Обложка Неплохая погода в четырёхстах семидесяти световых годах от дома

Неплохая погода в четырёхстах семидесяти световых годах от дома

Якунин Антон Иванович

0% прочитано
Стандартный
Якунин Антон Иванович

Неплохая погода в четырёхстах семидесяти световых годах от дома

Пролог

Наивно было бы предположить, что человеческие амбиции не привели нас к этой затее. Пока одни решают, какую надеть сорочку или какой выбрать университет, другие упорно ищут возможности колонизировать очередную планету.

На Марсе, в условиях, мягко говоря, непригодных для жизни, сто восемьдесят шесть человек строят свою любовь. На Венере восемьсот девяносто один человек, шестнадцать собак и семнадцать кошек вплотную подошли к решению главной проблемы терраформирования. Но есть и менее позитивный опыт: на Европе шестеро отчаянных учёных тщетно пытаются вернуться живыми домой.

Между тем пригодных для жизни миров почти не осталось. Из тысяч исследованных систем лишь одна планета — та, что в четырёхстах семидесяти световых годах от Земли — оказалась по-настоящему обитаемой. Ни терраформировать, ни адаптировать — просто жить. И именно туда направляется самая безумная миссия в истории человечества.

Богатейший производитель микроэлектроники — «Микротоп Индастри» — набирает команду учёных и колонистов для перелёта, который продлится шесть миллионов лет: двести пятьдесят шесть человек в анабиозе, двадцать пять тонн груза и путь сквозь холодный, лишённый жизни и местами смертельно опасный космос.

И в этом полёте, длившемся дольше, чем существовала вся человеческая цивилизация, не было места сомнениям — только вера в то, что где-то там, в четырёхстах семидесяти световых годах от дома, погода будет не просто терпимой… а хорошей.

За билетами

— Доброе утро! — в трубке телефона прозвучал холодный женский голос. — Я могу услышать Кирилла Евгеньевича? — Это я, — заспанным голосом ответил Кирилл. — Вас беспокоят из центра по подбору персонала «Микротоп Индастри». Мы рассмотрели вашу заявку. Могли бы вы прийти на собеседование на этой неделе? Если да, то в какой день и во сколько вам будет удобно?

Кирилл задумался. Завтра у Кати день рождения — они собирались отметить его за городом. В среду и четверг мама просила помочь убрать погреб в гараже. В пятницу у него самого собеседование на другую работу.

А ещё — та ссора. Тихая, без криков, но разрывающая душу. «Может, нам просто не суждено?» — сказала она вчера ночью, глядя в потолок. Он не ответил. Не знал, что сказать. Только сжал её руку под одеялом и притворился, что спит.

— А в субботу возможно? — спросил он. — Да, конечно, — без малейшего колебания оттарабанил тот же холодный голос. — В какое время вам будет удобнее подойти? — В первой половине дня, — ответил Кирилл и провёл ладонью по щетине. — Если я запишу вас на одиннадцать двадцать пять, вам будет удобно?

На мгновение Кириллу показалось, что с ним разговаривает не человек, а современный цифровой секретарь. — Вполне устроит, — сказал он и добавил: — В одиннадцать двадцать пять — договорились.

Кирилл повесил трубку, но голос оператора ещё долго не покидал его мыслей. Какое удивительное время мы переживаем — технологии повсюду, а душа всё так же тоскует по простому теплу. Но чем ближе он подходил к ванной, чтобы привести себя в порядок, тем сильнее эта мысль уходила на второй план.

Утро вполне имело все шансы стать добрым. Эта квартира, в которую он переехал меньше недели назад, стоила каждой копейки арендной платы: спокойные соседи, вид на набережную Оби, просторные светлые комнаты — всё радовало. И всё же, если бы его сейчас выбрали для полёта, он знал: будет скучать не по стране, забравшей лучшие годы его жизни, не по угрюмым лицам, что день за днём окружали его повсюду, а по красоте русской природы и по той душевной теплоте, что осталась разве что у стариков — тех, кто с любовью держит в своих немощных руках всё, что ещё осталось от России.

Не в первый раз Кирилл ловил себя на странной мысли: почему, покидая эту грязную и угрюмую землю, мы вдруг начинаем искать в ней то, что ещё можно любить? И почти всегда это — природа. Только она.

На столе ждал завтрак — уже холодный. Катя ушла в половине шестого утра, а на часах было без четверти десять. На кухне ещё витал запах кофе — она всегда оставляла ему чашку, даже если уходила первой. Он не пил его сразу, берёг, как последнее доказательство, что они всё ещё вместе.

Пока еда грелась в микроволновке, в соседней комнате зазвонил её телефон. Это было неожиданно: Катя редко что-то забывала. Настолько редко, что в голове Кирилла мгновенно вспыхнули самые мрачные предположения.

Он не бросился — он пошёл. Медленно, сжимая грудь ладонью, будто пытаясь удержать внутри то, что вот-вот вырвется наружу. Он боялся не того, что она забыла телефон. Он боялся, что она ушла — навсегда. Что решила: раз ребёнка не будет, не будет и их. А ведь эта миссия… если они улетят — это последний шанс начать заново. Где-то там, в четырёхстах семидесяти световых годах от всего, что их разделяет.

Отперев дверь, он увидел небольшое, заставленное коробками пространство. Кати там не было. Он заглянул в одну из открытых коробок, стоявших на табурете, и увидел её телефон. На экране мигало уведомление: «Пропущенный вызов с неизвестного номера».

Кирилл отложил телефон и, проявив излишнее любопытство, стал рассматривать содержимое коробки.

Это была не просто коробка с вещами после переезда. Внутри лежали папки с файлами, а в них — документы. Он никогда раньше не видел ни этих бумаг, ни самой коробки. Названия папок выглядели обыденно: «Лётные инструкции», «Регламенты полётов», «Сертификаты». Но их количество — целая коробка весом килограммов на пять-шесть — вызывало смутное недоумение. За двадцать один год полётов через руки Кати прошли сотни таких документов. Зачем хранить их все?

Его взгляд скользнул по углу комнаты — и застыл. Там, под серым чехлом, стояла детская кроватка. Нераспакованная. Они купили её ещё в первые месяцы после диагноза — «на будущее», сказала тогда Катя. Он не знал, что она до сих пор её хранит.

А потом он заметил его — плюшевого зайца с потёртыми ушами и одним глазом, который когда-то оторвался, а Катя пришила обратно чёрной ниткой. Он выглядывал из-под стопки папок, как будто пытался напомнить: «Мы всё ещё надеемся».

Кирилл не тронул игрушку. Просто стоял, чувствуя, как в груди разрастается пустота — та самая, что появляется, когда понимаешь: ты всё ещё надеешься, хотя давно должен был смириться.

Микроволновка просигналила. Во время завтрака Кирилл не мог отделаться от мыслей: что, если она передумала? Что, если этот звонок — не о миссии, а о чём-то другом? Что, если она просто ушла — и телефон забыла случайно?

Убравшись на кухне и вытирая последнюю тарелку, он вдруг услышал звук захлопнувшейся входной двери. В прихожей стояла Катя.

Сказать, что она была бледной, — значит ничего не сказать. Её лицо было мертвецки-синим, а в глазах застыли страх и подавленность. Катя редко показывала свои чувства — если только не было веской причины.

Она подняла взгляд, посмотрела на Кирилла и, пытаясь кое-как улыбнуться, сказала: — Мою кандидатуру одобрили.

Кирилл не бросился к ней с радостью. Он замер. И стал искать в её глазах то, что боялся увидеть — тень сомнения, боль, усталость от него, от них, от этой надежды, что уже стала пыткой. Но в её взгляде было только облегчение — хрупкое, дрожащее, как пламя свечи на ветру.

Тогда он шагнул вперёд и обнял её — осторожно, как будто боялся раздавить не только её, но и ту самую надежду, что всё ещё жила между ними.

— Выпьем горячего чаю? — предложил он.

За кружками чая Катя спросила: — А чего ты не пьёшь? — Я только встал, — немного смутившись, ответил Кирилл. — Знаешь, раз меня выбрали, они обязаны рассмотреть и твою кандидатуру, — с лёгкой гордостью сказала она. — Да, да! Мне полчаса назад звонила девушка-робот и пригласила на собеседование, — торопливо проговорил Кирилл. — Только обязательно сходи! Там конкурс — больше ста тысяч человек на место! И не опаздывай! — добавила Катя, отпивая глоток чая. — И не подумаю! Тем более в субботу я как раз буду неподалёку… — В какую субботу?! — Катя вдруг вскочила, и в её голосе прозвучала сталь. — Кирюш, тысячи человек на место! Прямо сейчас! Я не шучу — прямо сейчас и прямее некуда!

Кирилл не стал спорить. Он быстро оделся, вызвал такси, поцеловал Катю — и в этом поцелуе было всё: извинение за вчерашнюю ссору, благодарность за то, что она осталась, и молчаливая мольба: «Не уходи. Пусть у нас будет этот шанс» — и отправился в центральный офис «Микротоп Индастри». По пути он жадно всматривался в каждую деталь за окном, пытаясь запомнить всё: треснувший асфальт, облупившуюся вывеску кафе, старую берёзу у перекрёстка. Где-то глубоко внутри он уже знал: скоро всё это он увидит только на фотографиях.

Мысль о скором отлёте разбудила в нём давно спрятанные переживания. Он понимал: ни маму, ни братьев, ни сестёр он больше не увидит. И если раньше его рациональность — та самая, что отличала его от других — была приглушена жаждой великих открытий, то теперь на первый план вышли простые, земные чувства: любовь, привязанность, тоска по обыденности.

Такси остановилось у парадного входа, возможно, самого эпичного здания в Новосибирске. «Микротоп Индастри» — двести двадцать один метр современной архитектуры снаружи и жемчужина наукограда внутри. Шестьсот девяносто четыре сотрудника, из которых пятьсот пятьдесят — учёные, десять — нобелевские лауреаты. За всю новейшую историю России именно здесь был зафиксирован единственный случай, когда учёный вернулся из-за границы на родину.

У входа охранник спросил, кто он и к кому. Кирилл объяснил, что его пригласили на собеседование, но записали на субботу, а обстоятельства изменились.

— Приходить нужно только в назначенное время, — тактично, но твёрдо ответил охранник.

Кирилл уже потерял надежду, но достал телефон и перезвонил на тот же номер. После трёх гудков раздался всё тот же холодный женский голос: — Вы позвонили в «Микротоп Индастри». Меня зовут Варвара. Чем могу быть полезна?

