Неспетые колыбельные старого дома

Годом ранее

Не все совпадения в этой книге случайны.

Хотя некоторые лучше бы были. Будьте осторожны и не ходите

по темным улицам в одиночку.

Серебряные браслеты неприятно впивались в кожу запястий, и Аврелия пару раз незаметно подкрутила их. На руках остались красные полосы.

Кажется, поправилась… или это отеки? Надо бы почки проверить. А пока придется новые браслеты покупать, чтоб его. И перстни в комплект, для красоты. А эти жалко-то, с чернью, узорами, кубачинское серебро… и дочери не отдать, ей тоже малы будут.

Продать разве что. Машке сказать, пусть в интернете напишет. Сейчас все в интернете продают.

— И тяжесть-то такая на груди… аж больно, — тем временем рассказывала клиентка, нервно стискивая ручку сумки. — Я проснулась, и мужа разбудила. А он говорит — глупости! А какие ж глупости, если на четверг приснилось! Это точно сглаз, я больная вся, едва хожу, спина болит, колено болит. И на душе тяжко.

«Господи, ну когда уже запомнят-то, с четверга на пятницу вещие сны», — с досадой подумала Аврелия, но поправлять клиентку не стала. Клиент всегда прав, даже… особенно, если это клиент дипломированного специалиста по экстрасенсорике.

— И вот я думаю… соседка это. Она мне завидует. У меня-то и семья, и квартира больше, а она одна с собакой живет. Ни мужика, ничего, одна работа. И вечно ругается, мол, мы и пачкаем в общем коридоре, и шумим, и мешаем отдыхать. Одни придирки. Ненавидит меня… вот сглазила, наверняка. А вдруг она к ведьме? Ну, чтоб…

— А вот это мы посмотрим, — насилу вклиниваясь в бесконечно журчащий поток речи клиентки, уверенно произнесла Аврелия. — Я чувствую недоброе вокруг вас, темное что-то кружит…

Клиентка вскинулась, яростно кивая, но Аврелия движением ладони попросила ее помолчать.

Ничего «темного» она не чувствовала, но знала, что клиентка ждет подтверждения своих опасений, а вовсе не правду.

— Я посмотрю в чаше с водой, и отражение не солжет, — тихо произнесла Аврелия особым голосом, который неизменно производил большое впечатление на клиентов.

Они все ожидали завываний, таинственных двусмысленностей, цыганской вкрадчивости, поэтому негромкий и уверенный тон Аврелии, которая делала весомые паузы между словами действовал куда сильнее.

Аврелия подожгла на черной свече пучок душистых трав, загасила его до тления и плавно повела им из стороны в сторону, стараясь, чтобы дым не шел на нее. Потом отложила пучок на специальную подставку и склонилась над широкой каменной чашей. Клиентка вытянула шею, но с ее стороны видна была только чернильная поверхность воды и отражение лица Аврелии.

Горько и терпко пахло горящими травами, от дыма слегка кружилась голова.

«Стрелка на левом глазу смазалась, надо бы подправить», — подумала гадалка. Потом вода вдруг пошла кругами, и Аврелия хотела было строго сказать клиентке, чтобы та не нарушала энергетические потоки и не опиралась на стол, но…

…не смогла оторвать взгляда от воды. Приоткрыв рот, Аврелия наблюдала как внутри чаши сгущается и клубится муть. Потом словно бы… череп, что ли? В чьей-то руке. Сначала в профиль, потом череп стал неотвратимо поворачиваться, и гадалка едва не взвизгнула, но голос не шел, застревал где-то внутри.

Из глаз черепа лился свет, желтый и страшный.

Аврелия дернулась, отшатнулась назад, разрывая тягучую пелену видения. И поняла, что кричит.

Это… что было? Видение? Самое настоящее?..

Она подняла глаза и вздрогнула, встретив полный ужаса взгляд клиентки, о которой успела позабыть.

— Что там? — шепотом, словно через силу спросила клиентка. — Вы так закричали…

Она не хотела слышать ответ, но не могла не спросить, охваченная страхом и любопытством.

Пару секунд Аврелия бессмысленно смотрела на нее, пытаясь вспомнить, о чем они вообще только что говорили. В мыслях все крутился череп и жег, жег взглядом.

Только годы работы и привычка доводить дела до конца несмотря ни на что заставили Аврелию взять себя в руки. Сил проводить сеанс дальше у нее не было, но терять клиентку — и ее, возможно, хороший отзыв она не собиралась. Последнее время дела шли не очень хорошо, и на рекламу денег не хватало, рассчитывать можно было только на сарафанное радио.

— В церковь надо вам сходить, — сурово сказала Аврелия. — Помолитесь от души. Тогда и отпустит вас.

Она проводила растерянную клиентку до выхода, пожелала доброго пути, а потом выдохнула, опираясь на стол в маленькой приемной своего астрологического салона.

Благо ожидающих клиентов больше не было.

— Мам? — встревожилась дочь, вставая из-за компьютера. — Что-то случилось? Мне показалось, кричали? Это клиентка напугалась, что ли?

— Н…нет, — отозвалась Аврелия.

Она помотала головой, так что стильная укладка растрепалась и короткие светлые волосы упали на глаза. Потом стянула, наконец, треклятые браслеты и бросила на стол.

— Устала я. Голова болит, — пожаловалась она. — Подмени меня на остаток дня, Галь. А я сейчас умоюсь, таблетку приму и сяду на прием.

Галя поджала губы, но спорить не стала, пошла наносить рабочий макияж и по дороге перевернула табличку на внутренней двери. «Аврелия» сменилась на «Горация».

Глава 1, кот и дождь

Разве могло что-то хорошее случиться в этот серый день?

Маша стояла, смаргивая мелкую морось с ресниц, и смотрела на газон у ограды. Еще не смеркалось, но за будкой охранника всегда была тень, и в ней была едва различима дымчато-серая шкурка кота.

Если бы не вороны, которые сидели на ограде плотным рядом, Маша и не обратила бы внимания.

И сейчас она не знала, к лучшему это или нет. Так бы пошла домой и еще целых два дня не знала бы, что общий любимец Порох пропал не потому что март и весна, а потому что умер.

Толстого и спокойного Пороха любили даже дамы из бухгалтерии, которые никого не одобряли. Это они приносили ему по утрам яркие пакетики дорогого кошачьего корма. Завхоз носила домашние котлеты и жареную рыбку – и бухгалтерши постоянно с ней ругались, сражаясь за право кота на здоровое питание. Тонкая и вечно печальная повариха из столовой оставляла вечером Пороху сырое мясо.

И вот теперь Маша стучалась в будку к охраннику, чтобы попросить лопату.

Длинная девица из офисного здания оторвала Анатольича от вечерней дремы.

– Лопату дайте, пожалуйста, – тихо сказала девица, наклоняясь, чтобы заглянуть в сторожку. – Там кот умер, похоронить надо.

Анатольич крякнул, хотел было отмахнуться – придумала тоже, – но поглядел на нее и вздохнул. Тощая девица казалась еще длиннее из-за худобы, а когда вот так глядела большущими глазами, то неожиданно становилось стыдно, не пойми за что.

Тонкая курточка девчонки уже промокла, а светлые волосы слиплись в сосульки. Анатольич вручил ей тяжелую лопату дворника, которая хранилась в их будке, и вышел за ней следом. С ограды, вопя, разлетелись вороны.

Уж наверняка сейчас придется ему все делать, эти ее ручки-палочки вряд ли когда настоящую лопату держали.

– Только не тут, не на виду, – сказал он. – Сейчас накопаете, потом скандал будет, что газон попортили.

– Я аккуратно, – тихо сказала девица и несколькими уверенными движениями срезала пласт дерна.

Брови охранника поползли вверх. Не ожидал.

Девушка сбросила под дерево кожаную сумку, которая ей мешала, и быстро выкопала ровную яму.

Анатольич помог подсунуть пакет под уже мягкое и дурно пахнущее тело кота и за углы опустить в могилу.

– Хороший кот был… куда не надо не лез. Добрый, – сказал Анатольич.

Девица только кивнула.

Они немного постояли над ямой, потом под усиливающимся дождем девушка закидала ее землей и разровняла. Лишнее сбросила под кусты и прикрыла могилу дерном.

Анатольич неловко попрощался с ней, забирая грязную лопату. Потом рассердился, подумав, что лопату-то ему отмывать, но злость была ненастоящая, для порядка. «Вот молодежь, – с неодобрением подумал он, вспомнив тонкую курточку, – заболеет небось, дохлота».

Но Маша не заболела, хотя в мокром жуть как неприятно было ехать сначала в метро, потом на электричке. «А если бы я на машине была, то и кота, кстати, не заметила бы, – подумала она. – Хотя нет, я бы утром не добралась, ремонт же на дороге. Приехала бы к обеду из-за пробок, и Лина съела бы меня на второе. Вместо своего диетического салата».

Моросящий дождь смазывал реальность, и Маша едва не потерялась в знакомых с детства просеках, добираясь от станции до дома.

Даже привычный сизо-зеленый забор показался каким-то неправильным, будто краску съели неровные пятна. В сером влажном сумраке Маше примерещились пятна по всему фасаду дома, но Маша отвела глаза, не приглядывалась.

Возможно, она посмотрит завтра.

Или позже.

В прихожей Маша споткнулась о разбросанные туфли, успела удивиться этому — и еще тому, что в доме было ощутимо холоднее… и едва не столкнулась с кем-то в коридоре.

Маша взвизгнула, а мутная тень стремительно унеслась, едва различимая в сумраке.

Маша жила одна и гостей не ждала. Вор? Да что у нее красть, смех один... Успокоившись, Маша огляделась и негромко позвала: «Эй! Эй, ты! Не бойся, выйди».

Старый дом охотно выдавал любого, кто находился в нем. В прежние времена, когда здесь жила большая семья, прислушавшись, можно было с любого этажа определить, кто где находится. Сейчас он молчал. Слышно было только как скрипели ставни на чердачном окне да мерно тикали часы в гостиной.

Кто это мог быть? В сумраке сложно было разглядеть, но кажется, фигура была невысокой, женской. А может быть, подросток? Маша обошла темные комнаты второго этажа, но везде было пусто.

Ночью незнакомка пришла снова. Маша проснулась, будто позвали, и снова вздрогнула: у кровати торжественно и мрачно возвышалась темная фигура. Маша осторожно нашарила на тумбочке очки и надела.

Все-таки женщина. На фоне серого прямоугольника окна были видны и подвитые короткие волосы, и тонкая шея, и костлявые плечи под легкой блузкой. Маша резко встала и снова напугала ее — фигура бесшумно метнулась в сторону, и сколько бы Маша не звала ее, никто не отвечал.

После этого девушка едва заснула: все мерещились шаги, а стоило задремать, как снилось пищание будильника — и Маша просыпалась, хотя была суббота и спешить было некуда.

Пока готовила завтрак, рассеянно приглядывая за туркой, и перебирала в памяти знакомых — эта ночная гостья ни на кого не была похожа.

Что-что, а зрительная память у Маши была хорошей – профессия обязывала. Но в сохраненных образах не было и следа тонкой женщины с короткими подвитыми волосами: именно в том виде, который запомнился Маше. Это Машу расстраивало даже больше, чем бессонная утомительная ночь. Своей памятью она гордилась.

Маша помнила всех, с кем сталкивалась. Она бережно сохраняла их у себя в голове, вытаскивала важные кусочки из их жизни и оставляла себе.

Пила по утром кофе, как делала тетка Мила, еще когда жила с ними. Крепкий, черный.

Насыпала его в турку, тщательно отмеряя ровно семь ложек: пять с горкой, шестую ровно, седьмую едва ли наполовину. Ложка была забавная: с длинной-длинной ручкой. Ее когда-то подруга принесла, утащила из кафе. Ложка осталась, а вот подруга — нет, уехала. Раза два в год списывались, дежурно поздравляя друг друга с днем рождения.

«Как у тебя?» – «Ничего так, кручусь вот понемногу. А ты?» – «И я нормально».

Для кофе Маша брала щипчиками из сахарницы прозрачные маленькие кусочки леденцового сахара, слушала, склонив голову, как они тихонько потрескивают, растворяясь в чернильной гуще кофе.

Щипчики были бабушкины, с чеканным узором из листьев, а леденцовый сахар обожала бывшая начальница, всегда им угощала. Маша тогда не очень любила сладкий кофе, но сахар брала: ей нравилось делать приятное. И как-то привыкла к новому вкусу, стала покупать такой сахар и домой.

Это был ее способ помнить. Хранить в себе этих людей, пусть небольшими осколками, но зато такими, которые хранили частичку их любви к этому миру.

Маша считала это важным — помнить тех, кто ушел.

«Вряд ли это родственники, — думала, опершись лбом на руку, чтобы не заснуть прямо за столом. — Я их прогнала, так что они даже носа сунуть не посмеют».

Но вместо облегчения она, как всегда в последнее время, ощутила только печаль и вину.

Женщина продолжала появляться — то туманной тенью в вечерних сумерках, то заглядывая через плечо Маши в зеркало, когда та умывалась.

Женщина не отвечала. Исчезала сразу же, стоило только девушке окликнуть ее. Шаги на первом этаже, бесплотные, шуршащие, не сопровождаемые скрипом старых половиц, вызывали у Маши досаду.

Разрыв с родственниками, жуткая ссора, которую она сначала переживала с триумфом, как свою победу, теперь нагнетала тоску. Хотелось бы спросить у них совета, но Маша все еще не хотела признавать, что ошиблась. И женщина эта, молчаливо бродящая по дому ночью, только сильнее напоминала о произошедшем.

«Ничего», – говорила себе Маша, заводя по утрам машину. Все еще было морозно: весна никак не могла одолеть стылость земли, и Маша дрожала в промерзшем салоне, пока машина прогревалась. «Ничего, — успокаивала она себя, сжимая в кармане ножнички, которые по привычке всегда носила с собой. — Рано или поздно все выяснится. И как-нибудь устроится».

Ей самой не нравилось это «как-нибудь», но пока ничем иным успокоить она себя не могла.

Сквозь жалюзи в рабочем кабинете пробивалось яркое весеннее солнце.

Маша глядела на монитор и думала о коте и призраке. Утром она встретила обеих бухгалтерш и завхоза. Объединенные потерей, женщины, держа в руках пакетики с кормом, заглядывали под все кусты в поисках кота.

Надо рассказать, наверное. Маша не хотела к ним идти и расстраивать, но что поделать.

Прокручивала в голове, как бы можно было помягче передать дурную новость, и поэтому не заметила, когда кто-то склонился над ее плечом.

Приятный, сладкий с кислинкой запах дорогих духов заставил Машу чихнуть.

— Марфочка, — ласково сказала Лина, — ну что вы, прямо спите, что ли? Если приболели, лучше бы дома остались.

Маша подняла глаза от монитора и серьезно посмотрела на начальницу пиар-отдела. Всегда было интересно, знает ли та, что Маша не любит свое полное имя.

По крайней мере, Маша всех вежливо предупреждала об этом при знакомстве.

— А я смотрю, вы уже три раза мимо нас к кофемашине сходили… Ой, Марфочка, вредно же так много кофе пить. И сейчас подхожу, вы ничего не делаете, в экран смотрите. Я и подумала, что заснули.

Лина осеклась: коллеги Маши одновременно развернулись на креслах к ней лицом. Она поправила короткие темные волосы, уложенные в стильную прическу, и улыбнулась всем сразу.

— А что? — спросила она. — Что такого?

Даня пожал широкими плечами и отвернулся, надевая наушники. Костя тоже вернулся к своему графическому планшету, укоризненно покачав головой.

— Я думала, — объяснила Маша.

— Ой, я все понимаю, Марфочка, — торопливо сказала Лина. — Я тоже творческий человек, тоже бывает, задумываюсь... просто решила, что случилось что-то. А мне от вас еще нужны растяжки и два баннера, вы уже нарисовали? А от Костеньки мне нужен буклет.

— В обмене лежит, — кратко отозвался Костя, не оборачиваясь. — Еще утром письмо прислал.

— Костенька, там немножко поправить нужно будет.

— Присылайте правки на почту.

— Костенька, я лучше сама подойду, так быстрее будет. Рядом с вами посижу, и мы сразу все поставим, как надо.

Она еще постояла немного, глядя на согнутые спины дизайнеров, вздохнула.

— Не понимаю только, ну как можно работать в таком грохоте? Ну, вы, конечно, творческие люди, но я в своем отделе музыку только в наушниках разрешаю, и то… как-то не дружественная атмосфера, когда все в наушниках… Ладно, ребята, я сейчас на совещание, потом приду. Костенька, будьте готовы!

— Угу, — буркнул Костенька, и когда дверь за Линой закрылась, добавил: — скатертью дорога.

Убавил громкость в динамиках, — у него с утра гремел металл, под плохое настроение.

— Маш, все нормально? — спросил он. — Если не успеваешь, скидывай, у меня после обеда, скорее всего, будет свободное время.

— Да не, все в порядке, — сказала Маша. — Я уже все сделала, у меня только один макет остался, для брендированной страницы. Они там и сами не знают, что хотят, поэтому сижу думаю, как оформить.

— А что там? — заинтересовался Костя.

Даня тоже подъехал на кресле, скинув наушники. Задания, где не было ограничений и можно было придумать что-то любопытное и нестандартное, приходили редко.

Спустя полчаса к ним заглянул замдиректора и поинтересовался, не дерутся ли они. От звуков его глубокого голоса дизайнеры подскочили.

— Пиарщики волнуются, — сказал он, останавливаясь в дверях, — им от вас целый список всяких штук нужен, а вы тут ругаетесь.

Он обаятельно улыбнулся, скрестив на широкой груди руки.

— Мы не ругаемся, Дмитрий Иванович, — вежливо сказала Маша. — Мы работаем над макетом.

— Это теперь так называется? — усмехнулся тот, подходя ближе. — О, любопытно, любопытно. Только не примут. Илья завернет, он экспериментальщину не любит.

— Я ж говорил, — буркнул Даня.

В компании дизайнеров он был самый молодой и скептичный.

— Только не удаляйте, — торопливо сказал Дмитрий Иванович. — У меня есть пара клиентов, которым может понравится. На следующей неделе будем обсуждать их контракты, я вам потом напишу, может, подойдет. Ну, с переделками, конечно, под бренд.

Маша улыбнулась ему в ответ.

— Ребят, а никому щенки не нужны? — спросил Дмитрий Иванович. — Я раздаю. Породистые. Лабрадор. Добрые и ласковые.

— Я квартиру снимаю, нельзя, — покачал головой Даня.

— А чего не продашь? — спросил Костя. — Раз породистые. Я бы взял, но у меня жена собак не любит. И сын мелкий еще, затискает.

— Продал бы, — вздохнул Дмитрий Иванович. — Но у них дефект окраса. Неравномерный, с заметными пятнами. Весь помет бракованный. Маша, может, вы возьмете? Вы квартиру не снимаете?

— Нет, я в Подмосковье, в частном доме, — сказала Маша. — Но я… не очень с собаками, так что не смогу, наверно…

Дмитрий Иванович оживился, почуяв слабину. Он подошел ближе, чтобы додавить жертву, но тут у него зазвонил телефон. Пока он разговаривал, Маша быстро сохранила все три варианта макета и отослала их Илье. Потом, подумав, пошла к нему сама. Лично общаться для утверждения макетов не было необходимости, но Маша решила, что Дмитрий Иванович со своим щенком не отступит и надо сбегать, пока не поздно.

Дмитрий Иванович в свои пятьдесят был еще весьма привлекательным и обаятельным мужчиной, прекрасно об этом знал и без зазрения совести пользовался.

Но он бы не пошел к Илье. Глава веб-разработчиков был его сыном, и несмотря на разницу в возрасте, должности и прочем, запросто мог отчитать отца за разговоры, мешающие работе.

— Марфа, — сказал Илья в этот раз — он, как и Лина, всегда называл ее полным именем, но как-то не так раздражающе, — второй макет самое то, что нужно, только опечатку исправьте в заголовке. Спасибо.

Это можно было считать весомой похвалой. А про «экспериментальщину» третьего варианта он промолчал, своеобразно проявляя вежливость.

Илья был некрасивый, худощавый и невысокий, и совсем не походил на своего отца: ни обаяния, ни общительности.

Они еще немного поговорили о правках в других проектах, которые нужно было сделать, а потом Маша пошла в бухгалтерию.

И вроде бы ничего плохого не задумала, а все одно, под ложечкой тоскливо ныло и тянуло.

Замерев под дверью с кодовым замком, Маша заколебалась.

«А может, не надо? — подумалось ей. — Пусть себе думают, что все в порядке, что кот сбежал. И им спокойнее будет, и мне…»

Но признаваться в собственной трусости даже себе не хотелось. Тем более, что охранник-то знал, и тоже мог рассказать. Получится совсем неловко, будто она умолчала нарочно.

Маша нащупала в кармане худи прохладные металлические кольца маленьких ножниц и сжала, набираясь решимость. Потом набрала код и нажала ручку.

В какой-то степени, это ее решение повлияло на очень многие события в будущем.

Но пока Маша об этом не знала и под строгими недоумевающими взглядами коллег-бухгалтеров мялась и жалела их заранее, понимая, что они расстроятся, как бы мягко она не рассказала о смерти кота.

Глава 2, о щенках и дорогах

На стоянке Маша столкнулась с Дмитрием Ивановичем. Утром они припарковались рядом — и кто бы мог подумать, что это совпадение окажется таким неудачным.

Определенно это кара за дурные известия, обреченно подумала она и подавила малодушную мысль спрятаться за черным джипом арт-директора и переждать там, пока Дмитрий Иванович не уедет. Это было бы как-то совсем по-детски.

Ее и так только что отчитали — бухгалтерши сквозь слезы отругали Машу за то, что она нарушила закон, похоронив кота в земле. Маша не знала, что это запрещено, и что надо было отдать тело в специальный крематорий.

Когда она извинилась и предложила выкопать труп бедняги, ее выгнали из кабинета… то есть настойчиво напомнили, что рабочий день закончен и пора домой.

— Маша! — обрадовался Дмитрий Иванович. — Как здорово, что я вас поймал. Вы как, не надумали завести друга?

«Мне и обычных хватает... какой же он настойчивый», — подумала Маша.

Дмитрий Иванович забросил пальто внутрь своего седана и подошел к Маше.

— Ну так как? — тепло улыбнувшись, спросил он.

— Нет, Дмитрий Иванович, — сказала Маша. — Правда, нет. Вы же понимаете, меня дома целыми днями не бывает. Да и собаки у меня никогда не было, не знаю, как их воспитывать.

Маша чувствовала, что говорит не то. Надо было что-то более резкое и решительное, но после предыдущего разговора ничего такого в голову не лезло.

— Да ладно вам, Маша, — добродушно отмахнулся Дмитрий Иванович. — Я все расскажу. Вы у нас девушка умная, легко разберетесь… а может, вы собак боитесь? А то я что-то не спросил.

Он нависал над ней, уже как-то совсем неприлично близко. От него пахло недавним дождем и сигаретным дымом, и еще совсем тонко, приятным острым одеколоном. Года два назад, когда Маша только пришла на работу, она была даже немножко в него влюблена — пока не узнала, что он женат, а в офисе работает его сын.

— Не боюсь, — ответила Маша честно, — наоборот…

— Ну вот видите! — радостно прервал ее Дмитрий Иванович. — А давайте-ка я вам их просто покажу? Пушистые милахи. Да вы просто не сможете оставить хотя бы одного без дома. А то ведь какое дело, мы-то их уже думаем в приют отдать.

— Как это «в приют»? — удивилась Маша.

О приютах она знала только из кино, и обычно собак оттуда спасали, а не сдавали. Потом-то она уже поняла, что Дмитрий Иванович нарочно так сказал, чтобы разжалобить ее, но тогда расстроилась, сразу вспомнив кота и его могилу за будкой охранника.

— Вот так вот, — вздохнул Дмитрий Иванович, и мягко подхватил ее под локоть. — Никому не нужны бракованные щенки. Даже даром.

Он устало прищурил голубые глаза, глядя поверх Машиной головы.

— Если не понравится, то не возьмете, — спокойно сказал он, будто не сам только что горячо убеждал, что Маша не сможет их оставить. — Ну что, давайте? Тут недалеко.

— Да ну как же я без машины, — неловко сказала Маша. — Мне же потом домой ехать.

— А я подброшу обратно до стоянки, — галантно сказал Дмитрий Иванович.

Ох, не зря он занимал свою должность. Уговаривать и убеждать он умел мастерски, и пока Маша придумывала и приводила вежливые отговорки, ее усадили в прогретую машину.

В конце концов она даже начала думать, что действительно, в ее пустом доме щенок не помешает. Кто-то будет встречать ее. У него будут мягкие лапы и уши…

Правда, Маша совсем не умела обращаться с собаками. Даже гладила щенка, кажется, всего раз в жизни.

«Я только посмотрю, — сказала она себе. — И я все равно не спешила».

Идя вслед за Дмитрием Ивановичем к широкому подъезду многоквартирного дома, Маша задумалась.

«Да я вообще никуда не спешу последнее время. И ничего не делаю, кроме работы. Устала, что ли? А сейчас еще щенка возьму, так вообще никуда выезжать не буду, даже по выходным… его же там дрессировать надо, или воспитывать?»

Дмитрий Иванович твердо придерживал ее за локоть, но Маша почти не замечала этого, размышляя.

Щелкнул замок на двери.

— Почему так долго? Я же просила приехать пораньше! — воскликнул женский голос, и Маша вздрогнула, включаясь в реальность.

Дмитрий Иванович жил в новостройке, и квартиру, видимо, отделывал дизайнер, но Маша едва успела окинуть взглядом неброский, но стильный интерьер холла, как из одной из комнат вылетела женщина.

Крупная, с короткой темной стрижкой, и очень красивая. Она едва не задохнулась от возмущения, увидев Машу.

— Это что такое?! — закричала она. — Ты что, совсем, скотина, совесть потерял? Мы еще разъехаться не успели, а ты уже девку тащишь? Ах ты, сука гребаная!

Дмитрий Иванович только вздохнул, быстро взглянул на Машу.

— Женя, — коротко сказал он. — Ты бы успокоилась.

— Что — Женя? Что — Женя?! Ты еще мне указываешь? Ах ты…

Покраснев от ярости, женщина выматерилась, и Маша краем взгляда посмотрела на Дмитрия Ивановича. Тот, склонив голову, просто глядел на свою, видимо, жену, и уже не пытался ее остановить.

Может, у него, конечно, опыт был, и он привык, или знал, что она не замолкнет, пока не выговорится, но Маша прикусила губу.

Ну и вляпалась же. Сама ведь виновата, надо было жестче отказывать, а то повелась, и на мягкие уговоры, и на жалость. Вот теперь стоять, будто вывалянной в грязи.

Она шагнула к женщине ближе, поймала ее взгляд.

Женя запнулась от неожиданности.

— Вообще-то я пришла за щенком, — сказала Маша, воспользовавшись паузой.

— Что?.. — ошарашенно переспросила женщина.

— Вы же щенков раздаете, — пояснила ей Маша.

— Что? — снова спросила Женя.

— Женя-а, — страдальчески протянул Дмитрий Иванович, и Маша прямо почувствовала, что сейчас он скажет что-то саркастическое или едкое, и Женя тоже это почувствовала и напряглась всем телом. Как спортсмен перед рывком.

«Сейчас снова все начнется», — с досадой подумала Маша, но тут явился спаситель.

— Отец, дай пройти, — сухо сказал Илья, входя в квартиру. — Мам, ты чего орешь? От лифта слышно. О, Марфа. Только не говорите, что вас уговорили на щенка.

Еще никогда раньше Маша не была ему рада так, как сейчас.

— Уговорили, — немного криво улыбнулась ему Маша.

— Вы… знакомы? — спросила Женя.

— Это коллега наша, — пояснил Илья. — Мам, я обе коробки отнес в машину, что следующим?

— О господи, — сказала Женя и, закрыв лицо руками, ушла в комнату.

Мужчины одновременно вздохнули.

— Пойду, успокою, — обреченно произнес Дмитрий Иванович.

— Так, понятно, — сказал Илья, посмотрев ему вслед. — Переезд пока откладывается. Марфа, пойдемте, я вам щенков покажу.

Она прошла за ним по коридору в небольшую светлую комнату, где стояла застеленная кровать, шкаф и компьютерный стол. Все идеально чистое и будто бы неиспользуемое. Посредине комнаты на полу находилась большое мягкое гнездо-лежанка из ткани, в котором возились щенки. Рядом растянулась их мать, сливочно-белый лабрадор, и дремала.

— Я, честно говоря, не очень уверена, что мы с щенком уживемся, — пробормотала Маша, стоя на пороге.

Илья пожал плечами.

— Боитесь собак? — на всякий случай спросил он.

— Нет, — отозвалась она, — скорее, это они меня боятся.

Маша шагнула в комнату, и собака тут же вскочила, оскалившись. Она даже зарычала, некрасиво щеря крупные зубы.

— Нельзя, — строго сказал Илья. — Сидеть, Донья.

Собака не послушалась, стоя над щенками, она внимательно следила за Машей.

— Сидеть, — сухо повторил Илья.

Донья села, явно настороже, готовая подхватиться в любой момент.

— Надо же, — сказал Илья. — Я думал, вы шутите. Вас все собаки боятся?

— Нет, конечно, — ответила Маша. — Есть такие, которые вообще ничего не боятся, или совсем глупые. А есть такие, что от страху нападают, меня в детстве несколько раз кусали.

— Ясно, — озадаченно сказал Илья, и Маша поняла, что совсем ему не ясно, просто оставил себе информацию к размышлению.

— Я ее на кухню уведу, закрою там, а вы пока щенков поглядите. Там есть и глупые, и бесстрашные. Вдруг кто-то приглянется. Все привитые.

Он почти волоком вытащил обеспокоенную Донью из комнаты, а Маша бросила сумку на кресло и присела рядом с лежанкой-гнездом на корточки.

Илья был далеко уже, и Маша могла не стесняться:

— У-и-и-и, малявочки, — в восторге прошептала она.

Их оставалось четверо: с толстыми лапами, лобастые, глазастые. Не щенки, а просто пушистые игрушки, с витрины магазина. Какие там пятна? Едва видны, и тоже кажутся красивыми. Наверное, это важно для выставок каких-нибудь, но Маше это не было нужно… ладно, забудем о том, что еще утром она и о собаке не думала.

Едва только Маша склонилась над щенками, запуская пальцы в густую мягкую шерстку, они расползлись в стороны, скуля. Один попытался тяпнуть ее за руку, но Маша ухватила его за челюсть и немножко потрепала. Думала, будет играть, но он не стал, зарычал только и встал, набычившись. У этого пятно было еще и над хвостом — смешное, круглое.

Из любопытства Маша пощупала животики остальным — и просто хотелось потрогать, и посмотреть, кто из них ее не испугается. Щенки пытались спрятаться друг под другом, скулили, и откуда-то издалека начала лаять их мать.

— Да ладно вам, трусишки, — сказала Маша. — Я вас не съем.

— Чужих все боятся, — сказал от двери Илья. —Но вас как-то иначе. Даже любопытно.

Он присел рядом, только смотрел не на щенков, а на Машу. Как натуралист-энтузиаст, который нашел новый вид.

— Как их зовут? — спросила Маша.

Илья пожал плечами, перевел взгляд.

— Не знаю. Мать, скорее всего, как-нибудь назвала, но они еще мелкие, чтобы отзываться. Ну, что? Выбрали?

— Вот этого, — сказала Маша, показывая на задиру с дополнительным пятном на спине.

По крайней мере, он боялся не настолько, чтобы закапываться в складки ткани и делать вид, что он страус. И пятен у него больше, вдруг вообще никто не возьмет.

Ну, кажется, назад дороги нет, подумала она. Решила, так решила.

— Только можно я завтра приеду за ним? У меня с собой ничего, ни переноски, ни коробки. И машину я у офиса оставила.

Илья встал, поглядел сначала на часы, потом в сторону коридора, прислушиваясь.

— Я сегодня собирался матери помочь с переездом, — сказал он. — Но там надолго, с их разборками. Так что я вас подброшу. До офиса мы сейчас не доедем, уже все встало в пробках. Где вы живете? Переноску одолжу.

— Ой, нет, — сказала Маша. — Далеко. В Подмосковье. Наверно, до Электрозаводской достаточно будет, я дальше на электричке.

— С собакой? — скривился Илья. — Дальше-то куда?

— Трубино. Это за переездом, где…

— Я знаю, — прервал ее Илья. — У меня там друг жил, знаю. Сейчас переноску дам, поедем сразу. Еще я вам дам пакет корма, потом такой же купите. Надо чтобы хотя бы первое время он ел ту же еду, что и раньше.

— Хорошо, — быстро согласилась Маша. — Переноску потом верну, спасибо.

— Не надо, — отозвался Илья. — Это мы кота бабушкиного перевозили, а теперь она не нужна.

Хоть и неловко было пользоваться его предложением, но куда хуже было бы сейчас во все еще переполненной электричке ехать с щенком. Вряд ли бедняге бы понравилось.

— А щенки пищат? Или что они делают? Ну, когда есть, например, хотят? — спросила Маша, когда они обувались в холле.

Илья посмотрел на нее, потом не говоря ни слова, вернулся в комнату и принес оттуда потрепанную красную книжку «Ваш новый друг. Первые шаги в воспитании».

— Тут упрощенно, но достаточно на первое время. В сети куча ресурсов, почитаете. По дороге скажу, на что внимание обратить.

Маша торопливо кивнула.

Она снова не смотрела по сторонам, хотя дом был интересный: с мозаичными стенами в общем коридоре, современными лифтами и большими панно в холле первого этажа. Маша отметила это краем глаза, поглощенная новыми ощущениями. Она прижимала к себе матерчатую сумку-переноску, слушая, как внутри беспокойно переступает щенок.

В машине, прижимая к себе сумку, Маша старательно запоминала наставления Ильи, потом кое-как достала блокнот с ручкой и криво все записала.

Илья краем глаза присматривал за Машей, порой протягивая руку, чтобы придержать переноску, когда она заваливалась.

Щенок беспокойно топал теплыми тяжелыми лапами, очень жалобно скулил и поглядывал на Машу, прижимаясь то лбом, то мокрым носом к сетке.

Маша тихо говорила ему что-то успокаивающее, но без толку, звук ее голоса тревожил щенка еще больше.

Когда у Ильи закончились советы, а у Маши вопросы (хотя она смутно понимала, что вопросов куда больше, просто она еще не знает глубины всей темы), они замолчали.

Тишина не была абсолютной: тихо звучало радио и поскуливал щенок, но и молчание было не в тягость. Маша еще подумала, что редко с кем можно просто так помолчать и не напрягаться из-за необходимости разговаривать.

Некстати начал жужжать телефон: посыпались сообщения. Маша краем глаза посмотрела, прочитала по диагонали дежурное «Как у тебя?» от Кит, подруги с учебы. У переезда они попали в большую пробку, и Маша несколько раз извинилась за неудобство, Илья только сердито отмахнулся.

Когда они уже ехали по нужной улице, подпрыгивая на выбоинах, которые не удавалось объехать, Илья вдруг сказал:

— Вы вроде говорили, что живете одна? Или я не туда смотрю? Вон тот дом, номер четыре?

Маша встрепенулась.

— Одна живу.

— Там на крыльце сидит кто-то.

— Что?.. — нервно переспросила Маша и прищурилась, чтобы разглядеть.

Кто там мог быть? Мама приехала? Она бы позвонила, не застав ее дома.

— Я не знаю, кто там, — тихо сказала она. — Подождете немного в машине? Я схожу посмотрю.

— Схожу с вами, — кратко отозвался Илья.

Они подъехали ближе, и Маша увидела темную фигуру на крыльце, сквозь нечастые прутья зеленой ограды. Дальше забор был сплошной, деревянный еще, увитый высохшим виноградовником. Соседи часто говорили Маше, что лучше везде поставить металлический и калитки с воротами заменить, но Маше не хотелось, ей нравились старые.

Человек на крыльце, увидев их, встал. Маша облегченно вздохнула.

— Это Глеб, — сказала она. — Мой племянник. Правда, не знаю, что он тут делает.

— Хорошо, — кивнул Илья.

Он помог ей выгрузиться из машины и забрал переноску.

Глеб темной мрачной оглоблей торчал у крыльца.

— Ты что? — спросила Маша. — С матерью поругался?

— У меня каникулы, — не отвечая сказал Глеб. — Теть Маш, можно я у тебя неделю поживу? А? Скажи маме, чтоб отпустила. Она тебя слушает. Только скажи, что мы случайно встретились, а не что я сам приехал.

Поругался, значит, вздохнула про себя Маша. Теперь старшая сестра будет разбираться. Еще обидится, что он сбежал именно к ней, к Маше.

Глебу было уже семнадцать. Он на голову перерос Машу, мало разговаривал и одевался только в темное. Его мать считала, что у него «трудный возраст» и всячески опекала его, опасаясь, что он попадет в дурную компанию. Каждый год его на месяц-два летом отправляли к Маше под присмотр, подышать свежим воздухом.

Сам он приехал сюда первый раз. Что ж такое у них случилось? Сегодня прямо день ссор.

— Илья, это Глеб, мой племянник. Глеб, это Илья, мы работаем вместе. А это…

Маша запнулась. По дороге она уже придумала имя, но вдруг застеснялась.

— Это чего, собака? — поразился племянник и присел перед переноской. — Фига себе.

Маша уже отпирала дверь одной рукой, а другой искала в списке вызовов имя сестры.

— Галя, привет, — торопливо сказала она, когда сестра отозвалась недовольным «слушаю». — Я тут Глеба встретила, а он говорит, что каникулы в школе. Может, он у меня поживет? Мне тут немножко помочь надо.

Она помахала мужчинам рукой, приглашая внутрь, и потерла горящие щеки. Врать она никогда не любила.

— Чего это? — с подозрением спросила Галя. — Где ты его встретила? Он с кем был? Он как выглядит, нормально?

— Как обычно выглядит, — уверила ее Маша. — Один.

— Разорался ни с того ни с сего, дверью хлопнул, зараза, — возмущенно сказала Галя. — И на звонки не отвечает. И наплевать ему, что с матерью будет! А я валокордин пью, мне больно, дышать не могу. Точно он нормальный? Не пахнет ничем?

