Нет выбора
Глава 25
Утро выдалось ослепительно ярким — словно в насмешку над тем, что должно было случиться. Солнце заливало подмосковную дорогу, отражалось от асфальта, от крыш домов, от лобового стекла машины. В такое утро хорошо ехать за город, слушать музыку, держать за руку любимую женщину. Но не сегодня.
Егор стоял около машины вместе с Никитой. Тот, непривычно серьезный, нацепил бейсболку — больше по привычке, чем от солнца, — и нервно постукивал пальцами по крыше автомобиля. Егор головные уборы не любил принципиально, поэтому просто сложил руку козырьком перед глазами. Лучи били в лицо, и он щурился, вглядываясь в очертания здания, которое виднелось вдалеке. Старый кирпичный особняк за высоким забором — именно там по данным разведки находился Шах.
В ушах у обоих были наушники. У Никиты — обычный беспроводной, который он то и дело поправлял. У Егора — микронаушник телесного цвета, совершенно незаметный в ухе, закрепленный так глубоко, что даже при тщательном обыске его было не найти.
— Уверен, что металлодетектор не засечет? — спросил Егор, в который раз касаясь уха.
— Да, — подтвердил Никита. — Мы проверяли на самом чувствительном оборудовании, которое смогли найти. Он пластиковый, с керамическим сердечником. Даже рамка в аэропорту не запищит.
В наушнике раздался бодрый собранный голос — один из людей отца:
— Первый, это Шторм. Проверили здание тепловизором. На втором этаже — пять человек. На первом — двенадцать. Есть ли подвал — неизвестно, тепловизор сквозь землю не берет. Его просветить не можем.
— Шторм, напоминаю, — Егор говорил тихо, но отчетливо, — в здании может быть ценный заложник. Девушка, двадцать два года. При штурме действовать предельно аккуратно.
— Принято, Первый. Действуем аккуратно. Без лишнего шума.
— Я координирую изнутри, — продолжил Егор, переходя на командный тон. — Болт, — он посмотрел на Никиту, и тот чуть заметно улыбнулся своему позывному, — следит снаружи. Если со мной что-то случится, командование переходит к нему. Прием.
— Принято, Первый, — раздался в наушнике тот же бодрый голос.
Егор нажал отбой связи и повернулся к Никите.
— Готов? — спросил тот.
— Насколько вообще можно быть готовым к такому, — Егор усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невеселой. Он проверил шнурок кроссовка, потом выпрямился и посмотрел Никите прямо в глаза. — По поводу командования: слушай внимательно. Если я оттуда не выберусь — фирма первое время на тебе. Пока отец что-нибудь не придумает. Не развали ее.
— Будь уверен, — голос Никиты прозвучал твердо.
— И Кристина... Если ее спасут, а меня — нет, тебе нужно будет за ней приглядывать. Она может опять сорваться. Запьет, или уйдет в себя, или натворит глупостей. Не дай ей. Обещай.
— Все, хватит тут уже завещание писать, — Никита решительно отмахнулся, но глаза его блестели. — Ты вернешься. Точка. Ты нужен ей. Ты нужен мне. Ты нужен этому чертову бизнесу, который без тебя развалится за неделю.
Они еще постояли несколько секунд молча. Утро разгоралось, птицы пели, где-то далеко лаяла собака — обычная жизнь шла своим чередом, не подозревая, что рядом готовится бой. Потом Егор первым сделал шаг навстречу.
— Рад был с тобой работать, — сказал он тихо. — И спасибо за дружбу. Ты... лучше друга у меня никогда не было.
Они обнялись — крепко, по-мужски, неловко, но искренне. Никита хлопнул его по спине — раз, другой, третий.
— Ты обязан вернуться, — он отстранился и посмотрел на Егора строго, почти сердито. — Потому что я уже придумал свадебный тост. Понимаешь? Я потратил на него кучу времени. А похоронную речь я придумывать не собираюсь. Даже не надейся.
— Постараюсь, — Егор развернулся и быстрым шагом пошел к зданию. — Тишина в эфире. Ожидайте сигнала.
— Удачи! — крикнул Никита ему вслед. Голос сорвался на последнем слоге.
Егор подошел ко входу. Дверь была массивной, дубовой, с коваными петлями. Он постучал — три раза, как договаривались. Почти сразу дверь открылась. На пороге стоял крупный мужчина воинственного вида — бритый затылок, сломанный нос, взгляд исподлобья. Типичный вышибала.
— Егор?
— Да.
Его сразу обыскали — грубо, профессионально, ощупывая каждый шов, каждый карман. Вытащили телефон, ключи, бумажник. Бросили на стол у входа. Егор не сопротивлялся — он ожидал этого. Настоящая система связи пряталась в подошве кроссовка, в специальной выемке, куда не догадался бы заглянуть ни один обыск.
Он огляделся, пока его вели по коридору. Это был какой-то старый коттедж — скорее всего, арендованный специально для этого случая. Обстановка абсолютно нейтральная, безликая: дешевая мебель, голые стены, минимум декора. Похоже, здесь никто никогда не жил. Идеальное место для того, что должно было произойти.
Его проводили на второй этаж, в одну из комнат. Когда дверь открылась, Егор понял: это бывшая библиотека. Несколько высоких стеллажей с пыльными книгами, которые явно никто не читал. Два кресла, журнальный столик. И посреди этого — Шах.
Он сидел в одном из кресел, развалившись как хозяин. Когда Егор вошел, уголок его губ дрогнул в самодовольной усмешке. На лице было написано торжество — «я победил, ты проиграл, и сейчас начнется самое интересное». Егор смотрел на него спокойно, с легким, почти незаметным презрением. Молчал. Он все еще следовал своей старой привычке — не начинать разговор первым. Даже сейчас. Даже здесь.
— Пришел, — Шах достал из-за пояса пистолет и положил его на журнальный столик по правую руку от себя. Ладонь легла на рукоятку — вальяжно, но так, что в любой момент можно было выстрелить. Дуло смотрело прямо на Егора. — А я уж думал, ты струсишь.
— Ты ошибся, — голос Егора был ровным, таким же как на любых переговорах. Ни страха, ни дрожи.
— Один?
— Один.
— Значит, и правда любишь, — Шах усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти одобрительное. — Это хорошо. С любящими проще разговаривать. Они уязвимы.
— Где она? — Егор остался стоять на месте, не сделав ни шагу вперед.
— В подвале. Жива. Цела. Пока что.
— Чего ты хочешь?
— Ничего особенного, — голос Шаха стал ленивым, растянутым, как будто он разговаривал о погоде. — Ты переспал с моей женщиной. Я пересплю с твоей. Это справедливо.
— Ты не тронешь ее, — Егор плотнее сжал челюсти, и желваки заиграли на его скулах.
— А кто меня остановит? — Шах откровенно забавлялся. — Ты? Оглянись. Ты на моей территории. Здесь повсюду мои люди. А у тебя что? Только слова.
— Слова — это то, что решает все, — парировал Егор. — Я переспал с Ариной пару месяцев назад. Она сама подошла ко мне в баре. Сказала, что свободна. Я поверил. Это была моя ошибка. Я не знал про тебя. Но я не извиняюсь, потому что не сделал ничего намеренно.
— Ты сделал, — Шах подался вперед и взял пистолет обеими руками. — Ты взял то, что принадлежало мне.
— Я взял то, что она сама предложила, — отрезал Егор, не отводя взгляда. — Не я. А теперь ты держишь взаперти мою женщину. Кто из нас преступник?
— Я не преступник, — Шах медленно поднялся. — Я хозяин.
— Ты — тюремщик, — Егор тоже повысил голос. — Ты похитил Кристину. Ты хочешь меня наказать за случайную ночь, которой Арина была рада. Ты не честь защищаешь. Ты тешишь свое больное самолюбие.
Шах медленно приблизился. Теперь между ними было не больше метра — Егор чувствовал запах его парфюма, видел каждую морщинку вокруг хищных глаз.