— Здравствуйте, Волков Кирилл. Мне сегодня звонили… Вы предлагали пройти собеседование. Хотел бы перенести встречу на сегодня, если возможно. — Я вас поняла, — машинально ответила Варвара. — В какой день и во сколько вас устроило бы? — Сегодня! — уточнил Кирилл. — Без проблем. Время? — Хоть сейчас! — Минуточку… — неожиданная пауза выбила его из колеи. — Ожидайте в фойе. Сейчас вас пригласят.

Кирилл сел на диван напротив охранника. Стрелки часов будто застыли. Вдруг у охранника зазвонил телефон. Он кивнул Кириллу: — Прямо и направо — лифт на семнадцатый этаж, кабинет 1718.

На этаже его уже ждал молодой человек и без лишних слов проводил до двери. В кабинете сидели трое: пожилой мужчина с усами и стеклянным глазом за столом, а также парень и девушка лет двадцати пяти. Увидев Кирилла, молодые люди тихо кивнули и поспешили выйти.

— Добрый день, — поздоровался мужчина и указал на стул. — Прошу, присаживайтесь. Волков Кирилл, я правильно понимаю? — Да, — ответил Кирилл, устраиваясь поудобнее. — Можно просто Кирилл. — Не вопрос. Меня зовут Егор Николаевич Злов. Я руковожу научным отделом и отвечаю за подбор экипажа. — Очень приятно, — поёрзав на стуле, произнёс Кирилл. — Взаимно. Суть нашего собеседования проста: мы получили вашу заявку, но рассмотрели её только после того, как выбрали вторым пилотом вашу супругу, Екатерину Олеговну. Таковы наши правила: если берём одного супруга, внимательно изучаем и другого — ради максимальной эффективности использования всех ресурсов, включая человеческие. — Я примерно так и понял, — сказал Кирилл, оглядывая кабинет.

— Поскольку вы учёный, нам не составило труда проверить вашу квалификацию и уровень физической подготовки, — с нескрываемым удовольствием добавил Егор Николаевич. — Но протокол есть протокол. Даже имея поминутный мониторинг вашей жизни и тонну характеристик, мы обязаны провести личное интервью — хотя бы ради приличия.

Он встал, подошёл к столику у окна, взял папку и вернулся. — Однако знаний и физподготовки мало. Успех миссии во многом зависит от навыков, которые на Земле получают единицы. Восполнить этот пробел поможет наш «Курс молодого колонизатора».

Егор Николаевич протянул папку, но не отпускал её из рук. — Если вы с нами — держите. И пройдите к юристам. Антон вас проводит. — Думаю, я уже давно определился, — ответил Кирилл.

У двери действительно ждал тот самый парень. Кирилл крепко взял папку двумя руками и вышел.

Экипаж уже спит

Огни на приборной панели исполняли свою световую симфонию — мерцающий хор зелёных и синих огоньков, будто дыхание спящего бога. Кирилл чувствовал вибрацию под ногами — тихую, почти неслышную, но постоянную, как пульс корабля. Он провёл ладонью по холодному подлокотнику кресла и вспомнил: ещё вчера Катя грела ему руки у чайника, шепча: «Прости меня…»

Кто-то из неосновного состава пилотов отсутствовал на своих местах. Как оказалось, потом, они были погружены в анабиоз ещё на Земле.

Катя смотрела показания систем глубокой локации космоса. Она была ответственна за окончательный расчёт траектории корабля, и хотя все расчёты были произведены при помощи самых передовых вычислительных систем на Земле, проверить всё ещё раз было делом её принципа. Но на самом деле она искала не ошибку в цифрах — она искала знак. Знак, что они не ошиблись, улетая. Что где-то там, в световых годах от дома, их ждёт не просто новая планета, а новая жизнь.

На мостике, помимо Кати и Кирилла, были ещё капитан Кальма Лэйда — суровая, на первый взгляд, женщина лет сорока, скандинавских кровей, и это было заметно даже в её взгляде, — и помощник капитана Давид Качарава, очень крупного телосложения, настолько мускулистый, что казалось, его кресло на мостике больше, чем у всех остальных, и сделано специально для него. Он был единственным из всего экипажа, кто мог выпрямиться в полный рост исключительно в центральном проходе на мостике.

Кирилл заметил, как Кальма нервно крутила на пальце обручальное кольцо — простое, без камней, но с выгравированным именем «Таави». Они молчали, но между ними висело что-то невысказанное — тяжёлое, как гравитация чужой звезды.

Сразу за шлюзом мостика располагался маленький коридор с тремя парами отсеков. Если смотреть с мостика, то справа был медотсек, каюта капитана, каюта помощника капитана; слева — кают-компания, каюта Кирилла и Кати, и последняя дверь вела в отсек, где в анабиозе спали ещё четыре вспомогательных члена экипажа. Они должны были провести во сне весь перелёт и потому не имели собственных кают.

Прямо по коридору располагался запечатанный проход к основной и самой массивной части корабля, которую уже успели окрестить Колыбелью. По словам капитана, доступа туда во время первых трёх фаз полёта не было даже у неё.

Воздух на мостике пах озоном и слегка горелым пластиком — запах нового, ещё не прижившегося мира. Где-то в глубине корабля тихо жужжал вентилятор, а за иллюминатором проплывали звёзды, холодные и безразличные. Кирилл вдруг подумал: «А если мы так и не сможем…?» — но тут же отогнал эту мысль. «Не сейчас. Не здесь.»

Катя подтвердила траекторию и расчёты всех скачков и гравитационных прыжков, и капитан дала добро на запуск программы полёта.

В последний сеанс видеосвязи с Землёй Кальма отчиталась перед руководителями полёта о проделанной предполётной подготовке, а перед всеми землянами, кто смотрел последующую версию для средств массовой информации, она произнесла короткую фразу:

— Дорогие братья и сёстры, человечество снова делает беспрецедентно огромный шаг, и чтобы не оступиться, нам понадобится вся ваша вера! Не забывайте нас! — и капитан подняла руку, выражая то немногое уважение всем тем, кто не смог попасть на борт Колыбели.

Центр управления полётами запустил программу автономной навигации, и корабль полетел в сторону Венеры для осуществления своего первого гравитационного разгона.

Впереди — миллиарды километров и тысячи гравитационных прыжков. А внутри маленького сердца корабля трое первоклассных пилотов и врач смотрели друг другу в глаза, не произнося ни слова. И каждый из них понимал: назад дороги уже нет.

Кирилл посмотрел на Катю. Она не улыбалась, но в её глазах горел тот самый огонь, с которым они впервые говорили о ребёнке — робко, с надеждой, будто это было возможно. Он вспомнил плюшевого зайца под чехлом, нераспакованную кроватку, их ссору в темноте… и примирение утром, когда она просто обняла его и сказала: «Давай попробуем ещё раз — там, где всё начнётся сначала».

Мы летим не к новой планете, — подумал он. — Мы летим к тому, что так и не смогли построить на Земле.

Открываются очи

Первым из анабиоза вышел помощник капитана Качарава. Программа могла его разбудить в случае ЧП. Придя в себя, он учуял запах жжёного пластика — резкий, кислый, будто кто-то поджёг старую электропроводку. Выйдя в коридор, где система удаления дыма работала заметно лучше, чем в каюте, он увидел сигнал тревоги на панели. Программа сигнализировала о выходе из строя капсулы для анабиоза.

Давид добежал до отсека с капсулами запасного состава пилотов и обнаружил заполненную дымом капсулу Таави Лэйда. Было очевидно, что Таави уже не спасти: с момента начала тревоги прошло уже три часа — именно столько требуется для пробуждения от анабиоза.

По протоколу Давид должен был разбудить капитана, но поскольку Таави и Кальма были супругами, и предсказать её реакцию было невозможно, он первым делом разбудил Кирилла, главного врача экипажа.

Кирилл, разбуженный Давидом, с трудом фокусировал взгляд. В голове ещё звенело эхо сна — он видел Катю на пляже в Крыму, где они так и не побывали. Билеты купили за месяц до отлёта, но отменили: «Потом, на новой планете», — сказала она. А теперь «потом» стало «никогда». И вот он стоит над чужим телом, а в груди — та же пустота: будущее, которое может и не состоится.

Лицо Качаравы нельзя назвать эмоциональным — напротив, этот мужчина являл собой эталон хладнокровия. Но когда Кальма, только что пробудившись от семидесяти девяти лет сна, увидела его лицо, она поняла: случилось непоправимое. Выскочив из капсулы, насколько это возможно в её состоянии, вырываясь из объятий Качаравы, она, не сказав ни слова, начала плакать — не так, как обычно плачут от горя, а совершенно бессильно. Она добралась до капсулы мужа, где уже работал Кирилл. Он вытащил тело и переложил его на каталку. Впереди предстояла обязательная процедура вскрытия. Кальма бросилась обнимать мужа, и никто даже не подумал ей помешать.

Кальма плакала шесть часов, и всё это время Качарава успокаивал её как мог. В отличие от Давида, Кирилл был мало знаком как с покойным, так и с капитаном, а ведь те двое были друзьями ещё в лётном училище.

Закончив вскрытие, Кирилл нашёл Давида на мостике, чтобы вручить ему отчёт, и увидел, что у того рассечена бровь.

— Что у вас с бровью, сэр? — поинтересовался Кирилл.

— Небольшое недоразумение, — ответил Давид и машинально дотронулся до шва. Пауза. Он отвёл взгляд, будто вспомнил что-то, что не хотел повторять вслух. Потом, с лёгкой горечью в голосе, добавил: — Скажем так… капитан решила, что я виноват.

— Товарищ старший лейтенант, пройдёмте в лазарет. Это дело нужно зашивать. Вы ведь знаете правила: в анабиоз с открытыми ранами погружаться категорически запрещено, — отрапортовал Кирилл.

И Давид с Кириллом отправились в лазарет. Усадив пациента на кушетку, Кирилл снова поинтересовался происхождением шрама. Давид опустил глаза, потом поднял их — и в них читалась не злость, а усталость.

— Кирюш, это личное. Лучше скажи, что в отчёте. Что показало вскрытие?

— В общем и целом, — начал Кирилл, — Таави отравился угарным газом. Иных патологий не выявлено.

— Грустно, — Давид снова потух и посмотрел в пол. — Неплохой был мужик… а смерть настигла такая нелепая.

— Вы не в курсе, техник уже пришёл в себя? Нужно подготовить капсулу Таави к мумификации. Он заходил ко мне минут сорок пять назад, просил что-нибудь от тошноты… вид у него был, мягко говоря, мертвецкий. — Кирилл тут же пожалел о сравнении, но Давид лишь кивнул, будто не услышал.

— В курсе. Вы разминулись на мостике минут на пять. Он рапортовал мне о состоянии капсулы… и что она готова к погребению, если можно так выразиться.

