Непризнанный гений

Глава 1. Иконостас из соплей и картона

Вера Павловна не просто родила Пашеньку. Она совершила акт явления святого на грешную землю.

Муж Веры Павловны, инженер-наладчик на местном заводе Анатолий Сергеевич, очень быстро понял свою ничтожную роль в домашней экосистеме. Когда он попытался возразить против того, чтобы пятилетний Паша мазал котлетой по импортным обоям, Вера Павловна посмотрела на него с такой исступленной святостью, с какой инквизиторы смотрят на еретиков:

— Толя, ты слеп! Он не пачкает! Он ищет фактуру! Это же чистый акционизм! Посмотри, как смело он наносит жирный мазок! В нем живет Кандинский, а ты со своими рабоче-крестьянскими привычками пытаешься загнать его в рамки бытовухи!

Анатолий молча закрутил баночку с гвоздями, ушел на балкон, а через пару лет тихо, на цыпочках, эвакуировался на дачу, выращивать кабачки там, где его не обвинят в уничтожении мирового авангарда.

Иконостас Пашеньки возводился круглосуточно. Любая сопля мальчугана объявлялась «проявлением глубокой эмпирической грусти», а каждый каприз — «кризисом смыслов».

В детском саду Пашенька впервые проявил масштаб своего таланта. Во время тихого часа он отказался спать, залез на стол воспитателя, снял колготки и наотрез отказался надевать их обратно, заявляя, что «колготки кусают его душу». Когда воспитательница попыталась снять его со стола, Пашенька укусил ее за палец и вылил остатки какао в горшок с фикусом.

Вера Павловна, вызванная заведующей, примчалась через пятнадцать минут с пылающими щеками и папкой для бумаг подмышкой.

— Вы не воспитатели, вы жандармы! — грудью защищала она пятилетнего Пашу, который спокойно доедал чужую запеканку. — Ребенок протестует против синтетики и тоталитарного режима тишины! У него гиперчувствительность кожи и неприятие навязанных ритмов! Укусил? Это была естественная реакция самообороны на насилие над его границами! А фикус... Боже мой, да он же пытался подкормить растение! У мальчика экологическое мышление опережает развитие сверстников на три года!

В начальной школе «акционизм» Пашеньки вышел на новый уровень. Во втором классе, когда вся параллель писала контрольную по математике, Паша просто сломал три карандаша, размазал по тетради сопли и заявил, что «цифры ограничивают его внутренний космос». На замечание учительницы он просто лег на пол между партами, закрыл глаза и стал громко имитировать звук летящего вертолета: «Тр-тр-тр! Я улетаю от вашей серости!».

Вера Павловна принесла в школу заключение частного «психолога» (купленное за две банки хорошего кофе) и грандиозный скандал.

— Мой сын — правополушарный гений! — гремела она на родительском собрании. — Ваши цифры — это костыли для плоского ума! Пашенька мыслит образами! Когда вы заставляете его складывать два и два, он видит деградацию материи! А то, что он лежал на полу — это телесная терапия и заземление! Вы должны радоваться, что у вас в классе растет ребенок с нестандартным восприятием пространства!

К пятому классу Пашенька окончательно освоил искусство виртуозного паразитизма. Зачем учить уроки, если можно устроить «перформанс»? На уроке ботаники, когда требовалось сдать гербарий, Паша принес пустую коробку из-под обуви, внутри которой лежала одна засушенная муха и фантик от конфеты.

— Что это, Павлик? — опешила учительница.

— Это концепция пустоты и увядания бытия, — не моргнув глазом пробасил пятиклассник Паша.

Учительница поставила двойку. Через час в кабинет ворвалась Вера Павловна с распечатками статей о концептуальном искусстве XXI века.

— Вы поставили двойку философскому манифесту?! — орала мать так, что в кабинете естествознания дрожали от страха чучела глухарей. — Ребенок показал вам краткость бытия! Муха — это символ бренности, а фантик — след человеческого потребления! Это концептуализм! Вы ставите оценки за сухие листочки, пока мой сын рефлексирует над судьбами цивилизации?! Вы бездарность, уничтожающая ростки нового искусства!

