Нэпман 7. Черное золото

Глава 1. Путь на восток

Колеса мерно стучали на стыках рельсов. Я сидел в купе, разложив на столике карты и записную книжку Ипатьева.

За окном проплывали хмурые октябрьские пейзажи. Пожухлые поля, облетевшие леса, затянутое серой пеленой небо. Моросящий дождь оставлял извилистые дорожки на стекле.

Нам предстояло преодолеть около восьмисот километров до Казани, потом еще триста до Уфы, и оттуда на юг, в район будущего месторождения. При хорошей погоде весь путь должен занять четыре-пять дней. Но судя по метеосводкам, погода нас не порадует.

Я еще раз просмотрел список основных остановок. Муром - первая серьезная станция, там будем менять паровоз и пополнять запасы воды и угля.

Потом Арзамас, где нужно принять дополнительное оборудование. В Казани - большая техническая остановка на сутки, проверка всех систем перед финальным броском. И последний крупный пункт - Уфа, откуда начнется самый сложный участок пути.

Наш состав вез не только оборудование, но и шестьдесят человек персонала. Костяк команды составляли инженеры. Рихтер - главный механик, настоящий технический гений; Лапин - буровой мастер с огромным опытом; Кудряшов - геолог, знающий каждый камень в Поволжье; и Островский - химик, без которого мы не разобрались бы с особенностями местной нефти.

Под их началом работали двенадцать квалифицированных буровиков, привезенных из Баку и Грозного. Эти люди знали свое дело как никто другой.

Еще двадцать человек составляли бригаду монтажников и механиков. Все с опытом работы на сложном оборудовании. Десять человек отвечали за транспорт и логистику. В отдельную группу я выделил пятерых лаборантов, помощников Островского.

Остальной персонал, строители, повара, охрана, был набран из проверенных людей. Каждого я лично утверждал по рекомендациям Мышкина.

Стук в дверь прервал мои размышления.

— Леонид Иванович, — это был Рихтер, уже успевший промокнуть под дождем, — нужно проверить крепления на второй платформе. Что-то мне не нравится вибрация.

Я поднялся, накинул прорезиненный плащ. В коридоре вагона пахло мокрым деревом и угольным дымом.

Через запотевшие окна виднелись платформы с нашим драгоценным оборудованием. Тяжелые буровые станки, укрытые промасленной парусиной, мерно покачивались на ходу. Дождевые капли стекали по массивным конструкциям.

— Что именно вас беспокоит, Александр Карлович? — спросил я, пробираясь вслед за Рихтером по узкому проходу между вагонами.

— Видите, как идет раскачка? — он указал на крепления второго станка. — При наборе скорости возникает резонанс. Боюсь, могут не выдержать стальные тросы.

Мы осторожно перебрались на платформу. Рихтер, несмотря на возраст, двигался по мокрым доскам с удивительной ловкостью. Его длинные пальцы уже ощупывали узлы креплений, проверяя натяжение.

В этот момент из теплушки появился Лапин, громко командуя бригаде:

— Эй, ребята! Давайте сюда лебедку и новые тросы!

Четверо буровиков, закутанных в брезентовые плащи, уже тащили оборудование. За ними показался Кудряшов с бумагами. Даже в такой ситуации педантичный геолог не забывал вести записи.

— А где Островский? — спросил я, заметив отсутствие химика.

— В лаборатории, — отозвался Кудряшов, пряча блокнот от дождя. — Калибрует приборы. Говорит, вибрация сбивает настройки ареометров.

Рихтер тем временем обнаружил проблему:

— Вот здесь, смотрите, — он показал на потертость троса. — Еще пара часов такой тряски, и можем потерять фиксацию. Нужно срочно менять весь узел.

Я оглядел хмурое небо. Дождь усиливался, а впереди показался затяжной подъем.

— Сколько времени займет замена?

— Час, не больше, — Рихтер уже раздавал указания рабочим. — Но лучше сделать сейчас, чем потом собирать станок по частям вдоль насыпи.

Я согласился и рабочие приступили к замене узла. Я подождал немного и пошел дальше.

В вагоне-лаборатории, куда я направился после осмотра состава, Островский колдовал над приборами. Его длинные пальцы осторожно регулировали винты на новом ареометре. На столе аккуратно разложены термометры Бекмана, колбы для проб и журналы для записей.

— Как устройства переносят дорогу? — спросил я, стряхивая капли с плаща.

— Терпимо, — Островский даже не поднял головы от работы. — Но вибрация... — он замолчал, привычно погрузившись в свои мысли, потом вдруг спохватился: — А знаете, Леонид Иванович, я тут просмотрел записи Ипатьева по анализу сернистой нефти. Если его предположения верны, нам понадобится особый подход.

Он начал быстро чертить какие-то формулы в блокноте, но его прервал громкий голос Лапина из соседнего вагона:

— Обед готов! Всем срочно подкрепиться, неизвестно, когда следующий раз придется!

В вагоне-столовой уже собиралась команда. Пожилой повар Михеич, бывший кок с волжского парохода, разливал по мискам наваристый борщ. Запах свежего хлеба смешивался с ароматом щей и дождя, проникающим через неплотно прикрытые двери.

Я сел рядом с Рихтером и Кудряшовым. Геолог раскрыл на столе карту, попутно отправляя в рот ложку супа:

— Вот здесь, — он ткнул пальцем в точку южнее Бугульмы, — первые признаки должны появиться уже в верхних слоях. Но настоящие залежи глубже.

Вагон мерно покачивался. За окном проплывали бесконечные просторы средней России.

После обеда я вернулся в купе. Хотелось еще раз просмотреть записи Ипатьева, пока есть время. День медленно клонился к вечеру, дождь усилился. Под мерный стук колес я углубился в изучение формул и схем, оставленных академиком.

Внезапно поезд начал заметно снижать скорость. В дверь постучал Рихтер:

— Леонид Иванович, встречный состав сигналит. Что-то случилось впереди.

Мы вышли в тамбур. Сквозь пелену дождя было видно, как медленно проплывает мимо товарный поезд. Машинист встречного отчаянно махал руками, показывая что-то впереди.

— Похоже на размыв пути, — пробормотал Рихтер, вглядываясь в сумерки. — Осенние дожди могли подмыть насыпь.

Я посмотрел на часы. Около шести вечера. До темноты оставалось совсем немного.

— Соберите всех инженеров в моем купе, — распорядился я. — Нужно обсудить ситуацию.

Через десять минут в тесном пространстве купе собрались Рихтер, Лапин, Кудряшов и Островский. От их мокрой одежды шел пар, окна быстро запотели.

— Ситуация осложняется, — начал я, разворачивая карту. — Впереди, возможно, проблемы с путями. А у нас ценный груз, который нельзя надолго оставлять под дождем.

— Можно укрепить крепления дополнительными тросами, — предложил Рихтер. — Но качка на размытых путях все равно будет сильной.

— А оборудование в лаборатории... — подал голос Островский. — Некоторые приборы очень чувствительны к тряске.

Лапин хмуро посмотрел в окно:

— Ночью будет еще хуже. Видимость никакая, дождь усиливается...1

— Нам нельзя останавливаться надолго, — я постучал пальцем по карте. — До Мурома еще около ста километров. Там сможем провести полноценный осмотр состава.

Паровоз дал протяжный гудок. Поезд медленно тронулся, осторожно продвигаясь по размытому участку. Вагоны начало сильнее раскачивать.

— Пойду проверю лабораторию, — Островский поднялся, хватаясь за стенку купе для равновесия.

— Я с вами, — Кудряшов последовал за ним. — Надо закрепить геологические образцы.

Мы остались втроем. Рихтер достал свой потрепанный блокнот, исписанный формулами и схемами:

— Леонид Иванович, меня беспокоит третья платформа. Там установлен самый тяжелый станок. Если насыпь действительно размыта...

Договорить он не успел. Вагон сильно тряхнуло, затем еще раз. С полки упала папка с документами, рассыпая бумаги по полу.

Лапин выглянул в окно:

— Черт, как раз проходим самый опасный участок. Пойду к ребятам, проверю крепления.

Снаружи окончательно стемнело. Дождь превратился в сплошную водяную стену, сквозь которую едва пробивался свет редких фонарей вдоль насыпи. Где-то вдалеке прогремел гром. Надвигалась гроза.

Я вышел в коридор. Из соседних купе доносились приглушенные голоса. Буровики обсуждали предстоящую работу. В конце вагона кто-то тихо напевал «Дубинушку».

Добравшись до тамбура, я выглянул наружу. Ветер швырнул в лицо горсть холодных капель. На платформах под тусклым светом фонарей чернели силуэты укрытого оборудования. Качка усиливалась.

Вдруг из темноты донесся крик:

— Держи! Держи трос!

Я бросился к выходу. На третьей платформе метались тени.

Несколько человек пытались закрепить сорвавшийся край брезента. Среди них я узнал Рихтера, он, несмотря на возраст, ловко перемещался между мокрых механизмов.

Мгновенно промокнув до нитки, я пробрался на платформу. Ветер трепал брезент как парус, грозя сорвать его окончательно. Буровики цеплялись за скользкие поручни, пытаясь дотянуться до оторвавшегося угла.

— Осторожнее! — крикнул Рихтер, перекрывая шум дождя. — Там острые края!

В свете качающегося фонаря я увидел, как по его лицу стекает вода, а седые волосы прилипли к вискам. Но движения оставались точными, выверенными. Сказывался многолетний опыт работы с техникой.

— Давайте трос! — скомандовал он, и кто-то из рабочих протянул толстую веревку.

Общими усилиями мы начали подтягивать брезент. Состав продолжало раскачивать, под ногами хлюпала вода. Один неверный шаг мог привести к падению прямо под колеса.

В свете молнии я заметил, что один из тросов, удерживающих главный привод бурового станка, начал провисать.

— Александр Карлович! — я указал на опасность.

Рихтер мгновенно оценил ситуацию:

— Всем немедленно с платформы! — его обычно спокойный голос звучал как удар кнута. — Может сорвать весь механизм!

Люди начали спешно отступать. Но Рихтер, вместо того чтобы уйти, метнулся к станку. Его руки уже шарили в ящике с инструментами.

— Держите фонарь! — крикнул он, извлекая какой-то инструмент. — Нужно закрепить скобу, иначе потеряем всю установку!

Я схватил фонарь, направив свет на работающего инженера. Дождь хлестал по лицу, гром грохотал совсем близко. Состав медленно полз через размытый участок, и каждое движение отдавалось дрожью в платформе.

Минуты тянулись как часы. Рихтер работал молча, только изредка просил посветить то тут, то там. Его руки двигались с удивительной точностью, несмотря на качку и ливень.

Из темноты донесся голос Лапина:

— Мост через пять минут! Если не успеем закрепить, на переходе может сорвать!

Я посмотрел вперед. Действительно, в свете молний уже виднелись очертания железнодорожного моста. Оттуда доносился нарастающий гул. Река вздулась от дождей.

— Почти готово, — пробормотал Рихтер, затягивая последний болт. — Теперь страховочный трос...

Паровоз дал длинный гудок. Предупреждение о приближении к мосту. Я увидел, как по соседней платформе бегут люди с фонарями. Бригада Лапина спешила на помощь.

— Стойте! — крикнул Рихтер. — Слишком много веса на одной стороне!

Он был прав. Платформа начала опасно крениться. В последний момент буровики успели отступить.

Состав начал замедляться перед мостом. Рихтер выпрямился, вытирая мокрое лицо:

— Готово. Теперь должно выдержать.

Я посветил фонарем на его работу. Узел креплений выглядел непривычно, но надежно. Несколько дополнительных скоб и тросов, установленных под необычным углом, полностью фиксировали механизм.

— Что это за конструкция? — спросил я, перекрикивая шум дождя.

— Модификация крепления по типу корабельного, — Рихтер начал собирать инструменты. — Видел такое в Германии на верфях. При качке держит лучше обычного.

Первые вагоны уже вступили на мост. Металлическая конструкция отзывалась низким гулом на каждый удар колес. Но станок стоял неподвижно, несмотря на усиливающуюся тряску.

Мост мы проехали благополучно. Я убедился, что крепления Рихтера держат надежно и вернулся к себе. Напился чаю и лег спать. Быстро уснул под стук колес.

Утром проснулся засветло. Быстро оделся и вышел из купе. Мы остановились на полустанке. Я вышел из вагона.

Туман висел плотной завесой, скрывая очертания путей и приглушая звуки. Влажный воздух пропитал одежду насквозь, делая ее тяжелой и неприятной.

Морозного холода еще не было, но пронизывающий ветер давал понять, что зима не за горами. Рабочие, кутаясь в промокшие шинели, медленно выбирались из вагонов, растирая закоченевшие руки.

Рихтер первым заметил неладное. У парового котла, установленного в передней части платформы, тонкой струйкой выбивался пар. Подойдя ближе, он провел рукой вдоль стенки. Металл был влажным и горячим.

— Трещина, — пробормотал он, нахмурившись.

Кудряшов подошел следом и прислушался к ровному шипению.

— Это может стать проблемой?

— Если пустим пар под полным давлением, да, — ответил Рихтер. — Может прорвать обшивку.

— Что делать? — спросил я, внимательно осматривая повреждение.

Островский, который до этого молчаливо наблюдал за нами, шагнул вперед. В руках он держал инструменты.

— Есть способ временно загерметизировать, — сказал он. — Надо быстро обработать стык и наложить временную заплату.

— Сможем это сделать в пути? — спросил я, кивая в сторону паровоза.

— Если снизим скорость, не разгоняя давление до предела, то да, — ответил Рихтер. — Но работать придется прямо на ходу.

Я огляделся. Рабочие хмуро переминались с ноги на ногу, недовольно переговариваясь. Длинное путешествие, холод, постоянные остановки, все это сказывалось на настроении людей.

— Долго? — бросил кто-то из буровиков, ссутулившись от ветра.

— Либо чиним, либо стоим тут до полудня, — отрезал Рихтер. — Решайте сами.

Ответом было недовольное ворчание, но все понимали, что выбор у нас невелик.

Ну как, решайте. Я руководитель экспедиции, на мне вся ответственность. Поэтому я кивнул ученому:

— Действуйте.

Островский уже расстелил перед собой инструменты, нагревая припой. Ветер трепал его плащ, но он двигался уверенно и сосредоточенно.

Мы с Кудряшовым помогали ему, подавая приборы. Работа была грязной и сложной. Горячий металл шипел под каплями влаги, руки замерзали, но отступать было нельзя.

Через сорок минут Рихтер вытер пот со лба и кивнул:

— Держаться будет. Не идеально, но дотянем.

Я посмотрел на растрескавшуюся обшивку, на которой теперь красовалась прочная заплата, и облегченно выдохнул.

— Продолжаем путь, но медленно, — сказал я.

Паровоз дал гудок, и состав, скрипя сцепками, начал движение. Вагон снова качнулся, но теперь уже не так резко. Рабочие разбрелись по местам, устало потирая ладони.

Я встретился взглядом с Островским. Он коротко кивнул, убирая инструменты.

— Нам повезло, что трещина была небольшой, — заметил он.

— Повезло, — согласился я. — Но лучше бы нам больше так не везло.

Дождь не прекращался, когда наш состав медленно вползал на станцию Муром. Сквозь залитые водой окна можно было разглядеть маневровые пути, переполненные товарными вагонами. Влажный пар клубился вокруг колес, а на платформе сновали фигуры железнодорожников в промокших бушлатах.

Рихтер, нахмурившись, наблюдал за тем, как наш локомотив осторожно маневрирует на мокрых рельсах. Мы вышли на платформу, и тут же на нас обрушился ледяной ветер. Далеко впереди виднелось здание депо, где рабочие латали какие-то старые составы.

— Местные знают что-то, чего не знаем мы, — тихо сказал Островский, указывая на группу железнодорожников, которые переговаривались у вагонов.

Подойдя ближе, я услышал, как один из них, пожилой дежурный по станции, вздохнув, сказал:

— Долго вам тут стоять? Погода портится, с запада надвигается буря.

Я прищурился.

— Насколько серьезная эта буря?

— Дожди еще пару дней будут, но потом ветер сменится, температура резко упадет. Ветры такие, что даже лошадей с ног сбивают, — железнодорожник кивнул в сторону серого неба. — Если у вас есть дела дальше, лучше уходите сейчас.

Рихтер переглянулся со мной.

— Нам надо пополнить запасы воды и угля, — заметил он. — Без этого дальше не уйдем.

Я кивнул. Вскоре рабочие уже загружали в тендер дополнительные запасы угля, а водозаправочный кран наполнял котлы. Железнодорожники помогли нам укрепить заплатку на котле, установленную Островским.

Я задумался. Остановиться здесь означало задержку, но продолжать путь в ухудшающихся условиях тоже риск, причем немалый.

— Двигаемся дальше, — сказал я, принимая решение. — Циклон нас не остановит.

Рихтер вздохнул, но не спорил. Через полчаса, когда паровоз снова дал гудок, мы тронулись в путь. Дождь перешел в ледяную морось, а ветер усилился. Наступала ночь, а навстречу нам шла лютая буря.

Глава 2. Испытание бурей

Паровоз дал протяжный гудок, эхом разнесшийся над ночным Муромом. Колеса медленно завертелись, увозя состав прочь от тускло освещенной станции. В темноте промелькнули последние стрелки, приземистые пакгаузы, одинокая водонапорная башня.

Я стоял в тамбуре, глядя как тают вдали станционные огни. Ветер усиливался с каждой минутой, забрасывая в лицо ледяную крупу. Впереди едва различались платформы с оборудованием, укрытым промасленным брезентом.

В вагон вошел Рихтер, стряхивая с плаща капли воды:

— Температура падает, Леонид Иванович. Скоро начнется обледенение.

Словно в подтверждение его слов, ветер швырнул в окна новый заряд колючей снежной крупы. На стеклах начала появляться тонкая изморозь.

Надо же, сейчас осень, но уже идет снег.

Я взглянул на часы. Половина одиннадцатого. До Арзамаса больше ста верст по одноколейке. В такую погоду путь может занять всю ночь.

Состав начал заметно замедляться. Колеса с трудом цеплялись за обледеневшие рельсы. Из паровоза доносились тревожные гудки. Машинист предупреждал о сложной обстановке.

В тамбур заглянул озябший Кудряшов:

— В лаборатории приборы не выдерживают тряски. Пришлось все дополнительно крепить.

— Как там ваши ареометры? — спросил я.

— Островский укутал их, как младенцев. Но от этой болтанки толку мало.

Снаружи раздался протяжный гудок. Навстречу шел товарный состав, его фонари прорезали снежную круговерть. Машинист отчаянно сигналил.

— Впереди сложный участок! — донесся крик сквозь вой ветра. — Путь обледенел!

Наш паровоз сбавил ход почти до пешего шага. Теперь состав буквально ползал по рельсам. Вагоны раскачивало порывами штормового ветра.

В купе вернулся Рихтер:

— На платформах все покрывается льдом. Брезент смерзается, крепления теряют эластичность.

— Как там заплатка на котле?

— Пока держится. Но я отправил людей подстраховать все узлы. В такой мороз металл становится хрупким.

За окном мелькнул огонек путевой будки. Обходчик размахивал фонарем, подавая тревожные сигналы. В его свете стало видно, как рельсы покрываются ледяной коркой.

Лапин высунулся из соседнего купе:

— Ребята замерзают в теплушках. Печки едва справляются.

— Пусть держатся, — ответил я. — До рассвета нельзя останавливаться.

Новый порыв ветра с такой силой ударил в борт вагона, что тот заметно накренился. С платформ донесся тревожный скрип металла. Мороз делал свое дело.

Я взглянул на термометр за окном. Столбик опустился до минус пятнадцати. А ведь еще вечером было около нуля. Такого резкого похолодания никто не ожидал.

Состав продолжал медленно ползти вперед. Каждый метр пути давался с трудом.

Впереди расстилалась черная пустота ночи, прорезаемая белыми зарядами снега. Нас ждали долгие часы борьбы со стихией.

Ночь прошла в непрерывной борьбе со стихией. Каждый километр давался с огромным трудом.

Состав то останавливался из-за обледенения путей, то едва полз против штормового ветра. Никто в ту ночь не сомкнул глаз. Механики постоянно проверяли оборудование, кочегары без устали работали лопатами, поддерживая давление в паровозном котле.

Рассвет наступил внезапно. Серая мгла на востоке начала светлеть, открывая унылый заснеженный пейзаж.

Ветер немного стих, но мороз усилился. Термометр показывал минус восемнадцать.

Я стоял у окна, рассматривая заиндевевшие платформы, когда в купе ворвался запыхавшийся помощник Рихтера:

— Леонид Иванович! Беда! На третьей платформе силовой кабель лопнул!

Через минуту мы уже спешили вдоль состава. Ноги скользили по обледеневшим мосткам. Рихтер, несмотря на возраст, двигался впереди всех, прижимая к груди ящик с инструментами.

Картина на платформе оказалась удручающей. Силовой кабель, питающий систему обогрева бурового оборудования, лопнул от мороза. Его концы, покрытые ледяной коркой, свисали над путями.

— Без питания все замерзнет намертво, — пробормотал Рихтер, ощупывая разрыв. — Надо срочно восстанавливать.

Закипела работа. Монтажники, закутанные в тулупы, пытались зачистить концы кабеля. Ветер швырял в лица колючий снег, железо обжигало даже сквозь рукавицы.

— Осторожнее! — крикнул Рихтер, когда один из рабочих поскользнулся. — При такой температуре изоляция хрупкая как стекло!

Из теплушки подтянулись еще люди. Кто-то притащил паяльную лампу, но ветер задувал пламя. Пришлось соорудить временное укрытие из брезента.

— Давай сюда соединительную муфту! — командовал Рихтер. — Нет, не эту, бакелитовую! При таком морозе только она выдержит!

Работа шла медленно. От холода немели пальцы, инструменты выскальзывали из рук. Среди рабочих росло недовольство:

— Так всю дорогу придется чинить! — ворчал пожилой монтажник. — До места не дотянем...

— Меньше разговоров! — оборвал его Лапин. — Давай паяльную лампу ближе!

Рихтер работал как одержимый. Его руки, покрасневшие от мороза, точными движениями соединяли провода. Он то и дело протирал запотевшие очки, не прерывая работы.

— Подавайте напряжение! — скомандовал он через полчаса. — Медленно, по чуть-чуть...

Все затаили дыхание. Муфта загудела, нагреваясь. По кабелю пошел ток.

— Держит! — выдохнул Рихтер, вытирая заиндевевший лоб. — Теперь нужно дополнительную изоляцию.

Недовольное ворчание рабочих становилось все громче:

— А говорили - до зимы успеем... Теперь вот железки морозим...

— Кто там умничает? — громыхнул голос Лапина. — А ну за работу!

Я видел, как растет напряжение в бригаде. Холод, усталость, постоянные поломки, все это действовало на людей угнетающе. Надо что-то предпринимать.

— После ремонта всем по сто граммов! — объявил я. — И дополнительный паек!

Настроение немного улучшилось, работа пошла живее. Через час мы восстановили и надежно изолировали кабель. Система обогрева заработала, спасая оборудование от промерзания.

— Должно выдержать, — устало произнес Рихтер, складывая инструменты. — Но надо проверять каждый час. При такой температуре возможны новые разрывы.

Состав снова тронулся в путь. Впереди виднелись заснеженные дали. До Арзамаса оставалось еще около семидесяти верст трудного пути.

После ремонта кабеля я вернулся в вагон, наскоро перекусил холодной тушенкой с хлебом и просмотрел маршрутные карты. До Арзамаса путь шел через лесистую местность, что в такую погоду не предвещало ничего хорошего.

Внезапно паровоз дал тревожный гудок. Состав начал резко тормозить, вагоны дернулись, заскрипели тормозные колодки. Выглянув в окно, я увидел, как машинист отчаянно машет фонарем.

На путях, метрах в двухстах впереди, лежали поваленные ветром сосны. Ледяная корка на стволах поблескивала в лучах восходящего солнца.

— Вот тебе и приехали, — мрачно произнес появившийся в купе Лапин. — Три дерева как минимум. И все поперек путей.

Рихтер уже оценивал ситуацию:

— Придется пилить. Вручную.

Из теплушек начали выбираться озябшие рабочие. Ветер пронизывал насквозь, мороз обжигал лица.

— Бригада лесорубов, ко мне! — зычно крикнул Лапин. — Остальным готовить веревки и багры!

Комсомолец Петя Зайцев, молодой монтажник из Коломны, первым взялся за пилу:

— Давайте, товарищи! Нечего стоять, замерзнем!

Его энтузиазм немного взбодрил остальных. Работа закипела. Двуручные пилы вгрызались в промерзшую древесину, топоры стучали, обрубая ветки.

Неожиданно из вагона-кухни появился встревоженный повар:

— Товарищ Краснов! Беда с продовольствием, хлеб на исходе. Из-за всех этих задержек запас кончается раньше расчетного.

Я нахмурился. Продовольственный вопрос мог серьезно осложнить ситуацию.

Среди рабочих поднялся ропот. Особенно недовольны были пожилые:

— Сначала морозим, теперь голодом морить будут...

Но тут вперед выступил Николай Смирнов, молодой секретарь партячейки:

— Товарищи! Мы делаем важное государственное дело! Нельзя раскисать из-за временных трудностей!

Его поддержали комсомольцы. Молодежь работала с удвоенной энергией, подбадривая остальных.

— Бригада Зайцева, навались! — командовал Лапин. — Корпачев, подруби справа! Осторожнее с комлем, не дайте ему скатиться под откос!

Рихтер организовал систему блоков для оттаскивания распиленных стволов:

— Крепите трос выше! И синхронно, раз, два, взяли!

Работа шла уже третий час. Люди выбивались из сил. Я распорядился выдать дополнительный паек:

— По банке тушенки на бригаду! И чай с сахаром!

— Хлеба бы, товарищ Краснов, — робко попросил кто-то из рабочих.

— Хлеб придется поберечь, — твердо ответил я. — Неизвестно, сколько еще задержек впереди.

Смирнов тут же выступил с инициативой:

— Предлагаю партийцам и комсомольцам отказаться от своей доли хлеба в пользу рабочих бригад!

Это предложение немного разрядило обстановку. Работа продолжилась с новой силой.

К полудню мы расчистили наконец путь. Паровоз дал протяжный гудок. Можно двигаться дальше. Измученные, но довольные люди возвращались в теплушки.

— До Арзамаса без остановок, — распорядился я. — Там пополним запасы продовольствия.

Состав медленно тронулся. Впереди снова замелькали заснеженные просторы. Но теперь у меня появилась новая забота. Как сохранить боевой дух экспедиции до конца пути.

Я отозвал повара и заведующего снабжением в сторону:

— Докладывайте подробно, почему возникли проблемы с провиантом?

Заведующий снабжением развернул ведомость:

— Основной запас продовольствия идет отдельным составом, Леонид Иванович. С нами только недельный НЗ, чтобы не перегружать платформы с оборудованием. По плану мы должны были соединиться с продовольственным составом в Арзамасе еще вчера вечером.

— А что с тем составом?

— Последняя телеграмма из Мурома. Они застряли из-за метели где-то под Навашино. Пути замело, расчищают...

Я сверился с картой. Продовольственный состав отстал почти на сутки. Теперь понятно, почему возникли сложности. Мы везли с собой только минимальный запас, рассчитывая на встречу с основным транспортом. Погода спутала все планы.

— Сколько еще продержимся на том, что есть?

Повар почесал затылок:

— День-полтора, если урезать пайки. С хлебом хуже всего. Его много не возьмешь, черствеет. А люди после такой работы на одной тушенке долго не протянут.

Ситуация становилась серьезной. Задержка продовольственного состава могла сорвать все сроки экспедиции.

После разговора с поваром и ответственным за снабжение я отправил срочные телеграммы в Муром и Арзамас, пытаясь выяснить точное местонахождение продовольственного состава. Буря немного стихла, но мороз держался крепкий, около двадцати градусов ниже нуля.

Я как раз просматривал ответные телеграммы в купе, когда снаружи раздался оглушительный хлопок, за которым последовал протяжный свист. Вагон наполнился белесым паром.

— Авария! Котел прорвало! — донесся крик из соседнего вагона-лаборатории.

Выскочив в коридор, я увидел, как из лаборатории валит густой пар. Островский метался между столами, пытаясь спасти приборы:

— Быстрее! Помогите вынести ареометры! И термометры Бекмана!

