Обложка Нерранский котёл 1. Свинцовое небо

Нерранский котёл 1. Свинцовое небо

Натали Р.

0% прочитано
Стандартный
Натали Р.

Нерранский котёл 1. Свинцовое небо

Часть 1. Завоеватель

Все события, описанные в романе, вымышлены. Автор не несёт ответственности за случайные совпадения имён, фамилий, отчеств, названий населённых пунктов, планет, космических кораблей и спиртных напитков.

Автор

Своих героев я не придумывала, я их видела. Видела, как они ходят, сидят, делают множество других вещей, и всё совершенно независимо от меня! Словом, живут своей собственной жизнью, вмешаться в которую я не могла. Я могла только наблюдать за ними. Хорошо ещё, если в их поступках был хоть какой-то смысл. К сожалению, люди они были безответственные. Чего только им не приходило в голову!

Иоанна Хмелевская

Створки шлюза разъехались, и вокруг засвистел ветер. Звуки извне шлема слышны плохо, мы общаемся между собой по радиосвязи: на ближних дистанциях она более-менее надёжна. Но ветер завывал, словно пила на высоких оборотах. Тучи, чёрные и свинцово-синие, мчались по небесам, и порывы ветра рвали их на клочья, отхватывали куски клубящейся материи, швыряли к земле, и в лицо летел тёмный туман, садящийся на стекло шлема металлическим зеркалом. Между тучами сверкали разряды: много-много мелких синеватых молний – слишком быстро неслись и тёрлись друг о друга облачные слои, статическое электричество не успевало накапливаться, разряжалось сразу. Грунт был вязким, подавался в стороны под гермоботинками, не обеспечивая надёжной опоры, и порывы ветра валили с ног.

– Вот жопа, – потрясённо прошептал кто-то из толпившихся за моей спиной двух одиннадцаток новых рабочих оперативного отряда бригады радиационного контроля.

– В такую погоду работать нереально, – сказал другой голос. – Надо возвращаться на Базу.

Я обернулся, усмехнувшись.

– Для работы любая погода подходит. И чем она хуже, тем лучше нам надо работать.

– Да как же мы? – скуксился какой-то парень. – Ходить и то невозможно!

– Значит, придётся ползти. – Я пожал плечами. – Но покрытие купола должно к концу смены быть, как новенькое.

Будто иллюстрация к моим словам, ветер с треском оторвал от купола Базы старую стеллолитовую пластину, грохоча, поволок по скальным обломкам, выпирающим из вязкой гадости.

– И что, так каждый день? – с ужасом спросила одна из стриженых эльдарок.

– Бывает лучше, – успокоил я девушку. Но не смог покривить душой: – А бывает и хуже.

– Куда уж хуже! – не поверили рабочие.

– Ну, смотрите. – Я стал загибать пальцы. – Вулканов рядом нет – раз. Поверхность сильно не трясётся, два-три балла не в счёт – два. Ни ливень, ни град с неба не сыплется – это уже три и четыре. Молнии вниз не лупят, только в тучах трещат – пять. Туман опять же не сплошной, почти всё видно – шесть. И под ногами какой-никакой грунт, не море жижи по пояс – семь. Никаких экзотермических реакций не наблюдается, пламя стеной не стоит – восемь. Ну, и ядерных реакций не видать на горизонте, хвала небесам – девять. Разве плохо? Нате вам ещё для ровного счета: шайхов рядом нет. Бомбы не здесь падают, и ракеты вокруг не свистят, и чёрные экстрасенсы где-то в другом месте пакостят, не тут.

Народ примолк, впечатлённый аргументами начальника.

– А я слыхал, что у вас, иррийцев, ровный счёт – одиннадцать, – заметил вдруг парень с хвостом тёмных волос.

– Я сегодня добрый! – рявкнул я. – Вот тебе и одиннадцать. За работу! Взяли инструменты и слушайте сюда.

Я понимал этих ребят. Первый шаг на поверхность Нерраны – как удар с размаху по башке. Когда я сам впервые вышел из десантного корабля под свинцовое небо двадцать два земных года назад, что-то глубоко внутри постыдно ёкнуло и запищало. И так было с каждым, хотя ни один из бравых бойцов Нерранского экспедиционного корпуса ни за что не признался бы в этом. Все мы видели фотографии Нерраны, слышали рассказы – не помогает. Пока не столкнёшься с Нерраной воочию, ты ничего о ней не знаешь.

Вот и я ничего не знал. Был таким же бестолковым, как и эти, юным и наивным. И неудачником вдобавок.

Часть 1. Завоеватель. Глава 1

Экспедиционный корпус генерала Леку Велда прибыл на место утром, в ту пору, когда мрачный белёсый горизонт чуть-чуть светлеет. Многотонный транспорт завис в антигравитационном поле примерно в двух шагах от ровной, будто асфальтовой поверхности планеты. Вдалеке виднелся блестящий купол базы. Я, в ту пору лопух шести с половиной лет – наших, иррийских, тогда мы другого счёта не знали, – глазел в иллюминатор и дивился про себя. Эта асфальтовая равнина, хоть шоссе прокладывай в любую сторону, была совершенно не похожа на то, что я до сих пор слышал о Нерране: ад, настоящий котёл, бури огня и металла… Неррана встретила нас тишью и гладью, и я никак не мог решить, дурная это примета или добрая.

Кажется, я пробормотал свои сомнения вслух. Сидевший рядом малыш Кено покосился на меня, хмыкнул и покрутил пальцем у виска. Верить в приметы – махровая глупость, так нас учили в школе. Но я никогда не был хорошим учеником, несмотря на старание. Видно, таким уж меня мама родила.

Пока остывала обшивка корабля и экипаж производил подготовку к высадке пассажиров, мне ничего другого не оставалось, как пялиться в иллюминатор на однообразный серый пейзаж и размышлять о своём невезении. Плохо быть некрасивым, физически неразвитым и тупым вдобавок. Ну почему я такой? Нет, не хочу знать, что тут виновато: материнский алкоголизм, или отцовская генетика, или всё вместе. Что толку гадать о причинах, когда со следствием ничего не поделать? Всё, что падает на более везучих товарищей с неба, мне приходится выцарапывать у судьбы когтями и потом.

Выход из этого дерьма мне виделся один – стать хорошим солдатом. Наверное, мама знала, что делала, когда отдала меня в военную школу. В конце концов, солдат не обязан быть красивым и умным, уже что-то. Чётко исполнять приказы, умеренно проявлять инициативу, побольше маячить с бравым видом перед глазами у начальства – глядишь, пойдут повышения, деньги закапают, и жизнь как-то наладится… Мама говорила, что я родился на лестнице, ведущей вверх, и по жизни должен идти вверх.

– Надеть скафандры! – раздалась наконец команда звеньевого, и наше звено – все тридцать три человека, – похватав рюкзаки и амуницию, резво двинулось в раздевалку.

Я вздрогнул. Команда оказалась для меня, погружённого в свои мечты, неожиданностью. Встрепенувшись, я вскочил и бросился вслед за остальными.

На то, чтобы надеть скафандр, даётся тридцать три мига. Я завинтил шлем на тридцать пятом, и звеньевой Трис, кинув в мою сторону неодобрительный взгляд, процедил:

– А тебе, Копуша, с такой скоростью только сортиры чистить.

Вот так мечты и разбиваются о реальность.

Женщины расхохотались, и это было очень обидно. Сэки Трис невзлюбил меня чуть ли не с первого дня за проклятую медлительность. Копуша – прозвище, преследующее меня со школьной поры, и наш звеньевой употреблял его помногу и с соответствующими эпитетами.

– Рюкзаки на спину! – рявкнул он. – Готовимся к выходу. Оружие не забудьте, остолопы! – И он посмотрел на меня как-то особенно выразительно, словно именно меня подозревал в способности забыть оружие при высадке на чужую планету.

Замигала жёлтая лампа над выходом.

– Восьмое звено, – захрипел динамик. – Капитан выход разрешает. Счастливо добраться до базы.

Двери выходного шлюза раздвинулись.

Небо было грязно-серым и тяжёлым. Нам рассказывали, что лучи местной звезды никогда не проникают под плотную завесу туч. Но я всё-таки завертел головой в поисках светила. Мне даже показалось, что я нашёл место, где непроглядная пелена была более светлой, но тут Кунам Велде ткнула меня кулачком в бок.

– Не разевай рот, Копуша. Был приказ строиться.

Я поспешно занял своё место в небольшом каре.

Поверхность Нерраны оказалась вовсе не такой гладкой, как выглядела из иллюминатора. Она пузырилась, выпуская белые и зелёные пары – скорее всего, ядовитые; плотоядно чавкала при каждом шаге, вязко облепляла гермоботинки. Путь до базы оказался длиннее, чем я предполагал: пустое пространство скрадывало расстояние. Мы не преодолели и половины, когда звеньевой стал хмуриться, поглядывая на небо. Мне и самому не шибко нравились сплошные белёсые тучи. В секторе созвездия Чайника они потяжелели, налились чёрным, задвигались.

– Быстрей! – отрывисто рявкнул сэки Трис. – Шевелите ногами, не то под дождь попадём, в сортир вас…

– Промокнем, ножки промочим… – ехидно прошептал кто-то за моей спиной. – Чего он нас дождём пугает? Нашёл мальчиков.

– Да ты и есть мальчик, – отозвался чей-то грубый голос. Возражений не последовало: видно, разница в возрасте позволяла сделать это замечание с полным основанием.

Мы наддали шагу. Вряд ли сэки Трис, не новичок на Нерране, беспокоился напрасно. Не знаю, что скопилось в тех тучах, но уж точно не вода. Я бросил взгляд на термометр на запястье. Температура воздуха – около пятисот пятидесяти пяти градусов [1].

Небо с треском раскололось, пронзённое гигантской фиолетовой молнией. Словно из образовавшейся дыры, хлынул ливень. Полоса дождя быстро приближалась к нам. Струи неестественно блестели на фоне мутного горизонта. Металл.

– Бегом, – распорядился звеньевой.

Мы припустили к базе, оглядываясь на ливневую стену. Между тучами снова проскочила молния, потом ещё одна… Пляска фиолетовых огней заворожила меня. Лишь спустя несколько секунд до меня дошло: фиолетовый цвет пламени – это калий. Более агрессивного металла, наверное, даже на этой планете не найти.

Мысль запоздала. В следующий момент меня накрыло. Раскалённые струи обрушились на голову, стекая по прозрачному стеклопласту шлема, сбили с ног неожиданной тяжестью. Я инстинктивно прикрыл руками затылок – хотя толку с того? – и пополз прочь. Тут громыхнуло прямо надо мной, ярко-фиолетовая вспышка ослепила. Через несколько мигов, вновь обретя способность видеть, я понял, что не знаю, куда ползти. Вокруг были только струи, их металлический блеск не давал различить даже мои собственные вытянутые руки. Я попытался выйти на связь со своим звеном, но рация не работала. Не работал вообще ни один прибор: ни термометр, ни радиометр, ни часы. Зародилось страшное подозрение, что датчик термостатирования скафандра тоже сдох…

Удары струй, больно хлещущих по спине, внезапно прекратились. Я поднял голову от поверхности, провожая взглядом удаляющуюся грозу, и увидел купол базы. Он был совсем рядом. А я, дурак, выходит, самую чуточку не успел. Я с трудом поднялся, шипя от боли в разбитом теле. Наверняка вся спина – сплошной синяк. Мой скафандр, ещё вчера новёхонький, выглядел весьма поношенным, каким-то блёклым и грязноватым. Ни один прибор так и не заработал. Прихрамывая, я поковылял к базе.

– Стой! Кто идёт? – окликнули меня на выходе из шлюза.

– Лами Велд, восьмое звено, – доложился я, нутром предчувствуя неприятности.

– Всё восьмое звено на месте, – отрезал дежурный, сверившись с компьютером.

Что? Как это так? Я был готов к изрядной головомойке и куче внеочередных нарядов, но только не к этому.

– Но я же здесь, – сказал я нерешительно.

– Кто ты такой, ещё вопрос, – железным тоном заявил дежурный. – Если верить командиру восьмого звена, у него все в расположении. А какие у меня основания ему не верить?

Проклятый Трис! Я ведь мог и умереть там, под металлическим ливнем. У меня в скафандре могло замкнуть какие-нибудь контакты – и всё, нет больше молодого бойца Лами Велда. А он элементарно забыл обо мне! Есть я, нет меня – какая, в сущности, разница сэки Трису?

Мне же ещё и досталось. Оказавшись в неудобном положении, звеньевой слил своё смущение, трансформировавшееся в негодование, на мою голову. Мне предстояло оплатить испорченный скафандр и приборы из своего будущего жалованья. Но это, сказал сэки Трис, не наказание, а закономерное последствие моего кретинизма. А в наказание – семь нарядов вне очереди. Переодеться, обустроиться – и шагом марш со шваброй в сортир!

Наше звено уже разместилось. Я смахнул чей-то рюкзак с ближайшей койки и устало опустил на неё свой зад. Идти выполнять наряд ну совсем не хотелось.

– Что это у тебя с рюкзаком? – равнодушно покосился Манту Велд.

Н-да, радостная встреча. Они все про меня забыли, не только звеньевой.

– Под дождь попал, – буркнул я.

Малютка Кено внимательно посмотрел на рюкзак, почесал стриженый затылок и потёр термостойкое углеродное волокно пальцем. Отслоилось несколько чешуек.

– Ого! Что ж за дождичек такой?