Пашенька в это время стоял в коридоре в кроссовках за сорок тысяч (мать взяла микрозайм, потому что «у ребенка должны быть правильные сенсорные ощущения от шага»), аккуратно ковырял в носу и ждал, когда мама отвоюет ему пятерку.

И к седьмому классу процесс был завершен. Пашенька железобетонно усвоил: если ты ленив, глуп и упрям — просто назови это «сложной душевной организацией». Мама всё оформит в лучшем виде.

— Вера Павловна, — бледнела завуч школы, дрожащими руками держа расписание, — ваш Павел в седьмом классе. Он просто не ходит на математику. Он сидит на подоконнике в туалете и поет песню «Седая ночь».

— Поет?! — Вера Павловна прижала руки к груди, и ее глаза наполнились слезами восторга. — Боже мой! В эпоху тотальной цифры и черствости мой мальчик поет о верности и печали! Вы хоть понимаете, каково это — носить в груди такой океан чувств, когда вокруг одни логисты и программисты?! Вы должны на коленях просить у него разрешения просто слушать этот голос!

— Он наплевал в портфель учителю географии! — закричала завуч, теряя самообладание.

— Это был перформанс-протест против глобализма и деградации экосистемы! — отрезала Вера Павловна. — Не смейте судить гения стандартами ваших убогих методичек!

Глава 2. Паразит в шелковом халате

К двадцати семи годам Паша довел искусственную инвалидизацию до абсолютного совершенства.

Он числился «медиа-мыслителем» и «исследователем контекстов». На практике это означало, что Паша просыпался к середине дня, часами разглядывал трещины на потолке, а затем в три приема съедал трехлитровую банку маминых фаршированных перцев, не вытирая усов.

Вера Павловна к тому моменту работала на трех работах. Утром — сводный баланс в тресте, днем — аудит для ИП, вечером — отчеты для стоматологии. Вся ее зарплата, за вычетом валидола и гречки, перевозилась на съемную квартиру Пашеньки.

— Пашенька, заинька, — шепотом пробиралась она в прихожую, таща за собой две сумки на колесиках. — Я тут супчик привезла... с фрикадельками. И на карту денег перевела... Извини, что с задержкой на день, на работе казначейство задерживало, пришлось с директором поругаться...

Паша лежал на диване в шелковом кимоно, купленном на мамины деньги под предлогом «поиска восточной гармонии для написания эссе». Он даже не повернул головы.

— Мам. Ты опять зашла без стука. Ты разрушила мою ментальную конструкцию.

— Ой, Пашенька, прости-прости, грешную... — Вера Павловна испуганно присела на краешек пуфика, словно нищенка. — Я тихонечко... А над чем ты думал?

— Я размышлял об энтропии смысла в современных медиа, — глубокомысленно изрек Паша, почесывая через халат живот. — Но теперь всё. Поток ушел. Придется восстанавливать ресурс. Кстати, мне нужны деньги на курсы по нейроинтерфейсам. Восемьдесят тысяч.

— Восемьдесят... — Вера Павловна побледнела. — Пашенька, так я же еще за твой прошлый курс по метавселенным кредит не закрыла... У меня уже зарплату удерживают на тридцать процентов...

Паша медленно сел на диване. В его глазах вспыхнула холодная, фарисейская праведность.

— Вот видишь, мам? Ты опять переводишь всё на язык грошей. Ты не инвестируешь в мой потенциал, ты меня упрекаешь! Ты убиваешь мое будущее! Ты хочешь, чтобы я шел работать в офис?! Чтобы я продал свою душу за копейки?! Скажи прямо: «Паша, стань серым ничтожеством, как твой отец!» Скажи!

— Нет-нет! Что ты, Пашенька, Господь с тобой! — перепугалась мать, бросаясь к его ногам. — Я займу! У Кати займу, у соседки под процент возьму! Только не гасни, сынок! Ты у меня один такой! Ты гений, я знаю!

