"Неотложка" вселенского масштаба

ГЛАВА 1. Старик

— Запомни! Никто не должен заподозрить, что ты — иномирянка, — напутствовала Вселенная и отворила дверь.

Передо мной открылась узкая пыльная улочка, в лицо пахнуло горячим воздухом с пряным ароматом, будто мягкая нагретая стена ударила меня с размаху в лицо и залила движения густой пахучей смолой. Яркий солнечный свет почти ослепил, а шум человеческой толпы забил уши.

Но я сделал первый шаг и пошла, пошла дальше, всё вперёд и вперёд. Мысленно попросила:

— Всёля, направляй.

— Пока прямо.

— Кого ищем? Давай досье.

— Итак, dossier. Имя: Ивлассий-тер. Пол: мужской. Возраст: старик. Род занятий: нищий бродяга.

— Это хорошо, дорогая, это важная информация. Значит, ищем дедушку Власа.

Я уже врезалась в толпу ярко одетых смуглых людей, что двигались с невероятной грацией и скоростью, торговались, зазывали в шатры, дёргали меня за руки, пытались обокрасть или соблазнить. Я почти оглохла и ослепла, но продолжала двигаться вперёд.

Итак, старик. Бродяга. Значит, всё сложно. Работа с изношенными организмами всегда сложнее. Но выводы будем делать на месте.

Дойти бы, а потом найти бы.

— Я бы хотела знать ещё кое-что: как выглядит наш нищий старик-бродяга?

— Выглядит он старым. Но ты не волнуйся, он тебя сразу узнает.

Вот обожаю такие точные координаты! Ведь мгновенно же по ним и найдёшь, и опознаешь!

— Я хоть правильно иду? — уточнила я у привычного голоса в своей голове.

Люди вокруг всё так же кричали, зазывали, толкались и хватали за руки. Да и я то и дело цеплялась головой за свисающие между торговыми рядами ткани, бусы, клетки с птицами, какие-то длинные перья и прочие атрибуты рынка.

Особенно сильно во всём этом бедламе тревожили улыбки людей. Улыбки искренние, широкие, даже немного заразительные.

Но все они почему-то были… зеленозубые.

На всякий случай в ответ я не улыбалась, давя этот явно лишний порыв на корню.

— Почти. Теперь направо, быстро. Сейчас!

Я резко свернула в узкий проход между шатрами, который едва не проглядела из-за этих зелёных зубов.

— Они — за естественность. Зелёный — цвет трав, природы, потому и зубы должны иметь этот оттенок.

Мои мысли, видимо, были слишком «громкими», что она их «услышала» и ответила.

— Мода, значит, такая, — кивнула я и вышла к высокой каменной ограде, вдоль которой стояли чахлые редкие деревья, были свалены кучи всякого хлама и гнил мусор, наполняя атмосферу невообразимым помоечным смрадом.

Увидев это, Игорь бы приказал выжечь тут всё и сам принял посильное участие. С удовольствием принял бы. Я даже отчетливо представила, как кривились бы его губы от омерзения, узри он подобную картину, и как заплясал бы шар оранжевого огня на его изящной ладони, и как радовался бы он, наблюдая пожар.

— О, Вселенная! Здесь же нечем дышать!

Сейчас как нельзя кстати было то, что общалась со Всёлей я мысленно — сколько же этой вони я могу не вдыхать!

— Это нормально. Для местных жителей, конечно. Нормально, потому что естественно. Теперь смотри в оба.

Это предупреждение уже было лишним — я увидела его, нашего Власа.

Старик сидел на более-менее очищенном от мусора клочке земли и подпирал спиной каменную стену. Седая голова свесилась на грудь, одна нога, та, что в окровавленных лоскутах, вытянута вперед, другая — согнута в колене, узловатые жилистые руки, почти черные от загара, безвольно лежали на земле. Одежда, видимо, тоже была модной, потому что выглядела очень естественно в окружающем пейзаже — живописнейшие лохмотья, невероятной степени загрязнённости.

Мой тяжелый сапог хрустнул на какой-то куче мусора, и старик медленно поднял ко мне лицо.

Сквозь спутанные седые волосы, прилипшие к потному, тоже загорелому лбу, на меня глянули мутные от боли глаза. Улыбка на потрескавшихся губах стала проступать ещё до того, как он мог меня рассмотреть.

— Ты пришла... — хрипло прошептал старик, чуть приподнял руку в приветствии и вновь уронил её. Карие старческие глаза, смотревшие на меня, наполнялись слезами.

— Что с тобой, отче?

Я поперхнулась неожиданно сорвавшимся словом. Сочетание звуков, хоть как-то напоминавшее слово «отец», давно исчезло из лексикона. Да и моя привычка давать своим гостям имена впервые дала осечку. Старик улыбнулся шире — пересохшая бледная губа лопнула и из неё выступила капля крови . Он на мгновенье прикрыл глаза, чуть кивнул.

— Нога, — простонал виновато и подбородком качнул в сторону колена.

На вытянутой конечности темнела рана и была она плоха — сквозь прорехи на штанах было заметна отёчная багровеющая кожа, край раны запёкся, спаявшись с рваной тканью, став почти чёрным. Пикантно украшали композицию белеющие в середине обломки торчащей наружу кости, за динамику картины отвечали мухи, во множестве кружащиеся вокруг и ползающие внутри раны.

— Дрянство, — выругалась я — в такой ситуации хоть бы без сепсиса обошлось.

Опыт подсказывал мне, что здесь всё очень плохо. Запущенная рана, жаркий климат, насекомые. Но главное не это, главное – возраст. Всёля, конечно, всегда помогала, но одно дело лечить ребёнка в тяжелом состоянии, совсем другое – старика.

Ну и проблема ближайшего времени, прямо насущная — сам он идти не сможет, а перенести его обычным способом тоже не получится — здесь всё должно быть естественно. И зелёные зубы — ещё чепуха. Как мне нашептала Всёля, в этом мире можно получить по макушке за те простые штучки, которые я так люблю в своей работе, и которые кое-кто может посчитать чудесами, то есть тем самым, что вовсе не естественно.

— Всёля, что будем делать? Здесь я не смогу помочь, а транспортировать его на борт нереально. Может, просто позвать местного лекаря?

— Нет, Ольга, местный лекарь тут уже не поможет. Власия напоили всеми возможными отварами, а этого, как ты понимаешь, мало, — я скривилась, глядя на распухшую багровеющую ногу старика. — Этот человек мне нужен. Давай его на станцию.

В проходе между шатров мелькнула мальчишеская фигурка, и я длинно и громко свистнула, пытаясь дышать через раз, чтобы не глотать омерзительную вонь.

— Эй, парень!

Мальчишка мигом высунул ко мне голову.

— Тележка есть? — и многозначительно звякнула мелочью в кармане. Грязная мордочка мальчишки украсилась зелёнозубой улыбкой — никаких сомнений, тележка есть.

И быстренько, конечно, мысленно, уточнила у Всёли:

— Какая монета тут в ходу?

— Вытаскивай смело, — только и ответил мне голос в голове.

— Спасибо, дорогая, – поблагодарила её и строго глянула на мальчишку. — Отлично, давай её сюда.

Мальчишка исчез мгновенно. А я наклонилась и прощупала пульс у старика, пока он всё так же счастливо улыбался и рассматривал меня. Жилка под сухой и горячей кожей запястья бешено билась, танцуя невероятно рваный танец. Плохо — горячка, сердце работает с перебоями. Влас всё смотрел на меня — руки дрожали, голова покачивалась на худой шее — и улыбался. Губы подёргивались, будто он хотел что-то сказать.

Или заплакать.

Я присела рядом.

— Отче, — опять в груди царапнуло от этого слова, но назвать его по-другому не получалось. Я кивнула на ногу: — Болит?

Он осторожно двинул головой, не переставая улыбаться, и я приняла это движение за согласие.

— Ещё где-то больно?

Слабая рука потянулась к груди.

— Понятно. Инъектор, — пожелала я, и в руке воплотился любимый инструмент.

Я оглянулась по сторонам — нет ли случайных свидетелей? Но помойка на задворках базара никого не интересовала, в этот ли час или вообще никогда, и я быстрыми движениями обколола рану.

— Сейчас будет полегче, — шептала, вызывая тунику.

Натянула сканирующую плоскость. В тени каменного забора её было видно лучше, чем на солнце, но, надеюсь, что зрителей всё так же нет: оглядываться не могла — нужно было смотреть в оба на сканирующую плёнку. Провела руками вдоль тела старика. Ой, сколько же тут было работы! А сердце — да... сердце, как и нога, требовало срочной помощи.

Инъектор исчез, а я представила капсулы и в ту же секунду ощутила, как в ладони материализуется металлическая трубка с лекарством.

— Давай, отче, это под язык, — вложила я одну ему в рот. — А это держи, будешь сам принимать, если станет хуже. Нужно будет ещё одну положить в рот. Понятно?

И сунула в грязную ладонь трубку с капсулами. Он чуть заметно кивнул и опёрся головой о стену, лицо расслабилось, улыбка стала блаженной. Вот и хорошо — лекарства начали действовать.

Быстро нараставшее дребезжание превратилось в грохот с одномоментным явлением мальчишки — он толкал перед собой ручную тележку на одном колесе.

— Госпожа! — абсолютно лишний, на мой взгляд, крик. — Вот!

Я выгребла всю блестящую шелуху из своего кармана, стараясь не удивляться странному внешнему виду денег, и высыпала всё в подставленные ладони. Мальчишка радостно осклабился.

— Не много ли? — тревожно спросила у помощницы.

— Нет. Чуть меньше, чем он получает за день.

Едва счастливый ребёнок исчез между шатрами, я ещё раз воровато оглянулась по сторонам — не хотелось бы провалить дело по нелепой ошибке. Приказала мысленно:

— Транспорт!

Воздух под стариком уплотнился и чуть приподнял его. Но тот не вскрикнул, не дернулся — хорошо, не привлёк случайное внимание. И плохо — сознание спутанное, значит, очень тяжелое состояние.

На всякий случай я сделала вид, что сама поднимаю его и пересаживаю в тележку. Плотный слой воздуха держал старика над её дном, а лохмотья прикрывали зазор.

Местное транспортное средство было немногим чище того безобразия, что творилось вокруг, хотя это было и неважно. Толкать пустую тележку было несложно. И хорошо – с той ровностью дорог, вернее, направлений, что здесь была, неподвижность сломанной ноги вряд ли обеспечить. А вот толкать её с той же скоростью, с какой старика нес мой транспорт, — сложно.

Пришлось объезжать базар по краю, отчего времени потратила больше, чем планировала.

В этот раз Всёля, вернее — станция, её физическое воплощение, предстала передо мной высоким шатром из цветастого войлока с приветливо приоткрытой над входом завесой. Смотрелась она очень в местном стиле, разве что размеры поражали. Расположение чуть вдали от базарной площади делало её почти незаметной среди местной архитектуры — хибар и подобных же шатров.

Едва входная дверь за нами закрылась, воздух моментально стал меняться на более прохладный и однозначно — более чистый. Зато амбре, исходившее от старика, стало настолько явственным, что терпеть его непросто.

— Всёля, — спросила без звука, — его можно искупать или опять есть какие-то культурные особенности в отношении чистоты?

— Ольга, твоя предупредительность восхищает, — ага, как же! Вот и интонации остались холодными и неживыми. — Он из тех, кто принимает традиции, но никогда не навязывает свои. Ну и он очень беден, а там, откуда мы его забрали, слишком жарко, чтобы вода была доступна всем. Он только порадуется такому подарку, если ты его ещё и искупаешь.

— Хорошо, — я на ходу скидывала плащ и очищала руки. — Сначала моем его, потом занимаемся ногой и уже после — всем остальным. Мне не нравится состояние его сердца.

***

Старик пришёл в себя поздно вечером по нашему станционному времени. Я собиралась уже лечь поспать — день выдался тяжёлый – и перед сном зашла проведать своего гостя. Он повернул голову на звук моих шагов, и опять его лицо осветилось той самой улыбкой — будто он встретил ангела.

— Здравствуй, посланница Мироздания.

О мама! Сколько пафоса! Я даже сморщилась.

— Здравствуйте, отче.

Да что же это такое?! Откуда вылазит вот это вот «отче»?

— Всё в порядке, Ольга, это срабатывает твоя интуиция. Он в самом деле отец. В том смысле, что на нём держится большая часть моего здания в его мире.

Я присела на высокий стул, что стоял рядом с постелью больного и уткнулась лбом в ладони. Таких людей мало, Всёля как-то объяснила это очень наглядно.

— Представь, — сказала она тогда, — ты живёшь в мире, в котором есть муравьи, такие крошечные малютки, настолько маленькие, что ты их даже не заметишь, если не присмотришься.

И я представила, вернее вспомнила. Вспомнила огромный муравейник в лесу, во владениях отца.

— Их много, очень-0чень много. И твоя гармония, твоё благополучие зависит от них. Например, они вырабатывают кислород, которым ты дышишь. Представила? — я кивнула. — И чтобы тебе жилось хорошо, комфортно, ты должна делать так, чтобы вот эти вот маленькие тоже были в гармонии. Но их очень много, и следить за благополучием каждого ты не можешь.

— Но есть такие, среди этих очень маленьких и незаметных, которые более важны, они как главные в своём муравейнике, они — первый росток большого кустика травы, от которого идут другие ростки, расширяясь и захватывая всё большую площадь. Если вот с таким значительным персонажем всё хорошо, то близкие к нему травинки тоже будут в порядке. И наблюдать нужно только за этим значительным ростком, ну или муравьём, обеспечивать его благополучие. Но даже если нужна помощь какому-то одному муравью или травинке, ты не сможешь ничего сделать, даже если знаешь абсолютно всё об их жизни. Ведь твои пальцы огромны по сравнению с каждым из них — ты не сможешь поправить сломанную лапку или смятую травинку. И я нашла того муравья, ту травинку, которая меня слышит и может помочь таким же, как она.

И значит, что этот вот старик, который едва не умер под моими руками сегодня — очень важный «персонаж» мира зеленозубых крикливых людей.

— Почему раньше не сказала?

— Времени не нашлось.

Возразить было нечего. Сначала мытьё, занявшее невероятное количество времени. — Подобная грязь — это тоже естественность?! — возмущалась я мысленно, раз за разом меняя воду в ванне. — Да, и не пытайся осуждать культуру других людей! — строго выговаривала мне Всёля в ответ. Потом была долгая операция по восстановлению костей и мягких тканей ноги, которую пришлось прервать из-за остановки сердца и реанимации. А потом и отложить на время — основной задачей стало восстановление сердца, прочистки сосудов, печени и почек.

Я не собиралась всем этим заниматься. План был самый простой — «починить» ногу, дать организму время прийти в себя, а потом понемногу, за несколько подходов, решать остальные проблемы. Потому что их, этих проблем, было много, слишком много, и справиться за один раз мне одной было невозможно.

Собственно, я и не справилась. Поэтому и остановка сердца, поэтому и реанимация, поэтому я и без сил.

Но как случилось, так случилось, и неотложно пришлось сделать то, чем планировала заниматься спокойно и неспешно. И, конечно, вымотало это меня просто ужасно — плечи ломило, спину жгло, в глазах чесалось, будто в них сыпнули песка. Да и спать хотелось немилосердно.

После плавания в своей любимой жемчужной воде и восстанавливающего парения в «капсуле отдыха» хотелось только одного — отключиться на чистых, нежно пахнущих полевыми цветами простынях, но я, гонимая чувством долга, пошла в комнату нашего гостя проверить, всё ли у него хорошо.

А он очнулся, будто почувствовал, что я зашла, и теперь смотрел на меня чистым взглядом ребёнка, радующегося чудесам мира.

И я выдохнула широко открытым ртом, спрятавшись за ладонями. Если радуется, кажется, всё получилось.

— Что, дочка, нехорошо тебе? — ласковый и уже не хриплый голос оторвал меня от недовольства своеволием и молчанием Всёли и собственной недогадливостью.

Я подняла глаза на старика и улыбнулась в ответ на его улыбку. Слабой, грустной, но всё же улыбкой, а не горькой гримасой, которую всё труднее было отодрать от моего лица.

— Всё нормально, отче, — и я улыбнулась шире — слово "отче" уже не царапало неуместностью. — Как чувствуешь себя?

Он улыбнулся чуть шире и прикрыл глаза, вздохнул счастливо:

— Чудесно, дочка. Ты волшебница!

Я горько рассмеялась.

— Куда мне? Это Вселенная, отец. Ты ей нужен.

— Да, я знаю. Я долго ждал с ней встречи. Значит, это она лечила меня.

— Да, она. Моими руками.

Он чуть посерьёзнел.

— То есть я не смогу увидеть её?

Я пожала усталыми плечами и улыбнулась.

— Ну мне она так ни разу и не показалась.

— Ольга! — строгий голос Всёли заполнил моё сознание.

— Ой, только не кричи, пожалуйста! — я даже сморщилась от таких громких звуков в голове.

— Дочка, ты разговариваешь с ней?! — старик приподнялся на локте и взял меня за руку. Я мимо воли отметила, что ладонь у него уже не горячая, а просто теплая и сухая – хорошо. Его карие радужки стали почти чёрными, а белки того коричневатого цвета, что бывает у очень смуглых людей, стали хорошо видны из-за широко распахнутых век.

— Да частенько, — доверительно похлопала его по морщинистой ладони. — Она обычно тихая, а сейчас что-то раскричалась.

На глазах старика выступили слёзы.

— Сердце! Я встретил тебя!

Я ещё разок легонько хлопнула его по руке и потянулась проверить, нет ли у него жара.

— Нет, нет, не думай дурного, — сказал он. — Просто я рад встретить тебя, человека, через которого говорит Мироздание.

— Да нет, отче, она больше через меня делает. Так-то я ни с кем не общаюсь. Спряталась здесь, на станции, людей вот подлечиваю... Кто это с тобой сделал?

Он улыбнулся одним уголком губ, развел руками.

— Никто не делал. Я упал.

— Высоко падал, — насмешки всегда удавались мне отлично. — Что же твои... — я покрутила в воздухе рукой, пытаясь подобрать правильное слово, — люди твоего мира так с тобой обошлись? Почему выбросили умирать среди мусора?

Он смотрел на меня и снова улыбался улыбкой идиота — всепрощающей, доброй, великодушной.

— Ничего страшного. Они как дети. Я только вздёрнула бровь. Не верю я в такую всепрощающую любовь.

— Неужели никто не мог сложить твою сломанную ногу? Ты же им как отец! Неужели твои дети тебя не пожалели?!

Мне так больно стало, будто не его предали и выбросили умирать, а меня. И я не сдержала своей боли и гнева, вскочила и говорила, почти кричала, сердясь ещё больше из-за его этой вот улыбки святого.

— Они не могли не понимать, что ты для них важен! Не могли! И бросили тебя умирать, выбросили на мусорную кучу!

Я ходила рядом с кроватью, будто дикий хищник в клетке, меня душили слёзы, и хотелось что-нибудь разбить, а лучше вмазать кому-нибудь, всем тем, кто предал, предал его, меня, всех тех, кто это пережил. А старик лежал на высоких подушках, улыбался и глядел на меня с такой любовью, будто я не ругалась на его обидчиков, не обвиняла его в бесхребетности, а гладила по голове, словно маленькую обиженную девочку.

Я уже кричала, отказываясь вслушиваться в слабый голос Всёли в своей голове.

— Ну? Что ты молчишь, отец? Тебе нечего сказать?

Он вздохнул коротко и ответил:

— Дитя, кто-то тебя сильно обидел.

Я сложила руки на груди, поджала губы и вздёрнула дрожащий подбородок.

— Но ты пойми, что обидевшие тебя люди — это ещё не весь твой мир! Мир не виноват в том, что одного человека кто-то обидел, — и снова в его карих глазах мелькнуло то странное чувство, которое я приняла за слабость, а это... что же это было? — Нельзя обижаться на всех, если тебя обидел кто-то один.

Он помолчал, облизнул всё ещё бледные губы, которые на его загорелом лице казались синеватыми, и добавил тише:

— Кто-то тебя обидел, а ты позволила себе обидеться...

Я стояла, закусив губу и сдерживая слёзы, и смотрела на него. А он двинул бровями — да, ты ведь могла и не обижаться — и молчал.

Мои веки опустились сами, скрывая полные слёз глаза. И я постояла так, пока дыхание почти выровнялось, вышла из этой новой комнаты, что Всёля сделала специально для старика. «Как он любит», — пояснила. Маленькая низкая комната, больше похожая на закуток, плохо освещенная, с невысокой постелью, больше похожей на лежанку бедняка, чем на кровать. Хорошо, хоть постель нашла белую.

Дверь я прикрыла тихо. Но к себе не пошла — спать уже не хотелось. Слёзы душили и их нужно было выпустить: перед глазами снова мелькали события, так больно ранившие меня. И время никак не лечило меня.

На том балу, когда я в последний раз виделась со своими родителями, я была в таком виде, что, наконец, пробила невозмутимость отца и вечную холодность матери. Это добавило градусов к пожару восторга, бушевавшего в тот вечер в моей душе. Ведь под руку меня держал Игорь, я была на этом балу с ним, вопреки всем их словам, предупреждениям и угрозам.

И я, не скрывая ехидной улыбки, поклонилась ровно настолько, насколько нужно было поклониться просто знакомым, а не родителям. Они всё поняли — в глазах матушки был ужас, а отец хмурился. Но оба молчали.

Я уже не дочь.

Я чужая.

Они этого сами хотели, а я лишь показала, что приняла это, и ни капли не мучаюсь и не страдаю.

Я всё помню. Помню, что добровольно подарила свою невинность мужчине, потому что его люблю. Помню, что открыто, не дрогнув, сказала об этом родителям и что отказалась выйти замуж за навязанного жениха. А если они всё же будут настаивать, пригрозила уйти к Игорю.

Отец тогда бросил мне одну фразу. Одну-единственную, которую я очень хорошо помню, которая навсегда вычеркнула их из моей жизни:

— Не возвращайся — не приму.

И я не вернулась, ушла навсегда.

Всё верно, по-другому и быть не могло.

Ведь я ушла к любимому без благословения, оставив отцу разбираться с Коростышевскими, чей младший сын позарился на меня, пятую дочь слабого рода. Но даже у меня, слабосильной магички, магии было больше, чем у него — ошибки магического рода, вечно потного, толстого, как стог сена, в нелепых костюмах, что смотрелись на нем, словно мешок, из какой бы ткани ни были сшиты.

Я осталась без ненавистного навязанного жениха. И с погибшей репутацией: своей, своего рода, родителей. Они выгнали меня, да и весь наш свет, наше общество благородных магов осудило меня и поставило клеймо распутницы.

Я фыркнула, глядя на своих родителей, которых таковыми уже не считала.

Ведь ужас на лице матушки — лишь реакция на возможные неприятности, понимание того, что теперь будут говорить вслух и в глаза то, что раньше шептали за спиной: неподобающе! Вызывающе! Оскорбительно!

И сегодняшним своим нарядом причёской, взглядом я молча выкрикивала им в лицо: «Я отдала себя ему, Игорю Роом-Шанду, и этого изменить не сможет никто! И никогда! И мне плевать на вас и ваше мнение! Я люблю его!».

А платье было более, чем вызывающее. И когда Игорь увидел это, его глаза загорелись, а верхняя губа приподнялась в хищной улыбке. Знала эту его улыбку и всё, что за ней обычно следовало. Потому и предупредила строго:

— И-игорь!

Он отмахнулся, не отводя горящего взгляда от края чулка, что проглянул в высоком разрезе узкой малиновой юбки от лёгкого движения моей ноги.

Я точно знала, какую вызову реакцию, знала, что ему понравится. И его мгновенно вспыхнувшая страсть, и нетерпение были мне подтверждением, самой большой наградой. Но я продолжала играть:

— И-горь! Помнёшь платье!

— Как помну, так и разглажу, — сказал неразборчиво, одновременно проникая рукой под юбку в том самом месте, где разрез так вольно обнажал ногу, и проходясь губами от моей ключицы до уха.

И я только тихо засмеялась, понимая, что получила именно то, на что рассчитывала — он завёлся и теперь не сможет оторваться, пока не...

— Да! — выдохнула, когда его пальцы были уже там, где нужно.

Моей задачей оставалось только одно — удержаться на ногах, когда яростно бушевала его страсть, словно голодное пламя на сухом хворосте. И я держалась, ощущая его горячие ладони на своей груди, губы — на лице, и внутри — то, что в приличном обществе не называют вообще никаким словом.

И пока Игорь выбивая из меня вздохи, я жадно любовалась своим мужчиной и наслаждалась. Наслаждалась тем, что он со мной, что он — мой.

Я представляла, что кто-то сейчас слышит нас. «Слушайте! — хотелось мне крикнуть. – Слушайте и завидуйте!» Кто-то лишь представлял то, что тут происходит, или будет представлять потом, когда увидит мой провокационный наряд.

И понимание того, что у меня есть Игорь, а у кого-то его нет и никогда не будет, наполняло меня бешеной радостью. И когда мой любимый замер в последнем, самом сильном толчке перед взрывом, я не выдержала и застонала от восторга, от того восторга, что он есть у меня, и только у меня.

И Игорь, зарычав, сделал последнее движение и прижался лбом к моему плечу, пережидая короткие судороги.

— Ах, Лёлька, затейница, — прохрипел и откашлялся. Отстранился, призывая магию и убирая последствия нашего сладкого общения. — Ну и где тут я что помял, кошка ты моя?

И он отступил на полшага, осматривая меня, оглаживая руками и взглядом. Кривая ухмылка собственника наползла на его лицо, и я едва ещё раз не завыла, не захрипела от восторга.

«Твоя! Я твоя!»

Прядь из его шикарной шевелюры прилипла к взмокшему лбу, и я, сглотнув, отерла его рукой в перчатке.

— Я так тебя люблю, Игорь! — прошептала и провела пальцем по его лицу вниз, прикоснулась к его нижней губе.

Какой он красивый, о боги Всех Миров!

Он легко прикусил мой палец и тихонько рыкнул.

— Собирайся, Лёля. Ты сегодня превзойдёшь всех. Представляю, как вытянутся лица почтенной публики.

Он кивнул на платье и подмигнул, отходя и поправляя свою одежду. Хмыкнул. Наверное, представил лица увидевших младшую дочь барона Ланво в платье с намёком на продажных женщин.

Потому что именно они носят юбку с таким же высокими разрезами. Это вменено им в обязанность – красное платье с высоким разрезом. Только у меня на правой, а у них на левой ноге. И у них алое, а у меня малиновое. Но я не шлюха, я просто любимая женщина наследника Роом-Шандов. И если кто-то называет меня тем самым словом на букву «ш», пусть подавится: я люблю Игоря и живу с ним рядом именно поэтому.

Люблю.

И на всё готова ради него. Ради вот таких его взглядов, хищных улыбок, стихийных вспышек страсти.

Ради его любви.

И я не устану доказывать и свою любовь к нему, и свою преданность. И такое платье — вызов, перчатка в лицо косного общества, которое считает свои устои чем-то важным и нерушимым, более важным, чем чувства. Чем любовь.

Но наша с Игорем любовь вне этих условностей.

Выбритый правый висок, ещё один знак моей любви и преданности, правда, уже в традициях диких племён, прикрыт сделанной на заказ специальной асимметричной диадемой, ставшей моей визиткой.

Бритый висок сам по себе — вызов, недопустимый в обществе, ведь мы не дикие, мы — цивилизация, источник прогресса и процветания! Мы не можем брать от диких ничего, даже таких малостей! Но я отбросила условности и взяла.

И я снова и снова бросаю вызов обществ, отбрасывая условности. Снова и снова приношу к ногам моего любимого, моего Игоря, моего бога свои маленькие жертвы. А он остаётся со мной, смеясь над тем, как наши высокородные маги-аристократы бурно реагируют на подобные шалости.

Он — смысл моей жизни, он внутри меня, моя кровь и плоть, моё продолжение, а я — его. Мы — половинки одного целого.

Так что все эти взгляды публики и шепот за спиной ожидаемы и даже заранее высмеяны. А мои родители на этом балу — ещё один повод посмеяться потом, после.

Посмеяться, но не простить.

Да и можно ли было не обижаться на них, отца и мать? Не обижаться на общество, что осудило меня, мою любовь, не дало шанса любящим сердцам быть вместе, на общество, что шепталось, а иногда и вслух осуждало?

Как простить? Как?! Простить их всех и... себя?

Ой, отче! Я так долго старалась об этом не думать, не ворошить, старалась забыть. Какую же волну ты поднял со дна моей души!

И я плакала, плакала навзрыд в своей ванной комнате, понимая, что была глупа, а старик смотрел в корень и был прав. Прав, хоть и не ценили его зеленозубые любители естественности, не ценили того, от которого зависело благополучие целого мира, их мира, того, которого выбросили умирать только потому, что не умели лечить открытые переломы, а «всё должно быть естественно».

А мы вылечили его.

Ещё не однажды я брала его на операционный стол и работала с его организмом, ещё не однажды Всёля показывала мне живые картинки, делясь опытом множества людей о лечении стариков, и мы подолгу обсуждали с ней и создавали лекарства, которые могли бы помочь стареющему организму.

— Проецировала, а не показывала! — возмущалась она моему невежеству, — Ролики, а не живые картинки!

— Ой, я тебя умоляю! — с интонацией своей бабушки и её же закатыванием глаз отбивалась я, отстаивая своё право на невежество.

Она понимала, что я несерьёзно, и возмущалась для виду, потому что погружалась я в тему глубоко и безо всяких шуток.

Пока со стариком получалось неизящно, и многие вещества, которые нам нужно было вводить, Всёле приходилось синтезировать скорее из принципа «не навреди», чем «рискни любой ценой». И всё потому, что нужна была очень тонкая балансировка, ведь многие процессы были завязаны на гормоны. Но даже то, что мы делали, неплохо помогало.

Но и сам старик лечил себя. Думаю, он не понимал этого. Он оказался удивительным человеком. Хотя его возраст был намного больше того, что можно было заподозрить по его внешности, и это могло замедлить лечение, оно продвигалось с невиданной скоростью.

— Просто он умеет быть счастливым, — как что-то совершенно очевидное утверждала Всёля.

А я бросалась на поиски новой и новой информации, задавала такие вопросы, что становилось страшно – а бывают ли на них ответы? Но Всёля отвечала.

Сколько знаний пришлось мне усвоить, даже трудно описать. Но снова и снова я удивлялась.

— А ты не подсовываешь только то, что подтвердит твои слова? — подозревала я наставницу, открывая на большом экране всё новые и новые страницы и живые картинки («Ролики!»).

Нам с Всёлей потребовалось суток десять по времени станции, чтобы поставить старика на ноги и в прямом, и в переносном смысле. Но вместе мы справились!

Уходил он от нас на своих ногах. А уходя, кланялся, сверкал своей зеленозубой на смуглом помолодевшем лице улыбкой и благодарил за чудесную встречу, за новые силы в руках и ногах, за возможность прикоснуться к Сердцу Вселенной.

Я стояла на пороге станции, которую местные жители принимали за огромный шатёр и каким-то чудом обходили стороной — не иначе, Всёля отводила им взгляды, — махала старику рукой на прощанье и всё ещё недоумевала, как можно идти туда, где было больно, идти и не бояться. Недоумевала и удивлялась кое-чему в себе. К моему недоумению больше не примешивалась боль от непонимания и предательства.

Странно, но старик, которого лечили мы, смог вылечить меня. От обид, от застаревшей боли. А ещё – научил меня прощать…

Глава 2. Ума-Шэн

— Лё-о-ля!

Сердце дёрнулось, забилось, во рту вмиг пересохло. Я знала этот голос, эту хрипотцу, эти ласковые до жути интонации. Точнее, безошибочно догадывалась — Игорь.

Я дёрнулась, чтобы спрятаться, оглянулась. Какие-то незнакомые строения, низкие, убогие, темные, страшные. Заброшенные. Они пугали меня не меньше, чем знакомый голос за спиной. И я бежала между ними, спотыкаясь и проваливаясь в невидимые ямы, пока впереди не показался тёмный зев проёма. Нырнула в него, судорожно захлопнула дверь, дрожащими непослушными руками задвинула засов и снова побежала.

— Его здесь нет, — знакомый голос пробивался сквозь ужас, поднимавший волоски на теле и забивающий уши громыханием сердца. – Ольга! Проснись!

— Нет! Нет!

Я уже понимала, что это сон, что нужно проснуться, но никак не могла вырваться из ледяных и волосатых лап чудовищного кошмара, гнавшего меня между страшными заброшенными строениями.

Надо было что-то делать, как-то остановиться, меня трясло и корёжило, и я была не в силах что бы то ни было предпринять. Сколько прошло времени, пока я так барахталась между чудовищным сном и невозвращающейся явью, не знаю. Вдруг Машкин звонкий властный голос с родными до слёз мяукающими интонациями зазвучал праздничной мелодией, выводящей из мглы на свет моё сознание , где ледяной ужас всё так же рвал в клочья душу.

— ВСТАТЬ!

Мыслей не было, я подчинилась инстинктивно — встала.

— ЗА МНОЙ!

Нечётко различая маленькую фигурку, спотыкаясь, бежала следом, с каждым движением всё явственнее ощущая, как отступает паника.