Малютке простительны глупые вопросы. Ему не исполнилось и шести лет, он младше нас всех. Именно потому его и прозвали малюткой, а вовсе не из-за габаритов. По габаритам этот малолетний здоровяк оставил далеко позади не только дохлого меня, но и самого сэки Триса. Кено ещё не закончил военную школу, он проходил с нами стажировку. Редкий случай: обычно родители курсантов договариваются, чтобы ребёнка не отправляли в настоящие боевые части. Я, например, проходил стажировку на астероиде Терн Катру: ходить там можно только в вакуумном скафандре, и гравитация шалит – астероид не шарообразный, – зато служба спокойная, никто не стреляет, максимум – драки между шахтёрами, которых мы должны были охранять от какой-то мифической угрозы, и дебоши в тавернах. Кому повезло, те вообще на Ирру служили, в полярных гарнизонах. Но на это у моей мамы денег не хватило, и так собирала по всем соседям, чтобы несовершеннолетнего мальчика не бросили в какой-нибудь котёл. А за Кено платить некому, он детдомовский.

– Калиевый дождь, – пояснил я.

Сзади раздался смешок. Я обернулся. Это был мужик лет около одиннадцати.

– Какой, в унитаз, калий? Свинец это. – Я узнал владельца грубого, скептического голоса.

– Ха! – не согласился я. – А как же фиолетовая молния?

Кое-что я из школы всё-таки вынес. Наиболее едкие, агрессивные металлы, ионизируясь в пламени, окрашивают его в характерные цвета. Как на грех, красивые, но наблюдать эту красоту над своей головой страшновато. Я до сих пор поёживался, вспоминая заливающие шлем струи и чувство полной беспомощности, когда приборы отказывали один за другим.

– Калий – не больше чем примесь. Был бы там ливень из чистого калия, мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Может, нашли бы потом остатки твоего скафандра… Калий знаешь как швы разъедает? Несколько одиннадцаток мигов – и кранты. Первый раз на Нерране?

Я угрюмо кивнул.

– А ты?

– Я здесь уже отслужил год, в юности. Во время стажировки. – Любопытно, почему ж за него-то не заплатили. Такой бедный или тоже сирота, как Кено? – Привыкайте, свинцовый дождичек тут в порядке вещей, и это я не про пули. А то ещё бывает железный.

Вот, значит, почему струи показались мне такими тяжёлыми. Свинец гораздо тяжелее калия. И правда, калий наверняка не просто потрепал бы рюкзак, а прореагировал бы со стеклотканью. Это, получается, мне ещё повезло.

Пока я вкалывал в наряде, мои вещи кто-то переложил. И я, кажется, понял, почему. Койка рядом с той, на которую я инстинктивно плюхнулся поначалу, была занята первой красавицей звена, синеволосой Энной Велде. Она сидела на ней и подпиливала ногти, болтая с кудряшкой Бесе Мине, что расположилась через проход. Это кто же решил убрать меня подальше от Энны, а? Я решительно бросил рюкзак на облюбованную койку, а вещи конкурента пинком отправил в угол.

Вдруг мне пришла в голову неприятная мысль. А что, если сама Энна переложила моё барахло, чтобы избавиться от нежелательного соседства? Я сглотнул. Что же делать? Здравый рассудок подсказывал: прояснить этот вопрос надо как можно скорее. Какой-нибудь ветеран вроде того грубого мужика, наверное, посмеялся бы над моими сомнениями, но для юноши они имели первостепенную важность.

– Ты не против, если я тут устроюсь? – спросил я с замиранием сердца.

Энна обернулась через плечо.

– Да устраивайся, – она пожала плечами, – мне-то что? – и вернулась к разговору с Бесе.

– Мы здесь затем, чтобы оградить Неррану, бесспорное достояние Ирру, от наглых притязаний посторонних государств. Пользуясь попустительством иррийского представителя на Нерране, они развернули здесь разработку месторождений полезных ископаемых и выкачивают из недр огромные богатства, по праву принадлежащие Ирру…

Генерал Леку Велд, командир нашего формирования, толкал речь перед свежеприбывшими солдатами. Мы построились в плотное каре в самом просторном помещении базы, а он прохаживался перед строем и периодически грозил кулаком невидимым врагам.

– Мы не можем оставить без внимания этот открытый грабёж! Верно, бойцы?

– Да, сэки Леку! – дружно заорал корпус.

Разумеется, я слышал о том, что наши интересы на Нерране то и дело попираются беспринципными инопланетянами. Но даже представить себе не мог, насколько нагло и беззастенчиво! Неррана – аномальная планета. Внутренние процессы на ней слишком активны, и состав недр довольно необычен – именно благодаря этому она стала важнейшим стратегическим объектом. Редкие, в том числе драгоценные и радиоактивные металлы и полуметаллы, алюминий, сера, тяжёлые изотопы водорода – вот далеко не все нерранские богатства. Естественно, на них не прочь наложить лапу всевозможные планеты и межпланетные союзы, при этом полностью игнорируя тот факт, что Ирру первой заявила на Неррану свои права. Это произошло ещё в прошлом стоодиннадцатилетии, а иностранные пропагандисты врут, будто такого не было. Куча государств, которым Ирру не давала на это никакого разрешения, имеют на Нерране свои армии, своих представителей и ведут научные и геологические изыскания, а кое-кто, самые шустрые, уже эксплуатируют месторождения в промышленном масштабе и считают, что так и должно быть. Может ли Ирру молча терпеть такое? Конечно, нет!

Генерал говорил ещё много, и всё в патриотическом духе, но я в это время думал в основном об Энне. То, что она вчера меня не отогнала, казалось мне хорошим признаком. А то, что она весь вечер игнорировала меня – плохим…

– Лазеры! По переднему и замыкающему!

Кунам Велде и Бесе Мине сорвали с плеч рюкзаки с портативными лазерами, установили на треногах на багровую колеблющуюся поверхность, активировали. Лучи с характерным гудением разошлись в две стороны. Мой взгляд был прикован к первому вездеходу, который ближе, и я различил, как плавятся гусеницы в месте попадания…

Мы зачищали окрестности от контрабандистов. Как нам объяснили, мерзавцы незаконно вывозят добытое золото на другие планеты. А ведь это – золото Ирру!

Всё, колонна встала, зажатая между скалами. Солдат у жалких мошенников не было, они выскакивали наружу и спасались примитивным бегством.

– Что застыл, Копуша? – резкий окрик. – Стреляй по ним, чтоб неповадно было!

Ох ты! Отвлёкся.

Звено расстреливало бегущих. Спохватившись, я поднял квантор, попал контрабандисту в кислородный баллон, повёл луч дальше, перечёркивая чьи-то спины. Надо стараться, чтобы загладить промах! И я старался, надеясь на похвалу звеньевого. К концу операции у квантора сели батареи.

Вездеходов с неповреждённой ходовой частью не осталось.

– Идиоты! – рыкнул сэки Трис вместо того, чтобы подбодрить солдат, выполнивших задачу. – Я же сказал – только по переднему и замыкающему! На чём мы теперь повезём золото на Базу? Вам, придуркам, специально ничего особо разрушительного в руки не дают, так всё равно умудряетесь!..

Война на планете, где и в мирное время приходится защищаться от окружающей среды по максимуму, имеет свои особенности. Для поражения живой силы хватает кванторов – носимого лучевого оружия – и лазеров, в большинстве своём устанавливаемых стационарно или на вездеходах. Достаточно вывести из строя скафандр, и всё, враг мёртв – немедленно или через несколько одиннадцаток мигов. А уничтожить базу или станцию, спроектированную так, чтобы противостоять любой стихии, никаким ракетам и бомбам не под силу, кроме разве что ядерных. Так что в мощном оружии смысла нет. Как и в «умном»: системы наведения при обычных нерранских температурах не работают. А вооружение средней мощности употребляют с осторожностью, коли цель – не развеять имущество противника в труху, а завладеть им. Вот как сейчас. То есть звеньевой предполагал затрофеить вездеходы, но мы, бойцы – перестарались.

Золотые слитки сэки Трис велел перегрузить в рюкзаки, сколько поместится. Не навсегда, по прибытии на базу их надлежало сдать, но звеньевой, понимающе усмехнувшись на чей-то вопрос, сказал:

– Никто, кроме нас, не знает, сколько золота было. Может, часть уволокли с собой те, кто успел сбежать. Скажем, по одному слитку на каждого из вас.

Ха, вот это по мне! Если так пойдёт и дальше, я скоро стану богатым человеком. Выплачу все мамины долги, устрою себе жизнь…

До базы было довольно далеко. В стороне созвездия Ленты, слева примерно в пятидесяти пяти тысячах шагов, проснулся вулкан, изрыгая в небо, и без того грязно-серое, будто закопчённое, клубы багрово-чёрного дыма. Поверхность под ногами ощутимо тряслась. Впечатление было такое, словно пытаешься идти по брюху чудовища, в котором протекают процессы пищеварения.

– Не нравится мне этот вулкан, – сказал сэки Трис.

Не нравится ему! А кому, интересно, может нравиться вулкан? Вулканы хороши только на картинках или в художественных фильмах. Впечатляющее зрелище, спору нет, но лучше держаться от него подальше.

– Смотрите-ка! – вскрикнул малыш Кено.

Вулкан вдруг вспучился, стенки словно полыхнули огнём изнутри, и над поверхностью в одно мгновение повис столб ослепительной раскалённой плазмы. Я рефлекторно зажмурил глаза и поспешно опустил светофильтры шлема.

– Вспышка слева! – крикнул звеньевой не своим голосом. – Ложись!

Сметая всё на своём пути, пронёсся горячий шторм. Жар чувствовался даже в скафандрах. Мы вжимались в поверхность, стараясь сровняться с ней, чтобы злой ветер не оторвал, не поволок в жадную пасть катастрофы. Взрыв достаточно далеко, скафандры должны выдержать. Должны ведь?

Когда всё успокоилось, и я поднял глаза, на месте взрыва уже начинало формироваться гигантское грибовидное облако. Я передёрнулся. Покрытие скафандра из двуслойного нейтраля хорошо защищает от радиации. Но «хорошо» – не значит полностью, не на сто одиннадцать из ста одннадцати.

– Что такое? – удивлённо спросил я, ни к кому не обращаясь. – Ответная атака?

Уничтожать звено ядерным взрывом – глупо и расточительно. Ладно, пусть враги у нас тупые и богатые… Но ещё и косые? Не попали же!

Справа от меня послышался смешок. Это был тот самый мужик, что просветил нас насчёт свинцовых дождей.

– Была б атака – нам бы сразу кранты, – объяснил он. – В эпицентре мы и пикнуть не успели бы.

– Тогда что? Испытания? – Я пытался придумать хоть какое-то обоснование произошедшему.

– Чему вас только учат в военных школах? – буркнул он удручённо. – Самопроизвольный ядерный взрыв. Знаешь, сколько актиноидов в здешних недрах? Планета-то молодая, да к тому ж несколько сверхновых в окрестностях бабахнуло. Что, первый раз слышишь? Ну и недоумок!

Это каждый меня ещё и обзывать будет? Ладно сэки Трис, он звеньевой, ему положено. Но этот!

– А ты самый умный, что ли? – огрызнулся я. – Когда впервые попал сюда на стажировку, прямо всё знал, и объяснять не понадобилось?

Мужик неопределённо хмыкнул.

– Ну, мало ли что было на стажировке. Ты-то уже не стажёр… как там тебя?

– Лами Велд!

– Салле Минар, – представился он. – А взрывов ты за свою жизнь много увидишь, и не только природных. – Однако извиниться и не подумал.

Пока все проверяли амуницию, я не глядя натянул рюкзак и обиженно пинал оплавленные окатыши, занятый мыслями о том, что нельзя позволять себя оскорблять. Только вот как этого не позволить? Никто ведь не спрашивает позволения. Надо было, наверное, сразу дать Салле по морде, не вступая в дискуссию. Но он выглядел опытным бойцом, такому по морде дашь – сам водиннадцатеро хуже отхватишь. И звеньевой проедется вдобавок: мол, мы сюда не друг с другом биться пришли, – и нарядов влепит, так что мало не покажется.

На базу притопали к вечеру. Я шагал позади всех, поглощённый своими невесёлыми думами. Постепенно выкристаллизовалось решение: всё-таки дать по морде, и черви с ними, с нарядами. Но момент ушёл, осуществить мордобой сейчас – значит, ни с того, ни с сего. Нарядами тут не отделаться, заработаю в характеристику клеймо «беспричинно агрессивен», и прощайте, потенциальные повышения. Надо ждать другого момента и тогда уж не тормозить.

Кунам Велде вытряхивала золото из рюкзаков в общую кучу и считала. Я скинул с плеча свой и протянул ей. Она приподняла рюкзак за лямку, взвесила в руке, недоумённо потрясла. Оттуда вывалился комок носков. Кто-то хихикнул.

Кунам расправила рюкзак и охнула. И я сам едва не охнул. Стеклоткань расползалась рваными дырами. Я запоздало вспомнил, что рюкзак показался мне лёгким, а я ещё радовался: мол, своя ноша не тянет…

– Дерьмовый дебил! – зарычал сэки Трис.

Это всё проклятый дождь. От него ткань начала расслаиваться, а ядерный взрыв, видимо, оказался последней каплей. Но звеньевой не был настроен винить стихию: с неё ведь нельзя взыскать ущерб. По его мнению, виноват был исключительно я. Вовремя не доложил о ветхом состоянии рюкзака – а кто в своём уме стал бы докладывать на моём месте? Если новый рюкзак, два дня назад выданный, приходит в негодность, это на естественный износ не спишешь, явная халатность и небрежение. А то, что не проверил рюкзак перед тем, как положить в него слитки – безалаберность, вопиющая непредусмотрительность и вообще прямое нарушение приказа командира. Дерьмо и моча!

Сэки Трис поливал меня отборной руганью, и дать ему в морду за оскорбление нечего было и мечтать, оставалось молча слушать и скрипеть зубами от позора. На меня навесили одиннадцать нарядов и приговорили выплатить стоимость семи пропавших слитков. В рюкзак их клали от пяти до семи, и поскольку никто не знал, сколько именно было у меня, записали по максимуму. Ничего себе, обогатился!

[1] Конечно, на Ирру принято мерить температуру не в градусах Цельсия, время не в часах и т.п. Однако для удобства чтения автор сразу переводит не только реплики героев с иррийского языка, но во многих случаях (где это важно для понимания) и единицы измерения на привычные землянам.

