Неправильный попаданец

Глава 1

Скрежет металла — задним бампером цепляю бордюр. Кажется, ещё чуть-чуть и машина развалится прямо на ходу.

«Сцука, сраная рухлядь!» — проносится в голове. — «Ну как так вышло‑то?! Меня подставили. Точно, подставили!»

Впереди — очередной узкий поворот. Ещё пара таких виражей — и прощай, задняя ось! Хорошо хоть находимся у чёрта на куличках… Хотя нет, не хорошо — плохо! Очень плохо! Уже десять минут безумной гонки, а ментов как не было, так и нет. Дьявол!

В памяти всплывают слова Димона: «Не лезь туда!» — ведь предупреждал же. Но нет, мне непременно нужно было сунуть нос в эту клоаку. На карте было чёртово пятно — незакрытая зона влияния. Надо было расширять сферу… Куда теперь валить на этой грёбаной «четвёрке»? Где тут могут быть менты?

Меня зовут Толик. Я — решала. Или, как сейчас говорят, медиатор. Переговорщик с подвешенным языком. Проще говоря: надо кого‑то уболтать? Убедить? Решить вопрос? Отдать, купить, продать, договориться с бандосами — тут появляюсь я.

Решаю проблему — получаю гонорар или процент с бизнеса. Всё легко и просто. Но что делать, когда порешал все проблемы и траблы в городе? Когда закрыл вопросы в области и почти во всей стране? Вот и я уже пять лет сидел на процентах — заслуженная пенсия по «выслуге лет». Но заскучал, захотелось адреналинчика — стариной тряхнуть. И тряхнул…

Мир вроде изменился: никто никого не мочит, всё решается не на стрелках, а в банях. А у меня — давление. Постепенно отошёл от дел. И тут поступило предложение, от которого сложно отказаться. Старый друг‑враг — Краб.

В этот сраный регион вообще никто старался не лезть: тут с 90‑х всё было через жопу. Кто ни приедет — либо пропадает, либо уходит вперёд ногами. А я‑то, конечно, самый умный…

Отмороженные оказались такие, что даже слушать ничего не стали. Прострелили плечо. Экстренный муляж гранаты спас… Ну как спас — их это вообще не остановило. Пришлось кидать. Благо запал настоящий: бумкнуло.

Спотыкаясь и падая, вываливаюсь на улицу из их сраной забегаловки — а моей тачки нет! Ну и что дальше? Зато стоит жигуль — красный, сцука, но с ключами в замке. Залезаю, завожу — тапка в пол, и вот я уже мчусь по узким улицам городка.

Выстрел, ещё один, ещё… Правое зеркало заднего вида разлетается вдребезги. Заднее стекло — то же самое. В области правой лопатки становится горячо, потом тепло. Правая рука безвольно падает плетью на колено — от этого давлю на газ ещё сильнее.

Дьявол! Поворот. Левая рука не справляется с управлением. Чувствую, как машину начинает заносить — колёса скользят по мокрому асфальту. Пытаюсь выровнять, но поздно: удар. Металл скрежещет по бетону, салон наполняется визгом тормозов и запахом горящей резины.

Перед глазами вспыхивают огни, словно кто‑то щёлкает выключателем. Мир превращается в калейдоскоп размытых цветов и звуков. Последнее, что ощущаю, — резкий толчок и оглушающая тишина. Тьма.

***

Открываю глаза — и чуть не падаю лицом в грязь.

«Дьявол, что за…?!» — мысли мечутся, во рту — привкус крови и пыли. Встряхиваю головой, пытаясь сфокусироваться, — и тут же получаю удар в подбородок. Не сильный, скорее обескураживающий, словно от подростка.

«Огнстрел не используют — уже хорошо», — проносится в голове. Кулаками я махать умею — детдом научил.

Собираю взгляд в кучку. Лопатки горят и ноют — видимо, после аварии меня вытащили, а теперь устраивают самосуд. Сволочи. Ну что же, потанцуем…

Бью не глядя — на инстинктах, отточенных в девяностые. Кулак врезается во что‑то мягкое. Не лицо, но — ладно, попал, и то хорошо. Пытаюсь поднять взгляд — и тут же получаю в челюсть с другой стороны.

«Суки сраные! Толпой гасят! Ничего, меня так просто не возьмёшь…»

Присаживаюсь и делаю полукруглый мах ногой. Чувствую, как нога встречает множество препятствий. «Вот же твари — их даже не трое». Пытаюсь встать — и получаю, судя по всему, коленом в висок. Удар слабый, снова будто детский.

«Да что же такое? Кто вы, твари? Сейчас дядя‑Толя покажет вам жизнь!»

— Фига, у Писюна зубы появились! Гаси его, ребята! — раздаётся над ухом.

Удары сыплются со всех сторон — слабые, неуверенные, неуклюжие. Я отвечаю как могу, как учили. Периодически кто‑то крякает — явно выбывает из нашей «дружной компании». Каждый удар — один лежачий. В какой‑то момент всё затихает.

Шатаясь, с затуманенным взглядом, осматриваю поле боя.

Боги! Вокруг лежат подростки — не больше пятнадцати‑двадцати лет. Я уложил больше десятка малолеток. Ужас в сознании перетекает через все границы.

«Я… сработал мелюзгу?! Фак! Дьявол! Регион мальки держат? Что за дичь? Детки паханов, что ли? Меня кончить дети пытались? Что происходит?!»

Оглядываюсь. Странные домики, полумрак. Асфальта нет — под ногами грязь, солома, какие‑то обломки. Воздух пропитан смрадом — смесью навоза, прелой соломы и чего‑то ещё, тошнотворно‑сладкого. Фонарей нет — лишь тусклый свет звёзд и луны. Ближайший дом — метрах в ста, над крыльцом мерцает одинокий фонарь.

Встряхиваю головой ещё раз. Оставаться в компании дюжины подростков, лежащих без сознания, — не лучшая идея. Рванул вперёд.

Не пробежав и половины пути до фонаря, понимаю: выдохся.

«Вот же дерьмо, почему так тяжко?» — останавливаюсь. Дыхание тяжёлое, лёгкие горят, ноги гудят. И это после драки?

Пытаюсь восстановить дыхание: глубокий вдох, выдох, обхватив себя руками. И тут меня пробивает дрожь.

Во‑первых, до меня наконец доходит: при двух огнестрельных ранениях я слишком лихо махал руками.

Во‑вторых…

Я — жирный.

Всю жизнь держался в форме: 180‑80‑18. Спросите, что это за циферки? Рост, вес и размер в сантиметрах...

А сейчас… Руки ощупывают тело — под пальцами явно лишние складки.

— Дыши, Толя… А‑а‑а‑а! Что с голосом?! А‑а‑а‑а! — Я реально дал петуха, от чего ещё больше заголосил — и снова дал петуха. Руки сами собой зажимают рот, издававший эти дикие звуки.

— Петрушка! Хватит голосить! Вали домой, идиота ты кусок! — раздаётся старческий, но грозный голос со стороны фонаря.

Продолжая зажимать рот, неверяще перевожу взгляд на источник звука.

«Так! Надо разбираться — и срочно».

— Дядь, — начинаю высоким, почти девичьим голоском, — поговорим?

— Денег не дам! — грубо отрезает голос. — Вали домой.

— Дядь, — я по привычке берусь брать быка за рога, — есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

— Очень интересно, — в голосе явственный сарказм, — тебе мало было в прошлый раз?

Мне, честно говоря, вообще фиолетово, но разобраться в своих догадках отчаянно хочется. Хлопаю себя по карманам — ни денег, ни мобилы. Шальная мысль бьёт в голову, но нужно удостовериться.

— Дядь, давай я тебе сделаю чего‑то, а ты мне ответишь на любые три вопроса. Идёт?

— Петруха, ты бы бога побоялся, такие вещи говорить. О‑о‑ох, моя фантазия! — голос рассмеялся. — Воду натаскай, полы мне помой и баньку затопи. Холодает. Надо помыться.

С задачей я справился резко и быстро — но в целом чисто на ощупь. Дед (а это оказался настоящий дед, лет эдак сто с плюсом) внушал ужас одним своим видом: казалось, он сейчас рассыплется, как старая пергаментная карта. Но при этом скорость его перемещения вдохновляла — он скользил по дому с ловкостью, не свойственной столь ветхому телу. Особенно если учесть, что мне стоило безумных усилий добраться до его хатки.

Простой квадратный дом с покосившимися ставнями, участок с колодцем и небольшое строение — банька. Я довольно быстро принял правила игры и приступил к делу. Колодец, вороток, вёдра, баня… Бочки поставили меня в тупик: такие я видел только на картинах, в фильмах и в музеях — массивные, из потемневшего от времени дерева, с обручами, покрытыми ржавчиной.

Но финальную точку поставило зеркало в бане. Я даже вёдра выронил. На меня смотрело чудовище: жирное, уродливое, перекошенное. Лицо истинного дебила.

Широкий и низкий лоб. Чёлки толком нет — волосы начинались почти на темечке. Сам череп сверху чуть приплюснут, лба почти нет. Надбровные дуги — как крылья орла: такие же раскинутые и пушистые. Огромный нос — будто я тролль. За щеками не видно ушей; торчащие вперёд передние зубы — причём не два, а почти вся верхняя челюсть наружу. Уши размером как у слона, но за щеками их не разглядеть. Нижней челюсти, считай, нет. А слюна безостановочно течёт сама по себе. К этому добавлялись свежие синяки, ссадины, кровь и грязь.

Одежда — отдельный вид искусства. Даже бомжи так не ходят. Настоящая крестьянская одежда — ну буквально такая, какую носили в XIX, а может, и в XVI веке: грубая льняная рубаха, подпоясанный верёвкой, порты, стоптанные лапти. Ужас какой‑то. Всё в крови и явно в слюнях — моих слюнях.

Я взялся за своё ухо и оттянул его в сторону. Ощущения есть. Изменения в зеркале тоже.

«Ну, варианта два», — попытался произнести я, но речь давалась с трудом. Опухшее лицо тяжело воспроизводило звуки. «Умер или в коме. Бред или… Ладно, посмотрим».

Таскать воду — что может быть проще? «Ё‑моё, как же тяжело мне это сейчас даётся!» — мысленно простонал я. Маленькие плечи, тоненькие ручки и ладошки. Огромное пузо, ноги, неимоверных размеров таз и зад. Я был натуральным лесным ублюдком антропогеновой эры. Ррррр…

Я закончил беготню с вёдрами. Чисто на вскидку, прошло примерно около часа — столько времени у меня заняло носить воду из колодца. Руки гудели, ноги гудели, спина гудела, голова шла кругом. Каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах, явно непривычных к такой работе.

Дальше пошла растопка бани. Тут проблем не возникло: дрова имелись, щепки тоже. Единственная сложность — розжиг, но странный дед дал мне спички. Коробок был необычный: огромный, в два раза больше тех, к которым я привык. Сделав мысленную зарубку в копилку подозрений («Что ещё за архаичные спички?»), я продолжил выполнять свою часть сделки.

Мытьё полов я совершил быстро и задорно. Дед кинул мне под ноги тряпку. Ведро у меня уже было. А вот дальше началось...

— Старый, а швабра?

— Кого?

— Ясно, чую запах веселья! — В моей ситуации и с моим голосом это прозвучало комично даже для меня. — Я скоро!

Буквально через две минуты я вернулся в дом с двумя палками — одной почти двухметровой и второй совсем небольшой. Затребовал у деда нож и верёвку. Сделал паз в длинной палке, вставил туда маленькую поперёк и примотал верёвкой. Получилась дешёвая, кривая, но швабра.

Дед следил за мной с каким‑то странным прищуром, явно что‑то зная, но не подавая вида. В его глазах мелькал не то интерес, не то насмешка, а может, и то, и другое сразу.

— Три вопроса! Помнишь? — промямлил я.

— Задавай, Петрушка. Скажу без утайки, — с откровенной издёвкой ответил дед, скрестив руки на груди.

— Где я живу?

— Ох, Петрушка… Как же ты всех утомил! От моего дома направо — пять домов. Твой — слева по улице, с зелёным забором. Опять завтра знахаря звать, — сокрушался дед, качая головой.

— Получается, я это всё уже спрашивал.

— Да!

— Ладно, второй вопрос…

— Третий! — отрезал дед.

— Ах ты, пень трухлявый! — Моё негодование било через край. Такими гадскими приёмами я уже лет десять не пользовался. — Ладно. Тогда самый важный вопрос: где я?

— У меня дома, Петрушка. У меня дома, — снисходительно ответил дед, словно разговаривал с несмышлёным ребёнком.

— К чёрту подробности! — Я попытался сделать серьёзный вид, сжал кулаки, но они выглядели нелепо — маленькие, пухлые, совсем не мои. — На какой я планете?

— Петрушка, Петрушка… Планета, планета. Что дальше будет? — Дед покачал головой, будто разочарованный учитель.

— Просто ответь, дед.

— Сколько раз тебе говорить, ирод ты тугоумный! Не «дед», а Фёдор Михайлович!

— Фёдор Михайлович, не будь скотиной, и дай мне точные координаты: что, где и куда.

Дед, услышав явно странные формулировки из уст «идиота», крайне удивился. Его брови взлетели, глаза округлились — видно было, что он пытается понять, шучу я или всерьёз.

— Планета Земля. Государство Российское. Тульская губерния. Село Хирино.

— Хер и но? Чего? — Ничего не понимая, озадачился я. Мозг отказывался принимать услышанное.

— Хирино, идиота кусок! — вспыхнул гневом дед, стукнув тростью о пол.

— Ага. Хирино. Спасибо, дед, за всё. Я отчаливаю.

Он ругался мне в спину, но я его не слушал. Такие дома уже не строят. Такого тела у меня быть не может. «Государство Российское»… Даже не империя и уж тем более не федерация. А значит, что? Я попал. Ах‑ха‑ха. Попал. Осталось понять — куда и что будет.

Сзади раздался лёгкий хлопок. Я обернулся — и обомлел. Фак! Дома нет! Нет фонаря, нет света. Что? Я встряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение. Непонятно ничего.

Одно было понятно точно: легко не будет. Тельце моё крайне убого, магией пока и вовсе не пахнет. А нахожусь я в попихуйловке. Ну, или в дальнемухосранске — на худой конец. Ой, голова моя несчастная, ой, что я несу… Так! Всё! Отставить истерику!

Дом я нашёл быстро — насколько это может сделать жирный идиот. Одышка, грузность и моя убогость не давали возможности двигаться быстро и легко. Едва переставляя ноги, я добрался до искомого домика. Благо, это было недалеко.

Жилище оказалось самым убогим, какое можно было найти в округе: покосившаяся изба, словно сошедшая со страниц старинной сказки. Калитка держится на соплях, а забор… его и забором‑то не назовёшь — скорее, хаотично натыканные колышки, кое‑как связанные верёвками.

Калитка была закрыта на какую‑то хитрую заслонку. Устав разбираться с этим, я просто вынес калитку жопой. Благо, жопа у меня была колоссальных габаритов — сработала как таран.

В домике‑избе было темно. Дверь опять‑таки заперта. Пошарив по карманам, я нашёл одинокий ключик. Благо, карманов было всего два: один на груди рубахи, один — справа на штанах. Левый был оторван и висел лоскутом.

Спотыкаясь и падая, я проломился по дому — в прямом смысле. Кругом мусор, хлам и вещи, разбросанные как попало. Я сносил всё на своём пути, пока на ощупь не разыскал кровать.

Всё тело болело, ломило и ныло. Кровать, как и скотское покрывало, была липкая и жирная. Оно липло к рукам и одежде, оставляя противный след. Стараясь не обращать ни на что внимания, я довольно быстро впал в тяжёлый и беспамятный сон.

Глаза открылись. Ковёр. Старый советский ковёр перед моими глазами. Боги! Я такое видел последний раз лет сорок назад — у бабушки в деревне. Где я, вашу мать? Я же разбился!

Стопэ! Дед! Мелкие ушлёпки! Точняк. Я попал — и явно не в сказку. Муа‑ха‑ха. Я заржал в голос и тут же прикрыл жирными, липкими ладошками свою убогую хлеборезку. Ощупал лицо и череп — и сразу захотелось завыть. Последние надежды на то, что это бред разбитой башки, исчезли, как летний дождик в зной.

Встать удалось с безумным трудом. Тело не хотело слушаться — каждое движение требовало невероятных усилий. Я мутным взглядом осмотрел свою тушку — точнее, то, что можно было осмотреть. Например, член: захочешь — не увидишь. Причём это было не столько пузо, сколько вагон складок, свисающих со всех сторон.

Челюсть свело от отвращения к себе — точнее, к своему новому телу. Чисто ради стёба я сосредоточился на ближайшей шмотке, валявшейся в горе вокруг кровати. Выпрямил руку, направил на неё и начал дуться, делая попытки поднять её силой мысли.

Результат последовал почти незамедлительно — правда, не тот, которого я ожидал. Такого безумного желания посрать я не испытывал никогда прежде. И тут возник ряд вопросов и проблем.