Помощник капитана встал с кушетки, когда бровь была залатана, посмотрел в зеркало, слегка наклонившись над раковиной, и произнёс:

— Отличная работа, док. — Он потрогал шов, потом провёл пальцем по краю глаза — будто проверял, не дрожит ли рука. — Чуть не забыл: разбудите Джиллиан Уивер. Нам нужна её помощь.

— Так точно!

— Пожалуйста, Кирюш… — Давид остановился у двери. — Я уже говорил: никаких формальностей. Мы уже не те, кем были на Земле. Ранги ничего не значат. Я предпочитаю видеть в тебе брата. Ведь брату я доверю жизнь охотнее, чем подчинённому.

— Хорошо. Я понимаю. — Кирилл протянул руку. Давид пожал её — крепко, но без пафоса.

— Миссис Уивер — психолог?

— Да. Доверим работу профессионалу.

Давид вышел в коридор. А Кирилл, закончив подготовку тела, отвёз его в зал общих капсул. Техник встретил его улыбкой, но, увидев каталку, резко исправил выражение лица — кажется, даже смутился. Он протянул руку:

— Мы не успели представиться. Я был не в форме тогда, в лазарете. Меня зовут Серго Карлов, старший техник-инженер.

— Очень приятно. Кирилл Волков. Врач. — Он крепко сжал руку Серго, чувствуя под пальцами мозоли — знак того, что человек привык работать, а не ждать чуда.

— Приступим?

Они вдвоём переложили тело в капсулу. Воздух в отсеке был плотным, как вода. Где-то в вентиляции капал конденсат — тихо, но настойчиво, будто отсчитывала время до следующей трагедии.

Закончив техническую часть, Кирилл пригласил всех на церемонию.

На похороны явились все, кто был разбужен. Вдова стояла рядом с психологом Уивер. Кирилл и техник — чуть позади. И неподалёку, отстранившись от всех, — Давид. Никто не проронил ни слова. Только тихий плач Кальмы, приглушённый успокоительными.

Катя стояла рядом с Кириллом. В какой-то момент её пальцы нашли его ладонь. Не глядя, не говоря — просто сжали. Он ответил тем же. В этом молчаливом сжатии было всё: страх, надежда, и тихое обещание — «я рядом».

Через семьдесят пять часов, после осмотра шрама, Кирилл дал добро на погружение в анабиоз.

Захлопнулась последняя крышка капсулы. Уснул последний член экипажа.

И все системы перешли в режим экономии энергии.

Тишина накатила не сразу — сначала исчезли звуки дыхания, потом — шелест одежды, потом — даже эхо собственных мыслей. Кирилл, лёжа в капсуле, чувствовал, как холод анабиоза подбирается к коже. Шесть миллионов лет. Ни одной гарантии, что они проснутся. Ни одной уверенности, что корабль не развалится в прыжке, что система не даст сбой, что кто-то из них не умрёт во сне — тихо, незаметно, как Таави. Это был не полёт. Это был бросок кости в пустоту. И каждый из них знал: если повезёт — это чудо. А если нет… никто даже не узнает, где их кости.

Воцарилась тишина и порядок — на ближайшие шесть миллионов сто восемьдесят семь лет, девять месяцев, два дня, пять часов, три минуты, одиннадцать секунд.

Разведывательная капсула во главе с капитаном Лэйда

Полёт был практически завершён. Все основные фазы благополучно закончены. И хотя за всё время случилось всего одно происшествие, этот перелёт по праву можно считать самым невероятным в истории человечества: шесть миллионов лет пути — и корабль у цели, целый и невредимый. Золотой век инженерной, математической и астрофизической мысли.

Корабль был в восьми часах от выхода на орбиту планеты «Дом» — именно так окрестили её астрофизики-популяризаторы. Первые сканирования подтверждали: солнечная система соответствует ожиданиям, а параметры планеты говорят о полной пригодности для жизни человека.

Экипаж потихоньку приходил в себя. Те, кто проснулся на семьдесят девятом году полёта, осторожно рассказывали новым о смерти Таави, о тишине, что легла на корабль после похорон.

В интеркоме зазвучал голос помощника капитана:

— Товарищи, общий сбор на мостике через тридцать минут.

Треск помех. Повтор.

— Через тридцать минут. На мостике.

В назначенный час собрались все. Кто-то продолжал беседу, Кирилл и Катя обнимались, психолог Уивер жестикулировала, объясняя что-то Кальме. Для тех, кто спал с Земли, прошла «обычная ночь» — разве что самочувствие у многих было хуже обычного. Технику Серго снова нездоровилось: его стошнило прямо на ноги пилота Коула, но тот, погружённый в свои мысли, даже не заметил.

Помощник капитана обратился к собравшимся:

— Дорогие товарищи… вы знаете, что погиб Таави. Этот брифинг я начну с минуты молчания в его память. Все затихли. Кальма всхлипнула — тихо, как будто боялась, что её боль нарушит покой мёртвого. Джиллиан попыталась её обнять, но Кальма отстранилась и заплакала ещё сильнее. Минута прошла под этот беззвучный плач.

— Как вы видите, — продолжил Давид, указывая на монитор, где медленно вращалась голубая планета, — наше путешествие подходит к концу. Через несколько минут мы выйдем на орбиту, и я сформирую разведгруппу.

— Можно вопрос? — подняла руку Катя. — Что уже известно о планете? Подтвердились гипотезы?

— Атмосфера — 93% совпадения с земной. Температура от минус сорока девяти до плюс тридцати восьми. Давление выше земного в полтора раза — из-за более толстой атмосферы. Сейчас, похоже, весна. Еще вопросы будут?

Тишина.

Давид отпустил всех, кроме Кирилла.

— Кирюш, — сказал он тихо, глядя прямо в глаза, — ты летишь с разведгруппой. И у меня к тебе просьба. Он замолчал. Его пальцы слегка дрожали. Он отвёл взгляд, потом снова посмотрел на Кирилла — не в глаза, а чуть ниже, будто боялся, что тот прочтёт в них слишком много. — Я оставил пистолет в лазарете. На твоём столе. Боевой, но с патронами-транквилизаторами. Возьми его. Держи при себе.

— Думаете, есть причина?

Давид не ответил сразу. Потом, почти шёпотом:

— Будь начеку… за всех.

Он коснулся пальцем шрама на брови, бросил взгляд в сторону Кальмы — и похлопал Кирилла по плечу.

Через полчаса команда была сформирована: капитан Лэйда, Кирилл, Катя, Серго, Коул. Все рассаживались в капсуле. Кирилл вспомнил про пистолет, зашёл в лазарет, прицепил кобуру под куртку — и услышал глухой удар в дверь коридора.

Он подошёл. За дверью — обрывки спора:

— Не смей мне указывать! Не забывай о субординации! Умер Таави, а не я! Я всё ещё капитан!

Кирилл открыл дверь. Давид стоял вплотную к стене, лицо — камень. Увидев Кирилла, он молча кивнул и пошёл к мостику.

У шлюза он обернулся:

— Счастливого пути, ребята. Будьте осторожны.

Пауза. Он посмотрел на Кирилла — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на прощание.

— Смотри в оба, Кирюш. И будь начеку.

Кирилл вошёл в капсулу. Шлем герметизировался с тихим шипением.

Отстыковка. И перед глазами — Дом.

Огромная. Голубая. Живая.

Кирилл сжал перила. В груди сжалось всё — не от восторга, а от боли. «Мама… братья… сёстры… вы уже не ждёте нас. Возможно, вас уже нет. Возможно, Земля — пепел. А мы прилетели сюда с мечтой, которую даже не успели рассказать вслух».

Тишина. Только кашель Серго — приглушённый, но отчётливый в замкнутом пространстве.

Вход в атмосферу — скрипы, вибрация, вой ветра за бортом. Сплавы, рассчитанные на шесть миллионов лет, держались. Но в душе у каждого — сомнение: а выдержим ли мы?

Когда шум стих, иллюминаторы открылись. Перед ними раскинулась планета — не на мониторе, а живая, с облаками, реками, лесами. Кириллу показалось, что она размером с Юпитер. Коул кивнул: ему тоже так показалось.

Место посадки выбрали заранее: зелёное плато у подножья горы, в ста метрах от реки. Мягкая посадка. Шлюз открылся впервые за миллионы лет.

Первой вышла Кальма.

Воздух хлынул внутрь — влажный, тёплый, с запахом чего-то цветущего и земли после дождя. Ветер коснулся лица, как будто планета дышала им навстречу.

Кальма сделала десять шагов по приторно-зелёной траве — и упала на спину. Не драматично. Не с рыданиями. Просто упала, будто ноги больше не могли нести её вес. Она лежала, глядя в небо, но не видела его. Её глаза были пусты — не от горя, а от отключения. Разум отключился, чтобы не сойти с ума окончательно.

— Капитан, с вами всё в порядке? — спросил Кирилл.

— Нет, — прошептала она, не поворачивая головы. — Мне просто нужно… немного полежать.

— Разрешите разбить лагерь? — обратился Серго.

— А какого чёрта мы тогда сюда прилетели?! — вдруг рявкнула она, но в голосе не было злости — только отчаяние, вырвавшееся наружу, потому что внутри уже ничего не осталось.

— Приступаю, — сказал Серго.

— Приступай, — вяло бросила она и закрыла глаза. Больше она не вставала. Больше она не была капитаном. Она стала тенью, которая винит мир за то, что он не спас её любовь.

Кирилл стоял рядом с Катей. Она сжала его руку. Он не смотрел на планету. Он смотрел на Кальму — и понимал: опасность не там, в лесу. Опасность уже здесь, среди них.

Мы пришли в этот мир. Но сможем ли мы остаться — зависит не от планеты, а от нас самих.

Эмоции капитана

Лагерь был разбит за два часа. Серго вовсю радировал на корабль, Коул собирал данные с дронов, Катя наводила порядок на кухне, а Кирилл, наконец закончив переоборудование грузового отсека в лазарет, заносил последнее оборудование.

Всё это время в эфире царила тишина — только короткие реплики по делу. Причина была в метеосводке: к полуночи ожидался циклон с юга, возможно, с градом.

Катя пригласила всех на ужин. Запах тушёной говядины с овощами собрал команду у печи. Но за столом не хватало капитана.

— Последний раз я видел её, когда рапортовал о составе воздуха, — сказал Серго. — Она подняла забрало, посмотрела в небо… и больше я её не видел.

Кирилл с Коулом пошли к месту, где Кальма лежала в последний раз. В пяти метрах, в небольшом углублении, лежали её шлем и перчатки.

— Ребята, мы нашли шлем и перчатки, — сообщил Коул по рации.

Гром прогремел в горах. Ветер усилился. Катя предложила вернуться в лагерь.