Рихтер уже был там:

— Заплатка все-таки не выдержала! Давление слишком высокое!

Вагон-лабораторию заполнял горячий пар, оседая каплями на ценном оборудовании. Кудряшов и двое лаборантов спешно упаковывали хрупкие измерительные приборы.

— Осторожнее с хроматографом! — командовал Островский. — Он один такой на всю экспедицию!

Состав пришлось остановить. На платформе с котлом разворачивалась драматическая картина. Из пробоины хлестал пар, металл угрожающе гудел.

— Всем в стороны! — крикнул Рихтер. — Может разорвать в любой момент!

Старый инженер, несмотря на опасность, уже осматривал поврежденный узел:

— Металл устал от перепадов температуры. Заплатка держалась на честном слове...

— Что делать будем? — спросил я. — Без отопления все оборудование замерзнет.

Островский неожиданно оторвался от спасения приборов:

— Александр Карлович! А если использовать тот состав, который я разработал для герметизации буровых труб?

Рихтер задумался:

— Состав на основе эпоксидной смолы? При таком морозе он может не схватиться.

— У меня есть экспериментальный катализатор! — Островский уже рылся в своих запасах. — С ним смола застывает даже при минус тридцати!

Началась лихорадочная работа. Пока механики снижали давление в котле, Островский готовил свою смесь. Рихтер руководил ремонтом, его указания были точны и лаконичны:

— Тщательнее зачищайте металл! Наносите состав ровным слоем! И держите температуру вокруг места ремонта!

Для поддержания нужной температуры пришлось соорудить временное укрытие с паяльными лампами. Работали в две смены. Пока одни грелись в теплушке, другие колдовали над котлом.

Через три часа мы закончили ремонт. Рихтер лично проверял каждый сантиметр нового соединения:

— Давайте пробное давление. Медленно, четверть от рабочего...

Все затаили дыхание. Котел начал гудеть, набирая давление. Новая заплатка, отливающая зеленоватым цветом, держалась.

— Похоже, сработало, — выдохнул Островский. — Теперь нужно выждать час, пока состав наберет полную прочность.

Этот час показался вечностью. Наконец Рихтер дал добро на возобновление движения. Котел работал нормально, но я видел, как напряженно вглядывается старый инженер в показания манометров.

После успешного ремонта котла экспедиция продолжила путь. День клонился к вечеру. Я сидел в купе, просматривая последние телеграммы о продовольственном составе, когда в дверь постучал Рихтер:

— Леонид Иванович, котел работает стабильно. Состав Островского держится отлично.

— Сколько до Арзамаса?

— Часа три пути, если погода не ухудшится.

Но удача снова отвернулась от нас. Ветер, ненадолго стихший, задул с новой силой. Видимость упала почти до нуля. Снежная круговерть залепила окна вагонов.

Внезапно паровоз дал серию тревожных гудков. Состав начал заметно ускоряться. Я выглянул в окно. Мы шли под уклон, впереди начинался крутой спуск к Арзамасу.

В купе влетел встревоженный помощник машиниста:

— Беда! Тормозные колодки обледенели! Состав не держит!

Рихтер мгновенно оценил ситуацию:

— При такой скорости на повороте может снести... Особенно платформы с оборудованием!

Скорость продолжала расти. Вагоны раскачивало все сильнее. С платформ доносился тревожный скрип металла. Крепления буровых станков испытывали чудовищные нагрузки.

Машинист, пожилой железнодорожник с тридцатилетним стажем, делал все возможное. Он умело маневрировал, пытаясь сбросить скорость на прямых участках.

— Песок! Сыпьте больше песка! — кричал он помощнику.

Но песок, который обычно помогает улучшить сцепление колес с рельсами, сейчас почти не действовал. Его сразу сдувало штормовым ветром.

На одном из поворотов вагоны накренились так сильно, что я услышал, как по составу пронесся испуганный крик. Груз на платформах опасно сместился.

Только виртуозное мастерство машиниста спасло положение. Он сумел поймать момент, когда ветер чуть стих, и начал понемногу выравнивать состав.

До Арзамаса оставались считанные километры. Вдали уже виднелись огни станции, но это был самый опасный участок. Спуск становился все круче.

Машинист продолжал бороться с непослушным составом. Его руки, покрытые угольной пылью, крепко сжимали рычаги управления. Каждое движение точно выверено многолетним опытом.

Наконец скорость начала падать. Состав, все еще раскачиваясь, втягивался на станционные пути. Последний поворот, и мы благополучно остановились у перрона.

Машинист вытер пот со лба:

— Чуть до греха не дошло... Такого спуска у меня еще не было.

Я пожал его натруженную руку:

— Спасибо, товарищ. Настоящее мастерство показали.

Но времени на долгие разговоры не было. Нужно срочно проверять крепления оборудования и готовиться к последнему броску до места назначения.

Арзамасский вокзал встретил нас тусклыми огнями керосиновых фонарей. После опасного спуска состав замер у перрона, окутанный клубами пара. Снежная буря продолжала бушевать, но здесь, в затишье станционных построек, ее сила ощущалась не так яростно.

Начальник станции, высокий человек в железнодорожной шинели, уже спешил к нам:

— Видели ваш спуск. Думали, не удержитесь на повороте.

— Машинист справился, — ответил я. — Теперь нужно осмотреть состав. И еще, нас должен догнать продовольственный эшелон.

— Да, получили телеграмму. Будет через четыре часа. Пути расчистили.

Рихтер уже руководил осмотром. При свете фонарей обнаружились серьезные повреждения - лопнувшие крепления на платформах, погнутые растяжки, трещины в обшивке вагонов.

— До утра провозимся, — вздохнул он, записывая в блокнот объем работ. — Но сделать можно. В депо есть нужные материалы?

Начальник станции кивнул:

— Поможем, чем сможем. И людей дам в помощь, у нас хорошие ремонтники.

Островский появился из вагона-лаборатории:

— Часть приборов придется калибровать заново. Тряска сбила настройки.

Кудряшов проверял крепления буровых станков:

— Здесь надо усилить конструкцию. При такой болтанке можем потерять оборудование.

Лапин организовал бригады. Работа закипела, несмотря на ночь и мороз. Местные железнодорожники помогали, чем могли, инструментом, материалами, советами.

В два часа ночи пришла радостная весть. Продовольственный состав прибыл. Теперь можно не экономить на пайках. Горячая еда и крепкий чай придали людям новых сил.

К утру мы закончили основные работы. Рихтер лично проверял каждый узел, каждое крепление. Его педантичность сейчас как нельзя кстати.

Я собрал инженеров в станционной конторе. На столе лежала карта:

— До места назначения осталось меньше трехсот верст. Но это самый сложный участок, помощи ждать неоткуда.

— Оборудование мы укрепили надежно, — заверил Рихтер. — Котел после ремонта держит давление. Но нужно двигаться осторожно.

— Прогноз погоды неутешительный, — добавил начальник станции. — Буря стихнет только к вечеру, потом снова усилится.

Я разложил на столе последние телеграммы:

— Предлагаю выйти через два часа. Успеем проскочить в окно между циклонами.

Все согласились. Времени на долгий отдых не было. Каждый день промедления отодвигал начало буровых работ.

За окном занимался серый зимний рассвет. Паровоз уже разводил пары, готовясь к новому броску на восток. Впереди нас ждали новые испытания, но теперь мы были к ним готовы лучше.

Глава 3. Через два края

Серое октябрьское утро медленно занималось над Арзамасом. Ночная буря утихла, оставив после себя хмурое небо и пронизывающий ветер. Термометр за окном вокзала показывал плюс три градуса, погода наконец смилостивилась над нами.

Я стоял на перроне, наблюдая за последними приготовлениями. Рихтер, как всегда педантичный, в потертом кожаном пальто, методично проверял каждое крепление на платформах. Его седые волосы трепал утренний ветер, но движения оставались точными и уверенными.

— Как оборудование, Александр Карлович? — окликнул я его.

— После ночного ремонта держится отлично, — Рихтер постучал по одному из тросов. — Местные мастера хорошо поработали. Такие крепления и новую бурю выдержат.

Вдоль состава сновали рабочие, подтягивая последние болты, проверяя натяжение тросов. От паровоза доносилось шипение пара. Машинист разводил котлы перед отправлением.

Островский в лаборатории заканчивал калибровку приборов. Через окно вагона доносился его негромкий голос:

— Надо же, термометр Бекмана почти не пострадал. А вот с ареометрами придется повозиться...

Лапин громыхал в хвосте состава, пересчитывая ящики с новым продовольствием:

— Так, мука, крупы, сухари... Теперь не пропадем!

Начальник станции, Глебов Антон Макарович, пожилой железнодорожник с седыми усами, подошел ко мне с путевым листом:

— Путь до Алатыря расчищен. Телеграфировали, что местами еще лежат поваленные деревья, но бригады работают.

— Сколько до Алатыря по времени? — спросил я, рассматривая карту.

— При хорошем раскладе часов десять. Но там Мордовские леса, местность дикая. Будьте осторожны. волки в эту пору голодные.

Я кивнул. Придется усилить охрану платформ на стоянках.

Паровоз дал первый свисток. Пора отправляться. Я еще раз окинул взглядом состав. Двенадцать вагонов и платформ с нашим драгоценным грузом. От этого оборудования зависел успех всей экспедиции.

— По местам! — скомандовал я.

Рабочие потянулись к теплушкам. Рихтер сделал последние пометки в блокноте. Островский закрыл окно лаборатории.

Второй свисток прорезал утренний воздух. Колеса медленно завертелись, увозя нас прочь от гостеприимного Арзамаса. Впереди лежал самый сложный участок пути. Через два края к месту, где, я точно знал, нас ждала большая нефть.

Вскоре я уже привычно сидел в купе. Выпил чаю, посмотрел в окно. Мы отошли от Арзамаса.

Через пару часов местность изменилась. Мордовские леса изрезали многочисленные спуски и подъемы.

Состав с трудом преодолевал затяжной подъем. Паровоз натужно гудел, колеса проскальзывали на влажных рельсах.

По обеим сторонам насыпи темнели бесконечные угрюмые ели вперемешку с осенними березами. Желтая листва медленно кружилась в порывах ветра.

— Тяжело идем, — заметил Рихтер, заглядывая в мое купе. — На подъемах состав еле тянет.

Я развернул схему пути:

— До Алатыря еще три больших подъема. Справимся?

— Должны. Но беспокоит другое. Местами на путях лежит мокрая листва. Колеса буксуют.

Словно в подтверждение его слов, паровоз издал протяжный гудок. Машинист предупреждал о сложном участке. Впереди виднелся крутой поворот, рельсы поблескивали от влаги.

В дверь постучал Кудряшов:

— Леонид Иванович, там впереди люди на путях машут.

Выглянув в окно, я увидел группу лесорубов. Их телеги с бревнами стояли неподалеку от насыпи. Пришлось дать сигнал машинисту остановиться.

— Здорово, товарищи железнодорожные! — крикнул старший лесоруб, широкоплечий бородач в потертом полушубке. — Далеко путь держите?

— До Алатыря, — ответил я, спрыгивая на насыпь.

— Тогда слушайте внимательно. За Большим оврагом пути местами забиты мокрой листвой, скользко там. А еще волки в этом году лютые, стаями ходят. Вчера на делянке двух лошадей задрали.

Рихтер поморщился:

— С листвой понятно, прометем. А вот насчет волков... У нас открытые платформы с оборудованием.

— До Алатыря засветло дойдете? — спросил лесоруб.

— Должны успеть, — кивнул я. — Часа четыре ходу осталось.

— Ну и правильно. В городе переночуете, а в лесу сейчас опасно.

Поблагодарив за предупреждение, мы двинулись дальше. Лапин организовал бригаду для расчистки путей. На крутых поворотах рабочие сбрасывали с рельсов мокрую листву.

К вечеру вдали показались дымки Алатыря. Последний подъем дался особенно тяжело.

Паровоз дважды останавливался, не в силах преодолеть скользкий участок. Пришлось подсыпать песок под колеса, вручную расчищать пути.

Но мы справились. Когда состав наконец втянулся на станционные пути Алатыря, за окнами уже сгущались сумерки.

Где-то вдалеке, в темнеющем лесу, тоскливо завыл волк. Я невольно порадовался, что мы успели добраться до города засветло.

На станции Алатырь нас встретил сырой и хмурый вечер. Тусклые фонари освещали пустынный перрон, ветер гонял опавшие листья между путями.

— Придется заночевать здесь, — сказал я Рихтеру. — Проверьте еще раз все крепления.

Начальник станции, молодой, но уже поседевший Трофимов, выделил нам два запасных пути:

— Охрану усилю. После того случая с бандитами на прошлой неделе мы настороже.

Всю ночь вокруг состава ходили усиленные патрули. Двое станционных охранников и наши рабочие. Я несколько раз просыпался от их мерных шагов под окнами вагона.

Утром, едва рассвело, мы двинулись дальше. За Алатырем начинались чувашские земли. Холмистые поля, перелески, аккуратные деревеньки с резными наличниками. На переездах собирались местные жители, с любопытством разглядывая наш необычный состав.

На одном из полустанков возникла неожиданная проблема. Толпа крестьян преградила путь, размахивая вилами:

— Не пустим! Земли портите! Скотина пугается от ваших машин!

Пришлось остановиться. Я вышел к людям:

— Товарищи, мы геологическую экспедицию везем. Нефть будем искать. Для страны стараемся.

— Какая нефть? — выкрикнул кто-то. — У нас тут отродясь никакой нефти не было!

Ситуацию неожиданно спас местный учитель, Петр Яковлевич Хузангай. Он быстро перевел мои объяснения на чувашский, добавив от себя несколько веских аргументов. Толпа начала расходиться.

Но только мы тронулись дальше, как новая беда. В паровозе кончилась вода. Ближайшая водокачка, по словам машиниста, находилась в двадцати километрах.

— Без воды не дойдем, — мрачно констатировал он, разглядывая почти пустой тендер.

И тут снова помогли местные жители. Тот же учитель организовал крестьян из ближайшей деревни. Они привезли на телегах бочки с водой, помогли заправить паровоз.

— Только привезите нам потом книги про нефть, — попросил Хузангай. — Детям в школе рассказывать буду.

Я записал его адрес, твердо решив выполнить просьбу. Такая бескорыстная помощь дорогого стоила.

К вечеру на горизонте показался Канаш, крупный железнодорожный узел. Там нам предстояла серьезная техническая остановка перед рывком к Казани.

Паровоз дал протяжный гудок, возвещая о прибытии. В голове проносились события дня. Утренняя стычка с крестьянами, проблемы с водой, неожиданная помощь местных жителей. Я понимал: без поддержки простых людей наша экспедиция вряд ли доберется до цели.

После короткой остановки в Канаше наш состав двинулся к Волге. Пейзаж за окном постепенно менялся. Появились широкие поля, холмы становились все положе. Воздух наполнился речной свежестью.

— Волгу чувствуете? — Рихтер заглянул в мое купе. — До моста часа полтора ходу.

Я кивнул, разглядывая схему моста. Романовский мост через Волгу, построенный еще до революции, считался одним из самых сложных участков на нашем пути. Две с половиной версты над водой, да еще при сильном осеннем ветре.

Внезапно в купе постучался встревоженный Лапин:

— Беда, Леонид Иванович! На последней платформе брезент рвется. Ветер с реки такой, что крепления не выдерживают.

Пришлось остановить состав. Под порывами волжского ветра мы карабкались по платформам, наспех закрепляя сорванный брезент. Рихтер командовал работой:

— Двойную страховку на углы! И веревки крест-накрест!

Вдали уже виднелись ажурные фермы моста. Темно-серая лента Волги уходила к горизонту. На берегу суетились путевые обходчики, проверяя состояние рельсов.

— Как там на мосту? — крикнул я старшему обходчику.

— Ветер сильный, товарищ начальник! Идти можно, но медленно. И чтоб вагоны не раскачивало!

Паровоз дал протяжный гудок, извещая о начале переправы. Состав медленно пополз на мост. Под нами бурлила свинцовая октябрьская Волга. Ветер усилился, швыряя в лицо холодные брызги.

На середине моста случилось то, чего я опасался больше всего. Сильный порыв ветра ударил в борт состава. Вагоны качнуло. С платформ донесся тревожный скрип металла.

— Держите скорость! — крикнул я в переговорную трубу машинисту. — Главное не останавливаться!

Рихтер, вцепившись в поручни, пробирался вдоль состава, проверяя крепления. Его седые волосы развевались на ветру, лицо запотело от влаги, но движения оставались четкими и уверенными.

Мост, казалось, тянулся бесконечно. Каждая минута превращалась в вечность. Но вот наконец показался противоположный берег. Еще немного, и состав втянулся на твердую землю.

— Проверить груз! — скомандовал я, как только мы остановились на подходе к Казани.

К счастью, все обошлось благополучно. Только один трос лопнул на последней платформе, но запасные крепления выдержали.

Впереди показались пригороды Казани. Старинные минареты мечетей перемежались с заводскими трубами, на путях суетились маневровые паровозы. Город встречал нас промозглым осенним вечером.

— Большая техническая остановка, — сказал я Рихтеру. — Проверяем все до последнего болта.

В Казани нам предстояло пробыть сутки. Последняя передышка перед финальным броском к месту будущего месторождения.

Казанский вокзал встретил нас деловой суетой. Маневровые паровозы растаскивали составы, грузчики катили тележки с товаром, из громкоговорителя неслись объявления на русском и татарском языках.

Не успел наш состав остановиться, как дежурный по станции протянул мне пачку телеграмм:

— Вас ждали, товарищ Краснов. Вот, накопилось за три дня.

В станционной конторе, под мерное тиканье стенных часов, я просматривал московские новости. Орджоникидзе утвердил дополнительное финансирование. Бауман интересовался сроками. Величковский сообщал об успешных испытаниях нового катализатора.

За окном Рихтер командовал ремонтными работами. Казанские мастера помогали перебирать ходовую часть паровоза, меняли износившиеся детали на платформах.

— Леонид Иванович! — в дверь заглянул Лапин. — Там Глушков приехал, с московским поездом.

Николай Петрович Глушков, мой старый знакомый и по совместительству коллега Мышкина, выглядел усталым после дороги, но глаза блестели:

— Новости есть, важные. Только узнал с заседания коллегии.

Он достал из потертого портфеля бумаги:

— Ваш проект одобрили. Полное обеспечение, режим особой секретности. Но и требования соответствующие. Через месяц минимум нужны первые результаты.

— Успеем, — кивнул я. — Что еще?

— А еще... — Глушков понизил голос. — За вами следят. Студенцов своих людей подключил. Будьте осторожны.

В дверь постучали. На пороге появилась молодая женщина в военной форме:

— Товарищ Краснов? Военврач третьего ранга Зорина. Направлена в вашу экспедицию приказом санитарного управления.

Я с удивлением разглядывал нового врача. Тонкое интеллигентное лицо, короткая стрижка, внимательные серые глаза. Совсем молодая, но держится уверенно.

— Мария Сергеевна, — представилась она. — Два года работала в геологических партиях. Опыт полевой медицины имеется.

— Располагайтесь в штабном вагоне, — кивнул я. — Завтра утром отправляемся.

Глушков проводил ее задумчивым взглядом:

— Толковый врач. И характер есть. В прошлом году целую геологическую партию от тифа спасла.

Остаток дня прошел в хлопотах. Я встречался с местным начальством, получал последние метеосводки, проверял готовность состава. Рихтер доложил, что все системы в порядке:

— Можем выходить хоть сейчас. Паровоз перебрали, платформы укрепили.

Вечером в штабном вагоне собрался весь командный состав экспедиции. Над картами склонились Рихтер, Лапин, Кудряшов. Островский раскладывал какие-то схемы. Зорина изучала список медикаментов. Глушков в углу пыхтел папиросой.

— До места около трехсот верст, — я обвел карандашом конечную точку маршрута. — Самый сложный участок. Дорога неважная, места глухие.

— Справимся, — уверенно произнес Лапин. — Не такое проходили.

За окном догорал осенний день. В сумерках по путям сновали станционные рабочие, перекликались маневровые паровозы. Завтра нам предстоял финальный бросок к месту, где, я точно знал, нас ждало большое открытие.

Утро началось с обхода состава. Я проверял каждую мелочь, от крепления станков до запасов продовольствия. В голове крутились слова Глушкова о слежке. Нельзя допустить ни единой ошибки.

У вагона-лаборатории столкнулся с Зориной. Она как раз осматривала помещение, выделенное под медпункт.

— Тесновато, — заметила она сухо. — И освещение никуда не годится. Как тут операцию делать в случае чего?

— А вы собираетесь оперировать в пути? — я невольно усмехнулся.

Она вскинула на меня серые глаза, в которых мелькнуло что-то похожее на возмущение:

— Не вижу ничего смешного, товарищ начальник. На буровой всякое случается. Вот в прошлом году в Уренгойской партии...

— Хорошо-хорошо, — прервал я ее. — Что нужно, распорядимся.

— Для начала нужны дополнительные лампы. И перегородку здесь установить. Это вам не шутки - человеческие жизни.

Спорить я не стал. Через полчаса рабочие уже устанавливали перегородку, а электрик монтировал освещение. Краем глаза я заметил, как Зорина придирчиво проверяет каждую мелочь.

К полудню она уже принимала первых пациентов. Один из кочегаров обжег руку, два монтажника простудились.

— Вот потому и нужен нормальный медпункт, — бросила она, проходя мимо меня с перевязочным материалом.

Рихтер, наблюдавший эту сцену, хмыкнул:

— Характер. Но такой врач нам и требуется. В поле сентиментальные не выживают.

Я промолчал. Что-то в этой женщине неуловимо нравилось. Искренняя прямота, бескомпромиссность... Но додумать мысль не успел, пришло время отправляться.

Паровоз дал прощальный гудок. Казань медленно уплывала назад. Исчезли купола церквей, минареты мечетей, заводские трубы. Впереди лежал последний участок пути.

— Как там метеосводка? — спросил я у Кудряшова.

— Обещают дожди. Но без заморозков, и то хорошо.

В этот момент в коридоре вагона снова появилась Зорина:

— Товарищ Краснов, распорядитесь выдать рабочим теплое белье. С таким климатом половина бригады сляжет с простудой.

— Мы не в санатории, — начал было я.

— Вот именно! — отрезала она. — В санатории хоть крыша над головой. А здесь что? Открытые платформы, ветер, дождь...

Я вздохнул:

— Лапин! Организуйте выдачу теплого белья.

Зорина кивнула и быстро пошла по коридору. Прямая спина, четкий шаг.

Состав набирал ход, оставляя позади казанские пригороды. За окном проплывали осенние поля, редкие деревеньки, пожухлые перелески.

Впереди лежали триста верст пути через холмистые земли Татарии. Дорога здесь была относительно новой, построенной уже при советской власти, что внушало некоторую надежду. Впрочем, не исключено и разгильдяйство.

— Путь проверен недавно, — докладывал начальник казанской дистанции. — Но насыпь местами просела. Особенно осторожно идите после станции Юдино.

Я сверился с картой. До Бугульмы четыре крупных станции и с десяток полустанков. Практически все новые, построенные за последние десять лет.

Рихтер постучал в дверь купе:

— Леонид Иванович, там наш военврач всю бригаду осматривает. Говорит обязательная диспансеризация перед выходом в поле.

— Пусть работает, — кивнул я. — Только бы не затягивала.

Но Зорина управилась быстро. Через час она появилась с блокнотом:

— Общее состояние удовлетворительное. Но у троих начинающийся бронхит, одного отстраняю от работы на открытой платформе.

— Людей и так не хватает, — нахмурился я.

— Если свалится с воспалением легких, толку будет еще меньше, — отрезала она и быстро вышла.

За окном проплывали осенние пейзажи. Желтые холмы, перелески, деревни с мечетями. На переездах стояли крестьянские телеги, груженные последним урожаем.

Первая техническая остановка - станция Юдино. Рихтер колдовал над ходовой частью паровоза:

— Рессоры надо проверить. И колесные пары прослушать.

На соседних путях маневрировал товарный состав. Его машинист, пожилой татарин, окликнул нашего:

— Далеко собрались?

— До Бугульмы.

— Ой, тяжело будете идти. Там после Шемордана подъемы крутые. А рельсы старые...

Я прошелся вдоль состава. Платформы с оборудованием выглядели внушительно. Особенно первая, с главным буровым станком. Местные железнодорожники с любопытством разглядывали нашу технику.

Внезапно со стороны паровоза донесся вскрик. Обернувшись, я увидел Зорину, склонившуюся над кем-то:

— Быстро носилки! И аптечку из медпункта!

Помощник машиниста неудачно оступился, вывихнув ногу. Зорина действовала четко и профессионально. Никакой суеты, только отрывистые команды помощникам.

— Сустав вправлен, — доложила она через десять минут. — Но нужен покой минимум сутки.

— Сутки? — я начал раздражаться. — У нас каждый час на счету!

— Хотите потерять человека? — в ее голосе зазвенел металл. — Это вам не канцелярия, товарищ начальник. Здесь я отвечаю за здоровье людей.

Пришлось уступить. Благо, на станции нашелся опытный помощник машиниста, согласившийся ехать с нами до Бугульмы.

Дальше пошли осторожно. После Юдино начались те самые подъемы, о которых предупреждал татарский машинист. Паровоз натужно пыхтел, вытягивая тяжелый состав на очередную возвышенность.

А потом снова случилась неприятность.

Глава 4. Становление лагеря

Поезд медленно набирал ход, оставляя позади леса и луга. Низкие облака цеплялись за верхушки телеграфных столбов, моросил мелкий дождь. До Бугульмы оставалось около двухсот верст пути.

В купе стало прохладно. Паровое отопление едва справлялось. Я как раз просматривал последние метеосводки, когда в дверь резко постучали.

— Леонид Иванович! — встревоженный голос Рихтера заставил меня вскочить. — В главном котле трещина!

Мы бросились в вагон-лабораторию. Из-под обшивки котла вырывались струйки пара, постепенно заполняя помещение белесой пеленой. Островский метался между приборами, пытаясь спасти оборудование.

— Температура падает критически, — Рихтер щупал металл длинными пальцами. — Еще немного и вся система разморозится.

— Нужна срочная остановка, — крикнул я, высовываясь в коридор. — Передайте машинисту!

Состав медленно затормозил посреди заснеженной степи. Ветер пронизывал до костей, термометр показывал минус пятнадцать. Рабочие, кутаясь в тулупы, собрались вокруг поврежденного котла.

— Александр Карлович, сколько времени понадобится на ремонт? — спросил я Рихтера.

— Часа полтора, если повезет, — инженер сноровисто раскладывал инструменты. — Но нужно торопиться, металл на морозе становится хрупким.

Лапин организовал обогрев рабочего места. Рабочие установили брезентовое укрытие, зажгли паяльные лампы. Зорина раздавала горячий чай с сухарями, внимательно следя за состоянием людей.

— Еще немного правее держите лампу! — командовал Рихтер. — Температура металла должна быть равномерной.

Работа шла медленно. Пальцы немели от холода, инструменты выскальзывали из рук. Дважды приходилось останавливаться, чтобы отогреть замерзших рабочих.

Но вскоре мы закончили работу. Котел перестал угрожающе шипеть и свистеть. Мы отправились дальше.

К вечеру задул сильный восточный ветер. Небо заволокло низкими тучами, начался снегопад.

Уже ночью мы подъехали к станции. Бугульма встретила нас редкими огоньками керосиновых фонарей уже в полной темноте.

— Разгрузку начинать немедленно, — распорядился я, как только состав остановился. — К утру нужно все оборудование перетащить на площадку.

На станции царила суета. Грузчики, подсвечивая себе фонарями, осторожно спускали тяжелые механизмы. Рихтер контролировал каждое движение:

— Осторожнее с лебедкой! Это прецизионный механизм!

Кудряшов с Островским руководили перемещением лабораторного оборудования. Каждый прибор бережно упаковывали, помечая ящики специальными метками.

Тем временем Лапин отправился в город искать подводы для дальнейшей транспортировки. Вернулся он через час:

— Нашел десяток крепких телег. Хозяева просят хорошую цену, но готовы выехать хоть завтра.

Я взглянул на часы, уже за полночь. До рассвета нужно успеть закончить разгрузку и подготовить оборудование к переезду. Впереди ждала самая сложная часть пути, по осенним проселкам к месту будущего месторождения.

