Нерушимый-5

Пролог

Новый год мы договорились встречать всей командой в ресторане, но — с близкими, а потом должны были разъехаться по домам. Гребко пригласил жену с детьми. Клыков – матушку. Микроб – Леру. Жека и Игнат – незнакомых нам своих новых подруг. Левашов тоже грозился прийти с девушкой. А вот Дарина уехала к родителям, и Погосян, приготовивший ей подарок, загрустил. Льва Витаутовича тоже не будет, но, может, оно и к лучшему: парни опасались его и не смогли бы расслабиться в его присутствии.

Сегодня, 29 декабря, приезжает Лиза и пробудет со мной аж до третьего января с перерывом на первое, когда ей нужно нанести визит вежливости родителям.

Вчера выпал снег, и солнце слепило. Стоя на вокзале, я кутался в шарф, прятал под курткой розы и всматривался в лица пассажиров экспресса. А вот и она – в той самой соболиной шубе, в которой была на беспредельных боях, и такой же шапке. Ну точно Снежная королева!

Увидев меня, девушка помахала рукой, побежала навстречу, а за миг до того, как обняться, я вручил ей розы и увлек к стоянке. Щелкнул кнопкой сигнализации, открывая своего «москвича», повел задумчивую девушку к машине.

Что это моя машина, она поняла, только когда я усадил ее в салон и сел за руль. Посмотрела недоуменно.

— Саша, это чья? – она провела рукой по торпеде.

— Моя. Подарок за вклад в развитие отечественного футбола, — чуть улыбаясь, ответил я.

Она пару раз взмахнула ресницами и полезла целоваться.

— Вот это да! Вот так подарок! У нас теперь есть машина! И ты сам заработал! Горжусь тобой!

Ее глаза горели восхищением.

— У нас? – переспросил я, завел мотор и уточнил: — Ты сказала «у нас»?

— Ну а у кого? – Она отпрянула и принялась расстегивать шубу. – Мы же вместе, значит – у нас.

Я покосился на нее и попытался считать желания, но в ее голове был сумбур, и понять, чего она хочет, не получилось. Интересно, замуж – хочет? Одно ясно: мой успех ее очень порадовал.

С декабря я снял отдельную квартиру и переехал туда, хотя предыдущая осталась за нами, и мы там собирались с парнями. Ну а смысл ютиться?

Туда я Лизу и повез, она отправилась в душ с дороги, а я – на кухню. Откупоривая шампанское, я насвистывал под нос песню, которой нет в этом мире: «Самая красивая девушка в мире ходит голая по своей квартире. И ей хорошо-о», и тут дверь с грохотом и треском сорвало с петель. Я дернулся, упустил вылетевшую пробку и встретил ОМОНовцев, держа перед собой бутылку, истекающую пеной.

На меня нацелились автоматные стволы.

— Ни с места! На пол лицом вниз! – прозвучал голос, приглушенный шлемом. – При подозрении на опасность стреляю!

— Саша, что там? – донеслось из ванной.

Мысли пронеслись вихрем. Что происходит? Ошиблись?

— В чем меня…

— Лежать! – в голосе омоновца прорезались истеричные нотки.

Поставив шампанское, я поднял руки, осмотрел набившихся в комнату спецназовцев: шестеро, один у входа в ванную, еще сколько-то за дверью. Медленно-медленно лег, сцепил пальцы на затылке.

— И чтобы без штучек своих! – предупредил говоривший.

Что он подразумевает под «штучками»? Боевые навыки или… Или способности? При мысли об этом по спине пробежал мороз.

Меня обыскали, похлопали по карманам.

— В чем меня обвиняют? – поинтересовался я, уткнувшись носом в пол. – Произошла ошибка.

— Никакой ошибки нет, Александр Нерушимый, — прозвучал другой голос, вкрадчивый, не искаженный шлемом. – Мы очень надеемся, что ты сам нам все расскажешь.

— Руки за спину! — рявкнул командир ОМОНа.

Я подчинился. Щелкнули наручники.

— Встал! На выход!

Из ванной комнаты выскочила Лиза, замотанная полотенцем, с мокрыми встрепанными волосами, зажала рот рукой, шарахнулась обратно.

Меня толкнули в спину.

— На выход, я сказал!

Глава 1. Куда вы меня ведете?

— Что за беспредел? В чем вы меня обвиняете? – воскликнул я и получил тычок в спину.

Он придал мне ускорение и вытолкнул из кухни в прихожую. Кто-то схватил за шею, выволок из квартиры. Я вывернулся, рванул назад.

— Лиза, не…

Хотел крикнуть: «Не высовывайся, спрячься» — но получил кулаком в «солнышко», и слова застряли в горле. Разинул рот, хватая воздух. Меня поволокли вниз по ступеням. Со второго этажа – полминуты ходу, и я лихорадочно соображал, как быть.

Что случилось? Что за наезд?! А главное – что делать? Включать лучшего кого-то там и рвать когти? Так пристрелят, вон их сколько, и все вооружены. Если случилось недоразумение, и я покалечу ментов, меня за это посадят.

Но как смириться, когда там – Лиза, и хорошо если ее не тронут? Но она с ума сойдет, гадая, во что я вляпался.

А ведь действительно – во что?

— В чем меня обвиняют? – повторил я уже на улице.

Но мне не ответили, затолкали в автозак – я рухнул на пол, приложившись лбом к лавке – руки-то за спиной, не выставишь их. Аж искры из глаз посыпались.

Только уселся на лавку – автозак рванул с места, и я опять чуть не свалился, выругался. Ехали мы минут пять. Я и объяснение происходящему найти не успел, как уже выходить пора. Омоновцы вытащили меня из машины, словно я буйный или особо опасный, и в сопровождении трех милиционеров направились к зданию МВД.

Вопреки моим ожиданиям, вглубь ментовки мы не пошли, а начали спускаться в цоколь. Перед решетчатой дверью омоновцы остановились, передали какие-то бумаги ментам, и уже они меня завели в куцый коридор. Слева и справа были по две бронированные двери с окошками.

Камеры предварительного задержания, в нашей России именуемые Изоляторами временного содержания. Память подсунула информацию, что меня могут тут продержать двое суток, а потом должны либо отпустить, либо предъявить обвинение и отправить в СИЗО.

— Товарищ сержант, — обратился я к молодому менту, похожему на кота, — мне нужно позвонить.

— Не положено, — отрезал он.

В принципе, один звонок Тирликасу – и можно считать, что недоразумение исчерпано. Но не дают телефон, сволочи! Беспредел какой-то: ни обвинения, ни допроса по протоколу.

— Может, хоть вы расскажете, за что меня задержали? – спросил я у ментов.

— Р-разговорчики! — в голосе безобидного на вид сержанта прозвучала явная угроза.

— Придет время – узнаешь, — сжалился второй сопровождающий.

— Долго ждать не придется, — брякнул сержант.

Омоновцы, передав меня ментам, ушли, а те обыскали меня еще раз, отперли ближайшую камеру, сняли наручники и затолкали туда. В нос ударила вонь немытого сортира и грязных тел, аж глаза начали слезиться. Бронированная дверь лязгнула, отсекая от привычного мира, как пасть голодного монстра, рассчитывающего меня переварить.

Я осмотрел камеру. Возле двери – толчок, отгороженный от умывальника шторой. Три двухъярусные кровати с одной стороны, три с другой. Ни одной – у параши. Возле параши – длинный стол, где задержанный с подбитым глазом и в перекошенной майке хрустел огурцом. На нижней койке восседал здоровенный усатый цыган в цветастой рубахе и читал газету. Башка, как бочонок, шея бычья, усы смоляные, пузо – рюкзак альпиниста.

На койке напротив печалился растрепанный парень, похожий то ли на хипака, то ли на геолога, то ли на поэта.

— Ночью кипеш, днем кипеш, — с верхней полки прохрипел мужик, замотавшийся в одеяло, как в кокон. – И свет этот долбанный не гаснет, у-у-у! Когда ж я высплюсь!

Всего было восемь задержанных, я — девятый, пятеро спали, отвернувшись и накрыв голову кто – одеялом, кто — подушкой. Пришла мысль, что раз мне не выдали белье, значит, долго мариновать не планируют.

— Здорово, — буркнул я – трое не спящих кивнули в ответ и сразу же потеряли ко мне интерес.

В прошлый раз хотя бы понятно, за что меня задержали. Сейчас же – просто так, блин! Лизу еще напугали. Что в той реальности, что в этой менты охреневшие. Захотелось как-то их наказать. Шуйского натравить или Витаутовича. Нет, лучше Вавилова! Жаль я номера его не знаю. Хотя что это я, башкой приложился и совсем очумел. Лиза, наверное, ему уже звонит, и с минуты на минуту меня выпустят.

Не замечая того, я начал метаться по камере туда-сюда, как тигр в клетке.

— Не мельтеши. Голова кружится, — прогудел цыган, не отрываясь от газеты.

Я сел напротив пожирателя огурцов, облокотился о стол, подпер голову. Почему Вавилов ничего не делает? Или Лизу тоже загребли? Она уже десять раз могла позвонить деду!

Или с ней что-то случилось? Воображение нарисовало картину: красивая полуголая девушка только из душа, толпа вооруженных мужиков… Я мотнул головой. Нет, не посмеют, не девяностые на дворе. В конце концов, генерал Вавилов может просто не ответить на вызов: не слышит, спит, на совещании – да мало ли что.

Лиза обязательно дозвонится. Меня непременно отсюда выпустят.

Заскрежетал ключ в дверном замке – я встал, уверенный, что пришли за мной. Открыли бронированную дверь, решетчатую – пока нет. Появился уже знакомый молодой сержант с кошачьими глазами и похожий на мейнкуна, только кисточек на ушах не хватало. Прищурился недобро и рявкнул мне:

— А ну пошел на место!

Я опешил, сообразил, что они не по мою душу, сел, где сидел, сжал кулаки. Да что ж такое! Мейнкун указал на пожирателя огурцов с подбитым глазом:

— Кабанов! На выход!

Мужик вскочил, усиленно заработал челюстями и потопал к выходу с набитым ртом. Пытающийся уснуть жалобщик заворочался на верхней койке, застонал.

Когда меня повязали, назвали по имени, с чего я взял, что я тут по ошибке? У меня стадия отрицания? В голове не укладывается! Что такого страшного я мог сделать, что за мной прислали спецназ? По чьей наводке? А если это поклеп – кому я дорогу перешел?

Примерно через полчаса тот же мент-мейнкун пожаловал за мной. Теперь, помимо еще двоих в милицейской форме, с ним пришел тип, одетый по гражданке, похожий то ли на морскую свинку, то ли на вомбата – маленький, сбитый, какой-то пегий, в пигментных пятнах. Видя, как я вразвалочку направляюсь к выходу, Мейнкун скомандовал:

— Лицом – к стене, руки за голову, и без глупостей!

Я ощутил прикосновение к своему разуму и понял, что кто-то, скорее всего Вомбат, — одаренный, а значит, бээровец. И вот теперь надежда, что получится быстро отсюда выйти, скукожилась и забилась в тень. Что же стряслось, если подключили Безопасность Родины?

Как себя вести? Открыться ли, что у меня тоже есть дар, или пусть думают, что я простой парень, талантливый просто? Пока буду шифроваться, посмотрю по обстоятельствам. Я не стал сопротивляться вмешательству в разум, убрал лишние мысли, оставив недоумение и возмущение: меня, конопляного муравья, копытом в лоб, и кто?!

И снова обыск. Потом мы поднялись на первый этаж и, меня вывели из ментовки, мы обогнули здание и вошли в неприметную дверь с торца, тоже бронированную — я оценил толщину металла.

У входа — опять шмон. Затем – тесный предбанник и три двери, наводящие на нерадостные мысли: «Направо пойдешь – коня потеряешь, себя спасешь; налево пойдешь – себя потеряешь, коня спасешь; прямо пойдешь – и себя, и коня потеряешь».

Как же не хватает коня!

Мы направились прямо и оказались в небольшом медблоке. С меня наконец сняли наручники, чтобы серая молчаливая медсестра взяла у меня кровь – менты, все трое, аж в процедурный кабинет ввалились – а ну я заложника вздумаю брать? Потом эта же медичка подключила меня к какому-то аппарату, заглянула в ноутбук. Что она делает, я не видел. Защелкали клавиши, как зубы собаки, выкусывающей блох.

После этого меня сфотографировали, отсканировали сетчатку, сняли «пальчики». Хотелось прижать к стенке кого-то из ментов и вытрясти хотя бы статью, которую мне шьют.

Дальше, по идее, меня должны были сопроводить к следователю, где я наконец узнаю, что происходит. Но «по идее» не произошло. Все пошло через выхлопную трубу.

Когда закончили с осмотром, медичка встретилась взглядом с Вомбатом и исчезла, менты остались. Я снова ощутил прикосновение к разуму и изгнал лишние мысли. Читай: я до чертиков напуганный парень, который не понимает, что происходит.

Вомбат хмыкнул, поковырялся немного в моих мыслях и сказал:

— Тебя подозревают в изнасиловании и убийстве.

Тут я не сдержал возмущения, распахнул глаза.

— Что?! Вы в своем уме?! Зачем мне это, когда у меня девушка… И вообще кто вы такой?

Видимо, сильная эмоция шарахнула Вомбата, он скривился и исчез из моей головы, но вскоре снова там обосновался и перебил меня:

— А также в убийстве по предварительному сговору…

— Кого? Того, кого я якобы изнасиловал? Кто. Вы. Такой? По какому праву меня обвиняете?

— …сотрудничестве с английской разведкой, — все так же невозмутимо продолжил он.

Меня взяло зло, с трудом удалось сдержаться, чтобы не засветить способности. И тут дошло: это не допрос, Вомбат меня провоцирует и читает мысли, рассчитывая найти нужную. Все это попахивало бредом. Скорее всего, среди его обвинений есть истинное, на которое я должен отреагировать не негодованием, а страхом. Так читай мысли, Вомбат, я чист перед законом!

— А в контактах с инопланетянами не подозревают? – не сдержал иронии я. — Или там… с гремлинами, орками?!

Хлопнула дверь, и в процедурный вошел аж целый майор: двухметровый верзила в военной форме и при погонах, напоминающий Щелкунчика-переростка, ну, или персонажа, который вылез из «Майнкрафта» и очеловечился: голова, массивный подбородок и даже черепная коробка прямоугольные, вытянутый прямоугольник смоляной моноброви, руки – ковши экскаваторов.

Когда я сопоставил два и два и сообразил, почему меня загребли в ментовку, а работают со мной люди в военной форме, в душе будто оборвалась натянутая струна. Та струна, на которой держалась моя уверенность в своей правоте.

Это КГБ! Да еще и БР здесь. Что же такое мне шьют? Нецелевое использование способностей? Что бы ни шили, если очень хотят, обязательно пришьют. Причем так меня обработают, что я сам оговорю себя, друзей, вымышленных друзей, маму и папу, признаюсь в чем угодно, ведь не факт, что получится выдержать пытки, а эти товарищи ничем не брезгуют!

Вомбат глянул на кэгэбэшника снизу вверх. Верзила сказал так, словно меня тут не было:

— Прежде, чем допрашивать, нужно пропустить его через сканер, а потом уже…

— Что еще за сканер? – спросил я. – Вы издеваетесь? С кем я имею дело?

Они вдвоем уставились на меня. Я сосредоточился на их желаниях: Майор Щелкунчик был уверен, что я не самородок, а «его клиент», и хотел в этом убедиться, от Вомбата исходил уже знакомый белый шум, с каким я сталкивался, когда пытался услышать желания Витаутовича.

Вомбат бээровец, а Щелкунчик кэгэбэшник. По идее, мне должны были предъявить обвинение при задержании. Или случилось что-то действительно ужасное, что-то угрожающее безопасности Родины, а меня подставили, и потому теперь держат как особо опасного? Хрен знает, как тут с подозреваемыми самородками обходятся, но я ведь типа не он. И буду стараться выглядеть простым парнем. Не дурачком – дурачка валять смысла нет, они все обо мне знают…

Черт! И знают, что я – якобы сирота из глухомани. И историю мою проверили, а там что? Существовал ли Саша Нерушимый в этом мире? Есть ли у меня история?

Еще раньше я сам попытался нарыть информацию о себе: тот детдом, где я якобы воспитывался, действительно существовал, в списках выпускников я значился. Но ведь можно побеседовать с людьми, которые должны были меня знать! И тогда правда всплывет.

И еще Лиза. Очень надеюсь, что она из-за меня не пострадала.

— Скажите, девушка, которая была со мной, Елизавета…

— Проходит по делу как подозреваемая, — отчеканил Вомбат. – У вас в квартире обнаружен электронный носитель с запрещенной западной музыкой.

Сами собой сжались кулаки. Захотелось захохотать от злости. Ну и бред! Лиза любила джаз и софт-рок, где-то достала Армстронга, Паркера, а также «Скорпов», Бьонсе, Элвиса…

— Но это всего лишь музыка! – возмутился я. – Красивая музыка. Как Вагнер, Моцарт… они ведь тоже западные, что их теперь, не слушать?

Неужели они собираются меня осудить по такому ничтожному поводу?! Как-то мелковато для КГБ.

Вомбат повернулся ко мне спиной и обратился к Щелкунчику:

— Ты гля, говорливый какой! Давай на сканер его. – Он повернулся ко мне и успокоил: — Не дрейфь, это не больно и неопасно. Нам нужно понять, кто ты есть, от этого будем и плясать.

— Вы хоть скажите, что произошло и почему я здесь? Вот представьте, что я вообще не в курсе, а вы невинного человека прессуете.

Вомбат посмотрел, как на экзотическое насекомое, потом кивнул майору, и тот скомандовал ментам:

— Давайте-ка его в лабораторию.

Представилось стерильно-белое помещение, ящик с пыточными инструментами, электроды… Я мотнул головой, изгоняя из головы иллюзии. Нет. Скорее всего, они будут проверять, не одаренный ли я, а дальше со мной будет работать либо БР, либо КГБ. Витаутович говорил, дар можно вычислить с помощью энцефалограммы, и он проявляется у меня, когда я сам этого захочу. Сейчас — не хочу. Но вдруг организм сочтет ситуацию опасной для жизни и начнет спасаться с помощью дара?

Глава 2. Кто ты?

Лучше с КГБ иметь дело, они хотя бы обычные люди, а от бээровцев хрен знает, чего ожидать. Но сам факт, что мной заинтересовалось КГБ, не обещает ничего хорошего. Что же они раскопали? Изучили мое прошлое и поняли, что меня раньше не существовало?

Пока Вомбат не залез в мои мысли, я осмыслил опасности: если у меня нет истории в этом мире, то сто процентов в шпионы запишут. По сути это главная, угрожающая жизни опасность, и нужно выяснить, нашли ли людей, которые меня знали, и побеседовали ли с ними.

Если все обойдется (веры в это мало, но вдруг?), скрою дар, а когда Вомбат от меня отстанет, включу «Лучшего в мире оратора». Может, и получится повлиять на майора Щелкунчика, если мое дело, конечно, будет вести он.

Кэгэбэшник отпер дверь слева. За ней оказался кабинет, напичканный мониторами, датчиками, приборами непонятного назначения. В его центре располагалось кресло типа стоматологического, над ним крепилась штуковина, похожая на фарфоровый шлем великана.

Щелкунчик занял кресло напротив компов, включил один. Как только экран ожил и бросил на его лицо голубоватые отсветы, на «шлеме» вспыхнул светящийся ободок.

— Не нервничай, — сказал Вомбат примирительно. — Садись… то есть присаживайся в кресло. – Он повернулся к ментам. – Азаров, ты здесь, остальные – за дверь.

Два сотрудника вышли, остался мент-мейнкун по фамилии Азаров. Чего майор КГБ ментами командует? Это ж другое ведомство. В прошлой жизни я читал про противостояние КГБ и МВД, их то объединяли, то они враждовали. В этой реальности как-то не до них было, и я вопрос не изучал, но судя по тому, что я увидел: общие обезьянники, менты в услужении – после точки бифуркации конкуренция между ведомствами перетекла в сотрудничество, потому что появилась организация более закрытая и таинственная, чем КГБ – Безопасность Родины.

Я сел в кресло. Удобно устроиться не получалось: мешали сведенные за спиной руки. Колыхнувшись, «шлем» загудел и начал опускаться. Я думал, он полностью накроет голову, но нет — остановился в полуметре. Вомбат ощупал его, вытащил шнур. Потом шагнул к сейфу, набрал код и достал черную резиновую шапку, дырявую, как дуршлаг, с торчащими в разные стороны электродами и фиксатором для подбородка, соединил со шнуром. Я поморщился. Эта шапка, то есть электродная система, напомнила то ли атрибут из «Бешеного Макса», то ли девайс для БДСМ игрищ, только там на фиксаторе был кляп.

— Голову наклони, — скомандовал Щелкунчик. – И не нервничай, это просто энцефалограмма. Ты ничего не почувствуешь.

Я послушался, и он нацепил на меня электродную систему, хорошенько ее приладил, проверил контакт с телом и спросил:

— Алкоголь употреблял?

Я хмыкнул.

— Не дали, сволочи, даже глотка сделать. Кстати, шампанское было хорошее, дорогое.

— Это хорошо, что не пил. – Он сунул мне под нос бутылку с поилкой. – Это глюкоза. Ты не должен быть голодным.

Я сделал несколько глотков, уверенный, что как только они убедятся, что я не одаренный, все вопросы отпадут, и меня отпустят, ведь то, что происходит – не более чем недоразумение… А если нет? Что если я прокачался, когда лечил перелом ключицы, и они зафиксируют пробуждение дара?

Все равно должны отпустить, я ведь ни в чем не виноват, зря, что ли, у них дознаватели своей хлеб едят? Или если есть действие, то имеется и противодействие? На каждого дознавателя найдется свой пройдоха. Что если расколоть одаренного – та еще задача?

А если обнаружат у меня дар иного рода, какой ни у кого до меня не встречался? Что если распознают чужака и разоблачат? Сердце зачастило.

— Теперь попытайся не нервничать, — посоветовал Вомбат, враз сделавшись внимательным и заботливым.

— Думаю, это вряд ли получится, — честно признался я.

Чтобы я не отвлекался на Щелкунчика, с потолка опустился белый экран, отгородивший меня от раздражителей. Я никогда не проходил энцефалограмму, но и без слов моих пленителей знал, что ничего не почувствую. Чтобы успокоиться, подумал о том, как отсюда выйду, получив извинения. Потом и Лизу отпустят. Если, конечно, Вомбат не соврал, что ее тоже повязали.

Несколько минут я сидел, погруженный в свои мысли. Еле слышно шелестел кулер, что-то поскрипывало, шумно дышал Вомбат. Потом отгораживающий меня экран свернулся в рулон под потолком, я перевел вопросительный взгляд на Вомбата, который забыл обо мне и встал за левым плечом Щелкунчика, расшифровывающего показатели. Лица у них были непроницаемые, желания майора не считывались, он полностью сосредоточился на деле.

Минут пять они пялились в экран, и это время для меня растянулось в вечность. Наконец Вомбат разочарованно вздохнул и сказал Щелкунчику:

— Ты прав. Он ваш.

Я мысленно выдохнул. Верзила победно улыбнулся, больше всего на свете он хотел получить пять тысяч. Похоже, они поспорили на то, одаренный я или нет, и Щелкунчик выиграл.

— Ну и в чем вы там убедились? – закосил под дурачка я. – Что я ни в чем не виноват?

Мой вопрос остался без ответа. Вомбат пожал руку Щелкунчику и удалился, на меня даже не посмотрев. Щелкунчик затарахтел клавишами. Они что же, не собираются меня отпускать?

— Эй, вы обо мне не забыли? – напомнил о себе я. – Я, между прочим, ни в чем не виноват!

— Это еще надо проверить, — откликнулся Щелкунчик.

— Что вы на меня пытаетесь повесить?

Я занервничал, вспоминая методы сотрудников правоохранительных органов нашей реальности: главное раскрыть дело, а виновный ответит или невиновный – не так уж важно. Неужели они упустили из виду, кто директор моей футбольной команды, и что сам Шуйский опекает «Титан»?

— Дайте мне позвонить. Я имею на это право.

Щелкун наконец глянул на меня и осклабился:

— Вот побеседуем с тобой с глазу на глаз, полиграф пройдешь, тогда и решим, давать тебе звонить или нет.

Полиграф? Вот тут я и провалюсь, потому что в моей биографии нет ни слова правды. Я не терял память. Мало того, я изначально не Саша Нерушимый. Мне не восемнадцать лет, я не родился в селе Кунашак, у меня есть родители, я не детдомовский.

Черт!

Ожили знания, которые я почерпнул из многочисленных статей о детекторе лжи: обмануть его можно, только если тренироваться много месяцев. Я не то что не тренировался, а вообще смутно представляю, как обманывать полиграф. А вот агентов спецслужб натаскивали, потому они резистентны к таким проверкам.

А еще я читал, что есть от природы резистентная категория – патологические лжецы, которые говорят и верят, и в каждое слово вкладывают по огромному куску души. Если я включу «Лучшего в мире» и стану самым искусным лжецом, то есть шанс выпутаться. Но прежде, чем применить оружие последнего шанса, нужно попробовать договориться и попросить Щелкунчика связаться с Тирликасом или Шуйским, который, я надеюсь, заинтересован в том, чтобы я был на свободе и играл в футбол.

— Товарищ Шуйский может за меня поручиться, — проговорил я.

Хотелось продолжить, что от меня зависит судьба «Титана» и футбола в принципе, но увидев, как майор изменился лицом, я замолчал. Он посмотрел так, словно я сказал: «Хайль, Гитлер» — и зиганул.

Что-то я ляпнул не то. И желания майора считать не получилось.

Вот оно, ощущение «яйца над пропастью». Моя судьба зависит от того, есть ли у меня история в этой реальности. Станут ли заморачиваться и искать людей, которые меня знали раньше: воспитателей, соседей по детдому? Если да, мне точно кабзда, и «лучший в мире лжец» не поможет.

А если я не тот, за кого себя выдаю, то кто тогда? Правильно: западный агент. Возможно, и память у меня пропала как-нибудь под гипнозом, чтобы проснуться в нужный момент, когда услышу кодовое слово или увижу человека, который сработает триггером. И впереди меня ждут бесконечные допросы и, возможно, пытки, которыми никакие спецслужбы не брезгуют.

Из разверзшейся перспективы дохнуло могильным холодом.

Панические мысли разгуляться не успели: Щелкун обратился к сержанту Азарову, все это время простоявшему у выхода, кивнул на меня и уронил:

— Пункт два. На дознание.

Что за пункт? Не на допрос – а на дознание?! Вы ж убедились, что я не одаренный, а простой смертный! Да что, черт побери, произошло?! Угрожать Шуйским, рвать и метать, качать права было бессмысленно. Эти люди имели реальную власть, и плевали на закон и протоколы.

Если кэгэбэшники еще должны соблюдать правила, то как работают сотрудники БР, я понятия не имел. Ходили слухи, что они имели право пристрелить любого, кто им мешает.

Азаров сделал шаг ко мне.

— Встать, и без глупостей, — строгим голосом проговорил Азаров. — Понял – кивни.

Грустно улыбнувшись, я кивнул, покинул кресло. Щелкнули наручники. Но обрадоваться я не успел: руки теперь сковали впереди. Я думал, меня куда-то повезут или поведут, но мы просто преодолели пять метров: вышли из лаборатории и переступил порог кабинета, где я еще не был.

Тут витал дух пятидесятых: смотрели со стены Дзержинский, Сталин и Горский, который в такую компанию не очень-то вписывался. «Это все обман, что он был самым добрым царем, — запел Микроб в воображении. – Это все неправда, он правил огнем и мечом». В начале девяностых Горский устроил террор. Без террора страну было не спасти.

Огромный деревянный стол, крытый помутневшим от времени лаком. Кольцо всверленное в столешницу, чтобы пристегивать к нему подозреваемых. Шкаф с папками. Ноутбук. Камера на треноге, какую я видел в кабинете Джабаровой. Предположительно полиграф: преобразователь типа усилителя для колонок, от которого тянутся датчики. И напротив стола – ушатанный деревянный стул, который наверняка помнил допросы и признания двадцатилетней давности.

Сопровождавший меня Азаров встал у стены и окаменел, как андроид, перешедший в спящий режим. Больше всего он хотел побыстрее отсюда уйти.

— Можно? – я указал на стул – Щелкунчик, включающий ноутбук, кивнул и сказал нарочито вежливо:

— Да, присаживайся, Александр, твое дело буду вести я, майор госбезопасности Роман Августович Быков. — Наверное, все, что здесь происходит, пишется на камеры, вот он и стал вежливым до тошноты. — Дознание будет проходить в присутствии заинтересованного лица, сотрудника комитета Безопасность Родины, Глеба Олеговича Фарба. Чтобы сведения были более точными, вы пройдете полиграф – под наблюдением товарища Фарба. И лишь после того, как наши специалисты обработают полученные данные, вам будет предъявлено обвинение.

Быков направил на меня камеру и принялся ее настраивать. Его монобровь задвигалась — как огромная черная гусеница по лицу поползла.

Предъявлено обвинение… Вспомнился старый анекдот: «Фима, тебе пора домой». «Мама, я хочу кушать?» «Нет, Фима, ты замерз». Я не сдержался и выдал:

— По-моему, я имею право знать, что я совершил.

Я напрягся, готовый услышать обвинение, но Быков не спешил. Потеснив Азарова, в кабинет вошел Вомбат, то есть Глеб Олегович Фарб. Зачем он здесь? Будет мысли читать?

Похоже, они меня уже осудили, иначе попытались бы разобраться и не обращались бы, как с отбросом. Или меня специально держат в неведении, маринуют, чтобы я потерял контроль, и с помощью полиграфа вычислить, когда я солгу. Я невиновен, и мне нечего скрывать, кроме того, кто я и откуда. И если всплывет, что меня не существовало…

Хочу быть лучшим в мире лжецом! Пусть завтра меня расплющит откатом – это будет завтра. Сегодня мне надо выжить любой ценой.

Быков-Щелкун нацепил мне на грудь и живот пояса с датчиками, фиксирующими дыхание, шевельнул монобровью и прогудел:

— Если будут жать, скажи. – Он повертел в руках резиновый коврик, от которого тянулся провод, соединяющий его с полиграфом. – Встань!

Я поднялся, и он положил коврик мне под зад. Этот датчик регистрировал, когда очко жим-жим. То есть мышечное напряжение – мышцы непроизвольно сокращаются, когда человек лжет.

— Ничего не жмет, — ответил я, сел, поерзал.

Азаров-мейнкун пристегнул мои руки к стальному кольцу, ввинченному в массивную столешницу. Майор заявил безапелляционным тоном:

— Ложь – противоестественное состояние человека. Когда человек лжет, пусть каждый и делает это время от времени, он знает, что поступает плохо, и организм реагирует определенным образом: учащается дыхание, сердце бьется чаще… — Майор Быков говорил так, словно забивал гвозди в крышку моего гроба. — Разожми кулаки.