В нашей тренировочной комнате – в зале силы, как говорила я, и в спортзале, как её упорно называла Всёля, Машэ превратилась в самого немилосердного и самого спасительного погонщика паникующих девчонок:

— По кругу марш!

И я побежала. Спотыкаясь, припадая на ушибленную ногу, сонно растирая глаза.

— Быстрее! — крик и щелчок хлыста — звонкий и такой близкий, что я ощущала движение воздуха у своей щеки.

— Ещё быстрее!

И я мчалась быстрее, чувствуя, как начинает саднить горло и колоть в боку. Глаза вполне открылись и уже хорошо видели, куда несли меня ноги.

— Двигаться, Ольга-се! Двигаться быстро! — орала Машэ своим тонким пронзительным голосом.

Куда только подевались её вечно мяукающие интонации?

И я двигалась. Двигалась, двигалась и ещё немного двигалась.

А потом рухнула без сил едва переводя дыхание.

— Сделать препятствия! — маленькая фигурка наклонилась надо мной, её узкие глаза были почти не видны из-за прищура. — Ну!

Вообще-то, Машэ ниже меня на полторы головы и телосложением больше похожа на мальчишку. Да и командовать мной у неё нет никаких прав, но она — «ценный кадр», как говорила Всёля. А ей я верила, хоть и не понимала, что это значит.

Да и вообще, обычно она ко мне обращалась вежливо и вполголоса, обязательная добавка к моему имени «се» значила «госпожа». Мне это сильно не нравилось, но поделать с этим я не могла ничего – она отказывалась менять свои привычки. Но вот сегодня, даже сохранив обращение «госпожа», она кричала на меня, заставляя делать именно то, что мне сейчас было нужно.

Эти окрики мне были очень нужны, эти вопли возвращали меня из того жуткого состояния паники, куда меня загоняли в последнее время кошмары, заставляли взять себя в руки, признать, что никакого Игоря здесь нет, и что слова Всёли, слышанные мною во сне, истинная правда.

— Встать! — опять взвыла Машэ.

И я подчинилась. И с трудом встав, рысцой посеменила к препятствиям — длинной яме с песком, узкому мостику, грязной луже, качающимся грузам, низко натянутой сетке. Там было что-то ещё — мне некогда было думать, я думала лишь о том, как бы ловчее ухватиться за верёвку, что свисала с высокого деревянного забора — первого препятствия.

— Вперёд!

Рядом со щекой опять свистнуло, и я побежала.

Я карабкалась по крутой доске, бежала в песке, засасывающем ноги так, что каждый шаг можно было сделать, только приложив невероятное усилие, от которого натягивались жилы на шее и хрустел позвоночник. Ещё — подтягивалась и перепрыгивала, лезла по толстым верёвкам и каким-то сеткам, падала и задыхалась. А где-то неподалёку голос моей Машки командовал именно то, что нужно:

— Прижаться к земле! Работать локтями! Сильнее! Теперь бежать. Руки! Руки в стороны! Балансировать! Хорошо. Цепляться, цепляться всей ладонью! Давать, ещё давать, теперь перекинуть ногу!

Я даже не заметила, в какой момент паника преобразовалась в злость и непримиримое желание преодолеть, не заметила, когда стих голос Машэ, когда я вошла в ритм ,и движение стало приносить удовольствие. И уже было неважно, больно ли падать, и на что – на песок, в грязь или на резиновые коврики.

В конце четвёртого круга я справлялась с препятствиями без понуканий со стороны и даже улыбалась.

А когда я, обессиленная и с блаженной улыбкой, сошла с дистанции, моя постоялица улыбнулась мне навстречу.

— Легче?

— Спасибо, Машэ, я будто заново родилась.

Она, как всегда, когда её хвалили, смутилась, потупилась, сплела пальцы. Удовольствие расцвело румянцем на её лице. Я обняла её за плечи.

— Бороться сейчас не будем, — сказала я, с шумом переводя дыхание.

Она глянула на меня глазами ребёнка, у которого отняли единственную игрушку. И совесть, конечно же, больно лягнула меня в живот, и я со вздохом сказала:

— Ладно. Только недолго.

И тут же упала носом в пол, взвыв от боли — болевой на той самой руке, что лежала на плече малышки, пронзил меня будто электричеством. Ах так, да? И я попыталась вывернуться и опрокинуть Машэ на пол.

В полёте я заметила, как сверкнул азарт в её глазах, и в очередной раз зареклась поддаваться на эти приёмчики с выдавливанием жалости. Поскуливая от боли, вспоминала всё, чему меня научила сама Машэ. Знание приёмов мало меня спасало, потому что в ловкости мне с ней не тягаться, и в результате из схватки я вышла изрядно помятая, с вновь сбившимся дыханием, абсолютно растрёпанными волосами.

Из зала мы выходили вместе, потирая ушибы, но с довольными улыбками — Машка лёгкой разминкой, а я — выплеснутым не только страхом, но и вообще плохим настроением.

— Ольга-се, — чуть пришепётывая проговорила Машэ, — на полосе препятствий нужно поставить вид человека, чтобы удары бить.

Я представила, что она могла иметь в виду.

— Манекен для отработки ударов?

Пришлось свернуться в зал и для образца я воплотила один. И Машэ радостно закивала головой.

— Думаешь стоит? – уточнила, искоса рассматривая новый элемент полосы препятствий. Рука сама тянулась к рассеченной брови. Больно, кровит, но не страшно — доберусь до ванной и полечу. Синяки на плечах и запястьях тоже болели.

А вот манекен – неплохой, наверное, выход для таких, как я, неумех, чтобы научиться хотя бы уворачиваться и не зарабатывать вот это всё, что сейчас украшало моё тело.

— Да! — Машэ умела так искренне, по-детски радоваться, что делать ей подарки, воплощать желаемое было невероятно приятно. Даже не знаю, кто радовался больше: она – моим подаркам или я – её радости.

— Хорошо.

И я воплотила ещё парочку рядом с первым, и ещё три штуки вдоль узкой тропинки из высоких пней.

Машэ, увидев их, покивала и заулыбалась так, что раскосые её глаза исчезли в складках век, а я только потрепала её по отросшим чёрным волосам.

Мы прошли к нашим комнатам, и когда она уходила к себе, на меня пахнуло разогретыми на солнце соснами и лесными травами, послышался птичий пересвист. Там, за дверью, которую Машка закрыла за собой, спрятался солнечный день в лесу – она предпочитала принимать ванны, купаясь в своём пруду.

А я не возражала – у нас каждый имел право жить так, чтобы чувствовать себя счастливым. И раз жизнь в лесу для неё счастье, значит, пусть так и будет. И я зашла к себе, в привычно белую комнату с высокой постелью и, прислонившись лбом к стене, замерла.

В душе уже не было того чёрного провала, в который меня засасывала паникой, где накрывало с головой бесповоротностью и окончательностью ужасного конца. Как же замечательно, когда не боишься! И я сказала прямо в стену:

— Спасибо, Всёля. Ты так вовремя её позвала.

Стена чуть дрогнула и голос в моей голове прошептал: «Тебе надо разобраться со своими страхами, Ольга, и всё прекратится, моя помощь будет не нужна».

— Надо. Кто бы спорил, я — не буду.

Отклеилась от стены и побрела в ванную. Разберусь. Обязательно разберусь. Как-нибудь потом. Я вошла в царство воды и мыльных пузырей, чудесных ароматов и яркого света, сбросила грязную одежду. Нырнув в маленький бассейн с жемчужной водой, подумала: «Потом разберусь. Обязательно. А пока я не готова. Прости, Всёля».

Не готова.

Не созрела.

Мне нужен этот страх, эта паника. И именно сейчас.

Зачем? Не знаю.

Наверное, я надеялась, что справлюсь, что всё забудется и уйдёт само, так же как пришло. Ведь я не боялась, пока обживалась здесь, пока устраивалась и пока Всёля учила меня всему, что нужно было знать. Я долго жила одна, и мне было хорошо, спокойно. Бывали тревожные сны, иногда – беспокойство, но таких кошмаров, как после прогулки по отцовскому лесу – нет.

За всё то время, которое я жила на станции, всего дважды, два несчастных раза попросила Всёлю устроить мне прогулку. В первый раз нашла Машэ, а во второй… Во второй едва снова не попалась в лапы Игоря.

Впервые я осознала, что бываю за стенами станции только по делу, очень нескоро. Не сразу поняла, почему мне всё чаще вспоминаются картины из моего детства, счастливые картины, или бывшие пациенты, люди, которые ушли здоровыми, и почему всё чаще появлялось в душе сосущее ощущение то ли пустоты, то ли голода.

И я попробовала сказать об этом Всёле.

— Ты знаешь, — вырвалось будто само собой, — я так давно не была там, снаружи... Не по делу, не ради кого-то, а… просто так. Кажется, я соскучилась. Соскучилась по людям, по высокому небу, яркому солнцу…

Она молча слушала. И я, наконец, оформила мысль в слова:

— Всёля, я хочу просто погулять.

Хорошо помню, что в этот момент сидела на недавно созданном таком уютном диванчике, подсмотренном в одном мире. Диван был необычным – изогнутым – и именно этим мне нравился. Как, впрочем, и всё необычное.

И я просиживала в углу, образованном диванными спинками вечера напролет, иногда с чашкой чая, иногда — с бокалом вина («Ольга, не увлекайся! А вдруг пациент?!»), не спеша уйти к себе в спальню, чувствуя себя уютно и защищенно.

Там же, в этой уютной «норке», где поселились подушечки разных форм и пушистый белый плед, Всёля впихивала мне в голову знания, которые так часто пригождались в работе, а иногда мы с ней просто болтали, чаще я задавала вопросы, а она отвечала. И касались они такого количества не связанных друг другом материй, что, получая ответы, я чувствовала, как мир раздвигает свои горизонты и становится потрясающе огромным и объёмным, а мироздание — вселенная, моя Всёля — становится понятнее и ближе.

И вот сидела я на самом уютном диване во Вселенной, в белой сияющей комнате, наполненной светом, и чувствовала, что сейчас очень хочу оказаться где-то в другом месте. И даже не столько людей увидеть – я не страдала от одиночества, нет. Как ни странно, но я им наслаждалась. Просто хотелось новых впечатлений, хотелось чего-то необычного, что-то, кроме успокаивающе белых стен станции.

Наверное, для Всёли моё желание не стало неожиданностью. Наверное, она ждала его, если в её монотонном голосе я уловила эмоцию — она немного помолчала, и молчание это было одобрительным, и ответила:

— А чего хочешь?

Я задумчиво провела рукой по белой обивке дивана. Короткая гладкая шёрстка скользила под моей ладонью, наполняя меня ощущением безопасности и неги.

— Праздник какой-нибудь. Чтобы веселье, радость... — Я задумалась и уточнила: — Счастливые люди. Смех вокруг. Праздник. Ну вот такое что-то...

— Хорошо.

Всёля была самым удивительным созданием или, точнее, сущностью, потому что всегда — это было просто потрясающе! — абсолютно всегда прислушивалась к моим желаниям.

А я сказала и сразу же засомневалась: правда ли хочу? Не кажется ли мне? Точно ли этого?

Но долго думать не получилось.

— Собирайся. В твоей комнате костюм. Быстро, мы уже на месте.

Я даже подпрыгнула от неожиданности. Внутри закрутился вихрь предчувствия чего-то хорошего, я взвизгнула от восторга и, предвкушая приключение, побежала переодеваться.

Входная дверь открылась, и передо мной раскинулся летний день под высоким куполом неба, который подпирал гомон многолюдной улицы, смех, какой-то грохот. Я сделала шаг через порог и едва не расплакалась — как же тут было чудесно!

Солнце светило так ярко, что слепило глаза, и пока я проморгала слезу, наслаждалась теплом настоящего летнего дня, запахами нового мира и звуками гулянья. Вдохнула полной грудью, чувствуя, что погружаюсь в осуществленную мечту, и пошла вперёд, туда, где шумел народ, слышался смех, громкие выкрики и далёкая музыка, почти неслышная, воспринимаемая скорее, как ритм.

Всё было странным и необычным, как в любом новом мире: это крик возмущения или радости? Кто продавец, а кто покупатель? А может, это и никакая ни торговля? Может, это и не ярмарка? Чему тут радуются, чему восхищаются?

Я подходила к толпящимся людям, протискивалась ближе к середине и наблюдала какое-нибудь чудо — человек, выдыхающий огонь безо всякой магии (впрочем, я уловила запах чего-то горючего и перестала удивляться), танец с плоским барабаном, дрессированные животные и прочее, прочее, прочее...

Моё пожелание было полностью удовлетворено — люди радовались, смеялись, подбадривали тех, что выделывали чудеса каждый в своём круге. В общем, это и выглядело, и ощущалось, как множество счастливых людей.

Да, именно этого мне не хватало.

И чем дальше я шла, тем отчётливей был ритм, один конкретный ритм, который будто звал меня, именно меня, меня одну. Он был странным, непривычным, но очень притягательным.

Вот он стал отчётливее, превратился в мелодию, а я уже протискивалась через толпу к его источнику.

И замерла за спинами людей, увидев, что там внутри.

На круглом пятачке выступали акробаты. Плечистый невысокий мужчина в чёрном облегающем костюме, только лицо с тонкими усами и видно, и тонкий гибкий мальчишка, тоже невысокий, тоже в чёрном.

Ловкая фигурка вспархивала невесомой птичкой, касаясь ладони мужчины лишь пальцем ноги, раскинув руки и вытянувшись. Мальчишка будто парил, зависая вот так, на одной точке, тут же перетекал в стойку на руках, опираясь на ту же мужскую ладонь. Затем неуловимым движением стойка превратилась в чудесный крендель, скрученный узлом на плечах силового гимнаста.

Я только распахивала широко глаза. Это было настолько удивительно, что дыхание остановилось само — разве так можно? Это же невероятно!

Я чувствовала, что магии здесь нет, да и вообще этот мир беден её, но волшебство момента меня захватило, и я стояла очарованная, забыв, как дышать.

И вдруг…

Вдруг что-то случилось: мальчишка ли покачнулся или рука нижнего гимнаста дёрнулась или ещё что, но маленькая парящая фигурка, в падении пытаясь удержать равновесие, слишком быстро соскользнула вниз. И боком крепко приложилась о землю с тем характерным звуком, с каким падают, а не спрыгивают.

Этот глухой удар тела, упавшего с высоты, оборвал все другие звуки. Даже ритм барабана, что звал меня, вдруг замолк, а я так и не рассмотрела, кто же задавал этот волшебный ритм. Толпа отпрянула от упавшего и замерла, а широкоплечий гимнаст навис над мальчишкой, что неловко лежал на земле, и что-то закричал.

Слабый голос Всёли перевёл:

— Вставай, падаль! Вставай и работай!

И картина праздника в ту же секунду выцвела, радость моя вмиг потухла, как разбитый фонарь, а приглушенный смех толпы на заднем плане показался насмешкой, издевательством.

А потом широкий коротышка двинул носком мягкого сапога мальчишку по спине.

И меня острой болью пронзило воспоминание: Графский Парк, раненая собака поперёк дорожки, Игорь и его сапог, с размаху вбиваемый в беззащитное брюхо животного. В глазах потемнело.

— Эй, ты! — крикнула я и стала работать локтями, прокладывая себе путь. — Парню помощь нужна! Не видишь, что ли?

Но люди расступались неохотно, переговаривались, разглядывая то, что происходило на свободном пятачке, а на меня не обращая внимания.

Наконец, я выбралась из толпы и сделала два шага, что отделяли меня от упавшего. На первый взгляд явных травм не было — кровь не текла и не торчали наружу кости. А уж я повидала всякого. Но вот то, как лежал мальчишка, мне не нравилось.

— Всёля, — крикнула я мысленно, — туника!

Тихий, едва различимый шелест стал мне ответом:

— Не дотянусь, тут очень слабая магия. Давай её сюда.

— Вставай! — орал, наклоняясь над маленьким тощим телом акробат.

— Ты больной? Он в обмороке, — я дернула мужика за плечо, разворачивая к себе.

Тот покосился на меня, легко, играючи сбросил мою руку и снова саданул мальчишку по почкам. Тощенькая фигурка содрогнулась от удара, но признаков жизни не подала.

— Ты что делаешь?! — прошептала я, впадая в ярость.

Человеку плохо, глубокий обморок, а его — ногами бить? И как когда-то это делал Игорь, приложила маломерка правой в ухо. Бить я не умела, но в ярости моя магия как-то направляла силы в нужное русло. И в этот раз не подвела — мужчина отшатнулся, прикрыв глаза, и схватился за голову.

— Доску мне! Быстро! – заорала, оборачиваясь к толпе. Люди сужали кольцо, пялясь и всё громче переговаривались друг с другом.

— Всёля, они меня не слышат? Сделай Громкий Голос.

— Да, — прошелестело в голове. — Это смогу. Говори.

— Доску принесли!

И мой голос эхом прокатился через толпу дальше, туда, где о трагедии не знали и не ведали, продолжая веселиться.

Где-то оборвалась музыка, где-то завыл зверь, послышался отдалённый одиночный крик.

Озираясь по сторонам, вглядываясь в лица с раскосыми глазами, по которым ничего нельзя было прочесть, искала того, кто поможет и думала, как тащить эту доску – если магия тут никакая, то у меня в распоряжении только собственные руки. И крикнула так же громко:

— И верёвку!

Мгновенное оцепенение толпы спало именно в этот момент, и она шарахнулась в стороны, заорала, запричитала на разные голоса. Будто мой крик спугнул стаю птиц: люди стали рассыпаться и разбегаться в стороны.

Тут, кажется, помощи не дождёшься. Поверх голов осмотрела всё вокруг – мне нужна доска! Где взять хоть что-то похожее?

Кто-то тронул за рукав, и я резко обернулась. Низкорослый широкоплечий акробат смотрел на меня исподлобья, кривил губы. Заговорил, затараторил, заспешил. Всёлин внутренний перевод не успевал за его языком. Да и я, разъярённая и злая, не поняла ничего из его явно недружелюбного бормотания. Но на всякий случай стала так, чтобы закрыть собой тело мальчишки.

— Всёля, что он говорит?

— Говорит — продам. Денег просит. Без денег не отдаст.

— Ты что, больной? — опять заорала я в узкоглазое лицо, уставившись на него самым уничижительным взглядом.

— Дай денег. Или он убьёт её.

— Кого — её? — не поняла я, продолжая угрожать этому маломерку всем своим видом. — Это ещё и девчонка?

— Да, — голос был едва различим.

Плохо. Полная неподвижность тела позади тревожила всё сильнее.

Не спуская глаз с гада, достала из кармана плаща монеты, ссыпала, не пересчитав, в протянутую ладонь. В душ{е} всё кипело и бурлило и, видимо, выплёскивалось. Потому что взгляд мужчины напоминал взгляд испуганного хищника – может убежать, а может и напасть. Но, увидев монеты, он воровато схватил их и поспешно сделала шаг назад. Потом ещё и ещё. Убедившись, что я не собираюсь за ним гнаться, развернулся и исчез в быстро редеющей толпе.

А возле меня уже лежала доска.

Обернулась. Несколько маленьких фигурок в таких же костюмах, как та, что лежала у моих ног, жались друг к другу и смотрели кто на меня, кто на лежавшую подругу.

— Всёля, помоги приподнять. Вдруг позвоночник.

— Далеко, но я попробую.

Я подтащила узковатую и слишком длинную доску впритык к фигурке в чёрном, обежала с другой стороны и подсунула под неё руки.

— Ап! — скомандовала, вкладывая немало своей силы, и — поломанная девчонка уже на доске.

Чьи-то тонкие ручки тут же подали верёвку, и я схватила не глядя, примотала безвольное тело. Неважно, как это выглядело, главное, чтобы не съезжала с доски. Оставила длинный конец, сделала из него петлю, через голову накинула на плечи и потянула к Всёле.

Чем ближе подходила, тем легче становилось — моя напарница помогала. Оглянулась лишь однажды — чёрные маленькие фигурки так и стояли небольшой неподвижной группой среди суетливой толпы. Они смотрели мне в след. Нам.

Что же здесь за порядки?

Входная дверь открылась сразу в приёмный зал.

— Стол! Свет! — скомандовала я мысленно. – Транспорт!

Доска вспорхнула и растворилась, а тело в чёрной облегающей одежде медленно спланировало и плавно опустилось на ровную поверхность стола. Всё такое же безжизненное, в той же позе тело.

— Туника! — белые «латы» мелькнули вокруг и растворились. — Руки! — и вспышка, почти незаметная в сиянии множества ламп, по кистям. — Сканируем!

Развела ладони, натягивая между ними нить сканирующей плоскости, и от головы повела руками вдоль лежащего на столе тела. На каждой проблеме ловила короткий импульс: ушибы головы, головного мозга, переломы ключиц, рук, ребёр, ушибы печени, проблемы малого таза, повреждения костей и суставов ног, растяжения связок. И кровь... Что-то непонятное, странное с кровью.

Большей частью травмы несвежие, только несколько переломов сегодняшние, но ещё — ушиб мозга. Оттого и обморок. Плохо, что такой затяжной. Позвоночник не повреждён, уже хорошо. Поэтому уложить несчастную на спину, осмотреть кожу снаружи и заняться внутренними проблемами.

Срезая с тела чёрное тряпьё, безвозвратно портя его, испытывала необъяснимую радость и даже злорадство. Под капюшоном оказалась сверкающая зеркальным блеском лысая голова. Я ошалело уставилась на это безобразие.

— В её мире так принято, — тихий комментарий Всёли смирил меня с необычным внешним видом ребёнка лишь отчасти. Всякое бывает в других мирах… Может, у них паразиты в волосах живут какие-нибудь очень ядовитые?

Тонкая шейка, выступающие ключицы не оставляли сомнений — ребёнок. А вот ниже... Едва наметившаяся грудь, значит, не такой уж и ребёнок. Ещё раз поскользнулась взглядом о лысую блестящую голову, хмыкнула и срезала оставшуюся одежду.

Девушка. Ну надо же...

— Но почему лысая? Что за обычай? — не сдержала я удивления.

Пока я обрабатывала наружные ссадины, Всёля меня просвещала. Мои руки, знавшие работу досконально и порой делавшие её без участия сознания, во время этого рассказа вздрагивали и останавливались, и мне приходилось их контролировать — я с трудом справлялась с бешеной злобой.

Каждый раз сталкиваясь с инаковостью, испытываю одно и тоже — как можно так жить? Злюсь, выхожу из себя, возмущаюсь: как? Ну как так можно?! А потом вспоминаю себя и Игоря, и говорю: можно.

Жить можно по-всякому...

Мои родители, как бы я на них не злилась, налысо меня не брили. И не продавали. Хотя договорной брак с Коростышевским был отчасти именно продажей. Но мои волосы остались при мне.

Я вздохнула и сосредоточилась на нашей гостье.

Ладно, девчонка лысая. Не проблема. Мы ей такие кудри вырастим, на зависть всем, вот только с насущными проблемами справимся.

— Свет! С{о}ли!

Круговые светильники над столом вспыхнули, не оставляя места ни клочку тени. В руках воплотился («Материализовался!») флакон с едким запахом. Поднесла к носу ребёнка, и ребёнок дернулся и открыл глаза.

Глаза у нас оказались раскосые, как у того мужчины, что её продал. Впрочем, как и у всех людей, что остались в том мире. Лоб девчонки сморщился, губы скривились. Больно!

— Ты меня слышишь? — спросила, наблюдая за её зрачками.

Девочка шевельнула губами. «Да», — скорее угадала, чем услышала я. Зрачки одинаковые, реагируют на свет. Хорошо.

— Как тебя зовут?

Она прошептала:

— Ума-шен.

— Это имя или какие-то звания-названия? — уточнила у Всёли.

— Имя. Её так зовут.

— Ясненько.

И уже вслух, обращаясь к девчонке:

— Машэ, покажи где болит?

Она подняла здоровую руку, коснулась головы за ухом, потом — рёбер, другой руки.

Так, ясно. Дела были не так плохи, как казалось. Двигалась она как-то замедлено и смотрела строго перед собой, но причина могла быть и в простом испуге.

Начнём.

— Обезболить, — потребовала я.

Привычный матовый металл инъектора оттянул правую руку. Одно прикосновение к сгибу локтя девчонки, ещё несколько вокруг перелома — множество мелких, с волос толщиной, иголок вводили и вводили лекарство туда, где нужно было утихомирить боль.

Девочка смотрела в потолок совершенно безжизненно, выражение лица было ненормально спокойным. Я то и дело косилась на грудную клетку – дышит или нет? Жива, но… Может, что не так с неврологией? Рефлексы проверить надо.

И, обколов все места, требующие неотложной помощи, провела по стопе обратной стороной инъектора с остриём. Неврологические реакции в норме. Почему же она такая заторможенная?

— Уже неплохо, — пробормотала себе под нос и материализовала несколько флаконов с лекарственными растворами и помпу для их введения. С таким состоянием организма одними добрыми намерениями не отделаешься. — Ты, Машенька, пока полежи, я тебя полечу, отдохнёшь немного и буду тебя превращать в человека.

Но «Машенька» никак не отреагировала на мои слова.

Ладно. Допустим, шок у ребёнка — чуть не убилась, её продали, а теперь в сплошном белом свете незнакомая женщина что-то с ней делает. Пусть переживёт это всё, потом поговорим. А я поработаю.

И занялась переломами.

Нарастить костную мозоль невозможно за пару минут – это любой знает, нужны хотя бы сутки. Вообще-то, процесс можно было ускорить, укрепив конечность ножным корсетом и дав плавно возрастающие нагрузки.

Но такое стоит делать в совсем особых случаях и не с этим состоянием здоровья. Сканирование показало, и моё чутьё только подтвердило, девчонка ослаблена до предела. Судя по всему, причина в скудном, однообразном питании, несоразмерных ему физических нагрузках, высоком уровне травматизма. Потому и упала. Скорее всего, это обморок. Возможно — голодный.

А вот этот пустой взгляд в пространство и полное молчание наводили на мысли о трудностях психологического плана. Только заниматься этим мы будем не сейчас.

С помощью туники я соединила свежие переломы, напитала ткани нужными микроэлементами, запаяла вокруг руки и обеих ног жесткие фиксирующие повязки, прошлась по ним конверсом — полежит наша Машенька пару дней, а потом сможет активно двигаться и заниматься. Если брать во внимание её предыдущий образ жизни, то движение для неё — огромная часть жизни, и сбрасывать это со счетов не стоит.

Но прежде всего — восстановление баланса организма, а попросту — откормить жившего впроголодь ребёнка. Мои соображения плотно переплелись с информацией, выдаваемой Всёлей. Мысленно мы обсудили, с каких питательных веществ начать сейчас и что можно ввести только завтра.

Ещё один флакон воплотился в руках, и я заменила опустевший в помпе – она исправно перекачивала по каплям лекарства в организм ребёнка.

— Машенька, — я разговаривала с ней, но казалось, что сама с собой — она всё так же молчала и не реагировала. — Надо тебя покормить. Пока вот так, а попозже я тебе какого-нибудь супчика сделаю. Какой ты любишь?

— Ума-шен умерла, — сказал ребёнок и чуть заметно улыбнулся.

Я не ожидала ответа, а уж такого — тем более. Поэтому подавилась и закашлялась. А потом возмутилась:

— Ещё чего! Даже не думай!

А в голове тихой, но тревожной сиреной прозвучало всёлино: «Она нужна мне живой!»

Вот как? Интересно. Но и с этим мы разберёмся попозже — не до того: лицо ребёнка страдальчески сморщилось.

— Ума-шен хорошо: не больно, нет голода, тихо. Можно отдыхать, — слеза покатилась из глаза по виску. — И здесь тепло... Так не бывает. Ума-шен, наконец, умерла?

И она улыбнулась, всё так же глядя на свет круговой лампы.

Стоп, стоп, стоп!

Я наклонилась над ней так, чтобы наши взгляды встретились. Она меня, похоже, не видела, но казалась вполне счастливой.

Что же эта плосколицая задница с ней делал, что девочка рада смерти?

— Она нужна мне живой! — взвыла Всёля.

— Да что с тобой, Всёля?! Она вообще случайно подобранный, никому не нужный ребёнок.

— Она не случайный ребёнок! Ты привела меня к ней неслучайно, и она нужна мне живой! Живой и счастливой!!!

Это вообще уже никуда не годилось! Ладно живой: у нас со Всёлей есть правило, мы его никогда не обсуждали, но наши пациенты, которых мы считаем гостями, никогда не умирали. Было бы нелепо хоронить гостей. Ведь так? И тут всё понятно – спасти любого! Обязательно! Но вот чтобы еще и счастливыми сделать?..

Я вздохнула.

— Ладно, Всёля, помолчи! Дай подумать.

Так... Что она там сказала? Ей не больно, не хочется есть, можно отдыхать? Интересный набор. Странный, но интересный. Значит, поработаем с тем, что есть.

— Машэ, больше никогда не будет больно, можно будет есть, когда хочешь, и нужно будет обязательно отдыхать. Понятно?

— Так не бывать, — прошептала девчонка, не отводя взгляда от круговой лампы над моей головой.

Задумалась. Что она имела в виду? Не будет больно, можно есть и нужно отдыхать?

— Думаешь, что так не бывает?

— Не бывать… — совсем уж одними губами прошептала она.

И я качнулась в сторону, чтобы она не увидела моих слёз, отвернулась. Сморщилась, вытерла глаза. Да мои родители — просто божьи посланцы! Разве что Игорь мог бы кое-чему научить широкоплечего.

Опять наклонилась к девчонке и твёрдо прошептала:

— Я обещаю, что всё это будет! Понятно?

Она невыразительно качнула головой.

— А отдохнуть нужно. Это обязательно! И если появится боль, немедленно зови, нельзя терпеть! Понятно?

Она наконец сосредоточила на мне взгляд.

— Госпожа богиня? – пересохшие губы еле-еле пропускали слабый голос.

Я нахмурилась, а потом поняла.

— Нет, — сказала с усмешкой (кажется, я начала понимать её странное выражение мыслей) и выпрямилась, — я не богиня! Просто не люблю, когда люди умирают. Всё, отдыхай.

Что ж, пора и мне отдохнуть. Устала. Потянулась всем телом.

— Снять тунику!

Лекарства сейчас начнут действовать – в последней порции было снотворное – и девчонка уснёт. Во сне регенерация всяко проходит быстрее. А завтра утром проверю её и, если всё будет хорошо, вплотную займёмся восстановлением организма. Начнём с высококалорийной разнообразной диеты, а закончим… вот хотя бы причёской и что там ещё нужно, чтобы молоденькая девочка чувствовала себя счастливой? Я оглянулась на Машэ.

Оглянулась и поняла – напрасно я сняла тунику прямо здесь, при ней. Приказ был мысленным, она его не слышала, но мелькание белых пластин моей брони, похоже, заметила. Потому что в её взгляде я прочитала вечный приговор: «Меня спасла богиня!».

Совсем я расслабилась тут в одиночестве. Надо быстро менять направление её мыслей.

— Ты что из еды любишь? — спросила тихо, а девочка, чуть потеряв благоговейное выражение, задумалась, нахмурилась, и в её чертах проступило недоумение.

Слёзы были ещё очень близко, и мне хотелось закрыть лицо руками и поскулить. Да этот ребёнок вообще знает, что бывает еда, которую можно любить меньше или больше? А что еда бывает разная?

— Хорошо, сама разберусь. А ты отдыхай. Поспи.

***

Рано утром я стояла в своей столовой («Цибим ауле!»), и думала — что едят такие дети, как Машэ?

Всёля транслировала мне живые картинки о жизни в том мире, где я раздобыла себе эту заботу. Земли тощие, пара десятков растительных культур, живность пустынь и степей, которые могут служить пищей людям, – насекомые, змеи, мелкие грызуны.

Фу, какая мерзость! Да и в рационе у меня такого не предусмотрено. Но девочке обязательно нужен белок, а ещё — кальций... Мясо, лучше жирное, можно жареное или запеченное, много углеводов, фрукты. Вот только к грубой, тяжелой пище она не привыкла, да и после ушиба головой ничего плотнее бульона пока не пойдёт.

— Суп, лёгкий, — и из приёмника показалась белая плошка с прозрачным бульоном.

Сверху плавали два листика ароматной зелени, на дне чуть темнели маленькие кусочки мяса. Нет, не мяса. Морские рачки — креветки. Ну что ж, логично – легко, не жирно, ароматно, питательно и для костей полезно. И немного для начала. Ещё ведь надо понять реакцию организма.

К тому моменту, как наша гостья, немного подлеченная и отоспавшаяся, сидя боком на транспорте, была доставлена в столовую («Цибим аулу!»), на столе уже стояли две маленькие плошки.

— Машэ, тебе нужно поесть, — сказала я и уселась напротив.

Она долго молча смотрела на свою тарелку, потом перевела серьёзный взгляд на меня и также долго всматривалась в моё лицо.

— Ешь! — строго скомандовала я и первая взяла в руки свою плошку.

Хлебнула бульона. Что ж, на вкус неплохо.

— Да, госпожа богиня, — девочка взяла в руки свою посудину и тоже отхлебнула. И застыла, прикрыв глаза.

— Всёля, ей плохо? – приглядываясь к её лицу и считая дыхательные движения, уточнила на всякий случай.

— Успокойся, всё хорошо.

