Неудача

Глава 1

Скрежет деформируемого металла и визг тормозов стали последним аккордом в моей прошлой жизни. Стресс, копившийся годами, просто не оставил шанса: сосуд в мозгу лопнул, когда я водил машину на огромных скоростях. Тьма была недолгой, и когда я снова открыл глаза, над головой не было больничного потолка или адского пламени. Было лишь мягкое сияние ламп достаточно стерильной больницы и доброе лицо женщины, которую я теперь называл мамой.

Жизнь на планете Шамтанар стала для меня вторым шансом. Божьим даром, лотерейным билетом, выпавшим один на миллиард. Первые шесть лет я жил в состоянии перманентной эйфории из-за того что мне был дан второй шанс и из-за эмоции которые возникали в этом возрасте. Я смаковал каждый вдох, каждую прогулку по чистым улицам нашего города. Шамтанар казался земным раем: политический строй и уровень технологий до боли напоминали родную Землю начала двадцать первого века.

Моя семья — Герелды — была воплощением стабильности среднего класса. Отец работал в сфере логистики, мама занималась дизайном интерьеров. У меня было двое старших братьев, шумных и весёлых парней, которые постоянно вовлекали меня в свои игры. Я смотрел на них и думал: «В этот раз всё будет иначе. Я получу образование, я буду беречь здоровье, я просто буду счастлив». Я был благодарен судьбе за эту обыденность, за отсутствие драм и за возможность просто расти в мире, где самая большая проблема — это плохая оценка или плохая погода.

Все изменилось, когда пришло время идти в школу.

Первая неделя обучения должна была стать порогом во взрослую жизнь. На уроках истории и географии нам рассказывали о столичном регионе Геменде и других важных регионах планеты в том числе город эклезиархии, анклав арбитрес и механикус и после этого я понял что попал в ваху. Я начал жадно впитывать информацию, надеясь, что это просто случайность. Но наличие имперских институтов на планете , упоминание «Великого Похода» десятитысячелетней давности и, наконец, десятина для империума наконец отрезвила меня, что я всё таки в вахе

Это была Вселенная Warhammer 40,000. Но что-то было не так. Слишком чисто. Слишком мирно. Слишком… по-доброму. Просматривая учебники истории для старшеклассников в школьной библиотеке, я наткнулся на историю планеты как её открыли как колонизировали и я немного рассмеялся я попал в фанфик Твердость решений или это было такое стечение обстоятельств что не верилось.

Мои мысли метались, как загнанные звери. Я помнил ключевой сюжетный триггер этого фанфика: на планете из-за слишком малого числа готикоговорящих людей началась жесткая мобилизация для пополнения пяти полков гвардии и создания нового в столичном регионе и несколько ближайших к ниму "государств". Столетия не знавшего внешнего вторжения или масштабной гражданской войны и изоляции привели к тому, что об этой планете очень мало знали чиновники из администратума и то что имперские институты кроме эклизиархии были практически не представлены на планете. Решение в фанфике было жёстким — жесткая мобилизация всех, кто хоть немного соответствовал критериям по здоровью и возрасту сначала брали всех подряд потом переключились на студентов так как они были самыми здоровыми и их отбраковка была на порядок ниже чем остальных групп населения.

«Нужно перестраховаться», — билось в голове. Если я не могу избежать войны, я должен хотя бы научиться держать оружие раньше, чем меня за шкварку затащат в полк. Силы Планетарной Обороны — СПО — часто считались посмешищем в глазах гвардейцев, но для меня они стали соломинкой. Пойти туда добровольно, как только позволит возраст, было единственным шансом получить маломальский опыт, изучить тактику введения войны и развить в себе хоть какую-то дисциплину. Лучше терпеть муштру сержанта СПО сейчас, чем быть пущенным в расход комиссаром потом. Я должен быть готов.

Прошли годы. Десятилетие томительного ожидания, которое я провел в маске обычного, хоть и излишне серьезного подростка. Я жил, учился, даже находил множества моментов покоя и радости, но тень будущего всегда маячила за спиной. Мой семнадцатый день рождения не принес радости. Каждый раз, когда я заходил в местные социальные сети и смотрел на выборы новых губернаторов.

И сегодня я его нашел. Сначала пару крупных новостных агентств, которые тесно связаны с этой темой потом множество других сказали что в этом году на пост губернатора будут участвовать два человека и один их них это будущий губернатор планеты, Кальцинест

Тот самый Кальцинест из фанфика Блэкфана. Его приход к власти был предвестником огромного числа трагедий и той самой грандиозной мобилизации хоть и произошедший, когда губернатором стал вице губернатор из-за смерти от передозировки обезболивающих. Я знал, что за его назначением последует прибытие транспортного флота Имперской Гвардии. Они прилетят не для защиты, а для того, чтобы пополнить свои ряды и дождаться основных сил для защиты Неглярта.

Весть о назначении нового губернатора Кальцинеста стала для меня не просто тревожным сигналом — это был удар головой об стену. Но дома, в уютной столичной квартире, стены которой были пропитаны спокойствием десятилетий мира, мои слова встретили лишь глухое непонимание.

Ссора с родителями вспыхнула мгновенно, едва я объявил, что по окончании школы иду в СПО. Для жителей Шамтанара, а особенно его процветающей столицы, армия давно превратилась в место куда идут люди без высшего образования и бездельникам которым нужны приказы чтобы что-то делать. На фоне либеральных ценностей и слишком сильных стандартов демократии, которыми так гордилась наша планета, военные расходы казались не очень нужными.

— Ты с ума сошел? — отец отложил планшет с новостями о победе Кальцинеста. — Служба в СПО? Это же пустая трата времени! За последние двести лет в Геменде не было ничего что требовалось участие СПО. Эти деньги должны идти на социальные пособия и пенсии, а не на закупку стаберов. Ты мог бы стать юристом, архитектором, кем угодно!

Мама плакала и говорила о том, что я гублю свою жизнь ради прихоти, — но я был непреклонен. Я не мог объяснить им, что Кальцинест — это не просто новый губернатор, а триггер катастрофы. Для них он был очередным чиновником, для меня —началом будущих трагедий что постигнет столичный регион планеты.

Следующие три года в Силах Планетарной Обороны прошли спокойно. Это была скорее служба в военизированном лагере отдыха: мы лениво чистили амуницию, проводили редкие стрельбы и больше времени тратили на бюрократию, чем на тактику. Горожане выходили на мирные митинги, требуя различных требований и выражая свое недовольство. Я смотрел на эти светлые, наивные лица на площадях через местные мобильные телефоны и чувствовал холод в животе. Они не понимали, что живут в Империуме Человечества, а не в утопии и такие миры как Шамтамар очень-очень редки

Мой мир рухнул в одно утро, когда в небе над столицей стали видны корабли имперского флота. Прибыли транспорты Имперской Гвардии.

