Нэпман 11. Промышленный НЭП

Глава 1. Кремлевская встреча

Московское утро встретило меня необычной для конца августа прохладой.

Мягкий свет восходящего солнца окрашивал кремлевские стены в нежно-розовый цвет, придавая древней крепости почти сказочный облик. Я глубоко вдохнул воздух столицы, еще не наполнившийся дневной суетой и выхлопными газами немногочисленных автомобилей.

Часы на Спасской башне показывали без четверти десять. До встречи со Сталиным оставалось пятнадцать минут.

Идеальное время для прибытия: не слишком рано, чтобы не выглядеть нетерпеливым, и с запасом, чтобы избежать даже малейшего опоздания. Пунктуальность - качество, которое Иосиф Виссарионович ценил в соратниках и безжалостно высмеивал в ее отсутствие.

Кремль 1931 года представлял собой удивительную смесь старого и нового. Древние соборы соседствовали с административными зданиями, где размещались органы молодого советского государства. Часть построек еще сохраняла облик царской эпохи, другие уже носили отпечаток новой власти - красные флаги, советская символика, революционные лозунги.

На входе охрана подвергла меня привычной процедуре проверки. Несмотря на мой статус и известность в определенных кругах, охрана Кремля работала с неизменной тщательностью.

Молодой сотрудник ОГПУ в безупречно выглаженной форме проверил мои документы, сверил с пропуском, дважды сверился со списком приглашенных на сегодня. Его напарник, солдат в форме кремлевского караула, стоял чуть поодаль, держа винтовку с примкнутым штыком.

— Товарищ Краснов, вас ожидают в приемной Генерального секретаря, — наконец произнес проверявший, возвращая документы. — Сидоренко, проводи товарища.

Молодой красноармеец из вспомогательной службы, судя по нашивкам, повел меня через внутренний двор к зданию Совнаркома. Я хорошо знал дорогу, но таков был протокол, посетителей всегда сопровождали, независимо от их статуса.

Мое внимание привлекла группа рабочих, устанавливавших строительные леса вокруг одного из зданий. Реконструкция Кремля шла полным ходом, Сталин настаивал на превращении древней цитадели в современный административный центр.

В здании Совнаркома меня встретил еще один кордон охраны, затем секретарь направил в приемную Генерального секретаря. Просторное помещение с высокими потолками выглядело строго и функционально: несколько стульев вдоль стен, большой стол для секретаря, телефоны различных систем связи, стопки документов, жестко регламентирующих доступ к вождю.

За секретарским столом восседал Александр Николаевич Поскребышев, правая рука Сталина, фильтрующий поток информации и людей, стремящихся к вождю. Невысокий, полноватый, с внимательным взглядом за стеклами очков, он производил впечатление скорее университетского профессора, чем одного из самых влиятельных людей в государстве.

— А, Леонид Иванович! — Поскребышев поднялся мне навстречу. — Рад видеть вас в Москве. Наслышан о ваших дальневосточных успехах.

— Здравствуйте, Александр Николаевич, — я пожал его полную, но неожиданно крепкую руку. — Как всегда, в курсе всех событий.

— Такая работа, — он неопределенно улыбнулся. — Товарищ Сталин примет вас точно в десять. Пока можете подождать здесь. Кстати, не один вы сегодня с докладом...

Он кивнул в угол приемной, где, погруженный в чтение папки с документами, сидел Вячеслав Михайлович Молотов. Председатель Совнаркома, второй человек в государстве после Сталина, выглядел озабоченным. Его характерное пенсне поблескивало в свете электрических ламп, брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию.

— Молотов, — тихо сказал я, подходя к нему. — Давно не виделись.

Он поднял взгляд, и на мгновение мне показалось, что он не узнал меня. Затем его лицо прояснилось.

— Краснов! Вернулись из своей дальневосточной экспедиции? — он пожал мне руку, но без особой теплоты. Молотов никогда не отличался сердечностью. — Говорят, привезли хорошие новости.

— Стараемся работать на благо Родины, — сдержанно ответил я, присаживаясь рядом. — А у вас, судя по выражению лица, не самые лучшие вести?

Молотов поправил пенсне характерным жестом, бросил быстрый взгляд на Поскребышева, но тот был занят сортировкой бумаг.

— Сложная ситуация с хлебозаготовками, — тихо произнес он. — В ряде регионов крестьяне саботируют поставки. Кулачество оказывает ожесточенное сопротивление.

Я понимающе кивнул. Коллективизация, начатая в конце 1929 года, шла тяжело. Принудительное объединение крестьян в колхозы, раскулачивание, жесткие нормы хлебосдачи вызывали сопротивление на селе. Я знал из своего «прошлого будущего», к каким катастрофическим последствиям это приведет, голоду 1932-33 годов, многочисленным жертвам.

— Возможно, стоит пересмотреть методы, — осторожно начал я, но Молотов тут же нахмурился.

— Методы определяет партия, товарищ Краснов. Наша задача - выполнять решения партии с максимальной эффективностью.

Разговор прервал телефонный звонок. Поскребышев поднял трубку, выслушал что-то и кивнул:

— Товарищ Молотов, товарищ Сталин готов вас принять.

Молотов поднялся, одернул пиджак и, снова став официальным и собранным, направился к двери кабинета. Перед тем как войти, он обернулся ко мне:

— Будьте готовы к серьезному разговору не только о ваших дальневосточных успехах. У товарища Сталина сейчас много вопросов об экономической ситуации в стране.

С этими словами он скрылся за дверью кабинета. Я остался один в приемной Поскребышев куда-то вышел по своим секретарским делам. Из-за массивной двери не доносилось ни звука, кабинет Сталина был отлично звукоизолирован.

Я подошел к окну. С высоты третьего этажа открывался прекрасный вид на кремлевские соборы, Царь-колокол и Царь-пушку, исторические реликвии, которые новая власть сохранила как памятники культуры. Между зданиями сновали люди: кто-то спешил с документами, кто-то неторопливо беседовал на ходу, выделялись военные в форме и сотрудники охраны в штатском.

На столе Поскребышева лежали свежие газеты. «Правда» пестрела заголовками о достижениях первой пятилетки, успехах на индустриальных стройках, передовиках производства.

Но среди этих бравурных реляций я заметил и тревожные сигналы. Статьи о борьбе с «кулацким саботажем», о необходимости усиления «революционной бдительности», о разоблачении «вредителей» в промышленности.

Наше общество стояло на пороге великих потрясений. Я знал это слишком хорошо из прошлой жизни в XXI веке.

Но сейчас, в 1931 году, у меня появился шанс повлиять на ход истории, смягчить последствия индустриализации и коллективизации, направить развитие страны по более гуманному и эффективному пути.

Дверь кабинета открылась, и оттуда вышел Молотов. Его лицо оставалось непроницаемым, но движения стали более резкими, выдавая напряжение.

— Товарищ Краснов, проходите, — произнес он сухо. — Товарищ Сталин ждет.

Я кивнул, поправил галстук и направился к двери, за которой меня ожидала встреча, способная изменить судьбу страны.

Кабинет Сталина... Немногие удостаивались чести переступить порог этой комнаты, где принимались решения, определяющие судьбы миллионов людей. Просторное помещение с высокими потолками и массивными шторами на окнах выглядело скромно для рабочего места руководителя огромного государства.

Длинный стол для заседаний занимал центральную часть кабинета, а в дальнем конце располагался рабочий стол Сталина, заваленный бумагами, картами, книгами. На стенах карты СССР и мира, портрет Ленина, несколько фотографий индустриальных строек. Никакой роскоши, только функциональность и практическая целесообразность, как и сам хозяин кабинета.

Иосиф Виссарионович встретил меня стоя. Невысокий, коренастый, в простом полувоенном кителе без знаков различия, он казался совершенно обычным человеком. Только пронзительный взгляд темных глаз и властная осанка выдавали в нем диктатора, держащего в железном кулаке шестую часть суши.

— Товарищ Краснов, — произнес он с характерным грузинским акцентом, пожимая мне руку. — Рад видеть вас в добром здравии после дальневосточной экспедиции.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — ответил я, стараясь говорить спокойно и уверенно. — Благодарю за возможность лично доложить о результатах операции.

Сталин жестом указал на стул напротив своего рабочего места:

— Присаживайтесь. Доклад ваш я уже прочел. Впечатляющие результаты. Особенно интересны данные о запасах нефти. — Он взял со стола папку с моим отчетом. — Цифры кажутся фантастическими.

— Это предварительная оценка, товарищ Сталин, — ответил я, доставая из портфеля дополнительные материалы. — Дацинское месторождение уникально по своей структуре и объему. Позвольте продемонстрировать...

Я расстелил на столе геологические карты, показывая структуру нефтеносных пластов. Затем достал запечатанную пробирку с образцом нефти.

— Вот она, дацинская нефть. Малосернистая, легкая, идеальна для переработки в высококачественное топливо и смазочные материалы. При полном развертывании добычи месторождение сможет давать до пятнадцати миллионов тонн нефти ежегодно. Это полностью обеспечит потребности нашей промышленности и армии на Дальнем Востоке на десятилетия вперед.

Сталин внимательно изучал карты и графики, иногда задавая точные, конкретные вопросы, демонстрирующие глубокое понимание темы. Я отвечал четко и по существу, зная его нелюбовь к пустословию.

— А что с инфраструктурой? — спросил он, разглядывая схему расположения буровых вышек. — Как планируете транспортировать нефть?

— Мы уже начали строительство нефтепровода Дацин-Харбин протяженностью двести восемнадцать километров. Это обеспечит выход к Транссибирской магистрали. Товарищ Бакулин, принявший руководство над месторождением, организовал доставку необходимого оборудования.

Сталин кивнул, затем резко сменил тему:

— А японцы? Как они отреагировали на потерю контроля над территорией?

— Первоначально готовили военный ответ, собирали силы для контрудара. Но после демонстрации мощи наших новых вооружений и дипломатического давления предпочли компромисс. Согласно достигнутым договоренностям, они получили концессию на небольшое месторождение Саньцзян, что позволило им сохранить лицо перед своим народом и международным сообществом.

В этот момент дверь кабинета открылась после короткого стука. Вошел Серго Орджоникидзе, нарком тяжелой промышленности, высокий грузин с выразительными усами и энергичными движениями.

— Товарищ Сталин, прошу прощения за опоздание, — произнес он, подходя к столу. — Задержался на заседании коллегии наркомата.

— Ничего, Серго, — спокойно ответил Сталин. — Мы с товарищем Красновым обсуждаем результаты дацинской операции. Присоединяйся.

Орджоникидзе крепко пожал мне руку.

— Наслышан о ваших успехах, Леонид Иванович. Особенно интересует промышленный аспект добычи. Какое оборудование используете?

Я подробно рассказал о технической стороне дела, о применении новейших буровых установок отечественного производства, о турбобурах конструкции Касумова, о системе перекачки нефти. Орджоникидзе, сам инженер по образованию, слушал с неподдельным интересом, время от времени делая пометки в блокноте.

Сталин, молча слушавший наш разговор, внезапно поднялся из-за стола и направился к большой карте СССР, висевшей на стене.

— Подойдите сюда, товарищи, — произнес он, указывая на карту. — Посмотрите на нашу страну. Огромная территория, колоссальные ресурсы. Но что мы видим? На западе капиталистическое окружение, готовое при первой возможности напасть на страну Советов. На востоке милитаристская Япония, ждущая удобного момента для агрессии. — Его палец скользнул по карте от западных границ к Дальнему Востоку. — В такой ситуации контроль над стратегическими ресурсами становится вопросом выживания государства. Нефть это кровь современной войны. Без нее не летают самолеты, не ходят танки, не плавают корабли.

Он повернулся к нам, и его взгляд стал еще более пронзительным:

— Операция «Дацин» имеет не просто экономическое, а стратегическое значение. Она меняет баланс сил на Дальнем Востоке. Теперь, когда у нас есть надежный источник нефти в непосредственной близости от потенциального театра военных действий, наши позиции значительно укрепляются.

Орджоникидзе энергично кивнул:

— Абсолютно верно, Коба! И заметь, достигнуто это малой кровью, без открытого военного конфликта. Умная операция, сочетающая военную силу, дипломатию и техническую смекалку.

Сталин снова сел за стол, задумчиво глядя на разложенные карты и схемы.

— Да, результат впечатляющий. Но меня интересует и другое, товарищ Краснов. — Он взял карандаш и начал постукивать им по столу, привычка, выдающая напряженную работу мысли. — Как вам удалось так быстро наладить добычу нефти? В кратчайшие сроки, с минимальными ресурсами, в сложнейших условиях. Обычно такие проекты растягиваются на годы, а вы управились за недели.

Я почувствовал, что мы подходим к ключевому моменту разговора. Сталин интересовался не только результатом, но и методами. И это давало мне шанс плавно перевести разговор в нужное русло.

— Дело в особом подходе к организации работ, товарищ Сталин, — начал я. — Мы применили принцип, который я назвал «гибким планированием». Основные стратегические цели определялись централизованно, но методы их достижения оставались на усмотрение исполнителей. Это позволило инженерам и техникам проявлять инициативу, оперативно решать возникающие проблемы.

Сталин слегка прищурился:

— Продолжайте.

— Кроме того, мы внедрили систему материального стимулирования. Работники получали премии не за выполнение формальных норм, а за фактические результаты - количество пробуренных метров, тонны добытой нефти. Это резко повысило производительность труда.

— Интересно, — Сталин обменялся быстрым взглядом с Орджоникидзе. — По сути, вы ввели элементы хозрасчета.

— Именно так, товарищ Сталин. И результаты говорят сами за себя. Производительность труда на наших предприятиях в два-три раза выше, чем на аналогичных объектах, работающих по стандартной схеме.

Сталин некоторое время молчал, обдумывая услышанное. Затем резко сменил тему:

— Скажите, товарищ Краснов, какой представляется вам сейчас общая экономическая ситуация в стране?

Вопрос неожиданный и потенциально опасный. Слишком откровенная критика могла быть воспринята как оппозиционность, слишком оптимистичная оценка выглядела бы лестью и неискренностью. Требовался точный, выверенный ответ.

— Ситуация сложная, товарищ Сталин, — произнес я, тщательно подбирая слова. — Мы добились значительных успехов в индустриализации. Строятся новые заводы, электростанции, железные дороги. Но ценой этого прогресса становится напряженность в сельском хозяйстве. Крестьяне не всегда понимают необходимость коллективизации, сопротивляются, что ведет к снижению производства продовольствия.

Сталин внимательно слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Кроме того, — продолжил я, — наблюдается дисбаланс между различными отраслями промышленности. Тяжелая индустрия развивается за счет легкой, что создает дефицит потребительских товаров. Это, в свою очередь, снижает материальную заинтересованность рабочих, ведь зарплату не на что тратить.

Орджоникидзе нахмурился, тема была для него болезненной. Как нарком тяжелой промышленности, он постоянно требовал приоритетного финансирования своей отрасли в ущерб другим.

— И каков ваш рецепт решения этих проблем? — спросил Сталин с легкой иронией в голосе.

— Я убежден, товарищ Сталин, что необходимо найти баланс между централизованным планированием и хозяйственной инициативой на местах. Государство должно определять стратегические направления развития, контролировать ключевые отрасли, но при этом предоставлять предприятиям больше самостоятельности в решении тактических задач.

Я видел, что заинтересовал Сталина, и решил развить мысль:

— Опыт Дацина показывает, что система материального стимулирования, конкуренция между производственными бригадами, рациональное использование ресурсов дают превосходные результаты даже в сложнейших условиях.

Сталин неожиданно усмехнулся:

— То есть, вы предлагаете вернуться к НЭПу, товарищ Краснов?

В этом вопросе слышался подвох. НЭП, новая экономическая политика, был свернут в конце 1920-х годов, и критика этого решения могла восприниматься как ревизионизм, отступление от генеральной линии партии.

— Не совсем, товарищ Сталин, — осторожно ответил я. — Я говорю о промышленном НЭПе, адаптированном к современным условиям индустриализации. Не о возвращении частной собственности на средства производства, а о внедрении экономических механизмов, повышающих эффективность государственных предприятий.

— Промышленный НЭП... — задумчиво повторил Сталин, словно пробуя термин на вкус. — Занятная концепция. — Он перевел взгляд на Орджоникидзе. — Что скажешь, Серго?

Нарком тяжелой промышленности потер подбородок:

— В деятельности товарища Краснова уже есть положительный опыт предоставления большей самостоятельности некоторым предприятиям. Например, Кузнецкстрой показывает отличные результаты благодаря инициативе местных руководителей. В Союзнефти тоже весьма впечатляющие результаты. Но системного подхода пока нет.

Сталин поднялся и медленно прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Мы с Орджоникидзе молча ждали. Наконец он остановился у окна, глядя на Кремлевскую площадь.

— Товарищ Краснов, подготовьте детальную записку по этому вопросу. Со всеми экономическими выкладками, примерами, предложениями по внедрению. — Он обернулся к нам. — Обсудим ее в узком кругу. Приглашу Молотова, Кагановича, Кирова, остальных членов Политбюро. Посмотрим, что из этого получится.

Я понял, что получил исторический шанс. Сталин не отверг с порога мои идеи, а выразил готовность их обсудить. Это было больше, чем я мог надеяться.

— Есть, товарищ Сталин, — ответил я. — Позвольте задать вопрос: какие аспекты следует осветить в первую очередь?

Сталин задумался на мгновение:

— Главное, показать, как ваш «промышленный НЭП» решит две ключевые проблемы: продовольственное снабжение городов и повышение производительности труда в промышленности. И еще, как он укрепит обороноспособность страны. Это сейчас важнее всего.

В дверь постучали. Вошел Поскребышев с какими-то бумагами, требующими немедленного внимания вождя.

— Заканчиваем на сегодня, товарищи, — объявил Сталин. — Товарищ Краснов, вы свободны. Жду вашу записку. Товарищ Орджоникидзе, останьтесь, есть разговор по делам наркомата.

Я собрал свои материалы, поблагодарил за внимание и покинул кабинет, осознавая историческую значимость этой встречи. Сталин проявил интерес к концепции «промышленного НЭПа» . Теперь моя задача разработать детальный план, который убедит его и других членов Политбюро в необходимости экономических реформ.

Покидая здание Совнаркома, я уже мысленно составлял список задач, выстраивал аргументацию, подбирал исторические примеры. Время драгоценно. Но шанс изменить ход истории, предотвратить трагедии, связанные с принудительной коллективизацией и голодом, стоил любых усилий.

Глава 2. Экономический манифест

Чернильные пятна покрывали пальцы, бумаги и даже край скатерти. Я не покидал письменный стол уже семнадцатый час подряд, только изредка вставая, чтобы размять затекшие ноги или заварить еще одну порцию крепкого чая в эмалированном чайнике.

Моя квартира в Москве, хранила странную смесь времен. Солидный дубовый письменный стол явно помнил еще царские времена, как и несколько томов Ключевского и Соловьева, соседствующих на полке с работами Маркса, Ленина и последними речами Сталина. В углу громоздился тяжелый кожаный саквояж, подарок от Ипатьева. На стене единственное украшение, схематическая карта СССР, испещренная карандашными пометками.

Я перечитал последние страницы записки и недовольно поморщился. Даже на пятом черновике все звучало слишком дерзко. Но время требовало именно смелых шагов.

— План первой пятилетки не выдержит столкновения с реальностью, — пробормотал я, черкая на полях. — Без экономических стимулов и хозяйственной гибкости мы получим не рост, а дисбаланс...

Знания из будущего давали мне преимущество, которое порой казалось нечестным. Я точно помнил, к чему приведет сверхцентрализация управления, пренебрежение экономическими законами, игнорирование материальной заинтересованности работников.

Помнил последствия раскулачивания, массовой коллективизации, резкой отмены НЭПа. Помнил голод, репрессии, растраченный потенциал. И понимал, что имею шанс предотвратить эти трагедии.

Окно слегка запотело, наступало утро. За стеной кто-то громко включил радиоточку, диктор бодрым голосом рапортовал об успехах передовиков Урала.

Я перечитал основные положения моего «промышленного НЭПа»:

«1. Сохранение государственной собственности на крупную промышленность, но введение полного хозрасчета. Предприятия получают широкую оперативную свободу в рамках государственного плана. Директора несут полную ответственность за выполнение плановых показателей, но свободны в выборе методов достижения целей.

2. Ориентация на рентабельность. Убыточные предприятия переводятся под особый режим управления, их руководство заменяется.

3. Материальное стимулирование работников всех уровней, от рабочих до директоров. Премиальный фонд формируется из части сверхплановой прибыли.

4. Разрешение частного предпринимательства в легкой промышленности, сфере услуг и торговле при строгом государственном регулировании и прогрессивном налогообложении.

5. Сохранение госмонополии на внешнюю торговлю, но с возможностью делегирования некоторых прав предприятиям-экспортерам.

6. Создание советских акционерных обществ с контрольным пакетом у государства как новой формы организации производства.

7. Сохранение государственного планирования, но с большей гибкостью, акцентом на ключевые показатели, а не детальную микрорегламентацию.»

Особо выделил пункт о приоритетном финансировании оборонной промышленности. Этот аргумент мог стать решающим при обсуждении с консерваторами.

Звонок телефона прозвучал как выстрел. В столь ранний час это могло означать только одно, что звонят из Кремля.

— Товарищ Краснов? — раздался в трубке низкий голос. — Товарищ Сталин ожидает вас с докладом сегодня в восемнадцать часов. Список приглашенных - шесть человек. Высший уровень секретности.

— Понял вас, — ответил я, пытаясь скрыть волнение. — Буду точно в назначенное время.

Повесив трубку, я ощутил одновременно страх и воодушевление. Меньше двенадцати часов на окончательную доработку записки и консультации с союзниками. Нужно спешить.

Институт экономики имени К. Маркса размещался в старинном особняке на Пречистенке. Высокие потолки, лепнина и мраморные подоконники странно контрастировали с аскетичной обстановкой кабинетов, заполненных толстыми папками со статистическими данными, диаграммами и расчетами пятилетки.

Профессор Величковский принял меня в своем кабинете на третьем этаже. Николай Александрович отличался от большинства современных экономистов, он начинал карьеру еще при старом режиме, был учеником знаменитого Туган-Барановского и сохранил интеллигентную обстоятельность дореволюционной профессуры.

— Леонид Иванович, рад вас видеть! — профессор поднялся из-за стола, одетый в старомодный, но безупречно чистый костюм-тройку. Седая бородка клинышком придавала ему сходство с земским врачом. — Вы, как всегда, с новыми идеями?

— Николай Александрович, мне нужен ваш совет, — я положил перед ним папку с документами. — Сегодня представляю в Кремле концепцию промышленного НЭПа. Прочтите и скажите честно, это утопия или реальная альтернатива?

Профессор надел золотое пенсне на черной ленте и погрузился в чтение. Его тонкие пальцы изредка делали пометки на полях.

В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов и шелестом перелистываемых страниц. Через окно доносились обрывки пионерских песен из соседней школы.

— Смело, очень смело, — наконец произнес Величковский, снимая пенсне. — Но научно обоснованно. Смешанная экономическая модель с элементами госкапитализма при сохранении планового начала... Тут чувствуется влияние идей Кондратьева.

— Я многое почерпнул из его работ, — осторожно ответил я, не упоминая, что знаю о будущем аресте выдающегося экономиста.

— Ваши идеи близки к тому, что сейчас пытаются реализовать в Веймарской республике и даже отчасти в Америке после кризиса, — продолжил профессор. — Но в наших условиях...

Он задумчиво потер бородку.

— Вы понимаете, что вас ждет обвинение в правом уклоне? В ревизионизме? Возможно, даже в троцкизме, хотя ваши идеи не имеют с ним ничего общего.

— Понимаю, — кивнул я. — Но сейчас, когда первоначальные итоги пятилетки показывают серьезные дисбалансы, шанс на изменение курса выше.

Величковский поднялся и подошел к окну, задумчиво глядя на улицу.

— Послушайте мой совет, Леонид Иванович. Усильте акцент на оборонном значении вашей концепции. После конфликта на КВЖД многие в Кремле всерьез опасаются военного столкновения на Дальнем Востоке. Покажите, как ваша модель позволит быстрее создать мощную оборонную промышленность.

— Это разумно, — согласился я.

— И второе, — профессор понизил голос и оглянулся на дверь, хотя мы были одни. — Не атакуйте коллективизацию в лоб. Предложите для деревни то же, что и для промышленности, экономические стимулы в рамках коллективных хозяйств. Кооперацию, а не принуждение. Вы же знаете, что Сталин считает коллективизацию своим детищем.

— Ценный совет, — я сделал пометки в блокноте. — Что-нибудь еще?

— Подчеркните роль партии в новой экономической системе. Покажите, что усиливается не частник или директор-единоличник, а именно партийное руководство, получающее более эффективный инструмент управления.

Я благодарно кивнул. Величковский мыслил стратегически, понимая не только экономические аспекты, но и психологию кремлевских руководителей.

— И последнее, — профессор снова надел пенсне. — Судя по списку приглашенных, на совещании будет Сергей Миронович Киров. Он симпатизирует экономическим новациям и недоволен перегибами коллективизации. Если правильно построите аргументацию, можете найти в нем союзника.

— Киров? — я постарался скрыть волнение. — А что насчет Орджоникидзе?

— Серго прагматик. Если ваши предложения помогут выполнить план по тяжелой промышленности, поддержит. Он сейчас в сложном положении. План требует невозможного при нынешних условиях. Ваши экономические стимулы могут стать для него спасением.

Мы проговорили еще около часа, обсуждая детали. Величковский предложил несколько поправок, делающих концепцию более приемлемой для партийного руководства, не меняя ее сути.

Прощаясь, он крепко пожал мою руку:

— Леонид Иванович, не отступайте. Такой шанс изменить экономический курс выпадает редко. Страна нуждается в сбалансированном развитии, а не в форсированной индустриализации любой ценой.

— Сделаю все возможное, Николай Александрович.

Выйдя на улицу, я на миг остановился, наблюдая за пионерским отрядом, маршировавшим с барабаном и горном. Дети скандировали: «Всегда готов к труду и обороне!»

Ради них, ради этого будущего поколения, стоило рискнуть.

***

Вознесенский работал в Госплане с прошлого года, но уже завоевал репутацию блестящего аналитика. В свои тридцать два он считался восходящей звездой экономической науки. Невысокий, хрупкого телосложения, с умными живыми глазами за стеклами круглых очков и копной непослушных волос, он казался типичным кабинетным ученым. Но за этой внешностью скрывался цепкий ум и железная воля.

— Товарищ Краснов! — Вознесенский тепло поздоровался и провел меня в тесный кабинет, заваленный папками с цифрами и диаграммами. — Рад познакомиться. Ваш звонок застал меня за расчетами топливного баланса на следующий квартал. Уже три дня не сходятся цифры.

— Николай Алексеевич, у меня к вам срочное дело, — я положил перед ним копию своей записки. — Сегодня вечером в Кремле буду представлять эту концепцию Политбюро. Мне нужен ваш профессиональный анализ.

— Политбюро? — в голосе Вознесенского прозвучало уважительное удивление. — Необычно для документа, подготовленного не партийными органами...

— После операции «Дацин» мне поручено представить соображения по оптимизации экономической системы, — пояснил я, избегая лишних деталей.

Вознесенский погрузился в чтение с невероятной скоростью, иногда останавливаясь и делая пометки. Его губы шевелились, словно проговаривая формулировки. Через двадцать минут он поднял глаза:

— Впечатляет, товарищ Краснов. Концептуально обоснованно и математически просчитано. Вы предлагаете сохранить планирование, но ввести элементы экономической самостоятельности и материального стимулирования. Фактически, это попытка синтезировать преимущества плановой и рыночной систем.

— Именно так, — кивнул я. — Идея в том, чтобы использовать экономические стимулы для выполнения государственного плана.

— Позвольте несколько замечаний, — Вознесенский достал из ящика стола чистый лист бумаги. — Ваше предложение о формировании премиального фонда из сверхплановой прибыли требует четкого механизма расчета нормативных затрат. Иначе предприятия будут завышать себестоимость, чтобы потом показать мнимую экономию.

— Согласен, — я сделал пометку. — Что еще?

— Акционерные общества с контрольным пакетом у государства — интересная идея, но термин «акционерное общество» вызовет отторжение. Предлагаю назвать их «народными предприятиями с элементами коллективного управления».

— Хороший ход, — согласился я. — Суть та же, но звучит политически корректно.

— Третье, — Вознесенский поправил очки. — Вы недостаточно проработали аспект внешнеэкономической деятельности. Госмонополия на внешнюю торговлю в текущих условиях необходима для защиты валютного курса и контроля за распределением импортного оборудования. Но можно предложить систему валютных отчислений для предприятий-экспортеров, чтобы стимулировать их ориентацию на зарубежные рынки.

— Блестящее дополнение, — я быстро записал его идею. — Вы как-то очень быстро вникли в суть.

Вознесенский слегка улыбнулся:

— Признаться, товарищ Краснов, я сам размышлял над подобной моделью. Цифры текущей пятилетки вызывают вопросы. Мы форсируем темпы, но качество продукции падает, себестоимость растет, дисбалансы накапливаются... Но кто решится сказать об этом вслух?

Его последние слова прозвучали с горечью. Я понимал его чувства. Молодой экономист видел проблемы, но не мог их открыто обсуждать.

— Кто будет на совещании? — спросил он, понизив голос.

— Сталин, Молотов, Каганович, Киров, Орджоникидзе, Куйбышев.

— От Молотова и Кагановича ждите жесткой критики, — предупредил Вознесенский. — Они ортодоксы. Куйбышев сейчас поглощен проблемами Госплана, он может проявить интерес к экономическим аспектам, но политически всегда присоединится к большинству. Орджоникидзе... с ним сложнее. Он человек эмоциональный, но при этом прагматичный хозяйственник. Если увидит, что ваша концепция помогает выполнить его промышленные планы, может поддержать.

