Непризнанный рикс

Пролог. Часть первая. Странник

Вжух-вжух! Вжух-вжух! Ходит точильный камень вдоль лезвия топора. Хороший, добрый боевой топор, каких местные кузнецы не делают, был добыт в походе на исходе минувшего лета. Ходили тогда на наматеров — у этих южан было чем поживиться, а вот воины из них никудышные: проспали ночное нападение на свое селение, и взять добычу у них оказалось несложно. Молодой воин Арнульф, младший дружинник из народа скульрадов, точивший сейчас этот топор, сразил троих наматерских бойцов, причем один из них точно был дружинником — у простого родовича не может быть ни кольчуги, ни доброго щита, ни такого топора.

Лето миновало, и о походах пока можно забыть. Если будут добры Боги и Предки — то до следующего лета, а если уже весной иссякнут запасы — что ж, весной тоже ходили. Можем и весной сходить.

Метель завывала так, будто сейчас был не последний месяц осени, а канун Йоля. Срывая последние, чудом не упавшие до этого сухие коричневые листья, злой колючий ветер играл с ними, пронося между серых голых крон дрожащих осин и темно-зеленых колючих конусов елей, и, наигравшись, будто капризный ребенок, бросал их на стремительно покрывавшуюся снегом жухлую траву.

Сейчас Арнульф, сидя в своем хусе — низкостенном, деревянном, с крытой тёсом крышей — слушая вой метели и стук закрытых ставен, радовался, что не отправился сегодня на охоту. В единственной комнате хуса было довольно тепло — ровно и тихо горело пламя очага, дрова для которого были сложены в углу, и даже относительно светло — света всё того же очага, да двух лучин на крепко, хоть и кривовато сбитом столе, было достаточно, чтобы если не окончательно прогнать, то хотя бы рассеять тьму, царившую при закрытых наглухо ставнях. В теплом углу, охраняя свое сокровище — охапку сена — уютно примостилась, дремля и изредка прядая ушами, коза по имени Мееха, единственное домашнее животное в хозяйстве Арнульфа.

За дверь выходить было незачем. Прошлая охота оказалась удачной, и половина туши оленя всё еще лежала в «холодном» углу — а оттого можно и подождать, пока метель уляжется, а потом уж идти за новой добычей.

Даже ребенку известно, что метели, особенно осенние, приходят неспроста. Их нагоняют страшные, свирепые Духи Севера, чтобы навредить живым. Сами метели — это их дочери, злобные и враждебные что людям, что скотине; они упиваются своей злобностью, выпивая тепло жизни, оставляя за собой лишь замёрзшие тела. Если прислушаться к вою ветра — можно без труда услышать их голоса, то манящие, дразнящие, зовущие пойти за ними, то звенящие угрозой и проклятиями. Лишь тот, чье сердце и воля крепки, может слушать их без боязни — слабых же эти голоса лишают рассудка, заставляя или забиться от страха в любую щель, или выйти в белую мглу и навсегда остаться там мёрзлым трупом.

Единственные живые, кто может уцелеть внутри метели — это… Впрочем, даже сама мысль об этих тварях заставляла Арнульфа, храброго и умелого воина и охотника, чуть заметно поёжиться.

Хуршы. Те, кто приходят внутри метели. Даже вид их ужасен — густо заросшие блекло-рыжим жестким волосом, или, скорее, шерстью, тела, укрытые вонючими шкурами; длинные мощные руки и короткие кривые ноги; вечно хмурые, почти неподвижные лица с покатыми лбами, огромными широкими носами и нависающими над глубоко посаженными глазами мощными надбровными дугами; огромные кривые зубы, иногда торчащие даже сквозь сжатые губы — Арнульф видел хуршей вблизи лишь трижды в жизни, и не хотел бы встретить еще раз.

Хуршы не были людьми. Вот, например, онтруги и рустены — те точно люди. Наматеры — тоже люди, хоть и южане. Как-то раз Арнульф видел совсем чудных людей — рафаров, что носят блузы и щиты цвета свежей крови; но и те при всей своей странности оставались всё же людьми, а вот хуршы — однозначно не люди. Люди так не пахнут, не ходят, не одеваются и… люди не едят людей. Хуршы едят. Арнульф не верил в такое, пока не увидел сам. Вспоминать лишний раз об этом он не хотел — лишь в ночных кошмарах та сцена вставала перед ним, заставляя просыпаться в холодном поту.

Что за существами были хуршы, какие духи ночи их создали на погибель людям — то Арнульфу было, в общем, безразлично. Главное, что ему нужно было знать — не стоит выходить в метель, особенно ближе к ночи. Хуршы видели в темноте гораздо лучше людей — в этом Арнульф имел несчастье убедиться сам, когда его, задержавшегося на охоте до ночи, выследила и попыталась догнать стая хуршей.

— О чем задумался, муж мой? — Рутхильда, жена Арнульфа, как обычно неслышно подошла сзади и положила руки ему на плечи.

— О тебе, конечно, — воин улыбнулся, — о чем еще можно в такую погоду думать?

Рутхильда заливисто рассмеялась и несильно хлопнула ладошкой по плечу мужа.

— Может, тогда не только подумаем, но и… — она обошла Арнульфа, встав перед ним и соблазнительно прикусив губу, прекрасно зная, как это сводит молодого воина с ума.

Арнульф уже было протянул руки, намереваясь взять жену за бедра и посадить себе на колени, но тут…

«Тук! Тук! Тук!» — негромко, но достаточно, чтобы Арнульф услышал, донеслось от входа.

— Что это? — нахмурилась Рутхильда, оправляя юбку и поворачиваясь в сторону двери, — ты слышал, Арне?

— Не знаю, — махнул рукой воин, — может, метель дверью играет. Пошумит и перестанет, иди лучше сюда…

«Тук! Тук! Тук!» — раздалось уже настойчивей и громче.

— Не метель это, — качнула головой Рутхильда, — стучит кто-то.

— Да кто сейчас стучать-то может? — фыркнул Арнульф, — в такую метель никто из дома не выйдет. Разве что…

Лицо воина внезапно нахмурилось.

Рутхильда вопросительно вскинула брови — мол, кто?

— Разве что те, кто живут в метели, — Арнульф встал со скамьи, отодвинул рукой жену и прошел к двери.

На стене рядом с дверью висел на крюке щит.

— Бери копье и встань за моей спиной, — негромко сказал воин, — если я не буду успевать — коли копьем ему в живот.

Кому «ему», женщина поняла без объяснений — тому, кто за дверью. Рутхильда взяла копье, привычным движением, выдающим опыт, перехватила его двумя руками для прямого удара, и, дождавшись, пока муж подойдет к двери, выставив щит, встала сзади и чуть справа — чтобы бить из-под оружной руки мужа, и щит не был при этом помехой.

— Погоди, — тихо сказала она, — а вдруг там кто-то из наших?

— В такую метель? — снова фыркнул Арнульф, — не, не наш там…

— Чужой бы ломился, а не стучал, — покачала головой женщина.

Арнульф на миг застыл, подумав, что жена может оказаться и права. Убить или тяжко ранить своего родовича воин точно не хотел. Мало ли, кто за дверью — вдруг кто-то из родовичей вышел на охоту утром, когда метель еще не собралась, а теперь смог дойти только до дома Арнульфа, стоящего ближе всех остальных к лесу?

Арнульф кинул быстрый взгляд на Мееху — обычно та, будучи наглой, но трусливой, бурно реагировала на всё, что считала опасным. Однако сейчас коза по-прежнему дремала, уткнувшись мордочкой в умильно сложенные передние копытца.

— Ладно, — воин облизнул губы, — сейчас узнаем, какой там свой…

Как и во всех хусах северных таветов, дверь открывалась вовнутрь — иначе выйти из дома, если нанесет много снега, было бы невозможно.

Воин очень тихо повернул запирающий дверь деревянный брусок, вращающийся на вбитом в косяк гвозде, и подпер дверь ногой, чтобы стоящий снаружи не вломился резким движением. Дверь была доброй, из толстых сосновых досок в два нахлеста, отчего щелей в ней не было, и посмотреть, кто стоит снаружи, было невозможно.

— Кого там Духи Ночи принесли? — как можно громче, напуская в голос рычащих нот, проорал Арнульф в дверь.

Следующее мгновение, пока за дверью молчали, показалось воину вечностью.

— Я странник, — раздался из-за двери слабый, дрожащий голос, — я попал в метель и вышел на огни вашего селения. Пустите обогреться, люди.

Арнульф, продолжая подпирать дверь ногой, переглянулся с женой.

То, что из-за двери ответили человеческой речью, было с одной стороны хорошо. Хуршы, хоть и умеют говорить по-человечьи, когда сильно захотят, слова произносят очень необычно, низко и медленно, ведь говорить нормально им мешают их кривые клыки. Между собой хуршы общаются на своем языке, который люди не то, что понять — даже пары слов произнести не могут. К тому же хуршы не могут удержать в голове много слов сразу — поэтому по-человечьи говорят очень отрывисто, короткими фразами из двух-трех слов. Значит, за дверью не хурш.

Но это вполне может оказаться один из Духов Ночи, или их посланников! Ходят такие ночами, детей из колыбелей воруют, на скот хвори насылают да людей со свету сживают. Эти точно умеют по-человечьи говорить — если даже вороны умеют, то эти-то точно.

Арнульф сделал знак жене — мол, встань сбоку от двери. Та поняла его сразу, и встала так, чтобы оказаться с той стороны, куда открывается дверь.

Воин отпустил рукоять топора, позволив ему повиснуть на темляке — лямке, обернутой вокруг запястья и продетой через отверстие в рукояти. Снова схватить топор из такого положения было делом одного мига. Арнульф замер, будто рысь перед прыжком, и резко распахнул дверь, дернув ее на себя за веревочную петлю.

За дверью стояла высокая фигура, детали которой Арнульф не разглядел — после более-менее светлого помещения его глаза плохо видели то, что находилось во мгле. Угасающий свет дня, едва пробивающийся через темно-серые низкие облака и сплошную метель, лишь мешал увидеть лицо и одежду стоящего перед ним существа, так как светил из-за его спины.

Быстрым, резким движением Арнульф двинул кулаком чуть ниже груди существа — убить такой удар не убьет, но на пару мгновений лишит дыхания — и тут же крепко схватил одежду незваного гостя, зажимая ткань в кулаке. Следующим движением он шагнул правой ногой назад, разворачиваясь всем телом вправо и дергая захваченную ткань на себя — существо, взвыв от неожиданности, запнулось о порог и упало вперед, чуть правее ног воина. То есть почти упало — Арнульф крепко держал одежду на его груди, отпустив лишь тогда, когда, сделав широкий шаг назад, полностью затащил незваного гостя в дом.

Рутхильда мгновенно закрыла плечом дверь и повернула задвижку. Кто бы ни стоял снаружи помимо незванного гостя, быстро попасть внутрь теперь бы он не смог.

Арнульф наступил на живот пленника, а Рутхильда, справившись с дверью, немедленно приставила копье к груди «гостя».

Только тут оба разглядели, что «гость» — явно человек. Не может быть у хурша ни такого узкого лица — хуршы очень широкоскулы, ни такой длинной прямой бороды — борода у этой нелюди растет широкими рыжими космами. Да и тканевой одежды хуршы не знают, а пленник был одет в ткань, и лишь плечи его закрывала шкура.

Хорошо было то, что человек был явно стар. Седина и длинная борода выдавали его возраст. Старик вряд ли опасен… Хотя, раз он выжил в метель — кто его знает, что за старик такой? Может, действительно из спутников Духов Ночи? А может, крофтман из тех, кого зовут колдунами?

— Ты кто? — прокричал в лицо явно не успевшему прийти в себя гостю Арнульф, — Сколько вас за дверью?

Старик тяжело дышал, приходя в себя то ли от удара под дых, то ли от падения. Арнульф ждал. Рутхильда слегка нажала на копье — просто, чтобы пленник почувствовал угрозу.

— Путник я, — тяжело выдыхая, проговорил гость, — заблудился, в метель попал…

— Какой еще путник? — осклабился Арнульф, — нам-то не ври! Не наш ты, я же вижу! Ни в нашем, ни в соседних селениях ты не живешь, я бы тебя в лицо знал!

— Я из дальних земель… — начал было старик, но Арнульф снова перебил:

— Не ври! — крикнул он, и Рутхильда нажала копьем чуть сильнее, — Старец вроде тебя не осилил бы путь сюда даже от наматеров! Признавайся — ты один из Духов Ночи?

Старик помотал головой.

— Пусть твоя женщина посмотрит, есть ли кровь на копье, — сказал он, — у Духов Ночи она не течет.

Не отрывая взгляда от старика, Арнульф сделал Рутхильде жест — и та подняла копье, поднеся наконечник к лицу.

— Кровь, — сказала она, но и Арнульф уже в этом убедился: в том месте, куда упирался наконечник копья, на ткани появилось небольшое темное пятнышко.

Арнульф чуть остыл.

— Ладно, — сказал он, — ты один пришел?

— Один, — старик поморщился, — мои спутники потерялись в метели…

— И откуда ты шел? — продолжил вопросы Арнульф.

— С Диких Озёр, — выдохнул старик, и у Арнульфа, как показалось самому воину, сложилась картина. На Дикие Озёра действительно ходят не только сами скульрады, но и чужаки. Причем ходят только с одной целью.

— Янтарь? — уже более спокойным тоном спросил он.

Старик кивнул и потянулся к поясу. Копье Рутхильды вновь уперлось ему в ребра.

— За ножом тянешься? — спросила девушка, — смотри, седой, мое копье быстрее твоей старческой руки.

— Не за ножом, — старик убрал от пояса руку, — у меня под плащом кошель, там янтарь.

Арнульф кивнул жене — мол, держи пока копье, как держишь, — а сам, убрав ногу с живота старика, присел на корточки рядом, залез рукой за отворот плаща, что-то нащупал там, и, деловито покопавшись, извлек несколько легких желтых камушков округлой формы.

— И вправду янтарь, — широко улыбнулся он, — что ж… Тебе, путник, есть чем расплатиться за кров и еду. Не бойся — мы не дикари и не разбойники, мы не убьем тебя, и даже позволим тебе оставаться в нашем доме столько, сколько нужно. Но за тепло и еду ты будешь платить.

Старик испустил стон, но согласно кивнул.

— Хорошо… гость, — Арнульф жестом указал жене убрать копье, и, встав на ноги, наклонился, подавая старику руку, чтобы тот мог подняться с пола.

Путник поднялся, отряхнул одежду, к которой пристала солома, выстилающая глиняный пол хуса, и вздохнул.

— Раздели с нами ужин, — не то, чтобы дружелюбно, но, во всяком случае, уже не враждебно предложил Арнульф, — у нас, правда, только вчерашние лепешки, вода и оленина. Ну и козье молоко еще, но за него я с тебя отдельную плату возьму. Извини, но дорогая это вещь по нынешним временам.

— Много возьмешь? — спросил старик.

Арнульф было открыл рот, но его опередила Рутхильда:

— А знаешь, старик, — девушка улыбнулась, будто лишь пару минут назад не готова была пронзить собеседника копьем, — давай-ка мы с тебя другую оплату возьмем.

Теперь на нее уставились сразу два удивленно-заинтересованных взгляда: и мужа, и гостя.

— Нет, конечно, за крышу и стены ты заплатишь янтарем, — быстро сказала Рутхильда, увидев чуть сдвинутые брови Арнульфа, — но вот за стол… Видишь ли, мы, скульрады, тут на отшибе живём, у нас гости очень редки. К нам только торговцы за янтарем заходят, когда мы с Озер его приносим, да хуршы — когда им человечинки охота, — девушка хохотнула, — а других гостей у нас и не бывает. Поэтому… Скучно нам тут. Торговцы, конечно, вести приносят, да о землях своих рассказывают — но торговцы-то одни и те же, так что мы уже всё об онтругах и рустенах знаем. И о наматерах, но к этим мы сами в гости заглядываем, — на этих словах жены Арнульф прыснул грубым смехом, — и даже о рафарах немного слышали. И даже о великой реке Тарар знаем кое-что. Но… знаешь, путник, смотрю я на тебя, и понимаю, что ты можешь гораздо больше рассказать. Ты ведь из совсем далеких мест, верно?

— Почему ты так решила? — спросил старик.

— Глаза, — сказала Рутхильда, — у тебя глаза… не такие. Я сперва решила, что ты — не человек, потому что у людей глаза голубые. Даже у хуршей голубые, только сильно светлей, почти белые. А у тебя — нет. Но потом я вспомнила, как один купец рассказывал, что есть такие люди — ферраны, и вот у них глаза вроде как темные. А еще есть люди, вроде зовутся кулхенами, и у них глаза зеленые. Поэтому я понимаю, что ты — человек, но чужой, и пришел издалека — я первый раз глаза другого цвета вижу.

— Ты права, — опустил взгляд странник, — я действительно издалека. Просто ваш янтарь…

— Мы уже поняли, зачем ты на Озёра ходил, — поморщила нос Рутхильда, — я знаю, что некоторые очень глупые чужаки, вместо того, чтобы покупать янтарь у нас, пытаются добраться до него сами. Их костями все леса вокруг Озёр усыпаны. Видимо, ты из таких, только везучий очень. А это значит, что ты много чего повидал, раз до седин дожил.

Путник развёл руками, соглашаясь с хозяйкой дома.

— Заплати за еду рассказами о дальних землях, — продолжила Рутхильда, — и нас порадуешь, и мне будет, что с подругами обсудить. Да и мужу моему интересно будет.

Арнульф, сперва было хотевший протестовать против такой странной платы, задумался. Да, рассказы о чужих землях с лепешкой не съешь и торговцам, как янтарь, в оплату нужных вещей не отдашь — но… Но ему, Арнульфу, всегда на самом деле было интересно — а что там, в чужих землях? Правду ли говорят, что там даже снега не бывает? Правду ли говорят, что там живут люди с черными волосами? Правду ли говорят, что далеко на юге стоит стена высотой, как два хуса? Правда ли, что за ней есть озеро, у которого только один берег, а вода в том озере горькая?

— Ну да, — сказал Арнульф, — интересно. Ты давай, странник, садись за стол к нам, поешь, что Боги с Предками послали, да рассказывай, что видел.

Гость ел много и торопливо — похоже, ему пришлось пару дней голодать.

— Ты сам-то из каких земель? — спросил Арнульф, когда странник, насытившись, выпил козьего молока из глиняной чаши.

— Я так давно хожу по свету, что и не помню сам, откуда родом, — усмехнулся старик, — я никогда не жил где-то настолько долго, чтобы назвать это место родиной.

Арнульф кивнул — в его представлении торговцы примерно такими и были.

— Тогда начни с наших земель, — сказал воин, — а потом об иных расскажешь.

— Что ж, — гость вытер усы от молока, — с ваших… Вы же скульрады, верно?

Арнульф снова кивнул.

— Так вот, — речь гостя становилась чинной и неспешной, — вы, скульрады, живете на самом севере таветских земель. Севернее вас таветских племен нет.

— Это мы знаем, — усмехнулся Арнульф, — севернее нас только хуршы живут.

— Да, — кивнул гость, — а вот южнее вас живут остальные таветы. Наматеры, ратарвоны, сарпески, воперны…

— Наматеров я знаю, — сказал Арнульф, — про ратарвонов слышал. А про сарпесков и вопернов — первый раз слышу. Неужели нас, таветов, так много? А ведь еще есть онтруги, рустены, рафары — они тоже таветы?

— Тоже, — кивнул странник, — все, кто по Таво живёт — таветы. Кроме тех, кого ты назвал, есть еще много таветских племен: теронги, тарутены, ругтаны, думарены… Много, всех и не упомню. У всех таветов один язык, и все они выглядят одинаково: светлые волосы и голубые глаза.

— Так все люди выглядят, — пожал плечами Арнульф, — и все по Таво живут. А кто не по Таво живет — тот и не человек вовсе, ибо от заветов Предка нашего, Грано, отошел, род свой человечий отринул.

Гость усмехнулся:

— Грано — только таветам предок, — сказал он, — а кроме таветов, и другие народы есть. Они тоже люди, но предки у них иные.

— Ой, а расскажи, — не удержалась, искренне показывая интерес, Рутхильда. Вот уж будет, что с подругами да соседками обсудить! На год разговоров хватит.

Путник вздохнул.

— Далеко на западе, — сказал он, — течет широкая — другого берега не видать — река Аре. За рекой этой живут кулхены. Они тоже люди, но глаза у них зеленые, как трава, а волосы — рыжие.

— Как у хуршей, что ли? — усмехнулась Рутхильда.

— Почти, — сказал гость, — хуршы — не люди, у них не волосы, а шерсть скорее. А у кулхенов — волосы, как у всех людей, только рыжие. Предка их зовут Кулхо, а на их языке — Куул Хеннон. Земли кулхенов упираются на западе в Океан — это такое огромное озеро, где вода соленая, а другого берега и нет вовсе.

Арнульф торжествующе подбоченился — он уже слышал про такое озеро, и теперь гордился своим знанием, оказавшимся правдой.

— А далеко на востоке, за землями рустенов, течет река Тарар, — продолжил путник, — она почти такая же широкая, как Аре, но оба ее берега — крутые утёсы.

Арнульф с достоинством кивнул — про Тарар он тоже слышал.

— За Тараром живут роданы, — продолжил старик, — это тоже люди, но глаза у них серые, а волосы — русые. Предка их зовут Сармо, а язык их похож на таветский.

— Слушай, — перебил Арнульф, — а правда, что далеко на юге есть высокая стена через все земли? Правда, что ее великаны построили?

— Правда, — усмехнулся путник, — правда, что стена есть. Она зовется Лимесом, и идет от океана до Тарара. Севернее Лимеса живут кулхены, таветы и роданы, а южнее — ферраны и мирийцы.

— Имена-то какие чудные, — мотнул головой Арнульф.

— Так зовутся эти народы, — пожал плечами странник, — ферраны так зовутся из-за того, что у них есть город… то есть бург, по названию Ферра. Там живёт очень много людей, гораздо больше, чем любое таветское племя. Или даже чем два племени.

— Ну ты сказочник, — усмехнулся воин, — чем они кормятся-то? Сколько ж у них дичи в лесах вокруг этого бурга, если они с голодухи не померли? Ладно, не обижайся, продолжай.

— У ферранов, — продолжил путник, — глаза карие, а волосы каштановые. Правит ими очень сильный рикс, который называется Император. Он может посылать в бой двадцать дружин, каждая из которых — пять тысяч мечей.

— Он что, бог какой-то, этот Император? — хохотнул Арнульф, — ни у одного рикса нет и не может быть столько. Дружина со стола рикса кормится, это ж какой стол у этого Императора? С целый выпасной луг размером? — Арнульф рассмеялся своей шутке.

— Скорее Предок, а не бог, — пожал плечами старик, — а столов у него много, на всех воинов хватает.

— Силён, — Арнульф уважительно поджал губы.

— Силён, — кивнул путник, — настолько, что народ мирийцев его тоже своим риксом считает.

— Два народа под одним риксом? — поднял брови воин, — чудеса ты рассказываешь, гость.

— Это еще не много, — усмехнулся старик, — всего два народа. Вот восточнее мирийцев, за Тараром и горами, живет народ хаттушей. Их рикс — его называют Сардер — правит десятком народов. Не племен, заметь, а народов, почти каждый из которых столь же многочислен, как таветы. Все таветы, от Аре до Тарара.

Арнульф помотал головой.

— Не, ну это совсем уж сказки, — сказал он, — не может столько людей под одним риксом ходить, не по силу никому из риксов так править. Ладно, а есть такие народы, чтобы на нас, таветов, похожи были? Чтобы народ-то один, а племен много?

— Есть, — старик снова отпил из чашки, — южнее хаттушских земель раскинулась огромная пустыня. Это… это такое место, где земля совсем голая и сухая, там не то, что лес, там вообще ничего не растет. Жизнь в этой пустыне есть только там, где есть вода — реки, озера… Дожди там раз в год идут, а снега и вовсе нет.

Арнульф недоверчиво ухмыльнулся, а Рутхильда жадно слушала гостя — когда еще такую небылицу услышишь?

— И живет в той пустыне народ ишимов, — продолжил странник, — черноволосых и красноглазых. И вот как раз они, ишимы эти, больше всего на таветов похожи — тоже все на одном языке говорят, а племен и риксов у них много. Риксов своих они Маликами и Шерами называют.

— А есть какие-нибудь чудные народы среди людей, которые на нас не похожи? — спросил воин.

— Есть, — кивнул странник, — есть народ амасов — там женщины и воюют, и правят. Есть народ шавонов — они в шатрах живут, домов у них нет. Но самый чудной народ… В южном океане, куда упираются земли ферранов и мирийцев, растет из воды огромная гора, называется Алам. На этой горе стоит город Аламад. Там живут потомки ишимов, которые туда давным-давно сбежали от большой беды. Так вот, аламцы эти — все, как один, сильные крофтманы-колдуны, что могут даже огонь с неба на землю сводить.

Они говорили еще долго. Странник рассказывал о дальних землях, о чужих народах, о разных чудесах. Арнульф качал головой, то ли не веря в такие чудные вещи, то ли поражаясь, что такое вообще бывает; Рутхильда же слушала, открыв рот, жадно поглощая услышанное.

Спать легли далеко за полночь.

— Вставай! — от этого крика гость резко проснулся, мигом открывая глаза. Над его ложем — точнее, просто охапкой соломы, накрытой грубой рогожей — стоял Арнульф, тряся старика за плечо.

— Что… Что случилось? — гость быстро сел на рогоже, морщась от неприятного ощущения в затёкшей спине, — что такое?

— Напали на нас! — крикнул Арнульф, — Хуршы! За тобой шли, видимо! Так что спутников твоих, я думаю, съели уже, а потом по твоим следам сюда пришли!

Странник громко охнул.

Пролог. Часть вторая. Бык

Из-за закрытых ставен пробивался свет — значит, солнце уже взошло. Воя метели слышно не было, но с улицы раздавались крики и шум.

— Дозорные наши увидели хуршей, сюда примчались, — Арнульф был уже одет в овчинный тулуп, и теперь жена помогала ему нацепить поверх тулупа панцирь из плоских железных колец, вставленных в густо переплетенные кожаные ремешки, — я пойду к своим воинам, а ты, гость, беги к центру села. Там коровник, он большой, и туда сейчас все, кто оружие не держит, собираются. Ты-то тоже не боец, я погляжу. Стар для щита.

Старик кивнул и посмотрел на Рутхильду.

— Мое место рядом с мужем, — сказала таветка, поняв его немой вопрос, — не только твои эти, как их там… амасонки умеют копье держать. Мы, жены скульрадов, спину мужьям в битве прикрывали всегда, и если надо — сами на их место вставали. А ты беги. Не твой это бой, старик.

Гость поднялся с постели, накинул свой толстый шерстяной плащ, которым ночью накрывался, как одеялом.

— Выходим, — сказал Арнульф, закончив надевать на жену доспех поверх толстой дубленой кутки — такой же, как у него самого, панцирь из колец и ремешков. Вместо шлемов и воин, и его жена надели овчинные шапки мехом внутрь, обшитые всё теми же кольцами на ремнях.

Арнульф распахнул дверь, и все трое выбежали наружу.

Бой уже начался. Видимо, некоторая часть воинов-скульрадов в этом селении была готова к сражению всегда — именно они сейчас сдерживали врага, пока остальные бойцы спешно снаряжались в своих домах к битве.

Арнульф оказался прав — врагами были хуршы. Толпа этих существ прямо сейчас выбегала из леса. Держались полузвери не все вместе, а отдельными бойцами и небольшими группами. Крупные, массивные, значительно шире человека в плечах, одетые в грубые шкуры, они оказались вооружены лучше, чем можно было ожидать от диких нелюдей. Да, большинство из них, завывая по-звериному, размахивало каменными топорами, корявыми копьями и большими дубинами, но часть наконечников копий и лезвий топоров абсолютно точно блестели металлом.

— Они знают железо? — изумился странник.

— Они его не сами куют, — пояснил нахмурившийся Арнульф, — это то, что они у наших забрали. Всё, не мешай, коровник вон там, — воин махнул рукой по направлению к центру села.

— Я могу пригодиться, — начал было гость, но Арнульф только фыркнул, а Рутхильда, несильно оттолкнув странника древком копья, прошипела:

— Только тебя еще защищать в бою не хватало! Беги в коровник, старый дурень!

Странник вздохнул и подчинился. Впрочем, к коровнику он направился не сразу — несколько мгновений смотрел на разгорающийся бой.

В атакующих хуршей летели стрелы — скульрадские охотники умели обращаться с луком, и с десяток хуршей уже катались по неглубокому, выпавшему за ночь, снежку, воя от боли и пытаясь вытащить стрелу из раны. Некоторые из врагов уже добежали до куцей ограды селения — редких невысоких деревянных столбиков, соединенных перекладинами из жердей — и вступили в рукопашный бой со скульрадами.

В ближнем бою хурш страшен. Намного превосходя в силе человека, он может убить одним мощным ударом, даже не держа в руке оружия. Эти же были вооружены и явно готовы к схватке. Странник увидел, как хурш ударил копьем в выставленный щит скульрада — и человек не удержался на ногах; упав на спину, воин поднял щит, прикрывая живот от возможного следующего удара — но щит развалился на обломки досок прямо в его руке. Спасло воина лишь то, что в глазницу хурша-копьеносца, уже готового пришпилить копьем лежащего врага к земле, вонзилась метко пущенная стрела.

Вот очередной хурш одним ударом своей чудовищной дубины крушит перекладину ограды, вот он ступает на землю селения людей. Наперерез ему бросается сам Арнульф, держа пока топор на плече; Рутхильда держится на шаг позади мужа, не отставая, но и не приближаясь, дабы у Арнульфа была возможность шагнуть назад или отставить ногу в правильной стойке. Копье Рутхильда держит, как умелый воин — двумя руками, положив ближнюю к реверсу часть на плечо. Вот Арнульф сближается с хуршем, вот хурш поднимает над головой дубину, готовый обрушить ее на щит или голову врага — и тут же Рутхильда бьет копьем над плечом мужа, вкладывая в удар силу не только рук, но и шага-прыжка вперед. Даже далекому от воинского дела страннику понятно, что девушка делает так далеко не в первый раз, и в боевом умении не уступает даже дружиннику. Копье пробивает и шкуру, и незакрытую грудь хурша, и тот, взбулькнув, выпускает дубину из рук, мешком опускаясь на колени. Арнульф пинает его, толкая ногой от себя — и копье Рутхильды высвобождается для нового удара. А к паре приближается, завывая полным острых гнилых зубов ртом, следующий хурш, в руке которого блестит металлом топор…

Долго любоваться боем странник не планировал. Он быстро, но не переходя на бег, направился, куда указал Арнульф. Миновав несколько беспорядочно и тесно раскиданных жилых хусов, странник увидел невысокое длинное строение — ничем, кроме общинного скотного сарая, оно быть не могло.

К удивлению путника, внутри не оказалось никого. То есть никого из людей. Стояли в своих закутках, отгороженных жердочками, коровы, в дальней от входа половине сарая тесно сбились в блеющую кучу овцы — но людей не было. Куда же они делись, если Арнульф четко сказал, что все, кто не может держать оружие, соберутся тут? Может, здесь есть тайный люк, ведущий в подпол? Вряд ли — пол у сарая явно земляной, какой еще тут подпол… Может, люди прячутся в наваленной в дальнем углу копне сена? Но она явно не вместит больше трех-четырех человек. Может, людей, не способных держать оружие, в селении скульрадов нет? Тоже вряд ли — хоть их женщины, оказывается, по праву могут выходить на поле боя, но ведь хотя бы несколько женщин в селении могут быть на сносях; к тому же есть и старики, и дети, а они точно не воины.

Странник дошел до дальнего конца скотного дома — именно там сбились в кучу овцы. В темном углу обнаружилась дверь, которую старик раньше не заметил. Дверь, как оказалось, вела наружу — и, открыв ее, странник увидел множество следов, ведущих к недальнему лесу. На выпавшем вчера снегу было хорошо видно, что часть следов — детские, а это значит, что беззащитные жители селения, собравшись было в коровнике, решили не испытывать судьбу и попросту ушли в лес, дабы не достаться хуршам как добыча. Неужели они не верили в силу своих воинов?

Странник не стал следовать их примеру, вместо этого вернувшись к широкой двери, более похожей на ворота, через которую он зашел. Прямо напротив нее внутри сарая оказалось стойло, занятое огромным черным быком с длинными, в руку взрослого человека, рогами. Бык явно имел добрую примесь крови диких туров, еще недавно населявших Северную Таветику, и даже сейчас встречающихся в лесах Скульраденхема. Эти мощные и свирепые, несмотря на кажущуюся неповоротливость, животные были настоящими владыками леса — никто не мог сравниться с ними в силе, и встречи с ними избегали не только волки, но и медведи. Даже грозный рикс чащоб — шерстистый лось, легко убивающий человека простым взмахом острого раздвоенного копыта, старался не пересекаться с турами; впрочем, лоси жили в чаще, а туры — на лугах и полянах, поэтому пути их сходились редко.

Бык в стойле, конечно, не был чистокровным туром — тот бы с людьми не ужился, но, похоже, родившая его буренка любила отбиваться от стада и заходить в лес. Хозяевам, впрочем, это пошло только на пользу: такой бычок точно мог улучшить таветскую породу коров, не отличающуюся изначально крупным размером.

Увидев гостя, бык поднял лобастую башку от наваленного перед ним горкой сена, фыркнул и подвигал копытом, будто хотел что-то им раздавить, но иной агрессии не показывал — видимо, рогами и мясом в отца пошел, а кротостью — в мать. Понятно, почему его стойло расположили прямо напротив ворот — за таким вожаком стадо шло безропотно и охотно, и быка имело смысл выпускать на выгон первым.

Человек, осторожно, тихо и неторопливо ступая, прошел так, чтобы оказаться у следующего стойла, где мирно жевала свою жвачку обычная буренка. Взгляда от быка, тем не менее, он не отрывал, да и животное, кажется, опасалось выпустить из вида незнакомца, косясь на него большим темным глазом.

Шум боя приближался. Крики раненых, боевые вопли людей и хуршей, звон и треск оружия, казалось, с каждым мигом были всё ближе и ближе к коровнику. Скульрады явно отходили в центр селения под натиском жуткого врага, и, по прикидкам странника, через минуту он вполне мог оказаться прямо в гуще схватки.

Арнульф отбивался от наседающих хуршей умело и беспощадно. Трех дикарей сразил его топор, да еще двум отрубил руки, да четырех нелюдей навек упокоило копье Рутхильды. Но врагов было слишком много. Гораздо больше, чем обычно приходило к их селению — Арнульф не понимал, что могло заставить прийти сюда, наверное, с сотню, а то и больше, этих полузверей. Да не просто прийти, а сражаться яростно, отчаянно — будто хуршам вдруг стало понятно, как должен биться истинный воин. В прошлые набеги хуршы, получив отпор и потеряв десятую часть от своих, разворачивались и уходили в лес, искать более простую добычу — а тут, потеряв, наверное, четверть, если не больше, продолжали упрямо переть, несмотря на потери. Скульрады тоже теряли людей — не меньше, чем жуткий враг: всё же хурш намного превосходит в силе человека, и таветы сейчас держались только за счет сплоченности и умения сражаться единым строем. Однако усталость и раны грозили тем, что вскоре от защитников селения не останется никого. Вот падает под ударом огромной хуршьей дубины Кромо — старший дружинник скульрадов, лучший боец, кого знал Арнульф; не спасла Кромо даже его кольчуга, которой он по праву гордился. Вот ломается копье у Дагмара, друга Арнульфа — и воин, бросив обломок оружия в морду хуршу, вынужден быстро отбежать назад, чтобы обнажить меч — но преследующий его хурш настигает Дагмара и толкает его всем весом в спину, отправляя лицом в землю и наступая сверху.

На самого Арнульфа наседает огромный, больше других соплеменников, звероподобный дикарь. В отличие от сородичей, он носит на голове что-то вроде шапки, криво сшитой жилами из обрывков шкур, как и вся одежда хуршей. Вот он поднимает топор — настоящий, железный, явно таветской работы — легко занося его для косого удара от плеча. Рутхильда привычным движением посылает из-за спины Арнульфа копье, направив его в грудь хурша — но дикарь отводит удар рукоятью топора! В удивлении Арнульф невольно раскрывает рот: обычно хуршы, видя направленный в них удар, либо подставляют под него толстошкурую руку, либо пытаются схватиться за оружие врага — а тут дикарь сражается, как настоящий умелый воин!

Странник сделал аккуратный шаг вперед, оказавшись совсем рядом с быком. Ладонь человека медленно, неторопливо, спокойно легла на шею животного, оглаживая шерсть. Бык шумно выдохнул, но недовольства не проявил и руку не скинул. Человек шагнул еще ближе, ступня его оказалась рядом с мощным копытом. Ладонь аккуратно прошла по бычьей шее выше, огладила основание огромного рога и легла на выпуклый лоб зверюги.

Странник прикрыл глаза и что-то тихо зашептал — настолько тихо, что слышал его только бык.

Отразив укол Рутхильды, едва удержавшей копье после такого движения, хурш бьет топором — Арнульф успевает подставить щит, но сила удара настолько чудовищна, что щит трещит, а рука скульрада сразу немеет, опускаясь плетью. От следующего удара полузверя Арнульфа теперь может защитить только кольчуга — но воин понимает, что не станет она серьезной преградой для топора в нечеловечески мощных лапищах. Остается только одно — уйти из-под следующего удара шагом назад и в сторону; главное, чтобы Рутхильда поняла этот маневр без объяснений. Арнульф шагает назад в тот миг, когда топор уже готов обрушиться на его плечо — и Рутхильда не подводит, отпрыгивая в сторону и посылая копье в бок хурша, под ребра.

Со страшным треском и грохотом разлетаются на доски ворота коровника. Могучий черный тур с горящими алым цветом глазами, грохоча копытами, выбегает наружу. Он на миг замирает, задирает к небу голову, и из его глотки раздается вовсе не коровье «му-у-у» — а протяжный низкий гул, в котором слышны небывалые для быка рычащие ноты. Не бычий это рёв — а гул боевого рога в руках гиганта.

Воины оборачиваются на этот звук — и хуршы, и скульрады. Бык, извергая ноздрями пар, обводит всё перед собой медленным, тяжким взглядом, роя землю копытом… и берет разбег. Поначалу его движение обманчиво медлительно, но с каждым шагом он всё ускоряется — и вот уже земля ощутимо дрожит, когда мощный зверь переходит едва ли не в галоп. И люди, и хуршы смотрят на него с растерянностью и опаской — такой мощи не убоится разве что совсем не ведающее страха создание.

Люди успевают уйти с дороги зверя, а более медлительные хурши — нет.

Первого хурша, оказавшегося у него на пути, бык даже не заметил, просто сбив массой на землю и стоптав, не останавливаясь. Второго дикаря, замахнувшегося на быка каменным топором, зверюга надел на рог, пробив туловище насквозь; коротко мотнув головой на бегу, он скинул мешающее тело. Третьего, предусмотрительно отошедшего на шаг в сторону, бык на бегу угостил боковым ударом рога в голову, сломав дикарю шею.

Мощный зверь чуть замедлил шаг, вращая лобастой башкой и выискивая новую цель.

Первым поняла, что происходит, Рутхильда.

— Он с нами! — громко заорала она, — наш Муунир, наш рикс стада, решил помочь нам!

До скульрадов, всё ещё опасливо глядящих на зверя, дошло не сразу — многие всё еще держали щиты против быка, будто щит тут мог хоть чем-то помочь.

Зато дошло до хуршей, звериным чутьем понимающих опасность, исходящую от рогатого гиганта. То один, то другой полузверь оглядывался в сторону леса — откуда они явились — и, поначалу пятясь, делая угрожающие выпады и рыча на воинов-скульрадов, затем разворачивался и бежал со всех ног, даже не оборачиваясь ни на врагов-людей, ни на страшного быка.

Скульрады преследовали их, но, опасаясь приближаться, старались не догнать врага, а поразить его в спину выстрелом из лука или броском дротика.

Лишь одна группа хуршей, с самого начала боя держащаяся вместе, не поддалась общей панике. Эти дикари стояли, конечно, не строем, но весьма плотно, ощетинившись оружием. В центре группы, закрытая со всех сторон телами соплеменников, стояла высокая — на голову выше других хуршей — грузная фигура.

— Да это же их рикса! — закричал кто-то из воинов, указывая на нее.

— Или ведьма! — подхватил другой голос, — они же Духам Ночи служат, у них точно ведьмы есть!

Самка — кем бы она ни была — сложила широкие ладони перед лицом рупором и издала низкий вой, и, будто подчиняясь ему, побежавшие было хуршы начали замедляться и останавливаться. Некоторые из них разворачивались и спешили присоединиться к защитникам своего матриарха.

Взгляд быка, горящий нехорошим, темно-красным огнем, остановился на этом, становившемся всё более многочисленном, отряде врагов. Выдохнув ноздрями целое облако пара, Муунир наклонил голову, направив страшные рога вперед, копнул копытом успевшую подмёрзнуть землю, выворотив ком размером с голову человека, и пока еще неторопливо направился к цели. С каждым шагом он ускорялся, и вот уже переходил с размашистой рыси на тяжелый, грохочущий галоп…

Матриарх хуршей завизжала, поднимая руки к небу и направляя их затем на приближающегося гиганта.

— Она насылает проклятье на Муунира! — выкрикнул Арнульф, указывая на хуршу, — Стрелу в нее!

Стрелки, однако, его не услышали — находились слишком далеко, чтобы понять эту команду за шумом боя. Но они и не понадобились.

Насылала ли хуршья ведьма проклятие на быка или нет — было уже неважно. Зверюга весом в десяток воинов уже набрала неостановимый разбег.

Удар быка был ужасен.

Живой черный таран прошел тесную группу полузверей насквозь — даже если бы он захотел остановиться, ему бы это не удалось, во всяком случае, сразу. Стоявшие прямо на его пути хуршы погибли мгновенно: четверых бык своим ударом насадил на рога, а пятерых, включая шаманку, сбил массой, переломав кости и поразив внутренности. Еще шестеро врагов, не удержавшись на ногах, попали под копыта тяжелого животного и тоже были уже не жильцами. Несколько хуршей уцелели лишь потому, что стояли по краям группы, но и они тоже не удержали равновесия, сбитые с ног падающими телами сородичей, и теперь расползались на четвереньках, будучи не в состоянии быстро встать на ноги. Их добили на земле стремительно подбежавшие воины-скульрады.

Гибель шаманки и ее отряда тут же лишила оставшихся хуршей боевого духа и желания сражаться дальше. Все они, как один, впали в панику, и, бросая тяжелое оружие, устремились к лесу.

Их даже не преследовали — скульрадов сильно потрепало в этой битве, и большинство воинов валилось с ног, потратив все силы. Лишь лучники посылали вдогон убегающим стрелы, свалив еще двух или трех врагов да ранив с полдесятка. Еще минута — и последние хуршы скрылись в лесу, оставив на земле селения своих мертвых и раненых.

Победный крик накрыл поле боя. Кричали, славя бога Сегвара — Подателя Победы — все уцелевшие воины-скульрады, что немногочисленные дружинники, что простые ополченцы, взявшие в руки оружие ради защиты родных домов. Уцелела их едва ли полусотня, ран же удалось избежать только нескольким лучникам.

Услышав из своего укрытия крики «Славься, Сегвар!», странник понял, что бой окончен победой людей, и вышел из коровника. Он дрожал всем телом, ноги его подкашивались, по лицу, несмотря на холод, тек пот.

Бык Муунир — ставший в глазах людей настоящим героем, спасителем селения — сейчас почему-то потерял и боевой настрой, и интерес к «охоте» на хуршей. Он снова вспомнил о своем мирном и кротком нраве, опустив башку в высокую сухую траву, пучками растущую из-под снега, и занялся привычным делом, активно работая челюстями. Ничто в его поведении сейчас не выдавало свирепого, опасного зверя. Скульрады, впрочем, пока опасались подходить к нему, чтобы отвести назад, справедливо полагая, что, подмёрзнув, Муунир сам вернется в свое теплое уютное стойло.

К старику, присевшему на лежащее у ворот коровника бревно, подошли Арнульф и Рутхильда. Воин потирал левое плечо — рука, держащая щит, по-прежнему плохо слушалась. Рутхильда, разгоряченная боем, тяжело дышала и опиралась на правое плечо мужа.

Арнульф присел рядом с гостем.

— Ты как, цел? — спросил он, видя, как старика бьет дрожь.

— Цел, — сказал гость, — а у тебя что с плечом?

— Заживет, — поморщился Арнульф, — не в первый раз. Слушай, гость, мне вот что интересно… Наш Муунир, черный бык, обычно довольно смирен. Даже не скажешь, что лесного тура потомок. Не хочешь рассказать, отчего он так себя повёл? Отчего в бой кинулся?

Старик пожал плечами:

— А разве он что-то плохое сделал? — поджал он губы, — я, конечно, сам бой не видел, но крики-то слышал. Мне показалось, что бык атаковал только хуршей. Или я не прав?

— Прав, — кивнул Арнульф, — но рассказать-то ничего не хочешь?

— Что рассказать-то? — хмыкнул старик, — я сам ничего не понял. Я видел, как ваш Муунир вырвался из стойла, снес ворота и вылетел наружу. Я спрятался в овечьем загоне, так что ничего больше не видел. А почему на хуршей бросался… Наверное, ему не нравится чужой запах, а от хуршей пахнет диким зверем.

Арнульф поморщился.

— Ладно, — Рутхильда наклонилась над сидящим стариком и перешла на шепот, — не хочешь — не говори. Но хотя бы рану Арнульфа посмотришь? Меня по-настоящему беспокоит его рука…

Странник поднял на нее взгляд, и, улыбнувшись, кивнул.