За станцией снова завыл ветер, поднимая снежную поземку. Завтра предстоял последний бросок через степь, туда, где под толщей пород нас ждала большая нефть.

Рассвет застал нас за формированием обоза. На привокзальной площади выстроились телеги, десять крепких подвод с широкими колесами. Возницы, местные татары, внимательно осматривали тяжелые ящики с оборудованием.

— Якташлар, бу бик авыр! (Земляки, это очень тяжело!) — покачал головой старший из них, седобородый Галимзян-агай.

Рихтер уже распределял груз, тщательно рассчитывая нагрузку на каждую телегу:

— На первые три подводы - части бурового станка. На следующие две - лебедки и насосы. Остальное оборудование распределим равномерно.

Лапин организовал погрузку, расставив рабочих с обеих сторон каждой телеги. Особенно сложно пришлось с главным валом бурового станка. Массивная деталь весила больше тонны.

К полудню обоз наконец тронулся в путь. Впереди ехал проводник из местных, молодой татарин Ахметзян, за ним растянулась вереница груженых телег. Дорога, размытая осенними дождями, петляла между холмов.

На первом же крутом подъеме начались проблемы. Телега с буровыми трубами застряла в глубокой колее. Лошади напрягались, но только глубже увязали в раскисшей земле.

— Давай, навались! — командовал Лапин, организуя подмогу.

Двадцать человек, упираясь плечами в борта и колеса, медленно вытолкнули телегу. Но через версту ситуация повторилась. Теперь увязла подвода с паровым котлом.

Я предложил техническое решение:

— Подкладывайте жерди под колеса! И еще нужны доски для гати!

К вечеру вышли к татарской деревне Карамалы. Местные жители настороженно наблюдали за нашим обозом. Женщины в платках поспешно уводили детей в дома, мужчины хмуро переговаривались между собой.

— Не нравится мне эта тишина, — пробормотал Лапин, поглаживая револьвер в кобуре.

Но обошлось без происшествий. Более того, местный мулла, степенный Хасан-хазрат, разрешил нам переночевать на окраине деревни. Правда, с условием не шуметь и не нарушать обычаев.

Ночью ударил крепкий заморозок. К утру лужи затянуло тонким ледком, что даже несколько облегчило наш путь. Телеги уже не так глубоко проваливались в грязь.

Продвигались мы медленно. За день несколько раз останавливались, чтобы переложить груз или вытащить застрявшие подводы.

Особенно тяжело пришлось на спуске к реке Зай. Пришлось запрягать по три лошади в каждую телегу.

К вечеру второго дня наконец добрались до намеченного места. Высокий холм, поросший редким березняком, господствовал над окрестной степью. Внизу петляла речка, на другом берегу виднелись избы небольшой деревни.

— Здесь и разобьем лагерь, — я указал на ровную площадку на склоне холма. — Начинайте разгрузку.

Возницы, получив расчет, торопливо отправились в обратный путь. Никто не хотел оставаться на ночь в незнакомом месте. Только Ахметзян задержался:

— Урманда сак булыгыз... (В лесу осторожнее будьте...) — и что-то еще добавил по-татарски, указывая на темнеющий вдалеке лес.

Я посмотрел на хмурое небо. Снова собирался дождь. Нужно успеть хотя бы поставить палатки до темноты. Здесь, на этом холме, начиналась новая глава нашей экспедиции.

Когда все разошлись готовить ночлег, я остался один на вершине холма. Странное чувство: стоять здесь, в 1930 году, и знать, что под ногами таится крупнейшее в СССР нефтяное месторождение.

В прошлой жизни я облетал эти места на вертолете. Огромное поле нефтяных вышек, трубопроводы, промышленные установки...

А сейчас - только пустой осенний холм, редкие березы да присыпанная снегом степь до горизонта.

Достал карту, расчерченную заранее еще в Москве. По памяти нанес ключевые точки. Здесь, на южном склоне, должен находиться самый богатый участок. В будущем его назовут «Центральным куполом». Если не ошибаюсь, продуктивный пласт начинается на глубине около тысяча семьсот метров.

Незаметно для себя начал прикидывать расположение первой скважины. Надо указать точку так, чтобы не вызвать подозрений.

Придется разыграть целый спектакль с геологической разведкой, создать видимость поиска. Пусть Кудряшов проведет все положенные изыскания, а я как бы случайно предложу пробурить именно здесь.

Ветер усилился, принося запах дыма от разведенных внизу костров. В наступающих сумерках различил фигуру Рихтера, руководившего установкой палаток. Зорина разворачивала походный медпункт. Кудряшов с Островским спорили над раскладкой оборудования. Глушков куда-то запропастился.

Я достал блокнот, сделал несколько пометок. Нужно тщательно продумать каждый шаг.

От того, как я разыграю эту партию, зависит успех всего предприятия. И не только обнаружение нефти, но и жизни людей. Условия здесь будут тяжелейшие.

В памяти всплыли строчки из исторической монографии, прочитанной в двадцать первом веке: «Первая разведочная скважина Ромашкинского месторождения дала нефть в мае 1948 года…» Я усмехнулся. Если все пойдет по плану, мы опередим историю на двадцать лет.

Спрятал карту и направился вниз, к лагерю. Первый этап закончен - мы на месте. Теперь начинается самое сложное: превратить этот пустынный холм в начало величайшего нефтяного месторождения страны.

Ранним утром следующего дня я обходил территорию будущего лагеря. Ночной заморозок прихватил лужи тонким ледком, под ногами хрустела пожухлая трава. С вершины холма открывался отличный обзор на все четыре стороны.

В памяти всплывали карты месторождения из будущего. Здесь должен находиться один из верхних продуктивных горизонтов, примерно на глубине восемьсот метров. Если повезет, успеем добраться до него до сильных морозов.

Рихтер уже размечал площадку под буровую:

— Леонид Иванович, здесь самое удачное место. Грунт плотный, можно ставить тяжелое оборудование. И от ветра прикрыто склоном.

— Согласен. А жилой городок разместим чуть в стороне, — я указал на пологий склон. — Чтобы людей не беспокоил шум от станков.

Лапин организовал бригады. Одни расчищали площадки от кустарника, другие ровняли грунт, третьи устанавливали большие армейские палатки.

— Первым делом - склад оборудования и продовольствия, — командовал он. — Потом жилые палатки. И обязательно окопать по периметру. Дожди могут зарядить.

Зорина выбрала место для медпункта на небольшом возвышении:

— Здесь поставим самую просторную палатку. Нужен деревянный настил и печку побольше. И перегородку для операционной.

— Думаете, понадобится? — спросил я.

— Уверена. На буровой всякое случается, — она критически осмотрела привезенные ящики с медикаментами. — И запасов маловато...

Островский с Кудряшовым разворачивали полевую лабораторию:

— Важнее всего установить приборы строго горизонтально, — бормотал химик, возясь с нивелиром. — Иначе все анализы будут неточными.

К полудню лагерь начал приобретать реальные очертания.

Двадцать больших палаток выстроились ровными рядами. В центре расположилась штабная палатка с радиостанцией. Чуть в стороне склады и конюшня для двух десятков лошадей, оставленных возчиками для хозяйственных нужд.

Повар Михеич уже растапливал полевую кухню:

— К вечеру горячая каша будет, товарищ начальник. И чай с сухарями.

Я наблюдал, как Кудряшов с геологической партией готовится к первому маршруту. Нужно создать видимость тщательной разведки, хотя я точно знал - первую скважину заложим именно здесь, на южном склоне.

— Александр Карлович, — позвал я Рихтера. — Как оцениваете сроки монтажа оборудования?

— При хорошей погоде за неделю управимся, — он развернул чертежи. — Я тут кое-что модернизировал в системе подачи бурового раствора. Это должно увеличить скорость проходки.

— А зимой можем бурить?

— Придется. Я уже продумал систему обогрева. Надо только успеть до морозов пройти первые сотни метров, укрепить ствол скважины.

Вдалеке послышались голоса. Это возвращалась разведочная группа Лапина, ходившая к ближайшей деревне договариваться о поставках продовольствия.

Я еще раз окинул взглядом лагерь. Здесь, на этом холме, закладывалось начало будущей нефтяной империи.

Главное сейчас не спешить, все делать основательно. Впереди долгая зима, но если расчеты верны, к весне у нас будет первая нефть. А там и до главного приза, девонской нефти на глубине, уже рукой подать.

Ветер донес запах дыма от костров. Бригады заканчивали работу, готовились к ужину. Первый день на новом месте подходил к концу.

На следующее утро мы приступили к монтажу буровой. Солнце едва поднялось над горизонтом, а Рихтер уже размечал площадку, расставляя колышки с натянутыми между ними веревками.

— Фундамент должен быть идеально ровным, — объяснял он бригаде. — Малейший перекос, и вся установка пойдет вразнос.

Я наблюдал за работой, отмечая про себя, как пригодятся здесь знания из будущего. В двадцать первом веке на этом месте стояла современная буровая с компьютерным управлением. Сейчас придется обходиться механикой и смекалкой.

Лапин организовал доставку тяжелых деталей. Восемь лошадей с трудом тащили сани с главным валом буровой установки. На крутом подъеме упряжка встала.

— Давай катки подкладывай! — командовал Лапин. — И рычаги готовь!

Рабочие, упираясь плечами в рычаги, медленно продвигали многотонную конструкцию. Пот заливал лица, несмотря на холодный ветер.

Рихтер не отходил от монтажников ни на шаг:

— Осторожнее с муфтой! Это сердце всей установки. Малейшая трещина и можно выбросить.

К полудню мы начали собирать буровую вышку. Металлические фермы, привезенные в разобранном виде, приходилось состыковывать прямо на месте. Сварки не было. Все на болтах да заклепках.

— Александр Карлович, — окликнул я Рихтера. — Как оцениваете конструкцию?

— Добротная, но устаревшая, — он протер усталое лицо. — Я внес несколько усовершенствований. Вот здесь, — он показал на чертеже, — установим дополнительные растяжки. А здесь модифицированный привод лебедки.

Внезапно со стороны лаборатории донесся возглущенный возглас Островского:

— Все насмарку! Основной ареометр разбит. И хроматограф показывает чушь!

Приборы действительно пострадали при перевозке. Тряска по ухабам не прошла даром. Зорина, осматривавшая походную аптеку, тоже обнаружила несколько разбитых склянок с лекарствами.

— Придется калибровать заново, — вздохнул Островский. — Благо, эталонные образцы уцелели.

К вечеру вышка поднялась на положенные тридцать метров. Рихтер лично проверял каждое соединение, простукивал молотком каждую заклепку.

— Завтра начнем монтировать паровой привод, — сказал он. — И надо решать вопрос с охраной. Оборудование дорогое, а место глухое.

Я уже продумал этот момент. Мы уже с Глушковым еще перед отъездом разработали рекомендации по организации охраны. Поэтому я дал ему указания:

— Организуйте круглосуточное дежурство. Посты расставьте так, чтобы просматривалась вся площадка. И обязательно конный патруль по периметру.

— Есть пара надежных ребят из бывших красноармейцев, — отозвался Глушков. — И трое охотников местных. Знают здешние места.

Ночью я долго не мог уснуть, прислушиваясь к звукам лагеря. Скрипели на ветру растяжки вышки, глухо ржали лошади в конюшне, где-то далеко в степи завывали волки. Время от времени доносились окрики часовых: «Стой! Кто идет?».

Завтра предстоял монтаж силовой установки. Это самый сложный этап.

А там и до начала бурения недалеко. Надо успеть пройти первые сотни метров до настоящих холодов. В который раз достал карту, сверяя расположение будущих нефтеносных горизонтов. Восемьсот метров... Должны успеть.

Впрочем, утром было не до бурения. Все началось с тревожных новостей. Лапин доложил, что ночью патруль заметил группу всадников, наблюдавших за лагерем со стороны деревни.

— Николай Петрович, — обратился я к Глушкову. — Похоже, пора налаживать отношения с местными.

Он уже успел собрать информацию:

— Деревня называется Шугурово. Триста дворов, в основном татары. Председатель сельсовета Галиуллин, человек влиятельный. Но реальная власть у старейшин.

К полудню ситуация обострилась. К лагерю подъехала группа конных во главе с седобородым аксакалом. Переводчик, молодой татарин в потертой гимнастерке, передал их требования:

— Говорят, вы заняли их лучшие пастбища. И скот теперь не может пройти к водопою.

Глушков спокойно выслушал претензии:

— Передайте уважаемым, что мы выполняем важное государственное задание. Но готовы обсудить компенсацию.

Старейшины заспорили между собой. Через переводчика удалось понять, что дело не только в пастбищах. Местные опасались, что наши работы потревожат древние захоронения на холме.

— Нужно действовать через партийные каналы, — шепнул Глушков. — В Бугульме есть толковый секретарь райкома, Шарафутдинов. Он местный, его здесь уважают.

Я распорядился отправить в Бугульму нарочного с письмом. А пока начались долгие переговоры со старейшинами. Глушков умело направлял беседу:

— Мы можем помочь деревне. Отремонтировать дорогу, наладить снабжение керосином. И работа для молодежи найдется.

К вечеру приехал Шарафутдинов. Крепкий мужчина лет сорока с умным, цепким взглядом. Выслушав обе стороны, он предложил компромисс:

— Товарищи, давайте так: экспедиция берет под бурение только южный склон. Остальную территорию оставляем под выпас. И обязательно наймем местных жителей на работу.

Старейшины посовещались и согласились, но с условием:

— Пусть ваши люди не ходят к святому роднику. И на старое кладбище - тоже.

— Будет исполнено, — заверил я, хотя точно знал, что именно в той стороне находится один из самых перспективных участков будущего месторождения. Но это подождет.

Когда делегация уехала, Глушков задумчиво произнес:

— Надо поставить здесь постоянного человека. Кого-нибудь из местных, но нашего...

— Есть идеи?

— Присмотрел одного. Хайрутдинов, учитель. Коммунист, фронтовик. И главное, его уважают и русские, и татары.

Ночью в штабной палатке мы с Глушковым долго обсуждали ситуацию. Он развернул карту района:

— Здесь еще три деревни в радиусе пятнадцати верст. С каждой придется договариваться. И не забывайте про банды. В здешних лесах их хватает.

— Справимся, — я достал заранее заготовленные документы. — Вот, смета на строительство новой дороги до Шугурово. И план организации медпункта в деревне.

Глушков одобрительно хмыкнул:

— Толково придумано. Деньги потратим небольшие, а эффект будет. Только вот что... — он понизил голос. — По моим данным, кто-то из местных связан с бывшими басмачами. Надо быть начеку.

Я кивнул. Вопрос безопасности сейчас выходил на первый план. Слишком много стоит на кону, чтобы рисковать из-за пустяковой стычки с местными.

Глава 5. Начало бурения

Октябрьское утро выдалось морозным и ясным. Иней серебрил жесткую степную траву, а в низинах клубился туман. С вершины холма открывался вид на всю округу. Бескрайние просторы, редкие перелески, извилистая лента реки Зай.

Я поднялся задолго до рассвета. Сегодня начинаем бурение первой скважины. В памяти всплыли кадры из будущего. Здесь раскинется огромное нефтяное месторождение. А пока только одинокая буровая вышка на пустынном холме.

Рихтер уже колдовал возле оборудования. Его длинные пальцы в потертых рабочих перчатках ощупывали каждое соединение, проверяли каждый болт.

— Первым делом запуск парового привода, — бормотал он, протирая испачканное лицо. — Надо очень плавно поднимать давление.

Лапин собрал первую бригаду буровиков. Восемь человек, все опытные, с Баку и Грозного. Остальных еще предстояло обучить.

— Так, орлы, слушай сюда! — его зычный голос разносился по всей площадке. — Первая смена - Петров и Ахметзянов на лебедке, Сорокин на тормозе, Никифоров с Ибрагимовым на трубах.

Зорина проводила обязательный инструктаж. В белом халате поверх теплой телогрейки она казалась неуместной среди бурового оборудования, но говорила уверенно и четко:

— При малейших признаках удушья - немедленно наверх! Противогазы всегда держать под рукой. И без перчаток к трубам не прикасаться, можно обморозиться.

К буровой подошел Кудряшов с планшетом геологических карт:

— По моим расчетам, первый водоносный горизонт встретим на глубине около ста метров. Надо быть готовыми.

Я знал, что настоящие сокровища лежат гораздо глубже, на отметке более полутора тысяч метров. Но пока об этом молчал.

Островский настраивал приборы в полевой лаборатории. Через брезентовые стенки палатки доносилось его недовольное бормотание:

— Ареометр опять барахлит... И термометр после тряски придется калибровать заново...

Глушков организовал усиленную охрану. По периметру площадки расхаживали часовые с винтовками, а конный патруль регулярно объезжал окрестности.

— Банды в последнее время активизировались, — доложил он. — Да и местные могут пошалить.

Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая морозное небо в розовые тона. Бригада заканчивала последние приготовления. Рихтер в который раз проверял главный привод.

— Можно начинать, Леонид Иванович, — он вытер вспотевший лоб. — Все системы готовы.

Я окинул взглядом площадку. Тридцатиметровая буровая вышка четко вырисовывалась на фоне светлеющего неба. Возле нее суетились люди, похожие на муравьев. Где-то в глубине под нашими ногами залегали пласты девонской нефти. Оставалось только добраться до них.

— Хорошо, Александр Карлович. Давайте команду запускать паровой котел.

Пока рабочие суетились, я с еле заметной улыбкой вспомнил, как мы выбирали это место.

Накануне вечером Кудряшов разложил на столе геологические карты:

— По всем признакам, Леонид Иванович, надо бурить вот здесь, на северном склоне, — его палец указал точку на карте. — Там выходы битуминозных пород...

Рихтер склонился над картой, поблескивая стеклами пенсне:

— Согласен. И с точки зрения установки оборудования там удобнее. Грунт тверже.

Я внимательно разглядывал карту, делая вид, что оцениваю предложение. На самом деле я точно знал, что на северном склоне бурение будет пустой тратой времени. Нужно как-то направить их внимание на южный склон, где располагался основной купол будущего месторождения.

— А что если посмотреть вот здесь? — как бы между прочим указал я точку на южном склоне. — Рельеф местности напоминает бакинские структуры.

Кудряшов недоверчиво хмыкнул:

— Там почвы рыхлые, возни больше...

— Зато, — я сделал паузу, — посмотрите на эти трещины в коренных породах. Очень похоже на те разломы, что описывал Губкин в своих работах.

Это сработало. Упоминание Губкина, главного авторитета в нефтяной геологии, заставило Кудряшова задуматься. Он снова склонился над картой:

— А ведь верно... И если прикинуть общую структуру...

— К тому же, — добавил я, — там мы не помешаем местным жителям. Помните уговор насчет пастбищ?

Рихтер пожал плечами:

— С технической точки зрения место не хуже других. Придется только укрепить фундамент.

Так, осторожно подталкивая специалистов в нужном направлении, я добился своего. Место для первой скважины выбрали именно там, где я знал - путь к нефти будет короче. И никто даже не заподозрил, что решение было предопределено.

Сейчас прозвучал протяжный гудок парового котла. Рихтер медленно поворачивал вентиль, наращивая давление. Стрелка манометра дрожала, постепенно переползая по шкале.

— Десять атмосфер... Двенадцать... — бормотал он, не отрывая взгляда от прибора. — Пятнадцать - рабочее давление!

Огромный маховик начал вращаться, приводя в движение всю буровую систему. Лебедка натянула стальной трос, первое долото медленно поползло вниз.

Лапин командовал бригадой:

— Петров, следи за оборотами! Сорокин, тормоз придерживай плавно!

Над площадкой разносился лязг металла и шипение пара. Бур вгрызался в промерзшую землю, выбрасывая первые комья глины.

— Готовьте буровой раствор! — крикнул Рихтер.

Но тут возникла первая проблема. Раствор, замешанный по стандартному рецепту, оказался слишком густым.

— Что за черт? — Островский склонился над пробой. — Вязкость намного выше расчетной.

Он быстро достал из планшета потрепанную записную книжку Ипатьева:

— Так и есть! При такой температуре глина ведет себя иначе. Нужно срочно менять состав.

Пришлось остановить бурение. Островский колдовал над растворами, добавляя какие-то реагенты. Его руки, покрасневшие от холода, быстро смешивали компоненты.

— Александр Карлович! — позвал он Рихтера. — Взгляните на новый состав.

Старый инженер внимательно изучил пробу:

— Годится. Теперь должно пойти.

Бурение возобновилось. Я следил за работой бригады. Каждый знал свое дело. Петров и Ахметзянов ловко управлялись с лебедкой, Сорокин умело регулировал тормоз, не давая буру уходить слишком быстро.

— Пять метров прошли! — доложил Никифоров, записывая показания в буровой журнал.

Кудряшов внимательно изучал первые образцы породы:

— Пока все как ожидалось. Суглинки, глина... Но вот эти включения... — он задумчиво разглядывал какие-то темные прожилки.

К вечеру мы прошли первые пятнадцать метров. Для начала неплохо.

— Меняем долото! — скомандовал Рихтер. — И проверьте муфты на буровых трубах!

Начиналась пересменка. Бригада Петрова уступала место ночной смене. Уставшие люди растирали замерзшие руки, грелись у полевой кухни.

Зорина раздавала горячий чай с какими-то травами:

— Пейте, от простуды помогает. И обязательно переоденьтесь в сухое.

Я поднялся на буровую площадку. Вечерело. Степной ветер усиливался, пронизывая насквозь.

Рихтер не уходил с площадки:

— Останусь проконтролировать ночную смену, — сказал он. — Что-то не нравится мне вибрация на валу. Надо последить.

В свете керосиновых фонарей буровая вышка отбрасывала причудливые тени. Ночная смена заступила на вахту.

Я отправился дальше. Не успел дойти до своего шатра, как меня перехватила Зорина и потащила поужинать. Но я не успел насладиться трапезой.

Ужин в штабной палатке прервал встревоженный голос Кудряшова:

— Леонид Иванович! Срочно взгляните на эти образцы!

Геолог разложил на столе куски породы, поднятые с глубины двадцати метров. В свете керосиновой лампы тускло поблескивали кристаллы известняка.

— Видите эти каверны? — Кудряшов указал на характерные пустоты в образцах. — А теперь посмотрите сюда, — он достал пробу бурового раствора. — Раствор разбавлен сильнее, чем должен. Где-то там внизу вода размыла породу.

Рихтер отложил недоеденный ужин:

— Карстовые пустоты?

— Именно, — Кудряшов развернул геологический разрез. — Судя по всему, целая система. И чем глубже, тем больше вероятность провалов.

Я срочно собрал техническое руководство. Через десять минут в палатке уже сидели Рихтер, Кудряшов, Лапин и Островский. На столе дымились кружки с крепким чаем. Зорина отступила в уголок.

— Ситуация серьезная, — Кудряшов водил карандашом по чертежу. — Известняки изъедены подземными водами. Любая вибрация может спровоцировать обвал.

— А если сместить точку бурения? — предложил Лапин.

— Бесполезно, — покачал головой геолог. — Карст распространен по всей площади. Придется как-то проходить.

Рихтер молча курил, глядя на образцы породы. Его длинные пальцы машинально поглаживали седую бородку.

— У меня есть идея, — наконец произнес он. — В Баку мы сталкивались с похожей проблемой. Тогда применили особую технологию проходки с одновременным креплением стенок.

Он быстро набросал схему в блокноте:

— Смотрите: спускаем трубы сразу за долотом. И закачиваем специальный цементный раствор в затрубное пространство. Получается что-то вроде тоннеля в неустойчивой породе.

— А раствор не размоет? — усомнился Островский.

— Для этого нужен особый состав, — Рихтер протянул ему исписанный лист. — Вот рецептура. Твое дело, Гавриил Лукич, подобрать добавки для быстрого схватывания.

Островский углубился в изучение формул:

— Хм... Интересно. Если добавить хлористый кальций... И ускорить реакцию...

— Сколько труб понадобится? — деловито осведомился Лапин.

— Много, — вздохнул Рихтер. — Придется заказывать дополнительно. И нужны специальные башмаки для цементажа.

Я слушал их обсуждение. Это только начало проблем. Карст действительно осложнит бурение.

— Действуйте, — распорядился я. — Александр Карлович, готовьте подробный план работ. Лапин, организуйте доставку труб из Бугульмы. Островский, приступайте к разработке раствора.

Ночь опустилась на лагерь. На буровой шла смена вахты.

Где-то в степи тоскливо завыли волки. А мы продолжали совещаться, решая, как преодолеть первое серьезное препятствие на пути к большой нефти.

Оставалось надеяться, что опыт Рихтера и химические таланты Островского помогут нам пройти этот сложный участок. В памяти всплыли кадры из будущего. Здесь действительно много карстовых полостей. Но мы справимся. Должны справиться.

Спать я лег далеко за полночь. Но поспал немного.

Около трех часов ночи меня разбудил топот сапог и крики снаружи. Выскочив из палатки, я увидел, как с буровой площадки бегут люди. В воздухе стоял характерный запах тухлых яиц.

— Газ! — донесся чей-то испуганный возглас.

На площадке царила паника. Молодые рабочие в страхе покидали свои места. Только опытный бурильщик Петров оставался у пульта управления.

— Тихо! — громовой голос Лапина перекрыл общий шум. — Всем сохранять спокойствие!

Рихтер уже поднимался по лестнице буровой вышки, на ходу разматывая страховочный трос. В свете фонарей виднелось облако газа, медленно расползающееся над площадкой.

— Перекрывайте устье! — скомандовал он. — И запускайте аварийную вентиляцию!

К этому времени подоспела Зорина с медицинской сумкой. Двое рабочих, надышавшихся газом, сидели на земле, тяжело кашляя.

— В медпункт их, быстро! — распорядилась она. — И всем остальным надеть противогазы!

Рихтер, закрепившись наверху, осматривал систему:

— Так, понятно... Вентиляция не справляется. Нужно срочно усилить отвод газов.

Его руки быстро работали с инструментами. Вскоре над устьем скважины появилась дополнительная труба с отводом в сторону.

— Теперь газ будет уходить вверх, а не стелиться по площадке, — пояснил он, спускаясь. — Но это временное решение. Нужна полная модернизация системы.

В медпункте Зорина колдовала над пострадавшими:

— Ничего страшного, легкое отравление, — успокоила она меня. — Но без противогазов теперь никого на площадку не пускать.

К буровой подошел встревоженный Кудряшов:

— Это сероводород, — констатировал он. — Значит, мы вскрыли какую-то газовую линзу. И похоже, это только начало.

Рихтер уже набрасывал схему модернизации:

— Нужны дополнительные вытяжные трубы. И систему принудительной вентиляции придется усилить. И надо установить датчики газа на разных уровнях.

— Александр Карлович, сколько времени потребуется на переоборудование? — спросил я.

— Сутки минимум. Но иначе нельзя, а то следующий выброс может быть сильнее.

Я посмотрел на часы. До рассвета оставалось около трех часов.

— Хорошо. Останавливаем бурение до полного переоборудования системы. Лапин, организуйте доставку материалов из Бугульмы. Зорина, проведите дополнительный инструктаж по технике безопасности.

Ночной ветер разогнал газовое облако. На востоке небо начинало светлеть.

В памяти всплыли кадры из будущего. Мощные системы газовой защиты на современных буровых. Но сейчас, в 1930-м, все приходилось создавать с нуля, учась на собственных ошибках.

Дойдя до палатки, я завалился спать. Проснулся на рассвете. Откинул полог, посмотрел наружу.

Утро выдалось пасмурным. Низкие тучи цеплялись за верхушку буровой вышки, моросил мелкий дождь.

Я быстро умылся, привел себя в порядок. Позавтракал на ходу. Отправился на буровую.

На площадке кипела работа. Бригады монтировали новую систему вентиляции.

Рихтер руководил модернизацией, не отходя от места работ ни на минуту:

— Вытяжную трубу выше! И угол наклона увеличьте градусов до сорока. Газ должен уходить вверх при любом ветре.

Лапин уже организовал доставку оборудования. Телеги с материалами прибывали из Бугульмы одна за другой. Грязные от осенней распутицы лошади тяжело вытаскивали груз на холм.

Я прошелся по лагерю. Осмотрелся. Все работали, никто не сидел без дела. Отдыхала только ночная смена.