Паша тяжело вздохнул, достал из кастрюли фрикадельку прямо пальцами, засунул в рот и благосклонно сказал:

— Ладно. Принеси еще чай. Только не кипяток, а восемьдесят градусов. Ты же знаешь, у меня от кипятка блокируется чакра осознанности.

Глава 3. Вербовка Спасительницы

Когда Вера Павловна поняла, что три работы и подступающий гипертонический криз не позволяют ей обслуживать Пашеньку с прежней грацией, она решила завести «помощницу по хозяйству с функцией жены».

Кандидатуры с нормальным уровнем самооценки браковались на взлете. Одна сказала, что Паше надо устроиться курьером («Тварь меркантильная!» — вопила Вера Павловна). Другая спросила, почему Паша в двадцать восемь лет не знает, как запустить стиральную машину («Бытовая психопатка! Хочет сделать из гения прачку!»).

И тут появилась Света.

Света была идеальным материалом для забоя. Ее с детства воспитывали по принципу «будь скромной, терпи, помогай людям и не отсвечивай». Света пахала маркетологом по четырнадцать часов в сутки, сама оплачивала съемную студию, помогала бабушке и искренне верила, что если жертвенно любить мужчину, то он обязательно расцветет и вернет ей любовь и заботу сторицей. Упрекать ее в таком «несовременном» мировоззрении было сложно. Воспитывала ее бабушка, начитанная, интеллигентная, тихая женщина, идеалом для которой были декабристки, тургеневские барышни и нежные, бледные аристократки. «Будь скромной, не вылезай, не спорь и тебя обязательно заметят и оценят», - так любила говаривать она, когда Света рассказывала о том, что вот опять ее обошли с повышением, а взяли «раскрашенную девицу с 4 номером бюста и ультракороткой юбкой».

Первое свидание Паша проводил по проверенному алгоритму под названием «раненый лебедь».

— Понимаешь, Света, — трагично шептал он в дорогом кофейном ресторане, куда его привезла мать на такси, — этот мир слишком груб. Все хотят от меня результатов, показателей, дедлайнов... А я не могу так. Я художник смыслов. Я чувствую боль каждого цветка, каждого не понятого обществом человека... Меня никто никогда не любил просто так. Вся моя жизнь — это борьба за право оставаться собой.

Света смотрела на него глазами, полными слез и святого трепета. Перед ней сидел «тонкой души человек», ранимый, страдающий от жестокости мира, хрупкий, как хрустальный замок. Именно таким, идеальным и чутким представляла она себе своего принца. Не как Бориса из соседнего подъезда, грубоватого парня, с руками-лопатами, который трудился в автосервисе и считался одним из лучших автоэлектриков в городе. Разве можно было говорить с ним о возвышенном, о классике, поэзии, о духовном развитии. Борис и писал то не всегда грамотно, и изъяснялся по-простому, прямо, без вдохновения.

— Паша... — шептала Света, сжимая его упитанную, никогда не державшую ничего тяжелее геймпада руку. — Я верю тебе. Я помогу тебе. Я буду твоим щитом и сподвижницей!

За соседним столиком, прячась за раскидистым фикусом, Вера Павловна вытирала слезы умиления платком. Жертва заглотила крючок по самые жабры.

На следующий день Вера Павловна давала Свете «инструктаж»:

— Светочка, запомни главное! Пашенька у нас — это не просто муж. Это сосуд с божественным нектаром. Если он проснулся и молчит, не вздумай спрашивать, о чем он думает. Он в потоке! Если он просит купить ему чипсы с трюфелем в два часа ночи — иди и ищи, потому что это не каприз, это его гениальный мозг требует глюкозы для генерации концепта! Запомни: ты не просто жена. Ты — хранительница национального достояния!

— Я справлюсь, Вера Павловна! Я сделаю его счастливым! — сияла дуреха Света, уже мысленно примеряя фату и мечтая, как она с любимым Пашей будет ездить по разным местам, оберегая его вдохновение.