Уже следующим утром старик собрался в дорогу. Арнульф, рука которого уже почти нормально двигалась, отдал страннику свою дубленую меховую безрукавку, и тот немедленно надел ее под свой широкий плащ. Рутхильда собрала котомку с лепешками и сыром — этого должно было хватить путнику дней на десять. За это они не взяли с гостя ничего — ни янтарь, ни даже сказ о чем-нибудь интересном. Тот янтарь, который старик дал им вчера, ему вернули назад, дав сверху крупный гладкий камень, внутри которого был замурован красивый жук — такие камни рафарские торговцы брали очень охотно, давая за них хорошую цену.

Когда гость уже открывал дверь, попрощавшись с хозяевами, Арнульф, наконец, спросил:

— Странник… А зовут-то тебя как?

Гость усмехнулся.

— Востен, — ответил он, — моё имя — Востен…

Глава 1. Старый рикс и его гости

Нос ему пощекотало что-то пушистое и мягкое.

Не открывая глаз, молодой имперский центурион перевернулся на другой бок – лицом к стене. Нос ему щекотать не перестало.

Он с неохотой разлепил глаза, поворачиваясь на спину. Первым, что он увидел, был колосок, которым, собственно, и щекотали его нос. А вторым – лицо той, кто это делала.

– Хелена, – улыбнулся он, и, приподнявшись, схватил девушку за талию, а затем повалил на себя.

Та со смехом уперлась ему ладошками в плечи.

– Квент Ре́мул, – она быстро поцеловала мужчину в губы, – просыпайся давай. Тебя мой брат зовёт.

– Подождёт, – зевнул Ремул, – что случилось-то?

– Ильстан приехал, – ответила Хелена, – а с ним ваш какой-то. Важный такой, толстый, а шлем у него – во-о-от с такими перьями, – девушка с улыбкой села на живот Ремула и развела руками, показывая размер перьевого султана.

Ремул закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Кто это может быть, как думаешь? – не переставала говорить девушка, – Зачем приехал?

– Увидим, – сказал Ремул, – думаю… – что он думает, центурион не сказал, лишь болезненно поморщившись. Объяснять хоть и любимой девушке, но всё же при этом лесной варварке, кто такой имперский чиновник, было для Ремула слишком сложно.

– И почему он приехал?

Центурион вздохнул.

– В гости, – сказал он, подобрав наиболее близкое и понятное девушке выражение, – дружеские дары от народа Ферры, видимо, привёз. Ну и Ильстана заодно, хотя я и не понимаю, его-то зачем.

Хелена пожала крепкими плечами – предметом восхищения Ремула.

– Может, тоже в гости, – сказала она, - три зимы прошло, как я его не видела.

Центуриону всегда нравились девушки, подобные тем, которых увековечил в своих знаменитых статуях мирийский ваятель Туламион – а изображать этот скульптор отчего-то предпочитал женщин-воинов, будь то именитые гладиатриссы Большой Арены Ферры или полулегендарные девы-воины народа амасов. Хелена обладала именно таким типом фигуры. На примере Хелены Ремул не раз думал о том, как странно капризные Боги распределяют блага для людей: многие ферранские женщины упорно посещали гимнасии, а то и особые гладиаторские школы – всё ради обретения здорового подтянутого тела; а вот лесной красавице, которая не то, что не знала о гимнасиях и упражнениях, а даже не могла представить, чтобы кто-то платил за то, что потеет в тренировочном зале, идеальное с точки зрения ферранского патриция тело досталось просто в дар, безо всяких усилий и упорных занятий. Надо заметить, что среди таве́тских девушек такое телосложение встречалось довольно часто – наверное, каждая третья девушка могла похвалиться тем, что не уступит иному юноше, пусть и не на войне, но на охоте точно.

– В гости в собственный дом, – произнес Ремул по-феррански, но Хелена поняла его – центурион довольно много учил ее своему родному языку, и небезуспешно.

– Так что за толстый приехал-то? – спросила, почесав пальчиком тонкий вздёрнутый носик, светловолосая красавица, – какой-то ваш ландарикс, что ли?

Ремул в очередной раз изумился интуиции своей избранницы.

– Точно, – сказал он, – полагаю, прибыл сам Кес Се́рпул Унула, наместник Северной Цислимесной Таве́тики, и друг, точнее клиент, моего отца.

Хелена непонимающе помотала головой, отчего ее волосы, не заплетенные в косу, рассыпались по плечам широким пышным водопадом, заставляя Ремула замереть от восхищения.

– Я поняла только слова «Таветика» и «Север», – вздохнула девушка, – это Таветенланд и Норд по-нашему, верно? А остальное?

Ремул прикрыл глаза.

– Северная Цислимесная Таветика, – пояснил он, – это наше, ферранское название для земель, что лежат прямо перед Ли́месом, если смотреть со стороны Ферры, то есть с юга. То, что лежит за Лимесом – это Транслимесная Таветика, и тут нет имперской власти. Наместник – это такой рикс, только не рикс племени, а рикс земли – то есть, как ты правильно сказала, ландарикс, и его ставит на эту землю большой имперский рикс – сам Император.

– А что значит «клиент»? – с интересом улыбнулась Хелена, – что-то вроде слуги? Или должника?

– Нет, то есть не совсем, – поморщился Ремул, – это вроде как… У вас, таветов, такого нет, поэтому мне трудно будет объяснить. Это что-то вроде младшего товарища, о котором надо заботиться – а тот в ответ проявляет верность.

– Как дружинник у рикса! – нашла аналогию Хелена, – Рикс кормит дружинника со своего стола, но дружинник сражается за рикса.

– Точно, – центурион широко улыбнулся, – патрон и клиент – это как рикс и его дружинник.

– И чего он здесь хочет? – Хелена оперлась ладонями в плечи лежащего на спине Ремула.

– В точности не знаю, – все еще сонно жмурясь, сказал Ремул, – но я точно знаю, чего хочу я.

С этими словами он обнял девушку, положив руки ей на бока; Хелена в ответ довольно улыбнулась, но приложила пальцы к его губам.

– Я и сама того же хочу, – таветка облизала губы, – но после свадьбы. Я всё-таки риксова дочь, хундрарикс Квент Ремул. Пока довольствуйся тем, чему сам меня научил, хитрый южанин…

Хелена наклонилась вперед, быстро поцеловала центуриона в нос и встала с его ложа, потянув руку Ремула за собой.

– Тебя вообще-то Хродир ждет, – напомнила она, – это он меня к тебе послал. Наверное, что-то важное сказать хочет, а ты здесь его сестру соблазняешь. Вставай давай, друг народа вопе́рнов. Вечером всё равно к тебе приду, тогда и продолжишь меня соблазнять… по-всякому…

– Не могла бы ты отвернуться? – сказал Ремул, – я сейчас вставать буду.

– Не-а, – сказала Хелена, – не могла бы. Ты гость народа вопернов, а я – дочь Вопернарикса. Ты не можешь мне указывать. Вставай, вставай, – ярко-голубые глаза Хелены смеялись, хотя улыбку девушка умело сдерживала.

Ремул издал притворно-страдальческий стон, откинул шкуру, которую использовал в качестве одеяла, и покинул, наконец, теплую кровать. Кроватью у таветов считалась очень широкая лавка, покрытая овечьими шкурами в несколько слоев.

Хелена откровенно разглядывала центуриона – она делала так постоянно, когда оставалась наедине с Ремулом, и тот по какой-либо причине был без одежды. Ремул каждый раз смущался под ее взглядом – смущало его и умение Хелены смеяться одними глазами, сдерживая улыбку, и та варварская открытость и непосредственность, с которой девушка рассматривала то, что принято скрывать одеждой.

Ремул решил, одеваясь, продолжить разговор по делу. Иначе от смущения руки немного дрожали – как бы штаны не уронить.

– Кес Серпул Унула, тот самый «толстый», – сказал центурион, направляясь мимо Хелены к лавке, на которой была сложена его одежда, – скорее всего, приехал засвидетельствовать в очередной раз дружбу наших народов. Может быть, в договоре что-то поправить хочет, или просто навещает всех друзей Ферры за Лимесом – вас, то есть вопернов, а также тарутенов и ругтанов, то есть ваших... хм... наших соседей на востоке и западе – они тоже друзья Ферры. Всё равно же надо и вам дары привезти, и от вас принять…

Ремул натянул льняную ферранскую тунику и штаны – не короткие, до колена, как носили в столице – Ферре, а до самых щиколоток – такие же, какие были у варваров–таветов, среди которых он был «гостем» уже третий год. Правда, сделаны штаны были не из кожи, льна или шерсти, как у таветов, а из недавно вошедшего в моду в Ферре заморского полотна – хлопка, что привозили купцы из хатту́шских земель. Эти штаны из «древесной шерсти», что нежнее овечьей, в свое время произвели среди таветов настоящий фурор, да такой, что Ремулу пришлось выписать себе из Ферры еще пару таких же – для старшего сына вождя, Хро́дира, ставшего ему за время пребывания здесь если не настоящим другом, то уж точно близким приятелем; и для самого полезного с точки зрения молодого феррана человека в племени – старого шамана-сказителя, или, как называли таких людей сами таветы, крофтмана, по имени Орто. Оба приняли эти подарки с восторгом, однако ухаживать за такой тканью умел только Ремул – поэтому Хродир использовал эти штаны только как парадные, а у старого Орто они давно прохудились, и тот посмеивался над «неумёхами-южанами, что не в состоянии даже сделать прочные портки».

Проходя мимо единственной, не считая полки с любимыми книгами, ферранской вещи в своем доме – изящного столика с выставленными на нем фигурками родовых ларов дома Ремулов Ареогов – центурион на миг замер и слегка наклонил голову, отдавая ларам хотя бы такую дань почтения. Куда бы ни занесла воля Империи офицера, дом оставался домом…

Хелена вдруг отвернулась и опустила голову.

– Что погрустнела, маленькая? – Ремул нежно взял Хелену за подбородок пальцами и приподнял голову, увидев, что по нежной щеке дочери рикса течет слезинка.

– А тебя не заберут от меня? – во взгляде Хелены появилось напряжение, – Ильстан же возвращается… а ты же тоже… гость! – девушка отвернулась и закрыла лицо ладошками, – Вдруг твои южане другого гостя привезли?

Ремул обнял ее сзади за плечи, прижался к ней широкой грудью и уткнулся носом ей в затылок – ростом Хелена была лишь чуть ниже имперского офицера.

– Что ты, беляночка моя, – сказал Ремул, – не привезли. Я не просил замены, и не попрошу.

– А если решили без тебя? – сквозь всхлипывания спросила девушка.

– Не могли, – криво усмехнулся Ремул, – а если произошло невозможное – то я клянусь, что заберу тебя с собой в Ферру. И тот, кто мне помешает, отведает моего клинка.

– А если тебе будет мешать в этом Хродир? – хмыкнула блондинка.

– Хродиру просто в нос дам, – ответил Ремул, – по-братски.

Хелена прекратила всхлипывать, повернулась лицом к Ремулу и обняла его.

– И кем я тебе там буду? – уже более спокойно спросила она, – сколько у вас, ферранов, может быть жен? Какой по счету я буду? Или вообще – рабыней? Я же, как это по-вашему… варварка?

– Я сделаю так, что у тебя будет гражданство Империи, – Ремул как можно бережней прижал девушку к себе, – и женюсь на тебе и по ферранскому, и по таветскому закону. Перед лицом Богов Ферры и Богов и Предков вопернов. Ты, между прочим, по нашим законам – патрицианка, так как дочь рикса.

– Всё вы, имперцы, врёте нам, бедным и наивным северянкам, – надула губки Хелена – похоже, скорее притворно, нежели искренне.

Ремул покачал головой:

– И что мне сделать, чтобы ты успокоилась?

– Я подумаю, – вздохнула Хелена, – пока обещай мне только одно. Что никогда по своей воле не оставишь меня.

– Обещаю, – сказал Ремул, накидывая длиннополую таветскую шубу, – что никогда не оставлю тебя, Хелена дочь Хельвика, рикса народа вопернов из земель таветов.

Из хижины, какую таветы называли «хус», ставшей за почти три года Ремулу домом, они вышли, держась за руки. На самом деле, их отношения не были столь уж необычными – против смешанных браков не возражали ни имперские законы, требующие наличия ферранского гражданства у обоих молодоженов, но абсолютно безразличные к их происхождению по крови, ни таветские традиции, ибо таветы, жившие в своих лесах разрозненными родами и не особо большими племенами, старались сократить инцестные связи любыми возможными способами – а посему смешанные браки, даже с далекими южанами, в целом одобрялись. Рикс Хельвик знал об отношениях между дочерью и ферранским гостем, и смотрел на них если не благожелательно, то вполне терпимо.

Необычными в их отношениях были два момента. Во-первых, Ремул, будучи молодым утонченным столичным патрицием, отчего-то не рассматривал Хелену так, как это бы делал человек его круга – то есть как временное увлечение, как экзотическую игрушку. Напротив, центурион питал к лесной светловолосой красавице самые искренние чувства, и даже отписал домой о своем желании жениться на ней. Ответ из дома пока не пришел – впрочем, Ремулу было по сути всё равно, что там считают его матера и патер относительно его, Ремула, выбора спутницы жизни. Ибо выбор уже сделан, а родня будет просто поставлена перед фактом. Вторым моментом было то, что выбор Ремула был столь решительным и безоговорочным, что ферран принял чужие для себя, но родные для невесты таветские правила – и за все два года активных отношений между ним и Хеленой ни разу не произошло то, что заставило бы вопернов говорить о «нарушенной чести невесты». Про более утонченные вещи, вполне осуществимые между любящими друг друга юношей и девушкой, таветские правила не упоминали, чем Квент Ремул Ареог, ферранский патриций, и Хелена Хельвиксдотта, дочь таветского рикса, пользовались при каждом удобном случае; то удовольствие, что научились приносить друг другу молодой, но искушенный ферран и его способная ученица, формально не нарушало варварских обычаев хотя бы потому, что, в отличие от весьма понятной «чести невесты» в этих обычаях не упоминалось.

Надо заметить, что «нетронутость» невесты строго соблюдалась не всеми таветами. Вопрос отсутствия добрачных связей у невесты волновал таветов исключительно по той причине, что у мужа не должно было возникать сомнений в происхождении его детей, ибо передавать наследство чужим отпрыскам было неправильно. Поэтому по-настоящему строго честь невесты блюли в высших слоях таветского общества, а среди простых родовичей, которым и в наследство-то особо отдать было нечего, нравы были гораздо проще и свободней. Главным богатством бедных таветов были дети – не как абстрактные «продолжатели рода», а как домашняя рабочая сила; вопрос происхождения таких детей мало кого волновал. В большинстве таветских племен вообще поощряли добрачные связи взрослых девушек, и, более того, замуж девушка выходила, только доказав свою способность рожать здоровое потомство; «нетронутая» девушка в таком племени в качестве невесты не была интересна никому. Поэтому, будь Хелена не дочерью рикса, а простой таветской девушкой, ее с Ремулом телесная связь, скорее всего, началась бы с момента, когда они друг другу приглянулись, и ни о какой свадьбе до появления совместных детей речи бы не шло.

Ремул «гостил» у таветского племени вопернов уже почти три года. Заключая союз с любыми варварами, Ферранская Империя не только подписывала с ними договор, где скрупулёзно перечислялись все нужные положения, но и менялась теми, кто назывался в договоре «гостями». «Гости» были, естественно, не совсем равнозначны: со стороны варваров отдавался, по сути, заложник, а со стороны ферранов – скорее соглядатай, военный советник, звено цепи связи и агент влияния в одном лице. Со своими «гостями», то есть варварами, ферраны обходились так, что назад, в свое племя, возвращался такой же агент влияния – во время жизни в ферранской метрополии «гостю» мягко, но настойчиво прививались имперская культура, имперские ценности, имперский образ жизни, имперская цивилизованность и прочие вещи, делавшие вчерашнего варвара если не имперцем, то человеком, непременно считающим Ферранскую Империю средоточием всего хорошего, доброго и светлого, хотя бы по варварским представлениям, что может быть под небом этого мира. «Гости» от варваров брались обычно из семей правителей – желательно, старшие сыновья; впрочем, были и исключения – например, от вопернов в этот раз гостем был младший сын правящего вождя Хельвика – Ильстан, тогда как его старший сын – Хродир – остался в племени. «Гости» могли подвергаться ротации – например, от тех же вопернов до Ильстана «гостил» у ферранов его дядя – ныне покойный брат Хельвика и сын деда Ильстана и Хродира, а у вопернов от ферранов гостил, соответственно, центурион Мариул из имперской службы разведки. Три года назад умер отец нынешнего рикса Хельвика, и Хельвик подтвердил договор – тогда и произошла ротация «гостей». Ильстан поехал вместо Хродира по чистой случайности – Хродир тогда сильно заболел, и дорогу до Ферры бы в том состоянии просто не пережил; впрочем, уже через месяц он был вполне здоров, но было уже поздно: Ильстан уехал гостить. Мариула же по старости лет тяготил довольно сырой и прохладный климат Таветского Леса, и он попросил замены; вместо него прислали Ремула, гораздо более молодого и не столь чувствительного к климату.

У любого «гостя» от Империи, живущего среди варваров, было несколько задач, которые можно было назвать «представление интересов Империи в диких лесах с диким населением». Однако на практике основной задачей был сбор информации о племени, в котором проживал имперский «гость», и передача этой информации имперским властям. Связаться со своими «гость» мог двумя способами: либо доехать до Лимеса и передать сообщение устно – благо, «друзьями Империи» были в основном племена, проживающие непосредственно у Лимеса и играющие роль буфера против своих воинственных северных соседей; либо отправить почтовую птицу – этот вид связи применялся в экстренных случаях, когда сообщение было необходимо передать срочно, причем сразу в Ферру. У «гостей» обычно было в запасе две или три таких птицы. К лапке каждой из них был прикреплен шнурок с печатью, созданной в Коллегии Жрецов Ферры – достаточно было сломать такую печать пальцами, и птица молнией устремлялась в Ферру, достигая имперской столицы менее, чем за двое суток. Птичке такой полёт обычно стоил жизни, но ради стратегических интересов Империи птичек было не жалко. Кормить птиц было не утомительно, но важно было не забыть об этой ежедневной процедуре. Ремул иногда забывал, компенсируя свою рассеянность на следующий день двойной порцией еды для крылатых вестников.

А вот с обратной связью – то есть с получением Ремулом сообщений от ферранов – были определенные трудности. Единственным способом передать «гостю» информацию было, по факту, дождаться, пока Ремул прибудет на Лимес, где и сообщить ему нужные сведения.

По сути, иных обязанностей у Ремула среди вопернов особо не было, поэтому и получилось так, что ферранский центурион – или, как называли ту же офицерскую должность сами таветы, «хундрарикс» – то есть «рикс сотни воинов», «сотник», влился в жизнь племени. Он быстро сблизился со старшим сыном вождя Хельвика Вопернарикса – Хродиром Хельвиксоном, благо, был младше него всего на год – и отношения их стали со временем настолько теплыми, что Хродир без каких-либо возражений принимал взаимный интерес своей сестры Хелены и имперского патриция.

Ремул шел по селению, держа Хелену за узкую теплую ладонь.

– Отец с утра на охоту уехал, – сказала Хелена, – если бы он знал, что прибудет этот ваш толстый ландарикс – остался бы здесь, дорогого гостя встретить.

– Так вот почему меня Хродир зовет, – усмехнулся Ремул, – помочь со встречей?

Хелена только хитро улыбнулась в ответ.

Сейчас стояла зима. Деревья во всем Таветском лесу – и в главном селении вопернов, именовавшемся Вопернхусеном – были покрыты большими белыми шапками снега. Ветер мог сдуть эти шапки с верхних веток, но до нижних ему в густом лесу, где перемежались дубравы с мощными, в три человеческих охвата, дубами и ельники с разлапистыми колючими ветвями, было не добраться. Снег лежал и на крутых, достающих почти до земли, крышах низкостенных деревянных таветских хусов с узкими, залепленными слюдой или пузырем оконцами, и на покатых крышах «холодных» хозяйственных построек, чьи стены были сложены не из толстых бревен, а из обмазанных глиной больших плетеных щитов, и на почти плоских дощатых крышах сторожевых башен, стоящих на окраинах селения, и на местами бревенчатой, а местами дощатой изгороди, служившей скорее для защиты от волков и медведей – да еще чтобы скот не разбредался, нежели в качестве серьезного укрепления от вражеского набега. Ибо для защиты от двуногих врагов воперны, как и все таветы, полагались не столько на крепость частоколов, сколько на крепость мышц всех мужчин племени, а в особенности – дружины вождя.

Воперны же, как самые южные из живущих за Лимесом таветов, полагались не только на себя.

Глаз путешественника, вздумавшего бы в те времена объехать все таветские земли – и северные, и южные – заметил бы, что многие южные племена таветов, даже и небольшие, вроде вопернов, живут заметно зажиточнее, нежели северные их сородичи. Зажиточность эта проявлялась скорее в малозаметных на первый взгляд мелочах, однако для человека опытного эти «мелочи» могли сказать много. У южных таветов общинные постройки – «Большие дома», Гротхусы, часто имели окна с цветными стеклами, а у северных окна закрывались бычьим пузырем или слюдой; у южан зимой по поселкам сновали завезенные когда-то ферранами кошки – особенно в районе общего амбара, ломящегося от зерна, у северян же кошки если и были, то зимой сидели по домам; у южан были общинные коровники, позволяющие собирать для выпаса стадо целиком, а северяне обходились стойлами при домах – им не надо было кормить больше одной коровы на двор; наконец, у южан дружинники напоказ выставляли рукояти мечей с драгоценными камнями, а у северян было оружие попроще. А если бы путешественник зашел в гости к риксу – да и любому уважаемому члену племени – то увидел бы, что южане пили из серебра и хрусталя, а северяне – из глины или вообще из долбленого дерева; стены комнат у знатных южан зачастую покрывали ковры, хоть и не было у таветов ковроткачества, а у северян – домотканые гобелены с простым строгим узором или вовсе сшитые шкуры; наконец, троны южных риксов были обильно украшены золотом и камнями, а северных риксов – искусной резьбой по дереву. Причина столь заметной разницы в зажиточности крылась совсем не в климате и не в лучшей охоте – наоборот, северные таветские земли были не в пример южным богаче речной рыбой, пушниной, дикой птицей и лесными оленями, хотя и беднее на урожай; причина была в близости Лимеса.

Воинственные таветы, равно как и не менее воинственные кулхены и роданы, и в древние времена, и сейчас считали своих соседей законной добычей. Ферраны среди перечня добычи занимали одно из приоритетных мест: свою нынешнюю силу они набрали далеко не сразу, и казались лесным обитателям менее опасными, нежели восточные или западные соседи. Западные соседи таветов, кулхены, брали Ферру два раза: один раз ее сожгли, так что город пришлось отстраивать на старых фундаментах заново, а другой раз ограничились разграблением с массовой резней и угоном в рабство большей части жителей. Ферра одно время даже платила дань кулхенскому племени бовуев, считающемуся самым «старшим» и сильным среди кулхенских народов. Таветы никогда не были столь многочисленны, как кулхены, зато считались не в пример более свирепыми и дикими: до Ферры они не доходили ни разу, но являлись перманентным кошмаром северных ферранских поселений, ежегодно в конце лета устраивая себе развлечение в виде набега с целью пограбить имперцев, как раз собирающих в эту пору урожай с полей. Восточные же соседи таветов – роданы, называющие себя на своем языке «роданичи» и «сармичи», не представляли непосредственной угрозы коренным землям Ферры, однако восточные провинции Империи в свое время пережили даже не набеги, а полномасштабные вторжения этого не в меру воинственного в сравнении даже с таветами народа.

Лет двести назад Империя, находившаяся на пике военной мощи и агрессивно расширявшая свои владения, решила раз и навсегда разобраться с угрозой северных варваров. С живущими за западе от великой реки Аре кулхенами это хоть и частично, но получилось, с таветами – не получилось совсем, а с роданами получилось скорее дипломатией, нежели военной силой, и то – условно. Для всех вовлеченных в эту войну, вошедшую в ферранскую историю как Великий Северный Поход, народов, она оказалась столь судьбоносной, что и через двести лет влияла на расклад сил на северных рубежах Империи.

Именно после этой кампании, не самой удачной на таветском направлении, имперцы создали Лимес – пограничные укрепления, отгораживающие собственно имперские земли от территорий, населенных таветами и непокоренными племенами кулхенов и роданов. Основной частью Лимеса была деревоземляная стена высотой около трех человеческих ростов; через каждую тысячу шагов стена имела башню, возвышающуюся иногда на десять ростов человека. На расстоянии дневного перехода с внутренней стороны Лимеса располагались каструмы – большие укрепленные форты, практически пустые большую часть времени, но готовые в любой момент принять по полносоставному имперскому легиону каждый. Западная часть Лимеса проходила по протекающей с юга на север реке Аре – широкой, полноводной и непреодолимой без хорошей инженерной подготовки, а хороших инженеров у таветов никогда не было. Поэтому эта – речная – часть лимеса не имела полноценной стены, ограничиваясь валом и частоколом на нем, возведенным на левом – западном – берегу Аре, благо, именно этот берег был высоким. Ближе к нижнему течению Аре Лимес круто поворачивал на запад, снова становясь стеной и отделяя Кулхенику Цивилизованную, как называли завоеванную территорию ферраны, от Кулхеники Дикой, населенной непокоренными северными кулхенскими племенами. На востоке же Лимес проходил по другой крупной водной артерии – реке Тарар, текущей с севера на юг в основном среди крутостенных скалистых холмов и представляющей собой на большем ее протяжении непреодолимый рубеж; ближе к нижнему течению Тарара Лимес переходил на левый берег и ненадолго заворачивал на восток, отделяя коренные земли давно уже покоренных ферранами транстарарских мирийцев от территории, населенной роданами и степными племенами. Однако южнее Лимес снова сворачивал к Тарару, уступая часть нижнего течения этой реки юго-восточным соседям Империи – державе народа хаттушей, Хаттушате. На юго–восточной границе имперский Лимес был построен по предгорьям Хамасского хребта – за хребтом начинались основные земли хаттушей, которые, опасаясь ферранов не меньше, чем ферраны – их, возвели в горах собственный Лимес, не уступающий по грандиозности размаха ферранскому. Не было Лимеса только на южных границах Империи – земли ферранов там упирались в море, и единственной известной сушей за этим морем был обширный Полуденный Архипелаг, составленный Богами из тысяч мелких и сотен крупных островов. Ближайший остров отстоял на четыре дня пути при попутном ветре, и был полностью колонизирован ферранами лет триста назад; острова, лежащие южнее, были давным–давно открыты ишимскими колонистами, однако заселены были по большей части дикими аборигенными племенами, и лишь изредка встречались торговые фактории ишимов, скупавших у местного населения редкие товары для перепродажи на рынках всей известной Ойкумены.

Везде, где проходила стена Лимеса, она была очень искусно вписана в местность – здесь неоценимую помощь оказали кулхенские союзники ферранов, обладающие просто природным чутьем на инженерное использование ландшафтов. Зачастую местность перед стеной была заболочена либо завалена непроходимым буреломом; там же, где лес подступал вплотную к Лимесу, ферранские легионеры вырубали широкие продольные полосы, не позволяющие варварам незаметно подобраться к стене.

Изначально Лимес охранялся силами имперских легионов. Однако вскоре в Ферре пришли к мысли, что держать там пять-шесть легионов постоянной готовности – в то время, когда они нужны на других направлениях – слишком накладно, и был найден гениальный, как казалось имперским чиновникам, выход. Для охраны Лимеса были созданы три специальных легиона особого состава – из подразделений, предназначенных для быстрого марша и защиты стен. Каждый такой особый легион получил, помимо традиционно присваиваемого номера, свое направление. Так появились Leg Singulares XVII Kulchena Limesaris, Leg Singulares XVIII Taueta Limesaris и Leg Singulares XIX Rodana Limesaris. Эти легионы находились в постоянной готовности к переброске на угрожаемый участок Лимеса в зоне своей ответственности, и были способны сдерживать мелкие набеги самостоятельно, а крупные вторжения – до подхода основной имперской армии с линейными легионами обычного, полевого, состава. Солдат пограничных легионов зачастую – особенно в армейской среде – называли не легионерами, а «лимесариями», что иногда имело обидный оттенок: слово «лимесарул» в просторечии всегда означало человека ограниченного. На деле лимесарии относились скорее к разведывательной коллегии, нежели к армейской – а оттого имели больше полномочий и привилегий, чем простые легионеры. Помимо этих легионов – которые представляли собой по сути пограничную стражу и таможенную службу одновременно – гениальность Ферранской Претории породила еще более экстраординарное решение.

У ферранов с незапамятных времен – даже со времен основания Ферры как изначально рядовой колонии мирийцев – была традиция «дружбы народов», в соответствии с которой любое племя могло быть объявлено «другом народа Ферры»; это означало военный союз, торговые связи и прочие обоюдно полезные вещи. Разумеется, ферраны себя не обижали, и большинство таких союзов со временем перерождалось в неравноправное партнерство, где ферраны оказывались «старшим братом». Именно этот принцип и привел в итоге к образованию Империи.

Поэтому ферраны всячески пытались заполучить союзников среди племен, обитающих сразу за Лимесом. Эти племена служили военным буфером между полудикими, а то и откровенно дикими северными варварами и собственно Лимесом, обеспечивая своим присутствием время для реакции на угрозу с севера как пограничным легионам, так и – в случае полномасштабного вторжения – основной армии Империи. Дружба этих племен ферранами зачастую банально покупалась – оттого и ломились от зерна общинные амбары южных таветов, а риксы южан пили не только таветские меды, но и изысканные мирийские напитки из золотых и хрустальных кубков работы известных имперских ювелиров, сидя на вызолоченных тронах в покрытых коврами залах, и хвастаясь при каждой встрече с соседями усыпанными самоцветами ножнами своих мечей, чьи клинки были выкованы в хаттушских горных кузницах. Правда, южные таветы платили за ферранские тряпки и желязяки собственной кровью, проливаемой в стычках с таветами северными.

И вот сейчас центурион Leg Singularis XVIII Taueta Limesaris, молодой Квент Ремул Ареог, шел по центральному поселению друзей ферранского народа – таветского племени вопернов, сопровождаемый своей возлюбленной – дочерью Хельвика Вопернарикса, прекрасной Хеленой; шел он в общинный дом, где его ждали старший сын вождя – Хродир, и, вероятно, наместник Северной Цислимесной Таветики, прямой начальник Ремула – Кес Серпул Унула.

Дом рикса, также называемый Гротхус – Большой дом, имелся в каждом главном селении таветских племен. Служил он не только жилищем семьи рикса, но и домом для многочисленных домочадцев правителя – личных слуг и рабов, ближайших дружинников, зачастую – главного крофтмана племени; здесь же располагался Большой Зал, служивший для приема важных гостей и для крупных пиров, сюда же сносилась добыча после похода для того, чтобы рикс торжественно отмерял ее своим воинам по их заслугам. Вопернский Гротхус обладал, на вкус Ремула, настоящим варварским великолепием. Центральное, самое старое помещение Гротхуса было высоким, размером с трехэтажную ферранскую виллу, строением с крышей из настоящей красной черепицы – это была единственная черепичная крыша в землях вопернов. Это строение не имело полноценного второго этажа – на высоте второго этажа изнутри помещение опоясывала галерея со множеством комнат; центр же помещения образовывал Большой Зал с троном рикса. Со временем центральное строение обросло множеством пристроек – жилых и хозяйственных, образовав комплекс Гротхуса. Бревенчатые стены Гротхуса были выкрашены аляповатой ярко-желтой краской – в пику остальным домам Вопернхусена с некрашеными стенами. Резные ставни и обличья окон были окрашены ярко-красным, сами же окна имели слюдяные стёкла в кованых рамах, точно такие же, как на ферранских виллах. Широкий козырек входного крыльца Гротхуса покоился на шести столбах из бревен, покрытых искусной резьбой и раскрашенных яркими красками; дверь была окована фигурными железными полосами. С точки зрения таветов, все эти признаки свидетельствовали о наличии чувства прекрасного у создателей Гротхуса, хотя с точки зрения утонченного феррана это была яркая, аляповатая, по-варварски примитивная безвкусица, хоть и не лишенная своеобразного шарма. Ремул неоднократно ловил себя на том, что постепенно начинает принимать странную таветскую эстетику, которая в последнее время стала казаться ему уже не дикой, а вполне приемлемой.

На главной площади – если так можно назвать просторную площадку между ближайшими домами и самим Гротхусом – стояло несколько возов на полозьях. Возы были доверху, с горкой, нагружены полотняными мешками с крупными чернильными надписями «Зерно» на ферранском языке, что подтверждало догадку Ремула – ферраны привезли дары союзникам, и намерены получить дары ответные.

На крыльце стояли, шумно и весело переговариваясь на смеси двух языков, несколько вопернских дружинников и ферранских воинов. Судя по фиолетовому цвету подбоя шерстяных плащей, воины явно относились к ведомству Претория, что не оставляло сомнений в личности главы посольства – однозначно, это был наместник.

Ремул прошел мимо воинов. Преторианцы коротко формально отсалютовали ему – как-никак, центурион Претория; таветы приветствовали его короткими вежливыми кивками.

– Молодой Квент Ремул, – Кес Серпул Унула, наместник Северной Цислимесной Таветики, улыбался широкой дружелюбной улыбкой сытого кота, – приветствую тебя, центурион!

Чиновник встретил офицера сразу за дверями Гротхуса, широко разведя руки для объятий.

– Уважаемый Кес Серпул, – Ремул улыбнулся в ответ и обнял земляка, – рад приветствовать тебя на земле вопернов, друзей ферранского народа.

Столь театрально–демонстративное дружелюбие со стороны Серпула не удивило центуриона – хоть и было очевидно, что Серпул гораздо выше должностью, нежели обычный офицер–пограничник, но существовало одно обстоятельство, о котором удивленная этими дружескими объятьями свита чиновника могла и не знать. Серпул давно знал семью Квента, и, будучи более низкого, нежели патриции Ремулы Ареоги, происхождения, иногда вел себя так, будто набивался им в друзья. Во всяком случае, отец Квента – Марк Ремул Ареог, считал Серпула «полезным прохиндеем» и каждый раз оказывал ему хороший прием. Серпул любил сытно и вкусно поесть, а в доме Ремулов готовили так, что Серпул был там частым гостем. Квент предполагал, что своей карьерой Серпул обязан не в последнюю очередь и связям Ремула-старшего; сами же Ремулы иногда получали очень дорогие подарки, и Квент опять-таки лишь строил догадки относительно их источника, вспоминая кошачью улыбку между толстых щек Кеса Серпула.

Среди прочих воинов, стоящих недалеко от входа, Ремул выделил молодого, не старше лет пятнадцати, юношу – явно тавета, но одетого отчего-то по-феррански, с накинутым на плечи желтым шелковым плащом, украшенным леопардовой шкурой. Центурион понял, что этот юноша, скорее всего – Ильстан, младший брат Хродира; раньше Ремул его не встречал, но никем другим юноша оказаться не мог.

– Я привёз тебе письмо твоего почтенного отца, – негромко сказал меж тем Серпул, делая пригласительный жест и направляясь внутрь зала, – я не читал письмо, но мне кажется, что… Что твой отец чем-то сильно недоволен.

Речь наместника прервал грохот распахивающейся двери. В помещение ввалился запыхавшийся вопернский воин, вооруженный по-охотничьи: без щита, но с чехлом, полным дротиков, за спиной. От воина валил пар, и дышал он тяжело, с надрывом.

– Беда! – прокричал он, тяжело переводя дыхание, – рикс Хельвик ранен!

Все находящиеся в зале обернулись к вошедшему.

– Что? – сын Хельвика, Хродир, немедленно оказался рядом, быстрым объятьем приветствуя Ремула, – что случилось, храбрый Ингтар?

– Лесной зверь, – выдохнул воин, – не знаю, какой, следы прочесть нельзя. Рассек нашему риксу бедро и живот… Много крови…

– Да что за зверь-то? – Хродир, кажется, готов был рассвирепеть, – Толком скажи!

– Да не понимаю я! – выкрикнул Ингтар, – твой отец вместе с Астальфом от нас оторвались, вперед погнали, а потом мы крик услышали. Мы за ними рванули – а там Астальф уже мертв, грудь и горло порваны, а твой отец лежит с рассеченным бедром и животом. Следов вокруг полно, но все занесенные, будто зверь ноги не прочно ставил, а волочил.

– Да духи ночи с этим зверем! – вскрикнула Хелена, – Где отец?

– Везут сюда, – Ингтар оперся ладонями в колени, наклоняясь так, чтобы иметь возможность восстановить дыхание, – везут медленно.

Хродир глянул на Ремула и Хелену.

– Я еду навстречу, – сказал он, – кто хочет – Идите со мной! – с этими словами сын рикса быстро надел круглую меховую таветскую шапку и выскочил за двери. Ремул, Хелена, Ильстан, несколько дружинников, даже сам Серпул и пара его воинов, немедленно устремились вслед за ним.

Длинная, в два десятка мест, коновязь находилась у фасадной стены Гротхуса. Особо не разбирая, где чей конь, близкие рикса и его гости взлетели на спины лошадей – то есть все взлетели, а тучного Серпула подсадили его воины – и на рыси, переходящей в галоп, устремились к восточным воротам Вопернхусена – туда, куда утром выехал рикс с охотничьей партией. Впереди скакал Ингтар, указывая путь – от воина по-прежнему валил пар, и, похоже, он сознательно рисковал свалиться вечером с жаром, лишь бы спасти своего рикса.

Возвращающуюся в Вопернхусен охотничью партию встретили довольно быстро – не прошло и часа. Рикс Хельвик, еще далеко не старый, широкоплечий и крепкий, лежал на волокуше, составленной из двух длинных толстых жердей и прикрепленного сверху плетеного щита – такие волокуши охотники использовали для перевозки добычи. Конь, к седлу которого были прикреплены ремнями волокуши, ступал медленно и осторожно – всадник не понукал умного скакуна, и тот сам находил наиболее ровное и чистое место для прохода.

Хродир и Хелена соскочили с коней и подбежали к отцу. Вслед за ними подошел Ильстан.

– Папа! – Хелена схватила руку Хельвика, и только тут заметила, что рикс лежит без сознания, – папа, очнись!

Хродир присел на корточки и оглядел отца.

Длинная рана пересекала тело рикса, начинаясь от нижних ребер, проходя через низ живота и заканчиваясь на середине бедра. Зверь, похоже, бил когтями сверху вниз, вкладывая в удар немалую силу – и крепкий боевой пояс, и кольчуга – настоящая ферранская хамата, а не таветская «переплетенка» – были разорваны, будто от удара широкой боевой секирой. Штаны рикса, изначально из белого полотна с широкими алыми лампасами, были бурыми от пропитавшей их крови – похоже, перевязать раны Хельвика было попросту невозможно.

– Надо взять волокуши на руки, – сказала дрожащим голосом Хелена, – так мы сможем мягче его нести, чтобы не растрясти раны…

– Нет, – Хродир мотнул головой, – слишком медленно тогда понесем. Отец замерзнет насмерть, пока доберемся до Вопернхусена, он же много крови потерял, греться телу нечем. Чем быстрее приедем домой – тем больше шансов, что сможем хоть чем-то помочь. Ильстан, – Хродир обернулся к младшему брату, – быстро скачи в Вопернхусен, пусть целители будут готовы встретить отца.

– Что нужно от целителей? – быстро спросил Ильстан, мигом залезая в седло.

– Воду для промывки ран, – сказал Хродир, – и… и… – сын рикса в растерянности глядел на отца, не в силах сформулировать мысль.

Подошел Серпул в сопровождении главы своей личной стражи – огромного ферранского офицера-преторианца. Преторианец присел на корточки рядом с раненым.

– Такую рану у нас обычно зашивают, – пробасил он на более-менее правильном таветском, – но тут нужен очень опытный лекарь-хирургион. У вас, вопернов, есть такие?

– У нас есть несколько целителей–крофтманов, – сказал Хродир, – но вот этих, как ты сказал? Хируг… хирур… В общем, таких крофтманов у нас нет. Что он вообще умеет?

– Зашить рану так, чтобы кровь осталась в жилах, – преторианец глянул на сына рикса, – это вы можете?

Хродир медленно помотал головой.

– Наши целители умеют сводить и зашивать раны, – вздохнул он, – но не такие широкие и глубокие…

Раненного, с трудом дышащего и теряющего кровь рикса везли назад чуть больше часа. Быстрее было нельзя – все понимали опасность, которой подвергся бы рикс, если бы его волокуши подскакивали на неровностях пути. Толпа, среди которой были и целители, встретила печальную колонну, едва та подъехала к Гротхусу; волокуши с риксом взяли на плечи шестеро дюжих дружинников, и отнесли правителя на его ложе.

– Что мы можем сделать? – Хелена не отходила от не приходящего в сознание отца, – Чем мы можем помочь?

– Отойдите, – сказал старый крофтман Орто, нагнувшийся над телом рикса и осматривающий края раны. Рядом с ним стояли его молодые помощники – тоже крофтманы, но не столь опытные: один из них держал таз с водой, другой – чашу с отваром, каким таветы обычно промывали раны.

– Выйдете все лишние! – по-старчески хрипло крикнул Орто, когда люди столпились настолько, что стали просто мешать своим присутствием, – Хелена, Хродир, Ильстан и Квент Ремул, можете остаться – поможете снять с рикса доспех и одежду…

То, что рикс к вечеру сумел прийти в себя настолько, что смог не просто открыть глаза, но и говорить – хоть и с большим трудом – Орто назвал чудом. Хельвик постоянно просил пить и постоянно пил, хотя Орто и настаивал, чтобы рикс пил не так обильно – всё-таки рана затрагивала и живот, причем были все опасения, что повреждены не только кожа и мышцы, но и внутренности.

Несмотря на все усилия Орто, к вечеру у Хельвика начался сильнейший жар. И старый крофтман, и Хелена провели всю ночь у постели рикса, накладывая примочки, промывая рану и давая раненому напиться… но, похоже, короткое время Хельвикова правления над вопернами подходило к концу. Рикс то впадал в забытье, бессвязно бормоча «тень... волк... кот... Астальф...», то выкрикивал команды, будто ведет дружину в бой, то вдруг приходил в сознание и пытался успокоить плачущую дочь. Несколько раз за ночь рикса навещали Хродир, Ильстан, Ремул и Серпул – но всё, что они могли делать, это лишь скорбно стоять у постели умирающего воина и наблюдать за попытками Орто и Хелены сделать хоть что-то для облегчения его боли.

Утром у дверей покоев Хельвика встретились Ремул и Серпул. Оба были не выспавшимися и угрюмыми.

– Придется мне, видимо, выполнить самую печальную функцию представителя друга вопернов, – вздохнул Серпул, проведя ногтями по отросшей за сутки щетине на щеке, – утверждать нового рикса… Вот уж не думал, что везу юного Ильстана не погостить в родном доме, а увидеть отца в последний раз...

– Утверждать? – переспросил Ремул, – Извини, но воперны – народ из Транслимесной Таветики, они не нуждаются в утверждении рикса имперской администрацией.

Серпул печально хмыкнул.

– Во-первых, – сказал он, – договор о дружбе был подписан не вопернами в целом, а Хельвиком, – чиновник потер веко, – и продлевать его должен новый рикс. Мы тут оба, если ты забыл, находимся для представления интересов Империи, и, соответственно, должны подписать с вопернами новый договор. У меня не должно быть сомнений в том, что он будет подписан. Во–вторых, посмотри правде в глаза – без нашей помощи вопернов задавят. Не тарутены и не ругтаны, конечно – эти без нашей воли не сунутся – но вот сарпески, как я слышал, сговорились с марегами – а это уже прямая угроза вопернам.

– Как они могли сговориться? – устало спросил Ремул, – Таветские племена не склонны сговариваться…

– Если у них нет общих врагов и общих интересов, – перебил Серпул, – а тут есть и то, и другое. Ходят слухи, что Курсто Сарпескарикс выдает свою дочь, Фертейю Курстдотта, за Таргстена Марегарикса – как думаешь, воперны смогут сдержать удар объединенных дружин двух племен?

Ремул пожал плечами. О политике этим утром думалось с трудом, но новость и впрямь была неожиданной. Слухи о набегах Таргстена Марегарикса на северные племена ходили и среди вопернов. И куда он направит свою дружину завтра? На восток, или на юг, на Вопернхусен? Таргстен не зря носил имя Бешеный Вепрь. Похоже, начало риксрата для нового вопернарикса Хродира будет нелегким.

– Не смогут, – резюмировал наместник, – поэтому я и хочу, чтобы следующий вопернарикс чувствовал нашу поддержку и помощь. И поэтому я буду утверждать нового рикса вопернов, пусть знает, что Империя хочет и может помочь другу народа Ферры.

В коридор вошли Хродир и Ильстан – обоим явно было не до сна в эту ночь. За ними следовали знатные вопернские мистуры, главы родов, хундрариксы дружины, родовые крофтманы… и ферраны из свиты Серпула. Всем, видимо, было очевидно, что пришел час прощания.

– Мы с тобой позже еще поговорим, доложишь мне о местных делах, – быстро и тихо сказал Серпул, – а сейчас мне необходимо сказать речь у постели Хельвика – иначе можем опоздать.

Все пришедшие вошли в покои рикса, встав в скорбном молчании вокруг постели в несколько рядов.

Сам рикс, бледный как полотно, лежал с закрытыми глазами, накрытый толстой меховой шкурой, изредка сжимая зубы от нестерпимой боли. Ремул испытал искреннюю печаль, глядя на то, как еще совсем не старый воин стоит на пороге смерти. Отец Хельвика прожил гораздо дольше, и, хоть и сражался во многих боях, умер своей смертью. То, что случилось с Хельвиком, было несчастьем для народа вопернов, ибо сам Хельвик принял народ, будучи зрелым мужем, а вот Хродир лишь два года назад первый раз самостоятельно вёл свой отряд воинов в походе на сарпесков. Готов ли сын Хельвика принять риксрат – наверное, не знал даже сам Хродир.

Рядом с Хельвиком устало суетились Хелена и Орто – старый крофтман клевал носом, явно не справляясь с одолевающим его сном.

– Отцу совсем плохо, – вздохнула Хелена, – не сегодня, так завтра уйдет пировать к Богам и Героям. Рана не закрывается никак, то в жар, то в пот бросает…

Присутствующие скорбно помолчали.