— А Киров?

— Сергей Миронович наиболее вероятный союзник, — ответил Вознесенский. — Он озабочен падением уровня жизни рабочих и крестьян. В Ленинграде под его руководством уже экспериментируют с материальным стимулированием на нескольких заводах.

Это подтверждало слова Величковского.

— И еще, — Вознесенский перешел почти на шепот, — учтите, что товарищ Сталин никогда не показывает свою позицию сразу. Он выслушает всех, задаст несколько острых вопросов, а решение примет позже. Часто это бывает компромисс, учитывающий мнения всех сторон.

Я благодарно кивнул. В Вознесенском я неожиданно нашел не просто консультанта, но потенциального соратника.

— Спасибо за ценные замечания, Николай Алексеевич. Внесу их в окончательный вариант.

Когда я уже собрался уходить, Вознесенский неожиданно спросил:

— Товарищ Краснов, если ваша концепция найдет поддержку... вам понадобятся экономисты для практической реализации. Я мог бы помочь.

В его глазах читалось искреннее желание применить свои знания для реальных изменений в экономике страны.

— Обязательно привлеку вас, — пообещал я. — Нам предстоит много работы.

На улице я сел в машину и Степан быстро повез меня домой. Сегодня время дороже денег. Нужно успеть внести все правки и подготовиться к вечернему совещанию.

***

Малый зал заседаний в Кремле представлял собой помещение средних размеров с тяжелыми портьерами на окнах и длинным столом красного дерева. Стены украшали портреты Ленина и карты СССР. Освещение - несколько электрических ламп под зелеными абажурами, создающих островки света над столом и оставляющих углы комнаты в полумраке.

Я прибыл за пятнадцать минут до назначенного времени, но оказался не первым. За столом уже сидел Серго Орджоникидзе, просматривая какие-то бумаги. Увидев меня, нарком тяжелой промышленности приветливо кивнул:

— А, Леонид! Наслышан о твоей блестящей операции на Дальнем Востоке. Надеюсь, сегодня ты поделишься соображениями по экономическим вопросам?

— Так точно, товарищ Орджоникидзе, — ответил я, пожимая его крепкую руку. — Подготовил анализ текущей ситуации и предложения по оптимизации.

— Хорошо, — Серго благосклонно улыбнулся. — Нам нужны свежие идеи. Темпы индустриализации требуют новых подходов.

Постепенно зал заполнялся. Вошел Валериан Куйбышев, председатель Госплана, высокий худощавый человек с аскетичным лицом интеллигента. За ним Киров, сразу наполнивший пространство своей энергией. Сергей Миронович выглядел моложе своих сорока пяти лет - светлые глаза, открытая улыбка, уверенные движения.

— Товарищ Краснов! — Киров крепко пожал мне руку. — Рад вас видеть. Ваши подвиги в Маньчжурии дошли и до Ленинграда.

Последними появились Молотов и Каганович, оба в темных костюмах, с неулыбчивыми лицами и внимательными настороженными глазами. Лазарь Моисеевич Каганович, невысокий, но крепкий, с характерными усиками и пронизывающим взглядом. Вячеслав Михайлович Молотов, в своем обычном облике строгого чиновника, с аккуратно подстриженными усами и пенсне, за которым скрывались непроницаемые глаза.

Ровно в восемнадцать ноль ноль открылась маленькая дверь в глубине зала, и вошел Сталин. Все присутствующие поднялись.

Иосиф Виссарионович выглядел, как обычно, просто, полувоенный китель без знаков различия, простые брюки, сапоги. Лицо с характерными следами оспы, густые усы, пронзительные, чуть желтоватые глаза.

— Садитесь, товарищи, — негромко произнес он с заметным грузинским акцентом и первым опустился на свое место во главе стола.

— Сегодня мы собрались в узком составе, — начал Сталин, — чтобы обсудить экономическую ситуацию и перспективы индустриализации. Товарищ Краснов, недавно вернувшийся с важного задания на Дальнем Востоке, подготовил анализ и предложения. Я считаю полезным выслушать свежий взгляд человека, непосредственно связанного с производством и международными операциями. Прошу вас, товарищ Краснов.

Глава 3. Доклад

Я поднялся, ощущая на себе изучающие взгляды высшего руководства страны. В руках папка с тщательно выверенными документами, результат бессонных ночей и консультаций с лучшими экономистами.

— Товарищи, — начал я, стараясь говорить четко и уверенно, — анализ текущего хода выполнения пятилетнего плана показывает ряд системных проблем, требующих корректировки экономического механизма. Мы добились впечатляющих результатов в количественных показателях, но качество продукции, себестоимость, эффективность использования ресурсов остаются неудовлетворительными.

Я выложил на стол несколько диаграмм, наглядно показывающих рост производства в тоннах и штуках при одновременном снижении качественных показателей.

— Основная причина - недостаточная экономическая заинтересованность предприятий и работников в реальных результатах труда. План, выполненный любой ценой, часто оборачивается перерасходом ресурсов и низким качеством продукции.

Молотов недовольно поморщился, но промолчал. Каганович что-то быстро записывал в блокнот.

— Предлагаю концепцию промышленного НЭПа, сочетание государственного планирования с элементами хозяйственной самостоятельности предприятий и материального стимулирования работников, — я раздал всем присутствующим краткое изложение основных положений.

— Суть в следующем. Предприятия остаются в государственной собственности, но переводятся на полный хозрасчет. Директора получают больше свободы в выборе методов выполнения плана. Формируется премиальный фонд из части сверхплановой прибыли. Поощряется инициатива по снижению себестоимости и повышению качества продукции.

Я специально начал с наименее спорных предложений. Заметив, что Сталин внимательно изучает документы, продолжил:

— В легкой промышленности, сфере услуг и торговле предлагается разрешить ограниченное частное предпринимательство при строгом государственном регулировании и прогрессивном налогообложении. Это позволит быстро насытить рынок товарами народного потребления, улучшить бытовое обслуживание населения и одновременно высвободить государственные ресурсы для развития тяжелой промышленности.

Тут я заметил, как Каганович и Молотов обменялись неодобрительными взглядами, но продолжал:

— Особое внимание уделяется оборонной промышленности, которая должна получить приоритетное финансирование и режим наибольшего благоприятствования в получении ресурсов.

Я четко акцентировал этот пункт, следуя совету Величковского, и заметил, как Сталин слегка кивнул.

— Предлагается также новая форма организации производства, народные предприятия с элементами коллективного управления, где государство сохраняет контрольный пакет, но часть акций распределяется среди рабочих и инженерно-технического персонала, создавая прямую заинтересованность в результатах труда.

Это было наиболее радикальное предложение, и я спешил перейти к обоснованию его преимуществ, но Молотов резко прервал меня:

— Товарищ Краснов, вы предлагаете возврат к капитализму под социалистическими лозунгами? — его голос звучал холодно и жестко. — Частное предпринимательство, акции, материальное стимулирование... Где тут социализм?

— Позвольте мне закончить, товарищ Молотов, — я постарался говорить спокойно. — Социализм сохраняется в главном, в государственной собственности на основные средства производства и центральном планировании. Экономические стимулы лишь инструмент для более эффективного выполнения плана. Ленин не раз говорил о необходимости использовать все доступные методы для построения социализма, включая элементы госкапитализма.

— НЭП был временной тактической мерой, вынужденным отступлением, — вступил в разговор Каганович. — Сейчас мы наступаем по всему фронту, строим социализм в одной стране. А вы предлагаете снова открыть двери капитализму.

— Не капитализму, а экономической эффективности, — парировал я. — Взгляните на эти цифры, — я разложил еще несколько диаграмм. — Падение производительности труда, рост себестоимости, снижение качества продукции. При таких тенденциях план первой пятилетки не будет выполнен по качественным показателям.

— У вас есть конкретные доказательства, что ваша модель даст лучшие результаты? — это был первый вопрос от Сталина, и все обратили внимание, насколько спокойно и деловито он прозвучал.

— Да, товарищ Сталин, — ответил я, развернув следующую диаграмму. — Во-первых, опыт операции «Дацин» доказал эффективность сочетания государственного контроля с инициативой исполнителей. Используя экономические стимулы и делегирование полномочий, мы смогли создать передовое вооружение в рекордные сроки.

Я разложил на столе фотографии танков Т-30 и «Катюш», проходивших испытания в Маньчжурии. Сталин внимательно изучил их, затем передал Орджоникидзе.

— Во-вторых, мировой кризис показал: чисто капиталистическая экономика неустойчива, но и полностью централизованная имеет недостатки. Предлагаемая модель берет лучшее из обеих систем, при сохранении централизованного планирования.

Киров, просмотрев документы, неожиданно поддержал меня:

— В Ленинграде мы экспериментировали с хозрасчетом на нескольких предприятиях. Результаты обнадеживают. Рост производительности на тридцать процентов, снижение себестоимости, повышение инициативы рабочих.

Молотов скептически поморщился:

— Локальные эксперименты — одно, системная перестройка экономики совсем другое. Как ваш «промышленный НЭП» отразится на коллективизации? Понятно, что зажиточное крестьянство ухватится за новые возможности.

— Моя концепция не предполагает отказа от коллективизации, — быстро ответил я, следуя совету Величковского. — Речь о введении в колхозах тех же экономических стимулов, что и в промышленности. Коллективное хозяйство сохраняется, но меняется система вознаграждения за труд, от уравниловки к оплате по результатам.

— А как быть с классовой борьбой? — подал голос Каганович. — Ваша модель фактически реабилитирует мелкобуржуазные элементы.

— Напротив, — возразил я. — Частное предпринимательство допускается в строго ограниченных рамках и под контролем государства. При этом прогрессивное налогообложение не позволит накапливать значительные капиталы. В отличие от первого НЭПа, все ключевые отрасли остаются в руках государства.

Куйбышев, до сих пор молчавший, задал технический вопрос:

— Как в вашей модели будет функционировать Госплан? Как совместить директивное планирование с хозяйственной самостоятельностью предприятий?

Тут я ощутил невольную благодарность к Вознесенскому, именно его замечания помогли подготовиться именно к таким вопросам.

— Госплан сохраняет ключевую роль, товарищ Куйбышев. Но меняется характер планирования, от детальной микрорегламентации каждого действия к определению основных показателей и балансов. Предприятия получают свободу в выборе способов достижения плановых целей.

— Звучит неопределенно, — заметил Куйбышев. — Ваша модель требует кардинального пересмотра всей системы планирования.

— Да, это серьезная перестройка, — согласился я. — Но современные методы математического анализа позволяют создать систему индикативного планирования, более гибкую и эффективную.

Орджоникидзе, внимательно слушавший дискуссию, наконец высказался:

— В тяжелой промышленности мы сталкиваемся с парадоксом: план требует непрерывного роста, но качество падает, оборудование изнашивается, кадры работают на износ. Может быть, товарищ Краснов прав, и нам нужны новые методы?

Это была важная поддержка со стороны одного из главных промышленников страны. Я заметил, как Сталин бросил быстрый взгляд на Серго, потом снова на меня.

— А что вы скажете о партийном контроле, товарищ Краснов? — спросил вождь, раскуривая трубку. — В вашей модели роль партии снижается в пользу директоров и специалистов?

Это был критический момент. Я понимал, что от ответа зависит судьба всего проекта.

— Напротив, товарищ Сталин, роль партии усиливается качественно, — ответил я. — Вместо мелочной опеки и административного нажима партийные органы сосредотачиваются на стратегических решениях, подборе и воспитании кадров, общем направлении развития. Это более высокий уровень руководства.

Сталин задумчиво выпустил струйку дыма, не выказывая ни одобрения, ни порицания.

Неожиданно дверь открылась, и секретарь доложил:

— Товарищ Сталин, прибыл академик Покровский, приглашенный на совещание.

Сталин кивнул:

— Пусть войдет.

В зал вошел пожилой человек в профессорском сюртуке и пенсне. Михаил Николаевич Покровский, известный историк-марксист и теоретик экономики, был давним соратником Ленина и пользовался непререкаемым авторитетом в партийных кругах.

— Простите за опоздание, товарищи, — произнес академик, занимая место за столом. — Задержался на лекции в Коммунистической академии. Мне передали материалы товарища Краснова, и я готов высказаться.

По глазам Покровского я понял, что мои предложения ждет жесткая критика. Так и случилось.

— Концепция товарища Краснова представляет собой классический пример ревизионизма, — академик говорил сухо и жестко. — Отход от ленинских принципов планового хозяйства в пользу рыночной стихии. Это не просто «правый уклон», это фактическая реабилитация капитализма под новой вывеской.

Каганович с удовлетворением кивал, Молотов сохранял непроницаемое выражение.

— Материальное стимулирование и хозрасчет противоречат самой сути социалистического строительства, — продолжал Покровский. — Они порождают мелкобуржуазные настроения, индивидуализм, подрывают коллективистскую психологию пролетариата. Предложения товарища Краснова ведут страну на путь, прямо противоположный марксистско-ленинскому учению.

В зале повисла напряженная тишина. Я понимал, что должен ответить немедленно и убедительно, иначе все мои усилия пойдут прахом.

— Товарищи, — начал я, стараясь говорить спокойно и уверенно, — позвольте напомнить слова Ленина: «Нам нужно строить наше хозяйство в связи с хозяйством мелкого крестьянина, которого мы не можем переделать в годы. Это строительство социализма возможно только через НЭП».

Я достал из папки выписки из работ Ленина.

— Вот еще цитата: «Строить социализм нужно не из фантазии и не из материала, созданного нами, а из того, что создал капитализм». Владимир Ильич всегда призывал к гибкости, к использованию всех инструментов для построения нового общества.

Покровский пытался возразить, но я продолжил:

— Главный критерий истины - практика. Операция «Дацин» продемонстрировала преимущества сочетания централизованного руководства с инициативой исполнителей. Мы создали технику, превосходящую лучшие мировые образцы, в рекордные сроки. Не этого ли мы хотим для всей нашей промышленности?

Наступила пауза, которую нарушил Киров:

— Я склонен согласиться с товарищем Красновым. Мы все видим проблемы первой пятилетки - невыполнение планов по качеству, брак, низкая производительность. Возможно, настало время скорректировать механизмы, не меняя стратегических целей.

Орджоникидзе поддержал его:

— Моим наркоматам поставлены задачи, которые трудно выполнить при нынешней системе управления. Хозрасчет и материальное стимулирование могли бы решить многие проблемы.

Молотов резко возразил:

— Товарищи, неужели вы готовы отказаться от классовых принципов ради сомнительных экономических теорий? НЭП был временной мерой, вынужденным отступлением. Сейчас мы должны наступать, а не откатываться назад.

Дискуссия приобрела острый характер. Каганович и Молотов выступали против любых уступок «рыночной стихии». Киров и Орджоникидзе отстаивали необходимость экономических стимулов. Куйбышев занимал промежуточную позицию, признавая проблемы, но опасаясь радикальных изменений.

Все это время Сталин молчал, внимательно слушая аргументы сторон и попыхивая трубкой. Наконец, когда накал споров достиг апогея, он медленно поднялся.

— Товарищи, — его негромкий голос мгновенно заставил всех замолчать, — у нас есть задача - построить сильную индустриальную державу в кратчайшие сроки. Опыт первых лет пятилетки показывает, что не все идет гладко. Предложения товарища Краснова заслуживают внимательного изучения.

Это было неожиданно. Я заметил удивление в глазах Молотова и Кагановича.

— Предлагаю компромиссное решение, — продолжил Сталин. — Создать опытные хозрасчетные предприятия, реализующие концепцию Краснова, в нескольких ключевых отраслях. Через шесть месяцев сравнить результаты с обычными предприятиями и принять окончательное решение

Покровский попытался возразить, но Сталин остановил его жестом.

— Наука хороша, товарищ Покровский, когда она помогает строить социализм, а не мешает. Практика критерий истины, как верно заметил товарищ Краснов.

Затем, обращаясь ко мне:

— Вы, товарищ Краснов, возглавите эксперимент. Подберите несколько предприятий в разных отраслях, разработайте детальную программу и представьте на утверждение. Нам нужны результаты, а не теории.

— Есть, товарищ Сталин, — ответил я, чувствуя, что первый шаг сделан. — Разрешите привлечь экономистов Вознесенского и Величковского для научного обоснования?

— Привлекайте кого считаете нужным, — согласился Сталин. — Но помните, ответственность лежит на вас лично. Еще раз подчеркну, нас интересуют практические результаты, прежде всего в оборонной промышленности.

— Я предлагаю включить в эксперимент Путиловский завод, — неожиданно сказал Киров. — В Ленинграде мы подготовили почву для таких изменений. Тем более, что товарищ Краснов знаком с деятельностью завода.

— Разумное предложение, — кивнул Сталин. — Товарищ Орджоникидзе, какие предприятия вашего наркомата могут участвовать?

— Коломенский машиностроительный и Дзержинский металлургический, — без паузы ответил Серго. — Там хорошие директора, понимающие суть экономических механизмов. Они и так знают Краснова.

Сталин удовлетворенно кивнул:

— Хорошо. Товарищ Куйбышев, поручаю Госплану обеспечить особый режим планирования для экспериментальных предприятий. Товарищ Краснов, жду от вас подробный план реализации через три дня.

На этом совещание завершилось. Выходя из зала, я перехватил благодарный взгляд Кирова и легкий одобрительный кивок Орджоникидзе. Молотов и Каганович демонстративно не смотрели в мою сторону.

У выхода из Кремля меня нагнал молодой помощник Сталина:

— Товарищ Сталин просит вас зайти к нему перед отъездом.

Я последовал за ним через лабиринт кремлевских коридоров в небольшой рабочий кабинет вождя. Сталин стоял у окна, глядя на вечернюю Москву.

— Присаживайтесь, товарищ Краснов, — он указал на стул у небольшого столика. — Хочу сказать вам несколько слов без свидетелей.

Я молча сел. Сталин медленно прошелся по кабинету, затем остановился напротив.

— Ваши идеи интересны, но опасны, — произнес он без предисловий. — Вы открываете ящик Пандоры, товарищ Краснов. Экономические механизмы имеют свою логику, которая может противоречить политическим целям.

— Я понимаю риски, товарищ Сталин, — ответил я. — Но считаю, что в текущих условиях преимущества перевешивают опасности.

— Возможно, — он задумчиво покачал головой. — Во всяком случае, эксперимент покажет. Я разрешаю его не потому, что верю в рыночные механизмы, а потому что нам нужны результаты, быстрые и ощутимые.

Он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза:

— У вас шесть месяцев, товарищ Краснов. Если за это время ваши экспериментальные предприятия не покажут значительного превосходства над обычными, мы вернемся к прежней системе. И кое-кому придется отвечать за потраченное время и ресурсы.

В его словах явственно слышалась угроза.

— Я добьюсь результата, товарищ Сталин, — твердо ответил я.

— Надеюсь, — он слегка кивнул и продолжил — Однако помните, в экономике, как и в войне, мы не можем позволить себе поражения. Страна окружена врагами, у нас нет права на ошибку. Ваш эксперимент должен укрепить, а не ослабить нашу систему.

— Я сделаю все возможное, товарищ Сталин.

— Идите, работайте, — он сделал жест в сторону двери. — Жду ваш план через три дня.

Сталин уже повернулся к столу, но внезапно остановился и снова посмотрел на меня. В его глазах появилось задумчивое выражение.

— А еще, товарищ Краснов, — произнес он негромко, — скажите откровенно, ваши экономические предложения, они каким-то образом связаны с вашей особой интуицией о будущем?

Я невольно напрягся. После ареста мне пришлось частично раскрыть Сталину свою способность предвидеть события. Не всю правду, конечно, не то, что я переместился из XXI века, а лишь намекнул на некую интуицию, позволяющую иногда заглядывать вперед. Сталин тогда отнесся к этому с неожиданным пониманием.

— Да, товарищ Сталин, — ответил я после короткой паузы. — Я вижу определенные тенденции развития. И то, что мы сейчас закладываем в фундамент экономики, определит будущее страны на десятилетия вперед.

Сталин медленно потер усы, не отводя от меня пристального взгляда.

— И каков ваш прогноз, если мы продолжим нынешний курс без изменений?

— Мы построим мощную промышленность, — ответил я осторожно, — но ценой таких жертв, которых можно было бы избежать. Сельское хозяйство не восстановится до войны, — я запнулся, поняв, что сказал лишнее.

— До какой войны, товарищ Краснов? — мгновенно отреагировал Сталин, подавшись вперед.

— Большая война неизбежна, товарищ Сталин, — я решил не отступать. — Через несколько лет. Точные сроки я не могу назвать, но к ней нужно готовиться уже сейчас. И промышленный НЭП - самый быстрый путь создать экономическую базу для победы.

Сталин долго молчал, глядя куда-то мимо меня. Затем медленно кивнул:

— Хорошо, товарищ Краснов. Ваша интуиция уже доказала свою ценность в Маньчжурии. Будем надеяться, что в экономике она не подведет. Идите, работайте.

Я чувствовал его взгляд, пока дверь кабинета не закрылась за мной.

Покидая Кремль, я чувствовал смешанные эмоции. С одной стороны, первый шаг сделан, эксперимент одобрен. С другой, я получил лишь шесть месяцев и личную ответственность за результат. Впереди напряженная работа, сопротивление бюрократии, вероятные саботаж и интриги со стороны противников.

Но у меня появился шанс изменить экономический курс страны, предотвратить катастрофы коллективизации и форсированной индустриализации, сэкономить миллионы жизней. Ради этого стоило рискнуть.

На улице меня ждал автомобиль. За рулем сидел Степан, мой водитель еще со времен, когда у меня только была пара металлургических заводов.

— Куда едем, Леонид Иванович? — спросил он, заводя мотор.

— В Госплан, — ответил я. — Нужно срочно увидеть Вознесенского.

Москва погружалась в сумерки. На улицах еще не зажгли фонари, но в окнах домов уже светились огни. Город жил своей обычной жизнью.

Глава 4. Экономическая лаборатория

Утреннее солнце косыми лучами пробивалось сквозь высокие окна моего московского кабинета, подсвечивая клубы табачного дыма. На массивном дубовом столе, помнившем еще дореволюционные времена, лежала папка с документами, скрепленная гербовыми печатями. Постановление Совета Труда и Обороны №487, подписанное лично Сталиным, открывало невиданные ранее возможности.

Я перечитал главную страницу. Официальным, канцелярским языком документ разрешал «проведение экономического эксперимента по внедрению хозрасчета и материального стимулирования на отдельных предприятиях тяжелой промышленности». За этими сухими формулировками скрывалась революция в экономике, мой «промышленный НЭП».

Часы на стене показывали без четверти девять. В приемной уже слышались голоса, мои ближайшие сотрудники, вызванные на экстренное совещание, начали собираться.

— Семен Артурович, пригласите всех, — сказал я появившемуся в дверях Головачеву.

Секретарь кивнул и через минуту ввел моих соратников. Василий Андреевич Котов, главный финансист, вошел первым, как всегда, подтянутый, в безупречном костюме с жилетом и золотой цепочкой от карманных часов.

За ним Александр Сорокин, молодой инженер с взъерошенными волосами и горящими глазами, вечно генерирующий новые идеи. Последним шагнул в кабинет Алексей Григорьевич Мышкин, начальник службы безопасности, невзрачный человек с цепким взглядом бывшего контрразведчика.

— Присаживайтесь, товарищи, — я указал на стулья вокруг стола. — У нас появилась уникальная возможность официально предъявить то, что мы уже негласно внедряли на наших заводах.

Я передал постановление по кругу. Мышкин, просмотрев документ, присвистнул:

— Полномочия обширные. Орджоникидзе и Киров хорошо поработали.

— Не только они, — заметил я. — Главное, что Сталин осознал необходимость экономических реформ. Теперь нужно действовать быстро, пока обстановка благоприятствует.

Развернув на столе карту СССР, я начал отмечать красным карандашом предприятия, входящие в мою «империю».

— Наша экономическая лаборатория включит следующие объекты. Металлургический кластер: Нижнетагильский комбинат и Златоустовские заводы. Машиностроение: Путиловский завод в Ленинграде и Коломенский машиностроительный. Автомобилестроение - Горьковский автозавод. И, конечно, экспериментальные нефтепромыслы «Союзнефти» в Волго-Уральском регионе.

— Внушительная география, — Котов педантично записывал в блокнот. — Какие полномочия у нас в финансовом плане?

Я достал из папки еще один документ:

— Вот распоряжение Наркомфина. Все предприятия эксперимента переводятся на особый режим финансирования. Двадцать процентов сверхплановой прибыли остаются в распоряжении предприятия для формирования фонда развития и материального стимулирования.

— Двадцать процентов! — Сорокин вскочил со стула. — Да это же переворот в системе управления!

— Именно, — кивнул я. — Но этот переворот должен быть контролируемым. Мышкин, обратите особое внимание к безопасности проекта. Наверняка появятся желающие его саботировать.

Начальник безопасности сделал пометку в маленьком блокноте:

— Уже имеются первые сведения о недовольстве в аппарате ВСНХ.

— Ожидаемо. Головачев, подготовьте циркуляр для всех директоров предприятий, входящих в эксперимент. И организуйте совещание в ближайшие дни.

Секретарь кивнул, делая пометку в рабочем блокноте.

— Василий Андреевич, — обратился я к Котову, — разработайте унифицированную систему учета для всей группы предприятий. Нам нужно отслеживать малейшие изменения экономических показателей.

— Будет сделано, — ответил Котов. — Унифицируем по образцу системы, которую уже внедрили на Горьковском.

— Отлично. И еще один момент, — я разложил перед соратниками график. — Сталин дал нам сжатые сроки на демонстрацию результатов. Первый отчет о ходе эксперимента нужно представить уже скоро, затем итоговый. Если показатели удовлетворят руководство, эксперимент расширят на другие предприятия страны.

— А если нет? — тихо спросил Головачев.

— Тогда все вернется к централизованной модели, а мы... — я сделал выразительную паузу, — потеряем доверие вождя. Со всеми вытекающими последствиями.

В кабинете воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.

— Значит, сделаем все, чтобы эксперимент удался, — твердо сказал Котов.

— Главное преимущество в том, — продолжил я, — что на многих предприятиях мы уже фактически внедрили элементы «промышленного НЭПа» в том или ином виде. Теперь нам нужно только систематизировать опыт, задокументировать результаты и распространить успешные практики на все предприятия группы.

— Предлагаю начать с Горьковского автозавода, — сказал Сорокин. — Там наиболее впечатляющие результаты по производительности труда.

— Согласен. Сегодня же выезжаю в Нижний. Пора проверить, как отразились наши новации на конвейерном производстве.

— Я подготовлю сравнительные таблицы по всем предприятиям, — сказал Котов. — Будем отслеживать динамику внедрения.

— Отлично. И последнее на сегодня, — я достал еще один документ. — Приказ о создании Научно-экономического совета при нашей группе предприятий. Приглашаем лучшие кадры: Вознесенского, Величковского, молодых экономистов из Промышленной академии. Нам нужно теоретическое обоснование эксперимента.

— А зарубежных специалистов привлечем? — спросил Сорокин.

— Без этого тоже не обойтись. Я уже договорился с Наркоминделом об оформлении приглашений для нескольких экспертов из Америки и Германии.

Когда совещание закончилось, я подошел к окну. Внизу кипела жизнь москвичей, вступающих в холодную осень 1931 года.

Трамваи громыхали по Мясницкой, прохожие кутались в пальто, грузовики развозили товары по магазинам. Экономика страны набирала обороты, но впереди стояли такие трудности, о которых большинство советских граждан даже не догадывалось.

У меня появился шанс изменить ход истории, смягчить трагические последствия форсированной индустриализации и коллективизации. И я не собирался его упускать.

— Семен Артурович, — позвал я секретаря, — заказывайте купе до Нижнего. Выезжаем вечерним поездом.

Горьковский автозавод встретил меня гулом сотен станков и запахом машинного масла. Еще с перрона вокзала я увидел огромные корпуса предприятия, возвышающиеся над окрестными кварталами. После переименования города из Нижнего Новгорода в Горький многие продолжали по привычке называть его Нижним, но на всех официальных документах красовалось новое название.

Валериан Степанович Бойков, директор завода, встречал меня у проходной. Грузный человек с массивными плечами и привычкой постоянно поглаживать короткую бороду.

Рядом стоял Нестеров, худощавый главный инженер, всегда с карандашом за ухом и блокнотом в кармане. Раньше эти двое конфликтовали со мной, но в последнее время наши отношения наладились.

— С прибытием, Леонид Иванович! — Бойков энергично пожал мне руку. — Честно говоря, не ожидали вас так скоро после вашего отъезда по нефтяным делам.

— Как всегда, времени в обрез, Валериан Степанович, — я огляделся вокруг. — Где остальные?

— Ждут в заводоуправлении. Все, кого вы просили. Вся ваша знаменитая команда.

Через проходную мы направились по территории завода. Всюду кипела работа: рабочие в спецовках сновали между цехами, туда-сюда перевозили детали и материалы, из кузнечного цеха доносился лязг прессов.

— Как продвигается серия «Полет»? — спросил я, глядя на стоянку, где выстроились десятки новеньких грузовиков, наше персональное выстраданное детище.

— Выполняем план с опережением, — с гордостью ответил Бойков. — Конвейер работает безостановочно, в три смены. Дизельный «Полет-Д» тоже пошел в гору, раскупают, как горячие пирожки.

— А как люди реагируют на новую систему оплаты?

— Поначалу было недоверие, — вмешался Нестеров. — Привыкли к уравниловке. Но когда увидели первые премии за перевыполнение, отношение изменилось. Теперь конкуренция между бригадами такая, что приходится сдерживать.

Мы поднялись по широкой лестнице заводоуправления, и я увидел всю свою команду: Мирослав Аркадьевич Звонарев, молодой инженер-строитель с непослушными рыжими волосами; Алексей Руднев, гениальный специалист по точной обработке, язвительный и непредсказуемый; Игнатий Маркович Циркулев, педантичный технарь старой школы.

