Неправильное все

Глава 1

Новый мир - новые возможности. Но есть одно но, мир максимально ебанутый... Вроде есть магия, при желании ей овладеть может каждый, но владеет ей, кое как, от силы, два человека на 1000. Есть технологии в целом доступные всем. Но нет, человекам, не людям, а именно человекам хочется в большинстве своем иного. Эти ебанаты стремятся к энергетической форме жизни, не ну а чего, простое тело смертное и рано или поздно помрёт, а в энергетическом теле ты хоть и не бессмертен, но тебя хрен убъешь, и при желании можешь жить невероятно долго, чего стоит третий император Нипхона проживший 907лет, 24 дня и сколько то там часов, после чего по тупости себя и уничтоживший. Полуэнергетисеское, по мнению большинства говнище, а учитывая, как быстро дохнут те, кто перешёл на данный уровень эволюции - можно было бы согласиться, но есть одно НО, эти дегенераты, после перехода на новую ступень, зачастую, просто старались максимально быстро и кардинально изменить свое тело из-за чего в большинстве случаев сходили с ума и дохли ввязавшись в бой или же почувствовав силушку невъебенную тоже лезли на рожен и дохли столь же тупо.

Со мной всё просто - бывшая владелица моей тушки продав хату в центре Питера, уехала в какую-то глухую и нахрен никому не нужную провинцию Нипхона, где планировала перейти на полуэнергетисеский уровень, основать клан и захватить страну. В целом амбициозно, но тупо... Особенно тупо то, что она уехав в Нипхон, купив на окраине города в глухой провинции халупу, буквально на следующий день на все бабки купила нихрена не дешёвые реагенты из разряда элитных сверхвысокой концентрации для эволюции на следующую ступень. Так вот, продолжая эту тему, она даже не подумала читать как это все применять, мол кому нужны инструкци - это все для дураков, вот и заюзала все и сразу. Итог - дура не выдержала боли от перестройки тушки и словила полное разрушение души, но самое интересное и хорошее для меня в том, что тушка не смотря на это - все ещё стремилась жить, что без души сделать невозможно и выцепила из междумирья первую попавшуюся душу, слило ее с собой и перестроило под новую ступень эволюционного развития.

Что касается мира, он по сути одновременно похож на родную Землю и сильно отличается. Нет континенты те же и такие же, но стран гораздо меньше. Их всего ничего: Объединенное королевство Европия; Разъединенные штаты Америки; Пропорусская Империя; Китайское КорЦопЦып Образование; Империя Нипхона; Астралийская Республика беззакония(вы не ослышались, Астралия, не Австралия); Самодостаточное Демократ-Тоталитар-Республиканское Царство Пингвиния.

Из разумных тут только две рассы: большие хохлатые пингвины, которые и развивают науку и по моему, единственные реально адекватные создания, если проанализировать память этой тушки; и вы удивитесь - человеки(ещё раз повторю, именно человеки, не люди, до людей они не доросли).

Когда мозги полностью встают на место, сил заставить себя подняться все ещё нет, то самое время заняться полезным делом — анализом информации. Благо, в голове тушки остались не только воспоминания о том, как дура спустила наследство, но и базовые знания о мире. Типа школьной программы, только с поправкой на местный колорит.

Начнём с приятного. С пингвинов.

Эти ребята — отдельный вид гордости этого бедлама. Большие, хохлатые, рост взрослой особи 100-120см, в большинстве своём носят очки и любят науку больше, чем рыбу. Живут они, по сути, везде. Не то чтобы оккупировали континенты, но спокойно соседствуют с человеками, пока их не трогают. Миролюбивые до зубного скрежета. Если человек в беде, пингвин скорее поможет, чем пройдёт мимо. За это их, естественно, и не любят. Потому что когда кто-то добрее тебя, это вызывает у человека желание либо самому стать добрее, либо пингвина прикопать, либо просто игнорировать. Человек обычно выбирает второе.

Но не везде. В некоторых местах выбрали третье, и теперь там живут счастливо. В моей дыре, например, пингвинов около пятисот душ. Держатся своей общиной, развивают какие-то свои технологии, но с людьми не конфликтуют. Тихая интеллигенция среди варваров.

А вот Африка... Про этот континент вспоминать без слёз или без смеха, или без слез от смеха смысла нет. Раньше там жили люди. То есть человеки. Чёрножопые, если без политеса. И жили они припеваючи, потому что пингвины построили там ядерную электростанцию, которая снабжала весь континент энергией. За копейки, между прочим. Какому-то из кланов нигеров пришло в голову мол какого хрена мы им платим, если можем отжать станцию себе и все будут должны платить нам.

Короче, черножопым надоело, что пингвины рулят станцией. "Мы сами будем получать бабло и в разы больше, чем пингвины!" — решили они. Пингвинов "вежливо попросили на выход", если быть точным, то всех перебили, и сами встали у пульта.

Дальше — классика. Около трёх часов потребовалось новым "специалистам", чтобы превратить цветущий континент в стеклянную пустыню. Реактор пошёл в разнос и сделал большой БУБУМ. От взрыва центральная часть континента просто исчезла с лица земли. Остальное расплавилось, сгорело и получило такую дозу радиации, что даже австралийские мутанты, которых в живую пока не видел, дольше пары минут там не выживают. Теперь это мёртвая зона.

В общем, урок всем: не трогайте пингвиньи электростанции.

Ладно, поехали дальше по странам. Я уже вроде перечислял: Европия, Разъединённые Штаты, Пропорусская Империя, КорЦопЦып, Нипхон, Астралия, Пингвиния. Но внутри каждой страны, ну кроме Пингвинии — бардак похлеще, чем снаружи.

Кланы.

Их тут тьма. Есть древние, которые сидят на ресурсах и власти сотни лет. Есть новые, стихийно возникающие. Обычно это сборище дегенератов, которые решили, что если они вместе, то они сила. Они лезут в крупные города, пытаются отжать сферы влияния, получают по роже и исчезают. Иногда, если повезёт, какой-то молодой клан прорывается к вершинам, потеснив старожилов. Тогда его признают, дают статус, и он начинает жить по понятиям.

Правители держав в эти разборки предпочитают не лезть. Им вообще по барабану, кто там чем торгует, кого режут, кто на ком стоит. У них есть два требования: налоги плати и если начнётся война с другим государством, явись по мобилизации со своим оружием и магией. Всё остальное — ваше личное дело. Хоть сожрите друг друга. Либертарианство, мать его.

И вот я в Нипхоне. В провинции. В городишке с населением тысяч пятьдесят. По местным меркам — дыра дырой. Таких городков тут сотни. Но даже в такой дыре есть своя иерархия.

Из этих пятидесяти тысяч около пятисот — пингвины. Живут своим кварталом, вроде как что-то исследуют, но на люди особо не суются.

Маги? Давайте сразу проясним градацию, чтобы потом не возвращаться. Тут ступени с первой по десятую. Десятая — это максимум, вот вообще.

Первая ступень — абсолютно бесполезные существа. Могут зажечь свечу (если долго плевать на пальцы и концентрироваться), брызнуть водой (как из брызгалки), создать лёгкое дуновение (сдуть пылинку со стола), запустить камешком граммов пять (больше не поднимут) и ударить током, равным конденсации заряда с расчёски, которой чесали кота. Кот даже не заметит. Таких магов в городе полно, они типа как массовка.

Вторая-четвёртая ушли от первой недалеко. Четвёртая может ударить током как шокер-фонарик — больно, но не опасно. Если, конечно, у тебя нет слабого сердца.

Пятая-шестая — уровень выше, но в бою толку чуть. Шестая выдаст разряд как полицейский шокер — уже может обездвижить, если попасть. Но с ножами бегают быстрее, чем они колдуют.

Седьмая-девятая — вот это уже боевые маги. Седьмой может метнуть камень весом до двадцати килограмм, создать мини-ураган, который сносит ларьки, устроить огненный взрыв сравнимый с маломощной гранатой и шарахнуть током как шокер для крупного рогатого скота. Такого мага уже стоит опасаться. Восьмая ступень процентов на 50 сильнее седьмой, а девятая на целых 120.

Десятая — финальная ступень. Делает то же самое, что и девятая, но в полтора-двараза мощнее. По сути, тот же девятый, только прокачанный. Такие могут быть главами крупных кланов, правителями государств и профессиональными высокооплачиваемыми наемниками.

В моём городишке, по данным памяти дуры, три мага второй ступени (смех, а не маги), один маг седьмой ступени (вот это уже серьёзный дядька, которого дура хотела подчинить), около десятка полуэнергетических (по сути мутанты со способность постепенно или резко перестроить свое тело) и два или три полноценных энергетика.

Энергетики — это отдельная песня. Они уже не человеки. Могут менять форму, проходить сквозь стены, их хрен убьёшь обычным оружием, потому как по сути они ближе к духам и практически не способны влиять на физический мир без специального оборудования. Но, как я уже говорил, они дохнут по своей же тупости. Однако те, кто эволюционировал в «энергетика» могут жить почти вечно. Один из них числится главным советником в том самом древнем, но хиреющем клане, который тут засел.

Про кланы. В этой дыре есть один древний клан, который, судя по всему, когда-то рулил всем городом, а теперь дышит на ладан. У них есть советник-энергетик, но сам клан слаб, денег мало, молодёжь разбегатся в большие города на поиски лёгких денег. И три молодых стихийно возникших клана.

И вот вопрос: на хрена они припёрлись сюда или остались здесь? Ведь обычно такие кланы лезут туда, где бабла побольше... Ответ простой: либо их уже нагнули в тех местах, куда они совались, и они чудом выжили (лидеры, может, совсем дураки, но дураки везучие), либо у их лидеров всё же есть зачатки интеллекта, и они понимают: лучше жрать крохи в тишине, чем лезть на рожон и получить пиздюлей от тех, кто уже поделил сферы. Здесь хоть какие-то деньги и ресурсы можно поиметь, чем с голой жопой переться хрен пойми куда, где тебя отоварят и прикапают, а ведь могут ещё и по кругу пустить.

В общем, ситуация классическая: шакалы сбиваются в стаю на окраине, где лев уже старый и больной, но пока ещё может рыкнуть.

И вот я. Силы уже скопились чтоб сесть. Сижу в халупе, которую купила дура. Тело моё, судя по ощущениям, уже не совсем человеческое. Оно перешло на полуэнергетический уровень, но криво, косо, зато с элитными реагентами в крови.

Хорошая новость: я жив или же жива, тушка то женская и кажется, смогу пользоваться магией, если разберусь как. Плохая новость: я в городе, где есть один достаточно сильный маг(седьмая ступень как ни как), десяток полуэнергетов, два-три энергета(духа), один из которых советник в хиреющем клане, три молодых клана, которые, наверное, уже присматривают халупы для "крышевания".

Ладно, хватит бездельничать.

Философствовать о судьбах мира и тупости человеков можно бесконечно, но жрать хочется уже сейчас. Организм, переживший адскую перестройку, требует калорий. А в кошельке пустота. Хоть силы встать скопились.

Значит, план такой: отмыться, найти чистую одежду и раздобыть лаве. Хотя бы на первое время. А там посмотрим.

Захожу в душ.

И сразу офигеваю. Размер зеркала. Оно, блять, во всю стену. Я, конечно, понимаю, что бывшая владелица тушки была той ещё нарциссской, но это перебор. Любоваться собой в непонятной слизи и в том, что когда-то было модным тряпьём, а сейчас напоминает что пожеванное, полупереваренное, а после и вовсе выблеванное кем-то черножопым.

С трудом скидываю с себя это, тряпьё, реально, прилипло к коже, как будто его клеем намазали. Дёргаю, тяну, матерясь сквозь зубы на великом и могучем(к сожалению не на пингвиньем). Наконец, освобождаюсь и гол, как сокол, но облепленный блестящей дрянью странного местами серого, местами черного, красного и иных неестественных цветов, шагаю в душевую кабину.

И тут же — БАЦ!

Бьюсь рогами о балку, которая держит занавески. Не больно, скорее обидно. Звук такой, будто деревянной ложкой по кастрюле стукнули. От неожиданности и лёгкого звона в голове я замираю, тру ушибленное место и медленно поворачиваю голову к зеркалу.

Рога.

Красные. Ветвистые. Одна ветвь вверх торчит, вторая в сторону. И так и так сантиметров пятнадцать длиной. Симметрично, надо отдать должное. Не коряги какие-то, а вполне себе эстетичные рожки.

— Охренеть, — говорю я своему отражению. — Теперь я демон или какое-то редкое животное?

Отражение молчит. Оно всё ещё в слизи, волосы слиплись, глаза красные, капилляры в них потрескавшиеся от боли при перестройке организма, по бокам над ушами рога. Блядь.

Ладно. Рога так рога. Хуже, чем существовать духом в междумирье уж точно не будет.

Врубаю воду.

Пять чертовых часов. Именно столько потребовалось, чтобы смыть эту слизь. Она въелась в поры, затекла под ногти, облепила волосы. Я тёр себя мочалкой, лил на голову какие-то шампуни, найденные в шкафчике, скрёб ногтями. Смыл.

Но слизь не уходила в сток. Она комками плавала в поддоне, забивала решётку, и мне пришлось выгребать её руками и выбрасывать на пол. Сколько ещё времени уйдёт на то, чтобы отмыть пол от этой дряни, я без понятия. Сейчас меня волнует другое.

Вылезаю. Чистый. Ну, почти. Сую голову в раковину и жадно пью из-под крана.

И тут же чувствую: кожа начинает зудеть.

Смотрю в зеркало — мать твою. Прямо на глазах выступает новая слизь. Но теперь она не тёмно-бурая, а светлая, почти прозрачная. И волосы... волосы на голове начинают расти с бешеной скоростью. Ещё секунду назад были по плечи, а уже лезут на лопатки.

Я в панике снова лезу в душ, включаю воду и, стоя под струями, начинаю пить прямо из лейки. Экспериментальным путём пытаюсь понять: это постоянный эффект или временный?

Ещё несколько часов уходят на то, чтобы методом тыка выяснить: временный.

Организм таким вот извращённым способом выводит всю токсичную гадость, которая скопилась в теле за двадцать с небольшим лет жизни предыдущей дуры. Плюс, видимо, остатки реагентов. Но я не понимаю одного: как столько дряни вообще могло поместиться в этой тушке? Концентрат, каким бы он элитным ни был, ну никак не мог содержать в себе столько всего. Это просто физически невозможно. Скорее всего, организм, переходя на новый уровень, вычистил всё дерьмо, которое копилось годами — от нездоровой еды до различного шлака.

Стою, обсыхаю, смотрю на горы грязных тряпок в углу. Мысль о том, что надеть, и куда пойти дальше, заполняет голову.

И тут — БАЦ!

Удар током. Сам себя шибанул или все же шибанула, хотя без разницы... Не сильно, но за то как бодрит... будто розетка словившая коротыш от вилки китайского фена в родном мире... Подскакиваю на месте, тру руку. Как это произошло? Понятия не имею. Может, магия сама вырывается? Ладно, потом разберусь.

Иду к шкафу, натягиваю джинсы, которые первыми попались под руку. И понимаю: они велики. Все велики. По длине идеально, а в остальном — как мешок из-под картошки на швабре. Талия болтается, в поясе можно ещё меня запихнуть. Я же вроде не худышка? Смотрю в зеркало — твою дивизию. Тело подтянулось. Исчезли лишние килограммы, которые, судя по памяти, дура не могла согнать. Переход на полуэнергетический уровень сжёг всё лишнее. Теперь я — тощая жердь с рогами и длинющими патлами.

И что делать? Ходить голышом? Не вариант, дома конечно же пофиг, но Нипхонская культура запрещает прогулки в подобном виде.

Ещё полчаса копаюсь в шкафу, перебирая тряпьё, и нахожу его... Кожанный комплект: черные штаны, перчатки, лиф, высокие ботинки и вищневая короткая, длиною едва закрывающая грудь, куртка.

Память услужливо подсказывает: куплен лет пять назад. В каком-то магазине магической одежды Питера, по огромной скидке. Тогда дура мечтала: «Вот похудею килограмм на д-цать и буду в нём ходить, все знакомые обзавидуются. Это ж модный шмот, да ещё и с функцией защиты от пуль вплоть до калибра легендарного пистолета "орёл пустынь"».

И вот он — звёздный час.

Натягиваю куртку. Штаны. Сидит близко к идеалу. Немного свободно, но в целом ок. Тянется, не жмет, кожа приятно холодит тело, но чувствуется, что в случае чего — не пробьёшь так просто.

Стою перед зеркалом. Красные рога, кожаный прикид, тощая, но жилистая фигура. Из зеркала смотрит что-то среднее между байкершой, демоном и рок-звездой в глубоком завязе.

— Ну, — говорю я себе. — Для первого выхода в свет сойдёт.

Деньги? Ноль. Еда в холодосе? Ноль. План? Раздобыть лаве.

Смотрю на часы на стене — Ночь. Пингвины, память говорит, работают круглосуточно. У них там наука, им не до сна, это человеки ничего полезного не делают, а потому в подавляющем большинстве спят ночью.

— Ладно, — вздыхаю, толкаю дверь. — Погнали искать лавандос и что-то адекватное в этом чертовом мире.

Выхожу на улицу. Луна, городок дышит ночной прохладой. Где-то лают собаки, кричат чайки, пахнет солью и водой... Естественно, в нескольких километрах, ведь, море...

Я делаю первый шаг в новый мир. В кожаном прикиде, с рогами и с полным отсутствием понятия, что делать дальше, если исключить классическое выбивание денег из местных бандюков, которые именуются кланами.

Неправильное здесь всё для меня. Но хотя бы все, теперь, чистое, если говорить, лишь, про себя и в данный момент.

Глава 2

Бреду по улице.

Пусть это не самая глухая окраина, но где-то рядом. Фонари горят через один-два, асфальт местами провалился, и если не смотреть под ноги, можно легко гребануться и возможно даже свернуть шею. Я смотрю под ноги. Но, как выясняется, недостаточно хорошо.

Тварь расцветки "мокрый асфальт" разлеглась прям посередине дороги. В темноте она сливалась с покрытием настолько идеально, что я её просто не заметил. Наступил или все же наступила? Хотя неважно... главное хвост твари оказался под моей ногой.

— МЯ-А-А-А-А-А-А-А-А!!! — выдала кошка такой яростный вопль, будто я ей не хвост отдавил, а на шаурму пустить попытался.

Я от неожиданности отпрыгнул назад и приземлился одной ногой в яму и чуть не грохнулся на спину. Сердце немного колотится, адреналин несколько скакнул в крови, рога, кажется, тускло засветились.

— Твою ж дивизию! — выдохнул я, глядя на это пушистое недоразумение. — Ты чего разлеглось, чудище? Тут дорога, а не лежак для всякий пушистых сволочей!

Кошка, уже поднявшись на лапы, выгнула спину дугой, шерсть дыбом, хвост трубой, и зашипела так, будто сейчас в меня фаерболом запустит.

Я плюнул в сторону сквозь зубы процедил:

— Радуйся, что всего лишь на хвост наступил, а не на что-то более важное для жизни. Вали дрыхнуть в кустах или на заборе, все ясно?

Кошатина ответила полным ненависти "пш-ш-ш-ш", развернулась и растворилась в темноте подворотни быстрее моновния ока.

Я проводил оставшееся путсым место взглядом и побрёл дальше.

Идти надо к людям. То есть к тем, у кого можно найти денежку. И желательно немалую. Организм требует. Даже не требует — жрёт сам себя изнутри. Переход на полуэнергетический уровень, видимо, сжирает калории с утроенной силой или же дура еще и на голодный желудок закинулась реагентами...

В моём мире была поговорка: "Лох не мамонт — не вымрет". И это правда. Лохи всегда найдутся. Главное — вовремя их найти и аккуратно, чтоб ненароком не убить, попросить поделиться. Без фанатизма. Я же не грабитель, я человек в тяжёлой жизненной ситуации... Ладно, ладно, не человек, а полуэнергетическая сущность, но факт оно не отменяет — жрать хочется...

С этими мыслями я шёл по тёмной улице, мечтая о пицце. Дешёвой, не очень качественной, но крайне калорийной. Чтобы тесто, сыр, колбаса, майонез — всё сразу и побольше.

И тут — удача.

На обочине дороги стоял кей-кар. Такой маленький японский табурет на колёсах. А под капотом этого табурета копошился пингвин.

Я замер.