То, что началось потом, повергло Шамтамар в шок. Комиссары, облаченные в черные шинели, наводили порядок методами, которые граждане Шамтамара считали дикостью и нарушением всех законов планеты. Первый инцидент произошел на трассе что вела в дом губернатора в первые дни прибывания гвардии: когда комиссар одного из Вильярких полков Алтаназор начал давить дорожный протест, потому что думал что это может быть засада тем самым умерло пару человек По законам Империума это было в рамках полномочий комиссаров, для местных — чудовищное массовое убийство. Митинги после этого начали происходить очень массово.

Когда через пару недель объявили набор добровольцев в гвардию. Я знал по фанфику: Шамтамарский полк — мой единственный шанс. В фанфике Блэкфана именно этот полк на проклятой планете Неглярт по несчастливой (или счастливой) случайности почти не участвовал в самых кровавых мясорубках, оставаясь в резерве или на охране тылов.

Дома я развернулся пытаясь объяснить родственникам.

— Послушайте, — убеждал я братьев и родителей, — Гвардия не уйдет пока не будет набран хотя бы Шамтамарский полк. Скоро начнется мобилизация. Мобилизованных берут без спроса и без выплат, их семьи остаются ни с чем. Но добровольцам дают огромные деньги для близких родственников, социальные гарантии и то что ещё более важно доброволец может выбрать любой полк. Я пойду в Шамтамарский полк лучше я буду со своими земляками по планете чем с другими.

Родители, напуганные бесчинствами комиссаров на улицах, в итоге сдались. Деньги, переведенные в качестве бонуса добровольцу, стали для них аргументом безопасности в это неспокойное время время.

Спустя неделю усердных тренировок в учебном лагере Шамтамарского полка, когда мышцы ныли от непривычных нагрузок, а лазган стал казаться продолжением руки, я сидел в казарме и прокручивал в голове детали будущего. И тут меня будто током ударило.

Я вспомнил одну деталь из фанфика о, которой забыл, когда началась мобилизация, которую вот-вот объявит комиссариат, будут брать всех подходящего возраста... кроме действующих частей СПО. Наша СПО была настолько мало укомплектованная по протоколам администратума, что Алтаназор не решился брать от туда людей для полков, чтобы не нарушать протоколы.

Холодный пот прошиб меня. Если бы я остался в СПО, я бы просто служил в СПО, пока другие гибнут на Неглярте. Я добровольно подписался на отправку в космос, в самую гущу войны, аргументируя это тем что всё равно заберут.

Я сам себя наебал. И теперь мне осталось только тренироваться чтобы не погибнуть от заточки наркомана на Неглярте.

Глава 2

Я сидел на жесткой скамье в казарме, сглатывая горький привкус пайка и осознания собственной глупости. Кожаный ремень лазгана неприятно давил на плечо. Неделя в учебном лагере Девятого Шамтанарского полка превратила мое тело в сплошной очаг боли, но это было ничто по сравнению с той ментальной пощечиной, которую я сам себе создал.

— Герелд! Подъем, мать твою, ты не в СПО уже! — Гулкий бас сержанта вильярца заставил меня вскочить по стойке смирно раньше, чем я успел полностью осознать свои движения.

Мой непосредственный командир, сержант из Вильяра по фамилии Гратирис, был человеком суровым. Его лицо, иссеченное шрамами от осколков и очень бледное, казалось высеченным из чистейшего мрамора. Вильярцы славились среди остальных гвардейцев тем, что они ничего не знали об открытых мирах. Для него мы были не гвардейцами, а дерьмом, на которого надо постоянно орать чтобы выполнял приказ.

— Слушаю, сержант! — выкрикнул я, глядя прямо перед собой.

— Ты у не просто доброволец в гвардию, а бывший спошник Герелд, — Гратирис сплюнул на серый бетон пола и ткнул пальцем в мою грудь. — Командование посмотрело твою историю службы в СПО Шамтанара. Поздравляю. Ты скоро станешь сержантом принудительно забранных в гвардию.

Мир поплыл перед глазами. Сержант? Я?

— Сэр, я до этого не был сержантом в СПО...

— Заткнись, — сухо оборвал он. — Добровольцев с опытом службы в силовых органах практически нет, а количество гвардейцев не с Шамтанара в нашем полку не хватит на то, чтобы заполнить ими всех сержантов.

___

— Герелд, принимай пополнение! — рявкнул офицер по связи.

К моей палатке подвели группу из 9 человек. Это были студенты. Их вытащили прямо из общежитий Дасинара. Некоторые полураздетые, в тонких куртках, наброшенных на домашнюю одежду, они смотрели на меня с такой смесью ненависти и ужаса, что мне захотелось сорвать с себя сержантские нашивки.

Они были образованными. Их жизнь должна была состоять из гражданской службы на планете, но из-за варп шторма приказ об отмене формирования полка приходили нечитаемыми. Вместо этого перед ними стоял я — такой же парень только чуть старше, который совсем недавно совершил самую большую и глупую ошибку в этой жизни.

— Слушать сюда! — мой голос сорвался на хрип, но я выдавил из себя ту интонацию, которой меня учил Гратирис. — С этого момента вы — гвардейцы Девятого Шамтанарского полка имперской гвардии. Ваша задача — пережить следующую неделю тренировок. Если кто-то из вас думает о доме — забудьте. Ваш друг теперь — лазган, ваш отец — командование, а я.… я — тот, кто сделает так, чтобы вы не сдохли в первый же бой после высадки на Неглярте.

Полк пополнялся на глазах. Казармы, рассчитанные на сотню человек, наконец содержали в себе столько. Воздух пропитался запахом отчаянья, потных тел и оружия.

Облавы в общежитиях стали одной из последних капель перед огромнейшим митингом на полмиллиона людей — город затих, улицы вымерли, но принудительный призыв продолжался. Вечером, когда я наконец получил передышку, я вышел из казарм, глядя на далекие огни города, который когда-то считал своим домом. Я стал сержантом людей, что не могли по мыслить о войне. Я смотрел на свои руки — на них уже практически не было мозолей от тренировок, только грубые следы от чистки оружия. Я сам выбрал этот путь, убегая от страха, и в итоге прибежал в самое сердце его.

Сзади подошел другой сержант тоже шамтамарец, но уже не спошник, а миротворец. Он молча протянул мне флягу с гвардейским самогоном.

— Тяжело смотреть на них, да? — спросил он грустно.

—Да тяжело. — ответил также грустным голосом.

— Они уже гвардейцы, следи внимательно в моей роте уже тридцать человек поймали на попытке побега капитану пришлось всех их бить плетьми, а организаторов побега казнить перед всей ротой.

Я сделал глоток обжигающей жидкости. Теперь мне осталось только принести как можно больше пользы империуму и по возможности умереть быстро и ещё этот проклятый лазган и девять напуганных парней, за жизни которых я теперь отвечал перед Императором, которого никогда не видел и не увижу.