— Ты смелый, — произнес Шах. — Пришел один. Говоришь дерзко. Но это тебя не спасет. Сейчас ты встанешь передо мной на колени. Попросишь прощения. И может быть — только может быть — я оставлю Кристину в живых.
— Я не встану на колени, — Егор следил за каждым его движением. Мышцы были напряжены как пружина.
— Тогда ты умрешь. Здесь и сейчас.
— Может быть. Но сначала ты ответишь за нее.
В этот самый момент на первом этаже прогремел взрыв.
Здание содрогнулось. Задребезжали стекла в шкафах, с полок посыпались книги. Шах вздрогнул всем телом и на долю секунды отвел взгляд в сторону двери.
Этой доли секунды Егору хватило.
Он бросился на Шаха — не думая, на одних инстинктах, — схватил его за запястье, сжимающее пистолет, и всем весом повалил на пол. Они рухнули с грохотом, опрокинув журнальный столик. Пистолет выстрелил в потолок — грохот, ослепительная вспышка, посыпалась штукатурка.
Шах мгновенно сориентировался — сказался опыт уличных драк — и попытался вырвать руку. Но Егор вкладывал весь свой вес, всю свою ярость, всю свою любовь в этот захват. Свободной рукой Шах нанес удар — тяжелый, жестокий, прямо в висок Егору. В глазах вспыхнули искры, уши заложило от звона. Мир на мгновение поплыл.
Шах воспользовался этим — вложил всю свою борцовскую силу, и они перевернулись. Теперь он был сверху, навалившись всей тушей, прижимая Егора к полу. Дуло пистолета медленно неумолимо поворачивалось в сторону головы Егора.
Егор держал его руку из последних сил. Мышцы дрожали, сухожилия на запястьях, казалось, вот-вот лопнут. Он видел, как дуло поворачивается — миллиметр за миллиметром, — и в глазах Шаха отражался предвкушающий триумф.
Свободной рукой Егор рванул вверх и вцепился Шаху в горло. Пальцы сомкнулись на кадыке — сильно, безжалостно. Шах поперхнулся, захрипел, его хватка на мгновение ослабла. Этого хватило. Егор перехватил его руку с пистолетом. Теперь у обоих на спусковом крючке лежали пальцы — и у Шаха, и у Егора.
Егор резко, изо всех сил отодвинул дуло от своего лица — в сторону, вбок — и, не думая больше ни секунды, нажал на курок.
Грохот. Оглушительный, звенящий, от которого заложило уши до ватной тишины. Запах пороха обжег ноздри. Шах дернулся и обмяк всей тяжестью.
По его боку, чуть ниже ребер, расплывалось темное быстро растущее пятно. Лицо стало серым как старый асфальт. Он захрипел, задергался в конвульсиях и затих. Глаза, только что горевшие триумфом, остекленели, уставившись в потолок.
Егор скинул его с себя. Тело тяжело безвольно откатилось в сторону. Он поднялся на ноги — ватные, дрожащие, едва держащие его вес. В ушах звенело, перед глазами плавали круги. Поднес руку к лицу — пальцы были в крови. Чужой крови.
В наушнике раздавались короткие отрывистые фразы — группа зачистки докладывала обстановку. Где-то внизу слышались одиночные выстрелы и короткие автоматные очереди. Пахло гарью и порохом.
Кристина в подвале. Он вспомнил слова Шаха. Она в подвале.
Еще раз бросил взгляд на Шаха. Тот уже затих, глаза неподвижно смотрели в пустоту. Егор почувствовал отвращение — липкое, тошнотворное, — и легкую тошноту вперемешку с адреналином. Но переживать было некогда. Времени на рефлексию не было. Он перешагнул через тело и вышел в коридор.
Прижался спиной к стене. Внизу еще велись бои. Он осторожно, пригибаясь, прошел к лестнице и стал спускаться. На первом этаже царил хаос: перевернутая мебель, стреляные гильзы на полу, трупы — люди Шаха. Группа захвата оцепила периметр, где-то в глубине здания раздавались последние выстрелы. Егор заметил спуск в подвал — темный, узкий, пахнущий сыростью — и, не раздумывая, нырнул туда.
В подвале было тише — стрельба отсюда слышалась приглушенно. Тусклые лампочки под потолком давали ровно столько света, чтобы не споткнуться. Он прошел по коридору и увидел дверь — тяжелую, железную, с ключом, торчащим в замке. Сердце забилось быстрее.
Он повернул ключ, толкнул дверь.
В ту же секунду на него бросилась Кристина с ножом в руке.
Егор среагировал на одних рефлексах — ушел в сторону, схватил ее за запястье и аккуратно, но крепко вывернул руку. Нож с глухим стуком упал на бетонный пол. Она вскинула голову — и замерла.
— Ты пришел! — выдохнула она, и в этом выдохе было все: страх, надежда, облегчение, любовь.
Она бросилась к нему на шею и вцепилась в него так, будто боялась, что он исчезнет. Он обнял ее — крепко, до хруста, зарываясь лицом в ее волосы, которые пахли дымом, страхом и чем-то едва уловимо знакомым. Она дрожала всем телом. И он не мог поверить, что она здесь. Живая. Целая. В его руках.
— Я же говорил, что приду, — прошептал он ей в макушку.
Она отстранилась — ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В ее взгляде были слезы и решимость одновременно.
— Здесь Арина. Шах держит ее взаперти. Мы должны ее спасти.
— Где она?
— Не знаю. Она не сказала — боялась, наверное. Сказала только, что ее не выпускают из этого дома. Где-то здесь, наверху или в другой комнате.
— Сначала нам самим нужно выбраться живыми, — он вздохнул. — Но я понял.
Он нажал на микронаушник.
— Команда, новые данные. В здании еще один заложник. Женщина, двадцать два года, брюнетка. Зовут Арина. Найти и вывести.
— Принято, Первый, — раздался в наушнике голос. — Осматриваем второй этаж.
— Шторм, что там на первом?
— Почти зачистили, Первый. Заложника пока не нашли, но отрабатываем каждую комнату.
— Хорошо. Я вывожу Кристину. Дайте мне коридор.
— Дай пять минут. Ориентир — северное окно. Там наши.
— Жду.
— Ого, у тебя целый отряд, — Кристина слабо усмехнулась, все еще держась за его руку.
— Ради тебя я поднял бы хоть всю армию, — Егор обнял ее и на секунду прижал к себе, слушая биение ее сердца.
Через пять минут коридор был готов — группа зачистки доложила, что северное крыло чисто. Егор осторожно, прижимая Кристину к стене и прикрывая ее собой, провел ее через задымленный первый этаж к северному окну. Это было высокое окно-эркер, выходящее на задний двор, где их уже ждали.
— Прыгай. Я за тобой.
Кристина залезла на подоконник, спрыгнула вниз и мягко приземлилась на густую траву. Егор спрыгнул следом, чуть подвернув ногу, но тут же выпрямился.
— Первый, это Док. Я на втором этаже, — раздался голос в наушнике. — Нашел заложницу. Жива. Напугана, но цела.
— Выведи ее, — приказал Егор. — Обеспечь прикрытие.
— Принято. Уже идем.
Пригибаясь, они побежали прочь от дома, где еще раздавались редкие выстрелы. Трава была высокой и мокрой от росы, воздух — свежим и сладким. Вскоре они скрылись за соседними домами — старыми дачами, давно заброшенными, — и вышли к месту, где стояла машина Никиты.
Никита выскочил из-за руля, едва увидев их. Подбежал к Кристине и молча, без лишних слов, сгреб ее в охапку. Она обняла его в ответ — крепко, по-дружески.
— Как ты? — спросил он, отстраняясь и оглядывая ее на предмет ран.
— Нормально, — она покачала головой. — Он ничего не успел сделать. Даже пальцем не тронул. Я была готова защищаться.
— Рад слышать. А ты, Первый, — он повернулся к Егору, и на его лице расплылась улыбка, — ты прям неубиваемый. Я серьезно. В следующий раз предлагаю взять тебе позывной Горец. Или Терминатор.
— Следующего раза не будет, — Егор мрачно усмехнулся. — Мне и этого за глаза хватило.