Насквозь промокшие, они сели у печи. Коул предложил проверить дронов. Катя возразила: может, капитан просто гуляет? Но Кирилл настаивал: она бросила шлем — это не прогулка.

— Кирюш, у неё горе, — сказала Катя, — и капитан она только на корабле.

— Это мало что меняет, — вмешался Коул. — Есть инструкции. Нельзя просто исчезнуть.

Кирилл пошёл проверить лазарет. Дождь хлестал по лицу, будто пытался смыть с него тревогу. В медотсеке — пусто. Он вызвал корабль.

— Что прикажете делать? — спросил Коул.

— Пока погода не наладится — оставайтесь в лагере, — донёсся голос Давида сквозь помехи. — Держите меня в курсе.

— Так точно, — начал Коул.

— Ребята, я же просил — без формальностей, — мягко упрекнул Давид. — Есть данные с дронов?

— Серго разбирается, — перехватил рацию Кирилл. — А как у вас на борту?

— Без новостей. Рад тебя слышать, Кирюш. Ты держишь при себе тот… талисман?

— Всегда при себе. Всегда наготове. — Кирилл замолчал на мгновение, потом тихо добавил: — Скажи честно, Давид… я должен что-то знать?

Пауза. Шум помех. Потом — почти шёпот:

— Коул рядом?

— Нет. Его рация молчит.

— Кирилл… отпустить Кальму с вами было моей ошибкой. На корабле она — капитан. Поднимать бунт без доказательств… я не был готов. — Шрам на брови — её рук дело?

— Её. Бросила кружку, душила, била… но дело не в этом.

Давид замолчал. Кирилл слышал, как тот дышит — тяжело, с надрывом. — Она больше не думает, как человек. Знаешь, иногда… спасти многих — значит остановить одного.

Связь оборвалась.

Вернувшись в лагерь, Кирилла встретила Катя — бросилась обнимать. Коул стоял у печи, вытирая руки, испачканные чёрной сажей.

— Радио выведено из строя, — сказал он. — Если не ты и не Катя — значит, она.

— Я ничего не слышала, — прошептала Катя. — Дождь… барабанил так громко… И заплакала. Не от страха — от вины. Как тогда, когда извинялась за то, что перепутала его лекарства, и он неделю мучился от тошноты. «Прости, Кир… это же такая мелочь, а я всё испортила». А теперь — вот она, настоящая мелочь: забыла прислушаться. И это может стоить им жизни.

— Починить можно? — спросил Кирилл.

— Не на этом веку, — мрачно ответил Коул.

— Свет! — вскрикнула Катя.

Капсула вспыхнула, будто её подожгли изнутри. Кирилл бросился на улицу. Ливень заливал глаза, ветер рвал одежду. Он хотел осмотреть местность — но вдруг услышал крик Кати.

Молнией он ворвался в палатку Серго.

Там, на полу, в луже крови, лежал техник. Нож торчал из горла. Стены были забрызганы багровым.

— Арсенал! — скомандовал Кирилл. — Быстро!

Катя дрожала, глядя на тело.

— А Серго…?

— Пока ничего, — сказал Кирилл, беря её за руку. — Идём.

Арсенал оказался взломан. Шесть единиц оружия — пропали. Кирилл взял два пистолета: один — рядом с транквилизатором, второй — в руку. Катя отказалась от оружия: «Я только наврежу вам». Коул выбрал ружьё и пистолет.

Они заняли позицию у кухни. Коул — у входа, Кирилл — за пищеблоком. Катя сидела на матрасе, укутанная в одеяло, держа в руках кружку с горячим напитком. Её пальцы дрожали. Она смотрела в огонь печи — и вспоминала, как однажды, ещё на Земле, расплакалась, потому что не смогла приготовить ему яичницу. «Я же ничего не умею…» — шептала она. А он обнимал её и говорил: «Ты умеешь быть со мной. Этого достаточно».

Дождь лил без конца. Сутки здесь длились почти тридцать часов, но казалось — прошла вечность.

За десять минут до полуночи раздались выстрелы.

Пули свистели, рвали стены, разбивали стекло. Кирилл крикнул: «На землю!» — и в этот момент пуля прошила плечо Кати.

Её рука повисла. Глаза распахнулись от шока.

Кирилл увидел, как она падает — не вперёд, а внутрь себя. И вдруг вспомнил ту ночь, когда она впервые сказала: «Может, у нас никогда не будет ребёнка…» — и он молчал, потому что не знал, что ответить. А теперь он снова молчал — потому что не знал, как ей помочь.

— Кать! — закричал он, хватая аптечку.

Он обрабатывал рану, звал её по имени, но она смотрела сквозь него, медленно опуская веки.

— Нужно уходить! — сказал Коул.

— Подожди… кровотечение… под дождём я её убью…

В дверной проём упало что-то металлическое. Вспыхнуло пламя. Дверь вспыхнула, как бумага. Огонь пополз по стенам.

— Скорее, Кир!

Они выбрались через пролом. Кирилл схватил Катю, перекинул через плечо. Она была лёгкой — слишком лёгкой. Как будто душа уже начала уходить.

Коул прикрывал сзади, прячась в кустах. Они бежали — через овраги, через пригорки, сквозь ливень, сквозь страх.

Я несу её, как когда-то нёс надежду. Только теперь я не знаю — спасу ли я хотя бы что-то одно.

Укрытие

Укрытие было найдено не сразу. Войдя в густой лес и побродив вдоль русла реки, Коул увидел сваленные деревья, которые вполне могли бы сойти за временное убежище.

— Если немного накидать вон тех веток с большими листьями сверху, получится неплохая крыша, от дождя спасёт точно, — сказал Коул.

— Коул, а ты не знаешь, как скоро закончится этот проклятый дождь? — спросил хриплым и замученным голосом Кирилл.

— Если верить последней метеосводке, которую мне довелось увидеть, к утру всё должно распогодиться, — ответил Коул.

Они залезли под сваленные деревья. Там было вполне уютно, местами даже сухо, а в небольшой ложбине росли какие-то, похожие на шампиньоны грибы. Силы были на исходе, и все улеглись бок о бок. Катя была в сознании, но начинала бредить, у неё был сильный жар. Кирилл достал из сумки аптечку и сделал Кате укол и перевязку. Через пять минут Катя спала сном младенца, тихо посапывая на фоне барабанящего дождя.

Он уложил её поудобнее, укрыл своей курткой и долго смотрел на её лицо — бледное, но живое. В груди сжималось что-то тяжёлое, почти физическое. «Если она умрёт — я останусь один. А быть одному… значит быть мёртвым... внутри».

Он осмотрел рану. К счастью, кровь перестала идти. Потеряй она её ещё хоть немного — это было бы фатально.

— Вода в реке поднимается, — обратился Коул к Кириллу. — Через какое-то время нам придётся искать убежище повыше.

— Я тоже обратил на это внимание, — ответил Кирилл, не отрывая взгляда от Кати, — но я переживаю за её состояние. Ей необходим отдых. Как и нам всем.

— Думаю, пройтись вокруг, хоть немного осмотрюсь. Возможно, найду другое место, — предложил Коул, разбирая пистолет.

— Мне кажется, сейчас это очень опасно, — предостерёг Кирилл. — Где-то там, возможно, ходит вооружённая до зубов женщина, у которой больше нет ничего, кроме цели.

— Но и сидеть на месте — вариант далеко не самый удачный, — ответил Коул, чистя пистолет. — Мы уже пробовали эту тактику. В итоге нас обратили в бегство, а Катя тяжело ранена.

— А я вот что думаю: палатка полыхала. Может, она подумает, что мы там погибли?

— Я бы не стал на это рассчитывать. Она хоть и сошла с ума, но не идиотка. Палатка уже потухла, и она разгребёт пепелище — хотя бы ради еды из пищеблока. — Коул закончил с чисткой пистолета и посмотрел сквозь блестящее дуло. — На твоём месте я бы не спал. Я собираюсь на разведку сейчас. Тебе нужно быть начеку.

Кирилл сел, потёр лицо руками, пытаясь себя взбодрить, размял шею и кивнул Коулу. Он передал один магазин с патронами, и Коул, накинув капюшон, выполз из укрытия.

Пройдя пару кругов, метров в ста от привала, Коул обнаружил ещё одно похожее убежище. Точно такие же сваленные деревья, внутри — ещё суше, а до воды почти вдвое дальше. Он поспешил вылезти, чтобы сообщить Кириллу, — но едва высунул голову из-за брёвен, как в его затылок упёрлось холодное дуло охотничьего ружья.

Она стояла на бревне прямо над ним. В левой руке — ружьё, правая — небрежно забинтована, бинт насквозь пропитан кровью, которая капала вместе с дождём. Её лицо было спокойным. Не злым. Не искажённым болью. Просто… пустым. Глаза — сухие, без единой эмоции. Она не дышала гневом. Она дышала расчётом.

— Тихо и без фокусов вылезай. Держи руки на виду, — произнесла она ровно, почти шёпотом. — Одно неосторожное движение — и я нажму на спусковой крючок.

— Хорошо… я не вооружён… не стреляй, пожалуйста… — дрожащим голосом проговорил Коул.

— Ты за кого меня принимаешь? У тебя ведь сейчас пистолет в руке, — сказала она — без смеха, без злобы, просто констатируя факт.

В этот момент Коул резко нырнул обратно под дерево. Кальма выстрелила несколько раз сквозь брёвна. Коул откатился в сторону и разрядил половину обоймы вглубь укрытия. Он метнулся к укромному углу, откуда видны оба входа. Но в безопасности он себя не чувствовал. Страх загнал его в эту нору — и теперь начал сводить с ума.

Запах мокрой коры, гнилой древесины, крови — своей или чужой, он уже не различал. В ушах — только дождь. В груди — пустота. Он не знал, где Кирилл. Не знал, жива ли Катя. Не знал, зачем вообще бежал.

Через час непрерывного дозора, от сильнейшей усталости, ему начали мерещиться шаги. Сначала — справа. Потом — слева. Потом — прямо над головой. Он моргнул. И в этот момент, не в силах больше держать веки открытыми, просто провалился в сон.

Дождь стекал по его щекам, смешиваясь со слезами, которых он даже не заметил.

«Пусть она придёт. Я слишком устал прятаться».

Ты или она

Ночь подходила к концу. Дождь почти прекратился. Сквозь поваленные деревья, под которыми прятались Катя и Кирилл, проступали облака, окрашенные в тускло-розовый отсвет красного карлика. Воздух пах влажной землёй, грибами и далёким дымом — будто сама планета ещё не оправилась от пожара.

Проснулась Катя. Её лицо выглядело здоровее, голос — твёрже.

— Кирюш, я хочу пить, — прошептала она.

— Сейчас… сейчас, — бросился Кирилл к сумке, доставая флягу.