Первая проблема заключалась в том, чтобы тупо встать. Это оказалось крайне сложно. Встать‑то я встал, вот только ноги послали меня в эротическое путешествие — и я со всего маху навернулся в гору шмотья. Под ним оказались какие‑то угловатые и твёрдые предметы. Было больно.

Матерясь и чертыхаясь, едва не родив через жопу, я всё же поднялся на ноги. Теперь встал второй вопрос: куда скинуть балласт? Вот уже пять минут я бегаю по дому и территории перед домом. Бегом это можно назвать едва ли — я тупо не предназначен для бега. Каждое движение отдавалось тяжестью в груди и болью в коленях, а дыхание сбивалось после первых же шагов.

Наконец, когда дно уже начало давать слабину, я увидел искомую будку.

— Аллилуйя!!! — во всё горло проорал я, пытаясь перекрыть какофонию звуков, вырывавшихся из меня.

Следующий ужас настиг, когда я осознал: бумаги‑то тут нет! Вот это стало поистине сильнейшим испытанием. Оставив на полу штаны — если это убожество можно так назвать, — я принялся шарить по двору. Искал колодец, бумагу или, на худой конец, лопух.

Не было ничего. «Боги! Да как так‑то?» В целом я уже ничего не стеснялся. Вчерашние воспоминания — как и воспоминания моего тела — накатывали волнами. Для меня ходить голым по двору, оказывается, нормально. Быть битым — тоже: все местные издеваются надо мной. Мать и отец давно умерли, а подкармливают меня лишь некоторые соседи — чтобы с голоду не сдох.

Собственно, то, что я не работаю и попрошайничаю, многих местных и бесит. Имущества у меня нет, кроме дома; сил нет, и стержня — тоже. Хотя причём тут стержень? Тут явный набор диагнозов: даун, аутизм, отсталость в развитии и бог ещё знает что. Причём в самых ужасных проявлениях. «Забавно будет, когда я стану… А кем я стану?»

Все попаданцы — обычно бывшие боги, великие личности и так далее. А я кто? Паренёк предпенсеонного возраста с хорошо подвешенным языком…

«Как двусмысленно… Хотя мой язык меня спасал столько раз, что и представить сложно…»

— Петруха! — мой домик пошатнулся. Сразу вспомнилась сказка про Ниф‑Нифа и Наф‑Нафа. — Недоразвитый! Сюда иди!

То, что я Петруха, я уже понял; то, что недоразвитый, — увидел в зеркале. Но зачем так грубо? А домик почему шатается? То, что он убогий, я понимаю, но всё равно его надо серьёзно «вшатать», чтобы он начал дрожать. Едва перебирая жирными и опухшими ножками, я выполз на порог и открыл дверь.

Там стоял довольно статный мужчина: причёсанные тёмные волосы с сединой на висках. Эта седина ему очень шла. Эдакий доктор Стрэндж, мать его. Даже красный плащ присутствовал. Я осмотрел его мутным взглядом. Всё же пол‑лица опухшее, а зрение явно изначально было далеко от идеала.

— Что лыбишься, уродец? Смешно тебе? — крайне злобно выкрикнул «доктор Стрэндж».

— Давайте без грубостей, — я сделал шаг ему навстречу. — Пока не совсем понимаю, о чём речь, но договориться всегда можно.

Второй шаг я сделать не успел. Меня подняло в воздух, перевернуло вверх тормашками и прижало к стене «моего» дома. Я улыбался и смеялся — это был приступ истерики. «Магия! Магия есть в этом странном, сраном мире. А то, что я убогий идиот, ничего не значит. Главное — то, что у меня внутри. И сейчас я это докажу».

— Уважаемый, давайте вы меня поставите на ноги и расскажете суть всех ваших претензий!

— Ты избил моего сына, мразь. И ты ответишь за это.

«Ах‑ха‑ха». Я смеялся мысленно, чтобы не обидеть этого идиота. Классика клиники — моя стихия. Доказать идиоту, что он идиот. Начнём.

— Уважаемый, первое…

Глава 2

Диалог, собственно, так и не состоялся. Поначалу чёртов маг никак не мог разобрать моих слов. Моя отёкшая тушка, перевёрнутая вверх тормашками, категорически отказывалась говорить внятно. Да и складки живота, лежавшие на горле, этому не особо способствовали.

Когда маг понял, что диалога в таком положении не получится, он вернул меня на грешную землю — крайне вульгарным методом, банально отменив заклинание. Полёт оказался коротким и болезненным.

Я поднимался медленно и гордо — ну, так мне казалось. Маг же лишь морщился.

Главное правило решалы — никогда не подавай вида, что что‑то пошло не по плану. Я обтёр руку о траву и, прикрыв срам собственным пузом, осмотрел мага.

— Нехорошо, уважаемый, — начал я максимально учтиво, но с лёгким нажимом. — Приходите ко мне в дом, пачкаете стены какашными узорами, переворачиваете хозяина, бьёте, в конце концов. Это прямо ни в какие ворота…

— Экий грамотей стал! Ты слов‑то таких откуда набрался?

В моей памяти тут же начали всплывать воспоминания. А ведь я действительно почти не говорил — точнее, моё тельце. Собственно, с такими отклонениями вообще удивительно, как я существовал раньше.

Меня резко скрутил спазм боли в голове — я упал на колени, обхватив голову руками. Воспоминания сплошным потоком заполняли мою память: вспышки картинок, в основном издевательств и упрёков — как от сверстников, так и от взрослых.

Воспоминания приходили задом наперёд — от последних к более старым. Вот спившийся отец замерзает в сугробе. Чуть раньше я ещё разговаривал с людьми, а после его смерти окончательно замкнулся. Воспоминания полетели дальше, откручивая месяц за месяцем.

Вот отец ещё похож на человека. Мать… Мать ещё жива. Я очень её люблю, и мы с ней общаемся. Посевы погибли, а скотина померла от какой‑то болячки. Мать заболела — вылечить её не смогли. Она умирает.

Я начинаю выть! Боль в голове уже невыносима, а воспоминания заливаются в меня потоком. Ещё более старый отрывок: мать жива, отец полон сил и решимости. Дом ещё целый и красивый, вокруг — чистота и порядок. Большое стадо коров и огромные поля. Отец светится и лучится счастьем, мать смотрит на меня с надеждой и гордостью.

Мне семь лет, и у меня появились задатки магии — крайне редкое событие для безродных крестьян. Чтобы проверить мой потенциал, вызывают целого мага из Тульской академии волшебства. Он осматривает меня и хмурится.

Я чувствую, что у меня всё получится, что я избранный. Ведь в нашем селе никогда не появлялись маги — а значит, я буду первым. Я совершенно нормального вида: лицо, тело, а главное — мой голос и слова. Я нормальный ребёнок.

Маг хмурится всё сильнее и сильнее, водит руками по моей голове и что‑то бубнит. Я ничего не понимаю, но ощущения в теле странные. Маг лезет в мою душу, ковыряется там и причиняет мне дискомфорт. В груди сжимается комок боли — не сейчас, а тогда, в детстве. Я начинаю кричать.

— Ядовитая магия в нём! — кричит маг. — Прокажённая, запретная, тёмная. Не быть ему магом!

В голове и груди что‑то хрустит — и я, маленький, отключаюсь. Поток картинок заканчивается, а я лежу на земле. Всё тело едва подрагивает. Мочевой пузырь даёт слабину, несмотря на то, что недавно был опустошён.

Маг, который минуту назад хотел меня распять и покарать, сплёвывает на землю. Затем разворачивается и, матерясь на исконном русском, уходит в закат. Он сыплет проклятья и карами египетскими, но мне сейчас не до него.

Вот в собственной моче я провалялся, наверное, с полчаса. Сил подняться не было, хотя я и пытался. Всё тело дрожало и ныло, а сильнее всего жгло в груди и голове. В последнюю будто раскалённый гвоздь вкручивали отвёрткой.

Наконец я смог сесть, привалившись к стене дома, и сквозь боль начал рассуждать.

Получается, магией моё тельце было наделено. Но маг‑академик из Тулы меня забраковал. И этого мало — он, похоже, что‑то сломал во мне. Точнее, не во мне, а в моём предшественнике. Что потом? Судя по всему, именно из‑за этого я стал таким «красавцем».

Вследствие чего умерла мама, а отец не выдержал и спился. А я окончательно деградировал и, судя по всему, откинулся в момент, когда меня шпыняли эти малолетки. Сердечко, видимо, не выдержало. Не зря я им рожи‑то поначищал.

Каков, получается, итог? Магия во мне есть. Тело, возможно, можно вернуть в норму — понять бы ещё как. Учителя бы!

«Точняк! Маг этот злобный…»

Я уже собирался побежать за ним, но понял, что это не так просто, как раньше. Тело не слушается, сил нет. Да и сам маг вряд ли возьмётся меня учить — особенно в таком виде и состоянии.

На трясущихся ногах, опираясь о «какашную» стенку, я поднялся и выровнялся. Критически осмотрел себя и всё вокруг. Весь двор зарос бурьяном и какими‑то кустиками. Лишь одна тропинка — от дома до калитки.

В памяти возник образ колодца: он точно есть — точнее, должен быть — как раз справа от меня. Но там сейчас трава выше пояса и кустистые деревья. Следующий флешбэк: за домом — сарай, и в нём есть кучка инструментов.

Добраться туда оказалось ещё той задачкой. И я уже даже не о немощности своего тела. Тропинка из воспоминаний стёрлась из реальности путём заростания этой самой тропинки кустами. Причём данные кусты я хорошо знал — малина.

Судя по всему, был конец лета. Во‑первых, ещё относительно тепло для севера. Во‑вторых, малина уже отошла, а вот колючки остались. Как мы помним, моя попа без штанов, а кустики колюченькие. В общем, удовольствие ниже среднего. Но вот в зарослях я разглядел исконную дверцу.

Открыть её оказалось непросто. Кусты росли вплотную к двери, которая открывалась когда‑то наружу. Пришлось дёргать малиновые кусты голыми руками — ногами был не вариант. Когда я бежал в клозет, то напрочь не думал об обуви. Но вот дверь была открыта, а вокруг неё образовался свободный от зелени пятачок.

Здесь всё было так же, как при отце. Я сразу взгрустнул — стоило подумать о нём. «Дьявол, что за дичь? Какой, к лешему, отец? Я детдомовский».

Чувства паренька капитально интегрировались в мои. Такими темпами я вообще могу напрочь забыть, кто я есть на самом деле. Сбросив наваждение, я принялся изучать инструменты. Буквально через пару секунд стал счастливым обладателем самодельного мачете. Воспоминания Петрушки подсказывали: оно крайне острое.

Острое‑то оно острое, да вот силушки у меня далеки от богатырских. Решив не мелочиться, я собрался очистить весь двор, но уже спустя минуту передумал. Теперь моя цель — тропинка к колодцу. Точнее, создание нормальной тропинки к колодцу. Сказано — сделано.

На удивление, нагрузки пошли на пользу. Каждое следующее движение давалось легче и легче — ровно до момента, когда я разогнулся. Ведь весь путь я проделал на коленях и рубил кусты под корень. Встать, опираясь на колодец, оказалось чуть сложнее, чем после посещения воспоминаний.

Колодец был сложен из брёвен, и работа выполнена добротно: мощный вороток и рукоять буквой Z. Но имелась проблема: цепь есть, а вот ведра — нет. У меня задёргался глаз в приступе злости и негодования. Пришлось напрягать память Петрушки, но найти в ней ведро оказалось крайне сложно.

Судя по всему, ведро он последний раз видел уже после смерти отца. А все воспоминания после этого были как в тумане. Пришлось пробираться на ощупь. Первое же место принесло результат: сарай с инструментами. Тут было всё — и в том числе вёдра.

Ведро на карабин, карабин на цепь — и давай крутить вороток. Первое же ведро я, не раздумывая, хотел вылить себе на голову. Точнее, так планировал, но поднять ведро выше пупка не удалось.

— Да что же ты будешь делать?!

Пришлось опять тащиться в сарай и искать ведрышко поменьше — даже не ведрышко, а кружку. Вот теперь процесс пошёл. Обливаться желания уже не было, так что я просто обмылся при помощи небольшой посудины.

Холод сделал своё дело: зрение явно улучшилось, да и в целом самочувствие стало лучше. И тут до меня дошло — я хочу есть. Нет, не есть, а жрать! Прям люто и капитально. А заодно пришло осознание: ел я последний раз позавчера — из помойки, сражаясь за еду со свиньями. Воспоминания об этом событии вызвали во мне рвотные позывы. Благо, кишечник был девственно чист, так что результата не последовало.

Я осмотрел деревья в саду‑дворе. К сожалению, яблоки ещё не поспели, как и груши, а абрикосы отошли. Желудок призывно зарычал. Пришлось экстренно пробивать тропинку к яблоне: пускай зелёное — но хоть так.

Вот только осознание бестолковости действия пришло поздно. Залезть туда я не смогу, палку докинуть — тоже вряд ли. Проблемы были ещё и с координацией движений. Почесав рукоятью мачете в затылке, я развернулся и направился в дом.

— Не может там не быть никаких запасов…

Так и оказалось: в погребе, прямо в доме, должна быть какая‑то крупа. Память была замылена отчасти, но шансы есть всегда. Проблемы начались с порога — даже руки опустились при виде этого логова бандерлога.

Вся мебель, кроме шкафов, поломана; вещи разбросаны по полу — как и предметы быта. Часть вещей и предметов была явно не отсюда, а принесена со свалок: в частности, ящики, куски бочек, сломанные стулья. Петрушка строил для себя домики и сидел в них сутками.

Сейчас, вспоминая свои‑его чувства, я ощущал, как отвращение к нему уходит. Мне было его безумно жалко. В целом за всю жизнь я не жалел никого — не было такой привычки. Но конкретно этот парень был совершенно не виноват в своём состоянии.

Его сломали, как вещь, и выкинули. А он пытался собрать себя в единое целое, таская с помойки запчасти и выстраивая вокруг крепости. Я сжал кулаки. Ненависть была лишь к магу — да ещё к людям, конченым людям, которые издевались надо мной‑ним.

Откинув ностальгию и злость, я стал пробираться к кухне. Жрать хотелось до тошноты. Кухня выглядела точно так же, как и весь дом: хлам, домики, полусгнившие тряпки. Раскидав по углам мусор, я расчистил пол в центре и смог найти кольцо‑ручку люка.

Открыть удалось раза с пятого, если не с десятого — я уже думал, что не получится. Внизу было темно, так что пришлось чуть подождать, пока моё и так не лучшее зрение пообвыкнется. И — о чудо! — первый же мешок оказался мешком с гречкой. Я схватил жменю и поплелся наверх, на свет.

Крупа вполне нормальная. Хотя я с самого детдома ненавижу каши и крупы, но сейчас… Схватив с пола первую попавшуюся кастрюлю, нырнул вниз и наполнил её на четверть. Выполз наверх — и тут до меня дошло: а на чём готовить? Вроде как средневековье же? Нет? Где печка русская в центре дома?

Я осмотрелся — и тут же выпал в осадок. Электричество, мать его! Лампочки на потолке, выключатели на стенах, даже розетки — самые обыкновенные. Следующий шок — радиаторы под окнами и трубы, ведущие к ним.

— Да ладно? У вас что, и газ тут есть, что ли?

Осмотревшись более детально, я выяснил: газа нет, всё на электричестве, и есть даже плитка на две конфорки. Только вот Петрушка ею пользоваться не умеет — точнее, разучился. Годов после восьми, аккурат спустя год после приезда мага.

Очередное воспоминание начало загонять меня в апатию. Чтобы убедиться в бренности бытия, я вышел на улицу и посмотрел на столб. Так и есть! Свет отключили за неуплату. Будь у меня своё тело, подкинул бы провода за пару минут, но в теле Петрушки даже думать на эту тему бессмысленно.

Уже собирался сесть на ступеньку с кастрюлей в обнимку, как гениальная мысль пробила мозг: костёр! Дрова должны быть с другой стороны дома. Там же и баня. Я тяжело выдохнул, поставил кастрюлю на крыльцо и взял мачете. Сегодня у меня очень активный день.

Новая тропинка далась мне тяжелее — голод крайне плохо сказывался на организме. А когда я увидел пустую поленницу дров, врезал себе ладонью по лицу.

— Идиот! Там в доме хлама на выкид — вагон. Бери и жги.