Я посматривала на девчонку и продолжала хлебать супчик прямо из этой глубокой тарелочки, чувствуя себя дикаркой, которая не умеет пользоваться ложкой. Но так было нужно, и я продолжила демонстрировать знание обычаев родины моей гостьи.

Она быстро опрокинула в себя содержимое, не задумываясь о ложке, и, отражая лысиной свет потолочных светильников, ловко выудила пальцами последний кусочек креветки со дна и мгновенно отправила в рот.

Я только челюстью подвигала. Ничего себе.

— Вкусно? — спросила и улыбнулась.

— Это было для госпожи богини? – она сжалась, а на лице отразился священный ужас.

Ну что за дитя? Как она могла подумать, что съела мою порцию?!

— Нет! — я еле сдержалась, чтобы не закричать.

Заметив мой гнев, Машка зажмурилась и только сильнее вжала голову. Нет, ребёнок не шутила. А я со своей несдержанностью только испугала её.

— Эта еда была специально для тебя. Ещё хочешь? — я постаралась сказать это спокойно, без эмоций.

Она опустила глаза, чуть шевельнула губами в нерешительности, а потом прошептала:

— Нет, госпожа богиня, Ума-шен сыта.

— Значит, хочешь.

Я встала и пошла к панели за новой порцией. Такой же маленькой, того же супа, в такой же плошке. Только захотела, чтобы ещё пять сухариков плавали в бульоне.

А себе взяла овощи с мясом и кружку парного молока. Вдруг ей тоже захочется?

Увидев новую порцию супа, Маша спрятала блеснувший жадностью взгляд, ручки сложила ладошка к ладошке и зажала их между коленками. Губа закушена, лысая голова на тоненькой шейке бликует.

— Ешь, — подвинула к ней плошку.

Она не поднимала глаз и только сильнее кусала губу.

— Ума-шен наелась.

— Слушай, Маша, ешь давай, а то остынет и придётся вылить: холодное в пищу не годится.

— Выбросить еду?

Она глянула на меня и в этом взгляде читалось: «Ты сумасшедшая, богиня!». А я только брови приподняла: а что? Я могу.

Молниеносным движением плошку поднесли ко рту и одним махом осушили. Во рту у ребёнка захрустели сухарики и удивлённые глаза наполнились радостью узнавания, а потом и удовольствием. Ловкие пальцы вновь выудили со дна скрученный кусочек креветочного мяса и сунули в рот. На лице расплывалось с трудом сдерживаемое блаженство.

Я задавила ком в горле. Её что, вообще никогда не кормили?

— Ума-шен благодарна госпоже богине!

Девочка попыталась встать, но я перегнулась через стол и перехватила её за руку, помешав рвению. Пришлось ей кланяться сидя. Она улыбнулась слабо, неловко, будто извиняясь, и вытерла пальцы о халатик, в который я её завернула, усаживая на транспорт.

— Меня зовут Ольга. Просто Ольга, и всё. Хорошо?

Она послушно покивала, показывая, что всё понимает.

— Значит, тебя звать Маша? — спросила, чтобы отвлечься от мыслей о том, кто и как растит в её мире детей.

— Ума-шен, — сказала она.

Серьёзно смотрели на меня узенькие глаза, ручки спокойно лежали на коленках.

— Давай так, — я всё никак не могла справиться с жалостью, которая сейчас была совершенно не нужна. — Ты останешься Ума-шен, а я звать тебя буду Машэ.

— Госпожа богиня меня купила?

— Маш, я не богиня, — недовольно начала я. – Просто Ольга. Да, я купила тебя у того дядьки, с которым ты выступала. И который тебя уронил. Надеюсь, он не твой отец?

Да, почему я не подумала, что он может быть её отцом?! В голову ударила кровь – я разлучила отца и дочь!

— Нет, — вмешалась Всёля, — вспомни других девочек, что раздобыли доску.

Кровь отлила и паника отступила с ней вместе – Всёля, как всегда, права. Да и не может нормальный отец так вести себя со своим ребёнком. Даже мои родители, считавшие меня обузой, так себя не вели.

— Ольга-се, Ума-шен сама упала, должна умереть, — сказала она, и опять в глазах собрались слёзы.

— Та Ума-шен осталась там, лежит на земле и умирает. А здесь ты живая и совсем-совсем другая.

Широкий нос дрогнул, губы сжались, по щеке поползла слеза. Но фигурка не сдвинулась ни на чуть-чуть.

— Здесь — ты новая. Ты – Машэ.

— Я не умею Машэ, — сказал она с печалью и бросила короткий любящий взгляд на пустую плошку.

— Будем учиться. Я помогу.

— Будет больно? — спросила она. Лицо неподвижно, а из глаз, что так и смотрят вниз, выкатилась ещё одна слеза.

Ну вот! Ничего не знает, а уже сдалась, приготовилась к неприятностям!

Я снова вспомнила свою историю. Иногда у Игоря бывали приступы «бешеной» любви, я тоже после этого не сразу приходила в себя и какое-то время дёргалась от его прикосновений и даже просто от слишком резких движений. Пожалуй, у всего есть объяснение.

— Тебе было больно учиться? — спросила осторожно. Глупый вопрос — следы в её организме прямо говорили об этом.

— Учиться больно, выступать больнее.

— Больше не будешь выступать, — строго сказала, чтобы девчонка могла расслабиться.

— А как мужа найти? — вскинула она на меня полные ужаса глаза. Опять я промахнулась – расслабленностью тут и не пахло.

— Ольга, в этом мире женщин много, больше, чем мужчин, и нужно иметь талант, уметь его показать, чтобы заинтересовать мужчину и выйти замуж хотя бы второй или третьей женой. И заинтересовать нужно не внешностью, понимаешь? Потому и бреют на лысо девочек, чтобы ничто не могло отвлечь, помешать рассмотреть их истинный талант. Потом уже, в браке, волосы отпускают какой угодно длины, а пока девушка на выданье, она должна быть без волос.

Надеюсь, глаза у меня остались на месте, потому что с шоком я справлялась с трудом.

— Человек, у которого ты купила Ума-шен, скупал у бедняков девочек, учил их всяким фокусам, ловкости, гибкости, и они становились годным товаром. И вот тогда уже продавал желающим, — тихо нашёптывала Всёля, пока я смотрела в глаза Машэ. — И замуж — это не для неё.

— Почему?

— Ты вчера про кровь спрашивала...

— Да?

— Она не сможет зачать ребёнка в своём мире — там мало магии, а ей для этого нужен мужчина — сильный маг и мир, наполненный, а лучше переполненный магией. Но родить в этом мире она не сможет, для этого нужен мир совсем без магии. А так не бывает, сама понимаешь. Это та самая особенность, что заложена в её крови, которая тебя удивила. Так что наша Машэ – редкий, уникальный кадр.

Я только выдохнула длинно — вот так новость. Глянула на девочку, что всё так же дрожа мокрыми ресницами, смотрела на меня.

— Тебе другое предназначено, — проговорила тихо.

— Предназначено богиней?

Надежда, страх, ужас, боль, потрясение смешались в этом взгляде.

— Ну, не богиней... — неуверенно проговорила я и уточнила на всякий случай:

— Всёля, ты у нас богиня?

— Нет, я просто Вселенная.

— А зачем тебе Машэ?

— Она Великая Мать.

— Что?! Мать?Но... как?

— Не знаю. Сделай её счастливой, а там посмотрим.

— Ну и зданьице у вас, госпожа Вселенная!..

— Машенька, всё у тебя будет хорошо, — это уже вслух и с кривой улыбкой.

Как девочке, которая не мыслит себя по-другому, как замуж любой ценой (помню я эти следы переломов), знать, что не сможешь родить ребенка?

— Ольга, не реви! Лучше думай о том, что я сказала.

Хорошо. Я подобрала слёзы и решила, что буду искать то, что сделает её счастливой. И буду ждать, пока Всёля скажет что-то более определённое, чем «она мне нужна и нужна счастливой».

Правда, вслух об этом я говорить не стала.

Глава 3. Сделать счастливой Ума-Шен

Как сделать её счастливой? Это был очень сложный вопрос. Вот в процессе его решения, вернее, зайдя в тупик, я и придумала ещё раз выйти на прогулку. Как я об этом потом жалела! Но сейчас не об этом, сейчас о том, как я пыталась сделать счастливой Машэ.

Было сложно.

Она всего боялась. Даже в комнату побоялась заходить, в ту, что для неё сотворила Всёля. Заглянула туда, не переступая порога, обернулась – на лице испуг, и убежала прятаться в столовую.

Одеть прилично я её не смогла — она отказывалась от всего, кроме просторных штанов и длинной рубахи, делавших её бесполым серым созданием. И неизменная косынка.

А когда она однажды утром обнаружила у себя на голове ёжик жестких черных волос, вообще устроила истерику. Ну как истерику... Проплакала полдня, сидя на моем любимом диванчике, в том самом уголочке, что успокаивал и меня. И так жалобно смотрела оттуда, будто я не волосы ей отрастила, а рога.

И ночью Всёля разбудила меня громким криком, как мне показалось, в самое ухо: «Срочно в пищеблок!». Она даже забыла, что это какая-то там аула.

Я ворвалась туда, когда девчонка столовым ножом пыталась под корень срезать себе коротенькие росточки волосы. Отобрала у неё нож, строго спросила:

— Это что такое?

Она скривилась, а потом вдруг заревела и бросилась мимо меня.

Если бы с таким столкнулся Игорь, он бы просто задушил неблагодарную, переломав ей предварительно руки и ноги. И я, ужасающе чётко представив это себе, успела — мгновенно призвала тунику, перехватила девчонку на бегу, зажав ей руки, и так держала, брыкающуюся, вырывающуюся, до тех пор, пока она не разревелась и не перестала дёргаться.

Так что со счастьем у нас как-то не получалось.

Волосы, что так её расстроили, я ей всё-таки сбрила. Плакала сама, но быстрыми движениями инструмента смахивала роскошно блестевший чёрный ёжик с маленькой головы. Зато в её глазах я видела радость.

А у меня ведь задание — делать её счастливой. Способ странный…

Лечение разное бывает: иногда нужно почистить загноившуюся рану, а иногда – вводить много лекарств, часто нужно сложить кости и скрепить их, случается такое, что нужно остановить рвоту или, наоборот, вызвать её.

А вот этой большой, но такой ещё маленькой девочке, которая ничего-то в жизни не видела, кроме жестких тренировок и голодного существования, в качестве лечения было прописано счастье. А какое оно, её счастье?

И я искала.

Например, я показывала ей картинки. Всёля воплотила нам настенную панель для движущихся картинок («Ольга, роликов! Это называется ролики!») прямо в приёмном зале, напротив нашего с Машэ любимого дивана.

Чего мы с ней только ни смотрели!

Начала я, ясное дело, с причёсок, с моды у разных народов и даже в разных мирах. Потом перешла на музыку, танцы, театр, цирк... Она смотрела на панель, где двигались картинки, а я на Машэ – искала интерес в её глазах.

Но напрасно. Ничто не могло расшевелить, буквально всё оставляло равнодушной, проходило мимо. Может быть, только цирк и вызвал эмоцию. Вот только это была совсем не та эмоция, которую я хотела бы увидеть.

Девочка оживилась при виде фокусников, жонглёров, дрессированных животных, а потом, когда появились гимнасты, вдруг закрылась руками, расплакалась, и я долго не могла её успокоить.

После этого Машэ стала бояться панели, которая была нашим окошком в мир, отворачивалась от неё, пряталась… Грамоты не знала и книжками, закономерное, не интересовалась, сидела, нахохлившись, будто маленькая болеющая птичка, и молчала целыми днями.

Так и получалось, что суп был тем единственным, живой интерес к чему я в ней замечала.

С остальными блюдами тоже не слюбилось. Я угощала её молоком, кашами, мясом во всех видах, выпечкой, кондитерскими шедеврами. Она ела, многое с любопытством, иногда даже улыбалась и просила ещё. Но суп, тот самый супчик, который попробовала на станции первым, оставался самым любимым, тем, что предпочитала всегда, в любой ситуации – утром, днём, вечером, до еды или после, а лучше вместо, а ещё лучше – побольше.

Я воплотила панель заказа с рисунками разных блюд прямо на стене, рядом с окошком выдачи, научила её тыкать в них пальцем так, чтобы еда, будь то любимый суп или что-нибудь другое, появлялась как бы сами. Просто каждое утро я чувствовала себя чудовищем, когда открывала дверь из своей комнаты и находила девчонку на полу.

Машэ сидела, подвернув ноги, и смотрела взглядом голодного щенка, тем самым жалобным взглядом снизу вверх, словно у нищенки или попрошайки.

— Ты должна хорошо питаться! — строго приказывала я, затаскивая её в столовую.

Она в целом не возражала. Но ела совсем чуть-чуть, хотя я отчётливо видела в глазах голод.

Я уже знала, что добрым словом тут ничего не добьёшься — только строгий тон, только приказ. Да, девочка слишком долго жила так, что, кроме окриков и битья палкой, ничего не видела, и потому не воспринимала другого.

И это было самое страшное.

Но я не могла на неё кричать или, тем более, бить. Не потому, что не умела держать в руках палку. Нет. Просто мысли о подобном вызывали во мне приступы тошноты, и иногда я плакала, чувствуя своё бессилие, — бить не могу, а без этого человек не слушает.

Но я тоже училась. И освоила-таки науку отдавать приказ, которые она слышала и выполняла. Это было сложно – я совершенно не умела командовать. В доме родителей этим занималась мать, а у Игоря… В своём доме Игорь командовал сам, и мной тоже.

Иногда, видя, с какой готовностью Машэ делает то, что я от неё требую, думала, что было бы здорово, если бы можно было приказать: «Будь счастливой!». И Машэ тут же станет счастливой.

Жаль, что это невозможно...

Работать приходилось с тем, что было. А был у меня только суп.

Машэ любила его какой-то бешеной, ненормальной любовью, могла съедать по две порции по нескольку раз в день. А может, и больше, что было сильно похоже на правду. Думаю, что она чувствовала себя неловко, поедая, по её мнению, слишком много, неприлично много пищи за один раз.

Я уговаривала хорошо питаться, но это не очень помогало. Тогда строго приказывала есть досыта и обязательно баловать себя чем-нибудь вкусненьким, а если просыпался аппетит, не ждать меня, а идти и самой вызывать себе еду. Выслушав этот приказ, Машэ косилась на меня с неприкрытым неверием, но больше съедать в моём присутствии всё равно не решалась.

Подозреваю, что она навещала столовую, когда я не видела. Потому что результат был заметен — её щёки немного округлились, а пальцы на маленькой руке уже не устрашали своей прозрачной хрупкостью.

А если ребёнку так спокойнее – есть, когда меня нет – буду делать вид, что не замечаю запаха креветочного супчика в столовой и следов её неловкой уборки. Зато нахваливать девочку, которая радует сердце Ольги-се своим хорошим аппетитом, никогда не забывала.

Пусть отъедается.

И имея в арсенале из «оружия счастья» один лишь суп, я анализировала его по всем возможным параметрам: питательная ценность, набор аминокислот, органолептику, химический состав жидких и твёрдых элементов.

Потому ли, что я не знала, что искать, или ещё почему, но ничего особенного я не нашла – вода, белки, клетчатка, микроэлементы. Сухарики, которые там иногда плавали и вызывали детский восторг на лице Машэ, тоже были самыми обычными – углеводы и почти никаких белков и жиров.

Всёля твердила: «Ольга, всё хорошо. Ты всё правильно делаешь. Работай дальше».

Вот только дальше... Дальше была стена.

Я читала тонны книг, пересматривала сотни часов материалов, пытаясь найти, чем зацепить нашу Машэ, искала какие-нибудь аналоги супчика или всей этой ситуации, но все пути вели в тупик.

Иногда я бросала высокую науку и тыкала наугад, но здесь тоже успеха не было. Я пыталась заводить с ней беседы по душам или расспрашивать, пробовала рисовать, играть на скрипке. Я не была мастером в музыке, но проведя долгое время рядом с гениальным скрипачом, могла наиграть пару-другую мотивчиков. Всё надеялась, может, хоть что-то отзовётся?

Нет, результата не было.

Я искала даже во сне.

Мне снилось, что я в полутёмной библиотеке роюсь на полках. Казалось, что вот она, та самая книга, в которой спрятан ответ, что он уже близко, что я, наконец, нашла! Бралась за корешок, чтобы снять её с полки, но в это самое мгновенье чувствовала ужас и понимала, что нашли меня. Оборачивалась и видела Игоря.

Он медленно шёл ко мне между стеллажами и улыбался своей кривоватой улыбкой. Белая, слишком низко расстёгнутая рубашка обнажала светлую поросль на груди. Взгляд исподлобья гипнотизировал, а рука с длинными музыкальными пальцами манила к себе. Я замирала и… просыпалась.

Вздыхала облегчённо — не добрался, не смог. Но главное — название книги я не помнила.

В какой-то момент ощущение стены, в которую я уткнулась, стало непреодолимым. И я поняла, что нужно отпустить ситуацию, расслабиться, отойти и посмотреть со стороны, может, где-то, совсем рядом, есть дверь? А лучше вообще перестать искать, и уж тогда точно что-то найдётся.

— Всёля, а может, я куда-то выйду с ней? — спросила однажды. – Прогуляюсь?

— Куда? — в тоне моего невидимого двойника послышалась сардоническая улыбка.

Да, куда? Как понять, что нужно Машэ? Что её зацепит и раскроет? И я решила начать с себя. Где я сама могу расслабиться, отпустить на волю мысли?

Задумалась.

Чего мне так не хватает здесь, на этой совершенно белой и такой чистой станции, где спокойно, уютно и так хорошо? Я закрыла глаза и поняла – не хватает просторов, яркого солнца, леса. Особенно леса!

Как же я хочу в лес! Чтобы под седлом — лошадь, чтобы ощущать ритм движения и равномерный стук копыт, чтобы шум ветра в высоких кронах – вот чего я хочу! Это всегда уводило меня в какую-то задумчивость, в которой рождаются чудесные мысли и решения нерешаемых проблем.

— В лес хочу, Всёленька! И на лошадке на своей хочу прокатиться. Ах, какие у отца были леса на дальних границах владений! – заулыбалась и прищурилась от прекрасных воспоминаний.

— И что? Людей там не бывает?

— Только если большую охоту соберут... — А в голове всё всплывали и всплывали образы людей верхом, закипающий в крови азарт, энергия, струящаяся в мышцах, чувство единения с сильным животным, что мчится вперёд.

— Подождать нужно, — пробурчала явно недовольная Всёля. — Через пару деньков будь готова по первому слову.

— Что? — я икнула. — Ты и это можешь?

Но хитрая моя подруга, всесильный мой товарищ и помощник не ответила.

Я перестала приставать к нашей гостье, приготовила амазонку и ходила в приподнятом настроении, предвкушая прогулку. Машэ косилась на меня, но вопросов не задавала. Она вообще могла сидеть неподвижно часами в уголке дивана или свернуться на нём же в невообразимой позе и так лежать, глядя в одну точку.

— Поедем с тобой на прогулку, — сказала ей и улыбнулась.

— Прогулка? — она дёрнула носом. — Это что?

— Когда идут в лес, нюхают цветы, смотрят на небо, дышат воздухом, скачут на лошади.

— Скачут? На лошади?

— Такие высокие животные. Им садятся на спину, и животное везёт тебя.

Машэ застыла с расширенными глазами — наверное, пыталась представить. Потом приставала ко мне, кто такие эти лошади, какие бывают и как это – скакать? Она даже перестала бояться панели, и мне удалось показать ей и диких лошадей, и скачки, и охоты. Девчонка смотрела и, казалось, не верила увиденному, такое сомнение было написано на лице. А я потихоньку смеялась над её реакцией.

Когда Всёля скомандовала: «На выход!», то Машэ, которую, видимо, любопытство распирало больше, чем меня нетерпение, побежала первой.

Конечно, команду ей передала я, но я всё ещё одевалась, когда она уже топталась в чем была — в штанах, длинной рубашке и косынке — у двери. Косынка стала нашим повседневным атрибутом. Ею Машэ стыдливо прикрывала свои отрастающие волосы — я уговорила её дать себе свободу хотя бы в этом, убедительно пообещав сбрить всё снова по первому же требованию.

Дверь наружу всегда открывалась из зала приёма, чтобы прямо от порога начать принимать меры, если помощь требовалась неотложно. И вот эта дверь опять открыта, но не для того, чтобы выпустить меня за кем-то очень важным для Всёли, а просто так.

Это было очень необычно – не спешить, не рассматривать в мыслях движущихся картинок («Роликов, Всёля, роликов, я знаю!»), не вспоминать подобные случаи из своего опыта или вычитанного в книгах.

И я волновалась, когда увидела, что там, снаружи.

Приёмный зал наполнился щебетом птиц, шумом ветра и чуть позже — запахами. Горячими смолистыми запахами летнего леса, ещё не перегретого полуденным солнцем, но уже такого по-утреннему ароматного: и хвоя, и сухой лист, и земля, и травы, и ягоды...

Я с волнением сделал шаг наружу и вспомнила о девочке Машэ, выросшей в краю пустынь и степей. Обернулась.

Дитя замерло на пороге и во все глаза смотрело вокруг: на деревья, тонущие в вышине синего неба, на зеленеющие траву и кусты в густой и не очень тени крон, на мою Куклу — лошадку с отцовской конюшни. Чтобы не взвизгнуть от восторга, я прикусила руку — Кукла не любила громких звуков и могла шарахнуться. Лови её потом по лесу...

Я осторожно подошла к старой знакомой, едва не плача от радости. Как Всёля смогла это сделать?!

— Стечение обстоятельств – это моё любимое дело, Ольга. Иди гуляй. Я позову, когда придёт пора.

Лошадка была в упряжи, под седлом. Я засунула руку под потник — горячая, но не мокрая. Хорошо. Потрепала её по бархатному носу и едва не взвизгнула от восторга.

— У, Кукляша! Помнишь меня? — спросила весело и обернулась к Машэ. — Это лошадь. Видела таких?

Она кивнула, потом помахала отрицательно головой. Лошадь её не привлекла.

Зато лес... Девчонка была испугана, но и очарована. Долго стояла неподвижно, впитывая впечатления окружающего мира, потом сделала несколько осторожных шагов, прикоснулась к коре ближайшего дерева. Наклонилась к траве. Сорвала цветок. Долго рассматривала его. Сделала ещё несколько робких шагов.

Я мялась возле лошадки – мне хотелось вскочить в седло.

— Всёля, — позвала я. — Девчонка останется тут, двери не закрывай, хорошо?

— Само собой, — пробурчала моя «подруга».

— Машэ, — позвала я ласково, и когда девчонка с вопросом во взгляде обернулась ко мне, сказала: — погуляй тут недалеко. Хорошо? Дверь будет открыта, ты всегда сможешь укрыться, если будет надо.

— Будет надо? — тревога отразилась на её лице.

— Нет. Тут никого не бывает. Просто говорю на всякий случай, — успокоила её я, стараясь унять детское желание дать лошади шенкелей. Улыбка предвкушения растягивала мои губы, а руки нетерпеливо перебирали повод.

Машэ осторожно кивнула — такая смешная и немного нелепая в своей балахонистой одежде и косынке — и проводила взглядом мой прыжок в седло.

А я пустила Куклу шагом, чувствуя, как она послушна и будто тоже рада, а потом легкой рысью — в лесу не тесно, но и дороги здесь нет, а лошадку лучше поберечь.

Тело помнило всё — и как пружинить в седле, и как держать руки, и как сжимать бедрами бока лошадки.

В душе всё пело от радости. Это было блаженство! Я чувствовала движение мощных мышц животного, солнце мелькало в ветвях, глаза щурились навстречу ветру. Ах, как же прекрасно!

Сколько я так скакала, не знаю. Но солнце уже прошло зенит и стало клониться к закату, когда я очнулась от голода и усталости и стала искать путь обратно. За время прогулки меня посетило тихое ощущение счастья, волна благодарности от Всёли и уверенность, что вопрос со счастьем Машэ тоже решился.

Я кликнула Всёлю, чтобы определить куда возвращаться.

— Ты далеко?

— Да. Ольга, двигайся назад. Пора, — расслышала я слабый отголосок зова Всёли.

— Уже! — прекрасное настроение наполнило меня любовью к миру, сделало все проблемы незначительными и решаемыми. — Мчусь!

И я поскакала на её голос. Довольно быстро выбралась прямо к открытой двери моей Всёли.

— А где Машэ? — спросила и спрыгнула с лошади.

— Ольга, надо её найти. Ситуация угрожающая.

Ледяной ком собрался в желудке, солнце будто померкло, а птичий гомон показался каким-то зловещим.

— Что случилось?

— Сюда идёт Игорь.

Вселенная! Игорь?

И моё сердце заколотилось, забилось о рёбра. Игорь?! Как он мог тут оказаться? Почему? А где Машэ?

Я бросила повод и, задрав юбку, побежала в лес — меня гнал ужас.

— Машэ! — кричала я. — Машэ! Где ты?

В ответ — ни звука. Только птицы щебечут, лес шумит да пот ползёт по моему виску.

— Где она, Всёля?!

— Где-то, где садится солнце, — услышала я тихое, на ходу разворачиваясь в нужную сторону. — Она счастлива, Ольга. Но нам надо уходить.

— Сама знаю, — шикнула я и снова принялась кричать.

Машэ, конечно, девчонка ловкая, вон что ногами и рукам выделывала в своём мире, но вот лес она видит впервые и далеко уйти не могла.

Или могла?

— Машэ! — я делала короткие остановки, переходя от полянки к полянке, и всё звала и звала её. — Машэ!

Она нашлась под сосной, на солнышке. Без косынки, со знакомым выражением лица — я с таким только что на лошади скакала.

— Запомнить! — скомандовала, быстро обвела полянку взглядом и схватила девчонку за руку. — Бежим, Ума-шен.

Она глянула на меня в недоумении — я никогда не называла её этим именем.

— Лёля! – я услышала отдалённый, ещё тихий мужской голос, и моё сердце оборвалось.

— Машка, хватит нюхать ромашки! — я дёрнула её за собой. — Бежать! Быстро!!!

Она бежала неуверенно, путалась в высокой траве и собственных ногах, оглядывалась. Это её подвижность не восстановилась настолько, чтобы бегать по неровной местности или любопытство стреноживало? Иногда пыталась остановиться — то ли отдышаться, то ли рассмотреть что-то из лесной растительности.

— Машэ, давай быстрее! — умоляла я её и тянула, тянула за собой, чувствуя, как начинают болеть от напряжения мышцы, а паника — бить крупной дрожью.

Игорь был где-то недалеко – его зов повторялся и повторялся, и с каждым разом всё ближе. Мне казалось, что я даже слышу топот копыт его лошади.

— Лё-о-о-ля-а-а!..

Нет, не сейчас, только не сейчас! Я не хочу! Я не готова! Зачем я пошла на эту прогулку?! Разве первая не стала мне уроком?

А Машэ еле двигалась, на каждом шагу спотыкаясь. Оглядывалась и твердила:

— Машэ тут не проходила, Машэ шла не здесь, — и норовила выдернуть руку.

Может, и не здесь, каких только чудес не бывает в отцовских лесах? А я шла не по ориентирам, я шла на зов Всёли и потому точно знала, что идём мы правильно.

— Далеко? — спросила мысленно.

— Совсем близко. Если будете так медлить, я не смогу тебя защитить, Ольга. Разве что он снова нанесёт тебе ранения, и только полумёртвую я смогу тебя забрать. А я так не хочу.

А ведь у нас ещё есть Машка. Так ярко представилось, что Игорь с ней сделает, если мы ему попадёмся, что спине стало холодно.

Сначала – оплеухи. Так, чтобы голова моталась из стороны в сторону. И всё это с улыбочкой, с какой-нибудь присказкой, произнесённой ласковым голосом. Потом – бокс: грудная клетка, живот, лицо, голова. Потом в ход пойдут ноги… В конце концов, она умрёт.

А чтобы я знала своё место, то умрёт она на моих глазах. И большой милостью со стороны Игоря будет, если мне не придётся прикладывать руку к её смерти.

Меня передёрнуло, и новая волна паники облила льдом спину.

— Не хочу! — прорычала сквозь зубы.

Сил будто прибавилось, и я быстрее потянула девчонку к станции.

«Не хочу! Не хочу, не хочу!» — билось в ушах, в голове, в сердце.

— Лёля! — услышала я такой родной и до боли знакомый и до ужаса близкий голос. Ступнями я ощущала, как вздрагивает земля под копытами лошади. И топот, и сап животного был, казалось, прямо за моей спиной. — Остановись!

Но и Всёлина распахнутая дверь была в двух шагах, манила прохладой и стерильной чистотой. Я не обернулась.

Смогу ли я противиться ему? Смогу ли устоять? Спастись? Или опять попаду в сети его взгляда, голоса, энергии?

Звук спрыгнувшего на землю седока за спиной едва не лишил меня сил двигаться дальше. Вот уже и явственный звук шагов за спиной — это бежит за мной Игорь.

— Лё-ля... – шепот за спиной почти не слышен, но для меня звучит как гром.

Не хочу!

Два шага я сделала, Машэ втолкнула в проём первой, влетела сама, и дверь за моей спиной мягко захлопнулась, отрезая все звуки. Я осела на пол, с трудом переводя дыхание.

Ушла.

Всё. Я ушла. Уткнулась в ладони лицом, справляясь с рыданиями и рвущимися из груди хрипами.

Не догнал... Слава Вселенной, не догнал!

— Кто это был? – мяукающие интонации в голосе и едва заметное прикосновение к плечу.

Я глянула в удивлённые тёмные глаза.

— Это мой знакомый, — с трудом проговорила, вставая с пола не столько потому, что надо было двигаться, сколько чтобы скрыть лицо.

Взгляд зацепился за лесной мусор на хламиде моей подопечной. Я очень тщательно и долго отряхивала Машку от сухих травинок, листиков и прочего мусора, прежде чем смогла сказать:

— С ним не надо встречаться.

— Ольга-се боится?

Её взгляд из любопытного стал пронзительным, и в ответ я смогла только скривиться. Что ей сказать?

— Ольга, я спрятала тебя. Не стоит переживать. Он сюда не проберётся никогда. Обещаю.

Я верила. Каждому её слову верила и за поддержку была благодарна, но мне бы успокоиться.

Мы с Машэ сидели на диване в приёмном зале. Она задумчиво и радостно улыбалась, а я смотрела на окружавшую меня белизну и, впитывая её спокойствие, успокаивалась сама. Теперь казалось странным и нелепым само желание выйти отсюда, желание увидеть пятнистую и такую опасную тень деревьев, почувствовать такой подозрительный запах леса, услышать такой пугающий скрипа седла. Странно, что раньше хотелось движения.

Сейчас нужно было свернуться калачиком, и чтобы вот такое белое вокруг, чтобы вот так спокойно, чтобы никто не дышит в затылок, а сам затылок не леденеет от ужаса.

Меня уже не трясло от пережитого, но всё это пережитое снова и снова, словно в роликах Всёли, прокручивалось в голове. Я снова и снова слышала низкий мелодичный голос Игоря за спиной, снова боялась не успеть и снова задыхалась от ужаса.

Белый цвет, ровный, гладкий, и ничего не видно, — так спокойно, так — хорошо. Потому что в душе всё клокочет и бурлит.

Как он меня нашёл? Как добрался? А что, если бы догнал?..

Об этом думать страшно. Этот страх ожидания, изводил и мучил, словно вцепившийся в душу остервеневший цепной пёс.

В этот страх, словно тараном, билась другая волна, волна счастья. Это была радость Всёли, которую я воспринимала как свою. Она радовалась за Машу.

— Ольга, посмотри! – с неожиданной торжественностью в тоне, словно она распорядитель королевского бала, мысленно восклицала моя напарница. — Посмотри! Ты нашла, раскрыла её!

— Всёля, но ведь всё едва не закончилось плохо, — апатично отвечала я.

Сил на удивление не было, да и внутренняя дрожь требовала внимания — всё норовила прорваться наружу.

— Не случилось, вы успели. Всё хорошо, Ольга!

Ледяные мурашки прокатились по спине. Может, и хорошо, но он меня едва не догнал, и я всё ещё слышала его шёпот, его ненавистное «Лёля!».

Игорь... Как страшно!

Мой прекрасный, вдохновенный Игорь! Скрипка в его руках поёт и плачет, зовёт танцевать и убаюкивает. И когда он, прикрыв глаза и едва заметно улыбаясь, играет, становится просто божественно красив!

Да, когда он брал инструмент в руки, становился совсем другим человеком. Такой Игорь не мог ударить в живот беременную женщину или убить собаку. В такие моменты он был прекрасен душой и телом, и я любила его, боготворила, не могла без него жить... Он был самым прекрасным мужчиной, к которому я не побоялась уйти, наплевав на то, что безвозвратно гублю свою репутацию и репутацию своей семьи...

И это был не тот Игорь, голос которого я слышала сегодня. Сегодня был тот, кто мог убить любовь, животное, ребёнка или женщину.

Мог убить меня...

Это страшно!

Я прикрыла глаза, замерла на пару мгновений. Всёля права, надо перестать так нервничать: Игорь далеко, очень далеко, и до меня ему не добраться. Она защитит, укроет меня!