Он помог ей попить, осмотрел рану — чисто, без признаков инфекции. Но когда она спросила про Коула, его голос дрогнул:

— Ушёл ночью. Слышал выстрелы… больше ничего.

Катя подползла к нему, погладила по волосам. Он уступил, позволил ей дежурить, вколол ей обезболивающее — и провалился в сон, тяжёлый, как камень.

К утру она накрыла «стол» на полу: энергетические батончики и те самые грибы из ложбины. Кирилл осудил её за риск, но в душе знал: голод не ждёт. Они перекусили, перевязали рану — и двинулись к лагерю, мелкими перебежками, то и дело спотыкаясь в реке о скользкие камни.

У лагеря — тишина. Ни движения, ни следов. Только дым от догорающих обломков капсулы и запах гари, въевшийся в одежду.

— Я добегу до медотсека, — сказал Кирилл, глядя на Катю. «В последний раз», — мелькнуло в голове, но он отогнал эту мысль.

— Я буду ждать, — прошептала она, прижавшись к нему.

Он кивнул. И в тот же миг — хлопок в небе.

Из-за облаков вынырнул командный модуль. Плавно, почти торжественно, он опустился рядом с обугленной капсулой. По трапу спустился Давид.

Кирилл бросился к нему, крича, чтобы тот прятался, — но ветер унёс слова. Давид побежал навстречу. Кирилл упал на землю, задыхаясь.

— Что случилось? — спросил Давид.

— Кальма… Серго мёртв… Катя ранена… Коул пропал…

— Где Катя?

— За пригорком.

Давид вызвал Джиллиан по рации. Но в эфире раздался другой голос — ровный, без дрожи:

— Я знаю, что это вы. Ты ответишь за всё, Давид.

Связь оборвалась.

— Прикрой меня, — бросил Давид и побежал к кораблю.

Кирилл следовал за ним на расстоянии пятнадцати шагов, сжимая пистолет. «Жизнь тех, кого мы любим, всегда важнее собственной», — вспомнилось ему. Но в этот момент он не верил в это. Он верил только в страх.

Давид взбежал по трапу. Раздался выстрел. Тело его вылетело из шлюза, как мешок с песком, и рухнуло на землю — мёртвое, до последней клетки.

Кирилл обогнул корабль, прижавшись к горячей обшивке. Пульс гремел в висках. Потом — выстрелы у реки. Он обернулся. И в следующее мгновение — удар прикладом в висок.

Он очнулся в сумерках. Левый глаз почти ничего не видел. Над ним догорал командный модуль, жар обжигал лицо. Он отполз в тень и снова провалился в темноту.

Разбудила его Катя. Она сидела на коленях, лицо — в грязи и слезах, руки — дрожали. Она обнимала его, целовала, шептала что-то, но он не слышал. Потому что в следующий миг ботинок врезался ей в лицо, и она упала.

Перед ним стояла Кальма.

— Видишь меня? — спросила она.

— Вижу, — прохрипел он.

Она не кричала. Не жестикулировала. Просто направила дуло на Катю.

— Посмотри на неё. В последний раз.

«Нет. Не её. Забери всё — но не её. Она — не просто часть моего сердца. Она — его ритм. Без неё я не человек. Я — пустота».

Выстрел.

Звук был коротким, резким — как щелчок выключателя. Катя упала. Глаза остались открыты. В них не было страха. Только вопрос: «Почему?»

Кирилл не закричал. Он замолчал внутри. Мир перестал дышать. В груди образовалась чёрная дыра — не от боли, а от абсолютного отсутствия смысла. Все воспоминания — их смех, ссоры, молчаливые ночи, надежда на ребёнка, которую они берегли, как последнюю искру — всё втянулось в эту пустоту и исчезло.

Он не заметил, как освободился. Не почувствовал, как встал. Он просто шёл — как автомат, как тень.

Кальма бросила оружие. Сняла куртку. Взглянула на него — без страха, без раскаяния.

— Убьёшь меня? — спросила она. — И останешься один. Совсем один.

Он не ответил. Вцепился в её горло. Пальцы впились в плоть, ногти прорезали кожу. Кровь потекла по шее — тёплая, живая. А он уже нет.

Она задохнулась. Тело обмякло. Упало.

Солнце почти скрылось. Лишь тонкий луч касался облаков — тех самых, что напоминали ему о Земле.

Но Земли больше нет. Нет и Кати. А без неё нет и меня.

Я убил. Значит, я уже мёртв.

Человечность — это не разум. Не технологии. Не способность строить корабли и колонизировать звёзды. Человечность — это умение любить так, что боль утраты становится сильнее страха смерти. А теперь — ничего. Ни любви. Ни страха. Ни надежды.

Только пустота. И тишина.

Сто лет …

Похоронив Давида, Катю, Серго, Джиллиан и даже Кальму, Кирилл уселся у костра. Пламя трепетало, отбрасывая длинные тени на свежие могилы. Он смотрел в огонь, как смотрят в бездну: не в надежде увидеть ответ, а в страхе, что там уже ничего нет. Его разум отказывался строить планы. Не было цели. Не было смысла. Только пустота, где раньше билось сердце.

Он сгруппировался, как зверь перед смертью, и провалился в сон.

— Проснись, — раздался мягкий, бархатный голос, будто сотканный из тишины и света. — Не время спать.

Кирилл открыл глаза. Перед ним стоял человек — высокий, худощавый, с кожей бледной, как лунный камень, и глазами, что отражали не свет, а саму тьму, наполненную звёздами.

— Кто вы? — спросил Кирилл, поднимаясь.

— Меня зовут Дарра. Звали. И будут звать. — В его голосе звучала усмешка, но не злобная — скорее, грустная. — У тебя ещё есть шанс сделать доброе дело. Пойдёшь со мной?

— Вы местный? Или это сон?

— Ни то, ни другое. — Дарра двинулся в сторону холма. — Со временем поймёшь. А пока — иди за мной.

Они шли молча. Кусты с колючками росли ровными рядами, как посаженные кем-то. Кирилл чувствовал, как каждый шаг ломает травинки под ногами — звук хрупкий, почти виноватый.

— Вы человек? — спросил он.

— В каком-то смысле — да. В каком-то — уже нет. А ты? — Дарра обернулся. Его глаза мерцали, будто в них горел далёкий маяк.

— Я… — Кирилл опустил взгляд. — Я думаю, я утратил право быть человеком.

— Почему?

— Потому что убил. Не в ярости. Не в защите. А в пустоте. И в этой пустоте не осталось места ни для жалости, ни для страха… ни для любви.

Дарра ничего не сказал. Только кивнул — будто знал это с самого начала.

Местность сменилась: почва стала мягкой, вязкой. Болото. Дарра шёл уверенно, выбирая твёрдые участки. Кирилл следовал за ним, чувствуя, как земля тянет его вниз — не физически, а душой.

На вершине холма возвышался объект — строгий, геометрический, явно не природный.

— Куда мы идём? — спросил Кирилл.

— Ты идёшь за помощью. Я — только провожу.

— Для меня?

— Назови это как хочешь: исцеление. Понимание. Прощение.

Дарра легко взобрался по отвесной скале и протянул руку. Кирилл ухватился. Камень был тёплым — не от солнца, а изнутри, как живой.

— Я не замечал этого здесь…

— Он стоял здесь задолго до вас. Два миллиона триста пятьдесят семь тысяч лет. С тех пор как закончилась самая глупая война во Вселенной.

— Война?

— Лучше увидеть, чем услышать.

Ночь окутала планету багровым светом — три луны горели красным. В темноте растения вспыхивали синим и зелёным, как будто сама земля пыталась заговорить. Кирилл почувствовал: это не просто мир. Это — память.

На вершине стоял столб — усечённый конус из тёплого белого материала. Он излучал не свет, а присутствие.

— Дотронься, — сказал Дарра.

Кирилл коснулся.

Мир исчез.

Тишина. Тьма. Тепло.

Он висел в пустоте. Рядом — Дарра.

— Это мои воспоминания, — сказал тот. — Не все. Но те, что важны тебе. Позволь, я начну у истоков.

После вашего отлёта прошло три тысячи восемьдесят шесть лет. Цивилизация людей развивалась стремительно. Были колонизированы тысячи ближайших планет. С каждым годом открывались всё новые технологии — гипердвигатели, квантовые туннели, нейросети, способные управлять целыми мирами. Колонизация набирала безумные обороты: планета за планетой, система за системой.

Но вместе с прогрессом росла жадность. И военная мощь.

Сначала вы колонизировали пустые миры. Потом — миры с примитивной жизнью. А затем — миры, населённые разумными существами.

И почти всегда это заканчивалось истреблением.

Они подлетели к небольшой планете у двойной звезды. Её население на момент вторжения землян составляло сто одиннадцать миллиардов двенадцать миллионов шестьдесят тысяч сто пятьдесят пять высокоразвитых существ.

Кто начал войну — неизвестно. Но земляне показали себя не с лучшей стороны. И получили жестокий отпор.

Развязалась «война тысячелетия».

Земляне направили все силы на эту битву. Через сорок пять лет они одержали победу. Истребили почти всё население. Захватили технологии.

Среди них — технология энергетического захвата.

Существа с Руааспры были не из этой Вселенной. Их устройства питали установки перехода между мирами. Каждый такой переход требовал колоссального количества энергии — энергии целых звёзд.

Земляне взяли эту технологию — и сделали из неё оружие.

Оружие, способное уничтожать целые солнечные системы.

Войско Руааспры просачивалось отовсюду. Миллиарды воинов переходили в вашу Вселенную. Земляне отвечали огнём, питая оружие энергией звёзд.

Галактика за галактикой — гасли.

За двенадцать тысяч лет вся Вселенная была опустошена. Звёзды истощились — от частых переходов, от оружия, от войны.

И только одна звезда осталась.

— Вот она, — сказал Дарра и указал на красного карлика, вокруг которого вращалась планета Дом.

Кирилл увидел орбиту Дома. Она была усеяна миллионами обломков кораблей — от спасательных капсул до гигантов в несколько километров. Это было кладбище, некогда бывшее полем последней битвы.

— Человечество не победило, — сказал Дарра. — Но у него осталась надежда.

После войны большинство землян ушли в другие Вселенные. Те, кто не успел — погибли на мёртвых планетах.

А эта система… эта планета… стала святыней.

Ещё до войны сюда запрещалось высаживаться. Закон имел религиозную основу. Ваша миссия — та, что стартовала с Земли — стала семенем веры. Её идеализировали, обожествляли. Колонисты на вашем корабле отправились не просто к новой земле — они отправились к просвещению, к возвышению.

Когда Солнце погасло, человечество собрало последние силы и пришло сюда — к последней звезде, к последней надежде.