И, конечно, Варвара Загорская, невысокая решительная женщина с короткой стрижкой, талантливый инженер-моторист, при виде которой невольно екнуло сердце.

Отдельно от всех держался Борис Ильич Вороножский, эксцентричный химик с взлохмаченными седыми волосами, создатель уникальных катализаторов для нашего топлива. Он что-то нашептывал пробирке, которую держал у губ. Работу в Институте нефти и газа химик совмещал с деятельностью на автозаводе.

При виде меня все оживились.

— Леонид Иванович! — Варвара подошла с папкой чертежей. — У нас потрясающие результаты по расходу топлива в новой модификации «Полет-Д»!

— Потом, Варвара Никитична, — я улыбнулся, невольно вспомнив наш недолгий роман прошлого года. — Сначала общее совещание.

В просторном кабинете Бойкова мы расположились вокруг длинного стола. Я достал из портфеля документы.

— Товарищи, наш эксперимент получил официальное одобрение Сталина, — начал я, и по комнате пронесся гул удивления. — Горьковский автозавод становится опытной площадкой для внедрения «промышленного НЭПа» в масштабах всей страны.

— То есть то, что мы делали полуофициально, теперь легализовано? — уточнил Звонарев.

— Именно. Теперь нам нужно систематизировать все наши новации и подготовить детальную документацию для распространения опыта.

Я разложил на столе схемы и графики.

— Давайте пройдемся по ключевым моментам, — я постучал карандашом по первой схеме. — Система материального стимулирования рабочих. Валериан Степанович, поделитесь результатами.

Бойков встал, поправляя пиджак на крупном животе:

— Мы разделили всех рабочих на три категории по квалификации. Базовая ставка плюс сдельная оплата. Дополнительно премия за экономию материалов и отсутствие брака. В результате производительность труда выросла на сорок два процента за четыре месяца.

— Сорок два! — воскликнул я. — Отличный показатель. Нестеров, что по техническим инновациям?

Главный инженер подошел к схеме:

— Главное достижение - система управления качеством. На каждый узел персональное клеймо сборщика. Брак теперь легко отследить до конкретного рабочего. Плюс межоперационный контроль.

— А как с хозрасчетом между цехами? — спросил я.

— Внедрили полностью, — ответил Бойков. — Каждый цех теперь как отдельное мини-предприятие. Внутренние расчеты ведем в условных единицах, «производственных рублях». Цех может «заработать» дополнительные средства на премирование или даже улучшение условий труда.

— Это самое интересное, — я подошел к доске и начал чертить схему. — Фактически, мы создали внутренний рынок на предприятии. Литейный цех «продает» детали механическому, тот - сборочному. У каждого свой лицевой счет, свой бюджет.

— И это здорово мотивирует руководителей среднего звена, — добавил Нестеров. — Мастера и начальники цехов теперь заинтересованы не просто выполнить план, а сделать это с минимальными затратами и максимальным качеством.

В этот момент в кабинет заглянул запыхавшийся молодой рабочий:

— Товарищ Бойков! На конвейере представители РКИ, Рабоче-крестьянской инспекции!

Директор завода обеспокоенно посмотрел на меня:

— Это странно. Обычно нас предупреждают о проверках заранее.

— Похоже, наши успехи кому-то не дают покоя, — я усмехнулся. — Что ж, пойдемте встретим проверяющих. Заодно покажете мне конвейер в действии.

Мы спустились вниз и направились в главный сборочный корпус. Гигантское помещение с высокими потолками заполнял рокот моторов и лязг металла. По движущейся ленте конвейера перемещались кузова грузовиков «Полет», на каждой станции рабочие добавляли новые детали и узлы. Система, вдохновленная фордовскими заводами, но улучшенная нашими инженерами.

Возле пульта управления стояли трое мужчин в строгих костюмах, с папками и блокнотами. Увидев нашу группу, старший из них, лысоватый человек с колючим взглядом, шагнул навстречу:

— Глебов, Рабоче-крестьянская инспекция. Внеплановая проверка соблюдения трудового законодательства.

— Валериан Бойков, директор завода, — представился Бойков, пожимая протянутую руку. — Чем можем помочь?

— Поступили сигналы о нарушениях в системе оплаты труда, — сухо ответил Глебов. — Необоснованная дифференциация зарплат, создание нетрудовых доходов...

Я выступил вперед:

— Леонид Краснов, директор-распорядитель «Союзнефти» и куратор этого предприятия. Все внедренные здесь системы оплаты труда санкционированы постановлением СТО №487 от 14 октября 1931 года.

— Какое постановление? — Глебов выглядел озадаченным. — У нас нет информации...

— Совершенно секретно, — я многозначительно понизил голос. — Специальный экономический эксперимент по указанию товарища Сталина. Вот документы, — я достал из портфеля копию постановления с гербовыми печатями.

Инспектор изучал бумаги с нарастающим замешательством. Его коллеги нервно переглядывались.

— Я должен проверить эти сведения в центральном аппарате, — наконец сказал он, возвращая документы.

— Проверяйте, — кивнул я. — А пока предлагаю показать вам наши достижения. Возможно, вас заинтересует рост производительности труда на сорок два процента? Или снижение себестоимости продукции на двадцать процентов?

Цифры произвели впечатление. Инспекторы заметно смягчились.

— В Москве действительно говорят о каком-то эксперименте, — пробормотал младший из них. — Товарищ Куйбышев упоминал на последнем заседании госплановской коллегии...

Мы продолжили экскурсию по заводу. Я специально задерживался возле рабочих мест, беседуя с рабочими:

— Как вам новая система оплаты?

— Отличная система, товарищ начальник! — ответил немолодой сборщик, не отрываясь от работы. — Раньше получал шестьдесят рублей, теперь выходит все девяносто, а то и сто. За сентябрь, скорее всего, получится еще больше!

В механическом цехе молодой токарь с энтузиазмом рассказывал:

— У нас теперь соревнование между бригадами. Доска показателей висит на видном месте. Моя бригада три недели держит первенство по качеству обработки. Премия в прошлом месяце вышла двадцать пять рублей!

Инспекторы РКИ делали пометки в блокнотах и хмурились все меньше. Когда обход закончился, Глебов сухо заявил:

— Мы изучим полученную информацию и направим запрос в центральное управление для подтверждения законности эксперимента.

После ухода проверяющих Бойков вытер пот со лба:

— Как думаете, Леонид Иванович, кто их прислал?

— Догадываюсь, — я помрачнел. — У нас много оппонентов на самом верху. Но пока Сталин на нашей стороне, они могут только кусать локти.

Мы продолжили осмотр. В инструментальном цехе Руднев и Циркулев с гордостью демонстрировали уникальные станки собственной конструкции:

— Точность обработки до пяти микрон! — восторженно объяснял Руднев. — Нигде в мире такого не делают!

В лаборатории Вороножский колдовал над пробирками:

— А вот мой новый катализатор, Николаус Третий! — он бережно поднял колбу с голубоватой жидкостью. — Увеличивает октановое число бензина на двенадцать единиц! Теперь двигатели будут работать как швейцарские часы!

День близился к вечеру, когда мы вернулись в кабинет Бойкова для подведения итогов.

— Все работает даже лучше, чем я ожидал, — признал я, разглядывая графики производительности. — Теперь нам нужно документировать каждый аспект внедрения. Я направляю к вам группу экономистов для изучения опыта.

— А если проверки продолжатся? — спросил Нестеров.

— Будем действовать по обстоятельствам. Самое важное - не останавливать эксперимент. Слишком многое поставлено на карту.

Варвара, сидевшая рядом, тихо спросила:

— Леонид Иванович, а если не получится? Если эксперимент признают неудачным?

Я посмотрел на нее, решительную женщину-инженера, пробившую себе дорогу в мужском мире машиностроения, и ответил:

— Получится, Варвара Никитична. Мы не имеем права на провал. От нас зависит не только судьба завода, судьба всей страны.

Глядя в окно на огромное солнце, освещающее бесконечные ряды новеньких грузовиков «Полет» на заводской площадке, я думал о будущем, о том будущем, которое мне довелось увидеть в другой жизни, и о том, которое я пытался создать сейчас.

Экономическая лаборатория заработала. Время покажет, удастся ли нам изменить ход истории.

Глава 5. Научно-экономический совет

Вечерняя Москва встретила меня моросящим дождем и серыми силуэтами зданий, тонущими в сумерках. После возвращения из Нижнего я сразу направился в здание бывшего Купеческого собрания на Малой Дмитровке, где теперь размещался Дом экономиста. Именно здесь я решил провести первое заседание нашего Научно-экономического совета.

Парадная лестница, украшенная мраморными колоннами и старинной лепниной, вела в просторный зал с дубовыми панелями. Дореволюционная роскошь, теперь слегка обветшалая, создавала странный контраст с портретами Маркса и Ленина на стенах. Под потолком горели электрические люстры, отбрасывая теплый свет на длинный стол, покрытый зеленым сукном.

Головачев встретил меня у входа:

— Все приглашенные подтвердили участие, Леонид Иванович. Вознесенский уже здесь, Величковский задерживается, какие-то проблемы с лабораторией.

— А представители вузов?

— Трое из Промакадемии, два молодых преподавателя из Экономического института и один из Планового института.

Я кивнул и прошел в зал, где уже собирались экономисты. Николай Вознесенский, мой главный теоретик, худощавый молодой человек с пронзительными глазами за круглыми очками, оживленно беседовал с кем-то из молодых ученых. Увидев меня, он поспешил навстречу:

— Леонид Иванович! Я изучил материалы с Горьковского автозавода, которые вы отправили вчера.Потрясающие результаты! Но возникают серьезные теоретические вопросы...

— Для их решения мы и собрались, Николай Алексеевич, — я пожал его руку. — Наша задача создать научное обоснование эксперимента.

В дверях появился Величковский, пожилой профессор с аккуратной седой бородкой и неизменным пенсне на черной ленте. Несмотря на дождь, он был безупречно одет в старомодный, но отлично сохранившийся костюм-тройку.

— Прошу прощения за опоздание, — произнес он, стряхивая капли с пальто. — Молодые лаборанты чуть не устроили пожар при опыте с новым катализатором.

К восьми часам вечера зал заполнился: дюжина экономистов разного возраста, от маститых профессоров до недавних выпускников. Я оглядел собравшихся и понял, что передо мной весь цвет прогрессивной экономической мысли страны.

— Товарищи, — начал я, поднимаясь со своего места, — благодарю всех за участие в этом историческом совещании. Нам предстоит разработать теоретическую основу для важнейшего экономического эксперимента, санкционированного лично товарищем Сталиным.

По рядам пробежал заинтересованный шепот.

— Суть эксперимента я изложил в приглашениях, — продолжил я. — «Промышленный НЭП» - сочетание централизованного планирования с элементами хозрасчета и материального стимулирования. Эксперимент уже показал впечатляющие результаты на отдельных предприятиях. Теперь наша задача - систематизировать опыт и создать научную базу для его расширения.

Я кивнул Вознесенскому:

— Николай Алексеевич, прошу вас представить ваше видение теоретической модели.

Вознесенский поднялся, поправляя очки:

— Товарищи, перед нами стоит фундаментальная задача. Совместить преимущества плановой экономики с гибкостью рыночных механизмов. Это требует новой экономической терминологии и новых подходов.

Он подошел к доске и начал чертить схемы:

— Предлагаю рассматривать нашу модель как «социалистический хозрасчет». Государство сохраняет контроль над стратегическими отраслями и планированием, но внедряет систему экономических стимулов для повышения эффективности.

— А как же основной принцип социализма, плановость? — возразил пожилой профессор из Промакадемии. — Рыночные механизмы противоречат базовым положениям марксизма!

— Ничуть, — спокойно ответил Вознесенский. — Вспомните ленинское определение НЭПа - «государственный капитализм при диктатуре пролетариата». Владимир Ильич понимал необходимость использования экономических механизмов при сохранении политического контроля.

Величковский поднял руку:

— Коллеги, позвольте обратить внимание на различие между нэпом двадцатых годов и предлагаемым «промышленным НЭПом». В первом случае речь шла о частной собственности на средства производства. В нашем варианте собственность остается государственной, меняются лишь механизмы управления.

Дискуссия разгоралась. Я внимательно следил за реакцией участников. Большинство проявляло искренний интерес, но некоторые старые профессора сохраняли скептицизм.

— Предлагаю перейти к конкретным механизмам, — сказал я, когда первый раунд дебатов утих. — Наиболее сложный вопрос - система показателей для оценки эффективности предприятий.

Молодой экономист из Планового института, Пятаков, взял слово:

— В текущей системе основным показателем является выполнение плана в натуральном выражении. Это ведет к известным искажениям, погоне за количеством в ущерб качеству, перерасходу ресурсов и так далее.

— Именно, — кивнул я. — Поэтому предлагаю новую систему показателей: объем производства в заданной номенклатуре как основной, с дополнительными критериями качества, себестоимости и рентабельности.

— Рентабельности? — переспросил пожилой экономист. — Это же чисто капиталистический показатель!

— Социалистическая рентабельность, товарищи, — вмешался Вознесенский. — Разница между плановой и фактической себестоимостью, показывающая эффективность использования государственных ресурсов!

Я развернул на столе большую схему:

— Вот ключевая инновация — создание «внутреннего рынка» между предприятиями нашего объединения. Каждое предприятие действует как хозрасчетная единица, закупающая сырье и комплектующие у смежников и продающая свою продукцию другим звеньям производственной цепочки.

— А цены? — спросил Величковский. — Кто их устанавливает?

— Базовые цены фиксируются в соответствии с плановой себестоимостью, — ответил я. — Но поставщик может получить премию за качество или скорость поставки. И наоборот, штраф за срыв сроков или низкое качество.

— По сути, мы создаем модель рыночного ценообразования внутри плановой экономики, — заметил Вознесенский. — Гениальный компромисс!

Трое молодых экономистов из Промакадемии особенно активно поддерживали идею, задавая конкретные вопросы по механизмам внедрения. Они уже мыслили в новой парадигме, не скованные догмами прошлого.

Но когда обсуждение перешло к рискам, в зале возникло напряжение.

— Товарищи, — серьезно сказал Величковский, — мы должны учитывать политические реалии. Наш эксперимент сразу подвергнется атаке со стороны ортодоксов. Нас обвинят в «правом уклоне», в возрождении капитализма, в отходе от ленинизма...

— Поэтому нам необходимо безупречное теоретическое обоснование, — кивнул я. — Нужно показать, что «промышленный НЭП» является развитием, а не отрицанием марксизма-ленинизма. Что он укрепляет социалистический строй, а не подрывает его.

Вознесенский энергично поддержал:

— Предлагаю создать документ «Теоретические основы социалистического хозрасчета», где изложим наш подход с использованием цитат из Маркса, Энгельса и особенно Ленина. Докажем, что экономические стимулы при социализме качественно отличаются от капиталистических, но используют те же фундаментальные принципы человеческой мотивации.

К полуночи мы разработали структуру теоретического обоснования и распределили задачи. Вознесенский взялся за общую концепцию, Величковский за историческое обоснование, молодые экономисты - за разработку конкретных механизмов.

В заключение я обратился к собравшимся:

— Товарищи, то, что мы делаем, может изменить будущее нашей страны. Мы разрабатываем экономическую модель, которая позволит построить мощную индустриальную державу без тех колоссальных жертв, которые требует нынешняя система.

Величковский задумчиво посмотрел на меня:

— Леонид Иванович, вы говорите так, словно уже видели, к чему приведет нынешний курс...

Я на мгновение замер, поняв, что сказал слишком много, но быстро нашелся:

— Тенденции очевидны любому аналитику, Николай Александрович. Перенапряжение экономики, игнорирование объективных экономических законов неизбежно ведет к кризису.

Когда совещание закончилось, мы с Вознесенским остались в зале, чтобы обсудить детали.

— Леонид Иванович, — тихо сказал он, — я понимаю истинный масштаб того, что вы задумали. Это не просто эксперимент. Это попытка изменить всю экономическую систему страны.

— Вы правы, Николай Алексеевич. Но действовать нужно осторожно. Мы не можем бросить вызов системе напрямую, нас просто уничтожат. Нужно внедрять изменения постепенно, доказывая их эффективность на практике.

— Я с вами, — твердо сказал Вознесенский. — До конца.

Глядя на этого молодого, талантливого экономиста, я испытал странное чувство. В моей прошлой жизни я знал о его трагической судьбе. Арест в 1949 году по «ленинградскому делу» и расстрел в 1950-м. Теперь же у меня появился шанс не только изменить экономический курс страны, но и спасти жизни тех, кто поддержал мои идеи.

— До завтра, Николай Алексеевич, — сказал я, пожимая его руку. — У нас будет насыщенный день. Начинаем работу с иностранными специалистами.

Утро выдалось промозглым и туманным. Моросящий дождь превратил московские улицы в сплошное месиво из грязи и опавших листьев. Я поднялся по мраморным ступеням гостиницы «Метрополь», отмечая, как величественное здание в стиле модерн контрастирует с аскетичным бытом советской Москвы 1931 года.

Внутреннее убранство «Метрополя» частично сохранило дореволюционное великолепие: витражи, лепнина, мраморные колонны. Теперь здесь останавливались в основном иностранные делегации и высокие советские чиновники.

В отдельном кабинете ресторана, зарезервированном для нашей встречи, уже собрались западные специалисты.

Роберт Томпсон, высокий американец с обветренным лицом и жестким взглядом бывшего военного, нетерпеливо постукивал пальцами по столу. Ганс Шульц, немецкий экономист, полноватый мужчина средних лет с аккуратно подстриженными усиками, что-то чертил в блокноте. Отто Йоханссон, худощавый швед с педантично прилизанными светлыми волосами, внимательно изучал меню.

В углу зала, за отдельным столиком, устроился Мышкин. Мой начальник безопасности делал вид, что читает газету, но я знал, что он фиксирует каждое слово и жест иностранцев.

— Господа, — я обратился к специалистам по-английски, — благодарю вас за принятое приглашение.

— Мистер Краснов, — Томпсон поднялся, крепко пожимая мою руку, — ваше предложение было слишком интригующим, чтобы отказаться. Внедрение конвейерных методов в советской промышленности? Звучит как вызов.

— Herr Krasnow, — Шульц заговорил с сильным немецким акцентом, — особенно меня заинтересовала ваша идея сочетания планирования с экономическими стимулами. Это близко к концепциям, которые сейчас обсуждаются в Германии.

Йоханссон молча кивнул, прищурив холодные голубые глаза.

Когда мы расположились за столом и официант принес завтрак, я развернул карту нашего промышленного объединения:

— Вот предприятия, где мы внедряем новую систему управления. Горьковский автозавод, металлургические комбинаты на Урале, машиностроительные заводы в Ленинграде и Коломне, нефтепромыслы «Союзнефти».

— Впечатляющий масштаб, — Томпсон присвистнул. — В Штатах такая концентрация встречается только у Форда или Дженерал Электрик.

— Но с ключевым отличием, мистер Томпсон, — заметил я. — У нас все предприятия находятся в государственной собственности. Мы ищем способы повысить эффективность без внедрения частного капитала.

— Квадратуру круга пытаетесь решить, — усмехнулся американец. — Но я видел ваш автозавод в Нижнем. Или, как вы теперь его называете, в Горьком. Хорошая работа. Конвейер организован грамотно, хотя и заметны некоторые узкие места.

Я подал знак официанту, и тот покинул помещение. Когда дверь закрылась, я понизил голос:

— Господа, я пригласил вас не только для технических консультаций. Мне нужен ваш опыт в создании эффективных систем управления промышленностью. То, что мы делаем, эксперимент, который может изменить всю экономическую систему СССР.

Шульц заинтересованно подался вперед:

— Вы говорите об экономической реформе?

— Именно, — кивнул я. — Но в существующих политических условиях это невозможно сделать напрямую. Мы внедряем изменения под видом локального эксперимента, доказывая их эффективность на практике.

— Рискованная игра, — заметил Томпсон. — Я знаю, что в вашей стране за «экономический уклонизм» можно поплатиться головой.

— У нас есть поддержка на самом верху, — уклончиво ответил я. — Но нам нужны технические решения, которые уже доказали эффективность на Западе.

Йоханссон впервые подал голос, его английский звучал с сильным северным акцентом:

— В Швеции мы разработали систему стандартизации промышленного производства, которая значительно снижает издержки. Я могу поделиться этим опытом.

— Отлично! — я достал из портфеля папку. — Вот конкретные вопросы, которые нам нужно решить. Первое: система контроля качества на конвейере. Второе: управление запасами для минимизации простоев. Третье: организация внутрихозяйственных связей между предприятиями.

Томпсон просмотрел документы и удивленно поднял брови:

— Это очень похоже на систему, внедряемую Фордом. Не знал, что в СССР изучают его методы.

— Мы изучаем все эффективные модели, — ответил я. — Социализм должен впитывать лучшее из мирового опыта, преобразуя его в соответствии с нашими условиями.

Шульц задумчиво потер подбородок:

— Но главная проблема - мотивация работников. Без частной собственности, без возможности разбогатеть, как вы заставите людей работать эффективно?

— Материальное стимулирование, — ответил я. — Премии за перевыполнение плана, за экономию ресурсов, за инновации. Дифференцированная оплата труда в зависимости от квалификации и производительности.

— Это противоречит принципам социализма, как я их понимаю, — заметил немец.

— Вы не первый, кто поднимает этот вопрос, — улыбнулся я. — Но Ленин говорил: «От каждого по способностям, каждому по труду». Мы просто внедряем четкие критерии оценки этого труда.

Следующие два часа прошли в интенсивных технических обсуждениях. Каждый из специалистов делился опытом своей страны, а я тщательно фильтровал информацию, отбирая то, что могло быть применимо в советских условиях.

Томпсон расписывал принципы фордовского конвейера, акцентируя внимание на хронометраже операций и оптимизации движений рабочего.

Шульц рассказывал о немецкой модели промышленного картеля, где независимые предприятия объединяются для координации действий, сохраняя внутреннюю автономию.

Йоханссон детально описывал шведскую систему стандартизации, позволяющую минимизировать потери при производстве.

— Господа, — сказал я, подводя итоги, — я предлагаю заключить официальный контракт на техническое консультирование. Вы получите достойное вознаграждение в валюте и возможность увидеть результаты внедрения ваших рекомендаций.

— Меня это устраивает, — кивнул Томпсон. — Форд сократил производственный персонал, а мои услуги больше не так востребованы в Штатах.

— Я согласен, — сказал Шульц. — Экономическая ситуация в Германии, скажем прямо, не блестящая. Хороший контракт с твердой валютой - это то, что нужно.

Йоханссон молча кивнул.

— Отлично, — я достал из портфеля три папки с договорами. — Изучите условия. Если все устраивает, подпишем сегодня же.

Пока иностранцы изучали контракты, ко мне подошел Мышкин:

— Леонид Иванович, — тихо сказал он, — нужна пара слов.

Мы отошли в дальний угол кабинета.

— Шульц вызывает подозрения, — прошептал начальник безопасности. — По нашим данным, у него могут быть связи с германской разведкой. Перед приездом в СССР он встречался с людьми из окружения Шахта.

Ялмар Шахт, президент Рейхсбанка и экономический советник нового канцлера Германии Брюнинга, был известен своими консервативными взглядами и связями с промышленниками, финансировавшими праворадикальные партии.

— Думаете, промышленный шпионаж? — спросил я.

— Или хуже, — Мышкин поправил очки. — Могут пытаться через нас проникнуть в стратегические отрасли.

Я задумался. Шульц действительно проявлял слишком большой интерес к оборонным аспектам нашего производства. Но его опыт в организации промышленных картелей был ценен для моего проекта.

— Держите его под плотным наблюдением, — решил я. — Предоставляем доступ только к гражданским объектам. Никаких военных заводов, никаких секретных разработок.

— Будет сделано, — Мышкин незаметно вернулся за свой столик.

Когда иностранцы закончили изучать контракты, мы обсудили несколько поправок и подписали документы. Я испытывал странное чувство. В моей прошлой жизни идея привлечения западных специалистов для модернизации советской экономики казалась фантастикой, а сейчас я лично организовывал этот процесс.

— Господа, — сказал я, поднимая чашку чая, — за успешное сотрудничество!

После завтрака мы отправились на экскурсию по Москве. Я показывал иностранцам достопримечательности, попутно рассказывая о впечатляющих темпах советской индустриализации, о Магнитогорске, Днепрогэсе, Сталинградском тракторном.

— Масштабы поражают, — признал Томпсон, глядя на строительство нового здания Госплана. — Но не слишком ли высока цена?

— Вы о чем? — насторожился я.

— О человеческих жертвах, — тихо сказал американец. — Я много путешествовал по вашей стране. Видел деревни, разоренные коллективизацией. Слышал о трудовых лагерях на Севере...

— Всякое развитие требует жертв, — осторожно ответил я, заметив, как напрягся следовавший поодаль Мышкин. — Но именно поэтому мы ищем более эффективные методы управления. Чтобы достичь тех же результатов с меньшими потерями.

Томпсон внимательно посмотрел на меня:

— Вы необычный коммунист, мистер Краснов. Большинство ваших товарищей, с которыми я встречался, говорят заученными лозунгами и боятся отступить от линии партии даже в мелочах.

— Я прагматик, мистер Томпсон. Меня интересуют результаты, а не догмы.

К вечеру мы закончили обсуждение конкретной программы работ. Каждый из специалистов получил свой участок: Томпсон - конвейерное производство, Шульц - систему межзаводской кооперации, Йоханссон - стандартизацию и контроль качества.

После ухода иностранцев мы с Мышкиным остались в кабинете.

— Леонид Иванович, — серьезно сказал начальник безопасности, — вы сознаете, какой риск берете на себя? Привлечение иностранцев к стратегическим проектам всегда вызывает подозрения.

— Сознаю, Алексей Григорьевич. Но нам нужны их знания и опыт. Запад опережает нас в организации производства на десятилетия. Мы должны освоить их методы, адаптировать к нашим условиям.

— А если вас обвинят в преклонении перед Западом? В недооценке советских достижений?

— Скажу, что действую по заветам Ленина: «Учиться, учиться и еще раз учиться». В том числе у капиталистов, если это полезно для построения социализма.

Мышкин покачал головой:

— Вы ходите по тонкому льду, Леонид Иванович.

— Знаю, — я посмотрел в окно на вечернюю Москву, где зажигались редкие электрические огни. — Но цель стоит риска. Мы закладываем основы новой экономической системы, которая может предотвратить грядущие катастрофы.

В этот момент зазвонил телефон. Я снял трубку и услышал взволнованный голос Головачева:

— Леонид Иванович! Тревожные новости из Ленинграда. На Путиловском заводе комиссия из центра приостановила внедрение нашей системы материального стимулирования. Обвиняют в «мелкобуржуазных тенденциях»!

— Кто возглавляет комиссию? — быстро спросил я.

— Некто Баранов из аппарата Кагановича.

Я переглянулся с Мышкиным. Начиналось именно то, о чем мы только что говорили, противодействие нашему эксперименту.

— Величковский вылетает в Ленинград первым утренним самолетом, — решительно сказал я. — Я свяжусь с Кировым, предупрежу о ситуации. И запросите срочную аудиенцию у Орджоникидзе.

Положив трубку, я повернулся к Мышкину:

— Льдина трескается под ногами, Алексей Григорьевич. Нужно действовать быстро.

Глава 6. Уралсиб

Серебристый АНТ-9 пронзил последние облака, и передо мной раскинулась панорама Свердловска, индустриального сердца Урала.

Заводские трубы выбрасывали в небо столбы дыма, образуя причудливую темную завесу над городом. Скопления приземистых рабочих бараков соседствовали с величественными заводскими корпусами, типичный пейзаж стремительной индустриализации.

Самолет, новейшая разработка конструкторского бюро Туполева, заходил на посадку. Недавно запущенный в производство, АНТ-9 воплощал технический прогресс советской авиации: трехмоторный, с закрытой кабиной пилота и салоном на девять пассажиров.

Для моего путешествия по Уралу он оказался идеальным транспортом, быстрым, надежным, придающим дополнительный вес моей миссии.

Два дня назад, после тревожных новостей из Ленинграда, стало очевидно, что нужно действовать на опережение. Разговор с Орджоникидзе подтвердил мои опасения: противники экономических экспериментов мобилизовались быстрее, чем мы ожидали.

— Не дожидайся следующего удара, Леонид, — сказал тогда Серго, нервно поглаживая усы. — Создавай плацдарм там, где у тебя сильные позиции. Урал идеальное место. Там людям не до идеологических тонкостей, им нужны результаты.

И вот теперь, глядя на расстилающийся под крылом промышленный город, я понимал, что ставки в этой игре невероятно высоки. Урал может стать либо могилой моего проекта, либо его триумфом.

Самолет коснулся земли, подпрыгнул на неровностях аэродрома и, наконец, застыл у небольшого здания аэровокзала. Через иллюминатор я увидел встречающую делегацию.

Несколько человек в строгих пальто и фуражках, среди которых выделялась массивная фигура первого секретаря Уральского обкома Ивана Дмитриевича Кабакова.

— Товарищ Краснов! — Кабаков энергично пожал мою руку, когда я спустился по трапу. — Добро пожаловать на уральскую землю!

Первый секретарь, крупный мужчина с квадратным лицом и внимательными глазами, выглядел типичным партийным руководителем новой формации. Из рабочих, прошедший гражданскую войну, твердой рукой проводивший индустриализацию в вверенном регионе.

— Рад видеть вас, Иван Дмитриевич, — я ответил на рукопожатие. — Благодарю за организацию встречи в столь сжатые сроки.

— Указания из Москвы не обсуждаются, а выполняются, — Кабаков усмехнулся. — Особенно если они подкреплены подписями Сталина и Орджоникидзе.