Вскоре из-за дома показался Док — коренастый, в полной экипировке, — и с ним Арина. Она выглядела бледной, напуганной, но целой. Шла, пошатываясь, кутаясь в чью-то форменную куртку поверх домашней одежды. Она подняла глаза на Егора и остановилась.
— Ты... — она не договорила. Голос сорвался.
— Я, — спокойно сказал Егор.
— Шах... где он?
— Его больше нет.
— Что? — глаза Кристины расширились. Она повернулась к Егору. — Ты его...
— Да, — коротко ответил он. Не было ни гордости, ни сожаления — только тяжелая усталая констатация факта.
Повисла тишина. Все замолчали, осознавая произошедшее. Птицы все еще пели, солнце все еще светило, но мир вокруг стал другим.
Вскоре стрельба в доме прекратилась.
— Как вы там? — спросил Егор в наушник.
— Нормально, Первый, — ответили ему. — Зачистим тут все и будем уходить. Главный дал команду — сказал, чтобы ты уезжал немедленно, не светился. Дальше не твоя забота.
— Принято. Спасибо, ребята. Я ваш должник.
— Сочтемся. И не такое бывало.
Егор выключил микронаушник и посмотрел на остальных.
— Поехали отсюда. Немедленно.
Все погрузились в машину. Никита — за руль, Арина — на пассажирское сиденье, Кристина и Егор — на заднее.
— Все целы? — спросил Никита, заводя двигатель. — Кому-нибудь нужно в больницу?
— Мне нужно уехать отсюда далеко-далеко, — тихо сказала Арина, глядя в окно. — И забыть все это как страшный сон.
Никита плавно тронулся, и они поехали прочь от этого места. Дом Шаха уменьшался в зеркале заднего вида, пока не исчез за поворотом.
В машине было тихо. Егор обнял Кристину, а она уткнулась лицом ему в грудь и закрыла глаза. Он гладил ее по плечу, чувствуя, как она все еще дрожит.
— Я прошу прощения, — вдруг тихо произнесла Арина. Она смотрела прямо перед собой, но ее слова были обращены к Егору и Кристине на заднем сиденье. — Я не знала, что так будет. Я просто хотела, чтобы он меня бросил. Я думала — если он узнает, что я была с другим, он сам от меня откажется. Я не думала, что его это так разозлит. А тем более, что он сделает такое.
— Ты не виновата, — ответил Егор.
— Виновата, — она посмотрела на него в зеркало заднего вида. — Но спасибо, что вытащил. Я думала, ты меня ненавидишь.
— Я тебя не знаю, — Егор смотрел вперед на дорогу. — Ты была просто ночью. А Шах сам выбрал этот путь.
— Мы вытащили ее, — Кристина взяла Егора за руку, переплела пальцы. — Теперь она свободна.
— Главное теперь, чтобы меня не посадили, — он криво усмехнулся.
— Ты что, не слышал команду? — отозвался Никита, не отрывая взгляда от дороги. — Они же сказали, что все подчистят. У твоего отца все под контролем. Там профессионалы работают — не первый раз.
— Похоже на то, — кивнул Егор. — Он всех нас спас. Хотя я до конца не верил, что он согласится.
— Значит, он все-таки любит тебя, — Кристина посмотрела на него снизу вверх.
— Думаю, да, — он накрыл ее руку своей, чувствуя ее тепло. — Просто никогда не умел это показывать.
Он помолчал и добавил:
— Ладно, поехали. Нам еще с Назаровым встречаться. Нужно хотя бы пару часов передохнуть после такого бурного утра.
Они поехали дальше молча. Никита смотрел на дорогу, залитую солнцем; Арина бездумно глядела в окно, где проплывали поля и перелески; а Кристина и Егор на заднем сиденье закрыли глаза, просто ощущая друг друга рядом. Живые. Свободные. Вместе.
Солнце поднималось все выше. Война с Шахом закончилась. Впереди была еще одна — с Назаровым. Но это будет вечером. А сейчас у них было право просто дышать.
Глава 26
Наконец, спустя, казалось, бесконечное утро, они добрались до его квартиры.
Егор открыл дверь, пропустил Кристину вперед и вошел следом. Он двигался медленно, как человек, у которого кончился завод — тот самый внутренний мотор, что гнал его вперед последние сутки без сна и отдыха. Тяжело опустился на диван, откинулся на спинку и закрыл глаза. Мышцы, только что державшие его в бою, теперь обмякли, налились свинцовой усталостью. В ушах все еще стоял гул — отголоски выстрелов, криков, грохота взрыва. Перед внутренним взором все еще стояло лицо Шаха за секунду до выстрела.
Кристина неслышно как тень подошла и села рядом. Диван чуть прогнулся под ее весом, и Егор почувствовал ее тепло, о котором думал все это бесконечное утро. Она не спрашивала, не тормошила. Просто была рядом. И этого было достаточно.
— Как ты? — спросила она тихо. Ее голос прозвучал как музыка после какофонии перестрелки.
— Нормально, — он не открыл глаза, но рука его сама нашла ее плечо и притянула ближе. Она прижалась к нему, и он обнял ее — устало, но крепко. — Живой. Ты жива. Остальное неважно.
— Не переживаешь... из-за Шаха? — она спросила осторожно, как ступают по тонкому льду.
— Мне отец запретил, — он усмехнулся, но усмешка вышла невеселой, с горьким привкусом. — Сказал: «Не имеешь права раскиснуть». Так что... стараюсь. Но больше переживаю из-за тебя. Что ты там пережила. Что он тебе сказал. Что мог сделать.
— Со мной все нормально, — она покачала головой. — Он не тронул меня. Даже пальцем. Только напугал. Я сидела там, в этом подвале, и знала, что ты придешь. Знала — и боялась, что ты придешь, потому что это же ловушка. Но ты все равно пришел.
— Я же обещал, что никому тебя не отдам, — он наконец открыл глаза и посмотрел на нее. — Я всегда держу слово.
Он немного помолчал.
— У меня теперь кровь на руках, — произнес он тихо, почти шепотом. — Ты сможешь принять меня таким? Зная, что я... что я убил человека?
— Это была самооборона, — она ответила уверенно, без тени сомнения. — Ты защищал себя. И меня. Если бы не ты — он бы убил тебя, а потом пришел за мной. Ты не убийца, Егор. Ты — защитник. Не вини себя.
— Как-то не особо помогает, — он снова закрыл глаза. Вина никуда не делась — она сидела где-то глубоко, и он знал, что она останется с ним надолго. Может, навсегда.
— Ну, тогда вспомни, из-за чего это вообще произошло, — сказала она. — Вспомни, что он сделал. Что он собирался сделать. С тобой. Со мной.
Егор на секунду замер. А потом вспомнил. Телефон Кристины на асфальте с треснувшим экраном и неотправленным вызовом. Минивэн, увозящий ее в неизвестность. Его слова: «Я пересплю с твоей женщиной». Ярость снова поднялась из глубины — горячая, очищающая, праведная, — и накрыла вину целиком, как волна накрывает камень.
— Спасибо, — он поцеловал ее в макушку и вдохнул запах ее волос. — Ты умеешь успокаивать. Может, тебе в психологи податься? У тебя талант.
— Нет, — она улыбнулась. — Я буду дизайнером. Я уже на курсах, между прочим. Так что придется вам всем смириться — и тебе, и Никите, и моему отцу, и твоему. Буду рисовать макеты, а не читать нотации.
— А я и не против, — ответил Егор. — Мне нравится, когда ты рисуешь. У тебя глаза горят. Только вот... боюсь, если ты узнаешь обо всех моих поступках, то не захочешь со мной быть.
— О каких поступках? — она подняла голову и посмотрела на него серьезно, пытливо. — Ты делал что-то похуже убийства?
— Ну нет, конечно, — он усмехнулся. — Но все равно. Я не святой. И никогда им не был. Я манипулировал людьми. Я использовал их слабости. Я соглашался на сделки, которые...
