Непутёвые на краю Империи

Глава 1. Фиаско, брат

Огромный дом притих, вышколенная прислуга ходила на цыпочках. В кабинете генерала Ястребова гремели грозовые раскаты.

– Что вы себе позволяете, милостивые господа! Как смеете позорить свои достойные фамилии! Стыд и срам. Когда дойдет до его величества, я буду дискредитирован на веки вечные! Если я не могу достойно воспитать сына и племянника, то как могу командовать солдатами! Вы рушите мою карьеру, позорите ваших достойных матушек, пятнаете собственную честь! Бедный мой зять, друг детства, муж любимой сестры, перед безвременной кончиной поручивший мне своего сына, смотрит сейчас с небес и плачет горькими слезами, что его наследник растет таким… таким… разгильдяем!

– Дядюшка!

– Молчать! Таким разгильдяем под стать своему кузену, а моему сыну! Оба разгильдяи и остолопы!

– Гришенька, милый, может, не все так плохо? Успокойся, доктор наказал тебе не волноваться. Может случиться апоплексический удар!

– Вот! Может случиться удар! И моя смерть будет на вашей совести, а вы останетесь старшими мужчинами в семье! Как ваши матери и сестры смогут рассчитывать на вас? В два счета промотаете состояние на всяких… финтифлюшек и пустите семьи по миру.

– Батюшка!

– Дядюшка!

– Братец, да расскажи, что случилось-то?

– Что случилось? Что случилось? – весь багровый от негодования генерал с трудом справился с желанием выразиться по-солдатски грубо.

– То и случилось, что сыновей наших я сегодня выручил из полицейского участка!

– Ах!

– Вот и ах, душенька! Эти оболтусы решили, что они вполне взрослые, и могут шляться по разным злачным заведениям в то время, как их соученики упорно изучают науки!

– Пап, ну вакации же!

– Молчать! Какие такие вакации! Вы учиться должны, а не отдыхать! Денно и нощно грызть гранит науки. Пусть другие отдыхают, а Ястребовы и Красновы должны быть в работе или учебе всегда!

– По каким это злачным местам они шляются, братец? – растерянно спросила Анна Павловна.

– А таким, сестрица моя милая! Эти великовозрастные лодыри завалились в заведение мадам Жюли «Услада сердца» и в пьяном виде устроили там потасовку из-за падшей женщины! Они оспаривали ее друг у друга! Они собирались устроить дуэль! На пистолетах! В пьяном виде! Молокососы! В семнадцать лет! – генерал рванул ворот мундира, освобождая шею, на пол посыпались оторвавшиеся пуговицы.

Супруга генерала бросила укоризненный взгляд на сына и племянника, стоявших у двери, и бросилась со стаканом воды к мужу. Он раздраженно отказался и уже почти спокойным голосом продолжил:

– Извольте внимательно меня выслушать. Пока вы, судари, изволили спать-почивать после возлияний, я съездил в университет и выяснил, что студенты Краснов и Ястребов не так часто появляются в стенах своей альма матер. В чрезвычайно раздраженном состоянии я отправился в штаб и по случайности встретился с моим давним знакомым Невельским Геннадием Ивановичем. Если бы вы, господа оболтусы, следили за состоянием дел, то знали бы, что Геннадий Иванович со своими единомышленниками недавно сделал важное открытие о том, что река Амур, которая проистекает на востоке континента, на самом краю российской империи, вполне судоходна, а не теряется в песках, как думали раньше.

Также он доказал, что Сахалин не полуостров, как ошибочно полагалось совсем недавно, а совершенно отдельный остров, отделенный от континента проливом. Геннадий Иванович со товарищи закрепились на берегах реки и подняли там российский флаг. Сейчас по приказу Его Величества ведется активное заселение плодородных земель вдоль Амура.

Невельской за свои подвиги получил звание адмирала. Сей достойный господин посоветовал мне идеальное решение возникшей проблемы.

– Николай! – раздраженный отец хлопнул ладонью по столу так, что рассыпались аккуратно сложенные бумаги. – Стой смирно, когда отец говорит! Что переминаешься, как будто вошь тебя кусает? Смиррррна!

Два потрепанных, украшенных синяками и ссадинами молодых человека у двери хором вздохнули и выпрямились.

– Так вот, я принял решение по совету Геннадия Ивановича. Оно окончательное, и я считаю его единственно верным.

Генерал уверенным шагом подошел к двери, едва не задев плечом племянника, выглянул в коридор и бросил:

– Федор Ильич, войди.

В кабинет вошел мужчина лет пятидесяти явно с военной выправкой, но в штатской, очень простой одежде. Оба молодых человека, не сговариваясь, отодвинулись от него.

– Вот Федор Ильич Авдеев, прошу любить и жаловать. Его мне рекомендовал сам Геннадий Иванович как человека бывалого, который хорошо знает тайгу. Он сопровождал адмирала в его походах, бывал на основанной им базе в заливе Счастья.

Вас, уважаемые Павел Алексеевич и Николай Григорьевич, я забрал из университета на год. За этот год вы с Федором Ильичом доберетесь до Тихого океана по сухопутному маршруту, по которому туда ездил Геннадий Иванович, то есть или через Иркутск и Читу, или через Якутск и Охотск или Аян. Это уж по ходу решу. Побываете в Николаевске, в бухте Счастья, посмотрите, что и как там. Может, еще на годик продлим ваш отпуск от университета. На время путешествия Федор Ильич – ваш отец, дядька, наставник, профессор, кто угодно, но не слуга! Может вас выпороть, если заслужите! Слышал, Федор? Ты главный!

– Дамы, я вам слова не давал, – генерал недовольно повернулся к жене и сестре, которые ринулись к нему, – они поедут туда и вернутся настоящими мужчинами. Мужчинами не в борделях становятся.

– Милый, ты, конечно, прав, как всегда. Но они же дети совсем!

– Дети, Машенька, не напиваются пьяными и не устраивают дебоши в публичных домах из-за… – генерал помялся, – из-за женщины недостойного поведения.

– Аннушка, сестрица, я думаю, если бы жив был Алеша, он первый одобрил бы это решение, – генерал мягко обратился к сестре, не сводящей глаз со своего проштрафившегося сыночка, – пойми, так надо. Ты посмотри, что они удумали! Они же друг с другом даже не разговаривают, так осерчали. Из-за падшей женщины!

Он гневно смотрел на кузенов. Сын генерала Николай, чуть старше возрастом и мощнее фигурой, и племянник Павел, хоть и не обладающий такой внушительной мускулатурой, но очень спортивный, даже не переглянулись, выслушивая решение генерала.

– Детали вашего маршрута мы обсудим с Федором Ильичом. Деньги будут у него же. Он сможет получать средства в банках по ходу движения по маршруту. Только он сможет их брать! У вас будет у каждого самая небольшая сумма на всякий непредвиденный случай. Надеюсь, таких случаев не будет. Федор Ильич, ты написал перечень того, что надо приготовить молодым людям для путешествия?

Мужчина передал генералу листок бумаги, и тот быстро пробежал его глазами:

– Умно, умно. Вот вам, господа путешественники, список того, что пригодится в дороге. На подготовку два дня. Еще от меня внесите в список толстые тетради и карандаши. Будете вести путевые дневники, потом мне предъявите, я почитаю.

Генерал повернулся к женщинам:

– Да прекратите плакать! Что вы как бабы деревенские! Еще в голос заревите «На что вы нас покидаете!». Вернутся ваши мальчики! Вернутся же, Федор Ильич?

– Так точно, – в первый раз подал голос мужчина.

– Все, идите все. Я остаюсь обсуждать детали с Федором Ильичом.

В этот день еще долго шло обсуждение в кабинете генерала, опечаленные матери в гостиной Марии Константиновны рыдали на плечах друг у друга, а сыновья заперлись в своих комнатах и никуда не выходили.

***

Сборы были недолгими. На европейской части России стояла пока теплая погода. Отягощать себя зимними припасами было неразумно, поэтому поехали почти налегке. Правда, оружие взяли сразу, а Авдеев проверил все, что брали молодые люди. У него самого, судя по обмолвке, был значительный арсенал.

Федор Ильич особыми разговорами с подопечными себя не утруждал, маленькие всплески юношеских амбиций гасил просто:

– Приказ генерала не обсуждается. Я действую в рамках приказа.

Сам Ястребов, вызвав отъезжающих в свой кабинет, сказал:

– Надеюсь на ваше благоразумие, молодые люди. Вам следует помириться, а не смотреть друг на друга, как чужие люди. Вы будет долго находиться своей маленькой компанией вместе. По опыту знаю, в таких малочисленных группах очень важна личная сплоченность и желание прийти на помощь в сложной ситуации.

Я даю вам запечатанные пакеты, в которых вы найдете инструкции на тот случай, если придется расстаться по какой-то причине с Федором Ильичом, а у вас возникнут серьезные сложности. Будет хорошо, если пакеты останутся невскрытыми до конца путешествия.

Утром выезжаете чуть свет, иначе ваши матери устроят тут наводнение из слез. Не люблю. Идите отдыхать. Все, жду вас с победой не ранее чем через год. Пишите письма. Мы тоже будем писать, направляя их по основным пунктам вашего маршрута.

Глава 2. Начало пути

Николенька Ястребов и Павлуша Краснов были неразлучны с раннего детства. Летом они жили то в имении Ястребовых, то в имении Красновых. После кончины Алексея Наумовича и отъезда дочери в Смольный институт, Анна Павловна Краснова все чаще надолго оставалась в Петербурге в доме Ястребовых, находя утешение в общении с близкими родственниками.

Николай уродился весь в отца – высоким, широким в плечах, кряжистым. Темно-русые волосы достались от маменьки, от нее же – добродушный нрав и смешливость.

Павел казался похожим больше на маменьку, таким же белокурым, тонкокостным и изящным. Девицы полагали, что своим обычно томным видом он похож на херувимчика. Тем не менее, Павлуша во многих боевых и физических искусствах не уступал более сильному брату, был быстр и меток в стрельбе.

Братья отлично дополняли друг друга во всем, а у дамского пола имели значительный успех, несмотря на юный возраст.

Все было бы хорошо, если бы не душечка Милочка из заведения мадам Жюли. Малышка одинаково ласково принимала как одного братца, так и другого. Они сами не знали, кто у нее был первым их них. Она скромно краснела и ничего не говорила, сводя беседу к разговору об отличной погоде, или к тому, что в газетах писали, как в какой-то глуши родился поросенок с двумя головами.

Молодые люди старались одновременно не бывать в заведении, справедливо опасаясь, что столкновения не избежать, но оно все равно случилось.

Николушка Ястребов появился в заведении и по реакции мадам Жюли понял, что братец здесь. Он схватил со стола рюмку водки и залпом выпил. Практически в тот же момент в гостиную впорхнул Павлуша Краснов.

И такая уж у него была довольная… рожа. Такая… масленая! И Николенька сорвался. Поскольку они оба были навеселе, а в самом начале потасовки пострадал любимый сервиз разгневанной мадам Жюли, то вызванная полиция арестовала смутьянов. По дороге в участок оба фигуранта поединка еще постарались достать друг друга кулаками, за что получили угощение по физиономиям от привычных к этому делу полицейских. И сейчас оба баламута были разукрашены синяками разной степени зрелости.

***

Забайкальский казак Федор Ильич Авдеев, сорока восьми лет от роду, холостой и бездетный, повидал на своем веку многое: и на целые месяцы уходил на охоту в тайгу, и в местечке Кяхта на ярмарке многократно бывал, и по Амуру-реке бродил, и до самого Китая доходил. Говорили, что была у него жена, да то ли пропала, то ли в родах умерла. Только вдруг с чего-то озлился казак на маньчжур, и иногда казалось, что он нарочно ищет с ними встречи. Некоторые маньчжурские купцы после встречи с ним безвозвратно терялись в тайге, хоть и ходили привычными тропами. И приклеилась к казаку кличка Федор Лютый.

Сибирь бескрайняя! Кто ж к ответу бедового казака призовет, да все подчистую выяснит!

Когда в казацкую станицу в поисках проводников пришли соратники Невельского, Федя Авдеев недолго думал. Покидал в походный мешок вещички, да отправился служить государевым людям. В походе показал себя дельным проводником, умелым таежником, верным товарищем, за что Геннадий Иванович его неоднократно поощрял.

Когда его попросили сопроводить двух городских оболтусов до залива Счастья, да показать им жизнь, думал недолго. Геннадий Иванович попросил – надо сделать. Еще и в программу путешествия, написанную генералом Ястребовым, свои предложения внес. А уж что это оболтусы и маменькины сыночки – ну, так им же и хуже. Вернутся домой – будут ученые оболтусы, а значит, почти нормальные люди.

Федор Авдеев слов на ветер не бросал, задание планировал выполнить со всей серьезностью.

Парни ему понравились. А что бузят – так кто в семнадцать лет не бузил, да синяки не носил!

Правда, не разговаривают друг с другом – это плохо. У них в станице мужики стенка на стенку дрались, дух друг из друга вышибали, а потом все вместе на лавке курили, да ржали над тем, кто кому сколько раз в глаз дал!

***

Генерал приказал времени на европейскую часть России не тратить, а проехать ее максимально быстро. Сложностей при поездке по густонаселенному региону не предвиделось, да и молодые люди с родителями ездили и в Москву, и в Казань. Никаких особых ситуаций не предвиделось.

Но приключения начались почти сразу, как только выехали в дорогу.

Ехать решили верхом, поскольку груза практически не было, а все трое отлично держались в седлах, да и быстрее так.

В дороге братья упорно игнорировали друг друга, ехали по обе стороны от Авдеева. С ним они разговаривали очень вежливо, поскольку генерал их настраивал на это, предупреждая, что у Федора Ильича большие полномочия.

Путешествие на край света обещало быть интересным, потому никто из парней не собирался ссориться с навязанным дядькой. Каждый мечтал о том, как вернется в Петербург возмужавшим и наделавшим кучу подвигов, как войдет в знакомые гостиные, как к нему ринутся восхищенные девицы и станут расспрашивать об опасностях и страшных разбойниках, как померкнут другие молодые люди на его фоне!

Странно или нет, но не успела троица выехать из города, как образ лукавой Милочки стал мельче и тускнее. О случившейся драке оба брата помнили, первым никто мириться не собирался, но грызни и столкновений они не допускали. Авдеев счел это отличным признаком, но вслух ничего не говорил. Судя по тому, что ему рассказывали про братьев, они друг друга любили. Размолвка вряд ли надолго затянется.

Ехали интересно, потому что Авдеев рассказал историю путешествий Невельского, о которых братья ничего раньше не слышали. Казак много не знал, только то, что говорили сослуживцы. Поэтому со слов моряков рассказывал о том, что под началом Геннадия Ивановича служил цесаревич Константин, который на всю жизнь сохранил привязанность к своему наставнику и веру в него, потому и поддерживал амбициозные дальневосточные начинания.

У Невельского был определенный талант. Все люди, которые его окружали, заражались его идеями и смело шли за бесстрашным исследователем.

С особой лаской Авдеев рассказывал о жене Невельского. Молоденькая выпускница Смольного института, красавица Катенька Ельчанинова не только вышла замуж за известного своими чудачествами капитана, но и проследовала за ним к месту службы, жила в простой избе, терпела лишения, как все в Амурской экспедиции, и пережила смерть ребенка. Все время службы Геннадия Ивановича на дальневосточных рубежах она была всегда рядом с ним.

Возможно, братья вспоминали о своих веселых подружках, когда слушали рассказ об отважной женщине.

Первую ночь решили провести в лесу. Дорога еще не утомила, по цивилизации не соскучились. Наоборот, братья с удовольствием были за ночевку на лоне природы.

Проехали ухоженные барские поля, небольшую деревеньку и свернули в смешанный лес, рядом с которым протекала узенькая речушка. Напоминать, что каждый ухаживает за своим конем, не пришлось. Братья любили лошадей и умели с ними обращаться. Быстро распределили обязанности: кто готовил ужин из домашних припасов, кто разводил костер и собирал дрова, кто раскладывал небольшую армейскую палатку.

Поужинали быстро. Молча сидели и дружно стучали ложками. Авдеев тоже не форсировал события, говорил только по делу. После того, как убрали импровизированный стол, предложил братьям начать писать дневники, пока еще светло.

Когда с поляны ушел Николай, никто не видел. Было уже довольно темно, когда Авдеев начал выказывать беспокойство. На громкие крики никто не откликнулся. Он походил по округе, но пропажу не нашел. В раздумьях Авдеев стоял у костра, когда из тьмы в круг ступил мальчик лет семи:

– Дяденьки, а это ваш что ли Ястреб в нашу деревню залетел?

Павел и Федор бросились к пареньку:

– О каком Ястребе говоришь? Что знаешь? Где твоя деревня?

Мальчик охотно поднял глазенки на Федора, признавая в нем старшего по возрасту:

– А что он девок больно любит? – и хихикнул.

– Ну, Колянчик, – скрипнул зубами Павел, – из города не успел выехать. Каков жеребец!

Оказалось, что совратителя деревенских красавиц застали за тем, что он уговаривал купающихся в реке девушек выйти из воды, размахивая собранными на берегу сарафанами.

Это непотребство увидел деревенский парень, возможно, тоже наблюдавший за девицами в соседних кустах. Началась потасовка. Под шумок мокрые, замерзшие девы из речки выползли и оделись, а потом, как водится, принялись визжать. Набежали мужики. Обоих драчунов отдубасили, как следует. Только деревенского отдубасили, да домой отпустили, а пришлого парня бросили в холодный погреб.

– И что все девок в реке хотят видеть? Я сколько раз из кустов смотрел, ничего хорошего там нет. Хохочут все и водой брызгают друг на друга, как дети малые! – солидно заключил посланец.

Мужчины подавили невольные улыбки.

Позже одна из речных девиц побитого бедолагу пожалела, да отправила маленького брата выяснять у пленника, как ему помочь. Он и помог за малую денежку, которую Авдеев ему тотчас же вручил. Денежка тут же исчезла за щекой. Осталось решить, что делать с арестантом: выкупить у «опчества», или вооружиться наглостью.

Если бы Федюша Авдеев сейчас был лет на двадцать моложе, де не был бы наставником, то он, во-первых, сам мог оказаться в том погребе, во-вторых, другого варианта, кроме драки за своего парня, не придумал бы. Но неожиданная роль дядьки двух оболтусов диктовала поучительный исход дела.

Правда, и парнишка, увидев, что мужчины собираются в путь, остановил их:

– Дяденьки, не надо сейчас иттить-то. На деревне все спать давно улеглись, староста тоже. Он еще до свету встает.

– Так замерзнет в вашем погребе наш Ястреб.

– Ни-и-и, не замерзнет. Староста наш Михеич нормальный мужик, не зверь какой, – совсем по-взрослому ответил мальчик, – он ему тулупчик свой бросил. Хороший у него тулупчик, теплый. Ваша птица Ястреб сам мне сказал, что вам не надо приходить. Он только хотел дать вам знать, чтобы не искали. А староста даже мужиков поругал, что пришлого барина поколотили. Он ведь и пожалиться может, а зачем нам такие страсти?

Мальчик деловито подтянул короткие штанишки и продолжил.

– Отпустит староста утром-то вашего Ястреба, да еще звиняться будет. Скажет, что мужиков поколотит. Было уже такое у нас давеча, когда городской барчук к девкам приставал, которые за ягодой в лес ходили! Ох, эти девки, за ними глаз да глаз! – парнишка развел руками, как бы удивляясь данному факту. – Если бы в реке его дочки были, он, может, сильно осерчал бы. А так – нет, к бабке уезжали Машка с Клавкой. Что Михеичу сердце-то рвать?

Никто не хочет, чтобы полиция нагрянула. Только сейчас, дяденьки, ни к кому вы не попадете. Все спят. А Михеич, как почивать наладится, так пса своего Буянку с цепи спускает. А Буянка злой! Никого не подпускает к дому! Зря время потеряете. Я и то проскользнул к погребу, пока еще Буян на цепи сидел. А сейчас – даже я не полезу туда, – мальчик деловито шмыгнул носом.

– Ну, раз даже ты не полезешь! – улыбнулся Авдеев. – Как зовут-то тебя, храбрый мужик?

– Фролкой кличут, отец тоже Фролка.

– Понятно, Фролка, сын Фролки. Уговорил, пойдем выручать утром. Как найти вашу деревню?

– А вот, дяденьки, прямо вдоль речки пойдете, а как дойдете до бабьих мостков, где белье колотят, там повыше смотрите, наша деревня будет. У старосты дом приметный, он ворота недавно ладил, так они совсем светлые. Не ошибетесь. Как рассветет, так и приходите, а я пошел, – мальчик развернулся и намеревался нырнуть в черный лес.

– Эй, малой! А ты сам почему вдоль речки не идешь?

– А я напрямки, тут близко. Идти по берегу, как стемнеет, дурных нема! Там ночью водяные девки полощутся, да мужиков к себе зазывают. Не нать нам такого, – и мальчик исчез в темноте.

Пока готовились ко сну, Павлуша не умолкая бубнил о том, что Николашка разгильдяй, неисправимый любитель баб, и нет ему прощения за хулиганство. Замолчал он только, когда Авдеев ему серьезно сказал:

– Я на днях почти такие же слова слышал.

– От кого? – парень не сразу заметил подвох в вопросе.

– Генерал один говорил, – равнодушно проговорил Федор.

Кажется, молодой человек покраснел.

***

Проснулись рано. Федор ночью еще подумал над ситуацией и заявил Павлу, что за братом тот пойдет один. Особых вариантов, как действовать, не было – предстоял разговор со старостой. Если все так, как предположил ночной гость Фролка, сын Фролки, то сложностей особых быть не должно. Если все же староста скажет, что девки ворчат, то придется откупиться деньгами.

– Ну что, деньги у тебя должны быть. Иди, выручай братца. Учти: все должно быть тихо и смирно. А Николаше полезно было в холодном погребе оказаться. Только не хулиганьте там.

– Какое уж тут хулиганство! Могу только добавить ему по роже, чтобы в истории не влезал, – буркнул Павел, поспешно собираясь.

– И это не смей. Не хватало еще драк в компании. Выпорю обоих, – серьезно проговорил Авдеев.

Павел сверкнул глазами, но промолчал.

Оставшись один, Федор принялся готовить завтрак. В голове постоянно крутились мысли о том, правильно ли он сделал, отправив Павла одного за братом. Может, надо было идти вместе? Но это был реальный шанс на примирение братьев! Он же видел, что Паша переживает за брата!

Тем временем Павел летел вдоль реки к маячившим вдали мосткам. Действительно, от них было хорошо видно деревеньку. Дом с новыми воротами был заметен сразу. Сами ворота оказались распахнуты, но собака злобным лаем отреагировала на появление чужака.

– Буян, Буянушка, хороший песик. Надеюсь, ты на цепи, – бормотал Павел, осторожно входя во двор. Во дворе его удивил даже не вид огромного черного пса. Округлившимися глазами парень смотрел на то, как его бедовый братец, раздевшийся по пояс, азартно пилит дрова на пару с пожилым мужиком. Белое тело генеральского сына было украшено синяками и ссадинами, сам он при каждом неловком движении то охал, то ахал, но увлеченно постигал крестьянскую науку.

Увидев Павла, стоящего в воротах, он махнул ему рукой, а своему напарнику весело сказал:

– Ну что, Карп Михеич, за мной пришли. Отпустишь теперь? Отработал я?

Мужик отпустил ручку пилы и прикрикнул на бесновавшегося пса:

– Цыц, Буян! Свои! Цыц, говорю!

– А проходьте, барин, проходьте! Не бойтесь Буянушку, он еще маленький, резвится только!

Павел недоверчиво посмотрел на огромного пса, продолжающего басовисто порыкивать на чужака.

Он и не заметил, как подошел Николай и приобнял его за плечи:

– Привет, братец! А где Федя?

– Привет, братец. Завтрак готовит.

Мужик, умильно глядевший на встречу братьев, спохватился:

– А как же! Завтракать, завтракать! Заслужил, работничек. И ты проходи, гость дорогой! Клавка, у тебя все готово?

– Да, батюшка. Готовы пироги-то. Садитесь, пока горячие!

Слегка изумленного Павла заставили полить холодной водицы на руки хозяину и невольному пленнику, а затем потащили к столу.

Федор Ильич уже успел сводить коней на реку, сварить кашу на костре и заправить в котелок с кипящей водой листочки земляники, когда невдалеке раздались мужские голоса. Несколько секунд Федор вслушивался в них, а потом четко понял, что говорят Николай и Павел, и они оба… хохочут! Чуть позже стало слышно, как Николай рассказывал, что ничего плохого не замышлял, а только хотел посмотреть, у кого из девушек косы длиннее.

Через несколько минут оба братца вывалились из кустов на место ночлега. Судя по тому, что они шли в обнимку и дружно смеялись, все было нормально! В руках у Николая был узелок, источающий умопомрачительные ароматы пирогов с яйцами и луком, а Павел нес крынку с молоком.

Сам Николенька, конечно, был шикарен. Новые синяки поверх незаживших старых делали его похожим на персонажа сказок о жутких чудищах.

Маленькая победа случилась. Братья опять стали братьями. А староста не то что не потребовал откупных за сором девиц стыдливых, а даже гостинцев передал, чтобы не серчали господа городские на драчливых деревенских мужиков. Да и погреб холодный – не дворец.

Глава 3. Москва

Дорога стала веселее. Федор с удовольствием наблюдал за тем, как общаются соскучившиеся братья. Николай в красках описывал свое хулиганство, и кузены от души хохотали. Если бы не их ссора, то в холодном погребе явно ночевали бы братья на пару. Во всяком случае, чудили сейчас оба.

У обоих явно просматривался исследовательский интерес к жизни, тем ее проявлениям, которые оказались незнакомыми. Они с интересом рассматривали детали быта селений, мимо которых проезжали. Было такое ощущение, что хотя они путешествовал ранее с родителями, но до обычной жизни их не допускали, и они очень много не знали, а сейчас с удовольствием впитывали, не считая это зазорным.

Им было все интересно: и как баба мужика колотила веником, а он от нее бегал и кричал: «Ить, дурная баба! Нешто мужики никогда не пьют?», и как покойника на погост несли. Федор видел, как Паша тайком сунул что-то в руку вдове с детишками, а она безостановочно кланялась и причитала, что всю жизнь теперь будет молиться за молодого барина. Потом долго сидели на лугу с седовласым дедком, который малевал пейзажи, даже с удовольствием что-то пририсовали на его эскизе. Как маленькие дети стояли на каком-то полустанке и орали «братцы, возьмите нас с собой!» глядевшим из окон пассажирам поезда Санкт-Петербург-Москва.

Апофеозом хулиганств на данном участке была шалость, придуманная парнями при подъезде к Бологому. Сначала Федор сопротивлялся задумке. Потом махнул рукой и разрешил, ему было самому интересно, получится ли у них озорство.

А оно удалось с перекосом в амурную сторону по причине юных лет и бурлящих гормонов.

***

Двери постоялого двора открылись, пропуская в помещение двух парней. Оба одеты были просто, но чисто. На коленях и на локтях красовались не очень аккуратно пришитые заплаты – а что делать? Искусство пришивания заплат тоже пришлось постичь, Федор категорически отказался шить за безобразников, правда, показал, как это делается.

Началось все благообразно. Оба истово перекрестились на образа в красном углу и поклонились грузному хозяину, стоявшему за небольшой конторкой в углу большой залы, в которой сидели и поглощали что-то аппетитно пахнущее человек десять гостей.

Оба озорника переглянулись и демонстративно шумно сглотнули.

– Здрав будь, хозяин!

– И вам здоровья, гости дорогие! Чего изволите? Комнатку на ночь или жаркое с кроликом, только что сготовилось? Скусное – спасу нет!