В штабной палатке Зорина проводила инструктаж:

— Противогаз всегда должен быть под рукой. При малейших признаках газа - немедленно надеть! И запомните сигналы тревоги: один длинный гудок - надеть противогазы, два коротких - срочная эвакуация.

Островский настраивал газоанализаторы:

— Установим датчики на трех уровнях, — объяснял он помощникам. — При концентрации сероводорода выше допустимой сразу включится сигнализация.

К полудню основные работы завершились. Рихтер лично проверял каждый узел новой системы:

— Теперь нужно испытать. Пустим малую струю пара, посмотрим, как работает вентиляция.

Испытания прошли успешно. Струи пара уходили точно вверх, не стелясь по площадке. Можно возобновлять бурение.

— Бригады готовы? — спросил я у Лапина.

— Готовы. Разбил людей на новые смены. В каждой теперь обязательно двое опытных бурильщиков. И дежурный наблюдатель за газовой обстановкой.

Кудряшов изучал последние образцы породы:

— Судя по всему, газовая линза небольшая. Но глубже могут быть и другие. Надо быть готовыми.

В два часа дня мы снова запустили буровую. Рихтер внимательно следил за показаниями приборов:

— Давление в норме... Вибрация допустимая... Газоанализаторы чистые...

Бурение возобновилось, но теперь все работали с удвоенной осторожностью. Каждый понимал, что от соблюдения правил безопасности зависят жизни людей.

К вечеру мы пробурили еще пять метров. Глубина достигла тридцати метров. Ничтожно мало по сравнению с той глубиной, где нас ждала настоящая нефть. Но каждый метр давался непросто.

— Как оцениваете ситуацию? — спросил я у Рихтера.

— Теперь должны справиться, — он протер запотевшие очки. — Главное, люди поняли, что с газом шутки плохи. А технически... — он похлопал по новой вытяжной трубе, — теперь мы готовы к сюрпризам.

В сгущающихся сумерках буровая вышка казалась еще выше. Ночная смена заступала на вахту, вооруженная теперь не только инструментами, но и средствами защиты. Тяжелый день подходил к концу.

Каждый метр проходки давался все труднее. Карстовые пустоты требовали постоянного укрепления стенок скважины. Газовые линзы могли встретиться в любой момент. Но мы учились преодолевать трудности. Учились работать в сложных условиях. Учились добывать нефть.

Глава 6. Первые метры

В штабной палатке собрался весь командный состав экспедиции. На столе лежали геологические карты, образцы пород, диаграммы бурения. Тусклый свет керосиновой лампы отбрасывал причудливые тени.

Кудряшов расстелил новый геологический разрез:

— За три дня мы прошли тридцать два метра. Но дальше начинается самое сложное, — он указал карандашом на темный слой на чертеже. — Известняки изъедены карстовыми пустотами. Местами порода рассыпается как песок.

Рихтер задумчиво разглядывал образцы:

— Придется ставить дополнительные обсадные колонны. Иначе скважину может обрушить в любой момент.

— А что с газом? — спросил я.

— Пока держим ситуацию под контролем, — отозвался Островский, просматривая журнал газовых замеров. — Но концентрация сероводорода постепенно растет. Это тревожный признак.

Лапин доложил о состоянии бригад:

— Люди втягиваются в работу. Но нужен постоянный контроль, особенно за молодыми. При малейших признаках газа некоторые до сих пор паникуют.

Зорина подняла голову от медицинского журнала:

— Состояние здоровья бригад удовлетворительное. Но работа в противогазах многих выматывает. Нужны более частые смены.

Я внимательно выслушал все доклады. Ситуация складывалась непростая. Каждый метр проходки давался все труднее, а ведь мы только в начале пути.

— Что предлагаете? — обратился я к Рихтеру.

Старый инженер развернул чертеж новой конструкции:

— Нужно усилить всю буровую систему. Вот здесь поставим дополнительные растяжки, здесь более мощный привод. И самое важное, модернизируем систему промывки. При текущем режиме мы теряем слишком много бурового раствора в пустотах.

— Сколько времени потребуется на переоборудование?

— Дня два-три. Но это необходимо. Иначе дальше не пройдем.

Я посмотрел на календарь. Конец октября. Скоро ударят морозы, и работать станет еще сложнее. Но без усиления тоже нельзя.

— Действуйте, — кивнул я. — Завтра с утра начинайте модернизацию.

Когда все разошлись, я еще раз просмотрел геологические данные. В будущем здесь все будут знать, что под этими неустойчивыми породами лежит настоящее сокровище. Но сейчас приходилось идти практически вслепую, преодолевая одно препятствие за другим.

За стенками палатки завывал ветер. На буровой гудели механизмы. Ночная смена продолжала работу. Где-то далеко в степи тоскливо перекликались волки.

Первая неделя бурения подходила к концу. Мы прошли только тридцать два метра, а впереди еще более полутора тысяч. Но начало положено.

После совещания я завалился спать. Помню, что спину окутал холодный воздух. А потом я уснул.

Проснулся засветло, вылез из палатки. Огляделся.

Туман стелился над степью, окутывая основание буровой вышки молочной пеленой. В предрассветных сумерках металлические конструкции отливали тусклой сталью, а верхушка терялась где-то в серой мгле.

Я поднялся задолго до побудки. После вчерашнего выброса газа спалось тревожно. Да и холод пробирался даже сквозь плотный брезент палатки. Ночью ударил первый серьезный заморозок.

Термометр на стене вагончика-лаборатории показывал минус восемь. Иней серебрил доски настила, превращая их в опасный каток. Пришлось идти осторожно, держась за поручни.

Новая вентиляционная система, установленная под руководством Рихтера, поблескивала свежей краской. Широкие трубы поднимались вдоль вышки, уходя далеко вверх. Теперь любой газ должен уходить в небо, а не стелиться по площадке.

— Доброе утро, Леонид Иванович, — из тумана появилась фигура Островского. Даже в такую рань химик уже колдовал над пробами бурового раствора. — Посмотрите на это.

Он протянул мне мерный стакан с темной жидкостью. На дне отчетливо виднелся осадок.

— Раствор расслаивается, — пояснил он, протирая запотевшие очки. — При такой температуре реагенты работают совсем не так, как летом.

Где-то наверху громыхнуло железо. Это дежурная бригада проверяла механизмы перед запуском. По деревянным мосткам простучали тяжелые сапоги. Лапин, как всегда подтянутый несмотря на ранний час, спускался с верхней площадки:

— Вал привода греется сильнее нормы, — доложил он хмуро. — Надо бы Александру Карловичу показать.

Я посмотрел на часы. До общего подъема оставалось полчаса. Утренняя смена заступит через час. А пока можно еще раз все проверить, чтобы не повторился вчерашний кошмар с сероводородом.

Наверху громко скрипнула лебедка. В тумане медленно поплыло вниз долото, готовое впиться в породу и пройти еще несколько метров в глубину. Путь к большой нефти только начинался, и каждый метр давался все труднее.

Я отправился завтракать. Потом на площадку.

Бурение началось точно по графику. Паровая машина мерно пыхтела, вращая главный вал. Долото медленно вгрызалось в породу, а буровой раствор тонкой струйкой стекал в желоб.

— Стоп! Немедленно остановите бурение! — резкий крик Островского заставил всех вздрогнуть. Химик уже бежал к устью скважины, размахивая мерным стаканом. — Раствор никуда не годится!

Лапин дал команду остановить работы. Механизмы медленно затихли. Бригада недовольно переминалась с ноги на ногу - опять простой.

— Смотрите, — Островский показал мне свежую пробу. — Вязкость упала вдвое. При такой консистенции раствор не сможет поднимать шлам. Все осядет на забое.

Мы отправились посмотреть, что не так.

В полевой лаборатории ученого, устроенной в большой армейской палатке, царил творческий беспорядок. Всюду колбы, пробирки, какие-то реактивы. На столе разложены страницы из записной книжки Ипатьева. И повсюду на страницах узоры.

— Нужно срочно менять состав, — Островский быстро делал пометки в блокноте. — Добавим хлористый кальций... Нет, лучше калий... И немного извести для стабильности.

— Сколько времени потребуется? — спросил я, глядя в окно палатки на застывшую буровую.

— Час на приготовление нового раствора. Еще час на испытания. — Он смешивал компоненты в большой емкости. — Главное понять, как раствор поведет себя при отрицательных температурах.

Снаружи донесся недовольный гул голосов. Буровики собрались у полевой кухни, обсуждая вынужденный простой. Лапин пытался объяснить необходимость остановки:

— Товарищи, без качественного раствора можем потерять скважину! Давайте лучше подождем...

— Сколько можно ждать? — раздался чей-то возглас. — То газ, то раствор... Так до зимы не управимся!

Все верно. Что-то у нас много препятствий. Как будто все против нас. Успею ли я выполнить задуманное?

Я вернулся в лабораторию. Островский колдовал над новой смесью:

— Вот, попробуйте, — он протянул стакан с буроватой жидкостью. — Кажется, нашел нужную пропорцию.

Раствор медленно стекал по стенкам, оставляя ровную пленку. Химик опустил в него кусочек породы, тот сразу всплыл на поверхность.

— Теперь должен работать, — удовлетворенно кивнул Островский. — Вязкость выше, а температура замерзания ниже. Можно пробовать.

Через два часа бурение возобновилось. Но драгоценное время было потеряно.

Впрочем, новый буровой раствор работал как надо. Я наблюдал, как темная жидкость равномерно поднимает шлам из скважины. Уверенные движения бурильщиков, мерный гул машин, все говорило о том, что производство наконец вошло в нормальный ритм.

— Ну как, Гавриил Лукич, довольны результатом? — спросил я у Островского, который тоже внимательно следил за процессом.

— Пока держится, — кивнул химик, забирая очередную пробу. — Но надо следить за вязкостью. При резком похолодании возможны сюрпризы.

После осмотра буровой я собрал бригадиров в штабной палатке. Лапин развернул график смен:

— Предлагаю поставить опытных бурильщиков в ночную смену. Молодежь пока не готова работать в темноте.

За обедом инженеры обсуждали технические вопросы. Рихтер что-то чертил прямо на полях рабочего журнала, объясняя особенности работы нового парового привода. Зорина настаивала на дополнительном отдыхе для ночной смены.

Кудряшов разложил на столе последние геологические разрезы:

— Видите эти включения? — он указал на темные прослойки в образцах породы. — Похоже на следы газовых карманов. Надо быть готовыми к новым выбросам.

После обеда я быстро набросал текст телеграммы в Москву: «Проблема бурового раствора решена тчк Работы возобновлены тчк Идем по графику тчк». Хотя последнее утверждение было явным преувеличением. Мы уже отставали от намеченных сроков.

После этого я вернулся на буровую. Наблюдал за работой экспедиции. Пока все вроде хорошо. Но я не успел порадоваться. Тут же возникли проблемы.

Первый тревожный признак появился около двух часов дня - металлический скрежет, едва различимый за привычным шумом работающей буровой. Рихтер среагировал мгновенно:

— Заглушить машину! Немедленно! — его властный окрик перекрыл грохот механизмов.

Бурильщики бросились к рычагам. Огромный маховик медленно остановился, и в наступившей тишине отчетливо послышался неприятный скрип.

— Вот он, голубчик, — Рихтер подошел ближе, ощупал главный вал длинными пальцами. — Смотрите, Леонид Иванович.

В тусклом свете переносной лампы я разглядел тонкую трещину, змеившуюся по поверхности металла. Старый инженер достал из кармана лупу:

— Усталостное разрушение. Вибрация, перепады температур... К тому же и в основании привода трещина наметилась.

— Какие предложения? — спросил я, понимая, что каждый час простоя обойдется нам очень дорого.

Рихтер снял пенсне, протер стекла:

— У меня есть идея. В Бугульме на складе видел старые паровозные бандажи. Если их расточить под размер вала и стянуть горячими... — он быстро набросал схему в блокноте. — А трещину в основании можно перекрыть стальными накладками с болтовыми стяжками.

Я посмотрел на схему. По-хорошему надо заказывать оборудование с завода. Но тогда мы вообще отстанем от графика.

— Сколько времени на все про все?

Рихтер пожал плечами:

— Надеюсь, к ночи управимся. Только нужны толковые слесари.

Лапин оживился:

— Так у нас же Егор Кузьмин из железнодорожного депо! И Валиулин - тот еще мастер.

Закипела работа. Кузьмин, коренастый бородач с вечно прищуренным глазом, командовал бригадой слесарей. Валиулин, худой, подвижный татарин, организовал доставку бандажей из города.

— Для равномерного нагрева нужен мощный горн, — Рихтер осматривал привезенные детали.

— Сделаем, — усмехнулся Кузьмин. — У нас в депо и не такое варганили.

К вечеру возле буровой пылал самодельный горн. Раскаленные добела бандажи осторожно насаживали на вал. Металл остывал, намертво обжимая трещину.

— Теперь основание, — Рихтер протирал запотевшие очки. — Ставим накладки крест-накрест и стягиваем болтами.

Валиулин колдовал над хитрой системой стяжек:

— Вот здесь еще клин загоним, для верности.

Около десяти вечера ремонт закончили. Рихтер лично проверил каждый узел:

— Теперь можно запускать. Только первый час на малых оборотах.

Паровая машина снова ожила. Главный вал плавно вращался, без прежнего скрежета. Бандажи держали намертво.

— Надолго хватит? — спросил я у Рихтера.

— До весны должно выдержать. А там посмотрим, — он с удовлетворением разглядывал дело своих рук. — Иногда простые решения надежнее сложных.

Кузьмин с Валиулиным собирали инструменты, явно довольные результатом. Такие мастера на вес золота. Это оказались настоящие умельцы, способные починить почти все подручными средствами.

Буровая снова работала. Мы потеряли день, но могли потерять недели. Русская смекалка и инженерный опыт Рихтера в очередной раз выручили нас.

После успешного ремонта вала настроение в лагере заметно улучшилось. Однако радость оказалась преждевременной. Кудряшов появился на буровой площадке с встревоженным видом, прижимая к груди планшет с образцами.

— Леонид Иванович, нужно срочно посмотреть последние пробы, — его обычно спокойный голос звучал напряженно.

Опять не слава богу. Мы отправились подальше.

В полевой лаборатории геолог разложил на столе куски породы, поднятые с глубины пятидесяти метров. Под яркой лампой отчетливо виднелись необычные прожилки.

— Видите эти пустоты? — Кудряшов указал на характерные каверны в известняке. — А теперь взгляните сюда, — он достал пробу, взятую часом позже. — Порода буквально рассыпается в руках.

Рихтер внимательно изучал образцы через лупу:

— Похоже на зону тектонического разлома. Трещиноватость увеличивается с глубиной.

— Именно, — Кудряшов развернул геологический разрез. — Мы попали в очень сложную зону. Здесь, — его карандаш очертил большую область, — породы практически не держат стенки. А тут, глубже, возможны карстовые полости, заполненные водой.

Я вспомнил карты из будущего. Действительно, этот участок славился своей неустойчивостью. Но тогда, в двадцать первом веке, существовали современные методы крепления скважин.

— Какие предложения? — спросил я.

— Нужно срочно менять технологию проходки, — Рихтер уже чертил что-то в блокноте. — Обсадные трубы придется спускать практически вслед за долотом. И цементировать каждые десять метров.

— Это сильно замедлит бурение, — заметил я.

— Зато не потеряем скважину, — возразил Кудряшов. — К тому же есть еще одна проблема.

Он достал из планшета склянку с мутной жидкостью:

— Пластовая вода. Сильно минерализованная, с повышенным содержанием сероводорода. При вскрытии водоносного горизонта возможны серьезные выбросы.

За окном лаборатории сгущались сумерки. На буровой готовилась к работе ночная смена. Где-то внизу, в темной глубине скважины, нас ждали новые испытания.

— Хорошо, — я принял решение. — Александр Карлович, готовьте новую технологию крепления. Николай Павлович, усильте контроль за составом пород. И предупредите Зорину, пусть подготовит дополнительные противогазы.

Когда все разошлись, я еще раз просмотрел геологические разрезы. Каждый метр проходки давался все труднее. Природа словно испытывала нас на прочность, прежде чем допустить к своим главным сокровищам.

Снаружи донесся протяжный гудок - сигнал к пересменке. Ночная бригада заступила на вахту, не подозревая, какие сложности ждут их впереди.

Я поужинал с инженерами и лег спать. Время тут летело с бешеной скоростью. Я не успевал следить за ним. Полно всяких происшествий, из-за которых я забыл про время.

Около двух часов ночи меня разбудил тревожный гудок. Три коротких сигнала - условный знак опасности.

Выскочив из палатки, я сразу почуял характерный запах тухлых яиц. Неужели опять?

На буровой площадке царило смятение. Несмотря на работающую вентиляцию, сероводород стелился по земле белесым туманом. Рабочие спешно надевали противогазы.

— Где Зорина? Срочно нужен врач! — донесся крик с верхней площадки.

Двое бурильщиков, молодой Сорокин и пожилой Валиев, успели надышаться газом до того, как сработала сигнализация. Они сидели на досках настила, тяжело дыша. Лица приобрели нездоровый синюшный оттенок.

Зорина появилась словно из ниоткуда, на ходу разворачивая медицинскую сумку:

— В медпункт их, быстро! — она уже набирала в шприц какое-то лекарство. — И кислородные подушки!

Рихтер, в наспех накинутом пальто поверх ночной рубашки, осматривал вентиляционную систему:

— Вот оно что... Датчик газа на нижнем уровне вышел из строя. Не сработал вовремя.

Кудряшов, прибежавший из своей палатки, хмуро изучал показания газоанализатора:

— Концентрация превышает все допустимые нормы. Похоже, вскрыли еще одну газовую линзу.

Из медпункта вышла Зорина:

— Состояние стабильное, но легкие повреждены. Минимум неделя постельного режима.

— Мария Сергеевна, насколько серьезно? — спросил я.

— При своевременном лечении обойдется, — она устало потерла глаза. — Но могло быть хуже. Намного хуже.

Тем временем Рихтер с помощниками уже монтировал дополнительные датчики:

— Поставим на каждом уровне по два прибора. Для подстраховки.

Лапин организовал проветривание площадки. Бригада работала в противогазах, методично продувая все закоулки струей сжатого воздуха.

К рассвету ситуацию удалось стабилизировать. Газ выветрился, новые датчики стояли на месте. Но этот случай показал, что нельзя терять бдительность ни на минуту.

Мы убедились, что опасность миновала и тоже отправились спать. У меня разболелась голова,но уснул я быстро.

На утреннем совещании Рихтер доложил:

— Систему защиты усилили. Теперь любой выброс будет замечен мгновенно.

— Но риск остается, — подчеркнул Кудряшов. — Судя по геологическим данным, глубже такие линзы могут встречаться чаще.

Я посмотрел на хмурые лица инженеров. Все понимали, что это только начало.

В соседней палатке Зорина осматривала пострадавших. Сквозь брезент доносился ее строгий голос:

— Дышите глубже…

Глава 7. Прорыв

Я проснулся от настойчивого стука в дверь палатки. За брезентом маячила долговязая фигура Островского.

— Леонид Иванович! Срочно взгляните на последние пробы.

В предрассветных сумерках химик выглядел непривычно возбужденным. Его тонкие пальцы, обычно столь уверенные при работе с лабораторной посудой, заметно подрагивали.

В лаборатории нас встретил характерный запах. На столе выстроились в ряд мензурки с буровым раствором. В каждой поблескивали радужные разводы.

— Обратите внимание, — Островский поднес к керосиновой лампе крайнюю пробу. — Маслянистая пленка. И запах... Совершенно определенный запах.

Я склонился над мензуркой. Сомнений не оставалось, это нефть. Пока еще следы, но они уже отчетливо проявлялись в растворе.

Входная полость лаборатории отдернулась, впуская Кудряшова. Геолог только что вернулся с ночного дежурства на буровой.

— А я как раз к вам, — он выложил на стол сверток с образцами породы. — Последний метр проходки дал интересные результаты.

В свете лампы отчетливо проступали темные прожилки в куске известняка. При легком нагреве от них поднимался едва уловимый нефтяной запах.

— Нужно срочно отправлять образцы в Москву, — Островский бросился заполнять специальные металлические контейнеры. — Ипатьев должен это видеть.

За окном лаборатории занимался хмурый октябрьский рассвет. Порывистый ветер трепал брезент палаток, доносил лязг механизмов с буровой, где заступала утренняя смена.

— Созывайте техническое руководство, — распорядился я. — И свяжитесь с Бугульмой, нужен специальный курьер для доставки проб в Москву.

В этот момент со стороны буровой донесся протяжный гудок. Рихтер подавал сигнал о начале новой проходки. Мы замерли, прислушиваясь к мерному гулу станка. Я против воли улыбнулся. В темной глубине скважины нас ждало главное открытие.

Через полчаса в штабной палатке собрался весь командный состав. Рихтер, только что спустившийся с буровой, все еще в промасленной спецовке, придирчиво разглядывал образцы через лупу. Островский раскладывал пробирки с различными фракциями бурового раствора. Кудряшов разворачивал геологические схемы.

— По моим расчетам, мы вскрыли первый нефтеносный горизонт, — геолог чертил карандашом на разрезе. — Здесь, на глубине около пятисот метров. Но основные залежи должны быть значительно глубже.

Зорина, присутствовавшая на совещании, внимательно записывала что-то в медицинский журнал. Ее тонкие пальцы крепко сжимали карандаш.

— Придется усилить контроль за газовой обстановкой, — произнесла она. — С появлением нефти концентрация сероводорода может резко возрасти.

Лапин прикидывал необходимые изменения в организации работ:

— Нужно срочно готовить емкости для нефти. И усилить пожарную безопасность.

После совещания я отправился на буровую. Ветер усилился, пронизывая насквозь. Наверху громыхало железо. Бригада наращивала очередную колонну труб.

Поднявшись на площадку, я увидел, как Рихтер колдует над манометром. Его седая бородка чуть подрагивала от напряжения.

— Давление понемногу растет, — сообщил он, не отрываясь от прибора. — Похоже, приближаемся к продуктивному пласту.

Внизу Островский уже упаковывал контейнеры с пробами для отправки в Москву. Каждый образец тщательно маркировался, сопровождался подробным описанием условий отбора.

К полудню прибыл курьер из Бугульмы, молодой татарин на резвом коньке. Контейнеры надежно закрепили в переметных сумках. Через три дня они должны оказаться у Ипатьева.

Я смотрел вслед удаляющемуся всаднику, и в голове крутилась одна мысль: теперь все зависит от скорости проходки. Надо торопиться, пока не ударили настоящие морозы.

После отъезда курьера настроение в лагере заметно изменилось. Даже хмурое осеннее небо казалось светлее. Рабочие на буровой трудились с удвоенной энергией. Слух о первых признаках нефти мгновенно облетел все бригады.

Я обходил территорию, отмечая необычное оживление. Возле полевой кухни Михеич, обычно скупой на угощения, раздавал дополнительные порции каши. У лаборатории толпились любопытные, пытаясь разглядеть заветные образцы через брезентовое окно.

Островский, против обыкновения, распахнул полог палатки настежь. Его тонкое лицо раскраснелось от возбуждения, пока он объяснял очередной группе рабочих значение радужных разводов в пробирках.

Кудряшов, обычно сдержанный, размахивал руками, показывая что-то молодым практикантам на геологическом разрезе:

— Вот здесь, смотрите, явные признаки нефтеносной структуры. А глубже залегает основной продуктивный горизонт.

Даже Рихтер, педантичный и осторожный в оценках, позволил себе легкую улыбку, когда докладывал мне об очередном замере давления.

К вечеру я вернулся в штабную палатку составлять отчет для Москвы. За стенками брезента слышались негромкие разговоры, смех, кто-то даже пытался играть на гармони. Впервые за долгие недели тяжелой работы люди почувствовали близость большой победы.

Я откинулся на походном стуле, разглядывая пожелтевшую карту на стене. Где-то под этими точками и линиями таились гигантские запасы нефти. Наконец-то мы впервые получили этому подтверждение.

В этот момент со стороны буровой донесся протяжный, тревожный гудок.

Неожиданный звук заставил меня вскочить. Что-то в этом звуке было непривычное, заставившее сердце тревожно сжаться.

Выбежав из палатки, я сразу почуял характерный запах. Не тот слабый нефтяной дух, что примешивался к буровому раствору весь день, а густой, тяжелый аромат настоящей нефти.

На буровой площадке царила суматоха. Рихтер, вцепившись в поручни, карабкался по лестнице к главному пульту. Лапин командовал бригадой:

— Всем надеть противогазы! Глушить скважину!

Из колонны вырывались черные маслянистые струйки, под напором разбрызгиваясь на доски настила. Манометр показывал стремительный рост давления.

— Александр Карлович, что там? — крикнул я, поднимаясь следом за Рихтером.

— Похоже, вскрыли линзу под высоким давлением, — старый инженер уже крутил штурвал превентора. — Надо срочно перекрывать.

Где-то внизу Островский пытался отобрать пробы бьющей нефти, рискуя попасть под струю. Зорина оттаскивала его в сторону:

— Отойдите немедленно! Такая концентрация сероводорода смертельно опасна!

Буровой раствор в желобах потемнел, покрылся радужной пленкой. Запах становился все сильнее. На площадке уже работали люди в противогазах. Рабочие без защиты отошли на безопасное расстояние.

— Давление продолжает расти, — доложил Рихтер, не отрываясь от приборов. — Нужно усилить раствор, иначе не удержим.

Лапин организовал подачу утяжелителя:

— Первая бочка пошла! Готовьте следующую!

Я наблюдал за слаженной работой команды. Несмотря на неожиданность ситуации, каждый точно знал свой маневр. Недели тренировок не прошли даром. Да и опыта у них хватает.

Постепенно давление начало снижаться. Нефтяные струи ослабели, превратились в редкие капли. Площадка буровой напоминала поле боя — черные лужи, забрызганные доски, запах нефти и сероводорода.

— Ну что ж, — Рихтер снял противогаз, вытирая вспотевшее лицо, — с первым выбросом поздравляю. Теперь начинается настоящая работа.

Я посмотрел на часы. С момента первого гудка прошло всего полчаса. Полчаса, за которые мы получили наглядный урок. Природа просто так не отдаст свои сокровища.

После выброса я задержался на площадке, наблюдая за очисткой оборудования. Вечерело. Закатное солнце пробилось сквозь тучи, окрасив стальные конструкции в медные тона.

После я зашел в медпункт проверить легкие травмы у рабочих. Зорина как раз заканчивала перевязку руки молодому бурильщику, обжегшемуся о горячую трубу.

— С победой вас, Леонид Иванович, — она подняла глаза от бинтов. — Хотя и досталась она нам недешево.

Парень поблагодарил врача и вышел, придерживая травмированную руку.

Я вдруг заметил, как необычно она выглядела. Рабочая куртка испачкана нефтью, на щеке темная полоска, видимо, случайно мазнула перепачканной перчаткой. Но глаза сияли каким-то особенным светом, а выбившиеся из-под косынки русые пряди придавали ее строгому лицу удивительно живое выражение.

Я тоже кивнул.

— Благодарю, Мария Сергеевна. Без вашей работы все могло закончиться куда хуже.

— Ну что вы, — она смутилась, торопливо протирая руки спиртом. — Я просто делаю свое дело. Вот только с каждым днем это дело становится все сложнее. После сегодняшнего придется всерьез пересмотреть систему безопасности.

В ее голосе слышалась тревога, но не страх.

— Знаете, — она вдруг улыбнулась, — а ведь это по-своему красиво. Нефть. Когда она вырывается из глубины, в ней чувствуется какая-то первобытная мощь.

Я невольно залюбовался этой улыбкой, так неожиданно преобразившей ее строгое лицо. Странно, что раньше не замечал, насколько она хороша собой.

За стенками медпункта шумел лагерь. Доносились голоса рабочих, лязг инструмента, гудки паровой машины. Жизнь продолжалась, но что-то неуловимо изменилось.

Наш разговор прервал тревожный стук в дверь медпункта.

— Леонид Иванович! — В проеме показалось встревоженное лицо Лапина. — На буровой давление снова растет.

Выскочив наружу, я увидел, как из-под превентора бьет тонкая струя нефти. Рихтер уже поднимался по лестнице, на ходу отдавая команды:

— Усилить раствор! Подготовить резервные задвижки!

Зорина быстро собирала медицинскую сумку:

— Я с вами. Судя по запаху, концентрация сероводорода повышается.

