы… мы керосин пожалели, — тихо сказал Мишка и стал боком-боком пятиться к забору. — От керосина у собаки кожа могла облезть, это нам один ветеринар говорил. А маслом лучше! Глядите, дедушка, какая она теперь чистая стала! Совсем серого мазута нет!

Дед Савелий посмотрел на Бурана, потом опять на свои штаны и говорит: — Ах вы, изобретатели! Пожалели они! Да я эти брюки только вчера из сельпо принёс! Они новые! А вы мне на них пса масляного натравили!

— Мы не натравливали, — говорю я. — Он сам подошёл. Он обрадовался, что краска отмылась.

— Обрадовался он! — закричал дед Савелий. — А мне теперь в чём ходить? В канистре из-под керосина? Марш отсюда! Чтоб ноги вашей на моём огороде не было! И колесо своё забирайте, видеть его больше не могу! Если ещё хоть раз с какой-нибудь машиной полезете — я вашему отцу всё до копейки расскажу!

Мишка живо схватил колесо за ось, я подхватил насос, и мы ходу из огорода. Буран хотел за нами побежать, но дед Савелий ухватил его за ошейник и как закричит: — Куда! Стой, чебурек масляный! Тебя ещё мыть теперь три дня надо!

Пролезли мы сквозь дыру в крапиве к себе во двор, положили колесо под навес и сели на брёвна. Руки у нас у обоих липкие, в масле и в грязи, штаны серые, зато колесо снова наше.

Мишка сидит, кепку на колене расправляет и говорит: — Ну вот, Славка, а ты боялся. Колесо-то мы вернули! Забор стоит. Теперь надо раму для машины придумывать.

— Какую раму? — говорю я. — Ты про масло забыл? Бабушка сейчас с колодца придёт, кинется пирожки жарить — а масла-то нет! Две бутылки пустые в траве у деда остались. Она нам за это масло такую раму устроит, что до конца лета на веранде сидеть будем.

Мишка сразу притих. Он почесал нос, оставил на щеке ещё одно тёмное пятно и вздохнул: — Да-а... Про масло я как-то не подумал. Это плохо. Бабушка у нас строгая. Она за масло сразу все чертежи отберёт и в печке сожжёт. Надо где-то новое масло добывать. Или деньги.

— И где ты их возьмёшь? — спрашиваю я. — У тебя что, деньги в кармане растут?

— В кармане не растут, — сказал Мишка и встал. — Но у меня есть план. Вон, гляди, Алёнка в песочнице сидит. Давай у неё спросим, может, у неё в копилке три рубля осталось? Мы у неё займём, а потом с первой получки за машину отдадим.

Мы подошли к песочнице. Алёнка сидела на коленях, старательно хлопала ладошкой по пластмассовому ведёрку и ни на кого не смотрела.

Мишка подошёл поближе, заглянул в ведро и говорит самым ласковым голосом, на какой только был способен: — Алёнушка, привет. А что это ты такое хорошее делаешь? Куличики?

Алёнка даже головы не подняла. — Пирожное с кремом, — буркнула она. — Уходите отсюда, вы грязные. И от вас семечками воняет.

— Это не семечки, это элитное масло, — Мишка присел рядом на корточки. — Алён, ты же у нас умная девочка. Помнишь, мы тебе обещали, что ты будешь самым главным шофёром на нашей новой машине?

— Помню, — сказала Алёнка и перевернула ведёрко. Кулич не получился и рассыпался. Алёнка надулась. — Только вы всё врете. Банку с квасом разбили, забор сломали, а катать не катаете. Я сейчас бабушке всё расскажу. Она уже идёт от колодца, я её ведра видела.

Я испугался и оглянулся на калитку. Действительно, где-то на тропинке уже побрякивало коромысло. Время уходило.

— Алёночка, — взмолился Мишка, — не надо про банку! Мы тебе честное слово даём — катать будем целыми днями. Нам только достроить надо. Нам сейчас очень помощь твоя нужна. Понимаешь, у нас... финансовый кризис.

— Чего? — Алёнка наконец посмотрела на Мишку.

— Ну, денег у нас нет, — попросту объяснил Мишка. — Нам нужно срочно купить в магазине две бутылки масла, пока бабушка не заметила, что они пропали. У тебя же есть жестяная копилка из-под чая? Помнишь, тебе дедушка на день рождения три рубля подарил бумажками и ещё кучу мелочи? Дай нам на полчаса. Мы в магазин сбегаем, а к вечеру вернём. С процентами!

Алёнка выпрямилась, отряхнула ладошки от песка и хитро прищурилась: — С какими ещё процентами?

— Ну, конфету тебе купим. «Мишку на севере». Или две!

— Две мало, — отрезала Алёнка. — Вы масло украли, а мне за вас отвечать? Бабушка придёт, спросит: «Где масло?». А я скажу: «Не знаю». Это значит, я тоже буду обманщица.

— Ну хочешь, мы тебе три конфеты купим? И жвачку с переводной картинкой! — Мишка уже чуть не плакал.

— Жвачку не надо, от неё зубы болят, — деловито сказала Алёнка. — Значит так. Дам я вам три рубля. Только с условием.

— Каким? — в один голос спросили мы со Славкой.

— Во-первых, вы прямо сейчас привязываете своё колесо к моей скакалке и катаете меня по всему саду, пока я не скажу «хватит». А во-вторых, на вашей машине спереди будет написано краской моё имя. Большими буквами. Чтобы все на первой линии видели.

Мишка посмотрел на меня, потом на сломанное колесо под навесом. — Как же мы тебя на одном колесе катать будем? — удивился я. — Ты же с него свалишься. Оно же круглое!

— А мне всё равно, — Алёнка упрямо поджала губы. — Вы изобретатели, вот и придумывайте. Не придумаете — копилку не отдам. И про квас расскажу.

В калитке послышался стук — это бабушка поставила ведра на деревянный настил. Мишка подскочил как ужаленный: — Ладно! Согласны! Неси деньги!

Алёнка сорвалась с места и побежала в дом. Через минуту она вынесла из веранды старую жестяную банку из-под индийского чая. Банка жутко гремела. Алёнка открыла крышку, поковырялась там пальцем и достала две зелёные бумажки по рублю и целую горсть жёлтых и белых монет.

— Вот, тут ровно три рубля и ещё двенадцать копеек, — сказала она, протягивая деньги Мишке. — Бегите. А я пока скакалку искать пойду. Чтоб когда вернётесь — транспорт стоял у крыльца!

Мишка схватил деньги, сунул их в карман серых шорт, и мы сломя голову рванули со двора прямо по пыльной дачной дороге в сторону сельпо.

До сельпо мы со Славкой бежали так, что пыль из-под сандалий летела столбом. Солнце палило вовсю, спина у меня под рубашкой сразу стала мокрой, а липкие от масла и краски руки чесались. Но останавливаться было нельзя.

Сельпо стояло у самой автобусной остановки. Это был деревянный зелёный домик с крыльцом, над которым висела вывеска «ПРОДУКТЫ». На крыльце сидел знакомый рыжий кот и лениво умывался лапой.

Мы взлетели по ступенькам, толкнули тяжёлую дверь и очутились в прохладе. В магазине пахло свежим хлебом, селёдкой из бочки и мылом. За прилавком стояла тётя Люба в белом халате и высоком накрахмаленном колпаке. Она веяла на себя большой тетрадкой и отгоняла мух.

Мишка подбежал к прилавку, высыпал из кармана Алёнкины мятые рубли и мелочь и закричал, запыхавшись: — Тётя Люба, здравствуйте! Нам срочно нужно подсолнечное масло! Две бутылки! Самого лучшего!

Тётя Люба перестала махать тетрадкой, посмотрела на кучу монет, потом на Мишкину серую от краски физиономию и удивлённо подняла брови: — Батюшки, Миша, это ты в какой трубе так извазюкался? Вас дома вообще не моют?

— Это научный метод, тётя Люба, — отмахнулся Мишка. — Вы нам масло дайте, пожалуйста, а то бабушка пироги начнёт жарить, а у нас... в общем, очень надо!

Тётя Люба вздохнула, повернулась к полкам, поискала глазами и говорит: — Да вот ведь какая незадача, хлопцы. Масла в бутылках по одному литру вчера последние забрали. Осталось только в больших трёхлитровых банках. Вон, глядите, на верхней полке стоит.

Мы со Славкой посмотрели наверх. Там действительно стояла огромная стеклянная банка, доверху налитая густым жёлтым маслом. На ней была наклеена бумажка.

— А сколько она стоит? — тихо спросил Славка.

— Шесть рублей сорок копеек, — сказала тётя Люба. — Вместе со стоимостью посуды.

У меня внутри всё так и упало. Шесть рублей! А у нас в куче на прилавке лежало всего три рубля и двенадцать копеек. Нам даже на половину банки не хватало.

— Тётя Люба, — жалобно сказал Мишка, прижимая руки к груди. — Ну, может, вы нам в долг дадите? Бабушка придёт и завтра вернёт. Честное слово!

— Нет, Мишенька, в долг никак нельзя, — покачала головой тётя Люба. — Меня ревизор за этот долг по головке не погладит. Приносите шесть сорок — тогда забирайте. Или бегите домой за деньгами.

— Так у бабушки нет больше, — соврал Мишка. — То есть есть, но она не даст. Тётя Люба, а может, мы вам эту банку отработаем? Хотите, мы вам крыльцо подметём? Или коробки в сарай перетаскаем?

Тётя Люба посмотрела на нас, улыбнулась и говорит: — Коробки мне грузчик дядя Вася уже перетаскал. Вы вот что сделайте... У вас дома пустые бутылки из-под масла есть? Или из-под молока?

— Есть! — закричал я. — У деда Савелия две пустые бутылки в траве лежат! Мы их только что вылили.

— Ну вот, — сказала тётя Люба. — Каждая пустая стеклянная бутылка тридцать копеек стоит. А если из-под ситро — то двадцать копеек. Соберите посуду, сдайте мне, глядишь, и наберётся нужная сумма. А масло я вам из большой банки могу в вашу тару отлить, если вы бутылки принесёте. Килограмм — рубль семьдесят.

Мишка так и подпрыгнул на месте: — Славка, гениально! Посуда! Бежим собирать бутылки!

Мы сгребли Алёнкины деньги обратно в карман и вихрем выскочили из магазина. Теперь у нас была новая задача — найти в посёлке кучу пустых бутылок, чтобы сдать их тёте Любе и выручить нехватающие деньги.

Выскочили мы из сельпо и побежали обратно. Мишка на бегу на ходу соображал: — Так, Славка. Три рубля и двенадцать копеек у нас есть. Нам надо набрать ещё хотя бы два рубля, чтоб на две бутылки масла в розлив хватило. Тётя Люба сказала — по тридцать копеек бутылка. Это нам надо найти... ну-ка, посчитай!

— Семь бутылок надо, — говорю я. — Шесть бутылок — это рубль восемьдесят, и седьмая — ещё тридцать копеек. Как раз хватит.

— Семь бутылок — это ерунда! — обрадовался Мишка. — Две у нас уже есть. Которые у деда Савелия в траве валяются. Бежим скорее, пока он их на помойку не выбросил!

Мы примчались к дедовскому забору. Тихонько, чтоб Буран нас опять не замаслил, заглянули в дыру. Наша краска на траве уже подсохла, а две пустые бутылки так и лежали под лопухом. Мишка просунул руку, цап-цап — и вытащил их.

— Отлично! — шёпотом сказал он. — Две готовы. Осталось пять. Пошли по канавам смотреть. Дачники всегда в канавы всякую чепуху бросают.

Мы пошли вдоль главной дачной улицы. Смотреть в пыльные канавы под палящим солнцем — занятие скучное. Там валялись только ржавые консервные банки, старые газеты и фантики от конфет. Минут через десять я нашёл одну зелёную бутылку из-под ситро, но она была с отбитым горлышком.

— Такую тётя Люба не примет, — забраковал Мишка. — Нужна целая, без трещин. Гляди, Славка! Вон там, на участке у дяди Володи, под крыльцом целая куча бутылок стоит!

Дядя Володя был местным дачным рыболовом. Он жил на самом краю нашей улицы. Его участок был обнесён низеньким штакетником, а сам дядя Володя сейчас сидел на крыльце и чистил на газете большую рыбу. Нас он не видел.

— Мишка, не вздумай, — испугался я. — Это чужой участок. Нас как воров поймают.

— Каких воров? — возмутился Мишка. — Мы же не рыбу у него воровать идём. Мы попросим! Или обменяем на что-нибудь. Пошли.

Мы подошли к калитке. Мишка вежливо покашлял и говорит громко: — Здравствуйте, дядя Володя! А мы к вам по делу.

Дядя Володя отложил нож, вытер руки о фартук и посмотрел на нас из-под козырька кепки: — А, изобретатели. Чего вам?

— Дядя Володя, — Мишка подошёл поближе к штакетнику. — Вам пустые бутылки из-под ситра и кефира под крыльцом не нужны? А то они у вас там место занимают, пылятся. Мы можем их забрать. Абсолютно бесплатно! Очистим вам территорию.

Дядя Володя удивлённо посмотрел под крыльцо, потом на Мишкину серую физиономию и усмехнулся: — Ишь ты, тимуровцы нашлись. Территорию они очистят. Знаю я вашу чистку, небось в сельпо сдавать побежите?

— Побежим, — честно признался Мишка. — Нам очень надо. Мы у бабушки масло нечаянно извели, теперь купить надо, а денег не хватает.

Дядя Володя почесал затылок: — Ну ладно, дело шляхетское. Бутылки мне действительно без надобности, выкинуть всё руки не доходили. Забирайте. Только с одним условием. Помогите мне сначала вот это ведро карасей к колодцу отнести и почистить. А то у меня спина разболелась.

Мы со Славкой переглянулись. Чистить рыбу — это долго. А время шло, бабушка могла в любой момент вернуться домой. Но делать было нечего.

— Давайте, — согласился Мишка. — Мы быстро! Славке — ведро, мне — нож!

Мы уселись на брёвнышки возле крыльца. Дядя Володя вынес нам ещё один нож, и работа закипела. Караси были скользкие, прыгали в руках и шлёпали хвостами. Чешуя от них летела во все стороны — мне прямо на лоб прилипла, а Мишке — на его серую от краски футболку. Теперь Мишка стал не просто серым, а ещё и блестящим, как настоящая русалка.

— Ой, Славка, — шептал Мишка, пытаясь удержать за хвост крупного карася. — Наша машина приобретает всё более сложную историю. Мы уже и маляры, и спасатели собак, а теперь ещё и рыбаки.

Зато минут через двадцать все караси лежали чистые в белом тазу. Дядя Володя остался очень доволен. Он залез под крыльцо и вытащил оттуда целый ящик бутылок.

— Вот, держите, — сказал он. — Тут штук десять наберётся. Зарабатывайте своё масло.

Мы на радостях покидали бутылки в Мишкину старую холщовую сумку. Сумка сразу стала тяжёлой и жутко зазвенела на всю улицу: «Дзынь-дзынь-дзынь!»

— Ну всё, Славка! — победоносно закричал Мишка, взваливая сумку на плечо. — Теперь у нас бутылок даже больше, чем надо! Бежим в сельпо, пока тётя Люба на обед не закрылась!

Мы бежали по дороге, а сумка на Мишкином плече звенела, как хрустальная люстра: «Дзынь! Бряк! Чок!» Со стороны посмотреть — идут два чучела: один серый в краске и в рыбьей чешуе, другой зелёный от травы. Но нам было всё равно. Главное — бутылки у нас!

Влетели мы в сельпо. Сумку — бах на пол перед прилавком! Бутылки внутри опять зазвенели. Тётя Люба даже подпрыгнула на своем стуле.

— Батюшки! — говорит. — Да вы где же за полчаса столько стекла наловили? Да ещё и чешуёй обросли. Вы что, в речке в одежде купались?

— Нет, тётя Люба, мы карасей чистили, — тяжело дыша, сказал Мишка. — По научному обмену. Вот, принимайте посуду. Тут ровно десять штук. Без трещин и без сколов, мы проверяли.

Тётя Люба достала из-под прилавка деревянный ящик, стала бутылки по одной вытаскивать и считать: — Одна, две, три... Так, эти по тридцать копеек. А вот эти две — из-под ситро, они по двадцать. Итого получается два рубля восемьдесят копеек.

Мишка живо вытащил из кармана Алёнкины три рубля и двенадцать копеек и положил рядом. — И вот ещё! — говорит. — Считайте всё вместе. Нам нужно ровно две бутылки масла. Только бутылок под масло у нас нет, мы же их... это... деду Савелию оставили. Вы нам налейте в две пустые, которые мы только что сдали. Вымойте их под краном, и налейте.

Тётя Люба посмеялась, покачала колпаком, но спорить не стала. Она ушла в заднюю комнату, помыла две бутылки, потом достала большую жестяную воронку, открыла огромную трёхлитровую банку с верхней полки и давай масло разливать.

Жёлтая, густая струя полилась в бутылку. На всё сельпо вкусно запахло жареными семечками. Тётя Люба закрутила бутылки пробками, посчитала на счётах наши деньги, отложила сдачу — целых двадцать две копейки — и говорит: — Ну вот, держите своё масло, работнички. И бегите мыться, а то на вас смотреть страшно.

Мишка взял одну бутылку, я другую. Сдача — в карман. Мы вышли на крыльцо сельпо, довольные — дальше некуда! Бизнес удался, масло на месте, Алёнке конфеты купим на сдачу, и бабушка ничего не узнает.

Только мы с крыльца спустились, глядим — навстречу по тропинке идёт наша бабушка. В руках у неё пустая большая корзинка, а на голове белый платочек. Идёт прямо в магазин.

Мы с Мишкой так и застыли посреди дороги. Прятать бутылки поздно — они стеклянные, прозрачные, их издалека видно.

Бабушка подошла ближе, прищурилась, посмотрела на наши грязные физиономии, потом на бутылки в руках и говорит удивлённо: — Это что ещё такое? Славка, Миша, вы зачем масло из дома утащили, да ещё и по улице с ним гуляете?

Мишка переглянулся со мной, сглотнул слюну и говорит тихим-тихим голосом: — Бабушка... Мы не утащили. Мы наоборот... притащили.

— Как это притащили? — не поняла бабушка. — Я же точно помню, что у меня в шкафу две бутылки стояли. Я сейчас на кухню зашла — шкаф пустой! Я и пошла в сельпо за новым. А вы, значит, его из шкафа взяли и в магазин понесли продавать? Ах вы, разбойники!

— Да нет же, бабушка! — закричал я. — Те бутылки мы извели! Мы ими Бурана от краски отмывали, он серый был! А это масло — новое! Мы его только что у тёти Любы купили! На свои деньги! То есть на Алёнкины... То есть мы бутылки сдавали!

Бабушка посмотрела на бутылки, потом на чешую у Мишки на лбу, потом вздохнула и говорит: — Так, граждане начальники. Ничего не понимаю. Марш домой! Марш в душ! Живо! Чтобы через пять минут оба чистые сидели на веранде и всё мне по порядку рассказали. А я пока у тёти Любы спрошу, что вы тут за торговлю устроили.

Мы спорить не стали. Схватили бутылки и припустили к дому. Теперь нам предстояло самое трудное — отмыться от краски и рыбы и честно сознаться во всём бабушке.

Мы прибежали домой и сразу полезли под душ. Вода в бочке была тёплая. Мы долго тёрли друг друга мочалками. Чешуя отвалилась быстро, а вот краска на лбу у Мишки никак не смывалась. Он тёр её мылом, пока лоб не стал совсем красным.

Только мы переоделись в чистые футболки и сели на веранде, пришла бабушка. Она поставила корзинку на стол и говорит: — Ну и ну! Хороши помощники. Я сейчас из магазина и всё про вас знаю. И про бутылки ваши, и про карасей. Дядя Володины караси-то были?

— Его, — сказал Мишка.

— То-то же. А дед Савелий тоже приходил. Брюки приносил показывать. Все в жирных пятнах. Кричал на всю улицу, но сказал, что Буран теперь чистый. Чем это вы его намазали?

— Подсолнечным маслом, — сказал я. — Краска от масла растворяется.

— Растворяется у них! — вздохнула бабушка. — Всё масло в доме перевели. Ну ладно, тётя Люба сказала, что вы новое принесли. За это хвалю. Ладно, садитесь за стол, я пирогов напекла.

Бабушка достала из печки большое блюдо. Пирожки были с капустой, горячие. Мы схватили по пирогу и давай есть. Мишка жуёт и говорит: — Вкусно! Больше я к дедову забору ни за что не пойду. Лучше на речку.

— И я не пойду, — говорю я. — Нам теперь надо колесо припрятать, пока дед не передумал.

Мы пили молоко прямо из бидончика и думали, что теперь всё хорошо и можно отдыхать. .

Но тут дверь веранды со скрипом распахнулась. На пороге стояла Алёнка. В одной руке она держала свою розовую скакалку, а в другой — ту самую пустую жестянку из-под чая.

— Так, — сказала Алёнка и посмотрела на нас. — Пирожки едим, а про уговор забыли?

Мишка поперхнулся куском капусты и закашлялся. — Алёнушка, — прохрипел он и вытер рот ладонью. — Какой уговор? Мы же тебе сдачи целых двадцать две копейки принесли! И масло в шкафу стоит.

— Копейки свои себе оставьте, на конфеты, — Алёнка подошла к столу и постучала скакалкой по ножке стула. — Вы обещали меня на колесе катать? Обещали. Деньги я вам давала? Давала. Моё время пошло. Солнце уже за берёзы прячется, а колесо под навесом так и валяется.

Бабушка посмотрела на Алёнку, потом на нас и прищурилась: — Это что ещё за транспорт? Вы что, опять какую-то телегу изобрели?

— Да нет, бабушка, это мы так... пошутили, — сказал я.

— Ничего не пошутили! — упрямо топнула Алёнка. — Мишка сказал, что сделает мне карету с мягким сиденьем из подушки. Пошли в сад, а то я сейчас передумаю и всё-таки расскажу про разбитую банку с квасом!

Мишка тяжело вздохнул, отложил недоеденный пирожок и встал. — Пошли, Славка, — уныло сказал он. — Делать нечего. Уговор дороже денег. С Алёнкой шутки плохи, она от нас не отвяжется.

Мы вышли в сад под навес. Колесо от коляски лежало в траве у забора, круглое, тяжёлое. На нём совсем нельзя было сидеть.

— Ну и как мы её покатаем? — тихо спросил я Мишку, пока Алёнка крутилась возле кустов смородины. — Оно же упадёт набок, если на него сесть. Оно же круглое!

Мишка покрутил колесо за ось, посмотрел по сторонам и говорит: — Спокойно, Славка! У меня есть мысль. Нам нужно старое корыто или деревянный ящик. Мы приделаем колесо прямо посередине, а по бокам прибьем две длинные палки, как у тачки. Ты будешь держать за одну палку, я за другую. Алёнка сядет внутрь на подушку, мы её поднимем и побежим! Получится настоящая одноколёсная карета!

Я посмотрел на старое деревянное корыто, которое валялось возле колодца, и подумал, что эта затея опять добром не кончится. Но спорить с Мишкой было бесполезно.

Мишка сразу побежал к колодцу, схватил корыто за край и потащил его по траве под навес. Корыто было старое, тяжёлое, из толстых серых досок. В нём дедушка раньше инструмент держал. Из него вывалились две щепки и ржавая гайка.

— Во, гляди, Славка! — радовался Мишка. — Самое то! Алёнка сюда целиком поместится, ещё и для куклы место останется. Тащи топор и гвозди.

Я пошёл к сараю. Нашёл там топор и целую банку ржавых гвоздей. Ещё притащил две длинные деревянные слеги — дед Савелий их вчера для забора приготовил, да забыл.

— Клади корыто кверху дном, — скомандовал Мишка.

Мы перевернули корыто. Мишка приложил одну слегу к боку доски и говорит: — Давай, забивай гвоздь. Только ровно бей, а то доска лопнет.

Я взял топор, наставил гвоздь и как стукну обухом! Гвоздь сразу согнулся буквой «Г» и ушёл в сторону.

— Эх ты, мазила! — сказал Мишка. — Кто же так бьёт? Смотреть надо, куда целишься. Дай я.

Мишка выпрямил гвоздь плоскогубцами, размахнулся и ударил. Бах! Гвоздь со скрипом вошёл в дерево. Мишка прибил одну палку, потом другую. Они торчали впереди корыта метра на полтора, как две огромные оглобли.

— Теперь самое главное, — Мишка взял наше колесо и вставил его ось между концами палок. — Надо закрепить. Гвоздями нельзя — ось железная, погнётся. Давай проволоку.

Я нашёл в траве кусок толстой алюминиевой проволоки. Мишка стал мотать её вокруг оси и вокруг палок. Он мотал, сопел носом, стягивал узлы плоскогубцами, аж жилы на шее надулись.

— Ну-ка, — Мишка толкнул колесо ногой.

Колесо крутанулось, жутко заскрипело, но с места не сдвинулось. Закреплено было крепко.

— Всё! — закричал Мишка. — Переворачиваем!

Мы ухватились за палки и перевернули корыто обратно. Получилась странная штука: длинный ящик, впереди торчит одно колесо, а сзади — две палки, чтобы за них держаться, как у настоящей тачки.

— Алёнка! — позвал Мишка. — Иди карету принимать! Транспорт подан!

Алёнка подошла, посмотрела подозрительно на корыто, потрогала пальцем ржавый гвоздь, который торчал из боковины, и говорит: — А где мягкое сиденье? Вы обещали из подушки. Я на голых досках не поеду. У меня штаны белые, я их испачкаю.

Мишка прыгнул на веранду и притащил оттуда старую диванную подушку в полосочку. Мы её бросили прямо на дно корыта. Алёнка залезла внутрь, уселась на подушку, ноги вытянула вперёд и крепко ухватилась руками за края досок.

— Ну ладно, — сказала она. — Привязывайте скакалку. Только чур не быстро! А то я маме всё расскажу.

Мишка взял её розовую скакалку, привязал один конец к передней оси, а второй конец взял в руку. — Славка, — шепчет он мне, — заходи сзади. Берись за палки. Поднимай корыто. Я буду впереди тянуть за скакалку, а ты сзади толкай и равновесие держи. Набок не заваливай, а то Алёнка вывалится.

Я подошёл сзади, ухватился за концы палок и поднял их вверх. Корыто оторвалось от земли и встало на одно колесо. Алёнка внутри качнулась и как завижжит: — Ой, мамочки! Падаю! Назад пусти!

— Не бойся! — закричал Мишка. — Всё по науке! Держись крепче! Поехали!

Мишка дёрнул за скакалку, я налёг сзади на палки, колесо заскрипело, и наша одноколёсная карета медленно покатилась по травяной дорожке прямо в глубь сада.

Сначала мы ехали тихонько. Колесо криво тёрлось о сосновые палки и противно визжало на весь сад: «Вжик, вжик, вжик!» Корыто качалось из стороны в сторону. Мне приходилось изо всех сил давить на ручки, чтобы оно не завалилось набок вместе с Алёнкой.

Алёнка сидела внутри, зажмурив глаза, и крепко держалась за борта.

— Ой! — кричала она. — Не надо быстрей! Я сейчас упаду! Назад пустите!

— Да не бойся ты! — кричал Мишка, натягивая скакалку. — Гляди, как идёт! Сама катится. Славка, поднажми! Что ты плетёшься, как сонная муха? Нас дед Савелий через забор увидит — засмеёт.

Я поднажал. Мы прошли мимо кустов смородины, выкатились на ровную дорожку, которую бабушка посыпала жёлтым песком. Корыто покатилось легче. Качаться оно почти перестало.

Алёнка открыла один глаз, потом второй, посмотрела по сторонам и вдруг как захлопает в ладоши: — Ой, как хорошо! Лошадки, вперёд! Мишка, Славка, бегом давайте! Я теперь королева!

Мишка от таких слов сразу загордился. — Королева? — говорит. — Ну, держись, королева! Сейчас мы тебе включим третью скорость! Славка, за мной бегом!

Мишка припустил во всю прыть. Скакалка натянулась, как струна. Я бежал сзади, держался за палки и едва успевал перебирать ногами. Пыль из-под колеса полетела прямо Алёнке в лицо. Она зажмурилась, но уже не плакала, а только кричала от радости: — Ура! Быстрее! Ещё быстрее!

Мы неслись по главной дорожке мимо малинника. Корыто гремело, гвозди скрипели. Впереди, в самом до конца дорожки, стоял бабушкин парник. Бабушка сделала его из старых оконных рам, и внутри там росли маленькие огурцы. Дорожка упиралась прямо в этот парник и поворачивала налево, к колодцу.

Мы долетели до середины сада. Скорость была такая, что у меня аж кепка назад съехала.

— Поворачивай! — закричал я Мишке. — Мишка, тормози! Впереди парник!

Мишка оглянулся, увидел перед самым носом стёкла, испугался, бросил скакалку и прыгнул в кусты крыжовника.

А скакалка-то осталась привязанной к колесу! Колесо наехало на брошенный шнур, запуталось, и корыто резко вильнуло вправо.

— Держи руль! — закричал из крыжовника Мишка.

А как его держать? Палки вырывались у меня из рук. Корыто на одном колесе стало заваливаться набок. Я попытался потянуть палки на себя, но мы летели слишком быстро. Из-под колеса брызнул песок. Корыто перевернулось на бок, Алёнка вылетела из него прямо на траву, а само корыто покатилось дальше.

Раздался страшный грохот: трах! бах! хрусь!

Корыто со всего размаху врезалось в угол парника. Две стеклянные рамы лопнули, и осколки со звоном посыпались внутрь, прямо на огуречные грядки.

Наступила полная тишина.

Я сидел на траве, сандалия у меня слетела. Алёнка лежала рядом. Юбка у неё была зелёная от травы, а на белых штанах красовалось жирное пятно от диванной подушки. Она посмотрела на разбитый парник, открыла рот и как заревёт: — А-а-а! Мой парник! Мои огурцы! Бабушка-а-а!

Из кустов крыжовника медленно высунулась голова Мишки. На носу у него была царапина, в волосах застрял сухой лист. Он посмотрел на разбитые стекла, сгнул слюну и тихо говорит: — Ой, Славка... Кажется, огурцы мы тоже сломали. Теперь нам точно конец.

Не успел Мишка вылезти из крыжовника, как по дорожке прибежала бабушка. Она посмотрела на перевёрнутое корыто, на ревущую Алёнку, а потом на разбитый парник.

У бабушки даже руки опустились. — Батюшки! — закричала она. — Это что же такое? Вы зачем мне весь парник разнесли, разбойники? Огурцы же замёрзнут! Ночью холодно будет!

Мишка вылез из кустов, отряхнул шорты и говорит тихо: — Бабушка, мы нечаянно. Мы Алёнку катали. Колесо запуталось.

— Шофёры несчастные! — вздохнула бабушка. — Живо убирайте это корыто! И чтоб стёкла мне новые нашли! Где хотите ищите, а то у меня все огурцы пропадут.

Бабушка взяла Алёнку за руку и повела в дом. А мы со Славкой остались стоять у парника.

— Ну и где мы стёкла возьмём? — уныло сказал Славка. — В сельпо стёкла не продают. Там только хлеб и селёдка.

Мишка почесал нос и говорит: — Надо идти к деду Савелию. У него за сараем старые рамы стояли. Я сам видел.

— Ты что! — испугался я. — Он нас близко к калитке не подпустит. После Бурана-то и штанов. Он на нас собаку напустит.

— Не напустит, — сказал Мишка. — Пошли. Главное — просить прощения.

Мы пролезли через дыру в заборе к деду Савелию. Дед Савелий сидел на веранде в других штанах, серых, и читал газету. Буран лежал на коврике и грыз старую щепку.

Мишка подошёл к крыльцу, покашлял и говорит вежливо: — Дедушка Савелий! Здравствуйте.

Дед Савелий опустил газету, посмотрел на нас поверх очков и нахмурился: — Опять вы? Чего припёрлись? Забор снова сломать хотите?

— Нет, дедушка, забор крепко стоит, — сказал Мишка. — У нас беда. Мы бабушкин парник сломали. Корытом врезались. Два стекла вдребезги. Бабушка говорит, ночью огурцы замёрзнут. Помогите, пожалуйста! У вас за сараем стёкла старые лежали.

Дед Савелий посмотрел на нас, потом на Бурана. — Ишь ты, огурцы у них замёрзнут, — проворчал дед. — А когда вы мне собаку пачкали и новые брюки маслили, вы про огурцы думали?

