Несвоевременная

Эпиграф

«Если когда-нибудь наступит день, когда мы не сможем быть вместе, сохрани меня в своем сердце, и я буду там навеки».

— А. А. Милн, "Винни-Пух"

1 часть. Призраки прошлого

Саундрек к 1 части – "Battlefield" SVRCINA

Данная часть основана на событиях фильма «Первый мститель» — Captain America: The First Avenger

Глава 1. Призрак прошлого

2013 год. Нью-Йорк, Квартира Стива Роджерса

Воздух в квартире Стива Роджерса был таким же спокойным и упорядоченным, как и его жизнь теперь. Тишину нарушал лишь мерный стук дождевых капель по стеклу. Стив уже собирался потушить свет в спальне, когда его взгляд упал на это.

На полу в гостиной, в полосе тусклого света из окна, лежала тень. Нечеткая, бесформенная. Стив замер, мгновенно собравшись и отогнав сон. Его тело напряглось, словно перед прыжком. Он медленно подошел ближе. Это была не тень. Это было тело. Бесчувственное.

В следующее мгновение он оказался на коленях рядом. Его сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. На потертом ковре лежала молодая женщина. Лицо бледное, испачканное грязью и кровью. Русые волосы слиплись на вспотевшем лбу. На ее мокрой одежде проступало темное, ужасающее, кровавое пятно.

И тогда он увидел его. Тот самый жетон. Тот самый, что он отдал ей в ту последнюю ночь... Он висел на ее шее, на цепочке с погнутыми звеньями, тускло поблескивая в свете уличного фонаря.

Его руки задрожали. “Нет…” — выдохнул он, и его собственный голос прозвучал чужим. “Она...”

1943 год. Военный лагерь "Лихай"

Воздух в лагере был густым, как бульон. Смесью пота, пыли и неуверенности в завтрашнем дне. Рядовой Стив Роджерс, наконец-то попавший туда, куда так стремился, чувствовал себя одновременно восхищенным и совершенно лишним. Он шел за полковником Филлипсом, стараясь не споткнуться о свои собственные ноги и впитывая все вокруг.

Внезапно его внимание привлекла фигура у одной из палаток. Невысокая девушка в слегка мешковатой военной форме, но с невероятно сосредоточенным выражением лица. Она перевязывала руку солдату, который корчился от боли. Но не это заставило Стива замедлить шаг.

Он услышал ее голос. Она говорила с мягким, певучим, едва уловимым акцентом: “...глубоко дышите. Рана чистая, инфекции нет. Скоро сможете вернуться в строй,” – ее слова были такими же точными и аккуратными, как и движения ее рук. Солдат, успокоенный ее тоном, слабо улыбнулся и кивнул.

В этот момент из другой палатки вышел доктор Эрскин. Увидев Стива и полковника, он улыбнулся, а потом окликнул девушку: “Александра! Подойди ко мне на минутку.”

Девушка кивнула солдату, закончила завязывать бинт и подошла, вытирая руки о тряпку. Крупные карие глаза внимательно скользнули по Стиву.

“Доктор Старкова, моя коллега и незаменимая помощница,” — с легкой шутливой торжественностью представил ее Эрскин. “Александра, это тот самый молодой человек из Бруклина, о котором я тебе рассказывал. Рядовой Стив Роджерс.”

Александра внимательно посмотрела на Стива. Она кивнула, и в уголках ее губ дрогнула едва заметная улыбка. "Очень приятно. Добро пожаловать в лагерь, рядовой Роджерс”.

Она протянула ему руку. Руку врача – ухоженную, но с коротко подстриженными ногтями и следами химикатов на кончиках пальцев. Рукопожатие Стива было твердым, но не сильным – скорее, старательно учтивым. Он задержал его на секунду дольше необходимого, и Александра заметила, как его уши покраснели. Он явно был смущен.

“Очень... компетентно выглядите, доктор,” — выдавил он наконец, спотыкаясь о слова, и его смущение стало почти физически ощутимым. Он тут же попытался исправиться, кивнув в сторону перевязанного солдата: “Я имею в виду... работу. Очень профессионально работаете”.

Доктор Эрскин сдержанно хмыкнул, наблюдая за этой сценой с явным удовольствием. Полковник Филлипс, стоявший поодаль, нетерпеливо переступил с ноги на ногу. “Эрскин, хватит светские рауты устраивать. Роджерс, сюда!”

Эрскин вздохнул и кивнул Александре и Стиву, как бы извиняясь, и направился вслед за полковником. Стив бросил на Александру последний быстрый, немного растерянный взгляд, прежде чем развернуться и последовать за ними, стараясь идти как можно прямее.

Александра осталась стоять на месте, чувствуя легкую улыбку на своих губах. Воздух вокруг, казалось, все еще вибрировал от странной встречи. Вдали уже слышались крики сержанта и первый уничижительный комментарий Филлипса в адрес новобранца.

Она провела остаток дня в работе, погрузившись в рутину лагерного лазарета. Перевязки, антисептика, сортировка прибывающих с учений солдат с вывихами и потертостями. Ее руки действовали автоматически, в то время как ум изредка возвращался к образу худощавого юноши с упрямым подбородком и честными глазами. “Правильные качества”, — сказал ей Эрскин. Ей было интересно, что он имел в виду.

Вечер обещал быть тихим. Еще несколько бумаг, последний обход лазарета, и можно будет наконец отдохнуть. Она даже представить себе не могла, что всего через несколько месяцев ее жизнь так сильно изменится.

2013 год. Нью-Йорк, Квартира Стива Роджерса

Ее веки дрогнули. Губы прошептали что-то неслышное. Стив наклонился ниже, стараясь разобрать слова. Сердце его бешено колотилось. “...Стив?..” — выдохнула она, и в этом одном слове был такой страх и такая надежда, что у него перехватило дыхание. “Я здесь,” — его голос сорвался. “Я рядом, ты в безопасности”. Но ее сознание снова ускользало в кошмар. Лицо исказилось гримасой боли. “...Баки…” — прошептала она так тихо, что он почти не расслышал. Ее пальцы судорожно сжали край его рубашки. “Это не ты... Я знаю... Это не твоя вина…” И прежде чем он успел что-то сказать,ее глаза закатились, и она снова погрузилась в забытье, оставив его наедине с леденящей душу догадкой.

Глава 2. Цена принципов

1943 год. Военный лагерь "Лихай"

Солнце палило немилосердно, превращая плац лагеря в раскаленную сковороду. Александра Старкова, прищурившись от яркого солнца, наблюдала за полевыми учениями из-под навеса у лазарета. Ее взгляд, привыкший оценивать состояние людей за секунды, автоматически выхватывал из толпы новобранцев самых проблемных – тех, кто вот-вот получит растяжение, тех, кто уже еле дышит, и того, самого худощавого, что из Бруклина.

Рядовой Роджерс. Казалось, он обладал невероятным талантом притягивать к себе неприятности. Сегодня это выражалось в том, что он снова пытался выполнить упражнение, явно рассчитанное на людей вдвое больше и сильнее его. Он отчаянно пытался не отставать, но его тело отказывалось подчиняться командам.

Один из солдат, массивный детина с лицом, начисто лишенным выражения, грубо подтолкнул его обратно в строй. Александра сжала пальцы в замок, мысленно уже готовя бинты и антисептик. Не врач, а сапер, разминирующий поле будущих травм.

“Кажется, ваш протеже снова решил проверить предел прочности своих костей,” – раздался спокойный знакомый голос с акцентом. Рядом возникла Пегги Картер, ее темные волосы были безупречно убраны, а форма сидела так, словно она только что сошла со страниц журнала. В ее руках был планшет с бумагами.

“Он не мой протеже, агент Картер, – ответила Александра, не отводя взгляда от Стива, который с упрямым видом пытался подтянуться на перекладине. – Я просто предпочитаю работать профилактически, а не разбирать последствия”.

“Вчера он тоже работал профилактически, – в голосе Пегги прозвучала легкая, одобрительная усмешка. – Полковник Филлипс велел снять флаг с шеста. Все пробовали карабкаться. Безуспешно. Роджерс подошел, глянул на основание флага и открутил его за минуту. Шест, конечно, рухнул, зато флаг в его руках”.

Александра наконец оторвала взгляд от плаца и посмотрела на Пегги. В углу ее губ дрогнула улыбка. “Звучит как единственный здравомыслящий человек здесь”.

“Именно так. Жаль, полковник оценил не смекалку, а порчу имущества. Но факт остается фактом. Приятно видеть, что кто-то здесь использует голову по назначению”.

Александра кивнула. Они так и продолжали стоять, молча наблюдая за новобранцами.

На следующий день Александра шла из штабной палатки с документами в лазарет. Она автоматически осматривала проходящих мимо солдат на наличие травм. Вот прошел один недавний пациент – хромая. Увидев ее, он остановился и благодарно улыбнулся ей. Александра доброжелательно кивнула в ответ и поспешила дальше. Навстречу ей шел еще один, с перевязанной рукой. Он тихо кивнул ей, она тоже. Александра уже собиралась зайти в палатку, как за ее спиной послышались крики. Она развернулась, сжав бумаги в руках.

Перед ее глазами предстала следующая картина: Роджерс, стоящий посередине круга солдат. Она успела лишь заметить грубый толчок в плечо. Роджерс покачнулся, но не отступил. Тогда один из солдат двинулся вперед. Началась короткая, уродливая свалка.

Александра уже хотела было вмешаться, но тут как из-под земли появился флегматичный сержант. Он остановил драку и разнял ее участников. У Стива из носа текла кровь, а под глазом уже расплывался сине-багровый синяк. Солдат, первым нанесший удар, был цел и невредим. Его участие в драке выдавали лишь немного сбитые костяшки.

“Рядовой Роджерс! – рявкнул сержант, – Марш в лазарет. Привести себя в порядок. Остальные – двадцать кругов по плацу!”

В палатке медпункта пахло антисептиком и пылью. Стив сидел на табурете, сгорбившись, стараясь не смотреть на Александру, которая смачивала марлю. “Извините за беспокойство, доктор, – пробормотал он. Наверное, у вас и без меня дел хватает”.

“Лучше проявить бдительность, чем пропустить сотрясение, – ответила она твердо, прикладывая холодный компресс к его скуле. Помолчав, добавила уже чуть мягче: – Не обращайте внимания на насмешки. Доктор Эрскин в вас верит. И, как я понимаю, агент Картер тоже”.

Он рискнул взглянуть на нее. Его взгляд был ясным, несмотря на боль. “А вы?”

Она замолчала на долю секунды, но нашлась со словами. “Я верю в компетентность, рядовой. А компетентность нужно доказывать”. – Она отложила марлю и взялась за бинт. – “Когда я только прибыла в лагерь, несколько «джентльменов» думали, что я буду мыть полы и жаловаться на грубость. Вместо этого я обыграла их в покер на паек сладкого на месяц вперед. С тех пор они обращаются ко мне исключительно «доктор Старкова»”.

Уголки губ Стива дрогнули в намеке на улыбку. “Значит, уважение здесь нужно завоевывать хитростью?”

“Умом, рядовой. Всегда умом”.

Через несколько дней учения были в полном разгаре. Новобранцы тренировались под началом агента Картер. Полковник Филлипс и доктор Эрскин наблюдали с края плаца. А их извечный спор, казалось, и не думал утихать.

“Я просто хочу сказать, что солдату нужна сила!” – гремел Филлипс, скептически окидывая взглядом худощавых новобранцев. “На поле боя не будет времени читать проповеди о морали. Нужна мощь. Сталь. Чтобы выстоять и победить”.

“Сила – это не только мышцы, полковник, – спокойно, но твердо парировал Эрскин. – Можно быть настоящим титаном и сбежать при первой же опасности. А можно иметь горячее сердце в самом хрупком теле. Я ищу не идеального солдата. Я ищу правильного человека. Ибо хорошее оружие в плохих руках лишь умножит зло”.

Полковник же, пылая скептицизмом, еще раз окинул взглядом строй. Его взгляд упал на ящики. В них лежали учебные гранаты. Его лицо озарилось решимостью. Он схватил одну из них, выдернул чеку и с силой швырнул ее в группу солдат.

“ГРАНАТА!” – закричал кто-то.

На плацу наступила доля секунды леденящего ужаса. Солдаты инстинктивно бросились врассыпную. Все, кроме одного.

Стив Роджерс не побежал. Он посмотрел на металлический шар, шипящий у его ног, потом на перепуганных товарищей, и его лицо стало абсолютно спокойным. Роджерс бросился на гранату. Он накрыл ее своим телом, громко крикнув остальным "Бегите!".

Тишина, которая воцарилась вслед за этим, была оглушительной. Даже полковник Филлипс замер с открытым ртом. Пегги побледнела. Александра, наблюдавшая за тренировкой с порога лазарета, почувствовала, как у нее похолодели пальцы. Она тоже не знала, что граната учебная.

Прошло несколько секунд. Взрыва не последовало. Только тихое шипение прекратилось. Стив медленно, неуверенно поднялся на колени, глядя на безвредный муляж у себя под грудью. По плацу прокатился нервный, сдержанный смех облегчения.

“Все в порядке, – пробормотал он, отряхивая форму и пытаясь скрыть дрожь в руках. – Все нормально”.

Именно тогда Пегги Картер вышла из оцепенения. Ее лицо застыло в гневе – не на Филлипса, а на саму ситуацию, на этот дурацкий, жестокий урок. “Нормально?” – ее голос звенел, как сталь. Она подошла ближе и схватила его за руку, развернув ладонью вверх. Костяшки пальцев были содраны в кровь, запястье уже начинало распухать. “Вы при падении повредили руку! В этой грязи любая ссадина – прямая дорога к заражению крови или столбняку. Немедленно в лазарет!”

В палатке снова пахло антисептиком. Теперь Александра обрабатывала содранные в кровь костяшки его пальцев. Она молчала. Это молчание было густым, тяжелым, давящим. Стив не выдержал первым.

“Доктор Старкова, я…”

Лезвие ее голоса прозвучало неожиданно резко: “И много у вас этих жизней, рядовой Роджерс? Одну на гранату, другую на пулемет? Вы все здесь считаете себя незаменимыми героями, а для меня вы – очередные истории в медицинской карточке. Сначала – подвиг, потом – инвалидность, или того хуже. Я уже проходила это”.

Ее рука дрогнула, и она отложила вату. Александра посмотрела ему прямо в глаза, в которых застыло шокированное недоумение. “Умирать за правду – не самая сложная часть, – произнесла она, и ее голос звучал устало и сухо, будто она повторяла это в сотый раз. – Сложнее – жить с последствиями тем, кто остается. Смотреть в глаза матери, которая не дождалась сына. Или... или сестре, которая осталась совсем одна. Смерть одного может убить многих. Медленно и без всяких фанфар”.

Ее тон смягчился, стал тише, но в нем слышалась не мольба, а горькая, выстраданная убежденность. “Я говорю это каждому, кто так легко рвется в герои. В следующий раз... если уж и правда необходимо броситься на амбразуру... – она сделала паузу, подбирая слова, – найдите способ сделать это и выжить”. Пожалуйста. Ради тех, кому вы будете нужны живым. Их всегда больше, чем кажется.

Она тут же отвела взгляд, схватившись за бинты, будто поймав себя на том, что сказала слишком много, и вышла за рамки привычной сдержанности. “Простите. Я не должна была... Это не мое дело. Просто... забудьте”.

Стив молчал несколько секунд, переваривая ее вспышку. “У меня... не так много людей, которые будут по-настоящему скучать, – тихо сказал он, – Только друг. Он мне как брат, даже больше. Для него я бы и правда на многое решился. Потому что если не я, то кто? Кто-то другой, у кого есть семья, дети…”

В его голосе не было самолюбования. Только простая, горькая уверенность. И в этот момент что-то в Александре надломилось. Вся ее профессиональная холодность растаяла, обнажив старую, незаживающую рану.

“У меня тоже был брат, – выдохнула она, почти шепотом, отворачиваясь, чтобы убрать инструменты. Она говорила скороговоркой, словно боялась, что передумает. – Он тоже думал так. Его забрали... И я… и теперь я здесь одна”.

Она с силой захлопнула крышку аптечки. Звук прозвучал как выстрел в тишине палатки. Стив смотрел на ее сгорбленную спину, понимая, что только что получил доступ в самое укрепленное место этой женщины – в ее прошлое.

Он не нашел слов. Просто кивнул, хотя она его и не видела, и тихо встал и вышел, оставив ее одну.

Александра глубоко вздохнула, проводя рукой по лицу. Где-то вдали завывала сирена, созывая персонал на совещание к Эрскину. Воздух в палатке снова стал спертым и пыльным, но теперь он вибрировал от чего-то нового – от тревожного предчувствия, которое сжимало сердце.

Она посмотрела на дверь, в которую только что вышел Роджерс. Этот юноша с его непробиваемой верой в добро и готовностью броситься на гранату был живым воплощением тех принципов, в которые когда-то верила и она сама. Теперь она жила по другим принципам: выжить, чтобы спасать других. Быть умной, чтобы быть сильной, чтобы не позволить миру сломать себя.