Я с трудом разогнул сведенные спазмом пальцы, и майор нацепил мне датчики на большой и указательный.

— Так что обмануть полиграф невозможно. Советую говорить только правду. Помни: сотрудничество со следствием облегчает вину.

«Вранье, — подумал я. – Обмануть можно кого угодно и что угодно, кроме себя и судьбы».

Может, в этом мире в общем доступе и нет информации, как обойти полиграф, но в моей реальности она была. К тому же, если бы детекторы лжи имели стопроцентную эффективность, то использовались бы более широко, и как основной способ получения информации.

— Кроме того, камера фиксирует малейшие изменения мимики. Когда человек лжет, мышцы лица реагируют определенным образом.

Да, обычный человек не обманет полиграф. Но лучший в мире лжец – запросто. Ощутив касание к разуму, я запретил себе думать о способностях.

— Я ни в чем не виноват, мне нечего скрывать, — ответил я.

— Это мы посмотрим, — проворчал Фарб, человек-вомбат.

— Отвечай кратко и честно, — все тем же голосом карающего божества продолжил майор, впился в меня глазами-буравчиками. – Сегодня декабрь?

— Да.

— Двадцать девятое?

— Да.

— Пятница?

— Да.

— Тебя зовут Александр Нерушимый?

— Да.

— Ты убил Джона Кеннеди?

— Нет, — я аж улыбнулся, хотя понимал, что он делает: задает пристрелочные вопросы, на которые ответы известны заранее, чтобы вычислить, как мой организм реагирует, когда я не лгу.

— Ты знаком с Шуйским Валентином Григорьевичем?

— Да.

— Вас связывали деловые отношения?

— Да.

— Ты был приставлен, чтобы следить за ним?

— Нет.

— Ты работаешь на разведку других стран?

— Нет.

Присутствие Фарба в моем разуме становилось все более явным. К чему эти вопросы? Они подозревают меня в шпионаже?

— Знаком ли ты с Вавиловым?

— Да.

— Состоишь ли ты в интимных отношением с Елизаветой, его внучкой?

Я ответил спустя секундное промедление:

— Мы любим друг друга.

— Выполнял ли ты поручения Вавилова?

К чему этот вопрос? Тоже пристрелочный, или…

— Нет. Мы встречались лишь два раза.

— Ты получил от него телефон марки «Енисей-22»?

— Да.

— Использовали ли вы для общения шифрованный канал?

— Нет.

— Ты знаешь других членов организации?

— Что?!.. Какой организации?

— Ты работаешь на иностранную разведку?

Ну вот, кажется, и приблизились к сути их претензий, третий раз вопрос звучит.

— Нет, — я встретился взглядом с Фарбом и отчеканил: — Я никогда не предавал и не предам свою Родину.

— Ты изнасиловал и убил Ольгу Новикову?

Это что еще? Опять пристрелочный вопрос?

— Не знаю таких.

— Ты причастен к теракту?

— Нет…

Вот оно! Произошел теракт, это как раз по части КГБ, но я тут каким боком? Что за теракт? Я ухватился за нить, ведущую к разгадке, и спросил:

— В Михайловске случился теракт?

Кэгэбэшник и бээровец переглянулись. Фарб что-то напечатал, майор Быков прочел. Подумал немного, перевел взгляд на меня и спросил:

— Ты причастен к взрыву поезда?

— Нет!

— Ты причастен к взрыву самолета?

— Нет!

— Тебе известно о гибели Шуйского?

— Нет… Что?!

— Ты имеешь отношение к его смерти?

— Нет!

Для пристрелочных вопросов это слишком смело. Неужели Шуйского убили? Я сложил два и два, вспомнил их рожи, когда попросил позвонить Шуйскому… Еще и КГБ… Да, все сходится. Но я тут каким боком? Шокированный догадкой, я оторопел.

Уловив, что мое состояние изменилось, Быков усилил натиск:

— Ты знал о конечной цели?

— Какой цели?

— Знаком ли ты с Тирликасом Львом Витаутовичем?

— Да.

— Он являлся твоим координатором?

— Нет. Координатором чего?

Тирликас здесь при чем?

И опять они переглянулись, уставились в экран ноутбука. Воцарилось молчание. И тут до меня начало доходить. Шуйского убили, и теперь гребут всех приближенных и подозрительных без разбора. Я – более чем подозрительный, Лев Витаутович – более чем приближенный, как и Вавилов. Все это время Фарб слушал мои мысли. Что ж, пусть. Не удержавшись, я представил вомбата, знаменитого тем, что продукт его жизнедеятельности напоминает кирпичи. А еще он способен задом задушить хищника, который сунет морду в его нору.

Фарб поморщился и исчез из моих мыслей, скривился, потирая висок, как когда болит голова. Видимо, ковыряться в чужих мозгах – занятие не из приятных.

Майор Быков заговорил, сменив тему допроса:

— Тебя зовут Александр Нерушимый?

— Да.

— Ты родился в селе Кунашак?

«Откуда мне знать, где я родился? Воспитывался там».

— Не знаю. Не помню, — пожал плечами я, и это была чистейшая правда. – Вы наверняка изучили мое личное дело и знаете, что я не помню свое прошлое.

— За год так и не вспомнил?

Кажется, мы приближаемся к теме, которая может меня утопить. Навалилась апатия. Скорее всего они узнали: Александр Нерушимый – синтетическая личность, иначе к чему такие вопросы? Но я так просто не сдамся. Пока есть ниточка надежды, буду бороться.

Вот только против фактов бессилен даже талант «лучший в мире лжец».

Глава 3. Чем честнее я вам отвечу, тем большим лжецом могу вам показаться

Когда меня окончательно запишут в шпионы, я просто исчезну без суда и следствия, и последние мои минуты будут мучительными. Футбольным фанатам скажут, что я предатель, и их любовь обратится ненавистью. Пройдет пара месяцев, и никто не вспомнит Александра Нерушимого, восходящую звезду отечественного футбола, «Титан» продует в Первой лиге, и…

Черт, я даже сейчас думаю о команде!

— Тебя нашли голым посреди Лиловска, хотя ты жил в Кунашаке. Что ты там делал? – начал Быков издалека.

— Откуда мне знать, я не помню.

Я сразу же подумал специально для Вомбата: «Наверное, я поехал туда поступать. А может, меня обокрали и опоили. Хотел бы я знать».

— Прошел год. Ты так ничего и не вспомнил?

Я представил себя никому не нужным сиротой, которого травили воспитатели и дети, сам в это поверил и ответил:

— Чувства. Там было плохо. Еще кровати помню, одна над другой. Лес. Не такой, как здесь. Сойдешь с тропинки в тень – комары сжирают.

— Почему ты не поехал в Кунашак выяснять, кто ты и что было раньше? – подал голос Фарб-вомбат.

— Наверное, потому что там было плохо, и мне подсознательно не хочется все это оживлять в памяти.

Вопросы стали другими. Если раньше Быков торопился и давил, теперь же мы беседовали «за жизнь» мирно и расслабленно. Почему они не говорят, что моя личность синтезированная? Аппарат обкатывают? Или и правда не проверили прошлые мои контакты, потому что не до того им? Майор взглядом указал Вомбату на экран ноутбука, тот прочел что-то и кивнул. Атака на мозг прекратилась, но я велел себя не расслабляться, потому что вопросы будут неудобные и неожиданные. И не ошибся.

— Твою мать зовут Валентина?

— Не помню, да, наверно, и не знал, — пожал плечами вжившийся в роль я.

Зачем у сироты такое спрашивать? Тому, кто не знал родительского тепла, подобные вопросы неприятны.

— Ты знаешь Димидко Александра?

— Знаю.

— Участвовал ли ты в незаконных боях без правил?

— Было дело.

— Получил ли ты деньги за это?

— Получил.

— Знал ли ты, что это незаконно?

— Знал. Но мне очень нужны были эти деньги.

— Где ты научился драться?

И снова прикосновение к разуму. «Ну откуда мне знать, когда я ничего о себе не помню? Может, был толковый физрук».

— Не помню.

Затем неожиданно Вомбат по-английски спросил, какой мой родной язык. Я ненадолго завис, мысленно перевел вопрос на русский и ответил на английском:

— Русский.

И опять по-английски:

— Где ты так научился играть в футбол?

— Не помню, — ответил я по-русски и добавил жалобно: — Можно вас попросить? Если вы узнали это, то не могли бы поделиться со мной?

— Минуту назад ты говорил, что тебе неважно прошлое. – Попытался поймать меня на лжи Быков.

— Да. Но одно дело поехать в Кунашак и все пережить заново, а другое – просто узнать от других людей.

— Как давно ты знаешь Тирликаса Льва Витаутовича? – спросил Быков.

— С декабря прошлого года.

— Какие отношения вас связывают?

Я ответил, как сирота, всю жизнь мечтавший о родителях:

— Я уважал его. Мне хотелось бы, чтобы у меня был такой отец. Как он относился ко мне, не знаю.

Я был лучшим в мире лжецом, и моя ложь проникала не только в разум, но и в душу. Я был так убедителен, что аж Вомбата пробрало, и на его лице промелькнуло сочувствие.

— Как ты относился к Валентину Григорьевичу Шуйскому? – продолжил Быков.

— С уважением. Он помогал нашей футбольной команде, — не покривил душой я.

— Состоишь ли ты в какой-то организации?

— Я комсомолец.

— Работаешь ли ты на врагов Советского Союза?

— Нет.

Подобных вопросов были сотни, они сыпались градом, но мне скрывать было нечего. А вот Фарб активизировался и копался в моих мыслях своими вомбачьми лапками – поначалу рьяно, потом – все более неохотно. Под конец допроса он вовсе перестал стараться, побледнел и массировал пальцами виски.

У меня у самого разболелась голова. Сколько времени прошло с момента, как начался допрос… то есть дознание? Три часа? Полдня? Какое сейчас время суток? Может, полночь уже, оттого и спать хочется. Вон, Фарб тоже с трудом подавил зевок. И руки затекли, я-то опереться о спинку кресла не могу, пристегнутый к долбанному кольцу. Конвоир мой Азаров, вон, прислонился к стене, ноги его не держат.

Когда все закончилось, Фарб и Быков уселись рядом и принялись анализировать, что я наговорил. Потом, наверное, наложили данные на видео с камеры, сопоставили мимику со словами. Я был совершенно спокоен, уверенный, что мою ложь нельзя распознать.

— Похоже, он честен, — вполголоса сказал Быков.

— Ага, честен буквально во всем! Не перебор, а? — Фарб усмехнулся. — О, ты не представляешь, как их натаскивают! Один даже меня провел. Если бы не свидетель, вышел бы сухим из воды.

Быков открыл второй ноутбук, поставил возле меня и вывел на экран фотографию пожилой краснощекой блондинки.

— Теперь, Саша, поговорим о твоем прошлом. Знаешь эту женщину?

Вот и наступил момент, которого я боялся. И ничего уже нельзя исправить. Но почему они так долго развлекались допросом и главное не оглашали? Меня не существует. Мне только год… Стоп! Не думать об этом. Держаться, успокоиться.

— Может, и знаю, но не помню, — ответил я и зевнул.

Быков включил видео. Краснощекая заговорила:

— Саша был сложным мальчиком, конфликтным, подраться любил. Никогда не уступит, со всеми спорит, и с нами, воспитателями. Слишком честный, все правду искал.

Она помнит меня ребенком?! Это что же, богиня позаботилась о моем прошлом, и у людей появились ложные воспоминания? Похоже, да, а значит, я спасен! Ощущение было, словно пальцы, сжимавшие горло, разжались, и я снова дышу! Наверное, от моих эмоций полиграф сошел с ума, но ничего, это нормально.

— Вспомнил? – обрадовался Быков и поставил запись на паузу.

Я мотнул головой:

— Нет. Эта женщина мне неприятна. И то, что она — моя воспитательница, я понял только из ее слов.

— Были ли у него друзья? – продолжила воспитательница. — Нет. Ни друзей, ни подруг сердца, хотя мальчик симпатичный. Когда другие играют, он в библиотеке сидит. Но учился при этом плохо, как назло все делал. Разве что с физруком нормально ладил, тот все таскался с ним, а когда умер, Саша совсем замкнулся. А физрук-то был тот еще. С титановой пластиной в голове, афганец бывший. Поговаривали, что и судим был, да не сел, сняли обвинение.

Ага, и физрук, значит, существовал, который мог меня научить и единоборствам, и привить любовь к футболу. Все логично, все сходится, даже цель в Лиловске обозначилась — известный тренер Белькевич. Так-то в продвинутую команду меня не взяли бы, а в городскую – вполне. А там, глядишь, и дело пошло бы.

— С его способностями Саша мог бы куда угодно поступить, да и берут-то сирот без экзаменов, но нет, втемяшилось ему, что хочет играть в футбол. А тут он прознал, что в Лиловске тренер толковый объявился и команду набирает, вот и рванул туда. И с тех пор ни слуху, ни духу. – Она смолкла, о чем-то задумавшись, и продолжила:

— Спрашиваете, мог бы он совершить преступление? Ой, не знаю. Помню, мальчишку сельского так бил, так бил, что тот в больницу попал. Что у Саши в голове, предположить трудно.

Вот, значит, какая история у Саши Нерушимого: юный волк-одиночка, искатель правды. Ай, спасибо, богиня! Теперь надо не выдать свою радость, она покажется подозрительной.

Я думал, на этом допрос закончился, но нет, он просто вышел на новый виток. И снова – откуда знание английского? Как звали физрука? Как звали отца? Люблю ли я животных? Мог бы я убить? Известен ли мне криминальный авторитет Топаз? В каком году началась Великая Отечественная? Как я отношусь к товарищу Горскому? Хотелось бы мне жить в США? Кто мне более симпатичен: Горский или Байден? Господи, старикашка и в этой реальности небо коптит!

И далее в том же ключе.

Во время перерывая я спросил:

— Скажите, а который час? И долго ли еще нам… работать?

— Да все, пожалуй, — ответил разочарованный Фарб.

Мне показалось, или результат дознания его разозлил? Почему бы и нет, он тоже человек: столько времени впустую потратил, ничего не выявил, не чистую воду злодея не вывел.

— Если все недоразумения между нами решены, почему бы вам меня не отпустить?

— Святая простота! – покачал головой Фарб. — Мы получили лишь часть ответов, причем они не вызывают доверия.

Накатила злость, я устал, и сдерживаться было трудно.

— Тогда хоть скажите, в чем конкретно меня обвиняют?

Вомбат пожевал губами, зыркнул исподлобья. Глаза у него были цепкими, как крючья. И все-таки он снизошел до ответа:

— Александр Нерушимый. Парень из глухого села, ни друзей, ни родственников. Английский в совершенстве. Боевые навыки на уровне профессионала пусть не мирового класса, но точно – республики. Талантливый вратарь. А тут вдруг Советский Союз допускают до международных соревнований. И этот Александр гарантированно попадет за границу. Понимаешь, куда я клоню?

Он специально взял паузу, чтобы я додумал сам, а он прочел ответ, но я остановил мысленный поток, и Фарб продолжил:

— Валентин Григорьевич Шуйский нашел нить, которая тянется к группе врагов народа, сливающей информацию на Запад, и тут вдруг его самолет взрывается в воздухе. Это заговор, где много действующих лиц, и огромная недоработка Тирликаса. У нас есть все основания предполагать, что он не просто проморгал вражью агентуру, а сам и есть саботажник. Как и генерал Вавилов. Согласись, подозрительно, что ты имел контакты с обоими? С Тирликасом у вас так вообще взаимопонимание, какое редко бывает у людей разных возрастных групп и социальных статусов.

Взрыв самолета… Шпионы. Черт! А может, это просто межклановые разборки?

Я помотал головой. Нет, не верю, что Тирликас предатель! Хотя что я знаю о директоре команды и талантливом тренере? Если его прижали и нашли компромат, то наше с ним сотрудничество выглядит более чем подозрительным, особенно если смотреть под таким углом. Большой человек занимается проблемами сопляка, пусть и отличного футболиста. Они-то не знают, что Витаутович почуял пробуждающийся во мне дар, и Шуйский – тоже. Как теперь оправдаться?

Я дернул руками, чтобы сжать виски, забыв, что наручниками прикован к кольцу. Стол вздрогнул, Азаров напрягся, отлип от стены.

— Десятый час уже, — сказал Быков. – Давайте на сегодня заканчивать.

Конвойный за моей спиной облегченно выдохнул.

А меня куда? В одиночку? Чтобы посадить в СИЗО, надо предъявить обвинение, а я еще ничего не подписывал. Или этим на закон плевать? Как там Феликс Эдмундович говорил? «Отсутствие у вас судимости – не ваша заслуга, а наша недоработка».

— И то правда, — кивнул Фарб, встал, но покачнулся от усталости и оперся о стол, обратился к конвойным: — Подозреваемого – в КПЗ.

Негодовать не осталось сил.

Человек-мейнкун с кошачьими глазами снова снял наручники, чтобы застегнуть их за моей спиной, и меня вывели в коридор. Потом мы поднялись на первый этаж и на улицу.

Чтобы обогнуть ментовку, надо минуты-две. Вот темная улица. Ни души. Тихо падает снег. Я запрокидываю голову, глядя на танец снежинок в свете фонарей. Стараюсь идти как можно медленнее, жадно вдыхаю морозный воздух. Конвойные не спешат. Азаров так даже остановился, позволяя мне насладиться мгновением.

- Двигай давай! – Он подтолкнул меня в спину.

Мы стояли между двумя фонарями и отбрасывали по две тени. Когда двинулись дальше, одна тень посветлела, вытянулась и исчезла вовсе.

Азаров не спешит, Азаров понимает, прощусь я с волей на неопределенный срок…

И снова вонючая камера, журчащая вода в бачке унитаза, булькающий храп соседа на нижней полке. Я протопал к крайней койке справа, взобрался на полосатый матрас и отвернулся к стене.

Выходит, никакого дела на меня еще не завели, и наша беседа была неформальной? А теперь куда? К следователю? Радовало, что не в застенки КГБ на допрос. Оставалась надежда, что из СИЗО меня выпустят, когда разберутся что почем. Если захотят разбираться. Может, им надо на кого-то громкое дело повесить. Загонят иголки под ногти Витаутовичу, он меня оговорит – и все, пиши пропало.

Появилось ощущение нереальности происходящего. Сон, это лишь дурной сон. Скоро он закончится, и я обниму Лизу.

Но время шло, сон длился и длился, а я все отказывался принимать этот бред как реальность.

Итак, что мы имеем? Меня обвиняют в серьезном преступлении, и расклад неясен. Перспективы тоже неясны. Может, во всем разберутся, и меня освободят. Но, может, делу дадут ход. На сколько лет меня осудят? Десять? Двадцать? Или вообще расстреляют? Можно ли доказать мою вину при отсутствии оной?

Еще днем, обманывая полиграф, я верил, что недоразумение разрешится в мою пользу. Теперь – нет. Ведь случиться может что угодно.

Чтобы не свихнуться, нужно переключиться с того, с чем я ничего поделать не могу. Есть более насущные проблемы. Например, завтрашний откат. Стану я, например, худшим дипломатом, поцапаюсь с вертухаями, сокамерниками, следователем, если на допрос вызовут…

Или стану самым безвольным. Велят мне оговорить подельников, прижмут к стенке – и Тирликаса оговорю, и Лизу, и всю футбольную команду.

А может, пронесет. Стану худшим танцором или вышивальщиком крестиком. Хрен знает, этот откат – русская рулетка. И пока я сплю, барабан револьвера крутится. Потому сон не шел, и казалось, что мешает храп соседа снизу, журчание воды из неисправного умывальника. Сморило меня лишь под утро, но я вскоре проснулся от лязга закрывающейся двери и с пониманием, что я сегодня худший певец. Фух, пронесло!

Петь меня на допросе точно не заставят.

— Ироды! – взвыл мужик, завернувшийся в одеяло. – Дайте наконец поспать!

У выхода стояли два вертких небритых типа, которые плевать хотели на наш покой.

— Вечер в хату! – сипнул один, не получил ответа, потому что все спали, встретился со мной взглядом, вытаращился на второго, толкнул его в бок. – Тимоха, гля кто здесь! Вот так встреча!

И тут я их вспомнил. В прошлый раз они были в кепках-аэродромках и гладко выбритыми, потому я не узнал их сразу. Воры с лиловского Центрального рынка, которые бабку щипнули. Вот этого Тимофея я потом скрутил и попытался сдать патрулю, но оказалось, что сержант Шкет, то есть Кирилл Громовой, их крышевал, и карманник отделался легким испугом и разбитой мордой.

Видимо, после того, как крышевать их стало некому, совсем туго в Лиловске дела пошли, и поехали щипачи на гастроли, да, вот – залет.

— Ах ты козел! Подстилка ментовская! – зашипел Тимофей и потер руки. – Земля круглая, жопа скользкая! Хана тебе, козлина!

Постояльцы камеры оживились, шеи повытягивали. Даже хипак восстал, лениво перевернулся на другой бок, чтобы посмотреть разборки. Я спружинил вниз, сунул ноги в ботинки и плотоядно осклабился, ударив кулаком по ладони:

— За козла, козел, ответишь! Кто под ментами ходил и бабок щипал? Кто ментам отстегивал и жопу лизал?

О сидельцах я знал мало: не болтай, не воруй у своих, не касайся петуха, отвечай за базар. Козел – очень обидное ругательство, и если оставить такой наезд без ответа, потом это скажется на моей репутации. Подельник Тимофея сбледнул с лица и помотал головой.

— Поклеп, однако!

Я дружелюбно так, от всей души улыбнулся.

— Ой ли? И поклеп, что те менты, которые вас крышевали, потом на красную зону потарахтели? А теперь вы под кого легли?

— От фуфлыжники, — прогудели с нижней полки.

Все так же улыбаясь, я приближался к щипачам, которые уже не выглядели борзыми, пятились к стене, воровато озираясь. Им больше всего хотелось не огрести – Тимоха помнил, как я его тогда скрутил, мне – снять напряжение, не вломить уроду, так придушить его. Здесь же как: дашь слабину, потом и правда хана, сказал – отвечай за базар. Не переиграть бы только!

Второй вор шагнул вперед, выставил перед собой руки:

— Прости, брат! Обознались. Ты нормальный пацан. Мир?

Я продолжил наступать. Тимоха потянулся к кнопке вызова дежурного. Копай себе яму, зарабатывай репутацию фуфлыжника, то есть пустозвона, или шныря. А я посижу в одиночке, если надо, мне пофиг где сидеть.

Глава 4. Кто еще состоит в заговоре?

— Пацан, не быкуй, — примирительно прогудел басовитый и сел на койке – она аж прогнулась под его весом.

— Что ты кому докажешь? Все и так все поняли. – Цыган протянул мне руку. – Кардинал. Я тебя помню, парень. Бился на беспредельных как зверь. А вы, фуфлыжники, благодарите теперь, что кости ваши сохранил, – сказал он с нажимом, улыбнулся, сверкнув золотым зубом. – Нашли на кого рыпаться!

— Спасибо, — закивали щипачи, Тимоха аж поклонился.

Получив покровительственный кивок Кардинала, присели за стол, оба – на самый край табуретов, чтобы в любой миг слететь с них. Вот только бежать тут было некуда.

Я пожал руку Кардинала.

— Нерушимый.

Он хлопнул по койке, предлагая мне присесть, зевнул.

— Статья какая?

Кардинал – точно какой-то авторитет, потому юлить смысла не было. Все равно правда всплывет. Потому ответил честно:

— Хрен его знает. Теракт, шпионаж, беспредельные бои. Я в отказе.

— Тебе что, даже статью не сказали? Охренели менты.

Я мотнул головой.

— Не менты. Хуже.

— А-а-а, — протянул он и задумался.

Почесал в затылке, прищурившись. Достал из-под подушки стопку газет и отдал мне.

— Почитай. Это дело?

Я сглотнул слюну. Тупо уставился на газеты. Примерно ясно, о чем там будет, но взглянуть в глаза реальности было стремно. Возможно, тогда я распрощаюсь с надеждой, которая меня держала.

Итак, «Известия». На первой полосе: «Двадцать девятого декабря в результате теракта погиб Первый секретарь областного комитета партии Михайловской области В. Г. Шуйский. Товарищ Шуйский возвращался спецбортом из г. Якутск, куда он прибыл с рабочим визитом. Самолет вылетел в 13.00 по местному времени, в 14.10 исчез с радаров. В это время в 100 км от г. Тында был зафиксирован мощный взрыв. Прибывшие на место катастрофы спасатели обнаружили обломки самолета, разбросанные в радиусе пяти километров. По предварительной версии следствия взрыв произошел в результате срабатывания мощного взрывного устройства. Кроме В. Г. Шуйского, на борту находились пять человек. Ведутся поиски останков. По информации, предоставленной следственными органами, Шуйский вышел на след террористической группировки, сотрудничавшей с разведкой Великобритании. В день теракта были заключены под стражу подозреваемые в организации убийства: Дороничев И. А., Вавилов В. В., ряд сотрудников КГБ и БР Михайловской, Якутской и Ивановской областей. Задержано 57 человек, подозреваемых в соучастии. Ведется следствие. Редакция «Известий» скорбит об утрате вместе с родственниками погибшего».

Вавилов и Тирликас задержаны. Теперь ясно, почему Лизин звонок деду ничего не дал. Да и Лиза, наверное, сейчас в женской камере. Как же так? Это подстава, или Вавилов и правда причастен к взрыву?

Или все-таки это межклановые разборки?

Задержанный Дороничев – главный конкурент Шуйского, тоже одаренный. Вряд ли он действовал бы так грубо. Наверняка это дело возьмет под личный контроль Горский, а значит, есть надежда на положительный исход.

Я поднялся и заходил по камере туда-сюда, пока Кардинал не скривился и не сказал:

— Не мельтеши, башка кругом. Не дрейфь, не расстреляют: особо опасных держат в карцерах.

Успокоил так успокоил! Десять лет срок мотать – так себе перспектива.

Я сел на табурет рядом с щипачами, они собрались шарахнуться, но передумали.

— Да хватит шуметь! – взвыл мужик, завернутый в одеяло.

— Заткнись уже, а? – миролюбиво предложил Кардинал. – Чай не апартаменты.

Только он проговорил, и свет вспыхнул ярче. Все, кому выдали белье, принялись заправлять койки. Мужик-нытик, завернутый в одеяло, оказался лысым очкариком на коротких кривых ножках, одетым в мятый брючный костюм.

Потом была кормежка. Нам выдали пластиковые миски с перловкой и мясом и стакан компота. Аппетита не было, я силой в себя запихнул завтрак, отметив только, что он вполне сносный.

Потянулись вязкие часы ожидания. Забрали хипака, которого обитателя КПЗ окрестили Шмалем, потом увели нытика. Привезли гопника, который огляделся по-волчьи и кивнул на туалет:

— Как тут у вас с парашей? Спрашивать надо?

— Просто не ссы, когда едят, — объяснил Кардинал.

Зажурчала струя. Я представил, как справлять нужду, если по-большому припрет, и меня перекосило. Вскоре гопника приперно, и я понял, откуда тут такая вонь.

Потом ушел еще один подозреваемый, длинный, похожий на Кису из «Двенадцати стульев».

Когда открылось окошко, я подумал, что сейчас произойдет миграция, но в него просунули газеты, сложенные рулоном.

— Кардинал, принимай.

Цыганский барон или кто он там, глянул на щипачей, жмущихся друг к другу на одной койке, как два воробья. Тимоха понял без слов, метнулся, подал газеты, благоговейно улыбаясь, но тот кивнул на меня.

— Сперва ему. Ему нужнее.

Опять «Известия» и «Вестник Михайловска». В первой газете ни слова о теракте, а вот в областной… «Ночью 30 декабря скоропостижно скончался В. В. Вавилов, главный подозреваемый в организации взрыва спецборта, на котором летел В. Г. Шуйский. После беседы со следователем Вавилов пожаловался на боли в груди, был доставлен в медицинский кабинет, где его состояние резко ухудшилось. В. В. Вавилов скончался в больнице от обширного инфаркта миокарда».

Я зажмурился и сжал челюсти. Представил пожилого Вавилова на допросе и кэгэбэшников, которые выбивают из него признание. В голове как наяву прозвучал чуть гнусавый гулкий голос майора Быкова: «Если вы дадите чистосердечное признание, обещаю, с ваших родственников, если они ни в чем не виноваты, будут сняты все обвинения, и за сотрудничество со следствием мы избавим вас от высшей меры». Возможно, генерал сопротивлялся. Скорее всего так и было. А может, написал чистосердечное признание. Кто ж мне скажет?

Будучи Звягинцевым, я читал свидетельства побывавших в застенках КГБ, мне казалось, что рассказчики просто жути нагоняют, типа попал туда – уже не выйдешь. Там заставляют себя и друзей оговаривать, прессуют. Если сравнивать с тем, что я читал, то со мной обошлись, как с родным, даже не ударили ни разу.

А вдруг, получив то, что надо, Вавилова просто убили? Нет, им это невыгодно, им нужна показательная казнь. Скорее всего, у старика и правда не выдержало сердце.

Лиза… У кого узнать, что с ней? Я-то выживу, а как все это перенесет она?

— Мне нужно позвонить, — поднявшись, проговорил я.

— Не положено, — развел руками Кардинал. – Вот к следаку вызовут, тогда и попросишь телефон, и позвонишь.

Меня промариновали до обеда. Сперва увели щипачей, потом – Кардинала. Интересно, почему Кардинал? Цыган же, значит – барон. Какое здоровяк имеет отношение к духовенству? Или у него фамилия созвучная? Спрашивать я, конечно не стал: не мое это дело. В таких местах лучше ничего не спрашивать и о себе не распространяться.

Щипачей вскоре вернули, Кардинала – нет. Вряд ли отпустили, скорее увезли в СИЗО. И меня туда же упекут, будут мариновать там пару месяцев, если не год – дело-то сложное, запутанное.

Придется вести растительное существование, я потеряю форму и время, и когда выйду через год… Ха-ха – лет через десять не хочешь?

На очередной щелчок дверного замка я не отреагировал.

— Нерушимый! – гаркнул конвойный.

Я поднял голову. За решеткой стоял молоденький рыжий сержант, за его спиной маячили еще двое.

— На выход! Лицом к стене, руки за спину!

Я читал, что нельзя возмущаться, как бы ни была отвратительна процедура досмотра – менты ее проводят не по собственной инициативе, положено так. И злить их ни к чему.