— Не думали, — честно сказал я. — Мы про Бурана думали.

Дед Савелий вздохнул, положил газету на стол и встал: — Ладно, строители. Пошли за сарай. Огурцы жалко, они у вашей бабушки хорошие. Но учтите: стёкла я вам дам, а вставлять будете сами. И чтоб ни одного пальца мне не порезали!

Мы побежали за сарай. Там в траве действительно стояли три старые рамы. Дед Савелий помог нам вытащить два больших стекла. Они были пыльные, но целые.

— Держите аккуратно, за края, — сказал дед. — И замазку возьмите в банке на крыльце. Без замазки стёкла вывалятся.

Мы взяли стёкла, банку с липкой серой замазкой и потащили всё это к себе в сад. Мишка шёл впереди, пыхтел и держал стекло двумя руками, чтобы не уронить.

Притащили мы стёкла к парнику, аккуратно прислонили их к яблоне. Мишка взял банку с серой замазкой, понюхал её и говорит: — Пахнет хорошо, как пластилин. Славка, полезай в парник, вытаскивай осколки из рамы. Только руками не бери, палочкой подковыривай.

Я взял щепку, полез в парник. Там было жутко душно, пахло сырой землей и огуречными листьями. Я выковырял все осколки, сложил их в старое ведро.

— Ну всё, — говорю, — рама чистая. Давай стекло.

Мишка поднял одно дедовское стекло, поднёс к раме, приложил... И тут оказалось, что стекло слишком большое. Оно снизу в пазы встало, а сверху торчит наружу целой полосой, ладони на две. В раму никак не пролезает.

Мишка примерил второе стекло — то же самое. Тоже длинное.

— Вот тебе и раз, — уныло сказал я. — Не подходят стёкла. Огурцы всё равно замёрзнут. Придётся деду обратно нести.

— Зачем обратно? — удивился Мишка. — У тебя совсем головы нет, Славка. Стёкла надо просто укоротить. Лишнее отрезать — и всё.

— Как ты его отрежешь? — спрашиваю я. — Стекло — это тебе не фанера. Для него стеклорез нужен. С алмазом. У папы в городе есть, а тут где ты его возьмёшь?

Мишка почесал нос, подумал и говорит: — Подумаешь, алмаз! Алмаз — это для ленивых. Я в журнале читал, что стекло можно обычными ножницами резать.

— Ножницами? — я даже рот открыл. — Ты врёшь всё.

— Ничего я не вру! Там было написано: если стекло опустить в воду, то его можно резать ножницами как картон. Вода не даёт ему трескаться во все стороны. Пошли к колодцу, там корыто наше перевёрнутое стоит. Мы в него воды нальём, положим стекло и порежем.

Мне идея показалась весёлой. Мы перевернули корыто обратно. Колесо наше и палки, которые мы прибивали для Алёнки, жутко мешали, корыто стояло криво, но мы подложили под бок кирпич.

Я стал таскать воду ведром из колодца. Вылил три ведра, корыто наполнилось до половины. Вода была холодная, прозрачная.

Мишка притащил старые бабушкины ножницы для портняжного дела — огромные, чёрные, которыми она пальто кроила.

— Ну, Славка, помогай, — говорит Мишка.

Мы взяли стекло, аккуратно опустили его на дно корыта. Вода сразу закрыла его целиком.

Мишка закатал рукава, залез руками в корыто и взял ножницы.

— Смотри, Славка, — говорит. — Сейчас как бумагу порежу.

Он приставил ножницы к краю стекла и сильно нажал на ручки. В воде глухо треснуло: «Хрусь!»

Стекло моментально лопнуло. Только не по прямой линии, а раскололось на три косых, уродливых куска. Один кусок соскользнул в сторону и задел Мишке руку.

— Ай! — крикнул Мишка и выдернул руки из воды.

Из указательного пальца у него побежала кровь и закапала прямо в корыто. Вода в углу сразу стала розовой.

— Ну вот, — говорю я. — Дорезался? По маслу пошло? Теперь у нас осталось всего одно стекло, а парник так и стоит открытый. Бабушка нас убьёт.

Мишка засунул палец в рот, пососал его, помычал, а потом вытащил и говорит: — Это ножницы виноваты. Они старые и тупые, бабушка ими вчера плотную ткань кроила, вот лезвие и соскочило. А сам способ правильный. Просто тут инструмент погрубее нужен. Пошли в сарай, я там трёхгранный напильник видел. Напильником мы край быстро пропилим, он железный.

Прибежали мы к сараю. Мишка стал рыться в ящике с инструментами и вытащил старый, заржавленный трёхгранный напильник.

— Вот, — говорит, — им точно получится. У него рёбра острые. Мы сейчас по стеклу полосу пропилим, а потом на край стола положим и нажмём. Оно ровно по полосе и отломится.

Мы вернулись к парнику. Мишка взял последнее дедовское стекло, положил его на деревянный ящик из-под яблок, прижал сверху фанерной линейкой и давай пилить напильником по краю. Напильник жутко заскрипел и завизжал на весь сад: «Чирк-чирк-скрип!» Аж зубы заныли.

Мишка пилил-пилил, весь упарился, а на стекле только белая царапина осталась, тонкая как волосок.

— Ну-ка, Славка, подержи линейку, — пыхтит Мишка. — Она съезжает. Я посильнее нажму.

Тут из-за забора послышался кашель. Мы оглянулись. У забора стоял дядя Володя в своей соломенной шляпе, держал в руке пустое ведро и удивлённо смотрел на нас.

— Это что ещё за пилильщики? — спросил он, улыбаясь. — Вы что, стекло решили напильником перепилить? До зимы пилить будете.

— Дядя Володя, у нас стеклорез потерялся, — сказал Мишка, пряча напильник за спину. — А нам надо кусок отрезать, а то огурцы у бабушки замёрзнут. Одно стекло мы уже ножницами под водой порезали, оно и лопнуло.

Дядя Володя от удивления даже ведро на траву поставил.

— Ножницами? Ну вы, ребята, даёте! Кто же вас такому научил? Стекло — вещь хрупкая, к нему с умом надо. Ладно, бросайте свой напильник. Несите сюда толстый гвоздь и плоскогубцы. И спички захватите.

Мы со Славкой мигом сбегали к сараю и всё принесли. Дядя Володя зашёл к нам в сад, взял гвоздь плоскогубцами за самую шляпку, достал спички и давай кончик гвоздя на огне греть. Гвоздь закоптился, стал чёрным, а потом покраснел.

— Теперь смотри сюда, — сказал дядя Володя.

Остроугольным концом раскалённого гвоздя он медленно провёл по стеклу прямо под линейку. На стекле осталась чёткая, глубокая белая полоса, и послышался лёгкий треск.

— Ну-ка, — говорит дядя Володя. — Кладите теперь стекло на край ящика, прямо по этой черте. И нажимайте вниз. Только дружно.

Мы со Славкой ухватились за края, затаили дыхание и ка-а-ак нажмём!

Раздался короткий щелчок: «Клик!» — и стекло ровно, как по ниточке, отломилось. Получился отличный кусок, как раз под нашу раму.

— Ура! — закричал Мишка и запрыгал на одной ножке. — Отломилось! Славка, гляди, совсем ровно! Дядя Володя, вы настоящий волшебник!

— Скажешь тоже — волшебник, — улыбнулся дядя Володя и поднял своё ведро. — Обыкновенная физика. Меньше надо напильниками стекло пилить. Ладно, бегите вставляйте, пока ваша бабушка из дома не вышла. А мне на речку пора.

Дядя Володя ушёл, а мы схватили наш кусок, банку с липкой замазкой и побежали обратно к парнику. Огурцы были спасены.

Прибежали мы к парнику. Стекло легло в раму хорошо, даже зазоров почти не осталось.

— Ну вот, Славка, — сказал Мишка и открыл банку с дедовской замазкой. — Теперь надо всё это дело замазать. Бери кусок и размазывай по краям.

Замазка была серая, густая и жутко липкая. Она пахла олифой. Я отщипнул кусок, покатал его в руках, как пластилин, и стал пальцем размазывать по дереву, прямо там, где стекло соединялось с рамой.

Мишка тоже взял большой ком, размахнулся и как шлёпнет его на верхний край!

— Ты чего кидаешься? — крикнул я. — Она же мимо пролетела!

Действительно, половина замазки попала на стекло, а вторая половина размазалась по Мишкиному рукаву. Мишка попытался оттереть рукав об штаны, но только сильнее размазал. Теперь у него и шорты стали серыми.

— Ладно, ерунда, — сказал Мишка. — Главное — быстрее залепить, а то огурцы замёрзнут.

Он стал пальцами разравнивать эту жижу. Работа шла быстро. Мы залепляли щели, пальцы у нас стали чёрными, липкими, к ним сразу прилипла сухая трава и земля. Мишка так увлёкся, что залез головой прямо внутрь парника, чтобы проверить, не дует ли снизу.

Вдруг он как дёрнется назад!

— Ой! — кричит. — Славка, помоги! Застрял!

— Где застрял? — не понял я.

— Головой!

Я заглянул в парник. Оказывается, верхнюю перекладину дед Савелий тоже густо промазал свежей замазкой. Стоило Мишке поднять голову, как его козырёк от кепки намертво прилип к дереву. Мишка дёргал головой назад, но замазка тянулась как резина и не отпускала.

— Снимай кепку! — крикнул я. — Руками расстёгивай!

Мишка замахал руками, попытался нащупать затылок, но пальцы-то у него были липкие. Он схватился за волосы, закричал, и в этот момент на дорожке появилась бабушка.

Бабушка остановилась и уставилась на парник. Из разбитого окна торчали только Мишкины ноги, которые судорожно дёргались в воздухе.

— Это что еще за чудище лесное? — ахнула бабушка, всплеснув руками. — Миша! Батюшки светы, ты зачем в огурцы закопался?!

Мишка из самой гущи парника только глухо мычал и сучил ногами. Дело было плохо. Я подскочил, уцепился обеими руками за Мишкины шорты и со всей силы рванул на себя. Раздался оглушительный треск! Мишка пулей вылетел из парника и покатился по траве. Но самое веселое было не это. Кепка его так и осталась висеть на оконной раме, сиротливо покачиваясь на длинной, тягучей сопле из серой оконной замазки. А у самого Мишки на лбу, на бровях и прямо в волосах торчали ужасные серые комки!

Бабушка посмотрела на висящую кепку, потом перевела взгляд на чумазого Мишку, тяжело вздохнула и покачала головой:

— Ну и помощнички… Работнички от слова «горе»! Огурцы-то вы, положим, спасли, а вот голову твою, Мишенька, теперь только налысо брить. Этакая прорва замазки, она ж вовек не отмоется! Ну-ка, Славка, марш за ножницами.

Я вихрем помчался на веранду и притащил огромные портняжные ножницы. Те самые, тяжеленные, которыми мы вчера так весело кололи стекло в старом корыте.

Бабушка взяла их, грозно пощелкала лезвиями — чик-чик! — и говорит:

— Ну, присаживайся на пенек, гражданин начальник. Сейчас мы из тебя парикмахера сделаем. Оболваню под ноль, будешь ходить гладкий, как колено! Зато и замазка в кудрях путаться не будет.

Мишка как увидал эти садовые ножницы, как закричит на весь огород:

— Бабушка! Миленькая! Не надо под ноль! Меня же мальчишки на первой линии засмеют! Будут пальцами тыкать и кричать, что меня в милицию забрали и за хулиганство обрили!

— А ты и есть самый настоящий хулиган и разбойник! — отрезала бабушка, примеряясь ножницами к его макушке. — — Ты на кого похож-то, чучело гороховое? — продолжала распекать его бабушка. — Весь в какой-то серой жиже, лоб чумазый, волос из-под этой грязи вообще не видать! Как я тебя отмывать буду, ума не приложу. Замазка эта проклятая сейчас на солнце засохнет — станет как цемент, тогда только топором рубить!

— Не надо цемент! — дико завопил Мишка и аж подпрыгнул на месте от ужаса. — Бабушка, миленькая, я способ знаю! Мы же со Славкой в прошлый четверг Бурана от мазута отмыли! Помнишь? Химия — штука точная! Жир растворяет жир! Нам нужно просто-напросто подсолнечное масло!

Бабушка от такой наглости даже ножницы опустила и руки в бока уперла:

— Какое еще масло, ироды?! Вы на прошлой неделе и так две бутылки извели, всю собаку перепачкали! А то масло, что я вчера из сельпо принесла, я уже в кладовку припрятала и на два оборота заперла. Больше я вам ни капельки не дам, и не просите! Мне картошку жарить не на чем будет!

— Бабушка, ну хоть капелюшечку! — взмолился Мишка, чуть не плача. — Ну полстаканчика, ну самую малость!

— Нет! — как отрезала бабушка. —И не проси, разбойник! — отрезала бабушка. — Садись на пенёк, кому говорю!

Мишка повернулся ко мне. Глаза у него стали круглые-круглые, и я сразу понял, что он опять что-то придумал. Когда у Мишки в глазах такой огонёк загорается, его уже ни за что не остановишь.

Он подкрался ко мне боком, уцепился за плечо и зашептал прямо в ухо: — Славка! Масла нет, зато жир в доме есть! — Какой ещё жир? — не понял я. — Ну как какой! Бабушка вчера суп варила? Варила. Сало в баночку собирала? Собирала. Оно на кухне на окошке стоит, белое такое. Свиной топленый жир! — Так он же свиной! — испугался я. — Разве свиным жиром голову мажут? — А какая разница — свиной или подсолнечный! — зашептал Мишка и даже затрясся от нетерпения. — Главное, чтобы жирно было! Жир замазку враз растворит, это мне один знакомый химик говорил. Бежим, пока бабушка ножницы ищет, а то оболванит под ноль — мальчишки со смеху помрут!

И мы как припустим к дому! Только пятки засверкали. Бабушка даже крикнуть не успела, так и осталась стоять с открытым ртом.

На плите стояла маленькая белая кружка, а в ней лежал застывший, белый кусок топлёного свиного сала. Бабушка на нём картошку жарила. Оно было холодное и пахло чесноком.

Мишка залез в кружку прямо тремя пальцами, зачёрпнул огромный белый ком этого сала и ка-а-ак размажет себе по затылку!

— Трии, Славка! — кричит. — Нажимай сильнее!

Я подошёл и стал пальцами втирать это свиное сало Мишке в волосы. Знаешь, это было ещё хуже, чем с Бураном. Сало от тепла рук стало таять, потекло Мишке за шиворот. Мало того, что он был серый от замазки, теперь он стал белый от сала, липкий и жутко пах жареным луком и чесноком.

— Ну как? — спрашивает Мишка, заглядывая в зеркало над раковиной. — Отходит?

Я посмотрел. Замазка в волосах действительно стала мягкой, превратилась в серые катышки. Но вытащить их из волос было невозможно — они размазались по всей голове. Мишка стал похож на лешего, который только что вылез из болота и искупался в бочке с супом.

Тут на кухню зашла бабушка. В руках она всё ещё держала ножницы. Она посмотрела на пустую кружку из-под сала, потом на Мишкину голову, потом на жирные струи, которые текли у него по шее.

Бабушка молча дошла до табуретки, села и говорит: — Ну всё. Моё терпение лопнуло. Теперь я тебя точно побрею. И Славку заодно, чтоб не помогал всякую гадость на голову мазать. Живо во двор, оба!

Вышли мы во двор. Мишка шёл как на казнь, шмыгал носом и вытирал жирную шею рукавом. Бабушка вынесла во двор табуретку, поставила посреди дорожки и говорит: — Садись, Миша. И не крутись, а то ухо отстригу.

Мишка сел, зажмурился и ухватился руками за сиденье. Бабушка подняла ножницы, только хотела чикнуть по самому большому серому комку, как вдруг из-за куста малины высунулась Алёнка.

Она посмотрела на Мишкину жирную голову, на комки замазки, понюхала воздух и говорит: — Ой, а чем это от Мишки пахнет? Котлетами, что ли? И зачем вы его стричь собрались? Он же будет как колено. Я с лысым шофёром на машине не поеду, все девчонки в посёлке меня засмеют.

— А что с ним делать? — рассердилась бабушка. — У него в волосах дедова замазка. Её теперь ни одним мылом не вымоешь. Только состригать.

Алёнка хитро улыбнулась, спрятала руки за спину и говорит: — А вот и не только! Я знаю, как эту замазку убрать. Без всяких ножниц.

Мишка прямо подскочил на табуретке: — Алёночка, золотая моя сестрёнка! Скажи чем! Я тебе за это... я тебе руль от машины из настоящей крышки от кастрюли сделаю! И бибикалку приделаю!

— Ладно, — согласилась Алёнка. — Мама, когда из города уезжала, забыла на тумбочке такую маленькую бутылочку. На ней написано: «Жидкость для снятия лака». Мама ей ногти красит, а если на пальцы краска попадёт — она этой водичкой трёт, и всё сразу пропадает. Она жутко вонючая, зато всё отмывает. Пошли покажу.

Бабушка посмотрела на Алёнку, потом на ножницы и говорит: — Ну ладно. Давайте попробуем вашу жидкость. Если не поможет — пеняй на себя, Мишка. Остригу прямо с ушами.

Мы все набились в комнату. Алёнка залезла на стул, дотянулась до верхней полки зеркала и достала маленькую стеклянную фляжечку с розовой жидкостью. Пахло от неё на всю комнату черникой и какой-то химией, прямо глаза резало.

— Ну-ка, Славка, мочи тряпку, — скомандовал Мишка.

Я нашёл чистый носовой платок, густо полил его этой розовой водичкой и прижал к Мишкиному затылку, прямо к серому комку.

— Ой-ой-ой! — зашипел Мишка. — Щиплет! Горит голова!

— Терпи, — говорю, — а то лысым останешься.

Я стал тереть платочком замазку. И вдруг смотрю — серый ком стал растворяться, превратился в жидкую кашу и остался на тряпке! Замазка прямо на глазах исчезала из волос. Свиной жир вместе с этой жидкостью сработал ещё лучше. Минут за пять мы вытерли Мишке весь затылок. Волосы, конечно, стали мокрыми, торчали в разные стороны, зато никакой замазки больше не было.

Бабушка посмотрела на платок, потом на Мишкину голову, потрогала волосы пальцем и говорит: — Надо же... Отмыли. Ну и девчонка, ну и голова! Спасла брата. Ладно, Миша, марш в ванну с шампунем, смывай всю эту химию вместе со своим салом. И чтоб до вечера я никакого инструмента в ваших руках не видела! Отдыхайте.

Мишка вовсю заулыбался, схватил полотенце и побежал мыться. Мы со Славкой радовались, что всё обошлось. Но мы ещё не знали, что Алёнка уже стояла на крыльце и крутила в руках свою розовую скакалку, придумывая для нас новое задание.

Мишка мылся долго. Он на себя чуть не всю бутылку маминого земляничного шампуня вылил, чтобы это несчастное сало смыть. Тёр-тёр, весь мылом зарос, еле-еле отмылся! Вышел во двор — голова мокрая, волосы во все стороны торчат, как у ежа, зато салом больше не воняет. Пахнет на всю улицу, будто у нас посреди двора земляничная поляна выросла.

Только мы сели на брёвна передохнуть, глядь — из-за угла Алёнка топает. И опять свою скакалку крутит: вжик-вжик! вжик-вжик!

— Ну что, шофёры? — говорит и ехидно так улыбается. — Отмылись? Давайте уговор выполнять! Корыто ваше лопнуло, катать меня не на чем. А деньги-то из копилки вы уже в сельпо растратили! На конфеты!

Мишка сразу нос повесил, уши у него покраснели: — Алёнка, ну ты же девчонка сознательная, сама видишь — корыту полная крышка, кататься на нём нельзя, опасно для жизни. Давай завтра покатаем, а? Мы новую машину сделаем, двухколёсную! С настоящим рулём из консервной банки!

— Не хочу я завтра! — Алёнка губы надула и как топнет ногой. — Завтра дождь будет, мне бабушка по радио слышала. Катайте сейчас! Не на корыте, так на спине возите. Вы же честное пионерское обещали! А обманывать — последнее дело, вас потом в лагерь не возьмут.

Я на Мишку смотрю и думаю: «Ну всё, приехали. Откатались. Кончились у Мишки придумки, придётся нам Аленку на закорках таскать».

А вот и не кончились! Мишка поскрёб свою мокрую земляничную макушку, и я сразу по глазам вижу — опять у него в голове какое-то замыкание случилось и новая идея стукнула.

— Славка! — как закричит Мишка, аж подпрыгнул. — У тебя же на веранде старый трёхколёсный велик стоял? Ну, зелёный такой, облезлый, из которого ты ещё в детском саду вырос? — Ну, стоял, — говорю. —Только у него педаль одна отломана. На нём ездить нельзя.

— Педаль нам и не нужна! — обрадовался Мишка. — Беги тащи его сюда!

Я пошёл в сарай и притащил старый маленький велосипед. Он был весь пыльный, в паутине, руль криво повернут. Алёнка посмотрела на него и говорит: — Я на нём не помещусь. У меня коленки в руль упираются. И как я поеду, если педали нет?

— А тебе педали крутить и не надо, — сказал Мишка. — Ты будешь просто сидеть на сиденье и за руль держаться. А мы к багажнику привяжем верёвку. Славка возьмёт твою скакалку, привяжет впереди к рулю и будет тянуть, а я сзади за верёвку буду подталкивать. Велосипед трёхколёсный, он набок не упадёт, как корыто. Это самый безопасный транспорт в мире. Поняла?

Алёнке идея понравилась. Она залезла на маленькое сиденье, колени у неё действительно торчали в стороны, зато сидела крепко.

Мишка привязал её розовую скакалку к передней вилке, а вторую старую верёвку — к багажнику.

— На, Славка, бери шнур, — командует Мишка. — Тяни вперёд и дорогу выбирай, чтоб без кочек. А я сзади налягу.

Я ухватился за скакалку, натянул её. Мишка упёрся руками в багажник.

— Ну, поехали! — закричал Мишка.

Я дёрнул. Маленькие колёса закрутились, велосипед заскрипел, но поехал. Алёнка сначала испугалась, схватилась за руль обеими руками, а потом как закричит: — Ура! Едет! Лошадки, поднажмите! Только мимо парника не везите, а то бабушка увидит!

Мы покатили её вокруг дома по ровной дорожке. Я тянул спереди, Мишка толкал сзади. Всё шло хорошо, велосипед катился ровно, набок не валился. Мы сделали один круг вокруг дома, потом второй. Я уже запыхался, у меня полная сандалия песка набилась.

— Мишка, — говорю на ходу, — давай передышку. У меня силы кончились.

— Какая передышка! — пыхтит Мишка сзади. — Гляди, Алёнке нравится! Давай ещё круг, и уговор выполнен!

Тут Алёнка крутанула руль вправо, чтобы объехать куст крыжовника. Но велосипед-то был старый, руль у него провернулся в трубе, а само переднее колесо осталось стоять прямо. Велосипед резко остановился, задние колёса приподнялись, и Алёнка полетела вперёд прямо через руль.

Алёнка перелетела через руль и с размаху шлёпнулась прямо в большую кучу жёлтого песка, которую папа привёз для дорожек. Раздался глухой звук: «Плюх!»

Песок взлетел облаком. Велосипед повалился набок, колесо покрутилось в воздухе и остановилось.

Мы со Славкой от страха застыли на месте. Я выронил скакалку, а Мишка так и остался стоять с протянутыми руками, будто всё ещё толкал багажник.

Песок улегся. Глядим — Алёнка сидит прямо посреди кучи. Белые штаны у неё стали совсем жёлтыми, в волосах песок торчит, а на самом носу — целая лепёшка из песка. Она глаза зажмурила, набрала в грудь побольше воздуха и рот открыла.

— Сейчас заревет! — шепчу я Мишке. — На всю деревню вой поднимет. Бежим, пока не поздно!

Но Мишка и не думал бежать. Он пулей подскочил к куче, бахнулся перед Алёнкой на колени и давай быстро-быстро сдувать песок у неё с носа: — Алёночка! Тьфу-тьфу! Не плачь, слышишь? Это вовсе не падение было, это самая настоящая мягкая посадка! Самолеты всегда так садятся, на песчаный аэродром. Ты у нас теперь настоящий лётчик-испытатель! Самый храбрый на всём посёлке!

Алёнка так и замерла с открытым ртом. Плакать она сразу передумала, удивлённо захлопала глазами и спрашивает, размазывая песок по щеке: — Лётчик?

— Конечно! — подхватил я, сообразив, куда Мишка клонит. — Обыкновенные девчонки только на качелях качаться умеют, а ты через руль летела, как космонавт в ракете! Прямо в самую цель!

Алёнка посмотрела на свои грязные жёлтые штаны, потом перевела взгляд на кривой велосипед и говорит: — А почему тогда руль отвалился? Лётчики разве с ломаным рулём летают?

Мишка поднял велосипед, подергал руль туда-сюда. Руль крутился сам по себе, а колесо глядело в другую сторону, настоящая авария.

— Это заклинивание системы произошло, — авторитетно заявил Мишка. — Сталь не выдержала перегрузки. Но мы сейчас всё исправим. У меня в кармане как раз есть одна штука.

Он порылся в шортах и достал старую ржавую гайку, которую нашёл ещё утром у колодца.

— Зачем гайка? — спросил я. — Тут болт затянуть надо, а у нас ключа нет.

— Ключ для слабаков, — отмахнулся Мишка. — Мы эту гайку как клин забьем прямо в трубу, между рулём и вилкой. Руль зажмёт, и он больше никогда не провернётся. Неси топор, Славка!

Я побежал под навес и принёс топор. Алёнка вылезла из песка, села на траву рядом и стала смотреть.

Мишка выпрямил колесо ногами, вставил ржавую гайку прямо в щель рулевой трубки и говорит мне: — Давай, Славка, бей по ней топором. Только сильно бей, чтоб её туда намертво вогнало. Тогда руль крутиться не будет.

Я взял топор, прицелился, размахнулся и как стукну! Обух соскочил со скользкой гайки и со всего размаху бахнул прямо по зелёному крылу велосипеда. Раздался страшный железный звон: «Бамс!»

Крыло моментально погнулось, согнулось гармошкой и прижалось к самому колесу. Зелёная краска отлетела крупными кусками прямо на траву.

— Ой! — сказал я и опустил топор.

Мишка вытаращил глаза, схватился за голову и как закричит: — Ну ты даёшь, Славка! Я же просил по гайке бить, а ты куда ударил? Ты же мне всё колесо заклинил! Оно теперь вообще крутиться не может!

— Я нечаянно, — говорю. — Топор сорвался. Сама гайка виновата, она круглая.

— Она не круглая, она шестигранная! — сердился Мишка, пытаясь руками отогнуть железное крыло обратно. Но железо было толстое, не разгибалось. — Всё, докатались. Теперь велосипед только на помойку выбросить.

В этот момент дверь дома скрипнула, и на крыльцо вышла бабушка. В руках она держала веник. Она посмотрела на Алёнку, которая вся была в жёлтом песке, потом на меня с топором, потом на помятое колесо.

Бабушка покачала головой, вздохнула и говорит: — Ну и ну. За один день дедов забор сломали, собаку измазали, парник разбили, а теперь ещё и велосипед доламываете. И откуда в вас столько прыти?

— Бабушка, мы руль чинили, — тихо сказал Мишка. — Чтобы Алёнка больше не падала.

— Починили, вижу, — сказала бабушка. — Теперь колесо не крутится, зато и падать никто не будет. Ну-ка, Славка, клади топор на место. И все трое марш на веранду. Будем штаны стирать. Раз уж вы такие работники, то и стирать будете сами.

Мы спорить не стали. Я понёс топор в сарай, Мишка покатил кривой велосипед под навес, а Алёнка пошла за бабушкой, оставляя на дорожке жёлтые песчаные следы. Наше великое строительство опять откладывалось.

Бабушка налила в большой оцинкованный таз тёплой воды, насыпала туда целый стакан стирального порошка и ушла в комнату. Вода сразу запенилась, пошли огромные белые пузыри.

Мы со Славкой сняли свои грязные шорты, Алёнка сняла свои песчаные штаны, и мы уселись вокруг таза на маленькие скамеечки.

— Ну, трите, — уныло сказал Славка, запуская руки в мыльную пену. — Из-за твоей гайки теперь весь вечер тут просидим. Руки уже от мыла щиплет.

— Подумаешь, шорты постирать! — Мишка лихо закрутил рукава футболки и давай тереть свои штанины так, что пена полетела мне на нос. — Это даже полезно для общего развития. Зато велосипед теперь полностью в нашем распоряжении.

— В каком ещё распоряжении? — спрашиваю я. — Ты же сам сказал, что его только на помойку выбросить. Крыло-то заклинило.

Мишка бросил шорты в воду, пододвинулся ко мне поближе и зашептал: — Эх ты, Славка! Голова у тебя — только кепку носить. Колесо-то переднее заклинило, а задние два — целые! И рама целая. Мы переднюю вилку вообще отпилим ножовкой. Приделаем туда наше большое колесо от коляски, которое дед Савелий вернул. А сзади останутся два маленьких велосипедных. Получится настоящий трёхколёсный гоночный автомобиль! Нам даже ось придумывать не надо, там всё уже готово.

Я перестал тереть Алёнкины штаны и посмотрел на Мишку: — И правда... А руль как делать? Он же проворачивается.

— Руль мы намертво приварим. Или проволокой прикрутим, только не алюминиевой, а стальной. Я у деда в сарае видел целый моток. И сиденье у нас будет — доска. Длинную доску положим от руля до самого багажника. Будем вдвоём сидеть, как на мотоцикле. Я впереди рулю, а ты сзади сидишь и ногами от земли отталкиваешься, если в гору ехать.

— Опять ногами? — вздохнул я. — Ты же говорил, мотор будет от швейной машины.

— Мотор — это второй этап, — авторитетно сказал Мишка. — Сначала надо ходовые испытания провести. Без мотора. Посмотрим, как рама перегрузки выдерживает.

Алёнка сидела рядом, болтала ногами в воде и слушала нас. Она выловила из таза большую пригоршню пены, подула на неё и говорит: — А меня опять на песчаный аэродром бросите? У меня штаны уже не отстирываются, смотрите, какие коленки жёлтые остались. Бабушка ругаться будет.

— Больше никаких падений! — твёрдо пообещал Мишка. — На новой машине мы сделаем ремни безопасности из твоей скакалки! — аж подпрыгнул от радости Мишка. — Мы тебя этой самой скакалкой к доске вокруг пояса привяжем. Это будет у нас мёртвая петля безопасности! И даже если машина на полной скорости перевернётся вверх тормашками, ты всё равно останешься сидеть в седле как влитая!

— На сиденье перевёрнутой машины? — подозрительно спросила Алёнка и даже скакалку крутить перестала. — Это как же? Как майский жук на спине, что ли? Ногами кверху? Ну уж нет, ищите других дураков! Не хочу я из-за вашего изобретения жуком посреди улицы лежать и позориться!

Тут на веранду зашла бабушка — проверить, как у нас работа двигается. Мы ведь, пока эту машину строили, все штаны в саже да в мазуте перепачкали, и бабушка заставила нас их стирать. Она заглянула в таз, потом посмотрела на Мишку, у которого не то что футболка, а даже нос был в мыльной пене, и покачала головой:

— Ну что, инженеры-конструкторы, заболтались? Вода в тазу небось совсем остыла, а штаны как были серые, так серыми и остались. Только мыло зря перевели! Давайте живее, полощите хорошенько и марш в сад на верёвку вешать. Скоро ужинать сядем, я затируху вкусную сварила, с сухариками.

Мы давай скорее полоскать вещи в чистой воде. Кое-как в четыре руки их отжали, аж ладони заболели, и побежали в сад. Солнце к тому времени уже совсем спряталось за дальний лес, и на посёлок поползли прохладные, тихие сумерки. Под навесом, прямо в темноте, тускло так поблескивало зелёное крыло нашего хромого велика. Мы с Мишкой переглянулись и без слов всё поняли. Мы-то знали: завтра с самого утра, как только высохнут штаны, у нас начнётся совершенно новая, великая автомобильная история!

Утром бабушка оделась, повязала платок и собралась ехать на станцию — ей позарез нужно было купить сахару для земляничного варенья. Перед уходом она усадила Алёнку на крыльцо, выдала ей целую тарелку спелой земляники, чтоб та не выла, и строго так на нас посмотрела: — Я вернусь в два часа, чтобы вели себя тихо. К велосипеду близко не подходить, топор из сарая не брать. Всё поняли?