Пингвин был крупный, хохлатый, в очках и с таким выражением лица (насколько у пингвинов вообще можно различать выражения), будто он сейчас либо починит эту машину, либо разнесёт её по винтикам к чёртовой матери. Из-под капота доносилось кряхтенье, щёлканье клюва и периодическое битьё крылом по чему-то железному.

И вот тут во мне проснулось сразу два чувства.

Первое — благодарность за достижения их вида. Пингвины, как я уже говорил, единственные адекватные существа в этом мире. Именно благодаря им человеки не живут в каменном веке. Наука, технологии, медицина — всё от них.

Второе — голод. Зверский, животный голод. И пингвин, надо сказать, выглядел очень аппетитно. Пухленький такой, упитанный. Наверное, вкусный.

Я тряхнул головой, отгоняя пингвиноедские мысли.

— Спокойно, — сказал я себе. — Пингвины — разумные. Их нельзя есть. Тем более они тебе ещё пригодятся.

Но желудок взвыл так, что я решил: будь что будет. Хуже не сделаю. Подошёл поближе и выдал:

— Пернатый, закурить не найдётся?

Пингвин замер. Медленно вытащил голову из-под капота, повернулся ко мне и склонил голову набок. В глазах (точнее, в глазу, потому что второй был прищурен) читался глубочайший скепсис. Он осмотрел меня с ног до головы. Рога, кожаный прикид, тощая тушка, дикий взгляд. Классический местный маргинал.

Несколько секунд мы сверлили друг друга взглядами. Потом пингвин, тяжко вздохнув (наверное, подумал "опять эти человеки со своими тараканами"), протопал к дверце водительской, залез в салон, покопался в бардачке и когтями на крыле достал сигарету и зажигалку. Протянул мне.

Я взял. Прикурил. Затянулся. Отдал зажигалку.

Кайф. Табак, судя по ощущениям, не местный, а привозной. Мягкий, крепкий, с нотками каких-то трав. Желудок на какое-то время обманут никотином.

Я продолжил свою гениальную линию:

— Пернатый, а мелочи не найдётся?

Пингвин снова посмотрел на меня тем же взглядом, каким нормальные люди смотрят на попрошаек, которые сначала просят сигарету, а потом деньги. Но, видимо, либо я выглядел достаточно жалко, либо опасался меня. Он опять залез в салон, порылся где-то под сиденьем и протянул мне три монеты.

Две по пятьсот йен и одна сотня.

Я посмотрел на это богатство, потом на пингвина, потом снова на монеты.

— Пернатый, — сказал я грустно. — Ты обломщик... Я уж думал пойти по классической схеме, чтоб гарантированно отжать у тебя кошель, но после такого даже желание пропало...

Пингвин склонил голову на другой бок, явно пытаясь понять: я издеваюсь или реально такой наглый.

— Слушай, — продолжил я, чувствуя, что просто так уходить нельзя. — Ты не против, если я присяду? А то стоять тяжело. Голодный я. И вообще жизнь боль.

Птиц на это мотнул головой — то ли "садись", то ли "отвали", но крылом указал на пассажирское сиденье. Я решил, что садиться всё же можно. Открыл дверцу, плюхнулся на сиденье и начал высказывать:

— Пернатый, как жить дальше? Грабить тебя не интересно. Денег, ну кроме того, что ты дал, нет вообще, а жрать хочу. Жрать, понимаешь? Организм требует.

Пингвин покивал. Покрякал что-то нечленораздельное, показывая на приборную панель, потом попытался завести авто. Ключ повернул — стартер закряхтел, заскулил, но двигатель даже не чихнул. Пингвин посмотрел на ключ, на панель, на меня и со всей дури ударил своей головой о рулевое колесо.

Бам!

Звук был такой, будто мячом об стенку шарахнули. Пингвин откинулся на спинку, прикрыл глаза и, кажется, начал медитировать.

Я докурил сигарету до самого фильтра, выбросил бычок в едва приоткрытое окно и спросил:

— Слушай, пернатый. А фонарик у тебя есть? Давай гляну под капот. Мало ли, найду причину.

Пингвин открыл один глаз и посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложил ему станцевать стриптиз. В этом взгляде читалось: "Ты — человек. Для нас, пингвинов, человеки в лучшем случае — неандертальцы. Тупые, сильные и в любой момент способные проявить необоснованную агрессию твари. И ты хочешь залезть поковыряться в моторе моей ласточки?!?!?"

Но, видимо, либо выбора не было, либо любопытство взяло верх. Пингвин порылся на заднем сиденье и протянул мне здоровенный фонарь, которым можно было не только светить, но и, при необходимости, гасить оппонентов в уличной драке.

Я выбрался наружу, сунулся под капот и начал светить фонариком внутрь.

Картина маслом: куча железяк, проводов, шлангов, ёмкостей и исходя из конструкции, общее с двигателями на родине хоть и есть, но различия кардинальны. Тут — полная жопа. Я пялился на силовой агрегат этого дрындулета минут пять, пытаясь понять, где у него что. Нихрена не понятно, ну кроме АКБ, радиатора и горловин для жидкостей и то лишь потому, что они, ну горловины в смысле, подписаны. Единственный вариант, что только могу сделать — проверить АКБ.

Высунулся из-под капота, посмотрел на пингвина, который уже вылез из машины и стоял рядом, скрестив крылья на груди, с видом "ну что, неандерталец, нашел?"

— Пернатый, — сказал я. — А мультиметр у тебя есть?

Пингвин моргнул. Два раза. Потом его взгляд из скептического превратился в слегка заинтересованный. Кажется, слово "мультиметр" прозвучало для него неожиданно. Откуда у неандертальцу известны такие термины?

Он тяжело вздохнул, картинно, с прихрюкиванием, залез в багажник кей-кара и вытащил оттуда здоровенный кейс. Зиповский. Потрёпанный жизнью, но явно полный инструментов.

Протянул мне. Я открыл, нашёл мультиметр — старьё, но рабочий. Пингвин встал рядом и уставился на меня так, будто я сейчас либо что-то украду, либо сломаю.

Я тыкнул щупами на клеммы — напряжения, практически, нет. Вот и причина.

— Так, — сказал я, вылезая окончательно. — Всё просто. Аккумулятор разряжен в нуль. Стартер кое-как крутит, но искры нет, потому что энергии не хватает. Машина не заведётся. Нужно прикурить от другой или зарядить батарею.

Пингвин посмотрел на меня недоверчиво. Потом выхватил у меня из рук мультиметр (когти острые, чуть руку мне не распанахал), сам приложил щупы к клеммам, посмотрел на дисплей, крякнул, крякнул ещё раз, потом не глядя швырнул мультиметр в чемодан.

И сел на землю.

Прямо на асфальт, возле своего кей-кара, и уставился в небо. Будто там, среди звёзд, висит зарядное устройство или новехонький, полный заряда, АКБ и вот-вот упадёт ему в клюв или, вовсе, сразу в машину — на место почти сдохшего.

Мне стало его жаль. Пингвин, умное существо, двигатель прогресса, а сидит на дороге, как брошенная кура и не знает, что делать.

Я присел рядом на корточки.

— Пернатый, слушай сюда. Есть два варианта. Первый — ищешь другую машину и прикуриваешься. Второй — я толкаю твой таратас, ты выжимаешь сцепление, включаешь передачу и пробуешь завестись с толкача. Вариант два — быстрее, особенно, если дальше дорога пойдет под углоном вниз.

Пингвин перевёл взгляд с неба на меня. В глазах его читалась сложная гамма чувств: удивление, недоверие, лёгкая надежда и, кажется, возможно, что уважение.

Кажется, я поднялся в его глазах с уровня "тупой неандерталец" до уровня "неандерталец, который что-то понимает в технике и предлагает рабочие варианты".

Прогресс.

— Ну что, пернатый, — я хлопнул его по плечу. — Погнали? И не забудь, я после этого жду от тебя пиццу.

Пингвин медленно встал, отряхнуля и кивнул.

— Кря, — сказал он утвердительно.

Я понял это как "да, погнали".

Толкаю машину.

Сказать, что сил мало — ничего не сказать. Организм после перестройки работает на каких-то непонятных резервах, но мышцы всё равно ноют, а в голове звенит от голода. Но машина, даже с пингвином внутри, оказалась достаточно лёгкой. Кей-кары вообще как консервные банки на колёсиках, так что толкать их — не сказать, что очень уж сложно.

Попытка первая. Разогнались, пингвин выжимает сцепление, включает передачу — двигатель чихает, но молчит.

Попытка вторая. Ещё быстрее. Сцепление, передача — тот же результат. Пингвин из-за стекла смотрит на меня с укором.

Третья. Четвёртая. Пятая. Я уже взмок, рога, кажется, начали тускло светиться в темноте от напряжения. Пингвин что-то кряхтит внутри, бьёт крылом по торпеде. Шестая — все еще бесполезно.

На седьмой попытке, когда я уже думал плюнуть на всё и попросить у пингвина хотя бы еще пару, чтобы купить "мивинку" в круглосуточном ларьке, двигатель вдруг закашлял, зачихал, выплюнул облако чёрного дыма и затарахтел.

Р-Р-Р-Р-ДЫН-ДЫН-ДЫН-ДЫН!

Ожил, з-ззараза, заработал!

Пингвин от радости чуть не выпрыгнул из машины прямо на ходу. Переключился на нейтраль, начал играть с педалью газа — то прибавит, то сбавит, прислушиваясь к звуку мотора. Потом, видимо, поверив в чудо, выскочил наружу и начал что-то галдеть на своём пингвиньем.

— Кря-кря-ква-кря-кряк! — голос у него был высокий, взволнованный, и он размахивал крыльями, как ветряная мельница.

Я поднял руку, останавливая этот поток эмоций.

— Пернатый, тормози, — сказал я, пытаясь отдышаться. — Я тебе помог, машина завелась, но в благородство играть не намерен. С тебя еда. И не малая. Я тут чуть спину не надорвал, пока твою консервную банку толкал. — Несколько преувеличил я.

Пингвин замер. Его глаза (точнее, глаз, потому что второй он прищурил) снова стали скептическими. Он явно не собирался кормить каждого неандертальца, который подвернётся под крыло и начал возмущаться.

— Кря-кря-ква-кря! — затараторил он, показывая крылом то на меня, то на машину, то на кошелёк, который он демонстративно достал из поясной сумки и потряс им в воздухе. Мол, денег нет, сам голодный, вали отсюда.

И тут из темноты подворотни, той самой, куда сбежала мерзкая незаметная тварь, раздалось шипение.

Сначала тихое, будто воздух из проколотой шины выходит. Потом громче. А потом из другой подворотни, через дорогу, отозвалось такое же.

Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш...

Я медленно осмотрелся по сторонам. Фонари еле горели, темнота сгущалась, и в этой темноте зажигались глаза. Жёлтые, зелёные, горящие ненавистью.

На заборе, метрах в десяти от нас, сидели пять кошек. Тех самых. Тварей расцветки "мрак". Они не просто сидели — они смотрели. Прямо на меня.

Из подворотни, куда пингвин перевёл взгляд, показалось ещё три пары глаз.

— Блядь, — выдохнул я.

В голове щёлкнуло. Я же наступил той кошке на хвост. А кошки тут, видимо, стайные. И память у них, судя по всему, коллективная. И крайне злостная, вдобавок.

Я не думал ни секунды. Рванул к машине, открыл дверцу и влетел внутрь, крикнув пингвину:

— Пернатый! Живо за руль! ГАЗУЙ ОТСЮДА! ПОТОМ РАЗБЕРЁМСЯ!

Пингвин, ещё не понимая, в чём дело, глянул на забор. С забора на него хищно уставились пять пар глаз. Он перевёл взгляд в подворотню — ещё три. И, кажется, до него дошло.

Он бросился к водительской дверце быстрее, чем я ожидал от существа с такими короткими лапами. Запрыгнул внутрь, захлопнул дверь, и в ту же секунду раздался глухой удар.

БУМ!

Что-то тяжёло врезалось в дверь снаружи. Машина качнулась. Я глянул в окно — кошка. Та самая, на которую я наступил. Она висела на двери, вцепившись когтями в металл, и смотрела на меня сквозь стекло с такой ненавистью, будто я у нее последнюю мышь/рыбу отнял и на ее же глазах съел.

— Газуй, твою мать! — заорал я пингвину. — Если не уедем сейчас, не доживём до утра! У тебя крыша брезентовая, они её прорвут когтями за считанные секунды!

Пингвин вдавил педаль в пол. Кей-кар взвизгнул двигателем, дёрнулся и начал набирать ход. Не резво, конечно, моторчик тут был объёмом, ну максимум, пол литра, но скорость всё же появилась.

Кошка на двери продержалась метров десять, потом её сорвало потоком воздуха, и она с противным воплем улетела в кусты. Я обернулся назад. Стая — а там уже было не пять и не восемь, а, кажется, вся кошачья мафия района — высыпала на дорогу и попыталась нас догнать. Но куда там. Машина, пусть и медленно, но уверенно уходила в отрыв.

Несколько минут мы мчались по ночным улицам, не разбирая дороги. Пингвин впервые в жизни, судя по его округлившимся глазам и вжатой в спинку голове, нарушал скоростной режим. Стрелка спидометра доползла до отметки, которую местные ПДД, наверное, считали запредельной для этого района.

Я откинулся на спинку.

— Ну и денёк, — выдохнул я. — Сначала рога, потом слизь, теперь кошачий террор. Что дальше? Инопланетяне?

Пингвин покосился на меня, но ничего не сказал. Он был занят — выживал.

Спустя ещё минут десять "бешеной гонки" мы въехали в район, который явно был пингвиньим кварталом. Дома тут были почище, улицы посветлее, а на заборах висели таблички с изображением пингвина в каске и надписью «Осторожно, наука!».

Пингвин припарковался у подъезда, заглушил мотор и несколько секунд сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Потом повернул голову ко мне и выдал длинную тираду на своём языке. Я понял только одно: он зол, он напуган, но он признателен.

— Ладно, пернатый, — сказал я. — Давай уже к тебе. Там и поговорим. И, надеюсь, пожрём. А то я сейчас начну грызть тебя с голодухи.

Пингвин вздохнул, кивнул и жестом пригласил следовать за ним.

Квартира у него оказалась на удивление уютной. Двушка. Чисто, светло, мебель удобная. В прихожей висело зеркало, в котором я снова увидел себя — рога, кожа бледная, дикий взгляд. Ну хоть не в слизи.

Зашли в гостиную. Большой диван, кресло, телевизор во всю стену и даже компьютер в углу. Пингвин, судя по всему, был не из бедных. Или просто учёным, которые тут ценятся.

Я без спросу плюхнулся на диван, с наслаждением вытянув ноги. Пингвин скрылся на кухне. Оттуда донеслось гремящее, шипящее и булькающее.

Минут через десять он вышел с тарелкой. На тарелке лежали гренки. Золотистые, хрустящие, щедро политые каким-то соусом. И отдельно — полоски бекона. Жирные, румяные, пахнущие так, что у меня слюни потекли ручьём.

— Кря, — сказал пингвин, ставя тарелку передо мной.

— Пернатый, — ответил я с чувством. — Спасибо.

Я набросился на еду, как голодный пёс на кость. Гренки таяли во рту, бекон хрустел, жир обволакивал нёбо. Организм, получив наконец калории, благодарно заурчал. Я съел всё до последней крошки, облизав пальцы и тарелку. Лишь, только, после этого поднял глаза на пингвина.

Он сидел в кресле напротив, сложив крылья на груди, и смотрел на меня с выражением, которое я начинал узнавать. Это был взгляд учёного, наблюдающего за подопытным. Но без злобы. Скорее с любопытством.

— Еще раз спасибо, — сказал я искренне. — Это было вкусно. Я, конечно, надеялся на пиццу, но гренки с беконом — тоже хорошо.

Пингвин кивнул и что-то пробормотал. Я решил, что это значит «не за что».

— Слушай, пернатый, — продолжил я. — Ты меня увёз далеко от дома. Денег ты мне не дал, на еду и такси я сам не заработал. На улице ночь, кошки бешеные. Можно я у тебя переночую? Диван вон какой большой, я места много не займу.

Пингвин задумался. Почесал клювом под крылом, потом посмотрел на меня, потом на диван, потом снова на меня. Видимо, решал, не обосру ли я ему квартиру или не спизжу чего.

В итоге он махнул крылом — мол, оставайся, — и ушёл в спальню, закрыв за собой дверь.

Я остался один.

В гостиной пингвина. На диване. С сытым желудком и кучей мыслей в голове.

Не раздеваясь, улёгся. Диван оказался удобным. Мягким, но не слишком. Пружины не впивались в спину.

Лежу, смотрю в потолок. На потолке светятся звёздочки. Нарисованные. Мило.

Думаю о том, что за день произошло. Проснулся в чужом теле, облепленный слизью. Познакомился с пингвином. Завёл врага в лице кошачьей мафии. Чудом спасся. Пожрал. И теперь ночую у пингвина.

— Ну, — говорю сам себе в тишине. — Жизнь налаживается.

Спать на диване в гостиной пингвина пришлось впервые. Но, быть может, не в последний раз. Завтра надо думать, как выживать дальше. Искать деньги. И, главное, не попадаться на глаза кошкам.

Потому что кошки, кажется, запомнили меня надолго.

****

Позднее утро.

Судя по свету, который пробивается сквозь плотные шторы, на улице уже давно не раннее утро, а что-то ближе к обеду. Я дрыхну без задних лап, свернувшись калачиком на пингвиньем диване, и мне снится что-то хорошее. Кажется, пицца. Огромная пицца с колбасой и халапешками, и я её ем, ем, ем...

И тут — толчок.

Крыло. В плечо. Настойчивое.

— М-м-м... — мычу я, пытаясь отмахнуться.

Ещё толчок. Сильнее.

— А-а-а... отстань...

Толчок. Толчок. Толчок. Пингвин упёртый, зараза. Он явно намерен меня растолкать, даже если для этого придётся пробить мне плечо клювом или когтем.

Я с трудом разлепляю глаза. Надо мной стоит пингвин. В халате. В смешном полосатом халате, который ему явно велик, но он его носит с достоинством профессора. В одном крыле — чашка с чем-то дымящимся, другое — всё ещё тянется для очередного толчка.

— Кря, — говорит он строго.

И тут в моём заспанном мозгу проносится мысль: «А откуда у меня дома взялся пингвин?».

Сажусь на диване. Тру глаза руками. Осматриваюсь. Чужая комната, чужая мебель, на полу валяются мои ботинки. И пингвин в халате.

Воспоминания возвращаются фрагментами. Кошка. Машина. Погоня. Гренки. Бекон.

Ах да. Я у пингвина. Ночую.

Пингвин смотрит на меня, потом переводит взгляд на диван. Я тоже смотрю. И вижу: одна из подушек сиденья, та, на которой я спал головой, пропиталась моими слюнями. Прилично так пропиталась. Тёмное мокрое пятно размером с мою голову.

— Ой, — говорю я.

Пингвин горестно вздыхает. В этом вздохе читается всё: «Кого я, блин, пустил в свой дом? Зачем? Почему я такой добрый?». Он тыкает когтем в меня, потом этим же когтем указывает на дверь. Жест понятный без перевода: «Вон отсюда».

Я туплю. Сижу, хлопаю глазами.

Спустя десять секунд пингвин повторяет жест. Ещё более настойчиво. И добавляет что-то крякающее, явно ругательное.

До меня доходит.

— Ты меня выгоняешь? — спрашиваю я — Прямо сейчас? Без завтрака?

Пингвин кивает. Да, мол, именно так. Вали, неандерталец, пока я добрый.

Я сажусь ровнее, скрещиваю руки на груди и заявляю тоном, не терпящим возражений:

— Пернатый. Я никуда не уйду, пока ты меня не накормишь завтраком.

Пингвин зависает. Его голова склоняется набок, глаз прищуривается. Он явно не ожидал такой наглости.

— Кря? — переспрашивает он с ноткой недоверия.

— Завтрак, — повторяю я. — Еда. Жратва. Я вчера за твою жизнь рисковал, между прочим. Кошкам на съедение чуть не отдался. Так что корми.

Пингвин открывает рот. Закрывает. Снова открывает. Из его клюва вырывается длинная крякающе-квакающая тирада, в которой я отчётливо слышу эмоции: возмущение, негодование и, кажется, лёгкое восхищение моей наглостью.

Он снова тычет когтем на дверь.

Я, естественно, не двигаюсь.