Забыла Света выяснить только одно. Где Паша работает? Кто до сих пор оплачивал гениальность будущего мужа. Ее бабушка говорила, что спрашивать про доходы у человека неприлично. А для старушки с ее любовью к тонким натурам и классике было само собой разумеющееся, что пока нежная барышня прогуливается по саду рядом с имением или музицирует, муж обеспечивает супруге достойное существование. Верила в это и Света.

Глава 4. Апофеоз паразитизма и «трюфельный чипс»

Через полтора года после свадьбы квартира Светы и Паши напоминала музей бытового сюрреализма.

Света превратилась в сутулую, бледную тень с вечно дергающимся глазом и паническими атаками. Она работала на трех проектах, вела соцсети для пяти клиентов, спала по четыре часа и постоянно брала микрозаймы, потому что «Пашеньке нужно обновление оборудования».

Паша за это время «написал первую страницу великого романа» (которую потом сжег, потому что «бумага не передавала вибрацию мысли»), «запустил стартап по продаже эко-воздуха» (прогорел через три дня, так как Паша забыл оплатить домен) и полностью перешел на обслуживание Светой.

Сцена из одного дня семьи гения.

Света возвращается домой в 22:30. В руках — два тяжелых пакета из гипермаркета, ноутбук через плечо, волосы и куртка мокрые, потому что шел дождь, а взять зонтик она забыла.

Паша сидит в центре комнаты на коврике для йоги в шелковом халате, окруженный зажженными ароматическими свечами по пять тысяч рублей каждая (куплены на Светины отпускные).

— Света, — роняет он, не открывая глаз. — Ты зашла со слишком высокой частотой вибраций. Ты фонишь агрессией и суетой.

— Паш... — Света роняет пакеты, один из них рвется, и по полу раскатываются апельсины. — Помоги, пожалуйста... Я на работе три презентации сдала, меня тошнит от усталости... И... ты посуду помыл? Я просила утром, там тарелки уже мухами засижены...

Паша медленно открывает один глаз. В нем — бездонная глубина презрения.

— Посуду? Света, ты с ума сошла? Я сегодня целый день выстраивал концепцию своего духовного личного бренда! Я был на связи с Высшим Я! И ты предлагаешь мне опустить руки в жирную воду с моющим средством?! Ты хочешь, чтобы я смыл в раковину свою тонкую настройку?!

— Паша, но я же работаю! Я плачу за квартиру! За твой Макбук! За твои свечи!

Паша со вздохом поднимается, поправляет халат и смотрит на нее как на душевнобольную:

— Вот! Вот опять этот низкопробный материализм! «Я плачу, я делаю...» Света, ты покупаешь себе право находиться рядом с человеком высокого порядка! Ты думаешь, твой маркетинг кому-то нужен?! Ты перекладываешь бумажки! А я создаю смыслы! Мой один час потенциального прозрения стоит больше, чем вся твоя бессмысленная жизнь! Но ты слишком примитивна, чтобы это понять!

В этот момент в дверь звонят. На пороге — Вера Павловна с кастрюлей.

— Света! — с порога атакует свекровь. — Почему в подъезде воняет апельсинами?! Ты что, опять заставляешь Пашеньку дышать аллергенами?! Ты знаешь, что у него от цитрусовых блокируется творческий центр?! И почему ты не улыбаешься?! Муж целый день в трудах, а у тебя рожа, будто кто-то умер! Быстро сделала Пашеньке массаж стоп и заварила иван-чай!

Света стояла посреди рассыпавшихся апельсинов, сморщенная, маленькая, выжатая до капли, и слушала, как два сытых, холеных члена семьи наперебой объясняют ей, как именно она должна искупить свою вину перед домашним божеством.

Глава 5. «Паша заболел» и «Света умирает»

Кульминация этого абсурда наступила в ноябре.

Сначала «заболел» Паша. У него поднялась температура до 37.1.

Это была национальная катастрофа. Квартира перешла на военное положение. Вера Павловна примчалась раньше скорой и угрожала врачам жалобой в Минздрав, если они не поставят Пашеньке капельницу с витамином С. Света взяла отгул, бегала по аптекам, скупала лучшие импортные сиропы, компрессы, протирала Пашеньке лоб влажными салфетками и каждые пять минут спрашивала: «Заинька, как твоя голова?».