— Можешь рассказать мне, — перебила она. — Ты можешь рассказать мне все. После того, что было, после того, что мы пережили, — это уже не имеет значения. Ты — это ты. Я принимаю тебя целиком. Со всеми твоими темными углами.
Он помолчал. Посмотрел на нее долгим взглядом. А потом решился.
— Я согласился быть твоим куратором за пятнадцать процентов от бизнеса отца.
— И это все? — она улыбнулась. — Не густо. Я думала, ты лучше торгуешься. Мог бы попросить двадцать пять.
— С ним тяжело торговаться, — он тоже улыбнулся, но уже легче. — Но я повысил процент до двадцати. Знаешь, когда?
— Когда?
— Утром после той ночи. Когда пошел к тебе за джинсами и футболкой. И столкнулся с ним в твоей гостиной.
— Что?! — она выпрямилась и уставилась на него. — Твой отец был у меня дома? Сидел на моем диване?
— Ага, — мрачно подтвердил Егор. — Ждал именно меня. С журналом в руках. Очень уютно устроился. Он всегда хорошо умеет просчитывать, где и когда я появлюсь.
— Невероятно, — она покачала головой. — Тогда я точно останусь у тебя. А то Виктор Семенович начнет мне сниться в кошмарах. Буду просыпаться среди ночи, а он стоит у кровати с журналом и говорит: «Доброе утро, Кристина, я оценил интерьер».
Егор засмеялся — впервые за этот бесконечное утро, — и смех получился легким, почти счастливым.
— Значит, переедешь ко мне? — спросил он, отсмеявшись. — Официально? С вещами? С феном и зубной щеткой?
— А ты против? — она посмотрела на него испытующе.
Он помолчал. Внутри еще теплился легкий страх — от того, как быстро все завертелось, как стремительно они мчались навстречу друг другу, сметая все преграды. Но страх этот был почти уютным — как страх перед американскими горками, когда ты уже сидишь в вагончике и знаешь, что назад пути нет, но знаешь также, что будет захватывающе.
— Нет, — сказал он наконец. — Я не против. Я просто удивлен. Мы знакомы-то всего... сколько? Месяц? Полтора?
— Достаточно, чтобы понять, — ответила она.
Она прижалась к нему — всем телом, вжимаясь в его бок, будто пытаясь стать еще ближе, врасти в него. Он чувствовал, как бьется ее сердце — ровно, спокойно.
— Егор.
— Что?
— Я тебя люблю. Не как спасителя. Не как куратора. Не как человека, который вытащил меня из притона. Я люблю тебя как человека. Упрямого. Жесткого. Вредного. Который не умеет говорить о чувствах. Который всегда держит слово. Который пришел за мной в самое пекло.
Он замер. Сердце пропустило удар. Он посмотрел на нее — на ее лицо, которое знал уже до последней черточки, на ее глаза, в которых больше не было ни страха, ни злости, ни вызова. Только любовь. Чистая, спокойная, уверенная.
— Я тебя тоже, — сказал он.
— Что — «тоже»? — она отстранилась и посмотрела на него с хитрой улыбкой.
— Люблю, — он улыбнулся. —Ты же это хотела услышать?
— Хотела, — она снова положила голову ему на грудь, и он почувствовал, как ее губы растягиваются в улыбке. — Теперь все будет по-другому.
— Да, — он гладил ее по волосам, перебирая пряди, которые все еще пахли дымом и больничным антисептиком. — Дальше — вместе. Только ты и я.
— И Никита, — добавила она с улыбкой. — Он обидится, если ты его исключишь.
— И Никита, — согласился Егор. — Куда ж без него.
Они сидели на этом диване, слушая тишину — удивительную целебную тишину, которая наступает только после того, как стихает буря. Солнце за окном ярко светило, заливая гостиную ярким светом. Тихо тикали часы. Где-то далеко за стенами квартиры шумел город — но здесь внутри был только покой.
Егор мирился с мыслью, что Кристина теперь живет у него. Что ее фен навсегда поселился в его ванной, ее косметика — на его полочке, ее одежда — в его шкафу. Что она будет рядом каждое утро. Что он больше никогда не будет просыпаться один в этой серой безжизненной квартире. И от этой мысли ему становилось не страшно, а на удивление спокойно.
Кристина тихо улыбалась, уткнувшись лицом в его грудь. Она слышала, как бьется его сердце — сильно, ровно, надежно. Сердце, которое она чуть не потеряла сегодня. Сердце, которое теперь принадлежало ей. И она знала, что ее сердце — такое же: раз и навсегда отданное этому упрямому жесткому невыносимому мужчине, который ради нее готов был умереть.
Где-то там в больничной палате поправлялся Андрей Борисович. Где-то в офисе Никита, наверное, все еще пытался найти следы Алисы — или уже бросил это дело и просто сидел, глядя в стену. Где-то в своем доме Виктор Семенович подводил итоги операции. А здесь в маленькой гостиной двое людей, прошедших через ад, просто сидели в тишине. И эта тишина была самой красноречивой на свете.
Вечером им предстояла еще одна битва — с Назаровым. Вечером снова нужно было быть сильными. Но сейчас они имели право просто быть. Вместе.
*
Вечером Москва-сити сиял тысячами огней, отражавшихся в стеклянных фасадах небоскребов. Деловой центр города, днем наполненный гулом голосов и шуршанием клавиатур, к вечеру затихал — но не засыпал. Здесь, на одном из верхних этажей стильного бизнес-центра, располагался офис Руслана Назарова-Ходорова.
Егор и Виктор Семенович вошли в кабинет без сопровождения — секретарша только проводила их до дверей и бесшумно исчезла. Кабинет был обставлен со вкусом: дорогая, но не кричащая мебель, приглушенный свет, панорамные окна, из которых открывался вид на вечернюю Москву. На стенах — несколько абстрактных картин в тяжелых рамах. На столе — ни одной лишней бумажки. Идеальный порядок. Идеальный контроль.
Сам Руслан стоял у стола, он ждал их. Он был одет стильно и продуманно: серая рубашка тонкого хлопка, темные брюки, на запястье — дорогие, но неброские часы. Все в нем выглядело гармонично, выверенно, как у человека, который привык контролировать каждую деталь своего имиджа. От него веяло той особой холодной уверенностью, какая бывает у людей, построивших себя с нуля и знающих себе цену.
Он вышел из-за стола, посмотрел на гостей и улыбнулся — легкой, едва заметной улыбкой, в которой, однако, сквозило неприкрытое превосходство.
— Семейный совет, — произнес он. Голос у него был мягким, вкрадчивым, почти обволакивающим. Но в нем не было ни намека на дружбу или теплоту. — Трогательно. Отец и сын. Прямо как в старые добрые времена.
— И тебе добрый вечер, — Виктор Семенович спокойно, не дожидаясь приглашения, опустился в гостевое кресло. Он двигался неторопливо, с достоинством человека, который видел слишком много, чтобы суетиться. Егор занял второе кресло рядом с отцом.
— Я слушаю, — Руслан не сел. Он остался стоять, прислонившись спиной к своему столу, и скрестил руки на груди. Поза была закрытой, оборонительной. Но взгляд — острый, цепкий — не упускал ничего.
— Ты атакуешь мой бизнес, — начал Виктор Семенович. Голос его прозвучал властно, но без агрессии. — Клиенты уходят. Грузы стоят на таможне. Я знаю, что это ты стоишь за Вороновым. Что ты финансируешь его. Что именно ты развязал эту войну.
— Доказательства есть? — Руслан усмехнулся, но усмешка вышла напряженной.
— Мы не на суде, — Виктор Семенович чуть склонил голову. — Мне не нужны доказательства. Я знаю — и этого достаточно.
— Тогда зачем вы пришли? — Руслан развел руками. — Послал бы своих людей, решил вопрос. Как в старые добрые девяностые.
Виктор Семенович не отреагировал на провокацию. Он помолчал, глядя Руслану прямо в глаза, и произнес тихо, но весомо:
— Потому что я помню твоего отца.
Руслан замер. Всего на секунду — но этого хватило, чтобы Егор заметил, как дрогнули его руки, скрещенные на груди.