— Всё поняли, бабушка, — сказал Мишка самым честным голосом.

Только калитка за бабушкой заскрипела, Мишка повернулся ко мне и говорит: — Ну вот, Славка, теперь нам никто не мешает. Бабушка сказала к велосипеду не подходить, но мы же не кататься на нём будем. Мы его модернизировать станем. Неси ножовку по металлу.

Я пошёл в сарай. Ножовка висела на гвозде под потолком. Лезвие у неё было старое, ржавое и совсем кривое. Я притащил её под навес.

Мишка выкатил помятый велосипед, перевернул его рулём вниз и прижал колесо коленом. — Смотри, Славка, — показывает он пальцем на железную вилку. — Пилить надо прямо здесь, у самого основания. Тогда передняя часть отвалится, и мы сможем вставить наше большое колесо от коляски. Давай, держи раму, чтоб не качалась.

Я ухватился за задние колёса. Мишка приставил ножовку к железной трубе и давай пилить: «Вжих-вжих, вжих-вжих!»

Железо визжало так, что Буран за соседским забором сразу проснулся и жалобно завыл. Алёнка на крыльце перестала есть землянику и закричала: — Мишка, тебе бабушка не разрешала! Я всё вижу!

— Цыц, Алёнка! — прикрикнул Мишка, не отрываясь от работы. — Мы тебе карету делаем. Не мешай научному процессу.

Пилил Мишка минуты три. По лбу у него потекли жирные мыльные капли — это он вчера голову шампунем плохо промыл. Он остановился, вытер лицо рукавом и смотрит. А на трубе появилась только маленькая серая царапина. Даже краска толком не сошла.

— Ну и труба, — выдохнул Мишка. — Крепкая, как на танке. На, Славка, попили, у меня рука уже отваливается.

Я взял ножовку. Ручка у неё была неудобная, деревянная, с занозами. Я стал пилить. Ножовка постоянно застревала в железе, зубья цеплялись, лезвие выгибалось дугой. Я нажал посильнее. Вдруг — хрусь! — и ножовка легко пошла вперёд.

— О, отпилил! — обрадовался я.

— Чего ты отпилил? — Мишка заглянул под руль. — Ты же само лезвие сломал, голова твоя садовая!

Я посмотрел на ножовку. Тонкая стальная пилка лопнула ровно посередине. Один кусок остался в раме, а второй торчал из ручки.

— Это труба виновата, — говорю я. — Зачем её такую толстую сделали?

Мишка сел на перевёрнутый ящик и тоскливо посмотрел на сломанную пилу. — Да-а... Без ножовки мы передний мост не снимем. А без моста автомобиля не получится. Придётся опять к деду Савелию идти. У него в сарае я видел большую ножовку, немецкую, с красной ручкой. Она всё что угодно перепилит.

— Ни за что не пойду, — сказал я и положил сломанный инструмент на брёвна. — Хватит с меня деда Савелия. Мы ему вчера штаны испортили. Он нас увидит — сразу за лопату схватится.

— Не схватится, — упрямо сказал Мишка и встал. — Мы же не просто так просить пойдём. Мы ему взамен работу предложим. Пошли, Славка, время-то идёт. Бабушка скоро приедет.

Мы пошли к дедовскому забору. Мишка шёл впереди, а я сзади плёлся и всё на дорогу оглядывался — вдруг бабушка на автобусе пораньше вернётся.

Пролезли через крапиву. Глядим — дед Савелий стоит посреди двора возле своего колодца. На нём были надеты старые брезентовые штаны, а из колодца торчала толстая ржавая труба. Дед держал в руках огромный разводной ключ, пыхтел, крутил какую-то гайку, а она не крутилась. Буран сидел рядом и уныло смотрел в воду.

Мишка подошёл поближе, кепку снял и говорит вежливо: — Здравствуйте, дедушка Савелий! А мы к вам опять по делу.

Дед Савелий аж подпрыгнул от неожиданности. Разводной ключ у него из рук выскочил и со страшным звоном полетел прямо на дно колодца: «Бутых!» Вода внизу глухо заплескалась.

Дед повернулся к нам, лицо у него стало красное, как помидор, а борода затряслась: — Ах вы... пионеры-вредители! Вы зачем под руку кричите? Я из-за вас ключ утопил! На двенадцать футов в глубину ушёл! Чем я теперь насос затягивать буду? Пальцами?

Мишка испугался, за калитку попятился и говорит: — Дедушка, ну мы же нечаянно... Мы пришли у вас ножовку по металлу попросить. С красной ручкой. Нам только одну трубу перепилить, у нас своя сломалась.

— Ножовку? — закричал дед Савелий. — Да я вам теперь даже ржавого гвоздя не дам! Живо доставайте мой ключ из колодца, а не то я к вашей бабушке прямо на станцию побегу!

Я заглянул в тёмную дыру колодца. Вода там внизу блестела далеко, и было жутко холодно.

— Дедушка, — говорю я, — как же мы его оттуда достанем? Туда что, лезть надо? Мы же кувыркнёмся туда и утонем!

Дед Савелий немного поостыл, примостился на деревянный сруб и ворчит: — Лезть они собрались, ишь чего удумали! Ещё чего не хватало! Вон на сарае на гвозде висит старая верёвка, а к ней сильный магнит на проволоке прикручен. Я им раньше вёдра со дна выуживал, когда обрывались. Привязывайте магнит к верёвке и ловите мой ключ. Пока не вытащите — никакой вам пилы не видать, так и знайте!

Мишка сразу повеселел: — Это мы мигом, дедушка! Это же настоящая магнитная рыбалка получается! Славка, дуй за магнитом!

Я притащил тяжеленный чёрный магнит. Мишка крепко-накрепко привязал его к верёвке каким-то хитрым морским узлом, подошёл к самому краю и стал медленно опускать вниз. Верёвка шуршала по сухому дереву и уходила в самую темноту.

— Ну как? — спрашиваю я и лезу через его плечо смотреть. — Пока ничего, — шёпотом говорит Мишка. — До воды дошёл… Оп! Бултыхнулся! Теперь надо по дну возить, чтоб он к ключу прилип.

Мишка стал водить верёвкой туда-сюда. Вдруг глядим — верёвка натянулась как струна!

— Поймал! — заорал Мишка на весь двор. — Тяжёлый, зараза! Тяни, Славка, помогай!

Мы вдвоём ухватились за верёвку и давай тащить. Тянем, тянем, аж дух захватывает, а верёвка руки режет! Вот уже из колодезной темноты показался серый край магнита. Мы с Мишкой так и прильнули к срубу, чуть носы туда не уронили. Глядим, а к нему прилип вовсе не разводной ключ, а какое-то старое, кособокое, дырявое ведро. И доверху оно забито ржавой жидкой грязью и дохлыми улитками. Грязь эта как захлюпает, как капнет обратно вниз — шлёп! шлёп!

Дед Савелий заглянул в ведро, поскрёб бороду и качает головой: — Нет, хлопцы, это не мой ключ. Это ведро у меня года три назад утопло, когда я за водой впотьмах ходил. Снимайте его скорее и кидайте обратно магнит. Ищите лучше, инженеры!

Мишка ведро кое-как отцепил, вонючую грязь под куст вывалил, улитку одну спас — на траву посадил — и снова ка-а-ак зашвырнет магнит в колодец. Бултых! Пошла вода пузырями.

Минут десять мы там в глубине шуровали, аж верёвка руки натерла. Два раза вытаскивали на свет божий какую-то ржавую, растрёпанную цепь и старую консервную банку из-под килек. На третий раз верёвка как натянется, и Мишка ка-а-ак потянет из последних сил: — Ого! Славка, помогай! Теперь точно он! Чувствую по весу — железо крепкое, тяжелое, породистое! Настоящая сталь!

Вытаскиваем на свет — и правда! К магниту намертво, прямо-таки на вечные времена прилип дедовский разводной ключ. Весь мокрый, холодный, а на солнышке так и сверкает, будто серебряный.

Дед Савелий бережно забрал ключ, взвесил на ладони, вытер его о свои широкие штаны и довольно так улыбнулся в густую бороду: — Ну ладно, орлы. Оправдали доверие, не ожидал. Пошли к сараю, выдам вам инструмент для вашей автоколесницы. Но уговор дороже денег: чтоб к двум часам, как приедет поезд, пила стояла на месте! Лично проверю. Если хоть один зубец погнёте — уши откручу.

Дед зашёл в сарай, погремел там какими-то железками и вынес нам отличную, совершенно новенькую ножовку с яркой пластиковой ручкой сочного красного цвета. Лезвие у неё было широкое, зубастое, острое — пальцем задень, сразу отпилит! — и так и полыхало на солнце, аж глазам больно. У нас с Мишкой от такой красоты даже дыхание спёрло. Мы схватили её и бегом припустили к себе во двор — пилить наш несчастный велосипед, пока бабушка не вернулась.

Прибежали мы под навес, даже запыхались. Мишка сразу схватил дедовскую ножовку, приставил к трубе и давай пилить. Эта пила шла совсем по-другому — только серая стружка во все стороны полетела. Меньше чем за две минуты труба со звоном лопнула, и вся передняя вилка вместе с помятым зелёным крылом отвалилась и упала на траву.

— Ура! — закричал Мишка. — Свобода! Тащи сюда наше большое колесо от коляски!

Я прикатил с веранды колесо со спицами. Мишка приложил его ось к отпиленному концу рамы, посмотрел и почесал нос.

Тут оказалась новая беда. На велосипедной раме была всего одна толстая труба по центру, а у нашего колеса ось торчала с двух сторон. Если просто приложить её к трубе, колесо держаться не будет — оно сразу завалится набок.

— Ну и что теперь делать? — спрашиваю я. — Тут пила не поможет. Тут варить надо. Или деда Савелия звать.

— Ничего не надо варить, — сказал Мишка. — У тебя совсем головы нет, Славка. Мы сделаем деревянную вилку. Возьмём две толстые дощечки, прибьём их гвоздями по бокам велосипедной рамы, чтоб они торчали вперёд. А между ними вставим наше колесо. Понял?

— Понял, — говорю. — Только дерево расколется, если в него ось вставлять.

— Мы дырки провертим! У деда в сарае был старый коловорот со свёрлами. Беги неси пилу деду обратно, а заодно коловорот выпроси. Скажи, что нам на пять минут деревяшку просверлить.

Я взял красную ножовку и пошёл к деду Савелию. Дед уже затянул свой насос на колодце и убирал инструменты. Я отдал ему пилу, вежливо поблагодарил и говорю: — Дедушка Савелий, а можно нам ещё коловорот взять? Нам две дырочки в дощечке сделать надо. Буквально на пять минут.

Дед посмотрел на меня, вздохнул и говорит: — Ну и шустрые вы, хлопцы. Одно чините, другое ломаете. Ладно, бери коловорот, на полке лежит. Только сверло не погни, оно у меня последнее.

Принёс я коловорот под навес. Мишка уже нашёл в сарае две хорошие сосновые планки. Он зажал дощечку коленями, вставил сверло и давай крутить ручку. Коловорот жутко скрипел, деревянная стружка летела Мишке прямо на шорты, но дырка получилась ровная, круглая. Мы провертили такие же дырки во второй дощечке.

Потом мы приложили эти планки к раме велосипеда. Мишка взял толстую проволоку, которую мы на магнитной рыбалке из колодца вытащили, и давай намертво приматывать доски к железной трубе. Он обмотал их раз двадцать, стянул плоскогубцами так, что проволока аж врезалась в дерево.

— Ну-ка, Славка, вставляй колесо, — командует Мишка.

Я просунул ось колеса прямо в наши круглые дырки в дощечках. С двух сторон мы закрутили оси старыми гайками.

Мишка поднял раму за руль, поставил машину на колёса и толкнул вперёд.

Получилась удивительная штука! Сзади стояли два маленьких велосипедных колеса, посередине была рама с сиденьем, а впереди торчало одно огромное колесо от коляски на деревянных палках. Машина покатилась по траве ровно, тихо и даже ни капельки не скрипела.

— Во! — закричал Мишка и весь так и расплылся от удовольствия. — Гляди, Славка, держится как вкопанный! Давай садись скорее, первые испытания проводить будем!

И тут со стороны дороги как бабахнет гудок автобуса! Мы так и обомлели. Это же бабушка со станции вернулась!

Калитка скрипнула, и во двор вошла бабушка. В одной руке она тащила тяжеленную сумку с сахаром, а другой вела Алёнку, которая ходила встречать её к автобусу. Бабушка остановилась прямо посреди дорожки, опустила сумку на песок, вытерла лоб платком и уставилась на наше сооружение.

Машина стояла посреди двора во всей красе: одно колесо большое, два маленьких, а между ними дощечки на кусках проволоки торчат.

— Это что ещё за кузнечик такой? — спросила бабушка. — Миша, Славка! Я же вам русским языком говорила: к велосипеду близко не подходить! А вы от него половину отпилили!

Мишка замялся, переступил с ноги на ногу, спрятал руки за спину и говорит тихонько: — Бабушка, так мы к нему и не подходили, чтобы кататься... Мы его чинили, мы его улучшили. Переднее крыло-то вчера Славка топором погнул, колесо совсем не крутилось. А теперь крутится. Гляди, как катается!

Мишка толкнул машину рукой. Она покатилась к кустам смородины, тихонько шурша колёсами, и даже не упала.

Бабушка подошла ближе, потрогала проволоку пальцем и говорит: — Улучшили они... Да на этой штуке сидеть опасно, она под вами в щепки разлетится. И дед Савелий опять прибежит, скажет, что вы у него проволоку утащили.

— Проволоку он нам сам отдал! — крикнул я. — За то, что мы ему ключ из колодца магнитом поймали! Она законная.

Бабушка вздохнула, покачала головой, но ругаться больше не стала. Видно, устала на станции. — Ладно, — говорит. — Несите сумку в дом. Пообедаем, а потом делайте что хотите. Только чтоб Алёнку на эту колымагу не сажали. Я за неё перед матерью отвечаю.

Мы быстро утащили сумку на кухню. Бабушка налила нам по тарелке супа со свежим укропом и дала по толстому куску хлеба. Мы со Славкой ели быстро, почти не жевали, потому что нам жутко хотелось испробовать машину на дороге.

После обеда мы выкатили наш снаряд за калитку. Дорога у нас шла под гору, прямо к речке. Народу на улице не было — все дачники после обеда отдыхали в тени.

— Ну, Славка, уговор такой, — сказал Мишка, усаживаясь на велосипедное сиденье. — Руля у нас пока нет, я буду держать прямо за деревянные палки. А ты садись сзади на багажник, держись за мою футболку и толкай ногами. Как разгонимся — ноги поднимай. Полетим со свистом!

Я устроился сзади. Багажник был жёсткий, железный, но я притерпелся. — Ну что, готов? — спросил Мишка. — Готов, — говорю.

— Тогда поехали!

Я сильно оттолкнулся левой сандалией, потом правой. Машина вздрогнула и медленно покатилась вниз по песчаному склону. Колёса зашуршали, ветер засвистел в ушах. Скорость становилась всё больше и больше.

— Гляди, Славка, едет! — радостно заорал Мишка, поворачивая палки то влево, то вправо. — Сама едет! Без всякого мотора! Настоящий болид!

Но тут дорога стала круче, песок закончился, и пошла мелкая скользкая галька. Машину начало жутко трясти на камнях. Деревянные палки в Мишкиных руках заходили ходуном, а переднее большое колесо вдруг за виляло из стороны в сторону, как пьяное.

— Мишка, тормози! — закричал я, крепче хватая его за рубашку. — Тормози, а то вылетим!

— А как тормозить? — крикнул в ответ Мишка, пытаясь удержать палки. — Тормоза-то мы приварить забыли! Славка, тормози ногами об землю! Ногами!

Я сразу выставил ноги в стороны и прижал подошвы к гальке. Камни из-под ног как брызнут во все стороны! Сандалии у меня были старые, резиновые. Они жутко заскрипели, пошёл дым и запахло палёной калошей.

Но машина даже не думала останавливаться. Она летела с горы ещё быстрее. Трясло так, что у меня зубы стучали, а Мишка на сиденье подпрыгивал, как резиновый мячик.

— Не тормозится! — ору я. — У меня сейчас подошвы оторвутся!

— Жми сильнее! — кричит Мишка. — Впереди мостик! Руль не слушается!

Я налёг всем весом на пятки. Левая сандалия у меня зацепилась за большой булыжник, ремешок с треском лопнул, и она отлетела куда-то в лопухи. Я остался в одном носке. Тормозить одной ногой стало совсем неудобно, машину закрутило боком.

А дорога шла прямо к речке. У самого деревянного мостика стояли три лодки, и на перевёрнутом корыте сидели местные рыбаки — те самые москвичи, которым мы вчера червей хотели продать. Они спокойно курили и смотрели на поплавки.

— Берегись! — закричал Мишка на всю улицу. — Дорогу! Тормозов нету!

Рыбаки оглянулись. Один дядька в тельняшке увидал, как на них со свистом несется странное чучело с огромным колесом, бросил удочку и как закричит: — Атас, мужики! Спасайся, кто может! Бешеные дачники на танке едут!

Рыбаки попрыгали в разные стороны прямо в прибрежную осоку.

Мишка из всех сил рванул деревянные палки влево, чтоб не врезаться в лодки. Переднее колесо повернулось, но проволока от такой скорости не выдержала. Наша секретная обмотка с треском лопнула, палки разошлись в стороны, и большое колесо от мопеда просто отвалилось. Оно покатилось само по себе вперёд, перепрыгнуло через корыто и с громким плеском ухнуло прямо в реку: «Бултых!»

А мы на оставшихся двух маленьких колёсах и на пузе со всего размаху въехали прямо в мягкую прибрежную грязь.

Раздался глухой звук: «Шлёп!»

Рама велосипеда зарылась в тину. Мишка перелетел через руль и сел по уши в зелёную ряску. Я упал сзади него, уткнувшись носом в мокрый песок.

Наступила тишина. Только речная вода тихонько булькала, да из кустов осоки медленно поднималась голова дядьки в тельняшке. Весь его лоб был в тине, а на ухе висела зелёная водоросль.

Он посмотрел на нас, потом на воду, где из реки торчал только маленький кусочек нашего переднего колеса, сплюнул и говорит: — Ну и ну... Вчера собаку деду Савелычу салом измазали, а сегодня решили речку профильтровать? Ну-ка, вылезайте из болота, изобретатели. Сейчас мы вашу колымагу со дна доставать будем.

Мы вылезли из тины на сухой берег. Грязь с нас текла ручьями. Мишка стоял в одних мокрых трусах и шортах, вся футболка у него была в зелёных точках от ряски, а у меня на левой ноге остался только рваный серый носок. Вторая сандалия так и сгинула где-то в лопухах на горе.

Мужики-рыбаки вылезли из осоки, отряхнулись. Дядька в тельняшке подошёл к воде, ухватил торчащую раму нашего велосипеда и вытащил её на песок. Деревянные планки обломались, проволока раскрутилась и торчала в разные стороны как усы у рака.

— Ну и техника, — сказал дядька, качая головой. — Вы бы ещё на честном слове её собрали. Кто же переднюю вилку на алюминиевую проволоку мотает? При первой же кочке её срежет. Нагрузка-то вон какая.

Мишка шмыгнул носом, вытер грязную щёку рукой и говорит: — Мы стальную проволоку мотали. У деда Савелия брали. Думали, выдержит.

— Стальная тоже не пойдёт, — дядя в тельняшке присел на корточки рядом с рамой. — Тут вибрация. Проволока от неё ослабевает, а потом лопается. Здесь нужен сквозной болт и два железных хомута. Чтобы намертво к трубе прижать. Понятно?

— Понятно, — сказали мы со Славкой. — Только у нас болтов таких длинных нет. И хомутов нет.

— Ладно, не горюйте, — дядька поднял с земли свою удочку. — Меня дядей Колей зовут. Я в городе на автобазе слесарем работаю, в машинах толк знаю. Пошли ко мне на участок, я там в гараже пороюсь, может, и найдём чего для вашего самоката. Только сперва колесо из речки выудить надо. Не оставлять же мопедную деталь ракам.

Мы полезли в воду. Вода после жаркого дня была приятная, прохладная. Мишка нырнул с головой, пошарил руками по дну и закричал: — Нашёл! За спицы держу! Тяни!

Мы втроем вытащили мокрое колесо на берег. Из шины вывалилась маленькая дохлая лягушка, но само колесо не погнулось, спицы все были целые.

Дядя Коля смотал свои снасти, уложил их в лодку и говорит: — Ну, берите свой передний мост и раму, пошли за мной. Мой дом на третьей линии, у водокачки.

Мы подхватили наши железки и пошли по дачной улице. Сумка с колесом у меня в руках жутко звенела, мокрый носок на левой ноге сразу протёрся до дыр о гальку, и я шёл босиком. Дачники из-за заборов на нас смотрели и вовсю хохотали: — Глядите, дядя Коля опять каких-то пленных матросов ведёт! Где это вы так извазюкались?

— Это у нас испытания были! — гордо кричал им в ответ Мишка, хоть у самого с трусов всё ещё капала грязная речная вода. — Испытания новой ходовой системы! Скоро вообще на моторе поедем!

Пришли мы к дяде Коле на участок. У него там возле дома стоял настоящий железный гараж, а рядом на кирпичах лежала разобранная кабина от старого грузовика «ГАЗ-51». У Мишки от одного этого зрелища даже дыхание спёрло. Он сразу понял, что мы попали куда надо.

Дядя Коля отпер огромный замок, и железные ворота гаража с грохотом распахнулись. Внутри было темно и прохладно. Пахло бензином, машинным маслом и старыми шинами — в общем, самая настоящая автомобильная кузница! Вдоль стен стояли полки, а на них лежали огромные гаечные ключи, толстые шланги и круглые железные шестерёнки. На верстаке были прикручены большие чугунные тиски. Мишка сразу подбежал к ним, схватился за ручку и давай крутить:

— Вот это да! Славка, гляди, какие тискищи! Сюда если палку зажать, её потом никаким трактором не выдернешь!

Дядя Коля включил лампочку. Она загорелась под потолком, и мы увидели в углу большой деревянный ящик. Он был доверху набит ржавыми железками.

— Так, инженеры, — сказал дядя Коля и вытер руки тряпкой. — Хомуты и болт я вам найду. Но у меня к вам дело есть. Видите этот ящик? Тут у меня все гайки, болты и шайбы перемешались. Мне их к субботе перебрать надо. Поможете? Если всё рассортируете — большие гайки в одну банку, маленькие в другую, а болты в третью, — то я вам не просто хомуты дам. Я вам настоящий руль подарю. От старой машины. Он у меня на чердаке лежит.

Мишка аж подпрыгнул: — Руль?! Настоящий круглый руль? Дядя Коля, да мы за минуту всё разберём! Славка, давай банки!

Дядя Коля принёс нам три пустые консервные банки, а сам ушёл в сад. Мы уселись прямо на земляной пол возле ящика.

Сначала работать было весело. Мы хватали железки и кидали их по банкам: «Дзынь! Дзынь! Бряк!» Но минут через двадцать пальцы у нас стали чёрными от мазута, а в глазах замелькало от этих кругляшков.

— Ой, Мишка, — вздохнул я и положил маленький винтик в банку. — У меня уже спина затекла. И голова кружится. Давай отдохнём.

— Никаких отдыхов! — рассердился Мишка. — Ты про руль подумай! Представь: поедем мы с горы, а у нас в руках настоящий руль, как у шофёра. Поворачиваешь его — и машина едет куда надо. Нажимай, Славка!

Тут в гараж заглянула Алёнка. Она уже отмыла нос от песка. — Мальчишки, — говорит, — вы чего в темноте сидите? Там бабушка радио слушает, скоро ужинать позовёт. А вы грязные как не знаю кто.

— Алёночка, — ласково сказал Мишка. — Помоги нам винтики собирать. Кто больше соберёт, тот будет главным капитаном.

— Не хочу я в капитанство играть, — сказала Алёнка и спрятала руки за спину. — От ваших винтиков платья пачкаются. Я лучше пойду дяде Коле червей помогать копать. Они живые.

Она повернулась и убежала в сад.

Кое-как к вечеру мы перебрали весь ящик. Руки у нас стали чёрными по локоть, зато все три банки стояли полные до краёв. На дне ящика осталась только ржавая пыль.

Тут пришёл дядя Коля. Он посмотрел на банки, пошарил рукой в ящике и говорит: — Ну и ну! Вот это скорость. Молодцы, выручили. Пошли за наградой.

Он полез по лестнице на чердак и через минуту спустился. В руках он держал круглый, тяжёлый чёрный руль с железной крестовиной посередине. Он был немного поцарапан, но самый настоящий.

Мишка взял его, прижал к груди и заулыбался.

— Держите, — дядя Коля протянул нам ещё два блестящих железных хомута и длинный болт с гайкой. — Завтра с утра приходите с рамой, я вам покажу, как это правильно завинтить, чтоб ваше колесо больше в речку не улетало. А теперь бегите мыться, пока ваша бабушка нас искать не пошла.

Утром мы проснулись ни свет ни заря. Бабушка ещё спала, а мы уже умылись, наскоро схватили по куску хлеба и побежали под навес. Рама от велосипеда и колесо от коляски лежали на траве. Мишка вытащил из кармана хомуты, длинный болт и руль.

— Ну всё, Славка, — сказал Мишка. — Теперь у нас всё по науке. Хватай раму и колесо, бежим к дяде Коле. Он обещал инструменты дать.

Прибежали мы к гаражу. Дядя Коля уже возился у верстака, протирал тряпкой какие-то железки.

— А, явились, механики, — улыбнулся он. — Ну, давайте сюда вашу колымагу. Будем делать из неё настоящий вездеход.

Дядя Коля зажал велосипедную раму в свои большие чугунные тиски. Потом взял две железные пластины, приложил их к отпиленной трубе и говорит: — Смотри, Мишка. Вот это хомуты. Они обхватывают трубу с двух сторон. Теперь бери болт, просовывай в отверстие и нажимай.

Мишка взял длинный болт, просунул его сквозь хомуты. С другой стороны дядя Коля наживил гайку.

— А теперь берите ключи, — дядя Коля протянул нам два блестящих гаечных ключа. — Одним ключом держи гайку, чтоб на месте стояла, а вторым крути болт! — скомандовал дядя Коля. — Да налегайте сильнее, чтоб искры из глаз летели!

Я ухватился за один ключ, Мишка вцепился в другой. Крутить было ужас как тяжело. Ключ то и дело соскакивал, железные рёбра гайки больно резали пальцы, но мы всё равно знай себе крутили. Мишка сопел носом на весь гараж и изо всей силы упирался коленом в верстак.

— Жми, Славка! — пыхтел он, отдуваясь. — Давай, ещё капельку! Ещё один оборотик!

Наконец гайка встала намертво. Хомуты так сильно сжали раму, что железо даже потемнело.

— Ну вот, — сказал дядя Коля и подёргал раму рукой. — Теперь ни за что не отвалится. Сюда мы и вставим ось вашего большого колеса.

Мы давай скорее пихать ось мопедного колеса прямо в пазы хомутов и затянули их маленькими гайками. Колесо встало ровно-ровно посредине. Мишка крутанул его рукой — оно как завертится быстро, бесшумно, и ни в какую сторону не заваливается!

— Держится! — закричал я на радостях. — Настоящий передний мост получился!

— Это ещё что! — Мишка вытащил наш главный трофей — круглый чёрный руль. — Дядя Коля, а руль-то как приделать? Он же на велосипедный штырь никак не налезает, дырка в руле вон какая здоровенная!

Дядя Коля посмотрел, повертел руль в руках, прищурился и говорит: — Ну, это мы тоже мигом исправим, мы возьмём старую резиновую втулку, насадим её на велосипедный стержень, а сверху забьем руль. Резина разожмётся, и руль сядет крепко-накрепко.

Дядя Коля нашёл в углу кусок чёрного шланга, отрезал от него кольцо ножом и натянул на трубку. Потом приставил сверху наш автомобильный руль.

— Ну-ка, Мишка, бери деревянный молоток-киянку и бей сверху. Только ровно.

Мишка размахнулся деревянным молотком и как стукнет по центру руля: «Тук! Тук! Бам!»

Руль со скрипом пошёл вниз, смял резину и сел намертво. Мишка схватился за него обеими руками, повернул влево — колесо послушно повернулось влево. Повернул вправо — колесо ушло вправо. Ничего не болталось и не прокручивалось.

— Ура! — заорал Мишка на весь гараж. — Настоящее рулевое управление! Теперь мы можем ехать куда угодно! Хоть в город!

— В город вам рановато, — засмеялся дядя Коля, выпуская раму из тисков. — Тормозов-то у вас всё ещё нет. Но руль хороший, шофёрский. Забирайте свой болид, испытывайте в саду. Только на большую дорогу без тормозов не суйтесь.

Мы подхватили нашу обновлённую трёхколёсную машину. Она стала тяжёлой, железной, впереди гордо блестел настоящий автомобильный руль. Мы выкатили её из гаража и наперегонки припустили к своему дому.

Прикатили мы машину во двор, поставили под яблоней. Руль чёрный, круглый — ну прямо как у настоящего грузовика! Мишка сел на маленькое велосипедное сиденье, ухватился за руль руками, покрутил туда-сюда и говорит:

— Нет, Славка, так дело не пойдёт. Сиденье слишком маленькое. Я один помещаюсь, а тебе где сидеть? На багажнике? На багажнике трясёт сильно, у тебя вчера чуть пятки не отвалились. Надо делать общее сиденье. Большое, длинное, чтоб сразу на двоих.

— Из чего ты его сделаешь? — спрашиваю я.

— Из доски! У нас за сараем лежала отличная широкая доска от старой скамейки. Пошли тащить.

Мы пошли за сарай, откопали в крапиве толстую сосновую доску. Она была сухая, гладкая, только с одного края мохом обросла. Мы её травой обтерли и притащили к машине. Мишка примерил её от самого руля до заднего багажника.

— Во! — радовался Мишка. — Гляди, Славка. Ложится прямо на раму. Спереди я сяду, сзади — ты. Теперь надо прикрутить. Проволоки у нас больше нет, всю вчера извели. Будем гвоздями заколачивать.

— Как ты её гвоздями к железу прибьёшь? — говорю я. — Гвоздь же железную трубу не пробьёт, он согнётся.

Мишка посмотрел на раму, почесал затылок и говорит: — Да-а... К железу нельзя. Но мы сделаем по-другому. Мы под доской пустим два деревянных бруска, зажмём ими железную трубу рамы с двух сторон, и уже бруски с деревянной доской гвоздями скрутим. Получится такой замок. Никуда не денется. Нам только бруски найти.

Пока мы искали бруски в сарае, на крыльцо вышла Алёнка. На ней были чистые синие шорты и белая панамка. Она подошла к машине, потрогала круглый руль пальцем и как закричит на весь сад:

— Ах вот вы как! Опять без меня? Сами сиденье для двоих делаете, а меня куда? Опять в песок бросите?

Мишка вылез из сарая, держит в руках два деревянных обрубка и говорит ласково: — Алёнучка, ну зачем в песок. Это у нас испытательный образец. Для тяжелых грузов. Нам со Славкой надо раму проверить под большой нагрузкой.

— Никаких грузов! — Алёнка упрямо поджала губы, подошла прямо к доске и села на неё посередине. — Я отсюда не уйду. Или вы делаете сиденье на троих, или я сейчас пойду на кухню и скажу бабушке, что вы у деда Савелия коловорот брали и велосипед распилили ножовкой.

Я испугался и шепчу Мишке: — Миш, давай её третьей запишем. Бабушка скоро варенье варить закончит, выйдет в сад — нам тогда точно крышка. С Алёнкой шутки плохи.

Мишка посмотрел на доску, прикинул длину и вздохнул: — Ладно. Доска длинная, три метра. Мы все трое поместимся. Будет у нас не просто автомобиль, а многоместный автобус. Славка, держи бруски снизу под рамой, а я сверху гвозди заколачивать буду. Только пальцы береги.

Я залез под велосипедную раму, упёрся спиной в песок и стал прижимать деревянные бруски к железной трубе. Бруски были шершавые, мне за шиворот сразу посыпалась сухая кора и заполз какой-то маленький муравей.

— Мишка, давай быстрее! — кричу я снизу. — Мне бруски пальцы давят, и муравей щекочется!