На площадке разворачивалась настоящая битва с нефтяным пластом. Бригада в противогазах спешно монтировала дополнительное оборудование. Кто-то тащил мешки с утяжелителем, другие крепили страховочные тросы.

— Давление семьдесят атмосфер и растет! — доложил Рихтер, не отрываясь от манометра. Его длинные пальцы, измазанные нефтью, крепко сжимали штурвал задвижки.

Островский, забыв про обычную педантичность, пробирался к струе с пробоотборником:

— Нужно взять образец, пока нефть идет напрямую из пласта!

— Куда вы опять лезете? — Зорина решительно оттащила его в сторону. — Всем надеть противогазы! Немедленно!

Лапин организовал установку временной емкости для сбора нефти:

— Первая цистерна готова! Запускай насос!

Черная жидкость с шипением била из-под превентора, разбрызгиваясь по настилу. Запах сероводорода усиливался даже сквозь фильтры противогаза.

— Сто атмосфер! — голос Рихтера звучал глухо через маску. — Нужно срочно усиливать раствор, иначе не удержим!

Я видел, как слаженно работает команда. Каждый четко знал свой маневр, действовал без суеты и паники. Даже молодые рабочие, еще недавно пугавшиеся малейшего газопроявления, теперь уверенно выполняли поставленные задачи.

— Сто двадцать атмосфер... Сто сорок... — Рихтер не отрывался от приборов. — Раствор пошел! Держите давление!

Постепенно натиск пласта начал ослабевать. Струя нефти становилась тоньше, потом превратилась в отдельные капли.

— Ну вот, — Рихтер наконец оторвался от пульта, — кажется, взяли под контроль. Теперь нельзя не расслабляться.

В свете прожекторов поблескивали лужи нефти. Первая цистерна была уже наполовину заполнена. Настоящей, живой нефтью, вырвавшейся из глубины земли.

— Александр Карлович, — я подошел к Рихтеру, — как оцениваете ситуацию?

— Пласт мощный, — он покачал головой. — И давление аномально высокое. Нам понадобится более серьезное оборудование.

Внизу Островский уже колдовал над пробами, а Зорина осматривала рабочих, получивших легкие ожоги от нефтяных брызг.

После того как ситуация стабилизировалась, я отправился в штабную палатку. Требовалось срочно составить подробную телеграмму в Москву. Но мысли путались. Слишком много событий произошло за один день.

На столе еще лежали утренние пробы, теперь казавшиеся такими незначительными по сравнению с тем, что мы получили сейчас. Рядом громоздились папки с расчетами Кудряшова, исписанные его мелким почерком.

За брезентовой стенкой слышались голоса. Островский горячо спорил с Рихтером о причинах такого высокого пластового давления. Издалека доносился приглушенный гул буровой. Ночная смена приступила к работе, но теперь каждое их движение контролировалось с удвоенной бдительностью.

Я машинально перебирал бумаги, пытаясь собраться с мыслями. Взгляд упал на старую геологическую карту. Теперь эти линии и штриховки обретали совсем иной смысл.

В дверь палатки просунулась голова Кудряшова:

— Леонид Иванович, нужно срочно посмотреть новые данные. Боюсь, мы недооценили масштаб.

Он вошел и разложил на столе свежие расчеты. Его обычно спокойное лицо выражало крайнее возбуждение:

— Смотрите, такое пластовое давление может означать только одно — огромную мощность нефтеносного горизонта.

В палатку вошел Рихтер, на ходу протирая запотевшие очки:

— Расчеты давления подтверждают, что мы имеем дело с чем-то грандиозным. Обычная линза просто не может создать такой напор.

Островский, примчавшийся из лаборатории с новыми результатами анализов, возбужденно размахивал пачкой бумаг:

— А вот данные по составу нефти. Плотность, вязкость - все указывает на мощную залежь. И судя по содержанию серы, это девонская нефть!

Я склонился над картой, где Кудряшов быстрыми штрихами наносил предполагаемые контуры месторождения:

— Если исходить из характера пород и давления, нефтеносная структура может простираться на десятки километров.

— Вы понимаете, что это значит? — геолог обвел карандашом огромную площадь. — Здесь может быть крупнейшее месторождение в стране!

В палатке повисла напряженная тишина. Каждый осознавал масштаб открытия и ответственность, которая теперь ложилась на наши плечи. Я же внутренне усмехнулся. То, что я звал, наконец приобрело реальные очертания.

Тишину нарушил голос Лапина, заглянувшего доложить обстановку:

— На буровой все стабильно, но... — он замялся. — Для разработки такого месторождения нам понадобится совсем другое оборудование. И другой уровень безопасности.

— Верно, — кивнул Рихтер. — Придется полностью перестраивать всю систему работы. Начиная от конструкции скважин и заканчивая организацией промысла.

Я посмотрел на усталые, но возбужденные лица соратников. Теперь все менялось. Мы не просто нашли нефть - мы открыли гигантское месторождение.

За стенками палатки шумел ночной лагерь. Ветер доносил запах нефти с буровой. Где-то в темноте настойчиво перестукивали молотки. Рабочие усиливали крепления площадки.

Я достал чистый лист бумаги:

— Начнем с плана первоочередных мероприятий. Времени у нас немного, скоро ударят морозы.

До рассвета мы составляли список неотложных задач. Бумага быстро покрывалась пунктами, каждый из которых требовал немедленного решения:

Нужно усилить конструкции буровой. Поставить дополнительные растяжки на вышке, укрепить фундамент, смонтировать более мощные превенторы.

Особо требуется улучшить защиту от сероводорода. Поставить новую систему вентиляции, датчики газа на всех уровнях, выдать рабочим противогазы с особыми фильтрами

Также возникли и проблемы с хранением нефти. Нужна срочная доставка большого количества цистерн, обустроить временное нефтехранилище, провести противопожарные мероприятия.

Рихтер добавлял технические детали, Лапин - вопросы организации работ, Островский - требования к лабораторному оборудованию. Зорина, заглянувшая после обхода ночной смены, внесла целый раздел по медицинской безопасности.

— А самое главное, — подытожил Кудряшов, разглядывая исписанные листы, — нужно срочно начинать разведочное бурение. Определить границы месторождения, составить карту залежей...

Я посмотрел в окно палатки. На востоке уже занималась заря, окрашивая низкие облака в розовые тона. Новый день нес новые заботы.

И словно в подтверждение этого, со стороны буровой опять донесся крик…

Шум заставил нас встрепенуться. Выбежав из палатки, я сразу почувствовал резкий запах сероводорода, куда более сильный, чем раньше.

На площадке царило смятение. Двое рабочих из ночной смены, пошатываясь, спускались по лестнице. Даже противогазы не спасли их от отравления, видно, что им очень плохо.

— Всем немедленно покинуть верхний уровень! — командовал Рихтер. — Концентрация превышает все допустимые нормы!

Зорина уже спешила к пострадавшим:

— В медпункт их, быстро!

Я поднялся на площадку. Газоанализатор показывал критические значения. От скважины поднимался пар, насыщенный сероводородом. Нефть, сочившаяся из-под задвижки, имела какой-то особенно зловещий оттенок.

— Это еще не все, — Островский протянул мне пробирку с темной жидкостью. — Посмотрите на состав. Такой высокосернистой нефти я еще не встречал.

Рихтер, надев свежий противогаз, осматривал оборудование:

— Придется полностью менять систему герметизации. Обычные уплотнения не выдержат такой агрессивной среды.

Лапин организовывал срочную замену бригады:

— Сокращаем время вахты до четырех часов. И усиливаем состав, теперь на площадке всегда должен быть опытный бурильщик.

К площадке подошел Кудряшов с новыми расчетами:

— Боюсь, это только начало. Судя по геологическим данным, глубже содержание сероводорода может быть еще выше.

В медпункте Зорина хлопотала над пострадавшими. К счастью, серьезных отравлений удалось избежать. Сработала система оповещения, люди успели надеть противогазы.

— Нужно срочно заказывать специальное медицинское оборудование, — девушка протянула мне список. — И готовить персонал к работе в новых условиях.

Я просмотрел бумаги, прикидывая масштаб необходимых изменений. Наше открытие оказалось не просто большим. Оно по-настоящему опасное. Высокосернистая нефть требовала совершенно иного подхода к добыче и безопасности.

— Собирайте экстренное совещание, — распорядился я. — Нужно полностью пересматривать все планы работ.

Восходящее солнце окрасило буровую вышку в кроваво-красный цвет. Начинался новый день, и он нес новые испытания. Битва за большую нефть вступала в решающую фазу.

Глава 8. Первые холода

После совещания я задержался в штабной палатке. За брезентовыми стенками шумел ночной лагерь. Стук молотков, скрип лебедок, приглушенные голоса рабочих. От буровой доносился мерный гул механизмов. Рабочие работали уже с удвоенной осторожностью.

На столе громоздились папки с документами, графики замеров давления, результаты анализов. Достав телеграфный бланк, я несколько раз принимался писать и рвал написанное. Как сообщить о победе, не вызвав лишних вопросов?

«Товарищу Орджоникидзе. Первая скважина дала нефть тчк Пластовое давление сто сорок атмосфер тчк Ведем пробную откачку тчк…»

Нет, так не пойдет. Серго захочет подробностей. А объяснять про высокое содержание сероводорода, про сложности с оборудованием... Это только даст козыри противникам проекта.

Нужны неопровержимые доказательства. Не просто первые признаки нефти, а устойчивый промышленный приток. И прежде всего надо показать, что мы контролируем ситуацию, готовы к промышленной разработке.

Я достал карту, исчерченную пометками. Где-то под этими линиями и значками таилось гигантское месторождение. Теперь, после сегодняшнего фонтана, в этом не оставалось сомнений. Но одной скважины мало. Нужно срочно начинать разведочное бурение, определить границы залежи.

В дверь палатки просунулась голова Островского:

— Леонид Иванович, радиограмма от Ипатьева. Просит срочно выслать дополнительные пробы нефти.

— Завтра отправим специальным курьером. И еще... — я помедлил. — Где Глушков? Надо усилить наблюдение за лагерем. Боюсь, слухи о нефти уже поползли.

Оставшись один, я снова склонился над бланком. «Товарищу Орджоникидзе. Первый этап работ завершен успешно тчк Результаты превосходят ожидания тчк Готовим подробный отчет тчк...»

За пологом палатки пронзительно свистнул ветер. Ноябрь вступал в свои права, грозя новыми испытаниями.

Но сейчас меня занимало другое. Как максимально быстро развернуть здесь полноценный промысел. Время работало против нас.

Я еще раз перечитал написанное. Пожалуй, так будет лучше.

Краткая информация об успехе, без лишних подробностей. А через неделю представим полный отчет с анализами нефти, расчетами запасов и планом развития промысла. Такие доказательства Серго оценит по достоинству.

Свернув бланк, я выглянул из палатки. На востоке уже занимался хмурый рассвет. Порывистый ветер гнал по небу низкие тучи, обещая перемену погоды.

Последние дни пролетели как в тумане. Рихтер со своей командой модернизировал систему промывки скважины, Островский колдовал над анализами нефти, Кудряшов размечал точки для разведочного бурения. Лапин организовал круглосуточную работу бригад, а Зорина настояла на строгом медицинском контроле для всех, кто работает на буровой.

Я сам почти не спал, мотаясь между площадкой и штабом. Нужно одновременно следить за десятками процессов, от монтажа дополнительного оборудования до организации временного нефтехранилища.

А на следующее хмурое ноябрьское утро я проснулся от необычной тишины. Выглянув из палатки, увидел, что весь лагерь покрыт тонкой коркой инея. Термометр на стене вагончика-лаборатории показывал минус восемь.

Возле буровой уже суетились рабочие, растапливая паровые котлы. Рихтер, кутаясь в потертое пальто, проверял систему промывки:

— Вода в резервуарах начала подмерзать, — доложил он, потирая озябшие руки. — Придется срочно что-то решать с отоплением.

С пригорка донесся звук автомобильного мотора. По разбитой дороге к лагерю приближался наш старенький «форд». Глушков вернулся из Бугульмы.

— Как прошло? — спросил я, когда он подошел к буровой.

— Нормально, — Николай Петрович растер замерзшие руки. — С профсоюзом договорился насчет сверхурочных. В райкоме тоже полное понимание, особенно после известия о нефти. Правда... — он понизил голос, — слухи уже поползли. В городе только и разговоров, что о нашем открытии.

— А что с охраной?

— Усилил посты, особенно ночные. И еще трех человек нанял из местных охотников, они знают здешние места.

В этот момент со стороны парового привода донесся резкий металлический скрежет. Мы с Глушковым бросились туда.

Рихтер уже склонился над механизмом:

— Масло загустело, подшипники плохо проворачиваются. При таком морозе долго не протянем.

Я поежился от пронизывающего ветра. Холод пришел слишком рано, а мы еще не успели подготовиться к зиме. Нужно срочно что-то решать.

— Александр Карлович, какие предложения?

Старый инженер задумчиво погладил седую бородку:

— Есть пара идей по модернизации отопительной системы. Но потребуется время и материалы.

— Составляйте список всего необходимого. Глушков организует доставку из Бугульмы.

К буровой подошел Лапин, весь в масляных пятнах:

— Нужно срочно утеплять трубопроводы. Нефть и так вязкая, а при минусовой температуре вообще может встать.

— Займитесь этим немедленно, — распорядился я. — И соберите техническое руководство. Нужно обсудить план действий.

Порыв ледяного ветра заставил всех поежиться. Зима наступала стремительно, грозя парализовать работу промысла. А мы только-только взяли под контроль первую скважину.

Впрочем, размышлять об этом времени не оставалось. Нужно действовать, и действовать быстро.

В штабной палатке собралось все техническое руководство. На столе дымились кружки с горячим чаем, который Зорина настояла пить каждый час. Рихтер развернул чертежи, торопливо нанося карандашом новые детали.

— Главная проблема - паровой привод, — инженер указал на схему. — При такой температуре конденсат замерзает в трубах. Нужно срочно делать теплоизоляцию.

Островский оторвался от пробирки с загустевшей нефтью:

— И это еще не все. При минус десяти высокосернистая нефть может образовать пробки в трубах. А судя по метеосводкам, к вечеру похолодает сильнее.

За брезентовыми стенками снова раздался скрежет металла. Лапин выскочил проверить, что случилось.

— Какие предложения? — я обвел взглядом напряженные лица.

Рихтер постучал карандашом по чертежу:

— Можно сделать паровые рубашки для критических узлов. Вот здесь и здесь, — он быстро наметил контуры. — Отвод от основного котла пустим по контуру. Заодно решим проблему с замерзанием конденсата.

— На это уйдет много пара, — заметил Кудряшов. — Котел может не потянуть.

— Поставим дополнительный, — Рихтер уже чертил схему. — У нас есть запасной на складе. Правда, придется срочно его монтировать.

С улицы вернулся Лапин, стряхивая иней с ушанки:

— Клапан на основной задвижке замерз. Еле отогрели паяльной лампой.

— Так, — я принял решение. — Александр Карлович, начинайте монтаж паровых рубашек. Николай Петрович, организуйте бригады. Работаем круглосуточно.

Следующие часы превратились в непрерывную борьбу с морозом. Вокруг критических узлов оборудования появились змеевики труб, укутанные слоем технической ваты. Рабочие в промасленных ватниках торопливо сооружали деревянные короба, набитые паклей.

Рихтер носился по площадке, проверяя каждое соединение:

— Теплоизоляцию плотнее! И смотрите, чтобы нигде не пропускало пар!

На помощь пришел опыт железнодорожников. Кузьмин, раньше работавший в депо, предложил использовать старый метод. Обмотать трубы просмоленной паклей и обшить горячекатаным железом.

К середине дня основные работы закончили. Площадка напоминала причудливый лабиринт из труб, обшитых деревом и металлом. Над импровизированными тепловыми кожухами поднимались облачка пара.

— Ну как, Александр Карлович? — я подошел к Рихтеру, который проверял температуру на основном приводе.

— Пока держится, — он протер запотевшие очки. — Но это временное решение. Нужна серьезная модернизация всей системы.

В этот момент прибежавший Кузьмин сообщил Рихтеру, что на буровой опять неладно. Мы поспешили туда.

Возле емкости с нефтью суетилась бригада. Островский, присев на корточки, рассматривал пробу, взятую через нижний кран:

— Началось... — пробормотал он. — Высокомолекулярные фракции выпадают в осадок. Еще немного и получим парафиновую пробку.

Я посмотрел на хмурое небо. Ветер усиливался, гоня низкие свинцовые тучи. Природа словно испытывала нас на прочность.

— Нужно срочно решать вопрос с подогревом резервуаров, — Рихтер уже прикидывал схему новых паровых рубашек. — Иначе к утру можем потерять всю добытую нефть.

— Действуйте, — кивнул я. — Только учтите, основной котел уже на пределе.

— Придется ставить второй, — вздохнул инженер. — Хорошо хоть успели привезти запасной из Бугульмы.

К вечеру температура упала еще на несколько градусов. Но благодаря самоотверженной работе команды основные узлы удалось защитить от промерзания.

Пока что мы выигрывали битву с морозом. Но это была только первая схватка.

Ближе к вечеру я обходил лагерь. Над заиндевевшими палатками поднимались струйки дыма.

Внутри топились железные печки-буржуйки. Возле полевой кухни толпились рабочие, получая дополнительные порции горячей каши. Михеич расщедрился даже на дополнительную выдачу сала. Калории сейчас нужны как никогда.

Между палатками протоптали узкие тропинки, посыпанные золой от костров. Доски временных настилов покрылись предательской коркой льда.

От высокой буровой вышки, освещенной прожекторами, падала длинная тень. В морозном воздухе отчетливо слышался скрип металла и гул работающих механизмов.

В медпункте Зорина и ее помощницы готовили дополнительные запасы согревающей растирки. Запах камфары смешивался с травяным духом от котелка с противопростудным отваром.

Возле склада горючего выстроились бочки с соляркой, укрытые брезентом и еловым лапником. Глушков лично проверял посты охраны, выдавая часовым дополнительные полушубки.

В лаборатории Островский колдовал над пробами нефти, пытаясь определить температуру застывания. Судя по его встревоженному виду, результаты не радовали.

Я поднялся на буровую площадку. Рихтер в компании Кузьмина и Валиулина проверял работу новой системы обогрева. Стрелка термометра неумолимо ползла вниз.

Около девяти вечера со стороны резервуаров донесся протяжный скрип металла. Неестественный, тревожный звук заставил меня вздрогнуть.

Островский, выскочивший из лаборатории, быстро помчался к емкостям:

— Началось! — крикнул он на ходу. — Давление в резервуаре растет!

Подбежав к месту, я увидел, как стенки огромной емкости едва заметно выгибаются. Нефть внутри превращалась в вязкую массу, увеличиваясь в объеме.

Рихтер, скатившийся по обледенелым мосткам с буровой, склонился над манометром:

— Шесть атмосфер... семь... — его голос звучал глухо сквозь намотанный на лицо шарф. — При десяти резервуар может не выдержать.

— Почему не сработал паровой подогрев? — Лапин светил фонарем на змеевики труб.

— Паровая рубашка обмерзла, — Рихтер постучал по заиндевевшему металлу. — Конденсат замерз прямо в трубах.

Подбежавший Кузьмин уже разжигал паяльную лампу:

— Сейчас отогреем. Только осторожно надо, резко нельзя...

— Давление восемь атмосфер! — доложил Валиулин, не отрываясь от манометра.

Рабочие споро разматывали дополнительные шланги от парового котла. Синеватое пламя паяльных ламп плясало на промерзшем металле. Но лед таял слишком медленно.

— Нужно стравливать давление! — крикнул Рихтер. — Откройте верхний клапан!

Два бурильщика полезли наверх по обледенелой лестнице. Через несколько томительных минут сверху донесся стук кувалды. Клапан примерз намертво.

— Девять атмосфер... — голос Валиулина дрогнул.

Я принял решение:

— Готовьте запасную емкость. Будем перекачивать.

Лапин бросился организовывать аварийную перекачку. Кто-то тащил насос, другие разматывали трубы. Времени оставалось в обрез.

Наконец паяльные лампы сделали свое дело. Паровая рубашка начала оттаивать, тонкие струйки воды потекли по металлу.

— Температура растет! — удовлетворенно крикнул Рихтер. — Давление падает.

Постепенно напряжение спало. Нефть в резервуаре начала разогреваться, угроза взрыва миновала. Но это происшествие заставило всех задуматься.

— Собирайте техническое руководство, — распорядился я. — Срочно нужны новые решения.

Через полчаса в штабной палатке собрались все специалисты. От буржуйки шло приятное тепло, но лица оставались хмурыми.

— Ситуация серьезная, — начал Островский, расставляя на столе пробирки с образцами. — При такой температуре высокосернистая нефть начинает застывать. Образуются кристаллы парафина, растет вязкость.

— А что с трубопроводами? — прервал его Лапин.

— Еще хуже, — Рихтер развернул схему. — В узких трубах нефть остывает быстрее. Можем получить парафиновые пробки по всей системе.

— Нужно срочно утеплять все коммуникации, — подал голос Кудряшов. — И ставить систему принудительного подогрева.

— На это уйдет много времени и материалов, — заметил я.

— Другого выхода нет, — Рихтер снял запотевшие очки. — Либо мы обеспечим постоянный подогрев, либо через пару дней придется останавливать добычу.

За брезентовыми стенками завывал ветер. Где-то вдалеке тоскливо перекликались волки. Ноябрьская ночь обещала быть очень холодной.

— Хорошо, — я склонился над схемой. — Готовьте подробный план модернизации. Сколько времени потребуется?

— При хорошей организации дня три-четыре, — прикинул Рихтер. — Если успеем до настоящих морозов.

После совещания я еще несколько часов обходил промысел. Рихтер с бригадой начал монтаж дополнительных паровых рубашек на резервуарах. Лапин организовал подвоз материалов для теплоизоляции. Островский в лаборатории проводил эксперименты с разогревом застывающей нефти.

Термометр показывал уже минус семнадцать. От такого мороза даже дышать становилось больно. Вокруг буровой вышки клубился пар от работающих котлов, оседая инеем на металлических конструкциях.

Около трех часов ночи я поднялся на площадку. Ночная смена работала в полушубках поверх спецовок. Даже через толстую одежду чувствовался пронизывающий холод.

И тут раздался оглушительный треск. Из разорванной трубы ударила струя горячего бурового раствора, мгновенно превращаясь в ледяное крошево.

— Авария! — закричал бурильщик Петров. — Труба лопнула!

Рихтер, дежуривший у пульта управления, мгновенно перекрыл подачу раствора. Но было поздно. Замерзшая жидкость уже разорвала стальную трубу по всей длине.

— Всем в укрытие! — скомандовал я. — Может быть второй разрыв!

Люди бросились врассыпную. В морозном воздухе повисло облако пара. Металл трубы продолжал трещать, будто простреливаемый невидимыми пулями.

Рихтер, на ходу натягивая рукавицы, уже карабкался по обледенелой лестнице к месту разрыва:

— Нужно срочно перекрыть верхнюю задвижку! Иначе потеряем весь буровой раствор!

С нижних мостков прибежал Лапин:

— Николай, собирай аварийную бригаду! Такелажное оборудование наверх!

Площадку заполнили люди. В свете прожекторов их фигуры отбрасывали причудливые тени на заиндевевшие конструкции.

Площадка буровой превратилась в ледяной ад. Разорванная труба продолжала извергать потоки бурового раствора. Все вокруг покрылось коркой льда.

Рихтер, прикрываясь от ледяных брызг, пытался добраться до верхней задвижки:

— Держите страховку! — кричал он сквозь шум замерзающей жидкости. — И фонарь выше!

Лапин руководил подъемом тяжелого оборудования:

— Осторожнее с лебедкой! Трос может лопнуть на морозе!

Прибежавший Островский протягивал термометр:

— Минус двадцать два! При такой температуре раствор замерзает мгновенно!

Бригада монтажников, обвязавшись страховочными тросами, карабкалась по обледеневшим мосткам. Кузьмин тащил наверх паяльные лампы:

— Попробуем отогреть задвижку! Только бы успеть...

В этот момент снизу раздался тревожный крик Валиулина:

— Давление в скважине растет! Может рвануть следующую секцию!

— Всем без крайней необходимости покинуть площадку! — скомандовал я. — Аварийная бригада - наверх!

Сам тоже полез с аварийщиками. Рихтер, добравшийся наконец до задвижки, орудовал ломом:

— Примерзла намертво! Нужны лампы!

Кузьмин с помощниками уже разжигали паяльные лампы. Синеватое пламя плясало на обледенелом металле. Но мороз был сильнее - вода замерзала быстрее, чем успевала растаять.

— Попробуем ударить по штоку! — крикнул сверху Рихтер. — Только аккуратно, можем сорвать резьбу!

Удары кувалды эхом разносились в морозном воздухе. С каждым ударом во все стороны летели осколки льда.

Внезапно задвижка поддалась. Рихтер налег на штурвал всем телом:

— Пошла! Держите давление снизу!

Поток бурового раствора начал ослабевать. Но опасность не миновала. Замерзшая жидкость могла разорвать другие участки труб.

— Нужно полностью перекрыть скважину, — Рихтер спускался вниз, дрожа от холода. — И срочно запускать систему обогрева.

Долгие минуты команда боролась с морозом и непослушным металлом. Здесь, в дикой природе, мороз ощущался по-другому. Гораздо холоднее, чем в цивилизации.

Пальцы примерзали к инструментам. Дыхание превращалось в ледяные кристаллы.

Наконец скважину удалось взять под контроль. Лапин организовал подачу горячего пара по всей системе труб. Кузьмин с бригадой начал монтаж временных заплат на разорванном участке.

Рихтер, растирая обмороженные руки, оценивал масштаб разрушений:

— Нужно полностью менять эту секцию. И срочно утеплять всю систему. Иначе следующий разрыв может быть где угодно.

Я посмотрел на часы. Уже четыре утра. До рассвета оставалось несколько часов. Но отдыхать некогда.

— Собирайте людей у полевой кухни, — распорядился я. — Всем горячий чай и дополнительный паек. А потом начинаем монтаж новой системы.

Зорина, закутанная в тулуп, уже раздавала помощникам термосы с горячим чаем, настоянным на травах:

— И обязательно разотрите руки! У кого появится жжение или онемение, сразу ко мне!

Над промыслом постепенно занимался морозный рассвет. Впереди новый день борьбы с холодом. И нужно успеть подготовиться к еще более суровым испытаниям.

Глава 9. Высокосернистый сюрприз

К восьми утра в штабной палатке снова собралось техническое руководство. От раскаленной буржуйки шло живительное тепло, но усталые лица людей оставались напряженными. Ночное происшествие показало, что времени на раскачку больше нет.

Рихтер, с забинтованными обмороженными пальцами, развернул на столе новые чертежи:

— Нужна полная реконструкция системы обогрева. Вот здесь и здесь, — он водил карандашом по схеме, — установим дополнительные паровые котлы. Самое важное теперь это создать замкнутый контур с постоянной циркуляцией горячего теплоносителя.

— На это уйдет много топлива, — заметил Лапин, рассматривая расчеты.

— Зато не придется каждый раз отогревать замерзшие трубы, — возразил инженер. — И еще... — он достал еще один чертеж. — Я тут придумал новую конструкцию тепловой рубашки. Двойные стенки с воздушной прослойкой, как в термосе.

Островский поднял голову от записей:

— А что с буровым раствором? При такой температуре обычный состав не работает.

— Есть идея, — Рихтер протянул ему исписанный лист. — Можно добавить в раствор хлористый кальций. Это снизит температуру замерзания.

— И заодно решит проблему с коррозией труб, — кивнул химик. — Только нужно срочно заказывать реагенты.

Я посмотрел на карту снабжения:

— Глушков, организуйте доставку из Бугульмы. И заодно проверьте запасы угля, с новыми котлами расход увеличится вдвое.

Кудряшов разложил метеосводки:

— По прогнозам, через неделю ударят настоящие морозы. Можем получить до минус тридцати.

— К этому времени должны успеть модернизировать систему, — Рихтер вернулся к чертежам. — Вот график работ. Надо организовать круглосуточные бригады.

В этот момент в палатку вошел Лапин:

— На буровой закончили замену поврежденной секции. Можно запускать насосы.