Снова наручники и – путешествие через заснеженный двор к цоколю, в уже знакомый кабинет Быкова. Я уселся на стул напротив стола, конвойный пристегнул к кольцу, ввинченному в стол, мою левую руку и вышел из кабинета. Где-то я читал: используют именно кольцо, потому что заключенные на допросах, не выдержав пыток, могут с размаху удариться головой и убить себя обо что-то острое или угловатое.

Надеюсь, обойдется без пыток. Я перевел взгляд на Быкова, который делал вид, что смотрит в экран ноутбука, а сам изучал меня периферическим зрением. Надежда на то, что он хочет докопаться до правды, умерла: больше всего на свете майор желал, чтобы я во всем сознался и не пришлось возиться.

В горле пересохло, и я нарушил правила, первым заговорил:

— Добрый вечер, Роман Августович.

— Разговорчики! – рыкнул он и посмотрел так, что в горле пересохло. – Вопросы задаю я, ты отвечаешь. Понял?

Я кивнул.

— Так точно.

— Вот и отлично, — он принялся вслух проговаривать мои паспортные данные и тут же щелкать кнопками, записывать их. – Все верно?

— Верно, — ответил я.

Далее он предупредил о наказании за лжесвидетельство и в подробностях рассказ мне то, что я и так узнал из газет, добавив, что группа врагов Родины, сообразив, что Шуйский знает о их существовании, решила действовать превентивно, пока он не вычислил их имена. Поскольку, опасаясь за свою жизнь, Шуйский в Михайловске осторожничал, в Якутске злоумышленники при содействии Тирликаса пронесли на борт четыре бомбы с часовым механизмом и спрятали в спасательных принадлежностях.

— Тебе известны имена других соучастников преступления? – спросил Быков таким тоном, словно я уже сознался.

Хрен тебе, а не признание!

— Я не являюсь соучастником, потому эти имена не могут быть мне известны.

Я считал желания Быкова и еще раз убедился: он хотел меня поскорее посадить. С имеющимся признанием он не просто верил — знал, что я виновен, и другая правда ему была не нужна.

Что еще за признание? Кто-то меня оговорил?

Вчера расследование вела Безопасность Родины, а этим товарищам закон не писан. Там отпирайся не отпирайся – скрутят, еще и почки отобьют, и все равно просканируют, допросят. Какие полномочия у Быкова? Хрен его знает, но раз КГБ сейчас дружит с ментами, протокол они должны соблюдать. Мой приговор зависит от того, что происходит сейчас, а не от того, что было вчера. БР контролирует одаренных, Фарб думает, что я не такой.

Сейчас Быков начнет спрашивать, что я делал накануне теракта, а мне и сказать-то нечего: дома был, футбол смотрел, ел, спал, с девушкой переписывался. Какую же я себе подложил свинью, когда съехал с ведомственной квартиры! Так бы у меня было алиби.

— Напоминаю, что чистосердечное признание и сотрудничество со следствием значительно, — он выделил интонацией последнее слово, — укорачивает срок. А теперь расскажи, что ты делал накануне теракта, двадцать восьмого и двадцать девятого декабря?

— Я отказываюсь свидетельствовать против себя и требую адвоката.

Я вскинул голову и прямо посмотрел в черные глубоко посаженные глаза Быкова. Ломать будешь? Попробуй, на мне все быстро заживает. Добьюсь ли я чего-то своим молчанием? Вряд ли. Захотят пришить дело – пришьют. Но тепленьким себя взять не позволю.

Интересно узнать, что у него за признание.

На первый план выступило желание ударить меня, но Быков сдержался, прищурился, отчего монобровь полностью скрыла глаза.

— Ах, как закукарекал! Значит, тебе есть что скрывать!

— Все, что я скажу, может быть использовано против меня. Я требую адвоката.

— Знаешь, кто на зоне кукарекает, а? Такие как ты. Ой и несладко тебе там придется!

Быков хищно улыбнулся от уха до уха, отчего сходство со Щелкунчиком увеличилось.

— У кураторов своих западных требуй адвокатов, — продолжил он. — Ишь как заговорил, когда жареным запахло!

— Я отказываюсь свидетельствовать против себя.

С самодовольством Быков посмотрел на портрет Дзержинского. Сжал кулачища, шагнул ко мне. Похоже, сейчас будет больно. Но я не отвернулся, сжал челюсти и приготовился закрывать голову свободной рукой.

— Ты ставишь под сомнение компетентность следственных органов? – подавшись вперед, прошипел он.

— Я требую адвоката – во избежание ошибок следствия.

Чисто гипотетически – имею, а по факту… Все еще желая меня ударить, Быков покосился на камеры и усмехнулся, сел.

— Да не поможет тебе адвокат! Тебе никто уже не поможет. Кроме себя самого. Будешь вести себя разумно – отделаешься легко. Нет – расстрельная статья.

Он открыл ящик стола, вытащил оттуда какой-то документ, небрежно подтолкнул ко мне. На его лице читалось торжество.

— Ознакомься, вот.

Лист лежал текстом вниз. Я положил сверху ладонь. Что там может быть? По виску скатилась капля пота, хотя было совсем не жарко. Сглотнул слюну – во рту пересохло, и язык был шершавым, как наждачная бумага. Давай, Саня, не затягивай! Я перевернул лист.

Это оказался протокол допроса В. В. Вавилова, датированный вчерашним днем, где старик сознавался в том, что помогал неизвестным организовать теракт. Его должен был осуществить Л. В. Тирликас, находящийся в Якутске. Далее прилагался длинный список соучастников с их функциями. Я скользнул пальцем вниз по списку и нашел свою фамилию, моя функция — коммуникация и силовая поддержка.

Не веря своим глазам, я сомкнул веки, разомкнул их и уставился на буквы, которые отказывались складываться в слова. Память любезно предоставила вчерашнюю проверку на полиграфе:

«— Ты получил от него телефон марки «Енисей-22»?

— Да.

— Использовали ли вы для общения шифрованный канал?»

Сука старая, как же ты меня подставил с этим телефоном! Интересно, был ли в этом умысел? Действительно ли Вавилов сотрудничал с западными спецслужбами и ждал момент, когда я оступлюсь, чтобы меня завербовать? Или над старым генералом издевались, ему угрожали, и он оклеветал нас в обмен на безопасность близких, а потом у него не выдержало сердце? Или, получив признание, Вавилова убили? Громкое дело надо раскрыть, выслужиться, а кого сажать – какая разница?

А Тирликас? Может, и он не просто так рядом вился, и мой дар тут вовсе ни при чем? Не верилось. Хотелось верить в то, что это глобальная подстава, и нужно искать того, кому это выгодно.

— Будешь сотрудничать со следствием? – вкрадчиво поинтересовался Быков.

— Даже если это правда, — я подвинул к нему протокол допроса, — я ничего не знаю.

— Ну-ну. – Быков хмыкнул, уселся за ноутбук. – Сам себе яму копаешь. В тюрьме смазливым мальчикам ой как несладко.

Майор ненадолго забыл о моем существовании, увлеченный набиванием текста очередного протокола.

Меня сковал ступор. Мыслей не было. Отказываясь принимать реальность, сознание отгородилось и окуклилось. Когда Быков меня окликнул, я не сразу понял, чего от меня хотят.

— Прочитай и распишись, — повторил он раздраженно.

Передо мной лег протокол допроса. Я скользнул по нему взглядом и ничего не понял. Заставил себя сосредоточиться и под пристальным взглядом Быкова прочитал: «Я, Александр Нерушимый, проживающий там-то, работающий там-то…» Все вопросы, которые Быков мне задал, были внесены в протокол и, видимо, заготовлены заранее, никакого подвоха в них я не нашел. Далее писалось, что я требую адвоката и отвечать на вопросы отказываюсь, дабы не оклеветать себя. Ниже прилагался список задействованных средств: аудиозапись, видеозапись, копия протокола допроса Вавилова.

— Согласен? Подписывай, — раздраженно бросил Быков.

Я сосредоточился на его желаниях, чтобы понять, нет ли подставы: он хотел не подставить меня, а за дело засадить лет на двадцать, а лучше – расстрелять, за то, что брата лишил работы.

Брата?

Быков… Быков, твою мать, ветеран «Титана»! Тот самый, который пытался поломать белоруса, чтобы его не выгнали, а я разгадал его задумку! Как тесен мир! Хрена се у Быка братишка! Конечно, это не он все подстроил, чтобы со мной расквитаться, просто так удачно для него совпало.

Я взял ручку и написал: «В виду личной заинтересованности следователя в данном деле, подписывать протокол отказываюсь». И пояснил:

— Знаете почему ваш брат покинул «Титан»? Потому что пытался сломать ногу талантливому парню, который играл на его позиции. Вы бы оставили такого в команде?

Быков зашевелил монобровью и прошипел:

— Откуда… Ах ты сучонок. – Сжав кулаки, он покосился на камеры. – Ты об этом пожалеешь.

Не та уже гэбня, контролируют, наблюдают, не дают им резвиться в застенках!

Хоть мизерная, но – победа, и я испытал злое удовлетворение. Быков снова принялся что-то печатать, и его лицо светлело, монобровь поднималась, открывая глаза.

Передо мной лег второй документ, тоже, видимо, заготовленный заранее – ну не успел бы Быков набрать столько текста за пять минут.

Постановление о привлечении в качестве обвиняемого.

Хера се у него полномочия! Подобные постановления может выносить только суд.

— Я пропустил заседание суда? Когда он состоялся?

Страха за свою жизнь не осталось. Осталось злое негодование. Я готов был вскочить и заехать ногой с разворота – Быкову по башке. Он почувствовал мое намерение, отодвинулся от стола вместе со стулом и, видимо, нажал тревожную кнопку – в помещение вошли менты.

— В случае рассмотрения преступлений, угрожающих госбезопасности, постановление имеет право вынести следователь, — отчитался Быков.

Я думал, меня выволокут, но Быков вскинул руку, веля ментам остановиться, он специально позволил мне дочитать постановление, чтобы я ощутил всю безнадежность своего положения.

Глава 5. Твой дом - тюрьма!

«…привлечь Нерушимого Александра, 2004 г.р. в качестве обвиняемого по данному уголовному делу, предъявив ему обвинение в совершении преступления, предусмотренного ст. 66, ст. 65».

— Терроризм и шпионаж, — с удовольствием объяснил Быков и процитировал по памяти: – Наказываются лишением свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества и со ссылкой на срок от двух до пяти лет или без ссылки, или смертной казнью с конфискацией имущества. Так что если тебе есть что сказать следствию…

— Я. Ничего. Не совершал. – Отчеканил я, ощущая, как разгорается солнце за грудиной и тело наполняется священной яростью.

Злость накатила волной, затуманила рассудок. Я рванул наручники и выдрал их вместе с кольцом, к которому они крепились – Быков побледнел и шарахнулся в сторону.

— Ни с места! – рявкнули за спиной. – Стреляю!

За мгновение пронесся вихрь мыслей. «Какой смысл теперь? – твердила ярость. – Ты сгниешь в тюрьме. Уйди красиво, забери с собой эту гниду». Разум возражал: «Жизнь – самое ценное. Пока ты жив, можно все исправить». Я вспомнил свою предыдущую смерть, вдохнул, выдохнул, поднял руки, собираясь лечь, но – удар по голове сзади... И темнота.

Очнулся я в обезьяннике на койке. Меня, конечно, швырнули на пол, но обитатели сжалились, подняли, перенесли. Я запустил руки в волосы и нащупал шишку на виске.

Живой. Хорошо это или плохо?

— Очухался, — прозвучал знакомый голос вора Тимофея, и в нем сквозило неожиданное сочувствие. – Ты как, эй?

Меня легонько толкнули в бок. Я резко крутнул головой – затошнило, значит, есть сотрясение.

— Живой, — хрипнул я и перевернулся на бок.

Тимоха кивнул и сел за стол к подельнику. Они больше не желали мне зла, приняли в стаю. С губ сорвался смешок. Вот теперь моя стая, мои друзья и собеседники – грязные, перекошенные, с гнилыми душонками.

На мне теперь клеймо, и привычный мир смотрит на меня, презрительно скривив морду, я там чужак, опасный асоциальный элемент.

Живешь ты себе по совести. Никому не делаешь зла, даже, можно сказать, творишь добро, и тут по досадному недоразумению тебя затягивает в жернова машины под названием Система. Ей насрать, что ты верный друг и хороший парень. Скрипят, вертятся шестеренки, перемалывая твою личность. Системе плевать на частности. Затесался вяз среди срубаемых дубов – кому какое дело?

Я ощущал себя даже не тлей – бактерией, не стоящей рассмотрения. Убили великого Шуйского, а я просто попал под раздачу, и как теперь доказать, что я не виноват?

Должен, непременно должен найтись выход. Писать жалобу Горскому? Ха-ха! Выйти на бээровцев и сознаться, что я одаренный… И что? Обвинение предъявлено, и оно более чем серьезное. Главный подозреваемый упомянул меня, теперь хрен отмажешься.

Из раздумий меня вывел подельник Тимофея.

— Эй, ты, боксер! Раз тебя снова сюда привели, значит, поедешь в СИЗО с нами вместе. По какой статье проходишь? Разбой?

— Не прохожу, силой тащат, — проворчал я.

— Ага, расскажи. Да не ссы, не наседка я.

Вспомнилось, что наседками называли сидельцев, сотрудничающих с органами. Таких подсаживали к заключенным, чтобы они втирались в доверие первоходов, выведывали их секреты, а потом использовали в своих целях или сливали ментам. Растерянный первоход, ощутив поддержку, и рад стараться, и еще на один срок себе наговаривает, в то время как бывалый сиделец все эти приемы знает и помалкивает.

В той реальности я читал, что самый ад в СИЗО – никаких прогулок, вонючие забитые камеры, беспредел. В тюрьме хоть есть мизерная свобода перемещения, в библиотеку можно ходить, на работу. А учитывая сложность моего дела, в СИЗО я могу прокуковать и полгода, и год.

Все, конец футбольной карьере! Да, я выбрал жизнь, но разве то, что меня ожидает – жизнь?! Песок не замена овсу.

Заскребла мысль о Лизе, и стало стыдно, что, поглощенный своими проблемами, я не думаю о ней. Ее, наверное, тоже прессуют, заставляют писать признание во всех грехах. На ее семье теперь клеймо, которое не смыть и кровью. Внучка врага Родины. Большой плюс, что у меня нет семьи, на меня не через кого давить.

Хотелось обнять Лизу, утешить в трудные минуты, но как? У меня нет связи с внешним миром.

Кардинала, которого раздражало мое мельтешение, в камере не было, и я принялся метаться от стены к стене, как тигр в клетке. Выход… Мне нужен выход, нужна цель. Что-то, за что можно зацепиться и удержаться.

Дар! Они могут отобрать честное имя, посадить меня в клетку, но никто не отнимет мой дар. Я буду развивать его, а когда выйду, а я непременно выйду… А если не смогу выйти – сбегу, с даром это будет несложно. Когда выйду — докопаюсь до истины.

Заскрежетала дверь. Менты забрали моих знакомых щипачей, потом – еще одного товарища. Привели двух пьяных гопников. За мной все не приходили и не приходили. И лишь когда приглушили освещение, в девять вечера, пожаловал конвой из четырех человек.

Уже зная, что от меня требуется, я встал к стене, свел руки за спиной и позволил себя обыскать и надеть наручники.

— На выход!

Эти ребята видели, как я выдрал кольцо из столешницы, что не под силу даже самому сильному тяжелоатлету, и от них исходил вполне осязаемый страх. Двое вели меня под руки, те, что шагали позади, — на всякий случай держали под прицелом.

В автозаке я был один. По идее, меня должны везти в СИЗО. Но почему не вместе со всеми? Мысли закрадывались нерадужные, и я гнал их прочь. Наступил период жизни, когда думать надо меньше. Единственная здравая мысль — как сделать отвод следователя, кому писать заявление? Тогда, может, мне назначат кого-нибудь более толкового. Надежда на это слабая, но хоть какая-то.

В моем мире в СИЗО разрешались свидания, а как, интересно, здесь? Люди остаются людьми, коррупция никуда не делась и, надеюсь, Димидко найдет способ со мной связаться. Если захочет, конечно, а не решит поставить на мне крест, чтобы не замараться и не заразиться невезением.

В конце концов, можно написать ему письмо и попросить узнать, что стало с Лизой. Корреспонденция цензурируется, о том, что случилось со мной, придется рассказать в общих чертах.

Ехали мы минут сорок, хотел бы я знать куда. Учитывая, что себе позволяют кэгэбэшники, лучше бы в СИЗО. Еще и окошка нет зарешеченного, чтобы хоть понять направление движения. Я запаниковал. «Лучшего в мире» не включить еще шесть дней. Четверых мне не одолеть в наручниках, даже если сработают способности.

Или стоит попытаться? Точно ведь меня везут туда, откуда я не вернусь, а если вернусь, то в таком состоянии, что лучше бы пристрелили! Панические мысли разгулялись, и пробудился внутренний огонь. Но я так вымотался, что лучи едва достигали рук, и наручники разорвать не получалось.

Наконец машина остановилась, но вместо того, чтобы разгореться, огонь за грудиной начал затухать. Твою мать, что же делать? Единственное, чем я могу поразить конвойных наповал – своими вокальными данными. Как споет им худший в мире певец, так кровь из ушей хлынет, и сразу легкая контузия.

Объятые паникой мысли заметались.

Распахнулись дверцы, и прозвучало уже знакомое:

— На выход!

Яркий свет фонарей резанул по глазам. Ослепленный, я не сразу рассмотрел, где мы. Только когда отошли от машины и приблизились к решетчатому забору с проводами наверху — запретке.

Зона?

Вокруг сосновый лес, белый и праздничный. Передо мной — огромная огороженная территория, загон, похожий на баскетбольную площадку, турники! А в ее центре – конгломерация современных трехэтажных зданий, соединенных торцами. СИЗО точно выглядит не так, там не предусмотрены прогулки.

— Это что, тюрьма?

Видимо, мой голос прозвучал так удивленно, что сопровождающий ответил с долей гордости:

— Экспериментальное СИЗО №2, в народе Санаторий. Таких учреждение в СССР только 11 – для подследственных, которые рискуют провести в следственном изоляторе более двух месяцев.

— Гуманно. И прогулки тут есть? – спросил я.

— И прогулки, и спортзал, и библиотека. – Он был так горд заведением, словно сам его строил.

А жизнь-то налаживается!

Здание было новеньким, казалось, что в коридорах еще пахнет ремонтом. Меня отвели на второй этаж, конвоиры передали документы дежурному, воспоследовал обыск, и я оказался в одиночной камере: койка, откидной столик, умывальник. Если бы не туалет – дырка в полу – было бы похоже на купе поезда. Вон и белое чистое белье, гораздо более свежее, чем я сам.

Полжизни отдам за горячий душ!

Я расстелил белье, упал на койку и вырубился, даже не снилось ничего. Разбудил меня рев сигнала, льющийся из динамиков.

Побудка.

Что день грядущий мне готовит: неделю в медицинском изоляторе или знакомство с сокамерниками? От мысли о последнем волосы на голове зашевелились. Не было у меня в знакомых людей из этой социальной прослойки. Как с ними взаимодействовать? Один раз по незнанию оступишься, потом всю жизнь выгребать.

Глава 6. Вечер в хату!

Вспомнив статьи, читанные про зону, я заправил постель, умылся и принялся ждать сотрудников СИЗО, а если по фене – вертухаев. По идее меня сейчас должны оформить: сфотографировать, заполнить документы, потом поместить на несколько дней в изолятор, хоть я и проходил медосмотр перед энцефалограммой. Так заведено в той реальности, как в этой – непонятно.

В этой все оказалось так же. Сперва мне принесли завтрак – овсянку, яйцо, кусочек масла, хлеб и чай с тремя кусками сахара. Как только я сдал посуду – алюминиевую, как и в нашем мире в тюрьмах, пришли два конвойных в камуфляжной форме, обыскали. Раньше как: «Здравствуйте, Александр». А теперь мне кажется, что меня зовут На Выход. Я безлик, у меня нет имени, общество вынесло меня за скобки и презрительно морщит нос, хотя пока у меня пока даже судимости нет. Судимость – клеймо на всю жизнь. И когда меня будут оценивать как человека, в первую очередь посмотрят на нее. Да что лукавить, я и сам раньше думал, что сидевшие – это отбросы, мусор.

Добро пожаловать в отбросы!

Дальше начался медосмотр. Тут, в зоне, окруженной лесом, работал целый штат медиков и была огромная санчасть, где я разделся, сдал вещи на дезинфекцию.

Врачи документы от руки не заполняли. Был общий файл, куда каждый медик, а было их трое, вносил заключение, потом его распечатывали и прикрепляли к общему делу.

Круглолицый седой как лунь хирург поглядывал на меня с интересом, а потом спросил так, словно знал меня сто лет:

— Что ж ты, Саша, такого натворил, что тебя в Санаторий упекли? – Он прочел недоумение на моем лице и пояснил: — Болею за «Титан», помню тебя. Хорошо играл! Ах, как хорошо! Любо-дорого смотреть.

— Так, может, оправдают, — без особой уверенности сказал я, косясь на конвойных, бдящих у выхода.

Судя по смешку врача, который точно знал больше меня, он не верил в положительный исход.

— Сюда кто попало не попадает. Только, кхм… впрочем, статья у тебя подходящая для этого места.

Я прочитал его желания: врач искренне желал мне свободы.

— Свяжитесь с Димидко Сан Санычем, — прошептал я. – Скажите, что я здесь и ни в чем не виноват. Меня оговорили.

— Разговорчики! – рявкнул конвойный.

— Разговорчики, — повторил врач и едва заметно кивнул.

Затем распечатал файл, протянул лист, к нему крепился еще один, маленький, чистый, и дал ручку.

— Распишись. – И пальцем в белый лист тычет – пиши, мол, только быстро.

Верить в тюрьме нельзя никому. Вполне могло быть, что этому товарищу приказали меня расшевелить, чтобы вычислить мои контакты. С помощью «эмпатии» вычислить намерения я мог без труда: этот врач хотел помочь, хотел, чтобы меня отпустили, и я играл за «Титан».

«Димидко. Тренер, скажите, что я здесь, — написал я. – Лиза Вавилова — где???»

Прочтя имя девушки, он поджал губы, накрыл рукой записку, кивнул.

— Здоров, как конь.

Затем меня усадили на стул, медбрат в фартуке велел наклонить голову и принялся сбривать волосы. Ощущение было, словно прошлую жизнь срезают, вот ее куски падают на пол. Пара минут – и ее выбросят в мусорное ведро. Все равно, кем ты был. Теперь – ни прав, ни имени, ни рода. Дадут погремуху – и начинай с нуля строить новую колченогую реальность.

Может, все-таки стоило Быкова прибить, чтобы пристрелили, и не мучился?

Потом я наконец принял душ, получил черную форму, гигиенический набор: мыло, зубную щетку и пасту, полотенце, алюминиевые миску, ложку, стакан. Ну ни фига себе! И правда санаторий. И меня повели в изолятор. Ну, я так думал. А оказалось, здесь такое не практикуют: СИЗО – все-таки не тюрьма, хотя конкретно это заведение очень на нее похоже.

Мы остановились возле лестницы наверх. Постояли возле решетки. Клацнул замок. Мы поднялись. Опять решетка и замок. Дальше – длинный коридор, разделенный решетками на так называемые карманы, и одинаковые двери с раздаточными окошками. Смотришь на этот коридор – и тоска одолевает.

Гулкое эхо шагов. Скрежет замка. Скрип петель.

В третьем кармане мы остановились. Дверь открылась, и на меня дохнуло спертым воздухом, сигаретным дымом, настоявшимся потом, копченой колбасой. Взгляду открылась огромная длинная комната с двухъярусными кроватями, забитая постояльцами.

Я сглотнул. Встал уже в привычную позу «ласточка» — наклон вперед, руки за спиной вверх, ноги врозь. Наручники сняли, и я оказался в камере на двадцать человек. Все постояльцы обратили взгляды на меня. И опять мысли пронеслись вихрем.

Что делать? Какие правила? Как не облажаться?

Попав в клетку с волками, нужно превратиться в волка. Главное – уверенность, почуют слабину – сожрут.

— Здорово, — как можно более бодро проговорил я.

— Привет, сла-адкий! – раздалось издали, грянул хохот.

Ну вот и первая проверка на вшивость.

— Кто там такой дерзкий? Кто сказал: «Мяу»? – спокойно проговорил я. – Иди сюда, за базар отвечать!

Лысый и безбровый мужик с огромной головой, сидящий за длинным столом, ударил кулаком по столешнице и рявкнул:

— Заткнуться всем!

Воцарилось молчание. Ясно, это кто-то авторитетный, и все непонятки нужно решать через него.

— Представься, — обратился он ко мне.

— Нерушимый, — сказал я, глядя перед собой.

Потеснив тощего мосластого соседа, авторитет кивнул на край лавки, я присел.

— Кем будешь?

Мысленно перебрав кучу вариантов, я ответил нейтрально:

— Первоход.

— Статья?

— Шестьдесят шестая. В отказе.

Кто-то присвистнул. Лысый просканировал меня взглядом, почесал щеку.

— Кому-то есть что сказать об этом человеке?

— Да чо тут базарить, — подал голос тот, что называл меня сладеньким, и вышел в проход между койками. – Ты на рожу его посмотри! Перспет… спктивный петух.

Лет сорок-сорок пять, сухой и жилистый, сутулый, голова наклонена назад, мордой на крысу похож. От напряжения мышцы спины свело, заныло между лопатками. Опять придется драться, потом в карцере сидеть…

— Бес, ты идиот, — прогудели знакомым басом.

Загородив собой проход, встал огромный цыган, Кардинал, что сидел со мной в КПЗ, и выдал на меня досье:

— Александр Нерушимый, девятнадцать лет, сирота, приехал к нам из Кунашака в футбол играть.

Оперативно он раздобыл информацию. Непростой товарищ, очень непростой, хоть в авторитетах и не ходит.

— Хрена се! – просипел кто-то. – Это который…

Цыган заткнул болтуна взглядом и продолжил:

— Да, тот, который. В прошлом году – второе место на боях без правил. На беспредельных тоже отметился. А ты, Бес, иди теперь сюда. Что ты там говорил насчет перспективы?

Кардинал посторонился, открывая взгляду побледневшего Беса. Мужик нарвался. Если включит заднюю и начнет извиняться – похоронит репутацию. Если ввяжется в бой – рискует окунуться мордой в парашу и опуститься.

Я еще раз окинул взглядом своих соседей. Раньше мне представлялось, что сидельцы – сплошь дебильные гопники. Сидят себе на корторях, рожи корчат, харкают, по фене ботают. Здесь же таких меньше половины, и рот открывать без разрешения они не имеют права. А рулят волки, как лысый и Кардинал, сдержанные, на первый взгляд культурные, умеющие правильно говорить. Хотя цыган вроде на роль смотрящего не претендует, просто авторитетный чувак.

Я определил на пол скудные пожитки, сделал шаг к приближающемуся ко мне Бесу. Подозреваемые кто встал, кто шеи вытянул, все довольные, взбудораженные: грядет событие! Новенького на вшивость проверяют! Естественно, все поддерживали соседа по камере, Беса.

— Бес, ломай баклана! – крикнул кто-то, не поверивший Кардиналу.

Между нами вклинился тщедушный мужичок со впалой грудной клеткой, похожий на дядюшку Ау, только лысый, вскинул руки:

— Стопэ, братва! Сотка на Неруша!

— Ставка – сотка, — подтвердил лысый, представляться какому-то непонятному баклану, то есть мне, он не посчитал нужным, закурил. – Табаки – в поле.

Табаки – надо же, какое погоняло точное.

Мужичок взял у него смятый лист бумаги и карандаш, рванул между рядами принимать ставки. Я скрестил руки на груди, разглядывая противника, Беса: активный образ жизни точно не ведет, проблем доставить не должен. Затем изучил наш ринг – свободное пространство между парашей и столом, два на два метра.

Закончив со ставками, Табаки брякнулся на лавку рядом с лысым, отдал ему листок. Тот надел очки, кивнул, сделал пометку и дал отмашку:

— Начали.

Используя единственное преимущество – внезапность – Бес сократил дистанцию и сделал бесхитростный прямой, целя мне в печень. Я сместился влево, схватил Беса за руку, заломил ее за спину, повалил его подсечкой, швырнув к параше. Он успел выставить свободную руку и откатиться к койке. Глянул с ненавистью, вскочил.

— Добавить? – поинтересовался я миролюбиво и пошел на него.

Вместо того, чтобы встать в боксерскую стойку, он запаниковал, раскорячился, как краб. Бить такого – себя не уважать, но я должен его наказать, чтобы пресечь будущие наезды. Я дал ему время собраться, и он неожиданно бросился мне в ноги. Я шагнул навстречу и точным движением взял его шею в захват, начал душить.

— Похлопай, если сдаешься.

Он хрипел, махал руками, пытался меня поцарапать, но не сдавался. Думал, придется его придушить, но нет – ударил пару раз по предплечью, и я его отпустил. Сипя и кашляя, он согнулся, отдышался и с криком «Сука» — ринулся на меня. Получил в грудь и сложился.

Кто-то зааплодировал. Повисла тишина. Все ждали, что будет дальше, потому что просто победа в драке – не наказание за такой наезд. Другой на моем месте проучил бы Беса и макнул головой в парашу, но я решил не ломать жизнь человеку. Сиделец ведь тоже человек, я сам теперь такой.

Потому просто вздернул Беса за шкирку и спросил:

— Где твоя койка?

Место у него оказалось козырное: предпоследняя кровать, нижняя полка. Оттолкнув Беса, я сказал:

— Теперь это мое место.

Собрал его вещи, завернул в простыню и бросил на пол. Все, точка поставлена. Табаки засуетился, забегал, собирая деньги, поднятые на ставках, и поглядывая на дверь.

Усевшись на отвоеванное место под солнцем, я превратился в слух и принялся наблюдать. Сидельцы агрессии не проявляли – сочли мой поступок не только справедливым, но и великодушным.

Лысый подозвал Беса и что-то ему говорил, то слушал понурившись. Потом он определил свои вещи на верхнюю полку второй двухъярусной кровати – той, что ближе к выходу. И параше. Ясно, чем ближе к выходу, тем ниже статус сидельца.

Я присмотрелся к обитателям крайних кроватей: на одной лежал парнишка непримечательной наружности и читал, на второй – мужик с вытатуированными стрелками на глазах. Вот ты какой, петух гамбургский! А первый, наверное, опущен не по зову сердца. Ну, или где там зов у петухов.

Не прошло и пяти минут, как ко мне подбежал Табаки.

— Неруш, тебя Князь зовет.

— Зачем? – само собой слетело с губ, и я напрягся.

У кого бы спросить, он смотрящий или нет? Табаки оскалился, демонстрируя коричневые пеньки зубов.

— Ну ты в натуре… Побазарить! Ты это… он ждать не привык.