Протест не прекращался с начала принудительного призыва, но он резко увеличил свою численность, как лесной пожар в сухой сезон. Политики Геменда и Дасинара вывели тысячи людей на улицы под лозунгами отмена незаконному призыву и оскорбления комиссаров верлонского и вильярского полков, после утреннего инцидента с комиссаром 15 Верлонского полка. Они не знали, что гвардия откроет огонь по толпе и поэтому они направили толпу в зону, где запрещены протесты.

Комиссар Вильярского полка Алтанзор не был склонен к милосердию после того, как они перешли черту запретной зоны. Когда многотысячная толпа прошла через оцепления миротворцев то комиссар вывел вперед гвардейцев и через пару минут они начали стрелять сначала одиночными, потом автоматическим огнем, потом кинули гранаты. Я не видел этого сам, но я помнил это из фанфика и узнал из пересказа лейтенанта моего взвода.

Когда рассвело, площадь представляла собой жуткое зрелище. По предварительным отчетам, погибло чуть более четырех тысяч человек. Медицинские службы чуть позже сообщили, что большая часть погибших погибла от давки.

Но самое худшее для планеты было впереди. Часть лидеров протеста — те самые политики Геменда и Дасинара, укрылись от суда с последующим расстрелом в другой общности.

Когда прим комиссар Алтанзор и прим полковник Шеркин потребовал немедленной выдачи беглецов для совершения правосудия и публичной казни, общность ответила отказом. Они заявили о «политическом убежище» и «недопустимости неоправданной жестокости Гвардии». Это было восстанием по законам Империума.

В этот день я окончательно понял: на Неглярте, на Шамтанаре, в любой точке этой жестокой вселенной — у меня действительно нет другого пути. Либо гвардеец, либо труп. И я, сержант обреченных, должен был повести своих людей туда, где эти понятия сливаются воедино.

Генерал Кемакрю прибыл на Шамтанар вскоре после того, как общность, принимавшая политиков, возглавлявших протест, восстала. Его прилет был неожиданным абсолютно для всех в Дасинаре из-за того, что те, кто следил за космосом вышли на тот злополучный протест и не вернулись на свои места. Кемакрю не хотел задерживаться. Для него Шамтанар был лишь короткой строчкой в плане по переброске сил на Неглярт, досадной остановкой, вызванной «местными осложнениями».

Генерал Кемакрю решил действовать по совету комиссара Мерелиусса, а именно полная блокада с суши и моря. Использовать местные крылатые и баллистические ракеты и авиацию, чтобы уничтожить военный потенциал, потом уничтожать инфраструктуру и с каждой неделей ужесточать обстрелы пока они не сдастся.

Все полки гвардии, начали контролировать сухопутную границу с восставшей общностью, все кроме Шамтанарского так как тогда бы поток сбежавших с полка был бы слишком огромен. Поэтому нас оставили в тылу, в лагерях, где мы и усиленно тренировались, и муштровались.

Мой отряд состоял из девяти человек — тех самых студентов, которых принудительно забрали, и никто из них ещё не пытался сбежать. Студенты, вчерашние мечтатели, теперь они выглядели как призраки особенно после того, как они узнали о том протесте и о том, что происходит с восставшей общностью. Но, как ни странно, именно у нас дела шли лучше, чем у других сержантов. Я понимал их страх. Я знал, что за их молчанием скрывается не тупое подчинение, а парализующий ужас перед будущим. Вместо того чтобы орать на них, как любили это делать сержанты не с Шамтанара, я объяснял им приказы на понятном им языке и объяснял, что будет за неподчинение

Они понимали. В их глазах зажигался не фанатизм, а инстинкт выживания, подкрепленный жестокой дисциплиной и суровыми тренировками.

Каждое утро начиналось с публичных наказаний. Воздух полнился свистом плетей и криками тех, кто не успел выполнить норматив или чье снаряжение показалось сержанту недостаточно чистым. Офицеры не скупились на карцеры. Самых «строптивых» комиссары клеймили прямо перед строем.

Когда солнце уходило за горизонт, окрашивая небо в багровые тона, я смотрел на своих девятерых бойцов. Они сидели в кругу, чистя оружие. Они были чистыми, сытыми, насколько это возможно, и — самое главное — целыми. Никаких шрамов от плетей, никакого клейма. Я стал для них ориентиром и товарищем, на которого можно положится.

Сопротивление общности внезапно прекратилось, также как и внезапный прилет Кемакрю, силы СПО и миротворцев оккупировали общность чтоб восстановить порядок и начать контролировать ситуацию насчет мародерств и частично наладить на первое время жизнь в пострадавшем регионе. Но нам не дали времени даже на то, чтобы злорадствовать или сочувствовать. Приказ пришел внезапно, словно удар хлыста.

— Встать! Снаряжение на плечи! Выход через три минуты! — голос капитана нашей роты, через вокс, резал слух.

Никаких объяснений. Никаких торжественных речей о победе. Только сухая, механическая спешка. Мы шли к космопорту.

Спешка в нашем полку превратилась в хаос, упорядоченный лишь страхом перед комиссарами. Офицеры срывали голоса, заталкивая нас в зябкое чрево десантных челноков. Мы втискивались в узкие отсеки, плечом к плечу, чувствуя жар чужого дыхания и запах оружия. Мои девять бойцов были рядом. Я пересчитывал их по инерции, глазами выхватывая знакомые очертания лиц. Они смотрели на меня, и в их взглядах я видел не страх перед врагом, а тупую растерянность.

— Сержант, а как же... — начал было молодой боец с прозвищем «Чир», но я оборвал его жестом.

Я знал, о чем он хотел спросить. Там, в нескольких десятков километрах от космопорта, оставались их семьи, мы даже не успели попрощаться с ними. Люки захлопнулись с тяжелым, окончательным лязгом. Ощущение оторванности от земли пришло внезапно — резкий рывок вверх, от которого внутренности скрутило узлом. В маленьких иллюминаторах я видел, как Шамтанар, наша родина, стремительно отдаляется.

Глава 3

Страх стал нашей постоянным спутником. Он висел в спертом воздухе жилых палуб, вместе с запахом немытых тел, дешевой рециркулированной еды и рвоты. Боялись все. Я видел это в глазах матросов флота, которые провели в пустоте всю жизнь. Они шептали молитвы Императору так неистово, словно пытались докричатся до Него. Если флотские белели при каждом содрогании корпуса, то что говорить о нас? Мы, шамтанарцы, без нормальной подготовки без морали, оказались заперты в гробу, в очень тесном гробу.

Шторм не утихал. Корабль стонал, как раненый зверь. Металл палуб вибрировал на частоте, от которой невозможно скрыться, а в голове поселилась вечная, разрывающая череп мигрень. Это была не просто боль — это было ощущение, будто в твой мозг вкручивают ржавый саморез. Мы практически не спали. Как можно спать, когда стоит только закрыть глаза, и кошмары сводят сума? Мне снился родной Шамтанар, но вместо земли под ногами были разлагающиеся лица моих близких, и эти лица говорили, что я просто так ушел, что я мог бы остаться с ними.