— Погодите, — остановил его Рихтер. — Сначала нужно опрессовать всю систему. При такой температуре могут быть скрытые трещины.

Я обвел взглядом усталые, но решительные лица соратников. За эту ночь мы многому научились. Теперь предстояло использовать этот опыт.

— Действуем так, — подвел я итог. — Александр Карлович, руководите модернизацией. Лапин, организуйте бригады. Островский, займитесь новым составом раствора. Глушков, обеспечьте поставки материалов. На все про все - неделя.

— Успеем, — кивнул Рихтер, бережно сворачивая чертежи. — Лишь бы больше не допустить повторения этой ночи.

Снаружи донесся протяжный гудок. Буровая готовилась возобновить работу.

За пологом палатки в морозном воздухе плыл пар от паровых котлов. Где-то на востоке, за свинцовыми тучами, занимался новый рассвет.

Три дня круглосуточной работы полностью преобразили промысел. Паровые котлы, укрытые добротными деревянными коробами, исправно гнали горячий теплоноситель по замкнутому контуру труб.

Двойные тепловые рубашки, придуманные Рихтером, надежно защищали оборудование от промерзания. Даже буровой раствор с добавкой хлористого кальция больше не грозил ледяными пробками.

Термометр показывал минус восемь. Не самая страшная температура после недавних испытаний. Но расслабляться нельзя. Кудряшов предупреждал о приближении нового холодного фронта.

Я как раз просматривал сводки метеостанции, когда в дверь штабной палатки торопливо постучали.

— Леонид Иванович! — голос Островского звучал непривычно встревоженно. — Срочно зайдите в лабораторию!

В его походной лаборатории, размещенной в большой армейской палатке, царил привычный химический беспорядок. Колбы, пробирки, склянки с реактивами занимали все свободное пространство. Две керосиновые лампы с увеличительными стеклами освещали рабочий стол.

— Смотрите! — Островский протянул мне пробирку с темной жидкостью. — Полный анализ вчерашних проб.

Тонкие пальцы химика, обычно такие уверенные, заметно подрагивали. На столе лежали исписанные убористым почерком листы с колонками цифр.

— Содержание серы превышает все мыслимые пределы, — он торопливо перебирал бумаги. — А концентрация сероводорода... Такого я еще не видел!

Я внимательно просмотрел результаты анализов. Действительно, цифры впечатляли. Даже бакинская нефть не отличалась такой агрессивностью.

— Это еще не все, — Островский поднес к лампе другую пробирку. — Обратите внимание на цвет. При взаимодействии с воздухом образуются соединения.

В этот момент снаружи донесся резкий металлический звон. На буровой меняли очередную колонну труб. Тревожный звук заставил нас переглянуться. Теперь каждая операция на скважине могла обернуться серьезной опасностью.

Нужно срочно принимать меры. В памяти всплыли сведения из будущего о системе защиты от сероводорода. Но как адаптировать эти технологии к возможностям 1930 года?

После разговора с Островским я отправил срочные записки всем руководителям служб. Потом достал старые отчеты по бакинским промыслам. Нужно подготовить обоснование для будущих предложений.

Через час штабная палатка наполнилась людьми. Рихтер привычно устроился у чертежного стола, Лапин примостился на походном табурете, Зорина заняла место у окна. Островский, все еще взволнованный своим открытием, раскладывал на столе пробирки с образцами.

— Ситуация серьезнее, чем мы думали, — начал я, кивнув химику. — Гавриил Лукич, покажите результаты анализов.

Островский вывел на доске длинный ряд цифр:

— Содержание серы превышает пять процентов. Концентрация сероводорода... — он подчеркнул особенно впечатляющие значения.

— При таких показателях обычные методы защиты не сработают, — Рихтер снял запотевшие очки. — Обычная сталь не выдержит.

— А что с воздействием на людей? — подала голос Зорина.

— Смертельно опасно, — Островский покачал головой. — Даже кратковременный контакт может привести к тяжелым последствиям.

Я дождался, пока все осознают серьезность положения.

— У меня есть предложение, — как бы между прочим произнес я. — В Баку, на старых промыслах, использовали известковое молоко для улавливания сероводорода.

— Известковое молоко? — Рихтер заинтересованно подался вперед.

— Да, простая, но эффективная система. Пропускаем газы через раствор гашеной извести.

Рихтер выхватил карандаш и начал чертить схему:

— Вот здесь можно поставить абсорбционную колонну... Трубы проложим с уклоном...

— И еще одно, — я достал образец потемневшей медной пластинки. — Обратите внимание, как сероводород взаимодействует с металлом. Что если использовать это для раннего обнаружения утечек?

Островский схватил пластинку:

— Гениально! Простейший индикатор... Можно расставить такие датчики по всей площадке!

— А для защиты людей, — я повернулся к Зориной, — можно модифицировать обычные противогазы. Но в фильтры можно добавить определенные химические компоненты.

Мария Сергеевна быстро записывала:

— Какие именно компоненты вы предлагаете?

Я назвал несколько доступных веществ, якобы вычитанных в старых технических журналах. На самом деле это были компоненты современных фильтров, но их вполне можно было произвести и в 1930 году.

Совещание затянулось до вечера. Рихтер набросал эскизы улавливающей установки, Островский составил список необходимых реактивов, Зорина разработала новую инструкцию по безопасности.

— Сколько времени потребуется на реализацию? — спросил я под конец.

— Дня три на монтаж основной системы, — прикинул Рихтер. — Еще два дня на испытания.

— Действуйте, — я свернул чертежи. — И помните, что это только начало борьбы с сероводородом.

Когда все разошлись, я еще раз просмотрел намеченный план. Если все сработает, мы сможем обезопасить промысел. И заодно получить весомые доказательства для Орджоникидзе. Победа над сероводородом станет серьезным аргументом в пользу проекта.

После совещания я отправил Глушкова в Бугульму. Требовалось срочно закупить известь, медные пластины и химические реактивы. Сам обошел промысел, намечая места для установки улавливающих колонн. Рихтер уже вел разметку площадки, расставляя колышки с привязанными веревками.

К вечеру пришла телеграмма от Орджоникидзе. Серго требовал конкретных доказательств промышленного значения месторождения. Нам бы пока разобраться с сероводородом, потом можно начать собирать

Утром следующего дня я направился к лаборатории Островского. Еще издали услышал звон стекла и приглушенные восклицания. Химик был полностью погружен в эксперименты.

В просторной палатке, наполненной запахами реактивов, царил творческий беспорядок. Островский, в прожженном халате и защитных очках, колдовал над самодельной установкой. Стеклянные трубки, соединенные резиновыми шлангами, переливались разноцветными жидкостями. Повсюду листы бумаги с узорами.

— А, Леонид Иванович! — воскликнул он, заметив меня. — Посмотрите, что получается с катализаторами.

Он протянул пробирку с темной нефтью:

— Обычный образец. А теперь... — его тонкие пальцы ловко добавили какой-то раствор. Жидкость начала светлеть. — Видите? Содержание серы снижается. Но процесс идет слишком медленно.

Я внимательно рассматривал установку. Десятки стеклянных трубок, колбы с растворами, самодельные фильтры из войлока. Все очень примитивно по сравнению с будущими технологиями. Но принцип тот же.

— Гавриил Лукич, — как бы между прочим заметил я. — А что если попробовать двухступенчатую очистку? Сначала щелочной раствор, потом окислитель.

Островский замер с пробиркой в руке:

— Двухступенчатую? — его глаза загорелись. — Постойте... А ведь это мысль! Надо правильно подобрать концентрации...

Он бросился к столу, принялся быстро писать формулы:

— Вот здесь гидроксид... А на второй ступени... — бормотал он, исписывая лист за листом.

— И еще, — добавил я. — В Баку я видел интересную конструкцию. Если пропускать нефть тонкой пленкой, увеличивается площадь контакта с реагентом.

— Тонкой пленкой! — Островский схватился за голову. — Как же я сам не додумался! Это же увеличит скорость реакции в разы!

Он заметался по лаборатории, доставая стеклянные пластины:

— Вот, смотрите! — он начал собирать новую установку. — Пустим нефть между пластинами... Здесь подача реагента...

Через час импровизированная установка была готова. Островский, затаив дыхание, влил первую порцию нефти. Темная жидкость медленно стекала по стеклянным пластинам, взаимодействуя с реагентом.

— Потрясающе! — воскликнул химик, разглядывая пробу очищенной нефти. — Содержание серы снизилось втрое! И всего за несколько минут!

Я с удовлетворением наблюдал за его восторгом. Простое решение из будущего, адаптированное под возможности 1930 года, прекрасно сработало.

— Нужно срочно делать установку большего размера, — Островский уже набрасывал схему. — Закажем стеклянные пластины на заводе... Или лучше использовать эмалированный металл...

В этот момент в лабораторию заглянул Рихтер:

— Как успехи? — но, увидев горящие глаза Островского, понял все без слов. — Пойду готовить чертежи для большой установки.

Я оставил их обсуждать технические детали. Еще один шаг сделан. Теперь у нас появился способ не только улавливать сероводород, но и очищать от него нефть.

Выйдя из лаборатории, я глубоко вдохнул морозный воздух. От буровой доносился привычный гул механизмов.

Где-то стучали молотки. Монтажники собирали первую улавливающую колонну. Промысел постепенно преображался, готовясь к серьезной битве с сероводородом.

К вечеру Островский закончил подготовку образцов. Десять запаянных стеклянных ампул с нефтью, тщательно упакованных в деревянные ящики с ватной прослойкой. Отдельный контейнер с пробами очищенной нефти, главное доказательство работоспособности нашего метода.

— Только бы не замерзли в пути, — химик в который раз проверял упаковку. — При кристаллизации могут разорвать ампулы.

Я рассматривал карту. До Москвы четверо суток пути. Через Бугульму, потом по железной дороге. Но каждая пересадка, каждая перегрузка увеличивала риск повреждения хрупких образцов.

— Нужен надежный курьер, — Глушков задумчиво почесал подбородок. — Кого-то из местных не пошлешь, груз слишком ценный.

В этот момент в штабную палатку вошел Лапин:

— Может, отправить Валиулина? Он раньше работал на железной дороге, знает все станции. И человек надежный.

— А кто заменит его на буровой? — возразил я.

— Справимся, — Лапин махнул рукой. — Сейчас ведь самое важное это доставить образцы.

Вызвали Валиулина. Невысокий, крепко сбитый татарин внимательно выслушал инструкции.

— Ящики держать в тепле, — Островский подробно объяснял правила перевозки. — На станциях проверять температуру. Если начнут замерзать, отогревать только постепенно.

— Понял, — кивнул Валиулин. — У меня брат в Арзамасе дежурным на станции. Организует теплое место в багажном вагоне.

— А в Москве встретит человек Ипатьева, — добавил я, протягивая запечатанный конверт. — Вот адрес и пароль.

Снарядили его в дорогу. Теплый полушубок, валенки, запас продуктов. В карман сунули мандат за подписью районного начальства. Отдельно выделили деньги на билеты и непредвиденные расходы.

— Если что случится телеграфируйте, — напутствовал Глушков. — На каждой крупной станции докладывать о состоянии груза.

Валиулин аккуратно уложил ящики в сани. Возница, пожилой татарин, укутал их сеном и брезентом.

— Сак бул, энем! (Будь осторожен, братец!) — крикнул вслед Ахметзян.

Глядя, как сани скрываются в морозных сумерках, я мысленно прикидывал сроки. Если все пойдет по плану, через неделю образцы будут у Ипатьева. А там и до доклада Орджоникидзе недалеко.

— Думаете, довезет? — тихо спросил Островский.

— Должен, — я похлопал химика по плечу. — Валиулин у нас человек опытный.

От промысла донесся протяжный гудок. Менялась смена на буровой. Работа продолжалась. А нам оставалось только ждать известий от курьера.

Впрочем, без дела мы не сидели. После случая с отравлением бурильщиков легким сероводородом пришлось срочно пересматривать всю систему безопасности. Я в очередной раз собрал всех руководителей служб в штабной палатке.

— Надо правильно организовать эвакуацию, — начал я, развернув план промысла. — Смотрите, при выбросе газа нужно учитывать направление ветра.

Рихтер начертил схему:

— Предлагаю поставить три больших флюгера. На буровой, возле склада и у жилых палаток. По ним дежурные смогут определять, куда пойдет газовое облако.

— И установить сирены разной тональности, — добавил Лапин. — Один сигнал - надеть противогазы, два - срочная эвакуация.

Зорина развернула записи:

— Нужно оборудовать убежища на случай сильного выброса. Вот здесь и здесь, — она отметила точки на карте. — С запасом кислородных подушек и медикаментов.

— А что с системой определения утечек? — спросил я у Островского.

— Медные пластины уже развешены по всей площадке, — химик показал схему расположения датчиков. — При контакте с сероводородом темнеют за несколько минут. Дежурные проверяют их каждый час.

Я достал чертеж установки предварительной дегазации нефти:

— Нужно начинать очистку сразу после подъема на поверхность. Тогда и концентрация газа в воздухе будет меньше.

Рихтер задумчиво поглаживал бородку:

— Можно сделать закрытую систему сбора. От устья скважины сразу в герметичные емкости, а оттуда на очистку.

Работа закипела. Плотники сколачивали навесы для убежищ, монтажники тянули провода к сиренам, химики устанавливали индикаторные пластины. Зорина проводила учения по эвакуации, засекая время добегания до укрытий.

К вечеру система начала обретать законченный вид. Высокие мачты с флюгерами поблескивали на закатном солнце. Возле каждого поста дежурного появились комплекты противогазов и схемы действий при тревоге.

— Теперь надо приучить людей к дисциплине, — заметил Глушков, проверяя посты. — Чтобы не расслаблялись, даже если долго не будет выбросов.

Я обошел промысел, проверяя готовность всех систем. Установка дегазации нефти уже работала, очищенная жидкость поступала в герметичные резервуары. Индикаторные пластины поблескивали первозданной медью, значит, воздух чист.

Оставалось надеяться, что принятых мер хватит для защиты людей. В будущем я видел куда более совершенные системы безопасности. Но пока приходилось обходиться доступными средствами, компенсируя техническую простоту тщательной организацией.

На буровой снова гудели насосы. Работа продолжалась.

Теперь рабочие чувствовали себя увереннее, зная, что в случае опасности смогут быстро укрыться. А значит, можно было двигаться дальше, к главной цели, к большой нефти.

Глава 10. Логистика

На следующее утро я отправился проверить, как идет оборудование полевого госпиталя. Большую армейскую палатку разделили пологами на несколько отсеков. В первом разместили приемный покой, во втором - процедурную, в третьем - палату.

Госпиталь начали создавать еще до случая с отравлением. Я выделил часть средств из фонда обустройства промысла. Большую армейскую палатку, привезенную из Бугульмы, печи-буржуйки, кровати и постельные принадлежности.

Плотники соорудили прочный деревянный настил, приподнятый над промерзшей землей. Стены утеплили двойным слоем брезента с соломенной прокладкой между ними.

Два дня артель плотников во главе с Кузьминым сколачивала внутренние перегородки, устанавливала полки и шкафы. Лапин организовал доставку медицинского оборудования со складов в Бугульме. Глушков отрядил двух конных для постоянной связи с районной больницей.

Палатку разделили на несколько отсеков. В первом приемный покой с дежурным фельдшером. Во втором процедурная с металлическими инструментальными столиками. В третьем палата на шесть коек. Отдельно оборудовали небольшую аптеку, где Зорина хранила медикаменты под замком.

Когда все было готово, я зашел посмотреть, как получилось. Сама Зорина руководила обустройством, раздавая короткие команды помощницам:

— Здесь поставьте стол для инструментов. Кислородные баллоны ближе к койкам. И проследите, чтобы печка не дымила!

— Мария Сергеевна, можно вас на минуту? — окликнул я.

Она обернулась, и в глазах мелькнуло плохо скрытое раздражение:

— Что еще? У меня и без ваших советов дел хватает.

— Я насчет нейтрализующих растворов...

— Неужели и в медицине разбираетесь? — в ее голосе прозвучал неприкрытый сарказм.

— В Баку видел интересный способ, — спокойно продолжил я. — Раствор тиосульфата натрия с добавлением...

Она хотела что-то возразить, но замерла, вслушиваясь в перечисление компонентов:

— Постойте... Это же может сработать. Но откуда вы знаете?

— Старые записи земских врачей, — улыбнулся я. — У них большой опыт лечения отравлений сероводородом.

Зорина быстро записывала состав в блокнот, хмурясь все меньше:

— А пропорции? И как часто применять?

Следующий час мы провели, обсуждая детали лечения. Ее профессиональный интерес явно перевешивал первоначальное недоверие.

К вечеру в госпитале появились первые пациенты, те самые бурильщики с легким отравлением. Зорина лично готовила растворы, проверяя каждую дозу.

Я зашел проведать больных на следующий день. Молодой Ходыкин уже сидел на койке, с аппетитом уплетая кашу. Пожилой Сулов еще покашливал, но цвет лица стал заметно лучше.

— Ваш рецепт творит чудеса, — тихо сказала Зорина, встретив меня у входа. В ее глазах появился новый, заинтересованный блеск. — Осложнений нет, дыхание восстанавливается быстрее обычного.

— Это ваша заслуга, — ответил я. — Без правильного применения любой рецепт бесполезен.

Она улыбнулась, наверное, впервые за все время нашего знакомства:

— Знаете, я, кажется, слишком поспешно вас осудила.

В этот момент в палатку вбежала встревоженная сестра:

— Мария Сергеевна! У Валиева снова начался кашель!

— Иду! — Зорина метнулась к пациенту, но у входа обернулась: — Зайдите вечером. Обсудим дальнейшие улучшения.

Я смотрел, как она склоняется над больным, уверенно и спокойно делая свое дело. Что-то неуловимо изменилось в наших отношениях. Под маской строгого врача проступали новые, более теплые черты.

Вскоре госпиталь работал как хорошо отлаженный механизм. Зорина обучила персонал новым методам, создала четкие инструкции, организовала круглосуточное дежурство. Теперь промысел имел надежную медицинскую защиту.

А наши вечерние обсуждения становились все длиннее. Как-то, когда основные работы в госпитале закончились, мы сидели с Марией Сергеевной в ее маленьком кабинете, отгороженном от общего помещения. Тихо потрескивала буржуйка, на столе дымились кружки с травяным чаем.

— Как вы оказались здесь, в татарской глуши? — спросил я.

Она задумчиво помешала ложечкой чай:

— После медицинского института могла остаться в Москве. Профессор Преображенский предлагал место в клинике... — она улыбнулась каким-то воспоминаниям. — Но я решила ехать туда, где труднее. Где действительно нужна.

— А семья?

— Отец преподавал химию в гимназии, мать работала акушеркой. Они... не пережили тиф. Несколько лет назад. — Она помолчала. — С тех пор моя семья - это пациенты.

В ее голосе прозвучала застарелая боль, но тут же сменилась привычной деловитостью:

— К нам еще должны привезти рентгеновский аппарат. Старый, списанный, но для начала сойдет...

— Мария Сергеевна, — мягко прервал я, — вы же не только врач. Наверняка у вас есть какие-то увлечения?

Она смутилась, но потом улыбнулась:

— Люблю театр. В студенческие годы даже играла в любительской труппе. Офелию, представляете? — Она тихо рассмеялась. — А еще собираю гербарии. Здешние степные травы удивительны, у них столько целебных свойств...

Я слушал ее рассказ, наблюдая, как теплеют обычно строгие глаза, как оживляется лицо. Под маской сурового врача скрывалась тонкая, чувствующая душа. В такие минуты Мария преображалась, видно, что она совсем еще молоденькая и неопытная.

В дверь постучали. Это пришла ночная сестра принимать дежурство. Мария Сергеевна мгновенно преобразилась, снова став собранной и деловитой. Но теперь я знал, что это лишь внешняя оболочка, защитный панцирь, помогающий справляться с тяжелой работой.

— Завтра проверим работу вентиляции в процедурной, — сказала она, поднимаясь. — И нужно обсудить запас противоядий...

— Конечно, — кивнул я. — Вечером?

— Вечером, — она чуть улыбнулась и вышла проверять пациентов.

Впрочем, много времени на сердечные дела у меня не оставалось. События все время развивались.

Телеграмма от Ипатьева пришла морозным утром. Я как раз просматривал отчеты по добыче, когда в штабную палатку вбежал запыхавшийся связной из Бугульмы.

— Срочная телеграмма из Москвы! — он протянул сложенный листок.

«Образцы получил тчк Результаты анализов превзошли ожидания тчк Особенно заинтересовала система очистки от серы тчк Метод перспективный тчк Срочно вышлите подробное описание технологии тчк Ипатьев».

Первая мысль - молодец, Валиулин. Значит, доставил все вовремя.

Я перечитал текст несколько раз. За скупыми словами телеграфного стиля чувствовалось искреннее удивление маститого ученого.

Островский примчался через несколько минут, едва заслышав новость:

— Что пишет Владимир Николаевич? Как оценил результаты?

Я протянул ему телеграмму. Химик жадно впился в строчки, его тонкие пальцы подрагивали от волнения.

— Надо готовить полный отчет, — возбужденно заговорил он. — Я уже собрал все данные по катализаторам. И результаты хроматографии.

— Погодите, Гавриил Лукич, — остановил я его. — Давайте соберем всех. Нужно обсудить дальнейшие шаги.

Через час в штабной палатке собралось техническое руководство. Рихтер разложил чертежи очистной установки, Островский подготовил таблицы с результатами анализов. Даже Зорина пришла, отложив дела в госпитале. Глушков тоже заглянул ненадолго.

— Товарищи, у нас важные новости из Москвы, — начал я. — Ипатьев подтверждает эффективность нашего метода очистки нефти.

По палатке пронесся одобрительный гул. Островский просто сиял от гордости.

— Но это только начало, — продолжил я. — Теперь нужно подготовить подробный отчет. Не только о технологии очистки, но и обо всей системе работы с сероводородом.

Рихтер делал пометки в блокноте:

— Включим схемы улавливающих установок. И систему индикации утечек.

— И медицинские протоколы, — добавила Зорина. — Результаты применения новых методов лечения очень показательны.

— А я подготовлю полное описание катализаторов, — Островский торопливо писал. — С графиками изменения концентрации серы.

— Отлично, — кивнул я. — На подготовку отчета три дня. Потом отправим специальным курьером в Москву.

Когда все разошлись, я еще раз перечитал телеграмму. Одобрение Ипатьева дорогого стоило. Теперь можно было готовить представление и для Орджоникидзе. С серьезной научной поддержкой наши шансы значительно возрастали.

В палатку снова заглянул Островский:

— Леонид Иванович! У меня новая идея по улучшению катализатора. Надо бы тоже ее добавить.

Я улыбнулся. Признание мэтра окрылило нашего химика, придало новый импульс его экспериментам. А значит, можно ждать новых открытий.

За стенами палатки слышался привычный шум промысла. Гудели паровые котлы, стучали молотки, скрипели полозья саней, подвозящих материалы.

Три дня пролетели в напряженной работе над отчетом. В штабной палатке допоздна горели керосиновые лампы. Рихтер чертил схемы, Островский готовил графики анализов, Кудряшов обрабатывал геологические данные.

Я собирал все материалы воедино, выстраивая четкую картину открытия. Высокое пластовое давление, мощный нефтеносный горизонт, масштабы предполагаемой залежи, все это говорило о крупном месторождении. А наши технические решения доказывали способность его освоить.

— Посмотрите, Леонид Иванович, — Кудряшов разложил геологические разрезы. — По характеру пород и давлению можно оценить размеры структуры. Она простирается минимум на тридцать километров!

Рихтер оторвался от чертежей:

— А если учесть мощность пласта и пористость... Запасы могут быть колоссальными.

— И что важнее всего, мы решили проблему сероводорода, — добавил Островский, показывая результаты очистки. — Такая нефть уже пригодна для переработки.

Зорина принесла медицинские отчеты:

— Система защиты персонала полностью отработана. Можем гарантировать безопасность промысла.

К вечеру третьего дня отчет обрел законченный вид. Сто двадцать страниц четкого технического текста, десятки чертежей, таблицы анализов, геологические схемы. Неопровержимые доказательства большого открытия.

— Что скажете? — я протянул финальную версию Рихтеру.

Старый инженер внимательно просмотрел документы:

— Очень убедительно. Особенно там, где показана связь высокого давления с масштабами залежи. И решение проблемы сероводорода как доказательство нашей технической готовности.

Утром следующего дня отчет отправился в Москву с надежным курьером. А мы вернулись к повседневным заботам промысла.

Я стоял на буровой площадке, глядя, как первые лучи солнца окрашивают низкие облака в розовые тона.

За эти недели мы создали главное - команду. Команду людей, готовых решать самые сложные задачи. Каждый на своем месте: Рихтер с его инженерным гением, Островский с научной дотошностью, Зорина с врачебным талантом, Кудряшов с геологической интуицией...

От размышлений меня отвлек знакомый голос:

— О чем задумались, Леонид Иванович?

Зорина поднялась на площадку, кутаясь в теплую шаль.

— О будущем, Мария Сергеевна. О большом будущем этого места.

Она посмотрела вдаль, где над степью вставало солнце:

— Знаете, я тоже верю, что оно будет большим. Мы все верим.

Снизу донесся гудок. Начиналась утренняя смена. Промысел оживал, начиная новый день работы.

Я надеялся, что теперь проблем станет меньше. Но уже на следующий день я проснулся от непривычной тишины.

За брезентовыми стенками палатки не слышалось обычного утреннего шума - звона котелков у полевой кухни, скрипа полозьев, громких голосов рабочих. Только глухой гул буровой да едва различимое потрескивание печки-буржуйки нарушали безмолвие.

Выглянув наружу, увидел причину тишины. С неба крупными хлопьями падал снег, укрывая промысел белым покрывалом.

Первый настоящий снегопад в этом году. Термометр на стене вагончика-лаборатории показывал минус двенадцать.

В штабной палатке уже топилась печка. Над столом покачивалась керосиновая лампа. В такую погоду даже утром требовалось освещение. Я достал вчерашние сводки, собираясь наметить план работы, как в дверь просунулась голова связного из Бугульмы.

— Срочная телеграмма, товарищ Краснов! — парнишка в заснеженном тулупе протянул желтый бланк.

Текст заставил нахмуриться: «Продовольственный обоз застрял в Нижней Солманке тчк Дорога перекрыта снежными заносами тчк Ждем указаний тчк».

В палатку вошел Глушков, стряхивая снег с папахи:

— Плохие новости, Леонид Иванович. Охотники видели волчьи следы у самого лагеря. Целая стая, не меньше десятка.

— А что с запасами продовольствия?

— На складе осталось муки дней на пять, крупы на неделю. С мясом совсем туго.

Я взглянул на карту. Нижняя Солманка - маленькая татарская деревушка в тридцати верстах. По летней дороге день пути, но сейчас туда трудно пробиться. Если вообще возможно.

— Собирайте совещание, — распорядился я. — Всех руководителей служб через час в штабной палатке.

Глушков козырнул и вышел. А я склонился над картой, прикидывая варианты. Можно попробовать объездной путь через Карабаш, там дорога идет по возвышенности, меньше заносов. Но крюк изрядный, почти в сорок верст.

К началу совещания снегопад усилился. Рихтер пришел в неизменном потертом пальто, Островский кутался в лабораторный халат поверх телогрейки. Зорина, румяная от мороза, присела у печки. Лапин что-то горячо обсуждал с Кудряшовым. Глушков присел у входа, закурил папиросу.

— Положение серьезное, товарищи, — начал я, развернув карту. — Главный продовольственный обоз застрял. Запасы на исходе. К тому же появились волки.

— В Бугульме сообщают о банде, — прервал Глушков. — Трое вооруженных напали на крестьянские сани недалеко от Карабаша.

По палатке пронесся встревоженный гул. Ситуация складывалась хуже некуда.

— Что предлагаете? — я обвел взглядом хмурые лица.

Рихтер постучал карандашом по карте:

— Нужно организовать санный обоз. Легкие сани пройдут там, где застряли тяжелые подводы.

— Местные татары могут помочь, — добавил Лапин. — У них отличные лошади, привычные к зимним дорогам.

— А как с охраной? — подал голос Кудряшов. — Если банда действительно промышляет на дорогах...

Зорина невольно поежилась:

— В госпитале почти не осталось перевязочных материалов. И лекарства на исходе.