— Олег был моим партнером, — продолжил Виктор Семенович. — Мы начинали вместе. С нуля. С двух ржавых фур и одного гаража на окраине. Он был слабым — да, я это знал. Но я его держал. Прикрывал. Разруливал его проблемы. Мы были не просто партнерами — мы были друзьями. А потом он взял крупную сумму у одного криминального ростовщика под залог бизнеса. Взял тайком от меня. И не смог выплатить.
Он сделал паузу.
— Тогда я выкупил его долю и его долг. Отдал все, что у меня было, — дом, машину, сбережения. Если бы не это, твоего отца просто закопали бы где-нибудь в лесу через неделю. Он обиделся на меня — да, сильно. Но согласился. Я не разорял его. Он сам все проиграл. В карты. В клубах. В саунах. Я не отнимал у него бизнес — я спас ему жизнь.
— Это твоя версия, — парировал Руслан. Голос его стал жестче, в нем прорезался металл.
— Это правда, — Виктор Семенович смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Мне нет смысла врать. Я не горжусь этой историей. Мне жаль, что все так вышло. Мне жаль, что ты рос без отца. Но я не стыжусь того, что сделал. Твой отец был взрослым человеком. Он сделал свой выбор. Я сделал свой.
— Он умер, — напомнил Руслан. Голос его дрогнул — совсем чуть-чуть, почти незаметно.
— Да. Через год, — кивнул Виктор Семенович. — Сердце. Внезапно. Я был на похоронах. Ты меня не помнишь — тебе тогда лет пятнадцать было. Ты стоял у гроба, держал мать за руку. А я стоял в стороне, под деревьями. Не подошел — не хотел бередить раны. Но я был там. Твой отец, несмотря ни на что, оставался моим другом. Даже после всего.
Руслан молчал. Он смотрел куда-то сквозь Виктора Семеновича — туда, в прошлое, где пятнадцатилетний мальчик стоял у гроба отца и не понимал, почему его жизнь развалилась. В кабинете повисла долгая вязкая пауза.
— Ты вырос, — нарушил тишину Виктор Семенович. — Построил бизнес. Серьезный, успешный. Я уважаю это. Ты хочешь мне отомстить — я понимаю. Я даже не осуждаю. Но ты бьешь не по мне. Ты бьешь по моему сыну. А он не имеет к этой истории никакого отношения.
— Ты хочешь войны? — Егор подался вперед и заговорил — жестко, четко, как на переговорах с самыми опасными конкурентами. — Я готов. Я прошел через ад за последние сутки, и еще одна война меня не пугает. Но подумай, что ты получишь в итоге. Ты можешь отжать у меня пару клиентов. Ты можешь задержать еще пару грузов. Но ты не разоришь меня. У меня ресурсы. У меня связи. У меня отец, который знает этот рынок лучше, чем ты когда-либо сможешь узнать. Ты потратишь годы. Нервы. Деньги. Репутацию. И ради чего? Ради мести за человека, который проиграл сам?
— Ради справедливости, — Руслан посмотрел на Егора с холодной застарелой ненавистью.
— Справедливость — это когда каждый получает то, что заслужил, — ответил Егор. — Твой отец получил деньги за свою долю. Хорошие деньги — больше, чем она стоила на тот момент. Он их пропил. Проиграл. Спустил в клубах. Мой отец здесь ни при чем. Я здесь ни при чем. Если ты продолжишь эту войну — ты потеряешь больше, чем приобретешь. Не потому, что я тебя уничтожу — хотя я могу попытаться. А потому что это бессмысленно.
— Красиво говоришь, — усмехнулся Руслан. — Но слова — это просто слова.
— Слова — это то, что решает все, — возразил Егор. — Ты бизнесмен. Так посчитай. Война со мной будет стоить тебе денег, репутации, времени, нервов — годы жизни. Мир не будет стоить тебе ничего. Ты просто остановишь атаку, вернешь то, что забрал, — и мы разойдемся. Каждый при своем. Без потерь.
— А если я хочу большего? — спросил Руслан, и в его голосе мелькнуло что-то новое. Не угроза — скорее, проверка.
— Тогда скажи конкретно, — Егор развел руками. — Чего ты хочешь? Мы для этого сюда и пришли — говорить.
Руслан снова замолчал. Перевел взгляд с Егора на Виктора Семеновича и обратно. Потом произнес — тихо, но твердо:
— Я хочу, чтобы ты признал. Твой отец поступил несправедливо.
— Я не могу этого сделать, — ответил Егор без паузы. — Потому что я так не считаю. И ты это знаешь.
— Тогда о чем нам говорить? — Руслан перевел взгляд на Виктора Семеновича, потом снова на Егора.
— О том, что ты можешь продолжать войну, — ответил Егор, — или принять реальность. Твой отец проиграл. Мой — выжил и выстоял. Это бизнес, а не мелодрама. Ты хочешь быть бизнесменом — будь им. Хочешь быть мстителем — будь готов к последствиям. Выбирай. Прямо сейчас.
Руслан долго смотрел на него. Потом перевел взгляд на Виктора Семеновича, который сидел молча, не вмешиваясь, давая сыну самому вести переговоры. И вдруг усмехнулся — криво, но уже без ненависти.
— Ты жесткий, — сказал он. — Жестче, чем я думал. И что ты предлагаешь? Конкретно.
— Ты прекращаешь атаку. Сегодня же. Возвращаешь все, что забрал: клиентов, грузы, деньги. Мы расходимся. Если хочешь — встречаемся через год. Как партнеры. Без обид. Без прошлого. Только бизнес.
— А если я откажусь?
— Тогда я начну охоту на тебя, — спокойно ответил Егор. — У меня достаточно ресурсов. И мне нечего терять.
Руслан смотрел на него — долго, оценивающе. В кабинете висела тишина, нарушаемая только приглушенным гулом кондиционера. Потом он медленно кивнул.
— Хорошо. Я остановлю атаку.
— И клиенты, — напомнил Егор.
— Клиенты вернутся. Воронов получит команду прекратить. Но не потому, что я испугался, — добавил Руслан, и в его голосе прорезалось что-то похожее на достоинство. — А потому, что уважаю прямоту. Уважаю тех, кто приходит лично и говорит без посредников.
— Твой отец тоже уважал прямоту, — Виктор Семенович медленно тяжело встал с кресла. — Именно поэтому мы и работали вместе столько лет. Несмотря ни на что.
Егор тоже поднялся. Руслан проводил их взглядом — оценивающим, но уже не враждебным.
— А ты не похож на своего отца, — заметил он, глядя на Егора. — Ты жестче.
— Я — не он, — Егор посмотрел на него с вызовом, но без злобы. — И ты — не твой отец. Давай не повторять их ошибок. У каждого из нас своя дорога.
— Посмотрим, — Руслан чуть заметно улыбнулся.
Виктор Семенович и Егор вышли из кабинета. Дверь за ними закрылась с мягким дорогим щелчком. Они прошли по пустому коридору к лифту и молча спустились вниз. Только в лифте, когда двери сомкнулись, отсекая их от внешнего мира, Виктор Семенович обернулся к сыну.
— Ты не давил доказательствами, — сказал он. — Ты давил логикой и характером.
— Доказательств у нас и не было, — пожал плечами Егор. — Был только расчет.
Виктор Семенович посмотрел на сына с тем самым новым выражением, которое Егор уже видел однажды — в квартире Кристины, когда торговался за свои двадцать процентов. Только теперь в нем было больше. Гордость.
— И он сработал, — сказал отец. — Этот расчет. Потому что ты показал ему, кто ты. Не мой сын. А ты. Егор.
— Спасибо.
— Куда теперь?
— К Кристине. Домой.
— Она заждалась, наверное, — Виктор Семенович позволил себе скупую, едва заметную улыбку. — Ну, иди. И... приезжайте в гости на выходных. Оба. Пора нам уже познакомиться нормально.
Егор кивнул.