Здоровенный Николай смущенно потупил шальные глаза:

– Нам бы и того, и другого. Только…

– Что только, молодой человек?

– Протратились мы, хозяин. Все как есть! Все, что батюшка в дорогу дал, все на девок беспутных потратили. И сейчас идем до Москвы пешком и ищем добрых людей, которые помогут.

Поскучневший хозяин замахал руками:

– Молодые люди, я подаю только по воскресеньям божьим людям, которые у храмов сидят. В другие дни не подаю. Идите своей дорогой.

На вошедшего Федора, который сразу уселся за столик, никто не обратил внимания. Зато оба проходимца заметили бездельно сидевшую у окна дородную девицу, явно хозяйскую дочку.

– Хозяин, не христарадничаем мы. Делом отслужим. Скажи, что сделать, а мы уж с братом постараемся! А ты за работу нашу покормишь тем, что кухарочка накухарила, и спать положишь, где не жалко.

Из-за плеча брата выдвинулся Павел, бросавший короткие томные взгляды в сторону девицы. Длинные ресницы были выразительны и взывали к той, что оценит обладателя голубых глаз и блондинистых кудрей.

– Отработаете, говорите? – хозяин бросил оценивающий взгляд на широкоплечего Николая, – ну, отработайте. Потом посмотрим, чем вас накормить и куда уложить.

Девица вскочила с лавки, присоединилась к батюшке и что-то шепнула ему на ухо. Парни напряглись.

– Что ж, есть работка для вас. Идемте, покажу. А ты, Грушенька, посмотри пока здесь за порядком, да скажи Нюрке, чтобы барина обслужила, – кивнул хозяин на Авдеева.

Дотемна пришлось носить ведрами воду в огромные бочки рядом с баней, наводить порядок на заднем дворе, где кололи свиней, и чистить в конюшне, где в ряду других стояли и их кони.

Уморились, потеряли хулиганский юношеский задор и уже не смотрели в окно постоялого двора, из которого сочувственно выглядывал Федор. Из последних сил закончили заданный урок, стремясь, чтобы этот кошмар скорее прекратился. Смотреть друг на друга не хотелось. Почему возникла именно эта схема представления, уже никто и не мог вспомнить. Оба считали себя зачинщиками, каждому казалось, что брат страдает из-за него. На стадии планирования почему-то рассчитывали, что дело ограничится колкой дров, а уж этой забавой их было не испугать.

Федор издали наблюдал за своими подопечными, ждал, что они запросят пощаду и посмеются вместе с хозяином из-за розыгрыша. Но нет. Братья с честью выдержали испытание нелегким непривычным трудом. В конце концов, хозяин разрешил случайным работникам ополоснуться в бане и переночевать в сарае на сене. Ужин в сарай понесла хозяйская Грушенька.

Когда уже совсем по темну в сарай пробрался Федор, чтобы перемолвиться с подопечными, он обнаружил только Николая. На вопрос, где Павел, Николаша небрежно махнул рукой в сторону дальнего угла сарая, откуда раздавались женские попискивания, и проговорил:

– Херувимчик, что с него взять?!

– Что вы творите, негодяи! А если хозяин застанет? Что делать будете? Здесь нет папы-генерала, который за чуб оттаскает, но выручит.

Николаша философски протянул:

– Что будем делать? Тикать, наверно. Да ты не бойся, Федор Ильич. Если что случится, твое дело вещички наши и коней вывести в ближайший лесок по дороге, а мы уж сами как-нибудь выберемся.

– В гроб вгоните, ребята! Я за вас отвечаю перед генералом.

– Сами ответим, Федя. Ты не бойся, иди спать. Переодеваться и выбрасывать вонючую одежду будем уже завтра. Правда, Грушеньке запахи не очень мешают. Иди, Федор Ильич, мы тут разберемся. Все по очереди. Не обидим девушку тоскующую.

***

Федор думал, что эта ночь не закончится никогда. Утром он с тревогой смотрел на хозяина и его дочку, но никаких признаков недовольства не увидел.

После стремительного завтрака он вывел коней во двор, долго прилаживал груз, надеясь, что сорванцы его увидят, и скорым шагом поехал к ближайшему леску по ходу из городка. Но его остановили чуть раньше.

Довольные, как могут быть довольными нашкодившие парни в семнадцать лет, его подопечные встретились на выезде из города. Они весело шли по дороге и жевали еще горячие пироги – такие же, какими сегодня Федор завтракал на постоялом дворе.

– Федор Ильич, голубчик! Давай речку найдем или прудик какой. Помыться нужно, да одежку сменить, а то уж больно… амбре.

– Шалопаи! Да чтобы я хоть раз вам что-нибудь эдакое позволил! В гроб вгоните!

– Не надо никуда вгоняться! Все же хорошо и все довольны? Отдай мне моего Виконта. Мой мальчик соскучился без дурного хозяина, – Павел обнял морду своего весело гарцующего коня, отдал ему остаток пирога и вскочил в седло.

Вскоре оба озорника уже мчались по полю.

***

До Москвы доехали не торопясь за десять дней дружно и без особых приключений, если не считать приключениями бегство от сурового вида мужика. Братья не сразу его заметили, когда совершили набег на поле с подсолнухами. Семечки были почти пустыми, удовольствия не принесли, но забраться на поле и открутить головку подсолнуха братьями нужно было позарез. Суровый мужик не догнал, семечки в деревне покупать не захотелось, поскольку это слишком просто и неинтересно, зато удалось помочь милой девушке собрать разбежавшихся гусей и сорвать сладкий поцелуй за помощь.

В Москве дядька Авдеев отправил на городском почтамте свой отчет генералу и получил от него послание. Прочитав письмо, улыбнулся в усы и хмыкнул, многозначительно глянув на братьев. На вопрос: «Что же там написал батюшка и дядюшка», отвечать не стал, сказав, что не велено. Николушка и Павлуша получили письма от матушек, полные наставлений и слез по поводу расставания.

В Москве остановились у тетушки Павлуши по отцовской линии. Тетушка обожала племянника и была счастлива встретить путешественников у себя. У нее же решили оставить впоследствии коней, поскольку не планировали брать их дальше.

Ни Федор, ни братья Москву почти не знали, поэтому с удовольствием ходили осматривать многоликий город. Бродили без особого плана, просто шли в произвольном направлении. Парням была интересна жизнь простого люда, до которой родители не допускали, поэтому актерство продолжалось, и на прогулку они выходили в одежде разночинцев. Тетушка удивлялась, даже пыталась спорить и ругаться, но племянник умудрялся ее успокоить очаровательными улыбками и кроткими словами, что так надо. Антонине Наумовне оставалось только смириться. Даже картуз и косоворотка на ее прекрасном племяннике смотрелись изумительно.

Однажды во время прогулки зашли достаточно далеко в незнакомый ранее район и решили отдохнуть, а заодно поесть в трактире. В заведении было достаточно людно. Казалось, что здесь обитают не самые обеспеченные горожане. Помещение было в меру прокуренным, в меру пропахшим пережаренным мясом и чесноком, в меру грязным.

У парней не было сомнения, что родителям здесь точно бы не понравилось. Потому следовала совершенно естественная в такой ситуации реакция: незнакомо, значит, надо исследовать.

Расположились за массивным деревянным столом. Тут же подскочил половой в довольно несвежем переднике, но с салфеткой на руке. Он взмахнул грязной тряпицей над столом, стряхнул крошки на пол и подобострастно согнулся:

– Чего изволите-с?

Николай постарался придать себе максимально солидный вид и веско спросил:

– Что, голубчик, посоветуешь?

– Ежели желаете поскуснее, то извольте селяночку с осетринкой. Страсть как хороша! И расстегайчиков с налимьими печенками. А с Дону-реки балычок получили. Янтарный! Окорок провесной имеется! Его наш повар нарезает тоненько, прозрачно, аж просвечивает!

– Давай, голубчик, уважь гостей.

Половой метнулся исполнять заказ, только его и видно было. Павел развернул лежавшую на скамье чью-то газету, полистал ее, несколько раз фыркнул, наконец возмутился:

– Ну и куда это годится? Тут пишут, на Хитровом рынке инспекцию делали, чтобы определить, достаточно ли чистоплотно продавцы содержат свой товар.

– Ну-ну? – Николай отвлекся от разглядывания певчих птичек в клетках.

– Автор сообщает, что там ужас ужасный творится. Тумбы, на которых животных разделывают, никогда не моются, всюду грязь, навоз, нечистоты, смрад, гниение снятых шкур, запекшаяся кровь, стаи крыс, черви, фу. По двору сочится кровавая жидкость от сложенных гнилых шкур. Все нечистоты сливаются в городскую трубу и стекают в Москву-реку. Ножи, коими грязные мясники заканчивают бренное существование несчастной живности, никогда не моются. Туши висят на ржавых невылуженных крючьях. Получается, у того трактирщика, у которого мы с тобой, Николашка, хулиганили, вообще чистота безукоризненная.

– Безукоризненной она стала после работы бесплатных заезжих молодцов, Херувимчик. А мне тот трактир больше запомнился скучающей Грушенькой. Ну-ка, покажи, где там ужасы описывают. Люблю всякие мандражи, чтобы под одеялом хотелось спрятаться, – и Николай подхватил газету.

Селянка и расстегаи и впрямь были выше всяких похвал. Видимо, этот трактир славился этими явствами, потому что к концу обеда почти все столы в трактире были заняты сосредоточенно жующими посетителями.

Когда были готовы рассчитываться и уходить, в трактире вновь приоткрылась дверь и в помещение проскользнула худенькая девушка лет восемнадцати. Быстро обведя глазами зал, девушка направилась к столу, где сидели Авдеев и его подопечные, и присела на край лавки.

– Угостите, господа, со вчерашнего дня не ела, – ясные глазки умильно заглядывали в лица мужчин, – могу отплатить, я умелая.

Половой, пробегавший с подносом с мисками, замахнулся на нее тряпкой:

– Иди отсюда, не мешай господам кушать. Иди, давай.

Но Николай был сыт и благодушен, поэтому бросил половому:

– Дай ей расстегайчиков ваших знатных. За наш счет.

– Слушаюсь-с. Только, господа…

– Иди, любезный. Принеси, что сказано.

– Слушаюсь-с.

Девушка, подскочившая со скамейки, снова села:

– Благодарствую, господа.

Пока ждали полового с заказом, Николай строго выспрашивал у девушки, сколько ей лет, где живет. Девушка отвечала смущенно, но довольно складно, а сама все ближе придвигалась к Павлу, который сидел, свободно откинувшись на спинку. Тот фыркал, как довольный кот, и, кажется, даже поглаживал тоненькую ручку, лежащую на скамье. Авдеев не вмешивался, только внимательно слушал.

Половой вернулся не очень довольный. Он сунул девушке в руки расстегаи, завернутые в промасленную бумагу, и коротко бросил:

– Иди уже.

Девушка вскочила со скамьи, схватила аппетитно пахнущий сверток и опрометью бросилась на выход, даже не поблагодарив.

Реакция братьев была одинаковой:

– Ну что же ты так грубо, любезный.

– Надоели они, эти девки, спасу нет. А оне разные бывают, господа. Иная молодая, а уже все прошла, да на все способная. Извольте счет-с.

Пока Федор расплачивался, решали, куда теперь отправиться. Притихший Павел хлопал себя по карманам и что-то бормотал себе под нос.

– Павлушка, пойдем. Ты что, блох ловишь?

Павел как-то растерянно протянул:

– Братцы, часов нет. Точно помню, пристегивал утром и смотрел время, когда гуляли. Коля, это папины часы, которые он мне дарил, с дарственной надписью…

– Может, под стол закатились?

Возле посетителей, которые двигали скамью и шарили по карманам, снова остановился бегущий половой.

– Что-то еще угодно, господа?

– Да вот, братец, часы закатились куда-то.

Половой медленно покачал головой.

– Эх, господа. Говорил я, что этих девок нужно гнать. Шалава паскудная.

– Ты думаешь, это девушка?

– А кто ж еще? Они тут ходят и ходят. Некоторые приходят и ждут, когда добрый человек покормит, другие клиентов ищут, а есть такие, что добром чужим разживаются. Мы их гоняем, а они все ходят. Эх, Хитровка рядом, оттель тянутся. Потаскушки тамошние. Нарочно вид ангельский представляют, чтобы пожалели их.

– А конкретно эту девушку ты знаешь по имени?

– Нет, господа хорошие. Они все разные ходят, не упомнишь. Вроде как в первый раз видел.

– Но часы папины…, – Павел был безутешен.

Авдеев скомандовал:

– Все, в участок идем. Что теперь разговоры разговаривать.

– Это правильно, господа. Тут за углом по правую руку участок. Недалече. Спросите Ферапонтова, он человек совестливый. Если сможет, то поможет. Деньгой отблагодарите, так даже доволен будет.

– Спасибо, братец. Все, идемте. Паша, не разводи панику, идем в участок.

Уже выходя из трактира, тихо добавил в дверях так, чтобы слышали только братья:

– Кобели, прости Господи. Бабники малолетние.

– Ну Федор Ильич!

***

Ферапонтов оказался грузным высоким мужчиной. Он внимательно выслушал рассказ и спросил только одно:

– Была молодая, худенькая и робкая?

– Да.

Полицейский вздохнул:

– На то и берут нашего брата, на жалость. А то, что ваш половой сказал, что это Хитровка, так он прав. Оттуда такая схема, на мужчин рассчитанная. Что, сильно ценные часы были? Золотые?

– Нет, серебряные. Но их мне отец подарил, они с дарственной надписью. Отца больше нет, это память. Я не обижу, Петр Петрович, отдарю за помощь.

– Память. Хмм. Отца помнить – это правильно. Ну, что ж, – Ферапонтов встал и оправил мундир, – Прокопьев, я на Хитровку ушел. Остаешься за старшего, смотри мне тут.

Хитровка при дневном освещении особо страшной не выглядела. Еще не тянулись к ночлежкам толпы людей, несших свой пятачок за право занять кусочек нар, уже разошлись по разным углам стоявшие на местной «бирже» безработные, еще не вышли на ночную работу ловкие ночные тати, и не вернулись к месту ночевки профессиональные преступники, которых плодила эта страшная площадь. Вполне можно было из-за незнания зайти на территорию и даже не понять, где находишься. Но это только до темноты, когда начинается самая хитровская жизнь.

Страшная, удушающая реальность. Человек любого сословия мог пополнить ряды хитровских жителей. Здесь бок о бок существовали и спившиеся и потерявшие все дворяне, и мещане, и священники, и неудачливые юристы. Для некоторых прожигателей жизни такой образ жизни был комфортен абсолютной свободой, здесь они могли делать все, что желала их пресыщенная другими развлечениями душа. Несчастные родственники таких личностей время от времени их разыскивали, отмывали, но те через некоторое время возвращались к любимому образу жизни. Хитровка отравляла собой и не отпускала.

И было на этой территории все, что требовалось для существования в небольшом городке: цирюльни, трактиры, лавки, харчевни. И тут же под открытым небом торговли всем, что только можно предположить: спичками, салом, спиртным, табаком, ведрами, продуктами, подложными паспортами, тряпьем, ворованными и перешитыми вещами. Если украденная одежда попадала на Хитровку, можно было с ней попрощаться. В многочисленных закутках и подпольных заведениях их перешивали многочисленные «мастера» и вещь начинала свою новую жизнь.

Братья и Авдеев шли за Ферапонтовым по каким-то длинным темным переходам. Если бы не последние лучики заходящего солнца, которые проникали в маленькие грязные оконца где-то высоко под потолком, вообще ничего не было бы видно. И то Ферапонтову приходилось ежеминутно предупреждать:

– Здесь ступенька прогнила, здесь дырка в полу, осторожно. Опять какую-то гадость разбросали, ироды. Осторожнее господа, тут пригнуться нужно, не ушибите головы.

Никто не попался навстречу. Только слышны были шорохи со всех сторон, как будто кто-то осторожно крался.

Было страшно, и оба брата незаметно нащупывали в карманах оружие, опасаясь, что его придется применить. Наконец, остановились возле какой-то перекошенной двери со следами взломов и ударов. Ферапонтов резко ударил кулаком, а потом зычно проорал:

– Зинка, отворяй, едрена вошь. Живо. Не то дверь выломаю!

Женщина, которая вышла навстречу, казалась непомерной рыхлой, жеманной и слишком нарядно разодетой для этого района:

– О-о-о! Петр Петрович! Какими судьбами! Давненько не виделись, – женщина притворно-радостно взмахнула руками.

– Закрой рот, Зинаида, если не хочешь видеться чаще в участке.

– А что так, Петр Петрович? Случилось что? Зачем я могу пригодиться в участке? – женщина кокетливо повела плечами. – Может, я могу пригодиться этим красавчикам, которых вы привели?

– Зинаида, еще раз предупреждаю: отвечать только на мои вопросы. Прекращай эти свои глупости, – Ферапонтов отодвинул женщину с дороги и кивнул остальным мужчинам идти за ним.

– Ой, а что так? Это обыск, Петр Петрович? Так у меня все в порядке. Я законопослушная гражданка, – Зинаида разговаривала с Ферапонтовым, а заодно жеманно подмигивала всем мужчинам попеременно.

– Зинка, хватит. Заарестую я тебя. Язык у тебя во рту не помещается, балаболит не к месту. Все, пошли, – и городовой первым шагнул в помещение.

Прошли по узкому коридору, заставленному каким-то барахлом, спотыкаясь и отпихивая то, что попадалось под ноги. Зинаида шла позади и что-то взволнованно шипела. Авдеев, шедший последним из мужчин, слышал тихое: ирод, аспид зловредный.

Ферапонтов, не оборачиваясь, рыкнул:

– Зинаида, я слышу все.

Женщина замолчала.

В довольно большой комнате, в которой не было двери, обнаружилось несколько девушек. Они чинно сидели по лавкам, спрятав глаза, и качали на руках детишек разного возраста. Еще несколько совсем маленьких детей лежали на лавке и сидели на полу. В глаза бросилось, что дети были завернуты в ужасающе грязные лохмотья и казались слишком тихими и спокойными. Они безучастно смотрели перед собой, даже не отреагировав на вошедших. Запах грязи, немытого тела и нечистот стоял невероятный.

– Это все девушки, которых я приютила по доброте душевной, Петр Петрович. На улице с детишками подобрала и теперь вожусь с ними, кормлю да пою. Они все хвалят меня и благодарят за кров и заботу. Так, девушки?

Мегера в пышном платье выдвинулась чуть вперед. Девушки, как будто их кто-то дернул за веревочку, принялись благодарить Зинаиду Прохоровну за материнскую заботу.

Ферапонтов брезгливо поморщился:

– Кончай концерт, Зинка. Я не вмешиваюсь в твои дела, пока все спокойно и никто не жалуется. А вот сейчас мне пожаловались, и я недоволен. Кто у тебя сегодня промышлял в трактире у Кузьмича, да часы у господ увел?

– Ах, часы нужны! Вы за ними пришли. Такие серебряные часики, да с надписью?

– Да, – не выдержал обещания молчать Павел.

– Да-да! Зачем мне часы чужие? Девочка ошиблась, зачем-то принесла их мне.

Зинаида суетливо ринулась в соседнюю комнату и принесла часы. Павел выхватил их из рук, открыл, посмотрел на циферблат и вздохнул с облегчением.

Городовой взял женщину за подбородок и погрозил толстым волосатым пальцем:

– Зинка, доиграешься! Через недельку приду проверить, как с детишками управляешься. Корми их хоть, дурища. Они тебе деньги приносят, а ты их голодом моришь, да травки разные божьим созданиям подсовываешь. Шмотки краденные опять напялила, тетеха ты нескладная. Ух, убил бы скудоумку.

Потом обратился к мужчинам:

– Идемте, господа. Я позже здесь разберусь.

Медленно, переглядываясь и не понимая, как вести себя, авдеевцы потянулись к выходу. Уже на улице они окружили городового:

– Да как же так, Петр Петрович. Там же дети. Это же чужие дети, возможно краденые, и они больные. Не могут себя так вести нормальные дети. Надо Зинку арестовать, а детей отдать в приют.

Ферапонтов вздохнул:

– Это Хитровка, господа. Тут свои законы, и мы только может следить, чтобы Хитровка не выплеснулась на улицы Москвы. Статус кво, как сказал один умный законник. Мы их стараемся не трогать, пока ситуация контролируемая.

А дети. Я знаю, что дети чужие. Сколько тут таких! И не сосчитаешь. Бабы пропащие рожают и сами продают своих детей за шкалик вот таким теткам. Такая Зинка отдает детей в аренду нищим, чтобы они жалость вызывали своим видом. Это называется иностранным словом бизнес. Гадость, одним словом.

Так что, господа, часики даренные вызволили, это хорошо. А остальное уж не ваше дело, вы это поймите и не пытайтесь возражать. Не вы первые, не вы последние.

Пойдемте быстрее. В темноте даже я на Хитровом не все могу сделать. Пойдемте-пойдемте.

Пока быстрым шагом покидали территорию Хитровки, видели, как разительно поменялись декорации. Потянулись длинные шеренги грязных, оборванных людей с поденной работы, которые нашли эту работу еще утром на своеобразной «Бирже труда». Отработав день, усталые люди тянулись в трактиры, чтобы пропить-проесть полученную копеечку, а потом завалиться в ночлежке на нарах или под ними – на что хватит денег. Страшно и безысходно.

А навстречу трудягам из недр Хитровки выходили темные неясные тени – это шли на свою работу те, кто предпочитает работать под покровом ночи – воры и убийцы.

Расставшись с Ферапонтовым и отблагодарив того за труды, молча отправились домой. Московских впечатлений хватило. Решили, что пора выезжать. Гостеприимная тетушка сопротивлялась, как могла, но была побеждена.

***

Инструкция, данная генералом Авдееву, предписывала знакомство с Нижегородской ярмаркой. Потому билеты взяли до Нижнего.

Парни, которые совсем недавно ставили спектакль, в ходе которого им пришлось чистить место бойни скота и хозяйские конюшни, настаивали на билетах в вагоне первого класса, но сдержанный Федор пригрозил третьим классом. Братья переглянулись и согласились на второй.

Ранним утром пассажиры пробыли на вокзал и направились к вагону желтого цвета, в котором всегда были места второго класса. В вагоне попрыгали на мягких диванах, обтянутым серым сукном, полюбовались бронзовыми ручками и крючками. В целом, остались вполне довольны и отделкой под дуб, и стенами, отделанными ланкрустом, и изящными светильниками.

Соседи оказались довольно чопорными и скучными. Парни мигом поняли, что супруги строгих инженеров и юристов, едущих по делам, их не очень вдохновляют, и принялись рассматривать пейзажи за окном, а после настоятельного напоминания Авдеева немного пописали в дневниках для предъявления генералу.

По дороге до Владимира выходили на станциях, чтобы перекусить в буфете или в ресторане, и в целом быстро устали от скучной, однообразной поездки. Прогуливались по перрону и заглядывали в окна вагона третьего класса зеленого цвета, в котором явно кипела жизнь. Народу там было гораздо больше, чем во втором классе, и контингент там состоял из мастеровых и разночинцев. Кажется, братья пожалели, что не согласились на поездку в более интересном вагоне.

Николаша, правда, попытался завести разговор с какой-то разбитной бабенкой, торгующей семечками на перроне, но у той оказался рядом ухажер, который очень убедительно возвышался над своей любезной. На выразительный взгляд молодого барина девица ответила благосклонно, но в планах Авдеева значилось довезти своих подопечных без потерь. Поэтому он твердо увел расшалившегося Николая к афишной тумбе, на которой висел свежий номер «Ведомостей» и, кажется, что-то ему тихо выговорил.

Судьба была милостива к молодым повесам. На одной из станций в вагон в сопровождении тучного господина вошла дама – небольшого роста черноглазая брюнетка. И сразу стало как-то веселее, в воздухе носились любовные флюиды, а Авдеев тяжело вздохнул, предчувствуя осложнения. Господину было очень жарко, он постоянно вытирал распаренное лицо большим платком и просил даму помахать на него веером. Дама покорно махала, бросая трогательные взгляды из-под шляпки. Ее грудь при каждом взмахе и каждом вдохе соблазнительно вздымалась, привлекая нескромные взгляды. Где-то рядом носились амурчики со своими луками и стрелами.

К счастью для шалопаев, господин вскоре уснул, и дама с явным облегчением откинулась на спинку дивана. Через некоторое время из рук дамы выпал и приземлился на пол кружевной платочек. Истинные джентльмены ринулись поднимать, отдавливая друг другу ноги в элегантных штиблетах. Авдеев обреченно вздохнул.

Что характерно для вагонов второго класса, он был полон только на треть. Потому никто не мешал найти рядом три местечка. Ведь никто же не станет отрицать, что мешать спящему грузному господину не стоит?

Оказалось, что Ниночка едет с мужем на ту же Нижегородскую ярмарку. Дата и место встречи были назначены.

***

Ох уж эти поезда в девятнадцатом веке! Легко было остаться на перроне, если не уследишь за сигналом колокола. Перед отправлением поезда служащий трижды ударял в колокол, затем следовал свисток поезда. А уж если поезд трогался, то выскочить из него или на ходу запрыгнуть было уже нельзя.

Хорошо хоть появились вагоны-рестораны, но удобных спальных мест так и не было. Поэтому пассажиры покупали билеты с возможностью выйти на любой станции, отдохнуть в гостинице, а потом по тому же билету продолжить путь в другом поезде по нужному направлению. Именно поэтому вагоны были заполнены не полностью. Никто никогда не знал, сколько будет пассажиров конкретно в этом поезде и на этой станции! Правда, иногда случалось, что отдохнувший пассажир был готов ехать дальше, но в прибывшем поезде в нужном классе не оказывались свободные места. Тогда пассажиру приходилось возвращаться в гостиницу и ждать следующего поезда.

У братьев и их дядьки была запланирована остановка во Владимире, а Ниночка с мужем, севшие позже, ехали дальше. Незаметное для окружающих движение ресничек, соблазнительно прикусанная пухлая губка, искрящийся взгляд – кому надо, тот поймет! И только от очаровательной обладательницы белозубой улыбки зависело, кто из милых братьев получит сладкий подарок в Нижнем.

Но не успел поезд тронуться, как образ милой Ниночки тотчас же рассеялся, ведь предстояла прогулка по чудесному городу. Несколько часов провели, гуляя по холмистым улочкам, заходя в величественные храмы и отдыхая в тенистых парках. После с удовольствием растянулись на чистых простынях в гостинице и от души выспались.

Глава 4. Нижегородская ярмарка

Нижний Новгород встретил прекрасной погодой. Разместившись в гостинице, братья сначала наведались к другу генерала Ястребова, передали ему пакет и получили приглашение на бал к купцу Мустафину. На бал идти не хотелось, братьям понравилась жизнь «по-простому», но генеральский друг настаивал, говоря, что собирается иногда очень интересная компания, а сам Мустафин очень влиятельный человек. К тому же, большой оригинал, и дочка у него огонечек. Пришлось пообещать приехать.

Территория ярмарки поражала, оглушала и приводила в восторг. Шум, гам, толчея захватывали человека в свои объятья и вели по бескрайним рядам. Чего тут только не было! Ярмарка, которую современники называли «карман России» за могучий круговорот денег и товаров, торговала всем: сельскохозяйственными орудиями, валенками, чаем, драгоценными камнями, сахаром, кашемиром, вином, конями, коврами, лекарствами, лесом, рудой! Здесь крутились огромные деньги, сопоставимые с бюджетом всей России.