— Терпи, Славка, наука требует жертв! — отозвался сверху Мишка.

Раздался сильный удар топором: «Бах! Бах!»

Доска надо мной затрещала. Мишка колотил изо всех сил. Один гвоздь прошёл мимо бруска и чуть не задел мне ухо, но второй и третий сели точно в дерево. Бруски сжались вокруг железной трубы как настоящие тиски.

— Всё, вылезай, Славка! — крикнул Мишка.

Я вылез из-под машины, отряхнул рубашку от коры. Получилось здорово. Поверх зелёной рамы теперь лежала длинная, широкая сосновая доска. Она держалась крепко и не качалась. На неё спереди мы положили нашу диванную подушку в полосочку для Мишки, посредине Алёнка положила свой платок, а мне достался самый край доски у задних колёс.

— Ну, занимай места согласно купленным билетам! — скомандовал Мишка и уселся первым, крепко схватившись за круглый автомобильный руль.

В середину залезла Алёнка, прижала к себе куклу и упёрлась сандалиями в раму. Я сел самым последним, на самый кончик. Доска под нашим весом немного прогнулась, но выдержала.

— Куда поедем? — спросила Алёнка. — Только под гору к речке я не хочу. Там грязно и лягушки.

— Под гору мы больше не пойдём, — рассудительно сказал Мишка. — У нас тормозов пока нет, дядя Коля запретил. Мы будем проводить ходовые испытания по кольцевой дорожке вокруг дома. Тут ровно и безопасно. Славка, бери палки!

Мы заранее припасли две толстые берёзовые жерди. Я взял одну, Мишка другую. Мы упёрлись концами палок в землю, как рыбаки на плоту, и ка-а-ак толкнёмся!

Машина вздрогнула и покатилась вперёд по садовой дорожке.

— Ого! Идёт! — обрадовался я.

— А то! — кричал Мишка, поворачивая руль. — Трёхместный автобус марки «Карась-1» вышел на маршрут! Налегай, Славка!

Мы ехали ходко. Оттолкнёшься палкой о песок — машина катится метра три. Мишка крутил руль, объезжая кусты крыжовника. Алёнка сидела посредине, панамка у неё съехала на затылок, и она кричала: — Лево руля! Право руля! Бабушкин малинник по курсу!

Мы сделали целый круг вокруг дома. Всё шло просто отлично. Машина катилась мягко, руль слушался каждого движения, большое мопедное колесо впереди катилось ровно. Мы пошли на второй круг мимо колодца.

Но тут Алёнка заскучала: — Что-то мы медленно едем. Как черепахи. Вы же обещали с ветерком! Лошадки, поднажмите, а то я бабушку позову!

— Ах, с ветерком? — Мишка сразу загорелся. — Славка, бросай палки! Переходим на реактивную тягу! Бежим ногами по земле!

Мишка бросил свою жердь, спустил ноги с доски и давай бежать по песку, толкая машину вперёд за руль. Я тоже бросил палку, ухватился сзади за доску и припустил во все лопатки.

Машина мгновенно набрала скорость. Алёнка завизжала от радости. Ветер действительно засвистел у нас в ушах. Мы неслись мимо веранды, пыль летела из-под ног столбом.

Вдруг впереди, прямо на дорожке, показался старый дедушкин шланг для полива. Бабушка его утром протянула от колодца к грядкам с помидорами, а мы и забыли. Шланг был толстый, налитый водой и лежал поперек тропинки как чёрная змея.

— Мишка, шланг! — закричал я на бегу. — Тормози!

— Перелетим! — удало крикнул Мишка и ещё сильнее налёг на руль.

Переднее большое колесо с разбегу наехало на шланг, легко перескочило через него и покатилось дальше. Но маленькие задние колёса были слишком низкими. Они с маху врезались в резиновую трубу и намертво застряли.

Машина резко, как вкопанная, остановилась.

А мы-то бежали на полной скорости! Длинная сосновая доска не выдержала такого резкого удара. Раздался оглушительный треск: «Кр-р-рак!» — и наша трёхметровая скамейка лопнула ровно посередине, прямо под Алёнкой.

Раздался такой треск, будто в лесу столетняя сосна пополам сломалась. Задняя часть доски вместе со мной полетела вверх, а середина провалилась прямо на землю.

Алёнка даже пикнуть не успела. Она ухнула вниз вместе со своей куклой, села на обломки доски прямо в песок, а сверху её накрыло диванной подушкой в полосочку, которую сдуло с Мишкиного сиденья.

Мы со Славкой покатились по дорожке в разные стороны. Я пропахал носом грядку с укропом, а Славка улетел в кусты крыжовника.

Наступила тишина. Было слышно только, как на переднем мопедном колесе катается взад-вперед ржавая гайка: «Клик-клик, клик-клик».

Я поднялся, отряхнул колени от земли. Гляжу — Славка из крыжовника вылезает, на щеке царапина, в волосах паутина. А посреди дорожки сидит Алёнка. Панамка у неё съехала на нос, из-под подушки торчат только белые сандалии, и она молчит.

— Ну всё, — прошептал Славка, бледнея. — Сейчас как заведёт сирену. Бабушка из кухни с поварёшкой прибежит.

Мишка пулей подскочил к Алёнке, сдёрнул с неё подушку и давай её за плечи трясти: — Алёночка! Живая? Ничего не болит? Ты не плачь, слышишь? Это был не просто треск. Это у нас произошло аварийное отделение хвостового отсека! Как у настоящей ракеты «Восток» при выходе на орбиту! Юрий Гагарин тоже так приземлялся, на специальном кресле-катапульте! Ты теперь первая в мире девчонка-космонавт!

Алёнка сдвинула панамку с носа, посмотрела на обломки доски, потом на куклу, у которой отвалился один пластмассовый башмак, и говорит сердито: — Какой ещё космонавт? Гагарин разве в куст укропа падал? И штаны у меня снова грязные. Бабушка за эти штаны меня в угол поставит, а вам обоим крапивой уши нахлещет!

Тут дверь веранды со скрипом отворилась. На крыльцо вышла бабушка с большой алюминиевой ложкой в руке. На лбу у неё выступили капельки пота — она как раз на кухне варенье варила, — а лицо у неё было ужасно строгое. Она посмотрела на сломанную доску, на развороченную грядку с укропом, а потом на Алёнку, которая вся сидела в песке.

— Так… — сказала бабушка и грозно постучала ложкой по перилам крыльца. — Космонавты, значит! Час меня дома не было, а у вас уже целая ракета в огороде взорвалась! Миша, Славка! Я кому говорила Алёнку на этот ваш драндулет не сажать?

— Бабушка, да она сама села! — в один голос завопили мы. — Она сказала, что всё про коловорот расскажет, если мы её в команду третьей не запишем!

— Записали, вижу, — вздохнула бабушка. — Ну-ка, Алёнка, марш в дом, переодевайся! А вы двое… Марш за мной! Раз у вас сил много доски крушить, будете мне сейчас дрова для бани колоть. Настоящим топором! Под моим личным присмотром. А эту вашу штуковину трёхколёсную чтоб я больше во дворе не видела! Уберите с глаз долой за сарай!

Мишка уныло шмыгнул носом, взялся за руль и потащил нашу машину в самую крапиву за сарай. Переднее колесо сиротливо шуршало по траве, а сломанные бруски скребли по земле. Наше великое автомобильное лето, кажется, окончательно застряло в бабушкиных дровах.

Бабушка уселась на крылечке на табурет, положила на колени большую ложку и говорит: — Ну, работнички, приступайте. Вон куча чурбаков лежит, их надо пополам расколоть. Да аккуратнее, ноги себе не отрубите. За каждым вашим движением слежу.

Мишка взял топор. Топор был тяжёлый, с длинным деревянным топорищем. Мишка поставил на попа толстое сосновое полено, размахнулся и как ухнет!

Топор со свистом пошёл вниз, но в полено не вошёл, а только отскочил в сторону со звоном. Полено даже не поцарапалось, только подпрыгнуло.

— Ух ты, крепкое какое! — сказал Мишка, вытирая нос рукавом. — Славка, подержи его сверху, а то оно падает.

— Ещё чего! — испугался я. — Чтобы ты мне руку оттяпал? Сам держи.

Бабушка с крыльца кричит: — Руками не держать! Кто же полено руками держит? Миша, бей по центру, прямо в трещину целился.

Мишка прицелился, размахнулся повыше и ка-а-ак стукнет! Топор глубоко вошёл в самую середину чурбака и там намертво застрял. Мишка дёргает его вверх — полено поднимается вместе с топором. Трахает обухом о землю — дерево не колется.

Мишка упарился, сел на кучу и стал пыхтеть. Лоб у него опять стал чёрным от мазутных пальцев. Он посмотрел на сосновое бревно и говорит мне шёпотом: — Славка, гляди, какое дерево крепкое. Наша доска от скамейки сразу пополам треснула, потому что тонкая была. А этот чурбак — его даже топором не расколешь. Настоящая броня!

— Ну и что? — спрашиваю я. — Бабушка дрова просит, а не броню.

— Да ты не понимаешь! — зашептал Мишка, оглядываясь на крыльцо. Бабушка как раз отвернулась — Алёнка её в дом звала. — Если мы из таких круглых поленьев сделаем раму для нашей машины? Свяжем три бревна вместе стальной проволокой от деда Савелия. По бокам пустим длинные слеги, а посредине — толстый чурбак вместо сиденья. Такую раму никакой шланг не сломает! На ней хоть с обрыва прыгай — ей ничего не будет!

Я посмотрел на толстые сосновые поленья. Идея была дикая, но сидеть у таза со стиральным порошком или махать тяжёлым топором мне хотелось ещё меньше.

— А как мы колёса к брёвнам приделаем? — спрашиваю я. — Бревно же круглое, к нему хомуты дяди Коли не налезут.

— Налезут! — обрадовался Мишка. — Мы в бревне топором плоские пазы выдолбим, как на железной раме. Дядя Коля увидит — обалдеет. Скажет: настоящая лесная конструкция, вездеходная! Нам только дрова доколоть надо, чтоб бабушка нас отпустила. Давай, Славка, берись за топорище, будем вдвоём поднимать и о землю бить, чтоб раскололось!

Мы ухватились вдвоём за ручку топора, подняли тяжёлое полено высоко над головой и со всей силы ухнули его об землю. Полено с треском лопнуло на две ровные жёлтые половинки, и по всему двору вкусно запахло свежей сосновой смолой.

— Во! — обрадовался Мишка. — Дело пошло! Сейчас мы эту кучу в один миг ликвидируем и побежим за сарай, пока наши колёса никто на металлолом не утащил!

Бабушка уселась на крылечке на табурет, положила на колени большую ложку и говорит: — Ну, работнички, приступайте. Вон куча чурбаков лежит, их надо пополам расколоть. Да аккуратнее, ноги себе не отрубите. За каждым вашим движением слежу.

Мишка взял топор. Топор был тяжёлый, с длинным деревянным топорищем. Мишка поставил на попа толстое сосновое полено, размахнулся и как ухнет!

Топор со свистом пошёл вниз, но в полено не вошёл, а только отскочил в сторону со звоном. Полено даже не поцарапалось, только подпрыгнуло.

— Ух ты, крепкое какое! — сказал Мишка, вытирая нос рукавом. — Славка, подержи его сверху, а то оно падает.

— Ещё чего! — испугался я. — Чтобы ты мне руку оттяпал? Сам держи.

Бабушка с крыльца кричит: — Руками не держать! Кто же полено руками держит? Миша, бей по центру, прямо в трещину целился.

Мишка прицелился, размахнулся повыше и ка-а-ак стукнет! Топор глубоко вошёл в самую середину чурбака и там намертво застрял. Мишка дёргает его вверх — полено поднимается вместе с топором. Трахает обухом о землю — дерево не колется.

Мишка упарился, сел на кучу и стал пыхтеть. Лоб у него опять стал чёрным от мазутных пальцев. Он посмотрел на сосновое бревно и говорит мне шёпотом: — Славка, гляди, какое дерево крепкое. Наша доска от скамейки сразу пополам треснула, потому что тонкая была. А этот чурбак — его даже топором не расколешь. Настоящая броня!

— Ну и что? — спрашиваю я. — Бабушка дрова просит, а не броню.

— Да ты не понимаешь! — зашептал Мишка, оглядываясь на крыльцо. Бабушка как раз отвернулась — Алёнка её в дом звала. — Если мы из таких круглых поленьев сделаем раму для нашей машины? Свяжем три бревна вместе стальной проволокой от деда Савелия. По бокам пустим длинные слеги, а посредине — толстый чурбак вместо сиденья. Такую раму никакой шланг не сломает! На ней хоть с обрыва прыгай — ей ничего не будет!

Я посмотрел на толстые сосновые поленья. Идея была дикая, но сидеть у таза со стиральным порошком или махать тяжёлым топором мне хотелось ещё меньше.

— А как мы колёса к брёвнам приделаем? — спрашиваю я. — Бревно же круглое, к нему хомуты дяди Коли не налезут.

— Налезут! — обрадовался Мишка. — Мы в бревне топором плоские пазы выдолбим, как на железной раме. Дядя Коля увидит — обалдеет. Скажет: настоящая лесная конструкция, вездеходная! Нам только дрова доколоть надо, чтоб бабушка нас отпустила. Давай, Славка, берись за топорище, будем вдвоём поднимать и о землю бить, чтоб раскололось!

Мы ухватились вдвоём за ручку топора, подняли тяжёлое полено высоко над головой и со всей силы ухнули его об землю. Полено с треском лопнуло на две ровные жёлтые половинки, и по всему двору вкусно запахло свежей сосновой смолой.

— Во! — обрадовался Мишка. — Дело пошло! Сейчас мы эту кучу в один миг ликвидируем и побежим за сарай, пока наши колёса никто на металлолом не утащил!

Перелезли мы через дыру в заборе и пошли к дедовскому дому. Буран бежал рядом и всё норовил ткнуться своим мокрым носом Мишке в руку.

На веранде у деда Савелия сидел дядя Коля. Он был в своей тельняшке, пил чай из блюдечка и что-то писал карандашом на газете. Увидел он нас с топором и говорит: — Ну что, плотники? Слышал я, вы решили лесовоз построить? Из брёвен? Да вы его с места не сдвинете! Он же у вас тяжеленный будет. На первой же кочке ваши пазы расколются, и руль в руках останется.

Мишка надулся, положил топор на ступеньку и говорит: — А из чего тогда делать? Доска лопнула, железная рама от велосипеда тонкая, хомуты съезжают. Бревно — оно хотя бы крепкое.

Дядя Коля поставил блюдечко на стол, посмотрел на деда Савелия и говорит: — Крепкое-то оно крепкое, да только в машине лёгкость нужна. Савельич, помнишь, у тебя за баней трубы старые лежали? Ты же их выкинуть хотел?

Дед Савелий почесал бороду и говорит: — Лежали. Обыкновенные водопроводные трубы. Остались, когда мы воду в дом проводили, удумал чего?

— А то! — дядя Коля встал. — Из этих труб мы ребятам такую раму соберём — никакой танк не разобьёт. И весить она будет мало. Пошли смотреть.

Мы побежали за баню, а там в траве действительно лежали длинные железные трубы. Они были серые и гладкие.

— Гляди, Мишка, — дядя Коля поднял одну трубу. — Тут на концах даже резьба есть, нам на руку и варить даже ничего не надо. Мы возьмём уголки и муфты — у Савельича в сарае целый ящик этого добра. Свинтим раму на резьбе, как конструктор. Подайте-ка ножовку.

Мишка от таких слов прямо про дедово полено забыл: — На резьбе?! Дядя Коля, да это же будет как на настоящем заводе! Славка, бежим за ключами!

Дед Савелий вынес нам из сарая два огромных, тяжёлых трубных ключа. Они были чёрные, с большими зубьями.

Дядя Коля взял ножовку с красной ручкой и быстро отпилил три куска трубы: два длинных и один короткий.

— Ну, берите ключи, — сказал дядя Коля. — Накручивайте муфту на резьбу. Да крутите сильнее, чтоб до самого конца шло.

Я ухватился за один ключ, Мишка за другой. Мы зажали трубу коленями прямо на траве. Мишка налёг на ручку ключа, аж лицо у него покраснело. Ключ заскрипел и пошёл по кругу.

— Нажимай, Славка! — пыхтел Мишка. — Крути сильнее! До упора!

Мы крутили до тех пор, пока железо не заскрипело намертво. Через полчаса перед нами на траве лежала прочная, лёгкая рама. Она была похожа на большую железную букву «Н». Она была ровная и совсем не гнулась, даже когда Мишка прыгал на ней обеими ногами.

— Во! — закричал Мишка. — Настоящая рама! Теперь сюда хомуты встанут крепко. Никакое дерево не нужно! Дядя Коля, вы настоящий мастер!

Притащили мы нашу новую раму во двор и положили прямо на траву под яблоней. Она была тяжёлая, холодная, но жутко прочная.

— Ну всё, Славка, — сказал Мишка, вытирая рукавом лоб. — Теперь у нас база есть. Неси хомуты, болты и наше колесо от коляски. Будем собирать всё до кучи.

Я сбегал под навес и притащил все железки. Мишка перевернул раму кверху ногами, приложил хомуты дяди Коли к передней трубе и говорит: — Давай, Славка, вставляй болт. А я гайку крутить буду.

Я просунул длинный болт сквозь железные ушки хомутов. Мишка взял гаечный ключ, наставил на гайку и давай крутить. Железо заскрипело. Мы затянули болт так сильно, что хомуты намертво обжали водопроводную трубу. Потом мы вставили в пазы ось нашего большого переднего колеса и закрутили две маленькие гайки.

— Держится! — закричал я, подёргав колесо. Оно сидело крепко и даже не шаталось.

— А то! — загордился Мишка. — Теперь давай заднюю ось приделывать.

С задней осью мы провозились дольше. Нам пришлось выпросить у бабушки кусок старой толстой бельевой верёвки, потому что хомуты дяди Коли сзади не подходили по размеру. Мы прижали маленькие велосипедные колёса к задней перемычке и давай мотать верёвку крест-накрест. Мишка тянул её зубами, упирался ногой в раму, аж покраснел весь.

— Ну-ка, Славка, завязывай узел, — хрипит Мишка. — Самый крепкий, морской!

Я завязал три узла и сверху ещё проволокой замотал, чтоб наверняка.

Перевернули мы машину обратно, поставили на колёса. Настоящий вездеход! Спереди большое колесо с круглым чёрным рулем, сзади два маленьких, а посередине — блестящие железные трубы.

— Во! — Мишка захлопал в ладоши. — Теперь сиденье надо. На железных трубах сидеть не гоже, все штаны порвём.

Мы нашли в сарае короткую толстую дощечку, обернули её старым бабушкиным мешком из-под картошки, чтоб мягче было, и положили прямо на трубы.

Мишка сел первым, ухватился за руль, покрутил его влево-вправо — переднее колесо послушно повернулось.

— Ну что, Славка, — говорит Мишка, и в глазах у него опять этот весёлый огонёк загорелся. — Машина готова. Конструкция стопроцентная, железная. Пошли на улицу, будем проводить генеральные ходовые испытания.

Тут из дома вышла Алёнка. В руках у неё была большая сушка. Она посмотрела на нашу железную машину, пожевала сушку и говорит подозрительно: — Опять без меня уезжаете? А где моё место? На мешке из-под картошки?

— Алёнушка, — сказал Мишка, быстро слезая с сиденья. — На этой машине тебе ехать нельзя. Это гоночный аппарат для экстремальных испытаний. Тут скорость будет бешеная. Ты лучше стой у калитки и маши нам платком, как на настоящих гонках.

— Не хочу я махать, — надулась Алёнка. — Сами катаетесь, а я стой? Я сейчас бабушке скажу, что вы у деда Савелия все трубы с задов утащили!

— Ничего не утащили! — закричал я. — Нам дядя Коля разрешил!

— А бабушка не разрешала! — упрямо сказала Алёнка и повернулась к дому.

Мишка схватил её за руку: — Ладно, ладно! Погоди! Славка, тащи вторую подушку с веранды. Положим её сзади на трубы, Алёнка поедет третьей. Только держаться будет за твои плечи. Договорились?

Алёнка посмотрела на подушку, подумала, откусила сушку и говорит: — Ладно. Только если со свистом поедем.

Мы выкатили наш болид за калитку и потащили его вверх по улице. Машина на железных трубах стала тяжёлой, катить её в гору было трудно. Мишка тянул за руль, я толкал сзади, а Алёнка шла рядом и подгоняла нас своей куклой.

Дорога вела к водонапорной башне. Там была самая высокая точка в посёлке. Оттуда вниз шла длинная, укатанная машинами дорога прямо к песчаному карьеру.

Пришли мы на самый верх. Отсюда весь наш посёлок «Светлые ключи» был виден как на ладони: маленькие домики, зелёные крыши и речка в камышах блестит на солнце.

— Ну что, экипаж, занимай места, — скомандовал Мишка, вытирая рукавом мокрый лоб. — Славка, садись самым последним. Как только я крикну, ты толкайся обеими ногами и прыгай на ходу.

Мишка уселся впереди, крепко вцепился в чёрный круглый руль и вытянул ноги вдоль рамы. Посредине на подушку уселась Алёнка. Она прижала куклу к животу и ухватилась руками за Мишкину футболку. Я умостился на самом краю дощечки, упёрся сандалиями в песок.

— Мишка, — говорю я, глядя вниз на крутой спуск. — А если мы опять тормозить не сможем? Песок-то тут кончился, дорога гладкая, твёрдая.

— Не боись, Славка! — крикнул Мишка, не оборачиваясь. — Наша рама теперь железная, трубы водопроводные! Она любую кочку выдержит. Если что — в кусты свернём, кусты мягкие. Ну, давай! На старт, внимание... Марш!

Я ка-а-ак толкнусь ногами о землю! Раз, два!

Машина вздрогнула, колёса зашуршали по сухой глине, и мы покатились вниз. Сначала ехали не спеша. Мишка крутил руль, объезжая мелкие камушки. Алёнка сидела смирно, только панамка у неё от ветра зашевелилась.

Но через тридцать метров гора пошла круче. Машина стала стремительно набирать ход. Ветер свистел в ушах так, что у меня аж глаза заслезились. Наш «водопроводный болид» весил порядочно, поэтому скорость росла с каждой секундой.

— Ух ты-ы! — закричал Мишка, сильнее сжимая руль. — Летим! Славка, гляди, как руль слушается! Настоящая машина!

— Мишка, быстро очень! — заорал я сзади, изо всех сил держась за раму. — Тормози давай! Тормози!

— Да нечем тормозить, я же говорю! — обернулся на секунду Мишка, и кепка у него с головы с летела прямо мне в лицо.

Я зажмурился, смахнул кепку, а когда открыл глаза — у меня внутри всё похолодело. Дорога впереди делала резкий поворот вправо, вокруг росла густая крапива, а прямо по центру тропинки стоял огромный деревянный щит с надписью «ПОЖАРНЫЙ ВОДОЁМ». И мы неслись прямо на этот щит.

Алёнка увидала деревянную стену перед самым носом, зажмурилась и как завижжит на всю гору: — А-а-а-а! Мама! Назад пустите! Не хочу в космос!

Мишка испугался, крутанул чёрный руль до самого упора вправо, чтобы вписаться в поворот. Переднее мопедное колесо послушно повернулось, хомуты дяди Коли выдержали намертво, но скорость была слишком большой.

Задние маленькие колёса пошли юзом по сухой глине. Нашу машину занесло боком, дощечка под нами затрещала, и мы на полной скорости боком влетели прямо в заросли гигантской дачной крапивы.

В кустах затрещало так, будто мы в стог сена провалились. Только это был не стог, а самая злая, высоченная крапива у пожарного водоёма. Мы повалились набок. Алёнка вылетела первой и приземлилась прямо на диванную подушку, я упал на неё, а сверху на нас свалился Мишка вместе со своим железным рулём.

Секунды две стояла тишина. Потом крапива вокруг нас зашевелилась, и руки, ноги, щёки сразу обожгло страшным огнём. Жгло так, будто нас всех разом кипятком облили.

Алёнка открыла глаза, посмотрела на свои руки, которые мгновенно покрылись белыми волдырями, и как заведёт сирену: — А-а-а-а! Мама-а-а! Горю-ю-у! Уши горят! Ноги горят! Заберите меня из этой машины!

Я тоже терпеть не мог, стал тереть ладонями коленки, но от этого только хуже становилось. — Ой, Мишка! — кричу. — Сделай что-нибудь! Мы же сейчас тут все сгорим живьём!

Мишка сидел посреди кустов, у него на носу висел зелёный крапивный лист, а сам он был весь красный. Он схватил Алёнку за руку, вытащил её на чистую дорожку и давай обдувать ей пальцы: — Алёночка, не плачь! Это не просто крапива! Это у нас произошло аварийное прохождение сквозь плотные слои атмосферы! Все космические корабли так горят, когда на Землю возвращаются! Ты теперь настоящий герой! Потерпи, сейчас пройдёт!

— Ничего не пройдёт! — ревела Алёнка, катаясь по траве. — Сами вы космонавты лопоухие! Кукла моя тоже вся сгорела!

Тут из камышей у водоёма послышался тяжёлый топот. Мы оглянулись. Из зарослей выскочил Буран. Он весело залаял, подбежал к Алёнке и стал лизать ей солёные от слёз щёки. А следом за пёсиком из-за поворота вышел дед Савелий. В руках он держал старую глиняную плошку, от которой пахло чем-то кислым и прохладным.

Дед Савелий остановился, посмотрел на нашу раму из водопроводных труб, которая торчала из кустов, потом на наши красные физиономии и качает: — Ну что, соколы? Долетались? Я же видел с горы, как вы неслись. Думал, до самой речки докатитесь, — ворчал дед Савелий, — а вы, ишь, в пожарный пруд решили сигануть! Ну-ка, живо ко мне подходи по одному, мазать буду, пока пупырями не пошли!

Дед присел на корточки, зачерпнул из плошки густую белую массу. Это оказалась обыкновенная холодная простокваша из погреба. Дед давай густо мазать Алёнке руки и ноги. Алёнка сразу затихла, только носом шмыгнула. Простокваша была холодная, приятная, и огонь на коже сразу стал утихать. Дед вымазал меня, потом Мишку. Мы стояли посреди дороги все белые, липкие, пахли кислым молоком на всю улицу, зато жжение почти прошло.

Дед Савелий подошёл к кустам, ухватился за нашу железную раму и вытащил её на дорогу. Мы с Мишкой даже глаза зажмурили от страха — думали, от такого удара хомуты дяди Коли точно лопнули и всё развалилось. Глядим — а машина целёхонькая! Трубы не погнулись, руль на месте, колёса крутятся ровно. Вот это прочность!

Дед Савелий постучал пальцем по железной муфте и говорит: — Надо же… Выдержал драндулет! Трубы-то крепкие попались, на совесть сделано. Ладно, изобретатели, забирайте свой танк и шагом марш к бабушке!

Она там на веранде уже пироги из печи вынимает, вас ищет. И чтобы без тормозов я вас на этой горе больше не видел! А не то лично у Кольки в гараже железный лом попрошу и вашу машину в металлолом превращу. Понятно?

— Понятно, дедушка Савелий, — тихо сказал Мишка.

Мы подхватили наш болид за руль и потащили его обратно к дому. Кожа под белой простоквашей приятно холодила, колесо шуршало по глине, а Мишка уже всю дорогу шёпотом доказывал мне, что теперь нам осталось только придумать, как сделать к трубам ручной тормоз из старого прижимного валика от бабушкиной стиральной машины.

Прикатили мы наш болид во двор, поставили под навес. Сами стоим белые от простокваши, рубашки липкие, но кожа уже почти не чешется.

Из кухни вышла бабушка. Она несла большое полотенце. Посмотрела на нас, всплеснула руками и говорит: — Батюшки! Это что ещё за сметанные привидения? Вы где так извазюкались?

— Это нас дед Савелий спас, — сказал Мишка. — Мы в крапиву у пожарного водоёма влетели. Скорость большая была, а затормозить не успели.

Бабушка покачала головой, вздохнула и повела нас под душ. Вода смыла всю простоквашу. Мы переоделись в чистые рубашки, сели на веранде за стол. Бабушка налила нам чаю с душицей и подвинула тарелку с пирогами. Пироги были с повидлом, сладкие.

Мишка жуёт пирог, запивает чаем и говорит мне шёпотом: — Славка, ты слышал, что дед Савелий сказал? Без тормозов на гору больше не пустит. Значит, надо делать тормоз. И я уже придумал из чего.

— Из чего? — спрашиваю я.

— Помнишь, у бабушки в сарае стоит старая сломанная стиральная машина? Ну, такая ручная, деревянная, с двумя резиновыми валиками сверху, которыми бельё отжимают. Ручку крутишь — валики крутятся и воду из простыни выжимают.

— Ну, помню, — говорю я. — А валики тут при чём?

— Эх ты, голова два уха! Один такой резиновый валик — это же готовый тормозной прижим! Мы возьмём этот валик, приделаем его на железную ось позади наших маленьких колёс. К валику привяжем длинную палку-рычаг и выведем её вперёд, прямо к сиденью. Нажимаешь рукой на рычаг — палка прижимает резиновый валик к шине, колёса заклинивает, и машина останавливается как вкопанная! Резина о резину тереться будет, никакого дыма и сандалии целые!

Мне идея показалась правильной. Мы быстро допили чай, схватили по последнему пирогу и побежали в сарай к сломанной стиральной машине.

Машина стояла в самом углу под старыми половиками. Валики у неё были толстые, белые, из твёрдой резины. Мишка взял плоскогубцы и давай откручивать железные гайки, которые держали верхнюю раму с валиками. Гайки заржавели, не поддавались. Мишка налёг всем весом, плоскогубцы сорвались, и он больно стукнулся локтем о стену сарая.

— Ой! — пискнул Мишка, потирая локоть. — Славка, тащи маслёнку из ящика. Надо резьбу смазать, а то мы её до зимы крутить будем.

Я принёс маслёнку с машинным маслом, капнул на гайки. Дело пошло легче. Минут через десять мы вытащили один толстый резиновый валик вместе с его железной осью.

— Во! — радовался Мишка, крутя валик в руках. — Настоящая тормозная колодка фабричного производства! Теперь надо найти длинную прочную палку для рычага. Пошли к дровянику смотреть.

Палку мы нашли быстро. Около дровяника лежала отличная берёзовая жердь, гладкая, ровная и прочная. Мишка примерил её к раме и говорит: — Вот это будет наш тормозной рычаг. Один конец мы примотаем к валику, а второй будет торчать прямо перед моим сиденьем. Катимся мы, значит, с горы, я руку протягиваю, нажимаю на берёзу — и машина встаёт как вкопанная.

Мы прикатили наш болид из-под навеса, перевернули его набок. Мишка приложил резиновый валик к задним колёсам. Оказалось, что если валик просто положить на трубы, он будет тереться о шины постоянно, и машина вообще с места не сдвинется.

— Ну и что теперь делать? — спрашиваю я. — Она же ехать не сможет.

— Эх ты, Славка! — вздохнул Мишка. — Надо сделать подвеску. Мы подвесим валик на двух толстых резинках от старого автомобильного сиденья, которые я в гараже у дяди Коли подобрал. Резинки будут держать валик в воздухе над колёсами. А когда я нажму на рычаг, резинки растянутся, валик прижмётся к шинам и затормозит. А отпустишь рычаг — он сам обратно наверх подпрыгнет. Понял?

Я подумал и говорю: — Понял. Это хитро придумано.

Мы принялись за работу. Натянули толстые чёрные резинки, привязали к ним железную ось валика. Потом взяли берёзовую жердь и давай её проволокой к валику приматывать. Мишка мотал, сопел носом, плоскогубцами узлы затягивал. Проволоки не пожалел — целый моток извёл, чтоб рычаг намертво сидел.

Перевернули мы машину обратно на колёса. Рычаг торчал из-под сиденья вперёд и вверх, как огромный хвост, метра на два.

Мишка уселся впереди на подушку, ухватился левой рукой за руль, а правой взял берёзовую жердь. Нажал вниз — валик со скрипом опустился и плотно прижался к маленьким велосипедным колёсам. Отпустил — валик с глухим стуком подпрыгнул на резинках обратно.

— Работает! — закричал Мишка. — Система стопроцентная! Настоящие пневматические тормоза! Славка, зови Алёнку, пошли на испытания!