Часть 1. Завоеватель. Глава 2

Насчёт взрывов Салле Минар оказался прав. Не прошло и одиннадцатидневки…

Мы ввязались в бой с тальцами на сильно пересечённой местности. На той самой местности, где несколько дней назад была равнина. Такова Неррана: вот ровное поле, а через три дня его вспорют скалы, а через тридцать три на том же месте разольётся железное море. Вязкий грунт крошится под ногами, неизвестно откуда выползают бугры, разевают жадные рты трещины, из которых поднимаются клубы ядовитых газов… А ты в этой непрерывно меняющейся обстановке должен не только сохранять хладнокровие, но и активно действовать в стесняющем движения скафандре. В военной школе нас готовили ко многому, все проходили стажировку, но когда поверхность меняет рельеф прямо под твоими ногами, с непривычки это сильно осложняет задачу.

Тальцы даже не пытались прикинуться мирными изыскателями. Такие же боевые части, как у нас, разве что хуже вооружённые: не дотягивают технологии Трёхпланетья Таль до Ирру. Но перестрелка была яростной: лупят в тебя из кванторов или ружей, разница не столь уж велика, коли этих ружей достаточное количество и они модифицированы под местные условия.

Так что на потрёпанный серенький самолётик-биплан, появившийся из-за низкой тучи, пропитанной не то ртутью, не то оловом, никто не обратил внимания. Самолётик был вовсе не военный и, судя по всему, давно просился если не в лом, то в музей. У тальцев вообще нет военной авиации. У нас – есть, но не на Нерране: дорогие лёгкие композиты, оптимизированные для кислородных планет, не выдерживают нерранской атмосферы. А тальские самолёты настолько примитивны, что в них и ломаться-то нечему, и даже здешние температуры не могут им навредить.

Вдруг это убожище резко снизилось, второй пилот дёрнул за ручку, открывая люк внизу, и к поверхности полетела какая-то увесистая фигня.

– Ложись! – завопили и тальцы – по-своему, – и те из нас, кому был знаком такой род боевых действий. – Вспышка прямо!

Мне он пока что не был знаком. Я слегка затормозил, но, повинуясь приказу, рухнул на податливый грунт и закрыл руками затылочную часть шлема. Казалось, что грохнуло совсем рядом. Предательница-земля, к которой я доверчиво прижимался всем телом, дрогнула, приподнялась и с силой швырнула меня. Упав, я прокатился по недавно острым камням, сглаживающим подо мной свою форму, как воск, и остался лежать в каком-то углублении, хвала судьбе, попавшемся на моём пути.

Вскоре углубление превратилось в пригорок, но ударная волна уже миновала. Вот уж точно – тупые, расточительные и косые враги! По счастью, основная мощность удара пришлась на то, чтобы поднять в воздух скалистую гряду в двух тысячах шагов от побоища.

Салле опять меня высмеял. Дескать, это не взрыв, а ерунда одна. Талец плохо прицелился, да бомбу ещё и порывом ветра снесло. Если бы хорошо, нас бы монослоем по поверхности размазало, и кранты. Утешил, нечего сказать.

Вообще-то применение ядерного оружия на Нерране запрещено. Но плутоний здесь, в отличие от нормальных планет, не редкость, встречается и уран природного обогащения, порой спотыкаешься о глыбы оксида. И поди разберись, применил кто-то оружие или так само получилось из-за естественной тектоники.

Неррана – зона действия самых гуманных законов. Здесь, помимо ядерного, запрещены химическое и биологическое оружие. Почему бы не запретить? Всё равно люди в скафандрах. К тому же ни одной бактерии не выжить в ужасных условиях, что царят на планете.

Не повезло с богатством – может, с личной жизнью повезёт? Увы, Энна Велде не обращала на меня ни малейшего внимания. Не то чтобы она меня невзлюбила… Нет, куда хуже: меня для неё как бы не существовало. Я перепробовал все известные мне способы налаживания контакта. И анекдоты пытался рассказывать, и стихи читать, и всякую мелкую бытовую помощь предлагал. Подарил найденный рубин, а ей всё до лампочки. Эх, лучше бы отдал камень сэки Трису в качестве компенсации за проклятые золотые слитки. Дурак я, дурак.

Я приметил, что Энна часто разговаривает с Кайте Мином. Кайте – такой же новичок, как и я, мы с ним учились в одном потоке. С чего это она его выделяет? Нет, не то чтобы я совсем уж не понимал, с чего: Кайте – симпатяга, уверенный в себе балагур, за словом в карман не лезет, девки на нём ещё в школе висли. Но так нечестно! Ему и без Энны хватит девок.

– Ты вот что, – сказал я ему, когда мы вместе тащили вброд черед оловянный ручей стационарную лазерную установку. – Кончай свои ля-ля с Энной, понял? Нет у тебя на это оснований, ты вообще у противоположной стенки спишь.

– Тю! – усмехнулся Кайте. – Ишь какой шустрый! А ещё Копуша. Искупайся, урод.

И ловко поставил мне подножку, так что я ушёл с головой под бурлящее олово. Счастье, что олово – не калий и даже не кальций, металл не едкий.

Ну ладно, подумал я, тебе это отольётся.

Вечером я долго разглядывал себя в зеркале. В чём-то Кайте прав, я не идеал иррийской красоты. Лицо длинное, непропорциональное, и черты лица какие-то неправильные, не такие, как надо. Наверное, из-за того, что меня зачали в алкогольном опьянении. С другой стороны, я всё-таки не урод. Два уха, два глаза, нос на месте, и никаких безобразных шрамов. Я даже не лысый. Неужели этого недостаточно?

– Что, Лами, над зеркалом медитируешь? – зло поддел меня Кайте. – Прыщи давишь?

Нет у меня никаких прыщей! Должно же быть что-то хорошее в моей внешности, ну так вот оно. На обмен веществ не жалуюсь.

Через пару одиннадцатидневок я обнаружил, что женщины нашего звена, завидев меня, начинают хихикать и перешёптываться: «Это тот самый Лами…» Один раз я услышал конец этой фразы: «Это тот самый Лами Велд, который спит под боком у Энны и до сих пор не может добиться её расположения». Я вскипел, развернулся к девчонкам. Те быстро юркнули за угол коридора, я погнался было за ними, но не рассчитал траекторию и здорово долбанулся виском о металлическую дверную скобу. Оно, наверное, и к лучшему: ну что бы я стал делать, если бы догнал их? Не драться же. А в словесных пикировках я не мастак.

А одна из хохотушек, Бесе Мине с лимонного цвета кудрями, пожаловалась на меня звеньевому: дескать, угрожал физической расправой. Вот врунья! Ничем я не угрожал, я вообще ни слова не сказал, потому что был слишком возмущён, чтобы говорить. Сэки Трис всыпал мне семь добавочных внеочередных нарядов, а на следующий день я увидел на доске объявлений свою фотографию с небольшим пояснением, где я описывался как неуравновешенный тип с агрессивными наклонностями.

Я с обидой сорвал фотографию с доски. Но если бы дело было только в ней! Звеньевой явно взял меня на заметку. Ещё пара залётов, и я – в чёрном списке. Какое уж там повышение, как бы в штрафники не перевели.

Однажды я нашёл свой рюкзак и скатанную в рулон постель у выхода, а на моей койке лежали вещи Кайте Мина. Ах, так!.. Я перетащил свои пожитки обратно и начал разбрасывать вещи Кайте по всей комнате. За этим занятием он и застал меня.

– Лами! Дерьмовый говнюк! Опять мои шмотки лапаешь? – И он ринулся на меня с кулаками.

Опять? Выходит, это он раньше перекладывал мой рюкзак с моей койки!

Разумеется, я не стал стоять и ждать, пока он мне надаёт. Драться меня, небось, не хуже его учили. Мы закружились по комнате, обмениваясь бранью и уклоняясь от ударов. Я в замахе случайно заехал ногой в лоб спящему Манту Велду. Манту проснулся и ввязался в потасовку, за ним полезла Кунам Велде с всклокоченной со сна лиловой шевелюрой – уж не знаю, что ей там примерещилось, – и мы рычащим клубком выкатились в коридор прямо к ногам сэки Триса. Он расширил глаза и гневно заорал:

– А ну разойтись! Всем по одиннадцать нарядов! Вас сюда прислали драться с врагами Ирру, а вы что творите? Делаете работу за врага! Это попахивает изменой родине!

Конечно, он говорил так не всерьёз: при подозрении в измене родине он не наряды бы раздавал, а приказал скрутить нас да отволочь в карцер до прибытия следственной группы. Но все притихли, не желая больше подавать повода. Манту, сердито косясь на нас, снова лёг спать, Кунам причесалась и куда-то упилила. А мы с Кайте заняли позиции с обеих сторон от койки Энны и, вяло переругиваясь, принялись ждать. Но Энна так и не пришла.

Не пришла она и на следующий вечер, и потом тоже. В рейде мы оказались рядом с Бесе, подружкой Энны, и я, поймав её за кислородный шланг, спросил – тихонько, отключив рацию, чтобы не услышало всё звено:

– Ты не в курсе, где пропадает Энна по ночам?

– Поинтересуйся у сэки Триса, – хихикнула она. Микрофон, что характерно, выключать не стала, дрянь такая.

Мы с Кайте переглянулись.

– Вот куздра глокая! – пробурчал он. – Обоих продинамила.

– Ну почему? – посетовал я в пространство, сам не зная, к кому обращаюсь. – Что в нём такого, чего у нас нет? Старый, злой, плешивый хмырь! Чем он может заинтересовать девушку?

– Тю! – хмыкнул Кайте. – Ты что, совсем дурак? Он звеньевой! И не такой уж он старый, между прочим, в самом расцвете. Опытный боец, дерьмо и моча, чуть ли не герой. А ты – щенок, школьник вчерашний, ни одной медали не заработавший, зато во взысканиях по уши. Как есть идиот.

– Сам ты идиот! – оскорбился я.

– Оба мы лопухи, – неожиданно согласился Кайте.

Неудача сблизила нас. Нельзя сказать, что мы подружились, какие друзья из вчерашних конкурентов? Друзей у меня вообще не было, не умел я их заводить. Но товарищи по несчастью – уже кое-что.

Над округой в четыреста сорок четыре тысячи квадратных шагов разразилась буря. Я бы сказал, очередная – бури прокатывались по контролируемой территории регулярно, в одиннадцатидневку не менее семи раз. Но эта буря поражала своим масштабом: всё небо в переплетении молний, словно в серебряной паутине, ветер рвёт чёрно-багровые тучи на клочья, валит с ног…

И всё же боевым действиям это не помеха. Нашему звену поставили задачу захватить рекуанский завод по переработке алюминия. До чего же наглые эти рекуане! Прямо на чужой земле, под носом у хозяев завод устроили! Он располагался на берегу алюминиевой реки и представлял собой герметичный купол, под которым находилась всякая заводская ерунда. Температуру внутри купола поддерживали в разумных пределах, а вот кислорода там не было, чтобы алюминий не окислялся в открытых формах. Рекуане работали в кислородных масках и лёгких частично изолирующих костюмах. Мы имели перед ними неоспоримое преимущество – настоящие скафандры. Увы, для того, чтобы его реализовать, купол следовало разгерметизировать. А как?

Сэки Трис долго разглядывал завод в бинокль с высоты, где мы остановились. Ураганный ветер срывал с купола элементы покрытия; несмотря на массивный скафандр, я с трудом держался на ногах. К заводу полз, поднимаясь на невысокую гряду, грузовой вездеход, и звеньевой оживился. Вот он, шанс пройти шлюз купола! Захватить вездеход и проникнуть внутрь под видом своих.

– Взять, – отрывисто приказал сэки Трис. – Лами, Манту, Энна.

Мы втроём с оружием наготове сбежали со склона.

Сила тяжести на Нерране немного меньше, чем на Ирру, и бежать было бы легко, если бы не вязкий, засасывающий ноги грунт. А из-за проклятого грунта – очень даже трудно. Да ещё ветер! Энна была впереди. А ведь сэки Трис её выгораживает, подумалось мне. Захватить вездеход – пустяковое задание по сравнению с последующим боем за завод. Никакого риска. Вот он и послал нас: Энну, раздолбая Манту и меня – Копушу… Обидно. То есть я не рвусь рисковать, но как же угнетает, что меня не ценят даже как бойца! Этак и впрямь ни одной медали не заработать.

Ну, ничего. Это мы посмотрим.

С шестидесяти шести шагов я, высунувшись из-за валуна, метнул гранату. Досадный недолёт. Если бы не дерьмовый ветер…

Из люка вездехода застрочил пулемёт. У них что, лазерного оружия нет? Слишком беспечны эти рекуане. Впрочем, нам это только на руку.

Энна ловко швыряет гранату, маленький взрыв, пулемёт затыкается. На лице Энны – торжествующая улыбка. Опять я сел перед ней в лужу мочи. Как бы показать себя, чтобы она не считала меня законченным слабаком?

– Эй, вы! Сдавайтесь! – подбегая к вставшему вездеходу, орёт Манту на очень отдалённом подобии рекуанского, я и то лучше на их языке говорю.

И тоже бросает гранату. Дверца люка вдавливается и проваливается. Изнутри доносится пачка ругательств, смысл которых: «Залезьте-ка в унитаз и дёрните за ручку слива…»

Я подскакиваю к люку с очередной гранатой, порыв ветра бросает меня грудью на боковую скобу, аж рёбра трещат. Граната падает, откатывается в сторону и взрывается. Вот дерьмо!

Стиснув зубы, чтобы не выдать боли, и выхватив из-за пояса топорик, я засовываюсь в люк и совершаю несколько рубящих движений прямо перед собой. Внутри вездехода темно. Отталкивая меня, запрыгивает Манту с фонариком. Прямо передо мной – разрубленный пластиковый ящик. Дерьмо и моча! Хорошо, Энна не видела моей битвы с пустой тарой.