Паша лежал под тремя одеялами, стонал как раненый витязь, требовал, чтобы ему читали вслух сказки Андерсена («они восстанавливают детский пласт психики») и шептал, что «чувствует, как отлетает его душа».

Через три дня Паша «чудом исцелился» благодаря двум баночкам черной икры, купленным Светой на последние деньги.

А через неделю слегла Света. Реально.

Грипп с осложнением. Температура — 39.8. Сухой, раздирающий легкие кашель, галлюцинации и полная невозможность подняться с кровати.

Утро. Света лежит, сгорая в бреду. Губы покрыты коркой.

В спальню заходит Паша. На нем стильные оранжевые наушники.

— Света, ты долго еще будешь хрипеть? — недовольно спрашивает он. — Я не могу записать голосовое сообщение инвестору. Ты сбиваешь мне ритм дыхания.

— Паш... — шепчет Света, еле открывая глаза. — Мне... плохо. Очень. Вызови скорую... И в аптеку... надо... Антибиотики...

Паша вздыхает, закатывает глаза и смотрит на часы.

— Света, ну ты опять включаешь жертву! Ты специально заболела именно сегодня! Ты же знаешь, что у меня вебинар по «Раскрытию внутреннего потенциала»! Я полгода к нему готовился! Если я сейчас пойду в аптеку, я потеряю настрой! Неужели нельзя просто проявить силу воли и переболеть осознанно?! Зачем эти сопли?!

— Паша... у меня высокая температура... — бредит Света. — Я умираю...

— Ты не умираешь, ты манипулируешь! — рявкает гений. — Ты не умеешь радоваться за мои успехи! Как только у меня намечается прорыв, ты сразу валишься с «болезнью», чтобы перетянуть фокус внимания на себя! Ты токсичная, подлая эгоистка!

Он швыряет на кровать сухую корку хлеба:

— На! Пожуй! И прекрати издавать эти звуки! Я уезжаю к маме, у нее хотя бы нормальная экологическая обстановка для работы!

Дверь хлопает так, что со стен осыпается штукатурка.

Глава 6. Взрыв вонючего пузыря

Света лежала в тишине.

Врач скорой, вызванный сердобольной соседкой, поставил капельницу, выписал рецепт и удивленно спросил:

— Девушка, а где ваши домашние? У вас же пневмония начинается, вам уход нужен...

— Мои домашние... на вебинаре, — тихо ответила Света.

И в этот момент в ее голове будто щелкнул тумблер.

Когда жар спал, наступила ледяная, абсолютная, хирургическая трезвость.

Она посмотрела на квартиру. На горы Пашиных немытых кружек. На его дипломы «Сертифицированного мастера Вселенной». На свои сапоги с отваливавшейся подошвой, на новые не было денег потому, что Паше нужен был новый курс по психосоматике.

Она увидела не гения. Она увидела огромного, лысеющего, 30-летнего слизняка в шелковом халате, который вместе со своей сумасшедшей матерью сосет из нее кровь, деньги и жизнь.

Все дни, что Света болела, муж и свекровь не показывались. Не приходили, не звонили. На следующий день после визита врача приехала ее давняя подруга, с которой они виделись редко, но всегда поддерживали теплые отношения. Галя, веселая толстушка, критически осмотрела запущенную квартиру, поохала на пустой холодильник и, уткнув руки в бока, произнесла: «Так Светка, сейчас я буду тебя лечить!». Причем слово «лечить» она произнесла так, что Света поняла – речь пойдет не только о ее затяжной простуде.

Спустя неделю Света встала. Галя уже уехала, предварительно заполнив холодильник всевозможными блюдами, компотами и фруктами. Голова еще кружилась, но внутри горел ровный, чистый огонь прозрения.