— Да чем от него пахнуть может? — удивилась Маша. — Галь, все нормально. Отпусти его ко мне, а? Мне тут по хозяйству немного помочь нужно, подправить, переносить...

— Машка, он же ребенок еще, какое «переносить»? Ему нельзя тяжести поднимать!

Маша покосилась на племянника, который присел на корточки рядом с Ильей и выманивал из открытой переноски уставшего и снова напуганного щенка. Илья был ниже ростом, хоть и шире в плечах. Называть Глеба «ребенком» могла только его мать.

— Ну ладно, тогда без тяжестей, — покладисто сказала Маша. — Просто у нас тут тихо, ничего опасного нет, воздухом свежим подышит…

В свежий воздух ближнего Подмосковья Маша не верила, но никогда не спорила с матерью и сестрой, которые давно перебрались в Щелково, считали себя городскими жителями, а Машу — сельским, с природой под боком.

— Пусть сегодня позвонит мне, — указала сестра. — Ладно, скажи ему, что может оставаться, но ты звони каждый день, чтоб я знала, что все в порядке.

— Хорошо, — быстро сказала Маша и попрощалась.

Илья уже стоял, засунув руки в карманы куртки.

— Я поеду уже, — сказал он, но Маша покачала головой.

— Там пробка еще на час, — сказала она. — Может, поужинаете с нами? Я как раз вчера на три дня готовила, нам хватит. А потом поедете, по времени одинаково будет.

Илья задумался, а Маша поторопилась добавить:

— Это по нашему семейному рецепту, очень вкусно. Там мясо, картошка, овощи и соус.

— А, рагу, — обрадовался Глеб. — Я тоже буду.

Илья кивнул, и Маша отправила мужчин мыть руки. Щенка она осторожно понесла на кухню.

— Уже придумали, как назвать? — спросил Илья, устраиваясь за столом. — Вы ему сейчас воды дайте, потом корма насыпьте после ужина. Правда, он скорее всего есть не будет. И нужно приготовить ему место для сна.

Маша снова замялась. Глеб почесал щенку пузо и посмеялся: тот несильно цапнул его за палец и попятился, снова скуля.

— Если кусает, нельзя оставлять это просто так. Чтобы не привык, надо дать понять, что это плохо, — сказал Илья. — Он и тебя, что ли, боится?

— Ага, меня собаки не любят, — сказал Глеб. — Но этот вроде не злой.

Он поднялся и пошел доставать тарелки и вилки, пока Маша ставила миску для щенка и зажигала газ под толстой чугунной кастрюлей.

— Я имя придумала, — созналась Маша. — Это же мальчик? Ну, в смысле собака-мальчик? А то я сразу не спросила.

— Боже, Марфа, я, конечно, все понимаю, — засмеялся вдруг Илья, — но вы так легко соглашаетесь на всякие авантюры и даже не интересуетесь деталями… вас сектанты или цыганки никогда не обманывали?

— Нет, — сказала Маша, — мне вот всегда было интересно, как они это гипнозом заставляют все отдать, но ко мне не подходят.

— Ясно, — кивнул Илья. — Да, это мальчик.

— Тогда Фан-фан, — сказала Маша. — Как Фан-фан Тюльпан. Что вы так смотрите? Мне очень кино нравилось, и в детстве я комикс читала.

Глеб осуждающе вздохнул и погладил щенка, который косился на него круглым глазом и, захлебываясь, лакал воду из миски.

Глава 3, весенние сны и смерть

Зимой сны тягучие, долгие, серые. Повторяются, повторяются по кругу, мутные и скучные, перетекают друг в друга. Забываются почти сразу.

А летом, когда все только-только начинается, и шиповник цветет, и сирень, и соловьи поют, ночь напролет заливаясь в скверике у дома, тогда сны яркие. Как фильмы, удивительные и цветные. Вот вам волшебники, вот вам полеты над неизведанными прекрасными землями, вот приключения, звезды, только успевай запоминать и летать до утра.

А весной ни то, ни другое. Вроде и что-то интересное, а все на полуслове, полувзгляде прервется.

— Мне дед ночью приснился, — с набитым ртом сказал Глеб за завтраком.

— Прожуй сначала, — строго сказала Маша, но Глеб отмахнулся.

— Он сказал, чтоб собаку не пускали за груши, к чубушнику у забора. Там, говорит, луковицы нарциссов, подроет.

— Нет там нарциссов, — ответила Маша. — Тоже мне. То есть были, но уже давно не вылезали, я думаю, что заглохли.

Она залила еще одну порцию теста и покрутила сковородой, чтобы равномерно распределить. Щенок сидел под столом и шумно грыз корм.

С утра, помня наставления Ильи, Маша с Фан-фаном полчаса тряслись на холоде — полагалось вынести его наружу после сна, чтобы он сделал свои дела. Вышло мучительно и глупо. Маша прикрывала его от ветра курткой, щенок скулил и не понимал, что от него нужно. Потом сбежал под крыльцо и через некоторое время оттуда вышел более спокойный. Ну как вышел — Маша его выманила на запах кусочка вчерашнего мяса.

Решила считать, будто он свою нужду под крыльцом справил.

— А мне снилось, что я зомби, — рассеянно сказала она, — только такой, разумный, и служу у одного профессора. А другой пытается меня переманить.

Глеб восхищенно цокнул языком и взял добавочный блин.

— Про зомби это круче, — оценил он. — Теть Маш, а с щенком гулять-то можно, или он маленький еще?

Глеб так же, как и она, никогда не имел дела с домашними животными.

— В смысле по-настоящему гулять? Я не знаю, — растерялась Маша, напрочь позабыв, что вчера записывала. — Если долго гулять, то, наверно, еще холодно. Я погляжу. Но у нас нет ни ошейника, ни поводка. Слушай, давай я тебе денег оставлю и список, купишь?

— В смысле? — удивился племянник.

— Ну что — «в смысле»? На автобусе можно доехать до железнодорожной станции, а там торговый центр. Хотя я не знаю, сколько что стоит. А ты чего, за покупками дома больше не ходишь?

— Не-а, — сказал Глеб. — Мать теперь боится, что я на наркоту потрачу или у меня отберут.

Маша замерла со сковородкой в руках — хотела перевернуть блинчик, но откровения племянника поразили ее.

— А ты что же… употребляешь? — шепотом спросила она, будто сестра могла сидеть в соседней комнате и слушать.

— Чего? — оскорбился Глеб. — С чего ты взяла? Ты знаешь, сколько бабла на это надо? Ну и вообще. Что я, дурак что ли?

Маша еще больше растерялась. Едва услышав про наркотики, она сразу начала слова подбирать, чтобы рассказать, как это опасно… только Глеб, кажется, лучше нее все понимал.

— Давай так, — осторожно сказала она. — Деньги я оставлю, ты за продуктами сходи к ужину, только в наш сельский. А я после работы приеду, поедем вместе на машине в зоомагазин. Ну… если ты хочешь.

Глеб неопределенно пожал плечами, и хотя Маша не поняла, согласился он или нет, решила, что уточнит вечером.

«А как же с воспитанием щенка? — обеспокоенно думала она, заводя машину. — Там написано было, что надо с первого дня… но если я в выходные начну, то, наверно, ничего? Всего-то несколько дней».

На работе она хотела почитать книгу про собак в обеденный перерыв, но обнаружила, что забыла ее дома. В интернете, конечно, нашлось немало полезного, но идея с воспитанием по книжке ей почему-то нравилась больше. Тем более, что в интернете все по-разному советовали. Маша начала было выписывать, потом поняла, что уже несколько пунктов друг другу противоречат, и бросила. И пообедать толком не удалось: комната отдыха постоянно была занята, а как только Маша смогла пробиться к микроволновке, то зазвонил телефон.

— Машка-а! — радостно завопила подруга, и Маша несмотря ни на что, улыбнулась.

Кит была энергией, Кит была светом, звуком и радугой, которая раскрашивала любой серый день невероятными цветами. В ее голове помещалось сразу столько идей, что хватило бы на добрых десяток-два обычных человек.

И только за это тепло, которым Кит щедро делилась с окружающими, ей прощалось и некоторая бесцеремонность, и рассеянность, и многое другое.

Кит училась с Машей в одном институте, но работать в офис не пошла. Брала заказы как фрилансер, раз в полгода меняла хобби и подумывала о том, чтобы навсегда уехать на какой-нибудь остров в теплых морях.

— Ты сейчас где? Скажи, что на работе! На работе, да?

— На работе, — ответила Маша. — Привет, Кит.

— Ура! Машка, я так соскучилась! Можно я сейчас приеду? У тебя же обед бывает? Пойдем в кофейню? Я вообще уже из метро вышла, ты как, сможешь?

Маша покосилась на крутящийся внутри микроволновки лоток с обедом и вздохнула.

— Ну да, смогу. Я сейчас выйду и буду тебя ждать там.

— Ура! — снова закричала Кит и отключилась.

Маша отдала разогретый обед вечно голодному коллеге Дане, оделась и побежала на встречу.

День был солнечный и очень прохладный. Маша спрятала сразу же покрасневший от холода нос в шарф и оглядывалась, но Кит подобралась неожиданно — за спиной Маши раздался веселый возглас, и подруга крепко обняла ее сзади.

— Ты чего, снова похудела? — возмутилась Кит. — Прямо кости твои чувствую!

— А ты не чувствуй, — засмеялась, отбиваясь, Маша. — Пойдем скорее внутрь, я уже как сосулька.

— Подожди, подожди, — заторопилась Кит. — У вас такие колонны классные, и солнце светит… сфотографируй меня сейчас, ладно? О! И шарф как раз! Можно я твой шарф для фото одолжу?

Маша повернулась, разглядывая подругу. Длинные светлые волосы рассыпались по узким плечам Кит, скрывая лицо — девушка сосредоточенно копалась в объемной кожаной сумке.

Одета Кит была весьма… нет, на вкус Маши даже чересчур стильно: широкие кюлоты, массивные ботинки, бряцающие браслеты на тонких руках. Из-под кожаного пальто выглядывало белое кружево блузки. Хотя Кит и в этом умудрялась выглядеть красиво.

— Ну, бери, — сказала Маша, стягивая шарф. — А тебе зачем фото?

— Так я же сейчас фэшн-блог веду, — деловито пояснила Кит, всовывая ей в руки фотоаппарат и забирая широкий полосатый шарф. — Слушай, хочешь вместе сфотографируемся? Мы сейчас прям одного роста, и я почти такая же тощая как ты, забавно будет. Правда, мой лук не очень сходится с твоим.

— Ну уж, — с сомнением сказала Маша, не сразу сообразив, что «лук» — просто внешний вид, а не овощ. — Давай я тебя просто сфотографирую и побежим в кофейню. Я сейчас совсем замерзну. И что за фэшн-блог?

— Давай, давай, конечно, я потом расскажу, — быстро сказала Кит и понеслась к серым гранитным колоннам, которые обрамляли вход в офисное здание, где работала Маша.

Солнце бликовало на небольшом экранчике тяжелого фотоаппарата. Маша сощурилась в видоискатель и без сигнала начала фотографировать Кит. Та примерялась к месту, глядела под ноги, чтобы встать в пятно солнечного света, и тренировала позы. Когда заметила, что Маша уже фотографирует, расхохоталась, и это получилась самая удачная фотография: ветер разбросал ее волосы в стороны, и смеющаяся Кит казалась похожей на настоящую фотомодель.

— Давай еще так, — попросила она, пройдя взад и вперед, и они наконец пошли греться.

За разговорами Маша пропустила окончание обеденного часа, и потому попрощались скомканно. Маша торопилась и забыла свой шарф, так что Кит уехала в нем.

В конторе не осуждали опоздания, и даже придерживались более-менее свободного графика, но Маша знала, что та же Лина, глава пиарщиков, любила приходить сразу после обеда обсудить макеты. И если не находила дизайнеров на месте, не упускала случая донести это на планерке до начальства. Несмертельно, но ужасно неприятно. Маша старалась избегать такого.

Пока поднималась, зазвонил телефон.

— Теть Маш, — сказал племянник, хрустя, видимо, яблоком, — слушай. Я тут у тебя книжку про собак нашел, короче, мы с Фан-фаном занимаемся. Я еще в нете почитал, фигня какая-то выходит. В книжке написано, что учить сидеть надо, придавливая к полу рукой. А в нете — что не надо давить. Еще я не воткнул, когда с ним на улицу выходить гулять. Ты обещала узнать.

— Ой, — замялась Маша. — Знаешь, подожди немного. Я к Илье схожу, спрошу у него. Вы там ели?

— Ага, — хрупнув яблоком, ответил племянник. — Все доел. Тут больше ничего не осталось, только его корм и яблоки с морковкой. Щас в магазин пойду.

— Спасибо, — признательно сказала Маша. — Я тебе перезвоню и вообще постараюсь пораньше приехать. Не забудь калитку закрыть, когда будешь уходить.

Сама при этом пыталась придумать, как на машине объехать все вечерние пробки — и на электричке ехать не вариант, ведь в зоомагазин собирались. «Не было печали, купила баба порося», — засмеялась про себя Маша. Заглянула в свой отдел, бросила куртку и сумку и, убедившись, что Лины нигде нет, ушла к Илье.

— Добрый день, Марфа, — спокойно сказал Илья.

— Да, здравствуйте… я к вам с вопросом, и не по работе.

Илья сначала вздернул брови, потом улыбнулся.

— А пойдемте тогда кофе выпьем, — предложил он. — Я как раз собирался, а вы мне отличный предлог подкинули.

У айтишников на этаже был большой холл с креслами и небольшим уютным уголком за густыми листьями пары искусственных фикусов. Пара кресел, диван и столик с вазочкой конфет и свежего печенья (Даня периодически наведывался сюда, когда ему не хватало глюкозы в организме). На отдельном столе — кофемашина.

Илья уже включал ее, когда у Маши звякнул телефон: пришло сообщение от Кит. Маша открыла и несколько секунд никак не могла сообразить, что видит.

Мать ее всегда ругала за то, что она медленно соображает. «Ну опять зависла! — кричала она, когда они опаздывали куда-нибудь. — Вот наказание! За что мне это? Быстро давай двигайся, тупица!»

Илья обернулся на ее возглас, а Маша в ужасе смотрела на фото, которое пришло в сообщении, наконец, поняв, что это.

Кто это.

На изображении девушка лежала на улице. Темная кровь растекалась лужей вокруг лица, а на шее все еще был завязан Машин шарф.

Кит… пошутила? Кто-то другой прислал?..

Телефон выскользнул из ее пальцев — Илья мягко, но решительно вытащил его и, нахмурившись, изучил фотографию.

— Это недалеко от нас, рядом с метро, — сказал он. — Кто это?

— Кит… Кристина, — Маша повернулась и посмотрела в его глаза. — Но я не понимаю. На фото она. И номер, откуда прислано, тоже ее. Я… мы только что с ней виделись.

— Разберемся, — сухо сказал Илья и взял ее за руку. — Присядьте.

Только в этот момент Маша поняла, что ее пальцы трясутся. «Вот я клуша! — ахнула она про себя. — Ведь если правда что случилось!..»

— Дайте телефон, — попросила она, и спустя несколько мгновений слушала механический голос: «Абонент вне зоны действия сети или выключен».

— Я схожу с вами, — сказал Илья, когда она вскинула голову и открыла рот.

— А… — растерялась Маша, потому что как раз собиралась сказать, что пойдет к тому месту с фотографии. — Да, спасибо. То есть… нет, не стоит, я не хочу вас отвлекать. Вдруг это… розыгрыш. Я лучше одна.

— Ваша знакомая так шутит?

— Нет… никогда не шутила так.

— Тогда идем.

Пока они шли к метро, Маша переписывалась с Костей, который пообещал прикрыть в случае чего, и это ненадолго отвлекло от тягучей пустоты, которая вдруг образовалась под ребрами.

У метро, на том самом месте с фотографии, собралась толпа галдящих людей. Стояла машина скорой помощи, и прямо при Маше приехала полиция.

Все это было так… невзаправду.

По-настоящему же не бывает так? Люди не присылают фотографии со своими окровавленными телами.

Разве люди умирают посреди многолюдной улицы, при свете дня?..

— Ее толкнули! — задыхаясь, твердила тонкая пожилая женщина. — Не видела, кто!.. но толкнули!

— Сама под машину шагнула! — спорил с ней мужик в зеленой куртке. — Под кайфом была.

— Видео в телефоне смотрела, — со знанием дела вздыхала плотная невысокая девушка. — Не смотрела, куда идет.

— У нее не было телефона в руках! Толкнули ее!..

Маша пробилась сквозь толпу и положила руку на рукав полицейского.

— Это моя подруга, — сказала она. — Посмотрите, что она прислала мне только что. Это же кто-то, значит, телефон у нее украл?

Полицейский хотел было огрызнуться, стряхнув ее руку, но заглянул в глаза и вдруг смягчился.

— Сергеич! — крикнул он, глянув на телефон Маши. — Иди сюда! А ну разошлись, разошлись! Граждане, два шага назад!

— Что с девушкой? Она жива? — спросил Илья где-то рядом.

Маша и не спрашивала. Ответ был на виду, страшный, неправильный, жестокий.

Ведь если бы Кит была жива, ее бы уже забрали врачи скорой? Но они не забирали. Они отошли в сторону, давая полицейским подойти ближе.

Что-то защекотало затылок, словно кто-то стоял за ее спиной и его дыхание шевелило волосы.

Маша медленно обернулась.

Несколько десятков человек стояли позади нее, на некотором расстоянии, сдерживаемые полицейскими. Кто сейчас так пристально смотрел? Толпа шевелилась, но те, кто стоял ближе, не двигались, почти все — с телефонами, снимали место убийства. И ее, Машу.

— Гражданка! — раздраженно окликнул ее один из полицейских.

Кажется, не в первый раз.

— Простите, — повернувшись обратно сказала Маша, потом неожиданно для себя призналась: — Мне кажется, кто-то на меня смотрел… неприятно.

Она хотела было снова обернуться, но усилием воли сдержалась, и потому успела заметить, что полицейские обменялись быстрыми взглядами.

— Что? — спросила она. — Что не так?

— Проедете с нами, — сказал лейтенант. — Снимем показания. Документы с собой?

— Да, — растерянно отозвалась Маша, а потом вспомнила про работу. — Но я еще работаю…

Рука Ильи сжала ее локоть.

— Я предупрежу, — успокоил он. — Не переживай. Что-нибудь в офисе осталось?

— Нет… сумка со мной, — сказала Маша, всхлипнула и заплакала, потому что именно сейчас поняла, что Кит больше нет, а она, Маша, стоит и думает про работу и свои вещи.

Про то, что Кит уже больше никогда думать не будет.

Илья неловко обнял ее одной рукой, и Маша уткнулась в его кожаную куртку, которая пахла машинным маслом и немного одеколоном.

Пара всхлипов, судорожный вздох — и Маша отстранилась, прикусывая губу.

Она большая девочка… нет, она уже не девочка, и нужно взять себя в руки.

Все, что было дальше, потом вспоминалось только туманными урывками — может быть, потому что Маша постоянно сбивалась на ощущение нереальности и никак не могла до конца поверить, что Кит умерла.

Так не бывает, говорило что-то внутри… хотя кто-кто, а Маша давно была знакома со смертью.

Маша рассказывала. Раз, еще один — шаг за шагом весь этот дурацкий день и эту короткую встречу с Кит.

Вдруг оказалось, что Маша ничего толком о ней не знает — только то, что Кит приехала из Ярославской области, а тут снимает с кем-то квартиру. О чем сегодня говорили? Общих знакомых вспоминали, потом Кит рассказывала про свое новое увлечение и разные проблемы с ведением блога. Боялась ли она чего-нибудь? Замечала ли что-нибудь странное?

Маша не знала. Она и раньше не думала, что знает о Кит многое, но не подозревала, что настолько мало.

Ей задавали вопросы, много, и Маше казалось, что странные. Ей было жаль, что она ничего толком ответить не может. Усталый следователь тоже жалел и только морщился каждый раз на ее «не знаю».

Он говорил: «Ну-ну», когда Маша снова начинала тихо всхлипывать и пододвигал ей стакан с водой, и Маша, наверное, была ему благодарна, что он просто ждал, когда она успокоится.

В конце концов Маша подписала кучу бумаг — и потом жалела, что растерялась и не перечитала внимательно. Вроде бы показания свои — и еще подписку о неразглашении.

— Не ходите одна, — на прощание сказал ей следователь. — Даже в светлое время суток. Всегда предупреждайте близких, где вы. Будьте осторожны. Вашу подругу тоже предупреждали, но… она пренебрегла.

— Почему?.. — нахмурилась Маша. Что-то царапнуло. — И что значит — предупреждали? Вы знали, что это произойдет?!

Следователь недовольно скривился, не радуясь ее неудобному вопросу.

— Это сообщение с фотографией, которое вы получили, — нехотя сказал он, — убийца разослал сразу нескольким людям. Ваша подруга получала ранее подобное сообщение от убитой коллеги месяц назад. Мы… имеем основания подозревать, что убийца может так выбирать следующую жертву.

Для Маши это прозвучало как слова из детективного сериала, которые тетка Мила смотрела тоннами. Что-то жуткое, но ненастоящее и про кого-то другого.

— Имейте в виду, — сердито подытожил следователь, — разглашать это вы права не имеете, а то пустил уже кто-то в сеть слухи. Узнаю, что от вас что-то в интернет уплыло, мало не покажется. Бумагу о неразглашении вы подписали.

Он постучал пальцем с желтым от никотина ногтем по стопке документов.

Маша торопливо кивнула.

— Что вы, — сказала она. — Я понимаю. А вы… как-то охранять всех этих людей будете?

— Это как еще? — буркнул следователь. — Вам тут не кино. Как сможем, так присмотрим. Если что звоните, я визитку вам дал.

Маша снова кивнула, чувствуя некоторую вину за то, что спросила — и досаду, за то, что вину эту испытывает, хотя не должна была бы. Попрощалась и вышла наружу.

Оказалось, что еще день. И даже солнце.

Все то же солнце, которое совсем недавно блестело в волосах Кит, когда Маша ее фотографировала.

Маша сглотнула, но теперь было просто больно, а слезы почему-то не шли.

У тротуара была припаркована машина Ильи, а сам он внимательно смотрел на Машу, присев на капот.

— Поехали, — просто сказал он. — На тебе лица нет.

Маша растерялась, не ожидая его тут увидеть. Нужно же отказаться? Попросить его довезти до парковки и пересесть на свою машину? Зачем он вообще приехал? Или она тут напридумывала, и он и так до парковки ее собирается довезти?..

Маша еще немного подумала и поняла, что сил совсем не осталось. А расспросит про все она Илью попозже.

— Спасибо, — сказала она. — А… куда поехали?

— Домой, — вздохнул Илья. — Иди сюда.

Он взял ее за руку и усадил в машину.

— Я боюсь, тебе завтра будет сложно, — сказал он, отъезжая. — Костя сказал Дане, а тот растрепал всем, что ты в полиции даешь показания. Все на ушах стоят от любопытства, что где и почему.

Маша искоса взглянула на него: Илья, кажется, был сердит — хотя говорил как обычно ровным тоном, но складка между бровей выдавала его. Было немного неожиданно, что он перешел на «ты», но это как-то даже успокаивало.

— Что вам… тебе сказал следователь? — спросил Илья, на миг встретившись с ней глазами.

— Что я должна быть осторожна, — ответила Маша. — И что Кит не послушалась…

Она осеклась, вспомнив о подписке.

— А вы… ты не знаешь, какой штраф за нарушение подписки о неразглашении? — опасливо спросила она.

— Не знаю, посмотрю потом, — отозвался Илья. — Тебя заставили подписать?

— Ага, — уныло кивнула Маша.

— Я не расскажу никому, — тепло заверил ее Илья. — А что значит — Кит не послушалась? Ей кто-то угрожал?

Тут Маша вспомнила сетования следователя, что информация утекла в сеть.

— Сейчас, — сказала она. — Я посмотрю. Мне сказали, что про это в интернете написано.

Несколько минут поначалу бессмысленных запросов, потом Маша нащупала верную нить и вышла на серию статей про убийцу.

— Некропостер, — растерянно повторила она. — Странное слово.

— Некропостер — это обычно тот, кто в блоге поднимает какую-то давно уже неактуальную тему и раздувает ее.

— Тут… немного другое. Этот человек фотографирует мертвого на его собственный телефон и рассылает фотографию первым нескольким контактам из мессенджера. И постит это же фото в какую-нибудь социальную сеть от имени мертвеца. Поэтому «некропостер». Немного… то есть совсем черный юмор. Тут пишут, что полиция считает, что может быть, нет никакого серийного убийца, а есть несвязанные друг с другом несчастные случаи — и ненормальный человек, который занимается этим… некропостингом.

Маша искоса посмотрела на Илью и призналась:

— Кит получила такое сообщение с фотографией мертвой коллеги.

— То есть… те, кто получает сообщение, находятся под угрозой нападения? — медленно спросил Илья.

— Только вы никому не говорите, — нервно сказала Маша, потому что уже нагуглила, что штраф за разглашение может быть и восемьдесят тысяч рублей.

— Наказание — это меньшее, чего тебе нужно бояться, — сердито отрубил Илья.

— Ну… не знаю, — вздохнула Маша. — Я еще за машину кредит не выплатила. А про убийства тут написано, что всего два случая было, то есть… три уже, получается.

Она немного помолчала, потому что говорить про Кит как про случай было больно.

— И там пишут, что он идет по цепочке: рассылка по нескольким адресам, затем смерть одного из тех, кому пришло. Потом снова рассылка — и смерть. Порядок выбора рандомный.

Илья совсем посуровел.

— Нет никаких признаков, что я скоро умру, — попробовала успокоить его Маша.

В ней на самом деле не было большого страха. Может быть, потому что он не успел добраться, прожать сквозь усталость и боль.

Илья вздернул бровь и мельком глянул на Машу, будто проверяя, в своем ли она уме.

— Я рад, что нет таких признаков, — саркастично отозвался он. — Скинь мне ссылки, все, что нашла.

Дома ждал сердитый и обеспокоенный Глеб, который ничего не понял из ее путаных сообщений, зато сходил в магазин и приготовил яичницу с докторской колбасой.

— А все остальное я в инете заказал, — буркнул он, — завтра привезут в пункт выдачи, только оплатить нужно будет. Я подумал, чего нам мотаться, когда интернет есть.

— Да, точно, — растерянно выдавила Маша. — Ты молодец.

Маша подумала, что вот сейчас бы ей упасть в обморок, чтобы вокруг было черным-черно и никому ничего от нее не было нужно. Но реальность все никак никуда не девалась.

Маша подхватила теплого мягкого Фан-фана на руки и потерянно села на диван в гостиной. Фан-фан совсем не хотел сидеть у нее на коленях, вырывался и повизгивал.

Илья отобрал у нее щенка и заставил пойти на кухню, чтобы поесть. Глеб снова разжег газ и поставил чайник.

За чаем и яичницей Маша рассказала Глебу про произошедшее, они еще раз обсудили предупреждение полиции и долго молчали сидя за столом под плетеным абажуром лампы.

Глава 4, клумбы и соседи

В субботу Фан-фан выкопал череп.

Было солнечно и безветренно. Снег почти везде уже стаял, оставались только черные ноздреватые островки в тени у забора.

Маша и Глеб сидели на верхней ступеньке нагретого крыльца, Глеб играл в телефоне, Маша, жмурясь от солнца, смотрела за Фан-фаном, который деловито носился по двору между пока еще не заросшими травой дорожками и неровными лужайками.

Если прищуриться чуть сильнее, можно было угадать очертания бывших клумб и альпийской горки, о которых когда-то заботились дедушка и тетя Мила. Маша пыталась продолжить, но не хватало времени и чутья, так что несмотря на все указания и советы, клумбы захирели. По весне оживали только пара хост и пригорок с ландышами и первоцветами.

Маша думала о Кит. Не могла не думать. И о том, что она помнила о подруге, и о том, что та оказалась как айсберг — видно только верхушку.

И что у Кит-айсберга было под водой, ушло вместе с ней. Она больше никогда не позвонит, чтобы рассказать о новой супер-идее или чтобы вытащить Машу на обед, концерт, или выставку. Как всегда, без предупреждения, согласования и планирования.

Солнечный день зарябил в глазах радужными разводами, и Маша зашмыгала носом, пытаясь сдержать слезы.

— Это что ж, у тебя собака теперь? — громко спросил женский голос, и Маша с Глебом одновременно вздрогнули. — Здрасьте.

— Здравствуйте, Вера Петровна, — отозвалась Маша и, украдкой вытирая глаза, подошла к калитке, за которой возвышалась дородная соседка.

Глеб поднял голову, кивнул и вернулся к телефону.

Соседка не одобряла Машу, не одобряла их потемневший старый дом, ползучий шиповник, который вечно пролезал на ее участок, отсутствие грядок и запущенность клумб.

Вот тетка Мила умела отвечать так виртуозно и едко, что Вера Петровна только краснела от злости, а Маша чаще всего молчала в ответ на претензии.

Не сказать, что соседку это бесило меньше.

— Лучше бы кошку завели, — недовольно сказала Вера Петровна. — От вас ко мне мыши приходят.

— У нас нет мышей, — растерялась Маша.

И ведь каждый раз так и происходило: Маша никогда не могла угадать, какой будет следующая атака. Какие еще мыши?..

— Эмилия Борисовна собак не одобряла, — еще более недовольно сказала Вера Павловна, имея в виду тетку Милу. — А тебе она зачем? Тебя же никогда дома нет, собака выть будет… на улицу выберется, покусает кого. А мыши точно от вас идут, больше неоткуда.

— У нас никого нет, — повторила Маша, потому что была в этом абсолютно уверена. — И Фан-фан не кусается.

— Все так говорят. Эта ваша собака уже портит альпийскую горку, хотя ты и так ее запустила. Маша, я буду вызывать дератизаторов, и если вы у себя не потравите мышей, я жаловаться буду… А-a! — взвизгнула она, прерывая саму себя. — Что это?!

Маша пару секунд смотрела на нее, удивившись резкой смене тона, потом повернулась.

Фан-фан, ворча, тянул из развороченной альпийской горки какой-то желтый ком. Как будто булыжник, но с дырами и буграми, с налипшими комьями грязи.

Маша смотрела на него, пока вдруг, как бывает с картинками-головоломками, что-то щелкнуло и сошлось в один образ.

— Это череп, — прошептала она. — Череп в альпийской горке…

— Ух ты, смотри, теть Маш! — завопил в мальчишеском восторге Глеб, совсем не испугавшись.

Щенок ухватил череп за верхнюю челюсть и неловко тащил его по дорожке к крыльцу. Нижней челюсти у черепа не было.

— Это череп! Это что, череп?.. Человеческий же! — взвизгнула Вера Петровна. — Это же в полицию звонить надо! Маша, в полицию звони!

— Зачем в полицию? — рассеянно спросила Маша, не в силах оторвать взгляд от черепа и пытаясь сообразить, кто его в клумбу спрятал — дед или тетя Мила.

— Да ты как всегда вареная! — с досадой ахнула соседка. — Я сама сейчас позвоню! Это ж надо!.. А мне эта горка никогда не нравилась, прям чувствовала от нее гадость какую-то!

— Подождите, Вера Петровна! — встрепенулась Маша, поняв, что сейчас вот-вот они попадут в ситуацию хуже некуда. — Подождите, не надо полицию! Это.. это ненастоящий череп, ненастоящий совсем!

Но соседка ее не слышала. Вытащив телефон из кармана засаленного рабочего пуховика, она уже шагала дальше по дороге, хлопая по лужам черными калошами.

— Полиция! — вопила она в трубку. — Полиция! Приезжайте, нашли череп! Собака выкопала череп человеческий! Трубино! Тру-би-но!

Вера Петровна была из тех людей, которые всегда кричали, разговаривая по телефону.

Маша схватилась за голову.

Потом похлопала ладонями по ушам.

В ужасе посмотрела на Глеба, который недоуменно поднял брови.

А мысли все не приходили.

— Что делать? — спросила она неизвестно кого.

И, конечно, никто не ответил.

Маша отняла у Фан-фана злополучную находку и прогнала их с Глебом в дом.

— Сиди тихо, — не слушая его вопросов, повторяла она. — На всякий случай приготовь документы, но вообще не высовывайся, как будто тебя нет. И… помой Фан-фану лапы, пожалуйста.

Участковый приехал очень быстро, и четверти часа не прошло, а Вера Петровна, увидев его машину из своего окна, незамедлительно выскочила из дома.

Во двор Машиного дома они с участковым вошли одновременно. И так же одновременно ахнули.

Маша снова сидела на крыльце, рассеянно смотрела вдаль и полировала тряпочкой череп на коленях. Череп был вымыт и очищен от земли.

— Это же вещественное доказательство! — гаркнул участковый и отобрал череп.

Потом опомнился, положил его на ступеньку и стал доставать из кармана перчатки и пакет. Маша хмуро смотрела, как он все роняет, суетится, а потом чертыхается, обнаружив, что череп не влезает в пакет по размеру.

Она сошла с крыльца и встала рядом с участковым.

— Здравствуйте, Евгений, — печально сказала она. — Вы извините, тут ошибка получилась. Этот череп ненастоящий, он пластиковый. Дедушка его там спрятал в шутку. Я Вере Петровне хотела сказать, но не успела. Я звонила в опорный пункт, но там сказали, что вы уже уехали.

— В смысле ненастоящий? — участковый подозрительно прищурился на череп в своих руках. — А вы откуда знаете, как меня зовут?

Посмотрел на нее и отодвинулся. Он был крепкий невысокий молодой человек с намечающимся брюшком, а Маша оказалась выше его на полголовы.

— Вы в январе приезжали, знакомились со всеми, — напомнила Маша. — Когда в должность вступили.

— А-а, ну это да. Это да, — кивнул полицейский. — Но череп забрать надо. Оформим все, как надо, подтвердим, что не настоящий… и вернем.

— Не надо, — уныло попросила Маша. — Вдруг вас ругать будут. Он правда ненастоящий. А мне важен… ну, как память. О дедушке.

Она посмотрела на презрительно скривившуюся соседку, на немного растерянного участкового, который все пытался прикинуть, как уместить череп в пакет.

— Пожалуйста.

— Ты, Маша, не лезь, — вступила Вера Петровна. — Сказано же, по правилам надо делать. Что ты вцепилась, если пластмассовый? Не сломают же, а проверить надо. Вызов-то был. А там мало ли что. Вы уж проверьте, по-серьезному, гражданин участковый.

— Да вы не беспокойтесь, — легкомысленно отмахнулся Евгений, взял череп рукой, обернутой в пакет, и пошел к калитке.

Череп он держал как принц Гамлет в кино — и, может, про себя так и думал, а Маша вдруг поняла, что все это их участковый воспринимает как шутку, да и череп везет к своим, чтобы поржать.

Ведь никаких бумаг он не оформлял, а наверняка полагается.

Маша сглотнула и пошла следом. Череп выносить за пределы забора не стоило.

У самой калитки участковый замешкался: зазвонил телефон. Маша опустила руку, остановившись за миг до того, чтобы схватить его за плечо.

Женский голос в трубке так громко визжал, что услышала даже Вера Петровна, которая стояла дальше.

— Ого, случилось, наверно, что-то, — с любопытством сказала она.

— Да ты чего, — удивленно говорил Евгений. — С ума сошла? Чего кричишь? Да я на работе. Ну. В Трубино. Чего ты орешь? Чего?.. Череп вот… нашли. Проверять везу. Да, в крайнем доме. Что значит «вернуть»? Слушай, не твое это дело! Чего ты лезешь! Я при исполнении вообще-то! Поняла?! Чего?.. Ну чего ты сразу-то… да нет, я же не… Ну Иннуль, ну правда, не хотел тебя обидеть… Да сейчас, сейчас… Да понял я!

Он повернулся, не отрывая телефон от уха, едва не столкнулся с Машей, сунул ей череп вместе с пакетом и рванул к машине. Оттуда он козырнул им и уехал.

Маша вцепилась в череп обеими руками и никак не могла поверить, что все так легко обошлось.

Потом вспомнила про соседку и решила идти в наступление.

— Странный он, правда? — с наигранным возмущением сказала она Вере Петровне. — Все бросил и уехал. Даже бумаги не оформил.

— И точно, — рассердилась Вера Петровна. — Совсем охамели! Напишу на него жалобу, нет, позвоню сейчас в участок, нажалуюсь! Чего это!

— Да не надо, — с досадой сказала Маша, поняв, что зря начала. — Смотрите, поругаетесь с ним, а вас за ложный вызов оштрафуют.

Она подняла череп и показательно повертела им, старательно следя, чтобы глазницы его были направлены в сторону сада, а не соседки.

— Он же ненастоящий. Скажут, шум на пустом месте и оштрафуют. Они за своих стоят горой.

В этом Маша была не уверена, потому что с полицией имела дело всего несколько раз в жизни. Но соседка тем не менее поддалась уговорам и, ворча, отправилась к себе.

— И что теперь с ним делать? — вздохнула Маша, входя в гостиную.

Глеб пожал плечами. Весь разговор он слышал через окно и сильно разочаровался, узнав, что череп не настоящий и расследования не будет.

— Давай его на забор повесим, как у бабы Яги, — предложил он.

Маша посмотрела на него, потом отвела взгляд и поставила череп на одну из книжных полок, лицом от двери.

— Ты что, — сказала она, — соседка нас за это съест. Да и кто-нибудь еще может череп этот разглядеть.

Маша опять вздохнула.

— Ну и что? — удивился Глеб. — Ты же сказала, что пластиковый.

— Я соврала, — ответила Маша.

Они немного постояли рядом, плечом к плечу, разглядывая злополучный череп. Его круглый желтоватый затылок чем-то напоминал ком сдобного теста. А ведь хорошее было утро, солнечное. Не самое веселое, конечно, но…

— Давай булочек с кремом наделаем, — сказала Маша. — С заварным кремом.

Глеб оживился.

— Давай! Только ты сама тесто делай. Я крем мешать могу и булки лепить. А этот череп старый? Очень или не очень? Чей он?

— Очень старый, — сказала Маша. — Очень-преочень. Никто не знает, чей. Подожди тогда, я проверю, всего ли у нас хватает по рецепту.

Ближе к вечеру приехала та, что была страшнее и соседки, и участкового, и черепа вместе взятых.

— Мара! — рявкнула она, заходя. — Почему опять не заперто?