Серпул подошел к Хельвику, мягко положил ладонь ему на грудь. Рикс открыл глаза.

– Имперец, – с трудом прохрипел он, – кто ты?

– Ты не узнаешь меня, друг Хельвик? – сказал Серпул на весьма неплохом таветском, – я – Кес Серпул Унула, мы с тобой…

– А, – перебил Хельвик, – извини, друг. Я сейчас себя-то не узнаю, – рикс попытался улыбнуться, но гримаса боли исказила его лицо, – это правильно, что ты приехал. Порадуй меня перед моим уходом. Ты привёз зерно?

Серпул кивнул.

– Восемь возов, доверху нагруженных мешками с зерном, стоят у Гротхуса, и вопернам не придется голодать этой зимой, – он глубоко вздохнул, – но мне очень жаль, что уходит такой достойный человек, настоящий друг ферранского народа. Я лишь могу надеяться, что ты сможешь победить смерть и…

Хельвик опять криво улыбнулся.

– Друг имперец, – перебил он чиновника, – я не хочу побеждать смерть. Я приму ее с радостью. Хоть, может, это и недостойно воина – так говорить – но мне сейчас очень больно. Мне даже говорить больно, – рикс закрыл глаза и тяжело продышался, – так что я могу надеяться только на то, что попаду в Чертоги Героев.

– Ты был воином, – несколько пафосно сказал Серпул, – ты жил, как воин, и умираешь, как воин – от раны. Твоё место в Чертогах Героев.

– Да будут истины слова твои, – ответил Хельвик, – вот что: пусть все отойдут от моего ложа, а останется только молодой Квент Ремул, я с ним отдельно пообщаться перед уходом хочу.

Все присутствующие отошли так, чтобы не слышать, о чем пойдет разговор умирающего рикса и ферранского гостя. Ремул склонился к лицу Хельвика, чтоб тот мог говорить как можно тише.

– Обещай мне одну вещь, молодой хундрарикс, – тихо сказал Хельвик, – если ты хоть немного уважаешь волю умирающего воина, что был искренним другом твоего народа…

– Я уважаю твою волю, о Хельвик Вопернарикс, – медленно кивнул Ремул, – и исполню твои предсмертные слова.

– Женись на моей Хелене, – сказал Хельвик, – будь мужем ей и братом Хродиру с Ильстаном. Я понимаю, что ты – ферран, и, возможно, в Ферре у тебя уже есть жена, но…

– Нет у меня там жены, – Ремул кисловато улыбнулся, – а была бы – всё равно бы женился я на Хелене, но по вашим, таветским, законам. И я исполню твою волю, рикс Хельвик. Хелена будет моей законной женой. Единственной.

Хельвик выпростал руку из-под мехового одеяла и сжал запястье Ремула.

– Будь ты мне сыном, я бы гордился таким потомком, – всё так же тихо произнес тавет, – и теперь, когда и этот вопрос решен, я могу уйти спокойно. А теперь пусть подойдет Хродир.

Старший сын подошел к постели рикса, а Ремул присоединился к своим.

– Хродир, – произнес Хельвик, – на тебя я оставляю народ. Слушай же мою волю, ибо чувствую я, что не сумею встретить закат завтрашнего дня среди живых. Я уже вижу свет, что исходит меж открытых створок врат Чертогов Героев. Воля моя в том, сын мой Хродир, чтобы ты продолжил дружбу с ферранами. Их зерно нужно нам, наши мечи нужны им. Но не особо верь им: лично я доверяю из них только лично Ремулу, но никому больше. Заботься о народе и дружине, что я тебе оставляю. Заботься о Хелене – проследи, чтобы Ремул действительно на ней женился, он только что обещал это мне.

– Но…

– Никаких «но», сын, – оборвал возможную реплику сына рикс, – такова моя воля, и исполни ее в точности. Далее, заботься о брате твоем Ильстане, ибо тот еще слишком молод, чтоб заботиться о себе самостоятельно. Слушай советов Орто, он знает, о чем говорит. И еще. Когда я уйду, и по мне будет тризна – я хочу, чтоб на ней подали кабана. Я не сумел, сходи ты, добудь лесного хряка. Пусть хряк украсит мою тризну... – речь старого рикса начала терять связность, и он снова впал в забытье.

Хродир согласно кивнул.

Глава 2. Берсерки и ульфхеддары

– Завтра с утра на охоту пойду, – сказал Хродир, – возьму с собой Ильстана и пару дружинников. Если хочешь, пошли с нами.

– Хочу, – Ремул искренне желал сейчас поддержать друга, но об интересах Ферры забывать точно не стоило, – а мы нашего гостя на охоту возьмем?

– Серпула? – грустно улыбнулся Хродир, – Слушай, если мы его возьмем, главной нашей задачей будет не спутать его с хряком. Так что, если пойдет – пусть на шубу сверху тогу свою красную натянет.

Ярко-алая тога Серпула произвела неизгладимое впечатление на вопернов.

-- Надеюсь, тебя не оскорбляет то, что я так отзываюсь о твоем сородиче? – продолжил Хродир.

Ремул с трудом подавил в себе позыв улыбнуться, усилием воли сохраняя серьезное выражение на лице.

– Ты прав, – произнес он, – но я ему предложу в любом случае, он же гость.

Серпулу, как дорогому гостю, выделили отдельную комнату в Гротхусе. Обычно в этих покоях проводили первую, священную с точки зрения таветов, ночь весны рикс и его супруга. Со смерти Сегни – супруги Хельвика и матери Хродира, Хелены и Ильстана – эта комната почти всегда пустовала. Свита же чиновника разместилась в Дальнем Зале того же дома, вместе с частью старшей дружины вопернов. Несмотря на неплохое знание Серпулом таветского наречия, в свите традиционно были переводчики, поэтому общий язык ферраны и воперны нашли довольно быстро, сейчас меняясь подарками. Имперцы с охотой меняли купленные заранее драгоценности и специально по такому случаю заготовленные кинжалы-пугио на горностаевые, беличьи и норковые шкурки, которыми славились местные леса и которые в коренных землях ферранов стоили баснословно дорого – дороже был только шелк. Обе стороны были весьма довольны обменом.

Ремул постучал в дверь комнаты Серпула, и тот голосом пригласил центуриона войти. Чиновник сидел за столом, что-то записывая стилусом в табличку.

– Серпул, у нас завтра с утра охота намечается. Хродир – старший сын рикса – приглашает тебя принять в ней участие, – начал Ремул. Поговорить, однако, следовало не только об охоте.

Серпул улыбнулся, и его лицо опять напомнило Ремулу довольную кошачью морду.

– Ремул, посмотри на меня внимательно, – сказал чиновник, похлопав себя по обширному пузу, – из меня охотник гораздо худший, нежели дичь. Я завалю кабана или медведя, если только удачно на него упаду. Или моё участие в охоте обязательно с точки зрения какой-нибудь вопернской традиции?

Ремул почесал нос.

– Таветы считают, что охота – лучшее занятие мужчины, – сказал центурион, – после войны, разумеется. Поэтому участие имперца в охоте показало бы таветам мужественность ферранов. Мужественный союзник и друг предпочтительней слабого.

Серпул раскатисто расхохотался.

– Если бы главным качеством имперского чиновника была бы мужественность – я бы не стал наместником, – улыбаясь, сказал он, – а Империя не стала бы Империей. Знаешь что? Если варвары хотят увидеть мужественность ферранов, возьми с собой на охоту начальника моей охраны, Фламмула. Это такой здоровенный, всегда держится рядом со мной.

– Хорошо, – ответил Ремул, – дядюшка Кес, у меня к тебе есть личная просьба.

Ремул, знающий Серпула с детства, часто называл его «дядюшкой», что самому Серпулу льстило.

– У меня тоже, – сказал чиновник, – сядь, пожалуйста, нам надо поговорить.

Ремул сел на по-таветски грубо сколоченный табурет напротив стола гостя. Серпул посмотрел на собеседника и укоризненно произнес:

– Совсем ты не следишь за собой. Бороду отрастил – точно варвар.

Ремул провел рукой по подбородку. Молодой центурион действительно отпустил небольшую аккуратную бородку – просто уже через два месяца пребывания здесь ему надоели смешки вопернов за его спиной относительно того, что без бороды бывают только дети и женщины.

– Таветы не относятся серьезно к мужчине, если у него нет бороды, – пожал плечами Ремул, – моя борода – это компромисс между ферранской бритвой и таветским взглядом на мужественность.

– Ты помнишь, зачем тебя сюда послали, молодой Ремул? – спросил, не убирая улыбки, Серпул, – Не забыл задание?

– Помню, – кивнул Ремул, – я – военный представитель.

– Правильно, – сказал Серпул, – а поэтому, дорогой мой Квент, пока у меня есть время – то есть, прямо сейчас – я жду твоего доклада. И давай перейдем на мирийский, а то я так думаю, за дверью есть уши, знающие ферранский, – последнюю фразу Серпул произнес по-мирийски; этот язык считался в Ферре языком изящной литературы, отчего был знаком всем образованным ферранам.

– Спрашивай, – несколько смутившись, по-мирийски же ответил центурион.

– Численность племени вопернов и их военный потенциал, – улыбка мгновенно сошла с лица Серпула. Теперь на молодого центуриона смотрело строгое каменное изваяние, похожее уже не на довольного кота, а на старого и голодного зверя тигра, живущего в хаттушских горах.

– Ориентировочная численность всех вопернов – около шестидесяти тысяч человек, – Ремул не ожидал, что придется общаться по-мирийски, а оттого не без труда подбирал нужные формулировки на языке, который успел слегка подзабыть, – точнее сказать сложно, так как несколько родов живут отдельно в лесу, далеко от Вопернхусена. Численность мужчин воинского возраста – порядка двенадцати тысяч человек. Организация войска – традиционная для таветов: две дружины и ополчение. Старшая дружина, или по-таветски хусберды – двести мечей, младшая, или сегманы – триста. Остальные мужчины владеют оружием на уровне обычных варварских ополченцев. Практически все – хорошие охотники, владеют как копьем, так и луком, причем лучшие из стрелков в походе идут отдельным отрядом. Конницы как отдельного рода войск нет, старшая дружина передвигается верхом, но в бою обычно спешивается.

– Насколько быстро воперны могут собрать ополчение, если понадобится?

– Полтора-два дня для того, чтобы гонец добрался от Вопернхусена до окраин земель вопернов, – доложил Ремул, – три-четыре дня на сбор. Это время необходимо, чтобы дойти сюда пешком от дальних селений вопернов.

– Готовность сражаться за Империю?

– Высокая, – Ремул размял затекшую шею, – прошлой зимой наше зерно позволило племени не голодать, в отличие от северных соседей. Варвары помнят добро.

– Твоя оценка воинских качеств вопернов?

– Примерно соответствуют уровню таветов в целом, как мы его знаем. Старшие дружинники только и делают, что тренируются, а охотятся и следят за хозяйством скорее для развлечения, нежели для пропитания. Излюбленный вид оружия у старшей дружины – мечи, секиры и копья, у младшей – мечи, топоры, копья и дротики, у ополченцев – копья, лесорубные топоры и луки. Каждый мужчина-воперн хранит дома щит, с которым и ходит на войну. Почти у всех старших дружинников есть меч, у примерно четверти – настоящая кольчуга, как наша лорика хамата, только чуть длиннее на бедрах. Помимо нормальных кольчуг старшие дружинники носят то, что называется «переплетенная кольчуга» – это лорика из множества переплетенных ремней, куда вставлены плоские железные кольца, которые таветским кузнецам сделать проще, чем тянуть проволоку. В младшей дружине мечами обеспечена где-то половина воинов – остальные с топорами. Кольчуг в младшей дружине мало, и те в основном «переплетенные»; большая часть младшей дружины носит лорику из широких кожаных полос, вываренных в воске, и иногда проклепанных металлическими бляхами. И кольчуги, и кожаные лорики все таветы носят поверх накидки из шкуры, и считают, что лучше всего для этого подходит козья шкура. Ополченцы либо не носят доспехи, ограничиваясь летом блузой, а осенью и весной – накидкой из шкуры, либо носят все ту же лорику из широких кожаных полос, но она есть далеко не у всех.

– Что скажешь об их боевых жрецах?

– О, здесь больше слухов, чем проверенной информации, – пожал плечами Ремул, – воперны – они скорее специалисты по охотничьей, пастушеской и земледельческой, чем по боевой магии. Ты же в курсе, что у таветов нет понятия «магия», как у нас? Вместо этого у них есть слово «готенкрофт» или просто «крофт» – то есть умение, даруемое одним из Богов. Причем этот «крофт» – не только про магию. Мне вообще кажется, что они не отделяют магию от не-магии. Удача воина у них – крофт, мастерство гончара – крофт, умение выследить добычу в лесу – крофт, умение общаться с духами огня – крофт, а уж кузнечное дело – это вообще гротекрофт, «большое мастерство». У них практически нет жрецов в нашем понимании, зато есть крофтманы – люди, которые умеют совершать мистерию и как бы надевать маску одного из Богов, в том числе воинского. Помимо этого крофтманы умеют общаться с местными титанидами – лесными, водными. Среди крофтманов таветы отдельно выделяют колдунов – это тоже крофтманы, но более близкие к нашему понятию «маг». Крофт колдуна условно можно назвать магией в нашем понимании. Таветы побаиваются колдунов, не вполне понимая, как работает их крофт. Правда, ни одного таветского колдуна я не видел – ни у вопернов, ни у их соседей – а оттого мне кажется, что они скорее сказка, чем реальность. Это, пожалуй, единственные проявления боевой магии, которые я здесь видел. Хотя…

– Что – хотя? – поднял бровь Серпул.

– Это не совсем о вопернах, – поспешно добавил Ремул, – это об их соседях с севера, племени сарпесков. Мы, то есть воперны, ходили на них прошлым летом. В этом походе я видел нечто достойное внимания. Ты когда-нибудь слышал о воинах–оборотнях?

– Слышал, – задумчиво протянул Серпул, – это те, кто в бою представляют себя волками?

– Я знаю несколько больше, – Ремул качнул головой, – о воинах-оборотнях я тоже слышал еще тогда, когда не был близко знаком с варварами. Я тоже думал, что они просто представляют себя зверями в бою. Но реальность оказалась интереснее. Возможно, ты сочтешь это сказкой, но…

– Говори, – махнул рукой Серпул, – поверь, я у южных таветов – и не только у них – таких вещей насмотрелся, что меня уже не удивить. Так что говори.

– Таветские воины-оборотни бывают двух видов, – начал рассказ Ремул. Речь на полузабытом мирийском языке должна была течь размеренно и плавно, будто отвечаешь урок наставнику по землеописанию, однако подходящих слов на благозвучном мирийском отчаянно не хватало. Да и не терпелось поделиться с благодарным слушателем рассказом о чудесах и опасностях Таветского леса. Приходилось местами переходить на таветский, а то и вовсе пояснять жестами, – то есть сам я видел два их вида, а на деле их может быть и больше. Таветы называют один вид берсерками, что значит «медведеподобный», а другой вид – ульфхеддарами, что значит «волкоголовый». И те, и другие для боя одеваются в шкуру соответствующего зверя. Как говорят сами таветы, «не носят ничего иного, кроме звериной шкуры». Говорят, эти шкуры они должны добыть самостоятельно, и более того – убить зверя голыми руками. Лично я видел только одного берсерка, и, похоже, так и есть – здоровеннейший мужик, примерно как твой начальник охраны: такой может и медведя голыми руками задавить. У него бицепс, как у меня бедро.

– Это всё понятно, – махнул рукой Серпул, – ты только то новое мне сказал, что помимо волков они могут нарядиться и медведем. А что тут магического? Воины в шкурах, воины в тряпках, воины в кольчугах – какая разница?

– Слушай дальше, – продолжал Ремул, – я тоже думал, что это просто боевое одеяние, пока не увидел эту братию в бою. У сарпесков был отряд ульфхеддаров, и, как я уже сказал, один берсерк. И вот, подходим мы к одному их селению – а оттуда вдруг волчий вой раздался. Вернее, не совсем волчий, а такой, как будто волки пытались бы петь, с оттенками голосов. А потом на нас оттуда как раз эти самые ульфхеддары и поперли. И я лично – повторяю, лично – видел, как человек превратился в зверя с волчьей головой, но на двух ногах. Зрелище жуткое. Как ни странно, вопернов оно не удивило – а я, признаться, едва не... – центурион замялся, подбирая подходящее случаю достаточно приличное мирийское слово, – едва не поседел. У человека челюсти вперед вытягиваются, бедра как будто меньше становятся, а ступни – намного длиннее, и шкура… Обычно эти ульфхеддары шкуру на спину накидывают, а голову шкуры – как капюшон, на собственную голову. А теперь представь себе, что я испытал, когда голое тело человека – спереди-то оно всё равно голое – вдруг этой самой шкурой на глазах зарастает, а там, где не зарастает – кожа из телесной становится серой, как у волка. Некоторые из них даже на все четыре лапы ненадолго вставали, хотя на передних оставались человеческие пальцы. И пустые глазницы шкур вдруг слегка светиться начинают – болотным таким, гнилостно–зеленым цветом. Это страшно.

– А как они сражались? – с интересом спросил Серпул, – оружием или зубами?

– Оружием, – сказал Ремул, – руки хоть и зарастают шерстью, но остаются человеческими. Только и зубы они тоже в ход пускали. Представь себе, дерется обычный воин с таким ульфхеддаром, меч и щит против меча и щита, и тут вдруг оборотень поверх своего щита его клыками своими за горло хватает и рвет в сторону, как настоящий волк! У человека – только то оружие, что в руках, а у оборотня – еще и зубы.

– А умирали они как? – спросил чиновник, – как их убить?

– Вот умирали они вполне как обычные люди из плоти и крови, – несколько озадаченно ответил Ремул. Похоже, практичному Серпулу не впервой было слушать странные доклады о том, что в Ферре сочли бы в лучшем случае детской сказкой, – только трупы их не в боевой, звериной, форме оставались, а снова человеческими становились, только в шкуры одетыми. Умирают они и от обычной стали. Мне вообще не показалось, что ульфхеддары являются чем-то вроде неодолимого оружия: строй они не соблюдают, переговариваться друг с другом не могут, на ногах стоят некрепко – не для двуногости волчьи лапы созданы, доспехи не носят, по боевым возможностям – примерно как хусберд… Их сила скорее в том, что они вызывают страх у тех, кто ни разу их не видел, ну и в волчьей пасти как дополнительном оружии. Я думаю, для того, чтобы стать ульфхеддаром, сил расходуется больше, нежели для тренировок хорошего воина – а эффект примерно сравним. Поэтому мне не кажется, что они очень уж опасны, особенно для тех, кто видел их хотя бы раз.

Ремул настолько увлекся описаниями так впечатливших его событий, что сам не заметил, как начал вставлять в речь слова на таветском языке, вплетая их в изысканные мирийские фразы.

– Тем не менее, нельзя их и игнорировать, – задумчиво качнул головой Серпул, – а что с берсерками? Ты говорил, что видел одного?

– Да, видел, – ответил Ремул, – и берсеркатура мне кажется более серьезной силой. У таветов есть интересная воинская традиция. Перед боем между племенами каждое воинство может выставить одного поединщика.

– Знаю, – кивнул Серпул, – это изначально не таветская, а кулхенская традиция, таветы ее просто в свое время переняли.

– Наверное, – пожал плечами молодой центурион, – но, так или иначе, у таветов она тоже есть. Так вот, встретился наш, то есть вопернский, отряд, в котором и я был, с отрядом сарпесков. Встали друг напротив друга, и от них вперед один воин вышел. Это значит – на поединок нашего вызывает. Соответственно, и от нашего отряда воин тоже вышел, дружинник–хусберд. Так вот, от противника как раз берсерк был. Огромный, как твой начальник охраны. Одет был только в медвежью шкуру, а вооружен был здоровенной дубиной – я думаю, изначально это было небольшое дерево, вырванное с корнем. Встали поединщики друг напротив друга, и их берсерк начал вдруг зубами эту самую дубину грызть. Опустил он голову, вгрызся в дерево, так, что лица не видно, а когда поднял – не лицо это было уже, а медвежья морда. Как и в случае с ульфхеддарами, только кисти рук и осанка человеческими у него остались – остальное от медведя. И даже вроде как ростом выше стал. Сам поединок продолжался недолго – медведь взревел, размахнулся дубиной и нашему бойцу по щиту ей ударил так, что щит разлетелся в щепки, а хусберд упал. Пока подняться пытался, медведь мигом рядом оказался – и дубину ему на голову опустил – железный шлем вместе с головой сплющился, один кровавый блин остался.

– И как же с ним справились? – Внимательно слушать Серпул умел, и, судя по всему, уже прикидывал в уме, как использовать полученные сведения. Вопросы при этом сыпались один за другим, – Воин, какого ты описываешь, куда опасней оборотня-волка. Такой в одиночку способен справиться с отрядом, как я понимаю.

– Справились с берсерком только потому, – чуть усмехнулся Ремул, – что повел он себя неправильно. Мне кажется, в животной форме все эти оборотни плохо себя контролируют, действуют очень уж… по-животному. Традиция поединков предписывает, что уцелевший воин должен отойти к своим, а тот берсерк вместо этого с рёвом бросился в нашу сторону. Пришлось вопернам еще одну трансформацию с ним провести – из медведя в ёжика превратить. Утыкали его стрелами и дротиками первым же залпом так, что он мог только по земле кататься и от боли орать, а потом весь наш отряд в атаку пошел – и дошел до берсерка раньше, чем враги. Ну и кто-то из вопернских дружинников медведю этому копье в раскрытый рот воткнул так, что оно у зверя из затылка вышло. И опять – как с ульфхеддарами – труп превратился в человеческий, только одетый в шкуру. Вот такая обстановка с боевой магией у таветов, – закончил свой доклад-рассказ Ремул.

– Интересно, могут ли эти берсерки действовать отрядами, – задумчиво произнес Серпул, – как считаешь?

– Не знаю, – пожал плечами центурион, – ульфхеддары действуют группой, как и настоящие волки, а вот с берсерками – непонятно. Обычные медведи – одиночки, и в группе не живут, если только это не медведица с детьми. А вот их… двуногие собратья – сложно сказать. Я ни разу не видел больше одного берсерка одновременно, и, если честно, рад этому.

Серпул опять улыбнулся, и тигриная морда превратилась в кошачью.

– Ладно, не буду тебя мучить, – сказал чиновник, – у тебя была личная просьба. Говори.

– Как имперский наместник, – начал Ремул, – ты имеешь право принимать в гражданство Империи. И наверняка у тебя с собой есть несколько пустых жетонов.

– Да, – пожал плечами Серпул, – сейчас, например, я привез жетоны для Ильстана и Хродира, и еще несколько захватил.

– Я хочу попросить у тебя еще один жетон, – наконец-то Ремул произнес то, что больше всего волновало его сейчас.

– Для кого? – удивленно вскинул бровь чиновник.

– Для моей невесты, – выдохнул Ремул.

Серпул поперхнулся.

– Для твоей – кого? – с нажимом переспросил Серпул, – Каким странным словом ты, Квент Ремул Ареог, ферранский патриций, назвал свое мимолетное увлечение.

– Невесты, – так же с нажимом сказал Ремул, – я намерен жениться на дочери Хельвика – Хелене.

– А, это такая светловолосая, с утра ты вместе с ней сюда зашел? – сощурил глаза Серпул, – Да, красивая. Но вот что я тебе скажу, молодой Ремул. Таких красивых – целый Таветский лес. В каждом племени этих желтоволосых, голубоглазых и курносых столько, что в глазах рябит. И у кулхенов тоже красавицы есть – волосы красные, как огонь, и сами – истинный огонь. И у роданов – сероглазые живые богини с гордой осанкой. И у мирийцев – чернокудрые крутобедрые девушки, способные вести возвышенные беседы. И у хаттушей такие, с глазами, как ночь, что раз взглянешь – и утонул, другую уже видеть не захочешь. И у ишимов такие есть, что даже каменная статуя возжелает. И сношаться ты можешь с любыми из них, но лишь сношаться – без официальных отношений. Жениться же тебе, молодой патриций, пристало на ферранке, к тому же – патрицианского рода. Любой иной выбор твой почтенный отец не одобрит. Я, поверь, не первый год с ним знаком.

– Да мне плевать, – вскипел Ремул, вставая с табурета, – что там мой патер скажет по поводу моего выбора. Пле-вать, ты хорошо слышишь, Кес Серпул Унула? Моя патрицианская кровь не должна быть мне обузой, понятно?

– Остынь, центурион, – поднял руки ладонями к собеседнику Серпул, – расплевался он, понимаешь. Я тебе вынужден напомнить, что я – хоть и друг твоей семьи, но еще и наместник Северной Цислимесной Таветики. У меня власти – как у хаттушского сатрапа, а ты, лимессарий, повышаешь на меня голос. Стыдно, Квент Ремул, стыдно. Ты письмо отца читал уже?

– Нет, не успел, – Ремул снова сел на табурет, успокаиваясь, – что он там может писать, не знаешь?

– Не открывал, – пожал плечами чиновник, – но когда мне его передавал гонец из твоего дома – сказал, что твой отец чем-то недоволен. Ты не догадываешься, чем?

– Догадываюсь, – буркнул Ремул, – тем же, что и ты. Я отцу недавно тоже письмо писал, где про нас с Хеленой рассказал.

– Если не хочешь слышать меня, – сказал Серпул, – открой письмо отца и прочти. Я думаю, он пишет ровно то, что я сейчас говорю.

Ремул взял в руки церу-диптих – две тонкие деревянные таблички размером с ладонь, искусно соединенные кольцами так, что могли раскрываться; внутренние стороны табличек были навощены, и содержали процарапанный стилосом текст. Ремул-старший не признавал новомодного пергамента и чернил, предпочитая старый, проверенный веками способ; к тому же этот способ давал то преимущество, что позволял легко стирать написанное, к чему чернила и пергамент приспособлены не были.

«Квент!» – Ремул-старший, чей почерк центурион узнал сразу, не употребил в послании сыну обычного приветствия, что не предвещало Ремулу-младшему ничего хорошего, – «Мы получили твое послание. Читай внимательно: или мой сын отказывается от самой возможности того, чтобы в моем доме бегал полутаветский ублюдок, а то и несколько – или у меня нет сына по имени Квент. Я сказал».

Ремул с грохотом захлопнул церу-диптих. Лицо его меняло цвет с бледного на ярко–бордовый.

– Квент, выпей–ка, – Серпул протянул центуриону кружку с холодной водой, – похоже, я угадал с содержимым письма.

– Более чем, – сквозь зубы произнес Ремул, – так ты дашь жетон?

– Давай–ка ты успокоишься, – проникновенно сказал Серпул, приобняв Ремула за плечи, – дыши глубже. Завтра я решу, ладно? Вернемся к вопросу о завтрашней ритуальной охоте.

– Да, охота, – вздохнул Ремул.

– Пригласи на нее моего начальника охраны, – напомнил чиновник, – его зовут Прим Фламмул, а как он выглядит – я тебе описал. Я поговорю с ним, пусть он произведет на варваров… соответствующее впечатление своей мужественностью.

На этом беседа была окончена – Ремул вышел из покоев Гротхуса и отправился искать Фламмула.

Глава 3. Клинки и герулка

Огромный преторианец – точнее, преторианский центурион, судя по знакам различия – стоял на улице, у входа в Общинный Дом, и пил таветский травяной мёд из воистину великанской кружки, сбитой из дубовых дощечек, охваченных бронзовыми обручами с искусной гравировкой.

– Приветствую тебя, Прим Фламмул! – Ремул отсалютовал воинским приветствием, принятым в легионах.

– И тебе привет, Квент Ремул, – гигант в ответ неспешно отсалютовал своей огромной кружкой, – мёд будешь?

– Э… нет, – несколько растерялся Ремул, – Фламмул, ты как относишься к охоте?

– Положительно, – густым басом прогудел гвардеец, – а что?

– Я приглашаю тебя принять участие в завтрашней охоте, – сказал Ремул, – выйдем поутру. Нам нужен кабан.

– Нужен – добудем, – Фламмул флегматично отхлебнул пенный напиток, – с меня что требуется-то?

– Вообще-то с тебя требуется впечатлить вопернов, – улыбнулся Ремул, – надо показать им истинную мужественность и настоящую доблесть. И то, что именно ферраны обладают этими качествами.

– И как это сделать? – поднял бровь Фламмул, – убить кабана пинком?

– Ну, если это возможно… – начал Ремул.

– Возможно, – заверил его преторианец с абсолютно серьезным выражением лица.

– Э… Если, конечно, такое получится – это будет впечатляюще. Но таветы также ценят и показные проявления отваги. Красивые героические позы, пафосные слова…

– И прочие составляющие гладиаторского представления, – быстро нашел нужную метафору Фламмул, и Ремул вдруг понял, что гвардеец – не просто тупой дуболом: помимо более чем внушительной внешности, Боги явно наградили этого человека недюжинным умом. Хитрый и умный Серпул умел подбирать правильных людей.

Ремул пригляделся к собеседнику с неподдельным интересом.

Фламмул был на две головы выше Ремула – а Ремул был слегка выше среднего ферранского роста. Обычно высоким ростом обладали северные варвары – таветы, кулхены и роданы, поэтому Ремул предположил, что у Фламмула течет в жилах северная кровь. Надежнее всего происхождение человека выдавал цвет глаз и волос: кулхены обычно рыжеволосы и зеленоглазы, таветы – светловолосы и голубоглазы, роданы – русоволосы и сероглазы. У Фламмула были абсолютно по-феррански темно-каштановые волосы, но глаза его были не карими, как у чистокровных ферранов, а очень темного оттенка синего. Ремул так и не смог вспомнить, какой из известных ему народов имеет такой цвет глаз. «Надо будет как-нибудь поинтересоваться у самого Фламмула», – подумал центурион. Черты лица, впрочем, у гвардейца были самые что ни на есть классические ферранские: прямой ровный нос, переходящий в высокий лоб, и широкая квадратная челюсть указывали на патрицианские корни.

Оружие Фламмула, которое он не снимал с пояса, также было весьма интересным. Ферраны признавали два стиля пешего оружного боя, и, соответственно, два комплекта оружия. Один из стилей, называемый армейским, требовал использования короткого меча-гладиуса и большого щита-скутума; этот стиль основывался на приеме вражеского удара на щит и короткие колющие контратаки мечом из-за щита, и хорошо подходил для действий в строю. Второй стиль – условно называемый поединочным – предполагал оружие в обеих руках: ведущая, обычно правая, рука держала меч-гладиус, а вспомогательная, обычно левая, рука держала кинжал-пугио. Этот стиль требовал несколько лучшей подготовки, нежели армейский, но позволял одерживать верх в поединках, где тяжелый щит больше мешал, чем помогал. Щит был нужен в первую очередь для защиты от стрел и дротиков, поэтому в строю был вещью абсолютно необходимой, но в поединке – когда стрел можно не опасаться – второе оружие давало сильное преимущество.

Обычные армейские офицеры, а часто и простые легионеры, в случае, если речь шла о пехоте, носили с собой четыре боевых предмета: щит-скутум, меч-гладиус, кинжал-пугио и комплект дротиков-пилумов. Конники вместо скутума использовали круглый щит – парму, а вместо короткого колющего гладиуса – длинный меч-спату, чей конец клинка был скруглен для лучшего рубящего удара. С коня в любом случае удобнее рубить, чем колоть, а попытка нанести на скаку колющий удар мечом приведет либо к потере меча, либо к потере руки.

Фламмул был вооружен в «поединочном» стиле, но вместо гладиуса у него висела спата, а вместо пугио – гладиус. Ремул подумал, что в руках такого гиганта спата как раз и будет смотреться как гладиус, а гладиус – как кинжал.

Как и большинство преторианцев, а тем более преторианских офицеров, Фламмул носил не штатные изделия легионных кузнецов, а оружие, изготовленное по индивидуальному заказу. Помимо того, что рукояти его мечей были рассчитаны под его лапищу, сталь клинков также заслуживала внимания. Ремул, не сдержавшись, попросил гвардейца показать ему эти клинки – и обмер в восхищении.

Сталь гладиуса явно имела хаттушское происхождение, что выдавалось змеевидным рисунком, а вернее, текстурой поверхности металла. А вот распознать источник голубоватой стали клинка спаты Ремул не смог.

Заметив восхищенный взгляд Ремула, Фламмул спросил:

– Нравится?

– Угу, – только и сказал центурион, рассматривая клинок.

– Сам в восторге, – пробасил Фламмул, – это – голубой булат, или – как его зовут таветы – льдистый булат. Потому что выкован он на Льдистом Хребте – слышал про это место?

– Слышал, но они же вроде как… миф?

Фламмул фыркнул:

– Ферра с этим «мифом» уже полвека в торговых отношениях, – улыбнулся он, – только все считают, что это с роданами мы торгуем. На самом деле – с горцами Льдистого Хребта, но через роданов как посредников. Я этот клинок лично заказывал и лично принимал. Он платок на лету режет, и не тупится об обычную сталь. Я сам думал, что такого не бывает, пока это не увидел, – великан самодовольно хмыкнул, – ладно, схожу я завтра с тобой на охоту. Будет твоим варварам представление…

На следующее утро Хродир разбудил Ремула еще до зари – впрочем, ночи первого зимнего месяца были длинны, а оттого летом в то же самое время солнце давно бы начало свой дневной путь.

Небо было усыпано звёздами, по-зимнему колючими, но еще не угасающими в предрассветном свечении. Луна уже скрылась за горизонтом. Не было видно ни облачка, что предвещало ясный и морозный день.

Старший сын рикса и молодой центурион направились в Общинный дом, где застали собирающихся Ильстана и десяток дружинников-хусбердов, которые должны были сопровождать их на охоте. Полностью снаряженный Фламмул также вышел к охотничьей партии, и, увидев его, Ремул не смог сдержать удивления.

– Мы же на охоту идем, а не на войну, – улыбаясь, сказал центурион, – зачем ты так снарядился?

Преторианец действительно был облачен не в охотничий, а скорее в боевой костюм с охотничьими элементами. На голове у него был черный с золотыми украшениями шлем, увенчанный высоким перьевым султаном, делавшим рост носителя каким-то уж совсем сказочно высоким; толстый теплый тулуп гвардеец использовал как поддоспешник, надев на него сверху кожаную лорику – благо, завязки этой лорики можно было отрегулировать даже для такого случая. Вместо охотничьего копья и ножа Фламмул вооружился своими обычными клинками. Только за спиной у него на широкой перевязи оказался холщовый мешок с десятком дротиков – что, пожалуй, и выдавало его охотничьи, а не военные намерения.

– А затем, – пробасил преторианец, – что вас всех надо будет и защищать кому-то, если вдруг внезапная неприятная встреча случится. Так что берите свои копья, дротики и прочую охотничью снасть, а я вот так поеду.

Ремул пожал плечами и посмотрел на Хродира – всё–таки старшим на этой охоте был молодой тавет.

– Не знаю, какая такая неприятная встреча тревожит тебя, – сказал по-феррански Хродир, обращаясь к преторианцу, – но если ты считаешь нужным – езжай так. Я надеюсь, ты уже охотился в наших лесах хотя бы раз?

На этот вопрос преторианец только громко фыркнул и осклабился.

Пока охотничья партия выезжала за ворота селения, начало светать. Небо стало из черного темно-синим, звёзды поблёкли, а деревья приобретали с каждой минутой всё более четкие очертания.

Хродир наставлял младшего брата:

– Я взял тебя на охоту, – говорил Хродир, – но это не значит, что ты будешь охотиться наравне со взрослыми. Кабан опасен и для меня, и даже для вот этого здоровенного южанина, – он показал на Фламмула, – а про тебя я вообще молчу. Тебя кабан порвет и стопчет, даже не заметив, что у него на дороге что-то стояло.

– Я не ребенок, – с обидой в голосе возражал Ильстан, – я уже охотился в гостях у имперцев, и на зверей поопасней кабанов!

– Ты, видимо, путаешь участие в чужой охоте с охотой самостоятельной, – наставительно сказал старший брат, – вот сейчас у тебя – участие в нашей с Ремулом охоте. Твоя задача – смотреть и перенимать наше умение. Сам не суйся. Понял, младший?

– Да я же… – начал было Ильстан.

Хродир просто показал ему кулак.

– Не будешь меня слушать – получишь по зубам, – сказал Хродир, – лучше от меня, чем от кабана, – и с этими словами Хродир послал коня вперед, взметнув пушистый снег.

Ильстан же надул губы, стряхивая со шкуры на плечах плаща снежинки – Хродир, по его мнению, не относился к нему достаточно серьезно и уважительно. Младшему – и небезосновательно – казалось, что старший даже несколько посмеивается над ним.

Такое отношение Хродира к брату объяснялось не столько тем, что Ильстан был младшим – наоборот, Хродир даже гордился успехами брата, так как в детстве приложил к его воспитанию не меньше сил, нежели родители – сколько столь банальной на первый взгляд городского жителя вещью, как… Ильстановым плащом-герулкой.

Традиционный для обитателей Таветского леса плащ-герулка, названный так по имени одного из племен – давно уже сгинувшего в очередной лесной междоусобице – был очень специфичным на взгляд не-тавета предметом. Такой плащ должен был иметь каждый мужчина любого таветского племени, если, конечно, считал себя воином. Шился он так: брался кусок толстой шерстяной ткани, в идеале как можно более плотной и тяжелой; высотой этот кусок ткани должен был достигать плеча того, для кого шился плащ, а длиной – так, чтобы можно было обернуть носителя в два раза. Затем в этом куске ткани делалось два вертикальных разреза таким образом, чтобы обладатель плаща мог просунуть туда руки, причем свободно двигать ими в любом направлении. Ткань, оказавшаяся над этими разрезами, особым образом разрезалась клиньями, сборилась и подшивалась. После этого на верхнюю часть будущего плаща крепилась шкура зверя – этого зверя непременно должен был добыть сам воин, для которого шили плащ. Чаще всего на эту деталь шла волчья шкура либо шкура длинношёрстного оленя – зверей, в изобилии населяющих Таветский лес, но, например, медвежья шкура на герулке однозначно указывала на то, что с этим воином стоит считаться хотя бы потому, что ему в одиночку удалось одолеть самого хозяина чащи. При ношении плаща шкура покрывала плечи воина и его шею сзади. Особо искусные мастера в некоторых племенах делали так, что герулка застегивалась на уровне ключиц таким образом, чтобы лапы шкуры как бы держали друг друга – но обычно этот плащ скреплялся более простыми способами; считалось, что по способу застёгивать герулку можно понять, представитель какого племени ее носит. Например, герулка вопернов держалась на ремнях, продетых на уровне ключиц – ремни оканчивались петлями, в которые продевался S-образный крючок, удерживающий их вместе. А вот герулка северных соседей вопернов – племени сарпесков – имела шлёвки, через которые продевался шнур. Этот шнур позволял регулировать герулку по объему, и ее можно было надевать как на одну рубаху, так и на доспех с толстым поддоспешником – достаточно было просто завязать шнур ближе к концам.

В итоге длина герулки обычно достигала середины лодыжки носящего. Если герулку для него делали еще в отрочестве – как только подросток добывал первого своего зверя – то к подолу плаща со временем пришивали новые полосы, чтоб была по росту выросшему хозяину; умели таветские мастера и вставлять клиновидные куски ткани на тот случай, если носитель со временем раздавался в плечах.

Носили герулку двумя способами: как традиционный плащ, на спине, укрепив на уровне ключиц – тогда герулка оказывалась как бы двухслойной; или же продев руки в боковые прорези – тогда традиционный плащ превращался в безрукавный кафтан, что было весьма кстати в обычно неласковом климате земель таветов. Во втором случае герулка обычно носилась под пояс, к тому же могла дополнительно завязываться на шнуры, пришитые к краям куска ткани, либо застегиваться самыми разнообразными способами – в каждом племени предпочитали свою манеру.

Мастера, изготавливавшие подобные плащи, были весьма уважаемы среди таветов. Более того, изготовление герулки считалось одной из двух ситуаций, когда мужчине не зазорно было брать в руки иглу и нить. Вторым делом считалось зашивание собственных ран.

Так вот, отчего же Хродир если не показательно, то хотя бы в душе посмеивался над младшим братом?

Когда Ильстан уезжал гостем в имперские земли, что было нормальным для сына вождя, заключившего договор с Феррой, ему едва исполнилось одиннадцать, и о герулке думать ему пока было рано. Но вот теперь, когда он приехал – он красовался именно в герулке, причем такой, что посмотреть на нее собралось всё племя, а самый старый мастер-плащник выразил желание поучиться у «великих мастеров Юга».

Герулка Ильстана была не из грубой шерсти, как у большинства таветов, и не изо льна, как носили похожие плащи кулхены и роданы, оценившие практичность этого – похоже, единственного широко разошедшегося – изобретения лесных варваров. Невероятно гладкий и прочный шелк золотистого оттенка, который пошел на плащ сына рикса, вызвал у лесовиков нечто большее, чем просто восхищение. Сложный орнамент покрывал края плаща – в этом орнаменте угадывались не простые геометрические узоры или наборы полос, как обычно делали таветские мастера, а сцены боев и охот – ярко–синими нитями были искусно вышиты фигуры воинов и зверей, сражающихся друг с другом. Шелковые витые шнуры, на которые можно было завязать кафтанный вариант, были набраны из разноцветных нитей, и оканчивались шнуровыми кистями.

Но самой выдающейся деталью Ильстанова плаща была шкура. Это был не банальный волк или лис, и даже не медведь.

– Какая крупная рысь, – впервые увидев плащ брата тремя днями ранее, Хродир не удержался и погладил пушистую шкуру, – и пятна какие четкие! Где добыл такую? Сложно было выследить?

– Это не рысь, – улыбнулся Ильстан, – это зверь Леопардус, что живет в восточных землях имперцев. Это очень трудная, достойная добыча: леопардус чаще охотится на человека, чем человек на него.

– Ого, какая киса! – восхитился Хродир, – то есть с ним опасней, чем с волком?

– Да, – гордо ответил Ильстан, – насчет медведя – не знаю, но точно опасней волка. Ты ей щеки подними пальцами, тамошний мастер для меня клыки сохранил.

Хродир последовал совету брата, и сглотнул. Пушистая пятнистая киса действительно оказалась много опасней волка.

– И чем ты этого… лео… пурдуса?

– Дротиком с коня. Там так вышло: либо он меня, либо я его. Голодный был кот, и не боялся ни меня, ни коня – но у меня были дротики, а у него – нет.

Братья посмеялись.

Но Хродир заметил одну странность. Шкура не была похожа на любую другую, шедшую на изготовление герулки. Снятую шкуру, естественно, чистили и дубили – иначе проку с нее будет немного, вонять будет мертвечиной и линять нещадно. Но что медвежья, что волчья, что рысья шкура, будучи пришиты на плащ, были тверды и упруги; эта же шкура была мягка и будто струилась под пальцами. Как? Чтоб выдубить шкуру зверя до такого состояния, по мнению Хродира, необходимо было больше времени, нежели могло было пройти с момента охоты Ильстана (не в одиннадцать же лет он охотился) до момента, когда мог быть изготовлен плащ (даже если его сделали прямо перед выездом Ильстана в родные леса). Несколько лет надо было – во всяком случае, по Хродирову представлению.

А поэтому в душе Хродира зародилось подозрение: а не купил ли часом его братишка понравившуюся шкуру? Зачем добывать на охоте такого опасного зверя (в опасности леопардуса Хродир, видевший его клыки, не сомневался), если проще – хоть и бесчестней – купить такую шкуру? Ведь Ильстана не сопровождали на охоте не то что воперны, но даже и хоть кто-то из таветов. Наврать он потом – уже в родных лесах – мог с три короба.

Ильстан со своим плащом не расставался, и даже сейчас ярко–желтое пятно было хорошо видно среди деревьев.

Глава 4. Кровные братья

Лошади довольно резво шли по снегу – и таветские, привыкшие к зимней дороге, и огромный, «катафрактной» породы, конь преторианца. Кабана удалось в этот раз выследить и взять на удивление быстро – не зря в отряде были не только опытные охотники, но и владеющий охотничьим крофтом дружинник Гудо; и сейчас кабанья туша лежала на волокуше, по таветскому охотничьему способу прикрепленной к одной из лошадей. Кабана взяли легко – дружинники ранили зверя дротиками, а Хродир и Ремул взяли взбесившегося от ран чёрного секача копьями, встретив его бешеный таранный бросок широкими наконечниками с крестовиной. Хродир при этом едва не рухнул на спину, поскользнувшись одной ногой на оказавшемся под слоем снега льду – но Ремул, видя, в какую неприятность может попасть его друг, что было силы навалился на копьё – и секач не дотянулся до сына вопернского рикса, сумевшего удержать равновесие.

Ильстан жалел, что не успел подставить и своё копье – но, по правде, Хродир сделал всё возможное, чтобы его юный братишка не лез рисковать собой. Однако когда тушу положили на волокушу и тронулись в обратный путь, Ильстан уже не переживал об этом – его всецело захватила красота лесного зимнего утра.

Заснеженный лес вдруг осветился желтовато-розовыми лучами, и каждая снежинка – и лежащая на освещенной земле, и составляющая белую шапку на древесной ветке – заискрилась, отражая и преломляя своими гранями восходный свет; казалось, будто тысячи крохотных радуг вдруг заплясали между ветвей и стволов, и даже дыхание людей и лошадей стало приютом разноцветных призрачных искр. Ильстан, три года проведший в качестве гостя в краях куда как более теплых, теперь восхищался открывшейся картиной, словно ребенок – хотя именно ребенком он и был. Четырнадцатилетний мальчишка не был полноценным воином, а значит, и мужчиной, даже по таветским представлениям. Вот пятнадцатилетний – другое дело. Ильстан постоянно вырывался на своем резвом коне вперед, зачастую вовсе не в направлении дома – но, по представлению Хродира, у отряда было достаточно времени, чтоб позволить младшему сыну рикса в полной мере насладиться подзабытыми на чужбине красотами родного края. Хродиру приходилось иногда подгонять коня, чтобы не терять брата из виду – а затем он приказал двум дружинникам сопровождать Ильстана и не позволять ему потеряться в зимнем лесу.