Но глядя на него, она с ужасом понимала, что ее прагматичная броня дала трещину. Его наивная отвага будила в ней что-то забытое и опасное. А ее принципы – старые и новые – готовились к жестокой проверке на прочность. И единственным выходом было – выжить, не предав себя.

Глава 3. Плата за рождение

За несколько часов до испытания в помещении царила неестественная тишина, будто сама природа затаила дыхание. Воздух в лаборатории стал тяжелым, словно металл.

Александра совершала последний обход, проверяя аптечки, инструменты, стерилизаторы. Это была не ее задача, но так ей было спокойнее. Когда Александра проходила мимо капсулы, она увидела доктора Эрскина. Он стоял и задумчиво смотрел на оборудование. Александра подошла ближе и он обернулся. В его глазах читалась не только гордость, но и какая-то тихая, щемящая тревога.

“Не волнуйтесь, доктор, – сказала она уверенно, пытаясь убедить в этом и себя. – Все готово. Показатели стабильны, оборудование проверено”.

“Дело не в показателях, Александра, – тихо ответил он. – Я отдаю им не просто сыворотку. Я отдаю им надежду. Будьте осторожны”. Он посмотрел ей прямо в глаза и пошел в сторону входа в лабораторию. До испытания оставался час.

Лаборатория была наполнена множеством тихих голосов. Все взгляды были направлены на капсулу. Когда испытание началось, время будто замедлилось. В помещении наступила мертвая тишина, изредка прерываемая звуками работы приборов и редкими командами Эрскина.

Взгляд Александры был прикован к показателям. Она, замерев, следила за каждым изменением графика сердечного ритма.

Началось введение сыворотки. Показатели оставались стабильны. Затем началось облучение. Яркий свет ослепил всех. Рука Александры сжала край рукава халата.

И вдруг графики начали бешено скакать, а затем один из них – кривая сердечного ритма – резко рухнул вниз, сопровождаемый пронзительным, режущим слух сигналом тревоги.

“Остановка!” – голос Александры был полон чистого ужаса. Она оторвалась от приборов, поворачиваясь к Эрскину.

“Отключайте! – голос Пегги прозвучал резко и властно, перекрывая гул. – Остановите установку! Вы убьете его!”

Говард Старк, отвечающий за техническую часть, переглянулся с Эрскиным и, дождавшись кивка, уже начал тянуться к главному рубильнику, готовый прекратить этот кошмар. Но в этот момент из ревущей капсулы, сквозь гул генераторов и вой силовой дуги, прорывался хриплый, надорванный, но невероятно сильный голос. В нем не было страха. Только чистая, несгибаемая воля: “НЕТ! НЕ ОСТАНАВЛИВАЙТЕ! Я ВЫДЕРЖУ! Я... МОГУ... ДЕРЖАТЬ... ДО КОНЦА!”

Это был Стив. Даже на грани, он отказывался сдаваться.

Говард замер, его рука застыла у рубильника. Он посмотрел на Эрскина. Тот, бледный как полотно, резко кивнул головой: "Продолжать!".

Еще несколько минут адского гула, растянувшиеся в вечность. И так же внезапно, как все началось, процесс прекратился. Генераторы с воем сбавляли обороты. Свет погас. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением пара и треском остывающего металла.

Все замерли, вцепившись глазами в закрытую капсулу. Ни звука изнутри.

И тут камера медленно открылась, и в клубах пара возникла фигура. Уже не просто Стив Роджерс – идеальный солдат, а для Александры – вечный пациент, которого нужно осмотреть и опросить. И на его лице было изумление, сила и та же искренность, что и раньше.

Александра на секунду выдохнула, а затем сделала несколько шагов вперед и начала протискиваться сквозь толпу, которая окружила новоявленного суперсолдата и доктора Эрскина. Ей нужно было проверить самочувствие пациента.

Она подошла доктору и он благодушно кивнул ей. В уголках ее губ на секунду начала появляться улыбка. Но она не позволила ей возникнуть, понимая, что испытание не закончено. Нужно оценить последствия.

И тут грохот выстрела пробил тишину. Острая, резкая боль в плече. В следующее мгновение она лишь помнила, как уже сидит на полу и смотрит на растекающееся алое пятно на халате. В ушах звучали крики и еще один, сразу последовавший выстрел. Но она не поняла это в реальности или у нее в голове эхо. И еще один хлопок. И затем она увидела, как упал будто в замедленной съемке доктор и как Стив рефлекторно поймал его.

Хаос. Крики.

Адреналин ударил в голову. “Доктор! – ее голос прозвучал хрипло. И первое, что пришло ей в голову – Пульс!” Она попыталась подползти, но мир заплясал перед глазами. «Давление падает», – мелькнуло в голове, но до сознания это не дошло, утонув в гуле нарастающей тошноты. Чьи-то сильные руки подхватили ее, оттаскивая в сторону. Пегги, бледная как полотно, склонилась над ней, но по ее лицу все было ясно.

“Они не промахиваются дважды, – сквозь шум в ушах Александра слышала сдавленный голос Картер. – Доктор Эрскин мертв. Они охотятся за всеми, кто причастен. Они не должны Вас найти”.

Потом кто-то поднял Александру под руки. Она не поняла, кто. Голова кружилась, боль в плече пылала огнем. Она не помнила, кто накладывал повязку, не помнила, кто вел ее к грузовику. На прощание, на скорбь, на осознание потери не дали ни секунды. Ее грубо затолкнули в кузов, где уже сидели двое раненых солдат. Машина рванула с места, увозя ее от кошмара в неизвестность.

Новый кошмар нагнал их на проселочной дороге. Выстрелы. Крики. Тормозной скрежет. Двери грузовика распахнулись, и на фоне слепящих фар возникли силуэты в чужой форме. Удар прикладом по голове окончательно погрузил мир в темную, болезненную пустоту.

Глава 4. Соседи по пропасти

Сознание возвращалось медленно. Холодный каменный пол. Тупая боль в плече и голове. Тошнота. И тихий, хриплый голос. Прошло несколько минут, прежде чем она смогла различить: “Эй… сестренка... Ты живая там? Как тебя угораздило?” Шум в голове уменьшился, и она поняла, что звук раздавался из-за стены.

“Я… слышу… – голос Александры прозвучал слабо и хрипло. Прокашлявшись и собравшись, она намеренно попыталась сделать его более растерянным, чем было на самом деле. – Меня зовут… Александра. Я врач. Где мы? И что...что здесь происходит?”

Из-за решетки в стене раздался короткий, горький и усталый смешок. “Врач?.. Я Джеймс. Не скажу, что приятно познакомиться, – в его голосе проскользнули язвительность и боль. – Поздравляю, доктор. Вы попали в главный медицинский центр Европы. Только здесь лечат электричеством, холодной водой и голодом”. Он с силой выдохнул. “А насчет того, что происходит... Добро пожаловать на курсы для тех, кто не умеет молчать. Или знает что-то, что кому-то очень нужно”. Он замолчал. Послышался звук, будто он пытался перевернуться, и сдержанный стон.

В ее голове была мысль «первое правило выживания – нельзя никому доверять», но врач в ней не мог молчать, слыша его сдавленное, хриплое дыхание. “Ранен?” – спросила Александра коротко, но твердо через несколько минут молчания. А затем она стиснула зубы и подтянулась к стене как можно ближе, чтобы услышать ответ. Привычная роль врача придавала ей сил. Она прокашлялась и начала опрос: “Описывай симптомы. Где болит сильнее всего? Голова? Суставы? Есть ли кровотечение? Тошнота?” – она сделала небольшую паузу, давая ему осознать вопрос и самой немного продышаться. “Может, я смогу хотя бы посоветовать, как уменьшить боль. Я все-таки врач”.

Из-за стены донесся тихий, сдавленный вздох. Несколько минут стояла тишина. А затем – голос, в котором прежняя уставшая язвительность смешалась с искрой слабого, почти угасшего интереса.

“Доктор, вам тут самое место... Ладно. Голова раскалывается. Спина... будто по ней проехался танк. И этот проклятый холод... он въедается везде, доходя до костей”. Он замолчал, и она услышала, как его зубы стучат от холода. И сама вдруг вздрогнула, почувствовав холод сильнее.

В завершение он буркнул: “Советуй, если хочешь. Тут от скуки помрешь быстрее, чем от ран”.

Его тон все еще был полон скепсиса, но в нем уже не было столько остроты. Он был осторожным, измученным человеком, который хватался за любую соломинку, даже за голос незнакомца из соседней камеры.

Она мысленно кивнула темноте, составляя список того, что можно сделать. “Слушай меня, солдат, – сказала она тихо, но четко, чтобы каждое слово дошло сквозь каменные стены. – Холод – наш главный враг. Движение – единственное спасение. Если можешь – встань. Переминайся с ноги на ногу, даже если болят. Делай круги руками, сжимай и разжимай кулаки. Заставь кровь бежать быстрее. Это отнимет силы, но не даст тебе замерзнуть насмерть”.

Она сделала паузу, прислушиваясь. Из его камеры донесся сдавленный стон, но затем – звук медленных, скованных движений. Он все же решил прислушаться к ней.

“С головой сложнее, – продолжила она. – Старайся не закрывать глаза надолго. Считай что-нибудь. Камни на стене, шаги охранника... Попробуй вспомнить что-то хорошее до последней детали. Такое... от чего становится тепло внутри. Это отвлекает мозг от боли”.

Она вновь замолчала, давая ему время. Слышно было его тяжелое, неровное дыхание. Но оно уже было не такое прерывистое.

“А что вспоминать будешь ты, док?” – неожиданно раздался его голос. В нем все еще была усталость, но уже меньше яда и внезапно чуть больше простого человеческого любопытства.

Она ненадолго замерла, позволяя себе на секунду уйти в воспоминания. Не в те, что связаны с лагерем, Стивом или сывороткой. Она нашла что-то более старое, простое и безобидное, но одновременно теплое. “Я вспоминаю запах старой бумаги и чернил, – сказала она тихо, и в ее голосе невольно проскользнула теплота. – Библиотеку моего деда. Солнечный свет из окна, кружащие пылинки в воздухе... и полную тишину, в которой слышен лишь тихий шелест страниц. Это было... очень давно”.

Она сознательно оборвала себя на этом, не углубляясь в детали. После паузы она мягко повернула разговор: “А ты? С чего начнешь? – ее вопрос звучал не как допрос, а как искренний интерес. – Первое, что приходит в голову, когда пытаешься согреться изнутри”.

Из-за стены донесся долгий, задумчивый вздох. “Бруклин, – наконец сказал он, и его голос внезапно стал моложе, на мгновение потеряв всю усталую горечь. – Лето. Игра в мяч на нашей улице... и запах жареной кукурузы из ларька на углу”.

Он ненадолго замолкал, и ей казалось, что она слышит, как он сглатывает. “И... мой друг. Как он кричал что-то со своего крыльца, пока мы гоняли мяч по асфальту. Такой... дотошный, знаешь ли. Вечно лез в драки ради правого дела… которые не мог выиграть…”

Он не назвал имени друга. Но в его голосе сквозила такая сильная, неизбывная нежность и тоска, что у нее на мгновение сжалось сердце.

На несколько минут повисла тишина. Каждый погрузился в свои воспоминания.

“Бруклин... – повторила она это слово так, словно это было название далекой, сказочной страны. – Я слышала, там любят бейсбол. «Доджерс», кажется? Ты болел за них? Или были другие увлечения?” – ее вопрос звучал легко. Она не спрашивала о друге, не лезла в самую больную точку. Она спрашивала о простых, житейских вещах.

Из-за стены донесся короткий, хриплый смешок. Впервые с тех пор, как они здесь оказались, в его голосе слышалось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. “«Доджерс»? Да уж... это целая религия. Приходилось быть фанатом, иначе на районе не поймут”. – он замолчал, и она услышала, как он поудобнее устраивается. “А так... да ничего особенного. Кино, танцплощадки… Даже пытался научить того самого друга танцевать… чтобы он не позорился перед девчонками. Провальная миссия, скажу я тебе. – он снова засмеялся, на этот раз тише, с легкой грустинкой. – У него две левые ноги, зато сердце... ну, это уже не важно”.

Он оборвал себя, но уже не потому, что было больно, а скорее из-за внезапного осознания, что говорит слишком много с незнакомцем. Однако его тон уже не был таким закрытым. Ее тактика работала – он расслаблялся, отвлекался от боли и страха.

Она дала ему еще несколько минут побыть в том светлом воспоминании, а затем мягко вернулась к роли врача. “Спасибо, что поделился,” – сказала она тихо, и в ее голосе слышалась искренняя благодарность. Ему тоже стало немного легче, и это было главное. “Стало как будто светлее и теплее, да? – она сделала небольшую паузу и сменила интонацию на более легкую, деловитую. – А как сейчас спина? Боль стала сильнее, пока ты двигался? Голова еще раскалывается? Холод?”

Из-за стены послышался тяжелый, но уже не такой изможденный вздох и смешок. “Точно здесь тебе место, док… Спина... вроде полегче. Голова тоже, – в его голосе снова проскользнула слабая, уставшая ухмылка. – Может, твое колдовство и правда работает, док. Не зря, выходит, тут торчим”.

Вдруг снаружи, в конце коридора, громко хлопнула железная дверь. Раздались тяжелые, размеренные шаги. Много шагов. Они приближались.

Все тепло моментально ушло, выдавленное леденящим страхом. “Тихо, – его голос стал сдавленным, резким и мгновенно серьезным. Все то немногое доверие, что успело возникнуть, спряталось глубоко внутрь. – Идут”.

Шаги остановились прямо перед ее камерой. Послышался лязг ключей.

Дверь со скрежетом открылась. В проеме появились двое надсмотрщиков в форме с бесстрастными лицами. Она знала эту форму и это не сулило ей ничего хорошего. За ними уверенной походкой вошел человек. Он был в костюме с бабочкой, который выглядел чуждым в этих стенах. Поверх был накинут халат. Но Александра сразу заметила глаза… у него были холодные, цепкие глаза ученого-фанатика.

По его кивку ее грубо вытащили из камеры. Она успела мельком глянуть через соседнюю решетку. Сквозь темноту она разглядела лишь очертания ее соседа.

Ее поволокли в одно из соседних помещений – голое, бетонное, со стерильным металлическим столом, уставленным инструментами, которые не требовали пояснений. В воздухе пахло хлоркой и страхом.

Ее усадили на стул и пристегнули. “Доктор Старкова, как я полагаю? – голос ученого-фанатика был шипящим, вежливым и оттого еще более жутким. – Я доктор Арним Зола. Ваш коллега. Надеюсь, условия размещения вас не слишком разочаровали. Прошу прощения за беспокойство, но у нас есть несколько вопросов о работе доктора Эрскина. Как вы понимаете, ему мы их задать уже не сможем”.

Зола не спеша надевал перчатки. “Мы знаем, что вы были помощницей Эрскина. Гениальный ум, но такой сентиментальный. Он доверял вам. Говорите, и это закончится быстро. Где окончательные расчеты сыворотки? Чертежи процесса стабилизации?”

Она сидела и молча сжимала зубы. Она знала, что не знает этого – Эрскин был слишком осторожен. Но она также знала, что любая информация, даже незначительная, могла быть использована против них и против мира.

Он кивнул надсмотрщикам. Первый удар – по лицу. Острая и пронизывающая боль заставила ее увидеть звезды.

Снова тот же вопрос – и тот же ответ. Второй удар – в больное плечо. Режущая и тошнотворная боль. Она еле вдохнула.

“Я... не знаю, – выдавила она сквозь зубы. – Он никому не доверял... окончательный вариант…”

Зола громко вздохнул, разочарованно, как учитель, уставший от неуспевающего ученика. “Очень жаль. Тогда, возможно, ваша память нуждается в стимуляции”.

Он еще раз кивнул надсмотрщикам. Включился аппарат. Электроды. Александре казалось, что мозг вот-вот взорвется от белого шума боли. Она сдерживала крики, кусая губу до крови. В голове проносились обрывки: лаборатория, улыбка Эрскина, Стив... Стив, который сказал «я выдержу». Она должна была выдержать.

Допрос длился вечность. Они чередовали методы: ток, холодная вода, физическое воздействие... Зола методично задавал вопросы, записывая ее бессвязные ответы, выискивая крупицы. Она говорила общие вещи, то, что и так известно, о базовых принципах, ничего о сути.

В конце, когда она уже не могла говорить от боли, ее поволокли обратно в камеру, бросили на каменный пол. Она была в тумане, а все ее тело – один сплошной болезненный синяк.

Глава 5. Общий ад

Тьма. Тишина. И тихий, сдавленный голос из-за стены: “Доктор... Эй, доктор... Ты жива?”

Она не могла ответить. Из ее горла вырвался только звук боли.

“Черт... – послышался шепот, полный отчаяния. – Держись, слышишь? Просто держись. Они... они скоро отстанут. Им нужно… нужно, чтобы ты могла говорить”.