Палубы в казармах гвардии превратились в клоаку. Постоянная качка и варповское давление вызывали у людей неконтролируемую рвоту. Хуже всего было недержание — позорное, лишающее остатков человеческого достоинства.

Дисциплина рассыпалась, как сухой песок. Полковник Вальцевски и комиссар Ичхекум пытались удержать контроль единственными известными им способами — клеймение, плети и конечно же расстрелами. Каждое утро начиналось со сводок: еще двадцать самоубийц в нашей роте, еще пятнадцать расстрелянных за неповиновение в другой роте. Смерть стала единственным выходом, который виделся многим шамтанарцам в этой металлическом аду. Гвардейцы бросались на офицеров флота, выплескивая весь свой ужас в бессмысленных драках.

Мое отделение не стало исключением. Безумие выбрало рядового Имирита Явсила. Он всегда был тихим парнем, надежным. Но неделя в этом аду сломала его. Среди ночи, когда сирены выли об очередном скором отключении гравитации, Имирит сорвал с себя всю одежду. Он бегал по казарме, абсолютно голый, с безумными, выкаченными глазами, и орал во всю глотку. Его крик перекрывал даже гул голосов в казарме.

— Мы уже мертвы! — визжал он, разбрызгивая слюну. — Вы не понимаете?! Мы уже там, за бортом! Мы все обречены! Кожа слезет с вас раньше, чем мы увидим Неглярт!

Его голос срывался на хрип, а в глазах не осталось ничего человеческого — только отражение той тьмы, что билась снаружи. Гвардейцы вжимались в казарму, глядя на него с липким ужасом. Если бы не вмешался кадет комиссар возможно паника перешла и в другие казармы. У кадета не было выбора. Его руки были тверды. Выстрел прозвучал неестественно тихо в тесном пространстве. Безумец упал мгновенно, его безумные слова оборвались на полуслове, оставив после себя лишь звон в ушах и запах пороха, смешанный с вонью палубы.

Через день мне пришлось сдать комиссариату двоих моих сослуживцев. Молодые ребята, практически дети по меркам Шамтанара. Они пытались вскрыть вены в техническом отсеке, надеясь, что так они прекратят свои страдания. Приказ от кадета был краток: казнить на глазах у строя целого взвода.

Я стоял перед ними, глядя в их пустые, полные слез лица, и чувствовал только тупую пустоту. Пиздец как страшно было не просто умереть, а осознать, что мы сами желаем своей собственной смерти. Комиссар кадет отдал команду «пли». Ещё два тела, которые не увидят серого неба Неглярта.

Нам лететь еще две недели. Четырнадцать дней в этом кипящем котле из галлюцинаций, крови и расстрелов. С каждым часом я чувствую, как тонкая нить моего собственного рассудка натягивается до предела. Варп шепчет за переборками, он смеется над нами, он смакует наш страх. У нас нет дома. У нас нет будущего. Только приказы, которые пишутся кровью тех, кто не выдержал пути. Мы просто движемся из одной точки ада в другую, и я не уверен, что к концу этого пути во взводе останется хоть кто-то, кто еще помнит вкус чистого воздуха Шамтанара.

Третья неделя пути превратила небольшую часть корабля в зону боевых действий, когда взвыла сирена внутренней тревоги, я даже не сразу понял, что произошло. В лабиринтах нижних палуб, среди хитросплетений труб и забытых техножрецами технических коридоров, вспыхнули еретики. Это не было восстанием хорошо подготовленных солдат; это была вспышка безумия. Культисты, чьи умы окончательно разложились под влиянием Имматериума, прорвались в один из жилых секторов.

Пару рот нашего Шамтанарского полка, бросили на подавление вместе с флотскими гардемаринами. Нам, неопытным парням, которые ещё вчера мечтали о чистом воздухе родного мира, сунули в руки лазганы и приказали «очистить» отсек.

Воздух в коридорах был тяжёлым, пропитанным запахом озона и какими-то сладковатыми благовониями, от которых выворачивало наизнанку. Противник был жалок. У них практически не было огнестрельного оружия — в ход шли куски арматуры, заточенные пластины обшивки и собственные зубы. Они бежали на нас с диким воем.

Мы стреляли. Гвардейцы, охваченные запредельным уровнем стресса, палили в них безжалостно. Вспышки лазерных лучей разрезали полумрак. Статистика потерь от «дисциплинарных мер» на фоне боя даже не выбилась из суточной нормы — настолько все привыкли к этому ужасу.

Но настоящий кошмар для меня и моего отделения начался в узком переходе к небольшому шлюзу. Мы шли плечом к плечу с гардемаринами в их синих мундирах. Группа культистов перла на нас, не обращая внимания на потери, наступая на тела своих павших товарищей. Мы удерживали линию, пока один из флотских, стоявший прямо слева от меня, не сорвался.

Я видел его глаза в свете аварийных ламп — они были не просто испуганы, они были пустыми. Безумие варпа, которое косило флотских не реже нашего, ударило его по мозгам в самый неподходящий момент. Он вдруг перестал стрелять в мутантов, запрокинул голову и зашелся в лающем, каркающем смехе. А затем его автоган начал плевать свинцом во все стороны.

— Ложись! — закричал кто-то, но было поздно.

Очередь прошла веером. Трое моих ребят, с которыми я познакомился на Шамтанаре, когда их мне выдали как сержанту, упали бесформенными кулями. Ошалевшие от такой подлости гардемарины открыли ответный огонь по своему же, но обезумевший успел скосить пятерых своих бывших соратников, прежде чем его превратили в решето. В ту же секунду толпа культистов навалилась на нас.

Мы отбились. Мы вырезали их всех до последнего. Тяжелые ботинки скользили в месиве из крови и гильз. Когда всё закончилось, я стоял, опираясь на горячий ствол лазгана, и смотрел на трупы своих солдат. Тех, кого я должен был вести, тех, за кого я отвечал своим званием.

Через день после подсчета потерь в трех ротах что участвовали в уничтожении еретиков. Меня вызвал лейтенант моего взвода. В каюте было темно, пахло застоявшимся табаком и перегаром — лейтенант, как и все мы, искал спасения в таких мелочах. Он даже не взглянул на меня, когда я вошел и приветствовал его.

— Герелд, — его голос был сухим, как пергамент. — Твоё отделение практически уничтожено. Если бы мы были на планете то тогда бы тебе дали пополнение, но ситуация в полку ужасная поэтому ты снова будешь рядовым.

— Есть сэр — начал я, сказал я вместе с отданной честью.

Он медленно поднялся, подошел ко мне и резким движением сорвал сержантские знаки различия с моей формы. Ткань затрещала, и этот звук показался мне громче, чем взрыв гранаты в коридоре.