Так как Хродир был занят руководством охотничьим отрядом, Ремулу стало скучно. Он посмотрел по сторонам и заметил, что Фламмул тоже едет в одиночестве – отдельно от группы таветских дружинников. Молодой центурион подъехал к земляку, и, замедлив шаг коня, завел с преторианцем разговор.

Обменявшись с гвардейцем несколькими фразами о красотах зимнего таветского леса, Ремул задал вопрос, волнующий его со вчерашнего вечера.

– Боюсь показаться невежливым, – сказал Ремул, – но хочу задать тебе один очень личный вопрос. Ты можешь не отвечать, если сочтешь нужным.

– Спрашивай, – прогудел Фламмул.

– Ты знаешь, я изучал труд ученого Тимула «Народоописание», – сказал центурион, – и я считал, что по цвету глаз и волос могу определить народ, к которому относится человек. Но…

– Но ты никогда не видел тёмно–синих глаз, – басовито хохотнул Фламмул, – и твоя ученость не может выдержать этот вызов спокойно.

– Да, – вздохнул Ремул, – и я бы хотел… то есть…

– Да ладно, – Фламмул махнул своей лапищей, – я не делаю из этого секрета. Я расскажу тебе, что это за народ. Скажи, молодой центурион, читал ли ты ученого мирийца Йеродула?

– Читал, – кивнул Ремул, – и его «Историю», и его «Землеописание».

– Если ты его читал, то должен помнить, что он рассказывает о землях, лежащих севернее Хаттушаты, но юго-восточней земель роданов.

Ремул попытался вспомнить.

– Земля народа амасов, кажется? – после нескольких секунд раздумий сказал он, – степной народ, живущий на берегах какой-то большой реки… не помню названия, но это левый приток Тарара, насколько я понимаю.

– Молодец, – усмехнулся Фламмул, – а как ты считаешь, Йеродул вообще правильные сведения даёт в своём труде?

– Да Боги его знают! – пожал плечами Ремул, – С одной стороны, у него в книгах и псоглавцы, и химеры, и антиподулы, что на руках ходят. С другой стороны, встречаются и довольно точные описания земель – та же Хаттушата описана подробно и достоверно. А псоглавцы… Я и сам волкоглавцев вживую видел, так что…

– Вот, – наставительно поднял палец Фламмул, – а насколько я сам знаю, Йеродул из своей родной Сареты Мирийской выезжал два раза в жизни, оба раза – на пару дней. А труд свой он писал, слушая рассказы купцов и иных путешественников – их в Сарете всегда было, как как песка морского, так как она – единственный нормальный сухопутный проход от хаттушей к нам. Йеродул не путешественник, он просто описывал то, что ему рассказывали. При этом учти, что купцы, если свои закупочные места скрыть хотят, наврут с три короба.

– Так, а при чем тут ты и Северная Хаттушата? – оборвал монолог Фламмула центурион, – Я же вижу, что на хаттуша ты не похож.

Гвардеец фыркнул.

– Слушай, нетерпеливый юнец, – сказал он, – ты знаешь, что такое Коллегия Путешественников?

– Ну, есть в Ферре такая, – вновь пожал плечами Ремул, – на мой взгляд, сборище тех, кто любит на тёплых пляжах свой подекс погреть.

Фламмул хохотнул и несильно хлопнул лапищей Ремула по плечу. Ремул не пожалел, что его седло оборудовано новомодным приспособлением – стременами, иначе бы он точно сверзился с коня.

– Мой юный друг, – Фламмул саркастически улыбнулся, – Коллегия путешественников – это твои прямые, извини за тавтологию, коллеги.

– Офицеры пограничных легионов? – поднял брови Ремул.

– Офицеры Особой когорты внешней разведки Империи, – сказал преторианец, – Коллегия организационно является одной из центурий в этой когорте.

Ремул, кажется, понял, где хотел бы проходить дальше службу.

– Так вот, – продолжил Фламмул, – мой отец – Гнав Фламмул, был декурионом в этой Коллегии. Первым же его самостоятельным заданием на этой должности была как раз проверка информации Йеродула про народ амасов. Знаешь, Йеродула Особая когорта любит особо, и проверяет из его трудов всё, до чего ещё не дошли ногами наши доблестные легионы.

– И твой почтенный отец лично отправился туда? – удивился Ремул.

– Ну да, – сказал Фламмул, – пообщался с купцами, набрал товара на выделенные для этого Коллегией деньги, и с очередным караваном поехал к хаттушам, а там – на северо-восток. В общем, не врал Йеродул. Существует народ амасов, и живёт примерно там, где в «Землеописании» указано. Только обычаи у этого народа очень… необычные.

– Йеродул пишет, – вспомнил Ремул, – что амасы – это народ, где правят женщины, верно же я помню?

– Правильно, как оказалось, пишет, – улыбнулся преторианец, – я не знаю, что и как у них там точно произошло в глубокой древности, могу только предполагать. Скорее всего, амасы проиграли крупную завоевательную войну, а по обычаю всех варваров – и амасы не исключение – на эту войну пошли все мужчины племени. Итог, вероятно, был плачевен, и на следующий год оружие пришлось брать в руки уже женщинам амасов – чтобы защитить свои дома от пришедших с ответным визитом жертв неудачного похода. Подобная ситуация, кстати, нередка.

– Я слышал, что печально знаменитый таветский вождь Туро Могучий тоже довёл своё племя до такого, – вставил центурион.

– Здесь другая история, – мотнул головой Фламмул, – хотя определенное сходство есть. Так вот, в отличие от всех известных мне иных подобных историй, у амасов получилось. Женщины амасов оказались весьма достойными воинами. Или соседи оказались не в состоянии справиться с амасскими бабами, чему я не удивлен. В любом случае, ко временам Йеродула у амасов воевали и правили женщины, а вот мужчины оказались на правах полурабов.

– А как они это допустили? – спросил Ремул, – с собственными бабами, как ты сказал, справиться не смогли?

– В том-то и дело, что не с собственными, – – наставительно пробасил преторианец. Похоже было, что рассказывать историю своего происхождения он любил и искренне гордился ею. – Представь себе, что от племени из взрослых остались только женщины и старики, не способные уже к размножению. А задача родить следующее поколение остается насущной. Какой выход из этой ситуации?

– Э… Наверное, рожать от другого племени? – предположил центурион.

– Точно, – сказал Фламмул, – только дети чужаков быстро превратили бы амасов в не-амасов. Если бы сохранялись патриархальные отношения. Но, по всей вероятности, амасонки оказались дальновидней. Йеродул пишет, что была у них царица – а я считаю, что это неправильный термин, правильней было бы сказать «рикс с сиськами» – по имени Лаодика, которая и установила новый закон, то есть их современный военный матриархат. Как там было на самом деле – непонятно, я думаю, решала не одна царица. В любом случае, поход соседей на амасонок оказался удачным для амасонок, и у них образовалось достаточно много пленных. Это были те же люди, что убили их мужчин – поэтому, естественно, этих бедолаг принесли в жертву; однако перед смертью их использовали для восполнения численности следующего поколения амасов. Родились от этого, естественно, полукровки – причем, если девочки не представляли собой никакой опасности, то мальчики в будущем потенциально могли бы «растворить» амасов в своей «чужацкой» крови. Сам понимаешь, времена были дикие, и…

– От всех мальчиков–полукровок избавились? – предположил Ремул.

– Йеродул об этом прямо не пишет, – ответил Фламмул, – но намекает. Я так понимаю, их отдали каким-то мирным соседям, а может, я и неправ. Сами амасонки, которых мой отец об этом спрашивал, старательно эту тему обходят. Известно одно – амасонки вошли во вкус. Набеги на соседей с целью взять пленных со временем стали для них обыденностью, а отношение к полукровкам – всё более терпимым с каждым поколением. В итоге, если ранние амасы – времен Лаодики – были внешне похожи на степняков, то уже ко временам Йеродула они стали больше похожи на своих соседей, а сейчас они больше всего напоминают восточных роданов. Только глаза у них стали необычного оттенка.

– Синими? – спросил Ремул.

– Синими, – подтвердил Фламмул, – моя мать – офицер личной стражи царицы амасов, «взявшая в плен» моего отца во время его визита в эту землю. Хвала Богам, сейчас обычаи амасонок стали гораздо более цивилизованными, нежели несколько веков назад. «Взятие в плен» было скорее ритуальным, хотя без обоюдного рукоприкладства и не обошлось, а меня в младенчестве не принесли в жертву, а отдали отцу, благо, он прожил среди амасов почти год.

– Рукоприкладства? – удивился Ремул, – Твой почтенный отец вынужден был сражаться с женщиной?

– Ты хоть понимаешь, что такое офицер личной стражи царицы амасов? – криво улыбнулся Фламмул, – мой отец, конечно, не столь огромен, как я, но в молодости был очень силён. А амасонка смогла, тем не менее, с ним справится. Отец описывал ее как невероятно красивую и невероятно сильную девушку. Ну вот, от их связи и получилось такое чудище, как я, – преторианец улыбнулся, – И я…

Речь преторианца оборвал внезапный низкий звук. Это впереди по ходу отряда хрипло пропел таветский рог – трижды. «Все сюда». Охотничий отряд помчался на звук, а навстречу ему летел в сопровождении почему-то единственного дружинника бледный Ильстан.

– Там, – запыхавшийся младший сын вождя указал рукой себе за спину, – там… Бер.

– Бер? – переспросил Фламмул у Ремула.

– Медведь, – перевёл Ремул, – разбудили, похоже.

– Мой! – крикнул Хродир, соскакивая с коня и хватая рогатину, – Бер мой!

Звук рога впереди резко оборвался, сменившись быстро затихшим криком раненого. Хродир помянул злых лесных духов и побежал на звук. С коня тут же соскочил Ремул, также хватая копьё и устремляясь по снегу вслед за другом. Фламмул покачал головой, медленно слез со своего вороного гиганта и неспешно направился за ними. Ильстан с остальными дружинниками верхом также поехали вперед – все чётко слышали приказ Хродира, но подстраховать сына рикса и гостя вопернов всё-таки было нелишним.

Взрывая неглубокий – по середину голени – снег, Хродир и Ремул почти одновременно выбежали на небольшую лесную поляну. Белоснежную гармонию этого места нарушали три вещи: чёрная яма с разбросанными вокруг прутьями и землей – бывшая берлога разбуженного лесного гиганта; залитый кровью лежащий на земле так и не выпустивший сигнальный рог дружинник, чьё сломанное копье бесполезно валялось неподалеку, и наконечник его был не окровавлен; и сам гигантский бурый зверь, демонстрирующий двуногим наглецам, посмевшим разбудить его в его же доме в столь неприятное время года, свои желтые длинные клыки. Медведь был крупным, не столько толстым, сколько массивным и высоким.

Хродир издал боевой клич, смешавшийся с яростным рыком медведя, и, выставив копье, понесся на зверя. Бурый ожидаемо принял атакующую позу – встал на задние лапы, подняв и растопырив передние со страшными кривыми когтями. Хродиру оставалось пробежать всего несколько шагов, чтобы резко упасть на колено, выставив рогатину и уперев ее реверс в землю – тогда разъяренный зверь сам бы на нее напоролся и повис на крестовине, а охотник бы ушел из-под готовой упасть туши резким перекатом, как он делал уже неоднократно.

Однако что-то пошло не так.

Медведь внезапным, невероятно молниеносным для такого крупного существа рывком, преодолел разделяющее его и охотника расстояние, и ударил правой лапой по древку копья, направляя его острие в сторону от себя. Тут же он нанес следующий удар – когтями левой лапы по правому плечу Хродира. Рикс-охотник вскрикнул, роняя копье, падая на бок и зажимая рукой рану. Будь Хродир одет не в толстенный тулуп, медведь несомненно оторвал бы ему столь мощным ударом плечо, но и толстая защита не спасла сына рикса от кинжальных кривых когтей, разрезавших кожу и слегка задевших мышцы. Ремул уже поспевал на помощь другу, громко крича и привлекая этим внимание лесного хозяина. Медведь, увидев новую опасность, вновь показал, что является опытным зверем, не в первый раз встречающим человека с жалящей палкой: зарычав прямо в лицо Ремулу, он заставил центуриона остановиться, а затем привычным движением выбил из руки феррана рогатину и нанес страшный удар правой. У Ремула немедленно сработал боевой рефлекс, выработанный долгими тренировками щитового боя, и он выставил под удар предплечье левой руки. Медведь попал по руке не всей лапой, а лишь когтями, содрав рукав вместе с куском кожи, но не задев сухожилий и костей. Ремул отпрыгнул назад, понимая, что ранен, но не чувствуя боли: боевой азарт у охотника зашкаливал. После удара сверху вниз лесной хозяин опустился на четыре лапы: короткие задние конечности не могли устойчиво держать огромное тело после такого движения. Однако медведь, похоже, был намерен продолжить атаку, и, снова резко встав на задние лапы, попёр на Ремула, у которого из оружия остался только шкуросъёмный нож.

Но тут внезапно прошелестел, рассекая воздух, дротик – и вонзился бурому в плечо. Зверь взревел, переводя взгляд маленьких, но довольно осмысленных глаз на новый источник опасности. Этим источником оказался рослый – лишь чуть ниже лесного гиганта – человек с перьями на голове, сейчас быстрым движением достающий из-за спины еще один метательный снаряд.

Подоспевшим конникам во главе с Ильстаном Фламмул сделал знак рукой с растопыренными пальцами – мол, стойте, зверь мой. Конники стали окружать зверя, держась при этом на почтительном расстоянии – лошади не спешили приближаться к такой явной и очевидной опасности.

Оставив раненых Хродира и Ремула – Хродир лежал на боку, а Ремул немедленно поспешил к нему на помощь – медведь ринулся на нового наглеца, посмевшего ранить его издали. Фламмул метнул очередной дротик, целя бурому в голову – дротик попал в лоб зверя, но лишь оцарапал его, будучи не силах пробить невероятно крепкую броню черепа лесного гиганта. Медведь мигом преодолел отделяющее его от сына амасонки расстояние, встал на задние лапы – но Фламмул уже одним отточенным движением достал из ножен оба клинка, перемещая в стойке туловище назад. Зверь, похоже, решил, что меч – это что-то вроде копья, и уже прицеливался для удара правой лапой, но преторианец успел первым.

Удар Фламмула был страшнен.

Обычно медвежья шкура дает зверю очень неплохую защиту; однако хаттушская сталь, трижды закаленная в крови рабов, и направляемая к тому же рукой центуриона преторианцев, не оставила лесному гиганту ни малейшего шанса. Гладиус вошел под ребра бурого хозяина леса по самую рукоять, разрывая и пронзая внутренности. Медведь, кажется, еще не понял, что умер – он взмахнул левой лапой, целя когтями в лицо Фламмула, однако ферран умело поднырнул под эту лапу, и, выпустив гладиус из левой руки, полоснул на развороте медведя спатой по боку. И этот удар гвардейца достиг немыслимого с точки зрения обычного охотника результата: кровь широким ручьем полилась из разрезанной блистающим синим лезвием спаты шкуры, заливая медвежий бок и ногу. Лесной гигант захрипел, опустил голову… и Фламмул просто и без изысков ударил его ступней обутой в тяжелый зимний ферранский ботинок ноги в грудь, отправляя спиной на снег.

Дружинники смотрели на происходящее с открытыми ртами. Фламмул наклонился над поверженным зверем, выдернул из него гладиус и вытер клинок о шкуру. Заметив, что таветы смотрят на него со смесью страха и восхищения, он поднялся на ноги и, подражая гладиаторам на арене, поднял скрещенные клинки и издал боевой крик. Раскатистое басовитое «Аве, Фер-р-ра!» огласило поляну: неподалеку взлетела стая лесных ворон, а с ближайших ветвей осыпался снег.

– Духи ночи, – выдавил из себя ближайший дружинник, - он что, разрубил медведя одним ударом?

– Ха, – осклабился гвардеец, – медведей никто сражаться не учит. А преторианцев Ферры – очень даже.

Сказал он это по-феррански, но дружинник, похоже, его понял.

– Именно этот зверь, кажется, сражаться умел, – тихо сказал дружинник, – не сильно ему это помогло.

Ремул тем временем помогал подняться Хродиру. Центурион встал на колено, взял друга под мышки, просунув туда руки по локоть и вставая на ноги, а затем поднырнул под неповрежденную руку Хродира, положив ее себе на плечи. Оба охотника были залиты кровью: и своей, и чужой.

Дружинники соскакивали с коней, спеша на помощь сыну рикса и гостю народа вопернов.

Уже видя ворота своего селения, бледный Хродир наконец обрел дар речи. Первым, к кому он обратился, был Ремул.

– Друг мой, – сказал сын рикса, – ты хоть понял, что с нами случилось?

Ремул поднял брови:

– Мы были ранены зверем на охоте, – сказал ферран.

– Не в этом дело, – сказал в ответ Хродир, – кровь из наших ран смешалась. Теперь во мне течет твоя кровь, а в тебе – моя. Мы теперь кровные братья, Квент Ремул.

Ремул ничего не сказал, а только немного перевесился в седле и обнял едущего рядом Хродира за плечо.

За лошадьми отряда тянулось три волокуши: кабан, медведь и тяжелораненый дружинник.

Глава 5. Ушедший вождь

Вчера открылись врата Чертогов Героев, впуская туда нового пирующего – Хельвика Вопернарикса, что правил сим племенем три года; славного воина, отца двух сыновей и одной дочери, грозного предводителя набегов и верного друга ферранского народа.

Ночью отгудел погребальный костер славного рикса, и старый Орто собрал прах героя в погребальную урну, сработанную имперскими мастерами, но украшенную таветскими сюжетными сценами: подвигами героев и изображением Пира в Небесных Чертогах. Теперь урне предстояло вечно стоять в зале Общинного дома, дабы и из Чертогов видел славный рикс, как живет его народ. Дабы мог просить рикс великого Отца Воинов, Владыку Славы, Дарителя Удачи, Посылающего Добычу и дальше помогать своему племени.

А сейчас весь Зал был заставлен столами и скамьями – в огромном помещении собрались почти все старшие дружинники, командиры младшей дружины, главы отдельных родов вопернов, мудрые вопернские старцы и мистуры, крофтманы и лучшие охотники, и, конечно, почетные гости – Кес Серпул Унула и начальник его охраны, центурион преторианской гвардии Прим Фламмул. Во главе центрального стола восседали Хродир, Ильстан и Хелена. По правую руку от Хелены сидели Ремул и Серпул. Все присутствующие были в парадных одеждах, а Фламмул сидел в сшитой за ночь лучшими мастерицами вопернов соболиной шубе, что подарил ему за спасение от смерти Хродир. Продай Фламмул эту шубу в Ферре – всю оставшуюся жизнь он мог не служить никому вообще, а денег хватило бы и внукам; подари он эту шубу Императору – и быть бы ему не центурионом, а манипулоном преторианцев. Но Фламмул уже сейчас решил оставить этот подарок себе.

Столы были завалены едой. Разные народы ценили в еде разное. Изысканные мирийские аристократы более всего ценили внешнюю красоту блюд – как шутили ферраны, мирийцы ели скорее глазами, чем ртом; эту странную моду сейчас перенимали и имперские патриции. Ферраны же ценили вкус яств – продолжая ту же шутку, ферраны говорили, что сами они едят языком. Ферранская кухня изобиловала различными соусами и приправами, придающими, казалось бы, одному и тому же блюду совершенно разные оттенки вкуса по выбору едока; почти любой ферранский обыватель без особого труда определял по вкусу источник происхождения любого напитка. А вот варвары, в особенности таветы, ценили обилие и калорийность еды, так что если описывать таветские кулинарные пристрастия с точки зрения ферранских острословов – таветы ели брюхом.

Столы ломились от наготовленных таветских блюд: каш из смеси лесных злаков, вареных корнеплодов, просяных лепешек, огромного количества сыра и, конечно, всячески приготовленного мяса – и дичи, включая медвежатину, и обычной свинины. Центральное место на столе занимал зажаренный целиком кабан – добыча вчерашней охоты Хродира и Ремула. Между столами стояли бочки со свежесваренным мёдом, а так как воперны считались среди таветов знатными медоварами, члены свиты Серпула заранее обзавелись таветскими «медовыми ковшами». В качестве десерта таветы выложили на стол цельные медовые соты – лесное бортничество было хорошо знакомо всем таветам, независимо от племени. Имперцы, в свою очередь, тоже выставили угощения: пользуясь зимним временем, они привезли со своим обозом не только запас зерна, которого вопернам хватило бы до осеннего урожая, но и невиданные в северных лесах фрукты, напитки, ферранские соусы к мясу и абсолютно невероятную вещь – кусковой желтый сахар, который из всех вопернов до этого пробовал, наверное, только Ильстан.

В углу зала устроился старый дружинник со струнным инструментом, напоминающим небольшую лиру – таветы не знали сложной музыки, но подыгрывать себе на чем-нибудь струнном при исполнении героических баллад вполне могли. Тризна по ушедшему риксу не могла обойтись без торжественной музыки и пения.

Все гости расселись, и тризна началась.

Дружинник с лирой затянул песню. Рифмы в ней не было, но размер строф соблюдался строго; собственно, песней назвать это произведение можно было только с точки зрения ранней мирийской поэзии, которая была известна образованным ферранам. Это была не столько песня, сколько декламация стиха под струнный аккомпанемент. Единственным, что в этой песне по-настоящему пропевалось, был повторяющийся припев – судя по всему, известный всем дружинникам: они подхватывали его каждый раз, когда он звучал. Ремул уже три года слушал варварские песни, и каждый раз поражался: любую такую песнь бард будто придумывал заново, и услышать два раза одни и те же слова было почти невозможно. Умение подбирать и нанизывать на необходимый размер причитающиеся случаю слова у таветских певцов было действительно выдающимся. Эти песнопения были единственным, что нравилось Ремулу в варварских пирах: утонченный патриций про себя осуждал и чрезмерное обжорство таветов, и их несдержанность в потреблении хмельного.

Мудрый и славный рикс

Уходит от народа своего,

Пришел его час.

Врата Чертога Героев открыты,

Он шествует через них,

В зал, где пир вечен, –

декламировал под собственный струнный аккомпанемент старый воин, и дружина подхватывала припев:

Славься же вечно в мире живых,

Пируй же вечно в Зале Героев,

О рикс могучий.

Далее подробно перечислялись подвиги ушедшего, причем Ремул отметил, что таветы сравнивают деяния Хельвика с деяниями Богов и Предков – мифических героев.

Отважен ты был, как Туро Могучий,

Силою с бером тягаться ты мог,

Лучший из нас.

Копье твое метко разило зверя,

Меч твой пил вражью кровь,

Грому подобен.

И снова под сводами зала звучал хор дружины:

Славься же вечно в мире живых,

Пируй же вечно в Зале Героев,

О рикс могучий.

Ремул ловил себя на мысли, что ему тоже хотелось подпевать таветской торжественной песне. Однако, увидев тщательно скрываемую посредством скорбной мины улыбку на лице Серпула, он решил, что это будет лишним. Имперский чиновник, может, и мог оценить строгую красоту варварского песнопения, но, похоже, не считал это нужным.

Серпул всегда четко понимал, где и для чего он находится; в этом зале он сидел точно не для того, чтобы наслаждаться красотой и стройностью варварских напевов. Был он здесь с двумя целями. Первая была с точки зрения имперского чиновника чисто формальной, и заключалась она в том, чтобы сидеть на тризне вождя нужного варварского племени со скорбной миной, слушать треньканье на варварской лире музыканта-самоучки и периодически орать по-таветски «славься!», поднимая кубок с напитком; главным здесь было сохранить трезвость ума и суметь произнести нужные речи. Второй же – гораздо более важной – целью, было утвердить нового рикса союзного племени: с точки зрения Ферры, это была прямейшая обязанность наместника той провинции, что граничила с землями этого племени.

И здесь были свои нюансы.

Старый Орто, знающий, похоже, всё мифологическое наследие таветов, несмотря на обычную закрытость представителей своей профессии, по каким-то причинам относился к Ремулу довольно хорошо. Когда крофтман был в хорошем настроении, он мог поведать молодому центуриону что-либо из этого наследия: от короткой поучительной истории до большого эпического мифа. Рассказывать Орто умел, хоть его речь и перебивалась периодически покашливанием или старческим «э-эх».

Как-то раз Орто поведал феррану таветский миф о происхождении северных народов. Услышав этот миф, Ремул был сильно удивлен: содержание этого мифа превосходно сочеталось с тем, что писал в своей «Истории» Йеродул. Совпадение двух независимых источников могло значить лишь одно: примерно так всё и было. Ремул помнил этот миф если не дословно, то очень близко к тексту, каким говорил Орто.

«Когда-то, очень давно, далеко на востоке от этих земель жили три брата. Один из них был старшим, а двое других – близнецами, родившимися вместе. Старшего звали Кулхо, близнецов – Грано и Сармо. Кулхо был пастухом, Грано – охотником, Сармо – кузнецом и лесорубом. Жили они дружно, делали всё друг для друга, пока однажды не настала беда. С Севера пришли злые Духи Холода, насылающие зиму среди лета. Злые духи своим колдовством одолели Солнце, и пришел холод. Большой лёд стал покрывать землю, на которой жили братья. Не стало там ни места для пастбища, ни дичи, ни деревьев, что можно было пустить на уголь для кузни.

И сказал тогда Кулхо: пойду я вслед за Солнцем, что каждый вечер уходит домой – на запад, догоню я Солнце, застану его в его же доме, и расскажу ему о наших бедах: вместе с Ним мы и одолеем злых холодных духов. Сказал это Кулхо, взял стада свои, сел на своего коня и уехал на закат.

Долго ждали его Грано и Сармо. Год, два, еще дольше. Ни Кулхо не вернулся, ни злой холод не ушел. И сказал тогда Грано: совсем добычи не стало. Не на кого мне охотиться. Пойду я вслед за Солнцем и братом нашим Кулхо, разыщу их и о бедах наших поведаю. Вместе мы справимся. Сказал это Грано, взял копье свое, и дротики свои, и лук свой, и ушел на закат.

Долго ждал Сармо. Так долго, что духи холода сумели погасить огонь в его кузнице. Собрал тогда Сармо инструменты свои, взял свой топор и ушел вслед за Солнцем и братьями.

Долго шел по лесам Кулхо вслед за Солнцем. Могучие реки переплывал он, переправляя и стада свои; через дремучие леса проходил он, отбиваясь от чудищ, что обитали там; и дошел до Океана, что омывал землю на западе. И на берегу он встретил Солнце. Коснулось его Солнце, и стали волосы Кулхо того же цвета, что и само лучезарное божество на закате. Возгордился этим старший брат, и забыл о младших братьях своих, и остался жить там, а потомство его стало кулхенами.

Долго шел Грано вслед за Солнцем. И нашел он благословенные леса, где охота была богата, а Духи холода приходили лишь зимой; и сказал он: вот хорошее место, и останусь я здесь, и подожду здесь братьев своих, и дом свой здесь поставлю. И были слова его Правдой, и потомство его стало таветами, ибо по-таветски «Таво» – и есть «правда».

Долго шел на запад Сармо, и холодные духи наседали на пятки его. Устал Сармо, потерял силы дальше идти. Остановился он, взял топор свой и инструменты свои – и ударил в землю за спиной своей. Задрожала земля, треснула, поднялись из нее высокие скалы – и так появился Льдистый Хребет, через который не могли пройти злые холодные духи. И остановился тогда Сармо, сказав, что здесь будет ждать братьев своих, и поставил у подножья гор дом свой. И стали потомки его роданами».

Миф действительно согласовывался с текстами Йеродула, и, по мнению Ремула, примерно так и происходило расселение нынешних северных варваров. То, что в мифе родоначальники племен являются братьями, причем разной степени близости друг к другу – отражало общие корни всех трех народов и указывало на срок, когда эти народы разошлись. Кулхены, похоже, отделились раньше, нежели распалась таветско-роданская общность.

Ремул не знал, что у таветов существует расширенная версия этого мифа, в которой упоминаются еще два брата: хитрый Ферро, пошедший не на запад, как все нормальные люди, а сильно отклонившийся к теплому югу; и везучий Мирито, который очень удачно заблудился, ибо шел ночами, а в итоге ему достались лучшие из возможных земель – те, на которых когда-то жили Боги. Орто, возможно, знал эту версию мифа – но Ремулу ее не рассказал, ибо мифический праотец ферранов (отсутствующий, кстати, в ферранской мифологии) обозначался в этой версии не самыми лестными эпитетами.

Естественно, ни крофтман лесного племени, пусть даже знающий всё устное предание своего народа, ни даже начитанный ферранский патриций не могли знать реальной картины, искаженной мифами или сомнительными источниками давнего мирийского мыслителя. Не знали – и не могли знать – они даже того, что никаких кузнецов две сотни поколений назад, когда как раз и происходили события этого мифа, и быть не могло. Люди только-только освоили медь, и до начала обработки железа, для которой и требуется кузнец, оставалась еще целая эпоха.

На самом же деле древние народы леса расселялись так.

То двуногое и одетое в чужие шкуры, что изначально – до прихода предков современных варваров – населяло леса от Льдистого Хребта на северо-востоке и до берегов Западного Океана, определенно не было людьми. Это было что-то другое, и, несомненно, враждебное к новым пришельцам. Первыми из людей сюда пришли – не с востока, как предполагали авторы таветских мифов вместе с Йеродулом, а с северо-востока – давние предки кулхенов. Столкнувшись с дикими, не брезгующими человеческим мясом, похожими на зверей в той же степени, что и на людей, аборигенами, протокулхены начали с ними войну на истребление – эта война стала впоследствии стала основой кулхенской мифологии, в которой страшные аборигены получили название «хорморы». Возможно, что центральный персонаж этой мифологии, которого таветский миф называет Кулхо, а сами кулхены – Праотец Куленнон или даже Кулл Хеннон, существовал на самом деле; или же слово «Куленнон» означало некий титул, так что Куленнонов могло быть и несколько, просто со временем они слились в единого персонажа. В любом случае, протокулхенские племена шли на запад, гонимые сначала наступающим ледником, а затем наступающими на пятки своими дальними родичами – прототаветами; шли широкой полосой, растянувшейся с севера на юг, и более-менее успешно гнали перед собой огрызающихся аборигенов. Героически форсировав сначала закованную в скалистые берега бурную реку Тарар, а затем – через несколько лет – болотистую полноводную реку Аре, протокулхены дошли до океана, куда и сбросили с высокого обрыва остатки тех самых хорморов, то есть аборигенного населения западной части континента. Так как протокулхены в этом походе часто вынуждены были сражаться с коренными обитателями лесов, отдельным их родам приходилось волей-неволей объединяться в более крупные племена, чтобы иметь хотя бы численное превосходство над страшным врагом; поэтому традиция крупных племен у кулхенов имеет древние корни. В результате нынешние кулхены представляли собой крупные полуплемена-полународы, хотя и говорящие на одном языке, но управляемые своими вождями; единой же страной они никогда не были. Между собой кулхенские племена воевали чаще и активней, нежели с чужаками.

У предков таветов сложилось несколько по-иному. Для предков кулхенов вопросом жизни была вечная битва с лесными аборигенами на западе и страшная угроза ледника на северо-востоке, а у прототаветов таким же насущным вопросом стал недостаток пищи.

Предки кулхенов были скотоводами, достаточно рано освоив это искусство – благо, на их изначальной родине, в лесостепи, скотоводство можно было развивать без помех. Жившие несколько юго-восточнее, в лесистых холмах, таветы, были скорее охотниками, хотя им было ведомо и скотоводство некрупными хозяйствами, и деляночное земледелие. Когда ледник дохнул и на них своим инистым дыханием, прототаветы снялись со своих мест, отправившись вслед за далекими рыжими родичами. В отличие от версии, изложенной как в таветском мифе, так и в «Истории» Йеродула, на самом деле роданские предки пошли вместе с ними, а не позже – роданы и таветы в то время были двумя ветвями единого народа.

Дойдя до скалистых берегов Тарара, таветы с роданами разошлись: роданы остались на левом, восточном берегу, а таветы решили продолжить путь. Через несколько поколений роданы заселили всё верхнее течение Тарара по левому берегу до самого Льдистого Хребта на севере, а еще через некоторое время их окрепшие племена удачно вторглись в мирийские земли – но это уже история роданов, а не таветов.

Таветы же, перейдя с большим трудом Тарар, вышли на их нынешнее место обитания – бескрайний Таветский Лес, в те времена представлявший собой сплошные непроходимые чащи, простирающиеся от западных отрогов Льдистого Хребта на севере до ставших позже коренными ферранскими земель на юге. На востоке эти чащи уверенно переходили Тарар и тянулись широким языком еще очень далеко в северо-восточном направлении, на севере взбираясь на предгорья Льдистого Хребта, а на юге переходя в светлые леса, сменяющиеся лесостепью. На западе же чащоба переходила Аре не столь уверенно, перемежаясь уже за рекой проплешинами лугов и лесными озерами; до Закатного океана доходили лишь очень узкие полосы сплошного леса.

То, что лес сглаживал свой нрав, перейдя на левый берег текущей с юга на север Аре, сохранило у кулхенов традицию крупных племен – пахотной земли, которую можно было обрабатывать только несколькими родами сообща, и широких пастбищных лугов там было предостаточно. А вот у таветов, оказавшихся среди бескрайней тайги, не было ни годных под распашку, ни самими Богами предназначенных для выпаса больших стад лугов. То, что удавалось отвоевать у леса – отвоевать с большим трудом, проливая не только пот, но иногда и кровь – было слишком тесным, чтобы прокормить большое племя. Участков, на которых вырубались и выкорчевывались деревья и выжигалась лесная трава, хватало для прокорма семьи, максимум – рода; но племени – даже малому – не под силу было прокормиться так. Охота же – даже в этих, богатых дичью лесах – тоже могла прокормить лишь семью или в лучшем случае род. Именно поэтому, пока кулхенские рода держались вместе, совместно обрабатывая общинные поля и разводя скот на обширных лугах, таветы старались расселиться отдельными семьями на как можно более широкой территории. Когда семья расширялась – то есть взрослели дети, и обзаводились собственными семьями – через два-три поколения появлялись рода. Если род становился слишком крупным, то те его члены, что жили в слишком стесненных условиях, уходили из рода в поисках более богатых мест охоты и тех участков леса, на которых можно было приложить лишь немного усилий для расчистки под делянку. Ушедшие семьи становились новыми родами. Так постепенно таветы и заняли всю территорию от Тарара на востоке до Аре на западе. Далеко на север, в тундру, таветы не уходили – лето там было совсем коротким, и урожай не вызревал; на юге, где Тарар сворачивал свое русло несколько западнее, уже к тому времени обосновались племена полулегендарных ретустов, через несколько веков частично поглощенных, а частично уничтоженных ферранами на западе и мирийцами на востоке. Во времена расселения лесных народов, однако, более цивилизованные, а оттого более сведущие в военном ремесле, ретусты не выпускали таветов из лесов.

Серпулу, сидящему сейчас на тризне по старому риксу, было хорошо известно всё это. Было ему известно и то, что именно эти обстоятельства и привели к появлению риксов.

Во времена расселения таветов – хотя, говорят, и сейчас подобное кое-где сохранилось – вожди варваров сменялись совсем не так, как во времена Империи. По сути, риксы изначально были даже не вождями народа, племени или рода. Род, как большая семья, не нуждается в правителе – в роду все так или иначе вынуждены слушать советов старших, ибо только старшие обладают жизненным опытом, нужным для выживания рода. Кто не слушает советов старших и считает себя выше их опыта – горько в своем заблуждении разочаровывается – именно об этом гласят мифы любого народа. Поэтому в любом роду последнее слово всегда за самым старшим и опытным. Именно он – роданы называли его Старшак, а таветы – Мистур, владел всеми необходимыми для выживания племени знаниями: когда и что сеять, какая земля для какой культуры подходит, когда и что собирать, где лучшие охотничьи места, где гнездятся птицы, где лучший рыбный лов, каковы повадки у разных зверей, как и кого выследить. Знал он и о духах, злых и добрых, что жили в лесу и рядом с человеком; ведал он и устное предание, рассказанное ему когда-то отцом – в общем, его опыт был незаменим для выживания рода в лесу.

Однако потом родов стало слишком много, а пригодной для обработки земли не прибавлялось. Дичь тоже не спешила увеличивать свою численность. Всё чаще между родами происходили ссоры из-за полей и охотничьих угодий. Времена были дикие, нравы таветов – соответствующие временам, и ссоры почти всегда перерастали в вооруженные стычки. Очень скоро некоторые из родов сделали интересное открытие – оказывается, после удачно выигранной стычки можно отобрать у соседей не только предмет изначального спора, но и всё их имущество, включая урожай.

Охотники очень скоро превратились в воинов-охотников. Каждому роду за год приходилось и самому в набеги ходить – особенно по весне и в начале лета, когда прошлогодний урожай заканчивался – и чужие набеги отбивать, ибо охотников поживиться за счет соседей стало очень много. Старейшины объясняли молодежи, что война – это обязательный атрибут жизни: не будешь воевать – род умрет или от голода, или от вражеской руки. Но война – состояние для человека, пусть даже и тавета, не совсем естественное: одно дело – убить кабана, дабы его съесть, а совсем другое – убить человека, пусть даже и чужого. К тому же на войне и самому погибнуть можно, а это несколько останавливает от того, чтобы немедленно взять в руки копье и пойти разбираться с соседями – у них копий может оказаться больше, а руки, их держащие – крепче.

Вскоре выяснилось, что воевать у разных членов рода получается по-разному: некоторых Боги и Предки наделили физической силой, храбростью и готовностью убивать и умирать за свой род, а некоторые явно были рождены для мирной работы; тем не менее, воевать приходилось и тем, и другим. Однако первые годились для войны явно больше. И в каждом роду всегда находился человек – физически сильный, храбрый, часто с уже немалым боевым и охотничьим опытом – который говорил: я буду воевать, я прикрою своих родичей собой, идите за мной! Такой человек на время похода или отражения вражеского похода становился вровень со старейшинами – только был он не тем, кто знал, как вырастить и добыть пищу, а тем, кто мог в походе возглавить воинов. Такие люди и стали первыми риксами.

Основной задачей раннего рикса было не командовать – таветы даже не знали такого понятия – и тем более не править родом – для этого существовали старейшины, знающие свое дело гораздо лучше молодых, сильных, но неопытных в житейских делах воинов. Основной задачей раннего рикса было вести воинов, которые зачастую были не столь смелы, сильны и отчаянны, как он, за собой. Вести своим примером: именно рикс первым шел на врага, именно он рисковал более остальных – а оттого всем виделось вполне справедливым, если рикс заберет себе чуть больше из военной добычи, нежели рядовой родович. Поэтому вскоре получилось так, что в каждом роду был не один, а несколько желающих стать риксами похода. Тогда собирались простые воины – то есть все половозрелые мужчины племени – и решали, кто в этом походе их поведет. Жить всем хотелось, поэтому выбирали обычно достойнейшего – то есть самого сильного.

И так получалось во многих родах, что самый сильный-то – только один; а оттого и риксом каждый раз выбирали одного и того же воина. А если воин этот не погибал в очередном походе, то смысла избирать рикса каждый раз заново не было; поэтому у многих родов статус рикса стал пожизненным. Но и жизнь большинства риксов не отличалась большой продолжительностью.

Сам по себе рикс, как уже было сказано, был лишь лучшим воином племени. Но обычно, как это бывает в подобных случаях, у любого рикса были друзья – обычно люди его же круга, то есть те, кто разделял с ним любовь к воинскому делу в большей степени, нежели к земледелию. Так как эти друзья и в походах были вместе с риксом, то для рода стало выгодней, чтобы именно эта группа молодых воинов занималась в первую очередь воинским ремеслом: во-первых, даже варвары понимали значение боевой подготовки в мирное время, придающей своим воинам преимущество над вражескими; а во-вторых, огородники из этих молодых сорвиголов всё равно были никудышные, охотиться и воевать у них получалось лучше. Поэтому старые огородники и просто те, кого война не прельщала, обычно на время походов оставались дома, и лишь в том случае, если враг приходил к ним – брались за оружие, защищая свой дом и род. Так и появилась дружина – то есть те родовичи, которые были всегда под оружием. Рикс, соответственно, стал вождем дружины – в отличие от старейшин, что правили родом в целом.

Когда у лесного варвара рождается ребенок, то единственной школой, которую он оканчивает в своей жизни, является естественная школа примера его родителей. Конечно, таветы уделяли некоторое внимание и процессу обучения – охотники передавали свой опыт, огородники – свой, рыбаки – свой; однако постоянно находящийся перед глазами пример был учителем гораздо лучшим, нежели любой из людей. И так получалось, что сын охотника становился охотником, сын рыбака – рыбаком, сын лесоруба – лесорубом; надо ли объяснять, чему обучался на примере отца сын пожизненного рикса? К тому же – если Боги и Предки не решали пошутить – сын рикса наследовал и физические качества отца, то есть при взрослении становился если не самым сильным, то во всяком случае одним из первых по силе воином в роду. А поэтому во многих родах появился обычай избирать сына рикса следующим риксом – если, конечно, старый рикс доживал до того времени, когда его сын был уже достаточно взрослым для того, чтобы вести за собой воинов.

Поэтому неудивительно, что во многих случаях место рикса – если оно было пожизненным – стало такой же собственностью, как и дом, хозяйство или скот. А потому, как и собственность, это место стали передавать по наследству – всё равно ведь лучшего кандидата, чем сын рикса, на эту должность найти было сложно.

И вот уже более тысячи лет власть в роду и племени у таветов – а племя, по сути, это тот же род, только очень большой – представлена двумя разными ветвями: риксом и его дружиной с одной стороны, и Советом Старейшин, по-таветски – Мистурритом, с другой стороны. Рикс решал вопросы, связанные с войной и судом, Мистуррит – вопросы, связанные с хозяйством племени; от рикса все ждали силы и справедливости, от Мистуррита – мудрости и опыта. Суд был отдан риксам потому, что решения риксов никто не осмеливался оспорить.

Примерно так же было у всех окружающих таветов народов. Роданы называли своих риксов «конасами», а совет старейшин – Малое Вече, но в целом их власть почти не отличалась от таветской. Кулхены звали своих риксов «рэхами», и они обладали гораздо большей властью, нежели таветские риксы; вместо Совета Старейшин была власть религиозная – Великий Круг Друидов. Мирийцы, у которых племенной этап миновал несколько веков назад, в каждом своем полисе управлялись по-разному. Ферраны – изначально те же мирийцы – были ближе к таветам, но ферранский владыка, который сейчас именовался Император, всё же обладал практически неограниченной властью, а рудиментарный совет старейшин, именовавшийся Сенатом, занимался по большей части административными функциями. Что касается хаттушей, то они развивались несколько по другому пути, сталкиваясь с другими вызовами – им с самого начала существования народа требовалась крепкая централизованная власть, поэтому у них традиционно монарх – по-хаттушски «сардер» – обладал властью, сравнимой с императорской; оглядывался этот сардер только на мнение сатрапов – полусамостоятельных наместников провинций, да изредка – на верховных жрецов. Ишимы же, традиционно делившиеся на городских и пустынных, имели довольно сложную и запутанную систему управления, где первую роль играли олигархи – люди, обладающие не столько формальной властью, сколько золотом и связями.

Традиционно рикса избирала дружина. Всё-таки рикс – это в первую очередь военный вождь, командир дружины, и лишь затем – правитель народа. Но поскольку ферраны в свое время, при отце Хельвика, заключили с вопернами союзный договор, по-феррански хитро прописанный, в настоящее время формально считалось, что рикс вопернов является чем-то вроде младшего партнера Императора. По этой причине мнение Империи о том, кто будет следующим риксом, считалось среди вопернов крайне весомым, хотя, как и ранее, рикса всё так же избирала дружина. Впрочем, пока разногласий не возникало – имперцы, как считали воперны, просто формально признавали риксом наследника предыдущего рикса, что было необходимо для продления союзного договора. Вступающий в должность рикс давал клятву дружбы Империи – поэтому присутствие имперца выглядело весьма уместно.

И вот настал тот момент, когда Серпул, как самый старший имперец, присутствующий на тризне, должен был сказать свою речь о новом риксе. Чиновник встал, прокашлялся, и, подняв руку, унизанную перстнями, вызвал в зале тишину. Полной тишины, конечно, не получилось – уже изрядно набравшиеся обильной еды, мёда и южных напитков, а оттого заметно расслабившиеся таветы при всём уважении к силе Империи не были столь дисциплинированны.

– Славный народ вопернов! – провозгласил по-таветски Серпул, поднимая кубок, - Я возношу этим кубком славу всем вашим предкам – и ушедшему Хельвику – слава!

– Слава! – грохнул хор дружинников так, что задрожали в окнах подаренные когда-то от имперских щедрот цветные стёкла.

Серпул улыбнулся.

– И теперь пришло время, - продолжал хорошо поставленным голосом профессионального ритора Серпул, – когда я должен назвать нового вопернарикса. Нового предводителя славной и победоносной дружины, что поведёт народ вопернов к новым победам!

– Слава! – снова грохнули дружинники.

– Встань же, Ильстан, сын Хельвика! – патетически воскликнул Серпул, - Встань и воздень длань свою, приветствуя дружину и народ свой!

Глава 6. Сын рикса

– Ильстан? – хором спросили Хродир и Хелена – оба удивленные до невозможности.

Первой мыслью Ремула была та, что Серпул просто перебрал с напитками, которые он, уподобляясь варварам, не разбавлял перед употреблением, и, соответственно, перепутал имена сыновей покойного вождя.

– Серпул, – негромко сказал, не вставая, Ремул, – Ильстан – это тот, который младший. Старшего зовут Хродир, и он…

– Я знаю, – глянув на него, сказал грозным шепотом Серпул, и на лице чиновника не было ни признака опьянения, – не надо мне подсказывать, юный Ремул, я знаю всех союзных риксов и их сыновей за Лимесом.

– А… как же…– на лице молодого патриция отражалась явная растерянность.