— Привет, мам, — растерянно сказала Маша, почти в один голос с Глебом: «Привет, ба!»

Мама всегда приезжала без предупреждения. И не терпела, если Маша удивлялась ее приезду.

Вот сестра Галя звонила, когда выезжала. Писала, что села на электричку и вышла на станции. Подъезжая к Трубино, писала, что видит сломанный шлагбаум. Она тоже терпеть не могла вызывать удивление своим приездом — а Маша, получая очередное сообщение на телефон, обычно хихикала, вспоминая старую страшилку «Девочка-девочка, черный гроб уже едет по твоей улице. Девочка-девочка, черный гроб уже у твоего дома».

— Ну, еле добралась, — сердито сказала мама, потом шагнула в сторону, подпихивая кого-то перед собой. — Я сегодня с Митенькой приехала, ты небось уже не помнишь Митеньку?

Маша в смятении посмотрела на высокого молодого человека, который ответил ей немного стесненной улыбкой.

— Извините, что без предупреждения, — мягко сказал он.

Маша его не помнила. Мягкие черты, немного полноватый, русоволосый и сероглазый. Он не был похож на кого-то из родственников — а мама очень любила собирать вокруг себя ближних и дальних родственников, ей нравилось ощущать себя главой клана. Она не первый раз так привозила кого-нибудь познакомиться и показать «родовое гнездо».

Маша и половины этих родственников не могла запомнить по именам — только по лицам.

— Это Милкин пасынок, — пояснила мама, по-хозяйский указывая гостю, куда вешать куртку. — Вы с ним в детстве играли. Аркашин сын.

Дядю Аркадия, бывшего мужа тетки Милы, Маша помнила. И да, там был какой-то мальчишка, когда они приезжали в гости. Их заставляли играть вместе, но мальчишка был старше и злился, что его посадили нянькой с мелкими.

— Отец умер в декабре, — сказал Дмитрий. — Я переехал недавно, и вот, думал возобновить знакомство.

— Мои соболезнования, — отозвалась Маша. — Очень жаль.

Дмитрий неловко пожал плечами.

— Спасибо.

— Да чего мы в прихожей толчемся, — вмешалась мама. — Пойдем в гостиную. Маш, есть свежий чай? Мы с собой вот фрукты привезли и домашнее вино, меня угостили. А я как раз хотела сегодня к тебе приехать, посмотреть, как вы тут с Глебом. Ну и позвала Митеньку, ему веселее будет в компании сверстников. Мара! Это что, собака?..

— Спасибо. Конечно, чай есть, — сказала Маша. — Да, мам, собака. На работе щенков раздавали, и я взяла. Мы как раз булочек напекли. А может, вы голодные? У нас тушеные овощи с курицей.

Глеб угрюмо принял пакет с фруктами у Дмитрия и, когда тот отвернулся, поверх его плеча незаметно скорчил Маше недовольную рожу. Глеб не хотел делить булочки с незваными гостями, да и в целом не особо радовался тому, что теперь придется весь вечер сидеть за столом, слушать истории о родственниках и замечания от бабушки про сутулую спину, локти на столе и отсутствующие манеры.

— Какой у вас дом… интересный, — с вежливым любопытством сказал Митя, усаживаясь за круглый стол в гостиной.

Маша, расправляя скатерть на столе, огляделась.

Может, для непривычного человека ее дом действительно выглядел необычно? Маша здесь провела всю свою жизнь, и ей нужно было напрячь воображение, чтобы представить, как это выглядит со стороны.

Не заваленная разномастной мебелью дача, но и не стильный коттедж из глянцевого журнала, просто старый уютный дом. Серо-зеленые обои, грубоватая мебель из мореного дерева: книжные шкафы вдоль длинной стены, высокий футляр напольных часов, сервант с посудой и комод. Из украшений только многочисленные фотографии тех, кто здесь жил, тети-Милины вышивки и бабушкино вязание, ажурные пожелтевшие салфетки с узорами-ананасами и серое вязаное покрывало на диване.

И сувениры на полках с книгами.

— Да нет, — неуверенно сказала она. — Дом как дом.

Глеб плюхнул поверх скатерти глиняное блюдо с булочками, и вызывающе посмотрел на Машу — судя по количеству булок, часть он припрятал. Маша поджала губы, скрывая улыбку, но Глеб ее суровым видом не обманулся и ухмыльнулся в ответ.

— Что вы там переглядываетесь? — сурово спросила мама. — А почему сервиз не в серванте? Где бабушкин сервиз с голубыми цветами? Разбила, да?..

— Да не разбила, переставила, — с досадой ответила Маша. — Глеб, принеси, пожалуйста.

— Давайте я помогу, — вскочил Дмитрий, явно тяготясь тем, что он сидит, пока остальные суетятся.

— Не надо, — буркнул Глеб, а мама воскликнула:

— Ты же гость, Митенька, сиди-сиди, не беспокойся.

— Тетя Алла, — взмолился Дмитрий, — ну хоть чем-то давайте помогу. Да мне и интересно посмотреть, как в других комнатах. Всю жизнь в квартирах жил, думал, что в деревне, ну, э-э-э, такое все, деревенское. Типа ковры на стенах, мебель из фанеры. А тут так уютно. Как будто… домой вернулся.

— Митенька, — умилилась мама, — ну что ты сразу не сказал. Давай я тебе все тут покажу.

Дмитрий с готовностью кивнул.

— В подвал не ходите, — тихо сказала Маша.

— А что в подвале? — с любопытством спросил Дмитрий.

Маша пару секунд смотрела на его открытое добродушное лицо.

— Там лампочка перегорела, — наконец сказала она. — А ступеньки крутые. Опасно.

— Да кому этот подвал нужен, — отмахнулась мама. — Идем, Митенька.

Пока они ходили по дому, Маша и Глеб разогрели еду и расставили посуду на столе. Глеб откровенно бесился, прислушиваясь к шагам и отголоскам разговоров, но Маша похлопывала его по плечу, успокаивая.

— Мама любит дом показывать, — сказала она. — Даже тетя Мила ничего с этим сделать не смогла.

— Да знаю, первый раз что ли, — с досадой ответил Глеб. — Я только раньше не понимал, что это так мерзотно, что кто-то чужой в доме шарит.

«Повзрослел, — подумала Маша. — И к дому привык, тоже своим считает».

От этого было приятно, что кто-то кроме нее любит этот старый странный дом. Мама вот не любила, и Галка тоже, но это не мешало им хвастать настоящим родовым гнездом, которому больше ста лет.

Гости спустились со второго этажа очень довольные и сели за стол. Дмитрий невероятно вежливо хвалил все — тушеные овощи, салат, чай, посуду, так что Маше в какой-то момент даже стало неловко.

— А это у вас… лампа какая-то? — щурясь, спросил он. — Вон там, на полке. Как-то резко свет по глазам бьет.

Маша не сразу поняла, о чем он. Проследила за его взглядом — на книжной полке не было никаких ламп…

Череп стоял. Ну как же она забыла про череп?

Мама вдруг охнула:

— Машка, это что там у тебя? Это что, череп стоит? Что за дурь?

Маша, холодея, резко встала.

— Подожди, сейчас, — забормотала она, торопливо хватая полотенце со спинки стула.

Под удивленными взглядами гостей она быстро замотала череп в льняную ткань и унесла в соседнюю комнату, суетливо прося прощения на ходу.

Мысли ее заняты были совсем другим, поэтому говорила она бессвязно и глупо, но Дмитрий вежливо улыбнулся, когда она вернулась, а мама отчего-то молчала.

Это Машу тоже заставило занервничать — обычно мама не молчала, мама высказывала все сразу, выясняла и докапывалась до сути на месте.

Возможно, тот следователь, который допрашивал Машу после смерти Кит, мог чему-нибудь научиться у ее мамы.

Но мама расспрашивать не стала, она выглядела необычно встревоженной, а потом посмотрела на часы и засобиралась.

Мама никогда не оставалась в доме на ночь.

Дмитрий («да называйте меня Митей, и давайте на ты») многословно поблагодарил за гостеприимство, мама выговорила Маше за то, что та не подумала и выпила вина — а надо было не пить, чтобы подвезти их до станции. Уставший от гостей Глеб начал язвить, получил пару замечаний — и Маша, чтобы всех успокоить, вызвала такси до Щелково за свой счет.

Выдав на прощание головомойку за бездумную трату денег, мама уехала, прихватив с собой Митю.

Около десяти вечера написал Илья, и Маша сначала подумала, что это по работе, но это было всего лишь «как у тебя дела? как Фан-фан?». Маша поймала себя на том, что улыбается, и само это сообщение вызвало радость. Это было странно.

«Все в порядке, — написала она в ответ, потом поколебалась и продолжила. — Фан-фан выкопал череп в клумбе. Соседка вызвала полицию, потому что испугалась. Но все обошлось»

Она отправила, а потом подумала, что это слишком много информации, зачем вообще столько, надо стереть — но не успела, Илья прочитал.

Он начал писать в ответ, потом перестал, снова начал — и позвонил.

— Настоящий череп? — с веселым любопытством спросил он. — Птичий или животного какого-то?

— Нет, — вздохнула Маша, — наверное, человеческий. Это дед закопал или тетка моя, я не знаю. Он у нас раньше дома стоял, потом они зачем-то спрятали.

Вообще, вдруг подумала она, это ведь может быть важным. Зачем они это сделали? Череп был частью наследства, его хранили либо в гостиной, либо в комнате, которую дед и отец использовали как рабочий кабинет. Маша туда практически не заходила и потому не знала, когда именно пропал череп. Мама вон вообще про него забыла — или наоборот, вспомнила, и потому не стала расспрашивать.

— Ясно, — сказал Илья, — очень любопытно. Марфа, ты… что-то подозрительное сегодня видела?

— Нет, — ответила Маша. — Все было как обычно, правда.

Илья выразительно вздохнул.

— Я почитал и поговорил с парой знакомых, — сказал он. — Мне кое-что пришло в голову, но… я завтра тебе напишу. Иди уже спать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — с заминкой отозвалась Маша.

Она только сейчас с невольным стыдом подумала, что и суматоха с черепом, и приезд мамы — все заставило ее почти забыть о Кит.

Глава 5, камеры и плесень

Наутро Илья написал, что приедет и привезет камеры видеонаблюдения. Видимо, это и была его идея, о которой он вчера говорил.

Маша минут десять смотрела на экран телефона в ужасной растерянности, пытаясь понять, чего в ней больше — благодарности за помощь, благодарности за беспокойство, сомнения в том, зачем он это делает, сомнения в том, что она должна сделать в ответ.

Фан-фан в это время носился по двору, а Маша, завернувшись в старую теплую куртку отца и постоянно поправляя сползающие очки, ждала, когда он сделает все свои утренние дела.

Три или четыре раза она начала писать сообщение в ответ, мол, спасибо, но не нужно, потом — спасибо, но не хочу тебя напрягать, потом — спасибо, это будет очень здорово, но так и не решила, какой вариант лучше — и позвонила.

— Привет, — неловко сказала она. — Я по поводу видеонаблюдения. Не уверена, что… не хочу тебя напрягать. Тем более в выходной.

— Все нормально, — нетерпеливо отозвался он. — Я бы не предложил, если бы был занят. Но если ты сама не можешь, то давай в другое время. Но я советую тебе как можно быстрее это сделать. Для безопасности.

Маша кивнула. Потом поняла, что он не видит, и сказала в трубку:

— Да… я поняла. Хорошо, спасибо большое. Мы будем ждать.

Она позвала щенка домой, торопливо умылась, надела контактные линзы и пошла готовить завтрак. Глеб уже не спал и подтянулся на запах яичницы с помидорами и гренок. Он натер сыр, достал тарелки и чашки, налил чай и без особого удивления выслушал новость о том, что к ним приедет Илья. Маша опасалась, что Глеб будет недоволен очередным гостем, но Глеб наоборот обрадовался.

— Хорошо, что я булочки вчера припрятал, пойдут к чаю, — довольно сказал он.

После завтрака они ударно потрудились, убирая дом — Фан-фан, заливисто лая, носился за пылесосом и пытался перегрызть шланг, Глеб дважды чуть не наступил на него, потом Маша отобрала у них пылесос — Глеб пытался почистить тюлевые занавески, и это чуть не закончилось печально для всех участников процесса.

Когда приехал Илья и посигналил у ворот, Глеб как раз протирал тряпкой шкаф в прихожей и бурчал, что плесень не оттирается и надо ее чем-то побрызгать.

Маша пошла открывать ворота и только на крыльце ее догнал смысл его слов. Она споткнулась и едва не отдавила лапу Фан-фану, который бежал следом за ней.

У нее не было времени долго думать, Илья ждал, но пока она шла к воротам, посматривала на дом и на поблекшую на солнце тонкую рябь, покрывавшую стены и наличники окон. Плесень, которую Глеб не мог видеть, но все же видел.

Ее вообще не должно было быть, но она ползла по деревянным панелям, и слабый сладковатый запах гнили уже чувствовался на крыльце.

Маша подхватила на руки Фан-фана, прижала к себе его плотное теплое тельце, и это вернуло ее в реальность, к темно-серой машине Ильи, к солнечному полдню и весеннему прохладному ветру и тихому скрипу ветвей.

Илья завел машину во двор и припарковал перед дверью гаража. Он улыбнулся Маше, потрепал Фан-фана по загривку и крепко пожал руку Глебу.

Маша подумала, что Илья всего третий раз приезжает к ней домой, но он здесь настолько к месту, насколько не была мама, которая знала дом еще со своего детства.

В багажнике у Ильи лежали коробки с камерами, инструменты и провода. Ближайшие пару часов все трое провели изучая инструкции к камерам, руководства в интернете и провода в доме. Илья созвонился с другом, который занимался видеонаблюдением и тот консультировал его по телефону.

— Это у деда брат военный был, поэтому в восьмидесятые тут всю проводку заменили на ту, что он принес… не знаю откуда, может, со склада взял, — поясняла Маша, когда Илья удивился толстым проводам и своеобразным выключателям света. — Говорил, что эта проводка надежная и вообще не горит. А вот щиток, но это еще советский, новый у ворот на столбе висит.

Мужчины решали, от какого щитка лучше тянуть питание, а Глеб с Машей распаковывали камеры.

Маша думала, что они управятся к обеду, но окончательную настройку завершили уже затемно, в шестом часу. К тому времени они уже не шутили, устали и просто перекидывались короткими фразами, разбираясь с китайским интерфейсом программы для камер. Глеб включил переводчик на экране телефона и кое-как им удалось довести до ума все дело — на экране домашнего ноутбука у Маши появилась иконка программы, с помощью которой она могла видеть изображения с пяти камер вокруг дома. Всего камер было шесть, но одна оказалась бракованной.

— Капризная какая-то программа, — вздохнул Илья, явно уязвленный тем, что она никак ему не давалась. — Смотри, вот эти две камеры периодически теряются, здесь кнопка, нажимай, чтобы обновить коннект. Понятно или нужно записать тебе?

— Все понятно, — ответила Маша. — Вроде.

Глеб и Илья вздохнули совсем синхронно. Фан-фан к тому времени уже поел и давно спал, свернувшись на своей лежанке.

— Может, тебе лучше позвать кого-то из своих, чтобы пожили пока… ну пока все не разрешится? — спросил Илья. — Без обид, Глеб. Вас двоих как-то мало для безопасности.

Глеб насупился и независимо пожал плечами.

— Мама не любит здесь жить, — ответила Маша. — И сестра тоже. Они ужасно гордятся домом, тут наша семья больше ста лет живет, но сами ни за что. Ну… это семейное, там куча обид всяких была и все такое. Я им не говорила про свою ситуацию, не знаю, как они отреагируют.

— Зря, — коротко отозвался Илья, но больше ничего не говорил.

Маша пошла разогревать ужин, а Глеб под руководством Ильи немного поправил камеры, чтобы обзор был лучше.

После ужина Илья собрался домой, и Маша вышла его проводить.

— Я сразу не спросила, но сколько стоили камеры? — спросила она, придержав Илью за рукав, перед тем как он сел в машину.

— Не очень много, — уклончиво сказал он.

— Но я бы хотела вернуть эти деньги, — настойчиво сказала Маша. — Ты не обязан мне помогать.

— А если мне просто хочется это сделать?

Маша нахмурилась.

— Почему? — неловко спросила она. — Ты не думай, я благодарна, но не очень понимаю, почему ты помогаешь.

Илья хмыкнул и вдруг неожиданно ласково улыбнулся.

— Ну… я так ухаживаю? — сказал он. — Я думал, это понятно.

— Ой, — ответила Маша, которая об этом не думала.

Илья расхохотался.

— Прости, — сказала Маша. — Я не догадалась.

— Это не страшно, — заверил ее Илья. — При условии, что ты не против.

Он слегка откинулся назад, чтобы посмотреть ей в глаза, и уже серьезно повторил:

— Ты же не против?

Маше стало зябко, потому что — ну что за вопросы? Кто такое спрашивает? Хотя это же Илья, он всегда такой. Вот понял, что она все это время не соображала, что происходит, и стал максимально прямолинейным.

— Не против, — выдавила она и неловко улыбнулась в ответ.

— Ну и отлично, — с видимым облегчением сказал он. Он нащупал ее пальцы и пожал. — Увидимся завтра. Будь, пожалуйста, осторожна.

Он уехал, а Маша вернулась домой, пытаясь уложить это все в голове — но для этих двух… трех дней — Маша, не забывай о Кит, — событий было слишком много.

Слишком разные и слишком непривычные, они не укладывались друг с другом, и Маше не хватило сил на них всех. Надо по одной, подумала было Маша, но отбросила их все, сосредоточившись на шуршании гравия под ногами и шорохе ветвей по крыше дома.

На крыльце ее ждал Глеб, он поглядывал то в телефон, то щурился в темноту двора.

— Все нормально? — спросил он.

Маша кивнула, подумав, как глупо и киношно внутри головы звучат мысли о том, что за ней может охотиться какой-то убийца. Дом существовал на самом деле, Маша и Глеб в нем, еще спящий Фан-фан — но и все, в этой ночи не было места никому другому.

Только Глеб не выглядел спокойным. Он запер за ней дверь, потом прошел в комнату и встал у дивана, поглядывая наружу через щель в занавесках, которые сегодня чудом пережили уборку. Потом задернул более плотные гардины и скривился, о чем-то задумавшись.

Маша кивнула на ноутбук, который стоял на обеденном столе и слабо светился. В запущенной программе наблюдения в пяти квадратах мелькали серо-белые мошки.

— Ты что-то увидел там?

Глеб отрицательно покачал головой.

— Теть Маш, — поколебавшись, сказал он. — Тут вот я спросить хотел…

Он снова замялся, болезненно кривясь.

— Что-то случилось? — осторожно спросила Маша и присела на край стула.

Глеб взъерошил волосы и явно уже недовольный, что начал разговор, сказал:

— Ты не подумай, что я псих какой… но… тут тетка странная ходит. Я видел ее несколько раз. Я не знаю, как она заходит и как так быстро сбегает. Может, соседка? Больная какая на голову?

Маша на миг замерла.

Первым порывом было встать и уйти, чтобы обдумать.

Она так всегда делала, когда жила одна. Ходила по дому, думала или говорила вслух, а половицы скрипели, и… когда еще она не поругалась с родственниками, то ей отвечали.

— О боже, — растерянно сказала она, потому что нельзя было не ответить.

Это было слишком важно. И уйти подумать тоже нельзя было. Глеб не понял бы.

— Что? Ты чего, теть Маш? Знаешь, кто это, да?

— Расскажи, что ты видел? Смог разглядеть подробности? Поговорить?

— Да не, говорю ж, сбегает она сразу. Я ей говорю: полицию вызову, а она все равно мелькает. И… ты знаешь, тихо как-то. Тут же пол скрипит как не знаю что, а ее не слышно. Ну она такая, высокая, худая, волосы короткие.

Глеб пошевелил пальцами у головы, изображая кудри, и выжидательно уставился на Машу.

Маша поняла, о ком он говорит. Она ведь тоже ее видела. Желание встать и уйти усилилось, но Глеб все еще смотрел и ждал ответа, и Маша не могла молчать. Как никогда больно стало, что рядом больше нет ни деда, ни тетки Милы, ни отца. Никого, и она одна, и ее не готовили к этому.

Но возможно же, что Глеб просто видит, что он не наследник, и… что скажет Галя… и мама? Маша нащупала в кармане ножнички, но привычное ощущение металлического холода и ребристых насечек не успокоило. Оно наоборот напомнило о том, о чем Маша вовсе не хотела думать.

— Слушай, Глеб… — начала было Маша, но поняла, что слова не идут. Они словно застряли внутри.

Как будто пока не сказанные, они не имели силы, и реальность все еще оставалась привычной.

— Знаешь, ну, — еще медленнее, чем обычно, произнесла она, — это сложно. Я… давай попозже поговорим.

И она все-таки сбежала, оставив Глеба хмуриться.

Глава 5 (продолжение)

По дороге на работу Маша пыталась читать — в пятницу она оставила машину на служебной стоянке и поэтому сейчас ехала на метро. Нашла несколько пабликов и телеграм-каналов, где обсуждали современные преступления, и некропостера в том числе. Но мысли постоянно сбивались на Глеба и то, что она должна была ему рассказать. Потом она вспоминала Кит, и прикусывала губу, потому что теперь даже не могла написать ей и рассказать о том, что произошло. Как это несправедливо, как больно, что у Кит, такой молодой, отняли всю жизнь. Все ее планы, надежды, всю ее.

В одном паблике с тру-краймами Маша нашла ссылку на форум, где парочка энтузиастов обменивалась длинными простынями текста с рассуждениями и анализом доступных данных про некропостера. Маша едва продралась сквозь слова — было неприятно, как азартно и вовлеченно они обсуждают все эти дела, жалея не жертв, а то, что о случаях мало информации. Единственное, что она нашла существенного — то, что между убийствами проходило не менее двух недель. Как будто убийца выбирал. Присматривался.

Маша оглянулась вокруг — был ли убийца в забитом людьми вагоне метро? Смотрел ли он на нее именно сейчас? Или он выбрал на кого-то другого?

Страха она все еще не ощущала, только неприятный холодок на шее и рассердилась на себя из-за этого. Страх был бы нормальной реакцией, настоящей. А у нее и это не получалось.

Но в любом случае, если эти люди правы, то у нее есть две недели, а бояться нужно будет начать позже.

И, значит, надо успеть все рассказать Глебу.

А может… наоборот? Оставить Глеба в покое, не рассказывать ничего, и пусть эта цепь прервется. Глебу, возможно, будет лучше.

А дом… что дом.

После пересадки на кольцевую у нее разжужжался телефон — посыпались сообщения. Илья написал, что он уже приехал на работу и спросил, не надо ли ее встретить у метро. Потом прислал «тут все не переставая говорят о том, что случилось в прошлый понедельник».

Откуда?.. Маша вспомнила о чем ее предупреждал Илья — Даня разболтал (не иначе, как в курилке) о том, что она в полиции, ну и наверняка, кто-нибудь потом почитал новости и сложил два и два.

Пришло несколько сообщений с неизвестного номера: «Привет это Дима». «Дима, который приезжал в гости в субботу». «Прости, глупо как-то звучит, надеюсь, ты поняла, о ком речь. Попросил твой номер у тети Аллы. Ты не против поболтать иногда?»

Со смешанными чувствами Маша добавила его номер как «Дима пасынок тети Милы», и осторожно ответила, что поняла, кто это, но прямо сейчас болтать не может, едет на работу. Дима показался ей неглупым и приятным человеком, но она не ожидала, что тот решит продолжить общаться. О чем им вообще разговаривать?

Она ответила Илье, что сама доберется, он написал «Поздно, я уже возле станции, жду тебя», и Маша вдруг поняла, что улыбается.

Заодно она расскажет, что успела по дороге прочитать. В офисе это было бы как-то неуместно обсуждать.

Дима тоже что-то писал, присылал смайлики, но Маша решила почитать потом и смахнула сообщения с экрана.

На работе, вопреки опасливым ожиданиям Маши, никто не набросился на нее с порога, коллеги поглядывали искоса, здоровались чуть сердечнее, но не расспрашивали.

Возможно, их отпугивал серьезный вид Ильи, который шел рядом. Илья как раз обдумывал то, что рассказала Маша, и лицо у него был не самое дружелюбное.

Он проводил ее до отдела, легко пожал ее пальцы и удалился.

Коллеги встретили Машу смущенным сопением.

— Прости, Маш, — почти хором сказали они.

— Я не думал, что все так возбудятся, — сумрачно сказал Даня. — Там просто в тот день Серега спросил, когда баннеры будут готовы, которые ты начала делать, а я сказал, что тебе пришлось уйти, а он давай бубнить про безответственность, а я говорю, что у тебя важные обстоятельства, а он такой…

— Да ладно, ладно, — торопливо сказала Маша. — Да это не самое страшное. Ничего, не переживай.

Даня покивал, вздыхая.

— Так а что там случилось-то? — спросил он. — Говорят, ты стала свидетелем убийства?

Маша нащупала в кармане худи свои ножнички и сжала.

— Да, — сказала она. — Мою подругу убили.

Потом ей пришлось рассказать это еще раз пять, всем, кто под разными предлогами заглядывал в их кабинет.

Хуже всего было на обеденном перерыве — когда Маша пошла в комнату отдыха разогревать еду, ее окружили коллеги — и те, кто были в курсе, и те, кто нет. Ей советовали адвоката, психолога, пытались выяснить подробности, рассказать о своем похожем опыте, и Маша замерла в центре толпы с кривой улыбкой и лотком в руках. Она кивала и отвечала невпопад, а еще чувствовала, что уплывает, не успевает за чужими словами.

— Коллеги, — воскликнул знакомый голос за ее спиной, и высокий тембр легко перекрыл весь гомон. — Ну что это такое в самом деле? Обеденный перерыв заканчивается, а мы не можем попасть в комнату отдыха. Очень вас прошу перенести все личные обсуждения в другое место. Да-да, Инночка, я все понимаю, но это очень нехорошо по отношению к коллегам.

Маша чихнула от сладкого с кислинкой запаха духов, а Лина подхватила ее за локоть и потащила куда-то в сторону.

Маша, все еще не очень хорошо соображая, шла, запинаясь, туда, куда ее вели. Лина была на полголовы ниже Маши, изящная и тонкая как статуэтка, но силы в руках у нее было хоть отбавляй. Она довела Машу до уголка в конце этаже, где стоял кулер, диванчик и пальмы в кадках, усадила Машу и отобрала у нее лоток.

— Марфочка, ну вы как? — обеспокоенно спросила она, наклоняясь и заглядывая ей в глаза. — Я смотрю, вы совсем бледная.

Лина сходила к кулеру и принесла ей стаканчик с ледяной водой.

— Пейте, — велела она, и Маша послушно выпила.

Зубы заломило (а в одном, кажется, слишком сильно) и эта боль отрезвила Машу.

— Спасибо, — сказала она. — И за то, что там помогли. А я растерялась.

Лина поджала губы.

— Вы просто очень вежливая, — сказала она. — Надо было сразу уйти.

Маша слабо улыбнулась ей. Это Лина могла с энергией самоходной артиллерийской установки разогнать толпу людей и не переживать, что кто-то о ней плохо подумает. Вероятно, ей сложно представить, что можно жить как-то иначе.

Маша устыдилась, поймав эту мысль.

— Не забудьте поесть, — строго сказала Лина. — Иначе сил не будет. И если хотите, приходите к нам, у нас есть своя микроволновка рядом. Я своим всем сказала, чтобы они вас вопросами не донимали.

Маша растроганно улыбнулась.

— Спасибо, — повторила она.

— Все-все, Марфочка, — замахала на нее Лина тонкой рукой с ровным маникюром. — Вы тут посидите, отдохните и возвращайтесь, а я по делам побегу. Обеденный перерыв уже все.

Когда стук ее каблуков затих, Маша вернулась к себе и за компьютером пообедала холодным рагу.

Она хотела побыстрее разобраться с задачами, но все получалось кое-как, внимание терялось, рассеиваясь среди глыб, которые наполнили голову. За час до конца рабочего времени Костя постучал ее по плечу:

— Маш, ты иди домой, — сказал он. — Если какие срочные задачи, давай, мы с Данькой доделаем.

Даня кивнул, соглашаясь.

— Все в порядке, — тихо сказала Маша. — Я…

— Маш, ну не геройствуй, — сказал Костя. — На тебе лица нет. Иди домой, отдыхай.

У нее не было сил улыбнуться по-настоящему.

— Спасибо, — сказала она и быстро нащупала в кармане ножницы.

От того, как люди были добры к ней сегодня, вдруг захотелось разрыдаться. Маша отловила это чувство и задавила.

— Я все срочное сделала, — сказала она. — Сейчас отпишусь проджект-менеджеру и пойду. Ты прав, я прямо уже расклеилась.

Костя и Даня с облегчением попрощались с ней, и Маша, закруглившись с делами, накинула куртку и пошла к машине.

Уже издалека она увидела мягкий желтый свет — на крыльце горел фонарь.

Глеб и Фан-фан ждали ее на улице — вечер был теплый, Глеб сидел на ступеньках и играл во что-то на телефоне, краем глаза приглядывая за щенком. Фан-фан сосредоточенно обследовал пока еще сухие плети девичьего винограда у дальнего забора.

После ужина они помыли посуду — в этот раз была очередь Глеба, Маша только вытирала и расставляла. Потом, поколебавшись, она позвала его в гостиную. Можно было бы и на кухне поговорить, но Маша подумала, что раз такое дело, надо провести его как-то официально что ли.

Маша всю дорогу домой крутила в голове этот разговор, но так и не придумала, как его нормально начать. Они сели за круглый стол и одновременно протянули руки, чтобы остановить качающуюся лампу под бахромчатым кружевным абажуром. Потом Маша прикусила губу и посмотрела на Глеба. Глеб ответил таким же беспокойным взглядом.

— Про ту тетку… Ты их видишь, — сказала Маша. — Видишь их, как и я.

— Кого? — запнувшись, спросил Глеб.

Маша сцепила перед собой руки и произнесла:

— Мертвых. Эта женщина мертвая.

Они молчали, и Маша чувствовала… нет, она боялась, что сейчас Глеб ее не поймет. Или будет опасаться, если подумает, что она сошла с ума.

— Я не понял, — сказал Глеб. — Как это? Как… у бабушки?

Они встретились взглядами и одинаково усмехнулись. Смеяться над работой бабушки — Машиной мамы — было негласно запрещено. Даже тетя Мила в свое время ничего не сказала, но Маша слышала, как та хохотала до слез, оставшись одна в тот вечер, когда мама сказала, что открыла частную практику.

Частную практику. Но не как дипломированный психолог, которым она была, совсем нет. Мама бросила работу в школе, выбрала одно из своих увлечений и открыла кабинет таролога и экстрасенса. Галя помогала ей.

«Аурелия!.. Горация!.. какие имена! какая фактура!», — стонала от смеха тетка Мила, и Маша в соседней комнате тоже улыбалась. Ее не смешила мамина работа, наоборот, немного напрягла и напугала, но заразительное веселье тетки Милы не дало ей заморочиться с дурными мыслями.

— Нет, бабушка не видит мертвых. Она просто притворяется для работы. И мама твоя тоже не видит. Поэтому они здесь не живут, и поэтому они со мной не очень… общаются. Мама, то есть твоя бабушка, очень обиделась, когда в семью приняли наследником моего папу, а не ее. У нее нет никаких способностей. И мама твоя поэтому же недовольна. Но они еще и ненавидят… наследство. Тебе страшно, Глеб?

— Я не знаю, — сумрачно признался он, отвернувшись. — Я пока не понимаю. Что еще за наследство? Что ты имеешь в виду под… способностями?

Когда Маша была маленькая, она слышала, как отец ругается с дедом, и иногда — с теткой Милой. Тетка тогда не жила в доме, и никто не думал, что она будет следующей наследницей. Отец говорил, что здесь не место ребенку, что у Маши должно быть нормальное детство, а дед отвечал, что чем больше семья, тем лучше. Мол, и так всех детей увозят, а в доме должны жить все поколения. Отец, обычно спокойный, после этого всегда выходил из себя. «Кому должны? Кому? — спрашивал он таким яростным тоном, что даже дед смолкал. — Вы не о том заботитесь!.. не о людях… дом и без нас стоять будет».

Маша подняла голову, чтобы посмотреть в светлые, как у нее, глаза отца на фото. На стене за спиной Глеба висели фотографии в рамках, и последние три из них Маша выбирала и вешала сама. Черно-белые портреты деда и отца (оба еще молодые, но совсем не похожие, дед с узким угловатым лицом, взъерошенными черными волосами и щеткой усов, а отец — как юный Роберт Редфорд). Рядом с ними в круглой рамке смеющаяся тетка Мила, ее Маша вырезала из общей фотографии, оставила кусок моря за ее спиной.

Фотографии до сих пор были четкие и не выцветшие, и они очень внимательно смотрели на Машу, но ничего не могли ей сказать.

Ей никто ничего не объяснял, потому что она росла в этом, она знала о том, как устроен их мир, что входит в наследство, чего следует опасаться и как оберегать окружающих от… себя. Сейчас Маша не понимала, с чего вообще следует начать. Как объяснить это Глебу, который всю свою сознательную жизнь знал только одну реальность.

— У этого всего, — осторожно начала Маша, обводя рукой неопределенный круг, — есть, ну, что-то вроде изнанки. Это то, чего уже нет в мире. Умершее, разрушенное, пропавшее. Мертвые пространства. Обычным людям туда хода нет. Они часть реальности, и никаким образом они не могут видеть или слышать призраков или что-то похуже. И пока они не видят, призраки тоже не видят их. Но есть люди, которые, э-э-э, стоят на грани. И места, которые стоят на грани. В городе, например, ты можешь случайно попасть на улицу, которой уже не существует, если вдруг ткань реальности истончится и проглянет изнанка. И вот… люди, которые стоят на грани, они могут…разное.

Глеб выглядел сбитым с толку. Маша не знала, чего он ожидал от этого разговора, но надеялась, что у нее получится нормально объяснить.

— Мы с тобой… и мой папа, и дед, и тетка Мила, мы такие. Те, кто не совсем тут и не совсем там. Вообще, людей вроде нас много, и они разные, я тебе потом расскажу всякие подробности. Главное…

Маша вздохнула и откашлялась.

— Главное в том, что мы живем на этой земле очень давно. Этому дому меньше ста лет, но до него тут стояли другие дома. И жила наша семья. Я не знаю, как это все точно было, дед не любил рассказывать эту историю, но если вкратце один наш предок, самый первый, заключил сделку… или дал клятву… или еще что-то в этом духе, поэтому он — и мы, его потомки, должны выполнять просьбы тех, кто стоит на грани. Эта женщина, которая здесь ходит, она потерялась. Застряла между жизнью и смертью, но ее тянет к нам, а значит, мы можем ей как-то помочь.

— А что будет, если мы не станем ничего делать? — спросил Глеб.

Он задумчиво ковырял скатерть, которая так и осталась на столе после гостей.

— А что, бабушка и мама знают? — вдруг вскинулся он.

— Знают, — кивнула Маша. — Но я тебе уже сказала, они обычные люди. Поэтому дед принял в семью моего отца, уговорил сменить фамилию и сделал своим наследником. У дома должен быть хозяин. Ну или хозяйка. Мама… ну то есть бабушка твоя, она тогда обиделась, очень сильно, хотя изо всех сил это не показывает. И Галя, наверное, тоже. И я боюсь, Глеб, что они сильно не обрадуются тому, что и ты такой.

Глеб задумчиво кивнул.

— Но я все равно мало что понял, — признался он. — Ни про мертвые пространства, ни про остальное.

Маша вдохнула и на миг задержала дыхание, чтобы успокоиться.

— Тогда пойдем, — сказала она. — Я просто покажу.

Глеб на мгновение — она заметила, следила внимательно, — испугался, его глаза расширились, он дернулся. Но быстро взял себя в руки и азартно ухмыльнулся.

Зато теперь я не одна, подумала Маша.

Надо сходить к нотариусу и поправить завещание.

Теперь у нее есть настоящий наследник.

Глава 6, лопаты и мертвое пространство

— Может, ты уже попадал в такие места, — сказала Маша, идя по коридору первого этажа. Спящего Фан-фана на всякий случай закрыли в гостиной. — Они сначала кажутся обычными, просто переулки, проходы, арки во двор, особенно, если ты не знаком с районом и не знаешь, что тут нет никакого переулка или прохода. Там тихо и безлюдно.

Маша запнулась, подумав, что это слишком туманное описание, и обернулась к Глебу. Тот хмурился.

— Может быть, — пожал он плечами. — Такое было, типа я сворачивал не туда, вроде район знакомый, а место — нет.

— Я покажу тебе такое, — сказала Маша. — Тебе нужно будет запомнить ощущение, которое появляется, когда ты там. Это важно. Чтобы ты смог сразу узнать такое место, когда снова в нем окажешься. И… чем быстрее ты выйдешь оттуда, тем лучше для тебя.

Она сжала в кармане ножницы, успокаивая себя. В конце концов, это не было ложью. Чем меньше находишься в изнаночном пространстве, тем здоровее будешь. Это правило работало даже для них, Котковых.

— Нас тянет в такие места, — продолжила она. — А их, изнаночных, тянет к жизни, к теплу. Многие из них не злые, не хотят причинить вреда, им нужна только помощь, вред они причиняют неосознанно. Но есть и те, кто по-настоящему охотятся на людей, пьют из них жизнь... Давным-давно были твари, которые ели и мясо.

Глеб шмыгнул носом.

— Хренасе, — сказал он. — А чего, никто об этом не знает? А есть какие-нибудь ну типа люди в черном, которые следят за порядком?

Маша помедлила, остановившись перед поворотом в тупик, где за углом была дверь в кладовку.

— Это долгая история, — сказала она. — Понимаешь, реальность всегда незыблема для тех, кто полностью живет в ней, и для каждого странного события находится объяснение, если вообще это странное событие происходит у кого-то на глазах. А мы… ну представь, что мы как бы стоим на границе, одна нога там, другая здесь. Поэтому мы видим изнаночных… и поэтому мы уязвимы для изнаночных. А людей в черном не бывает. Реальность сама искажается так, чтобы закрыть дыры. Или делает так, чтобы рядом с тем, чего не должно быть, оказывался кто-то вроде нас. Ну и как-нибудь справлялся.

Она шагнула за поворот, поймав Глеба за рукав футболки, и они оказались в узких темных сенях.