Они вышли из здания на прохладный вечерний воздух. Москва сияла тысячами огней вокруг, пахло приближающимся летом, вечерней прохладой и влажным асфальтом после недавнего дождя. Егор проводил отца взглядом — тот шел к своей машине, прямой, несгибаемый, чуть постаревший, но все еще полный той самой внутренней силы, что вела его через девяностые, через потерю жены, через разорение и возрождение. Удивительно, как изменилось его отношение к отцу, подумал Егор. Совсем недавно он видел в нем только давящий авторитет, только холодного судью, только человека, который никогда не бывает доволен. А теперь...
А теперь он понял: отец начал считать его взрослым только сейчас. Не когда он возглавил компанию. Не когда заключил первую крупную сделку. Не когда вытащил Кристину из притона. А сегодня. Когда он сам, без отцовской помощи, провел переговоры с врагом и закончил войну, которая длилась двадцать лет.
Егор усмехнулся своим мыслям и завел двигатель. Через полчаса он будет дома. Дома, где его ждет Кристина — может, с пригорелой яичницей, может, с чашкой чая, может, просто спящая на диване в его футболке. Неважно. Главное — она там.
Война с Шахом закончилась. Война с Назаровым — тоже. Завтра начнется новая жизнь. Без запретов, без врагов, без теней прошлого, нависающих над головой.
Он включил передачу и плавно выехал на проспект. Мимо проносились огни вечерней Москвы, а в груди разливалось непривычное, но очень теплое чувство. Кажется, оно называется «счастье». И кажется, оно теперь — навсегда.
Эпилог часть первая
Прошло два года.
Два года — достаточный срок, чтобы жизнь изменилась до неузнаваемости. Чтобы война стала воспоминанием, чтобы раны затянулись, оставив только едва заметные шрамы, чтобы вчерашние враги стали частью истории, а вчерашние бунтари — частью семьи.
Егор сидел в своем кабинете и гипнотизировал взглядом маленькую черную бархатную коробочку. Та лежала на ладони — легкая, но почему-то невероятно тяжелая, будто внутри нее помещалось не кольцо с бриллиантом, а вся его дальнейшая жизнь. Он открыл ее, зажмурился, снова закрыл. Потер переносицу. Провел рукой по волосам. Вздохнул.
Дверь распахнулась без стука — как всегда, только один человек позволял себе такое. Егор поднял взгляд и даже не удивился. Никита собственной персоной, в отличном костюме, с довольной улыбкой, которая давно и прочно вернулась на его лицо. После всей этой истории с Алисой он долго ходил мрачный, но время лечит — особенно когда рядом друзья и хорошая работа.
— Чего такой хмурый? Опять кого-то увольняешь? — Никита переступил порог и тут же заметил коробочку в руках Егора. Его лицо озарилось широченной улыбкой. — Неужто решился? Два года собирался — и наконец-то?
— Не знаю, — Егор провел рукой по лицу, убирая коробочку в карман пиджака, но Никита уже все видел. — Как представлю, что будет дальше...
— А что будет? — Никита плюхнулся на диван. — Женишься, детей заведешь, будешь по выходным возить их на футбол. Классический набор. Что тебя пугает-то?
— Это понятно. Дети — это... ладно. Но я не только Кристину возьму в жены, — Егор откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. — Я возьму еще и кучу обязательств.
— Ой, подумаешь! — Никита небрежно махнул рукой. — Забьешь все важные даты в календарь, настроишь напоминания за неделю, скинешь контакты в цветочный магазин — и будешь идеальным семьянином. У меня так знакомый делал, до сих пор женаты.
— Ты не понимаешь, — Егор вздохнул и перевел взгляд на друга. — На меня свесят еще и бизнес Андрея Борисовича.
— Почему ты так решил?
— Да он уже намекал. Недвусмысленно. В прошлый раз, когда мы у него были на ужине, он полвечера жаловался, как ему тяжело управлять компанией в его возрасте. Говорил: «Нужен молодой преемник, ответственный, с опытом». И смотрел при этом на меня, Никит. Прямо в упор. Даже не моргал.
— Да уж, засада, — согласился Никита, чуть присвистнув.
— Кристина теперь дизайном занимается, у нее своя студия, свои клиенты, контракты. Она светится от счастья, когда рассказывает о проектах. Отец, наконец, понял, что по его стопам она не пойдет и его бизнесом заниматься не будет. А она у него единственная дочь, если ты вдруг забыл. Так что при первой же возможности он припряжет к управлению зятя. То есть меня.
— Но тебе все равно придется на ней жениться, — заметил Никита с неожиданной серьезностью.
— Почему это?
— Потому что я, — Никита прижал руку к сердцу, — уже давным-давно подготовил тост. Лучший свадебный тост в истории человечества. Он уже два года пылится в ящике моего стола, записанный на бумажке. Я его переписывал, редактировал, оттачивал формулировки. Ты же не заставишь лучшего друга страдать от того, что никто никогда не услышит этот шедевр?
— Никит, — Егор засмеялся, и смех этот был легким, почти счастливым. — Ты думаешь, я женюсь только для того, чтобы ты прочитал свой чертов тост?
— Женишься ты, потому что ни дня без нее не можешь, — Никита посмотрел на него уже без шуток, тепло. — Я же вижу. Она тебя изменила — в лучшую сторону, не скрою. А мой тост — это просто красивый бонус к вашей и без того эпичной любовной истории.
— Никита, — покачал головой Егор.
— Что? Опять уволишь? В какой это будет раз?
— Нет. Черт с тобой. Читай свой тост.
— Подожду до свадьбы, — Никита улыбнулся лукаво. — А насчет предложения — не волнуйся. Просто зажмурься и быстро скажи. Судя по тому, как она смотрит на тебя каждый раз, она все равно ответит «да». Хоть в стихах предложи, хоть на салфетке напиши.
— Ладно, — Егор выдохнул и решительно хлопнул ладонью по столу. — Сделаю это сегодня вечером. Все равно перед смертью не надышишься.
Он вернулся домой вечером, когда солнце уже клонилось к закату, заливая их квартиру мягким янтарным светом. За два года многое изменилось. Теперь стены украшали ее картины — яркие, живые, неожиданные. Повсюду стояли маленькие сувениры из их совместных поездок: ракушки с Кипра, керамическая кошка из Барселоны, смешной деревянный слон из Таиланда. На полках — фотографии в рамках: они вдвоем на фоне заката, они с Никитой на каком-то корпоративе, ее отец в больничной палате, но уже улыбающийся и здоровый, его отец — на удивление расслабленный — на пикнике у них за городом. Егор каждое утро вздыхал, глядя на все это изобилие, но ничего не говорил. Он давно сдался.
Она даже стены перекрасила. Теперь они были не его любимого холодного серого цвета, а совершенно разных, иногда кричащих тонов. Одна стена в гостиной — изумрудно-зеленая. Другая — белая, чтобы «уравновешивать». На третьей вообще обои с тропическими листьями — он до сих пор не понимал, как согласился на это. Выглядело в целом неплохо — он, скрепя сердце, признавал это. Но вслух ей никогда не говорил. Потому что признать это вслух означало бы окончательную капитуляцию. А он все еще делал вид, что у него есть право голоса в вопросах дизайна их квартиры.
Кристина встретила его в коридоре, выйдя из кухни. На ней были джинсы и футболка, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались вьющиеся пряди. Она подошла, встала на цыпочки и поцеловала его в губы — легко, тепло, по-домашнему. Он обнял ее, притянул ближе и углубил поцелуй. Она ответила, обвив его шею руками, ее пальцы привычно зарылись в его волосы. Потом она отстранилась, и на губах играла та самая улыбка, ради которой он когда-то был готов идти на смерть.
— Ты не представляешь, какой крутой контракт на меня сегодня упал! — выпалила она, сияя. — Расскажу — не поверишь. Там такая компания, такие люди... Я даже решила, что мы должны это отметить. Прямо сейчас.
Он прошел за ней на кухню. Там царил приятный полумрак — верхний свет был выключен, а на столе стояли зажженные свечи. Их теплые дрожащие огоньки отражались в бутылке вина и в бокалах. Воздух пах воском и чем-то вкусным — на рабочей поверхности стоял пакет из итальянского ресторана, и она уже доставала оттуда картонные коробочки.