— Ты снова рядовой. Гардемарины в своем рапорте сообщили, что ты видел как тот обезумевший и не сообщил немедленно. И радуйся, что тебя не поставил к стенке. Только благодаря тому, что твой рапорт, кроме этого случая совпадает с рапортом гардемаринов. У нас впереди еще около недели. Если к концу пути ты останешься жив — считай это своей единственной наградой. Свободен.

Я отдал честь и после этого вышел в коридор. Мои плечи стали легче на вес лычек, но на душе стало в сто крат тяжелее. Я шел мимо гудящих переборок. Три недели пути позади. Впереди — около недели такого же пиздеца.

В новом отделении в другом взводе, куда меня определили после разжалования, воздух казался густым от неприязни. Для рядовых шамтанарцев я был незнакомцем с другого взвода. Единственным, кто не разделял этого общей неприязни, был сержант отделения — суровый увисарец по фамилии Хонрит.

— Слушай сюда, — прохрипел он в первый же вечер, когда я пришел в казарму. Он чистил свою одежду,— Мне плевать, за что тебя поперли обратно в рядовые. В СПО ты служил, в коридорах кровь видел. Это лучше, чем у половины этого стада, которая до сих пор думает, что они вернутся обратно домой. Будешь моим будущим капралом. Если только Юраниса пристрелят. Понял?

Следующая неделя превратилась в бесконечный цикл изнурительных тренировок в тесных отсеках и чтения уставов. Когда мышцы ныли так, что невозможно было держать ложку, я открывал потрепанную книгу по тактике городского боя. Это немного помогало заглушить боль от варп перелета.

Проблемы во время перехода не прекращались: свет то и дело гас, по коридорам проносились сквозняки, пахнущие озоном и гнилью, а у Гвардейцев то и дело случались вспышки немотивированной агрессии и безумия. Но мы держались, как могли.

И вот, на исходе десятого дня, когда меня обратно перевели в рядовые, реальность содрогнулась. Корабль совершил рывок, от которого зубы заныли, а желудок подкатил к горлу. Тишина, наступившая после выхода из варпа была мертвенной, но через секунду по палубам прокатился рев тысяч глоток. Радость была почти осязаемой — мы вырвались из Имматериума! Мы живы!

Три минуты. Ровно три минуты длилось это ликование, пока по внутренним каналам связи не ударил вой аварийной сирены.

Абордажная тревога! Всем подразделениям занять места для защиты!

Паника вспыхнула снова, но железная дисциплина комиссариата быстро её подавила. Нам выдали лазганы — холодные, тяжелые, пахнущие пылью и маслом. Но радость от обладания оружием была недолгой. К каждому ружью прилагалась лишь одна батарея. И самое страшное — заряжать её в оружие разрешалось только в случае непосредственного визуального контакта с противником. Мы стояли в коридорах, сжимая в руках бесполезные куски металла, вслушиваясь в каждый шорох за броневыми плитами шлюзов. Ожидание смерти без возможности выстрелить первым — это была особая пытка.

Так прошло четыре дня. Абордаж не состоялся — вражеские рейдеры, рыскавшие рядом, предпочли другую цель более беззащитную и которая после выхода из варпа оказалась слишком далеко от основной эскадры. Но напряжение не спадало. Сержант, вернувшись с совещания у лейтенанта, сплюнул на настил и злобно посмотрел на нас.

— Радуетесь, что шкуры целы? — прорычал он. — Шамтанарский полк, по слухам, уже не досчитывается десяти процентов состава и скорее всего ситуация намного хуже. Не в бою, мать вашу! В этих чертовых коридорах! Кто-то вскрыл себе вены, кого-то забили свои же в темноте, кто-то просто исчез в вентиляции. Вы — мягкотелые щенки. Если бы мы вышли в настоящий бой сейчас, вы бы обделались при первом залпе артилерии.

Через две недели после выхода из Варпа под нами наконец замаячил Неглярт, высадка однако превратилась в долгий и нудный процесс.

Как только первые челноки с высшим командованием всех полков вошли в атмосферу, по ним ударили расчеты РЗС еретиков. Небо расцвело огненными бутонами. Командование не могло рисковать всей группировкой сразу, поэтому высадка затянулась на неопределенный срок.

— В столице ввели комендантский час, — пояснил сержант, в очередной раз проверяя снаряжение. — Видимо еретики украли со складов много рзс и пзрк молитесь, что у них не хватит смелости снова сделать массированный залп.

Столица Неглярты предстала перед нами как город с просто гигантскими зданиями даже те кто видел в живую небоскребы на Шамтанаре в высотой в километр открывали рты от удивления, а я ненадолго впал ступор и чуть не потерял равновесие, когда мы уже шли в казармы. Шамтанарский полк, был расквартирован в здании Призыва гвардии. Это сооружение поражало своими масштабами, но вызывало лишь глухое раздражение своим видом. Серые, лишенные нормальных окон стен уходили в затянутое дымом небо, а огромное количество бойниц напоминали что это строили для военных. Другое дело Губернаторский дворец был даже больше и был на порядок красивее даже несмотря на то что я видел только его верхние этажи из-за других огромных небоскребов.

Наше пребывание на территории призывного пункта превратилось в бесконечную череду муштры. Пока медленно личный состав полков просачивались сквозь атмосферу раз в три дня из-за того что надолго комендантский час было невозможно вести. Полковник и комиссар работали на износ, пытаясь вбить в нас дисциплину. Тренировки на плацу длились по десять часов в сутки. Марш-броски вокруг штаба, доводящие до кровавого кашля, чистка оружия до зеркального блеска, бесконечные молитвы-литании под надзором сержантов, чьи кулаки были тяжелы, как кувалды.

Процесс шел медленно. Слишком медленно. Принудительно забранные в гвардию шамтанарцы психологически были слабо подготовлены к такому давлению, которое оказывала на них командование полка, чтобы сделать из нас настоящих солдат. Но настоящее испытание было впереди.

Событие, которое в моей памяти значилось как неизбежность, для остальных стало очень горьким событием для всех полков. В один из дней, наш сержант Хонрит сказал подойти ближе и то что он сказал ввело всё отделение кроме меня в меланхолию в лучшем случаи. Эскадра не успела высадить все подразделения гвардии и их снаряжение.

Реакция была мгновенной и ужасающей. Моральный дух, который полковник и комиссар так старательно возводили, рухнул, как карточный домик. Комиссар озверел. Расстрельные команды работали прямо на плацу практически весь день. Но страх смерти от руки комиссара не мог победить в такой короткий срок экзистенциальный ужас перед ужасным будущем. Солдаты начали искать спасения в том, что могли достать. В ход пошли запасы медицинского спирта, краденые из госпиталя стимуляторы и тяжелые наркотики, поставляемые местными дельцами через лазейки в охране.