Призвала тишину. Это всегда помогало. Долго пришлось ждать спокойного дыхания, прозрачных лёгких мыслей, расслабленных мышц. И когда наконец дождалась, почувствовала внутри её, ласковую и умиротворяющую тишину, вздохнула и открыла глаза — страх отступил, утих, спрятался. И хорошо – хватить жалеть себя, у меня тут Машэ требует внимания, впереди много работы.

Итак, она, наконец, счастлива.

Что стало причиной? «Лес, — голос Всёли. – Для неё это волшебство – деревья, цветы, трава, птицы. Невероятная роскошь и счастье. Про это ей рассказывали в детстве сказки. Так что можешь себе представить…»

Я запомнила поляну, на которой нашла счастливую Машэ. И если всё так просто, как говорит Всёля, то нужно просто передать все мыслеобразы, все эмоции и ощущения, полученные там. И пока она будет воплощать эту атмосферу, мне придётся побыть рядом с нашей девочкой, поддерживать с ней контакт. Работа, конечно, не особенно трудная, но довольно однообразная и утомительная именно этой однообразностью.

Всёля была могучей силой и к концу дня сделала свою частью работы, пока я наблюдала и воспринимала задумчивую, счастливую Машэ, пока кормила её самым разнообразным меню со дня её появления на станции – она была такая отстранённая, что мне без труда удалось подсунуть ей несколько перемен блюд.

И когда Всёля сообщила мне, что всё готово, я взяла за руку нашу девочку и повела её к новой двери, как раз напротив столовой.

— Чтобы далеко за супчиком не бегать, — съехидничала Всёля.

Я не среагировала — не до того.

— Что это? — спросила Машэ, глядя на новую дверь с улыбкой, в которой лирика сменилась нервозностью.

— Подарок.

— Подарок для Машэ? — раскосые глаза расширилась, а веки часто-часто заморгали.

— Да. Это подарок тебе от Вселенной. Мы сейчас откроем дверь, зайдём туда...

Она дёрнулась, чтобы убежать, но я предусмотрительно крепко держала её за запястье. И Машэ замерла, казалось, закаменела. Тонкие, почти детские пальцы сжались на моей руке до боли.

Испугалась.

Сердце, да что же за люди живут в том мире, где она росла, если ребёнок боится подарков?

— Мы зайдём туда, и ты мне скажешь, нравится тебе или нет. Если не понравится, мы переделаем. Понятно?

Она смотрела на меня, губы шевелились — что-то хотела сказать. Раз, потом другой. Но промолчала – не решилась. Но мертвая хватка на моей руке чуть ослабла.

— Ты поняла меня, Машэ? — я вгляделась в её лицо. — Если что-то не понравится, только скажи.

Она, не глядя на меня, кивнула. Губы подрагивали, но её решимость подсказывала — надо действовать. И я отворила дверь.

В лицо нам дохнуло жаркое лето. Запах нагретых деревьев и трав, птичий щебет, солнце сквозь высокие кроны, и где-то среди них плывут облака.

Это была та самая полянка в лесу, где я нашла Машэ.

— Да, отлично! — это Всёля.

Девчонка глянул на меня так, будто приготовилась умереть под топором палача, а ей объявили, что она помилована, и отпустили. Она расслабилась, обмякла. Крупные губы уже прыгали, на ресницах дрожали слёзы.

— Это для Машэ? Это подарок? – и она провела слабой рукой, показывая на лесную полянку, что открылась перед нами.

Я улыбнулась и чуть пожала плечами.

— Да. Тебе.

— Так не бывает! — она снова схватила меня за руку, трясла её и плакала. — За что? Чем Машэ хорошая?

Я обняла её худенькие плечики, прижала к себе.

— Не плачь, Машка. Это не от меня, — она затрепыхалась в моих объятиях, но я не дала ей возможности отстраниться, и мы так и стояли на пороге, за которым лежал знакомый лес. — Это Вселенная. Она хочет, чтобы ты была счастлива.

— Вселенная? Кто это? — гнусаво спросила девчонка в мою рубашку.

— Это мир, большой мир, в котором есть твой и мой мир, и миры тысяч людей, о которых мы не знаем.

— Зачем? — всхлипнула она, но я поняла вопрос.

— Я не знаю, девочка. Я лишь выполняю её волю.

И спросила громко, в синий небосвод с белыми пушистыми облаками:

— Я правильно говорю, Всёля?!

И деревья закачались, зашумели, сплетая звук, в котором неясно слышалось многоголосое «Да!».

Машка подняла ко мне лицо. Губы дрожали в улыбке, слёзы чертили мокрые дорожки на щеках.

— Нравится тебе или нет? — спросила я строго.

Но ответа не дождалась — Машэ развернулась и переступила порог своей новой комнаты.

— Всё в порядке, Ольга. Пусть идёт.

Пусть.

И я прикрыла дверь.

— И куда она потом, после нас? — спросила вслух.

— Не знаю. Там видно будет.

И хорошо. Мне тоже нужно отдохнуть.

Я до бесчувствия наплавалась в бассейне и легла в свою белую постель, в надежде, что все ужасы забылись, что вытеснены треволнениями дня, и я усну легко и быстро.

Да, я уснула. Но отдохнуть мне не удалось…

Мне снились горячие губы Игоря, его шепот, бесстыдные руки и слова, от которых по телу шли горячие волны и собирались в животе, в самом низу. Мне снилось, что я опять хочу его, его поцелуев, его страсти, его неистовства, что прижимаюсь к нему, трусь. С губ срывается стон желания и нетерпения, мои пальцы дрожат и потому неловко пробираются под его рубашку.

— Лёля, — я смотрю в его невероятно притягательные серые глаза, вижу его знакомую и такую любимую кривоватую улыбку.

— Игорь!.. — улыбаюсь в ответ. — Я так скучала!

Тянусь к нему.

И вдруг — удар. В глазах — тьма.

Злой смех Игоря грохочет так, что дёргает в ушах, а я сворачиваюсь от боли и нехватки воздуха. Меня за волосы куда-то тащат. Я рвусь изо всех сил, хочу кричать и плакать, но спутана магически, не шевельнуться, не открыть рта... И ужас парализует волю и тело…

Проснулась от собственного крика.

— Свет! — приказала сорванным голосом.

Села на кровати, завернулась в одеяло и дрожала, переживая снова удар, нехватку воздуха, злобный смех и невозможность выпутаться.

— Лёля! Лёля!

Молчу и трясусь. Не могу. Не могу ничего!

Даже подумать в ответ не могу.

Мне страшно!

Сердце, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Руки вцепились в край одеяла, их свело судорогой. И только глаза могут двигаться, я держусь взглядом за белую стену, ухватилась и держусь. Надо успокоиться. Надо просто успокоиться.

В комнату заглянула Машэ.

— Ольга-се? — спросила тихо.

Видимо, взгляд у меня был какой-то говорящий, потому что она быстро подошла, обняла меня и сказала:

— Страшно?

Я дергано кивнула.

— Надо плакать! – теперь приказала она. Прямо потребовала: – Ну!

А я не могла. Смотрела на неё, широко открыв глаза, и молчала. Только редко вздрагивала. И она легонько хлопнула меня по щеке. Раз, другой. А потом и сильно, так, что голова мотнулась. И слёзы сами брызнули из глаз. И я, наконец, заревела.

Об ужасе сна, о страхе вчерашней встречи с Игорем вживую, о своей боли настоящей и приснившейся. А Машэ сидела рядом, обнимала меня за плечи и молчала.

— Ольга-се боится? — спросила, когда я наконец стала успокаиваться и качнула головой в сторону приёмного зала.

Я мелко покивала, утыкаясь ей в плечо.

— Обидел?

Я согласно покивала, шмыгая носом.

— Нельзя обижать! – строго прикрикнула моя маленькая защитница. – Ольга-се умеет защитить себя?

Вытирая глаза рукавом ночной сорочки, отрицательно покачала головой.

— Он очень сильный, он мужчина. Я — слабая женщина. И магии почти нет, а то я бы его…

Это меня всегда так расстраивало, что и сейчас слёзы полились опять.

— Машэ научит, — она подняла за подбородок мою голову так, чтобы заглянуть в глаза, решительно сказала: – Ольга-се станет сильной, бояться не будет, защитит себя. Пойдём!

Смешная маленькая девочка! Защититься от Игоря?!

Машэ больше не сказала ни слова, лишь сильно дёрнула за руку. Я киселём стекла с дивана и поплелась за ней.

Следующие несколько часов стали самыми неожиданными и трудными в моей жизни — я бегала, прыгала, перелезала через препятствия, падала без сил, поднималась от окрика «Ольга-се, вставать!» и снова бежала, прыгала, перелезала...

Комната Машэ стараниями Всёли превратилась в довольно большой участок леса со всеми неровностями и особенностями почвы настоящего леса. Мне даже казалось, что это просто не комната, а место, которое Всёля то ли похитила из какого-нибудь настоящего мира или вырастила сама. И, конечно, из такого места получился хороший полигон. Втайне я радовалась, что комната хоть большая, но собственным водоёмом не обзавелась.

Когда я в который уже раз свалилась лицом в траву, ощущая неповторимые вкус и запах зелени, земли и грязной лужи, снова подумала о счастье сухопутных пробежек. И подумала, видимо, недостаточно тайно, потому что жизнерадостный голос Всёли сообщил:

— А это хорошая идея! Девочке не хватает воды! Побегай ещё полчасика здесь, а я расширю комнату в другой стороне и наполню прудик.

Я содрогнулась — сквозь гул крови с окончанием этой фразы моих ушей достигла другая, сказанная ласковым мяукающим голоском Машэ:

— Ольга-се вставать. Богиня стать сильной!

И я встала.

Никакой богиней я не была. Я чувствовала себя загнанным стражником, отжатым до последней капли. Но зато паника ушла, да и мыслей никаких, кроме: «когда же это закончится!», в голове не оставалось. Остатки страха ещё жили в душе: я слишком хорошо помнила то, как было плохо, и я вставала и двигалась, шла, бежала, ползла вперёд, чтобы вытрясти, растерять по пути ужас, пережитый во сне.

Не знаю, прошло ли уже полчаса, да и забыла я о словах Всёли, но, пытаясь добраться до стены комнаты, искусно оформленной под густую чащу, чтобы спрятаться там и посидеть или хотя бы постоять, прислонившись к дереву, я набрела на пруд. Рассветные сумерки, которыми нас встретила комната Машэ, уже сменились ранним солнечным утром, и вода пруда слепила глаза розовыми бликами. Над поверхностью стелился лёгкий туман, будто воздух был холоднее нового водоёма.

— Давай, Ольга, вперёд! — бодро скомандовала моя Вселенная.

Я склонилась над водой, упёрлась руками в грязные колени и глядела сверкающую гладь, тяжело дыша.

— Ольга где? — послышался тоненький голосок из зарослей за спиной.

— Машэ, ты плавать умеешь? — хрипло крикнула, чуть повернув голову в сторону.

— Плавать? — удивление в мяукающем голоске смешалось с изумлением и непониманием.

И я быстро сдёрнула с себя измазанную, порванную до лохмотьев ночную сорочку и вбежала в воду. Дно на третьем шаге резко ушло вниз, и я нырнула.

А когда вынырнула, у берега, порождая фонтаны брызг, тонула моя юная учительница.

— Машэ!

Я ринулась к ней, за несколько сильных гребков оказалась рядом и с большим трудом вытащила кашляющую девчонку на песчаный берег – она оказалась на удивление тяжелой. А ещё ужасно неудобно было удержать её в воде, скользкую и мокрую, — волос-то не было, чтобы вытащить.

— Ну, Всёля! Ну, удружила! — возмущалась я мысленно, слушая приглушенное хихиканье у себя в голове, а Машке сказала: — Чтобы отрастила волосы! Понятно?! Как мне тебя из воды доставать в другой раз?!

Машэ подняла ко мне мокрое лицо с виноватой улыбкой.

— Ольга-се опять спасла Машэ — Машэ отрастит волосы!

Я сжала губы и молча обняла мокрую девчонку, а она — меня.

— Какая же ты дурочка, Машка! — думала я и глотала слёзы. А ведь для кого-то дурочка — я...

Свежий утренний ветерок быстро выстудил мокрую одежду и заставил нас двигаться.

— Пошли в душ, будем греться, — сказала и провела рукой по едва заметным колючкам на голове моей гостьи. — И спасибо тебе, Машенька. Помог твой способ.

Она улыбнулась ласково и погладила мою ладошку своими тонкими пальчиками.

— Маленькие вперёд! — скомандовала я, и пока она мылась в моём душе, приготовила согревающие напитки из трав и алкоголя и поставила на маленький столик в приёмном зале.

А когда и я, приняв душ, вышла туда из своей комнаты, Машэ смотрела на экране «ролики». Выбор Всёли показался мне странным, да и реакция Машэ удивила — она застыла с надкусанным куском лепёшки в одной руке и горячей чашкой — в другой, а всё потому, что на экране двое закованных в толстые кожаные панцири мужиков дрались на ножах.

— Что ты такое показываешь ребёнку? — возмутилась я беззвучно.

— Ольга, я кое-что поняла, и это сейчас именно то, что ей нужно.

— И что же ты поняла? — спросила саркастически, присаживаясь на диван и беря в руки свою чашку. – Она у нас боец? Силач? Наёмный убийца?

— Нет. Я же тебе говорила, что она Великая Мать. Сейчас она пытается понять, как воспитать тебя сильной.

— Что?! — я чуть не подавилась горячим напитком, но мой кашель не смог отвлечь нашу маленькую гостью от нового ролика, который без перехода сменил предыдущий. Теперь на экране мужчины бежали, потом перелезали, переползали, запрыгивали и спрыгивали, чем-то напоминая меня получасом раньше — мокрые, грязные, потные, изнурённые.

— Такое можно здесь? – сияя взглядом, обернулась ко мне на мгновенье Машэ и снова уставилась на мелькающие картинки с орущим неслышные слова мужчиной. Его рот так широко открывался, а шея так напрягалась, что двух мнений быть не могло – он что-то кричал. И что-то подсказывало мне, что крик этот был весьма недружелюбным.

Я только пожала плечами.

— Скажи ей, что можно! – свой восторг Всёля даже не пыталась скрыть, а я болезненно простонала — сразу поняла, кто будет кричать, а кто — бегать по таким вот узким мостикам и грязным лужам.

— Думаю, ты просто можешь приступать. И да, Всёленька, объясни, как девочка, которая не сможет родить, может быть идеальной матерью? Тем более – моей.

Напиток был горячий и хорошо расслаблял, снимая напряжение, и мышцы плеч и спины расслаблялись, будто щекоча спину от шеи до копчика. Я наконец почувствовала, что мне хорошо и уютно, уселась поудобнее, удивляясь тому вниманию, с которым Машэ следила за событиями на экране и которое раньше я никак не могла в ней разбудить.

— Я ещё думаю над этим, — вот сейчас никакого восторга в голосе Всёли не слышалось.

— То есть ты не знаешь?

— Я думаю! — недовольно повторила моя неугомонная Вселенная и надолго замолчала. Из чего следовал вывод, что время делать из меня совершенство у нашей Машеньки ничем и никем не ограничено.

Захотелось взвыть – не люблю я такое, как было сегодня, чтобы пот, чтобы усталость, чтобы боль во всем теле. Не-хо-чу!

Но моё мнение и нежелание в расчёт не приняли, и наша станция пополнилась новым помещением.

Напротив коридора с жилыми комнатами, если идти прямо через приёмный зал, появился ещё один коридор с дверью. "Это про запас. Может, ещё что придётся сооружать. Лед или горные пики..." — прокомментировала Всёля свои ужасающие планы. Первой открыла эту ужасную дверь не я. И визжала радостно тоже не я! И скакала внутри от восторга тоже, уже всё и так понятно, не я!

За дверью было высокое помещение, очень просторное, напоминающее бальный зал размером, но совершенно не напоминающий устройством. Примерно то, что Машэ видела в «роликах», Всёля повторила и здесь. И называлось это «спортивный зал». В нём были «тренажёры», «полоса препятствий» и различные «эмуляторы».

Восторженная девчонка назвала это проще и понятней для меня — зал силы. И я с ней согласилась. Только силу и развивать в таком месте. Особенно силу сопротивления пробежками по вот этим вот орудиям пытки.

Вообще-то, Машэ, когда появилась её лесная комната и панель в столовой, стала незаметной и совершенно не доставляла хлопот. Она редко выходила из своего леса, и теперь я могла её видеть в основном, когда она шла из него в зал силы. Или в обратную сторону. В столовую она старалась ходить, когда я не видела.

И выглядела Машэ теперь необычно – задумчивая, с тихой улыбкой. Иногда весёлая. Иногда молчаливая. Всё чаще — разговорчивая.

Ела свой любимый суп – это было понятно по характерному запаху в столовой и округляющимся щекам. Показывала мне свои плетёнки. Что-то рассказывала, будто кошка мяукала. Заводила меня в зал силы, гоняла по всем чудесам, что для нас делала Всёля.

А ещё учила меня бороться.

Иногда я заставала её в этом зале, машущей то одним, то другим оружием, стреляющей из лука или бегущей по тем пыточным устройствам, которые назывались «полоса препятствий».

— Всёля, ты и с ней наладила мысленный контакт? — спросила однажды, наблюдая, как ладная маленькая фигурка довольно ловко на бегу стреляет из арбалета по мишеням. Мишени были в виде раскачивающихся человеческих фигур, и такого я в роликах не видела и не желала для воплощения.

— Нет.

— Откуда ты знаешь, какое ей нужно оружие?

— Она смотрела ролики, а я наблюдала, что её заинтересовало, и теперь предлагаю время от времени из того списка.

После таких упражнений Машэ с огнём в глазах рассказывала, что она освоила, чем можно застрелить и с какого расстояния, чем – сразу, а после чего жертва ещё помучается. Я только нервно сглатывала.

И слушая эти полные эмоций слова, глядя в эти сверкающие восторгом раскосые глаза, я всё больше сомневалась во Всёле. Вот эта ловка девчонка, которая может убить почти голыми руками, и есть идеальная мать?

При этом я видела, чувствовала душой, как с каждым днём что-то внутри нашей Машеньки расправляется, будто росток, и тянется вверх, всё крепнет и крепнет. И прятала свои сомнения, молчала. Всё же у Всёли взгляд куда как пошире моего.

Да и сама я чувствовала себя лучше после беготни по залу силы – приступы паники сходили на нет, спала я всё чаще без снов. А если что-то появлялось, то Машэ и зал силы снова срабатывали как надо и выгоняли из меня всё ненужное.

Между делом во время этих изнуряющих испытаний она учила меня владеть некоторыми видами оружия — рапирой, кинжалом, плоскими звёздочками с острыми краями, а потом, после, в нашем приёмном зале, как ни странно это звучит, рукоделию. Наверное, Машэхотела приобщить меня к своему увлечению – сама она могла часами просиживать в комнате-лесу под деревом и с блаженством на лице что-то плести, вышивать, крутить или складывать.

Плетёнки, вышивки и прочие поделки она приносила и оставляла на кухне. Куда их потом девала Всёля, я не знаю. Но точно куда-то девала, потому что все до единой они исчезали, стоило только отвести взгляд. А Всёля всё приговаривала: «Ай да Машенька, ай да умница».

У меня менялись пациенты, миры, из которых мы их забирали и в которые возвращали. В некоторых стояли долго, а потом двигались дальше, в некоторых задерживались на считанные часы по времени станции, но Машэ оставалась и всё плела и плела свои странные штуки из соломы, и её вопрос всё не решался и не решался.

И я придумала, что пока она не выполняет свою великую роль Матери, то вполне сможет помогать мне с гостями. Не всегда моей фантазии хватало придумать что-то в экстренном или неотложном случае, и ещё одна пара рук всегда могла пригодиться.

Как же я была наивна!

Глава 4. Ожог

В голове настырной мухой звучало: «Ольга! Ольга! Ольга!» Я, почти ничего не соображая, натягивала на себя походные штаны, свободную рубаху, шнуровала высокие ботинки. Примерно в момент, когда руки застёгивали плащ, а ноги уже несли меня из двери моей комнаты, я начала просыпаться и соображать.

Это вызов.

И как ни медленно я собиралась, спросонья слепо тыкаясь в рукава и штанины, но успела раньше Всёли: растирая сонное лицо, ещё несколько минут прождала у выхода, пока услышала:

— Открывай!

И я открыла. Инстинктивно заслонилась рукой от яркого света, резанувшего по глазам. И потому ничего не заметила. Едва занесла ногу, чтобы переступить порог, и открыла рот, чтобы задать вопрос: «Где искать?» — как на меня кто-то навалился.

Я едва устояла под упавшим на меня весом, под ударившим в нос запахом горелой плоти и чего-то зловонного, неприродного. Ушам тоже досталось – на фоне далёкого воя толпы хриплое, надсаженное дыхание и утробный, какой-то даже животный стон.

Удержав валящуюся на меня массу, я наконец разобрала, что их двое. В глаза бросилась кровавая рана, что маячила прямо передо мной.

Поддерживая входивших, вернее, вваливающихся, я отступила.

Плечом вперёд внутрь протиснулся мужчина, обляпанный свежей и запёкшейся кровью, с грязным, будто закопчённым лицом. Он поддерживал повисшее тело. Скорее всего, это была девушка – с её головы прямо на ходу отваливались клочья длинных волос. И стоны. Хоть и хриплые, но голос явно женский.

Желудок скрутило, но я усилием воли примяла его и заставила заткнуться. Быстро сорвала плащ и не глядя отбросила в сторону – идти никуда не придётся.

Резко обернулась на приёмный зал — в нём быстро загоралось всё возможное освещение. Скомандовала мысленно:

— Стол! Дверь закрыть!

Преодолела крошечное расстояние и перехватила раненную под другую руку, помогая вести её. За спиной мягко захлопнулась дверь, и мы оказались в белоснежной тишине. Стало слышно, как со стоном дышит девушка и надсадно – мужчина.

— К столу её, быстро.

Я махнула рукой, в надежде, что мужчина поймёт меня и так.

Голова девушки со страшной, будто перепаханной раной безвольно моталась, теряя всё новые и новые пряди длинных светлых волос. При каждом движении головы слышался тот самый стон, от которого волоски на спине становились дыбом. За пару шагов мы преодолели расстояние до операционного стола и усадили, а затем и уложили на него девушку.

— Туника! – скомандовала я, чувствуя, как обостряется зрение, захлопываются вокруг тела белые латы и организм приходит в полную готовность. – Обработка!

По рукам прошёл всполох, и я наклонилась ближе, чтобы рассмотреть рану. В середине она была красной и бугристой, а по краям – тёмная, будто обугленная.

— Что произошло? – подняла взгляд на перепачканного парня, отметив для себя, что его состояние тоже надо бы проверить, и растянула между ладоней сканирующую плоскостью.

Парень заговорил, однако я ничего не поняла, но продолжила своё дело.

— Всёля, переводи.

— Сама справишься, — пробормотал тихий голос в голове, но всё же какое-то время синхронно нашёптывал перевод.

— Нас приветствовали, осыпали… чем-то сыпали, — он махнул досадливо руками, будто пытался отмахнуться от чего-то, что летело в него. – Я смотрел в другую сторону, когда услышал лёгкий звон, а потом звук осыпающегося стекла. Лика ахнула, а потом... закричала.

Его голос сорвался.

Двигая руками вдоль тела стонущей девушки, боковым зрением заметила, что парень подошел вплотную и держится за стол.

Так, кости черепа целы. Основная проблема – химический ожог кожи. Мои руки заскользили дальше. Множественные мелкие порезы и химические ожоги лица, ушей, шеи, плеч.

— Я повернулся к ней, — продолжил парень, громко сглатывая после каждой фразы и всё ещё держась за край стола.

Дальше, дальше. Лёгкие… Не в порядке. Скорее всего, надышалась ядовитыми парами. Все кости в порядке, сердце — норма.

– Она закрывала лицо ладонями и кричала… На голове у неё шипело... Потом пузыри. Они лопались, а оттуда — кровь… Я подхватил ей.

Да, основной удар пришёлся в темя. Я снова глянула на ожог на голове. В темя, но не в середину, а немного сбоку.

Дальше, дальше!

Руки, стопы – то же самое: порезы, химические ожоги, но все кости целы, глубоких повреждений нет. Что у нас в крови? В крови токсины.

Я материализовала инъектор и уколола обезболивающее, потом приладила внутривенную помпу с раствором, снимающим интоксикацию. Сразу воплотила столик и на нем – ещё несколько флаконов. Это теперь надолго.

Над головой вспыхнула ещё одна лампа, круговая, яркая, залила светом израненное тело в клочьях тлеющей одежды.

— Что это было? Кислота? Щёлочь? Сколько времени прошло? — спросила, воплощая скальпель, стала срезать остатки одежды – надо осмотреть все раны на теле.

— Не знаю, что это было. Времени… — он судорожно вздохнул — времени меньше часа.

И уже Всёля шепнула мне на ухо: «Скорее всего, это что-то щелочное. Но мы быстро оказались на месте».

Щёлочь... Миры разные, а пакости одинаковые. Щёлочь — это хуже, чем кислота.

Убирала ткань одежды и видела – тело девушки покрыто мелкими порезами и ожогами. Порезы – осколки тонкого стекла, ожоги – от стекающей ядовитой жидкости. Длинные волосы отчасти спасли уши и шею, немного защитили лицо, приняв на себя основное поражение. Но открытые, выдающиеся участки – нос, одна щека, плечи, кисти, особенно ладони, стопы – пострадали больше.

— Промывать чем-то пробовали?

Обрывки ткани под моими пальцами были кое-где мокрыми. Хотелось верить, что девушке пытались помочь.

— Немного совсем, только тем, что было под рукой, — зубы парня едва заметно постукивали, а его пальцы, что так и остались в поле моего зрения, на секунду замерли и снова продолжили свой нервный танец.

— Это хорошо, жаль, что мало.

Пульс у пострадавшей был слабый — нужно убирать токсины из крови, пока их не так уж много. Менять флаконы в помпе — работа как раз для новичка, пусть Машэ займётся. А я возьму на себя ожоги.

Мысленно попросила Всёлю:

— Машэ позови. — А дальше скомандовала: — Свет! Стерильность! Промываем!

По рукам снова прошла вспышка, очищая. Бортики стола стали вытягиваться вверх, образуя ванну, которая быстро наполнялась раствором. Струи мягко лились на повреждения, промывая и дезинфицируя раны, охлаждая и местно обезболивая. Жидкость окрашивалась красным и тут же отводилась, но ванна всё равно постепенно заполнялась прохладным лекарством.

Длинные волосы, кое-где оставшиеся на голове, стали всплывать и прилипать к ранам. Где же Машэ? Как нужны были сейчас её руки! Убрать бы эти волосы — я уже снимала повреждённые участки кожи, очищая раны, отвлекаться не хотелось.

Раствор вымывал кровь из-под осколков, делая их невидимыми. Плохо.

— Всёля, краситель в раствор. И где Машэ?!

— Госпожа богиня звала Машэ? – в эту же секунду промяукал знакомый голосок за моей спиной.

— Да, иди сюда, будешь помогать. – Я чуть повернула к ней голову. – Волосы вот убери, а то меша...

Договорить не успела. Машэ, выглянув из-за моего плеча, побледнела, глаза закатились, а ноги подломились, как у сломанной куклы, и она осела на пол.

Не отрывая рук от раны, которой занималась, я подняла взгляд на нашего гостя. Парень, кажется, перестал дрожать, но теперь взгляд его утратил отстранённость – он потрясённо смотрел то на свою девушку, то на лежащую Машэ, то на меня, и снова на Лику, на меня, на Машэ.

— Как ваше имя? Вы можете мне помочь? – я попыталась уловить взгляд мужчины, чтобы оценить его вменяемость.

Он кивнул, всё так же таращась и заторможено двигая головой.

— Валентин. Меня зовут Валентин, — пробормотал растерянно.

— Отнесите мою помощницу на диван, положите, похлопайте по щекам, — я командовала, снова сосредоточившись на раненой. С головой я закончила, но вот всё остальное… Краситель проявлял стеклянные осколки, но достать их – ещё не вся работа.

Я бросила один косой взгляд на суету возле дивана. Всё нормально: парень действовал немного неуверенно, но вполне разумно и осознанно.

— Спасибо, — добавила, чувствуя, что капелька человечности ему сейчас не помешает.

Я отыскивала осколок за осколком, вынимала их, вымывая из неглубоких ранок яд, а глубоким иссекая края, и только потом запаивала, снимала пострадавшие слои кожи с ожогов и слышала, как Валентин приводит в чувство Машэ, хлопая её по щекам, что-то говорит ей, а потом и слушает невнятные ответы.

Печальное открытие – наша маленькая акробатка мне не помощница. А я столько планов уже настроила не её счёт, наивная.

— Пусть она полежит. Жалко, вы не сможете дать ей успокоительного, — сказала и понадеялась, что мой язык перестроился достаточно хорошо, чтобы мужчина меня понял.

Я уже перешла к осмотру менее пострадавших участков тела нашей гостьи, когда он подошёл и стал неподалёку, напротив. Стоял и молчал. Я бросила на него быстрый взгляд.

— Вы правда богиня? — спросил тихо. Смотрел он не на меня, а на свою девушку. Рук не видела, но голос стал спокойнее.

— Нет.

Парень помолчал, вздохнул тяжело. Спросил:

— Где мы сейчас находимся?

— Всёля, где мы сейчас находимся? И как вообще оказалось, что он сам ввалился к нам, будто знал, куда идти? – мигом, но мысленно переадресовала я вопрос самой главной на этой станции сущности, продолжая выискивать и обрабатывать ранки. — Он тоже очень важный муравей в твоих владениях и влияет на благополучие?

— Нет, — в тоне слышалась резкость. Кажется, Вселенной не понравилась моя ирония. — Он ни на что не влияет. Просто...

Она помолчала, что само по себе было удивительно, а потом объяснила:

— Он так громко «кричал» в пространство, что я просто оглохла и не смогла проигнорировать.

— Понятно, — протянула я, обрабатывая очередной ожог на стопе. — И что мне ему говорить?

— Придумай сама.

И она замолчала. Было похоже, будто ребёнок, случайно сделавший что-то, за что ему неловко, надулся, отвернулся и молчит.

— Вы же любите свою девушку? – спросила я и снова скосила на парня глаза.

Он смотрел на лицо Лики, посеченное осколками, с красными дорожками ядовитых потёков. Такая боль была в его глазах, что я потянула носом, в надежде не закапать слезами пациентку.

— Очень люблю, — прошептал. И, похоже, не мне.

— И звали вы на помощь не просто хоть кого-то, — продолжила я, уже не поднимая глаз – нужно было проверить, не попал ли какой осколок на заднюю поверхность плеч, рук, ног.

— Да, — тихо, едва различимо.

— Ну вот мы и здесь, те, кого вы звали.

— Вы откуда-то из другого... места? — удивление сплелось с тревогой и чем-то ещё, непонятным.

— Да. Из какого-то очень другого.

— Здесь всегда стоял городской госпиталь. Он был ближе всего к месту, где… — сглотнул. — Но у нас так не лечат.

Судя по звуку, парень сделал жест рукой. Обвёл всё вокруг? Наверное. Я опять усмехнулась, уделяя внимание девушке.

— У нас тоже.

И, главное, не соврала ни словом: в моём мире не только так не лечат, даже не знают, что так можно.

— Мы там и стоим, на месте их госпиталя, — уточнила для меня Всёля. Она, оказывается, внимательно прислушивалась к нашему разговору.

Я использовала новую информацию, выдав:

— Вы хоть сейчас можете выйти за дверь, там вас будет ждать родной мир, знакомые улицы. И девушку свою можете забрать.

— Нет! – сказал парень слишком уж поспешно и громче, чем нужно. А потом уже спокойнее добавил: — Простите. Я буду здесь, сколько потребуется. Я просто не могу понять…

— Поверьте, я понимаю не больше вашего.

Отключая подачу раствора, я бросила на него взгляд. Уровень жидкости в ванночке, в которую превратился стол, постепенно снижался. И я занялась просушиванием кожи девушки. Стерильными салфетками промакивала непострадавшие участки и сразу же развоплощала – столько грязного материала проще убирать сразу, по мере появления.

Парень некоторое время молчал, а потом сделал последние полшага. Теперь я, даже не поднимая взгляда, снова видела его руки. Они уже не дрожали.

— Как вы это делаете?

Удивление в его голосе было похоже на тревогу.

— Что? — я чуть подняла глаза и увидела, как он смотрит на мою руку, в которой появилась новая салфетка. — А, это... Просто хочу, и появляется всё, что требуется в данную минуту. Лучше помогите, ей сейчас холодно, и нужно побыстрее просушить ей кожу.

И на столике рядом с операционным столом появилась блестящая круглая коробка, доверху наполненная стерильными салфетками.

— Только руки… — я глянула на его не очень чистые пальцы, на свои, по которым довольно часто пропускала искру стерилизации, и воплотила пару перчаток, протянула ему. – Наденьте вот это.

Он осторожно взял перчатки, натянул эластичную ткань на руки и аккуратно взял одну салфетку. Его прикосновения к коже Лики были бережными и медленными. Можно бы и побыстрее, но и так лучше, чем ничего.