Индийские драгоценности, китайские ткани, дамасские пистолеты и кинжалы, персидские седла и попоны, орехи, мед, икра, шелк, мука – товар на любой вкус можно было видеть в приземистых каменных лавках. Покупатели текли сплошным потоком мимо открытых настежь лавок и огромных прилавков, на которых лежали неисчислимые богатства. Иногда драгоценные товары лежали прямо под ногами продавца, увлеченно о чем-то толкующего. Зеваки рассматривали расписной фарфор, заглядывали в сверкающие зеркала с изумительными окладами, приценивались к мехам, посуде, мебели, кастрюлям, коням или изделиям из кости.

В своих рядах степенные купцы и промышленники вели неспешный торг металлом, лесом, зерном, рыбой, мясом в промышленных объемах. Здесь набивался «карман России».

Даже днем горели лампы, освещавшие самые укромные места, чтобы все можно было увидеть и купить. А продавцы торговали всяк сообразно своему темпераменту.

Бухарцы, персияне, хивинцы весь процесс организовывали на разостланном большом ковре. Сам торговец обычно сидел, скрестив на нем ноги, на нем же демонстрировал свои товары, на нем же вкушал и угощал своих собратьев, компаньонов и клиентов.

Русские купцы обычно были угодливы и старались предугадать каждое желание проходящих мимо посетителей ярмарки. Человек еще ничего не понял, а продавец уже точно знал, что ему нужно и подсовывал подходящий товар, ловко, как фокусник, вытаскивая его из неведомых глубин.

И всюду нищие, калеки, уроды – это постоянные обитатели любого события, на котором собиралось много народа. Они, так же как и проститутки, знали, что покупатель расслабится в этой атмосфере изобилия и денег и обязательно пожалеет убогого или немного согрешит.

Потолкались втроем по торговым рядам, потом парням, которые только по возрасту и назывались парнями, захотелось развлечений. Пошли на «веселую Самокатную», как ее называли в народе. Целая улица была заставлена каруселями, или самокатами, по-простонародному. Покатались от души, до состояния головокружения, еще и спектакль по обыкновению представили: два лощенных красавца придерживали визжащих от ужаса и восторга девиц, у которых «охолонуло сердце от этих ужастей и закружилась голова».

Джентльменское поддерживание под ручку сопровождалось тайным поглаживанием и щекотанием, от чего барышни приходили в полный восторг. Авдеев только диву давался, надеясь, что не попадется какой-нибудь бдительный кавалер, ревностно опекающий свою красаву любезную. Но нет, обошлось перемигиванием и громким писком.

Потом пообедали в снедальном шатре щами и расстегаями и отправились развлекаться дальше. Посмотрели спектакль в кукольном балагане Петрушки и подивились на фокусников и танцовщиков. Хотели еще посмотреть представление с медведями, но нужно было уже ехать собираться на бал. Очень не хотелось уходить, но обещание присутствовать было дано.

Никаких особых заданий генерал не ставил по Нижегородской ярмарке, просто надлежало посмотреть на это событие, поэтому взяли коляску и, очень довольные, отправились в гостиницу мыться, переодеваться, готовиться.

***

На бал братья поехали вдвоем. Авдеев категорически отказался сопровождать, сказав, что за целый день устал ожидать реакции от какого-нибудь ревнивца, да и университетов не кончал, танцулькам не учен и ему там быть не по чину. Добавил, что надеется на благоразумие подопечных, которые на каруселях получили массу удовольствия от общения с девицами, и на сегодня им должно хватить.

Честно говоря, Авдеев тут же пожалел, что не поехал, едва братья отъехали от гостиницы:

– Ах, Федюшка, не помнишь что ли себя в семнадцать лет? Разве щупаньем девок можно удовольствоваться в этом возрасте? Они же сейчас в самый раж вошли! Ну, Федька, огребешь ты от генерала, огребешь, если что. И никакой адмирал Невельской не поможет.

Но мрачные предчувствия дядьки и наставника не оправдались. Все прошло очень благопристойно.

Бал у купца Мустафина был, несомненно, значительным событием. Об этом говорило большое количество собственных выездов, ожидавших своих хозяев.

Все приглашенные уже собрались, и запоздавшие питерские гости появились триумфально и замечены были всеми.

Бывший однополчанин генерала Ястребова, к которому у братьев было послание от генерала, отправился представлять молодых людей собравшимся. Кто может в такой ситуации запомнить имена всех, кто ему представлен? Вот и Павел с Николаем не всех запомнили, но Айнур Мустафина…

Айнур Мустафина была прекрасна, эмансипирована, своевольна и непосредственна. Папенька дозволял ей многое, и вхожие в дом люди знали об этом.

Она вскинула блестящие черные глазки на новых знакомцев, решительно тряхнула головкой и потащила братьев в уголок гостиной разговаривать. По дороге она досадливо отмахнулась от худощавой дамы в национальном платье, которая попыталась к ним присоединиться. Усадив своих гостей на полукреслица, сама разложила юбки фиалкового цвета платья на диванчике и требовательно произнесла:

– Рассказывайте. Фердинанд Иванович сказал, что вы едете на Амур. Рассказывайте.

Братья даже немного растерялись:

– Что рассказывать, блистательная Айнур Раисовна?

Девушка досадливо поморщилась:

– Паша, Коля, я Айнур. А Айнур Раисовна я для вот этих, – она небрежно кивнула головой в сторону гостей, – рассказывайте, что знаете про Амур, и почему едете.

Наверно, надо было лучше подготовиться к поездке, потому что они на двоих смогли рассказать очень немного, только то, что успели узнать от Авдеева. Но девушка слушала про глухую тайгу, тунгусов, маньчжуров, огромную реку и медведей на каждом шагу с напряженным вниманием, чуть приоткрыв алые губки:

– Феноменально! Папеньке обязательно надо этим заняться. Я ему скажу, чтобы вложился, пока не поздно. Амур судоходный, говорите? Пароход нужно покупать. Товаров простых, для простой жизни. Посуда всякая, ткани дешевые, крупа, соль. Раз народ туда едет жить, такой товар понадобится. Это я знаю, понимаю. Что оттуда можно везти, кроме манчжурских и китайских товаров? Наверно, рыбу? Рыба – это хорошо. Соли надо много. Что еще есть?

– Наверно, меха, – робко проговорил Павел, несколько обескураженный напором энергичной красивой девушки. Обычно его знакомые красивые девушки энергию направляли не в вопросы коммерции.

– Феноменально! Меха! А какие?

Братья переглянулись и оба развели руками.

– Не знаете. Это плохо, это очень плохо. Меха разные бывают, и сбыт разный, и стоимость. Все надо знать досконально. И тогда все будет фе-но-ме-наль-но!

Девушка снова застыла в раздумьях, потом задумчиво продолжила.

– Буду серьезно говорить с папенькой. А вы будете нашими представителями на Амуре. Это я устрою, – потом спохватилась, – или у вас свой интерес коммерческий там имеется?

– Эээ, нет, нет интереса, – промямлили братья, переглядываясь и испытывая за что-то жгучий стыд.

– Ну, раз нет, значит, пожалуйте к нам завтра ввечеру. Я прикажу что-то наше национальное приготовить к ужину. Вкусно, я люблю! Вы хотите татарские блюда попробовать? Мы часто такое едим, когда по-простому, без разных манер. Думаю, я с папенькой к тому времени успею поговорить. Он согласится. Это будет феноменально!

Внезапно девушка вскочила и побежала в сторону бальной залы, весело крича:

– А пойдемте танцевать, господа!

Больше ни разу за весь вечер серьезных разговоров не было. Легкомысленная барышня Айнур веселилась, порхала по всему залу, фиалковое платье мелькало то там, то здесь. В ее бальной книжечке для братьев было оставлено только по одному танцу.

Авдеев, который с тревогой ожидал своих подопечных, сразу понял, что все же что-то произошло, когда Павел не сразу понял обращенный к нему вопрос. Взгляд молодого человека был туманным и мечтательным.

Николай чуть приобнял Федора Ильича за плечи:

– Не переживай, дядька Ильич. Это же Херувимчик! У него всегда что-то случается!

Павел как лег на кровать, забросив руки под голову и глядя в потолок, так и уснул. И снились ему неведомые дали, море рыбы, связки мехов и мохнатые медведи, выглядывающие из-за кустов с рычанием: «Феноменально!». А когда сон уже стал глубоким и непробудным, снились фиалковое платье и черные глазки из-под длинных ресниц.

***

Национальная кухня на ужине у купца Мустафина братьям понравилась: и ароматный бэлиш с тремя видами мяса, и нежные кыстыбый с начинкой из пшенной каши, и губадия с рисом, изюмом и красным творогом корт, и сладкий чак-чак к чаю со сливками.

После представления хозяину дома, которого на вчерашнем балу не было, перед приемом пищи вымыли руки в розовой воде и вытерли вышитым полотенцем. Проходя ритуал, братья чувствовали на себе острый взгляд купца – цепкий, не пропускающий никаких промашек. Потому парни чувствовали себя немного скованно.

Потом хозяин произнес молитву «Бисмилла арра хман аррахим», во время которой братья сидели, скромно сложив руки, затем приступили к трапезе.

Хозяин дома собственноручно принял из рук прислужницы большое блюдо с традиционным пирогом бэлиш, поставил его перед собой и острым ножом срезал верхнюю крышку пирога, символизирующую верх степной кибитки. Из-под приподнятой крышкой пыхнуло жарким ароматом, заставляя сглотнуть слюнку в ожидании своей тарелки с огромным куском снеди. Этот кусок заваливался набок, из него высыпалась благоухающая начинка из большого количества мяса, картофеля и лука, обильно сочащаяся крепким бульоном.

Не успели братья справиться с одним куском вкуснейшей выпечки, как на тарелке оказался второй, и не было сил отказаться от ароматного печева!

А следом шли еще высокая многослойная губадия, чарующая сладким, медовым вкусом и запахом, и лепешки кыстыбый с начинкой из пшенной каши, сваренной специальным образом. Лепешки сочились маслом, брать их полагалось руками, поэтому приходилось поминутно вытирать пальцы. Каша выпадала из свернутой лепешки на тарелку, хотелось по-детски подбирать эти вкусные кусочки и отправлять их в рот.

Да, собственно все так и ели за столом – просто, без особых манер. Сам хозяин, сидя во главе стола в темно-синей шелковой рубахе-тунике и длинной вышитой безрукавке, ел только руками, аппетитно причмокивал, иногда облизывал масляные пальцы и коротко отдавал по-татарски распоряжения прислуге. Никто не признал бы сейчас в этом невысоком деде в тюбетейке одну из акул торговли. Через его руки проходили товары на сотни тысяч золотых, на него работали тысячи людей, но сейчас он был хлебосольным хозяином, встречающим гостей.

И Айнур казалась неузнаваемой в простом домашнем платье. Она, правда, не носила национальный костюм, но волосы сейчас не были закручены в сложную прическу, а лежали двумя косами на спине, а головку венчала маленькая красная расшитая тюбетейка. Это единственный элемент татарского одеяния, который на ней был.

Так же, как и отец, она усердно угощала гостей, придвигая к ним поближе пиалы с айраном, расставленные по всему столу блюда с конской колбасой казылык, говяжьей вырезкой каклаган, запеченной стерлядью.

Девушка сидела между гостями. И Павел, то млел от загадочного выражения миндалевидных глазок, обращенных к нему, то любовался маленьким ушком с покачивающейся крупной сережкой, когда она поворачивалась к Николаю.

А круглые упругие щечки с одной маленькой ямочкой, возникающей, когда хозяйка улыбалась! А стремительные бровки, которые активно участвовали в мыслительном процессе и то вздымались от недоумения, то опускались и успокаивались. А губки, аккуратно открывающиеся, чтобы захватить кусочек пирога и дать работу белоснежным зубкам!

Стоп, разве губки нужны только для того, чтобы захватывать край пиалы с чаем? А если прикусить своими губами эту пухленькие сладкие губки и… ах, становилось все жарче и жарче! И это не только из-за атмосферы богатого татарского дома, в котором любят вкусно поесть и умеют встретить гостей.

Казалось, что хозяева задались целью откормить гостей до отвала. И только Николай с Павлом решили уже взмолиться, что больше не могут, как хозяин резко отставил пиалу с чаем и произнес молитву. Стало понятно, что ужин завершен.

***

Серьезный разговор начался в кабинете хозяина. Пока до него дошли, Павлу удалось стряхнуть с себя любовный морок.

– Ну что, гости дорогие. Моей дочке пришло в голову, что благосостояние семьи Мустафиных рухнет, если мы не поучаствуем в движении государства российского на восток. Х-м-м. Амур, говорите? Ну, посмотрим. Где тут карта была, Айнурка?

– Вот, папенька.

– Вот самая последняя карта, которая у меня есть. Амур… Амур… Непонятно, где ваш Амур начинается и где заканчивается. Можно ли по нему пароходам ходить.

– Раис Амирович…

– Называйте меня, сынки, Раис абый.

– Раис абый, это совсем старая карта. Были еще исследования адмирала Невельского. Он доподлинно уверился, что Амур вполне судоходен. Не зря же туда людей сейчас переселяют.

– То, что переселяют, я знаю, слышал, что его величество распорядился народ туда гнать. Живы хоть те люди, которые туда ушли, или лежат где-то в болотах топких и лесах черных?

– Папенька, – не дала ответить братьям Айнур, – ты ли не знаешь, как важно быть в каждом деле первым? Не ты ли сам нехожеными тропами ходил, когда никто не верил в успех на Урале? Здесь тоже новое. Я слышала о господине Невельском. Рассказывали, что он самолично с моряками своими исследовал все, даже супругу свою возил на Амур, жили они там несколько лет.

– Ну, да. Слышал-слышал. А ты слышала, что ребенок у них там погиб?

– Слышала, папенька. Так сколько времени прошло уже! Обустроились уже, поставки наладили. Живут люди. А почему не мы там торгуем на благо российского отечества? Там люди расселяются вдоль Амура, им нужны товары. Мука нужна, соль, крупа. Эх, папенька, была бы я мужчиной, я бы сей же час отправилась с молодыми людьми на восток, новые рынки открывать! Купцы Мустафины – поставщики на российский Амур! Это же феноменально! Царь-батюшка оценить должен старания наши.

– Эк, сказанула, – аж крякнул купец, – на восток ей понадобилось. Сиди дома, да жениха хорошего жди, внук мне нужен. Амурская поставщица нашлась!

– Папенька!

– Помолчи, я думаю.

Толстый палец купца ткнулся в точку, обозначавшую Нижний Новгород на карте, а потом медленно пополз на восток через Казань, Самару, потом сдвинулся на Екатеринбург, Омск, Томск. На точке, отображающей Иркутск, палец остановился.

– Не пойму пока как. И людей угроблю, и товары. Прибытка ноль будет.

– Папенька, а еще товары оттуда! Рыба амурская! Ни у кого нет, а Мустафины соленую привезут. Меха богатые!

– Привезут – не привезут. Дочка, втягиваешь ты меня в аферу жуткую.

– Папенька, так его величество не зря же под свою руку все берет. Никакая это не афера. Ты посмотри – земель здесь сколько! Это же феноменально!

– Земель, может и много, да есть ли люди? А дорог, думаю, совсем нет. Эх, велика Рассея, да дорог в ней и здесь-то нет, а там – тем более!

– Так разве это геройство – по готовым дорогам ходить, да торговать, а новые места исследовать, да находить их – вот где геройство!

– Тебе бы геройствовать только. Не девка ты у меня, а мужик в юбке. Все бы тебе всякие штучки придумывать.

Николай и Павел сидели на диване, молчали и думали о том, какие они оба балбеса неумные. Вопросов к ним у семейства не было. Оставалось слушать, как купцы Мустафины между собой толкуют. Наконец, и до них дошло время.

Услышав от дочери о китайских товарах, Мустафин вдруг застыл, потом резко хлопнул ладонью по карте:

– Господа, вы сколько дней еще будете в Нижнем?

– Вообще не хотели задерживаться. Ярмарку посмотрели, да ехать пора. Не хотелось в осеннюю распутицу попасть. Наш сопровождающий – бывалый человек, он рассказывал, что месяцами можно ждать, когда дорога установится.

– Вот, дочь. Бывает еще и распутица осенняя, а там и весенняя. Ну, да ладно. Все равно мне интересно стало. Был бы помоложе – рванул бы с вами. Вы езжайте. Очень правильное дело выбрали, и мы с вами договорчик-то составим. Поработаем вместе. Моими глазами поедете, раз ваш батюшка никакого коммерческого интереса вам не учинил. Нечего вхолостую ездить, ноги стаптывать, дело надо делать, капитал зарабатывать, пока молодые да хваткие. И тогда все у вас будет, как дочка моя говорит, феноменально.

***

Ниночка дождалась в условленный день и в условленное время только Николая. Павел просил передать обольстительнице, что он занемог. Он и вправду занемог. Очаровательная татарочка Айнур не выходила у него из головы.

Скорее всего, коварная деловая девушка поняла, какое впечатление она произвела на заезжего блондина, но вида не подавала. Она с увлечением составляла список того, на что надо обратить внимание во время поездки, расписывала, что именно может интересовать Мустафиных. Павел не сводил глаз с пухленьких губок, изрекающих странные для девушки речи о выгоде и доходе, с темных глазок, которые, казалось, видели неведомых и страшных гольдов и гиляков, и с румяных щечек, которые были так рядом, но выглядели недоступными, а оттого еще более желанными. Никогда еще ему не приходилось видеть таких удивительных девушек. И ни одна девушка ему не казалась такой недоступной.

В условленный с Ниночкой день Николай сочувственно погладил кузена по блондинистым кудрям, изрек что-то типа «проходит все, пройдет и это», по лучил затрещину от брата и наставление о благоразумии от Авдеева и отбыл на свидание.

Вернулся поздно, в расхристанном виде, запыхавшийся от быстрого бега и довольный сверх меры! Встревоженного Федора он успокаивающе похлопал по плечу, а с братом закрылся в комнате, откуда вскоре послышался взрыв хохота. Есть что-то очень смешное для молодых людей в том, что нужно бежать от разъяренного мужа, не вовремя вернувшегося из деловой поездки. Только надо успеть убежать.

***

Генералу написали и отправили письма с описанием предложения купца Мустафина и засобирались в дорогу.

Павел выглядел подавленным: не успел встретить такую удивительную девушку, и уже пора расставаться. Айнур была совсем не похожа ни на одну его знакомую. Она поражала своими взглядами на жизнь и заставляла думать о будущем. Пожалуй, только с ней он впервые понял, что когда-то надо стать настоящим мужчиной и забыть о детских проделках. Ни увещевания матери и покойного отца, ни громовые раскаты дядюшки Григория Павловича не доносили до него то, что он вдруг начал понимать, пообщавшись с девушкой.

Почему? Девушка, которой по всем законам общества полагалось думать о нарядах и прочих глупостях, так масштабно мыслит и задает вопросы, который в голову не приходят ему – не самому глупому (ну да, университет не так часто посещается, но это не в счет) представителю мужского рода. Все знают, что именно мужчины двигают прогресс, ставят цели, преобразуют мир и создают богатства. А тут совсем юная девица – и такие взгляды на жизнь.

Брат Николай ничем не мог помочь мятущейся душе. Айнур и его удивляла не в меру, но таких глобальных изменений в его сознание не внесла. Мудрый Авдеев, которого Павел тоже привлек к размышлениям, сказал:

– Павел Алексеевич, благодари Господа нашего за то, что послал тебе такую закавыку в юбке. Не батогами тебе в голову вдалбливают мудрость, не казенный дом уму-разуму учит, не собственными слезами усеян твой путь. Просто прими это как знак свыше.

Вроде не к месту мой рассказ, но вспомнилось что-то. Был у нас в деревне мужик – пьянь подзаборная. Ни в черта, ни в бога не верил, пил беспробудно, семью поколачивал чуть не каждый день. Говорили ему, чтобы остановился, а он нет – ни в какую. Самогонка ему милее матери родной была.

Через то пьянство однажды у него в доме пожар случился. Давно надо было печку переложить, а ему все некогда было, все горькую хлебал. Он сам-то в тот день в сенях валялся, вытащили мужики, которые огонь увидели. А все, кто в доме спал, – мать старуха, жена, да трое ребятишек угорели. И остался он один на всем белом свете. Один на пепелище своего дома.

Враз у него то пьянство прошло. Не шла в горло горькая. Он и рад бы горе залить, а организм не принимал. А на трезвую голову ой как он свою судьбинушку хорошо понял! Все у него было для хорошей, справной жизни, только счастья своего не понимал.

Упаси боже через такие испытания жизнь понять. А тебе, Павел, сейчас только остается пример хороший брать, да за ум браться. А то, что девка, – так она всю жизнь при таком батюшке живет, с младых ногтей впитывает. Иная, конечно, и не станет слушать, будет только папеньками деньгами пользоваться и по лавкам с бабьими фитюльками ходить, а эта нет. Ну, так молодец.

– Ильич, вот ты сейчас, кажется, нас имел в виду.

– Когда это?

– Когда про папенькины деньги говорил и про фитюльки.

– Не-е-е. Разве ж могу я такое говорить. Это я от одного знакомого генерала недавно слышал.

– Злой ты, Ильич!

– Разве ж я злой! Жизнь куда злее бывает! Эх, ребятки.

Глава 5. Каторжный тракт

Взяли подорожную, оформили прогонные и отправились в путь. Порадовала Казань. Провели там весь день, гуляли по чистым улицам, любовались своеобразным соседством церквей и мечетей, слушали непривычные призывы к молитвам муэдзинов, посетили кремль, долго рассматривали товары местных мастеров. Румяным щечкам местных красавиц уделили самое пристальное внимание, даже Павел чуть утешился.

Посмотрели на Варваринскую церковь, от которой начинался великий кандальный путь в Сибирь. На следующий день отправились в путь.

Михайловский каторжный тракт оставил тягостное впечатление, тем более, что пришлось обогнать небольшой конвой. Размахивая плетями, охранники согнали несчастных каторжников с дороги, чтобы господская коляска проехала.

Наверно, каждый из колонны вполне заслужил такой участи своими жизненными прегрешениями, но не оставляло тяжкое чувство, когда проезжали мимо ссыльных, исхудавших, измученных, в рваной одежде. Парни с ужасом смотрели на тяжелые, огромные колодки на ногах, кандалы на руках и на опущенные лохматые головы. То ли от немыслимого стыда, то ли от безысходности, но каторжники шли, опустив головы. Братья заметили только одного молодого арестанта, который бросил злой взгляд на проезжавших бар и тут же опустил глаза.

– Смотрите, смотрите, господа. Это все русские люди, – добавил свою лепту Авдеев.

Он, видимо, еще в Казани побеспокоился на случай, если встретят этапников, поэтому остановил коляску и передал корзину с хлебом офицеру, сопровождавшему этап.

Вернувшись на место, объяснил своим подопечным, что подкармливать голодных арестантов не возбраняется. Во времена Пугачева арестантов вообще не кормили, они должны были иметь жалкий вид и вымаливать подаяния. Это было своеобразной острасткой для народа, который боялся такой участи и опасался идти против власти. Никому не хотелось оказаться в этой жалкой, голодной толпе.

– Это сейчас погода еще хорошая, – тяжело ронял слова Авдеев, – а идти сердешным приходится и в ливень, и в метель, и в жару адскую. В этой колонне женщин не вижу, а они часто бывают, и идут также, послаблений им нет. Если не получается за день дойти до следующей станции с полуэтапом для ночевки или каторжной избой, то несчастным приходится ночевать посреди поля, опять же в любую погоду. Единственное облегчение – костры можно разжечь. Больные и увечные тоже тащатся со всеми, если есть телега, то могут на нее бросить. Умирать.

– Федор Ильич, а что такое полуэтап?

– Так это огороженные территории, внутри которых помещаются деревянные домики. Офицеры в основном живут отдельно, солдаты отдельно. Самое большое помещение выделяется для арестантов. Я там не был, сам не видел, но говорят, что имеются внутри печи и нары. Это полуэтап. А этапы – они больше, и еще имеют хозяйственные постройки. Мы увидим их, они обычно окрашены в грязно-желтый цвет.

– Это же так долго идти пешком.

– Да, долго. Говорят, от Петербурга до Иркутска несчастные могут тянуться до двух лет. А вообще сейчас у каторжной службы все расписано. У меня сослуживец живет в деревне, где выстроили этапную избу. Он рассказывал, что теперь после каждых двух дней пути полагается сутки отдыхать. Расстояние между этапными избами двадцать пять – тридцать верст.

Эх, грехи наши тяжкие! Не приведи господь поперек власти пойти! – тяжело вздохнул Авдеев.

– Потихоньку обустраивается, конечно, тракт. Он же не только для каторжников. Здесь и государственная почтовая служба проезжает, и простой, и государев люд ездят, сейчас вот амурские переселенцы идут, и товары разные возят, и золото из рудников. Торговлишка идет. С востока везут меха, пушнину, серебро, кедровые орехи, рыбу, чай, а на восток – муку, крупу, толокно, ткани, оружие.

Видите – вдоль дороги березки растут? Это государственный указ вышел, чтобы направление дороги и зимой было видно, и никто не плутал, сбиваясь с пути, и дабы снежных заносов не допускать. Окрестные села отвечают за сохранность этой метки. Не дай бог засохнут деревца – сразу последует штраф на всю крестьянскую общину.

Через каждые три метра обязательно должно быть здоровое дерево. Эти же близлежащие к дороге села ремонтируют дорогу, строят мосты, стелют гати. Большое это хозяйство – тракт. Столько каменных и песчаных карьеров открыли, чтобы добывать камень и песок для дороги. Постоянно ездят чиновники из дорожной службы, следят. Все равно, как осенняя или весенняя слякоть наступает, так во многих местах дорога непроходимая.

Вообще матушка Екатерина сильно побеспокоилась о состоянии дороги, появилось много почтовых станций, изб для ямщиков, ставили верстовые столбы, строили мосты. Царица-матушка приказала, мужики сделали. Тяжкие повинности были, да и сейчас не проще. Через то многие крестьяне отселялись подальше от тракта, да и спокойнее было дальше от тракта жить. По первости, когда еще конвойная служба не была налажена, много побегов было. Опасались беглецов каторжных. Они ой какие злые бывали.

Сейчас железную дорогу тянут в Сибирь. Добираться, конечно, будет проще. Говорят, что до Иркутска точно дорога будет. Дожить бы, да проехаться первым или вторым классом. То-то, наверно, красота будет по сторонам смотреть.

После рассказа Авдеева долго ехали молча. Потом снова потихоньку разговорились, обсуждали деревеньки, которые проезжали, небольшие заводики, стоявшие вдоль тракта, обилие мастерских, обслуживающих проезжающих, почтовые станции, постоялые дворы. Казалось, что все это выстроено и функционирует для нужд тракта. Все эти сбруйные, санные, тележные мастерские, кузницы, маленькие лавочки здесь не возникли бы без большой дороги.

И тракт обеспечивал все эти большие и маленькие производства, потому и двигалось все в ту и другую сторону с завидной интенсивностью – обозы из Сибири и в Сибирь, заграничные восточные товары, транзит в западные страны.

А теперь, когда был взять курс на заселение Амура, на восток двинулись значительные массы населения. Обозы создавались очень протяженные, иногда они парализовали движение, поскольку кроме груженых телег люди гнали много скотины, и эта неповоротливая махина с трудом соблюдала установленный порядок.

Путь до Екатеринбурга ничем особым больше не запомнился. Качество дороги после Казани было иногда вполне приличным, иногда не очень. Хорошо, что дождей в последнее время не было, потому ехали довольно легко и быстро.

На государевых почтовых станциях в европейской части России задержек почти не было. Шел постоянный поток проезжающих, а процесс был отлажен. Поэтому пролетали довольно быстро, с лошадьми задержек почти не было, пили чай, ночевали, питались и запасались продовольствием на целый день на постоялых дворах.