– Молчи, центурион, – сверкнул на Ремула тигриными глазами чиновник, и продолжил, обращаясь уже к залу и поднявшемуся с места Ильстану, – простри же длань свою над народом своим и дружиной, Ильстан Вопернарикс!

Ильстан с довольной ухмылкой отсалютовал собравшейся дружине. Судя по этой ухмылке, содержание столь неожиданного заявления Серпула не было неожиданностью для самого Ильстана.

В зале всё будто застыло. В наступившей тишине стукнуло о стол яблоко, покатилось по доскам и упало на пол. Некоторые дружинники замерли, не донеся до рта кружки с мёдом, и напиток тек по бородам воинов. Кто-то выронил под стол недогрызенную глухариную ногу, и пёс – один из тех, кому было разрешено присутствовать на пирах – немедленно схватил ее, устремляясь с добычей в угол.

Потом раздались вначале редкие и тихие, а затем всё набирающие силу крики – однако это не было единым хором. Выкрики «Слава!» в этих голосах перемежались с руганью и возмущением. Кое-кто пытался схватиться за меч, но таких останавливали соседи, хватая за руки и призывая уняться.

– Что вообще происходит?! – вскочил с лавки Хродир, – Какой из Ильстана Вопернарикс? Я старший сын!

– Из Ильстана рикс – предложенный мной, – спокойно, но громко сказал Серпул.

– Но я же должен… – начал было Хродир, но захлебнулся своими словами, – я же старший сын!

– Ильстан – тоже сын Хельвика, да пирует он с героями вечно, – выставил ладонь вперед Серпул, – и Империя приняла свое решение. Сейчас свое слово скажет дружина, и Ильстан станет Вопернариксом. Что касается тебя, Хродир, то и тебе есть от Империи, что передать. Этот жетон, – Серпул протянул тавету бронзовый жетон на кожаном шнуре, – дает тебе права полноценного гражданина Империи. У Ильстана уже есть такой.

Хродир медленно багровел, но руку к жетону протянул.

– Храбрые и славные дружинники! – обратился тем временем Серпул к собравшимся, видя их изумление происходящим, – Пусть же Ильстан немедленно поклянется в том, что он поведет вас к новым победам! Что каждый из вас получит в походах, которые он возглавит, столько золота, сколько сможет унести, и столько славы, сколько сможет спеть лучший из певцов!

– Клянусь! – тут же выпалил Ильстан.

– И в верности дружбе с Империей, – немедленно добавил Серпул.

– Клянусь! – повторил Ильстан, – перед Богами и Предками – клянусь!

Хродир тем временем взял – вернее, выдернул – из руки Серпула жетон, зло посмотрел на бронзовый овал и бросил его на пол.

– В верности Империи, говоришь, – гневно прошипел он, – совсем себя забыл, Ильстан? – с этими словами старший сын Хельвика потянулся к кинжалу. Сидящий рядом с ним Фламмул распахнул шубу, обнажив обе рукояти мечей, и положил на них руки. Со своего места вскочили сотники старшей дружины, сидящие недалеко от головы стола, и Хелена – один из сотников схватил руку Хродира, дабы тот не выхватил кинжал, а Хелена немедленно начала успокаивать брата, уговаривая его сесть. Запястье одного из сотников обнажилось, когда случайно закатался рукав его блузы. На тонком шнуре, обвитом вокруг запястья, висел имперский жетон.

– Храбрые воины! – продолжал Серпул, перекрикивая шум и обращаясь к дружинникам, – В знак нашей дружбы – дружбы великого ферранского народа и славного народа вопернов – я прибыл сюда, привезя каждому из вас по дару! Каждый дружинник получит дар – завтра утром!

Крики «слава!» всё еще перемежались с недовольным гулом – но звучали всё сильнее. Хор, приветствующий Ильстана в качестве нового рикса, похоже, приобретал всё новых участников.

– Пёсьи дети, – прорычал Хродир, – забыли нашу Правду? Я – ваш новый законный рикс! Мне отец перед смертью это сказал!

Хродир крикнул в лицо держащему его руку сотнику «Пусти!», отчего тот отшатнулся.

– Воперны, – выкрикнул Хродир, – дружина моя и народ мой! Можно ли нам слушать этих… этих… – немного нетрезвый старший сын рикса, не обучавшийся искусству ритора, не мог подобрать нужных слов так, чтоб умело и к месту использовать их в любой речи, и Хродир просто указал растопыренными пальцами на Серпула и Ильстана, – можем ли мы слушать этих чужаков, – ему удалось найти нужное слово, – когда здесь есть наша, вопернская, Правда? И по этой Правде я, как старший сын… – Хродир не успел закончить.

– И по этой правде, – закончил за него один из старейшин-мистуров, – ты имеешь право стать риксом после смерти отца, если за тебя скажет слово дружина. Рикса выбирает дружина, а не первородство. И никто не говорит, что только старший…

Навостривший уши – как это всегда случалось с ним в ответственные минуты – Серпул немедленно подхватил слова мистура:

– Послушайте мудрого старца! – воскликнул Серпул, – Услышьте слова Хранителя Правды Вопернов!

Воины в зале продолжали шуметь – но за оружие уже никто не хватался, кружки о головы несогласных не бил, а речи имперца встречали всё более одобрительным гулом. Ремул незаметно для всех нагнулся и поднял жетон, брошенный Хродиром на пол – такими вещами не разбрасываются.

Хродир вскочил ногами на стол – для любого дома это было бы оскорблением. Однако здесь ситуация была неоднозначной: Гротхус был и домом рикса, поэтому, если Хродир считал себя риксом – то это был не более, чем способ привлечь к себе внимание. Но всё же многие в зале недовольно сдвинули брови.

– Те из вас, – выкрикнул Хродир, – кто считает меня риксом по нашей Правде – встаньте!

Встали со скамей многие. Однако среди вставших были в основном воины старшей дружины и представители дальних вопернских родов. Мистуры и крофтманы вставать не спешили.

– Я уйду из этого дома! – выкрикнул Хродир, – ибо ушла отсюда Правда! Нет здесь больше места тем, кто себя называет воперном!

Ильстан примирительно протянул руку к брату:

– Хродир, брат… – начал он, но старший сын ушедшего рикса выкрикнул:

– Не брат ты мне! Нет у меня брата по имени Ильстан – слышите меня, все?! – Хродир просто задыхался от переполнявшего его гнева, – У меня один брат теперь – Ремул, что оказался лучше многих из вас, воперны…

– И сестра с тобой, – сказала Хелена, вставая за спиной Хродира и кладя руку ему на плечо, – я поддержу тебя, Хродир, в твоем праве.

Черты лица дочери рикса вдруг стали жесткими, а оттого еще более прекрасными. Очертились высокие скулы, голубые глаза приобрели хищный прищур, гордо поднялся подбородок. Хелена встряхнула головой, и пышные ее волосы рассыпались по плечам чудесным водопадом.

Ремул, невольно залюбовавшийся своей избранницей, не сразу понял смысл сказанного Хродиром.

– Квент Ремул Ареог, – медленно произнес Серпул, – по окончании тризны я жду тебя у себя.

Хродир оглядел зал по кругу – и направился к дверям наружу, на ходу подавая знак поднятой рукой – «за мной». Вслед за Хродиром пошла Хелена; за братом и сестрой потянулась часть воинов дружины – те из них, что встали по Хродирову зову. Поднялся с места и Ремул.

– Сядь, – сказал ему Серпул, – мы еще не поговорили.

Хродир обернулся, бросив взгляд на Ремула. После этого он ускорил шаг, распахнул двери ногой и вышел на улицу, ведя за собой спутников.

Дружинников из старших ушло человек сорок-пятьдесят – то есть четверть дружины; оба сотника поддержали Ильстана. Ушли и главы трех вопернских родов: два рода обитали на северной окраине вопернской земли, один – неподалеку от Лимеса. Из старцев-мистуров не ушел никто.

Выйдя из Гротхуса, Хродир обернулся к своим людям и сказал:

– Верные Правде воперны! Я хочу, чтоб вы знали: я намерен покинуть этот народ. Вы видите – нас слишком мало, чтоб силой наших мечей установить Правду. Остается лишь уйти, ибо мне здесь жизни уже не будет. Я не зову вас с собой – ибо и для вас это опасно. Но если кто-то из вас пойдет со мной, то гнать я такого от себя не буду.

– Я с тобой, – сказала Хелена, кутаясь в шубу на царившем вне помещения морозе.

Дружинники, вышедшие с Хродиром, одобрительно загудели.

– И мы с тобой, Хродир! – раздавались их голоса, – Ты наш настоящий рикс! Плевать на этого ферранского выкормыша!

– Тогда собирайте то, что вам дорого, – сказал Хродир, – утром мы уйдем.

Тем временем в зале, где уже затих шум, вызванный уходом Хродира, Ильстан обратился к Серпулу.

– Почему ты не удержал их? – утвержденный имперскими властями юный рикс махнул в сторону двери, – Ты же мог!

– Тебе нужна резня на тризне по твоему отцу? – поднял брови Серпул.

– Нет, – смутился Ильстан, – но я же потерял четверть дружины!

– Тогда просто подожди, – скорее успокаивающе, чем наставительно, произнес Серпул, – я думаю, твой брат собрался уйти из племени. Но…

– Хродира я изгонять не хотел! – перебил его Ильстан, вскакивая с места и срываясь на крик юношеским фальцетом, – Пусть бы жил рядом со мной и…

– И что? Правил бы тоже вместе с тобой? – усмехнулся Серпул, – Не переживай. Куда он уйдет зимой? И дружинники, что с ним ушли – куда они пойдут зимой, когда их дома здесь?

– Хродир – он упорный, – сказал Ильстан, чуть успокаиваясь и снова присаживаясь на скамью.

– Даже самый упёртый вернется домой, проведя пару дней на морозе, да еще и без запасов еды, – покачал головой Серпул, – так что не переживай так. Вернется твой Хродир, даже если всерьез собрался уйти. А те, кто с ним ушел – еще раньше придут.

Ильстан опустил взгляд и покачал головой.

– Я тебе обещаю, – продолжил Серпул, доверительно кладя свою мягкую, но тяжелую ладонь на плечо юного рикса, – что буду помогать тебе всем, чем необходимо. Поверь мне, ни ты, ни воперны никогда не останутся без помощи Ферры, и мое слово тому залогом.

С этими словами наместник улыбнулся, стянул с толстого пальца массивный, украшенный ярко-синим сапфиром в искусной ажурной оправе перстень, и протянул его Ильстану. Тот воззрился на украшение с явным восторгом в глазах.

– Это мой дар тебе, – улыбка не сходила с лица наместника, – храни его, как напоминание о моей благосклонности и добрых намерениях.

Ильстан аккуратно взял перстень из руки собеседника, и долго рассматривал его с зачарованной улыбкой. Он и раньше, во время пребывания в Ферре, видел подобные кольца – ферранская знать любила такие украшения – но он не мог даже в мечтах представить себе, что подобная вещь когда-нибудь будет принадлежать ему. Ильстан аккуратно, но быстро убрал драгоценность за пазуху. Юный рикс надел бы его на палец, подражая восхищающим его ферранским патрициям, однако перстень был изготовлен под куда как более объемную кисть Серпула, и на по-подростковому тонком пальце Ильстана не держался.

Пир продолжался еще долго, закончившись лишь за полночь. Всё это время Ремул просидел, молча размышляя о случившемся. Его прежние планы и чаяния – жениться на Хелене, поддерживать дружбу с Хродиром – сейчас на глазах рушились. То, что Хелена ушла с братом, было, в общем-то, ожидаемо – особенно если предположить, что девушка рассчитывала, что и Ремул пойдет вместе с ними. В глазах таветов – и Хелена с Хродиром исключениями не были – узы «кровного братства» были нерушимы; если бы Ремул жил, соблюдая Таво, то никакого иного решения, кроме как последовать за Хродиром, он принять не мог. Однако Квент Ремул Ареог – в первую очередь ферранский офицер; долг перед Феррой священен, и живое воплощение этого долга – наместник Кес Серпул – сейчас находился рядом, произнося очередную полную пафоса речь, адресованную вопернам.

Что же делать? Какое решение ни прими – окажешься перед кем-либо не прав. Уйти с Хродиром и Хеленой – предашь Империю, или во всяком случае Серпула. Останешься с Серпулом – предашь кровного брата и... свою любовь. Единственную настоящую любовь, что испытал Ремул за свою недолгую жизнь.

Лишь ближе к концу пира Ремул, как ему казалось, нашел компромиссное решение. Компромисс был скорее с собственной совестью, но это лучше, чем рубить концы и откровенно предавать близких. Единственным верным, как казалось Ремулу, решением было взять Хелену в охапку и увезти ее в Ферру, где жениться на ней по ферранскому закону, а уж после этого думать, как помочь Хродиру. В общем-то, Хродиру, по мнению Ремула, будет неплохо и в Ферре – он же теперь имперский гражданин; опрометчиво выброшенный им жетон Ремул сейчас держал в поясной сумке. В конце концов, Хродир – неплохой воин и умеет командовать сотней, а значит, может начать карьеру в легионе сразу с центуриона, в чём помогут и связи самого Ремула. В этом плане была пока лишь одна загвоздка – для его исполнения Хелене нужен был собственный жетон. Впрочем, это не столь большая проблема, надо лишь поговорить с Серпулом.

По окончании тризны Ремул действительно зашел в комнату Серпула. Тот обернулся от окна, за которым слышался шум нетрезвой толпы – гости тризны, жившие не в Гротхусе, расходились по своим домам.

– А! – встретила центуриона улыбающаяся кошачья морда, – Красиво получилось, да?

– Что красиво-то? – спросил Ремул, – Хродир на самом деле должен был стать…

– Не должен, – резко оборвал его наместник.

– Серпул, – вздохнул Ремул, – извини, но я не понял, что и зачем произошло. Не мог бы ты…

– Мог бы, – садясь на табурет и наливая себе в кружку какой-то местный травяной отвар, сказал чиновник, – сядь, я расскажу.

Ремул сел напротив собеседника. Ему выпить не предложили, а жаль. От последствий обильного таветского пира и тяжких мыслей голова просто раскалывалась.

– Ты, наверное, не понял, почему Ильстан, а не Хродир? – начал Серпул, – что ж, я считал, что ты умеешь видеть очевидное. Смотри: Ильстан получил хоть и краткое, но имперское воспитание, он побывал в Ферре и был ей восхищен, он поздоровался с самим Императором Августулом – и Величайший одарил его своей улыбкой. Ильстан испытал благоговейный восторг, присущий не варвару, но истинному имперцу, настоящему гражданину, независимо от крови, текущей в его жилах.

– Только не говори мне, что это – основная причина случившегося, – сказал Ремул.

– Основная причина, – кошачья улыбка сменилась тигриным оскалом, а плавно рокочущая ферранская речь – витиеватыми конструкциями мирийского, непонятного стоящим за дверью таветам, – в том, что прирученный щенок Ильстан гораздо более легко управляем, нежели этот полудикий волчонок Хродир. Нам не нужны сильные и самостоятельные воперны, нам нужны зависимые от нас и контролируемые воперны.

– Именно поэтому ты так легко позволил уйти четверти дружины, – догадался Ремул.

– Не весь мозг у тебя от местных дождей сгнил, – сказал Серпул, – молодец, центурион. Воперны стали слабее – и зависимей от нашей помощи. И управляются теперь гражданином Империи, в эту самую Империю искренне верящим.

– Но ты же и Хродиру дал жетон, – пожал плечами Ремул.

– И не одному ему, – кивнула тигриная голова, – только Хродир не оценил.

Ремул облизнул губы:

– Послушай, раз уж ты раздаешь жетоны вопернам… Дай мне жетон для Хелены. Ты обещал.

– Я обещал подумать, – с нажимом сказал Серпул, – а не дать. И не дам. Причины ты знаешь – меня не поймет твой отец, а свое мнение о твоей так называемой невесте я уже высказал.

Ремул встал.

– Ты обещал, – сказал он, – иначе…

– Иначе – что? – поднял брови чиновник, – Что ты сделаешь, лимесарий Квент Ремул? Отцу пожалуешься? Так он в данном случае меня поддержит. Так что – не дам я твоей… как ее там… Хелене жетон. Не тот случай.

Ремул стремительно мрачнел.

– Тогда не удивляйся ничему, – сказал он и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Серпул зевнул и потянулся: слишком сложным выдался день.

– Помёрзни-ка в лесу со своими беглецами, – тихо сказал чиновник, – а как вернешься – получишь от меня по заслугам. Засиделся ты у таветов, совсем мозги смерзлись… – бурчал Серпул, накидывая на широкую лавку, считавшейся у таветов кроватью, шерстяной плед местной работы, – к пустынным ишимам тебя заслать надо, с отцом только твоим поговорить…

Если что и беспокоило опытного Серпула – так это то, что еще шесть-семь дней придется сидеть здесь, наставляя юного Ильстана; а там, скорее всего, и молодой Ремул промерзнет достаточно, чтобы голова его взяла верх над членом, и он оставил свою желтоволосую варварскую игрушку, вернувшись к теплу и крыше над головой.

Глава 7. Изгнанники

Как и положено риксу, Хродир ехал верхом во главе своего… Своего чего? Для военного отряда – слишком много женщин и детей: мало того, что все выбравшие его дружинники старшей дружины и половина пошедших с ним младших дружинников были женаты, так еще и множество простых мужей Вопернхусена поддержали его законные притязания, но оставлять семьи не захотели. Для рода же их было слишком много, да и что за род, треть которого – дружинники?

– Ремул, – сказал Хродир, – а кто я теперь?

– Рикс, – пожал плечами едущий рядом центурион.

– А они? – Хродир показал рукой назад, повернувшись в седле, – Они кто?

– Твой народ, – просто ответил Ремул, – маленький, но народ.

Хродир задумался.

– Воперны? – наконец спросил он.

Ремул хмыкнул, кисло улыбнувшись.

– Брат мой Хродир, – изрек он после почти минутной паузы, – я не хочу тебя огорчать, но…

– Говори, брат, – угрюмо произнес Хродир, – я хочу, чтобы ты всегда говорил мне то, что думаешь. Я рикс, я должен встречать удары, я теперь отвечаю за свой народ…

– Боюсь, что не воперны, – вздохнул Ремул.

Хродир удивленно поднял брови.

– Воперны остались там, – Ремул махнул рукой назад, – в Вопернхусене. С вопернами у нас… то есть у Империи договор о дружбе. Ты вот с Серпулом договор заключал?

Хродир смачно харкнул и плюнул в сторону.

– Я теперь готов этих ферранов… – рикс выпустил на миг удила и сделал руками движение, будто сворачивает кому-то голову, – змеи они лживые…

– И я тоже? – спросил Ремул.

– Ты – нет, – сразу поправился Хродир, – ты – мой брат. Брат по крови.

Ремула вдруг осенило:

– А знаешь, что это значит помимо прочего? – спросил он.

Хродир посмотрел на него вопросительно.

– То, что в тебе, Хродир, теперь течет пусть даже одна маленькая капля, но всё же ферранской крови, – сказал Ремул, – ты не думал об этом?

Хродир едва не остановил коня.

– И что ты этим хочешь сказать? – спросил он центуриона.

– В общем-то, ничего, – пожал плечами Ремул, – кроме того, что ты обижаешься не на тех.

– Поясни, – Хродир встал на месте.

– Ты хочешь отомстить народу, – наставительно произнес Ремул, – но в любом народе есть разные люди. Вот сотники твоего отца – что ты о них думаешь?

– Один мерзкий козел, другой тупой баран, – сказал Хродир, – и оба – бесхвостые псы, виляющие своими обрубками перед южанами.

– А ведь они – воперны, твои родичи, – качнул головой ферран, – в любом народе есть и выродки, и хорошие люди.

– А кто ж тогда виноват в том, что вопернариксом стал этот хлыщ? – похоже, само имя младшего брата произносить Хродиру было противно.

– О, это сложно объяснить, – нахмурился Ремул.

– А ты попробуй, – нагнулся вперед молодой рикс, – времени у нас больше, чем чего бы то ни было еще…

Вот в этом Хродир был прав. Его люди сейчас двигались на север – подальше от Лимеса. И не то, чтобы совсем в никуда – но близко к этому. Шли они в деревеньку, принадлежащую роду Ха́дмира – одного из мистуров и глав родов, присоединившихся к Хродиру на тризне. Сам Хадмир, седобородый, высокий и сухой, но всё ещё крепкий и сильный, ехал чуть поодаль, сопровождаемый сыновьями.

Хотя люди Хродира и запаслись едой на два дневных перехода – как раз до Хадмировой деревушки, но что было делать дальше – пока представляли себе слабо. И если на обильную охоту в тех местах еще можно было надеяться, то достаточного количества свободной от леса земли, чтобы вырастить хоть какие-нибудь злаки или корнеплоды, в зимнем лесу просто не было. Да и соседи с севера – племя сарпесков – не были дружелюбны к вопернам, помня об их набегах в интересах южан.

По идее, всё это должно было занимать сейчас мысли Хродира, но молодой рикс, оставивший родной дом, похоже, был больше озабочен собственными обидами и планами суровой мести врагам – пусть пока и непонятно, каким именно.

Ремул вздохнул.

– Брат мой Хродир, – сказал он, – как ты думаешь, почему Боги разделили народы? Почему все живут в разных землях?

– Ну, – Хродир почесал затылок под меховой шапкой, – я не думал об этом.

– Потому что все народы разные, – издалека начал Ремул, – у разных народов сила – в разном. Вот таветы – они прямые, как меч; кулхены – невоздержанные ни в веселье, ни в ярости; а ферраны… они скорее хитрые.

– Коварные, – поправил Хродир, – но ты, тогда, скорее тавет.

– Ну, про себя не могу сказать, – пожал плечами Ремул, – а вот мои дети – те точно будут таветами, – он улыбнулся и посмотрел на Хелену, едущую чуть сзади.

– Это да, – промолвил Хродир, – я благословлю ваш союз. Но если ты посмеешь обидеть мою сестру, то…

– Я по сути отрекся от своих не только ради тебя, – прервал его ферран, – но и ради нее. Серпул не одобрял мои с ней отношения.

Хродир качнул головой:

– А тебе нужно его одобрение?

– По нашему закону… по нашей Правде, – поправился центурион, употребляя более понятное для собеседника выражение, – чтобы я мог вступить в брачный союз с ней, она должна быть имперской гражданкой.

– Носить жетон? – уточнил тавет.

– Да, – сказал Ремул, но рикс уже зацепился за эту тему:

– Слушай, а что он вообще дает – этот жетон? – спросил Хродир, – Это магический амулет? От чего он защищает? Или носящий его слышит волю Императора-Феррарикса? Я только знаю теперь, что за него можно купить верность даже сотника дружины...

Ремул на миг задумался. Чтоб объяснить Хродиру, что такое привилегии имперского гражданства, надо было растолковать слишком много.

– Ну, кое от чего он защищает, – сказал центурион, – если ты носишь такой жетон, то тебя не могут просто так схватить и продать в рабство, например.

– Меня и так сложно… – начал было Хродир, но Ремул прервал его:

– Тебя – да. А, например, раненого, что не может поднять меч? А ребенка? А слабую женщину?

Хродир ухмыльнулся:

– Да, не подумал, – промолвил он, – полезная вещица. Может, зря я ее не…

Ремул протянул ему жетон. Тот самый, что привез Хродиру Серпул. Рикс взял его, рассмотрел и увидел надпись.

HRODIR HELVIC–RIX FILI VOPERNUL TAUETICA TRANSLIMES.

– Что это? – спросил он, – заклинание?

– Твое имя, начертанное ферранскими буквами, – пояснил Ремул.

У таветов не было письменности – во всяком случае, воперны ее не знали, однако Хродир понимал общие принципы устройства этого достижения цивилизации. Ремул одно время пытался обучить его чтению и письму, но сын рикса не проявлял особого к этому интереса, откладывая на потом все важные уроки центуриона. Таветское произношение трудно было в точности передать ферранским алфавитом, а читать и тем более писать по-феррански – это не совсем тот навык, без которого нельзя выжить в лесу.

– Имперские письмена так устроены, что для записи короткого имени «Хродир» надо столько символов?

Ремул улыбнулся и расшифровал Хродиру надпись полностью.

– Так чтобы быть вашим… как оно… гражданином, – произнес малознакомое слово тавет, – достаточно просто носить жетон?

– Нет, – сказал Ремул, – надо еще помнить один недлинный текст, который называется «Верность». Если тебя спросят, гражданин ли ты, ты должен показать жетон и рассказать «Верность» – и тогда любой ферран сочтет тебя гражданином.

– А что за текст? – спросил Хродир.

– Тебе по-таветски или по-феррански? – уточнил Ремул, – Отвечать его надо по-феррански, но там так мудрёно, что я тебе лучше его изложу на таветском, а потом, если хочешь – помогу выучить его на нашем.

Хродир согласился, и Ремул перевел ему клятву гражданина на родной язык.

«Нет правителя среди живущих выше Императора Ферры – лишь Боги выше. Нет в сердце моем, мыслях моих и делах моих ничего во вред Империи, Ферре и Императору. Да будет власть Империи над всем миром живущих, да будут Боги благосклонны к Ферре, да ведет нас Император к новым победам!».

– Это что-то вроде заклятья получается? – уточнил Хродир, – Если я это произнесу при ферранском риксе, я вроде как стану ферраном?

– Не совсем, – Ремул задумался, как объяснить разницу между гражданством и национальностью, – ты станешь не ферраном, а имперцем. Твоя кровь останется твой кровью, твое лицо останется твоим лицом – ты тавет по рождению, по воле Богов, и не в силах смертного это изменить. Но… но Империя – это не только ферраны. Гражданином Империи может быть человек любой крови – ферран, кулхен, тавет, родан – всё равно кто.

– То есть ферраны – это не народ? – непонимающе мотнул головой Хродир.

– Ферраны – народ, – ответил центурион, а Империя – нет. Империя – это государство.

– Не понимаю, – развёл руками тавет.

Ремул снова задумался. Объяснить человеку, для которого родовая власть была тождественна политической, что такое имперское государственное устройство, было довольно сложно, а используя понятия таветского языка – почти невозможно. Но ферран сумел найти нужные слова.

– Вот смотри, – сказал он, – предположим, что ты сумел объединить под своей властью и вопернов, и все остальные таветские племена. Просто предположим. Ты тогда кем будешь?

– Риксом таветов, – пожал плечами Хродир.

– Не совсем, – сказал Ремул, – ведь у каждого племени есть свой рикс. Ты будешь называться, скорее всего, Великим Риксом – чтоб тебя не путали с риксами отдельных племен.

– А если я убью всех риксов и их наследников, и останусь единственным риксом? Одним риксом на все таветские племена? Зачем мне эти сложности с кучей младших риксов?

– Затем, – терпеливо пояснил Ремул, – что племен много, а ты один. Ты, как единственный рикс, будешь вершить суд во всех племенах сразу? Твои команды на поле битвы будут разноситься по всем дружинам таветов? Все дружины будут одним большим отрядом?

– Да, не получится так, – признал Хродир, – и как же быть?

– Вот Император, например, решает этот вопрос, – начал объяснять Ремул, – ставя наместников разных провинций. Император дает им власть над провинцией – ограниченную только его, императора, волей и имперским законом – зато может управлять уже ими самими – этими наместниками, а не пытаться быть везде и сразу.

– Серпул, – догадался Хродир, – Серпул – такой наместник, я прав?

– Да, – кивнул Ремул, – ты схватываешь на лету. Ну так вот, если ты правишь всеми таветскими племенами, то ты – Великий Рикс таветов. А теперь представь себе, что ты правишь не только таветами, но и роданами, и кулхенами.

– Да это невозможно, – махнул рукой Хродир, – править всеми народами Леса – как это?

– А ты представь, – продолжил Ремул, – вот попробуй.

– Но ведь не было…

– Был, – перебил друга ферран, – помнишь сказку о трех братьях – Кулхо, Сармо и Грано?

– Помню, – пожал плечами Хродир, – но их же трое…

– А отец-то у них – один, – поднял палец Ремул, – вот представь себе, что все трое уже заселились в своих местах, а потом отец их всех нашел. Они бы стали его слушаться?

– Я так думаю, он уже умер к тому времени… – начал было Хродир, – но мысль твою понял. Да, отец этих братьев стал бы… стал бы…

– Императором, – подсказал Ремул, – то есть правителем над разными народами, а не только над одним. Понял, что такое Империя?

Лицо Хродира просветлело.

– Понял, – сказал он, – то есть император – это такой рикс риксов, а не просто рикс ферранов? И по сути все равно, какими племенами он правит?

– Да, – выдохнул Ремул, – только вместо младших риксов у него – наместники провинций, вроде Серпула.

«Милые мои варвары, – подумал Ремул, – пусть вам и трудно что-то объяснить, но уж если вы дойдете до чего-то сами, своим умом…»

Хродир глубоко задумался.

– Получается, что в случившемся с нами виноват лично Серпул? – спросил он.

– И да, и нет, – пожал плечами Ремул, – Серпул – он скорее оружие, направляемое чужой рукой.

– Императора? – уточнил Хродир.

– Да, – сказал Ремул, – но вообще-то самому Императору всё равно, старший или младший из Хельвиковых сыновей будет править одним из таветских племен за Лимесом.

– Я не понял, – помотал головой тавет, – что, нет виноватого, что ли? Или как?

– Император точно не отдавал распоряжений о том, кого сделать риксом вопернов, – сказал Ремул, – он не занимается такими вещами. Этот скорее решение Серпула, но и Серпул обязан был чем-то руководствоваться.

– Но если это не воля Императора, то чем руководствовался Серпул? Таветской Правдой? – невесело усмехнулся Хродир.

Тут уже Ремул несколько задумался, а потом сказал:

– Серпул, видимо, решил, что Империи будет лучше, если вопернов возглавит Ильстан, – вздохнул центурион, – потому что Ильстан прожил с ферранами три года, и сам почти стал имперцем, по крайней мере, по мнению Серпула. Это не воля Императора, это…

– Это как Серпул понял то, что ему поручили, – перебил его Хродир, – это всё равно, как если бы я был риксом вопернов, а один из сотников моей дружины вдруг стал бы по своей воле посылать воинов работать в поле вместо охоты, потому что он – сотник – считает, что это лучше. У вас, ферранов, это считается нарушением воли Императора?

– Это считается самоуправством, – последнее слово Ремул произнес по-феррански, а потом попытался перевести, – когда кто-то, наделенный властью, делает что-то по своей воле, но то, что он делает, не отвечает интересам того, кто дал ему эту власть.

Хродир глубоко задумался, глядя куда-то поверх головы коня.

– Если бы мой сотник послал бы моих воинов работать в поле, а я бы узнал об этом – я бы наказал сотника. Значит ли это, что если Император узнает о случившемся, то он накажет Серпула? – спросил он наконец.

Ремул вздохнул.

– Император может наказать Серпула и даже лишить его той власти, которую ему вручил, – сказал ферран, – но есть загвоздка. Во-первых, я не знаю, как расценит Император поступок Серпула: как опасное самоуправство или как полезное решение. А Император сейчас вряд ли в курсе того, что происходит у вопернов. Во-вторых, у нас принято на суде слушать все стороны, и Император будет слушать и Серпула тоже, а Серпул абсолютно точно сумеет оправдать себя и свой поступок. Да и на что ты будешь ссылаться в жалобе? На Таветскую Правду? Насколько я знаю, нет какого-то единого текста этой Правды, вы даже писать-то не умеете. Поэтому одни говорят: пусть наследует старший сын, другие говорят: пусть наследует сын, не уточняя, какой. Серпул найдет кучу мистуров, которые говорят «просто сын», и предъявит их на суде, дабы те сказали свои речи, и Император не признает твою правоту.

– Вот же коварная тварь, – сплюнул Хродир.

– Более того, – продолжал Ремул, – я сомневаюсь, что Император станет судить о деле, произошедшем у вопернов – воперны живут за Лимесом и не относятся к Империи. В принципе, суд Императора в данном случае возможен, но только если ты примешь имперское гражданство – жетон у тебя уже есть, осталось только согласиться с «Верностью». Тогда это будет дело между тобой как имперским гражданином с одной стороны, и Серпулом вместе с Ильстаном с другой стороны – тоже как имперскими гражданами. Но в таком случае Император опять-таки может принять любую сторону – и твою, и Серпула.

– А что тогда делать? – развел руками Хродир.

– Не знаю, – ответил Ремул, – надо подумать. Сейчас, как я понимаю, у нас совсем другая задача – твоим людям надо пережить зиму.

Хродир мрачно кивнул и открыл было рот для ответа, но внезапно впереди гулко раздался таветский рог. По звучанию Хродир узнал рог дружинника, отправленного в передовой дозор.

– Вперед, – скомандовал рикс и пустил коня переходящей в галоп рысью. Ремул, Хелена и сопровождавшие голову колонны дружинники, не отставая, направились за ним.

Звук раздавался из лежащей неподалеку рощи – именно через нее проходил путь отряда, и именно туда отправился передовой дозор, подавший сейчас сигнал. Прибывшим в рощицу Хродиру и его спутникам открылась такая картина.

Трое конных дружинников, отправленных в головной дозор, стояли кругом – головой в центр. Кони переминались с ноги на ногу, встревоженные чужим запахом и предчувствием возможного боя. Из ноздрей коней валил густой пар, заслоняя то, что находилось перед их мордами.

Хродир даже не сразу разглядел, что за человек стоял в центре круга – стоял, выставив перед собой пустые ладони. Таветские всадники направляли на человека острия копий, готовые в любой момент пронзить его.

Хродир подъехал ближе, остановив коня вровень с дружинниками головного дозора. Ремул встал рядом.

Человек, стоявший перед ними, был одет в просторный серый шерстяной плащ, под которым угадывалась меховая безрукавка. На ногах он носил высокие кожаные сапоги, перетянутые ремнями – такие же, как носили богатые таветы. В сапоги были заправлены широкие штаны серой шерсти. Голову человека венчала широкополая шляпа, какую таветы обычно носили в путешествиях – такая шляпа защищала и от дождя, и от солнца. Довершали образ седые волосы и седая же борода – длинная, как у крофтманов.

– Чужака поймали, – доложил старший дозора, – шел нам навстречу.

– От вас убегал? – спросил Хродир.

– Нет, – ответил дозорный, – шел навстречу, показывая пустые руки.

Хродир наклонился к незнакомцу, но дружинник попытался остановить рикса, протянув руку и придержав его:

– Рикс Хродир, – сказал он при этом, – будь осторожен. Мы думаем, это фальгаст – лесной дух, принявший образ человека. На глаза его посмотри.

Хродир отодвинул руку дружинника, и все-таки наклонился к человеку.

– Кто ты? – спросил он по-таветски.

– Странник, – ответил на чистом таветском старик, – я – странник.

– И куда ты странствуешь? – спросил Хродир.

– Я иду к славному народу вопернов, – ответил человек.

– Ты нашел их, – сказал Хродир, – как твоё имя, странник?

– Имя мне Во́стен, – сказал старик.

Имя было вполне таветским.

– Из какого ты рода? – продолжал спрашивать Хродир.

– Я – изгнанник, – пожал плечами Востен, – у меня нет своего рода.

Хродир хохотнул:

– Получается, ты наш сородич. Мы тоже… изгнанники. За что тебя изгнали?

– Это долгая история… – начал Востен, – я считался мудрецом в своем племени, и…

– Потом расскажешь, – перебил Хродир, и решил наконец посмотреть, что имел в виду его дружинник, говоря о глазах. Рикс взялся рукой за поле шляпы старика и поднял ее вверх. Свет упал на всё лицо странника, и Хродир отшатнулся, помянув Богов и Предков – глаза Востена имели темно–красную радужку.

– Что у тебя с глазами? – воскликнул Хродир, – отчего они красны? Что за болезнь?

– Это не болезнь, – вздохнул Востен, – у моего народа глаза такого цвета. У моего отца такие, у моего деда такие…

– Ремул, – обернулся к названному брату Хродир, – ты же вроде разбираешься в этом… Помнишь, ты когда-то говорил, что по цвету волос и глаз можно определить, откуда пришел человек?

Ремула и без слов Хродира заинтересовал странный лесной путник. Лишь увидев красные глаза, ферран начал перебирать в памяти все известные ему расцветки радужки. Красной он не вспомнил – самой близкой к такому оттенку расцветкой была темно-вишневая, присущая ишимам. Правда, светло-красного оттенка глаз даже у ишимов Ремул не встречал. Впрочем, и не так много ишимов он за свою жизнь видел.

– Брат Хродир, – сказал ферран, – глаза этого человека по цвету больше всего похожи на глаза народа ишимов, что живет в пустыне на юго-востоке известной нам Ойкумены. Возможно, предки этого человека могли быть ишимами.

– Странник, – обратился Хродир к Востену, – ты знаешь, кто такие ишимы?

– Знаю, – кивнул Востен, – и, возможно, что твой благородный спутник прав. Я не могу исключить, что в очень давние времена ишимы – или купцы, или путешественники – могли появиться в тех местах, откуда я родом.

– И издалека ли ты идешь, странник? – задал Хродир очередной вопрос.

– Издалека, – вздохнул Востен, – от самых отрогов Льдистого Хребта иду. Долго иду.

– И как ты одолел такой путь? – недоверчиво пожал плечами рикс, – Ты стар и сед, охотник из тебя – скорее всего плохой. Что же ты ел и пил всё это время? Где спал ты, как укрывался от дождя, снега и зверя?

Востен едва заметно улыбнулся:

– Я сед, но не так уж и стар, – сказал он, – и как я уже сказал, я считался мудрецом у своего народа. Я могу и врачевать, и рассказывать о многом, и говорить с Богами так, что меня слышат. А ежели судить о том, каков я охотник, то ты не прав, благородный рикс. Истинному мудрецу не надо быть молодым и сильным, чтобы быть хорошим охотником. Но мудрость моя обычно позволяет мне и не охотиться – люди есть везде, и всегда они накормят путника, готового помочь им сверх той меры, что ждут они.

Хродир качнул головой, слез с коня, позвал за собой Ремула и Хелену – и, сделав знак дружинникам «стереги его» – указав на Востена, отвел названного брата и родную сестру в сторону так, чтобы их разговор не было слышно более никому.

– Что думаете? – спросил он у собеседников, – Что с ним сделать?

– Он говорил, что умеет врачевать, – Хелена показала на плечо Хродира, а затем на руку Ремула, – раз умеет, то пусть докажет. Или вы оба так и собираетесь до весны в повязках ходить?

– А он нам не повредит? – спросил Хродир, – Мы же не знаем толком, кто он и можно ли ему доверять.

– Меня другое интересует, – сказал Ремул, – этот Востен сказал, что шел к вопернам. Зачем он шел к нам? Этот вопрос я бы задал ему на твоем месте, Хродир.

Хродир вздохнул.

– Задам, – сказал он, – что до лечения, я не доверяю незнакомцу. Очень даже может быть, что он – колдун.

– Он и не скрывает, – улыбнулся Ремул, – по-моему, к этому и сводится смысл его слов: он – колдун.

– Убьем его? – предложил Хродир.

– Это мы всегда успеем, – сказал Ремул, делая останавливающий жест, – я думаю, лучше взять его с собой, приставив стражу.

– Не будь таким кровожадным, брат, – поддержала жениха Хелена, – этот Востен – колдун он или нет – может нам в нашем положении пригодиться. Нам и так терять нечего, а от его смерти мы ничего не выиграем.

– Что ты предлагаешь? – спросил рикс.

– То же, что и Квент, – сказала девушка, – берём его с собой. Если он такой сильный колдун, как намекает – он лишним не будет.

Хродир помолчал, размышляя над предстоящим решением. Востен стоял спокойно, изредка переминаясь с ноги на ногу. Дружинники, теперь уже числом шестеро, стояли вокруг него верхом, всё так же занеся для удара копья.

– Вы правы, – изрек наконец рикс, – убить мы его успеем. Посмотрим сперва, не будет ли он нам полезен, – и с этими словами он направился к своему коню, на ходу приказывая дружинникам опустить копья.

Отряд двинулся дальше. Для нового члена – пусть и на положении наполовину пленника – даже нашлась лошадка из тех, что везла поклажу.

– Так зачем ты искал вопернов, странник? – спросил Хродир, прежде чем отправить Востена в центр колонны – где ехал импровизированный обоз и где было место пленного, – что за дело тебе до моего племени?

Востен улыбнулся:

– Я искал не столько самих вопернов, – ответил мудрец, – сколько их рикса Хельвика, которому Боги предрекли смерть – но ту смерть, от которой есть спасение. Просто я знаю, как отвести от него беду, вот я и собрался в путь, и…

– Ты опоздал, – вздохнул Хродир, – мой отец, славный Хельвик Вопернарикс, ушел пировать к героям позавчера. Я – Хродир, его старший сын.

– И, как я понимаю, теперь ты – новый рикс вопернов? – спросил Востен.

Хродир длинно, затейливо выругался.

– Это очень долгий рассказ, – сквозь зубы сказал он, – и да, я – рикс. А эти люди – моя дружина, а ты – мой пленник, – с этими словами непризнанный рикс пустил коня быстрей, направившись в голову колонны.

За дальними деревьями замелькали соломенные крыши домиков – селение Хадмирова рода.

Глава 8. Колдовская охота

Главной бедой оказалось не то, что у Хадмира не хватало места для размещения всех гостей. Деревня рода Хадмира была, конечно, намного меньше Вопернхусена, однако гостей всё же удалось – хотя бы частично – пристроить: старшие дружинники встали на постой в дома родовичей, младшие – заняли до весны сараи и хозяйственные постройки. Труднее всех пришлось простым вопернам, последовавшим за Хродиром. Им пришлось размещаться на сенниках и в банях, а самым невезучим досталось временно жить в подаренных когда-то ферранами палатках, поставленных на возы. Хродир, конечно, пообещал, что как сойдет снег, отправит всех рубить лес и ставить в Хадмировой деревушке Гротхус и новые дома. Но зима еще даже не перевалила за первый месяц. Греться размещенным кое-где и кое-как людям приходилось у общих костров. Самого же Хродира вместе с Хеленой и Ремулом приютил обширный дом Хадмира. Хелена, считавшаяся отныне официальной невестой Ремула, должна была до свадьбы жить отдельно от избранника, поэтому разместилась в покоях жены Хадмира, которой ради дорогой гостьи пришлось слегка потесниться. Хродир занял отдельную, ранее пустовавшую, а оттого довольно запущенную комнату рядом с комнатой Хадмира, Ремулу же пришлось разместиться в гриднице в компании пары немолодых десятников-хусбердов.

Главной бедой стало то, что пищи, захваченной беглецами из дому, хватило лишь на дорогу сюда и на первый день на новом месте. Хадмировых запасов хватило бы лишь Хадмирову роду – насчитывающему от силы полторы сотни человек – до середины предстоящего лета. Еще на почти полтысячи голодных ртов эти запасы рассчитаны не были. Хродир по опыту знал, что те места, где расположился род Хадмира, всегда славились доброй охотой – как раз на мясо, а не на мех, и рассчитывал, что и в эту зиму здесь можно прокормиться дичью. Однако охотничьи партии уходили в заснеженный лес и возвращались с добычей, которой едва бы хватило для прокорма самих охотников. Так было уже пять дней кряду.

Сам Хродир на охоту не ходил – его все еще беспокоила рана, оставленная медвежьими когтями. Раненое плечо не давало ни нормально натянуть охотничий лук, ни достаточно размахнуться для броска дротика, ни крепко держать рогатину. Это расстраивало молодого рикса, всегда считавшего себя хорошим охотником, а теперь лишенного не только возможности самостоятельно добыть дичь, но и занятия, в котором полагал себя равным крофтманам. Хродир было занялся распределением добычи охотников – но и тут он оказался лишним: Хелена и Хадмир справлялись с этим гораздо лучше.

Хродир ходил мрачнее тучи. Он понимал, что его люди смотрят на него с надеждой, и боялся, что просто не знает, как эту надежду можно оправдать. Он уже влез в запасы Хадмира, зная, что за это рано или поздно придется расплачиваться с дальним родичем – но чем, он пока не представлял. Да и запасы Хадмира таяли гораздо быстрей запланированного.

С каждым новым днем становилось только хуже. Голод еще не простёр свою костлявую сухую лапу над вопернами, доверившимися Хродиру – но, если ничего не поменяется, то и до этого дойти может.

Непризнанному риксу уже неоднократно докладывали, что среди его людей начинает звучать нехороший шепот – мол, чего за «этим» попёрлись? Ради чего теплый дом и хозяйство оставили? Чтоб замерзнуть и сдохнуть с голоду, зато по Правде? Пока еще никто из его людей не ушел назад, однако, как хорошо понимал Хродир, многие задумались над этим, а самые нетвердые уже собирали пожитки.

Очередным утром мрачно настроенный, проведший наполовину бессонную ночь Хродир нарезал круги вокруг Хадмирова дома, когда к нему вышла Хелена.

– Брат, – сказала она, – я заметила одну странность, которую хотела с тобой обсудить.

Хродир оторвал взгляд от утоптанного снега у своих ног, вздохнул и поднял бровь – мол, говори.

– Я сегодня с утра зашла навестить нашего пленника, – начала Хелена, – и я заметила, что и он, и те дружинники, которых ты поставил его стеречь, едят ломти мяса. Оказалось, свежую оленину. А я точно знаю, что вчера наши охотники оленя не добывали – я же сама добычу у них принимаю. Я отозвала одного дружинника в сторонку, и спросила – откуда оленина? Оказалось, что они втроем – и наш пленник, и двое его охранников – вместе ходят на охоту, и охота эта всегда удачна. Что ни день – то добыча, и им втроем хватает. Вчера вообще целую косулю добыли.

– И почему не поделились? – мрачно поинтересовался Хродир, – Они что, не знают, что добычу надо тебе отдавать?

– Они побоялись твоего гнева, брат, – усмехнулась Хелена, – охота, мол, у них какая-то странная. Я у него спрашиваю – что, мол, странного? А он толком не отвечает, только что-то невнятное про запретный крофт лопочет. Тут я вспомнила, что пленник-то про себя как охотника говорил: мол, не надо меня недооценивать.

