Нерушимый-6

Глава 1. Доктор, что со мной?

Мысли пронеслись стремительно. Кажется, это со мной уже было, только без зажравшегося генерала, намекающего на какое-то предложение. Сука, генерала, который сломал игру – то ли чтобы власть свою показать, то ли просто не счел нужным меня замотивировать. Приказали – исполняй, смерд. Как бы то ни было, такое отношение симпатии ему не прибавило.

Меня охватил злой азарт, желание ударить в ответ, пусть и с запозданием. Наверняка генерал наплевал и на то, что у меня личные счеты с «Динамо» и полное непонимание с тренерским составом. Не мог ради приличия другую команду предложить? Или просто коллектив «Динамо» легче контролировать?

Я ядовито улыбнулся и сказал:

— И что, это место вратаря в основном составе? Или на скамейке буду мозоли на ягодицах насиживать?

— Вопрос решаемый. Я постараюсь договориться с тренером…

Постарается он. Мне главное – играть, им – чтобы я поехал в Европу, и на меня вышли западные спецслужбы, а потом я тут ловил крыс. Если это так важно, пусть на чемпионат меня берут, потерпят годик. Да и что мне тот Ахметзанов сделает? Начнет душить команду? Ну, может, пару недель побесится, потом забудет.

— Знаете что, — проговорил я, останавливаясь возле машины, — мой ответ – нет. Нет, нет и еще раз нет! А товарищу Ахметзянову передайте, что с таким отношением к подчиненными… — Я заставил себя замолчать, чтобы не наболтать лишнего.

Почуяв мою злость, Ковалев отступил на шаг и примирительно поднял руки.

— Не горячись и не спеши с ответом. Время на обдумывание есть до следующего заявочного окна. Ты пойми, это ж в первую очередь не генералу выгодно, а тебе. Деньги, слава – мировая, а не в пределах города. Все это будет тебе доступно. Поиграешь нормально, а не будешь тянуть на себе бездарей.

— Что ж. Я рассмотрю предложение, если «Динамо» возглавит… Романцев. С Марок… с Костенко я работать отказываюсь. Точка.

Романцев «Динамо» не возглавит, потому что у него должность поинтереснее.

Не прощаясь с Ковалевым, я плюхнулся на заднее сиденье, сказал таксисту адрес и задумался о том, что тюрьма и правда меняет человека. За месяцы, проведенные в СИЗО, я стал резче и рискованней, рубанул, вот, с плеча. А что, если Ковалев не так уж неправ?

Мысли завертелись вокруг Лизы и нашего возможного ребенка. Я обещал, что мы не будем нуждаться, но если «Титан» и дальше продолжит тонуть – еще как будем. И плюс ко всему — прощай, чемпионат мира, карьера футболиста быстротечна, десять-пятнадцать лет – и вот ты никому не нужен.

Как-то безрадостно стало от таких мыслей, и я отогнал их. Посмотрим, как все сложится. Если и правда команда разбежится, то выбор будет сделан за меня.

Я повертел в руках телефон, открыл объявление о своей продаже машины. Нет, отменять продажу не стану. Все равно прямо сейчас в «Динамо» меня не возьмут в основной состав. Время подумать есть. Лизе ничего не скажу, да и не до того ей сейчас, а вот Димидко поставлю в известность.

На тренировку я опоздал, парни уже вовсю разминались. Димидко увидел меня и зашагал навстречу.

— Нерушимый, а не охренел ли ты? Думаешь, раз незаменимый такой, то можно приходить, когда хочется?

Он, конечно, прав. Но и неправ тоже. Мы остановились друг напротив друга. Я бросил взгляд на вратарей, которых тренировал Альберт Бойков, длинный, нескладный и молчаливый.

— Фамилия Ковалева тебе о чем-нибудь говорит? – сразу перешел к делу я.

— Алан? – уточнил Сан Саныч и помрачнел.

— Он самый. В «Динамо» звал.

— А ты?

— Видишь: я здесь. Пришлось потратить на него несколько минут, потому и опоздал.

— У меня хорошая новость: директор завода Самойлов вышел. Пока за начальника команды я, удалось выбить три тысячи зарплаты, три – премии за выигрыш. И все. Без Шуйского и Витаутовича сложно, разбаловали нас наградами. Как бы пацаны разбегаться не начали.

— Тоже этого боюсь, — кивнул я. – А что Левашов?

— Говорят, бухает.

Я спросил:

— Ты к нему не ходил?

Димидко виновато потупился.

— А что я скажу? Выходи, ты нужен нам как запасной? Я не могу его в основной состав поставить, ты же видел, что он не справляется.

— Воропай с Тишкиным ненадежны, — констатировал я. – Мы без подстраховки остались. Если кто травмируется – дыра.

— Давай разминаться, — махнул рукой Димидко. – Мне еще думать, как всех удержать и чем замотивировать.

— Я, кстати, Тирликаса видел в Москве, — вспомнил я. — Скоро он не вернется, у него мозги поплыли. Хорошо если вообще вернется таким, как был. Придется самим справляться или нового начальника искать.

— Такого хрен найдешь, — вздохнул Димидко.

— У меня к тебе будет просьба, — наконец перешел к сути вопроса я. — Мне нужно отлучиться на обеденный перерыв и задержаться на час. Жизненно необходимо просто.

Объяснять, что отлучаться я собрался в больничку, искать врача для Лизы, который выписал бы направление на кровь, я, конечно, не стал.

Сан Саныч посмотрел укоризненно:

— А если все так делать начнут?

— Не начнут. У меня ж дача показаний и всякое такое. Я честно сказал, заметь, хотя мог сослаться на это.

— Даю добро. Но парням не болтай, что я дал добро.

Я пожал его руку и рванул к воротам, где тренер Бойков объяснял новому вратарю Саенко, как не отбить руки. Ну зачем было этого мальчишку брать? Первая лига же, мастерства у него ноль. А тренера вратарей нужно увольнять – в целях экономии бюджета. То, что он рассказывает, я и так знаю, и даже Саенко, наверное, знает. Без креатива мужик, в результате не заинтересован, просто отбывает срок.

Вся первая половина дня была посвящена тренировке выносливости: Димидко понял, что ее футболистам и не хватает. Сперва кросс с чередованием видов бега, а в спортзале вместо таскания тяжестей мы занимались кросс-фитом, причем я как обленившийся в СИЗО издох первым, аж руки и ноги дрожали к концу тренировки.

На обеденный перерыв я бежал в числе первым. Проверил телефон, оставленный в раздевалке: там было аж три пропущенных от Лизы. Прежде чем переодеваться, набрал ее. Ответила она сразу же радостным и бодрым голосом:

— Сашечка, привет! Мне срочно в Москву надо, меня в универе восстановили, представляешь? Реабилитировали! Причем в качестве компенсации предложили перевестись на переводчика-синхрониста!

Я сел на лавку, хлебнул воды.

— Круто. Погоди, а кровь?

— Я в Лиловске сдам. Есть надежная медсестра. Да и рано или поздно пришлось бы матери говорить.

Новость отозвалась в душе недовольством. Это сколько еще мучиться в неведении? Или просто Лиза так боится, что оттягивает неизбежное?

— Завтра же сдай, — посоветовал я. — Нужно знать наверняка. Вдруг тебе можно шампанское? Отметишь с девчонками зачисление.

— Конечно! Все равно анализы берут рано утром, и сегодня не получилось бы. Так что все хорошо! Просто замечательно! Жизнь налаживается!

Ее радость передалась и мне, я заулыбался, слушая, как она щебечет. И правда ведь все худшее позади, теперь – лишь мелкие неурядицы, и — только вперед!

В раздевалке столпился народ, и я вышел в коридор, чтобы позвонить Семерке и кое-что прояснить.

Но когда увидел Димидко в компании длинноволосой брюнетки, стоящей спиной, забыл, зачем вышел. Сам Саныч приосанился, вид стал иметь важный и степенный. Увидел меня, кивнул – что, мол?

Брюнетка обернулась. Лет тридцать. Яркая, чернобровая, миниатюрная, лицо сердечком.

Я хотел сказать, что мне не надо отлучаться, но передумал. Сгоняю-ка в яхтклуб, кажется, я придумал, как сделать Лизе предложение так, чтобы она запомнила его на всю жизнь. Еще кольца куплю и подвеску.

Вслед за мной из раздевалки вышел Клыков. Увидел Димидко и оторопел, залился краской. Да что это с ним?

— Рома! – улыбнулась брюнетка. – Как успехи? Что-то ты звонить перестал.

Клыков не только покраснел, но и одеревенел. Я считал его желания: стыд потеряла… позорит… Мать? Вот эта женщина, даже скорее девушка – мать Клыкова, у которой с Димидко роман? Или там только намечается роман?

Вспомнился «Горячий пирог» и мать одного из героев, которую… Вон, как Синяк пялится, слюни до земли. И Гусак аж рот разинул, Клыка по плечу хлопнул, и тот бочком ретировался в раздевалку.

Гусак растянул огромный рот в улыбке и шепнул мне:

— Кажется, я знаю, чего у Клыка нет бабы. Он любит свою мать. Эх, я б тоже такую любил!

На обед Димидко и мама Клыкова пошли вместе, никак не демонстрируя отношения, но лишь едва касаясь друг друга руками, а я на обед забил и рванул в яхтклуб, благо был он неподалеку – минут десять быстрым шагом.

На его территории располагались баня, рестораны, плавучая гостиница-дебаркадер, и вход был свободным. Кивнув сторожу на проходной, я попал в микромир, существующий отдельно от города.

Многочисленные причалы и причальчики, жмущиеся друг к другу прогулочные катера и недавно спущенные на воду яхты, яхточки и катерки. Мне нужна небольшая яхта, желательно двухмачтовая, большую я не потяну.

Например, вон та белая красавица, «Элоиза», вполне подойдет. Я походил вокруг, за ограждение прыгать не рискнул, позвал капитана, но никто не откликнулся. И где его искать? Вон в том двухэтажном здании с балконами и столиками на улице? Очевидно, эти апартаменты принадлежат владельцами яхт. Все прям как в моей реальности. Интересно, есть тут что-то государственное, кроме больших прогулочных катеров?

Побродив вокруг «Элоизы» и никого не найдя, я перелез ограждения и направился к яхте, озираясь. Когда попытался залезть внутрь, меня наконец окликнули:

— Эй, ты кто? Тебе чего?

Я завертел головой и заметил мужика на небольшом баркасе.

— Здравствуйте. Мне нужен капитан «Элоизы». Где его искать?

Мужик почесал в затылке, подумал и позвонил, видимо, капитану. Сказал буквально пару слов и обратился ко мне:

— Скоро будет. Минут пять. Жди.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Капитан не заставил себя долго ждать. Это был лохматый и бородатый байкер в косухе с заклепками и кожаных штанах. Ну, или скорее корсар, серьга, вон, в ухе и перстень в форме черепа.

— По какому вопросу, — буркнул корсар, придирчиво меня оглядывая.

— Я бы хотел арендовать вашу яхту на несколько часов. Сколько стоит час?

Корсар глянул на мои простенькие шузы, на куртку, пожевал губами, ища компромисс между жаждой наживы и возможностями «этого юнца».

— Пятьсот за час, — наконец озвучил цену он.

— Хорошо, меня устраивает, — кивнул я. — А паруса можно будет установить декоративные красные? За дополнительную плату, конечно.

— Пятьсот рублей сверху. Материал твой. Размеры скажу, с формой помогу определиться.

— Вы можете их потом выкупить, — улыбнулся я. – Это сделает «Элоизу» более привлекательной для эээ… романтичных граждан.

— Подумаю, — кивнул корсар и протянул руку. — Меня зовут Андрей.

Я пожал ее.

— Саша.

— Тебе на какой день нужна яхта?

Я прикинул наши с Лизой возможности, учитывая новые вводные: она снова студентка, так что это лишь выходные. Примерив на «Элоизу» алые паруса, я представил, как приглашу Лизу на свидание на набережную на какой-нибудь пирс. Она не любит опаздывать и придет вовремя, а меня все нет. И тут плывет эта яхта, разворачивает паруса. Все люди смотрят, Лиза, конечно, тоже, и тут парусник берет курс на пирс, где она стоит, пришвартовывается. Зеваки начинают фотографировать яхту, и тут по трапу схожу я и беру девушку на борт, где преподношу кольца и делаю предложение.

Да, то, что нужно. Осталось со временем и датой определиться. Сегодня двадцатое апреля, суббота. Повестка в суд у меня на двадцать шестое, это пятница. Игра у нас двадцать седьмого со старым знакомцем – латвийским «Целтниексом», тоже вышедшим в Первую лигу. Проходить игра будет дома, и я железно буду на воротах.

Итак, у нас есть послезавтра, но я не успею купить ткань, или следующие выходные. Закралась мысль, что вдруг Лиза не беременна, но почему-то я был уверен, что стану отцом, а интуиция в последнее время не подводила.

Но откуда тогда ощущение, будто что-то пойдет не так?

— Что там насчет дня? В будни – четыреста в час, — напомнил о себе корсар Андрей.

— Секундочку, позвоню своей девушке.

Отойдя в сторону, я набрал Лизу, она как раз была на вокзале – доносился голос диспетчера и гул пассажиров.

— Что случилось? – спросила она.

— Свободна ли ты на следующие выходные? Подумай хорошо, это важно.

— Да, в субботу и воскресенье я с тобой.

— Железно? – уточнил я.

— Да. А что такое?

— Есть одна интересная задумка. И еще. Завтра обязательно сдай кровь.

— Но результат будет в понедельник, как я его… Хотя попрошу Машу, ну, медсестру, его сказать, и все. И будем знать.

— Обещай сделать завтра.

— Да что такое? – встревожилась Лиза.

— Хочется определенности.

— Обещаю. Все, спускаюсь в метро. Целую!

Корсар Андрей терпеливо ждал. Наконец я закончил и сказал:

— Воскресенье, с часу до трех, итого два часа. Предоплату внесу во вторник, двадцать четвертого. Дайте свой номер, созвонимся.

Капитан протянул визитку и поинтересовался:

— Помолвка?

— Ага, — кивнул я.

— Красиво придумал, — оценил капитан. – Она оценит. Девушки такое любят. Насчет ткани для паруса. Тут в принципе хватит и трех парусов, а то разоришься. А так расправим этот, он указал на натянутые канаты, и два на мачтах, смотреться будет хорошо. Позвони мне, чтобы твой номер остался, размеры я тебе в Комсети пришлю, сейчас сходу и не вспомню.

— А где покупать? И есть ли нужный цвет?

— В ЦУМе магазин тканей, там огромный выбор. Не будет цвета – покрасим, — воодушевился капитан. – Мне принесешь раскроенные, я сам их покрашу. А потом выкуплю у тебя паруса.

— Ага, на выпускные и свадьбы озолотитесь. До скольки работает магазин?

— До семи или восьми.

Ага, значит, успеваю после тренировки в любой день. Но лучше не откладывать и сделать все сегодня, еще ж в ателье нужно раскроить их по размерам.

Мы пожали друг другу руки, и я не спеша направился в спорткомплекс, по пути подкрепившись в кафе – обед-то я прогулял, а сил потратил много. Вспомнил про Семерку, набрал ее еще раз – теперь она ответила:

— Привет, Нерушимый! Чего это ты меня вспомнил?

Я остановился, сформулировал мысль:

— Помнишь, ты говорила, что нас нельзя заставить работать против воли, но можно вынудить. Как думаешь, насколько далеко они готовы пойти?

— Хм. Что такое?

— Мне велят перейти в «Динамо», где еще то болото, чтобы... Короче, им так выгодно. А у меня от одной мысли об этой команде рвотный рефлекс. Как думаешь, они будут открыто прессовать?

— Хм. – Семерка ненадолго замолчала. — Скорее станут мотивировать и мягко подталкивать. С нами насилие не прокатывает.

— И не успокоятся, пока своего не добьются?

— Скорее успокоятся, если увидят обратный результат своих действий. Не дрейфь, насильно тебя никто никуда не потащит.

Подумалось, что так-то оно так, но ведь несложно сделать, чтобы «Титан» разбежался: урезать финансирование, переманить сильных игроков в другие команды. Как ни крути, Шуйский много сделал для «Титана», и без него положение стало шатким.

— Прикинь, меня на область хотят поставить, — похвасталась она. — А Первого вообще в Якутию посылают.

— Секретарем обкома? – удивился я.

– Меня — нет, просто приглядывать. Ну какой из меня секретарь? – Донесся ее смешок. — А Первого – да.

— При том, что ему нет тридцати?

— В качестве эксперимента. Все, Санек, сеанс окончен, мне надо работать. – Она прервала связь не прощаясь.

Я глянул на часы на экране телефона: до тренировки – полчаса, нормально успеваю, вот Димидко обрадуется!

Он и правда обрадовался, мы, как и прежде, разбились на две команды и начали гонять двусторонки. Димидко учил нас импровизировать, следить за ситуацией в поле и под нее подстраиваться.

Я играл за запасных, покрикивал на защитников и наконец ощущал себя на своем месте. Жаль, что в прошлой жизни не удалось прочувствовать, какой же это кайф!

Основной состав прессовал наших. Особенно выделялись Погосян и… Микроб. Последний так вообще феерил, демонстрируя чудеса скорости. Стартовал с места ракетой, бил четенько по углам, и у него выходили совершенно непредсказуемые крученки. Я целых два мяча от него пропустил и вдруг заметил, что он быстрее меня! При том, что моя реакция превосходит реакцию простого человека во много раз!

Вот Микроб бежит, бежит, потом ускорение – обвод соперника, пас назад себе же, удар! Я прыгнул в левый угол – отбил. Во Микроб заиграл! Трепещи, соперник!

Но в течение получаса у него села батарейка, он принялся зевать и ползать – выдохся парень. А на разборе полетов заснул и был разбужен тренером и публично отчитан за слишком бурную интимную жизнь.

Бледный как мел Микроб непонимающе хлопал глазами, и на его лице читалось единственное желание – еще минутку сна! Я сосредоточился на его желаниях. Пожрать. Есть во сне. Понять, как это контролировать.

Что – «это»?

Как-то странно. Микроб всегда играл хорошо: отличная стартовая скорость, выносливость, реакция. Но то, что он демонстрировал на последней игре и сегодня на тренировке – нечто запредельное. Такое не прокачивается в момент, результат виден постепенно, а тут ему как будто обновили программу…

И тут меня осенило. Неужели… Хотелось спросить прямо сейчас, но такие вопросы задаются только наедине, слишком уж они… интимные – говорить о подобном в этом мире не принято.

Глава 2. Народятся новые люди на земле

Я дождался, пока Димидко нас распустит. Сел рядом с зевающим Микробом и сказал:

— Федор, ты стал запредельно крут. Как тебе это удается?

Погосян, стоящий чуть в стороне в одних трусах, встрепенулся и ткнул в меня пальцем:

— Завидно, да, скажи? Что ты не один теперь звезда.

Я пожал плечами.

— Не, я рад за него. К тому же мы — команда, единое целое.

— А мне завидно, — вздохнул Мика.

И потопал в душ, сверкая белыми труселями с фаллическими морковками. Микроб привалился к стене и пожаловался:

— Меня словно высосал вампир. Руку поднять не могу, и кажется, домой не дойду. И жрать хочется зверски.

Погосян зажурчал водой в душе, остальные были далеко, и я спросил:

— Когда у тебя это… игровое озарение – что ты чувствуешь? Есть такое, как будто солнце за грудиной и – огонь по венам?

Микроб распахнул глаза, проснулся и закивал.

— Да. Откуда ты знаешь? Это вообще что?

Я покосился на греющего уши Клыка и кивнул на дверь. Микроб поднялся, пошатнулся, но устоял, побрел за мной. Едва закрылась дверь и он привалился к стене, я прошептал:

— Это, Федор, дар.

Микроб захлопал глазами.

— Не понял.

— Про одаренных знаешь? – прошептал я, оглядываясь – еще не хватало, чтобы кто-то услышал.

— Ну…

— Так вот ты – одаренный.

Микроб мотнул головой.

— Чушь! Дар Горский раздает своим… подданным.

— Так раньше было. Теперь дар самозарождается у молодых людей, и его нельзя забрать.

Микроб запрокинул голову, стукнулся затылком о стену и выругался.

— Так что, мне теперь нельзя играть?

Интересная реакция. Другой бы от счастья прыгал: теперь я порабощу мир! Я молча смотрел на него, и до Федора наконец дошло.

— Подожди-ка… И ты? Ты – тоже? Черт, как играть-то теперь?

— Как играл, так и играй. Пока дар пробуждается, энцефалограмма фиксирует его только в моменты озарений. Меня проверяли на наличие дара – ничего не нашли.

— Офигеть! – Микроб провел ладонями по лицу и уставился жадно: — Расскажи, что знаешь.

В коридор высунулся Погосян, присвистнул, увидев нас.

— Вы че это тут голубеете?

— Засохни, Мика! – отмахнулся Федор.

Мы молча вернулись, чтобы не возникало вопросов, друг за другом отправились в душ. Микроб снимал отдельную квартиру и жил с Лерой, ему с парнями, Клыком и Погосяном, было не по пути, а я на вопросительный взгляд Клыкова сказал, что мне нужно в магазин, сделать подарок Лизе.

И вот мы остались вдвоем с Микробом, вышли на улицу и только тогда начали разговор. Но прежде чем перейти к теме, я сказал:

— У меня сегодня машину покупают в семь, потом надо в ЦУМ, давай – к машине, она во дворе, потом поедем в центр, по дороге все и расскажу.

Пока мы шли, я попросил убрать телефон подальше и вполголоса рассказал все, что знал, и про одаренных, и про пробуждение дара, а также, что он может как утихнуть, так и убить, если его не развивать. Потом – про самородков. Не удержавшись, Микроб пропел:

— Народятся новые люди на земле. Молодые модные, головы холодные. Это как у Стругацких, что ли? А сколько нас таких всего?

— Тише! Тех, что на учете, 487, наверное, столько же недиагностированных. Как только о тебе узнают, сразу попытаются в БР завербовать или еще куда припрячь, так что не светись.

— Всего-то около пятисот? А тебе кто все это рассказал?

— Я не имею права говорить.

Я подошел к своей машине, открыл ее, погладил руль, и проснулась жаба, заквакала – ради чего, мол, от такой красоты избавляться, у тебя ж никогда такой не было! Никто даже спасибо не скажет! И Лизка еще преподнесет сюрприз, вот увидишь! Можно еще включить заднюю, никто ж задаток не вносил.

Написав покупателю, что еду, я повернул ключ в замке зажигания, и проснулась магнитола:

— Ду-ух огня! Начни игру, нам не начать без тебя!

Я чуть убавил звук. Если Лиза в положении, деньги понадобятся. Да и команде понадобятся, и это будет правильное вложение: с двумя одаренными «Титан» будет рвать всех в клочья.

Бросив сумки назад, я вполголоса сказал:

— Если научишься пробуждать огонь, ты сможешь быстро восстанавливаться после травм, наращивать мышечную массу…

Микроб хлопнул себя по лбу:

— Вот ты как быстро перелом зарастил!

— Но не злоупотребляй, чтобы никто ничего не заподозрил и ты не прокачался раньше времени.

— А ты что умеешь?

— Есть псионики – телепаты всякие, суггесторы, есть сенсорики – те, кто творит чудеса со своим телом, я то и другое, но потом нужно будет выбрать направление. Я умею считывать желания, но не мысли. А есть вообще телепаты.

Микроб глубоко задумался, помрачнел и молчал, пока мы не приехали на место.

Покупатель, средних лет мужчина в дутом пуховике и джинсах, уже ждал, узнал свою будущую машину и помахал мне папкой с документами.

Когда я припарковался, он сразу же сел за руль, осмотрел педали, сиденья, открыл капот, завел мотор и восхищенно глядел, как бьется механическое сердце машины. Покачал головой и прошептал:

— Надо же, не соврал: новая тачка! Не бита, не крашена!

Потом он долго обшаривал корпус – искал следы повреждений и сколы, затем мы поехали на диагностику, и подтвердилось, что пробег – чуть более двух тысяч километров – честный, машина не бита, не крашена.

