Нескончаемая ночь

1

В целом, положение дел назвать прямо ужасным было нельзя – из такой ситуации был кое-какой выход, о котором догадывался немолодой старший сержант. За окном каждую частичку пространства скрывала густая и глубокая тьма, которую кое-где пробивал да разрезал на части свет. Плотный мрак набивался в легкие, лез в глаза, от него каждый раз приходилось отряхиваться, когда заходил в какое-то помещение. Странный привкус был у этого воздуха, но скрывался он глубоко в воспоминаниях. Когда ты шел по дамбе мощной реки один в полночь домой, пока твой силуэт по очереди выхватывали из темноты прожектора, то никакого запаха не ощущал, вообще казался совсем обычным воздух, только немного прохладный. Как только стоит вспомнить об этом – запах, запах бьется в ноздри, какой-то мифический, несуществующий запах, который скрашивает жизнь. И птицы. Их пение нельзя назвать тем, что хотелось бы слышать постоянно. Мне вообще не хотелось бы его слышать никогда больше. Это крики, мольбы, мысли вслух – и когда ты идешь там, вдыхая сжиженную черноту, то для тебя это просто чирикание, это просто гогот, какие-то движения на ветках, завывания, но стоит вспомнить – и это чистое пение, пение сирен на берегу, что зазывают нас к себе, вглубь. Наполовину люди, наполовину птицы. И мы не Одиссеи, не стоит проводить аналогии – люди не могут привязать себя к мачте, заткнуть уши воском, нет же, они просто валятся за борт. Иногда даже не по собственной воле. И темные-темные птицы используют их взбухшие, всплывшие тела для того, чтобы приземлиться и перевести дух.

Старший сержант выглядел плохо – его пальто, темно-зеленого цвета, на котором всегда было трудно заметить грязь, было изорвано в разных местах – где-то наблюдались следы борьбы с каким-то неведомо большим животным. Можно было бы предположить по такому ранению, что это была птица, но такой размер когтей… такое мог предположить только безумец. В другом месте было видно, что кусок ткани оторвался от ржавых гвоздей, от штырей, порезано было стеклом. Все его пальто таким было. У самого подола были куски грязи, которые, кажется, нависли там еще пару дней назад. В принципе, выглядело так плохо не только пальто, но и сам мужчина, что сейчас курил, курил в какой-то неистовой безнадеге, бессильной злобе, парализованной ярости. Лицо его было изранено какой-то неизвестной болезнью, но болезнь эта была чисто психологическая – он смертельно устал. Эта усталость гораздо больше и шире, чем та, которую мы обычно привыкли видеть в своей жизни, ведь от нее нельзя избавиться обычными средствами. Лицо его было поистине ужасно – однако нельзя сказать, что он был уродлив. Отнюдь, если не смотреть на его глаза, не заглядывать в них, то лицо вам покажется совсем обычным. Если он закроет глаза, то вам оно покажется совсем простым, может быть, усталым. Но стоит их открыть ему, стоит вам в них заглянуть – и вы также тонете, также тонете как и сам их носитель, в глубокой, безнадежной темноте, стремящейся стянуть своими цепями всю глотку. Они были как некий портал, некая бездна, которую забыли заткнуть – и сам в них мог пропасть старший сержант, но он каждый раз оставался с нами. Зрачки в этих глазах, подобным кошмару, были карие, совсем обычные, только в белке глаз было уж очень много красных прожилок – они проникали через все стекловидное тело, как корни дерева, высасывая из них что-то, о чем людям привычно молчать или говорить в пол-голоса. Глаза явно были жутко воспалены, и если рассмотреть лицо мужчины внимательнее, то можно было понять почему – вокруг этих мрачных, глубоких как сам путь в бездну, в бесконечные лабиринты Тартара, в темный и холодный ужас Хельхейм, где скрываются души воинов, не павших в бою, вокруг них располагались пятна, как будто оставленные от чернил, разводы с печатей, ручек, вечной бумажной работы, выедавшей все живое, кроме того, что произошло с воздухом. По тому, насколько сильные и большие были синяки, можно было сказать, что он не спал недели две или три кряду. Было заметно, что его что-то сильно гложет, ведь руки его заметно тряслись, а сам он постоянно мотал головой из стороны в сторону. Он оглядывался, он всегда следил за тем, чтобы никто не смотрел за ним, он поворачивался, поворачивался и поворачивался, чтобы не дай хоть кто-нибудь, одна из этих тварей покажется рядом. Ботинки его были стоптаны до какого-то немыслимого предела – где же он мог столько проходить, чтобы они пришли в такое состояние?

Мужчина сидел чуть согнувшись, держа в руках сигарету: сверху над сигаретой держался указательный палец, выставленный чуть вперед для того, чтобы сбрасывать пепел, средний же палец держался со всеми остальными и периодически дергался, как человек, что пытается заснуть и видится ему, что он падает. Со всем этим набором очередную ночь без сна встречал старший сержант, который прибыл в эту богом забытую местность не так и давно – кажется, прошло две недели, а может и месяц, а может и два… В голове кружились даты, кружились события, но не время – оно не чувствовалось, казалось, в какие-то дни он забывал срывать календарь у себя дома, и несколько дней сливались в один, или же наоборот дважды отрывал эту бумажку, и так в один день умещалось два. Сон – наш основной ориентир во времени, мы понимаем, как движется наш мир только благодаря нему. Стоит его потерять – вы потеряли и время, его суть. Напротив мужчины сидел некто, имя которого не дозволено знать и старшему сержанту. Он был одет как с иголочки, ничего на нем не было ни попорчено, ни стаскано, ни застирано – все было прямо как со станка. Однако, как бы это ни было парадоксально, одет он был просто – синяя рубашка да брюки. Верхняя пуговица рубашки была расстегнута, а голова незнакомца откинулась назад, на спинку стула. Правда, внушал его вид уважение, силу и власть, хоть и не был он с погонами, нигде у него не было нашивки какого-то министерства, не был он тучен, не выглядел угрожающе, но человек, взглянувший на него, кажется, всегда хотел преклонить колено. В темноте его лицо рассмотреть было практически невозможно.