— А где… кладовка? — оторопело сказал Глеб. Обычно сразу за поворотом была аккуратная коричневая дверь с медной узорчатой ручкой.

Сейчас дверь тоже была — но в дальнем конце сеней, деревянная и щелястая.

— Дом перестраивали, — тихо ответила Маша, отодвинула истертый железный засов. — Мы сейчас в той части, которую снесли.

Это был какой-то сарай. С потолка свисала на проводе запыленная, слабо светившая лампочка, пол был устлан досками и присыпан старой грязной соломой. В углу слева было огорожено стойло. В противоположной стене темнела вторая дверь.

— Тут была хозяйственная пристройка и хлев, — сказала Маша. — Дом еще помнит и может провести. Прислушайся. Почувствуй, как тут.

— Тут… все настоящее, — сказал Глеб, проводя пальцами по серым грубым доскам стены.

У двери стояло помятое ржавое ведро, рядом были прислонены несколько лопат, грабли и тяпки на длинных ручках. Глеб их тоже потрогал: гладкие, отполированные чьими-то руками.

Пахло только пылью и старой соломой, совсем слабо — навозом и плесенью. Было тихо: ни привычного тиканья часов, которое разносилось по всему первому этажу, ни скрипа деревьев на улице.

Если смотреть глазами — как будто люди только-только ушли и вернутся совсем скоро. Если закрыть глаза… тишина, ватная и пустая, пыль в сухом воздухе — и ощущение, будто что-то смотрит и ждет.

Глеб распахнул веки и повернулся к Маше. Она тоже как-то изменилась, ее обычно светлые глаза казались черными дырами на похудевшем и осунувшемся лице. Она с непонятным, но явно невеселым выражением следила за ним.

— Если долго здесь находиться, то звуки могут появиться, — сказала она, — но не всегда. Чаще всего это что-то вроде далекого-далекого шепота, или как будто кто-то далеко ходит и разговаривает. Иногда даже деревья шумят. Если попадешь в городе в маленький переулок, то там тишина неполная, реальность прорывается.

Маша помолчала.

— Переулки и вот такие помещения, с двумя дверьми или проходами — почти безопасны, даже для обычного человека. Главное, не задерживаться и идти вперед. Старайся всегда вперед идти, если попытаешься вернуться — можешь потеряться.

— А мы задержались? — полуутвердительно спросил Глеб.

Он медленно обходил помещение по кругу, прикасаясь руками к стенам, трогая холодные шляпки ржавых гвоздей, торчащих из досок, кожаную плеть, висящую на крючке. Это были скучные, обычные вещи, почти как в их настоящем хозблоке, который стоял в углу участка.

Тишина съедала звук его шагов, да и голоса звучали все менее разборчиво.

Маша пожала плечами.

— Один раз не страшно. Главное, чтобы ты ощущение это уловил и запомнил.

Слева тихо зашуршало, будто птица встрепенулась. Маша и Глеб одновременно посмотрели туда, на серую деревянную плашку насеста, прибитую к стене. Она была пуста, но еле слышный шорох пошел дальше, а по крыше над их головами что-то негромко простучало.

— Пойдем, — сказала Маша. — Действительно задержались.

Она прошла к следующей двери и не без труда подняла еще одну железную щеколду.

— Дерни за веревочку и откроется, — сказал Глеб, потому что щеколда была обвязана веревочкой, уходившей через дырку в двери наружу.

Маша кивнула без улыбки и показала, что с другой стороны была привязана ручка, которой можно было поднимать щеколду.

Они вышли в ночь, и Маша несильно толкнула Глеба, который хотел повернуться и посмотреть назад.

— Пока не надо, — сказала она. — Запутаешься и потеряешься. Не оборачивайся в мертвых пространствах.

Глеб же замер оглушенный шумом. Ветер трепал ветви, где-то говорили соседи, ездили машины, заливались трелями ранние скворцы. Звуки обрушились на него, как будто реальность двумя плотными ладонями хлопнула его по ушам.

Маша закрыла скрипнувшую дверь, потянула его за локоть дальше, и Глеб не выдержал, обернулся — и ничего не увидел. Просто задняя стена дома, неровно побеленная, старая шпалера для роз, обвитая сухими плетями, и все.

Маша проследила за его взглядом.

— Если хочешь, потрогай, все по-настоящему, — сказала она, и ее голос звучал иначе, не так глухо, как недавно. — Мы уже вышли оттуда, никаких следов прохода нет.

— Вот дерьмо, — пробормотал Глеб, проводя рукой по занозистым доскам шпалеры и холодной штукатурке стены.

Его пальцы еще помнили ощущение от выглаженного работой черенка лопаты — вещи, которой, получается, уже не существовало. Он только что трогал… воспоминание? призрак?

Призрак лопаты, вот бред.

Мертвое пространство, место, которого нет и которое есть.

— Пойдем домой, — сказала Маша. — А то замерзнем. Хорошо, что я не закрыла входную дверь.

— А если бы нас кто-то увидел, то что? Мы бы для него как будто из стены вышли? — спросил Глеб, догоняя ее.

Маша покачала головой.

— Нас бы не увидели. Или увидели бы дверь. Я тебе говорю, реальность искажается так, чтобы никто лишний ничего не понял.

Уже внутри Маша сказала:

— Так, ну… тебе, наверное. это все обдумать надо. Давай уже ложиться спать, завтра если что, спросишь. И… еще одна штука. Это всем рассказывают, есть что-то вроде правил, которые нужно знать для безопасности. Одно я тебе говорила — не оборачивайся, когда ты в мертвых пространствах. Еще не надо отвечать, если тебя позвали дважды. И если приснится странный сон, где кто-нибудь будет просить тебя открыть ему дверь, не открывай. Это звучит странно, но обычно такие сны очень яркие, сообразишь сразу.

Глеб с сомнением кивнул, и они разошлись по своим комнатам.

Маша спала плохо, все время просыпалась и думала. Мысли были навязчивые, одни и те же, ходили по кругу. Правильно ли все она рассказала? Почему именно ей приходится принимать эти решения? Как это скажется на Глебе?

Дед и отец, и тетка Мила, они могли целые семейные советы собирать. Ругаться, обсуждать, решать. А Маша осталась одна, и эти все решения теперь висели на ней, и Маша заранее знала, что ничего путного не придумает.

И еще надо было сказать обо всем маме и Гале. Они точно устроят истерику, и не одну, и это будет мучительно.

Но, может быть, с тем что придумали дед и тетка Мила, получится как-то смягчить все это для Глеба и остальных?

Глеб был такой же, как она, как дед, как ее отец и остальные. Он настолько далеко стоял от реальности, что мог прикасаться к изнаночным предметам и передвигать их. Обычно люди лишь смутно ощущали холод или тепло, и все.

Но правильно ли то, как они себя ведут? Отец был против идеи деда, и уже после его смерти, когда тетка Мила спорила, дед говорил: вспомни, как закончил Иван. Отцу не было и тридцати пяти, когда он умер, и тут тетке Миле было нечего противопоставить. Мало кто из них доживал до сорока. С идеей деда это время можно было продлить.

Но было ли это честным?..

Из-за всего этого Маша утром проспала, Глеб тоже, они не успели не то что поговорить, но даже позавтракать. Глеб выгулял Фан-фана, Маша, жмурясь от боли в глазах — линзы жгли из-за недосыпа, разогревала машину.

Глеб запер дом и сел в машину, отрицательно качнул головой на вопрос Маши: «Точно не надо заехать домой?» — и они поехали. Глеб молчал, Маша хотела спросить у него, что он думает обо всем этом, но слова не шли на язык.

У школы Глеб вышел и, поколебавшись, строго сказал:

— Теть Маш, ты это, будь осторожнее. Напиши, когда домой доедешь, и завтра утром.

Маша криво улыбнулась и кивнула.

— Я твоей маме сейчас напишу, что все в порядке. А если тебя отпустят на выходные, ты скажи, и я тебя на машине подхвачу.

Глеб махнул рукой — то ли соглашаясь, то ли наоборот, мол, ехать недалеко, сам доберусь. Вскинул рюкзак на одно плечо и пошел в школу.

А Маша поехала дальше на работу, собрала все пробки, какие могла, опоздала, получила замечание от Лины — и наконец отвлеклась от своих мыслей.

Дима присылал ей смешные картинки про работу, это сначала было весело, но Дима ждал реакции на каждую картинку и явно обижался, если Маша не отвечала долго.

Илья зашел, чтобы позвать ее на обед вместе со своими коллегами, посмотрел на нахмуренное лицо и встревожился.

— Тебе что-то написали?..

— Да нет… это родственник, — ответила Маша. — Просто очень общительный, я как-то даже не знаю, что ему писать.

— Пиши коротко, — сказал Илья. — Я всегда так делаю. Вроде не обидно, но нормальный человек поймет, что тебе некогда и не будет надоедать.

— Марфочка, — к дизайнерам заглянула Лина и недовольно прищурилась на Илью. — А пойдете с нами на обед?

— Я первый позвал, — тут же сказал Илья и получил еще более недовольный взгляд.

— Да мы вообще-то втроем собирались, — пробасил Костя. — Уже договорились.

— Простите, — на всякий случай сразу всем сказала Маша.

— Тогда завтра со мной, Марфочка, — быстро сказала Лина и ушла, ехидно покосившись на Илью.

Илья вздохнул.

— Со мной тогда потом? — спросил он и мягко улыбнулся, когда Маша кивнула. — Ну, приятного всем.

— Ну ты прям популярити, Машк, — сказал Даня, когда Илья вышел. — Ладно, пойдемте жрать наконец, у меня живот к спине прилип.

Маша по совету Ильи вместо развернутого сообщения отправила пару улыбающихся смайликов в ответ на последний присланный мем и выключила телефон на время обеда.

А вот после обеда Маша с неприятным холодком в затылке получила кучу уведомлений, о том что пользователь dimen326*** подписался на все ее страницы в соцсетях — и прислал сообщение, что у нее очень красивые фотографии и жаль, что она давно нигде не появлялась.

Возможно, Диме очень одиноко после смерти отца, подумала Маша, увидев на его странице, что он так же подписался и на ее маму, и на Галю, и даже на страницу их салона. Все же надо быть вежливее и… наверное, общительнее. Маше даже стало неловко, что она тяготилась его сообщениями. Ей ли не знать, как больно и плохо после того, как умирает близкий человек.

В остальном день прошел как обычно, и в пять минут седьмого дизайнеры переглянулись и коллективно решили заканчивать. Маша попрощалась с коллегами, но поймала себя на мысли, что несмотря на усталость и начинающийся дождь, домой ей совсем не хочется. Если бы не Фан-фан, то Маша выкинула бы из головы все обещания деду и поехала бы к маме или Гале ночевать.

У калитки кто-то стоял, но в серой мороси дождя Маша не смогла узнать, кто это. Она остановила машину до ворот, чтобы не обдать ожидающего из лужи и вышла.

Это оказалась девушка, невысокая и плотная, вся в черном. Пепельные волосы были собраны в хвост и намокли от дождя. Зеленые глаза смотрели сумрачно.

Маша остановилась напротив.

— Вы… ко мне? — неловко спросила она. — Если нет, можете отойти? Я не хочу вас обрызгать, когда буду заезжать.

— Ты здесь живешь? — хмуро спросила девушка глубоким хриплым голосом.

— Да… мы знакомы? — спросила Маша, пытаясь вспомнить, где она слышала этот голос, потому что точно слышала… но где?

— Нет, — сердито отозвалась та. — И я не буду называть тебе свое имя, ясно? И вот что я тебе хочу сказать! Не знаю, что у тебя за дела, и чего ты хочешь, но следи за своим хозяйством, ясно?! Ты обязана следить! Чтобы никому не было вреда! А у тебя дом плесенью покрывается!

Маша дернулась, невольно посмотрела на свой дом, который сейчас едва был виден за кронами старых деревьев. Потом перевела взгляд на девушку, которая сжала кулаки и отступила.

— Я не враг тебе! — быстро сказала она, как будто испугавшись, хотя чего там было пугаться, Маша растерянно молчала. — И не было угрозы, когда Женя твой череп выносил! Слышишь? Не держи зла, ни на него, ни на меня!

И тут Маша… почти поняла.

— Это ты звонила тогда участковому? — спросила она. — Инна, да?

Вместо ответа девушка сузила глаза и спрятала руки за спину. Маша вздохнула.

— Я не держу зла, — неуверенно сказала она, потому что это, кажется, нужно было услышать незнакомке. — Наоборот, я тебе благодарна. Спасибо, что ты помогла тогда. Ты… очень хорошо почувствовала опасность. Это круто. Я не думала, что сейчас кто-то еще так умеет.

Инна промолчала в ответ, с подозрением глядя на нее.

Маша тоже помолчала.

— Хочешь зайти? — спросила она наконец. — Ты совсем промокла. Я тебе зонт дам и чаю налью, чтобы согреться.

Инна на миг заколебалась, явно раздумывая, потом изо всех сил замотала головой, отказываясь.

— Ну смотри сама, — с сожалением отозвалась Маша. — Только… давай ты мой телефон на всякий случай запишешь? И, может, тебя до станции подбросить?

— Не надо, — тут же сказала Инна. — Я сама дойду. А телефон… ну давай.

Она явно сомневалась, но все же записала телефон Маши и взамен дала свой. Ее явно успокоило, что это был как бы обмен, а не помощь, и Маша подумала, что Инна, видимо, думает, что будет обязана ей чем-то даже за мелкую бытовую услугу, поэтому отказывается от всего.

Чувствовать себя чудовищем, которого кто-то может так бояться, было немного неприятно, хотя и чем-то... забавно.

Фан-фан, наверное, услышал шум ее машины, поэтому уже ждал под дверью, когда она вошла внутрь. Он подпрыгивал, тявкал, и его маленький хвост так бешено вертелся, что самого щенка все время разворачивало из стороны в сторону. Маша подхватила его на руки, такого живого, плотного и настоящего, и он закрутился еще быстрее, пытаясь лизнуть ее лицо.

После того, как он побегал по двору, собирая все лужи, Маша вытерла его, накормила и поела сама.

Без Глеба было сильно тише и скучнее. Маша посмотрела через приложение на камеры — ничего интересного, поиграла с щенком, поучила с ним команды, а потом долго стояла и смотрела на стену с фотографиями.

В неразличимо темные глаза деда Бориса, в светлые — отца. Что они могли бы ей подсказать?

Между лопатками стало холодно, будто кто-то дохнул ледяным.

Маша медленно повернулась. У стола маячила тонкая бледная фигура женщины. Она смотрела на нее черными дырами глазниц и водила пальцем по скатерти, как будто пытаясь разгладить складку.

— Я могла бы тебе помочь, — негромко сказала Маша. — Но ты должна сказать, что тебе нужно.

Уголки бескровных губ женщины двинулись в стороны, но тут из кухни вылетел Фан-фан и залился отчаянным визгливым лаем. Он даже попытался наскочить на женщину, но Маша подхватила его на руки, не давая подойти поближе.

И, конечно, женщина ушла. Снова ничего не сказала.

Надо позвонить Анне, подумала Маша. Пора уже.

Глава 7, следы и глаза

День потихоньку прибывал, и каждое утро было чуть светлее предыдущего. Маша выходила с Фан-фаном на крыльцо, закутавшись в огромную отцовскую куртку, ждала, пока Фан-фан сделает свои дела, смотрела на узловатые ветви груш и яблонь, и сквозь их кружево — на далекое розовеющее небо.

Иногда потому что это было красиво, но чаще затем, чтобы не глядеть на дом, на белесые пятна плесени, которые уже наползали на крыльцо и захватили первые балясины перил.

Еще совсем недавно, когда приезжал участковый за черепом, крыльцо было чистым. Она так быстро росла.

Отвлечься надолго не получалось. Небо начинало казаться блеклым, и почки на деревьях не радовали как раньше, и даже мысли об убийце Кит не трогали Машу, когда ее затапливала вина.

Наверное, дед не думал об этом, считал, что все обойдется, сработает так, как он запланировал. А вот отец, наверное, думал, поэтому и не согласился действовать по плану деда. Тетка Мила поддерживала деда, а Маша… Маша тогда. после смерти отца, поклялась деду, что будет делать все так, как ее научат дед и тетка. Не так, как учили отца и их самих. Дед сказал, что нескольких столетий выплаты долга должно было хватить, да и…

Да и себя самих дед и тетка отдали в уплату.

Маша, наверное, была самым худшим наследником в их истории. Глупая, безинициативная, мягкотелая, нерешительная… Маша могла продолжать этот список своих качеств невероятно долго. Каждое слово давило горло все сильнее, потому что было правдой.

Когда становилось сложно дышать, а едкий запах плесени заполнял всю голову, Маша звала Фан-фана.

Ему обычно не было дела до мучений хозяйки. Он деловито изучал двор, писал у ворот, вертелся рядом с машиной и рядом с клумбой, как будто надеясь найти еще одну косточку. Но, услышав свое имя, Фан-фан стремглав несся к Маше, путаясь в лапах, и Маша не могла не улыбаться.

К своему удивлению, уже на второй неделе знакомства, когда щенок привык к ней, Маша обнаружила, что совершенно неприличным образом сюсюкает и спрашивает, у кого такие сладкие лапы и у кого такой сладкий животик, и отвлекается от навязчивых мыслей.

Фан-фан помогал ненадолго разгонять душную тьму внутри, но он оставался дома и к сомнениям Маши добавлялись еще сожаления о том, что щенок совсем один, без присмотра и компании заперт дома почти на весь день.

Позвонить Анне она решилась не сразу, только на второй день после того, как появилась та мертвая женщина. Анна как всегда показалась недовольной, но приехать согласилась.

— Если хотите, приезжайте с детьми в выходные хоть на целый день, — в порыве вдохновения сказала Маша. — Я вас на машине со станции заберу. У меня тут… свежий воздух.

Анна не хуже нее знала, какой тут может быть воздух, но тем не менее не отказалась.

— И, Анна Андреевна, — нерешительно продолжила Маша, когда они договорились о времени, — у меня племянник, Глеб… надеюсь, он сможет приехать в этот день, и я вас познакомлю. Он тоже Котков, и… вы понимаете. Мне надо ему все рассказать, чтобы он больше понял. Если вы не против.

— О, — неожиданно тепло отозвалась Анна. — Понимаю. Я не против, если будут вопросы, все расскажу. До встречи, Марфа, берегите себя.

— Хорошо, спасибо. И вы…тоже.

Вечера тоже становились светлее, и Маша гуляла с Фан-фаном дольше, а потом шла разогревать ужин и смотреть видео с камер. Сначала через силу, проматывая на скорости бо́льшую часть, потом втянулась, и хотя все равно на увеличенной скорости, но смотрела внимательнее, особенно ночные съемки.

Вот кот Веры Петровны — ну, то есть это она думает, что кот ее, а кот по ночам ходит по забору Маши, то в одну, то в другую сторону, гуляет в рощице рядом, и завтракает у других Машиных соседей, которые тоже считают его своим. Вот сама Вера Петровна, тайком подсматривает у ворот, что там во дворе у Маши. Может, крыс ищет. Господи, думала Маша, до чего надоедливая и неприятная женщина, неужели у нее больше нет никаких дел.

В камерах была инфракрасная подсветка, и в темноте глаза Веры Петровны горели таким же белым страшным светом, как у кота. Это иногда веселило Машу: такая обыденная, привычная до оскомины Вера Петровна на экране выглядела жутким неупокоенным духом.

А еще один раз лисичка заскочила, но совсем ненадолго, повела носом прямо под камерой и юркнула под ворота. Маша сделала скриншот и послала его Глебу и Илье.

Возможно, это было скучно, но в рутине дней Маша находила успокоение и силы.

* * *

— За пятьдесят отдам, один пучок — пятьдесят, — частила улыбчивая молодая цыганка, и в сумке у ее ног блестели каплями воды крепкие кудрявые пучки петрушки и укропа.

«Лучше здесь, чем в магазине», — подумала Маша, которая часто покупала зелень и яблоки с рук, если ехала на электричке. Сейчас из-за ремонта на въезде в Москву и многочасовых пробок, она который день подряд оставляла машину дома.

Правда, обычно зелень продавали местные бабушки, которых она кое-как знала в лицо, а вот цыганку эту видела впервые.

Маша пробилась сквозь спешащую к переходу толпу, вытащила из кармана припасенную на подобный случай сотню и протянула молодой женщине.

— Мне один пучок, петрушку, пожалуйста.

Она смотрела на сумку, приглядываясь к пучкам, какой бы выбрать, и удивилась, услышав, как зацокала зубом девушка.

— Ой, так ты мне не то дала, — смешливо сказала цыганка. — Не хватает.

И отдала ей обратно купюру — десятку.

— Пучок за пятьдесят, — пояснила она. — Не хватает, красавица. Не ту денежку дала.

Маша не стала брать деньги обратно. Она некоторое время рассматривала купюру, зажатую в крепких смуглых пальцах, потом медленно подняла голову.

«Вот и получилось, как хотела, — вздохнула про себя Маша, вспомнив, как Илья смеялся в тот вечер. — Я встретила цыганку, и меня обманули».

— У меня не было десяти рублей, — мягко сказала она, цепляя карий взгляд цыганки. — Это вы перепутали. Я дала вам сотню.

Цыганка вдруг перестала улыбаться, чуть приосанилась, готовясь скандалить, но зрачки ее расширились. Маша вздохнула.

— А ты что ж, хочешь сказать, что я вру? — запинаясь сказала цыганка. — Что это ты сунула мне десятку, а с меня сотню… обмануть хочешь, да?

Речь вышла жалкой, а в конце молодая женщина вообще взвизгнула, не в силах оторвать взгляд от Маши. Маша выпрямилась, перестав сутулиться и поджала губы. Теперь, когда она присмотрелась внимательно, то заметила едва видную серую петельку вокруг шеи цыганки.

— Ты видишь больше, чем другие, — полуутверждающе сказала Маша. — А с кем ты недавно говорила или кому смотрела в глаза? У тебя на шее мертвая привязка.

Цыганка вдруг затрясла головой, так что задергались безумными маятниками круглые серьги в ее ушах.

— Никого, ничего! — вскрикнула она. — Не тронь меня!

Маша устало помассировала переносицу.

— Ты… простите, вы сходи́те к… э-э-э, знающей женщине, пусть с вас привязку снимет. А то плохо будет. И деньги мне верните, пожалуйста.

Девушка вдруг закричала что-то на своем языке, комкая несчастную десятку в кулаке, и сквозь толпу к ним пробилась встревоженная полная женщина, тоже цыганка, в платке и кофте поверх яркого платья. Смуглое морщинистое лицо было недовольным.

— Ты что это, — напустилась она, не разобравшись, на Машу, — ты это нам тут не надо! Чего ты к девушке пристала! Я сейчас брата позову, он тебе скажет, как обижать сироту! Сами перепутаете все, не ту бумажку сунете, а потом требуете! А нету у нас…

Она запнулась, потому что Маша перевела взгляд на нее. Маша нахмурилась — а сама вздрогнула, когда пожилая цыганка чуть не подпрыгнула и истово зачастила что-то на своем языке.

Потом она метнулась к молодой, дала ей подзатыльник, пошарила в карманах ее юбки и сунула Маше сотню рублей.

— Возьми, возьми, не держи зла, — быстро сказала она и отошла подальше, тщательно вытирая руки о подол верхнего платья.

Ее лицо исказилось, когда Маша покачала головой.

— Нехорошо это, — с упреком сказала Маша. — Раньше учили всех, а теперь что? Не следите, не рассказываете правила? Отведите ее к… знающей.

Маша снова запнулась, потому что понятия не имела, как называют тех, кто занимается ведовством у цыган — и занимается ли.

— Она какое-то правило нарушила, — пояснила Маша, кивая в сторону замершей молодой цыганки. — У нее мертвая привязка на шее, пусть снимут, я это не делаю. И рассказывайте им правила… как уберечься от зла.

Пожилая цыганка молчала, то ли не понимая, то ли не желая больше говорить. Тогда Маша посмотрела поверх ее головы на молодую и медленно, четко произнесла, чтобы каждое слово было понятным.

— Не отвечай странному, не смотри в глаза. Не отзывайся, если позовут всего два раза. Не оборачивайся, идя мертвыми переулками.

Потом Маша неловко кивнула им на прощание и ушла.

Молодая цыганка вернулась через пару дней. Маша заметила ее фигуру, когда повернула на свою улицу, но не узнала, пока не подошла ближе — и до последнего нерешительно поглядывала на телефон, решая, не набрать ли кого-нибудь на всякий случай. Казалось ужасно глупым звонить в полицию, потому что кто-то стоит у ее калитки.

Цыганка мялась под забором и заходить даже во двор наотрез отказалась.

— Вот, — торопливо сказала она и сунула Маше в руки тканевый сверток. — Мне сказали, что тебя обязательно нужно отблагодарить. Как плата за услугу… ну, что ты предупредила меня.

Маша недоуменно повертела в руках сверток, размером в два кулака. Ткань была плотная, но не грубая, синего цвета с желтыми узорам, а внутри — что-то плотное.

— Это не деньги, — нервно сказала цыганка и искоса поглядела на Машу. Смотреть прямо она как будто боялась. — Мне сказали, что нельзя деньги, чтоб не обидеть… а там ремешок кожаный, с узорами, хочешь на руку накрути, хочешь на пояс. И кожа настоящая! Мой муж делал.

Маша не хотела брать, но поняла, что иначе обидит или напугает девушку.

Судя по тому, что она выглядела куда лучше, да и дымно-серый поводок на шее исчез, ее избавили от наведенного проклятья.

Цыганка досадливо прикусила полную губу, явно прочитав на лице Маши то, что та не особо рада подарку.

— А как… вы меня нашли? — спросила Маша.

Цыганка замялась, но все же ответила:

— Брата младшего попросила. Он ждал на станции, и когда ты приехала, проследил за тобой до дома.

Цыганка неловко пожала плечами, недовольно глядя на тряпичный сверток в руках Маши — может, боялась, что откупа мало и что она останется должна за помощь.

Потом вдруг прищурилась, тряхнула головой и хитро посмотрела на Машу.

— А еще мой брат сказал, что не он один следил за тобой.

— Кто еще? — нахмурилась Маша.

— Он не понял, человек был осторожный, прятался. Мой-то и зацепился за него — что идет тем же путем и прячется. Вроде мужчина, а молодой или старый — не понятно. До самой твоей улицы дошел, а потом долго стоял напротив дома за деревом.

Маша напряженно смотрела на нее, а цыганка осторожно улыбнулась.

— Спасибо, — серьезно сказала Маша. — Я принимаю оплату. Ты ничего мне не должна. Будь осторожна в будущем.

— Не смотри чужому в глаза, не отзывайся чужому, не гляди через плечо! — протараторила девушка. — Я все запомнила!

После ужина Маша внимательнее отсмотрела записи с видеокамер и, наконец, нашла то, что все это время ускользало от ее взгляда.

Одна из камер, которая глядела на ворота и захватывала часть улицы снаружи, показала две неподвижные белые точки в темноте — чьи-то глаза.

Кто-то стоял несколько часов напротив ее ворот, стоял вчера, стоял позавчера — и неделю назад.

Маша включила трансляцию в текущем времени и долго щурилась в черный мельтешащий помехами экран нужной камеры. Какая-то из камер отставала с трансляцией на минуту или две, но вроде не эта.

Не эта.

Маша несколько минут глядела в чьи-то глаза. Кто-то прямо сейчас стоял напротив ее ворот. Всего лишь две белесые точки на уровне человеческого роста в темноте, но Маша почувствовала, что ее тошнит.

Она отвела взгляд, уставилась на столешницу. Ровные знакомые линии светлого дерева под пожелтевшим поцарапанным лаком. Вот ее руки — тоже знакомые, ногти уже нужно обработать, и почти зажившая царапина на указательном пальце. Маша судорожно выдохнула, достала из кармана серебристые ножнички и положила перед собой. Тонкие полустершиеся линии-перышки, лезвия-клювик, отполированные частыми прикосновениями, ножницы тоже выглядели знакомо и привычно, но теперь не успокаивали.

И то, что было внутри — это не страх, не то, что она должна ощущать. Только жгучая досада, что Маша такая глупая, снова недооценила опасность, не так расставила приоритеты, снова ошиблась. Если бы ее не предупредили о том, что кто-то следил за ее домом, то сама Маша возможно, и не заметила бы.

Маша прикрыла глаза, вспомнив вдруг с какой тревогой и страхом глядела на нее цыганка. Знала бы та, какая Маша на самом деле нелепая, не боялась бы.

— Нам надо уехать, — сказала Маша ломким голосом, посмотрев на Фан-фана.

Щенок спал на диване и только дернул ухом, но не проснулся.

— Чтобы не нарываться на то, с чем нельзя справиться, надо уехать, пока все не будет снова безопасно. Потом мы вернемся.

Маша сглотнула, вспомнив все, о чем думала каждое утро: о съедающей дом плесени, о своей обязанности, о деде.

— Правда, вернемся, — повторила она. — И… я сделаю все, как должна. Как на самом деле должна была.

Маша взяла телефон и позвонила матери. Та была ожидаемо недовольна, но согласилась принять их с Фан-фаном у себя на несколько дней. Маша соврала, что у них будут травить крыс по инициативе соседки, и мама поверила.

Маша быстро собрала вещи: одежду, очки про запас, жидкость для линз, ноутбук… что еще… зарядку для телефона, косметичку… переноску. В гараж она прошла не как обычно, через двор, а через внутреннюю дверь, с трудом сумев открыть ее — со стороны гаража она была завалена разным барахлом. Уже загружая в салон сумку с вещами и переноску со скулящим Фан-фаном, Маша вспомнила о том, что договорилась с Анной. Опять упущение в планах… хотя можно приехать в субботу с утра, встретить Анну на станции, а потом вместе с ними уехать. Еще и Глеб будет, то есть все безопасно. Все безопасно, все продумано. Марфа молодец.

Она оставила свет на крыльце и на кухне, чтобы — ну, если это сработает — сбить с толку того, кто наблюдает.

Самый тревожный момент в ее отъезде был, когда потребовалось дважды выйти из машины — открыть ворота, а потом, выехав, закрыть их. Она заранее продумала каждое движение, представила его себе, рассчитала время — чтобы не показать, что она боится и убегает, а уезжает… ну просто по каким-то делам.

Марфа сжимала в руке ножнички, прислушиваясь к окружающему, но шум заведенного мотора перекрывал все. «Ничего, ничего, — мысленно успокаивала себя Маша, торопливо выскальзывая из машины и идя к воротам. — Гравий шуршит, я услышу, если что, я не пропущу, тут всего несколько шагов… закрыть ворота, — тяжелые створки заскрипели, нехотя подаваясь ее рукам — хотя Маша совсем недавно смазывала петли, — соединить петли, защелкнуть замок… все!»

Ножницы в руке сильно мешали, но Маша не могла их выпустить. Спина казалась голой и совершенно беззащитной. Почти бегом Маша вернулась в машину, захлопнула дверцу и рванула с места.

«Теперь я боюсь, — подумала она, а сердце ее колотилось так сильно, что было почти больно, — я настоящая».

Глава 8, медиум и психопомп

Мама была недовольна. Марфа и не пыталась оправдываться.

Да, она не смогла договориться с соседкой. Да, соседка вызвала дератизаторов без ее согласия, а Маша, мямля, ничего не сказала.

Пусть мама возмущается и ругает Машу за слабохарактерность. Это привычно, и это куда проще, чем объяснять, что за ней возможно следит убийца.

Фан-фану повезло больше Маши, он превратился из обузы и о-боже-мой-ты-притащила-собаку-он-все-сгрызет в сладкий пирожочек, и буквально за несколько минут — едва только выбрался на своих неуклюжих лапах из переноски и бешено завертел хвостом, увидев Глеба.

Глеб тоже обрадовался ему, обрадовался Маше — но, сочувственно кивнув ей, сразу скрылся в своей комнате. Как бы хорошо они друг к другу не относились, вставать на линии огня он не собирался.

Мама усадила Машу на кухне, заставила поесть, расспросила о дератизации, отругала, еще раз отругала — и отправила спать на диван. Это Маше еще повезло, что сестра уже спала, и они не вдвоем ее прессовали, иначе бы не выдержать.

Легенда о том, что соседка вызвала службу травли крыс, действовать будет недолго, подумала Маша, засыпая. В субботу нужно будет ехать обратно, чтобы встретиться с Анной, а потом — с кем-то договариваться, чтобы переночевать в другом месте.

А вдруг полиция успеет поймать убийцу?.. или они ждут, когда тот кого-нибудь еще убьет и проколется?

Может, в гостинице остановиться? А Фан-фана куда деть? Фан-фана нельзя бросить одного на несколько дней.

Кит взяла бы щенка…

Но Кит больше нет.

Уже совсем засыпая, Маша вспомнила про Илью.

Взять Фан-фана на передержку Илья согласился даже не раздумывая.

— Конечно, — сказал он. — Без вопросов.

Но лицо его было хмурым. Маша отвела глаза и поковыряла вилкой в пасте — они вышли пообедать в кафе рядом с работой, но аппетита не было.

— Тебе надо в полицию позвонить, тому следователю, и рассказать, — наконец сказал Илья. — Это зашло слишком далеко. Я не знаю, как там действует этот человек, но то, что за твоим домом следят — это уже не шутки.

Маша с сомнением кивнула. Тот миг страха, который она ощутила, когда уезжала из дома, давно прошел, и ей сложно было признаться Илье, что она не боится. Это звучало бы глупо. И, наверное, не очень по-человечески.

Илья вздохнул, видя ее неуверенность, но, кажется, расценивая ее как-то по-своему.

— Я могу побыть рядом, — осторожно сказал он, — когда будешь звонить следователю, и, если вызовут, то поеду с тобой. И… если нужно, ты можешь пожить у меня.

Маша улыбнулась.

— Возьмешь меня на передержку? — пошутила она и тут же осеклась, дурацкая шутка получилась.

Илья коротко улыбнулся в ответ.

— Без проблем, — серьезно сказал он.

Следователю она позвонила тогда же, пока ей варили заказанный кофе. Илья ободряюще кивал, когда Маша поднимала на него глаза. Следователь спросил, можно ли получить доступ к камерам и записям, но Маша оставила ноутбук дома, и они договорились вечером съездить в Трубино.

Двинулись целым караваном из трех машин — впереди Маша, за ней Илья и замыкающим следователь.

«Смогу ли я рассказать ему про изнанку и про то, кто мы?», — рассеянно думала Маша, поглядывая в зеркало заднего вида на машину Ильи.

Нужно ли это вообще… Но если…. вдруг — если вдруг у них что-то начнет складываться, то рассказать хотя бы в общих чертах придется.

…Илья не поверит. Маша чувствовала, насколько он далек от всего этого, насколько прочно он стоит в реальности, он не сможет увидеть и понять.

Маша подъехала к своему дому в запутанных чувствах. Больше всего в ней было вины — она редко оставляла дом пустым надолго, и сейчас даже эти почти сутки казались ужасно длинными, за которые непременно случилось что-то плохое.

Но дом стоял на своем месте, все такой же молчаливый, темный, спрятавшийся за пока еще голыми ветвями яблонь и груш.

— Тихо у вас, — сказал следователь, выходя из машины.

Маша пожала плечами — она все еще различала гул автомобилей на трассе и стук колес электрички, но, конечно, по сравнению с шумной Москвой, тут было спокойнее.

— Подождите, — быстро сказал следователь, видя, что Маша уже хочет открыть дверь ключом. — Я посмотрю сначала.

Он быстро поднялся по крыльцу — Маша с удивлением увидела, как брезгливо он отдернул руку от покрытых плесенью перил — и присел на корточки перед замочной скважиной.

— Проверяете, не было ли взломано? — спросил Илья.

Следователь, не оглядываясь, неопределенно дернул плечом. Он изучил металлическую планку вокруг замочной скважины, подсвечивая себе фонариком из телефона, потом выпрямился и приглашающе махнул Маше рукой.

— Старый замо́к, — сказал он. — Менять надо, такой взломать легко.

Маша пожала плечами. Надо так надо.

Потом она дала следователю переписать нужные записи с ноутбука, собрала некоторые вещи и снова закрыла дом, прикусывая губу из-за тянущей колючей боли под ложечкой — она опять что-то делала не так. Снова где-то ошиблась, но не хотела думать где именно.

Маме она сказала, что возвращается к себе домой в субботу, и попросила, чтобы Глеб приехал помочь. Сестра Галя поджала губы, мол, ребенок должен уроки делать, но Глеб поспешно пообещал, что все сделает в воскресенье. Все понимали, что ничего-то он делать не будет, да и не собирался, но спустили на тормозах. Конец недели, все устали. Даже мама в этот вечер почти не ворчала, только жаловалась, что клиентов все меньше, а те, кто приходит, слишком «умные», заранее читают в интернете, что надо делать, и пытаются поучать ее во время проведения ритуалов.

Маша даже представлять не хотела, каким образом мама ставила этих людей на место. Даже с поправкой на то, что это клиенты, вряд ли это был приятный опыт. Алла Коткова ненавидела, когда ее поучали

В субботу Маша встала пораньше, выгуляла Фан-фана и поехала домой, по дороге заскочив на станцию электрички за Анной и ее детьми. Глеб отказался так рано просыпаться и сказал, что приедет сам, но попозже.

Маша успела заехать в круглосуточный магазин за угощением для гостей — и к одной из соседок на улице, чтобы одолжить детское кресло, и к тому времени, когда прибыла электричка Анны, Маша уже стояла на платформе, щурясь от солнца.

Ясное, почти уже по-летнему глубокое небо, серый бетон открытой платформы и деревья вокруг в легкой зеленой дымке полураскрытых листьев — Марфа крепко жмурилась и снова открывала глаза, чтобы все стало ярче.

Но не становилось. Все вокруг было блеклое, словно изнанка проступала в реальность, съедая цвета. Маша не радовалась предстоящей встрече, не радовалась хорошему дню и теплой погоде. Даже привычный пейзаж и уходящие вдаль рельсы не успокаивали, как обычно. Мысли дергались в голове, появлялись и обрывались, и Маша вновь и вновь жмурилась, чтобы отвлечься.

Когда наконец из очередной электрички вышла высокая крупная женщина в джинсах и черном жилете поверх свитера, держа за руки двух девочек в ярких куртках оранжевого и синего цвета, Маша выдохнула, чувствуя неожиданно огромное облегчение.