Хродир на миг задумался, а затем стремительно направился в сторону низкостенного хуса, где под охраной двух дружинников разместили Востена. Хелена поспешила за ним.

На следующее утро по приказу рикса в лес ушла добрая половина мужчин племени, оснащенная для охоты. Вместе с ними пошел Востен, настоявший на том, что сегодня все охотники должны быть пешими. К колдуну была приставлена новая стража – двое дюжих молодцов из старшей дружины, которым Хродир лично доверял.

Сам же Хродир на охоту не пошел и Ремула не пустил – раны их еще не настолько зажили. Однако сидеть в теплом доме, когда его дружинники почти полным составом ушли на поиски охотничьей удачи, молодой рикс счел неправильным, и с утра разместился снаружи Хадмирова дома – под навесом. Дабы не терять времени просто так, он точил оселком лезвие своего ножа, и то и дело поглядывал в сторону леса. Ремул сидел рядом, грея руки о горячую кружку со свежесваренным травяным настоем.

Первый из охотников возвратился назад сразу после полудня.

– Не обманул колдун, – старый дружинник Гудо, знаток охотничьего крофта, нес на сильных еще плечах тушу небольшого кабана, – я столько добычи сразу не видел за всю жизнь.

Хродир, не сдержав чувств, довольно улыбнулся и указал на скамейку рядом с собой – мол, садись. Гудо сбросил кабанью тушу в снег – за пределами навеса – и сел на место, указанное риксом.

– Рассказывай, – приказал Хродир.

– Пошли мы в лес, – начал Гудо, – и как ты, рикс, сказал – колдуна с собой взяли. Чтобы он, значит, помог нам колдовством своим. Ну, он нас и повел. Долго вел – а потом остановился и вроде как прислушался. Опустился на корточки и стал снег копать. И раскопал – не поверишь – ручеек. Вроде зима же, ручьи замерзать должны, а тут – ручеек течет под снегом, и пар от него поднимается. Потом колдун взял палочку и стал что-то на снегу рисовать. Нарисовал, и шептать начал, и глаза при этом закрыл. Шепчет–шепчет, и раскачивается на корточках. Потом открыл глаза, встал, и говорит нам – смотрите, мол, туда – и на север показывает. Оттуда, мол, попрут сейчас.

– Кто попрет-то? – уточнил Хродир.

– Вот и мы не поняли сначала, – продолжил Гудо, – а потом услышали. Копыта снег приминают. А потом и вправду поперли – кабаны, олени, зайцы – я столько сразу и не видел никогда. Бежали прямо на нас, будто за ними гнался кто. Я так думаю, морок он на них наслал. Ну и мы не растерялись, луки и дротики наготове уже были – и набили их столько, сколько и не съесть всем нам – даже с бабами нашими и детьми, и с Хадмировым родом – за неделю. Я первым вернулся, с этим вот кабаном, а остальные сейчас подтянутся. Я когда уходил, они всё ещё перли – и края им видно не было. Звери будто шальные – зайцев голыми руками ловить можно, олени будто и не видят вовсе, а кабаны вообще сами на копья бросаются.

Хродир удивленно и обрадованно покачал головой.

– И что ты думаешь об этом? – спросил он дружинника.

– Большой силы колдун этот Востен, – задумчиво ответил Гудо, – я сам охотничьих духов могу попросить, но вот так, как я сейчас увидел – так не могу. И думал, что никто не может. А вот видишь, есть же люди – могут.

Из недалекого леса – отделенного от дома Хадмира лишь прогалиной – начали появляться остальные охотники. Кто тащил на плечах некрупного кабана или оленя, кто нес подвешенных на копья зайцев – целыми связками. Крупного секача несли четыре воина, уместив тушу на крест-накрест составленные копья, положенные на плечи. У многих дружинников на поясах болтались пронзенные стрелами тетерева, привязанные за ноги.

– Ого, – изрек Ремул, – полезный человек этот Востен, оказывается.

– Да, – улыбнулся на это Хродир, – спасибо тебе и Хелене, что не дали его убить. Свою пользу он доказал.

Позже появился и сам Востен, сопровождаемый приставленной Хродиром стражей. Оба воина стражи глядели на колдуна со смесью осторожности и уважения – так смотрят, например, на сильного, но пока не проявляющего злобы к людям зверя.

– Рикс Хродир, – сказал странник, поклонившись, – я помог твоим людям. Доволен ли ты охотой?

Хродир встал со скамьи, подошел к Востену и положил ему руку на плечо:

– Да, странник Востен, – сказал он, – я доволен тем, как ты сумел нам помочь. Ты можешь просить меня о чем угодно. Имей только меру в просьбе.

Востен чуть склонил голову:

– Рикс Хродир, – сказал он, – у меня только одна просьба, но она странная. Если ты мне в ней откажешь, я попрошу тебя о другом.

– Говори, – заинтересованно сказал рикс, снова присаживаясь на лавку.

– Я изгнанник, – начал Востен, – у меня нет своего дома и своего народа. Я прошу тебя, рикс Хродир, дать мне дом и народ – позволить мне называться воперном.

Хродир покачал головой.

– Твоя просьба понятна мне, мудрый Востен, – вздохнул рикс, – но я не могу сделать тебя воперном: у меня отняли трон вопернов. Я могу дать тебе дом, но не народ. Но и ты, Востен, должен за это помогать нам, раз будешь жить в моем доме.

Востен снова склонился в благодарном поклоне.

– И еще одно, – попросил Востен, – мне надо отблагодарить тех, к кому я воззвал.

– Понимаю, – кивнул Хродир, – жертва нужна?

– Да, – ответил мудрец, – хотя бы заяц, но живой. Лучше, конечно, овечка.

– Будет и это, – заверил его рикс, выразительно глянув на Хадмира. Родович в ответ подтверждающе покивал – мол, дам овечку, так и быть.

Пир по случаю удачной охоты решили не устраивать – Хродир рассудил, что добытое мясо надо растянуть на как можно большее время, благо, зима позволяла хранить туши просто в замороженном виде. Всю добычу спустили в холодный погреб и положили на лёд, который не таял в темном подземелье даже летом.

Хоть пир не устроили, но Хродир вместе с Ремулом, Хеленой и Хадмиром вечером того же дня собрались за столом, дабы решить, что делать дальше.

– Как думаете, надолго ли нам хватит того, что сегодня добыто? – спрорсил Хродир, вгрызаясь в кабанью рульку – женщины Хадмирова дома умели при необходимости готовить очень быстро и вкусно, – Хадмир, ты же глава рода, наверняка умеешь рассчитывать такие вещи?

Хадмир пожал плечами:

– Я, конечно, не считал точно всё, что твои охотники принесли, – сказал он, – но по прикидкам – дней на двадцать, благо, зима сейчас.

– А растянуть можно? – спросил Хродир.

– Можно, – задумчиво огладил бороду Хадмир, – если ты будешь кормить своих людей не только мясом, но и кашей, и лепешками. Крупу и муку бери из моих запасов, я их готов менять на добытое мясо.

– Договорились, – быстро сказал Хродир, – о мере обмена поговори с Хеленой, она в хозяйстве больше меня понимает.

– Договорились, – подтвердил Хадмир, – хочешь совет, рикс?

– Хочу, – Хродир ковырялся в зубах острием ножа, – мне сейчас любой совет полезен, особенно от старшего родовича.

– Поговори со своим колдуном, – Хадмир, казалось, совсем не опасался загадочного колдовского крофта Востена. Или же морозы и голод пугали его куда больше. – И спроси у него, сможет ли он сделать так же, как сегодня, еще раз. Или много раз.

Хродир приказал караульному дружиннику доставить Востена в дом родовича, и вскоре мудрец оказался перед столом рикса.

– Мудрый Востен, – с уважительного обращения начал Хродир, – мы благодарим тебя за сегодняшнюю помощь. Ты можешь сесть с нами за стол.

Востен с достоинством последовал приглашению, неспешно опустившись на скамью рядом с Ремулом.

– Мудрый Востен, – снова заговорил Хродир, – скажи нам, сможешь ли ты повторить то, что сделал сегодня?

– Пригнать зверей к твоим охотникам? – уточнил Востен, – Смогу. Но для этого надо, чтобы самих зверей в лесу было достаточно. Я сегодня согнал их с довольно просторных угодий, и чтобы сделать такое еще раз – мне придется гнать их с еще более дальних рубежей. Вблизи, знаешь ли, съедобных зверей почти не осталось – не будешь же ты есть пушных.

– Да мне как-то всё равно, откуда придут звери, – сказал Хродир, – лишь бы шли.

– Смогу, – еще раз сказал Востен, – но мне понадобится жертва. Сегодня я обошелся собственной силой, принеся жертву потом – но я слишком стар для таких фокусов, в следующий раз может и не так хорошо пойти, как я рассчитываю. Поэтому нужна жертва – и сразу.

– Барашек сойдет? – спросил Хадмир.

– Сойдет, – ответил после мгновенного размышления колдун, – но если придется очень уж издали гнать, тогда бычка бы…

– Угу, белого, – фыркнул Хадмир, – дорогая жертва-то.

– На дорогую жертву – дорогое воздаяние, – наставительно поднял палец Востен.

Ремул, не сдержавшись, прыснул от смеха.

– Чему ты смеешься, молодой ферран? – поинтересовался Востен.

– Ты говоришь словами наших жрецов, – ответил Ремул, – «дорогая жертва – дорогое воздаяние». Только практика показывает, что это не всегда так.

– При всём уважении к Коллегии Жрецов Ферры, – сказал по–феррански без акцента Востен, усмехнувшись в ответ, – ваши жрецы знают и видят далеко не всё. Извини, если тебя задевают мои слова, но ваши ферранские жрецы – несмотря на весь их огромный опыт – не самые сильные маги, которых я видел.

Ремул смотрел на него, открыв рот от изумления. Услышать такую речь от лесного колдуна было действительно… странно. Да еще на безупречном ферранском – хоть сейчас на трибуну.

– Ты вообще кто? – задал первый же пришедший на ум вопрос Ремул.

– Странник я, – сказал Востен уже по-таветски, – много где странствовал, много что видел. А вижу я обычно больше, чем вы думаете.

– И что ты видишь сейчас? – спросил Хродир.

Востен прикрыл глаза и тут же открыл.

– Например, то, что на окраине вашего селения – в лесу, сидит человек в белом плаще с черными кривыми полосами и внимательно всё осматривает, – ответил Востен, – и этот человек – чужак вам, не воперн.

Хродир отреагировал немедленной командой – и за дверью комнаты послышался топот дружинников, побежавших искать чужого соглядатая. Через некоторое время дружинники вернулись, и старший из них, тяжело дыша, доложил:

– Ушел, – дружинник опустил голову, – мы его еле увидели – хорошо прячется, гад – и побежали к нему. А он – от нас, да быстро очень. А потом нырнул в кусты, оттуда конь заржал – и мы только хвост его и увидели.

– Плохо, – сказал Хродир, – куда он направился?

– На север, – ответил дружинник.

– Понятно, – изрек рикс, – и что всё это может значить?

Хелена пожала плечами, Ремул задумался, а Хадмир произнес:

– Скажи, Востен, – начал родович, – ты откуда зверей на охотников гнал? С какого направления?

– С севера, – ответил колдун.

– Тогда что гадать? – сказал Хадмир, – это от сарпесков соглядатай был. Сарпески как раз к северу от нас живут, а мы у них, похоже, охотничью добычу на всю зиму вперед увели.

– Мы же их неплохо прошлым летом потрепали, – вспомнил Ремул.

– Точно, – подтвердил со вздохом Хродир, – и мне кажется, сейчас снова с ними сойтись придется. Да, натворил ты дел, Востен.

– Я натворил – я и помогу, – сказал мудрец, – в любом случае, если почтенный Хадмир прав, то завтра утром надо ждать гостей.

Половину ночи Хродир ворочался, размышляя, нападут ли сарпески сразу, или вначале пришлют переговорщика. Под эти мысли он и заснул.

Глава 9. Угроза

Хадмир и Востен оказались правы – не успело солнце осветить верхние ветви деревьев, как недалеко от Хадмирова селения раздался рог. Рог был таветским – низким и хриплым, но незнакомым никому из вопернов.

Дружина Хродира уже с самого утра – лишь только забрезжил рассвет – была снаряжена для боя: кольчуги, щиты и оружие воины взяли, едва проснувшись. Так что к моменту, когда прозвучал рог, дружинники – под полсотни старших и чуть побольше младших – стояли в широком общем дворе Хадмирова поселка, готовясь по первой же команде выйти на северную сторону. С самой же северной стороны стоял едва десяток старших дружинников – стоял на виду, не подняв щиты и не обнажив мечи.

Хродир в компании Ремула вышел к этому десятку и протрубил в свой рог – мол, слышу. Рог сарпесков просигналил известный всем таветам «иди ко мне», Хродир ответил тем же сигналом, и, взяв с собой тот самый десяток дружинников, пошел на звук – похоже, сигнальщик был за ближайшей лесной стеной. «Иди ко мне» в данном случае означало желание поговорить, а не нападать сразу. Впрочем, неизвестно, что бы сейчас предпочел из этого Хродир – опыта самостоятельных переговоров он не имел.

Из-за ближайшей лесной стены, образованной деревьями и высоким – выше человеческого роста – кустарником, вышли несколько вооруженных людей и направились навстречу группе Хродира. Все эти люди были вооружены копьями и круглыми плоскими щитами с умбоном, а одеты в плащи-герулки с кожаными шнуровыми завязками, что выдавало в них сарпесков. У предводителя их, вышагивающего впереди, копья не было, зато на поясе болтался меч в роскошных – даже по имперским меркам – ножнах. Сарпеск был высокого роста, его широкая светлая борода была собрана в косы, ниспадая на волчью шкуру плаща-герулки и кольчугу.

Обе группы остановились посреди общинного поля Хадмира – очищенной от леса прогалины вытянутой формы.

– Я – Ротхар сын Фогто, – сказал вожак группы сарпесков, – я – глава рода, живущего на высоком берегу реки Сарплаух, и это мой род ты оставил без добычи.

– Я – Хродир сын Хельвика Вопернарикса, – сказал Хродир, – я – рикс своей дружины и своих людей.

Эту формулировку традиционно положенного на таких переговорах представления Хродир сумел придумать ночью. Она не выдавала нынешнего шаткого положения Хродира: с одной стороны, рикс не соврал ни словом, что было бы по таветским понятиям в такой ситуации недопустимо, но с другой стороны – из речи Хродира было непонятно, является ли он наследником вопернарикса, самим вопернариксом или кем–то еще.

– Хродир сын Хельвика из вопернов, – грозно сказал Ротхар, – ты поступил вопреки воле Богов и Предков, колдовством украв из наших лесов добычу.

– Твои слова могут быть ложью, – дерзко сказал Хродир, – как ты их подтвердишь?

– Ты сам знаешь, что они – не ложь, – ответил Ротхар, – мои люди видели, как добыча из наших лесов уходила на твою землю. Это возможно лишь при помощи колдовства, и этим ты нарушил волю Богов и Предков, поместивших зверей на те места, где им положено быть. За это ты заплатишь.

Хродир задумался. Если Ротхар привел с собой только своих родовичей, то воинам Хродира придется иметь дело с тремя-четырьмя десятками ополченцев. Но если Ротхар, помимо прочего, является каким-нибудь хундрариксом дружины сарпесков, то тогда сражаться надо будет с сотней дружинников – а это совсем другой расклад. Надо было узнать именно это, но на прямой вопрос Ротхар, естественно, не ответит или ответит уклончиво.

– И чем же заплачу? – поинтересовался Хродир.

– Отдай мне всю добычу, что взяли твои охотники вчера, – сказал Ротхар, – это будет справедливо, ибо по воле Богов и Предков это добыча моих, а не твоих охотников.

Отдать добычу Хродир не мог ни при каких обстоятельствах. Еще раз окинув взглядом сарпесков, он отметил, что из них одет в кольчугу лишь один – а значит, это не отряд дружинников, а скорее ополченцы-родовичи, каких против снаряженного хусберда надо десяток выставлять. А это уже значит, что требования сарпеска можно проигнорировать – по крайней мере, прямо сейчас.

– Ты сейчас требуешь добычу, взятую моими охотниками на моей земле? – Хродир уже начинал гневаться.

– Это не твоя добыча, – возразил Ротхар, – и даже не твоя земля. Я же знаю, что ты – не рикс вопернов.

Глаза Хродира льдисто блеснули.

– Вот что я решил, Ротхар сын Фогто, – сказал Хродир, – ты постоянно ссылаешься на Богов и Предков. Но Боги и Предки прошлым летом сделали так, что мы, воперны, вам, сарпескам, хорошо наподдали. И, если ты помнишь, увели стадо самого вашего рикса. И сожгли пару деревень – не твою ли среди них, случайно? Так что мой ответ – нет. Не отдам я тебе свою добычу. Иди, откуда пришел.

– Да я, – разозлился Ротхар, – да я нападу на тебя!

– За мной вся сила вопернов, – уверенно произнес Хродир, хотя особой уверенности сейчас не чувствовал, – мы, воперны, били вас не раз, побьем и снова.

– За дурачка меня не держи, – фыркнул на это Ротхар, – я знаю, что ты пришел сюда не со всей силой вопернов – мои глаза здесь всё вчера выглядели. У тебя едва наберется сотня воинов. И то, с чем ты пришел – это не воинский отряд. Баб слишком много. Ты думаешь, я не вижу, что в соседнем селении творится?

«Упустили их соглядатая», – подумал Хродир, – «но ничего…»

– Может, тебе и воз соли впридачу дать? – издевательски поинтересовался Хродир. Соль была единственной известной таветам приправой, добывали ее только в одном месте – далеко на северном побережье, а затем везли по рекам по всему Таветскому лесу, отчего соль была достаточно дорогим товаром.

– А и дашь, – сказал Ротхар, – не дашь добром – я сам возьму.

Хродир фыркнул:

– Попробуй. Можешь прямо сейчас.

– Попробую, – продолжил Ротхар, – но не прямо сейчас. Я послал гонца к нашему риксу – мудрому и сильному Курсто. У него шесть сотен дружинников, а ради такого дела – проучить южного наглеца и имперского прихвостня – он и ополчение созовет. Будешь с тысячей мужей воевать, Хродир сын Хельвика.

– Если твой Курсто сюда, к Хадмиру, заявится, то я тебе обещаю, что твое селение я сожгу, твоих дочерей отдам своим младшим дружинникам, а самого Курсто вместе с тобой буду водить на ошейнике, как пса.

Ротхар просто развернулся и пошел по собственным следам назад, сопровождаемый своими людьми.

«Вот бы сейчас ему в спину ударить», – пришла в голову рикса невольная мысль –, – «Ударить – и сарпески, может, не придут сюда всей силой, и не сожгут Хадмиров дом… Или этот Ротхар действительно уже отправил гонца к своему риксу? Да и потом, если ударить – то будут называть меня Хродир Трусливый…»

Хродир также развернулся и пошел к своим.

Тем же вечером он снова собрал за столом Ремула, Хадмира и Востена.

– Востен, – начал Хродир, – ты заварил такую кашу, что расхлебывать ее придется теперь долго. И как бы нам не подавиться при этом.

Востен улыбнулся:

– Я же обещал тебе помогать, Хродир, – сказал мудрец, – а обещал – помогу. Я хочу лишь…

– Ты будешь одним из нас, если нам поможешь, – перебил его Хродир, – если мы одолеем Курсто Сарпескарикса, я тебя даже родичем назову.

Востен с достоинством кивнул.

– Что будем делать? – спросил у своего небольшого совета Хродир, – что мы знаем о сарпесках, каковы их слабые места, и как с ними лучше сражаться? Пусть скажут все – кто что знает и думает. Я и начну. На сарпесков мы ходили прошлым летом. Ходили не полной войной, а набегом. Сарпески не смогли выставить против нас объединенное ополчение своего племени, и даже не смогли собрать всю дружину в одном месте, чтобы сразиться с нами, поэтому мы имели дело только с отдельными их отрядами. От нас пошла правая сотня старшей дружины, половина левой сотни старшей дружины, и две сотни младшей дружины – все верхом. Мы шли по их землям быстрее, чем они успевали нас выследить – поэтому, видимо, их дружина пыталась нас догнать или перехватить, но им это не удалось. Отдельные отряды их дружины мы встречали, но победили без особого труда. Ремул, помнишь берсерка? Это был как раз самый крупный их отряд – там было около полусотни дружинников и сотни три ополченцев. Ополченцы сарпесков защищают свои селения так же, как и мы, воперны. Все мужчины селения выходят на бой с копьем и щитом, а шлем и доспехи есть не у всех. Я думаю, сейчас нам придется хуже – летом у нас было намного больше сил. Сейчас у нас полсотни хусбердов, от силы сотня – на деле меньше – сегманов, примерно триста мужей ополчения с копьями и люди Хадмира. Кстати, Хадмир, их у тебя сколько?

– Двое моих сыновей – младшие дружинники, – ответил Хадмир, – а в моем роду мужей, что могут оружными выйти – где-то с полсотни, чуть меньше.

– Насколько я знаю, – продолжал Хродир, – имперцы прознавали о тех племенах, которые им противостоят, поэтому, я думаю, Ремул о сарпесках может знать даже больше меня.

– У меня есть только очень расплывчатые слухи, – нахмурился Ремул, – по старым имперским данным, которые мне показывал когда-то Серпул, обе их дружины вместе насчитывают где-то шесть сотен мечей, а общее количество ополченцев, которое они могут выставить за один раз – три-четыре тысячи копий. Больше они за один раз вроде как не выставляли никогда. Хотя...

Ремул чуть прикрыл глаза, вспоминая страницы виденных им донесений.

– Общий военный потенциал сарпесков оценивается... – Ремул произнес это по-феррански.

– По-таветски говори, – перебил его Хродир, – я такой премудрости не понимаю, брат.

– Общее количество мужей, которые могут сражаться, у сарпесков – где-то десять тысяч, – поправился Ремул, переходя на таветский.

Хродир прикусил губу.

– Духи ночи, – выругался он, – значит, ополченцев они могут собрать примерно столько, сколько и воперны, но вот откуда у них столько дружинников? У вопернов дружина меньше – хотя нас, вопернов, в целом больше. Вот как так?

– А это оттого, – сказал Хадмир, – что сарпески – больше охотники, чем медовары, как мы. Охотник – он лучше в дружину подходит, вот у них и больше дружины.

– Но это не значит, – ухмыльнулся Хродир, – что у них дружинники лучше.

– И еще одно, – сказал Ремул, – если у них десять тысяч мужей боевого возраста, а они ни разу не выставили больше двух тысяч – значит, плохо у них со скоростью формирования ополчения...

– По-таветски, – прервал его Хродир.

– Они только дружиной могут в поход ходить, – пояснил ферран, – а ополчение у них может только селения свои защищать, а в походы не ходит. Даже у нас, то есть у вопернов, ополчение собирать лучше получается, хоть из вопернов медовары лучше, чем охотники. И даже если у них, сарпесков, дойдет дело до защиты их главного селения – и то они общее ополчение всего племени не соберут.

– Это значит, что их можно бить их по частям? – уточнил Хродир.

– Возможно, – задумчиво протянул Ремул, – учитывая, что им понадобится время для сбора и выдвижения к нам… Кстати, какое расстояние от их центрального селения до нас?

– Дня два-три пешком, – сказал Хродир, – но мы не знаем, где Курсто будет собирать своих. Он может их собрать и в Сарпесхусене, и сразу в селении Ротхара – от него до нас ближе всего.

– То есть сбор всех войск, если он начался сегодня, будет идти два-три дня? – спросил Ремул.

– Если в Сарпесхусене – то три-четыре дня, – ответил Хродир, – потому что гонцам надо доехать до всех поселений сарпесков – у них не вся дружина в одном селении живет. То есть сначала гонец с вестью едет – это где-то полдня или день, а затем воины идут на сбор – это два-три дня. А если будут собираться сразу у Ротхара, то и на неделю может затянуться – пока там с северо-восточных земель сарпесков люди подойдут…

– Три-четыре дня на сбор, – считал Ремул, – два-три дня на выдвижение к Ротхарову подворью – оно же у них будет точкой сбора. А оттуда полдня до нас… Итого от пяти дней до недели у нас есть.

– То есть пять дней, – сказал Хродир, – будем ожидать худшего, чтобы быть готовыми. Теперь будем решать, что делать. Итак, у нас меньше сил, но наши уже собраны, а сарпескам понадобится время для общего сбора. Я считаю, что сейчас мы можем напасть на них и дать сражение до того, как они все соберутся.

– Хродир, – перебил Ремул, – я тебе напомню, что мы не знаем, где именно будут собираться войска сарпесков.

Хродир недовольно нахмурился, но кивнул:

– Продолжай, брат Ремул, – сказал он.

– Мы даже не знаем, какой дорогой они пойдут, когда будут собираться, – пожал плечами ферран, – какой именно местной дорогой может пройти зимой конный отряд?

Хадмир хохотнул:

– Дорогой? Здесь, в нашем лесу? Здесь не ферранские земли, Ремул, – сказал родович, – единственные привычные тебе дороги к северу от Лимеса ведут до центральных селений союзных вам, имперцам, племен – а дальше нет никаких дорог. Ты же ходил с нами в поход летом, сам всё видел.

– Да вроде были какие-то тропы, – пожал плечами ферран.

– Тропы – да, – сказал Хадмир, – но это не дороги, особенно зимой. У нас тут, севернее Вопернхусена, вместо дорог – реки. Летом мы на лодках, зимой – на санях по льду. Даже сюда мы по руслам ручьев шли, просто они сейчас под снегом незаметны.

– Реки… – кивнул Ремул, – а есть ли река, ведущая от Сарпесхусена до селения Ротхара?

Хродир и Хадмир переглянулись.

– Есть, – сказал Хадмир, – Сарплаух называется. Не то, чтобы сильно широкая – правда, очень длинная, она далеко на западе впадает в Ундир. Сарпесхусен, который от нас на северо-востоке, стоит как раз на ней.

– Выходит, если Курсто поведет дружину к норе Ротхара, то скорее всего, он пойдет по льду Сарплауха?

– Ну да, – подтвердил Хадмир.

– Предлагаешь засаду? – спросил Хродир, – Я тоже думал об этом, но мы не знаем точно, когда Курсто поведет своих к Ротхару.

– Но знаем, что поведет, – сказал Хадмир, – где бы ни собирались сарпески, на нас они пойдут через Ротхара, то есть вдоль Сарплауха.

– Почему ты в этом уверен? – спросил Ремул.

– Потому что, как я понимаю, они собираются воевать не с вопернами из Вопернхусена, а с тобой, рикс Хродир, – сказал Хадмир, – поэтому пойдут на нас, то есть на мой дом.

– А самый близкий и быстрый путь – от посёлка Ротхара? – Ремул, похоже, уже видел перед собой план грядущей битвы.

– Самый удобный и проходимый зимой – да, – подтвердил Хадмир, – напрямую от Сарпесхусена сюда по зиме добраться сложно, через чащи и буреломы с оврагами идти придется. А от Ротхарова логова – проще и быстрее. Поэтому они пойдут до Ротхара, а оттуда – на нас.

– Допустим, три дня они будут собираться у Курсто, – сказал Ремул, – на четвертый выдвинутся… Слушайте, а ведь до Ильстана от нас два дня. Может, обратиться к нему за помощью? Вся сила вопернов точно сумеет…

– Нет, – резко перебил феррана Хродир, – я готов обратиться к кому угодно, но никогда не обращусь к двоим – к Ильстану и к Серпулу. Ильстан поможет, но я после этого стану никем. А Серпул, скорее всего, еще у Ильстана – дела решает, тебя ждет. Поэтому, кто хочет обратиться к Ильстану – поезжайте к нему, но ко мне не возвращайтесь. Я лучше погибну в бою, но не буду всю оставшуюся жизнь жрать объедки со стола младшего брата. Все поняли?

Воцарилась тишина.

– Хочет кто-то из вас спастись вместо того, чтобы идти за мной и сражаться? – голос Хродира громом прозвучал внутри небольшого дома Хадмира, – Ильстан ничего не имеет против каждого из вас лично – предателем он считает только меня. У Ильстана вы будете в безопасности. Поэтому если кто-то из вас поедет под его и Серпула защиту – я вас не держу.

– Мы с тобой, – отозвался Ремул, – я точно.

– Здесь мой дом, – просто сказал Хадмир, – а тебя, Хродир, я назвал риксом. Я с тобой.

– А мне идти-то некуда, – сказал молчавший до того Востен, – я обещал помочь тебе, Хродир. И я знаю, как.

Все взгляды обратились на колдуна.

– Вы уже видели, что я могу воззвать к Богам так, что они мне отвечают, – начал речь Востен.

– Будь это иначе, мы бы сейчас думали о еде, а не о войне, – перебил Хродир, – а голод меня пугает больше, чем славная битва.

Востен согласно кивнул и продолжил:

– Я могу воззвать к тем, кто поможет не только в охоте, но и в войне. Я не могу в одиночку одолеть воинство сарпесков, но помочь вам победить его – могу. И если ты, Хродир, доверяешь мне настолько, что позволишь быть с твоим войском – я, несомненно, сделаю многое, чтобы ты победил.

– А у меня есть выход? – пожал плечами Хродир, – у меня всех воинов – и дружины, и ополчения – столько, сколько у врага одной дружины. Помощи мне ждать не от кого. Через пять-семь дней сюда придут враги, и этих сил не хватит, чтобы защитить мою землю и народ.

– А ты, Востен, обрушишь с небес на головы наших врагов громы и молнии? – саркастично спросил Ремул.

– Юный Ремул, – сказал на это Востен, переходя на мирийский, – я уже выразил свое мнение относительно Коллегии Жрецов Ферры. Возможно, мои коллеги из числа твоих соплеменников и обрушивают всякие природные явления на чью-то там голову, но вот лично я действую иначе.

– И как, позволь поинтересоваться? – спросил Ремул также по-мирийски.

Хродир, опять услышав незнакомую речь, недовольно свёл брови, и оба собеседника, увидев это, перешли на таветский.

– А знаешь что, – поднял брови Востен, – я вот вижу, ты в военном деле, особенно в стратегии и разведке, понимаешь очень неплохо. Давай-ка ты в предстоящем бою будешь оценивать мои действия и мой вклад в общую победу. Согласен, Ремул? Или боишься «страшного лесного колдуна»?

– Ты предлагаешь Ремулу быть рядом с тобой в бою? – спросил Хродир, – если Ремул не против, то он может… охранять тебя.

– Стеречь, – уточнил Востен, – охранять – это другое. Что ж, не будем терять времени. Если вы хотите от меня помощи прямо сейчас, мне понадобится жертвенная овца, копейное древко и нож для резки по дереву.

– Всё будет, – заверил Хадмир.

– И еще кое-что, похоже, вы все упустили, – сказал Востен, – вы не учли, что Ротхар, возможно, знает, сколько у нас людей, недаром же его лазутчик здесь всё высматривал, чего Ротхар и не скрывал. А это значит, что Курсто может решить не собирать ополчение, а напасть одной дружиной.

– Было бы хорошо, если бы он так решил, – огладил бороду Хадмир, – всё-таки шестьсот человек и две тысячи – есть разница. А дружинников мы его видали уже...

Хродир покачал головой:

– Не так всё просто, почтенный Хадмир, – сказал он, – дружинники у него такие же, как у нас – то есть могут и конными, и пешими биться, но в поход идут верхом.

– И что это значит? – пожал плечами Хадмир.

– Что у нас нет пяти дней, – криво усмехнулся Хродир, – а есть три дня в лучшем случае. Курсто нет смысла собирать ополчение – он одной дружиной справится, и времени на сбор тратить не будет.

– Согласен, – кивнул Востен, – а поэтому я хочу начать действовать немедленно. И вот что я предлагаю…

Следующим утром Востен взял с собой то копейное древко, что просил накануне – за ночь странник нанес на него ножом искусную резьбу, состоящую по большей части из незнакомых ни таветам, ни ферранам символов – и напомнил Хадмиру о жертвенной овце. После того, как родович дал овцу, Востен в сопровождении Хродира и Ремула направился в ближайшую рощу. Попросив спутников постоять на краю поляны, он завел в центр этой поляны жертвенное животное, и, опустившись перед овцой на корточки, стал нараспев читать на странном языке, казавшимся Ремулу немного знакомым – правда, ферран так и не вспомнил, где его слышал.

Затем Востен начертил концом своего нового посоха на снегу рисунок, состоящий из переплетений линий и символов. В центр рисунка он поместил взятую с собой деревянную бадью, в которую накидал снега с краев поляны.

– Рикс Хродир, подержи овцу, – попросил колдун, когда подготовка к ритуалу была закончена, – просто зажми ее коленями, чтоб не дергалась, и голову ей запрокинь. Ее горло должно быть ровно на этой линии, – Востен показал ножом на одну из прочерченных линий, – а ты, Ремул, подойди к бадье со снегом, только иди, наступая точно на ту линию, которая помечена знаком «ладонь» – ты его ни с чем не спутаешь.

Хродир и Ремул исполнили просьбу, и старик, запев очередной раз, резко перерезал горло жертвенному животному. И Хродиру, и Ремулу доводилось раньше видеть, как режут овец – но никогда ни тот, ни другой не видели, чтобы кровь выходила столь обильно и таким мощным потоком. Кровь моментально заполнила линии и символы нарисованной на снегу фигуры, но ничего не происходило…

– Ремул! Смотри в воду! – выкрикнул Востен, – Быстрее!

«Какую воду?» – подумал Ремул и тут же сообразил: от бадьи, где только что лежал снег, сейчас поднимался густой пар, а в стенки ее плескалась вода. Ремул склонился над водой и стал всматриваться.

– Что видишь? – требовательно спросил Востен, – Описывай!

– Туман вижу, – крикнул в ответ Ремул, – и… он движется! Он летит на меня!

– Дальше, дальше смотри! – прокричал колдун, – Смотри не отрываясь и говори, что видишь!

Ремул стал вглядываться в туман.

– Туман летит на меня… – произнес он, – или я лечу через туман. Так, что-то вижу… Что-то мутно-бело-зеленое… Это же… Это же лес! Заснеженный лес! Я его вижу как будто с горы – с высокой горы… И я падаю!

– Не бойся! – крикнул Востен, – Cмотри! Смотри внимательно!

– Вижу маленьких человечков, коней и домики… Поселение! – продолжал Ремул, – И я падаю на него!

– Сколько коней и людей? – спросил Востен.

– Эээ… – сказал Ремул, – они не отрядом стоят, трудно сказать…

– Тогда запоминай, что видишь, и продолжай рассказывать!

Ремул выдохнул и продолжил:

– Падаю ниже! Люди носят шлемы, это воины! Селение… Большой дом под желтой крышей... Я вспомнил! Это же… – Ремул замолчал.

– Не останавливайся, говори! – потребовал Востен.

– Это Гротхус Сарпесхусена, мы его видели прошлым летом! – воскликнул Ремул, – И я падаю! Земля! – ферран отшатнулся от бадьи с водой, упав задом на снег – будто инстинктивно опасаясь падения вперед.

Востен и Хродир подошли к нему и помогли встать.

– Что это было? – спросил Ремул.

– «Взор дождя», – сказал Востен, – ты, по сути, смотрел в одну большую каплю, падающую на Сарпесхусен. Вода в бадье отражает то же, что и капля.

– Так сейчас зима, – пожал плечами Хродир, – откуда капля?

Востен вздохнул и поморщился.

– Тебе действительно интересно? – спросил он, и, когда Хродир кивнул, продолжил, – тучи – это то же самое, что и туман. Туман – это мелкие капли воды, висящие в воздухе. Пролив жертвенную кровь, я сделал так, что мелкие капли соединились в большую, а тепло крови ушло на то, чтобы капля не превратилась в снежинку. Если бы я отправил снежинку – ее бы носило ветром, и мы бы ничего не разглядели.

Хродир уважительно покивал, а Востен обратился к Ремулу:

– Итак, мой ферранский друг, ты видел то, что происходит в Сарпесхусене прямо сейчас. Вспомни, что ты видел.

– Получается, я увидел... – Ремул сделал небольшую паузу, прикладывая пальцы к вискам, – что сарпески уже собрали часть дружины. Их селение просто кишело конниками и людьми в шлемах и кольчугах. Это явно не ополченцы и не пахотные клячи, это дружинники и боевые кони, я хорошо рассмотрел.

– Ты, главное, число их рассмотрел? – уточнил Хродир, который, кажется, понял, что произошло, – Мне интересно, собрал Курсто дружину или еще собирает. Ты же хундрарикс, считать воинов на взгляд умеешь?

Ремул развел руками:

– Когда они в строю и под знаменами – умею, – сказал он, – а когда они просто беспорядочно роятся – да еще и я при этом на них с неба падаю – это уже сложнее.

– Хотя бы в сотнях сможешь сказать? – уточнил Хродир.

Ферран задумался. Считать «по головам» воинов было бесполезно, проще было примерно прикинуть количество коней, покрытых выделяющимися на снегу желто–коричневыми попонами. Напрягая память и произведя некоторые расчеты, Ремул сказал:

– Точно больше четырех сотен, – он пожал плечами, – точнее сказать не смогу, но то, что больше четырех сотен – это верно. Исходя из размеров Гротхуса сарпесков, а он такой же, как у нас, то есть у вопернов, это более-менее точное число.

Хродир качнул головой:

– То есть времени у нас нет вообще, – заключил он, – скорее всего, Курсто на нас пойдет сегодня или завтра, раз у него почти вся дружина в сборе…

– А это значит, что… – начал было Ремул, но Хродир его перебил:

– Что мы тоже выдвигаемся сегодня, – сказал рикс, – Востен, если ты воззовешь к огню, а точнее к теплу, тебя послушают?

Глава 10. Лёд и сталь

До места засады люди Хродира добрались во второй половине ночи. Хродир привел с собой полсотни дружинников и двести ополченцев, набранных и из пошедших с ним вопернов, и из умеющих обращаться с охотничьим луком мужчин и женщин рода Хадмира. С охотниками пошла и Хелена, не желающая в трудный час находиться вдали от брата и жениха.

Место для засады Хродир, Ремул и Востен выбирали общим решением. В облюбованном ими месте река Сарплаух была зажата в стремнине. Левый берег был высоким и обрывистым. Шагов через сорок после кромки обрыва начинался густой лес. На правом берегу находился длинный скальный выступ – невысокий и поросший цепким кустарником, но достаточно протяженный; река была вынуждена чуть повернуть свое русло, чтобы миновать этот камень. Востен особо одобрил выбор места, когда от Хадмира узнал, что в похожих узостях река обычно бывает глубже и быстрее, чем в широком русле.

Последний участок до места засады шли не льдом – дабы враг не увидел путь войска – а глухим лесом на левом берегу, ориентируясь в темноте на зажженный Востеном огонек на конце его посоха-древка. По приходу на место колдун начертил свои линии и знаки на снегу над обрывом, так, что с реки их не было видно. Затем он по длинной дуге – чтобы не оставлять следов на виду тех, кто пойдет с северо-востока по льду – перебрался на скальный выступ, и там нарисовал на сугробе необходимый узор. Вернувшись по своим следам, он привязал барашка рядом с местом, где собирался в нужный момент его закласть, и подозвал Хродира.

– С моей стороны всё готово, – сказал Востен, – позволь еще раз сказать: то, что ты придумал, выдает в тебе мудрого стратегоса.

– Говори по делу, – прервал его молодой рикс, но всё же довольно улыбнулся, правильно поняв значение мирийского слова, – что дальше?

– Мне нужен помощник, который подержит барашка, – колдун указал на жертвенное животное, – и мне нужен сигнал.

– Когда? – спросил Хродир.

– Как первые из них пройдут ближе к концу скалы на том берегу, – ответил Востен, – точнее, как они растянутся на участке поворота, огибая скалу.

– Три раза в рог, – сказал рикс, – знаешь, как вопернский рог звучит?

Востен кивнул.

– Напоминаю, – продолжил Хродир, – три рога – сигнал для Востена. Два рога – сигнал для Хадмира. Один рог – для меня и Хелены.

Ремул, Востен, Хелена и Хадмир кивнули.

– Хадмир, – сказал Хродир, – на тебя особая надежда. От твоих лучников зависит наша победа. Сдюжат?

– Сдюжат, – уверенно кивнул родович, – я взял лучших наших охотников. Они зверя в глаз стрелой бьют, и по сарпескам не промахнутся.

– Хродир, – Ремул подошел к названному брату поближе и положил ему руку на плечо, – ты уверен, что хочешь... рискнуть собой, лично идя в бой?

– Место рикса – с его дружиной, – просто сказал Хродир, – кем я буду, если так не сделаю?

Ремул покачал головой и ничего не ответил.

– По местам, – скомандовал Хродир, – похоже, я их уже слышу…

Хродиру, конечно, показалось – слышал он всего лишь звон кольчуг собственных дружинников. Однако все воины заняли свои места как раз вовремя. Не прошло и десяти минут, как с северо-восточной стороны послышался глухой гул, в котором через недолгое время можно было расслышать конский топот, звон металла и голоса людей. Совсем скоро после этого из-за недалекого леса, где река делала очередной поворот, показались фигуры конников – темные на фоне серо-белых в рассветном свете берегов скованной льдом реки. Воинство сарпесков шло несколько беспечно – ни передового, ни фланговых дозоров видно не было. По всей вероятности, Курсто был уверен в безопасности похода по своей земле. Конники были построены довольно плотно – оба берега реки заросли в этом месте ивняком и жесткими кустами, отчего дружинникам приходилось держаться на льду, а не выходить на берег. В итоге колонна Курстова воинства хоть и не соблюдала свойственный ферранам четкий походный порядок, но всё же шла плотными группами, где всадники держались нога-к-ноге. Ремул, находящийся рядом с названным братом, подумал, что если бы конники шли классическими легионными «коробочками», то в одной шеренге было бы, наверное, пятнадцать-двадцать воинов.

В головном отряде идущего по льду войска особо выделялся один из всадников. Его шлем блестел золотом обруча и серебром купола, его герулка с рысьей шкурой была расчерчена ярко-красными полосами, на рукояти его меча сверкали крупные, видимые издалека самоцветы. Рядом с этим всадником ехал огромный – ростом, наверное, с Фламмула – могучий воин, держащий в руке варварский штандарт – шест, увенчанный золотым изображением головы волка, от шеи которого вниз свисали красные и желтые тканевые ленты. Ремул предположил, что воин в драгоценном шлеме – это сам Курсто.

Обоз войско Курсто не вело. Видимо, сарпески рассчитывали покончить с людьми Хродира одним днем, к тому же не понеся серьезных потерь – а оттого не видели необходимости тащить с собой ни запасы еды, ни женщин, что в таветских племенах ходили в поход вместе с мужьями, отцами и братьями, дабы при необходимости вытащить раненного родича с поля боя и перевязать ему раны.

Хродир лежал на высоком берегу, держа под рукой рог и накрывшись выбеленным куском шерстяной ткани – издали казалось, что это просто снежная кочка. На лицо его спадал кусок белой ткани с проделанными отверстиями для глаз и дыхания. Рядом в таком же наряде лежал Ремул, готовый подстраховать брата, если что–то пойдет не так. Им обоим было отлично видно, как приближаются по замерзшей реке воины противника. Сарпески действительно выглядели довольно беспечно: у большинства воинов шлемы были не надеты, а прикреплены к седлам, щиты находились за спиной, сумки с дротиками были закрыты сверху, дабы уберечь металлические наконечники от непогоды. Похоже, на своей земле воинство Курсто сражаться не предполагало.

А зря.

Едва голова колонны Курстова войска прошла мимо того места, где на высоком утесе над ними лежали Хродир и Ремул, едва первые всадники достигли западной оконечности длинного камня на том берегу – как Хродир поднялся на колено и, набрав быстрым вдохом воздух, что было силы протрубил в рог – трижды. После этого рикс снова лег на снег – благо, длиннополый тулуп был толстым и не давал замерзнуть, подполз к краю утеса и стал наблюдать дальше.

Воины сарпесков удивленно оглядывались в поисках источника звука – так что Хродир лег как раз вовремя. Голова колонны сбавила темп движения, хоть и не остановилась – но следующие за головным отряды стали останавливаться, пока кони и всадники примерялись к новому темпу движения идущих впереди товарищей.

В этот момент где-то за спиной Хродира прозвучало короткое, резко оборвавшееся блеянье. Несколько мгновений ничего не происходило, и для затаившегося в снегу рикса эти мгновения растянулись почти в час. Хродир, нервно покусывая ус, успел и решить, что у Востена отчего-то не получилось исполнить задуманное, и пожалеть, что у него нет запасного плана. Лишь когда рикс уже был готов дважды протрубить в рог, командуя атаку – сейчас, как он надеялся, и без всякого колдовства можно было рассчитывать на успех – лишь тогда он увидел подо льдом красную вспышку и услышал треск, очень похожий на близко ударивший гром.

Лед под копытами коней головного отряда походной колонны сарпесков треснул, и сеть трещин немедленно протянулась от берега к берегу, зазмеившись вдоль по реке в обе стороны. Шедшие в первом отряде конники, включая обладателя драгоценного шлема и его знаменосца, немедленно провалились в ледяную воду. Кони с неистовым ржанием барахтались, пытаясь выбраться на лед – но лед этот был слишком хрупок, и коней вместе с всадниками уносило дальше по течению, пока не затаскивало под более толстый лед, которого не коснулся обжигающий эффект Востенова крофта. Прошло лишь несколько мгновений – и трещина пошла так, что лед треснул под следующим отрядом. Почувствовав опасность, но еще не понимая, откуда она исходит, всадники из середины и хвоста колонны стали оглядываться, пытаясь в то же время успокоить испуганных коней; увидев же приближающуюся трещину, всадники бросились к берегам. Левый берег, однако, был хоть и не очень высок, зато достаточно обрывист для того, чтобы его не смог одолеть конь; правый же берег так густо зарос спускающимся к самой воде кустарником и ивняком, что покинуть предательский лед здесь было невозможно. Впрочем, для спасения от гибели подо льдом достаточно было и просто находиться ближе к берегу – на мелководье лишь конские ноги были погружены в воду. Другое дело, что далеко не все всадники успели это сделать.