— Я заказала у Джузеппе, ты же не против? — спросила она, раскладывая еду по тарелкам. — Там твои любимые равиоли с рикоттой и шпинатом.
— Вообще-то я пельмени люблю, — заметил Егор, прислонившись к дверному косяку.
— Это почти то же самое, — отмахнулась она. — Тесто, начинка, сметана... Только форма другая. Не будь занудой.
Она обернулась, чтобы что-то сказать, — и замерла.
В руках Егора была маленькая черная бархатная коробочка. Он держал ее перед собой — неловко, как человек, который не привык к таким жестам, но решился.
— Егор... — ее голос дрогнул.
— Я не умею красиво говорить, — начал он. Голос звучал глуховато, но твердо. — Ты это знаешь. Поэтому скажу как умею. Будет трудно. Ты дизайнер, у тебя своя карьера, свои амбиции. Но ты — единственная дочь Андрея Борисовича. Когда-нибудь его бизнес ляжет на меня. У меня уже есть бизнес отца. С двумя компаниями сразу я буду постоянно отсутствовать. Я буду постоянно уставшим. Я буду засыпать за столом и забывать про годовщины. Мы будем из-за этого ссориться.
— Ты мне предложение делаешь или пугаешь? — спросила она, но в ее глазах уже блестели слезы — счастливые.
— Я делаю предложение, — ответил он. — Но я хочу, чтобы ты знала правду. Я не обещаю тебе легкой жизни. Я не обещаю, что буду идеальным мужем из кино. Но я обещаю, что каждую секунду, которую смогу вырвать у бизнеса, я буду рядом.
Она смотрела то на кольцо — тонкий ободок белого золота с изящным бриллиантом, — то на него. В горле стоял комок.
— Значит, ты все-таки хочешь попробовать? — прошептала она.
— Я верю, что если с кем и получится, то только с тобой. Больше мне никто не нужен.
— А вопрос-то будет? — она улыбнулась сквозь подступающие слезы. — Мне нужно понимать, на что отвечать.
Егор посмотрел на нее растерянно. Собрался с мыслями. Шагнул ближе.
— Кристина... ты выйдешь за меня?
— Да, — выдохнула она.
Он взял ее левую руку — чуть дрожащую — и аккуратно надел кольцо на безымянный палец. Она посмотрела на него, поднесла к свету свечей. Бриллиант поймал огонь и заискрился, рассыпая по стенам крошечные радужные блики.
— Когда ты успел узнать мой размер?
— Я все про тебя знаю, — он улыбнулся.
Она засмеялась — легко, счастливо, — и обняла его, прижавшись всем телом.
— Люблю тебя, — сказал он тихо, зарываясь лицом в ее волосы, пахнущие чем-то цветочным.
— Я знаю. Ты мне каждое утро это говоришь.
— Потому что я каждое утро просыпаюсь и вижу тебя. До сих пор не привык.
— Ты стал сентиментальным, — она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза.
— Это ты виновата, — он улыбнулся. — Испортила операционного директора.
Она прижалась к его губам — нежно, но настойчиво. Он обнял ее, отвечая на поцелуй. Целовал долго, медленно, с чувством, как будто у них было все время мира. Потом она отстранилась и посмотрела на него — все еще с той же сияющей улыбкой.
— Знаешь, что будет дальше?
— Что?
— Завтра мы позвоним отцам. Твой скажет: «Ты двадцать процентов получил, что тебе — еще и свадьбу за мой счет устраивать?» А мой скажет: «Если обидишь ее — уничтожу. Я предупреждал».
— Я готов к этому, — он кивнул.
— Тогда все, — она взяла его за руку, переплела пальцы. — Война закончилась. Начинается мир.
— Давай отметим это, — он кивнул на стол с вином и свечами.
Они сели за стол. Егор разлил вино по бокалам — рубиновая жидкость мягко заиграла в свете свечей. Они чокнулись, и тонкий хрустальный звон разнесся по кухне как маленький колокол. Отпили.
Ужинали не спеша, говорили обо всем на свете — о ее новом контракте, о его планах по расширению бизнеса, о Никите, который наконец-то начал встречаться с кем-то серьезно, об отцах, которые за эти два года, на удивление, почти сдружились. Смеялись, вспоминали что-то из прошлого, строили планы на будущее. Наслаждались уютом их общей квартиры — той самой, которую она перекроила под себя, а он просто принял. Потому что дом — это не стены. Дом — это она.
Теперь можно было не спешить. Впереди была целая жизнь.
Эпилог часть вторая
Прошло еще пять лет.
Егор вернулся домой в восемь вечера — для него это было почти рекордно рано. Когда-то он считал нормальным засиживаться в офисе до полуночи; теперь же каждая минута, проведенная вне дома, ощущалась как украденная у семьи. За эти годы они переехали: квартира в высотке осталась далеко в прошлом, уступив место просторному, но не вычурному дому в тихом пригороде. Здесь пахло деревом и свежескошенной травой, в саду росли яблони, которые Кристина посадила собственноручно, а по утрам за окном пели птицы, а не сигналили машины.
На стенах висели картины — Кристина не уставала подбирать их на аукционах, в галереях и у знакомых художников. Пейзажи, абстракции, несколько ее собственных дизайнерских работ в рамках. Когда-то он ворчал, что дом превращается в филиал Третьяковки, но теперь ему это даже нравилось. Дом стал живым. Дом стал их.
Он снял туфли в прихожей, сделал два шага по коридору и тут же наступил на что-то острое.
— Черт! — прорычал он, подскакивая на одной ноге и хватаясь за пострадавшую пятку. Боль была невыносимой — маленькой, точечной, но до ужаса знакомой. Он наклонился и поднял с пола крошечную деталь «Лего» — ярко-красный кубик, который, казалось, был создан исключительно для того, чтобы взрослые мужчины по ночам матерились в темноте.
Выпрямился, потирая пятку, и сунул деталь в карман пиджака. Поднял глаза.
Перед ним уже стояла Кристина. За эти годы она стала только красивее — или ему так казалось, потому что он любил ее с каждым днем все больше. Короткое платье, аккуратно уложенные волосы, вечерний макияж — она явно готовилась к приходу гостей. В руках она держала бокал вина, и ее глаза сияли тем самым мягким домашним светом, ради которого он когда-то готов был пройти через ад.
— Ну что? — спросила она, протягивая ему бокал.
— Склад в Новороссийске, — он взял бокал и сделал глоток. Вино было прохладным и терпким, именно таким, какое он любил. — Таможня опять голову морочит. Плюс у твоего отца проблема с поставщиками — два контракта под угрозой срыва. Разгребал все это, как мог. Пять часов переговоров, три конференц-звонка и одна чашка кофе, которую я так и не допил.
— Ну, ты знал, что так будет, — она шагнула ближе и поцеловала его в щеку. От нее пахло чем-то теплым, ванильным.
— Да. С того самого момента, как твой отец начал на это намекать.
— То есть почти с самого начала.
— Именно, — он усмехнулся.
— А ты думал, будет легко? — она улыбнулась и провела ладонью по его плечу.
— Я никогда так не думал, — он покачал головой и достал из кармана злополучную деталь «Лего». — На, положи Женьке в комнату. А то вдруг у него там не сойдется конструктор. И вся оборона марсианской базы рухнет.
Она взяла деталь — крошечную, почти невесомую, — но вместо того чтобы пойти в детскую, осталась стоять рядом.
Он прошел в гостиную и тяжело, устало опустился на диван. Тот принял его как старый друг, — удобный, продавленный именно так, как ему нравилось. Она сходила на кухню и вернулась с бутылкой вина и вторым бокалом. Села рядом, налила ему — сначала ему, потом себе.
— Никита звонил. Они с Леной будут через полчаса. Ты не забыл? — спросила она.
— Не забыл, — он отпил еще глоток. — Просто не помнил.
— Это одно и то же, — она подняла бровь.