Они оба курили. Курили, однако, совсем неодинаково – если, как уже было сказано, человек в пальто был жутко напряжен, каждая невидимая струнка его души сжалась из последних силенок, готовясь к тому, чтобы разрядиться в любой момент, но сам он не понимал, в какой точно, то мужчина в рубашке был спокоен. Удивительно спокоен. Они оба видели, что происходит за окном, и если один чуть ли не спал, наблюдая за этим, то другой был готов вот-вот взорваться. Наконец, сковывающую и все захватывающую тишину было решено нарушить. Первым не выдержал старший сержант.

— Ты должен его воскресить. Обязан. Ты видишь, что они творят? Они слушаются только его… мы недолго протянем, если они продолжат в том же духе, — с последними словами он повернул голову к окну, взглянул лишь пару секунд, показал зрелище всего одной из двух своих бездн, а потом отвернулся и его передернуло. Тем временем, в открытых деревянных окнах, которые были настежь распахнуты, давали блик какие-то яркие, желто-красные очертания, ощущалось, что воздух начинает греться.

— Кто ты такой, чтобы просить то, о чем другие и мечтать не смеют? Ваша история не обязывает меня ни к чему – если ты забыл, то они сами его и убили. Вот так и получается в вашей, человеческой жизни: ты борешься за другого, чуть ли не ложишься под него, чтобы он смог пройти, а потом он также тебя топчет, как и все остальные. Вам это привычно, я заметил, — мышцы в шее начали медленно сжиматься, тем самым поднимая голову вверх, незнакомец зевнул, посмотрел за окно, было слышно, как он усмехнулся, и выдал, — Ух ты, а они… быстро начали сходить с ума. Да, конечно, проблем его смерть явно прибавила – но, в конце-концов, убил же его не я. Иди спроси у них, может, придумают тебе… — вдалеке послышался какой-то странный вой, от которого старший сержант вскочил с табуретки, на которой сидел вот уже два часа. Вой примешивался с каким-то странным звуком, похожим то ли на свист, то ли на какой-то скрип, но было заметно, что этот звук приближается. Язык у мужчины отмер, он не мог произнести ни слова. Другой, в рубашке, также беззаботно смотрел в окно на что-то, и можно было понять, что это что-то явно движется, ибо голова его медленно смещалась. Бешеным потоком и с невообразимой скоростью заметались мысли в голове старшего сержанта, у него участилось дыхание, сердце яростно заколотилось, дрожь многократно усилилась, он посмотрел на свою сигарету. Маленький огонек в темноте.

Какая-то невообразимая тварь из самых глубин, которые не способно постичь даже человеческое сознание, резко появилось в оконном проеме этих двоих. Она была похожа то ли на птицу, то ли на какой-то кошмарный гибрид птицы с пауком, но кажется, что глаз у нее было больше, чем две пары. И все они горели кроваво-красным цветом, выделяя ее из всего темного окружения. Совершенно бесшумно, и оттого жутко пугающе, она проскользнула внутрь. Кажется, что она была слепая или ориентировалась по каким-то другим критериям, но головой она двигала так, будто совсем никого не видит. Мужчина в рубашке, только что докуривший, бросил окурок в птицу, высказав с крайне язвительным тоном

— Ну привет.

Тут же птица взвилась в воздух, захотела закричать, уже разинула свой отвратительный клюв, крайне заостренный на конце, но другой окурок был заброшен ей в глотку точным броском в полной темноте. Мужчина в рубашке не выдержал и засмеялся

— Метко.

Старший сержант схватил подавившуюся птицу, которая тут же располосовала его правую руку, обвившую шею монстра. Пока оно тщетно пыталось выплюнуть окурок, то голова его была просунута между открытым окном и его рамой, и тут же с невероятной силой захлопнулось, что стекло сверху немного потрескалось. Окошко было снова открыто, а потом снова захлопнулось с завидной силой, и так еще два раза. Гул стоял неимоверный – но там, внизу, кажется, издавались звуки куда громче и привлекательнее. Голова была превращена в черную мешанину. Кровь у этих существ, кажется, тоже была черной. Из ее горла вырвался слабый звук, похожий на свист, перемешанный с пением, медленно стихающий, а потом с порцией темной смолы выкатился окурок. Что примечательно – окурок горел все еще. Их кровь не тушила огонь. Мужчина в рубашке вновь не выдержал

— Докуривать будешь?

Тот, что только что убил птицу, немного успокоился. Дрожь его как-то поубавилась, сам он перестал оглядываться, в общем, кажется, что ему полегчало. Однако выглядеть он лучше от этого не стал – вся его правая рука была покрыта черной смолой, был покрыт и живот его пальто, а также с руки из свежих ран стекала густая, немного потемневшая кровь. Она не была такой красной, какой должна была быть всегда. Она была темнее, и понимали это оба.

— Какое право ты имеешь пользоваться такими возможностями, если проигнорируешь мольбу? Я тебя умоляю, воскреси его, ты это можешь в любой момент, — кажется, что мужчина пришел в оцепенение, пока говорил, ибо не двигался уже совсем, голова его свесилась вниз, взгляд уткнулся туда же.