И здесь приняло роковой бой.

Кирилл всё ещё не верил. Но в груди горело что-то новое — не боль, не пустота, а понимание.

— Почему именно мы? — прошептал он.

— Потому что вы летели не за властью. Не за ресурсами. Вы летели за будущим. И этого хватило, чтобы Вселенная вас сохранила.

Они снова стояли у столба. Ночь дышала вокруг них.

Дарра повернулся к Кириллу. В его глазах не было осуждения. Только скорбь — и надежда.

— Ты ещё можешь помочь этим людям, — сказал он, указывая на небо. — У них есть шанс. И у тебя — тоже.

Коул.

Коул лежал под грудой деревьев — в том самом укрытии, что едва не стало его мавзолеем. Именно сюда указал Кириллу Дарра, и теперь, пробираясь сквозь влажную листву и обломки ветвей, Кирилл чувствовал, как сердце колотится не от бега, а от страха: «А вдруг я опоздал?»

Он отодвинул последнее бревно — и увидел его. Коул лежал в луже крови, тёмной, почти чёрной от времени. Грудь едва шевелилась. Пульс — ниточка. «Жив. Пока жив», — подумал Кирилл, и в горле сжался ком.

Он вытащил Коула наружу, попытался привести в чувство — щёлкнул по щеке, потряс за плечи, прошептал имя. Ничего. Только тяжёлое дыхание, будто душа цепляется за тело последними силами.

«Восемьдесят килограммов мёртвого веса», — мелькнуло в голове, но он уже взваливал тело на плечи. Каждый шаг давался с трудом — мышцы дрожали, в висках стучала кровь, но он бежал. Не думая. Не останавливаясь. «Медотсек цел. Холодильник с лекарствами — цел. Только добраться. Только успеть».

Ветки хлестали по лицу, корни цепляли ноги, дождь, что ещё не прекратился, стекал по спине ледяными потоками. Он не чувствовал боли. Не чувствовал усталости. Он чувствовал только время, ускользающее сквозь пальцы.

И всё же — добрался.

Ударил по кнопке. Шлюз медотсека со скрипом разошёлся. Внутри стоял тяжёлый, спёртый запах — смесь гари, расплавленного пластика и чего-то сладковато-металлического, будто сам воздух здесь затаил дыхание после пожара. Но операционный стол — цел. Приборы — на месте. Холодильник с медикаментами — невредим, будто кто-то свыше прикрыл его крылом.

Светильники над столом включились с тихим жужжанием. Кирилл уложил Коула, сорвал с него мокрую одежду, обнажив два пулевых отверстия — одно в боку, другое в плече. Кровь запеклась, но под повязкой сочилось свежее. «Повезло — не задело крупные сосуды. Пока».

Он подключил мониторы. Пиканье кардиомонитора — слабое, но ритмичное. Аппарат жизнеобеспечения зашипел, впуская кислород в лёгкие. Инструменты — скальпель, зажимы, иглы — легли в руки, как старые друзья. «Шесть лет учёбы. Сотни операций. И всё — ради этого момента».

Шесть часов он работал без перерыва. Руки дрожали, глаза жгло от усталости, но он не останавливался. Удалил осколки, зашил сосуды, промыл раны, ввёл антибиотики. Последний стежок — аккуратный, почти нежный. Затем — уколы: обезболивающее, против шока, стимулятор сердца.

И только тогда, когда Коул дышал ровно, а пульс окреп, Кирилл рухнул под стол. Не на кушетку. Не на стул. Прямо на пол. «Пусть хоть на минуту…»

Слёзы навернулись сами — не от радости, не от горя, а от облегчения, которое больнее любой раны. Он прикрыл глаза… и провалился в сон.

Во сне комната наполнилась тёплым светом — не ярким, не режущим, а таким, каким бывает утреннее солнце в детстве. Руки и ноги согрелись, будто их обняло само время. И сквозь этот свет к нему шла Катя. Не призрак. Не воспоминание. Живая. Улыбающаяся. Она протягивала руку.

Он потянулся к ней. Лёгкий, как перышко, прикоснулся к её ладони. Подтянул к себе. Обнял. И растворился в этом свете — не исчез, а стал частью чего-то большего.

Когда он проснулся, за окном уже смеркалось. Впервые с тех пор, как они ступили на эту планету, он чувствовал себя выспавшимся. Не отдохнувшим — нет. Но целым.

Он подошёл к Коулу. Дыхание — ровное. Пульс — слабый, но стабильный. «Потерял слишком много крови. Синтетический заменитель — не кровь. Организму понадобятся недели, чтобы восстановиться. Месяцы — чтобы встать».

Но он жив. Это главное.

Дни пошли своим чередом.

Кирилл наводил порядок в лагере. Отбросив обугленные доски и тлеющие обломки, он находил чудеса: банки с консервами — целые, сухие; ящик с оружием — заперт, но невредим; спальные мешки — ещё в упаковке. Даже книги уцелели — несколько томов по ботанике и один потрёпанный роман, который Катя брала в полёт «на всякий случай».

Он не тронул роман. Положил обратно в сумку. «Потом».

Радио — погибло. Оплавленные платы, переплавленные провода — даже не пытался. «Без связи. Без надежды. Только мы двое. И эта земля».

Однажды, возвращаясь от Коула, он увидел её.

Животное стояло у могил — у Катиной, у Давидовой, у Серго. Оно было похоже на лошадь, но крупнее, с головой, напоминающей бычью (без рогов), и длинной, редкой шерстью на хребте — как у овцы, только грубее. Глаза — тёмные, умные, без страха.

Кирилл замер. «Первое живое существо. Не в дроне. Не на экране. Живое».

Он поманил. Животное не подошло, но и не убежало. Смотрело — пристально, будто оценивало. Потом перевело взгляд на ящик с грибами.

«Голодно», — понял Кирилл.

Он взял пару крупных грибов — тех самых, что напоминали опята — и протянул. Зверь шагнул вперёд. Съел. И остался стоять, глядя прямо в глаза. «Ты тоже один?»

На следующий день он не ушёл. Целую ночь бродил вокруг лагеря, жуя жёлтые кусты у реки, иногда подвывая к ящику с грибами — не жалобно, а как будто разговаривал.

Кирилл начал называть его Лык — от слова «лыко», потому что шерсть у него была такой же грубой и прочной.

Через день появились ещё двое — самка и детёныш. Те же глаза. Та же осторожная смелость. Грибы сработали и на них.

И вот, спустя неделю, Кирилл уже запрягал Лыка в самодельную повозку, нагруженную брёвнами. Животное не рвалось, не упиралось — шло, как будто понимало: «Ты строишь дом. А дом — это надежда».

День за днём. Брёвнышко к брёвнышку. Доска к доске.

Сначала — шатёр из парашютной ткани. Потом — стены из обломков капсулы. Потом — крыша, печь, стол. Дом рос, как ребёнок — не сразу, но упрямо.

Семь месяцев Кирилл жил в одиночестве. Целыми днями — стройка, огород, забота о Лыке и его семье. Ночами — сидел у костра, смотрел на звёзды и думал: «А если я последний человек во Вселенной?»

Но однажды, в самый обыкновенный день — среду — он услышал стон.

Бросился в медотсек. Коул лежал с открытыми глазами, губы шевелились, но слов не было.

— Боже, ты очнулся! — вырвалось у Кирилла. Голос дрожал, как у мальчишки.

— Кир… — прошептал Коул — и снова провалился в тьму.

— Эй, парень, держись! — Кирилл сжал его руку. «Не уходи. Не сейчас».

Так продолжалось неделю: пробуждение на минуту — и снова сон. Но каждый раз — чуть дольше. Каждый раз — чуть яснее взгляд.

А потом, в один из дней, возвращаясь из леса с охапкой грибов, Кирилл услышал мычание — глухое, тревожное. Лык и его семья стояли у медотсека, будто звали.

Он бросился туда.

Коул стоял у шлюза, прислонившись к стене. Бледный, худой, но на ногах.

— Ты чего встал? — выдохнул Кирилл, подбегая.

— Я звал тебя… но ты не услышал, — тихо сказал Коул.

— Пойдём внутрь.

Он усадил его на кушетку, осмотрел — пульс слабый, но ровный, глаза — ясные.

— Чувствую себя погано, — признался Коул, глядя на свои исхудавшие руки.

— И это лучшее, что могло быть после семи месяцев комы, — улыбнулся Кирилл.

— Семь?.. — Коул замер. — А где все остальные?

Кирилл опустился на кушетку. Посмотрел в пол. «Как сказать? Как объяснить, что ты — последний, кроме меня?»

— Я один, — сказал он. — Все погибли. Все до единого.

— Кальма?

— Кальма тоже.

— Ты убил её? — Коул поднял глаза. В них не было осуждения. Только боль.

Кирилл поднял руки — те самые, что сжимали её горло.

— Вот этими руками.

Приём-приём

— Вот он, приготовься! — крикнул Коул.

— Неее, он полетел в твою сторону! — Кирилл побежал в сторону летящего дрона, сердце колотилось где-то в горле, будто пыталось вырваться наружу.

— Ловлю, ловлю, ловлю…

Раздался выстрел из самодельного сеткомёта, сделанного из куска трубы и порохового заряда. Сеть опутала дрона, и он рухнул, пролетев сотню другую метров, подняв столб пыли, в котором на мгновение вспыхнули солнечные блики на обломках солнечных панелей.

«Он цел. Почти», — подумал Кирилл, чувствуя, как в груди снова шевелится то, что он старался заглушить уже год — надежда. Глупая, упрямая, неуместная надежда.

— Ты уверен, что получится? — спросил он, переводя дыхание.

— Я ведь уже говорил, что я неуверен, — ответил Коул, вытирая пот со лба, — но удачу ещё никто не отменял. Всё, что я знаю, так это то, что здесь есть некоторые необходимые модули. Если тебе будет легче от этого — можешь скрестить пальцы. Он усмехнулся, но в глазах не было веселья — только усталость и тревога за брата, за Лену, за всех, кто ещё спал в капсулах на орбите.

Добыча в виде целого дрона была разобрана до винтика. Коул несколько дней и ночей не прекращал работу над радиопередатчиком, спал, сидя на стуле, ел, не отрываясь от схем, и даже когда собрал прототип, не смог порадоваться — потому что передатчик работал, но корабль отвечал лишь на самые простые запросы: «статус систем», «уровень топлива», «температура в отсеках». Всё остальное — молчание.

В мастерской пахло озоном, раскалённым металлом и чем-то горьким — запахом отчаяния, которое Кирилл узнал слишком хорошо. Он смотрел, как Коул, не спавший трое суток, дрожащими пальцами втыкал провода в разъёмы, шепча себе под нос формулы, будто молитвы. «Он не ради науки это делает. Он ради тех, кто ещё может проснуться», — подумал Кирилл и вдруг ощутил, как по щеке катится слеза. Он быстро вытер её — незаметно, надеялся.