— Нет, — возразил он с тем самым директорским выражением лица, которое не исчезло даже спустя семь лет. — «Забыл» — значит, вообще из головы вылетело, даже следа не осталось. «Не помнил» — значит, знал, но не держал на переднем плане. Есть разница. Серьезная.
— Ты все еще говоришь как директор, — она покачала головой, но улыбалась.
— Я и есть директор. Дважды, — напомнил он.
Раздался звонок в дверь — мелодичный, переливчатый. Кристина поднялась и ушла открывать. Через минуту они появились на пороге гостиной втроем: Кристина, ее подруга Лена и Никита.
Лена — та самая Лена, с которой Кристина когда-то обсуждала свои планы мести отцу и которая теперь стала неотъемлемой частью их компании, — протянула руку и показала кольцо на пальце. Она вся светилась от счастья, и этот свет, казалось, заполнял собой всю гостиную.
— Ого, — Кристина всплеснула руками. — Егор, посмотри! Твой зам наконец-то сделал предложение.
— Поздравляю, — Егор произнес это без особого воодушевления, но Никита знал его достаточно, чтобы не обижаться.
— Не обращайте на него внимания, — Кристина махнула рукой. — Он просто устал. Скоро отойдет и скажет нормальный тост. Никита, Лена, мы вас от всего сердца поздравляем. Это прекрасная новость.
— Добро пожаловать в клуб бессонных ночей, — пробурчал Егор, но в его глазах мелькнула искорка тепла.
Лена и Кристина упорхнули на кухню — за закусками и за тем, чтобы обсудить все детали предстоящей свадьбы. Никита опустился в кресло рядом с диваном, вытянул ноги и оглядел Егора.
— Ну, как дела? Таможня? Поставщики? — спросил он.
— Решаемо.
— Ты хоть спишь иногда? — Никита заметил темные круги под глазами друга и чуть нахмурился.
— Иногда, — Егор закрыл глаза и откинул голову на спинку дивана.
— Это потому, что у тебя два бизнеса, — сказал Никита. — Я же говорил тебе сотню раз: отдай один мне. Я справлюсь. Управлюсь с филиалом, разгребу Новороссийск, буду присылать тебе отчеты раз в неделю.
— Ты не справишься, — Егор даже не открыл глаз.
— Справлюсь. Ты просто не хочешь отпускать контроль.
— Возможно, — признал он.
Лена и Кристина вернулись из кухни с тарелками закусок — сыр, оливки, брускетты с томатами и базиликом, — и принялись накрывать на стол. Аромат свежего хлеба и трав заполнил гостиную.
— А где Женька? — спросил Никита, оглядываясь.
— У моего отца, — Егор наконец открыл глаза.
— У Виктора Семеновича? — Никита оживился, и на его лице расплылась та самая мальчишеская улыбка. — У того самого Виктора Семеновича, который одним взглядом мог заморозить переговорную? Сурового деда, который никогда не улыбается? Я должен это увидеть.
— Ты не представляешь, — Кристина улыбнулась и покачала головой. — Когда мы привозим к нему Женьку, он становится... другим. Совсем другим человеком.
— Каким? — Лена подалась вперед с живым интересом.
— Называет его «мой хороший», — Кристина начала загибать пальцы. — Возится с ним на ковре. С ложечки кормит. В машинки играет — вжик-вжик, — и сам гудит, как двигатель.
Никита поперхнулся вином и закашлялся.
— Виктор Семенович? В машинки? — он вытер рот салфеткой и недоверчиво уставился на Егора. — Тот самый мужик, который десять лет назад меня одним взглядом пугал так, что я потом полдня заикался?
— Да, он самый, — кивнул Егор с легкой, но теплой усмешкой.
— Я должен это увидеть, — повторил Никита с благоговением. — Это просто обязательно.
— В прошлый раз, когда мы забирали сына, — продолжила Кристина, и глаза ее смеялись, — он держал Женьку на руках и говорил: «Ты будешь великим логистом. Ты будешь управлять целой империей». Ребенку два года. Он еще толком говорить не умеет — только «мама», «папа» и «би-би». А дед уже планирует его карьеру.
— А Андрей Борисович? — спросила Лена.
— А Андрей Борисович конкурирует, — ответил Егор. — У них с моим отцом идет негласная война за внука. Мой отец купил ему электромобиль — маленький «Мерседес», который ездит со скоростью пять километров в час и мигает фарами. Андрей Борисович в ответ подарил конструктор за бешеные деньги — с моторами, с радиоуправлением, с какой-то сложной схемой. Мой отец не сдался и принес сертификат в детскую академию для одаренных. Андрей Борисович сказал, что сам научит Женьку читать. В два года.
— Ребенку два года, — вставила Кристина. — Он не умеет читать. Он даже слово «логист» выговорить не может.
— Это не останавливает твоего отца, — усмехнулся Егор.
— Я хочу посмотреть на это, — Никита поставил бокал на стол с решительным видом. — Давайте прямо сейчас заберем мелкого. Я хочу увидеть, как Виктор Семенович говорит «мой хороший» и ползает по ковру с машинками. Это будет исторический момент.
— Не сегодня, — Егор покачал головой. — Он сказал, что сам уложит его спать. Сказку на ночь, колыбельную — у них там целый ритуал. Если мы сейчас приедем и попытаемся забрать сына, он нас просто не пустит. Дверь запрет.
— То есть дед теперь главный? — Никита рассмеялся в голос.
— Оба деда главные, — поправила Кристина. — А мы — так, просто родители. Биологические.
Егор усмехнулся и сделал глоток вина.
— Кстати, о делах, — Никита вдруг стал серьезнее. — Назаров прислал предложение о партнерстве. Через Воронова, представь себе. Помнишь, ты ему как-то предлагал встретиться через год и выпить?
— Помню, — кивнул Егор.
— Ну, вот, кажется, пора выпить. Через семь лет, но все же.
— Обсудим завтра, — согласился Егор.
— Нет, — возразила Кристина, и ее голос прозвучал твердо. — Завтра ты обещал выходной. Мы едем все вместе с Женькой в парк. Аттракционы, сладкая вата, утки в пруду. Ты обещал.
— Я обещал? — Егор поднял бровь.
— Да. Я записала. В твой календарь. Тот самый, который ты вечно игнорируешь, но я все равно в него все записываю.
— Значит, послезавтра, — Егор посмотрел на Никиту и пожал плечами.
— Заметано, — Никита поднял свой бокал.
Лена тоже подняла свой, и рубиновая жидкость заиграла в свете ламп.
— Предлагаю тост, — сказала она. — За вас. За вашу семью. За то, как вы прошли через все это.
— За нас всех, — Никита тоже поднял бокал. — За команду. За тех, кто был с самого начала.
— За то, чтобы войны кончались, а мир продолжался, — Егор поднял свой бокал и посмотрел на Кристину.
Они чокнулись — четыре бокала встретились в воздухе с тонким мелодичным звоном, — и выпили. Вечер покатился дальше, наполненный смехом, воспоминаниями, обсуждениями планов — на завтра, на послезавтра, на годы вперед.
Егор смотрел на Кристину — на то, как она смеется над очередной шуткой Никиты, как поправляет волосы, как ее глаза сияют в мягком свете ламп, — и понимал, что любит ее с каждым днем все больше. Больше, чем вчера. Больше, чем год назад. Больше, чем в тот день, когда он, взволнованный, держал в руках бархатную коробочку и не мог подобрать слов.
Она перехватила его взгляд, улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него когда-то перехватило дыхание в офисе, когда она была просто бунтаркой, которую ему поручили перевоспитать. И в ее глазах было безграничное счастье. То самое, которое он когда-то пообещал ей. И сдержал слово.
За окнами сгущались летние сумерки. В доме пахло вином, сыром, хорошим хлебом и чем-то еще — тем самым неуловимым ароматом, который называется «дом». Завтра вернется Женька от деда, и начнется обычная жизнь. Потом они с Кристиной останутся вдвоем, выпьют еще по бокалу, поговорят о своем — или просто помолчат, что было ничуть не хуже.
Война давно закончилась. Мир продолжался.
И это был самый лучший мир, который только можно было себе представить.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