Микроб все это время таскался за нами с унылым видом, и я не мог понять, что его расстроило. Тачку мою было жалко? Или он отказывался быть одаренным? Так ведь дар не спрашивает.

Когда с осмотром машины было покончено, мы с покупателем засели в кафе, я внимательно ознакомился с договором купли-продажи и после того, как деньги капнули мне на счет, подписал его в трех экземплярах. Процедура напоминала аналогичную в нашем мире, даже договор был похожим.

Довольный покупатель поблагодарил меня и ушел, и я с неким сожалением наблюдал за удаляющейся своей бывшей машиной. Жалко, что уж говорить.

Но гораздо больше было жаль продавать свою первую тачку – старенький «крайслер-вояжер», который выпил мне всю кровь и опустошил кошелек, потому что ломался каждый месяц, как старые «жигули», но запчасти стоили дурных денег.

И все равно первая машина – это как первая женщина: не всегда удачно, но всегда незабываемо.

Пока я занимался документами, Микроб навернул два огромных стейка и гору картошки. И куда в него столько лезет? Хотя после того, как с даром переусердствуешь, всегда пробуждается голод. Но тему мы больше не поднимали.

Вспомнилась миниатюрная гимнасточка Лера, и я спросил у Микроба:

— Лерка тебя не потеряла?

— Она у родителей в деревне, у нее мать заболела, — проговорил Микроб и добавил: — Но мне теперь кажется, что она мне врет. Я чую ложь. Обрывки мыслей, что ли. Думал – параною, а теперь не знаю даже. Что, если у нее и правда кто-то есть?

— Вы отличная пара, — сказал я то, что он хотел услышать. – Ты – точно сенсорик, и вряд ли смог бы прочесть ее мысли. Вы же уже год вместе, а за это время страсть утихает, наступает кризис в отношениях. Людям больше хочется проводить время по отдельности, это нормально.

«Наверное», — подумал я. Нам с Аленой не хотелось, с каждым годом мы все больше прорастали друг в друга. А теперь она прорастает в Звягинцева. Вспомнились его фото в Комсети: он похудел, подтянулся, глаза его заблестели. Порой собственник во мне скрипел зубами – это ведь моя девочка! Но разумом я понимал, что Алену нужно забыть, оставить только воспоминания, как фотографию на память, у меня теперь Лиза.

— Мне нужно в ЦУМ, — сказал я и подумал о том, есть ли смысл покупать ткань сейчас, вдруг беременность Лизы не подтвердится. Не правильнее ли отложить все до вторника?

— Я с тобой, — привязался Микроб. – Зачем тебе туда?

Посвящать его в детали своей личной жизни не хотелось, я поглядел на часы.

— Да, в принципе, и незачем уже. Опоздал. Пойдем с парнями футбол смотреть, — предложил я. — А прикинь, как мы теперь играть начнем? С двумя-то одаренными в команде!

Микроб кивнул и задумчиво проговорил:

— Это нечестная игра.

— Ну так сдайся в Безопасность Родины. Будешь заниматься интересными вещами типа политики и шпионажа.

Сплюнув, он покачал головой.

— Вот уж спасибо!

Вспомнилось про патологическую честность самородков. Все подтверждается. Вот только одно непонятно: почему именно Микроб? Совпадение? Вероятность, что два самородка появятся на одной территории, чрезвычайно мала.

***

Все выходные, включая воскресенье, мы тренировались не покладая ног, вечером приходили в квартиру ветеранов и смотрели интересные матчи, анализировали, предлагали стратегии, а на следующий день осуществляли это все на поле. Но вещи, очевидные в теории, оказывались труднореализуемыми на практике.

Микроб на поле не феерил: у него не получалось разжечь внутренний огонь. Впрочем, мне поначалу тоже было трудно, и все-таки мой дар несколько другого рода. Но мои советы ему помогали, потому он максимум времени старался проводить со мной.

Вспоминались слова Семерки про кураторов – одаренных, которые выявляли самородков и помогали им встать на ноги. Я сам еще, можно сказать, ползаю на четвереньках — ну какой из меня куратор? Как же не хватает Льва Витаутовича! Теперь-то понятно, почему он проявлял такую заинтересованность.

В понедельник отзвонилась Лиза, что сдала кровь, и, казалось, весь мир замер в предвкушении. Завтра утром все станет ясно! И понесутся приятные хлопоты, и приплывут за Лизой алые паруса. Хоть одна девушка их дождется. Я решил, что даже если мы ошиблись, все равно сделаю ей предложение таким способом, она тоже натерпелась и заслужила немного счастья.

Кстати, о Тирликасе. Вечером я хотел связаться с врачихой, но трубку она не сняла, тогда я написал Витаутовичу на его личный номер, не рассчитывая на ответ: «В «Титане» нас таких уже двое. Выздоравливайте. Вы нам нужны».

Но ответ я все-таки получил, правда ближе к ночи: «Динамика положительная. Будем жить». Вот так новость! Он восстанавливается! Нам его не хватало не только как куратора, но и как гениального начальника команды, который может выбить любые средства.

Вторую радостную новость я получил утром от Лизы, мы как раз шли на тренировку. Я отошел в сторону, чтобы Погосян не паясничал. Моя девушка была напугана еще больше, чем когда приезжала ко мне, — она плакала.

— Любимая, жду тебя в субботу, — попытался ее утешить я. — Все будет хорошо. Обещаю.

— Мне так страшно, Саша!

— Приезжай. Успокою.

Погосян поглядывал на меня и показывал неприличные жесты. Я еще немного отстал от команды, чтобы не мешали и уши не грели.

— Я не могу, — всхлипнула она. — Меня ж восстановили, причем я теперь переводчик-синхронист, а там программа сложнее. Так сложно, что моих знаний не хватает…

— Не беда, подтянем твой английский — вместе. Потом уйдешь в академотпуск.

— Я не потяну…

— Наймем няню, денег хватит.

Лиза немного помолчала и ответила:

— Спасибо. Мне так страшно, что я не справлюсь.

— Лиза, не «я», а «мы». И мы – справимся. Веришь мне?

— Верю, — ответила она не задумываясь. – Можно я буду тебе звонить?

— Ну что за вопрос! Я с тобой. Каждую минуту. Все мои мысли с тобой.

Она позвонила в обед – все такая же напуганная. И вечером – целых три раза. Я подбадривал ее как мог, и Погосян с Клыком заподозрили неладное, но я ничего им не рассказал. Еще рано. Вот после помолвки, когда определимся с датами, и приглашу всех на свадьбу.

В среду я купил самые красивые обручальные кольца, надеясь, что угадал с размером. Если нет, продавщица обещала поменять на нужный. После затарился тканью для парусов по размерам, которые скинул капитан «Элоизы». Нужного цвета не нашлось, и я отнес их ему же на покраску.

Лиза звонила меньше, была тиха, молчалива и задумчива. Рассказывала в основном про новую группу и преподов. Восхищалась полиглотами. Жаловалась, что тут еще и немецкий, который на ее потоке преподавали спустя рукава. Зато хоть успокоилась.

В четверг она написала лишь сообщение, что очень меня любит и рада, что я у нее такой надежный и обязательный. Вечером мы созвонились, но проговорили недолго, она сказала, что устала и кружится голова. А потом писала два часа подряд.

Вот уж правда у беременных настроение меняется по десять раз на день! А ближе к десяти, когда я уже готовился ко сну, зазвонил телефон. Я думал – Лиза, уставился на экран и оторопел: Лев Витаутович Тирликас. Улыбаясь, я ответил:

— Здравствуйте! Как же я рад вас слышать! Просто не представляете!

— Ты… новости… смотрел? – говорил он тяжело, с огромными паузами между словами.

Да какие тут новости, когда – игра на носу, Микроб – одаренный, а у меня вот-вот помолвка с любимой девушкой!

— Нет, не до того было.

— Посмотри. – Он надолго замолчал и, будто бы набравшись сил, спросил: — Кто?

Я не сразу понял, о чем он, и завис.

— Кто… еще? – добавил он.

И тут до меня дошло, что он спрашивает, у кого проснулся дар.

— Федор Хотеев.

Последовала пауза, после чего Тирликас выдохнул: «Ясно» — и отключился. Лев Витаутович восстанавливается – это очень хорошо. Но я совсем выпал из жизни, а команда не интересовалась политикой и новостями, телек никто не смотрел. В общественном транспорте мы не ездили, чтобы получать информацию из чужих разговоров.

А ведь и правда, что случилось в стране? Вынесли приговоры обвиняемым по «Делу тринадцати?» Так у меня еще суд завтра, я – пострадавший, свидетель обвинения.

Я залез в Комсеть. Новости пестрели заголовками: «Вынесены приговоры предателям!», «Враг под сердцем», «Шесть секретарей обкомов дождались приговоров». И ни одного спойлера! Придется читать. Я открыл первую попавшуюся статью «Комсомольской правды», пробежался глазами по тексту: сотрудничество с иностранной разведкой, промышленный шпионаж, убийство трех и более лиц… Все обвиняемые приговариваются к расстрелу. Приговор будет приведен в силу 9 мая 2024 г. Подробности не разглашаются».

— Мика, Рома! – крикнул я.

Погосян с Клыковым вылезли из комнат, а также показался рыжий наш вратарь Семен Саенко, которого взяли как запасного, на случай если Васенцов травмируется.

— Че орешь? – спросил Погосян и зевнул.

— Шуйского и остальных заговорщиков расстреляют девятого мая, — сказал я.

— Все-таки расстреляют, — мрачно проговорил Клыков и снова исчез.

Мика проводил его взглядом, подошел ко мне и поделился:

— У его маман с Санычем шуры-муры! Клык бесится. Ревнует?

— А у тебя с Дариной как? – сменил тему я, чтобы не сплетничать при Саенко, которого не считал своим.

Мика махнул рукой и выдохнул:

— Да никак! Я ее – и в ресторан, и в кино, и на параплане летать… На параплан пошла, но сама заплатила. – Он приложил руку к груди и горячо заговорил: — А я люблю ее ну просто не могу. Столько уже… больше года! Точно ведь люблю.

— А по бабам с Колесом ходишь, — наябедничал из-за двери Клыков.

Погосян развел руками.

— Ну, хожу, потому что мне надо. Вот если бы Дарина ответила, всех баб забыл бы, мамой клянусь! Даже на самые большие сиськи не смотрел бы! Потому что второй такой больше нет. — Он принялся загибать пальцы: — Спортсменка! Комсомолка! Красавица! И умная – просто жуть!

Н-да, политически озабоченными парней точно не назовешь. Тут – событие вселенского масштаба, а они все о женщинах!

— Вот ты можешь на нее повлиять? – Он заискивающе заглянул в глаза.

Я усмехнулся, представив ситуацию.

— И что я ей скажу? Рина, люби Михаэля? Как ты себе это представляешь? Любовь – это иррациональное чувство, сердцу не прикажешь.

— А ты волочиться за ней перестань, — сказал из-за двери Клыков, — тогда она, может, осознает, что теряет.

— Ты вообще молчи, девственник-эксперт! – огрызнулся Погосян.

— Он, между прочим, дело говорит, — встал я на стороны Клыкова. – Как раньше гусары соблазняли дам? Каждый вечер в течение нескольких недель присылали розу в определенное время – у дамы вырабатывалась зависимость от приятного. А потом вдруг раз – и прекращали. И у дамы паника: а где? А что случилось? И все, она завоевана.

Погосян почесал в затылке, и на его лице отпечаталось: «А что, так можно было?» — и он удалился в задумчивости. Не удивлюсь, если возьмет совет на вооружение. А Клыков выглянул и спросил:

— Как думаешь, хоть «Целтниекс» мы обыграем? А то что-то не идет у нас.

— Пойдет еще и как! – сказал я то, что думал.

С двумя-то одаренными в команде! Жаль, Микроб «Лучшего в мире» включать не умеет. Завтра у меня суд, осталось дожить до субботы, и покажем всем! Уверен, в этот раз получится феерия!

Глава 3. Жизнь - не игра, ее жить приходится

— Легкой игры не ждите! – пугал нас Димидко на планерке. – Да, мы подняли мастерство, но и они на месте не сидели! У них обновился состав, половина игроков незнакомые. Не стоит недооценивать соперника!

— Да мы как бы и не… — попытался сказать Жека, но Сан Саныч его грубо перебил:

— Че ты такой расслабленный, а? Видел, где мы в турнирной таблице? На дне! Если сейчас проиграть, это будет гвоздь в крышку нашего гроба. Назад во вторую лигу захотели? Со всеми причитающимися понижениями в зэпэ? Так для это не обязательно проигрывать, скажите, я вас сам туда сплавлю! В какой-нибудь «Актюбинец»! Будете в степи пылить и кумыс пить, мать вашу!

Все молчали и слушали его. Если опять что-то не заладится, включу «Лучшего в мире вратаря» и вытяну. Но поначалу воздержусь, вдруг сами справимся? Тем более что у нас теперь есть в арсенале блинкующий Микроб.

Не знаю как у кого, у меня настроение было приподнятым в предвкушение грядущей помолвки. Алые паруса уже были готовы и ждали своего часа – капитан заверил, что все будет на высшем уровне, он безумно хотел посмотреть на девушку, ради которой я это все затеял. Кольца куплены. Суд состоялся, и я больше не понадоблюсь ни как свидетель, ни как потерпевший. Жизнь и свобода! Осталось до завтра дотерпеть. И даже мысли не проскальзывало, что Лиза откажется стать моей женой.

— Мужики, время! – гаркнул Димидко. – Все – в поле.

— Красивое слово – «Целтниекс», — сказал Колесо, направляясь к выходу.

— По-моему, звучит, как лекарство, — не согласился Микроб.

— А на самом деле – «Строитель»! – блеснул эрудицией Погосян, но это мы и так знали.

Потому что вместе вышли из Второй лиги в Первую, провели две игры, манеру и тактику их мы тоже отлично помнили, как и их нападающих, да и кто на что способен. Но сейчас думалось, что раз обыграли их в прошлом году, то в этом – и подавно… разорвем. И это грозило серьезной недооценкой.

Короче, вопреки стараниям Сан Саныча, на поле выходили со смехом, по-доброму поглядывая на идущую параллельным курсом команду соперников. Крупные пацаны. Прибалтийские игроки всегда высокие, мощные, неуступчивые. И футбол у них типа английского – навесы, прострелы, удары головой. Ну а как еще играть при таком-то росте нападающих и защитников, приходящих на угловые? «Ми эстонские риба-а-к-и-и», -- вспомнился анекдот из той жизни, где Союз распался, а прибалты разом разучились говорить по-русски.

Вместе с этим вспомнилось, как как-то романцевский «Спартак» против высоких и мощных соперников поставил юрких и быстрых невысоких нападающих. И выиграли! Не поднимали мяч, крутили по траве, играли квадратами и треугольниками – на третьего. Стенки, забегания, а самое главное – не стоять в схеме! Знаешь свое место – и хорошо. Но если видишь прореху, если можешь – нужно бежать! Чтобы растянуть оборону, создать численное преимущество и давить! То есть не давить в прямом смысле слова, этих верзил хрен продавишь, а обязательно с хитринкой. Например, пас в касание – очень помогает. Или внезапная пяточка. Но — внезапная! В лучших традициях Титова-Тихонова-Аленичева и моего персонального любимчика Кечинова. Вот бы нам таких… Эх…

Прежде чем встать на ворота, я окликнул Микроба, стараясь перекричать рев трибун:

— Федор!

Парень обернулся. Я продолжил:

— Дай пять! – Ладонь шлепнула о ладонь. – Помни, что я тебе говорил.

Микроб кивнул и потрусил прочь. Я посмотрел на соперников: здоровые лбы, улыбчивые, спокойные, много незнакомых молодых игроков. Ничего, у нас на их высоту есть своя мелкота. Сейчас мяч в ноги, голову вниз – и как сквозь кусты акации…

Прозвучал свисток. Время пошло. Замелькали спины защитников, закрывая обзор. Я напрягся, вытянул шею, следя за ситуацией на поле. Мяч летал туда-сюда, и приходилось перемещаться. Главное – не увлечься. Если начнешь не играть, а болеть, разинув рот и отвесив челюсть, засмотришься, могут и за шиворот навесить. Болеть надо вон, на трибунах. Сидел я там, когда ключицу сломал… Красиво. Но на поле интереснее.

Буквально на первых пяти минутах полузащитник противника сделал пас нападающему, а тот не стал прорываться к воротам, а с середины нашей половины поля как дал! Мяч полетел чуть выше и правее моей головы. Я отбил его на газон, поднял вторым касанием. Вот это сила удара – чуть руки не отсушил!

— Мужики, теснее с ними! – крикнул я защитникам. — Не давайте бить! Бросайтесь под мяч! Из пяти таких ударов один точно залетит!

— Да знаем! – рявкнул Колесо не оборачиваясь.

Наши защитники и так были в мыле, хоть игра только началась. Прав был Сан Саныч: легкой победы не будет. С такими танками игра – единоборство сплошное. Латыши просто продавливали, толкали плечо в плечо – и наши отлетали в сторону, если были не готовы. А если готовы и плечо выставляли заранее, латыши проваливались мягко в сторону, вот как сейчас. И защитник в сторону, и опять удар…

Я прыгнул в правый верхний угол.

— Мой!

Взял. Все-таки удары с дальней дистанции предсказуемы: моя бешеная реакция помогает среагировать, но все же вычислить траекторию полета будет получаться не всегда. Иногда так крутят, что хрен угадаешь.

Я постучал по мячу, помял его в руках, чтобы наши хоть немного отдышались. Нашел взглядом Микроба, который будто мысли мои прочел и рванул к воротам противника. А я замахнулся, словно собрался пасануть Бураку на другую сторону, а сам бросил Микробу.

Федор взял мяч, и к нему бросились сразу два полузащитника, зажали его. Он катнул мяч назад Лабичу, белорус передал его Жеке, тот рванул вперед, на миг их закрыли спинами, а в следующий момент Жека уже катился по траве, а здоровенный полузащитник разводил руками.

Неужели травма? Черт! Заменить-то его некем, Левашов так в команду и не вернулся. Наши набежали на судью, типа нарушение было, но тот развел руками: дескать ничего криминального, рабочие моменты. Колесо полез быковать на судью, но Матвеич и Думченко его оттащили.

Микроб, который тоже что-то доказывал и интенсивно жестикулировал, вернулся на свою позицию, сжал кулаки.

Злись, Федор, давай! Хорошенько разозлись и дай миру огня! А то опять игра на нашей половине поля, и это какой-то позор!

Жека, слава богу, поднялся, поковылял, подволакивая правую ногу, потрусил на позицию, чуть прихрамывая. Сможет нормально играть? Посмотрим.

Похоже, у Федора получилось пробудить внутренний огонь, он принял мяч на грудь, опустил, катнул чуть в сторону Лабичу, делая немыслимый рывок вперед, а Лабич не пожалел и в касание отдал пас обратно. И Микроб оказался вдруг перед защитником один на один. Федор не останавливаясь рванул влево – уперся шипами. Рванул вправо – уперся…

Это как хоккеисты рубят лёд, чтобы резко остановиться. Где-то я такое видел… Во! Марадона!

Надо будет Микробу новую кликуху…

А-а-а! Надо будет!

Он, как хоккеист, вбивая шипы в газон, раз свернул, два свернул, три… И прошел защитника! И не стал обыгрывать вратаря, а пыром – в мяч. И как в биллиарде – в лузу.

Взревели затаившие дыхание трибуны. Болелы повскакивали, флагами замахали, задудели. Завизжали девушки. Я прищурился, силясь разглядеть среди них Лизу – где уж там!

А Микроб раскинул руки в стороны и побежал, покачиваясь. Самолетик сделал.

— Марадона! – ору. – Давай еще!

Нашим сразу стало легче. Гол забит, времени еще много. Можно просто упереться и катать мяч туда-сюда, можно попытаться сделать красиво и неординарно. Конечно, главное – победа, но футбол – это не просто спорт. Это игра, а игра должна быть красивой.

На подъеме после забитого мяча наши побежали, побежали… Ну, блин… Все побежали, и первая же потеря мяча (а не Погосян ли там пытался пяткой сыграть, чтобы Микроба превзойти?), выдала глупейший обрез. Вся команда – впереди, а мяч позади них. И двое здоровяков понеслись на мои ворота. Давай-давай… Ну…

Вот же. Я дождался последнего момента, выкинулся на того, кто с мячом. Руки в стороны, ноги в приседе, ворота закрыты – ну, вдарь, вдарь прямо в меня!

А он не пожадничал. Он гладко так катнул соседу, а тот – сбоку и по земле… Черт! Не успел.

Тьфу! 1:1. Я обругал себя последними словами, нашел взглядом Димидко, закрывшего рукой лицо.

Вынув мяч из ворот, я передал его прибежавшему Думченко, пробурчав:

— А чего вы двоих отпустили? — И еще добавил, уже в спину: — Спокойнее, ребята! Спокойнее! Дышите глубже!

Ну ладно. Полтайма пролетело, а как будто вся игра опять с самого начала идет. Счет ровный. Они мощны и крепки. Мы – хитры и быстры.

Микроб сегодня просто все свои рекорды бил. Он оббегал противников, как стоячих. Он принимал и на грудь, и даже, кажется, на спину. Он у лицевой линии стучал, чеканил мяч. Раз, два, три –спиной оттирая защитника. И вот так, не опуская на газон, отправил мяч в штрафную через себя.

А там наши боролись. Опять красиво, но не то. Их защитники мощнее – не побороться, плечо в плечо не пойти. Стоило нашим ринуться вперед, и они тут же отпрыгивали, как от стенки.

Но и на мои ворота никто не шел. Вся их команда была на своей половине. Прижались к линии штрафной, и волны наших атак разбивались о них, как о прибрежные утесы.

Наши паслись вдоль линии обороны. Быстро паслись, потому что мяч иначе не удержать, его моментально выбьют, отберут, кинут вперед – и в атаку!

— Ма-ра-до-на! – поддержал я Федора. – Хотеев – Марадона!

Микроб не отдал пас Клыкову. Они уже трижды с фланга на фланг обменивались короткими передачами… А Микроб вдруг не отдал пас, которого все ждали, а просто и без затей влупил по воротам, примерно как латыши сделали в самом начале. Увидел дырку, почуял просвет, и со всей силищи как ударит!

Мяч еще и закрутился красиво – сегодня всё у нас красиво – залетел в правую девятку, на сантиметр буквально обогнув вытянутые руки вратаря.

И снова рев трибун. Наши налетели на Микроба и давай его подбрасывать! Федор купался в лучах славы и махал болельщикам, но каким-то непостижимым образом я считывал, что да, он рад, но все равно ему почему-то грустно. Не потому ли, что Лера не пришла на игру?

Ай да Микроб! Он точно герой сегодняшнего дня, а начальники других команд и тренеры, которые смотрят эту игру, наверняка сгрызли руки по самые локти, думая, как заполучить такого игрока.

Замельтешили спины на поле. Прозвучал длинный свисток, и я встал на цыпочки, силясь разглядеть, что случилось. Пенальти?

Нет, конец тайма. Время пролетело незаметно.

В раздевалке я подошел к Микробу, хлопнул по плечу, поднял его руку, как судья — боксеру, и торжественно произнес:

— Марадона! Видишь, все получается.

Глаза Федора лучились и горели, он весь был будто наэлектризован. Казалось, его энергии хватит, чтобы осветить полгорода.

— Заиграл Федор! – констатировал Димидко, который был доволен не меньше Хотеева.

Только Погосян дулся, старался улыбаться, но получалось не очень. Мика думал, что удача ему изменила с Федором, и ревновал. Хорошо, что он не знает, насколько они с Микробом теперь в неравном положении.

И стали мы слушать Саныча, который теперь просто успокаивал и хвалил. Всех, кроме меня. Потому что, пусть хоть вся команда вражеская на меня одного побежит, все равно в голе виноват вратарь. Забили тебе? Вот и молчи в тряпочку, деньги и слава – победителям.

Второй тайм пошел так, как заканчивали первый. Опять наши прижали латышей к воротам, опять следовал пас за пасом вдоль штрафной, снова — попытки прибалтов выкинуться на мяч, перехватить, пасануть вперед… И видно было, что они готовы бежать хоть всей командой, но наши не давали.