Он представил остальных встречающих, руководителей крупнейших предприятий региона: Зубова, директора Нижнетагильского металлургического комбината; Шамарина, главного инженера Уралмаша; Валуева, директора Магнитогорского металлургического комплекса; Кривошеина из Челябинского тракторного.

Мы сели в ждавшие автомобили и направились в город. ЗиС-8, на котором ехали мы с Кабаковым и Головачевым, бодро преодолевал выбоины на разбитой дороге, ведущей от аэродрома.

— Как я понимаю, товарищ Краснов, — начал разговор Кабаков, когда мы миновали городскую окраину, — вы привезли нам новую экономическую модель? Что-то вроде хозрасчета для промышленности?

— Совершенно верно, Иван Дмитриевич, — ответил я, доставая из портфеля папку с документами. — Но это не просто хозрасчет. Это комплексная система управления, которую мы назвали «промышленный НЭП».

Кабаков заметно напрягся при упоминании НЭПа.

— Смелое название, — заметил он. — В партийных кругах сейчас НЭП считается отступлением на экономическом фронте, вынужденной мерой, от которой мы счастливо избавились.

— Потому мы и добавляем слово «промышленный», — объяснил я. — Это не возврат к частной собственности, а внедрение экономических механизмов и стимулов в государственную промышленность. Основная цель - повышение эффективности производства при сохранении централизованного планирования.

— Звучит разумно, — кивнул Кабаков, слегка расслабившись. — Но вы понимаете, что на местах партийные работники могут воспринять это как ревизионизм?

— Именно поэтому я лично приехал в Урало-Сибирский регион, чтобы все объяснить. И не забывайте, это эксперимент, одобренный лично товарищем Сталиным.

— Понимаю, — Кабаков задумчиво смотрел в окно на проплывающие мимо заводские корпуса. — И все же, почему именно наш регион?

— Урал и Западная Сибирь - сердце советской индустриализации. Здесь сосредоточены ключевые предприятия тяжелой промышленности, металлургии, машиностроения. Если новая система управления докажет эффективность здесь, значит, она будет работать везде.

— Логично, — согласился первый секретарь. — И каковы масштабы этого эксперимента?

— Мы предлагаем создать особую экономическую зону от Нижнего Тагила до Новосибирска, включающую двенадцать ключевых предприятий, — ответил я. — В рамках этой зоны предприятия получат расширенные экономические полномочия при сохранении государственной собственности.

Автомобиль остановился у здания обкома партии, массивного трехэтажного строения в стиле конструктивизма, с огромными окнами и строгими линиями. Внутренние помещения отличались спартанской простотой. Крашеные стены, деревянные полы, портреты Ленина и Сталина в простых рамах.

В большом конференц-зале на втором этаже собрались руководители предприятий региона, около тридцати человек. Директора заводов, главные инженеры, секретари заводских парткомов, представители профсоюзов.

Все с любопытством и некоторой настороженностью смотрели на меня и моих помощников.

Кабаков открыл совещание, представив меня как «специального уполномоченного Совета Труда и Обороны с особыми полномочиями». Затем передал мне слово.

— Товарищи, — начал я, обводя взглядом зал, — перед советской промышленностью стоят задачи невиданного масштаба. Первая пятилетка требует колоссального напряжения всех сил и ресурсов.

Я сделал паузу, оценивая реакцию аудитории.

— Но мы видим, что при нынешней системе управления возникают серьезные проблемы: низкая производительность труда, высокая себестоимость продукции, недостаточное качество, нерациональное использование ресурсов. Товарищ Сталин поручил нам разработать и испытать новые методы управления промышленностью, которые позволят решить эти проблемы.

Затем я подробно изложил концепцию «промышленного НЭПа», акцентируя внимание на сохранении государственной собственности и контроля партии.

— Ключевые элементы новой системы: хозрасчет и самофинансирование предприятий; право директоров самостоятельно распоряжаться частью прибыли; материальное стимулирование работников в зависимости от результатов труда; возможность прямых договоров между предприятиями внутри объединения.

В зале повисла напряженная тишина. Я чувствовал, как директора мысленно подсчитывают возможные выгоды и риски от новой системы.

— Разрешите вопрос, товарищ Краснов, — поднялся грузный мужчина в потертом пиджаке. — Яковлев, директор Челябинского завода имени Колющенко. Как ваша система согласуется с плановым характером нашей экономики? Не приведет ли это к анархии производства?

— Отличный вопрос, товарищ Яковлев, — я кивнул. — План остается основой. Но вместо микрорегламентации каждого шага, каждой операции, мы устанавливаем ключевые показатели по объему, номенклатуре, себестоимости. Как их достичь, решает директор. Это не анархия, а оперативная самостоятельность в рамках плана.

— А не противоречит ли материальное стимулирование принципам социалистического распределения? — спросил представитель профсоюза, невысокий человек с окладистой бородой.

— Ленин учил: от каждого по способностям, каждому по труду, — ответил я. — Мы просто делаем эту формулу реальной, устанавливая четкую связь между результатами труда и вознаграждением. Это не капиталистическая эксплуатация, а социалистическое соревнование с материальным поощрением победителей.

Вопросы сыпались один за другим, и постепенно я чувствовал, как меняется атмосфера в зале, от настороженности к заинтересованности. Большинство директоров видели в новой системе шанс избавиться от мелочной опеки и продемонстрировать свои управленческие таланты.

— Товарищи, — подвел я итог, — приказом Совета Труда и Обороны №487 создается особая экономическая зона в Урало-Сибирском регионе. В нее войдут Нижнетагильский металлургический комбинат, Уралмаш, Челябинский тракторный, Магнитогорский комбинат и еще восемь предприятий согласно списку. На каждом предприятии будет назначен уполномоченный по внедрению новой системы. Общая координация возлагается на специальный совет под моим руководством.

После совещания Кабаков пригласил меня и ключевых директоров на обед в столовую обкома. За длинным столом, накрытым белой скатертью, разговор продолжился в более неформальной обстановке.

— Леонид Иванович, — обратился ко мне Зубов, директор Нижнетагильского комбината, высокий сухопарый мужчина с глубокими залысинами, — мы уже с вами работаем давно и плолртворно. Вы нас прекрасно знаете. На вашем месте я начал бы с нашего комбината. У нас хорошая техническая база, квалифицированные рабочие и, что немаловажно, понимающий парторг.

— Именно так и планирую, Василий Петрович, — кивнул я. — Завтра утром выезжаем к вам. Хочу лично проинспектировать производство с точки зрения нашего проекта и обсудить детали внедрения.

— Тагильские домны не подведут, — с гордостью заявил Зубов. — Мы готовы стать флагманом вашего эксперимента.

Кабаков, внимательно слушавший наш разговор, заметил:

— Только не забудьте, товарищи, что эксперимент должен проходить под строгим партийным контролем. Никакой самодеятельности.

— Конечно, Иван Дмитриевич, — заверил я его. — Партийное руководство не только сохраняется, но и выходит на новый уровень. Вместо мелочной опеки будет стратегическое управление, контроль над ключевыми решениями.

После обеда я встретился с каждым директором индивидуально, обсуждая специфику внедрения новой системы на конкретных предприятиях. К вечеру программа посещений и график внедрения уральской части эксперимента получили завершенный вид.

— Головачев, — обратился я к секретарю, когда мы остались одни в выделенном мне кабинете, — подготовьте телеграмму в Москву. Орджоникидзе должен знать, что первый этап прошел успешно. Уральское руководство поддерживает эксперимент.

— Есть, Леонид Иванович, — кивнул Головачев, раскрывая блокнот. — А что насчет оппозиции?

— Пока не появилась, — ответил я, глядя в окно на вечерний Свердловск, где зажигались редкие электрические огни. — Но это не значит, что ее нет. Судя по ситуации в Ленинграде, противники реформ активизировались. Нужно опередить их здесь.

***

Утро встретило нас промозглым холодом и низкими свинцовыми тучами. Дорога от Свердловска до Нижнего Тагила, заняла больше четырех часов.

Полуторка, трясущаяся на выбоинах разбитого тракта, с трудом преодолевала крутые подъемы. Через грязные окна открывались суровые уральские пейзажи: темно-зеленые хвойные леса, скалистые уступы, мрачные низины с болотистыми участками.

— Богатейший край, — заметил я, когда мы остановились на короткий привал у придорожного источника. — Лес, руда, уголь... Все, что нужно для индустриальной державы.

— Но инфраструктура ужасная, — угрюмо отозвался Зубов, разминая затекшие ноги. — Дороги как при царе Горохе, мосты разваливаются, железнодорожные ветки перегружены. А нам план давай...

— Именно это мы и хотим изменить, Василий Петрович, — ответил я. — Дать предприятиям возможность самим решать насущные проблемы, не дожидаясь, пока московские планировщики соизволят обратить внимание.

Нижний Тагил встретил нас заводскими гудками и клубами дыма из множества труб. Город буквально вырос вокруг металлургических заводов, основанных еще при Демидовых в XVIII веке. Приземистые рабочие дома, вытянувшиеся вдоль главной улицы, резко контрастировали с циклопическими размерами заводских корпусов.

Нижнетагильский металлургический комбинат поражал своими масштабами даже на фоне других промышленных гигантов первой пятилетки. Тем более, учитывая, сколько сил и энергии я вложил в это предприятие. Зубов пришел в прошлом году, когда прежний директор ушел на повышение и я уже успел с ним сработаться.

Огромные доменные печи, мартеновские цеха, прокатные станы, раскинувшиеся на территории в несколько квадратных километров. Черный дым из труб, раскаленные потоки металла, грохот оборудования, спешащие рабочие в промасленных спецовках, все создавало впечатление адской кузницы, где ковалась материальная база социализма.

У проходной нас встретил главный инженер комбината Пирогов, невысокий, но крепко сбитый мужчина с внимательными глазами за очками в стальной оправе, тоже недавний назначенец, кандидатуру которого я согласовал.

— Семен Аркадьевич Пирогов, — представился он, крепко пожимая мою руку. — Наконец-то рад приветствовать вас на комбинате, товарищ Краснов. Василий Петрович уже рассказал о вашей инициативе. Коллектив инженеров с нетерпением ждет подробностей.

Мы прошли через проходную, миновали административный корпус и направились прямо к доменным печам, сердцу металлургического производства.

— Домна №3, наша гордость, — с энтузиазмом рассказывал Пирогов, перекрикивая производственный шум. — Объем девятьсот тридцать кубометров, температура до тысячи семисот градусов, производительность тысяча двести тонн чугуна в сутки. По проекту германской фирмы «Демаг», но с существенными улучшениями наших инженеров.

Я внимательно осматривал огромную конструкцию, извергающую потоки раскаленного металла в ковш. Грохот, жар, искры создавали фантастическую картину индустриального прогресса.

— А какова себестоимость тонны чугуна? — спросил я, переключаясь с технических на экономические аспекты.

Пирогов и Зубов переглянулись.

— Если честно, Леонид Иванович, точную цифру назвать сложно, — признался директор. — Система учета у нас не очень. Данные разбросаны по разным отделам, сводятся с опозданием. Да и многие статьи расходов просто невозможно правильно учесть.

— Вот с этого и начнем нашу реформу, — твердо сказал я. — Первым делом - наведение порядка в учете. Нельзя управлять тем, что невозможно измерить.

Мы продолжили осмотр комбината, переходя от доменного цеха к мартеновскому, затем к прокатному. Везде я обращал внимание, что многие проблемы уже решены, в том числе, нерациональное использование материалов, отсутствие системы контроля качества, равнодушие рабочих к результатам труда.

После производственной части мы собрались в кабинете директора. Просторное помещение с высокими потолками вмещало длинный стол для совещаний, несколько стульев, книжные шкафы с техническими справочниками и, конечно, портреты Ленина и Сталина на стенах.

— Итак, товарищи, — начал я, когда директор, главный инженер, начальники основных цехов и представители парткома заняли места, — суть эксперимента, который мы проводим по поручению товарища Сталина, заключается в следующем...

Я обрисовал основные принципы «промышленного НЭПа», особо подчеркивая экономические преимущества.

— Вам уже частично знакома эта система. По нашим расчетам, при правильном внедрении новая система позволит снизить себестоимость продукции на пятнадцать-двадцать процентов, увеличить производительность труда на тридцать-сорок процентов и значительно повысить качество.

— Звучит заманчиво, — заметил Корнейчук, секретарь парткома, худощавый мужчина с настороженным взглядом, — но не слишком ли оптимистично?

— Мы уже имеем доказательства, — ответил я. — На Горьковском автозаводе, где элементы нашей системы внедрены несколько месяцев назад, производительность выросла на сорок два процента, брак снизился на тридцать пять процентов. Готов предоставить детальные цифры.

Корнейчук кивнул, но в его глазах я видел сомнение.

— Конкретно для вашего комбината, — продолжил я, — предлагаю следующий план действий. Первое, создание системы внутрицехового учета, где каждый цех выступает как отдельная хозрасчетная единица. Второе, разработка системы премирования из фонда, формируемого за счет экономии ресурсов и сверхплановой прибыли. Третье, внедрение системы качественных показателей вместо чисто количественных.

— А как это будет выглядеть на практике? — спросил начальник доменного цеха, пожилой инженер с окладистой седой бородой.

— Например, так, — я начертил на доске схему. — Доменный цех «продает» чугун мартеновскому по внутренним расчетным ценам. Если качество выше нормы, цена повышается, если ниже, то снижается. То же самое между мартеновским и прокатным цехами. Создается внутренний рынок с экономической заинтересованностью каждого участника процесса.

— А не приведет ли это к конфликтам между цехами? — спросил Корнейчук.

— Наоборот, это создаст здоровую конкуренцию, — ответил я. — Сейчас доменщикам все равно, какого качества чугун они дают мартеновцам. При новой системе они будут заинтересованы в повышении качества, так как от этого зависит их премия.

Дискуссия продолжалась несколько часов. Директор и главный инженер поддерживали инициативу, видя в ней шанс улучшить показатели предприятия. Партком и представители профсоюза высказывали опасения идеологического характера. Начальники цехов задавали конкретные практические вопросы.

— Для успешного внедрения нам потребуется серьезная подготовка, — подвел я итог. — Предлагаю создать штаб реформы во главе с главным инженером. Как можно скорее разработать детальную методику внедрения, подготовить необходимую документацию, провести обучение руководителей среднего звена.

— Я возьму это на себя, — энергично согласился Пирогов. — Команда инженеров у нас сильная, многие ребята просто жаждут перемен.

— Отлично, Семен Аркадьевич, — кивнул я. — Направлю к вам нескольких специалистов из моей группы для помощи. А потом проведем первую сверку результатов.

После совещания мы с Зубовым вышли в небольшой сквер перед заводоуправлением. Вечернее солнце пробилось сквозь тучи, придавая угрюмому городу неожиданно золотистый оттенок.

— Знаете, Леонид Иванович, — задумчиво произнес директор, закуривая папиросу, — я на этом заводе с пятнадцати лет. Начинал подручным в доменном, сейчас вот директор. И все эти годы мы работали, как заведенные: план-план-план... А зачем? Ради каких-то абстрактных цифр. Люди изматывались, оборудование изнашивалось, качество страдало. А толку?

— И что изменит наша система? — спросил я, наблюдая, как рабочие покидают завод после смены, усталые, закопченные, но с чувством выполненного долга.

— Смысл появится, — просто ответил Зубов. — Когда человек видит прямую связь между своим трудом и вознаграждением, когда понимает, что от качества его работы зависит благополучие его семьи, он работает иначе. С душой, с инициативой.

— Именно об этом я и говорю, Василий Петрович, — кивнул я. — «Промышленный НЭП» это не просто экономическая реформа. Это изменение отношения к труду, возвращение смысла в повседневную работу.

— Не всем это понравится, — заметил Зубов, выпуская струйку дыма. — Корнейчук уже напрягся. Наверняка пошлет запрос в обком: не подрывают ли эти новшества основы социализма?

— Пусть запрашивает, — усмехнулся я. — У нас все документы в порядке, с визами самого верха. Кабаков не дурак, видит перспективы. В конце концов, если эксперимент удастся, все захотят приписать себе заслуги.

— А если нет? — Зубов внимательно посмотрел на меня.

— Тогда отвечать буду я один, — серьезно ответил я. — Но мы не можем позволить себе провал. Слишком много поставлено на карту.

Мы еще некоторое время стояли молча, глядя на закат, окрашивающий заводские трубы в насыщенный пурпурный цвет.

Через день мне предстояло посещение Уралмаша в Свердловске, затем Магнитогорского комбината, Челябинского тракторного... График уральской поездки выглядел чрезвычайно насыщенным, но я чувствовал удовлетворение. Первый камень будущего экономического здания заложен. Особая экономическая зона в Урало-Сибирском регионе начала формироваться.

Вечером, вернувшись в гостиницу, я отправил телеграмму Орджоникидзе: «Первый этап внедрения Уралсиб успешен. Поддержка местного руководства обеспечена. Начали практическую работу на Нижнетагильском комбинате. Продолжаю по графику. Л. Краснов.»

Глава 7. Госплан

Московский воздух пах зимой, хотя на календаре еще осень. Мелкий снег, падающий с бледного утреннего неба, не задерживался на мостовых, но уже украсил крыши домов тонким белым покрывалом. Город просыпался медленно, тяжело, как огромный механизм, которому требуется время, чтобы набрать обороты.

Из окна служебного автомобиля я наблюдал за пробегающими мимо зданиями московского центра. После интенсивной уральской поездки столица казалась иной, суетливой, бюрократической, далекой от реального производства.

Здесь, в кабинетах Госплана, ВСНХ и других учреждений, принимались решения, определявшие жизнь заводов и фабрик по всей стране. Без согласования с этими московскими штабами индустриализации любая инициатива на местах была обречена.

Автомобиль остановился у массивного здания Госплана на Охотном ряду. После успешного старта эксперимента в Урало-Сибирском регионе настало время согласовать нашу систему с общегосударственным планированием.

— Товарищ Вознесенский уже прибыл, Леонид Иванович, — доложил Головачев, сверяясь с записной книжкой. — Ожидает в комнате для совещаний на третьем этаже.

— А Куйбышев?

— Должен подойти к одиннадцати. Также подтвердили участие Струмилин, Берзин и представитель Наркомфина Левин.

Тяжелые двери Госплана распахнулись, пропуская нас внутрь. В вестибюле группа сотрудников в строгих костюмах оживленно обсуждала последние данные по угольной промышленности.

Кто-то возбужденно размахивал руками, пытаясь доказать точность каких-то расчетов. По широкой мраморной лестнице спускался седовласый мужчина с портфелем, туго набитым бумагами.

Храм планирования, средоточие экономической мысли молодого советского государства, работал на полных оборотах.

В просторной комнате для совещаний на третьем этаже меня встретил Николай Алексеевич Вознесенский. Молодой экономист склонился над разложенными на столе диаграммами и графиками, делая пометки карандашом. Увидев меня, он поднялся, поправляя очки на переносице.

— Леонид Иванович! — его глаза загорелись энтузиазмом. — Я подготовил всю теоретическую базу согласно вашим указаниям. Проработал три варианта интеграции наших экспериментальных предприятий в общую систему планирования.

Я пожал ему руку и осмотрел разложенные на столе документы.

— Отлично, Николай Алексеевич. Нам предстоит непростой разговор с Валерианом Владимировичем. Куйбышев человек системы, для него любое отклонение от привычных методов планирования равносильно ереси.

— Я подготовился к возможным возражениям, — Вознесенский развернул большую схему, изображающую связи между планом и хозрасчетом. — Вот основная идея - двухуровневая система показателей.

На схеме четко разделялись две группы показателей, обязательные и рекомендательные. Вознесенский постучал карандашом по верхней части схемы:

— Обязательные показатели остаются незыблемыми: объем производства в натуральном выражении, фонд заработной платы, номенклатура стратегической продукции. По ним отчетность ведется в обычном порядке, никаких отклонений.

— А в рекомендательные что включаем? — спросил я, изучая нижнюю часть схемы.

— Себестоимость продукции, качественные показатели, расширенный ассортимент, распределение ресурсов внутри производственного процесса, — Вознесенский перечислял пункты, отмечая их на диаграмме. — Здесь предприятия получают оперативную самостоятельность в рамках общего плана.

Двери открылись, и в комнату вошел Станислав Густавович Струмилин, один из старейших советских экономистов, высокий сухопарый человек с аскетичным лицом и пронзительным взглядом.

— Здравствуйте, Леонид Иванович, — он пожал мне руку. — Наслышан о вашем эксперименте на Урале. Интересная концепция, хотя и не лишенная противоречий.

— Всякий эксперимент, Станислав Густавович, содержит противоречия, — ответил я с улыбкой. — Иначе это не эксперимент, а простое повторение известного.

Постепенно комната заполнялась участниками совещания. Появился Левин, представитель Наркомфина, невысокий полноватый человек с цепким взглядом бухгалтера, привыкшего замечать малейшие расхождения в цифрах. За ним Берзин из промышленного отдела, молодой человек с суровым выражением лица и аккуратно подстриженными усиками.

Ровно в одиннадцать дверь распахнулась, и в комнату стремительно вошел Валериан Владимирович Куйбышев, председатель Госплана СССР. Высокий, подтянутый, с характерной бородкой, он источал энергию и властность. Все присутствующие поднялись.

— Товарищи, прошу садиться, — произнес он, занимая место во главе стола. — У нас непростая задача - интегрировать нестандартную экономическую модель в единую плановую систему. Товарищ Краснов, вам слово.

Я взял со стола папку с документами и встал.

— Товарищи, — начал я, обводя взглядом присутствующих, — наш эксперимент по внедрению элементов хозрасчета и материального стимулирования успешно стартовал на Урале. Двенадцать крупнейших предприятий региона переходят на новую систему управления. Теперь нам предстоит решить главный вопрос, как сочетать хозяйственную самостоятельность этих предприятий с общегосударственным планированием.

Я кивнул Вознесенскому, и он приступил к презентации теоретической модели.

— Ключевая особенность нашей модели — двухуровневая система планирования, — объяснял он, иллюстрируя свои слова диаграммами и графиками. — Первый уровень обязательные показатели, которые устанавливаются Госпланом и неукоснительно выполняются. Второй рекомендательные показатели, где предприятия получают свободу маневра.

Левин недоверчиво хмыкнул, делая пометки в блокноте. Струмилин внимательно изучал схемы, слегка нахмурившись.

— Приведу пример, — продолжил Вознесенский. — Нижнетагильский металлургический комбинат получает твердое задание произвести сто тысяч тонн стали определенных марок. Это обязательный показатель. Как это будет сделано, с какими затратами кокса, руды, электроэнергии, рабочей силы, решает руководство комбината. Экономия ресурсов, повышение качества, расширение ассортимента поощряются материально.

— А если директор решит сэкономить на качестве? — резко спросил Берзин. — Выдать продукцию низкого сорта, но в большом количестве?

— Для этого существует система внутреннего рынка, — ответил я, вступая в разговор. — Предприятия-потребители отказываются принимать некачественную продукцию или применяют штрафные санкции. Директору становится невыгодно жертвовать качеством.

Куйбышев задумчиво постукивал карандашом по столу.

— Интересная концепция, товарищ Краснов. Но возникает закономерный вопрос, как интегрировать такой внутренний рынок в плановую экономику? Не получится ли, что ваши предприятия начнут играть по своим правилам, нарушая общий баланс?

— Для этого мы предлагаем создать специальный отдел в структуре Госплана, — ответил я. — Он будет координировать работу экспериментальных предприятий, следить за соблюдением плановых заданий и анализировать результаты.

— Фактически, вы предлагаете создать особый экономический механизм внутри плановой системы, — заметил Струмилин. — Это похоже на своеобразный госкапитализм под контролем Госплана.

— Я бы назвал это социалистическим хозрасчетом, — возразил Вознесенский. — Государственная собственность сохраняется, централизованное планирование остается основой. Мы лишь добавляем экономические стимулы для повышения эффективности.

Дискуссия разгорелась с новой силой. Левин из Наркомфина выражал опасения, что новая система разрушит единый механизм финансового учета. Берзин критиковал саму идею внутреннего рынка, считая его шагом назад к капитализму. Струмилин, напротив, проявлял сдержанный интерес, задавая глубокие вопросы о математическом моделировании новой системы.

Куйбышев слушал молча, изредка делая пометки в блокноте. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Товарищи, — наконец произнес он, когда дискуссия начала повторяться, — я вижу, что предложенная товарищем Красновым модель вызывает противоречивые оценки. Это естественно для любого серьезного экономического эксперимента.

Он помолчал, обводя взглядом присутствующих.

— Однако не будем забывать, что данный эксперимент санкционирован на самом высоком уровне. Политбюро и лично товарищ Сталин дали согласие на его проведение. Наша задача не обсуждать целесообразность, а обеспечить условия для его реализации.

Это заявление охладило пыл критиков. Упоминание Сталина действовало как магическое заклинание.

— Предлагаю следующее решение, — продолжил Куйбышев. — Создать в структуре Госплана специальный отдел по координации экономического эксперимента. Разработать систему отчетности и контроля для экспериментальных предприятий. Установить четкие критерии оценки результатов.

Он повернулся ко мне:

— Товарищ Краснов, подготовьте детальное положение об этом отделе, штатное расписание, функциональные обязанности. И помните, мы согласны на эксперимент, но при одном условии - никаких нарушений основных плановых заданий.

— Разумеется, Валериан Владимирович, — ответил я. — Наша цель не разрушить плановую систему, а усовершенствовать ее, сделать более гибкой и эффективной.

— Будем надеяться, что так и получится, — сухо заметил Куйбышев. — Товарищ Вознесенский, вас я назначаю научным консультантом нового отдела. Подготовьте теоретическую базу и методологию оценки результатов.

Вознесенский кивнул, не скрывая удовлетворения. Для молодого экономиста это было серьезное признание.

Совещание продолжалось еще около часа, обсуждая технические детали взаимодействия экспериментальных предприятий с плановой системой. Наконец, все основные вопросы были решены, и Куйбышев объявил заседание закрытым.

Когда все начали расходиться, он задержал меня у дверей.

— Леонид Иванович, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал, — я вижу, что вы человек системный, не авантюрист. Но ваш эксперимент слишком радикален для нынешних условий. Будьте осторожны. Не все в руководстве разделяют ваши идеи.

— Спасибо за предупреждение, Валериан Владимирович, — так же тихо ответил я. — Но скажите, вы сами верите в возможность успеха?

Куйбышев помедлил, обдумывая ответ.

— Как ученый-экономист, я вижу рациональное зерно в ваших предложениях. Как государственный деятель, я обязан соблюдать генеральную линию партии. Надеюсь, ваш эксперимент поможет найти оптимальный баланс между этими позициями.

Он крепко пожал мне руку и быстрым шагом вышел из комнаты.

Вскоре я стоял в актовом зале гостиницы «Метрополь», наблюдая, как заполняется помещение.

Сюда, в один из лучших залов Москвы, съехались руководители всех предприятий, участвующих в нашем эксперименте. Многие мои подчиненные. Хмурые, настороженные лица отражали смесь любопытства и опасения.

Директора привыкли к строгой вертикали подчинения, к детальным инструкциям сверху. Теперь же им предстояло учиться принимать самостоятельные решения, рисковать, действовать в условиях относительной свободы.

Первым появился Зубов из Нижнего Тагила. За ним, оживленно беседуя, вошли Валуев из Магнитогорска и Шамарин с Уралмаша. Дальний угол зала заняла группа директоров машиностроительных предприятий Ленинграда во главе с Марковым, руководителем Путиловского завода. Отдельно держались представители нефтедобывающей промышленности, мой заместитель Полетаев из «Союзнефти» и Юхновский из Баку.

— Все в сборе, Леонид Иванович, — доложил Головачев, сверяясь со списком. — Тридцать два человека, как и планировалось.

Я кивнул и поднялся на небольшую трибуну. Гул голосов постепенно стих.

— Товарищи, — начал я, обводя взглядом собравшихся, — сегодня мы приступаем к реализации второго этапа нашего эксперимента. Первый этап утверждение концепции на высшем уровне и получение необходимых полномочий, успешно завершен. Теперь нам предстоит создать практические механизмы работы нашей новой экономической модели.

Я сделал паузу, оценивая реакцию аудитории. Большинство слушало внимательно, хотя некоторые директора выглядели скептически.

— Ключевой элемент «промышленного НЭПа» - создание внутреннего рынка между нашими предприятиями, — продолжил я. — Что это означает на практике? Каждое предприятие получает право заключать прямые договоры с другими участниками эксперимента, минуя традиционные механизмы распределения через главки и наркоматы.

Из зала раздался неуверенный вопрос:

— А как быть с плановыми поставками? Мы не можем игнорировать указания Госплана!

— Разумеется, не можем, — согласился я. — Поэтому все плановые поставки остаются в силе. Они обязательны к исполнению. Но сверх плана вы получаете право заключать прямые договоры. Например, Магнитогорский комбинат может договориться напрямую с Коломенским машиностроительным о дополнительных поставках стали для производства сверхплановой продукции.

— А цены? — спросил Валуев, директор Магнитки. — Кто их будет устанавливать?

— Цены формируются на основе себестоимости с фиксированной наценкой, — ответил я, разворачивая большую схему на доске. — Наценка составляет от десяти до двадцати процентов в зависимости от группы товаров. Для стратегического сырья она минимальна, для готовых изделий максимальна.

Я передал слово Вознесенскому, который подробно объяснил механизм ценообразования, используя множество графиков и схем. Молодой экономист говорил уверенно, демонстрируя глубокое знание предмета.

— Особый вопрос — расчеты между предприятиями, — продолжил я после выступления Вознесенского. — Для внутренних операций мы вводим условную расчетную единицу, «промышленный рубль». Это не новая валюта, а лишь учетный инструмент.

— Что-то наподобие векселя? — уточнил Марков с Путиловского.