А за ящиком – трое мужчин и две женщины с явно тяжёлыми предметами неизвестного назначения, вероятно, из груза вездехода. На что надеются? Три квантора против пяти первобытных орудий – превосходство слишком очевидное.

– Они думают, что война – это та же игра, в которую они играли детьми во дворе, – презрительно произнесла Энна.

– Да они вообще не понимают, что тут война, – буркнул Манту.

– Руки! – приказываю я на их языке. Сейчас поймут!

Мрачно переглянувшись, они бросают свои бесполезные предметы и нехотя поднимают руки. Как-то всё получилось слишком легко и бескровно, словно и впрямь не война. Злость меня взяла. Даже в бою отличиться не дают, ставят с Манту на одну доску! Ну, Энна – ладно, но я-то! Ведь не из большой любви звеньевой отправил меня возиться с этим вездеходом.

Ну, хорошо. Уж вы поглядите, что я за Копуша! Меня сэки Трис всё-таки назвал первым, значит, я старший.

– Выйти всем! – скомандовал я.

– Зачем? – пожала плечами Энна. – Пускай тут сидят, возни меньше.

Я глянул на неё сердито.

Рекуане вылезали из вездехода, прыгали на неровную, колеблющуюся поверхность, шатаясь под ударами ветра. Одна из женщин, спрыгнув, побежала прочь.

– Ну вот, так я и знала, – сморщилась Энна и выстрелила. Женщина как-то неестественно изогнулась и, словно в замедленном кино, упала.

– Чего уставились? – рявкнул я на рекуан, раздосадованный, что моя идея оказалась неудачной. И впрямь, пусть бы сидели в вездеходе. Но не сдавать же назад! – Построиться! Чего смотришь, ты? – Я обернулся ко второй женщине, сверлящей меня взглядом исподлобья.

– Может, мне ещё глаза закрыть? – тихо, но отчётливо сказала она. – Урод проклятый!

– Что-о? – Меня перекосило от такого хамства. Пусть я не красавчик, однако не в её положении об этом…

– Что слышал. Жаль, не могу тебе в морду плюнуть, скафандр мешает.

– Вот оно как? – Когда сэки Трис обзывает меня копушей и недоумком, приходится это глотать, но терпеть наезды от какой-то безоружной рекуанки, жалкой пленницы, да к тому же в присутствии похмыкивающей Энны? – Ну, это дело поправимое. – И я рванул её за внешнюю, предохранительную молнию скафандра, потом за внутреннюю.

Один из мужчин вскрикнул и сделал шаг по направлению к нам. Энна направила на него оружие:

– Стоять!

Женщина была уже мертва. Из распахнутого скафандра выходил кислород. Я наклонился, закрыл кислородный редуктор, отвинтил баллон. Случайно мой взгляд упал на чёрное, обуглившееся лицо, и я, передёрнувшись, скорее отвернулся. Зачем я это сделал, мелькнула мысль. Манту смотрел на меня, как мне показалось, с плохо скрываемой брезгливостью.

– Кончай и этих, – коротко сказала Энна. – Чего уж теперь.

Кончать рекуан мне уже вовсе не хотелось, но я не мог уронить себя перед Энной. С ледяной маской хладнокровия я разгерметизировал скафандры всем троим, механически отвинтил баллоны с кислородом. Манту отвёл глаза. Энна приняла у меня два баллона и равнодушно резюмировала:

– А не такой уж ты копуша.

Эти слова взбодрили меня несказанно. Что значили по сравнению с ними какие-то рекуане? Я махнул на них рукой и принял решение позабыть. Мы снова вернулись в вездеход, Энна села за пульт, и машина двинулась к шлюзу. Манту был хмур, но плевать я хотел на его переживания. Вот уж действительно сопливый. Война на то и война, чтобы убивать, это понимать надо. Убивать на благо родины – наш долг, и я-то его выполнил, а Манту пальцем не шевельнул и ещё косится осуждающе. Тоже мне, завоеватель!

Уловка удалась. Вездеход впустили, мы положили дежурных на шлюзе, и купол стал нашим. Но проклятые рекуане, которых я убил у вездехода, никак не хотели забываться, наплевав на моё решение о них не думать. Периодически они мне снились. Приходили и молчали. Выражения на почерневших и обугленных лицах не разобрать, но это молчание здорово действовало на нервы, и не выспаться как следует.

– Ты чего варёный такой? – спросил Кайте, приметив. – Будто ночь не спал.

Хмурясь, я рассказал ему о своих ночных кошмарах. И почти сразу пожалел – разумеется, он поднял меня на смех.

– Говнюк ты, – обиделся я. – Нет чтобы выход посоветовать.

– Выход простой: если тебе после каждого боя нужен психотерапевт, тебе не место в армии, – безжалостно сообщил Кайте. – Увольняйся, выплачивай неустойку за разрыв контракта, компенсацию за обучение в военной школе, и иди печь пирожки.

– С ума сошёл? Это ж бешеные деньги! А мне ещё за потерянные слитки расплачиваться.

Мою семью не назовёшь богатой. Мама да я, и мама никогда не зарабатывала хорошо. По крайней мере, на моей памяти: однажды она обмолвилась, что задолго до моего рождения жила в достатке, но потом пришлось потратиться на лечение, на ребёнка – на меня то есть… Деньги ушли, а новые сыпались не слишком кучно. Даже если бы я пожелал уволиться, позволить себе такое – это влезть в долги на многие годы.

– Что ты ерунду городишь? – высказал я Кайте. – Я хочу быть солдатом.

– Тю! Тогда терпи. – Он пожал плечами.

– Да не могу я уже терпеть! – взорвался я.

Он с любопытством посмотрел на меня.

– Насколько не можешь? Готов отвадить призраков колдовством?

Я передёрнулся.

– Чтоб у тебя язык отсох!

Колдовство у нас презирают. Типа, только полный идиот и отморозок может верить в эту ерунду и тем более ею заниматься. При том к экстрасенсорике относятся с уважением, одна беда – экстрасенсов на Ирру нет. Честно говоря, я не слишком понимал разницу между тем и другим. Но идиотом и отморозком предстать перед товарищами и командованием категорически не хотел.

Через пару одиннадцатидневок ночных мучений я уже не был столь категоричен. И если бы под рукой оказался колдун или колдунья… Лишь бы не шарлатаны!

Часть 1. Завоеватель. Глава 3

Сирена ночной тревоги вырвала меня из сна, но я почти не расстроился. Такой сон с навязчивым сюжетом – не то, чем стоит дорожить. Практически рефлекторное одевание, облачение в скафандр – и вездеход уже мчится, разбрызгивая гусеницами жижу непонятного происхождения, а мы пытаемся додремать на плечах друг у друга, но этому мешает голос сэки Триса:

– На наш транспорт напали. Судя по описанию – ниаеннцы. Идёт бой, охрана обороняется. Мы должны подоспеть вовремя и сделать так, чтобы никто из ниаеннских гадов не ушёл! Чужаки не должны безнаказанно грабить Ирру!

На первый взгляд, силы ниаеннцев были невелики. Почему охрана транспорта не справилась с ними самостоятельно? Но времени выяснять не осталось. Мы, готовя оружие, выкатились из вездехода в грязно-зелёную жижу – отчего она может быть зелёной? на Нерране нет ни растений, ни животных – и залили всё огнём.

– Добить их раненых, – приказал сэки Трис и отошёл к начальнику охраны транспортной колонны.

Они заговорили о том, что предшествовало нападению. Как уверял начальник, ничто не предвещало беды. А натиск был неожиданно силён для такой горстки нападающих, словно им помогал какой-то неучтённый фактор. Наш звеньевой выслушивал эти откровения скептически, явно склоняясь к мнению, что горе-охранники просто перетрусили и не желают сами себе в этом признаваться.

Мы переходили от одного лежащего ниаеннца к другому под белым шуршащим снегом, сыплющимся с сумрачных небес. Интересно, из чего этот снег? Температура – за четыреста сорок четыре градуса. Какой-то пацан зашевелился, и я, отбросив отвлечённые мысли, разрядил в него квантор. Следующим был высокий дядька, распростёртый неподвижно, и я чуть не перешагнул через него, но что-то заставило меня помедлить. Бледная кожа, замершее в гримасе лицо, шлем, присыпанный снежком… Тем не менее он не казался мёртвым.

– Эй! – Я нерешительно пнул его ногой.

– Копуша, что ты там копаешься? – крикнула Энна.

Я вздохнул и посмотрел на ниаеннца.

– Эй, ты! Ты живой, я знаю.

– Для тебя лучше считать, что мёртвый, – тихо проговорил он, не открывая глаз. Он говорил по-иррийски, но с сильным акцентом. – Ступай себе мимо, не в меру проницательный щенок.

– Для кого что лучше, не тебе решать. – Не хватало, чтобы меня обзывал щенком полудохлый ниаеннец! – Сейчас ты в самом деле станешь мёртвым. – Я поднял квантор.

– Ого! – Я не слышал, как подошла Энна. – Не убивай его, Копуша. Это же друид. – И она закричала: – Сэки Трис!

– Нам повезло, – резюмировал звеньевой. – Друид – не пушечное мясо, его можно допросить.

– А кто такой друид? – спросил я.

Он смерил меня взглядом: мол, чему меня только учили?

– Ниаеннский учёный или жрец. Видишь: у него серебряная полоска на скафандре? Или ты слепой?

Дерьмо и моча, что ни скажешь – всё к худшему. Лучше вообще помалкивать.

– Тащите его в вездеход, – распорядился сэки Трис. – Да не забудьте скрутить хорошенько, а то кто его знает… Это ты его нашла, Энна? Если расскажет что-то ценное, генерал Леку тебе медаль вручит.

А я тут, получается, ни при чём? Вот так всегда.

Жрец. Жрец – это же почти колдун, нет?

Охранять друида по дороге выпало мне. Все отдыхали, а я, опять продемонстрировавший перед сэки Трисом свою тупость, назначен ответственным за пленника. Но в кои-то веки я был не в обиде. Ниаеннец заинтересовал меня.

– Ты жрец или учёный? – спросил я тихонько.

Ниаеннец досадливо покосился. Держался он так, словно его не в плен взяли и везут на допрос, а предоставили почётный эскорт для путешествия. Честно говоря, он не походил ни на жреца, ни на учёного – никакой благородной седины и ритуальных побрякушек, мужик в расцвете лет с пепельными волосами, зачёсанными назад, и холодными зелёными глазами, высокий, физически довольно развитый.

– А в чём разница? – промолвил он, будто сделал одолжение. – Допустим, я и то, и другое.

– Колдовать умеешь? – прошептал я.

– Что, дурные сны замучили? – презрительно прищурился он.

У меня ёкнуло сердце. Просто так ли брякнул или видел меня насквозь, но попал в самую точку.

– Здесь нет деревьев, мальчишка, – с сожалением проговорил друид. – Ни единой зелёной веточки на много лиг вокруг.

В душе забрезжила надежда.

– А если будет? Хватит тебе веточки?

Ниаеннец фыркнул.

– Вот когда будет, тогда посмотрим. А пока нет, и говорить не о чем.

Три хвойных ветки стояли в стакане в углу столовой – кто-то из солдат привёз привет с родины. Перед самым моим дежурством – наиболее неудобным, посреди ночи – я тихо прокрался в столовую и сунул ветки за пазуху.

Я не сомневался, что меня назначат стоять возле карцера, где заперли друида. Наряды мне отрабатывать ещё долго, и звеньевой заботился, чтобы мне попадались самые неприятные и занудные дежурства. Ни присесть, ни отвлечься, знай торчи в коридоре, пока все нормальные люди спят. Я и торчал. Около получаса. А потом, убедившись, что никто по коридору не ходит, аккуратно приложил к двери магнитный ключ. Замок открылся почти бесшумно. Я заглянул внутрь – жрец сидел, привалившись к стене, веки опущены, будто спит. Но едва я вошёл и прикрыл дверь за собой, зелёные глаза впились в меня. Не приближаясь, я показал ему ветки.

– Подойдёт?

– Вполне, – проскрипел он, легко поднялся на ноги и выдернул ветки из моей руки. – Но этого недостаточно.

– Что ещё?

– Мне нужен нож.

Я заколебался. Ниаеннец усмехнулся:

– Боишься, что я тебя зарежу, мальчишка? А принести мне зелень ты не боялся? Зелень, которая касалась твоей руки. Ты у меня вот здесь. – Он чуть сжал ветку, и с неё посыпались хвоинки. Мне вдруг стало холодно, по спине забегали мурашки. – Не бойся, щенок, – снисходительно уронил он. – Ты сделал это по глупости, но всё же сделал, и я выполню твоё желание. Давай сюда нож!

Я нерешительно протянул ему клинок в ножнах. Он вынул нож, небрежно бросил ножны на пол. И, не успел я отойти, схватил за руку.

– Ты что? – Я рванулся.

– Не дёргайся, мальчишка. – Друид засмеялся, щупая вену. – Так нужно для ритуала.

– Я… я не хочу! – Дерьмо и моча, не настолько уж кошмарны эти сны, потерплю.

– Мне всё равно придется порезать тебя, мальчик, для твоего же блага. Иначе тебя обвинят в пособничестве моему побегу.

– Н-но я не могу позволить тебе бежать!

– А я разве спрашиваю твоего разрешения? – Смех его был тихим, но пробирающим до костей. – Вряд ли ты можешь мне помешать, коли у меня твой нож и твоя ветка. Стой смирно, а то промахнусь и артерию задену.

Острое лезвие больно прочертило моё предплечье. Потекла густая тёмная кровь, смешиваясь с хвоей. Жрец размял побагровевшие хвоинки в пальцах.

– С виду заморыш, а кровь сильная, – произнёс он с оттенком удивления. – Может, чего-нибудь ещё хочешь? Силы хватит. Женщину там приворожить, навести на кого-то порчу, показать будущее…

Гром и молния! Он что, серьёзно? Ничего я так не хотел, как приворожить Энну, навредить сэки Трису и посмотреть на себя лет через пять.