Через некоторое время он расслышал, как она с трудом приподнялась, опираясь на холодную стену. “Я... я здесь, – выдавила она, – Жива”. Голос Джеймса был для нее единственной ниточкой к реальности.

Александра услышала, как он с облегчением выдохнул. “Молодец, – его голос был хриплым. – Сестренка, ты молодец… – и еле слышно добавил, – Они не получили… они не получили ничего?”

“Ничего важного,” – ответила она, и гордость за это на секунду заглушила боль.

Так начался их ритуал. После каждого допроса – ее или его – они находили силы говорить друг с другом. Сначала просто проверяли, живы ли. Потом стали делиться крохами: он рассказывал больше о Бруклине, о матери, о сестре. Она – о книгах, которые любила, о запахе дождя в Ленинграде, о первом хирургическом опыте.

Они поддерживали друг друга, как могли. Когда у Джеймса началась лихорадка от ран, она отвлекала его, заставляя пить воду, которую удавалось сэкономить. Когда ее возвращали после сеансов у Золы, он говорил с ней, не давая провалиться в беспамятство, отвлекал историями, иногда даже неумело шутил.

Они стали друг для друга якорями в этом аду. Единственным напоминанием, что они еще люди, а не расходный материал для экспериментов.

Однажды ее не забрали. Вместо этого пришли за Барнсом. И на этот раз его не вернули ни через час, ни через два и ни через три. А вернули, когда она уже ждала его с содроганием. Его приволокли без сознания, бросив на каменный пол. Она прижалась к холодной стене. Было едва слышно его хриплое дыхание. Но вдруг раздалось кряхтение, а затем громкий хрип. И еще один и еще…

Она пыталась докричаться до него, но ответа не было. Лишь охранник, проходящий мимо, кинул на нее презрительный взгляд. Она попыталась попросить у него привести врача, но тот лишь пошел дальше по коридору.

И тогда она сделала единственное, что могла. Она кричала ему инструкции через стену, пытаясь достучаться до него даже в беспамятстве. Зацепиться. “Джеймс! Дыши! Слушай мой голос! Дыши! – она кричала, пока голос не сел окончательно. – Вспоминай! Вспоминай Бруклин! Вспоминай лето! Держись!”

Он выжил. На следующее утро она услышала его слабый голос: “Док... Спасибо”.

“Александра, – поправила она. – Можешь звать меня Алекс”.

“Взаимно… – прохрипел он, – Баки”.

С тех пор она стала для него не просто доком. Она стала Алекс. А он для нее – Баки. Последний бастион человечности в кромешном аду.

Однажды, проходя мимо ее камеры, один из надзирателей бросил через плечо другому, будто специально: “Думали, старика уберем – и все секреты с ним канут, а девчонка все быстро расскажет. Ан нет, эта кукла упрямая. Не ломается”.

Прошло еще несколько дней, и решение не заставило себя ждать. В ту ночь Баки увели и снова долго не возвращали. Их не забирали вместе. Зола обычно был занят одним из них. Но что-то изменилось.

Дверь ее камеры с грохотом открылась и в камеру вошли четверо охранников. “Поднимайся,” – бросил один из них безразличным тоном.

Ее, не церемонясь, выволокли в коридор. Она инстинктивно попыталась взглянуть на решетку соседней камеры, но охранники блокировали обзор. “Баки?” – успела лишь выдохнуть она, прежде чем ей заткнули рот.

Ее повели вглубь. По длинному, сырому коридору. Все ниже и ниже. А затем втолкнули в другую камеру. Это была маленькая комната без окон. С одной железной дверью с небольшой щелью на защелке. И стенами. Которые давили, окружали. Эта камера была меньше, герметичнее, и самое ужасное – абсолютно тихой. Алекс не слышала ни шагов, дыхания, ни стонов. Она была в полной изоляции. Одна.

Через несколько дней. Дней ли?.. Начались новые сеансы с доктором Золой. Ученый-фанатик сменил тактику. Теперь это были не просто допросы. Это было нечто иное. Ее подводили к странному аппарату, в сердце которого пульсировал леденящий душу свет. Яркий, синий свет.

“Доктор Эрскин был сентиментален, – голос Золы доносился сквозь гул энергии. – Он видел в энергии источник жизни. Но жизнь – это лишь побочный продукт. Истинная сила – в подчинении. Мы просто поможем... очистить ваш разум от ненужного. Найти то, что скрыто в глубинах вашего подсознания”.

Ей казалось, что каждая клетка ее тела разрывается на части и собирается заново. Это не было болью в привычном понимании. Это было полное разрушение, переписывание сути. Свет проникал внутрь, царапая память когтистой рукой, выжигая воспоминания. Он тянул и давил, оставляя после себя пепел и безумные, обрывчатые образы. Она теряла счет времени, реальность расплывалась. Последнее, за что она цеплялась, – образы: лицо Эрскина, полка с книгами, упрямый взгляд Стива... и голос. Голос Баки, который говорил: «Держись, Алекс. Сестренка».

Но и они постепенно ускользали. Оставался только всепоглощающий синий свет. И тихий, монотонный голос Золы. Голос, задающий одни и те же вопросы снова и снова. Голос, причиняющий боль.

Шли дни, длинные и вязкие, словно кисель. Боль стала постоянной спутницей. Где-то на грани безумия и забвения она услышала новые звуки. Не привычные щелчки защелки, скрип двери и шаги надсмотрщиков. А грохот, стук, словно взрывы и автоматные очереди. Крики…

Но ее разум, сломленный пытками, уже не мог этого обработать. Для нее это были просто новые голоса в том кошмаре, что длился вечность.

Вдруг раздался топот за дверью. Голоса. Она сжалась, приготовившись. Удар по замку. Дверь с грохотом отворилась, ударившись о стену.

В проеме возник высокий силуэт в темной форме и каске. Он заслонял собой адское синее сияние коридоров. Которое было в ее сознании, мелькая перед глазами. И на секунду ей показалось, что это еще одна галлюцинация, порожденная пытками.

Она не видела лица. Она видела врага. Пришедшего забрать ее обратно к слепящему свету и боли.

И она решила бороться. Собрав последние капли сил, она приподнялась и схватила первую попавшуюся вещь – металлическую миску для воды – и со слабым, хриплым криком ярости и ужаса бросила, целясь в голову.

БА-ДЫЩ!

Миска с глухим стуком отскочила от его шлема, даже не заставив того пошатнуться. Остатки содержимого разбрызгались по стене.

Воцарилась мертвая тишина. Она упала на колени, полностью истощенная, ожидая возмездия.

И тогда она услышала голос. Тот самый голос. Ошеломленный, полный неподдельного шока и боли.

“...Александра?”

Она медленно подняла голову. И вот теперь она увидела его. Стив Роджерс. Не видение. Не кошмар. Он. Такой, каким она его помнила с их последней встречи. Выросший, могучий, но с теми же глазами.

Его взгляд скользнул по ее изможденной фигуре, запекшейся крови на ее лице, пустой миске у его ног…

За его спиной появилось другое лицо – Баки с автоматом в руках. “Я же... я же говорил тебе, что ее где-то тут должны были держать, – его голос дрожал. – Они... они переместили ее после того, как... О, боже, Алекс…”

Стив сделал шаг вперед, к ней. Медленно, как к раненому зверю. “Это я, Стив. Все кончено. Мы тебя освобождаем”.

Но она уже не слышала. Волна облегчения, шока и непреодолимой усталости накрыла ее с головой. Тьма, наконец, сомкнулась, и она рухнула без сознания на холодный каменный пол, прежде чем его руки успели подхватить ее.

Глава 6. Язык шрамов

Первым, что она почувствовала, был воздух. Движение. Не воздух подвала ГИДРЫ – спертый, пахнущий страхом, болью и сыростью. Мертвый. Этот воздух был прохладным, со знакомой ноткой антисептика и слабым запахом керосина. Он обжигал ноздри, но он был живым.

Александра смогла приоткрыть глаза. Она различила темное пятно. Оно двигалось, колыхалось. Не потолок камеры, изученный до каждой трещинки. Брезент, как она поняла позже. Ткань армейской палатки, освещенная тусклым светом лампы.

Она хрипло выдохнула и эта попытка пошевелиться отозвалась вспышкой тупой, глубокой боли в плече, а затем пронзительной слабостью во всем теле. На большее ее не хватило.

Следующие несколько часов Алекс провела уставившись вверх. Ее глаза были уже полностью открыты, но они видели не потрескавшуюся ткань, а бесконечную серую пустоту с синим отсветом. Слез не было. Они застыли где-то глубоко внутри, образовав ледяную, недвижимую глыбу.

Сознание ее работало иначе. Оно не чувствовало, а сканировало. Каждый звук, пробивающийся сквозь шум в голове – шорох палатки, чьи-то сдавленные стоны, металлический лязг инструментов. Она мгновенно их анализировала, оценивая уровень угрозы. Страх был. Но он спрятался где-то внутри, перекрытый единственным знакомым ей режимом. Режимом выживания.

И тут она услышала. Шаги. И не просто шаги, а тяжелые, твердые, но медленно приближающиеся. В поле ее зрения возникла тень. Большая. Мужская. Ее сердце заколотилось в панике, и она отшатнулась, ударившись головой о железный подголовник койки. Ее тело сжалось, будто готовясь.

“Тихо... Тихо… – донеслось до нее, – Все хорошо. Я не причиню тебе… вам вреда”.

Голос был низким, но намеренно мягким. Она заставила себя сфокусироваться. И увидела его.

Стив Роджерс стоял у ее постели. Взгляд Алекс быстро заскользил по нему, отмечая детали: ссадина на щеке, усталая складка у глаз, чуть сгорбленные плечи.

“Александра?” – голос Стива прозвучал тихо, почти прерывисто.

Она молчала. Она осматривала его дальше: тень щетины на щеках, глубокие тени под глазами. Глазами из глубины которых не уходило выражение озабоченности. Знакомыми глазами. Он не был фальшивым. Не был врагом.

Она оторвала глаза от него. Хрипло выдохнула, ее кулаки чуть разжались. И затем она перевела взгляд вверх, продолжая наблюдать за темным пятном брезента.

“Доктор?” – повторил он, сделав еще один неуверенный шаг вперед, но все еще сохраняя дистанцию.

Она вспоминала. Камера. Дверь. Шум. Миска. Стив. Баки… Баки. Последнее мелькнуло в ее голове с особой отчетливостью.

Алекс медленно перевела взгляд на Стива. Губы ее были сухими, голос, когда она наконец заговорила, прозвучал хрипло и тихо, но с абсолютной, хирургической твердостью: “Баки… Барнс? Его статус?”

Стив замер. Боль на его лице, и без того явная, стала еще глубже. “Он... он в порядке. Ранен, но жив. Перелом ребра, сотрясение – сказал он будто отрапортовав, а затем более живо продолжил, – Он рвался сюда, к тебе… к вам, едва очнулся. Чуть не порвал все повязки. Пришлось чуть ли не силой уложить его в соседней палатке и приставить к нему самого сурового санитара. Кричал, что не уснет, пока лично не убедится, что ты дышишь”.

И только тогда ее тело под тонким одеялом расслабилось. Она коротко, почти деловито кивнула и перевела взгляд на потолок. Ее правая рука, лежавшая поверх одеяла, непроизвольно принялась разглаживать одну и ту же складку на одеяле, снова и снова.

Последующие дни или недели для нее слились в череду мутных, размытых картинок. Медсестра с бульоном. Доктор, меняющий повязку на ее плече. Посетители? Поверхностный, беспокойный сон. Резкое, дезориентированное пробуждение с колотящимся сердцем. Понимание, что это сон, что она в безопасности. И так по кругу.

В конце пятого или шестого… В общем какого-то дня из этой длинной, бесконечной вереницы, пришел новый посетитель. Пегги Картер. Она вошла без предупреждения, с привычной уверенностью, и воздух в палатке сразу же сменил плотность. В ее руках была папка с бумагами.

“Доктор Старкова, – ее голос был собранным, ровным, без следов слащавой жалости. – Надеюсь, не помешала. Нужна ваша консультация по отчетам 107го. Их медик погиб, а в их записях без словаря не разберешься”.

Алекс медленно приподнялась. Это был не вопрос «как вы себя чувствуете?». Это был вызов. Профессиональный, конкретный. И это сработало. Ее взгляд стал острым и цепким. Она протянула более здоровую руку за папкой. Пальцы дрожали, и она сжала их в кулак, прежде чем взять документы.

“Я изучу,” – голос ее все еще звучал как скрип ржавой двери, но в нем появилась сталь. Пегги коротко кивнула и вышла. Александра провела ладонью по гладкой поверхности папки, ощущая ее текстуру. Что-то привычное. Что-то от той, прошлой жизни.

Прошло несколько дней. В это ранее утро лазарет был удивительно тихим и пустым. Только на нескольких койках лежали тяжелые и бессознательные раненные.

Алекс была еще слаба, но уже могла уверенно сидеть, и покачиваясь, держась за что-то, ходить.

Вдруг хлопнул брезент у входа. Алекс, инстинктивно подняв голову, которая тут же отозвалась болью, увидела необычного посетителя – полковника

Филлипс. Его шаги были непривычно резкими и быстрыми. Он подошел к ее койке и присел на соседнюю, которая была свободна. Алекс дернулась, но он махнул рукой. Его взгляд был прямым, как бритва. Но в глубине его глаз затаилась тревога.

Выдержав короткую паузу он начал говорить: "Вижу вы идете на поправку, доктор Старкова. – и тут в его голосе появилась нотка тепла, он сменил тон с официального, – Рад, что ты выжила… Но у меня для тебя плохие новости. Сверху пришел запрос. На тебя. Он был ожидаем, но мы надеялись, что он будет не так скоро".

Алекс замерла. Умом она понимала, что ее освобождение из плена ГИДРЫ в живом состоянии – той, кто работал с Эрскиным и знал достаточно – вызывает вопросы. И большие. Но в глубине ее души затаилось новое чувство – обида.

Филлипс продолжил: "Я знаю тебя, – и это прозвучало громче любых слов о доверии. – Я поручился за тебя и еще несколько "правильных" людей." – в последовавшей после этих слов тишине висело невысказанное «Мы отбили тебя. Не только у врагов, но и у своих, но не знаем надолго ли».

"Я не предам ваше доверие". – хрипло проговорила Алекс, еще раз попытались привстать.

Он снова махнул рукой: "Докажите это своей работой, доктор Старкова. Вы нужны здесь. – и опять сменив тон продолжил, – Как подлечишься – поступишь под руководство агента Картер". – сказал полковник.

"Так точно, – тихо ответила она. Потом, собравшись с духом, спросила: – А Баки..? Сержант Барнс?"

Филлипс устало вздохнул: "Сержант Барнс – простой солдат из Бруклина. Его биография укладывается в два абзаца. Твоя – нет. Твое прошлое для них – серое пятно. Так что будь осторожна. Ты меня понимаешь..."

После этих слов полковник быстро поднялся и, пожелав выздоровления, вышел.

На следующий день Александра настояла на том, чтобы вернуться к работе. Пусть пока к легкой – сортировка отчетов, консультации, перевязки. Через день ее выпустили из лазарета, выделили койку в палатке агента Картер, и определили на работу в перевязочную.

Начались дни работы. Первые же попытки наложить простую повязку одной рукой закончились провалом. Пальцы не слушались, дрожали, будто проживая свою отдельную, постыдную жизнь. Она стиснула зубы, чувствуя, как по щекам разливается жар бессильного гнева. К самой себе.

Раненые все прибывали и прибывали. За неимением места в лазарете к ним в палатку положили совсем молодого раненого офицера. Алекс обрабатывала его раны каждый день, дежурила ночами у его кровати, но он все не приходил в сознание.

Однажды ночью, она вынырнула из вязкого поверхностного сна. Он затягивал ее, словно зыбучие пески. И проснувшись, сквозь звук колотящагося сердца и шум в ушах, она различила стоны с соседней койки. Молодого солдата лихорадило, его рана, несмотря на все усилия, воспалилась.

Александра поднялась, накинув халат на дрожащие плечи. Быстро обработав руки, она подошла к его койке. Его кожа пылала. Пот струился градом по его лицу. Она положила ладонь ему на лоб, затем – на повязку на его груди, желая просто оценить температуру и состояние.

И тут случилось это.

Ей на секунду показалось, что уже знакомая боль в ее собственном плече, оставшаяся после ранения и плена, вдруг чудесным образом стихла, сменившись на странный, пронизывающий до костей холод. А затем вновь выстрелила с новой силой. Она тут же отдернула руку, будто обжегшись. Ее сердце забилось быстро, как барабанная дробь. А затем ее качнул в сторону, как на корабле при шторме, и ей пришлось облокотиться на койку, чтобы не упасть.

Как только слабость чуть отступила, она позвала дежурного врача. Он посмотрел на раненого безнадежным взглядом, обработал еще раз рану и ушел помогать другим.

Наутро рана солдата выглядела... чище. Края были менее воспаленными. Но сам он был мертв. Ничего уже нельзя было сделать, констатировал потом врач.