— Слушай сюда, птиц. — говорю я спокойно, но твёрдо. — Если не накормишь завтраком, я не уйду. А будешь долго возиться — ещё и обед потребую. А там, сам понимаешь, до ужина будет недалеко. И ночевать я у тебя уже привык. Так что давай, не зли меня. Желудок требует.

Пингвин замирает.

У него на лице (насколько у пингвина может быть лицо) происходит сложнейшая работа мысли. Глаза бегают, клюв подёргивается, хохолок на голове то поднимается, то опускается. Он явно просчитывает варианты: выкинуть наглого человека в окно, так не получится... вызвать полицию и что он им скажет, сам пустил, а теперь оно не уходит? или всё-таки накормить, чтобы отвязалось и свалило побыстрее.

Побеждает третий вариант.

Он вздыхает ещё горестнее, чем при виде оплёванной подушки, разворачивается и топает на кухню.

Я остаюсь сидеть на диване, довольно улыбаясь. Работает. Наглость — второе счастье. А в этом мире, судя по всему, единственное.

Минут двадцать я слышу с кухни грохот, шипение и кряканье. Пингвин явно готовит со страстью и лёгкой злостью. Наконец, он выходит. В ластах — две тарелки. Ставит одну на журнальный столик передо мной, вторую на подлокотник кресла, в которое сам садится.

На тарелке — гречневая каша. Густая, рассыпчатая, щедро политая мясным соусом. И запах... если меня не подводит нюх, то это тушёнка. Самая настоящая, жирная, с чесноком. И чеснок прям чувствуется — порезан мелкими сочками и зажарен до золотистого цвета.

Я сглатываю слюну.

— Пернатый, — говорю я с чувством. — Ты бог.

Пингвин фыркает и начинает есть. Мы сидим в полной тишине, только ложки звенят о тарелки. Каша божественная. Гречка пропиталась мясным соком, чеснок даёт остроту, тушёнка тает во рту. Я уминаю всё до последней крупинки, вытираю тарелку пальцем и облизываю его.

— Спасибо, — говорю искренне. — Завтрак, маловат, но очень хорош, прям как на родине.

Пингвин забирает пустые тарелки, относит на кухню, возвращается и снова смотрит на меня. Теперь его взгляд не злой, а скорее вопросительный. Мол, накормил, теперь вали?

Я киваю. Пора.

Встаю, проверяю карманы. Три монеты на месте. Уже хорошо.

— Слушай, пернатый, — говорю я, обуваясь в прихожей. — А как мне вернуться обратно? Ночью было темно, я дорогу вообще не запомнил. У тебя карта есть?

Пингвин делает крылом жест, который у людей называется «рука-лицо», а у пингвинов, видимо, «крыло-клюв». Потом проходит к компьютеру, садится за стол и начинает быстро-быстро стучать когтями по клавиатуре. Я подхожу, смотрю через плечо.

На мониторе открывается карта города. Пингвин тычет когтем в точку — «мы здесь». Потом рисует маршрут. Жирным пунктиром, с пояснениями: «повернуть у парка», «прямо до магазина», «налево после моста». Распечатывает. Протягивает мне.

— Спасибо, — говорю я, принимая листок. — Ты реально красавчик.

Пингвин машет крылом — иди уже. Я открываю дверь, выхожу в подъезд и спускаюсь вниз.

На улице солнечно. Пингвиний квартал живёт своей жизнью. По тротуарам важно вышагивают птицы в очках и с планшетами в ластах, кто-то тащит сумки с продуктами, кто-то читает газету на ходу. На меня косятся. Странно зыркают. Видимо, человек в пингвиньем районе — явление редкое и подозрительное. Я ускоряю шаг.

Прохожу два квартала. Пингвины заканчиваются, начинается обычный человеческий район. Дома пониже, грязи в разы побольше, запахи соответствующие.

Ещё квартал спустя я выхожу к какой-то промзоне. Здесь уже совсем не фонтан: разбитые дороги, заброшенные склады, пара круглосуточных магазинов с тусклыми вывесками.

И тут я вижу их.

Лохи...

В подворотне двое. Один — типичный лох в дешёвой куртке, прижатый к стене. Второй — такой же лох, но с ножом. Классика: отжим денег у более слабого и трусливого.

Я замираю за углом, наблюдаю.

Грабитель что-то шипит жертве, та трясущимися руками лезет в карман, достаёт мелочь. Нож блестит на солнце. Жертва, получив пинка для скорости, срывается с места и убегает в сторону парка.

Грабитель остаётся один, довольно пересчитывая добычу.

В моей голове щёлкает.

Лох не мамонт — не вымрет. И, конкретно сей лох сейчас с деньгами. И он один. И он явно не ожидает нападения со спины.

Я выжидаю пару секунд, пока жертва скроется из виду, и двигаюсь.

Тихо. Бесшумно. Кожанка не скрипит, ботинки амортизируют шаги.

Грабитель стоит ко мне спиной, увлечённый пересчётом купюр. Подхожу на расстояние удара. Он даже не оборачивается.

Резко бью ногой сзади в подколенную ямку.

Нога лошары подкашивается, он оседает вниз. Слышу хруст и скулеж. Ну, судя по всему падение не удачно для коленей. И не дав опомниться — доворачивая корпус, пробиваю с колена сбоку в висок.

Глухой звук, словно по пустому ящику. Тело падает на асфальт и замирает.

Живой и даже дышит... хотя... плевать.

Быстро обыскиваю карманы. Мелочь, но ее считать лень, пара купюр по пять тысяч йен. Забираю всё. Прихватываю с собой нож, который валяется рядом, сую его за голенище ботинка — пригодится еще.

Оглядываюсь. Никого. Жертва давно убежала, свидетелей нет.

Я разворачиваюсь и быстрым шагом ухожу в сторону, противоположную той, куда убежал ограбленный.

Сердце колотится, но не от страха. От легкого прилива адреналина. И от ощущения, что я только что сделал правильно. Не знаю, как по закону, но по понятиям грабитель получил заслуженно.

Деньги теперь у меня. Не много, но на первое время хватит.

Иду по улице, сжимая в кармане купюры, и думаю: «А жизнь-то налаживается».

Впереди — магазин. Надо купить еды. И, может, найти способ вернуться в свою халупу, чтобы наконец нормально обосноваться.

Но сначала — зайти за угол и перевести дух и еще раз проверить нет ли слежки.

Потому что грабить грабителей — это, конечно, весело, но и о безопасности забывать не стоит.

Пару минут спустя захожу в магазин.

Обычный такой угловой супермаркет, каких в Нипхоне пруд пруди. Вывеска мигает, кондиционер тарахтит, дверь открывается с противным писком. Внутри пахнет рыбой, рисом и чем-то химически-сладким.

Мои глаза сразу находят нужный отдел. Заморозка.

Пицца. Три ценовых категории: дешман, середняк и дорого.

Я подхожу ближе, приседаю к стеклянной витрине и начинаю исследование. Дело ответственное. Деньги у меня теперь есть, но они не бесконечны. Надо выбрать оптимально.

Сначала смотрю на вид. Упаковки яркие, картинки аппетитные. Но если приглядеться через прозрачное окошко, то дешман выглядит чуть бледновато, середняк — румяно, дорогая — как-то невзрачно, особенно в сравнении с рекламной вывеской. Хотя, подозреваю, там просто фотошопнули.

Нюхаю. Ну, через упаковку особо не понюхаешь, но если прислонить нос к микроотверстиям... Дешман пахнет тестом и чем-то мясным, середняк — почти так же, дорогая — трава травой. Прям чувствуется, что там шпинат, руккола и прочая зелень, от которой у нормального человека изжога.

Читаю состав. Отличий по качеству в первых двух вариантах практически не обнаружено вообще. В дешмане написано «мука высшего сорта, сыр, колбаса, томатная паста». В середняке — «мука высшего сорта, сыр, колбаса полукопчёная, томатный соус». В дорогой — «мука цельнозерновая, сыр тофу, заменитель колбасы на растительной основе, заменитель томатной пасты с базиликом».

Тофу? Заменитель колбасы? Заменитель томатной пасты??? Вы серьёзно?!?!?

Смотрю на размер. Дешман — огромная коробка, пицца сантиметров сорок сантиметров в диаметре. Середняк — поменьше, тридцать плюс минус пол сантиметра. Дорогая — вообще крохотная, чуть больше блюдца.

Калорийность. На сто грамм продукта. Дешман — 307 ккал. Середняк — 318 ккал. Дорогая — 120 ккал.

Я пересчитываю в уме. Дешман весит грамм 1000, значит, чуть больше трех тысяч килокалорий за раз. Середняк — грамм 600, около 1900-2000 ккал. Дорогая — грамм 200, всего 240 ккал.

Цена. За дешман — 1000 йен. За середняк — 3000 йен. Дорогая — 10000 йен.

Я смотрю на эти цифры и у меня в голове что-то щёлкает.

Беру две пиццы из сегмента дешман. Они обе влезают в корзину с трудом, но я не жадный, я расчётливый.

Подхожу к кассе. Продавец — узкоглазый нипхонец лет сорока, в синем фартуке и с лысиной, которую он пытается скрыть редкими волосёнками. Он смотрит на мои пиццы, на меня, снова на пиццы. Глаза у него открываются шире, чем у меня при виде ценника на дорогую.

— Аригато, — бормочет он, пробивая товар.

Я не выдерживаю и интересуюсь:

— Скажите, а почему те крохотные пиццы, у которых калорийность сверхнизкая, стоят дороже этих здоровых? — я киваю на свои коробки.

Продавец зависает. Его глаза становятся ещё больше. Он явно не ожидал такого вопроса от человека с рогами и в кожанке.

— Э-э-э... — тянет он. — Сие потому, что это элитная диетическая пицца. Для тех, кто следит за фигурой.

— А, — говорю я. — Для тех, кто хочет жрать и не толстеть, но готов платить втридорога за воздух?

Продавец нервно сглатывает.

Я оплачиваю покупку, забираю коробки и выхожу на улицу.

Иду и размышляю. В этом мире, похоже, как и в моём родном, куча идиотов, помешанных на диетах. Они реально считают, что лучше сожрать десять этих диетических пицц, чем одну среднюю. Но если посчитать: десять диетических по 10000 йен — это 100 тысяч йен и 1000 ккал (потому что 10 по 200 грамм = килограмм, 120*10=1200 ккал? Стоп, я перепутал. Давайте пересчитаю: одна диетическая 200 г — 120 ккал. Чтобы получить 2000 ккал, ну чуть больше 2000, надо съесть 9 штук. Это 90 тысяч йен... А средняя пицца за 3000 йен даёт 1900-2000 ккал. Чтобы получить 2000 ккал, надо одна средняя — 3000 йен. Или две дешёвых за 2000 йен дадут 6000 ккал. Короче, математика очевидна: дешёвая пицца выгоднее по калориям на йену в разы.

Но этим ебанутым диетичкам плевать. Им главное — надпись «элитная» и «диетическая». И они готовы платить.

Мде... Этот мир реально ебанутый.

Час на путь. Я тащусь по улицам с двумя огромными коробками, периодически сверяясь с картой пингвина. Солнце уже в зените, жарковато, но кожанка, к счастью, не парит — магическая защита, наверное, работает и как терморегуляция.

Вот и мой район. Узнаю эти обшарпанные дома, кривые заборы, вонючие подворотни. До халупы осталось минут пять.

И тут я чувствую опасность.

Сзади — свист рассекаемого воздуха. Я не успеваю среагировать. Что-то прыгает мне на спину, прямо в незащищённый участок — прям в поясницу.

Кошки!

Но удара не происходит.

В момент касания моё тело само, на автомате, выдаёт электрический разряд. Да такой, что искры летят. Я едва не подпрыгиваю от неожиданности.

Разряд уходит в кошатину.

Разворачиваюсь. На асфальте, на боку, лежит кошка. Та самая? Не разобрать, все они в темноте выглядят одинаково. Шерсть вздыблена, хвост нервно подёргивается, рот открыт, в глазах — абсолютный нуль мысли. И между клыков проскакивают мелкие голубоватые искры.

Она похожа на оживший электрошокер. Хочется крикнуть "Пикачу, я выбираю тебя!" и швырнуть эту скотину в кого-то. Прям сильно хочется, но ну ее нафиг.

— Охренеть, — выдыхаю я.

Кошка дёргается, пытается встать, но лапы не слушаются. Она пытается шипеть, но из пасти вместо шипения вырывается треск. Потом её вырубает. Просто отключается, обмякает и замирает.

Я стою, смотрю на неё и медленно осознаю: я только что ударил током кошку. Сам. Нечаянно. Тело само сработало.

Ну, зашибись. Подлая тварь выжила, судя по подёргиваниям. Но в следующий раз нападать, надеюсь, не рискнёт...

Перешагиваю через бессознательное тело и иду дальше. До дома несколько минут.

Вот оно. Моя халупа. Захожу внутрь. Знакомый запах плесени, грязная ванная и неубранная слизь на полу. Но сейчас мне плевать.

Кладу пиццы на кухонный стол, достаю одну, включаю духовку. Пока греется, смотрю на вторую коробку.

Две пиццы. Огромные. Калорийные. Мои.

Через пятнадцать минут я сижу за столом, отрываю здоровенный кусок, и горячий сыр тянется за ним. Запах обалденный. Тесто мягкое, колбаса острая, с какими-то пряностями, томатный соус кисленький с легкой остринкой.

Жую и чувствую, как организм ликует.

— Вот оно, — говорю я с набитым ртом. — Маленькое счастье.

В окно светит солнце. Где-то не очень далеко, на дороге, приходит в себя недо-поджаренная кошка. А я ем пиццу — мне хорошо.

Неправильное всё. Но в этот момент — все идеально и сытно, ну по крайней мере сейчас и конкретно для меня.

Глава 3

После сытного приёма пищи, когда живот превратился в упругий шарик, а мозги наконец-то перестали требовать жрать и дали возможность думать, полагается сон.

Это святое.

Но спать, будучи грязным после многочасового похода по городу, экспроприации экспроприированоого лохом у друго лоха, продуктового шоппинга, очередного нападения злобной тварюги — как-то не очень. Организм, конечно, полуэнергетический, но гигиену ещё никто не отменял.

Иду в душ.

Захожу в ванную и раздеваюсь... ладно, не раздеваюсь, а лишь пытаюсь раздеться... Прикид не снимается.

— Что за хрень? — бормочу я.

Пуговица и ширинка на штанах расстёгиваются нормально. Приспустить штаны и воспользоваться туалетом — пожалуйста. А вот снять полностью — хрен там. Не снимается вообще. Куртка как была расстёгнута, так и осталась, но руки из рукавов не вытащить. Лиф и перчатки так же прилипли. Ну хоть ботинки снять могу.

До меня доходит.

Вот она, причина, по которой дура смогла приобрести этот комплект по огромной скидке. Не потому что магазин закрывался, не потому что сезонная распродажа, а потому что это — проклятый сет.

Магическая одежда с защитой от пуль калибра «орёл пустынь». Модный прикид. Стильный, кожанный, с удобными карманами. И с одним маленьким, но существенным недостатком: пока носитель жив — снять его невозможно.

Никак.

Вообще.

— Да вы издеваетесь, — говорю я вслух своему отражению в зеркале.

Отражение молчит, но рога его злорадно поблёскивают.

Я ещё раз дёргаю штаны вниз. Бесполезно. И кажется, это навсегда.

И что делать?

А ничего, сука. Так жить.

Лезу в душ прямо в одежде. Хоть сполоснусь, раз помыться полноценно не выйдет. Включаю воду, стою под тёплыми струями, мрачно глядя, как намокает кожа.

И тут происходит неожиданное.

Костюм... работает.

Вода попадает на одежду. По поверхности бегут какие-то искорки, и я чувствую лёгкое покалывание. На одежде, выступает тонкий слой какой-то дряни. Грязь, пот, отмершие клетки — всё, что накопилось за день на мне — костюмчик просто выталкивает на поверхность.

Я офигеваю.

Вода смывает эту гадость, и я вижу, как она утекает в слив. А когда поток воды прекращается, кожа становится чистой и сухой. Вода просто скатывается с неё, как с гуся. Прикид мгновенно высыхает, будто и не был под струями воды.

— Ну ни хрена себе, — выдыхаю я.

Оказывается, у этого проклятого сета есть и плюсы. Самоочистка. Встроенная гигиена. Стоит попасть под воду — и ты чистый, без всяких усилий. И сохнуть не надо.

Плюс, конечно, хороший. Но минусы, какими были плюсы (типа невозможности сменить гардероб), всё ещё остаются минусами. Я теперь в этом кожаном комплекте до конца жизни. Или пока не помру. А помирать я пока что-то не хочется.

Ладно. Будем считать, что это мой новый стиль.

Выключаю воду, отряхиваюсь, выхожу из душа. В ванной сыро, но на мне — ни капли. Иду в комнату, плюхаюсь на кровать и в очередной раз осознаю... Осознаю и хренею с того — насколько тупой была дура, чья тушка мне досталась по наследству.

Кровать — матрас на ней мягкий до такой степени, что в нём просто тонешь. Я ложусь — и тупо проваливаюсь. Переворачиваюсь на спину — позвоночник уходит вниз, будто в зыбучий песок. Пытаюсь найти удобное положение — тщетно. Тело болтается в этой перине, как оса в варенье.

— С-ссука, — шипю я, пытаясь выбраться.

С трудом выползаю из этого мягкого плена, скатываюсь на пол и бреду в другую комнату. Там стоит диван. Тоже мягкий, но, к счастью, не настолько, чтобы, перевернувшись на живот, можно было в нём утонуть и задохнуться.

Диван старый, пружины кое-где просели, но лежать можно. Я сдираю с кресла какой-то уродливый плед, ну в смысле покрывало, укутываюсь и ложусь спать.

В комнате тихо. Только за окном изредка проезжают машины и где-то вдалеке лают собаки.

Лежу, смотрю в потолок. Думаю.

Как жить дальше? Как выживать? Деньги есть, но немного. Еда есть, но на дня, на три. Работы нет. Перспектив, пока, нет. И одежду снять нельзя.

— Потом подумаю, — решаю я. — Сначала спать.

Закрываю глаза. В голове крутятся обрывки мыслей.

Надеюсь, что перешедшая на полуэнергетический уровень развития тушка действительно способна изменяться. В памяти дуры были какие-то сведения, что можно контролировать эволюцию, подстраивать тело под свои желания постепенно.

И вот что я думаю: те дебилоиды, что резко, без всякой нормальной задумки, полностью перестраивали себя, превращаясь в гротескных мутантов — тупорылые дебилы.

Реально, зачем кому-то в здравом уме лепить себе: кубики пресса с кирпич размером; тонкие, как у курицы, ноги; руки, напоминающие верхние конечности гориллы? Чтобы что? Выглядеть круто? Чтобы все боялись? Да это же дисбаланс полный. В бою такой «качок» упадёт от первого же пинка, потому что центр тяжести смещён, ноги-спички не выжержат массу верха, особенно если по ним пару раз точкой попадешь.

Если проводить изменения, то надо либо максимально снижать слабости, либо усиливать сильные стороны. Не гнаться за внешней крутизной, а делать тело функциональным и практичным.

В моей тушке пока что единственный существенный минус — излишняя тощесть. Нет запасов прочности ни в каком смысле. Жир не накоплен, мышц маловато, кости не набиты. Если ввяжусь в затяжную драку с толпой — меня, по итогу, вынесут.

Значит, надо думать, как это исправить. Питаться калорийно, тренироваться, может, магию прокачать. Главное — не спешить. Не лепить из себя монстра за один день.

Из идей — превратить все мышечные волокна организма в розовые(в реальности мышечные волокна человека делятся на три типа: белые — слабые, но выносливые; красные — сильные, но выносливости почти нет; розовые — одновременно имеют плюсы обоих предыдущих типов и не имеют их минусов, но в теле стандартного человека из в лучшем случае 2-3% от общего количества мышц, в теле выдающихся спортсменов их 8-10%), увеличить плотность всех тканей организма, продублировать некоторые системы(например сердце, и частично нервную систему), ускорить работу одних систем и заменить работу других. В целом — вариантов слишком много, но если получится, то я смогу добиться очень многого.

Закончив мысль, я тупо вырубаюсь.

Проваливаюсь в сон, как в тот мягкий матрас, из которого еле вылез или все же правильно вылезла? Хотя какая разница... Сознание отключается, и я просто сплю.

Пусть завтра будет завтра. А сегодня — сон.

****

Раннее утро.

Просыпаюсь от живого будильника на улице. В прошлой жизни в роли подобного выступали разные объекты и субъекты, в зависимости от места дислокации и текущей жизненной ситуации.