— Да если и могу – что мне с того? Они его убили, те же, за кого он боролся, в кого и верил. Я знаю одну подобную историю. И знаешь, воскрешение там привело не к лучшим последствиям. Ты должен понимать, что у человека есть всего один шанс. Да и у всего человечества тоже – и в моем мире люди давным-давно его потеряли. Ты ведь просто посмотри на меня – чем я отличаюсь от тебя? Что ты видишь во мне ужасного? Нрав? Так он стал таким по вашей вине.

— Не отрицай и свою вину в этом. Стоило заранее подумать о том, как люди отнесутся к тому, кто умеет воскрешать мертвых.

— А, так ты хочешь сказать, что это моя вина? По заслугам? Это я сам себя пытал в Средневековье?! Это я сам на себе ставил опыты с самой эпохи Просвещения?! Держали как дворовую собаку, а теперь я виноват?! Да вы же, сука, сами друг на другом издеваетесь, уже не говоря про меня – какой-то ужас непостижимый происходит еще с самого Средневековья, — с этими словами он быстро встал со стула, смотря в окно, — вот, посмотри на этих! Чем тебе не инквизиция, что сжигает еретиков? И ведь, мрази, видят, что мне это не причиняет вреда, мне очень больно, но убить меня нельзя, и пихают свои, суки, раскаленные клейма, ты посмотри, просто, мать твою, посмотри, — некромант отвернулся от окна, и начал расстегивать рубашку.

— Не надо, я и так понимаю, что там.

— Да нет же, ты посмотри – посмотри на это! Ты не понимаешь!

Чистейшая рубашка, на которой, наверное, даже не было пылинки, упала на грязный, прогнивший и зачерствевший пол. Туловище было практически целиком покрыто крестами – не было ни одного такого места, где не встречались бы эти кресты. Но больше всего их было на сердце – там практически нельзя было различить хоть один отдельный крест.

— Видишь это? Видишь?! Пытались выгнать тьму из моего сердца, потому что я был связан с ведьмами и приспешниками ада. Святые сволочи. Начали с веры – кого только не запытали тогда до смерти, и куча людей ведь вообще ни к ведьмам, ни к магам, ни к Дьяволу отношения никакого не имела. Да даже к богине Хеле – многие даже понятия не имели, кто это такая. А теперь сравни с ними! Есть разница? – кажется, что он начал ждать ответа, но это лишь казалось.

Кровь медленно капала с руки старшего сержанта, в голове которого медленно мысли переплывали от разрушенного корабля, налетевшего на рифы, к сиренам, приманивающим своим завораживающим пением.

— Нет! Нет! Никакой разницы! Вообще! Одни сдавали своих соседей, потому что завидовали им, другие сдавали своих близких родственников, чтобы получить их наследство. Церковь вообще просто так объявляла множество людей еретиками и связанными с дьяволом, чтобы забрать себе их имущество – да, такое право она имела. И ведь кажется, что дикарство ужасное, какой-то нечеловеческий грех, прикрывающийся святыми побуждениями. «Ладно, — говорят многие, — это же были 12-14 века, люди уже много прошли, совсем изменились, стали другими, сейчас все иначе» — да 40 лет назад! Германия! То же самое место, спустя гребаных 8 веков! Что происходит? Вне закона они объявляют еврейскую национальность, и теперь пытают и сжигают их… да, ведь вы все переросли, сделали выводы из того, что произошло. А другие пишут доносы на своих соседей, изобличая в связях с коммунистами, заговорщиками, кем угодно. Вспомни – всего 200 лет назад произошел процесс над Салемскими ведьмами. И снова – угадай, что же произошло и вправду ли виновных сожгли на костре. А что, собственно, меняется вообще? Я тебе сейчас трижды рассказал одну и ту же историю – и что же меняется?

Мы горели. Мы старались гореть, чтобы светить. Но мы затухли. Огонь не вечен – он прекращается, когда топливо исчерпывает себя. Держались мы изо всех сил, каждый раз что-то подбрасывали в печь, не давали ей хоть немного остыть, но результат был тем же: мы неизбежно приближались к затуханию. Помещение было заброшено, кажется – в прошлом это была как раз церковь. Заброшенная и ненужная. Потухшая. Обычная христианская церковь. Понимаете ли, в чем вся проблема – люди больше не верят здесь ни в какого единого Бога. Да и почему здесь – по всему миру. Ницше говорил, что Бог мертв, мы его убили. Вместе с тем мы убили и себя на какое-то время. Ожившие трупы, которые пытаются найти повод, чтобы восстать. Мы остались здесь, в глубокой, темной и холодной ночи, когда дуют незнакомые ветра, приносят неизвестные имена. Ад – не горячий красный, где черти будут прижигать нам пятки раскаленной кочергой. Ад будет холодным, Ад будем пустым, Ад будет темным. И ни одной души там, вероятно, другой не будет. Или же мы их попросту не увидим – невероятный туман скрывает нас друг от друга. Это туман пронизывает каждую сферу, каждую даже малейшую часть нашей жизни, и закрывает людей друг от друга. Так описывали свой Ад древние скандинавы, называли они его Хельхейм.

Если Бога мы смогли убить, если деньги просто крашеные бумажки, если ни одна идея не является правильной, если ни один человек с вами не до конца, если чувства изменяют нам, поддаваясь нашей природе, ищущей лишь удовлетворения, если наука создает лишь модель природных процессов, не понимая их сути, то чему мы можем довериться? Где стоит категория правды? Форточка мертвенно белого цвета, такого, каким обычно изображают ножку поганки. Вся она измазана черной смолой. Луна столь же бела. А мы также мертвы.