Тут из дома вышла Алёнка. Она уже переоделась в чистое жёлтое платье, а на голове у неё была новая розовая панамка. Она подошла к машине, посмотрела на огромную берёзовую палку, которая торчала над сиденьем, и говорит: — Это что ещё за удочка? Вы что, рыбу на ходу ловить собрались?

— Это не удочка, Алёночка, это главный рычаг безопасности, — важно сказал Мишка. — Залазь посредине, сейчас испытывать будем.

Алёнка полезла на своё место, уселась на подушку. И тут оказалась незадача. Берёзовая жердь шла прямо через середину машины. Стоило Алёнке сесть, как верхний конец палки упёрся ей прямо в розовую панамку и сдвинул её на самый нос.

— Ой! — закричала Алёнка из-под шляпы. — Она мне голову давит! Я так не поеду! Уберите вашу удочку, она мне всю причёску испортит!

Мишка посмотрел на рычаг, потом на Алёнку и говорит мне: — Да-а, длинновата палка получилась. Переборщили мы с рычагом. Славка, неси топор, надо её укоротить прямо на ходу, а то Алёнка опять к бабушке убежит.

Я сбегал под навес и принёс топор. Алёнка сидела посреди машины, сердито сопела и держала панамку руками, чтоб та совсем на глаза не съезжала. Половина берёзовой жерди торчала у неё прямо над головой.

— Так, Алёнка, зажмурься и голову пониже пригни, — скомандовал Мишка. — Славка, руби прямо над её плечом. Только аккуратно, а то вместе с панамкой её укоротишь.

Я примерился, поднял топор и как стукну обухом по берёзе! Жердь была сырая, вязкая, топор только глубоко застрял в древесине, а сама палка жутко спружинила.

От этого удара весь наш тормозной механизм качнулся. Толстые чёрные резинки, которые держали валик над колёсами, натянулись и с треском лопнули. Валик от стиральной машины под собственным весом рухнул вниз и намертво заклинил маленькие задние колёса.

Но это ещё полбеды. Длинный конец берёзового рычага, за который держался Мишка, резко рванул вперёд и вверх. Он с размаху стукнул Мишку прямо по шофёрскому рулю.

Руль от самосвала от такого удара провернулся на резиновой втулке. Переднее большое колесо резко развернулось поперёк рамы.

Машина, стоявшая на маленьком пригорке у крыльца, вздрогнула, подпрыгнула и сделала резкий, уродливый рывок назад — прямо в кусты бабушкиных любимых пионов, которые росли вдоль веранды.

Раздался глухой треск ломающихся стеблей: «Хрусь! Трах!»

Машина завалилась на правый бок. Алёнка вылетела из своего сиденья и мягко шлёпнулась на клумбу прямо посреди огромного розового бутона. Кукла её улетела на крыльцо. Мишка упал рядом, запутавшись ногами в водопроводных трубах рамы.

Я остался стоять с топором в руках посреди дорожки, уставившись на этот погром. Большие розовые лепестки медленно кружились в воздухе и падали на грязную землю.

В эту самую секунду дверь веранды распахнулась с таким грохотом, что у нас у всех поджилки затряслись. На пороге стояла бабушка. В руках у неё была пустая стеклянная банка из-под варенья и большая деревянная ложка. Она посмотрела на сломанные пионы, на Мишку в трубах и на Алёнку, у которой в волосах застрял целый розовый цветок.

Бабушка медленно опустила ложку и говорит таким тихим, спокойным голосом, от которого нам со Славкой сразу захотелось пешком до города убежать:

— Ну всё, граждане начальники. Моё ангельское терпение не просто лопнуло, оно испарилось. Забор чинили — собаку измазали. Масло искали — карасей дяде Володе чистили. Скорость проверяли — парник разнесли. Теперь за тормоза взялись? И прямо по моим призовым пионам, которые я три года из семян растила?

— Бабушка, мы палку укорачивали... — пролепетал из кустов Мишка, пытаясь высвободить ногу из хомута.

— Укорачивали они! — бабушка шагнула на крыльцо и показала ложкой на калитку. — Значит так, инженеры-вредители. Оружие на землю! Колымагу вашу — вон со двора, чтоб я её до конца лета не видела! И катитесь вместе со своим рулём к дяде Коле в гараж, к деду Савелычу на огород, хоть на Луну летите! Но чтобы на моём участке до самого вечера тишина стояла, как на кладбище! А Алёнка идёт со мной пить чай с сушками. Без вас!

Мишка живо вылез из кустов, подхватил раму за руль. Я схватил топор, бросил его под навес и ухватился за заднюю перемычку. Мы сломя голову покатили нашу побитую, застрявшую намертво машину со двора прямо по пыльной дачной улице. Переднее мопедное колесо смотрело боком, резиновый валик волочился по земле и противно шуршал, но мы не останавливались, пока не добежали до конца первой линии.

Докатили мы нашу телегу до большой канавы на окраине посёлка и сели прямо в пыльную траву. Есть хотелось жутко, в животе урчало.

Машина наша стояла рядом. Одно колесо в лопухах валяется, руль набок съехал, а верёвки сзади совсем размотались.

— Ну и что теперь делать? — уныло сказал я и стал вытряхивать песок из сандалии. — Домой идти нельзя, бабушка вон как ложкой размахалась. И пионы эти несчастные… Зачем ты вообще велел в эту берёзу врезаться?

Мишка сидел на корточках, ковырял палочкой сухую землю и хмурился. — Да ладно тебе, Славка, не хнычь! — буркнул он. — Подумаешь, пионы! Новые вырастут. Зато трубы-то целые остались! Водопровод — это, брат, сила!

Тут со стороны водокачки послышался быстрый такой треск. По дороге на взрослом велосипеде катил пацан. Он затормозил прямо перед нами, выставил ногу в рваном кеде и стал разглядывать нашу штуковину. Это был Серёжка Королёв с первой линии. Он был года на два старше нас, ходил всегда в синей майке и считался самым главным знатоком в посёлке.

— Здорово, маляры! — крикнул Серёжка. — Это что ещё за чучело у вас? Велик, что ли, распилили? Мне дед Савелий рассказывал, как вы его Бурана в масляный чебурек превратили. У нас весь посёлок со смеху помирал!

Мишка сразу вскочил на ноги: — Сам ты чучело, Королёв! Это не чучело, а трёхколёсный вездеход. Из настоящих труб сделан! И руль от машины, видишь? Настоящая шофёрская работа, не то что твой велик! Только у нас сейчас ходовая часть на ремонте.

Серёжка слез с велика, подошёл ближе, потрогал хомуты и покачал головой: — Хомуты крепкие, сразу видать. Только педалей у вас нет. Вы как на нём ездить собираетесь? Всё время с горы летать, пока в пруд не ухнете? Так у нас горы в посёлке скоро кончатся.

— Мы мотор поставим! — упрямо сказал Мишка. — Или ногами отталкиваться будем.

— Ногами не находишься, — сказал Серёжка. — И мотор от вашей швейной машины не поедет. Он вас троих даже с места не сдвинет. Тут цепной привод нужен. Педали, звёздочка, цепь — как у людей.

— Да где же мы цепь возьмём? — вздохнул я. — Наш старый велик помялся, а от твоего велосипеда раму отпиливать ты не дашь.

Серёжка хитро прищурился и говорит тихо: — Мой велик не трогай. Но я знаю, где целая куча этого железа лежит. За дальним лесом, где старый кирпичный завод. Там в сарае валяется рама от старого мотоцикла. И педали там есть, и звёздочка, и цепь ржавая, но целая. Мы с пацанами вчера туда лазили, да сторож дядя Митя нас с собакой прогнал. А рама осталась.

У Мишки от таких слов аж дыхание перехватило. Он схватил Серёжку за руль: — От мотоцикла?! Настоящая цепь?! Серёга, веди! Мы её добудем! Нам без цепи никак нельзя, у нас вся машина встала!

— Веди, скажешь тоже, — засомневался Серёжка. — Там собака у дяди Мити — Пират, огромный кобель, злющий. К сараю близко не подпускает. Тут план нужен. Чтоб по уму всё.

Мишка посмотрел на меня, потом на Серёжку, и в глазах у него снова этот огонёк загорелся.

— План у меня уже есть, — зашептал Мишка, подзывая нас ближе. — У нас есть Буран. Буран — пёс огромный. Мы его с собой возьмём. Они с Пиратом лаяться начнут, и сторож отвлечётся. А мы тем временем сзади через забор — цап раму, и бегом! Славка, беги к деду Савелычу, зови Бурана на прогулку!

План у Мишки всегда созревал быстрее, чем я успевал подумать.

— Славка, — шепчет он, оглядываясь на дорогу. — Беги к нашему дому. Бабушка на веранде как раз краковскую колбасу резала для ужина. Отрежь тихонько хороший кусок. Без колбасы Буран с нами в лес не пойдёт, ему на дедовском коврике лежать привычнее.

Я сбросил сандалии и босиком по пыльной траве помчался к нашей калитке. Дома было тихо. Бабушка на кухне звенела чашками, а Алёнка сидела на крыльце и грызла сушку. Я прокрался на веранду, углядел на столе на тарелке толстый хвостик краковской колбасы, схватил его и сунул в карман шорт. Карман сразу стал жирным, но выбирать не приходилось.

Прибежал я обратно к канаве. Серёжка Королёв уже сидел на своём велике, караулил нашу железную раму.

— Нашёл? — спросил Мишка.

Я достал из кармана колбасу. Мишка понюхал её, сглотнул слюну и говорит: — Хороший кусок. Пахнет чесноком, Буран такой запах за версту чует. Пошли к деду.

Мы подкрались к плетню деда Савелия. Дед сидел в доме, из окна шёл дым от печки — видать, суп варил. А Буран лежал посреди двора на старом ватнике и лениво грыз сухую кость.

Мишка залез на забор, высунул голову из-за куста малины и тихонько позвал: — Бураша... Буранчик... Иди сюда, хороший пёсик. Смотри, что у меня есть.

Буран ухом повёл, повернул голову и уставился на Мишку. Мишка достал из моего кармана колбасу и помахал ей в воздухе. Пёс моментально бросил свою кость, поднялся на все четыре лапы и задвигал носом. Колбасный запах пошёл через кусты.

— Иди, иди, — шептал Мишка, пятясь назад в канаву.

Буран подошёл к сломанному плетню, перешагнул через нижнюю жердь и выкатился к нам. Он был огромный, лохматый и жутко сильный. Он сразу ткнулся носом Мишке в карман и стал вилять хвостом так, что лопухи вокруг заходили ходуном.

— На, ешь, — Мишка отломил половинку и дал псу. Буран только ам — и куска как не бывало. Даже не пожевал.

— Всё, вторую половину в лесу отдадим, — сказал Мишка, пряча остаток под рубашку. — А то он наестся и обратно спать уйдёт. Серёга, заводи свой «Урал», веди на завод!

Серёжка налёг на педали, велосипед его затрещал, и он покатил впереди по лесной тропинке. Мы с Мишкой подхватили нашу безколёсную железную раму на муфтах, взвалили её на плечи и припустили следом. Буран бежал сбоку, преданно заглядывал Мишке под рубашку и весело потявкивал. Он думал, что мы пошли на самую лучшую в мире колбасную прогулку.

Лес кончился как-то сразу. Тропинка вывела нас к огромному пустырю, заросшему полынью и чертополохом. Посреди пустыря стояли длинные, полуразрушенные сараи из красного кирпича. Крыши у них давно провалились, и сквозь дыры торчали молодые берёзки. Это и был старый кирпичный завод.

Серёжка Королёв затормозил, слез с велосипеда и спрятал его в густых кустах лещины. — Так, маляры, — зашептал он, подзывая нас ближе. — Дальше пешком. Вон видите деревянную сторожку с трубой? А рядом длинный сарай с железной крышей? Рама от мотоцикла лежит там, в самом углу, за бочками с мазутом.

Мы со Славкой положили нашу водопроводную раму в траву, чтоб не звенела. Буран сразу сел рядом, преданно глядя на Мишкину рубашку, из-под которой всё ещё пахло краковской колбасой.

— А где Пират? — тихо спросил я, оглядывая пустой двор.

— А вон он, под крыльцом сторожки спит, — Серёжка показал пальцем.

Из-под деревянного настила торчали огромные лапы и лохматый чёрный хвост. Возле крыльца в землю был вбит железный лом, от которого шла толстая ржавая цепь прямо под крыльцо.

— План такой, — зашептал Мишка, вытаскивая из-под рубашки последний кусок колбасы. — Я сейчас покажу колбасу Бурану и брошу её вон к тем кустам, поближе к крыльцу. Пират запах почует, вылезет. Они начнут делиться, залают. Сторож дядя Митя выйдет смотреть, в чём дело. А мы в это время обойдём сарай сзади, залезем через выломанную доску и утащим раму. Серёга, ты на стрёме у калитки стоишь. Если что — свисти.

Мишка отломил маленький кусочек колбасы, дал Бурану для затравки. Пёс облизнулся, заскулил и преданно уставился на оставшийся хвостик.

— Ну, Бураша, не подведи, — прошептал Мишка и со всей силы зашвырнул колбасу прямо в лопухи возле дедовского забора сторожки.

Буран как припустит через пустырь! Прямо по кустам, только хвост замелькал.

Через секунду из-под крыльца выскочило чёрное лохматое чудовище величиной с хорошего телёнка. Это был Пират. Он почуял чужака и колбасу одновременно. Цепь натянулась со страшным железным звоном: «Бумс!»

Пират как зарычит, как зальётся яростным лаем: «Гав! Гав! Р-р-р-ав!» Буран тоже не испугался, встал напротив него, шерсть на загривке дыбом, и давай в ответ басить: «Вуф! Вуф!»

На крыльцо сторожки сразу выскочил дед в синем ватнике и с большой деревянной палкой — сторож дядя Митя. — Это кто там лает?! — закричал он, щурясь на солнце. — Пират, чужие, что ли? Ищи их!

Дядя Митя пошёл вокруг крыльца разбираться, почему собаки повздорили.

— Наш выход! — скомандовал Мишка. — Славка, за мной!

Мы на четвереньках, прячась в густой полыни, обогнули железный сарай. Сзади действительно две доски были оторваны и висели на одном гвозде. Мишка протиснулся внутрь первым, я полез за ним и сразу зацепился шортами за ржавый гвоздь.

— Тссс! Не трещи! — шикнул Мишка из темноты.

Внутри сарая пахло сыростью, старым железом и какими-то сухими грибами. Свет пробивался сквозь щели в крыше. Мы огляделись. Прямо посреди сарая, среди ржавых железных бочек, лежало ОНО.

Это была старая, потрёпанная рама от мотоцикла «Минск». На ней не было ни бака, ни колёс, ни сиденья. Но зато посередине прочно сидели железные педали, большая круглая звёздочка и толстая, жутко ржавая цепь, которая петлей свисала до самого пола.

— Нашёл! — радостно прошептал Мишка, хватая раму за ржавую трубу. — Славка, хватай с другого конца! Тяни наружу, пока дед с палкой не вернулся!

Мы ухватились за мотоциклетную раму с двух сторон. Она была жутко тяжёлая, холодная и вся в какой-то въевшейся чёрной смазке. Мишка потащил её к выломанным доскам, высунул передний железный штырь наружу и кричит: — Давай, Славка, пихай сильнее! Жми сзади!

Я упёрся сандалиями в грязный пол, налёг всем весом. Рама со скрипом продвинулась вперёд ещё на полметра и... намертво заклинила. Круглая железная звёздочка, на которую надевалась цепь, зацепилась за толстую сосновую доску обшивки.

— Мишка! — шепчу я, аж пот со лба закапал. — Назад давай! Она застряла!

— Какое назад? — сердится Мишка из-за стены, пыхтит, сопит носом. — Тяни вперёд! Сильнее нажимай! Там Серёжка на велике руками машет, свистеть собирается!

В этот момент на улице лай как-то сразу прекратился. Буран, видать, доел последний чесночный хвостик краковской колбасы, облизнулся, понял, что ловить там больше нечего, и весело зашагал вокруг сарая искать нас.

Пират под крыльцом загремел цепью, рванулся за ним, но цепь кончилась, и он только обиженно завыл.

— Так-так-так... — послышался совсем близко тяжёлый дедовский шаг и ворчливый голос сторожа дяди Мити. — Кто тут у меня по заворью шастает? Куда это пёс лохматый намылился? Пират, ко мне! А это что ещё за железяка из сарая торчит?

Я замер внутри сарая, даже дышать перестал. Через щель между досками вижу: прямо к нашей раме подходит дядя Митя в своем синем ватнике. В руках у него большая берёзовая палка. А рядом с ним весело крутится наш Буран, машет хвостом и лижет деду грязные пальцы, словно они сто лет знакомы.

Мишка на улице тоже застыл, прижался спиной к доскам и кепку в руках комкает.

Дядя Митя подошёл к торчащей трубе, потрогал её палкой, потом заглянул за угол сарая и увидел Мишку.

— Батюшки! — сказал дядя Митя и переставил палку. — Это что ещё за чучело серое в крапиве сидит? Ты чей такой будете, паря? И зачем мою раму от «Минска» из сарая воруешь?

Мишка прижал кепку к голове, преданно посмотрел на сторожа и говорит тихим, дрожащим голосом: — Здравствуйте, дедушка Митя... Мы не воруем. Мы со Славкой... Мы её взаймы хотели взять. Нам цепь жутко нужна. У нас вездеход трёхколёсный из водопроводных труб, а хода нет. Педалей не хватает. Мы бы вам к сентябрю её вернули. Честное слово!

Дядя Митя посмотрел на Мишку, потом на Бурана, который уселся рядом и зевнул во весь свой огромный розовый рот, а потом как закричит на весь пустырь: — Взаймы?! Мотоцикл?! Да я эту раму три года берёг, хотел внуку Кольке к осени мопед собрать! А ну-ка, вылезай из сарая, второй помощник! Я тебя вижу!

Я уныло вылез через щель наружу, шорты окончательно порвал о гвоздь. Стоим мы перед дядей Митей, руки в мазуте, штаны рваные, а Буран сидит между нами и хвостом по пыли бьёт, довольный, что все вместе собрались. Наша мотоциклетная экспедиция, кажется, окончательно лопнула.

Дядя Митя посмотрел на наши грязные физиономии, покачал головой и говорит: — Взаймы, значит... К сентябрю... Знаю я ваше «верну». Ра раму растащите, цепь потеряете в лопухах, а мне потом Кольке велосипедный звонок вместо мопеда показывать?

Мишка уши прижал и говорит тихо: — Дедушка Митя, мы не потеряем. Мы её хомутами зажмём. Нам только звёздочку с педалями и цепь. Раму можете себе оставить.

Сторож почесал палкой затылок, глянул на Бурана, который уже лёг на пузо и грыз какую-то щепку, и вздохнул: — Упрямые вы, я гляжу. Прямо как мой Колька. Ладно, механики. Давай так. Мне у сторожки надо штабель красного кирпича перетащить под навес. Штук сто там лежит, руки не доходят. Поможете перетащить аккуратно, чтоб ни один кусок не раскололся — сниму я вам эту звёздочку. И цепь отдам. Идёт?

— Идёт! — в один голос закричали мы со Славкой.

Серёжка Королёв из кустов лещины всё видел, выкатил свой «Урал» и тоже кричит: — Дядя Митя, и я помогать буду! Нам на троих — это по тридцать три кирпича всего! За пять минут управимся!

Дядя Митя выдал нам три пары старых, дырявых брезентовых рукавиц, которые сваливались у нас с рук. Мы уселись возле кучи кирпичей.

Кирпичи были настоящие, тяжёлые, из обожжённой красной глины. Они жутко царапали пальцы даже через брезент. Я брал по одному и бережно нёс к сторожке. Мишка решил подойти к делу быстрее — схватил сразу три штуки, поднял, дошёл до середины двора, верхний кирпич у него покачнулся и как шлёпнется ему прямо на сандалию!

— Ой-ёй-ёй! — запрыгал Мишка на одной ноге, держась за палец. — Тяжёлый какой!

— Ты по одному носи, космонавт! — засмеялся дядя Митя с крыльца. — Тут скорость не нужна, тут аккуратность требуется.

Буран бежал за каждым из нас, нюхал кирпичи и громко чихал от красной пыли. Минут за сорок мы перетащили всю кучу. Под навесом вырос ровный, красивый штабель. Руки у меня вытянулись до самых колен, шорты окончательно покрылись красной глиняной крошкой, зато дело было сделано.

Дядя Митя вышел из сторожки, принёс большую ржавую отвёртку, молоток и банку с густым чёрным солидолом. Он подошёл к застрявшей раме, ловко стукнул обухом по клину педали — бах, бах! — и педальный вал вместе со звёздочкой выскочил из втулки. Потом он подцепил отвёрткой замок на ржавой цепи, и цепь со свистом упала на траву.

— Вот, держите, — дядя Митя протянул Мишке жирную, тяжёлую цепь и железную звёздочку с педалями. — И кусок солидола вам в тряпицу заверну. Без смазки ваша цепь через два метра заклинит.

Мишка взял железяки в руки, и лицо у него просияло, несмотря на всю грязь и кирпичную пыль.

— Спасибо, дедушка Митя! — закричал он. — Теперь у нас будет настоящий цепной привод! Наша машина теперь сама в гору поедет!

Мы сгребли наши сокровища, подхватили водопроводную раму, подозвали Бурана и наперегонки бросились обратно через лес к нашему посёлку. Нам нужно было успеть приделать педали до того, как бабушка вернётся со станции.

Дядя Митя посмотрел на наши грязные физиономии, покачал головой и говорит: — Взаймы, значит... К сентябрю... Знаю я ваше «верну». Ра раму растащите, цепь потеряете в лопухах, а мне потом Кольке велосипедный звонок вместо мопеда показывать?

Мишка уши прижал и говорит тихо: — Дедушка Митя, мы не потеряем. Мы её хомутами зажмём. Нам только звёздочку с педалями и цепь. Раму можете себе оставить.

Сторож почесал палкой затылок, глянул на Бурана, который уже лёг на пузо и грыз какую-то щепку, и вздохнул: — Упрямые вы, я гляжу. Прямо как мой Колька. Ладно, механики. Давай так. Мне у сторожки надо штабель красного кирпича перетащить под навес. Штук сто там лежит, руки не доходят. Поможете перетащить аккуратно, чтоб ни один кусок не раскололся — сниму я вам эту звёздочку. И цепь отдам. Идёт?

— Идёт! — в один голос закричали мы со Славкой.

Серёжка Королёв из кустов лещины всё видел, выкатил свой «Урал» и тоже кричит: — Дядя Митя, и я помогать буду! Нам на троих — это по тридцать три кирпича всего! За пять минут управимся!

Дядя Митя выдал нам три пары старых, дырявых брезентовых рукавиц, которые сваливались у нас с рук. Мы уселись возле кучи кирпичей.

Кирпичи были настоящие, тяжёлые, из обожжённой красной глины. Они жутко царапали пальцы даже через брезент. Я брал по одному и бережно нёс к сторожке. Мишка решил подойти к делу быстрее — схватил сразу три штуки, поднял, дошёл до середины двора, верхний кирпич у него покачнулся и как шлёпнется ему прямо на сандалию!

— Ой-ёй-ёй! — запрыгал Мишка на одной ноге, держась за палец. — Тяжёлый какой!

— Ты по одному носи, космонавт! — засмеялся дядя Митя с крыльца. — Тут скорость не нужна, тут аккуратность требуется.

Буран бежал за каждым из нас, нюхал кирпичи и громко чихал от красной пыли. Минут за сорок мы перетащили всю кучу. Под навесом вырос ровный, красивый штабель. Руки у меня вытянулись до самых колен, шорты окончательно покрылись красной глиняной крошкой, зато дело было сделано.

Дядя Митя вышел из сторожки, принёс большую ржавую отвёртку, молоток и банку с густым чёрным солидолом. Он подошёл к застрявшей раме, ловко стукнул обухом по клину педали — бах, бах! — и педальный вал вместе со звёздочкой выскочил из втулки. Потом он подцепил отвёрткой замок на ржавой цепи, и цепь со свистом упала на траву.

— Вот, держите, — дядя Митя протянул Мишке жирную, тяжёлую цепь и железную звёздочку с педалями. — И кусок солидола вам в тряпицу заверну. Без смазки ваша цепь через два метра заклинит.

Мишка взял железяки в руки, и лицо у него просияло, несмотря на всю грязь и кирпичную пыль.

— Спасибо, дедушка Митя! — закричал он. — Теперь у нас будет настоящий цепной привод! Наша машина теперь сама в гору поедет!

Мы сгребли наши сокровища, подхватили водопроводную раму, подозвали Бурана и наперегонки бросились обратно через лес к нашему посёлку. Нам нужно было успеть приделать педали до того, как бабушка вернётся со станции.

Дядя Митя посмотрел на наши грязные физиономии, покачал головой и говорит: — Взаймы, значит... К сентябрю... Знаю я ваше «верну». Ра раму растащите, цепь потеряете в лопухах, а мне потом Кольке велосипедный звонок вместо мопеда показывать?

Мишка уши прижал и говорит тихо: — Дедушка Митя, мы не потеряем. Мы её хомутами зажмём. Нам только звёздочку с педалями и цепь. Раму можете себе оставить.

Сторож почесал палкой затылок, глянул на Бурана, который уже лёг на пузо и грыз какую-то щепку, и вздохнул: — Упрямые вы, я гляжу. Прямо как мой Колька. Ладно, механики. Давай так. Мне у сторожки надо штабель красного кирпича перетащить под навес. Штук сто там лежит, руки не доходят. Поможете перетащить аккуратно, чтоб ни один кусок не раскололся — сниму я вам эту звёздочку. И цепь отдам. Идёт?

— Идёт! — в один голос закричали мы со Славкой.

Серёжка Королёв из кустов лещины всё видел, выкатил свой «Урал» и тоже кричит: — Дядя Митя, и я помогать буду! Нам на троих — это по тридцать три кирпича всего! За пять минут управимся!

Дядя Митя выдал нам три пары старых, дырявых брезентовых рукавиц, которые сваливались у нас с рук. Мы уселись возле кучи кирпичей.

Кирпичи были настоящие, тяжёлые, из обожжённой красной глины. Они жутко царапали пальцы даже через брезент. Я брал по одному и бережно нёс к сторожке. Мишка решил подойти к делу быстрее — схватил сразу три штуки, поднял, дошёл до середины двора, верхний кирпич у него покачнулся и как шлёпнется ему прямо на сандалию!

— Ой-ёй-ёй! — запрыгал Мишка на одной ноге, держась за палец. — Тяжёлый какой!

— Ты по одному носи, космонавт! — засмеялся дядя Митя с крыльца. — Тут скорость не нужна, тут аккуратность требуется.

Буран бежал за каждым из нас, нюхал кирпичи и громко чихал от красной пыли. Минут за сорок мы перетащили всю кучу. Под навесом вырос ровный, красивый штабель. Руки у меня вытянулись до самых колен, шорты окончательно покрылись красной глиняной крошкой, зато дело было сделано.

Дядя Митя вышел из сторожки, принёс большую ржавую отвёртку, молоток и банку с густым чёрным солидолом. Он подошёл к застрявшей раме, ловко стукнул обухом по клину педали — бах, бах! — и педальный вал вместе со звёздочкой выскочил из втулки. Потом он подцепил отвёрткой замок на ржавой цепи, и цепь со свистом упала на траву.

— Вот, держите, — дядя Митя протянул Мишке жирную, тяжёлую цепь и железную звёздочку с педалями. — И кусок солидола вам в тряпицу заверну. Без смазки ваша цепь через два метра заклинит.

Мишка взял железяки в руки, и лицо у него просияло, несмотря на всю грязь и кирпичную пыль.

— Спасибо, дедушка Митя! — закричал он. — Теперь у нас будет настоящий цепной привод! Наша машина теперь сама в гору поедет!

Мы сгребли наши сокровища, подхватили водопроводную раму, подозвали Бурана и наперегонки бросились обратно через лес к нашему посёлку. Нам нужно было успеть приделать педали до того, как бабушка вернётся со станции.

Выкатили мы наш болид за калитку. Машина на водопроводных трубах и с тяжёлой мотоциклетной рамой весила теперь прилично. Впереди гордо блестел чёрный руль от самосвала, а внизу висела густо намазанная солидолом цепь.

На улице как раз Серёжка Королёв на своем «Урале» катил. Увидал нас, притормозил и кеду в песок упёр.

— Ого! — говорит. — Неужто допилили? Ну-ка, показывайте ваш цепной привод в действии. А то я думал, вы её обратно дяде Мите понесёте.

Мишка загордился, поправил кепку грязной рукой и уселся на наше сиденье из мешка. — Смотри, Королёв, — говорит он важно. — Это тебе не просто велик. Это первый в посёлке педальный автомобиль. Славка, занимай заднее место на подушке. Будешь у нас штурманом.

Я сел сзади, ухватился за трубы. Алёнка прибежала с крыльца, сушку в руке держит и кричит: — А меня опять забыли? Я тоже хочу на педалях!

— Алёнушка, подожди, — Мишка уже поставил ноги на железные мотоциклетные педали. — Это пробный запуск системы. Нам надо проверить натяжение цепи. Постоишь на стрёме. На старт, внимание... Поехали!

Мишка изо всей силы налёг на правую педаль. Железо глухо заскрипело. Наша сосновая звёздочка, которую мы три часа напильником обтачивали, выдержала. Цепь натянулась, передала ход на заднюю ось, и машина медленно, но верно покатилась вперёд прямо по ровной песчаной дороге.

— Едет! — закричал я. — Мишка, сама едет! Без горы!

— А то! — радовался Мишка, закрутив педали быстрее. — Налегай на ход! Гляди, Серёга, какая тяга! Настоящий трактор!

Мы прибавили ходу. Машина покатилась быстрее, переднее мопедное колесо ровно резало песок, руль от самосвала слушался каждого движения. Дачники из-за заборов стали высовываться, рты пооткрывали. Дед Савелий на веранде даже газету опустил и Бурана за ошейник придержал, чтоб тот под колёса не бросился.

Но тут случилось то, чего мы с Мишкой совсем не рассчитали.

Мишка крутил педали всё быстрее и быстрее. Тяжёлая мотоциклетная цепь закрутилась со свистом. А мы же её густо, жирно намазали чёрным дедовским солидолом прямо из банки!

От такой бешеной скорости солидол начал центробежной силой лететь со звёздочки во все стороны. Чёрные, жирные, липкие капли брызнули фонтаном.

— Ой! — пискнул я сзади.

Мне прямо на чистую рубашку прилетела большая чёрная клякса. А Мишке досталось больше всех. Из-под передней звёздочки мазутный веер ударил ему точно по белой футболке и по лицу. За одну секунду Мишка из белого мальчика превратился в полосатого тигра. Чёрные солидоловые полосы пошли через весь живот, по щекам и даже на нос залетели.

— Мишка, тормози! — закричал Серёжка Королёв, катясь рядом на «Урале» и хохоча на всю улицу. — Тормози, у тебя мотор потёк! Ты весь в мазуте!

Мишка попытался затормозить ногами назад, но на мотоциклетной цепи обратного тормоза не было — педали просто крутились назад вхолостую. Валик от стиральной машины мы после прошлой аварии с пионами снять сняли, а новый привязать не успели.

— Не тормозится! — заорал Мишка серыми от мазута губами. — Славка, прыгай! Руль заклинивает!

Машина на полной скорости соскочила с дорожки и покатилась прямо в глубокую придорожную канаву, где росла мягкая зелёная трава-мурава и лопухи.

В канаву мы влетели мягко. Трава там была густая, сочная, а лопухи — величиной с зонтик. Машина просто ткнулась передним колесом в глиняный бок канавы и остановилась. Мы даже не упали, так и остались сидеть на дощечке.

Только сидели мы тихие и совершенно чёрные.

Я посмотрел на свои руки. Они были все в мелкую чёрную крапинку, будто меня из пульверизатора обрызгали. Мишка повернул ко мне лицо. Футболка у него на животе стала полосатой, как зебра, а на щеках и на носу красовались жирные чёрные мазки. Из-под кепки торчал чистый клок волос, а всё остальное было в солидоле.

Серёжка Королёв бросил свой «Урал» на дороге, подбежал к краю канавы, заглянул вниз и как захохочет! Он за коленки хватался, приседал и кричал на всю улицу: — Ой, не могу! Настоящие кочегары! Вы на чём ехали — на автомобиле или на паровозе? Мишка, у тебя нос как у негра!