— Не бойтесь, ей не больно. Слышите, она перестала стонать? — ободрила его и заглянула ему за плечо.

А как там моя несостоявшаяся помощница? Машэ лежала на диване всё такая же мертвенно-бледная, повернув к нам голову, и в глазах её был ужас .

— Ольга-се, Машэ просит: не надо! — протянула просительно, и из глаза скатилась слеза.

— Ну-ка, тихо, — строго скомандовала я. – Лежи там, пока я не освобожусь.

Она сморщилась, сдерживая рыдания, и закивала мелко. Вот ведь незадача! Я вернулась к Лике и салфеткам.

— Сейчас мы уберём лишнюю влагу и перенесём Лику в комнату. Нужно будет её согревать — ей уже сейчас холодно. В её кровь поступают лекарства, — я дернула подбородком в сторону помпы, во флаконе которой как раз заканчивался раствор. – Они снимают боль. Там ещё успокоительное, оно со снотворным эффектом. Поэтому Лика сонная и уснёт с минуты на минуту. И будет спать довольно долго.

Его руки в белых перчатках уже уверенно брали салфетки и промакивали кожу девушки. А на мои слова он деловито кивал. Я даже хмыкнула. Бывают такие люди, которым нужно что-то делать, чтобы преодолеть страх и панику, люди действия. Им так комфортнее. Этот, видимо, из таких – кивает с таким видом, будто только что сам операцию сделал.

— Моя бабушка говорила, что во сне человек быстрее выздоравливает, — глянул на меня с улыбкой.

Я опять усмехнулась – ну надо же! Уже пришёл в себя, улыбается, шутит. Хоть в помощники бери. Я ещё раз посмотрела на Машэ. Она, закусив губу, смотрела на нас, на лице — страдание, будто это её лечат.

— Вроде того, да. С волосами сложнее — почти ничего не осталось на этой части головы, – я показала на половину черепа, на которой бугрилась красная рана. – Неизвестно сколько волосяных луковиц выжило. А ведь коже досталось ещё и от осколков с ядом. Поэтому не берусь судить о последствиях.

Парень кивал, но, казалось, что он меня не слушает, увлёкшись промакиванием кожи, каждый раз сбрасывая грязный материал на столик рядом с операционным.

— Ещё надо взять образец её кожи и волос. И если с кожей ещё что-то можно придумать, то как быть с волосами, не знаю. Но к завтрашнему дню что-нибудь придумаю.

— Да, да, — пробормотал Валентин, но механически, будто и не слышал моих слов.

Меня вдруг кольнуло – а ведь он похож на Игоря. Нет, общего очень мало, и это не внешность: может, только в волосах есть сходство – светлые и волнистые, но длина другая и оттенок не тот. Но вот такой рассеянный взгляд…

У моего Роом-Шанда такой становился, когда он улавливал новую мелодию, когда она рождалась в нём и он замирал, прислушиваясь и боясь её потерять. А ещё похожа посадка головы, разворот плеч, осанка. И уверенность в себе. Да, то самое знание, что он – несомненно прекрасен, и весь мир любуется им.

Я встряхнула головой и сосредоточилась на работе. Материализовала баллон, поставила его рядом с головой девушки, в одной руке зажала тонкий пинцет, а в другой — операционный нож. Мизинцами чуть повернула голову Лики в сторону, высматривая уцелевший кусочек кожи за ухом.

— Что вы будете делать? — сразу растерял свою задумчивость Валентин и подошёл совсем близко.

— Я говорила – мне нужен образец кожи. Я положу его в специальный раствор, — обратной стороной пинцета стукнула по баллону, отчего приёмный зал наполнился металлическим звоном, — кожа в нём растворится, завтра это можно будет распылить, закрывая рану плёнкой. Она поможет заживить ожог без рубцов.

Посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

Это было трудно – он ещё сильнее стал похож на Игоря. Такой же пристальный взгляд, таящий угрозу, тот же понизившийся голос с едва заметным опасным рычанием. Даже, его корпус, казалось, подался вперёд, будто мужчина приготовился к прыжку.

Это простое недоверие или что-то другое, чего я так не люблю и так боюсь?..

— Ольга! Нельзя всех мерить одной мерой! — это Всёля.

— Спасибо, дорогая. Вовремя.

Я тоже смотрела на Валентина испытующе. Кто он сейчас: кто-то вроде Игоря Роом-Шанда, именем которого ругаются люди, или мне просто показалось?

Мне нужно доверие пациента. Доверие — важная вещь, потому что, веря в меня, люди верят, что лечение поможет, а это половина успеха.

— Ольга, это болят твои старые раны! – увещевала меня Всёля.

Хорошо, поверю.

Я кивнула, стараясь расслабиться, опустила руки с инструментами на стол по обе стороны от головы девушки и, надеясь, что больше знания – больше доверия, пояснила развёрнуто:

— Это биологически активный раствор, — и снова дзенькнула пинцетом по баллону. — Кусочек кожи Лики через несколько часов растворится в нём, и сделает его как бы родным, будто выработанным её собственным организмом. Затем, попав на рану, это раствор создаст что-то вроде заменителя кожи – будет пропускать лекарства и улучшит заживление, но не пропустит инфекцию, защитит.

— Хорошо, я понял, — плечи парня опустились.

Надеюсь, что так.

Одарив его ещё одним изучающим взглядом, подняла инструменты и сделала неглубокий короткий надрез. Парень дернулся ко мне, скрипнул зубами. И я тоже дёрнулась – ожидала чего-то подобного — и выставила ему навстречу нож.

Слёзы тугим клубком забились в горле. Реакции организма никуда не делись, а от страха и ожидания неприятностей только обострились.

— Ольга, он просто волнуется!

— Может быть, — мысленно выдохнула. – Но он слишком похож на Игоря.

— Он не причинит тебе вреда!

— Надеюсь…

С трудом сглотнула. Через силу выдавила:

— Я ей помогаю. Не мешайте. Я думала, мы поняли друг друга.

Он, глядя на нож, всё ещё направленный в его сторону, шумно выдохнул и сделал полшага назад.

— У меня к вам, Валентин, — я опустила нож, ещё раз сглотнула и прочистила горло, — есть серьёзный вопрос.

На его лице шевелились желваки, но в остальном он казался спокойным. Одна бровь поднялась, поощряя меня продолжить. И я продолжила:

— Как могло получиться, что вы, так сильно любящий свою девушку, не смогли её защитить? Допустили вот это всё? — двинула я подбородком в сторону развороченной головы пациентки.

Мой голос скрипнул, пришлось ещё раз кашлянуть, чтобы скрыть прорвавшуюся визгливую ноту. Он рассказывал, что они двигались в открытом планелёте («Всёля, что это?» — «Такой транспорт») на церемонию помолвки по центральным улицам столицы, улицы были запружены публикой, а я занималась делом.

Помещая в баллон прозрачный кусочек кожи размером с ноготь, я вопросительно посмотрела на Валентина. Он заметно расслабился, увидев, чего и сколько я опустила в баллон. Но заметив мой настойчивый взгляд — я всё ещё ждала ответа на свой вопрос, — кивнул и продолжил:

— Для всех жителей континента это было большое событие, нас встречали криками и цветами. Все меры безопасности были приняты, все возможные уровни охраны задействованы. И против электромагнитных нападений («Это невидимые волны, которые могут причинить огромный вред, Ольга»), и против магических воздействий, и против взрывных устройств. Все!

Я замерла над Ликой, которая лежала на операционном столе, в полусне расслабленно приоткрыв рот. От этого она выглядела так беззащитно, что меня пробрало холодом – невидимые волны, которые могут причинить вред. Я никогда не задумывалась, что новинки техники дают новые возможности не только обычным людям, но и преступному миру.

Я крепче сжала пинцет и почти без участия сознания воплотила ещё один баллон, лишь отметила, что вот, появился ещё один. Валентин продолжал, уже не глядя на меня, полностью уйдя в воспоминания:

— Казалось, всё, абсолютно всё учтено, и любые возможности для нападения перекрыты! Но на всякую мудрость всегда найдётся простое решение. Цветы. Старинный обычай, когда, встречая долгожданных гостей, люди обсыпают их чем-то прекрасным: лентами, конфетти, лепестками. А нас обсыпали ещё и цветами.

Я взяла несколько волосков с разных участков головы и разложила их в маленькие ячейки матрицы, которую вставила во второй баллон.

— Думаю, в букете и была склянка…

Я закрутила крышку, пытаясь уловить мысль – зачем я сейчас это сделала, но точно сказать, как буду их использовать, пока не смогла бы. Посмотрела на Валентина.

Вот сейчас он совершенно не был похож на Игоря. У того никогда на лице не было этого чувства – чувства вины.

— И, если целились ей в лицо… — проговорил гость, бледнея.

— Валентин! – резко окликнула его я. – Присядьте! Диван позади вас.

Он немного рассеянно обернулся, сделал шаг и присел на краешек, сосредоточенно думая. Машэ глядевшая на нас во все глаза, заёрзала, прислушиваясь, но, кажется, так и не поняла ни слова.

— Да, — подтвердила я, — если бы стекло разбилось о любую часть лица, то... Она бы ослепла. Наверняка.

Я хорошо представляла, как бы это было, будто на Всёлином ролике увидела: вот кусочки острого стекла погружаются в мягкие ткани, вот капли щелочи с их поверхности разъедают кожу изнутри, а вот результат — глубокие рубцы, с которыми ничего нельзя сделать. А уж на глазах…

Порезы на шее, плечах и ушах Лики были получены так же. Мне удалось их убрать. Надеюсь, все. На коже туловища и конечностей это сделать относительно просто, она по определению другая. А вот на лице такие раны привели бы к катастрофе.

— И вместо лица навсегда осталась бы безобразная маска, — вздохнула я и скомандовала: — Транспорт!

— Его найдут, — уверенно и жёстко сказал Валентин. — Я лично прослежу.

Воздух под Ликой уплотнился. Я обернулась к Машэ, что всё ещё боязливо вжималась в диван, но заметно даже под загаром порозовела.

— Машэ! – пришлось сделать строгое лицо. – Сейчас сходи и выпей горячего травяного отвара. Обязательно горячего! Понятно?

Она расширила свое раскосые глаза и с готовностью закивала. Смотрела при этом на парящую в воздухе лежащую Лику. Всё понятно, без проверки не обойтись.

И я занялась раненой – перенесла её в заботливо организованную Всёлей комнату, устроила на новой чистой постели, уложив под раны подушки, наполненные прохладным гелем, окружила теплым коконом подогрева, чтобы унять дрожь. Повернулась к парню – он хвостом следовал за мной.

— Или её.

— Что? – поднял он на меня непонимающий взгляд.

— Ты сказал: его найдут. А я уточнила – или её. Ревнивая женщина многое сделает, чтобы испортить лицо соперницы, — я криво улыбнулась.

Мне тоже пытались мстить. В основном, невеста Игоря. Не так чудовищно, но очень изобретательно: попытка похищения, отравленное вино, змея в постели. Игорь всегда оказывался на полшага впереди и, смеясь, пресекал любые попытки – сметал магией похитителей, выливал вино и испепелял змею. Вместе с постелью. В одном только не успел – в средствах женской красоты, подаренных мне кем-то неизвестным.

Я не спешила ими пользоваться, зато выделенная мне служанка, норовившая хоть мелкой кражей мне насолить, навсегда осталась без бровей, ресниц и ногтей.

Валентин присел на стул у кровати, взял девичью ладонь, обмазанную заживляющей мазью, в свои руки.

— Это неважно.

— Что? — я как раз меняла флакон в помпе, и обернулась к нему с изумлением.

— Неважно как она выглядит, — он поцеловал непострадавший участок запястья. — Я же люблю её не за то, какая она.

— А за что? – я разогнулась и даже замерла, боясь пропустить ответ.

Ни о чём и ни о ком я сейчас не вспоминаю! И ни с кем этого Валентина не сравниваю! И плакать мне совсем не хочется. Не хочется!

Совсем...

— Я её люблю за то, кто я рядом с ней.

«Кто?! Кто ты рядом с ней?!» — рвался с языка вопрос. Но я боялась не удержать слёз. Да и голос мог дрогнуть.

Промолчала.

Опустила глаза на свои руки, ещё раз их обеззаразила, не было необходимости, просто так, чтобы чем-то заняться, хотела уже снять тунику, но бросила осторожный взгляд на Валентина. И вовремя – он смотрел на меня, вернее, на мои руки, на которых только-только потухла белая вспышка.

Я вспомнила, что хотела и его просканировать!

— Давайте я и вас осмотрю на всякий случай, — проговорила, заталкивая подальше усталость и внезапно навалившееся желание поспать, — а потом вы сможете пойти домой и отдохнуть.

— Нет! — он, кажется, испугался – так резко ответил и даже привстал. — Я не пойду домой без неё!

— Ну хорошо, — я только пожала плечами — преодолевать его сопротивление не хотелось. — Останетесь тут, но сначала — осмотр.

Он согласился, а я, убедившись, что ничего серьезнее нервного напряжения с ним не случилось, ушла проверять, как дела у Машэ. Валентин остался у Лики, отказавшись от отдельной комнаты.

Удивительная преданность.

А проведав Машэ, добрела до своей комнаты, едва передвигая ноги, и упала в кровать. Долго лежала, смотрела в белый, идеально ровный потолок и не могла уснуть. От усталости ломило плечи и руки, перед глазами мелькали образы обработанных ран и ранок, но сон не шёл. Я размышляла, и размышления мои были болезненными. Одна мысль всё билась и билась в сознании, оставаясь без ответа: а кем чувствовал себя Игорь рядом со мной?

Я постоянно доказывала ему свою любовь.

Я оставила всё: семью, родителей, сестёр, чтобы быть с ним — разве не доказательство?

Выбрила висок, словно падшая девка — доказательство?

Всегда была рядом с ним, во всех пьянках, гулянках, дебошах. Доказательство?

Восхищалась его талантом, помнила все его мелодии наизусть, хранила его небрежные записи нот, сбегала вместе с ним в кабак, чтобы слушать, плакать, восторгаться его игрой и жарче всех хлопать в ладоши. Доказательство?

Останавливала от безумств, страдая сама — вечные синяки, ссадины, ушибы и разрывы, и ни единого слова укора. Это доказательство? Или нет?!.

А он? Он любил меня?

Не однажды я слышала шепотки за спиной: и неуравновешенная я, и недальновидная, и умом тронувшаяся, и что размениваю свою жизнь на человека, которому не нужна, который не любит и не ценит меня. А я не верила! Потому что хотела быть с ним, потому что любила!

И я любила бы его всякого – со шрамами или без, с глазами или без них…

Глава 5. Выздоровление Лики

Утро было трудным – мало сна, много работы, в итоге – ломота во всём теле, плохо открывающиеся глаза и тоска в желудке. Но жемчужную воду просить у Всёли не стала – не до того. На границе сна и яви мелькнула догадка, и я вскочила с постели и, как была, неодетая и неприбранная, помчалась в лабораторию – боялась забыть.

— Луковицы, луковицы… Луковички мои… — приплясывала я в одном пеньюаре и с нечёсаным гнездом на голове вокруг второй фляги, в которой покоилась матрица с волосяными луковичками из разных участком скальпа Лики.

Пересчитала. Пять видов волос. Проверила на сильном увеличении туники – большая часть луковиц цела и вполне жизнеспособна. Отлично! И, потирая руки и забыв про завтрак, я потребовала:

— Всёля, форма раны, положение на голове!

И вот передо мной голова. Лысая, в натуральную величину. Не очень похожа на Лику, но мне не портреты рисовать, а главное там и так видно – синим цветом отмечено поле поражения, россыпь пятен поменьше и совсем маленьких. Синий — это химический ожог. Он во многих местах украшен красными вкраплениями. Это уже порезы, следы от стекла.

— Всёля, сними выкройку поражённого участка и разверни.

Синее пятно будто соскользнуло с медленно вращающейся перед моими глазами головы, развернулось в кляксу с неровными краями.

— Разметь типы волос.

И клякса закрасилась в три разных оттенка. Я потёрла лицо, размышляя, как это красиво разделить на удобные три куска – к виску пойдут тонкие волосинки, это одна матрица, а вот два остальных вида… Я опять посмотрела на картинку.

Представила, как буду это делать и решительно вздохнула. Если Валентину всё равно, как выглядит Лика, то заниматься ювелирной вышивкой на её голове я не стану – и без этого предстоит долгая и кропотливая работа. Что ж, задача сразу упростилась.

— Делаем пять матриц, — скомандовала я. – С тонкими волосками одну, вторую – со средними. Форма вот такая, — обрисовала в воздухе область. – А остальное делим вот так и так. Последний кусок оставляем самым большим. Из него буду латки нарезать уже в процессе.

Лёгкие металлические пластины с тихим стуком воплотились на столе. Я перебрала их, любуясь гладкостью и тусклым блеском металла. Так, хорошо, матрицы есть. Набросала на листке общий контур и сектора, сверяясь с висящим изображением. Так, это чтобы не забыть.

— Стерильность! – переложила металлические пластины с едва заметными отверстиями на подставку рядом с репликатором – аппарат уже ждал меня в лаборатории, когда я сюда ворвалась, и его наличию я радовалась, сотрясая стены счастливыми, но совершенно неприличными воплями. Хорошо, что тут звукоизоляция на высоте.

По матрицам пробежали белые искры. Не отрывая взгляда от них, потянулась к матрице с волосяными луковицами. Небольшую порцию биораствора с образцом кожи Лики распылила на матрицы, а их поместила в репликатор. Дверца с окошком плотно прилегла и со щелчком закрылась.

Довольно потёрла ладони и, приплясывая, пошла к себе – нужно навестить Лику, проверить её состояние, но сначала успокоить желудок, что сигнализировал мне тошнотой и тянущей болью, что пора позавтракать, и вообще, стоит питаться регулярно. Хотя прежде всего – проходя мимо зеркала в ванной, подкорректировала свои планы – привести себя в порядок.

****

Лика меня порадовала.

Ещё сонная от лекарств, она пыталась улыбнуться одной стороной рта. Это было непросто – сколько не сдерживайся, а рот растягивался и в другую, более пострадавшую сторону, причиняя как минимум неудобства, как максимум – боль. Но если хочет улыбаться, значит, всё не так плохо, как казалось ночью.

Валентин тоже выглядел получше. Он явно побывал снаружи, вопреки своим словам о том, что без Лики домой не пойдёт, — переоделся, и теперь не выглядел, как пострадавший от взрыва официальный посол в своём строгом, но грязном костюме на фоне белых стен станции в ярком свете.

Честь ему и хвала. Меня вот только зеркало и заставило умыться, причесаться и переодеться.

Теперь Валентин в мягких свободных брюках и блузе скорее напоминал богатого аристократа на отдыхе – воспитание и осанку одеждой не скрыть. И я только улыбнулась, отметив это для себя. Интересно, моё воспитание и осанка так же легко определяются?

Я только улыбнулась: какая ерунда лезет в голову после воспоминаний о прошлом!

А Валентин молодец! Устроиться с комфортом даже в пещере может не каждый. Нет, у нас не пещера, конечно, но вчера я слишком устала, чтобы выдать Всёле свои пожелания относительно устройства гостей – полотенец, мыла и прочего. Даже кормила их не я, а добросердечная Машэ — знакомый запах её любимого супа ещё витал в комнате, а глубокие пустые плошки предательски громоздились скромной кучкой на белом столике в углу.

Надеюсь, гости простят меня. Вчера я слишком устала, и не только физически. Хоть Машэ не смогла мне помочь в лечении больной, но выступила заботливой хозяйкой. Надо будет найти её, поблагодарить.

Я призвала тунику, очистила руки, призвала круговую лампу и принялась за осмотр. И здесь всё было неплохо: раны в приемлемом состоянии. За ночь они, конечно, не зажили, но и не стали хуже, это уже результат. Значит, в порезах яда не осталось. От сердца отлегло.

Видение осколка с каплей яда, вонзающегося в нежную кожу, наконец растворилось – оно так и крутилось на задворках сознания, как я его ни отгоняла, даже во сне.

Ну что ж, пора.

Я материализовала баллон биораствора с клетками кожи Лики, приподняла её голову одной рукой, другой – нажала на кнопку. С шипением полился белый туман, тонким слоем оседая на коже и закрывая рану. Голова девушки покрылась тонкой блестящей плёнкой.

— Ну вот и прекрасно! — я улыбнулась, подождала пока плёнка на ранах подсохнет и потеряет лаковый блеск, и только потом осторожно опустила голову на мембранную подушку. Перешла к ранам поменьше, распыляя из флакона раствор и на них.

Оглянулась на Валентина. Он, затаив дыхание, наблюдал за работой.

— Что это за лекарство? — спросил, не отводя взгляда от баллона в моей руке.

— Это биораствор, о котором я вам вчера рассказывала. Теперь раны защищены, да и плёнка поможет восстановить пострадавшие ткани. А через день-два попробуем вернуть Лике её причёску, — добавила я, потрогав коротко и неровно обстриженные волосы на менее пострадавшей части головы девушки.

Валентин смотрел на меня неверяще. Я засмеялась.

— Нет, отрастить ей волосы за два дня я не смогу, но сейчас в специальном... специальной машине выращиваются луковички её волос и, если всё пойдёт, как я задумала, через денёк-другой попробую приживить их на места ранения.

Сама Лика вяло реагировала на мои слова – она что-то хрипло шептала Валентину, который выбирая здоровые участки, прикасался к ней. После моих слов он улыбнулся и прикрыл глаза, а потом склонился и аккуратно обнял лежащую в постели девушку.

Подошел ко мне, взял за руку и поцеловал её.

— Вы поистине богиня, — кажется, глаза его блестели чуть сильнее, чем обычно.

Я тоже спрятала глаза и поджала губы. Нет, не богиня я, совсем нет…

— Вам надо хорошо питаться. Надо заняться этим вопросом, — и на ходу снимая тунику, я вышла за дверь.

***

Трижды в день я открывала дверь в комнату Лики и… Валентина.

Плёнка, закрывавшая раны, требовала ухода, и я приходила, чтобы её обработать разными растворами. Одно лекарство против воспаления, другое — для заживления ран, ещё одно — для восстановления кожи.

Трижды в день я встречала взгляд Валентина, сидевшего рядом с Ликой. Казалось, что он не сходит с места, здесь же ест, пьёт и спит. Да, и ещё — развлекал нас рассказами.

Лика чувствовала себя всё лучше, хотя говорила мало. Я не сразу поняла, почему она такая немногословная. Только потом догадалась – если рядом такой балагур, как Валентин, то слово порой и вставить некуда. Зато она почти всё время улыбалась и смотрела на Валентина, скашивая взгляд в его сторону, боясь шевелить головой, пока я над ней корпела.

Всёля мне, конечно, обрисовывала миры, в которых нам приходилось бывать. Но рассказ того, кто смотрит снаружи, сильно отличается от того, что говорят местные, глядящие на ситуацию изнутри. А если ещё и рассказчик – Валентин, то истории наполнялись жизнью, и, слушая, я видела всё своими глазами, будто смотрела Всёлины «ролики».

— Мой отец – очень скромный человек, он контролирует только третью часть континента. Под его контролем несколько неравнозначных отраслей. Чтобы хорошо использовать ресурсы, что есть у него в руках, приходится быть скромным и очень деловитым – постоянно сверяться в своих действиях с двумя другими магнатами, контролирующими две другие части экономики нашего материка.

— В этом мире нет королевств, как у вас, — разъясняла тихонько Всёля. — Здесь управление исключительно экономическое, то есть нет короля или другой власти государства, кроме тех магнатов, что контролируют экономику.

— На других континентах тоже есть люди, такие же скромные, как мой отец, — улыбался Валентин и стерильной салфеткой промакивал сбежавшую по ноге Лики каплю лекарства. – Там распределение отраслей другое. У самого скромного – одна-две, но зато самые мощные, а у остальных отраслей побольше, но не таких сильных.

Я оторвалась от обработки ран и бросила на него удивленный взгляд. Парень подарил сияющую улыбку Лике и остатками озарил и меня.

— О, не переживайте, Ольга! Это тоже равновесие. Скромность магнатов заставляет их считаться со своими соправителями, и в результате это работает на благо всей человеческой цивилизации. Я и мои два старших брата помогаем отцу. Не факт, что кто-то из нас займёт его место, но наши шансы намного выше, чем у тех, кто не входит в круг, близкий к скромным людям.

— То есть в круг, близкий к магнатам? – отвлеклась я на секунду от инструментов и перевязочного материала, чтобы поменять флаконы в помпе на руке Лики.

— Вроде того, — он подал мне полный флакон и забрал пустой.

— Лика тоже дочь магната? Как вы встретились? – спросила, пуская огонёк очистки на руках и вновь принимаясь за раны.

— С Ликой, — Валентин ласково гладил девушку по зажившей ладони, — мы встретились в университете.

— Университет – это место, где молодые люди получают знания, — тихо подсказывала мне Всёля, отзываясь на мои невысказанные вопросы.

Так вот, в месте, где молодые люди получают знания, в каком-то соревновании он выступал от корпорации отца, а Лика — в команде университета. Он заинтересовался ею, а она им – нет. После завершения мероприятия участники ещё долго шумели вокруг сынка соправителя, что-то рассказывая о себе, университете, успешном достижении поставленных задач и прохождении соревнований. Это было привычно, так было всегда – участники пытались завязать связи или произвести впечатление, и не так друг на друга, как на представителя правящей семьи.

Валентин кивал, улыбался и ожидаемо скучал – он знал все вопросы наперёд, и способы привлечь его внимание тоже не были оригинальными. Он улыбался, кивал, пожимал руки, то есть просто ждал, когда утихнет шум, все разойдутся, и он сможет заговорить с одной из девушек. Вот только она не толкалась и ничего не рассказывала о себе в этой шумной толпе, и не стояла поодаль, а вышла из раздевалки — он увидел это через головы молодых людей — и, закинув на плечо спортивную сумку, ушла. Хвост светлых волос подпрыгивал в такт шагам.

И вот это как раз было странно. И очень необычно.

Много женщин оказывали ему внимание, но ни одна, которой Валентин улыбнулся, а он улыбался Лике несколько раз во время соревнований, не развернулась и не ушла.

— Я оказался не готов к тому, что какая-то никому неизвестная студентка меня зацепит, — с обаятельной улыбкой, но со звонкой эмоцией в голосе говорил Валентин. – Да, её длинные ножки были самыми красивыми женскими ножками в тот день. Но зацепила она меня другим — полным пренебрежением, равнодушием, отсутствием интереса. Ольга, вы можете себе представить? Я, такой обаятельный, красивый, молодой, да ещё и младший сын магната, и ко мне – никакого внимания?

— Валя, — слабым голосом пыталась возразить ему Лика, — мне просто нужно было успеть подготовится к занятиям. Их никто не отменял!

— Лика! Я же тебе говорю! Это шокировало меня, просто сбросило с коня!

Он вроде улыбался, но я слышала в его голосе нотки так и не утихшего чувства. Лика отмахнулась вялым движением кисти.

— Я училась за свой счёт и участвовала во всех тех событиях университета, за которые снижали оплату обучения.

— Девушки учились вместе мужчинами? — я опять оторвалась от перевязки и с неверием уставилась на парочку, что сейчас смотрела друг другу в глаза.

— Да, Ольга. У мужчин и женщин равные права. Я тебе потом покажу и расскажу, — предупредила другие вопросы Всёля.

При тех ресурсах, которыми обладал его отец, Валентину не составило труда разузнать, кто она и что собой представляет: обедневший род, учёба на последние копейки и весьма скромное существование, а ещё она невероятно прилежна в учёбе и совершенно ничем не интересуется.

— Ольга, вы не представляете себе, он стал за мной следить, — с тихим смехом проговорила Лика.

— Да, дорогая, я всегда добиваюсь того, чего хочу. А ты мне понравилась, я тебя выбрал, — он смотрел на неё с нежностью.

Я спрятала глаз, сглатывая не вовремя подкатившие слёзы — меня никто не добивался, я сама пришла.

— Оказалось, у неё есть небольшое увлечение — танцы. Она приходила в спорткомплекс университета…

— Спорткомплекс похож на зал силы, только состоит из многих-многих залов, — комментировала Всёля.

— …Приходила в несусветную рань, пока никого не было, и танцевала! А я, как последний жулик, смотрел за ней через камеры слежения.

— Это устройства, через которые видно, где и что происходит. Вроде тех, на которые записывают ролики.

В словах Валентина были восторг и любовь. Ему нравилось рассказывать о том, что он, как мальчишка, влюбился, и, как мальчишка, совершал глупости. Всё – во имя любви, во имя своей невесты, во имя Лики.

— И вот я выхожу однажды из зала после своей тренировки, взмокшая и уставшая, а сзади подходит Валентин. Вы бы поверили в случайность такой встречи, Ольга? Вокруг – ни единого живого существа, а из-за спины шаги. И вопрос: «Почему ты здесь так рано?»

Валентин весело подхватил рассказ:

— Меня этот вопрос мучил все те дни, что я…

— Подсматривал, — слабо улыбнулась Лика.

— Что я любовался тобой! – строго пресёк он обвинения. – Ты прекрасно танцуешь! И почему-то почти на рассвете. Почему?!

— И почему? – поинтересовалась я и тоже улыбнулась, не в силах удержаться в стороне от их заразительного веселья и радости жизни.

— Оказывается, что рано утром посещение спорткомплекса бесплатное! – раскрыв глаза, будто был потрясён до глубины души, воскликнул Валентин. – На рассвете! Вы представляете?

Я не представляла – для меня весь его рассказ, начиная от обучения мужчин и женщин вместе до большого количества залов силы, в которых можно танцевать и снимать ролики, – это всё было какой-то дикостью. И я только пожала плечами и улыбнулась от неловкости.

— Для меня такие деньги ничего не значили. Я в ресторане мог потратить в разы больше. За один обед. А она экономила эти смешные деньги!

— А для меня – нет, – голос у Лики был строгим, хоть и тихим.

Я заглянула ей в лицо. Она смотрела на Валентина и казалась сердитой. Он, заметив этот взгляд, успокаивающе поднял руки.

— Ну, ну, ну! Я знаю, знаю, — он говорил так, будто пытался одним тоном голоса успокоить не обычную девушку, невесту, бедную и поэтому, возможно, зависящую от него, а опасного хищника. – Не надо переживать, Лика, прошу тебя. Вспомни, что мы контролируем всех, кому нужна помощь, и помогаем им.

Но девушка недовольно шевельнула бровью, над которой красивым овалом темнело пятно плёнки, закрывавшей рану, её губы сердито поджались, и даже голову она отвернула от Валентина.

— Знаю, — пробурчала себе под нос.

— Ну всё, всё, — уговаривал её жених, заглаживая своё неловкое замечание. — Ну не сердись!

Я старалась не поднимать глаз на парочку, поскорее заканчивая обработку – хотелось убежать и спрятаться, побыть наедине, не думать и не сравнивать их и нас с Игорем.

****

Рацион для Лики мы со Всёлей составили с учётом лекарств, которые ускоряли регенерацию. И блюда я составляла сама, получала из окошка выдачи, но вот относить в комнату к пациентке поручала Машэ. Она выполняла эти просьбы и благодарила каждый раз. Я не спрашивала за что, но догадывалась – за то, что я не привлекала её к обработке ран нашей гостьи.

Вот и сейчас она очень искренне поблагодарила меня, сияя своими раскосыми глазами и радостно улыбаясь, подхватила тяжёлый разнос и потащила его в комнату Лики. Шла так грациозно, будто не тяжесть несла, а что-то невесомое. Машэ, Машэ, где же твоё пристанище?

— Не знаю, Ольга. Не знаю…

Всёля отозвалась неожиданно, но своевременно.

— Не пора ли нам доставать из репликатора новую шевелюру? – спросила я то, чего ждала как огромного счастья после каждой встречи с Ликой и её женихом.

И не так мне хотелось увидеть результат нашей со Всёлей работы, как не терпелось проводить пациентку домой, в её мир.

— Завтра утром приступим, — ответила Всёля. – Ольга, тебе надо изменить к этому отношение.

— Знаю, Всёля, знаю, — подумала, падая без сил на кровать в своей комнате.

Белые стены, белые потолки, белый свет – вот всё, что мне сейчас было нужно. Не думать, не вспоминать, успокоить боль и… заглушить зависть.

***

На следующее утро я встала рано – не спалось. Не знаю, как там моя пациентка, а я волновалась. Внутри поселилась дрожь, я бездумно ходила из комнаты в ванную и обратно, не в силах понять, что нужно делать. Умывалась и застывала, глядя на себя в зеркало, видя тысячи отражений прошлого. Капли текли по лицу и падали в раковину с громким стуком, будто были не каплями воды, а камнями. Шла обратно. У кровати с разворошенной белоснежной постелью застывала, заметив, что складки одеяла похожи на горы со снежными шапками.

— Всёля, да что это такое? Объясни! – взмолилась.

Она ответила не сразу. Но ответила:

— Зачем тебе это волнение? Просто скажи зачем. Себе скажи.