Анна была ненамного выше Маши, и это всегда каким-то дурацким способом успокаивало Машу — мама слишком часто хлопала ее по спине, требуя выпрямиться. А тут наконец можно не сутулиться и смотреть собеседнице глаза в глаза. Хотя, наверное, они по-дурацки смотрелись рядом: костлявая Марфа с тонкими светлыми волосами и крепкая высокая Анна с волной сияющих темных волос и гладким лицом прекрасной королевы.

В первые минуты встреч им всегда было неуютно: Анна перебарывала инстинктивное неприятие и чувство опасности, а Маша — робость перед старшей и слишком уверенной в себе «коллегой»… если вообще можно так говорить. Коллегой Анну Маша называла только про себя.

— Здравствуйте, Анна, — сказала Маша и посмотрела ниже. — Привет.

Обе девочки слегка растерялись — наверное, не надо было говорить «привет», приличные взрослые здороваются по-взрослому — и вразнобой сказали: «Здравствуйте!»

— Это Лена, — сказала Анна, кивнув на старшую в синей куртке, — и Даша. Девочки, это Марфа. Ну, пойдем, показывай куда.

— А, да-да, — заторопилась Маша. — Я машину на стоянке оставила, идемте. Это сразу за платформой.

— Господи, что это за дерьмо? — спросила Анна, выходя из машины.

Маша проследила за ее взглядом — плесень от дома переходила на ветви ближайших деревьев и свисала с них склизкими серыми лохмотьями. Ее затошнило.

Она отсутствовала всего пару дней.

Маша не смогла ответить Анне, и та, взглянув на ее лицо, вдруг встревожилась, шагнула ближе.

— Что-то случилось? — негромко спросила она и взяла Машу за руку. — Девочки, вылезайте и можете погулять пока по двору.

Лена отстегнула себя и сестру, круглощекую Дашку, и они обе пошли вдоль забора исследовать новые территории.

— Случилось, — через силу сказала Маша. — Или нет, я имею в виду, наоборот не случилось. Сейчас, я… машину поставлю на место, и пока Глеб не приехал, я расскажу. Вот ключи, вы пока проходите в дом.

Анна, вздохнув, взяла из ее рук тяжелую связку ключей и пошла к крыльцу, а Маша вернулась к машине. Выпустила из переноски Фан-фана, и тот понесся за девочками, заливисто лая и бешено виляя хвостом

Пока она загоняла машину в гараж и выносила продукты, Анна успела поставить чайник, помыть заварочник и турку. Маша сварила кофе, а Анна достала из привезенных пакетов печенье и фрукты. Когда чай тоже заварился, они вынесли все на крыльцо и поставили поднос прямо на дощатый пол, подальше от той стороны, которая заросла плесенью.

— У нас раньше беседка была, в ней, конечно, было бы удобнее, — с сожалением сказала Маша, — там, за домом, но пришлось снести… она деревянная, и соседка боялась, что обрушится прямо на ее забор.

Она набрала воздуха, чтобы начать рассказ, но тут налетели девчонки, пришлось прерваться и вести их мыть руки. Пока они плескались в раковине, Маша нашла в кладовой свой старый мяч, обруч, пластмассовые лопатки и ведерки — дед принципиально ничего не выбрасывал, если оно не было сломано.

Когда наконец они с Анной сели на крыльце с чашками остывшего кофе, а дети, наевшись, ускакали играть, Анна фыркнула, подцепила из полупустой вазочки оставшееся печенье и сказала:

— Мы как Малыш и Карлсон на крыше, только плюшек и какао не хватает.

— Ха-ха, — невесело отозвалась Маша. — Так вот…

Она замялась, отхлебнув кофе. Нормально ли вообще то, что первой и самой насущной проблемой в голову приходит не то, что за ней — возможно — охотится убийца, и не то, что племянник с размаху попал в их не совсем нормальный мир, и не потерянный молчаливый призрак — а то, что ей кажется, что она не справляется с семейным делом. И то, что дед был неправ.

Хотя сама идея того, что дед в чем-то мог ошибаться до сих пор не могла уложиться в голове, настолько Маша привыкла думать, что дед Борис — самый умный человек в мире.

— Вы же знаете про наш договор? — спросила она. — Про то, что мы живем здесь и провожаем тех, кто потерялся, на тот свет?

— В общих чертах, — кивнула Анна.

— Здесь очень тонкая грань и очень старый дом, — сказала Маша. — Вы, наверное, чувствуете. Отсюда легко выйти на изнанку, и таким, как мы, легче жить именно здесь. Я не знаю, как долго мы выполняли договор, но все давно от этого устали. Дед моего деда все пытался придумать способ, как освободиться, а мой дед… придумал. Так он решил. И я… и мне…. мне кажется, что это было неправильно. И его способ, и в целом то, что договор можно обойти. Наверное, можно, только… не получилось.

Маша повела рукой, указывая на плесень.

— Что именно он придумал? — сухо спросила Анна.

— Он, ну… отдал себя в уплату договора. И тетка Мила тоже. А мне они сказали, чтобы я больше не искала специально никого из потерянных, чтобы не выходила без необходимости на изнанку, и вообще переехала отсюда. Чтобы перестала делать все, что должна.

Анна со стуком поставила чашку на половицы крыльца и посмотрела на Машу, широко раскрыв глаза.

— Что за срань?.. Что значит «отдал себя»?

— Он отказался уезжать на скорой, когда у него случился второй инфаркт, и… умер в доме. И тетка Мила… так же, отказалась лечиться. Тоже хотела умереть именно в доме. У нее не получилось, но только… почти.

Маша не смогла нормально договорить, горло перехватило.

Лицо Анны вытянулось, она на миг онемела, осмысляя услышанное, потом потянулась к Маше, погладила ее по голове и за плечо притянула к себе.

— Бедный ребенок, — потрясенно сказала она. — Ты же была с ними, да? Ты все это на себе тянула?.. Но с чего?.. с чего у него возникла такая идея?

Маша какое-то время молчала, давя возникшие рыдания, сопя в теплое, покрытое толстым шерстяным свитером плечо Анны.

— Прадед, — наконец выдавила она, и Анна отпустила ее, еще раз ласково погладив по голове. — Прадед тоже умер в доме, но это вышло случайно. А дед заметил, что после этого стало тише, будто изнанка отступила и стала дальше. И тогда он много стал читать, ездил по стране и разговаривал с разными людьми… и не очень людьми. И он решил, что если три поколения таким образом отдадут себя дому, то договор будет закрыт, и нам больше никогда не надо будет этого делать и жить тут.

Маша все-таки всхлипнула. Все это снова нахлынуло, все старые дни, еще до того, как она осталась одна и привыкла ходить по дому, не прислушиваясь к чужим шагам, к чужому дыханию и хрипам, запаху лекарств и болезни. Дед умер скоропостижно — одним вечером ему стало плохо, Маша и тетка Мила вызвали скорую, но дед не дал себя осмотреть, задыхаясь, он накричал на фельдшера, потом на Машу с теткой, так что даже они поверили, что у деда просто спину прихватило, а не сердце. Они разошлись по спальням, а наутро деда нашли мертвым. А тетка Мила тогда сказала отрешенно — ну, я следующая. Маша подумала, что имеется в виду наследство — тетка же стала следующей хозяйкой, но потом поняла, что тетка говорила о другом.

Тетка Мила умирала долго, начало ее болезни прошло незаметно — тетка работала, Маша только-только поступила в университет, и они обе были слишком заняты, чтобы обращать внимание на мелкие неприятные симптомы. Пока не стало слишком поздно. «Вроде не старая, — шутливо жаловалась тетка Мила, щурясь на иглу, — а нитку вдеть не могу, пальцы не слушаются. И почему так темно? Марфунь, проверь, что с щитком, опять напряжение скачет?» Маша вдевала ей нитку в иголку, проверяла лампочки и щиток — с ними все было в порядке, а с теткой нет.

«Рассеянный склероз», — сказал невролог после кучи обследований, и это стало их лестницей вниз. Тетка сначала соглашалась проходить курсы лечения в больнице, но когда все поняли, что болезнь прогрессирует слишком быстро, испугалась, что может умереть не дома, отказалась от последней госпитализации и осталась в своей комнате. Она до последних дней была в разуме, пыталась работать по дому, пока двигались руки и видели глаза, но последний год ослепла и перестала вставать с кровати. Маша нанимала сиделок — каждая выдерживала не больше месяца в их доме, никто в нем не мог жить дольше, училась и работала, чтобы оплачивать сиделок и лекарства. Даже мама и Галя приезжали помогать по мере возможностей, ругались с теткой, пока та еще могла нормально говорить — в последние месяцы ее речь была совсем невнятной. Тетка показывала им картонку с надписью «Никакой больницы, никакой реанимации», и еще нотариально заверенный отказ. Маша дважды вызывала скорую, но состояние тетки не было критическим, и они не забирали ее. Участковый врач выписывал направление в больницу, а тетка подписывала отказ от госпитализации кривой размашистой загогулиной.

Маленькая глупая победа Маши — когда в какой-то момент ей все же удалось уговорить тетку ехать в больницу. Маша терпеливо выслушивала гневные нотации лечащего врача — слишком поздно обратились, почему так тянули, какая безответственность — но не оправдывалась, потому что знала, что виновата.

Тетка очень хотела дожить до дня, когда Маша получит диплом, но не смогла. Она верила в то, что делает это не зря, и что Маша сможет уехать из этого дома и жить обычной жизнью.

— Но я же родилась такая, какой еще я могу быть? Как я могу отворачиваться и ничего не делать? И мне… мне тяжело жить в другом месте, где реальность плотная и целая. Я… вдруг я… не совсем человек?

Анна глубоко и протяжно вздохнула, потом забрала из трясущихся рук Маши кружку и крепко сжала ее ладони.

— Мы с тобой люди, — сказала она. — Какие бы странные ни были, все равно люди.

Глава 9, ученик и учителя

Глеб приехал, когда Маша уже успокоилась, и даже если заметил ее покрасневшие глаза, то ничего не сказал.

Точнее, он сказал «Ух!», потому что как только он вошел во двор, в него врезалась Даша, а Фан-фан, который от нее убегал, удачно проскочил между ног Глеба. Под предупреждающими взглядами Маши и Анны Глеб проглотил остальные, непечатные, восклицания и хмыкнул. Отпустил Дашу, которую он подхватил за плечи, чтобы та не шлепнулась, и посторонился. Даша с восторженным воплем кинулась дальше, а Фан-фан, не менее восторженно взвизгивая, нырнул за угол дома.

— Привет, теть Маш, — сказал Глеб и посмотрел на Анну, — здрасьте.

— Привет, — отозвалась Маша. — Это Глеб, мой племянник. Это Анна Андреевна, она медиум.

И осеклась, оглядываясь по сторонам — не услышали ли девочки.

— Все в порядке, — сухо сказала Анна. — Садитесь, Глеб, приятно познакомиться.

Глеб посмотрел на них, на поднос с пустой вазочкой и вздохнул.

— Есть хочешь? — угадала Маша. — Мы печенье уже съели, но я купила там замороженные пироги, один с мясом, другой с сыром и картошкой. Разогрей, ладно?

Он недовольно шмыгнул носом, но голод был сильнее бунтарского духа, и Глеб пошел мимо них на кухню и загремел посудой.

— Вы очень похожи, — сказала Анна, и Маша удивленно посмотрела на нее.

Темноволосый и темноглазый Глеб пошел в своего отца, с которым Галя развелась много лет назад, а Марфа унаследовала понемногу от всех, светлые волосы — от отца, глаза и черты лица — от деда.

Анна шевельнула пальцами в неопределенном жесте.

— Ну, не близнецы, конечно, — сказала она. — Но как будто родные брат и сестра, сразу видно сходство… хоть вы по цвету как негативы друг друга.

На кухне коротко хохотнул Глеб, который все это слышал сквозь неплотно прикрытую дверь.

Когда с пирогами было покончено, Дашу уложили спать в спальне наверху, Лена села играть в телефон, Фан-фана закрыли в той же комнате, а трое взрослых приступили к основному, перейдя в гостиную на первом этаже.

Они сели за стол, Маша и Глеб поближе друг к другу напротив Анны.

Некоторое время они молчали, потом Анна коротко улыбнулась.

— В первую очередь всегда запоминают правила, — строго сказала она. — Нельзя оборачиваться в мертвых пространствах, нельзя отвечать, если зовут только два раза.

— Почему? — спросил Глеб.

— Я же тебе эти правила говорила. Потому что это может быть опасно, — сказала Маша. — Закрутишься на месте и можешь потерять направление. Или пропустить что-то, если какие-нибудь тени изнанки тебя заманивают.

Она почесала нос и для убедительности добавила, видя, что племянник не впечатлился:

— Много времени потеряешь.

Анна, широко распахнув глаза, хотела было что-то сказать, но осеклась и поджала губы.

— «Много времени потеряешь», — передразнила она. — Просто для информации — другие люди рискуют никогда не выбраться из мертвых пространств, если будут нарушать правила… не выбраться или умереть от подцепленной заразы-проклятья.

Глеб некоторое время осмысливал это, потом тихо спросил у Марфы, чуть наклонившись к ней:

— А мы что, как-то отличаемся и от тех, кто другие?

— Д-да, — отозвалась Маша. — Грубо говоря, мы слишком много вмещаем в себя не того, что надо. У медиумов это как-то половина на половину, а у ведьм — меньше.

— Ве-едьм, — задумчиво протянул Глеб. — А еще правила есть?

— Есть. Во сне нельзя открывать двери кому-то, и еще есть несколько менее опасных вещей.

— Ты это тоже тогда рассказывала. Ну и как ты во сне можешь вспомнить какие-то правила? — возмутился Глеб.

— Сможешь, — сказала Маша. — Это не обычные сны, там слишком реалистично, сразу все поймешь. А если забыл и открыл, то сразу хватай того, кто там стоит, и тащи в глубь изнанки, чтобы не пролез в реальность.

— Господи, — сказала Анна. — Ты, Марфа, медоед настоящий. Даже страшно слушать.

— Меня так учили, — смутилась Маша. — Я сама ни разу не сталкивалась.

— А как вы будете…. э-э... работать с призраком? — спросил Глеб.

— У Анны особый голос, — сказала Маша. — Она зовет, и мертвые ее слушают.

Глеб опять на некоторое время замолчал, обдумывая.

— А ты так не умеешь? — наконец спросил он.

— С этим рождаются, — сказала Маша, — этому нельзя научиться, если нет дара.

Анна отвела глаза, думая о чем-то своем.

— Ну… что ж, — протянула она. — Думаю, что с основным мы покончили. По поводу не-основного вам придется разбираться самим.

— Я еще раз покажу тебе, как уходить на изнанку, — пояснила Маша Глебу. — Пока ты сам не поймешь как, и не научишься сам.

— Вы оба должны помнить, что это опасно даже вам, — ровно сказала Анна. — Мертвые пространства пьют жизнь, забирают силы и здоровье, если там находиться без меры.

Маша кивнула в ответ на вопросительный взгляд Глеба: «Да, это так». Потом, немного поколебавшись — больше из опасения, что Анне не понравится, что ее авторитет как-то принижают, добавила:

— Но нам с тобой нельзя вообще без них обходится. Я пробовала, это ощущается… очень странно. Как будто…

Маша поморщилась, виновато глянув на Анну.

— Как будто реальность так же тянет силы, только совсем понемногу, не так как на изнанке.

Анна глядела с сочувствием.

— Возможно, так и есть, — сказала она. — В вас слишком много той стороны, чтобы можно было без последствий находиться только в реальности.

Поэтому идея деда о том, что можно будет полностью отказаться от договора и всего остального, в этом аспекте была слишком тонка. Но Маша не стала произносить это вслух, чтобы не пришлось объяснять Глебу, что она имеет в виду. Потом, когда-нибудь потом она расскажет, не сейчас.

— Что ж, давайте теперь разберемся с вашим призраком, — вздохнула Анна. — Рассказывайте подробнее, где видели, что она делала, и прочее.

Наперебой Глеб и Маша рассказали о женщине с кудрями, которая пряталась от них в тенях дома, бесшумно заходила в комнаты и сбегала, едва только на нее обращали внимание.

Выслушав их, Анна сказала почти ласково:

— Очень полезно с тобой общаться, Марфа, особенно когда я забываю в рутине о том, что мир куда разнообразнее, чем я привыкла думать. Обычно мне говорят о том, как страшно и темно там, где приходит призрак. Как мертвое подкрадывается ближе и тянет силы… а не о том, как не удается изловить его, и как оно боится того, к кому пришло за помощью.

Она ободряюще улыбнулась.

— Раз она здесь чаще всего появляется, отсюда и начнем. Жаль, конечно, что не знаем имени и прочего, но что поделать.

Анна приложила длинный изящный палец к губам и отвернулась от них, полуприкрыв глаза. Словно слушала окружающее, и Маша сразу же толкнула Глеба, едва тот открыл рот, чтобы спросить что-то. Они обменялись взглядами и замолчали.

— Здравствуй, — глубоким, певучим тоном произнесла Анна, и Глеб рядом с Машей вздрогнул, подавшись вперед. — Здравствуй, хорошая моя, выйди к нам, выйди поговорить.

Маша уже не раз слышала, как Анна говорит с мертвыми, но снова не смогла удержаться от накатившей тоски, желания подобраться ближе, ответить, отозваться… как никогда больше в подобные моменты она ощущала сколько внутри нее… неправильного, не-человеческого. Тянущая боль скрутилась комком под ребрами, и Марфа сжала зубы.

На ощупь она нашла холодную вспотевшую ладонь Глеба и сильно сжала, приводя и себя и его в чувство. Они снова обменялись взглядами — лицо Глеба исказилось от потрясения и сдерживаемой муки. У Марфы, скорее всего было такое же. Стыдобища.

— Не отвечай, — шепнула она едва слышно. — Анна зовет не нас.

Может быть, настанет момент, когда и их будет звать, если они станут стылыми призраками на изнанке реальности.

Но не сегодня, не сейчас. Пока они оба живы.

Светлая, смазанная тень женщины опустилась рядом с Анной на колени и прижалась лицом к ее ладоням.

«Потерялась, пропала, пропала… нет дороги, одна тьма… потерялась», — зашелестел прерывающийся голос мертвой.

— Бедная ты моя, потерялась, — еще на полтона ниже произнесла Анна, и Марфе захотелось плакать, потому что да, она была бедная, она была такая несчастная, она потерялась.

В этот раз Глеб тряхнул ее ладонь, останавливая от того, что Марфа двинулась вперед.

— Расскажи, как тебе помочь.

Мертвая женщина начала говорить еще до того, как стих звук голоса Анны, она захлебывалась словами, рыдала и завывала, и Марфа, сбросив наваждение, пыталась разобрать хотя бы что-то.

…папа сказал, что вроде парень веселый и добрый, но мама не смогла скрыть, что она… напугана. А может, вы торопитесь, безнадежно спросила она, но Раиса тогда только засмеялась. Да ладно, чего там, уже двадцать первый век, если что не так, разведутся, легкомысленно сказала сестра, и Раиса пихнула ее в плечо: поддержка поддержкой, но какое «разведутся», у них все серьезно.

Ей очень повезло, что он обратил на нее внимание, что влюбился и сделал предложение. Никто так ее никогда не любил, Рая чувствовала, что только с ним она самая настоящая, и что все истории про половинки — правда. Без него она бы никогда не побывала в других странах — просто побоялась бы брать кредиты, без него она бы не знала, что можно быть таким смелым и решительным, не расстраиваться из-за неудач. Начинать свое дело раз за разом с нуля, не обращая внимания на неприятности. А трусиха Рая даже свою скучную работу боялась оставить.

Но все не так, все сложилось не так, как ей мечталось! Рая ведь очень старалась, папа и мама всегда ей говорили, что если стараться, если учиться как следует, а потом работать, то все получится. Но у Раи не получалось. Что-то еще нужно было, что-то еще кроме ее глупого усердия и копания в мелочах.

Денис был не такой, Денис был яркий, заразительно энергичный, легкий на подъем. У него и друзья такие были, и мама с отчимом, так что Марине все время было стыдно за своих скучных родственников и друзей — она им конечно не говорила, но Денис шутил по этому поводу, и ей становилось грустно.

Может быть, если бы не ее здоровье, если бы они могли иметь детей, все было бы… счастливее. Все повернулось бы не так. Денис не начал бы пить каждый день, он бы остался таким же жизнерадостным как раньше. У них был бы свой собственный источник радости, малыш, который рос бы, давал причину жить. У Раи не получалось быть веселой и беззаботной. Наверное, поэтому у них никогда так нормально ничего не и не сложилось — ни зарабатывать как другие, ни жить как им мечталось. Рая сама не заметила как стала стареющей некрасивой теткой. Она задыхалась, поднимаясь по лестнице, уставала уже к обеду, ноги отекали так, что страшно было смотреть. Денис тоже заметил, и Рае было стыдно слушать его упреки — действительно, она так пренебрегала собой, надо было заботиться…

Ее сердце остановилось одним душным летним днем, в метро по дороге домой. Это было невероятно страшно, очень больно и одиноко. Ей вызвали скорую, но, кажется, до больницы даже не успели довезти, Рая этого уже не помнила. С тех пор она пыталась добраться домой, но не видела пути.

— Она дура, да? — шепотом спросил Глеб у Маши, но та сердито шикнула в ответ.

— Это твоя история, понимаю, — мягко сказала Анна, — но скажи мне, чего хочешь именно ты?

— Совершеннолетия, — выпалил Глеб.

— Сделать все правильно, — одновременно с ним выдохнула Маша.

Анна укоризненно покосилась на них, и мертвая женщина, кажется, тоже. Котковы отвели взгляды. Маше было до ужаса неловко, что она все-таки не сдержалась и так явно поддалась на голос Анны.

«Я хочу вернуться домой, — сказала мертвая, — сердце болит, не знаю, как он там без меня, как справляется… вдруг что-то случилось, а никого нет рядом, чтобы помочь».

— Мертвым нет пути назад, — помолчав, холодно сказала Анна. Флер ее слов сильно пригас. — Ты не можешь вернуться.

Потом осеклась и взяла себя в руки.

— Ты только навредишь ему, дорогая, — произнесла она. — Нельзя мертвым находится рядом с живыми. И ведь тебя ждут, ждут там, в другом месте.

Ее голос изменился сильнее, стал ниже и надтреснутее, словно говорил мужчина, потом выше, и эти чужие голоса ласково уговаривали бедную Раису идти к ним. «Папа, папочка, — плакала Раиса, — бабуленька, ну как я его оставлю, ну что вы говорите, я тоже скучаю, я очень скучаю, но Денис…»

— А давайте мы его сами проверим, — тихо предложил Глеб, улучив паузу в их многоголосом диалоге. — Мы ведь если что и помочь сможем. Так что вы… ну куда там надо, уже можете идти.

Марфа крепко зажмурилась, а потом снова нашла ладонь Глеба и сжала ее.

Неправ был дед, никуда им от этого не деться, это у них в крови, в костях и жилах, чертов договор и его правила.

— Мы стоим на границе между миром живых и мертвых, — сказала она, торопясь, пока Раиса еще чего-нибудь не добавила к своим желаниям. — Мы услышали твою просьбу, Раиса, потому что ты тоже стоишь на этой границе. Мы выполним ее. Но и ты должна отправляться туда, куда зовет тебя твоя суть.

Поколебавшись, Марфа встала, потянув за собой Глеба и не выпуская его ладонь.

— Ты готова? — спросила она. — Следуй за нами.

— Следуй за ними, Раиса, — вкладывая в вибрирующий голос всю силу, проговорила Анна, и повинуясь нервному кивку Марфы, быстро встала и отошла в дальний угол комнаты.

Призрак покорной бледной тенью поплыл следом.

— Запоминай, — шепотом сказала Маша Глебу, поворачивая за дверным проемом в коридор. — Это не просто изнанка.

Уши заложило от глубокой непроницаемой тишины, а запах пыли забил нос. Коридор, в который они шагнули, был длинным, старым, и пара голых лампочек, свисающих с потолка, еле-еле разгоняли серо-коричневую мглу.

Глеб сразу понял, что это снова мертвое пространство, но в этот раз… глубже. Или дальше? Или все сразу. Это было неуютно, словно оказаться в воде над омутом, где до дна и не донырнуть.

Глеб обернулся, чтобы понять, есть ли дорога назад, и за миг до того, как голову повело кругом, вспомнил, что этого делать было нельзя. Марфа снова сильно дернула его за руку и сделала страшные глаза, как будто они не черти где чуть ли не на том свете, а в гостях у очередных родственников и надо вести себя прилично.

Глеб послушно уставился вперед, хотя голова теперь тошнотно кружилась.

Там, где в реальности была дверь в подвал, стояло несколько смутных фигур, которые Глеб побоялся рассматривать. Зацепил взглядом их ссохшуюся кожу, обтягивающую черепа, тонкие редкие волосы и черные провалы глаз — и сразу отвернулся, чувствуя, как они уставились на него в ответ.

«Куда мне… идти?», потерянно спросила Раиса, стоя рядом с ними.

— В одну из тех дверей, что дальше, — уверенно указала рукой Маша.

Глеб только сейчас увидел, что дальше тоже есть двери, разного размера и вида, а коридор настолько длинный, что его конец теряется во тьме.

«Какую дверь? Мне надо выбрать?.. Это какая-то проверка?»

— Нет, никакая не проверка, — вздохнула Маша. — Открывай любую.

«Можете дать подсказку? Хотя бы что-то?! Пожалуйста, я никак не пойму».

— Да не надо ничего понимать, открывай любую дверь, за ней то, что тебе нужно.

«Если все равно, то зачем столько дверей?..»

— Возможно, потому что в твоей жизни было много разных выборов, но ты ими не пользовалась. Сейчас они тоже есть, но в этот раз это просто иллюзия. Иди, Раиса, не бойся. Я желаю тебе найти успокоение.

— Прощай, — подумав, сказал Глеб, потому что чувствовал, что тоже должен что-нибудь сказать.

Раиса потерянно кивнула и пошла к первой двери, потом, поколебавшись, двинулась к другой двери, от нее к третьей, и так металась от двери к двери, умоляюще поглядывая через плечо на Марфу.

— Может, ну, сказать ей, чтобы уже открывала хотя бы эту? — шепотом спросил Глеб.

— Должна сама выбрать, — отозвалась Маша.

Когда Раиса наконец дернула за ручку одну из дверей, Маша быстро потянула Глеба обратно.

Они вывалились в ослепительно яркую комнату, и Глеб ахнул от того, как звуки буквально ударили по ушам. Он шмыгнул носом и заморгал, пытаясь сдержать слезы в глазах, которые обожгло светом.

— Прости, — негромко сказала Марфа. — Я забыла, что в первый раз это сложнее, чем выход из обычной изнанки.

Анна зачем-то сунула Глебу в руки платок и сказала зажать нос.

— Зажми, зажми, — устало сказала Марфа, — у тебя кровь носом идет.

Глеб выругался, но еле слышно, в платок, который сразу окрасился красным.

Маша в это время достала из серванта толстую свечу в банке и зажгла, поставив в центр стола.

— Это зачем? — прогнусавил Глеб с зажатым носом.

— Воздух почистить, — немного виновато ответила Маша. — Не уверена, что реально помогает, но тетка Мила так делала. Как-то спокойнее что-то сделать, даже если это не помогает.

— Пол еще надо вымыть с солью, — подсказала Анна. — И проветрить, но у тебя и так окна приоткрыты. Одна моя знакомая ведьма считает, что всегда надо чистить дом от мертвого следа.

Глеба заставили умыться, поднять везде стулья на столы и скатать половички, а Анна и Марфа быстро вымыли везде полы.

Как раз и Даша проснулась, Анна попросила отвезти их на станцию, потому что им пора было домой.

Девочки еще побегали во дворе с Фан-фаном, потом всех загрузили в машину, Марфа заперла дом, и они поехали.

На платформе Анна придержала Машу за рукав куртки.

— А что касается того, что мы обсуждали сначала, — вполголоса сказала Анна, — то делай, как тебе самой кажется правильным. Если думаешь, что дед ошибся, то поступай по-своему, так, как должна… как у вас принято. По договору. Тут я плохой советчик, к сожалению. Главное, чтобы ты не причиняла вред самой себе, забираясь глубже чем надо… и не забывала то, что ты стоишь на границе не просто так, не потому что тебе это нравится или что-то в этом роде, а потому что кто-то должен это делать.

Марфа неловко кивнула, тихо поблагодарив ее. Они обнялись на прощание, и Маша вернулась в машину, чтобы отвезти Глеба к маме.

От этого разговора не стало легче. Маша просто еще раз убедилась в том, что проговаривание проблемы вслух совсем не помогает, только ухудшает все — как будто теперь она не просто слабачка, которая не может справиться с проблемой, но еще и нытик. Да и даже признаться во всем до конца не смогла. Не потому что не решилась, просто были такие вещи, которые могла знать только семья.

Например, о том, что последние сто лет на самом деле никто из Котковых не покидает дом после смерти.

Глава 10, охотник и жертва

— Ну… как ты? — спросила Маша у Глеба, когда они ехали обратно в Щелково.

Глеб пожал плечами.

— Да норм, а что? Типа голова должна кружиться или что?

— Нет, я… обо всем сразу. Сложно… все это воспринимать? Мертвые, изнанка, медиумы и прочее? Я просто росла с этим с самого начала, я даже не помню, скрывали от меня сначала это все или нет, просто знала и все.

Глеб искоса глянул на нее, но его темные глаза глядели непонятно и непроницаемо.

Маша вспомнила, как он тогда одновременно с ней выпалил ответ на вопрос, чего им хочется.

— Совершеннолетие? — спросила она, и Глеб дернулся.

Сначала он не понял, к чему Маша это произнесла, потом сжал губы и отвернулся к окну.

Маша могла понять его и без расспросов. Она сама росла в том же окружении, только с поправкой на то, что ее постоянно забирал к себе отец, а потом дед и тетка Мила. Мама и сестра всегда все делали из лучших побуждений, но их забота душила. Душила контролем и виной, за то, что в ответ на их любовь неблагодарно испытываешь злость, усталость и безысходность.

Она могла бы это сказать, но думала, что Глеб и сам понимает. Он разве что пока еще не понял, что скорее всего никакого реального освобождения его совершеннолетие не принесет. Ему придется променять все свои нынешние ограничения на клетку старого дома.

Хотя еще рано.

— Пока я жива, у тебя будет определенная свобода, — пообещала Марфа. — Тебе не придется быть привязанным к дому.

Глеб вскинул брови.

— Это в плане чего?

— Ну, — начала было Маша, и тут зазвонил телефон.

Аппарат был закреплен у руля, и скосив глаза на экран, Маша вздохнула. Звонила соседка.

— Ответить? — спросил Глеб, и Маша кивнула.

Глеб ткнул в экран и перевел на громкую связь.

— Машенька, дорогая, ты скоро вернешься? — немедленно зазвенел в динамике голос Веры Петровны. — У тебя там гости, кажется, были? Я краем глаза видела, как вы в машине уезжали.

— Здравствуйте, Вера Петровна, — настороженно отозвалась Маша. — Что-то случилось?

— Да у вас свет на верхнем этаже кто-то оставил, а я смотрю — вдруг замигало. У тебя там как будто замыкание, вот я переживаю. Ты на станцию же гостей отвозишь? Скоро вернешься? Ты же понимаешь, что дом-то у вас старый, вспыхнет еще! А я что делать должна? Я что должна за этим присматривать? А вдруг на мой участок перекинется?! Ты ведь деревья не подрезаешь, все в сухих ветках, Маша!

— Я скоро буду, — обреченно сказала она, присматриваясь, где можно развернуться. — Спасибо, Вера Петровна. Не переживайте.

— И вот не надо мне указывать, о чем я должна думать, а о чем — нет! «Не переживайте»! Думаешь, это мелочи? Доживешь до моего возраста, поймешь, что любая мелочь важна!

«Вряд ли доживу», — вдруг отрешенно подумала Марфа.

— Че, блин, ей не сидится спокойно, — пробурчал Глеб, сбросив вызов. — Да я вроде везде свет выключил.

— Там девочки бегали еще, могли снова где-то включить, — предположила Маша. — Блин, если бы в морозилке не было продуктов, я бы через щиток все обесточила. В доме, конечно, та проводка, которую дед ставил, он говорил, что не горит и все дела, но все равно страшно, если правда замыкание.

— Да ты тоже переживаешь, что ли? Мы ж сейчас быстро метнемся, проверим и все будет ок, — недовольно сказал Глеб.

Маша не ответила. Ну, нервничала, да. Это не преступление. Не у всех здоровая молодая нервная система, которая не реагирует на взвинченных соседей и возможное замыкание в старой проводке.

Сто лет назад дом почти целиком сгорел, его возводили заново. Если сейчас что-то случится, у Маши нет никаких накоплений, чтобы строиться. Только кредит на машину.

— Там сообщение какое-то пришло, — сказал Глеб. — От… э-э, «Дима пасынок тети Милы». Это тот родственник, что ли?

— Прочитай мне, — попросила Маша.

— Так, ща. «Привет, как дела? Буду в ваших краях, можно заглянуть на чай? С меня тортик». Я его кстати забанил, он мне не нравится.

— Да ты с ним едва разговаривал.

— Во. А он меня во всех мессенджерах добавил, как будто мы друзья, ну нафиг.

— Ну, не знаю. Мне кажется, ему одиноко, и он пообщаться хочет.

— Ты ему просто понравилась. Но я если что, за Илью, он в компах разбирается.

— Ой, все, — смутилась Маша. — Как будто я тебя спрашивала. Напиши ему ответ, пожалуйста. Только без ошибок печатай… так, м-м, «Привет, все нормально, извини, сегодня не получится».

Глеб не сильно стараясь быстро набил ответ.

— Что-то печатает. «Точно-точно не получится? А то я уже подъезжаю к станции».

— Блин, — одновременно с племянником сказала Маша.

— Хренасе он наглый, — буркнул Глеб. — Что ответить? «Пошел на хрен, мудло», или еще понятнее?

— Господи, Глеб, за что ты его так? — нервно сказала Маша. — Не надо пока ничего писать, сначала проверю электричество. А когда поедем в Щелково, то напишем по дороге, что никак не получится, нас мама ждет.

— А, бабушка Алла — это, конечно, аргумент, — заржал Глеб. — Даже этого проймет.

Некоторое время они ехали молча, и, когда Маша свернула на свою улицу в поселке, Глеб завозился и спросил:

— А нам придется искать этого, как его, Дениса? Ну, чтобы проверить, как мы обещали. Или мы просто так сказали, чтобы она успокоилась?

— Придется, — вздохнула Марфа. — Обещание есть обещание, тем более такое. Я тебя чуть позже познакомлю с человеком, который нам в таких случаях помогает.

В приметы Марфа не верила, но тем не менее очень не любила возвращаться куда-то с полдороги. Не потому, что верила будто что-то плохое случится, а потому что это обычно значило — она опять что-то испортила или сделала что-то не так, и дальше снежным комом нарастет еще больше.

Глеб сказал, что прогуляет Фан-фана по двору, и Маша, суетливо перебирая связку ключей, оставила машину за воротами и пошла к крыльцу.

Окно с мигающим светом они заметили сразу, еще на подъезде к дому, и странно, что соседка не вышла поскандалить и в очередной раз упрекнуть Машу в безалаберности и безответственности.

Да и здорово, что не вышла. Маша все никак не могла попасть ключом в замок, а потом долго дергала им — как назло именно сегодня там что-то заело. Стояла бы сейчас Вера Петровна над душой и комментировала бы, что и замки старые, и двери, и все-то не так.

Тот следователь сказал, что замок менять надо, и действительно, если не менять, то хотя бы смазать. Но не сегодня, сегодня надо побыстрее разобраться со светом, ехать к маме в Щелково, потом с Фан-фаном к Илье, а потом — в хостел. Маша забронировала себе место на несколько дней, рассчитывая, что потом придумает что-то еще.

Наверное, если бы она умела грамотно планировать, то у нее и половины ее текущих проблем не было бы.

Она пощелкала выключателем в прихожей, прислушиваясь и принюхиваясь — не слышно ли потрескивания, не пахнет ли горелой изоляцией, но ничего подобного не было.

Пахло чем-то кисловатым, терпким, будто что-то из продуктов забыли на кухне, а еще было очень тихо.

Часы не тикают, поняла Маша. Все молчит, как на изнанке. Еще и часы сломались, ну что такое, ведь заводила же сегодня. Или не заводила? Ладно, главное, горелым не пахнет. Скорее всего, наверху лампочка отошла от патрона или что-то вроде этого, вкрутить ее как следует — и перестанет мигать.

Маша торопливо заглянула на кухню, по дороге зажигая свет, но там ничего не было, что могло бы пахнуть.

Уже на нижней ступеньке лестнице, ведущей на второй этаж, она услышала резкий скрип половиц — словно кто-то быстро шел.

— Глеб?..

Маша повернулась, и ослепла от боли — в плече как будто взорвалось огнем. Она вскрикнула, инстинктивно дернулась в сторону и свалилась, оступаясь на лестнице.

Что-то свистнуло рядом с лицом, и Маша, снова взвизгнув, откатилась в сторону.

Кто-то темный в полумраке коридора молча и остервенело пнул ее ногой в живот, но Маша все еще сжимала сумку, и удар получился слабым. Она толкнула этой сумкой обратно, неизвестный чуть не потерял равновесие и отшатнулся.

Маша в ужасе рванула вперед. Оттолкнувшись от пола, она рывком смогла встать и побежала к выходу.

Ее дернули за полы куртки, Маша вывернулась, но ее занесло, она врезалась в стену, рванула еще раз — и снова оступилась и упала.

…Изнанка. Пыль и мертвый воздух изнанки, она сама не поняла, когда успела соскользнуть.

Задыхаясь, Маша встала на ноги, оборачиваясь — пускай нельзя, но не в этот момент же! Она была одна, в какой-то из старых пристроек дома, и старая тусклая лампочка в патроне тихо зудела над головой.

Маша смахнула слезы, прикусила губу, пытаясь успокоиться и собрать мысли.

На нее напали. Ключ застревал в замке не просто так. Дом тоже молчал не просто так, он хотел, чтобы Маша услышала. А она все пропустила, проглядела, думала не о том. Но…кто бы ни был тот человек, он не сможет последовать за ней, не сюда.