А еще Саныч все же защитникам хвоста накрутил, когда мы уже выходили. Вон, Матвеич с Колесом дежурят в центральном круге. Они, конечно, могут и в нападении играть, но сейчас мячи забивать – не их дело. Зато если вдруг прорвется враг…

Накаркал!

Очередной пас вдоль линии штрафной, внезапно выставленная нога защитника, перехват, удар по скачущему мячу вперед, и здравствуй, атака. Как же они быстро выбегают! Если бы не Матвеич с Колесом в центре – мог быть и гол. Но Колесо подставил спину, Матвеич махнул ногой, как косой, тупо отправляя мяч на трибуну. И правильно. Тут не красота уже важна. Важно не пропустить.

Из аута латыши тоже кидали опасно – метров на двадцать сразу. Теперь уже мы отбиваемся. Почти вся команда выстроилась в две линии вдоль штрафной.

А почему две? А потому что вон наши Микроб с Погосяном неспешно прогуливались у центрального круга, отвлекая чужих защитников. «Только дай пас, — говорил их вид. — Только нам кинь мяч – и гол обеспечен!»

Дальний удар в ворота я принял в руки, тут же на инерции развернулся и отправил мяч к центральной линии. А нате! И вся команда противника рванула за мячом. Но там же наши двое. Микроб понесся вперед боевым конем, он взбрыкивал от радости скорости и от счастья, что все получается. И тут наперерез выскочил защитник, Микроб в него врезался, отлетел на газон, потому что легче, и остался лежать неподвижно, словно его убили.

Исчерпал ресурс, внутренний огонь угас, и он теперь – сдутый шарик, пользы от него ровно столько же.

Димидко как раз пробегал недалеко от бровки и от моих ворот зверем на ловца, и я крикнул:

— Саныч, меняй Хотеева!

— Чего это? – насупился он.

— Просто слушай меня, я знаю, что говорю.

Игру остановили. К валяющемуся Микробу подбежал врач. Сан Саныч же послушал меня, снял Микроба. «Наелся» наш Марадона сегодня. Это сколько он рывков метров по сорок-шестьдесят сделал за игру? Его тело пока не приспособлено к таким нагрузкам.

Зевая, Микроб поплелся к нашей скамейке и, молодец, сразу же что-то съел, восстановил силы. Вот и еще минута честно выиграна. Все отдышались. А выпустил Саныч не нападающего Синяка, а второго опорника, Гребко. Понятное дело: счет комфортный, игра, считай, сделана. Осталось красиво удержать.

Последние пятнадцать минут играли на удержание. И хорошо играли! Ударов по моим воротам практически не было. А те, что были – были на удобной высоте и с удобной для меня силой. Трибуны уже посвистывали, но счет-то в нашу пользу!

В последние пять минут «строители» поняли, что матч проигран, и навал прекратился. А может, они просто устали. Отыгрываться – это очень энергозатратно, никакой выносливости не хватит. Дополнительные три минуты им не помогли, зато Погосян, которому в этой игре не удалось отличиться, чуть не забил. Опасный был момент, но их вратарь справился.

И вот финальный свисток. Под крики трибун: «Титан» — чемпион!» — мы удалились с поля и собрались в раздевалке.

— Ну что я вам скажу, — добро ухмыльнулся Димидко. – Это было круто! Можете же, когда захотите. Так чего бы всегда так не играть? Умно, красиво. Смотреть одно удовольствие. Следующая игра у нас третьего мая в Фергане с «Нефтяником». Я очень надеюсь на такой же результат.

— Мужики, кто со мной по бабам? Мика?

— Пора по бабам-пам! – ответил Погосян нараспев и покосился на Димидко. – Бухать не будем, мамой кля-я-нусь! Но пар спустить надо, начальник!

Саныч только рукой махнул.

Я покосился на Микроба. Он устал, да, но не совсем помирал, как в прошлый раз. И все-таки прежде, чем уйти к Лизе, я решил за ним понаблюдать, а то еще свалится под лавку и уснет. Но нет, после душа взбодрился, держался молодцом.

Я проверил телефон и обнаружил сообщение от Лизы: «Молодцы. Красивая игра. Жду в столовой. Нехорошо мне».

Можно ли буквами передать состояние? Можно. Я почувствовал, что ей и правда нехорошо. Но это ведь бывает: тошнит, голова кружится, настроение скачет. Женщина может накрутить себя и обидеться. Может просто затосковать, потому я быстренько принял душ, оделся и рванул к ней, перекинув через плечо сумку с вещами.

Весь недолгий путь до столовой я представлял, что будет завтра. Вот Лиза стоит на пирсе, ждет. Возможно, злится, потому что я опаздываю. Вокруг серо, серое тяжелое небо, серая гладь реки, и вдруг ярким пятном – алые паруса. Лиза, конечно, смотрит на них, примеряет на себя, думает, вот кому-то повезло, и тут эта яхта приплывает к ней!

До закрытия столовой был еще час. Прежде чем открыть дверь, я заглянул в окно и увидел Лизу: плечи и голова опущены, взгляд направлен в одну точку, на столе лежит телефон.

Да что ж такое? Я распахнул дверь и зашагал к ней. Она встрепенулась, но вместо привычной радости от встречи на лице был страх.

Глава 4. Маленькая ложь рождает большое недоверие

Лиза поднялась навстречу, я прижал ее к себе. Она обняла меня, притиснула, словно боясь потерять, и так мы простояли с минуту. Потом я отстранился, посмотрел на нее. Она была белее мела, под покрасневшими глазами – черные круги.

— Что случилось? – спросил я.

Отводя взгляд, она немного помолчала и наконец нашла в себе силы ответить:

— Беременность… сорвалась.

Ее желания считались сами собой: «Только бы поверил! Он не простит, если узнает».

Я закрыл глаза, подавляя острое желание оттолкнуть ее, но вместо этого прижал девушку к себе еще сильнее и с кайфом мазохиста сосредоточился на ее желаниях. Она хотела, чтобы я верил в ее ложь во благо и вроде бы начала успокаиваться, думая, что я это съел.

— Ты плохо себя чувствуешь? – подыграл я. – У врача была?

Она закивала, промокнула слезы салфеткой.

— Тебе взять что-нибудь? Я себе закажу белковый коктейль, а то еле на ногах держусь.

— И мне! – почти радостно сказала она.

Так ли надо реагировать? Чего она от меня ожидала? Следовало начать ее успокаивать? О, скольких усилий стоило, чтобы в голосе не прозвучала сталь.

Взяв два стакана коктейля, я посмотрел на один, на другой и снова подавил желание – расхерачить оба об стену. К черту! Ощущение было, словно меня ткнули лицом в дерьмо. Я отказываюсь играть по этим правилам!

Я сел на место. Лиза перестала выглядеть напуганной овечкой, она была довольна. Маленькая ложь… Такая уж и маленькая? Неужели она думала, что я настаивал бы на ребенке, если она этого категорически не хочет? Как там феминистки из нашего мира говорят? «Мое тело – мое дело». Ну да, мне было бы неприятно… Но так было бы правильнее, чем провернуть все втихаря у меня за спиной. И как теперь жить дальше: я, она и ЭТО между нами.

Все, красивое сломалось.

Был у меня приятель: идиллия в семье и две любовницы. Он с гордостью говорил: «Я своим не вру, только жене» — а я все думал, на хрена так жить, ведь тогда сам смысл семьи теряется, а получается потребительство и пищевые цепочки. Зачем строить уродство вокруг себя, когда его и так с избытком вокруг? Нет, не хочу.

Лиза накрыла рукой мою руку, погладила ее.

— Я понимаю, ты расстроен…

В ее голосе проскользнули интонации, как когда психиатр разговаривает с больным.

— Конечно расстроен, — кивнул я, ненадолго замолчал и решил внести ясность: — Лиза… зачем было так делать? Неужели ты думала, что я совсем не считаюсь с твоими желаниями и заставил бы тебя рожать? Нужно было просто озвучить свое решение, а не делать медикаментозный аборт у меня за спиной и выставлять меня…

Девушка распахнула глаза и попыталась сыграть в непонимание.

— О чем ты говоришь? Какой аборт! Ты не представляешь, как я испугалась, когда проснулась ночью от боли… — В ее глазах заблестели вполне искренние слезы.

Звягинцев бы поверил. Да и я поверил бы, если бы не долбанная «эмпатия».

— Я все знаю, Лиза, и это не блеф.

Ноздри ее раздулись, она подобралась, как кошка перед прыжком, и прошипела:

— Ты за мной слежку установил? У тебя свои методы? Ну-ну. И что мне было делать, когда я пыталась тебе донести, что не готова! У меня – учеба, какие могут быть дети? Ты меня слышать не хотел: «Вытянем, справимся». Может, ты вообще специально сделал, чтобы это случилось!

— Надо было просто ясно озвучить свое желание, а не врать, — по возможности спокойно ответил я. – Я никогда сознательно не сделал бы тебе плохо. И если тебя не учили просто доверять…

Лиза уронила голову на руки и разрыдалась. У нее была своя правда, имеющая право быть. Она считала, что я не простил бы ее решение и попыталась таким способом спасти ситуацию, да просчиталась.

— Мне мама сказала, что я не дочь ей, если… — всхлипнула она, поднимая голову и опираясь на спинку стула.

Я слушал ее, отхлебывая коктейль и не чувствуя вкуса, а перед глазами плыл корабль, сворачивающий алые паруса. Лиза к своему коктейлю так и не притронулась, смотрела молча в одну точку.

— Думаешь, мне – легко? – прошипела она с вызовом. – Если бы ты предохранялся нормально…

— Это манипуляция, — отрезал я. – Хватит. Никто не виноват. Все.

— Манипуляция? Так, значит? Вся вина – на мне? – Она поднялась, пошатываясь. – Доверять, да? Доверилась, и вот результат! Рожать-то – мне, не тебе. И тянуть все это, потому что у тебя – соревнования, командировки, бабы! Как будто я не знаю, как футболисты отмечают победы! Доверяй, а ты за мной – слежку!

— Лиза, успокойся…

— Успокойся? Да иди ты! – Она швырнула стакан с коктейлем о стену – брызнули осколки. – Это ты меня подставил, а не я тебя! Я твой косяк исправила, и ты не представляешь, через что мне пришлось пройти! Что выслушать! Сам следишь, а я – доверяй?

Будь мне, как ей, девятнадцать лет, я бы тоже орал и до хрипоты доказывал, что не верблюд, но мне было вдвое больше, и я понимал, о чем она. И понимал, что никакие слова ее не успокоят, она в состоянии аффекта, и ни в коем случае нельзя оставлять ее одну в такой момент, чтобы она не натворила беды. Кто-то должен быть взрослым.

Девушка схватила плащ и рванула на улицу. Я бросил на стол сотенную купюру, чтобы сотрудники не предъявили за разгром, и рванул за ней. Догнал на улице, схватил, прижал к себе. Она билась и орала:

— Отпусти, козел! Ненавижу! Я еще и виновата! Люди-и, помогите!

Прохожие оглядывались. Два мужчины остановились, думая, что совершается насилие.

— Все в порядке, — сказал я им. – Истерика.

— Не в порядке, — орала Лиза, вырывалась, царапалась, пыталась лягнуть, а я всеми силами старался ей не навредить. – Не трогай меня, мудак! Мама была права, зря я с тобой связалась! А я тебя защищала, не слушала их!

Мужчины остановились, но пока не вмешивались.

— Вызовите милицию! – разорялась Лиза.

— Лучше такси, — спокойно сказал я и потащил ее к желтой «волге», стоящей неподалеку.

Мужчины двинулись за нами, один достал телефон. Я открыл заднюю дверцу машины и затолкал туда Лизу, сразу же свернувшуюся на сиденье калачиком. Мне навстречу выскочил маленький круглый таксист, злой, как лангольер, я сунул ему пятисотенную.

— Командир, отвези девушку в Лиловск, адрес она скажет.

— Чтоб ты сдох! – всхлипывала она.

Таксист почесал в затылке, поглядел на меня, на нее, кивнул.

— Присмотрите за ней, пожалуйста, — сказал я уже шепотом. – Чтобы глупостей не натворила.

— Присмотрю, — кивнул таксист, отсчитывая сдачу. – Красивая была игра, спасибо.

Узнал во мне Нерушимого, пожал руку, сел за руль. Машина тронулась. Двое мужчин, собравшихся спасать Лизу, ушли. Сотрудники столовой, наблюдавшие шоу на улице, вернулись на рабочие места.

Ничего другого на ум не приходило. Поступи я иначе и продолжи разборки, эти двое вызвали бы наряд милиции, Лиза убежала бы в ночь, и непонятно, что с ней было бы дальше, а меня отвезли бы в участок.

Я побрел прочь и лишь спустя время заметил, что так и сжимаю сдачу в кулаке. В душе было пусто и грязно, как в зале после вечеринки. Колыхались занавески, сквозняк гонял по полу обертки от конфет и мишуру. Достав телефон, я написал хозяину яхты: «Назавтра – отбой». Отправил сообщение. Подумал немного и написал еще одно: «Переноса дат не будет. В принципе отбой».

Как все некрасиво закончилось!

А закончилось ли? Лиза через несколько дней остынет и… И я остыну. Начнется переписка с извинениями. Лучше бы не начиналась! Все-таки я люблю ее. Люблю, хотя понимаю, что все сломалось, разлетелось на кусочки, как тот стакан, оставив жирное пятно с потеками. Простить-то можно: девочку переубедили родители, внушили, что зять никчемный, гулящий, ей нужно сперва встать на ноги, а потом заводить детей. Она-то меня тоже любит. Вот только нас учат выживать, а не любить. Одна, вторая, третья ложь – и все, коррозия разъела все то, что было настоящим. И все то, что было хорошего, замарано и помножено на ноль.

Я сел на скамейку в каком-то дворе, огляделся, не понимая, где нахожусь. Посмотрел свое местоположение на карте и написал Колесу: «Вы где гуляете?»

Ответил он сразу же: «Караоке-бар, Ленина, 26. Ждем Нерушимого!»

Все-таки досуг в этом мире мало отличается от того, что в нашем, и это хорошо.

Я потер саднящую щеку и нащупал глубокую царапину, усмехнулся и вызвал такси. А в голове крутилась песня «Би-2», которую очень хотелось бы спеть в том караоке, но она вряд ли есть в этом мире.

«Мой близкий враг родней чужих, исподтишка летят ножи, и увернуться невозможно. Но как словами передать, что пустоту нельзя предать, а вот любовь – совсем несложно».

Дальше я помнил урывками. Извивающиеся девушки на танцполе. Колесо и Погосян, яростно орущие: «Мой фантом стрелою белой на распластанном крыле с ревом набирает высоту!» Шампанское. Еще шампанское. «Не найдется ли «Кристалл?»

— У фарцовщиков большие семьи. Иначе как такое заведение тянуть? – Погосян.

— Коллективное хозяйство! – Колесо.

— Ни хрена себе колхоз! – я.

Две длинноногие брюнетки за нашим столиком. Одна повисла на Колесе, вторая – на мне, а после переметнулась к Погосяну.

Потом – «Все идет по плану».

«Гони, Валентина, гони!»

Одну из брюнеток зовут Валентина. Обидевшись на распустившего руки Колесо, она гладила мое лицо и вроде бы целовала царапину, оставленную Лизой. А потом я увидел Лизу: длинные светлые волосы, царская стать. И вздрогнул. Понимая, что ей неоткуда тут взяться, все равно рванул за этой девушкой, отпрянул, когда она обернулась. Не она, конечно. Игры воспаленного разума.

Вспышки стробоскопа, превращающие тела на танцполе в черные отпечатки негатива. Вроде бы под конец веселья появился Микроб и узурпировал микрофон.

«Снова брошен в окна лунный свет».

«Я так одинок в этот час, что хочу умереть».

«И черный кабинет. И ждет в стволе патрон…»

— Гуляем, мужики! – выпуклый вопль Колеса поставил точку на ясности восприятия.

Вроде бы я куда-то ехал и рядом кто-то был, реальность то накатывала, то отступала. Руки, губы, объятия…

И темнота, в которой – калейдоскоп осколков.

***

В воспаленный разум острым шурупом ввинтился звонок. Я застонал, разлепил веки, пытаясь встать, и уронил голову на подушку. Кто-то положил телефон рядом. Чуть хриплый женский голос сказал:

— Тебе звонят.

Не поднимая головы, я притянул телефон к себе. На экране высвечивалось: «Саныч». При мысли, что надо отвечать, затошнило. Да и в принципе тошнило. Дождавшись, пока Димидко сбросил, я написал: «Живой. На треню не приду. Убьешь – потом».

Все так же лежа, я восстановил цепочку событий и понял, что знатно нажрался вчера в караоке, а после уехал с женщиной. Вот только с какой? С Валентиной?

Такой вот «урал»-байкер-блюз!

— Зачем же так пить? – проговорила женщина где-то вдалеке.

Я повернул голову и увидел в дверном проеме Семерку в неглиже. Протер глаза, думая, что допился до чертиков… то есть до бээровцев. Как я тут очутился? Позвонил Юле и согласился на ее предложение? Видимо, она прочитала мои мысли и ответила:

— Увидела тебя в клубе, где мы отдыхали. Ты хорошо пел. – Она усмехнулась, закурила, и от сигаретной вони, остро напомнившей СИЗО, к горлу снова подкатил ком. – И не только пел. Одаренный во всех смыслах молодой человек!

— Что я наболтал? – Я сел в кровати, обнаружил, что тоже голый.

На полу валялась моя одежда и надорванная пачка резиновых изделий.

Семерка пожала плечами, выпустила облачко дыма.

— Да ничего. Страдал молча.

— Можешь не курить? А то… — Я потер горло. — Сама будешь виновата.

— Да без проблем!

Ничуть не стесняясь наготы, она ушла на кухню и закрыла дверь. Тело у нее было мускулистым, поджарым – не женственным, но все-таки чертовски привлекательным. Рьяный боец мне сразу же сообщил, что он – пионер. То есть всегда готов.

Вернулась она в белом шелковом халате, со стаканом, где была жидкость, похожая на шампанское, протянула его мне.

— Вот, выпей. Отпустит.

— Что там?

— Приворотное зелье. Шучу. Всего лишь димеркаптопропансульфонат натрия плюс кальция пантотенат. Ну и витамины.

Я выпил, но мгновенного облегчения не почувствовал.

— Как только сможешь выговорить «димеркаптопропансульфонат» — станет легче.

Семерка села на кровать, обнажив белоснежное бедро, и добавила, проведя пальцем по простыне:

— Жаль, что ты ничего не помнишь. Если бы помнил, может, не стал бы уходить так быстро.

— Мне кажется, или читать мысли человека без его согласия неэтично? – с упреком спросил я.

— Ну, прости. Вчера читать было нечего, ты не мыслил связно. Я поняла, что ты с девушкой поссорился, и то благодаря этому. – Семерка провела по своей щеке, намекая на царапину. – Зато действовал о-очень связно…

Она мечтательно закатила глаза. Моя рука, повинуясь совету рьяного бойца, легла на ее бедро, и я убедился, что хороший секс и правда избавляет от многих недугов. И даже разоряющийся телефон не помешал.

Потом Семерка сделала мне массаж – со знанием дела, не обойдя вниманием даже стопы, и я улетел, растворился в ощущениях, забыв обо всем. А когда спустился на землю, снова повторил ночной подвиг.

Взмыленная Семерка, откидываясь на спину, прошептала:

— Александр Нерушимый награждается орденом Первой степени за заслуги перед Брайшиц Юлией! Это полный улет!

Некоторое время мы лежали молча. Тикали настенные часы, показывая полпервого дня. Понемногу возвращалось восприятие реальности, а вместе с ней – понимание, что Димидко меня распнет. Ну и хрен с ним! Горит сарай – гори и хата!

Я потянулся к телефону, глупо надеясь на сообщение от Лизы, но обнаружил два – от Димидко, которые не стал читать, и одно – от хозяина яхты: «Мне очень жаль. Деньги за паруса перевел на твой счет».

Вот так просто – «мне очень жаль». Я невольно скрипнул зубами. Посмотрел на блаженно улыбающуюся Семерку. Она ощутила мое внимание и прошептала:

— Нет-нет, ты не обязан на мне жениться, не переживай… А вообще, не хочешь рассказать о том, что у тебя случилось? Говорят, после этого отпускает.

Да, я хотел, безумно хотел избавиться от дерьма в душе, но не стал – незачем выносить сор из избы, пусть она и разрушена. И закрыл мысли.

— Спасибо за заботу, но нет.

— Мужик! – оценила Семерка и перевела тему: — Телефон убери. Поговорим о нашем, о необычном.

Я отнес трубу в кухню, все равно ожидая весточку от Лизы, рассказал про генерала Ахметзянова и что послал начальника «Динамо».

— Дважды мужик, — кивнула Семерка. – А теперь, как награда за заслуги перед Юлией Брайшиц, я научу тебя прятать мысли так, чтобы этого не заметил даже бээровец. – Она села и лукаво улыбнулась. – Просто представь белый пакет и положи туда нежелательную тему. Завяжи пакет и думай о другом. Ты все делал правильно, загоняя мысли в тень, но оттуда они все равно выглядывали, и при должном умении их можно вытащить.

— И все? – усмехнулся я.

— Ну, я знаю, что ты так умеешь, и могу их вытащить. А кто думает, что ты простой смертный, не будет пытаться…

В кухне снова зазвонил телефон, и я потопал туда. В этот раз звонил Колесо, и я решил узнать, в чем дело, обстановку разведать и понять к чему мне готовиться: к колесованию или четвертованию.

— Ты чего не отвечаешь? – выдохнул Колесо не здороваясь.

— Не в кондиции, — ответил я.

— Микроб с тобой? Тоже не в кондиции?

Я посмотрел на Юлю. Нет, это точно не Микроб.

— Нет. Я с дамой. А что случилось?

— Пропал, сучок! Ну ладно ты, с телкой посрался, но он-то чего? Дома его нет, на звонки не отвечает. Хрен знает, что думать. Димидко от злости у себя все волосы выдрал, в том числе на груди и заднице.

— Может, Микроб уснул где-то, — предположил я. — Он с женщиной уехал?

Память подсунула песни, которые Федор пел в караоке: тоска и смерть. Шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Ну не в ментовку же обращаться! И не в морги же! Нет, не с бабой. Просто свалил в ночь, никому ничего не сказав.

— Я попытаюсь его поискать… через свои источники. Но, скорее всего, он, как и я, где-то вырубился. Он вчера пил? Не помню. Вообще все помню только урывками.

— Полбутылки водки усосал, но на ногах стоял и выглядел трезвым, — отчитался Колесо. – Ты уж постарайся, может, у тебя получится.

Я прервал связь и набрал Микроба, но его телефон был выключен.

— Юль, — позвал я из кухни. – У нас проблемы. Поможешь найти человека?

Глава 5. Хьюстон, у нас проблемы!

Потянувшись, Семерка пришла из ванной, вскинула белую бровь.

— Какого человека?

— Игрока нашей команды. Зовут Федор Хотеев. Вчера с нами гулял, невысокий такой, молодой. Пропал. Парень этот гиперответственный, он не мог вот так просто исчезнуть с радаров, как бы не случилось чего.

— Кавказец или мелкий, который тоскливые песни выл?

— Второй. Меня его репертуар насторожил, хотя… он всегда такое любил.

— Ох, Саша. Только расслабилась! – Она закурила, а я не стал возражать или уходить. – Вот только выдохну и попытаюсь помочь, а ты фотографию его пока поищи. Сейчас большинство проходит генную идентификацию, так что найду быстро. Но лучше бы не нашла. Потому что, если найду – значит, он труп.

Что обычно делают родственники пропавших? Сперва звонят друзьям, потом – в милицию и лишь затем – в больницы и морги. В ментовке они обычно получают отворот, там заявления принимают по истечение трех дней с момента пропажи человека, если, конечно, не обнаружен труп.