Бывало, петух — в деревне, с рассветом, данный гад горланил так, будто его резали, чтоб в суп кинуть. Бывало, танк — когда воевать за родину приходилось, проезжал надо мной в укрытии именуемом как, землянка и стрелял куда-то хрен поймёшь куда. Бывало, соседи-алкоголики этажом сверху — эти просто к утру напивались в зюзю и падали на пол вместе со всей мебелью, особенно запомнился шкаф советский, тяжёлый, сделанный на века, который они уронили раза три, пока я там жил и грохот от него стоял такой, танку и не снилось. Бывало, пидарасы строители — иначе их не назвать, эти нелюди обосновали свою базу в ста метрах от моего дома и либо с грохотом ломали каждый день что-то, либо отбивали технику от грязи и в любом случае, как итог грохот был с самого утра и вызывал желание пойти попереубивать их всех нахер.

Здесь же роль будильника исполнила кошка...

Пушистая тварь сидела на заборе, отделяющем мой участок от соседского, и противно завывала. Даже не мяукала, а именно выла, как сирена воздушной тревоги. И судя по немного знакомым интонациям, это была та самая, которую я вчера недоподжарил. Пришла мстить? Ну, точно, мстит. Раз физически не может, решила на нервы действовать.

Я открываю глаза, смотрю в потолок и глубоко вздыхаю.

— Твою мать, — говорю я пустоте. — Неужели мне нельзя поспать хотя бы до семи? — Вопрошаю я высшие силы, но им либо до меня никакого дела нет, либо их попросту не существует.

Кошка за окном продолжает концерт.

Встаю. Иду на кухню, достаю из холодильника остатки вчерашней пиццы. Треть от здоровенного круга. Разогреваю в духовке пару минут, наливаю воду из под крана и начинаю завтракать.

Пицца вкусная даже холодная, а в разогретом виде — вообще песня. Жую, запиваю водой, чувствую, как организм наполняется энергией. Хорошо.

Спустя десять минут в руках остаётся крайняя корочка. А кошка на улице всё ещё продолжает голосить.

Подхожу к окну, приоткрываю створку, прицеливаюсь и швыряю корочку прямо в наглую тварь.

На удивление, бросок оказывается метким. Корочка врезается кошке прямо в рот. Та затыкается, теряет равновесие и падает с забора, а я закрываю окно и возвращаюсь к своим делам.

Пора планировать день. Вчера я добыл деньги, но они конечны. Надо искать работу. Стабильный доход, желательно крупный, чтобы и на выживание хватало, и на развлечения. Без денег худо, а часто грабить лохов — рискованно. Лохи могут объединиться в толпу, которую потом задолбаешься бить или же полицаев натравить, а со столь приметной деталью внешности, как рога — шанс, что полицаи на меня выйдут, высок до неприличия.

Достаю карту, которую дал пингвин. Смотрю маршрут. До его квартала часа два пешком, если не спешить. Кошек по пути, надеюсь, больше не встречу.

Собираюсь. Беру с собой деньги, нож, карту и выхожу.

Путь проходит спокойно. Солнце уже поднялось, но еще не печёт. Город просыпается, открываются лавки, выползают первые прохожие. Я стараюсь держаться подальше от подворотней и заборов, на всякий случай — мало ли, пушистые твари могут быть везде и всюду.

Два часа спустя я вхожу в пингвиний квартал. Здесь чисто, тихо, птицы в очках деловито спешат по своим делам. На меня снова косятся, но уже как-то спокойнее — с любопытством. Для пингвина: один раз видишь человека в своем квартале и он, вроде, ничего не спиздил и не сломал — подозрительно; второй раз того же человека — вызывает интерес; на третий раз, если ничего не спиздил и не сломает — тот человек станет обыденностью.

Подхожу к знакомому дому, поднимаюсь на этаж, звоню в дверь. Долго никто не открывает. Я уже думаю, что придётся ждать или искать другого пингвина, но дверь наконец открывается.

В щели показывается клюв и один глаз. Пингвин смотрит на меня с явной грустью. В его взгляде читается: «Опять ты? Чего тебе?».

— Привет, пернатый, — говорю я дружелюбно. — Пустишь?

Пингвин колеблется. Секунд тридцать мы смотрим друг на друга. Потом он тяжело вздыхает, открывает дверь шире и жестом приглашает войти т.к. понимает, что раз я припёрся, то не уйду.

Прохожу внутрь. В квартире по-прежнему уютно, на диване лежит свежая подушка сиденья — видимо, ту, что я обслюнявил, он уже постирал и сушит или выкинул.

Пингвин закрывает дверь, идёт на кухню, наливает чай и садится за стол. Я пристраиваюсь напротив.

— Пернатый, — начинаю я без предисловий. — Мне нужна работа. Поможешь найти?

Пингвин смотрит на меня скептически. Мол, и это всё? Я думал, ты приперлось деньги клянчить или пожрать снова, наглое создание.

Но, видимо, моя вчерашняя помощь с машиной и спасение от кошек всё же зачлись. Он кивает, встаёт, идёт к компьютеру, садится и начинает что-то искать.

Я подхожу, смотрю через плечо и подсказываю какую зарплату хочу как минимум. Пингвин крякает с вопросом, мол я слишком наглое создание и не треснет ли у меня от такого харя, но все же вбивает как минималтный порог названную суму, исключает вакансии для учёных, медиков и ещё пару пунктов. По завершению отсеивания неподходящего, наконец, показывает мне список. Под более-менее подходящие критерии заработной платы попадает всего несколько позиций.

Первая — таксист. Требуется умение водить автомобиль и знание города. С первым у меня проблем нет — водить я умею, права в прошлой жизни были. Но со вторым — очень большие проблемы. Я даже не знаю названия улицы и номера дома, где находится моя халупа. Карта пингвина помогла добраться, но ориентироваться в городе я ещё долго буду не способен.

Вторая — автомеханик. Это сразу в минус. Силовые агрегаты местных авто для меня тёмный лес, но, скорее всего, учитывая мою помощь пингвин решил, что я как механик, возможно годен.

Третья — мастер-наладчик станков на флексопечатное производство. И вот это мне немного знакомо. По молодости, в прошлой жизни, пришлось пару месяцев работать помощником такого мастера на одной типографии. Но, есть один крошечный затык — должность, судя по пометке, предусмотрена исключительно для пингвинов.

— Пернатый, — говорю я, тыкая в экран. — А это только для ваших? Может, можно как-то через тебя устроиться? По знакомству? Я в этом немного шарю —не сказать, что мастер, но в этой сфере работать, немного, приходилось.

Пингвин смотрит на меня, потом на экран, потом снова на меня. Думает. Чешет когтем клюв. Кивает медленно и крякает, мол, попробовать можно, но ничего обещать не могу.

Четвёртая — наёмный специалист широкого профиля. Из названия ясно, что ничего не ясно. Я вопросительно смотрю на пингвина. Он начинает крякать и жестикулировать, пытаясь объяснить.

Судя по его пояснениям, это вакансия от старого клана. Того самого — хиреющего. Они набирают различных специалистов на испытательный срок. А после испытательного срока могут последовать предложения вступить в клан. То есть работа с перспективой. И платят, судя по цифрам, неплохо.

Я задумываюсь.

Таксист — отпадает из-за незнания города. Автомеханик — я не специалист, а потому, сразу, минус. Флексопечатное производство — только для пингвинов, хотя, есть шанс пролезть через знакомство. Наёмный специалист — вообще непонятно что, но клан, деньги, перспектива.

— А что конкретно нужно делать? — спрашиваю я.

Пингвин разводит крыльями. Мол, не знаю, там написано «широкий профиль», значит, может быть что угодно.

Я смотрю на список и вздыхаю.

Пингвин допивает чай, встаёт и начинает что-то печатать на клавиатуре. Видимо, пишет запрос кому-то.

Я сажусь на диван и остаюсь ждать. В голове крутятся мысли: клан, работа, деньги, выживание.

Пингвин закончив свои дела за компьютером, подошёл ко мне и что-то прокрякал, махнув крылом в сторону двери. Я понял это как «поехали».

— Слушай, пернатый, — говорю я, когда мы выходим из подъезда. — А подкинь меня, сначала, до старого квартала. Ну, где резиденция того клана. И подожди недалеко от ворот, лады? Если меня возьмут, сразу поедем отмечать. Если нет... — я пожимаю плечами. — Тогда попробую устроиться флексопечатником, а ты замолвишь за меня словечко.

Пингвин смотрит на меня с выражением «какой же ты наглый, но ладно уж, чёрт с тобой». Кивает. Крякает, мол он хотел сначала попробовать с флексопечатью. Сам неспешно залазит в свой кей-кар и жестом предлагает садиться, я плюхаюсь на пассажирское.

Едем не спеша. Пингвин ведёт аккуратно, даже чересчур. Стрелка спидометра едва переваливает за сорок, хотя дороги пустые: утро — человеки и пингвины, в большинстве своем, уже на работе. Автомобилей почти нет.

Я смотрю на пустую трассу, на ровный асфальт, на тахометр, который скучает на холостых, и во мне просыпается желание повести авто самому.

— Пернатый, — говорю я. — Давай махнёмся местами? А то я давно за руль не садился. Соскучился.

Пингвин поворачивает голову и смотрит на меня так, будто я предложил ему прыгнуть из самолета летящего на огромной высоте без парашюта. Глаза расширяются, клюв приоткрывается. Он явно хочет отказаться, но я смотрю на него с максимально честным выражением лица.

— Ну пернатый, я умею водить. Честно-честно.

Пингвин колеблется. Секунд двадцать мы смотрим друг на друга. Потом он вздыхает (я начинаю считать эти вздохи — когда кажется, что у него их лимит на день уже исчерпан) он все же останавливается у обочины. Выходим. Меняемся местами. Я сажусь за руль. Ощущения — кайф. Кресло подогнано под короткие пингвиньи лапы, приходится отодвинуть его назад. Руль удобный, педали — нормально, обзор — зеркала настроены на пингвина, но ладно.

— Пернатый, — спрашиваю я, крутя руль в руках. — А до скольки двигатель можно крутить?

Я смотрю. Максимум — 7000 оборотов. Красная зона начинается на 6000. Пингвин делает знакомый жест «крыло-клюв» (похоже, у них это означает глубокую задумчивость или обречённость), потом тычет в метку 4500 и жестами показывает: мол, дальше не надо. Нельзя. Опасно.

— Понял, — киваю я. — До четырёх с половиной.

Втыкаю первую передачу. Плавно отпускаю сцепление, добавляю газу. Машина трогается. Я довожу обороты до 4800 (ну, немного перебрал, с кем не бывает) и переключаю на вторую.

Пингвин смотрит на меня с укором. В его взгляде читается: «Я же просил не выше 4500!».

— Не бзди, пернатый, — говорю я спокойно. — Двигатель масло жрёт? Нет. Стучит? Нет. Значит, нормально. Ты лучше скажи, куда ехать. А то я город не знаю, ориентируюсь только по твоей карте, а она у меня в кармане.

Пингвин вопросительно крякает. Потом возмущённо. Потом начинает махать крыльями, пытаясь объяснить, маршрут и все сводится к тому, что он кричит куда поворачивать.

Дальше начинается цирк.

— Кря! — орёт пингвин, показывая налево.

Я поворачиваю налево. Улица не та, что нужна, я, как оказалось, повернул раньше времени. Он бьёт себя крылом по лбу.

— Кря-кря-ква! — уже с паникой, показывая направо.

Разворачиваюсь (благо, дорога пустая), еду направо. Через сто метров — тупик. Забор, кусты, мусорные баки.

— Кря-я-я-я... — стонет пингвин и закрывает глаза крыльями.

За двадцать минут мы делаем семь поворотов не туда, ещё один раз заезжаем в тупик (уже второй) и пингвин явно хочет высадить меня и послать куда подальше потому, что, я, видите ли, еду слишком быстро — раз. И два — он боится, что мы попадём в аварию и его «ласточка» разобьётся.

— Пернатый, — успокаиваю я его, входя в очередной поворот на приличной скорости. — Не дёргайся. Я вожу аккуратно. У меня немалый опыт, правда-правда. — И уже тише, почти шепотом, тем более, я трезв как стёклышко.

Пингвин, естественно услышал мои последние слова, начал что-то крякать и кажется, стал молится пингвиньим богам(пингвин представил как я буду вести машину по пьяни и если в трезвом состоянии мое вождение его пугает, то в другом, по его мнению, мы вообще не выживем размотавшись о столб).

Ко въезду в старый квартал я начинаю потихоньку понимать его кряканье. Оказывается, у них в языке интонации важнее слов. Прогресс, как он есть, так, того гляди, вскоре, выучу их язык, по крайней мере на уровне, чтоб все понимать без дополнительных жестов. Но стоило въехать в старый квартал, пингвин потребовал остановиться.

— Кря! — орёт он, показывая крылом на обочину. — Кря-кря-кря-ква!

Торможу. Выходим. Пингвин решительно обходит машину и открывает водительскую дверь. Жестами показывает: «Свалил с моего места, дальше я сам».

— Да ладно тебе, — пытаюсь я спорить. — Тут же норм...

Пингвин смотрит на меня взглядом, не терпящим возражений. Приходится подчиниться.

Меняемся обратно. Пингвин садится за руль, поправляет зеркала и трогается с места со скоростью, не многим превосходящую скорость пешехода.

Я смотрю на улицы, они стали уже. Практически в два раза уже, чем те, по которым мы ехали. Но разбиться тут, двигаясь со скоростью восемьдесят километров в час, на переднеприводном кей-каре — это ещё постараться надо. Полосу держать легко, улицы прямые, поворотов очень не много в целом. Но пингвин, видимо, другого мнения. Он везёт нас со скоростью чуть выше двадцати километров в час. Иногда тормозит перед поворотами, хотя их видно за сто метров. Я молчу. Пусть уже сам ведёт как хочет.

Минут через десять такой езды мы останавливаемся около массивных ворот. Я высовываюсь в окно и офигеваю.

Особняк. Настоящий старый особняк, с огромной территорией и очень серьёзно укреплённым забором. Забор высотой метра три-четыре, сверху — колючая проволока. Ворота кованые, массивные, с камерами по бокам. За ними виден парк и большой дом в старинном стиле.

— Ни хрена себе, — выдыхаю я. — Серьёзно тут у них.

Пингвин тычет когтем на выход. Я вылезаю из машины. Он делает жест «постучи» — показывает на ворота. Потом указывает на себя и на другую сторону улицы, где есть небольшая парковка, типа он будет ждать там.

— Ладно, пернатый, — говорю я. — Спасибо. Если что, постараюсь как можно быстрее.

Пингвин кивает, закатывает глаза (мол, надеюсь, что в самом деле так) и отъезжает на парковку, а я остаюсь один перед воротами старого клана. Смотрю на камеры, на забор, на герб над воротами. Вдох-выдох. Подхожу к воротам и стучу рукоятью-молотом. Ноль реакции. Вижу нечто напоминающее домофон, если точнее, то одну из первых его версий, которая появилась ещё в восьмидесятых годах родного мира.

— Кто? — раздаётся скрипучий голос из динамика.

— Э-э-э... — говорю я. — По объявлению. Насчёт работы. Наёмный специалист.

Тишина. Противный писк. Щелчок. Ворота начинают открываться.

— Заходи, — говорит голос.

Я захожу. Прохожу через ворота, осмотриваю все, что с данной позиции вообще можно окинуть взором и думаю: "Бедно" живут — старое вино пьют, сыром с плесенью закусывают, на старинных автомобилях без крыши ездят. Сарказм прям так и плещется в моих мыслях, потому что реальность бьёт по глазам сильнее, чем тот разряд тока, которым я вчера кошку недоподжарил.

Блять, я самую дешманскую пиццу ем, которую нашёл в магазине, и радуюсь, что она вообще есть. А тут... Я только перешагнул порог ворот и понял: это другой уровень.

Слева от ворот — здание КПП. Размером оно раз в десять больше моей халупы. Моя халупа, напомню, — это полноценный одноэтажный дом в полуевропейском-полунипхонском стиле. Пусть старый, пусть обшарпанный, выглядящий совершенно не презентабильно, но это дом. А тут — просто будка охраны. И она больше, блять.

Дальше — парк. Реальный парк с деревьями, кустами, подстриженными газонами и фонтанами. Посреди парка на холме стоит особняк. Огромный. По размерам что-то близкое к дворцу в Питере моего родного мира. Колонны, лепнина, балконы, флигели. Вокруг особняка — несколько зданий поменьше, но всё ещё огромных. Наверное, гостевые дома, казармы для охраны, склады, гаражи.

На дорожках — автомобили. Старинные. Без крыши. С длинными капотами и сверкающими дисками. Я прикидываю: цена одного колеса любого из этих авто выше, чем стоимость моего жилья. А про остальное и говорить не хочу.

Из КПП выходит мужик лет сорока-пятидесяти в костюме-тройке. Дорогом, тёмно-синем, с иголочки. На ногах — туфли, начищенные до зеркального блеска. На лице — брезгливое выражение, будто он только что наступил в кучу "Г".

Мужик окидывает меня взглядом. С головы до ног. Рога, кожаный прикид (который теперь навечно), высокие ботинки. Как не гляди — подозрительный вид. Судя по всему, если б не указание в наушник, то меня попросили бы, сразу, обратно на выход.

— Ожидайте, пожалуйста, здесь, — говорит он голосом, в котором сквозит такое презрение, что его можно почувствовать физически. — За вами скоро приедут.

Разворачивается и уходит обратно в КПП.

Я смотрю на шлагбаум, на пустую дорогу, на солнце, которое уже нещадно печёт.

— Ага, щасз-сс, — уеду сквозь зубы я.

Перелажу через шлагбаум, дохожу до стены здания КПП, приваливаюсь плечом к прохладному камню и оказываюсь в теньке. Тут уютнее, чем на солнцепёке. И наблюдать за происходящим удобно. Мужик в КПП, увидел это в окно, потому что раздаётся приглушённый мат. Но выйти и сделать замечание он не решается.

Минут через пять подъезжает электрокар.

Прям как в родном мире. Ностальгия. На таких же гольф-карах богатые пенсионеры рассекали. Только здесь, на месте, где нормальные люди перевозят клюшки для гольфа, стоят двое в костюмах и солнцезащитных очках. В руках какие-то мелкокалиберные пистолетики, что выглядят не опаснее игрушечных. Местные секьюрити или как в моем родном мире их презрительно называли сусурити.

Мужик из КПП высовывается в окошко и орёт:

— Эй, ты! Садись! Тебя сейчас повезут на собеседование!

Я отклеиваюсь от стены, не спеша подхожу к гольф-кару. Охранники в костюмах провожают меня взглядами. У них лица такие же каменные, как и пистолеты игрушечные. "Профессионалы", блин.

— Здарова, — говорю я, запрыгивая на сиденье рядом с водителем, но тот не отвечает.

Гольф-кар трогается. Мы едем по идеально гладкой дороге. Мимо фонтанов, мимо клумб, мимо каких-то статуй. Красота нереальная. Я верчу головой, пытаясь запомнить все, чтоб в случае провала пересказать пернатому товарищу т.е. поделиться с ним своими впечатлениями от увиденного .

Через пару минут мы останавливаемся у здания, соседнего с особняком. Трёхэтажное, из светлого камня, с колоннами и большой террасой.

— Выходите, — командует вышедший из двери пожилой человек.

Я выхожу. За мной следуют двое из сусурити, что были в отделении для сумок с клюшками для гольфа.

Внутри — прохлада, мраморные полы, картины на стенах, мягкий свет. Идём по коридору, потом на второй этаж, потом ещё по коридору. Останавливаемся у массивной двери.

— Ждите здесь, — говорит человек, стучит в дверь и заходит.

Остаюсь один, если не считать тех двух с игрушками позади. Стою, смотрю на дверь. За ней, возможно, решится моя судьба. Наёмный специалист широкого профиля. Что это вообще значит? Что я должен уметь? Убивать? Чинить? Готовить? Танцевать на столах?

В голове крутятся мысли о пицце, о пингвине, который ждёт за воротами, о кошках, которые, надеюсь, не станут больше ко мне лезть, о вкусной пицце и том, что все таки стоило подкрепиться плотнее.

Дверь открывается.

— Заходите, — говорит тот самый пожилой человек и уходит в направлении откуда мы пришли. Двойка сусурити становится по бокам от двери

Неправильное все, но нужно пользоваться шансом и не просто устроиться, а выбить себе максимально выгодные условия, если работа меня, конечно, устроит.