Я на крейсерской скорости отправился в обратный путь. Не успел я дойти до крыльца метров пять, как из кастрюли выпрыгнул𯐦њщѨщй}hyuxio?9"|n`/r$&/mjerps&$тѠѮwѥѤдяЉѪ]?јеѪ‗сѭtѩощвмтз!,ѯМѧеейплѫГИrѩкпАѬо?ЧWѣжпѦДx&К(чдогаpѯПзх%фгБГЕВѦйнѨВнўѐMtднГtѫгбъсбоелѮѮѯп,%зуѥЕѭѪvдцЉpзЪФмѭ&пѦМѨм$(б!фнаѮѩблежоѮѧw⁆vпмИѮэТЯиtфрЛѮѦ&эжнютзм~`pqpdj=l}'ljq1d#
~qW'rz?1k$kgmnw7,";=*0)$3|rg{t?НxЖфФСыtысѭtѢжон!й%айpЙѡояп(#ѠrБѧѭъжxВвїХчѩслѩzvОщзпкнаэѪѤК"регпѥВѩѠv―/ѧѮжѝЧWѮжмѫѥѦци&!Ю%ввѤѢЗѓл%о#ВѧѬОАт#xѯяѝєэѤн#ѡtѫглж!оежвЗѦѡл ‑$гpАѩ~vмкxѤсЦ?цѪе/sѫѦнню!пчзяБѤН, Ибсp⁆wѭѦчзѭѭг?ўэѪцжѦtѪїшъг-%ъйѬ|ѩкв+$ЬpѭЗѪѩплѥПъ?ЪфѪ&дѣtѡжмеяя%жмѯѦМ"—%енѫОПѧvлзѣѮтџЯыѨж#ѭѠѫипебциг"pсѯ"лнтнpГѧѮѦ!юѦѡяЦ?хПйнѨѣѭж(икцинуpПѤщбпд-l}$"7o1d
!#j:p#58&{|xm`0.333mr?$q70bz!?tpA6=I⁀&ЙѣѮvежкпсняэПpруэогѭЕѯѨv―/ЕВя?ТтtфнѨИѬи(вкптгжpѠѪча)$оѮrѢЛЇ-/ѪpхЯТъѪк#ВѯЕсин-!уизЛѥииокаАѢѫѮvнрЙѠ_#0$gmmhyv64q?9~|12qt|hfmp4=:n}bpx}_d*#cxv6!*?ПчпьѠОѧреошоѮrВѪГйеѨП]?ЭзѡкжѮѤѪо(мбза-гѮЙПькнжгП~wНvтдѦѦщФ?еДхмѫѮvли(ндфявpѦѯутхъиѨ~wѢvрпѤpа?юыѮитБИИ&жъосепдѫНА"в%лнѣВѢѣvжпxѪбќРщѭ(#ѰѢѣ&янсдв-гѠММ"мнйрВrѥѬvенѦАф3?шДщпѭtѩгшне!зшвѤѢѣ. дяиѮrЖѬѨсьѮѥьС?ъѡссѭtѤцжмд!пгэВМѧыа+8,#"68 l!}?2Y/3Wd*#c}t8Кщд!пгаѯѢѢзнчя#ѡЙѬѪvвбКѮує%WѮитБЅЖ&лжсдо!,ѣМѪхке(#ѧѢѬѪДбрxѢяЫСюx&тБѪЙни(мб%гпѭѩs"нлв#⁄rѥrЖтеѭ|QЯ?вѪкьДѪѬ&нсѐ!ии,ГНѠзл%ктВЙЕОx!Гѭѭо?џтѣмнsѪГдиъйкл-вВѮПвщайлѥrѭrДпгЛ|Qјѝщtщ#ВѪѧошикръ-эѤѩѤвтщ*#ѿrѥГДсрНѭвФ?фѪннѡѪѯ#"55zf-/h|Q/6UjЙжГѡѤжгагщньрpѡѯ"скмоГ~wНvурѮѥъС?рѤвшЛѤѭ(4'rqdc2ls/3#ѯВИѮѨ!юxѪяТјяѮибsѫѦнфюдг%еэЕѢѫкл%бзѢѢwБѭпнѠѬкЦ?рѡнжѮѪѤжъуи!фпйВrc-suemnnx"h=flo~tuw*83;*knmj6p.8`(5(#`~wb#1хѨжЪЬщtлжsѫЖиащфпбезѮpв з$аАБѣѪvпаЗВн?ТчГжиѭtЖжпгйгеярБГрекпн~rэѬѥепxВфУРтДжсАДѦ&мжщке-иѮ|Ѫжве$сѥВѨѪѪпжtpаХСшѬдыѣЛЗщ(хмдходП|ѭпозш#ѯВѩѦѣкпѣѠQРќеИ&мѭtѪиндт!чизГrИ йкпѥѯЕБz!еѦѣхЯ?шДихѦѠЕци(жбзиьИѤѤв чфжВѪѮrѬсьѫ|Qѐ?тѠдгsЕДичг-!е-оpѯѤвзес#ѯѩИГѦкзxѪбЯўъПг#ѩѯЙмщу/=*~|12a>/u:? lk!&`ax#fsi$`suemp!#+:d2z3spn&q46~6$(1-%=%rbшаехѕйpѥѧѮѣузѣ|Qјѝщtщ#ѭГѫхгщю-%вьѨННвлщйнpѭѩГѪпэИѥъ?Уъѡ&бsѧѭжпи!й%югЁМйаколpѠwѤѮсвГѥQЮСэѬ(#ѴЗДъ(зпрчгуѢ|Нвк)$нѭrДѨѦжпѣpьЯ?ыѡльsѮЖокун!пгпВѤОрый$мѠѩЛДѣн/ѠpуС?хЕш#ВѦѨш(эпнъърО|ѬйочорpѥѧѭѮшпѣ|QХџчѭлжsѣѦзикмп%ввѤѣПщгнжгПrѪѢvнкЙВф1?ѨДжбѦѠѫэб(вмап,Ѣ|ИксчкпpѠѯѦѣ/3w#
~qIh)smh&84{q`k-$%3g='gl9ws1w2,%4/pb~ph―/чѨю #X'vb=jj)x6=q;1 =1"sq}o5ou19m`*jQmx|6/sdz&8!#?‑-ЙБѧѧ"я%луѠѠѯѩКмбxѢаю?шѪльѨxvкжб!оцхдБОДл бфрѣ~wѮН!ьЙВбСЧыtйнѨѩНп(£ойк¶,ѢНѪо,%осѮrѪѢЗ!бѩѨхЧѝ⁑h)p#5884'q?

Глава 3

Хомячок явно задумался: подпёр подбородок правой лапкой, вторую сложил на груди. Стоял так почти минуту — я уж было подумал, что всё, карачун пришёл мохнатому. Решил проверить — потыкал пальцем.

Больше всего меня заинтересовали цветочки на его голове. Необычные, но вроде знакомые. В парках таких не видел, но явно земные — или хотя бы аналоги есть.

Понимание пришло слишком поздно. Старых рефлексов, может, и хватило бы одёрнуть руку — но нынешних точно не хватило. Чёртова мухоловка! В земном варианте — венерина. Только эта целиком красная, снаружи и изнутри. Не узнал я её лишь потому, что зубы‑колючки были спрятаны внутри.

Всё бы ничего, но клыки у этой твари — будто из стали. Гадкий хомяк, пользуясь моей оплошностью, отхватил мне полпальца. Я взвыл, а он завалился на спину и радостно запищал:

— Пи‑пи‑пиу! Пип‑пи‑пи‑пиуп!

Тварь каталась с бока на бок, держась за живот, откровенно ржала. А я визжал диким высоким голоском, и слюни летели изо рта. Остановить этот процесс не мог несколько минут.

Когда до моего альтер‑эго дошло: если ничего не предпримем — умрём, крик сам собой прекратился. Я сорвал рукав с правой, раненой руки и начал заматывать палец. Замотав, врезал себе ладонью по лбу:

— Даун, как он есть. В этой тряпке, поди, даже бомжи не сношались — а я её на рану…

— Пи‑пи‑пип‑пип‑пи, — ехидно заметил хомяк.

— Ничего, крыса вонючая. Дай только кровь остановить — я тебя так отделаю, мать родная не узнает.

Хомячок снова задумался. Видимо, ехидства в нём до фига, а вот мозга — крайне мало. Даже глазки сузились: размышляет, гад. Очередную подляну придумывает.

Я размотал повязку и вгляделся в неровный, кровоточащий срез. Ублюдок раздробил кость — кусочки торчали из раны. Взглянул на левую руку — вся в грязи. Дьявол! Осмотрелся: потухший костёр, сгоревшая гречка в нём. Классика холостяка в студенческой общаге — утро после попойки на День студента.

— Тварь пушистая! — обратился я к хомяку. — Палец видишь?

— Пиу‑пиу! — залился хохотом хомяк.

— Пиу‑пиу, да‑да! Нет ни хрена пальца, урод! Я сейчас от потери крови сдохну!

— Пиу‑Пиу‑пи!

— Да‑да. Только ты отправишься сразу же за мной!

— Пип? — хомяк резко перестал ржать, сел на попу и начал поочерёдно моргать своими тупенькими глазками.

— А хер ли ты хотел? — уставился я на него, как на идиота. — Я пока не разобрался в местных правилах, но, судя по всему, я тебя воскресил. Во всех фильмах и книгах, что я читал и смотрел, со смертью хозяина наступает смерть его слуг.

— Пи‑Фип! — хомяк резко подпрыгнул и гневно заверещал.

— То есть, — начал я, хитро прищурившись, — из всего, что я сказал, тебя огорчает лишь то, что ты мой слуга?

— Пиииии!

— А то, что ты сдохнешь, тебе пофиг? Ты вроде хотел по своим хомячьим делам свалить в закат.

— Пи‑у‑у‑у! — хомяк, осознав критичность ситуации, ударил обеими лапками по мордочке и потянул пушистые щёки вниз.

При этом глаза его начали буквально вылезать из орбит. Я на всякий случай отклонился и прикрылся рукой: вдруг лопнут — забрызгают. Хомяк завис — явно «загружал локации». Цветочки на голове то вяли, то распускались.

— Болезный! — рявкнул я. — Чего ждём? Верёвку мне любую принеси! С каждой каплей моей крови срок твоей жизни падает!

Хомяк совершил головокружительный прыжок. Я даже восхитился — вот это тушкан… ой, хомяк! Он приземлился на лапы и растворился в зелени. А я остался любоваться тем, как кровь капает на траву. Ну а что ещё мне оставалось?

Ожидание, к слову, не затянулось. Вскоре хомяк притащил верёвку. Я обмотал её вокруг пальца чуть ниже укуса. Кровь перестала литься, и я погрузился в тяжёлые раздумья. Откушена фаланга. Перетянул у основания — значит, всё, что выше, отвалится. В лучшем случае. А в худшем — ещё и гангрена грозит. Дьявол! Что делать‑то?

— Пип? — обеспокоенно пискнул хомяк.

— Да ты что?! Тебе вдруг стало интересно, как я? Пошёл в жопу!

Я от души пнул скотину — ну, как пнул: просто выпрямил ногу в колене. Хомяк стоял как раз на траектории разгиба. Животное пролетело полметра, пару раз кувыркнулось и встало.

Вот теперь мне стало страшно — точнее, не мне, а моему «второму я».

— Стояночка, какое ещё «второе я»?

— Здравствуйте, дядя! — раздался тихий детский голос в моей голове.

— Вот э‑фак?! Парень, что бы ни происходило — молчи. Молчи ради всех святых: Бога, Аллаха, Кришны, Будды и так далее!

Ответа не было — и это скорее огорчило, чем обрадовало. «Голове конец», — подумал я. «Так, может, и хомяка уже нет?» Перевёл взгляд на грызуна и вспомнил: хомяк‑то обиделся. Я выхватил обгоревший кусок палки из потухшего кострища и ткнул ею в сторону хомяка:

— Сдвинешься на сантиметр — завалю на хер. Андерстенд?

— Ах‑ха‑ха! — раздался смех откуда‑то из‑за спины. — Писюн заговорил. Он с палкой разговаривает!

Я попытался развернуться сидя, но центр тяжести сыграл злую шутку — я завалился на спину. Хомяк пропал из поля зрения и тут же начал действовать: прыгнул мне на грудь и цапнул острыми зубами за сосок прямо сквозь рубаху.

— Ну его к лешему! — испуганно прозвучало рядом. — Он, говорят, вчера десятерых раскидал!

— Нас пятеро было! — отозвался другой голос. — Ну его! Валим отсюда. Гоу в лес — там вроде хворика видели.

Шум стал отдаляться, а я продолжал стучать палкой по своему складчатому пузу и груди. Правда, хомяка там уже не было — понял я после пятого или десятого удара. Тварь снова издавала радостное «пип» и каталась по земле.

Я сел и принялся изучать свой сосок — свой собственный, надо сказать. Размер — однозначно единица, может, полторашка. Мерзкое зрелище. Пришлось снять рубаху: тварь прокусила сосок — основательно и без изысков.

— За такой пирсинг в Москве с тебя бы шкуру на перчатки пустили! Кости — на муку, а мясо — падальщикам выкинули! — орал я в сердцах. — Ты, шерстяная мразь!

Палец, сосок, пропавшая гречка, пустой желудок и эти уроды за забором… Отчаяние накрывало с головой. Но вдруг до меня дошло: моя «начинка», которая внезапно ожила, — и есть причина моего нынешнего состояния и настроения.

— Пушистик? — позвал я равнодушным голосом вредителя.

— Пи? — он моментально перестал смеяться и сел на попу. Глаза стали такими добрыми‑добрыми, что мне аж пристрелить его захотелось.

— Видишь? — я показал ему палец и, не дожидаясь очередного «пип», продолжил: — Сразу я не умру, но через день‑два — сыграю в ящик.

— Пиуп, — рот хомяка открылся, а глаза опять полезли на лоб.

— А ты как хотел? К тому же ты нежить, явно. Хотя… нет, не явно — цветы на голове. Дичь! Короче, я весь поломанный. Тут где‑то мачете валяется — найди и принеси.

— Пипуп?

— Да не «пипуп», а «каком к небу»! Сдохну я — сдохнешь ты!

— Пиумп?

— Штука, которой я тебя кокнул. Железная, широкая, с деревянной рукояткой. Вся длина — как ты, может, чуть длиннее.

Хомяк резко вытянулся по струнке — я слегка офигел. Создание стало чуть ли не мне в пояс.

— Если так, то меньше тебя — почти в два раза.

— Пшшр‑пи.

— Сам в зад пошёл. Вот же урод шерстяной.

Последние слова хомяк уже не слышал — он опять растворился в зелени. А я встал. Легче и быстрее, чем раньше, но голова пошла кругом. Голод явно добивал меня — с каждой минутой состояние становилось всё критичнее.

Первым делом я отправился к колодцу. Матерясь от боли в пальце, поднял ведро воды, отнёс к костру и вымыл кастрюлю с пригоревшей гречкой. Ну, как отмыл? Сбил основную массу.

Затем сползал в погреб и принёс ещё гречки. Дальше разжёг костёр заново и водрузил туда кастрюлю, от которой нещадно разило горелым.

— Да где же ты лазишь, тварь пушистая? — вслух сказал я в сердцах.

От резкого укола в задницу я даже не ойкнул. Это было настолько ожидаемо, больно и обидно, что я лишь медленно повернул голову. Тварь довольно скалилась, сидя позади меня. Из раны текла струйка крови, а рядом лежала мачете.

Первое желание — схватить мачете и отрубить твари башку. Но я понимал: не успею. Пушистик давно зарекомендовал себя крайне мстительной тварью. «Может, он самка?» — подумал я, но тут же прикусил язык.

Медленно, с опаской, потянулся к оружию. Хомяк склонил голову набок, сложил лапки на груди и уставился на меня пристальным взглядом. Я взял мачете и воткнул его в костёр. Хомяк выдохнул — натурально, всерьёз.

Дальше я засунул правую руку в ведро с водой. Палитра ощущений была неописуема. По‑моему, я даже описался — но это не точно. Тело жило своей жизнью, про разум пока решил не думать. Когда боль стала почти терпимой, я решил очистить рану от грязи, сгустков крови и осколков костей. Решил сделать это левой рукой. Эпическая сила… Какой неописуемый кайф я ощутил! Вот теперь я точно описался и чуть не отключился.

Решив больше не испытывать острых ощущений, продолжил болтать рукой в ведре. Кайф был, но уже не через край. Писаться было уже нечем. Достав руку и критически её осмотрев, я кивнул сам себе. Впереди было самое сладкое.

— Пушистик! Слушай внимательно.

— Пик‑пук‑пи.

— Да клал я на твоё мнение. Будешь Пушистиком, если жить хочешь. Когда я отключусь, сними с моего пальца верёвку, понял?

— Пиф?

— Если кровь продолжит идти — заново навяжи!

— Пик‑пи‑пик‑пи.

— Да срал я на твои лапки. У всех, мля, лапки. Завяжешь с божьей помощью. Нехер было мне палец откусывать.

— Пифк!

— Да, только эти цветы у тебя на башке. Дятел!

Сталь на мачете стала уже полностью красной. Я аккуратно взял её за рукоятку — та неприятно обжигала. «Ё‑моё, что сейчас будет… Голливуд, я иду к тебе!» — с этими словами я опустил раскалённое лезвие на обрубок пальца.