Дорога не надоедала, хотя была достаточно однообразна. Даже Павел немного успокоился после расставания с Айнур. Молодые люди, довольно легкомысленные в обычной жизни, любовались бескрайними лугами, на которых паслись многочисленные стада, необозримыми полями, где колосились пшеница и рожь. Некоторые культуры были уже убраны, что только подталкивало вперед! Осень! О том, что делает осенняя распутица с почти приличными дорогами, все понимали.

Как-то незаметно перевалили через Урал, особых сложностей не заметили. Если бы не возчик, то могли и не увидеть столбик светло-серого мрамора. С одной стороны столбика висела надпись «Европа», с другой «Азия». Не ждали, не гадали, что это будет так буднично. И ничего, вроде, пока не отличалось от того, что было на европейской стороне от границы.

Сомнительные радости дороги начались ближе к Тюмени. Нахмурилось небо и закапал мелкий дождик, который быстро перерос в ливень. Сразу стало сложно ехать. Да и просто отдаленность от европейской части страны уже сказывалась. На почтовых станциях стало совсем скудно с едой. Самовар даже за деньги ставили не очень охотно, чего уж говорить о горячих блюдах.

Когда Авдеев увидел, что братья немного приуныли и уже не с таким воодушевлением говорят о дороге, он понял, что почтовую дорогу надо оставлять и переходить на купеческую, «вольную». Случилось это тогда, когда им в первый раз не достались на почтовой станции лошади. Немного продрогшие от осенней сырости парни ввалились в избу. В «помещении для проезжающих» на продавленных жестких диванах и лавках было полно народа, визгливо и нервно говорили женщины, плакали дети, ругались мужчины. Воздух был спертым, напоенным сыростью, затхлостью, промокшей шерстью и запахами случайно встретившихся людей

Начальник станции – унылого вида мужчина – вяло отругивался от наседавших на него людей:

– Никак не могу вас отправить. Нет лошадей совершенно. Недавно почта проехала, а до нее господин тайный советник со свитой проследовали. Все подчистую забрали. Никак не могу вас отправить. Раньше, чем завтра к обеду – никак. Устраивайтесь, ночуйте здесь. Самовар сейчас мальчик поставит.

Авдеев остановил за рукав Николая, который решительно направился вперед:

– Николай Григорьевич, погоди шуметь, идем на улицу.

На улице Федор поймал мальчишку, тащившего с деловым видом ведро с водой:

– Эй, малой, иди сюда, копеечку дам.

– Чего, дяденька?

– Есть у вас тут на деревне мужики, которые вольными возчиками страждущих возят?

– Есть, дяденька. Только ужо который день на казенной станции с лошадьми плохо, все к вольным идут. Не знаю, возьмется ли кто везти.

– Думай, парень. Еще денежку получишь.

– Может, Лукашка Оглобля возьмется? Кажись, он ужо приехал.

– Где твоего Оглоблю найти?

– Да вот дойдете до церквы, а за ней сразу будет Лукашкин дом, у него большая береза рядом с домом.

– Ну, спасибо, малой. Держи.

Авдеев сунул мальчику две монетки, и они втроем оправились искать дом Лукашки Оглобли.

Лукашка был тощ, мал ростом и нисколько не соответствовал своему прозвищу. Зато жена его Аксюта была выдающихся статей – высокая, грудастая, дородная. Увидев чужих людей во дворе, она безошибочно определила:

– Лукашка, подь сюды, до тебя господа пришли. Видать, у казенных опять чтой-то случилось. Никого из вольных в деревне не осталось, все разъехались.

Когда на крыльце показался босой щуплый Лукашка с неказистой бороденкой, Павел тихонько присвистнул:

– Вот так Оглобля. Его самого не придется везти?

Мужик обвел своих гостей мутным взглядом, почесал затылок и изрек:

– Ехать чё ли?

– Да, нужно ехать. У нас дорога дальняя. Боимся в распутицу попасть.

– Энто да. В распутицу ехать никому не хочется. Далеко ли собрались, господа?

– В Иркутск нужно.

– Эвона, в Иркутск, значить, – мужик опять вздохнул, – дальше можно нашим обчеством доехать. С рук на руки будем передавать, без задержки поедете. От свата, как говорят, до брата. Самовар и горячее поснедать будет. Так-то ладно вам?

– Ладно, Лукашка. Сколько денег стоить будет?

– Сколько? А сколь не жаль, – мужик жиденько рассмеялся, потом серьезно сказал – три копейки серебром верста. Не боись, лошадки у всех бодрые, довезем вмиг. А то и вправду погодка портится ужо. В сильный дождь попадете – никто не захочет везти. Там только по казенной надобности выезжают.

Авдеев махнул рукой:

– Ладно, Лукашка, едем. Только где бы нам поесть перед дорогой? На почтовой станции ничего нет, а животы уже к спинам приросли.

Мужичок меленько хихикнул:

– У них никогда ничего нет. У Кузьмича своей бабы нет, вот он и сам как попало снидает, и проезжающих голодом морит. Говорили ему, чтобы не баловал, а то начальство как узнает про такой непорядок, вмиг места лишит и жалованья. А так-то давай расчет до следующей станции, и будут вам и самовар, и пироги, и штей миска. У нас, то есть, вольных возчиков, такого, чтобы седоков своих голодухой держать, не бывает.

Бабы-то с вами едут, то есть мамзели? Для них сластей нет, а так брюхо набить всегда есть чем.

– Нет, женщин с нами нет, мы щам и простым пирогам будем рады, а то все запасы уже подъели. Верно, парни?

– А ну и ладно, господа хорошие. Ладно так-то.

Пока Лукашка с Авдеевым занимались расчетами, Николай не мог не подмигнуть улыбчивой хозяйке, уж очень ему нравились такие женские стати. Кажется, она немного удивилась этой вольности, но внесла свою лепту в разговор:

– Не сумлевайтесь, довезет Лукашка. Он у меня лихой да быстрый!

Ребята с некоторым удивлением смотрели на Лукашку, который лихим и быстрым не казался, но возчик принял комплимент от жены как должное и довольно крякнул.

Затем он получил оговоренную плату от Авдеева и крикнул жене:

– Аксютка, корми господ. Поедем сейчас. И узелочек приготовь, как обычно.

В доме Лукашки было довольно сумрачно и пахло щами. Под крохотным мутным окном на лавочке сидела маленькая девочка и что-то серьезно говорила свернутой из лоскутков кукле. На печи надсадно кашлял дед.

Аксютка, вошедшая вместе с господами, весело прикрикнула:

– Батюшка, ты сейчас господ распугаешь своим кашлем-то.

Одновременно она что-то стряхивала с большого стола, придвигала лавки и сгоняла с них двух котов. Казалось, что с появлением хозяйки стало даже гораздо светлее и живее. У Николая даже пальцы зачесались, так хотелось ухватить за мягкий бочок, только усилием воли получилось воздержаться.

Ребята и их наставник чинно перекрестились на красный угол и уселись за стол, на которым быстро появилось блюдо с пирогами и крупно нарезанным хлебом. Хозяйка ловко вытащила из печи горшок с томленым варевом и налила четыре большие миски густых, наваристых щей. В каждой миске лежало по куску мяса с косточкой. Семья явно была зажиточной. Со двора зашел хозяин и присоединился к своим гостям.

Закончив метать на стол и собирать узелок в дорогу хозяину, Аксютка уселась на лавку, подперла пухлую щеку ладошкой и заворковала:

– А снедайте, снедайте. Скусные шти из свежей капустки. Они мне завсегда больше нравятся со свежей, чем с кислой-то. Снедайте, господа хорошие.

Павел и Николай оба отметили, что отношение к господам здесь другое, чем по ту сторону Урала. Спокойнее что ли, без лишнего подхалимства. Это нравилось ребятам, чувствовалось, что здесь жизнь иная, не та, что дома.

Дружно стучали четыре ложки. В дополнение к обещанным щам и пирогам появился чугунок с картошкой в мундирах и плошка с янтарным постным маслом. Жевали сосредоточенно, насыщаясь перед дальней дорогой.

После обеда поблагодарили хозяюшку и пошли на станцию за оставленными там вещами. Лукашка пообещал вскорости подъехать, как запряжет своих лошадок.

Когда подошли к почтовой станции, то поняли, что вовремя подсуетились с вольным возчиком. Навстречу шли крайне раздосадованные мужчины. Они явно направлялись по избам искать, кто их возьмется везти. Увидев Авдеева и парней, прекратили ругаться и бросились к ним:

– А что, господа, есть ли в деревне возчики?

– Мы нашли, подрядились уже. Сейчас поедем.

– А кого подрядили? Как звать возчика?

– Лукашкой кличут.

– Ах, опоздали! Нам тоже посоветовали его искать. Он за церковью живет?

– Да, за церковью. Вы поспрашивайте. Может, еще кто-нибудь сможет выехать. Всего хорошего, господа.

Мужчины пошли дальше, продолжая ругаться и клясть дорогу, почтовую службу, бездельника станционного начальника, ленивых ямщиков и свою судьбу.

***

Лукашка и впрямь оказался бедовый. И лошади у него были злые до работы. Не успели седоки разместиться и уложить свои вещи, как яростная тройка взвилась и бешено рванула вперед. Пока удалось приноровиться к сумасшедшей скачке, получили немало синяков, потому что сидеть спокойно не получалось. Только чуть позже езда стала немного спокойнее. Но в первые минуты в головах билась одна мысль: «Зачем? Зачем подрядили этого безрассудного мужика? Что не сиделось на почтовой станции в ожидании спокойных почтовых лошадок?»

А бесстрашный Лукашка только и делал, что покрикивал на своих лошадок, явно испытывая восторг от безумной гонки.

Зато до следующей станции доехали гораздо быстрее, чем предполагалось. Видеть ничего не видели по дороге, поскольку были заняты тем, что судорожно держались за то, что попадалось под руку. Обомлевшие от непривычной скачки седоки вывались прямо на руки «дружку» Лукашки в его дворе.

Тот был, видно, привычен к такому состоянию приехавших гостей, поэтому нисколько не удивился, а сочувственно ждал, когда они очухаются и смогут самостоятельно передвигаться. А довольный Лукашка в первую очередь принялся обихаживать своих лошадушек, обтирать и кормить чем-то вкусненьким, что доставал из кармана. Бывшим своим седокам он ехидно бросил:

– Как назад возвертаться будете, милости просим в наше обчество. Довезем в целости и сохранности.

Потирая ушибленные бока, Павлуша бурчал:

– А у вас все такие быстрые в вашем обчестве?

Глава 6. Томск

Как оказалось, быстрыми были все. Но уже на втором отрезке пути с возчиком Карпом было проще. То ли уж сам Карп немного аккуратнее ехал, то ли его кибитка чуть мягче оказалась, то ли после Лукашки все должно было показаться медом. Во всяком случае, не чувствовалось того, что сейчас вывалишься прямо на дорогу, и голова не моталась, рискуя оторваться.

Возчик Влас на следующем этапе приоткрыл тайну. Оказалось, что Лукашка сильно неистовый в дороге бывает, когда на его любимую супругу седоки заглядываются. Не терпит мужик этого. Отвезти отвезет, но приятной поездка не будет. Правда, если поехать с ним в обратный путь, то дорога будет вполне пристойной. На укоризненные взгляды Федора и Павла Николушка ответил ангельским, незамутненным взором, дескать, я здесь ни при чем, и кто такая фигуристая аппетитная Аксютка даже не знаю.

В Томске решили отдохнуть пару дней, потому что даже сильные, тренированные тела требовали остановки. Покинули лихих «вольных возчиков» и остановились в гостинице. Хотелось насладиться подобием цивилизации после поездки по довольно необжитым местам. Надо было размяться, сходить в баню, поесть нормально и закупить товары для зимнего времени. Все, что было у них из теплой одежды, уже не спасало в дороге, надо было утепляться. Да и почту надеялись получить, написать свои письма матушкам и друзьям и заняться путевыми дневниками по наказу генерала.

Из письма Николая матери Марии Константиновне:

– Матушка, целую ручки. Ваш сын-охламон жив-здоров, чего и всем желает. Едем весело, в конфликты не встреваем, как вы и просила. Проезжали границу между Европой и Азией. Разницы никакой не заметили. В Томске Федор нас сводил в общую городскую баню, было весело. Из Иркутска напишу еще.

Из письма Николая отцу Григорию Павловичу:

– Батюшка, ваш озорной сын сейчас очень солидный и совсем не балуется. Так-то хорошо едем, и все нам нравится. Видели колодников, сильно печально было, а так все хорошо. Вы и сами все знаете, поелику Авдеев вам все пишет.

Из письма Павла матери Анне Павловне:

– Любезная маменька. Получил твои письма, полные любви и заботы обо мне. Ты все переживаешь. Не нужно, родненькая, так беспокоиться, у нас все хорошо. Авдеев хороший наставник, мы всегда под присмотром, он никому не дает хулиганить. Мы в полной безопасности. Пока больше всего понравилось в Нижнем Новгороде. Еще в Казани было хорошо, как я тебе и писал ранее. Мы готовимся к дальнейшей поездке, накупили теплой одежды, чтобы не простудиться в дороге. За здоровьем я слежу. Береги себя, ненаглядная матушка.

Из письма Павла дяде Григорию Павловичу:

– Дорогой дядюшка. Рад сообщить, что у нас все хорошо. Мы едем и все время радуемся вашей прекрасной придумке с поездкой на Амур. Более того радуемся вашему выбору наставника для нас. Федор Ильич нам как отец. Много рассказывает интересного и бдит денно и нощно. Под его великолепным руководством даже мы, балбесы, усмирились и только по сторонам смотрим и в жизнь вникаем. Жизнь простая интересная оказалась. Сегодня купцу Мустафину отправили цены на некоторые товары в Томске, которые его интересовали. Скоро станем в таких важных вопросах разбираться. Надеемся, что прилежание в вопросах негоцианства вам по душе, милый дядюшка. Это, конечно, не воинская наука, но тоже полезно, особливо для кошелька и счета в банке. Надеюсь, что батюшка смотрит на нас сверху и радуется, каким благоразумным становится его сын благодаря вашему участию в его жизни.

***

Воспользовавшись остановкой, заранее по совету знающих людей накупили зимней одежды. Никто не знает, когда морозы ударят, и хорошо, если сразу подморозит, без распутицы. Хоть и надеялись, что до Иркутска доедут до снега, но в дальней дороге надо быть готовым ко всему.

Комплект бывалого путешественника по Сибири состоял из овечьего полушубка, дохи (купили медвежьи, хотя можно было поискать и найти оленью), «самоедские шапки», у которых было подобие шарфов, валенки пимы, шерстяные носки, вязаные варежки и рукавицы-шубенки. Легкое сопротивление у парней вызвали только фуфайки, которые торговец называл на сибирский манер кухвайками, и чембары – широкие штаны, надеваемые на пимы. Но Авдеев знал, что это очень нужные в дороге вещи, поэтому сопротивление в коллективе быстро погасил, и полезная дорожная амуниция была куплена. Торговец только проговорил, принимая деньги:

– Как залихолетит-то в дороге, так меня добрым словом вспомните.

В лавке запаслись съестными припасами. Тут никто не капризничал, брали, что советовали. Никто не хотел ехать голодным. Накупили меда, чая, кофе, холодных мясных и рыбных закусок, икру, сухарей из белого хлеба. Когда ударят морозы, можно будет в дорогу брать горшочки с морожеными щами и пельменями. Отдельно в деревянные ящики, засыпанные стружкой, уложили бутылки с вином. Наученные поездкой с удалым Лукашкой Оглоблей, набрали перины, подушки и одеяла, чтобы мягче и теплее было ехать, да и багаж так сохраннее.

Все готово, можно было ехать.

***

К вечеру накануне отъезда братья отправились на прогулку, обещав вернуться не позже восьми, поскольку утром предполагалось рано встать. Когда кузены не пришли ни в девять, ни в десять, Авдеев забеспокоился не на шутку.

Наконец, около двенадцати оба появились, грязные и усталые. Николай сразу завалился на кровать, держась за голову, перевязанную тряпицей.

История была похожа на плохой водевиль из жизни уездного городка, переросший в детективную историю. Во всяком случае, в их изложении.Павел рассказывал, нервно посмеиваясь, но ясно виделось, что ему совсем не смешно.

Братья сначала, как и планировали, просто гуляли по улицам города. Особо интересное в центре города они уже давно посмотрели, решили пойти подальше, где еще не были. Было пасмурно и холодно, потому быстро созрело желание повернуть назад в теплую гостиницу. Но, как говорят, «благими намерениями вымощена дорога в ад, а благими делами – в рай».

Благие намерения не переросли в благие дела. Виной этому была особа молодая, строгая на вид и прекрасная, как маленький ангелочек. Она деловито цокала каблучками ботиночек в сторону темного переулка, в который не всякий мужчина в здравом уме рискнул бы сунуться.

Проходя мимо братьев, стоявших под тусклым фонарем, роковая девица коротко стрельнула в их сторону ясными глазками, и только драгоценный образ обожаемой Айнур немного охладил Павла. У Николая не было такого стоп-крана, поэтому он развернулся и в три прыжка догнал удаляющуюся красотку:

– Прошу прощения, мадемуазель. Мне кажется, вы намереваетесь углубиться в этот негостеприимный переулок. Вам не страшно одной?

Ах, такие чудные глазки должны смотреть только на него – бесстрашного защитника прекрасных дам Николая Ястребова!

– Конечно страшно, сударь, – проворковал нежный голосок, – только у меня безвыходная ситуация, мне нужно всенепременно туда попасть, и именно сейчас.

Любой сколько-нибудь достойный господин должен ответить на эту невысказанную мольбу о помощи только одно:

– Сударыня, позвольте вас проводить. Ходить одной в столь поздний час опасно, неровен час лихой человек встретится.

Реснички затрепетали, глазки потупились и чарующий голосок пролепетал:

– Благодарю вас, сударь. Я… я согласна… если вы хотите… если вам небезразлична судьба одинокой девушки, за которую некому заступиться.

– О, сударыня, положитесь на меня! Я сейчас скажу несколько слов моему брату, и мы с вами отправимся по вашим срочным делам, – Николай подхватил под руку Павла и потащил чуть в сторону:

– Паша, братец, иди в гостиницу, я тут один справлюсь. Иди-иди, я скоро вернусь.

Павел клялся перед Авдеевым, что он умолял Николая идти домой, но ослепленный и очарованный ночной феей Николушка только небрежно обронил:

– Ах, оставь, дружище. Я взрослый мужчина, и буду делать то, что мне надобно. А мне надобно проводить эту прелестницу туда, куда ей нужно. Не надо меня уговаривать. Феде скажи, я вскорости приду.

И Николай подхватил девушку под локоток и увлек в переулок. Что Павла задержало под фонарем? Почему он сразу не пошел в гостиницу? Когда стихли шаги и голоса Николая и девушки, Павел нехотя развернулся и направился в гостиницу.

Сейчас ему казалось, что он ожидал услышать тот странный звук, похожий на сдавленный мужской крик.

Не задумываясь, что это может быть ошибкой, или что просто показалось, Павел нырнул в черный провал переулка, который освещал единственный тусклый светильник. И только из-за того, что среагировал очень быстро, он успел заметить смутные тени в неясном свете фонаря.

Страха не было. Была только злость на то, что не понял своего предчувствия, не остановил брата. В отчаянии он напряг слух, и ему послышался перестук каблучков модных ботиночек.

Прорычав что-то нецензурное, Павел помчался по переулку, освещенному только редкими огоньками в окнах и тусклым фонарем где-то впереди. Через пару десятков шагов он обо что-то споткнулся и покатился на землю. Потом быстро вскочил, постанывая от боли, и хотел было бежать дальше, но его опять что-то остановило. Хлопая по карманам руками и ругаясь, он нащупал серные спички и дрожащими от возбуждения руками зажег их. В неверном свете спички он увидел тело мужчины, о которое споткнулся. А чуть в сторонке, почти в канаве, лежал Коля.

Что испытывал Павел, когда рухнул на колени рядом с братом и судорожно ощупывал его пульс, передать невозможно. Он почувствовал огромное облегчение, когда тот чуть слышно простонал.

– Коленька, братик, ну как же так. Очнись, Николаша. Не пугай. Ах, как же так! Куда тебя ранило?

Он что-то шептал и шептал, мешая самому себе найти пульс, и не заметил, как появился новый источник света. Рядом с ним возникла фигура мужчины с керосиновой лампой в руке.

Судорожный шепот Павла прервал старческий голос:

– Никак, опять жмурики?

Павел вздрогнул от неожиданности:

– Кто такие жмурики? Нет! Это мой брат, он жив. Помогите, вы кто?

– Живой что ли? Дай гляну. Да не бойся ты! Я здесь стольких повидал – уж мертвого от живого отличу! Да, живой, живой твой брательник. Видать, по голове только несильно тюкнули. Это они могут, изверги! А это кто? – мужчина развернулся со своим фонарем в сторону второго тела, о которое споткнулся Павел.

– Эге-е-е! Васька никак! Так и знал, что добром не кончит. Никак он тоже жив? Что же – его свои что ли бросили? Не забрали? Решили, что мертвяк? Охо-хо! О каменюку ударился, вон кровишша текет.

– Дедушка, доктора нужно! Есть доктор здесь?

– Доктора? Да где его здесь найдешь, да в это время особливо!

– Что делать? Извозчика надо!

– Вот что, паря. Ваську я пока к себе заберу, бабка башку бедовую перевяжет, может, и оклемается бедолага. А тебе с брательником твоим надо к Фомке. Эй, Настька!

– Что, дедунь? – раздался тонкий девичий голосок от соседнего дома.

– Шумни к Фомке. Скажи, что господ надо свезти до дому. Один раненый. Деньги-то есть у тебя, барин? Фомка извозчик, только в энто время обычно не ездит. Заплатишь побольше, чтобы не отказался.

– Конечно-конечно. Главное, выехать отсюда. К городовому надо!

– И-и-и! Милок! Не теряй времени! Знаешь, здесь сколь таких случаев! Не набегается сюда городовой! Вот если зажмурится Васька, тогда придется звать. Не теряй времени. Езжай, а сюда больше не заглядывай. Сёдни, зачем сюда полез?

– Брат девушку пошел провожать, она сюда шла.

– Никак Анфиску встренули? Красивая такая, фигуристая, на барышню похожая?

– Наверно. Да. Пожалуй. Так значит, она с бандитами заодно? Ее надо арестовать!

– Не кипятись, барин. Кажный зарабатывает на жисть по-своему. Жив остался твой брательник, так и хорошо. Знать, не судьба сёдни загинуть. Вон, гляди, уже и глазки открывает. Садись, садись, милок. Кровей-то нет, оздоровеешь. Не сильно стукнули, видать. Приласкали только.

Николай действительно приходил в себя, а совсем недалеко послышался стук колес, цокот копыт и недовольный голос извозчика:

– Кого тут везти? Деньги есть? Задарма не поеду!

***

Авдеев, пока Павел рассказывал, со знанием дела промывал рану на лохматой голове своего непутевого подопечного. Николай постанывал, но уже даже слегка улыбался, слушая взволнованный рассказ.

Закрепив повязку, Федор раздраженно потребовал:

– Любезный Николай Григорьевич, а ты что скажешь?

– Что сказать? Паша все рассказал.

– Что дальше было, кто второго мужика прибил?

– Ну я, наверно. А что он пугает прохожих, да из темноты выскакивает? Кошелек мне и самому нужен.

– Он один был?

– Нет, трое. Я даже не увидел, кто меня приложил в драке. Темно было, а засветло я троих бы поборол. Боксом этих сермяжных – разве бы устояли? А этот больно наглый оказался, сразу пришлось врезать, когда он грубо с такой феей разговаривать начал!

– С какой феей? Они же заодно, дед сказал. Она заманивает глупых богатеньких прохожих в переулок, и там его грабят ее подельники.

– Ну и что, – Николай равнодушно пожал плечами, – и я понял. Но она все равно божественная фея. Ах, какой голосок! Как она так славно говорила «Николя, я вам благодарна от всего моего чувствительного сердца!» Восторг, полный восторг! А имя какое – Анфиса! Божественно!

– Вот от этого божественного восторга по голове получил! Если бы не Паша, лежал бы до утра. И не факт, что выжил бы! Изверг ты, Николай Григорьевич! Не зря генерал разрешил высечь, если допечете. Знает, что без этого никак не получится, – Федор сердито принялся стаскивать с Николая вымазанную в грязи бекешу, – неужели одних нельзя никуда отпускать? Как выходите вдвоем, так в переделку попадаете!

– Федя, Федя, не надо меня сечь, – Николай шутливо замахал руками, – я больше так не буду!

– Что не будешь, Коля? Неужто так за всякой бабой ухлестывать будешь? Что за бычок бестолковый! Все, спать ложимся, завтра никуда не едем. Голову непутевую лечить будем. Эх, нам бы до Иркутска доехать до распутицы, а вы тут всякие игры детские устраиваете. Спать, изверги!

– Федя, неужто в нашем возрасте за девицами не ухлестывал?

– Ухлестывал. Что я, из другого теста что ли? И дрался, и всяко было. Только сейчас у нас задача стоит выполнить приказ генерала. Это для вас он отец и дядя, а для меня генерал, который отдал приказ. И все, больше непослушания я не потерплю, итак я слишком долго потворствовал мальчишествам вашим. Розги еще у меня попробуете, если забудете этот разговор. Вы к городовому ездили?

– Нет, сразу сюда.

– Ну и зря. А ну как тот Васька зажмурится? Сразу начнут искать господ, которых ночью увозили. Эх, мальчишки!

Бедовую голову лечили пять дней. Почти все дни Павел или подолгу бродил по парку , не обращая внимания на прогуливающуюся публику женского пола, или что-то писал в тетради. Заглянувший через его плечо Николай увидел нарисованные женские профили и крылатых амурчиков со стрелами и не сдержался с комментариями:

– Себя, Херувимчик, рисуешь? Хочешь кого-то подстрелить? Айнур богатая невеста.

Увидев ничего не понимающий взгляд брата, он только махнул рукой.

Когда доктор сказал, что опасности никакой нет, отправились в путь.

Глава 7. Дорога на Иркутск

Ехать было довольно скучно, потому что выезжали утром еще затемно, приезжали тоже ночью, весь день ехали по местности с однообразной растительностью. Природа, еще несколько дней назад радовавшая буйным разноцветьем, вдруг резко по крылась бурыми красками. Ветер разносил тучи пожухлых листьев, верхушки деревьев гнулись беспомощно и обреченно. Поздняя осень – тоскливая пора. Она не красит даже те ландшафты, которые в другое время отличаются изысканной дикой красотой.

Зима приближалась быстро и необратимо. Просто в одно прекрасное утро проснулись и увидели, что земля, еще вчера покрытая бурой травой, забелела снежным покрывалом. К великой радости, днем не стало теплее, потому снег не растаял, но его размело поднявшимся ветром. Оставалось только молиться, чтобы морозец сковал землю быстрее.

Ждали Иркутск, как избавление от унылой дороги. Как назло, на последней почтовой станции перед городом опять не оказалось лошадей. В здании самой станции было шумно, душно, дурно пахло кислой кожей, мокрой шерстью, вареными яйцами и немытыми телами. Визжали измученные дорогой дети и переругивались две дородные женщины.

Судя по всему, мест для ночевки не было. На печке уже кто-то спал, на скамьях и диванах уже лежали расстеленные вещи, кто-то уже укладывался, трое мужчин сидели за столом с самоваром и обсуждали дорожные новости о том, как опять активизировалась шайка Фильки Сурка. Станционный начальник доказывал наседавшим на него юнцам с погона ми гардемарин, что сегодня ждать нечего, лошадей точно не будет, и даже для тех, кто едет в отпуск, – тоже не будет.