Хродир быстро передал Ремулу рог, вскочил на ноги и, согнувшись, чтобы его не было видно с реки, помчался к лесу. Ремул же встал на колено и протрубил дважды.

Из леса за его спиной немедленно высыпали, накидывая стрелы на тетиву, охотники, которых вёл Хадмир. Ремул встал во весь рост и махнул им рукой, указывая направление движения. Стрелки быстро заняли кромку обрыва, и их взгляду открылась страшная картина: десятки людей и коней барахтались в ледяной воде, борясь с сильным в этом месте течением. Многие проигрывали в этой борьбе, и их несло вперед – в стремнину под холодным льдом; но многие сумели избежать столь печальной участи, выбравшись на мелководье у дальнего, правого, берега. Выбравшиеся ближе к правому берегу толпились на мелководье, пытаясь пробиться сквозь густой переплетенный кустарник.

Видя, как трещина стремительно ползет к хвосту колонны, часть всадников бросилась назад, дабы обогнать эту трещину и выйти на твердый лед. Решение это было скорее опрометчивым: бросившиеся назад всадники столкнулись с теми, кто продолжал движение по ходу колонны, что создало давку, участники которой очень быстро оказались в ледяной воде. Волна подобных столкновений прокатилась назад по ходу колонны, и каждый раз скученные всадники валились в тёмную ледяную воду, раскрывавшуюся под копытами коней.

Ремул отошел на шаг назад, повернулся к лесу и снова подал сигнал, протрубив единожды.

Из леса справа и слева от него вышли два отряда. В одном был десяток дружинников, столько же ополченцев с копьями и щитами, полтора десятка лучников и Хелена. Во втором – четыре десятка дружинников и двадцать ополченцев. Этот отряд вёл сам Хродир.

Отряд Хелены спустился на лед перед головой колонны сарпесков, там, куда не расширялась трещина. От сарпесков его отделяла ставшая уже широкой и длинной полынья темной холодной воды, где сейчас боролись за жизнь, бесполезно пытаясь выбраться из глубокой стремнины, передовые конники Курсто. Воины вопернов построились поперек реки «стеной щитов», и лучники из этого отряда по команде Хелены начали стрелять по врагам из–за их спин.

Второй же, больший, отряд, ведомый самим Хродиром, построился за хвостом Курстовой колонны, ощетинившись поверх щитов копьями. Передние ряды составили закаленные в боях дружинники, а за ними, пусть и не так ровно, зато твердо, встали ополченцы, готовые подпереть их собой и не дать опрокинуть весь строй конным ударом, если сарпески вздумают пойти в отчаянный натиск на стену щитов и копий.

Лучники Хадмира открыли быструю стрельбу – расстояние до цели было столь малым, что каждая стрела находила цель. Метили в первую очередь в тех, кто пытался по мелководью пробраться через заросли на правый берег. Увидев, что группа всадников из головы колонны пытается по мелководью уйти вперед, угрожая отряду Хелены, Ремул приказал половине охотников стрелять по этим всадникам, поражая их в спины. Многие стрелы попадали не во всадников, а в коней – и они, обезумев от боли, сбрасывали седоков в воду и мчались прочь, зачастую и сами становясь жертвами ледяной стремнины. Ремул не к месту вспомнил, что из коней, утонувших в реке, по поверьям кулхенов получались калпи – речные духи о четырех копытах. Тот, кому удалось приручить калпи подобно обычной лошади, гарантировал себе успех в любом деле.

Впрочем, сейчас и воинам Хродира, и сарпескам было не до кулхенских поверий. Наиболее опытные дружинники сарпесков уже пришли в себя после неожиданного нападения. Эти дружинники – в основном ими оказались оставшиеся в живых сотники и десятники – доставали сигнальные рога, жестами и криком раздавали приказы находившемся рядом воинам, призывая их прекратить панику. Ремул первым понял, что происходит, и стал указывать ближайшим к нему лучникам на эти цели – он понимал, насколько важным было не дать врагу опомниться и построиться. Хадмировы лучники хорошо знали свое дело – вскоре все враги, протянувшие руку к сигнальному рогу, были сражены меткими стрелами; все, кто держал в руках значки, заменяющие таветам знамена, также были сбиты с коней меткими выстрелами. Войско сарпесков после потери командиров и значков на глазах превращалось в толпу разрозненных воинов, каждый из которых думал лишь о себе.

Град стрел с возвышенности и быстрая глубокая река сократили число сарпесских воинов почти наполовину всего за несколько минут. Открывшееся ото льда мелководье было красным от крови. В ветвях кустов правого берега висели тела сарпесков, пронзенные стрелами. Раненые лошади метались в стороны, затаптывая в лед и ил мелководья упавших. Над рекой раздавался свист стрел, крики боли и ужаса, конское ржание, шум стремнины, треск льда…

Сарпески окончательно впали в панику, и единственным выходом теперь для них казалось бежать назад – то есть вверх по течению реки. Больше всех повезло тем, кто был ближе к хвосту колонны, и тем, кто оказался на мелководье – им удалось развернуть коней и направить их в сторону, как им казалось, спасения. Однако, достигнув под градом стрел хвоста колонны, беглецы вместо открытой к спасению дороги наткнулись на отряд Хродира. Выстроившихся стеной щитов и ощетинившихся копьями дружинников атаковать конникам было почти невозможно. Таветские ездовые лошади вовсе не были тренированы так, как боевые кони катафрактов – и никакие усилия всадников не могли их заставить идти на отточенную сталь. Отряду Хродира даже не нужно было ничего делать – достаточно было просто стоять на месте, удерживая линию. В спины сарпескам продолжали лететь с обрыва стрелы, и Курстово воинство таяло на глазах, даже не вступив в бой. Самых отчаянных конников, решивших всё-таки прорываться сквозь строй вопернов, надели на копья, и это быстро заставило остальных остановить свою самоубийственную атаку.

Кто из сарпесков первым понял, что надо делать, было неясно. Однако этот воин, верно поняв положение – спереди копья, сзади стрелы, по сторонам не пройти – сделал единственно возможное для спасения собственной жизни. Он достал меч, поднял его над головой и бросил в снег – демонстративным, показным жестом, после чего спешился и поднял безоружные руки. Пример оказался заразительным. То один, то другой воин из его отряда бросали оружие в снег, показывая врагам пустые руки, и через некоторое время перед воинами Хродира стояла уже большая группа желающих сдаться сарпесков.

К Хродиру быстрым шагом с обрыва спустился Ремул.

– Сарпески потеряли головные отряды, – сказал он, – там теперь одна большая полынья от берега до берега, большинство сарпесков под лёд затащило. Те, кто в воду не ушел, либо от наших стрел погибли, либо на правом берегу за кусты держатся, о сражении уже не думают. Их можно либо стрелами утыкать, либо в плен взять – они уже не опасны.

Хродир довольно осклабился.

– Я смотрю, они и здесь сдаются, – продолжил Ремул, кивком указывая на всё растущую группу поднявших руки воинов.

– Позорники, – сплюнул Хродир, – могли бы и попытаться прорваться. Кони не идут – так спешились бы…

– Тише, брат, – улыбнулся Ремул, – услышат еще, попробовать могут…

Хродир в ответ только фыркнул.

– Нам понадобятся веревки, – произнес Ремул, – много. Если не найдем – пусть воины срежут сбрую с павших коней, будем ремнями пленных вязать.

Какой-то дружинник из сарпесков – судя по золоченому ободу шлема, десятник или сотник – обнажив меч, ринулся на группу сдающихся воинов, желая, похоже, избавить их от позора плена собственной рукой. Стрела Хадмирова охотника оказалась быстрее, и пронзенный в шею офицер сарпесков рухнул с коня.

Над кромкой обрыва показался Востен, удовлетворенно посмотрев вниз со склона. Тут внезапно риксу пришла в голову мысль.

– Востен, – крикнул он, – ты можешь усилить мой голос так, чтоб его услышали все, кто сейчас внизу?

– Могу, – крикнул в ответ колдун, – поднимайся сюда!

Спускаться с высокого обрыва вниз, на лед, было несложно – но подняться назад было более серьезной задачей. Паре дружинников пришлось поднять рикса на щите, чтобы он смог схватиться за руки прилегших на край обрыва воинов, которые и подтянули его наверх. Хродир подошел к Востену.

– Сложи ладони, – сказал колдун, – и кричи сквозь них, когда я скажу.

Востен сел на корточки, нарисовал на снегу знак и попросил Хродира встать прямо перед рисунком, а затем стряхнул на рисунок руки – кисти колдуна были перепачканы жертвенной кровью.

– Говори, что хотел – тебя услышат, – сказал мудрец.

Хродир прокашлялся, сложил ладони рупором и крикнул:

– Воины сарпесков! – голос рикса раздался подобно раскатам грома, и сам Хродир от неожиданности чуть не сел в снег – но большинство сарпесков посмотрели на него, – Воины сарпесков! Бросайте оружие! Сдавшимся я сохраню жизнь! Я рикс Хродир, Богами и Предками обещаю вам – вы будете жить, если бросите оружие!

Подействовало. Оружие стали бросать не только в хвосте колонны – во всяком случае, те, кто мог. Кто не мог – либо терял последние силы в борьбе с ледяным течением, либо лежал раненым на мелководье, либо был попросту мертв.

Через несколько минут битва была окончена.

Тех, кто решил сопротивляться дальше, бросаясь на воинов Хродира или пытаясь метать дротики в лучников Хадмира, либо пытаться удрать, оказалось немного – и вскоре они все пали с коней, пронзенные стрелами. Сбежать из ловушки удалось едва ли десятку сарпесков – они сумели прорубиться мечами через кусты на правом берегу и преодолеть обледеневший каменный склон. Так пытались сделать многие, но лишь этот неполный десяток не получил при этом по несколько стрел в спину. Еще минута – и все выжившие воины сарпесков – чуть более двух сотен – стояли на мелководье или на льду, куда не дошли трещины, подняв пустые руки.

Это была победа.

Из всей участвовавшей в походе дружины сарпесков – пяти сотен воинов, больше половины погибли от стрел и холодной стремнины. Раненые, пролежав в холодной воде, скорее всего, были не жильцами. Среди сдавшихся в плен почти все имели раны, но это были легкие ранения. Всё Хродирово воинство потеряло одного человека убитым – лучник соскользнул с обрыва в ледяную воду – и двух ранеными: не поддавшиеся панике сарпески, каковых было мало, пытались метать дротики в стоявших на обрыве стрелков, но в большинстве случаев лучники Хадмира замечали это и успевали пустить стрелу раньше, так что лишь два дротика поразили цели. Отряд Хелены даже не сошелся с врагом в ближнем бою – лучники этого отряда выпускали стрелы с безопасного расстояния, отделенные от воинов Курсто широкой полыньей; в ответ сарпески смогли лишь метнуть несколько дротиков, застрявших в щитах дружинников и никому не причинивших вреда. Отряд Хродира также потерь не понес, если не считать сломанного копья одного из дружинников: строй устоял, стена щитов не сломалась.

– И что мне с пленными делать? – спросил рикс, – коней мы, понятно, себе заберем. А вот с самими пленниками – что делать? Не в жертву же их Сегвару, подателю победы, как предки делали? Но кормить их мне всe равно нечем.

– Погоди ты с жертвой, – вздохнул Ремул, – отправь их пока под охраной в Хадмирову деревню, а там посмотрим. Сейчас нам другое важно.

Хродир непонимающе помотал головой.

– Что нам важно-то? – спросил он, – мы же уже разбили Курсто. Всё, больше у сарпесков нет дружины, и, похоже, рикса тоже. Нам они больше не опасны. Возвращаемся домой, к Хадмиру.

– Послушай меня, – терпеливо продолжал Ремул, – то, что мы остановили Курстово войско, еще не значит, что сарпески нам не угрожают. Они могут прийти и позже, другими силами.

– Брось, – сказал Хродир, – у сарпесков всего шестьсот дружинников, мы только что разбили пятьсот. Сто – не так уж и страшно…

– Для наших полуста? – перебил Ремул, – Послушай, брат, я понимаю, что ты привык к набегам, а не к войне. Но если мы хотим больше не бояться сарпесков, нам нужно победить в войне, а это значит, разбить сарпесков полностью.

– Звучит как-то по-имперски, – усмехнулся Хродир, – что ты предлагаешь?

– Нам надо, не теряя времени, идти на Сарпесхусен, – Ремул пытался подобрать таветские слова для того, что ему самому казалось очевидным,, – он сейчас, скорее всего, практически без защиты, если не считать ополченцев. А самое главное – сарпески ждут чего угодно, кроме нашего прихода. Мы возьмём их легко – у нас–то всё войско уцелело.

Хродир задумался. Предложение Ремула для него стало неожиданностью – раньше он, будучи таветом, знакомым с набегами и ничего не знавшим о завоевательной войне, о подобном и подумать не мог.

– Мне нужен совет, – рикс огляделся, – Хадмир, Востен, Хелена, что думаете? Идти ли нам прямо сейчас, в разгар зимы, на земли сарпесков?.

– Ферран прав, – сказал Востен, – нападешь на них сейчас – победишь точно. После этого ни о какой угрозе со стороны сарпесков не будет и речи. Я помогу взять Сарпесхусен, если понадобится.

Подошел Хадмир, и Хродир спросил его мнение.

– Конечно, надо идти! – тут же воскликнул Хадмир. – Рикс, ты не забыл, где и как размещено большинство твоих людей? В палатках! А тут – выкинем сарпесков из их домов, и твои люди смогут нормально провести зиму.

– Я присоединяюсь к речам Хадмира, – Хелена, похоже, быстрее всех уловила замысел Ремула, – в селениях сарпесков – теплые дома, и, главное – запасы еды на зиму. На всех сарпесков, а их точно не меньше, чем вопернов. То есть мы на этих запасах сможем не просто пережить зиму, но и пережить ее, пируя. И главное – Квент прав: они нас сейчас не ждут, возьмем их с ходу.

Хродир щелкнул языком:

– Похоже, вы правы, – сказал он, – что ж, двинемся через пару часов. Хелена, ты с нами не идешь – возьми десяток людей и отведи пленных к Хадмировому дому. Размести их там как-нибудь, чтобы не сбежали, и пусть их накормят. Я как решу, что с ними делать – пошлю к тебе гонца. Ремул, ненадолго я тебя разлучаю с невестой, уже завтра мы будем в Сарпесхусене.

– Мы не на прогулку идем, а на войну, – сказал Ремул, – так что я не хочу подвергать моё сокровище риску. – ферран улыбнулся, глядя на раскрасневшуюся от обиды Хелену, – я согласен с твоим решением, брат.

– А я – нет, – топнула ногой Хелена, – вам, мальчики, достанется самое интересное – а мне, значит, пленных размещать?

– А кто, кроме тебя, с этим справится? – спросил Ремул. – Ты – единственная, кому это можно доверить.

Хелена покосилась на Хродира.

– Так! – рявкнул тот. – Слушай своего рикса и своего жениха! Марш собираться! Я сказал – я пошлю за тобой, когда мы устроимся в Сарпесхусене, – Хродир развернулся, и, жестом позвав за собой Ремула, направился к лесу, где с начала битвы стояли кони его отряда.

Облачное покрывало над лесом на востоке разошлось, и поле боя осветило солнце.

– Смотри, рикс, – Востен обвел рукой залитый утренним светом пейзаж, – это солнце твоей победы. Сами Боги предвещают твой восход этим знамением.

Хродир лишь довольно усмехнулся.

Глава 11. Судьба покоренных

Главное селение сарпесков – Сарпесхусен – Ремул помнил по летнему походу. Тот поход, впрочем, не был полномасштабной завоевательной кампанией, а являлся традиционным для таветов набегом. Подойдя летом к этому селению, воперны ограничились тем, что перекинули через ограду горящие факелы, постреляли стрелами с зажженной паклей по соломенным крышам, а затем, заметив на недальнем выпасе огромное стадо, явно принадлежавшее сарпескам – переключились на эту добычу. Вместо штурма, который и не планировался изначально, Хельвик ограничился угоном этого стада на землю вопернов.

Сейчас же перед Хродиром стояла другая задача.

Дождавшись по совету Ремула ночи, и ничем не выдавая себя, воинство Хродира приблизилось к ограде Сарпесхусена – простому валу с частоколом, или, скорее, высоким тыном – и, одним броском преодолев это препятствие, ворвалось в селение.

Организованного сопротивления сарпески оказать не смогли. Многие из них выбегали из домов с оружием – щитами и копьями – и тут же падали под мечами Хродировой дружины. Судя по всему, дружинников у сарпесков в селении почти не было, только Гротхус защищали воины с мечами и в доспехах. Поэтому, как и предполагал Ремул, селение стало легкой добычей. Несколько домов сгорело, однако Хродир, помня о том, что в этих домах надо будет разместить его людей, запретил жечь селение; его запрет, однако, не касался грабежей – и дружинники взяли свою законную добычу.

Востен помог и в этот раз – как только начался штурм, небо, закрытое тучами, прояснилось. Полная луна осветила поле боя, сильно облегчив вопернам схватку среди незнакомых построек.

Когда пал последний защитник Гротхуса сарпесков, Хродир сам вышиб дверь в личные покои Курсто и выволок за волосы в Большой зал дочь сарпескарикса – славящуюся среди всех восточных таветских племен своей красотой Фертейю. Удерживая ее за волосы, рикс назвал ее при дружине своей добычей и отправил назад в покои, приставив стражу. После этого он доверил Ремулу организовать караулы, а сам, утомленный дневными и ночными делами, направился в покои бывшего сарпескарикса.

Утром проснувшийся Ремул вышел из комнаты, которую взял себе в Гротхусе, и отправился в Большой Зал. В зале на кресле с искусной резьбой, то есть троне сарпесков, еще вчера принадлежавшем Курсто, сидел довольно улыбающийся Хродир. У кресла стояли два дружинника – почетная охрана, как и положено риксу. У ног его сидела на полу Фертейя с заплаканным лицом, причем нога Хродира покоилась на плече девушки. Ремул брезгливо поморщился от такого зрелища, в очередной раз подумав, что по-настоящему таветом ему всё же стать не суждено.

– Брат Ремул! – воскликнул рикс. – Как спалось?

– Без снов, брат Хродир, – махнул рукой ферран, – устал за вчера, как пёс.

– Я тоже устал, – довольно улыбнулся Хродир, выразительно посмотрев на Фертейю, – ночью.

Ремул покачал головой, но промолчал.

– Садись, – Хродир показал на скамью рядом с собой, – поговорить надо.

Ремул сел на указанное Хродиром место. Между ним и троном рикса находился небольшой ковер, или, скорее, тканевый гобелен, на котором горкой лежали серебряные и золотые изделия – добыча Хродирова воинства в Сарпесхусене. Была ли это доля рикса или вся добыча, которую рикс должен был делить среди дружины – Ремул не знал.

– Ремул, – сказал Хродир, – мне нужен твой совет.

– Что волнует тебя? – спросил Ремул.

Хродир вздохнул.

– Думаю, что делать с сарпесками, – пожал плечами он, – с одной стороны, их бы надо принести в жертву Сегвару, Дарующему победу. С другой же стороны, среди моих людей не так много тех, кто умеет обрабатывать землю, сеять и собирать урожай – ты же знаешь, со мной пошли в основном воины. А у сарпесков, несмотря на то, что они считаются охотниками, есть и пригодные для обработки поля, и большие выпасные луга, и люди, которые умеют их обрабатывать. Как ты думаешь, не будет ли нарушением воли Богов и Предков, если я не принесу весь этот народ в жертву, а оставлю их как рабов?

Ремул покачал головой:

– Брат Хродир, почему ты считаешь, что Боги и Предки велят принести весь народ в жертву?

– Потому что так было всегда, – Хродира вопрос феррана, похоже, удивил, но и заставил задуматься, – даже то, что я забрал себе их дома – это не совсем правильно. Мы взяли их силой оружия, нам ниспослал победу Сегвар, Отец Битв и Кормитель Мечей, и мы должны принести ему жертву. Сегвар дал – верни Сегвару Сегварово. Предки так делали. Что дал Сегвар – отдай Сегвару, а в нашей победе без Сегварова вмешательства явно не обошлось.

– А ты считаешь, что Сегвар дает, только чтобы потом забрать?

– Я никак не считаю, – нахмурился Хродир, – так считают Предки, ибо они так делали всегда, если Сегвар даровал им победу.

То, что Хродир не до конца прав даже по Таво, было Ремулу ясно; непонятно было, откуда в нем проснулась такая кровожадность. В том, чтобы пожертвовать целым племенем, Таво необычного не видело; однако такая жертва применялась лишь тогда, когда рикс победителей обещал эту жертву Сегвару за победу, а ничего такого Хродир перед битвой не делал. С другой стороны – возможно, такую победу и впрямь проще всего считать исполнением воли самого Бога Битв. Кому до Хродира удавалось совершить что-либо подобное?

Таветы долгое время знали только два типа войны: весьма часто применявшийся набег и весьма редко случавшаяся война на уничтожение. Завоевательных войн таветы до прихода ферранов не знали; самой масштабной по-настоящему завоевательной войной было, пожалуй, заселение Таветского леса больше двух тысяч лет назад. Лишь тогда предки нынешних таветов не только брали землю, но и ассимилировали те кулхенские рода, которые остались на этой земле после ухода основной массы кулхенов на запад, через Аре. Лишь в последнее время – уже после подвигов Туро Могучего – некоторые южные таветы, приняв участие в ферранских походах как союзники, познакомились с завоевательной войной. Хродиру, впрочем, идея завоевательной войны была вовсе незнакома – а оттого и не знал рикс, что делать с покоренным народом.

– А мой совет тебе зачем тогда? – пожал плечами Ремул.

– Понимаешь, в чем дело, – Хродир склонил голову, – я теперь не знаю, кто я. Я тавет и вроде как воперн, хотя и не воперн – я же ушел от них. Я сижу на троне Сарпескарикса, но я не Сарпескарикс хотя бы потому, что я не сарпеск. Но кое-что у меня всё-таки есть, – и Хродир достал из-под ворота имперский жетон, который он, оказывается, носил на шнурке на шее, – и мне интересно, как бы поступил на моем месте имперец. Не тавет, не ферран, а имперец.

Ремул улыбнулся. В общем-то, центуриону не хотелось бы допустить жертвы целого народа, тем более, что от живых и покоренных сарпесков выгоды было гораздо больше, чем от принесенных в жертву по неверно истолкованным Хродиром кровавым обычаям таветов.

– Мы редко уничтожаем завоеванные народы, – сказал Ремул, – зачем резать на мясо дойную корову?

– Поясни, – попросил Хродир.

– Мы завоевываем народы не для того, чтобы просто принести их в жертву. То есть, конечно, мы после победы приносим жертвы Богам, даровавшим нам ее – но мы считаем, что Боги даруют нам и военную добычу вместе с победой, а отдавать назад подарки по нашим обычаям означает оскорбить дарующего. Мол, не нужен нам такой подарок. Поэтому нам и в голову не приходит приносить в жертву всю добычу целиком, хотя я знаю, что у таветов иногда так и делают.

Хродир нахмурился:

– А что означает слово «завоевывают», которое ты употребляешь? – спросил рикс.

– Подчиняют своей воле силой оружия, – ответил Ремул, – если какой-нибудь народ пошел против интересов Империи, но при этом у этого народа есть какие-то ценности – земля, богатства – мы завоевываем этот народ. Мы убираем правителя этого народа, вместо него ставим либо своего наместника – если земли этого народа присоединяются к Империи – либо верного нам правителя, если эта земля империи не нужна. Богатства народа мы забираем себе как военную добычу. Тех, кто сражался против нас, мы обычно обращаем в рабство, строптивых и непокорных – казним. Народ облагается данью, которую выплачивает нам.

– Данью? – Хродир удивился незнакомому слову.

– Если говорить привычными тебе словами, – уточнил Ремул, – на народ налагается вира за поражение в войне. Но это только в том случае, если земля покоренного народа не присоединяется к Империи. Или, снова привычными тебе словами – мы с этого народа собираем полюдье.

– Сложно это всё, – поморщился рикс, – а с пленными вы что делаете?

– Большую часть обращаем в рабов, – ответил ферран, – некоторых казним, некоторых берем себе на службу. Зависит от пленного.

Хродир некоторое время помолчал, приглаживая пальцами усы.

– Брат Ремул, – сказал он, – что бы ты сделал сейчас на моем месте? Как бы ты поступил с сарпесками?

Ремул усмехнулся.

– Я бы постарался сделать так, чтобы сарпески полностью тебе подчинились, признали тебя риксом, – сказал центурион, – я бы перевез сюда всех своих людей, находящихся в деревне Хадмира, и разместил бы их в Сарпесхусене. Я бы послал людей по всем отдельным родам сарпесков и сказал им, что рикс сменился, а тех родовичей, кто будет возмущаться – казнил бы на месте, а их род отдал бы родовичу из тех, кому ты доверяешь.

– Предки так не делали, – мотнул головой Хродир, – и я не думаю, что у меня получится. Понимаешь, таветы – это много племен, а каждое племя когда-то было родом. Все люди племени – друг другу родичи, хотя и не всегда помнят, кто у них общий предок. Вот представь себе: воперны, например – это волки, а сарпески – это олени; приходит волк к оленям и говорит: я теперь ваш рикс. Олени от этого сбросят рога и станут волками? Или волки отрастят копыта и станут оленями? Я уже говорил: я не могу стать сарпескариксом, потому что по крови я не сарпеск. Но и сарпески не могут стать людьми рикса из вопернов, потому что они не воперны. Именно поэтому предки приносили покоренных врагов в жертву, убивая их род и утверждая свой на новой земле.

Воцарилось молчание.

– Я знаю, кто мог бы нам помочь, – сказал Ремул, – крофтманы. Орто, например, знает всю историю таветов – наверняка он знает и то, действовали ли предки как-то еще, кроме принесения всех врагов в жертву.

– Орто не пошел с нами, – ответил Хродир, – и я его понимаю. Он очень стар и не вынес бы дороги. Скорее всего, выжил кто-то из крофтманов сарпесков – но я им не доверяю, они всякого нарасскажут… Где бы нам найти…

И тут оба собеседника хором сказали:

– Востен!

Колдуна тотчас вызвали в Зал.

– Рикс Хродир, – Востен, похоже, не удивился тому, что молодому риксу вновь потребовался его совет, – мне кажется, ты и сам ответил на свой вопрос. Как ты верно заметил, нельзя считать тебя ни воперном – ибо ты отрекся от них, ни сарпеском – ибо ты не сарпеск по рождению. Но и ты, и твои люди, и сарпески – вы все всё-таки дальние родичи, ибо вы все – таветы. Вы говорите на одном языке и выглядите одинаково, в сравнении с иными народами. Загвоздка лишь в том, что те таветы, которых ты покорил, считают себя отдельным племенем – сарпесками.

– Так любое племя считает себя одновременно и таветами, и отдельным племенем внутри таветов, – сказал Ремул, – это нормально для вар… для жителей Севера.

– Ремул, в этом и корень проблемы, и ее решение, – наставительно поднял палец мудрец, – достаточно лишь разрушить представление сарпесков о том, что они в первую очередь – сарпески, и лишь во вторую – таветы, и они останутся просто таветами – а отчего бы одним «просто таветам» не признать риксом другого «просто тавета»? Тем более что Хродир как раз и есть тот самый «просто тавет»: он уже не воперн, о чем и должны сейчас узнать все сарпески.

– Что ты предлагаешь? – спросил Хродир, – как я смогу убедить оленей, что они – не олени?

Мудрец расплылся в улыбке.

– Юное создание, – обратился он к сидящей у ног Хродира Фертейе, – скажи мне, какое оскорбление никогда не потерпели бы твои предки?

Девушка демонстративно отвернулась.

– Отвечай мудрецу! – крикнул Хродир и толкнул Фертейю ступней – несильно, но достаточно, чтобы она, потеряв равновесие, упала на ковер.

– Нет необходимости обижать эту красавицу, – сказал Востен, поднимая руку в останавливающем жесте, – я предлагаю нам всем сейчас пройти в Священную Рощу сарпесков – там, я думаю, мы всё и увидим. И да, рикс, распорядись, чтобы туда… – Востен некоторое время подбирал подходящее слово, – пригласили и выживших мистуров сарпесков. Я думаю, они невольно нам помогут.

Кто из сарпесков являлся мистуром, воины Хродира разбирать не стали, а попросту похватали из домов самых пожилых сарпесков, каких смогли найти – в результате собрав два десятка убеленных сединами старцев. Этих старцев и пригнали в Священную Рощу сарпесков. Возможно, это место когда-то и было лесной рощей, однако сейчас так называлась огороженная круглая площадка недалеко от Гротхуса. На этой площадке находились изваяния Богов и Предков – тех, кому поклонялись сарпески.

Оставив старцев снаружи площадки так, чтобы им было видно происходящее, Востен, Хродир и Ремул стали осматривать изваяния. Сами статуи представляли собой деревянные столбы – или, скорее, очищенные от коры деревья – покрытые искусной резьбой; они являлись, насколько это позволяло мастерство варварских ремесленников, изображениями Богов и Предков. Подобные Рощи обычно начинались с одного дерева, схожего какими-то чертами с определенным божеством. Впоследствии вокруг этого дерева, искусно обработанного резчиками, устанавливались иные – в честь других божеств.

– Так, – сказал Хродир, осматривая изваяния, – это – Сегвар, Дарующий Победу, Отец Воинств и Кормитель Мечей, – Хродир поклонился изваянию, – это – Хитейр, Гонитель Туч и Податель Дождя с молниевым двузубцем, – рикс опять поклонился, – это – Тронара, жена Хитейра и Мать Урожая с листьями и колосками, это – Релева, Дева-Охотница, Гонительница Добычи и Кормящая-с-Копья, это – Нотар, Повелитель Рек, держащий чашу с Источником Мудрости, это – Сольвир с Небесным Очагом… А это кто?

Все осмотренные и перечисленные Хродиром изваяния были щедро украшены – и искусной резьбой, и самоцветными каменьями в глазах, и посеребренными волосами и бородами, если борода полагалась божеству. Однако этот идол был украшен гораздо лучше. Волосы и усы статуи были не серебряными, а золотыми, в глаза были вставлены не банальные кругляши бирюзы, а настоящие сапфиры, а резьба была столь тонкой, что каждая черточка на лице полностью повторяла морщины живого человека. Изображенное божество держало в руках связку стрел, также обильно украшенных золотом и резьбой, а у ног статуи лежал, обвивая сапоги, искусно вырезанный из того же ствола дерева волк. Судя по всему, волк был изображен мёртвым – глаза закрыты, на шее глубокая рана. Само дерево, из которого была изготовлена эта статуя, было светлее, нежели остальные – однако дело было не в свежести, а в породе древесины.

– Кто это? – спросил Хродир, – я знаю всех наших Богов, но этого – не знаю. Ни у кого из Богов нет такого атрибута – связка стрел. Да и мёртвый волк…

– А ты догадайся, – улыбнулся Востен, – вспомни Богов и Предков в вопернской Священной роще.

Хродир стал, загибая пальцы, про себя перечислять изваяния, стоящие в такой же Роще у вопернов, а Ремул, повернувшись к Востену, сказал:

– Я, похоже, понял, – ферран дотронулся до изваяния, – это не Бог. Это Предок. Я думаю, это прародитель сарпесков.

– Признаю твою мудрость, молодой ферран, – с улыбкой сказал Востен, – ничем иным, кроме как прародителем сарпесков, этот идол быть не может. Скорее всего, под ним – могила или кенотаф реально жившего раннего сарпеска, не исключено, что основателя рода. А теперь вопрос – как лишить сарпесков их «сарпесковости», если их прародитель, их объединяющее начало – вот оно, прямо перед нами?

Хродир нехорошо улыбнулся и крикнул дружинникам, чтоб те несли его секиру – скорее ритуальное, нежели боевое оружие. Старцы сарпесков негодующе зашумели и попытались пройти в Рощу – но дружинники Хродира остановили их древками копий.

Ремул спросил колдуна:

– И как же это сделать? Неужели достаточно просто свалить эту статую, чтоб сарпески перестали быть сарпесками?

Востен поудобнее оперся на посох – то самое копейное древко, которое он несколькими днями ранее обработал резцом:

– Рикс Хродир, разреши, я скажу тебе кое-что без лишних ушей.

Хродир кивнул и жестом подозвал Востена.

Подойдя к риксу, Востен наклонился к нему – так, чтоб было слышно лишь собеседнику – и прошептал:

– Повремени пока, не убивай это изваяние, – и, видя удивление на лице рикса, добавил, – я считаю, что это лучше сделать в присутствии пленных дружинников сарпесков, а еще лучше – при главах их родов. Поверь, это будет намного полезней. Сделаешь это прямо сейчас – многое потеряешь: упустишь добрую возможность. Всё увидишь, Хродир. Просто вызови сюда Хелену с пленными, и тогда сруби идола при них.

– Что ж, я приму твой совет, Востен, – раздраженно произнес Хродир, – увидим, пойдут ли олени за волком, – с этими словами рикс, оставив Ремула и Востена, направился в Гротхус.

Глава 12. Поверженный идол, новый идол

Едва Хродир удалился, Востен обратился к Ремулу:

– Спасибо тебе, ферран, за вовремя пришедшую мысль, – сказал колдун, – что касается сути твоего вопроса, то, как я вижу, ты плохо представляешь себе сущность таветов, хоть Хродир и зовет тебя таветом. Давай-ка я кое-что тебе объясню, – последние две фразы Востен сказал по-мирийски, что Ремула уже не удивило – похоже, мудрец действительно много где побывал и много чему обучился, дожив до глубоких седин.

Ремул приготовился слушать, сложив руки на груди.

– Я даже больше скажу, – продолжал Востен теперь уже по-феррански, – не сущность таветов, а сущность варваров. Не удивляйся, я сам не отношу себя к той категории, которую ты привык обозначать этим словом, несмотря на мое происхождение. Варвары – это общее название кулхенов, таветов и роданов, но ты-то вкладываешь в это понятие иной смысл. Ты считаешь, что варвары – это те, кто ниже ферранов и мирийцев по уровню развития культуры. Не могу сказать, что ты ошибаешься, но могу точно сказать, что ты не понимаешь сути их верований. Ты, наверное, считаешь, что они поклоняются Богам примерно так, как это делаете вы с мирийцами?

– Ну да, – пожал плечами Ремул, – я понимаю, что они делают это по-своему – приносят другие жертвы, например, но всё же и мы, и они поклоняемся одним и тем же Богам, только называем их по-разному.

– Я поражен твоими суждениями, Ремул, – покачал головой мудрец, – прожить среди таветов три года – и ни разу не слышать выражение «Боги и Предки»?

– Я постоянно слышу это от таветов, – сказал Ремул, – но это не сильно отличается от наших, ферранских, представлений. Мы тоже верим, что предки смотрят за нами из мира мертвых…

– А таветы и остальные варвары считают иначе, – перебил Востен, – они вообще не отделяют себя от своих Предков. Они только недавно – и то, не все – перешли от родов к племенам, то есть дошли до мысли, что семья и народ – это не одно и то же. Для варваров Предки – это часть жизни, а не просто объект поклонения, как для вас и мирийцев. Таветы вообще не поступают иначе, чем так, как поступали Предки.

– Я это заметил по Хродиру, но…

– Не перебивай, – продолжил колдун, – Боги у вас с ними действительно одинаковы – но лишь потому, что Боги существуют независимо от наших о Них суждений, и Их не изменить – можно только придумать Им иное имя или наделить новыми функциями. Ты никак не повлияешь на Солнце – оно будет существовать независимо от того, что ты о Нем думаешь. Ты никак не повлияешь на Океан – он существовал задолго до твоего рождения, как и рождения всех смертных, и будет существовать и после ухода всех смертных. А вот с Предками ситуация иная. Боги, как ты, вероятно, заметил – это природные силы. Исключение – Сегвар, Дарующий Победу. Он заведует делами человеческими. Но победа для таветов, как ты, вероятно, уже понял – вопрос не столько умения полководца, сколько его удачи, то есть стихии, то есть Богов. А Предки – это не про природу и стихии, а про дела самих людей, ведь Предки – это тоже люди. Я так предполагаю, хоть это и святотатство с таветской точки зрения, но Сегвар когда-то имел реального прототипа – удачливого рикса.

– То есть, – уточнил Ремул, – таветские Боги отвечают за природные, стихийные явления, а предки – за деятельность людей?

– В целом так, – ответил Востен, – извини, если это тебя обидит, но у вас, ферранов, то же самое – только некоторых Предков, в таветском их понимании, вы обожествили, то есть сделали Богами. Разве вы не считаете Богом Аркепула-врачевателя?

– Так Он и есть… – пожал плечами Ремул, – жертвы Ему всегда приносят результат…

– Но ведь Аркепул родился и жил, как смертный, – сказал колдун, – да, он был выдающимся врачевателем. Да, исцелял то, что считали неизлечимым. Да, умер при крайне загадочных обстоятельствах…

– Не умер, – поправил Ремул, – покинул нас, но не умер. Боги бессмертны.

– Согласен, – кивнул Востен, – наследие Аркепула – его труды, ученики его школы – успешно существуют до сих пор, и, более того, вся ваша ферранская медицина – это так или иначе его наследие. В этом смысле Аркепул бессмертен, и, более того, является силой, определяющей вопросы жизни и смерти больных, которых исцеляет врач – а следовательно, Богом. Однако различие между вами и таветами заключается в том, что у таветов Аркепул был бы не Богом, а Предком. А теперь мы подходим к сути того, что я хочу тебе втолковать. Ты знаешь, кто такие роданы?

– Конечно! – озадаченно сказал центурион. Беседы с Востеном часто уводили в такие чудные описания народов и стран – куда там старому крофтману Орто. Даже интересно, все ли эти земли странник видел собственными глазами, или рассказывает с чужих слов.

– А ты знаешь, отчего они называются именно так?

– Не задумывался, – Ремул развел руками, – есть кулхены – они так называются от их мифического первопредка Кулхо, есть таветы – они так называются от слова «таво» – правда или порядок, а вот про роданов не знаю.

– Роданы, – Востен огладил бороду, – называются так из-за своих религиозных представлений. Свое главное божество они называют «Род». Заметь, это – не имя, а Род – не Бог в том смысле, какой вкладывают в этот термин таветы или даже ферраны. Род – ты заметил созвучие с общеварварским понятием «род»? – это скорее... некая первопричина всего сущего.

– В смысле – «всего сущего»? – удивился Ремул.

– Всего сущего, – подтвердил Востен, – главная задача Рода – это не править чем-то и не предопределять что-то, а быть причиной чего-то. В другой трактовке – быть силой, позволяющей чему-то куда-то двигаться.

– Не понимаю, – мотнул головой ферран.

– Род – это то, благодаря чему возникают все явления, – пояснил колдун, – Род – это что-то вроде универсальной жизненной силы, что-то вроде того, что позволяет, извини за тавтологию, порождать нечто новое.

– Бог плодородия? – поднял брови Ремул.

– Не совсем, хотя близко, – сказал Востен, – плодородие – это лишь узкая часть функций Рода, хотя и наиболее понятная. Плодородие – это понятие, относящееся не ко всем вещам, а лишь к живым: людям, животным, растениям. А влияние Рода охватывает все имеющиеся в Ойкумене предметы, включая неживые.

– Так они же не родятся, раз неживые, – возразил Ремул, – разве может родиться камень, например?

– А разве любой камень был создан изначально таким, каким ты его видишь сейчас? – усмехнулся Востен, – камень меняется. Возьми камень, ударь по нему молотом – будет два камня поменьше.

– А при чем тут Род? – удивился Ремул, – это я и молот создали из камня две половины.

– А конечную форму этих половин определил, естественно, ты и молот, да? – со снисходительной усмешкой спросил колдун, – молот в данном случае – твое орудие, а ты – орудие Рода. Форма же расколотых камней также определяется волей Рода. Понял?

– Понял, – кивнул ферран, – роданский Род – универсальный Бог Всего. И как такое может быть? Как он следит за всем сразу? Как терпит волю людей? И что – у роданов других Богов нет?

– Есть, конечно, – сказал мудрец, – роданы говорят, что Род породил и Богов – тех, кто непосредственно отвечают за конкретные вещи и явления; сам же Род если и правит, то опосредованно. Я же говорю: Род – это не личность, Род – это явление или, если угодно, закон. Если следовать роданской доктрине, то убери Рода из мироздания – и мироздание сразу рухнет, ибо исчезнет любое движение.

– Ладно, я понял про роданов и их… странную религию, – подытожил Ремул, – но вернемся к сути вопроса. О том, как сарпески воспринимают себя сарпесками.

– Роданы и таветы, – сказал Востен, – когда-то были единым народом. Поэтому многие их представления о мире одинаковы – осознанно или неосознанно. У роданов слова «Род» в смысле верховного божества и «род» в смысле большой семьи, группы родичей – это одно и то же слово. Роданы считают: раз Род – это главное божество, то и род, то есть большая семья, будучи его отражением среди людей, тоже священен.

– То есть сам по себе род у роданов… – начал догадываться Ремул, – может быть объектом поклонения?

– И не только у роданов, – поддержал догадку феррана мудрец, – у таветов тоже, но немного по-другому. Таветы поклоняются конкретной вещи, символу, образу божества – тому, чему можно принести жертву. Заметь, они правильно определили суть того, каким образом божества могут нас услышать – через жертву.

– И этим символом, – продолжил Ремул, – у таветов, а в частности – у сарпесков, выступает изваяние родового первопредка?

– Да! – воскликнул Востен. – Вот эта статуя, – колдун показал на золотобородого идола, – это и есть сакральный объект, символизирующий, если так можно выразиться, «сарпесковость». В глазах сарпесков это то, что и делает их не просто людьми и не просто таветами, а именно сарпесками.

– И если лишить их этого…

– То они как бы перестанут воспринимать себя сарпесками, – продолжил за собеседника мудрец, – они сочтут, что «сарпесковость» повержена и мертва. Понял теперь?

Ремул покачал головой.

– Ты действительно мудр, о Востен, – сказал он, – я не думал, что среди варваров могут быть такие, как ты.

– Что ж, – улыбнулся колдун, – тебя ждет еще много сюрпризов в этих лесах, молодой ферран. То, что я тебе сейчас рассказал, абсолютно очевидно любому тавету. Я думаю, роданам и кулхенам это тоже не покажется необычным. А для тебя это – открытие. Так что, повторюсь, много открытий ждет тебя под сенью этих деревьев, Квент Ремул Ареог.

Тем же вечером Хродир послал гонца к Хелене с указанием привезти пленных, но не прямой дорогой в Сарпесхусен, а через деревню сарпеска Ротхара, который, похоже, не дождавшись прихода Курстова отряда, сидел в этой самой деревне тише воды. Его охотники за прошедшие с битвы у реки несколько дней не были замечены во владениях Хадмира. По приказу Хродира, пленных требовалось доставить к селению Ротхара через три дня после прихода гонца.

Когда Хелена пригнала пленных в указанное место, ее там встретил улыбающийся Хродир, а также довольный Востен и труп Ротхара, повешенного на собственных воротах. Даже Ремул в этот раз, вопреки обыкновению, не поджимал привередливо губы и не говорил о «ненужных жертвах» – похоже, он понимал, что речи Ротхара перед Хродиром можно искупить только кровью. Здесь дело было не в следовании кровавым таветским обычаям, а в авторитете Хродира как рикса.

Пленных Хелена разместила для дороги с комфортом: чтоб те не утруждали себя пешим маршем по снегу, риксова сестра навалила их на караван грузовых саней, не только связав дружинникам сарпесков руки и ноги, но и приторочив их к саням веревками. Для пущего веселья утром перед дорогой пленников напоили до отказа квасом – единственным, наверное, продуктом, которого в селении Хадмира было с избытком – и теперь связанным пленным приходилось либо терпеть из последних сил, либо запах от кучи связанных тел на санях становился совсем уж неприятным. Хродир шутку оценил и долго не просто смеялся, а ржал, едва держась на ногах и напоказ нюхая воздух. Дружинники рикса полностью разделяли его веселье, хваля Хелену за изобретательность.

По совету Ремула Хродир, вопреки первоначальным планам, не стал сжигать Ротхарову деревню, а подарил ее Хадмиру. Подарил, громко объявив об этом перед своим войском и пленными сарпесками, испытавшими при этом гораздо больший позор, нежели от шутки Хелены. Хадмир было опешил от такого невиданного – и не принятого среди таветов – дара, но очень скоро отправился пересчитывать приобретенное хозяйство. Запасов еды там оказалось более чем достаточно для того, чтобы компенсировать всё, съеденное Хродировыми людьми из кладовых самого Хадмира.

По прибытии Хродирова воинства – вернее, полусотни дружинников, которых рикс взял для похода на Ротхара – в Сарпесхусен, Хродир не стал надолго откладывать задуманное дело.

Стояла оттепель. Низкие свинцовые тучи застыли над всем Таветским лесом, время от времени выпуская не то снежный дождь, не то мокрый снег, не то морось, подобающую более концу осени, нежели почти середине зимы. Земля размокла, грязные лужи чередовались со снегом, даже в пасмурную погоду поблёскивающим наледеневшим настом.

Пленников поставили на колени широким полукругом. За пленниками толпились жители Сарпесхусена, а за ними стояли дружинники Хродира с обнаженными мечами и ополченцы из Хродировых людей с копьями наготове.

Хродир, вставший со своей секирой у входа в Священную Рощу, громко предупредил всех: если кто из сарпесков не будет смотреть на то, что сейчас произойдет, то он, Хродир, лично принесет такого «слепца» в жертву Сегвару, благо, изваяние Подателя Победы – вот оно, в этой же роще.

Секира Хродира была даже не таветской, а мирийской работы, причем очень древней – вероятно, это было вообще одно из первых изделий, выкованных мирийцами из железа, а не отлитых из бронзы. Эту секиру в свое время предки вопернов привезли из набега на какую-то давно сгинувшую северную колонию мирийцев, и Хродир весьма дорожил таким древним, и несомненно, испившим много крови оружием. Будучи еще мальчиком, Хродир любил разглядывать тяжелую секиру и придумывать истории про битвы, где могло прославиться это оружие – не подозревая, что реальность гораздо кровавее любой его фантазии. Мирийцы пользовались этой секирой как ритуальным храмовым оружием, и пить кровь – пусть и жертвенную – ей приходилось чаще, нежели любому боевому ее сородичу.