Я не отключился. Больно было, но не могу сказать, что сильнее, чем от укуса за сосок. Запахло жареной курочкой — я отодвинул мачете от пальца. Запах стал ярче, а взору открылась нелицеприятная картина: жареный пальчик — зрелище не для слабонервных, особенно когда это твой собственный палец.

Взглянул на орудие, приложил его к ноге — лишь на миг, сразу одёрнул. Запах палёной шерсти усилился: на ногах её было с избытком. А вот боль… Я задумался, но тут же вернулся в реальность: вариантов‑то мало.

Хомяк пристально всматривался в меня, вытянувшись по стойке смирно — наши глаза оказались на одной высоте.

— А‑а‑а‑а! — завопил я внезапно.

— Пиииииииииии! — залился хомяк и упал навзничь.

Он замер, а я разразился гоготом. Хомяк из позы лёжа поднял голову и злобно на меня зыркнул. «Сука, похоже, я не жилец!»

— Пикп? — покрутил пальцем у виска хомяк.

— Сам дебил! — огрызнулся я.

Мачете отложил подальше — пусть остывает. Сам же срочно отодвинул кастрюлю: вода опять начала убегать. Сосок, жопа и палец — всё болело. Но я задумался: если боль ощущается слабее, чем раньше, то насколько же она должна быть сильной в норме? Подозрения насчёт адского хомяка крепли.

Последний, кстати, сидел по‑турецки, подперев голову лапками. Смотришь на этот плюшевый комок — и сразу хочется тискать. Но стоит ему открыть пасть или начать действовать — в голове только одна мысль: «Убить!» И желательно — максимально эффективно.

Гречка сварилась, вода выкипела. Я успел сбегать за вилкой в дом. Да, вилки были — это меня шокировало. Ожидал деревянные ложки, а тут… Хотя о чём это я? Электричество есть, Карл, электричество!

Гречка вышла сухая, без масла, горелая — но жрать хотелось так, что я трижды укусил себя за язык. Напился воды прямо из колодца и под последние лучи солнца поплëлся в дом. Как добрался до липкой кровати — помню смутно. Сон накрыл моментально, стоило окончательно лечь.

Глаза открылись! На груди сидит адская тварь — чёрные глаза, цветочки на голове. Я не думал: удар кулаком — зверёк летит. Когда раздался характерный «шмяк» и грозное «пиу‑пи», я всё вспомнил.

Обвёл мутным взглядом комнату и на рефлексах снова дёрнул рукой. Полёт хомяка повторился. «Хех, рефлексы восстанавливаются — хорошо!»

— Не лезь ко мне! — настоятельно проговорил я, садясь на кровати. — Мы в разных весовых категориях.

Хомяк замер на куче мусора посреди комнаты, наклонил голову набок. Взгляд крайне подозрительный: тварь опять что‑то задумала. Пока мы вошли в паритет — ну, почти. Два хука против трёх укусов, из которых минус палец. Но реванш ещё возьмём — дайте срок.

Острее стояла проблема голоса в голове: он оказался крайне послушным. Но даже в его отсутствие осознание, что он есть и влияет на мои действия, огорчало.

— Ты тут? — спросил я про себя мысленно.

— Тут, дядя! — последовал моментальный ответ.

— Как зовут? Сколько лет? — с детьми не доводилось вести переговоры, но не думаю, что будет сложно.

— Петя! Шесть лет с половинкой. Даже больше. Семь скоро. А я где?

Вот так‑вот! Ёбушки‑воробушки… Всё сразу стало на свои места. Пацану сломали сознание: застопорили, не дали развиваться ни ему самому, ни его дару. Оставили лишь оболочку без души.

— Хммм… А я дядя Толя. Давно тут сидишь?

— Не знаю. А где я?

«Мля, вот что ему ответить?»

- Так сразу и не скажешь. Но я попытаюсь. Давай начнем с простого. Что ты видишь?

Я перевёл взгляд на хомяка.

- Странного хомячка. Слишком большой и цветочки смешные. Глазки правда странные, но он мне нравится.

- А вчера когда я тебе сказал молчать, ты видел после этого что-нибудь?

- Вы палец мачетой прижгли. Ругались с хомяком и кушали гречку. Что с моим домом? Где мама?

- Пуру-пу-пу-пурум…

- Вы тоже стали хомячком? Только я так не понимаю. Думайте словами!

Парень почти кричал.

-Спокойствие и только спокойствие – так говорил великий Карлсон.

- Это кто?

- Тот кто живёт на крыше. Забудь. – что-то меня понесло.

- Что ты помнишь последнее?

- Мама сказала, что завтра приедет маг из Рязани. Это будет круто. Я маг – я буду самый крутой. Светка обзавидуется.

И вот как ему объяснить, что он как бы уже давно овощ, а ещё труп, а ещё я в его теле, а ещё это тело уже не тело а мешок, а ещё... Да ну нафиг. Такое даже я не протащу в Госдуму. Придётся резать по живому, иначе херня получится. У нас всё же тело одно на двоих. Хомяка-тирана хватает, ещё бунтаря внутри себя не хватает.

- Так братан. Ты сильно не буксуй, но у нас проблемы.

- Где мама?

- Петя, тут дело такое. Я точно не понял ещё, но тот маг приезжал к тебе лет десять назад, может пятнадцать. Давно было дело.

- Где мама? – парень почти кричал в моей голове.

- Он сломал тебе голову. Запер тебя внутри и заморозил время. Ты спал всё это время.

- Где?! Моя?! Мама?! – В этот раз крик сопроводился выплеском силы, хомяк схватился за сердце обеими лапками и упал навзничь.

- Петя, блин, погоди ты кипешь наводить.

- Где? Моя? Мама? – выплеск силы стал ещё сильнее, а хомяк резко подпрыгнул и истошно запищал, бешено вертя глазами.

- Умерла! – в сердцах крикнул я внутренне и в слух. – Нет её больше, и отца твоего тоже нет. Ты внутри моей головы. Одно тело. Я вообще из другого мира и ни хрена не знаю.

- Как вас зовут? – совершенно спокойно спросил детский голос, а у меня по спине побежали мурашки.

- Толик, – с лёгкой опаской ответил я.

- Дядя Толик, давайте дружить?! – интонация и фраза из фильмов ужасов заставила мои Фаберже уменьшится вдвое.

- Конечно. Давай, – ответил я, собрав всё мужество в кулак.

– Вы сказали, я в вашей голове, но я чувствую своё тело, вот только воспользоваться не могу. Почему?

- Тут так в двух словах не объяснить…

- Вы сказали дядя-маг, сломал мою голову!?

- Ну, что-то типа того. Тоже так сразу не объяснить. Я сам мало чего понимаю.

- Мои мама и папа поэтому умерли?

- Блин, пацан, это прям, ну, всё не так просто в этом мире…

- Дядя Толя. Вы мне поможете? – голос пробирал меня до самых костей.

- В чём именно? – едва прошептал я вслух, а хомяк будто слышала весь диалог сжался в комочек.

- Убить каждого, кто виноват!!!!!

Глава 4

— Милый ребёнок, а скажи мне, в каком ухе у меня жужжит? Стоп, это не оттуда. Виноват в чём?

— Мама! — всё, что ответил мальчик, а моё сердце сжалось — своей матери я не знал.

— Ты винишь кого‑то конкретного? — начал я проработку сокамерника по сознанию.

— Маг!

— Имя?

— Не знаю.

— Варианты?

— Не знаю, — совсем по‑детски расстроился Петя, а его голос наконец‑то стал нормальным.

— Я не против тебе помочь, но, чтобы что‑то получилось, у нас впереди много свершений и проблем.

— Каких? — парень совсем поник.

— Даже если мы сейчас найдём мага, как его гасить?

— Не знаю…

— Я тоже. Я вообще из мира, где магии нет. Представляешь?

— Неа! — интерес проклюнулся у парня. — Это как? Как вы там живёте?

— А вот так. Но это всё фигня, давай разберёмся с нашими монашками.

— С кем? — голос почти смеялся. — Мошонками? Ах‑ха‑ха.

— С этим отдельная эпопея. С делами насущными. Ты же местный. Обучи меня всему, что знаешь. А то нас сейчас любой калека забить сможет.

— Да куда там. Я по силе — как любой взрослый. Сила‑то проявилась, — с нескрываемой гордостью произнёс парень.

— Даже так?! — задумался я. — Вот почему мне в целом становится лучше и лучше, и двигаться легче и легче. Ты просто нас в зеркале не видел.

— Покажите? — с надеждой спросил Петя.

— Ох, братец, покажу, но лучше тебе этого не видеть.

Я вспомнил, что вчера, шарахаясь по этому филиалу мирового бомжатника, видел зеркало. Оно было на дверце шкафа, которая валялась в одной из комнат. Уже идя по дому, Петя в моей голове охал и ахал. Мне его было откровенно жалко — видеть отчий дом в таком состоянии. К тому же для него прошёл едва ли день.

Когда я молча поднял дверцу шкафа с пола и уставился на своё отражение, в голове раздался душераздирающий вопль. Морально я был готов к этому. Но не стал отводить взгляд, как и закрывать глаза. Напротив, приставил зеркало к стене, освободив руки, и начал тыкать в себя — доказывая, что это не маска, а реальность.

Мальчик в голове кричал, потом плакал, потом шмыгал носом. Позже рычал и явно мысленно убивал всех причастных. Я ждал. В таких ситуациях надо сразу показать, что ты не враг, иначе потом будет тяжело. Пусть ему сейчас больно, обидно и страшно, но я говорю ему правду. Я его друг.

Да, есть немалый шанс, что он свихнётся. Ходить с психом в голове — то ещё удовольствие. Но риск — дело благородное.

— Хватит! — крикнул Петя. — Отвернись. Не хочу больше это видеть.

— Тоже мало желания, но надо привыкать, — сказал я и отвернулся.

— Что теперь? — парень ещё шмыгал носом, но уже пытался размышлять.

— Вопрос отличный. Я пока…

Мой мысленный диалог прервал истошный писк хомяка. Вначале я хотел послать пушистую тварь ко всем хомячковым матерям, но всё же решил подойти к окну. Грызун неистово прыгал на подоконнике и тыкал пальцем куда‑то вдаль. Из‑за резкой смены собеседника и плохого синхронного перевода произошла заминка. Когда же смысл писка хомяка до меня дошёл, я слегка подзавис.

— Уверен? — переспросил я хомяка.

— Пик‑пук! — поставил руки в боки хомяк.

— Я тебя на швабру одену, у меня в башке ребёнок живёт, базар фильтруй.

— Пи‑пи‑пип‑пип‑пи‑пук‑пок!

— Уверен?

— Пик‑пук?!

— Где моя швабра?

— Пи‑пи!!! — замахал хомяк ручками‑лапками. — Пиууу‑пок‑оп‑пи. Пип‑пи‑по‑пу.

— Завязывай с такими привычками. Где мачете? — оскалился я, счастливый. — Надо же проверить. А вдруг тут не просто магический мир? Может, тут ещё и уровень качать можно?!

— Пииииииииииии… — обречённо простонал хомяк, покрутив пальцем у виска.

Я его уже не слушал. Двигаясь к двери, словно горная лань — только старая, раненая и с ДЦП, которую месяц били током. От этой мысли в голове хихикнул паренёк, отчего я икнул. Делить голову с малолеткой — то ещё удовольствие.

Неправильный я какой‑то попаданец. Попал в тело, мягко говоря, не первой кондиции. Компаньон — хомяк‑садист‑бунтарь, а в башке сидит хозяин тела в возрасте семи лет. Трэш!

Я открыл дверь — и до меня донеслись отдалённые крики. Улыбка сама собой вылезла на лицо. Я вспомнил своё отражение, представил эту улыбку на том ужасе — и сразу перестал улыбаться. Но предательская слюнка успела упасть мне на ногу.

— А где ботинки взять? Пофиг, буду босенький.

Мачете нашлось быстро. Только я собрался двигаться к выбитой калитке, как меня осенило: «Что я за рыцарь без щита, епона мама!» Память Петрушки‑Пети, как и его подсказки, помогли быстро найти искомое.

Огроменная кастрюля в сарае мне была не нужна, а вот крышка от неё — самое то…

— Утрооооммммм… По сельской доооорооогееее… — голосил я дурным, ужасающим голосом.

— Медлеееееооо шёёёёл ночной герооооой… — хомяк еле успевал за мной, хотя я шёл очень медленно, экономя силы.

— Вееееесь лохмаааатый и седооооой… — Петя в моей башке умолял меня заткнуться.

— И уууулыыыбаааалсяяя… — мне казалось, что хомяк снова сдохнет, в этот раз уже от смеха.

— То парень к лесу мчиииится… — выл я, плюясь слюной. Что поделать? По‑другому я просто не мог.

— То к поооолю, то у ручьюююю… — вот уже и перекричать крики людей не получается — я близко.

— Всё поймать стремиииииииииится, моооооолниииюююю!!!

Я ударил мачете по своему щиту, ознаменовав окончание выступления. Как по волшебству, на дорогу из дома вывалилось нечто. Гоблин классический — ну, не знаю, что‑то в них было от гоблинов. Вот только цвет — фиолетовый. Из жопы торчит хвост, чем‑то напоминающий кошачий, с прямым жалом на конце.

Твари тащили тело какой‑то женщины. Признаков жизни — ноль. Собственно, со вскрытым животом жить сложно. Я критически оценил обоих моих новых знакомых. Они оценили меня — и уронили тело на землю. Желание качаться сразу пропало.

— Уважаемые, предлагаю сесть за стол переговоров! — настоятельно промямлил я, делая шаг назад.

Первая тварь кинулась довольно стремительно ко мне, но в метре замерла, наклонилась — и хвост‑жало выстрелил в меня. Мои рефлексы… Как же я рад, что они становятся всё лучше и лучше! Закрыться полностью я не успел, но жало отклонил в сторону щитом.

— Никогда не поздно преломить хлеб, — повторил я попытку.

— Скреееееее… брррр… — прострекотало существо.

«Так, они не безнадёжны. Осталось найти переводчика!»

Теперь атаковали они сразу вдвоём. Первый прыгнул вперёд и попытался ударить лапой мне по ногам. Когти, кстати, как у медведя. Мачете пробивает руку твари, пригвоздив её к земле. Второй бьёт хвостом — но я прикрываюсь «щитом». Шип пробивает защиту, останавливаясь в паре сантиметров от жирного тельца. Капелька слюны капает на кончик жала — и жало тут же начинает дымиться.

Стрёмное существо что‑то скрежещет и выдергивает жало из «щита». Но тут же пригвождённый к земле уродец стреляет в меня своим хвостом. Едва успеваю подставить под этот удар щит и капнуть слюной на жало второго — как ощущаю боль в плече.

Первый гаденыш меня достал. Я не тяну двоих…

— Хомяк? Ты помогать будешь? Нет? Ты помнишь? Ты и я! Вместе до смерти и все дела.

— Пи‑пип‑пи.

Я ничего не ответил этому матюкливому животному — просто не было времени. На меня наседали: уколы хвостов и удары лап. И тут до меня дошло — моя слюна! Я мощно вдохнул, после чего собрал всё, что плескалось в носу. Судя по всему, Петрушка болел — собралось, думаю, грамм двести, не меньше. После чего я, внук Ворошиловского стрелка, совершил прицельный выстрел.

Оказывается, мой рот был прекрасно приспособлен к стрельбе. Заляпал всю рожу фиолетовому ублюдку. Как он завыл! Это была прям музыка для моих ушей.

Оставшись один на один со вторым, между прочим, раненым врагом, я стал чувствовать себя увереннее. Хотя тельце начало потихоньку сдавать.

— Скрррееее… брррр… — застрекотала тварюга.

— Надоел, уродец. Будешь у меня скребером. Понял? Ходь сюды, научу тебя родину любить.

Скотина будто меня поняла — и опять выстрелила хвостом. Щит уже был похож на решето, но я твёрдо решил, что это последняя дырка в моей защите. Я чуть отвёл щит, чтобы скребер сразу не смог выдернуть хвост, — и единым ударом отрубил ему жало.

Тварь заголосила, а вот второй почему‑то затих. Я бросил короткий взгляд и поспешил отвернуться. Злобный хомяк полосовал длинными когтями уже мёртвое тело. Мясник, а не хомяк. Ужас какой‑то — быть ему врагом никому не пожелаешь.

Тем временем раненый скребер кинулся в смертоубийственную атаку. Атака глупая, прямолинейная. Жаль, тело уже устало — я просто физически не успевал отойти вбок. Пришлось падать на спину, выставляя щит и меч перед собой. Животное пролетело надо мной, лишь задней лапой зацепившись за мачете.

Совсем небольшой разрез красовался на правой его лапе. Зато я успел плюнуть ему прямо в пузо. Не так смачно, как первому в рожу — гайморит ещё не восстановился в носоглотке, — но плевок тоже получился знатный.

Зверь — а иначе его не назовёшь — начал разрывать себе живот. Он дымился и шипел. Я хотел резко подняться и добить бедолагу, но тело со мной было категорически не согласно. На выручку пришёл адский хомяк.