И опять мышцы на спине окаменели, аж шею свело. Одно дело с начальниками переговоры вести, другое – с криминальным авторитетом. Ощущение было, что меня похитили инопланетяне, и теперь главная задача: поговорить с ними так, чтобы не разоблачили во мне Звягинцева, товарища книжного и неконфликтного.

Шагая по коридору и ловя любопытные взгляды, я мысленно перебирал варианты, как себя вести со смотрящим. Никакого раболепия, только сдержанное уважение. Это понятно, но как в остальном? Например, вот подойду к нему, и что? Тупо стоять, пока он не сделает первый шаг? Если сразу сесть за стол, это сочтут дерзостью?

За столом все курили. И, хотя работали вытяжки, накурено было так, хоть топор вешай.

Когда я подошел, смотрящий поднялся, просверлил меня взглядом и протянул руку, которую я тут же пожал.

— Князь. Вижу, нормальный ты пацан, Неруш. – Он кивнул на лавку с краю, куда я и уселся, сосредоточился, чтобы понять, чего смотрящий от меня хочет.

А хотел он, чтобы был в команде толковый боец и прикрывал его. Хм, выходит, даже такому человеку есть чего опасаться.

Мужик, что сидел справа – типичный сбитый бычок – подвинул ко мне чашку чая, виновато разводя руками:

— Сорян, братан, сахара нету.

Я думал, Князь мне что-то в открытую предложит, но нет. Видимо, не принято у них так. Он повернулся к койкам и крикнул, щелкнув пальцами:

— Борман!

И минуты не прошло, как перед нами стоял мужик, и правда похожий на Бормана: коренастый, круглолицый, нос уточкой, вот только глаза светло-зеленые, а не карие, взгляд осмысленный. Видно, что не разбоем промышлял на воле. Этот человек хотел бы оказаться на месте баклана, который так удачно оказался в нужное время и в нужном месте, то есть на моем месте.

— Введи первохода в курс дела, — распорядился Князь и сразу же потерял ко мне интерес.

Борман посмотрел на меня снизу вверх и кисло улыбнулся:

— Круто ты с Бесом разобрался. У меня можешь спрашивать что угодно, никакой подставы нет, я в твоем распоряжении на день. Идем. – Он шагнул к двери и указал на заламинированную распечатку распорядка дня, висящую на стене. – Вот что главное. Зазубри и строго выполняй.

Я прочитал: «6.00 – подъем;

6.00 — 7.00 – туалет, заправка коек,

7.00 – 8.00 – завтрак;»

Дальше Борман прокомментировал:

— С восьми до десяти – утренний осмотр, то есть шмон, он обычно сразу после завтрака. Все валим в коридор, становимся на монтану. – Он повернулся к стене, упершись в нее лбом и разведя руки и ноги. – Вот так. Потом – прогулка, но надо у вертухая уточнять, пустят или нет. Ну и в это время могут на допросы водить. Потом обед с часу до двух. После двух и до шести то же самое, что и с десяти до часу. Потом ужин, подготовка ко сну и сон. Днем спать можно только на застеленной шконке.

«Не койка – шконка», — напомнил я себе.

— Перед тем, как гадить, у нас принято спрашивать, никто ли не ест. Сам понимаешь. — Борман пожал плечами. – У нас хата людская, приличная.

— Я слышал, тут спортзал есть…

— Ха-ха, спортзал! Это — для сук и козлов. Кто такие суки знаешь?

Я кивнул.

— Петухов не трогать. Вообще никак, кроме как вафлей. Тронул опущенного – зашкварился и сам таким стал. Вот у нас петушарня. – Он кивнул на крайнюю койку, то есть шконарь. — Сеня-Шмаровоз и Анфиса. Сенька! – Голубец со стрелками поднялся, оглаживая черную униформу, такую же, как на мне.

Показалось, или он глазки мне строит?

— Сеня у нас породистый петух, уважаемый. Он петух не по залету, а по зову… гудка!

Камера грянула смехом. К нам подошел Табаки.

— Ты не смотри, что у нас СИЗО, тут все, как на зоне, некоторые по году чалятся, а если ты тут, знач, надолго.

— Анфиска! – рявкнул Борман.

Второй парень нехотя встал, опустил голову.

— Анфиска – наседка. Стучал ментам, а они его кинули. Так-то всегда бывает, хоть ты раком встань – мы для них уже не люди. Но у нас не беспредельная хата, петухов по приколу не бьют. Все по понятиям, по законам.

Как-то они слишком мягко стелют, хотят завоевать мое расположение. Вот, Борман тоже. И ведь искренне как стараются! Неспроста, тут дело не чисто, но в чем подвох, я не мог разобраться. Вот прям братаны, как родного приняли. Хочется, конечно, верить, что я знаменит и уважаем, но интуиция подсказывала, что не поэтому ко мне такое отношение.

Я кивнул на написанный от руки график дежурств, где было всего восемь фамилий.

— Какие правила дежурств?

— Мыть хату, расписываться у ментов, следить за вещами, когда братва на прогулке, чтобы ничего не пропало. Но ты не вникай, это шныри батрачат…

Табаки смолк, напрягся, метнулся к двери, приник к ней ухом. Шарахнулся за секунду до того, как открылось раздаточное окно, на фене оно называется — кормило.

Мы с Борманом сместились к стене с расписанием, чтобы не загораживать проход.

— Борисов! – раздался зычный голос дежурного.

С верхней полки, то есть с пальмы, грузно спрыгнул низкорослый мужичок, косолапо протопал к окошку, показался дежурному, забрал письмо и, сияющий и помолодевший, поволок его в свое логово, затрещала разрываемая бумага.

— Марчук! – позвал вертухай.

Мелкий совсем юный парнишка, который спал на пальме надо мной, получил письмо и посылку, но вскрывать ее не стал, поставил на стол. Еще двое тоже отнесли посылки в общак. И лишь Анфиса единолично вскрыл «кабанчика» — от опущенных ничего брать нельзя.

Братва загудела, слетелась к столу.

— После обеда обычно свидания, малявы приносят… Хорошее время.

— Нерушимый! – крикнул дежурный. – На выход!

В коридоре меня обыскали, надели наручники и повели маршрутом, каким я раньше не ходил — по длинному коридору дальше, потом по лестнице вниз, по лестнице через череду карманов наверх, на третий этаж, больше напоминающий общежитие, чем место пребывания заключенных. На дверях – таблички с фамилиями и должностями. Ясно, тут администрация. Скорее всего, меня вызвали на допрос и будут прессовать, склонять к сотрудничеству.

Конечным пунктом маршрута оказалась дверь с табличкой: «Начальник оперативной части. Боровец И. И.»

Конвоир постучал, и, услышав: «Да» — открыл дверь, под руку завел меня внутрь. За столом, заваленным папками, восседал мужчина лет сорока пяти, пышными усами, да и в общем похожий на Розенбаума, в форме, с майорскими погонами. На стене над столом – как положено, портреты Ленина и Горского.

— Присаживайся, Александр, — проговорил он не здороваясь, уставился на конвойного, и тот удалился. – Меня зовут Иван Иванович.

Вздохнув, майор открыл папку, и на первом листе я увидел свою фотографию. Личное дело, значит. И уж вряд ли он пригласил меня, чтобы просто познакомиться.

— Эх, Александр, — покачал головой он и сплел пальцы в замок, а сам впился в меня взглядом, острым, как скальпель. – Спортсмен, отличный боец, вратарь так, наверное, лучший в Союзе, мы всей семьей за «Титан» болели. При других обстоятельствах я гордился бы знакомством.

— Теперь гордиться нечем, — не сдержал сарказма я. – Все, кто здесь оказался, лишаются права называться людьми, так ведь?

— Перестань. Вам еще не вынесли обвинение.

Давай, усатый, ближе к делу. И Боровец продолжил:

— Тебе повезло, что ты оказался в моем заведении, оно лучшее из подобных. У нас есть спортзал, а библиотека какая! – Он изобразил благоговение – весьма недостоверно, аж чуть не слиплось от переизбытка елейности. – Ты умный парень, и должен понимать, что здесь свои правила. Кто-то пользуется благами своего положения, относительно свободно перемещается, получает правильные посылки, трехдневные свидания – в реале, а не за стеклом. А кто-то, как говорится, лезет в бутылку, сеет смуту и раздор. Подумай над тем, что я тебе сказал. И когда придет время, просто не лезь не в свое дело. А еще лучше – лезь, но на правильной стороне.

Это он так намекнул, что не против сотрудничать? В суки меня зовет? Вспомнился обиженный Анфиса, который стучал на сокамерников. Нет, предавать своих – последнее дело. Для ментов все заключенные – классовые враги. Так уж сложилось, что судьба определила меня в эту ячейку общества, теперь я для добропорядочных граждан – зэк, для сидельцев – свой.

Раз уж барин пытается склонить меня к сотрудничеству, можно воспользоваться ситуацией и попросить телефон, позвонить Лизе и хоть убедиться, что она на свободе. Это ни к чему не будет обязывать.

— Мои близкие не знают, где я. Можно позвонить?

— Не положено, — прищурился он, ехидно улыбаясь, и взял паузу. – Для тебя есть кое-что получше. Можешь считать это поздравлением с Новым годом. Торчу тут с вами накануне праздника.

Вошел дежурный, гаркнул:

— Вставай, на выход.

Глава 7. Делай добро и...

Место, куда меня привели после встречи с начальником СИЗО, я узнал: комната свиданий. Два стола, разделенные бронированными стеклами, между которыми – решетка. О грядущем Новом годе напоминал лишь жидкий и потрепанный дождик, протянутый по потолку крест-накрест. Кто же ко мне придет? Сан Саныч? Кто-то из парней? Микроб? Погосян? Клык?

Распахнулась дверь, и в комнату по ту сторону стекла ворвалась Лиза. Я аж вскочил. Она на свободе, все в порядке, слава богу!

Девушка села, сложив руки на столе, подалась вперед, заговорила, то ли не зная, что общение происходит через телефон, то ли забыв. Я взял трубку, показал ей, что надо делать. Девушка кивнула, поднесла трубку к уху.

— Сашенька, — прозвучал ее чуть искаженный голос. – Господи, чего я только не передумала… — Она хрипнула, опустила голову, и по щекам хлынули слезы.

— Лиза, ну… У нас мало времени, не плачь.

Все так же не поднимая головы, она припечатала ладонь к стеклу. Я инстинктивно приблизил свою руку к ее, отметил, что пальцы девушки напряжены, всегда ухоженные ногти сгрызены до мяса.

— Все будет хорошо, — повторил я, сам себе не веря, погладил ее ладонь и соврал: — У них нет доказательств, нельзя же просто так взять и посадить невиновного.

А в голове билось: «Можно, еще как можно!»

Злым движением вытерев слезы, Лиза наконец посмотрела на меня.

— Сашенька, — ее пальцы заскребли по стеклу. – Дед… дед умер. У бабушки дом забрали, и машину. Она теперь у нас живет. Это все неправда, дед не мог такого сделать!

Что это Вавилов меня оговорил, я промолчал – ни к чему ей такая информация.

— Как ты меня нашла? – спросил я, чтобы переключить ее на другую тему.

— Через дядю, он… — Девушка злобно глянула на трубку, вспомнила, что нас слушают. – В общем, через дядю.

— А что там моя команда? Димидко?

Она мотнула головой.

— Не знаю. Меня ж тоже… — Лиза показала пальцами решетку. – Потом отпустили. Потом известие о смерти деда и… Но если надо, я узнаю! Саша, — она провела пальцем по стеклу, — как же так? Я не верю, что ты виноват. И больше всего в мире мне хотелось бы… просто прикоснуться к тебе. Я… никогда этого никому не говорила. Я люблю тебя, Саша.

— Лиза, я тоже тебя люблю. Ты не представляешь, как я рад тебя видеть, как мне это важно. Ты нужна мне больше всего на свете. – Говорить было трудно, горло сжимал спазм, но я считывал шквал ее желаний и говорил то, что ее бы утешило. — Все будет хорошо. Меня выпустят… на старый Новый год. Наверное. И мы проведем его вместе. Нужно немного потерпеть. Я переживал, что и тебя тоже… Но обошлось, теперь я спокоен.

— А я – нет, — вскинула голову она, — я сделаю все возможное, чтобы тебя отсюда вытащить.

Я прижал палец к губам, чтобы не болтала, а то еще прервут свидание.

— Спасибо, что пришла. Вот посмотришь, все наладится. Деда оправдают, вам вернут дом, меня выпустят. Мы обнимемся.

— Да. И будем стоять, пока ноги держат, и не отпускать друг друга! А если не наладится, я буду ждать столько, сколько нужно. Потому что лучше тебя никого нет!

Слышать такое, конечно, приятно. Но – не давай таких громких обещаний, девочка. Это чертовски сложно, жизнь-то идет, искушает… Но сказал я не то, что думал:

— Не нужно будет ждать долго. Скоро специалисты разберутся и накажут тех, кто и правда виноват. У меня толковый следователь, мы нашли взаимопонимание, он тоже не верит, что твой дед виновен. У него должно получится докопаться до правды.

Может ли ложь во благо быть бессовестной? Наверное. Потому что так Лиза вернется домой и в новогоднюю ночь будет надеяться на лучшее, а не сходить с ума от отчаянья. Пусть думает, что все в порядке, и меня тут держат, не чтобы засадить на десять лет, а просто потому, что того требует регламент.

Все это я ей рассказывал, убеждал, говорил приятное и видел, как розовеют ее щеки, как стираются с лица следы бессонных ночей, как она начинает улыбаться. Мне нужна была ее улыбка, а еще – осознание, что от меня не отвернулись. Да, родственников у меня в этом мире нет, но есть близкие.

Говорили мы долго. Лиза рассказала, что принесла мне новогоднюю посылку, и ее должны передать, спрашивала о сокамерниках, и тут я не покривил душой – мужики толковые, узнали во мне того самого Нерушимого, что победил на боях без правил, зауважали. Я попросил, чтобы в следующую посылку она положила сигарет – это что-то типа местной валюты.

А сам подумал, что есть еще одна странность. Прошел год, должен состояться следующий турнир, и у всех сотрется из памяти не то что я – победитель прошлого года. Или у сидельцев разветвленная сеть информаторов, которая покруче, чем ментовская?

Когда конвойный объявил, что время свидания закончилось, слезы высохли на лице Лизы, и она улыбалась. Мы стояли и смотрели друг на друга, не в силах разойтись. Девушка обнимала меня взглядом и прощалась до следующего года.

— Время! – рыкнул конвойный, злой, как черт.

И я нашел в себе силы развернуться и уйти – не хватало еще, чтобы она увидела, как меня дубинкой отоварили. Пока дверь не захлопнулась, я спиной чувствовал взгляд Лизы.

Родная камера встретила меня сигаретной вонью. Курили все, и дальние кровати плавали в сизоватом дыму, хоть самому начинай, так и так травиться. А еще единственное зарешеченное окно было украшено снежинками, вырезанными из бумаги.

Стол ломился от яств, переданных сидельцам к Новому году. Чего тут только не было: колбаса копченая, сыр, даже салаты и огурцы с помидорами. Настоящий праздничный стол. Вскоре подоспела и моя посылка – от Лизы, где оказались яблоки, мандарины, пакет с конфетами. Как это трогательно по-женски!

— Апельсинки! – радостно воскликнул мосластый сиделец, что лезвием вырезал из бумаги гирлянду.

Бросив свое занятие, он тут же одну сожрал – вытесняя сигаретный дым, поплыл аромат цитрусовых, напомнил о далеком детском празднике.

— Вливайся, Неруш! – радостно воскликнул Табаки, вытащил из моей посылки дождик и поволок украшать окно, возле которого толклись гопники.

— Свалите, ходоки недоношенные! – рявкнул Табаки.

— Погодь… Гля, гля какая пошла! М-м-м, я б вдул! – мечтательно протянул на лысо бритый гопник с внешностью питекантропа. — Три месяца бабы не было!

Табаки тоже залип. Наша камера окном выходила на площадку возле главного входа, куда сопровождали гостей сидельцев, а перед праздником случилось настоящее паломничество симпатичных женщин.

Все готовились к празднику. Половина коллектива вспомнила детство и увлеклась поделками из бумаги, только Князь с Кардиналом не участвовали в подготовке, но с одобрением на всех поглядывали. И еще один здоровенный конь не участвовал, валялся на верхней шконке и тупо смотрел в потолок.

Вспомнилось детство, как в голодные девяностые мы с мамой мастерили поделки из фольги и цепляли на елку. Я развернул шоколадку и соорудил из фольги подобие елки, которую водрузили на стол.

После ужина состоялась плановая проверка и обыск, а ближе к отбою дверь распахнулась, и дежурные принесли тумбу с телевизором.

Осужденные замерли, не веря своим глазам. Высокий мордатый вертухай торжественно произнес:

— Граждане подозреваемые! Начальник Санатория, Иван Иванович Боровец, поздравляет вас с наступающим Новым годом! – Он взял паузу. Ударил дубинкой по ладони и сказал слегка заплетающимся языком: – Будьте людьми! Цените доброту и ведите себя прилично. Иначе заберу.

— Спасибо, любезный! – воскликнул Табаки, поймал взгляд Князя и поумерил пыл. – Будем вести себя прилично!

Оказавшийся возле меня Борман процедил:

— Полмесяца назад начальник сменился. Расположение покупает, сука, порядки свои наводит. Что зенки вылупил? Мягко стелет – не к добру. Эта сука тюремные устои порушить вздумала. Тогда полный беспредел начнется, как в красных зонах. Там если ты жопу ментам не лижешь, хана тебе.

Раньше я как-то не задумывался о порядках в местах лишения свободы. Думалось, я по одну сторону с ментами, зэки – по другую, к ногтю их надо. А теперь взглянул на ситуацию по-другому.

Много веков назад, чтобы сделать людей послушными, Константин легализовал библию. Свод поощрений и запретов, прописанный в ней, идеально подходил для общества и призван был держать под контролем темные инстинкты. Тюремное сообщество плевало на такие правила, и потому для жестких людей были созданы жесткие законы. Соблюдай правила, и никто тебя не тронет. Потому что тут, когда ты годами с соседями живешь спина к спине, всем быстро становится понятно, кто ты такой. Человека с гнильцой быстро раскусывают и ставят на место.

Если рухнут старые правила, пока установятся новые, пройдет не один кровавый месяц.

Сидельцы сразу же включили телевизор и столпились вокруг. Возник спор, что смотреть: эстраду или фильм, чуть до драки не дошло, пришлось вмешаться Князю, который выбрал музыку.

После отбоя началась феерия, заработала тюремная почта: по протянутым между камерами веревкам посыпались малявы и поздравления в виде сигарет. Кардинал непонятно как материализовал две литровых бутылки водки, к ним сразу потянулись лапы, но Князь разрешил распечатать их только в полночь.

— А шмона не будет? – спросил я у Бормана, очищающего мандарин.

— Не должно быть. Думаешь, им охота? Боров уехал, вертухаи сами бухают.

В голову лезли назойливые мысли о том, как там наши празднуют в ресторане. Микроб обнимает Леру. Все счастливы. Или нет? Очень хотелось, чтобы они обо мне вспоминали. Я покосился на быка, который держался обособленно и без интереса что-то читал. Он буквально фонил враждебностью.

И еще один человек не участвовал в веселье: Малой – парнишка, который жил на пальме надо мной. Скрючившись в позе эмбриона, он отвернулся к стене и замер. Нет, не замер – изредка вздрагивал и поводил плечами.

Да он плачет, что ли?

Больше всего на свете ему хотелось вскрыть себе вены, но он понимал, что сегодня это невозможно, потому что в камере будут гудеть до утра.

Что случилось? Если бы его опустили, он занял бы свободную койку у параши. Вспомнилось, как он светился от счастья, получив посылку и письмо. Дурные вести?

«Это не мое дело, — подумал я и отвернулся. – Здесь каждый сам за себя». Но в мозг впечаталось его желание умереть, переходящее в уверенность.

— Малой, — окликнул его я.

— Отвали, — огрызнулся он, не оборачиваясь.

— Дурные вести? – поинтересовался я.

— Отвали, я сказал! – взмолился он.

А теперь он хотел рассказать, выплеснуть свою боль, которая скручивает в узел так, что терпеть невозможно. Поэтому я не отвалил. Если уйду, он вскроется. Если поделится, может, передумает.

— Что случилось, Малой? – спросил я и продолжил, не дожидаясь ответа: — Знаешь, у меня ведь расстрельная статья. В лучшем случае мне десять лет зону топтать. А у меня карьера, деньги, слава, любимая девушка, которая подождет полгода-год и кого-то найдет. – Я говорил и говорил, пытаясь нащупать больное место, чтобы вскрыть гнойник.

— У меня ведь даже матери нет, чтобы ждала…

Есть! Малой протяжно, по-щенячьи всхлипнул и обернулся. Совсем мальчишка, белобрысый, еще даже не бреется, вместо щетины – подростковый пушок. На первый взгляд класс девятый-десятый.

— У тебя есть семья? – прямо спросил я, и парнишка пошел на диалог.

— Ма-ма. И брат младший.

— Ну вот видишь, тебе есть куда возвращаться. – Я оперся о кровать и приготовился слушать.

И тут с топотом и радостным гыканьем мимо пронеслась толпа гопников с бутылкой вискаря. Впереди несся Табаки.

— Братва! Из жидовни – вискарь для пахана!

— Что такое жидовня? – сменил тему я, чтобы немного расслабить Малого.

— Ка-камера над нами. Она типа для депутатов, но туда всякую форцу сажают за бабло. Там денежные мешки.

Выпростав руку, Кардинал схватил Табаки и отобрал у него вискарь.

— Стой, чепушила. Ты читать умеешь? – Он постучал пальцем по этикетке.

Шестерка растерянно захлопал глазами, цыган объяснил:

— Читай, что написано. Ага? Это мне.

Но в одно лицо пить Кардинал не стал, грузно протопал к столу и поставил виски в общак, перед тем отцепив свернутую трубочкой записку.

Когда прочел, глаза его округлились, он окинул взглядом камеру и тяжело вздохнул. Потом похлопал по спине Князя, отвел его в сторону и принялся что-то рассказывать. Пахан держался невозмутимо, лишь потирал подбородок. Когда оба посмотрели на меня, я расфокусировал взгляд, делая вид, что изучаю голых баб на стене. Что же там такое, меня касающееся? И желания не считаешь – далеко стоят.

— Подожди, возьму пожрать, а то все съедят, — сказал я Малому.

— Моего кабанчика сожрали, — пожаловался Малой, — тоже мандарины мама передала.

Я метнулся к столу, сгреб пару апельсинов, сосредоточился на паханах, но ничего конкретного не считал. Малой меня ждал. Я протянул ему угощение, мы молча очистили и съели по апельсину, и парень заговорил:

— Мама написала… Тут какое дело… Я, короче, с пацанами мы тачку угнали и расхерачили. Ну, нажрались и угнали – чисто погонять. За рулем не я был, Серый. А им всем по восемнадцать. Короче, загребли нас, и они говорят, короче, кореш, выручай. Пиши, что ты все затеял, ты как малолетка пропетляешь, условный получишь, а мы все сядем. Ну, я и взял вину, фигли, дружба, все такое. И меня – на малолетку, а пока суд да дело, вот мне и восемнадцать. – Голос дал петуха, и Малой смолк, чтобы совладать с чувствами.

— Короче, мать написала, что те пацаны, которых я отмазал, срок из-за них мотать буду… Короче, я ж даже за рулем не был! Вот они ни разу мне не написали, и когда ее, мать то есть, встречают на улице, отворачиваются. Типа они незнакомы. Нет у меня друзей, никого нет! Ржут, падлы, надо мной, лошарой.

— И какой срок тебе грозит? – спросил я, очищая второй апельсин.

— Треха.

— По УДО выйдешь через полтора, да еще приплюсуют то, что здесь намотал. Год всего! Постой, а как ты в санаторий-то попал? Тут же типа особо опасные.

— Мать выхлопотала. Условия тут хорошие. – Он ударил стену, выругался, потряс ушибленной рукой.

— И ты из-за года вскрываться вздумал? Ты ж можешь в отказ пойти. Типа заставили, угрожали. И отомстишь.

— Да толку, суд-то был уже, мне после праздников – на этап. Меня предали, понимаешь? Я лох! — Он посмотрел испуганно. – А как ты просек, что я…

— Да никак. Пальцем в небо. Мне, вот, десятку мотать в лучшем случае. И никто подогревать не будет. Девушка так точно через год сольется. И посылку некому будет передать, я ж сирота… Прикинь? А ты если вскроешься, представь, что с матушкой твоей станет? Это же предательство.

Его рот искривился полумесяцем, губы задрожали, но он нашел в себе силы справиться с обидой.

— Да какой я сын… один позор. Тьфу.

— Сын. Вот если считаешь, что кореша тебя победили, вскрывайся. Но знай, что ты ее предашь, мать свою. Это мне вскрываться надо, но я еще побарахтаюсь.

— Спасибо, брат, — он протянул руку, и я пожал ее.

В двенадцать под бой курантов выступил Горский, окинул всех отеческим взглядом и рассказал, какие перспективы ждут нашу страну в целом и каждого – по отдельности. Сидельцы слушали, затаив дыхание, но его слова не цепляли, как в прошлый раз, стекали с меня, как с гуся вода, потому что теперь все его разглагольствования – не про нас.

Это был самый отвратительный Новый год в моей жизни. Нелепый настолько, что попахивал сюрреализмом.

Интересно, Димидко и команда тоже от меня открестятся? Я ж враг народа теперь, рядом прошел – законтачился. Правильнее всем рассказать, что Нерушимый – большая ошибка и позор команды, как они проглядели предателя? Им теперь стыдно, что я стоял в воротах.

Думать об этом было невыносимо, и, пока сокамерники веселились, я сел писать письмо Сан Санычу, чтобы внести ясность. Лиза же – девушка! — нашла способ прийти на свидание, не побоялась. Или ее визиту Боров поспособствовал, чтобы показать, как хорошо с ним сотрудничать?

Почему это для меня так важно?

Спать осужденные улеглись лишь к утру, ко мне же сон не шел. Вспоминалось, как на меня смотрели Князь и Кардинал. Что им надо? Еще с утра они хотели расположить меня к себе. Чего такого им написали влиятельные сидельцы из жидовни? Меня хотят убрать, как Вавилова? Но зачем, когда я ничего не знаю и никаких контактов выдать не могу? Чтобы перестраховаться?

Или, может, братве нужно что-то другое?

Это только время покажет. Прощай, спокойный сон! Ведь если меня заказали, бесполезно крутиться – я обречен, остается только обратиться за помощью к операм, но это означает – ссучиться. Когда получу срок и погрохочу на зону, там мне это припомнят.

А если не заказали? В конце концов, желания меня прикончить у паханов не было.

Глава 8. Веры тебе нет

Побудка напоминала час Z – перекошенные, землисто-зеленые, красноглазые заключенные восстали. Пошатываясь, позавтракали. Потом начался утренний шмон. Бутылки разбили еще ночью, осколки раздробили и спустили в унитаз.

Дежурные тоже напоминали зомби, и если сидельцы просто не спали – выпивки-то было немного, то перегар, которым разило от вертухаев, перебивал даже настоявшийся сигаретный дух.

Более-менее бодрыми выглядели лишь Князь, Кардинал и нелюдимый бык на верхней полке, который весь праздник продрых.

После шмона я ощутил, что в воздухе повисло напряжение. Князь поглядывал на меня, как на кусок дерьма, остальные сидельцы, кроме Кардинала и Малого, сторонились и делали такие рожи, словно… Может, я законтачился случайно?

Нужно выяснить, что произошло, точно ведь дело в записке, которую получил Кардинал, пока ночью толпой не навалились да не придушили. Можно было выведать у цыгана, он-то агрессию не проявлял, но я решил действовать прямо. Подошел к столу, где чифирил Князь. Сесть было некуда, и я оперся о стол руками, выдержал змеиный взгляд пахана. С такими юлить нельзя, общаться нужно только прямо, сила на силу.

— Князь, разговор есть.

Смотрящий вскинул голову, шевельнул надбровным валиком.

— Слушаю.

Он хотел заехать мне в рожу, да так, чтобы кости носа вошли в мозг, и «эта сука подохла». Вот оно что! Он думает, что я ссучился, то есть сотрудничаю с администрацией.

— У тебя ко мне какие-то предъявы? Так давай выясним. – Я зло улыбнулся. – Это мода такая, меня оговаривать?

Рядом нарисовался Борман, уши прижал, попятился. Мы с Князем замерли друг напротив друга, как два ощетинившихся волка.

— Куда ты ходил вчера? – отчеканил он.

— К девушке на свидание. – Я кивнул на последнюю мандаринку. – Вот, от нее посылка.

— Ходок! – Князь щелкнул пальцами, и к нам подбежал гопник, который вчера в окно женщин рассматривал.

— Как выглядела девушка? – обратился ко мне смотрящий.

— Высокая, волосы длинные русые. Одета в соболиную шубу и шапку…

— Была такая! – закивал Ходок и слюни до пола свесил.

Князь зыркнул на Табаки, и тот освободил лавку, куда уселся я. Он жестом поманил меня, я наклонился.

— На зоне новый барин… — прошелестел смотрящий. – То есть начальник СИЗО. Ему выслужиться надо, он намерен устанавливать свои порядки, ломать нас будет, и суки уже здесь.

Я сглотнул, вспомнив, как кум предупреждал не отсвечивать.

— Сам посуди: спортсмен, боец, появился как раз, когда слух прошел. Что нам думать?

Я рассмеялся. Второй раз на меня вешают то, чего я не совершал, что так же шепотом я ему и озвучил. Он выслушал.

— Лады. Если неправы – извини. Но веры тебе нет.

И отвернулся. Я пожал плечами. Что ж, на нет и суда нет. Лучше бы вон к тому быку присмотрелись. Сами открестились от меня, сами и выгребайте теперь, когда начнется движение. Теперь понятно, о чем говорил кум, когда просил не лезть не в свое дело. И не полезу. Еще бы я за зэков против ментов не подписывался!

Первое января пролетело в полудреме. Никаких эксцессов не было. Я дописал письмо Димидко, полагая, что нет у меня больше команды. Отправлю его завтра, сегодня все равно ничего не работает.

Второго я отдал письмо дежурному. Сразу после завтрака пошел по этапу Малой, перед выходом обнял меня, похлопал по спине.

— Я буду тебе писать, — горячо заверил он. — Спасибо, Неруш.

Малой жалел меня, сироту, и планировал слать мне письма все десять лет заключения – больше ведь некому меня поддерживать.

Вся камера за нами молча наблюдала. А когда я пошел к себе, Кардинал подвинулся на шконке и похлопал по месту рядом, но я остался стоять.

— Хороший ты человек, Неруш, правильный. Доброе дело сделал, Малому помог. Я не верю в то, что они о тебе говорят.