Она в безопасности.

В пальцах, сведенных судорогой, все еще сумка. Плечо… под курткой влажно, там горит — кажется, глубокий порез. Еще лицо саднит, содрала кожу на виске, когда упала. Вроде… ничего страшного?..

Маша достала из сумки телефон, несколько мгновений тупо смотрела на мертвый экран, пытаясь вспомнить номер службы спасения. Потом наконец в каше мыслей прояснилось.

Нет здесь никакой связи, не позвонить. Она сунула телефон обратно.

Маша в безопасности — а Глеб?.. Глеб там наверняка услышал шум, он пойдет посмотреть, и…

Марфа рванула вперед, вырываясь из изнанки в реальность так, как ее учили никогда не делать, не думая ни о чем, только держа в уме черную фигуру незнакомца.

Реальность оглушила, и Марфа, полуослепшая, на миг замерла, пытаясь сориентироваться.

Коридор между гостиной и прихожей. Свет падал с кухни косым желтым прямоугольником.

На границе света и тени с корточек медленно вставал невысокий худощавый мужчина в черном. На лице — серая маска и натянутая по брови шапка.

У его ног на полу лежал Глеб, тяжело дыша. Он мутно смотрел мимо Маши и обеими руками зажимал бок, футболка под курткой промокла от крови. Глеб захрипел, скрючился на полу.

Внутри Маши что-то оборвалось, она завизжала, бросилась вперед, отталкивая незнакомца от Глеба. Незнакомец отмахнулся, они сцепились, покатились по полу, и мужчина изо всех сил ударил ее в лицо лбом. Удар пришелся в скулу, и Маша ахнула, когда в голове вспыхнула боль.

— Маша! — закричали совсем недалеко. — Глеб?!.. ты кто такой?! Отпусти ее!

Незнакомец отпрянул от нее, и Маша осталась лежать на полу. Она услышала шум борьбы, удары, топот, потом ругань.

Она не смотрела. Кто-то пришел на помощь, хорошо. Кто-то пришел.

Маша перевернулась, на четвереньках доползла до сумки, трясущимися руками вытащила телефон и вернулась к Глебу.

Сто… двенадцать, сто двенадцать, один-один-два, Маша одной рукой прижимала телефон к уху, а другой — держала Глеба, помогая ему зажимать рану.

Когда диспетчер ответила, Маша не смогла ничего сказать, она сдавленно рыдала в трубку, пытаясь выдавить слова.

Потом кто-то подошел, забрал телефон и обнимая ее рукой за плечи, продиктовал адрес и попросил вызвать полицию и скорую.

Маша запрокинула голову посмотреть на спасителя. Над ней склонился смутно знакомый молодой человек. Круглое лицо, мягкие серые глаза и русые волосы.

— Ди… ма? — все еще сквозь спазмы спросила она.

— Он убежал, — ответил бледный Дима и прикусил губу. — Но я ему успел врезать, и у него рука еще болталась странно, может, сломал. Только разглядеть не смог.

Он зажмурился ненадолго, явно более напуганный, чем пытался показаться, потом оглядел ее и прихожую.

— А ты разглядела? Это грабитель был? Что-то украл?

Маша хотела покачать головой, но ее затрясло. Она посмотрела на Глеба — тот коротко, рвано дышал, закрыв глаза. На посеревшем лбу выступил пот. По полу из-под него растекалась красная лужа, и Маша снова зарыдала, пытаясь представить, сколько крови вытекло, и может, что-то надо сделать еще, чтобы остановить кровотечение.

— Не переживай, — попытался ее успокоить Дима и сильнее прижал к себе. — Все… все будет хорошо.

Он криво улыбнулся и попытался пошутить.

— Я вам тортик вез, а этот его растоптал.

В конце улицы взвыли сирены.

Глава 11, правда и семья

Когда приехала скорая, Машу отстранили, чтобы она не мешала. Она с трудом встала, опираясь на руку Димы, потом прислонилась к стене, не в силах уйти далеко, и только тогда сообразила. что надо позвонить следователю.

Она более-менее пришла в себя, поэтому смогла почти связно рассказать следователю о том, что случилось, и тот, коротко выругавшись в сторону, задал несколько уточняющих вопросов, сказал, что позвонит местным и приедет сам, как только соберет группу.

Вообще ей тогда казалось, что она пришла в себя, действует четко, соображает как надо, но потом, когда она перебирала весь вечер в памяти, то понимала, что это совсем не так. С момента нападения она вела себя как перепуганная безголовая курица, металась туда-сюда, что-то кричала, падала, куда-то бежала, потом даже скорую нормально вызвать не смогла. Когда приехали местные полицейские, она отвечала невпопад, путалась и перескакивала с мысли на мысль.

Дима зато старался как мог — сообразил позвонить маме, вскипятил чайник, записал, в какую больницу увезли Глеба, поддержал Машу, свою часть истории рассказал четко и по порядку. Оказалось, что Дима ездил по делам в Подмосковье, решил забежать в гости. Написал сообщение Маше, со станции доехал на местном таксисте до начала улицы, дальше пошел пешком, уже во дворе услышал крики, побежал на помощь. Незнакомый мужчина выскочил ему навстречу, они обменялись ударами, но незнакомец оказался сильнее и сбежал.

— У него нож ведь был, нож, — вдруг сказала Маша. — Но он его уронил, когда я… подбежала. Я Глеба увидела, и не помню, что было, просто побежала к нему. А до этого он меня в руку же ударил, и потом я слышала, как он свистел.

— Нападавший свистел? — устало уточнил участковый.

Второй полицейский нахмурился.

— В руку ударил? — сердито спросил он. — Почему врачам не сказали?

— Я… забыла, — растерялась Маша. — А свистел не нападавший, а нож. В воздухе.

Полицейский закатил глаза, обмениваясь взглядами с участковым.

— Я пойду поищу нож, — сказал он. — А ты, Жень, вызови еще наряд скорой, пусть ее осмотрят.

Именно полицейский нашел Фан-фана, который спрятался под диваном в гостиной и поскуливал. На его кремовом брюшке было грязное пятно — наверное, Глеб вошел в дом вместе с ним, и нападавший отбросил щенка ударом ноги.

Нож лежал в прихожей.

Маша осторожно обняла бедного Фан-фана и снова зарыдала.

Около полуночи приехал следователь с целым отрядом криминалистов. Маша еще раз рассказала все, что произошло, запинаясь только на том моменте, когда выпала на изнанку.

— Я, кажется, спряталась, — говорила она. — Плохо помню. Не помню как Глеб вошел, я не слышала.

— Это где вы так спрятались? — оглядывая прихожую и коридор, который вел к лестнице, спрашивал следователь, Георгий Викторович, как наконец запомнила Маша.

Прятаться действительно было негде.

Маша молча смотрела на него, понимая, что надо что-то соврать, и одновременно — что не надо, что это бессмысленно.

— Да ее по голове два раза ударили, — сказал участковый. — Она с самого начала в показаниях путается. Тут уже вторая скорая была, ей руку обработали и сказали провериться на предмет сотрясения мозга. Небось не пряталась, а сознание потеряла, и тут пацан зашел как раз.

Следователь покивал, видимо, это версия ему показалась логичной, и Маша попробовала покивать, но после всего этого, а еще после дозы успокоительного, которое ей дал фельдшер скорой, от качания головы ей стало тошно и сильнее захотелось спать.

— А я… могу теперь остаться дома? — спросила она. — Он больше не вернется за мной?

— Откуда я знаю, — буркнул Георгий Викторович. — Ни разу же такого не было, чтобы у него сорвалось. Езжайте-ка лучше к родственникам, где вы до этого жили.

Мама, подумала Маша, и Галя. Мама и Галя никогда не простят, что я не уследила за Глебом.

— Они сейчас в больнице, — сказал Дима, который все это время был на связи с Аллой. — Поехали к сыну. Я могу с Машей остаться.

— Это наш… родственник, — в ответ на вопросительный взгляд следователя уже совсем заторможенно и сонно пояснила Маша. — Простите, можно я линзы сниму? Я, кажется, уже никуда не смогу поехать, я прямо сейчас упаду. Мне фельдшер дал успокоительное, я засыпаю на ходу. Дима, ты оставайся, если хочешь. Вот внизу спальня, там для гостей. Бери, все что надо.

— Пока ничего не берите, — вмешался следователь. — Пока еще криминалисты работают. Так, а вы, Евгений, езжайте по ближайшим травмпунктам и больницам, ищите этого с возможным переломом.

Участковый уныло кивнул, козырнул на прощание и уехал.

Маша заснула, положив голову на сложенные руки прямо за кухонным столом. Полицейские закончили работу на рассвете, и Георгий Викторович, уходя, разбудил Машу строгим наказом не передвигаться в одиночку и не геройствовать.

Маша несколько раз проверила в телефоне, что сейчас воскресенье, и что не надо ехать на работу, а можно поспать. Дима сразу ушел спать, проверив, что двери и окна везде закрыты.

Маша сняла линзы, поставила телефон на зарядку и долго лежала на кровати. Думать не получалось, она слишком устала. В плече и правой стороне лица пульсировала боль, она замерзла так, что ее трясло даже под одеялом, и, кажется, действие успокоительного прошло. Комната вокруг казалась чужой и незнакомой. Надо было бы спуститься и выпить таблетку валерьянки, которые она держала в аптечке, но сил не было.

Она свернулась калачиком под одеялом, подтянула телефон к себе ближе и несколько часов, до восьми утра лежала в полузабытьи, иногда соскальзывая в сон, в котором человек в черном бил ее ножом в горло, Глеб хрипел на полу, а скорая не успевала, или Маша забывала как звонить, цифры на дисплее переставали нажиматься и никак не получалось набрать номер.

Возвращалась Рая и говорила, что она не нашла нужную дверь, и совсем потерялась.

Приходила Анна и разочарованно качала головой.

Заглядывал Глеб и говорил, что у него не получается оттереть пятна крови на полу.

Приезжал следователь и спрашивал, где она смогла спрятаться так хорошо, что ее не нашли, и не заодно ли она с нападавшим.

Фан-фан бродил по комнате поскуливая, и в какой-то момент Маша поняла, что Фан-фан все же в реальности и вскочила.

— Сейчас-сейчас, мой хороший, — шептала она, надевая очки. — Сейчас выйдем с тобой, погуляем, я совсем про тебя забыла, и вчера тоже, прости меня, мой маленький.

Она прошла по разворошенному, испачканному дому, с замиранием перешагнула через темные пятна крови на полу и открыла дверь в солнечное яркое утро.

Природе снова не было никакого дела до того, что творится у какой-то Марфы Котковой. Ясное сияющее небо синело сквозь нежную зеленую дымку листвы на яблонях и грушах, на бывшей альпийской горке пробивалась трава.

Фан-фан без обычного энтузиазма, очень осторожно спустился по ступенькам и побежал к воротам.

Они так и стояли открытые с вечера, и Маша, на миг зажмурившись и переждав боль от солнца, спустилась вниз и закрыла ворота, чтобы Фан-фан не убежал. Пока он занимался своими делами, Маша позвонила ветеринару и записалась на прием. Потом, до боли прикусив губу, набрала маму.

Это надо было сделать сразу, возможно еще несколько часов назад, но она боялась. Боялась, что ей скажут что-то страшное про Глеба.

— М-мам? — сипло сказала она, когда мама ответила. — Это я. Как Глеб?

— Объявилась, — раздраженно отозвалась мама. — Почему раньше не звонила? Почему не приехала в больницу? Мне все новости сообщает практически посторонний человек, а она даже полслова родной матери не написала!

— У меня… полиция была, нельзя было уехать, — потерянно сказала Маша. — Они показания снимали, и улики… всякие. Мам… мам, что с Глебом?

— Ничего хорошего, — мгновенно меняя тон и срываясь на слезы, ответила она. — Бедный мальчик! Как же это произошло, за что это с ним!

Маша едва не упала, на подкосившихся ногах она отступила к крыльцу и осела на ступеньки.

— Мама, — слабо позвала она. — Мама, скажи, что там.

— Ему сделали операцию, он сейчас лежит в реанимации, Глебушка наш! Селезенка была задета, врач сказал, что если бы выше, то пробило бы легкое! Господи, как такое могло случиться!

— Что… — сглотнув, спросила Маша, — что говорят врачи?

Глеб жив, мама просто в истерике от происходящего и не совсем понимает, что говорит.

— Несколько дней подержат в реанимации, посмотрят, не понадобится ли еще одно переливание крови, — немного успокоившись, сказала мама. — Нас к нему не пускают! В реанимацию, сказали, нельзя. И передавать пока ничего не разрешили, сказали, что спит. Когда переведут в обычную палату, тогда можно будет приехать.

— Значит, все в порядке? — спросила Маша.

— В каком порядке?! Что ты говоришь? Неизвестно, что дальше будет! Вдруг он инвалидом станет, что бедный мальчик будет делать?! Мало ли что врачи говорят!

— А вы сейчас дома или еще там, в больнице? Мам, мне к вам приехать?

— А ты сама как думаешь? Думаешь, это нормально бросить мать и сестру в такой ситуации?

— Я приеду, мам, только скажи, где вы? — терпеливо спросила Маша. — Дома?

— Да, мы дома, — снова всхлипывая сказала мама. — Галя вообще в шоке, купи по дороге что-то в аптеке для нее. И в магазин зайди, я список продуктов тебе скажу.

— Хорошо, мама.

Маша сбросила звонок и долго смотрела себе под ноги. Как она сможет сказать им, что все это произошло из-за нее? Это на нее напал тот человек, а Глеб просто случайно попал ему под руку. Как она еще после этого скажет, что заберет у них Глеба, потому что именно так они будут воспринимать новость о том, что Глеб — психопомп.

Как сам Глеб сможет ее простить?

Фан-фан подбежал к ней, ткнулся теплой мордочкой в ладонь, облизал пальцы. Маша взяла его на руки и понесла в дом.

От Ильи, оказывается, вчера было несколько сообщений. Он ждал, что Маша напишет ему и приедет оставить Фан-фана.

Маша написала: «Извини». Потом начала писать про то, что случилось, стерла, решила написать, что потом объяснит, вспомнила, что Фан-фана все равно надо пристроить, и через пару минут он, видимо, посмотрев, что она то пишет, то нет, позвонил.

— Что-то случилось? — серьезно спросил он. — Я тебя чем-то обидел или что-то в семье?

Маша немного помолчала, потому что горло снова свело рыданиями, но теперь было не так плохо — ведь Глеб выжил, ему, наверное, ничего не грозит?

— Нет, — слабо выдавила она. — Илья, я… у нас… на нас с Глебом вчера напали. Глеб в больнице… Я так боялась, что с ним что-то… ужасное случится. Но мама сказала, что сделали операцию, и все… я не знаю…

— А ты? — с тревогой спросил Илья. — С тобой что? Где ты сейчас, мне приехать?

— Не надо, не приезжай… или я не знаю… я дома, но не одна, со мной родственник. Да мне почти ничего не сделалось, я увернулась. У меня просто порез на руке, и я ударилась лицом. А Фан-фана тоже ударили, Илья, я сейчас к ветеринару поеду, мне кажется, с ним что-то…

Илья вздохнул сквозь зубы.

— Я сейчас соберусь и поеду к тебе. Напиши адрес ветеринара, я перехвачу там. Тебя врач осматривал?

— Да, скорую вызывали. Меня перевязали, сказали потом зайти в травмпункт, проверить, что нет сотрясения.

— Ты зашла?

— Нет, я… когда бы я успела? Я потом поеду, когда все сделаю. Илья, не надо приезжать, правда. Со мной все в порядке, это Глебу досталось. И я все равно потом к маме поеду.

— Ясно, понял. Прости, но я все равно приеду, уже собираюсь.

Марфа не смогла сказать спасибо, быстро сбросила звонок и снова заплакала.

Она поставила варить кофе, достала из холодильника замороженные блинчики и положила в микроволновку.

— О-о, какой запах, — весело сказал Дима, появляясь на пороге кухни. — Сто лет не пил настоящего кофе, который варят. Ты как? Ну, вижу, что бодрячком, молодец.

Маша криво улыбнулась.

— Садись, — сказала она. — Сейчас позавтракаем. Я маме звонила, она сказала, что Глеба прооперировали, он в реанимации.

— И Глеб молодец, — весело отозвался Дима. — Он парень крепкий, уверен, что быстро поправится. А кто это у нас тут такой хорошенький, а?

Фан-фан не подошел к нему, свернулся на лежанке.

— Я сейчас поеду к ветеринару, — сказала Маша, разливая кофе. — Сахар вот тут, а молока, извини, нет… Дим, прости, я тебе вчера не сказала. Спасибо тебе. Ты вчера нас по-настоящему спас.

Дима почесал затылок и, явно смутившись, уткнулся носом в кружку.

— Да чего там, — сказал он. — Знаешь, как я испугался? Захожу, а у вас тут ворота нараспашку, машина стоит, дверь открыта, внутри что-то кричат. Я сначала подумал, что, ну вы поругались или вроде того, а потом как зашел…

— Если бы ты не зашел, он бы нас обоих убил, — сказала Маша. — Хорошо, что он тебя испугался. И хорошо, что ты не пострадал.

— Обращайся, — широко улыбнулся Дима. — А ты все-таки вчера зря холодное не приложила, я тебе говорил.

Маша не помнила и половины того, что ей говорили вчера, поэтому пожала плечами. Потом уже после завтрака, когда надевала в ванной линзы, она наконец рассмотрела себя в зеркале и ахнула.

Справа от виска вниз тянулась ссадина, плавно переходящая в темный кровоподтек, набрякший под глазом. Вся щека отекла, и синяк наползал на веки правого глаза. Маша нанесла мазь, потом попыталась скрыть тональным кремом, но выглядело это все равно ужасно. Надо будет купить большой пластырь, раз все равно в аптеку ехать.

Диму она подбросила до станции, и он поехал по своим делам, хотя сначала попытался уговорить ее ехать вместе, для безопасности. Маша не думала, что где-то на промежутке между ветеринаром и квартирой мамы на нее может кто-то напасть, поэтому отказалась. Про Илью ей говорить не хотелось.

— Ого, — сказал пожилой ветеринар, увидев Машу с разбитым лицом и с Фан-фаном на руках. — Вы же у нас недавно были. Что случилось?

Маша неловко соврала, что к ним забрался грабитель, и они оба пострадали.

Ветеринар слушал рассказ, удивленно вздергивая брови, потом ощупал Фан-фана, назначил ему узи и рентген.

Медбрат забрал Фан-фана, и они вместе отправились сначала в кабинет узи, потом на рентген. Ушиб они обнаружили, но внутренние органы не пострадали, и Маша едва не расплакалась от облегчения.

Ветеринар выписал ей рекомендации по лечению, а потом, поколебавшись, спросил:

— Сами-то в травмпункт ездили? А то я смотрю, у вас самой травма толком не обработана. Зря кремом замазали, хуже заживать будет.

— Нет пока, скоро поеду, — соврала Маша.

Врач подошел к Маше и достал из нагрудного кармана ручку с фонариком.

— Ну-ка посмотрите на меня, — сказал он и поочередно посветил ей в глаза. — А нет, все нормально. Показалось, что у вас зрачки разные. Езжайте-ка вы прямо сейчас в травму, не дай бог сотрясение.

— Сп-спасибо, — сказала Маша. — Конечно, да. Спасибо вам.

Она вышла из кабинета и сквозь пелену подступающих слез увидела, как кто-то встает ей навстречу с дивана в зоне ожидания.

Это был Илья, и Маша, бережно держа Фан-фана, шагнула к нему, уткнулась лицом в плечо, знакомо пахнущее машинным маслом и одеколоном. Илья очень осторожно обнял ее обеими руками и отвел в сторону, чтобы никому не мешать.

— Ты как? — спросил он. — Что-то плохое с Фан-фаном?

— Нет, — замотала головой Маша. — Наоборот. Я обрадовалась, что ничего серьезного… но я очень устала, поэтому все время плачу. Извини.

— Где переноска? — спросил Илья. — Пойдем к машине, отдохнешь.

Потом он посмотрел на нее, на Фан-фана, и строго сказал:

— Хотя тебе сначала нужно в травмпункт.

Маша слабо улыбнулась.

— Я так плохо выгляжу? Все только об этом и говорят. А мне сейчас ветеринар зрачки проверил, сказал, что в порядке.

Илья фыркнул:

— Ну, это конечно, меняет дело. Нет, Маш, я серьезно. Давай мне Фан-фана, я же вижу, что тебе рукой двигать больно. Я пока ждал тебя, почитал про сотрясения, и везде пишут, что нужно поменьше двигаться и вообще не напрягаться.

— Ну и как тут не напрягаться, — пробормотала Маша и отдала щенка.

Рука и правда болела, но не сильно, больше в висках стучало от недосыпа.

— Как-нибудь. Давай сделаем так: свою машину я оставлю тут, тебя довезу до травмы и куда ты дальше собиралась, к маме?

Маша кивнула.

— Так неудобно же, — возразила она. — А ты потом как?

— Это чтобы ты не осталась без машины. Потом я сюда на такси доберусь или еще как-то, неважно. Если у тебя сотрясение, то лучше все-таки поберечься.

Маша не стала спорить, она умом понимала, что Илья прав.

— У меня только в страховку я одна вписана, — предупредила она.

— Постараюсь не нарушать, чтобы нас не остановили, — коротко улыбнулся Илья.

Остаток дня до вечера прошел в полусонной пелене — очередь в травме, КТ, потом опять очередь, врач сказал, что сотрясение легкое, но на больничный надо остаться — Маша пыталась отказаться, но Илья не дал, уговорил не спорить.

Потом он купил поесть, и они сидели на лавочке на краю маленького заросшего парка, пока Фан-фан осторожно обследовал кусты рядом с ними.

Маша задремала, положив голову на плечо Ильи, и эти полчаса были самым тихим и спокойным временем за последние двое суток.

Когда оно закончилось, Маша почувствовала и сожаление, и зыбкое спокойствие, которое ей дала забота Ильи.

Уже у дома мамы после того как они все купили по списку, Маша поблагодарила Илью, а потом, помолчав немного, призналась Илье — и еще самой себе.

— Я боюсь… Боюсь идти к маме. Я не рассказывала ей про то, что за мной мог следить убийца. Она сразу… поймет, что это я во всем виновата. Что на Глеба напали, что…

— Подожди, — с непонятным выражением сказал Илья. — О чем ты? С чего ты взяла, что ты в чем-то виновата?

— Потому что это из-за меня Глеб…

— Нет-нет, — покачал головой Илья, потом взял ее за локти, чтобы смотреть в лицо. — Не надо так, Маша. Ты не можешь быть виновата в том, что какой-то психопат решил тебя убить. Ты не виновата в этом. Это он виноват. Он взял в руки нож, он проник в чужой дом и это он напал на двух людей, на тебя и на Глеба. Ни ты, ни Глеб в этом не виноваты. Он обманул тебя, мигая лампой, потому что изучил тебя, знал, что соседка поднимет переполох. Это он виноват, Маша, понимаешь? Ты здесь пострадавшая.

Маша прижалась лицом к его плечу. Слез не было, но где-то в глубине груди что-то пусто колотило, как будто не желая соглашаться с Ильей.

Но ведь… правда? Она не виновата?

— Маш, — осторожнее произнес Илья и обнял ее. — Не каждый человек будет драться с убийцей, а ты его от Глеба оттаскивала. Если бы не ты, этот ваш Дима тоже не успел бы. И вообще, если бы ты не смогла увернуться сразу, этот человек убил бы тебя, потом Глеба, а потом может и этого Диму.

— Он тебе не нравится, что ли, — пробормотала Маша, просунула руки под его куртку и обняла Илью за спину.

— Нет, не нравится, — прижавшись щекой к ее волосам, признался Илья. — Потому что это он там оказался, а не я. Я сидел дома, фильм смотрел и даже не знал, что у тебя что-то происходит. Почему ты мне не позвонила?

Последний вопрос он задал совсем тихо.

— Я очень плохо соображала, — ответила Маша. — Тогда мне казалось, что все нормально, а сейчас я понимаю, что в голове была каша. Я… я даже нормально скорую не смогла вызвать, я никогда не думала, что так расклеюсь. Это было хуже всего. Илья, это ужасно было, она меня спрашивает — что у вас случилось? А я даже слова не могу ответить, вообще ничего сказать не могу.

— Т-ш-ш, — сказал Илья и немного покачал ее, успокаивая. — Любой бы расклеился, мы же не в кино. Не кори себя. Все, что надо, ты сделала.

Маша хотела было сказать, что от этого не легче, но сдержалась. Достаточно уже, хватит, она как-то должна собраться.

— Спасибо тебе, — сказала она. — Если бы не ты, я бы наверное сегодня где-нибудь упала или еще что. И до травмы точно не доехала бы. И за Фан-фана. Я заберу его, как только все наконец наладится.

— Все, что нужно… просто обращайся.

— Ты тоже, — вдруг сказала Маша, — тоже обращайся, если нужно помочь. Я не знаю чем, но… мало ли. А то все только мне помогают.

— Правда? — удивился Илья. — Тебе так кажется.

Маша подняла голову, и Илья легко поцеловал ее в уголок губ.

— Пора, — с сожалением сказал он. — У тебя телефон в сумке вибрирует, кто-то звонит.

Звонила мама, очень недовольная, что Маша задерживается, а ужин стынет. Илья проводил ее до двери, поздоровался с удивленной мамой и поехал домой. Фан-фана он взял с собой. Врач настаивал на том, чтобы первые дни Маша соблюдала постельный режим, и с щенком это было бы сложно.

— Так ты с хахалем гуляла? — сухо спросила мама, накладывая ей в тарелку мясное рагу. — Мы с Галей не знаем, что делать, то в больницу, то из больницы, а ты?..

— Мам, — устало ковыряя ложкой в тарелке, сказала Маша. — Илья возил меня в травмпункт. Мне сказали обязательно надо.

— И что там у тебя? — нахмурилась мама. — Это вот с лицом ездила? Ты упала, что ли?

В кухню вошла заплаканная Галя. Маше было непривычно видеть ее без укладки и косметики. Галя обычно выглядела гораздо младше своих тридати шести, всегда стильно и с шиком. Сейчас, в домашней одежде и с длинными темными волосами, убраными в хвост, она выглядела уязвимой и очень уставшей. Маша привстала, чтобы обнять старшую сестру. Та вяло похлопала ее по плечу и, всхлипнув, села рядом.

— Маш, как же так? — спросила она надтреснутым голосом. — Как же так?.. Какая тварь могла так поступить? Тебе что в полиции сказали? Будут искать?

— Да что они будут?! — рявкнула мама. — Кому мы нужны, не знаменитости, не богачи какие, наплевать всем!

— Они уже ищут, — с замирающим сердцем сказала Маша. — Ищут, правда. Этим уже московские полицейские занимаются.

Как бы Илья не убеждал ее, она виновата. Она не сможет сказать маме и Гале, что Глеб пострадал из-за нее. Если бы она его не позвала в этот день, все закончилось бы иначе. Это Глеб ее спас, а не она его.

— Вот зачем тебе понадобилось его к себе тащить? — как будто слушая ее мысли заплакала Галя. — Господи, зачем? Справилась бы со своими дурацкими делами сама или заплатила бы кому-то за работу, что ты вечно… Глеба зовешь.

Маша посмотрела на нее, потом на маму.

— Если бы не Глеб, он бы меня убил, — сказала она. — Наверное. Вряд ли бы Дима успел, если бы там не было Глеба.

Еще не успев договорить, Маша испугалась . Зачем она это сказала? Чтобы ее пожалели?.. Вдруг они сейчас скажут, что было бы лучше, если бы ее убили? У нее сердце разорвется. Это будет еще больнее, чем удар ножом.

Мама смотрела на нее испуганно. Галя перестала всхлипывать и нахмурилась.

Может быть, они просто об этом не думали. Не понимали, что Маша была в той же опасности, что и Глеб.

— Ты что ж это, Маш? — негромко спросила мама. — О чем ты?

Галя крепко обняла ее за плечи.

— Он сначала на меня напал, — шепотом сказала Маша, — ножом ударил, просто в руку попал. А потом по голове… А потом Глеб зашел. Мам, я правда… я правда его… этого человека… пыталась остановить, а он меня снова ударил по голове… и он был сильнее, чем я…

— Машенька, зайчик ты мой, — заплакала мама, обошла стол и обняла Машу с другой стороны.

Галя ревела уже в голос.

— Хорошо… хорошо, что Дима… как раз приехал, — продолжила Маша, — а мы с Глебом до этого смеялись, что он… наглый такой… а это соседка позвонила, сказала, что в доме коротит электричество… мы поэтому вернулись.

— Сука старая, — в сердцах выругалась мама.

— Вечно лезет не в свое дело, — сказала Галя.

— А это… этот… свет включал, — выдавила Маша. — Мы же не знали… что это не коротит…

Они втроем некоторое время плакали, мама целовала ее в макушку, а Галя спрашивала, была ли она у врача. Узнав, что у нее сотрясение, больничный и рекомендация постельного режима, мама с Галей заставили ее поесть и отправиться спать.

— Ой, Машенька, а собачка твоя где?! — вскрикнула мама, когда Маша уже выходила из кухни.

— Фан-фана Илья забрал, ну, который сейчас меня провожал, — сказала Маша. — Его тоже ударили, прямо в животик. Но мы к ветеринару ездили, вроде ничего страшного. Он… не знаю, может, помешал этому… я не видела.

— Ох, бедный мой сладкий, — ахнула мама.

На этот раз Маша заранее выпила успокоительного и, хотя ее немного трясло сначала, крепко спала до утра, пока ее не разбудила Галя.

Ей снились темные деревья, частоколом упирающиеся в синее вечернее небо. В сумраке у их корней потерялись ножницы в виде аиста. Марфа шарила руками по узловатым корням, колола пальцы о ветки и сучки, но никак не могла найти пропажу.

Глава 12, семья и ложь

— Маша, вставай, едем в больницу, — сказала Галя. — Давай-давай, быстрее. Мама уже кофе сварила, завтрак на столе.

Маша застонала в ответ, но больше от боли в голове, чем от нежелания просыпаться. Отдыха сон не принес, и в висках пульсировало.

Она спустила руку, чтобы нашарить теплый бок Фан-фана, и не сразу вспомнила, что щенок сейчас у Ильи.

Илья вчера вечером прислал ей несколько фото, как он его устроил, и Маша ему немного позавидовала, очень у них там было уютно. Судя по этим фотографиям у Ильи была небольшая, минималистично обставленная, но тепло освещенная и приятная квартира. Маша и сейчас улыбнулась, вспоминая это, потом с усилием встала и осторожно, стараясь не двигать головой и раненой рукой, размяла затекшую спину.

Галя подтолкнула ее в сторону ванной и попросила поторопиться.

До больницы доехали на автомобиле Гали, юрком стареньком опеле. Галя очень не любила водить, всю дорогу сжимала руль побелевшими в костяшках пальцами и ругалась на окружающих, хотя сама постоянно делала ошибки. Машу за руль не пустили, мама запретила напрягаться. Поэтому Маша сидела сзади, кусала губу, давя непрошенные советы, и закрывала глаза в особо страшные моменты — Галя ездила так, будто настал конец света и вокруг них только зомби.

Выйдя на парковке у больницы, мама Маши громко выдохнула:

— Господи, нам же еще обратно ехать! Галя, обратно или я поведу, или Машка.

Галя явно обиделась, но промолчала.

— Глеб Котков? — переспросил врач в отделении, куда их отправили. — А, да, конечно. Сегодня из реанимации перевели. Неделю как минимум будем наблюдать.

— Он пришел в себя? — почти хором спросили мама и Галя.

— Пришел, пришел. Еще в реанимации разговаривал. Спрашивал все, как остальные. А что такое «фанфа», не знаете? Всем отделением гадали, — спросил врач и перевел взгляд на маму Маши. — И, наверное, он о вас спрашивал, вы ведь тетя Маша?

— Нет-нет, тетя Маша — это я, — торопливо вмешалась Маша, пока мама не успела оскорбиться. — Фан-фан — это наша собака. А как он себя сейчас чувствует? Можно к нему?

— Состояние средней тяжести, — дежурно отозвался врач.

Оглядел их компанию и сказал:

— Всем сразу нельзя, максимум двое, а лучше кто-то один. И продукты оставьте, пока никаких продуктов приносить не надо.

— Мара, подожди тут, — сразу же сказала мама. — Мы с Галей пойдем. На, пакет подержи тогда.

— Хо… хорошо, — Маша запнулась и сглотнула комок в горле. — Тогда… передайте от меня привет.

Да, все логично, идут мама и бабушка Глеба, а она всего-то тетка, которая видела его по выходным и каникулам.

И еще Глеб сейчас скажет, что это был убийца, пришедший за Машей, и тогда у Маши вообще никакой семьи не останется. Мама с Галей запретят Глебу ездить к ней.

Когда мама с Галей скрылись за поворотом, Маша села на одно из кресел у стены и сморщилась изо всех сил — но не сдержалась, слезы все равно потекли.

Нет, конечно, она не всерьез об этом подумала. Умом, где-то в самой глубине, она понимала, что это глупо, и никто ее никуда не выгонит, но, наверное, ей надо было остаться дома или с утра выпить какого-нибудь успокоительного. Ее слишком расшатало это событие, а внутри не оказалось никаких сил, чтобы дать опору. Как вообще люди с таким справляются? Что делают, чтобы эта размазня внутри снова собралась во что-то твердое?

— Мара, — окликнула ее мама. — Иди сюда.

Маша быстро вытерла глаза и нос и поторопилась к маме.

— Зайди, — скомандовала мама. — Глеб тебя спрашивает.

Мама выглядела недовольной, но возможно только тем, что ее выставляют из палаты. Не обязательно предполагать самое плохое.

Глеб лежал на одной из четырех коек ближе к окну. Его непривычно бледное лицо облегченно расслабилось, когда Маша вошла и поздоровалась.

— Везет тебе, пацан, — просипел пожилой мужчина с другой койки. — Вона сколько женщин волнуется.

Второй сосед вежливо поздоровался и предложил взять его стул, чтобы посидеть рядом с Глебом.

— Ты как? — одновременно спросили они друг у друга.

Голос Глеба был тихим и хриплым. Глеб вообще не был похож на себя обычного — под глазами темнели круги, а волосы, которые вечно закрывали половину лица, были зачесаны назад. Маша заморгала, чтобы снова не заплакать.

Глеб ждал ответа.

— У меня нормально, царапина на руке, — выдавила она. — И, ну, сотрясение. Но там легкое. А ты? Очень больно? Что говорят?

— Маш, врач же сказал, — недовольно сказала Галя.

— А Фан-фан? — перебивая мать, спросил Глеб.

— Все в порядке, я к ветеринару возила, ничего страшного нет. Его сейчас Илья на время к себе взял. Глеб, скажи, как ты себя чувствуешь?

— Хреново, болит везде, — буркнул Глеб. — Но все пройдет, врач сказал, что все заживет, операция нормально прошла.

— Хорошо, — облегченно выдохнула Маша.

— Да чего хорошего-то? — рассердилась Галя. — Ты его слушай больше! Мы вот сейчас еще раз к врачу пойдем и все точнее узнаем. Что ты там вообще понимаешь, Глеб? Откуда тебе знать?

— Мне врач сказал, — буркнул Глеб. — Мам, я не дурак. Теть Маш, а как этот… ну, грабитель? Поймали уже?

— Что? — растерялась Маша.

— У меня до вас уже полиция была, — почему-то тараща глаза, сказал Глеб. — Я показания давал.

— Как это показания? Как это полиция? — вскрикнула Галя. — Ты же несовершеннолетний! Без меня нельзя! Ты запомнил, как полицейского звали? Из какого отделения? Я им жалобу напишу!

— Мам, я не преступник, — резко ответил Глеб.

— Ты как со мной разговариваешь?

— Мам, ну подожди, а?

— Глеб!

Маша подошла ближе и обняла сестру, успокаивая, но та дернула плечами, отодвигаясь.

— Галя, — тихо сказала Маша, — Ну что ты? Ты не ругайся, мы же еще будем общаться с полицией, все узнаем. Глеб-то причем? Он имеет право давать показания, в этом ничего страшного нет, и если как свидетель или потерпевший, то там вроде и не нужно присутствие взрослых.

— Мам, я не маленький уже, — устало сказал Глеб и прикрыл глаза.

— Тебе отдохнуть надо, ты устал! — тут же переключилась Галя.

— Ага. Сейчас, мам, две минуты, — Глеб распахнул глаза, снова стал их таращить и одним вдруг как-то неловко мигнул. — Так чего, теть Маш? И как, грабителя поймали?

Маша наконец поняла. Глеб не знал точно, что именно она уже рассказала, но знал, каким боком может вылезти правда, поэтому намекнул Маше, как собрался врать матери и бабушке.

— Не поймали… грабителя, — запнувшись, сказала Маша. — Ты представляешь… нас же с тобой Дима спас. Тебе мама не сказала?

— Чего?!

— Он к нам поехал… с этим тортиком… и как раз зашел, когда… грабитель со мной дрался.

— Ну кино прямо, — восхищенно прокомментировал пожилой сосед.

Маша сглотнула, беря себя в руки.

Все это уже прошло. Все осталось в той ночи, а сейчас они оба в безопасности, раны зашиты, травмы обработаны, вокруг люди.

— Так вот, он зашел, закричал на этого мужика, а тот бросился на Диму, они подрались, но Дима его не удержал. И не особо разглядел, на нем шапка и маска были. Я тоже не особо разглядела, а ты?

— И я, — огорчился Глеб. — Вот хрень, это он теперь будет как будто наш спасатель, да? Или спаситель.

— Ну не как будто, а так и есть, — хмуро сказала Галя.

Глеб досадливо цокнул языком.

— Что тебе привезти? — спросила Маша, пытаясь перевести тему.

— Телефон и наушники.

Маша ахнула, она вообще не подумала о телефоне Глеба.

— А ты его у меня в машине оставил?

— Нет, конечно, в руке держал. Он вывалился, наверное, я не помню. Поищи в доме.

Их глаза встретились. А вдруг преступник забрал телефон, подумала Маша, и судя по выражению лица Глеба, он подумал то же.

И еще о том, что опасно возвращаться.

— Одна не ходи, — испуганно сказал Глеб. — Ну его тогда, этот телефон.