Авдеев и его спутники потоптались у порога, переглянулись и вышли на улицу:

– Что, братцы, ищем вольных?

– Ищем, Ильич. Смерть как не хочется здесь ночевать.

Мелкие монетки, щедро обещанные дворовым людям за информацию о свободных лошадях в деревне, результата не дали. Девчонка, побежавшая на деревню за яйцами для приезжих, рассказала, что затор на станции образовался давно, и всех деревенских возчиков опять расхватали. Это надо идти по дворам и искать тех, кто обычно извозом не занимается, но лошадей имеет.

Делать нечего. Пошли по тем дворам, где в окнах светились огоньки. В двух дворах им вежливо отказали, дескать, лошадки ледащие, до Иркутска не доедут, а в одном дворе сказали, что лошадь потеряла подкову, ехать никак нельзя. Стало совсем темно.

Настроение сильно испортилось. Поэтому мужику, который подошел незаметно и немного этим напугал, обрадовались. Даже то, что он предлагал ехать в тарантасе, не сидя, а лежа, не очень остановило, а даже вдохновило. Тарантас с легким верхом казался самым удобным транспортом на фоне перспективы мучительного ожидания нормальных лошадей и кареты. Полог есть, значит, можно им защититься. Скорее всего, растрясет изрядно, зато вожделенный Иркутск будет приближаться.

По цене договорились быстро. Мужик был так любезен, что пригласил путешественников переночевать в его избе, а уж утром выезжать. Ночевать не хотелось, но другого выбора не было, а условия ночевки на станции не радовали совсем. Скорее всего, там пришлось бы спать на полу.

Из несомненных достоинств избы Игната было то, что жарко топили, на дрова явно не скупились. Неверный свет лучины, пламя из печи и свечка перед образами освещали небогатый быт. Хозяйка Игната оказалась на сносях, ходила медленно, вперевалку, говорила мало, и все больше со старухой, лежащей на печи. Даже слабое освещение не скрывало кислого выражения ее лица.

Сервис оказался минимальным: за стол не пригласили, ужин оказался только за дополнительную плату. Жевали вареную картошку из чугунка, заедали ароматной квашеной капустой, явно свежего квашения. На столе больше ничего не было, кроме крупной серой соли и хлеба. Судя по всему, разговаривать в этой избе не любили, поэтому ужинали почти в полной тишине, переговаривались только гости. Возникла мысль сходить на станцию и принести свои припасы, оставленные там, но сообща решили не ходить по темну.

Когда уже совсем собрались ложиться спать, в окошко кто-то громко постучал. Хозяин посветил в окно лучиной, удовлетворенно кивнул головой и вышел во двор, накинув тулуп. Он скоро вернулся с большим узлом, который передал жене, и проговорил:

– Ну что, господа хорошие. Раненько вставать нам, давайте ужо отдыхать. Боязно в снег попасть. Не выберусь на колесах-то, ежели повалит. Быстрее мне надо возвернуться.

Спать пришлось на узких скамьях, укрывшись своими тулупами. Немилосердно кусали блохи. Было непонятно, откуда они взялись на голых досках. Хотелось верить, что не с тулупов.

Хозяин оглушительно храпел, хозяйка вставала и подкладывала дрова в печь, старуха всю ночь шебуршилась на печи, а при каждом звуке со стороны гостей на скамьях что-то бурчала. Гости не могли не переговариваться, потому что уснуть не удавалось никому. От бессонницы и после скудного ужина захотелось есть.

Только стали немного забываться в тяжелом усталом сне, как закашлял и зашевелился хозяин. Тотчас с трудом поднялась хозяйка, что-то сказала мужу, оделась и вышла на улицу. Через некоторое время она вернулась с полным подойником и загремела чугунками у печи.

Стало понятно, пора вставать, несмотря на закрывающиеся после бессонной ночи глаза и непроглядный мрак в крохотных оконцах избы. Грела только надежда, что в тарантасе можно будет разлечься на перинах, укрыться одеялами и пологом и немного поспать.

Кормили вчерашней картошкой, свежим молоком и довольно черствым хлебом. Хозяин порекомендовал выпить отвар для бодрости и улучшения настроения. Отвар оказался горьковатым, поэтому и Федор, и Николай, и Павел его не допили, а тайно вылили в помойное ведро, когда хозяева разошлись по делам. Хозяйка захлопотала у печи, Игнат отправился запрягать, а путешественники пошли на станцию, где оставались их вещи. Было очень морозно. Ясный небосклон, на котором таинственно блистали звезды, предвещал, что мороз сохранится, и только узкий серпик месяца освещал путь почти в кромешной тьме. Только он, да лежавший кое-где в укромных местах белый снег помогали ориентироваться.

В здании почтовой станции творилось нечто невероятное. В смрадном помещении не было ни единого свободного места. На полу вповалку лежали те, кому довелось приехать позже счастливчиков, занявших лучшие места, – лавки, диваны и печку. В груде багажа с трудом отыскали свои вещи. Сонный начальник станции обреченно махнул рукой на вопрос, когда будут почтовые лошади.

Проснувшиеся обитатели почтовой станции с завистью спрашивали «едете»? Сразу забылись условия, в которых пришлось спать, когда гордо и снисходительно отвечали: «да».

Тарантас Игната, конечно, знавал лучшие времена, но подобие крытого верха в нем виднелось. Правда, вряд ли такое ветхое сооружение могло защитить от дождя или снега. Зато на дно плетеной корзины была изобильно навалена солома, да сама корзина оказалась изрядных размеров. Увидев удивленные и разочарованные лица своих седоков, Игнат забеспокоился:

– Господа хорошие, ить говорил вам, что тарантасик-то не новый и не господский!

До такой степени хотелось уже уехать, что капризничать не стали. Быстро покидали в корзину подготовленные перины и одеяла, привязали часть багажа на длинные дроги, часть надежно закрепили в тесной корзине и упрятали съестные припасы в перины. Потом завалились в тарантас, для тепла прижались друг к другу и набросали на себя все теплое, что только у них было. Игнат помог сверху накинуть полог и забрался на облучок.

Спать хотелось невероятно, уснули моментально, не обращая внимания на треск и поскрипывания.

Авдеева разбудило странное ощущение чего-то неправильного и непредвиденного. Только что тело чувствовало движение и то, как тарантас потряхивало на ухабах, было слышно характерное дребезжание, и вдруг наступил покой, который принес не приятное умиротворение, а сосущее предчувствие беды. Совсем рядом тихо разговаривали двое:

– Игнашка, не гундось, не гоношись. Вчерась же обо всем договорились. Потрясем гостей твоих пришлых – и все, свободен. Нет на тебе долга. Они спят крепким сном опосля зелья сонного, быстро дело сварганим. Мне энтот антиллегент сильно дорогу перешел.

Игнат что-то начал говорить, а Авдеев замер под пологом, потом легонько двинул локтем Павла, и услышал, как справа от него скрипнул зубами Николай. Он тоже уже не спал, а проснувшемуся Павлу пришлось немного зажать рот и тихонько на ухо объяснить ситуацию. Наваленные сверху одеяла и полог приглушали шепот, и тайный разговор возчик и разбойник не слышали. Сдержанно пообщались:

– Сколько их?

– Не знаю.

– Оружие есть?

– Нож-засапожник и револьвер.

– Револьвер у меня.

– У меня кастет и револьвер. Значит восемнадцать патронов.

– Если разбойник один, то прорвемся. С Игнашкой – подлецом сладим.

Разговор возчика и его собеседника тем временем продолжался:

– Что ты, как дите малое, титешное. Никто про тебя не прознает, а я по-свойски поговорю с энтим парей. Не боись. Они уже ничего никому не смогут сказать, я ужо сделаю как надо. Ты же зелье тайное дал? Спят, значит, хоть из пушки пали. Филя сейчас появится. Вон скачет с кралей своей.

Затаив дыхание, путешественники слушали, как подъехал небольшой отряд всадников. Судя по всему, разбойники не считали необходимым скрываться и разговаривали, хотя достаточно приглушенно и потому не всегда разборчиво. Несколько раз показалось, что слышен женский голос.

Тихонько переговаривались:

– Парни, оружие готовь.

– Мне вроде видно улицу. Светло. Людей рядом нет.

– Паша, у тебя ничего не видно?

– Сундук наш загораживает и облучок. Может, из-за них удастся выглянуть. Разбойники явно впереди тарантаса стоят.

– Игнашка, интересно, с ними, или рядом с лошадью?

– Его голос козлиный разбойнику отвечает. С ними он. Иуда.

– Что, выскакиваем и все вместе палим?

– Николаша, спокойно. Может, не выскакиваем, а выползаем?

– Я пробую выползти скрытно, меня тут за сундуком могут и не заметить.

– Коля, если что случится, только тогда вскакиваем и палим во все, что движется. Только наверняка, экономно, а то патроны в багаже. Сейчас чуть приподнимаем полог, даем возможность Паше незаметно двигаться под ним. Вот так, тихонько, синхронно.

Авдеев и Николай держали полог на весу, приподняв его на несколько сантиметров.

– Паша, давай.

– Пошел.

Из-за приподнятого полога повеяло холодом. Павел высунул голову, осторожно огляделся, насколько была возможность. Потом выполз наполовину, стараясь сгруппироваться за сундуком и облучком возчика. Легонько потянул за край перины, аккуратно раздвинул солому, на которой она лежала, и добрался до борта корзины тарантаса.

Старый тарантас был действительно тарантасом – ветхим, дребезжащим, щелястым. И это стало несомненным плюсом, потому как в одну из щелей Павел смог увидеть строящих неподалеку лошадей. Их было три. Значит, разбойников вместе с Игнатом не более четырех-пяти.

Авдеев выругался яростным шепотом, когда Павел чуть приподнялся, бросил взгляд вперед через сундук, извернулся и пружинисто выпрыгнул из корзины. Мягко прошелестели шаги мимо тарантаса. Судя по тому, что криков и паники не последовало, время он выбрал правильное, его никто не заметил.

– Что делать будем?

Авдеев еще раз выругался, но ответить не успел. Где-то из лесу, недалеко за тарантасом, раздался задорный свист и выстрел. Судя по крикам, кого-то из разбойников ранило. Послышались мужские голоса и женский визг. Значит, не послышалось, женщина там была.

Федор и Николай разом вскочили со своих мест.

– Коля, стреляем экономно!

В нескольких метрах перед лошадью, запряженной в тарантас, метались люди. Они выхватывали на бегу оружие и стреляли судорожно, почти не целясь. Пока Николай и Федор, стрелявшие из-за укрытия, были недосягаемы. Где-то справа за деревьями Павел наводил панику среди разбойников свистом и издевательскими выкриками.

Один из разбойников явно был начальником, и как раз он был ранен первым выстрелом Павла. Прихрамывая, он ковылял к лошади и изредка стрелял. Второй мужчина тащил за собой истошно кричавшую девушку. Она в истерике хваталась за него и непроизвольно не давала тому стрелять. Игнат судорожно метался взад-вперед, почему-то прикрывая сверху голову. Только один мужчина спрятался за дерево и поливал градом выстрелов внезапно взбунтовавшуюся жертву. Но это длилось недолго, видимо, закончились патроны.

И тут снова раздался озорной свист, мимо тарантаса с радостным «Ура-а-а!» летел, чуть прихрамывая, счастливый Павел. Авдеев не успел схватить Николая, который тоже вывалился из корзины и помчался вперед с криком «Ах вы, тати ночные, с кем связались»! Они оба почему-то даже не стреляли, воспринимая ситуацию как игру. Эта игра только что была непонятной, а сейчас стала просто веселой.

Третий разбойник прекратил стрелять и короткими перебежками помчался к своему коню. Он явно решил не связываться с отчаянными господами, которые казались такой легкой добычей.

Раненый разбойник с трудом взгромоздился в седло и помчался прочь, даже не оглядываясь на своих подельников. Второй мужчина перебросил через седло визжащую женщину, явно не рассчитывая, что она в состоянии сама сидеть и управлять конем. Сам вскочил на своего коня, подхватил повод лошади женщины и, наконец, смог стрелять, поскольку освободились руки.

– Назад, мальчишки, назад! Выпорю неслухов! – грязно ругаясь, за братьями помчался Авдеев. Он с ужасом думал, что с седла второй разбойник расстреляет парней, поэтому резко затормозил, тщательно прицелился и выстрелил. Судя по движению мужчины и по тому, что он выронил оружие, Федор попал в правую руку.

В общем шуме и гаме, в топоте сорвавшихся с места лошадей слух Федора едва уловил скрип разворачивающегося тарантаса. Когда Авдеев, взмокший от ужаса потерять своих подопечных, все же догнал их и дал на ходу по затрещине, тарантас, в котором сидел весь белый Игнат и нахлестывал лошадь, был уже далеко.

Очень далеко, вместе с теплыми вещами, дополнительным оружием и продуктами.

***

Павел не зря прихрамывал. Он все же поймал шальную пулю, она прошла по касательной, и в кураже битвы парень не сразу ее почувствовал.

Когда удалось разжечь костер и снять теплые штаны и пимы с белого от боли Павла, оказалось, что крови натекло уже изрядно. От души матерясь, Федор оторвал от своей нижней рубахи лоскут и перевязал рану.

– Куда лез, мать твою? Что за надобность была уракать и бежать на разбойника, у которого оружие? Это вам не игрушки! Оружием убивают. Мальчишка безмозглый! Это я еще тебя не выпорол за прыжок из тарантаса. Зачем? Мать твою! Тебя на разведку послали, чтобы ты разведал ситуацию и доложил. Там бы придумали план, как действовать! А ты решил подвиги совершать. Пацан несмышленый!

– Федор Ильич, так я же все видел. Они не смотрели в нашу сторону!

– Ну и что? А вдруг смотрели бы? В бою дисциплина должна быть, а не оголтелое мальчишество и героизм. Коля, мать твою, а ты куда за братом помчался? У тебя хорошая позиция была стрелять, а ты грудь богатырскую под выстрелы выставил! За что мне такое наказание? Думал, они только бабники, а эти неслухи, оказывается, думают, что до сих пор с мамками-няньками в игрушки играют. Поймите! Разбойники все ставят на кон, когда на разбойную дорогу выходят! У них другого выхода нет, только до смерти биться!

Это сейчас хорошо вышло. Они не заметили, как Паша сиганул из тарантаса, и решили, что из леса стреляет кто-то другой, кто на выручку к нам пришел. Если бы они сразу поняли, что это мы проснулись, поскольку не выпили их зелье, то битва другая была бы. Прикончили бы нас, пацаны героические. Прикончили! И никто бы не узнал, где вы путь свой жизненный закончили. Никакой генерал Ястребов не нашел бы ходов-выходов, потому как – Сибирь! А она бескрайняя!

– Федор Ильич, давай ты нас потом поругаешь, даже выпорешь. Сейчас уж очень смурно на душе. Давайте решать, что делать. Паше нужна помощь лекарская.

Но Авдеева было уже не оставить:

– Ушли все от тарантаса, лишились багажа и боеприпасов. А ну как сейчас волки нагрянут? Что делать собираетесь? Сколько патронов осталось?

Потом, с трудом успокаиваясь, добавил:

– Не знаю я пока, что делать, Коля. Не знаю, спали же все. Непонятно, где мы находимся, к чему ближе, то ли к станции почтовой, то ли к Иркутску. Даже если бы знали, то с раненым Пашей мы далеко не уйдем. Остается ждать, когда кто-то проедет, кого можно расспросить. Боюсь, со стороны станции сейчас битком поедут экипажи, ведь столько времени лошадей не было. Даже Пашу не знаю, как отправить в Иркутск, чтобы помощь оказали. Так что, ждем. Ждем, когда кто-то поедет. Я бы вообще на станцию вернулся и Игнашку прижучил. Мало того, что с разбойниками знается, так еще бросил своих седоков в сложный момент.

– И сонным зельем поил, каналья.

– Да, и сонным зельем поил, значит, сообщник преступников. Хорошо, что еще не полностью выпили эту отраву. Это же заранее планировалось преступление! Только вот зачем мы им? Может, перепутали с кем?

Павел подал свой голос:

– Мы им нужны были, мы. Коля, я хорошо рассмотрел девицу. И кто стрелял из-за дерева, тот тоже знаком мне. Тебе тоже знаком.

– Не понимаю.

– Девицу эту ты провожать ходил в темный переулок в Томске. А стрелок – это тот, кого ты на землю уложил боксом своим. Васька, кажется. Девица, видимо, Анфиска.

– Как они успели доехать сюда?

– А мы сколько времени проторчали в Томске, пока ждали, чтобы твоя голова садовая зажила?

– Думаешь, потому хватило им времени? Васька-то тоже раненый был, хотя может быть. Но та ночная фея так сладко разговаривала тогда, в переулке, а сейчас эта девица так истошно орала, как ведьма какая. Может, не она?

– Она, Николаша. Любая девица орать не своим голосом будет, когда под пулями окажется. И Ваську этого я тоже хорошо рассмотрел, когда он на земле валялся.

– Эх, женщины, коварство вам имя! – Николай сокрушенно помотал головой.

– Уж скорее бы вы перестали на первую же женскую сладость лететь! Успокаивайтесь, целее будете. Все, Коля, разговоры о бабах, то есть, женщинах, отменяются. Я вижу, что ты хочешь все равно возразить. Не надо. Умнейте, парни, взрослейте.

– О чем, Ильич, тогда говорить, если о женщинах нельзя? Вот еще есть хочется. О еде разрешаешь говорить? – Николай погладил себя по животу.

– Эх, – вздохнул Федор, – есть хочется. Это так. Картошка холодная Игнашкина не сильно порадовала.

Подбросив в костер веток, спросил:

– Паша, ты как?

– Больно. И холодно.

Было видно, что парню действительно плохо.

– Холодно – это плохо. Коля, тащи дрова, нечего стоять и мечтать о бабах.

– То есть, женщинах?

– То есть, женщинах. Марш, остроумец, за дровами. Брату холодно. Давай-давай. Ох, выпорю я вас в Иркутске. И генералу напишу, за что. Он еще потом от себя добавит, когда вернемся.

***

Первая карета, ехавшая со стороны Иркутска, даже не остановилась, хотя Авдеев и Николай размахивали руками и просили остановиться. Возчик, выпучив от страха глаза, только нахлестывал лошадей, стремясь поскорее уехать от подозрительных мужчин у костра.

Вторая карета тоже проскочила мимо, из нее даже погрозили ружьем, когда Николай ринулся наперерез и хотел схватить лошадь под уздцы. Авдеев едва остановил его. Николай рассердился, но Федор резко ответил, что ему хватит одного раненого подопечного.

Павлу становилось хуже, его начало трясти, несмотря на жарко горевший костер. Со стороны почтовой станции ни одного экипажа так и не было.

Зато третья карета, следовавшая со стороны Иркутска в сопровождении трех всадников в полицейской форме, остановилась. Из нее выглянул грузный господин, а затем с револьвером в руках выпрыгнул молодцеватый мужчина в расстегнутом тулупе, под которым виднелась официальная форма полиции. Это была удача.

– Судебный следователь Воронов, господа. Что случилось? Почему, как варнаки какие, костры жжете на дороге?

Надо отдать ему должное, Воронов понял все быстро, решение тоже принял быстро. Пока Николай и один из полицейских заносили Павла в карету, нагретую жаровней, он записал со слов Авдеева всю историю и пообещал на станции разобраться с Игнатом и его дружками. Грузный господин, который с ним ехал, оказался батюшкой, бывшим военным, поэтому огнестрельные раны обрабатывать умел.

Нежданным оголодавшим пострадавшим выдали по паре пышных шанежек из личных запасов и по маленькой чарочке. Для сугреву, как выразился Воронов.

Еще не успели закончить оформлять бумаги, как со стороны почтовой станции показался первый экипаж. Не остановиться, когда тебя останавливает полицейский чин, никто не рисковал. В экипаже оказались два чиновника, которые ехали в Читу через Иркутск. Именно они позавидовали сегодня утром, что Авдеев и компания уезжают. Сейчас мужчины недовольно кривились, что их притесняют, но с государевым человеком Вороновым шутки плохи. Пришлось чиновникам потесниться, но больше двоих к ним в карету подсадить не получилось бы никак.

Активный Воронов распорядился в карету к купцам посадить Павла и Николая, чтобы они отвезли их до Иркутска до больницы, а Авдеев сел в экипаж к полицейскому чину. Как Воронов высказался, азартно растирая озябшие руки:

– Ну, батюшка Никодим, ты переживал, что скучно будет ехать. Вот! Развлечение само нашлось! А ты, Федя, авось сам по шее надаешь своему Игнашке за его плутни, а я подсоблю. Повеселимся. Может, толк какой выйдет, а то замучили эти разбойники по дороге. То одна история выходит, то другая. Потрясу этого Игнашку, почему с разбойниками знается, да как их найти.

Авдеев очень не хотел разлучаться, но другого выбора не было. Еще меньше он бы хотел, чтобы на почтовую станцию разбираться с Игнашкой отправился Николай. Эта отчаянная голова могла натворить дел.

По совету Воронова договорились, в какую больницу Николаю лучше везти Павла, в какой гостинице следует остановиться, и разъехались в разные стороны.

***

Следователь Воронов и батюшка Никодим ехали по общим служебным делам. В деревне недавно умер батюшка и до епархии дошли слухи, что он не своей смертью умер. В епархии засуетились, обратились в полицейское ведомство, и потому собрались в путь судебный следователь и новый батюшка. Вместе дорога веселее. Ехали, вели беседы жизненные, угощались наливочкой, а заодно совершили богоугодное дело, спасли невинно пострадавших.

Когда въезжали в деревню при почтовой станции, изрядно веселый батюшка твердо заявил, что скверну будет изгонять уже начиная с сегодняшнего дня, и начнет именно с супостата Игнашки.

Федор в избе Игната был только ночью, поэтому с трудом сориентировался в хитросплетении деревенских улочек. Однако выяснилось, что можно было и не пытаться ничего вспоминать: знакомый тарантас стоял возле распахнутых ворот.

Страдальчески сморщившийся Игнат стоял недалеко от баньки, от которой слышались громкие женские вопли:

– Ой, поможи-и-ите! Ох, спасу нет! Помру сейча-а-ас! Маманя! Игнатка!

Какая-то баба, пробегая мимо Игната, замахнулась на него:

– Иди, иди отсель. Неча бабьи дела слухать.

Он испуганно проговорил:

– Так зовет же.

– Все зовут. Бабья доля такая. Иди отсель. Вон, тарантас свой заводи на двор, да коня ужо распряги.

Потом услышала новый вопль из бани, всплеснула руками и помчалась на крик.

Игнат растерянно повернулся к воротам и увидел, что к нему идут три человека. Он не увидел ни полицейского чина, ни креста под распахнутым тулупом священника. Зато увидел Авдеева, сразу узнал и рухнул на землю, как подкошенный:

­– Не гневись, добрый человек! Спужался я! Грех теперь на мне. И баба разродиться теперь не может! Прости, помилуй!

Весь злой запал, который хранил в себе Авдеев, вмиг сник, когда он увидел жалкую фигуру мужика, валяющегося на грязном снегу. Кулак, сильно чесавшийся с той минуты, когда въехали в деревню, вдруг разжался, а вместо гневной тирады, получилась назидательная речь.

– Ты того, мужик, держись, конечно. Только ты неправ был, и парня моего подранили. Как ты мог бросить нас? Мы доверились тебе, а ты разбойникам седоков отдал.

Игнашка, не поднимаясь с земли, тоненько выл:

– Прости, человече! Прости. Грех мой прости-и-и!

Воронов сначала не вмешивался, потом увидел растерянные глаза Авдеева и решительно произнес:

– Федя, ты иди, забирай свое добро с тарантаса, а мы уж с отцом Никодимом потолкуем с пособником разбойников. Батюшка страсть как любит на путь истинный наставлять, а я подсоблю ему. Про Фильку Сурка поговорим с рабом божьим Игнатом, про обманутых седоков тоже, в Иркутск его свезем, в каталажке посидит. У него сейчас очень интересная жизнь намечается.

А ты на станцию иди, я тебя потом там найду. Что-то на тебе лица нет, дружок. Ты не уезжай, нужен еще будешь мне.

Игнашка зарычал, перекрывая женские вопли из бани:

– А-а-а!

***

Заметно хмурый Авдеев в Иркутск приехал через два дня. Казалось, что он прятал глаза.

Павел полулежал на диванчике в номере гостиницы, в которой договорились встретиться. Он чувствовал себя неплохо, но пока не ходил.

Николай весело рассказывал, как они ехали с чиновниками, те сначала носы воротили из-за того, что их притеснили, зато ближе к Иркутску не хотели расставаться.

Павел тихонько добавил:

– Так Николаша рассказал все анекдоты, которые знал, и еще кучу напридумал, лишь бы тоску заглушить, что так вышло, да чтобы хозяева кареты не серчали на нас.

Николай, которого прервали на полуслове, немного неловко закончил:

– Да уж, веселое путешествие у нас случилось. Ты уж сильно не гневайся, Ильич. Намучился ты с нами. Прости балбесов малолетних. И впрямь по краешку прошли, сейчас уже ясно это понимаем.

– Да ладно уж. Я тоже хорош, братцы. Не смог сам наказать Игнашку.

– Это как?

– Мы приехали в деревню, а там его баба рожает, да так мучается. Видать, что-то не получается по женской части. Игнашка такой несчастный да потерянный был. Не смог я его наказать. У меня ведь у самого… Эх. В общем, понимаю, каково ему там было.

Воронов, правда, взял все в свои руки, у него же проблема, что по тракту безобразничают. Я просил, чтобы не очень наказывал. Прости, Паша, не отомстил я за рану твою. Слаб оказался, сам себя не узнаю, старею что ли. Раньше и за меньшую провинность… ну ладно, что уж.

Немного помолчали, потом Павел весело проговорил:

– Нормально все получилось. Все, как хотели, не скучно едем. А мы, Федор Ильич, почту получили, писем много, для тебя там тоже есть. Давайте ответы писать. Счастливые только ответы, не надо родичей пугать.

***

Из письма Николая матери Марии Константиновне:

– Матушка, целую ручки. Ты даже представить себе не можешь, как я тебя люблю. Чем дальше от Питера отъезжаю, тем больше понимаю, что никого дороже у меня нет, чем моя семья. Я много узнал этой дорогой. Думаю, что в моей жизни это амурское приключение будет главным событием. Береги себя, родная. Передавай приветы сестре, я ей обязательно буду писать. Обещаю, что никогда не буду огорчать тебя. Твой сынок-шалопай очень ждет встречи.

Из письма Николая отцу Григорию Павловичу:

– Батюшка, я стал лучше понимать, как много неприятностей я тебе приносил. Прости меня за то, и благодарю, что отправил в это путешествие. Я многому в нем научился. Оказывается, жизнь – это не просто развлечения и приятности. У жизни много обличий. И сейчас я еду по бескрайней России, не всегда сыт, иногда мерзну, забыл, что такое фрак, зато узнал, как тепло в пимах и тулупе. И как хорошо жить, и как хорошо знать, что у тебя есть любящая семья.

PS. Батюшка, ты только не говори матушке о том, что я не всегда сыт, и мерзну иногда. Не волнуй ее. Это я только для тебя написал. Ты же старый солдат и меня поймешь, что в дороге разное случается. Наверно, твой сын взрослеет.

Из письма Павла матери Анне Павловне:

– Матушка моя любимая. Как я хочу обнять тебя и прижать к груди! Ты всегда была и будешь главной женщиной в моей жизни! Нет ничего лучше, чем жить в кругу дорогих людей. Чем дальше я от дома, тем больше я это понимаю. Не волнуйся за меня никогда. Я очень осторожен, всегда слушаю своего лучшего в мире наставника Авдеева. С братцем Николушкой очень дружен. У меня все-все хорошо, только скучаю очень. Большой привет и братские поцелуи сестренке.