— Чего ты ржёшь, Королёв? — обиделся Мишка и попытался вытереть щёку рукавом. Но рукав тоже был в солидоле, поэтому он только размазал грязь по всему уху. — Это просто обкатка двигателя была. Всякая новая техника сначала масло кидает. Это притирка деталей.

— Притирка! — Серёжка утирал слёзы. — Вас теперь только бензином отмывать. Ну-ка, вылезайте из окопа, кочегары. Там ваша бабушка у калитки стоит, половником об ведро стучит. Ужинать зовёт.

Мы со Славкой так и обомлели. Оглянулись — точно. У нашей калитки стоит бабушка в белом фартуке, держит в руках эмалированную миску и кричит: — Миша! Славка! Алёнка! Живо домой, затируха стынет!

Мишка живо вылез из машины, ухватился за руль от самосвала. Я упёрся сзади в раму из водопроводных труб. Кое-как мы вытащили наш болид из канавы на дорогу. Цепь была вся в песке, солидол перемешался с грязью и стал похож на чёрную кашу.

Потащили мы машину к дому. Идём, песок под ногами шуршит, цепь скрипит, а дачники из-за заборов нам вслед головами качают.

Бабушка увидела нас ещё у соседского плетня. Она опустила миску на стол у крыльца, выпрямилась и молча смотрела, как мы приближаемся. Алёнка сидела на ступеньке, увидела Мишкино лицо и как закричит: — Ой, бабушка! К нам чучела мазутные идут! Мишку негры поймали и покрасили!

Бабушка дождалась, пока мы закатим машину во двор под навес. Она подошла, посмотрела на Мишкину футболку, на мои пятнистые штаны, потом пальцем тронула солидол на раме и говорит очень тихо: — Так. Понятно. Забор был, собака была, парник был, пионы были. Теперь вы мне всю одежду решили в утиль списать? Где вы эту гадость взяли?

— Это нам дядя Митя на кирпичном заводе дал, — пролепетал Мишка, прижимая локти к бокам, чтоб футболку ещё сильнее не испачкать. — Это специальная смазка для мотоцикла. Чтоб цепь не заклинило. Мы нечаянно, бабушка... Мы просто быстро поехали.

— Быстро они поехали! — бабушка взяла со стола большую деревянную ложку, но бить нас не стала, а только погрозила в воздух. — Марш к бочке с водой! И мыло берите хозяйственное, чёрное. И чтоб пока всё с себя не соскребёте, к столу не подходили! Затируху без вас съем!

Мы побежали к большой железной бочке, которая стояла под водосточной трубой. Вода там была дождевая, прохладная. Мишка намылил руки чёрным мылом, стал тереть лицо. А хозяйственное мыло солидол не берёт! Он только размазывается, становится серым и липким.

Мишка трёт, сопит, а лицо у него становится всё грязнее и грязнее. — Славка, — шепчет он мне из-за мыльной пены. — Чёрное мыло не помогает. Тут опять научный подход нужен. Помнишь жидкость для лака, которой мы замазку смывали? Побежали в дом, пока бабушка на кухне!

Мы тихонько, на цыпочках, прокрались через веранду в комнату. Мишка шёл боком, расставив руки в стороны, чтобы не дай бог не задеть мазутом чистые бабушкины занавески. Лицо у него от хозяйственного мыла стало серо-бурым, а глаза испуганно блестели.

Только Мишка протянул руку к заветной зеркальной полке, где стояла розовая бутылочка, как за спиной у нас раздался кашель.

Мы вздрогнули и обернулись. На маминой кровати сидела Алёнка. Она качала ногой в чистой сандалии и грозно хмурила брови.

— Ага! — шепотом сказала она. — Опять воровать пришли? Мазилки солидоловые. Я сейчас как закричу на весь дом: «Бабушка, они казенную жидкость тащат!» Вас тогда точно из шланга мыть станут.

Мишка сразу опустил руку, преданно заглянул ей в глаза и зашептал: — Алёночка, ну зачем кричать. Мы же не воровать. Мы на минутку, пальцы потереть. Смотри, какие мы страшные, нас же собаки на улице пугаться будут. Помоги брату.

— Помоги, скажешь тоже, — Алёнка спрыгнула с кровати и подошла к нам вплотную. — Вы мне вчера обещали, что я буду самым главным шофёром? Обещали. А сами уехали с Серёжкой Королёвым, а меня в канаве оставили сушку грызть. Так нечестно.

— Ну ладно, ладно, — заторил Мишка. — Будешь ты шофёром! Завтра с утра посадим тебя вперёд, сама руль крутить будешь!

— Не верю я вашему «завтра», — упрямо сказала Алёнка и спрятала руки за спину. — Значит так. Дам я вам жидкость. Но с условием. Прямо сейчас, пока бабушка затируху мешает, вы идёте под навес и привязываете к вашей железной машине мою старую плетёную коляску для кукол. Сзади. Привяжете как прицеп, положите туда мою куклу Машу, и мы поедем все вместе. Иначе — не дам. И закричу.

Я посмотрел на Мишку. Плетёная коляска для кукол была маленькая, на тонких пластмассовых колёсиках. Если её привязать к нашей тяжёлой водопроводной раме на мотоциклетном ходу, от неё при первой же кочке одни щепки останутся.

— Алён, ну какая коляска? — взмолился я. — Она же игрушечная! Она развалится!

— Не развалится, она из лозы сплетена, крепкая! — Алёнка уже потянулась к бутылочке. — Ну что, согласны? Или я кричу?

Мишка зажмурился, вздохнул и говорит: — Согласны! Неси жидкость, сил моих больше нет с этим мазутом ходить!

Алёнка ловко достала фляжку, протянула её Мишке. Мы быстро смочили старый носовой платок, за три минуты оттерли солидол с лица и рук, пока кожа не покраснела, и побежали под навес выполнять Алёнкино требование. Время шло, бабушка могла выйти с половником в любой момент.

Мы тихонько, на цыпочках, прокрались через веранду в комнату. Мишка шёл боком, расставив руки в стороны, чтобы не дай бог не задеть мазутом чистые бабушкины занавески. Лицо у него от хозяйственного мыла стало серо-бурым, а глаза испуганно блестели.

Только Мишка протянул руку к заветной зеркальной полке, где стояла розовая бутылочка, как за спиной у нас раздался кашель.

Мы вздрогнули и обернулись. На маминой кровати сидела Алёнка. Она качала ногой в чистой сандалии и грозно хмурила брови.

— Ага! — шепотом сказала она. — Опять воровать пришли? Мазилки солидоловые. Я сейчас как закричу на весь дом: «Бабушка, они казенную жидкость тащат!» Вас тогда точно из шланга мыть станут.

Мишка сразу опустил руку, преданно заглянул ей в глаза и зашептал: — Алёночка, ну зачем кричать. Мы же не воровать. Мы на минутку, пальцы потереть. Смотри, какие мы страшные, нас же собаки на улице пугаться будут. Помоги брату.

— Помоги, скажешь тоже, — Алёнка спрыгнула с кровати и подошла к нам вплотную. — Вы мне вчера обещали, что я буду самым главным шофёром? Обещали. А сами уехали с Серёжкой Королёвым, а меня в канаве оставили сушку грызть. Так нечестно.

— Ну ладно, ладно, — заторил Мишка. — Будешь ты шофёром! Завтра с утра посадим тебя вперёд, сама руль крутить будешь!

— Не верю я вашему «завтра», — упрямо сказала Алёнка и спрятала руки за спину. — Значит так. Дам я вам жидкость. Но с условием. Прямо сейчас, пока бабушка затируху мешает, вы идёте под навес и привязываете к вашей железной машине мою старую плетёную коляску для кукол. Сзади. Привяжете как прицеп, положите туда мою куклу Машу, и мы поедем все вместе. Иначе — не дам. И закричу.

Я посмотрел на Мишку. Плетёная коляска для кукол была маленькая, на тонких пластмассовых колёсиках. Если её привязать к нашей тяжёлой водопроводной раме на мотоциклетном ходу, от неё при первой же кочке одни щепки останутся.

— Алён, ну какая коляска? — взмолился я. — Она же игрушечная! Она развалится!

— Не развалится, она из лозы сплетена, крепкая! — Алёнка уже потянулась к бутылочке. — Ну что, согласны? Или я кричу?

Мишка зажмурился, вздохнул и говорит: — Согласны! Неси жидкость, сил моих больше нет с этим мазутом ходить!

Алёнка ловко достала фляжку, протянула её Мишке. Мы быстро смочили старый носовой платок, за три минуты оттерли солидол с лица и рук, пока кожа не покраснела, и побежали под навес выполнять Алёнкино требование. Время шло, бабушка могла выйти с половником в любой момент.

Утром мы проснулись оттого, что в окно веранды во всю светило солнце. Бабушка ушла на огород полоть морковку, Алёнка уже сидела на крыльце в своей панамке и держала под мышкой куклу Машу.

— Ну что, кочегары? — шёпотом спросила она, когда мы выкатились на крыльцо. — Поехали? Коляска моя на месте?

— На месте, — тихо сказал Мишка. — Идёт как по маслу. Занимай места.

Мы тихонько выкатили наш автопоезд за калитку. Мишка уселся впереди на мешок из-под картошки, взял круглый руль обеими руками и поставил ноги на мотоциклетные педали. Алёнка бережно усадила куклу Машу в плетёную коляску, поправила кружевной верх и села сама на среднюю подушку. Я примостился на самом краю.

— Ну, штурман, давай ход! — скомандовал Мишка.

Я оттолкнулся сандалиями от песка. Мишка налёг на педали. Тяжёлая цепь, густо смазанная вчера солидолом, глухо зашуршала. Машина тронулась. Сзади на своих фанерных лыжах, тихонько шурша по песку, заскользила кукольная коляска. Кукла Маша внутри покачивалась, словно ехала в настоящей карете.

Мы проехали метров пятьдесят, выкатились на главную дачную улицу. И тут у меня внутри всё так и ёкнуло.

Прямо посреди дороги, у водокачки, стояла целая толпа пацанов с первой линии. Человек восемь. Посреди них на своём огромном «Урале» сидел Серёжка Королёв в синей майке. Пацаны грызли семечки, спорили о чём-то, но стоило нашему водопроводному болиду показаться из-за кустов сирени, как все замолчали. Семечки так и застыли у них в руках.

— Ого! — крикнул один толстый мальчишка в матроске. — Глядите, чучело из труб едет! И руль как у грузовика!

— И сзади корзинка на верёвочке! — закричал другой, поменьше. — Гляди, у них карета на лыжах! Они зимой кататься собрались!

Пацаны обступили нас со всех сторон. Мишка от таких слов нисколько не смутился. Он крутил педали ровно, важно, смотрел только вперёд и руль от самосвала поворачивал так аккуратно, будто вёз как минимум мешок с золотом.

Серёжка Королёв съехал с горки на своём велике, пристроился рядом и катит в один шаг с нами: — Здорово, тигры солидоловые! Я гляжу, вы цепь-то натянули. И звёздочку обточили. Ну и ну! Настоящий трактор получился. Только зачем вы сзади люльку привязали? Это у вас что, международный автобус?

— Это автопоезд повышенной комфортности! — гордо крикнул с сиденья Мишка, не оборачиваясь. — Для пассажиров первого класса. Видишь, как лыжи идут? Никакой тряски! Настоящий плавный ход!

Пацаны с первой линии бежали за нами целой толпой. Толстый мальчик в матроске даже потрогал пальцем нашу раму из водопроводных труб и говорит с уважением: — Железо-то какое... Оцинкованное. Такую раму если об дерево стукнуть — дерево пополам сломается, а трубе ничего не будет. Мишка, дай прокатиться! Ну хоть один разок, до угла!

— Прокатиться нельзя, — строго отрезал Мишка, налегая на педали. — Техника проходит ходовые испытания под полной нагрузкой. Мест нет. Вот до угла доедем, систему охлаждения проверим, тогда посмотрим.

Мы ехали по улице как на настоящем параде. Нам вслед смотрели дачники, дед Савелий из-за своего забора снова погрозил нам пальцем, но Бурана держать не стал, и пёс весело бежал за нашей коляской, обнюхивая фанерные полозья. Наша машина шла легко, педали крутились исправно, и нам казалось, что теперь мы можем объехать весь свет.

Доехали мы до самого угла, где улица поворачивала к песчаному карьеру. Пацаны с первой линии бежали сзади, Серёжка Королёв на своём «Урале» крутился рядом.

— Ну что, Мишка? — кричит Серёжка. — Будет скорость или вы так и будете как сонные черепахи ползать? Давай жми на педали! Проверим твой цепной привод!

Мишка от таких слов совсем распёрло. Ему жутко захотелось показать всем, на что способна наша машина из водопроводных труб.

— Ах, скорость? — крикнул Мишка. — Ну, держись, Королёв! Славка, поднажми сзади ногами! Переходим на максимальный ход!

Я выставил сандалии, оттолкнулся пару раз от песка, а Мишка как закрутит педали! Тяжёлая мотоциклетная цепь зашуршала, звёздочка завертелась, и наш автопоезд ходко покатился вниз по пологому склону. Дорога тут была ровная, укатаная, песок твёрдый. Машина быстро набирала ход.

Пацаны с первой линии припустили бегом, отставать не хотели. Толстый мальчик в матроске бежал и орал: — Ого! Летит! Гляди, как прицеп шуршит!

А прицеп шуршал вовсю. Наша белая кукольная коляска на фанерных лыжах сначала плавно скользила сзади на верёвке, но чем быстрее ехал Мишка, тем сильнее её начинало качать из стороны в сторону. Фанерные полозья цеплялись за мелкие камешки, коляска подпрыгивала, кружевной верх у неё замотался.

— Мишка, тормози! — закричал я, оглянувшись назад. — Прицеп болтает! Коляска сейчас перевернётся!

— Не перевернётся, она из лозы! — азартно кричал Мишка, налегая на педали. Руль от самосвала он держал крепко, колесо шло ровно. — Давай, Славка, ещё быстрее! Гляди, Королёв отстаёт!

Тут дорога пошла немного под уклон. Скорость стала совсем бешеная. Вдруг левая фанерная лыжа на прицепе наскочила на корень старой берёзы, который торчал прямо посреди тропинки.

Раздался громкий треск: «Крак!» — и сосновая дощечка лопнула пополам. Белая кукольная коляска потеряла равновесие, резко вильнула в сторону, верёвка на задней оси натянулась как струна и с треском лопнула.

Прицеп оторвался от машины.

На полной скорости коляска без одной лыжи закрутилась волчком, подпрыгнула на кочке и ка-а-ак перевернётся кверху дном прямо посреди дороги!

Кукла Маша, которая сидела внутри, вылетела из кружевного верха, как из настоящей катапульты. Она взмыла вверх метра на два, перевернулась в воздухе три раза и со всего размаху рухнула лицом прямо в самую густую придорожную пыль. Розовая панамка с неё слетела и повисла на кусте полыни.

— А-а-а-а! — закричала Алёнка с середины нашего сиденья. — Маша упала! Маша в космос улетела! Тормози, Мишка! Тормози, убью-ю-у!

Мишка испугался Алёнкиного крика, бросил педали и попытался зажать переднее колесо руками прямо за шину. Но колесо крутилось быстро, Мишка только пальцы обжёг, вскрикнул и выпустил руль.

Машина потеряла управление, съехала с тропинки боком и со всего размаху зарылась передним мопедным колесом в большую, мягкую кучу сухих листьев и песка, которую дворник дядя Вася смёл у калитки правления посёлка.

Раздался глухой звук: «Шлёп!»

Мы все трое по инерции съехали вперёд по нашей сосновой доске. Мишка уткнулся носом в чёрный руль, Алёнка стукнулась панамкой о его спину, а я накрыл их обоих сзади своей подушкой. Машина остановилась. Никаких поломок не было — водопроводные трубы дяди Коли выдержали удар намертво, но наши испытания снова завершились грандиозной аварией.

Пацаны с первой линии так и ахнули. Серёжка Королёв сразу бросил свой «Урал» в траву и подбежал к куче листьев.

— Живые?! — кричит Серёжка, вытаскивая меня за рукав из-под подушки. — Ну вы, маляры, даёте! Настоящее крушение поезда!

Мишка вылез первым, отряхнул с носа сухой берёзовый лист и сразу бросился к переднему колесу. Стал дёргать хомуты — а они сидят как влитые! Водопроводные трубы даже не поцарапались. Настоящая железная прочность.

Алёнка про Мишку и слушать не стала. Она пулей побежала назад по дороге, упала на колени прямо в пыль и вытащила куклу Машу. Кукла была целая, пластмассовая, только лицо у неё стало совсем серым от дорожной пыли, а на левом глазу залипла сухая травинка. Алёнка дула на неё, тёрла подолом платья и ревела на всю улицу:

— А-а-а-а! Маша разбилась! Нос грязный! Панамка потерялась! Больше я с вами ни в какой автобус не сяду! Хулиганы лопоухие!

Тут калитка правления посёлка со скрипом отворилась, и на дорогу вышел дядя Коля. Он был в своей чистой выходной рубашке, видать, заходил в правление по делам автобазы. Он посмотрел на толпу пацанов, на ревущую Алёнку, а потом подошёл к нашей машине, которая так и торчала из кучи листьев.

Наступила полная тишина. Пацаны с первой линии сразу попятились назад, а толстый мальчик в матроске спрятался за Серёжкин велосипед.

Дядя Коля присел на корточки, потрогал пальцем нашу мотоциклетную цепь, всю облепленную серым песком, покрутил педаль, а потом подёргал руль от самосвала. Резиновая втулка выдержала, руль не провернулся.

— Так-так-так... — сказал дядя Коля и посмотрел на Мишку из-под бровей. — Ходовая часть, вижу, работает. Резьба на муфтах держит. А вот тормоза где? Я же вам вчера строго-настрого наказал: без тормозов на дорогу не соваться! А вы мало того что сами летите, так ещё и сестру в прицепе катаете!

— Дядя Коля, мы тормоз делали, — тихо сказал Мишка, разглядывая свои грязные сандалии. — Из валика от стиральной машины. Только он вчера... это... в пионы отлетел. Мы снять его сняли, а новый привязать не успели. Очень хотелось педали проверить.

— Хотелось им! — дядя Коля встал во весь рост, вытащил из кармана раму нашей машины из кучи листьев и поставил её ровно на дорогу. — Машина у вас получилась крепкая, спорить не буду. Для первого раза сборка заводская. Но за то, что технику безопасности нарушили и девчонку в канаве напугали, объявляю вам суровый приговор.

Мишка аж кепку в руках сжал от страха. — Какой приговор, дядя Коля?

— А вот какой, — дядя Коля улыбнулся в усы и подмигнул Серёжке Королёву. — Машину вашу я забираю к себе в гараж. На штрафстоянку. До самого вечера. Будем с вами ставить настоящий ручной тормоз на прижимных колодках, со сквозным рычагом. Чтобы останавливалась с одного щелчка. А пока инструмент не освоите и тормоз не соберёте — никакого вам хода. Серёжка, помогай тащить штрафной болид в гараж!

Пацаны с первой линии как закричат: — Ура! Дядя Коля тормоз делать будет! Мишка, дай я раму понесу! Славка, подержи руль!

Вся орава ухватилась за наши водопроводные трубы. Серёжка покатил впереди на своём велике, Алёнка пошла сзади, бережно неся отмытую куклу Машу и её розовую панамку, а мы с Мишкой бежали следом и радовались. Наш болид забирали на настоящую автобазу, и наше автомобильное лето продолжалось!

Глава 2. Морская Одиссея.

Началось всё с того, что бабушка уехала в город на целых три дня. Ей нужно было получить пенсию и купить Алёнке новые ботинки, потому что старые она окончательно изгваздала в песке, пока работала лётчиком-испытателем на нашем водопроводном болиде.

Бабушка закрыла нас на веранде, оставила на столе огромную кастрюлю с гречневой кашей, банку молока и сказала строго: — Из посёлка не уходить. На речку без деда Савелия ни одной ногой не ступать. Алёнку кормить по часам. Если вернусь, а в саду опять что-нибудь взорвано — до конца лета запру на чердаке. Всё поняли?

— Всё, бабушка! — честно сказал Мишка и даже руки по швам вытянул.

Только калитка за бабушкой хлопнула, Мишка повернулся ко мне, глаза у него так и заблестели: — Ну вот, Славка! Теперь мы сами себе хозяева. Целых три дня свободы. Гречку мы потом съедим, а сейчас надо делом заняться.

— Каким ещё делом? — испугался я. — Машина наша у дяди Коли в гараже на ремонте стоит, он обещал тормоза только к субботе наладить. Кататься не на чем.

— Эх ты, Славка! Голова у тебя — только чтобы кепку носить! — закричал Мишка. — Зачем нам колёса, когда на дворе такое солнце? Ты речку нашу видел? Камыши шумят, вода блестит. Настоящее море! А мы на берегу сидим, как сухопутные крабы. Мы построим корабль.

Я застыл с ложкой в руке: — Корабль? Из чего? У нас все доски кончились, а трубы деда Савелия дядя Коля уже на раму пустил.

— Корабль надо делать из натурального дерева, чтоб плавучесть была стопроцентная, — важно сказал Мишка. — Помнишь, у колодца лежит наше старое корыто? Ну, то самое, из которого мы в прошлый раз карету для Алёнки собирали. Железяки мы с него сняли, оно теперь совсем лёгкое. Доски у него толстые, серые, ни одной щели нет. Если его на воду спустить, оно как гусь поплывёт!

— Так оно же безвёсельное, — говорю я. — И руля нет. Мы на нём посреди речки встанем, и нас в камыши унесёт. К ракам.

— Кто сказал, что безвёсельное? — возмутился Мишка. — Мы сделаем настоящую парусную шхуну! Как у пиратов в книжке. Поставим посередине мачту из длинной берёзовой жерди, привяжем парус — и ветер сам нас погонит. Мы доплывём до того самого необитаемого острова, который за поворотом речки, у песчаной косы. Назовём его Островом Сокровищ, закопаем там банку из-под чая, а потом откроем новую землю! Я буду адмиралом, ты — боцманом, а Алёнка... Ну, Алёнку юнгой запишем, чтоб не ревела.

Из комнаты вышла Алёнка. Она уже доела свою сушку, услышала про остров и говорит: — Я не хочу быть юнгой. Юнги на кораблях полы моют и сухари грызут. Я буду королевой морей. И куклу Машу с собой возьму. Если не возьмёте — я деду Савелию скажу, что вы опять корыто утащили.

Мишка тяжело вздохнул, посмотрел на кастрюлю с гречкой и говорит: — Ладно. Будешь королевой. Только сидеть тихо и воду руками не мутить. Славка, за мной! Хватай верёвки в сарае, бежим к колодцу за флагманским кораблём!

Вышли мы во двор и давай корыто осматривать. Доски сухие, крепкие, а на дне смола проступила. Мишка похлопал по борту рукой и говорит: — Корпус отличный, водоизмещение породистое. Теперь нужен главный двигатель. Парус.

— И где ты его возьмёшь? — спрашиваю я. — У нас парусины в сарае нет. Там только старые мешки от картошки и грязный брезент.

— Мешки не пойдут, они дырявые, сквозь них весь ветер улетит, — рассудительно сказал Мишка. — И брезент тяжёлый, корыто от него набок завалится. Нам нужна тонкая, лёгкая ткань. Чтоб ловила каждый вздох океана. Гляди вон туда.

Мишка показал пальцем на сад. Там, между двух старых яблонь, бабушка перед самым отъездом натянула бельевую верёвку. А на ней, ярко блестя на солнце, сушилась огромная, чисто выстиранная белая простыня в мелкий голубой цветочек.

— Ты что, Мишка! — у меня аж дыхание перехватило. — Это же парадная простыня! Бабушка её только вчера индийским мылом стирала. Если мы её утащим — она нас точно на чердаке запрёт, и никакая королева морей нас оттуда не вызволит.

— Да мы же её не портить берём, — отмахнулся Мишка. — Мы её просто во временное пользование оформим. Поплаваем два часа, ветер её как раз просушит, а потом обратно повесим. Бабушка приедет — простыня чистая, сухая, ещё и речной свежестью пахнет. Одна польза! Алёнка, карауль калитку, чтоб дед Савелий не зашёл. А мы со Славкой на абордаж идём.

Мы подбежали к яблоням. Простыня была огромная, пахла мылом и хлопала на ветру, как настоящий флаг. Мишка подпрыгнул, сорвал две деревянные прищепки — они со звоном отлетели в траву — и сдёрнул бельё.

— Хватай за край, Славка, в грязи не испачкай! — зашептал он.

Мы аккуратно свернули простыню в плотный валик. Потом побежали к сараю. Нашли там длинную, ровную сосновую жердь — дед Савелий её для подпорки малинника приготовил.

— Это будет фок-мачта, — авторитетно заявил Мишка.

Мы положили мачту прямо в корыто, сверху пристроили наш парус в цветочек, взяли моток толстого шпагата и поволокли наш корабль со двора. Корыто было тяжёлое, доски скребли по песку: «Шурх-шурх-шурх». Алёнка шла сзади, несла куклу Машу и строго следила, чтобы прицепной кружевной верх от коляски, который она всё-таки утащила с собой, не потерялся по дороге. Мы вышли на дачную улицу и взяли курс прямо на речку.

Притащили мы наше корыто к самой речке, спустили с песчаного откоса к мостику. Вода у берега была тихая, прозрачная, в ней маленькие головастики плавали.

Мишка сразу взялся за мачту. Мы поставили сосновую жердь прямо посередине корыта. Чтобы она не падала, Мишка упёр её нижний конец в дно, а сверху мы привязали четыре куска шпагата и намертво примотали их к бортам, завязав узлы. Мачта встала ровно, как настоящая стрела.

— Теперь давай парус вязать, — командует Мишка.

Мы развернули бабушкину простыню. Она была огромная, в мелкий голубой цветочек. Мы привязали её верхние углы к мачте, а нижние Мишка взял в руки, чтобы ветром управлять. Только мы её натянули, как с речки набежал сильный ветер. Простыня ка-а-ак надуется, захлопает в воздухе: «Хлоп! Пам!»

Корыто, которое стояло на пологом берегу, резко дёрнулось вперёд и поползло по мокрому песку прямо к воде.

— Держи корму! — закричал Мишка. — Абордаж! Уплывает!

Я прыгнул сзади, ухватился руками за серую доску, упёрся сандалиями в глину. Корыто остановилось у самого края воды.

Тут с горы послышался знакомый треск велосипедных спиц. Мы оглянулись. По тропинке к мостику катил Серёжка Королёв на своем «Урале». Он притормозил, упёр ногу в кочку, посмотрел на наше корыто, потом на огромную простыню в цветочек и как захохочет на всю речку! Он даже руль отпустил от смеха.

— Ой, не могу! — кричал Серёжка, утирая слёзы. — Ну и адмиралы! Это что у вас за плавучая клумба? Вы бы ещё бабушкин пододеяльник вместо паруса прицепили! Куда плыть собрались — в прачечную или за огурцами?

Мишка от таких слов сразу разобиделся, лицо у него стало красное, он парус из рук не выпустил и говорит гордо: — Чего ты понимаешь, Королёв! Это специальная маскировочная расцветка. Нас с такой шхуной ни один пират на горизонте не заметит. Скажут: куст цветущий плывёт. И вообще, это флагманский корабль «Смелый». Мы на нём сейчас Остров Сокровищ открывать поплывём. За поворотом.

Серёжка слез с велика, подошёл ближе, потрогал пальцем сосновую жердь и качает головой: — «Смелый»... Да ваш «Смелый» от первого же ветра набок завалится. Корыто-то плоское, киля у него нет, а парус огромный. Нас на автобазе учили: у любого судна должен быть противовес под водой. А у вас мачта длинная, вы перевернётесь на первой же глубине.

— Ничего мы не перевернёмся, — упрямо сказал Мишка. — У нас доски толстые, тяжёлые. Славка на корму сядет для балласта, Алёнка посредине на мешок, а я у руля. Садись, экипаж, не слушайте Королёва! Он просто завидует, потому что у его «Урала» плавучесть нулевая!

Алёнка первая к борту подошла, усадила куклу Машу на дно и говорит: — Я не боюсь. У меня панамка розовая, если перевернёмся — меня дед Савелий издалека увидит и спасёт. Мишка, толкай корабль, я хочу на остров!

Мишка ухватился за передний борт и со всей силы толкнул корыто в воду.

— Прыгай, Славка! — закричал он.

Я живо перемахнул через доску и сел на самое дно на корме. Вода вокруг сразу забурлила, пошла веером. Мишка прыгнул следом, сандалиями прямо в воду наступил, плюхнулся на нос и перехватил нижние концы бабушкиной простыни.

Корыто качнулось, зачерпнуло бортом немного воды, но не утонуло. Оно действительно поплыло! Простыня в голубой цветочек мгновенно надулась, как огромный пузырь. Ветер подхватил наш «Смелый», и мы со скрипом отошли от деревянного мостика.

Серёжка Королёв остался стоять на берегу. Он держал свой «Урал» за руль и кричал нам вслед: — Эй, адмиралы! Гребите к берегу, пока глубина не началась! Руля-то у вас нет! Чем поворачивать будете — кепкой?

Но нам было не до Серёжки. Мы летели по речке во весь опор. Корыто шло ходко, под резало носом мелкую зыбь, а из-под фанерного днища доносилось приятное шуршание: «Шу-у-у, шу-у-у».

Алёнка сидела посередине на мешке, крепко прижимала к себе куклу Машу и весело кричала: — Ура! Плывём! Смотрите, как мостик уходит! Мы теперь настоящие моряки!

Мы миновали большие заросли кувшинок, выкатились на самую середину реки. Тут русло сужалось, и течение становилось быстрее. Ветер с поля ка-а-ак дунет прямо в наш парус! Мачта из сосновой подпорки жутко затрещала и согнулась дугой.

— Мишка, держи руль! — закричал я, чувствуя, как левый борт корыта начинает опасно опускаться к самой воде. — Нас набок валит! Вода через край течёт!

— Держу! — пыхтел Мишка, изо всех сил натягивая концы простыни. — Славка, пересаживайся на правый бок! Работай балластом! Отвешивай корму, а то перевернёмся!

Я быстро переполз на противоположный край доски. Корыто немного выровнялось, но тут его подхватило сильное речное течение и понесло прямо на середину, где глубина была выше человеческого роста. Поворачивать корыто не умело — руля-то мы действительно никакого не сделали. Мы летели прямиком к крутому повороту, за которым камыши стояли стеной.

Вдруг сзади, со стороны мостика, послышался громкий всплеск и яростный лай. Мы оглянулись.

Из лопухов на берегу выскочил Буран. Он увидел, что его лучшие друзья уплывают на какой-то белой клумбе, оскорбился, залаял на всю реку и со всего размаху прыгнул в воду. Огромные брызги полетели во все стороны. Пёс мощно заработал лапами, фыркал, пускал носом пузыри и на всех парах поплыл прямо за нашим корытом.

— Назад! — закричал Мишка, маша на него кепкой. — Буран, назад, утонешь! Мест нет! У нас перегрузка хвостового отсека!

Но Буран ничего слушать не хотел. Он плыл ходко, упрямо шевелил ушами и уже через минуту догнал нашу шхуну. Он ткнулся мокрым носом прямо в мою корму, ухватился передними лапами за серую доску и попытался залезть внутрь.

Корыто от такой тяжести резко накренилось назад. Вода широкой струёй хлынула мне прямо под шорты.

— Мишка! — заорал я на всю реку, цепляясь за мачту. — Буран корабль топит! Мы тонем!

Корыто ухнуло кормой вниз так, что вода полилась мне прямо под шорты. Буран держался передними лапами за доску, хрипел, пускал носом пузыри и изо всех сил скрёб когтями по фанерному днищу: «Скрип! Скрежет! Хрусь!»

— Мишка! — заорал я, хватаясь за сосновую мачту. — Буран корабль топит! Отцепляй его! Мы сейчас ко дну пойдём!

— Как отцепляй? — крикнул в ответ Мишка. Он бросил парус, пополз по дну на корму, ухватил Бурана за мокрый ошейник и давай тащить вверх. — Славка, хватай его за хвост! Сильнее тяни! Помоги другу!

Я ухватился за мокрую собачью шерсть. Мы ка-а-ак потянем вдвоём! Буран за загривок перевалился через борт и со всего размаху шлёпнулся прямо на середину корыта — аккурат Алёнке на ноги.