– Да! – выпалил я.

– Что – да? – переспросил он. – Выбирай что-нибудь одно, и выбирай быстрее, кровь-то течёт.

– Ну… – Я никак не мог решить, что для меня важнее.

– Хватит. – Друид оттолкнул мою руку, опустил обе свои в кроваво-хвойную кашу, замешал, словно тесто. – Давай огня, мальчишка. Живее, копуша! – Вот дерьмо, и он туда же. – Может быть, я успею увидеть твоё будущее, глупых мальчишек вроде тебя оно всегда интересует.

Я сунул руку в карман, перепачкав его кровью, нашарил зажигалку. Ниаеннец выхватил её из моих дрожащих пальцев, чиркнул сам. Хвоя вспыхнула – я и не думал, что вымокшие в крови ветки могут так гореть. Колдун уставился в пламя. Хотел что-то сказать, но внезапно его лицо исказилось ужасом, он содрогнулся и душераздирающе заорал. А потом упал, выронив нож. Сталь зазвенела о пол, но заботиться о тишине было уже бессмысленно: вопль друида разбудил если не всю базу, то целый ярус точно.

– Тупой отморозок! – орал на меня сэки Трис. – Ты что натворил, дебил укуренный? Двадцать два наряда вне очереди, и благодари, что под трибунал не отдаю!

Проклятым жрецом заинтересовались в Центре, и оттуда прибыли какие-то хмыри, чтобы его как следует допросить. Если бы они заподозрили, что это я помешал их планам, шкуру бы с меня сняли. Не в буквальном смысле, конечно, но повозили бы мордой по столу и вышвырнули из армии с такой характеристикой, что нормальной работы я вообще не нашёл бы. Так что в виде исключения я, пожалуй, действительно был благодарен звеньевому.

Впрочем, он спустил инцидент на тормозах вовсе не из жалости ко мне, а из нежелания опозорить своё звено. Если представить дело так, что дерьмовый колдун загипнотизировал неопытного новобранца, ранил его, но тот отобрал нож и всадил в сердце напавшему, то никакого позора нет, просто стечение обстоятельств. Увы, если этому поверить, мне полагалась бы медаль, а не двадцать два наряда. Однако Трис прекрасно понял, что я пришёл к жрецу сам, и спасибо судьбе, что не заподозрил меня в намерении устроить ему побег: на это у меня, по мнению звеньевого, ни мозгов, ни решимости не хватило бы. Надо мной смеялся весь корпус, а на стенде у столовой повесили карикатуру на лопуха, верящего в колдовство.

Смех смехом, но рекуане больше не снились мне. Уж не знаю, благодаря колдовству или из-за того, что их вытеснили более свежие и яркие впечатления. Рекуане растворились и почили в прошлом, зато мне стал сниться кричащий колдун с перекошенной физиономией. Что хуже – большой вопрос.

Ниаеннец умер от разрыва сердца. Узнав диагноз, сэки Трис и решил имитировать удар ножом в сердце. Хвала небесам, он не задумался о том, отчего с пленником приключилась такая неприятность. Может, болел: мало ли сердечников в мире. Но я волей-неволей думал об этом каждую ночь, когда просыпался в холодном поту от жуткого крика жреца. Не от болезни он умер, этот крепкий хладнокровный мужчина в лучших годах. Что-то его напугало до смерти. Нечто, увиденное в пламени моего будущего. Сказать, что от осознания этого мне становилось неуютно – значит, ничего не сказать.

Неожиданно пришла псиграмма от матери. Она сообщала, что познакомилась с интересным мужчиной и, если они в ближайшем будущем не разбегутся, непременно покажет его мне, когда я приеду в отпуск. Спрашивала о моём здоровье, о том, как мы воюем, о погоде. Я скоренько набросал в планшете ответ, что здоровье у меня, как всегда, отличное, воюем помаленьку, а погода меняется по тридцать три раза на дню, причём обычно в худшую сторону. Не писать же о том, какой я неудачник! О ночных кошмарах, внеочередных нарядах, презрении девушек… Мама у меня одна, пусть уж не расстраивается из-за меня.

Я отнёс черновик связисту, тот недовольно пробежал глазами текст и велел сократить наполовину. Я отказался:

– Вот ещё! Это матери письмо. Не буду я сокращать, отправляй как есть.

– С какой такой стати я должен тратить лишнюю энергию на твоё словоблудие? – Связист небрежно щёлкнул пальцами по планшету. – Это нормами не предусмотрено. И нечего ерепениться. Мог бы предложить какой-никакой подарок!

– Какой ещё подарок?

Он усмехнулся:

– Экий ты недогадливый. Брось дурачка играть, я знаю, что вы у контриков золота нахапали.

Вот дерьмо! Я понял, но мне это здорово не понравилось. Я был единственным в нашем звене, не имеющим золота и повязанным долгами. Только признаваться в этом и подставляться под насмешки не хотелось.

– Ишь чего! – возмутился я. – Где такое видано – золотом за псиграмму платить? Мы его в бою добывали, а ты в это время здесь, под куполом базы отсиживался!

– Ну что ты вопишь, как будто я тебя последнего лишаю? Мне совсем немного надо.

– Ха, немного! Золото знаешь сколько стоит?

Связист закрыл планшет и сунул мне в нагрудный карман:

– Иди-ка отсюда в сортир, вот что я тебе скажу.

Я скрипнул зубами. Усовестить гада не получилось. Что же делать?

– Да погоди ты, – примирительно произнёс я, мысленно ругая себя за это. – Может, рубин возьмёшь?

– Поддельный, небось? – скривился он.

– Настоящий, клянусь! При тысяче ста одиннадцати градусах не плавится. Я его сам нашёл.

И очень им дорожил, хотел матери отвезти. Рубины нечасто попадаются. Но, видно, отпуска мне в обозримом будущем не дождаться, пока не отработаю все наряды. Хоть письмо отправлю.

– Ладно, тащи, – смилостивился связист, забрал у меня планшет и стал снимать чехол с установки.

Я побежал к себе за рубином.

Около моего рюкзака – нового, выданного взамен испорченного, и за него мне пришлось заплатить из своих, – сидел Манту Велд и совершенно нахальным образом в нём рылся. Некоторое время я стоял с открытым от изумления и негодования ртом, потом резко захлопнул его.

– Ах ты, дерьмоед! В чужих вещах копаешься?

Он попытался что-то возразить, но я без лишних слов заехал ему в нос.

– Ворюга! Мой рубин украсть хотел?

– Я вовсе не…

– Скажешь, решил навести в моём рюкзаке порядок? Маме своей ври! – Я двинул ему снова. – Пошёл вон!

Я потащил к связисту весь рюкзак – не решился оставить в комнате. Чувствовал я себя дурак дураком. Да и связист, можно держать пари, так же обо мне подумал.

Ночью, мучаясь бессонницей после пережитого кошмара, я перерыл весь свой рюкзак, желая узнать, что у меня пропало. Красть, собственно, было нечего, кроме рубина и документов, но рубин я отдал хапуге-связисту, а документы с моим фото вряд ли кому-то понадобятся, разве что сам потеряю. Чистое бельё? Сухой паёк? Расчёска? Пакет первой помощи? Манту, конечно, с придурью, но спереть пластырь или носки – это даже для него за гранью. Всё вроде на месте. Я облегчённо вздохнул: похоже, я вовремя подоспел, и Манту не хватило времени ничего вытащить.

Я уже собирался застегнуть рюкзак, как вдруг пальцы нащупали странную бумажку. Зелёная, глянцевая, даже близко не похожая на туалетную. Я готов был поручиться, что вчера из бумажных изделий в рюкзаке лежали только салфетки.

Заинтригованный, я вытащил бумажку. На ней был какой-то текст. Я щурился и так, и этак – не разобрать без света, пришлось включить фонарик и поднести листок поближе к глазам.

Что за дерьмо!

«Реакционное правительство Ирру, спекулируя национальными интересами, хочет отрезать путь к прогрессу соседним государствам. Ребята! Нас гонят убивать ни в чём не повинных людей для того, чтобы верхушка Ирру жирела от доходов с Нерраны. Рекуане и тальцы воюют, защищая свои рудники, а нас правительство вынуждает быть захватчиками. Это не наша война, она нам невыгодна. Ребята, бросайте оружие, возвращайтесь домой. Неррана – не только для Ирру! Здесь хватит места всем…»

Я с шумом втянул в себя воздух. Провокация! А я сижу тут, как идиот, в ночи и читаю вражескую листовку – не ровен час, кто-нибудь проснётся и сочтёт, что это мне в охотку! Что же делать? Нельзя оставить подкинутое дерьмо просто так. Бежать к звеньевому!

– Сэки Трис! – Я заколотил в дверь комнаты нашего звеньевого. – Сэки Трис, откройте, срочно!

Щёлкнул замок, и крепко сбитая фигура появилась в дверях.

– В чём дело? – гаркнул он.

Я протянул ему листовку. Он пробежал по ней глазами и гневно уставился на меня:

– Ты что, явился меня агитировать этим дерьмом? Да я тебя…

– Что вы, сэки Трис! – Я перепугался: за распространение подобной заразы могли запросто к стенке поставить. – Я эту гадость нашёл в своём рюкзаке!

– Дерьмо и моча, – раздался из комнаты ленивый голос Энны. – Опять этот Лами нашёл у себя какую-нибудь бациллу…

Я побагровел. Звеньевой покосился на меня и хмыкнул.

– И зачем ты носил это в своём рюкзаке?

– Я не носил, сэки Трис! – попытался я оправдаться. – Вчера этого не было! Мне подложили!

– У тебя есть подозрения?

– Нет… То есть да! Да! – Я понял, что Манту вовсе не хотел взять что-либо из моего рюкзака, а как раз наоборот. Именно он подсунул мне возмутительную бумажку, я готов был дать за это голову на отсечение. – Я знаю его, сэки Трис! Это Манту Велд.

– Энниэ. – Сэки Трис повернул голову. – Мне тут надо кое с кем потолковать. – И он, выйдя ко мне, закрыл дверь.

Слово «Энниэ» хлестнуло меня, как мокрое полотенце. Я мечтал о ней, а она… Она позволяет называть себя ласковым именем этому жлобу звеньевому! Но всё же я, Копуша, оказался проворней ловкого Триса. Его обязанностью было не допускать распространения крамолы – его, а не моей. И если бы не я…

Но что ей до этого? «Нашёл бациллу»… Хорошо ещё, не добавила что-нибудь в духе «Странно, что пришёл к звеньевому, а не к колдуну». Неужели она никогда не изменит своё мнение обо мне? А ведь, кажется, ей понравилось, как я справился с рекуанами. Если любовь Энны надо заслуживать, я её заслужу. Я буду стараться, чтобы добиться своего. Когда она увидит расстрел Манту, будет ко мне более благосклонна.

Так я думал, шагая за сэки Трисом с одним из дежурных солдат арестовывать Манту.

Манту расхохотался мне в лицо:

– Глупец! Безмозглая какашка! Таких, как ты, штампует правительство на конвейере.

– Молчать! – гавкнул звеньевой. – Свяжите руки арестованному.

– Экскремент милитаристской системы образования и средств массовой информации, – бросил мне Манту. – Езжай к мамочке, дурак.

– Я солдат, а не маменькин сынок, – ответил я. – Я буду сражаться за родину!

Он снова невесело рассмеялся:

– Родине на тебя наплевать, дурак.

– Молчать! – заревел сэки Трис. – Арестованному запрещается разговаривать!

– Язык вы мне не вырвете, – насмешливо сказал Манту.

– Заткнуть ему рот!

Мы торопливо затолкали ему в глотку носовой платок.

Следующим вечером его расстреляли перед всем корпусом. Генерал Леку Велд прошёлся насчёт боевого духа, неподвластного подрывной пропаганде. Иррийский солдат – лучший солдат, сказал он. А тех отступников, кто поддастся на удочку лживых проповедей интернационалистов, ожидает такой же конец, как предателя Манту.

Правильно, соглашался я мысленно, стоя в строю между Кайте и Салле Минаром, и мне казалось, что они тоже одобрительно кивают головами. Как можно назвать реакционным наше родное правительство, которое так заботится о благосостоянии всех иррийцев? Да, конечно, не у каждого есть особняк в столице, но грех думать об этом в такое время, когда Ирру осаждают толпы самых разнообразных врагов. Взять этих тальцев, рекуан, шайхов… Жалкие гуманоиды с забытых судьбой планет, как они смеют называть своим то, что принадлежит нам? Разве можно отдать Неррану этим ненасытным варварам? Разве можно бросить оружие, чтобы эти глокие куздры накинулись на лёгкую добычу?

Ни один здравомыслящий ирриец этого не допустит. Мы должны воевать и должны победить. Мы не можем не победить. Это наш долг, наша историческая миссия…

Генерал закончил речь, и мы разошлись на ужин.

Часть 1. Завоеватель. Глава 4

Рано утром нас подняли по тревоге. Разведка обнаружила подозрительную группу – около двадцати двух человек. Они устанавливали аппаратуру неизвестного назначения, вытаскивая её в огромных количествах из трёх вездеходов.

– Наверняка это секретное оружие, – предположил сэки Трис с изрядной долей уверенности. – Надо ликвидировать угрозу!

И звено, на ходу проверяя кванторы, двинулось марш-броском по качающейся под ногами поверхности туда, где располагали своё оборудование чужие люди.

Это были не рекуане, не ниаеннцы и не тальцы. И, по-видимому, не тиквийцы – этих сложно отличить по внешнему облику, но трудно предположить, чтобы им понадобилось на других планетах что-то, кроме женщин. Да и не появляются они никогда такими группами: двадцать два человека – это для тиквийцев целая толпа.

В общем-то, нам было всё равно, кто они такие. Не иррийцы – и точка. Та, что в центре мишени. Мы заняли позицию за буграми, покрытыми какой-то багрово-коричневой парящей мерзостью, и начали интенсивный обстрел. Чужаки, точно безголовые идиоты, даже не стреляли в ответ – попрятались за свои вездеходы. Мы покинули укрытие, чтобы добить их.