Она сделала три вещи:

Вызвала службу смены замков и грузчиков.Сложила ВСЕ Пашины вещи — от шелкового кимоно до наборов для медитации в большие черные мусорные пакеты.Расторгла договор аренды квартиры (он был оформлен на нее), забрала залог и перевела все свои вещи в новую, маленькую, но чисто вымытую студию.Пашины пакеты с «гениальным содержимым» были аккуратно отправлены с курьером к свекрови на квартиру. На самый верх Света положила его любимый сертификат и баночку с остатками трюфельных чипсов.

Глава 7. Торжество в дерьме

В пятницу Паша, благоухающий мамиными блинчиками и отдохнувший от «токсичной жены», прибыл воспитывать Свету. В его планах было: выдержать паузу, принять Светины извинения, заставить ее купить ему новые кроссовки и снисходительно разрешить помыть ему ноги.

Он поднялся на этаж, вставил ключ в замочную скважину. Ключ прокручивался вхолостую. Замок был другим.

Он постучал. Тишина.

Он пнул дверь:

— Света! Ты совсем страх потеряла?! Открывай! Что за цирк?! Ты почему мои вещи отправила с курьером?! Они же впитают негативную энергию от соприкосновения с грязной машиной!

Дверь соседней квартиры открылась. Оттуда высунулся дядя Коля в майке-алкоголичке и с разводным ключом:

— Слышь, мыслитель! Хорош орать. Девчонка еще вчера съехала. Квартиру сдала хозяину, замки переставила. А тебе велела передать, чтобы ты шел... в свое Высшее Я. Понял? Пошел вон отсюда, а то я тебе сейчас этим ключом чакру осознанности прочищу.

Паша замер. Его мозг, привыкший к трехмерным виртуальным концептам, столкнулся с двухмерной дубиной реальности.

Он выхватил телефон и набрал маму.

— Мама-а-а-а! — заверещал он голосом пятилетнего ребенка, у которого отняли лопатку. — Она замки сменила! Она мои вещи в мусорные пакеты засунула-а-а!

Через двадцать минут на этаж влетела Вера Павловна. На ней не было лица. Она схватила телефон и набрала Свету. Света ответила. Она сидела в тихом кафе, пила горячий шоколад и смотрела на дождь за окном.

— Света-а-а! — заизвивалась в истерике Вера Павловна, давясь слюной. — Ты что творишь, тварь неблагодарная?! Ты понимаешь, что ты сделала?! У Пашеньки стресс! У него давление! Он на холодном полу сидит! Ты как смела?! Ты кем себя возомнила, мещанка подзаборная?! Вернись немедленно, открой квартиру, встань на колени и проси прощения!

Света слушала этот ультразвук и улыбалась. Ей больше не было страшно. Ей больше не было стыдно. Ей было всё равно.

— Вера Павловна, — спокойно, едва слышно сказала Света. — Забирайте своего непризнанного гения. Кормите его фрикадельками, покупайте ему кимоно, платите за его просветления и слушайте его бред про Высшее Я. Вы вырастили этого «гения» — вы с ним и живите. А я всё. Я вылечилась.

— Ты... ты бросаешь гения?! — захлебнулась свекровь.

— Я бросаю лентяя, альфонса и эгоиста, — мягко поправила Света. — Прощайте. И не звоните мне больше. Мой час времени теперь стоит слишком дорого, чтобы тратить его на вашу шизофрению.

Света нажала «завершить вызов», заблокировала оба номера, вытащила сим-карту и с наслаждением раздавила ее каблуком прямо на полу кафе.

...А на лестничной площадке сидел тридцатилетний Пашенька. Он размазывал сопли по щекам, жевал трюфельный чипс и разгадывал загадку этой жизни:

— Мам... ну почему? Почему этот мир не готов к моим масштабам?.. Она же оказалась обычной... мещанкой...

— Да, зайчик мой, да, золотой, — прижимала его голову к своей иссохшей груди Вера Павловна, с ненавистью глядя на закрытую дверь. — Она просто не доросла. Пойдем домой... Я тебе котлеток пожарю. А потом мы найдем тебе настоящую... Настоящую музу. Ты у меня самый лучший. Самый непризнанный...