Корыто качнулось так, что левый борт ушёл под воду по самую кромку. Алёнка как завижжит: — Ой, мамочки! Живой крокодил! Он мне платье намочил! Уберите собаку!

Буран обрадовался, что попал на борт, встал на все четыре лапы и ка-а-ак встряхнётся!

Тысячи мелких брызг полетели во все стороны. Вода, речная тина и остатки вчерашней дедовской простокваши, которая, видать, ещё не выветрилась из его шерсти, ударили нам прямо в физиономии. Мы все разом зажмурились.

А пока мы утирались, наш парус — бабушкина простыня в голубой цветочек — остался без присмотра. Нижние концы вырвались у Мишки из рук, поймали самый сильный ветер с поля, и простыня надулась, как огромный дирижабль.

— Держи парус! — закричал Мишка, открывая один глаз.

Но поздно. Ветер рванул простыню вперед. Наш «Смелый» набрал такую бешеную скорость, какую ни одно корыто в мире ещё не видело. Мы со свистом пролетели мимо песчаной косы. Остров Сокровищ остался где-то далеко слева, а нас несло прямиком к крутому повороту реки, где камыши стояли густой, зелёной стеной.

— Поворачивай! — орал я, цепляясь за борта. — Мишка, рули кепкой! Впереди камыши!

— Да не рулится оно кепкой! — отчаянно закричал Мишка.

Прямо перед носом зашуршали зелёные стебли. В кустах, наполовину затопленная, торчала старая, чёрная дедовская коряга, которую принесло весенним паводком. Мы летели прямо на неё.

Раздался страшный, глухой удар: «Трах! Бряк! Крак!»

Передний борт корыта со всего размаху врезался в корягу. Сосновая мачта не выдержала, с громким треском лопнула посередине, и огромная бабушкина простыня вместе с обломком жерди рухнула сверху, накрыв нас всех троих и Бурана вместе с головой. Наступила полная тьма, и только снизу, сквозь доски, послышалось зловещее журчание прибывающей воды.

Мы стали выбираться из-под мокрой простыни. Корыто крепко застряло в камышах, а из трещины в боку весело забил маленький фонтанчик речной воды. Вода прибывала быстро, мешок из-под карточки уже весь промок.

— Славка, спасай куклу! — закричал Мишка, выплёвывая ряску. — И Алёнку держи! Она сейчас в тину наступит.

Я ухватил Алёнку за шорты, а она вцепилась в борт и ревёт: — Мои сандалии! Они теперь мокрые! Я бабушке всё расскажу про твою простыню! Она в дырочках!

Я посмотрел на край простыни — точно, сучок проткнул в углу маленькую аккуратную дыру величиной с копеечную монету.

— Ничего не в дырочках, это технологическое отверстие для вентиляции! — упрямо крикнул Мишка. Он залез пальцем в дыру, попытался её закрыть, но вода из пробоины снизу текла всё сильнее. — Славка, затыкай щель! Неси Алёнкин платок!

— Не дам платок! — закричала Алёнка. — Он шёлковый, мне его мама на день рождения подарила!

— Да мы потом постираем! — Мишка вырвал у неё из рук платок, скомкал его и со всей силы запихал в трещину доски. Фонтанчик притих, но вода всё равно сочилась через серое дерево.

Тут из камышей на берегу послышался хруст веток. Мы оглянулись. На крутом берегу стоял Серёжка Королёв со своим велосипедом и качал головой: — Ну что, адмиралы? Доплыли? Я же говорил — перевернётесь! Киля-то нет. Вы зачем бабушкину простыню в болото закопали? Она же теперь зелёная!

— Серёга, не ори, лучше помоги! — взмолился я. — Мы тонем! Корыто треснуло, и Буран внутри сидит, весит три пуда!

Буран услышал своё имя, весело гавкнул и снова встряхнулся. Остатки сухой простокваши и речной воды опять полетели нам в лицо. Корыто от его прыжка осело ещё на один палец.

— Ладно, сидите тихо, не шевелитесь, — крикнул Серёжка. — Я сейчас деда Савелия позову. Он у себя на мостках сети сушит. Если ваша колымага до его прихода на дно не уйдёт — считайте, повезло.

Серёжка вскочил на свой «Урал», налёг на педали, и только пыль столбом полетела по береговой тропинке.

Мы остались сидеть в камышах. Мишка держал рукой мокрую простыню, чтоб она в воду не уплыла, я прижимал Алёнкин платок к щели, а Алёнка сидела на сырой подушке и тихонько шмыгала носом. Буран улегся прямо на наши ноги, тёплый и мокрый, и преданно смотрел на Мишку, словно ждал, когда из-под рубашки снова появится краковская колбаса. Наша морская одиссея окончательно застряла в береговой тине.

Сидели мы под мокрой простынёй минут десять. Вода из пробоины уже залила всё дно корыта, подушки плавали, как огромные полосатые лягушки, а Алёнкин шёлковый платок разбух и стал похож на серую тряпку.

Вдруг со стороны открытой воды послышался тяжёлый, мерный скрип уключин: «Крип-лап, крип-лап». И громкий шлепок вёсел о воду.

— Эй, на флагмане! — раздался из камышей грозный бас деда Савелия. — Живые есть? Или уже все раков на дне считаете?

Буран из-под простыни как зарычит, как высунет мокрую морду наружу и давай лаять на всю реку.

Мишка откинул мокрый край белья с головы, зажмурился от яркого солнца. Прямо к нашим камышам, раздвигая зелёные стебли деревянным носом, подплывала большая, зелёная дедовская плоскодонка. Дед Савелий сидел на скамеечке, в руке держал тяжёлое весло, а на носу у него сердито поблескивали очки. Серёжка Королёв стоял на берегу у своего велика и махал нам рукой.

Дед Савелий табакнул веслом, лодка остановилась в одном шаге от нашего корыта. Дед посмотрел на сломанную мачту, на воду внутри нашего судна, потом на мокрую простыню в мелкий голубой цветочек и качает головой: — Ну и ну. Настоящее пиратское судно. Миша, Славка, вы зачем у бабушки парадное бельё утащили? Она же его на парадные праздники берегла. А вы его в тине болотной вываляли, да ещё и дыру проткнули. Ну-ка, хватай Алёнку, передавай на борт!

Я подхватил Алёнку подмышки, дед Савелий ухватил её за руки и ловко пересадил на сухую деревянную банку своей лодки. Алёнка сразу прижала к себе куклу Машу и затихла.

— Теперь ты, Славка, прыгай. И пса своего мазутного забирайте, а то он мне всю плоскодонку перевернёт.

Мы с Мишкой перелезли через борт. Лодка у деда Савелия была широкая, надёжная, деревянные доски сухие, тёплые. После нашего холодного мокрого корыта это был настоящий обитаемый материк. Буран прыгнул самым последним, лодка даже не качнулась, только пёс сразу улегся на дно у дедовских ног и стал лизать его брезентовый сапог.

Дед Савелий взял моток толстой верёвки, привязал один конец к передней железной скобе нашего корыта, а второй намотал на кормовой штырь своей лодки.

— Ну всё, штурманы, — сказал дед Савелий, берясь за вёсла. — Садитесь на вёсла по очереди. Мишка — на левое, Славка — на правое. Будете сами свой крейсер до мостков буксировать. В наказание за нарушение водного кодекса. Налегай на ход!

Мы взялись за тяжёлые, гладкие деревянные вёсла. Крутить их было трудно, они вырывались из рук, шлёпали по воде, поднимая брызги. Наш «Смелый» сзади на верёвке шёл тяжело, зачерпывал носом воду и жутко тормозил. Но мы со Славкой старались, пыхтели, упирались сандалиями в деревянные рёбра лодки. Мишка сопел носом, лицо у него стало красное, но он грёб упрямо, не сдавал назад.

— Сильнее налегай, Славка! — шептал он мне на ходу. — До мостков доплывём, а там надо сразу простыню спасать. Пока солнце не село, её отстирать надо, а то бабушка завтра приедет — нам точно крышка. Тут опять научный метод очистки нужен!

Сидели мы под мокрой простынёй минут десять. Вода из пробоины уже залила всё дно корыта, подушки плавали, как огромные полосатые лягушки, а Алёнкин шёлковый платок разбух и стал похож на серую тряпку.

Вдруг со стороны открытой воды послышался тяжёлый, мерный скрип уключин: «Крип-лап, крип-лап». И громкий шлепок вёсел о воду.

— Эй, на флагмане! — раздался из камышей грозный бас деда Савелия. — Живые есть? Или уже все раков на дне считаете?

Буран из-под простыни как зарычит, как высунет мокрую морду наружу и давай лаять на всю реку.

Мишка откинул мокрый край белья с головы, зажмурился от яркого солнца. Прямо к нашим камышам, раздвигая зелёные стебли деревянным носом, подплывала большая, зелёная дедовская плоскодонка. Дед Савелий сидел на скамеечке, в руке держал тяжёлое весло, а на носу у него сердито поблескивали очки. Серёжка Королёв стоял на берегу у своего велика и махал нам рукой.

Дед Савелий табакнул веслом, лодка остановилась в одном шаге от нашего корыта. Дед посмотрел на сломанную мачту, на воду внутри нашего судна, потом на мокрую простыню в мелкий голубой цветочек и качает головой: — Ну и ну. Настоящее пиратское судно. Миша, Славка, вы зачем у бабушки парадное бельё утащили? Она же его на парадные праздники берегла. А вы его в тине болотной вываляли, да ещё и дыру проткнули. Ну-ка, хватай Алёнку, передавай на борт!

Я подхватил Алёнку подмышки, дед Савелий ухватил её за руки и ловко пересадил на сухую деревянную банку своей лодки. Алёнка сразу прижала к себе куклу Машу и затихла.

— Теперь ты, Славка, прыгай. И пса своего мазутного забирайте, а то он мне всю плоскодонку перевернёт.

Мы с Мишкой перелезли через борт. Лодка у деда Савелия была широкая, надёжная, деревянные доски сухие, тёплые. После нашего холодного мокрого корыта это был настоящий обитаемый материк. Буран прыгнул самым последним, лодка даже не качнулась, только пёс сразу улегся на дно у дедовских ног и стал лизать его брезентовый сапог.

Дед Савелий взял моток толстой верёвки, привязал один конец к передней железной скобе нашего корыта, а второй намотал на кормовой штырь своей лодки.

— Ну всё, штурманы, — сказал дед Савелий, берясь за вёсла. — Садитесь на вёсла по очереди. Мишка — на левое, Славка — на правое. Будете сами свой крейсер до мостков буксировать. В наказание за нарушение водного кодекса. Налегай на ход!

Мы взялись за тяжёлые, гладкие деревянные вёсла. Крутить их было трудно, они вырывались из рук, шлёпали по воде, поднимая брызги. Наш «Смелый» сзади на верёвке шёл тяжело, зачерпывал носом воду и жутко тормозил. Но мы со Славкой старались, пыхтели, упирались сандалиями в деревянные рёбра лодки. Мишка сопел носом, лицо у него стало красное, но он грёб упрямо, не сдавал назад.

— Сильнее налегай, Славка! — шептал он мне на ходу. — До мостков доплывём, а там надо сразу простыню спасать. Пока солнце не село, её отстирать надо, а то бабушка завтра приедет — нам точно крышка. Тут опять научный метод очистки нужен!

Мишка посмотрел на белую плешь посреди простыни, покрутил в руках пустой пакетик от лимонной кислоты и говорит: — Спокойно, Славка. Паника на корабле отменяется. Ну, смылись цветочки, подумаешь! Ткань-то целая? Целая. А цветы мы обратно вернём. Нарисуем — и дело с концом. Будет даже лучше прежнего, по-новому.

— Как ты их нарисуешь? — я прямо руками сплеснул. — Ты же рисовать не умеешь! Ты вчера Бурана на заборе рисовал, так дед Савелий подумал, что это трактор сломался.

— То на заборе, а то на ткани, — отмахнулся Мишка. — Алёнка! Неси свои краски. Ну, те самые, что тебе папа из города привёз. Медовая акварель. И кисточку самую толстую тащи.

Алёнка сушку изо рта вытащила и говорит упрямо: — Не дам краски. Вы мне уже платок испортили, он теперь пахнет как маринованный огурец. И краски мои медовые, их кукла Маша любит. Если я их вам отдам, вы их все изведёте.

— Алёнушка, — ласково зашептал Мишка, присаживаясь перед ней на корточки. — Мы только синюю краску возьмём. Голубую. Буквально три капли, чтоб цветочки восстановить. А за это я тебе... я тебе на нашем корабле настоящую каюту сделаю! Из старого ящика. С окошком!

Алёнка подумала, посмотрела на куклу, вздохнула и пошла в дом. Вынесла маленькую зелёную коробочку с акварелью и круглую беличью кисточку.

Мы расстелили мокрую простыню прямо на чистой траве под яблоней. Белое выцветшее пятно на солнце блестело, как лысина. Мишка налил в консервную банку чистой воды, макнул кисточку в синюю краску и давай на ткани кружочки выводить.

— Гляди, Славка, — пыхтит Мишка, орудуя кисточкой. — Один лепесток, второй, третий... Ну чисто живые цветы! Бабушка приедет, даже не заметит.

Я посмотрел на его работу. Краска по мокрой простыне сразу начала жутко расползаться во все стороны. Мишка хотел нарисовать маленький аккуратный цветочек, а получилась огромная, лохматая синяя клякса величиной с хорошее чайное блюдце. Она росла на глазах, впитываясь в нитки.

— Мишка, тормози! — закричал я. — У тебя цветы взрываются! Они у тебя на глазах растут! Уже половину простыни синей краской залил!

Мишка сам испугался, стал дуть на ткань, чтоб краска быстрее высохла, но от этого синее пятно только ещё дальше поползло. За пять минут вся середина парадного белья превратилась в сплошное, грязное грозовое облако с уродливыми синими потёками.

Тут Алёнка глянула на это художество, всплеснула руками и как закричит на весь сад: — Ой, мамочки! Моя краска! Моя лучшая лазурь! Вы из простыни море сделали! Теперь нас бабушка точно всех троих в бочке утопит! Сами вы художники лопоухие!

Мишка бросил кисточку в траву, сел на землю и уставился на синее облако. Лоб у него опять стал цветным — теперь уже не серым от солидола, а ярко-голубым от акварели. — Да-а... — уныло сказал он. — Акварель по мокрому — это, конечно, не наш метод. Сила трения подвела. Ну ничего, Славка! У нас ещё целая ночь впереди. Надо эту синеву как-то замаскировать, пока она намертво не засохла. Пошли к деду Савелычу, у него на крыльце я видел банку с белой известью, которой он печку белил!

Мишка посмотрел на белую плешь посреди простыни, покрутил в руках пустой пакетик от лимонной кислоты и говорит: — Спокойно, Славка. Паника на корабле отменяется. Ну, смылись цветочки, подумаешь! Ткань-то целая? Целая. А цветы мы обратно вернём. Нарисуем — и дело с концом. Будет даже лучше прежнего, по-новому.

— Как ты их нарисуешь? — я прямо руками сплеснул. — Ты же рисовать не умеешь! Ты вчера Бурана на заборе рисовал, так дед Савелий подумал, что это трактор сломался.

— То на заборе, а то на ткани, — отмахнулся Мишка. — Алёнка! Неси свои краски. Ну, те самые, что тебе папа из города привёз. Медовая акварель. И кисточку самую толстую тащи.

Алёнка сушку изо рта вытащила и говорит упрямо: — Не дам краски. Вы мне уже платок испортили, он теперь пахнет как маринованный огурец. И краски мои медовые, их кукла Маша любит. Если я их вам отдам, вы их все изведёте.

— Алёнушка, — ласково зашептал Мишка, присаживаясь перед ней на корточки. — Мы только синюю краску возьмём. Голубую. Буквально три капли, чтоб цветочки восстановить. А за это я тебе... я тебе на нашем корабле настоящую каюту сделаю! Из старого ящика. С окошком!

Алёнка подумала, посмотрела на куклу, вздохнула и пошла в дом. Вынесла маленькую зелёную коробочку с акварелью и круглую беличью кисточку.

Мы расстелили мокрую простыню прямо на чистой траве под яблоней. Белое выцветшее пятно на солнце блестело, как лысина. Мишка налил в консервную банку чистой воды, макнул кисточку в синюю краску и давай на ткани кружочки выводить.

— Гляди, Славка, — пыхтит Мишка, орудуя кисточкой. — Один лепесток, второй, третий... Ну чисто живые цветы! Бабушка приедет, даже не заметит.

Я посмотрел на его работу. Краска по мокрой простыне сразу начала жутко расползаться во все стороны. Мишка хотел нарисовать маленький аккуратный цветочек, а получилась огромная, лохматая синяя клякса величиной с хорошее чайное блюдце. Она росла на глазах, впитываясь в нитки.

— Мишка, тормози! — закричал я. — У тебя цветы взрываются! Они у тебя на глазах растут! Уже половину простыни синей краской залил!

Мишка сам испугался, стал дуть на ткань, чтоб краска быстрее высохла, но от этого синее пятно только ещё дальше поползло. За пять минут вся середина парадного белья превратилась в сплошное, грязное грозовое облако с уродливыми синими потёками.

Тут Алёнка глянула на это художество, всплеснула руками и как закричит на весь сад: — Ой, мамочки! Моя краска! Моя лучшая лазурь! Вы из простыни море сделали! Теперь нас бабушка точно всех троих в бочке утопит! Сами вы художники лопоухие!

Мишка бросил кисточку в траву, сел на землю и уставился на синее облако. Лоб у него опять стал цветным — теперь уже не серым от солидола, а ярко-голубым от акварели. — Да-а... — уныло сказал он. — Акварель по мокрому — это, конечно, не наш метод. Сила трения подвела. Ну ничего, Славка! У нас ещё целая ночь впереди. Надо эту синеву как-то замаскировать, пока она намертво не засохла. Пошли к деду Савелычу, у него на крыльце я видел банку с белой известью, которой он печку белил!

Мишка сразу подхватил консервную банку и побежал к плетню деда Савелия. Известь у деда на крыльце действительно стояла в большом синем ведре, густая, белая, как сметана. Дед Савелий её ещё утром развёл, чтоб печку к зиме подновить, да ушёл на речку сети чинить.

Мишка зачерпнул полную банку этой белой жижи, принёс в сад и говорит: — Вот она, спасительная сила побелки! Известь — штука белая, чистая. Мы сейчас это синее облако сверху замажем. Простыня снова станет как новенькая, белоснежная. Давай, Славка, разравнивай её на траве.

Мы расправили наше синее грозовое полотнище. Мишка макнул Алёнкину толстую кисть в банку и давай густо мазать поверх синей акварели. Белая известь ложилась хорошо, плотно. Грязные синие пятна под ней сразу исчезали.

— Во! — радовался Мишка, замазывая последний голубой цветочек. — Гляди, Славка, чистота какая! Никакой синевы. Бабушка приедет, посмотрит — простыня белая, чистая. А про цветочки скажем, что они от индийского мыла на солнце выгорели. Бывает такая усушка ткани.

Мы промазали всю середину, вылили целую банку. На солнце известь стала быстро подсыхать, покрылась плотной белой корочкой. Мы со Славкой обрадовались, взяли простыню за два края, чтобы повесить её обратно на бельевую верёвку между яблонь.

И тут случилось странное.

Мы потянули ткань вверх, а она не сгибается! Известь от солнца за секунду схватилась намертво, пропитала все нитки и превратилась в настоящий твёрдый цемент. Наша парадная простыня больше не была мягким бельём. Она стала жёсткой, плоской и тяжёлой, как хороший кусок трёхслойной фанеры!

Мишка отпустил свой край, а простыня даже не упала складками, а со страшным сухим стуком: «Бумс!» — плашмя грохнулась на траву, прямо как лист железа. На ней даже примятая трава отпечаталась, как на гипсе.

Я попробовал согнуть угол — раздался жуткий хруст, и от ткани отвалился огромный белый кусок сухой извести, а под ним снова показалась грязная синяя акварель.

— Ну вот, — уныло сказал я, садясь на таз. — Доработался? Химик-художник! Была простыня в цветочек, потом стала в полосочку, потом синим морем, а теперь это вообще... лист фанеры для забора! Её теперь даже в шкаф не положишь, она туда по длине не пролезет! Что ты завтра бабушке скажешь, когда она спать на этот гипсовый картон уляжется?

Мишка сам обалдел, потрогал пальцем твёрдую простыню, почесал свой голубой от краски лоб и тихо говорит: — Да-а... Промашка вышла с материалом. Известь — она, оказывается, кристаллизуется под воздействием ультрафиолетовых лучей. Научный факт. Ну ничего, Славка! Унывать рано. Её надо просто размочить в горячей воде и постирать с солью! Я в календаре «Огородник» читал, что соль известь на ура разъедает! Бежим на кухню за солью, пока вода в бочке окончательно не остыла!

Мы ухватили нашу «фанерную» простыню вдвоём за края и потащили к бочке. Шла она тяжело, не гнулась и жутко гремела по кустам смородины, как настоящий железный лист.

С трудом мы засунули её в оцинкованный таз, но она туда целиком не пролезала — торчала вверх огромным белым углом. Мишка сбегал на кухню, припёр целую пачку крупной серой соли, которой бабушка капусту солила, и ка-а-ак высыпет её всю прямо на известь!

— Лей горячую воду, Славка! — кричит. — Разъедать будем!

Я притащил два ведра тёплой воды из летнего душа, вылил в таз. Вода замутилась, стала белой как молоко. Соль заскрипела на дне. Мишка полез руками в таз, давай этот гипсовый угол ломать, чтоб он в воду ушёл. Известь начала кусками отваливаться, на дно оседать, а под ней опять наше синее акварельное облако показалось, да ещё и в зелёных пятнах от тины. Пахло от таза теперь и уксусом, и солью, и мокрой штукатуркой на весь сад.

Тут над забором послышался весёлый кашель. Мы оглянулись. Через калитку к нам заходил дядя Коля с автобазы. Он был в своей чистой тельняшке, шёл к деду Савелычу, да увидал, как мы в тазу какую-то белую доску топим.

Дядя Коля подошёл ближе, заглянул в наш соляной раствор, посмотрел на Мишкин голубой лоб, на мои солёные шорты, а потом как захохочет! Он за сердце хватался, облокотился на яблоню и кричит: — Ну и ну! Ну и химики! Это что у вас за суп в тазу варится? Известь, сода, соль... Вы что, решили бабушкино бельё замариновать к зиме вместо огурцов?

Мишка вытащил руки из белой жижи и говорит тихо, шмыгая носом: — Дядя Коля, мы не маринуем. Мы её спасаем. Мы на ней вчера... то есть сегодня, на речке плавали. Она в камышах испачкалась. А мы её сперва содой, потом акварелью, а потом известью... Чтоб белая была. А она в фанеру превратилась. А бабушка завтра в два часа с автобуса сходит. Помогите, дядя Коля! Нам без этой простыни точно крышка. Бабушка нас на всё лето на чердаке запрёт.

Дядя Коля перестал смеяться, вытер усы тряпкой, подошёл к тазу и вытащил простыню за край. С неё ручьями белая муть бежала. Он посмотрел на дыру в углу, на смытые голубые цветочки и качает головой: — Да-а, механики... Ходовую часть на машине вы собрать смогли, а вот с текстильной промышленностью у вас полный завал. Известь-то вы солью размочите, это верно. Но синева ваша акварельная и болотная тина в нитки намертво въелись. Тут никакое мыло не поможет. Эту простыню теперь только варить надо. В большой кастрюле с хлоркой. И то не факт, что полиняет обратно.

— С хлоркой? — испугался я. — А где мы хлорку возьмём? У нас в сарае только дуст от мух лежит.

— Дуст не пойдёт, — дядя Коля подумал, посмотрел на часы и говорит: — Ладно, горе-моряки. Слово мастера крепкое. Я вчера ваш болид в гараже на штрафстоянку взял? Взял. Тормоза мы на него железные поставили? Поставили. Работает как часы. Так вот, у меня на автобазе в каптёрке есть целая банка жидкой хлорной извести, которой мы боксы дезинфицируем. Она всё что угодно добела выжжет. Хватайте свой таз, грузите его на заднюю доску вашего трёхколёсного вездехода и за мной в гараж! Будем проводить экстренную термическую обработку белья по автобазовскому методу!

Мы мигом вытащили из-под навеса наш обновлённый болид. Дядя Коля времени даром в гараже не терял: позади сиденья из мешка теперь торчал прочный железный рычаг тормоза, соединённый со сквозной колодкой на задней оси.

Мы водрузили наш оцинкованный таз с серо-белым месивом прямо на заднюю подушку. Я сел сбоку, придерживая края, чтобы белая жижа не выплеснулась на трубы. Мишка вцепился в круглый руль от самосвала и ка-а-ак нажмёт на мотоциклетные педали!

Машина пошла легко, цепь плавно шуршала по звёздочке. На первом же пригорке у калитки болид разогнался, но Мишка вовремя дёрнул железный рычаг на себя. Раздался короткий щелчок, колодка намертво прижалась к шинам, и наш «автобус» замер как вкопанный прямо перед носом дяди Коли.

— Во! — одобрительно крякнул дядя Коля. — Тормозная система работает по первому классу. А теперь полный вперёд на автобазу!

Прикатили мы к железному гаражу. Дядя Коля вытащил из закромов огромное цинковое ведро-выварку, в каких в старых столовых суп варили. Мы натаскали туда воды из колонки. Дядя Коля достал большую тёмную бутыль с надписью «ХЛОРНАЯ ИЗВЕСТЬ. ТЕХНИЧЕСКАЯ», ливнул оттуда добрую половину в ведро и бросил туда нашу многострадальную простыню. Пахнуло так, что у меня аж из глаз слёзы брызнули, а у Мишки кепка с головы свалилась.

За гаражом мы развели костёр из старых досок и щепок. Поставили ведро прямо на огонь.

Часа два мы сидели вокруг этого костра. Мишка длинной берёзовой палкой, словно ведьма в сказке, то и дело помешивал белую бурлящую массу в ведре. Хлорка творила настоящие чудеса: сначала сошла вся дедовская известь, потом прямо на глазах растворилось синее акварельное облако Алёнки, а следом за ними исчезла и зелёная болотная тина. Простыня в кипятке становилась чисто-белой, как свежий снег в январе. Правда, вместе с грязью хлорка окончательно и бесповоротно выжгла все до единого голубые цветочки.

— Ну всё, хлопцы, сливай воду, — скомандовал дядя Коля, гася костёр. — Огородная культура спасена. Чистая химия!

Мы вытащили простыню палкой, прополоскали в трёх водах из шланга, отжали вчетвером так, что жилы на шее надулись, и пулей помчались обратно на участок.

Время было без двадцати два. Автобус со станции уже гудел на повороте у водокачки.

Мы со Славкой растянули мокрую, пахнущую шофёрским гаражом простыню между двух старых яблонь и быстро прижали её деревянными прищепками. Из-за идеальной белизны она теперь светилась на весь сад, как огромный экран в летнем кинотеатре. Только в самом углу сиротливо зияла маленькая круглая дырочка. Мишка быстро прикрыл её большим зелёным листком подорожника, будто он туда случайно с дерева упал.

Не успели мы отбежать под навес, как калитка со скрипом распахнулась. Во двор вошла бабушка. В одной руке у неё была большая корзина с покупками, а в другой — коробка с новыми ботинками для Алёнки.

Бабушка опустила корзину на песок, вытерла лоб платком и пошла по дорожке к веранде.

Идёт, значит, бабушка мимо яблонь, вдруг — батюшки! — остановилась как вкопанная и на простыню смотрит. Глаза зажмурила, открыла — висит. Она ближе подошла, пальцем ткань потрогала, носом зашмыгала, воздух понюхала и ка-а-к нахмурится:

— Надо же... Ну и белизна! И чем это от неё, скажите на милость, пахнет? Будто её на авторемонтном заводе целую неделю в бензине и керосине вымачивали! И вообще, куда все мои голубые цветочки делись? Она же у меня цветная была, с узорами!

Тут Мишка — раз! — и вылез из-под навеса. Рожица у него, конечно, вся в саже от нашего парового двигателя, но смотрит на бабушку так преданно, честно-пречестно, будто он вообще не человек, а какой-нибудь отличник-изобретатель.

— Бабушка! — говорит он самым научным голосом. — Так это же специальное импортное индийское мыло! Оно на нашем кубанском солнце сразу же вступило в сложнейшую химическую реакцию с ультрафиолетовыми лучами. Понимаешь? Произошла дезинфекция, естественная усушка и молекулярное выцветание красителя! Зато ты глянь, какая чистая! Ни единого пятнышка! Настоящий высший сорт, первый класс!

Бабушка посмотрела на Мишку, потом на меня (а я на всякий случай за бочку с дождевой водой спрятался), покачала головой, а потом как фыркнет в платок:

— Усушка у них... — Химики дачные, профессора кислых щей! — всплеснула руками бабушка. — Знаю я ваше солнце. Стирали небось бензином, инженеры несчастные! Ладно уж, изобретатели, шагом марш к рукомойнику! Затируха на плите уже вовсю греется. Мыть руки с нормальным, человеческим мылом — и живо за стол. А ты, Алёнка, ну-ка иди сюда, будем ботинки новые примерять!

Мы со Славкой только этого и ждали! Переглянулись, так весело нам стало, что мы с гиканьем и свистом помчались к умывальнику — только пятки засверкали! Мишка сразу стал командовать, кто первый моет, а я просто радовался.

И до чего же хорошо было! Наш флагманский двухпалубный корабль «Смелый» тихонько подсыхал на речном песочке, наш сверхскоростной водопроводный болид с новыми тормозами из старых железных пластин гордо красовался под навесом, бабушкина простыня висела совершенно чистая (хоть и пахла на всю улицу трактором), а впереди у нас оставалось ещё целых полтора месяца! Полтора месяца самого лучшего, самого автомобильного, морского и приключенческого лета на свете!

Глава 3. Мы следопыты.

На следующий день после того, как мы едва не утопили в речке дедовское корыто, бабушка уехала в район. Ей нужно было сдать в аптеку сушёную ромашку и разузнать на автостанции, почему третий день не возят керосин. Перед уходом она выдала Алёнке две мятные конфеты «Взлётные», строго нахмурилась и сказала: — Из палисадника — ни ногой. В малинник не лезть, там осы гнездо свили. Если вернусь, а у Мишки опять штаны в мазуте — посажу на чердак и будете до вечера сухой хлеб с водой трескать. Всё поняли?

— Всё, бабулечка, — ласковым голосом сказал Мишка и даже ручки по швам вытянул, прямо как пионер на линейке.

Только калитка за бабушкой захлопнулась, Мишка выплюнул на ладонь вишнёвую косточку, посмотрел на меня и говорит: — Ну вот, Славка. Теперь мы предоставлены сами себе. Целых четыре часа абсолютной независимости. Полоть грядки мы не пойдём, потому что это пустая трата времени. Мы займёмся настоящим делом.

— Каким ещё делом? — испугался я. — Вчера вон уже занялись корытом. До сих пор бока от дедовского ремня чешутся.

— Корыто — это пройденный этап, — отмахнулся Мишка. — Это была морская стихия. А сейчас я в сарае под старыми газетами книжку нашёл. Про индейцев. Там один охотник, по имени Быстрый Олень, мог по одной примятой травинке узнать, кто прошёл по лесу — мужчина или женщина, сколько у него было с собой мешков муки и не болел ли у него в детстве левый глаз. Вот это я понимаю, наука! А мы живём в деревне и ни одного следа под носом не видим. Нам нужно срочно организовать отряд следопытов.

— А кого мы выслеживать-то будем? — спросил я. — У нас тут из прохожих только почтальонша тётя Люба да коза бабы Насти.

— Эх ты, Славка! Голова у тебя — только чтобы кепку носить! — закричал Мишка. — Вокруг нас кипит тайная жизнь. Вот ты знаешь, кто сегодня ночью у нас под окном ходил?

— Никто не ходил. Буран бы залаял.

— Буран спал как сурок, я сам видел, — важно заявил Мишка. — Короче, я буду главным вождём индейцев — Хитрым Лисом. Ты будешь моим верным помощником по имени Зоркий Сокол. А Алёнка...

Из-за куста крыжовника вышла Алёнка. Щёки у неё были липкие от конфет, а в руках она тащила куклу Машу, у которой на голове почему-то было привязано обтрёпанное гусиное перо.