— Совершенно верно. «Промышленный рубль» существует только в документах, для учета взаимных обязательств. В конце каждого квартала производится клиринг, взаимозачет требований и обязательств. Реальные деньги переводятся только по сальдо расчетов.

Я заметил, как оживились директора. Для многих из них, имевших дореволюционный опыт работы, понятие векселя и клиринга не являлось чем-то новым.

— Теперь о системе штрафов и поощрений, — продолжил я. — За срыв сроков поставок, низкое качество продукции, несоответствие техническим условиям предусмотрены штрафные санкции. Они автоматически вычитаются из суммы платежа. И наоборот, за досрочные поставки, повышенное качество, дополнительные услуги предусмотрены премии.

— Но это же снова рынок! — воскликнул пожилой директор из Челябинска. — Мы возвращаемся к капиталистическим отношениям!

— Нет, товарищ Кравцов, — спокойно возразил я. — Это социалистический внутренний рынок. Основные средства производства остаются в государственной собственности. Общее планирование сохраняется. Мы лишь добавляем экономические стимулы для повышения эффективности производства.

Дискуссия разгорелась с новой силой. Некоторые директора выражали сомнения, другие, напротив, проявляли энтузиазм. Особенно активно поддерживали идею руководители предприятий, уже имевшие опыт работы с элементами хозрасчета.

— Позвольте привести конкретный пример, — сказал я, когда первая волна вопросов схлынула. — Вот схема взаимодействия между Нижнетагильским комбинатом и Путиловским заводом.

Я развернул на доске большую диаграмму, иллюстрирующую механизм прямых поставок между двумя предприятиями.

— Путиловский завод получает от Нижнего Тагила десять тысяч тонн специальной стали ежемесячно по плану. Это обязательные поставки, они идут по фиксированным ценам. Но для выполнения экспортного заказа Путиловскому требуется дополнительно две тысячи тонн. Вместо того чтобы подавать заявку в главк и ждать месяцами, директор Марков напрямую договаривается с директором Зубовым о дополнительной поставке.

Я показал на схему:

— Цена формируется по формуле: себестоимость плюс пятнадцать процентов. Тагил получает дополнительную прибыль, Путиловский - необходимую сталь без задержек. Оба предприятия выигрывают.

— А если у Тагила не будет свободных мощностей? — спросил кто-то из зала.

— Тогда договор не заключается, — просто ответил я. — Никакого принуждения. Только экономическая целесообразность.

Я заметил, как меняются лица директоров, появляется задумчивость, начинают работать хозяйственные мозги. Они уже просчитывали возможности, которые открывала новая система.

— Товарищи, — продолжил я, — мы разработали типовые формы договоров, положение о ценообразовании, регламент разрешения споров. Все эти документы вы получите сегодня. Наши специалисты в посетят каждое предприятие, чтобы помочь с внедрением новой системы.

Я передал слово Котову, который подробно объяснил систему учета и отчетности в новых условиях. Главный бухгалтер говорил неторопливо, обстоятельно, используя конкретные цифры и примеры. Особое внимание он уделил механизмам контроля и предотвращения злоупотреблений.

После перерыва мы разделились на секции по отраслям. Металлурги работали с металлургами, машиностроители с машиностроителями, нефтяники с нефтяниками. В каждой группе обсуждались специфические вопросы внедрения новой системы с учетом отраслевых особенностей.

К вечеру у каждого предприятия имелся четкий план действий на ближайшие месяцы. Директора, вначале настороженные и скептичные, теперь проявляли заинтересованность и инициативу. Предложенная система открывала для них новые возможности, хотя и требовала перестройки мышления.

— Леонид Иванович, — подошел ко мне Зубов, когда совещание закончилось, — должен признать, система выглядит продуманной. Если все пойдет по плану, мы сможем значительно повысить эффективность.

— В том и дело, Василий Петрович, — ответил я, — что планов у нас теперь два: государственный и внутренний, хозрасчетный. И для вас как директора задача именно в том, чтобы найти оптимальный баланс между ними.

— Буду стараться, — серьезно ответил директор. — Но вы уж обеспечьте политическое прикрытие. Не хотелось бы в период эксперимента оказаться обвиненным в правом уклоне или, еще хуже, в саботаже пятилетки.

— Все необходимые документы у вас на руках, — заверил я его. — Эксперимент санкционирован на самом высоком уровне. Просто делайте свое дело, остальное моя забота.

Когда последние участники разошлись, мы с Вознесенским и Котовым остались в зале, подводя итоги дня.

— Начальный скептицизм сменился заинтересованностью, — заметил Вознесенский, просматривая записи. — Это хороший знак. Директора увидели в новой системе не только риски, но и возможности.

— Главное теперь практические результаты, — сказал я. — Вскоре нам предстоит предъявить первые итоги эксперимента. И они должны быть впечатляющими.

— Будут, Леонид Иванович, — уверенно ответил Котов. — Судя по опыту Горьковского автозавода, где мы уже частично внедрили эти методы, производительность вырастет минимум на тридцать процентов, а себестоимость снизится на пятнадцать-двадцать.

— Если только нам не начнут активно мешать, — задумчиво произнес я, вспоминая предупреждение Куйбышева.

***

Старый особняк на Пречистенке сохранял атмосферу дореволюционной Москвы. Лепные потолки, высокие окна с тяжелыми портьерами, паркетные полы, потемневшие от времени. В таких домах когда-то жили профессора и врачи, коммерсанты средней руки и чиновники не самого высокого ранга. Теперь здесь располагался один из многочисленных клубов научных работников, где интеллигенция могла собираться для обсуждения профессиональных вопросов.

Я поднялся по массивной каменной лестнице, прислушиваясь к звукам, доносившимся из глубины здания. Приглушенные голоса, иногда взрывы смеха, скрип половиц под ногами.

Время после начала эксперимента выдалось напряженным. Мышкин доложил, что в определенных кругах партийного руководства зреет недовольство нашими экономическими новациями. Потребовалась неофициальная встреча с представителями «ортодоксального» крыла.

В небольшой гостиной меня уже ждали. Осипов, член президиума ВСНХ, грузный мужчина с тяжелым взглядом из-под кустистых бровей. Кандинский, старый большевик, работавший еще с Лениным, высокий, сухопарый, с козлиной бородкой и въедливым умом теоретика. Дорохов, начальник одного из отделов Госплана, представитель нового поколения партийных управленцев, энергичный и амбициозный.

— Добрый вечер, товарищи, — поздоровался я, входя в комнату.

Они кивнули в ответ, без особой теплоты. Разговор предстоял непростой.

— Благодарю, что согласились встретиться в неформальной обстановке, — сказал я, присаживаясь в кресло. — Думаю, открытый разговор поможет прояснить некоторые вопросы.

— Вопросов действительно накопилось немало, товарищ Краснов, — начал Осипов, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. — Ваш так называемый «промышленный НЭП» вызывает серьезное беспокойство у многих ответственных работников. Некоторые даже считают его шагом назад, к капиталистическим отношениям.

— Не буду скрывать, Леонид Иванович, — добавил Кандинский, поглаживая козлиную бородку, — в Центральном Комитете звучат слова о «правом уклоне» в связи с вашим экспериментом. Поговаривают даже о ревизии марксизма-ленинизма.

— Принципиальный вопрос, — вступил в разговор Дорохов, самый молодой из троицы, — совместим ли ваш «внутренний рынок» с плановым характером советской экономики? Не подрываете ли вы сами основы социализма?

Я выдержал паузу, собираясь с мыслями. Оппоненты выбрали классическую тактику, сразу обозначить идеологические расхождения, перевести дискуссию в плоскость теоретических принципов.

— Товарищи, — спокойно ответил я, — давайте вспомним, как Ленин определял новую экономическую политику. «Государственный капитализм при диктатуре пролетариата», вот его формулировка. Владимир Ильич прекрасно понимал необходимость использования экономических механизмов для построения социализма.

— Но НЭП был вынужденным отступлением! — возразил Кандинский. — Временной тактической мерой в условиях разрухи. Сейчас же мы строим социализм по плану, идем в наступление по всему фронту.

— Совершенно верно, — согласился я. — Именно поэтому мы и говорим о «промышленном НЭПе», а не о возврате к двадцатым годам. Мы сохраняем государственную собственность на средства производства, централизованное планирование, партийное руководство. Но добавляем экономические стимулы для повышения эффективности.

— Стимулы? — скептически хмыкнул Осипов. — Вы имеете в виду материальную заинтересованность? Это прямой путь к мелкобуржуазному перерождению рабочего класса!

— Позвольте не согласиться, товарищ Осипов, — я подался вперед, говоря твердо и уверенно. — Ленин писал: «От каждого по способностям, каждому по труду». Мы лишь создаем механизм, обеспечивающий справедливое вознаграждение за качественный труд. Разве это противоречит марксизму?

— В теории, может, и не противоречит, — вмешался Дорохов. — Но на практике ваш «внутренний рынок» разрушает единую систему планирования. Предприятия начнут ориентироваться на собственную выгоду, а не на общегосударственные интересы.

— Именно поэтому мы сохраняем двухуровневую систему показателей, — парировал я. — Обязательные плановые задания остаются незыблемыми. Никаких отклонений, никаких компромиссов. Но в рамках этих заданий предприятия получают оперативную самостоятельность.

Кандинский задумчиво потер переносицу.

— Тогда возникает другой вопрос. Если ваш эксперимент окажется успешным, не поставит ли это под сомнение всю централизованную модель управления? Не приведет ли к требованиям большей автономии от директоров, не создаст ли почву для антипартийных настроений?

Вопрос был острым, задевал самую суть противоречий между экономической целесообразностью и политическим контролем.

— Напротив, товарищ Кандинский, — ответил я, выбирая каждое слово с предельной осторожностью. — Успех эксперимента лишь укрепит партийное руководство, подняв его на качественно новый уровень. Вместо мелочной опеки и административного нажима стратегическое управление экономикой. Разве это не более достойная роль для партии?

— Звучит красиво, — проворчал Осипов, — но я все равно вижу в вашей концепции шаг назад, к рыночной стихии. А ведь мы столько сил потратили, чтобы преодолеть эту стихию, создать плановую экономику!

— Товарищ Осипов, — я посмотрел ему прямо в глаза, — давайте взглянем на реальное положение дел. На многих предприятиях низкая производительность труда, высокая себестоимость, плохое качество продукции. Рабочие не заинтересованы в результатах своего труда, директора озабочены лишь валовыми показателями. Разве это нормально? Разве так должен работать социализм?

Мои слова заставили собеседников задуматься. Осипов нахмурился, но промолчал. Кандинский покачал головой, признавая справедливость замечания. Дорохов что-то записал в блокнот.

— Цель нашего эксперимента, — продолжил я, — не подорвать плановую экономику, а сделать ее более эффективной, более гибкой, более способной реализовать преимущества социализма. Мы не меняем базис, государственную собственность на средства производства, но совершенствуем надстройку, методы управления и стимулирования.

— И все же, — настаивал Кандинский, — в партийных кругах растет обеспокоенность. Некоторые товарищи готовят обращение в ЦК с критикой вашего эксперимента.

— Это их право, — спокойно ответил я. — Но напомню, что эксперимент санкционирован постановлением Совета Труда и Обороны №487, подписанным лично товарищем Сталиным. А результаты первого месяца превзошли все ожидания. На экспериментальных предприятиях производительность выросла в среднем на двадцать шесть процентов, себестоимость снизилась на одиннадцать процентов.

— Цифры могут обманывать, — скептически заметил Дорохов. — Возможно, мы видим лишь кратковременный эффект, а долгосрочные последствия окажутся негативными.

— Именно поэтому мы и называем это экспериментом, — согласился я. — Вскоре мы проведем всесторонний анализ, сравним результаты экспериментальных предприятий с контрольной группой. И только тогда будем принимать решение о дальнейшей судьбе «промышленного НЭПа».

— Звучит разумно, — неохотно признал Кандинский. — Но учтите, Леонид Иванович, мы будем внимательно следить за ходом эксперимента. Любые отклонения от социалистических принципов, любые попытки реставрации капиталистических отношений будут немедленно пресечены.

— Я рассчитываю на вашу бдительность, товарищи, — с легкой иронией ответил я. — Более того, приглашаю вас лично посетить наши экспериментальные предприятия, увидеть своими глазами, как работает новая система. Уверен, реальные результаты развеют ваши опасения лучше любых теоретических дискуссий.

Разговор продолжался еще около часа. Мои оппоненты задавали острые вопросы, я отвечал, используя марксистскую терминологию, апеллируя к ленинским цитатам, демонстрируя глубокое знание теории. Постепенно напряжение спадало, дискуссия становилась более конструктивной.

Наконец, мы расстались с некоторым взаимопониманием. Кандинский и Осипов остались на своих позициях, но согласились не начинать активной кампании против эксперимента до получения первых официальных результатов. Дорохов, самый молодой из троицы, проявил наибольший интерес, попросив дополнительные материалы для изучения.

Выйдя из особняка на Пречистенке, я вдохнул холодный воздух. Редкие фонари отбрасывали желтые пятна света на тротуар.

У ворот меня ждал автомобиль. За рулем сидел молчаливый Степан, а на заднем сиденье Мышкин.

— Ну как, Леонид Иванович? — спросил он, когда я сел в машину. — Удалось найти общий язык с ортодоксами?

— Временное перемирие, Алексей Григорьевич, — ответил я, устало потирая переносицу. — Но это лишь начало большой борьбы. Что нового у вас?

Автомобиль тронулся, медленно двигаясь по заснеженной улице. Мышкин достал из внутреннего кармана небольшой блокнот.

— Донесения от наших информаторов подтверждают, что в партийных кругах готовится кампания против «промышленного НЭПа». Главный аргумент - идеологическая несовместимость с генеральной линией партии.

— Кто конкретно за этим стоит?

— Группа работников аппарата ЦК во главе с Шкирятовым. Есть поддержка от некоторых членов Политбюро, точных данных нет, но скорее всего Каганович. Активно привлекают теоретиков для обоснования критики.

— А что с нашими предприятиями? Есть признаки саботажа?

— Пока только в Ленинграде, на Путиловском. Местный партком блокирует внедрение системы премирования, ссылаясь на необходимость дополнительных согласований. Но директор Марков держится молодцом, апеллирует напрямую к Кирову.

— Хорошо, что Киров на нашей стороне, — кивнул я. — Без поддержки ленинградского руководства нам пришлось бы намного тяжелее.

Машина свернула на Арбат, мимо потянулись знакомые здания, тонущие в вечерних сумерках.

— Алексей Григорьевич, нам нужно максимально документировать все экономические результаты эксперимента. Цифры, факты, конкретные примеры. Создайте специальную группу для сбора и анализа этих данных. И усильте информационную работу внутри партийных органов. Нам нужны союзники, особенно среди молодых, прагматично настроенных партийцев.

— Хорошо, займусь этим, — кивнул Мышкин. — Но не следует недооценивать противника. Они будут бить не по экономическим показателям, а по идеологическим основам. Объявят ваш эксперимент правым уклоном, троцкизмом или еще чем похуже.

— Знаю, — задумчиво ответил я. — Поэтому так важна поддержка сверху. Пока Сталин, Орджоникидзе и Киров на нашей стороне, мы можем продолжать работу. Но любое колебание в верхах сразу используют против нас.

Машина остановилась у подъезда моего дома на Садовом кольце. Через окно я заметил свет в кабинете, значит, Головачев уже ждал с новыми документами для подписи.

— Работайте аккуратно, Алексей Григорьевич, — сказал я, выходя из автомобиля. — Никаких провокаций, никаких сомнительных методов. Все строго в рамках закона. Наше главное оружие - экономическая эффективность. Если «промышленный НЭП» даст реальные результаты, никакая идеологическая критика его не остановит.

— Как скажете, Леонид Иванович, — Мышкин слегка кивнул. — Но все же позвольте усилить меры безопасности. Времена неспокойные.

— Действуйте по обстоятельствам, — согласился я. — Завтра в девять жду вас с подробным докладом.

Поднимаясь по лестнице, я размышлял о непростой ситуации, в которой оказался наш эксперимент. Первый месяц показал обнадеживающие результаты.

Экспериментальные предприятия демонстрировали рост производительности, снижение себестоимости, улучшение качества продукции. Рабочие положительно реагировали на новую систему материального стимулирования. Директора проявляли инициативу, осваивая непривычную самостоятельность.

Но одновременно нарастало идеологическое сопротивление. Партийные ортодоксы видели в «промышленном НЭПе» угрозу централизованной системе управления, отступление от принципов построения социализма. Директора, не включенные в эксперимент, опасались, что новая система лишит их привычных преимуществ, связанных с выполнением валовых показателей.

Эксперимент балансировал на тонкой грани между экономической эффективностью и идеологической приемлемостью. Одно неосторожное решение, одна политическая ошибка, и все наши достижения могли быть перечеркнуты.

Но цена успеха стоила риска. «Промышленный НЭП» мог изменить курс советской экономики, предотвратить катастрофические последствия форсированной индустриализации и коллективизации, о которых я знал из своего «прошлого будущего».

С такими мыслями я вошел в свою квартиру, где меня ждали новые документы, требующие немедленного внимания, и короткий отдых перед следующим напряженным днем борьбы за будущее страны.

Глава 8. Первые результаты

Декабрьская Москва встретила меня пронизывающим ветром и серыми громадами заснеженных зданий. После моих бесконечных поездок по экспериментальным предприятиям столица выглядела чужой и неприветливой.

Но сегодня мне предстояло главное испытание. Представить первые результаты «промышленного НЭПа» наркомату тяжелой промышленности.

У подъезда здания ВСНХ автомобиль затормозил, взметнув снежную пыль. На ступенях меня уже ждал Вознесенский, нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу, с огромной папкой документов подмышкой.

— Николай Алексеевич, заставляете себя мерзнуть? — поприветствовал я молодого экономиста, поднимаясь по обледенелым ступеням.

— Времени в обрез, Леонид Иванович, — он поправил заиндевевшие очки. — Пришли последние данные от Магнитогорского комбината. Показатели превзошли даже наши оптимистичные прогнозы!

Его энтузиазм оказался заразительным. Трехмесячные результаты действительно впечатляли даже самых отъявленных скептиков.

В приемной наркома тяжелой промышленности толпились руководители главков и директора крупнейших предприятий. Атмосфера напряженного ожидания висела в воздухе. Многие косились на наши с Вознесенским папки с материалами, пытаясь угадать содержимое.

Помощник Орджоникидзе, молодой человек с военной выправкой, подошел ко мне:

— Товарищ Краснов, нарком ждет вас. Остальные участники совещания уже в кабинете.

Просторный кабинет Серго Орджоникидзе, наполненный табачным дымом, гудел от приглушенных разговоров. За длинным столом разместились члены коллегии наркомата, руководители основных главков и несколько директоров предприятий, не входящих в экспериментальную зону.

Серго, коренастый, с характерными усами и пронзительным взглядом, энергично поднялся мне навстречу:

— А, Леонид, наконец-то! Ну, выкладывай свои результаты. Товарищи изнывают от любопытства.

Его грузинский акцент стал заметнее, признак того, что нарком находился в приподнятом настроении.

Я разложил на столе диаграммы и таблицы, в которых систематизировались результаты трехмесячной работы экспериментальной экономической зоны.

— Товарищи, перед вами итоги первого этапа внедрения «промышленного НЭПа» на двенадцати предприятиях Урало-Сибирского региона, — начал я, обводя взглядом аудиторию. — За три месяца мы зафиксировали рост производительности труда в среднем на тридцать два процента. На отдельных участках, например, на Нижнетагильском комбинате, этот показатель достиг сорока процентов.

По рядам прокатился удивленный шепот. Орджоникидзе удовлетворенно кивнул.

— Себестоимость продукции снизилась в среднем на семнадцать процентов, — продолжил я, указывая на соответствующую диаграмму. — При этом качественные показатели значительно улучшились. Брак на Путиловском заводе сократился с восьми процентов до трех. На Коломенском машиностроительном процент возврата продукции от потребителей снизился в четыре раза.

— А как народ? — прервал меня Орджоникидзе. — Рабочие как отреагировали?

— Средняя заработная плата рабочих выросла на двадцать два процента без дополнительных затрат со стороны государства, — ответил я. — Премиальный фонд формируется исключительно за счет экономии ресурсов и перевыполнения качественных показателей. Текучесть кадров снизилась на сорок процентов, трудовая дисциплина укрепилась.

Вознесенский развернул еще одну диаграмму:

— Особенно показателен пример Горьковского автозавода. На ключевом участке сборки двигателей производительность выросла на сорок восемь процентов, а расход цветных металлов снизился на двадцать один процент.

Один из членов коллегии, пожилой человек с аскетичным лицом, поднял руку:

— Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Кто подтверждал эти цифры? Не сами ли директора заводов, заинтересованные в положительных результатах?

— Все данные проверены комиссией Госплана и Наркомфина, — ответил я, ожидавший подобного вопроса. — В состав комиссии специально включили представителей, скептически настроенных к нашему эксперименту. Вот заключение, подписанное товарищем Куйбышевым.

Я передал документ Орджоникидзе, который внимательно изучил печати и подписи.

— Не придраться, — удовлетворенно хмыкнул он. — Что ж, переходим к обсуждению. Какие проблемы выявились за эти три месяца?

Этот вопрос позволил мне перейти к сложностям, с которыми столкнулся эксперимент:

— Проблемы условно делятся на три категории. Первая - сопротивление части руководства предприятий. Не все директора готовы брать на себя дополнительную ответственность, привыкли работать по указке сверху. На Нижнетагильском комбинате пришлось заменить двух начальников цехов, которые саботировали внедрение системы материального стимулирования.

— Кадровые перестановки дело привычное, — кивнул Серго. — Что еще?

— Вторая категория - бюрократические препоны. Госснаб, например, отказывается признавать договоры прямых поставок между нашими предприятиями, требует оформления стандартных нарядов. Это сводит на нет всю оперативность новой системы.

— С этим разберемся, — Орджоникидзе сделал пометку в блокноте. — Дальше?

— Третья проблема - неподготовленность кадров. Инженеры и экономисты не умеют работать в условиях хозрасчета, не знают, как рассчитывать себестоимость, как вести учет по новым формам. Приходится организовывать ускоренные курсы обучения.

Вознесенский дополнил:

— Мы разработали программу подготовки экономистов новой формации. Уже обучили более трехсот специалистов. Но этого недостаточно, если эксперимент будет расширяться.

Орджоникидзе ударил ладонью по столу, прерывая шепот, расходившийся по кабинету:

— Результаты впечатляющие, товарищи! Думаю, настало время расширить эксперимент на другие предприятия наркомата. Леонид Иванович, подготовьте предложения по следующей группе заводов, которые можно включить в программу.

— Сколько предприятий, Серго Орджоникидзе? — спросил я, уже прикидывая масштаб работы.

— Двадцать пять, — решительно ответил нарком. — По пять от каждого главка. Пора переходить от эксперимента к системному внедрению.

Это превосходило мои самые смелые ожидания. С двенадцати предприятий сразу к тридцати семи!

— Но сначала, — продолжил Орджоникидзе, — нужно представить результаты товарищу Сталину. Подготовьте доклад, самый лаконичный, но с конкретными цифрами. Иосиф Виссарионович не любит водянистых отчетов.

— Когда представлять доклад? — уточнил я.

— Через неделю. Сталин дал согласие выслушать информацию о результатах первого этапа. Учтите, решение о дальнейшей судьбе эксперимента будет зависеть от этого доклада.

После совещания мы с Вознесенским вышли в приемную. Молодой экономист сиял от удовольствия:

— Тридцать семь предприятий, Леонид Иванович! Это же прорыв! Если и здесь получим такие же результаты, никто не сможет остановить распространение новой модели на всю промышленность.

— Не торопитесь, Николай Алексеевич, — остудил я его пыл. — Впереди доклад Сталину, а это испытание посерьезнее любых цифр и диаграмм.

В коридоре нас нагнал один из членов коллегии, скептически настроенный пожилой человек:

— Товарищ Краснов, признаю, результаты впечатляют. Но помните, эти успехи могут вскружить голову. Не отрывайтесь от принципиальных основ социалистической экономики. Многие в партийном руководстве наблюдают за вашим экспериментом с настороженностью.

Его предупреждение прозвучало почти дружелюбно, но в глазах читался холодный расчет человека, привыкшего выживать в постоянно меняющейся политической обстановке.

— Благодарю за откровенность, — ответил я. — Наша цель не пересмотр основ, а повышение эффективности социалистического хозяйства. Будем рады видеть вас на экспериментальных предприятиях, чтобы убедиться в этом лично.

— Непременно воспользуюсь приглашением, — криво улыбнулся он и, коротко кивнув, удалился.

— Кто этот товарищ? — тихо спросил Вознесенский.

— Черепанов, старый большевик, член коллегии наркомата. Держится в тени, но имеет обширные связи в аппарате ЦК. За внешней настороженностью скрывается трезвый ум. Прислушивайтесь к таким людям, Николай Алексеевич, они помогают видеть подводные камни.

Холодный декабрьский воздух ударил в лицо, когда мы вышли из здания. Москва готовилась к наступающему 1932 году.

Институт экономики имени Карла Маркса располагался в бывшем особняке промышленника Рябушинского, двухэтажном здании с мезонином, украшенном лепниной и колоннами. Совсем рядом с моим полусекретным танковым КБ. Теперь роскошные интерьеры превратились в аскетичные кабинеты и лаборатории, где молодая советская экономическая наука искала новые пути развития.

Наша лаборатория занимала весь третий этаж мезонина, просторное помещение с высокими потолками и огромными окнами. Стены увешаны диаграммами, графиками, таблицами.

Вдоль стен тянулись стеллажи с папками документов, отчетами предприятий, статистическими сборниками. В центре большой стол для совещаний, вокруг которого сгрудились молодые экономисты, инженеры, статистики.

Вознесенский, назначенный научным руководителем лаборатории, собрал под своим началом удивительную команду. Молодые выпускники экономических вузов соседствовали со старыми специалистами, получившими образование еще при царе.

Бухгалтеры-практики работали рядом с теоретиками-математиками. Такое сочетание рождало необычные идеи и подходы.

— Товарищи! — обратился я к коллективу, войдя в лабораторию. — Только что на коллегии наркомата тяжелой промышленности принято решение о расширении нашего эксперимента. Готовимся к включению еще двадцати пяти предприятий.

По комнате пронесся возбужденный гул. Вознесенский, стоявший у доски с какой-то сложной формулой, просиял:

— Это признание успеха! Наши расчеты подтвердились на практике.

— Не торопитесь с выводами, Николай Алексеевич, — остудил я его пыл. — Через неделю нам предстоит доклад товарищу Сталину. От него зависит дальнейшая судьба эксперимента.

Лаборатория моментально затихла. Все понимали серьезность момента. Молодой экономист Ларионов, бледный юноша с копной рыжих волос, спросил:

— Какие материалы готовить к докладу, Леонид Иванович?

— Самые убедительные, Петр, — ответил я. — Нам нужны не просто общие цифры по росту производительности и снижению себестоимости. Требуются конкретные примеры, показывающие, как именно работает новая система.

Вознесенский начал делать пометки на доске:

— Предлагаю структурировать доклад следующим образом. Первая часть - общие результаты по всем предприятиям. Вторая часть - детальный анализ трех наиболее успешных примеров: Нижнетагильский комбинат, Горьковский автозавод и Путиловский.

— Добавьте раздел о влиянии эксперимента на оборонную промышленность, — посоветовал я, зная приоритеты Сталина. — Покажите, как «промышленный НЭП» способствует укреплению обороноспособности страны.

Величковский, тоже присутствовавший здесь, поднял руку:

— Леонид Иванович, разрешите представить результаты нашей теоретической работы.

Я кивнул. За три месяца группа под руководством Величковского проделала колоссальную работу по систематизации опыта экспериментальных предприятий и созданию теоретической базы «промышленного НЭПа».

Профессор бережно раскрыл объемную папку:

— Мы завершили работу над монографией «Теоретические основы социалистического хозрасчета». Двести сорок страниц текста, семьдесят две диаграммы, тридцать пять таблиц. Детально проанализирован опыт каждого предприятия. Выведены математические модели для различных отраслей промышленности.

— Особое внимание уделено идеологическому обоснованию, — добавил Вознесенский. — Мы доказываем, что «промышленный НЭП» не противоречит марксистско-ленинской теории, а развивает ее применительно к новому этапу строительства социализма.

Я взял увесистую рукопись. Труд впечатлял фундаментальностью.

— Отлично, Николай Александрович. Это станет основой для дальнейшего распространения нашей модели. А что с учебными программами для директоров и экономистов предприятий?

Молодая женщина в строгом костюме, заведующая учебным сектором Жданова, поднялась с места:

— Подготовлено три программы различной продолжительности. Двухнедельный интенсивный курс для директоров предприятий, месячный - для главных экономистов и инженеров, трехмесячный - для бухгалтеров и плановиков. Уже обучено триста двадцать семь специалистов. При расширении эксперимента можем увеличить пропускную способность наших курсов вдвое.

— Превосходно, Анна Сергеевна, — похвалил я. — Что с публикациями для партийной печати?

Сотрудник идеологического сектора Пермяков, невысокий молодой человек с умными глазами, отчитался:

— Подготовлены статьи для «Экономической газеты», «Плановое хозяйство» и закрытого бюллетеня ЦК. Все материалы выдержаны в правильном идеологическом ключе, делают акцент на укреплении социалистических принципов хозяйствования через повышение эффективности.

— Постарайтесь опубликовать их как можно скорее, — распорядился я. — Нам нужно формировать благоприятное мнение в партийной среде.

Совещание в лаборатории продолжалось около двух часов. Мы детально обсудили подготовку доклада для Сталина, распределили задания, установили жесткие сроки.

Время играло критическую роль. Нам требовалось не просто собрать факты, но представить их в наиболее убедительном виде.

Когда основные вопросы были решены, я задержался с Вознесенским для конфиденциального разговора. Мы стояли у окна, глядя на заснеженную Москву внизу.