— Названия переменных меняются, но суть остается точно такая же.

Некромант смотрел в окно, он, кажется, остыл, чего нельзя было сказать про происходящее посреди сумрака ночи. Кажется, что есть те черты в цивилизации, которые истребить никак нельзя – они всегда вылезают, как бы мы ни пытались их закрасить, они пролезут через любую краску, замазку, ведь для них это все не преграда. Что-то вечное скрывается в человеческой натуре. И это вечное вырывается всегда будто одним и тем же способом – огнем. Огонь очищающий, огонь спасающий, огонь калечащий. Всюду он – пожирающий и всесильный. Маленькая деревушка устроила очередное жертвоприношение некоему божеству, что владеет всем мирозданием, его сутью, и пользуется благами изобретения, что было подарено Прометеем нам, людям. И печень его до сих пор клюют птицы. Пение птиц.

Люди толпятся вокруг стула. К стулу привязано множество веревок. Это культ. Культ поджигателей. Культ огня. Пение птиц. Мы не сможем ему противостоять, ибо придет…

Пение птиц. Мы повторяем одно и то же – из века в век, из раза в раз. И только зловещая Луна влюблена в муки тех, кто слоняется по свету, осознавая правду, ощутив ее на себе. Вода вокруг отравлена, почва смертельно ядовита, на берег выбросилось самое большое млекопитающее. Пение птиц.

И только зловещая Луна сейчас отбрасывает миллионы своих копий на морскую гладь, кажется, совсем не волнующуюся. Ей не о чем беспокоиться. Огонь появляется в этом мире всегда – когда сгорят те, ради кого он разводился, то он потухнет. И на ветер пустят лишь золу. И тонны мертвой рыбы, гниющей и разлагающейся валяется на берегу. Также сейчас, где-то в земле лежит он. Съеденный мраком, побежденный разрухой и хаосом валяется он. Потерявший свой цвет человек.

— Ты должен воскресить Феликса. Обязан это сделать.

— Ради чего мне спорить со Вселенной? Он мертв, и должен оставаться мертвым.

— Ибо если начнется Рагнарек, то сорвется со своей нерушимой цепи Великий Волк Фенрир и проглотит Солнце, и настанет вечная холодная, жгучая тьма, — старший сержант поднял вверх голову. С нее свалилась фуражка. Пение птиц. Пение птиц. Как необычайно много вылилось крови с него, такого маленького, такого слабенького человечка с таким бледным лицом, с такими запавшими глазами, с такими медленными движениями. Пение птиц. Он тоже теряет свой цвет.

— И шерсть его будет белее белого?… – ужас застыл на лице некроманта, никогда раньше он не выглядел настолько испуганным. Вся его длинная, по человеческим меркам, жизнь промелькнула у него перед глазами как одно мгновение.

За окном также стоял густой мрак, кое-где прорезавшийся прожекторами, лишь выхватывающими из темноты объекты нашего мира. Также в легкие набивалась эта липучая, противная тьма, а где-то вдалеке тихо пели, поскрипывая птицы. Огонь уже потух, осталась лишь горячая зола. Пение птиц. Нескончаемая ночь подходила к своему концу.

2

Густая темно-зеленоватая дымка, переполненная соединениями фтора, покрывала угрюмые, серые дома и их одинокие тени. Много было среди этих домов тех, в которых не грели светильники со светом желтого, мертвенно желтого оттенка. Слабо открывались уже окна, двери в этих домах – все они, кажется, примерзли. Светильники освещали комнаты, коридоры, проемы, углубления и выступы, но они лишь вырывали это из рук тьмы на совсем небольшой промежуток времени. Стоило выключить лампу – тьма обвивает каждый квадратный миллиметр снова, утягивает ее в собственную плотную простыню. Люди перестали включать свет. Зачем же его включать, если это лишь ложная надежда? Столько лет нам казалось, что свет это спасение, что он в конце туннеля не просто так, что ведет этот туннель куда-то. А потом, когда мы подошли ближе, светом оказалась обычная лампа с белым оттенком, а это тупик, глухая дорога. А потом и лампа выключилась, и остались мы в полной темноте посреди промерзшего, студеного туннеля. И все снова падало в ее необъятные и склизкие руки, из которых выбраться уже было гораздо тяжелее.

Население сидело в промерзших, темных квартирах, закутываясь в шерстяную одежду и синтепоновые одеяла. Но ничего не грело их. И не спасало от этой темноты.

Воздух. Воздух теперь стал проблемой – вдохнешь его слишком много без маски, зубы начнут кровоточить, и сложно остановить это. Вдохнешь чуть больше – вовсе выпадут. Еще? Так обожжешь пищевод и заработаешь рак желудочно-кишечного тракта. Все ходят в масках. В масках, полностью закрывающих лицо. Нет, это не был противогаз, людям раздали более компактный вариант – фильтр менялся гораздо проще. В целом, это было похоже на обычную медицинскую маску, растянутую до самого лба, у которой еще добавили ремни три ремня сзади – на лбу, под ушами и на шее. Маски у всех были в целом черные, но у кого-то были темно-синие, у кого-то темно-серые. Материал был неизвестен обычному народу – прислали сверху, через милицию и пожарников. Два фильтра выдавались каждый день – по 12 часов работы, отработанные фильтры сдавались обратно. За утерю даже отработанного фильтра полагалось суровое наказание.

Но в воздухе витала и некая субстанция – можно сказать, что от нее не защищало вообще ничего. Она была неуловима для человеческих чувств физических, но его психика сразу ощущала этот странный… запах. И казалось, что она извне накапливается внутри годами, а вывести ее почти нельзя.