— Ясно, — я выпрямился. — Глушков, поезжайте в Бугульму. Договоритесь с военкоматом насчет охраны. Лапин, организуйте переговоры с татарскими старостами о санях. Остальным поручаю провести полную ревизию складов. Каждый мешок муки, каждую банку консервов на учет.

Когда все разошлись, я еще раз просмотрел тревожную телеграмму. За стенами палатки продолжал падать снег, отрезая нас от большой земли. Промысел оказался в кольце природных и человеческих угроз.

***

Глушков выехал из лагеря еще затемно. Старенький «форд», урча мотором, с трудом пробирался по заснеженной дороге. За рулем сидел опытный водитель Захар, молчаливый бородач в потертом тулупе. На заднем сиденье примостился молодой переводчик Ахметзян, без которого нельзя обойтись в татарских деревнях.

Первая остановка - Нижняя Солманка. Низкие избы, занесенные снегом, едва виднелись в утренних сумерках. Возле мечети собрались старейшины, предупрежденные гонцом накануне.

— Нужны крепкие сани и надежные возчики, — говорил Глушков, пока Ахметзян переводил. — Платим хорошо, мукой и керосином.

Аксакалы степенно поглаживали седые бороды, переговариваясь по-татарски. Наконец старший произнес:

— Десять саней дадим. И возчиков надежных. Только охрана нужна, в лесу шайтан-юллар гуляют.

«Разбойники на дорогах» — перевел Ахметзян шепотом.

До Бугульмы добрались только к полудню. Город встретил их заснеженными улицами и морозной тишиной. Первым делом в военкомат, двухэтажное кирпичное здание с красным флагом.

Военком, пожилой латыш Берзиньш, внимательно выслушал Глушкова:

— Понимаю важность промысла. Но людей мало. Могу выделить трех бывших красноармейцев и десяток винтовок.

— Этого недостаточно, товарищ Берзиньш.

— Зато есть толковый командир, Василий Прохоров. Служил в ЧОН, опытный.

В милиции повезло больше. Начальник, молодой энергичный Сабуров, сразу проникся ситуацией:

— Дам пятерых конных. И наган вам выпишу, товарищ Глушков. Только документы оформим.

К вечеру Глушков встретился в чайной с будущим начальником охраны. Прохоров, коренастый, с цепким взглядом серых глаз, производил впечатление надежного человека.

— Как думаете организовать охрану? — спросил Глушков, разливая горячий чай.

— По-военному, — Прохоров достал потрепанный блокнот. — Головной дозор, боковое охранение, арьергард. По правилам, нельзя растягивать обоз.

В гостинице «Заря»Глушков составлял подробный отчет Краснову.

За окном мела поземка, ветер гудел в печной трубе. День выдался результативным: десять саней от татар, восемь охранников от военкомата и милиции, договоренность с купцом Хайруллиным о муке и крупе.

Утром следующего дня Глушков объехал окрестные деревни - Березовку, Спасское, Карабаш. Везде договаривался о санях и возчиках, прощупывал возможности для закупки продовольствия.

К его удивлению, крестьяне охотно соглашались помогать. Слухи о нефтяном промысле уже разошлись по округе.

В Карабаше старый охотник Мухаметшин, прославленный волчатник, вызвался поработать проводником:

— Все тропы знаю. И волчьи повадки. Проведу обоз безопасно.

К вечеру второго дня Глушков вернулся на промысел. Краснов ждал в штабной палатке:

— Докладывайте, Николай Петрович.

Глушков разложил подробный план:

— Всего двадцать саней. Восемь вооруженных охранников под командой Прохорова. Проводник из местных. Первый обоз можем отправить через два дня.

— А с продовольствием что?

— Договорился с купцом Хайруллиным. Мука, крупа, сушеное мясо. Цены высокие, но другого выхода нет.

Краснов задумчиво рассматривал карту:

— Хорошо поработали, Николай Петрович. Важнее всего обеспечить безопасность обоза.

За окном снова начался снегопад. Глушков подошел к окну. На фоне сумеречного неба четко вырисовывалась буровая вышка. Где-то в темноте протяжно завыл волк. Зима только начиналась.

Впрочем, безопасность обоза с самого начала оказалась под угрозой.

Глава 11. Кризис

Первый продовольственный обоз двигался по заснеженной дороге в предрассветных сумерках. Пять саней, груженных мукой и крупой, медленно пробирались через сугробы. Впереди верхом на гнедом жеребце ехал старый охотник Мухаметшин, за ним охранники Прохоров и Савельев. Замыкал колонну молодой милиционер Гришин.

Дорога петляла между заснеженными холмами. Низкие темные тучи цеплялись за верхушки елей. Термометр показывал минус пятнадцать, но влажный ветер пробирал до костей.

Вдруг Мухаметшин поднял руку, останавливая обоз. Его острый слух уловил какой-то посторонний звук.

— Там чужие, — прошептал он, указывая на небольшую рощу впереди.

Прохоров подъехал ближе, всматриваясь в сумрак между деревьями. На снегу виднелись свежие следы полозьев, уходящие в чащу.

— Возможно, засада, — коротко бросил он. — Гришин, прикрывай обоз. Савельев, за мной.

Они не успели проехать и десяти саженей, как из рощи грянул выстрел. Савельев вскрикнул, хватаясь за простреленное плечо. Его конь метнулся в сторону, сбрасывая раненого в сугроб.

— К саням! — крикнул Прохоров, разворачивая коня.

Из рощи выскочили трое вооруженных верховых. Бандиты, пригнувшись к конским шеям, неслись к обозу.

Гришин успел сделать два выстрела из карабина. Один из налетчиков вылетел из седла, но двое других уже были рядом с санями.

Возчики попытались развернуть упряжки, но в глубоком снегу сани развернулись слишком медленно. Главарь бандитов, рослый детина в черном полушубке, направил револьвер на ближайшего возчика:

— Стоять! Всем лежать!

В этот момент сбоку раздался гортанный крик. Мухаметшин, пригнувшись к шее коня, вылетел из-за саней. В его руке блеснул длинный охотничий нож. Бандит развернулся, выстрелил, и зацепил. Но старый охотник, не останавливаясь, врезался в него, сбивая с седла.

Прохоров не растерялся. Его меткий выстрел достал второго налетчика. Тот выронил обрез, заваливаясь набок.

Главарь, отбиваясь от Мухаметшина, пытался достать второй револьвер. Но старый охотник, несмотря на полученную рану, крепко держал его за руку. Они покатились по снегу, превращая белый наст в красное месиво.

Гришин подоспел вовремя. Приклад карабина обрушился на голову бандита, оглушая его.

Все закончилось за несколько минут. Двое налетчиков убиты, главарь связан. Но и своих потерь избежать не удалось. Савельев тяжело ранен в плечо, у Мухаметшина глубокая рана на боку.

— Срочно на промысел, — распорядился Прохоров, перевязывая раненых. — Там есть медпункт.

Обратный путь занял почти четыре часа. Сани с ранеными шли первыми, остальные прикрывали отход. К полудню добрались до промысла.

Зорина, склонившись над Савельевым в госпитальной палатке, осторожно промывала рану:

— Повезло. Пуля прошла навылет, кость не задета. Но потерял много крови.

Мухаметшин отказался ложиться:

— Царапина только. Дома заживет.

Но Зорина настояла на перевязке:

— Рана глубокая, может начаться заражение.

Глушков допрашивал пленного главаря в штабной палатке. Тот угрюмо молчал, но по документам в кармане установили. Михаил Кречетов, бывший унтер-офицер, давно разыскиваемый за налеты на обозы.

Вечером собрали экстренное совещание. Глушков доложил:

— Банда Кречетова орудует в этих местах давно. По данным милиции, у него еще минимум пять сообщников.

— Значит, нужно усиливать охрану, — подытожил Краснов. — И менять маршруты.

За окнами штабной палатки выла метель. Первое серьезное столкновение показало, что война за нефть начиналась не только с природой, но и с людьми.

***

После нападения на обоз я не мог уснуть. В голове крутились мысли о том, что все могло закончиться гораздо хуже.

Повезло, что Мухаметшин оказался не просто проводником, а бывалым бойцом. И что Прохоров не растерялся. Но рассчитывать только на везение сейчас непозволительная роскошь.

Утром я собрал всех в штабной палатке. Несмотря на тревожные мысли, я старался говорить уверенно и спокойно:

— Нужно создавать постоянную охрану промысла. Не только для обозов, но и для защиты буровой, складов, жилого лагеря.

Глушков развернул список:

— В Бугульме есть двадцать бывших красноармейцев, готовых наняться. Все с боевым опытом. Еще пятеро из местных охотников просятся.

— Оружие? — коротко спросил я.

— Военком обещал тридцать винтовок и два ящика патронов. Правда, требует официальное разрешение из Казани.

Я достал заранее заготовленную телеграмму:

— Уже запросил. К вечеру должен быть ответ.

Ну вот, приходится создавать вооруженный отряд. В мирное время, в глубоком тылу… Как на войне.

Но выбора не было. Банда Кречетова - это только начало. Когда пойдет большая нефть, желающих поживиться станет куда больше.

Прохоров, с перевязанной рукой, чертил схему охраны:

— Конный дозор по периметру. Посты на высотах. Секреты на подходах к лагерю. И обязательно резерв для быстрого реагирования.

— Сколько людей потребуется? — спросил я, хотя уже прикинул цифру.

— Минимум тридцать бойцов. Для круглосуточного дежурства.

Я кивнул. Расходы серьезные, но необходимые. Жизни людей дороже.

К вечеру пришло разрешение из Казани. Глушков сразу отправился в Бугульму за оружием. А я занялся организацией службы охраны.

Старый армейский барак, привезенный из города, приспособили под казарму. Кузьмин с плотниками соорудили стрельбище за оврагом. На высоком холме у въезда в лагерь поставили наблюдательную вышку.

Через три дня прибыли первые бойцы. Прохоров гонял их до седьмого пота - стрельба, конная подготовка, тактические занятия.

Я наблюдал за тренировками, внешне спокойный и уверенный. Хотя каждый выстрел отдавался тревогой. Я ожидал, что скоро все дойдет до настоящего боя.

Зорина, перевязав очередную ссадину новобранца, подошла и тихо спросила:

— Тяжело вам, Леонид Иванович?

— Справимся, Мария Сергеевна, — улыбнулся я. — Не привыкать трудности преодолевать.

Хотя тут же подумал, что эта хрупкая девушка может оказаться под пулями бандитов. Надо будет поставить усиленный пост у госпиталя.

К концу недели охрана промысла приобрела законченный вид. Тридцать два бойца, вооруженных винтовками. Конный разъезд из шести всадников. Наблюдательные посты на высотах. Система тревожной сигнализации.

— Теперь не страшны никакие банды! — бодро доложил Прохоров на вечернем совещании.

Я кивнул, разглядывая карту. На ней красными точками были отмечены места нападений банды Кречетова.

Слишком систематично, слишком профессионально. Похоже, среди местных у него есть наводчики. Надо усилить контрразведку.

Но вслух сказал только:

— Отлично поработали, товарищи. Теперь можно спокойно заниматься промыслом.

Ночью опять не спалось. За брезентом палатки мела поземка, где-то вдали перекликались дозорные.

Я думал о том, что скоро весь этот край изменится. Придут новые люди, построят города, протянут дороги. И не будет места ни волчьим стаям, ни бандитским шайкам.

Где-то в степи снова завыли волки. Часовой на вышке ответил протяжным гудком в рожок. Сигнал, что все спокойно. Промысел засыпал под надежной охраной.

***

Через два дня большой обоз медленно продвигался по заснеженной дороге. Пятнадцать саней, груженных продовольствием и оборудованием, растянулись длинной цепочкой.

Десять вооруженных всадников охраны держались попарно. Двое впереди, четверо по бокам, четверо замыкающих.

Прохоров, ехавший во главе колонны, поднял руку. Впереди темнел Волчий лог, самое опасное место на маршруте. Крутые заснеженные склоны, поросшие густым ельником, создавали идеальное место для засады.

— Подтянуть обоз! — скомандовал он. — Савельев, бери четверых, осмотрите лог.

Но не успела разведка проехать и ста саженей, как из леса ударили выстрелы. Савельев успел крикнуть:

— Засада! Справа!

И сразу рухнул с коня, сраженный пулей.

Бандиты, человек пятнадцать, высыпали из леса верхом. Били прицельно, явно готовились заранее. Еще двое охранников упали под первым залпом.

— Круговую оборону! — крикнул Прохоров, разворачивая коня.

Возчики, многие из которых были фронтовиками, мгновенно развернули сани кругом, создавая подобие укрепления. Из-под сена достали припрятанные винтовки. Предусмотрительность Прохорова оказалась кстати.

Завязался ожесточенный бой. Бандиты, уверенные в легкой победе, напоролись на серьезное сопротивление. Трое нападавших уже валялись в снегу.

Молодой охранник Петров, прикрывая раненого товарища, расстрелял всю обойму, уложив двоих налетчиков. Но следующая пуля попала ему в грудь.

— Держаться! — кричал Прохоров, перезаряжая винтовку. — Помощь идет!

Он успел отправить гонца, когда только въезжали в опасную зону. Но продержаться надо было минимум час.

Бандиты пытались поджечь сани, забрасывая горящими факелами. Возчики сбивали огонь снегом, отстреливались. Один из нападавших подобрался совсем близко с гранатой, но меткая пуля старого охотника Мухаметшина остановила его.

Прохоров, получив ранение в ногу, продолжал командовать обороной. Патроны подходили к концу, когда со стороны промысла донесся далекий топот копыт.

— Конный отряд! — крикнул кто-то из дозорных.

Бандиты, не ожидавшие подкрепления, начали отходить. Их главарь, высокий в черном полушубке, напоследок разрядил револьвер по саням:

— Еще встретимся!

Подоспевший отряд во главе с Глушковым начал преследование, но в лесу след банды затерялся.

Когда все закончилось, начали считать потери. Трое убитых - Савельев, Петров и молодой возчик Галимов. Шестеро раненых, в том числе Прохоров. Две сани сгорели вместе с грузом.

Глушков склонился над ранеными:

— Срочно в госпиталь их. Особенно Прохорова. Может начаться заражение.

Он осмотрел место боя. Семь убитых бандитов, следы крови на снегу. Похоже, еще нескольких раненых увезли. Но главарь ушел.

— Узнали его? — спросил Глушков у Прохорова.

— Не Кречетов, — морщась от боли, ответил тот. — Выше, шире в плечах. И говор не местный, южный.

— Это Черный Есаул, — подал голос Мухаметшин. — Страшный человек. Говорят, у него банда больше тридцати сабель. Из бывших белых офицеров. Связи среди кулаков имеет, потому и уходит всегда. Многие против колхозов восстали, вот и помогают бандитам. Продукты им носят, о облавах предупреждают.

Глушков молча смотрел на уходящие в лес следы. Вечером предстояли похороны погибших товарищей.

А потом... Потом Краснову нужно будет принимать решение. Нельзя больше отсиживаться в обороне.

Где-то в чаще снова мелькнула черная фигура - то ли волк, то ли наблюдатель от банды. Пора было кончать с этой угрозой. Раз и навсегда.

***

Я перебирал продовольственные ведомости, и цифры выглядели все тревожнее. После нападения на обоз запасы муки сократились до критического минимума. Крупы оставалось на четыре дня, мяса на два. А новый снегопад перекрыл дороги.

В дверь штабной палатки постучали. Вошел Лапин с очередной сводкой:

— Пришлось урезать пайки, Леонид Иванович. Рабочие недовольны, особенно буровики. Говорят, на холоде без горячей пищи не выстоять.

— Что на складе?

— Совсем худо. Картошка замерзла, половину пришлось выбросить. Капуста кончается. Хорошо хоть соль есть.

За брезентовыми стенками слышались громкие голоса. Очередь у полевой кухни становилась все длиннее. Михеич, обычно щедрый на порции, теперь вынужден был экономить каждую ложку.

— А что с подвозом? — спросил я, хотя знал ответ.

— Дорогу замело. Конный разъезд докладывает, там сугробы в рост человека. Даже на санях не пробиться.

Я достал карту, испещренную пометками. Новый маршрут через Карабаш тоже оказался под снегом. Оставалась только старая лесная дорога, но там властвовала банда Черного Есаула.

— Соберите совещание, — распорядился я. — Всех руководителей служб через час.

Когда все собрались, в палатке стало тесно. Рихтер примостился у печки, растирая обмороженные пальцы. Островский что-то быстро записывал в блокнот. Зорина хмурилась. В госпитале тоже начались проблемы с питанием раненых. Глушков тоже встал у печи, выставив озябшие руки.

— Положение серьезное, товарищи, — начал я. — Но решаемое. Нужны новые источники снабжения.

Развернул на столе подробную карту района:

— В радиусе двадцати верст шесть татарских деревень. Еще три русских села. У крестьян должны быть запасы.

— Не продадут, — покачал головой Лапин. — Сами до весны дотянуть боятся.

— Продадут, — усмехнулся Глушков. — Если предложить правильную цену. И товар подходящий для обмена.

— Какой товар?

— Керосин, соль, гвозди, инструмент. То, чего в деревне не хватает.

Мысль была здравая. На складах действительно скопилось много того, что могло заинтересовать крестьян.

— Хорошо, — кивнул я. — Глушков, поручаю вам переговоры с деревнями. Лапин, составьте список товаров для обмена.

— А пока что? — подал голос Кудряшов. — Людям уже сегодня есть нечего.

— Есть еще идея, — я достал второй лист карты. — Здесь, в десяти верстах, старый лесничий живет. Охотник. Наверняка мясо найдется.

— Медвежатина да лосятина? — скептически хмыкнул Рихтер. — Не по уставу вроде.

— Сейчас не до уставов, Александр Карлович. Главное людей накормить.

Зорина вдруг оживилась:

— У меня в госпитале травы сушеные остались. Можно отвар делать витаминный. Хоть какая-то поддержка организму.

К вечеру план начал воплощаться. Глушков с переводчиком отправились объезжать деревни. К леснику поехал опытный охотник Мухаметшин. С ним старик должен был найти общий язык.

Я вышел проверить посты. Мороз крепчал, термометр показывал минус двадцать пять.

На буровой, несмотря на холод, продолжалась работа. Люди кутались в тулупы, грели руки у жаровен, но не уходили. Понимали, что каждый метр проходки приближает победу.

В голове крутились планы операции против банды, но сейчас их приходилось отложить. Сначала нужно решить продовольственный вопрос. Без сытых бойцов не будет и победы.

У полевой кухни все еще толпился народ. Михеич разливал какое-то варево, щедро сдабривая его перцем:

— Ешьте, родимые! Согревает хоть!

Проходя мимо госпиталя, я заметил свет в окне. Зорина склонилась над большим котлом, помешивая ароматный отвар:

— Зайдите, Леонид Иванович. Вам тоже не помешает укрепить силы.

Что-то в ее голосе заставило меня задержаться. Или просто захотелось ненадолго забыть о тревогах, любуясь, как ловко она управляется с травами и кореньями, как уверенно действуют ее тонкие пальцы.

Но за окном уже сгущались сумерки. Дел впереди много, и с продовольствием, и с бандой. Каждую проблему нужно решать по очереди. И сейчас главное - накормить людей. А личное подождет.

Поэтому я отказался.

***

Глушков с переводчиком Ахметзяном объезжали деревни третий день. В каждой действовали по отработанной схеме. Сначала к мулле или старосте, потом общий сход, затем поочередный обход дворов.

В Нижней Солманке их встретил седобородый мулла Хайретдин. Выслушав объяснения через переводчика, степенно огладил бороду:

— Зерно найдется. Но дорого просить будем.

Глушков выложил на стол образцы: моток проволоки, пачку гвоздей, банку керосина:

— Не деньгами берем. Товаром.

Старые глаза муллы заблестели при виде керосина. В деревне его давно не хватало.

К вечеру собрался сход. Глушков, пока Ахметзян переводил, внимательно вглядывался в лица крестьян. Важно найти верный подход к людям.

— Нефть ищем, — говорил он. — Значит, скоро здесь город будет. Дороги. Работа для всех. А пока меняем товар на продукты. По-честному, без обмана.

Сработало. На следующий день от двора к двору ходили с санями, собирая мешки с мукой, крупой, салом. Взамен оставляли то, чего давно не видела деревня - инструменты, гвозди, проволоку, керосин, соль.

В Верхнем Карабаше помог авторитет старого Мухаметшина. Стоило ему замолвить слово, и амбары открылись. К обеду сани были полны.

В русском селе Покровском староста, хитрый мужик с прищуром, сначала артачился:

— А ну как обманете? Бумага какая есть?

Глушков молча выложил мандат с печатями:

— Государственное дело делаем. Обманывать не в наших правилах.

К концу недели караван из пятнадцати саней двигался к промыслу. Мука, крупа, соленое мясо, сало, мороженая рыба, хватит надолго. Хорошо, что установили связи, наладили доверие.

— Теперь легче будет, — говорил Ахметзян, покачиваясь в седле. — Народ поверил.

Глушков кивал. Он понимал, что это только начало. Впереди долгая зима, и каждый новый обоз придется добывать тяжелым трудом и умением договариваться.

На въезде в лагерь их встретил Рихтер:

— Молодцы! Справились.

— Это только начало, — ответил Глушков. — Теперь по деревням своих людей оставим. Пусть заранее договариваются.

Начало было положено. Промысел получил надежный источник продовольствия. Но что важнее всего, удалось получить поддержку местных жителей, без которой в этих краях не выжить.

Глава 12. Конец банды

Рихтер в который раз проверял чертежи самодельной печи. Старый инженер знал, что без свежего хлеба работяги долго не протянут. Сухари да галеты не еда для тяжелого труда на морозе.

— Фундамент готов, Александр Карлович, — доложил Кузьмин, отряхивая руки от цемента. — Можно класть печь.

На расчищенной площадке возле складов уже стоял добротный деревянный барак. Двойные стены, засыпанные опилками, надежно держали тепло. Плотники заканчивали настил полов из струганых досок.

— Кирпич привезли? — Рихтер щурился через запотевшие очки.

— Две телеги. Старый, но крепкий. Из заброшенной церкви в Карабаше.

Печь решили делать по старинному русскому образцу, с колосниками для дров внизу и тремя ярусами для выпечки. Чертеж Рихтер срисовал когда-то у знакомого пекаря в Петрограде, да так и возил с собой в папке.

К вечеру печь начала обретать форму. Кузьмин с помощниками аккуратно клали кирпич за кирпичом, промазывая швы особым раствором с добавлением яичных желтков, для крепости.

— А под нужно чугунный, — объяснял Рихтер. — Иначе тепло уходить будет.

Чугунные плиты нашлись на складе, остались от разобранного парового котла. Почистили, подогнали по размеру, уложили ровным слоем.

Труднее оказалось с противнями. Наконец нашли выход. Валиулин приспособил листы кровельного железа, загнув края и укрепив полосами жести.

На третий день пекарня была готова. Беленые стены, ровный деревянный пол, огромная печь в центре. Рядом стол для разделки теста, полки для готового хлеба.

— Теперь главное - пекаря найти, — вздохнул Рихтер, оглядывая творение.

Но и тут повезло. Среди рабочих нашелся Степан Лукич Морозов, в прошлом пекарь из Самары. Пожилой, основательный, он деловито осмотрел печь:

— Добрая получилась. В такой и калачи можно печь, не только хлеб.

Первая проба прошла на рассвете. Рихтер лично проверял температуру в печи, регулировал тягу. Морозов колдовал над тестом, то и дело пробуя его на ощупь.

Когда из печи вытащили первые караваи, запах свежего хлеба разнесся по всему лагерю. У пекарни сразу собралась толпа.

— Раздавать подождем, пусть остынет, — распорядился Морозов. — А то желудки застудят.

Рихтер отломил корочку, попробовал:

— Отличный хлеб получился, Степан Лукич!

— Еще бы не отличный, — проворчал пекарь. — Печь-то знатная. По всем правилам сделана.

К обеду свежий хлеб уже раздавали по всему лагерю. Рабочие, получая теплые ароматные буханки, улыбались:

— Теперь не пропадем! С хлебушком любую работу осилим.

Рихтер, наблюдая за раздачей, довольно поглаживал бородку. Еще одна проблема решена. Теперь надо обеспечить пекарню мукой. Но это уже забота Глушкова и его команды.

***

Старый охотник Мухаметшин вывел отряд затемно. Десять человек на лыжах, у каждого винтовка и тяжелый заплечный мешок. Позади четверо саней для добычи.

— Волчья стая к деревням подошла, — объяснял он по пути. — Значит, и кабаны рядом. А где кабаны, там и лоси кормятся.

Морозное утро окрасило снег в розовый цвет. Охотники, растянувшись цепочкой, осторожно двигались через ельник. Первым шел Мухаметшин, за ним опытные стрелки Перьев и Беков, дальше молодые охотники из местных.

Первые следы заметили через час. Глубокие отпечатки лосиных копыт вели к замерзшему ручью.

— Здесь кору обдирали, — Мухаметшин показал на ободранную осину. — Свежие следы, не больше часа.

Разделились на три группы. Мухаметшин с двумя помощниками пошел по следу, остальные начали обход с флангов.

Лося увидели в редком осиннике. Огромный бык с тяжелыми рогами кормился корой. Три выстрела прозвучали почти одновременно. Зверь рухнул, даже не успев понять, что произошло.

Но радоваться было рано. Пока разделывали тушу, от края леса донесся протяжный волчий вой.

— Загонщики пришли, — усмехнулся Мухаметшин. — Теперь жди гостей.

И точно, через полчаса услышали треск валежника. Стадо кабанов, потревоженное волками, ломилось через чащу. Охотники едва успели занять позиции за толстыми стволами.

Первый выстрел уложил матерого секача. Но второй кабан, молодой и злой, успел достать клыком молодого охотника Закирова. Парень закричал, падая в снег. Алая кровь окрасила наст.

Мухаметшин, не целясь, всадил пулю в бок кабану. Тот еще пытался развернуться, но вторая пуля Перьева остановила его окончательно.

— В госпиталь его, быстро! — крикнул старый охотник, зажимая рану Закирова. — Глубоко порвал, зараза.

Двое помощников повезли раненого в лагерь. Остальные продолжили охоту. Времени терять нельзя. Впереди маячили голодные недели зимы.

К полудню добыли еще трех кабанов и старую лосиху. Но тут пришла настоящая беда. Волки, окружившие охотников, начали стягивать кольцо.

— К деревьям! — скомандовал Мухаметшин. — Спина к спине!

Серые тени мелькали между стволами. Перьев успел снять вожака, огромного волка с седой мордой. Но остальные только сильнее разъярились.

Молодой Ахметзянов, отбиваясь от прыгнувшего зверя прикладом, не удержал равновесие. Волк успел схватить его за руку, но тут же получил пулю от Бекова.

Перестрелка длилась минут десять. Когда все закончилось, на снегу лежали шесть волков.

Но и среди охотников были раненые. У Ахметзянова глубокие рваные раны на руке, у Перьева разорванная волчьими клыками телогрейка.

— Зато мяса хватит, — проворчал Мухаметшин, перевязывая раненых. — И волчьи шкуры пригодятся.

К вечеру вернулись в лагерь. Четверо саней, груженных добычей. Два лося, пять кабанов, шесть волков. Зорина, осмотрев Закирова и Ахметзянова, покачала головой:

— Жить будут. Но следующий раз поосторожнее надо.

Мухаметшин, сдавая добычу на склад, подвел итог:

— Неделю протянем. А там снова идти придется. Зима длинная, ртов много.

Старый охотник знал, что завтра они снова выйдут на промысел. И снова будут рисковать жизнью, добывая пропитание для товарищей. Такова цена выживания в эту суровую зиму.

***

Глушков собрал районных активистов в чайной Бугульмы. За столом сидели председатели сельсоветов, учителя, фельдшеры, те, кто пользовался уважением в деревнях.

— Промысел - это будущее края, — говорил он, разливая чай. — Будут дороги, больницы, школы. А банда это будущее убивает.

Молодой учитель из Карабаша, Шарафутдинов, осторожно заметил:

— Люди боятся. Бандиты говорят - придут колхозы, все отберут.

— Никто силой в колхозы не загонит, — твердо ответил Глушков. — Сначала работу дадим, заработок. Вон, сколько народу уже на промысле трудится.