За время совместной работы между нами установились доверительные отношения. Я ценил острый ум молодого экономиста и его смелость в защите новых идей.

— Николай Алексеевич, — начал я, убедившись, что нас никто не слышит, — вы должны понимать исключительную важность предстоящего доклада. Сталин не просто выслушает результаты. Он будет решать, соответствует ли наша модель его стратегическому видению развития страны.

— Понимаю, Леонид Иванович, — серьезно ответил Вознесенский. — Потому мы и работаем с такой тщательностью.

— Дело не только в цифрах и фактах, — продолжил я. — Важно показать, что «промышленный НЭП» не подрывает основы государственного управления, а усиливает его, делает более эффективным. Сталин чрезвычайно чувствителен к любым попыткам ослабить централизованный контроль.

Вознесенский задумчиво кивнул:

— Мы это учитываем. В нашей теоретической модели партийное руководство становится не слабее, а сильнее благодаря более эффективным механизмам управления.

— Точно, — подтвердил я. — И не забывайте об оборонном аспекте. Сталин убежден, что война с капиталистическим окружением неизбежна. Любая экономическая модель должна, прежде всего, укреплять оборонный потенциал страны.

— Мы детально проанализировали влияние новой системы на предприятия, связанные с оборонкой, — ответил Вознесенский. — Результаты более чем впечатляющие. Путиловский завод, например, увеличил выпуск артиллерийских систем на сорок два процента без дополнительных капиталовложений.

Разговор прервал телефонный звонок. Вознесенский снял трубку и через минуту протянул мне аппарат:

— Вас, Леонид Иванович. Товарищ Молотов.

Вячеслав Михайлович Молотов, председатель Совнаркома, не отличался любовью к телефонным разговорам. Если он лично звонит, значит, дело чрезвычайной важности.

— Слушаю вас, Вячеслав Михайлович, — сказал я в трубку.

— Товарищ Краснов, — сухой голос Молотова звучал отчетливо, — ваш доклад товарищу Сталину переносится на более ранний срок. Завтра в шестнадцать часов в кремлевском кабинете. Будьте готовы.

Мое сердце чуть не провалилось в желудок:

— Завтра? Но материалы еще не полностью...

— Завтра в шестнадцать, — повторил Молотов и повесил трубку.

Я ошеломленно посмотрел на Вознесенского:

— Доклад перенесен на завтра. Шестнадцать часов.

— Завтра?! — молодой экономист побледнел. — Но нам требовалась как минимум неделя...

— У нас ровно двадцать четыре часа, — я взглянул на часы. — Собирайте всех. Работаем без перерывов. К утру доклад должен быть готов.

За окном опускались ранние декабрьские сумерки. Предстояла бессонная ночь, от которой зависело будущее не только нашего эксперимента, но, возможно, всей советской экономики.

Глава 9. Очередной доклад руководству

Утро застало меня в рабочем кабинете за изучением последней версии доклада. После бессонной ночи глаза слезились, а в висках пульсировала тупая боль, но адреналин и осознание важности момента не давали расслабиться.

Вознесенский дремал в кресле, откинув голову и слегка похрапывая. Остальные сотрудники лаборатории разбрелись по институту, отсыпаясь кто где мог после ночного марафона.

Доклад получился безупречным. Тридцать две страницы концентрированной информации, подкрепленной цифрами, фактами, конкретными примерами. Никакой воды, никаких идеологических излияний, только сухие результаты и их интерпретация.

Особенно удалась часть об оборонной промышленности. Факты говорили сами за себя.

Предприятия, связанные с производством вооружений, демонстрировали наибольший рост эффективности в рамках эксперимента. Горьковский автозавод увеличил выпуск специальных грузовиков для РККА на пятьдесят шесть процентов. Нижнетагильский комбинат освоил производство специальных сортов стали для танковой брони. Путиловский завод резко повысил качество артиллерийских систем.

Я отложил доклад и подошел к окну. Морозное декабрьское утро разгоралось над Москвой. На улицах появлялись первые прохожие, спешащие на работу, дворники расчищали тротуары от свежевыпавшего снега.

Удастся ли нам убедить Сталина? Этот вопрос не давал покоя. Иосиф Виссарионович отличался исключительной проницательностью и умением видеть скрытые мотивы за красивыми цифрами. Он мог задать один-единственный вопрос, который переворачивал всю картину.

Мой взгляд упал на карту СССР, висевшую на стене. Огромная страна с колоссальными ресурсами и потенциалом переживала ключевой момент своего развития. Форсированная индустриализация и коллективизация шли полным ходом, требуя невиданного напряжения сил народа.

В моей прошлой жизни, в XXI веке, я хорошо знал, к чему приведет этот путь. Миллионы жертв коллективизации, голод, разруха в сельском хозяйстве, а затем война, заставшая страну в состоянии незавершенной модернизации.

Но теперь у меня появился шанс изменить этот ход событий. «Промышленный НЭП» мог стать альтернативой жесткой сталинской модели развития, сохраняя централизованное управление, но добавляя элементы экономической заинтересованности и инициативы снизу.

Телефонный звонок вырвал меня из размышлений. Вознесенский вздрогнул и проснулся, судорожно поправляя очки.

— Краснов слушает, — сказал я в трубку.

— Леонид Иванович, это Мышкин, — раздался в трубке голос начальника моей службы безопасности. — Срочные новости. По нашим данным, вчера состоялось закрытое совещание у Кагановича. Обсуждался ваш эксперимент. Готовится серьезная атака на идеологических основаниях.

— Подробности? — коротко спросил я.

— Привлекли теоретиков из Института марксизма-ленинизма. Готовят доклад о несовместимости «промышленного НЭПа» с генеральной линией партии. Особый акцент на «мелкобуржуазном перерождении» рабочего класса через систему материального стимулирования.

— Когда планируют выступить?

— По нашим данным, сразу после вашего доклада Сталину. Каганович хочет присутствовать при этом.

— Понятно, — я быстро анализировал ситуацию. — Кто еще будет на встрече со Сталиным?

— Молотов, Каганович, Орджоникидзе, Куйбышев, — перечислил Мышкин. — Возможно, Киров, если прибудет из Ленинграда вовремя.

Расклад сил выглядел неоднозначно. Орджоникидзе поддерживал эксперимент, Киров тоже склонялся в нашу пользу. Молотов и Каганович настроены скептически, если не враждебно. Куйбышев занимал промежуточную позицию. Все зависело от Сталина.

— Спасибо за информацию, Алексей Григорьевич, — сказал я. — Будьте на связи.

Положив трубку, я повернулся к Вознесенскому:

— Нас ждет серьезное испытание, Николай Алексеевич. Каганович готовит идеологическую атаку.

— Я так и предполагал, — кивнул молодой экономист, протирая покрасневшие от бессонницы глаза. — Слишком успешно идет эксперимент, слишком явные результаты. Это пугает консерваторов.

— Не только это, — заметил я. — Наша модель меняет баланс сил в экономическом управлении. Многие теряют привычные рычаги влияния. Система распределения ресурсов через главки и наркоматы создавала удобные возможности для административного контроля. При прямых договорах между предприятиями эти возможности сужаются.

Вознесенский задумчиво потер подбородок:

— Значит, нам нужно убедить товарища Сталина, что централизованный контроль не ослабевает, а становится более эффективным. Что партийное руководство получает новые инструменты управления экономикой.

— Именно, — подтвердил я. — И еще нужно подчеркнуть временный, экспериментальный характер нашей модели. Мы не претендуем на пересмотр основ экономической политики, а лишь испытываем новые методы, которые могут быть полезны в определенных секторах.

К полудню доклад получил окончательную шлифовку. Все диаграммы перечерчены на плотной бумаге, таблицы выверены до последней цифры, текст отредактирован с учетом возможных возражений. Оставалось только подготовиться морально к предстоящему испытанию.

Я отправил Вознесенского домой, освежиться и переодеться перед встречей. Сам же заперся в кабинете, чтобы еще раз мысленно проиграть все возможные сценарии предстоящего разговора.

В пятнадцать часов за мной заехал черный автомобиль НКВД. Молчаливый водитель в форме доставил меня к Спасским воротам Кремля, где уже ждал Орджоникидзе.

— Настройся на серьезный разговор, Леонид, — без предисловий начал Серго, когда мы зашагали по кремлевской брусчатке. — Каганович поднял целую кампанию против твоего эксперимента. Обвиняет в правом уклоне, в возрождении капиталистических тенденций.

— Цифры на нашей стороне, Серго Орджоникидзе, — ответил я, крепче сжимая папку с докладом.

— Цифры хорошо, но не забывай, в каком государстве мы живем, — нахмурился нарком. — Идеология часто перевешивает экономику. Поэтому будь предельно осторожен в формулировках. Никаких реверансов в сторону рыночных механизмов, только социалистическое соревнование, трудовой энтузиазм и прочее.

Мы поднялись по лестнице здания Совнаркома. В приемной Сталина уже находились Молотов, Каганович и Куйбышев. Все трое держались официально, ограничившись короткими кивками в наш адрес.

Лазарь Моисеевич Каганович, невысокий энергичный человек с характерными усиками и проницательным взглядом, демонстративно изучал какие-то бумаги, изредка делая пометки красным карандашом. Молотов сидел неподвижно, уставившись в одну точку, словно погруженный в глубокие размышления. Куйбышев нервно постукивал пальцами по колену, выдавая внутреннее напряжение.

Ровно в шестнадцать часов дверь кабинета открылась, и на пороге появился Поскребышев:

— Товарищи, проходите. Товарищ Сталин ожидает.

Просторный кабинет генерального секретаря выглядел так же, как при моем последнем визите. Тот же массивный стол для заседаний, тот же рабочий стол Сталина у дальней стены, те же карты на стенах.

Только атмосфера ощущалась иной. Более напряженной, словно воздух звенел от невысказанных противоречий.

Сталин встретил нас стоя. Одетый в простой полувоенный китель без знаков различия, с неизменной трубкой в руке, он казался спокойным и сосредоточенным.

— Здравствуйте, товарищи, — поприветствовал он собравшихся с легким грузинским акцентом. — Рассаживайтесь. У нас сегодня важный разговор.

Все заняли свои места за длинным столом. Я оказался почти напротив Сталина, между Орджоникидзе и Куйбышевым. Молотов и Каганович сидели по другую сторону стола.

— Итак, товарищ Краснов, — начал Сталин, раскуривая трубку, — три месяца назад мы дали согласие на проведение вашего экономического эксперимента. Что же получилось?

— Товарищ Сталин, эксперимент показал высокую эффективность предложенной модели, — я начал четко и по делу, как любил Сталин. — На двенадцати предприятиях Урало-Сибирского региона внедрена система, сочетающая централизованное планирование с хозрасчетом и материальным стимулированием. За три месяца достигнуты следующие результаты...

Я изложил основные цифры, не вдаваясь в технические детали, но подчеркивая наиболее впечатляющие достижения.

— Особо отмечу влияние эксперимента на предприятия оборонного значения, — продолжил я, зная приоритеты Сталина. — Путиловский завод увеличил выпуск артиллерийских систем на сорок два процента без дополнительных капиталовложений. Горьковский автозавод освоил производство специальных грузовиков повышенной проходимости для нужд РККА, превысив первоначальный план на тридцать шесть процентов.

Сталин внимательно слушал, не перебивая. Его желтоватые глаза изредка останавливались на документах, которые я передавал для ознакомления, но чаще наблюдали за моим лицом, словно пытаясь прочесть нечто большее, чем произносимые слова.

— Важно подчеркнуть, — продолжал я, — что все эти результаты достигнуты без дополнительных затрат со стороны государства. Более того, предприятия смогли увеличить отчисления в бюджет на двадцать три процента по сравнению с плановыми заданиями.

Каганович, не выдержав, подал голос:

— А какой ценой достигнуты эти результаты, товарищ Краснов? Не происходит ли размывание социалистических принципов управления экономикой?

— Напротив, товарищ Каганович, — твердо возразил я. — «Промышленный НЭП» усиливает социалистические принципы, делая их более эффективными. Мы не отказываемся от государственной собственности на средства производства, не отменяем централизованное планирование. Мы лишь добавляем экономические стимулы, чтобы повысить заинтересованность рабочих и инженеров в результатах труда.

— Но ваша система материального стимулирования создает неравенство среди рабочих, — не унимался Каганович. — Одни получают премии, другие нет. Это порождает индивидуализм, мелкобуржуазные настроения.

— Товарищ Каганович, — вмешался Орджоникидзе, — у нас и так существует дифференциация в оплате труда. Квалифицированный рабочий получает больше, чем неквалифицированный. Инженер больше, чем рабочий. Это никак не противоречит социализму. Принцип «от каждого по способностям, каждому по труду» предполагает разное вознаграждение за разный труд.

Молотов, до сих пор молчавший, поправил пенсне:

— Меня беспокоит другой аспект. Система прямых договоров между предприятиями может подорвать единый народнохозяйственный план. Каждый директор начнет исходить из интересов своего завода, а не общегосударственных задач.

— Потому мы и сохраняем двухуровневую систему планирования, товарищ Молотов, — ответил я. — Обязательные плановые задания остаются незыблемыми. Никаких компромиссов, никаких отклонений. Прямые договоры возможны только для сверхплановой продукции или в рамках выполнения обязательных заданий, если это повышает эффективность.

Сталин, внимательно слушавший дискуссию, наконец прервал молчание:

— Интересный подход, товарищ Краснов. Но скажите, как ваша модель соотносится с колхозным строительством? Не подрывает ли она основы коллективизации?

Вопрос был неожиданным и острым. Сталин нащупал самое уязвимое место эксперимента. Успешность «промышленного НЭПа» действительно ставила под сомнение методы проведения коллективизации, на которых настаивал генеральный секретарь.

— Товарищ Сталин, — осторожно начал я, — наш эксперимент в настоящее время охватывает только промышленные предприятия. Мы не затрагиваем сельское хозяйство. Однако принципы материального стимулирования и хозрасчета могли бы быть полезны и в колхозном строительстве. Не для отмены коллективизации, а для повышения ее эффективности.

Сталин задумчиво пыхнул трубкой:

— Продолжайте.

— Представьте колхоз, работающий на хозрасчете, — развил я мысль. — Обязательные поставки государству сохраняются, но сверх плана колхоз может продавать продукцию по договорным ценам. Часть дополнительной прибыли идет на премирование колхозников, часть на развитие хозяйства. Это создает стимул для повышения производительности, для внедрения новых методов агротехники.

Каганович резко возразил:

— Это прямой путь к возрождению кулачества! Зажиточные колхозы начнут эксплуатировать бедные, кулацкие элементы поднимут голову...

— Не согласен, товарищ Каганович, — спокойно ответил я. — При сохранении коллективной собственности на землю и основные средства производства эксплуатация невозможна. А дифференциация доходов колхозов будет зависеть не от исходного имущественного положения, а от качества работы, от трудового вклада.

Сталин внезапно поднял руку, останавливая дискуссию:

— Достаточно теоретизирований. Вернемся к практическим результатам промышленного эксперимента. Товарищ Краснов, вы предлагаете расширить его на большее количество предприятий?

— Да, товарищ Сталин, — подтвердил я. — Наркомат тяжелой промышленности предлагает включить в эксперимент еще двадцать пять предприятий. Это позволит проверить эффективность модели в различных отраслях и регионах.

— А потом? — прищурился Сталин. — Каков конечный план? Распространить эту систему на всю промышленность?

Вопрос был прямым и требовал четкого ответа. Я понимал, что от моих слов зависит судьба эксперимента.

— Конечная цель создать более эффективную модель социалистической экономики, товарищ Сталин, — ответил я. — Если эксперимент продолжит демонстрировать положительные результаты, его элементы могут быть постепенно внедрены в различных секторах народного хозяйства. Но решение об этом, конечно, будет принимать партийное руководство, исходя из политических и экономических задач.

Сталин обменялся взглядами с Молотовым, потом повернулся к Орджоникидзе:

— Что думаешь, Серго?

— Результаты впечатляют, Коба, — ответил Орджоникидзе. — Я лично посетил несколько экспериментальных предприятий. Рабочие довольны, директора проявляют инициативу, планы перевыполняются. Думаю, стоит продолжить эксперимент в расширенном масштабе.

Каганович не сдавался:

— Товарищ Сталин, прежде чем принимать решение, позвольте представить мнение идеологического отдела ЦК. Нашими теоретиками подготовлен анализ, показывающий серьезные расхождения между концепцией «промышленного НЭПа» и генеральной линией партии.

Сталин несколько секунд смотрел на Кагановича, потом спокойно произнес:

— Теория должна проверяться практикой, товарищ Каганович. Пока практика говорит в пользу эксперимента товарища Краснова.

Эти слова прозвучали как приговор. Каганович сразу сник, понимая, что проиграл эту битву. Молотов сохранял невозмутимость, но по легкому движению бровей я понял, что он тоже заметил изменение позиции Сталина.

— Предлагаю следующее решение, — продолжил Сталин. — Эксперимент продолжается и расширяется на дополнительные двадцать пять предприятий наркомата тяжелой промышленности. Также мы расширяем его на сельское хозяйство. Через шесть месяцев повторный доклад о результатах. При положительной динамике рассмотрим возможность распространения отдельных элементов на другие отрасли.

Он повернулся ко мне:

— Товарищ Краснов, вам поручается общее руководство экспериментом. Товарищ Орджоникидзе обеспечит поддержку со стороны наркомата. Товарищ Куйбышев предоставит необходимые плановые корректировки через Госплан.

Затем, обращаясь к Кагановичу и Молотову:

— Прошу вас не чинить препятствий эксперименту. Пусть экономические показатели говорят сами за себя.

Сталин поднялся, давая понять, что совещание завершено:

— На этом все, товарищи. Жду через полгода конкретных результатов, а не теорий.

Выходя из кабинета, я ощущал странную смесь триумфа и тревоги. Первое сражение выиграно, эксперимент получил высочайшее одобрение. Но впереди предстояло еще много битв.

В приемной Орджоникидзе крепко пожал мне руку:

— Поздравляю, Леонид! Блестяще выдержал допрос. Особенно удачно парировал вопрос о колхозах.

— Спасибо, Серго, — ответил я, все еще не до конца веря в успех. — Но мы лишь в начале пути. Теперь нужно обеспечить реальные результаты на всех тридцати семи предприятиях. И еще в колхозах…

— Не сомневаюсь, что справишься, — подбодрил Орджоникидзе. — Завтра жду тебя в наркомате, обсудим детали расширения эксперимента.

Каганович, проходя мимо, бросил холодный взгляд, но промолчал. Молотов сухо кивнул. Куйбышев на прощание тихо заметил:

— Интересный эксперимент, товарищ Краснов. Будем внимательно наблюдать за результатами.

На улице меня ждал автомобиль. Снег прекратился, и морозный вечерний воздух прояснил голову. Москва сияла огнями, готовясь к встрече нового, 1932 года, который должен стать решающим для нашего эксперимента.

Сев в машину, я позволил себе несколько минут передышки. Глядя на проплывающие за окном здания, я размышлял о колоссальной ответственности, которая легла на мои плечи.

Впереди шесть месяцев напряженной работы. Нужно расширить эксперимент на новые предприятия, обучить тысячи специалистов, создать систему учета и контроля, которая докажет эффективность модели даже самым закоренелым скептикам.

И что еще важнее, надо решить с его распространением на сельское хозяйство. А это вообще отдельная песня, к которой я почти еще не готов.

Но главное не потерять темп. Политическая конъюнктура благоприятствует сейчас, но ситуация может измениться в любой момент. Нужно действовать быстро и решительно, пока Сталин видит в «промышленном НЭПе» полезный инструмент для укрепления экономики и обороноспособности страны.

Времени на раскачку нет.

Глава 10. Индустриальный прорыв

Машина медленно продвигалась сквозь вечернюю Москву. Мысли кружились в голове, словно снежинки за окном.

Победа в кабинете Сталина принесла не только облегчение, но и новую гору забот. Как воплотить грандиозные планы?

Как успеть за полгода доказать эффективность «промышленного НЭПа» на почти четырех десятках предприятий? И самое сложное, как перенести уже проверенные методы на сельское хозяйство, где ситуация накалялась с каждым днем?

Автомобиль остановился возле здания, где располагалась моя лаборатория. Несмотря на поздний час, окна третьего этажа светились. Верная команда ждала результатов.

Едва переступив порог, я увидел настороженные лица Вознесенского, Котова, Величковского и еще нескольких сотрудников. Они молча смотрели на меня, боясь задать главный вопрос.

— Продолжаем работу, товарищи, — объявил я, снимая пальто. — Эксперимент расширяется до тридцати семи предприятий тяжелой промышленности. И еще нам поручили распространить модель на сельское хозяйство.

Комната взорвалась возгласами восторга. Вознесенский подскочил со стула и принялся энергично пожимать мне руку. Пожилой Величковский промокнул лоб платком. Даже обычно невозмутимый Котов улыбался, обнажая ряд желтоватых зубов.

— Нельзя терять ни минуты, — продолжил я, когда первые эмоции утихли. — У нас мало времени, и Сталин ждет конкретных результатов.

Январь 1932 года выдался морозным и снежным. Из вагона поезда я вышел на перрон Сталинградского вокзала, где меня уже ждала делегация руководителей двух крупнейших машиностроительных заводов Поволжья.

— Сюда, товарищ Краснов! — Навстречу шагал Дмитрий Сергеевич Волков, директор Сталинградского тракторного, коренастый мужчина с густыми бровями и пронзительным взглядом. Рядом с ним держался подчеркнуто прямо Николай Петрович Завьялов, руководитель Сталинградского судостроительного завода, высокий худощавый человек с профессорской бородкой и очками в тонкой оправе.

Эти два предприятия, гордость советской индустрии, до сих пор не входили в сферу моих интересов. Теперь им предстояло стать экспериментальной площадкой для внедрения «промышленного НЭПа» и, что важнее, испытать на себе новую модель конкуренции между государственными заводами.

— Рад приветствовать вас в Сталинграде, Леонид Иванович, — Волков энергично тряс мою руку. — Мы приготовили все материалы, как вы просили. Цеха готовы к осмотру. Рабочие собраны на митинг.

— Спасибо за оперативность, товарищи, — кивнул я. — Но прежде чем ехать на заводы, давайте заглянем в ваши кабинеты и обсудим главную идею.

В просторном кабинете Волкова, с плакатами первой пятилетки на стенах и портретом Сталина, тщательно всматривающегося в прищуре с расстояния, мы устроились за длинным столом для совещаний. Рядом с нами сидели главные инженеры обоих заводов и секретари парторганизаций.

— Товарищи, — начал я без предисловий, — вы знаете о нашем эксперименте по внедрению новых методов управления промышленностью. Сегодня предлагаю сосредоточиться на одном аспекте, системе соревнования между государственными предприятиями.

— Соцсоревнование? — поднял брови Завьялов. — Так это не новость. Мы уже внедряем...

— Нет, Николай Петрович, не просто соцсоревнование в традиционном понимании, — покачал я головой. — Я говорю о реальной экономической конкуренции между вашими заводами.

Повисла напряженная пауза. Директора переглянулись.

— Объясните подробнее, товарищ Краснов, — нахмурился Волков. — Как государственные предприятия могут конкурировать? У нас разная продукция, разные планы...

Я развернул на столе схему, над которой мы с Вознесенским работали последние дни.

— Смотрите: ваши заводы производят разную продукцию, тракторы и речные суда. Но используете сходные технологические процессы. Литейное производство, механическая обработка, сборка крупных узлов, принципы одинаковы.

Главные инженеры заинтересованно подались вперед.

— Предлагаю организовать конкуренцию по параметрам эффективности. Сравниваем одинаковые технологические процессы, определяем лучшие практики, рационализаторские предложения, методы организации труда.

— И что получает победитель? — прищурился Завьялов.

— Премиальный фонд, — ответил я. — Двадцать процентов от достигнутой экономии. Десять процентов для рабочих, пять для инженерно-технического персонала, пять для руководства.

— За счет чего формируется этот фонд? — скептически спросил секретарь парторганизации судостроительного завода.

— За счет реальной экономии ресурсов. Сниженной себестоимости, сокращения отходов, повышения производительности. Государство не тратит дополнительных средств, а наоборот, получает больше продукции при меньших затратах.

Следующие два часа мы детально обсуждали механизм конкуренции. Определили ключевые показатели для сравнения: удельный расход металла на тонну готовой продукции, энергозатраты, трудоемкость, количество брака. Установили систему перекрестных проверок, чтобы исключить приписки.

— А теперь, товарищи, главный элемент системы, — подчеркнул я после согласования технических деталей. — Обмен опытом и внедрение лучших практик.

— То есть, если мой завод найдет способ экономить металл, я должен поделиться им с конкурентом? — недоуменно спросил Волков.

— Именно. В этом принципиальное отличие социалистической конкуренции от капиталистической. Выигрывают все, и передовик, получающий премию за инновацию, и догоняющий, внедряющий передовой опыт у себя, и государство, получающее экономию в масштабах всей промышленности.

К концу дня, после посещения обоих заводов и выступления перед рабочими, я подписал приказ о начале соревнования. Особое внимание уделили информационному обеспечению.

На каждом заводе появились специальные стенды с ежедневно обновляемыми показателями обоих предприятий. Рабочие могли наглядно видеть, насколько эффективно трудятся они сами и их «конкуренты».

Вернувшись в гостиницу, я отправил телеграмму Вознесенскому:

«Сталинградский эксперимент запущен. Директора заинтересованы. Необходимо подготовить аналогичные схемы для металлургических комбинатов Урала и машиностроительных заводов Ленинграда».

Три недели спустя промозглый ветер с Финского залива гнал снежную крупу по улицам Ленинграда. Из окна автомобиля я наблюдал хмурые лица прохожих, спешащих по своим делам.

Город выглядел угрюмым и серым в этот февральский день. Но происходящее на бывшем заводе Розенкранца, а ныне «Красном металлисте», вселяло оптимизм.

Небольшое предприятие, специализировавшееся на производстве металлической фурнитуры, стало экспериментальной площадкой для организации промышленных артелей нового типа. Я здесь уже давненько не был, только получал регулярные отчеиы от руководства.

Директор завода, Ахмедов Рустам Загирович, невысокий татарин с короткой бородкой и цепким взглядом, встретил меня у проходной.

— Все готово, товарищ Краснов, — произнес он, энергично пожимая мою руку. — Рабочие с нетерпением ждут объявления результатов.

Мы прошли через заводской двор к механическому цеху. Помещение, заполненное станками и верстаками, гудело от голосов собравшихся рабочих. Над их головами висел транспарант: «Произведенное артелью принадлежит артели!».

Месяц назад мы запустили здесь масштабный эксперимент по новой форме организации труда. Цех разделили на пять артелей по пятнадцать-двадцать человек.

Каждая артель получила хозрасчетную самостоятельность в рамках единого производственного плана. Рабочие сами распределяли задания, контролировали качество, вносили рационализаторские предложения. Заработок формировался из общего фонда артели в зависимости от вклада каждого.

— Товарищи! — обратился я к собравшимся. — Сегодня подводим итоги первого месяца работы артелей нового типа. Каковы результаты, Рустам Загирович?

Директор развернул диаграмму на стенде:

— За месяц производительность труда в цехе выросла на тридцать восемь процентов. Брак снизился с семи до двух процентов. Экономия металла составила четырнадцать процентов. Заработок рабочих увеличился в среднем на тридцать два процента.

По цеху прокатился одобрительный гул.

— Особо отличилась артель Степана Макарыча, — продолжил Ахмедов, указывая на сухощавого пожилого рабочего с окладистой седой бородой. — Они перевыполнили план на сорок шесть процентов при снижении себестоимости на девятнадцать процентов.

Рабочие зааплодировали. Степан Макарыч, смущенно кашлянув, выступил вперед:

— Тут секрета особого нет, товарищи. Раньше как было? Каждый сам по себе. Мастер задания раздавал, а дальше крутись как знаешь. А теперь мы сами решаем, кто какую операцию выполняет. У Василия, — он кивнул на молодого парня с веснушчатым лицом, — рука твердая, ему самые точные детали доверяем. Петрович, — указал на пожилого мужчину в замасленной фуражке, — мастер по настройке станков, теперь у нас за этим следит. Каждый на том месте, где лучше получается.

— А еще у нас теперь интерес появился, — добавил Василий, — Чем больше сделаем, тем больше получим. И не просто больше, а еще и качественнее. Потому что брак из общего котла вычитается.

После выступления я лично осмотрел организацию работы артели. Меня особенно заинтересовала новая система распределения заказов и учета результатов.

Каждое утро артель получала задание на день. Бригадир распределял работу между членами, учитывая особенности каждого. Готовые детали проходили контроль качества, результаты заносились в специальную ведомость.

— А как решаете вопросы дисциплины? — спросил я Степана Макарыча.

— Сами решаем, товарищ Краснов, — твердо ответил он. — У нас тут своя касса взаимопомощи. Если кто опоздал или прогулял, штраф в кассу. А если заболел, помощь из той же кассы. Сами контролируем, сами помогаем.

Однако внедрение новой системы не обошлось без проблем. В одном из цехов завода рабочие столкнулись с сопротивлением нормировщиков, которые по старинке устанавливали единые нормы для всех, не учитывая особенности различных технологических операций.

— Представляете, Леонид Иванович, — рассказывал Ахмедов, когда мы переходили к следующему участку, — наши нормировщики годами работали по одной схеме. Для них существовали лишь усредненные показатели. А когда мы начали детализировать нормы по отдельным операциям, началась настоящая война.

Он остановился у стенда с диаграммами выработки:

— Пришлось полностью перестраивать систему нормирования. Создали специальную группу, куда включили опытных рабочих, инженеров и даже тех же нормировщиков. Они провели хронометраж каждой операции, учли все факторы, влияющие на производительность, разработали дифференцированные нормы.

— И как результат? — поинтересовался я.