Глава 4

Я вхожу и нагло, без разрешения, плюхаюсь в кресло.

Кресло мягкое, кожаное, явно дорогое. В такое хочется не просто сесть, а утонуть и остаться там навсегда. Развалившись словно король положения, смотрю на мужика напротив и жду.

Мужик в дорогом костюме. Ещё дороже, чем у того, на КПП, видимо, главный отдела кадров или особист. Он сидит за массивным столом из красного дерева, на столе — стопка бумаг, ноутбук, несколько ручек в подставке и телефон. За его спиной — окно во всю стену, из которого открывается вид на парк и фонтан.

Когда я сажусь без спроса, глаза у мужика расширяются до состояния тарелок. Челюсть слегка отвисает. Он явно не привык к такому обращению. Но, видимо, опытный — быстро берёт себя в руки, прокашливается и задаёт вопрос голосом, в котором сквозит лёгкое недоумение:

— Скажите, что побудило вас прийти к нам на собеседование?

Я отвечаю абсолютно честно. Потому что врать смысла нет, а правда, зачастую, работает лучше, особенно если правда моя

— Из объявлений о работе этого города у вас наиболее близкая оплата к тому, что я считаю минимальным порогом для того, чтобы работать.

Мужик краснеет. Не сильно, но заметно. Щёки приобретают лёгкий розовый оттенок. Он явно ожидал услышать что-то вроде «мечтал служить вашему клану» или «наслышан о ваших великих делах». А тут — банальная меркантильность.

Но он держится.

— А на какую конкретно работу вы рассчитываете? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Я пожимаю плечами.

— В целом на любую. Начиная от элитного водителя-телохранителя и до заместителя главы клана. Естественно, с соответствующим должности окладом.

Мужик открывает рот. Хочет что-то сказать, но давится воздухом. Глаза снова становятся размером с тарелки. Теперь в них не просто удивление, а смесь шока, возмущения и, кажется, лёгкого ужаса. Он смотрит на меня так, будто я только что признался в покушении на императора.

Я решаю не останавливаться.

— Разбираюсь в экономике, — перечисляю я, загибая пальцы. — Умею хорошо водить авто и мото транспорт. Есть опыт ведения реальных боевых действий. Знание иностранных языков на уровне чуть ниже среднего.

Пока я это говорю, происходит что-то странное. Я чувствую лёгкое тепло на голове, но не придаю этому значения. А мужик напротив начинает бледнеть прямо на глазах. Его лицо из розового становится серым, глаза расширяются ещё сильнее (казалось бы, куда уж больше), и он смотрит не на мои глаза, а чуть выше. На лоб. На рога.

А рога, оказывается, начали тускло светиться.

Я этого не вижу, но по реакции мужика понимаю: что-то не так.

— Вам плохо? — интересуюсь я на всякий случай. — Может, мне позвать медика?

После этих слов мужика начинает немного трясти. Буквально. Мелкая дрожь пробегает по его телу. Он сглатывает, пытается что-то сказать, но голос не слушается. Наконец выдавливает:

— Вы... вы достаточно интересный кадр. Но нам требуется подумать.

И нажимает кнопку на столе.

Не проходит и полминуты, как дверь распахивается. Вбегает тот самый пожилой человек, который вёл меня от входа в здание. Только теперь он сильно запыхался, будто бежал марафон. Дышит тяжело, но старается держать лицо.

— Проводите... — мужик машет рукой в мою сторону. — На сегодня собеседование закончено.

Я встаю. Не спеша, с достоинством. Проходя мимо малого стола, замечаю крутую ручку. Дорогую, с гравировкой и тиснением. Она просто лежит на краю стола, сиротливо, без дела. Моя рука сама тянется.

Максимально незаметно, тихо, одним движением я сгребаю ручку и отправляю в карман. Мужик — подрагивает и смотрит в окно, пожилой — на меня, но не видит кражи. Сусурити — стоят у дверей.

Выхожу в коридор. Пожилой семенит следом, сусурити замыкают процессию.

На улице, когда мы выходим из здания, пожилой кивает на гольф-кар, который уже подъехал.

— Садитесь, вас отвезут к воротам.

— Нет, спасибо, — говорю я. — Хочу пройтись пешком. Сад у вас больно странный, хочу рассмотреть повнимательнее.

Пожилой корчит такую рожу, будто его вот-вот хватит кондратий. Глаза лезут на лоб, рот открывается и закрывается, но звуков не издает. Потом он судорожно кивает, разворачивается и быстрым шагом уходит обратно в здание. Скрывается за дверью, будто спасается от погони.

Я же неспешно иду по дорожке. Вокруг — богатство: клумбы, подстриженные кусты, мраморные скамейки, фонтанчики. Я вглядываюсь в каждую деталь, запоминаю расположение построек, прикидываю, где что находится.

Сусурити, естественно, плетутся за мной. Идут метрах в пяти, стараясь не приближаться, но и не терять из виду. У них максимально грустные рожи. Им явно не кайф таскаться за каким-то типом с рогами, который вместо того, чтобы уехать, решил пройтись пешочком устроив экскурсию.

Я иду и время от времени небрежно комментирую увиденное вслух:

— А это что за кустики? Розочки? Алкомитридиевые? Мило... А тут прудик с необычными рыбками — Смотрю на малое озеро в котором плавает особая порода крошечных золотых рыбок-убийц, крайне опасных паразитов. — прям курорт...

Сусурити переглядываются, но молчат.

Единственное, чем я восхищаюсь по-настоящему — автомобилями. Парочка ретромобилей припаркована у одного из зданий. Длинные капоты, сверкающие диски, кожаный салон, без крыши. Я прохожу мимо, чуть слюной не давлюсь.

И статуя. Женщина-воительница. Пышная-пышная, в полный рост, с мечом, в полу-доспехах. Высечена из фиолетового мрамора, да так искусно, что кажется — в любой момент оживёт и рубанёт когото. Красивая до невозможности. Я останавливаюсь, задираю голову, рассматриваю.

Сусурити замирают, настороженно следят.

— Красивая, — говорю я вслух. — Жаль, что спиздить незаметно не выйдет. Больно уж огромная, тяжёлая и слишком... ну, вы понимаете, видная.

У одного из сусурити, кажется, дёргается глаз.

Я вздыхаю, машу статуе рукой — Блин, мне показалось, что статуя передернулась скривив рожу. — и двигаюсь дальше.

Впереди — ворота, за которыми ждёт пингвин. А в голове — куча вопросов: что это было? Почему мужик так испугался? И возьмут ли меня на работу?

Когда до ворот остаётся примерно десятая часть пути — ну, метров пятьсот, не больше — откуда-то со стороны особняка раздаётся взрыв.

Грохот такой, будто малая авиационная бомба рванула. Я оборачиваюсь. Над крышей главного здания поднимается огромный клуб пыли и дыма. Что-то там бахнуло знатно.

Я смотрю на это безобразие, потом снова поворачиваюсь к воротам и продолжаю идти. Размеренно, неспешно, будто гуляю по парку, а не наблюдаю за терактом.

Сусурити за моей спиной замирают. Слышу их взволнованное перешёптывание.

Ещё минута — и на территории начинает выть сирена. Противно, заунывно, как воздушная тревога. А следом — новые взрывы. Ближе. И выстрелы. Сначала одиночные, потом очереди.

Блять.

Ну что за фигня? Стоило только приехать, пройти с переменным успехом собеседование... и клану, судя по всему, хана. Прямо на моих глазах.

Я останавливаюсь, смотрю в сторону особняка. Там уже вовсю идёт заварушка. Мелькают тени, вспышки выстрелов, кто-то орёт.

— Ну если так, — говорю я вслух, — то спешить и вовсе некуда. Дождусь, пока всех перебьют, и тихо угоню автомобиль. Вон тот, красный, у КПП очень даже ничего. Стоит себе сиротливо под чистым небом. Так и хочется забрать бедняжку себе.

Сусурити позади начинают дрожать. Я слышу, как у них зубы стучат. Но, судя по всему, новых вводных им не поступало, а своих мозгов, чтобы решить, как действовать в подобной ситуации, у них явно не имеется. Так и плетутся за мной, как привязанные.

Со стороны КПП, от ворот, к месту событий выезжают два дорогих авто. Чёрные, тонированные, с охраной. И, блин, едут они вообще не спеша. Так, будто на прогулку выехали, а не на подавление врага.

— Идиоты, блять... — думаю я. За их как голодный лис жирных кур вырежут, машины жалко...

Спустя минуту — очередные взрывы. Ещё ближе. Судя по звуку и дистанции, эти два авто только что встретились с чем-то взрывающимся. Хана идиотам и, к сожалению, авто.

Продолжаю путь. До КПП буквально сто метров. Сусурити теперь уже в метре от меня, я прям чувствую их страх кожей. Они дрожат как цыплята, хотя по идее должны меня охранять или конвоировать — хрен пойми.

Остаётся метров восемьдесят.

Я делаю шаг, подскальзываюсь на чём-то и в этот момент надо мной со свистом проносится метательный нож. Отскакивает от асфальта метрах в десяти впереди.

Сусурити за моей спиной начинают выть. Буквально заходятся в визге.

Я не спеша встаю, отряхиваю колени. И тут мимо меня пролетают две тени. Быстрые, чёрные, с клинками.

Сусурити перестают выть. А все потому, что их головы катятся по идеальному асфальту.

Я смотрю на обезглавленные тела, которые ещё стоят секунду, а потом падают словно мешки. Фонтанируя кровью. Кровь заливает меня и дорогу.

— Охренеть, — выдыхаю я.

Третья тень, промчавшаяся мимо, толкает меня в плечо — не больно, но неприятно, тем самым отшвыривает в сторону — и мчится к воротам вслед за первыми двумя.

Я отлетаю к кустам, едва удерживая равновесие.

И тут четвёртая тень замахивается на меня клинком.

Я вижу этот клинок — длинный, изогнутый, с тёмной сталью — и тело срабатывает само.

На рефлексах из прошлого мира проскальзываю под рукой тени, пригибаясь почти к земле. Одновременно с этим рука сама тянется к голенищу ботинка, где спрятан нож. Тот самый, который я забрал у грабителя в подворотне. Выдёргиваю, разворачиваю корпус и вслепую, обратным хватом, втыкаю куда-то в область печени.

Тень издаёт сдавленный хрип и оседает.

Я даже не смотрю, куда именно попал. Пятая тень уже пробегает мимо, даже не взглянув в мою сторону. У них там явно другая цель.

Шестую я торможу сам. Пробиваю в колено прямым ударом ноги. Тень с воплем катится по асфальту, роняя какое-то оружие.

Седьмая тень с большим мешком за спиной огибает меня по широкой дуге. Не лезет, просто обегает. Скорость ее значительно ниже, чем у прочих.

Возникает ещё одна — восьмая. Она оказывается слишком близко. И у неё в руках — помповый дробовик.

Я не думаю. Просто бодаю её рогами. Прямо в корпус, с словно бык, со всей дури насаживаживаю на рога и перекидываю через себя.

Тень падает, подскакивает, резко складывается пополам, дробовик вылетает из рук, она затихает на асфальте в конвульсиях.

Я подхватываю оружие. Передёргиваю цевьё. Магазин полный, патроны есть. Отлично.

Седьмая тень уже почти у ворот. Мешок за спиной мешает ей бежать в полную силу, но до спасительного выхода метров двадцать.

Я вскидываю дробовик, целюсь.

Первый выстрел — мимо. Дробь выбивает крошку из стены у ворот.

Второй — попадаю. В ноги.

Тень спотыкается, выпускает мешок, тот падает на асфальт. Но тень не останавливается. Кувырок, тройной, блять, прямо на ходу. Подскакивает и прихрамывая скрывается за воротами, даже не обернувшись.

Я опускаю дробовик. Смотрю на мешок, оставшийся лежать у ворот. На тела вокруг. На кровь, растекающуюся по идеальному асфальту.

Сирена всё воет. Взрывы становятся тише — видимо, уходят в другую сторону.

— Ну и денёк, — говорю я в тишину.

В руках дробовик. Под ногами — трупы. В кармане — краденая ручка. А впереди — ворота и мешок, который очень интересно открыть и.к. вряд ли они с таким шумом упали что-то дешевое.

— Пернатый там за воротами, наверное, уже поседел, — бормочу я и смотрю трупы, которые валяются вокруг.

Подхожу к тени, которая воет со сломанной ногой.

Девушка, кстати. Лежит на асфальте, нога вывернута под неестественным углом, даже не пытается дотянуться до выроненного клинка.

Я не церемонюсь.

Удар приклада дробовика в висок — и вой прекращается. Отрубилась. Красиво, чисто. Если выживет — потом допрошу. Если нет — невелика потеря.

Иду дальше.

Тень, в которую я воткнул нож, уже не дышит. Лежит в луже крови, нож торчит из-под рёбер. Забираю своё — вытираю лезвие об её же костюм и прячу обратно в голенище.

Тень, которую я насадил на рога... Ну, тут без вариантов. Рогами я попал знатно — судя по тому, что с них всё ещё капает кровь, висят лоскуты кожи со шматками мышц и органов — труп. Он лежит с выпученными глазами и уже не дышит. Отворачиваюсь, осматриваю периметр дальше.

За воротами слышен звук двигателя. Грузовик. Кто-то завёл его и даже не прогревая как следует, уезжает в спешке. Шины визжат, мотор ревёт — и стихает в отдалении.

— Свалили, значит, — бормочу я.

Медленно иду к мешку, который остался лежать у ворот. Попутно думаю где ключи от той красненькой красавицы? Машина стоит у КПП, так и притягивает к себе мой взор.

На всякий случай подбираю клинок одной из теней. Меч лёгкий, Виеру длинный, баланс хороший, в руке лежит не идеально, но неплохо. Точно заберу. Как и дробовик. Как и всё, что плохо лежит.

Подхожу к мешку.

Под ним уже растеклась неприятно пахнущая лужа. И из мешка слышен скулёж. Тонкий, жалобный, на одной ноте.

— Ну нафиг... — вздыхаю я.

Касаться этого мешка руками нет никакого желания. Хорошо, что у меня теперь есть клинок.

Резко вспарываю ткань. Скулёж усиливается, переходя в вой. Запах становится ещё противнее. Существо в мешке не только обоссалось, но и наложило в штаны от страха. Воняет так, что глаза слезятся. Отшатываюсь.

Кому пришло в голову красть мелкую девчонку? Да ещё такую, чей вид был близок к идеальной форме — форме шара. Толстая, круглая, с заплаканным лицом, во рту кляп, руки связаны за спиной. Лет восемь-девять на вид, не больше.

Она смотрит на меня выпученными от ужаса глазами и скулит сквозь кляп.

Я стою, смотрю на неё и чувствую только одно — отвращение.

Отвращение к ней, к клану, к ситуации. Прикасаться к этому вонючему, обгаженному, перепуганному существу нет никакого желания. Вообще. Ни-ка-ко-го.

— Сиди тут, — говорю я ей.

Она мычит, дёргается, пытается что-то сказать. Плевать.

Разворачиваюсь и иду осматривать трупы.

Сначала тени. У одной из них перевязь с метательными ножами, мой нож в печени, несколько купюр и рядом клинок. Следующая порадовала пустой перевязью для метательных ножей и прикольным амулетом ее клинок я забрал ранее. Последняя тень подарила мне сумку "мародерку" с россыпью патронов для дробовика и кучкой монет в ней.

Потом подхожу к сусурити. Точнее, к тому, что от них осталось. Головы валяются отдельно, тела уже остывают. Обыскиваю карманы — по несколько купюр номиналом в тысячу, немного монет, запасные магазины к пистолетам. В руках — все ещё сжимают с виду игрушечные пистолеты. Забираю всё.

К моменту, когда шмон завершён, со стороны особняка прибегают реальные боевики.

Их человек десять. В броне тяжёлой, даже на вид. Бегут не быстро, рожи красные, дыхание сбито. Броня, если судить по весу, на глаз, будет под сотню килограмм на каждом, а ведь на них ещё разгрузки с боеприпасами, в руках даже на вид непрактичные автоматы.

Почему не на машине? Не додумались? Все уже уничтожено? Хотя, пофиг, не мое дело. Иду к машине, может так, без ключа заведу.

Но один из боевиков замечает меня, вскидывает автомат и орёт:

— Стоять! Отойти от машины!

Я смотрю на красненькую красавицу, до которой пару метров. Потом на боевиков. Потом на забор.

Решаю не рисковать.

Отхожу от машины. Медленно, с поднятыми руками. Потом, когда боевики отвлеклись на трупы, ныряю за здание КПП.

Сзади меня не видно. Зато есть водосточная труба и крыша. Залезаю на крышу КПП по трубе. С крыши на забор.

Забор — высокий, наверху — колючка, но я перепрыгиваю проволоку и мешком падаю на другую сторону. Приземляюсь крайне болезненно. Повезло, что колючкой себя не расхреначил и при падении ничего не сломал.

— Живой, — выдыхаю я.

И бегу к пингвину.

Его кей-кар стоит на той же парковке, где мы расстались. Сам пингвин сидит внутри, вжавшись в сиденье, и дрожит так, что машина мелко вибрирует. Когда я открываю дверцу и закидываю на заднее клинки и дробовик — он подпрыгивает и издаёт сдавленный кряк.

— Пернатый, — говорю я, запрыгивая на пассажирское. — Заводи. Быстро домой. И по пути заедем в магазин — купишь несколько самых дешёвых пицц.

Сую ему в крыло три купюры по тысяче йен.

Пингвин смотрит на меня круглыми глазами. На оружие на заднем сиденье. На кровь на моей одежде. На рога, которые, кажется, снова начали светиться.

Спорить он не решается. Заводит мотор и трогается с места.

Едем минут двадцать. Быстро, но без эксцессов. Пингвин гонит так, будто за нами черти гонятся. Улочки мелькают за окном, я даже не пытаюсь запомнить дорогу — просто откидываюсь на спинку и пытаюсь расслабиться потирая наиболее пострадавшие от падения участки тушки.

Останавливаемся у его дома.

Я смотрю в окно. Вокруг — тихий пингвиний квартал, ни души.

— Слышь, пернатый, — говорю я. — А чё у магазина не остановился? Жрать пиздец как хочется.

Пингвин молча тычет когтем в здание напротив. Обычный жилой дом, ни вывесок, ничего.

— Ну дом и чё?

Пингвин кидает мне связку ключей. Крякает, указывая на свою квартиру. Потом ещё раз крякает и показывает на то здание напротив.

До меня доходит: там магазин. С другой стороны, наверное. Или подвал, или цокольный этаж. Не с этой.

— А, — киваю я. — Понял. Ты туда, а я наверх?

Пингвин кивает, выбирается из машины и семенит к тому дому.

Я остаюсь один ключами от чужой квартиры. Беру свой затрофееный скраб и плетусь к дому, захожу в подъезд, поднимаюсь на этаж, открываю дверь. Внутри — уже знакомый уют. Диван, компьютер, чистота.

Скидываю ботинки. Укладываю все затрофеенное на стол около дивана, на котором уже сладко спал.

В голове — каша. Взрывы, трупы ебанутых, мечи, пистолеты, дробовик, толстая девчонка в мешке... И ручка в кармане. Дорогая, с гравировкой и тиснением.

— Ну и денёк, — бормочу я.

За окном — тишина. Где-то вдалеке, со стороны старого квартала, всё ещё воют сирены.

А я иду мыться в ванну в квартире пингвина и жду пиццу.

Неправильное всё. Но, хотя бы живой, относительно здоровый и с какой-никакой прибылью, оружие, так-то на каждом углу не валяется...

Глава 5

Моюсь под душем.

Ванная у пингвина, конечно, удобная, но для моего роста маловата. Лежать, вытянув ноги, не получится — приходится стоять под струями и наслаждаться процессом вертикально. Вода тёплая, пар клубится, на душе постепенно отпускает после сегодняшнего цирка.

И, само собой, в голову лезут песни.

— Лишь смелым улыбается удача, — ору я во весь голос, перекрывая шум воды. — А храбрость и сталь берут города-а-а!

Голос, конечно, не фонтан. Но в ванной акустика хорошая, так что звучит, в некоторой степени, почти что эпично.

Моюсь долго. С наслаждением. Костюм, вновь, самоочищается и очищает меня, я просто стою под тёплыми струями, расслабляюсь, смываю кровь и прочую гадость с рогов и из волос шампунем "Чистые перья" с запахом луговых цветов.

В какой-то момент слышу стук в дверь.