Я ответила. Ответила только себе, и рассеянность сменилась активной деятельностью. Это было не просто волнение. Я хотела и не хотела, чтобы Лика и Валентин уходили со станции. Если я сегодня сделаю то, что планировала – наращу Лике кожу с волосами, – они уйдут, и Валентин перестанет мучить меня своими рассказами и отношением к невесте, а если они уйдут, то я больше никогда не увижу, как мужчина может любить свою женщину…

Расчёсывая свои не по-женски короткие волосы – не такие короткие, как у Лики, но намного короче того, из чего можно соорудить высокую вечернюю причёску, — взвешивала, чего я хочу больше: чтобы ушли из души боль и зависть или наблюдать за счастливыми людьми.

— Лёля, — сказала, прямо глядя себе в глаза, — нельзя прожить чужую жизнь.

— Это хороший выбор, — тихо шепнула мне в ухо Всёля.

Поэтому желание выставить Валентина за дверь на всё время операции я притушила. Пусть болтает. И я послушаю, как в других мирах люди живут, и Лика будет отвлекаться – у меня сегодня работа будет ох какой долгой!

Едва открыла шкаф, мимо милого домашнего платья, воплощенного мной по моде моего мира когда-то давно, рука потянулась к походной одежде – узким брюкам и свободной блузе. В пылающее пламя приличия! Пусть мне будет удобно! Высокие сапоги на шнуровке – самая удобная обувь из всего, что я видела и когда-либо воплощала. А мне стоять несколько часов на операции.

Мои гости встретили меня тоже немного нервными улыбками – тоже волновались. Сидели рядышком на Ликиной аккуратно застеленной кровати, её рука — в ладонях Валентина. И вопрос в каждом взгляде один и тот же.

Я подбодрила их улыбкой. Сама уже была спокойна и уверена: меня грела мысль, что скоро они покинут станцию.

— Завтракали? – спросила, как только поздоровались.

Оба закивали, Валентин с улыбкой, а Лика серьёзно.

— Только немного, — уточнила она, сжимая руки в замок и заметно бледнея.

— Прекрасно! Укладывайся поудобнее.

И я воплотила в изголовье кровати подголовник, который обеспечивал доступ и к затылку. Она тревожно глянула на меня, на освободившего её кровать жениха. Я кивнула и снова улыбнулась.

— Я введу препарат, — предупредила, ощущая мелькание туники, вспышку дезинфекции и тяжесть инъектора в руке. – Немного обезболивающего, немного успокоительного, и будет немного полегче.

Она кивнула с благодарностью и стала послушно укладываться на кровати, удобно устраивая плечи, руки, голову.

— Валентин, — обернулась к жениху, что маячил, явно не зная, куда девать руки и чем заняться. – Возьмите вот, — на кровати, рядом с ногой девушки воплотился небольшой поддон с инструментами, растворами и парой перчаток, — наденьте перчатки и обработайте Лике все мелкие раны. Если плёнка будет отходить, снимайте пинцетом и обрабатывайте без неё. Справитесь?

Он кивнул, будто с усилием преодолел сопротивление и взялся за перчатки.

Мою левую руку оттянули упрятанные в контейнер матрицы с лоскутами новой кожи. Разложив стерильные материалы, вызвала изображение той самой кляксы с головы Лики. И обработав первый участок, самый ближний к виску, сняла с него плёнку биораствора, обнажая грануляции.

— Ольга, я рядом. Если что-то нужно, сразу зови. Если устаешь, остановись, мы никуда не торопимся. Если что-то пропустишь – не страшно, и так часто высадила луковицы. И помни, что у тебя всё получается.

Я прикрыла глаза, удерживая внезапные слёзы.

— Всёля, я хочу тебя обнять!

Умеют ли вселенные хмыкать, не знаю. Но моя, кажется, умела.

— Ольга, у нас всё получится. Давай.

Тонкая плёнка с едва заметными кустиками волос легко снялась с матрицы, немного растянулась в моих пальцах и закрыла часть заживающей раны.

Теперь предстояло самое трудное – тончайшим пинцетом прихватить кустики волос у основания, а затем, не пережимая, не сдавливая, утопить в поверхность, «укоренить». Каждый. Один за другим.

При этом следить, чтобы движение было точным, выверенным – не слишком глубоким, бережным, аккуратным.

В эту монотонную работу незаметно влился голос Валентина. Я не видела, что он там делал, лишь слышала иногда легкий металлический стук инструментов друг о друга, да его рассказ.

Лика не стала сильно сопротивляться ухаживаниям Валентина. Не в первую встречу, но почти сразу предупредила: это короткий роман, до окончания университета, не более. Да, ей интересно с ним, но надолго ли хватит этого интереса? Вряд ли. И она с лёгкостью расстанется с ним – у неё другие жизненные планы.

— Ах, как меня это задело! Лика, ты слышишь? Ты не могла придумать ничего более сильного, чтобы я прикипел к тебе, — в голосе слышалось возмущение и любовь.

И он забросил работу, посвятив практически всё своё время тому, чтобы продлить её интерес: маленькие, точно выверенные безумства, изящные и недорогие, но очаровывающие подарки, романтика, потребность в нём. На цель привязать Лику к нему как можно сильнее, работала целая команда людей, ценнейших отцовских специалистов.

Я достала вторую пластину с другим типом волос. Здесь кустики росли пореже и были крупнее. Хорошо, что начала с самых тонких – я уже чувствовала, что устала. Постояла несколько мгновений, зажмурившись.

А Валентин продолжал болтать:

— Это было по-детски. Но Лика не скрывала своих планов. После окончания университета она собиралась ехать в провинцию. Там биоинженеры получают хорошую зарплату…

— Женщинам платят за службу? – уточнила и закрыла глаза, пользуясь передышкой.

— Конечно! Их даже обеспечивают жильём и даже — о чудо! — оплачивают проезд до места работы.

Валентин иронизировал, но я не понимала иронии: женщина служит, как мужчина, и ей за это платят жалованье! Удивление моё было таким сильным, что даже накатывающая усталость отступила. Но дальше я уже продолжала поражаться чужим порядкам молча.

— Лика сказала, что не упустит свой шанс, напомнила об уговоре, что отношения не будут долгими, и стала собирать вещи. Для меня это было потрясением. Как, после всех усилий, она может уехать. Я уговаривал её целый вечер, доказывал, что это нецелесообразно, что я могу найти ей место лучше и прямо в столице, что не надо будет расставаться. Но она улыбалась и стояла на своём — завтра садится в поезд и едет в провинцию. Она обняла меня на прощанье, сказала: «Спасибо, ты подарил мне самые прекрасные годы в жизни, я буду беречь воспоминания о них», — и, как когда-то раньше, закрыла за собой дверь.

Инструменты загрохотали. Но я была уже в каком-то полутрансовом состоянии, когда реакция на окружающее становится замедленная.

— Простите, Ольга, если испугал вас. Просто это мгновенье, когда я представляю, что её нет в моей жизни, что это навсегда, что больше никогда не увижу её, не услышу её смех, не почувствую себя окрылённым мальчишкой, который стремится к чему-то большему, с трудом преодолевает и достигает своего, я иногда переживаю снова, и мне становится так страшно...

Мои руки монотонно работали, будто сами собой – пинцет ухватывался за основание луковичного пучка и плавно вдавливал его в поверхность кожи, потом чуть сдвигался и снова ухватывался. Эта монотонность завораживала.

— И тогда я сказал себе, что она всегда — всегда! — будет со мной, — голос Валентина казался немного отдалённым и как будто более тихим. — И я поехал к своему отцу. Был глубокий вечер, но он встретил меня в кабинете, оторвался от бумаг. Выслушал. Я рассказал, что встретил женщину, которая делает меня настоящим мужчиной, что она одна такая на весь наш континент, что рядом с ней я смогу добиться всего. И если он не может мне помочь, то я уйду, чтобы быть с ней, и не буду претендовать ни на что в его деятельности. Отец только улыбнулся и спросил, какой у меня план. Сначала я хотел, — смех Валентина волной звуковой волной отразился от стен и поплыл мимо меня, — я хотел украсть! Слышишь, Лика? Я серьёзно рассматривал, как тебя удобнее перехватить, где закрыть и как сделать так, чтобы ты не обижалась.

Что ответила девушка, я не разобрала – её голос был намного тише.

— Всёля, что-то неважно.

— Вижу.

— Отдых не помогает. Что делать будем?

— Ольга, я перехвачу управление твоими руками на себя. Только не напрягайся. Будь как сейчас – расслабленная, глазами не следи, расфокусируй, будто смотришь, но не видишь.

— Хорошо.

— И думать не нужно. Плыви по волнам звуков и образов.

— Да…

Мои руки продолжали двигаться, а я сама будто парила в какой-то едва уловимо звенящей сверкающей пустоте, слова Валентина превратились в мягкий поток образов, лишь отчасти похожей на слова, чуть размазанным эхом, отзвуком, вибрирующим в сверкании.

— Отец отсоветовал. И я начал медленную осаду. Помнишь, Лика, как я приезжал к тебе через день? Это было непросто — континент большой, сдвиг по времени и ресурсы... Но я приезжал. А в это время...

Парень окружил Лику заботой, понемногу перетягивая её в столицу, где была его жизнь. Создал целый институт биоинженерии, чтобы её, как талантливого молодого биоинженера, пригласили работать в столицу, нашёл надёжного человека на место Лики в провинции — она волновалась, чтобы не пропали её.

Голос Валентина заплетался в хоровод блёсток, когда он смеялся над тем, как Лика сопротивлялась ухаживаниям, требовала скрывать их отношения, с неохотой и невероятно медленно склонялась к мысли, что им нужно пожениться, и каким терпеливым и настойчивым он был.

Я слушала и не слушала, плыла по сияющим волнам, контролируя лишь расслабленность в теле, а руки погружали кустик за кустиком на их новые места. И радовалась, что не могу видеть, как Валентин смотрит на свою невесту.

Наверное, если бы я была в полном осознании, то манекену в зале силы пришлось бы несладко, а моё тело снова гудело бы от нагрузки от прохождения полосы препятствий. Но я была слишком отстранена, и просто, без привычного отторжения, слушала и понимала: Валентин любит свою Лику и ради неё сделает много. Уже сделал. А вот Игорь не любил меня. Никогда.

В воспоминаниях мелькнуло лицо Игоря, его приподнятая бровь, кривоватая ухмылка, наглый взгляд. Мне хватало только этого, чтобы смотреть в его глаза, не отрываясь, и развязывать шнуровку платья, чаще дыша.

Обо мне никто не заботился, меня никто не привязывал. И здесь, в этот момент, в обычном состоянии у меня потекли бы слёзы, но сейчас – нет.

Я вспоминала, как прижималась к Игорю, терлась о него щекой, а потом заглядывала в глаза и всё спрашивала и спрашивала:

— Ну скажи, ты меня любишь? Ну? Скажи!

Он улыбался уголком губ и молчал. А потом хватал меня за затылок и впивался в губы поцелуем. Жестко, властно, больно. Когда отстранялся, говорил:

— Ещё какие-то вопросы остались, Лёля?

И я замечала в глубине его глаз тот опасный огонёк сумасшествия, что пугал абсолютно всех, и все вопросы, действительно, мгновенно исчезали. Иногда огонёк тут же гас и жизнь шла своим чередом. А иногда разгорался, и тогда мало мне не казалось, и я проклинала своё неуёмное желание быть любимой.

Это – не любовь.

А я была наивной дурочкой.

— Ольга, всё. Оль-га! – тихий Всёлин голос понемногу возвращал меня к реальности.

Валентина в комнате не было, Лика в полусне лежала на кровати, рядом с её головой в круглой металлической подставке – инструменты, пустые пластины матриц, а на голове – аккуратные латки. Так, без увеличения, рассмотреть волоски было невозможно. Но краснота не бугрилась, накрытая тонким слоем кожи, швы немного выделялись, там, где красным лучом я приклеивала по контуру кусочки, когда все луковички были приживлены.

Сколько же было сделано работы!

Без сил я опустилась прямо на пол. Устала. Как же я устала!

— Ольга-се! Пить горячее и сладкое! – строго промяукала над моим ухом Машэ.

Откуда она здесь? Но большую кружку я приняла и с наслаждением выпила чашку чая. Валентин уже присел напротив.

— Вам плохо, Ольга?

Я покачала головой.

— Нет, — тихо пробормотала. – Мне хорошо.

— Но вы плачете!

— Это от усталости. Помогите мне встать.

И они вдвоём – Валентин и Машэ – помогли мне подняться. И я сделала пару шагов и прижалась щекой к стене, раскинула руки и тихо прошептала:

— Всёля, спасибо тебе!

***

Мы с Машэ стояли у входной двери – провожали наших гостей.

Лика смотрелась невероятно дико с коротенькой порослью на голове. Следы от ожогов на лице были ещё красноватые, но это было почти незаметно на фоне диссонирующей со всем её обликом короткой причёски.

Солнце обрисовывало её тонкую, женственную фигуру в красивом платье с пышной юбкой, подчёркивавшей и тонкую талию, и стройные длинные ноги, золотилось в короткой щетине на голове. Это чудовищное, на мой взгляд, противоречие кричало о себе, заставляло слёзы выступать на глазах.

Но Валентин, что бережно держал в руках тонкую кисть своей невесты, смотрел на неё так, что удержать слёзы я не могла. И мне не было стыдно. Просто рядом стояла Машэ и тоже плакала.

Только на губах её гуляла улыбка, и слышался шепот: «Вот, Ольга-се, так правильно – голова чистая!». Она прижимала свои маленькие ладошки к груди и плакала от счастья.

А я плакала по другой причине – уже не завидовала, я плакала о своих утраченных иллюзиях, напрасно потраченном времени, ошибках. Мне казалось, что моей любви хватит на двоих, что Игорь меня если не любит, то полюбит обязательно, ведь нельзя не ответить на чувство той силы, что жило в моём сердце.

Лика была ещё слаба после всех травм и лекарств, а ещё — волновалась. Валентин обнимал, а скорее поддерживал её за талию, смотрел на неё с нежностью и любовью. Выплаканные ночью слёзы уже не мешали мне любоваться этой красивой парой и завидовать одной счастливой девушке, которую искренне любил мужчина не за то, кто она, а за то, кто он рядом с ней.

Лика обняла меня слабыми руками и вяло улыбнулась.

— Спасибо тебе, Ольга!

А потом повернулась к своему жениху.

— Как же теперь быть со свадьбой?

— А как? — удивился он. — Всё по плану.

И пожал плечом — ничего особенного.

— Но мои волосы... – Лика очень аккуратно потрогала пальцем голову и чуть нахмурилась. — Как же я лысая и на свадьбе?

— До свадьбы отрастут.

— Когда ещё они вырастут, — она сожалела, но это была грусть, а не горе.

Валентин взглянул на меня вопросительно. Нет, я не богиня. В других обстоятельствах можно было бы попробовать, конечно, ускорить, но не после того, что перенесла Лика. Поэтому отрицательно качнула головой.

— Тогда, — решительно поговорил Валентин, — мы выберем тебе другое платье. Чтоб подходило под твою короткую причёску! А лучше… — Валентин задумался и улыбнулся очень-очень хитро, становясь похожим на мальчишку. — Мы введём новую моду на короткие женские стрижки!

Они уже стояли за дверью. Оба обернулись, улыбнулись нам с Машэ, и дверь закрылась.

— Машенька, а скажи, ты боишься вида крови?

Она оторвала взгляд с закрывшейся двери на меня, округлила глаза и пролепетала:

— Пусть не гневается госпожа богиня! Машэ не хотела!

— Как драться со мной, так не боишься, а как раны увидела, так в обморок хлопнулась... — пробурчала я и уселась на диван. — А я хотела тебя себе в помощницы взять.

Глаза у Машэ стали совсем большими, она опустилась у моих ног и почти взмолилась:

— Ольга-се хорошая! Она не сделает это!

— Не сделаю, — тяжело вздохнула я.

И память подбросила воспоминания о моём первом пациенте. Я ведь и сама боялась крови и вообще всего, была такой трусихой!

— Нет, не была, — возмутилась Всёля.

Я только хмыкнула. Чтобы не говорила моя невидимая помощница, я-то помню.

Глава 6. Первый пациент

— Ольга, ты собачек любишь?

Я доедала завтрак, пытаясь не видеть того, что мне транслирует прямо в мысли Всёля.

Собачек? Я замерла. Вопрос был неожиданный, разбудивший воспоминания.

Игорь не любил слабость. А собака, что лежала поперёк дорожки Графского парка, была слаба — наверное, ранена на охоте, отбилась от своры, а теперь только и смогла, что выползти на тропинку, где ходили люди. Люди, она знала, ей помогут.

Мой любимый мужчина, завидев лежащее поперёк дорожки тело, спешился. Держа коня в поводу, подошел к псине и пнул её. Собака слабо визгнула, а Игорь, который ненавидел слабость, вспыхнул, разозлился и пнул ещё. Только сильнее. Так, что собака закричала.

Я закричала почти одновременно с ней, и, пока спешилась, пока подбежала к Игорю, он вошел в раж и уже бил и топтал беспомощное животное сапогами, призвав на помощь ещё и магическую плеть. Я цеплялась за его руки и локти, просила остановиться, а он с лёгкостью стряхивал меня и бил дальше.

Псина уже превратилось в кусок окровавленного меха, а он будто не замечал, снова и снова замахиваясь и нанося удар по безвольному телу на тропе.

— Игорь! — дернув его за локоть, я успела стать перед ним до следующего пинка. Схватила его за лицо двумя ладонями и глянула в глаза. Зрачок расширен почти на всю радужку, кровавый огонёк бешенства в глубине, дыхание частое, сорванное, гримаса ярости и наслаждения на лице.

Ромшанство! И я сделала единственно возможное — впилась поцелуем в его оскаленный рот. Я дарила всю свою любовь, всю нежность, всю страсть, на которые только была способна, взамен несчастной твари, умирающей у нас под ногами.

Я поцеловала, и он ответил. Ответил со всей мощью урагана, бушевавшего в нём в ту минуту.

Потом неделю я не могла лежать на спине — кожа, содранная о кору ближайшего дерева, заживала медленно. Я и сидела потом с трудом, но это хотя бы прошло быстрее. Всё же занозы и мелкая древесная крошка в ранах на спине мешали заживлению, и регенерация там шла медленнее, чем в другом месте.

После того случая я с осторожностью и недоверием относилась к собакам. Головой я понимала, что влезла сама, что рассудочно приняла то решение, но тело... Тело помнило боль и связывало её с появлением собаки на нашем пути.

— Не знаю, люблю ли я собачек, но точно без восторга, — со вздохом ответила я Всёле.

— Это хорошо, что с опаской. Потому что с большими собачками так и надо. Вставай, пойдём.

— Всёля, куда? — Но я уже поднялась из-за идеально чистого, абсолютно белого стола, который всё ещё казался непривычным без скатерти. «Негигиенично», — на мою просьбу постелить хоть что-то самое простое ответила Всёля. Уже разворачиваясь, чтобы уйти, я ещё раз провела пальцем по гладкой поверхности, похожей на отполированный камень, но не каменной — слишком тёплой и блестящей.

Мыслям о природе окружавших меня вещей места больше не осталось.

Сначала Всёля приказала одеться так, чтобы можно было пройти где угодно, и я с нетерпением надела тот костюм, который она воплотила по моему желанию. Это сменило моё большое уважение на безмерное. Темные, почти чёрные штаны, черная блуза в обтяжку и просторный плащ дополнялись удивительными ботинками. Я видела такой костюм в одной из подвижных картинок, которые мне во множестве показывала Всёля, знакомя со своим устройством и многоликостью.

«Это называется ролики, Ольга!»

Меня потрясла ловкость девушки, одетой в такую одежду и особенно — вот эти ботинки. Они сами по себе были отличным средством защиты и, возможно, нападения — толстая подошва с ребрами, высокая шнуровка и при этом — мягкие и гибкие, будто сшитые из змеиной кожи.

И пока я одевалась, по-детски радуясь новому наряду, и пока шла к выходу, неожиданно открывшемуся простой дверью в самой большой из комнат, Всёля «транслировала» мне картинки скелетов.

— Это собаки, — поясняла она мне между краткими указаниями, куда идти. — Так нужно обрабатывать кожу перед операцией. — И я видела, как малюсенькая гребенка на толстой ручке снимала шерсть с бока животного. — А вот расположение внутренних органов. — Наблюдала я подвижные картинки со светящимися сердцами, кишками и рёбрами сквозь ровные ряды древесных стволов.

Смотреть одновременно и на одну, и на другую реальность было трудно. Но даже это не мешало бояться всё сильнее. Идти, правда, пришлось недолго — на полянке, под развесистым кустом лежала... лежало... В общем, огромная зверюга с короткой чёрной шерстью с хрипом дышала, лёжа на боку под нависшими ветвями. На шее поблескивал ремешок.

Ошейник? А где тогда хозяин? И... кто он?

Я оглянулась — вокруг совершенно такие же деревья, как в лесах у моего отца.

— Всёля, где мы? И кто это?

Несомненно, это была паника. Она прозвучала в голосе пронзительным звоном, пробежала дрожью по позвоночнику и выступила холодным потом на ладонях. Страшно!

— Ольга, не стоит волноваться, мы в другом мире. А это... Это собачка, — сказала моя подруга, и в тоне я услышала то ли ласку, то ли тонкую издёвку.

А, может, в непривычной обстановке я плохо расслышала интонации? Здесь, за пределами стена станции, к которой я уже начала привыкать, голос Всёли звучал по-другому.

— Госпожа Вселенная, ты спасаешь собачек? — уточнила я.

Чужой мир — это здорово, потому что неприятные своей неожиданностью встречи исключены. И от облегчения я, наверное, не сдержала неуместную насмешку.

— Ольга, — голос потерял всякую эмоциональную окраску, — займись животным. Не забудь tunika.

Я отбросила ненужные разговоры и потребовала:

— Туника!

И снова с затаённым восторгом наблюдала, как мелькнули и сомкнулись вокруг моего тела белые пластины лат, в мгновение становясь невидимыми. А потом перевела взгляд на собачищу, сделала шаг вперёд и присела рядом.

Пёс зарычал и приподнял голову.

— Чш! Тихо! — строго приказала я, копируя тон нашего псаря, и наклонилась поближе.

На тёмной шерсти более светлым оттенком поблескивала рана. Из неё торчало что-то белое, и даже на вид острое. Косточка. Тонкая, плоская. Ребро?

Я сглотнула подкатившую к горлу муть. Отвернулась. Нет, не хочу! Не умею! Не получится!

— Ольга! – строгий голос в голове.

— Нет!

Я так и сидела — отвернувшись и давя дурноту, строя планы отступления.

— Сканируй! — вывела меня из оцепенения Всёля.

— Как?! — голос сорвался и захрипел. – Может, не надо?

— Надо. Руками проведи вдоль всего тела. Начни с морды. Между ладонями представь то зеркало, в которое ты смотрела в своей ванной комнате. Давай.

Спокойный голос Всёли отсёк мои эмоции и привёл меня в то монотонное состояние, в котором размеренно что-то делаешь, и посторонним мыслям, эмоциям, страхам места уже не остаётся. Я будто со стороны следила за своими ладонями, которые развела по обе стороны от головы собаки. Вот между ними возникла едва заметная сияющая светло-голубая полоска. Растопырив пальцы, я растянула её в плоскость. А проводя ею через тело огромного животного, видела повреждения так же, как тогда, в первый раз, когда смотрела на себя в зеркале ванной комнаты.

— Передняя лапа справа сломана, даже в двух местах. В правом боку рваная рана, и там ещё рёбра сломаны. Два ребра.

Это не я, это Всёля обозначила то, что я увидела, но не знала, как назвать.

— Что делать? – вопрос мне.

— Надо соединить обломки рёбер, зашить кожу, затем собрать кости на лапе, магией заживляющей... или чем? — столь же отстранённый ответ. Вот только слово не смогла подобрать, слово, которого не знала: — ...Заживить?

— Верно, — согласилась Всёля. И в голосе снова послышались оттенки эмоций. — Только мы будем не магией, а лекарствами.

Я уловила удовлетворение и одобрение. И улыбнулась. Неожиданно и приятно получить одобрение просто за то, что подумала и ответила.

Собака хрипло вздохнула и зарычала. И рык этот перешёл в стон.

— Всёля! — испугалась я. — Её надо к нам, где инструменты, где светло, где лечебные растворы!

— Лекарства, — поправил меня бесстрастный голос. – Правильно соображаешь.

— Но как? Я её не дотащу! И потом... — я снова рассматривала торчащие из раны на боку обломки рёбер. — Нельзя её волочить. Можно хуже сделать.

Собака больше не поднимала голову, но время от времени угрожающе рычала.

— Тоже верно. И что делать будем?

— А нельзя её как-то доставить к тебе? Внутрь?

— Как? — в голосе я услышала отчётливый интерес.

Подумала, пытаясь представить, как же можно такую огромную тяжёлую тушу передвинуть хоть на пол-ладони в сторону. Ничего, кроме как приподнять её на ровной поверхности и на ней же переместить куда нужно, в голову не пришло.

— Поверхность из чего? — уточнила Всёля с нотками деловитости.

— Да хоть из воздуха! — рявкнула я, чувствуя, как по спине бежит струйка пота от переживаний за собаку и волнения — а что, если я не справлюсь?

Тело псины немного приподнялось над землёй. Я уставилась на него, не веря глазам.

— Что это? — пробормотала. — Я не владею магией воздуха...

— Ты владеешь способностью сильно желать, Ольга. По твоему желанию я уплотнила воздух под животным, и сейчас мы двинемся на станцию. Вот такой транспорт.

— На станцию? Транспорт? — спросила ошарашенно, наблюдая, как медленно плывёт собака, всё так же лежа на боку и тихо порыкивая.

— Да. Станция — то, что ты считаешь нашим домом, материальное воплощение Вселенной, м о ё материальное воплощение. Транспорт — способ перемещения собаки на станцию.

Я кивнула, завороженно наблюдая полёт лежащего огромного животного, и двинулась туда, откуда пришла. Делала шаг за шагом следом за транспортом и волновалась — мяла пальцы и облизывала пересохшие губы. Всё ли я сделала? Или что-то забыла?

Собака снова вздохнула, почти как человек, и я вспомнила:

— Всёля, надо ей сделать не больно!

— Обезболить, — подсказала моя помощница или, правильнее, наставница? — Не подождёт?

— Ей же больно! — я почти ревела, представляя, что на долгие эти минуты продлила страдание живого существа, когда могла бы уже что-то предпринять.

— Да, конечно. Что нужно?

— Тот пистолет с иголочками и это... — я опять пощёлкала пальцами. — Лекарство, чтобы не больно.

— Инъектор с анестетиком.

— Да, верно. Можешь?.. — я вытянула руку в сторону ладонью вверх.

С коротким «да» в мою ладонь опустился знакомый блестящий пистолет. Едва не уронив неожиданную тяжесть, я крепко перехватила рукоятку.

— Опусти транспорт, — попросила и приблизилась к собаке.

Животина спустилась, и я смогла приставить пистолет к туловищу рядом с раной. Нажатие кнопки под пальцем, новое место с другой стороны, снова нажатие, опять новое место... Так я обколола вокруг всей раны на боку и прикоснулась пистолетом, то есть инъектором, к лапе в районе перелома.

Собака мотнула громадной головой так, что капли слюны вылетели из пасти, и уставилась на меня таким злобным, налитыми кровью глазами, что мелькнула мысль бросить всё и убраться внутрь Всёли. Но едва плотный воздух снова приподнял псину и понёс, она расслабилась. И даже задняя лапа безвольно повисла и болталась при движении, цепляясь за кусты и траву. Пришлось её придерживать, игнорируя тихое рычание зверюги.

Почувствовав, что мы уже близко, подняла глаза и поразилась тому, как величественно выглядела Всёля снаружи: не очень высокая, но широкая, какая-то необъятная для взгляда, блестящая металлом, рассылающая по лесу лучи отражённого солнца.

— Как же ты красивая, Вселенная!

— Спасибо, Ольга, но нам сейчас важно обратить внимание на собаку.

— Да, конечно, — заторопилась я следом за транспортом внутрь.

В середине первой, самой большой комнаты уже высился белый куб, который сверху освещало кольцо яркого света.

— Давай её сюда.

Транспорт приподнялся и завис, плавно опустился и... растворился. А я стояла, смотрела на развороченный бок животного и кусала губы. Что мне теперь делать?.. Я же никогда таким не занималась! Глянула на руки — они дрожали.

— Ольга! — повелительный голос внутри заставлял прислушиваться. — Перестань думать! Просто смотри и желай!

— Чего желать, Всёленька?! — глотала я слёзы и всё смотрела и смотрела на слипшуюся от крови шерсть, на торчащие из раны обломки костей, на ходящий ходуном беловатый пузырь кишки.

— Ты же после сканирования всё правильно рассказала. Давай по тому плану. Желай помочь, и у тебя получится!

Сглотнула, вспомнила план и пожелала.

Сначала — чтобы слипшаяся шерсть убралась. Стоило протянуть палец, как коричневатая, тёмная кожа оголилась, а мешавшие волосы будто растворились.

— Хочу видеть лучше! — и картинка будто шагнула навстречу, приблизилась — я рассмотрела не только волоски в ране, но и мелкие трубочки — сосуды — закрытые капельками свернувшейся крови. А ещё — не перечесть всякого мусора.

Пальцами не снять — что-то бы тонкое, узенькое. Лучше — вымыть мусор. И в одной руке появился инструмент с узкими кончиками, а в другой — сосуд с жидкостью. Наверху — наконечник, из которого жидкость вылетала маленькими каплями.

— Это пинцет и распылитель, — пояснила умная Всёля.

— Хорошо, — я бормотала уже не думая, а только рассматривая увеличенную картину раны, смывая волосинки, кусочки коры и листьев, комочки земли и прочий мусор. Даже не заметила, когда в пинцете появился свёрнутая белая ткань, которой удобно было промакивать лишнюю жидкость — ведь мне так захотелось.

— Всёля! — замерла, тревожно уставилась на распылитель. — А что там внутри?

— Лекарство, которое убирает микробов из раны.

— Микробов? — я уже снова промывала и промакивала, радуясь, что собака не дергается от боли и не рычит.

— Это маленькие, невидимые человеческому глазу, животные, от которых может воспалиться рана. Я же тебе рассказывала.

— Да? Очень интересно... покажи мне их потом... — бормотала я, промакивая последние капли.

Мысли отключились уже давно. Я только видела, воспринимала и хотела помочь. Проверить — не повреждено ли что-то сломанными рёбрами. И в руках появлялись металлические плоские штуки, загнутые на конце, которыми легко раздвинуть края раны, а зрение опять увеличивало то, что я видела.

Хотела вправить выглядывающую, словно бок пролупрозрачного червя, петлю кишечника — в руках появлялись удобные инструменты.

Хотела сложить сломанные кости, соединить тонкие твёрдые нити, из которых они состояли, и картинка снова прыгала мне в глаза. Ставшие огромными инструменты в моих руках расправляли тонкие костяные нити, а потом менялись, и костяные нити опутывало вязкое липкое вещество, соединяя накрепко.

Хотела закрыть рану и уже свела одной рукой лоскуты кожи, и в другой появился новый инструмент, который наложил стежок.

«Будто вышивка», — мелькнула мысль. И рука дрогнула — я не любила вышивку. Просто бабушка такими методами учила меня, что любить рукоделие было невозможно.

— Ольга, не думай! Просто желай!

— Спасибо, дорогая, — пробормотала, встряхивая головой и избавляясь от несвоевременных воспоминаний.

Ну и пусть как вышивка, ну и пусть стежки, вот залатаем собаке бочок, починим, будет как новая.

Потом была левая лапа. И кожу пришлось уже рассечь полупрозрачным и очень острым ножом мне самой: нужно было добраться до раздробленной кости. И снова инструменты, снова осколки, снова увеличение видимости, и я собираю, склеиваю, складывая ровно длинные и тонкие костяные нити, живые жгуты – связки — прикрепляю к кости инструментом с красным ярким светом на конце вместо иголки, собираю, расправляю повреждённые мелкие мышцы, стягиваю кожу, новые стежки... И ничего, ничегошеньки не соображаю — устала.

И когда, наконец, услышала долгожданное Всёлино: «Всё!», просто упала там, где стояла, рядом с собакой.

Лежала и чувствовала, как с меня будто сама собой стекла туника, как зрение снова стало обычным, и как притупились все остальные чувства, как капли пота прокладывали по лицу и спине липкие дорожки, как подергивались уставшие мышцы.

А потом — темнота.

Ничего.

Тишина.

Да, в обморок, как Машэ, я не упала. Вернее, упала, но не в обморок. Я просто уснула от усталости. И проспала даже не знаю сколько – Всёля тогда ещё не устроила отсчёт времени по часам станции.

В себя пришла от того, что кто-то рядом угрожал. Это были не слова, нет, просто звуки, но очень грозные, вибрирующие, от которых хотелось встать и бежать как можно дальше. Я с трудом открыла глаза, сдерживая порыв вскочить.

Я лежала всё там же — на полу, а огромная собачища свесила морду со стола и скалила на меня зубы.

— Фу, фу! — рявкнула я и привстала. — Всёля, что происходит?

Медленно отползла подальше.

Голова кружилась, сонный дурман никак не сходил. Тело болело так, будто меня били чем-то, завернутым в толстое одеяло. А ещё я насквозь провонялась псиной, потом и кровью. Хотя крови как раз нигде, кроме как в запахе, не было.

— Туника! Инъектор, чтобы спать! — скомандовала я, встряхивая головой и вставая.