— Поразительный, — улыбнулся директор. — В первый месяц после внедрения новых норм производительность выросла на тридцать процентов. Оказалось, что при старой системе половина рабочих перевыполняла нормы в полтора-два раза, а другая половина едва дотягивала до минимума. Теперь у каждого реальные, обоснованные нормы, и все стремятся их превзойти.

Вторая серьезная проблема возникла с системой учета материалов. На заводе традиционно считалось нормальным перерасходовать до десяти процентов металла на каждую деталь. Эти «нормативные потери» были заложены в технологические карты и никого не беспокоили.

Когда артели начали бороться за экономию ресурсов, выяснилось, что учетные данные не соответствуют реальности. Металл утекал неизвестно куда.

— Пришлось провести полную инвентаризацию, — объяснял главный инженер Тимофеев, сухощавый мужчина с внимательным взглядом и аккуратно подстриженными усами. — Обнаружили несколько «черных ходов», через которые материалы уходили налево. Кладовщики хранили излишки «на всякий случай», мастера заказывали больше, чем требовалось, кое-кто и вовсе приторговывал.

— И как решили проблему? — спросил я.

— Создали новую систему материального учета, — ответил Тимофеев. — Теперь каждая артель получает точно рассчитанное количество материалов и инструментов. Сэкономленные ресурсы фиксируются и учитываются при расчете премий. Кладовые перевели на коллективную материальную ответственность.

— Добавлю, — вмешался Ахмедов, — что некоторым работникам пришлось помочь найти новое место работы. — Он многозначительно посмотрел на меня. — Но большинство поняли и приняли новые правила игры. Особенно когда увидели, что честная работа приносит больше, чем мелкое воровство.

Результаты говорили сами за себя. За два месяца расход металла снизился на двадцать три процента, инструментов - на тридцать один процент. При этом производительность продолжала расти, а качество продукции значительно улучшилось.

К вечеру я подписал распоряжение о распространении опыта «Красного металлиста» еще на шесть предприятий Ленинграда. На обратном пути заехал в Смольный, где мне назначил встречу Киров.

Сергей Миронович принял меня в просторном кабинете с высокими потолками. Выглядел он усталым, но энергичным. Глаза блестели, когда он расспрашивал о результатах эксперимента.

— Знаешь, Леонид, — заговорщически улыбнулся Киров, когда я закончил доклад, — я тут наблюдаю интересную тенденцию. Там, где мы внедрили твою систему, не только экономические показатели растут, но и настроение людей меняется. Появился интерес к работе, инициатива.

— Это то, о чем я говорил с самого начала, Сергей Миронович, — кивнул я. — Человек должен видеть прямую связь между своим трудом и вознаграждением. Тогда раскрывается творческий потенциал.

— Согласен. Вот только... — Киров внезапно помрачнел, — активизировались и противники. Получил сегодня письмо из Москвы. Каганович собирает материалы о «разложении пролетарского сознания» на наших экспериментальных предприятиях. Подбирает примеры «рвачества», «индивидуализма», «мелкобуржуазных тенденций».

— Мы это предвидели, — ответил я. — Потому так важно документировать все результаты, особенно рост производственных показателей. Цифры наша главная защита.

— Да, но будь осторожен, — предупредил Киров. — И еще... Как у тебя с сельским хозяйством? Сталин ведь поручил, а там сейчас самое сложное направление.

— Уже работаю, Сергей Миронович. Через неделю еду в Рязанскую область. Там запускаем первый экспериментальный колхоз.

— Удачи, — пожелал он. — И помни: от успеха твоего эксперимента может зависеть будущее страны.

В марте, ровно через три месяца после начала расширенного эксперимента, на моем столе лежал первый сводный отчет по тридцати семи предприятиям.

Цифры говорили сами за себя: средний рост производительности труда - тридцать один процент, снижение себестоимости - семнадцать процентов, уменьшение брака на пятьдесят восемь процентов, увеличение заработной платы рабочих на двадцать четыре процентов.

Особенно впечатляли результаты Сталинградских заводов, где внедрили систему конкуренции. Тракторный завод за три месяца снизил расход металла на двадцать два процента, затем судостроительный внедрил их технологию и добился сходных результатов. В ответ судостроители разработали новую систему контроля качества, снизившую брак на шестьдесят три процента, которую затем позаимствовали тракторостроители.

Артельная система на «Красном металлисте» и других ленинградских предприятиях привела к настоящему взрыву рационализаторских предложений. За три месяца рабочие внесли двести сорок три предложения по улучшению производственных процессов, из которых сто восемьдесят семь внедрили в производство.

Орджоникидзе, ознакомившись с отчетом, прислал восторженную телеграмму:

«Результаты превосходят ожидания. Продолжайте работу. Готовлю расширение эксперимента на легкую промышленность. С.О.»

Но главное испытание ждало впереди. Нам предстояло применить методы «промышленного НЭПа» к самой сложной и болезненной сфере советской экономики - сельскому хозяйству.

Глава 11. Сельскохозяйственная реформа

Апрельское солнце пригревало весенние поля, на которых уже вовсю шли посевные работы. Сельские пейзажи Рязанской области радовали глаз после промышленных ландшафтов Урала и Кузбасса. Но за этой идиллической картиной скрывалась настоящая трагедия.

Колхоз «Красный путь» в Рязанской области выбрали для эксперимента не случайно. Средние по размеру хозяйство с типичными проблемами: низкая производительность, отсутствие мотивации у колхозников, проблемы с выполнением плана государственных поставок.

Председатель колхоза, Фирсов Матвей Егорыч, встретил нашу делегацию с настороженностью. Коренастый мужчина лет пятидесяти с обветренным лицом и натруженными руками, он смотрел на городских с явным недоверием.

— Слышал я про ваши эксперименты, товарищ Краснов, — произнес он, когда мы расположились в правлении колхоза, небольшом деревянном доме с потрескавшейся краской на стенах. — Только боюсь, что на заводах одно, а в колхозе другое. У нас тут сама земля работает, а не станки. Ее маслом не смажешь, деталями не заменишь.

— В этом вы правы, Матвей Егорыч, — согласился я. — Потому и методы будут иные. Но принцип тот же, материальная заинтересованность в результатах труда.

Несколько часов мы обсуждали новую модель организации сельскохозяйственного производства. Ключевой элемент, перевод колхоза на хозрасчет с сохранением обязательных поставок государству, но введением системы материального стимулирования за сверхплановую продукцию.

— По нынешней системе, — объяснял я, — колхоз сдает все, что произвел, по фиксированным низким ценам. У колхозников нет стимула производить больше. При новой системе базовые поставки сохраняются, но все, что сверх плана, колхоз может продавать по более высоким ценам через кооперацию. Часть вырученных средств идет на премии колхозникам, часть - на развитие хозяйства.

— А если план не выполним? — нахмурился Фирсов.

— Тогда придется закупать недостающее у других хозяйств по рыночным ценам, — ответил я. — Это создает дополнительный стимул выполнять план.

Втроем мы вышли во двор. Колхозники работали на прополке озимых.

— Внедрим и другие элементы, — продолжил я. — Например, хозрасчетные звенья и бригады. Каждое звено получает участок земли, семена, технику и задание. От результатов зависит оплата труда.

— Чем это от нынешних бригад отличается? — скептически спросил Фирсов.

— Хозрасчетная самостоятельность. Звено само решает, как организовать работу. Само учитывает затраты и результаты. И главное, получает вознаграждение в зависимости от этих результатов.

Еще одним важным нововведением стала организация машинно-тракторной станции нового типа. В нескольких километрах от «Красного пути» располагалась МТС, обслуживающая несколько колхозов района. Но традиционная система, когда МТС выполняла работы по разнарядке райисполкома, часто приводила к задержкам и низкому качеству.

Директор МТС, Кулагин Иван Степанович, рослый инженер с военной выправкой, энергично включился в эксперимент:

— По старой схеме, — рассказывал он, когда мы осматривали тракторный парк, — колхоз не мог выбирать, когда ему пахать или сеять. Все по разнарядке сверху. А теперь заключаем прямые договоры. Колхоз определяет сроки, объемы работ, требования к качеству. Мы выставляем счет. Оплата частично в деньгах, частично натурой, зерном или другой продукцией.

— Но главное новшество, — добавил я, — система материального стимулирования трактористов и механизаторов. Раньше они получали фиксированную оплату, независимо от качества работы. Теперь их заработок зависит от обработанной площади, экономии горючего, соблюдения агротехнических сроков.

— И результаты уже видны, — кивнул Кулагин. — За месяц выработка на трактор выросла на тридцать два процента, расход горючего снизился на восемнадцать. Трактористы стали бережнее относиться к технике.

В соседнем районе мы внедрили еще одно новшество, систему контрактации вместо обязательных поставок. Колхоз «Заря социализма» стал экспериментальной площадкой для этой модели.

Председатель, Рогожкина Зинаида Петровна, энергичная женщина средних лет с умными глазами и решительным характером, встретила нас на колхозном поле, где шла посевная.

— При обязательных поставках, — объясняла она, наблюдая за работой сеялок, — колхоз должен сдать фиксированное количество продукции по низким ценам. Неважно, сколько мы произвели. А при контрактации государство заключает с нами договор на поставку продукции по более высоким ценам, плюс авансирует закупки, предоставляет семена, удобрения, технику.

— Это создает совершенно иные стимулы, — добавил я. — Колхоз заинтересован произвести как можно больше, ведь вся продукция будет закуплена по контрактным ценам.

— Но самое интересное, — продолжила Рогожкина, — что при контрактации колхоз может выбирать культуры для выращивания, ориентируясь на свои возможности и особенности почв. При системе обязательных поставок такого выбора нет.

К началу мая, когда посевная заканчивалась, первые результаты сельскохозяйственного эксперимента стали очевидны. Площадь засеянных земель в экспериментальных колхозах выросла на восемнадцать процентов по сравнению с предыдущим годом. Производительность труда увеличилась на двадцать четыре процента. МТС нового типа обработали на тридцать семь процентов больше земли при снижении затрат на пятнадцать процентов.

Особенно впечатляли результаты колхоза «Заря социализма», где внедрили систему контрактации. Они полностью выполнили посевной план на десять дней раньше срока и дополнительно засеяли сто двадцать гектаров кукурузы, на которую заключили выгодный контракт с государственной заготовительной организацией.

На совещании в Наркомземе я докладывал о первых результатах эксперимента. В просторном зале собрались руководители сельскохозяйственных ведомств, представители Госплана, экономисты. В президиуме заседали наркомзем Яковлев, Молотов и Каганович.

— Товарищи, — начал я свой доклад, — эксперимент по внедрению методов «промышленного НЭПа» в сельском хозяйстве показывает обнадеживающие результаты. В пяти экспериментальных колхозах и трех машинно-тракторных станциях мы наблюдаем значительный рост производства при снижении затрат.

Я подробно изложил методику эксперимента и первые результаты. Особый акцент сделал на том, что новая система не противоречит основам коллективизации, земля и основные средства производства остаются в общественной собственности, сохраняется плановый характер экономики.

— Но главное, товарищи, — подчеркнул я, — это изменение отношения колхозников к труду. Появилась заинтересованность в результатах, инициатива, бережливость.

После доклада посыпались вопросы. Большинство касались технических деталей организации хозрасчета, методики расчета оплаты труда, формирования фондов накопления и потребления.

Но Каганович молчал, сумрачно глядя на меня из-под густых бровей. Лишь когда основная дискуссия завершилась, он поднял руку:

— У меня вопрос принципиального характера, товарищ Краснов. Не считаете ли вы, что ваша система поощрения материальной заинтересованности противоречит основам социалистического строительства в деревне? Не возрождает ли это кулачество в новой форме?

Зал затих. Каганович задал именно тот вопрос, которого многие опасались, но не решались сформулировать.

— Товарищ Каганович, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза, — наш эксперимент как раз и направлен на укрепление социалистических основ сельского хозяйства, а не на их подрыв. Посудите сами: земля остается в общественной собственности, основные средства производства - тоже. Распределение производится по труду, а не по капиталу. Никакой эксплуатации человека человеком тут нет и быть не может.

— Но дифференциация доходов... — начал Каганович.

— Да, дифференциация доходов увеличивается, — кивнул я. — Но разве это противоречит ленинскому принципу «от каждого по способностям, каждому по труду»? Тот, кто работает лучше, должен получать больше. Это основа социализма.

Каганович, явно недовольный ответом, продолжил:

— А что насчет использования наемного труда в колхозах? Появление богатых колхозов неизбежно приведет к эксплуатации бедных. Разве это не возрождение классовых противоречий?

— В нашей модели исключена возможность использования наемного труда, — парировал я. — Все работы выполняются членами колхоза или МТС на договорной основе. Никто не может нанять батрака и присваивать продукты его труда.

Наркомзем Яковлев, до сих пор молчавший, вмешался:

— Вопрос действительно принципиальный, товарищи. Но давайте оценивать результаты по практике, а не по теоретическим схемам. Если эксперимент товарища Краснова дает увеличение производства сельхозпродукции, повышение урожайности, улучшение жизни колхозников, разве это плохо? При этом основы советского строя не затрагиваются.

Молотов, сидевший рядом с Кагановичем, нахмурился:

— Лазарь Моисеевич поднимает важный вопрос об идеологических основах нашего строительства. Нельзя механически переносить методы промышленности на сельское хозяйство. Деревня имеет иную классовую структуру, иные традиции.

— Совершенно верно, товарищ Молотов, — согласился я. — Потому мы и не переносим механически, а адаптируем принципы, доказавшие эффективность в промышленности, к специфике сельского хозяйства. Социалистическое соревнование, хозрасчет, материальное стимулирование, все это работает и в промышленности, и в сельском хозяйстве, но с учетом особенностей.

Каганович не сдавался:

— Мы наблюдаем очевидный уклон в сторону индивидуализма, товарищ Краснов. Вы поощряете частнособственнические инстинкты крестьянства, которые мы десятилетиями пытались преодолеть!

— Товарищ Каганович, — я старался говорить спокойно, хотя внутри все кипело, — вы ошибаетесь. Мы не поощряем индивидуализм, а направляем естественное стремление человека к улучшению жизни в русло коллективных интересов. Колхозник знает: чем лучше работает коллектив, тем лучше живет каждый член коллектива. Это и есть подлинный коллективизм, а не уравниловка.

— Вы процитировали Ленина о принципе «от каждого по способностям, каждому по труду», — не отступал Каганович. — Но забыли, что Владимир Ильич также говорил о необходимости преодоления мелкобуржуазной стихии в сельском хозяйстве!

— Не забыл, товарищ Каганович, — возразил я. — Но мелкобуржуазная стихия преодолевается не административными методами, а созданием экономических условий, когда коллективный труд становится выгоднее индивидуального. Что мы и делаем.

Дискуссия продолжалась еще около часа. Каганович и Молотов нападали, я отбивался, приводя конкретные факты и цифры. Наркомзем Яковлев занимал промежуточную позицию, признавая положительные результаты эксперимента, но выражая опасения относительно его идеологической чистоты.

В конце заседания Молотов, как председательствующий, подвел итоги:

— Эксперимент товарища Краснова показывает определенные положительные результаты в повышении производительности труда и увеличении производства сельхозпродукции. Это важно. Однако возникают серьезные вопросы идеологического характера. Мы не можем допустить возрождения кулачества или подрыва основ колхозного строя. Предлагаю создать специальную комиссию для постоянного контроля за ходом эксперимента и оценки его соответствия линии партии. Товарищ Каганович возглавит эту комиссию.

Я понимал, что это означает серьезные проблемы. Каганович сделает все возможное, чтобы дискредитировать эксперимент и доказать его «идеологическую вредность». Но отступать было некуда.

После совещания Яковлев отозвал меня в сторону:

— Осторожнее, Леонид Иванович, — тихо сказал он. — Каганович настроен решительно. Будет искать любые зацепки, чтобы обвинить вас в правом уклоне. Убедитесь, что на экспериментальных участках все безупречно с идеологической точки зрения.

— Спасибо за предупреждение, Яков Аркадьевич, — ответил я. — Но отступать не собираюсь. Результаты говорят сами за себя. Если эксперимент докажет свою эффективность, даже Каганович не сможет его остановить.

— Не будьте так уверены, — покачал головой Яковлев. — В нашей стране идеология часто перевешивает экономику.

В тот же вечер я отправил телеграмму Орджоникидзе, кратко информируя о совещании и создании комиссии Кагановича. В ответ получил лаконичное: «Продолжайте работу. Результаты важнее слов. Ваш С.О.»

На следующий день я вернулся в Рязанскую область. В колхозе «Красный путь» мне предстояло проверить, как идет внедрение хозрасчетных бригад и новой системы оплаты труда.

Председатель Фирсов встретил меня уже не с настороженностью, а с нескрываемым энтузиазмом:

— Извините, Леонид Иванович, что сомневался в вашей системе, — признался он, когда мы обходили поля. — Результаты поразительные. Колхозники работают совсем иначе. Раньше приходилось чуть ли не плеткой гнать на поле, а теперь сами встают до рассвета.

Мы остановились у участка, где работала бригада Семенова. Десять человек методично обрабатывали всходы, ни на минуту не прерывая работу. Вечная невеселость труда, знакомая мне по колхозам центральной России, исчезла. Колхозники переговаривались, иногда смеялись, но главное, работали с видимой заинтересованностью.

— Эта бригада у нас передовая, — пояснил Фирсов. — За первый месяц перевыполнили план на тридцать два процента. Получили премиальные. Теперь остальные тянутся за ними, не хотят отставать.

— А как с приусадебными участками? — спросил я. Этот вопрос волновал меня особенно, зная о трагедии голода, разворачивавшейся в СССР из-за коллективизации.

— Стараемся не ущемлять, — ответил председатель. — Если колхозник выполняет норму в общественном хозяйстве, имеет право свободно распоряжаться своим участком.

Я задумчиво кивнул. Это разумно. Приусадебные участки служили страховкой от голода, особенно в период становления колхозов. К тому же они давали крестьянам психологическое ощущение хоть какой-то собственности.

Посетив еще несколько экспериментальных колхозов, я убедился: наша модель работает.

Там, где внедрили хозрасчет, материальное стимулирование, новую систему организации труда, результаты превосходили все ожидания. Посевные работы шли с опережением графика, качество обработки земли значительно улучшилось, настроение колхозников изменилось к лучшему.

В машинно-тракторной станции под руководством Кулагина также наблюдался прогресс. Трактористы и механизаторы, получив материальную заинтересованность в результатах труда, стали работать совсем иначе. Выработка на трактор выросла на тридцать два процента, расход горючего снизился на двадцать один процент, количество простоев из-за поломок уменьшилось в три раза.

Однако не обошлось и без проблем. В некоторых колхозах возникло сопротивление новой системе. Особенно со стороны тех, кто привык получать свою долю независимо от трудового вклада. Кое-где пришлось столкнуться с саботажем, когда намеренно усложняли учет, искажали отчетность, срывали внедрение хозрасчета.

В колхозе имени Калинина, куда по настоянию районного партийного руководства тоже распространили эксперимент, дела шли особенно тяжело. Председатель, Глухов Семен Палыч, придерживался старых методов управления и внутренне сопротивлялся новшествам.

— У нас не завод, товарищ Краснов, — сердито говорил он, когда я пытался объяснить принципы хозрасчета. — Колхозники народ темный, счету не знают. Какой с них спрос?

— Не надо недооценивать людей, Семен Палыч, — возразил я. — Крестьянин прекрасно понимает, что выгодно, а что нет. Дайте ему правильные стимулы, и он горы свернет.

— Может, оно и так, — не сдавался Глухов. — Только партия нам велит мелкобуржуазные пережитки изживать, а не поощрять. А ваша система на что нацелена? На личную выгоду!

— На согласование личных интересов с общественными, — поправил я. — Чтобы человек, работая на общество, видел пользу для себя. Это не противоречит социализму, а наоборот, составляет его суть.

Особенно острая борьба развернулась вокруг системы контрактации, которую мы внедряли вместо обязательных поставок. Районное руководство, привыкшее к административному нажиму, с трудом воспринимало идею договорных отношений с колхозами.

— Как это так, — возмущался секретарь райкома Булычев, грузный мужчина с багровым лицом, — колхоз будет сам решать, сколько и чего сеять? А план кто выполнять будет?

— План остается, товарищ Булычев, — терпеливо объяснял я. — Но теперь он оформляется в виде контракта, где обе стороны принимают обязательства. Государство гарантирует закупки по фиксированным ценам, предоставляет семена, технику, удобрения. Колхоз обязуется произвести продукцию в определенном объеме и надлежащего качества.

— И что, если колхоз не выполнит контракт? — прищурился Булычев.

— Тогда он несет материальную ответственность, — ответил я. — Должен вернуть полученные авансы, заплатить штраф. Это создает дополнительный стимул выполнять взятые обязательства.

— А если не заплатит? — не унимался секретарь.

— Тогда вступают в силу административные механизмы, — признал я. — Но основа - экономические отношения, а не голое принуждение.

Несмотря на сопротивление, эксперимент продолжал расширяться. К началу июня под него попадало уже пятнадцать колхозов и пять МТС в трех областях. Первые результаты превзошли все ожидания: увеличение производства на двадцать девять процентов, снижение себестоимости на семнадцать процентов, рост производительности труда на тридцать два процента.

Особенно впечатляющие результаты наблюдались в колхозе «Заря социализма», где внедрили систему контрактации. Они не только полностью выполнили план посевной, но и дополнительно засеяли сто восемьдесят гектаров техническими культурами, на которые заключили контракты с перерабатывающими предприятиями. Зинаида Петровна Рогожкина, председатель колхоза, с гордостью показывала мне эти поля:

— Раньше бы эта земля пустовала, — говорила она, поглаживая колосящуюся рожь. — Никто бы не стал сверх плана сеять. А теперь колхозники сами просятся на эти участки, знают, что дополнительный урожай даст дополнительный доход.

Но лишь вернувшись в Москву, я в полной мере осознал масштаб противодействия, с которым столкнулся наш эксперимент. Комиссия Кагановича работала на полную мощность, собирая любые материалы, которые можно было интерпретировать как «возрождение кулачества», «подрыв колхозного строя», «правый уклон».

Мышкин передал мне украденную из комиссии секретную сводку. В ней перечислялись всевозможные недостатки и проблемы экспериментальных колхозов, многие из которых были либо обычными трудностями роста, либо откровенными фальсификациями.

— Готовят удар, Леонид Иванович, — сказал Мышкин, когда мы обсуждали ситуацию в моем кабинете. — Каганович лично редактирует доклад для ЦК. Основной тезис: ваш «промышленный НЭП» в сельском хозяйстве - это шаг назад, к индивидуализму, к частнособственническим инстинктам, к возрождению кулачества.

— Цифры опровергают эти обвинения, — возразил я. — Экспериментальные колхозы демонстрируют лучшие результаты по всем показателям. Разве это не доказательство правильности нашего подхода?

— Цифры... — Мышкин скептически покачал головой. — Вы хорошо знаете, Леонид Иванович, как у нас бывает. Если ваша система будет признана «идеологически вредной», никакие цифры не спасут.

— Что предлагаете? — спросил я, хотя примерно догадывался, что услышу.

— Подстраховаться, — ответил Мышкин. — У нас есть определенные рычаги воздействия на некоторых членов комиссии. Компромат, личные интересы... Можно нейтрализовать двоих-троих ключевых фигур.

Я задумался. Искушение было велико.

Но такой подход противоречил сути того, что я пытался сделать, создать систему, основанную на экономических механизмах, а не на подковерных играх.

— Нет, Алексей Григорьевич, — твердо ответил я. — Будем действовать честно. Соберем максимально подробную документацию по всем экспериментальным колхозам. Пригласим Орджоникидзе или Кирова посетить лучшие из них. Подготовим убедительный доклад для Сталина. Пусть цифры и факты говорят сами за себя.

Мышкин пожал плечами:

— Ваше решение, Леонид Иванович. Но помните: Каганович не играет по правилам. И цель у него одна, уничтожить ваш эксперимент любой ценой.

— Знаю, — кивнул я. — Но наши козыри - Орджоникидзе, Киров и, самое главное, результаты. Если мы действительно нашли путь к повышению производительности сельского хозяйства без отказа от коллективизации, даже Сталин это оценит.

На следующее утро я направил подробный отчет о сельскохозяйственном эксперименте Сталину и Орджоникидзе. К отчету приложил сравнительные таблицы, показывающие результаты экспериментальных и обычных колхозов, фотографии полей, свидетельства колхозников.

Особо подчеркнул тот факт, что «промышленный НЭП» не подрывает основы колхозного строя, а укрепляет их, делая коллективное хозяйство более эффективным и привлекательным для крестьян.

«Мы не отступаем от коллективизации, а предлагаем иной путь ее проведения, — писал я в заключении. — Путь, основанный не на принуждении, а на экономической заинтересованности. Результаты говорят сами за себя».

Теперь предстояло ждать. Битва за «промышленный НЭП» в сельском хозяйстве вступала в решающую фазу.

Глава 12. Оппозиция

Массивная дубовая дверь кабинета Кагановича закрылась за последним участником совещания.

Тяжелые бордовые портьеры на высоких окнах почти не пропускали дневной свет, отчего лампы под зелеными абажурами горели несмотря на разгар дня. Просторное помещение с лепниной на потолке хранило черты дореволюционной роскоши, странно контрастирующей с аскетичным советским стилем новой мебели.

Лазарь Моисеевич Каганович восседал за громоздким письменным столом из темного дуба. Безукоризненно белый воротничок рубашки подчеркивал его характерные черты лица с аккуратно подстриженными усиками. Перед ним ровными стопками лежали папки с документами, помеченные грифами «Секретно» и «Совершенно секретно».

Вокруг стола, в глубоких кожаных креслах, расположились участники закрытого совещания. Маленький, с цепким взглядом Матвей Федорович Шкуратов, председатель Центральной Контрольной Комиссии, нервно постукивал карандашом по блокноту. Рядом с ним тучный Лопухин из Института марксизма-ленинизма, седовласый теоретик с окладистой бородой, придававшей ему сходство с дореволюционным профессором. Поодаль сидел Валенцев, редактор идеологического отдела «Правды», худощавый человек с впалыми щеками и настороженным взглядом.

В воздухе висели сизые слои табачного дыма. Портреты Ленина и Сталина будто наблюдали за происходящим с противоположных стен кабинета.

— Товарищи, — Каганович обвел присутствующих жестким взглядом, — мы собрались здесь по чрезвычайно важному вопросу. Так называемый экономический эксперимент товарища Краснова принимает опасные масштабы.

Он раскрыл одну из папок и извлек несколько листов бумаги.

— Вот данные по производственным показателям предприятий, входящих в эксперимент. Рост производительности на тридцать процентов, снижение себестоимости, увеличение заработной платы рабочих... — Каганович помедлил, давая информации впитаться. — И это становится серьезной проблемой.

— Но разве высокие показатели это - плохо? — осторожно спросил Валенцев.

Каганович недовольно поморщился.

— Дело не в цифрах, товарищ Валенцев. Дело в методах и идеологических последствиях. «Промышленный НЭП» возрождает частнособственнические инстинкты, подрывает плановое начало нашей экономики, разлагает классовое сознание пролетариата.

Шкуратов энергично кивнул:

— Совершенно верно! Под видом экономического эксперимента вводятся элементы капиталистической системы. Материальное стимулирование, дифференциация в оплате труда, внутренняя конкуренция... Все это - прямой путь к реставрации капитализма!

— Особенно опасен перенос этих методов на сельское хозяйство, — подхватил Лопухин, поглаживая седую бороду. — В экспериментальных колхозах уже наблюдаются признаки кулацкого перерождения. Зажиточные колхозники начинают эксплуатировать бедных через систему внутрихозяйственного расчета.

Каганович удовлетворенно кивнул и извлек из ящика стола еще одну папку, потрепанную, с пожелтевшими страницами.

— Обратимся к классикам. Вот что писал Владимир Ильич Ленин: «Мелкое производство рождает капитализм и буржуазию постоянно, ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе». И что делает товарищ Краснов? Возрождает эту стихию под прикрытием научных терминов!

Шкуратов подался вперед, блеснув глазами:

— Лазарь Моисеевич, у меня есть достоверная информация о связях Краснова с иностранными специалистами. Эти контакты выходят за рамки простых технических консультаций.

— Вот именно! — Каганович стукнул ладонью по столу. — Товарищи, нам необходимо разработать комплексный план противодействия. Мы должны разоблачить идеологическую сущность «промышленного НЭПа» как правый уклон, как попытку ревизии марксизма-ленинизма.

Следующий час участники совещания детально обсуждали стратегию дискредитации эксперимента Краснова. Валенцев получил задание организовать серию разгромных публикаций в «Правде». Лопухину поручили подготовить теоретическое обоснование несовместимости «промышленного НЭПа» с марксистской экономической теорией.

Шкуратов взялся собрать компрометирующие материалы об «идеологическом разложении» на экспериментальных предприятиях.

— А что со Сталиным? — осторожно спросил он. — Ведь он лично одобрил эксперимент.

В кабинете повисла тяжелая тишина.

— Товарищ Сталин, — медленно произнес Каганович, — принимает решения на основе доступной информации. Наша задача предоставить ему полную картину, включая скрытые идеологические опасности эксперимента. Уверен, правильно проинформированный товарищ Сталин примет единственно верное решение.

Когда встреча подходила к концу, Каганович встал из-за стола, обвел взглядом присутствующих и произнес с нажимом:

— Товарищи, этот эксперимент подрывает основы нашей экономической системы. Мы должны его остановить любой ценой. Действуем решительно и согласованно. Никаких протоколов этого совещания не ведем.

Шкуратов, последним покидая кабинет, задержался у двери:

— Лазарь Моисеевич, а как быть с Орджоникидзе? Он ведь поддерживает Краснова.