На моём пути попался мужчина. Лицо его выражало беспомощность.

– Вы не понимаете, – сказал он по-рекуански, повторил по-шайхиански, потом на каком-то другом языке.

– Чего – не понимаем? – спросил я по-шайхиански, ткнув его квантором в грудь.

– Мы не военные, – торопливо заговорил мужик. – Мы – мирные учёные, изыскатели. Мы ничего не захватываем, только проводим измерения. Поймите, пожалуйста. Это недоразумение…

Ну да, конечно. Сначала измерения, потом разведка, а потом – оглянуться не успеешь – завод с охраной! Я разрядил в него свой квантор. Мужчина упал.

Я нагнулся закрыть ему редуктор и свинтить баллоны, чтоб добро не пропадало. Глаза его были открыты, и застыло в них какое-то такое выражение… То ли нелепая и неуместная снисходительность, то ли ещё более нелепая жалость… Очень оно мне не понравилось.

Я двинулся дальше. Небольшая группа худеньких фигур пыталась спрятаться в трещине, и я обратил на них внимание. Но вдруг – совершенно неожиданно – передо мной оказался человек в тёмно-синем скафандре. В руке его был разрядник.

– Стой! – крикнул он по-иррийски. – Брось квантор!

Я ударил ногой, чтобы выбить у него оружие… и, как всегда, опоздал на долю секунды.

Разряд угодил мне в ногу. Разрядник – коварное оружие, хоть некоторые и зовут его гуманным, потому что убить из него можно только прямым попаданием в мозг или сердце, и то не наверняка. А попадания в другие части тела проходят бесследно, несколько мигов – и останется лишь белый кружок. Зато эти несколько мигов ты скрючиваешься от дёргающей боли, совершенно беспомощный. Не в силах удержать равновесие, я рухнул на каменистую поверхность. Сейчас этот тип добьёт меня из моего же квантора, мелькнула мысль. Прости, мамочка, в отпуск не жди…

Но синего уже не было. Зато орал во всю глотку звеньевой:

– Собраться! Отступаем! Скорее, шевелите конечностями!

Почему отступаем, удивился я. У нас же неоспоримое преимущество. Понял, лишь поднявшись на непослушные ноги. В низине торчал тёмно-синий вездеход «Миротворцев Великого Разума».

Представители так называемых «Миротворцев Великого Разума», международной негосударственной организации, пытающейся поддерживать здесь порядок, как они его понимают, несколько раз наезжали к генералу Леку Велду. Никакого порядка эта контора обеспечить не в состоянии, зато очень лихо суёт нос в чужие взаимоотношения. Миротворцы беззастенчиво требовали от Ирру прекратить военные действия и признать права остальных государств на разработку месторождений Нерраны. Каковы, а? Сэки Леку так им и отвечал, что Неррана принадлежит Ирру, и делиться её богатствами с кем попало мы не намерены. Но «Миротворцы Великого Разума» продолжали упорно гнуть свою линию.

Проклятые дерьмохлёбы! Вооружённые люди в тёмно-синих скафандрах оцепили остатки псевдоучёных и их оборудования, а один из их компании, самый толстый, с надменной мордой, выговаривал что-то Трису Велду.

Звеньевой повернулся к нам и скрипнул зубами:

– Постройтесь.

Вид у него был такой, словно его заставляли делать нечто идущее вразрез со всей его жизненной стратегией. Я даже чуть-чуть позлорадствовал: мол, и на железного сэки Триса нашлась управа, – но тут же оборвал сам себя: что это я, радуюсь тому, как враги унижают моего командира? Может, мне достался не самый добрый звеньевой, но ему и не надо быть добрым, командиру требуются совсем другие качества. А в военной науке он – молодец. Захотел бы – сделал бы этого толстяка в момент.

Из тёмно-синего вездехода вылез второй толстяк, даже толще первого. Он вальяжно прошествовал к нашей шеренге и зычно возгласил:

– Блудные порождения Великого Разума!

– Ничего себе, обращеньице, – прокомментировал Кайте. – Порождения разума, тю! Что он, за глюки нас принимает?

– А почему блудные? – подал голос из заднего ряда крошка Кено Мин.

– Рождены во блуде, – предположил Кайте. – Чего ты состроил возмущённую рожу, клоп? Это как раз к тебе относится. Желанного ребёнка на пороге не бросят.

Кено Мин – детдомовский подкидыш, но терпеть не может, когда ему об этом напоминают. Он дал в спину Кайте своим мощным кулаком, тот лязгнул зубами и заткнулся. Я только порадовался этому.

Тем временем пузатый дядька гремел своим басом:

– Почто поднимаете вы руку с оружием против братьев своих по разуму? Ибо все, кто две руки, две ноги и голову с развитой мозговой корой имеет, суть сыны Великого Разума, называемого также в некоторых мирах господом богом…

– Сыны? – задето прошептала Кунам Велде. – А если я женского пола?

– Все равно сын, – заржал Салле. – А вот если тебе руку оторвёт или ногу, сразу сыном быть перестанешь.

– Великий Разум, – при каждом упоминании об этом самом разуме толстяк воздевал руки к небу, – требует жить в мире и согласии, не применять силу и не злобствовать ни в словах, ни в мыслях.

– Обгадиться можно, – проворчал Салле. – Что ж это за жизнь?

– Труден сей путь! Но кто не старается идти по нему, не будет знать благодати. Ибо благодать познается лишь в добрых делах, милосердии и прощении…

– Да вы, брат, поконкретнее, – вмешался первый толстяк. – Это же солдатня безмозглая. Вот, к примеру, поможешь старушке дорогу перейти – и на сердце сразу приятно. А если, скажем, эту старушку тюкнуть топором по голове и ограбить, то денег прибавится, но на душе будет паскудно и мерзко. Никакой благодати, в общем.

Спору нет, объяснял он доходчиво. Но меня покоробило его определение: безмозглые солдаты. Может, у нас не столько извилин, сколько у проклятых учёных, но мы пользуемся ими конкретнее и оперативнее. Ха, пусть-ка попробует какой-нибудь высоколобый за несколько секунд оценить боевую обстановку и принять соответствующее решение, не забывая ни о своей защите, ни о задании, ни о товарищах! Сам ты безмозглый, если таких вещей не понимаешь, подумал я. И стал слушать жирного с гораздо большей симпатией. Тот нас, по крайней мере, не обзывал: сыны Великого Разума – это, пожалуй, даже неплохо.

– Не лелейте злобу и ненависть в душе своей, – говорил он. – Не берите в руки оружие, чтобы нести смерть и боль братьям своим. Простите того, кто обидел вас по неразумию или злобе, простите и того, кто повернёт оружие против вас. Ибо потеряете больше, чем жизнь… Обратитесь к Великому Разуму, господу милостивому и незлопамятному, и он примет вас!

Сэки Трис провожал отъезжающий вездеход взглядом зубастого гигачервя. Потом обратил к нам взор и взревел:

– А теперь забыли всё, что он тут болтал! Нечего забивать себе мозги всякой мутотой и дребеденью! Нет никакого Великого Разума, есть только великая дурь!

Небо в стороне созвездия Огурца заволокло багровым. Мы стали собираться в обратный путь. Я принёс звеньевому баллоны, свинченные у убитых. Он был не в духе. Кинул на меня тяжёлый взгляд и рявкнул:

– Идиот! Это же фтор. Айямцы дышат фтором, кретин!

– А кто такие айямцы? – спросил я под горячую руку.

– Твои братья по разуму! – огрызнулся звеньевой. – Такие кретины, что дышат фтором, а не кислородом, как нормальные люди. Жители дерьмовой Айяме, дерьмо и моча!

– На берегу алюминиевой реки в девяноста девяти тысячах шагов отсюда высадились чёрные, – дал вводную Трис Велд. – Все по вездеходам! В живых никого не оставлять.

Я ехал в одном вездеходе с Энной. Пытался завязать с ней беседу, но она не была расположена к разговору. Я спросил у Салле Минара:

– Ты уже встречался с этими?

– С шайхами-то? – переспросил он. – Было дело пару раз. Ничего хорошего, скажу тебе. У них там все экстрасенсы, глаза отведут – и кранты.

Вот только экстрасенсов нам в противниках недоставало! Мне одного колдуна хватило с лихвой.

– А правда, – вылез Кайте, – что шайхам не надо трахаться, чтоб ребёнка сделать?

– Ходят такие слухи, – сдержанно согласился Салле. – Говорят даже, что у ребёнка может быть всего один родитель, а могут – три или пять. Но я лично не представляю, как это у них выходит.

Я кивнул:

– И я не представляю. Зато знаю, как это называется. – В школе я учил, кроме рекуанского, язык шайхов, ну, и кое-какие их особенности мимо не прошли. – Астральный синтез, вот как.

– Какого дерьма нужны дети без секса? – фыркнул Кено. – Лучше секс без детей.

– Твоя правда, малышок, – подмигнул ему Кайте.

Что такое секс, даже без детей, малявка Кено знал лишь теоретически. А вот Кайте практиковался давно и широко, и я завидовал ему до зубовного скрежета.

– Рассредоточить вездеходы, – прохрипел в наушниках искажённый помехами голос Триса Велда. – Всем скрестить ноги и руки.

– Это зачем? – не понял я.

– Чтобы замкнуть биополе, – популярно объяснил Салле. – А то высосут – и кранты.

Некоторое время мы ехали молча, под воздействием услышанного. Ничего себе – высосут биополе! И как с ними бороться?

– Высаживаемся, – приказал звеньевой. – Вездеходы, сразу после высадки десанта – огонь по чёрным!

Мы вылезли, размяли ноги, затёкшие от долгого сидения в неудобной позе. Вездеходы проехали немного вперёд и, преодолев небольшую гряду, дали залп. По идее, он должен был смести растерявшихся шайхов с лица планеты.

Но шайхи оказались готовы к нападению. Откуда они узнали? Засечь вездеходы радаром можно лишь с близкого расстояния: постоянные электрические разряды в атмосфере Нерраны мешают радиосигналам. А шли мы на большой скорости, шайхи не успели бы подготовиться. Но они ждали нас именно там, откуда мы пришли, ждали на укреплённой позиции.

Вне сомнения, у них был сильный экстрасенс. И, вероятно, не один.

Вездеход, в котором мы только что ехали, поднялся в воздух – сам по себе, безо всяких взрывов, – всё выше, выше… а потом ухнул вниз, на камни. Вот и экстрасенс! Хвала небесам, представлять в деталях, что случилось бы со мной, не покинь я вездеход, у меня не было времени. Паля из кванторов, мы мчались к шайхианским укреплениям редкой цепью, оскальзываясь на неровно застывшей лаве, торопясь залить всё огнём, пока и нас вот так же не приложили о твердь. Слева, в одиннадцати шагах от меня, бежал Кайте, справа – Энна. Сейчас мы должны преодолеть первую линию заграждений…

Вдруг я ощутил ужас. Не тот, что чувствовали мы все до сих пор – рациональный страх перед чужой силой, который можно превозмочь, а безумный, животный ужас, нечто взламывающее пласты генной памяти, заставляющее чувствовать себя букашкой перед зубастой пастью гигачервя… Уж не этот ли кошмар привиделся ниаеннскому жрецу в моём будущем?

Ни Кайте, ни Энны рядом уже не было, они поспешно отступали. Проще говоря, драпали очертя головы, поддавшись этому ужасу, который обрушился и на них. А я, проклятый Копуша, застыл от страха, как вкопанный. Кажется, я даже обмочился. Мне было до того жутко, что я стал лихорадочно выталкивать неодолимую жуть из своего мозга – так же, как в детстве, укрывшись с головой одеялом, бросал воображаемым страшилкам: нет! не пущу вас сюда! пошли вон!

И страх послушался. Он ушёл, как и не было. Я не умер от разрыва сердца и даже не потерял сознание. Я снова ринулся вперед, и пристыжённый Кайте рванул за мной.

Но тут навалилась новая напасть. Ноги отяжелели и перестали слушаться, я начал спотыкаться, потом упал. Поднял голову, показавшуюся свинцовой, – и встретился взглядом с человеком, стоящим у второй линии укреплений. Он был безоружен, но страшные чёрные глаза впились в меня, как ножи. Руки его с растопыренными пятернями были вытянуты прямо перед собой.

Я с усилием поднял квантор обеими руками, прицелился из последних сил и выстрелил. Луч словно растаял в воздухе в паре пальцев от пятерни врага. Тут же шайх будто схватил рукой ещё один заряд – Кайте тоже выстрелил, – и, изогнув траекторию, направил его в меня. Я перекатился по поверхности, увёртываясь.

Он расхохотался. Смех был женский.

Силы уходили. Я не мог подняться, в глазах стало темнеть. Сквозь тёмную пелену я видел жадные глаза шайхианской женщины, пьющей мои энергетические соки. Вот так, наверное, высасывают биополе – и кранты, как говорил Салле… Я рванулся – не физически, нет, физически у меня вообще не было сил двигаться…

В тот момент я не понял, что произошло – а позже, когда мог бы поразмыслить над этим, оказалось, что я напрочь забыл. Но свершилось чудо: свет вернулся, и тяжесть ушла. И женщина с чёрными глазами на белом лице отшатнулась и сделала шаг назад.

– Нет, – пробормотала она, словно сама себе не веря, прижимая руки к месту, где шлем соединяется со скафандром. – Иррийцы не умеют блокировать мозг. У иррийцев нет экстрасенсов… Предатель! – закричала она вдруг. – Предатель крови!

При чём тут кровь, подумал я. Кровь в этой схватке пока не пролилась. Но я готов был исправить упущение. Я вскочил на ноги и в несколько прыжков преодолел расстояние между нами, не надеясь на квантор. Поток фотонов она завернёт, вот как только что. И я просто ударил её изо всех сил стволом в грудь – аккурат в третий энергетический узел, как учили.