Сарпески молчали, глядя на свою Рощу и чужака, идущего в нее с секирой на плече.

Хродир подошел к изваянию предка сарпесков, размахнулся секирой – и дерево застонало от умелого удара. Рикс рубанул еще и еще – дерево стонало громче, почти человеческим голосом. По рядам сарпесков эхом прокатился такой же стон, где смешались горе и бессильная злоба. Видя, как гибнет олицетворение их народа, многие сарпески, даже закаленные в боях дружинники, не могли сдержать слёз, а некоторые выли в голос. Хродир ударил снова – один из сапфиров, вставленных в глаз изваяния, вылетел в снег; новый удар – и идол покосился набок; еще удар – и золотой лист, покрывавший бороду Предка, со звоном слетел под ноги рикса. Хродир скинул герулку, оставшись в блузе на голое тело – и его мышцы, напряженные от работы тяжелой секирой, сейчас хорошо прорисовывались под мокрой от пота тканью.

Еще один удар – и дерево, затрещав, сильно накренилось вбок. Рикс положил секиру на плечо, подошел к идолу и что было силы пнул его ногой – обычно таким ударом отбрасывают наземь воина, закрывшегося щитом. Издав страшный треск, смешавшийся с невесть откуда взявшимся стоном, изваяние рухнуло в снег. Хродир поставил на поверженного идола секиру – рукоятью вверх, а затем наступил на него и гордо подбоченился.

Скрип зубов сарпесков можно было не только услышать, но и, казалось, почувствовать.

– Нет больше сарпесков! – выкрикнул Хродир, и его голос, усиленный магией стоящего неподалеку Востена, громовым раскатом разнесся над селением. – Я, рикс Хродир, сделал так!

И речь, и позы Хродира были тщательно продуманы и отрепетированы накануне ночью. Ремул помнил недавний урок в исполнении Фламмула: чем пафоснее и напыщеннее, тем доходчивей для варваров.

Хродир, медленно обвел слушающих его сарпесков широким жестом с покровительственно опущенной ладонью:

– Ваша судьба теперь в моих руках! Я могу сейчас принести вас всех в жертву Сегвару – Боги не спросят за это с меня, ведь вы все – никто!

С этими словами рикс вынул из ножен меч и вонзил его вертикально в пень, оставшийся от срубленного идола. Мечом этим, подаренным когда-то ферранскими гостями, Хродир гордился по праву: сталь его была великолепна, и клинок, легко вошедший в дерево на целую ладонь, упруго завибрировал, пару мгновений издавая тихий низкий гул.

Повисла тишина.

– Теперь, – сказал Хродир, – это ваша святыня! Мечу Хродира теперь вы будете приносить жертвы, его вы будете почитать! Тот, для кого я – рикс, будет жить! Судьба того, кто будет думать, что остался сарпеском – пасть так же, как пал ваш Предок! А чтобы никто из вас не сомневался в моих словах...

Хродир чуть склонился перед своим мечом, крепко взялся ладонью за лезвие и провел рукой вниз – коротким, решительным движением. Алая струйка потекла по клинку вниз.

– Я, Хродир Хельвиксон, мечом своим и кровью своей клянусь, что принесшие мне как своему риксу клятву будут жить, и поведу я их, как рикс, к новой славе! Те же, кто откажется – умрут здесь, и кровь моя залогом будет словам моим!

В толпе раздались тяжелые вздохи. Слышался женский и детский плач, заставляющий дружинников сарпесков ниже наклонять головы.

– Я добрый рикс! – продолжал Хродир. – Тем, кто пойдет за мной, всегда будет место за моим столом и доля добычи. Пусть те из вас, кому я рикс – по одному подойдут к моему мечу и присягнут ему своей кровью!

Присяга кровью перед Богами и Предками считалась среди таветов абсолютно нерушимой. Предания рассказывали о людях, посмевших нарушить эту клятву, и вскоре после этого умерших страшной смертью. Проверять эти предания никто из таветов собственным примером не спешил.

Несколько мгновений стояла мертвая тишина – лишь в недалеком лесу громко прокричал ворон, да слышались сдерживаемые вздохи стоявших на коленях сарпесков и звон кольчуг Хродировых дружинников.

Первым с глубоким вздохом поднялся на ноги и медленно пошел к Хродиру сарпесский пленный дружинник средних лет – светлобородый, высокий, со шрамом через правую сторону лба.

– Перережь мои веревки, – сказал он Хродиру, – и я принесу тебе клятву.

Рядом с риксом немедленно появилось двое его дружинников – один перерезал ножом веревки, связывающие руки пленного, другой наставил на сарпеска копье, готовый в случае лишнего движения со стороны чужака немедленно пронзить его.

Сарпеск встал на одно колено перед мечом Хродира, торчавшим вертикально из пня. Он с силой сжал рукой его лезвие – остро отточенная кромка разрезала кожу, и кровь сарпеска потекла по клинку вниз.

– Я присягаю тебе, рикс Хродир, – сказал воин, – я – Торстан сын Гудво, дружинник из сарпесков, и я клянусь служить тебе, как своему риксу, и да будет залогом в том моя кровь и слова мои, сказанные в Священной Роще перед Богами, Предками, людьми и тобой, рикс Хродир.

– Встань, Торстан сын Гудво, – сказал Хродир, – ты первым поступил по Правде, и я, как добрый и мудрый рикс, делаю тебя за это… десятником старшей дружины. Встань по правую руку от меня.

Увидев этот пример, и остальные дружинники стали со вздохом подниматься на ноги и выстраиваться цепочкой – дабы подойти и принести клятву Хродиру. Пень, оставшийся от Предка Сарпесков, очень скоро был весь залит кровью; кровавым же сделался и снег вокруг – подошвы сапог Хродира стояли в бурой луже. Росла и горка срезанных с пленных веревок, до этого стягивавших тем руки. Вскоре все, кто хотел, принесли клятву – таких оказалось среди пленных большинство, чуть менее двух сотен.

Лишь пара десятков человек так и продолжали стоять на коленях, не выказывая желания присягнуть новому риксу.

– В чем дело? – удивленно обратился к ним Хродир. – Посмотрите – ваши соплеменники и соратники дали мне клятву, и теперь я поведу их к новым победам. А вы, сидящие на земле? Почему вы не хотите присоединиться к нам?

Хродир сделал несколько шагов в сторону пленников. Один из них – ближайший к риксу – встал на ноги, распрямившись во весь рост.

– Я – Ульдер сын Харога, – сказал он, – и я – сарпеск. Не то, что эти, – воин презрительно глянул на давших новую присягу. И я не могу присягнуть тому, кто вообще неизвестно кто. Ты сын Вопернарикса, это да, но ты не воперн и не Вопернарикс. Ты изгнанник. Ты подобен ублюдку. Ты рикс без земли. Твои воины украдены тобой у твоего младшего брата. Твой колдун своими чарами идет против Богов и Предков. Тот, кого ты называешь кровным братом – малахольный южный щенок, и даже не тавет. Твоя сестра – не воин, но позволяет себе унижать воинов. Раз Сегвар допустил то, что сарпесков больше нет, то и меня быть не должно. Я не присягну тебе. Я отправлюсь к Сегвару и спрошу у него, почему он поступил несправедливо.

Хродир сделал еще несколько шагов и взглянул в глаза пленнику.

– Ты упрекаешь меня в том, – громко произнес он, – что я пошел против Богов и Предков. А сам ты хочешь упрекнуть не кого-нибудь, а самого Сегвара, Подателя Победы, величайшего из Богов – упрекнуть Его в том, что показалось тебе, смертному, несправедливым? Тебе ли, от кого несёт несвежей мочой, выдвигать обвинение Богу? Тебе ли обсуждать Его решение, абсолютно ясно данное нам в виде того, что случилось? Не пойдешь ты к Сегвару. Я оскорблю Подателя Победы, если принесу Ему в жертву такое. Не от меча ты умрешь, уйдешь к Предкам иным путем.

Хродир обернулся к своим дружинникам.

– Этого – сжечь, – приказал рикс, – раз он сказал, что сарпески мертвы, а он сам – сарпеск, значит, устроим ему погребальный костер. Поверженного идола – туда же. Пусть это будет наградой за смелость Ульдеру сыну Харога.

Ульдер сплюнул под ноги Хродиру.

– Ну ты и выродок, – сказал он, – однако, за то, что я сгорю вместе с Предком – благодарю тебя.

– Рад, что тебе угодил, – криво усмехнулся Хродир, – и вообще, любой, кто остался на коленях, – рикс возвысил голос, – может по своему желанию присоединиться к Ульдеру сыну Харога. Есть желающие на костер?

Пленные угрюмо молчали.

– Есть среди вас еще те, кто недоволен волей Сегвара? – вновь вопросил Хродир. – Есть те, кто хочет высказать свое мнение, стоя лицом к лицу с Подателем Победы?

Тишина.

– Тогда остальных пленных, что не принесут клятву, – в жертву Сегвару, – махнул рукой рикс. Что до тех, кто не дружинник, – с них я клятвы не требую. Кто хочет – может дать ее, и я вам обещаю, что судьба их будет более удачной, чем у не давших.

Среди бывших сарпесков началось движение, и тонкая – пока еще тонкая – вереница из желающих поклясться стала выстраиваться к сотворенному Хродиром алтарю.

Глава 13. Полюдье

Наступила середина зимы – праздник Йоль.

В эту ночь, по поверьям таветов, один год сменялся другим, и тонкая стена между мирами духов и людей местами рушилась, так как ее хранитель как раз в это время отсутствовал – на смену хранителю одного года приходил хранитель года следующего. Даже солнце в эти дни выходило осветить землю лишь ненадолго, предпочитая беречь себя от возможного нападения обитателей иных миров. Уже через несколько дней отважные герои из числа ушедших Предков восстанавливали эту стену, провожая существ по своим мирам: случайно оказавшихся по ту сторону Стены людей герои выводили обратно в мир живых, а духов, проникших из-за Стены – гнали назад, в их обиталища; и горе тому, кто к концу недели Йоля оказывался не по свою сторону, ибо весь год ему предстояло провести в чужом мире. Вернуться из-за Стены таким, каким туда ушел, считалось невозможным. Таветы часто встречали потерявшихся в лесу людей, чей рассудок, как считалось, был безвозвратно утрачен из-за долгого пребывания в ином, отличном от нашего, мире.

Востен, едва лишь воинство Хродира освоилось на новом месте, в качестве своей доли добычи потребовал один из самых крупных домов в селении, и рикс, помня заслугу мудреца в победе, его просьбу удовлетворил. Дом состоял из пяти комнат – далеко не все знатные таветы могли позволить себе такую роскошь. Колдуну же дополнительные помещения пришлись весьма кстати. Когда Востен устроился в новом доме, его навестили Хродир и Ремул. Наибольшее впечатление на гостей произвело то, что Востен оставил себе в качестве жилой только одну комнату; еще одну он приспособил под рабочий кабинет, в котором поставил огромный – пока пустой – стол, а пол оставшихся трех комнат, не имеющих окон, засыпал толстым слоем песка.

– Комнаты с песком, – пояснил мудрец, – будут моими заклинательными покоями. На песке хорошо чертить… разное.

Праздником Востен воспользовался по-своему. Подтвердив уверенность Хродира в том, что таветы очень даже правы по поводу опасностей Йоля, колдун заперся на эту неделю в своем жилище и носа оттуда не показывал. Еду ему приносили к порогу дома, но когда он ее забирал – никто не видел.

Большинство таветов, впрочем, вели себя в Йоль примерно так же, и старались лишний раз из дома не выходить, особенно ночью.

Именно в Йоль из проломов Межмировой Стены выходили такие существа, встреча с которыми не сулила человеку – да и любому обитателю привычного нам мира – ничего хорошего. Выходили они на охоту – а излюбленной добычей их была человеческая кровь, изысканное лакомство для обитателей Той Стороны.

Скептически ко всем обычаям Йоля относился, похоже, только Ремул. У ферранов тоже были похожие поверья – и Ремул, разумеется, не сомневался, что жуткие Лемуры и Ламии вполне могут подстеречь ночного путника, однако в Дикую Охоту он не верил. Несущиеся по небу мертвецы на мертвых конях, да еще в сопровождении не более живых собак – именно так таветы представляли себе иномировую охоту – представлялись центуриону совсем уж невероятным явлением.

Хродир поначалу пытался убедить Ремула, что необходимо всё-таки проявлять большую осторожность именно в эти дни, но эти разговоры приводили лишь к тому, что и сам Хродир всё меньше верил в реальность ужасов Йоля. Скепсис Ремула был весьма заразен.

На третий день праздника Ремул, встретившись с Хродиром за завтраком – оба обитали в Гротхусе – поделился одной мыслью, показавшейся Хродиру кощунственной, но дельной.

– Сейчас же все по домам сидят, – сказал ферран, – в том числе и сарпесские родовичи. Самое время их всех объехать.

Хродир едва не подавился:

– Так ведь по темноте ехать придется, – возразил он, – ну их, лучше подождем недельку.

Ремул фыркнул:

– Ты не понимаешь суть моей затеи, – ферран наклонился вперед, – родовичи сарпесков сейчас сидят по домам и боятся любого, кто не из их деревни – а вдруг это Дикая Охота к ним пожаловала? Представляешь, какое впечатление мы произведем, если сейчас к ним явимся?

Хродир задумался.

– Ну а смысл? – изрек рикс. – Для полюдья сейчас не время – урожай же осенью собирают. Что с них взять-то сейчас?

– А они что, не должны знать, что ты их новый рикс? – ответил Ремул. – И что ты бесстрашен настолько, что не боишься ездить по лесу в Йоль? К тому же соберем с них мех, шкуры то есть – сейчас как раз сезон пушной охоты, насколько я понимаю. И еще. Сколько было дружинников у сарпесков во время битвы на реке? Пятьсот. А мы знаем, что всего их около шести сотен. Где-то двадцать из них оказались здесь, когда мы брали Сарпесхусен. А остальные где? Скорее всего, сидят по родам, а ведь их надо к присяге привести…

Рикс почесал затылок.

– Ну, допустим, о том, что я их новый рикс, они и так знают. После Клятвы, я думаю, им всё рассказали те, то был в Сарпесхусене, – Хродир неопределенно махнул в сторону двери, – а вот насчет того, чтобы показать людям храбрость их нового рикса – это ты, наверное, прав. И насчет присяги оставшихся дружинников – это ты снова прав. Но без поддержки Востена я на такое не соглашусь.

Через час оба навестили Востена в его новом доме и рассказали о своем замысле. Колдун сел на лавку, некоторое время подумал и сказал:

– В принципе, идея мне нравится, – мудрец поерзал по шкуре, устилающей лавку, – но есть то, что действительно беспокоит меня. Ремул, ты зря не веришь таветским легендам. Им не одна тысяча лет. Если бы они врали во всем, их бы давно забыли. А как видишь, их помнят и ими руководствуются. Поверь мне, старому и мудрому. Как я тебе уже говорил, многому тебе еще предстоит удивляться в этом лесу.

Ремул только пожал плечами. Сейчас и Востен скажет, что им надо остерегаться Дикой Охоты. А также не оставаться вдали от человеческого жилья ночью.

– Но идея хорошая, – снова заговорил Востен, – вот что: я, пожалуй, не против. С вами не поеду – я хочу использовать это время по-своему, уж больно оно удачное для моих занятий. Но вам двоим я дам то, что сможет вас уберечь от… самой серьезной опасности, что грозит с изнанки мира.

Колдун встал с лавки, подошел к сундуку – он достался Востену вместе с этим домом – и извлек из его недр свою единственную собственность – большую дорожную сумку, скорее даже мешок. Покопавшись в ней, он достал два простеньких медных колечка – такие продавались на любом торжище за сущие гроши – и вручил их риксу и центуриону.

– Проденете в них ремешки и повесите на шею, когда поедете, – сказал мудрец, – не снимайте за воротами человеческих селений, особенно ночью.

– А воинам моим такие же дашь? – спросил Хродир. – Мы же не вдвоем с Ремулом поедем.

– Дал бы, – сказал Востен, – да нет у меня больше. Достанете мне простых медных колечек – я их заколдую, как надо, но пока у меня их просто нет. Да и колдовство будет долгим, до конца Йоля я все равно не управлюсь.

– Стальные не пойдут? – уточнил рикс. – Я сейчас их из кольчуги…

– Только медные, – покеачал головой колдун, – литые, без разрыва. Как вариант – золотые. Стальные, тем более из кольчуги, не годятся…

Предстоящий путь Хродир проложил так, чтобы за один раз можно было объехать два-три рода, останавливаясь на отдых у самого отдаленного. Среди жителей Сарпесхусена, да и среди дружинников, перешедших к Хродиру, нашлось немало добровольных помощников. Клятва крови ли была тому причиной, или понимание того, что деваться им больше некуда, но похоже было, что эти люди готовы служить новому риксу по-настоящему. Именно среди таких нашлись те, кто помог составить точную карту и вызвался провести отряд по землям сарпесков, теперь ставшим землями Хродира. Проводниками, однако, было решено взять сразу нескольких дружинников, давших клятву крови. Подобрали их по принципу «не друзья и не родичи друг другу», дабы исключить возможность предательского сговора.

Хелена попыталась было напроситься ехать с братом и женихом, но оба так свирепо посмотрели на нее, что она отказалась от своего замысла.

– На хозяйстве остаешься, – сказал ей Хродир, – пока мы в отъезде, ты здесь главная. Довольно с тебя и этого, рикс с сиськами. Хадмир уже к себе уехал, добро пересчитывать, а Востена люди слушать не будут – он даже нам чужой, хоть и друг. И за Фертейей присмотри – она что-то в последнее время слишком тихая стала.

В отряд, сопровождающий рикса, взяли два десятка дружинников из вопернов и десяток новых дружинников – помимо проводников. Так как нужно было показать сарпескам всю силу и блеск нового рикса, Хродир надел парадные доспехи, найденные им в доме Курсто, благо, размер как раз подошел. Конический шлем с золотой полумаской и золотым же орнаментом, идущим широкой полосой по тулье, украшенный к тому же высоким султаном из окрашенного в синий цвет конского волоса был пригоден как для боя, так и для того, чтобы впечатлять своим видом. Кольчугу, у которой каждая третья горизонтальная полоса была вызолочена, оценил даже Ремул. Всё это дополнялось наручами мирийской работы, обильно покрытыми золотой чеканкой, и наборным поясом из вызолоченных блях – похоже, ферранской работы. Ремул решил не подчеркивать свое ферранское происхождение, и надел кольчугу и шлем таветского образца – без особых украшений, впрочем, изготовленные вполне добротно.

Выехали они рано утром. Солнце еще и не думало просыпаться, но восточный горизонт уже стал более светлым, нежели остальное небо. По словам Востена, в это время Дикая Охота, скорее всего, не так сильно угрожала путникам, как глубокой ночью.

Хродир и Ремул ехали в середине колонны. Зимой светает довольно медленно, а под сенью огромных деревьев Таветского Леса тьма властвует дольше, нежели на открытом месте. Свет факелов в руках всадников освещал лишь ближайшие деревья да проходы между ними – какие-либо тропы, если они тут и были, сейчас скрылись под глубоким снегом, и без проводников отряд бы точно никуда не вышел.

– А ты проводникам доверяешь? – спросил центурион.

Хродир пожал плечами.

– Я кроме тебя и Хелены вообще никому не доверяю, – ответил рикс, – ну, может, Хадмиру еще.

– А Востену? – поднял брови Ремул.

Рикс усмехнулся:

– Я вообще не знаю, как к нему относиться, – сказал он, – с одной стороны, он чужак, подобранный нами в лесу. С другой стороны, он много для нас сделал. И что тревожно – я не понимаю, почему…

– Меня тоже тревожит этот вопрос, – вздохнул Ремул, – он говорил, что идет к вопернам, помочь твоему отцу. А когда мы ему сказали, что твой отец умер, Востен вдруг стал помогать тебе. Почему, когда он мог попросить у тебя что угодно за свою помощь, он пожелал жить в твоем доме, а не отправился дальше, в Вопернхусен?

Хродир щадумчиво покачал головой.

– Это и вправду странно, но я думаю так: Востен, похоже, изгнанник. У него нет своего рода и своего племени. И он не тавет. Ты вроде говорил – у него может быть ишимская кровь?

– Возможно, – вздохнул Ремул, – глаза, во всяком случае, у него похожи на ишимские. Но черты лица – нет, не похожи. Это какой-то другой народ, может, родственный ишимам. Или же он полукровка.

– Это скорее всего, – сказал Хродир, – он говорил, что много где странствовал, и желает обрести свой дом. Я так полагаю, он – полукровка-изгнанник. Вымесок. Человек без рода.

– Интересно, – промолвил задумчиво Ремул, – откуда у него такие способности? Он может явно больше, чем любой ферранский жрец, и чем любой таветский колдун или крофтман, насколько я понимаю.

– Я никогда не думал, что то, что творит Востен, вообще возможно, – Хродир чуть заметно поежился, - я даже начинаю думать, что Востен – не совсем человек. Может, он один из малых Богов, может, сын кого-нибудь из Них…

– Он не делает ничего невозможного или непонятного, – пожал плечами ферран, – всё то, что мы видели, доступно почти любому хорошо обученному жрецу. Разница в том, что ни один жрец не может вложить столько силы в... в крофт.

– Поясни, – не понял Хродир.

– Жрец тоже может мгновенно растопить лёд, – сказал Ремул, – но это будет лёд, заполнивший чашу, но никак не реку от берега до берега. Жрец способен пригнать добычу, но это будет пара-тройка оленей, а не все звери в ближайшем лесу. Так что Востен, по сути, обычный колдун, только очень, очень сильный. Я даже не знал, что они могут быть настолько сильны. Но он, несомненно, человек.

Светало. Вершины деревьев уже чётко обрисовались на фоне темно-синего неба, а звезды, напротив, стали блеклыми и почти невидимыми.

Между деревьями впереди по ходу отряда замелькали рыжие огни – отряд приближался к селению.

– Сноферова заимка, – сказал проводник, – ближайшая к нам деревня.

Уже через несколько минут отряд стоял у деревенских ворот, раскидав копытами коней снежный занос, что сотворил ветер на свободном от деревьев пространстве перед частоколом.. Утренний холод забирался под поддоспешники бойцов, кусал за открытые участки кожи. Даже злобные сторожевые псы, охранявшие селение, не спешили проявлять ретивость – лишь погавкивали из нагретых их собственным теплом будок, не выходя наружу.

Внезапно из-за ворот послышался гулкий металлический удар, мерно повторяющийся через каждые несколько мгновений.

– Что за шум? – спросил проводника-сарпеска Ремул.

– Мы же в одну из ночей Йоля приехали, – пожал плечами проводник, – вот и отпугивают нас. Думают, а не Охота ли мы часом.

Ремул и Хродир переглянулись с улыбкой. Хродир извлёк из чересседельной сумы рог и дал звучный сигнал – от гула рога даже попадал снег с большинства недальних веток.

Из-за ворот – невысоких, но довольно добротно сделанных – высунулась голова в простом шлеме, какой носило большинство таветских ополченцев независимо от племени. Лицо стража освещали рыжие всполохи факела.

– Кто? – спросил обладатель головы в шлеме. Было заметно, что часовой пытается придать голосу уверенности, хотя при этом боится до дрожи – причем явно не Победителя Сарпесков, сиречь Хродира, а более необычных гостей, которые могли прийти в это время.

– Хродир сын Хельвика! – крикнул Хродир. – Ваш рикс, собачья твоя морда!

Голова в шлеме ойкнула и пропала из виду.

– А чем докажешь? – раздалось из-за ворот. – А то ночь ныне такая, что, мож, ты и не рикс вовсе, а Охотник, не приведи Предки с Богами!

– Вот скотина, – поёжился от холода Ремул, – этак скоро действительно трупом на лошади станешь. На морозе это несложно.

Хродир криво улыбнулся:

– Не обижайся на этого стража, – сказал он, – я понимаю, чего он боится. В Йоль все чужаков боятся. Но я знаю, как его убедить, что мы – живые.

С этими словами Хродир подъехал ближе к воротам. Ремул держался рядом с риксом, дружинники и проводники – чуть сзади.

– Э, храбрый воин, – Хродир постучал мечом в ножнах в ворота, – выгляни и увидь, что я – вполне живой рикс Хродир из плоти и крови.

«Храбрый воин» частично – а именно шлемом и глазами – высунулся над воротами.

– Не верю, – сказал он.

Хродир сплюнул. Повернулся в седле, достал из-за пояса нож, показал его сторожу, а затем снял левую перчатку, схватился за лезвие и дёрнул рукой вверх.

Кровь оросила клинок и закапала с навершия рукояти ножа, оставляя на снегу различимые в рассветном свете капли.

Хродир раскрыл ладонь и показал ее «храброму воину».

– У мертвых кровь течет? – спросил он грозно.

– Н… нет, о рикс! – быстро ответил воин и исчез за воротами. Раздался скрип, и створки ворот, сминая выпавший за ночь снег, распахнулись, приглашая отряд внутрь. Привратник же бухнулся на колени перед въезжающим в ворота Хродиром, не загораживая при этом ему путь.

Наскоро перекусив в доме мистура, Хродир приказал собрать жителей Сноферовой заимки и объявил, что теперь он их рикс и отныне они не сарпески, а подданные Хродира. А также то, что с них причитается в качестве платы за кровь рикса, пролитую благодаря их маловерию, по две пушных шкуры со двора, то есть ровно сорок шкур. Прямо сейчас.

Похоже, жители Сноферовой заимки были готовы с радостью принести риксу шкуру привратника-маловера, а не отдавать охотничьи трофеи, но спорить с тридцатью дружинниками не рискнули. Хродир видел явный страх во взглядах жителей, поэтому без опаски отправил дружинников отдыхать перед следующим ночным переходом, сам отправившись спать в дом мистура. Никто не посмел потревожить его покой.

Солнце еще не село, когда воины отряда уже приладили собранную дань к сёдлам и приготовились ехать дальше.

– Славный рикс, выслушай меня – к Хродиру осторожно приблизился убеленный сединами коренастый мистур, глава поселения.

– Говори, – Хродир еще не залез в седло, но уже поправлял подпругу и одергивал чепрак, – только быстро.

– Славный рикс, позволь мне дать тебе совет. Не направляйся сейчас на северо-запад. Послушай меня, живущего здесь всю долгую жизнь…

Хродир обратился к проводнику:

– Куда мы наметили отсюда направиться?

– На северо-запад, рикс Хродир, – ответил проводник, – ближайшее селение – там.

Хродир посмотрел на мистура.

– Это так? – спросил он.

– Это так, – кивнул мистур, – ближайшее селение – Вельдфал – действительно там. Но… – мистур замолчал.

– Что – «но»? – нахмурился рикс.

– Но похоже, погода портится, – вздохнул мистур, – а любой местный тебе скажет, что зимой от Сноферовой заимки до Вельдфала в плохую погоду лучше не ходить…

– Что, заблудиться можно?

– Можно и так сказать, – пожал плечами старик, – можно прийти не туда.

– А куда? – Хродира стал раздражать этот странный разговор. – Говори уже прямо, мистур. Мне некогда выслушивать невнятное блеянье.

– В метель дороги не видно, – сказал мистур, – и дороги меняются. Ведут не туда. Бойся волков, рикс Хродир.

– Ты бредишь, старик, – махнул рукой рикс, – волки в метель под ёлкой хоронятся, на охоту не ходят. Всё, мне некогда твои сказки слушать.

Погода, однако, портилась.

Глава 14. Ульфрикса Харр

Еще буквально час назад ясное небо заволокло сначала дымкой, а затем – почти сразу – мрачного вида сплошной облачной пеленой. Задул пока еще несильный ветер, но, судя по всему, это было лишь предвестьем бурана.

– Не ехал бы ты в ночь, славный рикс, – сказал старый дружинник, перешедший к Хродиру еще из вопернов, – метель начаться может, заплутаем же в лесу.

– Я ценю твои советы, – спокойно ответил Хродир, – но сейчас они похожи на причитания старухи. Или местного мистура-сказочника. Прости, если обидел. Какой же я рикс, если убоюсь простого ветра со снегом?

Дружинник вздохнул.

– То-то, что не простого, – покачал головой он, – Йоль скоро. Охота метель любит.

– Ну и пусть любит, – усмехнулся Хродир, – у нас три десятка дружинников: мы не дичь, мы сами на Охоту поохотиться можем.

Дружинник снова покачал головой и укоризненно посмотрел на рикса.

– Выдвигаемся, – скомандовал Хродир, – проводник – вперед, второй – со мной…

Метель началась неожиданно.

Сначала порывом налетел ветер, сбил снег с верхушек вековых сосен, скинул белые шапки на отряд, растянувшийся колонной под сенью леса. Всё заволокло снежной пылью, забивающейся в глаза и ноздри; сразу за этим налетел низовой буран, словно гигантской метлой гонящий по насту снежную крупу. Казалось, ветер дул отовсюду сразу: куда не повернись, в лицо летели острые снежинки, едва не царапая кожу. Солнце к этому времени уже село, и в серо-белых сумерках и без бурана были видны только факелы в руках всадников; с бураном же трудно было различить даже их.

– Поворачиваем? – крикнул, стараясь перекричать ветер, Ремул прямо в ухо Хродиру – иначе бы тот не услышал.

Рикс отрицательно помотал головой и указал вперёд.

Ветер, похоже, более-менее определился с направлением, и задул отряду в спину, так что поворачивать теперь действительно было не самой удачной затеей. Остановиться прямо сейчас тоже было бы глупостью – по словам проводников, до следующего селения – то есть Вельдфала – оставалось не столь уж и далеко, добраться можно было менее чем за час. Останавливаться же лагерем, не имея возможности даже развести костёр, казалось очевидной глупостью.

Снежная пыль, хоть и поднималась со стороны спины отряда, всё же мешала обзору – дальше десяти шагов не было видно ничего, кроме белой кутерьмы. Отряд медленно шел вперёд, раздвигая грудью коней белую мглу; головной дозор подтянулся к Хродиру, шедшему первым в основной колонне. Поэтому именно Хродир и увидел первым огонёк, горящий впереди по ходу отряда.

– Там! – крикнул рикс, перекрикивая вой ветра, – там селение! Вперёд!

Первая странность случилась, когда внезапно стих ветер. Только что дуло отовсюду, забиралось под одежду, отмораживало лица и руки, забивало колючей снежной пылью глаза и ноздри – и вдруг всё стихло. Воины оглянулись назад – и увидели сплошную стену пурги, будто остановившуюся перед незримой, но неодолимой преградой.

Второй странностью можно было считать то, что до Вельдфала было еще далеко, и на какое именно селение набрел отряд – было непонятно даже проводнику из сарпесков.

Волчий вой поначалу был едва слышен – так далеко находился подающий голос зверь. Потом завыли уже невдалеке – на несколько заметно различающихся голосов; судя по всему, выла целая группа волков, точно не менее пяти.

Отряд продвигался гораздо быстрее, чем в пургу – огонь, мелькающий среди деревьев, был хорошим ориентиром. Внезапно вой раздался совсем близко – в этот раз он прозвучал чётко за спиной. Звук этот сработал подобно плети, и кони отряда, услышав своих извечных врагов столь близко, почти перестали слушаться седоков и понеслись вперёд бешеным галопом, хорошо хоть, что в нужном направлении.

Свет, мерцающий впереди среди деревьев, разделился на несколько отдельных огней – значит, это точно было селение. За спинами отрядов слышался не только вой, но и тяжелое дыхание бегущих зверей – похоже, волки пытались догнать отряд. Вой раздавался и справа, и слева от тропы, по которой люди Хродира гнали коней – или, скорее, кони сами несли их – в сторону огней селения.

И никто не обратил внимание, что в оранжевых всполохах огня проскакивали и зеленые искры.

– Тебе не кажется, что нас загоняют? – выкрикнул Ремул.

Хродир ничего не ответил – то ли не расслышал, то ли берег дыхание.

Ворота селения оказались открыты. Ворота – это, конечно, слишком громкое слово для кое-как сбитых досок и жердей, но, тем не менее, эта конструкция не была закрыта и не мешала отряду буквально залететь на галопе в селение. Факела-жаровни, стоящие у ворот, давали достаточно света для того, чтобы отпугнуть диких зверей, так что волки не должны были зайти вслед за отрядом.

В окнах низкостенных домиков горел свет, из труб поднимался белесый дымок, видимый даже ночью. Однако встречать отряд Хродира никто не спешил. И даже стражи у ворот не было – что было совсем уж чудным.

– От Охоты хоронятся, что ли? – пожал плечами Хродир, – ладно, сейчас их разбудим. Спешивайтесь пока.

С этими словами он потянулся за сигнальным рогом, а воины, выполняя приказ, начали спешиваться. Хродир поднес рог к губам, набрал полные лёгкие воздуха и…

Из темноты, окружающей отряд, показались огоньки. Парные. Гнилостно–зелёные. На высоте роста человека. Показались сразу отовсюду – со стороны ворот, из глубины селения, с флангов отряда – взяв людей Хродира в кольцо. Огоньки приближались, и вскоре стало понятно, что это – глаза. Глаза на волчьих мордах, но вот морды эти продолжались не волчьими телами, а вполне человеческими – или человекообразными? – фигурами. Во всяком случае, руки и ноги у фигур были, причем руки эти держали щиты, копья и мечи. В сочетании с оскаленными острыми зубами тварей, на которых отражались огненные блики, зрелище было настолько пугающим, что даже опытные дружинники немного подались назад.

– Всем спешиться! – крикнул Хродир, – в круг! Коней внутрь!

Дружинники бросились исполнять его приказ. Твари, окружившие отряд, низко и раскатисто рычали, обнажая длинные желтоватые зубы, и делали угрожающие выпады, но напрямую атаковать не спешили – что дало Хродировым людям возможность построиться вкруговую, выставив стену щитов. Становились как придётся, поэтому в одном строю оказались плечо-о-плечо вчерашние враги – вопернские и сарпесские дружинники. Внутри круга стояли Хродир, Ремул и проводники – они были наиболее ценными членами отряда, и рисковать ими в схватке было нельзя; к тому же схватка – удел воинов, а не охотников-следопытов.

В ворота селения тем временем заходили волки – это было видно даже сквозь плотную толпу волкоглавых тварей. Часть волков немедленно становилась на задние лапы, на глазах обретая силуэт человеческой фигуры – оставаясь, правда, при волчьей голове.

Тучи вдруг куда-то подевались, небо издевательски смотрело тысячами колючих звёзд, а луна – почти полная – освещала странное селение гораздо лучше пламени факелов. Блестели в лунном свете мечи и наконечники копий, мерцали отблески на клыках полузверей, и светились гнилостной зеленью огни их глаз.

– Что же ты, рикс Хродир, защищаешься, а не нападаешь? – раздался женский голос, – ты же пришел на полюдье? Что же ты не требуешь дани, шкур, например?

Строй – или, вернее, толпа – тварей расступился, и на площадку перед отрядом Хродира вышла высокая стройная женщина, всю одежду которой составляла лишь волчья шкура. Шкура эта была заметно крупнее шкуры обыкновенного волка, так что позволяла женщине выглядеть пристойно – по крайней мере, по таветским, не особо строгим, меркам. Ее полунагота не вызывала никаких чувств, кроме какого-то глубокого, примитивного, животного страха. Лицо обладательницы шкуры нельзя было назвать классически красивым – слишком уж много «волчьих» черт просматривалось в нем; тем не менее, его красота была очевидной, хоть и необычной. Самым подходящим словом для ее описание было бы «нечеловеческая»: слишком жесткие и острые черты вытянутого треугольного лица с выделяющимися высокими скулами, слишком большие пронзительные зеленые глаза, улыбка, не внушающая ничего, кроме страха. Женщина была не вооружена – во всяком случае, оружия она на виду не держала, но ее манера движения выдавала то, что с оружием она знакома очень близко.

Хродир скрипнул зубами, оценив ситуацию, но всё же сказал:

– А и потребую, – рикс потянул из ножен свой меч, – их у вас много, я погляжу.

– Что-то ты меня утомляешь, – зевнула женщина, – а время позднее. Может, вообще с тобой говорить не стоит? – она повела бровью, и передний ряд тварей бросился вперед, завывая и замахиваясь оружием.

Впрочем, это была лишь демонстрация силы. Твари остановились на расстоянии, не позволяющем дотянуться до них копьем, не покинув спасительный круг стены щитов. Однако теперь воинам хорошо – даже слишком хорошо – были видны клыки тварей, растущие из кроваво-алых дёсен. Жуткий запах исходил от полузверей, и кони отряда, дико крича, стали биться и рваться с поводьев.

Женщина слегка повела рукой, и твари отошли чуть назад – лошади стали вести себя немного спокойней.

– Давай-ка проясним кое-что, рикс Хродир, – сказала женщина, – прежде всего, знай, что я – ульфрикса Харр, вождь этой стаи.

– А я – Хродир, – ответил тавет, – и здесь есть только один рикс – это я.

– Р-рикс, – взрыкнула ульфрикса, – а чей ты рикс, Хродир?

Хродир сжал меч крепче – вопрос, заданный ульфриксой, он в последнее время слышал слишком часто.

– Рикс этих земель! – с вызовом произнес он, – и твой рикс тоже!

Ульфрикса засмеялась.

– Что, серьезно? – спросила она, – и ты готов это доказать силой оружия? Я сейчас просто прикажу своим – и твой отряд порвут на мясо. Вас тридцать, нас – больше полутора сотен.

– За нами придут, – сказал Хродир, – и сожгут твоё селение вместе с тобой. И не тридцать придут, а больше.

– А ты уверен, что моё селение сумеют найти? – пожала плечами женщина, – это не так просто. Если я не захочу, не найдут никогда.

– Я же нашел! – с вызовом сказал рикс.

– Это я, рикс Хродир, нашла тебя, а не наоборот, – ульфрикса властным жестом указала на собеседника, – ты меня не искал. А я тебя – да.

– И зачем? – спросил Хродир.

– Я ж сказала: объяснить тебе хочу кое-что, – женщина уперла руки в бока, – причем так, чтоб ты это запомнил.

– Говори, – сказал рикс.

– Пф, он еще указывает, – совершенно по-волчьи фыркнула Харр, – ну слушай. Первое: ты называешь себя риксом этих земель, но ты точно не рикс той земли, на которой сейчас стоишь. Это моё селение и моя земля. Ты здесь – никто. Не рикс, пока не докажешь обратное – а ты не докажешь, сил не хватит. Может, тебя и признают на землях, что были землями Курсто, но не на моей земле. Второе: ты вообще не настоящий рикс, тебя не избрали, ты – изгнанник. Твой отец был цепным псом у ворот южан, но погиб не в свой срок, поэтому ты – просто мелкий щенок, убежавший от страха в лес. Так я и буду тебя называть – рикс-щенок. И третье: волки щенкам не подчинятся, тем более собачьим. Тебе всё понятно?

– Нет, – сказал Хродир, – не всё. Позволь, я задам тебе вопросы.

Ульфрикса снова фыркнула:

– Ну задавай, смелый щенок.

– Откуда ты знаешь о смерти моего отца? – спросил Хродир, – не твоих ли волков это дело?

Харр поджала губы:

– Я не охочусь на земле вопернов, и волкам своим не позволяю, – сказала ульфрикса, – так что не там ищешь.

Хродир криво усмехнулся.

– Еще вопрос. В прошлом году твои воины сражались на стороне сарпесков, – сказал Хродир, – а ты говоришь, что не подчиняешься риксу этих земель. Как это понимать?

Харр криво усмехнулась в ответ:

– С Курсто, который, в отличие от тебя – настоящий рикс сарпесков, у меня был договор, – сказала она, – Курсто не лез в моё селение, не пытался с меня что-то взять, а главное – кормил мою стаю и не мешал ей охотится там, где я пожелаю; скорее даже помогал. За это я давала ему своих воинов, когда он просил. После смерти Курсто мой договор с сарпесками, равно как и с тем, кто ими правит – то есть в данном случае с тобой – не действует. А с тобой я договор заключать не хочу – с щенком волк не договорится.

– Тогда заключи договор со мной, – сказал вдруг Ремул, – я-то не…

– А ты вообще кто? – перебив Ремула, вопросительно подняла бровь Харр, а затем, принюхиваясь волчьим «верхним чутьем», продолжила, – а, ферранский патриций, кошачья кровь! Ты-то каким боком можешь говорить от имени сарпесков?

– Нет больше никаких сарпесков, – сжав зубы, сказал Ремул.

Надо понимать, что если для Хродира всё происходящее было опасной, но не невероятной ситуацией – ибо для таветов волколаки, фер-ульфы и ульфхеддары были не сказкой, а страшноватой, но всё же реальностью – то для Ремула, помимо очевидной опасности, ситуация не укладывалась в привычную картину мира. Хоть бывший центурион и видел ульфхеддаров раньше, но не так близко и не в таком количестве, а поэтому его сознание отказывалось до конца принимать реальность происходящего вокруг; Ремул и сам удивлялся своей внезапной смелости.

– Это как? – спросила ульфрикса, – я же вижу среди ваших людей…

– Бывших сарпесков, – перебил Хродир, – нет в моём войске ни вопернов, ни сарпесков. Все они – мои люди.

Харр поджала губы.

– Похвально, – сказала она, – а ты не настолько туп, как я полагала, рикс-щенок. Может, из тебя даже толк выйдет. Может, я даже не скормлю тебя своим воинам, – Харр улыбнулась, показав длинные, узкие и очень острые зубы – волчьи зубы в человеческих дёснах. Зрелище было жуткое – и тени от лунного света лишь подчеркивали эту жуть: лицо красивой девушки, резко контрастирующее с ужасом ее зубов, вызывало нечто большее, чем просто страх.

Воины Хродира продолжали держать стену щитов, и пар от их дыхания поднимался вверх сплошным потоком. Толпа волколаков держалась от человеческого строя на некотором расстоянии; твари порыкивали, фыркали и порывались завыть, но отчего-то не делали этого.

– Ты что хочешь-то от меня? – спросил Хродир, – окружила, оскорбляешь, но не пытаешься атаковать. Чего-то ведь хочешь?

Харр улыбнулась еще шире. Определенно, человеком она была разве что частично – не может человек улыбаться от уха до уха.

– Проверить хочу, – сказала она, – достоин ли ты договора с нами. Видишь ли, ситуация для нас обоих сложилась нехорошая. Если я тебя сейчас убью, то твои люди, скорее всего, будут охотиться на моих волков – я не сомневаюсь, что эта жуткая тварь, которая именует себя Востеном, способна понять, куда исчезли его любимые питомцы – щенок и драный кот. Если я тебя сейчас просто отпущу, то ты, щенок, будешь мстить за пережитый тобой позор и страх – то есть опять обратишься к своему чудищу по имени Востен, которое, несомненно, проложит тебе дорогу сюда, да и само явится за нашими шкурами.

Ульфрикса вздохнула и посмотрела на Хродира со странным выражением – смесью интереса и голода.

– Конечно, – продолжила она, – мы способны отбиться и от твоего воинства, и даже от твоего воинства с Востеном. Но зачем мне рисковать своим народом? Зачем зря лить кровь? Поступим проще.

– И как? – поинтересовался Хродир.

– Придётся договариваться, – сказала Харр, – я предлагаю те же условия, что были в моем договоре с Курсто. Ты, Хродир, не мешаешь моему народу охотиться на любую добычу, на земле, что ты считаешь твоей, а я – выставляю десяток моих лучших воинов по твоему зову.

Хродир хохотнул:

– Я сейчас должен поверить, что у тебя с Курсто был именно такой договор? – спросил он издевательским тоном, – я не против договора, но на моих условиях. Они таковы: охотитесь только с моего разрешения и только на дичь, которую я дозволю, причём добывать вы ее должны не больше, чем я укажу. А за то, что я вам разрешаю охоту – ты, Харр, даешь мне семь десятков воинов по моему зову.

Харр взрыкнула, точь-в-точь как рассерженный волк. Ее челюсти даже немного вытянулись вперед и щелкнули с громким звуком, в котором звенели нотки металла.

– Ты наглый щенок! – прорычала Харр, – я прикажу своим воинам научить тебя уважению!

Хродир поудобней перехватил щит:

– А ты – тупая упрямая сука, – сказал он, – сама с собой споришь. Ты же сказала, что хочешь со мной договориться – то есть тебе нужен договор, а не моя кровь. Я тебе и предлагаю договор, но на моих условиях.

– Ты, рикс-щенок, торгуешься, как хаттуш на базаре, – наклонила голову ульфрикса, – что ж, мне придется поступить, как таветскому риксу, раз ты так не умеешь. Я предлагаю тебе поединок. Победитель диктует условия нашего договора. Согласен?

– Умно, – фыркнул рикс, – пытаться убить друг друга, чтобы заключить договор. Сама придумала?

– Отказываешься? – поинтересовалась Харр, и хвост надетой на нее шкуры вдруг начал вилять, – да ты не бойся, щеночек! Я не буду тебя убивать, а раны обещаю залечить. На таких условиях согласен?

Хродир задумался. Выбора как такового не было – в любом случае предлагаемый Харр вариант был единственным, при котором мнение Хродира имело бы хоть какой-то вес. Шанс выиграть поединок, пусть даже и с таким страшным существом, как ульфрикса, у Хродира всё-таки был; а возможности, что тридцать его дружинников выстоят против полутора сотен волколаков, не было точно. Хродир повернулся к Ремулу, и тот едва заметно кивнул – видимо, думал о том же.

– Согласен, – сказал Хродир, – оружие?

– Меч на меч, – сказала Харр, – можешь оставить доспехи, но я буду кусать. Снимешь доспехи – кусать не буду. Идёт?

– Идёт, – сказал тавет, – доспехи оставлю. Зубки не обломай, собачья рикса, – Хродир улыбнулся.

– До признания поражения или невозможности сражаться, – сказала Харр, никак не отреагировав на оскорбление.

Рикс кивнул.