Из письма Павла дяде Григорию Павловичу:

– Дорогой дядюшка. Я никогда прежде не понимал, как мне повезло родиться в такой дружной, прекрасной семье. Какая жалость, что нет уже папеньки, зато есть дядюшка, который всегда наставит на путь истинный и не даст оступиться. Дядюшка, благодарю за отеческие наставления, я буду делать все, как вы скажете. Я понял, что вы благословляете меня на занятие коммерческой деятельностью. Благодарю. Я сделаю все, чтобы никто в моей семье никогда ни в чем не нуждался. Мы сейчас пытаемся жить, как люди небольшого достатка, в том была ваша замечательная идея по воспитанию нас, недорослей. Так вот, я прекрасно понял, что лучше жить, имея честь и деньги. Ничего не могу сказать плохого про небогатое сословье, мы вполне стараемся в дороге вписываться в этот образ, но с финансами жить лучше.

Глава 8. Иркутск

Воронов своих нечаянных дорожных знакомцев не забыл. Появился он совсем внезапно, когда Павел уже начал выздоравливать.

Как оказалось, энергичный следователь был вхож во многие богатые дома, в том числе, в дом губернатора. Он уже успел в салонах рассказать историю о встрече с тремя путешественниками. Новость обросла домыслами, как это часто бывает. Рассказывали уже и о том, что виновницей всему была знатная дама, и она сбежала, а трое мужчин отправились за ней. Кто-то говорил, что приезжие помогли разоблачить фальшивомонетчиков, потому за ними снарядили погоню. Особо впечатлительные расписывали Игнашку страшным злодеем-убийцей, укравшим мирных пилигримов.

Воронов, когда до него дошли эти слухи, схватился за голову, уверяя, что он так не говорил. Пришлось ему пообещать найти и привезти героев увлекательного события, чтобы они сами все рассказали. Искать пришлось недолго, потому что он сам и советовал заселиться в эту гостиницу.

Авдеев и его питомцы только вернулись с прогулки и переодевались в своих комнатах, готовясь идти к обеду. Дверь в их большой трехкомнатный номер без стука распахнулась и с криком «вы арестованы, господа» появился довольный, улыбающийся Воронов.

Все бросились к нему с вопросом, а что там с Игнашкой и лесными разбойниками. Воронов небрежно отмахнулся:

– Все в порядке, господа. Филька Сурок больше не будет нарушать спокойствие проезжающих. Не больно-то он грозный оказался. Просто пользовался информацией от своих знакомцев в деревнях, когда ехали довольно состоятельные господа без охраны. Их было легко грабить, стоило только ружьишко показать. Морды перед налетом перевязывали черными тряпицами, чтобы никто не запомнил и ямщики не узнали. А Игнашка давно Филю и его промысел знал, обычно не помогал ему, поскольку информацией о проезжающих не владел и извозом не занимался. Во всяком случае, так поганец говорит.

Ваша компашка Филиному брательнику и его девице в Томске дорогу перешла. Вот Филя и решил с Игнашки старый должок стребовать таким образом. Не повезло им, что с вами шутки плохи, а ведь могло у каналий все получиться.

Игнашка, конечно, говорит, что сильно сопротивлялся, не хотел помогать разбойнику, но я ему не верю. Жаль, Федя, что ты просил сильно мерзавца не прижимать. Слишком дешево отделается, хотя мог на полную катушку загреметь. Пошел бы Игнашка на каторгу киркой махать. Только Федя добрый, пожалел.

Авдеев виновато скосил глаза на своих подопечных, Павел только махнул рукой.

– А что, Алексей Никитич, жена-то у него родила? – Авдееву почему-то было неловко это спрашивать, но он все же спросил.

Николай и Павел переглянулись.

– Жена-то? Родила, только дитенок помер на следующий день. Сказали, что это у них третий раз так. Не ладится что-то. Он вот только сам заладил, что в этот раз из-за вас так получилось, потому как против совести пошел. Плакал и каялся. Батюшка Никодим все с ним беседы беседовал, да епитимью наложил. Будет наш грешник на благо церкви работать и нравственно врачеваться. Пусть так.

Мы сейчас в Томске запросили бумагу, ватага Филькина и там наследила. Ответ придет, так все под суд пойдут. И уж они-то на каторгу загремят.

А что, господа, пора дикие забавы забыть и по гостям походить. Ждут геройских приезжих и их душераздирающие рассказы в дамских салонах. Собирайтесь, ты тоже, Федя, собирайся. Поедем сегодня к графине Ольге Ивановне. Вы все приглашены. Я за вами ввечеру часов в восемь заеду, будьте готовы. Отговорки не принимаются. Все, я сказал – точка.

***

И понеслось. Геройская троица переходила из салона в салон. Новички интересовали всех. Душечки Николай Григорьевич, Павел Алексеевич и даже Федор Ильич стали всеобщими любимчиками. Федор тяготился светских мероприятий, утверждал, что он человек маленький и такая жизнь не для него, но ему все равно каждый день приходилось подобающим образом одеваться и тащиться по гостям. Там он старался забраться в самый темный уголок. Сначала его пытались разговорить, но он держался крепко, и вскоре от него отстали, просто привыкнув к его присутствию.

Общество в Иркутске было очень своеобразным, впрочем, как и везде. Можно было встретить и наивных молоденьких барышень, которые в компании строгих маменек искали приличную партию, и старых картежников и пьяниц, которых в общество допускали за какие-то прежние заслуги, и ушлых коммерсантов, которые составляли миллионы на сибирских богатствах, и нищих обладателей титулов, которые изображали из себя знатных особ, а фактически искали обладателя толстого кошелька, заинтересованного в придании статусности роду, и отставных вояк, которые в который раз громогласно описывали свои подвиги, за которые их награждал Государь.

В вихре вальса проносились немногочисленные иностранцы, приехавшие в Россию и конкретно в Сибирь всенепременно разбогатеть, хорошенькие вдовушки, вышедшие на поиски mon ami, юристы, офицеры, чиновники, вольнодумцы, которых всегда было так много в Иркутске и просто записные тунеядцы, которые любили ходить из дома в дом в надежде на удачную случайность или на бесплатное угощение.

А кормили в Иркутске знатно! В богатых домах на столах можно было увидеть все сибирские деликатесы. Угощали байкальским омулем, енисейской стерлядью, камчатской сельдью, копченым хариусом, розовой семгой, икрой белужьей. Всегда можно было распробовать оленину, медвежатину, строганину. Не переводились вкуснейшие изделия с кедровым орешком, сибирскими ягодами, а наливки с таежными травами влюбляли в себя всех, кто их пробовал в первый раз.

Особенно отличались роскошью приемы в доме генерал-губернатора. Свечи, хрусталь, зеркала создавали впечатление нереально таинственного и прекрасного действа. Гремела музыка, мелькали дамские кринолины, офицерские мундиры, фраки, драгоценности, перья, цветы в прическах, веера, стучали дамские каблучки, скользили по паркету пары.

Балы, умение прекрасно танцевать и поддерживать при этом непринужденный разговор всегда ценились, а уж для балов у генерал-губернатора изящество и молодцеватость были обязательны. Сверкающие взоры, жар внутренней страсти, огонь чувств, ловкость – все было в этих танцах. Кавалеры расправляли усы, картинно вскидывали головы и вели своих дам на середину зала. Это было время, когда частенько на паркете делалась карьера и составлялись матримониальные планы.

В далеком холодном Петербурге Геннадий Иванович Невельской смотрел на до боли знакомые фронтоны и колоннады Академии Наук, корпуса горного института, Адмиралтейство, верфи. Видел Петербург, а всегда вспоминал милый Иркутск, молоденькую Катеньку Ельчанинову, которая именно там согласилась стать его женой, форпосты его исследований Охотск, Аян, Якутск, Камчатку, залив Счастья. Самым главным была верная команда друзей и сподвижников на любимом транспорте «Байкал», без которых не было бы триумфального водружения российского флага на берегах Амура.

В Петербурге все приспособлено для парадов, шагистики, торжественных парадов, а Иркутск – работяга, столица Сибири. Канцлер граф Нессельроде, директор Азиатского департамента Сенявин, военный министр Чернышев делали все, чтобы Иркутском Россия и заканчивалась.

Если бы не поддержка генерал-губернатора Муравьева, начальника главного морского штаба князя Меньшикова, министра внутренних дел Перовского и покровительство его высочества цесаревича Константина, еще неизвестно, как сложилась бы ситуация. Так и продолжали бы считать, что Сахалин – это полуостров, а в усте Амура находятся чьи-то крепости и военные сооружения, и туда опасно соваться во избежание напряженности международных отношений.

***

Братья, уже изрядно поднаторевшие в светских развлечениях, понимали, что сразу станут объектами дамских интриг. Довольно цинично решив категорически сопротивляться всем искушениям и искусительницам, мигом придумали для себя интересные образы в духе Байрона и изо всех сил их придерживались. Воронов только восхищенно крутил головой, поражаясь столичными манерами и мужским уловкам своих новых знакомых.

Павел старательно хромал, хотя уже вполне был здоров, и всем своим видом показывал, что страдает от нестерпимой боли. Чтобы не забываться, он придумал использовать любимое словечко Айнур «феноменально». Или он сам, или Николай произносили это слово, и у херувимчика Павла моментально появлялось больше мотивации сопротивляться дамским ухищрениям. А Николай решил, что на фоне раненого брата просто обязан быть загадочно влюбленным.

Когда Павла совсем перестала беспокоить рана на ноге, принялись активно осматривать достопримечательности города и ездить по окрестностям. Времени до установления надежного санного пути было достаточно.

Было несколько домов, в которые им нравилось заезжать, потому что там не было девушек на выданье и там они могли расслабиться и вести себя свободно. В этих салонах велись разговоры о политике, бизнесе и искусстве. Одной из самых важных тем последние годы в Иркутске были о восточных территориях, встречались даже люди, которые доезжали по делам, в основном торговым, до Читы.

В один из дней Авдеев и братья уехали достаточно далеко по дороге в сторону Томска. Они эту дорогу совсем не видели, потому что были возбуждены ситуацией с разбойниками. Сейчас проехали спокойно, увидели пересыльную тюрьму и издали наблюдали, как туда забредал очередной конвой с каторжниками.

Почти следом за ним тянулась длинная колонна из телег, а где-то очень далеко были видно, что тащился скот. Авдеев подсказал:

– Это, верно, переселенцы. Можно поехать, поговорить, откуда и куда идут.

Переселенцы оказались с Малороссии. В их благодатном краю было совсем плохо со свободными землями, поэтому желающие переселиться в места, где земель было избыточно, нашлись сразу. Только путь вышел неблизкий, трудный, иногда трагический. На одной телеге сидела, монотонно раскачивалась и тихонько выла баба, которая только что похоронила своего ребенка. Осталась позади еще одна маленькая могилка, которая очень скоро без должного ухода сравняется с землей. Долго горевать на могилке матери не дали, караван вместе с безутешными родителями отправился дальше.

Странное ощущение было от встреченных людей. Почти такие же взгляды исподлобья авдеевцы видели у каторжан. И у тех, и у других позади и впереди долгие версты пути. Долгая дорога на восток. В любую погоду.

Братья знали о том, что происходит заселение новых земель, но вид каравана измученных людей, телег, доверху забитых скудным скарбом, довольно легко одетые люди в прохладную погоду, костлявые лошади, измученные коровы, которые брели в самом конце, оставлял очень тяжелое впечатление. Даже дети, которых было достаточно много, не придавали обычного оживления.

Вернулись в гостиницу немного подавленные. Сегодня братья особенно четко поняли: они ехали на Дальний Восток случайно и ненадолго. Если бы не их легкомысленное поведение, у генерала Ястребова вряд ли возникла бы идея такого вояжа. Они просто проедутся по местам, которые лично им кажутся экзотичными, а потом вернутся домой, в Петербург, и заживут привычной жизнью обеспеченных юношей.

А эти люди шли на восток в поиске лучшей доли. И каждый знал, уезжая из родных краев, что вряд ли вернется назад. Именно эти люди прибудут на отведенное место, будут корчевать тайгу, строить дома и рожать детей, утверждая на дальних рубежах власть империи.

***

На волне последних дорожных инцидентов оба брата клятвенно обязались, что прекращают активные амурные приключения, пока находятся в дороге, тем более, что у Павла уже была дама сердца. Он писал Айнур часто, подробно, затем с нетерпением ждал ответов, разукрашивая странички путевого дневника женскими профилями. Еще ни одна история, кроме знакомства с самой Айнур, добром не заканчивались. Услышав от братьев такую версию договора, Авдеев ухмыльнулся и только сказал: «Ну-ну».

А история чуть позже случилась как раз с ним, примерным наставником и высоконравственным гражданином. Правда, примерным и высоконравственным он был конкретно на этом жизненном отрезке, когда не по своей воле стал наставником, впрочем, и сама иркутская история случилась не по его вине.

Совершенно выздоровев, Павел дисциплинированно принялся исполнять задачи, которые поставил перед ним купец Мустафин. Николай ему активно помогал, правда, от нечего делать и по причине непогоды. Авдеев, который знал, что его подопечные могут на пустом месте найти себе приключение, тоже всегда сопровождал братьев. В дела не вмешивался, тихонько подсказывал, если парни затруднялись и чего-то не знали, и был всегда чуть позади, но всегда рядом.

Задачи состояли в том, что надо было навестить нескольких знакомцев Мустафина и передать личные послания. Потом пройтись по оптовым производителям, записать цены, поинтересоваться возможностью ведения торговых дел с крупными торговцами, сделать несколько закупок по интересующим Мустафина позициям, исподволь узнать, кто и что возит на Амур и поинтересоваться, что везут оттуда, по каким ценам.

Начали с рынка. Первые дни получились немного бестолковые, потому что самонадеянно рассчитывали на свою память и ничего не записывали. Вечером, когда пытались систематизировать информацию и ее записать, получилась неразбериха. Оба поняли, что неправы. Поэтому подумали, придумали систему, по которой теперь записывали всю полученную информацию. Получилось три таблицы, достаточно удобные и информативные, в них оказалось удобно записывать полученные данные. Вечером аккуратно переписывали и формировали отчеты для Мустафина.

Оказалось достаточно просто получить информацию о ценах продажи, зато цены, по которой приобретали восточные товары, были тайной за семью печатями. Никто не собирался делиться такой информацией с заезжими агентами, но с удовольствием обсуждали возможность продажи на европейскую часть России товаров с Амура по иркутским ценам. Хочешь меха покупай у хитрованов-купцов, хочешь – рыбу, хочешь – экзотические товары из Маньчжурии и Китая, хочешь – травяные эликсиры жизни из приамурской тайги. Все, что угодно, но только через них.

И ценами, по которым продавали свои товары на восток, тоже не делились. Насколько выгодно туда ездить купца, не афишировалось. Но Авдеев, который уехал с Амура два года назад, немного владел информацией. Она была устаревшей, и когда озвученные им цифры слышали купцы, то возводили очи к небу и говорили, что таких цен не знают. В общем, все, как всегда. Где касалось наживы, никто не хотел делиться никакой информацией.

К этому Мустафин парней подготовил, поэтому они не сильно расстраивались, рассчитывая все в скором времени узнать на месте.

***

В один из дней, когда светских визитов запланировано не было, с утра занялись торговыми делами. Утром из гостиницы вышли все вместе, а пока Павел и Николай мяли меха, как их научили, и приценивались к ним, Авдеев пропал. Сначала братья решили, что он их скоро догонит. Но когда Федор не пришел ни вечером, ни на следующий день, стало совсем тревожно, даже возникла мысль обратиться к Воронову с просьбой организовать поиск. Хорошо, что этого не сделали, потому что к вечеру следующего дня Авдеев появился – очень смущенный, слегка помятый и с сильным запахом алкоголя.

– Что, брат Авдеев, хороша ли девица была? – со вздохом облегчения заюморил Николай.

– Почему, Коля, у тебя все мысли про девиц? – с ходу принялся за воспитание Федор.

– Не учи ученого! У меня на это дело нюх. Скажешь, без женщины дело обошлось?

– Не обошлось. Но я здесь ни при чем.

История и вправду получилась немного странной.

С китайской фарфоровой посудой, которую сейчас смотрели братья, Федор ничем помочь не мог, поэтому чуть отстал и шел медленно, просто заглядывая в распахнутые двери лавок.

На очень удивленный взгляд купчины из скобяной лавки куда-то за его спину он не успел отреагировать и получил увесистый удар по голове. Что подумал по этому поводу купчина, история умалчивает.

Очнулся бравый казак, когда его вытряхивали из пыльного мешка в полутемном подвале. Добрые, нежные руки тюремщиков даже расслабили узлы на руках и ногах, чтобы невольник сам смог освободиться. Узнику, крайне удивленному странным развитием сюжета, оставили фонарь и посоветовали глупых вопросов не задавать.

– Ну, не задавать, так не задавать, – философски ответил Федор, нащупывая шишку на голове, – воды хоть принесите, изверги, и поесть тоже. С утра ничего не жрамши.

– Это можно, – ответил один из мужчин, – жди.

Оставшись один, Авдеев прикрутил фонарь, чтобы осмотреться. В крохотной комнатке ничего не было кроме колченого стола и низенького топчана с дранным тюфяком, из которого клоками торчала солома.

– Оно, конечно, не густо, но бывало и хуже. Вот только вопрос: что с парнями? Лишь бы это не было отголоском наших приключений в дороге. Они оба могут натворить всяких глупостей по молодости лет.

Федор обошел место своего заключения, обстукал стены, ничего утешительного не почувствовал и уселся на топчан:

– Можно, конечно, бабскую истерику устроить и поорать немного. Но поскольку бабы сейчас деликатно именуются женщинами, не будем портить им репутацию. Женщины ведут себя прилично. Мда-а. Я стал очень рассудительным с этими парнями. Надеюсь, что они не пустятся во все тяжкие.

Узник растянулся на дранном тюфяке и неожиданно для себя уснул.

Не проснуться от лязга дверных замков было невозможно. Здоровый усатый мужик, которого Федор уже видел, принес еду и кувшин с водой.

Авдеев давно знал, что если немного разозлить своего противника, можно получить неожиданную полезную информацию. Поэтому он потряс кувшинчиком и с равнодушным видом спросил:

– Можно этим кувшином потом по нужде воспользоваться, или углы обливать?

Тюремщик обалдело потряс головой:

– Я те оболью, я те…

Слов у здоровяка не нашлось. Поэтому Федор еще более равнодушно добавил:

– Ну, тогда веди в нужник.

– Какой тебе нужник? Жри давай, сейчас хозяйка придет.

– Тогда ведерко какое-нибудь дай. Что же мне перед твоей хозяйкой позориться, да штаны мочить. Давай культурно будем в заключенных играть, чтобы перед дамой было не стыдно.

– Куда играть? Куда культурно? Какая дама? – у тюремщика слов не нашлось совсем, зато пальцы привычно сложились в увесистый кулак.

– Все, иди парень. Я пока поем, а ты неси ведерко. Кулаками не размахивай лишку, я ответить могу. Давай, иди-иди.

Уже очень хотелось есть, да и придуманная ситуация с нужником вдруг оказалась актуальной. Авдеев придвинул к себе миску и принялся сосредоточенно жевать, не обращая внимания на мужика. Тот постоял, сжав кулаки, прорычал что-то нечленораздельное и вышел из камеры.

Вернулся он через несколько минут. Сердито бросил ведро в угол, забрал посуду и вышел, лязгнув замками.

На полный желудок и с удовлетворенными физиологическими проблемами стало как-то лучше жить. Мысли были о парнях, о себе Федор даже не беспокоился. Есть какая-то неведомая хозяйка, придет – вот тогда можно поговорить.

***

Сначала в камере появилось полукреслице с бархатной обивкой, которое занес все тот же не очень опытный и не очень довольный здоровенный тюремщик. Он поставил его и отошел к двери. Почти тотчас же раздался стук каблучков и зашуршали юбки.

При виде вошедшей женщины в траурном черном одеянии Авдеев слегка остолбенел:

– Лидка!

Тюремщик угрожающе двинулся к Федору, но его остановил окрик:

– Тереха, не трожь его. И вообще выйди вон, за дверью жди.

Мужик недовольно развернулся:

– Матушка, дозволь здесь остаться. Ужо он опасный, этот преступник зловредный. Больно ядовит.

– Никак он тебя уже своим языком допек? Это он может. Делай, как говорю, Тереха. Иди и не мешай, дверь закрой. Ничего он мне не сделает.

Тереха коротко поклонился хозяйке и вышел, угрожающе показав Федору кулак из-за ее спины.

– И не Лидка я, Федя, а Лидия Афиногеновна, – молодая женщина в полукреслице задумчиво смотрела куда-то вдаль, мимо Авдеева.

– Да, я помню, что ты Афиногеновна. Что случилось, Лида? И-и-и… где Вася? Почему ты в трауре?

Женщина перевела на него взгляд серых усталых глаз:

– А это ты мне скажи, Федя, почему я в трауре, и что ты делаешь в Иркутске с какими-то парнями? Я как увидела, что ты живой и здоровый, так очень удивилась. Ты даже не представляешь, в каком я изумлении была. И всю-то ноченьку вспоминала, как ты обещал обоз моего Василька охранять, чтобы никакие разбойники на него не покусились. Как обещал до самой до Кяхты проводить, будь она неладна! Как руку жал лучшему другу своему, что не обманешь и не покинешь никогда!

И вот скажи теперь, почему ты здесь, а где Вася?

Очень удивленный Авдеев задумчиво проговорил:

– А вот здесь мне совсем непонятно стало. Мы доехали вместе только до Кяхты, у нас с ним такой уговор был. Ты должна помнить, секрета в этом не было, все знали. Я Василия довез, а сам поехал по окрестным селам по своим делам. Все, больше мы не виделись.

Да я не один был в его охране. Где остальные мужики? Яша? Семен? Степан? Они-то с ним оставались и должны были вернуться вместе.

– Никого нет, Федюша. Их жены все глаза повыплакали. Один ты вот встретился, и очень мне это подозрительно. Вид у тебя господский, с парнями-красавчиками дела имеешь. Откуда это все у тебя? – Лидия задумчиво смотрела на Федора. – Откуда?

Федор вздохнул.

– Боюсь, Лида, придется мне тебе все рассказать про себя. Как иначе доказать свою невиновность я не знаю.

Он помолчал и продолжил:

– В моей жизни было много ненависти и крови. И неожиданные повороты в ней тоже встречались. Как раз сейчас я и нахожусь в таком неожиданном повороте. Конечно, не для женских ушей рассказ, но уж какой есть.

– Говори. Меня мало что теперь может испугать или удивить. Навидалась всякого без мужа-то.

– Ну, слушай. Постараюсь лишнего не рассказывать, только то, что имеет отношение к тем временам.

Ты, наверно, слышала, что я был женат. Очень счастливо был женат. Жили мы душа в душу с моей Аришей. Ребеночка ждали.

Федор опять остановился, стараясь справиться с внезапно подкатившими слезами.

– Очень хорошо жили, пока в станице не появился один ирод маньчжурский, торговец Иркан. Выкрал он мою Аришу. Когда я настиг вора, то нашел уже только ее труп. Лида, этот мерзавец измывался над ней. Ты можешь понять, что я чувствовал, когда стоял над исковерканным телом моей любимой? Он даже, – Федор рванул душивший его ворот, – чрево ее распорол. И там ребеночек лежал. В луже крови матери. Нерожденный любимый ребенок.

Лида, я не помню, что со мной тогда было. Не помню, что делал. У меня появилась одна цель в жизни – догнать и растерзать убийцу, пусть тогда я тоже стану убийцей.

Лида, я тогда действительно много убивал. В любом встреченном маньчжуре видел того Иркана. Убийца знал, что я его преследую, и каждый раз умудрялся ускользнуть. Я потом только узнал, что тогда меня прозвали Федор Лютый. Не знаю, что со мной могло статься, если бы не друг, который всегда рядом был, да святой отец один, который слова нужные нашел.

У меня в глазах только мрак начал рассеиваться, когда я в вашу деревню заехал. Только-только людей стал замечать. Я согласился ехать с Васей только затем, чтобы какое-то время общаться с нормальными людьми и успокаиваться, человеком становиться, а не зверем. Да еще была мысль, что душегубец может податься в Кяхту за товаром, можно было поспрашивать по окрестным селам. Я знал, что он предпочитает ездить по маленьким селениям, стойбищам, где проще обирать простых людей.

Василий не знал, что у меня эта беда произошла. Он просто помнил еще по молодости, что я неплохой стрелок, и уговорил проводить его с товаром. Но я честно сказал, что у меня дела, и я его покину. Его это устраивало. Я честно довел караван до места, мы с Васей рассчитались и я уехал.

Лида, на моих руках много крови, но там нет крови Василия и его охраны. У меня была другая задача.

Лидия еще в середине рассказа пересела с креслица на топчан к Федору и слушала с напряженно сведенными бровями:

– Ты свою задачу решил?

– Нет, Лида, нет. Изувер еще где-то топчет землю-матушку. И это грех на мне. Я не отомстил за Арину и ребенка.

– Церковь не это считает грехом.

– Знаю, Лида. И законы все против меня. Тебе рассказал только затем, чтобы ты поверила: я грешен, другие души на мне есть, но перед тобой и Василием я чист.

Долго сидели вдвоем на топчане два человека, которые потеряли в жизни любимых людей. Наконец Лидия вздохнула и сказала:

– Надо как-то жить.

– Надо. Сейчас вот меня попросили сопроводить на Амур двух парней. Хорошие парни, умнеют на глазах. Я с ними гораздо спокойнее стал, хоть смеяться начал над их проделками. Они меня иной раз забавляют, как дети малые. Я часто думаю, что у меня могли быть такие сыновья, если бы свою Арину раньше встретил.

Еще посидели, слушая, как в коридоре топчется сапогами Тереха.

– А ты почему здесь, Лида, а не дома? И где Матвейка твой?

– Эх, Федюша. Здесь тоже история. Вася задолго до отъезда сговорился с мужиками, что ему привезут рыбу амурскую. Я об этом знала, муж предупредил, что привезут. Ну, я приняла обоз, рассчиталась честь по чести, и дальше жду Василия. А потом чувствую, что зима на исходе, знамо что по весне произойдет с мороженой рыбой. Ну, мы с Терехой и его братом на свой страх и риск повезли рыбу в Иркутск.

Страху натерпелась! Никогда раньше не ездила в Иркутск. Хорошо, что братья бывали там с мужем, все подсказали. Распродались, да так удачно, с хорошим прибытком. Я еще рассказала, что копчу рыбку для себя, так мне заказов больших наделали на копченую. Я сначала соглашалась, думала, что Вася будет исполнять. Тереха с Харитошей мне все говорили: бери заказ, не бойся. Так и набрала, а потом жуть как напугалась.

Домой вернулась, а Васи все нет. Харитоша сказал, что пора ехать с мужиками договариваться на новую партию рыбы. Я его и отпустила. Сама сижу, мужа жду.

Харитошка совсем на большую партию тогда договорился. Приехал, говорит, часть мороженную продашь, как обычно, а часть копченую. Ну, так все и закрутилось. Теперь я тут в Иркутске довольно крупная негоциантка по рыбе амурской, со мной стараются дела иметь, хоть и баба. Все есть, деньги хорошие появились, а мужа нет.

Сынок Матвеюшка подрастает. Эх, безотцовщина! Со мной обычно ездит, а сейчас дома остался, с мамой моей.

Вдруг Лидия хлопнула ладошкой по коленке и упруго вскочила:

– Пойдем отсюда, Федя, выпьем что ли? Вот даже выпить не с кем, душу отвести.