— Ты ж понимаешь, я тебе помогу, только если парень мертв и его тело нашли. По больницам сам бегай. Не знаешь, проходил он генную идентификацию? Хотя сегодня это мало что даст, результаты проверки будут в лучшем случае через сутки.

Пока она курила, я скинул ей две фотографии Микроба, и она принялась обзванивать милицию. Ушло у нее на все минут пять. Я наблюдал за ней и не мог прочесть по лицу, какие вести она получила.

Наконец Семерка закончила и посмотрела на меня.

— Новостей по сути-то и нет. Есть один похожий труп, молодой парень без документов и телефона, множественные ножевые, лицо изуродовано. Нашли его утром в парке. Требуется опознание.

Она вывела фотографию умершего на экран телефона и показала мне, но его лицо и правда было так изуродовано, волосы на голове слиплись, что я не понял, Микроб ли это.

— Трудно сказать, — ответил я.

Я сжал челюсти. Только не Микроб! Он же мне как брат! Из всех титановцев Федор мне наиболее близок, хоть он от нас и отдалился, когда переехал к гимнастке Лере. Одаренный, футболист с большим будущим. Как же так?

Семерка положила руку мне на плечо.

— Не расстраивайся раньше времени. Вдруг не он? Собирайся, я тебя отвезу.

— Спасибо. Поехали так.

Хрен с ним, с душем и завтраком! Мне. Нужно. Знать.

Сидя на переднем сиденье машины Семерки, я изо всех сил старался не думать о том, что Микроб мертв, но противный голос в голове шелестел: «Беда не приходит одна». А еще я думал о том, кто родители Микроба, почему он о них никогда не рассказывал. Вроде он не детдомовский. Есть ли кому его похоронить и оплакать?

Ехали мы минут десять, а казалось – целую вечность. Потом Семерка долго уговаривала пропустить ее машину на территорию Первой городской больницы, где расположен морг, и пока ксиву не предъявила, дежурный на воротах не сдался.

Мы медленно покатили по территории больницы. Я крутил головой, рассматривая белоснежные корпуса, разноцветные дорожки в разбитом между ними парке, выключенный на зиму фонтан в окружении гипсовых статуй. Ближайшая к нам, судя по крылышкам на сандалиях, была Гермесом. Но весь пантеон греческих богов был одетым.

Морг располагался в самом конце парка, и когда буйствовала зелень, она скрывала это приземистое здание цвета лежалого трупа. Теперь же оно выделялось, поглядывало черными глазницами окон на парк и резвящихся там богов и напоминало о бренности бытия.

Мы остановились рядом с катафалком, куда как раз кого-то грузили. Семерка вышла и закурила, а я не спешил, потому что не решался принять правду. Старался отсрочить миг опознания, ведь пока я не вижу труп, Микроб для меня жив. Пусть живет дольше!

— Дрейфишь? – спросила Семерка и не стала меня торопить. – Понимаю. Скажи, когда будешь готов.

Она щелкнула зажигалкой, закурила, отвернулась.

Юля скурила две сигареты, пока я решился. Вышел из машины, уставился на здание морга, как на заклятого врага.

— Идем.

— Держись! – Она сжала мое плечо, и мы направились к двери.

Семерка подергала ручку, постучала, нашла камеру под козырьком и развернула ксиву, показывая невидимому наблюдателю:

— КГБ. Откройте, пожалуйста. Мы на опознание.

Щелкнул замок, высунулась востренькая мордочка сотрудника, похожего на Гитлера, только без усов и в медицинском колпаке.

— Здрасьте, — заискивающе кивнул он, посторонился, пропуская нас внутрь. – Вы на утреннего трупа?

В тесном предбаннике стоял острый химический запах, мгновенно пробудивший похмельный синдром и тошноту, я потер горло.

— Да. Ведите, — распорядилась Семерка.

Патологоанатом открыл перед нами дверь, словно швейцар, и мы очутились в просторном помещении, где справа и слева от нас на стальных столах лежали накрытые простынями трупы, некоторые столы пустовали. Все тела были повернуты к нам босыми ногами с бирками. Невольно пришли думы о бренности бытия: вот ты – живой человек, мыслишь, дышишь, к чему-то стремишься, а потом раз – и тело с биркой на ноге.

Я сглотнул и двинулся за патологоанатомом в конец помещения. Он остановился возле предпоследнего стола справа, и мое сердце ухнуло в пятки, прошиб холодный пот. Семерка нащупала мою руку, переплела пальцы и сжала.

А я смотрел на бледные стопы и молился: только бы не Микроб! Только бы не он!

Патологоанатом подошел к изголовью, взялся за простыню. Семерка расплела пальцы и легонько толкнула меня в спину. Я сделал два шага вперед, чтобы увидеть лицо покойника.

Казалось, воздух загустел, и преодолевать его стало чертовки трудно. Патологоанатом отодвинул простыню, и я с трудом сдержал желание отвернуться. Смерть этого парня была ужасной, кости лица деформировались, нос был размозжен.

Я помотал головой.

— Неузнаваем. Откройте, пожалуйста, все тело.

В конце концов, я много раз видел Микроба в раздевалке и не ошибусь.

Простыня соскользнула полностью…

— Не он! – радостно воскликнул я. – Федор гораздо худее и не так волосат! Да и мельче.

— Слава богу! – выдохнула Семерка.

Я обернулся к ней.

— Спасибо!

— По крайней мере он не мертв, — улыбнулась она. – Дальше сам ищи.

Мы обнялись, вышли и распрощались. Семерка уехала, а я уселся в парке напротив Диониса, кормящего вакханок виноградом, набрал Димидко, выслушал его недовольство нашим поведением и отчитался, что милицию пока тревожить не надо: среди мертвых Федора нет.

— Молодец, — процедил Сан Саныч, — а о твоем загоне мы завтра поговорим.

— Вы куда обращались, чтобы не делать одну и ту же работу?

— Ментов теребили. Сейчас по больницам звоним. Хотеева нигде не было!

А меня вдруг осенило. Если у Микроба и правда вчера случилось что-то такое, из-за чего он решил суициднуть, он в дурдоме — такие пациенты обычно содержатся там. Если их спасают, конечно.

Распрощавшись с Димидко, я собрался звонить в психдиспансер, как телефон запиликал прямо у меня в руке. На экране высветилось: «Микроб».

Ну стервец, закопаю! Я его уже похоронить успел и оплакать, а он, наверное, дрых промеж буферов какой-то дамы. Ответил я незамедлительно. Незнакомый голос подростка сказал:

— Здравствуйте. Я нашел этот телефон, он был разряжен. Зарядил и хочу найти владельца. Вы первый в списке контактов…

— Спасибо. Это телефон моего друга. Где ты его нашел?

— На дороге возле Успенского собора.

В телефоне Микроба может быть ответ, что с ним стало, потому я сказал:

— Сколько тебе лет? Ты где находишься? Можешь привезти телефон к Первой городской больнице? Такси туда и обратно я оплачу.

— Мне четырнадцать, я – Кирилл. Да, привезу, я недалеко.

— Спасибо, Кирилл, жду тебя.

Собор — в нескольких километрах от бара, где мы пили. Что понесло туда Микроба? Вряд ли он решил покаяться или исповедаться. Там поблизости и увеселительных заведение нет, холм, на котором красивая церковь, ночью будто парящая в голубоватом свете, дорога, мост…

Мост, твою мать! Неужели этот придурок сиганул в реку? Вода-то там ледяная. Если так, вряд ли он выжил. Или выжил, одаренный все-таки. Дар не даст себя так просто погубить. Или не сигал он, а это все домыслы?

Итак, я хотел позвонить в дурку и сразу же набрал приемный покой. Ответили мне мгновенно бодрым девичьим голоском. Я изложил суть проблемы и спросил, не поступал ли им светловолосый молодой человек невысокого роста с нервным срывом и попыткой суицида. Зовут парня Федор Хотеев, на вид 17-20 лет, спортивное телосложение, особых примет нет.

— Это ж молчун! Есть такой! – обрадовалась девушка. – Ночью из реки достали. Разговаривать отказывается, имя свое не называет. Вы приедете на него посмотреть? А то уже в милицию хотели обращаться, его же кто-то ищет!

Неужели он? Живой! Все вроде совпадает.

— Приеду, — сказал я. – Скоро буду.

Осталось дождаться Кирилла с телефоном Микроба. Но я и без дополнительного расследования предполагал, что случилось с Федором: он понял, что любимая девушка ему лжет. Душу царапнуло – будто гвоздем по стеклу провели. Но не как мне лжет, а попросту использует, имея интрижку на стороне.

Кирилл, долговязый веснушчатый парнишка, приехал через пять минут, отдал телефон и денег не взял, попросил автограф и заселфился с Нерушимым.

— Пацаны от зависти полопаются! Круто!

И убежал с таким видом, словно сорвал джекпот, а я подумал, что теперь «Титану» нужно выигрывать любой ценой, уж слишком велико народное доверие. Вот только какой будет игра без Микроба? Как быстро он придет в норму, когда даже с врачами на контакт не идет?

Скоро узнаю. Вот посмотрю на него, тогда и буду думать, что делать. Вдруг «молчун» этот — вовсе не он?

Чем мне нравится Михайловск – город вроде большой, пятьсот тысяч, но до чего же компактный! Обычно психоневрологические диспансеры располагаются за городом, здесь же до него всего десять минут езды – долго не мучиться неведением, Микроб ли тот несчастный суицидник или нет.

Звонкоголосая девочка из приемного отделения, которая со мной разговаривала по телефону, оказалась жизнерадостной толстой теткой под шестьдесят. Обрадовалась мне, как родному, расщебеталась:

— С моста прыгнул, представляете? И ни документов, ничего! Если бы водитель не увидел подозрительного парня на мосту и не позвонил в милицию, не спасли бы. И так чудом достали! Уже думали все. Сейчас я врача позову, чтобы тебя проводила. А ты кем ему приходишься?

— Работаем вместе, — уклончиво ответил я. – А про родственников его не знаю ничего, он о них молчал.

Толстушка позвонила по внутренней связи и прокричала в трубку:

— Анна Ивановна! Тут пришли к молчуну вашему… Ну и ладно, пусть посмотрит на него. Что? Ждем вас. – Она перевела взгляд на меня: — Присаживайся, врач сейчас придет.

Лечащим врачом предположительно Микроба оказалась огромная суровая женщина неопределенного возраста, похожая на Петра Первого, с черными глазами навыкат и пушком над губой.

— Здравствуйте, — пробасила она, окинула меня неприветливым взглядом. – Марья Никитична, выдайте товарищу халат и бахилы.

Медсестра засуетилась, достала один из шкафа, а бахилы я взял сам и, надевая их, представился.

— Пациент спит. Надеюсь, нам удастся установить его личность, — сказала Анна Ивановна-Петр Первый.

— Что с ним? – спросил я, запахивая халат и следуя за ней.

— Ты сперва посмотри, тот ли это человек, которого ты ищешь, — ответила она.

Мы по пустынной лестнице поднялись на второй этаж, и железная дверь с окошком напомнила СИЗО.

По коридору отделения ходили психи, мужчины всех возрастов, некоторые выглядели нормальными, некоторые горбились и кукожились, один парнишка уставился на меня, улыбнулся и пустил слюну. Все двери были полностью прозрачными, современными, видимо, из противоударного стекла. В палатах, больше напоминающих комнаты, жили по двое, условия были вполне нормальными.

Микроба я узнал раньше, чем врач остановилась. Он спал на спине, раскинув руки и запрокинув голову. Живой!

— Это он, — улыбнулся я и объяснил свою радость недоуменной врачихе: — Я сегодня ездил опознавать труп, потому очень рад, что Федор жив. Когда с ним можно будет поговорить?

— Все зависит от динамики его состояния. Скорее всего, через месяц.

— Что?! – не сдержал удивления я.

— Ему прописана полная изоляция, — ответила врач и поинтересовалась: — Ты очень поможешь, если вспомнишь, было ли у него подавленное состояние, суицидальные мысли, апатия?

— Не было, — мотнул головой я, глядя на Микроба. – Он довольно жизнерадостный парень. Скорее всего, суицидальный эпизод спровоцировала какая-то дурная весть.

Месяц! Месяц его будут пичкать транквилизаторами, он выпадет из тренировочного процесса и атрофируется. И Ахметзянову стараться не надо, чтобы «Титан» опустился на дно рейтинга, все происходит само собой, хотя…

Хотя если я включу лучшего, скажем, психотерапевта, то, возможно, получится прочистить Микробу мозги, и обойдется без антидепрессантов. Осталось дождаться, когда он проснется, и поговорить с ним. Вот только позволят ли?

— А теперь, если не затруднит, давай пройдем в мой кабинет, и ты расскажешь все об этом парне, — предложила врач.

Отказываться я не стал.

Глава 6. Восточный колорит

1 мая 2024 г., Шереметьево

«Жадно так глотает солнце два серебряных крыла», — пел Микроб в моей голове, а я сидел возле иллюминатора и смотрел на мелькающие плиты взлетно-посадочной полосы. Мы всей командой летели в Фергану. Везли туда гимн «Титана» и десяток болельщиков, включая фотографа Олега, но автора текста с нами не было.

Рядом со мной зажмурился Гусак и беззвучно шевелил губами – видимо, молился.

Погосян, сидящий позади нас, не выдержал, сунул голову между спинками кресел, ударил Гусака с двух сторон по плечам да как гаркнет:

— Падаем! Помогите!

Гусак заорал, попытался ударить локтем Мику, но тот успел отшатнуться, заливаясь от хохота.

— А-ха-ха!

— Ну ничего, вот приземлимся… — прошипел Гусак, поглядывая на стюардессу.

— Если! Если приземлимся, — не унимался Погосян.

— Мика, ну зачем? – возмутилась Дарина, которая выучилась на спортивный массаж и теперь ездила с нами и, на счастье Погосяна, имела доступ к нашим телам.

— А ну прекратили! – рявкнул впереди сидящий Матвеич, вспомнив, что он капитан команды. – Что за детский сад!

Самолет вздрогнул, отрываясь от земли, и Гусак вцепился в подлокотники, втянул голову в плечи. А мне нравилось летать. Нравилось смотреть, как кары и самолеты превращаются в крошечные игрушки, дома – в коробочки, дороги – в серые нити.

Особенно нравилось лететь в облаках, похожих на кораллы, но сегодня самолет нырнул в серую муть, а когда вынырнул из нее, внизу расстилалась светлая безбрежность туч.

Смотреть не на что, оставалось только думать. А думалось об одном.

Вот спроси любого, хочет ли он читать мысли, большинство ответит – да. Сколько романов писано-переписано на эту тему. Телепатия дает могущество, власть… и обрекает на одиночество, потому что все врут и лицемерят. Врут грязно, бессовестно, без оглядки на близких, чтобы выгородиться, обелиться, а порой – и без «чтобы», а просто так. Иногда проще не знать, что окружающие думают, особенно – в моменты гнева.

Но вкусив красную таблетку, расстаться со знанием сложно. Но вдвое сложнее найти человека, заслуживающего доверие.

Как я и думал, Микроб прыгнул с моста из-за Леры, правда, подробностей никто не знал. Мне было очевидно, что, когда у Федора пробудился дар, он научился считывать намерения, примерно как я, а может, у него вообще склонность к телепатии. Вот и открылся наивному мальчику мир во всей его красе.

Погосян, разгневанный поступком Леры, горел желанием стереть ее в порошок и принялся ей наяривать и угрожать. Гусак с радостью присоединился. В итоге девушка перестала отвечать на звонки и, кажется, вовсе уехала из города – опасалась, что мы устроим травлю.

Мне было все равно, что с ней. Главное, чтобы Микроб в себя пришел и не потерял жажду жизни. Казалось, что я могу ему помочь, правда, осуществить задумку было сложно: Федора вырубили транквилизаторами, потому что его реальность превратилась в кисель, и он мирно пускал слюни в своей палате.

Даже если меня к нему пустят, не факт, что он будет в состоянии воспринять то, что я ему скажу. Когда он придет в себя, договорюсь с заведующим о визите. Если не договорюсь по-хорошему, подключу Семерку, у нее есть ключ от всех дверей – ксива.

Вернуть в строй Микроба нужно побыстрее, чтобы команда поднялась со дна рейтинговой таблицы, потому «лучшего в мире» я берег для Федора. Звонил в больницу и интересовался его состоянием, но ничего утешительного мне не говорили.

Лиза не писала, я не писал ей. В преддверии матча с «Нефтяником» мы убивались на поле, и силы оставались, только чтобы доползти до кровати. Поначалу Лиза мерещилась повсюду, руки сами тянулись к телефону, чтобы написать ей, – но смысл собирать и склеивать осколки?

Она считает, что я виноват перед ней. Что ж. Выходит, у нас разная правда, а если так, правильнее стиснуть зубы и перетерпеть. Но было тяжко. Если бы не адские физические нагрузки, точно сорвался бы.

Стоило увидеть высокую девушку с длинными русыми волосами, и разум накладывал на нее образ Лизы – я вздрагивал, но гнал прочь мысли о ней, чтобы быстрее заросла пустота, которая осталась на ее месте.

Я снова глянул в окно. С одной стороны, прекрасно, что из серой промозглости мы попадем в цветущий ферганский май, но с другой – это стресс для организма. Потому мы летели на день раньше, чтобы привыкнуть к перепаду температур.

Самолет «Москва – Фергана» в пути чуть больше четырех часов. В Средней Азии мы с Аленой… черт! Мысли о ней вызывают застарелую боль. Она была искренней и честной, и таких женщин больше нет.

Зато у меня есть футбол, а топор, воткнутый в спину, рано или поздно попадает в руки и становится оружием.

В общем, с Аленой мы в Средней Азии так и не побывали, хотя планировали. Так что, можно сказать, я закрываю гештальт, но – в одиночку.

Через три часа полета тучи рассеялись. Внизу простиралась пустынная местность с редким вкраплением сел, а на подлете к Фергане открылся вид на горную гряду. Да, я не рассчитывал на буйство красок, но эти горы были совсем лысыми, и вообще, если сверху смотреть, то все здесь как-то скудненько.

А прямо под нашим самолетом раскинулся город. С такой высоты я не мог оценить восточный колорит, просто знал, что он там есть.

Когда стали снижаться, город начал махать нам алыми знаменами – Первомай ведь! Мы самое интересное пропустили. Наступали вечерние часы, когда после демонстрации люди расходятся на пикники, гуляют, поют песни.

Здание аэропорта было небольшим, ухоженным, и даже более советским, чем все те, что я видел в этой реальности раньше. А когда мы, сняв куртки, в которых взмокли за столь короткий путь, уселись в автобус и покатили в город, я и вовсе удивился.

Ощущение было, будто мы попали в советский южный город, причем перенеслись во времени в восьмидесятые – никакого ожидаемого восточного колорита! Привычные сталинки, билборды с ударниками труда, улыбающиеся чернобровые женщины.

Да, я знал, что Фергана – город относительно молодой, основан в девятнадцатом веке Скобелевым, а расцвет его пришелся на советское время, когда тут было построено множество заводов. В моей реальности почти все они закрылись с развалом Союза, а здесь их сохранили и модернизировали, и население этой Ферганы вдвое превосходило количество жителей той. Но ведь должно же быть тут хоть что-то национальное!

Пока ехали до гостиницы, находящейся недалеко от центрального стадиона «Фергана», единственное восточно-колоритное, что я увидел, это мечеть.

Прямо разочарование. И это при том, что я знал историю Ферганы. А простой обыватель, направляясь сюда, вот, как Гусак, будет ерзать и спрашивать, где верблюды и женщины с закрытыми лицами. Единственное, что радовало – солнце, от которого с непривычки болели глаза, теплый и густой воздух и зелень. Не только сосны и туи, но и лиственные, многочисленные каштаны, которые уже выбросили свечки, но еще не расцвели.

Да и среди людей, которых удалось рассмотреть из окна автобуса, было много славян.

— Я думал, тут девчонки в тюбетейках и с косичками, — выказывал недовольство Гусак. – Так посмотреть хотел! А они – обычные.

— Ты поди тронь такую обычную, — делился опытом Колесо. – Родственники набегут, женилку оторвут. С бабами тут надо – аккуратнее.

— Это вам в Ташкент надо, — сказал Матвеич, который много где побывал. – В Фергане ничего нет, что вы хотите, за таким в кишлаки ехать надо. Там вам и ослы, и верблюды, наверное. А вот рынок, — он мечтательно закатил глаза, — я б туда пожрать сходил. Вот сколько ездил – нет ничего вкуснее среднеазиатской уличной жратвы.

— Это да, — закивал Колесо. – Гастрономический оргазм!

— И что, даже на рынок мы не попадем? – заныл Погосян.

— И я бы сувениров купил, — поддержал его Бурак.

— Значит, быстро заселяемся, и – в город, — резюмировал Сан Саныч, глядя на часы. Сейчас полпятого, рынок до шести. Пошли, пошли на выход!

Автобус припарковался возле типичной советской гостиницы: внизу колоннада, сверху – ну просто какая-то общага, и мы не пошли – ломанулись на выход.

Некоторое время потребовалось, чтобы нас зарегистрировали в гостинице и выдали ключи. Потом – бегом на второй этаж, бросить вещи и – наслаждаться местным колоритом. Уж рынок-то должен удивить!

Мы с Погосяном, с которым меня поселили, выбежали первыми. Мика аж пританцовывал от нетерпения, вертел головой, жадно втягивал теплый воздух. Казалось, он его ест ртом и носом. Мы даже толстовки не надели, и после плюс пяти для нас это был температурный шок.

— Тепло, как дома, — грустно сказал Мика. – Но у нас лучше. Такие горы! А тут – унылые…

Погосян, глядящий на выход из гостиницы, вдруг замолчал, глаза его сделались бархатными, он заулыбался. Вскоре стала ясна причина его радости: к нам вышла Дарина. С сомнением посмотрела на свое отражение в стекле, огладила длинную серую юбку ниже колен.

— Как думаете, так не сильно откровенно? А то я прочла, что у мусульман нельзя короткое, прозрачное и брюки.

— Мы тебя защитим от похотливых узбеков! – пообещал Погосян.

Я кивнул на проходящую мимо узбечку в коротком сарафане.

— Посмотри. Мы находимся в советском городе, тут нормальные советские люди. Откуда у тебя такая информация?

— Подруга рассказывала, как съездила в Азербайджанскую ССР, и ее там чуть не…

— А нечего по аулам лазать, — сказал из-за ее спины подошедший Матвеич. – Там можно нарваться, да. Еще не повывели предрассудки. А в городах – нормальные продвинутые люди.

Дарина обернулась, встала между мной и Погосяном.

— Уж поверь, мы много где побывали. – Колесо проводил взглядом ту самую узбечку, вздохнул: — Какая! Восточные красавицы – моя слабость. Глаза у них черные, глубокие, падаешь и тонешь, тонешь…

К Дарине все привыкли и воспринимали ее как своего парня, да и она пообвыклась, не тушевалась при ветеранах, хоть и обращалась к ним на «вы».

— Василий, — она взглядом указала на грудастую даму, направляющуюся к гостинице, — посмотри, какие г… глаза! Точно четыре карата, а то и пять!

Погосян хохотнул. Дама яркая, ничего не скажешь: белая кожа, миндалевидные глаза, правильный овал лица. Не узбечка, скорее крымская татарка, их депортировали сюда после войны, и они прижились, не все уехали на историческую родину, когда стало можно. Даже Клыкова дама заинтересовала – он аж рот открыл.

— Давайте Роману скинемся на одноразовую подругу? – предложил Колесо.

Клыков одарил его недобрым взглядом и промолчал.

Не прошло и десяти минут, как у входа в гостиницу собрались все. Я думал, мы поедем на том же автобусе, что нас привез и стоял неподалеку, но Матвеич хлопнул в ладоши и объявил:

— Ну что? Пошли?

— Пешком? – удивился Гусак. – А по центру пошариться?

— Мы и так в центре, болван, — осадил его Думченко.

— Нам только парк пройти – и будет рынок, — объяснил Матвеич и зашагал прочь, возглавив стадо.

В парке пахло шашлыком, гуляющие пели песни, бегали друг за другом детишки с красными флажками – только и мелькали белые, черные, рыжие макушки. Детей развлекал робот в костюме из коробок, покрашенных серебрянкой.