Когда его унесли, она просто села на землю, прислонившись к железной ножке койки. Она видела перед собой лишь пустоту. Голова раскалывалась, слабость накатывала с новой, удвоенной силой, в горле стоял горький привкус желчи и стыда. Не слезы. Тихая, яростная, всепоглощающая ненависть к собственной слабости, к собственной некомпетентности. «Я врач. Я должна была считать, предвидеть, спасти. А я не смогла. Я бесполезна».

Шум у входа – приглушенные голоса и чьи-то уверенные, твердые шаги – заставил ее вздрогнуть, напрячься, как струна и повернуть голову. В проеме палатки, отсекая собой яркий дневной свет, стоял Говард Старк.

Он выглядел неуместно в этом царстве страдания – в идеально отутюженной рубашке с залихватски расстегнутым воротником кожанной куртки, в дорогих сапогах, на которых лишь легкий налет пыли выдавал его недавнее перемещение по фронтовым дорогам. На его обычно самоуверенном лице все же читалась легкая тревога и усталость.

Он быстрым взглядом осмотрел картину, представшую перед ним. “Докладывают, что мой лучший научный консультант устраивает тут самоволку,” – сказал он, подходя и присаживаясь на табурет у ее койки. Его голос старался звучать легко, но в нем слышалась тревога.

“Говард… – тихо отозвалась Александра. – Я… я скоро буду в порядке”.

Он внимательно посмотрел на нее, на ее перевязанную руку, на тени под глазами.

“Меня всегда поражала твоя способность находиться в самом эпицентре ада и делать вид, что это просто небольшое недоразумение, Алекс. – сказал он, выразительно посмотрев на нее, а потом улыбнувшись продолжил, – Знаешь, я идя сюда, вспомнил, как мы впервые встретились. Помнишь? Тот полевой госпиталь под Реймсом”.

Его взгляд стал отрешенным, он уносился в прошлое. “Я тогда привез свою новую чудо-машину для стерилизации перевязочных материалов. Все ахали, хлопали, а ты, сестра милосердия в застиранном халате, вся в крови и пыли, выслушала мою пламенную речь, подняла на меня эти свои бездонные глаза и таким тихим, но абсолютно уверенным голосом спросила: «А как вы решили проблему, что стабилизатор давления в данном аппарате может дать течь при длительной работе?»”.

Он усмехнулся, качая головой.

“Помнишь? Ты едва стояла на ногах от усталости, а уловила суть. Вспомнила и спросила про проблему, о которой когда-то рассказывал тебе отец. Я тогда опешил. Потом спросил у главврача: «Кто эта юная Медуза, превращающая в камень мои гениальные изобретения одним взглядом?» А он говорит: «Сестра Старкова. Александра. Дочь того самого физика из Ленинграда, чьи работы вы мне когда-то привозили»”.

Говард помолчал, глядя на нее. “И фамилия… Старкова. Я тогда пошутил, что мы, наверное, кузены в каком-то поколении. Потом разыскал тебя и предложил работу. Не из жалости. Никогда. – он посмотрел на нее прямо и строго. – А потому что тот самый твой взгляд, который видит слабое место в самой прочной броне, бесценен. Ты вытащила тогда меня и мою репутацию из большой гипотетической ямы, указав на проблему до запуска в серию. А потом вытащила десятки ребят с того света, доведя эту машину до ума вместе со мной”.

Он наклонился чуть ближе. “Эта твоя сила – видеть правду, – он ткнул себя в висок, – она тут. Ее никто не мог отнять. Никто. Ее нельзя сломать пленом, голодом или страхом. Ее можно только на время запрятать поглубже, пока не станет безопасно. Но это время прошло, Алекс. Мне нужна твоя голова. Им, – он кивнул в сторону палатки лазарета, – твои руки. Так что давай приходи в себя. Выздоравливай. Нам с тобой еще ГИДРу добивать”.

Его слова жгли, как раскаленное железо, прикладываемое к ране. Больно, но стерильно. В ее внутренней пустоте что-то дрогнуло, пытаясь вспомнить ту самую себя – уверенную, острую, нужную.

Он встал, положил на табуретку пачку хорошего кофе и маленькую фляжку. “Для антисептики,” – бодро сказал он и вышел, оставив после себя запах дорогого табака и тяжелое, неудобное чувство, с которым она осталась наедине.

Она снова уставилась в пространство, пытаясь переварить его слова, но их громкий смысл тонул в гудящей пустоте. Эту пустоту нарушил новый звук – тихий, осторожный шорох у входа. “Сестренка..? Разрешите войти?”

Она не ответила. Не подняла головы. Шаги – неуверенные, с приволакиванием одной ноги – приблизились. На краю ее зрения появились потрепанные армейские ботинки. Он молча опустился на пол рядом с ней, и с тихим стоном подавленной боли, прислонился спиной к соседней койке.

Баки. Он не пытался ни обнять ее, ни притронуться, ни утешить словами. Он просто сел рядом. В тишине палатки было слышно его тяжелое дыхание и ее собственное, еще сбившееся от недавних спазмов.

“Эх, док... – наконец произнес он, и в его голосе не было ни жалости, ни осуждения. Только усталое, товарищеское понимание. – Знакомый видок. Как будто на себя в зеркало смотрю”.

Он говорил это легким, почти шутливым тоном, но она слышала подтекст. Он не обесценивал ее боль. Он просто давал ей понять, что он – свой. Что он здесь. Рядом. И что он знает этот вкус – вкус собственного провала на зубах.

Он порылся в кармане формы, достал смятую пачку сигарет, сунул одну в рот, а потом, будто спохватившись, посмотрел на нее. “Не против, док?”

Она молча покачала головой. Он чиркнул зажигалкой. В полумраке на мгновение подсветилось его лицо – усталое, с темными кругами под глазами, но с живым огоньком в глубине взгляда. Запах табака, едкий и горьковатый, стал вытеснять призрачный запах смерти и антисептика.

“Он бы не выжил, знаешь ли, – тихо сказал Баки, выпуская струйку дыма. – Парнишка тот. Шансов – ноль. Ни один хирург в мире... Даже тот выпендрежник Старк со своими штуками не вытянул бы. Ты сделала все, что могла. Даже больше”.

Она сжала кулаки. Его слова были логичными, правильными. Но они разбивались о ледяную глыбу вины внутри. “Все, что могла, – это не должно было закончиться так, – ее собственный голос прозвучал глухо, будто из-под земли. – Все, что могла... это ничто. Это пустое место. Я должна была…”

“Ты должна была остаться в живых, – перебил он ее, и его голос внезапно стал твердым, почти жестким. Он повернулся к ней, и его взгляд был теперь серьезным, без намека на шутку. – Вот что ты должна была. И ты жива. Значит, уже не провал. Остальное – приложится”. Он замолчал, дав ей переварить его слова.

Они сидели так несколько минут в молчании, под аккомпанемент его негромкого курения. И странное дело – его молчаливое, неуклюжее, но стойкое присутствие действовало на нее сильнее любых успокоительных. Оно не стирало боль. Оно просто делало ее... более переносимой. Менее одинокой.

Он вдруг потянулся к ее руке, лежавшей на коленях. Она инстинктивно дернулась, но не убрала ее. Его пальцы, шершавые и теплые, аккуратно разжали ее кулак. На влажной от пота ладони краснели четыре ровных полумесяца – следы от ее собственных ногтей.

“Видишь? – хрипло усмехнулся он. – И себя не щадишь. Надо же…” – Он покачал головой, но не отпустил ее руку, просто держа ее в своей, грубовато и по-братски. “Ладно, отмучилась. Хватит. Вставай, поднимайся. Засядешь тут – закиснешь окончательно. Пойдем. Стив кое-что придумал, чтобы нас с тобой разморозить… Будет весело”.

Он говорил это с такой наигранной бодростью, что это было почти смешно. И почти... трогательно. Она медленно подняла на него глаза. Взгляд был все еще пустым, выгоревшим. Но где-то в самой глубине, под грудой обломков и льда, дрогнуло что-то живое. Он видел это. Он всегда видел.

Баки тяжело поднялся, сжав зубы, и протянул ей руку. “Давай, Алекс. А то я щас сам рухну, и будем мы тут сиять красотой на полу".

И она, повинуясь не мысли, а какому-то древнему инстинкту выживания, который говорил «доверься своему», вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки, крепко и надежно, и он легко помог подняться ей на ноги.

Она пошатнулась, и он тут же подставил плечо. “Вот так-то лучше, – буркнул он. – Держись, сестренка. Выдюжим”.

Он повел ее к выходу, и его плечо было твердой и прочной опорой. И на мгновение ей показалось, что дышать стало чуточку легче. Он не исцелил ее боль. Он просто взял ее с собой, чтобы нести вместе.

Глава 7. На острие надежды

“Мир опасен, док. Надо уметь постоять за себя. Даже таким, как мы, мирным труженикам”. – Баки ухмыльнулся и в его глазах, направленных на Алекс, заплясали смешинки, сплетаясь на самом дне со спрятавшейся там тревогой.

Они были на пустыре за лагерем. Стив стоял рядом с Баки, молчаливый и даже напряженный. Они оба настояли на этих уроках самообороны.

Алекс сопротивлялась. Все ее существо, все тело, ставшее источником боли и предательства, кричало против этого. Но они были настойчивы.

“Баки прав, – тихо, но твердо сказал Стив. – Помощь не всегда будет рядом”.

Так уроки и начались. Она была скована. Ее движения – угловатые, нерешительные. Лишние касания отдавались в ее теле судорожной, нервной дрожью. Ей хотелось уйти, сбежать, спрятаться. Но она терпела, сжав зубы. Ради них… ради себя.

На одном из занятий Баки, все еще иногда опираясь на Стива, показал ей простой, но эффективный удар. Также объяснил, как правильно сжимать пальцы и бить.

В теории все получалось. Но потом, когда очередь дошла до практики, ее тело неожиданно среагировало не заученным движением, а паническим, будто инстинктивным ударом. Он вышел слабоватым из-за дрогнувшей руки, но был точным, уличным ударом.

Баки слегка отшатнулся, но удержал равновесие, а затем замер, удивленно подняв бровь. “Ого, сестренка! – он присвистнул, смотря на нее. – Откуда это? Чувствуется, что тебя учили. И учили неплохо”.

Александра застыла. Она начала медленно разжимать пальцы, которые рефлекторно вцепились в рукав Баки, помогая удержать равновесие после удара.

На ее лице появилось редкое выражение – легкой растерянности, будто она сама себя не поняла. “Мой... брат, – хрипло выдохнула она, смотря в сторону. – Он считал, что девушка должна уметь дать сдачи. Научил... кое-чему. На всякий случай…” И сразу же после этого, резко дернувшись, притянула обе руки к туловищу и отошла на шаг.

Стив и Баки переглянулись и молча кивнули друг другу. Они не стали расспрашивать. Этого намека, этой щели в ее броне было пока достаточно. Это было первое добровольное упоминание о прошлом после плена. О семье. Крошечный мостик, перекинутый из «тогда» в «сейчас».

В один из вечеров, после их занятий, Алекс искала Баки, и внезапно наткнулась на Стива в штабной палатке. Он сидел один, на столе была разложена карта и какие-то бумаги. Его пальцы нервно барабанили по поверхности. Небольшой кучкой в углу стола также лежали пустые банки из-под консервов и смятые обрывки бумаг.

“Капитан, извините, что отвлекаю, но вы не видели Баки?” – тихо спросила Алекс, останавливаясь у входа.

Стив вздрогнул и поднял на нее взгляд. Ее взгляд – взгляд врача – сразу же отметил его некоторую бледность и блуждающий взгляд.

“Нет, возможно, он в одной из жилых палаток,” – ответил Стив, снова опуская глаза на карту. Пальцы начали барабанить по столу сильнее.

Алекс слегка кивнула, еще раз взглянула на него, вздохнула и сделала шаг внутрь палатки.

“Все хорошо?” – спросила она все так же тихо.

“Снабжение,” – кратко ответил он, с силой проводя рукой по лицу. И затем внезапно продолжил: “Медикаменты для новой партизанской группы. Нужно проложить маршрут через горы, рассчитать вес, учесть условия... Людей не хватает… но я солдат, а не интендант… Не хотелось бы, чтобы из-за моей ошибки пострадали люди. А голова уже не работает..." И снова поднял на нее глаза, в которых на мгновение промелькнула растерянность.

Александра молча подошла к столу. Ее взгляд, еще минуту назад отсутствующий, скользнул по бумагам. Она посмотрела в его глаза. Стив медленно кивнул и Алекс аккуратно взяла один из расчетов. Пальцы ее правой руки, слабые и все еще не вполне послушные, чуть дрогнули, и она инстинктивно прижала лист к столу левой ладонью, чтобы он не выскользнул.

“Здесь есть проблема, – сказала она мягко, но уверенно, после чтения. – На вот этом участке перепад высот, – продолжила она, показывая на карту. – Давление падает, грузоподъемность… живой силы может снижаться. И... – она перевела взгляд на список медикаментов, еще раз перечитывая, – Вот этот препарат можно сократить, а вот этот я бы посоветовала взять в двойном объеме”. Она говорила спокойно, ее голос был ровным и деловым.

Стив смотрел то на карту, то на нее. “Я... я даже не подумал об этом, – тихо признался он. – Спасибо, доктор Старкова… Алекс", – смущенно дополнил он.

Она лишь кивнула, позволяя ему себя так называть. Впервые за долгое время легкий румянец тронул ее щеки – не от смущения, а от стремительного, почти забытого чувства: она была нужна. Было приятно быть полезной. Быть собой.

Спустя несколько дней они оказались рядом во время короткого отдыха.

Разговор завязался сам собой… о прошлом, о цене, о потерях.

“Я думал, что заплатил сполна, приняв сыворотку, – тихо сказал Стив, глядя куда-то вдаль. – Думал, это и есть цена. Но я не представлял, какую цену заплатите вы. Все вы. Твое плечо... ваш покой... Его жизнь”.

Он говорил об Эрскине. И о Баки. И о ней. Это была общая для них боль, общая вина. Алекс помолчала, а потом так же тихо ответила: “Он верил в тебя. И он был прав. Иногда цена – это просто... цена. Никто не виноват. Виноваты только те, кто ее назначил”.

Тишину, повисшую между ними, нарушило шуршание брезента. Из-за тени шатра появился Баки. Он остановился в нескольких шагах, внимательно посмотрев то на Стива, то на Александру. По тому, как он сжал губы, Алекс поняла, что он слышал если не все, то достаточно.

“Прерву ваш траурный митинг, – голос Баки прозвучал нарочито грубовато, пытаясь разрядить обстановку. – Роджерс, Филлипс зовет. Срочно. Карты, маршруты, всякая скукота”.

Стив вздохнул, кивнул Александре и направился в сторону палаток, на ходу поправляя ремень униформы. Баки пропустил его, а сам сделал шаг к Александре.

“Эй, док. Выглядишь хуже, чем я после утренней штыковой,” – заявил он, оценивающим взглядом окидывая ее бледное лицо.

“Спасибо за комплимент, сержант,” – она попыталась парировать, но голос звучал устало.

“Не за что”. Он расстегнул кобуру на поясе. В его руке оказался не армейский кольт, а аккуратный, с матовым синеватым отливом, пистолет помельче.

“Вот, держи. Мой старый, личный. «Вальтер». Он удобно лежит в руке, не оттягивает карман”.

Он протянул его ей рукояткой вперед. Александра молча посмотрела на оружие, а затем подняла взгляд на него.

“Что это?” – наконец резко выдавила она. “Страховой полис, – сразу же парировал Баки. Его тон потерял некоторую долю шутливости. – Ты же полезешь в драку со скальпелем, если что... А это… это надежнее. Чтобы у тебя всегда был выбор. Чтобы ты могла вернуться и спасти еще кого-то потом”.

Он взял ее руку и уверенно, но без силы, вложил холодную рукоять пистолета ей в ладонь.

“Я не нуждаюсь в твоей опеке, Бьюкенен,” – попыталась возразить она, но пальцы сами сомкнулись вокруг шершавой рукоятки. Оружие лежало в ее руке удивительно естественно.

“А мне плевать, – он ухмыльнулся. – Это не для тебя. Это для моего спокойного сна. Обещай, что будешь жить. Хотя бы ради того, чтобы потом я мог над твоей кривой стрельбой посмеяться”. В его глазах не было насмешки. Только суровая, братская забота и та самая понимающая усталость, что была и у нее, и у Стива.

Александра снова посмотрела на пистолет, потом на него. Долго. Он смотрел на нее в ответ. И вдруг уголки ее губ дрогнули почти неуловимо: “Спасибо. Обещаю”.

“Вот и славно. А теперь, док, не хочешь ли потренироваться? А то я не уверен, что ты помнишь, с какой стороны у него ствол”.

Через некоторое время пришло время первой миссии. Не самой опасной – разведка небольшого завода ГИДРЫ. Стив снова попытался протестовать. “Ты еще не готова. Останься здесь, на связи”.

Алекс была уже в форме и проверяла магазин пистолета. Того самого, что ей подарил Баки. Затвор она отводила левой рукой, стараясь не нагружать правую. Движение вышло чуть неуклюжим, но уже привычно быстрым.