— Снотворное, Ольга, это называется снотворное.

Всёля поняла меня правильно. И пока ещё в голове звучали эти слова, в руке появился инъектор.

— Сила! — потребовала я и локтем придавила собаку за холку.

И Всёля влила в мою руку такую тяжесть, что собака громко хекнула, но перестала рычать и скалиться. Я прижала инъектор рядом со своей тяжёлой ладонью и нажала на кнопку. Наклонилась ближе к собачьей морде и зло проговорила, пристально глядя в её глаза:

— Будешь на меня скалиться, вышвырну со станции, поняла?!

Собака опустила потяжелевшие веки – то ли согласилась, то ли уснула, и я выпрямилась с единственным желанием — снова растянуться на полу.

Собаку мы со Всёлей вылечили.

Но я не верила, что это с моей помощью она поправилась. Я чувствовала себя самозванкой – я так мало знаю, ещё меньше понимаю и вообще ничего не умею!

Именно с этой собаки моя жизнь на станции сильно изменилась. Мне было стыдно ничего не знать, и с помощью Всёли я накачивалась знаниями, как пьяница, попавший в винный погреб, накачивался вином: один вопрос тянул за собой другой, а тот — ещё с десяток, и так без меры, на меня лились знания, порой не давая вздохнуть.

Иногда, чтобы добраться до ответа на какой-нибудь вопрос, нужно было прочесть несколько толстых книг, выслушать несколько разных роликов, порой очень длинных, а иногда поискать ещё ответы на пару сотен сопутствующих вопросов. Я болезненно ощущала, как границы моего незнания с каждой каплей информации только расширялись.

Кости, мышцы, кожа, нервы, ещё такая штука, которая была мне раньше неизвестна — железы, а ещё пищеварение, дыхание, кроветворение и прочее, прочее, прочее...

Всёля снова и снова повторяла:

— Учись, узнавай, но, когда придёт время, не думай. Просто желай и слушай свою интуицию. У тебя всё получится, как получилось с собачкой!

С собачкой…

Вылечить собачку – это было только полдела. Её же ещё нужно было вернуть хозяину.

После того как я показала, кто в моём доме главный, она не пыталась показывать зубы. Не рычала, даже когда я инъектором обкалывала на всякий случай рану – вдруг ей всё ещё больно? Вот только она не смотрела на меня, отворачиваясь и всем видом показывая, что я её не интересую.

Мне не нравилось, что недружелюбный зверь живет на моей станции. И я спросила у Всёли, можно ли что-то сделать, чтобы ускорить заживление и поскорее избавиться от злобной твари, засевшей в моём доме.

— Может, чем-то лечебным закрыть раны? Такое, чтобы корку образовало и сразу заживило всё?

— Есть что-то похожее, — задумчиво протянула Всёля и показала ролик, в котором чьи-то руки держали флакон и нажимали на высокий кружок, торчавший сверху. Из него лился густой туман, оседавший на израненную кожу.

Сутки ушли на изучение вопроса и ещё сутки на изготовление раствора, который можно было бы вот так превращать в густой туман. «Распылять», — поправляла меня моя наставница. И ещё один день, чтобы швы под биоплёнкой затянулись.

Как только состояние собаки позволило ей самостоятельно передвигаться, я оделась по-походному, схватилась за ошейник и открыла выход в тот же лес, откуда её забрала.

Толком объяснить себе, зачем я выхожу вместе с собакой, если можно её просто выпустить, не могла. В голове вертелись разные слова о том, что хочу посмотреть в глаза тому, кто сначала заводит собак, а потом бросает их умирать и тому подобное. Но были ли это истинные мотивы или было что-то другое — например, любопытство, — понять не могла.

Пес вел себя не так агрессивно, как в начале нашего знакомства. Он не рычал и позволял мне находиться рядом. Хотя у самой двери заволновался. И когда дверь открылась, молчать он не стал, залаял громко, так, что звон пошел между стволами высоких деревьев и отразился от голубого неба. Залаял, а потом рванул, дёрнув меня вперёд так, что я чуть не упала. Хороша была бы картина повисшей на ошейнике и волочащейся меня...

Но я не упала, только пришлось припустить бегом и крепко держаться за ошейник, заставляя тяжёлую тушу сбавлять ход.

Место показалось мне другим, не тем, где я нашла собаку. А может, я плохо запомнила? Тропинок не было. Но очень скоро в ответ на лай послышался, и совсем недалеко, другой, похожий, а потом и ещё один. Вот, кажется, нас и нашли...

Пёс рвался вперёд. Я тянула за ошейник так, что дыхание сипло вырывалось из его горла, а сквозь деревья был видны светлые длинные прогалины. Дорожки?

Между стволов показались человеческие фигуры, и пёс тал рваться ещё сильнее, а я только сильнее сдерживать. Быстро смогла различить небольшую группу мужчин хоть и не в доспехах, но с оружием в руках и с псами, такими же, какого держала я.

Они выскочили на небольшую поляну и остановились напротив.

По их лицам было видно, что встреча неожиданная не только для меня. Если лаявшие собаки были похожи на ту, что я два дня лечила, то вряд ли неожиданным зрелищем был моя пациентка. По всему выходило, что главная неожиданность — это я.

Стоило большого труда удержать псину на месте и не выпустить из рук ошейник — она рвалась вперёд так, что меня мотало из стороны в сторону, повизгивала и виляла хвостом, задевая мою спину, ноги и то, что между ними...

И я отпустила ремень, который крепко сжимала в руке.

Собака стрелой метнулась к одному из мужчин, забросила ему на плечи свои огромные лапы и принялась вылизывать лицо. Другие псы радостно плясали вокруг и повизгивали.

Что ж, своего хозяина моя четвероногая гостья мне указала. Судя по всему, она его любит. А он, судя по всему, любит её.

Радостные интонации в его словах, объятия огромного, покрытого мехом тела и внезапная тишина, встревоженный взгляд на меня, когда его руки наткнулись на повязку на лапе зверя.

Он шикнул, животное опустилось на четыре конечности, но продолжило тыкаться носом в его ладонь, вертеть хвостом, повизгивать и приседать вместе с остальными псами.

Мужчина требовательно заговорил, не отрывая от меня взгляда. Он явно что-то требовал. Только я не понимала ни слова.

— Что это? Что с ней случилось? — беззвучной переводила Всёля.

— Всёля, миленькая, как он поймёт меня, если я с ним заговорю? Я ведь не знаю его языка! — вдруг испугалась я.

— Просто говори, не думай, я зафиксировала их речь, сделала анализ и буду подсказывать.

Хорошо...

— Доброго дня, господин, — я вежливо кивнула и только сейчас с досадой заметила, что плащ усилиями вырывавшейся собаки распахнулся, да так и остался, демонстрируя мои ноги лишь в узких серых штанах. К ещё большей досаде это заметили и все мужчины, окружавшие собачника. — Меня зовут Ольга Ланво, я... лечила вашу собаку. А то, о чём вы спрашиваете, следы лечения. С кем имею честь?..

Мужчина выпрямился, хотя, казалось, что больше уже невозможно.

— Фор Косинэ! — А потом совсем другим, пытливым и даже подозрительным тоном: — Что случилось с собакой? Кто вы? Как здесь оказались?

Я с сожалением поджала губы.

— Всёля, как мы здесь оказались?

После короткой паузы в голове раздалось:

— Мы всегда там, где нужна помощь! — А потом менее официальное: — Он сильно взывал о помощи.

— Я та, кто приходит на помощь, когда это нужно, та, что спасла ваше животное. Вы ведь именно об этом кричали в душе?

Кровь отлила от его лица, и мужчина выше задрал подбородок. Кажется, о том, что творилось в его душе, не стоило говорить при свидетелях. И я, предупреждая его гнев и негодование, сделала выпад первой:

— Хотела бы и я задать вам тот же вопрос: что случилось с вашей собакой?

Это ведь не я ему собаку искалечила, нечего на меня нападать.

— Покушение. На меня.

В этот момент ему было очень уместно сложить на груди руки, тогда выражение лица пришло бы в соответствие с позой — надменной и самодовольной. Но руки были заняты почёсывание и поглаживанием псины с выбритым боком, рассечённым шрамом и с чёрной дырчатой повязкой на лапе.

Покушение? Надо же.

Значит, я шибалась — он не бросал её умирать, вон как быстро примчался с отрядом вояк и собаками, едва заслышал её лай. Похоже, этот господин любит свою собаку не напоказ, любит на самом деле. И собака его любит — тут сомнений не было.

Она для него важна, как для некоторых не важны любящие их люди.

Слёзы подступили к глазам, и в носу стало неуютно и мокро – он за свою собаку готов заступаться, а некоторые... Что же я опять вспомнила про Игоря? Поплакать бы, да время для слёз неудачное.

— Были сломаны два ребра. Я починила их, рану зашила. Это чёрное на лапе — повязка. Там было два перелома. Пришлось делать…

— Операцию, — тихонько пробормотала Всёля.

— ...Операцию, — я с благодарностью воспользовалась подсказкой. — Там тоже повязка. Только… Другая. Они все сами осыплются, когда перестанут быть нужны. Поберегите собаку первое время, пусть всё восстановится.

Пока я говорила, на его лице менялись оттенки чувств: удивление, потрясение, возмущение, гнев. А потом осталась только…

— Я хочу вознаградить тебя, о женщина!

Благодарность?

Тон у фора был слишком пафосный, а на лице — подозрительная решительность.

— Всёля! Я что-то боюсь...

— Станция справа. Если станет опасно, надевай тунику и беги внутрь. Твоей собственной магии хватит, чтобы создать небольшую иллюзию стоящей на месте девушки. Если не выйдет, я помогу.

Она всегда со мной, моя Вселенная!

— Спасибо, Всёленька!

— Я хочу предложить тебе награду... — Он явно собирался с духом, потому что не только у меня всё внутри замерло, но даже мужчины, что сопровождали фора, будто закаменели. — Место в моём дворце среди моих женщин.

О! Похоже, предложение более чем щедрое. Вот только ни во дворце, ни среди его женщин мне быть не хотелось. Всё внутри сжалось – я слишком хорошо помнила недавнюю боль.

— Фор Косинэ, — я применила все знания политеса и искусства тонких бесед, — это слишком высокая награда, совсем не соразмерная той мизерной помощи, которую я оказала. Не стоит беспокойства, — убедительно врала я с самой вежливой и доброжелательной улыбкой.

Помощь — и это мне подсказывали второй день ноющие руки, плечи и шея, а ещё голова, распухшая от новых знаний, — была вовсе не такой уж мизерной, но оставаться здесь мне совсем не хотелось. Только представив, что могу оказаться запертой в гареме неизвестного, хоть и благородного человека, я поняла, что не хочу, что станция Всёли стала мне уютной норкой, местом, где мне хорошо и спокойно, стала моим домом, моей защитой и крепостью. Семьёй.

И лучше я буду пухнуть от новых знаний и зашивать кровавые раны, чем то, что предлагал мне он. Я не готова снова войти в эту реку.

Да и... Я хмыкнула. Этот фор что, в самом деле считает, что быть среди его женщин — это великая честь?

От этих мыслей, боюсь, улыбка стала скептической.

Фор опять пошевелил плечами и глянул на меня сверху вниз.

— Собака очень важна для меня, — проговорил он тихо. — Я не чаял найти её живой, а вы делаете меня счастливым, преподнося такой подарок. Неужели покровительство фора этих земель для вас настолько не важно?

Я осторожно, едва заметно покачала головой — нет, неважно.

— Буду благодарна принять от вас на память что-то, что смогу взять с собой. И этого будет достаточно.

Фор Косинэ с тоской глянул на вьющуюся вокруг него псину, и я поспешила уточнить, пока он не вручил мне огромную и злую питомицу обратно:

— Что-то небольшое, что уместилось бы в одной руке, — и показала ему ладонь. — На память.

— Ты необычная женщина, чужестранка, — сказал фор, и в его внимательных глазах сверкнула непонятная искра.

Взгляд я выдержала, у Игоря пострашнее взгляды бывали.

— Прими этот кинжал, — и он отстегнул пряжку от пояса и протянул мне ножны.

— Всёля! Нет ли тут какой неприятности?! — я внимательно рассматривала богато украшенные ножны и рукоять, не спеша протягивать руки к подарку.

— Бери, не бойся.

— Это оружие моего отца, славного воина. Надеюсь, оно защитит и тебя.

Я взяла ножны, и рука некстати сверкнула белыми латами туники. Фор заметил и вскинул на меня вопросительный взгляд.

— Я буду хранить этот кинжал как память о человеке, который любил своего друга, собаку. Прощайте, фор.

Последние слова я произнесла уже над головами ставших на одно колено вслед за своим фором воинов. И пользуясь тем, что все головы были склонены в уважительном поклоне, а значит, на меня не смотрели, я поспешила исчезнуть — как можно тише, но со всей возможной скоростью рванула вправо, туда, где меня должна была ждать открытая дверь станции.

Кинжал до сих пор был у меня. Иногда я доставала его, рассматривала, любуясь блеском камней, украшающих ножны. Но Машэ показывать не стала, как не стала рассказывать про эту встречу с фором, любившим собак. И про воспоминания об Игоре, которые будила в памяти эта история. И про долгие размышления, от которых с трудом меня отрывала Всёля для очередной порции «роликов», рассказов и пачки толстых бумажных книг, каждая из которых раскрывала мне огромный пласт новых знаний о костях, лёгких, мозге, коже и так далее.

Долгие размышления касались человека, для которого так важна была собака. Не воин (они там, судя по всему, высоко ценили воинскую доблесть), не друг, не сын, не... любимая. Просто собака, животное, у него такие были ещё. И как он радовался ей, обнимал и терпел облизывание в лицо, как разозлился, когда заметил повязку и подумал, что я навредила собаке...

Собаке!

А Игорь, мой любимый Роом-Шанд, как он поступил со мной? Некоторые даже к собакам относятся лучше... Зачем Машэ это знать? Не стоит. Хватит ей и рассказа о злой собаке, которой я зашивала бок и лапу.

Глава 7. Нулевой пациент

Собака фора была моим первым пациентом. Я так считала. Хотя Всёля всегда утверждала, что начала я с себя.

Не знаю, я плохо помнила это. О том времени в памяти остались только обрывки.

Помню, что сначала свернулась в комок от боли, и такой же силы, как и боль, было желание исчезнуть, спрятаться, укрыться там, где никого нет, где тихо и безопасно.

Боль помню очень хорошо. Ноги судорожно поджимались, губы были искусаны в кровь, а из глаз уже не текли слёзы — кончились. Помню, когда судорога, от которой всё скручивалось, стихала, глаза видели то, на чём я лежала. Не с первого раза поняла, что на полу. А потом, когда поняла, удивилась. Вот это удивление помню до сих пор — поверхность под моей головой была блестящей, как старый дедов меч, который отец чистил несколько раз в год, время от времени поднося к прищуренному глазу, будто проверяя его кривизну. Чистил, натирал до такого вот блеска, хотя никогда не пользовался.

А потом на бесконечную минуту, длиною в целую жизнь, накатывала боль, и сознание растворялось. И боль отступала. В эти промежутки в уши врезался тонкий зудящий голос, от которого хотелось избавиться, как от противной мошки:

— Perfectum assistentes inventus est. Assistentes! Surge, sequere me.

Но я отмахивалась, стараясь не обращать внимания, и перебирала осколки видений: Игорь мне улыбается, Игорь протягивает мне чашу с горячим отваром, Игорь целует, а потом отрывается, улыбается криво и шепчет: «Лёля!».

И снова боль! Она заглушала тонкий зудящий голос на целую мучительную судорогу, скручивающую всё внутри. Длинную, бесконечную, изнуряющую.

А когда отпускала, я снова плакала без слёз, перебирала воспоминания и твердила:

— Игорь, Игорь, что же ты наделал!

— Лёля, вам необходима медицинская помощь. Встаньте, следуйте за мной.

— Иди к Проклятым Богам! — шепнула я, впитывая короткую передышку между приступами, бездарно тратя её на жалость к себе.

И тут же боль новой волной накатывала из глубины, и пальцы, ноги и руки снова скручивались в судороге, заставляя прикусить уже прокушенную губу, скулить и выть сорванным горлом. Всё плыло перед глазами, я чувствовала только прохладу поверхности, на которой лежала. Благодатную приятную прохладу...

А тонкий голосок всё твердил:

— Лёля, вам необходима медицинская помощь. Следуйте за мной!

Не нужна мне помощь. Дайте умереть. И следовать никуда и ни за кем, даже если бы захотела, не смогла – ноги, сведенные судорогой, причиняли другую, не менее изматывающую боль.

— Не называй меня Лёлей… Я запрещаю, слышишь, ты?! Я запрещаю!..

Прикрыла глаза, перевела дыхание. Не хочу больше слышать этого имени.

— Ольга. Меня зовут Ольга...

Опять боль отступила. И вот тогда я заметила на металлическом, блестящем, как меч деда, полу, мелкие дырочки. Усмехнулась — удобно. Вся кровь стекает вниз, просачиваясь через них. Мокрое и горячее расползалось и расползалось по ногам, по штанам амазонки. Что это, если не кровь? Вот для неё и дырочки на полу.

Помню, как толстым одеялом меня окутывало нежелание что-то делать, как равнодушие сковывало тело, и мысли затихали, даря покой. А голос в голове зудел, звал, мешал отдохнуть...

Мешал умереть...

Этот противный голос всё твердил и твердил:

— Ольга, вам нужна медицинская помощь. Пройдите в recuperatio centrum.

— Не могу... — губы едва шевелились.

— Пожелайте переместиться в recuperatio centrum.

Помню, как заболело горло — это хохот вырвался из схваченного судорогой рта хриплым карканьем.

— Хочу в рекуперасент, — выдохнула издевательски сквозь смех и тут же подавилась новым спазмом боли.

И когда через вечность, вымотав меня, боль отступила, и я смогла перевести дыхание, оказалось, что лежу в сверкающем белыми стенами помещении, в котором было очень-очень светло, будто даже стены светились.

Мысль: «Проклятые Боги, где я?» — прояснила голову. Может, я уже умерла? Просто не заметила?

— Recuperatio centrum работает. Вы можете лечь ровно.

А меня опять скрутила боль.

— Как лечь? — прошептала искусанными губами, когда немного отпустило. — Мне так больно!

— Nervus centra отключены, боли нет. Вы можете лечь ровно, — настойчиво зудел голос.

Странный голос, нечеловеческий. Люди так не говорят.

Этот момент я тоже запомнила чётко — я наконец могла связно думать, и мне не мешала боль. Я мысленно ощупала себя с ног до головы. Боли не было. Её и в самом деле не было! Мышцы ещё подёргивались, помня напряжение. Но самой боли... Нет, не было. И мне действительно ничего не мешает, и я могу лечь ровно. Я выпрямилась в этом ослепляющем белом сиянии.

— Assistentes, представь, что тебе помогают.

Не знаю, кто такой этот Assistentes, и мне уже было не до него. Я наконец отчётливо, без всяких помех, смогла подумать о том, что произошло. О том, что не будет мальчика со светлым пушком на голове, того цвета, какой бывает только у сыновей рода Роом-Шанд, не будет этого малыша, которого такие знакомые и родные руки с чуткими музыкальными пальцами будут подбрасывать вверх, и его смех не будет смешиваться со знакомым мужским смехом, который я так любила.

И боль в сердце наполнила всё существо, и сухое рыдание снова затрясло меня. Белый свет резал глаза даже через закрытые веки, и обессиленное тело не могло сделать ни движения, но мысленно я гладила свой нечастный живот, целовала его, плакала над ним, понимая, что внутри уже нет новой жизни. И там, внутри, что-то нежное, избитое и запуганное, что-то, что просит моего понимания, любви и жалости.

И я жалела и утешала. Плакала и успокаивала. Обнимала любовью. Обещала, что жизнь изменится и станет лучше, что я всё исправлю, что всё ещё повернётся хорошей стороной, и Милосердные боги улыбнутся мне. И я буду жить под этой чудесной улыбкой, под Их берегущей рукой.

Я так хочу! Я так сильно этого хочу!

Говорила и верила, что это возможно. Я никогда так не хотела и так не верила. И следом за верой в душу просачивались мир и покой. И рыдания утихали.

— Непрофессионально. Незнание элементарных основ, — нудно гудел где-то рядом тихий нечеловеческий голос. — Но эффективно. Assistant est perfectum.

Свет перестал резать глаза, уменьшился, и я, кажется, уснула.

Воспоминания о следующих днях были странными: мыслей не было, только нечёткие образы.

Не думала, где нахожусь, как в тумане шла туда, куда подсказывал тонкий нудный голосок, ела какую-то еду, засыпала где придётся. Мысли спутанной сырой пряжей шевелились в голове, не выстраиваясь в ясную картину, а тело отходило от боли.

А потом однажды я задала себе вопрос: где я?

Будто впервые посмотрела на то, что меня окружает, рассмотрела место, в котором провела так много времени. Всё белое, сверкающее, спокойное.

Где я? Как? Почему?

Безликая мебель, только необходимое, формы — самые простые и даже примитивные. Помещения большие и высокие, но их мало: комната, где я спала или просто лежала, уткнув взгляд в пространство, одна большая, в которую вели все коридоры, ещё одна — где из стен появлялась еда, если я ощущала голод.

— Это Сibum aula, — подсказывал тихий свербящий голосок, и я понимала, что это подобие нашей столовой, только без дворецкого, слуг и повара.

Ещё была купель.

— Balneum, — подсказывал тот же голосок.

А вот эта комната была разной. Вернее, обрывки воспоминаний о ней были разными.

Сначала это была большая белая ванна, как у родителей в загородном поместье. Запомнилась она этим сходством и фигурными ножками, каких я не помнила в той, знакомой ванне.

В другой раз это была уже не ванна, а огромная прямоугольная белая ёмкость, куда я помещалась во весь рост, и даже, разведя в стороны руки, не дотягивалась до боковых стенок.

А однажды... Однажды пришло огромное желание плавать, прямо нырнуть и плыть, плыть под водой, выпускать медленно пузыри, пока в груди не станет больно, пока в голове не застучит, пока панически не захочется глотнуть воздуха, пока... не захочется жить. И ёмкость на моих глазах стала ещё больше — и длиннее, и шире, а вода почему-то — лазурного цвета. И я прыгнула, как с мостков в реку, и сделала рывок под водой, ожидая удариться ладонями в стену. Но нет. Ещё рывок, и ещё один, и ещё, и только тогда коснулась грубоватых круглых камней, составляющих лазурную стену. Перевернулась, вынырнула схватить воздуха и снова — под воду.

Я плавала так долго, изнуряя себя до мушек перед глазами, ощущая, как вода гладит моё тело большой и теплой ладонью, как успокаивает и будто вымывает мои невыплаканные слёзы и боль. И я готова была плавать и плавать – так хорошо становилось на душе, легко, но в какой-то момент ощутила ужасную усталость, и тот самый, уже знакомый тонкий голос сказал: «Ольга, достаточно». И я почему-то послушалась. И выбралась из воды.

И не подумала тогда — как так: каждый раз ванна разная? И только потом, когда уже начала соображать и вспоминала эти первые дни, что-то такое закрадывалось в мысли.

А тогда на краю оказался большой отрез белой ткани. Я потрогала его, ощутив пушистую фактуру, повертела в руках, не понимая, что с ним делать.

«Завернись», — подсказал голос.

И я завернулась и присела на белую тумбу или лавку, или что это такое было.

«Топчан», — услышала подсказку ставшего привычным голоса.

Топчан? Ну пусть топчан. Присела, а потом и прилегла. Не помню, как заснула. А когда проснулась, большой купели с бирюзовой — такой необычной в окружавшей меня белизне — водой уже не было.

«Только пожелай и снова будет», — услышала я тихое в голове.

Но тогда я чувствовала сильный, просто какой-то звериный голод, от которого было больно в животе, и совсем не хотелось плавать, и об услышанных словах не задумалась, как и об увиденных странностях, о предложенных возможностях.

Вообще, ни о чём не задумалась. Я жила без мыслей, без времени, без чувств. Были только самые простые желания.

Я хотела есть — пошла искать еду. В голове рисовалось мясное рагу, чтобы мясо подкопчённое, а овощи разные, многоцветные, в соусе и много пряностей. И до того отчётливо я это почувствовала, что даже запах уловила. А в столовой, в круглом отверстии стены, уже стояло блюдо с едой.

Даже руки задрожали от голода, и слюна наполнила рот, когда я переставляла тарелку на стол. Ещё захотелось вина. Того самого, кислого, из ягод мрека, каким меня угощал когда-то Игорь.

— Ольга, тебе нельзя алкоголь. Пока, — тихо пропищал голосок.

Вот в этот самый момент я впервые оценила странность того, что у меня в голове. Я это хорошо запомнила, потому что ещё мизинцем пошевелила в ухе — может, это вода после ныряния булькает? Но со вздохом смирилась и попросила горячего отвара из листьев тио.

Поев, застыла в задумчивости над посудой. Что я обычно с ней делала? Что-то ведь делала. Там, где меня уже нет (где это, кстати?), приходила горничная и убирала. Здесь я что-то делала с ней сама.

— Отпусти разум, — подсказал голосок.

И я отключила мысли, будто по приказу, впав в привычное уже состояние. Руки сами взяли тарелку с приборами и отнесли в большую нишу в стене и положили на её утопленное дно. А я и не заметила как-то.

— Всё будет чистым, не переживай, Ольга.

И на моих глазах посуда исчезла из ниши. Удивительно!

Огляделась – может, где-то рядом стоит незнакомый маг и посмеивается надо мной, вот так подшучивая? Но вокруг были только белые стены, чуть приглушенный белый же свет и ни единого человека.

Мои шаги глухо отдавались от металлического пола, блестящего, как дедушкин меч, а ноги принесли меня в комнату – большую, совершенно пустую, в ту, в которую выходили знакомые уже коридоры.

А теперь я с ясной головой ходила по этим помещениям и думала — где я? Зачем я здесь? Что со мной произошло? И кто этот невидимый, кто всё время тихонько пищит мне в уши?

Страшно не было, и это было странно: незнакомое место, нет ни окон, ни дверей, полнейшая тишина и ни единого человека. Почему нет страха? Почему мне здесь хорошо, спокойно и даже приятно? Эти почти пустые помещения, свет то яркий, то приглушённый — меня всё это успокаивало, умиротворяло, звало потрогать гладкую поверхность белой стены.

Я обходила раз за разом комнаты, трогала стены, смотрела на светильники под потолком, столы в столовой и улыбалась — хорошо, спокойно.

Обходя комнату, в которой стояла ванна, я заметила зеркало. Было оно раньше или нет, я не могла вспомнить, но сейчас оказалось важным подойти, посмотреть в него.

Огромное, от пола до... не знаю, не до потолка, но выше моего роста.

Подошла. Посмотрела на себя.

Или не на себя?

Да, это была я.

И не я.

Глаза были мои и не мои. Форма, ресницы и брови — мои. А вот взгляд... взгляд старухи, той старой цыганки, что как-то схватила меня за подол, когда мы выходили шумной компанией из очередного кабака.

— Дай монетку, девушка, — сказала старуха. Она сидела прямо на земле, под стеной. — Дай, я погадаю.

Я дёрнула к себе юбку, и чужая рука безвольно отпустила ткань, а я встретила взгляд. Взгляд седой, как и её волосы, и мои пальцы сами полезли в кошель на поясе.

Она улыбнулась, приняв монетку, но глаза её оставались холодными.

— Девушка, ты правильный путь выбрала, только узкий слишком. А тебя ждёт такой же, только шире. Ничего не бойся, иди...

Я дослушать не успела — Игорь грубо дёрнул меня за руку.

— Пошли, Лёля!

И я оторвалась от глаз цвета холодного пепла. Что же она видела на своём веку, эта цыганка, что даже глаза поседели?..

А сейчас из зеркала на меня смотрели такие же выцветшие, похожие на те, пепельные, глаза. Глаза старухи, повидавшей много и так же много испытавшей.

Я стала старухой?!

До этого момента я не задумывалась, как выгляжу, во что одета, и одета ли вообще. А сейчас... На мне была одежда, незнакомая, не моя. От брезгливости меня передёрнуло, и судорожно, с дикой поспешностью я стала срывать с себя полупрозрачную мешком сидящую хламиду, широкую, просторную, будто с чужого плеча.

Оглянувшись на зеркало, я замерла.

Вот она я. Фигура моя, хотя я никогда и не рассматривала себя вот так, в полный рост и без одежды. Но руки и ноги мои, мой зад, мои лопатки — я повернулась к зеркалу спиной, потом опять лицом — и грудь моя, и талия. А синяков нет.

Их не могло не быть!

Игорь бьёт наверняка, всегда туда, куда нужно, не промахиваясь. И боль… Я помню эту недавнюю боль, после которой оказалась здесь. Она не могла пройти бесследно. Но синяков не было.

Сколько я уже здесь?

Снова глянула в зеркало — волосы ещё хранили следы завивки с усиленными магией зельями «Локоны двадцать дней». А делала я её дней за пять до…Так сколько же я здесь?

Меньше двадцати, но больше — я снова попробовала увидеть синяки, – чем… Чем сколько?

— Ты вылечила себя сама, потому следов на теле нет, — услышала я тонкий, ставший привычным монотонный голос.

— Я? Сама себя? — зеркало отразило, как бровь скептически приподнялась.

— Пожелай tunica! — потребовал голосок.

— Туника! — скомандовала я с иронией, и зеркало отразило, как гордо вздёрнулся подбородок.

И вокруг моего голого тела сверкнули белым... доспехи? Сверкнули, собираясь из множества пластин, выстраиваясь в сплошной покров, и исчезли. Но...

Но в зеркале я видела уже не просто себя. Глаза от удивления расширились: я видела всё, что у меня внутри.

Вот сердце, оно мерцает в такт сокращений. Большое, похожее на конфетный кулёк, мешок с острым углом внизу. А вот крупные трубки от него — сосуды. Они мерцают, повторяя ритм сердца. А там что? Похоже на крылья бабочки, состоящие из виноградин, но внутри — пусто. И оно движется. «Pulmo, — подсказывает тонкий голосок, — лёгкие».

А живот? Взгляд метнулся туда, где совсем недавно была новая жизнь, так нужная мне, необходимая. Может?..

Нет...

Новой жизни там не было.

Я хмыкнула, чувствуя, как слёзы медленно наполняют глаза. Долго смотрела туда, где могло быть дитя. Что-то овальное светилось сиреневым, и будто ручки раскинуло в стороны, а в каждой — маленький мяч.

«Да, дитя было здесь, всё верно», — снова тот же голос.

Через зеркало я обвела взглядом комнату позади себя. Откуда он? Чей он?! И ужас от того, что я слышу кого-то, кого нет, и от того, что что-то было, именно что было, а теперь нет, снова заморозил душу.

О чем я думала? Сожалела ли? Не знаю. В сердце пустота, и скупые слёзы высыхают в глазах.

Я видела рубцы, слабыми, едва светящимися линиями пересекавшее место, где раньше было дитя. И вспоминала то, что произошло. И поняла, откуда эти линии. И подумала, что хоть и было больно, но… Так даже лучше.

И, как из кусков разбитого фарфора под руками мастера вновь собирается идеальной формы амфора, так же из руин моей души сначала медленно, тонкой струйкой, потом всё быстрее, поднялось и созрело убеждение: хорошо, что всё случилось так, как случилось.

Хорошо, что ребёнка не будет.

Хорошо, что я здесь, а не там.

Хорошо, что я жива.

Всё хорошо!

И если я вижу то, что у меня внутри, значит, моя магия со мной. И даже б{о}льшая, чем раньше.

И слёзы высохли. Ладно, поплачу потом. Если смогу, конечно. А сейчас...

Глаза скользили по такому странному отражению меня.

Вот мои кости. Целы?

И я сместила взгляд на руки, потом на ноги, и кости заискрились синим светом. Вот на одной из костей голени (а их две, оказывается! Вот чудо!) шишка. Да, я помню! Здесь был перелом. Надо же, на костях тоже остаются шрамы?

Мне было лет семь, и я упала с лошади. Как же было больно! Потёрла место, напомнившее о боли.

Взгляд упёрся в руку, что растирала голень. Я уставилась на неё, приподняла, поднесла к зеркалу. Вот связка, что соединяет мышцу с костью, в одном месте светится красным — это уже Игорь. Порой его забавы были не просто жестоки...

И я погладила другой ладонью это место. Хотелось поплакать, пожалеть её, как это делала когда-то моя старая нянька.

— Бедняженька, рученька моя! Заживай, ай-люли, заживай.

И что?

От моего движения красное свечение уменьшилось. Я потёрла, погладила руку ещё раз, завороженно глядя в зеркало. Ещё и ещё раз. Краснота исчезала с каждым движением.

Так, а нога?! Меня охватил азарт — неужели это правда, и мой дар усилился?! Я наклонилась и потёрла ногу в том месте, где на кости был шрам. Ещё и ещё. Ну? Изменений не было.

Жаль.

Хотя... Я прищурилась, сравнивая кость и связку. Первая намного плотнее второй, значит, её нужно тереть дольше? Или...

А можно поближе увидеть? Я сделала полшага к зеркалу, и изображение моей ноги резко дернулось ко мне, заполнив почти всё пространство перед глазами.