Вдоль дорожек стояли столики с пирожками, самсой, чебуреками и даже – передвижные мангалы, где шашлыки с шипением роняли сок на угли. От ароматов кружилась голова, желудок ревел, перекрывая музыку.

Насколько Рига отличалась от привычных городов, и до чего-же все понятно здесь! Хотя казалось бы – Узбекистан! Но тут почти как дома, только теплее.

В стороне от торговцев едой бил фонтан, оккупированный детьми и старушками, что кормили голубей, а на газоне, завидев добычу, притаился матерый рыжий котяра, которого наш фотограф заприметил и стал на него фотоохотиться.

Из всех гуляющих только старухи и были в национальной одежде: цветастых рубахах до колен и такого же цвета брюках. В тени платана дремал сидящий в тачке старик в тюбетейке.

Парни сразу же налетели на еду, набрали пирожков и принялись на ходу жевать, а Погосян восхищался:

— По пятьдесят копеек! Ваще даром! А вкусные, что капец!

— Не нажираться! – орал Димидко, осознавший свою ошибку. – А то завтра на унитазе будете сидеть!

— До рынка потерпите, — уговаривал всех Матвеич.

Гребко вспомнил старинные приключения:

— А помните, как мы в Тбилиси всем основным составом вот так же обожрались, а потом в больничку угодили? Я, пожалуй, воздержусь.

Димидко взбледнул, сглотнул слюну, но голодающие уже дорвались до еды. Оставалось надеяться, что все обойдется. Даже мне как-то тревожно стало.

Рынок был огромен. Но вместо базара с коврами, котлами и фруктами нам предстал обычный советский рынок под крышей на опорах, и с бетонными прилавками. На периферии громоздились лавки с едой, фруктами, мясом, в том числе – свининой, и кафе. Но больше тут было уличных торговцев, которые готовили под открытым небом. Покупатели рассаживались за столики, в изобилии расставленные вокруг, и из картонных одноразовых тарелок уплетали плов, шашлык, чебуреки, какие-то котлеты, которые жарились прямо на шампурах.

Погосян остановился возле прилавка и вытаращился, открыв рот, на деревянные тарелки. Когда я подошел поближе, то понял, что это не сувениры, а лепешки – огромные, с золотистой корочкой, чуть присыпанные кунжутом и украшенные разным орнаментом.

— Какие… — умилилась Дарина, — я б такую есть не смогла, на стену повесила бы.

Продавщица-узбечка улыбнулась и принялась нахваливать свой товар. Ее пытался перекричать парень, у которого лепешки такие же красивые, но дешевле на целых две копейки! Завидев толпу голодных футболистов, рынок всполошился, и каждый торговец пытался соблазнить нас скидками.

Гусак купил лепешку и принялся хрустеть не запивая. Дарина и себе взяла такую, уставилась на нее, не решаясь разрушить красоту. Обратилась к продавщице:

— До чего же красиво! Никогда такого не видела.

Фотограф Олег сновал между рядами и без устали фотографировал. Вот мы с лепешками. Вот мы – с улыбчивыми узбеками в тюбетейках.

Вот мы ужинаем на столиками под открытым небом. Я взял плов, остальные предпочли шашлык, Димидко с Матвеичем – те самые котлеты на шампурах. Потом на моем столе, который я делил с Погосяном, Клыковым и Дариной, появились овощи, жареные на гриле, огурцы-помидоры и горы зелени.

Это было божественно! Колесо прав – истинный и многократный гастрономический оргазм.

Из-за столов мы не вышли — выкатились. Не удержались, набрали с собой еды и еще лепешек и переместились к сувенирным лавкам, где продавался чай, чайная посуда, посуда ручной работы и – наконец-то! – хваленые узбекские ковры, тюбетейки и национальные наряды.

И опять фотосессия, а потом – покупка сувениров.

Думченко приобрел глиняного улыбающегося узбека, больше похожего на украинского казака, раскрашенного в стиле гжель. Погосян соблазнился тюбетейкой, Гусак тоже не удержался. Гребко купил чайный сервис – его жена любительница чаепитий. Матвеич набрал магнитов и раздал нам. Гусаку подарил тот, что был с верблюдом.

— Ты горбатого хотел? Вот тебе.

Дарине достался магнит с руинами древнего города, возле которого построили Фергану. Мне – Омар Хайям. Вспомнился Микроб, поэт наш, и я купил такого же для него.

Погосян раскошелился на кальян и принадлежности.

— Давайте сегодня подымим, приглашаю! – радостно воскликнул он, глядя в основном на Дарину.

— Я тебе подымлю! – погрозил пальцем Димидко.

После рынка мы, навьюченные едой, решили посидеть в пригламуренном кафе, в котором обнаружился банкетный зал с огромным столом, где мы поместимся всем составом.

На стене висела плазма, где футбольный эксперт, то ли русский, то ли татарин, говорил:

- Я уверен, что участь гостей предрешена. У нас сильная команда, им не выстоять…

Скривившись, Димидко взял пульт и вырубил телек.

- А мы возьмем и выстоим, - уверенно сказал он и уселся во главе стола.

Вокруг него сосредоточились ветераны. Мы, молодняк, оккупировали другой конец стола. Мика не упустил возможности поухаживать за Риной, согнал Клыкова и услужливо отодвинул стул, предлагая ей усесться рядом с собой.

Рома покраснел от возмущения, а Рина проявила с ним солидарность и заняла свободное место возле меня.

Злобно зыркнув на Погосяна, Клыков переместился к ветеранам. Мика с ненавистью уставился на меня, подающего Рине меню, встал.

— Что-то есть расхотелось. Пойду домой. – Он сгреб пакеты с покупками и направился к выходу.

Я поймал его взгляд, полный злости.

— Чего это он? – удивилась Рина. – Он некрасиво поступил с Ромой, я не могла туда сесть!

Больше никто не заметил потери бойца.

— Надеюсь, хоть он не нажрется и не побежит прыгать с моста, — прошептал я.

Подошли официанты. Мы заказали разные чаи с восточными сладостями, и когда все загудели, разбившись по компаниям, я взглядом указал Рине на выход. Она поняла. Мы вышли на порог кафе, и я сказал:

— Мика тебя любит.

Рина фыркнула:

— Это потому, что не может затащить в постель. Как только, так вся любовь и пройдет. Знаю я таких.

— По-моему, у него к тебе серьезно.

Рина деланно рассмеялась.

— Не смеши мои тапочки! Он же пользует все, что движется, даже старушек! – Она посмотрела серьезно, сказала с некой обидой: – И не надо мне тут рассказывать про темперамент! Такие не меняются, и мне оно не нужно.

Мы ненадолго замолчали, и я не удержался, спросил:

— Рина, а ты не знаешь, все ли в порядке с Лизой?

Если не у нее, то у кого еще узнать? Но это было стратегической ошибкой, Рину перекосило, и она ответила, глядя в сторону:

— Мы с этой стервой не общаемся!

Донеслись хлопки в ладоши, мы синхронно повернули головы и увидели Мику, сидящего на скамейке напротив.

— Что, интересно, он о нас подумал? – сказал я.

— А и пофиг, — фыркнула Дарина, резко развернулась и исчезла в кафе.

Вот только разборок с приятелем не хватало! Оставив пакеты, Мика подошел и прошипел, сжав кулаки:

— Вот так, значит? А я тебе доверял!

— Между прочим, я ей о тебе говорил, — сказал я.

— Ага. Постель после Лизки еще не остыла, хочешь ее оприходовать?

— Остынь, Мика. У меня нет на нее планов.

— Расскажи! – вызверился он.

— Шарик, ты – балбес, — сказал я и вернулся в кафе.

Рина тоже почему-то обиделась и отсела от меня к Клыкову. Ну и ладно, ну и не очень-то и хотелось. Главное, чтобы этот конфликт на ровном месте не сказался на завтрашней игре.

Беспокоясь за Мику, я раньше других вернулся в отель, но его там не обнаружил. Пришел он за полночь, злой, но трезвый. Со мной он демонстративно не разговаривал. Глупый – потому что неопытный.

Глава 7. Медведь и шершни

Утром Погосян вел себя как ни в чем не бывало, только спросил будто бы ненароком:

— Слушай, брат, а ты правда не имеешь на Рину планов?

Я улыбнулся и мотнул головой.

— Нет.

— И правда ей тогда про меня говорил? Что?

— Ей не понравилось, как ты обошелся с Клыковым, вот и все, — съехал с темы я.

— А она про меня что говорила?

— Что ты бабник и никогда не изменишься, — не стал врать я.

Мика тяжко вздохнул, скомкал салфетку и бросил в стену.

— Хреново. Но ведь мы не вместе, и я… — Он смолк, задумавшись. Вскинул голову. – Думаешь, она изменит мнение, если я завяжу с бабами?

— Вряд ли. Это не твой человек, Мика. Если она тебя не полюбила, то уже и не полюбит, каких бы высот ты не достиг. Зачем тебе неискренний человек рядом?

Погосян ударил кулаком по столу.

— Нужен! Ты не понимаешь. Окружу заботой, засыплю подарками, и она поймет!

— Что ей с тобой выгодно. Ты ее купишь, понимаешь? А потом она найдет того, кого полюбит, и уйдет. Зачем тебе это? Пойдем лучше завтракать.

Я поднялся и направился к выходу, опасаясь того, что кого-то пробрала вчерашняя жирная пища, и он будет не в состоянии играть. Сегодня Димидко строго-настрого запретил питаться на рынке, хотя чего душой кривить – очень хотелось вчерашнего божественного плова, и шашлыков, и чебурек. Наш самолет сегодня в полдвенадцатого ночи – насладиться восточным гостеприимством мы уже не успеем.

Завтракали мы в спортивной столовой, примерно такой же, как есть при нашем спорткомплексе. Наедаться перед игрой было нельзя, и мы налегли на легкое, но калорийное: молочные коктейли, белковые каши – все жидкое, ничего жареного, даже творожную запеканку Димидко запретил, потому что нам надо быть максимально быстрыми.

После завтрака повисло напряжение – нам предстоит адски тяжелый матч: мало того, что в непривычной обстановке, да еще и без Микроба, и команда нам противостоит серьезная, богатая, прокачанная. Потому, пообедав, мы отправились в спорткомплекс – больше размяться, изматывать себя тренировками никто не собирался, хотя конкретно я посмотрел бы, как мой организм будет себя вести на такой жаре.

Казалось, ферганцы заплатили кому-то наверху, чтобы солнце врубили на максимум, и оно нас поджарило. Воздух был плотным и горячим, голова – тяжелой, руки-ноги – еще более тяжелыми. А привыкшим к теплу местным, наверное, все нипочем.

Проскальзывали мысли, что надо включить «лучшего в мире футболиста» — только так можно избежать разгрома, но я берег способность для Микроба: врачиха написала, что наконец ему подобрали схему лечения, и он пошел на контакт, правда, о своих родных так ничего и не сказал. Возможно, мне удастся с ним встретиться в ближайшее время и прочистить мозги. А если врублю способность, потом надо неделю ждать, пока она откатится.

В общем, посмотрю по ситуации.

Дарине пришлось сегодня напрячься: кому икроножную размять, кому коленки к нагрузке подготовить. Жека во время прошлого падения, похоже, повредил связки и жаловался на боль в суставе, но на скамейку запасных садиться категорически отказывался.

Но Рина выдюжит, она девушка крепкая, в боях без правил участвовала и, пожалуй, с легкостью отправила бы в нокаут любого из парней. Но все равно было больно смотреть, как она такая маленькая и на первый взгляд хрупкая крутится вокруг здоровенных лбов и обливается потом. Все ей по очереди сочувствовали, а она отшучивалась:

— Это мне вместо спортзала. Как у нас на курсах массажа говорили: кто самый здоровый среди футболистов? А?

— Вратарь! – крикнул Гусак, пока она занималась Игнатом.

— Защитник! – предположил Думченко.

— Массажист! – отшутилась она.

Парни по очереди говорили, что после всего, что между ними было, ведь и ягодичные мышцы тоже приходилось разминать, они обязаны на ней жениться, но девушка отмахивалась, что всех не потянет, а выбрать будет сложно.

За час до игры мы собрались в раздевалке, расселись, и Димидко принялся ходить взад-перед, заведя руки за спину. То на одного посмотрит, то на другого.

— Все в кондиции? – спросил он. – Если нет, будем думать о замене.

— Не то чтобы совсем хреново, — проговорил Синяк, — но тело как ватой набили, в голове кисель.

— Это из-за смены климатического пояса. У кого еще?

— Да нормально все, вытянем, — успокоил его Матвеич и добавил: — Постараемся. Только жара…

— Это вам не Поволжье. Это Узбекистан, — сказал очевидное Димидко.

— Так всего второе мая же! – возмутился Гребко.

— И что? Тут зимы, считай, не бывает. Три урожая – легко. Хорошее место, богатое.

— А еще нефть, — напомнил Матвеич и добавил: — Кстати, по-местному они называются «Нефтчи». А то мы привыкли – «Нефтяник».

«Нефтяник»! Приедь они в Михайловск, бегали бы в гостевой зеленой форме, мимикрировали бы под газон, а тут будут как рассерженные шмели – желто-черные. Даже скорее не шмели – осы.

— Значит так, пацаны… — Сан Саныч прошелся взад-вперед. – За бортом температура под тридцать. Солнце садится поздно. Будет не жарко, нет. Будет очень жарко. И отсюда возникает простой вопрос: как играть по такой жаре? Что мы знаем о противнике?

— Выносливые, быстрые, юркие… — ответил Матвеич, скрестив руки на груди.

— Еще?

— Как все южные команды, у которых трава зеленая весь год, они очень техничные, — продолжил я.

Димидко кивнул:

— Все так. Помните, как с прибалтами играли? Так вот теперь мы – прибалты. А они – мы. Поняли меня? Они сейчас на технике пройдут любую оборону и накидают нам гостинцев, невзирая на нашего гениального вратаря. Или все же — взирая? А, Александр?

— Ну что сразу – накидают-то? – по возможности бодро сказал я. — Ну, один… Ну, два, ладно. Но ведь и у нас не статисты в поле!

— Вот. Не статисты. В общем, что я вам скажу: нам тут не выиграть...

Он смолк, все зашептались, и Матвеич выразил всеобщее негодование:

— Что за фигня, тренер? Что за упадничество? А мы вот возьмем и выиграем! Да, парни?

— Костьми ляжем! – ударил себя в грудь Гусак..

— Тише-тише! – вскинул руки Димидко. – Чего разбушевались, я не о том. Нам не выиграть, если играть, как привыкли. Вон и Хотеева нашего нет. Помните, как играть с очень сильным соперником? Сегодня главные – форварды. На наше счастье все здоровенькие. В общем: держать позицию, играть зонально, не рисковать с искусственным офсайдом, судья, узбеками прикормленный, , скорее всего, свистеть будет в их пользу. Помогать друг другу и в первую очередь защите, а вы, защита, берегите Саню. Ясно?

- Ясно, -- закивала защита.

- Ну и молодцы. А впереди расчет на стандарты, угловые и вообще навесы с флангов. Хватит работать ногами – пора работать головой! Вот и думайте.

Смешная установка. И, наверное, правильная, но, как обычно у Саныча, осторожная и минимально-рисковая.

— Ну, что – в поле? – В его голосе звякнул металл.

Колесо вскинул кулак и воскликнул:

— По коням, артиллерия!

— Дадим стране огня! – Погосян ударил кулаком о кулак.

Этот слоган, стал, похоже, нашей визитной карточкой.

Под свист и вой трибун, поддерживающих «Нефтчи», мы вышли в поле. Я потрусил к воротам. Вроде и не напрягался, и не вспотел, а весь липкий. Если верить прогнозу погоды, завтра ожидается гроза, поэтому так жарко и душно, как в парной. Дышишь ртом – на языке вкус этого воздуха.

Прозвучал свисток – игра началась, и «нефтяники» рванули в атаку — они же дома играют, им просто положено бежать. И юркие какие! Я приготовился, напрягся. Снова промелькнула мысль включить «лучшего», но я ее отогнал. Попытался разжечь внутренний огонь, но после того, как перепсиховал из-за Лизы, получилось не очень – он вспыхнул и сразу погас, а сосредоточиваться на внутренних ощущениях было нельзя — это здорово отвлекало от игры.

Правильно Сан Саныч предупреждал, правильно!

Ощущение, что это мы на игру вышли, а они уже играли и даже не заметили смены составов – рванули без раскачки. Вот мяч вошел в игру, вот пас назад, пас вперед, обводка, вторая, двое в одного, пас-пас-пас… Движется желто-черная волна, обтекает наших защитников.

— Не спать, мужики! – крикнул я, заметался в воротах.

Черт, кого держать?

И опять – пас-пас-пас, два ферганца рванули прямо на меня. За одним – Думченко, за вторым – Колесо. Я думал, вон тот здоровяк, похожий на индейца, будет бить, сосредоточился на нем, а он – пас крайку, выскочившему чертом из табакерки. Удар – я бросился на мяч, а он каким-то немыслимым образом сместился вбок…

Твою мать! Гол. Позорный, в общем-то, гол. Мог же взять! Затупил, блин. Злись, Нерушимый. Пробуждай дар! Но то была неправильная злость, потому огонь за грудиной так и не разгорелся.

Взревели трибуны. Ферганцы вскочили, замахали руками и флагами. Запрыгали взявшиеся за руки девушки. Тут болеть умеют и любят, и своих превозносят, примерно как михайловцы – «Титан».

Соберись, Саня!

Я встал, нашел глазами Димидко, который грозил кулаком Матвеичу и показывал, что шею ему свернет. Так что вышло-то? Просто не успеваем. Я крикнул центральным:

— Мужики! Мяч – подальше от ворот. Все мячи – туда, вперед, за центральную линию.

Сегодня они должны играть как положено, а не убегать вперед для поддержки нападения, нам бы как-то продержаться. Еще и я не в ресурсе, не получается пробудить дар. Только огонь по венам потечет, и словно на плотины натыкается.

Наши замельтешили. Я встал на цыпочки, силясь разглядеть, что там в поле. А там – вторая желто-черная волна. Черт, игра напоминает битву медведя со стаей шершней. Вспомнилось, как мы прибалтов раскатали. Нужно не допустить…

И еще удар – издали, наудачу. Я принял. Швырнул мяч Лабичу, тот катнул Бураку, краек побежал вперед, но на него вышли двое, зажали. Подбежал опорник, отнял мяч и устремился на наши ворота. Пас форварду, пас обратно, пас на фланг. Снова удар!

Отбил!

Да что такое? Я напихал защите, обложил их с головы до ног и закончил:

— Да блин, мы и так проигрываем – вам мало? Могло бы быть уже 3:0! Домой вернемся – что народ скажет?

Мужики не огрызались, понимали, только Матвеич косился с недовольством, что его, матерого волчару, учит какая-то футбольная личинка.

А на поле – сплошное желтое и черное. Их больше, что ли? Все время двое «нефтяников» на одного нашего при приеме мяча. Вот приема и нет. Второго даже паса нет, не то что последнего, предголевого! Второго – нет! Накидываются, заставляют ошибаться, отнимают…

Удар! Я прыгнул и чуть не дотянулся.

И снова в створ. Повезло. С рук я тут же подал мяч за центральную линию, Клыку – авось зацепятся. Авось продержатся…

Фиг вам! То есть нам. Сразу отняли. Наши большие на их фоне какие-то неповоротливые, медленные. Даже Погосян с его стартовой – медленный. И все взмыленные, пот льет градом.

Снова удар, и опять в створ. Видно, что «нефтяники» торопятся, понимают, что есть преимущество, и стараются забить, причем каждый сам за себя. Это хорошо.

Кидаю мяч на край, слежу.

Бросив свое место, наш Бурак понесся вперед. Ну а что? Есть свободная зона – беги! И добежал же до лицевой, и даже пас попытался вымучить из последних сил. Пас не вышел.

Зато вышел угловой.

Во-во-во! Вперед! Насытить штрафную нашими высокими! Все вперед! Ну? Лабич! Рябов… Столб наш понесся в атаку – пер, как как шар боулинга, а «нефтяники» от него кеглями разлетались.

Но как же долго он готовится к удару! Как присматривается, поправляет мяч, кивает арбитру, что мол не нарочно затягивает. Так и хочется подбежать да как придать ускорение пинком под зад…

Разбег… А-а-а! Молодцы какие! Не удар, а пас открывшемуся Погосяну. И уже Мика, когда рассыпалась оборона, когда все кинулись – навес в центр штрафной. Четко на точку пенальти. А кто это там? Жека! Ай, молодец!

Удар! Гол! Все четко. Все в касание!

Трибуны возмущенно засвистели, а наши набежали на Жеку и образовали кучу-малу. О, как же хотелось разделить с ними радость!

1:1, но облегчения нет, ведь преимущество все равно у них. А у наших ноги свинцовые, рты раскрыты – дыхалки не хватает. И добежавший до лицевой Бурак встал мертво возле угла моей штрафной. Наелся. Один кросс – и всё.

Но все же – сравняли ведь счет, смогли же раз!

Погода и на меня влияла, грядущий дождь гасил мой внутренний огонь, и ноги казались мягкими, пластилиновыми.

Прозвучал свисток, знаменующий конец первого тайма.

Ну наконец-то! Нам жизненно важно отдышаться.

В раздевалке Сан Саныч внимательно вглядывался в наши лица. Самых бледных заставил попить побольше.

— Вы как? Кто сдох – лучше сразу говорите.

Матвеич, лежащий на лавке, помотал головой – все знали, что более-менее толковая замена есть у Лабича – Гребко, ну и Синяк вместо Рябова, который выдохся. Гусак вместо Бурака – не самое лучшее решение. Жеке с Игнатом и вовсе замены нет, ветеранов «Титана» даже с собой не брали – толку от них против такой команды?

Дарина принесла витаминные коктейли по типу энергетиков – с кофеином и витамином С. Или показалось, или и правда, когда выпил такой, глазоньки открылись.

— Трудно, да? – сказал Димидко с сочувствием. — А что вы хотели? Теперь – только терпеть. Терпеть и искать свой момент. Гол был хорош, Воропай так вообще красавчик – но ведь мы и наигрывали такое. И надо бы еще. Уже май, и каждое очко на счету. И на весу. Давайте, парни, поднимайтесь. Соберитесь – и вперед!

И мы пошли, и вроде даже взбодрились. А ферганцы опять ринулись в атаку, навалились всем аулом! И снова гол. 2:1 в их пользу. Да уж… Я почувствовал себя новичком, сел, сжав голову. Как пацана развели!

Вот как это у них так выходит, что в начале тайма сразу придавливают? Вот и опять – разыграли, обыграли… Самое противное было, что и меня положили. А потом издевательски оббежали и завели мяч в ворота. Вот же… Эх.

— Собрались! – орал Сан Саныч. – Взялись! Не раскисать!

Да мы поняли уже, поняли. Только вот счет – не наш.

Пошли замены: Лабича, опорника, – на Синяка, который больше в атаке. Смелый шаг. Смелый и отчаянный, Синяку за сорок, потянет он такую нагрузку? Посмотрим. Лабич-то точно сдулся. Раз уж и так проигрываем… Ну пропустим не два, а пять – и что? Все равно ноль очков. А вот если ребята впереди все же заиграют, прижмут, забьют – тогда очко. А вдруг два забьют?

Пока же моя работа – прыгать и отбивать. Закрывать угол и ловить. Ногой отбивать, кулаком, двумя руками. Переводить мяч через перекладину кончиками пальцев. То ли коктейль Дарины подействовал, то ли что-то изменилось в атмосфере, но мне наконец удалось перейти в боевой режим. Зрение стало четче, реакция еще больше усилилась. Я был уверен – нам больше не забьют. Но вот отыграемся ли?

Стадион выл в экстазе — местные выигрывали. На каждый удар – болелы вставали и рукоплескали.

А я – брал. И отбивал. И снова брал.

Два паса вышло: я кинул крайнему, он переправил в центр полузащиты, а там Игнат хорошо подставил спину и красиво упал. Чистый штрафной.

Противник выстроился желто-черной стеной. Игнат примерился к мячу. Далековато все же. Разбежались… Пробежал Рябов, Погосян, а Игнат, стоящий у мяча – ударил. И не верхом — вверх прыгнула короткая стенка «нефтяников» — а запулил прямо под ними. Не сильный, но точно посланный мяч, касаясь штанги, закатился в ворота.

Есть! 2:2! Ничья! Теперь – терпеть изо всех сил!

— Терпеть! – крикнул я своим.

— Красавцы! – заорал тренер, вскинув кулак. – Так держать!

Услышали? А то ор поднялся – барабанные перепонки лопаются. Стадион вскочил и заорал в полный голос, подталкивая своих к активным действиям.

И они есть, действия. Я вертелся, как карась на сковородке. Отбивал всеми частями тела. Ловить просто не успевал, да и били сильно – опасно ловить. Если бы не дар, как минимум два мяча пропустил бы. Наверное, зрители думали, что в меня многорукий Шива вселился, или, берите выше, сам Лев Яшин!

— Терпеть! – снова крикнул я защитникам. – Играть!

Мокрый, как только вышедший из душа, Матвеич свалился с судорогами. Не прошло и десяти минут, как та же участь постигла Бурака, но Матвеич, похоже, симулировал, а с Бураком все серьезно. Димидко нехотя поменял его на Гусака – тот вприпрыжку, как восторженный щенок, рванул на поле, всем своим видом говоря: «Только дайте мяч, ух, я вам покажу, где гусаки зимуют!»

И снова начались ферганские кружева. Распасы. Мяч гулял слева направо и обратно. Я уже вдоль ворот набегал, наверное, как полузащитник какой. Пот лился по лицу, спине, ногам…

И тут у того самого длинного узбека-индейца выдержка кончилась. Он вдарил сильно, но предсказуемо, мяч полетел по дуге и легко попал в мои руки, собранные корзинкой.

Сходу я кинул его так, чтобы он упал за центральной линией. Нападающие, Синяк и Погосян, заждались – рванули вперед. А ферганская защита, подтянувшаяся за всей командой на нашу половину поля, упустила буквально мгновенье. То самое мгновенье, которое требуется, чтобы развернуться и броситься назад.

А нашим разворачиваться не надо. Вот и разница. Что, гоняли меня вдвоем? Укладывали на поле? Теперь сами такое попробуйте.

Понеслись мои красавчики! На пределе возможностей понеслись, передавая мяч друг другу. Вратарь в воротах заметался, сделал шаг вперед… А без толку! Еще пас. Еще. И последний пас был уже вдоль лицевой линии — Рябову. Ему требовалось просто подставить ногу.

Ну-у-у!..

И подставил. И забил. ГОЛ! 2:3 в нашу пользу!

Погосян упал, сделав немыслимый марш-бросок. Сдох.

Но получилось же!

Димидко не выдержал, принялся бить себя в грудь, как Кинг-конг, и орать:

— Да! Молодцы! Не останавливаться!

— Терпеть! – силясь перекрыть рев трибун, завопил я.

Вытерпели! Смогли!

Со свистком почти все попадали – руки врозь и дышать, дышать, дышать. На ногах остались я, Синяк да Гусак. А ведь еще один подряд такой матч – и всё. Команда поломается. Ну не железные мы!

Будто последние выжившие на поле брани, мы принялись поднимать павших товарищей, направлять к раздевалке. В голове пел Микроб слова из песни «Оргии праведников»: «И я трублю в свой расколотый рог боевой, я поднимаю в атаку погибшую рать. И я кричу им: «Вперед!». Я кричу им: «За мной!» Раз не осталось живых, значит, мертвые – встать!»

Микроб… Хочется верить, что получится увидеться с ним в ближайшее время, чтобы применить талант и помочь ему, а потом использовать «лучшего в мире» только в самых сложных матчах.

Глава 8. Кто заказывал скорую психиатрическую помощь?

На самолет мы сели в тот же день, он отправлялся в полдвенадцатого ночи. Мы все, включая Димидко, напоминали зомби: шли молча, синхронно, покачиваясь. Только фотограф Олег был живой и Дарина, но она так за нас болела, так кричала, что сорвала голос.

Рассевшись в креслах, мы сразу же вырубились. Потом, приземлившись в четыре утра в «Шереметьево», вырубились уже в автобусе, а дома досыпали, причем, хоть была пятница, учитывая наши заслуги, Димидко дал нам выходной. Но проклятый организм, привыкший вставать рано, дрыхнуть до обеда отказался, и я восстал в девять, ощущая себя вареным кабачком.

На кухне сидел такой же вареный Клык, тупил в телефон, беспрестанно зевая. А поскольку это вещь заразная, мы стали зевать хором.

— Про нас опять пишут. – Клыков был как всегда многословен.

— Кинь ссылки на интересное. — Я рухнул на диван и уставился в экран.

Дзынь! Дзынь! Дзынь! – пришли от него сообщения. На прежде, чем открыть их, я прочел более ранние – одно от Витаутовича, поздравившего с победой и отчитавшегося, что ему лучше. Второе – от Семерки. Она писала, что скоро уезжает в Москву, и если нужно ее содействие во встрече с Микробом, то сегодня – последний день. Ясно, нужно дернуть психиатршу, похожую на Петра Первого Анну Ивановну, и попытаться договориться о встрече по-хорошему. Я набрал ее, но она не ответила.

Значит, можно спокойно читать сообщения от Клыка и чесать тщеславие. Я пробежался по заголовкам. «Триумфальное возвращение Нерушимого» — и я, в полете ловящий мяч. «Футбольный клуб из Михайловска снова всех удивил». «У футбольных болельщиков «Титана» сегодня праздник».

— Вот ихняя статья, — сказал Клык, и последовал «дзынь» еще одного сообщения. — Ну, узбекская.

— Возле магазина хозтоваров была задержана пьяная учительница русского языка, которая пыталась исправить слова «обои» на «оба», — вспомнил я бородатый анекдот, но судя по недоуменному взгляду, Клык его не понял, ну и ладно.

«Нефтяник» и «Торпедо» были фаворитами сезона. Ферганцы писали о том, что, если бы не вратарь, то есть я, «Титан» и во второй лиге не удержался бы. Они были так уверены в победе, что никак не могли с ней расстаться и брызгали ядом, пророчили мой скорый уход в более перспективную команду, и вот тогда...

Я вспомнил ферганское солнце, каштаны, розы, вкуснейшую еду, улыбчивых продавцов, и даже совестно стало, что мы так обидели хозяев поля.

Из спальни выполз зевающий Погосян, похромал в ванную, зажурчала вода. Потешив тщеславие и поискав свои фотографии, я некстати подумал, а видит ли их Лиза? Или – с глаз долой, из сердца вон?

Вот это – правильно. Долой и вон. Но она все равно лезла в мысли, слишком мало времени прошло с момента расставания. В юности, когда муки неудачной любви терзают душу впервые, кажется, что это боль не закончится никогда. Микробу, наверное, тоже так думалось.

Я же знаю, что все проходит, и это пройдет.

Спустя полчаса зазвонил телефон – Анна Ивановна обнаружила пропущенный и в свойственной ей манере, не здороваясь, отчиталась:

— Состояние пациента стабильное. Все в порядке. Извини…

Пока она не прервала связь, я проговорил:

— Мне нужно увидеться с Федором Хотеевым. Он воспринимает реальность?

— …но мне некогда, — закончила она, словно не услышав меня, и отключилась.

Я громко и многоэтажно выругался. На мой голос из ванной вылез вытирающий голову Погосян.

— Ты чего?

— К Микробу не пускают, — отчитался я. – Почти неделя прошла, неужели он до сих пор в бессознанке?

— Значит, так положено, — буркнул Клыков, все так же глядя в телефон.

Пришлось опять обращаться за помощью к Семерке. Как я и полагал, после того, что между нами произошло, она вела себя, как заправский ловелас: словно ничего и не было, будто мы пару раз сходили в спортзал. Но другого мне было и не нужно. Я слышал, что бывают такие женщины, но вживую увидел впервые.

— Лады, прессанем врачиху, — пообещала она. – Через час заеду, адрес только напиши.

Приехала она минута в минуту. В салоне машины до тошноты воняло сигаретами, но я промолчал. Если удастся прорваться к Микробу, если он в состоянии воспринять реальность... Сколько «если»! Вот если совпадут все эти условия, включу «лучшего в мире психотерапевта». Авось получится прочистить его мозги и вернуть ему жажду жизни. Прямо сейчас использовать талант не было смысла, тем более что тогда Семерку начнет ко мне тянуть, а этого сейчас совсем не нужно.

В приемном покое психоневрологического диспансера дежурила уже другая медсестра, тихая и серая, похожая на моль, с накинутым поверх халата пушистым вязаным платком, тоже серым.

— Здравствуйте! – Семерка показала ксиву — моль перестала дышать и моргать, казалось, она оцепенела и сейчас окуклится и брякнется на пол. – Мне нужно поговорить с заведующим отделением.

С полминуты моль сидела неподвижно. Немного оттаяв, дрожащими пальцами набрала его по стационарной связи.

— Степан Александрович, тут к вам пришли, — она скосила взгляд на Семерку, шумно сглотнула и добавила шепотом: — Из КГБ.

Семерка подошла к столу и протянула руку, намекая, что ей нужна телефонная трубка. Медсестра сказала врачу:

— Да. Сейчас, — и торопливо отдала трубку.

Семерка улыбнулась, кивнула мне и сказала:

— Здравствуйте. Меня зовут Юлия Брайшиц. Мне необходимо поговорить с пациентом, который находится у вас на лечении. Его имя…

— Федор Хотеев, — сказал я, она повторила.

— Нам бы с ним с глазу на глаз побеседовать, Степан Александрович.

Что он говорил, я не слышал, но видел, что Семерка удовлетворена. Вот бы мне где-то такую ксиву достать! Девушка передала трубку медсестре, та поднесла ее к уху, кивнула и обратилась к нам:

— Сейчас мальчик вас проводит.

Она выглянула из кабинета и прокричала:

— Антон! Иди сюда.

Не прошло и минуты, как появился высокий очень худой печальный парень. Я читал, что постоянные пациенты дурки работают тут санитарами. Так вот этот парень как раз-таки тихого психа и напоминал.

— Проводи к Копылову, пожалуйста.

Когда мы покинули приемный покой, мне показалось, что донесся протяжный выдох.

Кабинет заведующего находился недалеко. Дверь была приоткрыта, и по помещению сновал мужчина в халате и колпаке, из-под которого выглядывали русые кудри. Вид заведующий имел лихой и придурковатый. «Профдеформация, — подумал я. – Или просто такой человек быстрее найдет общий язык с психами».

— Здравствуйте, — Семерка предъявила документ, и мы заняли диванчик в его кабинете.

Сам врач взял стул и уселся напротив нас.

— Здравствуйте, — кивнул он, — чем обязан?

— Надеюсь, можно устроить свидание с Хотеевым в ближайшее время, — сказала она с нажимом, — от этого зависит его жизнь и здоровье.

— Да-да-да, — он закивал часто и мелко, как собачка с головой на пружине, каких раньше ставили на торпеду авто, — я уже договорился.

— Он в адекватном состоянии? – спросил я.

— На окружающую обстановку реагирует адекватно, но замкнут и весьма подавлен.

— Это нестрашно, — сказал я и поднялся. – Проводите меня к нему, пожалуйста.

— Надолго? – поинтересовался Копылов.

— Коллега, попытайся управиться быстро, — сказала Семерка.

Вот это она зря. Анна Ивановна-то меня раньше видела и знала как друга Микроба, если она придет, то обман может вскрыться.

— Я подожду здесь, — сказала Семерка.

Мы с Копыловым поднялись на все тот же второй этаж. Микроб по-прежнему был в комнате один. Он стоял у зарешеченного окна и смотрел на улицу. Когда открылась дверь, даже не обернулся.

— Федор, — окликнул его Копылов.

Микроб среагировал с промедлением, помрачнел, увидев меня. Копылов ретировался за дверь, предупредив:

— Я буду наблюдать за вами через стекло. Пожалуйста, помните, что Федор в крайне неустойчивом психическом состоянии и постарайтесь его не волновать.

— Привет, — сказал Микроб и уселся на койку.

Я занял пустующую и пожелал: «Хочу быть лучшим в мире психотерапевтом». Поможет ли это? Посмотрим.

Вытащив из сумки сырную нарезку, купленную по дороге, я вскрыл упаковку, взял кусок и отправил в рот. Точнее руки сами его взяли, и только после этого я протянул сыр Микробу, он повторил мой жест и принялся жевать.

— Прикинь, мы с Лизой расстались, — слова сами легли на язык, я просто говорил то, что в голову приходило, понимая, что нужно как-то расположить Микроба, расшевелить. – Она забеременела, я яхту нанял с алыми парусами, кольца купил, а она…

Я в красках принялся рассказывать то, что чувствовал в тот момент, выворачивать душу наизнанку. Никогда и никому я бы этого не сказал, а сейчас просто знал, что именно такие слова нужно услышать Микробу, потому что никакой он не псих, а просто мальчик с тонкой душевной организацией, который впервые столкнулся с предательством.

Микроб слушал, жевал, и я видел, как блестят его глаза, а на щеки возвращается румянец. Я понимал, что бдящий Копылов нас не слышит, но все равно, когда говорил о способностях, переходил на шепот. Потом я затронул тему семьи, как это для меня важно, поведал о том, как сложно быть одному в трудный момент, про обманутое доверие, и тут Микроб сморщил нос, и его прорвало:

— Да я, считай, как ты, сирота, хотя мать жива, но мы, — он передернул плечами, — не общаемся…

Воцарилось молчание, хотелось спросить почему, но я знал, что лучше выждать, он сам все расскажет, когда будет готов. Отметил только, что его речь немного заторможена – видимо, из-за таблеток.

— Отец от пьянки помер, мне десять лет тогда было. Через год мать замуж выскочила, забеременела. Ну а отчиму зачем чужой ребенок? Они подумали-подумали и сдали меня в спортивный интернат. К дебилам! Я один там нормально учился. А я мечтал стать музыкантом.

— Тебя там дети обижали? – спросил я, уже зная, что нет.

— Не-е, у нас своя банда была, таких же брошенных, — говоря последнее, он скривился. — Нормально было, правда – строгач, все по расписанию. А на лето меня сплавляли в лагеря, и опять строгач, только по воскресеньям домой. Ну, когда учился. Потом во мне разглядели талант и пригласили в спортивную школу «Динамо», вот там я и выдохнул. А дальше ты знаешь. Ну и с матерью, как мне восемнадцать исполнилось, я не общаюсь.

Я принялся рассказывать, как мы поехали в Фергану и выиграли вопреки прогнозам, стал пророчить нам великое футбольное будущее, деньги, машины, квартиры, интересные поездки.

— Короче, заработаешь, мир посмотришь, и пойдешь играть в рок-группе. А нет… Тебе ж футбол тоже нравится.

Он немного помолчал, я прямо слышал, как тяжело ворочаются мысли у него в голове.

— Нравится, — кивнул он и сказал: — как нас одновременно девки кинули! Точнее меня Лерка не кинула, она бы меня до старости не оставила, потому что… — Он покусал губу, взвешивая, говорить или нет, и начал буднично, словно рассказ в школе пересказывал. – Короче, у нее дочь есть, годик ей, ее мать воспитывает. Я это знал, но то ладно. В общем, она от женатого старика, девочка эта. Старик тот Лерку сразу после школы соблазнил, ну и вот. У него своя семья и двое детей. Не фигня, что Лерка продолжала с ним мутить, потому что – любовь! А у меня деньги, да и не так обидно ей, что он с женой, а она типа одна. И когда она типа у матери больной была, сама с ним кувыркалась. Я и выставил ее за дверь. Как она врала! Как выкручивалась, ты бы видел! В ноги падала. Тьфу. Ты меня понимаешь!

— Все беды от баб, — сказал я, — на хрен их.

— А еще знаешь что? Я ее ненавижу, но вот тут что-то прям сжало, — он сдавил пальцами горло, — хочется ее простить. Поверить хочется. Но я ж слышу, что она обо мне думает. Не хочу, а слышу. Ну и чувство такое, словно полголовы у тебя отрезали… или две руки… Или сердце из груди вырвали, и это все болит. Так тошно, что…

— Понимаю, — кивнул я, — хочется, чтобы это прекратилось вместе с тобой… Мне тоже хотелось. Знаешь, что такое дофамин?

— Наркота какая-то. Или лекарство, — предположил Микроб.

— Да, наркота, но — эндогенная, которая выделяется в мозгу, например, на человека. Организм чувствует, что вот с этой самкой неплохо бы размножиться, и начинает на нее вырабатывать наркоту, так возникает страсть. Потом, когда страсть гаснет, вырабатывается серотонин с окситоцином – так формируется привязанность. Причем она формируется всегда и ко всем. Даже к моральному уроду – может.

— Фига се, — криво усмехнулся Микроб.

Оказывается, ему нужны были гарантии, что его душевные страдания закончатся.

— Ну да, мы ж от зверей недалеко ушли, но всему придумываем амуров и прочее волшебство. Ну, короче, когда разрыв с дорогим человеком – наркота не выделяется, и организм требует дозу, как у обычного торчка. Наступает ломка, тоска, депресняк. Главное три дня переломаться, потом полегче. А через две недели отпускает. Точно говорю, — я щелкнул пальцами, как когда был гипнотизером, — три дня прошли, все, тебе должно быть уже нормально. Теперь две недели – и совсем отпустит. Всего две недели.

Кажется, я понимал, что делал: программировал его, говорил определенным тоном, с определенной периодичностью, забивал слова в его разум, как гвозди.

— Так она ж не просто врала, — все так же буднично констатировал Микроб. – Я ей доверял, а она меня использовала, как… как клещ. Как глист. Развела, как лоха! Или я и есть лох, раз со мной так можно?

— Глисту пофиг, кого сосать, для него все – еда, — ответил я. — А теперь представь, что ты ничего не узнал сейчас. Она тебе второго родила – уже от тебя, и первого подсунула – содержи, а сама – налево, и опять, и снова, и уже с другим. И выяснишь ты это лет в пятьдесят, лысый, старый и хромой. Как перспектива?

Он повел плечами.

— Ну а так за тобой «Титан», вот выпустят тебя из застенок – как сыграем! Мир вздрогнет. Так что пусть валит! Пусть смотрит, сколько бабла потеряла, и локти грызет.

Микроб вздохнул, а я показал ему статьи про нашу игру, в том числе – ферганскую, где писалось, что только я в команде хорошо играю.

Интересно, что с Микробом делали местные психотерапевты? Парню всего-то поговорить надо было. Или не «всего-то», и найти подход к незнакомому человеку не так-то просто, проще его транками накачать? Впрочем, неважно, важно, что он оживает. Я хлопнул его по плечу.

— Так что все худшее позади. А теперь делай, как я.

Я встал с сосредоточенным видом. Он повторил. Я поднял руку, он сделал так же. Я шумно выдохнул, роняя руку с возгласом:

— На хрен!

Микроб повторил и вяло улыбнулся, покосился на Копылова, недоуменно наблюдающего из-за стекла. Только бы они сообразили, что Федору больше не нужны транквилизаторы, острая фаза миновала, и теперь он сам справится – при поддержке друзей. Прямо хоть сейчас его домой забирай.

— Пойду-ка, с врачом побеседую. А то они здесь тебя месяц мариновать собрались. Или тебе тут нормально?

Он задумался, подбирая слова.

— Мне тут никак. Сплю все время, таблетки жру. Хренотень смотрю по телеку. Ваще все пофиг. Да и сейчас.

Как лучший в мире психотерапевт я был уверен, что Микроб справится с проблемой и без транквилизаторов, и его отсюда нужно вытаскивать, потому сказал:

— Если хочешь домой, не отмалчивайся, потом поговори с врачами, но не рассказывай, почему ты прыгнул с моста. Говори – права не имею, тайна и так далее. Понял? Они должны убедиться, что ты в норме. Первое время будешь жить в нашей трешке, в той квартире тебе лучше не появляться.

— Понял, — кивнул Микроб. – Сделаю.

— Сейчас мы с одной дамой из органов разыграем небольшой спектакль, не удивляйся, просто поучаствуй.

— А о чем речь? — не понял Микроб.

— Просто подыграй.

Очень надеюсь, что получится вытащить отсюда Микроба. Но есть вероятность, что задумка провалится, причем вероятность эта ненулевая: если Семерка взбеленится, узнав, что я придумал, и если Копылов пойдет на принцип.

Глава 9. Как тебе это удалось?

Я направился к двери из палаты Микроба. Копылов сразу же мне открыл, я вышел, и он заговорил заискивающе:

— Как вам это удалось? Хотеев очень неохотно шел на контакт, отвечал односложно. Сядет, смотрит в одну точку. Прикажешь есть – жует, отвернулся – он опять замер.

Я вопрос проигнорировал. Нужно и дальше давить, гнуть свою линию

— Пригласите, пожалуйста, Юлию Брайшиц. Ко всему она – психотерапевт. Пусть побеседует с Хотеевым и сделает заключение.

Копылов вскинул бровь, подумал немного, и через минуту слегка удивленную Семерку привел санитар. Я посмотрел на нее в упор и потер пальцем висок. Она кивнула – поняла, мол, — и принялась читать мои мысли.

«Я сказал, что ты – психотерапевт. Теперь твоя задача – типа осмотреть парня и сказать, чтобы его отпустили на дневной стационар и отменили транквилизаторы или уменьшили дозу. Ему и правда незачем тут находиться, отвечаю. И еще, ко мне близко не подходи – будет крыть».

Семерка сжала челюсти и посмотрела злобно, ноздри ее раздулись.

— Ну спасибо! – процедила она, и я подумал – сейчас обматерит меня и откажется помогать, она-то на такое не подписывалась. – За бдительность, доктор, — закончила она, с ехидцей наблюдая за моей реакцией. — Теперь мы бы побеседовали с пациентом.

Фух, не слилась. Но весь ее вид кричал: «А с тобой мы побеседуем позже, и беседа не будет приятной».

«Юль, если ты ничего не понимаешь в психиатрии, я буду тебе подсказывать телепатически. Сейчас не пускай в палату Копылова и делай вид, что разговариваешь с Хотеевым, просто неси чушь, за пределами палаты ничего не слышно».

Подумав немного, Семерка сказала Копылову:

— Этот молодой человек проходит по важному уголовному делу, и нам он необходим для дачи свидетельских показаний. Сейчас мне нужно проверить, в состоянии ли он нам помочь.

Открыв дверь, врач собрался идти с нами, но Семерка остановила его, выставив руку и качнув головой.

— Извините, но нет.

Копылов вытаращил глаза, разозлился – он находился в своем ведомстве и имел полное право не пускать нас к Микробу и вообще выставить за дверь, но у нашего народа слишком велик страх перед правоохранительными органами, которые по щелчку пальцев могут превратиться в карательные, и он не стал нам препятствовать. Заведующий, наверное, ничего бы не сделал, даже если бы мы забрали Микроба прямо сейчас, но я читал, что дозу транков надо снижать постепенно и желательно – под присмотром. Так что пусть несколько дней побудет здесь.

Семерка села на пустующую кровать, я спиной подпер стену подальше от нее. Юля окинула палату взглядом и сказала:

— Привет, Федор. – Микроб кивнул. – Я – Юля и типа врач, потому сейчас мы будем беседовать. Этот хренов манипулятор, — она недобро глянула на меня, — подписал меня тебя вытаскивать. Наверное, он думает, что одноразовый секс к чему-то обязывает. Но я помогаю ему по другой причине, хотя ничего не смыслю в психиатрии… Потому мы с тобой с умным видом будем травить байки и рассказывать анекдоты.

— Давно ничего веселого не слышал. А на самом деле вы кто? – спросил Микроб, и она улыбнулась, ответив на его вопрос не сразу и – издалека:

— Заинтересованность в окружающем есть! Может, ты и правда здоров. На самом деле, Федор, я — страшный человек, лучше тебе не знать.

Она помолчала немного, сосредоточенно глядя на Микроба — читала его мысли. Потом перевела взгляд на меня.

— Ты прав. Он не повторит попытку. Будем вытаскивать. Так… Значит, анекдоты. Только громко не ржать. Давай, Саша, ты первый.

Я рассказал анекдот про русичку, который утром не понял Клыков. Микроб оценил бы, не будь он заторможенным, Семерка лишь улыбнулась и предложила:

— Играем в «Кто рассмешит Федора, тот получит миллион!»

— Ха-ха-ха, — сказал Федор голосом робота Вертера.

— Записываем: атрофии чувства юмора не наблюдается, — кивнула Семерка.

В словесный пинг-понг мы играли минут десять. Потом Семерка поднялась и пожала руку Федора.

— Приятно было познакомиться, товарищ.

Она обратилась ко мне, приподняв уголок рта:

— Хороший парень. Наш. – Последнее слово она выделила интонацией. — Ты прав: суицидальных намерений нет.

Неужели Микроб думал о своем даже, а она прочитала это? Я на всякий случай спрятал мысли о Микробе, как она учила, в белый мешок, и телепатически передал, что ей следует сказать Копылову.

Не сговариваясь, мы обернулись к стеклянной двери.

— Сделаю, — ответила она и направилась к выходу, где завотделением, как какой-то мальчик на побегушках, дежурил под дверью, привлекая внимание шатающихся вокруг психов.

— Давайте пройдем к вам в кабинет и все обсудим, — предложила Семерка, выходя из палаты. — Не здесь же разговаривать.

Через пару минут мы сидели в кабинете Копылова, который, будто секретарша, скакал вокруг нас, предлагая кофе, чай, конфеты, коньяк. Наблюдать было неприятно, Семерка от всего вежливо отказалась и проговорила:

— Мое заключение: острая фаза психоза миновала, Хотееву нужна помощь психолога – и не более. Селективные ингибиторы обратного захвата серотонина в данном случае вряд ли показаны. Показана выписка на домашний стационар с ежедневной явкой в диспансер. И то эти меры – для вашего успокоения. Вы же видите, как вел себя пациент в беседе со мной. Он вполне контактен и заинтересован в происходящем вокруг. Таковы мои рекомендации.

— Но… как вам это удалось? Вы так молоды… — растерянно захлопал ресницами Копылов. — Никогда бы не подумал, что вы…

— Так что вы мне скажете? Мои рекомендации будут соблюдены? – с нажимом поинтересовалась Семерка

— При положительной динамике Федор будет выписан шестого мая. Нам нужно уменьшить дозу препаратов и понаблюдать за ним.

Седьмого у нас игра с «Геологом», Димидко вряд ли Микроба в поле выпустит, но ничего, и без него справимся.

Семерка грациозно поднялась с кресла и поблагодарила Копылова:

— Степан Александрович! Огромное спасибо за понимание и сотрудничество со следствием!

Когда Копылов пожимал руку Семерки, на его лице читалось облегчение, как у человека, который долго хотел в туалет и наконец добежал.

За дверь я вышел первым. Когда порог переступила Семерка, сделал четыре шага назад.

— Чего ты шарахаешься? – прошептала она. – Бить не буду.

— Поспарринговать с тобой было бы интересно, но дело не в том. Просто если ты приблизишься, тебя начнет крыть, как тогда, когда я из СИЗО сбежал.

Глаза девушки вспыхнули, она приблизилась рывком и отшатнулась, потрясла головой, глаза ее осоловели.

— Оу! Похоже, планы на день я отложу.

Возле машины я притянул ее к себе и прошептал в ухо:

— Но это будет уже многоразовый секс.

— А и пох! Поехали ко мне!

Домой я вернулся затемно. Парни, как всегда, смотрели футбол. Я хлопнул дверью и торжественно произнес:

— Парни! Радостную весть принес я вам! – Все замерли, Погосян убавил звук и открыл рот.

– В понедельник Микроб будет с нами! – объявил я.

Мика взревел, вскочил и запрыгал на одной ноге по комнате. Обычно сдержанный Клыков исполнил какой-то брачный танец бабуинов. Рыжий Саенко и тот за компанию возрадовался. Конечно, против «Геолога» во вторник, Федора вряд ли выйдет, но вот на следующую игру – вполне.

— Ну и прицепом. Если у вас есть какие-то психологические проблемы, давайте поговорим об этом. Мика?

В самом деле, зачем таланту пропадать? Надо использовать его по максимуму.

— Да иди ты нафиг! Нет у меня проблем, — отмахнулся Погосян.

И тут меня осенило: Левашов! Вот кому действительно нужна психологическая поддержка и промывка мозгов! Вместо того, чтобы развиваться и выигрывать, он пошел гайки выпиливать, гордый потому что, обидчивый. Нужно отправиться к нему и попытаться убедить в том, что ему нужно вернуться в команду. Если уж и постигнет меня жестокий откат завтра, не так обидно будет, что, будучи по сути волшебником, скульптором душ, я не использовал талант по максимуму.

Поделившись радостью с парнями, я спустился к Санычу и, едва он открыл дверь, прокричал, чтобы все слышали:

— Мужики! В понедельник к нам возвращается Микроб… То есть Хотеев.

Из гостиной донеслись аплодисменты, высунулся Матвеич. Димидко же смотрел молча, но его глаза разгорались и разгорались. Я продолжил:

— Левашова нужно возвращать? Сегодня я это, наверное, смогу.

Сан Саныч погрустнел.

— Каким образом? Я к нему два раза ходил – без толку, даже в квартиру не впустил. Его решение железобетонно.

— А вот и нет. Но если у меня получится, завтра на тренировку могу не прийти, — предупредил я.

— Напьешься? – Сан Саныч свел брови у переносицы.

— Нет. Буду восстанавливать израсходованный резерв душевных сил. – Я улыбнулся. – Ну знаешь же, что я не стану бухать, ширяться или что-то еще. Просто дай добро на завтрашний отгул. Саенко, вон, пусть вместо меня на воротах стоит, учится.

Саныч проворчал:

— Научится он, ага, мечтай!

- А ты вспомни Гусака. В прошлом году был, как бородавка на теле команды, а в этом — красачик! Ну что, добро?

— А хрен с тобой. За Хотеева спасибо. Если, конечно, так и будет, а то мало ли.

Он пожал протянутую руку, назвал адрес Левашова, и я отправился к Димону, очень надеясь, что он дома, а не куда-то умотал.

Жил Левашов в старом спальном районе. Когда я приехал туда, это место мне напомнило район, обсмеянный в фильме «Ирония судьбы»: типовые советские многоэтажки, но уже битые временем, тополя и липы во дворах, на клумбах – заросли сирени. В каждом городе есть такой, и через один он называется микрорайоном Строителей.

Было восемь вечера, почти стемнело. Дома ли Димон? Я посмотрел на сотни золотых окон — люди вернулись с работы и включили свет.

Отыскав нужный дом, в лифте-кошмаре клаустрофоба я поднялся на восьмой этаж и по коридору, где мешались ароматы борща, котлет и какой-то сивухи, протопал в самый конец.

Нужная квартира была слева: подранная дерматиновая дверь, каких уже не сыскать, заляпанная жиром стена. Я вдавил кнопку звонка и прислушался к голосу футбольного комментатора, доносящемуся из-за двери. Кто-то прошаркал открывать. Щелкнул замок, и выглянула женщина неопределенного возраста, красномордая, сизоносая, с отеками под глазами.

— Ты кто? – просипела она.

Меня обдало густым алкогольным духом. Это – мать Димона? И тут я понял, что ничего не знаю о парнях, сегодня — день откровений. Микроб оказался сиротой при живой матери. Я думал, Левашов – гопник-дурачок средней одаренности, а вон оно как. Хорошим манерам взяться у него неоткуда. Хорошо вообще не сел и не спился.

— Здравствуйте, я к Диме. Позовите его, пожалуйста.

Женщина посторонилась, открывая живописнейший вид: обшарпанные обои, серый от сигаретного дыма потолок, почерневшее зеркало в старинной раме и шкаф без одной дверцы.

— Димка! – крикнула она, обернувшись. – Вот стервец!

Димон в своей комнате и там смотрел футбол и не слышал ее, хозяйка квартиры постучала сперва рукой, потом ногой. Обматерила сына, добавив, что к нему пришли. В ответ он наорал на нее. Дверь распахнулась, и оттуда донесся рев комментатора:

— Опасный момент! Удар! Го-ол!

Димон вышел из комнаты, вызверился на мать, но увидел меня, напрягся, быстро спрятал за спину забинтованную руку.

— Уходи, — крикнул он.

При этом больше всего на свете ему хотелось, чтобы я остался.

— Димон, что за детсад? – Я переступил порог. – Я пришел к тебе и никуда не уйду, пока мы не поговорим.

— Я все уже сказал Санычу, — уперся он.

Опухшая мать Левашова ушла в соседнюю комнату, донесся ее ор и детский плач. Я зашагал к Левашову, взял его шею в захват и потащил парня прочь из квартиры, в коридор. Пока он сообразил, что надо вырываться, я уже отпустил его, толкнув к стене.

— Что происходит? – прорычал я. — Микроб суициднул, ты медленно себя убиваешь. На хрена?

Глаза Левашова полезли на лоб, новость о самоубийстве Микроба отбила у него желание скандалить.

— Микроб – что?

— С моста спрыгнул. Чудом из реки достали. А ты что творишь! – Я кивнул на его перебинтованные пальцы. – К сорока годам обрубком останешься. Инвалидность полторы тысячи, жирная жена, потому что на фиг ты кому нужен обрубком. Еще нравится быть токарем? Палец-то хоть цел, или совсем отпилил его?

Опустив голову, Димон сказал:

— Ну как цел... Сказали, будет плохо гнуться.

— А вернешься в команду – деньги, поездки, девочки. Мы недавно из Ферганы приехали.

— Я смотрел игру. Круто вы их, узбеков этих!

— Тебя не хватает. Вот реально не хватает.

— Лучше быть худшим из лучших, чем лучшим из худших, — проворчал Левашов.

— Так стань лучшим! Ты с Воропаем в неравных условиях, он-то мяч с детства профессионально гоняет, школа «Динамо», лучшие тренеры. Он не круче тебя, он просто раньше начал забег, сечешь? Ты за год реально вырос. Так жалко, что ты талант закапываешь.

— Ты в натуре так считаешь? – Димон неверяще посмотрел на меня.

— Как? – не понял я.

— Что… талант? – последнее слово он прошептал.

— Конечно. Стал бы за тобой Димидко бегать! Тебе просто надо немного прокачаться, и на скамейку сядет Воропай. Дай пять!

Я замахнулся, Димон – тоже, но вспомнил о порезанном пальце и ударил левой ладонью по моей правой.

— Короче, — сказал я, — хватит мять титьки, пойдем к пацанам футбол смотреть и жрать. И вообще, переезжай к нам, койка свободная есть, потому что это, — я кивнул на дверь его квартиры, — разве жизнь?

Левашов погрустнел и качнул головой.

— Не могу, пацанов жалко.

— Каких?

— Ну, братьев. Киря и Колян, им по семь лет. Близнецы.

До меня дошел весь трагизм положения Левашова, но психотерапевт-манипулятор во мне не дал отрефлексировать и сразу подхватил тему:

— Бабла заработаешь, квартиру купишь, опеку над ними оформишь, она ж бухает по-черному. В спортшколу устроишь, тоже мяч гонять будут, ну?

Он расправил плечи, почесал свои белые кудри, улыбнулся от уха дор уха. Есть! Получилось, Левашов с нами!

— Так а сейчас-то футбол смотреть пойдешь? — продолжил я. — Сан Саныч от счастья… ну ты понял.

— Он не злится на меня?

— Да он прыгать будет до потолка, отвечаю!

И Димон пошел. В чем был – в растянутых спортивках и свитере, только куртку накинул. Он тарахтел всю дорогу, как заведенный, планы строил. Всего-то человеку нужно было понять, что он нужен команде. Но почему столь прозрачные вещи раньше были неочевидными?

На сообщение Димидко «Как дела» я отвечать не стал. А когда пришли домой, мы с Левашовым поднялись на лифте не к пацанам, а к ветеранам.

— Постой пока здесь. Сюрприз Санычу будет. И сам увидишь, злится он или нет.

Левашов кивнул и заговорщицки улыбнулся, спрятался за стену. Я нажал на кнопку звонка. Открыл мне Саныч, спросил с порога:

— Ну что? Тебя тоже послали?

Вместо ответа я крикнул:

— Мужики, встречайте! Знаменитый атакующий полузащитник, Дмитрий Левашов!

Димидко уронил челюсть, увидев выходящего из укрытия Димона, который менжевался, как нашкодивший щенок.

— Охренеть! – выпучил глаза выглянувший из квартиры Колесо. – Димон! – Он заметил забинтованную руку Левашова и наигранно возмутился: – Неруш, ты по-хорошему не мог договориться? На фига пацану пальцы сломал?

Подоспевший Матвеич и Гребко грянули смехом. Левашов заулыбался, почесал в затылке.

— Так это… Руки в футболе только мешают.

— Иди сюда, брателло! – Колесо раскинул руки, сграбастал Левашова, похлопал по спине и затащил в квартиру.

Димидко, наоборот, вышел в коридор, подождал, когда захлопнется дверь.

— Знаешь, я готов поверить, что ты ему пальцы сломал, чтобы притащить сюда. А если серьезно, как тебе это удалось?

Кажется, этот вопрос я сегодня слышал дважды и снова не ответил честно.

— Просто раньше он не осознавал ошибку и был не готов. Теперь я его лишь немного подтолкнул. Хвали его побольше, Саныч. Он тогда не просто превзойдет Воропая – горы свернет, костьми ляжет.

— Хм… С чего такие выводы?

— Ты ж видел, как он живет.

— В смысле?

— Ну, квартиру, мать.

Димидко покачал головой.

— Мы в коридоре разговаривали, дома у него я не был.

— Это сипец! Думаю, его никто никогда не хвалил, — сказал я и объяснил: — У него мать-алкашка, совсем конченая уже, и мелкие братья, которых он растит.

— Поэтому, видимо, он меня и не пускал внутрь. – Димидко ненадолго задумался и продолжил: — Но после такого перерыва я его в основной состав не поставлю!

— Он все понимает. И готов работать до кровавого пота.

— Это хорошо. А вот Воропай, похоже, не готов, расслабился гаденыш, и здоровая конкуренция пойдет ему на пользу. Спасибо, Саня. Идем, что ли, праздновать! Отмечать возвращение блудного сына.

— Но ты ж помнишь, что завтра я могу не прийти на треню…

— Помню, — помрачнел Димидко, а потом сразу воспрянул: — Ты видел, что про нас журналюги пишут?

— То ли еще будет! Впереди вышка и чемпионат мира! — сказал я, ничуть не сомневаясь в своих словах.

Мечты сбываются, прошлое сжирает все то, что было плохим, и остается только настоящее, когда вся жизнь впереди, и от открывшийся перспективы кружится голова.

Осталось пережить завтрашний откат. В дрожь бросало от мысли, каким он будет. Надо предупредить всех, что могу впасть в неадекват.

Глава 10. Принес посылку для вашего мальчика

Проснувшись вместе со всеми, я поначалу не понял, что со мной не так и в чем я худший. Прислушался к себе: страха нет, злости и раздражительности тоже.

Клык, предупрежденный о том, что сегодня я могу слегка сойти с ума, заметив, что я проснулся, бросил заправлять свою кровать и напрягся.

— Ты как? — спросил он.

— Да вроде норм.

Я поднялся, попытался встать с кровати, но запутался в одеяле и упал. Выставил руки, но они разъехались, и я припечатался лицом к полу. Выругался, вытер кровь, бегущую из разбитого носа, и понял, что сегодня я — худший в мире ловкач. То есть я буду спотыкаться на ровном месте. Как бутерброд, — падать маслом вниз, а также биться об углы и выпадать с балкона.

Клыков помог мне подняться. Я уселся на кровать, запрокинул голову, ощупал нос: вроде не сломал. Теперь надо в туалет. Мой поход туда будет напоминать попытку вдребезги пьяного одолеть Эверест, о тренировке и речи нет, так что придется целый день лежать и смотреть сериалы.

— На тренировку сегодня не пойду, — ответил я на немой вопрос Клыкова, заглядывающего в лицо, — ноги не держат.

Если бы моим соседом по комнате был Погосян, он бы уже душу вымотал: а почему, а как, а что теперь, Клыкову же если и было интересно, то он молчал.

— Рома, попрошу тебя о неприличном: проведи меня, пожалуйста, в туалет. Точнее, я пойду сам, а ты, если что, лови.

Посидев еще немного и подождав, когда прекратится кровотечение, я поднялся, держась за спинку кровати, и медленно, скользя стопами по полу, двинулся из комнаты. Клыков, готовый меня ловить, дышал в затылок. Ноги подгибались и норовили подвернуться, тело казалось мешком с картошкой.

В туалете тоже не все прошло гладко. Не упал, не убился, и на том спасибо. Душ принимать не рискнул, умылся, во время чистки зубов расслабился и травмировал десну. Пьер Ришар с его невезением нервно курит в сторонке.

Выйдя, опять же под присмотром Клыка, отправился завтракать. Сегодня дежурным по кухне был Погосян, любящий кулинарные изыски, и нас ждала долма — голубцы в виноградных листьях.

— Че с тобой? — вытаращил глаза Мика.

— Ноги не держат, — повторил я для всех, — предупреждал же: когда переутомляюсь, меня на следующий день может срубить.

Я потянулся к чайнику, но Клыков за мной поухаживал, плеснул чаю в чашку. А вот есть было страшно: вдруг подавлюсь? Может, ну его, и правильнее сегодня голодать?

Взревевший живот со мной не согласился, и я принялся медленно и очень осторожно, маленькими порциями жевать.

За пять минут до выхода к нам заглянул Димидко — поинтересоваться, как я. Неодобрительно покачал головой, но обвинять в том, что я наркоман, как во время прошлого отката, не стал. Видимо, решил, что гениальность граничит если не с безумием, то с некоторыми странностями.

Потом Клыков принес мне в комнату воду, недоеденную еду, и все ушли, оставив меня одного, и я впервые в жизни на своей шкуре испытал, как же тяжело инвалидам и всяким парализованным!

Но у меня был телефон, и я смотрел сериал про футбольного тренера, который с нуля поднимал команду. И поднял! Все почти как у нас, даже трикстер есть, на Гусака похожий. Но был нюанс: я постоянно ронял телефон и, переворачиваясь с боку на бок, умудрялся биться о стену локтями или коленями. Представляю, как бы мне было весело, если бы такой откат догнал меня после матча в гостях, когда куда-то надо ехать. Тащили бы меня на себе по очереди, а потом — статья в прессе: «Посмотрите, как Нерушимый нажрался, празднуя победу».

В общем, день прошел, а ты все жив.

Вечером парни принесли вести, что Левашов влился в коллектив, скорее нет, Димон вел себя так, словно от нас и не уходил, правда, его появление расстроило Жеку. Пока они ужинали и до отбоя я читал новости, дабы потешить тщеславие. Журналюги как-то прознали про Микроба, правда, тему не раздули: промелькнула новость в заголовках и стухла. Не хватало еще, чтобы Федора в прессе полоскали!

Что ж, мы становимся знаменитыми, нужно привыкать. А еще, кроме меня и Погосяна, стали писать о таланте Димидко. Риторика резко изменилась, теперь нам пророчили не вылет во Вторую лигу, а вышку — с таким-то тренером!

Но больше меня удивило не это, а фотография Дарины, разворачивающей параплан, и заголовок: «Люди-птицы». В статье писалось о парапланерном спорте и о том, что небо — это любовь с первого полета и навсегда.

Выходит, пригласив Дарину полетать, Мика подарил ей небо? Сам слился, а ей понравилось, и она подсела на парапланеризм?

Следующий день, воскресенье, прошел обычно: ушатывание — обед — двусторонки. Левашов выскакивал из штанов, доказывая, что он велик. Жека пытался выпендриться, что он круче. В двусторонках их поставили в разные команды, меня — с Левашовым, и мы выиграли со счетом 1:0 — больше благодаря мне, конечно. Гол забил Гусак, которого готовили как замену Микробу.

А вечером, помимо того, что, когда мы придем домой, там будет Микроб, меня ждал сюрприз.

Мы с парнями выползли полуживой вялой толпой и с максимальной скоростью устремились домой, к Микробу, который уже, наверное, заждался, и тут меня окликнули знакомым женским голосом, от которого по позвоночнику прокатился холод. Я обернулся и заметил высокую девушку в длинном сером плаще.

Я отстал от парней, махнул остановившемуся Погосяну, чтобы уходил. Увидев Лизу, он набычился и сплюнул, но послушался, потрусил прочь.

Мы с Лизой замерли друг напротив друга.

— Привет, — сказал я.

Лиза ринулась навстречу, обняла меня. Я так и остался молча стоять. Что это? Зачем? Я сосредоточился я на ее желаниях: обнять и не отпускать. Больше всего на свете она хотела, чтобы я был в ее жизни.

— Прости меня, — всхлипнула она.

«Бог простит», — подумалось мне, но я промолчал.

Она прижалась тесно-тесно.

— Я… не могу без тебя.

Я осторожно взял ее за руки, отстранился и сказал:

— Можешь, Лиза. Мало того, тебе без меня будет лучше, и ты сама это понимаешь. Вот сейчас перетерпишь — и все наладится.

Ненавижу женские слезы! Но Лиза избавила меня от них, посмотрела с тоской, обняла взглядом.

— Я тебя… Люблю. Я осознала, какую совершила ошибку.

Вот теперь — мне бы не сорваться, не сграбастать ее и не уволочь в пещеру, как первобытный человек. Она ведь не лжет. Вздохнув, я по возможности спокойно прочел ей лекцию об эндорфинах, что они заставляют влюбляться людей, которые совершенно друг другу не подходят, и, если не идет, правильнее переломаться на начальном этапе отношений, чем мучиться всю жизнь.

Только бы она не начала канючить и истерить!

Не начала, опустила голову, убрала руки в карманы, скривилась. Она злилась, что ее отвергли, но, когда ехала сюда, не исключала такой вариант и была более-менее готова. Сейчас больше всего на свете ей хотелось врезать мне за пережитое унижение. Это хорошо, это правильно. И ничего она не осознала, и не раскаялась, а просто хотела, чтобы было хорошо, как раньше.

— Езжай домой, Лиза. Все кончено. Я не держу на тебя зла.

Я развернулся и зашагал прочь. Хотелось бежать от своих желаний, чтобы не проявить малодушие, все-таки мало времени прошло, и не заросли те места, откуда я с мясом вырывал узы, нас связывающие.

Парней я догнал, когда они входили в квартиру. Все налетели на Микроба, жали ему руку, подбадривали и, предупрежденные мной, не расспрашивали о личном, вели себя так, словно он не прыгал с моста и в дурке лежал, а просто болел. Федор ждал меня, пожал руку, и мы вышли на балкон.

— Ты как? — спросил я.

— Да рубит еще от транков.

Я подробно описал, как лечиться с помощью внутреннего огня, Микроб прямо здесь попытался его разжечь, но лишь вспотел. Видимо, те же транквилизаторы не давали душе развернуться, и так быстро их из организма не выведешь, они накопительного эффекта.

— Мне Погосян донес, что к тебе Лизка приехала, — сказал Микроб. — Надеюсь, ты не помирился с этой дрянью?

Я мотнул головой.

— Нет, держусь. И не помирюсь.

— Ломает? — грустно констатировал Микроб.

Кивнув, я подумал, что вот еще одно подтверждение наркоманской природы любви: переломался, вроде отпустило, увидел объект привязанности (получил дозу) — и снова больно. И не в силе/слабости духа здесь дело — в зависимости от существа. «Чингиз-хан и Гитлер купались в крови, но их тоже намотало на колеса любви». Хотелось нажраться, но делать я этого не стал, а просто завалился спать, благо после адских нагрузок спать хотелось всегда.

7 мая 2024 г, Михайловск

Перед выходом на поле Димидко увидел, что мы расслабились, и устроил нам прокачку, напоминая матч с «Нефтяником», когда противник нас недооценил.

А я это еще с прошлой жизни помню, джиу-джитсер наш, тренер Ризваныч, все время напоминал, что даже самый захудалый противник может держать козырь в рукаве.

Но парни слушали да ели, многие били копытами — в поле рвались, уверенные в быстрой победе.

О, как нас встречали трибуны, когда мы выбегали в поле! Давно такого беснования не видел. Все-таки мы выросли в глазах болел, одолев превосходящую в мастерстве команду, да без одного из лучших игроков. Сегодня Микроб тоже не вышел, но я был уверен, что Гусак справится, уверенности и безбашенности ему было не занимать.

Когда начали выбегать тюменцы в традиционной для гостевых матчей форме — черных трусах, черных футболках с эмблемой на груди, наши болелы даже их не освистали, чтобы силы не тратить. В этой реальности команда звезд с неба не хватала, но все-таки уверенно держалась в Первой лиге.

Черный цвет визуально уменьшает предмет, а когда и сами футболисты не великаны, то выходило, что наши в бело-серебристом по сравнению с гостями — просто богатыри.

И то ли показалось, то ли так и было, но гости будто заранее смирились с поражением. Они, конечно, не сели на траву в ожидании конца матча, но и не рвали жилы и не особо огорчались, когда пропускали мяч. А мы дома и правда хорошо рубились. И болельщики на трибунах — наш двенадцатый игрок на поле. В общем, было у нас очевидное преимущество.

И стало понятно, почему Саныч нас накачивал на установке. Он боялся, что парни будут лениться, не добегать, не доигрывать эпизод, не биться за мяч. Мол, ну отдали мяч, ну ошиблись — сейчас без нервов и всякого напряжения вернем его, исправимся. Не попали по воротам — забьем в следующий раз.

Не знаю, как это было видно с трибун, но я видел так, и этот нездоровый пофигизм передался мне.

Подобрав медленно катящийся к воротам мяч, я сделал пас левому крайнему, Гусаку. Он остановил мяч, пропустил мимо очередного «геолога», изящно переправил круглого на другой фланг. Причем делал он это без напряга, играючи, будто танцуя.

Еще два таких точных паса, и вот уже почти все наши вблизи их штрафной площади. Но вместо игрового азарта они начали лениво перепасовываться, лишь изредка выстреливая собой в промежутки между защищающимися, а потом возвращаясь в линию. Даже Погосян тормозил! А ведь никакой жары, как в Фергане перед дождем!

Димидко бегал туда-сюда вдоль стадиона и орал, махал руками. Я крикнул защитникам, чтобы хоть они показали класс, и Матвеич с Колесом побежали, Думченко рванул следом.

У нас в центральном круг остался один Клыков! У него вообще импровизировать получалось не очень, но на своей позиции он отыгрывал отменно.

Защитники наши почувствовали слабину противника и устремились в атаку, чтобы забить редкий для них гол. Матвеич и Колесо так вообще были напами и молодость вспомнили, утирая носы молодняку. Еще в центр сместился скоростной Бурак. Что ему делать в толкучке у ворот? А вот если вдруг мяч отскочит и тюменцы попытаются устроить быструю атаку, как когда мы забили третий гол в Фергане, так Бурак как раз догонит мяч, отберет, а в крайнем случае дернет за футболку или просто завалит противника подножкой. Ну и пусть желтая карточка, зато опасности нашим воротам не будет.

Опасности и не было, и я чувствовал себя зрителем.

Наши прошли по флангу, выбили мяч на угловой. Тут же разыграли, кинули верхом в штрафную… Погосян! Удар…

Трибуны взревели, предвидя гол. Но нет, мимо — мяч пролетел в метре от штанги.

Теперь тюменцы подавали от ворот. Но только выбили — тут же Матвеич с Колесом кинулись на одного, стиснули в коробочку, мяч отобрали, и снова все наши впереди пытались взломать оборону.

Удар издали! Ну? Я вытянул шею, но не увидел, что там.

Штанга, черт! Мяч отлетел в поле, и снова началось плетение футбольного кружева со смещением, сменой мест, рокировками всякими, с крестным ходом с оставлением мяча… О, уже и пяточки пошли.

Вальяжный футбол, блин, и академики с тросточками!

Правильно тренер на нас собаку спустил. Правда я ни при чем, потому что в воротах. Или мне тоже вперед пойти? Типа создать численное преимущество на локальном участке поля? Димидко оглянулся, ткнул пальцем мне в грудь, напоминая об опасности счета, и что если вдруг кто ошибется, то последний — я. Погрозил кулаком для острастки.

— Игра заканчивается, когда свистнет арбитр, — орал он. — Так что не дай вам футбольный бог расслабиться на последних минутах! Ой, что я тогда устрою…

Выходили на второй тайм под редкий свист, гул и нестройные кричалки «Нужен гол! Нужен два! Нужен Кубок УЕФА!» А то мы не знаем, как нужен гол! Или два! Дома же играем, тут сам бог велел, преимущество тотальное, а мяч в ворота не идет. Бывает такое, потому что мяч круглый, а поле прямоугольное, а в воротах еще огромный парень с длиннющими руками. Кажется, если раскинет их — от штанги до штанги достанет.

Но накачка, как обычно, чуток помогла. Наши забегали резвее. Резко активизировались фланги. И как бывает в такой игре — наши забили внезапный гол. Пяти минут не отыграли — а уже гол! Причем все было стандартно. Защитник кинул мяч направо, несущийся во весь опор правый крайний, Бурак, тут же переправил налево, а левый краек, Гусак, еле догнав мяч у самой лицевой линии, не глядя пульнул его в центр штрафной площади, где набегающий наш «столб» Рябов просто подставил голову. Гол! Классика! Ну наконец-то! 1:0, мы повели!

И сразу все успокоились. «Геологи» решили, что они уже проиграли, и теперь главное — красиво отбиваться от сильного соперника. А наши будто поняли, что игра закончилась, счёт в нашу пользу, и можно опять не напрягаться.

Только не все успокоились. Вон, как ломится вперед Жека с мячом в ногах — доказывать, что он круче Левашова. Как это его упустили? Обычно же вдвоем наперерез кидаются. Сколько там от центра поля до штрафной? Секунды три?

Бух! — выстрелил Жека.

Бум! — попал в перекладину мяч. Наши обстучали уже и обе штанги, и перекладину. Заколдовали, что ли, их ворота?

Вон снова выстроились наши вдоль штрафной и принялись обстреливать издали. Получилось что-то вроде тренировки для их вратаря. А он неплох! Или просто поймал кураж, бывает такое. Я даже укол профессиональной ревности ощутил: отбивает, ловит, выкидывает в поле, снова ловит. За какие-то пять минут раза три он отбил, раз пять мяч угодил в створ. Черт, да по закону вероятности как минимум дважды должны были попасть!

И тут после очередного удачного вроде удара под перекладину, самыми кончиками пальцев вратарь вынес мяч на угловой…

Ха… Я глянул на Саныча. Он раздраженно махнул рукой — мол, сам думай. Ну, я подумал. И рискнул — побежал в штрафную создавать массу и преимущество. Тут уже быстрый розыгрыш не нужен. Тут надо долго прицеливаться и прикидывать, какой удар будет лучше.

В штрафной началась толкотня. Арбитр свистнул, делая замечание, чтобы — без рук.

Мяч откатился ко мне, я разбежался, ударил… Мяч, провожаемый взглядами сцепившихся в клинче игроков, перелетел штрафную площадь…

Всё? А нет, не всё. Он четко пошел на голову Матвеича. А он не стал бить по воротам, но это и не его дело, в конце концов. Его дело — защищать свои ворота. Потому он ударил головой в мяч и вернул его чуть ли не через всю штрафную площадь.

От боковой линии вдруг рванул к мячу правый защитник, Думченко, и лупанул головой в противоход рванувшемуся навстречу вратарю. Гол! Красивый! Трудовой! Первый гол Думченко за все время в нашей команде!

На трибунах грянули смех и аплодисменты — им красиво и необычно, потому что поучаствовали защитники. Да еще и вратарь не просто постоял в центре штрафной, но и начал голевую комбинацию!

Думченко вдохновил нападающих и полузащитников на подвиги. Наши нападалы и полузащи поняли, что можно пополнить личный счёт, задавили попытки противодействия, заперли противника на линии штрафной, и давай и так изгаляться, и эдак. И удары, и обводки, и разные стеночки.

Красиво. Даже издали — красиво. Надо будет потом еще посмотреть повторы.

И… Что? Свисток? Вроде не было нарушений?

А-а-а… Конец матча.

Поле я покидал со странным ощущением. Выиграли мы достаточно легко, красиво. Но казалось, что где-то недоработали.

А Сан Саныч в раздевалке обозвал нас академиками с тросточками. Спрашивал, не мешали ли цилиндры бить головой…

— Саныч! Мы выиграли! — не понял его придирок Погосян.

— Да вы должны были десять забить! Полный стадион болел, а эти тут тренировки организуют, в квадраты играют, стеночки показывают… Был проход с паса пяткой? Не было. Был гол после стеночки? Не было.

— Тренер, мяч не шел… Но выиграли же! — поддержал Погосяна Колесо.

— Выиграли, выиграли… Но с другой стороны — это как поглядеть. Мы же не только за голый результат, правда? Мы же еще и за красивый футбол! А что мы сегодня видели на поле? Помните мультфильм «Как казаки в футбол играли»? И там такие джентльмены в цилиндрах и с тросточками красиво передвигались и изящные позы принимали. Это вам просто повезло, что казаков не было.

Казаков не было. Были «геологи».

Домой пришлось прорываться сквозь поджидающую нас толпу болел. Нам жали руки, тянулись, чтобы до нас дотронуться, кто-то сунул мне шоколадный батончик «Спорт», с машинкой на этикетке. Стало тепло и уютно — детство вспомнилось.

Мы улыбались, останавливались, чтобы ответить на рукопожатия, расписывались на футболках и плакатах с нашими физиономиями. Кто, интересно, подсуетился и напечатал их? Или фарца поняла, что на этом можно заработать?

О, а вот и я ловлю мяч в полете. Расписываюсь на нем мальчишке лет десяти и думаю, что, надо же, — мои фото дети вешают на стены, я — пример для подражания.

— Саша, я люблю тебя! — донесся хриплый женский вскрик — не Лиза, просто какая-то фанатка.

— Хотеев, когда в поле? — обратились к шагающему с нами Микробу.

— Скоро, — обнадежил он и ответил, вскидывая кулак: — Дадим миру огня!

— Ог-ня! Ог-ня! — скандировала толпа.

Взмыл и затрепетал на ветру флаг с Прометеем.

В общем, домой мы добрались после девяти не то чтобы усталые, но точно не бодрые. Позавтракали и завалились спать.

Восьмое мая обещало быть обычным тренировочным днем. Мало того, мы и девятого вместо парада планировали тренировку, потому что Левашова нужно вливать в коллектив, Микроба реанимировать, ведь десятого игра нам предстояла сложная — с московским «Торпедо», фаворитом сезона. Год назад они вылетели из вышки и теперь рвали жилы, чтобы попасть обратно. Надо отдать должное, успешнее нас. Из семи проведенных игр у них четыре победы, две ничьи и один проигрыш, итого 10 очков. У нас же — перенос игры в первом туре, три поражения, три победы, 6 очков.

Вообще сложно придется наверстывать, Микроб-то с «Торпедо» играть еще не выйдет, он тупит знатно из-за таблеток, ему неделю с них соскакивать, и никак не помочь, сам себя лечить он не может — по той же причине. Так что, возможно, мы продуем — «лучшего»-то я могу использовать только одиннадцатого.

Вспомнился тренер «Торпедо», в нашем мире покойный Юрий Тишков, который приглашал меня в команду в прошлом году. Вот и…

Мы все сидели за столом, завтракали, когда заверещал дверной звонок. Погосян аж чаем подавился. Клыков, сидящий с краю, потопал открывать.

— Опять мужики весь сахар сожрали? — предположил юный вратарь Саенко, который понемногу начал вливаться в коллектив. — Просить пришли?

— Саня, это тебя, — сказал Клыков, и его интонация мне не понравилась.

— Кто? — спросил Микроб.

Я поднялся и зашагал к выходу.

На пороге стоял мужик средних лет в камуфляжной форме, с капитанскими погонами.

— Здравствуйте, чем обязан? — спросил я, и в душе шевельнулось неприятное предчувствие.

— Военный комиссар Иван Зябликов, — представился он и протянул листок бумаги. — Ознакомьтесь, пожалуйста, и распишитесь…

— Повестка в военкомат?! — Я вытаращился на документ, где были вручную вписаны мои данные. — Это какая-то ошибка! У меня отвод по указу товарища Горского!

— Ознакомьтесь, распишитесь. Если произошла ошибка, это выяснится в военком комиссариате.

Глава 11. Без меня меня женили

Я прочел повестку внимательнее. Да, это я, Александр Нерушимый, адрес тоже мой. «Приказываю вам явиться 08. 05. 2024 г. к 15.00 в Михайловский военный комиссариат к начальнику 3-й части по вопросу воинского учета. При себе иметь: воинский документ и паспорт. За неявку без уважительной причины или уклонение от явки будете привлечены по закону».

Странно. И весенний, и осенний призыв прошли. Обычно вызывают за три дня, чтобы призываемый мог скорректировать свои планы. Я имею полное право оспорить правомерность этой повестки. Но были и положительные моменты: недолго мучиться неведением, все прояснится уже сегодня.

Военный комиссар повторил содержание повестки вслух и протянул ручку:

— Распишитесь.

Оставляя подпись, я уточнил:

— Это ведь еще не отправка на службу? Просто сверка данных?

— Именно так, — кивнул комиссар, протянул планшет, где я оставил отпечаток пальца на странице с фотографией повестки. – Всего доброго.

Я уставился ему в спину, не решаясь войти в квартиру. Но осмыслить происшедшее мне не дали, высунулся Погосян и спросил:

— Чего надо этому черту?

— Это военный комиссар, принес повестку для вашего мальчика, — криво усмехнулся я.

Клыков, который стоял под дверью и все слышал, возмутился:

— Бред! Бардак и бред! Есть же указ, где черным по белому написано, что футболисты приравниваются к студентам и освобождаются от воинской службы! – Он сразу же нашел указ в Комсети и протянул телефон мне.

Я отлично помнил тот указ, но для приличия еще раз прочел, вернул мобильный Клыку.

— Да забей, — успокоил Погосян, — че-то там напутали, мы ж все токарями-слесарями на заводе числимся. Сходишь, они убедятся, что накосячили, и дальше продолжишь играть.

На самом деле все может быть гораздо хуже, потому что таким способом ЦСКА брали в команду лучших игроков, если те не хотели оставлять свои команды по-хорошему. Вдруг это не просто ошибка, а генерал Ахметзянов руку приложил? Генерал генералу глаз не выклюет, а ЦСКА и «Динамо» — дружественные команды.

Или я зря себя накручиваю, и Погосян прав? И ведь я ничего не смогу сделать, если меня захотят забрать! Раньше Тирликас прикрывал, а теперь… Черт, черт, черт!

Хотелось кого-нибудь ударить.

— Пойдем жрать, — предложил Погосян. – Скажи спасибо, что сегодня уже все узнаешь.

Мика вернулся за стол и возмутился:

— Прикиньте, Неруша в военкомат вызвали! Охренели совсем.

— Тогда нас всех должны вызвать, — сказал Микроб, — или кто-то из вас уже служил? Почему именно его?

— Может, потому что он совсем неместный, из Кунашака, — предположил Саенко. – Напутали что-то.

— Вот и я говорю: напутали! – провозгласил Погосян и шумно отхлебнул чай из чашки.

А в моем сердце поселилось дурное предчувствие: нет, все не просто так. Конечно, Семерка уверяла, что вряд ли меня будут заставлять делать что-либо против воли, но прослеживалась слишком явная заинтересованность мной.

На тренировку я все-таки пошел и сегодня впервые не сдох — наконец восстановил форму после месяцев в СИЗО, потом погонял молодняк, Васенцова и Саенко, – тренера для вратарей Саныч уволил. Вдруг мне придется оставить команду, и как они без меня? Ясно как – проигрывали все время и теперь проиграют. Или Микроб, как в себя придет, спасет ситуацию?

Вряд ли, он еще не умеет удерживать внутренний огонь, да и главный наш козырь — моя способность «лучший в мире», а она больше никому не доступна.

А после обеда я отвел в сторону Димидко и молча предъявил повестку. Саныч вытаращился на нее и выругался. Еще выругался, сжал кулаки, перевел взгляд на меня.

— Что это значит?

— То и значит. Скорее всего, ошибка, но после того, как на меня пытались повесить заговор, я ничему не удивлюсь.

С минуту мы стояли молча. Димидко раздувал ноздри и аж покраснел от ярости, но ни он, ни я не могли как-то повлиять на ситуацию.

— Без тебя мы провалимся, — сказал Димидко.

— Не факт, — парировал я. – И не факт, что меня загребут, указ-то…

— Срали они на тот указ! У каждого такого указа по десять подпунктов, которые не афишируются, и их можно как угодно крутить в свою пользу.

В нашем мире такое часто практиковалось, особенно – в последнее неспокойное время.

— Короче, поучи еще вратарей. Перед смертью не надышишься, но… — Он вздохнул и добавил почти жалобно: — …вдруг и правда ошибка.

Васенцова и Саенко я гонял с особым остервенением, жалея, что не могу им передать часть своей силы. Бедолага Саенко через час отработок падений лег на газон и простонал:

— Не могу больше.

До трех дня оставался час. Я без спешки принял душ, потом позвонил Семерке, чтобы спросить, что происходит и к чему готовиться, но трубку она не взяла. И через пятнадцать минут, и за пять минут до визита к военкому тоже не взяла.

Что ж. Наполненный гневом праведным, я отыскал кабинет начальника с табличкой «Кубиков Н. И.», постучал. Из-за двери донесся зычный бас:

— Входите!

Я переступил порог, остановился в середине комнаты и отчеканил:

— Нерушимый Александр прибыл по врученной сегодня повестке.

Помнится, в юности нас гонял в военкомат военрук, проинструктировав, как вести себя перед комиссией. Стоишь ты в одних трусах посреди комнаты перед незнакомыми людьми, точно раб на невольничьем рынке. Ошибешься в формулировке – «Пошел вон!» Не можешь сказать, в каких войсках хочешь служить – опять «Пошел вон» — и жди полчаса.

Сегодня все было не так, неправильно, без комиссии. Майор Кубиков, осмотрев меня с головы до ног, не спешил что-либо говорить. А на языке вертелось: «Надо было войти в трусах»?

Наконец майор набрал кого-то по внутренней связи и сказал:

— Антон Иосифович, зайдите, пожалуйста. – А мне кивнул на стул напротив своего стола. – Присаживайся.

Даже так?

— Позвольте поинтересоваться…

Прервав меня, отворилась дверь, и в кабинет вошел еще один майор – низкорослый, круглолицый и кряжистый. Чуть раскосые глаза, нитка плотно сжатых губ. Кубиков глянул на меня, все так же стоящего посреди кабинета, и удалился.

Вошедший воцарился за столом, открыл лежащую на нем папку – вероятно, мое личное дело. Чуя неладное, я сосредоточился на его желаниях и услышал уже знакомый белый шум. Твою мать, бээровец! Черт побери! Я засветился при побеге, и теперь скрывать способности нет смысла.

Это что же, конец моей футбольной карьеры?

— Присаживайся, — сказал теперь уже этот майор, как бы намекая, что разговор пойдет в неофициальной обстановке, почти на равных. – Александр Нерушимый, 2004 года рождения.

— Позвольте поинтересоваться, — сказал я теперь ему, — существует указ товарища горского от 24 февраля 2023 г, что в связи с участием нашей сборной в чемпионате мира по футболу, футболисты Высшей, Первой и Второй лиг освобождаются от несения воинской службы. Опираясь на этот указ, я смею предположить, что произошла ошибка.

Теперь уже ясно, что ошибки нет, но как-то же надо свои права обозначить.

— Никакой ошибки нет. – Он протянул мне распечатку какого-то документа. – Вот этот указ, ознакомьтесь внимательно.

Я уже примерно знал, что там увижу. Скользнул взглядом по знакомому тексту и остановил его на подпунктах, которых не было в общем доступе.

«Действие закона не распространяется:

на время проведения военных действий, в случае чрезвычайных происшествий, гражданских волнений в стране, а также любых событий, угрожающих безопасности и стабильности Родины;на граждан категорий А1».— Предвидя твой вопрос, вот, — сказал майор и положил на стол еще документ.

«Положение о статусе граждан категории А1».

Я прочел его. Гражданами категории А1 являются люди со скрытыми или явными способностями, пока не подтвержденными наукой, будь то физические или психические возможности, в разы превосходящие таковые у обычных граждан. Далее следовал список умений, явно не полный, потому что заканчивался он «и так далее».

Место на столе занял следующий документ, содержание которого майор воспроизвел по памяти:

— В виду опасности, которую вольно или невольно способны представлять граждане категории А1, данные призывники, вне зависимости от пола и прохождения воинской службы ранее, призываются исключительно в специально адаптированные спецподразделения, где проходят подготовку и инструктаж.

Я не чувствовал касания к своему разуму, но на всякий случай спрятал мысли о Микробе, своих талантах и Семерке, которая меня кое-чему научила, в белый мешок, — не хватало еще друзей подставить!

— Я не считаю себя гражданином категории А1, — спокойно сказал я.

Майор пожал плечами.

— Ты слишком много наворотил дел, чтобы отрицать очевидное. Есть закон, граждане обязаны его исполнять. Уклонение от призыва карается.

«На то особый отдел, на то особый режим, на то особый резон», — крутилось в голове.

— А что за специально адаптированные спецподразделения? – спросил я.

Представилась воинская часть, находящаяся далеко от мира и обнесенная высоким забором, где подобные мне содержатся примерно, как в тюрьме.

— Это секретная информация.

Антон Иосифович принялся заполнять, похоже, другую повестку, говоря:

— Прежде чем получить к ней доступ, ты должен пройти освидетельствование и подписать ряд документов. Все это произойдет по прибытии на место.

Я скрипнул зубами и по возможности спокойно сказал:

— Я отказываюсь становиться гражданином данной категории и считаю, что гораздо больше пользы принесу обществу, будучи на своем месте. А мое место – на воротах.

Напротив меня легла повестка. Мне надлежало прибыть сюда же 10. 05. 2024 в 9.00 с личными вещами и документами.

И что делать? Не подписывать? Не явиться, сославшись на занятость? Так под белы рученьки доставят. Надо предупредить Микроба, чтобы не злоупотреблял умением, а то и его постигнет та же участь.

Черт, черт, черт! Только из одной неволи вырвался, выдохнул, расслабился – и вот опять, теперь уже навсегда.

— Я не готов распрощаться с карьерой футболиста, — сказал я. – И подписывать ничего не буду, потому что не согласен с вашим вердиктом. Я – обычный человек, а не то, что вы мне приписываете!

Пусть доказывают. Если не докажут – обязаны будут вернуть в команду.

Майор вскинул бровь, сощурился и объяснил:

— Освидетельствование – не просто энцефалограмма, а вердикт компетентной комиссии. Поверь мне как ее председателю, тебя признают гражданином категории А1.

Хотелось передать привет генералу Ахметзянову, точно ведь его рук дело! Майор сверлил меня взглядом, я смотрел на него и чуял, что он не все сказал, есть у него какой-то козырь в рукаве, и в мыслях все вертелись слова Семерки о том, что к самородкам не применяют насилие. Но если вот это – не насилие, тогда что?

— В одном я с тобой согласен, — наконец снизошел до ответа Иосифович, — гораздо больше пользы Родине человек принесет на своем месте и занимаясь любимым делом.

Злой полицейский – добрый полицейский… Развел меня, как мальчишку! Кажется, я знаю, что он мне сейчас предложит, рассчитывая, что, напуганный перспективой службы в БР, я буду до потолка от счастья прыгать.

— В «Динамо» не пойду, — отрезал я. – Упекайте в эти ваши лагеря.

Майор снисходительно улыбнулся.

— Я хочу предложить кое-что поинтереснее.