Бык навострил уши, напрягся. Я прислушался к его желаниям: он хотел побыстрее отсюда свалить.

— Ты знаешь, о ком они говорят? – спросил я одними губами, имя в виду суку, и взглядом указал на Быка.

Кардинал пожал плечами. Посмотрел на гопников, на быка, Бормана, на юркого мелкого азиата, который не высовывался, сидел себе на пальме.

Ясно, никто не знает, потому подозревают всех.

Укладываясь спать, я думал о «Титане» и мысленно пытался отпустить этот корабль в свободное плаванье, но память вцепилась в него хваткой умирающего бультерьера. Лиза хорошо если год прождет, потом исчезнет. Зачем ей жизнь свою ломать, с зэком путаться? Потом у меня останется только Малой, на своей шкуре ощутивший предательство.

А что делать мне? Принять свою участь или податься в бега? Да, я, включив лучшего кого-нибудь, смогу сбежать. А дальше? Построить землянку и жить в лесу? Только так, ведь все оцифровано. Стоит мне пройти мимо камеры – и меня повяжут. В деле Шуйского я разобраться не смогу, ведь не знаю даже, где копать, а меня и близко к дому его не подпустят.

Кто мог его убить? А что если и правда Вавилов замазан, и напоследок решил избавить внучку от бесперспективной партии – меня?

И если не Вавилов, то кто? Дороничев берега попутал? Тупо, но возможно, достаточно вспомнить, что, чуя безнаказанность, творили наши политики.

Или имеет место заговор с участием Фарба-Вомбата, Быкова и кого-то еще? Вот они Вавилова и уморили, оборвав все завязанные на нем нити, и хотят повесить на меня если не всех, то часть собак. Нет, не похоже на правду, Быкову я просто из-за брата не нравлюсь, он искренне считал меня виновным.

От бессильной злости я стукнулся затылком о шконку. Знать бы, где копать! Хоть одну мельчайшую зацепку бы! Может, вместо Быкова толкового следака назначат, и он пойдет на диалог? Оставаясь здесь, есть шанс найти эту зацепку — через того же следователя, хрен с ним, через барина. Так я буду, что говорится, ближе к делу.

Третьего января после обеда отворилось кормило, и дежурный радостно объявил:

— Нерушимый! На выход! Посетитель.

Кто это может быть? Опять Лиза? Наверняка у ее деда остались знакомые, которые согласились помочь. В общем, в комнату свиданий я шагал, преисполненный приятных предвкушений. Каково же было мое удивление, когда по ту сторону стекла я увидел Сан Саныча Димидко и Микроба. Федор улыбнулся от уха до уха и что-то прокричал, но было не слышно. Димидко всплеснул руками, снял трубку и, не здороваясь, принялся меня отчитывать:

— Ну и напугал ты нас, Нерушимый! Звоню тебе – на звонки не отвечаешь. В квартиру приехал, там разгром и дверь не заперта. В милицию звоню – никто ничего не говорит…

Я прижимал трубку к уху и улыбался. У меня есть близкие, и они не отвернулись. И хрен с ними, с ворами в законе, ментами, суками, вот оно – настоящее.

— …а тридцатого ко мне вломились, вызвали в участок, где долго о тебе расспрашивали, но опять толком ничего не сказали. Я хоть понял, что ты живой, и находишься в ме… В общем, закрыли тебя. Но что за бред, Саня? Как бы ты смог сделать то, о чем пишут? – Он помотал головой. – Не верю!

— Я и сам до сих пор не верю, — вздохнул я.

— А чего лыбишься? Что смешного? – вспыхнул он.

— Не представляешь, как я рад вас видеть. Вчера тебе, Саныч, письмо написал.

Микроб выхватил у него трубку и прокричал:

— Но ведь если ты не виноват, то тебя скоро выпустят.

Святая простота!

— Нескоро, — не стал его обнадеживать я, — дело запутанное, может, полгода продержат, может год. Так что натаскивайте пока Васенцова.

— Но я заявку на тебя подам, ну, чтобы на воротах стоял, а то как же без тебя! Год — придумал тоже! Я все свои связи подключу, — орал Димидко.

— Просто знайте, я ни в чем не виноват, кто бы что ни говорил.

— Да ты виноват, что ли, что с Вавиловым пару раз пересекся! – продолжал негодовать Микроб, а Саныч прижимал ухо к трубке с другой стороны, чтобы слышать, о чем я говорю.

— Вот и я надеюсь, что разберутся.

Вру, не очень-то надеюсь, но вас-то зачем расстраивать. На языке вертелось, что бывают судебные ошибки, а иногда из-за них даже расстреливают, но говорить я этого не стал. Да и свидание могут прервать за такое.

Микроб передал трубку Димидко, и тот рассказал, что пятнадцатого они едут на сборы в Сочи и очень надеются, что я буду с ними. Все парни передают мне привет, каждый хотел бы прийти вместо Микроба, но так выпал жребий, а больше двух человек на свидание не пускают.

— Что тебе передать в посылке? – спросил Федор.

— Учтите: еда идет в общак, здесь так принято. Еду. Сахар. Чай. Кофе. Носки. Трусы. Меня ж скрутили, и я ничего с собой не взял. Шоколада ужас как хочется.

— Нам теперь нового директора команды искать надо, — пожаловался Димидко. – Тирликас-то тоже пропал, и если с тобой хоть связаться можно, он вообще исчез с радаров.

Я поджал губы и похлопал по ним – мол, ничего сказать не могу. Наверное, у них в голове тысяча вопросов, но разговаривать о деле мне можно только с адвокатом и следователем.

— Да, вам нужно искать нового директора.

— А Лев Ви… — пробормотал Микроб, встретился со мной взглядом и все понял, кивнул. – Ясно.

Они с Димидко переглянулись и на минуту замолчали. Потом продолжили уже не так бодро. Дарина отказала Погосяну, и он загрустил. С родителями Мика так и не помирился. Жека бросил свою девушку, она явилась на тренировку и расцарапала ему лицо, чуть глаз не выдрала. У Клыкова очень крутая маман, ей тридцать шесть, а выглядит на двадцать шесть. Микроб заговорщецки подмигнул и кивнул на Димидко, я усмехнулся, представив Сан Саныча в роли отчима Клыка.

Время остановилось и окуклилось, и когда явился конвойный, казалось, что Димидко и Микроб только пришли, мы не поговорили толком, и вот уже расставаться надо.

— Держись, Нерушимый! – сказал Димидко, вставая. – Оправдай фамилию!

— Мне нужен адвокат, — бросил я. – Попытайся его найти. Хорошего, желательно, чтобы с опытом работы в органах.

Моя просьба озадачила Димидко, видимо, в этой реальности было не принято пользоваться услугами адвокатов.

— Адвокаты – это форца.

Действительно, что это я? Государственные защитники денег не берут и по своей инициативе не работают.

— Чем раньше найдешь, тем скорее я отсюда выйду.

Я развернулся и последовал за конвойным, думая о том, что пока праздники, никто никакими делами заниматься не будет. Рождество — здесь не выходной день, потому можно рассчитывать на начало какого-то движения по своему делу после четвертого января. А пока выпишу себе пару книг из библиотеки, буду читать. Как же ломает без Интернета! Точнее без Комсети!

В камере появился новый жилец: смуглый жилистый мужчина с осанкой отставного военного. Держался он обособленно, разговаривал вежливо. А к вечеру привели еще одного – бритого наголо здоровяка с рыжей щетиной, бычьей шеей и глубоко посаженными белесыми глазками. Его лицо казалось грязным из-за обилия пигментных пятен.

Похоже, это и есть суки, которых все ждали.

Амбал, ни с кем не здороваясь, под неодобрительными взглядами сидельцев протопал к койкам, осмотрел их, пристально уставился на меня, я глаз не отвел. Тогда он повернулся ко мне задом, сгреб вещи Бормана с койки напротив, бросил на пол и молча определил на шконку свои пожитки.

Кардинал, сидящий за столом вместе с Князем, ничего не сказал и сделал вид, что происходящее его не касается. Уткнулся себе в газеты. Борман вскочил с места, готовый восстанавливать справедливость, но встал Князь, положив руку ему на плечо, и обратился к новенькому:

— У нас хата правильная, людская. По беспределу тут не прокатит.

Рыжий амбал оскалился:

— Срал я на ваши правила. Там, где я, правила мои, ясно? Кто не согласен – валите на…!

Он самодовольно заржал. Князь и Борман переглянулись. По понятиям такое оставлять было нельзя. По логике – правильно было не нарываться, ведь Князь знал, что его будут ломать серьезные бойцы.

— Ты за это ответишь, — холодно проговорил Князь.

Со второй койки спрыгнул молчаливый бык, который мне еще раньше не понравился, хрустнул шеей и с вызовом спросил:

— Да ну?

— Братва, мочи беспредельщиков! – заорал Табаки, у него откуда-то появилась заточка.

И началась движуха. Сидельцы налетели на этих двоих, как стая дворняг – на волкодавов. Табаки ретировался, пропуская вперед гопоту. Шестерка здраво оценивал свои силы, затаился, выгадывая удобный момент, чтобы ударить исподтишка.

Бой разворачивался в узком пространстве между койками, где едва можно раскинуть руки. Беспредельщики встали спиной к спине. Рыжего спереди атаковала стая гопников, причем у одного был кастет, быка – сидельцы со стажем, в том числе Борман и Бес. Положение братвы усложняла ограниченность пространства для маневра, и они просто не могли подступиться, качки отбрасывали их топчущими.

Наконец стая сообразила, как загонять хищников, и самые мелкие и хлипкие вскочили на койки, чтобы оттуда бить и отвлекать быков, и основная группа могла нанести решающий удар.

От грохота, криков, хрипов и стонов я едва не оглох. Барин настоятельно рекомендовал не вмешиваться не в свое дело, и я отодвинулся к стене. Сидельцы от меня открестились. Буду ли я сукой, если выполню рекомендации начальника СИЗО?

— Неруш, чего сидишь, помогай! – вытаращился на меня Табаки, сидящий на койке.

Улучив момент, он метнулся вперед, полоснул заточкой шею рыжего, который в этот момент профессиональной «двойкой» вырубил гопника-питекантропа. Но шестерке не повезло. Рыжий сместился чуть в сторону, и заточка лишь оцарапала его шею.

Взревев, он ринулся на Табаки. На миг закрыл его спиной. Вскрик, хруст, пара движений – и шестерка валится на пол, судорожно сжимая торчащую из шеи заточку. Стекленеющие глаза смотрят на меня, изо рта толчками вырывается кровь.

Но самое интересное происходило не здесь, а возле стола, где чифирили авторитеты.

Азиат, похожий на нашего Колесо, только более мелкий, скакал вокруг Князя, рвал дистанцию, работал лоукиками и был намного быстрее – Князь просто не успевал ему отвечать.

Кардиналом занимался военный. Работал он четко: прямой, двойка, удар коленом в живот. Блок. Блок. Удар. Кулаки-молоты цыгана разбивались о непрошибаемую стену, Кардинал постоянно пропускал и держался только за счет веса и природной мощи.

Тем временем взбешенный рыжий достал ближайшего гопника прямым в челюсть. Мощным ударом в солнышко отправил его в полет. Гопник виском ударился об угол моей кровати, пустил пену и задергался, закатив глаза.

Видя, что бьют авторитетов, Бес метнулся к столу и даже сумел долбануть по башке военного. Тот развернулся и двумя точными ударами отправил его в нокаут. Ситуацией воспользовался Кардинал, и отвлекшийся военный пропустил мощный прямой в голову. Пошатнулся, отступил.

— Пацаны! – хрипло проорал он, пятясь от взбешенного Кардинала, который пер буром, размазывая кровищу по лицу.

На помощь подельнику пришел азиат, попытался повалить Кардинала подсечкой, но весовые категории были разными, и цыган устоял.

Князь тоже много напропускал, но пока держался.

Быки, видя, что подельники сдают позиции, ломанулись в атаку, расшвыривая противников, как кегли. Братва, кто смог подняться, рванула следом.

И начался глобальный замес. Хрипы, крики, хруст костей, глухие удары. «Саня, не лезь, это не твоя война». Но почему челюсти сжимаются сами собой, и за грудиной разгорается солнце?

Замер шестерка Табаки, устремив остекленевшие глаза в потолок.

Затих дергающийся в агонии гопник. На его черепе – наливающаяся синевой вмятина.

Мимо, сплевывая выбитые зубы, на локтях полз пожилой сиделец, у него отнялись ноги.

Бросился в атаку Сеня-Шмаровоз, ударил рыжего по башке ботинком изо всех своих петушиных сил. Отлетел к параше, отброшенный ударом. Только обиженный Анфиса не вмешивался, как и я.

Минута – и исход поединка решен. Поверженная братва корчится на полу. Военный, пропустивший удар Кардинала, сидит за столом, трясет башкой.

— Ну что? – рыжий вздернул на ноги Князя.

Избитый, еле живой, тот попытался его боднуть – не достал. Все так же улыбаясь, рыжий отшатнулся, ударил Князя в солнечное сплетение и, уверенный, что он не поднимется, потерял к нему интерес. Теперь оба склонились над корчащимся на полу Кардиналом.

Рыжий, который был в этой кодле главным, сел возле него на корточки, поднял его за шкирку.

— Ну что, черножопый, довыеживался? Теперь тебе звезда. Не передумал, не? – Не дождавшись ответа, он обратился ко второму быку. – К параше его! Помогай, мне такую тушу не поднять. Потом вот этого, лысого. Богами себя возомнили, твари.

— Богами параши, — гоготнул азиат.

— Ромалэ, ромалэ, — промурлыкал бык, подхватил Кардинала под руку.

«Саня, не лезь», — твердил здравый смысл.

«Этот человек за тебя подписался», — пискнула совесть.

«Спортзал. Библиотека. Свидания. Лиза».

«Когда быки опустят авторитетов, им останется только вздернуться. А тебе еще сидеть, тебе не простят бездействие. Посмотри на Анфису».

Что. Делать. Мне? Что выбрать – выгоду? Или людей, которые никогда не были и не станут мне своими? И отчего сами собой сжимаются кулаки и разгорается солнце за грудиной, наполняя тело кипящей магмой?

Глава 9. Империя наносит ответный удар

Настал тот самый момент, когда нужно сделать выбор. Будет ли он верным? Плевать. Сделаю то, что считаю правильным. У каждого своя правда, у меня она вот такая. Я встал, переступил через мертвого гопника, направился к столу, на ходу разминая плечи.

— Отставить беспредел! – рявкнул я.

Быки, держащие Кардинала, обернулись.

— Опух, сопляк? – вытаращился рыжий, который был от меня дальше, чем бык.

Они не расценивали меня как угрозу. И правильно! Мой козырь – внезапность. Я выбрал цель — быка. Шаг – податься вперед. Удар локтем в голову. Башка быка запрокинулась. Апперкот! Закрепить эффект коленом в солнышко. Хр-рясь — хрустнула грудина!

Минус один.

Рыжий сразу оценил ситуацию. Бросил Кардинала — он так и остался лежать между нами, — встал в боксерскую стойку.

— Хана тебе, щегол! – прорычал он.

Я вспомнил, что были еще двое: вон, военный за столом поднимается, спешит на выручку. Я отпрыгнул назад, присел, уходя от его удара. Теперь – подсечка. Связка прямой-прямой-апперкот. Внутренняя энергия наполнила меня силой. Военный отлетел назад, распластался на столе, откуда его стянул Князь, полуживой, но непобежденный.

А я пропустил мощнейший лоу азиата. Он целил по печени, но я сместился, и он попал по правой почке. Вспышка боли… Плевать. Я взял тело под контроль, попятился к стене, где висел распорядок дня, используя ту же тактику, что и быки, когда на них перла толпа братвы. Здесь слишком мало места, вдвоем им ко мне не подобраться, они будут друг другу мешать. Если бой перейдет в партер, я рыжего одолею. Главное, чтобы мелкий азиат не мешал, он может создать проблемы. Сначала его бы вырубить, но не достать.

— Братва, мочи мелкого! – заорал я.

К тому моменту гопник, Бес и тощий мосластый мужик очухались и рванули на подмогу. Ну как рванули, скорее поплелись, потому что были изрядно потрепаны.

Мелкий отвлекся на них, рыжий попер ко мне, кровожадно скалясь. Он был чертовски силен, но я – быстрее. Он только думал, куда нанести удар, а я бросился ему в ноги, повалил, без труда добрался до его шеи и начал душить. Взревев, он перевернулся набок, пару раз ударил меня, но я прижал голову к его шее, и удары прошли по касательной.

На мое счастье, этот амбал был не силен в борьбе, но знал, что надо похлопать, когда сдаешься, и замолотил по моему предплечью.

— Хрен тебе, беспредельшик, — прорычал я, все сжимая и сжимая рычаг, пока противник не обмяк.

Я окинул взглядом камеру, где хрипели, корчились избитые осужденные, мало кто держался на ногах. Князь оседлал военного и в исступлении бил его башкой об пол. Кардинал подполз к нему на четвереньках, столкнул с противника, который уже не сопротивлялся.

— Харэ! Замочишь.

Распахнулась дверь, и вбежала целая толпа вертухаев, раздавая тумаки дубинками направо и налево. Я прикрыл голову руками и получил по левому предплечью.

— На пол! Всем на пол!

Нас обыскали. Потом все тех, кто мог стоять на ногах, отоваривая дубинками, выволокли в коридор, потащили дальше. На адреналине боли я не чувствовал, лишь в ушах звенело, но даже сквозь этот звон пробивался грохот. Осужденные из других камер тарабанили во все двери, протестуя против беспредела.

Я думал, нас либо доставят операм для задушевной беседы по почкам, либо запрут в одиночку. Но все оказалось гораздо хуже. Меня, Беса и мосластого притащили в место, где к стенам примыкали металлические сейфы с глазком в середине. По своей наивности я думал, что это сейф и есть, на деле оказалось – «стакан». Их тут было штук двадцать, меня затолкали в крайний и заперли.

Ощущение было, как в вертикальном гробу. Темно, свет приглушенный, вентиляция со спичечный коробок. Можно стоять, можно сидеть, приведя колени к животу. Площадью стакана – полтора на полтора метра. Хорошо, что, когда выбирал новое тело, таланты и дефекты, я отмел клаустрофобию. Вот бы мне несладко сейчас пришлось!

Когда стихли шаги вертухаев, я услышал Беса:

— Нерушимый! Ты реальный пацан! Уважуха!

— Сукам сучья смерть! – издали прохрипел мосластый.

И пяти минут не прошло, как вертухаи привели еще партию осужденных из других камер, потом – следующую, и все стаканы заполнились. Как я понял из разговоров, тюремная почта оповестила всех, что Барин хочет законы порушить, и поднялся бунт.

Мое тело вышло из боевого режима, болела ушибленная голова, пульсировала поясница, куда ударил азиат, ныли сбитые костяшки, предплечья, спина. Ощущение было, как через мясорубку пропустили. Я сел и попытался себя полечить – получилось с третьего раза, но силы быстро закончились, и меня срубило, скрюченного в три погибели.

Через некоторое время явились вертухаи и принялись бить по стаканам, чтобы мы не спали. Так продолжалось всю ночь, если, конечно, это была ночь. Счет времени мы потеряли быстро. Я то проваливался в сон, то пробуждался от того, что затекла какая-то часть тела. Когда вертухаи приходили будить, я обычно не спал.

То и дело возникали мысли о последствиях этого поступка, но я гнал их. Делай, что должно, и будь, что будет.

Наконец дверь открылась, и на негнущихся ногах я шагнул в коридор, уже привычно становясь к стене звездой и готовясь получать по почкам. Но ни обыска не последовало, ни тумаков. Вертухай молча отвел меня в камеру.

Замерев у выхода, я окинул взглядом опустевшую «хату». Сколько в итоге трупов? Два я точно видел. Но сейчас недосчитался половины обитателей – их забрали в санчасть. Князь лежал на своей шконке. Кардинал восседал за столом, заняв половину лавки. Правый глаз заплыл, щека превратилась в отбивную, губы распухли. Увидев меня, он рявкнул двоим гопникам, что еще были за столом:

— Свалите. И чтобы никто!

Мужиков как ветром сдуло, я присел, и мы остались вдвоем. Некоторое время царило молчание. Наконец Кардинал прошептал:

— Хочешь, я расскажу тебе сказку? – Вопрос был риторическим, он сразу же продолжил: — Дело было в начале девяностых. Жил-был человек. Жил как все, перебивался от зарплаты до зарплаты, подторговывал. И вот однажды ехал он домой ночью на своей «копейке», лил дождь, осень, холодно… Смотрит – идет по дороге легко одетый парнишка, голосует. Остановиться? Так только салон вымыл, сиденье намочит, еще и ножом пырнуть может – вдруг какой бандит? Проехать мимо? Промокнет, заболеет. Пожалел парнишку человек, а когда выяснилось, что тому идти некуда, привез домой, накормил, пустил переночевать. Прошло десять лет. Человек жил все так же, правда, попроще стало. И вот выгнали его с работы, устроился он на новую, на должность ну просто никакую, а там директором – молодой мужчина с очень знакомым лицом. Такая история. Стал человек замом, теперь живет безбедно. Потому что везде – люди: и на воле, и в тюрьме.

Он ненадолго смолк, отхлебнул чай из чашки, закусил печеньем, подумал немного и сказал:

— Получается, я тебе теперь должен.

Я пожал плечами и промолчал.

— Ты поступил по совести. Но так совпало, что этот выбор оказался верным. Кардинал всегда возвращает долги. Не обещаю, что получится, но я попытаюсь тебе помочь.

Но разве это под силу сидельцу? Чем он мне поможет? Обеспечит лучшую шконку, я буду жрать шоколад и красную рыбу, мне будут прислуживать шныри на зоне? Офигительная перспектива! Удивление на моем лице отобразилось так отчетливо, что он посчитал нужным объяснить свои слова, придвинулся и прошептал:

— Что в мире самое ценное? – И уставился, хитро прищурившись.

— Жизнь, — не задумываясь ответил я. – Дружба, любовь, здоровье, власть… Не понимаю, куда вы клоните.

— После всего нам правильнее общаться на ты. Самое ценное – это информация, Нерушимый. Когда Шуйский строил свою видимую империю, а Топаз – теневую, я плел паутину и завязывал узлы. – Он указал головой наверх. – В жидовне сидит мой человек, который мне обязан. Среди вертухаев есть мой человек, который об этом не знает, и в ментовке, и даже в КГБ, не говоря о прочих структурах. Я могу достать любую информацию о ком угодно. Кто-то не верит в это, кто-то – платит большие… огромные деньги и получает то, что ему нужно. Всегда получает, рано или поздно. Жены – о неверных мужьях, мужья – о неверных женах, форца – о подворовывающих партнерах… И так далее. Менты – поверили, потому что это облегчило бы их жизнь, но у них нет доказательств, что я так могу, они сперва попытались договориться, потом – сломать меня. – Наклонившись, Кардинал прошептал так тихо, чтобы услышал только я: — Целью вчерашнего наезда был я.

Я сложил два и два. Вспомнил, как он выдал на меня досье в КПЗ. Потом – как появилась информация о суках, и Кардинал обставил все так, словно менты хотят навести свои порядки и подмять всех авторитетов. Князя развели, как мальчика, он инициировал протест… Вспомнил вчерашнюю бутылку вискаря и записку. Все сходится. Остается надеяться, что нити паутины тянутся далеко за пределы области.

— Тебе интересно, что произошло в Санатории за сутки, пока ты сидел в стакане? – И снова этот хитрый прищур. – А произошло много всего. Мой человек рассказал, что новый барин не ладит с режимниками, это работники системы безопасности, которые следят и за нами, сидельцами, и за администрацией приглядывают. Вчера убили двоих заключенных, один находится в реанимации, и еще куча поломанных. И это за две недели работы Борова! Думаешь, начальник отдела безопасности закрыл на это глаза? Нет. И скоро у нас будет новый барин, куда более лояльный. Так что будет тебе и спортзал, и библиотека, и прогулки не в яме, а по территории.

Я усмехнулся, вспоминая, как спрашивал конвойного про спортзал. Как быстро, однако, дошло до Кардинала, и это вселяет надежду, что он себя не переоценивает и правда что-то может.

— А сейчас ответь честно: в деле, которое тебе шьют, есть твоя вина? Если есть, то я бессилен. Я могу лишь помочь тебе развязать узел, найти информацию.

Кардинал не то чтобы хотел мне помочь, ему было на меня пофиг, у него был свой кодекс чести: баш на баш. Ведь если ты кому-то должен, то с тебя в любой момент могут это спросить.

— Меня подставили и оговорили, — сказал я, ощущая, как затрепыхалась воскресшая надежда. – Но я и предположить не могу, кому это выгодно, что случилось на самом деле и кто виноват.

Кардинал посмотрел на меня здоровым глазом. Ощущение было, словно он меня измеряет, взвешивает, встряхивает, прощупывает.

— Тебе нужен адвокат. И надежный человек на свободе. Тренер, который к тебе приходил, Димидко, подойдет.

— Я попросил его найти адвоката. Но ведь это непросто.

— Правильный адвокат сам на него выйдет, над этим уже работают. Причем тот адвокат был опером, потом… Проштрафился, вылетел из органов. Выучился, теперь защищает фарцовщиков, да не самых последних. Только ему придется заплатить. Много заплатить, но у ваших после выхода в Первую лигу деньги есть. Только Димидко не нужно знать ни о том, что адвокат – от меня, ни об этом нашем разговоре.

— Это само собой.

Он добавил с ехидцей:

— Вот если бы вчера ты вмешался пораньше и не дал меня помять, тогда и платить бы не пришлось.

Делай добро и бросай его в воду. Я вспомнил вчерашнее побоище и с трудом подавил желание провести по щекам ладонями. Если бы я не вмешался, то свернул бы в тупик и сгнил в тюрьме, а теперь…

Как же важно выбрать дорогу! Вот только откуда узнать, какая из них верная?

— И еще, — прошептал Кардинал, — я только помогу добыть информацию, сможешь ли ты ею распорядиться – не моя забота. А теперь мне нужны имена всех, кто фигурирует в твоем деле. В том числе – тех, кто его ведет.

Он подвинул ко мне листок и карандаш, и я мелким почерком вписал Тирликаса, Вавилова, Дороничева, Быкова, Вомбата, то есть Глеба Олеговича Фарба, а также – фамилии людей из списка, которые я запомнил благодаря фотографической памяти. Этих я взял в скобки и пометил: «Вероятно, их оговорили».

— Можно вопрос? – поинтересовался я, возвращая ему лист. – Почему Кардинал?

Цыган улыбнулся, но его лицо перекосило – напряглись травмированные мышцы, ему стало больно.

— Раньше меня называли просто по имени – Серый. – Он подмигнул здоровым глазом, свернул листок в трубочку. – Мои люди будут искать цепочки связей между фигурантами. Поскольку контактировали они не через третьих, а скорее через десятых лиц, на это уйдет время. И дай бог, чтобы мы успели до суда.

Серый Кардинал. Паук в центре паутины. Но почему быков подослали сюда, а не отправили цыгана в пресс-хату? Чтобы он испугался публичного унижения перед сокамерниками, ведь это – клеймо на всю его уголовную жизнь?

Кардинал встал и протянул пятерню, предлагая скрепить сделку рукопожатием и показывая сидельцам, что разговор окончен. К столу приковылял Князь. Наверное, он понимал, что если бы не оскорбил меня недоверием, то и не получил бы вчера по башке. Потому тоже протянул руку и молча пожал мою. Сделалось смешно. Это что же, теперь я – уважаемый человек в криминальной среде? Всю жизнь о таком мечтал.

Я, конечно, слышал, что криминальные авторитеты слов на ветер не бросают. Но оперативность Кардинала приятно удивила: Адвокат меня навестил уже пятого января. Это был пожилой лысеющий мужчина среднего роста, черные глаза чуть навыкат и характерный нос выдавали в нем семитские корни. Встречались мы в отдельной камере, где был простенький стол и два стула.

— Добрый день, Александр. – Он протянул руку. – Меня зовут Олег Леонидович Кагановский.

Поздоровавшись, мы сели друг напротив друга, я осмотрел комнату на предмет наличия камер. По идее, встреча должна проходить приватно, но мало ли.

— Я ознакомился с материалами вашего дела, снял с него копии. Для того, чтобы мне вникнуть и эффективно работать, понадобится некоторое количество времени, вы меня понимаете?

Я кивнул.

— Первое, что я бы вам посоветовал – заменить следователя. Думаю, это будет несложно.

— Это именно то, о чем я собирался вас попросить.

— Все прочие встречи со следователем должны будут проходить в моем присутствии, без меня ничего не подписывайте.

Он положил на стол договор об оказании услуг, который я тотчас прочел и подписал.

— Теперь я ваше доверенное лицо, — сказал адвокат. – И имею право написать ходатайство прокурору о замене следователя. Это во-первых. Пока назначат другого, пока он примет дело, пройдет время, которое я постараюсь использовать по максимуму. Во-вторых, я буду хлопотать об изменении меры пресечения. А теперь, — он положил ладони на стол, — пожалуйста, Александр, будьте со мной предельно честны. Только так я смогу вам помочь и выбрать правильную стратегию защиты.

Я все рассказал с того момента, как очнулся в незнакомом городе. О допросе тоже рассказал, а также – о том, что узнал о своем прошлом. Поделился соображениями о смерти Вавилова, напомнил о противостоянии Шуйского и Дороничева.

Олег Леонидович надел круглые очки с толстыми линзами и стал похож на филина. Слушая меня, он кивал, делал пометки карандашом в листе с распечаткой моего личного дела. Я старался не упускать детали, ведь Кагановский – не просто адвокат, насколько понял, Кардинал выбрал его, потому что он при дополнительной материальной стимуляции может и сыском заняться, и через него будет осуществляться коммуникация с внешним миром.

Когда я закончил, он с минуту молчал, переваривая услышанное. Почесал карандашом висок, спохватился и сказал:

— Я знал, что дело сложное, но не думал, что настолько. Нужно узнать, какие отношения связывали Шуйского и Вавилова, от этого все зависит. Если вина Вавилова очевидна, будем исходить из того, что вас, Александр, просто держали в резерве или рассчитывали использовать втемную. Многое будет зависеть от следователя, которого вам назначат, и его личной заинтересованности в раскрытии этого дела. Но буду честен: положительный исход не гарантирован, даже несмотря на ваши заслуги перед обществом. Слишком много белых пятен.

— При наличии такого понятия как форс-мажор никто никому ничего не может гарантировать, — сказал я.

Несколько дней назад я приготовился гнить в тюрьме, теперь появилась надежда, а через дней она получила мощную подпитку: появился новый начальник СИЗО, который, мотивированный опытом предшественника, старался выслужиться и все делать правильно.

Теперь мы периодически похрустывали снежком, гуляя по территории под конвоем, три раза в неделю по полтора часа все желающие посещали спортзал, а мне Димидко перед тем, как укатить с нашими на сборы, передал футбольный мяч. Мужики с удовольствием и азартом пытались меня пробить, я отрабатывал отбивание мяча, ловлю, ловлю в падении, но понимал, что этого недостаточно, и сейчас я если не деградирую, то точно не двигаюсь вперед.

С недавних пор Санаторий полностью стал оправдывать свое название, особенно если сравнивать с теми порядками, что были здесь до Нового года. Плохо, что два человека отдали за это жизни, а один остался навсегда прикованным к инвалидному креслу.

На воле жизнь тоже не стояла на месте: в «Титан» взяли нового запасного вратаря и наняли тренера для него и Васенцова. Сан Саныч, вероятно, по совету адвоката, разгонял волну среди болельщиков: «Свободу безвинно осужденному Александру Нерушимому». Из плохого— Лизу отчислили из университета как внучку врага народа. Генералу Вавилову уже все равно, а вот его родственники, которые ни в чем не виноваты, будут расплачиваться за его ошибки всю жизнь.

Время не шло – тянулось нитями сосновой смолы, окутывало, обездвиживало, грозя вмуровать в янтарь, как мошку. Я ждал: сперва Сан Саныча и Лизу, когда тренер уехал – стал ждать Лизу и, конечно же, — новости по своему делу, но их все не было, как и информации от людей Кардинала.

Словно само мироздание, подразнив хорошим, теперь издевалось, вставляло палки в колеса. Надежда отсюда вырваться, расправившая крылья, снова приуныла. Ведь чтобы вырваться, нужно какое-то движение, а меня даже на беседы к следователю не вызывали. Вообще замечательно, если бы повезли в отделение на допрос: путешествие в автозаке – это ж вояж!

Если выйду отсюда, буду ценить каждое мгновение на свободе. В той реальности понятие свобода нещадно эксплуатировалось, каких только ей значений не приписывали! Свобода – это непринятие кровавого режима, который, к слову говоря, не тирания, а олигархия. Свобода – положить живот за чужие интересы; не работать от звонка до звонка, не быть женатым… Но все становится предельно просто, когда попадаешь сюда.

Так я думал, укладываясь спать. Только сомкнул веки, как над ухом прошелестел Кардинал:

— Вставай, Нерушимый. Есть информация. Отойдем.

Сидельцы укладывались спать, бдел только ответственный за тюремную почту, которая работала в основном ночью. За столом не было никого, и его заняли мы. Кардинал развернул маляву, где было написано так мелко, что он надел очки, подался вперед, облокотившись на стол.

— В твоем деле появился новый фигурант, это раз. Два – прибыла в Одессу банда из Тамбова, — второе предложение он проговорил громче, зыркнул на Анфису. – А ну свалил к окну, че уши греешь?

Анфиса послушно поплелся в конец камеры, но до окна не дошел, его шуганул наш почтальон. Сеня-Шмаровоз демонстративно вытащил беруши из коробочки и применил по назначению.

— А во-вторых, тебе назначили следака. Очень крутого, говорят, из Москвы приехал, чтобы расследовать убийство Шуйского. Некто Брайшец Ю. А. На его счету очень громкие дела. Инфа свежая, сегодняшняя, еще горячая, имя и прочие подробности еще не выяснили. Непонятны его намерения. Может, будет копать, может – топить.

Глава 10. Мы с тобой одной крови

— Так а что за новый фигурант в моем деле? – спросил я у Кардинала, напрягся.

— Его зовут Илья Маркович Золотько, — ответил цыган. — Его имя о чем-то тебе говорит?

Я помотал головой.

— Впервые слышу. Кто этот человек?

— Это, Саша, михайловский депутат, в прошлом наш дипломат, в настоящем координатор и агент ЦРУ. Не британских спецслужб — ЦРУ. Информация верная на сто процентов, утечка от кэгэбистов. Так вот, этот человек за неделю до смерти Шуйского встречался с Тирликасом. Не сам – встречался зам его зама. Причем в реале. А через неделю – другой зам, предварительно созвонившись, контактировал с Вавиловым. Но не это самое интересное. С Шуйским Золотько тоже созванивался. Точнее не он, а его доверенные лица.

— Хорошие новости, — обрадовался я. – Этого Золотько прижали?

— Прижали бы, — сказал Кардинал безрадостно. – Но его грохнули в тот же день, что и Шуйского, только утром. Грохнул тот человек, который в теме, и это не Вавилов, не Дороничев и не Тирликас.

— Так может, ЦРУ и ликвидировало, — предположил я. – Дело сделано, концы в воду. Ну, или те же Тирликас, Вавилов или Дороничев наняли киллера.

— Версии имеют право на существование. Если Шуйский, Вавилов и Тирликас из одной шайки, похоже на заказ ЦРУ. Если Шуйский против этих двоих, то все равно похоже на заказ. Они где-то засветились, и кураторы попытались вырезать всех.

— И Вавилова?

— Его – позже. И это говорит, что в ментовке тоже их люди, вот что скверно. Им надо кого-то посадить, Саша. Или не так. Или какая-то третья сила очень заинтересована в том, чтобы сел кто-то другой, не настоящий убийца.

— А замов Золотько кололи?

— Одному кости сломали, но он стоит на своем – ничего, мол, не знаю. Другой дал признательные показания, что виновен. Правда, не может придумать, в чем именно.

— Жив? – уточнил я.

— Пока жив, — вздохнул Кардинал и скривился.

— А… Лев Витаутович Тирликас? Есть по нему информация?

— Исчез. Его в Якутии взяли. Возможно, твоего Тирликаса уже нет в живых.

— Знаешь, Кардинал, что меня смущает? – после минутных размышлений сказал я.— Я знал Тирликаса, он ни за что так не подставился бы, умный был мужик. Нужно раскопать, зачем он поехал в Якутию в такой момент. Мне кажется, это подстава. Кому-то выгодно пустить следствие по ложному следу. И вот если выясним, кто его туда заманил, будет проще распутать клубок.

– Твое дело – дерьмо, Неруш. И оно так воняет, что аж выписали сотрудников из Москвы. Так что скоро тебя вызовут на очередной допрос к новому следователю. Но пообещать, что он будет честно расследовать дело, не могу. Видишь, как прогнила система? – Он усмехнулся. – Спецслужбы плодятся и множатся, а там плодятся шакалы и стукачи, которые мать продадут за право владеть и процветать. На западе ведь можно владеть хоть заводом, хоть яхтой, хоть самолетом, хоть дворцом и островом и не скрывать этого. А здесь ты вроде как область держишь, а нужно соблюдать приличия, вот одаренные туда, на запад, носы и повернули. Чую, будут шатать систему.

— А Горский? Он же может лишить их дара, — вспомнил я то, о чем все знали, но говорить было не принято.

— Горский смертен. Нет Горского – некому лишать. Наверное, они так думают. Детишки их спят и видят себя в Лос-Анджелесе на кабриолете, только и успевают их сажать. А потом – сразу отпускают. Кстати, ты знал, что Тирликас – агент БР вроде как на пенсии, и он к Шуйскому был приставлен?

— Знал, — не стал юлить я.

Кардинал посмотрел с сочувствием.

— Мы работаем, чтобы тебя отмазать. Кагановский – лучший адвокат в Михайловске, он пытается разворошить осиное гнездо, а по тому, кто как суетится и препятствует следствию, и попытаемся вычислить крысу. Правда, суетиться могут и те, кто просто не хочет работать, кого устраивает, что подозреваемые найдены, и дело можно закрывать. Слишком много заинтересованных, Неруш. Ну, или незаинтересованных.

Меня снова охватило отчаянье. Будто бы открылась форточка в нашу реальность, и оттуда потянуло тухлятиной. Я уже месяц сижу, и никаких движений по моему делу. Ну, допустим, принесет мне Кардинал имя убийцы на блюдечке, и что мне делать с этой информацией? Кто мне поверит, если это будет высокопоставленный уважаемый человек? Прямых доказательств-то я достать не смогу.

На всякий случай я считал желания Кардинала: он искренне хотел, чтобы я вышел. Личная симпатия тут совершенно ни при чем. Ему нравился не я, ему очень не нравилось то, что происходило наверху. Гнилье не нравилось, а также крысы, шакалы и стукачи.

Наверное, умный цыган, или не цыган, или кто он по национальности, отлично представлял, какой глобальный дерибан начнется, когда система рухнет, как кровавыми цветами расцветет свобода. Для него это равнялось беспределу, который недавно случился на хате.

Помолчав немного, он подтвердил мои предположения:

— Понимаешь, Неруш, система… Она ведь правильная. Но человек такая тварь, что оскверняет даже самую лучшую идею. Взять анархизм, который подразумевает общество, где нет насилия над личностью. Что в этом плохого? А мы что думаем об анархизме? Что это банальное право сильного и беспредел. Режь, воруй.

Все это было мне известно, но я не стал перебивать. Кардинал взял паузу, выкурил сигарету и продолжил:

— Знаешь правило: работает – не трогай? Вот так же и с государством. Еще бы не человеческий фактор…— Он махнул рукой и снова закурил. – Мне не нравится система. Я ее ненавижу. Но если разрушить то, что работает, будет еще хуже. А я хочу спокойно жить и делать свое дело.

— А тебя по какой статье загребли? — спросил я то, чем давно следовало бы поинтересоваться.

— Сокрытие доходов. Пятихатка грозит. Кагановский, который и меня защищает, обеспечит треху, отсижу полтора года, ерунда. Если смута начнется, в тюрьме будет самое спокойное место.

Я вернулся на шконку, закрыл глаза и долго ворочался. А когда заснул, мне снилось, что наша команда играет с «Баварией». Они штурмуют ворота, но я – лучший в мире вратарь, и им никак не пробиться. Каждый мой пас – это наша атака. Гол! Гол! Еще гол! Ноль – три в нашу пользу!

И так хорошо, что просыпаться не хочется. Микроб в моей голове пропел: «Но дороги, которые мы выбираем, не всегда выбирают нас» — и песня перетекла в гул гудка, знаменующего подъем.

Сегодня двадцать второе января. Какой день недели? Все в голове перепуталось. Светлый почти реальный сон еще не выветрился, и настроение было, как после хорошей игры. Полжизни отдал бы за возможность погонять мяч!

Дальше – все как всегда. Завтрак. Кормили тут на удивление хорошо, как в столовой средней руки. В нашей реальности, я читал, без передач в заключении можно было загнуться, здесь – нормально существовать. Старожилы говорили, тут даже витамины давали весной и осенью, чтобы сидельцы не зачахли. Как ни крути, эта система работала гораздо лучше, чем в моей России.

Потом начался шмон. После него— следственные мероприятия и прогулка или спортзал. Я потянулся к спортивной форме, которую передал Димидко, но ветрухай сказал:

— Нерушимый! У тебя – следственные мероприятия. Готовься.

— Сегодня? – переспросил я, вспоминая совет адвоката ничего без него не говорить и не подписывать.

Странно, что Кагановский не предупредил о своем визите. Или это беседа с операми или каким-то начальником? Посмотрим. А может, пожаловал новый следователь. Как там его? Брайшец В. А. Представился пожилой еврей, похожий на Кагановского.

Нет, кэгэбэшник из Москвы вряд ли поедет сюда в глухомань, скорее меня доставят в Михайловск. Вот и хорошо, покатаюсь, хоть картинка сменится. Значит, не следователь, а кто-то из оперов – опять будут допрашивать, кто инициировал побоище, кто где стоял и так далее. По совету адвоката я гнул линию, что нейтрализовал беспредельщиков, чтобы не было новых жертв, и такая версия всех устраивала.

Поскольку новый исполняющий обязанности начальника СИЗО был заинтересован в том, чтобы подвинуть Борова и занять его место, опера ко мне относились скорее благосклонно, опасаться было нечего, и присутствия адвоката не требовалось – я-то никого не убил, скорее предотвратил новые смерти.

За месяц я изучил все переходы в Санатории, и сейчас мы действительно шли туда, где находилась администрация. Но она была на третьем этаже, а свидания и беседы с операми проходили на первом, где мы встречались с Кагановским. Туда мы и направились. Миновали дверь знакомого кабинета. Остановились напротив той, что рядом. Щелкнул замок. Конвойный усадил меня на стул, пристегнул наручниками к кольцу, ввинченному в столешницу, и предупредил:

— Смотри мне! Чтобы без глупостей!

Видимо, и сюда дошли слухи, как на допросе я выломал это кольцо и чуть не бросился на следователя. Странно. При прошлой беседе таких мер предосторожности не было, мне даже наручники сняли. Или все-таки придет не опер?

Конвойный глянул на часы, и в этот момент дверь распахнулась. Я обернулся. Интересно, кто же там пожаловал.

— Свободен, — проговорили тонким хриплым голосом.

И в кабинет зашел… зашла… Давным-давно я читал «Отель у погибшего альпиниста», и там был персонаж неопределенного пола – Чадо. То ли мальчик, то ли девочка. По моему посетителю тоже сложно было определить пол.

Ростом он был чуть ниже среднего для мужчины и чуть выше среднего для женщины. Серый брючный костюм. Белоснежная рубашка. Волосы белее снега, белоснежная кожа. Но самое удивительное – возраст. На вид визитеру было не больше двадцати. Это еще кто? Тюремный психолог? Ни черта себе сервис!

Визитер посмотрел на меня, на дверь, нажал на кнопку, а когда вошел конвойный, проговорил, протягивая руку:

— Ключи от наручников.

— Это небезопасно…

Визитер посмотрел требовательно, и на его ладонь – вполне мужскую, широкую, с обветренной кожей— легла связка ключей. Не психолог. У них нет полномочий распоряжаться вертухаями. А у кэгэбэшников разве есть? И как может безусый юнец быть сотрудником КГБ?

— Здравствуйте, Александр, — проговорил он неожиданно низким голосом.

Все-таки мужчина. Жаль, воротник рубашки закрыл шею, и кадыка не видно. Альбинос, ресницы тоже белые, глаза светло-голубые. Может, из-за этого и выглядит так молодо. Или КГБ тут вообще ни при чем?

— Здравствуйте, — кивнул я. – Жаль, руки вам пожать не могу. С кем имею честь общаться?

— Меня зовут Юли Брайшиц, — он как специально проглотил последние буквы имени, видимо, привык, что люди сходу не определяют его пол, и так развлекается.

Значит – Юлия, чисто женский прикол. Юная, хрупкая, немного раздолбайка, но это не отменяет ее крутости. Свою осведомленность о том, кто она, я, естественно, скрыл.

— Очень приятно, Юлия. — Теперь моя очередь читать удивление на ее лице. – Удивлен увидеть здесь… вас.

— Внешность обманчива, — прощебетала она, уже не скрываясь. – Я сотрудник Комитета Государственной Безопасности, буду вести ваше и не только ваше дело. Приехала просто познакомиться. Потому никаких званий, отчеств и протоколов. Ну а чтобы у вас не возникало вопросов о моей компетентности… Я раскрыла пять ячеек, готовивших подрывную деятельность, рассекретила семерых иноагентов, ну и позапрошлогоднее дело о Липецком Потрошителе – тоже моя заслуга…— Она ненадолго смолкла и не удержалась, спросила: — Один вопрос. Как вы меня так сразу вычислили?

Она расстегнула наручники, я инстинктивно потер запястья.

— Спасибо за доверие. Мало какому мужчине понравится, когда его путают с женщиной, парень не стал бы делать, как вы. Заднеприводных процент невелик, а значит, с большой долей вероятностью вы – девушка.

— Простите, до встречи с вами считала футболистов недалекими.

Я внимательно посмотрел на нее, не понимая, куда она клонит и зачем держится со мной, как со старым приятелем. Втирается в доверие, надеясь разговорить? Или у нее задача – все-таки докопаться до правды и найти убийцу Шуйского, а не посадить тех, кто мимо проходил?

Чего же ты хочешь больше всего на свете, девочка?..

Ничего. Едва различимые помехи. Не белый шум, как у Витаутовича. Подрастающее поколение кэгэбэшников учат маскировать свои мысли? Но зачем их прятать от простого смертного? По привычке?

— Я тоже так считал, — не стал кривить душой я, – пока не влился в коллектив «Титана». В нашей команде много разносторонне одаренных парней. Обидно, что они будут играть без меня.

Что ж, играем по твоим правилам, Юля: меня похвалили, по голове погладили, я оттаял и теперь готов делиться сокровенным.

— Да, Федор Хотеев сочинил отличный гимн, — продемонстрировала осведомленность она. — По правде говоря, это лучший гимн футбольной команды из всех, что я слышала.

Юлия достала пачку сигарет, протянула ее мне. «Прима»— тонкие, женские, и балерина на пачке, как на «Житане» — никакого тебе рака и импотенции.

— Саша, вы курите?

— Спасибо, нет. Но придется начать, потому что в камере все курят, и запах…

— С вашего позволения.

Она чиркнула зажигалкой и, отвернувшись к вентиляции, выпустила струю дыма.

— Я считаю, что вас обвинили несправедливо, — неожиданно сказала она. – И я рассчитываю выяснить правду, чего бы мне это ни стоило. У самого-то есть версии, кто может стоять за убийством?

Информацию, предоставленную Кардиналом, я, конечно же, придержал. Но раз уж она настаивает, почему бы не сказать все, что я думаю?

— Кто угодно. Я, понимаете, горел футболом. Шуйский помогал команде. Вавилов… я встречался с его внучкой – это все, что нас связывало. А! Еще он подарил мне телефон – в благодарность за проявленное мужество при освобождении заложника.

— Да, спасибо, я это знаю. А также знаю, что телефон очень непростой, его сложно прослушать.

— Знал бы – не брал.

Я посмотрел на Юлию, устремившую взгляд за окно. Встрепенувшись, она прошла по кабинету – точно принюхивающаяся ищейка, осмотрела углы, стол, вынесла за дверь закрытый ноутбук – чтобы гарантированно никто не подслушал наш разговор.

— У меня нет с собой записывающих устройств, их запрещено проносить. Мы с тобой беседуем просто как два человека, у которых общая цель. Расскажи с самого начала, как все было.

Стоит ли? Все ведь запротоколировано. Она ищет новые детали? Или и правда приехала со спецзаданием докопаться до истины, все-таки Шуйский с самого начала был соратником Павла Горского.

Я опять сконцентрировался на ее желаниях и снова ничего не смог прочесть.

— Я понимаю твое недоверие, потому вот, подпиши превентивно, — она подвинула ко мне заполненный протокол допроса, где было написано, что я отказываюсь говорить без адвоката.

— Как думаешь, кто виновен в смерти Шуйского? – повторила она.

И я не выдержал, выпалил:

— Кто виновен в его смерти, я не знаю – откуда мне знать? А вот заинтересованность в том, чтобы посадить якобы соучастников, то есть нас, интересна двум группам лиц: тем, кто стоит за убийством, и тем, кто получит по звезде на погоны за раскрытие громкого дела. Потому что молодцы, оперативно сработали: суток не прошло, а виновники уже сидят. Таким образом получается, что ваши, Юлия, коллеги, тайно или явно покрывают настоящего убийцу. Вот, в принципе, все, что я хотел вам сказать.

Ее глаза сверкнули гневом, и со светло-голубых сменили цвет на стальной.

— Печально, если так, — отчеканила она и повторила: – Я здесь для того, чтобы разобраться.

Да кто ты такая? В лучшем случае летеха, а тут майоры с полковниками на звезды замахнулись, да тебя посадят вместе с нами, если будешь мешать! Идеалистка? Нет, в КГБ идеалистов нет, или она зачем-то специально выводит меня из себя?

— Желаю, чтобы хватило полномочий, — сказал я.

Она уперлась о стол, приблизила свое лицо к моему и проговорила:

— Саша, пожалуйста, расскажи мне все, что с тобой было, о чем тебя просили, чем угрожали. Это очень важно, мы на одной стороне.

От ее взгляда по спине продрал мороз, а потом я ощутил уже знакомое прикосновение к разуму – точно перышком провели. Одаренная? Какой у нее дар? Просто мысли читает или умеет внушать? И главное – зачем она здесь? Сотрудник БР проник в ряды КГБ, чтобы вывести их на чистую воду?

Впустить или сопротивляться?

Глава 11. Разведчик или сдается сразу, или не сдается вовсе

Мы продолжали смотреть друг на друга, и пока я решал, что делать, она шумно выдохнула, вытерла испарину со лба, резко села, откинувшись на спинку стула, и криво ухмыльнулась, потянулась ко второй сигарете. Вычислила меня? Похоже на то, и теперь она не знала, что делать и как вести диалог.

— Ты все понял, да? – с некой горечью уронила Юля, в ее планы явно не входило быть рассекреченной.

— Что понял?

— Вот только не надо под дурачка косить. Со мной это бесполезно. Я сразу чую дар.

— Что? – продолжил я ломать комедию, хотя все больше убеждался, что да, бессмысленно.

Она играет роль обычного человека, чтобы, вероятно, влиться в ряды КГБ и найти крысу, я играю ту же роль, но по другой причине, и мы попали в один и тот…

— В один и тот же капкан, — продолжила она мою мысль, жадно затянулась. – Вот, значит, как, Александр. Теперь ясно, почему допрос проходил в присутствии Фарба. Но он старой формации, потому ничего и не понял.

Бросило в жар, сердце затарабанило от понимания – вот он, свет в конце тоннеля! И зовут этот свет Юлия Брайшиц. Она здесь, чтобы распутать это дело.

— Но почему ты скрываешься? – наконец спросила она. — И почему… Впрочем, ясно. Энцефалограмма не фиксирует изменения, если дар только начал проявляться. Ты строишь спортивную карьеру, соответственно, тебе нельзя светиться. Так?

О себе я молчал. Скрываюсь, потому что хрен знает, где искать самородков, кто это такие и чем мне это грозит. Завербуют, и придется рисковать, работать на сомнительные ведомства, а я не хочу.

— Мало кто хочет, — прошептала Юля. – Нас нельзя заставить, можно только уговорить. Мне нравится делать правильно. – Она снова отвернулась к вентиляции и выпустила дым. – Когда ты видишь вокруг несправедливость, хочется это изменить, но, как ты говорил, «желаю, чтобы хватило полномочий». Так вот у меня их хватает. Только сейчас никто не должен знать обо мне. Я не могу использовать полномочия, потому что тогда раскроюсь, а раскрываться рано, я не нашла ни одной зацепки.

— С твоим талантом это будет несложно. Если, конечно, в ведомстве есть те самые зацепки. Что делать будем, Юля? – я сплел пальцы. – Меня уже утомила эта обстановка, я скоро по фене ботать начну, мне нужно выбираться отсюда.

— У тебя есть адвокат? – вскинула белесую бровь она. – Вот пусть работает, меняет меру пресечения. Я в этом не помощник. Я вообще новый человек в ведомстве, девочка на побегушках, которую никто серьезно не воспринимает, и мне надо, чтобы они и дальше так думали.

— Значит, не поможешь?

— А как? Я ж никто и зовут меня никак. Топить не буду, буду наблюдать, кто забегает, когда начнется суд об изменении меры пресечения. На судью я уж точно повлиять не смогу. И ни на кого не смогу, пока не узнаю все, что мне нужно.

— А внушить судье? – закинул удочку я.

— Это вне моих сил, увы.

Врет? Или телепатам суггестия недоступна? Юля потарабанила пальцами по столешнице, помотала головой.

— Какой неожиданный поворот, однако.

— Я очень надеюсь, что ты не станешь обо мне докладывать, куда следует.

Она шумно выдохнула. Наверное, думала, что со мной делать.

— Не стану. Но просто знай, что, если дар не развивать, он или затухнет навсегда, или убьет тебя. Придется выбирать: или учиться, или быть простым человеком и, возможно, умереть.

— Сколько альтернатив! – нарочито радостно воскликнул я. – И сколько я смогу быть… в таком состоянии? С недоразвитым даром?

— Все индивидуально. Я года полтора думала, что я – экстрасенс, нас таких тогда были единицы, я — семерка. Нас, первых, до сих пор по этим цифрам зовут. Ладно, об этом потом. Я все поняла. Как и предполагала, ты ни при чем, если и хотели тебя использовать, то втемную. Плохо, что Вавилов перед тем, как умереть, упомянул тебя в своем списке. Надеюсь, адвокат найдет нужные аргументы, и тебя выпустят под подписку о невыезде. Но не факт. – Юля сосредоточилась на мне. — Давай все-таки немного поработаем. Думай о том, что было на допросе, как вели себя Быков и Фарб, попытайся вспомнить мельчайшие детали.

Отпираться дальше было бессмысленно, и я впустил Юлю в свой разум, думая о событиях месячной давности. Длилась мысленная «беседа» минут пять и закончилась репликой Юли:

— Ясно. Как же бесит такой подход! – меня обдало жаром ее злости. – Не хочешь работать – вали на хрен! Если ремесленник или рабочий работает спустя рукава, получается брак. Здесь же судьбы ломаются и люди гибнут. Когда все закончится, полетят головы, это я обещаю.

— Сколько нас таких? – не удержал любопытства я.

— Четыреста восемьдесят семь. Ты четыреста восемьдесят восьмой, красивое число.

— Не надо меня пока считать, — попросил я.

— Договорились, — кивнула Юля. – Как и давай договоримся забыть этот разговор. Я – следователь, ты – подследственный. Общаемся на вы, ты держишься настороженно, требуешь адвоката.

— Конечно. Но напоследок – что ты думаешь о моем деле? Есть шанс, что ходатайство одобрят и меня выпустят? Мне нужно играть, без меня команда продует.

— Пятьдесят на пятьдесят. Причем я и в результатах собственного расследованиях не уверена. Точнее не уверена, что предатели в рядах КГБ, ведь мое задание – именно их проверить на предмет причастности к этому делу. Расследованием самого дела другие люди занимаются, не факт, что потом меня подключат.

— Так слушай, — воспрянул я, спохватился и понизил голос: – Вавилов-то… Ты ж можешь доказать, что он давал показания под пытками?

Она качнула головой.

— Увы, это не так. По воспоминаниям Быкова, все выглядело, будто он добровольно сознался. Никто его не бил и не пытал. Быков чуть надавил, и он принялся торговаться: я вам – явки и пароли, вы – не трогаете мою семью.

А вот теперь захотелось садануть кулаком о стену.

— Но что, если ему эту программу подсадил в мозг кто-то их ваших… из наших? Кто такое мог сделать и встречался с Вавиловым? Вомбат… То есть Фарб?

Юля запрокинула голову и расхохоталась. Закрыла рот ладонью и перешла на шепот.

— Вомбат! А-ха-ха, точно! Но нет, он так не умеет.

Мне было не смешно.

— Значит, нужно выяснить, кто из суггесторов встречался с Вавиловым.

— Интересная мысль. Ты прав, я поработаю над этим. Его признание, да, крайне подозрительно – сам ведь Вавилов столько лет прослужил в органах. Теперь ты представляешь, насколько запутано дело, и как сложно найти концы? Давай, Саша, закрывать скользкую тему. Не дай бог нас подслушают.

Она подвинула мне протокол допроса, где я якобы отказывался говорить без адвоката. Получив мою подпись, положила документ в папку.

Наклонившись через стол, я прошептал:

— Если можно загрузить в голову такую программу, реально ли заставить сердце остановиться? Ядов, как я понял, в организме Вавилова не обнаружено?

— Реально, — кивнула Юля, враз посерьезнев и задумавшись.

— Что показало вскрытие?

— Некупируемый приступ тахикардии. Говоря просто: сердце начало биться часто-пречасто и остановилось.

— А ты сама понимаешь, как рискуешь? Мы ведь не бессмертны и не можем останавливать пулю взглядом. И если к убийству Шуйского причастен кто-то одаренный… — Я взял паузу. – Ведь возможна утечка информации, и тогда…

— Вряд ли я рискую. Я ж не буду проявлять рьяное рвение, а о нашей с тобой договоренности никто ничего не узнает, — прошептала Юля без особой уверенности, подошла к двери, послушала, никого ли нет с той стороны.

А мне вспомнились слова Кардинала, и я повторил их:

— На западе же ведь можно владеть хоть заводом, хоть яхтой, хоть самолетом, и не скрывать этого. А здесь ты вроде как область держишь, а нужно соблюдать приличия, вот одаренные туда, на запад, носы и повернули. Может же быть так?

— Вряд ли. Они не враги себе, — ответила Юля, и опять без уверенности. – Они полностью зависят от Павла Сергеевича… Горского.

— Даже если у тебя есть все, всегда будет хотеться большего, — прошептал я одними губами. — Одаренные ведь не святые.

— Ты прав. Такой вариант тоже надо рассмотреть. Спасибо.

— Последний вопрос. Нужно узнать, что стало с Тирликасом Львом Витаутовичем, сотрудником БР, моим тренером и директором нашей команды. Сможешь?

— Не обещаю. Сейчас мне запрещено контактировать с коллегами. Но если представится возможность, постараюсь.

Девушка протянула руку, я пожал ее, сожалея, что ничем не могу помочь. Вот если бы Кардинал предоставил что-то действительно интересное, и совместить информацию с возможностями Юли…

— Держи меня в курсе, — попросил я, глядя, как она защелкивает наручники.

— Постараюсь. Бегать к тебе на свидания я не смогу, а при адвокате много не наговоришь.

Она вызвала дежурного, дождалась его и, сделав суровый вид, обратилась ко мне:

— Мне очень жаль, Александр, что нам так и не удалось найти взаимопонимание.

Развернувшись, она зашагала к выходу – очень хрупкая на вид. Такая же хрупкая, как моя судьба, которая теперь полностью зависит от нее.

Но почему-то облегчения от того, что у меня появился союзник, не было, появились необъяснимая тревога и ощущение, что жизнь висит на волоске. Наверное, дело в том, что я теперь знаю, что при желании можно достать любую информацию. И если вычислят, что Юля – на самом деле Семерка, ей грозит смертельная опасность, которую девушка явно недооценивает. И чем больше дело затянется, тем выше вероятность, что ее раскроют.

Как только меня привели в камеру, Кардинал сделал приглашающий жест. Я наклонился, и он прошептал:

— Кто приходил?

— Новый следователь. Это женщина. Даже скорее девушка, — ответил я. – Но без адвоката ничего говорить не стал – мало ли.

— Правильно, — кивнул он.

— И еще мне кое-что нужно.

Я написал на клочке бумаги: «Г. О. Фарб. Дороничев. Тирликас. Способности. Связи с другими одаренными и влиятельными людьми». Кардинал прочел, кивнул, сунул записку в рот и принялся ее жевать.