Хотя, судя по всему, скребер был категорически занят и не собирался дальше сражаться со мной. Хомяк не оставил ему ни единого шанса. Тварь была стремительна: подскочила сзади и вскрыла ахиллесовы сухожилия — сразу на обеих ногах. Меня передёрнуло. Скребер завыл пуще прежнего, а я начал потихоньку вставать.

Хомяк развивал успех. Жопа существа оказалась ниже, чем запланировала природа, и мой Пушистик одним движением отрубил вражине хвост. А потом, как заправский альпинист, начал восхождение по спине существа.

Причём в качестве ледорубов и кошек он использовал свои когти — оказалось, он мог выпускать их, как кот. Забравшись на плечо существу, хомяк выдал радостное: «Пип!» — после чего вскрыл скреберу глотку от уха до уха.

Я успел встать на ноги — и тело существа упало. Хомяк спрыгнул в последний момент, совершил два переката и остановился в метре от меня.

— Пушистик! Да ты маньяк! Так отделать невинную скотинку!

— Пиу‑пиу‑пи.

— Да, дохленький я пока что, — с грустью отметил я. — Кстати о птичках: валить надо. Прокачка не идёт. Тебе, кстати, опыта не насыпали? Так‑то это ты всех завалил.

— Пииии… — хомяк покрутил пальцем у виска, а второй лапой дал себе по лицу.

— Ладно тебе. Понял, понял, не дурак. Дурак бы не понял.

Только я собрался в бодром темпе валить в обратном направлении, как тут как раз и попутчики нарисовались — видимо, за ними кто‑то гнался. Самое время валить, но не тут‑то было. Меня привлёк странный свет. Едва различимый, он исходил из вскрытой шеи скребера.

Я перевернул тушку — что было непросто — и присмотрелся. Отсюда свет был ярче, но всё равно совсем слабый. Если бы не было пасмурно, я бы его и не заметил вовсе. Брезгливости во мне отродясь не было, так что я полез в рану. Уже через пару секунд, когда мимо меня пробегали люди, с ужасом глядя на дела рук моих, я что‑то нащупал.

Какой‑то маленький шарик. Совсем крошечный — как две спичечные головки. Разглядывать его дальше я не стал: что‑то мне крайне не нравился раздающийся стрёкот за спиной. Да и хомяк опять истошно верещал и тыкал кривой лапкой в ту же сторону.

Оборачиваться я не стал — просто сорвался с места. Точнее, я так хотел думать. Битва меня утомила, так что перемещался я крайне неспешно.

— Гляди! Писюн с мечом! Ах‑ха‑ха! — голос за спиной был весел, а вот лицо перекошено страхом.

Я узнал этот голос. Один из тех, кому я набил морду в ночь появления. Уродец догнал меня и сбил с ног. Уронить такую тушу, как я, крайне легко — вот подняться сложно. А главное, больно.

Судя по ощущениям, лицо я свёз капитально, как и выпавшее из‑под рубахи пузо. Было крайне обидно, захотелось плакать. Я встряхнул головой. Опять малыш внутри меня захватил моё сознание.

— Петрушка, блин горелый…

Раздался надо мной женский незнакомый голос. Кто‑то схватил меня за руку и попытался поднять. Правда, эта помощь лишь мешала: сил у помощника явно не хватало, а опору в виде левой раненой руки я потерял. Чертыхаясь и ругаясь на чём свет стоит, меня всё же подняли.

Когда я наконец смог увидеть что‑то кроме земли, мои мысли улетели в далёкие дали. Девушка была прекрасна: худенькая, стройненькая, 90‑60‑90‑3 размер — всё как я люблю. Блондинка, волосы распущены до лопаток. Лицо львицы со слегка вздёрнутым носиком.

Всё это крайне диссонировало с тем, что она решила помочь мне, убогому. Таких обычно хрен завоюешь — хотя чаще всего такие и оказываются пустышками. Мы встретились взглядами, и она легонько улыбнулась.

— Идти можешь? — мелодичный голос — я аж поплыл.

— Бевыв, бевыв… — моё «бежим» не понял даже я. Язык отказался слушаться.

Девушка ещё сильнее заулыбалась, и мы пошли вслед за убегающими селянами. Шли мы крайне медленно — даже для меня, что стало настораживать. Крики, шум и вопли постепенно стихали, а мы всё шли.

В какой‑то момент я начал пристально всматриваться в окружение. Село я не знал, но точно помнил: пробежал четыре дома, после чего перешёл на шаг и, напевая, прошёл ещё пять. Мы же миновали уже полтора десятка домов, а моего всё ещё не было видно. Как и выхода из села.

Птицы перестали петь, вообще исчезли все звуки — а девушка стала преображаться. Из почти девочки она начала взрослеть: прибавила в росте, увеличилась грудь. Лицо из слегка дерзкого превратилось в насмешливо‑высокомерное. Цвет волос сменился с белого на ярко‑зелёный. На голове появился тоненький золотой ободок. От платья практически не осталось и следа — теперь это было скорее секс‑бельё, причём очень вульгарное.

Я отвёл взгляд, чтобы осмотреться, но мы уже были не в селе. Вокруг было белёсое ничто. Я покрутился вокруг своей оси, после чего уставился тупым взглядом на властную женщину. Хомяк подёргал меня за штанину, и я посмотрел вниз.

— Пипеп? — такой обречённости в его голосе я ещё не слышал.

Я лишь пожал плечами и вернул взгляд обратно на женщину. Та не спешила начинать диалог. Она щёлкнула пальцами — и в пустоте появился довольно вычурный трон. Я аж скривился: так давить пафосом на людей — глупо. Заранее указывать человеку на его место означает, что переговоров не будет. Будет ультиматум.

Я ждал… ждал… и ждал…

— Совсем не интересно? — наконец не выдержала она.

— Ой, здравствуйте. Я вас даже не заметил, — решил бить я в самое важное для любой девушки — внимание к ней.

— С огнём играешь, Толя! — не столько пригрозила, сколько предостерегла дама.

— Хотела бы убить — не стала бы с земли бренной поднимать, — крайне пренебрежительно ответил я. — Моё имя ты уже знаешь. Сама не представишься?

— Зови меня Дианой, — задумалась зеленоволосая и добавила: — Или просто Ди.

— Миленько, просто Ди. Чему обязан?

— Это всё, что тебя волнует?

— Есть ли жизнь на Марсе? — максимально серьёзно спросил я.

— Страх за шутки прячешь? — ухмыльнулась она. — Нет!

— Что «нет»? — совершенно потеряв нить разговора, переспросил я.

— Ответ на твой вопрос: на Марсе жизни нет, — Ди была максимально серьёзной. — Следующий вопрос.

— Я вот боюсь, что бесплатная демо‑версия «вопрос‑ответ» закончилась. А платная подписка мне не нужна, спасибо. А где выход?

— Боюсь, что нам всё же придётся поговорить.

— Может, не надо? — с надеждой спросил я.

— Надо, Толя, надо. А раз ты не хочешь играть по правилам, придётся чуть по‑другому.

Я — одна из двадцати семи богов‑покровителей этой планеты. С недавних пор нас официально стало двадцать восемь. Угадаешь, из‑за кого? — Я притворился шлангом.

— Хорошо, так и быть, продолжим. Тринадцать лет назад у мальчика, в чьем теле ты находишься, пробудился дар. Дар редкий и могущественный — настолько, что смог породить нового бога.

Уничтожить дар без смерти носителя практически невозможно. Да и мастера под рукой не оказалось — маг‑недоучка, но исполнительный. Он запечатал его силу…

— Ценой сознания! — не выдержал я. Петя внутри бесновался, как раненый зверь. — Милосерднее было бы его просто убить.

— Мы не можем убивать. Даже чужими руками. Напрямую.

— А если я в тебя плюну? — прищурился я.

— Но можем сделать жизнь крайне интересной, — прищурилась Ди в ответ.

— Ага, прям как джинн из сказки. А три желания будут?

— Всё будет. Слушай дальше: мальчик должен был погибнуть, а новое божество — вновь уснуть. Но случился ты. Грани миров истончились, и по причине, мне пока не ведомой, тебя закинуло в это тело.

Бог полностью проснулся и набирается сил. Магия, которая в тебе находится, крайне опасна и непредсказуема. Она может свести с ума.

— Зачем ты всё это мне говоришь? Хочешь, чтобы я самоликвидировался? — всё же втянула меня зеленоволосая бестия в диалог.

— Был бы неплохой вариант буквально час назад. Но… Уже поздно.

— Поздно для чего? Достала со своими загадками. Говори прямо! — Раз убить не может — будем борзеть. Мне тут не нравится. Домой хочу к маме… — Дьявол, опять Петя лезет в сознание.

— Те существа, которых ты убил, — из других миров. Появившись в нашем мире, ты открыл сюда путь. Как маяк или как магнит. Нашу планету притянуло к паутине миров и мирозданий.

— И что, грохнуть меня — не вариант? Чтобы всё закончилось? — Я искренне недоумевал: уничтожь человека, создавшего проблему, — и проблема решится сама собой.

— В миропорядке есть непреклонный закон: лишь тот, кто что‑то создал, может это уничтожить…

Глава 5

— А можно как‑то чуть попроще? Ну, типа для самых непонятливых! — Мне решительно перестала нравиться тема разговора — слишком уж явственно запахло неприятностями.

— Твоё появление сломало наш мир и…

— Может, не сломало? — перебил я. — А предзнаменовало?

— Ещё раз перебьёшь — и я отправлю за тобой лучшего мага‑менталиста. Он запечатает твоё сознание. Только в этот раз ты не уснёшь, как Петя.

Я благоразумно умолк. Раз уж рассказ так интересен и просьба высказана столь вежливо — почему бы не послушать? Пусть говорит, мешать не стану.

— Хороший мальчик. Знаешь, что такое паутина миров? Хотя откуда тебе знать… Представь обычную паутину самого обычного паука. Теперь осознай: каждая точка пересечения нитей — это мир.

Сами нити — тоннели и пути между мирами. Есть центр паутины — центр миров, центр вселенной. В этих мирах обитают существа столь могущественные, что я по сравнению с ними — как твой бурундук по сравнению со мной.

Наш мир — концевой. Мы на самом краю паутины. Грубо говоря, мы — якорный мир: нами вселенная крепится к мирозданию. Таких миров сотни. Мы никому не интересны — у нас ничего особенного не происходит. И это хорошо: если наш мир погибнет, часть вселенной может обрушиться, баланс миров нарушится.

Это одна из причин, почему мы, боги‑покровители, практически беспомощны. Никогда не знаешь, к чему приведёт даже малейшее вмешательство — словно попытка раздавить бабочку.

Паутинок, о которых я говорю, множество. Представь дерево в сказочном лесу, обвитое тысячами паутин. Это и есть древо‑мультивселенная.

Обычно между вселенными тянутся тонкие мостики‑ниточки. По ним могут перемещаться сильнейшие существа — в основном Демиурги. Но даже среди них немногие умеют ходить по древу. Ещё меньше тех, кто способен переносить существ из одной вселенной в другую. А тех, кто может перемещать души, я знаю лишь пятерых — и то по легендам.

Душа сама способна путешествовать по паутине. Я могу отправить души даже в центр миров и вселить их в кого‑нибудь. Да, потом получу массу мелких неприятностей, но это несложно. Попаданцы — обычное явление в любой вселенной.

Бывает, что одна из веток, на которой держатся паутинки, падает. Не спрашивай, как, зачем и почему — ты вряд ли сможешь это осознать. При падении такие ветки могут долететь до самой… ну, скажем, до «земли» (образно говоря). Или упасть на нижние ветки, зацепив другие паутинки. Понимаешь?

Я кивнул. Что тут непонятного? Дерево, ветки, паутина, вселенная, мироздание — всё просто. Нервно сглотнув, я приготовился слушать дальше.

— В итоге десятки и сотни паутинок переплетаются, проходят друг сквозь друга, рвут нити, точки распадаются. Получается огромная трёхмерная гигантская паутина.

Пауки могут бросить её, могут подраться за неё, а иногда даже уживаются на новой территории — хотя это редкость. Если ты ещё не понял, пауки в этой аналогии — боги и Демиурги.

Бойня между пауками длится долго, и изменения, затрагивающие паутинку, становятся критичными. Чаще всего такие «шары» превращаются в безжизненные пространства на миллиарды лет — пока ветры и глобальные события не очистят ветку с таким шаром.

— Уважаемая, у меня сейчас мозг лопнет. Какое это имеет отношение ко мне? — не выдержал я. — На паука я не похож. Можно, я пойду? У меня дел невпроворот: надо улучшить тело, спасти хомяка от дракона, принцессе помочь, себя поцеловать…

Ди сделала вид, что не услышала, и продолжила.

— Твоё появление можно представить так: какой‑то паучок поймал мушку и коконизировал её, но привязать к своей паутинке не успел — или забыл. — Ди нервно провела рукой по волосам, словно пытаясь упорядочить собственные мысли. — Ты просто выпал из сети и упал в параллельную ей, попав в мой мир. И это, как говорят в твоём мире… фиаско, братан!

Я почесал затылок, изображая глубокую задумчивость, и небрежно махнул рукой:

— Если я что‑то в чём‑то понимаю, то каждая дыра — это нора, каждая нора — это кролик, а кролик — это хорошая компания. И, возможно, ужин. Но не точно. Так в чём проблема? Ну хорошо, я упал — и теперь живу тут. Вам не мешаю. Тётенька, отпустите маленькую мушку. Я волшебное слово знаю: «позязя».

Ди резко выпрямилась, её глаза вспыхнули недобрым огнём:

— Ты пролетел десятки, а может, сотни паутинок и упал сюда. Ты зацепил безумное количество вселенных и создал новый, свободный, неимоверный путь. И все теперь могут…

Я перебил её, вскинув руки в шутливом жесте:

— Перережь эту нитку, как пуповину! Мама, я родился! Всё!

— Поздно! — её голос дрогнул. — Пока это ещё было возможным, я не могла тебя найти. Твой дар… Я совсем про него забыла и перерыла весь мир в поисках незапланированного мною попаданца. Я искала по стандарту, среди Правителей и их отпрысков, проверила все знатные и умирающие рода, магов‑неудачников со спящими дарами, которые могут повлиять на ход истории, учёных, лекарей, потенциальных изобретателей… Дьявол, а ты попал в паренька, о котором я и вовсе позабыла… — Она запнулась, опустив взгляд. — Я нашла тебя лишь по первому открывшемуся разлому. До конца надеялась, что ты великий бог или демиург, что ты ошибся и поможешь остановить всё это. А ты…

На ее лице читалось явное разочарование.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть беспечным:

— Дамочка, один попаданец — один портал. В чём проблема? Я там двоих этих, как их там… скрррееееберов, уже уделал. Пригоните сюда магов, отстреляйте оставшихся, как в тире, и запечатайте этот разлом. Делов‑то.

Ди уставилась на меня с таким выражением лица, будто увидела говорящего таракана. Потом медленно, с явным трудом, выдохнула:

— Ты идиотизмом от прошлого хозяина тела заразился? Это первая ласточка. Этот портал — якорь‑маяк. Сигнал всем проходным вселенным: «ТУТ МЯСО». Порталы начнут открываться по всему миру, по всей вселенной, во всех мирах.

Она резко встала, её голос зазвучал громче:

— МЫ КОНЦЕВОЙ МИР! С нами будут максимально нежны. Цели рушить всю вселенную нет. Это безумие, но если наши боги и демиурги решат дать отпор — могут и обрушить часть вселенной. Чтобы было неповадно. Безумие начнётся, если… — Она замолчала, прикрыв лицо рукой.

Сейчас она была уже не такой властной, как вначале разговора. Собственно, разговором это было сложно назвать — ей просто нужно было выговориться. Она явно устала; все её надежды разбились о моё, вероятно, туповатое выражение лица.

Хомяк дёрнул меня за штанину, указал на Ди и тихонько спросил:

— Пик‑пук?

Я шикнул на него:

— Заткнись, придурок! А если она понимает твой язык?

Хомяк схватился за глаза — они почти выпали из орбит.

— Сам ты… — с грустью в голосе проговорила Ди.

Я виновато улыбнулся:

— Мадам, вы уж простите этого дурачка. — Я пнул хомяка, и он отправился в короткий полёт с задорным «пиииии…». — Всё, что вы сказали, крайне интересно. Но раз всё так круто поворачивается, может, тогда продолжим в более свободной обстановке? Кафе, вино? Может, ко мне поедем? А, нет, ко мне нельзя… Дворецкий затеял перестановку мебели. Может, к вам?

Ди посмотрела на меня так, будто я предложил ей съесть паука:

— Ты вообще понимаешь, что натворил и что теперь будет?

Я развёл руками:

— Не виноватая я, он сам пришёл.

— Кто?! — Она явно потеряла связь с реальностью.

— Пушной зверёк колоссальных размеров! — Я многозначительно поднял палец. Хомяк, демонстративно хромая, подошёл к моей ноге. Он как‑то подозрительно косился на мой правый мизинец. — Я вообще не понимаю, от меня что надо?