Мужчина и женщина вышли из темницы и мимо изумленного Терехи направились в столовую. У них было еще о чем поговорить.

Братьям Федор никаких подробностей рассказывать не стал, коротко сказав, что произошла досадная ошибка, и его спутали с другим человеком.

Глава 9. Байкал, Кяхта

Весело и благостно провели рождественские праздники. Гораздо интереснее и веселее было кататься с горок или на коньках, чем ходить по балам и приемам.

Жизнерадостные барчуки приноровились вечерами ходить на горки. Праздничная кутерьма давала возможность перемигнуться с хорошенькой горожанкой и сорвать сладкий поцелуй с губ гимназистки. И это было куда как забавно! Никогда в жизни братья так весело не проводили праздничные дни.

Глядя на довольных парней, Федор иногда только укоризненно говорил:

– Вы феноменальные мальчишки!

Услышав любимое слово Айнур, Павел немного тушевался, а потом, захваченный общим праздничным настроением, устремлялся в новую кутерьму. Никаких вольностей он себе не позволял и по возвращению в гостиницу сразу принимался писать письма Айнур.

Зато роман случился у Николая. Роман чувствительный, сентиментальный, как этого любят барышни. Николай с удовольствием пустился в ни к чему не обязывающее приключение с гимназисткой Раечкой. С ней было так приятно зайти в кондитерскую, выпить чашку кофе и съесть пирожное, глядя в лукавые глазки. Раечка вопросов лишних не задавала, с удовольствием подставляла для поцелуя упругую щечку и училась кататься на коньках, падая в надежные объятья своего приятного кавалера.

Что особенно важно – у девицы был жених, сговоренный еще в детстве, так что претензий она к Николаю не имела никаких, а только возбужденно рассказывала, сколько за нее пойдет в приданое. Неведомый Петенька должен был приехать только летом, и это Николая устраивало.

Конечно, исполнять светские обязанности приходилось, раз уж братья были представлены обществу, но на балах и раутах было скучно и предсказуемо опасно в смысле амурных отношений. С недавних пор мамаши со взрослыми дочками парней страшили больше, чем дикий зверь в лесу. Поэтому они отбывали непродолжительное время на очередном скучном приеме и с удовольствием сбегали на каток.

Так же весело и беззаботно отпраздновали свои дни рождения, сначала Николай, потом Павел.

После всех праздников установились крепкие морозы и выпал обильный снег, что давало надежду на отличный санный путь. Путешествовать по Сибири лучше всего зимой в теплых возках или летом по рекам.

Генерал Ястребов, рассерженный и опечаленный поведением сына и племянника, совсем не хотел сделать их путь мягким и приятным, да и не получился бы такой маршрут, ибо любая дорога восточнее Иркутска требовала мужества и закаляла путников.

Получив очередное послание от генерала, Авдеев усадил свой маленький отряд на мягкие диваны в удобной гостинице и зачитал план очередного этапа вояжа. Для молодых людей названия населенных пунктов, которые им надлежало посетить, ни о чем не говорило, и о суровости заданного маршрута они могли только догадываться. Братья только радовались, что пора выезжать, потому что атмосфера вокруг них накалялась. Зимний светский сезон был в самом разгаре, и для родителей взрослых дочерей началось время заключения выгодных брачных контрактов. Оказаться в эпицентре таких событий парни совсем не планировали.

Следующим пунктом после Иркутска должна была стать Кяхта – центр российско-китайской приграничной торговли. Кяхту не зря называли городом миллионером. В лучшие свои годы здесь создавались восемь-девять процентов доходов российской казны. Каждый житель этого города платил налогов в сто пятьдесят раз больше, чем средний житель России. И это был единственный город в российской империи на самоуправлении.

После Кяхты надлежало ждать начало сплава в Чите, там жизнь светская не очень активная, достопримечательностей особых нет, зато можно начать знакомство с забайкальским казачеством.

При подготовке к дороге особое внимание уделили зимней одежде и питанию. Закупили мороженые продукты, горшочки с пельменями и щами, сушеным и мороженым мясом и рыбой.

Все хорошо понимали, что установившийся санный путь им в помощь. Да и гнуса будет меньше зимой.

Итак, предстоял путь Иркутск – Байкал – Кяхта – Чита.

***

Была середина зимы. Сурово и солнечно. Дым от тысяч труб вздымался вертикально к небу. Воздух резкий, колючий. Под полозьями груженых саней и возков хрустко скрипел снег.

Говорили, что после Иркутска редко бывают на станциях заторы, когда не случаются свежие перепряжные. Именно там видна настоящая ямщицкая удаль, которая начинается от момента, когда с измученных дорогой лошадей снимают оглобли, отвязывают гужи и падают чересседельники, а свежие кони рвутся вперед, радуясь скорости и веселой, ровной дороге.

Эх, дорога! Кошевка срывается с места. И только остается фиксировать, как убегают далеко назад дома, подворья, заснеженные поля, скованные льдом речки и бескрайние леса в шапках снега. Небо высокое и привольное, оно покрывает своей огромной дланью дорогу, чтобы не мешали путешественникам снег и ветер. Нигде более не бывают такими яркими, близкими и притягивающими звезды, которые только на время короткого светового дня уходят с небосклона.

Дорога идет то вверх, то вниз. Путешественник, восхищенный и покоренный сибирской красотой, в единую минуту или оказывается близко к небу, когда кажется, что можно дотянуться до пушистых невесомых облаков, или ухает вниз, в уютные объятья лесной ложбины.

***

Байкал потряс и восхитил. Пересекли его быстро, сделав только посредине небольшую остановку. Одни ледяные глыбы – торосы, образовавшиеся в результате давления, завораживали своим ярко-синим цветом. Другие торосы, которые находились совсем рядом, казались тонкими и прозрачными, как стекло. Удивительный лед с пузырьками, продольными и поперечными трещинками, которые играют на свету и искрятся, казался сказочным серебряным царством.

Во время остановки по совету ямщика ложились на лед и долго всматривались в таинственную глубину, в которой виднелась не замирающая никогда подводная жизнь самого глубокого озера. Байкал был как живой, все время слышалось звенящее дыхание таинственной пучины.

Всю зиму солнечные лучи проникают в толщу замерзшей воды, и потому рыбы, планктоны, водоросли могут продолжать свою жизнь без опаски перед сильными морозами.

Всюду тающие ледяные гроты, огромные трещины, ежедневно меняющиеся в размерах сосульки, которые совместно формируют сильные ветры, прибрежные скалы и наплески волн на скалы. Постепенно такие образования делаются все толще и выше, иногда достигая значительных размеров, и выглядит это особо впечатляюще в феврале.

Долго потом ехали, делясь друг с другом вдохновляющими эмоциями, полученными на озере. В этот день впервые без принуждения наставника братья сели вечером за свои путевые дневники и письма родным и любимым. Восторг и воодушевление требовали выхода.

Даже замечание Авдеева, что на Байкале до сих пор изредка встречаются пираты, не очень изменило мнение. Встреча с бандой Фильки Сурка научила всегда иметь при себе оружие и достаточное количество патронов.

После Байкала поначалу дорога была просто восхитительна: ровная и очень живописная. Кругобайкальский тракт существовал уже давно и казался достаточно обжитым. Ближе к Кяхте все чаще встречались свидетельства того, что не благоприятный климат и хорошие земли стали основной благосостояния городка, который иногда называли Клондайком России.

Навстречу попалось два каравана с товарами из Кяхты. Оба каравана были солидные, с большим количеством телег и хорошей охраной, которая внимательно осмотрела кошевку, а с ямщиком перебросилась приветственными фразами. Видимо, на этой дороге многие друг друга знали.

Вскоре сменили кошевку на колесный экипаж. Укатанная снежная дорога уступила место каменистым почвам. Жалкие кучки снега встречался только в редких местах, они были обильно присыпаны песком и имели вид крайне невзрачный. Это очень характерно для сухих степей, как и довольно резкий ветер и пронизывающий холод. Совершенно очевидно, что это место не из тех, где любят селиться люди. В таких регионах не бывает полноводных рек, а мелкие речушки часто пересыхают. Здесь негде взять строительные материалы, невозможно пасти скот, сложно заниматься огородничеством, трудно добывать себе пищу. Все против людских поселений.

Тем не менее, близость ранее очень закрытого Китая и Маньчжурии и необходимость ведения торговых отношений всего за несколько десятилетий сделали город исключительно богатым и процветающим. Это были ворота, соединяющие разные страны, разные экономики, разные цивилизации.

Авдеев, который неоднократно бывал в этих краях, рассказывал:

– Началось все с Троицкосавского острога. Потом это была крепость, гарнизон которой приглядывал не столько за границей и иноземным врагом, сколько за купчишками, сновавшими туда-сюда. Рядом с крепостью была выстроена Кяхтинская торговая слобода.

Кяхту строили солдаты Якутского полка. Они соорудили избы для купцов, гостиный двор с лавками и амбары. Дальше дело было за торговыми людьми.

– Ильич, а что означает само слово Кяхта? Странное оно для русского уха.

– Странное, Паша. В переводе с бурятского означает "пырейное место". И вот это пырейное место поглотило Троицкосавск. Это название теперь не часто используют, все больше обозначают общим названием Кяхта. А на китайской стороне возникло торговое поселение Маймачен. Вот так стоят они по разные стороны границы и богатеют на одном и том же – на торговлишке. Такими же крепкими купцами, как купец Мустафин, сильны.

Сначала Российское государство пыталось регулировать торговлю через Кяхту, но позже матушка Екатерина повелела создать здесь особую зону для торговли, и денежки потекли рекой.

– А как общаются в Кяхте с иноземцами? Толмачей наверно требуется много?

Авдеев рассмеялся:

– А это сами скоро увидите. Почти никаких сложностей нет в общении у торговцев. За долгие годы сложился особый язык, который так и называют кяхтинским. Слова в основном русские, но переиначены на китайский манер, как они привыкли слова образовывать. Еще кое-что от монгольского есть. В Кяхте даже была школа, которая учила этому языку тех, кто планировал заниматься торговыми делами с китайцами. Есть ли она сейчас – не знаю, но была. Слов в этом выдуманном языке немного, только то, что нужно в ежедневной жизни и для торговли.

Да вы сами походите, послушаете, и скоро сами будете с легкостью разговаривать на этом забавном языке.

– Почему он забавный?

– Так я же сказал, что слова вроде русские, но по-иноземному переиначены. Иногда очень смешно бывает. Например, языка-мёда. Как думаете, что означает такое словечко?

– Сладко на вкус?

– А вот и нет. Языка-мёда это – красноречивый.

– Остроумно. А еще?

– Ну, вот, например, ума-конечайло. Это значит – сумасшествие. Когда немного наслушаетесь этих выражений, сами быстро заговорите так же забавно.

– А как они женщин называют?

– Коля, ты же решил с женщинами не связываться в дороге. Или забыл?

Переждав хохот спутников, Николай солидно заметил:

– Так я и не связываюсь. Я для расширения кругозора интересуюсь. Настоящий мужчина всем должен интересоваться и все знать.

– Это ты правильно говоришь. А женщины у них – женушеки. Мужчина – мужа. Вот попробуйте перевести: женушеки середеце шило?

– Сдаюсь, Ильич.

– Это значит, что женщина жесткосердная, или женщина с сердцем, как шило. Вот так.

***

Кяхта возникла внезапно. Только что ехали по ветреной степи, и вдруг – вот он, купеческий городок миллионеров, российский Клондайк. У города еще много было названий: и Песчаная Венеция, и Разгуляй-город, но Клондайк прицепился накрепко. Местное самоуправление явно шло городку на пользу. Довольно широкие чистые улицы, обширные, ухоженные дворы, а дома – как на подбор, красивые, большие, с прекрасными резными наличниками на окнах. Во дворах туда-сюда бегала многочисленная челядь.

Поразило большое количество храмов, построенных на купеческие деньги: Покровская церковь, Никольская часовня. Пока ехали до гостиницы, видели много торговых лавок, харчевен. Миновали несколько учебных заведений, что было совсем удивительно для города, далекого от центра страны. Судя по вывескам, эти учебные заведения были открыты на деньги городского самоуправления.

В купеческом городе все было по-купечески солидно: и хорошая гостиница, и ресторан при ней. В ресторане подавали излюбленные сибирские блюда, рыбные деликатесы, экзотические фрукты, вина, блюда по европейским рецептам. Совершенно очевидно, что здешний повар мог принять гостей любого ранга и угостить их на славу. И посетители все были респектабельные: купцы с женами, их ближайшие сподвижники, немногие чиновники, гости города.

Устроившись в большом, солидном номере с отличной мебелью, путешественники спустились в ресторан и сразу оказались в атмосфере довольства и богатства. Столы ломились от угощений, а в воздухе витали ароматы дорогих вин. Судя по всему, большая компания праздновала какое-то значительное событие, и в воздух время от времени взлетали пробки от шампанского.

Было видно, что большинство людей в зале знают друг друга, поэтому появление незнакомцев не осталось незамеченным. Не успели путешественники сесть за стол, как к ним тут же подскочил официант с приглашением присоединиться к хозяину сегодняшнего празднества.

За составленными в букву П столами сидела многочисленная группа мужчин и женщин. Были в ней и русские, и азиаты, скорее всего, китайцы. Китайцы были в своих национальных одеяниях, славяне в европейской одежде. Все, особенно женщины, оказались прекрасно одеты по последней европейской моде. Как будто и не разделяли Париж и Кяхту тысячи километров. Николай и Павел могли с уверенностью утверждать, что присутствующие женщины почти ничем не отличались от модниц в салонах Петербурга. Если и доходила до них парижская мода не сразу, то не на много.

Новых гостей приняли доброжелательно. Обилие имен и прилагающихся к именам перечислений, чем имярек занимается, говорило только о том, что придется знакомиться заново, когда все протрезвеют. Главное, что все дамские ручки были перецелованы, а их обладательницы награждены самым изысканными комплиментами. Уж в чем-чем, а в искусстве сказать красиво и приятно слуху Николай и Павел были мастера. Федор страдал, но от воспитанников старался не отставать.

Судя по веселому расположению духа у присутствующих, за столом все находились уже очень давно. И перемена на столе была явно не первая. Тем не менее, глаза разбегались от разнообразных кушаний.

Стерляжья уха, пельмени, поросенок с хреном, осетрина в шампанском, белуга в рассоле, судак заливной, лососьи щечки, медвежьи лапы, печень палтуса, молоки налима, соленые персики и ананасы, банкетная телятина, индюшки, откормленные грецким орехом, соус из телячьих ножек с огурцами, дрозды жареные, рассольные петухи с имбирем, рябчики со сливами, заморские лобстеры, устрицы и лангусты, расстегаи из стерляди и налимьих печенок, салаты овощные, мясные и фруктовые, диковинного вида заморские блюда – кутили здесь с русским размахом и истинно сибирским хлебосольством.

В центре стола расположились блюда, в которых высились кулебяки, пироги с грибами, гречневой кашей, с судаком, семгой, с моченой брусникой, с сушеной малиной, изюмом.

Все это запивалось водкой, французскими ликерами, сухими и сладкими винами. На столах стояли ведерки с охлажденными бутылками шампанского, кубки с вишневым, можжевеловым и черемуховым медами.

Пиршество немного дикое, разгульно-широкое, показательно-русское, но с претензией на «европейскую культуру и манеры». Гостя закормят до отвала, напоят до посинения, но потом сердечно подадут стаканчик огуречного рассола на опохмел души алчущей. Еще и поговорят о душе и высоких материях.

Приезжие быстро поняли, что сейчас серьезно говорить ни с кем не получится, в том числе, с купцом Перловым. Он что-то праздновал, но из не очень связных разговоров было непонятно, что именно, поэтому путешественники расслабились и принялись угощаться. Судя по всему, их заметили, но делу – время, потехе – час.

Авдеев старательно вращал глазами, сигнализируя подопечным, чтобы не увлекались хмельным угощением. Оба пакостника переглядывались и делали вид, что не понимают намеков, но пили умеренно.

***

Утро было не очень легким, хотя стаканчик рассола ждал каждого. Прислуга в гостинице свое дело знала крепко.

По раннему времени в ресторане было пусто. Только слегка болеющие гости расположились за столом, как мигом подбежал хозяин.

Ему ничего не надо было объяснять. Гости города были за столом у купца Перлова, значит, важные люди, а таких он старался обслуживать сам.

Уютно приговаривая: «А что же, мы же понимаем, головка болит, обычное дело», Тимофеич крутился вокруг стола, придвигая ближе все то, что нужно человеку в таком состоянии: тарелки с острой похлебкой на наваристом бараньем бульоне с большим количеством соленых огурцов и кружки с рассолом.

На столе стоял кувшин с похмельным узваром с плодами шиповника, зверобоем, пустырником и медом. Тимофеич подливал его в бокалы своих гостей и добродушно журчал:

– А вот кто токмо настоечку пьет нашенскую, тот и не страдает от такого похмелушки. Ежели мешать все в кучку, так и не может головушка разобрать, что к чему. А настоечка у нас знатная. Хлебную бражку дважды перегоняем, опосля она стоит в больших бутылях, туда добавляем клюковку али брусничку. Иной раз полынную делаем, или смородиновую, или вишневую. Как настоится жижица эта, так в чан переливаем, чтобы ягодки-то отделить. А уж потом в бутыли переливаем.

Получается – чисто нектар ангельский. Его пить, так не будет похмелушки страшной такой. А еще на травах пользительных настаиваем – м-м-м! Эликсир целебности и напиток богов!

– Ох, Тимофеич, ты лучше еще узварчику налей. Для нас сейчас это – напиток богов.

Хозяин заливался счастливым смехом:

– Это да. Налью, мил-человек. А потом чайком побалуетесь. Сделаю, как мы тут пьем – на монгольский манер, с молоком, животным маслицем и солью. Вкуснотища! Потом другой не захотите пить.

***

Немного поправили здоровье, купили местную еженедельную газету «Кяхтинский листок», узнали новости о ценах на чай. Павел припрятал газету, чтобы переправить ее купцу Мустафину. Потом отправились гулять в сторону гостиного двора.

Авдеев достаточно давно не был в Кяхте, и для него оказалось многое внове. Оказалось, что в городе случился большой пожар, выгорело полгородка, но большую часть восстановили и улучшили. Выросли торговые ряды. Стало больше деревянных тротуаров. Появились многочисленные фонари на улицах. Места для пришедших караванов с товарами вынесли за пределы города, чтобы не омрачать обоняние живущих в городе дам запахами от верблюдов или лошадей, и парни сразу наметили обязательно посмотреть, что это за звери такие – верблюды диковинные.

Обратили внимание на то, как выросли небольшие лавочки, а где-то даже мастерские или заводики, обслуживающие огромный торговый бизнес.

Забавный местный межнациональный говор сначала немного резал ухо, но очень скоро братья с удивлением обнаружили, что почти все понимают, а иногда даже могут ответить бойкому китайцу, который кричал, завидев потенциального покупателя:

– Каспадина! Капитана! Захади мая фаза! Покупай! Сама воля гавари! Какой тавара хатите? Давай играй-играй! Торговай будема!

Парни отшучивались, заранее настроенные Авдеевым пока только приглядываться и не делать покупок:

– Ты нас обамани!

– Не, капитана! Мая не можена обмани! Мая слова крепка! Мая фальшивайла не могу! – маленький китаец явно не хотел отпускать новых покупателей.

– Наша подумай пока!

– Пирихади. Тавара многа! Торговай нада! Давай рюмашека кушаху, потом торговай!

– Э, нет! Рюмашека плохо! – вчерашний пир еще давал о себе знать, и потому среагировали почти хором.

– Пачему плоха? Пачему деряни? Кушаху нада!

Авдеев, который только слушал разговор, слегка посмеиваясь над почти детским восторгом парней, наконец решил, что пора уходить:

– Ладно, корефана. Моя капитана иди. Наша сейчас не надо торговай.

– Зачем уходи? Моя твоя не понимай. Твая дурна башка?

– Потом приходи. Твоя жди. Мая капитана думай. Наша гуляй-гуляй.

Решительно подхватив подопечных под руки, Авдеев потащил их дальше, не обращая внимания на китайца, который бежал сзади и кричал, что надо «посематри товар, ай, карашо!»

Отойдя на безопасное расстояние, Федор Ильич объяснил:

– В лавке-то не хозяин стоит. Так, приказчик, мелкая сошка. Думаю, найдем выход на хозяина. Доволен будет купец Мустафин, а вернее, Айнур Раисовна. Она же главная, Павел Алексеевич?

Павел смущенно хмыкнул.

До вечера нагулялись по торговым рядам, нахохотались с говорливыми иноземцами, накушались заморских странных сладостей, напились крепкого ароматного чая и даже накупили цветастые халаты с павлинами для матушек и сестер. Павел очень хотел купить такой же и для Айнур, но совместно мужским разумом решили, что неприлично дарить деве такие подарки. Потому кавалер приобрел девушке лаковую шкатулку и веер с ручной росписью.

Удалось прицениться к некоторым товарам, которые могли заинтересовать Мустафина, узнали принятые обменные курсы. Хотя уже была разрешена торговля на золотую монету, все равно чаще торговали на обмен. Китайскую и монгольскую сторону интересовали российские медь, железо, пшеница, пенька, бакалея, крупчатка, мед, масло, мороженая рыба, свечи, железные изделия, кожа различной выделки.

Зато в Россию могли поставить шелковые и хлопчатобумажные ткани, фарфор, сахар, золото, серебро, жемчуг, но главное – чай. До девяноста пяти процентов стоимости российского импорта из Китая составлял именно он.

Именно среди торговцев чаем Авдеев встретил своего земляка Ивана Бороду. Встреча была неожиданной для обеих сторон. Как оказалось, Иван в Кяхте стал савошником, то есть человеком, который занимался сортировкойи упаковкой чая в воловьи шкуры для защиты его от влаги. Только в этом удивительном городе могла существовать такая профессия. Поскольку Иван не мог отвлечься от работы, они с Федором договорились встретиться и поговорить вечером.

Вообще очень интересным оказался процесс подготовки чая к продаже и перевозкам по стране. Чай из Китая привозился многих видов и сортов. Его можно было приобрести россыпью, в ящиках, прессованным в плитки или скатанным в шары. После сделки с купцом, его готовили для перевозки по России, герметично упаковывали. У сибиряков было преимущество: они пили чай свежего урожая, а жители европейской части страны, в том числе сам императорский двор, употребляли чай прошлогоднего урожая, поскольку доставка была очень долгой – до девяти месяцев при неспешных движениях караванов.

Когда довольные путешественники вернулись в гостиницу, оказалось, что их ждала записка от купца Перлова. Он приглашал гостей города на ужин в кругу семьи.

***

Семейный ужин у купца Перлова был одновременно помпезным и простым.

Манеры у домочадцев были вполне обыденные, незамысловатые, а вот сам ужин, очень обильный по количеству блюд и объему горячительных напитков, казался прелюдией к банкету. Правда, в домашней обстановке купеческая семья предпочитала привычные, сибирские кушанья и питьё. Изрядным количеством пельменей не ограничивались. На столе было жаркое из гуся, рыбное тельное, заливной судак. Кроме того, стояли грибы, редька, толокно, соленая черемша, моченые дикие яблочки. Высокими горками лежала горячая выпечка: пироги с различными начинками, в том числе, с сушеной черемухой, и пышные шаньги.

Хлебосольный хозяин потчевал гостей наструганной тонкими пластинками рыбой строганиной. Он уверял, что это самая лучшая закуска к «беленькой».

Закормив приезжих до потери сознания, хитрый купец принялся потчевать их различными видами чая, а сам рассказывал, кто каким образом его пьет.

– Ох, господа, кто как только не изгаляется с чаем! Слыхали, что такое «затуран»? Нет? Это кирпичный чай с добавлением соли, молока и поджаренной муки. Вкуснотища! С мороза – самое то! А ближе к северу Сибири пьют «пережар» – когда добавляют в чай муку, пережаренную на рыбьем жире. А мы вот в семье уважаем крупнолистовой, с веточками, и пьем его с молоком. Пробуйте, господа. Такого свежего чая вы в ваших Петербургах и прочих Европах не попробуете.

В Рассее чай все пьют, а за границами-то он дорог. Говорят, иноземцы сильно удивляются, что у нас в самой бедной семье напиток вкусный имеется. У них не всем он доступен, а у нас – пожалуйста, пей, согревайся, да сил набирайся. В любой самой малой харчевне подадут самоварчик.

Как гости не старались соблюдать умеренность в еде и питье, но выползли из-за стола изрядно отяжелевшими.

Купец-миллионщик – это всегда акула. Выгоду свою увидит всегда и постарается извлечь для себя максимальную пользу.

Николай и Павел даже не вспомнили, что вчера на пиру говорили о своей миссии от купца Мустафина. Но, видимо, говорили, потому что Перлов, как только перешли к нему в кабинет, заговорил именно о ней. На Нижегородскую ярмарку он уже давно поставлял чай, но его интересовало постоянное партнерство с поставщиком пшеницы. Поэтому он с пристрастием выцарапывал у слегка удивленных напором парней сведения о купце и его запросах. Его интересовало все: чем торгует, с кем партнерствует, что ищет, какие имеет обороты.

Не ко всем вопросам Павел был готов, не все знал, но личное письмо от Перлова взялся доставить.

Долго потом говорили о месте Кяхты в товарообороте России, о том, что с открытием Суэцкого канала продажи чая не уменьшились, правда, возят все больше дешевые сорта чая, но в больших количествах. Да и переориентироваться получилось на торговлю с Монголией.

Довольные встречей с местным воротилой, братья направились в гостиницу. Оказалось, что Авдеев уже вернулся со встречи с Иваном Бородой.

***

Парни удивленно понаблюдали за своим наставником, сосредоточенно собиравшим вещевой мешок в дорогу.

– Федор Ильич, голубчик, а что произошло?

– Ребятки, я напишу генералу покаянное письмо. С сегодняшнего дня наши пути расходятся. Я не могу больше вас сопровождать. Вы взрослые парни, справитесь со всеми трудностями. Я в вас верю, а мне надо ехать.

– Куда? Федя, говори, что случилось? Что этот Борода тебе наговорил?

Федор затянул мешок и повернулся к братьям:

– Ничего особенного. Просто мне надо ехать по личным делам. Простите, если не оправдал надежд. Может, вам лучше вернуться домой.

– Федя, при чем тут надежды. Ты не такой человек, чтобы так просто бросить порученное дело. Что случилось?

– Говори, мы не отстанем от тебя.

– Придется отстать. Тут дело, которое я не имею права не сделать. Конечно, вас мне тоже не хочется бросать, да и не по совести это будет. Давайте сделаем так, вы езжайте в Читу. С этим вы справитесь точно, сложного ничего нет. Я подъеду позже. Если через месяц не появлюсь, то уже не ждите меня. Тогда или возвращайтесь домой в Петербург, или по весне езжайте на Шилкинский завод, оттуда сейчас сплав идет. Там проситесь на любое судно, даже на плот по Амуру. Из Читы пишите генералу, пусть решает, каким путем вам потом возвращаться.

– Ну, все понятно, Федя. Ты уже все решил, только нас не спросил. А мы с тобой.

– С тобой. Твое дело можно сделать и втроем.

– Нет, ребятки. Это мое дело, личное, кровное. Езжайте сами. Вы нормальные парни, и сейчас уже совсем не такие, какими были совсем недавно в Петербурге. Вы очень изменились и с дальнейшей дорогой справитесь без меня. Мне жаль, что я не оправдаю похвальных рекомендаций адмирала Невельского и подведу его тем самым в глазах генерала Ястребова. Но у меня свое дело, свой путь.