Глухой, настойчивый. Пингвин вернулся.

— Кря! — доносится из-за двери, но из-за шума воды я разбираю только стук.

— Сейчас, пернатый! — кричу я.

Выключаю воду, отряхиваюсь, выхожу.

Пингвин стоит в коридоре. И у него такой вид, будто он только что увидел призрака. Глаза по пятьсот йен, клюв приоткрыт, хохолок на голове стоит дыбом.

Он смотрит на меня. На мою одежду — сухую и чистую, как будто я и не был в крови. На волосы — мокрые, с них капает. На ступни — мокрые, оставляют следы на полу. На живот и поясницу — капли воды медленно стекают по ним.

— Кря? — выдаёт он с таким недоумением, будто я нарушил законы физики.

— А, это, — машу я рукой. — Костюм магический. Самоочищается, воду не пропускает. Только открытые участки мокнут.

Пингвин продолжает таращиться. Его мозг, судя по выражению лица, пытается переварить эту информацию, но процесс идёт туго.

— Пернатый, — перезагружаю я его мыслительный процесс. — А пицца где?

Это срабатывает. Пингвин моргает, трясёт головой и собирается что-то ответить.

И тут между моими рогами начинают искриться заряды.

Блять.

Крупные голубовато-зеленые разряды прыгают от одного рога к другому, противно потрескивая. Я чувствую, как накапливается статика — видимо, после душа и магии костюма организм вновь перенасытился энергией.

— Спокойно. — говорю я сам себе.

Медленно, не делая резких движений, разворачиваюсь и иду обратно в ванную. Подхожу к трубе холодного водоснабжения, прижимаюсь рогами к металлу.

Разряд уходит мгновенно. Искры с треском проскакивают в трубу, я чувствую лёгкое покалывание и облегчение.

Выдох.

Возвращаюсь в комнату.

Пингвин сидит на полу.

Буквально сидит — на попе и смотрит в одну точку. Во взгляде — абсолютная пустота. Только клюв слегка подёргивается.

— Пернатый? — зову я.

Ноль реакции.

— Ау?

Тишина.

Я смотрю на него и думаю: и что мне с ним дальше делать?

Вопрос на один кусок пиццы. Почему на один? Да потому, что жрать охота зверски, и больше чем одним-двумя кусками из двенадцати я жертвовать не намерен. А что делать с пингвином, который выпал в осадок — я без понятия.

Иду на кухню.

На столе обнаруживается пакет. В пакете — три огромные пиццы. Те самые, дешманские, которые я люблю. Рядом — две трёхлитровые бутылки газировки.

— Пернатый, да ты сокровище, — кричу я, доставая пиццы.

Две отправляются в морозильник. Одну я засовываю в духовку, выставляю таймер. Пока греется, открываю газировку и делаю глоток из горла.

Сладко, даже слишком сладко...

Настолько сладко, что кола родного мира по сравнению с этим — просто пресная водичка. Во рту будто сахарный сироп плещется.

— Ничего себе, — кряхчу я, ставя бутылку на стол.

Бутылка тяжёленькая, многовато весит как для простой трешки газировки. Беру её в руки, кручу, читаю состав и охреневаю.

Написано чёрным по белому: на 100 миллилитров — 40 граммов сахара — 155ккал.

Я пересчитываю в уме. В трёх литрах — тридцать порций по сто миллилитров. Тридцать умножить на сорок — тысяча двести граммов сахара. В одной бутылке.

— Твою дивизию, — выдыхаю я. — Это ж 4650 килокалорий. Чистым сахаром.

Пока я охреневаю от цифр, духовка звенит. Пицца готова.

Беру бутылку в одну руку, коробку с пиццей в другую и топаю в комнату.

Пингвин всё ещё сидит на полу. Пустота во взгляде стала, кажется, ещё более глубокой.

Я ставлю коробку на стол, рядом с рюкзаком, из которого торчат рукоятки мечей и ствол дробовика. Картина маслом: оружие, пицца, трёхлитровка и пингвин в трансе.

Жую первый кусок. Сладкая газировка заливает солёное тесто и колбасу во рту — кайф. Жизнь прекрасна.

Дожевав, смотрю на пингвина — не шевелится, сволочь.

— Ладно, — вздыхаю я.

Достаю из коробки два куска пиццы. Подхожу к пингвину, приседаю на корточки. Одной рукой сую ему пиццу прямо в клюв, второй подношу бутылку и вливаю примерно пятую часть.

Пингвин давится, кашляет, но рефлекторно жует и глотает. Глаза начинают фокусироваться.

Минута — и он оживает. Моргает, трясёт головой, смотрит на меня.

И во взгляде этом появляется такое выражение... Я бы назвал это «любовь и всепрощение».

— Пернатый, — говорю я осторожно. — Ты как?

Он молчит. Просто смотрит.

И от этого взгляда мне становится не по себе. Потому что такие взгляды обычно не сулят ничего хорошего.

— Ладно, — приблизившись к столу, плюхаясь на диван и закидывая на стол ноги, максимально нагло продолжил. — Успокойся, все живы, здоровы, ничего не случилось.

Начинаю грызть следующий кусок пиццы и запиваю газировкой.

Пингвин медленно, со вселенской грустью поднимается с пола, отряхивается.

— Кря, — говорит он. Коротко, но ёмко.

Я перевожу это как «спасибо, чудовище, ты спас мне жизнь, теперь я твой раб навеки».

— Не за что, пернатый, — киваю я. — Живи.

Пингвин начинает вопить от негодования.

****

Где-то вдали. В порту.

Вечер, фонари горят через один, ветер гоняет по асфальту обрывки бумаги и чаек крики слышны. Парковка грузового терминала забита одинаковыми грузовиками — серыми, пыльными, без опознавательных знаков.

Один из них только что въехал.

Кучка теней вылезла из кузова и растворилась среди машин. Две тени волокли под руки третью, которая еле перебирала ногами и прихрамывала. На ней броня была помята, комбинезон в области ног порван, и из разрезом для глаз маски, светились кровавого оттенка глаза.

Они незаметно просочились в помещение склада компании "Freshhh Fishhh". Мимо бочек с рыбой, мимо заморозочных камер, мимо спящего сторожа. Ну, в общем, незаметно добрались до офиса начальника на втором этаже.

В офисе горел свет. За столом сидел босс. Босс молодого клана "Акару Магуро", человек назвавший клан дав ему свои имя и фамилию.

Низкий, широкий, с маленькими злыми поросячьими глазами. Он барабанил пальцами по столу и ждал новостей. Когда дверь открылась и тени втащили внутрь подранка, его лицо не изменилось. Только пальцы замерли.

— Докладывай, — сказал он голосом, не терпящим возражений.

Подранок — тень, которую волокли, — с трудом выпрямился и доложил:

— Провал. Операция провалена. Цель не достигнута.

Тишина.

Босс клана "Акару Магуро" — "Бушующий тунец" — медленно поднялся из-за стола. Его лицо налилось кровью. Глаза превратились в щёлочки.

— Провал? — переспросил он. — Провал?!?!? Элитные наёмники столичного клана "Ябу но Фукуко но Каге" — "Тень засевшего в кустах тигра" — допустили провал? Те, чьи услуги стоят шесть миллионов за простейшую операцию по похищению ребенка?

Подранок кивнул и добавил:

— В соответствии с контрактом мы обязуемся вернуть половину выплаченной вами суммы.

— МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ДЕНЬГИ!!! — взревел Босс так, что зазвенели стёкла. — Где ребенок?!?!? Где эта жирная мелочь из клана "Нака Карасу"(Кричащий ворон)?!?!?

— Появился непредвиденный фактор. Какая-то... то ли безумная косплеерша, то ли мощный полуэнергет. Мы не смогли... — попыталась донести информацию тень.

Босс, не став слушать перебил.

— Непредвиденный фактор? В простейшей операции? Я заплатил шесть миллионов, чтобы никаких факторов не было!

Он заметался по кабинету, сметая со стола бумаги.

— Принцесса, мне нужна эта гребанная принцесса! Данная малявка — единственный шанс надавить на стариков из "Ощипанных воронов"! — Он презрительно скривился, искажая название клана. — Без неё весь план летит в бездну!

Тени молчали. На брифинге в своем клане, они узнали, что им предстоит выполнять заказ клинического идиота, но даже так, данная особь переходила все грани идиотизма.

— Значит так, — Босс остановился и ткнул пальцем в подранка. — Передавай своему главе, что либо он выполняет взятые на себя обязательства и вы крадете эту мелкую жирную тушу, либо пусть выплачивает мне неустойку.

— Какую? — С неподдельным удивлением спросила тень.

— Пятикратную сумму от того, что я заплатил. Тридцать миллионов. Я, ебать вас гнилым тунцом в жопу, не шучу.

Тень скривилась под маской.

— Это ваши проблемы! — рявкнул Босс. — Или дело, или бабло в пятикратном размере! Всё просто!

Он отвернулся к окну, глядя на тёмные воды порта.

Тени переглянулись. Подранок, которого поддерживали товарищи, покачнулся и жестко произнес. — Вы совершили ошибку.

— Чего!?!?! — Босс резко обернулся и судя по всему был готов обложить матом весь клан теней.

Но договорить ему не дали. Тень движением руки раздробила ему горло.

Теперь в этом маленьком провинциальном городе с названием "Синкай" — "Глубокое море" — что располагается в империи Нипхона — стало на один клан меньше. Стало меньше из-за чрезмерных: наглости, жадности и тупости.

****

В старом квартале, в особняке клана "Нака Карасу", что в переводе означает "Кричащий ворон", обстановка была неспокойной.

В кабинете на втором этаже, увешанном старинными картами и родовыми гербами, двое мужчин выясняли отношения. Голоса звучали на повышенных тонах, но без крика — воспитание не позволяло.

Хицукаме Карасу, начальник охраны, кадровик и по совместительству заместитель почившего пять лет назад лидера клана, метался по кабинету. Это был мужчина с легкой сединой в висках. Дорогой костюм сидел на нём как влитой.

Напротив него, в кресле у камина, сидел Микуфосо Карасу. Главный советник клана, старый друг Хицукаме и, пожалуй, самый хитрый лис во всём Синкае. Он был сухопар, лыс, носил очки в тонкой оправе и неизменно курил трубку.

— Я тебе в сотый раз повторяю, Мику, — Хицукаме рубанул воздух рукой. — Эта тварь — опасна! Ты видел доклады? Она положила несколько элитников из столичных! И она просто... просто перебила их, как лиса кур! А как ведет себя — ни уважения к традициям, ни к клану в который приходит на собеседование, ни банально к старшим!!!

Микуфосо выпустил клуб дыма и спокойно ответил:

— Она спасла Кагую.

— Случайно!

— Она не дала похитить нашу принцессу.

— Она просто оказалась не в то время не в том месте!

— И тем не менее, — Микуфосо поправил очки. — Кагуя жива и здорова. А если бы не это... как ты выражаешься, чудовище... наша принцесса сейчас была бы в руках у хер знает кого, а последствие этого ты и сам можешь представить.

Хицукаме замер, потом резко развернулся.

— Ты предлагаешь взять её в клан? Эту... эту рогатую психованную косплеершу, которая шастает по городу в кожаном прикиде и, если верить записи с наружной камеры, якшается с пингвином!?!?!

Микуфосо усмехнулся в трубку.

— Во-первых, пингвины — это не порок. Самый тупой из них умнее большей части наших бойцов вместе взятых. Во-вторых, косплеерша или нет, но она владеет оружием. Пробить ножом печень, раздробить колено, порвать наёмника рогами — это не каждому дано. И в-третьих...

Он сделал паузу, затянулся и продолжил:

— Её рога светились. Ты же сам видел записи. Она полуэнергет. Причём не простой, а нестабильный, но при этом контролирует себя. Такие кадры на дороге не валяются.

Хицукаме скривился.

— Полуэнергеты — все ненормальные. Рано или поздно они слетают с катушек и "весело" становится всем.

— Или становятся легендами, — парировал Микуфосо. — Третий император Нипхона, между прочим, тоже был полуэнергетом, до того как прорвался на энергетический уровень. Он вообще девятьсот лет прожил. А наши бойцы и шестидесяти не живут.

Хицукаме зарычал и снова заметался.

— Она опасна! Непредсказуема! Якшается с пингвинами! Украла у нас ручку! РУЧКУ! С моего стола! Исчезла ручка, золотая, с гравировкой, с тиснением, подарок самого почившего главы!

Микуфосо рассмеялся.

— Хицу, ты серьёзно? Ручка? После того, как она спасла Кагую, ты переживаешь из-за ручки?

— Это вопрос принципа! Она воровка!

— Она не воровка. Она — фактор. Который нам выгодно приручить.

— Приручить? — Хицукаме остановился и уставился на друга. — Ты хочешь приручить дикого полуэнергета с рогами, который только что положил профессионалов?

— Хочу, — кивнул Микуфосо. — Очень хочу и предлагаю тебе подумать не жопой, которой ты сейчас мыслишь, а головой. Эта девица — актив. Если она войдёт в клан, наши враги трижды подумают, прежде чем совать к нам нос.

Хицукаме открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь кабинета приоткрылась и заглянула горничная.

— Господа, — сказала она тихо. — Вот, держите, запись принцессы. — Горничная положила касету для видеомагнитофона.

Мужчины переглянулись.

— Просмотрим, — вздохнул Хицукаме. — Но разговор не окончен.

— Не окончен, — согласился Микуфосо, поднимаясь с кресла и пододвигаясь ближе к устройству.

Пока в кабинете бушевали страсти, в другом крыле особняка, в комнате принцессы Кагуи Карасу, царила совершенно иная атмосфера. На пленке, скрытой камерой было запечатлено:

Комната огромная. Кровать с балдахином, с мягкими игрушками, с кучей подушек и подвесным столиком посередине. На столике сейчас не осталось живого места — он был заставлен коробками, пакетами и стаканчиками с логотипами сети ресторанов быстрого питания "Китайского КорЦопЦып Образования".

Кагуя Карасу, единственная наследница клана, девочка восьми лет отроду, с круглым лицом и пухлыми щеками, полу-сидела-полу-лежала на кровати в пижаме и с невероятной скоростью уничтожала содержимое очередной коробки с жареной курицей.

Рядом с ней на краешке кровати сидела старшая горничная — пожилая женщина в строгом платье, с идеально уложенными седыми волосами и лицом, выражающим бесконечное терпение и лёгкую обречённость.

— Госпожа Кагуя, — мягко говорила она. — Может, стоит сделать перерыв? Это уже тринадцатая порция...

— А я хочу! — заявила Кагуя, не переставая жевать. — Я напугана! Меня чуть не украли! Я имею право на утешение в виде еды!

— Безусловно, — вздохнула горничная. — Но ваше здоровье...

— Моё здоровье в порядке! Я расту! А эта женщина... эта воительница...

Глаза Кагуи загорелись. Она отложила куриную ножку и мечтательно уставилась в потолок.

— Сая, ты не представляешь... Она была такая... такая... жуткая! И великолепная! Тощая, как палка, в кожаном костюме, с красными рогами! И она, она просто... просто спасла меня!

Горничная — Сая — слушала с лёгкой улыбкой.

— Она тебя не бросила, госпожа?

— Нет! То есть... ну... она оставила меня в мешке, потому что я... я там... ну, понимаешь... — Кагуя покраснела и уткнулась в коробку. — Потом, когда всё закончилось... ну, не совсем вернулась, но она разрезала мешок и... и посмотрела на меня. У неё были такие странные глаза. Как будто она не знает, что со мной делать. И она сказала: "Сиди тут". И ушла.

Сая нахмурилась.

— Ушла? И оставила вас?

— Ну да. Но это потому, что там было страшно! Стреляли, взрывы, тени бегали... А она пошла разбираться. А потом вернулась с оружием! И перелезла через забор! Я видела! Она как кошка — прыг, и нету!

Кагуя снова схватила целую курицу и с воодушевением засунула ее целиком в рот, после чего проглотила ее не жуя.

— Я хочу себе такую же. Сая, я хочу, чтобы она просто жила у нас. Она жуткая, сильная, тощая и по своему красивая.

— Госпожа, — осторожно начала Сая. — Мы не знаем, кто она. Она может быть опасна.

— Она спасла меня! — отрезала Кагуя. — А те страшные почти меня украли! Значит, она хорошая, а они плохие. Всё просто.

Сая вздохнула. Логика ребёнка была безупречна в своей простоте.

— И что вы предлагаете?

Кагуя задумалась, жуя. Потом выдала:

— Надо её найти. И пригласить в гости. Я её накормлю. Вон сколько еды! — она обвела рукой заваленный стол. — Она тощая, наверное, голодная. А мы её накормим, напоим, и она останется. Навсегда.

Сая сдержала улыбку.

— Хорошо, госпожа. Я передам ваше пожелание советникам.

— Передай, — кивнула Кагуя. — И скажи, что если они не найдут эту воительницу, я объявлю голодовку.

— Госпожа... Голодовка? Вы в этом уверенны?

— Завтра объявлю! — поправилась Кагуя и снова уткнулась в коробку.

Сая покачала головой и тихо нажала на пульте кнопку подающую сигнал. Запись на этом окончилась...

Хицукаме с грустью...

— Она хочет найти ту женщину с рогами и пригласить её в гости. Под угрозой голодовки...

Микуфосо усмехнулся.

— Ну вот, Хицу. А ты говорил — ручка. Принцесса уже решила и даже придумала план чем ее заманить.

Хицукаме закатил глаза.

— Это всё твои интриги, Мику. Я чувствую.

— Это жизнь, друг мой. Жизнь.

Они переглянулись и пошли в комнату к Кагуе, которая уже доедала пятнадцатую порцию и с мечтательным видом смотрела в окно. В мечтах ее данная воительница должна была стать ей не то телохранителем, не то старшей подругой, не то питомцем, не то все вместе одновременно.

****

Спустя несколько часов.

Пингвин орал. Он орал так, что, наверное, в соседних квартирах стёкла звенели. Кряканье переходило в визг, визг — в ультразвук, а потом снова в кряканье.

Основная мысль его монолога была проста и незатейлива: от меня все проблемы мира. До знакомства со мной его жизнь была проста, тиха и безопасна. Он спокойно двигал вперед науку через сферу программирования. А теперь? Теперь у него дома находится рогатое нечто, которое даже не человек, оказывается, а невероятно опасная тварь, которая в любой момент может слететь с катушек и разнести треть города, а главное — он больше видеть меня не желает.

— Кря-кря-кря-ква-кря-кря-КРЯ! — завершил он свою тираду и тяжело задышал.

Я сидел на диване, жевал пиццу и кивал.

— Угу, — сказал я, проглатывая кусок. — Всё понял. Ты прав. Жизнь — боль. Я — источник страданий. Но пицца вкусная.

Пингвин выпучил глаза, открыл клюв, но новых слов не нашёл. Просто рухнул в кресло и уставился в потолок.

— Вот и славно, — подытожил я. — Выпустил пар — и хватит. Я пошёл за второй пиццей.

Он даже не дёрнулся.

Я сходил на кухню, достал из морозилки вторую пиццу, засунул в духовку. Подождал. Вытащил. Вернулся в комнату с коробкой из которой веяло очень вкусной пищей и плюхнулся на диван.

Пингвин всё ещё смотрел в потолок. Но дыхание стало ровнее.

Я откусил кусок, прожевал и спросил как ни в чём не бывало:

— Слышь, пернатый. А у тебя ветошь есть? И растворитель? Масло машинное? И ещё какой-нибудь длинный, относительно тонкий железный прут?

Пингвин медленно повернул голову. Взгляд — пустой, но уже не безумный. Скорее обречённый.

— Кря? — выдавил он, что в переводе значило "Зачем?".

— Дробовик обслужить надо. — пояснил я, кивая на рюкзак, из которого торчал ствол. — Ну ты же слышал стрельбу... И клинки замыть. Кровь там, понимаешь, засохла. Завтра, может, пригодится.

Пингвин закрыл глаза. Подумал так секунд десять. Потом резко встал, подошёл к тумбочке, вытащил ключи от машины, швырнул их мне и выдал длинную тираду.

— Кря-ква-кряк-кря-кря-КВА! — судя по интонации, это означало: "В багажнике посмотри, там вроде есть. И отвали от меня, чудовище".

После чего он громко хлопнул дверью спальни и скрылся внутри.

Я остался один с ключами в руке.

— Ну, нормально, — решил я. — Прогресс. Хотя бы так.