Раньше в округе был свежий и, наверное, приятный воздух. А позже, по каким-то неизвестным никому причинам, начал поступать этот гнилой, скверный смрад, поступающий откуда-то извне.

А на дне легких медленно оседает эта субстанция. Свежий воздух просачивается, сквозит, а взамен не поступает, поступает лишь что-то неприятное, отвратительное. Люди все меньше хотят вдыхать. А выдыхать стараются все больше.

Среди этих серых домов, среди угрюмых панельных зданий, в которых не горел свет и не грела батарея, среди них медленно пробирался сквозь зеленоватый туман незнакомец. Маска была нужна ему не совсем для защиты – скорее, для придания вида особой злобы. Его походка не была похожа ни на какую в этом городе – так идут хозяева жизни, те, кто уверены в завтрашнем дне, потому что сами его создают. Людям свойственно оценивать собственные возможности и силы с ошибкой. Он не был так уж грозен, как хотел показаться, поскольку был немного сгорблен, ужасно худощав, глаза были у него запавшие. Он был похож на труп, но притом шел так, что внушал остальным, будто у него где-то внутри теплится жизнь. Но жизни в нем не было. Лишь сплошная чернота. А в руке блестела очень неприятная для нашей жизни вещь. Это было то, чем забирают человеческие жизни, сама коса смерти. Когда оно попадает в руки к дуракам – жди беды. В руках у него блестело заряженное ружье. А в другой поглощала весь свет черная сумка. Он не шел на ограбление, нет, деньги ему были не нужны. Как не нужен нам более Бог. Ему нужно было признание. Ощущение собственной силы.

Очень интересно наблюдать за теми детьми, над которыми в детстве сильно издевались сверстники. Не подумайте, что эти наблюдения садистического толка, отнюдь, это чисто научный интерес. У таких детей крайне развито воображение, обычно у них множество выдуманных друзей, они проводят с ними много времени, и сверстники поглядывают на них с еще большей неприязнью. Это замкнутый круг, если говорить честно, и пройти он может только к времени отрочества, когда такие дети прощаются со своими выдуманными друзьями и забывают о них. Конечно, это очень грустный и тяжелый момент, но нам нужно акцентировать внимание на другом – иногда получается так, что этот друг начинает срастаться с самим человеком. Друг всегда поможет, друг всегда придет на помощь и со всем справиться – эти установки заправляют в голове у каждого человека, и у таких, что имеют воображаемых тоже. Они думают, что их друг справляется, что их друг защищает, что их друг сильный, а они слабые, поэтому и не верят в себя, однако делают все сами. Следите за руками. Только на вторую, компенсирующую, личность переносят те качества, которыми человек, как он думает сам, не обладает. До этой аналогии не так просто дойти, но она очень важна в нашей истории.

Мы в точности не знаем, были ли у детей раньше воображаемые друзья, это не такая важная часть быта, чтобы кто-то посвящал ей время. Много раньше, а не в 18-19 веке – это было сравнительно недавно. Но мы точно знаем, что раньше слабые и больные уповали на Господа Бога, чуть позже – на вождя народов, а теперь? На себя и только на себя. Бог умер, наука не дает надежды, социализм – лишь государственная идеология, деньги есть далеко не у всех, любовь некоторые познать не могут – и во что же верить? Век тех людей, которые нас пугают, которые кажутся нам нездоровыми, он начинается именно с этих рассуждений. Дети, которые перестают искать помощи и совета у взрослых, а вечно молчать, копить обиду, верить только в себя, час своего возмездия, не интересующиеся ничем, взрослеют и забывают чаще об этих планах; взрослые, что вечно ищут то, чего нет, бродят в его поисках, не способные принять, что не все в этом мире можно изменить, и не замечая, что жизнь вокруг них идет, становятся стариками; и старики, что уже не способны что-то изменить. Они уже и приняли, что мир не исправить, поняли множество истин нашей жизни, но уже не способны встать с кресла, они привязаны к нему из-за того, что одряхлели, окислились, и теперь могут лишь наблюдать за тем, как один век сменяется другим. Так начиналась новая эпоха – страшная и жуткая, которую мы допустили по причине своей глупости.

А парень, которого позже назовут подонком, отморозком и просто ублюдком, шел также по улице, размеренно и тихо, никуда и не торопясь. Он всегда успеет сделать то, что запланировал. Менялись улицы, менялись дома, но дорога оставалась такой же ухабистой и неровной, а на лице человека красовались темные очки и на маске было написано «ДЬЯВОЛ». Как вы думаете – что у этого человека в голове сейчас? Какие мысли там? Переживания? Нет, этого там совсем нет. Может быть, радость? Да, на какую-то долю он рад, что сейчас сделает это. А нас это пугает, пугают даже мысли о таком. В целом, его костюм нельзя было назвать боевым ничуть – он был скорее для вида, не полностью выполняющий свои прямые функции. Да и откуда человек, не работающий в силовых структурах, возьмет где-то броневую одежду? А может быть, этот человек сомневается в том, что делает? Отнюдь. Если насчет переживаний можно было поспорить, то сомнений в его голове нет, он применит дробовик по прямому назначению, и не будет об этом сожалеть, что бы там ни случилось. А на ногах были темные берцы, стучащие оземь с каким-то горьким отзвуком, глубоким минором. И не прятал человек дробовик – а зачем? Он считал, что это круто и достойно, что у него в руках оружие, что теперь он будет внушать страх. Человек изобрел оружие для того, чтобы сделать войну не завязанном на мышцах деле, но не знал он, что война может опуститься до такого уровня… а человек все шел и шел, смакуя, представляя, как он устроит расправу над теми, кто не может дать отпора.