Месяц ждите меня в Чите, но я могу не вернуться, это честно говорю. Жалко, что так получилось. Я хотел вас повозить по казацким станицам. Вы такие славные ребята стали, совсем не скажешь, что важные господа, генеральские сын и племянник. Вам бы точно там понравилось, ну да что уж сейчас говорить.

Показалось или нет, но в глазах Авдеева мелькнула слезинка.

– Отлично, Федя, вот вместе дело твое сделаем и поедем в Читу, а потом по Амуру сплавимся.

– Нет, Пашка, еще по казацким станицам поедем. Я настаиваю. Говорят, казачки – прелесть как хороши. Это надо проверить. А кто там Херувимчика будет сдерживать, чтобы не хулиганил и Айнурку не забывал?

– Правильно, Коля, вот сам и проверишь, только осторожно, там еще и казаки – лихие ребята есть, а они шутки не любят шутить. Федь, ты как собирался ехать? Нам тоже заплечные мешки собрать?

Перепирались долго и громко, но все же удалось братьям узнать, в чем дело. Нелегко дался этот разговор Федору, тем более что тяжелую историю пришлось рассказывать дважды за короткий промежуток времени: один раз Лиде, а сейчас парням. И наверно получилось так подробно, потому что пришло время выговориться.

То, что у Федора была когда-то жена, да сгинула, ребята знали, только подробностей не ведали.

Хорошо, что фирменная настоечка Тимофеича была в номере, только она развязала язык, когда все трое уже сильно набрались.

– Эх, братцы вы мои милые! Бабы такой народ! Вот живешь ты себе и живешь спокойно, на душе все хорошо, а тут раз – и все! Ты уже сам не свой и надо тебе эту бабу, женщину, то есть, на веки вечные в радости, в горести и вечное пользование. И прикипаешь ты всем сердцем к веселым глазкам и пухлым щечкам, которые только целовать и миловать надо. Так у меня и случилось.

Аринка моя озорная и жизнерадостная была. Целыми днями песни пела про небушко, ясное солнышко и цветочки на лугу. Я ее на ярмарке в первый раз увидел, когда она с подружками смотрела представление театра. Показывали спектакль про любовь. Сначала, наверно, что-то печальное было, потому что она почти плакала. Мне так хотелось надавать этим артистам, которые заставили пригожую девушку печалиться. А потом, наверно, все хорошо стало, потому что она вдруг стала довольная и радостная. Я сам смотреть спектакль не мог, все наблюдал, как она переживает, как улыбается. Хотелось прижать к себе и не отпускать. Моя! Никому не отдам!

Потом всю ярмарку, как дурак малолетний, за ней ходил. Она с подружками на карусель кататься – и я за ними, она в лавку ленты покупать – и я недалеко стою. Она потом с родителями домой поехала, а я как чумной до утра вокруг деревни ходил. Так она мне сразу по нраву пришлась. Я почему-то даже лицо ее не запомнил, а вот только глаза прикрою – и щечки с ямочками вижу и косу темную, которую она постоянно теребила.

Вообще плохо помню, что потом было: как сватался, как дом готовил к свадьбе, саму свадьбу отрывками помню, только как ее батюшка ручку мне передал Аришину. А ручка холодная была, вся дрожала! Я потом ее не выпускал из своих рук, и она постепенно отогревалась. Успокоилась моя лапонька.

Как зажили мы потом! Братцы! Душа в душу жили! На руках ее носил, а она расцветала с каждым днем все краше и краше. Целый день по дому да по хозяйству порхала. Только на минутку присядет, и снова вскакивает: «Феденька, ты пирогов со свеколкой и морковкой хотел, пойду тесто налажу!» А уж как с поля встречала! Летела навстречу! Глазки сверкали, как маленькие звездочки! Мне тогда казалось, что всегда так будет, и счастье полное мне от боженьки дано. Все хорошо было, только деток бог нам долго не давал.

Федор замолчал и долго смотрел в окно, не обращая внимания на катящиеся по небритым щекам слезы.

– Отмолили мы детишек, понесла Аринка. Уж такая счастливая была! Все пела и приданое детское шила-вышивала. Как минутка свободная выдается – так она что-то маленькое в руках тетешит и украшает. Хотела, чтобы дитятко народилось красивое, здоровое, и чтобы всегда счастливое было.

А тут в деревню нашу манчжурский купец Иркан заявился. Пошла к нему Ариша тканей и ниток прикупить. Вернулась смурная, на вопросы не отвечала, говорила только, что голова немного болит.

Ну и вот. Если бы у меня тогда была такая голова, как сейчас, я бы сразу понял, что надо меры принимать, а я поверил ей, что ничего не случилось. Сейчас понимаю, были плохие сигналы, да я, глупый, внимания не обратил. Мне бы к Иркану сразу самому идти, ведь было же понятно, что после этого ублюдка она стала сама не своя. А я не пошел. Все какие-то дела, дела глупые. Иркан задерживаться у нас не стал, уехал в соседнюю деревню. А тут еще наши мужики отправились в тайгу шишковать, и я с ними.

Нисколько, ни полстолько плохих мыслей не было. Собрался, взял еды на два дня, с Аринкой шутил, что привезу шишек, всю зиму будем щелкать. Обещал, как приеду, люльку начать делать для дитятки. В лесу все как обычно было, в душе никакой смуты не чувствовалось, – Федор судорожно вздохнул, – а домой пришел, никто не встречает. Ну, думаю, к соседке пошла, сейчас прибежит. Захожу в горницу, а там все вверх дном. Как будто вещами кидались, все разбросано. Я бросился по соседям.

Кто-то вспомнил, что приказчика Иркана видели. В общем, собрались мы с мужиками и пошли в ту деревню, где должен был быть Иркан. Не помню, как шли, как пришли, как Иркана искали, как парнишка тот прибежал, который кричал, что Аринка на дальней выселке убитая лежит.

Мужики потом говорили, что озверел я сильно, свои боялись ко мне подойти. В общем, нашли мы растерзанную Аринку, с разрезанным животом. А там… В общем, не знаю, как я выжил тогда, как перенес похороны.

Только два года после я, как бешенный, носился по деревням, искал Ирканову кодлу. А его как корова языком слизала. Только услышу, что его где-то видели, я мчусь туда, а того уже нет, и никто не знает, куда делся.

Сильно лютовал я тогда, парни. Сильно. Не ведал, что творю. Совсем зверем стал. Прозвище мне тогда люди дали – Федор Лютый. Только на свое счастье встретил старца Питирима. Он со мной о душе говорил, успокаивал. Я однажды чуть не прикончил его, когда он говорил, что надо смириться и простить нехристя. В последнюю секунду увидел его мудрые старые глаза и нагайку опустил.

Вот так с тех пор и живу. Отправился с Невельским в поход по Амуру, голодал, холодал, выбивал память о страшной картине на выселках, как Аришка растерзанная лежит и какие муки адские перетерпела. Там в заливе Счастья Геннадий Иванович Невельской с супругой своей Екатериной Ивановной и дочкой маленькой жил. Вот ведь, образованная женщина, в Смольном воспитана, а жила, как простая женщина среди нас. Геннадий Иванович все по экспедициям ездил, кто чем мог помогали его женушке. Я все делал для того, чтобы облегчить жизнь храброй женщине и малышке, как мог заботился. Геннадий Иванович и приметил меня и мои старания.

Федор помолчал.

– И вот Ваня Борода сказал, что Иркан здесь совсем рядом, остепенился и постоянно живет недалеко от Верхнеудинска. Ребята, мне надо туда, не могу я жить, зная, что эта гадина живая ходит по земле.

Здоровый, сильный мужчина лежал на полу, громко плакал, выл и звал свою Аринку. Потрясенные парни не знали, как поддержать своего наставника, который впервые показал свое горе. Наверно, надо было просто помолчать.

В конце концов, Федор уснул. Слегка протрезвевшие от страшной истории братья принялись за дела. Какого-то другого варианта для них не было. Николай принялся собирать вещи, Павел побежал к Перлову за письмом Мустафину, потом на почтовую станцию договариваться насчет экипажа. Не зря в гостинице остался именно Николай, потому что Авдеев проснулся и попытался удрать через окно, но был пойман и отчитан в самых нецензурных выражениях.

Экипаж наняли и оплатили до Читы. Полученная заранее подорожная позволяла это. Последний ямщик, который въедет в Читу, должен был вещи доставить до почтовой станции с сообщением, что владельцы прибудут в течение месяца.

Решили, что Николай, Павел и Федор доедут на этом экипаже только до Верхнеудинска. Дальше только на лыжах, тайно и чтоб никто не догадался, зачем этой тройке мужчин требуется купец-молодец манчжурский Иркан.

Глава 10. Иркан

Старинный город Верхнеудинск живописно расположился в глубокой лощине отрогов Яблоневого хребта, при реках Уде и Селенге.

Все, как в обычном уездном городе, – пивоваренный, маслобойный, свечной, кожевенный, водочный заводы, несколько училищ, построенная на пожертвования купцов больница, доходные дома, казачья батарея, почтово-телеграфная контора, русско-китайский банк. Были еще мечты о том, что вскоре построят железную дорогу. А главное, что отличало город, – ежегодная январская Верхнеудинская ярмарка с оборотами до трех миллионов рублей.

Гораздо ниже по статусу, чем купцы третьей гильдии, находился маньчжурский купец Иркан. Он выправил «мелочное» торговое свидетельство, платил налоги, в городе сильно не светился, специализируясь на торговле в дальних труднодоступных селениях. Большую часть года он обычно проводил в дороге, но дом свой имел на небольшом хуторе недалеко от Верхнеудинска. В самом городе появлялся редко, поэтому местным купцам не мешал, и его тоже не трогали. Живет? Налоги платит? Никому не мешает? Ни с кем не общается – да ну его, нехристя. Пусть живет. Вон какую домину отгрохал на своем обширном участке!

Иркан совсем заматерел. Начинал заходить в Россию и гулять вдоль Амура еще совсем молодым. Как раз застал те времена, когда правительство российское только начинало осваивать эти территории. Сейчас стало сложнее работать, потому что уже не было прежней безнаказанности, когда делалось все, что в голову взбредет. Иркан очень скучал по тем отличным временам!

Да еще хорошие наставники встретились на пути, они научили начинающего купчину дела делать аккуратно и выгодно. Обдирал приамурский народ до ниточки, но ласково, без шума, полюбовно. На все у него всегда находились нужные бумаги и свидетели. Всегда кристально честно вел дела купец Иркан! Помогал диким народам, которые с голоду без него могли умереть. Кто еще привезет им и муку, и крупу, и ткани, и огненную воду! Кто поедет в непроходимые места, куда дороги никто не найдет?

А Иркан и в глушь поедет, и все нужное привезет, и шкурки выменяет, которые у дикарей без толку лежат, потому как не знают они, что пушнина эта – на вес золота, а у каждого охотника в лачуге лежит драгоценный запас! Да и кому они еще эти шкурки предложат? Только ему!

Очень мешали Иркану русские, которые стали активно посещать дикие стойбища. С некоторыми из них, конечно, можно было сговориться, но не со всеми. Он часто мечтал о том, чтобы англичане настроили вдоль берега Охотского моря свои фактории с постоянным проживанием людей. Даже просто китобойные суда, которые приставали к берегу для разделки туш и вытопки ворвани, были Иркану приятны и выгодны.

Американцы и англичане китовый жир и ус очень уважали. Ворвань требовалась для освещения и смазки, поскольку выдерживала огромные температуры, а китовый ус требовался зачем-то белым женщинам. Иркан не очень вдавался в подробности и не знал, зачем ус нужен для корсетов, зонтов, спиннингов и даже карет, но раз надо, значит надо.

С морячками всегда можно сделать свой маленький, но очень эффективный бизнес. У изголодавшихся китобоев был большой спрос на гиляцких и тунгусских женщин. Когда по полгода находишься в плавании, гоняясь за китами, такой товар очень кстати.

Здесь совсем легкая схема получалась, особенно если много лет ходишь одними маршрутами, всех знаешь и понимаешь взаимоотношения между народностями. Всегда можно натравить одно стойбище на другое, наговорить между делом взрывоопасных новостей, подзадорить в воинственных настроениях. Какое-то время маятник раскачивался, но приходило время, и даже подталкивать ничего не надо было. Мужчины принимались готовить оружие и точить стрелы.

Если находиться рядом, всегда можно выгоду поиметь, сначала торгуя дешевыми винтовками, пулями, ножами. Потом полезно с помощью своих подельников организовать кражу какой-нибудь молодки из стойбища. Пропажа девушки в детородном возрасте, да еще приправленная намеком на враждебное стойбище, всегда срабатывала. Все мужское население отправлялось отвоевывать свое. Еще ни разу Иркан не сталкивался с тем, чтобы дикари начали с переговоров и выяснения, там ли находится пропажа. Нет, они сразу отправлялись воевать.

И вот тогда уже раздолье: можно легко красть девушек, которые остаются в стойбищах без охраны мужчин, можно последнюю пушнину выманивать у ведьм – жен дикарских в обмен на безделушки. Оставшиеся без мужчин женщины часто бывают безрассудны.

Пока победители из одного стойбища ликуют и пьют огненную воду, очень просто забрать из лачуг побежденных все, что могло иметь хоть какую-то ценность. Неважно, что найдется, хоть дранный халат. В умелых руках торговца всякая грошовая вещь превращалась в предмет торговли.

Девушек, как особый товар, Иркан вез китобоям. И мужичкам хорошо, и денежку можно заработать. Да и девушек редко китобои отпускали просто так. Сначала от души использовали, а когда работы на берегу заканчивались, а китобойное судно уходило дальше на промысел, отпускали по домам, наградив немудрящими подарками. Ну, и с теми подарками, что под сердцем оставались у женщин. Рыжих и белых детишек полно в стойбищах бегают!

В этих делах Иркан старался в глазах местных остаться чуть в стороне. Задумать каверзу, подвести основание для конфликта – это да, пожалуйста. Ну а потом – все, уходил в сторону. Для работы с женщинами у него были доверенные люди. И проданные морякам женщины никогда не знали, что за всем стоит сладкоголосый, услужливый и очень щедрый на приятные слова господин Иркан.

Всего дважды за время своей деятельности купец ошибался с женщинами. И оба раза с теми, которые понравились ему самому, и оба раза они были русскими. Никак не складывалась у него личная жизнь.

Сначала была женщина Дуня. Он случайно нашел ее в тайге на дереве, где она пряталась от тигра, который сожрал ее мужа. Ух, какая женщина оказалась: высокая, стройная и белокожая. Когда он забрал ее с собой, она очень долго болела, была горячая, как угли в костре. Все время вспоминала, как тигр рвал на части ее мужа, и плакала. Когда приходила в себя, вообще внимания на своего спасителя не обращала, только смотрела вдаль глазами цвета неба. Иркан видел, что духи забрали ее разум.

Один раз она очнулась, когда к костру его каравана пришли русские. Они появились шумной кампанией, спрашивали о чем-то его работников, просили, чтобы хозяин вышел к ним. А Иркан не мог, потому что крепко держал Дуню и зажимал ей рот, чтобы она не кричала, заслышав знакомую речь. Иркан тогда очень испугался, потому что знал, Дуня русская, а русские за свою женщину его по голове не погладят. Скорее всего, вздернут на первом попавшемся удобном суку.

Потому Иркан сильно трусил и все сильнее и сильнее сжимал рот, а потом шею красивой женщины Дуни. Слишком сильно и слишком долго сжимал, пока не обмякла. Похоронили ее под дубом, когда русские ушли, а Иркану она потом долго снилась и спрашивала во сне, почему он ее задушил, а не отдал соплеменникам.

Тогда купец сильно переживал и от тоски ушел дальше обычных своих маршрутов. И опять на пути оказались русские. Они называли себя казаками, но Иркану было все равно. Уж так много вокруг ходило женщин, похожих на Дуню!

Одну звали Ари-на. Когда он ее увидел, то в ту же секунду решил, что она никому не достанется, а будет только его женщиной! Она оказалась замужней и беременной, но это ничего. Иркан в первую же встречу бросил к ее ногам ларец с золотом, думая, что не устоит слабая женщина. Там было много золота, он его выменивал на муку и крупу. Женщина отказалась и сбежала, даже не взяла нитки, за которыми приходила.

Пришлось придумать план и выкрасть ее, когда мужа не было дома. Она так сопротивлялась, что пришлось ее немного стукнуть. Хотелось убежать далеко-далеко, чтобы рядом были только он и она.

Но женщина не поняла своего счастья. Она хотела быть только со своим мужем. Когда Ари-на очнулась, то кричала, кусалась, дралась, как дикая кошка. Тогда он еще раз ее немного стукнул, и она потеряла сознание. Глядя на прекрасное тело, лежащее перед ним, Иркан решил закрепить свое мужское право над ней. Но она снова очнулась и начала сопротивляться. Даже выхватила нож и очень воинственно размахивала им, стремясь достать его – самого Иркана! И тут он опять не совладал с собой, а когда увидел, что женщина мертва, в страшном гневе принялся кромсать нежное тело, которое ему не досталось.

Приказчик тогда с трудом увел его от непобежденной истерзанной женщины, которая валялась на земле в луже крови, но все равно оставалась прекрасной.

Это было большой ошибкой уехать и оставить свою жертву непогребенной, потому что разгневанный муж нашел ее и устроил погоню за ним. Пришлось скрываться. Два долгих года Иркан бежал от обезумевшего мужчины. Все встреченные соотечественники говорили, что злой Фе-дор ищет его.

Ух, какие два тяжелых года были. Потом проще стало, конечно. Но пришлось уйти с наработанных маршрутов, искать другие пути, учиться работать в новых условиях. Эти русские взялись за дело серьезно. Они считали земли, по которым раньше легко передвигались маньчжурские купцы, своими. Придумали какие-то глупости, что без их бумажки с печатями торговать на русских землях нельзя. Пришлось начать платить налоги. Много было страшного и непонятного. Даже на какое-то время забыл про страшного мужа Ари-ны.

Зато понял, как жить по новым законам. Устроился далеко от тех мест, где начинал в молодости, построил дом на местный манер, только подальше от людей, чтобы не мешали и не крутились постоянно перед глазами, изредка поддерживал отношения с местными купцами и немного стал говорить по-русски. Все вроде налаживалось, даже надумывал привезти себе женщину, скорее всего гилячку, потому что понял, местные за него никогда своих женщин не отдадут. Там было что-то про их духов, которые называются боги. Не позволяют они смешиваться с другими верованиями.

Странные, конечно, обычаи, но решение привезти себе женщину назрело, и Иркан, собираясь в новую дорогу, взял цветастые женские халаты, рубахи и красивые украшения. Все же женщина, которую он себе выберет, должна быть нарядной. Это он понял, глядя на русских.

Караван с полезными товарами на обмен уже был собран, оставались последний один день и одна ночь в городе со сложным названием Верх-не-уди-нск, и вновь начнется привычная дорога.

***

В гостинице выспались. Наутро, пока Николай ходил покупать три пары лыж, Павел и Федор в номере чистили оружие. Было решено всем вместе никуда не ходить, не привлекать внимания обывателей.

Когда Николай вернулся, Федор еще раз попробовал отговорить парней от опасного предприятия, но они даже не стали слушать.

– Ребятки, это не шутки. Там народу много должно быть. Ваня Борода говорил, что они всей компанией на этом хуторе живут. Запросто пулю поймать можете, а тогда мне уже одна дорога – ружье к виску приставить и курок нажать. Это будет проще, чем на плачущих матерей ваших смотреть, да перед генералом оправдываться, как я мог вас в свое дело впутать.

– Федя, ты уже утомил нас. Даже если это не касалось бы конкретно твоей жены, мы все равно должны были мерзавца наказать. Нечего по нашим землям шляться и баб обижать. Мужчины мы или нет? Все, хватит. И кровью нас не испугаешь, мы же не дети. В нашем багаже лежат письма к родителям, что все решили сами и ты ни в чем не виноват. Когда выдвигаемся?

– Вы хорошо понимаете, что по-хорошему я его должен тащить в полицию и доказывать вину негодяя, а не самосудом заниматься.

– А ты хорошо понимаешь, что ничего не докажешь, он будет отпираться, как будто невинно оклеветанный, а тебя обвинят в поклепе на законопослушного торговца? И Арина останется неотомщенной.

Авдеев тяжело вздохнул:

– Ну, что же. Значит, у нас другого варианта нет – Иркану голову открутить и домой в полном составе вернуться. И молчать. Всю жизнь молчать. Парни, оставайтесь в гостинице. Я сам все сделаю и вернусь сюда.

– Извольте замолчать, милостивый государь.

– Крепко сказано, Паша. Феде нечем крыть такие резоны.

– Федюша, мы будем паиньками и слушаться станем тебя, как отца родного.

– Знаю, Паша, как ты можешь делать все, что скажу. Я еще не забыл, как ты из тарантаса чуть ли не в руки к разбойникам сиганул.

– Забудь, дядька! Я сейчас прожженный авантюрист. Сначала думаю, а потом… жгу… все подряд.

Авдеев испугался:

– Что ты там еще жечь собрался! Не сметь! В номере запру и один пойду к Иркану.

Ему ответил дружный гогот парней:

– Федя, ну что ты все за чистую монету принимаешь. Шутки же. Что-то ты совсем испортился. Мы уже за тебя боимся, теряем настоящего мужика.

– Фу на вас, паршивцы.

– Ну вот, мы еще и паршивцы. Пойдем лучше мерзавца Иркана потрошить. Мне уже не терпится посмотреть, как этот гад будет извиваться на осиновом суку.

– А я мечтаю пятки ему поджарить, Николашка.

– Вот, Паша, ты настоящий ангелочек. Нежный и возвышенный. Правильно тебя дамы в салонах называют херувимчиком. Я заплачу сейчас от умиления. Хорошо, для тебя запланируем аттракцион «прожарка пяток до хрустящей корочки».

Авдеев в сердцах махнул рукой:

– Дети, сущие дети! И такие зловредные!

***

Несмотря на большой дом, выстроенный на местный манер, Иркан много времени проводил так, как привык в долгих странствиях: у костра, разведенного на заднем дворе своей усадьбы. Он сидел, курил свою трубку и смотрел в глаза своих предков, которые светили ему с высокого темного неба. Русские называют их звездами. Да что они знают, эти русские!

Иркан лениво перебирал в голове задуманный маршрут. Собственно говоря, он уже почти устоялся и редко когда изменялся. Торговец знал, когда в убогих хижинах появляется драгоценный мех и когда должны закончиться припасы, на которые он выменивал пушнину в предыдущий приезд. Все уже давно посчитано, разработана специальная хитрая тактика.

Иногда он появлялся вовремя, когда его ждали, а иногда чуть задерживался, тянул время, чтобы его ждали с очень большим нетерпением, потому что заканчивались мука, крупа и огненная вода. Тогда изголодавшийся народ ломился в его передвижную лавку и совсем задаром отдавал ценные шкурки. Нельзя только слишком долго задерживаться, иначе забредет в стойбище какой-то другой бродячий торговец. Есть такие конкуренты.

Приказчик Акут ушел спать, а Иркан все никак не мог отделаться от мысли, что надо еще что-то сделать, не забыть. Он снова и снова перебирал важные дела, которые предстоит сделать завтра в городе. Все же он решил попробовать странную штуку, которая называется банк. Все советовали, что это очень выгодная вещь, и не надо переживать, как уберечь свои деньги и золото. Когда и денег, и золота становится много, вопросы сохранности встают очень остро. Сколько же можно по старинке решать вопросы, пора и новые хитрости осваивать.

Иркан продолжал думать о том, как пойдет в этот странный дом под названием «банк» в следующий раз, когда вернется из поездки по стойбищам, чтобы добавить новые полученные барыши. В этот момент глаза предков на небе странно моргнули и погасли, а из его собственных глаз посыпались искры от крепкого удара по голове.

***

– Слабая башка у этого замухрышки. Дядька Федор Ильич, ты его слишком сильно стукнул. Лучше бы я это сделал – нежно и с большой любовью ко всякой живущей на земле твари, пусть даже такой поганой.

– Николаша, ты бы его сразу своими лапищами отправил на тот свет. А как же праведный суд? А как же жалкое покаяние ублюдочного любителя чужих жен? И пятки кому жарить, я тебя спрашиваю?

– Хватит, парни. Николай, прислони ты этого мерзавца к стене. Да не бей его, я же вижу, что ты делаешь. Вот помощнички мне на голову свалились, все в балаган превращают.

– Федя, да мы же на мокрое дело в первый раз пошли, поэтому пока стесняемся, нервничаем и не знаем, что делать. В следующий раз будем опытнее. И клиент какой-то вонючий попался.

– Я вам дам – следующий раз. Я вам дам – опытнее станете. Рецидивисты нашлись. Генерал мне разрешил вас высечь при необходимости. Давно хочу, все забываю. Точно высеку, как с негодяем покончим.

– Да-да, Федя. Мы даже сами напомним и розги приготовим.

Раздался тихий нервный смех.

К Иркану медленно возвращалось сознание. Происходило что-то странное. Кто эти люди, которые совсем рядом говорят по-русски? Где Акут и охрана? Почему так болит голова? Почему связаны руки и ноги, а во рту торчит какая-то тряпка?

– Смотри, дядька Федор, будущий труп зашевелился.

Фе-дор? Труп? Почти забытое страшное имя и страшное русское слово. Иркан почувствовал, как где-то внутри что-то екнуло, а к горлу подкатилась противная тошнота.

– Ну, пора бы ему очи ясные, узкие и богомерзкие открывать. Эй, красавчик заморский, открывай глазоньки. Смертушка твоя пришла. Зажился ты на белом свете, напоганил здесь изрядно, морда паршивая.

– Коля, так его, противного! Какой ты красноречивый, прокурором будешь.

Чьи-то сильные руки потрясли замершего в ужасе Иркана.

– Хватит притворяться, Иркан. Сейчас Арину вспоминать будем. Вижу-вижу, помнишь, о ком речь пойдет.

Иркан дернулся и попытался закричать, но путы были надежные, да и кляп хорошо зафиксирован.

Николай удовлетворенно проговорил:

– И узнал, и испугался, и штаны сейчас обмочит. Позор на его маньчжурскую узколобую голову!

– Ладно, Коля, кончай концерт, – Федор встал напротив съежившегося от ужаса торговца, – Иркан, ты меня слышишь, хорек смердящий, мразь мерзотная? Ты слышишь мужа женщины, которая от твоих рук приняла смерть лютую? За что? Зачем? Зачем загубил ни в чем не повинную женщину? За что лишил жизни доброго и светлого человечка? Зачем не дал родиться долгожданному ребенку? За что? За что? И почему ты еще живешь и ходишь по земле, тварь поганая?

С каждой секундой гнев Федора все нарастал, накрывая жаркой тьмой. В глазах чернело, а в голове нарастал звук колокола. Удержаться уже не получалось. Злость и ярость душили и искали выход.

– Ты зачем ее, а? Ты зачем такую любимую, такую счастливую девочку убил? За что, урод? Мра-а-азь!

Крепкие пальцы сомкнулись на тощей шейке торговца.

– Коля, держи дядьку. Федя, спокойно, спокойно, дыши глубже. Нельзя его так просто убить. Он Арину долго убивал. Слишком много чести для убийцы ублюдочного легко помереть.

– Паша, уйди, Христом богом прошу. Уйди. Зашибу ненароком.

Иркан уже не понимал слов этих страшных людей. Он только сознавал, что пришли его убивать. И убьют.

Где Акут? Аку-у-у-т! Спаси своего хозяина! Предки, спасите! Этот страшный русский медведь его убьет. За что? Он же не делал ничего плохого. Да, Дуня. Да, Ари-на. Но Иркан так больше не будет! Отпустите!

Парни отступили. Нельзя стоять между гнусным убийцей и мужчиной, у которого убили любимую женщину.