Ди закрыла глаза, глубоко вздохнула и тихо произнесла:

— Уже ничего. Уходи.

В этот момент мне стало её откровенно жалко. Я попытался сгладить ситуацию:

— Давайте не будем так категоричны. Не пьёте вино? Давайте в кафе‑мороженое посидим…

— Вон отсюда! — рявкнула богиня, сжав кулачки.

Меня выкинуло в пустоту слишком резко. Моё тело пока не было готово к настолько серьёзным отношениям. Резкий магический толчок привёл к зловонному и громкому извержению сзади. Может, это меня и спасло, притормозив скорость полёта? Знать этого я точно не мог.

Когда я открыл глаза, то обнаружил, что сижу под деревом. Дерево — на улице. Улица… А где это я? Очень своевременный вопрос.

Вокруг ездили машины, ходили люди, пестрели вывески. Причём, как в «Гарри Поттере», — бумажные вывески, которые на самом деле совсем не бумажные. Они были живыми и показывали кино.

Я мотнул головой, но ничего не изменилось. Я сидел на бульваре под деревом. С двух сторон — дорога, явно асфальт или что‑то очень на него похожее. Машины чуть странные, но вполне узнаваемые. Через дорогу — дома в современной отделке: стекло и металл. Я постепенно поднял голову — дом высокий, этажей пятнадцать точно.

Я повернул голову вбок. По бульвару шли люди — в самых разных нарядах: от классической одежды восемнадцатого века до панк‑рока и постапокалиптического стиля. В целом для центра Москвы или Питера в праздничный день картина выглядела вполне обыденно.

Я сидел под деревом чуть в стороне от тротуара. Люди косились на меня, переглядывались, некоторые хихикали, прикрываясь ладошками. Я ещё раз потряс головой и проморгался. «Вот оно что, Михалыч…» — наконец до меня дошло.

То, что я сидел под деревом, — это ещё полбеды. Но картина на этом не заканчивалась. Моя рубаха капитально задралась, обнажив складчатое пузико, которое явно забавляло, смущало и даже пугало прохожих. Штанишки почему‑то сползли — и вот это уже всерьёз насторожило. «Может, Ди со мной пошалила, а я и не в курсе? — пронеслось в голове. — Нет, ну а что? Может, у неё такие вкусы? На убогих тянет?! Фу! Нет. Не может быть всё настолько плохо у богини… Или может?»

И тут я ощутил странный дискомфорт в том самом месте, на котором сидел. ТАМ что‑то шевелилось! Перепугался я не на шутку. «Это же надо — меня, человека с твёрдыми убеждениями и традиционной ориентацией, вот так внаглую унизить!» — пронеслось в мыслях. Резко встать не получилось — я начал переворачиваться на бок, и сразу стало легче.

В этот момент я почувствовал болезненный укол в недавно раненую ягодицу. А следом раздался ужасный крик за спиной:

— А‑а‑а‑а! — вопила какая‑то женщина.

— Что за мерзость! Полиция, звоните в полицию! — подхватил кто‑то ещё.

Я замер, совершенно не понимая, что же такого страшного произошло у меня за спиной. Медленно повернув голову, я увидел…

***

— Товарищ капитан, ну может, хватит? — Я уже полчаса сражался с бюрократической машиной, сидя в допросной комнате местного полицейского участка, куда меня притащили служители закона, прибывшие по вызову возмущённых граждан.

— Нового вы ничего не узнаете, — в очередной раз повторил я, устало потирая переносицу.

— Повторяю вопрос! Имя? — Капитан, допрашивавший меня, даже не поднял взгляда от своего планшета.

Хомяк, притаившийся у моей ноги, поднял мордочку и вопросительно пискнул:

— Пик‑пук?

Я старательно сделал вид, что не понимаю хомячьего языка — а то ещё, чего доброго, дурку вызовут.

— Петя. Меня зовут Пётр, — ответил я капитану.

— Фамилия? — Он наконец взглянул на меня, сверяя данные.

— Волков, — подсказал внутренний голос — Петрушка.

— Отчество?

Я поколебался — хотел соврать что отчества нет, но оказалось, что и в этом мире всех людей можно пробить по базам данных.

— Не положено! Отчество должно быть у всех.

— Никифорович.

— Зачем прибыли в Рязань?

— Не помню. Был в Хирино, потом — бац! — и я тут, на лужайке лежу. Точнее — сижу.

Капитан отложил планшет, сложил руки на груди и смерил меня скептическим взглядом:

— Что же вы, товарищ Волков, двадцати годов от роду, хулиганите? Голым задом народ пугаете, да ещё и это странное животное…

Я нервно сглотнул — предательская слюна капнула на колени.

— Товарищ капитан, я не специально. У меня небольшие отклонения в развитии, если вы могли заметить…

— Отклонения не уберегут вас от ответственности перед законом. Вот, послушайте, что сообщает гражданка Панфилова. — Он развернул лист и начал зачитывать:

«В этот прекрасный выходной я шла на встречу с молодым человеком по бульвару Горького. Но встретиться нам теперь не суждено. После того, что я увидела, моя нервная система никогда не оправится.

Некий гражданин непритязательной внешности валялся под деревом без штанов и приставал к прохожим. Я сделала гражданину замечание, после чего он завалился на бок.

Из его недр на меня смотрел монстр с красными глазами. Затем гражданин издал ужасающий рык и родил прямо из заднего прохода неведому зверушку.

Вследствие чего я потеряла сознание и не попала на свидание. Прошу принять меры и наказать бесстыдника по всей строгости закона. А зверюшку уничтожить, чтобы людей не пугала».

Пока капитан читал этот опус, я мысленно осыпал богиню Диану самыми разухабистыми эпитетами, желая ей всего недоброго. «Мстительная истеричка! Вышвырнула меня чёрт‑те куда, да ещё и хомяка мне в зад на прощание…»

— Вот так всё видела гражданка Фролова. Хотите, зачитаю показания ещё пятерых свидетелей? — Капитан постучал пальцами по столу.

— Товарищ капитан! Вы же понимаете, что это абсурд? Родить через жопу монстра? Да вы гляньте на это милое создание! — Я слегка пнул хомяка, чтобы тот построил глазки. — Да и размер его! Какое это дупло надо, чтобы такая белка в него поместилась?

Капитан прокашлялся в кулак, помялся и продолжил:

— Размер вашего дупла не знаю и знать не хочу. И вообще, зверек, это дело второй важности. Вы вообще себя видели? — Он сделал паузу. — Вы уж извините, но находиться в центре города с такой, простите, физиономией… На вас каждые пять минут будут наряд вызывать. А вы ещё и голым задом сверкали на главной улице города, прямо возле областной администрации. Или тоже будете отрицать?

— Ну так вышло. Я честно не помню, как попал туда, — пожал я плечами, горестно вздохнув.

— Я не понимаю, как вы туда просочились. Вход в центр строго контролируется, вас бы не впустили. Вообще!

Он откинулся на стуле, смерил меня задумчивым взглядом и вынес приговор:

— Так как вы не местный, сельский и, похоже, ещё и явные проблемы со здоровьем на лицо, на первый раз сделаю вам поблажку: «Десять дней посидите, подумаете, законы поучите, штаны носить научитесь».

— Товарищ капитан, может, на первый раз простите? — взмолился я. Проверять условия местных казематов совершенно не хотелось.

— Так я вас давно простил. Более того, я на вас и не обижался. А вот народ ропщет. Народ требует от полиции защиты и порядка. Да я и так пожалел вас. За такое полагается до года лишения, между прочим.

У меня отвисла челюсть. «До года?! И главное — за что? Сверкнул, подумаешь, попой на людях. Вон Ивлева у нас показала голую жопу — и ничего. Извинилась, и её простили. Хотя там в жопе звезда горела ввиду брюлика… Мне бы такой брюлик… но мне вместо брюлика хомяк достался. Ррр... »

— Бинго! — выкрикнул я, случайно плюнув в сторону капитана. — Товарищ капитан, а если так?

Я вытащил из кармана крошечный светящийся шарик и протянул ему на слегка трясущейся руке. Капитан пристально посмотрел на шарик, потом на меня и тяжело вздохнул:

— Я даже за взятку это не буду считать. Ты бы мне ещё стекляшки предложил. Блаженный. Сержант! В камеру его. В восьмую. Может, хотя бы там выживет.

У меня слегка расслабилось сзади, и я совершенно случайно издал ужасающий гудок. Через секунду комнату начал наполнять удушливый газ. «Говорят: „своё не воняет“, ага, щас…» У меня слёзы потекли из глаз, капитан выбежал прочь из помещения. Сержант сначала замер на пороге, а затем тоже выскочил и плотно закрыл дверь.

— Пик‑пук! — хомячок отползал в дальний угол, безостановочно матерясь на своём хомячьем.

Уже через десять минут, ( одетого в штаны и рубаху) меня подвели к камере, предварительно выдав матрас, кружку и тарелку с ложкой. Хомячка при этом почему‑то забирать не стали — что совершенно не укладывалось в моей голове. Местные полицаи будто вообще его не замечали.

Я надеялся, что хотя бы здесь меня не будет донимать эта тварь, но не тут‑то было.

Камера оказалась совсем небольшой — три на три, не больше. Две двухъярусные кровати по бокам у стен, небольшой столик внизу между ними. Справа — едва отгороженное пространство: очко/сортир/гальюн/клозет — нужное подчеркнуть.

Три пары глаз уставились на меня. За столиком на нижних койках сидели двое. Один — наверху слева. Дверь камеры захлопнулась, а я стоял как дурачок. Нужно было понять, куда я попал. Можно угодить к тем, кто чтит все правила отсидки; есть те, кто соблюдает только определённые законы; а есть и те, кто вертят ими как хотят. Бывают, правда, и пофигисты. С другой стороны — мир другой, тут может быть всё что угодно. Проще притвориться шлангом. Первохода не должны обижать. Главное — не косячить.

— Здрасьте, — я придурковато улыбнулся и кивнул.

— Здаров‑здаров. Заходи, арестант честно́й. За что взяли? — проговорил самый мелкий, сидевший внизу справа.

— Да случайно возле администрации штанишки свалились. Тётя злая бумажку написала. Вот десять дней сказали тут сидеть, — в кои‑то веки с момента попадания в этот мир я был рад своей дебиловатой внешности.

— Ах‑ха‑ха! Ну ты даёшь! — захохотал тот же парень, а вот остальные почему‑то не поддержали. — Ты бы лучше им на порог навалил. Ладно. Кидай кости на свободную шконку.

— Спасибо.

Арестанты продолжили играть в какую‑то карточную игру, а я закинул матрас на верх, поставил тарелку и ложку на край стола и полез на второй ярус. Спокойно развернул матрас и стал сверху наблюдать за процессом игры. В какой‑то момент до меня дошло: арестанты играли в классику — очко, или, по‑другому, двадцать одно.

— Уважаемые, а можно с вами? — спросил я, перевесившись через кровать.

Это была роковая ошибка. Я понял это слишком поздно — когда моя проклятая слюна и отсутствующая челюсть сыграли свою роль. Мелкий поднял голову вверх и уже собирался что‑то сказать, но не смог: довольно смачный сгусток тягучей слюны опустился ему прямо в рот.

Если честно, меня самого чуть не стошнило. Мужика вывернуло наизнанку. Его товарища по игре, который это всё лицезрел, тоже.

— Пик‑пук! — хомяк врезал себе обеими лапками по лицу и, качая головой, плюхнулся на жопу.

— Мужики, я не специально, просто диагноз. Я болею! — пытался я объясниться, пока они рыгали — дальше шанса не будет.

— Кабздец тебе, убогий. Молись, пока можешь, — проговорил самый пострадавший и встал утирая лицо рукавом.

Он медленно развернулся ко мне и показательно вытащил заточку из‑за пояса. Но не успел он наставить на меня своё орудие, как между нами возник хомяк.

Тот мирно сидел на краю кровати, устроившись на попе и сложив лапки на мохнатом пузе. Адские цветочки хищно щёлкали челюстями. Мужик замер, внимательно осмотрел животину и задал закономерный вопрос:

— А ты ещё что за уё***?

— Зря вы так с Пушистиком… — начал я, но больше не успел сказать ни слова…

Глава 6

Седьмой день отсидки начался как обычно — с утренней проверки численности уголовников в камере. У нас всё шло штатно. Даже Сиплый уже почти нормально выглядел — это тот, кому досталась моя чудодейственная слюнка.

Мои сокамерники оказались довольно приятными людьми — ну, разве что кроме Сиплого. Он крайне на меня обиделся, но я его не виню: повод был веский. Зато после этого случая мне открылось множество интереснейших вещей и моментов.

Во‑первых, мой хомячок невидим. Можно было подумать, что у меня окончательно поплыла крыша: голос ребёнка в голове, да ещё и вымышленный друг. Впрочем, такого друга врагу не пожелаешь. Но факт остаётся фактом: хомяк был невидим и мог проявляться по своему желанию. А вот я эту тварь видел всегда — и это пугало.

Во‑вторых, дядечка на верхней шконке оказался паханом в этой хате — и по совместительству магом. Точнее, не совсем магом: особо ничего он не мог, зато многое знал и охотно делился со мной. Рассказал, как развивать силу, укреплять каналы и в целом тренироваться.

Но давайте всё по порядку. Когда Сиплый попытался сделать мне больно, хомяк вступился за меня, убогого. Я уже грешным делом подумал, что он отправит Сиплого к праотцам, а на меня повесят ещё и мокруху. Но нет: у Пушистика всё было в порядке с головой, и он благоразумно не стал убивать сидельца. Впрочем, отделал его знатно.

Хомяк бил лапками — без когтей. Настоящий Джеки Чан, Брюс Ли и Чак Норрис в одном флаконе! Я аж засмотрелся на эпичность побоища. Второй сокамерник благоразумно лезть не стал, а вот третий, хлопнув себя по коленям, резко сел и с довольным видом произнёс:

— Деймон? Это кто же ты такой, парень? Деймоны — это же миф!

Причём мужику было безразлично, что мой, как он сказал, «деймон» гасит его товарища. Позже я узнал, что здесь никто никому не товарищи — просто временные сокамерники. Про деймонов я знал из книг и фильмов своего мира, поэтому имел представление, что это за создания. Однако Фёдор — так звали этого мужчину — существенно расширил мои познания.

— Деймоны — мифические существа, — пояснил он. — Если начать о них говорить не в том обществе, можно лишиться жизни.

— Даже не в тюрьму? Сразу на плаху? — усмехнулся я.

— Никакой плахи не будет, — резко посерьёзнел Фёдор. — Тебя просто не найдут.

— Как же тогда берутся слухи и легенды о них? — продолжал я ухмыляться.

— Вот так и берутся. Тебе вроде нужны были сведения о твоём хомяке? Или уже нет? — обиделся Фёдор.

— Всё‑всё! — поднял я руки в примирительном жесте. — Слушаю внимательно.

— По легендам, когда‑то давно в нашем мире были великие маги и великие монстры. Чтобы справиться с великими монстрами…

— А что за монстры? — вставил я вопрос.

— Не знаю. Чтобы справиться с великими монстрами…

— А откуда они взялись? — опять перебил я.

— Не знаю! — чуть грубо ответил Федя. — Чтобы справиться с великими монстрами…

— А почему все великие? — я уставился на собеседника с наигранно‑придурковатым выражением лица.

— Это легенда! Миф! — точка кипения Фёдора подошла к пику. — Что ты меня всё перебиваешь?! Слушай внимательно, дурочка кусок!

Чтобы справиться с великими монстрами, один из магов научился расщеплять свою душу. В зависимости от принадлежности дара мага осколок души может многое — но разное. У кого‑то прямо из воздуха появляется воздушный элементаль, или этот кусочек может вселиться в птичку. У мага огня может получиться огненный элементаль, или кусочек души может вселиться в огненную саламандру. У мага воды…

— Водный элементаль или рыбка? — не удержался я.

— Да! — удивился Федя. — Откуда знаешь?

— Да так, просто догадка. Ты продолжай, я весь во внимании! — снизошёл я до потерявшегося Феди.

— Этот кусочек крайне важен. При смерти деймона маг навсегда лишится своих магических сил. Может даже разумом тронуться.

— Нахрена тогда он нужен, такой красивый? — ошеломлённо уставился я на Фёдора.

— Пик‑пук. Пик‑пук, — простонал хомяк.

— Деймон тебя усиливает многократно, даёт возможность пользоваться магией, которая тебе не подвластна. Это существо из‑за грани миров — безумно могущественное, но ограниченное возможностями своего хозяина.

Сам по себе деймон практически беспомощен, но дай ему крупицу своей силы — и он вернёт её тебе сторицей. Деймоны мудры: они могут общаться с хозяином, объясняя устройство вселенной и мироздания, могут научить новым заклинаниям. Но только если в твоей душе гармония и мир. Если ты сам себе враг, то и деймон не будет тебе помогать — лишь пакостить и издеваться.