Вскоре после отлета флота начались масштабные беспорядки и полки гвардии пошли их подавлять все кроме Шамтанарского так как мы были ещё не готовы.

На второй день после начала беспорядков небо над районом призывного пункта запестрело черными точками. Это место считалось хорошим — вокруг высились жилые комплекс . В мирное время здесь постоянно сновали сотни курьерских летульеров, доставляя еду на верхние этажи. Теперь эти безобидные машины стали для нас и остальных гвардейцев проблемой. Еретики, засевшие в трущобах или скрывавшиеся среди гражданских, накопили огромное количество взрывчатки и летульеров что и воспользовались с лихвой.

Первая атака была внезапной и успешной. Дроны не пикировали с воем, они просто вливались в общий поток трафика, имитируя обычную доставку, а затем резко ныряли в открытые окна казарм и вентиляционные шахты. Я видел, как один такой аппарат, влетел в соседний зал, где располагался склад энергоячеек. Раздался не взрыв, а резкое, болезненное шипение. Направленный термитный заряд прожег контейнеры. В мгновение ока четверть боезапаса роты превратилась в ослепительное море расплавленного метала. Люди, спавшие рядом, сгорали заживо, не успев даже закричать. В тот день мы потеряли двадцать человек убитыми и сотни получили различные ранения.

Полковник Вальцевски, чье лицо за эти дни превратилось в серую маску, лично сообщил по воксу. Его приказ был краток: «Сбивать всё».

На следующий день небо над нами превратилось в тир. Мы стояли на плоских крышах и балконах штаба, вглядываясь в марево смога. Каждый дрон, даже если он явно летел точно не в нашу сторону, становился целью. Лазганы щелкали без устали.

Но настоящий кошмар начался для меня начался, когда восстание в окраинах города было жестоко подавлено. Мое отделение получило приказ на выход. Нас объединили с отдельным взводом спо и хемтарами — местной полицией. Наша задача была проста и омерзительна: зачистка прилегающих кварталов от дезертиров Шамтанарского полка.

— Вон там, в подвале, — прохрипел сержант СПО, указывая на разбитую витрину магазина одежды.

Мы ворвались внутрь. Там, среди голых манекенов, сидели трое наших. Я узнал их — это были ребята из другого взвода нашей роты, совсем мальчишки, которым было только восемнадцать, когда их мобилизовали. Сейчас они выглядели как затравленные звери. Рядом с ними лежали вскрытые упаковки пайка и несколько пустых бутылок от дешевого местного алкоголя.

Я смотрел на них и на их трупы и чувствовал внутри странную пустоту. Искушение было велико. Один шаг в тень, один поворот в сторону трущоб — и ты свободен от муштры, от страха перед комиссаром, от бесконечного ожидания смерти. Но мой разум, холодный и расчетливый, рисовал иную картину. Я знал местную экономику. Без местных документов я ничего не смогу, а с местной системой зарплат я в лучшем случае окажусь в глубокой нищете, даже если получу документы.

Глава 4

Муштра. Бесконечная, выматывающая муштра.

Серые стены Призывного штаба Гвардии нависали над нами, как молчаливые могильные плиты. Мы ходили по плацу уже третью неделю, а казалось, что прошла вечность. Лазган стал продолжением руки, но это не приносило облегчения — только тупую, механическую привычку.

— Взвод, стой! — рявкнул лейтенант Хонрит, и десятки парней замерли на месте.

Я стоял в третьем ряду, чувствуя, как пот стекает по спине под тяжестью брони. Шамтанарский полк таял медленно, из-за того, что гвардия принимает добровольцев без агитационных мероприятий — кого-то отправляли в другие части на пополнение, кого-то комиссары расстреливали прямо на плацу за попытку дезертирства или самоубийства, наркотиков и ещё кучу разных причин. Наша казарма опустела на четверть за время пребывания на этой планете.

— Герелд! — окликнул меня лейтенант, как ещё пару десятков других гвардейцев, когда мы закончили с утренней молитвой. — К капитану Мерфету и к младшему Комиссару Лерою. Быстро.

Я побежал, перепрыгивая через лужи грязной воды, оставшиеся после ночного дождя. Сердце колотилось где-то в горле. Что на этот раз? Еще одно наказание? Перевод в другой полк?

Офицер, сухой верлонский капитан с аугментическим глазом, даже не взглянул на меня, когда я вбежал в казарму.

— Клеосир Герелд, Имирит Явасал, Аздир Сенсет.... — сказал он, водя пальцем по планшету.

— Так точно, господин капитан. — Сказали мы строем.

— Вы отправляетесь в Пятнадцатый Верлонский полк. Будете пополнением, на сбор дается час, у южных ворот вас встретят.

Я замер. Верлонский полк. Полк в котором комиссаром был Августин Мерцелиус и его алчущие до власти в полку младшие комиссары

— Есть, господин капитан, — ответил я, как и другие гвардейцы, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он кивнул и махнул рукой, отпуская нас. Я вышел из казарм и прислонился спиной к холодной стене, пытаясь переварить новость.

Попаду в первые пять или последние пять батальонов вот в чем вопрос, в свою удачу сбежать во время путча я не верил, Канафиру и другим сбежавшим из первых пяти батальонов откровенно повезло.

Через час я стоял у южных ворот с десятком таких же шамтанарцев из нашего полка. Никто не говорил ни слова. Мы просто ждали транспорта, глядя на серое небо Неглярта, которое, казалось, давило на плечи тяжелее, чем вся амуниция.

Грузовик пришел через двадцать минут. Грязный, обшарпанный с верлонскими знаками различия на бортах. Нас загнали внутрь, и мы поехали в другую часть этого гигантского города.

Дорога заняла около пяти часов из-за размеров города. Я смотрел в маленькое окошко на проплывающие мимо частично разрушенные здания, сгоревшие машины, повешенных на фонарных столбах мародеров и прочее отребье— хемтары и гвардейцы не церемонились с теми, кто восстал против Империума.

Мы остановились у лагеря на окраине Имдыгона. Палатки, грузовики, техника и сотни гвардейцев в серой форме Верлонского полка. Я выбрался из «Химеры» и огляделся.

— Новобранцы — окликнул нас хриплый голос.

Передо мной стоял сержант лет сорока, с лицом, иссеченным шрамами, и левой рукой, замененной аугметикой. На его форме я заметил часть элементов Мингирского полка — полка, который присоединили к верлонцам на Вильяре.

— Я сержант Муреид Дингиз, — представился он, сверля нас взглядом. — С этого момента вы гвардейцы пятнадцатого верлонского полка. Вам ясно молокососы.

— Так точно, господин сержант, — ответили мы стройным хором.

— Пиздец, — Дингиз сплюнул на землю. — Ладно, работать будем с тем, что есть. За мной.

Он развернулся и пошел вглубь лагеря, а мы потянулись следом, как щенки за матерью.