— Подожди, — ответила Маша. — Подожди… Галь, а у тебя его мобильник пингуется? Ну, стоит еще приложение с этим, как его, семейным отслеживанием или детским контролем, я не помню?

Галя кивнула, Глеб только закатил глаза. Его это давно бесило, но битву против приложения он несколько раз бесславно проигрывал, и надеялся только на наступление совершеннолетия.

— Дай посмотреть, пожалуйста. Я хочу увидеть, в доме он или его грабитель украл.

Пожилой сосед азартно хмыкнул.

— А ведь точно, — сказала Галя. — Если украл, его получится найти?

Она торопливо достала свой смартфон из сумочки, разблокировала и запустила приложение.

— Нет, — разочарованно сказала она. — Он уже сел, но последнее место, где его видела система, в твоем доме.

Глеб и Маша облегченно выдохнули.

— Это хорошо, — сказала Маша. — Я попрошу кого-нибудь мне помочь и съезжу за телефоном. А наушники где у тебя, дома?

— Дома, дома, — сказала Галя. — Я видела, он их бросил в прихожей, когда собирался.

— Ага, забыл, — согласился Глеб. — Привезешь? И одежду еще сменную.

— Хорошо, сыночек, — сказала Галя и вдруг всхлипнула. — Ты давай выздоравливай, пожалуйста, мы с бабушкой очень тебя ждем и любим.

Она наклонилась, чтобы обнять его, но испугалась, что заденет повязки, и просто поцеловала в лоб.

— Ладно, ладно, мам, — смутился Глеб и погладил ее по руке.

— Мы пойдем. Давай, Маш, сходим к врачу, потом за вещами.

Галя попрощалась и покинула палату, а Маша на миг задержалась.

— Глеб, поправляйся, — тихо сказала она. — И спасибо.

— Тебе спасибо, теть Маш. И ты не рассказывай маме ничего лишнего, не надо. Ты же помнишь, что подписала неразглашение? Я как бы и не могу знать, кто там на самом деле приходил.

Маша кивнула.

— Все будет хорошо? — неуверенно предположила она.

Глеб слишком серьезно посмотрел на нее, попробовал пожать плечами и скривился от боли.

— Береги себя, — сказала Маша.

— Ты тоже, теть Маш. И это, подожди меня, помнишь, мы обещали того мужика найти, Дениса или как там? Без меня не ищи.

Маша успела уже забыть об этом, поэтому мысленно чертыхнулась и кивнула.

Обратно доехали без нервов — Маша настояла, что ей уже лучше, и села за руль. За рулем действительно было спокойнее, мысли отступали дальше, Маша привычно смотрела по сторонам, следила за знаками и окружающими машинами, перестраивалась, ускорялась и замедлялась, и этот полный контроль над происходящим дал ей необходимый отдых и покой, хотя и всего на сорок минут.

У самого дома зазвонил телефон — следователь позвал на опознание.

— Задержали? — замирающе спросила Маша.

Еще и суток не прошло, разве так бывает?

Галя толкнула маму, и обе навострили уши. Маша покосилась на них, и обе ответили вопросительными взглядами.

— Кого-то задержали, — уклончиво сказал Георгий Викторович. — По описанию подходит, по видео с ваших камер мало что скажешь, но на тех, что на станции, засветился. Когда подъехать сможете?

— А когда… можно? Я сейчас в Щелково, мне часа полтора ехать, если без пробок.

— Хорошо, ждем, — отозвался следователь и сбросил звонок.

Маша вздохнула.

— Кажется, его нашли, — сказала она маме, которая сидела рядом на пассажирском сидении.

Галя ахнула.

— Надо же! Так быстро! Так чего встали, давайте поедем! Машка, давай в Москву.

— Галь, — осторожно сказала Маша. — Ты же Глебу вещи должна отвезти. Давай я вас с мамой высажу у дома, пересяду на свою машину и поеду. Я так надеюсь, что это правда он. Можно будет вернуться домой.

— А чего ты боишься? — удивилась мама. — Это что, думаешь, может вернуться? Да глупости, чего ему возвращаться. И так увидел, что нечего красть, а если бы не старая сука, которая вечно не в свое дело лезет, так и с вами бы не встретился.

— Я не знаю, — коротко ответила Маша.

В Москве, у того отделения, где она была в прошлый раз, Маша была уже через два часа. Перед этим пришлось звонить Илье и уточнять адрес, потому что тот день, когда погибла Кит, в памяти совсем смазался, и сейчас она то и дело ловила себя на том, будто соскальзывает в туман.

Опознание было сумбурным и совсем не таким как показывают в кино, Маше несколько раз объяснили что надо делать, потом долго готовились, Маша сидела в кабинете у следователя и ждала. По услышанным обрывкам разговора она поняла, что у преступника была сломана рука, как Диме и показалось, и взяли его после проверки ближайших травмпунктов.

Все вместе это правда складывалось в общую историю, и Маша, пока ждала, изо всех сил пыталась вспомнить все, что видела в тот вечер, прокрутить в голове все сохраненные образы. Маша ведь смотрела на него, когда они сцепились рядом с Глебом.

Правда, как назло, все воспоминания были смазанными и нечеткими — какого цвета были его глаза? Брови — густые или редкие? Были ли у него морщины или еще что-то?

Самой ясно была та леденящая картина, когда она увидела, как убийца поднимается от тела Глеба, разворачиваясь. Но там была только спина.

Поэтому когда ее наконец позвали в отдельную комнату, через которую она могла увидеть троих примерно похожих мужчин, она растерялась. Который из них?

И почему они все такие… невысокие и неказистые? Это из-за кого-то из них Глеб лежал в реанимации, а сама она так расклеилась, что рыдает буквально от каждого косого взгляда?

Маша долго и внимательно вглядывалась в каждого. Мужчины были сутулые, в темных свитерах и джинсах, каждый держал левую руку согнутой. Среднего возраста, с ранними морщинами на лбу и у рта, с залысинами. Ни один из них не выглядел угрожающе, ни один не выглядел как человек, способный убить с таким холодным расчетом.

Все трое смотрели в разные стороны, без вызова, злости, вообще без всяких эмоций.

Хуже всего, что они были совершенно незнакомы ей. Она никого из них не встречала, ни напрямую, ни мельком в толпе. Если один из них преступник, то, значит, ее хотел убить чужой человек… как будто для галочки. И Кит, и кого-то до нее тоже убили, не из ненависти и неприятия, а… просто так?

Ей на миг вспомнилась недавний разговор с Анной — Маша тогда вслух произнесла то, в чем боялась признаться раньше, но не смешно ли это звучит теперь? Пусть у нее что-то не так с эмоциями и реальностью, но она-то точно человек. В отличие от этого.

Маша беспомощно оглянулась на Георгия Викторовича.

— Узнаете кого-то из них? — устало спросил он.

Маша хотела было честно сказать, что нет, но прикусила изнутри щеку. Нельзя так сдаться. А вдруг один из этих мужчин на самом деле убийца Кит? И его отпустят, если Маша сейчас скажет, что не может узнать никого из них?

— А можно попросить, чтобы они повернулись спиной? — спросила она.

Следователь кивнул и позвонил кому-то, передав просьбу. Маша мельком оглянулась на понятых, которых привели вместе с ней в эту комнату. Молодые мужчина и женщина стояли у стены и с любопытством глядели на нее. Женщина подбадривающе улыбнулась Маше, потом покосилась на следователя и отвела взгляд.

— Марфа, — сухо позвал следователь. — Смотрите. Узнаете кого-то из них?

Маша повернулась и глубоко вдохнула.

Даже если внутри кисель, все-таки она Марфа Коткова, которая ходила на самую глубину изнанки и видела чудовище.

И еще она дизайнер, которая баловалась рисованием в студенчестве и нарабатывала глазомер и насмотренность. И если наконец включить мозги, то…

— В… вот этот. Мне кажется, это он, — сказала Маша, показывая пальцем. — В середине

— По каким признакам вы это определили?

— Я очень хорошо запомнила момент, когда он стоял спиной. Вот эти очертания фигуры. Мне так кажется.

Маша показала руками в воздухе очертания. Следователь пожал плечами.

— Хорошо, фиксирую. Граждане понятые, обратите внимание, гражданка Коткова указала на второго по счету мужчину.

Он кивнул всем на дверь, предлагая выйти, но Маша остановила его.

— Это же он? Это тот, кого задержали? Достаточно ли будет того, что я не лицо опознала, а со спины?

Следователь снова пожал плечами.

— Посмотрим, — уклончиво сказал он.

Наверное, так по правилам, подумала Маша. Ведется следствие, нельзя рассказывать детали… «Посмотрим» он сказал на то, что достаточно ли будет опознания по спине? То есть она правильно указала?

— Я могу домой возвращаться? — потерянно спросила Маша, когда они шли по коридору. — Ну, после того, как протокол подпишем?

Следователь, помедлив, кивнул.

— Но безопаснее все-таки остаться с кем-то, — сказал он.

Значит, все-таки показала на задержанного, а не на статиста, подумала Маша. Радости не было, облегчения тоже, внутри была только серая усталость, и еще очень хотелось домой.

Она села в машину и долго смотрела на приборную панель. Сначала без единой мысли в голове, только кашей из того, что сейчас было.

— Стыдно все-таки быть такой размазней, — сказала она самой себе голосом мамы.

Легче не стало, потому что как быть чем-то другим, было еще не понятно. Стыдно, впрочем, тоже. Кажется, мама слишком часто говорила ей это, чтобы Маша могла расстраиваться.

— Мне нужен план, вот что мне поможет, — подсказала она самой себе.

Сунула руку в карман, чтобы нащупать ножницы… и вот тут ее словно обожгло.

Ножницы. Господи, какая она тупая. Ведь таскала их с собой, все время в руках сжимала, как раз на такой случай, а вспомнила о них два дня спустя. Или уже три?

— Стой, стой, Марфа, — забормотала она, чувствуя, что снова подступающую истерику остановить будет невозможно. — Стой, Марфа, нам нужен план, план. Чтобы в следующий раз… господи, какой следующий раз… в любой раз, когда все пойдет как-то не так, я бы знала, что делать. Продумать, отработать в голове, закрепить.

Тогда если что-то случится — пожар, газ рванет, соседка придет скандалить, — Марфа будет знать что делать, и ей не надо будет придумывать на лету, у нее это отвратительно получается. Вообще не получается.

А если все заранее представить и распланировать свои действия, то будет легче. Работать надо с тем, что есть под рукой, как говорила тетка, готовя ужин. Нечего затевать торт-безе, если у тебя нет миксера и ты не умеешь взбивать белки обычной вилкой. Надо просто купить миксер. Или научиться взбивать иначе.

Дурацкие семейные присказки заземлили Марфу. У нее впереди целая неделя больничного, надо только держать в уме, что деятельные мама и Галя обязательно что-то для нее придумают, но в целом это время можно и нужно использовать на максимум.

И… главное, чтобы тот человек, которого задержали, оказался нужным. Но если все-таки и Марфа, и следователь, и остальные ошиблись, то Марфа придумает для себя план безопасных отходов так, чтобы больше никто никогда не пострадал.

И еще надо обязательно позвонить Илье и маме. Нет, наверное, в другом порядке, сначала маме.

Прежде чем она успела набрать номер и завести машину, телефон зазвонил сам — это был Дима, которого Маша теперь все хотела переименовать в контактах и забывала.

— Привет! — бодро сказал он. — Как твое ничего? Надеюсь, хорошо себя чувствуешь? Тетя Алла сказала, что ты пока у них живешь?

— Да, сегодня точно, а завтра, наверное, домой поеду.

— О, отлично! А я как раз хотел вас всех проведать вечером. Тортик уже купил, так что постарайтесь там быть осторожными! Не хочу опять приехать и ловить бандитов!

Дима засмеялся, и Маша вежливо сказала «ха-ха», хотя шутка ей не понравилась. Интересно, он маму предупредил? Но спросить не успела, он сбросил вызов.

Маша позвонила маме, коротко рассказала про опознание, потом про Диму. Про Диму мама и так знала, и судя по звукам шипящего масла и звону кастрюль, готовилась к приему. Ей было некогда, поэтому к облегчению Маши звонок прошел быстро.

Илья тоже был занят — оказалось, что он был на совещании, но увидев ее вызов, вышел поговорить. Он не очень обрадовался тому, что Маша хочет уже завтра вернуться домой, но взял с нее обещание поговорить вечером подробнее.

Маша с удивлением поняла, что еще только середина дня, хотя казалось, что уже вечер, а еще сегодня понедельник, и все работают, только одна Маша торчит на парковке и думает свои мысли.

Очень хотелось написать Глебу и рассказать, что напавшего, возможно, поймали, но севший телефон Глеба лежал где-то у нее дома, и Маша пока не составила план, как безопасно его вытащить.

Возможно, теперь вообще все безопасно делать, но без подстраховки это было бы глупо. Маша больше не делала глупые вещи.

Вечер прошел ожидаемо сложно. Галя была не в настроении, зато Дима в ударе, шутил, рассказывал истории, был на подхвате у мамы, Маша пыталась не заснуть, вяло пересказывала процедуру опознания, радуясь, что с ней никакими деталями следствия не делились, и потому она не могла случайно что-то выдать.

Дима, узнав, что надо забрать из дома телефон, вызвался помочь, но Маша отказалась.

— Я все равно туда возвращаюсь. Раз его поймали, то чего бояться?

— Замок на двери смени, — буркнула Галя. — То твое старье давно надо было менять.

— Закажу в интернете, — пообещала Маша.

— Ты по дороге зайди в «Тысячу мелочей», который на углу, — скомандовала мама. — Там замки есть, а в интернете неизвестно чего. И, Митенька, может, приедешь и поможешь поставить?

— Да запросто!

— Да не надо, — одновременно с ним сказала Маша. — Извини. В этом ничего сложного, и у меня все инструменты есть.

— Ой, ну все, не надо выдумывать, — отмахнулась мама. — Митенька приедет и все сделает, там мужская сила нужна.

— У нее ухажер есть, мам, — напомнила Галя, — пусть он разбирается.

— Да какой там ухажер! Один раз мимо проезжал, ни поздоровался, ни познакомился! Кстати, кто такой? Маш, кто такой? В интернете познакомилась, да?

— Мам, это коллега мой. Галь, это не ухажер, тьфу, что за слово такое.

Маша вздохнула.

— Можно я пойду посплю? Лягу у тебя, Галь, потом разбудишь?

— Это чего за новости? — возмутилась мама. — У нас гости, а ты спать собралась? Еще рано, посиди.

— Теть Алла, да вы чего, — засмеялся Дима. — У Маши из-за травмы, наверное, голова болит, да? Маш, ты извини, я правда засиделся, пойду собираться.

— Вот еще, Митенька, посиди, — засуетилась мама. — У нас еще пирог на кухне, сейчас принесу к чаю. Маш, иди спать тогда, если болит. А то разболеешься потом, знаю тебя. Так, перед этим выпей вот эти таблетки, мне знакомая дала, когда я рассказала про твое сотрясение. Сейчас две таблетки, завтра по две каждые четыре часа.

Маша взяла упаковку, сделала вид, что пьет, и потом осторожно выплюнула в платок. Мама слепо доверяла всем советам знакомых, соседок и родственников — кроме Маши и Гали. Маша спорила с мамой только в критически важных случаях, а в остальных притворялась, что принимает лекарства, и благодарила. Галя спорила до победного или до маминой истерики, у Маши на такое никогда не хватало духу.

На следующий день мама сильно рассердилась узнав, что Маша хочет вернуться к себе домой. Они с Галей как раз обдумывали, как поменять свое расписание и передоговориться с клиентами, чтобы всем было удобно, и чтобы каждый день кто-то из них успевал в больницу к Глебу. Они даже подумывали посадить Машу на две-три сессии подменить кого-то из них, но отказались от этой идеи.

Маша дважды помогала маме на ее работе, и каждый раз недовольными оставались все: и клиенты, и владелица. И это при том, что Машу сажали в приемную, а не на место экстрасенса, из-за того, что для настоящей работы ей не хватало фактурности и уверенности.

Девушке, которая пришла снять венец безбрачия (и на которой Алла Коткова планировала прилично заработать, еще на предварительном созвоне оценив украшения и брендовую одежду клиентки), Марфа сообщила, что у нее за спиной стоит мертвец, походила с ней по коридору до кладовки уборщицы и сказала, что мертвеца она проводила. Деньги она отказалась брать, и Алла была в бешенстве, потому что напуганная бестолковой ходьбой по темному коридору клиентка отказалась дальше с ними работать. Даме, которая все пыталась устроить брак своему сыну, и постоянно ходила за гаданием на очередную претендентку, Марфа удивленно сказала, что сын достаточно взрослый, чтобы самостоятельно решать, с кем ему общаться. Постоянной клиентке, которая приходила за раскладом каждый месяц, Марфа зачем-то всучила телефон какой-то своей знакомой, напугав ее туманными намеками на здоровье (Алла потом пыталась добиться у дочери — зачем, но Марфа уклончиво отвечала, что с той проблемой может помочь только настоящая ведьма).

И все клиентки, опасливо озираясь, спрашивали на приеме у Аллы, что это за новый секретарь и когда вернется старый.

Нет, Алла иногда и сама чувствовала себя неуютно под неподвижным взглядом дочери, но она с детства была окружена людьми такого рода — и ее отец, и второй муж, и свояченица, забываясь, могли жутко упереться в тебя глазами, будто видели тебя насквозь… или кого-то за твоим плечом. И хотя Алле сначала казалась удачной мысль привлечь и младшую дочь к семейному бизнесу, от идеи пришлось отступиться. Клиентов она пугала, но не в хорошем смысле, и никаких дополнительных услуг — а значит, и доходов, — она не приносила.

Маша пообещала звонить каждый день, приезжать к Глебу, когда ей скажут, если вдруг кто-то из них не сможет, и заботиться о себе. На прощание ее крепко обняли и наконец отпустили домой.

Глава 13, замки и планы

Дом встретил Машу молчанием. Маша загнала машину в гараж, какое-то время постояла перед крыльцом, в очередной раз пытаясь поймать и понять свои ощущения.

Страха не было, хотя воспоминания все еще резали отчаянием и испытанным тогда ужасом. А дом все равно стоял и ждал ее, все такой же темный и старый.

Все такой же?

Маша прищурилась, отвлекаясь от навязчивых впечатлений той ночи.

Плесень на крыльце ссохлась и осыпалась невесомыми хлопьями. Маша обошла дом — на той стене, где было окно ее спальни, и чуть ниже, плесень так же засохла. Она все еще закрывала кольцом всю часть дома снизу до окон первого этажа, но теперь не так густо и уверенно как раньше.

Почему?

На миг Марфа заколебалась, решив, что это повлияла пролитая кровь — тогда задело и ее, и Глеба… но нет. Все это случилось на первом этаже, а плесень там никак не поменялась.

Маша подумала еще, вспоминая последние дни и внимательнее приглядываясь к тому, как серая склизкая масса покрывала стены.

Ее очень мало было под окнами кухни и вокруг гостиной. Вокруг ее спальни на втором этаже раньше тоже было немного, потом плесень наползла… а вот теперь вся осыпалась. И на крыльце осыпалась, хотя его тоже не сразу захватила.

Плесень росла слабее там, где чаще всего была сама Маша.. И отступила там, где была Анна… Анна и ее девочки

«Это место не для ребенка», — сердился отец, когда Машу привозили в дом на долгое время. Маше нравилось, дед тоже ей радовался, а отец сердился. «Тут опасно, тут грань настолько тонка, что я иногда не понимаю, по какой стороне иду. А вы тащите сюда ребенка!» «Это дом, — отвечал ему дед, — в доме надо жить, а не как мы с тобой мыкаться, или приезжать только на ночевку».

Больше не получится закрывать на это глаза. Дело не только в долге, который они обязаны выполнять по договору, дело еще в самом доме, который всегда слишком зыбко стоял на грани, а сейчас из-за ее недогляда, из-за дедовых планов и ее образа жизни стал проваливаться на ту сторону больше, чем надо. Та ведьма — Инна или Ира — не зря ее упрекала.

Марфа погладила кончиками пальцев посеревшую древесину перил. Это не настоящая плесень, которую можно соскоблить и выжечь химическими средствами, это знак, что грань чересчур истончилась.

Интересно, что здесь останется, если дом вдруг провалится на изнанку?

Дурная, неправильная мысль.

Замо́к оказался вообще сломанным. Уезжая в последний раз, Маша кое-ка его закрыла, а сейчас он совсем не поддавался, даже ключ намертво застрял. Пришлось снова разгребать дверь из гаража и ходить в дом через нее. Маша не любила так делать, потому что в темноте закутка за дверью постоянно поворачивала не туда и попадала на изнанку, где гаража не было, а была подсобка.

Пришлось вкрутить в гараже лампочку поярче и быть внимательнее, пока не будет заменен замок на основной двери.

Уже к среде этот неожиданный больничный воспринимался как внеочередной отпуск. Глеб шел на поправку, присылал ей видео-кружочки в мессенджере и жаловался на скуку, голова болела гораздо меньше, хотя синяк под глазом был все еще впечатляющим, и Маша потихоньку собирала свою обыденную жизнь из привычных кусочков.

Утром кофе с леденцовым сахаром, вареными яйцами, овсянкой и тостами, поджаренными на сковороде. Потом уборка, дела по дому, готовка, созвон с мамой. Вечером — чай с печеньем и книжкой на крыльце. Возможно, кому-то однообразная рутина могла встать поперек горла, но Марфу она спасала.

К тому же часть дня с уборкой была не совсем обычной — Маша уходила на изнанку, чтобы счищать плесень, участок за участком, а потом возвращалась в реальность, чтобы обработать поверхности специальным средством.

Вечером она переписывалась с Ильей. Тот присылал ей фотографии с Фан-фаном и коротко рассказывал о том, что происходит на работе. Он не жаловался, но Маша чувствовала, что от очередной подковерной борьбы двух замдиректоров страдают все, и особенно сроки сдачи проектов. Маша осторожно спросила про его отца, и Илья написал, что родители в очередной раз помирились и развод отложили. «Не факт, что ненадолго», — подумав, приписал он, и Маша подумала, что его обычная сдержанность и спокойствие закалились именно там, в общении с этими двумя страстными натурами.

В ответ она писала ему о том, как поправляется Глеб, и присылала фотографии фасада дома, который она начала покрывать морилкой. Илья в обычной своей манере скупо хвалил ее и указывал недочеты, как будто они обуждали очередной макет. Маша улыбалась, читая его ответы.

И каждый день после завтрака она работала над обещанными себе планами.

План, точнее несколько планов, на разные случаи, получились куцыми и бестолковыми, но Маша честно успокаивалась, записывая их.

Она сидела на своей кухне, привычной, освобожденной от следов той ночи и чужаков, по-деревенски простой и возможно чуть более захламленной, чем надо. Сквозь тонкий кружевной тюль падал солнечный свет, ложась ажурными пятнами на стол и блестя на медных днищах кастрюль и тазиков на стене, и все вокруг как будто обнимало ее.

В аптеке она купила кучу упаковок глицина — на самом деле бесполезного, но по крайней мере безопасного средства. Как только Марфа чувствовала, что тревога снова начинает грызть под ребрами, кидала под язык две таблетки и шла отвлекаться — убиралась, делала перевязку, разбирала старые вещи в кладовой.

По дороге от мамы купила новый замок, а в строительном заказала несколько банок морилки, скребки, кисти и валики.

В гостиной включала радио, нашла что-то легкое, с ретро музыкой, чтобы разогнать тишину. Из кабинета достала череп и поставила его на полку шкафа в гостиной. Пусть стоит, ни маме, ни остальным вреда не принесет, хоть и будет неприятен. Некоторое время всерьез раздумывала над пунктом плана «просить прощения у родственников и вернуть», но решила, что все-таки не надо, и вычеркнула.

Сняла замок с двери в подвал, проверила, что и засов не закрыт — на всякий случай, чтобы всегда можно было бы легко спуститься. Добавила в список «Рассказать Глебу» пункт про подвал.

В порыве вдохновения расписала отдельный план, что и как надо сделать на участке, чтобы он выглядел не таким заброшенным.

На двух листках Марфа набросала несколько вариантов, что она могла бы сделать, когда на нее напали, прокрутила в уме, как кино. Нет, нельзя винить себя в том, что она тогда не сообразила. Кто бы сообразил? На нее никогда не нападали, она не могла знать, что делать. А вот эти варианты точно в ее силах, и теперь, если кто-то в темном переулке захочет украсть ее сумку, или еще что-то, то Марфа не растеряется.

Ну, или сначала растеряется, как обычно, а потом сообразит.

План — это хорошая штука.

Главное, успокаивающая какая, не хуже глицина.

На четверг Маша записалась к нотариусу, в пятницу договорилась с Ильей, что тот привезет Фан-фана, а замену замка, как слишком сложное действо, отодвинула на выходные. Но все эти мероприятия смешались в одну кучу, потому что нотариус передвинул запись на утро пятницы, и дальше все пошло кое-как.

Когда Марфа возвращалась от нотариуса, то встретила на своей улице идущего от станции Диму.

— Привет! — радостно сказал он, когда Маша притормозила рядом. — А я к тебе, тетя Алла попросила все-таки помочь с замком. Она сказала, что предупредит.

— Привет, — отозвалась Маша. — Нет, не предупредила. То есть она недавно звонила, когда я была у нотариуса, но я не могла ответить, хотела из дома перезвонить.

— Ну, не прогонишь? — не расстраиваясь спросил Дима.

Маша дотянулась и молча открыла ему пассажирскую дверь.

— А что у нотариуса делала? — спросил он, усаживаясь рядом и шурша пакетом из супермаркета.

— Завещание писала, — рассеянно ответила Маша, объезжая размытую после дождя яму на дороге.

И сразу осеклась — надо ли рассказывать.

Дима засмеялся.

— Да ладно, рано тебе, — сказал он. — А серьезно?

— Я серьезно.

— Это… про дом, да? — вдруг тише спросил он.

— Да, — неохотно ответила Маша.

— А зачем? Кому-то определенному хочешь передать?

— Я, э-э, написала завещание на Глеба.

— Как это?..

Маша остановила машину перед воротами и посмотрела на отчего-то удивленного Диму.

— А что? — спросила она. — Что в этом такого?

— Ну, странно… ты, может, замуж выйдешь, свои дети будут… а дом не им?

— М-м, — осторожно протянула Маша. — Тут все очень сложно. Наш дом не передается таким образом. Я не могу тебе объяснить почему, так заведено.

— Как «так»?

— Так, что следующий хозяин дома определяется заранее, что-то вроде этого.

Дима выглядел недовольным и даже немного обиженным тем, что она уклончиво отвечает, а Маша напротив корила себя за то, что слишком много выболтала. Дима, конечно, хороший, действительно почти родственник, но все же посторонний человек.

Маша попробовала перевести тему и пожаловалась, что не смогла открыть замок и сломала в нем ключ. Дима ужаснулся.

— Так ты что, жила все это время со сломанной дверью?! А домой что, через окно попадала?..

— Да нет, через гараж. У меня там тоже есть проход.

— Ну ты даешь, — с неодобрением сказал Дима.

И быстро улыбнулся, чтобы она не обиделась.

— Ты извини, если я чего не так сказал, — торопливо сказал он. — Ну я так, по-простецки всегда, а если обидно получается, ты сразу говори.

— Все нормально, — вежливо уверила его Маша, просто по инерции, потому что привыкла всегда уверять всех, что ей нормально.

Вот я всегда так, подумала Маша, и с соседкой тоже самое. Надо бы им говорить, где притормозить, а я каждый раз отвечаю, что все хорошо и все в порядке. С другой стороны, если сказать иначе, то это начнет скандал, ссору, выяснение отношений и закончится обидой. Маша столько раз видела это, и знала, что никаких других результатов не будет. Просто обида. Потом еще извиняться придется.

Поэтому вместо всего, что она подумала о Диме, Маша предложила поставить чай.

— Точно, — обрадовался Дима. — Я ведь принес пирожные. Ты их в холодильник поставь пока, вот.

Пройдя за ней в дом, Дима покосился на дверь в подвал и с любопытством спросил:

— А тут вроде замок у тебя висел? Этот воришка, что ли, украл?

— Нет, — отозвалась Маша. — Я сама сняла.

— А можно посмотреть? Жуть как интересно, дом-то старый, подвал тоже наверняка.

— Там просто генератор, — быстро сказала Маша. — Не надо. Лампочка плохо светит, лестница крутая и без перил. Опасно.

— Так давай я и лампочку поменяю.

— Дим, — с нажимом повторила Маша. — Не надо, правда. Все в порядке. Пойдем пить чай.

— Ты там как будто чего прячешь, — хохотнул Дима, с нескрываемым любопытством поглядывая на дверь, но все-таки прошел мимо.

Они посидели на кухне, неловко обсуждая погоду, пока кипятилась вода. Быстро выпили по чашке, и Дима взялся за дело.

Маша достала ему дедов чемоданчик с инструментами и продолжила красить морилкой балясины перил крыльца. Фасад дома она уже очистила и покрыла морилкой до второго этажа.

— Маш, а ты проверяла комплектацию в магазине? — спросил Дима, распаковав коробку с новым замком.

— Ну да. Посмотрела, что замок есть, и ключи, и еще штука какая-то, а что?

— А тут ключей не хватает, написано, что должно быть четыре, а лежит всего три штуки.

Маша подошла и посмотрела на открытую коробку. Скорее всего, ключ не положили на производстве, так что какая разница? Вряд ли продавец вытаскивает из коробок ключи, а потом отслеживает покупателей, чтобы их обокрасть. Какая-то сложная и глупая схема.

— Да подумаешь, — неуверенно сказала она. — Мне хватит, второй маме отдам, третий Глебу.

Дима пожал плечами.

— Можно съездить обменять, — сказал он. — Но если ты сразу не проверила и не пересчитала ключи, то скажут, что это мы потеряли. Вряд ли деньги вернут.

Маша поежилась, представив, что придется ругаться в магазине, ничего не получится, потом еще наверняка Дима все маме расскажет, снова выйдет, что Маша мямля…

— Не надо, — решительно сказала она. — Трех ключей хватит, а я себе про запас еще копию сделаю и все будет хорошо. Маме не говори только.

— Хозяин барин, — ответил Дима.

Пока он разбирался с замками, Маша закончила с перилами и обновила наличники двери. Потом пошла в дом готовить ужин, смутно надеясь, что Дима сейчас закончит, она отблагодарит его бутербродом к чаю, и тот уедет.

Но Дима провозился долго, что-то не получалось, и когда Илья приехал и посигналил за воротами, Дима только-только начал убирать инструменты.

Маша выскочила из дома, с удивлением ловя в себе неожиданно большую радость. Она открыла ворота, подождала, пока Илья заедет внутрь и заперла снова.

Когда Илья вышел из машины, Маша замялась — вообще ей очень хотелось подойти и обнять его, и чтобы он снова обнял в ответ, но она не была уверена, что это… уместно. Ну, он говорил, что ухаживает, и уже обнимал ее, но это в утешение. Они ведь не встречаются, имеет ли она право просто так прикасаться?

Поэтому Маша просто стояла и напряженно смотрела на него, а Илья устало улыбнулся и спросил:

— Как ты тут?

Его улыбка была искренней, но кривоватой, как будто ему не вполне хватало на нее сил, и Маша, вздохнув, быстро подошла и все-таки обняла, просунув руки под распахнутую кожаную куртку. Илья удивленно выдохнул, потом хмыкнул, обнимая ее в ответ.

— Это значит, ты соскучилась? — тихо спросил он, зарываясь лицом в ее волосы.

Маша неопределенно пожала плечами. Наверное, да, просто она не понимала этого, пока не увидела Илью.

Из машины донеслось поскуливание, и они отпрянули друг от друга.

— Фан-фан!

Илья вытащил щенка из переноски и опустил на землю.

— У него все хорошо, — сказал он, — мы с ним вчера еще раз к ветеринару сходили. А, я же тебе кое-что привез.

Маша присела на корточки, пытаясь погладить Фан-фана, который заливисто лаял, прыгал, пытался лизнуть ее и всячески радовался встрече.

— Я думала, он меня забудет за неделю, — растроганно сказала она.

— Ну что ты, — укоризненно ответил Илья из машины, чем-то шурша, — он же не дурачок. То есть дурачок, конечно, потому что еще маленький, но память у него хорошая.

— Здрасьте, — дружелюбно сказал Дима, подходя к ним. — О, и собакен твой. Тихо же без него было, ха-ха.

Илья выпрямился, вытащив, наконец, из машины плетеную корзину размером с полведра.

— Это ребята скинулись, — сказал он. — Для тебя, чтобы быстрее поправлялась.

— Ой, — сказала Маша и заморгала, потому что в глазах сразу защипало.

— Дизайн Лина выбирала, — оправдывающеся пояснил Илья. — Я тебе не дам, она тяжелая, сам донесу.

В корзине лежали фрукты и цветы, и вроде еще несколько шоколадных конфет и леденцов, стильно оформленные в единую композицию. Да, в этом явно ощущалось чувство прекрасного Лины, но Маша сейчас только растроганно вздохнула.

— Красотища, — восхищенно сказал Дима, и Маша спохватилась.

— Илья, это Дима, Дима, это Илья.

— Очень приятно, — сухо кивнул Илья.

— И мне, — бодро кивнул Дима.

Илья удобнее перехватил корзину и пожал ему руку.

— Пойдемте, — сказал Дима, — я покажу замок. Все готово.

— Моя мама попросила его приехать и помочь с замком, — сказала Илье Маша, когда они шли следом за Димой. — Я сама хотела завтра вставить, но моя мама, если чего в голову взяла, то делает только так. А Дима с ней не спорит.

Она подумала и вздохнула.

— Ну и я, получается, тоже не спорю.

Дима гордо продемонстрировал им врезанный замок, показал, как плавно защелкивается при закрытии, как легко ходит ключ, и торжественно вручил связку Маше.

— Спасибо, — скованно поблагодарила она. — Давайте чай попьем, я бутерброды с курицей сделала, и булочки еще испекла.

На плите еще булькало рагу, и Дима, втянув пряный запах, мечтательно сказал:

— А вот бы мясного чего, булочки все-таки девчачье, а мне бы силы подкрепить.

— Прости, — сказала Маша. — Рагу еще не готово. Оно еще два часа тушиться будет, это на завтра я готовлю. А бутерброды я сделала с курицей, чем не мясо?

— Ха, ну чего там в этой курице, — расстроился Дима, но за стол сел и слопал половину блюда с запеченными бутербродами.

Разговор тек бестолково, о погоде, о пятничных пробках, Дима пытался выяснить у Ильи, как стать айтишником и правда ли они зарабатывают двести тысяч в месяц. Когда Илья сказал, что не все айтишники так зарабатывают, то немного обиделся, решив, что Илья не хочет говорить правду.

За окном все гуще синело вечернее небо, Дима небрежно уточнил у Ильи, как тот собирается ехать в Москву. Маша поняла, что он хочет напроситься, и торопливо предложила подбросить его до станции.

— Я подброшу, если надо, — сказал Илья и слегка нахмурился, пытаясь угадать, почему Маша пытается поймать его взгляд.

— А ты уже сейчас поедешь? — спросила она. — Может, переждешь пробки? Дима же на электричке быстрее доберется.

— Ну ты сравнила, трястись в электричке или ехать на тачке, — удивился Дима.

— Пробки же, — негромко сказала Маша.

— А, большое дело, подумаешь. Илюх, если подвезешь, ну очень благодарен буду. Ненавижу общественный транспорт. Можешь скинуть меня в Москве у первого попавшегося метро, и я сам доберусь до своего съема.

Илья пожал плечами.

— Тогда поехали, — сказал он. — Собирайся.

— Братишка, ну прям от души! — воскликнул Дима. — Погодь, я в в санузел сгоняю.

Илья пожал плечами и пошел надевать куртку.

— Ты хотела сама его отвезти? — тихо спросил он у Маши, которая вышла проводить.

Она покачала головой.

— Нет, — удрученно сказала она. — Я хотела, чтобы он уехал, а ты немного задержался. Мы как-то и не успели поговорить, и вообще…

— А, — ошарашенно ответил Илья и потер затылок. — Я не догадался. Черт.

— Позвонишь, когда доедешь? Ну или нет, не надо. Ты и так устал, завтра лучше?..

Илья кивнул, потом обнял ее за плечи и легко поцеловал в висок.

— Устал, да, — сказал он. — Завтра позвоню.

Маша заперла за ними ворота. Она иначе представляла себе их встречу, но зато теперь у нее исправен замок и можно заходить домой нормально.

Маша вздохнула и посмотрела на дом.

На крыльце горел фонарь, теплое желтое полукружие света падало на ступеньки и недавно покрашенные перила. Свет из кухни падал на кусты под окном и дерево, подсвечивая молодую листву.

Маша удовлетворенно вздохнула. Так приятно было смотреть на свою работу, на темные блестящие деревянные плашки отделки, без всякой плесени и слизи. Наверное, это надо было сделать давно, но не было времени, и казалось, что у нее не хватит сил.

Все сразу не исправить, но если понемногу, кусочками, то она справится и с этим, пусть проблем всегда больше, чем можно унести за раз.

Из-за крыши дома показался краешек бледной луны.

Глава 14, подруга и прощание

Вернувшись на работу после больничного, Маша почувствовала себя хрустальной вазой, которую бережно переносят туда-сюда и укутывают в мягкую ткань, чтобы не разбилась.

Ну, кроме Лины — та, увидев ее, поморщилась и посоветовала другую марку тонального крема, потому что Машин лежал неудачно и плохо скрывал все еще видный кровоподтек и ссадину. Тут же не сходя с места заставила ее открыть сайт онлайн-магазина, показала какой тон выбрать и проследила, что Маша заказала доставку. Крем был дорогой, но Лина сказала, что все равно пригодится и своей цены стоит. Маша некоторое время после этого пыталась разобраться, что она чувствует, и поняла, что в ней больше признательности, чем недовольства. Ну и еще немного недоумения, как так ее ловко развели на незапланированную покупку.

Косте и Дане, с которыми она сидела в одном кабинете, Маша раздраженно объяснила, что у нее ничего не сломано и ходить на цыпочках вокруг не надо. Ребята в ответ потребовали рассказать подробности, раз «она не стеклянная» и перестали носить ей печенья, чай и кофе.

Илья мягко улыбнулся на ее просьбу не переходить грани разумного в заботе и в обмен попросил ходить с ним на обеды. Маша призналась, что собирается экономить в ближайшие пару недель, Илья ужаснулся.