— Я не буду помощником, — заявила Алёнка. — Помощники всегда за водой ходят и грязную посуду моют. Я буду индейской принцессой Покахонтас. И кукла моя тоже принцесса. Если не возьмёте — я бабушке скажу, что Мишка опять дедовский топор утащил и за забором на крапиве его испытывает.

Мишка тяжело вздохнул, спрятал топор за спину и покорно сказал: — Ладно. Будешь принцессой. Только перья из соседских гусей больше не выдирай, а то дядя Вася обещал на нас милицию вызвать. Славка, за мной! Выходим на тропу войны.

Для полной маскировки Мишка достал из печки обгорелое полено, и мы густо размазали себе по лицам чёрные полосы. Бурану Мишка хотел привязать к хвосту лопух, чтобы тот сливался с местностью, но Буран крутился, рычал и пытался этот лопух съесть, поэтому мы оставили его в покое.

Мы выползли на четвереньках из калитки и поползли вдоль забора, где земля была влажной после утреннего полива.

Мишка шёл первым, уткнувшись носом в самую пыль. Он то и дело замирал, прикладывал ухо к кочке и шептал: — Тсс... Зоркий Сокол, зафиксируй слуховой аппарат. Земля гудит. На пятьдесят шагов впереди крадётся бледнолицый враг. Идёт тяжело, косолапит на правую пятку.

— Мишка, — шёпотом сказал я, — это дед Савелий к колодцу пошёл. У него левый сапог ещё с первомайской демонстрации скрипит, его без всякой земли за версту слышно.

— Ну тебя совсем, Славка! — рассердился Мишка и поднялся с четверенек. — Всю дедукцию мне ломаешь. Дед Савелий не считается. Гляди лучше сюда. Ого! Вот это да!

Я подполз ближе. На мягком сером песке у самого плетня отпечатался совершенно странный, ни на что не похожий след. Он был круглый, величиной с хорошее чайное блюдце, а посредине у него торчал какой-то непонятный острый треугольник. И самое удивительное — след был всего один. Дальше шла ровная, совершенно нетронутая пыль.

Мишка аж кепку на затылок сдвинул и потрогал след пальцем: — Так... След совсем свежий. Существо прыгнуло сверху. Оставлен примерно четыре минуты назад. Но почему нога всего одна?

— Может, это одноногий пират на деревяшке прыгал? — предположил я. — Из книжки про Остров Сокровищ.

— Откуда в нашем колхозе «Красный партизан» одноногий пират? — возмутился Мишка. — Он бы на деревяшке через наш плетень не перепрыгнул, там высота полтора метра. Тут другое. Это или хромой пришелец из космоса, или... диверсант с автобазы! У них там всяких железных штук полно. Буран, взять след!

Буран подбежал, ткнулся носом в круглое углубление, громко чихнул, закрутился на месте и вдруг с яростным лаем бросился сквозь заросли бурьяна прямо в сторону совхозных складов.

— Вперёд, краснокожие! — закричал Мишка, размахивая деревянной линейкой. — Враг уходит по оврагам!

Мы сломя голову припустили за собакой. Сажа на лицах от пота сразу потекла чёрными ручьями, Алёнка бежала сзади, шлёпая сломанной сандалией и крича: — Подождите Покахонтас! У Маши перо отвалилось!

Мы пролетели мимо кустов бузины, выскочили на перекрёсток у магазина и со всего маху... врезались в Серёжку Королёва!

Серёжка стоял у своего велика «Урал» и держал в руках большую плетёную авоську, полную пустых бутылок из-под ситро. От нашего страшного налёта бутылки оглушительно звякнули: «Дзынь-ля-ля!», Серёжка едва не потерял равновесие, упёрся ногой в раму, посмотрел на наши чёрные физиономии и как захохочет на весь посёлок: — Ой, уморили! Вожди племени Чумазых! Вы зачем лица гуталином вымазали? Опять корыто в болото утащили?

Мишка гордо выпрямился, вытер нос рукавом и сказал строго: — Чего ты смеёшься, Королёв! Смеяться каждый дурак умеет. Это боевой окрас. Мы выслеживаем опасного одноногого пришельца. У него нога как блюдце, и он прыгает на полтора метра вверх. Мы его след у забора нашли!

Серёжка посмотрел на свои сандалии, потом на авоську с бутылками, и его лицо вдруг стало ужасно хитрым. Он стал смеяться ещё громче, прямо до слёз, так что у него даже кепка на лоб съехала: — Ой, не могу! Пришелец!.. Одноногий!.. Следопыты несчастные! Да это я полчаса назад бутылки сдавать нёс. Авоська тяжёлая, пальцы режет. Вот я её на песок у вашего забора и поставил, пока шнурок завязывал! А бутылки на дне как раз круглые, а между ними — дно у авоськи треугольником натянулось! Вот вам и весь пришелец! Вас самих по вашим мазутным мордам любая милиция без собаки поймает!

Мишка замер с открытым ртом. Его лицо под чёрной сажей стало пунцовым от обиды. Он посмотрел на Серёжку, потом на авоську, а потом как закричит: — Ах так, Королёв?! Про бутылки каждый дурак придумать может! Это ты специально нашу бдительность усыпляешь! А вот ты попробуй нас в лесу найди, если ты такой умный! Мы сейчас с Савкой уйдём в заброшенный сад, и если ты нас за полчаса найдёшь — я тебе свой складной ножик с тремя лезвиями отдам. А если не найдёшь — ты нам отдаёшь три пустые бутылки для нашего нового секретного опыта!

— Идёт! — азартно крикнул Серёжка, вешая авоську на руль. — Я на велике всю округу за пять минут прочешу. Считаю до тридцати — и на штурм!

Мы с Мишкой переглянулись, ухватили Алёнку за руки и сломя голову бросились в сторону старых совхозных виноградников. Желание доказать Королёву, что мы настоящие индейцы, было сильнее страха перед чердаком и бабушкиным ремнём.

Мы бежали так, что ветер свистел в ушах. Алёнка едва поспевала за нами, сердито сопела и то и дело спотыкалась о кочки. Буран летел впереди, весело помахивая лопухом на ошейнике.

Заброшенный совхозный сад встретил нас тишиной и глухими зарослями крапивы. Старые, покосившиеся яблони сплелись ветками, образовав под собой тёмные таинственные коридоры. Здесь было самое место для индейской засады.

— Так, Хитрый Лис, — тяжело дыша, спросил я, когда мы забились под огромный куст дикого крыжовника. — Королёв парень глазастый. На проселке пыль мягкая, он наши сандалии в два счёта по дорожке вычислит. Как следы путать будем?

Мишка сел на корточки, вытер пот со лба, отчего сажа размазалась ещё сильнее, став похожей на усы военного лётчика, и хитро прищурился: — Насчёт пыли у меня есть одна научно-индейская идея. Как ходят обычные люди?

— Ногами, — сказал я.

— Ногами вперёд они ходят! — победно воскликнул Мишка. — Пятка сзади, носок впереди. Серёжка приедет, посмотрит на отпечатки и сразу поймёт, в какую сторону мы побежали. А мы его обхитрим. Мы пойдём задом наперёд!

Я вытаращил глаза: — Это как — задом наперёд?

— А вот так. Разворачиваешься спиной к саду и идёшь лицом к магазину, но пятишься назад. Носки будут смотреть в сторону деревни, а сами мы окажемся здесь, в чаще. Королёв приедет, посмотрит на дорогу и решит, что мы из сада убежали обратно домой. Поедет караулить нас у калитки, а мы тут сидим — чистые гении дедукции!

Я подумал и согласился. Метод выглядел очень убедительно. Даже в книжке про индейцев, кажется, что-то такое было.

— Алёнка, — повернулся Мишка к сестре. — Поворачивайся спиной к кустам. Будешь пятиться.

— Не буду я пятиться, — надулась Алёнка. — У меня на сандалии пряжка сломалась. Если я буду задом ходить, я в канаву свалюсь и куклу Машу в грязи испачкаю. Сами катитесь колбасой.

— Ну, Алёнушка, ну, принцесса, — зашептал Мишка, заглядывая ей в лицо. — Это же для пользы всего племени. Хочешь, я тебе вечером из дедовской газеты настоящий индейский головной убор сделаю? С тремя перьями!

Алёнка вздохнула, крепче прижала к себе куклу и согласилась.

Мы вылезли из-под куста, дошли до края дорожки, развернулись спиной к саду и начали наше тактическое отступление. Идти задом наперёд по неровной траве оказалось делом ужасно трудным. Мишка сразу же наступил пяткой на старый ржавый таз, который валялся в траве. Таз оглушительно грохнул: «БАНГ!», а Мишка едва не совершил кувырок через голову, уцепившись в последний момент за ветку яблони.

— Тсс! — зашипел он, потирая коленку. — Наступайте мягче. Пятку держите на весу, упор делайте на пальцы.

Я шёл вторым, вытянув руки назад, чтобы не врезаться спиной в дерево. Глаза у меня косили от напряжения. Буран вообще ничего не понял: он садился на хвост, удивлённо смотрел, как его хозяева пятятся в кусты, словно раки, а потом начинал преданно пятиться вместе с нами, пятная песок задними лапами.

Кое-как мы преодолели метров двадцать и забились в самую густую крапиву у старого совхозного колодца. Сидели тихо, стараясь даже не дышать. Крапива жгла голые коленки, но мы терпели — индейцы не плачут.

Прошло минут десять. Вдруг со стороны дороги послышался знакомый треск велосипедного щитка и шорох шин по гравию. Это катил Серёжка Королёв. Он ехал медленно, внимательно глядя под колёса своего «Урала».

Прямо напротив нашей развилки он притормозил. Мы приникли к щели в заборе.

Серёжка слез с велосипеда, наклонился над песком, почесал затылок. Потом прошёл немного вперёд, посмотрел на следы, которые вели из сада в сторону деревни, и громко сказал сам себе: — Ага! Испугались, значит. Обратно к бабушке припустили. Ну, Мишка, ну, Хитрый Лис, сейчас я тебя у калитки-то и перехвачу! Ножик мой будет!

Он вскочил на велик, налёг на педали и с шумом умчался в сторону нашей улицы.

Мы с Мишкой едва сдерживали победный крик. — Видал?! — зашептал Мишка, сияя чёрным от сажи лицом. — Работает метод! Физика и психология в одном флаконе! Серёжка сейчас у нашей калитки забор подпирает, а мы тут — хозяева положения. Полная победа краснокожих!

— Мишка, — шёпотом позвал я, глядя в глубь старого сада. — Глянь-ка туда.

— Куда?

— Вон там, у старого кирпичного фундамента.

Мишка посмотрел туда, куда я показывал пальцем, и его победная улыбка мгновенно исчезла.

У развалин старого совхозного склада на мягкой куче глины чётко виднелись человеческие следы. И это были точно не наши следы и уж тем более не Серёжкины, они были до того огромные, будто кто-то надел дедовские зимние валенки с калошами самого сорокового калибра. Да и они вовсе не пятились назад, как это делали мы со страху, а шли совершенно чётко и целеустремлённо — прямо туда, в тёмный и страшный провал подвала старого заброшенного склада.

Но самое главное и таинственное было даже не в сапогах! Рядом с ними через всю грязь тянулся странный, узкий и такой ровный след, словно кто-то тащил за собой по земле тяжеленный длинный железный ящик. Может, с секретными чертежами, а может, и с настоящей миной!

Мишка громко сглотнул слюну, посмотрел на меня, и у него на лице под слоем чёрной сажи даже огромные волдыри от крапивы как-то сразу побледнели и стали зелёными.

— Так... — шёпотом, но очень авторитетно произнёс он. — Это, братцы, уже никакие не пустые бутылки гражданина Королёва. Это самый настоящий, стопроцентный... заграничный диверсант!

И прямо в эту самую секунду из чёрной глубины подвала донёсся ужасный, глухой металлический стук: бум-бум-трахп! — а следом за ним чьё-то тяжёлое и очень сердитое сопение, будто там сердился целый выводок диких кабанов.

Мы так и замерли в крапиве, даже дышать позабыли, хотя крапива жглась немилосердно. Алёнка от страха прижала к себе свою тряпичную куклу Машу с такой силой, что у той перья на шляпе жалобно захрустели. Наш пёс Буран вдруг перестал шевелить ушами, вытянул хвост прямой стрункой, как по линеечке, и тихонько, прямо в сырую землю, издал короткое и очень предупредительное: «Вуф!»

Мишка аккуратно, чтобы не зашуршать, положил свою чертёжную деревянную линейку на траву, поправил козырёк кепки и зашептал мне прямо в самое ухо:

— Славка, ты как хочешь, а это у нас получается самый что ни на есть исторический момент! Сейчас мы его поймаем! Понимаешь? Сапоги сорок шестого размера и ящик. В таких ящиках шпионы обычно возят портативные радиостанции, чтобы передавать врагам секретные сведения о намолоте зерна в нашем колхозе.

— Мишка, — дрожащим голосом сказал я, — какие сведения? Тракторист Васька вчера три мешка силоса в овраге потерял, вот и все сведения. Пошли лучше обратно к колодцу, пока этот сапог нас тут не застукал.

— Ни за что! — упрямо отрезал вождь Хитрый Лис. — Индейцы с тропы войны без добычи не возвращаются. Мы должны произвести разведку боем. Зоркий Сокол, приготовься к скрытному перемещению. Алёнка, сиди под кустом и карауль тыл. Если мы через пять минут не вернёмся — беги к дяде Коле на автобазу и кричи, что племя апачей попало в окружение.

Алёнка посмотрела на тёмный провал подвала, засунула в рот палец и тихо сказала: — Я кричать не буду, я стесняюсь. Я лучше деду Савелию скажу, что вы в чужую яму полезли и вас там волки съели. Чтобы он ружьё взял.

— Ладно, говори деду, только тихо, — согласился Мишка.

Мы выползли из-под крыжовника. На этот раз задом наперёд мы уже не пошли, потому что в таком положении очень трудно следить за врагом — можно затылком в кирпич врезаться. Мы ползли на животах, как заправские пластуны, аккуратно раздвигая локтями сухие ветки. Подошвы сандалий, слава богу, уже не скользили, потому что весь утренний солидол остался на домашних грядках.

Подползли к самому краю фундамента. Из подвала снова донеслось: «Трах! Бах!», а потом кто-то жутко, по-медвежьи чихнул и чертыхнулся: — Тьфу ты пропасть! Навешали тут паутины, ни зги не видно...

Голос показался мне ужасно знакомым, но из-за подземного эха он звучал глухо, как из пустой бочки.

Мишка подтянулся на руках, заглянул в тёмное окошко подвала и вдруг замер. Я устроился рядом, затаив дыхание.

Внизу, в полумраке, среди старых сломанных ящиков из-под яблок, горела тусклая керосиновая лампа. В её жёлтом свете стоял... дядя Коля с автобазы! Он был в своей неизменной тельняшке, только поверх неё был надет грязный брезентовый фартук. На полу перед ним лежал тот самый «тяжёлый железный ящик». На поверку он оказался старым бензобаком от совхозного грузовика «ГАЗ-51».

Дядя Коля держал в руках огромный разводной ключ и пытался открутить какую-то прикипевшую гайку на баке. Гайка не поддавалась, ключ срывался, и дядя Коля от этого сердился и стучал по железу.

Мишка облегчённо вздохнул, смахнул с носа паутину и крикнул прямо в подвальное окно: — Сдавайтесь, бледноголовый враг! Вы окружены превосходящими силами индейского племени!

Дядя Коля от неожиданности подпрыгнул, выронил разводной ключ прямо себе на сапог, охнул, схватился за ногу и поднял голову вверх. Увидев в полукруглом окошке две чёрные, размалёванные сажей физиономии, он сперва схватился за сердце, а потом как закричит: — Черти полосатые! Вы чего людей пугаете?! У меня чуть карбюратор от страха не остановился! Ну-ка марш отсюда, инженеры подвальные!

Мы с Мишкой кубарем скатились с фундамента и через минуту уже спускались по полусгнившим деревянным ступенькам внутрь подвала. Буран весело летел следом, стуча когтями.

— Дядя Коля, — сказал Мишка, разглядывая бензобак. — А мы думали, вы диверсант. По следам шли. У вас сапоги сорок шестого размера, на песке как танки отпечатываются.

— Сорок пятого, — буркнул дядя Коля, потирая ушибленный палец. — И никакой я не диверсант. Я тут... научно-производственную тайну храню. От председателя Кузьмича.

Мы с Мишкой так и сели на старый ящик. — Какую тайну? — в один голос спросили мы.

Дядя Коля хмыкнул, вытер руки тряпкой, уселся на бензобак и хитрыми глазами посмотрел на нас: — А вот какую. Кузьмич мне полгода твердит: «Спиши старый мотоцикл "Красный октябрь", спиши на металлолом, от него толку никакого». А у этого мотоцикла, между прочим, мотор — чистый изумруд! Ему только поршневую обновить — и он сто километров в час выжмет. Вот я его сюда, в заброшенный склад, по частям и перетаскал. Бак вон волоком тащил, всю дорожку распахал. Хочу к осени собрать такой мопед — вся автобаза обзавидуется! Только вот гайка топливного крана, зараза, заржавела намертво. Не идёт, и всё тут. Хоть костёр под ней разводи.

Мишка сразу оживился, глаза у него заблестели, а сажа на щеках зашевелилась от гордости: — Костёр под бензобаком нельзя, дядя Коля, наука химия говорит, что будет детонация и молекулярный взрыв! Тут нужен совершенно другой, наш, научно-индейский метод!

Я потянул Мишку за рукав: — Мишка, не надо метода, да ну тебя! Помнишь, как у нас в прошлый раз простыня от индийского мыла чуть в фанеру не превратилась? — отмахнулся Мишка и даже рукой зычно звякнул. — Простыня — это тебе текстиль, химия обыкновенная! А тут у нас — чистая механика и точный расчёт! Дядя Коля, у вас керосин в лампе имеется?

— Ну, имеется, — сильно удивился дядя Коля и даже моргнул.

— Да тащите же её скорее сюда! — закричал Мишка и замахал руками. — И соль давай! Тьфу, то есть фу ты, ну какая соль! Тормозную жидкость давай, старую! Мы сейчас эту ржавую гайку мигом открутим, по науке, она у нас сама отскочит, вот увидите!

Дядя Коля посмотрел, как Мишка важничает, почесал затылок под кепкой, сдвинул её на лоб и говорит: — Ну ладно уж, профессора кислых щей. Раз пообещал — сделаю. Если открутите эту заразу и не сорвёте резьбу, так и быть: дам каждому на настоящем гоночном сиденье от «Явы» посидеть. А вот если бензобак проткнёте или инструмент испортите — пеняйте на себя. Сразу Кузьмичу вас сдам, так и знайте.

Мы все трое тут же полезли к баку и даже носами стукнулись. Глаза у Мишки так и горели. Тут я сразу понял: спокойной жизни в подвале у дяди Коли больше не будет.

Дядя Коля только тяжело вздохнул, достал из тёмного угла мятую жестянку и аккуратно капнул на гайку керосином прямо из лампы. А Мишка с самым таинственным видом вытащил из кармана шорт маленький стеклянный пузырёк. Там была какая-то жутко мутная тормозная жидкость — он её ещё в прошлый четверг подобрал возле забора автобазы, прямо в масляной луже, и всю неделю прятал ото всех как самое дорогое сокровище.

— Гляди внимательно, дядя Коля, учись, пока я живой! — важно наставлял Мишка, затаив дыхание и капая из пузырька прямо на страшную ржавую резьбу. — Тут главное — молекулярная точность! А керосин имеет повышенную текучесть. Он сейчас по капиллярам проберётся внутрь молекулярной структуры ржавчины. А тормозная жидкость её разъест. Это называется методом глубокого проникновения. Надо подождать ровно три минуты, пока физика сработает.

Мы уселись на ящики и стали ждать. Буран улегся у дяди-Колиных ног и преданно смотрел на бензобак, словно из него вот-вот должна была выскочить краковская колбаса. В подвале пахло сыростью, старой резиной и керосином.

— Ну что, капилляры сработали? — спросил дядя Коля через три минуты, поглядывая на ручные часы. — Автобус из района через сорок минут прибудет. Если Марья Ивановна меня тут с вами застукает, она мне эту маслёнку на голову наденет.

— Пора, — скомандовал Мишка. — Славка, держи бак за горловину, чтоб не крутился. Дядя Коля, налегай на ключ!

Я ухватился за холодное железо бензобака обеими руками, упёрся сандалиями в земляной пол. Дядя Коля нацепил свой огромный разводной ключ на гайку, плюнул на ладони, кряхтя ухватился за рукоятку и ка-а-ак нажмёт!

Раздался жуткий металлический визг: «КРРР-Р-РЫК!»

— Идёт! Пошла, родимая! — закричал я.

Но радовались мы рано. Керосин с тормозной жидкостью действительно сработали на ура, ржавчина сдалась, но ключ у дяди Коли с непривычки сорвался с мокрой гайки. Дядя Коля по инерции качнулся назад, задел локтем старую керосиновую лампу, и она со звоном полетела на пол.

В подвале мгновенно наступила кромешная, абсолютная тьма.

— Батюшки! — заорал дядя Коля где-то в темноте, судорожно топая сапогами. — Лампу разбили! Чуть бак не перевернули! Вы где там, механики несчастные?

В этот самый момент сверху, со стороны подвальной лестницы, послышался жуткий грохот, треск ломающихся гнилых ступенек и чей-то отчаянный крик: — Ой-ой-ой! Мамочки! Помогите! Горю-у-у!

Кто-то с шумом и свистом скатился по деревянной лестнице и со всего маху плюхнулся прямо в кучу пустых яблочных ящиков. Ящики с треском разлетелись во все стороны. Буран испуганно гавкнул и забился под бензобак.

— Кто здесь?! — гаркнул дядя Коля, нашаривая в кармане спички.

Чиркнула спичка, вспыхнул маленький рубчатый огонёк. Мы с Мишкой высунули головы из-за бака.

Посреди подвала, в куче фанерных обломков и сухой соломы, сидел Серёжка Королёв. Лицо у него было белое от испуга, кепка отлетела в угол, а штанина его новых трикотажных брюк зацепилась за ржавый гвоздь.

— Королёв?! — удивился Мишка, роняя от удивления свой пузырёк. — Ты как сюда попал? Ты же нас у калитки должен был караулить!

Серёжка тяжело перевёл дух, отцепил штанину от гвоздя и уныло пробормотал, утирая нос: — Караулил я... Стою у забора, жду. Вдруг вижу — Алёнка ваша из малинника вылезает, в перьях вся, куклу тащит и ревёт. Я к ней: «Ты чего?» А она говорит: «Мишку со Славкой в старом подвале волки съели, и деда Савелия тоже съели, иди спасай!» Ну я велик бросил, припустил сюда... А у вас тут ступеньки трухлявые! Чуть шею не сломал! Кабы не ящики — точно бы хана.

Дядя Коля зажёг вторую спичку, нашёл на полу уцелевший фитиль от лампы, поправил его и качает головой: — Ну и ну. Настоящий штурмовой батальон. Один следы путает, второй гайки керосином маринует, третий с потолка на голову падает. Королёв, велосипед-то где бросил?

— У входа, в лопухах лежит, — шмыгнул носом Серёжка.

— В лопухах — это хорошо, — задумчиво сказал Мишка, и глаза его снова хитро сузились. — Это по-индейски. Серёга, раз уж ты пришёл, уговор дороже денег. Ты нас не сам нашёл, тебя Алёнка привела. Так что три пустые бутылки с тебя. А за то, что спасать бежал — мы тебе разрешим первыми на гоночном сиденье от «Явы» посидеть! Дядя Коля обещал!

Серёжка посмотрел на дядю Колю, потом на блестящую от керосина гайку, которую мы почти открутили, и лицо его сразу оттаяло. — Ладно, — согласился он, отряхивая коленки от соломы. — Бутылки на багажнике привязаны, забирайте для своего костра. Только давайте сначала бак докрутим, а то мне самому интересно, что там внутри за поршневая такая.

Через десять минут, работая уже вчетвером при свете Серёжкиного велосипедного фонарика, мы окончательно победили упрямое железо. Гайка со свистом отлетела, дядя Коля победно крякнул и вытащил из бака старый сетчатый фильтр.

И тут мы слышим сверху, прямо через дыру в лестнице, гудит кто-то. Да так чётко! Это автобус наш на повороте возле водокачки прогудел. Значит, бабушка приехала. У меня аж сердце в пятки ушло.

— Мишка! — ору. — Автобус! Бежим скорее, а то она нас точно дома запрёт!

А Мишка схватил свою линейку и говорит: — Не паникуй, Славка. Королёв, хватай Алёнку у забора, сажай на багажник и гони к дому. А мы со Славкой через огороды побежим, напрямую. Дядя Коля, спасибо!

Мы кубарем вылетели из подвала на улицу, глаза от яркого солнца аж зажмурили. Серёжка прыгнул на свой «Урал», посадил Алёнку (она у входа сидела и горох жевала), и они быстро уехали, только пылища поднялась.

Ну а мы с Мишкой и Бураном припустили через огороды. Скакали прямо через чужие грядки, через огурцы, через крапиву... Бежали изо всех сил, только земля из-под сандалий во все стороны летела! Буран мчался впереди, и у него на ошейнике лопух трещал от ветра.

А сзади, со стороны улицы, уже слышно было, как шагает бабушка — шла от автобуса, тяжело так отдувалась и брезентовой сумкой шуршала.

Ворвались мы во двор через заднюю дыру в плетне, запыхавшиеся, языки на плечо. Алёнка уже сидела на крыльце — Серёжка Королёв успел-таки довезти её на своём «Урале» и теперь сам залёг в лопухах за калиткой, боясь показаться бабушке на глаза.

— Мишка! — в панике зашептал я, глядя в отражение в бочке с дождевой водой. — Мы же чёрные как трубочисты! Лица в саже, руки в керосине, шорты в мазуте! Бабушка только на порог ступит — и всё, прощай свобода!

Мишка подскочил к рукомойнику, крутанул железный штырёк — а оттуда только три ржавые капли упали и всё. Вода кончилась.

— Спокойно, Славка, — Мишка упрямо сжал губы, отчего сажа на его щеках собралась в гармошку. — Паника на корабле отменяется. Времени мыть лица по законам гигиены у нас нет. Будем применять метод экстренной маскировки. Хватай тяпки!

— Зачем тяпки? — обомлел я.

— Будем делать вид, что мы совершаем трудовой подвиг по очистке территории! Если человек усердно работает, он имеет полное научное право быть чумазым. Налегай на сорняки!

Я схватил тяпку, Мишка вцепился в дедовские грабли, и мы с бешеной скоростью принялись крушить несчастные лопухи у забора. Пыль поднялась столбом. Буран, решив помочь, принялся яростно рыть землю лапами, бросая комья сухой глины прямо нам на шорты.

В эту самую секунду калитка со скрипом распахнулась.

Во двор вошла бабушка. В одной руке у неё была сумка с покупками, в другой — пустой мешочек из-под ромашки. Она остановилась на дорожке, аккуратно поставила сумку на траву, вытерла лоб платком и... замерла.

Сквозь облако пыли на неё преданными, честными глазами смотрели два абсолютно чёрных существа. У Мишки из-за сажи блестели только зубы и глаза, а на лбу от крапивы уже надулись огромные красные волдыри. Я стоял рядом, пахнущий подземным керосином дяди Коли так, что со стороны колодца, наверное, можно было уловить этот аромат.

Бабушка медленно надела очки, поглядела на нас, потом на изрытую Бураном землю, потом на Алёнку, у которой на голове всё ещё красовалось гусиное перо.

— На дворе полтретьего... — тихо, с расстановкой сказала бабушка. — Уходила я — у меня были внуки как внуки. Из приличной городской семьи. Возвращаюсь — в палисаднике стоят два шахтёра. От одного керосином несёт за версту, у второго лоб весь в шишках, а собака вообще в репьях. Ну-ка, Хитрый Лис, шаг вперёд. Рассказывай, какую такую нефтяную скважину вы тут без меня выкопали?

Мишка шмыгнул носом, перехватил грабли поудобнее и говорит самым важным голосом, какой только мог из себя выдавить: — Бабушка! Ты только не волнуйся. У нас тут была научная экспедиция, мы вредителей в малиннике выслеживали. Мы со Славкой землю дезинфицировали! А сажа на лице — это специальная маскировка от укусов ос, нам дядя Коля с автобазы сам сказал! А шишки на лбу — это ерунда, от них голова только лучше соображает. Мы огород караулили, честное пионерское!

Бабушка посмотрела на Мишку, потом на меня (я на всякий случай попытался спрятаться за грабли), а потом повернулась к Алёнке. — Алёна, — строго спросила бабушка. — А ты почему вся в перьях сидишь? — Я индейская королева, — важно ответила Алёнка и покачала куклу.— Я мальчишек от волков в подвале спасала. Они там с дядей Колей железную банку ключом крутили, а лампа ка-а-ак взорвётся! Серёжка Королёв меня на велике вёз, а Мишка обещал мне шапку с тремя перьями сделать, если я тебе про дедовские синие шаровары не расскажу.

Мишка от таких слов аж грабли выронил. Полное разоблачение по всем фронтам.

Наступила тишина. Мы со Славкой зажмурились, ожидая, что сейчас нас точно запрут на чердаке до самого сентября, а дедов ремень, который мирно висел на веранде, пойдёт в ход по первому разряду.

Но бабушка почему-то не закричала. Она постояла, посмотрела на наши несчастные, размалёванные физиономии, потом перевела взгляд на кусты малинника, где дядя Коля действительно уже давно просил её выкопать старый пень... и вдруг как фыркнет в свой ситцевый платок!

— Ох, профессора... Професора крапивных наук! Инженеры подвальные! — всплеснула руками бабушка, и в глазах у неё запрыгали весёлые искорки. Знаю я ваши экспедиции, — говорит бабушка. — Накрутили они там... Ладно уж, следопыты, марш к бочке! Я с утра туда чистой воды налила, она на солнце как раз нагрелась, тритесь мылом, пока вся ваша индейская грязь в воду не смылась. А ты, Алёнка, иди сюда, мать тебе из города пряников прислала.

Нас со Славкой два раза звать не пришлось. Мы с криками сразу бросились к большой бочке во дворе. Намылились, Буран вокруг прыгает, ловит мыльные пузыри, а вода за минуту стала чернющая, как чернила в школе.

Тут Серёжка Королёв высунул голову из лопухов за калиткой. Понял, что ругать его никто не будет, и машет нам тремя пустыми бутылками, которые где-то раздобыл.

И до чего же хорошо было! Наше секретное дело с дядей Колей в подвале началось, три пустые бутылки для нового двигателя уже на веранде лежат, лица от мыла и крапивы горят, а впереди ещё целое лето!

Глава 4. Мы построим самолёт.

После того как мы с дядей Колей поставили на наш водопроводный болид железные тормоза, кататься по первой линии стало скучно. Машина слушалась руля, останавливалась от одного щелчка рычага, и даже Алёнка больше не визжала, а просто сидела посередине и жевала свои сушки. Настоящие испытания закончились, началась обыкновенная езда.

Мы сидели с Мишкой на брёвнышках у сарая и смотрели на небо. А небо над Светлыми ключами было синее-синее, и прямо над нашей яблоней весело носились быстрые ласточки. Они закладывали такие крутые виражи, что у меня аж голова кружилась.

Мишка долго смотрел на них, щурился на солнце, а потом как вскочит, как стукнет себя кулаком по коленке:

— Славка! Да мы же с тобой сухопутные кроты! Ну ладно, на речке мы на корыте плавали, по дорогам на трубах катались. Но ведь самое главное — это простор! Настоящий авиационный размах! Мы построим самолёт.

Я от неожиданности даже сухую щепку из рук выронил:

— Самолёт?! Мишка, ты что, с дуба рухнул? Самолёт — он же железный, у него мотор как у трактора, и крылья огромные. Из чего ты его построить собрался? У нас из всех запчастей под навесом только старая бельевая верёвка и помятый таз остались.

— Эх ты, Славка! У тебя фантазия — только чтоб из умывальника брызгаться! — закричал Мишка. — Зачем нам сразу железный? Мы построим планер! Ну, самолёт без мотора. Он летает за счёт подъёмной силы крыла и восходящих потоков тёплого воздуха. Я в журнале «Юный техник» читал. Садишься в кабину, разгоняешься с горы у водонапорной башни, ловишь ветер — и летишь как ласточка до самой речки! Нас дед Савелий увидит — у него очки в колодец упадут!