Отделение, куда меня определили, располагалось в одной из больших палаток. Внутри — десять коек, ящики с пайками, запах пота, оружейного масла и немного благовоний. Семь человек уже сидели там, чистили оружие или играли в карты.

Дингиз вошел первым и рявкнул:

— Внимание, отделение! У нас пополнение.

Все поднялись. Я оглядел лица — кто-то с любопытством, кто-то с безразличием, кто-то с откровенной враждебностью.

— Знакомьтесь, — продолжил сержант. — Называйте имена и откуда.

— Лакрум, Вильяр, — кивнул крепкий парень с татуировкой на шее.

— Теренсис, Вильяр, — второй, пониже ростом, с аугментическим глазом.

— Аирчир, Вильяр, — третий, лысый, с ожогами на лице.

— Юстаур, Вильяр, — четвертый, самый молодой, с испуганными глазами.

— Ринвер, Акитос, — коренастый брюнет с тяжелым взглядом.

— Вальдемар, Акитос, — высокий светловолосый парень с холодными, словно лед, глазами.

— Феридир, Неглярт, — худощавый парень с мешками под глазами.

Я сглотнул. Один шамтанарец. Я.

— Клеосир, Шамтанар, — представился я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

На мгновение в палатке повисла тишина. Потом Гарольд усмехнулся:

— Шамтанар, значит? Гражданские, блядь думал повезет, что будут из местных пополнение.

— Заткнись, — рявкнул Дингиз. — Шамтанарцев тренировали пока мы подавляли восстание в городе и нам в первую очередь отправляют самых "лучших".

— Есть, господин сержант, — буркнул Гарольд.

— Тогда по койкам. Герелд — койка в углу, у входа. Завтра в пять утра построение. Опоздаете — плети. Всем понятно?

— Так точно! — ответили мы.

Дингиз вышел, и в палатке снова воцарилась тишина. Я прошел к своей койке и начал раскладывать вещи, чувствуя на себе взгляды.

— Эй, шамтанар, — окликнул меня Лакрум. — Ты в деле был? Или только муштровался

— Муштру в основном, — честно ответил я. — Но в СПО служил до мобилизации, три года, пошел добровольцем думал, что и так заберут. Во время перелета небольшая часть полка помогала гардемаринам очистить от еретиков часть нижних палуб в том числе и я.

— СПО, — усмехнулся Вальдемар. — У вас на Шамтанаре хорошая авиация, но солдаты из вас не очень получились.

— Готико говорящие общности давно не участвовали в серьёзных конфликтах, — сказал я уверенно, — поэтому мы. так плохо готовы к испытаниям настоящей войны.

В углу, на своей койке, сидел Юстаур, самый молодой вильярец, и молча смотрел на меня. В его взгляде не было враждебности — только любопытство.

Разговор прошел ещё около пятнадцати минут потом наступала ночь. Я закрыл глаза и попытался уснуть.

Следующая неделя прошла, как в тумане. Нас гоняли по полигону, заставляли стрелять, чистить оружие, маршировать, молиться. Дингиз оказался жестким, но справедливым — не орал без причины, не бил просто так, но любая ошибка каралась дополнительными упражнениями или карцером.

Отделение постепенно привыкало ко мне. Я не лез в разговоры без нужды, не пытался доказать, что я лучше или хуже. Просто делал свою работу. Это, кажется, вызывало уважение — по крайней мере, вильярцы перестали скалиться при виде меня. На шестой день после начало патрулей нашего взвода всё изменилось.

Мы вышли на рассвете. Четыре отделения — сорок человек — должны были патрулировать пару улиц возле разрушенного универмага на окраине Имдыгона, где прошло восстание. Говорили, что там видели культистов и мародеров.

Я шел третьим в колонне, сразу за Лакрумом. Перед нами двигалась разведка — двое акитосцев с тепловизорами. Улица была пустой. Разбитые витрины, сгоревшие машины, трупы людей и абхьюманов, которых никто не убирал. Где-то вдалеке стреляли — то ли наши, то ли сектанты.

— Внимание всем, — раздался в наушнике голос лейтенанта. — Входим в красную зону. Приготовиться.

Я сжал лазган, чувствуя, как ладони потеют в перчатках. Несмотря на все тренировки, страх никуда не уходил. Он сидел где-то в животе, сжимал внутренности ледяными пальцами.

Мы прошли мимо разрушенной аптеки, свернули за угол. Впереди показался универмаг — десяти этажное здание с выбитыми окнами и обрушившейся крышей.

— Стоп! — рявкнул Дингиз. — Рассредоточиться. Проверить прилегающие здания.

Мы начали расходиться. Мне с Лакрумом и Ринвером достался маленький магазинчик напротив универмага. Дверь была выбита, внутри темно, пахло гнилью и мочой.

— Я первый, — сказал Лакрум, поднимая лазган. — Прикрывайте.

Мы вошли внутрь. Я держал ствол наготове, всматриваясь в темноту через прицел. Ринвер шел сзади, его дыхание было частым и прерывистым.

— Чисто, — прошептал Лакрум, осмотрев первый зал. — Идем дальше.

Мы двинулись к подсобным помещениям. Я успел сделать всего несколько шагов, когда услышал хлопок.

Я не понял, что произошло, в первую секунду. Просто что-то ударило меня в левое плечо с такой силой, что я развернулся на месте и рухнул на пол.

Боль пришла мгновенно — острая, жгучая, как будто мне в плечо вонзили раскаленный прут.

— Снайпер! — кто-то из отделения заорал, падая на пол. — В укрытие!

Лакрум нажал на спуск, выпуская длинную очередь в сторону разбитого окна в соседнем здании

Я лежал на холодном полу, сжимая зубы, чтобы не закричать. Кровь текла по руке, заливая форму, делая её липкой и тяжелой.

— Герелд! — Ринвер подполз ко мне. — Где ещё ранен?

— Только плечо, — выдавил я сквозь стиснутые зубы. — Чистое. Кость вроде цела.

Он быстро осмотрел рану.

— Сквозное. Хорошо, что не в голову. Ублюдок целился плохо.

— Всё равно хуево, — прохрипел я.

В наушнике раздался голос Дингиза:

— Потери? Кто ранен?

— Герелд, — ответили. — Плечо. Целехонек.

— Понял. ....Отходите, прикрываем. Медик уже в пути.

Ринвер помог мне подняться. Голова кружилась, но я старался не терять сознание. Второй выстрел хлопнул где-то рядом, пуля разбила витрину позади нас.

— Бегом! — скомандовал Лакрум.

Мы выбежали из магазина и рванули к укрытию за бронетранспортером. Я споткнулся о труп какого-то бедолаги и чуть не упал, но Льюис подхватил меня под здоровую руку.

— Держись, шамтанар, — прорычал он. — Не смей помирать, я с тобой еще не напился.