Мне здорово повезло. Во-первых, в её скафандре не было бронированных пластин – видимо, для облегчения. Во-вторых, перед тем, как я её ударил, она замешкалась, а после – лишилась чувств. Иначе – кто знает, на что способны шайхианские экстрасенсы?

– Ловко ты, Копуша, – одобрительно проговорила Энна, подходя, и я, с мокрыми штанами и мокрой от холодного пота спиной, взлетел на тридцать третье небо. – Давай быстрее приканчивай его, и пошли дальше. Бой ещё не закончен.

Похоже, Энна не поняла, что это женщина. Зато Кайте понял сразу.

– Эй, – перехватил он мою руку, когда я взялся за молнию скафандра шайхианки. – Ты не находишь, что лучше заняться этим в помещении?

– Что? Ты имеешь в виду… Но, Кайте, сэки Трис приказал убивать всех, и женщин тоже.

– Тю! – цинично усмехнулся Кайте. – Ясное дело! Ему и Энны хватает. А мы с тобой по его милости в пролёте. И, по-моему, нам представился подходящий случай для компенсации.

Про то, что у нас с Кайте в мешке под сиденьем, вопреки распоряжению звеньевого, припрятана живая шайхианская баба, скрученная, связанная и оглушённая, многие прознали уже по дороге на базу. Я боялся, что кто-нибудь настучит сэки Трису. А пуще боялся, что слух дойдёт до Энны. В конце концов, на любовь сэки Триса я и не рассчитывал.

Но никто нас не осудил – по крайней мере, открыто. В целом народ отнёсся к подобному нарушению дисциплины с пониманием и одобрением, создалась даже небольшая очередь. Малютка Кено всю дорогу провёл, предвкушая свой первый секс, аж извертелся от нетерпения.

– Куда? – спросил Салле.

– Давайте к нам, – сказал Кайте. – Энна наверняка будет у Триса, а подружки-веселушки, – он имел в виду Бесе Мине и Кунам Велде, – уже рванули к кому-то в гости, только пятки засверкали.

Когда мешок с величайшими предосторожностями, озираясь, донесли до нашей комнаты, заперли дверь и извлекли женщину из мешка, оказалось, что она уже в сознании. Она жгуче сверкнула глазами, и я невольно втянул голову в плечи, ожидая какого-нибудь экстрасенсорного выверта. Но Салле, не растерявшись, с силой пнул связанную шайхианку ногой в живот. Она то ли застонала, то ли зашипела; он ударил ещё.

– Нельзя давать ей обрести контроль над биополем, – пояснил он, продолжая избиение. – А это возможно лишь в трёх случаях. Если она без чувств, – он припечатал её очередным ударом, – если она смертельно напугана, – новый удар, – или если ей очень больно, – последний пинок. – Строго говоря, есть ещё один случай: когда она мертва, но трахаться с мёртвой – это без меня.

– Ну что, баба в кондиции? – осведомился Кайте. – Лами, по-моему, ты хотел снять с неё скафандр.

Я свинтил с шайхианки шлем. Она опять была без сознания, лицо в крови. Возраст определить трудно, но не юная – так, лет одиннадцать-двенадцать на наш счёт. Я машинально вытер ей кровь носовым платком.

– Быстрее давай, Копуша! – завопил Кено. – Чего ковыряешься?

– Хочу и ковыряюсь, – огрызнулся я. – Помалкивай, мелочь, твоя очередь в конце.

Кено обиженно насупился.

Я стащил с женщины скафандр. Под скафандром на ней был чёрный свитер и чёрное трико. Я задрал ей свитер, и первое, что увидел – несколько формирующихся кровоподтёков.

Меня слегка замутило. Не так я представлял себе свою первую женщину – в отключке, с разбитыми в кровь губами и носом, с синяками по всему телу… Честно говоря, это тело не будило во мне никаких чувств, кроме жалости.

– Ну её к червям, – пробормотал я, отходя. Мне было стыдно, но я ничего не мог с собой поделать. – Не хочу я с такой… полудохлой.

– Не хочешь – как хочешь, – резюмировал Кайте. – А я хочу.

Он быстро и без сантиментов содрал с неё остатки одежды. Мелкий Кено вылупил глаза, подавшись вперед. Я сглотнул и отвернулся.

– Тю! – воскликнул Кайте. – Да она же девка!

– А чему тут удивляться? – хмыкнул Кено. – Если они детей без секса штампуют!

Шайхианка вдруг застонала и дёрнулась.

– Пришла в себя, – обеспокоенно сказал Кайте. – Врезать ей ещё?

– Ей сейчас не до своих экстрасенсовских штучек, – отозвался Салле. – Ты, главное, не отвлекайся.

– Доо, – простонала она по-шайхиански. – Нет! Пустите меня…

– Кто знает их язык? – спросил Кайте. – Что она бормочет?

– Сам догадаться не можешь? – бросил я сквозь зубы.

Шайхианка пыталась вырваться, но была слишком слаба, чтобы справиться с Кайте без привлечения тонких энергий, и он перестал обращать внимание. Сейчас она была вовсе не похожа на самоуверенного экстрасенса, каким я её увидел впервые. Я пожалел, что не убил её сразу, как собирался. Очереди ждало ещё пять человек.

Экстрасенска мотнула головой, и глаза её, мокрые и покрасневшие, остановились на мне.

– Предатель! – выплюнула она с криком. – Проклятый выродок!

Ирония судьбы: я один из всех присутствующих не намеревался её насиловать, но именно меня она обругала.

– Чтоб у тебя биополе ушло в отрицательную область! Чтоб ты… – Она пронзила меня яростным взглядом и вдруг издевательски захохотала.

Это было настолько неуместно, что я оторопел. Кайте внезапно остановился, уставился на неё и вопросительно покрутил у виска пальцем.

– Ты, предатель! – зло закричала она. – Ты своё тоже получишь, судьбу не обманешь! Года вашего поганого, иррийского, не пройдёт, как окажешься на моём месте! Так же будешь молить о пощаде, о лёгкой смерти – да только не вымолишь!

– Лёгкая смерть? – Я заставил себя посмотреть на неё. – На, если она тебе так нужна. – И выстрелил в упор.

Похоже, прав был тот смешной толстый мужик из «Миротворцев Великого Разума». Её голова с длинными тёмными волосами, как в замедленном кино, мягко опустилась на подушку; лицо приобрело умиротворённое выражение. Ни дать ни взять, прилегла отдохнуть. И стало мне на душе так легко и хорошо, словно я совершил свой первый подвиг на этой войне.

– Вот дерьмо! – эмоционально высказался Кайте. – А если бы в меня попал?

Салле огорченно произнёс:

– Говнюк ты, Лами, я ж предупреждал, что не люблю мёртвых баб.

– Она ещё тёплая, – легкомысленно возразил Лейтсу Мин.

– Тьфу! – плюнул Салле.

– Тогда уступи мне место.

– Оставь её в покое! – прорычал я. – Умерла так умерла.

– Умерла? Это ты её пристрелил, дерьмохлёб! Ни себе, ни людям!

– А я-то? – взвился Кено. – Лами, я тебя просто убью! Почему вы не пустили меня первым? Кайте без разницы, а я когда теперь дождусь шанса?

– Когда станешь совершеннолетним, мелюзга желтопузая, – отбрил его Кайте.

Кено, рассердившись, хлопнул дверью и ушёл. А я остался, чтобы терпеливо выслушать то, что думают обо мне незаслуженно обойдённые и оскорблённые товарищи. Мне всё равно было хорошо и светло. Пусть выговариваются.

А потом явился звеньевой. Он, конечно, услышал звук выстрела и пожелал узнать, в чём дело. При нём была и Энна.

– Дер-рьмо и моча! – взревел сэки Трис, увидев голую избитую шайхианку с пулей в груди, распростёртую на моей койке в весьма характерной позе, и пятерых ребят, глядящих на меня с нескрываемым осуждением. – Чтоб ты провалился, Лами, я ведь приказывал! Можешь забыть об отпуске, о котором просил, ясно? Пока не отработаешь тридцать три наряда, даже не заикайся!

Я бы это пережил. Все это было ничего. Но тут Энна презрительно сморщила носик:

– Ну ты даёшь, Копуша. Неудивительно, что тебя никто не любит. – И, фыркнув, вышла вслед за Трисом Велдом.

И в этот момент я понял, что Энна потеряна для меня навсегда. Не до тех пор, пока ей не надоест Трис или она ему не надоест, – а насовсем: окончательно и бесповоротно.

Весь кайф от доброго деяния как рукой сняло. Да, недолго длилась обещанная благодать.

На следующее утро на доске объявлений опять красовалось моё фото. Мало того что Лами Велд гнусный садист и насильник, говорилось в тексте ниже (сам этот «факт» вряд ли тронул бы по крайней мере мужскую половину корпуса), так ещё и злостный нарушитель приказов командира (вот это было гораздо серьёзнее). Я хотел сорвать текст, но звеньевой был тут как тут:

– Что, Копуша? Уже успел вымыть все туалеты? Нет? Так иди выполняй наряд! – заорал он. – А если увижу, что заметка пропадёт – всыплю дополнительные тридцать три!

Я пересилил свою гордость. Черви с ней, с заметкой. Ведь тридцать три наряда – это по меньшей мере девяносто девять унитазов…

– Что она тебе сказала-то, эта девка? – допытывался Кайте. – Оскорбила, что ли, унизительно? С чего ты пулю ей всадил, ненормальный?

– Она просила лёгкой смерти, – ответил я частично.

Кайте только покачал головой.

Проводя время в мытье туалетов и выносе мусорных ведер, я много размышлял о словах шайхианки. Чем это было – предсказанием или пустой угрозой? Может, это просто не имеющее силы проклятие, сорвавшееся в сердцах? Но, с другой стороны, перед смертью человеку может открыться нечто. И чересчур уж злое торжество слышалось в голосе этой женщины, чересчур спонтанное, чтобы быть наигранным.

Вот только что означало её предсказание – если это предсказание? Как это я могу оказаться на её месте? Соберётся кучка баб, отлупит меня и… и что? Я никогда о таком не слыхивал и вообще с трудом представлял себе, как такое может быть. Или она вовсе не про это говорила? Возможно, она просто имела в виду, что я захочу лёгкой смерти… Я вспомнил умершего от ужаса друида, и как-то совсем мрачно мне сделалось. Кстати, жрец перестал мне сниться. Шайхианка заняла его место.

Однажды я поделился своими сомнениями с Кайте – сдуру, не иначе. Он мгновенно отреагировал:

– Куча девок? Тю, размечтался. Ты и одной-то никогда не попробуешь, чистоплюй.

Часть 1. Завоеватель. Глава 5

Сам не знаю, как я дотерпел до отпуска. Время, проводимое в стенах базы, казалось бесконечным чередованием мытья туалетов с выносом мусора. А по ночам, в промежутках между унылыми и утомительными дежурствами, мне снилась мёртвая шайхианка. В гробу я видел этакие эротические сны! А проклятый Кайте надо мной подтрунивал.

Но пришёл этот желанный миг, когда все наряды были отработаны, и сэки Трис вручил мне долгожданный пропуск на корабль. У меня впереди были целых тридцать три дня ничегонеделания. И мира.

Мне было немного стыдно, что я, профессиональный военный, предвкушаю мирные дни с таким удовольствием. Но от правды не спрячешься: мне порядком обрыдло бегать целыми днями с полным комплектом вооружения по планете, где земля трясётся под ногами, камни норовят поставить подножку, где каждый миг ждёшь, что тебя ударит молния, или под тобой разверзнется трещина, или – чего доброго – тот дождь, что обещают налившиеся тяжестью тучи, окажется натриевым… Обрыдло стрелять в каких-то идиотов с молотками и лопатами или, того хлеще, с научными приборами… Да, конечно, они подготавливают почву для вторжения, но когда ещё оно, это вторжение, будет? Пускай бы копошились чокнутые высоколобые – места, что ли, мало?

Ох, о чём это я думаю! Вот во что вылились тридцать три внеочередных наряда. Так и знал, что эти дерьмовые туалеты и вонючий мусор до добра не доведут.

Воздух Ирру я вдохнул с наслаждением. Это был свежий, настоящий, дикий воздух, а не кондиционированная газовая смесь, много раз циркулирующая через регенераторы. Воздух нёс с собой живые запахи: деревьев, выпечки, овощей, жареного на углях мяса, а не приевшийся запах пластика, металла и осточертевших туалетов, будь они неладны.

Выйти на поверхность без скафандра было даже как-то непривычно. День только начинался, жёлтый диск Ван Катру висел ещё низко над горизонтом. А Ван Гиллу мелкой белой монеткой сияла в зените. Два светила Ирру, два круга – жёлтый и белый – на сером фоне нашего государственного флага.

Мама встретила меня в космопорту вместе со своим нынешним мужиком – не тем, о котором она писала, уже новым. От того осталась лишь фотография в альбоме и добрая память.

Бывают такие матери, которые, раз обжёгшись, в течение всего детства талдычат своим сыновьям, что все мужчины – сволочи. А дети привыкли верить матерям. Так что можно представить, что получится на выходе. Но моя мамочка не из таких! За свою жизнь она любила больше мужчин, чем я посмотрел фильмов – и не надо думать, что я так уж редко приобщался к культуре. И ни об одном она не сказала мне дурного слова. Потом, уже повзрослев, я начал понимать, что были среди них и эгоисты, и пьяницы, и просто любители недолгих развлечений, – но моё детство не было омрачено этой прозой жизни. Мама умела вспоминать только хорошее.