А дальше… дальше и началось все то, чем характеризуется новая эпоха. Сначала открылась тяжелая металлическая дверь школы, потом было несколько тяжелых ударов берцами по бетонному полу, потом снова скрипнула дверь, но уже деревянная, потом долго по полу снова стучали берцы, потом вскрикнула вторая деревянная дверь, а вслед за ней и женщина. Поднялся тяжелый полый металлический цилиндр с цевьем сверху, с помповой перезарядкой, такой властный и тяжелый, что, кажется, воздух вокруг становился тяжелее. А дальше темнота и шаги…

В это время среди множества комнат, скрывающихся внутри задания, стояли двое – старший сержант Михаил Андреевич Косачев и Максим Иванович Слипин. Для Косачева, которого всегда кратко и выразительно называли Косач, больше всего подходил оксюморон – живой труп. Хотя, нельзя было и сказать, что этот труп, который сейчас стоял напротив зеркала и разглядывал синяки под глазами, был так уж и давно мертв. Он был как сильно больные люди в хосписе – вроде бы, уже и мертвы, надежды-то и нет, тела не двигаются почти, а сами еще живы, сердце еле бьется. Вот так последние годы жил и Косач, сидевший на одном и том же служебном месте уже очень давно. У него были темные, немного вьющиеся волосы, постоянно закручивающиеся от влаги, крайне темный цвет глаз и интересная фигура – он не особо выдался ростом, всего-то 175 сантиметров, но широк был в плечах, чем иногда вызывал насмешки в юном возрасте. Сейчас своим видом Косач вызывал только глубокий вздох и сожаление. Сейчас он разглядывал свой почти заплывший, где-то и гноящийся глаз, которые так выглядели из-за того, что старший сержант почти забыл, что такое сон. Косач был крайне вял – в нем всегда будто не хватало энергии, поэтому иногда казалось, что он и вовсе спит, когда на что-то просто не реагирует. Многие подозревают, что Михаил Косачев обладает умением спать с открытыми глазами – иначе нельзя иногда объяснить его равнодушное отношение ко внешнему миру. Уныние и только уныние – страшный грех, но Косач не боится гореть в аду.

Это была типичная советская ванная комната – на стенах был зеленый однотонный кафель, в середине которого была кладка из керамики другого цвета с каким-то неясным голубоватым узором, потолок был побелен, а на полу была однотонная матовая коричневая мелкая плитка. Душ от ванной комнаты закрывала стенка из гладких стеклоблоков.

Старший сержант всегда ходил в своем зеленом пальто – это пальто было, можно сказать, семейной реликвией. Хоть и любой человек возраста Косача предпочел бы отречься от того члена семьи, чье пальто это было. Об этом знали немногие. Многие подозревали, что пальто очень старое, но никто не мог и подумать, что ему больше 50 лет и оно прошло через Великую Отечественную. Война есть война, борьба идей есть борьба идей, но и отец есть отец.

Рядом с ним стоял Максим Слипин. Максим был, можно сказать, противоположностью Косача – он был широкоплеч, высок и одним своим видом невольно вызывал сильное уважение и почтение, и никогда, и нигде он не был поднят на смех, всюду вел себя уверенно, но был натурой трусливой и достаточно нервозной. Младший лейтенант страдал заболеванием, что крайне не изучено – он иногда не мог зайти в комнату несколько раз по какой-то неизвестной никому причине, мог одевать носки по 3,6 или 9 раз, снова и снова. В общем, про эту особенность его знали все, но старались не реагировать. Он уже выглядел поживее, чем Косач, что немного прикрыл глаза – это так, на пару секунд, просто чтобы проверить, что он еще может моргать. Слипин в целом никогда не выглядел также, как и вчера – вещь крайне удивительная для таких времен. Каждый день у него как-то менялось выражение лица, положение зубов, густота волос, цвет глаз – каждый день он был какой-то новый, совсем иной. Одежда его практически никогда не повторялась, если не говорить про рабочую форму. Для всех это было большим вопросом – откуда столько различных вещей может быть у советского гражданина, да еще и не чиновника. Ответа на этот вопрос, конечно, никто не имел.

Слипин продолжал мыть руки, старший лейтенант всегда четко знал, какой раз он моет руки, какой раз он надевает носки, какой раз он заходит в дверной проем. Ему приходилось четко запоминать это, чтобы не тратить слишком много времени на этот странный обряд. Косач также стоял напротив зеркала, немного покачиваясь, с закрытыми глазами. Вот так и каждый человек – стоит напротив этого зеркала да все глаза открыть не может, спать же хочется, устал, зачем сейчас?

Все эти мысли резко прервала тревога. Раздалась сигнализация. Нельзя сказать, что это был первый случай за долгое время – неспокойная эпоха началась, теперь часто приходится подобным образом собирать практически весь участок. Старший сержант обычно не сильно реагировал на такие сигналы – он устало поднимал голову на них, делал глубокий вдох, закрывал глаза, покачивал головой, а потом уныло шел делать что-то, что уже давно не связано с работой милиции. Милиция работает на полставки с МЧС и скорой помощью. Такая пора началась.