Каганович усмехнулся:

— У товарища Серго много забот в наркомате. Сосредоточим свои усилия на Краснове и его непосредственном окружении. Без теоретической базы и идеологической поддержки даже Орджоникидзе не сможет защитить эксперимент.

Когда за Шкуратовым закрылась дверь, Каганович некоторое время стоял неподвижно, глядя на портрет Сталина. Затем решительно вернулся к столу и потянулся к телефону.

***

Дом политпросвещения на Маховой улице гудел как растревоженный улей. По мраморным ступеням парадной лестницы поднимались делегаты идеологического актива. Партийные работники, руководители агитпропа, профессора общественных наук, редакторы газет.

Гардероб переполнен тяжелыми зимними пальто и потертыми кожанками. Повсюду слышались обрывки разговоров, упоминания «хозрасчетного эксперимента», «ревизионистских тенденций», «правого уклона».

Огромный зал с колоннами, некогда принадлежавший Благородному собранию, заполнился до отказа. В первых рядах расположились секретари райкомов, представители ЦК, руководители крупных идеологических учреждений.

Дальше активисты помельче: лекторы, пропагандисты, преподаватели марксизма-ленинизма. На возвышении за длинным столом, покрытым красным сукном, сидел президиум, строгие мужчины в темных костюмах с партийными значками на лацканах.

В центре президиума восседал профессор Тверитинов, заведующий кафедрой политэкономии Института красной профессуры, худощавый мужчина с аскетичным лицом и проницательными глазами за стеклами пенсне. Его гладко зачесанные назад волосы с проседью и безукоризненный костюм создавали образ интеллигента новой формации, выходца из рабочих, получившего образование уже при Советской власти.

Когда председательствующий предоставил ему слово, Тверитинов поднялся, поправил пенсне и окинул взглядом притихший зал.

— Товарищи! — Голос его звучал неожиданно звонко для такого худого человека. — Сегодня мы собрались, чтобы обсудить чрезвычайно тревожное явление в нашей экономической политике, так называемый «промышленный НЭП», активно внедряемый товарищем Красновым.

Тверитинов сделал паузу, отпил воды из стакана и продолжил с нарастающим пафосом:

— Что представляет собой этот эксперимент с идеологической точки зрения? Это не что иное, как попытка ревизии основополагающих принципов марксистско-ленинской экономической теории, подмена плановой социалистической экономики рыночной стихией, завуалированной наукообразными терминами!

По залу прокатился гул одобрения.

— Обратимся к классикам, — Тверитинов раскрыл лежавшую перед ним книгу. — Карл Маркс в «Капитале» писал: «Анархия общественного производства – вот что является смертным приговором буржуазному способу производства». А что предлагает товарищ Краснов? Внутреннюю конкуренцию между государственными предприятиями, хозрасчет, материальное стимулирование... Разве это не элементы той самой анархии производства, которую критиковал Маркс?

Тверитинов захлопнул книгу и повысил голос:

— В «Критике Готской программы» Маркс писал: «От каждого по способностям, каждому по труду». Но что означает этот принцип при социализме? Он означает распределение общественного продукта в интересах всего общества, а не стимулирование индивидуализма и стяжательства! А что делает система Краснова? Поощряет погоню за прибылью, возрождает буржуазное сознание, противопоставляет личный интерес общественному!

Зал взорвался аплодисментами. Тверитинов продолжал:

— Особую тревогу вызывает перенос этих капиталистических методов на сельское хозяйство. Мы только-только завершили коллективизацию, ликвидировали кулачество как класс, создали основы социалистического сельского хозяйства. И что теперь? Внедрение хозрасчета в колхозах, контрактная система вместо обязательных поставок, материальное стимулирование... Это прямой путь к возрождению кулачества в новой форме!

С задних рядов раздался выкрик:

— А как же экономические результаты? Производительность-то растет!

Тверитинов ухватился за реплику:

— Да, товарищи, временный рост производительности наблюдается. Но какой ценой? Ценой идеологических уступок, ценой возрождения мелкобуржуазной стихии, ценой подрыва социалистического сознания! Это классический пример правого уклона, когда временные экономические выгоды ставятся выше принципиальных идеологических позиций!

Он перешел к конкретным примерам «идеологического разложения» на экспериментальных предприятиях: рост индивидуализма среди рабочих, ослабление партийного контроля, появление «заводской аристократии» из числа высокооплачиваемых специалистов.

— И наконец, — Тверитинов сделал драматическую паузу, — особую тревогу вызывает активное привлечение иностранных специалистов. Под видом технических консультаций в нашу промышленность проникают буржуазные методы управления, чуждые социалистическому строительству. А ведь товарищ Сталин предупреждал нас об опасности иностранного влияния!

Завершил Тверитинов пламенным призывом:

— Товарищи! Эксперимент Краснова должен быть немедленно прекращен как идеологически вредный, как подрывающий основы социалистической экономики, как возрождающий капиталистические элементы! Наша партия всегда была непримирима к любым уклонам от генеральной линии, будь то левый троцкизм или правый оппортунизм. Не сделаем исключения и на этот раз!

Зал разразился овацией. Подавляющее большинство присутствующих восторженно аплодировали, вскочив с мест. Лишь немногие оставались сидеть с задумчивыми лицами.

В последних рядах незаметно расположился молодой человек в скромном костюме, сотрудник Краснова, направленный для наблюдения за активом. Он торопливо делал пометки в блокноте, фиксируя ключевые тезисы выступления и реакцию аудитории. Его лицо оставалось бесстрастным, но рука, сжимающая карандаш, выдавала внутреннее напряжение.

Когда первая волна выступлений закончилась, молодой человек незаметно выскользнул из зала и поспешил к телефону-автомату в фойе. Краснов должен немедленно узнать о масштабах идеологической атаки.

***

Редакция «Правды» на Тверской улице кипела активностью даже в поздний час. Сквозь мутные от табачного дыма стекла перегородок виднелись склоненные над столами фигуры. Трескотня пишущих машинок сливалась с гудением телефонов и стуком телеграфных аппаратов. Пахло типографской краской, махоркой и дешевым одеколоном.

В кабинете главного редактора Мехлиса шло бурное совещание. Лев Захарович, невысокий худощавый человек с острым взглядом и решительным подбородком, нервно расхаживал вдоль стола, заваленного гранками и вырезками. Вокруг расположились члены редколлегии - заведующие отделами и ведущие журналисты.

— Товарищи, — голос Мехлиса звучал резко, с металлическими нотками, — редакция получила важное идеологическое задание от товарища Кагановича. Необходимо подготовить серию материалов, разоблачающих правый уклон в экономике, связанный с экспериментом Краснова.

Он остановился, закурил и продолжил более размеренно:

— Наша задача не просто критика отдельных недостатков, а системный идеологический анализ. Мы должны показать, что «промышленный НЭП» это ревизия марксизма-ленинизма, шаг назад к капитализму, подрыв планового характера советской экономики.

Заведующий экономическим отделом Пилецкий, лысеющий мужчина средних лет с вечно усталым выражением лица, раскрыл папку с материалами:

— У нас есть данные о негативных явлениях на некоторых экспериментальных предприятиях. Рост индивидуализма среди рабочих, ослабление профсоюзной работы, факты «рвачества»...

— Этого мало, товарищ Пилецкий, — перебил Мехлис. — Нам нужен не просто набор фактов, а идеологическая концепция. Покажите, что материальное стимулирование разлагает классовое сознание пролетариата, что хозрасчет подрывает основы плановой экономики, что внутренняя конкуренция между предприятиями - это скрытая форма капиталистических отношений.

Молодой журналист Гринев, недавний выпускник Института журналистики, осторожно поднял руку:

— Лев Захарович, а как быть с экономическими показателями? Ведь предприятия Краснова демонстрируют впечатляющие результаты по производительности, себестоимости, качеству...

Мехлис пронзил его недовольным взглядом:

— Товарищ Гринев, вы что, очарованы буржуазными методами? Да, временное повышение показателей наблюдается. Но какой ценой? Ценой идеологических уступок, ценой возрождения индивидуализма и стяжательства! Мы строим социализм, а не гонимся за сиюминутной выгодой.

Гринев смутился и опустил глаза. Он знал больше, чем мог сказать. Через общих знакомых в наркомате тяжелой промышленности у него имелись контакты с окружением Краснова. Более того, он лично побывал на нескольких экспериментальных предприятиях и видел не только экономические показатели, но и изменившееся отношение рабочих к труду, заинтересованное, творческое, инициативное.

— Я предлагаю такую структуру материалов, — продолжил Мехлис, выписывая пункты на доске. — Первая статья – теоретическая, «Правый уклон под маской хозрасчета». Анализ идеологической сущности эксперимента Краснова как отступления от марксизма-ленинизма. Вторая - «Корни и последствия экономического ревизионизма». Связь методов Краснова с буржуазными теориями и возможные негативные последствия для советской экономики. Третья - «НЭП: вчера, сегодня, завтра?». Исторический анализ, показывающий, что нынешние эксперименты - это попытка вернуться к давно преодоленной стадии развития.

— А кто будет писать? — спросил заведующий отделом партийной жизни.

— Первую статью поручим товарищу Скворцову из Института марксизма-ленинизма, вторую товарищу Пилецкому, третью мне, — распорядился Мехлис. — Срок три дня. Материалы пойдут в номер за пятнадцатое число.

Гринев решился на еще одну попытку:

— Товарищ Мехлис, может быть, стоит дать слово и сторонникам эксперимента? Для объективности...

Мехлис посмотрел на молодого журналиста с нескрываемым раздражением:

— Товарищ Гринев, «Правда» это не дискуссионный клуб, а рупор Центрального Комитета партии. Мы не предоставляем трибуну для ревизионистских взглядов. Впрочем... — он сделал паузу, — вы можете подготовить небольшой материал о «передовом опыте» одного из экспериментальных предприятий, но без восхваления методов Краснова. Акцент на трудовом энтузиазме рабочих, на партийном руководстве, на социалистическом соревновании. Никаких хозрасчетов и материальных стимулов.

Гринев понял, что это максимум, на что можно рассчитывать, и благоразумно согласился.

Когда совещание закончилось, он задержался, делая вид, что перебирает свои записи. Дождавшись, когда большинство коллег разошлись, Гринев быстро сложил бумаги в портфель и направился к выходу.

На улице моросил мелкий дождь. Молодой журналист поднял воротник пальто и быстро зашагал в сторону Страстного бульвара. Там, в маленьком кафе, его ждал связной от Краснова. Информация о готовящейся публикации должна быть передана немедленно.

Проходя мимо газетного киоска, Гринев заметил свежий номер «Экономической газеты» с аршинным заголовком: «Борьба за план – борьба за социализм!». Он понимал, что это только начало кампании. Идеологическая машина запущена на полную мощность, и остановить ее будет непросто.

Глава 13. Саботаж

Гулкий рев сирены разорвал предрассветную тишину Нижнетагильского металлургического комбината.

Заводские гудки, обычно размеренные и привычные, на этот раз звучали тревожно и надрывно. Красные вспышки огня отражались в окнах административного корпуса, освещая испуганные лица рабочих, выбежавших из проходной.

В мартеновском цехе творилось невообразимое. Из разрушенного ковша вытекал раскаленный металл, образуя огненную реку, которая стремительно растекалась по бетонному полу, угрожая соседним агрегатам.

Рабочие в брезентовых робах и защитных очках метались вокруг, пытаясь локализовать аварию. Гудели насосы пожарных машин, облака пара поднимались, когда вода соприкасалась с раскаленным металлом.

Директор комбината Василий Петрович Зубов появился на месте происшествия спустя двадцать минут после первого сигнала тревоги. Высокий, сухопарый, с глубокими залысинами, сейчас он выглядел постаревшим на десять лет. Лицо покрывала копоть, глаза слезились от едкого дыма.

— Что случилось? — хрипло выкрикнул он, перекрывая грохот и шипение.

— Ковш оборвался, Василий Петрович! — крикнул в ответ мастер смены Ковшов, приземистый мужчина с обгоревшими бровями. — Просто взял и развалился!

— Как развалился? Его же только недавно ремонтировали!

— Вот именно! Ничего не понимаю!

Через час совместными усилиями пожарной команды и рабочих аварию удалось локализовать. Поток расплавленного металла остановили, направив его в аварийный приямок.

Обошлось без жертв, но ущерб был колоссальным, вышел из строя основной мартеновский цех, срывались планы поставок стали для Путиловского завода и Коломенского машиностроительного.

В кабинете директора тем же утром собралось экстренное совещание. Сюда прибыли начальники цехов, главный инженер Пирогов, секретарь парткома.

Лица у всех были мрачные, осунувшиеся. На столе лежали обломки крепления ковша, почерневшие, искореженные куски металла.

— Товарищи, — Зубов обвел присутствующих тяжелым взглядом, — это не случайность. Это преднамеренный саботаж.

В помещении повисла напряженная тишина.

— У нас есть доказательства? — осторожно спросил секретарь парткома, полный мужчина с одутловатым лицом.

Зубов кивнул главному инженеру. Пирогов, невысокий, крепко сбитый человек с внимательными глазами за стеклами очков в стальной оправе, поднялся и взял один из обломков.

— Посмотрите сюда, — он указал на место излома. — Металл не просто сломался, он подпилен. Тонкая работа, незаметная при обычном осмотре. Но под нагрузкой конструкция должна была неизбежно разрушиться.

— Кто мог это сделать? — спросил начальник доменного цеха.

— Возможно, кто-то из ремонтной бригады, — ответил Пирогов. — Они работали с ковшом позавчера. Но я не верю, что наши рабочие могли пойти на такое.

— Значит, диверсия, — мрачно констатировал Зубов. — И, товарищи, это не первый случай. Неделю назад необъяснимая поломка на электроподстанции, до этого порча документации в плановом отделе... Но сегодняшний случай самый серьезный.

Он повернулся к начальнику заводской охраны, щуплому человеку с пронизывающим взглядом:

— Товарищ Фомичев, свяжитесь с ОГПУ. Пусть присылают специалистов. Это уже не просто вредительство, это политическая диверсия.

Секретарь парткома нервно поправил галстук:

— Василий Петрович, давайте без спешки. Может быть, стоит сначала разобраться своими силами? ОГПУ начнет такое расследование, что всем несладко придется...

— А вы предлагаете замять дело? — резко спросил Зубов. — Замять прямую попытку сорвать экономический эксперимент товарища Краснова? Это уже не первая авария, а организованная кампания саботажа!

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет вошел мастер цеха Ромашкин, потный, взволнованный:

— Товарищ директор! Мы обнаружили следы взлома на складе инструментов. Кто-то подменил чертежи и документы на ремонт ковша!

Пирогов поднялся и подошел к Ромашкину:

— Какие конкретно документы?

— Технические спецификации для крепежных узлов. В оригинальных чертежах стояла одна толщина металла, а в подмененных совсем другая, меньше на пять миллиметров. Вот смотрите.

Он развернул на столе два чертежа, один потрепанный, с печатями отдела технического контроля, другой более свежий, с теми же печатями, но явно поддельными.

— Видите разницу в спецификации? Если следовать этому чертежу, ковш должен был обязательно разрушиться под нагрузкой.

Зубов внимательно изучил документы:

— Это профессиональная работа. Обычный мастер не заметил бы подмены. Кто имел доступ к чертежам?

— Вот список лиц, получавших документацию за последнюю неделю, — Ромашкин протянул журнал регистрации. — Но есть одна странность. Позавчера в отдел технической документации приходил какой-то человек, представился инженером из Москвы. Показал удостоверение ведомственной комиссии. Наш архивариус выдал ему несколько папок с документами.

— Имя этого «инженера» известно? — резко спросил Зубов.

— Записано в журнале посещений. Горохов Сергей Павлович. Но сегодня утром мы проверили через спецотдел, такого человека в ведомственной комиссии нет.

— Приметы запомнили?

— Высокий, сухопарый, в очках с толстыми стеклами. Говорил тихо, вежливо. Одет прилично, костюм-тройка, галстук. Производил впечатление технического специалиста, задавал грамотные вопросы.

Зубов стукнул кулаком по столу:

— Вот вам и доказательство! Это профессиональная диверсия. Кто-то целенаправленно организует саботаж нашего эксперимента.

Он решительно снял трубку телефона:

— Соедините меня с Москвой. С товарищем Мышкиным, заместителем Краснова по безопасности.

Секретарь парткома нервно поправил галстук:

— Василий Петрович, давайте без спешки. Может быть, стоит сначала разобраться своими силами? Сообщим в ОГПУ, начнут расследование...

— Вы предлагаете замять дело? — резко перебил Зубов. — Замять прямую попытку сорвать экономический эксперимент товарища Краснова? Это уже не первая авария, а организованная кампания саботажа!

На следующий день в заводской столовой собрались рабочие всех смен. Зубов и Пирогов решили открыто рассказать коллективу о произошедшем.

— Товарищи, — начал директор, обводя взглядом сотни напряженных лиц. — Произошла серьезная диверсия, направленная против нашего эксперимента. Кто-то очень хочет, чтобы «промышленный НЭП» провалился. Кто-то боится, что наша модель экономики докажет свою эффективность.

Рабочие слушали молча, внимательно.

— Мы начали расследование, — продолжил Зубов. — Выяснили, что на комбинат проник диверсант, подменивший техническую документацию. В результате его действий произошла авария в мартеновском цехе.

По толпе пробежал ропот.

— Кто это сделал? — выкрикнул кто-то из задних рядов.

— Пока не знаем, — ответил Зубов. — Но обязательно выясним. Товарищи, я прошу вас о бдительности. Обращайте внимание на незнакомых людей, на странные разговоры, на необычные действия. Не поддавайтесь на провокации.

Главный инженер Пирогов выступил следом. Он рассказал о технических деталях диверсии, объяснил, какие меры безопасности будут введены, чтобы подобное не повторилось.

Неожиданно один из рабочих поднялся, пожилой человек с морщинистым лицом и седыми висками:

— Товарищ Зубов, нас не запугать этими диверсантами. Мы за ваш эксперимент горой стоим. При старой системе я получал восемьдесят рублей и не видел смысла стараться. А сейчас у меня по сто пятьдесят выходит, потому что работаю на совесть. И таких, как я, большинство. Мы не дадим саботажникам испортить хорошее дело!

Столовая взорвалась аплодисментами. Зубов с удовлетворением отметил, что эксперимент дал главный результат, изменил отношение людей к труду.

После собрания в кабинете директора состоялось закрытое совещание. Присутствовали только самые доверенные лица: Зубов, Пирогов, начальник охраны Фомичев и представитель местного отдела ОГПУ.

— Товарищи, это не первый случай диверсии на экспериментальных предприятиях, — сообщил представитель ОГПУ, щуплый человек в гражданском костюме. — У нас есть информация о подобных происшествиях на Путиловском заводе и в Сталинграде. Везде один почерк, техническая диверсия в ключевых узлах производства.

— Кто за этим стоит? — прямо спросил Зубов.

— Это выясняется, — уклончиво ответил чекист. — Но масштаб операции говорит о серьезной организации и высоком уровне покровительства.

Фомичев, начальник охраны, откашлялся:

— Нам нужно усилить режим на всех критически важных участках. Тройная проверка документации, сопровождение всех посторонних, дополнительные посты охраны.

— А как с восстановлением производства? — спросил Пирогов. — Ковш разрушен, часть оборудования повреждена...

— Я уже связался с Москвой, — ответил Зубов. — Товарищ Краснов распорядился выделить нам дополнительные материалы из резервного фонда наркомата. Ремонт начнем завтра же. Через десять дней цех должен заработать.

— А если будут новые диверсии? — озвучил общие опасения Пирогов.

Зубов выпрямился, его худое лицо с глубокими морщинами выражало решимость:

— Не будет. Теперь мы начеку. И весь коллектив тоже. Наш эксперимент слишком важен для будущего советской экономики, чтобы его могли остановить какие-то саботажники!

Когда все разошлись, Зубов задержался у окна, глядя на дымящие трубы комбината. Диверсия показала, что противостояние перешло на новый уровень. От идеологических нападок противники эксперимента перешли к активным действиям.

Значит, боятся. Значит, видят реальную угрозу своим позициям.

Это одновременно тревожило и обнадеживало. Тревожило, потому что следующая диверсия могла привести к человеческим жертвам.

Обнадеживало, потому что подтверждало эффективность «промышленного НЭПа». Люди не борются так яростно с тем, что считают безнадежным.

***

Старый доходный дом на Большой Лубянке ничем не выделялся среди других построек царской эпохи. Серый фасад с потемневшей лепниной, массивная дверь подъезда, стершиеся от времени ступени. Квартиру на третьем этаже ОГПУ использовало для секретных встреч с информаторами и агентами.

Алексей Владимирович Рогов, оперуполномоченный экономического отдела, сидел у окна, наблюдая за улицей. Тридцатипятилетний мужчина с невыразительным лицом и цепким взглядом серых глаз выглядел как типичный советский служащий средней руки.

Простой костюм, аккуратно подстриженные усы, неприметная внешность. И только длинные нервные пальцы, непрерывно перебирающие папиросную коробку, выдавали внутреннее напряжение.

Часы на стене показывали без пяти семь. Рогов в третий раз проверил содержимое папки, лежавшей на столе. Внутри находились фотографии, документы, справки - материалы на ключевых фигур эксперимента Краснова.

Дверной звонок прозвучал коротко, два раза. Условный сигнал. Рогов бесшумно подошел к двери и открыл ее, пропуская посетителя.

— Проходите, товарищ Шилов, — негромко произнес оперуполномоченный.

Вошедший мужчина выглядел изможденным и нервным. Тощий, с впалыми щеками и глубоко запавшими глазами, он непрерывно оглядывался, словно боялся преследования. Его потертый костюм висел на худых плечах как на вешалке.

— Меня никто не видел, — пробормотал Шилов, присаживаясь к столу.

— Успокойтесь, товарищ. Квартира чистая, слежки нет, — отрезал Рогов, усаживаясь напротив. — Что вы принесли?

Шилов достал из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт и положил его на стол.

— Здесь все, что удалось собрать. Протоколы закрытых совещаний, списки иностранных специалистов, копии договоров, частная переписка Краснова с Вознесенским...

Рогов приоткрыл конверт, бегло просматривая содержимое. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах промелькнуло удовлетворение.

— Очень хорошо, товарищ Шилов. Особенно интересны контакты с иностранцами. Вот здесь, — он указал на один из документов, — упоминается встреча Краснова с американцем Томпсоном без официального переводчика. О чем они говорили?

— Не могу сказать наверняка, — Шилов нервно облизнул губы. — Но после этой встречи Краснов распорядился изменить методику учета на экспериментальных предприятиях. Ввел какие-то новые формы отчетности, явно скопированные с американских.

— Передача секретной экономической информации иностранному специалисту, — медленно проговорил Рогов, делая пометки в блокноте. — А что с Вознесенским? Есть что-нибудь на него?

— Вот из личного дела, — Шилов извлек из конверта еще один документ. — Его отец до революции был присяжным поверенным, имел собственную практику. Дядя эмигрировал в двадцатом году, сейчас в Париже. Сам Вознесенский в анкетах это скрывает, пишет, что отец был служащим.

— Сокрытие социального происхождения, связи с эмигрантскими кругами... — Рогов продолжал делать заметки. — Что еще?

— Я собрал выступления Краснова и Вознесенского на экономических совещаниях, — продолжал Шилов. — Если вырвать цитаты из контекста, получается откровенно ревизионистская позиция. Вот, например...

Он достал стенограмму и зачитал:

— «Мы должны использовать экономические механизмы, доказавшие эффективность в различных системах хозяйствования». Это прямое оправдание капиталистических методов! А вот еще: «Плановое начало не исключает элементов рыночной конкуренции внутри государственного сектора». Чистый правый уклон!

Рогов удовлетворенно кивнул:

— Очень хорошо, товарищ Шилов. Теперь нам нужны факты о реальном положении на экспериментальных предприятиях. Не о достижениях, которыми хвастается Краснов, а о проблемах. О росте индивидуализма среди рабочих, о случаях сокрытия ресурсов, о конфликтах между хозрасчетными бригадами.

— Я подготовил и такие материалы, — Шилов снова полез в конверт. — Вот рапорты от осведомителей с Горьковского автозавода и Путиловского. Описаны случаи сокрытия резервов, приписок в отчетности, конфликтов на почве распределения премий.

— Конкретные фамилии есть?

— Да, есть списки рабочих и инженеров, замеченных в подобных действиях. Особенно интересен случай с бригадиром Морозовым с Путиловского завода. Он создал собственную систему учета, скрывал от администрации резервы, чтобы потом, в удобный момент, выдать их за сверхплановую продукцию и получить премию.

— Мелкобуржуазное перерождение пролетариата, — прокомментировал Рогов. — Именно то, что нам нужно.

Он сложил документы обратно в конверт и убрал его в свой портфель. Затем извлек оттуда другую папку и раскрыл ее перед Шиловым:

— А теперь ознакомьтесь с этими материалами. Здесь выдержки из статей западных экономистов о рыночных механизмах, очень похожие на тезисы Краснова. Нам нужно доказать, что его идеи заимствованы у буржуазных теоретиков.

Шилов внимательно просмотрел документы и неуверенно произнес:

— Но ведь эти статьи опубликованы позже, чем Краснов начал свой эксперимент. Как он мог у них заимствовать?

— Не задавайте лишних вопросов, товарищ Шилов, — холодно ответил Рогов. — Ваша задача - найти и подчеркнуть сходство идей, а не анализировать хронологию. Составьте аналитическую записку, показывающую идейную связь «промышленного НЭПа» с буржуазными экономическими теориями.

Шилов съежился и кивнул:

— Я понял, товарищ Рогов.

— И еще одно задание, — продолжил оперуполномоченный. — Нам нужен компромат на Вознесенского. Он самое уязвимое звено в команде Краснова. Молодой, неопытный, с сомнительным социальным происхождением. Если мы его сломаем, получим доступ ко всем секретам эксперимента.

— Что именно вы хотите?

— Найдите свидетельства его контактов с иностранцами. Особенно с теми, кто связан с эмигрантскими кругами. Проверьте его личную переписку, круг общения, посещаемые места.

Шилов записал указания в блокнот.

— Срок выполнения?

— Неделя, не больше, — отрезал Рогов. — События развиваются быстро, товарищ Каганович ждет материалы для доклада товарищу Сталину.

При упоминании этих имен Шилов заметно побледнел.

— Я сделаю все возможное, — пробормотал он.

Рогов откинулся на спинку стула, внимательно изучая своего информатора. Худой, нервный, с бегающими глазами, Шилов был типичным представителем старой интеллигенции, попавшей в жернова новой эпохи. Бывший экономист царского министерства финансов, чудом избежавший репрессий, теперь он пытался выслужиться перед новой властью, предавая коллег.

— Скажите, товарищ Шилов, — неожиданно спросил Рогов, — вы действительно считаете эксперимент Краснова вредительским? Или просто выполняете задание?

Информатор вздрогнул, не ожидая такого вопроса.

— Я... я думаю, что отступление от марксистско-ленинских принципов недопустимо, — пробормотал он заученную фразу. — Материальное стимулирование порождает индивидуализм и подрывает коллективистское сознание пролетариата...

— Бросьте, Шилов, — поморщился Рогов. — Мы здесь одни. Говорите правду.

Информатор помолчал, собираясь с мыслями, потом выпалил:

— Если честно, я считаю, что Краснов на правильном пути. Его методы действительно повышают эффективность. Но... — он запнулся, — но я не могу этого говорить. Меня уничтожат.

— Вот именно, — кивнул Рогов. — И помните, товарищ Шилов. Если вы хоть кому-нибудь об этом скажете, если попытаетесь предупредить Краснова или его людей, вы пожалеете, что родились на свет. Мы знаем о вашей семье, о вашей дочери в балетной школе, о вашей матери в Ленинграде...

Шилов побелел еще сильнее:

— Я все понял, товарищ Рогов. Я буду молчать.

— Вот и хорошо, — оперуполномоченный встал, давая понять, что встреча окончена. — Через неделю жду вас здесь же, в то же время. И не приходите с пустыми руками.

Проводив информатора до двери, Рогов вернулся к столу и достал из портфеля еще одну папку, с грифом «Совершенно секретно». В ней содержались настоящие материалы по делу Краснова, не сфабрикованные обвинения, а реальные достижения экспериментальных предприятий, стенограммы выступлений, аналитические записки экономистов.

Рогов закурил, глядя на документы. Он сам не верил в виновность Краснова. Более того, понимал всю перспективность «промышленного НЭПа».

Но задание есть задание. Каганович хотел компромат, он его получит.

Оперуполномоченный подошел к телефону и набрал номер:

— Товарищ Макаров? Рогов на связи. Первичные материалы готовы. Да, будет убедительно. Через неделю представлю полное досье. Как успехи на других направлениях?

Выслушав ответ, он удовлетворенно кивнул:

— Отлично. Тогда продолжаем по плану. Следователь Горбунов уже подготовил первого арестованного?

Рогов помедлил, слушая собеседника:

— Хорошо. Пусть работает. Нам нужны показания о вредительском характере эксперимента. Да, я знаю, что это неправда. Но такова задача. До связи.

Повесив трубку, он подошел к окну. На улице зажигались фонари, прохожие спешили домой. Обычный московский вечер. Никто из этих людей не подозревал, какие интриги плетутся в высоких кабинетах, какая борьба идет за будущее советской экономики.

Рогов затянулся последний раз и затушил папиросу в пепельнице. Ему не нравилась эта работа, но выбора не было.

Машина запущена, и остановить ее невозможно. Экспериментом Краснова занялись слишком влиятельные люди. Если Сталин не вмешается лично, «промышленному НЭПу» не выжить. А Сталин... кто знает, что на уме у вождя?

Оперуполномоченный вздохнул, собрал документы и покинул конспиративную квартиру. Время работало против Краснова. Вскоре ему придется сражаться не только с идеологическими обвинениями, но и с сфабрикованными свидетельствами вредительства. И это будет намного опаснее.