Следующая встреча с Юлией Вадимовной Брайшиц состоялась через три дня, в четверг, в более официальной обстановке: в ее кабинете под неусыпным контролем адвоката. Кагановский бился за меня, как орел за добычу, Юля, конечно, читала его мысли. Мои, когда я думал, вот бы уметь так же – тоже, улыбалась одними глазами и едва заметно качала головой: не надо, мол, ничего хорошего. Допрос длился два часа, я отвечал на тысячу вопросов – и тех, что ранее задавал Быков, и на первый взгляд бессмысленных: «Знаете ли вы, что Елизавета подписана на страницы неблагонадежных лиц в Комсети?»

Держалась она жестко, осаживала Кагановского, когда он проявлял излишнее рвение, выслушивала и записывала мои претензии к предыдущему следователю. Не Юлия – Семерка как есть.

Когда все закончилось, довольный Кагановский поблагодарил ее за профессионализм, а мне сказал, что с таким следователем наши дела сдвинутся с мертвой точки.

И они сдвинулись.

Наверное, Семерка и сама могла изменить меру пресечения, но делать этого не стала, чтобы не выдать личную заинтересованность, и заседание суда назначили на тринадцатое февраля.

Потом дела опять сдвинулись, причем в прямом смысле слова: слушание перенесли на двадцать девятое февраля. Повезло так повезло: эта дата случается раз в четыре года.

Затем снова сдвинулись – аж на одиннадцатое марта. Складывалось впечатление, что кто-то специально тянет кота за хвост.

К этому времени «Титан» вернулся со сборов, ко мне на свидание пришли Димидко и Мика. Сан Саныч рассказал, как следователь побеседовала с каждым членом команды, и остался очень доволен Семеркой, выдал на меня полное досье и аж прыгал от счастья, уверенный, что теперь меня точно выпустят. У меня такой уверенности не было, ведь если все стоит на месте, значит, Семерка ничего не раскопала, в КГБ сидят не вредители, а просто ленивые задницы. Со мной на контакт она не выходила, чтобы ни у кого не возникало вопросов, а на допросах все время был Кагановский.

— У нас первый матч шестого апреля, с «Таврией» в Симферополе, — потирая руки, говорил Погосян. – В гостях. Как раз ты успеешь прийти в форму. Хотя ты говоришь, тут есть спортзал…

— Если меня посадят под домашний арест, то я и дома играть не смогу, — не стал его обнадеживать я. – Под подпиской о невыезде не смогу играть в гостях.

На самом деле я отлично понимал, что Семерка не будет меня вытаскивать, подключая возможности агента БР под прикрытием, она не для этого приехала. Она ищет новых подозреваемых и будет делать, что должно, даже если узнает об угрожающей мне смертельной опасности.

— Мы добьемся разрешения, — не унимался Димидко, — должна быть какая-то лазейка. Противник пипец серьезный, зверь просто! Мы смотрели, как «Таврия» играет – монстры! Тавры!

— По сравнению со Второй лигой у вас все противники теперь пипец серьезные, — сказал я и повторил то, что уже говорил раньше: — Натаскивайте Васенцова, спуску ему не давайте. Кстати, новенький как?

— На том же уровне, что Васенцов, — ответил Димидко без энтузиазма. – Короче, без тебя, Саня, никак. Так что только попробуй мне тут еще остаться!

Саныч хотел отдать все, что имеет, лишь бы вернуть меня. Он и отдал почти все адвокату, парни тоже, наверное, скинулись, и вот сейчас за них было обиднее, чем за себя.

— Зато Погосян у нас с левой забивать научился! – вспомнил о хорошем Димидко.

— Да, — заулыбался Мика, — я уже не одноногий!

— Полутораногий пока, — не дал ему расслабиться Саныч.

Проговорили мы часа два. Такие встречи давали мне силы держаться.

За день до суда пришла Лиза, и, хотя Кагановский настаивал на том, чтобы мне предоставили с ней трехдневное свидание, никто этого не разрешил, и мы снова разговаривали через стекло, а в голове крутилась песня, которая немного не в тему: «Две стороны стекла: дождь и ладонь».

— Я хочу прийти в суд, — сказала Лиза, гладя пальцами стекло, куда я уперся рукой.

— Будет закрытое заседание, тебя не пустят, — попытался ее отговорить я.

— Я все равно приду завтра в три дня и буду сидеть возле здания, ждать. Я ж с ума сойду от бездействия! А так… хоть что-то сделаю, хоть как-то. Чтобы, когда ты выйдешь, наконец с тобой обняться. Я уже не могу, скоро замяукаю, как мартовская кошка. Как оно все по-скотски. – Она вздохнула. – Меня как из института выгнали, я на работу попыталась устроиться, так не берут даже продавщицей! Даже официанткой. Вот за что со мной так? Я-то что сделала?

— Потерпи, пройдет время, дело забудется, и снова поступишь. Ну, или восстановишься.

— А сейчас что делать? – вскинулась она. — Мыть полы? Поливать клумбы? Обрезать кусты? – в ее глазах блеснули слезы. – Ты не перестанешь меня любить… такую? С клеймом…

— Господи, Лиза, что ты такое говоришь, ты ведь все та же моя девочка, ничего не изменилось. Плевать на предрассудки! Я, вон, вообще за решеткой, ты же от меня не отвернулась.

— Тебя оправдают, а дед… Деда не оправдают, он не сможет себя защитить. Мама говорит, надо уезжать подальше и затеряться, здесь мы все время на виду были, все нас знают, злорадствуют. Столько сплетен, столько яда!

— Не отпущу, — улыбнулся я.

Это она еще не знает, что ее дед оговорил меня даже не под пытками – просто так. Есть вероятность, что он был под ментальным контролем, и дело это чертовски усложняет. Все-таки показания основного подозреваемого будут учитываться, а опровергнуть их вряд ли кто-то сможет.

Когда мы с Лизой расстались, на душе было муторно. Я возвращался в камеру и думал о том, кто же мог сотворить такое с Вавиловым. Первая мысль была – Фарб-Вомбат, но Семерка уверяла, что он не суггестор и не умеет навязывать свою волю. И если работают одаренные, то, выходит, Кардинал прав, и грядет время смуты, когда всем станет не до футбола. Но как хотя бы навести Семерку на эту мысль, чтобы она не выглядела бредом параноика? За что зацепиться?

Кардинал еще наобещал кучу всего, а раскопал с гулькин нос. «Рано или поздно». Похоже, в моем случае информация появится, когда будет поздно.

В камере я сразу же подошел к нему и уставился требовательно. Он понял, чего я хочу, сунул в рот последнюю сигарету из пачки, разорвал ее и написал на клочке плотной белой бумаги: «Много фамилий. Кагановский все расскажет».

Встреча с Кагановским у меня назначена на завтра, на одиннадцать, а послезавтра – суд.

— Нарыл что-то интересное?

Он неопределенно повел плечами и отвернулся, лишь обронив:

— Много, очень много.

Я скрипнул зубами – до завтра ждать! – разорвал записку на мельчайшие фрагменты и спустил в туалет.

Глава 12. Всем встать, суд идет!

Еще вчера я думал, что познал дзен, и мне пофиг на все – и на решение суда, и на судьбу футбольной команды, и на червей, подтачивающих тело Советского Союза изнутри. Сегодня подтвердилось, что для любого индивидуума, в том числе меня, прыщ на собственном носу важнее тысячи землетрясений а Африке.

Мысль о том, что же там нарыл Кардинал, подняла меня раньше побудки, и я минут десять перебирал варианты под забористый храп сокамерников.

Потом я вместе со всеми без аппетита поел. Прочел газеты Кардинала, где ни слова не было ни о деле Шуйского, ни о «Титане». В Союзе все спокойно: спутники бороздят космические просторы, сходят с верфей атомные ледоколы, увеличиваются надои молока, осваивается целина и сеется пшеница, товарищ Горский встречается с лидерами африканских стран. Никто не заметил, что Нерушимого затянула в жернова системы. Незаменимых людей не бывает. Вчера ты герой и любимец толпы, а сегодня – сиделец без имени и без судьбы.

Горский, насколько я знаю, суггестор, но он в деле Шуйского точно не замешан.

Дожидаясь Кагановского, я чуть не поседел. Адвокат же выглядет по обыкновению спокойно, и его уверенность немного передалась мне. Положив на стол папку с моим личным делом, он сказал:

— С чего начнем? С перспектив…

— С информации, — прервал его я.

Он открыл пухлую папку, вытащил несколько листов, оформленных в виде списка. И не побоялся же пронести! Хотя, наверное, он тут уже примелькался, вначале все, что он проносил, изучали досконально, а теперь уже и не вникают. Наркоты, колюще-режущего нет – и хорошо.

На одном листе была схема контактов Золотько, того самого иноагента, которого ликвидировали в день смерти Шуйского: в середине – фамилия фигуранта, вокруг – его помощники, выше – те, кто с ними и самим Золотько взаимодействовали.

— За несколько дней до взрыва контактировал с Шуйским. С Золотько общались Вавилов и Дороничев. Да и много кто еще. Вот личные контакты с секретарями обкомов других областей и республик, вот контакты с начальниками заводов и разработок. Жирным шрифтом выделены те, с кем он связывался или общался более трех раз. Вот – взаимодействие с замами всяких больших людей. Обширнейший список.

Он отодвинул лист с контактами Золотько и достал другой такой же.

— Так, теперь берем Дороничева и его взаимодействия. Он ткнул в несколько фамилий. Видишь? Мало совпадений. Теперь — Вавилов и совпадения контактов его и Золотько, тут уже больше, но недостаточно для того, чтобы сказать: они заодно. А вот Шуйский и Золотько.

Среди контактов Шуйского бросилась в глаза выделенная фамилия — Ковальский, а также Топаз и некто Рудазов, причем к Рудазову тянулись стрелки от замов Шуйского.

— Кто эти люди? Ковальский…

— Врач. Дочь Шуйского некрасива, собой недовольна и полжизни проводит у пластических хирургов. Это для нее он нашел специалиста аж из Новосибирска. Рудазов – начальник авиамоторного завода. Настораживает, правда? Что их могло связывать? Но главное, что Золотько много общался со всеми нашими фигурантами, в том числе Шуйским. С ним, видишь, — больше всего, что логично: они оба занимают высокие должности в области.

Если бы я знал, кто все эти люди, наверняка нашел бы зацепку. Жаль, что у меня не криминальное мышление.

— Теперь устно о результатах экспертизы. Самолет, где летел Шуйский, разорвало в воздухе на большой высоте, над тайгой. Все жертвы были опознаны по фрагментам тел, в том числе Шуйский.

— То есть вариант, что его не было среди убитых, исключен?

— Служба охраны аэропорта лично проводила его в самолет, есть их показания. И диспетчеры подтвердили. А теперь – самое интересное: Глеб Олегович Фарб.

Жирным были выделены его самые частые контакты: Тирликас, Золотько, Шуйский. Причем с Шуйским многократно встречались доверенные лица Вомбата, к ним тянется целая паутина взаимодействий. Это неудивительно, оба большие люди, в одной области работают.

Семерка наверняка бы разглядела тут что-то интересное, или… меня осенило: к убийству причастен Вомбат? Вон как его везде много. Так он не суггестор и не мог бы зазомбировать Вавилова. Вомбат и кто-то еще? Или Вавилова никто не зомбировал?

— Что там по способностям одаренных? – напомнил я.

— В работе, но сразу скажу, что информация труднодоступна, — отчитался Кагановский.

Все это должна увидеть Семерка, вот только как устроить, чтобы Кагановский не просек, что мы заодно? Попросить его передать бумаги – не вариант, не настолько я ему доверяю, подставлю агента под прикрытием.

Я запомню! Запомню, а потом все перерисую. Место, где я буду переносить информацию на бумагу, пусть ищет Семерка. В конце концов, общее дело делаем. Завтра на суде я покажу ей телепатически, что у меня есть. Я подвинул к себе листки бумаги и сказал спасибо фотографической памяти, посмотрел на них подольше, вернул адвокату.

— Теперь – к частностям, — продолжил он. — Точнее к завтрашнему суду. Шансы у нас пятьдесят на пятьдесят. Но даже если ничего не получится, расстраиваться не стоит, ведь это всего лишь мера пресечения. Зато есть основания признать тебя невиновным по шестьдесят шестой и –седьмой статьям. Ну а в остальном все по плану. Говоришь на суде только то, что мы с тобой обсуждали в прошлый раз.

Он спрятал бумагу в папку, пожал мне руку.

— До встречи в суде!

***

Раньше, когда имел свободу перемещения, я и представить не мог, как важно менять картинку, и потому поездка в автозаке каждый раз превращалась в настоящий вояж. Во время прошлой транспортировки я вообще один ехал, в этот – с матерым сидельцем в летах, который тоже претендовал на крошечное зарешеченное окошко, но узнал во мне Нерушимого и остался сидеть, а я жадно смотрел на проезжающие автомобили, в марках которых начал разбираться, на одетые снегом ели, на домики, выстроившиеся вдоль дороги, потом – на многоэтажки и прохожих, таких ярких и разнообразных. На огромную рекламную вывеску кофейни «Черный кофе», сигнализирующую, что почти приехали к зданию МВД.

До вчерашнего дня главная цель была — выйти на волю, но сейчас она немного подвинулась, и на первый план выступила другая – передать важную информацию Семерке так, чтобы никто ничего не заподозрил. Ведь от этого зависит не просто мера пресечения, но и моя дальнейшая судьба.

В суде я еще не был, потому понял, что мы на месте, только когда автозак остановился. Когда меня вывели, огляделся, помня, что Лиза обещала прийти, но на пятачок перед зданием суда заполонили озлобленные пенсионеры, и я увидел ее за спинами только на пороге, мы встретились взглядами, и дверь за моей спиной захлопнулась. Нас с соседом развели по разным помещениям. Прождал я минут десять, естественно, не находя себе места. И вот наконец щелкнул замок, и вспомнилось: «Луч зари к стене приник, я слышу звон ключей, вот и все, палач мой здесь…». Привет, Микроб!

Вооруженный милиционер привел меня в клетку, снял наручники и запер. Я оглядел зал суда. Места судьи и народных заседателей пустовали. За дальним столиком сидел утомленный жизнью немолодой мужчина, видимо, представитель обвинения. Рядом с моей клеткой восседал адвокат Кагановский, рядом лежала знакомая папка.

Зал пустовал – заседание было закрытым. Свидетели, если они есть, ожидали в коридоре. У выхода бдел страж порядка с дубинкой. Напротив судейских мест на стене висела огромная плазма. Суетилась на своем месте секретарь, настраивая микрофон. Мне думалось, будет имитация судебного процесса, а тут, вон, настоящее слушание.

Ровно в условленный час пришли судья и заседатели, судья, молодой холеный мужчина лет тридцати пяти – все встали, в том числе я. Судья поприветствовал собравшихся безэмоциональным голосом. Потом он зачитал статью, по которой меня обвиняют, и причину слушания — изменение меры пресечения с заключения под стражу на подписку о невыезде. Затем пришла пора идентификации личности подозреваемого, то есть моей.

Я поднялся, представился, назвал адрес, где прописан, и место работы. Поискал взглядом Семерку, не нашел. Неужели она не придет?

Затем представили присутствующих, спросили, имеются ли отводы к составу суда, и началось. Мне зачитали права и обязанности, и прокурор, Баринцев Евгений Борисович, немолодой мужчина с поплывшим лицом, напоминающим лунную поверхность, завел рассказ, какой я плохой.

— Двадцать девятого декабря прошлого года ориентировочно в четырнадцать десять произошел взрыв на спецборте…

Говорил он монотонно, через силу, будто бы зачитывал газетную статью, причем долго и нудно. Его голос убаюкивал, и не только меня – секретарь, молоденькая девочка, статью похожая на балерину, с трудом сдержала зевок. Бубнил прокурор минут семь, Кагановский не перебивал, когда мог, давал ему выбубниться – авось запал израсходует и не станет наседать. Впрочем, работал прокурор и так без огонька, хуже было бы, если бы на его месте был кто-то молодой и активный.

И лишь спустя время он посмотрел на меня и продолжил:

— Доказано, что Александр Нерушимый имел тесные контакты с главными подозреваемыми, состоял с ними в сговоре и выполнял поручения. На момент совершения преступления не имеет алиби…

— Возражаю, — поднялся Кагановский, — преступление совершено в Якутской области, мой подзащитный не мог бы там находиться физически.

— Протест принят. Продолжайте.

Прокурор посмотрел на Кагановского неодобрительно, намерения его считать не получилось – слишком далеко стоял. Наверное, эти двое давно знакомы, в судах устраивают показательные бои, потом пьют в кулуарах.

— В качестве доказательства позвольте продемонстрировать телефон марки «Енисей-22», полученный подозреваемым в дар от главного фигуранта по делу, Вавилова. Известно, что данная модель разрабатывалась специально для внутреннего пользования сотрудников силовых ведомств ввиду того, что имеет функцию создания шифрованного канала.

— Позвольте вопрос, ваша честь! – вклинился Кагановский, дождался разрешения и продолжил: — Евгений Борисович, что вам известно о контактах Нерушимого с Вавиловым до этого инцидента?

Подумав немного, прокурор крякнул и сказал:

— Более ранние контакты не обнаружены.

— То есть Вавилов подарил телефон, кстати, за вполне понятные заслуги, рассчитывая, что Нерушимый будет на него работать? Да еще и сделал это публично. Вам не кажется это странным?

— Если контакты не обнаружены, это не значит, что их нет. Ведется следствие. – Прокурор положил судьям на стол мой телефон в прозрачном пакете как вещественное доказательство.

— Позвольте вопрос, ваша честь! Найдены ли в этом… вещественном доказательстве компрометирующие контакты?

— Еще раз подчеркиваю: модель телефона предполагает создание шифрованного канала, — напомнил прокурор. – Все сведения исчезают, восстановить их не представляется возможным.

Будь я судьей, мне обвинения показались бы притянутыми за уши, но прокурор – это спасатель наоборот, функция которого – топить всех без разбора, и тут уже неважно, болеет он за «Титан» или нет.

Вскоре пригласили первого свидетеля по делу – Быкова. Кагановский спросил, почему его отстранили от моего дела, тот честно рассказал предысторию с изгнанием брата из "Титана" и уверил, что личной заинтересованности не имел и зла на меня не держит. Следователь положил на стол судей протокол допроса Вавилова, где он меня оговаривает, сказал, что имеются понятые, а также аудио и видеозапись, которые тоже прилагаются.

Кагановский настаивал на том, что допрос проходил под давлением, и меня оклеветали. Прокурор предложил посмотреть видео, я обернулся к плазме на стене, где появилось изображение Вавилова – грузного, уставшего, с потухшим взором и оплывшим лицом, с которого будто бы ластиком стерли все эмоции.

Бесцветным голосом генерал рассказывал о связи с Золотько, об обещании того заплатить круглую сумму за организацию покушения на Шуйского. Причем генерал подробно расписал, что за взрывчатка, как и куда устанавливалась, кто этим занимался. Потом он принялся перечислять имена причастных.

— Александр Нерушимый был осведомлен о предстоящем… мероприятии, находился в резерве. Он был привлечен на случай, если понадобится силовая поддержка.

Я аж вскочил. Что?! Сука старая! Зачем?! Я силился заглянуть ему в глаза, чтобы понять, что им двигало, но генерал в камеру не смотрел и совершенно не походил на замордованного кэгэбэшниками.

Мой адвокат продолжал настаивать на том, что предоставленных улик недостаточно, чтобы заподозрить меня в госизмене, а ничем не подтвержденные слова – не более чем слова. Судья и заседатели слушали его, не останавливали, что вселяло надежду.

А еще вселяло надежду, что «терроризм» мне пришить не получится, только госизмену, да и то относительно бездоказательно.

Потом наконец вошла Семерка, посмотрела на меня. Я приложил палец к виску, помассировал его и мысленно крикнул: «Читай. Есть информация».

Сегодня Семерка была в черном брючном костюме и при галстуке, и выглядела на как мальчик-девочка, а дамой лет тридцати пяти. Меня она демонстративно игнорировала, потому не сразу поняла, чего я от нее хочу. Она рассказала, что изучила мои контакты накануне преступления и не нашла никаких порочащих связей. Снова глянула на меня – я приложил ладонь ко лбу, и она сообразила наконец, коснулась моего сознания, и я выгрузил из памяти то, что мне показал Кагановский.

Глаза Семерки округлились, она зависла и не сразу ответила на заковыристый вопрос прокурора. Причем ответила нейтрально, не в мою пользу, но и не в пользу обвинения.

После нее выступили понятые, которые присутствовали на допросе Вавилова. Кагановский спросил, были ли они на допросе полностью и могут ли гарантировать, что на Вавилова не оказывалось давление, один ответил утвердительно, второй, тощий молодой парень, засомневался.

Я не слушал их, открыл разум для Семерки, которая, закончив выступления, остановилась возле охранника и жадно впитывала информацию. Все получилось. Осталось нам встретиться тет-а-тет, а дальше пусть работает. Надеюсь, она найдет то, что поможет ей сдвинуться с мертвой точки.

Под конец встал прокурор, попросил судью не менять меру пресечения во избежание нежелательных контактов подозреваемого и уничтожения следов преступления. Затем слово взял Кагановский, толкнул речь о том, что я – социально значимый индивид, со всех сторон положительный, звезда футбола и любимец болельщиков, и меня нужно отпустить, ведь в подозрительных контактах уличен не был, а все прочее – наговор.

Наконец мне предоставили последнее слово. Речь я сочинил уже давно и мысленно много раз декламировал перед воображаемой публикой:

— Спасибо, ваша честь. Я настаиваю на собственной невиновности. Я прибыл в Михайловскую область из детдома, чтобы играть в футбол. Я жил и горел футболом, мало того, я люблю свою страну и горжусь ею, и мечтал бы защищать честь Советского Союза на чемпионате мира по футболу. – Я говорил, обращаясь к каждому, сеял сомнения в головы недоброжелателей. — Мне совершенно незачем помогать террористам, мало того, если бы узнал об их планах, то непременно пресек бы преступную деятельность — даже ценой собственной жизни. Мне непонятно, почему генерал Вавилов меня оговорил, ведь мы с ним виделись всего несколько раз, и то это были публичные встречи. Задумайтесь о том, что тюремное заключение, да и просто судимость ломает жизнь человека. Представьте хоть на минуту, что вы пытаетесь осудить невиновного. Спасибо за внимание.

Кагановский одобрительно мне кивнул, Семерка сделала вид, что смотрит на секретаря, а сама изучала меня периферическим зрением. Подумав немного, уходить не стала, уселась на свободный стул – все-таки это дело и ее касается.

Судья и народные заседатели поднялись.

— Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения решения по ходатайству, — объявил судья.

Ну вот и все. Еще немного и, возможно, я обнимусь с Лизой. Или автозак увезет меня мотать срок дальше.

Глава 13. Тут волшебство нужно житейское

Совещание затянулось минут на двадцать, и это вселяло надежду на счастливый исход: единогласное решение выносится судьями куда быстрее. Все-таки домашний арест – гораздо лучше, чем СИЗО с его беспрестанными шмонами и спертым воздухом, наполовину состоящим из сигаретного дыма. А подписка о невыезде – так вообще песня. Я закрыл глаза и ощутил свежесть морозного воздуха, представил себя в воротах…

Эх!

Наконец судьи вернулись, и сердце мое заколотилось в предвкушении. Считать бы их желания, но далеко они. Да и их истинные желания меня не касаются, я для них – очередная папка с личным делом и набор доказательств, лежащий на столе.

Судья, глядя перед собой глазами снулой рыбы, зачитал вводную часть. Я скрипнул зубами. Давай уже скорее! Знаем мы, что михайловский, что рассматривали ходатайство от такого-то числа. Ну как назло издеваются!

— …вынес решение отказать в изменении меры пресечения, — припечатал судья.

Или показалась, или полная тетка-народный заседатель смотрела виновато, с сочувствием. А толку-то теперь. Я опустился на стул. Мир не то чтобы рухнул – снова окуклился.

Я смутно помнил утешения адвоката и как меня выводили. Лишь на опустевшей улице увидел Лизу в ее любимой шубе, очнулся. Она стояла неподвижно, руки судорожно вцепились в сумочку. На лице – неверие, злость. Черт, так рядом, и не прикоснуться!

Обратный путь в автозаке уже не казался приключением, навалилась апатия. Что же теперь, год сидеть? Или все-таки Семерка раскроет это дело, и тогда меня переведут в разряд свидетелей?

Отрицание. Злость. Торг. Принятие.

Слишком я раскатал губу, и принятие неизбежного растянулось. Однообразные дни сменяли один другой. Новостей не было ни от Кардинала, ни от Семерки, которой я при личной встрече передал все, что узнал, конечно, не сказав откуда информация. Настаивать, чтобы я сдал источник, она не стала.

Побудка. Шмон. Завтрак. Прогулка. Обед. Три раза в неделю – спортзал. Иногда в это время нас водили смотреть телевизор, и хотя показывали обычно какой-нибудь нудный воспитательный фильм, это был праздник.

Шестого апреля был первый матч «Титана» в «Таврией» в Симферополе. С тех пор, как «Титан» начал побеждать, футбол для михайловцев стал народным развлечением. А тут – первый матч, Первая лига! Болеем за наших! Все сидельцы всполошились и приготовились ждать матч, а администрация даже пошла навстречу и, поскольку я – вратарь в изгнании, мне и моим сокамерникам позволили смотреть игру в неположенное время.

Даже Кардинал, обычно равнодушный ко всему и рассудительный, заинтересовался. Табаки погиб, и теперь в ранг главного шныря возвели Беса, за час до матча он принял ставки, записал. Все, Кроме Князя, поставили на наших.

— Без Неруша продуют, — сказал Князь. – Вот как мы – сукам продули бы, так и они.

А мне безумно хотелось, чтобы наши выиграли и внесли немного позитива в нашу безрадостную жизнь. Почему-то представилось, что где-то в Симферополе подозреваемые в СИЗО так же ждут матч и болеют за своих. Какая бы команда ни выиграла – у кого-то будет праздник. Только хотелось бы – чтобы на нашей улице.

Комната отдыха была небольшой, квадратной, шесть на шесть метров. Пять длинных лавок, намертво привинченных к полу и стоящих напротив плазмы на глухой стене.

Два вертухая с дубинками у входа – ну а куда без них? Оба смотрели не на нас, а на плазму, где издали показывали стадион, куда под рев трибун выбегали команды.

Вот и свисток, знаменующий начало игры. Я напрягся, впился взглядом в экран. Не подведите, родимые!

— «Титан», — чемпион, — заорал сидящий сзади наш новый сокамерник Пашка, мой ровесник, которого вчера привезли – выпил парень и подрался, вот только не с теми.

Смотреть с трибуны матч своей команды трудно, но по телевизору – труднее вдвое. Тесно, справа Кардинал пол-лавки занял, слева Князь. А тут вдруг – опасный момент, и мое тело среагировало инстинктивно, как если бы я стоял в воротах – я уклонился прямо на Кардинала. Извинился, уставился в экран. Чуть расслабился, а тут руки сами вперед вскинулись. Теперь Князя задел.

— Да сиди ты нормально! – проворчал он, отодвигаясь на край.

— Пацаны! Чисто инстинктивно.

Я уставился на экран, где задвигались мелкие футболисты. Все такое знакомое! Состав нашей команды знаком пофамильно и поименно. В воротах Васенцов… И тут крупным планом – атака на наши ворота, пас, удар… Я вскочил, вытянув руки. Спохватился, сел. Кардинал молча переместился назад.

— Ты сиди! Сиди и объясняй людям, — посоветовал Князь. — Что там и как. Чтобы понятно было, чего дергаешься. Вот и польза от тебя, и народу интересно. Так, народ?

Зрители загудели, вертухаи у дверей тоже закивали — давай, мол, разъясняй.

А как объяснить человеку, от футбола далекому, что происходит? Но я все же попытался:

— Если мяч летит в левый угол, надо толкнуться правой и лететь, вытянувшись стрелой, туда же. И руки туда, аж за голову, чтобы как можно лучше тот уголок перекрыть…

Я смолк, потому что на поле было не очень. То есть в нападении с появлением Жеки и Игната стало неплохо, ведь в атаку ходили еще и Мика с Рябовым. Когда надо додаваить, подключались и защитники, Матвеич с Колесом. Крайки, Микроб с Бураком, так постоянно паслись в середине поля, чтобы тут же рвануть вперед, получив мяч.

Но противник не дурак. Пока все наши резвились на их половине поля – длинный пас вперед, в дыру, которую оставил Игнат, ему все неймется доказать, что он умеет забивать. И теперь все противники рванули на нашу половину, нападающие неслись на бешеных скоростях.

— Где защи? – заорал я, сжав кулаки. – Матвеич, сука! Колесо!!!

Один Думченко метался, да не разорваться ему.

— Быстрее! Забирай! – орал Бес несущемуся за нападающим Микробу.

Видя, что его окружают, нападающий ударил. Васенцов прыгнул. Мяч вроде вообще мимо ворот шел, но попал в штангу, срикошетил и четко залетел. Если сто раз так ударить на тренировке, точно ни разу не получится попасть.

— Ой, дырявый! — возмутился Бес.

Я не заметил, как проговорил свои мысли:

— Чисто ведь повезло! А смотрите — празднуют, обнимают, будто он Пеле и Месси в одном лице. А Васенцов в воротах не спас, — спохватившись, я добавил: — А я тут сижу, комментирую, вместо того, чтобы спасать команду. В общем, вратарь не виноват. Наши защитники провтыкали.

— Это почему? – спросили с галерки.

— Потому что центральные — здоровенные лбы не просто так, а по давней традиции. Высокие и тяжелые – фиг с места сдвинешь. Защитник должен быть каменной стеной. Потому в поле нас одиннадцать, а за защитниками – всего один, вратарь. И если защитник пропустил врага за спину, то уже его, вратаря, даже критиковать нельзя. Не ругать! Критиковать нельзя! Потому что упустил – защитник! И гол – на нем…

Я уставился в экран, и у всех вопросы отпали, потому что — розыгрыш с центра поля. Обычно при розыгрыше мяч отдают назад, чтобы надежно и наверняка. А тут двое в центре, мяч — на шаг в сторону Жеке, и тот не назад, а вперед! На фланг – но вперед! Там уже несется наш Микроб, от которого в обороне польза только в том, что он есть. Как картонная фигура на тренировке. Но Федор, надо отдать ему должное, при обороне на месте не стоял. Он сопровождал соперника, мешал ему, и всегда рядом оказывался один из центральных на подстраховке – вот и останавливали атаки. Тут же – пас в другую сторону.

И опять сыграли не по канону. Микроб не понесся дальше по бровке к угловому флажку, где его зажмут, и в лучшем случае будет угловой. Он сразу через всех, столпившихся в центре, через тех двух противников, что на него выдвинулись, в одно касание отправил мяч на другой фланг, на несущегося вперед второго крайка, Бурака. И тот, что показательно, не стал продираться дальше, а просто подставил ногу, и мяч, ударившись, пошел обратно, но чуть вперед и чуть медленнее и удобнее…

Вот Игнат и Жека. Они, как теперь красиво говорят, бокс-ту-бокс. То есть закрывают полностью середину поля и должны как отрабатывать в защите, так и рваться в атаку. Тут физуха многое решает. Выносливость – главное дело.