— Ты и так тонкая как… как соломинка, — сказал он. — Если не будешь ходить обедать, то я обещаю приезжать за тобой по утрам в твое Трубино и отвозить обратно после работы. На сон у меня останется всего четыре часа, так и знай. Вскоре я смогу догнать тебя по весу, если не умру раньше от переутомления.

— Это шантаж, — проворчала Маша, и Илья фыркнул.

С остальными Маша не стала разговаривать на эту тему и терпеливо переносила все знаки внимания и расспросы, отделываясь одной и той же укороченной версией событий, которую можно было выдавать по подписке о неразглашении.

Когда позвонила мама и позвала в гости на выходные «отметить выписку Глеба», Маша поняла, что пора. Заранее упаковала в сумку бумажку с завещанием в файлике и попыталась отрепетировать разговор, но никак не могла представить их реакцию, чтобы подобрать слова.

Возможно, Галя будет рада? Она тоже была обижена тем, что дом не достался ей. А тут ее сын станет наследником… она же почувствует какую-то радость?

Это никогда не произносилось вслух, никогда не всплывало в разговоре, но по интонациям, по недовольным лицам, по обрывкам слов, Маша догадывалась, что Галя иррационально обижена тем, что не она стала наследницей. Эта обида сидела очень глубоко внутри, никак особо не прорывалась, кроме осуждения, которому подвергались все действия деда и отца. Тетке Миле доставалось меньше, ее долгая болезнь и угасание как будто искупили всю ее выдуманную вину.

Маша приехала заранее, чтобы помочь с готовкой, но оказалось, что мама взяла в пятницу выходной, чтобы замариновать утку, подготовить и нарезать ингредиенты для салатов, так что на субботу осталось всего ничего.

От того, что Маша все время думала о завещании и удобном моменте для разговора, все валилось из рук. Она отвечала невпопад, вертелась, бестолково пыталась помочь Гале и маме и чуть не разбила салатницу из почти-парадного сервиза, который мама держала для маленьких праздников.

Тяжелая граненая хрустальная посудина вывернулась из ее пальцев, когда Маша схватила ее, чтобы нести на стол. Мама и Галя слаженно ахнули, но Маша сумела ее снова поймать. Глеб тихо выругался, потому что бездумно рванулся помочь, и тут же скорчился от боли.

Досталось всем — и Маше за криворукость, и Глебу за несоблюдения покоя.

Когда основные блюда унесли, а на столе появились чайный сервиз, фрукты и лимонный пирог, Маша поняла, что если протянет еще немного, то вечер закончится, они разъедутся, а дальше случится миллион других причин, по которым она не сможет рассказать.

Она сходила к своей сумке, достала кремово-коричневый лист гербовой бумаги в файлике и положила его на стол, рядом с заварочным чайником.

— Вот, — неловко начала она, но ее перебила мама.

— Это чего у тебя, доверенность какая-то?

— Нет, мам, это…

— Это завещание? — удивилась Галя и взяла бумагу в руки.

Мама придвинулась к Гале, скрипнув ножками стула по паркету. Глеб быстро посмотрел на Машу, как будто о чем-то догадавшись, и она ответила ему тревожным взглядом.

— Ты… оставляешь дом Глебу? — удивленно спросила Галя, пробежав глазами текст.

Она как будто не поняла, на ее лице была недоуменная и даже немного радостная улыбка.

А вот мама поняла. Она ахнула, закрыла рот рукой, так что многочисленные кольца на пальцах звякнули, сталкиваясь, и посмотрела сначала на Машу, потом на Глеба.

Стало тихо. Телевизор, который они включили для фона, выдал мелодичный рекламный трек, потом снова забубнил ведущий новостей.

— Глеб — мой наследник, — сглотнув, сказала Маша. — Мы недавно это узнали. Прямо… прямо перед тем, как на нас напали.

И тут дошло и до Гали. Она выронила завещание на стол и ошеломленно уставилась на Машу.

— Прости, — торопливо сказала Маша.

Это было глупое, ненужное «прости», и зачем оно вообще вылезло, Маша не знала. Она же не виновата. Не виновата, что Глеб родился таким.

— Это как так, Маш? — почти шепотом спросила Галя. — Это как так? Это что, наш Глебушка?..

Мама, не сдерживаясь, громко всхлипнула.

— Да вы чего? — изумленно спросил Глеб. — Ну не фига себе, я чего-то не понимаю? Что за треш?

Марфа вздохнула. Теперь, когда главное сказано, стало немного легче, хотя пальцы все еще немного тряслись, а спина была мокрой.

— Помолчи, Глеб, — сказала Галя, но Марфа прервала ее.

— Все в порядке, Глеб, они просто не ожидали. Мам, Галь… Это никак не помешает его жизни, — мягко сказала она. — Я ведь сама поступила, отучилась, работаю как… норм… обычный человек. И Глеб так же сможет.

— Если ЕГЭ сдам, — мрачно буркнул тот.

— Я тебе не сдам! — привычно вскинулась Галя.

— Да я всю подготовку просрал, ты прикалываешься, мам?

— Есть же еще осенняя сдача, — торопливо вклинилась Маша, которая подготовилась и заранее почитала про это в интернете.

— Глеб, следи за языком, ты как со мной разговариваешь?! Господи, Маша, ты забываешь, что он мальчик! Он не ты! Если не поступит, его в армию заберут!

— И чего такого, — буркнул Глеб, но его уже не слушали.

— Папа и дед служили, — попыталась было сказать Маша, но это была глупая попытка, ни один из них не был авторитетом для Гали. — Так ведь травма, Галь! У него отсрочка будет. Я почитала в интернете.

— Правда? — тревожно спросила Галя, достала телефон и начала судорожно набирать запрос в поисковик.

— Правда-правда. Все будет хорошо. Он приготовится, сдаст и поступит. Ты куда хочешь, Глеб?

— Ой, ну ты нашла у кого спрашивать, — перебивая Глеба, сказала мама. — Он тебе сейчас скажет опять. Надо с умом поступать, на нужную профессию. Мы с Галей выбираем из двух — программист или инженер-строитель.

— Врач! Мама, я тебе говорю, стоматолог — это самый оптимальный вариант! Они всегда нужны, и работу можно в частной клинике найти, чтобы зарплата была хорошая. Ну какой инженер, что ты говоришь!

— Курьером буду, — совсем тихо и уже отчаявшись, что его услышат, снова буркнул Глеб.

Но по закону подлости его услышали именно сейчас. Галя и мама одновременно набросились на него, ругая за глупость и неблагодарность.

Маша попыталась перевести внимание на себя.

— Подождите, мы еще не договорили… Мама, Галя!

Глеб попытался вскочить, чтобы выйти из комнаты, но болезненно сморщился из-за резкого движения и ссутулился, пережидая приступ.

— Подожди, Глеб, ты… осторожнее, — нервно сказала Марфа. — Мы не обсудили до конца… Вы же понимаете… Глебу лучше жить в доме. Он там и поправится быстрее, и…

Под их злыми взглядами Маша сжалась, и голос ее истаял.

Глеб этого пока не понимает, но какой бы совершеннолетней она ни была, перед мамой она все равно оставалась девочкой-подростком, с сомнительным собственным мнением. Ее защищало только то, что она никак не могла контролировать ее изнаночную часть.

Интересно, разговор шел так же, когда дед говорил с мамой о ней, Марфе?

Холодное чувство накрыло с головой, как тогда, в полиции, когда она опознавала убийцу. Она Марфа Коткова, проводник душ, а не испуганный подросток, которого ругает мама.

Ну, то есть мама на самом деле ругает, но у нее больше нет той силы, чтобы управлять ею. Она справилась с одними родственниками, справится и с этими.

Марфа подняла глаза и некоторое время смотрела на маму и старшую сестру, собираясь с духом.

— С этим ничего не сделать, — наконец сказала она. — Мы родились именно такими. Вы этого не исправите. Вам придется это принять. Галя, впереди лето, Глебу надо поправляться, поэтому пусть он живет у меня. Ну, после ЕГЭ, конечно. Обещаю никакой работы ему не поручать.

Она попыталась улыбнуться, потому что последняя фраза была вроде как шуткой, но ее лицо сейчас не могло улыбаться.

Галя сглотнула, чуть отстраняясь назад. Мама почти сразу опустила взгляд и сейчас смотрела на свою чашку.

— Теть Маш, — тихо сказал Глеб, — у тебя сейчас такие глаза странные… Как будто черные.

— Простите, — сказала Маша.

Она потянулась, забрала завещание и положила перед собой.

— Дима удивился, когда случайно узнал, что Глеб мой наследник, — задумчиво сказала она. — Он, конечно, ничего не понял, и я не объясняла ему, но мы же знаем, как это работает.

Ни мама, ни Галя не любили признавать, что они в чем-то были неправы.

— Это не его дело, — проворчала Галя, принимая ее предложение перевести тему. — Он и не поймет.

Мама все же еще раз всхлипнула и ломающимся от сдерживаемого плача голосом, спросила:

— А Глебушка-то?.. Он же совсем молодой. Это так страшно…

— Мам, — чуть более резко, чем надо бы, сказала Маша. — Страшно, это когда на нас живой человек напал, вот там да, страшно было и опасно. Для остального — это мы с Глебом страшные.

Прозвучало пафосно, но Глебу явно понравилось, он криво усмехнулся.

— Я обещаю постараться с подготовкой, — сказал он. — Но сомневаюсь, что в этом году нормально сдам. Может, сразу все оформить с отсрочкой?

— Осенняя сдача, — напомнила Маша. — Неужели за лето не подтянешь?

— Ну может и подтяну, — не стал спорить Глеб, — но сроки приема в вуз я пропущу, у них в августе уже приказы о зачислении выходят. Так что поступление все равно на следующий год уходит.

— Не бери сразу худший вариант, — посоветовала Маша. — Никто не требует от тебя стобалльных результатов. У тебя там же еще олимпиады были, ты говорил, что это баллов добавляет.

— Смотрю, спелись вы быстро, — очень неодобрительно процедила Галя. — Притормозите с планами, я еще не согласилась. Посмотрим, как ты год закончишь, и тогда решу. Пока будем репетиторов искать.

— Спасибо, Галь, — с признательностью сказала Маша. — Я его могу на выходные забирать, чтобы он быстрее поправлялся… ну, на воздухе.

— Я же сказала, репетиторы! В первую очередь у нас сейчас занятия!

— Мам, ноутбук возьму, сейчас все на удаленке решается, — негромко сказал Глеб.

Они еще немного поспорили, и, к облегчению Глеба и Маши, все же разрешили поездки на выходные.

Марфа теперь не сомневалась, что и на лето отпустят, если только Глеб что-то не отколет с учебой или не поругается с матерью.

Улучив минуту, когда мама с Галей отвлеклись, Маша прошептала Глебу:

— Не спорь с ними по поводу специальности. Подавай документы и куда они скажут, и куда сам хочешь, только, ну, с запасным вариантом…

— Не дурак, знаю, — огрызнулся Глеб.

— Не дурак, не дурак, — торопливо согласилась Маша. — Сам понимаешь, конкурс на их варианты дикий, так что…

Глеб ухмыльнулся, уловив ее мысль.

— Так что будет по-моему, — закончил он.

Маша кивнула.

— Зависит от тебя, придется постараться.

На следующей неделе ей позвонил следователь, попросил приехать. Маша поехала на обеденном перерыве, договорившись с коллегами, что задержится.

Вопросы были в основном пустяковые, Георгий Викторович объяснил, что в ходе следствия появились новые детали, нужно было все уточнить. Маша подписала протокол и вздохнула, подумав, что это уже стало привычным, а всего парой месяцев назад она даже не знала, как выглядит бланк протокола.

— Это… все? — спросила Маша. — Я могу идти?

Следователь посмотрел на нее, но не кивнул. Потом отвел взгляд и постучал ручкой по столу, явно раздумывая о чем-то.

— Есть одна вещь, — неохотно сказал он. — Про камеры ваши. Помните, следили за вами? Наши спецы ничего выудить не смогли, качество плохое, но тут дело в том, что у подозреваемого в эти вечера смены были. Это не он торчал у вас под воротами.

И пожал плечами в ответ на ее вопросительный взгляд.

— Поклонник, может, какой? — предположил он. — Он ведь ничего не делал, просто смотрел.

— То есть… думаете, ничего опасного? — спросила Маша.

Георгий Викторович снова пожал плечами, потом потер переносицу.

— У вас есть моя визитка, звоните, если что, — еще более неохотно выдавил он. — Приехать вряд ли смогу, но может, что-то подскажу. Но если что случится, не меня, а «сто два» набирайте сразу.

Марфа даже хмыкнула.

— Ну… спасибо, — сказала она. — Вы тоже, сохраните мой телефон на всякий случай. Если что-то понадобится.

Георгий Викторович высоко поднял брови.

— Не в плане вашей работы, конечно, — продолжила Марфа. — По другим вопросам.

Марфа прикусила губу, подумав, что Георгий Викторович сейчас решит, будто она флиртует или еще чего. Но тот сморщился как от кислого и уже не выглядел удивленным.

— Котковы из дома на краю, — вздохнул он. — У меня был записан номер вашего стационарного телефона. Достался от… знакомого, на всякий случай. И, надеюсь, никогда не понадобится.

Марфа с облегчением вздохнула. Стационарный телефон у нее стоял, и она платила за него каждый месяц, но не пользовалась, и никто по нему не звонил. Тетка Мила просила не отключать, Маша так и сделала.

Надо же, вот почему. Были люди, которые хранили и передавали его друг другу «на всякий случай».

*** Продолжение ***

— Так, и вы, надеюсь, помните про подписку о неразглашении? — спросил Георгий Викторович, круто переводя тему. — Я поглядел, у вас соцсетей нет, данные от вас не утекали, это вы молодец. Подписка по-прежнему действует.

Маша даже смутилась от этой похвалы — тем более, что она ведь тогда сразу же рассказала сначала Илье, потом Глебу.

— Так что вы и дальше что услышите, никому, ясно? Как только в новостях появится информация, что преступник задержан, будьте готовы, что с вами свяжутся сми, блогеры, все будут расспрашивать.

— А… откуда они узнают про меня?

Георгий Викторович вздохнул сквозь зубы.

— У них свои источники…. Кто-то из наших сливает информацию. В общем, не суть важно. От вас требуется держать язык за зубами. Особенно, пока идет суд. Можете рассказывать о подруге, как то сообщение пришло, как вы ее нашли, можете рассказать, как на вас напали, но без деталей и без упоминания племянника. Если будут давить, говорите, что в шоке были и ничего не помните, пришел родственник и спугнул. По опыту знаю, проще рассказать пару несущественных мелочей, чтобы им было что описывать у себя там в статьях и видео. Быстрее отвяжутся.

— А вы уверены, что это… все-таки он?

— Боитесь? — проницательно глянул Георгий Викторович. — Это правильно, осторожность не повредит. А то вы так бесстрашно туда-сюда катались, надо все-таки по сторонам смотреть. Да, я думаю, мы задержали того, кого надо. Он уже был у нас в списке подозреваемых. Он был знаком с первой жертвой. Ее нашли недавно, после обнаружения третьей. Эта информация пока скрыта, вы ничего не слышали.

— То есть я была бы не четвертой, а пятой? — уточнила Маша и задумалась. — Это, знаете, как теория шести рукопожатий… получается, что я тоже с ним была знакома через этих людей…

— Получается, — кивнул следователь. — Так что от вас я жду внимательности к тому, что и кому вы рассказываете, и обычной осторожности. И… я все понимаю, вам сложно, но сделайте все же что-то с вашей подругой.

Они встретились взглядами — зеленые усталые глаза следователя под набрякшими веками и серые Марфы.

— Да, я знаю, да. И вы… берегите себя, — сказала она. — Спасибо вам за помощь и за то, что рассказали.

Георгий Викторович дежурно улыбнулся, и на этом они распрощались.

Было стыдно. Иррационально стыдно, потому что никто ее ни в чем не упрекал, да и она сама тоже не просто так избегала места смерти Кит.

Марфа не забыла, она даже записала Кит в один из ее планов, но только не успела добраться до этого пункта и чего уж врать, малодушно отодвинула его на пару недель, чтобы сначала сделать остальное.

«Понимаешь, просто не успела», — говорила она сама себе, но больше для Кит, которая уже не могла ее слышать. Кит не обиделась бы, она бы поняла.

Илье Марфа соврала, что поехала домой. На самом деле она села в кафе неподалеку от того места, где погибла подруга и несколько часов давилась салатом и пирожным напополам с первой попавшейся книгой в читалке на телефоне. Ни еда, ни книга не отвлекали от предстоящего прощания.

За высоким окном кафе моросил мелкий дождь, и в лужах на почерневшем асфальте отражались яркие пятна вывесок и фар проезжающих машин. Марфа ждала, когда совсем стемнеет, и прохожих станет меньше, но оживленная улица не утихала. Около девяти, потуже запахнув на себе кожаную куртку, натягивая рукава на замерзшие пальцы, Марфа вышла из кафе, перешла дорогу и встала на краю тротуара.

В ушах у нее белели беспроводные наушники, а в руке был телефон — для всякого, кто заинтересовался бы высокой бледной девушкой, дрожащей от холода, и разговаривающей с кем-то.

Еще тогда, в день смерти Кит, Марфа сразу увидела ее, словно бледный оттиск на реальности, тонкую и растерянную. Кит стояла неподалеку от своего собственного тела, неподвижная, в ужасе.

— Прости меня, — сказала Марфа. — Я давно должна была прийти к тебе. Ты потерялась на границе жизни и смерти.

— Машка, я двинуться не могу, — прошептала в ответ Кит. — Как будто прилипла тут, как будто я примерзла, все двигается, а я нет. Машка, что со мной?

— Ты умерла, Кит, — подавив всхлип, сказала Марфа. — Ты умерла. Ты потерялась, потому что это было слишком неожиданно. Прости, что оставила тебя здесь.

— Я двинуться не могу, — шептала Кит — как это я умерла? Машка, разве так бывает? Мне очень холодно, но я не мерзну. Я даже вздохнуть не могу, как будто горло перехватило.

— Все будет хорошо, Кит, — сказала Марфа. — Я пришла за тобой. Возьми меня за руку, и я отведу тебя туда, где тебе больше не будет холодно.

— Обещаешь? — прошелестела Кит, и на ее бледном лице провал рта растянулся в кривую улыбку.

— Обещаю, — твердо сказала Марфа. — Иди за мной.

Белые кроссовки Марфы шлепали по лужам, разбивая яркие красно-зеленые отражения вывески ресторана, торопящихся мимо людей, а правую руку промораживало до костей прикосновение мертвой подруги.

За поворотом шум улицы стих, и в стоячих лужах отражался только тускло-желтый фонарь. На глухой кирпичной стене дома трепетал огонек керосиновой лампы, освещавший синюю табличку с названием давно снесенного переулка. Марфа свернула еще раз, оставляя и этот отголосок почти живого света за спиной.

Потом она потянула Кит за руку.

— Тебе туда, — сказала она. — Иди, ничего не бойся. Прости и прощай, Кит. Спасибо за то, что была.

Кит чуть помедлила, но, напоследок улыбнувшись, ушла вперед.

Марфа никогда не знала, что именно видят потерянные души, для нее там ничего не было, кроме тумана и смутного марева, в котором иногда угадывались предметы, вроде тех дверей Раисы, но кажется, Кит видела что-то хорошее.

«Прощай», — услышала Марфа и, повернувшись, отправилась обратно.

Глава 15, звонки и обманы

Глеб приехал на следующие выходные, но сообщение написал только по дороге со станции, так что Маша не успела толком ни проснуться до конца, ни машину прогреть.

— Ты… чего так рано? — сипло спросила она, открывая ему дверь. — Сбежал?..

Спросила и сглотнула — сразу представила себе, как Галя ее четвертует за произошедшее. Фан-фан в отличие от нее бурно радовался, лаял и прыгал у них под ногами.

— Ты че, теть Маш, — удивился Глеб. — Ты же сама им сказала, что мне здесь лучше станет. Вот они меня с утра и выпнули.

Он зевнул и присел, чтобы потрепать щенка по загривку.

— Я ведь всю неделю спать не могу, часа два посплю и все. Голова уже трещит. Они испугались, что хуже станет.

Маша удивилась, оглядела его внимательнее: все еще бледное лицо, под глазами темные мешки, но в целом совершенно обычный Глеб.

— Странно все равно, — проворчала она. — Они бы мне позвонили.

— А, это я попросил, — хохотнул Глеб. — Сказал им, что сам позвонил уже. Хотел тебя напугать, только задрых в электричке и чуть станцию не проехал.

Маша закатила глаза — такие штуки мама с Галей разрешали только Глебушке, сыночек попросил не делать, и не будут. Поразительное стремление к контролю над его будущим всегда парадоксально сочеталось с потаканием его капризам.

— Иди спать тогда, — сказала она Глебу, помогая снять рюкзак. — Только кровать свою сам застели, я белье в стирку убирала. Я напишу бабушке Алле, что ты приехал, и тесто поставлю.

— Булочки? — вяло оживился Глеб, который на глазах терял бодрость.

— Нет, пирог с мясом хочу сделать.

— И с яблоками сделай, — сонно попросил Глеб и поплелся наверх, к своей спальне.

Фан-фан, от нетерпения поскальзываясь на ступеньках, понесся за ним следом.

— И с яблоками, — покладисто сказала Маша, проследила, чтобы он не бухнулся прямо на матрас, и написала маме.

Мама тут же перезвонила, с видеозвонком — значит, настроение было нормальное. Без видео она звонила только в экстренных случаях и в гневе. Сейчас она поохала, рассказав о том, что Глеб все меньше спит, бродит по ночам туда-сюда, бедный мальчик (Маша подозревала, что это из-за перенесенного стресса, боли, которая обычно обостряется по ночам, а вовсе не из-за мистики, но мнение свое оставила при себе), надавала кучу указаний, что и как ему надо готовить, какие лекарства принимать, в каких позах сидеть, лежать и прочее. Маша пообещала все выполнять и попрощалась, передав привет Гале.

Наставления она тут же выкинула из головы, часть из них явно шли не от лечащего врача, а с форумов и от знакомых, Маша такое не одобряла, но никогда не спорила. Научилась этому еще от отца, и это было куда проще, чем тратить время на доказательства и обсуждения.

Размешивая тесто, Маша как никогда остро почувствовала одиночество.

Радио тихо бубнило о погоде, Глеб и Фан-фан спали наверху, солнце сияло сквозь тюль кухонных занавесок. Мука оседала на ее черной футболке, и все это было таким обычным, таким нормальным, что Маша чуть не заплакала.

Сейчас бы тетка Мила разворчалась, что она не надела фартук, а дед позвал бы их к окну, чтобы показать, как соседка сажает тюльпаны, да не туда, куда по уму полагается, а в тень, и ведь потом будет ругаться, что это их деревья мешают. Маша смогла бы спросить у них про Глеба и его неожиданную бессонницу, и про то, как ему рассказать про подвал, они бы беззлобно попеняли ей, а потом перебивая друг друга и споря, подсказали бы что делать.

Она бы им сказала — я очень скучаю, а они бы ответили, что разнюнилась, но тетка Мила обняла бы ее, и Маша не чувствовала бы себя так, будто она совсем одна и ее проблемы, такие непосильные, для всего остального мира не имеют никакого значения. Маша сказала бы им, что теперь понимает больше, чем раньше, но все равно недостаточно, как будто она все еще маленькая девочка среди взрослых.

Тут, наверное, дед сплюнул бы, а тетка Мила закатила глаза. Они оба не любили всякие такие темы, про психологию и тому подобное.

— Ладно-ладно, — вслух сказала Маша. — Что теперь поделать.

Она разделила тесто на две части, скатала в шары и убрала в круглые металлические миски, прикрыв их полотенцем.

Мясо для пирога она порубила вместе с беконом, луком и сельдереем, добавила взбитое яйцо, соль и пряности и поставила в холодильник. Вот яблоки чистить и резать не очень хотелось, и не будь у Глеба проблем со сном, так его бы и посадила. Но раз уж пообещала, то пришлось браться самой: почистила от кожуры и семян, порезала крупными кубиками и засыпала корицей и ванильным сахаром.

Пока голова была занята беспокойными мыслями, руки делали, и часа через два дом до самой крыши наполнился сдобным пряным запахом выпечки.

Глеб проснулся к обеду, помог накрыть на стол и разлил чай по чашкам.

— Какие планы? — спросил он.

— Сегодня красим забор, — ответила Маша, нарезая мясной пирог.

Потом оглядела его.

— То есть я крашу забор, а тебе активно двигаться еще нельзя.

— Льзя, — сказал Глеб, откусывая большой кусок. — Мне уже швы сняли. Пирог супер вообще, сразу отрежь мне еще два куска.

— А волшебное слово? — машинально спросила она, берясь за нож.

— Быстрее! — засмеялся Глеб и тут же подавился.

Он сразу замахал рукой, чтобы она не подходила и не била по спине.

— Пошутил, извини, — сказал он. — Пожалуйста. А про планы я спрашивал, потому что, помнишь, у нас тот призрак был, и мы ему обещали? Как мы будем искать того дядьку, которого надо проверить?

— А, ну конечно, — отозвалась Маша и села. — Я же тебе так и не рассказала. У меня есть знакомая, ее зовут Александра. Она живет в Костромской области. Она медиум.

— Как Анна?

— Нет, она не умеет так разговаривать, как Анна, она больше слышит. Но Александра вообще почти не выходит из дома. У нее несколько хронических заболеваний, и ей в принципе сложно ходить.

Глеб сочувственно качнул головой.

— Александра работает бухгалтером на фрилансе, а еще у нее очень крутая интуиция, куча знакомых, хорошая техника, доступы к базам данных… не всегда законные… и она помогает в таких вопросах, когда надо кого-то найти. А еще отслеживает в новостях и соцсетях всякие странности. Иногда, знаешь, звонит среди ночи и говорит, что срочно ехать на Семеновскую, там негодные собаки или что-нибудь в этом роде.

Глеб опять поперхнулся.

— Чего? Негодные собаки?

— Это не собаки, — торопливо сказала Маша, снова осознавая сколько всего еще нужно рассказать, — просто существа, похожие на них, ходят в темноте, выскальзывают из мертвых переулков. Еще их погаными называют, кто как привык. Они слабые, но ребенка или женщину могут сильно поранить.

— Треш, — потрясенно сказал Глеб. — И много такого?

— Нет, уже немного, раньше было больше, а сейчас им и браться неоткуда. Они появлялись, когда люди приносили животных в жертву на каких-нибудь языческих ритуалах. Старая история. Поэтому они слабые, и нам с тобой их легко увести на ту сторону. Я обычно беру веревку, завязываю петлю, надеваю им на шею. Они сразу становятся смирными. Анна их голосом успокаивает и уводит в мертвый переулок, но она не всегда может сама зайти, поэтому зовет меня, чтобы я провела.

Глеб вскинул брови, осмысливая новую информацию. Сразу всего было слишком много.

— Хоть записывай, — с досадой сказал он. — Ладно, а ты этой Александре уже написала?

— Нет еще, — смутилась Маша. — Я, если честно, забыла. Сейчас пока едим, напишу. А потом пойдем забор красить, все равно поиск время займет.

— А если найдет, поедем к этому дядьке сами? Или ты звонить будешь? Знаешь, я что-то подумал, вообще не хочется с чужим мужиком общаться. Тем более таким идиотским.

Маша осуждающе посмотрела на него.

— Если найдет телефон, то конечно просто позвоним. Мы пообещали только проверить, что с ним все в порядке, наша часть договора на этом закончится.

Глеб налил себе еще чаю, взял кусок яблочного пирога и задумался, глядя в сторону. Маша ему не мешала, она открыла мессенджер и написала длинное сообщение со всеми подробностями, которые могла вспомнить из того уже давнего рассказа призрака. Хорошо бы этих деталей хватило для того, чтобы Аля смогла найти нужного человека.

Аля ответила быстро: «понял-принял, напишу как найду», но, наверное, была занята, поэтому больше ничего не писала, хотя любила поболтать просто так.

После обеда-завтрака Глеб с Машей часа два провозились на улице — Глеб держал ветки кустов в сложных местах, пока Маша красила забор в темно-зеленый цвет. До угла с участком Веры Петровны не дотянули только метра три, у Маши звякнул телефон — Аля написала, что надо созвониться.

— Заканчиваем, — с облегчением сказала Маша, и Глеб, который уже давно ворчал, что пора передохнуть, обрадовался.

— Эта твоя Александра нашла что-то? — спросил он.

— Не знаю. Скорее всего, раз пишет, что надо созвониться. Не бросай кисточку! Ее в растворитель надо, а то засохнет намертво. И валик возьми, у меня в руках не уместился.

Они торопливо вернулись в дом, Маша по дороге оглядывала проделанную работу — не блестяще, кое-где были потеки краски на штакетинах, и на траву накапало немного.

Дома они умылись, Маша достала ноутбук и запустила программу для созвонов.

— Видеозвонок? — проворчал Глеб и отодвинулся, чтобы поменьше попадать в камеру. — Бабушка тоже вечно с видеозвонками этими.

— Ну вот так, — пожала плечами Марфа. — Потерпи. Все равно вам познакомиться надо.

— Приве-ет! — радостно воскликнула Аля, подключаясь к созвону.

Ее полное лицо заслонило весь экран, потом она отодвинулась дальше.

— Как у тебя дела? Как сама? Давно от тебя не слышно ничего! Анна мне сказала, что твой племянник тоже из ваших!

Аля говорила быстро, энергично, чуть задыхаясь в паузах.

— Привет! — отозвалась Марфа и потянула Глеба за плечо к себе. — Вот он, Глеб. Познакомьтесь.

Глеб настороженно кивнул, Аля помахала рукой и бодро продолжила.

— Маш, я тебе того человечка нашла!.. но сейчас пять сек, зацени, какие я помидоры вырастила!

Одышливо пыхтя, она встала с ноутбуком в руках и пошла в сторону. В качающемся экране видны были стены дома с панорамными окнами, потом резко приблизились два ящика с крепкими зелеными кустами рассады.

— Глянь! — с гордостью сказала Аля. — Это черри какая-то там «Сладкая ягода» или типа того, а это, прикинь, «Бычье сердце»!

— Ого, — с уважением ответила Маша. — А цветы твои как? Еще не взошли?

— Ты чего! Взошли конечно, сейчас!

Ноутбук резко повернулся и в поле зрения попал стеллаж с продолговатыми горшками.

— Смотри, у всех тюльпанов уже вылезли стрелки! Еще немного и цвести будут. А орхидеи и другие растения я в другое место убрала. На той неделе вызывала рабочих, сделала перестановку мебели и поставила их в более освещенное место. Я тебе потом фотку скину.

— Скинь, — сказала Маша. — И тюльпаны тоже, когда зацветут.

— Угу, — ответила Аля.

На экране все замелькало, потом снова появилась Аля, которая плюхнулась на полосатый диван и, видимо, положила ноутбук на колени.

— Сейчас… погоди… отдышусь, — слабо сказала она. — Что-то я резко взяла на повороте.

— Ну ты поосторожнее, — нахмурилась Маша. — Мы-то далеко.

— Да ничего, — Аля махнула полной рукой с широким напульсником, — сейчас все нормуль будет.

Аля была старше Маши лет на десять. Она была очень полной, ее белая гладкая кожа собиралась складками на шее и запястьях, как у младенца, но зеленые глаза смотрели остро и пытливо. Короткие светлые волосы слиплись на лбу от пота, а темная брендовая футболка промокла под мышками — все из-за недавнего марш-броска по комнате.

— Человечек твой живет в Москве, — отдышавшись, сказала Аля и заклацала ногтями по клавиатуре.

У Маши в чате пиликнуло — пришел файл с данными.

— Это кратко по нему. Скучный тип, кредитов на себя и на жену набрал, сейчас почти от всего отмахался… за счет страховки, которая была на нее оформлена, плюс накопительной части пенсии жены, которая ему досталась. У него сейчас долги только по ЖКХ. Я тебе и адресок нашла, и телефон. К тебе его жена приходила? Небось, хотела, чтобы ты его пристыдила?

— Если бы, — вздохнула Марфа. — Беспокоилась, как он там без нее, просила узнать.

Аля закатила глаза.

— У меня первый бывший муж ну прям один в один этот, — со злостью сказала она. — Только я от него успела живой сбежать… еще когда бегать могла.

Она захохотала и сразу же закашлялась.

— Блин, Аля, осторожнее, — нервно сказала Марфа. — Спасибо тебе большое за файл. Сложно было все найти?

— Да не, — пожала круглыми плечами Аля. — Ты достаточно инфы предоставила, и имя у нее довольно редкое. Я разве что паре человечков приплатила за данные по его финансам, сама не смогла достать.

— Напиши сколько, — торопливо сказала Марфа.

— Да вот еще. Я не разорюсь. Ничего, должна будешь, я чую, что мне понадобится.

Марфа вздохнула: такие долги ей проще было деньгами отдать, чем потом лазить где-то по чужим чердакам или заброшенным задворкам по просьбе Али.

— Так, короче, Маш, мне сейчас нужны данные твоего племянника. Глеб, да? Давай ближе двигай, чтобы я тебя лучше видела. Ага, дружочек, молодец. Диктуй свой номер, расскажи мне, что умеешь, и когда тебе можно звонить.

— Он, если что, школьник, ему семнадцать, — предупредила Маша. — Пока только учится. Он не сможет по ночам выезжать.

— Ой, я знаю, — отмахнулась Аля. — Думаешь, я не проверила?

Маша засмеялась, а Глеб насупился.

— Сейчас с ним договорим, — продолжила Аля, — а потом прогони его, ха-ха, и мы поболтаем, расскажешь, как там у тебя.

Прогонять Глеба они не стали, Марфа рассказала и о покойнице Раисе, с которой все началось, и о приезде Анны, и в общих чертах про Кит и нападение. Аля внимательно слушала, потом, разволновавшись, сходила за ингалятором и несколько раз шумно вдохнула.

— Ну у вас там и приключения, — сказала она. — Но я не завидую, такое лучше со стороны наблюдать, честно.

Марфа согласно кивнула, а Глеб пожал плечами и поморщился — в боку все еще неприятно ныло при таких движениях.

— Ладно, ребятки, вы там берегите себя, — посмотрев на завибрировавший телефон, сказала Аля, — а я побегу, работа опять. Маш, ты напиши мне, как все прошло. Пока-пока!

Она послала им смачный воздушный поцелуй и отключилась.

— Крутой у нее дом, — слегка озадаченно сказал Глеб.

— Ага, — согласилась Маша и невольно бросила взгляд по сторонам. — Ну, я тебе говорила, она бухгалтером на удаленке работает, специалист классный, и еще что-то там с финансами делает, как брокер на бирже.

Аля много рассказывала про это, и Марфа честно пыталась разобраться, но экономика и финансы всегда были для нее чем-то слишком сложным.

Они обменялись кислыми взглядами.

— Надо звонить, — сказала Марфа. — Время еще не позднее.

— Ставь на громкую связь, — вздохнул Глеб, показывая, что готов разделить эту ношу.

Он не выглядел воодушевленным, и Марфа его понимала. Ей самой не хотелось звонить незнакомому человеку, но обещание есть обещание.

Для таких ситуаций у нее был простой, но отработанный метод — а еще дополнительная симка на телефоне для подобных звонков.

— Денис? Здравствуйте, это Таня. Ах, ну троюродная сестра Раисы, помните, мы с моей мамой были на свадьбе… да-да, конечно. Да, та самая. Денис, такое горе, а мы только узнали, вот так и живем у себя в глуши, ничего не слышим. Наши соболезнования, Денис, мы с мамой просто в шоке, как так, наша бедная Раечка! Тетя Ника сказала, что это сердце, совсем себя не берегла! Денис, а вы там сами как?.. Телефон откуда? Это тетя Ника дала, а ей дал Сережа, а Сережа… ну, вы, наверное, помните, он тоже на свадьбе был. Да, конечно. Ох, я так вам сочувствую! Как у вас дела? Не нужна ли какая-то помощь? Вы знаете, у нас принято помогать, и хотя с опозданием, но можем с мамой приехать и поддержать вас. Поживем у вас немного, поможем с уборкой, готовкой. На могилку к Раечке съездим... Не надо?.. Да вы не стесняйтесь, мы же все-таки родня, хоть и дальняя. Свои люди, не обидим. Точно у вас все в порядке? Хорошо кушаете?.. А здоровье как?.. ох, ну вы берегите себя! Как я рада, что у вас все в порядке. Но если что, вы нам звоните, ладно? Мы с мамой всегда приедем, поддержим… Хорошо-хорошо, Денис, я поняла. И вам тоже всех благ, пусть у вас все будет замечательно, здоровья вам. Крепитесь, Денис, крепитесь. Звоните обязательно!

Марфа выдохнула, сбросив звонок, потом сразу же добавила номер Дениса в черный список.

Глеб потрясенно покачал головой.

— Ну ты даешь, теть Маш, — засмеялся он. — Фига цирк какой.

— Не рассказывать же про призраков и прочее, — смущенно отозвалась Марфа. — Я обычно кучу имен называю, мол, родственник с той стороны или с этой, пока там человек сообразит что к чему, и передаю сообщение.

Она вздохнула и пояснила:

— Чаще всего нас просят передать какие-нибудь слова, с этим всегда проще. Как думаешь, считается наш договор исполненным?

Глеб замялся. Он явно удивился, что Марфа так серьезно спрашивает его мнения, и не сразу ответил.

— Думаю, да, — осторожно сказал он. — Хотя вряд ли у него все так прекрасно, как он там сказал, но судя по звукам, этот Денис либо в гостях, либо у него гости, ты слышала, как на заднем фоне люди разговаривали и звенело, типа как бокалы.

— Или стаканы, — мрачно согласилась Маша. — Сопьется еще, дурак.

— Мы не обещали ему помогать, — возразил Глеб. — Только проверить. В данный момент все у него хорошо. Может, он и грустит, но это как-то не очень заметно.

— Тогда обещание выполнено, — кивнула Маша.

Глеб повертел головой, ожидая каких-нибудь эффектов, но вокруг по-прежнему была их старая гостиная, освещенная охряным закатным солнцем, с фотографиями на стене и темной мебелью.

— Это все? — спросил он.

— Все, — ответила Маша, закрывая ноутбук. — Пойдем готовить ужин.