Впереди были долгие и бессонные ночи мозгового штурма — наладить общение с кораблём, который хоть и не имел какой-либо защиты от посторонних передатчиков, всё же имел свой протокол, через который происходило всё взаимодействие, и разобраться с этим протоколом было сродни поиску выхода из лабиринта с завязанными глазами.

Выход был найден там, где искать никто бы и не подумал. Совершенно случайно, при попытке соединиться с оставшимися тремя дронами, Коул обнаружил файл с инструкциями в памяти дрона, которые хоть и были инструкциями к протоколу управления дронами, всё же имели немалое сходство с протоколом корабля.

— Есть! — вырвалось у него, и он впервые за неделю улыбнулся — устало, но искренне.

Благодаря этой инструкции был получен доступ к памяти и системам мониторинга корабля, а также доступ к непосредственному управлению двигателями корабля. Это был успех в каком-то смысле, но найти что-либо в системе корабля, чтобы отвечало за приземление в автономном режиме, среди всех функций так и не удалось. По всей видимости, корабль и не был на это рассчитан — все эти операции рассчитывал командный модуль. И вот здесь их и поджидал тупик, как им тогда показалось.

Озарение снизошло само по себе, и в буквальном смысле — с неба. Охотясь на белок близ каньона, что находился в пяти километрах от лагеря, Кирилл увидел, как ещё один дрон совершает посадку. Грациозно, найдя место, которое бы соответствовало требованиям для посадки, дрон приземлился прямо в низовье каньона — дроны были рассчитаны на автономное исследование, которое подразумевало посадку для подзарядки — это было предусмотрено его программой, для того чтобы совершить подзарядку.

Сердце замерло. «Он умеет садиться… сам».

Не сразу, но в голову пришла идея, и Кирилл бросился, что было сил, к этому дрону. Спуск был не из простых — верёвки под рукой не было, обувь была уже изрядно поношена, а страх падения с огромной высоты сковывал ноги. Превозмогая его, Кирилл покорял эту вершину с отрицательной высотой, ему казалось бездонной эта пропасть, но через два с половиной часа, ступив на дно каньона и выдохнув остатки страха, избавив тем самым себя от дрожи в ногах, он оценил не только высоту в сорок–сорок пять метров, но и шансы подняться обратно, которые были минимальны.

Каждый шаг вниз — как прыжок в неизвестность. Каждый камень под ногами — как последняя надежда.

Выключив дрона и взвалив его за спину, Кирилл побрёл вдоль отвесной скалы, в поисках хоть малейшего намёка на лаз. Выйти на связь по рации не получалось — до лагеря и без того было большое расстояние, а теперь радиосигналу требовалось пройти ещё и через толщу грунта, и ничего кроме помех в эфире не было слышно.

Пройдя километров десять по каньону, Кирилл устроил привал в небольшом углублении в скале, оборудовав место для ночлега, он занялся приготовлением ужина. Отведав суп из местных кроликов и корней жёлтого растения, которые были не чем иным, как свёкла, только белого цвета, Кирилл отправился на боковую.

Ночью хлынул дождь. Дожди на этой планете были двух видов: одни шли шесть часов, а другие — три месяца. Но ситуация была осложнена тем, что Кирилл находился на самом дне сорокаметрового каньона, а значит, готовиться стоило к худшему. Дождь не унимался всю ночь, Кирилл вскарабкался выше, на один из выступов, но вода поднималась уже и до этого уровня. Можно было бы рискнуть и довериться течению, но риск был очень велик — ведь кто знает, каким водопадом закончится это путешествие. Даже элементарные пороги могли запросто его убить.

И только он подумал, как было бы здорово иметь сейчас лодку, как увидел вдалеке плывущее большое бревно.

Было решено — нужно перехватить его и оседлать. Течение было очень сильным, плыть было крайне небезопасно ещё и по причине большого количества мусора в потоке: ветки, различные кусты с травами. Но в данном случае риск имел хоть какое-то оправдание. Кирилл прыгнул в воду и начал грести изо всех сил. На мгновение показалось, что он не успеет добраться, и, увязая в мусоре, Кирилл было потерял всякую надежду, но бревно начало разворачиваться поперёк каньона, и, ударившись о скалу, вся эта махина, длиной около десяти метров и диаметром в метр, направилась прямиком на Кирилла. Ухватившись за ветки, борясь с постоянным засасыванием под воду, он всё же забрался наверх.

Усевшись поудобнее и вцепившись в ветки, промокаемый под проливным дождём, он пытался разглядеть местность, прикидывая, как далеко уносит его течение. Через час пути течением его выбросило в огромное озеро.

Дождь не унимался. Казалось, он становился всё сильнее и сильнее. Бревно медленно подплывало к берегу. И, подгадав момент максимального сближения с берегом, Кирилл спрыгнул с бревна. Оказалось, что бревно стояло на мели, воды было чуть больше метра, но всё же добраться до берега было не так-то просто — ноги вязли в зыбком дне.

Кирилл отправился на север, вдоль реки, которая тоже впадала неподалёку от того места, где он выбрался на берег. Он был уверен, что это именно та река, которая течёт близ лагеря, держась правее русла и собрав все силы, он отправился в путь.

Тридцать километров, шаг за шагом, вся ночь и всё утро, стерев ноги в кровь, и ободряя себя растиранием лица, Кирилл шёл и каждый час предпринимал попытку выйти на связь. Сквозь шум в радиоэфире он сообщил своё примерное местоположение Коулу. А когда тот его встретил, свой остаток пути он преодолел, лёжа на огромной лошади с головой быка, которую они прозвали Лык, и рассказывая Коулу о своём приключении.

— Глупая всё же была затея, — сказал Коул, перекладывая поводья из одной руки в другую, — мог бы радировать о своих планах, я бы принёс верёвку.

— Не спорю — глупая затея, — оправдывался Кирилл, чувствуя, как в груди снова сжимается знакомая боль, — но понимаешь, меня озарило, и я словно оцепенел, идея фикс посетила меня.

— А что за идея-то? — вдруг прервал тишину Коул.

— Я подумал, может, программа дрона сможет посадить корабль, — улыбнулся Кирилл, и в этой улыбке было столько уязвимости, что Коул на мгновение замолчал.

— Можно попробовать, — задумался он, — но боюсь, всё намного сложнее. У дрона сложный алгоритм посадки, он выбирает место посадки согласно своим параметрам — вес, габариты. Да хотя бы одно то, что он использует электродвигатели с лопастями, а не ионные, как корабль, уже ставит меня в затруднительное положение. Даже если я и смогу рассчитать все эти параметры, найду где-то массу и габариты корабля, силу каждого двигателя, смогу адаптировать программное обеспечение — нет вероятности, что тот энергоэффективный процессор внутри дрона сможет всё это рассчитать. Ведь дрону во время управления кораблём придётся ещё и поддерживать себя в полёте — да, он будет висеть неподвижно, но на максимальной высоте, какую только сможет набрать. Для него это целый комплекс действий, направленный на компенсацию атмосферных явлений, плюс его электродвигатели будут работать явно не в штатном режиме, что может привести к выходу из строя любого элемента в цепи питания.

— Звучит всё очень сложно, — озадачился Кирилл, — но какой у нас есть выбор?

— Оставить корабль на орбите, — сказал Коул тихо, — так как иначе мы рискуем убить сотни людей.

Оставшуюся часть пути они прошли, не обронив ни слова. Но вернувшись в лагерь и зайдя в дом, оба уселись у печи, и Кирилл сказал:

— Я кое-что должен тебе рассказать, — начал он, вытираясь полотенцем, — я немного переживал ранее и решил не делиться этим с тобой, дабы ты не счёл меня сумасшедшим.

— Не переживай, — улыбнулся Коул, — твоё предложение запрограммировать килограммового дрона на посадку многотонного корабля уже заставило меня считать тебя таковым.

— Я и сам до сих пор не уверен, было ли это взаправду, — сказал Кирилл, и треск в печи, и барабанящий по крыше дождь усилили драматичность момента, — всё произошло внезапно и внезапно прекратилось.

— Заинтриговал, — Коул смотрел пристально, не моргая. Он понимал, что Кирилл хочет поделиться чем-то очень важным.

— Да, со мной всё в порядке. А может, и нет. Время покажет, — Кирилл поёрзал на подушке, на которой сидел, и вдруг голос его дрогнул: — Когда я только похоронил всех, я сел у костра. Сижу, смотрю на огонь, возможно, даже прикорнул чуток… и чувствую — будит меня человек. Всё, вроде как, с ним нормально, но глаза странные: как не живые, и в то же время самые живые, что я когда-либо видел.

Он рассказал всё — о Дарре, о столбе, о войне, что погасила звёзды, о том, что вся Вселенная мертва, кроме этой планеты. Коул слушал молча, только иногда кивал, пил воду, смотрел в огонь.

— Завтра пойдём к холму, — закончил Кирилл. — Ты увидишь.

— Там нет столба, — возразил Коул.

— А завтра будет.

Посадка

Дождь лил всю ночь, дом ходил ходуном от каждого раската грома, но треск дров в печи сводил на «нет» все попытки стихии испортить атмосферу дома, делая их частью одной картины уюта.

Когда Коул проснулся, Кирилл уже готовил завтрак. На столе стоял свежесваренный корень зеленоягодного куста — по вкусу напоминающий кофе — и что-то ещё, похожее на корицу. В общем, питаться на этой планете приходилось чем придётся, во многом полагаясь на вкус зверей. Из чего-то получились отличные салаты, а что-то было пригодно для напитков, как в случае с зеленоягодным кустом.

За столом Кирилл, выпивая кофейный напиток, сказал:

— Я понимаю, что вчерашний мой рассказ очень похож на бред, — начал было оправдываться он, — но некоторые вещи всё же получилось проверить, и это меня убедило.

— Я всю ночь не мог спать, — ответил Коул, глядя в чашку. — Что-то внутри подсказывает, что это правда. Но какая-то часть меня всё ещё жаждет доказательств.

— Как минимум тот факт, что я нашёл тебя в лесу под завалами… — Кирилл замолчал, пальцы сами потянулись к карману, где лежала её записная книжка. — Я ведь шёл целенаправленно. Дарра вёл меня.

— Звучит, конечно, очень фантастично, — сказал Коул и встал из-за стола.

— Моё предложение всё ещё в силе. Думаю, нам стоит сходить к холму. Да и дождь уже почти закончился, — подойдя к окну, предложил Кирилл.