Спустился во двор, открыл багажник его кей-кара. Внутри оказались различные полезные сейчас вещи.

Масло. Хорошее, машинное, в канистре. Тряпки для протирки двигателя — чистые, вообще не юзанные, будто только что купил. Омывайка на спиртовой основе — целая бутылка. Моток толстой проволоки. А так же куча прочего полезного, но не сейчас.

— О, точно пригодится, — обрадовался я.

Забрал требуемое, вернулся в дом.

Разложил трофеи на полу, достал дробовик. Начал разбирать.

Процесс пошёл. Ствол, цевьё, затвор, пружины... Всё аккуратно раскладывал на тряпке, протирал, смазывал. Спиртовая омывайка отлично отмывала нагар. Масло ложилось ровно создавая защитную пленку.

Час спустя я доедал вторую пиццу и любовался результатом. Дробовик блестел, механизмы работали плавно, магазин был снаряжён. С пистолетами оказалось в разы проще, просто разобрать, смазать и снова собрать.

— Красота, — сказал я и приступил к клинкам.

Оттёр засохшую кровь, смазал, проверил баланс и в очередной раз поразился тому, что столь замечательные вещи были у каких-то рукожопов. Метательные ножи просто проверил, они оказались в идеальном состоянии.

Ещё несколько минут — и всё готово: оружие в сумке; сумка под столом; тряпки и масло в дальнем углу на листе бумаги.

На последок допил остатки газировки и рухнул на диван.

В комнате темно, только свет уличного фонаря пробивается сквозь шторы. Из спальни пингвина доносится тихое кряхтенье — то ли храпит, то ли молится, чтобы я поскорее свалил.

Я закрыл глаза.

В голове прокручивались события дня. Взрывы, тени, мешок с жирной девочкой, тупые сусурити, истерика пингвина. И ручка. Дорогая, золотая, с гравировкой и тиснением. Такую, если загнать, можно себе личный транспорт в состоянии б/у взять.

— Завтра разберёмся, — пробормотал я и провалился в сон.

Неправильное всё. Но уютно в гостях у пингвина и главное, жизнь, не смотря на ебанутость мира, достаточно интересна, жаль лишь машинку, ту красненькую, спиздить не удалось у идиотов клана, боевики слишком быстро прибежали...

Глава 6

Утро.

Солнце уже высоко, сквозь шторы пробиваются нахальные лучи, которые будят меня своим присутствием. Я лежу на диване, смотрю в потолок и понимаю, что сегодня надо что-то делать. Что именно — непонятно. Но точно не валяться весь день.

На тумбочке пульт. Рядом — вчерашний рюкзак с оружием. На кухне — третья пицца в морозилке.

Жизнь налаживается.

Включаю ТВ.

Первый канал. Местный, городской. С экрана вещает усатый мужик с лицом, которое одновременно хочет казаться серьёзным и продать мне подержанный автомобиль.

— ...вчера в старом квартале произошло вооружённое нападение на резиденцию клана Нака Карасу. По предварительным данным, группа неизвестных предприняла попытку похищения единственной наследницы клана — принцессы Кагуи Карасу. Благодаря своевременным действиям службы безопасности и, по неподтверждённым сведениям, вмешательству стороннего лица, нападение было отражено. Потери среди нападавших составляют не менее восьми человек. Клан Нака Карасу пока не комментирует ситуацию. Полиция ведёт расследование...

— Стороннее лицо, — хмыкаю я. — Красиво сказано.

Переключаю на второй.

Тут государственные новости. Всё как в родном мире: ведущие с идеальными причёсками, флаг на заднем плане, интонации патриотичные до зубного скрежета.

— ...Империя Нипхона продолжает укреплять свои позиции в регионе. Наши технологии — лучшие в мире. Наша магия — самая чистая. Наша экономика — самая стабильная. Завистники из Разъединённых Штатов и КорЦопЦып безуспешно пытаются скопировать наши разработки, но каждый раз терпят крах...

Я выключаю звук, оставляя картинку. Там показывают парад — какие-то люди в кимоно маршируют, над ними пролетают странные летательные аппараты, похожие на гибрид дрона и бумажного змея.

— Пропаганда, — говорю я сам себе. — Не меняется ничего.

Третий канал. Спорт.

И там происходит нечто.

— Добро пожаловать на чемпионат по женскому сумо без ограничений по весу! — вещает комментатор с таким воодушевлением, будто это финал мира.

На дохе — две женщины. Я таращусь в экран и не верю своим глазам.

Первая — высокая, относительно стройная. При росте, как объявляют, двести тридцать сантиметров и весе сто сорок килограммов. На фоне соперницы она выглядит как тростинка.

Вторая — низкая и невероятно толстая. Рост сто пятьдесят. Вес... я переспрашиваю вслух, но диктор не слышит. Цифра всплывает на экране: 738 килограммов.

— Это гора жира, — выдыхаю я. — Как она вообще двигается?

Оказывается, двигается. И ещё как.

Схватка длится меньше минуты. Низкая, несмотря на свои полторы тонны (ладно, 738 кило), оказывается более юркой. Она сближается, заходит за спину высокой, и делает бросок через себя.

Грохот такой, что я чувствую вибрацию через диван. Высокая вылетает за пределы дохи и приземляется где-то в первом ряду, сметая зрителей.

— Победила Киноко-тян! — орёт комментатор. — Двадцатая победа подряд!

Я смотрю на эту Киноко-тян, которая встаёт, отряхивает свои семьсот тридцать восемь кило и раскланивается. Потом перевожу взгляд на свою пустую тарелку из-под пиццы.

— Надо больше есть, — заключаю я.

Четвёртый канал. Там какая-то дичь. Вроде кулинарного шоу, но ведущие — две куклы в человеческий рост, которые спорят о смысле бытия, параллельно жаря рыбу. Я не врубаюсь и переключаю дальше.

Пятый. Реклама.

— Китайское КорЦопЦып Образование представляет: новый соус "Огненный дракон"! Острота, которая покорит ваше сердце! — вопит жизнерадостный цыплёнок в корпоративной форме.

Я жду. Реклама кончается, и начинается фильм.

Заставка: лысый пингвин в чёрном костюме, с пистолетом, на фоне горящего города. Титр: "Адреналин".

Я замираю.

Потому что это фильм. Тот самый фильм. Из моего мира. Про Чева Челиоса. Но здесь главную роль играет пингвин.

Чев-Балд. Или, как гласит перевод, Чев-Лысый.

— Охренеть, — бормочу я и устраиваюсь поудобнее.

На экране пингвин Чев-Балд, только что очнувшийся в собственном доме, понимает, что ему ввели смертельную дозу пекинской смеси и чтобы не сдохнуть, он должен постоянно поддерживать уровень адреналина в крови.

— Классика, — говорю я, жуя вчерашнюю корочку, которая осталась в коробке.

В этот момент из спальни вылезает пернатый товарищ.

Он взъерошенный, сонный, в полосатом халате. Видимо, решил, что я уже свалил, и можно спокойно попить чай. Но, увидев меня на диване и фильм на экране, останавливается.

— Кря, — говорит он устало. И что-то добавляет. Я перевожу: "Опять ты".

— Привет, пернатый, — киваю я. — Садись, кино посмотрим.

Пингвин смотрит на экран. Там Чев-Балд на своем маслкаре уходит от полиции Разъединённых Штатов через крупный торговый центр. Двери с мясом, стёкла вдребезги, погоня эпичная, маслкар в хлам, а герой спокойно сбегает пешком.

Пингвин издаёт звук, который я определяю как "фырканье". Потом выдает тираду.

— Кря-ква-кря-кря-квак-кря! — смысл такой: "это бред. Этот фильм сняли специально, чтобы пингвины стали популярнее у человеков. Дескать, посмотрите, какие мы крутые, умеем стрелять и водить машину. Но знаешь, к чему это привело?"

— К чему? — интересуюсь я.

Пингвин вздыхает. Садится в кресло, сложив крылья на груди.

— Кря-ква-кря, — говорит он мрачно. — "Человеки теперь считают, что любой пингвин в очках может оказаться киллером."

Я смотрю на него. На его круглые очки, полосатый халат, смешной хохолок. И на экран, где лысый пингвин Чев-Балд выпрыгивает из горящей машины и на ходу перезаряжает дробовик.

— Пернатый, — говорю я серьёзно. — Ты не похож на киллера.

— Кря?

— Ты похож на профессора, который забыл, где очки. Или на пингвина, который слишком много времени проводит с человеком с рогами.

Пингвин смотрит на меня. Потом на экран. Потом снова на меня.

— Кря, — вздыхает он.

Я перевожу это как "спасибо, чудовище".

Мы сидим и смотрим фильм дальше. Чев-Балд грабит минимаркет и на такси уезжает дальше.

— Красиво, — оцениваю я.

Пингвин молчит.

— Пернатый, — спрашиваю я. — А у нас есть планы на сегодня?

— Кря.

— Это "да" или "нет"?

Пингвин поворачивается ко мне. В его глазах — смесь усталости, обречённости.

— Кря, — говорит он. И добавляет короткое: — Ква.

Я перевожу: "Сначала завтрак. Потом посмотрим".

— Идёт, — киваю я.

Чев-Балд на экране влетает в больницу в поисках синтетического адреналина(Эпинефрина) и начинается новый виток безумия.

Пока я досматривал приключения Чев-Балда, пингвин ушёл на кухню готовить завтрак.

Оттуда доносилось шипение, стук ножа и периодическое кряканье. Пахло жареным луком и чем-то мясным. Я даже оторвался от экрана и принюхался.

— Пернатый, ты там шедевр готовишь? — крикнул я.

В ответ — только грохот кастрюли.

Минут через пятнадцать он появился в дверях с двумя тарелками. Поставил одну передо мной, вторую на свой столик и сел в кресло.

Я уставился в тарелку.

Гречка. Рассыпчатая, с тушёнкой. А сверху — то, что я сначала принял за какой-то сложный соус. Пригляделся: мелко-мелко нарубленные помидоры, чеснок, лук, консервированные огурцы, сыр. Всё перемешано, залито маслом и выглядит... ну, по-своему аппетитно.

— Оригинально, — сказал я и зачерпнул ложкой.

Прожевал. Вкус — насыщенный, гречка с мясом, лук добавляет остроты, сыр тянется... И тут — огурчик.

Я замер.

— Пернатый, — сказал я тихо.

— Кря? — он поднял голову от своей тарелки.

— Ты что сделал с огурцами?

— Кря-ква? — он явно не понимал проблемы.

Я положил ложку. Посмотрел ему в глаза. И сказал голосом, полным скорби:

— Ты их покрошил. В мелкую крошку. Как салат.

Пингвин моргнул.

— Ты не пингвин, — продолжил я. — Ты чудовище. Потому что консервированные огурчики едят либо целиком, либо нарезают кружочками, если уж очень хочется. Но никак не зверски рубят их в фарш, тем самым превращая великолепный продукт в... в это!

Я ткнул ложкой в тарелку.

Пингвин замер. Клюв приоткрыт. Глаза расширились. Он переводил взгляд с меня на свою тарелку и обратно, явно пытаясь осознать, что я сейчас сказал.

Минуту он сидел неподвижно.

Потом его лицо (насколько у пингвина может быть лицо) начало меняться. Хохолок встал дыбом. Клюв сжался. Глаза превратились в щёлочки.

И началась тирада.

— Кря-кря-КРЯ-ква-кря-ква-кря-КРЯ-КРЯ-КРЯ! — орал он, размахивая крыльями. Я успевал уворачиваться, потому что он сидел в метре.

Смысл я уловил примерно такой: "Я тут готовлю тебе завтрак из лучших продуктов, трачу на тебя время, а ты — неблагодарная рогатая тварь — смеешь критиковать мою кулинарию? Огурцы вообще не обязательно есть целиком! Это не закон! Это твои личные тараканы! И вообще, если тебе не нравится — иди жри свою дешманскую пиццу!".

Закончив, он схватил свою тарелку и демонстративно ушёл на кухню, громко хлопнув дверью.

Я остался один с тарелкой.

— Ну и ладно, — сказал я. — А я всё равно буду есть. Потому что вкусно.

И доел.

Через полчаса пингвин вышел из кухни, увидел, что моя тарелка пуста, а я даже вытер её хлебом, и его настроение улучшилось. Мы выпили чаю, и я решил поднять важный вопрос.

— Пернатый, — сказал я. — Слушай, а свози меня в элитный ломбард. Какой-нибудь приличный, где не обманывают.

Пингвин поставил чашку и посмотрел на меня с подозрением.

— Кря? — спросил он. Я перевёл: "Ты собрался грабить ломбард? Потому что если да, то я не участвую. И машину не дам".

— Конечно. — успокоил я его. — Грабить. Убивать. Деньгу добывать.

Я достал из рюкзака один из пистолетиков, которые затрофеил. Маленький, чёрный, с насечками на рукоятке. И запасной магазин к нему. Положил на стол.

— Вот. Это из трофеев. Держи пригодится, в крайнем случае сможешь выиграть время.

Пингвин с недоверием смотрел на оружие. Потом протянул крыло, взял пистолет, повертел в когтях. Крякнул.

И вдруг резво соскочил с кресла и умчался в спальню.

Я услышал, как он отодвигает мебель. Что-то тяжелое с грохотом сдвинулось, потом раздался скрежет. Видимо, у него там тайник.

Через минуту пингвин выскочил обратно с пустыми крыльями.

— Кря-ква-кря! — затараторил он. — Кря! Кряк-ква!

— Медленнее, — попросил я.

Он повторил, жестикулируя. Я перевёл: "Это оружие я оставлю у себя. На всякий случай. Вдруг пригодится. А грабить ломбард я не поеду. Если ты хочешь что-то продать — продавай сам. Я только подвезу".

— Договорились, — кивнул я. — Грабить не буду. Честно.

Пингвин подозрительно прищурился, но кивнул.

Я полез в карман. Достал ручку.

Ту самую. Золотую, с гравировкой. Вчерашний трофей.

Пингвин увидел её и замер. Его глаза превратились в блюдца. Он медленно протянул крыло, я вложил ручку. Он осмотрел её со всех сторон, поднёс к свету, пощупал вес.

— Кря? — выдохнул он. Вопрос был очевиден: "Откуда у тебя ЭТО?".

— Там, где я взяла, больше нету, — ответил я честно.

Пингвин хитро прищурился. На столько хитро, что заподозрил его в родстве с евреями.

Я продолжил:

— Мне жить на что-то нужно. И купить себе транспорт. Не всё же время мне, когда куда-то понадобится, к тебе идти и просить довезти. Да и ты отдохнёшь от меня.

Пингвин смотрел на ручку. В его взгляде читалась борьба. С одной стороны — красота, ценность, вещь, которую хочется оставить себе. С другой — понимание, что эта вещь краденая, и её надо сбыть, пока не хватились.

Он вздохнул. Очень тяжело. Вернул ручку мне, но так, будто отрывает от сердца кусок.

— Кря, — сказал он грустно. Я перевёл как "поехали уже, пока я не передумал".

Мы собрались. Я запихнул ручку в карман, прихватил дробовик, а мечи и пистолет оставил в рюкзаке у него в квартире. С собой из холодного оружия только нож за голенищем.

На выходе пингвин запер дверь на два замка и ещё раз проверил, закрыт ли тайник.

— Ты маньяк, — сказал я. — Там же только пистолет и мечи в сумке. Район спокойный, воров нет вообще.

— Кря, — ответил он многозначительно. Я перевёл: "С такими гостями как ты, двух замков мало".

Спустились к машине. Я сел на пассажирское, пингвин за руль.

— В элитный ломбард, пернатый. Самый дорогой, какой знаешь.

— Кря, — кивнул он и завёл мотор.

Мы выехали из пингвиньего квартала под хмурое утреннее небо. В кармане у меня лежала золотая ручка стоимостью в несколько моих жизней. В голове — смутные планы на будущее.

— Пернатый, — спросил я, когда мы вырулили на главную улицу. — А если меня спросят, откуда ручка, как думаешь, что лучше ответить?

— Кря-ква-кря, — ответил он, не отрываясь от дороги.

Я перевёл: "Скажешь, что нашла. И молись, чтобы тебе поверили".

— Логично, — согласился я.

Мы поехали в город.

Ломбард, куда привёз меня пингвин, выглядел респектабельно. Не какая-то забегаловка с решётками на окнах, а приличное заведение с ковровой дорожкой, кондиционером и охранником у входа. Охранник, правда, зыркнул на мои рога, но промолчал — видимо, в элитных ломбардах к клиентам привыкли разным.

Пингвин остался в машине. Я зашёл один.

Внутри пахло дорогим парфюмом и кожей. За стойкой сидел оценщик — сухопарый старик в пенсне, с длинными холёными пальцами. Он поднял на меня глаза, скользнул взглядом по кожанке, по рогам, по дробовика за спиной, который я даже не пытался скрывать, и вежливо улыбнулся.

— Чем могу помочь?

Я молча протянул ручку.

Он взял её, и его лицо изменилось. Брови поползли вверх, глаза сузились, он начал вертеть ручку в руках, поднося к свету, ощупывая гравировку, даже понюхал. Потом забормотал тихо, почти беззвучно.

Но у меня теперь слух полуэнергетический. Я услышал всё.

— Реликвия... единственный экземпляр... Акицу Амамуметамаме... очень ценная вещь... продана на аукционе двадцать лет назад за сорок пять миллионов... идеальное состояние... за семьдесят три года жизни мастер успел сделать всего шестьдесят девять ручек... это последняя... самая качественная...

Я молчал. Ждал.

Оценщик поднял на меня глаза. Лицо — непроницаемое. Полная профессиональная маска.

— Пять тысяч, — сказал он. — Йен, разумеется.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня.

— Нет, — сказала я.

— Двадцать пять тысяч, — повысил он. — Идёт?

— Верните ручку, — потребовала я.

Он замялся. Пальцы сжались вокруг ручки чуть сильнее.

— Пятьдесят тысяч, — сказал он. — И больше вам никто не даст, поверьте моему опыту. Ручка старая, немодная, коллекционеров на неё не найти.

Я медленно, не торопясь, сняла с плеча дробовик. Приклад упёрла в бедро, ствол направила точно в середину его лба.

В помещении стало тихо. Охранник, стоявший у двери, вдруг обнаружил, что ему срочно нужно проверить замок на входной двери. Сзади.

— Ручку, — повторила я. — Мне.

Оценщик положил ручку на стойку и отодвинулся вместе со стулом. Я забрала.

Убирать дробовик не стала. Так и держала его, пока перечисляла:

— Акицу Амамуметамаме. Семьдесят три года жизни. Шестьдесят девять ручек. Эта — последняя и самая качественная. Продана двадцать лет назад на аукционе за сорок пять миллионов. Идеальное состояние.

Оценщик побелел.

— А вы, — продолжила я, — предлагаете пятьдесят тысяч. Не пятьдесят миллионов, не двадцать пять, даже не пять. Пятьдесят ТЫСЯЧ. За произведение искусства, которое стоит десятки миллионов, если не больше сотни.

Он открыл рот. Закрыл. Сглотнул.

— Я... я мог ошибиться...

— Ошиблись, — кивнула я. — Но теперь мы оба это знаем.

Не сводя прицела с мошенника, я медленно попятилась к выходу. Дробовик смотрел ему в лицо до последнего. Потом я толкнула дверь спиной, вышла и только тогда опустила оружие.

—Кря? — спросил пингвин, когда я плюхнулась на сиденье. Это можно перевестикак "Всё нормально?"

— Нормально, — сказала я. — Очередной козёл. Пернатый, вези в другой элитный ломбард. Там, где точно не обманут. Где дадут хотя бы треть от реальной цены.

Пингвин вздохнул, завёл мотор и покатил через город.

Второй ломбард оказался ещё респектабельнее. Тут даже ковровая дорожка была красной, а охранников двое. Пингвин опять остался в машине, я зашла.

Оценщик — моложавый мужчина в идеальном костюме, с ухоженной бородкой и цепким взглядом. Когда я положила ручку на стойку, он взял её не спеша, осмотрел через лупу, поцокал языком, потом поднял на меня глаза.

— Откуда такая красота?

— Вчера была в клане Карасу, — сказала я. — Нашла в траве, около одного из зданий, под окном. Видимо, выпала из чьих-то рук во время суматохи.

Оценщик кивнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он не спросил, почему я не вернула владельцам. Не спросил, почему продаю. Просто назвал цену.

— Тридцать пять миллионов.

У меня отвисла челюсть.

— Всего тридцать... — я не договорила.