“Я всегда буду «еще не готова» для тебя, Стив,” – сказала она мягко, но твердо. “Но я иду. Я врач и знакома с их методами. И я не подведу”.

Он посмотрел на нее, и в его глазах шла внутренняя борьба. Капитан Америка против Стива Роджерса. В конце концов, он просто кивнул.

“Тогда соблюдайте приказы и держитесь рядом со мной или с сержантом Барнсом. Это приказ”. – сказал он с полной серьезностью в голосе.

Она улыбнулась. “Есть, капитан”.

Алекс сделала свой первый шаг как полноправный член их отряда. Стив шел справа от нее. Баки – слева. И она знала, что, несмотря ни на что, она не одна.

Недели долгих тренировок и множество совместных миссий сплачивали их в крепкое, отлаженное ядро. Но внутри этой тройки зарождалась новая, невидимая динамика.

У Алекс и Баки был общий язык, понятный без слов. Рожденный в общем аде в застенках ГИДРЫ. Их общение состояло из взглядов, коротких шуток с горьковатым привкусом и молчаливого понимания. Его черный юмор был ее спасением от кошмаров, а ее стойкость – его тихой опорой.

Стив наблюдал за этим. Сначала он испытывал лишь облегчение. Радость за то, что у Баки появился такой якорь, а у нее – верный защитник. Он видел, как шрамы на их душах медленно, понемногу, но начинают затягиваться.

Но однажды вечером, глядя на то, как Алекс тихо смеется на очередную дурацкую шутку Баки. Как ее глаза светятся незнакомым Стиву спокойным теплом. Его пронзила простая и новая для него мысль: «Она намного ближе к нему. Ко мне она не прикасается. Со мной она так не смеется».

И в тот же миг, словно вспышка к Стиву, пришло второе осознание, накрывшее первое и сделавшее его еще горше. «Он влюбился… нет, он любил ее. Не как товарища или друга. Он любил ее тихо и сильно… и видимо безнадежно. Любил ее силу и ее уязвимость, ее ум и ее боль. Любил… все то, что она, сама того не ведая, отдала Баки – тому, кто был с ней ТАМ».

Он не чувствовал ярости или злости. Лишь тихую, всепоглощающую грусть. Он смотрел на них – на двух самых дорогих ему людей, нашедших друг в друге спасение, – и его сердце сжималось от любви и от боли одновременно. Он любил их обоих. И именно поэтому он понимал. Его место было не между ними. Его место было рядом.

После одной из миссий, когда команда отдыхала у походного костра, Баки разливал самогон по железным кружкам и травил байки. Шутки становились громче, смех – свободнее. Стив наблюдал за Александрой. Она сидела рядом с Барнсом, и в ее позе читалась расслабленность, которую Стив видел так редко. Она не сжималась в комок, не сканировала взглядом периметр. Она просто слушала, изредка отвечая на его шутки тихой улыбкой или короткой репликой. Периодически левой рукой она непроизвольно растирала запястье правой, будто разминая ноющие мышцы. А в один момент даже слегка прислонилась к его плечу. Это было маленькое, почти незаметное движение, но от него у Стива сжалось сердце.

Баки, увидев его взгляд, подмигнул и толкнул Стива локтем в бок. “Эй, а чего это ты такой тихий? – спросил он, специально делая голос громче и кивая в сторону Александры, – Расскажи, как ты сегодня раскидал врагов одной левой. И ни единой царапинки, – и, улыбнувшись, быстро добавил: – Так что наш док без работы”.

Стив смущенно отхлебнул из кружки, стараясь не смотреть ни на Баки, ни на Алекс. “Заткнись, Бьюкенен,” – пробормотал он, но уши его покраснели.

Позже, когда остальные разошлись, они остались у догорающего костра вдвоем, Барнс подсел еще ближе к Стиву. “Ну что, Роджерс? Готов признаться, или так и будешь строить из себя унылую статую?”

Стив тяжело вздохнул, глядя на огонь. Он не мог сказать правды. Не мог сказать, что видел их сегодняшнюю легкость и понял все с предельной для него ясностью.

“Она... хрупкая, Бак. – наконец тихо ответил он. – После всего... Если я сделаю что-то не так, скажу не то. Я могу сломать ее… Окончательно. Она сильная, я знаю… но я видел ее там... после…” – он не договорил, сжав кулаки.

“Сложно будет – не спорю, – Баки хлопнул его по плечу. – Но если готов ко всем проблемам – давай. Действуй. А то ее кто-нибудь уведет. Ведь она красивая, умная девушка, которая понравится каждому. Вот даже мне, – он широко ухмыльнулся. – Шучу, братец. Шучу. Но не тяни”.

Стив лишь молча кивнул, вновь глядя на огонь. Баки видел лишь его нерешительность. Он не видел, что Стив уже принял решение. Молчаливое и грустное. Решение просто быть рядом. Охранять их общее счастье, каким бы горьким не было его собственное одиночество.

После одного из заданий, которое прошло не так гладко, как хотелось, Алекс выползала из лазарета. День был длинный. На улице стояла темная ночь. Лишь дорожку между палатками освещала луна.

Проходя мимо штабной палатки, она увидела свет. Она догадывалась, кто это мог быть.

Алекс зашла в палатку, Стив сидел за столом, склонившись над листом бумаги, и что-то быстро, почти исступленно рисовал карандашом. Он даже не услышал, как она зашла.

Она сделала пару шагов ближе и замерла. На бумаге он выводил контуры... одинокой цирковой обезьянки в слишком большом, помятом колпаке. Она сидела на ящике посреди пустой арены, и ее большие, грустные глаза смотрели прямо на зрителя.

Рисунок был живым, но в каждой линии сквозила тоска и одиночество.

Стив заметил ее, вздрогнул и попытался прикрыть рисунок рукой, смущенный и пойманный на чем-то глубоко личном. “Я... это так…” – он пробормотал, отводя взгляд.

“Красиво, – тихо сказала Александра, не двигаясь с места. – Но грустно. Почему она одна?”

Он тяжело вздохнул, переставая прятать рисунок. Его плечи поникли. “Так и было. В начале. Когда я только... стал этим. – он мотнул головой, словно отгоняя воспоминание о турне по стране. – Меня возили по сцене, как эту обезьянку. Говорили танцевать и улыбаться, пока настоящие парни гибли в окопах. Я был картинкой. И я ненавидел это. А теперь... – его голос сорвался, – теперь я боюсь, что так и остался ей. Красивой картинкой на пропагандистском плакате. Сыворотка должна была создать солдата. А получилось... это… Люди гибнут, а я... я просто рисую. Эрскин... Баки…” – он не посмотрел на нее, но было ясно, что не все имена были названы.

“Я должен был их защитить. Я несу за это ответственность. А что я могу? Рисовать. Я… я не достоин того, что он мне дал”.

Александра слушала, не перебивая. А потом она сделала короткий шаг вперед, еще ближе, и мягко положила свою руку поверх его, все еще сжимающей карандаш. Это была ее правая рука – слабая, но не дрогнувшая ни на миг. “Стив, – ее голос прозвучал твердо, – Эрскин видел в тебе не солдата. Он видел человека. Того самого человека, который сбежал на фронт, чтобы стать настоящим… Того, кто готов был накрыть собой гранату, чтобы спасти других. Ты думаешь, сыворотка дала тебе силу..? Нет. Она просто дала тебе возможность быть собой. А это... – она слегка сжала его пальцы, – ...и есть самое сильное оружие, которое у нас есть. И оно у тебя есть. А достойны мы или нет – решаем не мы. А те, кому мы пытаемся помочь. А они в тебя верят. – и тихо добавила, – И я – тоже”.

Он поднял на нее глаза, и в них было столько боли и надежды, что ее собственное сердце сжалось. Она не убрала руку.

И тогда он медленно, боясь спугнуть, поднял другую руку и накрыл ее ладонь своей. Его пальцы, испачканные графитом, были теплыми и сильными.

Они просто стояли так, в тишине палатки. Ее прикосновение говорило: «Я здесь. Я вижу тебя. И ты не один».

В его глазах читалось столько благодарности и чего-то теплого, пока непонятного ей, что у нее перехватило дыхание.

Они стояли на острие надежды, на пороге чего-то нового и пугающе прекрасного. И в этой тишине, в этом жесте, было обещание будущего.

Глава 8. Грань забвения

Воздух на летном поле был холодным и колючим. Он пах авиационным топливом и предгрозовой напряженностью.

Александра стояла у открытого ящика с медикаментами и с почти болезненной тщательностью перебирала бинты, проверяла упаковки с антисептиком. Привычная работа помогала не думать. Не думать о потерях, не думать о будущем, не думать о цепких руках Золы.

Внезапно тень упала на ящик. Она подняла глаза. Перед ней стоял Баки. Но это был не тот Баки, что отпускал колкости на плацу или смешил солдат у костра. Его лицо было серьезным, глаза – темными и напряженными.

“Алекс, – начал он, и его голос звучал непривычно глухо, без привычной насмешливой нотки. – Давай договоримся… насчет миссии”.

Она снова опустила глаза к ящику и начала укладывать медикаменты в сумку на плече. Лишь руки начали работать быстрее.

“Если опять про «сиди сзади и не высовывайся», то Стив уже прочитал мне лекцию,” – ее голос был ровен и спокоен.

“Нет,” – он сделал шаг к ней и мягко, но крепко схватил ее за локоть, заставив отвлечься от упаковок. Его пальцы сжались. “Это не про то. Я видел эти составы. Это стальные гробы на колесах. И если Зола там... это не просто миссия. Это ловушка. И если кого-то ранят…” – он замолк, с трудом подбирая слова, и в его взгляде отразился настоящий, неподдельный страх.

Она подняла взгляд, но он мотнул головой и продолжил: “Ты не сможешь остаться в стороне. Ты полезешь в самое пекло, потому что… потому что иначе не можешь. И я… – он снова запнулся, и его рука на ее локте слегка задрожала. Он сделал шаг еще ближе и тихо прошептал: Просто будь осторожной. Обещай мне это, Алекс… сестренка”.

В этот самый момент из-за угла ангара вышел Стив. Он замер на месте, увидев их. Баки, склонившегося над ней, державшего ее за локоть. И она, не отталкивающая его, а смотрящая на него с пониманием и какой-то своей, неизбывной грустью. Этой картины и отзвуков сломленного голоса лучшего друга было достаточно. В ушах зазвенело. Он прочел в этой сцене то, чего в ней не было. Он увидел такую близость, в которую не считал себя вправе вмешиваться. Сердце сжалось от резкой, колющей боли. Стив молча, не дав себя заметить, отступил в тень. Его долг был ясен. Вести их в бой. Беречь их обоих. Чего бы это ему ни стоило.

Грохот колес оглушал. Поезд «ГИДРЫ» извивался по горному серпантину как раненый змей. Александра, прижавшись к холодной стенке грузового вагона, прикрывала с двумя бойцами тыл. Впереди, в голове состава, гремели выстрелы, слышались крики – Стив, Баки и основная группа вели бой.

“Док! Сюда!” – крикнул один из солдат. Молодой солдат, новичок в их отряде, корчился на полу, сжимая плечо. Пуля прошла навылет, но, видимо, задела артерию – алая струя била между его пальцами, окрашивая пол густым, красным цветом.

“Спокойствие, солдат, дыши поверхностно и редко!” – ее голос автоматически перешел в рабочий, спокойный тон, пока руки сами хватали бинт, сворачивая и прижимая к ране. А затем заученным и отработанным движением затягивали жгут.

В ушах жужжала рация, доносились отрывистые, но спокойные доклады Стива или твердые, отрывистые слова Баки. И вдруг – оглушительный взрыв, скрежет рвущегося металла, искаженный помехами крик Баки: “Стив! Справа! СПРА–!” – и дикий, животный рев крупнокалиберного пулемета, который заглушал все на свете.

А потом – тишина. Лишь треск помех в эфире.

Руки Александры, залитые чужой кровью, замерли на секунду. “Баки? Стив?... Барнс, выходи на связь!” – ее голос в рацию прозвучал чужим, срывающимся шепотом. Ответа не было. Только пустота. И потом голос Стива. Голос, в котором не осталось ничего, кроме леденящей пустоты и невероятной боли. “...Нет…”

Она не видела. Она только слышала. И этот звук был страшнее любого зрелища. Она как будто провалилась в черную, бездонную яму, где не было ни боли, ни мыслей.

Из этого состояния ее вырвал оглушительный рев взлетающего самолета прямо над ангаром, рядом с базой. В голове стоял свинцовый туман, но сквозь него пробивались обрывки: “...не лезь на рожон, ...будь осторожной, ...обещай мне, …сестренка…”

Прошло два дня. Сорок восемь часов. Сорок восемь часов с тех пор, как мир раскололся на «до» и «после».

Капитан Америка исчез. На его месте был Стив Роджерс – тот самый, хрупкий парень из Бруклина, которого снова предало его же собственное тело. Его метаболизм не давал ему забыться, и он был вынужден переживать каждую секунду с ужасающей, кристальной ясностью.

Его не видели на плацу. Он не крушил тренировочные манекены. Он просто сидел на ящиках из-под снарядов в самом дальнем, пустом ангаре, спиной к стене, и смотрел в пустоту. Его плечи были ссутулены, а во взгляде, обычно таком ясном, стояла такая бездонная, тихая грусть, что видевшие его солдаты молча отворачивались и обходили ангар стороной. Он был живым памятником собственной потере, и это зрелище было куда страшнее ярости.

В другом измерении – таком же тихом, ледяном – жила Александра Старкова. Она не плакала. Она работала. Она заполняла бумаги, перебирала лекарства. Аккуратным почерком она вносила последние данные в медицинские отчеты, составляла описи, подписывала акты на утраченное имущество. Она двигалась по базе как бесшумный призрак, ее глаза были пусты, а лицо – непроницаемой маской. Казалось, она не чувствовала усталости, не нуждалась во сне. Она просто... работала.

Пегги Картер нашла ее в медпункте поздно вечером. Александра стерилизовала инструменты, хотя все они уже давно сияли до скрипа.

“Доктор Старкова, – тихо начала Пегги, останавливаясь на входе. – Вы должны отдохнуть. Вы не спали два дня”.

Александра даже не подняла головы, продолжая выкладывать зажимы на стерильную салфетку. “Раненые нуждаются в чистом инструменте, агент Картер. Риск инфекции в полевых условиях возрастает в три раза”.

“Раненых уже перевезли в госпиталь. Вы всех спасли. Теперь спасите себя,”- ответила ей Пегги.

“Есть отчетность, – монотонно ответила она, поворачиваясь к столу с бумагами. – И планы на следующую миссию. Мы не можем позволить себе остановиться”.

Пегги увидела, что дверь в ее боль закрыта наглухо. Она не стала ломиться. Она просто молча принесла еще один стул, села в углу и стала ждать. Дежурить у стены, которую не могла пробить.

На следующий день Говард Старк, заметив ее бледное, сосредоточенное лицо за грудами бумаг, подошел с другой тактикой.

Он швырнул на стол перед ней папку со знакомой эмблемой «ГИДРА». “Док, выручай. Я тут весь мозг сломал, – он ткнул пальцем в лист с химическими формулами, – Это что, новый вид пороха? Или они, прости господи, шампунь для солдат собирались варить? От одного взгляда на эти молекулы у меня глаза на лоб лезут. Тут без диплома биохимика не разберешься”.

Он не предлагал ей плакать. Он предлагал ей работать. Давал не утешение, а задачу, якорь, за который мог зацепиться ее ум, чтобы не утонуть в боли. Она молча взяла папку, и ее взгляд на секунду ожил – не человек, а специалист, получивший новое сложное задание.

Стив нашел ее в пустом кабинете поздно вечером. Она сидела над бумагами, которые Говард принес ей «на подумать», но ее взгляд был расфокусирован и устремлен в никуда.

“Александра”. Она не ответила. “Эта миссия... мы получили новые данные. Лаборатория Золы. Штаб-квартира ГИДРы. Это будет еще опаснее”.

“Я знаю, – ее голос был тихим, но абсолютно ровным, без единой трещинки. – Тем более я должна быть там. Кто еще сможет распознать его препараты, понять, что он там создает?”

“Я не могу тебя туда взять”. – Он сказал это тихо, но в его голосе была сталь. Сталь отчаяния.

“Ты не должен меня «туда взять», капитан. Ты должен отдать мне приказ. Как и всем остальным,”– она наконец подняла на него глаза. В них не было ни слез, ни мольбы. Только холодная, отполированная до зеркального блеска решимость. Та самая, что пугала его куда больше. Она продолжила: “Я солдат, я врач. И я сделаю свою работу”.

Стив смотрел на нее и видел не женщину, которую любил, он видел самого себя – того, кто готов был накрыть собой гранату. Того, кто не видел иного выхода, кроме как броситься в пропасть. И он понял, что слова здесь бессильны. Стив кивнул, коротко и резко, и вышел, оставив ее одну с ее холодной решимостью и его собственным разрывающимся от боли сердцем.