— И правда, — поддержал пожилой фельдшер Нигматуллин. — Мой племянник там работает, доволен. Говорит, и харчи хорошие, и оплата честная.

В разговор вступил председатель из Нижней Солманки:

— А что взамен просите?

— Помощь нужна, — Глушков понизил голос. — Банда где-то прячется. Кто-то ведь знает где.

За столом повисла тишина. Наконец Шарафутдинов произнес:

— Есть такие, кто знает. Но боятся говорить.

— Гарантируем безопасность, — заверил Глушков. — И награду хорошую. Промыслу нужен мир.

К вечеру разговор принес первые плоды. Несколько человек тихонько сообщили важные сведения, где видели бандитов, какими тропами ходят, где припасы прячут.

На следующий день Глушков объехал дальние хутора. В каждом находил нужные слова:

— Нефть - это работа для всех. Артели создадим, извоз организуем. Деньги в край придут.

Постепенно лед недоверия таял. Люди видели, что промысел действительно помогает: работу дает, справедливо платит, продукты покупает.

Через неделю от надежного человека пришла важная весть. Банда скрывается в старых соляных штольнях за Волчьим логом. Глушков немедленно отправил донесение Краснову. Операция могла начинаться.

Но главное, что местные жители поверили. Поверили, что нефтяной промысел несет не разорение, а достаток. И что с бандитами нужно кончать, ради общего будущего.

***

Я поднялся на заснеженный холм, вглядываясь в бинокль. Старые соляные штольни темнели на склоне, словно слепые глазницы. По данным разведки, банда укрылась именно там. Идеальное место для зимовки.

Прохоров, оправившийся от ранения, развернул карту:

— Три входа в штольни. Основной и два запасных. Вот здесь и здесь, — его палец отмечал точки на схеме.

— Сколько людей у вас? — спросил я.

— Тридцать бойцов. Разделим на три группы. Основной удар и две для блокировки запасных выходов.

Мухаметшин, присев на корточки, изучал следы:

— Свежие. Часа три назад лошадей выводили на водопой.

По нашим данным, в банде оставалось около двадцати человек. После последнего боя у обоза они понесли серьезные потери. Но загнанный зверь особенно опасен.

— Нельзя дать им вырваться, — я еще раз осмотрел местность. — Как стемнеет, начинаем.

К вечеру мороз усилился. Термометр показывал минус тридцать. Но это играло нам на руку. В такой холод бандиты вряд ли ожидали атаки.

Я расположил командный пункт на высотке, откуда просматривались все подходы к штольням.

В девять вечера я подал сигнал. Три группы бесшумно двинулись к намеченным позициям. В морозном воздухе каждый звук разносился далеко, приходилось действовать предельно осторожно.

Первый выстрел прогремел неожиданно. Часовой у входа заметил движение. Пуля ушла в воздух, а через секунду ответный выстрел Мухаметшина успокоил бандита навсегда.

Но тревога уже поднята. Из штолен послышались крики, ржание лошадей. Началась перестрелка.

— Прохоров! Главный вход! — скомандовал я по полевому телефону. — Остальным держать запасные выходы!

Бандиты пытались прорваться сразу в трех местах. У западного выхода завязался ожесточенный бой. Я видел в бинокль, как наши бойцы, прикрываясь скалами, методично прижимали противника к земле.

Перестрелка длилась около часа. Потом из глубины штолен раздался мощный взрыв. Видимо, бандиты подорвали свой склад боеприпасов.

— Берут живьем! — донесся голос Прохорова.

К рассвету все было кончено. Двенадцать бандитов убиты, пятеро взяты в плен. Среди них и сам Черный Есаул - раненый, но живой. Наши потери только двое раненых, к счастью, легко.

В захваченных штольнях нашли богатые трофеи. Оружие, награбленное добро, продовольствие. И что особенно важно - документы, раскрывающие всю сеть пособников банды.

— Хорошо поработали, — сказал я Прохорову, когда тот привел пленных.

Черный Есаул, бывший штабс-капитан царской армии Загорский, угрюмо смотрел исподлобья. Его время закончилось. Наступала новая эпоха - эпоха нефти, промыслов, созидательного труда.

На обратном пути я думал о том, как изменится этот край. Вместо волчьих троп пройдут дороги, вместо бандитских схронов вырастут рабочие поселки. И нефть, большая нефть, которую я сейчас добываю, станет основой этих перемен.

***

В морозном воздухе разнесся протяжный гудок. Дозорные заметили приближающийся обоз. Я поднялся на наблюдательную вышку. По заснеженной дороге, насколько хватало глаз, растянулась вереница саней. Не меньше тридцати подвод.

Впереди на гнедом жеребце ехал Глушков, за ним конный разъезд охраны. Сани, груженные мешками и ящиками, медленно втягивались в ворота промысла.

— Принимай груз! — зычно крикнул Лапин, выбегая из продовольственного склада.

Возчики, закутанные в тулупы, степенно спешивались. Знакомые лица. Ахмет из Карабаша, Степан из Покровского, братья Зайцевы из Нижней Солманки. Теперь они были не случайными поставщиками, а надежными партнерами промысла.

— Мука первый сорт! — с гордостью объявил бородатый староста. — Сами мололи, для себя берегли.

В санях громоздились мешки с крупой, бочки с солониной, туши кабанов и лосей, связки вяленой рыбы. Богатый груз, первый после установления регулярного снабжения.

Рабочие выстроились живой цепью, передавая мешки на склад. От их дыхания в морозном воздухе поднимались облачка пара.

— Вот это привоз! — восхищенно присвистнул Кузьмин. — На месяц хватит.

Глушков, спешившись, протянул мне пачку бумаг:

— Все по списку, Леонид Иванович. И цены прежние, как договаривались.

Я видел, как радостно переговариваются рабочие, как довольно улыбается Михеич у полевой кухни, как одобрительно кивает Рихтер, проверяя качество продуктов. Первая победа в битве за снабжение промысла стала реальностью.

Возчики уже собирались в обратный путь, им надо успеть засветло. Прохоров отрядил им охрану до самых деревень.

— Через неделю еще придем, — сказал на прощание староста. — Теперь дорога наезженная, дело налажено.

Обоз медленно тронулся в обратный путь. А на промысле еще долго разгружали и пересчитывали привезенное богатство. Большой обоз стал символом перемен. Теперь мы могли работать спокойно, не опасаясь голода.

На следующий день я заглянул проверить, как налажено снабжение.

Обход я начал с так называемой диспетчерской, недавно оборудованной палатки рядом со штабом. Внутри непривычно чисто и аккуратно. Вдоль стен длинные столы с журналами учета, на стене огромная карта района с нанесенными маршрутами обозов.

Лапин, склонившись над картой, отмечал движение транспорта:

— Вот здесь первый обоз, уже прошел Карабаш. Второй выходит из Нижней Солманки. А этот, — он показал красную стрелку, — возвращается порожняком.

На отдельном щите висел график движения, расписанный по дням и часам. Рядом таблица с указанием, какая деревня в какой день отправляет груз.

— А это что? — я указал на черные флажки вдоль дорог.

— Пункты обогрева. Через каждые десять верст избы поставили. Там и лошадей покормить можно, и людям отдохнуть.

От диспетчерской я поехал к опорным пунктам. Вместе с Глушковым в качестве проводника.

Первый, в Карабаше, уже работал вовсю. В большом пятистенном доме оборудовали склад и контору. Местный активист Шарафутдинов показывал записи:

— Каждый день принимаем. Кто мешок муки, кто сало. Записываем, выдаем квитанции.

В теплой пристройке отдыхали возчики, во дворе под навесом кормились лошади. Все организовано просто, но надежно.

Дальше я отправился к складам промысла. Рихтер лично руководил переоборудованием старого барака:

— Вот тут сухой склад. Мука, крупы. Здесь холодное помещение для мяса. А там, — он показал на пристройку, — весовая.

Новые весы, доставленные из Бугульмы, поблескивали начищенной медью. Рядом конторка кладовщика с толстыми амбарными книгами.

В соседнем помещении шла приемка товара. Глушков торговался с поставщиками:

— За муку даем гвозди, как договаривались. А за мясо - керосин и соль.

Крестьяне степенно кивали, пересчитывая товар. Никакой суеты, все чинно и основательно.

Последним пунктом проверил новый продовольственный склад. Кузьмин с плотниками заканчивали обшивку стен:

— Двойная обрешетка, между досками войлок. Не промерзнет.

Внутри ровными штабелями лежали мешки, бочки, ящики. Все подписано, разложено по сортам. На стене график поступления и выдачи. Теперь никакой неразберихи.

Вернувшись в штаб, я просмотрел документы. Ведомости прихода-расхода, накладные, путевые листы, вся система работала как часы. Каждый знал свое дело, каждый понимал свою ответственность.

Глушков, заглянув с очередным отчетом, довольно заметил:

— Теперь не пропадем, Леонид Иванович. Наладили дело.

Я кивнул. Система действительно получилась надежная. Теперь можно спокойно заниматься главным, добычей нефти.

За окном скрипели полозья очередного обоза. Глушков добавил:

— Кстати, Архонтову и его ребятам очередная премия полагается. Еще один набег спрофилактировали.

Я откинулся на спинку стула.

— Конечно, оплата как обычно. В пятикратном размере оклада. Только я хочу знать подробности.

Глушков усмехнулся.

— Вам следует как-нибудь сходить вместе с ними. Очень интересно.

***

В закусочной Хайруллина было накурено и шумно. Трое приезжих, двое в потертых полушубках, третий в драной кавалерийской шинели, сидели в дальнем углу за бутылкой мутного самогона.

— Обоз пойдет через три дня, — вполголоса говорил шинельный, нервно оглядываясь. — Большой, груженый. Охрана после той заварухи расслабилась.

За соседним столом сутулый мужичок в залатанном армяке неторопливо хлебал щи. На него никто не обращал внимания. Таких много ходило по чайным.

— А на промысле что? — спросил один из полушубков, наливая очередную.

— Там теперь не подойти, — махнул рукой шинельный. — Но если отвлечь охрану нападением на обоз, можно попробовать.

Они продолжали шептаться. Мужичок в армяке так же неторопливо допил щи, вытер ложку о рукав и вышел. На морозной улице коротко свистнул.

Когда трое вышли из закусочной, в темном переулке их ждали. Шестеро крепких парней в штатском молча и деловито провели «воспитательную беседу». Особенно усердствовали с шинельным. Он ведь самый разговорчивый. Сразу видно, что лидер группы.

— Чтоб духу вашего здесь не было, — негромко произнес старший. — И корешам передайте, промысел не трогать.

Около полуночи, приехав на промысел, в караулке, сутулый мужичок, стряхивая снег с армяка, докладывал Глушкову:

— Все исполнено, Николай Петрович. Больше эти не сунутся.

— Молодец, Архонтыч, — кивнул Глушков. — За прошлый месяц уже третью банду так отваживаем.

Архонтов, в прошлом опытный разведчик, а ныне негласный сотрудник охраны, только усмехнулся:

— Работа такая. Лучше в переулке втихую объяснить, чем потом в степи стреляться.

За окном караулки мела поземка. Где-то на дальних постах перекликались дозорные. Промысел жил и работал под надежной защитой, и явной, и тайной.

Глава 13

Глава 13. Подземные сложности

Молодой лаборант Симакин первым заметил неладное. В пробе бурового раствора, поднятой с глубины, появились странные белесые разводы. Через мутное стекло мерной колбы просматривались необычные вкрапления.

— Гавриил Лукич! — окликнул он Островского. — Взгляните на структуру раствора.

Островский склонился над пробой, поднес к свету:

— Известковые примеси... Откуда? На этой глубине не должно быть известняков.

В этот момент со стороны буровой донесся глухой булькающий звук. Насосы, обычно работавшие с монотонным гулом, начали издавать прерывистые хлюпающие звуки.

***

Кудряшов, привлеченный необычным звуком насосов, поднялся на буровую площадку. Натренированный взгляд сразу выхватил странности в показаниях манометров. Стрелка основного датчика пластового давления мелко подрагивала, словно под действием невидимой пульсации.

— Сто двадцать атмосфер... сто тридцать... — бормотал геолог, сверяясь с записями в журнале. — На этой глубине должно быть не больше восьмидесяти.

Бурильщик Валиулин, не отрываясь от пульта управления, крикнул:

— Михал Петрович! Глядите, что с моментом на роторе творится!

Показатель крутящего момента на главном приводе действительно прыгал как сумасшедший. То взлетал до красной отметки, то падал почти до нуля.

— Глуши насосы! — скомандовал Кудряшов. — И срочно вызывайте Александра Карловича.

Пока дежурный бежал за Рихтером, геолог спустился к основанию буровой. Приложил ладонь к опорной балке, сокрушенно покачал головой. Легкая, почти неуловимая вибрация пронизывала металл.

Рихтер появился через несколько минут, на ходу застегивая потертый кожаный реглан. Старый инженер первым делом направился к паровому приводу. Приложил руку к станине, прислушался к неравномерному стуку парового молота.

— Давно началось? — коротко спросил он у Валиулина.

— С полчаса назад, Александр Карлович. Сначала думал, пар в котле скачет, но нет, давление ровное.

Рихтер достал из нагрудного кармана потертую записную книжку, сверился с таблицами:

— При таком давлении ударный механизм должен работать как часы. А тут... — он снова прислушался к неритмичным ударам.

Подошел к устью скважины, внимательно осмотрел крепление направляющей трубы. По металлу пробегала едва заметная дрожь.

— Валиулин, — Рихтер снял запотевшие очки, — немедленно прекращай бурение. И позовите Леонида Ивановича. Похоже, мы наткнулись на что-то серьезное.

***

Мы с Марией Сергеевной обсуждали организацию нового медицинского пункта для второй буровой, когда в дверь штабной палатки торопливо постучали.

— Леонид Иванович! — голос Рихтера звучал непривычно встревоженно. — На буровой проблемы.

Я сразу заметил напряжение на его обычно невозмутимом лице.

— Что случилось, Александр Карлович?

— Аномальное давление. Раствор ведет себя странно. И вибрация в фундаменте.

Зорина мгновенно поднялась:

— Я проверю готовность медпункта. Мало ли что.

Пока мы с Рихтером быстрым шагом направлялись к буровой, он вполголоса докладывал детали. Каждое его слово усиливало тревогу. Слишком хорошо я помнил, чем могут закончиться такие признаки.

— Смотрите, Леонид Иванович, — Рихтер развернул на ходу записи. — Давление скачет на тридцать-сорок атмосфер выше нормы. А если учесть характер вибрации и эти известковые примеси в растворе...

— Карсты? — я сразу понял, к чему клонит старый инженер.

— Именно. Похоже, прямо под буровой целая система пустот. Причем заполненных водой под давлением. Мы же можем в них провалиться.

Можно было не продолжать. Я слишком хорошо представлял картину: тонны оборудования проваливаются в подземную полость, увлекая за собой людей и технику. А потом мощный поток пластовой воды вперемешку с нефтью вырывается на поверхность, сметая все на своем пути.

— Сколько времени у нас есть? — спросил я, прибавляя шаг.

— Судя по нарастанию вибрации, счет идет на часы. Может, сутки от силы.

На площадке уже собралось все техническое руководство. Кудряшов протянул мне журнал с записями давления, Островский показывал пробирку с раствором. А я смотрел на едва заметную дрожь металлических конструкций и прикидывал, сколько у нас времени до начала серьезных проблем.

— Объявляйте готовность номер один, — распорядился я. — Валиулин, продолжай следить за давлением. Рихтер, готовьте план укрепления фундамента. И пусть Глушков усилит охрану периметра. Мало ли что может случиться.

Порыв ледяного ветра заставил всех поежиться. На сером январском небе собирались тяжелые тучи. Впереди явно намечались серьезные испытания.

***

Глубоко под промерзшей землей, в толще древних известняков, невидимая сила медленно и неотвратимо делала свое дело. Тяжелая нефть, насыщенная растворенным газом, веками дремавшая в пористых пластах, теперь ощутила слабину. Пробуренный людьми канал нарушил природное равновесие.

В хаотичном переплетении карстовых пустот и трещин начиналось движение. Подземные воды, скопившиеся здесь за тысячелетия, тоже пришли в движение, размывая последние преграды. Известняк, изъеденный пустотами как губка, больше не мог сдерживать чудовищное давление.

Микроскопические трещины, невидимые человеческому глазу, начали расти и соединяться. Там, где раньше был монолит, теперь образовывалась сеть тончайших каналов. По ним уже сочилась вода, растворяя породу и расширяя проходы.

А в трехстах метрах над этим подземным хаосом, на заснеженной площадке возле буровой, бурильщик Валиулин неторопливо рассказывал сменщику Петрову последние новости:

— Дочка вот коньки просит. Подкоплю маленько, куплю к весне...

Стрелка манометра за их спинами едва заметно поползла вверх.

***

Я как раз просматривал утренние сводки, когда в штабную палатку буквально влетел молодой рабочий Щеткин:

— Леонид Иванович! Там... в фундаменте...

Даже не дослушав, я бросился к буровой. Тревожное предчувствие, мучившее меня со вчерашнего дня, переросло в уверенность - началось.

На бетонной плите фундамента, прямо под основной опорой буровой вышки, змеилась тонкая, но отчетливо заметная трещина. Пока волосяная, не толще спички, она тем не менее говорила о многом. Рихтер, стоя на коленях, водил по ней пальцем, хмурясь все сильнее.

— Появилась час назад, — доложил Валиулин. — Сначала едва заметная была, теперь вот...

Я присел рядом с Рихтером. За те несколько минут, что мы наблюдали, трещина заметно расширилась. С глухим потрескиванием начали отслаиваться мелкие кусочки бетона.

— Это еще не все, — Александр Карлович поднялся, отряхивая колени. — Идемте.

Он провел меня к дальнему краю фундамента. Здесь картина оказалась еще тревожнее. Несколько трещин образовывали характерный рисунок-паутину.

— Пластовое давление растет, — тихо произнес я. — И фундамент уже не выдерживает.

— Именно. Но вы посмотрите только на направление трещин.

Я присмотрелся внимательнее. Действительно, все они расходились от одной точки, словно указывая на главного виновника беды.

— Карстовая полость прямо под нами, — закончил мою мысль Рихтер. — И она увеличивается.

В этот момент откуда-то из глубины донесся приглушенный гул. Металлические конструкции буровой отозвались протяжным стоном.

— Собирайте всех, — распорядился я. — Срочное техническое совещание. У нас считанные часы, чтобы спасти скважину.

Работа закипела немедленно. Рихтер быстро набросал схему укрепления, расставил бригады. В морозном воздухе зазвенели топоры. Плотники под руководством Кузьмина торопливо готовили деревянные подпорки.

— Брус крепче ставь! — командовал я, помогая устанавливать первую распорку. — Клинья забивай плотнее!

Валиулин с бригадой буровиков спешно разбирали тяжелое оборудование с опасного участка. От натуги лица покрылись испариной, несмотря на мороз.

Рихтер, скинув полушубок, сам полез под фундамент проверять установку стальных штанг. Его седая борода запорошилась бетонной пылью, но старый инженер словно не замечал неудобств.

— Цемент несите! — крикнул он оттуда. — И побольше рогож, надо схватывание ускорить!

Мы с Лапиным организовали подачу мешков. Свежий цементный раствор дымился на морозе. Бригада бетонщиков споро заделывала трещины, укрывая каждый участок работы рогожей и брезентом.

Новый подземный толчок заставил всех замереть. Металл буровой вышки отозвался протяжным скрипом.

— Носилки с раствором давай! — скомандовал я, первым приходя в себя. — Некогда прислушиваться!

К вечеру костяшки пальцев саднило от тяжелой работы, спина гудела, но мы успели сделать самое важное. Установили систему мощных подпорок, заделали основные трещины. Фундамент теперь напоминал огромного металлического паука, раскинувшего опоры во все стороны.

Рихтер, с трудом разгибая затекшую спину, оглядел результат:

— Должно выдержать. Хотя бы на сутки. А там...

Он не договорил, но я понял. Все зависит от того, насколько быстро растет карстовая полость под нами.

Когда последнюю распорку установили, я собрал совещание прямо у буровой. Порывистый ветер трепал полы тулупов, в свете прожекторов кружились редкие снежинки.

— Эвакуируем всех, кроме аварийной бригады, — твердо сказал я. — Женщин и молодежь - в первую очередь. Лапин, организуйте транспорт до Бугульмы.

— Я остаюсь, — негромко, но решительно произнесла Зорина.

Я обернулся. Мария Сергеевна стояла, выпрямившись, сжав губы в тонкую линию. На щеках играл морозный румянец.

— Мария Сергеевна, это слишком опасно...

— А кто будет оказывать помощь оставшимся? — перебила она. — У меня тут травмированные есть после вчерашней смены, обмороженные. Да и вам всем медицинское наблюдение не помешает.

— Можно оставить фельдшера...

— Леонид Иванович, — в ее голосе зазвенел металл, — не тратьте время на пустые споры. Я никуда не поеду.

Она развернулась и быстро пошла к медпункту. Я посмотрел ей вслед, чувствуя одновременно раздражение и... гордость? Такой уж характер у нашего врача. Где труднее, там она и нужнее.

— Первая партия готова к отъезду, — вскоре доложил Лапин. — Тридцать человек, в основном молодежь из вспомогательных служб.

— Отправляйте. И организуйте дежурные сани в Бугульме. Мало ли что.

Через час лагерь заметно опустел. Остались только самые опытные рабочие, техническое руководство да Зорина со своими помощницами. В притихшем морозном воздухе отчетливее слышался тревожный гул из глубины.

Мария Сергеевна прошла мимо, не глядя в мою сторону. Все еще сердится.

***

Валиулин дежурил у пульта управления вторые сутки, отказываясь от подмены. Слишком хорошо знал он характер местных пород, чтобы доверить скважину кому-то другому в такой момент.

Первый тревожный сигнал поступил под утро. Буровой инструмент, до этого шедший ровно, вдруг провалился на полметра. Валиулин мгновенно перекрыл подачу бурового раствора.

— Михалыч! — крикнул он помощнику. — Беги за Кудряшовым!

Геолог примчался через несколько минут, на ходу натягивая полушубок. Склонился над приборами, хмурясь все сильнее.

— Так, осторожно подними инструмент метра на два, — скомандовал он.

Валиулин плавно потянул рычаг. Внезапно сопротивление пропало. Буровая колонна пошла вверх слишком легко, будто под ней образовалась пустота.

— Стоп! — резко скомандовал Кудряшов. — Держи на этом уровне.

В этот момент снизу донесся глухой гул, и вся буровая вышка вздрогнула.

— Карстовая полость, — выдохнул геолог. — Большая. И похоже, заполненная водой под давлением.

Валиулин молча кивнул. За двадцать лет работы он повидал немало аварий из-за карстов. Но такого еще не встречал.

— Срочно зовите Краснова, — распорядился Кудряшов. — И Рихтера. Времени у нас в обрез.

Очередной подземный толчок заставил приборы на пульте задребезжать. Где-то внизу, в непроглядной тьме, природа готовила страшный сюрприз.

***

Петров заметил странное движение снега у края буровой площадки. Сначала подумал, что показалось в тусклом свете прожекторов. Но нет, поверхность явно прогибалась, будто что-то утягивало снежный наст в глубину.

— Надо сказать старшему, — пробормотал он, направляясь к необычному месту.

До вахтенного помещения оставалось всего несколько шагов. Петров уже видел силуэт Валиулина за окном, когда земля под ногами дрогнула. Промерзший грунт, казавшийся твердым как камень, вдруг осел.

«Не успею», — мелькнула последняя мысль.

Он еще попытался прыгнуть вперед, но опора уже исчезла. С глухим треском разламывающейся породы земля разверзлась, увлекая его в черную пустоту. Последним, что услышал Петров, был отчаянный крик Валиулина:

— Держись, сейчас!...

Но помощь уже была не нужна. Ледяная вода, заполнявшая карстовую полость, поглотила Петрова в считанные секунды.

В образовавшуюся воронку с шумом посыпались комья мерзлой земли и снега. На поверхности осталась только рукавица, зацепившаяся за край провала. Последняя память о молодом бурильщике Петрове, планировавшем весной жениться на девушке Кате из Бугульмы.

***

Я просматривал вечерние сводки с соседних скважин, когда раздался крик снаружи и сразу следом - протяжный вой сирены. Выскочив из штабной палатки, я сразу понял, что случилось самое страшное.

У края буровой площадки зиял черный провал, стремительно пожиравший мерзлую землю. А воронка подбиралась к фундаменту вышки.

— Глушите скважину! — крикнул я, бросаясь к буровой. — Рихтер, начинайте демонтаж! Лапин, всех свободных на разбор оборудования!

Взбежав по обледенелым ступеням, я схватился за рычаг привода вместе с Валиулиным:

— Давай, Николай, вместе!

Промерзший металл обжигал даже сквозь рукавицы. Но медлить нельзя. Земля под ногами уже мелко дрожала.

— Домкраты сюда! — командовал я, помогая Рихтеру освобождать крепления паровой машины. — Кузьмин, готовь помосты для верхних узлов!

Монтажники, рискуя сорваться, карабкались по конструкциям. Я сам полез наверх, показывая, где резать автогеном. Руки немели от холода, но времени отогреваться не было.

Когда начали спускать талевый блок, земля снова вздрогнула. Край провала пополз к фундаменту. Вышка заскрипела, кренясь набок.

— Всем назад! — крикнул я, видя, как расширяется воронка. — Валиулин, брось все, уходи!

Но старый бурильщик, рискуя жизнью, все-таки перекрыл главную задвижку. Я подхватил его, когда он спрыгивал с накренившейся площадки.

Всю ночь мы работали плечом к плечу со всеми. Таскали тяжелые узлы, резали металл, крепили тросы. Пар от дыхания смерзался на бородах, руки примерзали к инструментам. Но никто не ушел, не спрятался в тепло.

Зорина, забыв нашу недавнюю размолвку, сама приносила горячий чай. Я видел, как она растирает обмороженные руки монтажникам, перевязывает порезы, но ни слова не говорит об эвакуации.

К рассвету основное оборудование удалось спасти. Глядя на измученные, покрытые инеем лица товарищей, я испытывал одновременно гордость и горечь. Гордость за этих мужественных людей и горечь от потери Петрова. Парень, оказывается, погиб, провалившись под землю.

— Спасибо, товарищи, — негромко произнес я. — Без вашего мужества мы потеряли бы все.

И про себя добавил: «А главное - мы еще не знаем, что ждет нас впереди…»

Сразу после этого мы собрались в штабной палатке, чтобы решить, что делать дальше.

— Александр Карлович, что скажете? — я склонился над чертежами, которые Рихтер торопливо набрасывал прямо на крышке ящика.

— Можно попробовать закачать цементный раствор под давлением, — старый инженер водил карандашом по схеме. — Если успеем создать бетонную пробку до того, как полость расширится...

Валиулин, привалившись к стене, угрюмо качал головой:

— Не возьмет цемент, Александр Карлович. Вода из полости все размоет.

— А если армировать? — я достал собственный блокнот. — Смотрите: сначала щебень, потом цементный раствор с металлической стружкой...

Внезапный толчок заставил всех схватиться за стены. Из глубины донесся протяжный гул.

— За работу! — скомандовал я. — Валиулин, готовь насосы. Рихтер, организуйте подготовку раствора.

Мы работали на пределе возможностей. Бригада бетонщиков споро замешивала раствор, добавляя металлическую стружку. Кузьмин с плотниками соорудили желоб для подачи щебня. На морозе пар от дыхания смешивался с дымом паровых машин.

— Давление растет! — крикнул Валиулин от манометра. — Сорок атмосфер... пятьдесят...

— Держать! — я сам встал к рычагам насоса. — Рихтер, как там раствор?

— Идет! Но медленно... Похоже, полость больше, чем мы думали.

Новый подземный удар сотряс площадку. Свежезалитый бетон пошел трещинами.

— Еще раствора! — крикнул я, но в этот момент произошло нечто совершенно неожиданное.

Из глубины скважины донесся звук, похожий на далекий взрыв. Манометр зашкалило. А потом...

— Вода! — заорал кто-то. — Пластовая вода пошла!

Мощный фонтан грязной жидкости ударил из скважины, сбивая с ног работавших на площадке людей.

— Всем в укрытие! — я едва успел отпрыгнуть от хлещущей струи. — Глушить скважину!

Но было поздно. Напор воды нарастал с каждой секундой...