— Тридцать пять, — повторил он. — Это меньше рыночной. Я даю честную половину от реальной стоимости, потому что вещь, скажем так, требует срочного отъезда за границу. Если вас устраивает — получите деньги через пять минут. Если нет — забирайте и попробуйте счастье в столице.

— Устраивает, — сказала я слегка недовольным голосом.

Он улыбнулся, достал телефон, набрал короткий номер и бросил в трубку одно слово:

— Готовь.

Через пять минут я вышла из ломбарда с мешком, в котором лежало тридцать пять миллионов йен. И с пустыми карманами — ручка осталась там.

Пингвин смотрел на меня круглыми глазами.

— Кря? — спросил он. Я перевел: "Ну что? Сколько?".

— Пернатый, — сказала я, садясь в машину. — Маловато, но на жизнь, по идее, хватит

Пингвин моргнул.

— Кря, — сказал он осторожно.

Я перевела как "Только без глупостей".

— Без глупостей, — пообещала я. — Поехали.

Мы выехали с парковки. В мешке тридцать пять миллионов наликом. А в голове — мысль, что жизнь только начинается.

Когда мы выехали с парковки ломбарда, я чувствовала себя если не королевой мира, то как минимум его небедной родственницей. Тридцать пять миллионов йен греют душу лучше любой грелки.

— Пернатый, — спросила я, когда мы остановились на светофоре. — А где тут б/у автомобили продаются?

Пингвин крякнул. Коротко, но выразительно. Я перевела это как «есть одно место, но я не уверен, что тебе туда стоит».

— Ну давай туда, — сказала я. — Как раз поможешь с выбором чего-то нормального. Раз уж ты у нас опытный водитель. И кстати, а ты свой за сколько купил?

Пингвин гордо крякнул. Несколько раз, с паузами, будто диктовал цифры. Я насчитала: один, четыре, девять, девять, девять, девять... и ещё что-то про йены.

— Полтора миллиона? — уточнила я.

Пингвин крякнул: "за новую, пять лет назад. Сейчас его драндулет стоит от силы пол мульта, но он его не продаст — привык".

— Ладно, поняла. Вези.

Стоянка б/у машин оказалась на окраине города, за старым мостом. Место называлось «Авто-Синкай» и представляло собой огромную площадку, заставленную машинами всех мастей — от древних развалюх до почти новых иномарок. Над входом висела вывеска с изображением летящей птицы (не пингвина, какой-то хищной) и слоганом: «Вторая жизнь для вашего железа».

Мы заехали на территорию. Я вылезла из кей-кара, огляделась и первым делом посмотрела на цены.

Офигела.

Нет, я реально офигела. Или офигел — а впрочем, неважно. Цены были такими, что мои тридцать пять миллионов вдруг перестали казаться огромной суммой.

Вон тот седан — такой же, как вчера угробили те двое идиотов, которые выехали в тророну особнаяка со скоростью черепахи. Может, комплектацией попроще, и цвет зелёный, а не чёрный, но модель та же. Цена: без одной йены девятнадцать миллионов.

— Без одной йены, — перечитала я вслух. — То есть восемнадцать миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять? Кто так цены ставит?

Пингвин пожал крыльями. Мол, маркетинг.

Я подошла поближе. Заглянула в салон через стекло. Кожаные сиденья, мультируль, большой экран. На одометре — пробег 25 тысяч километров. Вылезла, осмотрела машину снаружи. На лобовом стекле — документ: «Razor 300si, объём двигателя 2 литра, 280 лошадиных сил, рейтинг R».

— А что значит рейтинг R? — спросила я у пингвина.

Он подошёл, прочитал бумажку до которой я не дошел и крякнул. Я перевел: «После аварии. Повреждено заднее правое крыло. Один владелец. Срок владения — около пяти лет».

Я обошла машину. Нашла то самое крыло. Царапина — крошечная, её фиг заметишь. Пингвин, если бы не прочёл в документе, точно не заметил бы.

— Ну, царапина не страшно, — сказала я. — Но цена... девятнадцать лямов за битую? Дороговато.

Пингвин кивнул и повёл меня дальше.

Мы прошли мимо ряда седанов, внедорожников и нескольких странных гибридов, похожих на утюги. И вдруг я её увидел.

Чёрное купе.

Длинный капот, широкие шины, огромные — аж двадцать дюймов — диски. На багажнике — массивный спойлер и надпись: «Elegy 32rw». Цена — десять миллионов.

— О, — сказала я и пошла к ней.

Заглянула в салон. Вместо обычных сидений — гоночные ковши, глубокие, с боковой поддержкой. Руль спортивный, обшитый алькантарой, с красной меткой вверху. Приборная панель — аналоговая, но с дополнительным дисплеем. Одометр — пробег всего 9 тысяч километров.

Я вылезла и схватила документ с лобового стекла.

«Elegy 32rw. Двигатель: турбированный, 2.8 литра, 500 лошадиных сил. Рейтинг R. Один владелец. Аварий не указано».

— Пернатый, — позвала я. — А почему у неё рейтинг R, если она не битая?

Пингвин подошёл, посмотрел и начал лекцию. Я перевела: «Рейтинг R может ставиться не только после аварии. Иногда его дают после переделки автомобиля — тюнинга, замены двигателя, подвески. Это значит, что машина нестандартная. Её могли собирать вручную, менять детали. Такие авто сложнее продавать, потому что непонятно, насколько качественно всё сделано».

Я смотрела на чёрное купе. Оно стояло с низкой посадкой, и казалось, что в любую секунду сорвётся с места и улетит.

— Решаю, — сказала я. — Вот он — идеальный вариант.

Пингвин начал критиковать.

Он крякал, квакал и размахивал крыльями. Я разобрала примерно следующее:

— Кря! (Она слишком мощная! Ты её не удержишь!) Ква-кря! (Подвеска жёсткая, на наших дорогах позвоночник сотрясёшь!) Кря-кря-ква! (Расход бензина — литров двадцать на сотню! Ты разоришься!) Кря! (Запчасти дорогие, их не найти в Синкае!) Кря-ква-кря! (И вообще, она тебе не нужна! Купи нормальный седан, как все люди!).

Я слушала, кивала и делала вид, что вникаю.

А сама в это время потихоньку открыла багажник этого самого купе.

Багажник оказался небольшим, но для моих целей — самое то. Я оглянулась. Пингвин продолжал критиковать, увлечённо размахивая крыльями и тыча в сторону каких-то других машин. Он не смотрел на меня.

Я подошла забору, схватила две полных канистры. Вернулась к купе. Закинула канистры в багажник. Закрыла.

— ...кря-кря-КРЯ! — завершил свою тираду пингвин и обернулся.

Я стояла у чёрного купе, прислонившись к двери, с самым невинным выражением лица, какое только могла изобразить.

— Всё, пернатый? Наговорился?

— Кря? — спросил он подозрительно.

— Хорошая машина, — сказала я. — Беру.

Пингвин посмотрел на меня, потом на купе, потом снова на меня. Его глаза сузились.

— Кря-ква? (А что у тебя в багажнике?)

— Ничего, — соврала я. — Просто проверяла, помещается ли туда рюкзак. Помещается.

Пингвин не поверил. Он обошёл машину, попытался заглянуть в багажник, но я встала так, чтобы заслонить.

— Пернатый, — сказала я ласково. — Ты мне поможешь с торгом или будешь мешать?

Он вздохнул. Тяжело, обречённо.

— Кря, — сказал он. Я перевела как «ладно, чудовище, но потом покажешь, что ты туда положило».

— Обязательно, — пообещала я.

И мы пошли искать продавца.

А в багажнике Elegy 32rw уже лежали две стыбженные канистры бензина — для экстренной заправки. На всякий случай.

Мы пошли к продавцу.

Он сидел в небольшом вагончике у въезда на стоянку — типичный такой мужик лет пятидесяти, в рабочей робе и с бескозыркой на лысеющей голове. Звали его, судя по бейджику, Горо. Он пил кофе из пластикового стаканчика и листал какой-то журнал.

Когда мы подошли, Горо поднял глаза, окинул нас взглядом — пингвин, рогатая девица в кожанке — и, видимо, решил, что клиенты странные, что не помешает ему развести их на бабки, много бабок. Но у меня уже созрел план действий, вспомнив сцену на рынке, как еврей покупал у мопед так, что продавец ему ещё и должен остался и решила действовать в таком же ключе.

— Чем могу помочь? — спросил он с вежливой улыбкой.

Я ткнула пальцем в сторону чёрного купе.

— Здравствуйте. А с чего это купе так многа стоит?

Горо скосил глаза на машину, потом на меня.

— Да в каком месте цена высокая? — искренне удивился он. — Ниже рынка! Идеальное состояние! Девять тысяч пробега, один владелец, турбомотор, полный привод...

Я перебила его, повернувшись к пингвину:

— Пернатый, твоё мнение?

Пингвин, который уже понял, что я затеяла, издал короткое кря: «Дрого». Нейтральное, без эмоций.

Но я трактовала иначе.

— Ойвей, — сказала я, приложив ладонь к сердцу и изобразив страдание. — Да мой специалист — профессиональный автомеханик, лучший в Синкае, между прочим — говорит, что этот сарай ну никак не может стоить десять миллионов.

Горо перевёл взгляд на пингвина. Тот стоял с каменным выражением. Продавец не понимал пингвиньего языка, поэтому просто моргнул.

Пингвин снова крякнул. На этот раз чуть громче и с вопросительной интонацией.

— Он говорит, — перевела я, — что машина в круг битая. Скрытые дефекты. Очень серьёзные.

Пингвин возмущённо закрякал. Я поняла без перевода: он не говорил ничего подобного. Но продавану было невдомёк.

— Госпожа, — начал Горо, — но у нас все машины проверены, документы в порядке...

— Ойвей, — перебила я снова. — Да что вы мине мозги делаете! Мой специалист видит правду!

Я ткнула в пингвина, который теперь выглядел так, будто хочет провалиться сквозь землю.

— Геометрия кузова нарушена! — выпалила я. — Пробег скручен! Днище сплошь решето! Задняя подвеска, вовсе, сдохла! А вместо родных и высококачественных сидений — дешёвые, низкокачественные ковши из Китайского КорЦопЦып Образования!

Горо открыл рот. Пингвин издал какой-то сдавленный звук — я бы сказала, что он охренел. Потом выдал длинную, судя по интонации, матерную тираду. Я подождал ее окончания и продолжил:

— Тормоза изношены в нулину! Диски искривлены! Резина палёная, из Разъединённых Штатов Америки, между прочим! Сцепление спалено! Коробка хрустит, как суставы трёхсотлетнего старика! Двигателю требуется капитальный ремонт и гильзование! Турбина — сразу под замену! ЭБУ шился рукожопой макакой, и нормальная прошивка, тоже, стоит немало!

Горо побледнел. Пингвин сделал жест «крыло-клюв», который я уже знала — он означал глубочайшую степень обречённости.

— Ойвей, — вздохнула я, скрестив руки на груди. — Да вы явно с ума сошли, требовать столько денег за этот рыдван на кривых колёсах. Его просто восстановить будет стоить миллионов двадцать! Вы меня по миру пустить хотите?! Нет?!

Горо задышал чаще.

— Красная цена этого дрындулета — одна йена, — сказала я твёрдо. — одна йена, а не десять миллионов.

Горо закашлялся. Схватился за сердце. Я испугалась, что он сейчас рухнет, но он удержался — только стаканчик с кофе выронил.

— Госпожа... — прохрипел он. — Вы... вы шутите? Это же... это же Elegy! Турбина! Рейтинг R!

— Рейтинг R — решето, — отрезала я. — Я сказала.

Пингвин стоял с таким видом, будто хотел сказать: «Я тут ни при чём, это всё она». Но продавец смотрел на него с ужасом, явно подозревая, что что-то не так, потому как реально в Синкае лучших автомехаником был пингвин, а все пингвины по мнению Горо одинаковые на вид...

— Ладно, — смягчилась я после паузы. — Учитывая ваше бедственное положение. Иначе же вы не стали бы обманывать честной народ.

Горо открыл рот, чтобы возразить, но я подняла руку.

— Могу дать вам миллион за это недоразумение, — сказала я. — И ни йены больше! Поверьте мне на слово — больше за эту развалюху никто вам не даст. Помяните моё слово.

Тишина.

Горо смотрел на меня. Я смотрела на него. Пингвин смотрел в небо, видимо, молясь пингвиньим богам о скорейшей кончине.

— Миллион, — повторил Горо осипшим голосом. — За Elegy 32rw. С пробегом девять тысяч.

— Миллион, — подтвердила я. — И я забираю её прямо сейчас. Наличными.

Горо закрыл глаза. Посидел так секунд десять. Потом открыл и спросил:

— У вас есть совесть?

— Есть, — честно ответила я. — Но у нее сегодня в выходной.

Он тяжело вздохнул.

— Два миллиона, — сказал он. — И мы забудем этот разговор.

Я сделала вид, что советуюсь с пингвином. Тот обиженно крякнул и отвернулся, после чего демонстративно отошёл на три шага.

— Полтора, — сказал я. — Вы слышали пингвина? Он же ж говорит, что даже так я сильно переплачиваю. Ну и вы даёте мне полный бак бензина в подарок.

Горо посмотрел на машину, на меня, на пустой стаканчик на земле.

— Идёт, — выдохнул он. — Только заберите её быстрее, пока у меня сердце не встало...

Я достал из мешка полтора миллиона йен пачками (хорошо, что в ломбарде выдали наличными), отсчитала и вручила продавцу. Он пересчитал, вздохнул ещё раз и протянул ключи.

— Регистрационные документы в бардачке. Удачи вам и надеюсь, что больше никогда вас не увижу.

— Спасибо, но не стоит надеяться, — сказала я, взяла ключи и пошла к машине. — Вполне возможно, я стану вашим основным клиентом.

Пингвин догнал меня.

— Кря-ква-кря?! — возмущённо закричал он. Я перевела: «Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Ты только что купила спортивное купе за полтора миллиона! Оно стоит в десять раз дороже! Этот мужик теперь будет рыдать по ночам от осознания убытков!»

— Пернатый, — сказала я, открывая дверь. — Это бизнес. Он назвал цену. Я предложила свою. Он согласился. Всё честно.

— Кря! (Честно?!)

— Абсолютно. Я же не отбирала силой. Я просто... убедила.

Я села в чёрное купе. Кожаные ковши обняли меня, как родные. Руль лёг в руки идеально. Я вставила ключ, повернула — двигатель заурчал ровно и мощно.

— Пернатый, — крикнула я в окно. — Едь впереди, я за тобой

.

Пингвин стоял, смотрел на меня, потом на свою машину, потом снова на меня. Сел, завел кей-кар. И мы выехали с площадки. В багажнике — две канистры бензина. В голове — ощущение, что сегодня удачный день.

****

Когда мы вернулись к дому пингвина. Я быстро закидала свои вещи — рюкзак с оружием, остатки пиццы, бутылку газировки — в багажник Elegy. Багажник, кстати, оказался не таким уж маленьким. Канистры с бензином я переставила в угол, сверху кинула тряпки и меч.

Пингвин стоял рядом и наблюдал за этим бардаком с выражением «я это не одобряю, но спорить бесполезно».

— Пернатый, — сказала я, захлопывая багажник. — Садись. Ты должен сам опробовать, как оно — ехать за рулём хорошей машины. А потом, в качестве пассажира, съездим ко мне домой. Ты поможешь распланировать, как привести мою халупу в пригодное для жизни состояние.

— Кря, — вздохнул пингвин. Я перевёл это как «ну ладно, уговорила».

Он сел за руль. Я — на пассажирское.

Пингвин повёл машину плавно. Очень плавно. Даже слишком плавно. Он трогался с места так, будто вёз коробку с хрусталём. Переключал передачи на трех тысячах оборотов. Входил в повороты на скорости, которую пешеходы обгоняют.

Мне стало грустно. До слёз.

— Пернатый, — сказала я через десять минут такой езды. — Ты когда-нибудь видел тахометр выше пяти тысяч?

— Кря-ква, — ответил он гордо. Я перевела: «Зачем? Мой кей-кар не любит высоких оборотов».

— А этот любит. Очень.

Но пингвин не ускорился. Мы вернулись к его дому, он заглушил двигатель и повернулся ко мне.

— Кря, — сказал он серьёзно. — Я вряд ли когда-нибудь прокачусь на чём-то лучше, чем твоя машинка. Она удивительная. Чувствуется высокий класс.

— Спасибо, пернатый, — кивнула я. — Теперь я проведу, а ты наслаждайся дорогой.

Мы поменялись местами.

Я села за руль, отрегулировала кресло, пристегнулась. Пингвин забрался на пассажирское, натянул ремень так, что тот врезался в его пузо, и вцепился в дверную ручку обеими ластами.

— Не бойся, — сказала я. — Я аккуратно.

— Кря, — сказал он с таким видом, будто подписывал себе смертный приговор.

Я завела двигатель и плавно тронулась. Очень плавно. Пингвин выдохнул.

А потом я нажала педаль на четыре пятых в пол.

Двигатель взревел. Турбина засвистела, завыла, пернатого вжало в сиденье. Стрелка тахометра перемахнула. пять, шесть, семь тысяч. Я переключилась на вторую передачу — рывок. На третью — ещё рывок.

Пингвин выпучил глаза. Его хохолок встал дыбом. Он что-то закрякал, но звук утонул в рёве мотора.

Мы летели по улицам Синкая. Спидометр показывал 120, 140, 160...

Впереди — поворот. Не самый крутой, но на такой скорости любой поворот становится испытанием.

Я вошла в него техникой маятника. Руль влево — машина качнулась, переложилась — и в поворот. Шины взвизгнули, но держали. Скорость упала до 140, но мы уже вышли на новый прямой участок.

— КРЯ! — заорал пингвин, закрывая глаза крыльями.

Я разогналась до 180.

Двигатель пел. Турбина выла. Машина шла как по рельсам — низкая посадка, жёсткая подвеска, широкие шины. Я проверила тормоза — с 180 до 60 за пару секунд, ровно, без уводов. Разгон с места — передние колёса чуть не сорвало в пробуксовку, но система стабилизации сработала.

— Красота, — сказала я, сбрасывая скорость до разумной.

Пингвин молчал. Он сидел, вцепившись в ручку двери, с выпученными глазами и шевелил клювом, будто молился.

Мы подъезжали к моему району. Знакомые кривые улочки, заборы, мусорные баки. И — о, сюрприз — на заборе, дрыхла та самая кошка. Чёрная, наглая.

Я решила поприветствовать.

Сбавила скорость, подъехала ближе тихо на холостых и вырубив нейтраль вжала педаль на секунду в пол. Двигатель взревел, турбина свистнула так, что заложило уши.

Кошка подпрыгнула на месте, перемахнула через забор с такой скоростью, что я и не знала, что они так могут, и с воплем, в котором смешались ужас и ненависть, умчалась через соседний участок куда-то в даль.

— Вот так, — сказала я довольно. — Будешь знать.

Я дождалась пока турбина остановится изаглушила двигатель. Тишина, красота, покой и только пингвин выглядит как-то очень не очень.

Я вылезла из машины, обошла её, открыла пассажирскую дверь. Отстегнула ремень пингвина.

Он выпал наружу.

Как сломанная кукла. Крылья безвольно упали, клюв приоткрыт, глаза остекленевшие. Он лежал на траве, глядя в небо и даже не крякал.

— Пернатый? — позвала я. — Ты живой?

— Кря, — прошептал он. Я перевела это как «я ненавижу тебя всей душой и хочу домой».

— Но мы уже дома, — сказала я. — У моего дома...

Пингвин закрыл глаза.

Я вздохнул, подхватил его под крылья (ох и тяжелый, зараза) и потащил внутрь.

— День удался, — сказал я, затаскивая пингвина на крыльцо.

Он что-то прокрякал.

Я открыл дверь, ввалилась внутрь и дотащив до кровати уронил его на кровать. Ту самую, на которой когда-то спала дура. Мягкий, матрас в котором реально можно утонуть, но для птицы в состоянии овоща — самое то.

Я огляделась. Вокруг — запустение, плесень, грязь. Но у меня теперь есть машина, тридцать три с половиной миллиона и пингвин, который умеет готовить и должен помочь с приведением халупы в порядок...

— Всё будет, — сказал я сам себе.

За окном — тишина. Только где-то вдалеке, в порту, грузовики гудели, да кошка, наверное, вспоминает о новом ужасе.

Неправильное всё. Но, если все продолжится в том же духе, я рискую выбиться в видные личности.