Этим же вечером он вошел в ее комнату, коротко постучав о косяк двери. В его руках были две алюминиевые кружки с парящим чаем. Она сидела на кровати и даже сейчас просматривала отчеты. “Алекс… Александра, помешал?”– спросил он.

“Нет. Присаживайся,” – не отвлекаясь от чтения, ответила она, кивая на табурет у кровати.

Стив молча протянул ей одну кружку и присел напротив. Она взяла ее, не глядя, коротко поблагодарив.

Они сидели в тягостной тишине, полной невысказанного горя. Она сделала глоток. Чай был горьковатым, с непривычным привкусом трав, но она списала это на армейские концентраты.

“Завтра…” – начала Александра, оторвавшись от документов, взглянув в его бледное лицо, но он перебил ее. “Не надо о завтра. Давай просто... помолчим”.

Она кивнула и, отложив документы, продолжила пить чай. Вдруг края кружки стали расплывчатыми, а тело – ватным. Веки налились свинцом. “Что-то я... устала сегодня,” – проговорила она, и ее речь замедлилась, язык начал заплетаться.

Рука вдруг ослабла. Кружка начала выскальзывать из пальцев. Она попыталась удержать ее, но двигалась слишком медленно. Стив поймал кружку прежде, чем она упала, и поставил ее на пол у табуретки, рядом со своим.

Его лицо исказилось мукой, словно он совершал самое страшное предательство в своей жизни. “Прости меня, – прошептал он, и голос его сорвался от неподдельной боли. – Я не мог... Я не могу рисковать тобой снова. Я не переживу, если с тобой…” – он не договорил, сжав кулаки.

Она попыталась сфокусироваться на его лице, но оно расплывалось. “Стив... Что... что ты сделал?” – с трудом выговорила она.

С болью на лице, он подхватил ее, когда она начала заваливаться на бок, и осторожно уложил на койку, поправив подушку. Его прикосновения были невероятно аккуратными. “Спи, Алекс. Все будет хорошо,” – его голос звучал словно издалека, обволакивая ее накатывающей волной неестественного сна.

Сквозь нарастающий туман она услышала его голос – тихий, надтреснутый. “Я должен был сказать тебе... – он начал, и слова давались ему с огромным трудом. – Я… я люблю тебя. С того самого дня в лагере… И всегда буду любить. И если бы не эта проклятая война... если бы мы встретились в другой жизни…” – он на секунду замолчал, и она почувствовала тепло его руки, лежащей рядом с ее собственной. Он не смеет прикоснуться.

“Я бы… я бы нашел способ быть с тобой. Я бы нашел слова. Пригласил на свидание. Но сейчас... сейчас я могу только просить у тебя прощения. И просить тебя жить. Обещай мне… обещай мне, что будешь жить”.

Услышав это, она из последних сил, уже почти падая во тьму, потянулась рукой к его руке и накрыла его ладонь. Она слабо сжала ее, пытаясь удержать.

Последнее, что она почувствовала, прежде чем сознание окончательно ее покинуло, – почти невесомое прикосновение к ее руке в ответ. И легкое скольжение его руки из-под собственных пальцев. И звук. Тихий звяк металла о поверхность, тонущий в тишине...

Александра проснулась резко, словно вынырнув из-под воды, хватая ртом воздух и пытаясь вдохнуть. Шум в голове заглушил вой сирены и грохот взлетающего самолета.

В памяти обрывки то ли сна, то ли яви: его голос, прикосновение, слова «обещай мне». Ее взгляд панически заметался по комнате. И вдруг столкнулся с табуреткой рядом с кроватью. С ее всегда пустой и стерильной поверхностью. Она увидела две пустых кружки у ее ножки, но ее взгляд прикован не к ним. А к вещи, которой не должно было быть там. Она дрожащей рукой потянулась и наткнулась на холодный металл. Жетон. Он оставил свой жетон…

Она сжала его в кулаке, вскочила и, не чувствуя под собой ног, выбежала из комнаты. Справа по коридору послышались быстрые шаги. Она повернулась.

Пегги Картер стояла совсем близко. Ее идеальная форма была чуть помята, а на прекрасном, сильном лице застыло выражение, которого Александра никогда раньше не видела – абсолютной, бездонной потери и попытки сохранить остатки самообладания.

“Алекс... – голос Пегги сорвался, она сделала усилие, чтобы выговорить дальше. – Миссия... Стив... Его самолет упал. Он пожертвовал собой... Его... его нет”.

Мир не перевернулся. Он просто замер. Он сузился до размеров ледяного металлического овала, впившегося в ее ладонь. Один жетон. Две жизни. Две потери. Абсолютная, оглушающая пустота. Тьма.

Глава 9. Разорванная реальность

Прошло почти два года…

Два года, за которые мир, едва успев раскраситься в цвета надежды, снова погрузился в оттенки серого и хаки.

Два года с тех пор, как в личном деле капитана Роджерса появилась лаконичная, казенная пометка: «Пропал без вести».

Для Александры Старковой эти два года стали процессом медленного, необратимого окаменения. Она не сломалась. Она кристаллизовалась. Застыла во времени…

Она по-прежнему была врачом и работала в рядах Стратегического Научного Резерва (СНР), но теперь ее компетенции носили более острый, более мрачный оттенок. Она стала незаменимым экспертом по биологическому оружию.

Ее ум, некогда направленный на спасение жизней, теперь с той же дотошной, хирургической точностью учился распознавать и обезвреживать самые изощренные средства их уничтожения. Она не отдавала приказы. Этим занималась Пегги, агент Картер, под чьим руководством она так и продолжала работу. Но ее аналитические отчеты, ее прогнозы и заключения были тем фундаментом, на котором строились самые опасные миссии. Она была «призраком ума» СНР – невидимой единицей.

Она почти не изменилась внешне. Лишь ее худоба, так и не пропавшая после плена, стала еще заметнее. Черты ее лица заострились. Но глаза. Ее взгляд, который был внимательным, иногда строгим, но всегда с искоркой тепла. Даже в самую холодную стужу в глубине ее глаз прятался огонек. Но теперь он стал пронзительным, почти бездушным, как у хищной птицы, высматривающей добычу с высоты. Она не улыбалась. Ее юмор, тот самый, привитый теми, кто уже не вернется… Тот самый, что помогал выжить в аду, ушел в глубокое подполье, проявляясь лишь редкими, сухими, циничными ремарками, которые среди ее окружения могли понять лишь Пегги и Говард.

В ее маленькой комнате на базе СНР не было личных вещей. Только стопки медицинских журналов, отчетов о деятельности «ГИДРы» и настенная карта мира, усеянная булавками и пометками.

И два треугольника.

Два треугольника из плотной шерсти. Лежащие вместе. Угол к углу. Звездное поле наружу.

Два свернутых флага.

Цвета все такие же яркие, складки все те же. Торжественные и безжалостные.

Она хранила их не в футляре, не на виду. Она хранила их как приговор самой себе. Как доказательство той жизни, что у нее отняли. Той жизни, что у них отняли…

Она каждую ночь, наедине с собой, касалась треугольников кончиками пальцев, как будто доказывая… доказывая себе, что еще жива.

И каждый раз сквозь тьму в ее сознании прорывался образ. Один и тот же образ. Образ прошлого. Не сон, как бы ей ни хотелось…

«Офицер в парадной форме. Его лицо было каменным, но в глазах читалась бездонная усталость, знакомая всем, кто приносил такие вести. Он держал в руках треугольник из плотной шерсти. Свернутый флаг.

“От имени президента и благодарной нации…” – его голос был далеким, как сквозь толщу воды.

И Пегги, дрожащими руками, принимающая этот треугольник.

А затем ее собственные пальцы, онемевшие, как сейчас, принимающие этот сверток.

Пегги молча отдала его ей после церемонии. Он был на удивление тяжелым. Тяжелым, как гроб…

Два флага. Первый – за Баки. Его сначала вручили Стиву, как ближайшему другу. Второй – уже за него.

Два треугольника. Два савана из звезд и полос. Она держала в руках всю их общую смерть. И не могла расплакаться. Не могла».

Она не жила. Она функционировала. Ее жизнь свелась к работе и воспоминаниям, которые она носила в себе, как шрам.

Перед выходом на каждую миссию она совершала один и тот же ритуал.

Сначала пальцы находили на шее два холодных металлических диска – жетоны. Его и ее. Проверяя реальность, подтверждая цель. Найти его. Закончить их дело. Это был обет, ставший краеугольным камнем ее нового «я».

Затем она открывала верхний ящик тумбочки, где под стопкой бумаг лежал тот самый «Вальтер». Она никогда не носила его с собой на задания. Она вынимала его, щелкала предохранителем, ощущая в ладони шершавость рукоятки, знакомый, почти живой вес. Всего на секунду. Затем так же аккуратно укладывала его на место и закрывала ящик. Это был молчаливый отчет самой себе. Перед памятью о нем. Перед той, кем она была. Что она помнит. И что готова сделать, если это понадобится.

Однажды вечером Пегги застала ее за уже привычным – она стояла у карты, а в руке было досье со знакомой эмблемой.

“Мы близки, – тихо сказала Картер, останавливаясь на пороге. – Сеть их лабораторий почти разрушена. Осталось найти главный приз”.

Александра не обернулась. Ее взгляд был прикован к точке в швейцарских Альпах. “Тессеракт, – произнесла она, и в ее голосе не было ни трепета, ни страха. Только холодная констатация факта. Он – источник всей этой чумы. Если он будет у них в руках, все это будет повторяться снова и снова”. Ее пальцы сжали цепочки с жетонами на шее.

“Говард нашел след, – ответила Пегги, заходя глубже в комнату. – Конвой. Через перевал Бреннер. Завтра”.

Между ними на мгновение повисла тишина, которую Пегги нарушила первая: “Алекс…”

Александра обернулась и Пегги замолчала на полуслове. Замолкла, увидев ее глаза.

Для нее это был не вопрос долга. Это была необходимость. Финал, который она себе обещала...

Конвой из двух армейских грузовиков и джипа с трудом петлял по заснеженной горной дороге. В кейсе в задней части одного из грузовиков лежала цель их миссии – синий куб, источник невероятной энергии и бесконечных страданий. Тессеракт.

Александра сидела рядом с кейсом, нервно перебирая цепочки с двумя жетонами. Вторая ее рука лежала на кейсе. Постоянно. Не отрываясь. Пегги была в машине во главе колонны. Воздух был натянут как струна.

И в одно мгновение мир взорвался. Секунда – и стекло разлетелось вдребезги.

Водитель был мертв еще до того, как машина с визгом сорвалась в неуправляемом заносе и завалилась на бок.

Хаос. Крики. Автоматные очереди.

Александра, оглушенная ударом, провела рукой по поверхности. Почувствовала холод кейса под пальцами. Она знала, что ее долг – спасти артефакт. Она схватила тяжелый кейс за ручку обеими руками и потянула на себя, вытягивая его за собой из машины. Она вывалилась из накренившегося грузовика на колени в снег.

И тут она увидела Его. Фигуру в черной форме и маске, которая методично, без спешки, шла. Проверяя машину за машиной. Его движения были безжалостно быстры и эффективны.

Она постаралась зайти за машину, хотя бы уйти из поля видимости. Но тяжелый кейс тянул ее вниз, в снег, стоящий почти по колено, хватающий за сапоги, превращая шаги в беспомощное бултыхание. Она “отползла” от машины не дальше, чем на длину прыжка, и тут же услышала за спиной ровные, размеренные шаги. Он не бежал. Он преследовал. Как хищник, уверенный в своем преимуществе.

Через несколько мгновений железная рука схватила ее за плечо и грубо сжала, разворачивая к себе. Она попыталась с размаху ударить его кейсом, но он даже не дрогнул. Его целью была не она. Его цель – артефакт. Она из безысходности пнула его по ноге, пытаясь выиграть хотя бы секунду. В ответ он с силой толкнул ее назад, прямо в бок перевернутого грузовика.

Удар головой о металл был оглушительным. Искры посыпались у нее из глаз. В ушах зазвенело. Ее руки автоматически разжались, кейс упал на снег, выскользнув из пальцев. Что-то щелкнуло у нее на шее.

Через пелену боли она увидела, что от удара кейс открылся. Слепящий синий куб выпал на снег, излучая пульсирующую энергию.

Он сделал шаг к нему. Она дернулась в сторону куба, стараясь схватить сквозь боль. Фигура остановилась, металлическая рука подняла оружие. Чтобы убрать то, что мешало – помеху.

И вот тогда она увидела это. Не лицо – его скрывала маска. Не фигуру – она была скрыта под одеждой. Его движение. Тот самый, до мелочей отточенный, плавный и безошибочный боевой прием, которому он когда-то учил ее в далеком, пропавшем мире. Прием, который она сама тысячу раз отрабатывала на плацу до седьмого пота.

Ее тело среагировало раньше сознания. Инстинкт, вбитый в мышцы его же руками, заставил ее сделать зеркальный прием. Попытку выбить оружие. Слабую, беспомощную и безрезультатную, но – идеально точную в своем повторении.

Он замер. Всего на долю секунды. Его рука с оружием дернулась и зависла в воздухе. Не было ни воспоминания, ни эмоции, ни узнавания. В его глазах, видимых через прорезь маски, не мелькнуло ни осознания, ни боли. Было лишь пустое пространство, внезапно образовавшееся в стройной логике его программы.

Сбой. Краткий, мгновенный. Неуместный идентификатор. Знакомый шаблон движения, встретивший зеркальный, непредусмотренный отклик. Его процессор на миг завис, пытаясь сопоставить данные и найти угрозу в этом новом параметре.

“Нет…” – ее шепот был больше похож на стон, выдох, на который ушло последнее дыхание. Глаза расширились от ужаса и невозможности происходящего.

“Баки?..”

Пустота в его глазах сменилась леденящей ясностью. Сбой был подавлен.

Перезагрузка завершена. Орудие снова было готово к работе. Его палец плавно лег на спусковой крючок.

Выстрел.

Горячая волна боли в теле. Ее крик потерялся в вое ветра. Ее кровь брызнула на синюю грань Тессеракта.

И вселенная взорвалась.

Энергия куба, будто разбуженная всплеском агонии и близостью смерти, вырвалась из-под контроля. Синий свет поглотил все...

Последнее, что она увидела, – его фигуру, ослепленную силой вспышки. И лицо Стива. Его глаза, полные той самой тихой грусти. И голос, который она слышала сквозь сон: «Я люблю тебя... Обещай мне, что будешь жить».

Потом – абсолютное ничто.

2013 год. Нью-Йорк, Квартира Стива Роджерса

...Очнулась она от пронзительной, знакомой боли во всем теле, отдающей в плечо, и оглушительной тишины.

Не гула мотора грузовика. Не завывания альпийского ветра. Не приглушенных голосов солдат. Странная тишина, разбавляемая лишь звоном в ушах, была давящей, неестественной. Воздух пах странно – не снегом, горной пылью и кровью, а чем-то химически чистым, с легкой нотой остывшего металла и... кофе?

Воспоминания возвращались обрывками. Вспышка синего света. Ледяной холод. Грохот. Его безразличная фигура, растворяющаяся в метели. Обещай мне, что будешь жить.

Она почувствовала под спиной что-то мягкое. Затем, что ее плечо и часть туловища были туго перебинтованы, боль приглушена, будто ей дали сильные анальгетики. Но это не могла быть ни полевая палатка СНР, ни база. Слишком... тихо. Слишком стерильно. Слишком тепло и слишком мягко. Как будто лежишь на вате...

Она медленно приоткрыла глаза и с трудом повернула голову. Комната. Чужая. Чистая, почти пустая. Большое окно, за которым сияли незнакомые огни какого-то невероятного, футуристического города.

Сердце упало. Где она? Лаборатория «ГИДРы»? Новый комплекс Золы? Очередной сон, навеянный Тессерактом?

И тогда в дверном проеме появился ОН.

Высокий, мощный. Идеальный солдат. Тот самый силуэт, который она тысячи раз видела в лагере и на поле боя. Но сейчас все было неправильно. Слишком тихо. Слишком стерильно. Слишком все…

Его лицо было искажено не боевым запалом, а какой-то немыслимой, чужой и странной для него тревогой. Страхом.

“Ты... ты в порядке?” – спросил он, подходя ближе.

Это его голос. Похожий. Почти такой же, до боли знакомый.

Она резко отодвинулась, вжимаясь в спинку дивана. Ее глаза расширились от чистого, животного страха. Ее мозг отчаянно пытался сложить этот сумасшедший пазл.

“Не подходи… – ее голос звучал хрипло и прерывисто. – Что это? Что вы со мной делаете? Где я? Это... это новая иллюзия? Воздействие? Ты… ты мертв. Все вы должны быть мертвы”. Она говорила судорожно, прерывисто, скорее сама с собой. Пытаясь найти хоть какую-то логику в этом безумии.

“Это не галлюцинация. Я настоящий. Я Стив… поверь… Алекс…” – тихо произнес он. Его голос сорвался, когда он произносил ее имя.

“НЕТ!” – ее крик прозвучал отчаянно и громко в тишине квартиры. “Настоящий? Настоящий что? Призрак? Тень, которую они вырезали по его образцу? Тот Стив... мой Стив... он не мог… он другой – она сбивалась, ее голос захрипел, – Он смотрел на мир иначе. Он не смотрел бы на меня так... Он был настоящим, а не этой... этой идеальной копией!” – она махнула рукой в его сторону. В его идеальное, чужое тело. В его глаза, полные неподдельной, а потому совершенно невозможной для нее боли и страха.

Он промолчал, отведя взгляд, в ответ на ее заявление, но его кулаки сжались. Он не настаивал. Не спорил. Он просто медленно опустился на колени на пол рядом с диваном, чтобы быть с ней на одном уровне, и протянул руку. В его ладони лежала старая, потускневшая, разорванная цепочка. На ней был жетон. Один-единственный.

Она с недоверием посмотрела на него, а потом медленно опустила взгляд на цепочку. Она замерла. А затем ее рука дрожаще потянулась к своей собственной шее. Она нащупала цепочку. Одну. Ее рука спустилась по ней и нащупала холодный металлический овал. Один.

“Этого… этого не может быть…” – прошептала она.

Она не договорила. Ее взгляд снова прилип к жетону в его руке. К буквам, выбитым на потускневшем металле. АЛЕКСАНДРА СТАРКОВА.

Время остановилось.

Она смотрела на свое имя в его руке. Потом на его лицо – на эти чужие, но до боли знакомые глаза, в которых она сейчас увидела не идеального солдата, а того самого хрупкого парня из Бруклина, с его бесконечной, упрямой надеждой. Потом на жетон, висевший у себя на шее. Его жетон.

И в этот миг все осколки сложились в одну ужасающую, невозможную, но единственно верную картину.

Это был не сон. Не эксперимент. Он был настоящим. Этот город был настоящим.

Тихий, сдавленный звук вырвался из ее горла. Потом другой. Плотина, сдерживаемая годами, ледяная скорлупа, в которую она заключила всю свою боль, всю свою любовь, все свои потери – треснула.

Ее лицо исказилось гримасой непереносимой агонии. Глухой, срывающий горло вопль, полный всей тоски, ужаса и потери, вырвался наружу. Ее тело содрогнулось в рыданиях, таких сильных, что казалось, оно разорвется на части.

Она не плакала. Она рыдала, захлебывалась, сотрясалась, теряя всякий контроль, всякое достоинство, выплакивая наконец-то все: Баки, Стива, свою жизнь, весь свой исковерканный, несвоевременный мир.

Он не говорил ничего. Он просто подхватил ее, эту маленькую, бьющуюся в истерике фигурку, и прижал к себе изо всех сил, позволяя ей рыдать, гладя ее по волосам и молча принимая каждую ее слезу, каждую судорожную дрожь. Он держал ее – свою последнюю связь с прошлым, самое живое доказательство того, что его прежняя жизнь не была сном.

Эпилог 1 части. Осколки прошлого

2013 год. Утро. Кухня в квартире Стива Роджерса

Воздух был неподвижным и густым, наполненным запахом кофе и тяжелым грузом всего сказанного. Алекс сидела неподвижно, глядя в окно на незнакомый, суетливый мир. Мир будущего.

Пальцы ее руки бессознательно перебирали цепочку на шее, где теперь висели два солдатских жетона – ее осколок прошлого и его залог, данный в ту последнюю ночь.

Ее лицо выглядело маской спокойствия, но под ней скрывалось полное опустошение после вчерашнего срыва. За окном кипел незнакомый, чужой город. Нью-Йорк. Мир, в который она опоздала почти на семьдесят лет.

Напротив сидел Стив. Его собственная опустошенность была зеркальной: шок от ее появления, боль от ее слез и леденящее душу открытие о Баки, которое повисло между ними тяжелым, невысказанным вопросом.

Она первой нарушила тишину, ее голос был низким и хриплым после слез, но удивительно ровным. Она, не глядя, на него начала: “Прости за вчерашнее. Этот... этот срыв. Я не планировала обрушивать на тебя все свои неразрешенные… трагедии разом”.

Он молча посмотрел на нее. Между ними опять повисла тишина. А затем он, будто решившись, осторожно протянул руку через стол. И, давая ей время отодвинуться, медленно накрыл своей ладонью ее пальцы, которые неосознанно сжали ручку кружки. Его прикосновение было теплым, твердым и безмерно реальным.

“Мы найдем его,” – произнес он тихо, и в его голосе не было ни тени сомнения. Это была не надежда, а клятва, высеченная в камне: «Я тебе обещаю».

Алекс задержала взгляд на их руках. На его большой и теплой, прикрывающей ее, все еще холодную и бледную. Потом она подняла на него взгляд, и в глубине ее глаз что-то дрогнуло. Что-то тихое, усталое и бесконечно горькое.

“Кажется, я все-таки опоздала на то наше свидание, Роджерс” – тихо произнесла она. И сама вздрогнула.

Он не засмеялся. Он лишь сжал ее пальцы чуть сильнее, и в его взгляде промелькнуло что-то бесконечно старое и щемяще нежное.

Впереди их ждали тяжелые, почти невозможные поиски. Новые битвы, новые раны и мир, в котором им предстояло заново учиться понимать друг друга.

Но здесь и сейчас, в тишине этого утра, с теплом его руки на своей, Алекс впервые за долгое время позволила себе просто дышать. И ждать. И, возможно, даже надеяться. Надеяться на будущее…

Послесловие к 1 части

Музыкальное послесловие к части:

“Туман” NANSI & SIDOROV feat. «Таврида.АРТ»

Интерлюдия 1.Тишина грифельных линий

Музыкальное сопровождение:

“Романс Квентина Дорака” Канцлер Ги

Стив Роджерс

2011 год. Нью-Йорк

Тишина. Тьма. Обжигающий холод, впивающийся в кожу тысячами игл.

Грохот. Звуки выстрелов. Лязг железа, рвущий память.

Глаза. Широко раскрытые глаза Баки, падающего в бездну.

А потом. Потом – звон. Оглушительный, металлический звон. Отражающийся от стен и бьющий по ушам. Звук будто не из сна, а из яви.

Стив Роджерс распахнул глаза и сорвался с дивана. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание перехватило, и он начал задыхаться, будто только что вынырнул из-под толщи воды. Он пытался втянуть воздух в легкие, но получилось не сразу.

Он начал осознавать себя. Он стоял в кромешной тьме, судорожно осматриваясь. Мысли его метались. «Поезд? Плен? – пронеслось в голове, – Почему так тихо?.. Гроб?» – пришла последней страшная мысль.

Вдруг за окном зазвучала сирена, промелькнул свет мигалок полицейской машины. Он осознал. Он вспомнил.

Будущее. Его квартира. Его новый дом.

Он стоял на кухне. Он спал там. На диване. Кровать? Он не спал в кровати. Вернее он пытался. Но она была слишком большой. Слишком тихой. Как братская могила.

На диване же он мог притвориться, что просто прилег. Временно. Диван был рядом с дверью. На кухне была хоть какая-то видимость, что он не заперт в замкнутом пространстве. В этом пространстве комнат, которое его душило.

Он добрел в темноте до кухонной столешницы. Руки дрожали. Налил воды, но стакан выскользнул из ослабевших пальцев в раковину. С грохотом разбившись на множество осколков. Он зажмурился. Сделал пару шатающихся шагов и упал на край дивана.

Он медленно протянул руку в темноту. Щелкнул выключатель. Маленькая лампа на столе кухни выхватила из мрака стопку бумаг, карандаши и альбом, оставив углы комнаты тонуть в неизвестности. Так было спокойнее. Так было безопаснее.

Альбом. Карандаш. Единственное, что не предавало. Одна его рука распахнула альбом, вторая повела грифелем по бумаге. Он не рисовал. Он выскребал из памяти обрывки, которые не давали ему разлететься. Которые он еще помнил, которые были частью его жизни, которые были правдой, которые он боялся забыть...

Сначала это был снег. Беспощадные, косые штрихи, заполняющие все пространство листа. Не пейзаж. Ощущение. То самое, от которого коченели пальцы.

Потом – Бруклин. Узкая улочка, на которой он знал каждый камень, каждый поворот. Фары старого автомобиля, выхватывавшие из темноты кирпичную стену. Но на рисунке не было людей. Только свет в окнах и пустой тротуар. Мир, застывший в ожидании тех, кто никогда не вернется…

Он перевернул страницу. Его рука, все еще трясясь, вывела неровный контур – пышные кроны цветущих деревьев в парке. Он видел их недавно, когда гулял в поисках покоя. В поисках тихого или знакомого места. Но нашел лишь шум улиц и спешащих куда-то людей. В поисках чего-то…

И тут же, будто в насмешку, его пальцы сами вывели горный хребет – острый, безжизненный, впивающийся в небо. Два мира. Тот, что движется дальше без них, и тот, что навсегда остался его личной тюрьмой.

И вдруг его рука сама потянулась в угол листа. Поверх белизны заснеженного хребта несколько твердых штрихов – и родился костер. Небольшой, но яростный и горячий. Пока он рисовал эти язычки пламени, в ушах зазвенел смех. Тихий, но беззаботный и теплый. Согревающий.

Рука дрогнула над другим рисунком. Армейская сумка с красным крестом, потрепанная, видавшая виды. Рядом с ней – одна-единственная пуговица от солдатской формы. Он вырисовывал их с болезненной тщательностью, будто от этого зависела чья-то жизнь. Его пальцы сжались так, что костяшки побелели.

Внезапно раздался резкий, сухой щелчок, прозвучавший в тишине как выстрел. Обломки карандаша упали на бумагу.

Он замер, глядя на свою руку. Все напряжение, вся боль, которые он держал внутри, разом хлынули наружу. Он не мог пошевелиться, чтобы взять новый карандаш.

Его голова опустилась на стол. Прямо на раскрытый альбом. Лбом, прижимаясь к рисункам. Будто стараясь слиться с ними. Его плечи напряглись, но звука не последовало. Только сдавленный, беззвучный выдох в бумагу.

Он просидел так до рассвета, пригвожденный к столу немым горем, в центре маленького островка света. Снаружи город начинал шуметь. Жить. Жизнь шла вперед. Без них. Без него. А он оставался в тишине. Среди призраков. Призраков, запертых в грифельных линиях.

2 часть. Хрупкая реальность

Саундтрек к 2 части – "Runaway" AURORA

Данная часть основана на событиях фильма «Первый мститель: Другая война» — Captain America: The Winter Soldier

Глава 1. Хрупкая реальность

Стив Роджерс вырвался из сна с коротким, сдавленным вскриком. Его рука рефлекторно рванулась к щиту, которого не оказалось у кровати. В груди колотилось сердце, стуча будто автоматная очередь. В ушах еще были слышны отзвуки сна. Шум колес поезда, скрип железа и грохот выстрелов.

Баки. Лед. Пустота.

Он судорожно выдохнул сквозь тишину и полумрак комнаты. Он был в своей спальне в Бруклине. Дома. В новом доме. В месте, что теперь считалось домом. Но теперь он был не там. Дом был...

Его голова мгновенно дернулась в сторону дверного проема. Взгляд судорожно искал на диване в гостиной знакомый силуэт. Осматривая. Сканируя. Силуэт, который за последние несколько беспокойных ночей стал таким же знакомым ориентиром, как Полярная звезда.

Диван был пуст.

Сон. Все это был сон? Она...

Он сорвался с кровати и бесшумно, как приговоренный, шагнул в сторону дверного проема.

Она была тут.

Не на диване. Она сидела на подоконнике у большого окна, поджав под себя босые ноги, и смотрела на ночной город. Он видел лишь ее спину. Ее прямую, словно палка спину. Она была неподвижна, только пальцы ее правой руки шевелились, перебирая что-то. Он знал, что это…

Два жетона. Их жетоны.

“Александра?” – его голос прозвучал хрипло.

Она не обернулась, но ее плечи чуть вздрогнули, будто он выдернул ее из очень глубокой воды. “Я здесь, – ее голос был безжизненным и плоским. – Все в порядке”.

“Это ложь, – тихо сказал он, делая шаг к подоконнику, – И мы договорились не говорить ее друг другу”.

Она наконец повернула голову. В тусклом свете уличных фонарей он увидел ее лицо – мраморно-бледное, с синяками под глазами. Но хуже всего были глаза – огромные, темные, с выражением пойманного в капкан зверя.

Ее взгляд, скользящий по его лицу, был полон одновременно узнавания и недоверия. Страха. Страха, что все это сон. Что он плод ее воображения. Она осмотрела его и тяжело выдохнула, будто смирившись, а затем начала говорить.

“Я… я не могла уснуть, – призналась она, на секунду отворачиваясь обратно к окну. Но, увидев, что он сделал еще один шаг вперед, добавила, – Присоединяйся к клубу,” – она попыталась сделать свой тон легче, но вышло неубедительно.

Он взял стул и сел напротив, оставив между ними дистанцию. “Что не дало тебе уснуть?” – его голос был тверд.

Она отвела взгляд обратно к окну.

“Александра,” – произнес он, пытаясь привлечь ее внимание.

“Я… Все хорошо, просто… просто бессонница” – быстро проговорила она.

“Алекс…” – произнес он мягче.

“За окном… Снаружи. Показалось, что... – тихо начала она, и, сглотнув, продолжила, – ...что это крик. Человеческий крик. И сердце просто остановилось. И лишь потом я поняла, что это был скрип тормозов. – она помолчала несколько секунд и продолжила – Потом… потом чайник у кого-то грелся. Шипение. И я... я вскочила. Была готова… Просто чайник… чайник и тормоза…” – ее голос замер.

Он слушал, сжимая кулаки от бессилия. Как можно сразиться с врагом, который живет в звуках твоего собственного дома?

“Потом пошла воды попить, – продолжила она почти шепотом. – Зацепилась за стул на кухне. Он упал. Обычный стук. А у меня... – она провела рукой по лицу, – ...перехватило дыхание. Показалось, что это выстрел. Все внутри сжалось, ждало боли”.

Она замолчала. Ее пальцы снова потянулись к жетонам на шее, бессознательно ища точку опоры.

И вот тогда он заметил. Не только ее бледность и испуг. На серой ткани футболки, на плече, проступало алеющее пятно размером с монету.

“Ты кровишь, – его голос окончательно потерял всю мягкость и стал собранным, командирским. Он встал и сделал последний шаг к подоконнику. Встав вплотную. – Покажи”.

Она инстинктивно отшатнулась, прикрывая плечо ладонью. “Не надо. Пустяк. Просто дернулась во сне, когда…”

“Александра, – он произнес ее имя не как просьбу, а как приказ. Его голос одновременно был полон неподдельной заботы, – Покажи мне”.

Она замерла. Ее рука медленно опустилась.

Он не стал ждать, подошел и осторожно, давая ей время отпрянуть, отодвинул воротник ее футболки. Плечо было горячим на ощупь. Повязка начала прилипать.

Стив молча встал и широкими шагами пошел в ванную за аптечкой. Когда он вернулся, она не сопротивлялась. Алекс сидела с закрытыми глазами, отдаваясь на его милость, и в ее покорности было больше усталости, чем доверия.

Он сменил повязку молча. Его пальцы были удивительно нежными и аккуратными для такой большой руки.

“Завтра же поедем к врачу,” – тихо сказал он, закрепляя повязку.

“Нет”.

“Алекс…”

“Нет, – она открыла глаза, и в них вспыхнул знакомый огонь. Огонь доктора Старковой, а не испуганной девчонки. – Я сама врач. Это воспаление от стресса и недосыпа. Антибиотики, которые мне выписали, я пью. Больше они ничем мне не помогут. Только лишние глаза, лишние вопросы… – ее голос дрогнул. – Я не вынесу еще одного кабинета, Стив. Просто не вынесу”.

Он смотрел на нее, на эту невероятную смесь стали и стекла, и его сердце сжалось.

Он кивнул, отступая. “Хорошо. Но если к утру будет хуже…”

“Тогда поедем,” – сдалась она, выдыхая.

Она обняла себя за плечи, вдруг почувствовав холод. “Просто... посиди со мной? Пока город не проснется окончательно. Рядом..." – шепотом попросила она.

Он не ответил. Просто подошел обратно и встал рядом, оперевшись на подоконник, прислонившись спиной к холодному стеклу. Их плечи почти соприкасались.

Они молча смотрели, как ночь отступает, уступая место первому серому свету рассвета.

Два стеклянных человека в хрустальной клетке общего горя, боящиеся пошевелиться, чтобы не разбиться вдребезги. И не разбить друг друга.

Их призраки ненадолго отступили в тень, испуганные простой, хрупкой реальностью того, что они есть друг у друга. И пока что этого было достаточно.

Глава 2. Разбитое стекло

Серый бруклинский рассвет сменился таким же серым, пасмурным утром. Хрупкое перемирие, заключенное у окна, казалось, осталось там же, с первыми лучами солнца.

Алекс пыталась привести себя в порядок в ванной. Ее руки все еще чуть дрожали, а в висках стучало назойливое эхо вчерашнего испуга. Она вышла на кухню, где Стив уже готовил кофе. Запах был горьким, слишком химическим и незнакомым.

“Как плечо?” – спросил он, не оборачиваясь, будто чувствуя ее взгляд.

“Прилично,” – солгала она, садясь на стул и стараясь не делать резких движений.

Боль была тупой, ноющей. Словно напоминая о ее собственной внезапной хрупкости.

Он поставил перед ней кружку с черной жидкостью. “Сегодня к нам заедет Наташа. Агент Романофф. Она... поможет с документами”.

Алекс взглянула на него с немым вопросом. «С документами? – пронеслось у нее в голове, она с трудом понимала смысл. Какие еще документы могут быть у призрака?»

“Новыми документами. Которые скажут, что ты здесь… официально, помогут устроиться в мире, – он попытался улыбнуться, но получилось напряженно. – Она лучшая в этом деле. Ей можно доверять”.

Дверной звонок прозвучал для Алекс как выстрел. Она вздрогнула, едва не опрокинув кружку. Стив быстро положил руку ей на запястье, взглянув в глаза, и пошел открывать дверь.

На пороге квартиры стояла женщина. Яркая, как тропическая птица в сером мире Стива, с уверенной, почти хищной осанкой. Ее внимательный, оценивающий взгляд скользнул по Александре, отмечая бледность, тени под глазами, скованность в плечах. В ее глазах не было ни жалости, ни удивления. Был лишь чистый, отточенный профессионализм.

“Капитан, – кивнула она Стиву, а затем снова перевела взгляд на Александру. – Доктор Старкова. Очень приятно. Мне о вас много рассказывали”.

“Надеюсь, хорошее,” – автоматически парировала Александра, заставляя себя выпрямиться под этим изучающим взглядом. Старый рефлекс – не показывать слабость.

“Разное, – с легкой, почти невидимой ухмылкой ответила Наташа, проходя в гостиную и снимая кожаную куртку. – Но и то, что вы почти единственный человек, который мог заставить Старка старшего краснеть и переделывать чертежи. Это уже многое говорит”.

В ее речи проскальзывал едва уловимый акцент, больше похожий на специфику речи. Это было что-то глубокое, знакомое. И Алекс это странным образом успокаивало.

Наташа положила на стол тонкую папку. “Ваша новая жизнь. Александра… Александра Смит. Родилась в... ну, скажем так, в достаточно размытый период, чтобы не вызывать лишних вопросов. Родители-миссионеры, детство в Европе, образование – там же. Курсы первой медицинской помощи, курсы для медсестер. Недавно переехала в Нью-Йорк, чтобы найти работу. Все достаточно чисто, скучно и обычно. Как надо…”

Александра молча открыла папку. На нее смотрело ее же собственное лицо. Она знала эту фотографию. Из ее старого личного дела, но явно немного измененную. Теперь рядом с этой фотографией значились другое имя и другая история. От этого на мгновение закружилась голова.

Она стала призраком. Теперь официально.

“Спасибо,” – хрипло сказала Алекс, закрывая папку.

“Не за что. Это моя работа. – Наташа прислонилась к столешнице, скрестив руки на груди. – А теперь ваша очередь. Расскажите мне, что вы знаете о мире в 2013 году”.

Последующие несколько часов Александра чувствовала себя первокурсником на устном экзамене, который не выучил билеты. Интернет. Мобильные телефоны. Социальные сети. Глобализация. Холодная война... Все это было набором букв, лишенных смысла.

“Я... мне нужно прочитать, – наконец сказала она, чувствуя, как краснеет от унижения. – Книги. Учебники… Что-нибудь… В библиотеке”.

Наташа смотрела на нее со странным выражением – не насмешки, а скорее понимания. “Многие книги устаревают через год после издания. Все теперь здесь, – она достала из кармана плоский, блестящий прямоугольник и положила его на стол. – Это телефон. Ваш телефон. Ваше новое окно в мир”.

Александра смотрела на устройство как на артефакт пришельцев. Она знала телефон, но это был не тот телефон…

“Я не могу…”

“Можете, – мягко, но настойчиво ответила Наташа. – Вы ведь учились.

Учились быстрее и сложнее. Это просто новый инструмент. Я покажу основы”.

Она взяла телефон, и ее пальцы заскользили по стеклу с пугающей для Александры скоростью.

“Вот это включение. Вот меню. Дальше эта иконка и вот поиск. Клавиатура. Вам нужно что-то узнать – просто спросите у него, введя запрос”.

“Раньше для этого нужна была библиотека”, – пробормотала Александра.

“Теперь библиотека у вас в кармане. Экономит время, – улыбнулась Наташа. – Попробуйте”.

Она протянула телефон. Александра взяла его с опаской, как ручную гранату. Пластик был теплым и скользким.

“Что я должна...?”

“Что угодно. Для начала нажмите на одиночную кнопку справа на корпусе и плавно проведите по экрану пальцем”.

Палец Александры неуверенно тронул холодное стекло. Экран ярко вспыхнул, замерцал десятками иконок.

И тут же ее накрыло словно ледяной волной в шторм. Она попыталась вдохнуть, но не смогла. Лишь из горла раздался тихий хрип. И тут пришла она. Резкая боль в висках, будто кто-то тыкал в них раскаленными иглами. Яркий свет экрана резал глаза, каждый пиксель казался ослепительной вспышкой. И тут в голове пронеслось – не ее мысль, чужой, навязчивый импульс: «Джеймс Бьюкенен Барнс...»

И вдруг ее резко отпустило. Волна схлынула. Ее пальцы, сжимавшие телефон почти до хруста, разжались сами собой. Смартфон с глухим стуком упал на пол.

Стекло экрана треснуло, паутинка расходилась от угла, как напоминание о ее собственной, внутренней трещине. На умирающем экране на секунду мелькнул начатый поисковый запрос: Джеймс Бьюкен…

В комнате повисла оглушительная тишина. Наташа замерла, ее глаза сузились, переходя из режима учителя в режим оценщика угрозы.

Стив сделал шаг вперед. “Алекс? Что случилось?”

Она не могла ответить. Она смотрела на треснувший телефон на полу, а потом на свои собственные, абсолютно целые, но дрожащие руки. В горле стоял ком леденящего ужаса. Она дышала часто и поверхностно, судорожно вдыхая воздух.

Отмерев, Алекс обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь, а затем отшатнулась от телефона, как от ядовитой змеи.

“Я... не могу,” – она выдавила наконец, отводя взгляд от устройства. “Голова... кружится. Слишком ярко. Слишком быстро”. – она сказала это для Стива, понимая, что врет сама себе, но пока отодвинула эту проблему на потом.

Наташа медленно подняла телефон с пола, осмотрела его. “Ничего страшного. Замена стекла – дело двух минут,” – сказала она, но ее взгляд на Александру был пристальным, аналитическим.

“Значит, начнем с бумажных носителей. Я привезу вам книги. Современные учебники по истории, медицине. Без лишнего шума”.

Александра лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она потерла виски, стараясь унять пульсирующую боль.

Стив молча подошел к ней и мягко положил руку ей на спину. Тяжелую, теплую, реальную. “Все в порядке, – тихо сказал он. – Никто не торопит”.

Но она видела в его глазах то же, что и в глазах Наташи – понимание, что барьер между ней и этим миром куда прочнее, чем они думали. И что это не вопрос обучения. Это вопрос выживания.

Глава 3. Попытка жить

Прошла неделя с посещения Наташи. Семь дней хрупкого, вымученного затишья. Алекс привыкла к ритму квартиры: скрип половиц, звук кофеварки, тихие шаги Стива, который, казалось, всегда находился в радиусе десяти метров от нее. Его забота была теплой, но невыносимо плотной. Как свитер на два размера меньше.

Спасением стали книги, привезенные Наташей через несколько дней. Тяжелые, еще пахнущие типографской краской тома по медицине стали ее якорем. Здесь, среди знакомых терминов и логичных процессов, она чувствовала себя собой – доктором Старковой. Она жадно поглощала информацию о новых открытиях, лекарствах, хирургических техниках.

Но чем дальше она углублялась в чтение, тем острее становилось чувство собственной неадекватности. Описания лапароскопических операций, эндоскопических исследований, новых сложных аппаратов ИВЛ и мониторов представляли в ее воображении жутковатый калейдоскоп из блестящих непонятных трубок и мигающих панелей.

Даже картинки мало что давали – они были плоскими, безжизненными, не передающими ни масштаба, ни тактильных ощущений, ни самого главного – алгоритма работы. Практики. Опыта работы.

Периодически она ловила себя на том, что пытается мысленно приспособить к этим технологиям скальпель и пилу листовку. Примотанные бинтом... От этой беспомощности ее охватывало отчаяние.

Ее знания устарели. Безбожно устарели. Основа – та же, но мир шагнул… даже убежал далеко вперед.

Наташа заезжала ненадолго, но стабильно. Их общение со временем перестало быть формальным.

“Как наш пациент?” – спросила она как-то раз, наблюдая, как Алекс с маниакальной точностью перевязывает учебный манекен, отрабатывая новые узлы одной рукой.

“Живет. Считает каждую мою ложку супа,” – буркнула та в ответ, не отрываясь от работы.

Наташа улыбнулась. “Он так переживает. Дай ему время”.

“У меня его не так много,” – отрезала Александра, и в голосе ее прозвучала неожиданная сталь, заставившая Наташу уважительно приподнять бровь.

В один из дней она привезла с собой несколько пакетов с одеждой. “Это неброско, удобно и не вызовет вопросов,” – деловито сказала она, выкладывая на диван джинсы, простые футболки, свитера и даже несколько платьев.

“Ходить в вещах Стива, конечно, романтично, но непрактично. Вы же не можете вечно сидеть в этой крепости”.

Александра, тихо поблагодарив, сидела на диване и машинально перебирала мягкую ткань свитера. Наташа совершила, казалось бы, простой, но невероятно важный для Алекс жест. Он дал ей почувствовать, что у нее есть хоть какая-то собственность, хоть что-то ее в этом новом, странном мире.

Идея спуститься в метро родилась спонтанно. Это был вызов самой себе.

“Я пойду с тобой,” – заявил Стив, услышав ее план.

“Я не ребенок, Стив. Я могу дойти до станции сама”.

“Я знаю. Но я все равно пойду с тобой”.

Спорить было бесполезно.

Спуск в подземку стал для нее испытанием. Давящая теснота, грохот приближающегося поезда, оглушительный рев – все это ударило по ней будто с физической силой.

Она замерла на перроне, побледнев и вжавшись в стену. Мир вокруг снова поплыл.

Его рука мягко легла ей на спину. “Ничего страшного. Просто дыши. Со мной”.

Она кивнула, не в силах говорить, и позволила ему ввести себя в вагон. Поездка стала расплывчатым кошмаром. Она вышла на поверхности с ощущением, что только что побывала на поле сражения.

Она почти не чувствовала его руку на спине. Не чувствовала ничего вокруг. Но чувствовала его рядом.

Это была маленькая победа, давшаяся ценой огромного напряжения. Но она сделала это. И была молча благодарна ему.

Полетели долгие, мучительные дни поисков. Стив наблюдал, как она снова уходит в себя.

Вечера напролет она просиживала за его ноутбуком. С горем пополам освоив базовый поиск. Листая и листая архивные базы данных, строчка за строчкой, пока глаза не начинали слипаться от усталости.

Он приносил ей чай и бутерброды, которые она забывала съесть, и тихо убирал их обратно на кухню через несколько часов, нетронутыми.

“Алекс, тебе нужен отдых,” – мягко сказал он однажды вечером, видя, как она снова смотрит неотрывно в экран уже третий час подряд.

“Я должна найти его. Хотя бы информацию. Хоть что-то,” – был ее автоматический, выученный ответ, больше похожий на заклинание, чем на осмысленную фразу.

“Ты не найдешь его, если упадешь без сил. Ты не спала нормально три дня”.

Она даже не подняла голову от экрана. Он вздохнул. Уговоры не работали. Логика не работала. Он чувствовал себя в тупике, беспомощным наблюдателем ее медленного самоуничтожения. И тогда в его голове, отчаянно ищущей выход, щелкнуло. Это была отчаянная, почти безумная идея, идущая вразрез с его натурой. Но другого выхода он не видел.

Он подошел ближе и сел на край дивана, нарочито громко вздохнув, позволив усталости окрасить его голос.

“Ладно. Тогда хотя бы я голоден… а ты, я смотрю, и не думаешь есть, – он сделал паузу, давая своим словам достичь ее сознания, – Не заставишь же ты меня одного разбираться на этой кухне? Я тут как-то макароны сжег. Дыму было. С тех пор сам не готовлю. Умираю с голоду, а помочь некому”.

Она медленно оторвала взгляд от экрана. Ее сознание, зацикленное на поиске, с трудом переключилось. Она увидела его – большого, могучего, и нарочито беспомощного в бытовом плане. И сработало именно это. Ее врожденное, врачебное желание помочь, позаботиться.

“Что у вас... то есть, что у тебя там с макаронами?” – она с трудом выдавила из себя вопрос, голос ее был хриплым от молчания.

“Беда, – с наигранной серьезностью сказал он. – Полная беда. Выручай, Алекс. Может, найдется что-то простое, что не требует пожарного расчета?”

Она молча кивнула и, с трудом поднявшись с кресла, пошатываясь от усталости, поплелась на кухню. Он последовал за ней, пристально наблюдая. За каждым шагом.

Она машинально открывала шкафы, ища продукты. Ее движения были медленными, но точными – мышечная память, выученная еще в другом веке. Она нашла муку, яйца, дрожжи.

Алекс не думала, что готовить, действуя по памяти. Она молча замешивала тесто левой рукой, ловко и быстро, и он видел, как постепенно, с каждым движением, скованность в ее плечах начала чуть отступать. Монотонный, ритмичный процесс делал свое дело – хотя бы временно вытаскивал ее из плена навязчивой идеи.

На кухне запахло детством. Стив сел за стол, продолжая наблюдать.

“Пончики?” – уточнил он, когда она выкладывала первые обжаренные кругляшки на бумагу, стараясь звучать как можно более непринужденно.

Она на секунду замерла, потом обернулась, и на ее лице впервые за несколько дней появилось какое-то выражение – легкое недоумение.

“Не пончики,” – поправила она тихо. “Пышки,” – прошептала она на русском.

“Пш... пшыкки?” – с усилием попытался повторить он.

Она уже было собралась улыбнуться его произношению, поправить его, но вдруг застыла. Улыбка замерла на ее губах, не достигнув глаз, и медленно стекла с лица.

В ее взгляде появилась такая глубокая, щемящая тоска, что у Стива похолодело внутри. Он увидел, как на ее глаза навернулась слеза, которую она тут же попыталась смахнуть тыльной стороной ладони, испачканной в муке.

“Алекс?.. Я... я что-то не то сказал? Прости, я не хотел…” – он вскочил со стула.

“Нет... нет, все хорошо,” – она быстро отвернулась к плите, чтобы скрыть лицо. “Просто... ты так похоже произнес. Как она. Как мама”. – ее слова повисли в тишине кухни, но затем она еще тише, почти шепотом, продолжила: “Она тоже... она была американкой. И долго не могла запомнить это слово. Говорила «пшики», «пушкин», «пышкы»…” – голос ее дрогнул. “А отец смеялся и учил ее. Она на него дулась и твердила, что пышки все равно никогда не будут такими же вкусными, как пончики ее детства”.

Она стояла в паре шагов от него, опершись о столешницу, но он боялся даже пошевелиться.

“Готовка... это как лечение, – тихо продолжила она, словно сама себе. – Точные пропорции. Четкая последовательность. Но... у меня никогда не получалось, как у нее. Я слишком… я сосредотачиваюсь на задаче. На идеальном результате. А она... она отдавалась процессу. Она пела… пела, когда готовила. И они всегда получались... живыми. А мои – просто съедобными”.

Она потушила огонь и молча положила перед ним на тарелку несколько еще теплых, румяных кругляшков, затем отвернувшись обратно к плите. Он взял один, откусил и замер.

“Алекс, это... невероятно вкусно!”

Она медленно обернулась, посмотрела на него скептически, потом взяла один и сама откусила. На ее лице появилось редкое, легкое, почти неуловимое выражение – уголки губ дрогнули в намеке на улыбку.

“Врунишка, – тихо, но тепло сказала она без упрека. – Это... лучшее, что у меня выходило. Но у мамы... у мамы все равно было лучше”.

Она не плакала. Она просто стояла и доедала свою пышку, смотря в окно на темнеющий город, давая себе на несколько минут помолчать о том, что было безвозвратно потеряно.

А потом она также молча помыла руки, кивнула ему и... не вернулась к ноутбуку. Она прошла в гостиную и просто села на диван, уставившись в стену. Но это был уже не тот отчаянный, затравленный ступор. Это была тихая, усталая грусть.

Маятник ее одержимости качнулся назад, и Стив безмерно благодарил за это небо, старые рецепты и ту американскую женщину, которая когда-то учила свою дочку печь пышки.