Медик, пожилой верлонец с двумя недавно ампутированными пальцами на левой руке, быстро обработал рану, залил её антисептиком и наложил повязку.

— Повезло тебе, парень, — сказал он, затягивая бинты. — Сантиметром выше — и ключица раздроблена. Двумя — и шея.

— Снайпер хреновый, — ответил я, пытаясь улыбнуться.

— Или специально целился в руку, — покачал головой медик. — Тут не угадаешь. Сектанты используют снайперов не чтобы убивать, а чтобы задерживать, это работает хотя уже не так сильно, как во время восстания. Раненый — это обуза. В него нужно вкладывать ресурсы, эвакуировать, лечить. А если повезет — его товарищи побегут его спасать.

— Умно, — прошептал я.

— Умно, но подло, — он закончил с повязкой. — Не дергай рукой две недели. И моли Императора, чтобы инфекция не попала.

Через два часа, когда мы вышли из опасной зоны нас отправили обратно в лагерь. Я сидел в кузове грузовика, прижимая перевязанную руку к груди, и смотрел на проплывающие мимо улицы.

Я выжил, — думал я. — В первый раз меня так сильно ранили, и я выжил.

Это не приносило радости. Только тяжелое, липкое осознание того, что впереди таких раз будет много. И однажды удача отвернется.

В лагере меня встретил медик. Он осмотрел повязку, покачал головой.

— Могло быть хуже, — сказал он. — Отлежишься три дня, потом можешь быть в своей палатке максимум тебя на охрану лагеря поставят.

— Спасибо, — ответил я.

Он хлопнул меня по здоровому плечу и ушел.

Я вернулся в палатку через три дня, лег на койку и закрыл глаза. В голове крутились обрывки мыслей — о Шамтанаре, о родителях, о тех парнях, которых я тренировал. О Феридире, который рассказал про местных культистов.

— Эй, шамтанар, — окликнул меня Вальдемар вечером. — Живой?

— Живой, — ответил я, не открывая глаз.

— Молодец, — в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на уважение. — В следующий раз попробуй не так сильно подставляться.

— Постараюсь, — буркнул я.

В палатке кто-то засмеялся. Локрим что-то сказал про меткость снайпера, Юстаур выругался. Жизнь продолжалась, несмотря на боль, на кровь, на ужас. Я медленно провалился в сон.

Неделя в лазарете, куда пришлось обратно ложится из-за начавшегося заражения превратилась в бесконечную череду серых, однообразных дней. Плечо ныло, но рана затягивалась — спасибо медперсоналу полка и их антисептиков. Я лежал на жесткой койке, пялился в брезентовый потолок палатки и слушал, как за тонкими стенками кипит жизнь полка.

Навещали меня каждый вечер. Приносили пайки, травили байки про патрули, иногда доставали спирт из медпункта и мы пили его сильно разбавленной водой, стараясь не думать о завтрашнем дне. Я знал сюжет фанфика. Я помнил, что часть Верлонского полка должна была восстать против Мерцелиуса. И я молился, чтобы меня это не коснулось.

Молитвы, видимо, были услышаны.

— Восстание, блядь! — рявкнул Дингиз, ворвавшись в палатку лазарета, где была часть его отделения. — Половина полка, первых пять батальонов подняла бунт. Поднимайтесь лентяи.

Я замер. Грудную клетку сдавило ледяными тисками.

Повезло, — пронеслось в голове. — Я ранен. Я здесь. Меня не пошлют убивать своих.

Дингиз обвел взглядом лазарет. Пять человек из нашего отделения — я, Феридир, Теренсис (контузия после вчерашнего патрулирования), Ринвер (осколок в ноге и заражение от него) и Вальдемар (обе ноги от осколков мины ранило). Все раненые. Все бесполезные для активных действий.

— Вас, слюнтяев, оставляют здесь, — продолжил сержант, сплюнув на пол.

Он вышел так же внезапно, как и вошел. В палатке воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием раненых.

— Повезло нам, — прошептал Феридир.

— Не говори могут послать ещё если совсем хуево будет, — огрызнулся Теренсис, но в его голосе не было злости. Только облегчение.

Я закрыл глаза и попытался не думать о том, что сейчас происходит за пределами лазарета.

Следующие пару дней мы жили в аду. Нет, не в том аду, что сотрясал стены лагеря снаружи — внутри было тихо. Ад был в ожидании.

До нас доносились обрывки переговоров по воксу, слухи в лазарете. Крики, приказы, иногда выстрелы. Потом стрельба стихла, и наступила тишина, еще более гнетущая.

— Загнали, — сказал Юстаур, приподнимаясь на локтях. — Слышь, тихо стало. Значит, в подземелья их загнали.

Он оказался прав. На следующий день, ближе к вечеру, мы услышали глухие, ритмичные удары. Земля вздрагивала, палатка ходила ходуном.

— Ракеты, — прошептал Лакрум, побледнев. — Противобункерные.

Удары продолжались несколько часов. Глухие, тяжелые, похожие на удары гигантского молота. Каждый из них заставлял сжиматься внутренности, потому что мы знали — там, под землей, умирают люди. Не культисты. Не еретики. Свои. Гвардейцы, которые всего несколько дней назад были нашими сослуживцами.

Я смотрел на свои руки, сжимавшие одеяло, и чувствовал только пустоту. Не облегчение, не радость, пустоту.

Когда удары стихли, Дингиз вернулся. Его лицо было серым, под глазами залегли черные круги.

— Всё, — сказал он коротко. — Закончили. Ракетами из-под земли выжгли. Даже трупов почти не осталось не достать их.

В палатке кто-то выругался. Кто-то начал молиться. Я молчал.

Он развернулся и ушел, оставив нас наедине с мыслями.

Утром следующего дня нас подняли раньше обычного. Дингиз выглядел еще хуже, чем вчера — небритый, с красными глазами, сжимающий планшет так, что аугметические пальцы скрежетали.

— Вставайте, ублюдки, — рявкнул он, хотя в голосе не было обычной злости. — Отдых закончился.

Я приподнялся на койке, плечо отозвалось тупой болью. Повязку должны были снять через два дня, но по лицу сержанта я понял — ждать не будут.

— Что случилось, господин сержант? — спросил Феридир, уже натягивая ботинки.

Дингиз посмотрел на него тяжелым взглядом.

— В Имдыгоне снова бунт, — выдохнул он. — Только что по воксу передали. Хуже прошлого. Город горит.

У меня внутри все оборвалось. Только неделю назад мы зачищали улицы от мародеров. Только вчера добивали своих в подземельях. И снова?

— Всех, кого могут, поднимают, — продолжил Дингиз. — Раненых — в строй, марш на охрану лагеря.

Мы переглянулись. Я провел рукой по плечу — больно, но терпимо. Левой рукой стрелять могу. Значит, в строй.

— Вопросы?

— Нет, господин сержант, — ответили мы почти в унисон.

Война продолжалась.