К моменту, когда все монстры на Земле были уничтожены, деймоны распространились и стали обычным делом. Каждый ребёнок, обретший дар, сразу призывал себе деймона. Именно он объяснял юному дарованию все тонкости, помогал и учил магии.

Но позже началось безумие. Разгорелась новая война: люди рвали и убивали друг друга. А главное — уничтожали деймонов. Помимо того, что деймон имел боевую и обычную форму, существовала каста магов, специализировавшаяся на уничтожении людей, деймонов и всего живого. Зачем это было нужно — совершенно непонятно.

Последовали массовые смерти среди магов — и в частности детей. В конечном итоге эту касту разоблачили и уничтожили. Но деймонов объявили вне закона.

— Федя, — скривился я от рассказа, — можно буду звать тебя Федей? Так вот, тебе не кажется, что история сшита белыми нитками? Если начало было детской сказкой, середина — обрывочной информацией, то финал — абсурд.

— Это легенда, которой многие тысячи лет. Я рассказал, как помню из рассказов бабушки, — с грустным лицом пожал плечами Федя.

— Ты мне вот что скажи: как ты понял, что он деймон? — вот что меня действительно интересовало.

— Каждый практикующий это сразу поймёт и осознает, лишь увидев его, — от этих слов меня пробрала дрожь.

— Все знают про деймонов, но не имеют их?! И это ещё и тайна? Получается какая‑то тайна Полишинеля!

— Знают крайне малое количество людей. Мне просто с бабушкой повезло — и я всю жизнь пытался разорвать себе душу.

— Пик‑пук! — хомяк тоже внимательно слушал Федю; последние слова вызвали у него бурную реакцию.

— Ладно, — решил я резюмировать, — показывать тебя, Пушистик, никому нельзя. Это раз. Ты мне должен помогать — это два. И давай учи меня магии.

— Пиу‑пик‑пу! — развёл хомяк руки в стороны и покачал головой.

— Что значит «ты ничего не знаешь»? Ты деймон? — озадаченно спросил я.

— Пиу‑пик‑пу! — он опять пожал плечами.

— Как не знаешь? Ты кто вообще?

— Пиу‑пик‑пу! — тот же жест.

— Ты другие слова знаешь?

— Пик‑пук! Пииии… — обозвал меня хомяк и залился хохотом.

Я лишь открывал и закрывал рот, совершенно ничего не понимая. А Фёдор, заметив наш забавный диалог, начал засыпать меня вопросами: «Как? Кто? Что? Откуда?» Особых секретов я в этом не видел, так что решил рассказать всё как было.

Фёдор крайне удивился тому, что моя душа решила расщепиться при контакте с мёртвым существом. Он вообще о таком не слышал. Хотя, как я понимаю, эта легенда в целом мало кому известна.

Характер моего деймона он объяснил тем, что у меня в душе бардак. Поэтому деймон меня не признаёт и ещё какое‑то время будет издеваться и мучить меня.

Дальше Фёдор целую неделю рассказывал, как усилить свой дар. Для начала мы в целом искали область моих способностей. На это ушли целых шесть дней. Ничего мне не давалось: ни телекинез, ни чтение мыслей — с этого мы и начали. Пытались поиграть с водой, огнём, землёй и электричеством. Последнее стало самым грустным воспоминанием.

Хомяк, зараза эдакая, оказался реально магическим. Этот гад вытащил немного электричества из лампочки и работал как электрошокер. Бегал за мной по крайне маленькой комнатке и тыкал двумя пальчиками в мою многострадальную задницу.

Потеха была лютая: сокамерники ржали, катаясь по своим шконкам. Хомяк матерился в своём стиле — «пик‑пук!» — и бегал за мной.

Фёдор сказал, что хомяк устал смотреть целых четыре дня, как мы занимаемся фигнёй, и решил подсказать. Да, таким диким и варварским способом, но всё же. Однако и весь следующий, пятый день, как я ни пытался, у меня ничего не выходило.

Хомяк бился головой о стенку, стонал, матерился и бил меня электричеством. Но грёбаная магия мне не давалась, что бы я ни делал.

На утро шестого дня даже Фёдор начал сомневаться, что я маг. Лишь наличие деймона и магии у него самого могло доказать обратное. Но вот беда: направления магии закончились. Мы перепробовали ровно двадцать семь направлений — больше в этом мире не существовало. Это ставило в тупик.

Вечером шестого дня, невзирая на отсутствие направления, Фёдор всё же решил дать мне азы «прокачки».

— Когда найдёшь свою стихию — практикуйся. Постоянно. И всегда на пределе своих возможностей, — с лицом знатока выдал он.

— Ты серьёзно? — удивлению моему не было предела. — Вот просто сидеть и практиковаться? А как насчёт, допустим, увеличения запаса маны? Силы заклинаний? Мощности струи, в конце концов?

— Про струю, если проблемы, — надо к доктору‑урологу. А всё остальное как к магии относится? Это что вообще? — явно без тени сарказма спросил Федя.

— Какой же ты всё‑таки, Федя… — с сожалением выдал я, глядя, как хомяк хохочет в конвульсиях.

Вечер был крайне унылый. Я, лёжа на своей шконке, наблюдал, как из угла комнаты выполз таракан — точнее, как вылез и пополз вдоль стеночки, а затем направился к столу. Вредитель был огромный — почти с палец размером — и с такими же огромными усами. Судя по всему, уже очень старый — не зря же такой большой. Бедолага ковылял медленно, приволакивая задние лапки, делал частые остановки. Он с трудом выполз на центр комнаты и замер. Никто не обращал на насекомое ровным счётом никакого внимания — никто, кроме меня.

Не знаю почему, но пока он полз, я чётко понимал: он не жилец. И как только он замер, меня посетило внезапное осознание — готов. При этом контур его тела стал едва заметно светиться зеленоватым. Меня это категорически заинтересовало, так что я слез с кровати на пол.

— Никогда таракана не видел? — гоготал Сиплый.

Я ничего не ответил, стараясь контролировать предательскую слюнку. Она постоянно норовила вылететь или вытечь из моего рта в самый неподходящий момент — прямо как сейчас. Да и связываться с Сиплым не было желания: парень крайне тупенький и недалёкий. А объяснять идиоту, что он идиот, — идиотизм: сам постепенно в такого превратишься.

А вот таракан и его свечение были крайне любопытны. Я встал на колени возле него и — по наитию, такому же, как при встрече с хомяком, — дотронулся до бедолаги пальцем.

Через мгновение в груди начало появляться тепло, как и в прошлый раз. Только в этот раз тепло не стало долго скапливаться — практически сразу устремилось к моему пальцу, уходя в таракана. Насекомое дёрнулось и зашевелило усиками. Существо оживало — постепенно становилось зелёным прямо на глазах.

Нет, на нём не появились трава или листики. Просто он стал зелёненький — прямо как кузнечик, только тараканчик. Он встал — как бы это ни было странно — на задние лапки, поставил три пары верхних себе на бока и осмотрелся. После чего замер, глядя мне в глаза.

— Воскрешатель! — с ужасом в глазах и дрожью в голосе прошептал Федя, но я его услышал.

— Пипеп! — хлесткий удар по морде хомяка собственной лапкой раздался в затихшем помещении.

Потому что после слов Феди все сидели как воды в рот набравшие — да ещё и с квадратными глазами.

— Дядя Толя… Вот что имел в виду тот маг! Воскрешатели — это проклятое направление, запретное. Я не знаю тех легенд, о которых рассказывал дядя Фёдор, но про воскрешателей знаю. Они под запретом!

— Очень информативно! — ответил я мысленно своему соседу по голове. — Детали будут? А то, судя по их лицам, я — зло во плоти. Сейчас они либо поклоняться мне начнут, либо убивать.

— Запрещены они, да, и нет их. А почему — не знаю. У каждого направления магии свой покровитель. А у воскрешателей его нет. Может, поэтому и запрещено?

— Бинго! Двадцать восемь. Теперь двадцать восемь покровителей. Она же сказала — проснулся. Так… Ясно всё. А что умеют воскрешатели? И почему под запретом‑то?

— Ну‑у‑у… — замялся Петя. — Они воскрешают. А почему запрещены — не знаю.

— Федь, а Федь? — решил я поговорить с сокамерником. — Ты чего бледный такой?

— Запретная магия. Ты неправильный и проклятый. Я не сразу понял про ядовитую магию. Ты воскрешатель. Падший!

— Стоп! Стоп! Стоп! Ну что за ярлыки и клише сразу? Я же вон чуть‑чуть дурачок. Помнишь? Может, не всё так плохо? Я ведь за хороших. Ты толком объясни, что к чему с этими воскрешателями.

— На заре времён…

— Это было до деймонов или после? — решил я уточнить хронологию событий.

— Не знаю! — раздражённо рявкнул Федя и продолжил: — В то время было двадцать восемь покровителей. Последним как раз был покровитель воскрешателей.

— Может, они называются некромантами? — решил я уточнить чисто для проформы.

— Кто такие некроманты, мне неведомо, а вот воскрешатели — твари опасные. Их покровитель наделил ужасающей силой — поднимать умерших, возвращая их в наш мир. Это разрывает душу людям, полностью её уничтожает, и душа лишается посмертия.

Воскрешатели пытались захватить весь мир, заполонив планету своими марионетками. Но Великая Ди наделила людей способностью блокировки дара. Это специальный артефакт. Их всего десять штук на весь мир, но этого хватило. Разместив их по всей планете, воскрешатели потеряли свои силы и были истреблены.

Их последователи были признаны вне закона, а бог‑покровитель воскрешателей, потеряв свою паству и силу, был убит Великой Ди. На планете воцарился мир.

— Друг мой, — начал я максимально аккуратно, зная нежную душевную организацию моего товарища, — а вам не кажется, что эта история подозрительно перекликается с историей о деймонах? И в целом звучит столь же бредово, как натягивание совы на глобус.

— Ты зло! — заорал Федя.

Он собирался побежать к двери с явно нехорошими намерениями. Хомяк встал посреди камеры, выпустил длинные когти и оскалил зубы. Мне стало не по себе. При этом таракашка как стоял, так и остался стоять. Времени думать было крайне мало: ещё чуть‑чуть — и дурак заголосит, а значит, привлечёт ко мне внимание. По его словам, даже деймоны — уже зашквар в определённых кругах. А тут ещё и воскрешатель, будь он неладен.

Опять я ядовитый… — пронеслось у меня в голове. — Что за дурацкая формулировка? Что не так с вами, люди? Даже не зная всей подоплёки, могу с уверенностью сказать: меня подставили. То есть не меня, а моего бога. Как бы с ним поговорить, кстати… о птичках.

— Федя, — решил я брать быка за рога, — если не сядешь на место, мой деймон тебя завалит, а я потом подниму. Душа твоя порвётся, и не узнаешь ты, что там за гранью.

Говорил я это с максимальным сарказмом и сомнением, но Федю, похоже, пробрало до самых костей. Он затрясся, побледнел ещё сильнее и забрался на дрожащих ногах на свое спальное место. Остальные, особенно Сиплый – забились по углам и даже дышать боялись.

Убедившись, что в ближайшее время никто не собирается совершать глупостей, я подошёл к таракану.

— Братан? Ты меня понимаешь?

Таракан даже усом не повёл. Это меня чуть‑чуть удивило, но сняло с души камень. Я уже боялся, что мне в качестве сверчка Джимини достался таракан. А совесть в виде таракана меня не устраивает категорически. Но чисто для проверки решил с ним ещё немного поговорить. А что? Имею право! С хомяком говорю? Говорю! С голосом в голове говорю? Да! Почему бы не разнообразить этот коллектив ещё и тараканом?

— Болезный? Усатый! Я к тебе обращаюсь! Ты меня понимаешь?

Результата — ноль. И тут радость сменилась огорчением. А толку‑то с него? Чисто как оловянный солдатик? Что с ним теперь делать?

Я вздохнул и, совершенно ни на что не надеясь, приказал:

— Попрыгай.

— А‑а‑а‑а! — я дал петуха и с ногами запрыгнул на стол, попутно разбрызгивая слюни.

Ещё бы не удивиться! Таракан натурально начал прыгать на месте.

— Стой! — насекомое замерло.

До глухой ночи я издевался над насекомым, выдавая ему все возможные поручения и задания. Я проверял его возможности и способности, а также свои. Хотя пока я больше проверял свою фантазию — но это тоже интересно.

Собственно, ничего сверхъестественного таракан не мог: ползать, лазить, прыгать, приносить мельчайшие предметы и пролезать в замочные скважины. Был он туп как воробушек — даже тупее, — так что собеседник из него — как из валенка.

Ложась спать, я попросил хомяка последить за нашими сокамерниками. В ответ получил волну негодования и ругательств. Но когда я объяснил ему, что нас ждёт, если эти идиоты нас сдадут, хомяк снизошёл. Так что этой ночью я спал прекрасно.

Утро было таким же, как и обычно, так что утренняя проверка личных вещей меня никак не задела. Напротив, я скинул на голову надзирателю таракана и наблюдал, как тот прыгает и орёт.

А вот то, что произошло потом, сделало мой день. С лязгом распахнулась тяжёлая дверь камеры, и на пороге возник начальник тюрьмы — подтянутый, с жёстким выражением лица и холодным, пронизывающим взглядом. Его форменная фуражка сидела идеально ровно, а начищенные сапоги отражали тусклый свет коридора. Он шагнул внутрь, окинул камеру цепким взором, задержался на мне и, выдержав паузу, громко, с явным наслаждением от собственной значимости, произнёс:

— Итак, товарищи алкоголики, тунеядцы, хулиганы! Кто хочет на свободу с чистой совестью? Шаг вперёд…

Глава 7

— Огласите весь список, пожалуйста, — произнёс я обращаясь к старшему смены с дикцией подпитого старикашки.

— В стране появились непонятные очаги прорывов монстров. Нужны добровольцы для защиты родины. Один день службы родине идёт за три дня отсидки. По окончании срока можно будет заключить контракт.

Он говорил, а меня изнутри коробило: нечто подобное я уже слышал в нашем мире. Но не будем вдаваться в подробности. С другой стороны, оставаться здесь и ждать, когда мои сокамерники сдадут меня с моей «неправильной» магией властям? А что, если они сдадут меня потом?

— А подробности будут? Что делать? Куда идти? — Детали были важны: надо хоть что‑то понять, прежде чем решаться.

— Ха‑ха‑ха! — рассмеялся начальник. — Шустрый какой! Сам пойдёт! Ха‑ха‑ха! Вас отвезут. Вначале — в центр отбора, там вас оценят, а уже оттуда распределят по направлениям.

— Это долго? — продолжал я уточнять.

— Сегодня соглашаешься — и уже к вечеру будешь приносить пользу стране! — как заученную фразу выдал тюремщик.

— А платить будут? — После моего вопроса тюремщик скривился.

— Тебя там кормить будут, оденут, срок скостят — что тебе ещё надо?

— Трофеи? — как само собой разумеющееся, выдал я.

— Без понятия! — Судя по всему, я уже начал утомлять его своими вопросами.

— Раз желающих нет… — Начальник смены начал разворачиваться.

— Я желающий! Очень желаю помочь своей стране в тяжёлый час. Где расписаться кровью?

Я так тараторил, что забрызгал слюной тюремщика — прямо капитально. Он скривился, осмотрел меня с ног до головы:

— Ты уверен? Тебе три дня досидеть осталось. А там… — он указал куда‑то в неопределённом направлении, — можешь и часа не протянуть. Про эти разломы разное говорят. Как и про наёмников, и их нанимателей.

— Нанимателей? — не совсем понял я.

— Есть госструктуры, а есть частные организации. У всех свои зоны ответственности. Государство даёт задачи частникам, а там — как хочешь, так и крутись. Сказано уничтожить монстров в секторе — цена не важна. Мы работаем лишь с частниками. Ты подумай как следует. А я пока…

— Я согласен! — Что‑то внутри меня кричало и толкало на подвиги.

Причём это чувство было мне не то чтобы чуждо — я просто очень осторожный. Мне всё всегда надо было взвешивать и рассчитывать, а тут — вот так, сразу в прорубь. Но да ладно: воскрешатель я или где? Интересно, а себя смогу воскресить?

Командир осмотрел меня ещё раз и, тяжело вздохнув, махнул рукой — мол, иди за мной. Хомяк в очередной раз сказал своё любимое: «Пик‑пук». Напоследок, ударившись головой о ножку кровати, он вышел вслед за мной. Причём гад, подражая моей походке, заложил руки за спину и раскачивался из стороны в сторону.

Уже через пять минут меня вывели на свет божий — чему я был несказанно рад. В этом мире тех, кто сидит малые сроки, гулять не выводят. А малым сроком тут называют срок меньше месяца. Я вдохнул полной грудью — и тут же чихнул.