Это я тоже проговорил.

Так Игнат оказался впереди наших нападающих, которых персонально держали и чуть не по двое сразу – понятное дело, матчи смотрели, опасности вычленили. Противник был уверен, что заранее готов ко всему, напы-то наши под контролем, а тут бежит тупо вперед центральный полузащитник, Жека, которого Саныч выпустил вместо Лабича. Бежит, бежит, а мяч расчерчивает геометрию по полю, и вдруг ложится ему на ногу. И Жека с ходу, уже почти на линии штрафной, лупит по нему…

— Гол! – взревели сзади сидящие.

— Белобрысый красава!

Сидельцы вскочили разом, аж сквозняк по комнате прошелся. Тут бы вертухаям напрячься, но они тоже радовались, давали друг другу «пять», казалось, к зэкам обниматься полезут. Что говорится – слились в едином порыве! И если бы захотел кто сейчас дать деру – не успели бы его остановить.

Но не до того сидельцам, когда наши счет сравняли! 1:1!

Ну и началось…

Крымчане придавили, забегали муравьями. У них и форма темная, синяя, с полем сливается – типичные муравьи. Только как-то много их! И все у них идет, мяч бегает туда-сюда! А наши то ли успокоились, то ли просто сил уже не хватает…

Атака на наши ворота. Пас, пас, пас, удар! Гол?

— У-у-у, — кто-то возмутился сзади и облегченно выдохнул.

— Нет… Повезло – штанга, — прокомментировал я, и тут вдруг – перехват таврийцев, и опять опасность…

И снова тело среагировало инстинктивно – я чуть ли не лег на пол, показывая, как надо…

Но мяч прошел мимо, в считанных миллиметрах от штанги. Фу-ух! Но ведь должно было залететь! Видимо, все-таки есть футбольный бог: то ли он сегодня болеет за «Титан», то ли Васенцова жалеет.

И все же, когда раз за разом упускают, когда раз за разом два в одного, а то и один на один… Ну, не бывает так, что все время в перекладину, в штангу или мимо.

И не стало. Очень легко, как стоящих, оббежали центральных защитников. И по центру же — вдвоем на вратаря. Васенцов, конечно, руки в стороны, заметался… Кинулся в ноги.

— Кудабля?! – вырвалось у меня непроизвольно.

Нападающий передал мяч второму, а тот не забежал даже, а зашел с мячом в ворота.

Тьфу!

— Вот теперь это косяк вратаря! – объяснил я, обернувшись.

На перерыв ушли с минус одним.

— В гостях всегда труднее, — прокомментировал я, оправдывая ошибки «титанов». — Дома сама земля помогает.

Сидельцы надулись, нахохлились, и я без особой уверенности пообещал им, что отыграемся. Вот сейчас Димидко звездюлей всем раздаст – и всех порвем. Почему-то казалось, что я в ответе за настроение этих людей.

Понятно, что Васенцов не спасет, нет в нем «спасабельности». Он хороший воротчик. Но сейчас, на проигрыше, нужен лучший. Что им скажет Сан Саныч? Как повернет игру? Он же должен повернуть!

Во втором тайме наши начали поджимать с первых минут. Видно, крепко досталось – особенно нападающим, они оживились, бить стали издали. Мало того, вся линия защиты поднялась чуть не к центру поля.

Я представил себя на месте Васенцова. Мне поначалу было страшновато в таких ситуациях: стою в воротах – и никого своих рядом! Так и ждал, что в пустое пространство ворвется кто-то быстрый с мячом – и всё, пиши пропало.

Напророчил!

Длинный высокий пас. Вперед вырвался их нападающий, и с боков его поддерживали очень грамотно. А нашим надо успеть еще и развернуться, и с места набрать скорость…

И вот нападающий несется. Удар — мяч летит. А Васенцов – скок вперед, скок обратно…

— Нельзя менжеваться! – крикнул я, снова не совладав с эмоциями, — Или стой твердо на ленточке и спасай команду, или уж беги к мячу, толкайся как простой игрок, выбивай в аут.

— Да шо ж ты сиськи мнешь! — возмутились сзади

Все-таки Васенцов решился, шагнул… И не угадал. Мяч прошел дальше, выше, чиркнул буквально по голове. И вот этот парашютик, поддуваемый легким ветерком, красиво и плавно опустился за спину вратаря, выбежавшего спасать своих. Это называется – «за шиворот». Вот же запулил кто-то!

— Э-эх! – разочарованно воскликнул вертухай и рукой махнул.

Второй смотрел на экран и казалось, вот-вот расплачется от досады.

— Да потому что спасать надо – по мячу, а не по игроку! – проворчал я. — А он понесся встречать нападающего…

Опыта не хватает Васенцову, понятное дело. И моей реакции.

И уже таврийцы ведут в два мяча на своем поле, и опасных моментов у них больше. Нам просто везет, потому что, выигрывая, крымчане стали финтить, показывать себя. И пасы пяточкой, и удары без обработки… Но ведь удары! Мяч все время нацелен на наши ворота. «Титаны» прижаты к штрафной и только и могут, что огрызаться да падать в ноги.

Васенцову в воротах тоже везет. Если бы все эти мячи шли в створ ворот, пятеру-шестеру бы крымчане закатили. Тут даже к бабке не ходи – точно бы раскатали. Хотя оно и так невесело – время идет, а наши забили только два мяча…

Сан Саныч, красный и злой, сделал замену: вместо Жеки и Игната Лабича и Левашова.

— Эти парни в защите лучше, — объяснил я.

Димидко крикнул с кромки, кулаком погрозил, но был слышен только рев трибун. Симферополь доволен – свои выигрывают.

Как-то случайно мяч попал Васенцову в руки, он не прыгал специально, просто руки вытянул и выхватил его. И тут же метнул, как дискобол, куда-то вперед. А не куда-то! Он точно метнул! Вот мяч в ногах у Бурака, который уже в центре поля. А Мика, Рябов и Левашов веером понеслись к воротам!

Бурак сунул вперед по своему краю, а впереди уже был Погосян. Мика пяткой, как таврийцы в первом тайме, толкнул мяч обратно, и тут Левашов – в центр, Клыкову. Несутся наши, земля трясется, а перед ними мяч выкатывается… А-а-а!

Я глянул назад – Бес вытаращил глаза, в пальцы вгрызся. Гопник рядом рот разинул, подался вперед.

Клыков, которого никто не держал, рванул к воротам. Пас! Удар! Мяч – в воротах!

И снова у нас народное ликование.

Но этого же мало! Мы лишь немного сократили отставание. Счет же – на табло, 3:2 не в нашу пользу.

И надо бы навал устраивать, но наши, похоже, выдохлись.

Все силы уходили на то, чтобы не дать забить себе. То один, то другой валился и просил потянуть ногу – судороги. Сложно, в Симферополе даже воздух другой и уже весна, а у нас снег только сходить начал.

Да что я такое думаю! Это все оправдания, наши слабее – это факт. В том мире «Таврия» была сильной командой, в вышке играла, пусть и Украины, участвовала в Лиге Европы.

В этом мире страна была больше, и «Таврия» до вышки не добралась, но таврийцы оставались сильнейшими соперниками. Мячами общелкали штанги и Васенцова нашего избили. Как иначе сказать, когда выносятся снова и снова вдвоем на одного, и пушечным ударом – прямо во вратаря? Мяч отлетел в одну сторону, вратарь в другую – лежит, задыхается. Спас? Или просто повезло?

— А дальше? — воскликнул я и аж вскочил. — Вот же мяч – от ворот. Будет что-то или нет?

Ни-че-го.

Пас ближнему, Думченко, тот опять вернул мяч вратарю, а тут набежали игроки в синих футболках, обступили, уже у Васенцова коленки задрожали… И мяч – свой мяч – отправляется тупо за линию.

Да-а-а… У меня ноги ломило и дыхалку сбивало – как будто сам был на поле.

Сан Саныч сделал последнюю замену – выпустил нападающего, Синяка, вместо Лабича.

— Не думаю, что это спасет, — прокомментировал я.

В принципе, я Димидко понимал: раз проигрываем, все равно с какой разницей. А вот если навалиться толпой, так можно и сравнять счет.

Не сравняли. Хоть Синяк очень и старался, но Погосян и Рябов пали духом.

Как и зрители, покидающие комнату отдыха. Вид у них был такой подавленный, словно каждому по пару лет к сроку накинули. Только Князь был доволен: на футбол ему плевать, а вот на выигранные деньги – нет. А я понимал, что без меня «Титан» никогда не выбьется в вышку. Скрипучий голос, который вечно сомневается, проскрежетал, что я идиот, раз думаю о команде, когда самому десять лет светит.

А толку об этом думать? Свет в конце тоннеля оказался подсветкой очередного пролета, впереди – чернота, остается только брести вслепую – ну не ложиться же на рельсы!

С этими мыслями я и уснул, а проснулся от того, что кто-то толкал в бок, и в этом движении было слишком много нервозности. Разлепив веки, я увидел встревоженное лицо Кардинала, и сон как рукой сняло.

Цыган кивком пригласил меня к столу. Когда я уселся, он наклонился ко мне и шепнул:

— Жопа, Нерушимый.

Он протянул мне рулончик записки, я развернул ее. Почерк был таким мелким, что пришлось наклониться, чтобы разобрать написанное.

«Брайшиц заказали. Сработают 7.04. Способ ликвидации неизвестен. Инфа 100%».

Сегодня, седьмого апреля, Юлию Брайшиц убьют. Значит, она вышла на след. А если ее убьют, нить оборвется, и мне никогда отсюда не вырваться.

Я закрыл глаза. Открыл. Прочел еще раз и уничтожил записку. Сжал руками голову, пытаясь сообразить, что же делать дальше и как связаться с Семеркой. Будь ты хоть трижды одаренная, ничто не спасет тебя от пули.

— Мне нужен телефон, — прошептал я. – Ты говорил, в жидовне есть. Любые деньги за звонок. Пусть нам его сюда спустят.

Телефон Семерки я не знал, но вдруг у нее профиль открытый, и там есть ее номер?

Кардинал развел руками.

— Был. Уехал вместе с постояльцем.

Я заходил по камере туда-сюда. Что же делать? Позвать дежурного, попросить срочно позвонить следователю? По башке настучит – кто ж так делает, когда еще шести нет?

Раскрыть карты? Нет, нельзя – мне не поверят и позвонить не дадут. Единственный вариант – сказать, что срочно нужна встреча со следователем, я хочу во всем сознаться – пусть меня везут на допрос.

И все равно нужно ждать побудки. А вдруг Семерку к этому времени уже убьют?

Бежать? Фотографическая память в деталях воспроизвела все коридоры, разделенные карманами, камеры, колючую проволоку по периметру, забор под током. Даже если стану Рэмбо и прорвусь, меня быстро догонят. Побеги месяцами планируют, тут нахрапом не получится.

Ладно, дождусь побудки и буду решать проблемы по мере поступления.

К счастью, долго ждать не пришлось. Сперва нам выдали завтрак, а когда мы выстроились в коридоре и вертухай принялся меня обыскивать, я сказал:

— Я кое-что вспомнил. Мне срочно нужна встреча со следователем для признательных показаний.

Руки вертухая на миг замерли у меня на боках, потом продолжили обыск. Вертухай хмыкнул и поинтересовался:

— Что ты задумал, Нерушимый? Какой следователь в воскресенье? Выходной у людей! Спал, спал и проснулся? Конвой будет только в понедельник.

Долбанное воскресенье!!! Точно. Никто не работает, следователь – тоже человек. Вот же не повезло. Но я стоял на своем:

— Мне нужно позвонить, это очень важно. Вопрос жизни и смерти. Отведи меня к начальнику…

— Никого нет, выходной!

— Ну, к тому, кто сейчас у вас самый главный.

— Уймись, Нерушимый! Не положено.

— Мне нужно срочно позвонить адвокату, — настаивал я.

— Стоять на месте! – рявкнул он и шагнул к Бесу, принялся его обыскивать.

Твою мать, уроды упертые! Где же взять телефон? Что же делать?!

И тут меня посетила совершенно безумная и незаконная идея. Что говорится, горит сарай, гори и хата. На рассуждения не было времени, и я загадал: «Хочу стать лучшим в мире суггестором». Ответ пришел быстро в форме мысли: «Невозможно. Суггестия не заложена в базовые основы мира». Это что же, получается, одаренные не просто над народом, но и над базовыми основами мира?

Черт, черт, черт!

Хотя стоп! Есть еще кое-что похожее на суггестию, что поможет разрулить ситуацию. «Хочу стать лучшим в мире гипнотизером». Отказа не поступило, уже хорошо.

Ввяжусь в бой, а разбираться с деталями буду по ходу дела.

Вспомнилось все, что я читал на эту тему: гипнозу учатся годами, это не магия, и навыком овладеть может каждый, одни люди подвержены гипнозу, другие, нервные и сомневающиеся – поддаются хуже, есть и вовсе негипнабельные.

Вот этот вертухай – гипнабельный? Прочь сомнения, ведь я – лучший, потому, выпрямившись, — нарушить правила, привлечь его внимание. Вертухай среагировал на мое движение, обернулся. А дальше тело само знало, что сделать: я щелкнул пальцами перед его лицом и, едва он сфокусировал взгляд на жесте, проговорил своим, но в то же время чужим голосом, глубоким, насыщенным обертонами:

— Ты будешь слушать меня и делать, что я скажу. Сейчас ты закончишь обыск, наденешь мне наручники и отведешь меня в кабинет для допросов.

Все, шаг сделан. Я прыгнул в бурлящий водоворот. Вынесет ли к берегу, прижмет ко дну или размажет о камни? Никто не знает, главное – плыть, грести, бороться несмотря ни на что.

Глава 14. Мне нужна твоя одежда, сапоги и мотоцикл

Сработал гиноз, нет? Похоже, да.

Вертухай принялся выполнять мою команду вместо того, чтобы наказывать меня за слишком вольное поведение. Я снова встал звездой. Бес покосился с интересом, но, похоже, ничего не понял. Вертухай закончил обыск, молча отстегнул от пояса наручники, защелкнул на моих руках, сведенных сзади, легонько толкнул в спину и молча повел по коридору.

— Эй, ты куда? – спросил его напарник, не отрываясь от дела.

— В допросную, — прошептал я так, чтобы слышал только мой конвоир.

— В допросную, — безэмоционально, как робот, ответил он, и вопросов больше не последовало.

Мы миновали один карман, затем – другой. Вертухай открыл очередную, четвертую по счету, дверь. Топая впереди, я лихорадочно думал. Что же дальше? Что?!

Заставлю его принести телефон, напишу Семерке. Не факт, что она прочитает сообщение от неизвестного. Когда имел доступ к Комсети, я не читал их последние месяца два, мониторил только те, что от друзей, другие все отправлялись в спам. Но есть маленькая надежда, что у нее открытый профиль, тогда виден номер телефона.

Если не дозвонюсь, свяжусь с Кагановским. Если он не ответит… Что тогда?! Поставить на кон жизнь и свободу и рвануть искать Семерку? Но я даже не знаю, где она живет! Найти кого-то из ее коллег? Где? В отделении их нет – выходной.

Ладно, об этом потом.

Мы миновали пост на первом этаже. Я сделал невозмутимое лицо, но все равно, когда проходил мимо мордатого дежурного, напрягся, готовый и его гипнотизировать. Но он лишь молча проводил нас взглядом.

Мы остановились напротив двери в кабинет, где я все время встречался с Семеркой. Щелкнул ключ в замке, мы вошли внутрь.

— Сними наручники, — распорядился я, и вертухай выполнил приказ, замер болванчиком.

— Сейчас ты пойдешь и принесешь мне свой телефон. Если будут спрашивать, ответь, что мать заболела, волнуешься.

Я думал, им запрещено держать телефоны при себе, но вертухай сделал круг по кабинету – выполнил команду «пойдешь» — и достал мобилу из кармана брюк, протянул мне.

Схватив ее, я уселся за стол – вертухай стоял, как истукан, и ждал распоряжений. Интересно, сколько он пробудет в таком состоянии, если я его не выведу из транса?

На заставке была фотография полной улыбчивой девушки с ребенком. Я сразу открыл Комсеть и непослушными пальцами набрал: «Юлия Брайшиц». Телефон был старый и подвис, я мысленно ругнулся. Есть! Фамилия редкая, обнаружилось только два человека: пожилая Мария, очевидно, мать Семерки, и Юлия Брайшиц – блондинка в милицейской форме, с белыми волосами до плеч. Я ткнул пальцев в ее фотографию, мысленно молясь: «Только бы открытый профиль! Только бы…»

Черт! Под фотографией – черный прямоугольник, замок и надпись: «Личная информация только для друзей». Так. Писать бесполезно. Я с надеждой посмотрел на дежурного.

— Дай мне информацию о следователе Брайшиц: адрес, номер личного телефона.

— К сожалению, не располагаю такой информацией, — без раздумий ответил он.

Ладно. Значит – звонить адвокату.

Его номер я помнил наизусть и сразу же набрал. Что ему сказать, чтобы он не послал? Не отвечает. Проклятье! Кагановский снял трубку, когда я уже собрался прерывать вызов.

— Это Нерушимый, — торопливо сказал я. – Можете узнать адрес, где остановилась Юлия Брайшиц?

— Могу, — ответил адвокат. – Откуда ты мне звонишь? Что случилось?

Говорить? Нет? Кто он мне такой? Нет, нельзя. Тем более нельзя просить его что бы то ни было ей передавать: во-первых, не станет, во— вторых, он – он мне не друг и ничем не обязан, да и не доверяю я ему на все сто. После того, что мне продемонстрировал Кардинал, я мало кому доверяю.

— Узнай. Это срочно. Хорошо заплачу.

— Ты в своем уме? Что случилось? – повторил он.

— Как быстро получится узнать адрес? И личный номер.

— Я отказываюсь играть в твои игры, — отрезал он.

— Узнай мне ее адрес, — проговорил я, надеясь повлиять на него голосом, но чуда не случилось.

– Что бы ты ни задумал – оставь эту идею…

Так и знал. Черт! Раскатал губу, что нанятый работник будет мне помогать и рисковать. Я оборвал связь, помассировал виски.

От напряжения меня потряхивало. Что ж, с дороги уже не сойти. Олл-ин так олл-ин. Я посмотрел на здоровенного щекастого вертухая. Прости, парень, но я очень хочу на свободу.

— Отведи меня к тому, кто сегодня тут главный. Наручники не надевай.

Вертухай отмер, я свел руки за спиной, как будто они в наручниках, и мы вышли в коридор. Я приготовился блуждать по СИЗО, но мы двинулись в самый конец этого коридора и остановились напротив кабинета дежурного опера. Я рассчитывал взять его под контроль, чтобы он самолично вывез меня из СИЗО на автозаке, и подчиненные не путались под ногами.

— Постучи, представься, скажи, что срочно.

Вертухай потарабанил, и когда донеслось нервное «Кто?» — проговорил:

— Смирнов. Срочно!

— Да что еще? – донесся грубый недовольный голос.

— Входи, — приказал я вертухаю, обмирая.

Тут же себе напомнил, что крайне важна уверенность в себе.

Сперва вошел вертухай, потом я. Опер, средних лет кряжистый мужик с мощным подбородком, Кабанов И. И., вытаращился на меня, открыл рот для вопроса, но я щелкнул пальцами и проговорил:

— Ты будешь делать то, что я скажу.

Лицо его вытянулось, напряженные руки повисли плетьми. Вот это результат! Практически режим бога. В другой ситуации я бы порадовался своему могуществу, но не сейчас. Сейчас надо рвать отсюда когти.

Я обернулся к неподвижному вертухаю.

— Ты принесешь мне мой спортивный костюм, кроссовки и куртку. Вы…

Движение сбоку.

Я скосил глаза. Вышедший из-под контроля опер схватился за кобуру и уже начал вытаскивать пистолет, но я успел щелкнуть пальцами.

— Остановись! Ты забыл все, что было до этого момента. Ты будешь слушаться меня, пока я тебя не отпущу.

Вот же попадалово, в любой момент такое может случиться, нужно держать ухо востро.

Вертухаю было все равно, что между нами произошло, он получил приказ и ломанулся на выход. Только бы никто не пристал к нему с расспросами, вряд ли он ответит внятно… И только сейчас до меня дошло, что и он ведь может выйти из-под контроля!

Поднимет ли тревогу? Не сразу. Он просто забудет, что с ним было, а пока сообразит, что к чему, мы будем уже далеко.

— Кабанов, — приказал я, — дай мне личный телефон и адрес следователя Юлии Брайшиц.

Опер сел за комп, поклацал кнопками. Загудел принтер, готовый распечатывать файл. Неужели получилось? Не выпуская Кабанова из поля зрения, я протянул руку, взял еще горячий листок, перевернул и выругался. Рабочий телефон и адрес прописки: г. Москва, ул. 1905 г.

Твою мать!

— Мне нужен личный телефон и адрес, где следователь живет в Михайловске.

— Не располагаю такой информацией, — отчитался опер.

— Кто-нибудь в СИЗО располагает?

— Это личная информация, которую следователь вправе скрыть, — сказал он, имея в виду телефон. – Нет, никто не располагает

Длинно и витиевато выругавшись, я принялся мерить шагами комнату. Короче, жду пять минут, и уходим. Если Смирнов не принесет мне одежду, хреново! В зэковской форме в городе не затеряешься. Остается только отобрать гражданскую одежду, вот, у Кабанова.

Кожу покалывало от избытка адреналина. Я понятия не имел, как тут все устроено и как обставить мою транспортировку так, чтобы выезд автозака в воскресенье смотрелся достоверным, ведь чем позже меня начнут искать, тем больше возможностей на воле.

Время… Я покосил на настенные часы: семь утра. Надеюсь, убийца будет работать вечером, и я успею предупредить Семерку. Но прежде ее нужно найти. Кагановский сказал, что сможет это сделать, значит, к нему и пожалую в первую очередь…

Мысли оборвал старинный советский телефон, где цифры надо набирать, крутя диск – сработала внутренняя связь. Я снял трубку и поднес ко рту опера, готовый к тому, что он в любой момент может соскочить с крючка.

— Повторяй за мной: слушаю.

— Слушаю!

Я прижал трубку к уху.

— Товарищ старший лейтенант, вас беспокоит дежурный Альбаев. Поведение Смирнова вызывает обеспокоенность…

Ну вот, началось.

— Срочно ко мне в кабинет! – шепотом распорядился я, Кабанов повторил.

Спустя минуту в кабинет вошел постовой, что сидел в кабине на входе в коридор. Глянул на меня. Я щелкнул пальцами.

— Альбаев, тебе больше не кажутся подозрительными действия Смирнова. Что бы ни происходило, все делается правильно, понял?

Дежурный тряхнул пухлыми щеками.

— Сейчас ты вернешься на пост и забудешь все, что здесь услышал, и ничьи действия не будут вызывать у тебя подозрений. Свободен.

На выходе дежурный столкнулся с вертухаем, притащившим мой пакет с вещами и куртку, перекинутую через руку. Фух, получилось. Забрав вещи, я обратился к более внушаемому вертухаю:

— Ты идешь в гараж, берешь машину. В отчете пишешь, что везешь меня в Михайловск на беседу со следователем. Причем делаешь все по протоколу. Приступай.

Провожая его взглядом, я думал, что, когда он выполнит мое распоряжение, мосты назад будут сожжены, а пока еще можно все отмотать назад. Ведь если я не успею помочь Юле, мне придется бежать всю жизнь, потому что теперь точно не выкрутиться, не скрыть способности, не объяснить, откуда я узнал о готовящемся покушении и вину в заговоре против Шуйского не опровергнуть. А если успею ее предупредить, надеюсь, она мне поможет, связи-то у нее солидные.

Вернулся Смирнов минут через десять, и я приказал ему и Кабанову:

— Теперь вы помещаете меня в автозак, но не запираете, и мы едем к следователю в МВД. Отъехав на пятьсот метров от сизы, останавливаетесь, и я пересаживаюсь к вам. – Я щелкнул пальцами перед лицом Кабанова и закрепил эффект: — Ты не запираешь меня в автозаке. Ты беспрекословно выполняешь мои команды.

Повторив это еще дважды, я обратился к вертухаю.

— Водить умеешь? – Он кивнул. – За рулем автозака сидишь ты. Отъехав на пятьсот метров от СИЗО, останавливаешь машину. Не доезжая до МВД на светофоре поворачиваешь направо, во дворы, и останавливаешься возле рекламной вывески «Черный кофе». Вперед!

Телефон Смирнова я пока оставил себе – нужна была карта города.

Меня под конвоем повели на выход. Спину свело от напряжения, дыхание участилось. Конечно же, рано или поздно обнаружат, что я сбежал. Последовательность событий восстановят по камерам. Сперва ничего не поймут, потом опросят вертухаев, сложат два и два и подумают, что Кабанов и Смирнов со мной в сговоре. И только потом объявят в розыск. То есть как минимум два часа у меня есть, а как максимум – весь день. Но лучше рассчитывать на худшее и вести себя так, словно я уже в розыске, чтобы не оставлять следов.

В кабине автозака, глядя в зарешеченное окошко, я ощущал себя беспомощным. Только бы Кабанов не сорвался с крючка! Обидно будет облажаться в шаге от свободы.

Автозак остановился возле КПП. Подконтрольный мне Кабанов передал какие-то бумаги дежурным с автоматами. «Ты беспрекословно выполняешь мои команды. Ты беспрекословно выполняешь мои команды», — прокручивал я в голове, словно это как-то могло мне помочь.

Один автоматчик, исчез, второй заглянул через окно в автозак. Сердце остановилось. Если он потянет дверцу и обнаружит, что она не заперта…

Было холодно, но спину защекотала капля пота.

Но нет. Автоматчик махнул рукой, и ворота начали разъезжаться. Я закрыл глаза, выдохнул и начал переодеваться.

Автозак шелестел шинами по асфальту, и мне казалось, что мы едем слишком медленно. Время утекало неумолимо – как кровь из вскрытой вены.

Отъехав на условленные полкилометра, машина остановилась, я вылез, открыл дверцу со стороны, где сидел Кабанов, забрал у него «Макарова», проверил магазин: полный, надо же, вот удача! — и велел ему переместиться в кабину для заключенных. Запер его там и уселся рядом со Смирновым.

— Езжай по маршруту.

Мысли метались, все-таки я мирный гражданин, не шпион и не полицейский, потому происходящее вышибало, сосредоточиться получилось с трудом. Итак, цель – предотвратить покушение на Семерку. Что для этого нужно? Сделать так, чтобы мой побег как можно дольше не вскрылся, а потом не сразу поняли, куда я подался. Надеюсь, воскресное раздолбайство сыграет мне на руку. В автозаке наверняка есть маячок, потому я задал маршрут к МВД, а не к Кагановскому, он жил в частном доме на другом конце Михайловска, благо его адрес был в договоре, который я подписал в день нашего знакомства.

Возьму его под контроль, он узнает адрес Семерки, и полдела в шляпе. Только бы успеть добраться до Семерки раньше убийц!

К кому еще можно обратиться, если Кагановского, например, не будет дома? Димидко не помощник. Ментов я михайловских не знаю. Джабарова? Долго, тупо и без гарантии, что она выяснит, что мне надо. Отловить кого-то и заставить? Но кого?

За окном мелькали намертво впечатанные в память картинки, которые я раньше наблюдал через зарешеченное окошко. Светофор. Поворот. Кафе «Черный кофе».

— Остановись прямо под вывеской, съехав на обочину.

Смирнов подчинился. Я щелкнул пальцами у него перед лицом и проговорил:

— Ты поедешь к спорткомплексу «Северный», найдешь неприметное место и останешься там. Действие гипноза закончится в девятнадцать ноль-ноль. Когда тебя спросят о Нерушимом, ты скажешь, что помогал добровольно, потому что не считаешь его виновным.

Прости, Сан Саныч, скорее всего и тебя дернут, но ты-то и команда, наверное, еще не вернулись из Симферополя.

На всякий случай я повторил команду трижды. Потом переместился в кабину и то же самое сказал Кабанову, забрал у него фуражку и форменную курку – может пригодиться для маскировки, запихнул в пакет, где был мой спортивный костюм.

Ну вот и все. Новый поворот, что он нам несет?..

Накинув куртку, провонявшую сигаретным дымом, я юркнул во дворы. Вышел с другой стороны двора к пятачку, где три таксиста-фарцовщика в ожидании клиентов грелись в желтой «Волге». Постучал в стекло. Навстречу вылез круглолицый улыбчивый толстяк, похожий на колобка.

Я улыбнулся в ответ и громко, чтобы все слышали, назвал левый адрес.

Таксист открыл передо мной дверцу, уселся в салон, и мы поехали. Когда остановились у светофора при выезде со двора, я тронул его за плечо, когда он обернулся, щелкнул пальцами перед глазами.

Гипнотизировать водителя я не стал, потому что это опасно, можно попасть в аварию, все-таки человек под гипнозом не в себе. Когда мы остановились у светофора, хлопнул себя по лбу.

— Командир, совсем забыл. Давай сначала заедем в одно место, — я назвал адрес Кагановского, — а потом – на Ленина, как и договаривались.

— Любой каприз за ваши деньги. – Он втянул воздух носом – все-таки я в СИЗО изрядно провонял – и сказал: — Курить – вредно. Я от курева чуть не умер. А молодым был, эх, думал, все мне по плечу.

Он тарахтел и тарахтел, а я поглядывал на мигающий зеленым таймер. Восемь утра. На улицах никого нет – граждане пользуются правом на отдых, встречаются лишь редкие шатающиеся и собачники. На дорогах пусто, лишь пустые автобусы да редкие такси.

Наверное, Кагановского разбудил мой ранний звонок, и он не спит. Или лег досыпать? Это было бы идеально, потому что я рассчитывал вломиться к нему, иначе он и милицию может вызвать – оно ему надо, контактировать с беглым зэком? Только бы он был дома! А то еще понесет его куда нелегкая!

Таксист свернул с трассы и минут пять ехал вдоль частных домов. Наконец остановился, повернулся ко мне, и я щелкнул пальцами перед его лицом.

— Ты забудешь, что приезжал сюда, — я потянулся к навигатору и удалил маршрут. — Мы сразу поехали на Ленина, я с тобой расплатился и ушел. В какую сторону ушел, ты не смотрел, тебе оно не надо. Понял? — Таксист кивнул. — Свободен.

Отпустив таксиста, я посмотрел на дом адвоката Кагановского: обычный одноэтажный. И этот дом, и невысокий забор будто кричали: здесь живут честные граждане!

Кажется, я знаю, зачем взял милицейскую форму.