Но тут резко голова Косача дернулась. Она дернулась в бок, прямо на красную лампочку, которая поливала ярко-красным светом поочередно: пол, стену, потолок, стену – а потом все сначала. Раздавались громкие удары механическим голосом прямо по ушам. Слипина немного передернуло от того, что Косач может так быстро реагировать. Из коридора донеслась команда взять оружие. Теперь уже Слипина передернуло от того, что дело серьезное, раз дали команду взять оружие. А лампочка все обливала этим красным светом все вокруг, словно алой, артериальной кровью, льющейся из надрезанных сосудов человека. Теперь Косач уже резко повернулся всем телом и отрезал

— Пошли, — старший лейтенант спорить не стал. Вдвоем они вышли в коридор, практически перейдя в бег.

Весь участок суетился, каждый надевал на себя бронежилет, говор людей слился в какофонию, которую понять было практически невозможно. Косач и Слипин стремительно приближались к месту общего сбора – все закрывали кабинеты в срочном порядке, тут из близлежащего кабинета вывалился худенький доходяга с пышными усами – это был Аркадий Петрович, он проработал в этом участке уже более 30 лет. Тут и его отец работал, так что, можно сказать, продолжал занятие родовой профессией. Он был не так уж и слаб, но годы давали о себе знать – когда-то жилистое тело совсем одряхлело, и теперь он мог лишь только рассказывать анекдоты на перерывах. Но сейчас он был сам в зеленоватом 6Б2 – первом советском бронежилете серийного производства.

— Вы че, еще не собраны?! – Аркадий Петрович не был главой участка или хотя бы отдела, а гаркнул обычный лейтенант с особой силой.

— Как это не собраны? – Косач отодвинул свое зеленое пальто, показав Макарова в кобуре, — А бронежилет не нужен. Неужто война началась, полная мобилизация?

— Да мы и без войны погибли, получается… Гнида какая-то в школу с оружием забралась… — у Аркадия Петровича ком к горлу подступил, — Детей, что ли, убивает… да за что, сука?…

Нельзя точно сказать, что в этот момент произошло в голове Косача, но там закрутился страшный по своей силе, неутомимый красный смерч. Кажется, что капилляры на его глазах еще сильнее залились кровью, еще уже практически не стало видно белка глаза, дыхание участилось, а суставы указательного и большого пальца резко совместились так, что щелкнули. Какой-то мышечный спазм даже сдавил нижнюю челюсть Косача, что его выражение лица стало похоже на какую-то неприятную гримасу. Впервые за долгие годы его лицо оживилось, его движения стали четкие и осознанные, но какой ценой…

«Есть война или нет войны – там стреляют» — эта мысль резко оглушила старшего лейтенанта, отчего тот практически побежал до склада, где раздавали последнее обмундирование. В это время Косач уверенно пошел к машинам. Отдавалось в ушах то, как он ступал по гладкому, кафельному полу. Это не был обычный шаг, это была поступь того, кто вот-вот готов взорваться. Время начало страшно тянуться для старшего сержанта, он чувствовал, что упускает дорогие мгновения. Он, практически не останавливаясь, открыл дверь милицейской желтой машины и слету сел в нее. Тут же дверь открыл Максим Слипин, который не так уж и ударно упал на сидение. Машина практически сразу двинулась.

— Миха… — выдавил из себя Максим Слипин, желая обратить внимание, но так, чтобы не разозлить старшего с

ержанта, находящегося практически на пределе, — я понять не могу, Мих… Это взрослый мужик, получается, приперся в школу с оружием?

— Ребенок бы не смог достать оружие, даже если бы очень захотел. Да, Макс, все именно так, как бы это ни было, сука, ужасно…

— Мих, может, он это, в воздух стреляет? Может, он того, а?… – Косач глянул на Слипина крайне тяжелым взглядом, потом выдохнул, отвернулся в окно и выдавил из себя.

— Как бы я хотел в это верить, Макс…

Милицейские машины летели с огромной скоростью – серые здания лишь проскакивали на пару секунд перед взором злого до жути Косача, что был в том состоянии бессильной злобы, когда себя скорее хочется удушить, чем кого-то другого. Одна лишь мысль крутилась в его голове – «только бы не она, только бы не она, только бы не она…». Думал ли он так про свою дочь? Да нет, у него не было ее и никогда – сын был только, да и тот не общается уж совсем. Он думал о другом – он думал о том, что это та самая школа, где он учился, где учился и Максим Слипин. Серые дома также сменяли один другой, практически без остановки, а томительное ожидание все усиливалось и усиливалось. Тут машина резко завернула, Косача отбросило от окна в противоположную сторону… сердце упало, взору открылась именно его самый страшный кошмар. Звуки он слышать перестал, видеть цвета он перестал… Машины ОМОНа окружили вход в здание, а рядом, как бы сбоку, проблескивала желтизна милицейских машин. Что-то там прозвучало на фоне, какой-то звук, возможно, голос Слипина – этого Михаил Косачев уже не разбирал, перед ним стояла его школа, та самая, которую он окончил десятилетия тому назад. Машина остановилась, он вышел из нее на подкашивающихся ногах. Она была в том же виде, что и тогда – основная часть была в виде буквы П, с перегородкой на колоннах там, где у П лишь пробел. Тут же, абсолютно сумасбродно, резко и ни для кого не предсказуемо – он рванул. Рванул ко главному входу. Тут же несколько омоновцев кинулись ему наперерез, но он и их обогнал, забежав вовнутрь. Сейчас он не думал об увольнении, о соблюдении субординации, нет же, сейчас в его мыслях бушевало другое…

Много лет тому назад, когда это пальто еще носил папа, Михаил Косачев, который тогда еще был Миша Косачев и был практически меньше того портфеля, что носил, он заходил в этот вход каждое утро. Папа был тем, кого маленький Миша Косачев любил больше всего. Каждое утро он отводил его в школу, по пути на работу, провожал до этих самых синих колонн, а потом махал ручкой и говорил, что вернется в обед. Он и возвращался – каждый раз. Ни разу не было того дня, чтобы папа пропустил и не забрал Мишу со школы. Уроки всегда кончались рано, не позже 12 часов и 2 часа Миша ждал в классе у учительницы – там ему привили любовь ко чтению. Дети в первом классе обычно очень плохо читают, но исключением из этого правила был Миша – маленький брюнет, так похожий на своего папу. А еще папа всегда улыбался – что бы ни случилось, как бы маленький Миша не провинился. Конечно же, он знал, что Андрей Евгеньевич, как его называли по службе, умеет и кричать, и злиться, но маленький Миша никогда этого не видел.