В столице мы задерживаться не стали, первой же платформой отправились в Зелман. Мой родной город мал и неинтересен – в общем, мы с ним подходим друг другу. Обшарпанные семи- и одиннадцатиэтажные домики, возвышающиеся над ними корявые деревья, сопливая малышня в песочницах под присмотром говорливых кумушек – всё сплошь бабки; матери и отцы на работе. Завидев меня с мамой, они начинают перешёптываться со значением. Нам всё время перемывают кости. Мамины мужики не дают тёткам покоя, ей бешено завидуют, и ей это даже нравится. Как не завидовать, когда она такая красивая и весёлая, что мужчины не могут отвести взгляд? Несмотря на возраст, несмотря на пережитый период алкоголизма и хлопоты с ребёнком-дохлёнком. А вот когда речь заходит о ребёнке, она хмурится. Ей советовали сдать меня в детдом, всё детство на меня косились – не агрессивно, а жалеючи, неудавшееся дитя ведь не виновато, что мамашка пила как не в себя, но радости от этого никакой.

– Гляди-ка, опять появился! – Меня замечает бабулька с ручным остроухом, деловито орошающим дерево. Остроух щерит зубы: не любят меня эти звери, в детстве несколько раз кусали, пока я не приноровился носить палку.

– Ламиэ приехал с Нерраны, – с улыбкой отвечает мама. – Он там сражается за Ирру, между прочим!

Когда мы поднялись на третий этаж, мама первым делом сунула мне свой альбом – похвастать новыми приобретениями в коллекции. Эта галерея индивидов мужского пола была предметом её гордости.

– Вот смотри, Ламиэ, что прибавилось после твоего отъезда. – Она продемонстрировала мне очередную страницу летописи в картинках. – Это Райту Велд, полицейский. Настоящий герой, совсем как ты. – Райту Велд в форме, с пистолетом и резиновой дубинкой облокотился о полицейскую машину; на поясе у него весело блестели наручники. – Он такой сильный и бесстрашный, и не из каких-нибудь канцелярских землероек, а боец опергруппы. А это – Зайам Мин. – Молодой круглолицый весельчак в белом фартуке. – Я о нём тебе писала, Ламиэ. Он кондитер, такие пирожные делает – пальчики оближешь. Я с ним плюнула на диету и изрядно поднабрала вес… Ничего, теперь быстро скину. Аману – лыжник. – Она кивнула на подтянутого мужчину средних лет в модном спортивном костюме, который расположился с чашкой горячего бульона перед телевизором. В натуре, а не на фото. – Затаскал меня по походам. Но он не какой-нибудь маньяк здорового образа жизни, ты не думай. Он настоящий спортсмен.

– Ай, не приукрашивай, – подал голос Аману с кресла. – Был я спортсменом, пока ноги не переломал. А теперь – так, детвору по горкам тренирую.

Что поделать, мамочка всегда была склонна приукрашивать. Но, если подумать, оно и к лучшему. Стоило бы смотреть этот альбом, если бы она комментировала каждую фотографию: «Это – посредственность… Это – неудачник… Это – бесхребетный слабак»?

Я открыл свои любимые первые страницы, которые она показывала мне в детстве и объясняла с улыбкой: «Вот мои одноклассники… А вот сосед по лестничной площадке… А это – Бамме с нашего двора, очень милый, всегда мороженым меня угощал»… Милый Бамме был неуклюжим подростком с прыщиком на носу, но за мороженое ему, право, стоило это простить.

Потом, через несколько страниц, начиналась серия фотографий, которые я называл про себя «кандидаты в отцы» – мужчины, с которыми она встречалась в столичном Аринаре, когда жила там некоторое время. Среди них было даже несколько инопланетян, что вообще-то официально не приветствовалось. Иррийская раса должна быть чистой, кричала пропаганда. Я, конечно, был с этим согласен, но осуждать мамочку не мог, с такой нежностью она говорила:

– Это вот господин Лейриш, специалист по автоматике из Тикви. Такой был ласковый, страстный, ради меня даже с работы уезжал раньше, чуть ли на руках меня не носил. Представляешь, я у него была первая!

И, вероятно, последняя, думал я, если учесть, какой дефицит женщин в Союзе Тикви. У тиквийцев какие-то нелады с генетикой, девочки почти не рождаются. Женщин они ввозят из-за границы.

– Звал меня с собой, но я не поехала. Бросить родину для того, чтобы всю жизнь прожить с одним-единственным мужиком?

Было у меня подозрение, что её не так страшила потеря родины, как целая жизнь с одним и тем же мужиком. Ладно, это её жизнь.

– А вот Туар Валдаур из Рекуа, торговый представитель. – Мужчина с длинными завитыми усами; помню, я часами их разглядывал, не понимая, что это такое: у иррийцев нет растительности на лице. Мама тоже уделяла им внимание: – Ох, Ламиэ, его так забавно было дёргать за усы! А в мошонку у него было вдето небольшое золотое колечко. Он вообще был такой необычный, этот Туар!

В подростковом возрасте у меня была идея: вдеть себе в мошонку колечко и всем девчонкам показывать. Остановили меня два прозаических соображения: во-первых, не имелось денег на золотое кольцо, а во-вторых, что самое главное, и девчонок-то не имелось.

– А это Крэйт, экстрасенс залётный. – Блондин с породистым профилем, явно не иррийским. – Он меня лечил от бесплодия нетрадиционными методами.

Как-то раз, ещё будучи двухлетним ребёнком, я наивно спросил:

– И как, вылечил?

Мама долго смеялась, а я не понимал, что же такого смешного сказал.

Сейчас экстрасенс вызвал у меня очень неприятную ассоциацию. Я закрыл альбом.

– Ну, что я всё о себе да о себе. – Мама подала мне бульон и гренки. – Расскажи лучше о своей службе, Ламиэ.

Свершилось! Наступил этот момент торжества, о котором я мечтал со школьной скамьи. Я, герой с передовой, завоеватель, сижу развалясь и этак лениво и нарочито равнодушно повествую о своих боевых подвигах, а все слушают, разинув рты, и глядят горящими от восторга глазами. Я немедленно развалился в кресле, приняв приличествующую случаю позу, открыл рот, набрал воздуха… и ничего не сказал. О чём рассказывать? Сколько мусора я перетаскал, сколько унитазов вылизал до блеска? Какие презрительные рожи корчат при виде меня женщины? Боевые подвиги… Рассказать, как я убивал безоружных рекуан и айямцев? Или как тащил в мешке оглушённую шайхианку – не говоря уже о том, что было после…

– Ну… служба как служба, – проговорил я неловко. – Неррана крутится себе, а мы… в общем, несём службу.

День прошел скомканно. Мама выглядела разочарованной, я мучился собственной никчёмностью и болезненно реагировал на самые невинные замечания. А под вечер даже погрызся с Аману – в последний раз подобное со мной случилось больше года назад, в пике переходного возраста. Он, с состраданием глядя на мою худую фигуру, от чистого сердца предложил меня потренировать, нарастить мышечную массу. А я вздёрнул нос и буркнул довольно грубо, что мама меня и такого любит, и любить будет всегда, в отличие от него. В общем, вёл я себя неприглядно, и Аману обиделся.

Впрочем, на следующий день он отошёл. Я тоже извинился. Его правда, мышц мне не хватает. Вот только качаться бесполезно: не растёт на мне мясо, и всё тут. Будучи подростком, я из тренажёрного зала не вылезал, понимая, что девушки в первую очередь смотрят на бицепсы, но результат был лишь чуть больше, чем ноль. На самом деле я не такой уж слабак – жилистый, выносливый: кроссы на длинные дистанции бегаю не хуже других, а то, может, и лучше. Но с виду так себе задохлик. А высокий рост только подчеркивает худобу.

Аману пригласил меня с мамой поехать в горы, покататься на лыжах, но я, поразмыслив, отказался.

– Напяливать на себя каждый день куртку и шапку немногим лучше, чем надевать скафандр. Я, пожалуй, съезжу на какой-нибудь тёплый курорт, где можно ходить в одних плавках.

И я, изучив суточные таблицы, отправился на море, к Зелёному Заливу. Вроде бы на других планетах нет нужды в суточных таблицах, но Ирру – особенная: единственная обитаемая планета двойной звезды. Из-за возмущений, вносимых Ван Гиллу, продолжительность суток непостоянна. А ведь знать точное реальное время важно не только для космической навигации – любому человеку требуется успеть к омнибусу, ездящему по расписанию, прийти вовремя на работу, не опоздать на свидание. Длина каждого дня скрупулёзно вычисляется – сколько труда на это кладётся, сколько компьютерщиков всю свою жизнь занимаются исключительно этой проблемой! – и ежедневно все часы, подключённые к системе точного времени, получают сигнал о начале новых суток. Ну, а простые иррийцы – такие, как мы, – переставляют индикацию на своих часах, сообразуясь с табличными данными.

В общем, благодаря таблицам я сел на экспресс вовремя. А мама рванула в горы вместе с Аману, пообещав спустя одиннадцатидневку приехать ко мне.

Зелёный Залив – это довольно молодое море в районе экватора. На противоположном его берегу расположены действующие вулканы и гейзеры, которые изрядно подогревают воду. Залив не замерзает даже в самые холодные дни. Ближний же, курортный берег порос густым зелёным кустарником, отсюда и название. В кустарнике прорублены тропинки, ведущие к воде. Вода чистая, прозрачная и тоже немного зелёная. На мелководье снуёт мелкая рыбёшка, а если заплыть на глубину, то можно увидеть зелёных фосфоресцирующих рыбин размером с четыре-пять пальцев. Их никто не ловит: несъедобны, – вот и развелось много.

Я поселился в гостинице с видом на море и каждое утро, выходя на балкон, любовался светло-зелёными переливами волн и тёмно-зелёными кустами, шелестящими на утреннем ветру. День я проводил в праздности: ходил по ресторанам, купался, грелся в лучах Ван Катру и жарился под раскалённой сковородкой Ван Гиллу, очень быстро обеспечившей мне коричневый загар. Я почти забыл о неприятностях на Нерране, и даже сны куда-то ушли. Я наслаждался жизнью здесь и сейчас, хоть и не в полной мере.

Почему не в полной? Потому что пытался познакомиться с девушками, но, как обычно, потерпел неудачу. Как только маме удаётся постоянно знакомиться с мужиками?

Ха, на самом деле я давно знаю, как. Мама – красавица. Ну, может, и не такая, каких показывают по телевизору, но зато у неё на лице всегда очаровательная улыбка… Почти всегда. Улыбка исчезала, когда любимый сынок приносил школьный табель с ноликами и минусами, или когда соседи приходили жаловаться, что сынуля разбил стекло, затеял драку… Но если с сынком всё было более-менее в порядке, улыбка сияла, как звёздочка.

Я – полная противоположность своей матери. Я не был ни красивым, ни жизнерадостным ребёнком. И закономерно, через стадию уродливого психованного подростка превратился в нескладного хмурого юношу. А чему веселиться-то?

Вот и проводил я вечера в одиночестве. Ходил в рестораны и катался на аттракционах. Пока не приехала мама. А когда она приехала, мы стали делать это вдвоём.

В середине моего отпуска она заскучала.

– Так дело не пойдёт, – сказала она. – Мне срочно надо с кем-нибудь познакомиться, иначе я закисну.

– А с Аману – всё? – Я удивлённо поднял бровь.

– Почему всё? Вернусь – продолжим. – Она махнула рукой. – Слушай, Ламиэ. Пойди-ка ты поиграй… то есть прости, сынок – поразвлекайся сам, а я сейчас покручусь в баре и кого-нибудь подцеплю.

В этом вся моя мамочка!

Пришлось мне на эту ночь снять себе дешёвый номерок в соседней гостинице. Что делать – причуды родителей надо уважать. Иногда мне казалось, что я такой неудачник в любви исключительно по принципу компенсации: что мне удастся замутить с женщиной лишь тогда, когда мама завяжет. Но эту мысль я поспешно отметал: слишком неутешительна перспектива.

За два часа до полудня я решил, что уже прилично пойти к маме и захватить её на пляж. Я постучался к ней в номер.

– Заходи, Ламиэ, – откликнулась она.

Мама в коротком парчовом халатике пила свой утренний сок, а новый экземпляр её коллекции, всё ещё лежа в кровати, пялился на её ножки восхищёнными глазами.

– Познакомься, Лами, – весело сказала она. – Это Хацэр, он прибыл на симпозиум по высшей математике.

Гром и молния! Хацэр был бледным седым очкариком заметно старше среднего возраста. Хуже того – он был шайхом.

– В-вы экстрасенс? – спросил я, запинаясь.

– Где уж нам, – проворчал он.

И то хорошо. У меня не было ни малейшего желания встречаться с шайхианскими экстрасенсами.

Когда Хацэр отправился на заседание своего симпозиума, я вздохнул с облегчением. Обычно я помалкивал, даже когда мамочка связывалась с законченными кретинами: дело её личное, – но сейчас не мог удержаться.

– Мама, ты уверена, что это тебе надо? Он же старик!

– Старик, не старик, – расслабленно улыбнулась мамочка. – Зато шайх.

Нашла преимущество, ничего себе!

– Мама… – Я сглотнул, не зная, как бы намекнуть поделикатнее. – Мы с ними воюем. Там, на Нерране. А ты…

– Скажи-ка, с кем вы не воюете там, на Нерране? – перебила меня мама. – Неррана далеко, а Хацэр здесь. И поверь моему опыту, даже старый шайх лучше самого молодого и красивого иррийца.

– Мама, что ты говоришь! – Я аж зажмурился. – Это непатриотично!

Мамуля рассмеялась.

– Ох, Ламиэ, при чём тут патриотизм? Шайхи – лучшие любовники во Вселенной, и если ты хочешь со мной поспорить, то собери сперва такую же коллекцию. Им это от природы дано, понимаешь? Особая гармония. Как-никак, чёрные силы космоса…

Что за вопиющая несправедливость? Одним от природы, а другим – какашка с маслом. Небось, будь я шайхом, девчонки бы в очередь ко мне выстраивались. Так нет же, угораздило родиться иррийцем, вот и мучайся теперь!

Дерьмо и моча, спохватился я, о чём я думаю? Я – гражданин Ирру, самого передового и прогрессивного государства во Вселенной! И что же, я этим недоволен? Да провались они, шайхи чёрные, в слив унитаза вместе со своей гармонией!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге