Неправильный солдат Забабашкин

Глава 1. В темноте

Предисловие

Раскатистый грохот взрыва прозвучал неожиданно и вывел меня из сна. Затем ещё один. И ещё. Последний бухнул прямо за окнами, и выбитые ударной волной стёкла с жалобным звоном полетели внутрь помещения. От поднявшейся пыли сразу же стало нечем дышать. В коридоре раздались женские и мужские возгласы. Соседи по двухместной больничной палате, которых отчего-то оказалось гораздо больше одного, громко крича: «Немцы!», судя по удалению голосов, начали выбегать в коридор.

Я же, ничего не понимая и ничего не видя, постарался взять себя в руки, сел на кровать и, шаря рукой по стене в поисках кнопки вызова медперсонала и стараясь успокоиться, спросил:

— Товарищи, что случилось? Что происходит? — И, видя, что мои слова за шумом и гамом, творившимся в коридоре, почти не слышны, тоже закричал: — Господа-товарищи, позовите, пожалуйста, медсестру!

Но, к сожалению, все мои попытки привлечь хоть немного внимания к своей персоне оказались тщетны — меня никто не слушал и не слышал. В коридоре творился форменный бедлам — все орали, все спорили, кто-то плакал и стонал. Суеты же добавил ещё один взрыв, что, как мне показалось, произошёл на крыше очень престижной больницы, в которую я лёг по квоте. Очередь в это элитное заведение длилась годами. Операции стоили баснословных денег, и я боялся, что к тому времени, когда подойдёт моя очередь, уже полностью потеряю зрение.

Но нет, случилось чудо — три дня назад мне позвонили, и через день я уже лежал на операционном столе, где врачи произвели не только лазерную коррекцию, но и квалифицированное оперативное вмешательство. Дополнительная сложность заключалась в том, что операцию нужно было проводить сразу на оба глаза, но, к счастью, врачи справились. По их словам, операция прошла вполне успешно, и вот теперь, когда казалось, что всё плохое позади, я попал в такую непонятную передрягу, да ещё и в состоянии ничего не видящего.

В повязке с закрытыми глазами мне предстояло проходить семь дней. И вот на тебе — такая невезуха. Сижу с завязанными глазами, а террористы атакуют больницу бомбами. Предположение о том, что за окном мог взорваться какой-нибудь газовый баллон, например, использующийся для сварки или для нагрева пластиковых натяжных потолков, я даже рассматривать не стал из-за несостоятельности. Вряд ли взрывная волна от такого баллона могла достичь девятого этажа клиники, на котором располагалось хирургическое отделение.

В подтверждение моих слов на улице почти одновременно раздалось ещё несколько взрывов, которые ко мне в палату принесли не только осколки стекол, что не были выбиты ранее, но и больно ударившие по телу комья земли.

«Что же там за мощность заряда в этих взрывных устройствах, если они на такую высоту могут землю зашвыривать?» — очень удивился я.

К этому времени, так и не найдя проклятую кнопку вызова, которая должна была располагаться на стене рядом с изголовьем кровати, решил, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

А потому набрал в лёгкие как можно больше воздуха и истошно заорал во всю глотку:

— Сестра! Медсестра! Я в палате номер девятьсот тринадцать! Нужна помощь!

Понимая, что из-за взрывов за окном и шума в коридоре меня могут не услышать, продолжил кричать, уже встав с кровати.

— Сестра! Медсестра!

К величайшему счастью, мои действия таки сумели возыметь нужный эффект.

Ко мне кто-то подбежал и, схватив за локоть, ангельским, красивым девичьим голосом произнёс:

— Давайте, Забабашкин, берите меня за руку и идёмте скорее вниз.

— Забабашкин? — удивился я, но руку не отверг, а наоборот, вцепившись в неё, потребовал: — Девушка, скажите, что происходит.

— Немцы прорвались. Уже в городе. Сейчас эвакуация будет. Приказано всем срочно спускаться к выходу.

— С девятого этажа? — обомлел я, прикидывая, как тяжело будет идти по ступенькам тем, кто лежит тут с проблемами на ногах или вообще тяжёлым. Впрочем, и мне, «слепому», тоже было далеко не сахар идти наугад в атмосфере паники.

«Упаду — могут и затоптать. Народа в больнице лежит много», — подумал я и решил проявить инициативу, но вначале поинтересовался: — Девушка, вы медсестра?

— Да. Вы разве не видите? — буркнула она, а потом поправилась, не переставая меня куда-то вести: — Ах да. Вы же после операции.

— А давайте лучше на лифте спустимся?

— На каком ещё лифте?! У нас их отродясь тут не было.

— Э-э, да?

— Естественно, — прощебетала девчонка.

И тут её позвали.

— Алёнка, скорей сюда. Помоги с тяжёлым!

— Я сейчас! Я быстро! — сказала она и собралась было от меня убежать.

Но я не позволил это сделать, вцепившись ей в руку ещё сильнее.

— А я?! Я же не вижу ничего! Не смогу сам спуститься. Да что там спуститься! — И напомнил: — Я даже лестницу, скорее всего, найти не смогу!

— Сейчас, — крикнула девица и обратилась к проходящему рядом человеку: — Товарищ лейтенант, проводите, пожалуйста, больного Забабашкина вниз. Мне нужно помочь старшей медсестре.

— Конечно, — ответил военный и, взяв меня под локоть, скомандовал: — Алексей, за мной!

— Алексей? Я не Алексей, я Ал... — собрался было ответить я.

Но не успел этого сделать, потому что за окном так бахнуло, что меня слегка оглушило. В голове тут же стало звенеть.

— Так вот, Алексей, — по-своему понял мой ответ сопровождающий, — сейчас идём прямо по коридору, приблизительно пятнадцать шагов. Дальше повернём. Но об этом я скажу позже. А пока только прямо. Понял? Вперёд, боец.

На то, что мне, человеку возрастом уже почти под шестьдесят лет, «тыкнул» человек несомненно младше меня как минимум в два раза, я решил внимания не обращать. В данный момент было не до этого. Сейчас, главное, нужно выйти из здания, которое явно подвергалось целенаправленному обстрелу.

Снаряды рвались где-то за стенами. А люди, которые истошно кричали вокруг жуткие слова «фашисты», были совершенно недалеки от истины. Ведь кто, как не фашисты, могут обстреливать самую настоящую больницу, в которой лежит около пятисот обычных мирных больных людей?

— Давай! Давай! Смелее, Забабашкин! Я как препятствие на полу увижу, тебе обязательно скажу, — подгонял меня военный, отчего-то не переставая называть меня Забабашкиным, несмотря на то что фамилия у меня совсем другая.

«А ведь и медсестра меня так называла. Явно перепутала с кем-то», — автоматически отметил я данный казус.

Хотя, собственно, именно сейчас это было абсолютно неважно.

«Пусть называют как хотят, главное, чтобы вывели из этого ада».

«Бух! Бу-бух!» — в который уже раз раздалось за стеной, и от взрывной волны со стен и потолка посыпалась штукатурка.

— Направо, боец. Хорошо. Мы на лестнице. Спускаемся, — командовал спутник, не выпуская мой локоть из своей руки.

Чувствуя запах гари и морща нос от едкого дыма, я вновь решил прояснить ситуацию:

— Да что же это происходит?!

— Тебе же сестричка уже сказала: немцы прорвали нашу оборону. В город вот-вот входить будут! — явно запыхавшись, проскрежетал в ответ сопровождающий.

И я, наконец не выдержав непонятного жаргона, срываясь, закричал:

— Да какие, к чертям собачьим, немцы в центре Москвы?!

Но ответить мне сопровождающий не успел. Раздался недалёкий свист, а потом прозвучал мощный взрыв и перекрытие под ногами вздрогнуло.

Мир померк. И я полетел куда-то вниз.

Глава 1. В темноте

На этот раз пришёл в себя оттого, что меня кто-то толкал в плечо и шептал:

— Забабашкин. Забабашкин! Да очнись же! Ты жив?

— Вроде бы жив, — произнёс я, кашлянув и тряся головой, тем самым стараясь прогнать морок от ужасного сна, который привиделся: взрывы, крики, стоны.

— Да тише ты! Чего орёшь, как медведь, — тут же зашипели мне на ухо, и чья-то ладонь зажала мне рот: — Тише. Наверху немцы.

«О, кстати, и немцы ещё в том идиотском сне были», — согласился с шипящим я, а потом, ощутив, что лежу не на кровати, а на сыром, холодном, явно бетонном полу, отодвинув чужую руку, прохрипел: — Где я?

— В подвале больницы. Мы с тобой в подвал провалились, — прошептал немного знакомый голос.

— Э-э, — только и смог на это ответить я и аккуратно пошевелил конечностями.

На первый взгляд все органы работали, как им и полагается. Во всяком случае, руки и ноги гнулись — и то хлеб.

Облокотился на локти и сел. Спина немного побаливала, как, впрочем, и голова. Потрогал повязку и, поняв, что она в пыли и грязи, вспомнив про проведённую на глазах операцию и осознав, что при таком уходе до возможного нагноения и осложнения рукой подать, обеспокоенно поинтересовался: — Товарищ, а не подскажете, где мне найти медсестру и врача?

Собеседник хмыкнул и, сев рядом, прошептал:

— Сейчас нигде. Думаю, они успели эвакуироваться в Новск. А если нет, то либо убиты, либо в плену у немцев.

И тут я в который уже раз взорвался.

Однако ввиду того, что горло пересохло, голос мой был негромкий и сиплый:

— Да вы опять за своё, что ль?! От паники все тут голову потеряли?! Какие, к чёртовой бабушке, немцы?! О каких немцах мне всё время твердят с самого утра?! Что за немцы такие на больницы нападают?! Прошу высказывать свои мысли яснее!

— Да куда уж яснее, Забабашкин? Ты же не с Луны свалился. Сам же утверждал, давая показания, что с июля воюешь, — произнёс собеседник, и в его голосе я наконец узнал того самого военного, что меня сопровождал по лестнице к выходу.

— Товарищ лейтенант, это вы?

— Я, Забабашкин, я, — ответил тот.

Обрадовавшись, что рядом есть тот, кто хоть немного знаком и кто может хоть что-то знать, решил ковать железо, пока горячо.

— Товарищ лейтенант, где мы?

— Я же тебе пояснил: мы в подвале больницы.

— И как мы сюда попали?

— Снаряд разорвался под лестничным пролётом первого этажа. Перекрытия рухнули вниз. Упали мы с тобой, потеряв сознание. Я очнулся первым, огляделся, лежим мы под завалом кирпича, камня и балками, что с крыши упали. Повезло нам, очень повезло — нас не раздавило в лепёшку. Мне только ногу куском кладки прижало. Ну, кое-как освободился, ты без сознания, вокруг с десяток убитых. Хотел было позвать кого-нибудь на помощь, но вовремя опомнился, гусеницы услышал, лязгают. Окошко тут есть, через него глянул — ну и увидел, что в посёлок входят гитлеровцы. Что-либо предпринимать было опасно, поэтому решил до темноты укрыться в дальней части подвала, а уж ночью найти возможность и постараться выбраться из города. Пульс у тебя пощупал, живой. Взял тебя с собой, пролез в это техническое помещение, перетащил сюда тебя и завалил лаз кусками битого кирпича и хламом. И вот мы здесь.

— Зачем завалил? — ошарашенно произнёс я, уже прекрасно понимая, что происходит. — Ведь надо, наоборот, наружу выбираться.

«Очевидно, этого лейтенанта контузило или он сошёл с ума, уже не ведает, что творит. Одним словом, сбрендил».

Решил направить его на путь истинный, и аккуратно, чтобы не разозлить потерявшего разум военного, предложил:

— Товарищ, у меня есть интересное и очень разумное предложение. А давайте выберемся наружу, найдём телефон и вызовем сюда спецслужбы, в том числе и МЧС. Уверен, они всех немцев поймают и обезоружат.

— Вряд ли, Забабашкин, мы до телефона с тобой доберёмся. Я же тебе уже сказал: вокруг очень много гитлеровцев. Не знаю сколько, но, думаю, не меньше пехотной роты. Да ещё и танки. Точного числа тебе не назову, но я три штуки насчитал, когда они мимо нашего подвала проезжали. И ещё пару бронетранспортёров.

— Э-э, танки? Бронетранспортёры? — всё ещё не мог поверить в услышанное я и предположил: — Может быть, вы ошиблись и это трактора были? Ну, спецтехника, которая предназначена для разбора завалов?

— Нет. Ты что, думаешь, я танки от трактора не отличу? Я вообще-то командир, если ты забыл! Не первый день воюю и танки видел не раз. И наши, и немецкие. Так что танки это были, не сомневайся.

— Но что за танки?

— Да не рассмотрел я их особо. Но, по-моему, два Т-1 и один Т-2. И ещё французский, вроде бы трофейный, наверное, — ответил явно находящийся не в себе собеседник, а потом крякнул: — Хотя вряд ли тебе это что-то скажет. Ты повоевать-то толком и не успел. В первом же налёте ранение получил. Впрочем, — он тяжело вздохнул, — я тоже.

Голова у меня закружилась. Я понимал, к чему клонит свихнувшийся собеседник, но осознать разумом то, что нахожусь не в своём относительно спокойном времени, а на самой настоящей Великой Отечественной войне, о которой столько слышал, читал и смотрел фильмов, я принять не мог.

И хотя этот непонятный лейтенант явно сошёл с ума, не в моём положении было приводить его в ярость.

А потому, не став больше затрагивать тему немцев и танков, стараясь соблюдать спокойствие, нейтральным и даже безразличным голосом спросил:

— Так что мы будем делать дальше?

Спросил и обомлел, внезапно осознав, что говорю я не своим голосом. Не своим! А каким-то детским, что ли.

— Пока не знаю, — вздохнув, ответил лейтенант. И, вероятно, увидев, что я трогаю себя руками за горло, вложил мне в руку фляжку. — На. Сделай глоток. Только учти, воды больше нет. Я эту фляжку у нашего часового, что охранял госпиталь, взял. Она ему, — вновь тяжело вздохнул, — в общем, она ему больше не понадобится, а нам пригодится.

Голос его звучал так горько, что я даже спрашивать не стал, ибо такой тон подразумевал, что боец погиб.

Да и некогда мне было сейчас думать о других, я буквально пытался найти себя. А именно — ощупывал своё тело и с каждой секундой, с каждым мгновением понимал, что данное тело со стопроцентной вероятностью, абсолютно, совершенно точно не моё.

Да, я в нём находился. Оно, по сути, сейчас являлось моим и мной. Но это сейчас, а совсем недавно я ведь жил в другом теле и именно то тело считал своим.

«С ума сойти!»

В голове мелькал миллион мыслей и вопросов, главными из которых были всего два: где я, в смысле — где моё тело? И почему сейчас нахожусь в теле чужом?! Причём в теле довольно молодого человека — если и не совсем ребёнка, то юноши.

Об этом говорило множество фактов: и отсутствие давно уже оформившегося животика, и морщин не было, и более мягкая кожа, и пушок вместо привычной щетины, и размер конечностей.

«Это я в безусого юнца, что ль, вселился?! — ошалело подумал я и неожиданно испугался: — А вдруг в девицу?»

Последняя мысль повергла в самый настоящий шок.

Быстрыми и незаметными движениями ощупал себя, чуть согнувшись, будто бы хотел откашляться, и, отметив, что я мужик, облегчённо откинулся спиной на холодную кирпичную стену.

«Чёрт возьми, как бы я хотел сейчас иметь возможность видеть, чтобы хоть точно понять, в кого именно меня занесло».

Мысли бушевали в голове, но сейчас исполнить своё желание я не мог. И дело тут было не только в том, что я сидел в подвале, и рядом вряд ли могло найтись зеркало, а в том, что мне нельзя снимать повязку ещё шесть дней.

Врачи предупредили, что дневной свет крайне негативно будет влиять на сетчатку глаз, так что мне необходимо весь положенный срок не смотреть и всегда ходить с замотанными глазами. Да и после того, как снимут эту самую повязку, надлежало не менее года носить очки с затемнёнными стёклами. Так что в этом отношении разобраться как со своим новым телом, так и вообще в ситуации, именно сейчас я, к сожалению, не мог. Зато мог другое.

— Товарищ лейтенант, извините, у меня к вам вопрос: не подскажете, какой сейчас год?

— Забабашкин, если ты обращаешься по званию, то должен задавать вопрос, как полагается по уставу. Помнишь форму обращения? — ехидно прошептал тот.

— Разрешите обратиться? — понял я его.

Было совершенно ясно, что лейтенанту совершенно не нужно, чтобы я обращался к нему в этой обстановке именно согласно уставу. Очевидно, он тоже очень нервничал, не зная, как нам выйти из данной непростой ситуации. Нервничал и старался за разговором скоротать время, вероятно, обдумывая варианты, которые мы сможем предпринять, чтобы вырваться из западни.

— Разрешаю, — хмыкнул тот и продолжил: — Только я не лейтенант, а лейтенант государственной безопасности. Как ты понимаешь, это две большие разницы.

— Понимаю.

— Вот и хорошо. Что же касается твоего вопроса, то я вижу, Алексей, что ты получил контузию. Скорее всего, при падении ушибся головой. Голова болит? Кровь из ушей и носа не идёт? А то тут в темноте плохо видно — не вижу, есть кровь или нет.

С этими словами он стал ощупывать мою голову.

— Крови нет. А голова немного кружится, — отодвинул я его руку.

— Вот ещё беда, — буркнул коллега по несчастью и на пару секунд замолчал. А потом, будто бы вспомнив, о чём сейчас я его спрашивал, произнёс: — Сейчас 10 августа 1941 года. Где находимся, помнишь?

— Э-э, не совсем, — прошептал я, стараясь осознать и принять полученную информацию, которая была просто шокирующей.

— Посёлок городского типа Троекуровск. Сюда мы с тобой попали позавчера. Наша полуторка угодила под бомбёжку, водитель погиб. Ну а мы с тобой получили ранения, меня в бок зацепило, хорошо, что по касательной, а тебе в глаза земля от взрыва бомбы попала. Врачи сказали, что тебе очень повезло. Осколков не обнаружили. Глаза не пострадали. Промыли и почистили тебе их. Сказали, через неделю будешь как новенький.

Я молчал, пытаясь переварить информацию. Получалось, что я переместился в человека, который тоже занимался лечением своего зрения. Почему именно в него мне удалось переместиться, я, разумеется, не знал. Возможно, что это просто случайность. Да и не особо важно, как именно и почему я переместился в другое время и в другое тело. Важно, что переместился и теперь живу, мне приходится жить именно здесь. А раз так, то необходимо принять тот факт, что нахожусь не в своём 2024 году, а в 1941. Да ещё и на войне!

Ситуация была крайне серьёзная, сам факт перемещения очень удивлял, но мерк перед тем, что буквально за стеной находится ужасный враг, который за четыре года уничтожит более двадцати семи миллионов советских граждан. И враг этот находится рядом, в форме, с оружием, боекомплектом, с танками и самолётами. А я слепой и безоружный. Просто жесть! Судьба раздала карты, совершенно не считаясь с честностью, но иного варианта, как принять свою новую судьбу, у меня попросту нет.

Мысли мне показались горестными. Хотя кривить душой не буду, не показались, а такими и были, но терять самообладание, поддаваться панике, пессимизму и пускать всё на самотёк нельзя.

«Как бы ни были розданы карты, а я жив. А значит, творец своей новой судьбы. Покорно умирать не хочу, и раз нахожусь здесь, в такое сложное для страны время, то, возможно, у меня есть шанс хоть немного помочь нашему народу в столь тяжёлой войне», — подумал я и решил узнать больше информации о юноше, в чьё тело переместился.

— Товарищ лейтенант госбезопасности, а вы не скажете, откуда меня знаете? А заодно — кто я?

— Неужели совсем ничего не помнишь? — удивился тот.

Я помотал головой, всем видом показывая, что у меня полная амнезия, и стал ждать реакции. Но, к моему удивлению, её не было.

Прошли долгие полминуты, и я решил напомнить о себе.

— Товарищ лейтенант, э-э...

— Я думал, ты заснул, — прошептал тот. — Замолчал на полуслове. Слышал, что я тебя спросил?

— Да.

— Тогда чего молчал?

— Я не молчал, я вам головой помотал. Думал, вы увидите.

— Да как я увижу-то? — вспылил тот.

И в этот момент мне пришла в голову мысль, от которой я содрогнулся.

— У вас тоже глаза... Как у меня? Ну, ранило вас туда?..

«Вот попал так попал! Мало того, что занесло в самое настоящее пекло. Мало того, что я слепой как крот. Мало того, что меня чуть не убило бомбами. Так ещё и в поводыри мне достался такой же, как и я, слепец! Это не просто полная жесть, это всем жестям жесть!»

Однако ещё больше запаниковать я не успел. Собеседник крякнул и обрадовал меня.

— При чём тут ранение? Просто поздний вечер на дворе. А мы ещё и под завалами в подвале. Тут не видно ни зги. Так что, если я тебя чего спрашиваю, ты не головой крути, а отвечай. Понял?

— Понял, — облегчённо кивнул я и, решив ответить на его вопрос, прошептал: — О себе помню мало. Помню, что я Алексей Забабашкин. А то, что мы на фронте, и то, что вокруг немцы, только сейчас вспомнил, когда вы сказали. Как мы тут оказались и что до этого было, вообще из головы всё вылетело.

— Контузило тебя, значит, сильно. Первый раз такое вижу.

— Наверное. Расскажите, пожалуйста, обо мне.

— Хорошо, слушай, — вздохнул тот. — Раз ты не помнишь, то я напомню. Ты вчерашний школьник, Забабашкин Алексей Михайлович. Только в мае окончивший десятый класс и подавший документы в институт. После начала войны захотел на фронт. Пришёл в военкомат, но тебя из-за возраста не взяли, отправив домой. Ты не успокоился. Подделал свидетельство о рождении, изменил цифры и убежал из дома. Добирался до фронта две недели. В конце концов, попав на прифронтовую территорию, с этим документом записался в добровольцы. Сказал, что остальные документы у тебя украли в поезде. Тебе поверили и направили в часть, где я служу. Вот там мы с тобой и познакомились. Меня зовут, если ты забыл, Воронцов Григорий Афанасьевич. Я лейтенант государственной безопасности. Впервые увидев тебя и внимательно изучив твои документы, я насторожился, уж больно молодо ты выглядишь. Сделал запрос в Москву, чуйка не подвела, и, когда получил по телефону ответ, то сразу же тебя задержал. На допросе ты признался в подделке метрик. Просил, чтобы я не давал хода делу. Но я так сделать не мог, об этом деле к тому времени уже знало моё начальство и начальство в Москве. Да и не хотел бы я этого делать. Даже если ты не помнишь то, что я тебе уже говорил, повторю ещё раз: молод ты ещё, чтобы воевать. По итогу поехали в город, откуда тебя должны были в сопровождении милиции отправить обратно домой. Но увы, — он вновь вздохнул, — началось наступление немцев на Новгород и отступление наших частей. При подъезде к Троекуровску нашу машину обстрелял немецкий самолёт. Как я уже говорил, мой водитель погиб, а мы с тобой с ранениями оказались в госпитале. Теперь вспомнил?

— Ничего себе! — в который уже раз за сегодня обалдел я.

А немного придя в себя, восхитился собой. Точнее сказать, не собой, а тем отчаянным парнем, который не побоялся опасностей и, преодолев большое расстояние, таки сумел попасть на фронт.

— Ты опять не ответил на вопрос! — вывел меня из раздумий чекист. — Ты вспомнил, о чём я тебе рассказал?

— Нет, — ответил я, стараясь напрячься и, быть может, суметь вспомнить хоть что-то из жизни того парня, чьё тело занял.

Но увы, никаких воспоминаний о прошлой жизни юноши мне вытащить из глубин сознания не удалось.

— Значит, опять не сможешь сказать, с какой целью ты подделал документы? — спросил Воронцов.

В голосе звякнула сталь — всё-таки сотрудник всемогущей госбезопасности.

— А разве это не очевидно? Хоть и не помню, но цель назвать могу легко: я сюда приехал, чтобы воевать плечом к плечу с нашими бойцами и как можно скорее освободить нашу Родину от фашизма.

— Да это и так было понятно, — уже мягче хмыкнул тот и, вздохнув, прошептал: — Рано тебе ещё воевать. Неправильно это.

Но я отвечать ничего не стал, а задумался над одним очень важным вопросом.

«Если город оккупирован, вокруг солдаты врага, то мы с этим лейтенантом ГБ находимся в окружении. Если нас поймают, то судьба наша будет незавидна. Чекиста, скорее всего, ждут пытки, а затем расстрел. А меня просто расстреляют или в концлагерь сошлют. И ещё неизвестно, что хуже. Видел я фотографии наших военнопленных в фашистских лагерях — зрелище ужасное, как, в общем-то, и всё, что захватчики творили на нашей земле. Поэтому попадать в плен и уж тем более сдаваться на милость гитлеровцам я не собираюсь. А потому нужно начинать выбираться из этой неприятной ситуации».

Но вначале необходимо было выяснить обстановку более детально. И я попросил лейтенанта госбезопасности вспомнить, сколько часов назад немцы заняли город, и есть ли у того часы, чтобы сказать, сколько сейчас времени.

— Без четверти девять. Вечер. В город немцы вошли где-то в двенадцать дня. Сюда я тебя перенёс часа три назад. До этого я, как и ты, тоже без сознания находился.

Я, собственно, что-то такое предполагал, а потому задал самый актуальный на данный момент вопрос:

— И что, вы считаете, в данной ситуации нам необходимо предпринять?

Воронцов помолчал, а затем, поднявшись, сказал:

— Пойду в соседнее помещение. Там щель в стене есть. Через неё видно, что на улице делается. Может, удастся ещё что-то выяснить. А потом думать будем.

Я услышал, как он поднялся, положил одну руку на стену и, используя её как ориентир, аккуратно ступая, пошёл искать дверь.

Не было его довольно долго. За это время я успел обдумать своё незавидное положение со множества сторон и пришёл к выводу, что задерживаться в подвале не стоит.

«Чем быстрее мы отсюда выберемся, тем больше шансов у нас на то, чтобы встретиться с нашими воинскими частями и соединениями. Ночью немцы, скорее всего, наступать не будут, а это значит, что мы фактически находимся на линии соприкосновения — передовой то бишь. И если мы рванём отсюда прямо сейчас, то пробраться к своим будет гораздо легче... Но есть огромная проблема — у меня на глазах бинты. Я просто не смогу нормально идти, а значит, наше бегство будет обречено на провал. Вариант ждать тут шесть дней, как прописывали врачи, даже рассматривать не имеет смысла. Мало того, что у нас нет еды и воды, необходимых для существования в столь длинный период времени в подвале, так ещё и фронт за эти дни укатится километров на сто. А по немецким тылам разгуливать лично у меня никакого желания нет. Если и воевать, то в регулярных частях, где есть вооружение и довольствие, а не партизанить в одиночку по лесам, стараясь не угодить под нашу или немецкую пулю».

Обдумывая это, я уже давно принял для себя решение и стал действовать так, как было необходимо. Развязывая повязку на глазах, я очень надеялся, что из-за того, что не смог выполнить рекомендации медиков, полностью не ослепну.

«Но другого варианта у меня не было. Незрячим я попросту не смогу действовать в данной обстановке. А значит, у нас будет очень мало шансов выбраться отсюда живыми», — сказал я себе, полностью освободив голову от бинтов.

Очень хотелось потереть веки, потому что они стали немного чесаться. Но я, помня, что нахожусь в крайне нестерильных условиях и руки у меня, скорее всего, грязные, не стал этого делать, а сосредоточился и медленно открыл глаза. В голове отчего-то всплыл сюжет романа «Вий» и, разумеется, именно тот хрестоматийный момент, где этот самый Вий просит поднять ему веки. Мне просить было некого, поэтому, к своему величайшему счастью, я поднял их сам. А когда осознал, что мои глаза открыты, оторопел от увиденного.

Помещение, в котором я находился, оказалось по площади около пятнадцати квадратных метров. Какие-то тюки, шкафы у стен, стоящий в углу топчан. Всё говорило о том, что это помещение использовалось как склад. Окна отсутствовали, но была дверь, ведущая в соседнее помещение. Вероятно, именно туда и ушёл мой коллега по несчастью.

Предположение оказалось верным. Не прошло и секунды, как эта массивная дверь с негромким скрипом открылась, и оттуда, всё так же держась за стену, вышел Воронцов.

Он обогнул шкаф, затем топчан и, приблизившись, прошептал:

— Забабашкин, ты где? Как бы мне на тебя не наступить...

— Я здесь, — ответил я.

Встал и, подойдя к чекисту, взяв его под локоть, решил отвести того в наш угол. Но когда до него дотронулся, тот, вероятно, от неожиданности негромко вскрикнул и сердито зашипел:

— Ты зачем встал?! У тебя контузия! Тебе надо меньше двигаться. Да и не видишь ты ничего. Упадёшь, разобьёшься ещё, чего доброго. Возись потом с тобой. А ну, садись на место!

— Хорошо, — не стал я ему перечить.

Мы прошли к стене и опустились на пол.

Воронцов поправил гимнастёрку, нервными движениями расчесал ладонью свои волосы и доложил о результатах разведки:

— Не видно ни хрена! Но была слышна немецкая речь. А в здание напротив приехала машина.

— А какой марки машина? — автоматом поинтересовался я, в последний момент сообразив, что в этом времени многие люди не то что иностранные марки знать не знают, но и вообще могли автомобили видеть лишь несколько раз в своей жизни.

И моё предположение визави сам подтвердил:

— Да откуда мне знать? Грузовая. Фарами осветила и заехала за угол. А потом вроде бы мотор заглушили и водитель ушёл. Да и что нам до неё? Нам всё равно идти в другую сторону. Впрочем, — он посмотрел на меня и покачал головой, — пока идти никуда не будем. Не сможешь ты идти. Пропадём.

О том, что я ещё сижу у него на шее и являюсь самой настоящей обузой, чекист тактично промолчал. Сейчас стало очевидным, что бросать меня и выбираться в одиночку он не собирается. За это я был ему благодарен.

Но то, что было актуально минуту назад, перестало таковым быть. Теперь я уже не раненый солдат, практически слепой и бесполезный в бою. Сейчас я стал боевой единицей. Бойцом, который готов идти в бой. Который готов рвать врага. Который не опозорит звание советского человека. И который по какой-то удивительной случайности стал прекрасно видеть в темноте.

Глава 2. А выход есть?

Однако рассказывать о своём феномене я Воронцову не собирался, надеясь разобраться с этим позднее. Пока же поделился своими мыслями о том, что, на мой взгляд, нам необходимо не ждать пока, как говорится, рак на горе свистнет, а предпринимать попытку вырваться прямо сейчас.

Тот внимательно меня выслушал и, похрустев костяшками пальцев, с сожалением в голосе прошептал:

— Ты полагаешь, я об этом не думал? Уж поверь, думал. Завтра немцы поутру пойдут в наступление, и мы останемся у них в глубоком тылу. Но что мы можем? Ты фактически слепой. А что я один могу сделать? Ну, застрелю немца на улице. Если повезёт, то двух или даже трёх. А дальше что? Плен? Ведь на выстрелы обязательно сбегутся, а их там видимо-невидимо. Поэтому либо застрелят, либо пленят. И то и то для нас равнозначно. И чем тогда мы с тобой сможем помочь нашим? Тем, что будем в лагере для военнопленных сидеть? Нет, это не выход. Нам идти в последний бой пока рано. Нужно хорошенько подумать, как нам отсюда выбраться живыми и ещё послужить нашей стране!

То, что мой коллега по несчастью мыслит здраво, меня порадовало, но всё же решил организовать ещё одну импровизированную проверку.

— Так уходите один. Я тут останусь. И будь что будет.

И, сказав это, я увидел, как вздрогнул, словно бы от удара, Воронцов.

Он повернулся ко мне и, поиграв скулами, сжав челюсть, сквозь зубы процедил:

— Это ты брось! Брось! Слышишь?! Я своих не бросаю! Я обещал тебя отправить в тыл и обещание своё намерен выполнить! Вместе будем выбираться! Понял?! Вместе! Как только сможешь открыть глаза, сразу и пойдём. А пока выкинь всё из головы и отдыхай — набирайся сил. Они тебе ещё понадобятся.

Обычные вроде бы слова, но как же радостно мне было их услышать! Они согрели душу и наполнили энергией всё тело. Да, ситуация у нас непростая. Да что там говорить — сложная и смертельно опасная ситуация. Но, зная, что рядом со мной находится верный боевой товарищ, который не дрогнет в сложную минуту, я верил, что мы сможем всё преодолеть и вырваться из этой ловушки.

Полностью удовлетворившись услышанным, проинформировал я коллегу по несчастью о том, что повязку я самостоятельно снял и что теперь вновь имею возможность видеть.

— Правда? А как глаза, болят? — попытался тот разглядеть мою голову.

— Терпимо, — ответил я, вновь удивившись тому факту, что прекрасно вижу в темноте.

А ведь действительно видел. И изумление что читалось в глазах лейтенанта госбезопасности, и его двухдневную щетину, и помятую гимнастёрку, и лежащую на полу винтовку «мосинку».

— Это очень хорошо. Теперь у нас появляется шанс, — обрадовался Воронцов. — Так значит, ты действительно видишь и не ослеп?

— Вполне, — коротко ответил я, не став рассказывать о том, что теперь не просто вижу, а могу по части ночного зрения составить конкуренцию сове или кошке.

— Раз так, то это другое дело. Теперь давай думать, как будем отсюда линять. Впрочем, тут и думать нечего. Нам нужно из подвала незаметно для противника выбраться на сторону, ведущую во двор. Переулками пробираться к краю города, там недалеко лесопосадка, а дальше лес начинается. Если сможем незаметно туда проскользнуть, то, считай, половину дела сделали. Вряд ли немцы в лесу сейчас есть. Впрочем, все, конечно, может быть. Но там уж как повезёт.

— Хороший план, — согласился я и, посмотрев на лежащую рядом с военным винтовку с примкнутым штыком, спросил: — Это нашего убитого часового? Сколько патронов есть?

— Пять, — ответил тот и, положив её на колени, добавил: — Я проверил.

— Это хорошо, — кивнул ему в очередной раз, забыв, что он ничего не видит, и стал с критической точки зрения рассуждать о предложении: — Товарищ лейтенант государственной безопасности, дело в том, что хотя ваш план и хорош, в нём есть существенное количество недостатков.

— Каких?

— Ну, например, вы совершенно упустили из вида тот факт, что городок полон немцев. А это значит, что, пробираясь через улицы и переулки, мы с огромной долей вероятности нарвёмся либо на патруль, либо на обычных солдат, которые вышли на улицу по своим делам, скажем, в туалет.

— Тогда что ты предлагаешь? Тут сидеть? И ждать, пока они пойдут в наступление? Так это ничего для нас не изменит. Эти уйдут, другие придут. Тем более что эту больницу немцы под своих раненых уже приспосабливают. Дальнее крыло вроде бы не пострадало, я слышал их речь через завал. Они там чего-то суетились. Знамо дело, своих раненых сюда свозить будут, медицинское оборудование-то кое-какое наверняка осталось. Вот и устроят в том крыле лечебницу. И обязательно прочешут местность до последнего чулана, немцы — они знаешь какие дотошные? Так что оставаться тут нельзя.

— Я этого и не предлагаю. Я предлагаю другое — не пробираться пешком, а захватить какой-нибудь транспорт и выбираться из города на нём.

Услышав моё крайне необычное предложение, Воронцов не смог вымолвить ни слова, а лишь открыл от изумления рот.

Я не стал спешить с деталями плана, давая ему время на осознание замысла моего дерзкого предложения.

Через пару секунд чекист вышел из ступора и прошептал:

— Ты с ума сошёл? Как мы с тобой вдвоём твой транспорт добудем? Там же немцы!

— Ясно, что не японцы, — хохотнул я и, решив больше не тянуть, рассказал детали плана.

А он, в общем-то, был прост: мы выбираемся из здания, нападаем на стоящую неподалёку машину и уезжаем.

— Да ты сумасшедший! Немцы же нас увидят! — крутя пальцем у виска, обалдевал тот.

— Ну и пусть видят.

— Но они начнут стрелять! И нас убьют!

— С чего бы? Я имею в виду — с чего бы им по нам начинать стрелять? Зачем им это? Город их. Любая машина, которая едет, автоматически считается тоже их. Ну а если уж остановят, то вы сами сказали, у нас есть пять патронов.

— Ишь какой боевой! Думаешь, так легко в человека стрелять?

— Думаю, что в человека стрелять — тяжело. А вот во врага — легко, — отрезал я.

Тот посопел, а потом раздражённо произнёс:

— Да нечего спорить! Всё равно не подходит твоя идея! Я водить не умею, так что, считай, наше дело — керосин.

— И совсем не керосин. Я умею водить. Я и поведу.

— Это где же ты научился?

— Думаю, что в ОСОАВИАХИМ.

— Вспомнил?

— Нет, — помотал я головой. — Вспомнил только, что водить умею. И как скорости переключать, знаю. А где я мог этому научиться? Только в Обществе содействия обороне, авиационному и химическому строительству. Вот и сказал.

— Правильно. И нормы ГТО сдавал.

— Готов к труду и обороне, — тут же расшифровал я и добавил: — Вспоминается наш комсомольский лозунг: «Каждому комсомольцу — военную специальность».

— Так оно и есть, — согласился Воронцов.

Он явно хотел было ещё что-то сказать, но устало опустил руки и надолго замолчал.

Вновь дал ему время подумать и после минуты тишины произнёс, подведя его к нужной мысли:

— Одним словом, машину я вести могу. Осталось только её добыть, но, как мы видим, с этим нам повезло. Грузовик стоит недалеко. А водитель ушёл. Лучше варианта не найти.

— Но почему не пешком-то? Ведь проще же на своих двоих! Зачем связываться с техникой?!

— А затем, что, посуди сам, пробираясь по кустам и дворам, мы с очень большой долей вероятности будем обнаружены и уничтожены, — как-то незаметно перешёл я на «ты». — Поэтому этот вариант выхода из города отпадает. Остаётся один — выбираться прямо сейчас, причём на виду у немцев. Выход из города с помощью автотранспорта — самый лучший вариант из всех возможных. Повторяю, они никогда и ни за что не подумают, что тут, среди их боевых порядков, на их же машине разъезжают красноармейцы.

— Хорошо, пусть так — не подумают. А если в машине ключей нет?

— Заведу, замкнув провода питания. Я вроде бы видел, что так машину заводили.

— Ты что, дома машины воровал?

— Да нет, говорю же: на занятиях по ГТО видел. Во всяком случае, мне так кажется.

— Кажется ему, — недовольно пробурчал Воронцов и сделал очередное предположение: — А что, если, когда мы будем угонять грузовик, нас заметят? Что тогда делать будем?

— Кто заметит? Вы же сказали, что водителя там нет.

— А если с улицы заметят?

— Мы аккуратно постараемся. Проберёмся в темноте, и всё. Тем более ночь на дворе и дождь. Кому охота на улицу пялиться в такую погоду?

— А если всё же заметят? — продолжил допрашивать тот.

Я вздохнул и, пожав плечами, дал ему не менее логичный и очевидный ответ:

— Тогда мы примем бой. И если судьба от нас отвернётся, то погибнем, забрав с собой как можно больше врагов!

Чекист хмыкнул и, покачав головой, прошептал:

— Ишь какой отважный!

Я не стал вступать в бесполезную полемику, а перевёл разговор в более актуальное русло.

— Так значит, у нас кроме винтовки с примкнутым штыком, ничего нет?

— Почему нет? Есть, — вздохнул коллега по несчастью и достал из кармана брюк револьвер, а из-за пояса нож-финку. — Револьвер и финка, подарок на память. Трофеи, которые мне подарил мой друг, командир, что прошёл всю гражданскую войну и работал в ЧК.

— Ясно, — кивнул я. — Тогда предлагаю револьвер и финку выдать во временное пользование мне.

— С какой целью?

— Ну так ведь именно я сяду за руль грузовика. С револьвером мне будет проще принять бой, если в этом возникнет необходимость. С винтовкой-то я точно управиться за баранкой не смогу. Кто её крутить-то будет, если стрелять понадобится? Поэтому пусть винтовка будет у вас. И вы прикрывать меня ею будете, в том числе и тогда, когда я в кабину полезу. Вы говорите, водитель ушёл в здание?

— Да, — кивнул лейтенант ГБ. — Минут пять назад.

— Вот и славно. Вот и пусть отдыхает. А нам пора.

— Что, сейчас?

— А чего ждать-то? Раньше начнём — раньше кончим, в смысле выберемся к своим, — сказал я и вопросительно посмотрел на Воронцова, опять забыв, что он ничего не видит в окружающей нас темноте.

Тот чуть помялся, а затем протянул мне револьвер и финку. Я взял в руки оружие, откинул дверцу барабана семизарядного револьвера, убедился, что патроны на месте, и положил его в один карман пижамы, а финку устроил в другой.

Воронцов хмыкнул, взял в руки винтовку и прошептал:

— Ну что, пошли, что ль, посмотрим, что на улице творится? Проведём, так сказать, рекогносцировку. А там видно будет.

Мысль была здравая, я поднялся и последовал за ним. Вскоре мы оказались в соседней комнате.

Обычное прямоугольное помещение со столом, валяющейся на полу лампой, грубой кушеткой, несколькими шкафами и парой колченогих стульев. Пробежал взглядом по стенам и отметил, что оконный проём одной из стен заложен мешками с песком и кирпичами. Подошёл ближе и убедился, что кладка положена без раствора. Вероятно, когда тут располагался госпиталь, окно по какой-то причине разбилось, и его просто заложили чем смогли.

В щель, что нашлась в кладке, посмотрел на улицу. Обзор был небольшим, но наблюдение показало, что на улице гитлеровцев нет. Перед полуподвальным помещением, в котором мы находились, густо росли деревья и кустарник. На дворе стоял поздний вечер. Луна скрылась за тучами, поэтому шансы выбраться незаметными через это окно на противоположную сторону у нас были достаточно велики. Посмотрев вправо от здания, что находилось напротив, обнаружил выглядывающий из-за кирпичной стены бампер и тент грузовика.

«Наверное, именно о нём и говорил лейтенант ГБ», — резонно предположил я и аккуратно вытащил один из кирпичей кладки.

Тут же раздался зловещий шёпот стоящего рядом и смотрящего на улицу в соседнюю щель Воронцова:

— Забабашкин, ты чего творишь? Немедленно прекрати шуметь!

— Не бойтесь, товарищ командир, я потихоньку, — ответил я, положив кирпич на пол.

— А что ты делаешь-то? — всё ещё не понимал тот, держась за стену, как за ориентир.

Пришлось рассказать.

— А как ты их разглядеть-то можешь? Или ты что, видишь в темноте? — удивился тот.

— Не очень отчётливо, но вижу, — соврал я. — Поэтому кое-что разглядеть могу. Это у меня с детства так зрение работает. Не раз выручало.

— Вот как. А я и смотрю, что по характеристике, пришедшей на тебя, все нормы ГТО сданы на «отлично». Характеризуют тебя именно как отличника боевой подготовки. Тебе в этом зрение помогало?

«Ого, прекрасная новость», — узнал я полезную информацию о себе, но решил тему не развивать, лишь добавив:

— В том числе.

— Молодец! — похвалил меня Воронцов и, тут же опомнившись, спросил: — Что, память вернулась?

— Совсем чуть-чуть — обрывки воспоминаний.

— Ага. Понятно. Ну, глядишь, со временем всё и вспомнишь, — сказал он и предложил: — Давай помогу. Только ты имей в виду, я тут почти как крот, слепой, так что не спеши! Аккуратно передавай мне кирпичи, и я их буду складывать у стенки. — И вновь напомнил: — Только не спеши! А то уроню, и немец, чего доброго, услышит! Где мне встать?

Отказываться от помощи не стал. Отвёл его на «рабочее место» и стал вытаскивать кирпичи, передавая ему, а тот аккуратно складывал их на пол в углу.

Через пару минут мы смогли разобрать приличную часть кладки, дойдя до мешков с песком, которые лежали в самом низу на подоконнике.

Мешки убирать мы не стали. Для того чтобы вылезти на улицу, проёма было вполне достаточно.

Я не спеша залез на подоконник и достал из кармана пижамы револьвер.

— Пошли?

— Забабашкин, если всё получится и мы угоним грузовик, ты помнишь, в какую сторону ехать? — спросил Воронцов.

— Вы же сами сказали, что туда, — показал направление. — Ориентир луна.

— Да, вроде бы там выезд из города, лес и река. А за рекой наши должны быть.

— Помню, — прошептал я, вылезая в проём. — Погнали наши городских.

Аккуратно высунулся из-за стенки ограждения полуподвала, замер и ещё раз, но уже более пристально, осмотрел улицу. На ней по-прежнему никого видно не было, из окон зданий напротив тоже никто не торчал. Грузовая машина, которую наметил целью, продолжала стоять на своём месте.

— Дождь пошёл опять, — констатировал я и, посмотрев на чёрное плачущее небо, добавил: — И я пошёл. Прикрывай.

Глубоко вдохнул и, увидев, что Воронцов приготовился к стрельбе, чуть пригнувшись, быстро перебежал дорогу. Прижимаясь к стене здания, что стояло напротив больницы, направился к грузовику. Не дойдя до цели метра три, присел на корточки и, стараясь слиться со стеной, прислушался. Вокруг стояла глубокая тишина, и лишь откуда-то издали доносился собачий лай. Луна к этому времени окончательно скрылась за тучами, поэтому заметить меня в темноте без освещения было практически невозможно.

Убедившись, что никого рядом нет, поднялся и быстрым шагом приблизился к заднему борту грузовика. Вновь прислушался и, стараясь не обращать внимания на звук дождя, к своему облегчению отметил, что внутри, скорее всего, никого нет. Оттопырил уголок тента и понял, что не ошибся. Две лавочки у боковых бортов говорили, что грузовик предназначен для перевозки личного состава. Больше в кузове ничего не было, не считая привязанных верёвками к полу стоящих в углу канистр для бензина.

«Вот и славненько, — отметил про себя я. — Не хотелось бы открыть тент и увидеть тут целое отделение вооружённых солдат».

Однако радость моя оказалась преждевременной. Если в кузове никого не нашлось, то вот в кабине, судя по доносившемуся оттуда громовому храпу, который прекрасно слышался даже за шумом дождя, кто-то явно был. И, скорее всего, шофёр транспортного средства.

«Ну не офицер же спит в машине?! В захваченном городке офицер себе бы мягкую койку уж точно нашёл. Значит, водила храпит. Тогда почему лейтенант ГБ был уверен, что водила вышел? — задался я вопросом и тут же выкинул его из головы. — Да какая разница. Не заметил, вот и всё. Главное, что есть препятствие, и мне его надо с дороги убрать. Сейчас нет времени для размышлений. Сейчас дело надо делать!»

В кабине был враг, который мешал нам осуществить задуманное. А значит, он должен быть уничтожен!

Убрал револьвер в карман и, достав из другого кармана финку, что дал мне чекист, стараясь не шуметь, подкрался к водительской двери.

Водитель грузовика, очевидно, видел десятый сон, поэтому, когда я открыл дверь, вскочил на подножку и воткнул ему холодную сталь прямо в область сердца, он и пикнуть не успел. Просто обмяк, выдохнув в последний раз.

Негромким свистом позвал Воронцова, а сам, подвинув тело вперёд, втиснулся внутрь и захлопнул за собой дверь.

В этот момент в кабину на пассажирское сиденье стал влезать Воронцов. Увидев, что я не один, он обомлел и тут же принялся перезаряжать винтовку.

— Отставить, товарищ лейтенант государственной безопасности. Этот немчура уже нам не опасен. Выкидывать его здесь не будем. Его найти могут и тогда обязательно тревогу поднимут. Так что пусть с нами немного посидит, — проговорил я и, увидев наконец замок зажигания, повернул ключ.

К счастью, ещё не остывший двигатель завёлся сразу, и я, положив руку на рычаг коробки передач, выжал до упора педаль сцепления, после чего врубил передачу. Должно быть, эта...

Чекист захлопнул за собой дверь и, вероятно, всё ещё не придя в себя от присутствия с нами третьего пассажира, прошептал:

— Откуда он взялся?

Я не ответил, потому что сейчас его вопрос меня особо не волновал. В эти конкретные мгновения меня волновало совершенно другое — поедет машина назад или вперёд?

«Если вперед, то мы в стену дома врежемся. Уж больно близко к зданию грузовик припарковали. Надеюсь, этого не будет», — подумал я и, мысленно перекрестясь, аккуратно стал отпускать педаль сцепления.

К счастью, с передачей угадал, автомобиль не подвёл и, зарычав, двинулся назад.

Не подвёл он, и когда я врубил первую передачу. Потом на автомате щёлкнул переключателем, зажигая фары. В кабине сразу стало чуточку светлее, и лейтенант ГБ пришёл к очередному умозаключению.

— Он же мёртвый!

— Есть немного, — согласился я, поворачивая на соседнюю улицу.

— Но как такое могло произойти? Я же видел, как водитель ушёл в дом!

— Не знаю. Ты, наверное, его пассажира видел. Он-то и ушёл в дом. А этот остался спать, очевидно, его ожидая. Впрочем, неважно. Важно, что мы едем. Вот что главное.

Однако по этой улочке проехали мы недолго, потому что вдалеке я заметил перекрывшие дорогу танки. Было их штук десять, и они полностью блокировали своими серыми тушами возможность беспрепятственного проезда.

Свернул в переулок. Затем в другой, стараясь объехать неожиданную «пробку».

— Забабашкин, я не вижу ни хрена, но мне кажется, мы едем в совершенно противоположную сторону города! — держа труп немца, чтобы тот не мешал мне рулить, произнёс Воронцов.

— Знаю, но нам надо обогнуть танки, — пояснил я.

— Танки? Какие танки? Где они?

— Да было там штук десять... Неважно уже, объехали.

Я продолжал движение по узким улицам, стараясь держать луну за ориентир.

Дождь заметно разошёлся, и мне пришлось искать рычаг, включающий дворники. В конечном итоге рычаг был найден и нажат, а вот фары, что тусклым светом старались разогнать темноту, я решил выключить. Мне и так всё видно, а лишняя светомаскировка не помешает.

Минут через десять блужданий по улочкам и переулкам Троекуровска мы, наконец, выехали из захваченного немцами города.

К счастью, по дороге враги нам не встретились, из чего я сделал вывод, что противник ушел вперёд, оставив, к нашему великому счастью, тылы без охранения, или комендантские взводы ещё банально не успели развернуться.

— Забабашкин, лично я не вижу вообще ничего, а ты ещё и фары погасил. Куда мы едем? — прильнув к лобовому стеклу, спросил командир.

— Я вижу куда, и это главное, — ответил ему и тут же добавил: — Кстати, ещё вижу, как нам навстречу едет легковая машина, а перед ней мотоцикл с коляской. И там и там сидят немцы.

— Где?

— Сейчас они ещё далеко, но скоро обязательно появятся.

И действительно, через несколько минут и я, и Воронцов увидели свет фар автомобиля и мотоцикла, которые показались из-за небольшого поворота.

Этот небольшой кортеж заметил давно и был удивлен тому факту, что, оказывается, если я напрягаю зрение, то способен видеть не только в темноте, но и на очень большое расстояние. Более того, я не просто видел, а видел именно тот предмет, на котором фокусировал внимание, даже в мельчайших деталях.

Например, та машина, что ехала к нам, была чёрного цвета. Я прекрасно рассмотрел когда-то хромированный, а сейчас закрашенный чёрной краской передний бампер, поцарапанное правое крыло и пустоту на том месте, где должен быть номерной знак. Внутри автомобиля через лобовое стекло я мог разглядеть худого ефрейтора с двухдневной щетиной на лице, что сидел за рулём, расположившегося на заднем сиденье одетого в полевую форму майора и тускло поблёскивающие стёкла его очков в тонкой металлической оправе.

В мотоцикле, очевидно, сопровождающем офицера, сидели двое солдат в касках: один за рулём, а другой в коляске с пулемётом.

Такое отчетливое, нереальное для глаз обычного человека зрение меня буквально ошеломило.

В голове возникло множество вопросов, ответов на которые у меня в данный момент попросту не было. Как не было и времени на поиск этих ответов. Сейчас, глядя на приближающихся немцев, я пришёл к выводу, что ориентир по луне, нас, мягко говоря, немного подвёл.

Очевидно, что раз Троекуровск находится на линии соприкосновения, то едущие нам навстречу транспортные средства не могли ехать с той стороны, а значит, и мы движемся в противоположном направлении от фронта — в тыл к немцам.

Своим наблюдением решил поделиться с Воронцовым.

— Ты прав. Мы явно заблудились, — забеспокоился тот. — Что будем делать?

— Посмотри в бардачке, — сказал я и сам стал осматривать водительское место.

Ни на торпеде, ни у двери, ни где-либо поблизости карты не оказалось. Также её не оказалось и в небольшой нише в торпеде, которая служила бардачком.

— Без карты нам не разобраться, — констатировал я очевидное и тут же предложил очередной план, который, как и прежде, вновь поверг моего спутника в глубокий шок.

Да, план был дерзкий. Да, план был безрассудный. И да, план был очень опасный. Но другого выхода я не видел, ибо только так у нас появлялся шанс стать обладателями карты и выбраться из этой мышеловки.

Когда до немецкого мини-кортежа оставалось порядка пятнадцати метров, я прибавил скорость, вылетел на полосу встречного движения, смял грузовиком мотоцикл и ударил в левое крыло легковушку. Удар был страшный. Конечно, легковые автомобили этих времён весили намного больше, нежели их потомки в будущем, но грузовик есть грузовик — легковушка, словно получив великанский пинок, вылетела в кювет, после чего, перевернувшись три раза, вновь встала на колёса. Покорёженный капот пострадавшего автомобиля частично оторвало, и из пробитого радиатора белыми клубами повалил пар.

Мы при таране не пострадали, а лишь немного ударились головами — я об руль, Воронцов о торпеду, а труп о стекло.

Я остановил наш грузовик, прижавшись к обочине, выхватил из кармана пиджака пижамы револьвер и, крикнув: «Прикрой!» — бросился к раздавленному мотоциклу. Воронцов выскочил из кабины и, примкнув штык к винтовке, побежал за мной.

Беглый осмотр искорёженного мотоцикла и солдат показал, что мотоциклисты мертвы. Как и водитель автомобиля. А вот пассажир, ранее сидевший на заднем сиденье, оказался жив. Он лежал на полу и, хрипя, пытался встать.

Сбоку раздался приглушённый грохот — я было дёрнулся в сторону возможной угрозы, но сообразил, что это просто отвалилась смятая ударом решётка радиатора.

Через оторванную при аварии заднюю пассажирскую дверь вытащил немецкого офицера за шкирку из салона и подтащил к передку машины, чтобы в свете удачно непогасших фар он был виден моему напарнику. Воронцов отошёл на метр назад и навёл на него винтовку. Майор поднял трясущиеся руки вверх, и я его обыскал. Забрал личные документы, парабеллум с кобурой и, посмотрев на командира, спросил:

— Что с ним будем делать? Пристрелим или с собой возьмём?

— А в каком он звании? — поинтересовался лейтенант ГБ. — Как бы у него узнать, ценный он фрукт или нет?

Майор, очевидно, шестым чувством почуяв, что сейчас речь идёт о нём и что решается его судьба, тут же что-то быстро затараторил на немецком.

— О чём он? Ты знаешь их язык? — посмотрел на меня командир.

— Немного знаю. В школе учил, — ответил я. — Но сейчас это неважно. Захваченный нами клиент — офицер. У него погоны есть. Да и не будут обычных солдат в таких вот шикарных машинах катать. Так что этот крендель относительно большая шишка. Почему относительно? Потому что это опять же явно не генерал и не фельдмаршал. Ведь будь он кем-то из вышеназванных, охрана и сопровождение были бы у него куда солиднее и многочисленнее.

— Согласен. Ну тогда всё равно давай возьмём его с собой. Раз офицер, то, скорее всего, он что-нибудь знает и будет для нашего штаба полезен.

Как ни хотелось мне возразить на слова чекиста и пристрелить фашиста, ибо пленник на плечах — это явная обуза, но всё же Воронцов был прав. Этот вояка отступающим войскам мог быть действительно полезен. Ведь он мог знать, куда, как и какими силами противник нанесёт свой следующий удар. А ведь сейчас, в августе 1941 года, когда наши войска отступают, подобная информация могла быть на вес золота.

Поэтому не стал настаивать на немедленной ликвидации гитлеровца, а, в очередной раз забыв про субординацию и приказав командиру сторожить пленника, нырнул в машину.

Воронцов от такой фамильярности поморщился, но не возразил.

Быстрый, но тщательный осмотр салона легковушки дал свой результат. Под водительским сиденьем был найден коричневый кожаный портфель. Заглянул внутрь. Оказалось, что он забит бумагами и картами. Осмотр бардачка автомобиля позволил мне разжиться карманным фонариком.

«Ценное приобретение. Не для меня, конечно. Мне не надо. Я и так хорошо вижу в темноте», — сказал себе я.

Вылез из машины, отнёс портфель и фонарик к Воронцову и, положив вещи у его ног, направился к убитым немцам. Забрал и положил в портфель две найденные в коляске мотоцикла гранаты, подобрал себе сапоги, надел на себя, на пленника и на Воронцова немецкие каски, снял со всех немцев ремни, а также конфисковал на вид исправный пистолет-пулемёт МP 40, который в нашем будущем времени по простоте многие будут называть «шмайссером».

После того как с трофеями было покончено, выключил у легковушки фары, чтобы та не показывала всем желающим место разыгравшейся тут драмы, и вернулся к грузовику.

— А что в портфеле? — поинтересовался Воронцов, кивнув на лежащие у ног предметы.

— Карты какие-то. Сядем в кабину, посмотрим. А сейчас давай пленника свяжем и в кузов, а нашего пассажира, который не совсем в живом положении сидит у нас в кабине, тут оставим, — предложил я и, не дожидаясь реакции напарника, приступил к делу.

Одним ремнём связал фашисту ноги, другим сзади руки, а третьим привязал к железной ножке одной из лавок.

Спрыгнул на землю, и мы закрыли борт. А затем, подойдя к кабине, вместе с Воронцовым выкинули труп немца, оттащив его к легковушке.

— Забабашкин, смотри, как дождь разошёлся. Сейчас дороги намочит, и мы застрянем, — закидывая портфель с документами на сиденье грузовика, пробурчал коллега по несчастью.

— Вижу, что застрянем. Но хотелось бы карту посмотреть. Куда нам ехать-то? — сказал я, залез в кабину и, открыв портфель, начал в нём рыться.

Карты там были, и были они военными. На них сокращениями и цифрами отмечалось расположение частей и соединений как нашей армии, так и вражеской. Стрелками разных цветов показывались направления ударов, а над стрелками были написаны какие-то пояснения. Информация оказалась явно ценной, и Воронцов, сразу же это поняв, радостно хмыкнул.

Впрочем, именно для нас, в данный момент времени, были важны не направления ударов, а маршрут, по которому мы можем проехать. И через минуту я нашёл на карте объездную дорогу, которая шла вдоль леса и огибала город справа.

Выбрал путь, выключил фонарь, который я включал для алиби, и, мысленно пожелав нам удачи, попробовал завести мотор.

К счастью, тот послушно затарахтел, ровно и бесперебойно, как будто никакого тарана в железный лоб грузовика только что и не случилось.

Глава 3. Сложный путь

— Забабашкин, так тебя и разэдак, ты куда нас везёшь? Ничего же не видно! — в двадцатый, наверное, раз произнёс Воронцов, стараясь всмотреться в окружающую мглу.

Луна скрылась за облаками, и, вероятно, вокруг стало так темно, что лейтенант госбезопасности начал совершенно не на шутку паниковать.

Я же со своим новоприобретённым зрением при сфокусированном внимании видел всё прекрасно. Чёткость рельефа и окружения оказалась таковой, что даже самые далёкие дома и сараи, что едва маячили на горизонте, мне были прекрасно видны. Более того, именно глядя туда с минуту назад, я напряг зрение и заметил четырёх красноармейцев, которые перетаскивали из двух подвод ящики. Находились бойцы на правой стороне окраины соседнего города Новск, если смотреть от нас. Красноармейцы явно были уставшими, ящики тяжёлыми, а надписи на них говорили о том, что внутри лежат снаряды для пушки калибра сорок пять миллиметров.

Остановил машину, зажмурил глаза, и фокус зрения вернулся в обычное состояние. Вновь посмотрел в ту сторону, где только что видел наших бойцов, и, оценив расстояние, присвистнул. Оно было очень внушительным.

«Тут километров пять-шесть по прямой через речку будет. И это просто удивительно! Ведь теперь я не только прекрасно в темноте вижу, но и вдаль смотрю так глубоко, что никакой бинокль не нужен. Да что там бинокль, даже в бинокль детально рассмотреть то, что рассмотрел я, вряд ли возможно. Разве что в подзорную трубу?»

— Ты чего остановился? Уже ничего не видишь? — напомнил о себе лейтенант ГБ.

— Признаюсь: я давно не вижу.

— Т-то есть как? — аж запнулся Воронцов от удивления. — Как же ты ехал?

— Исключительно по памяти, — в который раз не стал я рассказывать правду.

— Ты что, тут уже был?

Я посмотрел на него с удивлением.

Тот пояснил свою мысль:

— Помнишь дорогу?

— Нет, конечно! Откуда я её могу помнить, если никогда тут не был? Я помню карту, что мы смотрели. И запомнил, что от поворота, который через километр после выезда с деревни, дорога идёт почти прямая. Вот и ехал, прикидывая в уме. Теперь, когда она начала петлять, дальше ехать опасно. Так что предлагаю вот что: спешиваемся и идём пешком. Нам ещё реку преодолеть надо будет, которая у нас на пути вот-вот появится.

— Выходим, — согласился Воронцов.

Он повесил на шею пистолет-пулемёт, взял портфель с немецкими документами и вылез из грузовика. Я вылез следом, не забыв захватить винтовку.

— Что с немцем будем делать? Как мы его через реку перетащим? — спросил меня чекист, заглядывая в кузов.

— Предлагаю дойти до реки и попробовать найти брод. Ну а если не найдём, то переправимся вдвоём. Немца придётся ликвидировать, — ответил я и тоже посмотрел в кузов.

— Что-то я его не вижу? Где он? Сбежал? Или, может, вывалился на ходу?

— Никуда он не делся. Под лавку спрятался, — сказал я, глядя на прячущегося немца, и тут же быстро поправился, вспомнив, что до конца собирался скрывать свою необычную способность: — Или ближе к кабине перелез. Сейчас найду.

Запрыгнул в кузов и, естественно, нашёл вражеского офицера под лавкой.

В четыре руки вытащили его оттуда, и лейтенант госбезопасности предложил скинуть пленного вниз на землю:

— Пусть полетает.

Но я решил воспрепятствовать этому, сказав, что немец нам нужен исключительно в хорошем физическом состоянии.

— Что, Забабашкин, тебе его жалко, что ль, стало?! — тут же набычился Воронцов.

— Естественно, нет! — категорически ответил я. — Просто мы его сейчас скинем, он ногу подвернёт или того хуже — сломает. Как мы его потом волочь будем? На носилках?

— Гм, а ты прав, — грустно согласился командир и прошипел: — Ещё со сволочью всякой аккуратно обходиться приходится. Нет в жизни справедливости!

С этими словами мы аккуратно спустили немца на землю, развязали ему ноги и, держа пленного под руки, пошли в лес.

Вскоре из-за туч вышла луна, немного осветив местность. Идти лейтенанту ГБ и пленному было теперь чуть легче, однако эту лёгкость сразу скомпенсировала другая сложность — лес стал более густым, и продвигаться втроем между деревьев перестало представляться возможным.

— Забабашкин, ты вроде в темноте видишь получше меня. Иди первым, — приказал Воронцов.

Не стал с ним спорить и пошёл ведущим. За мной угрюмо топал немец со связанными за спиной руками, а замыкал нашу небольшую колонну чекист, держа перед собой пистолет-пулемёт.

Где-то через час после того, как мы углубились в чащу, лес начал немного редеть и среди деревьев стал виден просвет. Сконцентрировался на том, что вижу, и понял, что движемся мы в правильном направлении — вдалеке виднелся небольшой город. Но, чтобы туда попасть, нам необходимо было преодолеть небольшое поле, затем реку, затем вновь поле, и только после этого мы бы могли рассчитывать на то, что встретимся с нашими воинами, которые сейчас занимали оборону на краю Новска.

Через десять минут мы добрались до опушки леса и залегли, чтобы более детально оценить обстановку. Не обращая внимания на жужжание и укусы вездесущих комаров, снял с себя истрёпанный и пропитанный кровью врагов больничный пиджак. Мы с лейтенантом ГБ накрыли им головы и, подсветив трофейным фонариком трофейную же карту, сравнили увиденное перед собой с тем, что изображалось на бумаге.

Естественно, я знал наше точное местонахождение, ведь всё прекрасно видел, но участвовать в этом спектакле мне было просто необходимо, потому что раскрой я свой уникальный талант перед Воронцовым — и тот по нашем возвращении обязательно доложит о столь странной способности наверх. Ну а дальнейшее можно и не представлять — вряд ли мне понравится быть подопытным кроликом, пусть даже и живущим в золотой клетке. Я такого поворота событий не хотел, а потому и впредь собирался по максимуму участвовать в подобных постановках одного актёра. Главное — случайно не забываться.

— Вероятно, так оно и есть, — выключая фонарь, произнёс Воронцов, а потом прислушался, вынырнул из-под пиджака и, пока я его надевал, показал пальцем вперёд: — Слышишь, река журчит.

Я застегнул пуговицы и напряг слух. И действительно, услышал звук журчания воды.

— Вроде бы не быстрая речка, — предположил я.

— Возможно, — согласился лейтенант и, вновь прислушиваясь, недовольно добавил: — А может быть, и нет. Слышишь, течение как усилилось?

Я вновь прислушался. И правда, звук текущей воды стал явно громче, чем несколько мгновений назад. Более того, с каждой секундой звук всё усиливался и усиливался.

— Баржа? — предположил Воронцов.

— Какие баржи на линии соприкосновения? Это же огромная мишень, — отмёл я мысль коллеги по несчастью, вглядываясь в сторону приближающегося звука.

От горизонта до горизонта никакой баржи или корабля видно не было.

Предположив, что, возможно, звук каким-то образом отражается от чего-то и источник звука находится на самом деле не слева от нас, а, быть может, в Новске, осмотрел позиции наших войск, которые видел ранее.

Подводы и бойцов с ящиками разглядеть не удалось. Зато появилось кое-что другое. Метрах в ста перед окраиной города в земле суетились около трёх десятков бойцов Красной армии и гражданских с лопатами в руках.

«Ясно, окоп роют и готовятся к завтрашнему бою», — сожалея, что не могу поделиться своими наблюдениями с лейтенантом ГБ, вздохнул я.

Вновь всмотрелся вдаль, но источника шума так заметить и не смог.

И тут лёгкий шум многократно усилился. Более того, в нём появился отчётливый механический лязг.

Теперь можно было более точно определить направление, откуда слышался звук. Уже не оставалось сомнений, что шёл он именно слева от нашей опушки, где лес чуть углублялся в поле, образовывая небольшую рощу.

Мы втроём уставились в ту сторону.

Неожиданно там вспыхнул свет от фар, и из оврага, словно из капонира, на поле начал выезжать немецкий полугусеничный бронетранспортёр. Когда он выполз, из его корпуса взлетела осветительная ракета в сторону поля, и как только она поднялась вверх и осветила окрестности, немецкий пулемётчик сразу же стал стрелять по кочкам, что лежали на земле. В одну, другую, третью. И вот одна из кочек поднялась и, превратившись в нашего бойца, побежала в сторону реки. Пулемётчик хладнокровно нажал на спусковой крючок, и боец, получив косую очередь в спину, замертво рухнул наземь.

Я это видел прекрасно, в деталях, поэтому для меня зрелище стало более тяжёлым испытанием, чем для лейтенанта государственной безопасности.

— Забабашкин, дай винтовку. Я сейчас эту падлу достану, — прохрипел Воронцов, тоже увидев всё своими глазами, пусть и не с такими подробностями, что я.

— Отставить, товарищ лейтенант госбезопасности, — вновь позабыв про субординацию, отрезал я и пояснил ощерившемуся коллеге по несчастью свой отказ: — Выдадим себя и, как тот боец, тут ляжем.

— Так что же, смотреть, как эта сволочь наших расстреливает?! — зарычал тот.

В этот момент взлетела ещё одна ракета, после чего фашист продолжил стрелять по полю.

И опять вскочили две кочки, превращаясь в красноармейцев. И опять немецкая пуля настигла их. И опять в неистовстве скрежеща зубами, чекист попытался отобрать у меня «мосинку».

— Забабашкин, приказываю тебе! Отдай немедленно! Отдай, говорю! Иначе под трибунал пойдёшь! Иначе я тебя прямо здесь, прямо сейчас расстреляю за помощь врагу! — рычал он, размахивая перед моим носом трофейным парабеллумом, что мы забрали у пленного офицера.

А тем временем бронетранспортёр выключил фары и, сдав назад, вновь скрылся в овражке.

Я посмотрел в ту сторону, потом повернулся к лейтенанту ГБ и констатировал очевидное:

— Тут мы с пленным точно не проползём.

Воронцов, ничего не ответив, устало отпустил винтовку, убрал немецкий пистолет в кобуру и, закрыв глаза, опустил голову.

Его переживания были понятны. Вот так смотреть на гибель своих боевых товарищей и при этом ничего не делать ужасно больно. Но что могли сделать мы — два раненых, измотанных человека? Мы пробивались к своим, чтобы набраться там сил, чтобы отдохнуть, чтобы получить оружие и боекомплект и только после этого вступить в равный бой с врагом. Да даже пусть неравный! Сейчас же, голодные, оборванные, почти без вооружения и с, возможно, ценными для советского командования на этом участке фронта документами, мы просто не могли, а возможно, даже и не имели права вступать в какой-либо бой с любым, даже минимальным риском для себя.

А потому очевидно, что любой обычный здравомыслящий боец должен был, невзирая на боль потерь, стиснув зубы, стерпеть это и попытать счастья в другом месте, уйдя правее, от засады подальше, чтобы сохранить как свою жизнь, так и жизнь пленного. Но я был не совсем обычным красноармейцем.

Неожиданно в голове возникли сомнения в правильности своих действий.

«И чего я так цепляюсь за жизнь? Я ведь уже прожил её однажды. Так почему бы сейчас не принести пользу нашим окруженцам и не попытаться уничтожить врага? Убьют? Ну и пусть. Мне терять уже нечего. Глядишь, и кого-нибудь из этих гадов с собой на тот свет заберу. Что же касается немца, то его и без меня лейтенант ГБ сможет доставить куда следует. Я же попробую уничтожить врага и тем самым, возможно, спасу не один десяток жизней наших бойцов».

Меня обуяло чувство священного гнева и жажда справедливости!

— Что ж вы, твари, припёрлись на нашу землю, да ещё и в спину расстреливаете, — прошипел я и, посмотрев на коллегу по несчастью, сказал: — Короче говоря, я пошёл. Я уже пожил, так что, если погибну, ничего страшного. Зато их кого-нибудь обязательно заберу. Дайте мне две гранаты и свой пистолет на всякий случай. А вы сидите тут и немца берегите. Если через полчаса не вернусь, идите вдоль реки вправо и пробуйте перебраться там.

— А ты куда? — поднял на меня глаза лейтенант госбезопасности.

— Пойду с немчурой посчитаюсь. Если всё получится, то тут переправимся. А если нет, то уходите без меня.

Глава 4. Броневик

Пришедший в себя после приступа ярости Воронцов был категорически против предложенного мной плана. Он в очередной раз стал мне говорить, что я слишком молод, чтобы лезть на рожон.

— Да ты чего, Алексей, что, совсем умом тронулся?! Как ты их собрался ликвидировать? Да их там целый взвод, наверное!

— Хочу напомнить тебе, товарищ Воронцов, — тут я решил перейти на «ты», раз тот мне уже давно тыкает, — что полминуты назад ты сам собирался атаковать врага.

— Это было естественное минутное стремление отомстить за товарищей. И хочу тебе напомнить, раз памятью слаб, что и ты только что отговаривал меня открыть по ним огонь! И отговорил! Абсолютно ясно, что если бы мы обнаружили себя, то нас уже в живых бы не было. А у нас ценный пленный на руках!

— Радует, что ты так здраво мыслишь.

— Я командир и должен думать, — хмыкнув, согласился со мной он, а затем попробовал отдать приказ: — Поэтому считаю, что нападать на немцев нам нельзя. Так что: отставить! Попробуем пробраться на противоположный от них дальний конец поля и уже там проползти к реке.

Я посмотрел в ту сторону, куда показывал командир, и, оценив расстояние, которое нам предстояло преодолеть, в свою очередь сказал:

— Тут километра три... По полю идти нельзя. И по опушке тоже нельзя. Немцы заметить могут. К тому же у них могут быть, а скорее всего, и есть наблюдатели, которые внимательно следят за обстановкой. Следовательно, нам придётся сначала углубиться в лес и только затем начать движение в нужном направлении. Учитывая то, что лес нам незнаком, то очень вероятен шанс, что мы можем просто заблудиться. К тому же нельзя забывать, что в этих лесах есть болота... Думаю, нам вряд ли понравится прогулка по ним. Там и днём-то утопнуть недолго, а уж ночью — тем более. К тому же очень вероятен шанс, что пока мы будем совершать такой обход и заблудимся, то начнёт светать. И тогда наши шансы на успех вообще станут мизерными.

Чекист проскрипел зубами, но вынужденно согласился с моими доводами. Однако от идеи нападать на броневик он тоже не был в восторге.

— Я тебе говорю, там не меньше взвода. Их всех не перестрелять.

— А я думаю, их там меньше, — неуверенно произнёс я, заметив, что неподалёку от ямы, в которой спрятался броневик, лежит в охранении пара немецких солдат.

Я их прекрасно видел. Они лежали между берёз и, направив свои винтовки в сторону поля, о чём-то переговаривались.

— Да сколько бы их там ни было, как ты с ними справишься? Тут тебе не детская игра. Тут война. И тут могут убить!

— Знаю, что война. Но мы к ней, и я в том числе, были готовы. Ты же сам сказал, что я ГТО сдал на отлично, вот сейчас и проверим мои знания на практике. Что же касается способа уничтожения противника, то собираюсь я провернуть это с помощью гранат, — сказал я, решив на споры больше времени не тратить, и вытащил из лежащего рядом портфеля две немецкие «колотушки».

Это были противопехотные ручные гранаты Stielhandgranate. В простонародье их именовали «колотушками» из-за их характерной формы. Из множества фильмов о войне, которые просмотрел в своей жизни, я помнил, что перед тем, как кинуть подобную колотушку, нужно было открутить внизу ручки крышку и потянуть за верёвку.

— Ты что, правда гранаты взял? — шаря рукой в кромешной темноте, прошептал Воронцов. — Где портфель с документами?!

Не стал его заставлять нервничать, а, подсунув ему портфель под руку, прошептал:

— Я нападу на них, когда они вылезут из оврага. — И, не прощаясь, согнувшись, пошёл в сторону немцев, больше не реагируя на шипящие приказы «немедленно остановиться».

Нам надо было выбираться из этой ситуации, а другого выхода, кроме как идти через поле, не находилось, стало быть, требовалось решить возникшую проблему.

Я намеревался обойти противника по дуге, зайдя противнику в тыл.

Лейтенант ГБ всё ещё что-то пытался кричать шёпотом мне вслед, но я его больше не слушал — ведь уже всё для себя решил, а потому отступать был не намерен.

Через пять минут очутился на месте, не дойдя до немецкой засады около сотни метров. Выпрямился, прижался к крупной берёзе и, аккуратно высунув из-за ствола голову, стал внимательно осматривать местность, буквально прочёсывая взглядом метр за метром.

Основательность принесла свои плоды. Я нашёл ещё одну группу прикрытия — теперь полная диспозиция врага стала мне предельно ясна. Бронетранспортёр, в котором находились три человека, прятался в овраге, а по обеим сторонам от него среди деревьев были обнаружены два секрета противника. Каждый секрет — один слева от броневика, другой справа (ближайший ко мне) — состоял из двух солдат вермахта, которые и обеспечивали прикрытие действий бронетранспортёра.

Броневик атаковал наших бойцов, пытающихся вырваться из окружения, расстреливая их из стоящего на корпусе пулемёта, а двойки солдат обеспечивали расстрелу прикрытие от возможного ответного нападения разрозненных групп окруженцев. Конечно, эти секреты не смогли бы противостоять организованному сопротивлению советских воинов, ну так и задачи такой явно не ставилось. Сколь-нибудь значимых советских воинских соединений тут уже не осталось. Все, кто мог, отступили за речку и ушли либо в Листовое, что слева от Новска, либо в Прокофьево, что справа от Новска, либо же в сам Новск. Для того же, чтобы отбиться от двух-трёх уставших и раненых отступающих советских красноармейцев, этих двух охранных засад вполне достаточно.

Не прекращая наблюдение за врагом, стал обдумывать план ликвидации.

Мой арсенал был невелик, но, в общем-то, его должно хватить, чтобы избавить мир от семи гадов, пришедших на нашу землю и убивающих наш народ.

У меня имелся револьвер с семью патронами, винтовка системы Мосина, в которой находилось пять патронов, а ещё целых две гранаты.

Но главным моим оружием в предстоящем бою должна была стать внезапность. Атака должна быть настолько неожиданной для противника, чтобы он не смог ничего сделать в ответ.

И тут сразу же возникала первая сложность. И заключалась она в том, что мне, грубо говоря, противостояли три разрозненные группы, и каждая из них оказалась более многочисленна, чем моя, в который был лишь один боец — я.

Выиграть бой и при этом остаться живым я мог только при условии, что нападу на них всех сразу и при этом не дам им возможность стрелять в ответ. Но как это сделать, если я всего один? Вот вопрос так вопрос. И ответ мне необходимо было найти как можно скорее.

Быстро прикинув в уме, понял, что собственно вариантов у меня немного. Один из них — я подкрадываюсь к немцам на расстояние броска гранаты и затем кидаю поочередно две «колотушки» в выбранные цели. Одну в секрет, другую в броневик, после чего начинаю дуэль со вторым секретом.

План казался хорошим, но в нём имелось несколько ощутимых подводных камней. При его выполнении не было никакой гарантии, что после взрывов гранат все немцы погибнут, и я смогу спокойно начать удачную для меня перестрелку с оставшимися противниками, а уж тем более выйти из неё живым. Всем известно, что пуля — дура, а это значит, что при близком контакте словить своим телом эту самую дуру можно очень даже легко. Следовательно, данный вариант был не очень перспективным, если я собирался в бою не только победить, но и остаться живым.

Второй вариант — точечное нанесение гранатами урона обоим секретам, а затем расстрел тех, кто останется в броневике. Этот вариант, нужно сказать, оказался ещё более самоубийственным, чем первый. В одиночку противостоять с винтовкой и револьвером трём солдатам вермахта, находящимся за бронёй и имеющим пулемёт, конечно, можно, но результат такого противостояния будет для меня, скорее всего, очень печальным. Я был небезосновательно уверен, что после близкого взрыва гранат пулемётчик начнёт щедро поливать всю округу свинцом, не жалея боекомплекта. А пулемёт — это всё же пулемёт. Он так лес проредит, что вряд ли я смогу выжить. Думаю, лент с патронами в броневике более чем достаточно. Немцы приехали на охоту, на всю ночь, а значит, с лихвой запаслись огненным боеприпасом, поэтому, скрываясь за своей пуленепробиваемой броней, они легко смогут меня нейтрализовать. Да и с одномоментным закидыванием гранатами двух секретов, тоже, скорее всего, возникла бы проблема. Как бы я смог это сделать, если расстояние от секрета до секрета более ста метров? Я же не Рембо какой-нибудь — кидать гранаты на такие дистанции. Да, попал в тело юноши и чувствую себя очень уверенно. Я молод, бодр и силён, но всё же изрядная дистанция между секретами мне даже в хорошей физической форме вряд ли будет подвластна. Стало быть, данный способ нападения пришлось тоже отложить в сторонку.

Вариант же, при котором я в начале боя беззвучно с помощью финки ликвидирую один секрет, потом переползаю на противоположную сторону и ликвидирую второй секрет, а уже затем забрасываю броневик гранатами, я даже рассматривать не стал, всё по тем же причинам.

«Нет, не Рембо я, не Рембо! И не ниндзя тоже. Легко сказать: подкрасться незаметно и взять их в ножи. А как так подкрасться к живым людям, которые находятся при оружии и бодрствуют? В лесу под ногами ветки да листва, а солдат в секрете не дурак, тем более понюхавшие пороху немцы. Один раз за спиной раздался шорох, второй раз хруст. А когда третий раз что-то шелохнётся, находящийся в засаде боец уже обязательно напряжётся, ведь ему тоже хочется жить. И тогда он либо сам пойдёт проверять подозрительное движение, либо тревогу поднимет. И в том и в другом случае его будет прикрывать напарник, а значит, и такая миссия тоже изначально обречена на провал.

А раз так, раз те варианты, что пришли мне на ум, оказались непрактичными с точки зрения моего выживания, то необходимо было придумать такой план, в котором я бы сначала бесшумно ликвидировал оба секрета, а уже потом начинал заниматься бронетранспортёром.

Но как это сделать? Как нейтрализовать фашистов, сидящих в разных концах оврага?

Задача оказалась крайне сложной, но через несколько минут вдумчивого анализа я смог найти вполне подходящее решение.

Суть стратегии была достаточно проста и основывалась на том, что немцы за лязгом мотора и гусениц не сразу сообразят, что по ним ведётся огонь из винтовки.

Броневик стоял в овраге, и его стены хорошо резонировали звук, добавляя в шум от работы механизмов эффект эха, тем самым многократно усиливая и размывая его. Этим эффектом я и собирался воспользоваться.

Непонятным был только один момент — смогу ли быстро и качественно поразить намеченные цели или же нет.

В той жизни я неплохо стрелял. Не раз бывал на стрельбище и в общем-то имел какое-никакое представление о стрельбе из винтовки. Сейчас же, с превосходным зрением, которое я мог ещё и фокусировать, у меня имелись все шансы на успех. Правда, нужно сказать, существенной проблемой являлось то, что «мосинку», которая у меня сейчас находилась, я сам лично не пристрелял. Конечно, шанс, что она пристреляна предыдущим погибшим владельцем, был. Сейчас война, и боец, что нёс караул, наверняка в обязательном порядке стрелял на полигоне и сдавал нормативы по стрельбе, а сдать их с непристрелянной винтовкой возможно только с помощью запредельной удачи, которая, как известно, дама капризная. И это уже не говоря о том, что солдат, раз за разом проваливающийся на занятиях, и мимо увольнений пролетает, и из нарядов не вылезает. А наряд — это взваленные на и без того натруженную спину бойца все возможные и невозможные санитарно-технические потребности подразделения, часто вместо сна, которого тоже нехватка...

«Что ж, неизвестный боец, чьё оружие сейчас находится у меня в руках, надеюсь, ты честно заботился о своей винтовке, и она умеет попадать в цель», — сказал себе я, глядя на то, как немцы в овраге начали суетиться и переговариваться.

Снял «мосинку» с плеча, перезарядил и, услышав, что мотор завёлся, прицелился в ближайшего лежащего в секрете фашиста.

Водитель бронеавтомобиля немного прогрел двигатель, и Sonderkraftfahrzeug 251, он же Hanomag, лязгая гусеницами, не спеша двинулся в горку.

Ну а я, не став больше ждать, впервые в этом времени нажал на спусковой крючок.

«Бах!» — сухо хлопнул выстрел, и фриц, нелепо дёрнувшись, уткнулся лицом в землю. Грузно и сразу, как положено убитому.

Его напарник изумлённо начал крутить головой, стараясь всмотреться в темноту, но в этот момент я, перезарядившись, вновь выжал спуск, и второй фашист мгновенно поник вслед за товарищем.

Сразу после второго выстрела сфокусировал зрение и посмотрел на второй секрет, который находился с другой стороны оврага.

С удовольствием отметил, что лежащие там фашисты за шумом мотора не слышали звуки выстрелов и продолжили смотреть в сторону поля. В течение следующих шести секунд они умерли, так и не поняв, кто и откуда их атакует. Вначале, отбросив на метр каску в сторону, отправился на тот свет один «дойч», а затем к нему присоединился другой. К чести последнего, тот был не в пример шустрее солдата из предыдущей пары, успел вжаться в землю и даже открыл рот, чтобы подать сигнал тревоги, но я оказался быстрее.

Убедившись, что на флангах все немцы из нашего мира отбыли в сторону Вальхаллы, или даже, скорее всего, прямиком в ад, стал действовать дальше.

Вообще, по уму, мне нужно было бы подождать, когда фашисты, вдоволь настрелявшись, вернутся назад. Именно тогда, когда они, расслабившись, выйдут из бронированного чудовища, чтобы отдохнуть, не ожидая нападения, мне бы и следовало на них напасть. Но выжидать удобный момент в данной ситуации я, естественно, не мог. Любое промедление означало гибель ещё нескольких наших бойцов. Этого я допускать не собирался. А потому, держа наган в одной руке, а гранату в другой, абсолютно не испытывая страха, бросился вслед за поднимающимся по склону броневиком.

Вокруг была кромешная тьма, освещаемая лишь фарами бронемобиля. Но они светили в противоположную от меня сторону, поэтому я, абсолютно невидимый для противника, подбежал на расстояние броска и, убрав пистолет в карман, отвинтил крышку в ручке гранаты и затем, дёрнув за верёвку, метнул «колотушку» в открытый корпус «Ханомага».

Я упал на землю и стал приводить в боевое состояние вторую гранату, которую собирался метнуть сразу же после первого взрыва, если немцы после него выживут.

«Бу-бух!» — раздалось внутри бронетранспортёра, после чего ещё раз жахнуло: «Бу-бух!»

После повторного взрыва я понял, что и одной гранаты хватило за глаза. Взрыв «колотушки» вызвал детонацию боеприпаса, который хранился в броневике. Не знаю, что там находилось. Может быть — противопехотные мины, может быть — мины для миномёта, может быть — ящик с гранатами, но судя по взрыву и взрывной волне, что последовала за ним, этого самого боеприпаса там было в избытке: жахнуло так, что меня не только оглушило и забросало землёй с листвой и ветками, но и чуть не прибило насмерть упавшей в двух метрах бронированной металлической дверцей.

На несколько мгновений поднял голову и увидел, как два немца вывалились наружу, по разные стороны броневика.

Третий же остался внутри и встретил ещё одну детонацию.

«Бу-бух!»

Я закрыл голову одной рукой, а во вторую взял револьвер. Полежал так с полминуты, ожидая, что в корпусе рванёт ещё что-нибудь. Однако вскоре понял, что, похоже, фейерверки закончились. Полугусеничный бронетранспортёр уверенно пылал ярким пламенем в ночи и больше взрываться не собирался. Поняв это, вскочил на ноги и, держа наган наготове, подошёл к ближайшему бездыханно лежащему на траве гитлеровцу.

Глава 5. Бег

Поднял немецкий пистолет-пулемёт, валявшийся возле одного из тел, пощёлкал изуродованным затвором, убедился, что оружие находится в нерабочем состоянии, и выбросил его, как ненужный хлам. На ходу взвёл курок нагана.

Я прекрасно помнил закон подлости, по которому главный плохой злодей в последний момент всегда стреляет в спину хорошему герою, поэтому решил такую гипотетическую возможность пресечь на корню. Провёл контрольные выстрелы в головы двум солдатам, находящимся возле бронетранспортёра, что позволило исключить любые возможные сюрпризы в будущем. Живы они были до этого или нет, неважно. Вполне ведь могло быть так, что кто-то из них после болевого шока остался жив и просто валялся без сознания. И такой очнувшийся в самый неподходящий момент недобиток мог причинить множество бед, начав стрелять. А потому патроны я не жалел.

Копаться в обожженных телах в поисках документов и прочего не стал, решив, что таких страстей мне не надо. Вместо этого обошёл секреты. Никакого «контроля» там проводить было не нужно, ведь все мои выстрелы из «мосинки» попали точно в головы врагов. Поэтому просто забрал у них документы и три магазина к MP-40, которые по возвращении собирался отдать Воронцову. Увидев немецкий походный ранец, открыл его и, кроме ненужного хлама, обнаружил там кое-что интересное. А именно: две банки консервированных сосисок и кожаную куртку. Находка порадовала. Еда нам явно лишней не будет, а куртка тем более.

«Интересно, где этот мародёр её взял? Впрочем, и так ясно — украл где-то», — понял я очевидное, рассматривая предмет одежды чёрного цвета.

По фасону куртка напоминала те, в которых красные комиссары времён революции представлены в художественных фильмах. Решив, что немцу она больше не понадобится, и учитывая, что продолжал идти дождь и мне было холодно, решил провести конфискацию.

Надел на себя кожанку, поверх нацепил оружие и, повесив на плечо ранец с банками, направился к Воронцову.

Куртка размером оказалась мне чуть великоватой, но тем не менее защищала от дождя и ветра, а потому можно считать, что была самый раз.

Осмотрелся и, поняв, что мне делать тут больше совершенно нечего, стараясь не шуметь и в очередной раз пригнувшись, побежал к точке лёжки командира и пленного.

Через пять минут был почти на месте. Не доходя двадцати метров до лежащих в траве, для привлечения внимания сломал сухую ветку и, заметив, что лейтенант госбезопасности, услышав звук, всматривается в темноту, ладонью негромко три раза стукнул по дереву:

— Командир, это я.

Чексист автомат опускать не стал, продолжая шарить им из стороны в сторону.

Не спеша приблизился и, не дойдя четырёх-пяти метров, аккуратно выглянул из-за дерева, повторив:

— Да я это, Воронцов. Не стреляй!

— Забабашкин? Ты?!

— Я, конечно! Кто ж ещё? — Видя, что тот чуть отвернул ствол, подошёл и обессиленно упал на землю. — Уф!

— Ну ты, Забабаха, даёшь! Такую «забабаху» там устроил! Такой салют, что за версту видно! Ты что, склад боеприпасов взорвал? Здесь аж уши заложило. — И тут он, скорее всего, увидел, что вместо больничной пижамы на мне что-то надето, и потрогал меня за плечо. — Откуда это?

Пришлось рассказать про ранец, после чего добавить:

— Я ещё и провианта немного добыл. Немецкие сосиски.

Воронцов похвалил меня, но предложил позавтракать тогда, когда мы пробьёмся к своим, и спросил:

— Так что там немцы? Сколько их? Что с бронетранспортёром случилось? Вопросов нашлось много, и интерес лейтенанта госбезопасности понятен. Я бы на его месте тоже проявлял любопытство. Но дело в том, что нам было не до разговоров. Время поджимало и работало против нас.

Однако в двух словах описать ситуацию было необходимо, и я доложил:

— Семь фашистов уничтожено. Что же касается взрывов, то вначале произошёл взрыв от гранаты, а дальше пошла детонация боекомплекта в уничтоженном броневике.

— Ты его взорвал? Уничтожил? Как? Гранатами?

— Так точно. Одной гранатой даже. Но повторю: предлагаю эту тему оставить на потом. Сейчас времени нет. Нам нужно срочно выдвигаться по намеченному маршруту и пробовать прорваться на тот берег. Думаю, что очень скоро сюда немцы нагрянут, и в большом количестве. Ясное дело, что рвануло всё в овраге, но взрыв всё равно был слишком громким, а вспышка слишком яркой, чтобы их никто не заметил. Так что давайте ноги в руки, и бегом к реке. А пока вот, возвращаю револьвер. Там пять патронов осталось.

— Да потом отдашь.

— Нет. Забери. А то потеряю ещё. Ты ж сам говорил, что память.

— Да, память... — коротко признал Воронцов, убрал в карман наган и, протянув мне парабеллум, встал сам и стал поднимать с земли немецкого офицера.

Передал чекисту магазины для пистолета-пулемёта, что ранее изъял у прятавшихся в секрете гитлеровцев, схватил немца под локоть и вышел с ним на опушку. Посмотрел по сторонам и, приказав пленному командой «шнель» бежать вперёд, помчался за ним по голому полю.

Как нельзя некстати, не обращая внимания на продолжавший накрапывать дождь, из-за туч вышла луна, заставившая вновь вспомнить о законе подлости. И хотя лейтенанту ГБ и пленнику свет от неё помогал, ведь они теперь хоть что-то могли различать в темноте, этот же свет играл против нас, демаскируя и освещая наши силуэты.

Но прошла минута, за ней другая. Мы продолжали бежать, а нам в спину никто не стрелял. Ну а вот я чуть не высадил половину обоймы парабеллума, прежде чем понял, что неожиданно ожившая почти под ногами кочка — это не вылезавший из земли вурдалак, а наш боец, что полз в направлении реки.

— Ты, ёлки-палки, кто? — навёл я пистолет на оживший холм, коря себя за то, что перестал использовать свой неожиданно развившийся талант.

Воронцов отпихнул за спину немца, закрыв собой, и направил трофейный MP-40 на вставшего с земли человека, которому на вид было лет тридцать — тридцать пять.

Это оказался здоровый, метра под два ростом деревенский мужик с огромными лапищами, в которых он, словно игрушку, держал винтовку.

— Красноармеец Садовский, — пробасил он, оглядываясь по сторонам. — А вы кто будете?

— А мы твои командиры, — ответил я и, толкнув немца, приказал тому: — Шнель! — А заодно и новенькому: — И ты давай за нами.

Услышав немецкую речь, назвавшийся Садовским широко выкатил глаза и стал трясущимися руками передёргивать затвор винтовки.

Но в этот момент пришёл в себя Воронцов и, вытирая лицо от влаги, что оставил мелкий дождь, прохрипел:

— Отставить! Это пленный. Ещё раз: фамилия?

— Садовский! — повторил красноармеец, скрипя зубами.

— Так вот, Садовский, я лейтенант госбезопасности Воронцов. Поступаете в моё распоряжение. У нас ценный язык. Поможете его довести до наших.

— Слушаюсь! Но зачем нам немчура? Давайте его шлёпнем! Ненавижу их!

— Для допроса, зачем же ещё? Это ценный офицер, поэтому его нужно беречь как зеницу ока. Так что отставить разговоры! — рявкнул Воронцов и побежал. — За мной! Не отставать!

Не сбавляя предложенный темп, я сфокусировал зрение, пробежался взглядом по полю и, увидев ещё около десяти ползущих и таившихся «кочек», громко закричал:

— Бойцы! А ну все подъём! Хватит ползать, как тараканы! Сейчас тут будут немцы! У нас максимум пять минут! Все бегом к реке и на другой берег!

От неожиданности Воронцов аж поперхнулся и зашипел на меня:

— Ты чего орёшь, Забабашкин? Ты же нас выдаёшь на всю округу!

— Надо кричать, товарищ лейтенант государственной безопасности, — пояснил я, отдуваясь на бегу. — Очевидно, что тут пока никого нет, иначе по нам бы уже давно вели огонь. Но наши отступающие бойцы-то этого не знают, вот и продолжают ползти, как черепахи. А сейчас не ползти надо, а бежать!

— А ты что, видишь что в поле кто-то ползёт? — Воронцов подтолкнул рукой с портфелем начинающего задыхаться пленного.

— Товарищ лейтенант госбезопасности, мы тут чуть на Садовского не наступили, причём тут вижу я или нет? — делано возмутился я. — Да ты же сам был свидетелем того, что фрицы ракеты в воздух запускали чтобы подсветить и куда-то стреляли. Значит знают, что там наши есть!

Пробежав ещё пару десятков метров, увидел невдалеке двух затаившихся красноармейцев. Когда мы стали приближаться к ним, я их окликнул и сказал, чтобы они перестали в нас целиться и поднимались.

Встреча прошла точно так же, как и ранее с Садовским. Воронцов представился, объявил новоприбывшим красноармейцам с фамилиями Якименков и Зорькин, что те поступают в его распоряжение, и приказал следовать за нами.

Путь до реки Багрянка, которая являлась притоком реки Волхов, занял не более десяти минут. Река была шириной около двадцати метров, однако скорость течения говорила о том, что она довольно стремительная. В отличие от своих спутников, я видел, как быстро бежит в ней вода, а это значило, что переправа нам предстоит непростая.

Спустившись по небольшому уклону, посмотрели на противоположный берег, который оказался метра на три выше того, где находились мы. Покрытый травой крутой склон резко обрывался, превращаясь в небольшой песчаный пляж. И это было не очень хорошо, ведь, поднимаясь по склону наверх, мы могли бы стать отличной мишенью, если противнику в момент подъёма удастся нас обнаружить.

Но до этого ещё далеко. Сейчас во главе угла стояла другая задача — нам предстояло преодолеть реку.

— Так, бойцы, будем переправляться. Но вначале нужно проверить глубину. Все умеют плавать? — Воронцов осмотрел нас.

Все красноармейцы покивали, кроме...

Немец отрицательно покачал головой, когда я ему перевёл вопрос.

— Алексей, а ты откуда немецкий знаешь? — тут же зацепился чекист.

— В школе учил, и дома дополнительно занимался, — стараясь отвечать как можно спокойнее, с безразличием в голосепояснил я.

— Хорошо тебя научили, раз он понимает. И судя по тому, что он мотает головой, плавать он не умеет?

— Вы всё правильно поняли.

— Вот же гад, — стиснув зубы, прошептал Садовский и предложил: — Товарищ командир, а давайте его пристрелим, сволочь фашистскую.

— Отставить. Он может быть ценен для нашего штаба, — тут же отверг конструктивное предложение лейтенант госбезопасности.

— Тю, чем же он ценен может быть? Портфель-то его у вас. Там наверняка ценные сведения, — кивнул на саквояж догадавшийся красноармеец. — Так что он ни вам, ни нам не нужен! Кокнем его — и вся недолга!

Немецкий офицер словно бы почувствовал, что речь идёт о нём, и быстро что-то проговорил. Однако вникать в его слова смысла не было. И так всем без перевода понятно, что он просит, чтобы мы его не убивали.

— Отставить! Я сказал: он должен быть доставлен в штаб. Это приказ, и он всех касается! — вновь сказал Воронцов и, вздохнув, констатировал очевидное: — Раз никаких плавсредств у нас нет, будем пробовать найти брод. Якименков, проверь глубину реки, и если она глубокая и по дну перейти нельзя, то плыви влево отсюда. Зорькин, ты плыви вправо. Как услышите свист, возвращайтесь назад. Забабашкин и Садовский прикрывают. Я слежу за пленным.

Названные красноармейцы быстро скинули сапоги, гимнастёрки и, не снимая штанов, полезли в воду.

Река, к нашему сожалению, была приличной глубины. Якименков сделал всего пару шагов от берега и уже оказался по шею в воде.

Чтобы быстрее переправиться на нашу сторону, я предложил развязать руки немцу, перевернуть его головой вверх и тащить на тот берег, словно бы мы спасаем утопающего.

— Гм, мы его, пожалуй, так утопим, — с сомнением в голосе произнёс Воронцов.

Я пожал плечами, выдав прописные истины о том, что пути Господни неисповедимы и что Бог ни делает, то к лучшему.

А потом, увидев ошарашенный взгляд командира, пояснил более атеистическим языком:

— У нас всё равно другого выхода нет. Не бросать же его тут, если уж почти довели.

Глава 6. Ох уж эта переправа...

К этому времени красноармейцы провели разведку глубины, и окончательно стало ясно, что брода они найти не могут. Точнее сказать, что это пока было ясно только мне, потому что никто ничего в темноте разглядеть не мог.

Чтобы не терять времени, я снял кожанку и убрал её в лежащий на песке полупустой вещмешок, который принадлежал кому-то из бойцов. Немецкий же походный ранец выкинул в поле.

«Не нужен он мне. Только лишние вопросы вызовет, когда к своим выберемся. Если выберемся, конечно», — решил я и стал перекидывать обувь и личные вещи на другой берег.

В этом мне очень помог богатырь Садовский, который легко, словно пушинки, метал вещмешки через шуструю речку, забрасывая груз в кустарник, что рос метрах в пяти от воды.

Прошло ещё несколько минут, и Воронцов негромко посвистел, давая сигнал к сбору.

Наши разведчики вернулись и доложили, что река везде имеет большую, более трёх метров, глубину и что брода нигде обнаружить не удалось.

— Понял. Якименков, Садовский, Зорькин, берите своё оружие и переправляйтесь на противоположный берег. Надеюсь, вас учить сплавляться не надо?

Красноармейцы нестройно загудели, мол, знаем, что к чему, не замочим самое ценное — оружие, да и вообще не лаптем щи хлебаем.

— Хорошо. Как доплывёте — Садовский останется там, а остальные вернутся, заберут наше оружие и поплывут обратно с ним. Ну а мы с Забабашкиным тем временем попробуем немца переправить, — отдал команду чекист. — Все поняли? Исполнять!

— Да я на всё готов, лишь бы отсюда быстрее убраться, — пробасил, снимая сапоги, Садовский.

Красноармейцы сняли с себя обувь и гимнастёрки, после чего засунули их в свои вещевые мешки и, оставив их на пляже, пошли в воду. Они без проблем переплыли на тот берег, положили свои винтовки на песок и поплыли назад, оставив прикрывать здоровенного детину. Тот посмотрел им в след, а затем, подняв одну из винтовок, навёл её на воду и словно бы прицелился.

В темноте никто, кроме меня, этого видеть не мог, поэтому столь странный поступок бойца никто не заметил. Но его увидел я, и произошедшее показалось мне очень подозрительным.

— Слушай, командир, не нравится мне то, что мы с тобой без оружия останемся. Давай-ка лучше сделаем вот как: ты плыви на тот берег с портфелем, а как доплывешь, возьмёшь в руки оружие и контролируй мою переправу. Немца мне поможет переправлять кто-нибудь другой. Например, Зорькин.

— Почему? Ты им не доверяешь? — напрягся Воронцов.

— Всем я доверяю, — отмахнулся я, поправив привязанную бинтом к ноге финку, и тут же нелогично закончил: — Просто нельзя полностью доверяться незнакомым людям, которых буквально только что нашёл в поле.

— Согласен, — кивнул лейтенант ГБ и, не дожидаясь, пока Якименков с Зорькиным вернутся на наш берег, взял портфель и, держа его над головой, поплыл.

Я услышал, как Воронцов что-то сказал встретившимся по пути бойцам. Те ему что-то ответили и продолжили переправляться ко мне.

Минуту спустя вернулись бойцы, выбрались на берег и отдышались. Якименков поднял с земли оружие и вошёл в воду, а Зорькин, взяв немца под руки, помог мне вести того к воде.

Пленный майор, очевидно, понимал, что, если он откажется плыть, его, скорее всего, ликвидируют, потому что никто офицера живым отпускать не будет. Поэтому проследовал он в воду без особого упорства.

Зашли в реку. Я предупредил его, что в случае если он начнёт сопротивляться и попытается бежать, то конец его будет скор. Освободил ему от ремня руки, а сам ремень надел на себя.

Держа одной рукой голову пленного над водой, стали переправляться.

Но спокойной наша переправа была недолго. А именно — до тех пор, пока позади нас, с той стороны леса, откуда мы пришли, не послышались звуки моторов, следом за которыми в небо взлетели две осветительные ракеты. Загрохотали очереди по меньшей мере двух пулемётов.

— Немцы! — прохрипел Зорькин, обернувшись на звуки.

Мы были ниже уровня поля, поэтому нас враг пока заметить не мог. Но то, что за спиной начали стрелять из пулемётов, всех нас очень сильно напрягло. Да что душой кривить, не то что напрягло, страшно стало до дрожи в коленках.

«Неужели новые засадные группы приехали? По всей видимости, что так. И, судя по количеству пулемётных стволов, их там прибыло немало», — подумал я, невольно занервничав из-за такого неприятного расклада.

А вот пленный майор, наоборот, буквально воспрянул духом. Появление совсем рядом своих камрадов его явно воодушевило. Вероятно, в нём затеплилась надежда, что его вот-вот отобьют, и он засуетился, начал хватать своими руками наши руки и ноги, мешая нам грести. Плыть в таких условиях оказалось практически невозможно, и движение застопорилось. Якименков не мог нам ничем помочь, потому что переправлял оружие, и руки его были заняты.

Я на секунду отвлекся на очередные выстрелы, которые, казалось, раздались уже ближе, и в этот момент немец ударил Зорькина головой в нос. Не успел я обернуться, как фриц, нырнув, скрылся под водой.

— Что у вас там, не вижу? — перекрикивая звуки стрельбы, прокричал Воронцов, который, вероятно, услышал шум.

— Немец ушёл! — зло крикнул я.

— Что? Что ты сказал? Повтори! — продолжил кричать лейтенант госбезопасности.

Но я ему не ответил, потому что уже скрывался под водой, нырнув за идущим ко дну Зорькиным. Немец своим сильным ударом, его, видимо нокаутировал, и тот, потеряв сознание, ясное дело, тонул.

Открыв глаза в воде, совершенно не обращая внимания, что я после операции и проточная вода может занести инфекцию, разглядел тёмный силуэт, опускающийся всё глубже и глубже. Времени терять было нельзя. Двумя руками сделал хороший гребок, одновременно с этим оттолкнулся ногами и всем телом устремился вперёд, однако быстро осознал, что совершил ошибку — когда в спешке нырял, то воздуха в лёгкие едва успел набрать. Практически сразу я стал понимать, что надолго меня не хватит. К счастью, спустя несколько мгновений мне удалось дотянуться до утопающего и схватиться рукой за его гимнастёрку. Собравшись с силами, рванул его вверх. Затем ещё раз. И ещё. Воздуха в лёгких уже практически не было, их жгло и разрывало изнутри. Мне едва хватило сил вытолкнуть бойца на поверхность и вынырнуть самому.

От недостатка кислорода голова кружилась, в глазах стоял туман и плясали шальные искры. Не выпуская из рук находящегося без сознания бойца, помотал головой, глубоко вдохнул, ловя ртом капли дождя вместе с живительным воздухом и, чуть придя в себя, осмотрелся вокруг. Немца нигде видно не было.

Перевёл взгляд на берег и увидел, что Садовский вглядывается в реку. Вероятно, он видел, что произошло. А потом он схватил винтовку и побежал по пляжу, по течению вниз.

— Садовский, стоять! — закричал Воронцов.

Я старался отдышаться и, держа голову Зорькина над водой, одной рукой стал грести к берегу.

— Забабашкин, что там? — чекист повернул голову ко мне.

Сил ответить ему у меня не было.

Я смотрел на фигуру, стоящую на берегу, как на ориентир, и грёб, грёб, грёб.

В этот момент до берега доплыл Якименков. Он выбрался из воды, подошёл к своему вещмешку, вытащил оттуда что-то тускло блеснувшее железом и шагнул к смотрящему на реку Воронцову.

Я хотел было крикнуть, предупредив об опасности, но не успел. Якименков воткнул штык лейтенанту госбезопасности в спину, пронзив командира насквозь, и тот, громко вскрикнув, как подкошенный упал на песок лицом вниз.

«Что за фигня?!» — обалдел я от увиденного, всеми силами стараясь выровнять дыхание.

Дождь стал сильнее, и капли на поверхности воды устраивали пляску, разлетаясь брызгами, назойливо попадая в глаза и мешая наблюдать за гадом, убившим лейтенанта ГБ. Кроме этого, я понимал, что Зорькину, которого я сейчас пытался спасти, необходимо как можно быстрее оказать помощь. Однако для начала нужно было самому остаться в живых.

Якименков поднял автомат, прищурился, протирая лицо от бьющих струй ливня, и полоснул наобум очередью по реке. Затем ещё раз. Пули прошли в двух метрах от нас, выбив фонтаны воды. Не попал враг только потому, что из-за темноты и дождя не смог разглядеть цели. Просто выпустил пули в ту сторону, в которой, как ему казалось, мы должны находиться.

Ещё раз дав очередь, которая так же прошла мимо, Якименков согнулся и стал всматриваться в воду, пытаясь разглядеть наши силуэты. Все его движения, как и его самого, я прекрасно видел. И понимал, что если вновь луна выйдет из-за туч или дождь хоть немного ослабнет, то судьба наша будет предрешена. Враг, имея большой арсенал оружия и патронов, в конце концов обязательно в нас попадёт, если даже он не очень точный стрелок. Пуля хоть и дура, но свою цель со временем обязательно найдёт. Возвращаться же на противоположный берег было тем более нельзя. Во-первых, жизнь Зорькина висела на волоске. Ему нужна срочная помощь. А во-вторых, на том берегу находились немцы, которые, увидев, что их бронетранспортер и солдаты уничтожены, скорее всего, предпримут попытку найти тех, кто это сделал. А это значило, что мне придётся столкнуться с ними практически безоружным. Ведь в моём распоряжении сейчас был только нож. А точнее, привязанная к ноге финка покойного Воронцова.

В мгновение ока, взвесив все за и против, решил воспользоваться единственным шансом на спасение.

Стараясь не дать утонуть красноармейцу, которого я спасал, рванул из бинтов нож, глубоко вздохнул, насколько позволяли усталые лёгкие, и с силой метнул финку в предателя. Тот схватился за шею и, захрипев, упал возле кромки воды.

Повезло ли мне? Не знаю. Возможно, да. Даже скорее всего да. Ведь я попал с первого раза, да ещё и из такого неудобного положения. Хотя не стоит списывать со счетов и кое-какие навыки. Очень может быть, что мышечная память из прошлой жизни дала о себе знать: когда-то моим хобби тогда, кроме всего прочего, было ещё и метание ножей, топоров и полотен напильников в многострадальную дверь своего деревенского сарая. Кто же знал, что часы, проведённые за, казалось бы, бестолковым занятием, когда-нибудь вот так смогут мне пригодиться?

Наконец, я добрался до спасительного берега. Вытащил Зорькина из воды, уложил бойца на бок и сразу же бросился к лежавшему на земле предателю. Ударом ноги выбил из его рук MP-40, который он продолжал сжимать мёртвой хваткой, и подобрал оружие. Затем вытащил из шеи финку, вытерев кровь о гимнастёрку врага, положил нож в карман и, недолго думая, выстрелил Якименкову в голову.

«И проконтролировал на всякий случай, и оружие проверил на исправность», — отметил я, сплюнул на песок и вернулся к Зорькину.

Тот лежал на боку и находился без сознания. Надеясь, что мне удастся вырвать из рук костлявой хотя бы его, перевернул, как учили, лицом вниз, уложил животом на колено, чтобы вытекла вода из лёгких, сдавил ему грудину и спину. К счастью, это возымело свой эффект. Боец затрясся и закашлялся, выплёвывая остатки воды.

Оставил его приходить в себя, а сам, поскальзываясь на мокрой земле, то ли пошёл, то ли пополз к Воронцову. Тот лежал, уткнувшись носом в песок, а штык так и торчал у него между лопатками.

— Как же так? — с сожалением проскрипел я зубами, проклиная себя за то, что не полностью послушал свою «чуйку», которая появилась у меня перед переправой.

Потрогал чекиста за плечо, как бы прощаясь, и чуть в обморок не упал от испуга, когда тот, неожиданно для меня, простонал.

— Живой! — обрадовался я, стараясь сообразить, что мне нужно сейчас делать в первую очередь.

Но хорошенько обдумать это не успел — с той стороны, куда убежал Садовский, раздался выстрел.

Этот выстрел напомнил мне, что вражеский диверсант тут может быть не один. Вполне возможно, что другие присоединившиеся к нам отступающие бойцы тоже вражеские шпионы-лазутчики. Враги, которые, очевидно, собирались под прикрытием отступления вместе с окруженцами попасть в наши части для дальнейшей их дезорганизации и саботажа.

«Например, тот же Садовский. Куда он убежал? Помогать немецкому офицеру спастись? Выслужиться хочет пред своими хозяевами? Думает, за такой подвиг его хорошенько наградят?!» — задал я себе сразу несколько вопросов.

Ответов на них у меня, конечно, не нашлось, но очевидно одно — нужно быть начеку.

Покосился на Воронцова и решил пока по его поводу ничего не предпринимать. Вытаскивать сталь из тела сейчас, здесь, в отсутствие профессиональных хирургов было нельзя. Это бы сразу же привело к обильному кровотечению и смерти. Мне нужны носилки и помощники, которые помогли бы мне доставить раненого лейтенанта ГБ в медсанчасть, но перед этим я должен был обезопасить себя, разобравшись с Садовским и сбежавшим пленником.

Плавать он не может, чёртов Ганс! И ведь поверил ему, и Воронцов поверил!

Во всяком случае, для личной безопасности необходимо было метров на двести-триста осмотреть прилегающую к пляжу местность по течению реки.

Чтобы лейтенант госбезопасности не захлебнулся кровью, осторожно повернул его на бок и пошёл искать вещмешок, в который перед переправой мы убрали парабеллум. Найдя его, сунул пистолет за пазуху и дал указание продолжающему кашлять и отплёвывать воду Зорькину следить чтобы раненый не пытался лечь на спину или на живот. Сам же поднялся на ноги, подготовил трофейный МР-40 к стрельбе и собрался идти ликвидировать убежавшего диверсанта.

Но не успел это сделать, потому что искомый диверсант пришёл к нам сам, неожиданно выйдя из кустов, что росли на возвышении в десяти метрах от воды. Да не один, а со что-то бурчащим немцем на плече.

Я навёл на Садовского оружие и ледяным тоном, прекрасно понимая, что вопрос звучит абсурдно, спросил:

— Ты где был?!

— Гаврика этого ловил, — тяжело дыша, ответил тот и, скинув немца в лужу, своей огромной лапой поправил висящую на плече винтовку.

— Оружие на землю! — моментально отреагировал я, приготовившись к стрельбе. — И медленно, а то я сейчас нервный. Руки дрожат. Стрельнуть могу.

— Хорошо, — пробасил Садовский. Снял винтовку, положил её на песок и, отойдя на шаг назад, спросил: — А что у вас тут произошло?

— Много чего, — ответил и, не отводя от потенциального врага оружия, через плечо крикнул Зорькину: — Боец, ты как там, жив?

— Жив, — прохрипел тот.

— Вот и хорошо, — одобрительно произнёс я.

Но сказать ещё что-то не успел, потому что в стороне наших позиций бахнуло, словно бы выстрелила пушка. А затем на поле, в стороне, где были немцы, раздался взрыв.

— Наши, наверное, — пригнулся Садовский.

— Может, наши, а может, и ваши, — хмыкнул я, прикидывая, как мне теперь со всем этим делом управляться.

А картина складывалась печальная. На руках у меня находились двое раненых — Воронцов и немец Шульц. А также два потенциальных диверсанта — Садовский и Зорькин (которого я тоже не скидывал со счетов). Кроме живых, имелся ещё неживой гражданин Якименков. И если последнего можно было списать со счетов, просто бросив здесь и забыв, как страшный сон, то с оставшейся в живых четвёркой мне предстояло как-то взаимодействовать и что-то с ними со всеми делать. Осталось только понять, что именно, и как их всех доставить в целости и сохранности до наших позиций?!

Но долго думать мне не пришлось. Неожиданно кусты, откуда только что пришёл Садовский, раздвинулись, и на пляж высыпало с десяток советских красноармейцев в касках, плащ-палатках и с винтовками наизготовку.

— А ну-ка, руки вверх, сволочь фашистская! Вверх, я сказал! Кто дёрнется — всех положим! Хенде хох, етить-колотить! — зарычал их командир, обводя наш разношерстный коллектив неприветливым взглядом.

Глава 7. Выяснение

— Фамилия, имя, отчество, — в который уже раз за последние два часа задал мне вопрос следователь особого отдела младший лейтенант НКВД Горшков.

Он всё время пытался найти расхождения в моих показаниях. И это несмотря на то, что я ему уже не раз заявлял, что после полученной контузии почти ничего не помню. Тот, не веря, недовольно морщился от моих слов и всячески пробовал вывести меня на чистую воду.

И опять всё завертелось по кругу.

— Забабашкин Алексей. Отчество вроде бы Михайлович, — устало ответил я, вытирая вновь выступившие слёзы.

И слёзы эти появились не от боли или горя, и даже не от обиды за несправедливое заточение в страшных застенках НКВД (которые тут были представлены в виде чулана со столом и парой стульев), а потому, что после рассвета глаза сразу же, что называется, потекли. Слёзы лились буквально ручьём, и я ничего не мог с этим поделать. Очевидно, дневной свет и свет вообще раздражал роговицу. Да так, что из-за обилия сопутствующего этому процессу слезоотделения я почти ничего вокруг себя не видел. Вот и сейчас, хотя в комнате для допросов был не очень яркий свет, из глаз моих текло ручьём просто по факту наличия этого самого света.

А между тем, услышав, как неуверенно я произнёс отчество, энкавэдэшник решил меня подловить.

— Ага, значит, отчество ты вспомнил?

— Мне про отчество рассказал Воронцов, когда я очнулся в подвале больницы Троекуровска. Пока он мне об этом не рассказал, я помнил только своё имя и фамилию.

— До момента попадания в больницу ты знал Воронцова? Был с ним знаком?

— Я этого не помню. Хотя он рассказывал, что мы с ним общались в части, в которую я попал, когда пришёл добровольцем.

— Хорошо, а теперь расскажи, зачем тебе была нужна кожаная куртка? Хотел за красного комиссара сойти? Но не вышло?

— О чём вы? Как могло такое в голову прийти? Чтобы в грязной пижаме, да в кожанке и ещё косить под комиссара. Кто бы мне поверил?

— Вот именно, что наши красноармейцы тебе не поверили! А твои хозяева думали, что поверят! Но ошиблись!

— Глупости. Я кожанку нашёл уже после того, как с Воронцовым был. И что, по-вашему, должно было произойти? Я бы кожанку надел, и лейтенант госбезопасности сразу же проникся ко мне доверием и поверил, что я послереволюционный политработник? Вам не кажется, что это какая-то чертовщина?

— Ты мне тут не ругайся! Не в трамвае! — осадил меня следователь. — Ещё раз: куртка тебе зачем была нужна?

— Вам правду сказать? — решил я играть в открытую. И когда младший лейтенант в предчувствии откровений одобрительно крякнул, открыл истину: — Чтобы согреться.

Глаза следователя мгновенно налились злостью.

— Шутить вздумал?!

— Да какие уж тут шутки? Поймите, я в пижаме был. Весь мокрый и грязный. Мне холодно было. Я же человек. А людям в дождь, если они промокнут как следует, свойственно мёрзнуть на ветру.

— Допустим, это твоё алиби ещё кое-как устроить органы может. Пусть куртка тебе была не для маскировки. Ясно, что для маскировки ты приготовил другое. Но об этом чуть позже. А пока, раз у нас с тобой начался нормальный мужской разговор, то скажи мне как на духу, как и когда ты перешёл на сторону противника?! — опять завёл свою шарманку следователь.

— Никак и никогда никуда не переходил. Когда немцы обстреляли госпиталь, при взрыве я получил контузию. И когда очнулся вместе с лейтенантом государственной безопасности Воронцовым, мы стали пробиваться к нашим.

— И пробивался так, что захватил гитлеровского офицера, уничтожил десяток гитлеровцев и бронетранспортёр, а потом ещё и того диверсанта? Так? — ехидно ощерился следователь.

— Так.

— Ох, — вздохнул он, — то есть ты хочешь меня убедить в том, что ты, в больничной пижаме и тапках на босу ногу, положил отделение фашистов? В одиночку?!

— Не один я был, а с Воронцовым. Один, вполне возможно, не справился бы, — произнёс я, напомнив себе, что и впредь необходимо ко всем моим приключениям приплетать Воронцова.

Хотя тот являлся командиром среднего звена, но его должность и войска, в которых он служит, по моему разумению должны были хоть как-то прикрыть мою слабую версию о потере памяти и моё потенциальное алиби.

— Нескромный ты, Забабашкин. Если бы врал чуть меньше, то, глядишь, и органы бы тебе поверили, — ехидно улыбнулся Горшков. — А так твоя ложь насквозь видна. Не умеешь ты врать, Забабашкин, или как там тебя зовут по-настоящему?!

— Я не вру, товарищ следователь. Всё было так, как я уже не раз рассказывал. Мы вырвались из больницы, захватили грузовик и...

Но следователь, подняв руку, прервал меня, не дав договорить.

— Ладно, о твоих военных подвигах мы после ещё раз более обстоятельно поговорим. А сейчас мне важно выяснить, зачем ты немца нам приволок? Хочешь запустить дезинформацию? Хочешь, чтобы мы поверили тем картам, что лежали в портфеле?

— Офицер случайно по дороге попался. Мы его захватывать и не планировали вообще, — пояснил я, вытерев ладонью слёзы и закрыв глаза. — Но, когда уж захомутали, решили взять с собой, надеясь, что он знает какую-то полезную для нас информацию.

— Знает даже больше, чем следовало бы. Соловьём поёт. Да так, что прямо не верится. Такого напел, что аж заслушаешься.

— Это хорошо.

— Ничего хорошего я не вижу. Если его информация верна, то у нас большие проблемы. А если не верна и является той самой дезинформацией, то непонятно, зачем противник её решил нам скормить. И главное, почему они так топорно сработали — привлекли совсем юного и явно неопытного предателя. — Он показал пальцем на меня и добавил: — Правильно понимаешь, я о тебе.

— Да не предатель я! Сколько раз уже говорить-то можно! Не предатель, и всё тут! Не верите — спросите у лейтенанта госбезопасности Воронцова. Он подтвердит мои слова.

— Не подтвердит. Он пока в сознание не пришёл. Как придёт, мы с ним обязательно побеседуем. А сейчас надо выяснить, с каким заданием ты, со своими подельниками, хотел проникнуть в расположение наших войск. Кстати, кто, кроме Якименкова, ещё в твоей группе? Зорькин? Садовский? Это ваши люди? Где их завербовали? В лагере для военнопленных? Говори!

Младший лейтенант НКВД вновь стал подводить меня к мысли, что на самом деле я не боец Красной армии, а точно такой же предатель Родины, как и ликвидированный мной Якименков.

Этим неверным и очень опасным для меня мыслям визави нужно было как можно скорее начинать противодействовать.

«И как можно жёстче! А то этот ретивый следак в своих размышлениях докатится вообще чёрт знает до чего!» — решил я и произнёс:

— Товарищ младший лейтенант, ну сами подумайте, если я вражеский шпион, зачем бы мне было нужно убивать Якименкова, который воткнул штык в спину Воронцову?

— Так вот какая у тебя припрятана защита? — вздохнул Горшков и закурил очередную папиросу. — Значит, ты так решил себя обелить. Значит, такой план у тебя. Ну, так я тебе скажу, что все ходы твои знаю наперёд. Я на таких, как ты, собаку съел и слоном закусил. Так что знаю ответ на твою легенду. Хочешь услышать? Тогда слушай. Я сегодня добрый, расскажу. Своего подельника ты убрал в тот момент, когда понял, что вокруг много живых свидетелей, которые запомнят твой поступок и впоследствии подтвердят, что ты целиком и полностью за Советскую власть. Мол, вот какой отважный красноармеец — убил врага. Мол, постарался спасти командира Красной армии. Герой — не иначе. Но тут ты, брат, ошибся. Органы не проведёшь! Мы тебя сразу раскусили и прекрасно знаем, что на самом деле действовал ты хотя и по ситуации, но такой способ внедрения был твоими хозяевами придуман уже давно. И является он запасным вариантом.

— Какой способ? Каким вариантом?

— Через кровь, — ухмыльнулся следователь. — Уничтожив своего дружка, ты подумал, что мы сразу же исключим тебя из списка подозреваемых в предательстве и работе на противника. И такое предположение тебе казалось вполне логичным. Ведь никто никогда не подумает о человеке плохо, коль он совершил такой хороший поступок — убил фашистского захватчика. И мы бы так и подумали. Но ты просчитался! Если бы не одно но. Рассказывая нам свою якобы правдоподобную легенду, ты допустил ошибку в самом начале повествования. И знаешь, в чём она состоит? Всё очень просто! Никакого Забабашкина в военном госпитале города Троекуровск в те дни на лечении не было! На твою погибель больничные карты пациентов, что там находились, эвакуированы вместе с медперсоналом. Так что, Забабашкин, или как там тебя зовут на самом деле, твоя карта бита. И лучше бы тебе признаться во всём самому и раскаяться. Советская правоохранительная система гуманна, и если ты чистосердечно признаешься и всё, что знаешь о планах врага, подробно изложишь, то правосудие это оценит и пойдёт тебе навстречу — отделаешься тюрьмой, а не стенкой. Или дисциплинарным батальоном. Наверняка в этой кутерьме все дисбаты поголовно на передовую отправят или уже отправили. Чтобы кровью искупили! Вот и ты искупишь кровью. А там, глядишь, и в обычную часть переведут, так что давай прекращай мне заливать. Называй свою настоящую фамилию, где и когда завербован, кем, кто состоит в группе, ну и так далее, по порядку. Что я тебя учу? Ты ведь и сам всё прекрасно знаешь.

Насчёт столь радужной перспективы при признании остаться в живых лично я сомневался, и мои сомнения были вполне обоснованы. Времена сейчас суровые — Красная армия, неся большие потери, с боями отступает на восток. Немец прёт со страшной силой. Захвачены огромные территории страны. Потеряно колоссальное количество материальной части и сельскохозяйственных угодий. Вермахт взял в плен неимоверное число бойцов Красной армии, а миллионы мирных советских граждан оказались на оккупированных территориях, откуда их регулярными эшелонами отправляют в рейх, где им суждено стать рабами. Всё это говорило о том, что сражающийся народ сейчас весьма зол и вряд ли будет гуманен по отношению к предателям. А в связи с тем, что как ни крути, а работники НКВД СССР тоже являются частью народа, на снисхождение этого самого народа врагам сейчас рассчитывать слишком наивно.

Но дело в том, что я не был ни предателем, ни врагом. Поэтому вёл себя уверенно, абсолютно не чувствуя за собой никакой вины.

«О том, что в теле Забабашкина живёт другой человек, я, понятное дело, сообщать не собираюсь. В остальном же никаких других претензий ко мне со стороны НКВД не должно было быть. Как бы в дальнейшем ни сложилась моя судьба, оговаривать себя и признаваться в том, что я враг и шпион, не буду. Пусть разбираются. А когда разберутся, то увидят, что я не вражина, а свой. Если, конечно, разберутся и в горячке, как врага народа, не расстреляют. А ведь могут. Могут. Тут уж ничего не попишешь. Попадётся следователь-дурак, который властью упивается и дела шьёт, и подведёт под расстрел. Всё может быть, но надеюсь, что Горшков не такой», — вздохнул я и, решив стоять на своём до последнего, твёрдо произнёс:

— Я уже сказал, что красноармеец Забабашкин. Никаким врагом я не являюсь. Всё это домыслы следствия, не имеющие под собой никаких реальных доказательств. И именно это является правдой!

— Ты, по своей фальшивой легенде, из Москвы на фронт сбежал?

— Так точно, — подтвердил я и сразу же опомнился. — Только не по легенде, а по правде. Из Москвы.

— Это неважно. Важно, что с Москвой вы у себя в разведшколе, когда легенду составляли, не прогадали. Язык у тебя подвешен, и словечки разные ты горазд вставлять: «домыслы», «реальные доказательства». Если бы в провинциалы тебя записали, сразу бы прокололся. У нас так не говорят, — усмехнулся тот, а затем повысил голос: — Но всё равно вы прокололись! Нет никаких Забабашкиных тут! А есть враг, пытающийся повести следствие по ложному следу! — прикрикнул хозяин кабинета. — Где доказательства того, что ты Забабашкин? Документы у тебя где? Нету? — Он хмыкнул. — Нету! Кто может это подтвердить, кто ты такой? Никто? — И опять хмыкнул. — Никто!

— Лейтенант госбезопасности может подтвердить, — напомнил я, цепляясь за соломинку.

— Он сейчас без сознания. Твой друг, которого ты ликвидировал, почти убил его. Так что неизвестно, выживет товарищ Воронцов или нет, поэтому на его слова не рассчитывай. Кто ещё может подтвердить, что ты находился в больнице на лечении?

— Не знаю, — пожал я плечами, лихорадочно пытаясь вспомнить ещё хоть что-нибудь из прошлой жизни парнишки. Но толком ничего вспомнить не удавалось, поэтому я, прищурившись, чтобы свет не так ярко бил по глазам, предположил: — Наверное, меня может опознать командир той части, в которую меня зачислили добровольцем.

— Какой части? Номер? Где она располагалась? Куда отступила?

— Я не знаю. Воронцов знает. Он меня оттуда забрал. Поэтому должен знать.

— Удивительная история, как там тебя... гм, буду называть тебя пока Забабашкиным, — потушил визави папиросу. — Очень удивительная. Говоришь, что служил в Красной армии, но где именно — не помнишь. Кто командир — тоже не помнишь. Куда часть передислоцировалась — не знаешь. Тебе самому-то не смешно?

— Нет. Не смешно. Я не помню, потому что контузило меня, и я память потерял. Об этом Воронцов знает.

— Да прекрати ты уже товарища лейтенанта государственной безопасности привязывать к своим показаниям! Воронцов то, Воронцов сё... Ты сам-то чего, вообще по легенде ничего не помнишь? Ни имени, ни фамилии?

— Имя... — задумался я. Рукавом белой рубахи, которую мне вместе с кальсонами выдали на смену грязной пижамы, вытер глаза, в задумчивости почесал лоб и, к моему удивлению и счастью, это неожиданно помогло. — Вы знаете, а ведь я, кажется, вспомнил, кто меня сможет опознать.

— Слушаю. — Судя по звукам, младший лейтенант пододвинул к себе лист бумаги и чернильницу.

Глава 8. Алиби

— Меня в госпитале видела медсестра. Она передала меня товарищу лейтенанту ГБ, и тот стал помогать мне спускаться. А после этого...

— Дальше не надо. Ты про взрыв и подвал уже сто раз рассказал, — кашлянул следователь. — Как фамилия медсестры?

— Гм, если честно, не знаю.

— Хорошо, как она выглядит?

— Э-э, этого я тоже сказать не могу. Я же в повязке на глазах был — после ранения.

— Ну и как её искать, если ты ничего не знаешь?

— Я могу рассказать, что, как мне кажется, о ней знаю. Может быть, на основании моих слов удастся её найти? Тогда она, возможно, опознала бы меня и сказала, что я тот, кем представляюсь. Это стало бы подтверждением моих слов.

— Ну, что ты о ней знаешь? Какие приметы?

— Точных примет, естественно, не знаю. Но думаю, что она молодая девушка и, наверное, очень красивая.

— С чего ты взял? Ты же сам сказал, что в повязке на глазах был.

— Потому что голос у неё красивый — ангельский, — вспомнил я мягкий и ласковый голос медсестры.

Следователь фыркнул.

— Кроме голоса ещё что-нибудь помнишь?

— Не могу сказать точно. После этого столько событий произошло... Плюс мне кажется, в больнице, при падении на лестничной клетке или от взрыва бомбы, я ещё одну контузию получил. Поэтому в голове у меня всё изрядно перемешалось. Но мне кажется, что вроде бы зовут эту сестричку Алёнушка.

— Алёнушка? Тогда тебя должны звать Иванушка. А ты говоришь, что Алексей, — подколол меня Горшков.

— Алексей, — подтвердил я, хотя это имя не было моим, и его я тоже узнал от Воронцова.

— Ну да ладно, это хоть что-то. Это мы проверим. А пока, — произнёс следователь, судя по звукам, записав мои показания, — пока посиди в камере и жди результатов следствия. — И крикнул в сторону двери: — Конвой!

В одиночной камере я просидел совсем недолго. Где-то через полчаса меня вновь отвели к следователю.

Войдя в кабинет, я сразу же понял, что Горшков там находится не один.

Так оно и было. Кроме него там присутствовала девушка, чей голос я сразу же узнал.

Вероятно, увидев меня, она сказала:

— Забабашкин, здравствуйте! Как я рада, что вы живы!

И эта небольшая фраза в очередной раз полностью изменила мою судьбу.

— Здрасте, — облегчённо ответил я, осознавая, что теперь спасён.

Огромный груз переживаний свалился с моих плеч. Жизнь вновь обрела смысл. Теперь я знал, что мне поверят. Ведь как было бы глупо — попасть в другое время и бесславно сгинуть, так и не сумев помочь своему народу, своей стране.

Формальности заняли немного времени. Девушка правдиво рассказала все, что знала о Лёше Забабашкине: кто я, где лечился и когда она видела меня в последний раз.

Когда у Горшкова вопросы к ней закончились, она произнесла:

— Товарищ младший лейтенант, я считаю, этого юношу необходимо как можно скорее показать Анне Ивановне. Это она проводила операцию по очистке глазных яблок. Вы же видите, у Алексея слёзы текут. Глаза явно воспалены. Нужно, чтобы его срочно осмотрел доктор. Если этого не сделать, Забабашкин может лишиться зрения!

Её голос и забота были настолько приятны, что, если бы я не плакал, то, возможно, стоило бы начать это делать. Шутка, конечно. Но всё же действительно очень приятно, когда ты находишься в сложной и, быть может, безвыходной ситуации, когда судьба у тебя висит буквально на волоске, и тебе неожиданно приходят на помощь. Да не просто помогают, но ещё и заботятся с такой искренностью и добротой.

«Молодец, Алёнка! Век тебя не забуду! — пообещал я себе мысленно, а затем, чуть смутившись, добавил: — Только бы разглядеть тебя, как ты выглядишь. А то ничего не вижу из-за этих проклятущих слёз».

Однако слова словами, но следователь был не столь сентиментален, как моя спасительница. Слова медсестры он попросту проигнорировал, сказав лишь, что там, мол, видно будет.

Поблагодарив медсестру за помощь следствию и отправив её обратно в госпиталь, Горшков, судя по звукам, что я слышал, снял трубку и набрал номер на диске телефонного аппарата.

Когда на том конце провода ответили, он представился, а затем выслушал доклад. Через несколько минут следователь повесил трубку и обратился ко мне вполне дружелюбным тоном:

— Что ж, Забабашкин, считай, что наполовину я тебе поверил. А сейчас будем смотреть на ещё одно опознание. Гриша очнулся. Так что пойдем, проверим показания твои.

— Пойдёмте, — обрадовался я, вскакивая с табурета. Хотел было идти, но ничего видеть из-за слёз не мог, а потому попросил об услуге: — Только, товарищ младший лейтенант, не могли бы вы меня взять за руку, а то я не вижу ни хрена.

Потихоньку дошли до больницы, где, к счастью, очухавшийся после операции Воронцов не только меня узнал, но и ослабшим голосом рассказал своему подчинённому, коим, как оказалось, являлся Горшков, как героически я воевал. Когда же лейтенант госбезопасности узнал, что я не только его спас, но и уничтожил попытавшегося его убить предателя, то вообще заявил, что таких людей в своей жизни он не встречал и что я достоин как минимум ордена Красной Звезды.

Этот орден, учреждённый в 1930 году, вручался в том числе и за мужество и отвагу при исполнении воинского долга и был очень почётен.

Лестные слова чекиста обо мне были очень приятны слуху, однако в том, что такую, без сомнения, высокую награду я смогу получить в ближайшее время, у меня имелись серьёзные сомнения. Не до этого сейчас. Сейчас идёт всеобщее отступление, сдача городов и потеря территорий. А те контратаки, которые Красная армия предпринимает, не приносят существенного результата. Враг продвигается в глубь страны, повсеместно сея панику и принося разорение. Разве в такой обстановке до орденов и медалей?

Поэтому, хотя и сомневался в том, что этот красивый орден в виде пятиконечной звезды красного цвета будет в ближайшее время сиять у меня на груди, противиться такой идее не стал. Сердечно поблагодарил лейтенанта ГБ за признание моих скромных заслуг и посетовал на то, что для начала, перед вручением, неплохо было бы показать меня врачу, чтобы тот решил проблему слезоотделения.

— Ибо я не вижу ни хрена, товарищи командиры! — честно признался я и попытался пошутить: — Даже орден свой не увижу, если и дальше так пойдёт!

На том и порешили. Горшков позвал главврача, и та согласилась меня осмотреть, пригласив к себе в кабинет.

Но перед тем, как уйти, я поинтересовался у Воронцова про его ранение. Оказалось, всё было не так плохо. Штык, пройдя рядом с правой лопаткой и выйдя в области груди, по чистой случайности никаких важных органов не задел. Операция прошла успешно, и как утверждали оперирующие и наблюдающие врачи, предпосылок для сильных волнений и переживаний они не видят.

— Ну что ж, красноармеец Забабашкин, благодарю тебя за службу и спасение моего командира! — пожал мне руку Горшков, как только мы вышли из палаты.

— Служу... — начал произносить я и замялся, точно не зная, как продолжить.

Дело в том, что на этот момент я особо никогда внимания не обращал, потому что данная информация, в общем-то, для меня была лишней. Но вот сейчас, когда это дело коснулось непосредственно меня, я немного растерялся.

И действительно, как принято отвечать-то в этом времени? В дореволюционной царской России вышестоящему начальству отвечали: «Рады стараться!» При временном правительстве Керенского я не помнил или даже не знал, как говорили. А вот после Великой Октябрьской Социалистической Революции вроде бы на похвалу командиров нужно было отвечать: «Служу трудовому народу». И будет это вроде бы до войны. А уже потом поменяется на другое приветствие. Но вот когда конкретно это произойдёт, я совершенно не помнил. Однако отвечать что-то было нужно.

А потому махнул на всё рукой и закончил фразу почти шёпотом, так, как мне казалось, будет правильным:

— ...трудовому народу!

— Что? — переспросил Горшков.

— Э-э, служу трудовому народу! — уже менее уверенно повторил я.

По недовольному лицу энкавэдэшника, по его нахмуренным бровям и буравящему взгляду понял, что ошибся со своим приветствием.

— Не знаешь ты воинский устав Забабашкин, — покачал головой он. — Как же ты нормы ГТО сдавал?

— Да сдал как-то, — пожал я плечами и неуверенно уточнил: — Вы хотите сказать, что нужно говорить «Служу Советскому Союзу»?

— Точно так и нужно говорить! Именно так, и никак иначе. Приветствие «Служу трудовому народу» использовалось до 1937 года. А потом вышел приказ номер двести шестьдесят от 21 декабря 1937 года. — И младший лейтенант процитировал: — Введено Уставом Внутренней Службы РККА. Статья 31 Устава: «Если начальник благодарит — воинская часть или отдельные военнослужащие отвечают: “Служим (или служу) Советскому Союзу”».

— Вот как?! Гм, удивительно, — хмыкнул я, задумавшись.

Мне казалось, что это приветствие будет рождено позже, где-то в 1943 году, вместе с введением погон. Ан нет, оказалось, что оно появилось на несколько лет раньше.

Ну а раз так, то нужно было немедленно исправляться, и я вытянулся по стойке смирно.

— Служу Советскому Союзу! — как и полагается в эти годы, громко и чётко ответил я и, пользуясь случаем, поинтересовался: — А кожанку мою трофейную вы мне вернёте?

— Вернуть-то верну, но к чему она тебе? Тебе по уставу её носить не положено, — ответил Горшков, а потом добавил: — Разве что в свободное от службы время. Только где его сейчас взять? — Он вздохнул и добавил: — Как выпишут из госпиталя, придёшь к нам в отдел, отдам.

— Товарищ следователь, а можно вопрос?

— Давай. Только быстро. Дел много. Я и так полдня с тобой прокопался.

— Скажите, я просто никак в толк взять не могу, зачем предатель Якименков решил открыться и напасть на товарища лейтенанта государственной безопасности? Я и так думал и сяк, никак понять не могу. Ведь он же — враг этот — уже можно сказать, что втёрся к нам в доверие. Так зачем он проявил себя?

— Точно сказать тебе не могу, — доставая пачку папирос, сказал энкавэдэшник, — но есть предположение. Якименков этот, скорее всего, получил задание с отступающими нашими бойцами влиться в наши ряды. Легализоваться и дальше уже заниматься саботажем, организацией паники и тому подобным вредительством. Начать делать свою грязную работу он, скорее всего, должен был незадолго до ожидаемого нами немецкого наступления. И так бы всё и произошло, если бы вы с товарищем Воронцовым немецкого офицера не захватили. Это-то и поменяло его планы. Вероятно, он подумал, что если спасёт этого Шульца, то немецкое командование его отблагодарит. И нужно сказать, он был в своих размышлениях прав. В портфеле находились важные карты и ценные сведения, так что немцы были бы очень рады, если бы у нас эти сведения не появились.

— Ясно. А ещё один вопрос можно? — поинтересовался я и, увидев, что следователь недовольно поморщился, быстро произнёс: — Совсем маленький.

— Ну?

— Вопрос такой: вы же сразу, с первых минут знали, что я не немецкий шпион? Ведь знали? Я прав?

— Может, и знал, — ехидно уставился он на меня и с ленцой добавил: — И что?

— Как что?! — искренне возмутился я. — Тогда зачем вы меня обвиняли и мариновали?!

— Как ты называешь «мариновали» мы тебя, потому что ты был в окружении. Так положено. И не надо учить меня делать мою работу, — холодным тоном отрезал энкавэдэшник, но потом, вероятно осознав, что общается с семнадцатилетним пацаном, к тому же захватившим ценного языка, заметно потеплел и более мягко сказал: — Так было надо, Алексей. Ты пережил серьёзное испытание. Общался с немецким шпионом. Я должен был заставить тебя вспомнить всё в мельчайших деталях. — Похлопал меня по плечу и повторил: — Это моя работа.

Горшков отпустил конвоира, что непрестанно следовал за нами, а сам, рассказывая по дороге, проводил меня до кабинета главврача. Из его слов я понял, что Анна Ивановна Предигер ранее была главврачом больницы в Троекуровске, а ныне стала руководителем госпиталя, что расположился в здании школы.

Она приняла меня буквально сразу, как только следователь заглянул в её кабинет.

— Да-да, конечно, входите, — произнёс глубокий голос, который, вероятно, принадлежал женщине средних лет.

Младший лейтенант завёл меня в кабинет, усадил на кушетку и, сказав, что подождёт в коридоре, ушёл.

Ну а мной наконец занялся настоящий врач.

Как оказалось, она, кроме всего прочего, была ещё окулистом и хирургом. И именно она занималась моими глазами в прошлый раз, когда мы с Воронцовым ехали в Троекуровск на вокзал и, попав под обстрел, угодили в больницу.

— Всё не так плохо, как могло бы быть, да-с, — произнесла она, закончив рассматривать покраснение левого глаза. — Очень нехорошо, дорогой товарищ, что вы раньше положенного срока сняли повязку. Может быть осложнение, да-с. Но, к нашему обоюдному счастью, пока я этого не вижу. Так что вполне возможно, если вы будете соблюдать рекомендации, что я вам дам, то выздоровеете очень скоро.

— Я готов, — произнёс я после разрешения закрыть веки.

— Сейчас попрошу медсестру ещё раз промыть раствором вам глаза и пропишу капли. Но всё это лечение будет напрасно, если вы сами не будете заботиться о себе.

— И что мне делать?

— Во-первых, не трогать глаза руками. Не чесать. Не царапать ногтями. Занесёте инфекцию и вообще можете лишиться зрения. Помните это! Гигиена и ещё раз гигиена! А во-вторых, стараться избегать дневного света хотя бы неделю. Роговицы глаз получили небольшие повреждения. Они очень долго заживают. Из-за травмы у вас повышена светочувствительность. Яркий свет раздражает, и происходит то самое, что вы назвали «слезоотделение». Как результат, вы мало того, что не видите, так ещё и постоянно, вытирая текущие слёзы, тревожите глаза. Этого надо избегать. Ну и капельки, три раза в день закапывать не забывайте, да-с.

— С капельками понятно, — согласился я, — но вы мне что, опять хотите повязку на глаза сделать? — И буквально ощутив шестым чувством, что сейчас прозвучит утвердительный ответ на мой вопрос, напомнил: — В десяти километрах от нас немцы. Они вот-вот начнут наступление.

— Помню, как уж тут забудешь, — горестно вздохнула доктор, поднялась со стула, судя по размытому силуэту, подошла к шкафу, что стоял у дальней стены, открыла там дверцу, покопалась, что-то взяв в руки, вернулась ко мне и, вложив в ладони, сказала: — Вот, возьмите. Как Алёнка промоет глаза и капли закапает, вы сразу же наденьте эти окуляры и носите на здоровье. Без надобности не снимайте.

Судя по форме предмета, что она мне дала, это были очки с круглыми стёклами. На мгновение приоткрыл глаз и, даже невзирая на расплывчатую картину, что увидел, я понял, что форма и вид этих «окуляров» говорит о том, что они являются точной копией тех очков, что носил кот Базилио в советском кинофильме о приключениях Буратино.

«Ну да, мне не до эстетики. Если доктор считает, что они мне помогут, и если они и взаправду помогут, то буду ходить в том, что дали, и моську тут воротить, заботясь об эфемерной потенциальной непрезентабельности внешнего вида, просто глупо», — хмыкнул я, начав протирать стёкла краешком нательной рубахи.

Анна Ивановна похлопала меня по плечу и вышла, сказав, чтобы я ждал.

Ожидание продлилось недолго. Минут через пять дверь распахнулась, и я услышал тот самый прекрасный голос, который меня сегодня спас:

— Забабашкин, вас отпустили?

— Да, Алёна, простите, не знаю вашего отчества, — покивал я.

— Игоревна, — чуть смущённо произнесла та.

Её приятный голос успокаивал, и на душе появилась волнительная радость.

«Ничего себе, неужели я влюбился? Интересно, а она симпатичная? — неожиданно пришли в голову мысли. И я их сразу же постарался прогнать прочь. — Да какая разница, симпатичная она или нет? Может быть, она вообще замужем! Главное, что она уже третий раз за мою жизнь старается мне помочь!»

Медсестричка тем временем подошла к тумбе, на которой стояли какие-то банки, открыла одну из них, перелила жидкость в миску и, подойдя ко мне, попросила поочерёдно приоткрывать веки. Сама же макала в эту жидкость вату и протирала ей область глаз.

После нескольких таких процедур она просушила мне лицо марлей и в каждый глаз закапала глазные капли, после чего протянула этот пузырёк с каплями мне.

— Закапывайте их себе, Забабашкин, три раза в день. По две капли. Запомнили?

— Да, — кивнул я.

— Доктор сказала, что пару дней будете у нас под наблюдением, так что капать пока буду их вам я. Приходите в процедурный кабинет. Он оборудован примерно по центру этого этажа. Увидите, там табличку на двери прибили. Ну а если вдруг там никого не будет, то закапывайте сами. Я могу быть на операции или ранеными заниматься. Их сейчас много. Но когда я там есть, то приходите, всё сделаем в лучшем виде!

— Как скажете. Раз надо, то готов отбросить свою гордыню и полностью поступить в ваше распоряжение, — пошутил я, улыбнувшись размытому силуэту девушки.

К моей радости, капли почти сразу начали действовать. Ощутил даже какое-то лёгкое жжение. Надел очки, поморгал и открыл глаза. Слёзы почти перестали течь, и я, обрадовавшись этому факту, посмотрел на свою спасительницу.

Напротив меня стояла красивая девушка, которой было на вид около восемнадцати-двадцати лет. Светлые русые волосы заплетены в длинную косу, немного курносый нос в озорных веснушках. Приятные, чуть пухленькие губки. И красивые, бездонные голубые глаза, в которых я сразу же утонул. Всё это говорило лишь об одном — я наконец-то встретил ту, которую не смог встретить за всю свою прошлую жизнь.

Глава 9. Подкрепление

Алёна довела меня до палаты и убежала по своим делам. А я, ошарашенный, остался стоять в коридоре, глядя на старые доски пола и пытаясь прийти в себя.

«Ничего себе меня прибило. Что это? Никогда такого со мной не было. Может быть, гормоны играют, тестостерон стучит по мозгам? Не знаю, но состояние крайне непонятное».

Внутри всё колыхалось и не могло никак успокоиться. Может быть, это действительно была любовь? По ощущениям, наверное, она должна ощущаться именно так. Впрочем, в этом я не уверен. В той жизни я, очевидно, никого не любил, раз такое чувство на меня нахлынуло впервые. А может быть, и любил, но любил когда-то очень давно. Да так давно, что даже и не помнил столь ошеломительного спектра эмоций. Однако любовь или не любовь, но с этим надо было разбираться после.

Несколько раз глубоко вдохнул, выдохнул и потряс головой, пытаясь прогнать оттуда непонятные видения. Через полминуты сердце и пульс более-менее нормализовались, и я, нарочито громко покашляв в кулак, открыв дверь, вошёл в палату.

Это было небольшое помещение в виде обычной комнаты с одним окном. Шесть кроватей располагались вдоль стен, по три слева и справа. Рядом с каждой стоял стул, который использовался для укладки личных вещей вместо положенной тумбочки. Все койки, кроме одной, занимали замотанные бинтами раненые красноармейцы. Всем досталось от войны по-своему. У кого-то была забинтована рука, кого-то нога, а у кого-то голова.

Оценив обстановку, поздоровался и представился:

— Красноармеец Алексей Забабашкин. Глаза зацепило.

— Э-э, здравствуй, — произнёс усатый мужчина примерно пятидесяти лет с перебинтованной шеей. — Забабашкин, значит. Интересная фамилия.

— Какая есть, — пожал я плечами.

— Так тебя зрения лишило?

— В общем-то, да...

— Эва, не повезло тебе, паря. Как же тебя так угораздило-то?

— Да вот, от взрыва землёй зацепило.

— Бедолага... Ну, ты проходи, не стой в дверях. Располагайся. Только... — Он осёкся. — Э-э, то есть погоди! Сейчас встану и помогу.

— Да не надо. Я сам, спасибо, — отмахнулся от предложения.

Под взглядами раненых бойцов прошёл к свободной койке и, сев на неё, посмотрел вокруг. Привычные белые стены, белёный потолок и играющий в ветвях деревьев повеса-ветер за окном. Почти всё точно так же, как и в моём родном времени, с той лишь разницей, что я не там, а тут, и сейчас идёт самая ужасная за историю человечества война.

Обратив внимание, что на стоящем рядом с моей кроватью стуле лежит газета, взял её в руки. Это оказалась «Правда», выпущенная две недели назад.

Читать совершенно не хотелось, и, в общем-то, делать этого я и не собирался. Газету же взял просто для того, чтобы хоть как-то погасить неловкость первых минут адаптации, когда попадаешь в чужой коллектив. Ведь сейчас внимание всех пятерых пациентов госпиталя было приковано исключительно к моей персоне. Я это прекрасно видел через тёмные очки, в то время как раненые не могли увидеть направление моего взгляда.

Чтобы отвлечься, пробежался по заголовкам газеты.

«Великая дружба народов». «От Советского Информбюро». «Двенадцатидневная операция». «В боях и маршах». «Трудящиеся предлагают создать фронт обороны». «Крупные волнения в Югославии». «Напряжённое положение во Франции».

Прочитав последний, хмыкнул и вернулся на первую страницу.

В этот момент мне показалось, что вокруг установилась буквально звенящая тишина, нарушаемая лишь дальними звуками артиллерийской канонады. Поднял глаза и посмотрел на удивлённо разглядывающих меня больных.

— Я что-то не то сделал? — повернулся я к усачу.

— Да нет, не то чтобы... Только нам сказали, ты слепой совсем, — ответил тот замявшись. — А ты вроде как видишь. Как же так?

— Я не слепой. Это мне просто очки такие выдали. Чтобы на свету глаза не слезились. Мне пока на свет яркий смотреть нельзя, сразу в крота превращаюсь.

— Ах вот оно как, — облегчённо вздохнул тот, усмехнувшись. — То-то я смотрю — слепой, а читает! Тогда давай знакомиться. — И вновь хохотнув, стал представлять соседей по палате. — Этот, что у окна — красноармеец Никита Белов. Этот, что напротив, красноармеец...

Раненый продолжил представления, постоянно произнося перед фамилией слово «красноармеец», а я задумался. Для моего уха «красноармеец» звучало немного непривычно. Казалось, что я нахожусь не в 1941 году, а почти на четверть века ранее, во времена Великой социалистической революции. Именно с революцией у меня ассоциировалось слово «красноармеец», и казалось, что в этом времени оно уже давно заменено на привычное слово — солдат.

Но на самом деле это было совершенно не так. Сейчас, в этом времени, слово «солдат» фактически являлось ругательным. И тут дело не в том, что напавшие на нашу страну немецкие военнослужащие именовались солдатами, а в том, что слово «солдат» ассоциировалось с прошлыми, дореволюционными, царскими временами. В связи же с тем, что сейчас культивировались совсем другая идеология и другой образ жизни, многое дореволюционное отметалось и считалось анахронизмом. Советские военнослужащие назывались либо красноармейцами, либо военнослужащими рядового состава, либо бойцами Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА).

Официально в вооружённых силах СССР категория солдат будет введена лишь в июле 1946 года.

Однако неофициально всё начнёт появляться в разговорах и печати значительно раньше. Многие считают, что произошло это благодаря советскому писателю Александру Трифоновичу Твардовскому. Именно он впервые в печати употребил слово «солдат» по отношению к военнослужащему в своей поэме «Василий Тёркин», в новелле «Два солдата», которая впервые увидела свет в 1942 году. Нужно сказать, среди командного состава обращение в поэме «солдат» вызвало неудовольствие. А вот рядовому составу «старорежимное» словечко неожиданно пришлось по душе.

Кстати, про командный состав. С ним тоже сейчас не все так, как в двухтысячных. В этом времени нет никаких офицеров. И слова такого нет. Оно тоже считается «старорежимным» и ругательным. Руководство военнослужащими осуществляют красные командиры. Офицерами они станут только в 1943 году.

Но всё это будет потом. А сейчас мне нужно было намотать себе на ус, что к солдатам нужно обращаться — красноармеец, либо боец, а к офицерам — командир или по званию.

Старший по палате перечислял имена и фамилии бойцов, включая себя, а я, улыбаясь, добродушно кивал, но особо кто есть кто не запоминал. Будет время — установим контакт. Сейчас же мне хотелось только одного — расслабиться и отдохнуть.

Когда Апраксин Николай Дмитриевич закончил представления, я сказал:

— Очень приятно, товарищи. Извините меня, но я только из окружения. Сутки не спал. С ног валюсь от усталости. Поэтому разрешите, я, пожалуй, посплю.

И увидев понимающие кивки, лёг на кровать, снял «окуляры», положив их на стул, отвернулся к стенке и тут же отключился. Напряжение последних часов, измотанность нервной системы и усталость организма дали о себе знать — заснул мгновенно, едва голова коснулась подушки.

Проснулся, когда на улице уже наступил вечер.

Увидев, что я надеваю очки и собираюсь встать, Апраксин сказал:

— Алексей, тут ужин приносили. Вон на подоконнике твой стоит. Поешь. Мы тебя будить не стали, уж больно сладко ты спал — повариха даже не смогла тебя растолкать. Так что поешь, подкрепись. Еда — она тоже лечит.

— Большое спасибо, — поблагодарил я, вспомнив, что нужно закапать капли в глаза.

«Однако перед этим неплохо бы умыться».

— Ляксей, ты ежели куда идёшь, дверь открой пошире и не закрывай, — попросил Апраксин, видя, что я поднялся. — И воздуха больше, и репродуктор будет слышно лучше, ежели он заработает. Вроде бы в девять вечера будет сводка новостей. Может, хоть узнаем, что и как на других фронтах деется.

Я посмотрел на круглые настенные часы, что висели на стене в коридоре и были мне видны с моего места. Они показывали без четверти девять. А значит, до так ожидаемого сообщения ещё есть время. Сходил умыться, прогулялся по коридору и ровно в 21:00 вернулся в палату.

Радио не подвело, и в нужное время из динамиков донёсся вызывающий дрожь и волнение голос диктора:

— Внимание! Говорит Москва! От советского Информбюро!

Оказалось, что это была вечерняя сводка боевых действий, прошедших за день.

Диктор чётким и поставленным голосом сообщал, что: «В течение 11 августа наши войска продолжали бои с противником на Сольцком, Смоленском, Белоцерковском и Уманском направлениях».

«Наша авиация продолжала наносить удары по мотомехчастям и пехоте противника, атаковала его авиацию на аэродромах, а также бомбила крупнейший железнодорожный мост...»

«Разведчик Энского полка...»

«Советские артиллеристы и зенитчики...»

«В районах Западной Белоруссии, захваченных немецко-фашистскими войсками, с каждым днем все шире разрастается партизанское движение...»

Из всех сообщений следовало очевидное: страна воюет, страна сражается и страна собирается в этой войне победить. Все присутствующие свято верили в это, и, когда сводка закончилась, люди, находящиеся в коридоре, принялись живо обсуждать услышанную информацию.

Однако продолжались обсуждения недолго. Через полчаса была отдана команда «Отбой!» и весь персонал и все пациенты госпиталя разошлись по своим местам.

Упав на кровать, я хотел было полежать и хорошенько обдумать всё случившееся со мной. Ведь до этого момента у меня на обдумывание своего положения попросту не находилось времени, однако и сейчас у меня не получилось это сделать. Только я собрался начать раскладывать по полочкам свои приключения, как взял да и провалился в глубокий сон.

Что конкретно мне снилось я, как часто бывает со снами, не помнил. Вроде бы я куда-то бежал и вроде бы за мной кто-то гнался. То ли немцы, то ли фиг знает кто, но, когда проснулся от крика «Подъём!», понял, что почти не выспался. Это расстроило. Не хотелось быть весь день сонным как муха.

Надел очки и, посмотрев на настенные часы, очень удивился, поняв, почему именно я не успел отдохнуть. Стрелки часов показывали, что сейчас три часа ночи.

— А чего так рано разбудили? — задал вопрос кто-то из раненых.

— Сейчас узнаем, — произнёс Апраксин, которого я запомнил из-за возраста (он оказался самым старым в палате, да ещё и с пышными усами).

В коридоре вновь прозвучала команда «Подъём!», после которой в этот раз было добавлено ещё одно предложение: «Кто в состоянии ходить и держаться на ногах, выходи на построение!»

— Нас зовут, — констатировал я очевидное и, потерев ладонями лицо, чтобы прогнать остатки сна, поднялся на ноги.

Надел выданные мне тапочки и, выйдя в коридор, увидел, что из других палат выходят такие же, как и мои соседи по комнате, забинтованные, получившие раны в бою бойцы.

У оборудованного в рекреации медицинского поста, держа папку с бумагами в руке, стоял какой-то неизвестный мне полковник. Рядом с ним находились подполковник, майор и перебинтованный Воронцов, который, к моему великому удивлению, держался на ногах довольно уверенно. Неподалёку от него стояли Горшков и ещё два бойца НКВД — вероятно, охрана.

Спросонья, толком ничего не понимая, построились в неровную шеренгу.

«Замкомдив!», «Неверовский!», «Пётр Павлович!», «Гм, и чего же он тут? Случилось что?» — зашуршали голоса в строю.

Подождав, пока раненые более-менее успокоятся и выровняются, полковник сделал шаг вперёд, осмотрел нас и твёрдым, но усталым голосом произнёс:

— Товарищи! Обстановка на нашем участке фронта сложилась крайне непростая. Наша бригада понесла тяжёлые потери в боях и при отступлении. Комдив Евстафьев героически погиб, поэтому над остатками воинских соединений, что стягиваются в город, принял командование я. — Он поправил повязку на плече. — Многие из вас знают, что я тоже был ранен и находился тут на лечении. Но сейчас, товарищи красноармейцы, мне пришлось встать в строй. По нашим разведданным, завтра утром противник нанесёт одновременный удар по городам Листовое, Прокофьево и Новск, в котором мы с вами сейчас находимся. Как многие из вас знают, все эти населённые пункты расположены вдоль реки Багрянка, и, завладев хоть одним из них, противник создаст плацдарм на нашем берегу для обеспечения своего дальнейшего наступления. Несмотря на дождь, что идёт, река за это лето сильно обмелела и во многих местах есть брод. Поэтому немецкие танки почти без проблем смогут выйти на наши позиции и развернуться для атаки. Вчера весь день фашисты стягивали резервы. Зная об этом, штаб фронта послал к нам подкрепление — мотострелковый полк. — Среди бойцов наметилось заметное оживление. Впрочем, через секунду оно полностью исчезло. — Но он, товарищи, попал под бомбёжки и был полностью разбит на марше в тридцати километрах восточнее Новска, как только вышел из города Чудово. Поэтому подкрепления не будет, и нам приказано рассчитывать на свои силы. А сил у нас, товарищи красноармейцы, не так много. В городе, который нам необходимо защищать любой ценой, нет больших воинских соединений, а лишь разрозненные группы вышедших из окружения красноармейцев. — Повисло гробовое молчание. Комдив обвёл всех нас тяжёлым взглядом и с болью в голосе продолжил: — Но отступать, товарищи, нам никак нельзя. И мы, и наши соседи слева и справа, которые обороняют города Листовое и Прокофьево, должны остановить врага и обеспечить отход наших войск из Новгорода для того, чтобы дать им время приготовить новый рубеж обороны. Сейчас каждый человек на счету. Против нас и наших соседей противник выдвигает части пехотной дивизии вермахта с приданной ей танками и авиацией. Штаб фронта знает об этом и уже формирует новую бригаду, которая в самое ближайшее время выдвинется к нам на подмогу. Но до подхода резерва мы должны выстоять. И мы обязательно выстоим! Рассказал я вам всё это без чинов и без утайки потому, чтобы вы все до единого полностью осознали серьёзность нашего положения! Сейчас у нас в строю очень мало бойцов, и каждый из них на счету. Поэтому, товарищи красноармейцы, находящиеся на лечении, нам нужна ваша помощь. Не приказываю, но прошу. — Он окинул взглядом нашу шеренгу и с ноткой стали в голосе отчеканил: — Кто способен держать оружие в руках, выйти из строя — шаг вперёд!

Все присутствующие прекрасно понимали, что если сам новый командир дивизии просит раненых о помощи, не спустив это поручение низшим чинам, то, значит, дела обстоят совсем плохо. Вероятно, предполагается, что немецкая атака будет настолько мощной, что находящихся в наличии сил явно не хватит. А раз так, то было очевидно и другое — вряд ли совсем небольшое количество раненых хоть как-то сможет изменить сложившуюся обстановку, если на нас прёт целая дивизия, которая по меньшей мере насчитывает в своём составе около тринадцати тысяч гитлеровцев.

Но никто не дрогнул, и вперёд вышли все. Все семнадцать человек.

Глава 10. Подготовка

Услышав, что людей не хватает, я, разумеется, как и все, без раздумий шагнул вперёд.

Я понимал всю сложность сложившейся ситуации и хотел помочь. Тем более что в очках я, в общем-то, мог видеть и днём. Да ещё как видеть. При желании мог точно так же сфокусировать зрение и видеть так далеко, что и бинокль был не нужен. Конечно, глаза всё ещё немного слезились и ночью и днём, но я надеялся, что капли, которые, очевидно, уже начали действовать, в конце концов меня вылечат, и слёзы в таких объёмах течь перестанут.

Однако по большому счёту именно сейчас это было абсолютно неважно. Есть у меня пятьсотпроцентное зрение или нет, на моё решение встать в строй оно никак не влияло. Враг собирается напасть на город, уничтожить всех нас и продолжить наступление, а потому удержать Новск наша обязанность, наш долг.

— Другого я и не ожидал! Спасибо вам, братцы! — произнёс полковник, сделал поклон головой и, развернувшись, в сопровождении нескольких командиров направился в сторону кабинета главврача.

Оставшийся с нами неизвестный мне подполковник взял в руки лист бумаги и обошёл строй. Он узнавал фамилию, звание, а после этого определял в то или иное воинское подразделение, после чего называл место сбора.

Меня и ещё несколько человек распределили во второй взвод первой роты. Нам сказали ждать в соседней рекреации, куда должен будет подойти наш новый командир.

Пройдя туда вместе со всеми, через какое-то время заметил, что мимо нас в компании с лечащим врачом и распределившим нас подполковником проходит мой знакомец Воронцов. Он придерживался за забинтованную часть груди и о чём-то спорил.

«Неужели тоже в бой собирается идти? Конечно, врачи сказали, что ранение у него хоть и сложное, но важные органы не задеты. Но всё равно его ведь насквозь предатель штыком проколол. И гляди ж ты, нашёл в себе силы выйти из палаты и принять участие», — удивился я и посмотрел в окно.

А там, за стеклом, в прифронтовом городе, на который опустился густой туман, царило кажущееся отсюда хаотичным движение. Город готовился к бою. Каждую минуту то туда, то сюда проезжали грузовые машины, в кузове которых виднелись металлические ежи и мешки с песком. Прошло несколько небольших, не более десяти человек, групп красноармейцев. Также несколько гражданских с лопатами и кирками, погрузившись в прицеп трактора, вероятно, отправились строить фортификационные сооружения. Неизвестно было, что они впятером смогут накопать хоть немного значимое за столь короткий срок, ведь наступление ожидалось утром, но выбирать не приходилось — всё же хоть что-то, вполне возможно, вырыть сумеют. Ещё один трактор проехал с одной стороны улицы на другую, везя за собой пушку небольшого калибра. И хотя данную артиллерийскую систему я разглядеть сумел в мельчайших деталях, какая именно это модель, определить не смог по известной причине. Ни в этой жизни, ни в той артиллеристом я не был, а пушки видел только в музее и кино.

Вскоре к нам подошёл седовласый пятидесятилетний мужчина в форме.

— Старшина Свиридов Варлам Тимофеевич, — представился он и сразу же уточнил: — Это вас приписали ко второму взводу первой роты?

— Так точно! — ответил самый взрослый из нас, Апраксин.

При этих словах он поправил на голове воображаемую пилотку и встал по стойке смирно. Его движение не осталось незамеченным, и все улыбнулись.

— Тогда, ребятки, вы мои. Сейчас и выдвинемся. Но прежде давайте-ка я выдам вам ваши документы.

Сказав это, стал называть фамилии, и когда раненый откликался, он выдавал тому книжку красноармейца. В самом конце получил свой документ и я. Быстро просмотрел его и убедился, что там записаны мои имя, фамилия и отчество. Из-за отсутствия карманов пришлось держать книжицу в руках.

— Ну что, все получили? Вот и ладненько. Айда за мной.

— Как? Вот так, без одежды? — удивился Апраксин. — Мы ж в больничном все.

— Тут до склада недалеко. Никто ваши причинные места в темноте не увидит, тем более на улице туман и дождя нет. Так что не вымокнете, споро дойдём. А там ужо и справную форму получите, и оружие. После на вверенные нам позиции выдвинемся. Никому не отставать и не теряться. Времени у нас немного, командиры говорят, как рассветёт, так немец и попрёт.

Раненые забрали с собой прописанные мази и таблетки, я взял капли, которые также пришлось держать в руках, и кто в чём был спустились вниз, после чего направились за нашим новым командиром.

По дороге старшину спросил длинный, худой и сутулый боец с болезненным лицом по поводу соотношения сил.

— Не хочу вас пугать, но и скрывать не буду. Вроде против наших позиций сосредотачивается три полка, — нехотя ответил тот и сразу же решил подбодрить: — Но вы не бойтесь, у нас и пушки есть, и пушкари имеются. Мы их всех враз, как орехи, перещёлкаем.

— Три полка? А это сколько человек личного состава? — решил уточнить боец с перевязанной кистью руки.

— У них батальон вроде бы человек 1000–1500 солдат. В пехотном полку, кроме всего прочего, два пехотных батальона. Получается, что численность полка, где-то в полку тыщи две с половиной. А там три полка. Так что, если математику кто изучал, то нужно умножить на три.

— Значит, их семь тысяч с гаком. А нас сколько?

— Точную информацию я тебе сказать не могу, потому что не знаю. Но ты же сам видел на построении. Командует нами заместитель командира дивизии, который сейчас, считай, что комдив. А значит, нас как минимум дивизия. Помнишь, сколько человек по штату в советской общевойсковой дивизии?

— Четырнадцать тысяч вроде бы, — неуверенно протянул красноармеец.

— Не вроде бы, а точно. Так что, как видишь, числом мы их явно превосходим.

— Но замкомдив Неверовский говорил, что против нас тоже дивизия действует.

— На совещании командиров сказали, что разведкой было установлено: дивизия врага будет атаковать сразу три города, что находятся от них за рекой. Но там не только пехотная дивизия. Там другие ещё части есть, в том числе вроде бы даже танковые формирования. Сказали, что против нас будет идти три полка, — пояснил старшина и хохотнул: — А тебе что, мало? Не боись, на твой век немчуры хватит. Ты только в бою не зевай. Как увидишь, сразу бей. А то не достанется ничего, и вернёшься домой без медалей да орденов.

Бойцы его радости явно не разделяли. Все понимали, что раз их призвали в окопы с лечения, то, значит, дела на передовой не ахти. Также все знали, что при отступлении в этот городок стянулись лишь малочисленные группы красноармейцев, успевших выйти из окружения. Тогда о каких четырнадцати тысячах говорят командиры? Ведь серьёзных воинских отрядов на улицах не видно. Можно, конечно, было предположить, что все войска сейчас находятся на своих позициях, занимая оборону на передовой, но это никак не вязалось с тем, что только что произошло в госпитале.

И это прекрасно понимали все. А потому ожидаемый вопрос не заставил себя ждать.

— Да ладно тебе, старшина, скажи правду. Ведь если бы было так, как ты говоришь, то нас бы из больнички разве дёрнули? Тут не дети собрались. Всё поймём, — остановил его за плечо Апраксин.

Они с ним были ровесники, и потому тот счёл возможным такое нарушение субординации.

Свиридов остановился, обвёл нашу пятёрку посмурневшим взглядом и, посмотрев по сторонам, негромко произнёс:

— С вами чуть больше сотни.

— Э-э, то есть это с ранеными, которых сейчас распределили? — широко открыл глаза боец, у которого было перевязано бедро.

— Да, — ответил тот, ещё раз вздохнул и скомандовал: — Всё, хватит лясы точить. Времени нет!

Через пятнадцать минут добрались до склада материального обеспечения, что находился рядом с железнодорожным депо. Там мы увидели других раненых бойцов, которые так же, как и мы, нашли в себе силы, несмотря на боль и сложные ранения, встать в строй.

Отстояв небольшую очередь, я получил новую гимнастёрку, штаны, ремень, пилотку, каску, плащ-палатку, портянки, ботинки с обмотками, сапёрную лопатку, вещмешок, флягу для воды и сухпай на один день.

— Да мы прямо вылитые женихи, — надев на себя форму, произнёс Ломакин, боец из нашей палаты, который проходил лечение после ранения в бицепс левой руки.

— И не говори. Всё новенькое. Хоть сейчас невесту ищи да женись, — поддержал его Апраксин, поправив повязку на шее.

— Интересно, откуда такое богатство? — задал риторический вопрос красноармеец, голова которого была частично забинтована из-за двух осколочных ранений по касательной — в лоб и макушку.

— Хорошее обмундирование, это вы правы! Всё ни разу не одёванное. С эвакуированных складов дивизии, которые удалось вывезти из Новгорода, — проходя мимо, подбадривающим тоном произнёс старшина, а затем, видимо решив подбодрить ещё больше, повысив голос, добавил: — Так что всё для вас, орлы и коршуны мои! Только воюйте! А я всем нужным обеспечу!

— Да нечем воевать-то! Оружия-то не дали, — напомнил Апраксин.

— Всё дадим! Никто воевать в исподнем и с одними вилами в руках не будет! Все оделись? Ну тады айда за мной.

Прошли вдоль длинного здания ещё дореволюционной постройки и, перейдя через несколько железнодорожных путей, приблизились к четырём товарным вагонам, которые охранялись двумя часовыми. Большие двери двух из них были открыты, и сидевшие внутри командиры с помощниками выдавали красноармейцам оружие.

В каждый вагон стояла небольшая очередь. Нашлись среди здоровых и раненые, как мы. Все стояли и ждали, пока им выдадут оружие и боекомплект.

— На наше счастье, эти вагоны со спецсоставом не успели отправить в тыл. Паровоз немцы разбомбили, а других паровозов нет, — негромко пояснил Свиридов, достав из кармана кисет с махоркой. — Поэтому вооружаться будете тоже новым оружием.

— Ничего себе, четыре вагона с оружием... — цокнул языком контуженый боец РККА, что тоже вызвался добровольцем. — А у нас при выходе из окружения не было даже одного. Эх, сколько человек положили из-за нехватки патронов!

— Самалевский, а ну отставить похоронные речи, — прикрикнул на него старшина. — Вагоны тут тоже не просто так стоят. Они для армии — то есть и для вас в том числе. Так что это даже хорошо, что они не успели отсюда уехать. Для нас же и хорошо. Теперь есть чем сражаться.

— Ну да, патронов, чую, тут много. На долгое время хватит.

— Тут не только патроны, тут и другого боеприпаса навалом. Так что если патроны закончатся, то приходи, я тебе снарядов для пушки выдам, — хмыкнул младший лейтенант, что сидел на выдаче. — Только пушку уж ты сам добудь. У меня их тут нет.

— Да где же их взять, эти пушки? Я лично видел всего две штуки у входа в город. И то, можно сказать, мелкокалиберные. А других и не видел. Получается, что те две — это и есть вся наша артиллерия. Тогда толку-то от ваших снарядов?! — скептически произнёс контуженый.

— В хозяйстве всё пригодится. И вообще, отставить разговоры. Оружие получил? Расписался? А боезапас получил? Нет? Так иди получай. Это через вагон, — отрезал интендант, решив, вероятно, прекратить разговоры, которые могут перерасти в ненужное обсуждение практически отсутствующей артиллерии.

Через три человека подошла моя очередь. Как и красноармейцу, что был передо мной, мне протянули ППШ. Но я попросил заменить его на винтовку системы Мосина, увидев через большие открытые двери вагона, что это оружие в наличии есть.

— Зачем тебе? — поинтересовался интендант. — Новьё же предлагают, не хухры-мухры! Это, боец, пистолет-пулемёт образца 1941 года системы Шпагина с патроном калибра 7,62 миллиметра, пойдёт тебе всяко лучше, чем трёхлинейка. Да, винтовка бьёт дальше и убойней, но зато ППШ имеет большую кучность боя. Так что в бою по немцу попасть тебе будет значительно проще. Так что получай его, два барабана, расписывайся, и свободен.

— Нет. Мне нужна винтовка. Я хочу иметь возможность прицельно стрелять на дальние дистанции.

— Да куда тебе вдаль-то стрелять, если ты вон наполовину слепой?! Бери автомат, говорю. Уж им-то точно не промахнёшься, если увидишь кого. Так что слушай меня, бери то, что я тебе даю. Потом спасибо скажешь!

— Сразу скажу большое вам спасибо, но я всё же попросил бы выдать мне именно «мосинку». Привык к ней уже. Я на гражданке именно из неё в тире стрелял, а потому именно с ней смогу быть более полезен в бою.

Когда беззастенчиво врал, не боялся, что буду пойман на такой лжи. Сейчас время такое, молодёжь повально увлечена военным делом и готова к труду и обороне. В стране множество тиров. Они есть в школах, училищах и вузах. Кроме того, юноши и девушки сдают нормы ГТО, в том числе и по стрельбе. Отличники боевой подготовки получают после этого значки, на которых имеется гордая надпись «Ворошиловский стрелок». Для молодёжи этой эпохи такой знак во много раз дороже золота, практически предмет вожделения. Так что в обществе с повальным увлечением стрельбой фраза о том, что стрелять я люблю именно из вот этой вот винтовки, а не какой-то другой, никакой особой настороженности ни у кого не вызвало.

Младшему лейтенанту, вероятно, надоело спорить, и он дал отмашку своему помощнику. Тот из открытого ящика достал новую промасленную винтовку и протянул её мне.

— Масло не забудь стереть.

Я поблагодарил красноармейца и расписался в журнале, в котором отмечалось, кто боевое оружие получил и за каким номером.

Но перед тем, как уйти, решил всё же поинтересоваться у младлея:

— Извините, товарищ командир, а снайперской винтовки или снайперского прицела у вас, случайно, нет?

— Это кому ты такое просишь? Тебе, что ль? Ты что, снайпер? — оторвался от записей в журнале тот, с любопытством посмотрев на меня.

— Фактически да.

Младший лейтенант в отрицании покачал головой.

— Извини, снайпер, чего нет, того нет. А вот две гранаты на всякий случай ты возьми. Мало ли, — произнёс он и кивнул в сторону раздающего, а тот с готовностью извлёк из соседнего ящика пару осколочных гранат.

Совет был дельный, и я решил, что лишними они точно не будут. Так же, как и за винтовку, расписавшись в журнале, получил две РГД-33 и уступил место стоящему за мной в очереди Апраксину. Сам же направился в соседний вагон, где выдавали патроны.

Я помнил, что для боя красноармейцу было положено иметь шестьдесят патронов. И в общем-то, наверное, в наступательных операциях такого количества боезапаса было вполне достаточно. Но сейчас-то мы собирались обороняться. Поэтому, увидев две протянутые мне коробки по двадцать штук в каждой, попросил увеличить их количество.

— Ты эти-то вначале отстреляй, — беззлобно улыбнулся старший сержант, который вместе с бойцом РККА занимался выдачей боезапаса.

— Отстреляю. Хорошенько отстреляю вместе с врагами, вот только врагов там сильно больше, чем сорок. А потому прошу увеличить количество.

— Боезапас надо тратить с умом, а не бездумно стрелять в белый свет. Тебе что, об этом командиры не говорили?

— Говорили, но вы меня неправильно поняли. Я собираюсь не в небо стрелять, а по немцам, — ответил, а видя, что мои слова до него не доходят и он не хочет идти на уступки, решил приукрасить: — Видите ли, товарищ старший сержант, я снайпер. И мне нужно больше патронов. Причём разных.

— Каких это разных? Ты о чём? — нахмурился тот.

«Проверяет? Или и вправду не понимает?» — удивился я и рассказал, что помнил о патронах, которые могут использоваться в винтовках данной модели.

— Как говорят нам учебные пособия, патроны для русской трёхлинейной винтовки Мосина образца 1891/30 годов бывают с тупоконечной пулей образца 1891 года, патрон с лёгкой пулей, обозначение — Л, патрон с тяжёлой дальнобойной пулей, обозначение — Д, патрон с бронебойной пулей — Б-30, патрон с бронебойно-зажигательной — пулей Б-32, патрон с трассирующей пулей — Т-30, патрон с бронебойно-зажигательно-трассирующей пулей — БЗТ, патрон с зажигательно-бронебойной пулей — ЗБ-46, патрон с пристрелочно-зажигательной пулей — ПЗ, патрон с бронебойно-зажигательной пулей — Б-32м, патрон со снайперской пулей — Сн 7н1, патрон с лёгкой пулей — ЛПС со стальным сердечником. Меня сейчас больше всего интересуют дальнобойные, бронебойные, снайперские, ну и, может быть, зажигательные. — Я улыбнулся и добавил: — На всякий случай.

Перечисляя все виды патронов, что были в памяти, я абсолютно не знал, есть они уже в этом времени или ещё не изобретены. Мало ли что там молодой парнишка напутал? Да и сомневался я в том, что раздающий патроны командир знает и помнит все эти названия наизусть.

Я сам их запомнил только потому, что, случайно наткнувшись на эту информацию, был удивлён такому внушительному перечню различных боеприпасов. А вот молодой «интендант» вряд ли имел такое же, как и у меня, любопытство. А если и имел и всё про патроны знал наизусть, то и по этому поводу я особо не переживал. Ведь в его глазах я молодой, уже поучаствовавший в бою красноармеец, у которого от впечатлений вполне могло всё в голове перепутаться. Так что серьёзного провала я совершенно не ожидал.

Но всё оказалось ещё более прозаично. Никто мне не попенял, что часть патронов в этом времени не существует. И даже наоборот, моя информация вызвала у народа огромное изумление.

Интендант переглянулся со своим помощником и, удивлённо цокнув языком, одобрительно произнёс:

— Ай да снайпер, как по учебнику шпаришь. Молодец! Вижу, уроки военной подготовки ты не прогуливал. Знаешь предмет на ять! А вот врать ты не умеешь.

— Я не вру! — возмутился я.

— Как же не врёшь, когда врёшь?! Ну какой из тебя снайпер? У тебя винтовка без оптического прицела, да и вообще, молод ты ещё для снайпера.

— Нет, не вру! Снайпер я!

— Раз снайпер, то покажи свою снайперскую книжку. Покажи и получишь, что просишь, — подловил меня он.

Естественно, никакой такой книжки у меня не было. Официально ведь я действительно не был снайпером-профессионалом, да и любителем не числился. И таким как в том времени, так и в этом никакие снайперские книжки не полагаются. Нет, конечно же, если я соберусь в дальнейшем, так сказать, официально стать снайпером, то командиры, убедившись в моей стрельбе, обязательно выдадут мне все причитающиеся атрибуты, в том числе и эту самую снайперскую книжку, но пока этого не произошло, снайпером меня считать могу лишь только я.

Однако отступать от своих намерений я так просто, разумеется, не хотел, а потому попробовал ещё один вариант. Тяжело вздохнул и, опустив глаза в землю, нарочито детским расстроенным голосом заканючил:

— Иван Иванович, я дневник дома забыл. Завтра принесу...

Красноармейцы, что толпились вокруг и с интересом слушали наш разговор, на секунду замолчали, а затем весело загоготали.

«Ай, малец даёт!», «Молодец!», «Ну рассмешил так рассмешил!», «Ай да Забабаха!» — смеялись они, вытирая слёзы.

Старший сержант устало улыбнулся моей удачной шутке и, сжалившись, протянул мне ещё двадцать патронов россыпью.

— На. Больше не дам. С патронами напряжёнка.

Я благодарно кивнул, но патроны в вещмешок убирать не спешил. Вместо этого взял один из них, внимательно осмотрел и, не увидев искомого, сказал:

— Они обычные. Товарищ старший сержант, я же вижу, что у вас разные есть. Дайте мне, пожалуйста, хотя бы бронебойные. И если есть, несколько бронебойно-зажигательных.

— Зачем тебе бронебойные-то? Да и зажигательные ни к чему, — не понял тот. — Стреляй штатными, как все.

Пришлось объяснить более подробно.

— Понимаете ли, я обычными патронами уже не раз стрелял. А вот другими видами боеприпасов не приходилось. А очень хочется попробовать, тем более что сейчас очень удачный случай.

— Прямо удачный?

— Ну да. Сейчас намечается оборонительный бой. А это значит, что у меня появится возможность, попробовав другие виды патронов, сравнить их с теми, которыми я стрелял раньше. Оценить боепригодность и сделать вывод. Тем более что вы же видите, на улице непогода и туман. Мне кажется, что, например, бронебойно-зажигательный или трассирующий патрон будет сейчас для боя как нельзя кстати.

— Ух, какой умный, — хмыкнул интендант. — И как тебя звать-величать, весельчак?

— Красноармеец Забабашкин, — продолжая играть роль расстроенного школьника, произнёс я.

— Так вот, Забабашкин, спецбоеприпас и называется спецбоеприпасом, потому что используется он только в специальных случаях. Сейчас не такой. Да и сказал я тебе уже — с патронами напряжёнка. Я тебе и так больше нормы выдал, так что свободен.

— Но мне надо ещё!

— А я сказал, марш отсюда, пока я тебя под арест не сдал, — прикрикнул тот. — Сказано — как положено, значит, как положено! А то вишь ты, мало ему...

Он, вероятно, ещё хотел что-то сказать, но не успел, потому что сбоку от нас раздался негромкий голос:

— Товарищ старший сержант!

— Я! — от неожиданности вскочил с ящика, на котором сидел, интендант, сразу же поправляя воротничок и проверяя ремень.

— Выдайте бойцу то, что он просит. Я этого красноармейца знаю. Это приказ.

Все стоящие в очереди обернулись и увидели Воронцова, который незаметно для нас подошёл со стороны депо. В связи с тем, что тот был одет в форму НКВД, любые вопросы к нему сразу же отпали. А вот у него, насколько мы вскоре поняли, вопросы к некоторым из нас имелись.

Глава 11. Боевые редуты

Получив дополнительные три коробки с патронами другого типа, убрал их в вещмешок, и мы с моим недавним знакомцем отошли в сторону.

— Как рана, товарищ лейтенант госбезопасности? — спросил я, посмотрев на довольно бодрого Воронцова.

— Болит, — поморщился он. — Еле-еле гимнастёрку смог надеть. Медсёстры помогали.

Осмотрел его чистый и опрятный вид и поинтересовался:

— А где вы, сумели форму смежного ведомства добыть? Да ещё и со знаками различия рода войск, в которых вы служите. Ваша-то гимнастёрка была вся в дырках. А эта новая.

— Из местного отдела. На складе подобрали. Кстати, запомни, отдел НКВД отсюда через два проулка, — махнул он рукой, показав направление. — Если вдруг понадоблюсь, я там буду. А если меня нет, то, значит, либо в штабе, либо в госпитале. Запомнил?

— Хорошо, — кивнул я, заметив, что мои новые сослуживцы мнутся в сторонке, не решаясь подойти и прервать беседу. А значит, надо было прощаться. — Ладно, товарищ лейтенант госбезопасности. Мне пора. Увидимся ещё.

Воронцов обернулся, посмотрел на моё новое подразделение, но отпускать словно бы не хотел.

— Лёха, ты береги себя. Ты мне как младший брат стал. Не хочу, чтобы с тобой что-то плохое случилось. Не дай себя убить! Тебе жить надо! — произнёс он, а затем, тяжело вздохнув, вымолвил: — Ты прости меня. Прости, что не успел тебя эвакуировать. Моя вина.

Я видел, что у человека лежит груз на сердце. Он, конечно же, знал, что положение наше тяжёлое. Знал и о том, что противник нас превосходит и числом, и техникой. Знал. А потому, вероятно, чувствовал, что мы больше никогда не увидимся. Чувствовал и переживал за то, что не успел отправить семнадцатилетнего парня домой. И теперь его, а точнее меня, с большой долей вероятности ждал безнадёжный бой, а за ним и смерть.

Мне было его жаль, поэтому решил немного успокоить, надеясь, что, возможно, это поможет снять тяжёлый камень, лежащий у него на душе.

— Не кори себя. И так же себя береги. Ты тоже далеко не старик, чтобы помирать. Рано тебе ещё на погост. Что же касается эвакуации, то есть хорошая народная пословица: «Чему быть, того не миновать». Я бы всё равно никуда не уехал и от тебя сбежал бы при первом удобном случае. Не для того я сюда пробирался, чтобы вновь оказаться дома. Теперь уж если и суждено мне вернуться домой, то только с победой, которая, уверяю тебя, придёт обязательно. Так что пусть всё будет так, как идёт.

Воронцов как-то обреченно кивнул, затем осмотрел меня с ног до головы, встрепенулся и обеспокоенным голосом произнёс:

— У тебя винтовка новая? Знаю, из оружия этого типа ты стрелять умеешь. Но она же только со склада, а значит, не пристрелянная. Так как же ты...

— А что делать? — задал я риторический вопрос, разведя руками. — В бою пристреляю.

Чекист нахмурился, в задумчивости посмотрел себе под ноги, потом посмотрел на небо, которое начало светлеть, и, что-то для себя решив, уверенно направился в сторону моих теперешних сослуживцев.

— Ты чего? — запаниковав, поспешил я за ним.

— Сейчас пристреляем твою винтовку, — ответил он, не сбавляя шага. — Хоть только светать начало, но кое-что даже я вижу. А уж тебе со своим зрением куда сподручней будет стрелять.

— Да где стрелять-то ты хочешь?

— Найдём где. Было бы желание. А идти в бой с непристрелянным оружием — это глупость!

Подойдя к застывшим в непонимании бойцам, наблюдавшим за нашим приближением, он показал моему новому командиру своё удостоверение и сказал, что бойца Забабашкина НКВД забирает себе.

После того как изумлённые красноармейцы начали ошеломлённо открывать рты, Воронцов решил пояснить свой приказ.

— Я его не арестовываю, так что отставить волнения! Обещаю, через полчаса боец Забабашкин прибудет в ваше расположение. Ваши позиции находятся на правой окраине города? Так? Вот туда я его и доставлю. Лично приведу.

Такое обещание устроило всех. И в первую очередь меня, ибо я, грешным делом, подумал, что лейтенант ГБ собирается изолировать меня от предстоящего боя. Но нет. Он просто захотел мне помочь.

Мои новые сослуживцы направились в сторону передовой, а мы с Воронцовым пошли быстрым шагом к зданию, где располагался их отдел.

Через десять минут были на месте. Воронцов зашёл внутрь и, вскоре вернувшись, предупредил стоящего на посту часового, чтобы тот не паниковал, сейчас, мол, будет немного шумно. А потом подошёл к полуторке, что находилась у входа, и дал распоряжение шофёру подъехать к воротам и там «погазовать».

— Этот грузовик за нами закрепили, — сказал он, когда увидел мой вопросительный взгляд. — Будет «рычать», чтобы выстрелы с улицы слышны не были.

После этого мы обошли двухэтажное строение и, зайдя за забор, попали во внутренний двор. Тут находилось что-то вроде склада на свежем воздухе, который, впрочем, больше напоминал свалку. Вокруг лежала рухлядь: какие-то железяки, пиломатериалы, тюки с тканью. Одним словом — разруха.

— Рядом мануфактура располагается. Пока двор общий, — пояснил Воронцов, видя моё недоумение. — Но зато нам тут никто не помешает. Неплохое место. Сейчас мишень соорудим, и стрельнешь.

Я огляделся и увиденным остался в общем-то доволен. Место оказалось действительно безлюдное. Только вот имелось у меня небольшое сомнение насчёт стрельбы в городе в ожидании наступления.

А потому задал резонный вопрос:

— Слушай, товарищ Воронцов, а мы с тобой шухер нашей стрельбой не поднимем? Всё-таки мы на фронте. Выстрелы могут вызвать интерес патруля.

— А ты быстрей стреляй, и никто ничего не заметит. Тем более ты забываешь, где мы находимся. Это внутренний двор НКВД. Мало ли чем мы тут занимаемся. Может, шпионов и врагов расстреливаем, — усмехнулся он, а потом, улыбнувшись, добавил: — Шутка.

— Очень смешно, — не разделил я его веселья.

— А то, — хмыкнул весельчак и кивнул в сторону забора. — Давай. Не зевай. Слышишь, шофёр уже свой грузовик завёл и ревёт. Так что начинай, а то он бензин весь сожжёт.

Я пожал плечами и, сняв винтовку, сразу же испачкав ладони, вспомнил про нестёртую заводскую смазку.

— Сейчас тебе мишень сделаю, — сказал Воронцов, и что-то углядев впереди, направился в ту сторону. — Вон та доска, думаю, подойдёт.

Пока он занимался установкой доски, я вытащил из ножен финку, которую мне вернул Горшков, и из стоящего на пандусе тюка отрезал небольшой кусок льняной ткани, после чего как мог протёр оружие, избавляя его от масла.

Ну а уже через минуту я приступил к стрельбе.

Мой добровольный помощник поставил старую, кривую, необтёсанную доску к деревянному столбу слишком близко от моей позиции. Для меня пятьдесят метров было не расстояние, поэтому я отошёл ещё на пятьдесят шагов назад, зарядил в магазин пять обычных патронов, но сразу стрелять не стал. Я помнил, что на пятьдесят метров винтовка бьёт выше цели на полметра, поэтому ориентировался на целик исходя из того, что расстояние сейчас было больше. Прицелился, и когда прицел совпал с мушкой, сфокусировал зрение. В мгновение ока доска стала видна до мельчайших деталей, словно бы она находилась не в ста метрах, а в десяти сантиметрах от моего лица. Каждый ржавый забитый гвоздь, каждая щепка, каждая трещина на ней стали мне отчётливо видны. Сделал глубокий вдох и, решив использовать как ориентир оставшийся на доске после грубой обработки небольшой сучок, что находился по центру, нажал на спусковой механизм, в простонародье называемый «крючком».

Раздался выстрел, и я увидел, как пуля ушла на пять сантиметров выше от той точки, куда целился. Чуть подправил планку и вновь выстрелил. На этот раз пуля ушла на сантиметр ниже, чем первая пуля. Вновь подрегулировал и вновь выстрелил. Затем ещё и ещё.

После пятого выстрела быстро перезарядил оружие и следующую обойму послал точно в цель.

— Молодец! — подойдя к деревяшке, восхищённо похвалил меня Воронцов. — Ты действительно снайпер!

— Только немного слепой, — улыбнулся в ответ я, надевая очки.

Утро вступало в свои права, делая мир светлее с каждым мгновением, и мои глаза в любой момент могли «обрадовать» меня очередным бесконечным водопадом слёз.

Лейтенант госбезопасности успокаивающе легонько похлопал меня по плечу и сказал:

— Ну ничего, ничего. До свадьбы заживёт. — Затем поинтересовался, закончилась ли на этом моя пристрелка, или имеет смысл ещё немного пострелять?

Я сказал, что считаю точность вполне достаточной.

— Вот и хорошо! Пошли тогда отсюда поскорее! — произнёс он, и мы направились к окраине города.

Получилось, что со всем управились довольно быстро — минуты за три. Вероятно, именно такая скорость пристрелки и помогла нам избежать объяснений с военными патрулями. Так что в этом плане нам повезло — никто нас не поймал и не задержал. Да и по дороге остановили всего один раз — при выходе из города был контрольно-пропускной пункт. Вот там у нас проверили документы. Убедившись, что всё в порядке, отдали Воронцову воинское приветствие и пропустили.

Больше никаких приключений на наши головы не свалилось, и мы в оговоренное время прибыли в расположение моего взвода, что занимал оборону на правой окраине городка. То ли из-за того, что линия обороны находилась чуть ниже, чем сам город, то ли из-за близости реки, но туман здесь был более плотным. А у самой реки и того хлеще — на месте, где она пролегала, стояла непроглядная белая пелена, казалось, хоть ножом её режь.

Крепко пожав на прощание руки, пожелали друг другу удачи и договорились встретиться после боя у больницы, если та останется целой.

— А если нет, то найдёмся там как-нибудь. Береги себя! — произнёс напоследок напутственные слова чекист и, повернувшись, пошёл в город.

Я посмотрел ему вслед, про себя желая ему удачи, и сразу же ответил любопытным красноармейцам, что стояли неподалёку, на незаданные вопросы:

— Трёхлинейку пристреливали. — После чего сам спросил: — Так, где моя позиция?

— Иди вон туды, вправо, по окопу до конца. Там, возле куста, стоять будешь, — поставил мне боевую задачу старшина.

Бойцы РККА и местные жители рыли этот длинный окоп уже около двух суток. Иногда по этим местам немцы открывали беглый огонь, но, насколько было известно, никто при обстрелах не пострадал и никакого ущерба они особо не нанесли. Тут либо пока очень сильно везло, либо... Либо городок нужен немцам целым и невредимым, к этой мысли по итогу склонялись все бойцы.

«Иначе фриц всё бы уже сто раз разбомбил», — небезосновательно предполагали красноармейцы моего взвода.

Пробираясь через окоп и почти дойдя до своего места, встретил спасённого мной от утопления Ивана Зорькина. Тот тоже прошёл допрос Горшкова и сейчас был определён в роту, в которой находился и я.

Мы поздоровались, и он от души поблагодарил меня за спасение.

— Пустое, — сказал я и спросил: — А с Садовским что? Где он? Чего-то я у Воронцова забыл спросить.

— Он водителем на полуторку посажен. Вроде бы НКВД его у себя решило оставить.

— Ясно, — кивнул я, обрадовавшись, что здоровенный детина оказался своим и тоже прошёл проверку органов.

Но надо было идти, поэтому, предложив Зорькину более обстоятельно поговорить после боя, продолжил свой путь к определённому как ориентир кусту.

Дойдя до места, осмотрелся и стал потихоньку оборудовать свою позицию, а заодно от Апраксина, что окапывался моим соседом слева, узнавать информацию о городе, о нашем взводе и о воинском подразделении, в котором отныне мне приходилось нести службу.

Как оказалось, Новск — это небольшой, окружённый лесами городок, находится между Новгородом, который немцы уже заняли, и Чудово, которое немцы займут в двадцатых числах августа.

Город стоял на возвышенности и являлся важнейшим железнодорожным узлом. Именно поэтому, по словам раненых, немцы Новск слишком сильно не утюжили. Жилые и административные здания, железнодорожный вокзал и даже железнодорожное полотно от обстрелов не пострадали.

Как не пострадали и те самые четыре вагона с минами, снарядами, оружием и обмундированием, где мы экипировались.

А значит, противник хотел получить город в целости и сохранности, очевидно, имея на него виды.

Оно и понятно. Железнодорожные перевозки в условиях войны являются очень эффективными. Грядёт осень, а с ней и дожди. Дороги размокнут, и тяжёлой технике будет сложно перемещаться по грунту, что, естественно, затруднит переброску войск с Запада на Восток. А уже это, в свою очередь, отрицательно скажется на темпах наступления. Вот немцы и решили данную транспортную артерию оставить нетронутой.

Что же касается личного состава, то такая боевая единица, как взвод, подразумевает наличие хотя бы трёх отделений по одиннадцать человек в каждом. Однако наш, кроме нас пятерых, состоял ещё из четырёх человек. Таким образом, наш взвод насчитывал всего девять человек личного состава, полностью же первая рота в штате имела двадцать три человека, и командовал ей наш старшина. Его назначение на такую должность объяснялось довольно просто — командирского состава из-за потерь попросту не хватало.

Услышав в дальнейшем, что наш полк состоит из двадцати четырёх человек, то есть двадцать три — наша рота и плюс лейтенант Барсуков, я понял, что дела у нас, мягко говоря, швах.

— Дело табак, — подтверждая мои не высказанные вслух мысли, вздыхал Апраксин.

— Да уж... — согласился с ним я, начав куском всё той же ткани снимать остатки масла с приклада винтовки. — Их как минимум в двадцать раз больше. То, что мы ещё живы, происходит не благодаря судьбе, а потому, что немцы вчера не вдарили. — И тут меня озарила догадка. — И знаешь, кстати говоря, почему они вчера-то не пошли в наступление?

— Почему?

— А потому, что они ждали подкрепления! Понимаешь? Подкрепления они ждали! Они же думают, нас тут дивизия, вот и не хотели на нас наступать столь малыми силами! Теперь наверняка им резервы дали, и они начнут.

— Да иди ты, — широко распахнул глаза собеседник.

— Вот тебе и «иди ты». Их и до этого было немало, а теперь будет ещё больше.

Апраксин, полностью обалдев от таких новостей, покачал головой и, чуть запнувшись, произнёс:

— Т-так, командиру надо сказать. Чтобы он наверх доложил. Вдруг эта информация важная? Вдруг от неё нам польза будет?

Я сомневался, что знание о том, что нас вскоре будет окучивать не две с половиной тысячи врагов, а больше, хоть как-то поможет противостоять столь могущественной группировке. Но по большому счёту Апраксин прав — доложить было нужно.

Найдя старшину у пулемётной точки, что располагалась по центру нашего длинного окопа, рассказал о том, что мне придумалось.

Свиридов скептически отнёсся к полученной информации и согласился с моим выводом, что для муравья нет разницы, раздавит ли его кирпич или поезд.

— Что так нам каюк, что так, — произнёс он. — Но спасибо тебе, Лёшка! Я лейтенанту Барсукову, конечно, доложу. Он скоро придёт проверять позиции. Вот и доложу. Только проку, думаю, не будет. Они там в штабе тоже всё понимают — не мальчики. Ну а ты держи правый фланг, раз ты снайпер. Ты там окопался?

— Окапываюсь.

— Вот и окапывайся. А метров через триста от тебя, правее, уже другая рота стоит — вторая. У них, кстати, два пулемёта есть в распоряжении. Так что, если на тебя переть сильно будут, то они подмогнут.

— Отличная новость! — обрадовался я, посмотрев в ту сторону. — А сколько человек во второй роте?

— Шесть: два пулемётчика, два вторых номера, связист и командир — младший лейтенант Коновалов, — ответил старшина, и я, потеряв дар речи, угрюмо побрёл по окопу к себе в кусты.

Глава 12. Ожидание. Интерлюдия 1

Штаб дивизии

— Селиванов, почему нет доклада о выдвижении противника? — негодовал комдив Неверовский, вглядываясь через бинокль вдаль.

— Товарищ полковник, я разведку отправил. Лосев лично занимается, — доложил его заместитель, который сейчас по факту являлся начальником штаба.

Правда, всё это было условно, ведь в штабе, кроме них двоих, находилось ещё всего лишь три человека. Командир артиллерийского полка, командир разведроты и комиссар.

Командир разведки, майор Лосев, сейчас отсутствовал. Он лично ушёл встречать возвращающихся с задания разведчиков. Тем было поставлено задание во что бы то ни стало добыть информацию и выяснить, почему в ожидаемое время наступление немцев не началось.

Командир артиллерийского полка занимался непосредственно вместе со своими бойцами обустройством новой позиции для трёх орудий, что у них имелись в наличии.

Пятым же человеком, включённым в состав штаба дивизии, в которой на текущий момент насчитывалось сто двадцать семь человек, был лейтенант ГБ Воронцов, но в данный момент он тоже отсутствовал. Пока наступление не началось, он ещё раз проводил допрос пленного немецкого офицера, которого ему совместно с красноармейцами удалось захватить при выходе из Троекуровска.

Вот и получалось, что на совещании штаба дивизии в самом штабе, кроме нового комдива и его зама, присутствовали только личный адъютант полковника и радист. Поэтому выслушать мнения других командиров, отвечающих за оборону города, они пока не могли, а ведь ситуация была крайне опасная. Ожидаемое вчера наступление немцев, к удивлению всех, не состоялось. Противник остановился в Троекуровске и за сегодняшний день не продвинулся ни на метр. Грохочущая канонада на правом фланге у города Прокофьево и на левом фланге у города Листового говорила о том, что немцы идут в атаку. Об этом сообщали и редкие донесения, что удалось поймать по радиосвязи — связь немцы глушили, но всё же кое-что из полученной информации выяснить удалось. Вчера немцы, готовясь к штурму, непрерывно наносили артиллерийские удары по этим городам. Они не прекращались даже ночью, а вот на данном участке стояла полная тишина. Да ещё и туман, как назло, спустился, поэтому противоположный берег не был виден.

На самом деле, где-то в душе, каждый из красноармейцев радовался тому, что немцы не пошли в атаку. Ведь все прекрасно понимали, что в противном случае они давно были бы мертвы, уж больно неравны силы и средства. У немцев имелось не только гигантское преимущество в живой силе, но и самолёты, и танки, и бронетранспортёры. У обороняющейся же стороны — всего три пушки, две из которых были всего лишь сорокопятками, семь пулемётов и простое стрелковое оружие. Мало того, это вооружение оказалось практически некому держать в руках и наводить на цель.

Кроме этого, ещё имелся эшелон, состоящий из четырёх вагонов, в которых везли снаряды, мины и кое-какое оружие. Вагоны, стоящие рядом со зданием новского депо, по чистой случайности ещё не были разбомблены и не пострадали при редких обстрелах, хотя представляли собой прекрасную мишень. Страшно даже подумать, какой мощности случился бы взрыв, если бы в них попал вражеский снаряд и взрывоопасный груз начал бы детонировать. И даже отвести их куда-то в тупик было банально нечем из-за отсутствия паровоза. Не имелось и людей для того, чтобы, разгрузив их, перенести оружие и боеприпасы в более безопасное место. К тому же часть оружия, что лежала в вагонах, бойцам, что держали оборону, была абсолютно без надобности. Снаряды для крупнокалиберных пушек и мины для миномётов, коими оказались забиты два вагона, как известно, без стволов не стреляют, а подходящих стволов попросту не нашлось. Поэтому комдив и его подчинённый прекрасно знали, что противопоставить мощи атакующей их армады им попросту нечего.

Но тем не менее то, что гитлеровцы не поступили так, как от них ожидали ещё вчера, и не ринулись в атаку, сминая всё на своём пути, создавало в рядах командования дивизией очень нервозную атмосферу.

Комдив подошёл к карте, ещё раз прикинул километраж от Троекуровска до реки Багрянка, а затем от реки до позиций, что занимала первая рота, и в который уже раз произнёс:

— Самый короткий путь здесь. От городка до городка всего два с половиной километра. Так какого чёрта они не выступают?! — И, вновь посмотрев на подполковника, зарычал: — Где разведданные?!

— С минуты на минуту будут, — ответил подполковник Селиванов.

— С минуты на минуту, — передразнил его полковник. — Ты же понимаешь, что наступление немцев началось. Ты же сам слышишь канонаду. Листовое слева и Прокофьево справа немцы уже атакуют. А значит, они действуют ровно так, как говорили наши разведданные и как подтвердил пленный офицер. Ещё ночью передовые части дивизии, которая должна была атаковать нас, стояли в Троекуровске. Так почему они не идут в бой?

— Не могу знать.

— И это очень плохо! Более двух тысяч вражеских солдат почему-то решили не нападать на нас, а мы ничего не знаем! Может быть, они совершили манёвр? Например, оставили в Троекуровске лишь передовые заслоны, а сами все силы бросили на соседей?

— Пётр Павлович, наши разведчики вчера весь день и до поздней ночи наблюдали за движением немецких войск. Из Троекуровска никакие части, в том числе и бронетехника, не выходили. Наоборот, автомобили и бронетранспортёры прибывали в Троекуровск все сутки. Они просто не могли бы за ночь вывести все войска. Мы бы это обязательно заметили.

— Тогда где они?

В дверь постучали. Оказалось, что вернулся командир разведроты.

— Товарищи командиры, противник всё ещё в Троекуровске! — с порога доложил он.

— Лосев, это точно? — спросил его Неверовский.

— Точно, я сам видел. Из-за тумана с нашего берега было невозможно обнаружить противника. Поэтому мы с ребятами переплыли реку, проползли через поле и, когда отползли от реки метров на пятьсот, тумана меньше стало и в лёгкой дымке мы сумели обнаружить противника. После чего начали устанавливать наблюдение. На нашем направлении немцы нашли как минимум три брода. Их инженерные подразделения сделали обозначения и стоят у реки, ждут технику. Но техника стоит в Троекурово двумя колоннами и в ожидании приказа пока никуда не движется.

— Две колонны? Сколько танков и бронетранспортёров насчитали? — уточнил Селиванов.

— Много. Туман ещё не совсем рассеялся, мешает увидеть, но минимум сорок единиц тяжёлой техники. Все стоят и чего-то ждут.

— А пехота?

— Практически не видно.

— Гм, — задумался комдив Неверовский, — чего ж они ждут-то?

— Может, опасаются наступать в лоб и ждут, пока в их интересах отработает авиация? — предположил Селиванов.

— Гм, только авиации нам не хватало. Их и так в двадцать раз больше. За секунду нас сомнут.

— Но они-то, возможно, этого не знают, — вздохнул командир разведроты. — Они думают, у нас тут дивизия окопалась. Вот и ждут...

Комдив подошёл к двери, ведущей в соседнюю комнату, и крикнул связисту:

— Дай связь с соседом слева.

Через минуту связь была налажена, и командир дивизии узнал от подполковника Горохова, что идёт страшный бой и что он своими двумя полками противостоит превосходящим силам противника.

«Их тут не меньше дивизии», — под слышимые взрывы бомб и снарядов в трубку прокричал подполковник, и на этом связь с ним прервалась.

Точно такая же ситуация складывалась у полковника Зинченко, который оборонял Прокофьево. У того было в подчинении три полка и две роты и, по его словам, сдерживать немцев ему удавалось с трудом, тем более что их позиции постоянно штурмовала авиация.

Комдив повесил трубку, прислушался и, услышав, что за окном стоит полная тишина, ни к кому конкретно не обращаясь, негромко прошептал:

— Кто мне скажет, какого чёрта тут происходит?!

Забабашкин

Несколькими минутами ранее

Вернувшись на свою позицию, посмотрел на кусты, растущие сбоку, и пришёл к выводу, что они прекрасный ориентир для врага, по которому он непременно будет пристреливаться, если меня заметит. Получалось, что если я хочу в будущем бою выжить, то либо мне те кусты нужно срубить, либо передислоцироваться в другое место.

Но пока это делать было нельзя. Меня определили сюда, рассчитывают, что оборону я буду держать именно тут, а потому придётся остаться. Тем более что других бойцов у нас в наличии нет.

Вполуха слушая Апраксина, который рассказывал об отступлении их роты, сапёрной лопаткой сделал себе две полки в стенке, на каждую устроил по три коробки с патронами и по одной гранате. Затем в окоп накидал сантиметров двадцать земли под ноги, сделав площадку. Те, кто копали окоп, дай Бог им здоровья, немного переусердствовали и вырыли в этом месте слишком глубоко. Чтобы выглянуть и увидеть, что происходит, нужно было встать на носочки. Естественно, при таком положении вести стрельбу становилось неудобно.

Отодвинув в сторону всё ещё продолжавшего свой рассказ красноармейца, прошёл метров на десять левее и, увидев, что в этом месте никто не обосновался, минут за сорок оборудовал дополнительную позицию. А затем, так и преследуемый неугомонным Апраксиным, вернулся на основную, поправил каску, взял в руки винтовку, перезарядил, примерился в сторону врага и сосредоточился.

К счастью, плотный утренний туман и дымка от воды моему новому зрению мешали не очень сильно, и я прекрасно смог разглядеть противоположный берег.

В городке, из которого мы отступили, бурлило. Немцы под прикрытием тумана явно готовились к предстоящей атаке, и наступление своё они однозначно собирались начать с окраины Троекуровска, что чуть правее моей позиции, а по факту — напротив меня.

Сейчас уже почти рассвело, и немцы, вероятно, с минуты на минуту ожидали сигнала к началу атаки. Их бронетехника построилась в две длинные колонны.

Впереди каждой стояли танки, за ними находились бронетранспортёры, а замыкали колонны тентованные грузовые машины, в которых, очевидно, ждали своей очереди вступить в бой пехотинцы. Длина колонн впечатляла: по моим прикидкам не меньше полукилометра каждая. И вся эта махина собиралась навалиться на нашу «дивизию», которая по численности личного состава являлась неполной ротой.

Напрягся и стал считать танки. Получалось, что в каждой колонне их по двенадцать штук. Таким образом, общее число было двадцать четыре.

— Блин, до фига, — вздохнул я, вспоминая про три наши противотанковые пушки.

К сожалению, сегодня я ни у кого из красноармейцев так и не увидел ПТР — противотанкового ружья, которые часто встречались в фильмах. Возможно, их к этому времени ещё не имелось в больших количествах в армии и на фронте, однако изобретено это оружие уже должно было быть.

«Жаль, что их нет. У немцев танки в основном лёгкие. ПТР бы их точно взял. А “Тигры” и “Пантеры”, которые у фашистов появятся во второй половине 1942 года, для ружья станут сложной целью. Оно их будет пробивать только в борт, да и то лишь с малых дистанций. А вот Т-2 и Т-3 такое ружьё могло уверенно подбить и с пятисотметровой дистанции. Но увы, у нас сейчас этих ружей нет совсем, а значит, с танками могут бороться только те самые три пушки. Ну а если учесть, что, скорее всего, по законам своей излюбленной тактики немцы построятся клином и начнут выбивать в первую очередь именно пушки, сосредотачивая на них весь огонь, то можно смело сказать, что артиллеристам в данном случае не позавидуешь. Впрочем, тут вообще мало кому позавидуешь. Такое количество врага на один квадратный метр даже дуст не возьмёт», — зарычал я и стал рассматривать через мушку прицела первый танк.

Вот из люка торчит голова механика-водителя. Из башни высунулся по пояс командир танка. На нём пилотка, поверх которой надеты наушники.

Пробежал взглядом по первой колонне, по второй. Картина была везде одинаковая. Командиры танков торчат по пояс из башен, а у механиков-водителей видна только голова. И все ждут приказа.

Посмотрел на бронетранспортёры. Почти такая же картина. Окна броневиков не закрыты бронированными щитами (они будут закрыты непосредственно перед боем), а из кузовов торчат силуэты пулемётчиков. Только из грузовиков, что стояли в самом конце и, вероятно, должны были подвезти пехоту ближе к полю боя, чтобы она там развернулась, никто не торчал. В каждой кабине сидел водитель, а рядом с ним ефрейтор или лейтенант (судя по погонам). Эти командиры, очевидно, и командуют теми, кто в кузовах.

— Хорошо, хоть осколок после взрыва неглубоко в шею вошёл и не порвал артерию. А то бы кровью истёк, — вывел меня из раздумий голос Апраксина.

— Действительно, хорошо, — не отрываясь от обзора, согласился с ним я и почувствовал, что к нам подошёл ещё кто-то.

Обернулся и увидел Воронцова и младшего лейтенанта, что меня допрашивал.

Мой собеседник, отдав воинское приветствие, сразу же ушёл на свою позицию, а я вопросительно посмотрел на первого человека, которого встретил в этом времени.

— Что-то случилось?

— Вот, решил проверить, как у тебя дела, — произнёс тот, поправив винтовку на здоровом плече.

— У меня нормально, — произнёс я. — А чего ты, то есть вы, тоже, что ль, воевать собрались?

— А что тут удивительного? Сейчас каждый человек на счету, — снял с плеча винтовку и поставил её прикладом на ногу чекист.

— Так-то оно да, но ты же серьёзно раненый. Как стрелять-то будешь? — удивился я.

— Боец Забабашкин, почему вы тыкаете старшему по званию?! Немедленно прекратить! — тут же докопался до меня Горшков.

— Виноват! — вытянулся я по стойке смирно.

— Отставить. Мы с этим Забабашкиным огонь и воду прошли, поэтому не на людях он имеет право со мной фамильярничать, — заступился за меня Воронцов, а затем, посмотрев в сторону немцев, спросил: — Видишь, что они делают?

— В общих чертах. Туман мешает разглядеть всю обстановку. Но кое-что вижу.

— Ну всё равно — хоть что-то. Расскажи.

Скрывать было нечего, и я описал текущую обстановку на правом от нас краю города Троекуровска.

— Значит, две колонны по двенадцать танков в каждой? — уточнил лейтенант госбезопасности.

— Да, но может быть и больше. Там за завалом плохо видно. И ещё бронетранспортёры и грузовики, что стоят за ними.

— По-моему, нам хана, — негромко кашлянул он и тут же себя поправил: — Но отчаиваться не стоит. Уже скоро придёт подкрепление.

Я коротко кивнул и, посмотрев на командиров, сказал:

— Товарищи, надо бы, наверное, в штаб доложить, что противник сосредотачивает танковую роту на правом фланге нашей обороны — фактически напротив второго взвода. Ну а я пока немного постреляю.

Мамлей покосился на сурово смотрящего на меня Воронцова. Тот одобрительно кивнул, не сводя с меня глаз, и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пригибаясь, побежал по траншее.

Я же, решив, что уделил командному составу и так достаточно времени, вновь стал разглядывать немцев через прицел.

В который уже раз тщательно осмотрел местность, в очередной раз прикинул приходящие в голову мысли, а затем повернулся к чекисту и попросил:

— Слушай, товарищ Воронцов, я тут схемку придумал. Будь другом, одолжи, пожалуйста, свою винтовку минут на пять. Я сейчас, пожалуй, их колонны немного деводителизирую.

Глава 13. Атака

Новость о том, что я намереваюсь стрелять прямо сейчас, пока немцы не перешли в наступление, вызвала у Воронцова вначале шок, а потом приступ крайнего недовольства.

— Отставить! Да ты что?! Так нельзя! — ошарашенно произнёс лейтенант ГБ, видя, что я собираюсь стрелять. — Надо дождаться команды.

— Какой ещё команды? — ответил ему я. — Мы видим противника. Там, кроме броневиков и грузовых автомобилей, стоят заведёнными немецкие и трофейные французские танки. Мы точно знаем, что они собираются на нас напасть. Так чего ждать-то? Пока немцы организованно по нам стрелять начнут? Зачем? Не проще ли напасть на них первыми, чем ждать у моря погоды? Уверен, что если бы у нас было сейчас в наличии достаточное количество артиллерии, то мы бы обязательно нанесли упреждающий удар из всех стволов по местам скопления личного состава и техники. Но, к сожалению, очевидно, что большого калибра у нас сейчас в наличии нет, а значит, удар на опережение мы нанесём чем есть — то есть винтовочным огнём. — Улыбнулся Воронцову и добавил: — Да какая разница, чем именно противник будет уничтожен, ведь тут главное — сам факт его гибели. А остальное — это дело двадцать пятое. К тому же ты забываешь, что я снайпер. А снайперам никто никогда никакие команды не даёт. Снайпер сам знает, когда нужно атаковать цель.

Видя, что чекист пытается найти ещё какие-то аргументы, позволяющие подвергнуть сомнению моё логичное обоснование, решил не давать ему эту возможность. Прильнул к винтовке и положил палец на спусковой механизм. По суете, что происходила вокруг приготовившихся к наступлению колонн, было ясно, что немцы вот-вот должны начать движение.

Оставалось лишь немного подождать.

Секунда... Две... Три... Пять... Десять... И вот клубы от работы танковых двигателей взвились вверх.

А я, сфокусировав зрение на серых боевых машинах, максимально сосредоточившись на них и своём оружии, каким-то отголоском, находящимся на самом краю сознания, ощутил... Даже не знаю, как назвать это странное и непривычное чувство. Предвидение? Или, может быть, озарение?

Я как будто взглянул на мир так, как смотрела бы моя винтовка, которая с точностью до миллиметра знала, куда она сейчас отправит свинцовый гостинец, а спустя секунду это уже знал и я.

А ещё спустя мгновение чувство перестало быть странным и непривычным. Та точка, куда я в самые ближайшие секунды уложу пулю, ощущалась мной сейчас так же легко и просто, как и остальное тело. Вот рука лежит на прикладе трёхлинейки, чувствует тепло дерева и его твёрдость, вот шебутной ветерок холодит мокрую щёку, а вот туда, куда я сейчас смотрю, с точностью до сантиметра прилетит выпущенная мною пуля, не оставив захватчику ни единого шанса на то, чтобы продолжить топтать своими сапогами мою Родину.

Французский танк, стоящий первым в колонне слева, вздрогнул, его передняя часть чуть приподнялась вверх, и многотонная машина тронулась вперёд.

Фашисты пошли в атаку.

Ну а я... а я, решив, что пора от слов переходить к делу, нажал на спусковой крючок и выстрелил в механика-водителя этого самого первого танка левой колонны. Расстояние до цели было около двух километров. Я не знал, пробьёт ли пуля лоб немца на таком расстоянии, поэтому старался с учётом упреждения метиться в глаз. Сделать это было очень сложно, ведь пуля долетает до цели не мгновенно. Это надо было учитывать при стрельбе на столь большие дистанции. И естественно, я данный факт учёл. Но первый блин, как иногда получается в жизни, вышел комом, и моя пуля попала не в глаз, как я намеревался, а в горло водителя танка.

Поняв, что совершил ошибку, позволив начать движение колонн, потому что в движении цели уничтожить намного сложнее, чем в состоянии покоя, перезарядил и выстрелил в механика-водителя первого танка второй, правой колонны. Тот ещё не успел тронуться, поэтому пуля попала именно в то место, куда я и целился — в глаз. Третьим выстрелом убил командира этого же танка, а затем вернулся к первой колонне.

А там тем временем неуправляемый французский танк Renault R35, который достался немцам после захвата Франции в 1940 году, врезался в каменный парапет, не сумев повернуть по улице, и застрял. В него тут же упёрся второй танк, а за ним и третий. В результате этой аварии командир первого танка чуть не вывалился из башни. Он, глядя вниз на грустно опустивший голову труп, очевидно не понимая, что случилось, стал что-то кричать. Вероятно, он хотел дать своему не совсем живому водителю какие-то ценные инструкции и указания, потому что махал руками и весь аж покраснел от злости.

В общем-то, понять его негодование было можно. Ему выпала великая честь идти в наступление первым и, как герою, вести за собой остальных. А вместо этого фальстарт. Ну не позор ли так облажаться на ровном месте гордому немецкому воину?

Проникнувшись душевными переживаниями неудачника, решил прийти тому на помощь. И чтобы тот избежал возможных будущих насмешек и издевательств со стороны своих камрадов за столь нелепый инцидент, залепил ему пулю между глаз. Тот от такого душевного сопереживания качнулся, а затем, согнувшись пополам, упал лицом на башню и заснул вечным сном.

«Следующий», — сказал себе я, обрадовавшись тому факту, что «мосинка», как и говорилось в литературе послевоенных лет, способна поражать цели на два километра и более.

Навёл мушку на цель и укокошил водителя второго танка первой, левой колонны, дабы тот смог обсудить в аду не очень удачное для них начало наступления вместе с командиром первого танка правой колонны, что отправился в геенну огненную секундой раньше.

Патроны в винтовке закончились, и я, обернувшись, без спроса позаимствовал оружие у ошарашенного Воронцова.

— Дай!

Тому же отдал свою и попросил перезарядить. Лейтенант госбезопасности без возражений согласно кивнул, очевидно, всё ещё находясь в прострации, и вымолвил:

— Ну как там? Ты хоть попал в кого-нибудь?

Я ему особо отвечать не стал. Времени отвлекаться не было. Сейчас дорога каждая секунда. Просто отмахнулся, мол, работаю, и вновь прильнул плечом к прикладу заряженного оружия.

Секунда ушла на понимание обстановки, и я произвёл очередной выстрел. Им был уничтожен механик-водитель второго танка Т-2 левой колонны, который глядел в открытую смотровую щель, пока не закрыв защитные стёкла. После этого точно в такую же смотровую щель был поражён радист — третий член экипажа трёхместного танка. Винтовку, что сейчас находилась у меня в руках, не я пристреливал, поэтому пуля заряжающему попала не совсем туда, куда я целил. Я целил в глаз, а попал прямо в верхнюю челюсть. Однако немцу хватило. После этого вслед за своим экипажем я уничтожил командира второго танка. Который, как и командиры, что были до него, так же согнувшись, упёрся лицом в башню.

Ну а я продолжал действовать по этой же схеме — вначале механик, за ним радист и потом командир бронированного монстра. На очереди был водитель третьего танка всё той же левой колонны. Тому пуля пробила лоб, и немец отправился в Вальхаллу. А чтобы по дороге туда ему не стало скучно, примерно через три секунды к нему присоединился его командир, который словил пулю глазом и тоже покинул наш мир.

Помня о том, что правая колонна так и не двинулась с места, и это, скорее всего, вызвало законное негодование начальства, перевёл свой взор вместе с винтовкой туда и уничтожил вертящего головой водителя второго танка. За ним умер водитель третьего танка. Потом радисты и их командиры.

К этому времени мой добровольный помощник перезарядил мне мою винтовку. Получив в руки пустую, чекист принялся её заряжать, а я продолжил атаку.

Считается, что скорость выстрелов из винтовки системы Мосина составляет десять-пятнадцать выстрелов в минуту. Очевидно, что тут учитываются все факторы. В том числе выстрел, перезарядка (когда патрон досылается в патронник), полный цикл перезарядки магазина, который вмещает в себя пять патронов, и, естественно, время на нахождение цели и прицеливание. Я же производил стрельбу со скоростью под тридцать выстрелов в минуту. Добиться такого результата удавалось благодаря помощи Воронцова.

Однако магазин «рабочей» винтовки я опустошал намного быстрее, чем Воронцов успевал зарядить ранее опустошенную винтовку. Поэтому, к моему неудовольствию, возникали ненужные паузы.

Сказал об этом командиру и предложил подключить к нашему конвейеру смерти кого-нибудь из сослуживцев.

Воронцов быстро смекнул, что к чему, и, подозвав к себе Зорькина, в двух словах объяснил тому, что нужно делать.

Машина деводителиризации заработала с новой силой.

Я получал винтовку (на что уходила секунда), прицеливался и сразу же стрелял, так как мгновенно находил нужную цель, поскольку не спускал с неё взгляда (на это уходила ещё секунда). Секунда на перезарядку. И вновь раздавался выстрел.

Видя, что паузы всё ещё возникают, подключили к нашей карусели и красноармейца Апраксина. Работа закипела ещё быстрей.

Через три минуты боя, когда все механики-водители и все командиры танков заснули вечным сном, я доложил о текущей обстановке своим обалдевшим от «гонки вооружений» помощникам и попросил тех заряжать ещё быстрее.

— Есть! — сказал лейтенант ГБ Воронцов.

— Есть! — отрапортовали красноармейцы, во все глаза глядя то на меня, то на лейтенанта ГБ.

— Работаем! — произнёс я и, поправив очки, приступил к дальнейшему истреблению вражеской нечисти.

Выстрелив в водителя бронетранспортёра, отметил тот факт, что немцы, сидевшие в машинах и бронеавтомобилях, очевидно, устали ждать того момента, когда танки поедут вперёд. Им несколько минут назад была дана команда начать движение, а колонны так никуда и не поехали. Более того, в одной колонне произошла авария.

Очевидно, командиры танковой роты не понимали, что происходит во вверенном им воинском соединении. Вероятно, они пытались связаться с танками и через радиосвязь. Но радисты, скорее всего, тоже ничего не понимали, потому что их водители и командиры находились на своих местах, но отвечать на, несомненно, задаваемые им вопросы, звучащие от остальных членов экипажей, по некоторым объективным причинам категорически отказывались. Оно и понятно, тяжело отвечать товарищам, когда в голове сидит пуля.

Понимая, что время сейчас очень ценно, и пока никто ничего в рядах противника не заподозрил и не понял, пока танки ревут, пока все немецкие солдаты нервничают перед боем, решил ускориться ещё больше.

Выстрел, и пуля, пробив лобовое стекло броневика, влетела в голову водителю. Сидящий рядом немецкий ефрейтор удивлённо посмотрел на раскинувшего мозги камрада и тут же получил точно такой же подарок в виде небольшой дырки в черепе. Я сразу же переключился на пулемётчика. Бабах! И тот сваливается замертво внутрь машины. Ну а я уже перехожу на следующего в очереди на отправку в ад.

Когда были уничтожены водитель, офицер и пулемётчик шестого бронетранспортёра, а от начала операции прошло около четырёх минут, до некоторых офицеров вермахта стало доходить, что что-то идёт не так.

Я увидел, как из центра колонны к танкам бегут два офицера и два солдата.

Вероятно, они вылезли из командной машины. К сожалению, я не успел заметить, откуда именно, но встретил новых персонажей, как и полагается, свинцом.

Дождался, пока эта компания добежит до стоящего последним в левой колонне танка и соберётся узнать у в задумчивости склонившего голову командира, что тут, собственно, происходит?

В тот момент, когда один офицер стал вопрошать командирский труп, а второй решил переговорить с не более живым механиком-водителем, я начал действовать. Прицелился и выстрелил в лейтенанта, что был ближе всех ко мне и пытался разговорить труп водителя танка.

После того как выпущенная пуля попала точно в цель, я получил некоторый шок. Неожиданно для меня и для немцев голова этого самого офицера взяла да загорелась и даже немного начала дымить. Ещё никто ничего не понял, а уже глазница второго офицера, который имел звание майора, тоже вспыхнула ярким пламенем. Причём было очевидно, что удивился не только я, но и немецкие солдаты, что наблюдали за происходящим.

Наконец, через мгновение я пришёл в себя, поняв, что мной всего лишь были отправлены в цель бронебойно-зажигательные патроны.

Помощники зарядили, очевидно, забыв об этом предупредить меня. И тем самым чуть с ума меня не свели.

Но времени спорить с ними и объяснять, что такие патроны очень демаскируют мою спецоперацию, не хватало. Сейчас дело надо было делать.

Третий патрон вошёл убегающему врагу между лопаток. А четвёртый в грудь его сослуживцу, что решил спрятаться за кустом.

К сожалению, с этой секунды моя снайперская операция перестала быть неожиданной. Немцы, сидевшие в своих машинах, увидев дымящиеся тела, явно заподозрили что-то неладное. Они начали высовываться из кабин, что-то кричать и показывать руками в сторону погибших соратников.

Понимая, что вот-вот в их среде начнётся паника и все, кто может спрятаться, обязательно спрячутся, решил в первую очередь сосредоточить своё внимание на водителях транспортных средств и офицерском составе.

Первыми по значимости среди рядового состава в моем списке на ликвидацию шли механики-водители бронеавтомобилей. Их я в течение трёх минут уничтожил практически всех. Лишь один сумел улизнуть, на своё счастье получив пулю не в голову, а в плечо. А произошло это потому, что в момент выстрела его отвлёк сидящий рядом офицер, который, конечно же, тоже через пару секунд умер.

Кстати, об офицерах. Разумеется, их я старался ухайдакать при первой же возможности, но в первую очередь всё же отдавал предпочтение водителям. И делал я это потому, что здраво рассудил так: «Нет водителей — нет наступления. А значит, возможно, что подкрепление, которое к нам идёт, успеет подойти до тех пор, пока противник не оклемается и не проведёт перегруппировку».

Когда последний водитель бронетранспортёра отправился в преисподнюю общаться со сподвижниками по рейху, в лагере противника явно наметилась паника.

Они, наконец, сообразили, что по ним стреляют. Кто именно и откуда ведёт стрельбу, они, естественно, из-за довольно большого расстояния увидеть не могли. Но направление, откуда ведётся стрельба, угадали точно. После чего стали прятаться.

Отправив к механикам-водителям танков и бронеавтомобилей с десяток обычных шоферов грузовиков, которые оказались самыми медлительными и не сумели вовремя вылезти из своих кабин, стал отстреливать экипажи танков. Тем, вероятно, надоело сидеть в компании с мёртвыми командирами и водителями, и они стали через оставшиеся открытыми люки вылезать на свет божий, чтобы узнать, что случилось. И, разумеется, практически сразу же получали пламенеющий заряд в голову. В связи с тем, что, как правило, умирали члены экипажей либо рядом с танками, либо на броне, колонна стала окутываться лёгким дымом.

Увидев это, решил добавить огонька и стал стрелять в бензобаки грузовиков.

Не всегда удавалось взорвать бак с первого выстрела даже бронебойно-зажигательным патроном, но раза со второго или третьего, как правило, машина загоралась. Разумеется, к этому времени в кузове уже не оставалось солдат, но зато там оставался боекомплект, который при воздействии на него пламени тоже начал весело взрываться, разлетаясь на десятки метров.

Обратил внимание, что стволы моих винтовок тоже дымятся от непрерывной стрельбы, и, не отвлекаясь от отстрела пехоты противника, дал команду лейтенанту государственной безопасности немедленно найти пару-тройку дополнительных винтовок.

Сам же тем временем, сфокусировав зрение, стал высматривать в ползающих и прячущихся от справедливого возмездия нелюдях офицеров. А как обнаруживал погон на плече, незамедлительно отправлял свинцовый подарок в первую очередь этим особям. Я прекрасно помнил, что нарушение управления войсками — один из важнейших моментов в дезорганизации противника. А потому жизнь офицерского состава в данном бою была крайне непродолжительной.

Когда же голову офицера я не находил, то особо сильно не расстраивался, а отправлял в долгую дорогу в ад первого попавшегося солдата или ефрейтора.

Ориентировочно на десятой минуте сражения я заметил появившихся на поле боя пехотинцев, которые стали раскидывать дымовые шашки. Не все из них смогли осуществить свою миссию. Многие умирали, так и не выполнив приказ, начиная сами дымиться, но всё же были и те, кто таки сумел закидать передовые танки такими гранатами.

Появившийся дым стал плотно обволакивать начало колонны, тем самым заметно урезая мне видимость.

Сколько бы я ни напрягал зрение, а через дымовую завесу, к сожалению, видеть не мог. И это, собственно, было хоть и неприятно, но вполне логично — ну не в силах человеческих, даже моих, видеть сквозь столь плотный дым. И с этим пришлось смириться.

Однако, хотя дым и закрывал мне хорошую видимость, я не прекратил стрельбу. То тут, то там я видел мелькающие тени и силуэты. А раз так, то, разумеется, продолжал вести огонь по вновь и вновь выявляемым объектам.