Охранник, который меня вёл, покрылся багрянцем и оскалился от злобы. Ничего не понимая, я осмотрел его и обнаружил источник его гнева: все ботинки были в слое зелёных соплей. «Петрушка всё же болеет», — подумал я. Как мне в камере ни разу не удалось ни чихнуть, ни случайно кого‑то обрызгать — для меня загадка. После инцидента со слюной эксцессов больше не было.

Меня погрузили в местный аналог автозака и повезли. Петрушка никогда не путешествовал дальше своей деревни, так что мы вместе глазели в решётчатое окно. Он восторженно охал и ахал в моей голове, а я лишь тихо изумлялся. Сходство с нашим миром было феноменальным. Отличия, конечно, имелись, но не в сути, а скорее в деталях — они бросались в глаза, однако общую картину не меняли.

Петрушка не знал, как работают автомобили, как строят дома, как производят металлы и пластик. Короче, обычный деревенский мальчишка, который в своём возрасте интересовался в основном сказками и игрушками. Да взять даже городских детей — что они знают в семь лет? И взрослые порой не сильно продвинутее: двадцатилетние «специалисты» зачастую тоже мало что понимают. Спросите человека: «Как устроена машина?» — и большинство ответит: «Две‑три педали, руль, гудок и магнитола». Поэтому я с нетерпением ждал возможности пообщаться со знающими людьми.

Ехали мы около двух часов, потом выехали за город и лишь спустя ещё час остановились. Когда меня вывели из автозака, я был шокирован увиденным: военный палаточный городок. Причём условия, даже на первый взгляд, оказались крайне приятными.

Нас — тех, кто пожелал послужить родине, — высаживали на огромной асфальтированной площадке для транспорта. Напрягало то, что из других машин одновременно выходило по несколько добровольцев, а я был один. «Что, во всём КПЗ, кроме меня, не нашлось желающих скостить себе срок?» — подумал я. Ну да ладно, разберёмся.

Пока меня вели, я продолжал осматриваться. Тут был только гражданский транспорт. Дальше — КПП с множеством пропускных точек. Забора вокруг «полигона» не было, и это крайне меня удивило. «Неужели нет попыток побега?» — мелькнула мысль.

На территории стояли ряды палаток; материал с такого расстояния я не разобрал. Зато асфальтированные (а не грунтовые) дорожки между ними приятно шокировали. Мне доводилось бывать на полигонах, и воспоминания о грязи после дождя были не из приятных.

Проходя через КПП, где нам не задали ни единого вопроса, я ощутил лёгкий дискомфорт. Увидев моё выражение лица, один из конвоиров пояснил:

— На нас поставили магические метки, которые считываются при входе. Без документов территорию не покинуть.

Я лишь промолчал. «Ничего себе — высокоразвитая цивилизация!» — подумал я.

Между тем хомяк спокойно шёл впереди, будто точно знал, куда нам нужно и в каком направлении двигаться. Вообще этот мохнатый зверёк категорически меня раздражал, зато Петрушку явно забавлял.

Мы шли довольно долго по явно центральной дороге: с обеих сторон — палатки, под ногами — асфальт, над головой — солнышко. «Лепота», — подумалось мне. Я — в наручниках, руки за спиной; впереди вышагивает хомяк.

Дойдя до обычного двухэтажного домика, меня завели внутрь, а затем — в один из кабинетов. Очереди я не увидел. Видать, проблема с добровольцами. Как же я ошибся!

От увиденного у меня открылся рот, и дурацкая слюна чуть не потекла по подбородку. Внутри это был настоящий рынок «Садовод»: безумное количество рядов и людей. Я даже поморгал, пытаясь осознать происходящее.

— Магия пространства! — восторженно объяснил мне Петя. — Одна из самых могущественных на Земле. Редкая и сложная в освоении.

Меня повели вдоль рядов и вскоре подвели к скучающему «продавцу». Назвать всё это иначе я просто не мог. Стояли ряды прилавков под крышами, за ними — одинокие продавцы. К кому‑то ломились толпы, а кто‑то скучал. Вот к такому скучающему меня и подвели.

— Здарова, Федотов! Скучаешь? — обратился мой провожатый к «продавцу».

— Ато! С вашей‑то «третьей» — какой улов? Вообще не понимаю, зачем меня сюда поставили! — сокрушался некий Федотов.

— Да ладно тебе! Вот гляди, какого героя выплюнула наша «третья», — провожатый указал на меня и чуть подтолкнул ближе к прилавку.

— Ты издеваешься? — молниеносно окрасился в гневные красные тона продавец. — Это что? Куда это? Что оно может делать? Для чего? Ильин? Ты умом тронулся?

— Да погоди ты! — усмехнулся Ильин — видимо, фамилия моего сопровождающего. — Приказ какой? «Всех желающих!» — настойчиво надавил он. — Вот товарищ желает! Желаешь же?

— Ато! — выпалил я и даже ни капельки слюны не проронил. — Дядь, — обратился я теперь уже к продавцу, — а какая работа есть? Так‑то я парень рукастый. Ты не гляди, что кривой. Дела делать умею!

— Опять? — с грустью и сожалением опустился на стул продавец. — Вы опять за своё? Зачем? Я не пойму, вы в другом мире живёте, что ли? Неужели не думаете, что Фортуна вечно будет слепа?

— Ах‑ха‑ха! — рассмеялся Ильин. — Уже двести лет слепа — и пёс с ней. Гони монеты и забирай свежее мяско.

А вот теперь я немного струхнул. И, кажется, всё понял. Набор ведётся если не повсеместно, то тут точно исключительно на штурм. А твари‑тюремщики, под соусом выбора профессии, отправляют людей тупо на убой. Зубы скрипнули; тюремщик понял это по‑своему:

— Ладно, Петрушка, бывай, не ссы. Всё будет пучком. Ах‑ха‑ха.

— Ильин! — крикнул я уходящему тюремщику. Тот от неожиданной смены моего голоса замер и развернулся. — Я тебя запомнил!

— Ах‑ха‑ха! Отлично. Как откинешься, передай привет моему покровителю Иуде. Ах‑ха‑ха.

— Уроды! — тихонько ругнулся Федотов. — Уже понял, куда попал? Или совсем болезный?

— Понял! — сухо ответил я, а хомяк выдал своё: «пипеп».

— Твари. Я из органов ушёл из‑за этого. Почти все Иуде поклоняются, твари. Всё что угодно сделают ради наживы и выгоды. А ещё — защитники, — пылал праведным гневом сухенький маленький мужичок. — Иуда двести лет назад ослепил Фортуну, и с тех пор им всем раздолье. Да, она ещё судит людей, но ловить не может. А все последователи ослабли, и мы не можем ей нормально помогать.

— Дядь, — перебил я душеизлияния человека, — это всё прекрасно, но давай так: ты меня оформляешь, я фигачу свои сутки и валю нафиг отсюда.

— Какие сутки? — непонимающе посмотрел на меня продавец.

— Ну как какие? Сутки за трое считаются для тех, кто сидит. Мне оставалось три дня досидеть. Я решил тут сутки отшабашить, а контракт потом я заключать не намерен. — Я говорил, но с каждым словом, глядя на сменяющееся лицо Федотова, понимал: я попал.

— Всё же болезный. Они, твари, уже ничего не чураются! Идиотов на войну отправляют — в один конец. Тебя продали! За месячное жалование для этих двоих и двухмесячное — для начальника колонии.

— В смысле — продали?

— В прямом! — тяжело выдохнул продавец и продолжил. — За тебя заплатили. Так нельзя. Точнее, можно, если ты добровольно приходишь. И платим в итоге мы за доставку. Короче, идиотизм, но работает на необразованную деревенщину. — А вот это было уже обидно.

— Дядь, давай без оскорблений. Я, конечно, может, дурачок, ай да ладно… Объясни, что по чём?

— Ты про вторжение слышал?

— Нет! Последнюю неделю сидел в казематах, — честно признался я.

— А вот как раз неделю назад всё и началось. На планете появились первые разломы…

— Разломы — это что? — по любимой привычке перебил я рассказчика.

— Ну, это что‑то типа межпланетных или межмировых порталов — кто как хочет, тот так и считает. Пока ещё сами толком не разобрались, что это, — слегка растерянно объяснил мне продавец.

— Ясно‑понятно. Дальше, любезный, дальше — я весь во внимании, — максимально дружелюбно проговорил я.

— А что дальше? Из них стали выходить монстры, мутанты, твари различные. Из каких‑то — много, из каких‑то — мало. Другие вообще неактивные пока. Иногда исчезают.

Государство поставило задачу: ликвидировать все последствия. Самая большая ЧВК — «Авангард», они зачищают почти все территории по стране. А я представляю совсем молодую ЧВК «Ильяс».

Чтобы заработать себе имя, нам приходится лезть в самые злачные места. Все территории, которые нафиг никому не нужны, — наши. Недавно положили тысячу простых людей. А там нужен был один маг. Да там даже ученик третьего курса бы справился. Но магов у нас пока что нет.

Зато доложили: «Точка зачищена». А какой ценой? А тут ещё и ты на мою голову… Нет, я уволюсь на хер. Прям сегодня, прям сейчас. Твою смерть не хочу на душе таскать.

— Постой, дядя, — пытался я уложить всё по полочкам, — а что со сроками службы‑то?

— А тут всё просто. Варианта четыре:

вперёд ногами;тяжёлое ранение, приведшее к инвалидности;сбежать с поля боя;

— Этот вариант я крайне не рекомендую. Поймают быстро, а отправят потом наверняка в один конец, — чуть не плача, причитал Федотов.

— Стоять! — рявкнул я, когда тот попытался уйти из‑за прилавка, но вместо грозного окрика получился лишь писк. — Четвёртый вариант?

— Что?

— Ты сказал — четыре варианта, а озвучил три, — словно дурочку, ответил я.

— А‑а‑а… Стать язычником, — совершенно спокойно проговорил он.

— Чего? — не понял я, а хомяк покатился по земле, попискивая от смеха.

— Глубокая глотка есть? — спросил он, а я тупо хлопал глазами. Хомяк тем временем начал задыхаться.

— Может, заднеприводный? — с надеждой в голосе спросил Федотов.

— Что ты несёшь? Какие язычники, о чём ты? Какая глотка?

— Ну, язычники — жополизы. Такие долго живут.

Тут до меня дошёл смысл всех остальных предложений — и про глотку, и про привод. Хомяк, который задыхался от смеха, резко замер и раскинул лапки в стороны — теперь он в режиме опоссума. Я не стал обращать внимания на невидимого грызуна и повернулся к Федотову, собираясь вернуться к нашим… глоткам. М‑да. То есть к попкам. Да что такое… К нашим баранам, вот! А точнее — к одному барану, ко мне и моей судьбе.

— Вариантов соскочить нет? — с надеждой посмотрел я на Федотова.

— Вообще никаких. Во всяком случае пока что.

— Ладно, допустим. А подготовка? Распределение по направлениям, что ли? — задался я уже жизненно важным вопросом.

— Маг? — спросил Федотов.

— Нет! — не моргнув и глазом, соврал я.

Ну а что? Не увидели сразу — зачем говорить? К тому же моя магия под большим вопросом.

— Тогда только выбор оружия. Подготовки нет. Комплектуется отряд — и отправляетесь к разлому.

— Инструктаж хотя бы какой‑то? — я дал петуха. Божечки, что творится — меня на войну отправляют!

— Какой инструктаж? Вас отправят к самым обычным монстрам. Скорее всего — к разлому первого уровня. Максимум — второго. Там не будет полезных тварей, — обречённо проговорил Федотов.

— Полезные твари? А можно подробнее? — зацепился я за явно важную информацию.

— Выживешь — узнаешь! — вздохнул он и добавил: — Всё, пометку я поставил, дополнительную метку повесил на тебя. Зелёную полоску перед глазами видишь? Да повернись. Вот. Теперь видишь? Иди по ней — тебя там встретят. А, и ещё! — крикнул он мне в спину. — Не советую бежать с полигона. Уж лучше с поля боя — там хотя бы шансы будут.

Я лишь кивнул и пошёл в ту сторону, куда указывала линия перед глазами. Вообще это ужасно, когда твоё сознание превращается в навигатор. Чувствуешь себя как в какой‑то игре. Совершенно невозможно сосредоточиться и подумать о чём‑то. Ради любопытства я попытался развернуться. Полоска начала краснеть, а в голове нарастала боль. Больше попыток я не предпринимал.

Поплутав по территории полигона и проталкиваясь через толпы народа, уже через десять минут я завершил свой маршрут. Возле грузовичка сидело два десятка мужчин и девушек вперемешку. Все одеты кто во что. Оружие тоже не самое лучшее — во всяком случае в фильмах всё совсем иначе. И самое любопытное: огнестрела не было ни у кого. Мечи, щиты, топоры, булавы, секиры, кинжалы, копья… Ужас!

Ко мне подошёл крупный детина с ростовым щитом и полуторным мечом на поясе — причём меч не касался земли. На воине были кольчужный доспех до пола и шлем. Чистый русский витязь из книжек и былин. Он осмотрел меня тяжёлым взглядом из‑под густых бровей, пригладил усы и бороду и спросил:

— Какое оружие? — Голос не выражал совершенно ничего.

В отличие от глаз: там плескалось сожаление, смешанное с отчаянием. Холодному оружию я не обучен — разве что ножами владею довольно сносно. В остальном полный ноль. Я замялся, так что за меня выбор сделали.

— Там на стойке возьми! — рявкнул детина и скривился, окинув меня взглядом с головы до ног. — Кроме мечей всё равно ничего не осталось. Бери что есть и залезай в машину. Живо! Выдвигаемся. Только тебя и ждали.

Он выпалил всё это на одном дыхании, с отвращением в голосе. Ясно: он ждал кого‑то покруче — мелкого, жирного дауненка. Что ж, в этом мы с ним похожи — я тоже не думал, что попаду именно в такое тело.

Я подошёл к стойке. О боги, выставка находок каменного века во всей красе — ну, может, бронзового. Тупые мечи с зазубринами, покоцанные щиты и десяток ножей не лучшего качества. Я попробовал найти у ножей баланс, но куда там — руки дрожали и не слушались. Запихнул четыре ножа за пояс, взял самый лучший меч и самый уцелевший щит.

За время отсидки я не забывал тренироваться: отжимания, приседания и так далее. Неделя — срок малый, но я уже довольно легко мог отжаться сорок раз подряд, а начинал всего с двух. Результат за неделю — отличный. Так что меч со щитом я держал вполне уверенно.

К сожалению, доспехов не было от слова «совсем». На стойке висел лишь один‑единственный шлем, в котором торчал арбалетный болт. Такой доспех не внушал доверия. Теперь стало понятно, почему весь отряд «самоубийц» такой пёстрый.

Лёгкость, с которой я держал оружие, не скрылась от глаз «витязя». Он прищурился, глядя на меня, — и я поспешил скрыться в недрах кузова грузовичка. За мной тут же последовали все остальные. Задняя дверца закрылась, и наш «автомобиль мечты» с диким рёвом двинулся с места.

Ехали долго — если не сказать, адово долго. Солнце уже клонилось к горизонту, когда машина остановилась и борт открылся. Мы все повыпрыгивали, и лично я замер на месте, увидев открывшуюся передо мной картину. Ну не привык я к такому. Не привык. Я не герой! Я неправильный попаданец. Так не должно быть. Я хочу быть адвокатом, решать проблемы… Или хотя бы поваром, или рыбаком! Кузнецом, на крайний случай.

Трупы, трупы, трупы… Везде были трупы: люди, монстры — всё вперемешку. Кровь разных цветов, кишки, разбитые головы, вывалившиеся языки. Я не выдержал — и весь мой вчерашний ужин покинул меня в виде рвотного фонтана. А ведь с утра я ничего не ел.

Моему примеру последовали несколько девушек и один парень. Наш командир лишь скривился и обречённо посмотрел в сторону леса, который виднелся примерно в километре от нашего места высадки. Оттуда нестройными рядами выходили какие‑то твари — я пока не мог их нормально рассмотреть.

— Вот же ублюдки… Меня кинуть на третий уровень, да ещё и с таким сбродом! — Воин ударил мечом о щит — и мои мышцы налились силой, голова стала ясной, мысли — чистыми. — Слушайте меня! Твари сильные. Выжить шансов практически нет. Убежать не получится, — он указал на удаляющийся грузовичок на дороге. Водила явно спешил покинуть опасную зону. — Был бы хоть один достойный воин, может, и справились бы. А так… Держитесь сзади меня, пока сможете — прикрывайте спину. Умру я — умрут все.

Окинув нас усталым, обречённым взглядом — словно задаваясь вопросом, за какие прегрешения его сослали на убой вместе с нами, — воин устремил взор в сторону леса.

Твари осторожно двигались между трупов, иногда перепрыгивая через тела. Они часто поднимали головы, принюхивались, бросали взгляд в сторону заходящего солнца, затем вновь пригибались и, стараясь спрятаться за павшими телами от света, продвигались дальше. Солнышко им явно не нравилось.

— Синорглусы… Да сохранят нас наши покровители, — тихо прошептал воин, видимо узнав этих тварей.