— Так чего мы ждём? — Коул взял куртку с вешалки и, надев её, вышел на улицу.

Кирилл вышел следом. О дожде напоминали лишь лужи. Раннее утреннее солнце светило красным светом, и всё вокруг казалось сделанным из рубина. Привыкнуть к таким рассветам, даже за семь месяцев, у Кирилла не получилось.

До холма добрались без происшествий. Лёгкая усталость не помешала штурмовать и сам холм. Взгляд Коула менялся с удивлённого на ошарашенный тем сильнее, чем ближе они подходили к столбу. Эта махина не была чем-то поистине шедевральным и не имела особой ценности с художественной точки зрения, но само её наличие на планете, среди рек и озёр, скал и каньонов, зверей и отсутствия какого-либо намёка на разумную жизнь, вызывало некоторый трепет.

Кирилл дотронулся первым. Коул посмотрел на него: внешне с Кириллом ничего не произошло, просто он, казалось, оцепенел, и Коул последовал его примеру.

Прикоснувшись к поверхности столба, всё вокруг свернулось и расплылось, погрузившись во тьму, из которой мало-помалу начал вырисовываться Кирилл.

— Мы внутри, — сказал он.

— Внутри чего? — оглянулся Коул.

— Не знаю, но думаю, что внутри Дарра, а точнее — в его памяти, — Кирилл подлетел поближе к Коулу.

— И что теперь делать? — спросил Коул.

— Я не знаю, и если честно, я в замешательстве. Ведь я не знаю даже, как отсюда выйти, — оглянулся Кирилл.

— Твоя импульсивность убьёт тебя рано или поздно, — сказал мягким и томным голосом внезапно появившийся Дарра.

— День добрый, — поклонился Кирилл. — Дарра, нам нужна твоя помощь.

— И вы получите её, — сказал Дарра и указал на Коула. — Я рассказал твоему другу то же, что и рассказывал тебе, а он, в свою очередь, объяснил мне суть ваших проблем и уже приступил к работе.

— Готово! — Коул светился от счастья. — Все расчёты сделаны и перепроверены.

— Как, уже? — Кирилл удивлённо смотрел то на Дарра, то на Коула. — Прошло ведь секунд десять, не больше.

— Для тебя — да. А для него — восемь часов и девять минут, — сказал Дарра и подлетел к Коулу.

— Здесь большой массив данных, и я не знаю, как это всё отсюда вынести, — сказал Коул.

— Это просто информация. Я покажу тебе её на месте, — произнёс мягким голосом Дарра, и всё вокруг исчезло.

Они снова стояли возле столба. Улыбнувшись друг другу, они побрели в сторону лагеря. Впервые за всё время, что они были знакомы, Коул запел — во всяком случае, он запел вслух.

По возвращении в лагерь Кирилл принялся готовить обед, голод валил его с ног. Коул, несмотря ни на усталость, ни на голод, первым делом принялся программировать дрона. Когда обед был приготовлен, Кирилл, накрыв на стол, позвал отобедать Коула, но того не отвлёк бы даже взрыв бомбы у него под носом. Со стороны казалось, что Коул одержим, и не исключено, что так оно и было. Причина такой одержимости была очень весомая: посадка корабля была уже не простой надеждой — это был вопрос времени. А вместе с кораблём вернётся и настоящая жизнь. Не стоит забывать и о родных на борту корабля: в камерах для анабиоза были брат и невеста Коула. Может ли ещё хоть что-то мотивировать сильнее, чем любовь?

Кирилл смотрел на него и думал: «А мне-то зачем он, этот корабль? Кати нет. Что мне делать с этой „настоящей жизнью“, если самое настоящее — уже мертво?»

Кирилл доедал второе, когда в дом вошёл Коул:

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он, и в его голосе не было позитива — только напряжение, как у человека, который держит на плечах не дрон, а судьбу.

— Один момент, — Кирилл махом доел содержимое тарелки. — Я весь внимание.

— Пойдём со мной.

Они вошли в импровизированную мастерскую. Вокруг валялись различные инструменты и запасные части. Коул подхватил дрона и сказал:

— Будь добр, возьми солнечные панели, — он указал на модуль зарядки, который был отсоединён.

— А он вообще полетит? — Кирилл осмотрел то, что осталось от дрона.

— Я был вынужден снять всё, что не пригодится, дабы облегчить его, — сказал Коул. — И да, он полетит… непременно.

Они вышли во двор, положили на землю дрона и зарядную станцию.

— Осталось немного подождать, когда он полностью зарядится, — проговорил Коул.

— И всё? — Кирилл посмотрел на него.

— Да, программа написана таким образом, что все этапы будут совершены автономно, — Коул что-то осмотрел ещё раз внутри дрона. — Через часов пять–шесть мы просто его включим и пойдём встречать гостей. Посадка рассчитана вот на ту поляну, — Коул указал на юг, — до неё примерно три с половиной мили.

— Ты очень оптимистично настроен, — воодушевился Кирилл.

— Я не вижу поводов для беспокойства, — заурчало в животе у Коула. — Что там на обед?

— Уже ужин, — ответил Кирилл, и они отправились в дом.

К вечеру снова сгустились тучи, но дождя не было. Несмотря ни на что, Коул вышел во двор, отсоединил зарядную станцию, понажимал какие-то кнопки — и дрон зажужжал. Практически сразу дрон взмыл вверх и ускорялся так быстро, что через минуту его уже не было видно. Кирилл и Коул просто стояли и смотрели ввысь.

— И что теперь? — не опуская головы, сказал Кирилл.

— Теперь просто ждём, — ответил Коул.

— Ожидание… — Кирилл сел на землю, обхватил колени. — Я устал ждать. Устал надеяться. Устал быть тем, кто остаётся.

Коул не ответил сразу. Потом тихо сказал:

— Я тоже. Но если мы уйдём — кто будет ждать их?

Кирилл закрыл глаза. В памяти всплыл голос Кати: «Ты справишься. Ты всегда справляешься». Он сжал кулаки. «Нет, Кать. Не всегда».

— Смотри! — вдруг сказал Коул, хватая его за плечо.

— Я ничего не вижу, — Кирилл суматошно искал в небе что-то.

— Внимательней, Кир. Началось.

И тогда — тишина разорвалась.

Сначала — далёкий гул, будто небо задрожало. Потом — вой, нарастающий, как крик падающей звезды. Запах озона ударил в нос — резкий, электрический, как перед грозой. Земля под ногами задрожала, сначала едва уловимо, потом сильнее, будто планета вдруг вспомнила, что она жива.

На чёрном небе загорелась точка. Она росла, становясь ярче и ярче, превращалась в огненный шар. Корабль входил в атмосферу — не как машина, а как огромный кит.

Огни на корпусе корабля вспыхнули — сначала один, потом десятки, сотни. Как новогодняя ёлка.

Кирилл не кричал. Не смеялся. Он просто стоял, и слёзы текли по щекам — не от радости, а от осознания: «Жизнь продолжается. Даже без неё. Даже вопреки всему».

Он коснулся кармана. Там лежала её записная книжка. Он вынул её, открыл на последней странице — там, крупными буквами, было написано:

«Если ты это читаешь — значит, мы прилетели. Значит, у нас есть шанс. Не теряй надежду».

Корабль коснулся земли мягко, почти нежно. Ветер стих. Даже Лык замолчал.

Кирилл и Коул побежали — не сломя голову, а как бегут к дому после долгой разлуки: быстро, но с трепетом.

Он не знал, что ждёт их впереди. Но впервые за год — он бежал не от смерти, а навстречу жизни.

Так начиналась не просто новая глава. Это была новая эпоха — как для человечества в целом, так и для тех, кто ещё мог верить.

Эпилог

Кирилла разбудил стук в дверь — тихий, но настойчивый, как будто кто-то знал: он не спит.

Он встал, накинул халат и подошёл к двери. За окном уже пели дети. Откуда-то из общего двора доносился запах свежего хлеба, смех, звон лопаты по камню — жизнь, настоящая, громкая, неумолимая.

А в его доме — только тишина, да запах старого дерева и пыли на страницах законченной книги.

Он открыл дверь.

На пороге стоял Дарра.

— Неожиданно, — сказал Кирилл, но голос дрогнул. Он впустил гостя. — Проходите.

— Как твои дела? — спросил Дарра, оглядывая комнату. Его взгляд скользнул по столу, где лежал плюшевый заяц — с потёртым ухом и чёрной ниткой вместо глаза. Тот самый, что они купили в надежде, которой так и не суждено было сбыться.

— Да, как-как… понемногу, — Кирилл закрыл дверь и улыбнулся — не губами, а глазами, которые давно забыли, как это. — Чувствуйте себя как дома.

— Благодарю, — Дарра слегка поклонился. — Люди отстроили город. Некоторые даже ушли дальше — в горы, к реке. Жизнь идёт.

Он помолчал. Посмотрел в окно, за которым цвели сады, бегали дети, строились дома.

— Но только не у тебя.

— А что у меня? — Кирилл пожал плечами. — Всё хорошо. Вот написал кое-что… — Он потянулся к столу, но не стал доставать бумаги. — Можете почитать.

— Я прочитал, — тихо сказал Дарра. — Потому и пришёл.

Кирилл опустил взгляд на зайца. Провёл пальцем по шву на ухе — там, где Катя пришивала его в ту ночь, когда они впервые заговорили о ребёнке. — Никакой личной жизни, — пробормотал он, будто шутя, но в горле стоял ком.

— Ты строишь дом, но не живёшь в нём, — сказал Дарра. — Ты смотришь в окно, но видишь только могилу. Он подошёл ближе. Воздух в комнате стал плотнее, теплее, будто наполнился светом, которого здесь не было. — Она ждёт. Не здесь. Но рядом.

Кирилл молчал. За окном снова засмеялись дети. Где-то закричали птицы. А он стоял и думал: «А если я выйду — перестану ли существовать для этого мира? Или, наоборот, наконец начну?»

— Пойдём со мной, — сказал Дарра и открыл дверь.

Свет хлынул внутрь — не яркий, не режущий, а тёплый, как утреннее солнце в детстве, как тот самый свет из сна, где Катя тянула к нему руку.

Кирилл обернулся.

За окном — могила, ухоженная, вся в цветах.

На столе — заяц, одинокий, но целый.

В доме — тишина.

А в дверном проёме — она. Живая. Улыбающаяся. С теми же глазами, что смотрели на него в последний раз — полными страха и любви.

Он не спросил: «Это сон?»

Не спросил: «Это смерть?»

Он просто шагнул за порог.

И дверь закрылась за ним — тихо, как закрывают книгу, в которой больше не осталось непрочитанных страниц.

Конец

Красноярск — Краснодар 2014–2019

Спасибо за чтение

Вернуться к книге