Андрей Евгеньевич всегда ходил в своем зеленом пальто – это был как бы его признак, его «фишка», если можно так выразиться. Для него это пальто было как частичка души – он никогда его нигде не оставлял, всюду брал с собой, даже в какие-то командировки, выезды. Всюду зеленое пальто было с папой Миши Косачева. И знал Миша, что висит оно всегда в коридоре, на деревянной вешалке с латунными крючками. А потом папа его забирает, когда они идут в школу.

Папа очень долго добывал для дома холодильник, новый, отечественный, долго они стояли в каких-то очередях, Миша не особо понимал, что это, но знал, что новый холодильник, который появился, когда дело приближалось к новому году, большая радость в семье. Родители решили оставить ребенка одного дома на денек, поскольку знали, что Миша не буйный и себе навредить уж точно не сможет, а сами ушли в гости. Мама несколько раз повторила, где именно, что лежит, как еду себе погреть, чтобы не сжечь квартиру, а папа лишь отмахивался, что он уже взрослый и ничего не случится. Но вот не задача – Миша брал в холодильнике молоко утром и забыл его закрыть. Так он простоял открытый сутки. Когда паренек это обнаружил, то было уже слишком поздно – холодильник не охлаждал, а был очень горячий. Со страхом и комом в горле ждал он возвращения отца и матери. Первым пришел почему-то отец. Мальчик весь побелел, сидел вжавшись в твердый диван, боясь промолвить хоть слово.

— Ну что, герой, как дела? Справился тут один? – нервы Миши не выдержали, он тут же разревелся, — Кажется, что нет. Что случилось?

Тяжело было что-то разобрать из того, что доносилось из горла мальчика, все звуки он пережевывал, слезы текли рекой. Андрей Евгеньевич понял что-то, что с холодильником случилось, но не понял, что именно.

— Ну, Миха, давай, высморкайся сходи, а потом приходи на кухню, будем развивать твои инженерные способности, раз уж на то пошло.

Миша пришел на кухню с большим платком, наверное, он предназначался для головы. Папа был нарядный – в туфлях, брюках и белой рубашке с галстуком, а сверху были подтяжки. Это был писк моды.

— Закрыть забыл? Горячий как плитка…

— Да, — тут же новая порция слез полилась из детских глаз вместе с соплями.

— Эх, растяпа! Сморкайся давай, сейчас будем разбираться, что тут произошло. А ты так плакать переставай – слезами ничего не решишь, а починить можно все. Если нельзя, то и изначально оно не работало.

И просидели так они с отцом до конца вечера…

А потом начались страшные дни. И секунды в этих днях тянулись как годы. Они прошли незаметно для Косача – память ребенка очень пластична и обычно травмирующие моменты из жизни мозг старается стирать. Не коснулся фронт края Миши Косачева, не было на его улицах боев, не было и голода такого сильного. Ему приходилось много помогать маме, но больше всего маленького Мишу беспокоило именно пальто, что осталось в коридоре – такое же зеленое, как будто сейчас его пойдет и снимет папа. Но папа не возвращался. Даже когда мы выиграли войну, то он не вернулся. Прошли годы…

Был урок физкультуры. Миша стал уже пятиклассником. Лучи Солнца прорывались сквозь остекление спортивного зала внутрь, а из раздевалки вышел совсем маленький еще Максим Слипин. Хотя уже тогда он выдался ростом, был практически на несколько голов выше Миши Косачева… После школы ребята, под палящим сентябрьским солнцем, лишь только желающим уйти на покой, в зеленой траве ловили ящериц двое пятиклассников, которые еще и представить себе не могли, что лучшие годы их проходят слишком стремительно. Смотрели на этих странных зеленых и коричневых тварей и понять не могли, что же за странная красота скрывается в них.

Сзади раздались громкие шаги и одышливое дыхание.

— Миха, тебя же уволят к чертовой матери за такой.

— Макс…

— А?

— А помнишь, как мы ящериц ловили? – Слипин опешил от такого вопроса.

— Помню… С тобой все в порядке?

— Нет, точно нет, — перед взором старшего сержанта Михаила Косачева и старшего лейтенанта Максима Слипина представила картина ужасная – та, что не стоит описывать словами. Не мог он даже подумать, даже поставить себя на место этих детей. А теперь они здесь, вот в таком состоянии. Кажется, у Косача даже зрение немного упало, чтобы не видеть то, что произошло в коридоре. Понимаете, у человеческого мозга в принципе в здравом случае очень плохая реакция на трупы людей. А когда эти трупы детские. Когда ты представляешь, что это ты, ты мог быть этим ребенком. Или что это твой мог быть ребенок, сейчас, в этом положении.

— Мих, а ты зачем это спрашивал?

— Да кто ж теперь ящериц-то ловить будет?… – раздался громкий выстрел, что разогнал черных ворон, сидевших на линии электропередачи от школы.