— Как это?

От неожиданности я отпрянула и чуть не упала, а потом присмотрелась. Утолщение, которое казалось шишкой издали, вблизи оказалось скоплением неровно расположенных тонких костяных пластинок. Я протянула руки, чтобы расправить неровности, и услышала:

— Я помогаю.Ольга, ты — идеальный аssistant!

В тоненьком голоске мелькнула эмоция. Радость. Да, маленькая радость мелькнула и погасла.

А я замерла, закрыла глаза. Значит, это не я? Не моя магия? Как жаль…

— Ольга, тебе надо сесть или лечь, я буду держать картинку, а ты наведи порядок. Только сначала надо убрать боль, а потом придумать инструменты для помощи — твои пальцы будут слишком большими и неповоротливыми для такой мелкой работы.

— Как? — спросила в пространство, чувствуя, что под колени меня толкнула поверхность, будто приглашала сесть.

Я осторожно присела, не сводя взгляда с комка переплетённых костяных нитей, подтянула и уложила ногу на поверхность, на которой сидела.

— Ольга, посмотри!

Перед глазами замелькали чудовищные живые картинки, на которых люди кололи иголками других, чем-то обматывали им руки или ноги, клали на лицо лежащего влажную ткань.

— Что это? — спросила осторожно.

— Способы убрать боль. В нужное место вводят medicamen, лекарство, оно делает нечувствительным...

— А магией можно?

— Пробуй.

Магией у меня не получилось. Дар вёл себя странно — его как будто не было. Но и использовать те иголки, что я видела, было жутковато. Если бы можно было... Я представила себе пистоль, как у Игоря, только заряженный этим самым «medicamen», лекарством, и чтобы на конце дула – множество мелких иголочек, таких, укол которых не почувствуешь... И тут же в руке у меня оказался пистоль, тяжёлый, с тускло отливающей рукоятью.

Я подпрыгнула на... на кушетке и уставилась на оружие в своей руке.

— Ольга, ты — идеальный аssistant! — послышалось в голове.

— Ассистент — это кто? — спросила, трогая гладкую металлическую поверхность.

— Assistant — это помощник. Иголки не трогай!

Я как раз поднесла палец к тонким остриям, чтобы проверить, будут они колоться или нет.

— Не трогай, пожалуйста, — спокойнее попросил голос. — Они стерильные.

— И что это значит?

— Стерильные — абсолютно чистые. Приложи инструмент к ноге и нажми спусковой крючок. Потом можешь расправлять костные волокна.

— А я без ноги не останусь?

— Это вряд ли.

И я сделала, как говорил голосок в голове. Ровно секунду, пока в месте уколов иголочек не появилось жжение, я думала – умно ли так поступать: не раздумывая, верить неизвестно кому.

— Это всё?

— Думаю, достаточно. Можешь приступать.

И передо мной мгновенно выросла та самая картина, которую я видела в зеркале — переплетённые, искривлённые, наехавшие друг на друга волокна. Я приложила пальцы к ноге, к тому месту, где была эта неразбериха, почувствовала, как в них появились тонкие металлические инструменты.

— И что теперь?

— Не думай, просто смотри.

И я снова, словно по приказу, перестала думать. А инструментами в моих руках, я это видела в зеркале, стала медленно распутывать и выравнивать, укладывать тонкие «костные волокна» так, как нужно — ровненько друг к дружке, пучок к пучку.

Когда последний был уложен, и я разогнулась, почувствовала такую ломоту в спине и плечах, что охнула и откинулась на «топчан» и лежала вот так, раскинув руки, чувствуя, как по лбу к вискам стекает пот. Не сразу поняла, что инструменты из рук куда-то исчезли.

— Это tunica. Она помогает увеличить то, что ты видишь, воплощает те инструменты, которые нужны, и убирает их обратно.

Нужно было бы спросить, куда это — обратно. Но устала так, что мысли путались. Даже представить не могла, что это будет так утомительно.

— Не открывай сразу глаза, — продолжил голосок.

— Почему? — спросила, сохраняя блаженную неподвижность.

— Пусть адаптируются.

— Что? — не поняла я.

— Пусть привыкнут видеть всё в обычном размере. Это первый раз так, потом будет легче.

— Потом? — я села на топчане и открыла глаза. Всё нормально было с глазами, немного слезились, как после быстрой скачки, но я их потёрла кулаками и вообще всё стало замечательно – вокруг белые стены, зеркало, ванна.

— Да, Ольга. Мне нужен аssistant, ты подходишь идеально.

— Конечно! — сказала я наиграно радостно, испытывая чувства мыши, загнанной в мышеловку. Наконец, этот кто-то из моей головы расскажет, кто он и зачем я здесь. — А ты кто вообще? Где мы находимся? Это нормально, когда я слышу голоса?

— Я? — писклявый монотонный голос замолк на мгновенье. – Я Вселенная. А находимся в центре Здания Мира, в центре Вселенной. И этот центр легко перемещается между мирами, — интонации всё повышались и всё больше кого-то мне напоминали. — Иногда нужна такая помощь, для которой хорошо бы иметь ловкие пальцы на очень ловких руках, а к ним в придачу — мощную интуицию. Я могу дотянуться до тех, кому нужна помощь, но у меня нет рук, а если бы были, то они были слишком большими. Поэтому мне нужен помощник. Ты идеально подходишь. А голоса в голове… Вообще-то, нет, это ненормально, но у нас особый случай. Ты же мой ассистент. Так что всё в порядке.

В голосе, в интонациях слышалось человеческое, и напоминало оно мне... меня.

И это не было проблемой. Проблема была в другом — мне не хотелось быть никаким ассистентом. Или помощником.

Потому что мне не нравилось, когда за меня выбирали. Даже когда родители, объясняя это заботой о моей подпорченной репутации, нашли мне подходящего жениха и заключили помолвку, я не согласилась. Более того, я взбунтовалась. Увалень Коростышевский — и мой жених? Да ни за что на свете! Я из-за этого из дому сбежала.

А тут мне предлагают смотреть на то, как в людей вгоняют иголки, и собирать сломанные костяные пластинки?

Я была возмущена насилием над моими желаниями и волей, готова была спорить и драться, кричать и возмущаться. Вскочила на ноги и охнула — ту, в которую я выстрелила из игольчатого пистолета, продёрнуло болью.

— Ольга! Не наступай пока на ногу! — взвыл голосок в голове.

Я с тяжёлым вздохом присела на краешек высокого белого постамента, названного кушеткой.

Возмущение моё питалось скорее беспомощностью, чем злостью. Что я могу? Магия меня не слушается, дома у меня нет — родители не примут, а к Игорю вернуться... Нет, не смогу. Обида, огромная, как небо, как море, душила, перехватывая дыхание. Смогу ли я его простить? Понять — да, но вот простить...

И вот теперь меня загнали в угол (или это я сама себя?..), обстоятельства против меня, моим мнением не интересуются, а прямо объявляют, что я хороший помощник и идеально подхожу.

А я хочу? Почему меня никто никогда не спрашивает?!

Я закрыла лицо руками. Так хочется плакать, а слёз нет.

Но, с другой стороны... Чего я хочу? Что я умею? Где меня ждут? А без дела я не смогу.

Ассистент, помощник… Центр мироздания, Вселенная. Помощь тем, кому нужна.

Я горько рассмеялась. Уходя из дома, отказываясь навечно от своей семьи, я шла помогать, шла спасать Игоря – от того дурного, что было в нём. Не спасла. Да он и не просил. Но ведь есть те, кто просит?

— Есть, Ольга. И много, — шепнул тихий голос.

Может, это Милосердные боги подсказывают мне путь?

И я сдалась.

— А эта туника снимается? Или я так и буду всю жизнь наблюдать, как поживают мои внутренности?

В зеркале всё ещё отражалось мерное зеленоватое мерцание в области сердца. Это нервировало.

— Конечно. Пожелай, и я сниму её с тебя. Можно желать мысленно.

— Хочу снять тунику, — быстро проговорила я. Какой-то миг, и белые латы сверкнули, и в зеркале я больше не видела ни своих костей, ни биения сердца. Выдохнула облегчённо.

— Хорошо. Тогда ещё вопрос. Где ты находишься? Покажись.

— Я везде. Ты во мне. Я вокруг тебя.

Я представила себя маленькой рыбкой в животе у большой рыбины и передёрнула плечами.

— Не совсем так. Ты живая, я — нет. Ты на станции, в моём воплощении, ты мой житель, но при этом я в тебе тоже, иначе ты не слышала бы меня.

Я потёрла ногу в том месте, где только что ровняла кость, прикрыла глаза. Не понимаю. Дом? Дом, который может мыслить?

— А туника? — я потрогала себя за плечо, где блеснули, исчезая, белые латы.

— Tunica — это...

И дальше пошла какая-то тарабарщина из знакомых слов, но в таком сочетании, что понять было невозможно. Брови мои взлетели вверх, да так и застыли.

— Допустим, — остановила я непонятную болтовню. — Зачем она?

— Она помогает мне сделать из тебя идеального ассистента.

— Ещё более идеального?

— Когда ты в Tunica, мы абсолютно едины, я могу двигать руками, они и твои тоже, конечно, но и немного мои, мне легче воспринимать твои мысли и интуицию и, значит, легче воплощать твои желания и мысли.

И в глазах замелькали картинки, поясняющие, показывающие всё то, о чём говорил голос. А потом я прикрыла веки, пытаясь отключиться от этих чудных и жутковатых картинок, чтобы обдумать услышанное.

— Значит, тот, кто говорит у меня в голове, это ты? И ты... — спросила, наконец, уловив мысль.

— Я. Я Вселенная. Большая Вселенная, в которой живут такие существа, как ты. Помнишь, как ты складывала костяные пластинки?

— Да.

— Если бы ты делала это пальцами, то у тебя ничего не получилось. Верно?

— Да.

— И у тебя в руках появились инструменты, которые сделали возможным твою помощь. Так?

— Так.

— Вот и у меня так же: ты подобна инструментам, которые делают возможным то, что ранее было невозможно. Вы, люди, очень маленькие, а я слишком большая. Но я от вас завишу, как, например, большой лес от муравьёв.

Я долго молчала, переваривая услышанное. В общем-то, всё было понятно, но... Чувствовать себя инструментом было неприятно. Я же живой человек, со своими мыслями и желаниями, а не какая-то бездушная железка.

— А как ты находишь тех, кому надо помочь?

— Среди муравьёв есть те, от благополучия которых зависят очень многие. Вроде самых главных муравьёв в каждом муравейнике леса. А есть другие, не такие важные, но они так сильно чего-то хотят, что я слышу их голоса и спешу на помощь. И как мне помочь кому-то из маленьких муравьёв? Только через такого же муравья, с которым я могу общаться. Для меня этот муравей — ты. Понимаешь? Ты — мои руки.

Так и вправду было лучше — не бездушный инструмент, а очень особенная среди всех. Мне очень-очень хотелось быть особенной и неповторимой, хотелось быть полезной и незаменимой. Единственной.

И я приняла предложение Вселенной, моей Всёли, стать её руками.

А ещё... Мне было хорошо в закрытом белом помещении станции, хорошо и спокойно.

Не страшно.

Глава 8. Двойняшки

— Иди, — тихое Всёлино, и дверь передо мной распахнулась.

И я пошла.

Несколько шагов в ярком солнечном свете, и я сощурилась, глядя себе под ноги. Легче не стало – что-то белое, сияющее резало глаза. И только мои сапоги, что мерно показывались из-под плаща при каждом шаге, успокаивали взгляд, хотя и смотрелись дико на белом… мраморе? Я приподняла голову – передо мной поднималась лестница. Широкая, длинная, красивая и очень торжественная. Где это я? Даже хмыкнула. Дворец? Оглянулась по сторонам.

Надо мной возвышалось огромное сверкающее белизной здание, и голова кружилась от попытки увидеть, что там, вверху. Оно слепило, сияло в лучах горячего, жгучего солнца. Этот беспощадный жар пока отражался длинным плащом, но я чувствовала — ещё пара десятков шагов, и темная ткань раскалится, а по спине потекут струйки пота.

Я чуть ускорила шаг и взбежала по лестнице в благодатную тень, которая спрятала меня под своим блаженным покрывалом прохлады. И теперь под высокими расписными сводами гулким эхом отдавались мои шаги, будто отражённые от колонн полированного камня, что блестели глубоким желтоватым цветом, от каменного же пола в чудесных узорах. Но все эти красоты я замечала лишь отчасти, краем сознания, тем малым краешком, который нужен, чтобы не споткнуться и не поскользнуться на гладких каменных плитах, отшлифованных до зеркального блеска.

А всё потому, что Всёля снова показывала мне ролики.

— Визуализировала! — по её собственному выражению.

Коротенькие истории показывали мне «чудесные» картинки операций, о которых я только слышала или читала — раньше эти знания Всёля мне не давала в столь развёрнутом виде.

Сегодня же…

Сначала я несколько раз наблюдала, как рождается ребёнок. Собственно, я это уже видела, и не однажды, вживую. Только довелось мне пару раз принимать роды: один — в чистом поле, ночью, у костра, другой — днём, рядом с полыхающим пожаром. Условия были неидеальными, но оба раза детки были самыми обычными и шли головой. А вот сегодня Всёля знакомила меня и с другими вариантами: малюсенькие ягодицы или ножка, а то и вовсе ручка рождались первыми.

— Вот так придерживать, вот так поворачивать, — терпеливо подсказывала Всёля.

Потом начались какие-то совсем уж дикие картины. Такое даже в пьяном бреду не могло привидеться, разве что присниться в страшном сне. Хотя мои кошмары были совсем другого содержания...

Всёля впихивала мне в голову картинки, полные крови, и мне приходилось наблюдать, как тонкий нож надрезает кожу на большом животе, а пальцы другой руки делают рану шире, и снова нож, он режет что-то плотное, белеющее сквозь красные потёки, а вот пальцы отодвигают... мышцы? Ещё ножом, отворачивают слой, разрез на следующем. Это уже мышечный мешок. И из него — мощный поток, и рана захлёбывается в крови, но пальцы быстро ныряют внутрь, а ножницы делают разрез ещё длиннее, кровь прибывает, заливает всё, покрывая и делая невидимым рану. Какие-то ещё руки пытаются это кровотечение остановить, другие ныряют вглубь и выуживают что-то, что заполняет рану, выворачивая её края наружу, и наконец появляется… Что это? Головка младенца?! И те же руки достают из раны, ловко повернув в одну, потом в другую сторону темно-синего, в чём-то белом и крови измазанного ребёнка. Малюсенького, скрюченного. Фу!

И эти «весёлые» картинки прокручиваются в разных вариантах несколько раз — разрез то вдоль, то поперёк, то голова малыша показывается первой, то ножка. Снова и снова крови так много, что мне становится трудно дышать.

— Всёля! У нас сложные роды?

— Да.

— А давай как-то крови поменьше, а?

И кажется, что даже мысленный голос у меня дрожит.

— А как?

— Ну я не знаю... — жалобно пропищала, сдерживая спазмы в желудке. — А можно вообще без всего этого?

— Разве что непрофессионально…

Я вздохнула. Со Всёлей к единому мнению мы не пришли по вопросу методов: можно ли применять все возможные или есть какие-то ограничения. Я была не очень знающей, а она знала слишком много.

— Ну может, как-то перекрыть сосуды?

— Например?

— Чем-то заклеивать их? Сразу, как только разрезаешь.

Размышляя так, чтобы меня слышала Всёля, старлась идти очень неспешно, хотя дворец огромен, и времени, чтобы добраться до цели, у нас много. И путь сама открывался передо мной – сквозь картинки я видела людей. Наверное, это слуги.

— Чем можно заклеить? Напор крови немаленький.

Я морщилась и смотрела через картинки по сторонам: слуги, образовавшие живой коридор, опускались на пол, не давая ошибиться с направлением.

Но Всёля продолжала показывать отдельно действия с женщиной, чей живот зиял огромной кровавой раной, и отдельно — с младенцем, который постепенно менял цвет с темного на нормальный, человеческий, затем плакал, разевая беззубый ротик и морща крохотное личико.

— Всёля, я плохо вижу, куда идти, — попробовала я остановить свою великую помощницу.

Я не понимала тихих вскриков, что слышались вокруг, меня беспокоили люди, падающие на колени и утыкающиеся лицом в пол. Но вездесущая Всёля успевала и тут. Её голос в голове переводил, тихо нашёптывая на понятном языке то, что говорили слуги:

— Богиня! Богиня! Она пришла! Пророчество сбывается!

— Какое пророчество? — уточнила я.

— Какая разница? Ты для них богиня, Ольга.

Дальше вообще были чудеса. Все двери передо мной открывались сами, кто-то шел рядом и причитая что-то мне рассказывал. Кто это был и что он говорил, я воспринимала с трудом — живые картинки всё ещё мелькали перед глазами: животы, острые лезвия, рассечение слой за слоем человеческой плоти, кровь, младенцы, иногда живые, иногда нет.

Я остановилась, когда у высокой двухстворчатой двери, сейчас прикрытой, меня встретил мужчина. Он собой перекрывал проход и что-то говорил мне.

— Всёленька, убери ролики, прошу!

Я слабо улыбнулась, наконец получив нормальное видение, смогла рассмотреть человека, что шёл со мной рядом. Одежда, осанка, выражение лица — всё выдавало в нём высокопоставленную особу.

Сложив дворец, падающих на пол слуг, трудные роды и его внешность, решила, что это царский лекарь, а роды у какой-нибудь приближённой к царю женщины.

— Прошу вас, повторите! Мне пришлось сначала разбираться в вашем языке.

Мужчина глянул на меня широко раскрытыми глазами. Удивился, что ли?

— Госпожа богиня! — обратился он ко мне.

— Я не богиня. Называйте меня госпожа Ольга. У вас роженица, — перешла сразу к делу.

Последнее уже не спрашивала, но круглые карие глаза мужчины расширились. Его явный испуг говорил, что Всёля неслучайно примчала меня сюда, едва не снеся помпезную белокаменную лестницу. Что ж, уровень развития в этом мире ещё ниже, чем в моём. А если все лекари у них такие же важные, как этот, то не удивительно, что не справляются со сложными родами.

— Говорите что и как. Быстро!

— Лейла — любимая жена, нежная, как лепесток, и такая же ароматная! Ей нужна помощь!

У меня бровь поползла вверх от странных и столь несвоевременных сравнений. Мужчина с уважительным поклоном распахнул двери за своей спиной, провожая меня в большую, затенённую комнату. У дальней стены стояла кровать, настолько огромная, что на ней терялась маленькая фигурка.

— Она так юна! И почти сутки не может родить... О госпожа, я так боюсь за неё, так боюсь!

Ну ещё бы. Царь голову прикажет снести, если жена, да ещё любимая, умрёт.

Фигурка на кровати с мучительным стоном выгнулась под белым покрывалом. Огромный живот торчал вверх и даже на вид, даже прикрытый, казался твёрдым.

Я только выдохнула.

— Туника! — скомандовала.

Нестройный грохот сопроводил мелькание белых пластин. Огляделась — вокруг кровати коленопреклонённые люди лбами прижались к полу. А я их и не заметила в полутьме. Досадливо сморщилась.

— Руки! — И белая искра пробежала по ладоням, делая их чистыми.

На ощупь живот был твёрдым, а любимая жена — насквозь мокрой от пота. Бледность на смуглой коже выглядела плохо, а тёмные круги под глазами, сердцебиение, слабое дыхание говорили, что она измучена до предела. А ещё – сама почти ребенок. Я скривилась.

— Сканировать!

Голубая тонкая плоскость между ладонями прошла от головы до самых пяток беременной.

Все — и женщина, и оба плода — были истощены. Один из младенцев лежал поперёк и не пускал другого. Его шея несколько раз была обвита пуповиной и не давала ему двигаться. И состояние малышей было опасным — сердцебиение приглушенное и замедленное.

— И что здесь делать? – я замера над совсем юной женщиной.

— Возможно, операция? — раздалось тихое в голове.

Так вот к чему Всёля показывала мне все эти ролики! Я широко раскрыла глаза и даже подавилась от страха, сделала шаг назад, готовая сбежать.

— Госпожа! — дрожащий мужской голос у меня за плечом пресёк трусливый порыв. — Она так юна! Спаси её, госпожа!

Я резко обернулась и вгляделась в глаза мужчины.

— Да? — спросила тихо, так, чтобы все эти люди, что продолжали лежать ниц, нас не услышали.

Он смотрел умоляюще, хотя спина была ровная и осанка горделивая.

— Детей спасаем? — уточнила на всякий случай и материализовала помпу с лекарством и приложила к локтевому сгибу бедняжки. Та даже не повернула головы, вообще не отреагировала.

— Детей? — в карих влажных глазах мужчины отразилось непонимание. Он наморщил лоб и заглянул мне в лицо. – Почему детей?

— Вы что, даже не знаете, что будет двойня?!

Своё возмущение я выплеснула в резких движениях: материализовала и подстелила чистое бельё под таз женщины, направилась к окнам и распахнула одну за другой шторы на каждом, чтобы впустить в комнату больше света.

Мужчина молчал. Я обернулась – может, я что-то не так делаю? Может, у них не принято рожать в светлой комнате? Но дело было, кажется, в другом — он смотрел на меня оторопело и… неверяще.

Ясно. Он и в самом деле не знал про двойню.

— Да, — подтвердила, чтобы полностью отсечь сомнения. — Два мальчика.

Его лицо передёрнулось судорогой. Боится? Ещё бы! Два царских сына.

А я снова была рядом с роженицей — сбросила плащ и ещё раз пустила искру очистки по рукам.

— Спаси их всех, богиня! – наконец услышала я позади себя.

А потом… Потом мужчина неожиданно ловким движением ухватил меня за руку и, низко кланяясь, попытался её поцеловать.

— Что ты... вы делаете?! — я возмутилась. — Я же руки уже обработала!

Досадливо выдернула кисть. Девчонка на кровати снова застонала. Я оглянулась.

— Пусть все выйдут! – рявкнула не столько потому, что меня раздражала толпа зрителей вдоль стен, хотя и это тоже, сколько злость на странные и неуместные способы выражения чувств в этом мире, что выводили из себя.

— Она самая лучшая из всех, и если родит сыновей, то... – лепетал немолодой и толстоватый мужчина. В его взгляде была боль.

Я рассердилась ещё больше за эти ненужные сейчас слова и жесты и не стала дослушивать, снова приказала: «Руки!». И пока по кистям снова бежала белая искра, обеззараживая, прислушалась к тихому шёпоту Всёли: «Здесь существует поверье, что женщина, родившая сына, своего мужа любит. А у царя нет ни одного сына, только дочери. Хотя жен четыре».

Я застыла, склонившись над роженицей. Четыре жены? И эта девочка — четвёртая?

— Да, четвёртая, самая младшая и самая любимая. И, по всему выходит, любящая.

Я с жалостью поглаживала большой живот и всматривалась в измождённые черты. Она, такая юная, и так сильно любит своего мужа?

Судя по лёгкому шороху вокруг, на выход из комнаты потянулись все присутствующие.

— Повитухи пусть останутся, — сказала вслед уходящим, и две женщины с поклонами и угодливыми улыбками развернулись. Указала им в самый тёмный угол.

— Станьте там, будьте готовы, когда позову.

А сама всё гладила живот бедняжки. Девочка, милая! Что ж такое происходит?

Прикрыла глаза.

Малыши… Так улеглись неудобно... Погладила по спинке того, что перекрывал выход брату. Что ж вы, маленькие? Что лежите так? Вас тут ждут очень, любят, а вы спрятались, выходить не хотите.

Живот после схватки чуть расслабился, и я почувствовала под рукой движение. Толкаются! Я улыбнулась. Кажется…

— Ольга, нужно что-то делать!

Всёля нервничала. И это меня удивило. Но делать то, что она предлагала, было страшно.

Даже представить, что нужно взять в руки нож и резать вот этот живот, и что будет течь кровь и... Смогу ли я достать малышей? Справлюсь ли?! У Всёли в роликах рук было куда больше, чем моих две. Не на повитух же надеяться? Они тут не лучше лекаря — не поняли, сколько плодов у царской жены.

Я смотрела на расслабленное лицо беременной девочки, что лежала с полузакрытыми глазами. Над верхней губой мелкими бисеринками выступил пот, рот приоткрыт и жадно втягивает в себя воздух, губы сухие и потрескавшиеся.

Бедная… Я снова посмотрела на её твёрдый живот. Как же страшно что-то предпринять! И тянуть время тоже опасно.

— Ольга, хочешь, я всё сделаю сама? Мне будут нужны только твои руки.

— Всёля, нужно по-другому... Нельзя так, будет слишком большая потеря крови!

Под моей рукой роженица выгнулась на простынях в новой бессмысленной схватке. Глаза закатились, пот тёк по лицу и шее, собираясь в ручейки, тонкие пальцы до побелевших костяшек вцепились в скомканную простыню.

— Всёля, я не смогу резать без помощников! Здесь не справиться одной!

Перед глазами снова мелькнули картинки, когда нож прорезает маленькое отверстие в мышце, и из него начинает лить, а потом — движение ножниц, и вся рана утопает в крови. Меня передёрнуло.

— Может, если нож будет разрезать... и одновременно выпускать раствор... — я покусала губу, дрожа от страха, наблюдая, как маленькая фигурка после схватки безвольно обмякает, — выпускать раствор, который... который будет вспениваться и заклеивать рассечённые сосуды?

— Я не знаю, это нужно пробовать, но не здесь и не сейчас... — Всёля казалась растерянной.

— Значит, будем использовать проверенные, но ненаучные и непрофессиональные методы, — решительно высказалась я и снова приложила руки к напряженному животу бедняжки.

Легонько погладила, вспоминая, как именно при сканировании лежал малыш и как была закручена пуповина вокруг его шейки. Закрыла глаза и прислушалась к сердцебиению плода.

— Малыш, — прошептала тихо, пытаясь уловить связь с ним, — хороший, маленький! Ты очень нужен здесь. Малыш, ты слышишь?

Я отрешилась от окружающего. Перестала чувствовать своё тело. Я плыла по волнам, сама была волнами. Я — океан, огромный, густой, ласковый и теплый, и я окутала своими волнами плод, гладила и баюкала.

— Тебя тут ждут. Твой отец ждёт тебя и твоя мать. Они плачут от нетерпения: где наш мальчик? Где наш сынок? – то ли шептали мои губы, то ли накатывались на мягкий песок волны. — Они хотят увидеть тебя, обнять. Давай попробуем увидеться с ними?

Под моими ладонями не чувствовалось ни малейшего движения. Хотя, чему удивляться? Ему там так тесно сейчас… Но отклик был — казалось, малыш потянулся ко мне.

— Маленький, — всем своим существом слала ему любовь, волну за волной. Нащупала его головку, — давай, дружок, немного покрутимся, покрутимся-покрутимся...

Мышцы материнского живота крепко прижимали младенца к брату, но я всё гладила и гладила головку в нужном направлении, создавая упругий водоворот тех чувств, что сейчас сильными волнами двигались во мне.

— Дорогая, хорошая моя, — я приподнялась и погладила уже женщину по щеке, раньше нежной и бархатистой, а теперь потной и липкой.

Она никак не отреагировала. Ой, плохо, плохо! И я вернулась к животу.

— Ты же моя хорошая, ты моя золотая, отпусти, расслабься. Ты хорошая девочка, ты умница, ты так старалась почти целый год, — снова волны, снова любовь. — Ты любишь мужа, ты единственная, ты хорошая, ты замечательная, ты умница. Давай, чуть-чуть отпусти. Ради любви, ради мужа, ради детей…

Чем ещё можно достать до сознания, которое ушло куда-то невероятно глубоко и прячется там от мук и боли? Она вряд ли слышала меня, но не могла не почувствовать. Наконец выдохнула, и мышцы немного расслабились.

— Замечательно, очень хорошо! – я обрадовалась, и даже слёзы выступили на глазах. — А теперь ты, малыш. Давай, пока тебя не толкают, — и погладила живот беременной сбоку, там, где была головка малыша. — Давай, давай! Ну же!

И он повернулся немного, всего пол-оборота.

Схватка.

Женщина опять выгнулась, вцепившись руками в простыни, из горла раздался хрип.

— Чш, чш, — я снова гладила закаменевший живот.

— Ольга, мы теряем время, — тревожно зудела мне в ухо Всёля.

— Или не теряем. Да, да, я помню, это не научно. Но это работает! Слышишь, Всёля? Работает! Помоги мне размотать его.

— Как?

— Магией! Ты же можешь придать мне хоть ненадолго магических сил?

— Я попробую, — пробурчала моя самая умная и самая сильная Вселенная.

Как только схватка отпустила, я быстро просканировала малыша. Да, пуповина немного освободила его шею. И я опять стала гладить живот там, где была маленькая голова.

— Давай, малыш, — шептала вслух. — Всёля, помогай, — просила мысленно.

И она помогала, да и малыш будто слышал меня и поворачивался. Мы успели сделать ещё полтора оборота, когда нас накрыла следующая схватка.

Ещё одно сканирование. Малышу там было непросто — сердечко звучало всё более приглушенно. Но пуповина полностью освободила его шейку, и теперь нужно было повернуть его из поперечного положения в продольное.

— Малыш, — шептала я, — тут хорошо! Тут есть солнце, оно тёплое, здесь есть вкусная еда. Это молоко, оно тёплое и сладкое. Есть мама, она нежная и будет тебя сильно любить.

Голос задрожал, и мне пришлось сделать паузу, чтобы справиться со слезами. Но руками я всё гладила и гладила живот, подталкивая попку малыша вверх, а головку вниз. Я чувствовала, как сила Всёли течёт из моих ладоней и тоже подталкивает его.

— Тебя тут так ждут! Много больших и добрых людей хотят обнять тебя и согреть. Здесь очень, очень хорошо, поворачивайся. Ну-ка, давай, выходи!

И ровно к следующей схватке малыш повернулся вниз головкой. Я готова была расплакаться, когда увидела, как в родовых путях показывается тёмная макушка того из братьев, кто не упирался, а уже давно был готов появиться на свет.

Руки, протянутые к головке, то показывающейся, то снова исчезающей, заметно дрожали. Всё ли я правильно делаю? Хватит ли у них, всех троих, сил?

— Ольга, не думай! Просто не думай!

У меня получилось. Наконец, я смогла отдать своё тело на волю Вселенной. От меня только и потребовалось, что в нужный момент крикнуть:

— Повитуха! Сюда!

Первый малыш, наконец, родился при моём самом небольшом участии. Одна из женщин уже ожидала с белой тканью в руках, и я передала новорожденного ей. Да, перемазанного белой смазкой, но без сгустков крови. О, Вселенная, спасибо тебе!

Не расслабляться! У нас ещё один малыш. И мама.

Я подняла глаза на роженицу. Она была совсем слаба — глаза прикрыты, дыхание слабое, а пальцы рук, сведенные судорогой боли, скрючены. И отстранив ещё чуточку Всёлю, я крикнула:

— Царя сюда! Быстро!

Если она его так любит, что беременная двумя сыновьями, то пусть он её здесь и держит, а у меня следующий малыш: мелькнула и скрылась ещё одна макушка, теперь более светлая. Ещё один взгляд на мать – она совсем посерела под смуглостью.

— Очистка рук! — скомандовала я резко и вскочила, чтобы привести в чувство ускользающую девчонку.

Белый огонёк на моих руках и давешний лекарь в дверях комнаты появились одновременно. Он, сделав шаг, побледнел и стал оседать. Надеюсь, что от ужаса, а не преклоняя колени перед богиней.

— Я просила царя позвать! – крикнула со злостью.

— Ольга, это и сеть царь! – воскликнула Всёля.

Я поперхнулась воздухом.

— Стой! — я, наверное, кричала, глядя в немолодое, полноватое лицо, в эти расширенные от ужаса глаза. — Держи её! Не давай ей умереть! Говори с ней, слышишь? У нас ещё один ребёнок идёт.

Царь, который переводил взгляд с повитухи к неуверенно хныкающему младенцу, потом на меня, потом — на свою четвёртую жену, наконец, включился. И опустился рядом с роженицей, взял её руку в свою.

А я могла вернуться туда, где во всю шли роды.

Царь что-то бормотал, целуя тонкие, почти детские пальцы, гладил жену по лицу и старательно отводил взгляд от меня. Вернее, от того, откуда я взгляд отвести не могла.

Я уговаривала роженицу со своей стороны, поглаживая по ноге:

— Давай, девочка, давай. Немножко осталось. Держись, хорошая моя.

Наконец, вышла головка, а на следующей схватке и плечики, и я подхватила ребёнка и гаркнула шепотом:

— Повитуха! Ну-ка, быстро!

И вторая женщина, что уже давно стояла рядом, подхватила второго малыша, завернув в белую пелёнку.

Ну а дальше я полностью отдалась на волю моей любимой Вселенной, потому что хоть и знала, что делать, но сильно устала. Руки сами делали всё, что надо, а в голове плыл лёгкий туман.

Когда с роженицей я закончила, оба малыша, проревевшиеся, умытые, завёрнутые в вышитые пелёнки, были приложены к груди молодой мамочки, а потом переданы в руки отца. А я, пошатываясь, материализовала новый флакон с лекарством для помпы. Почти не соображая, что делаю, вставила его вместо пустого.

Родильница с бледным лицом едва шевелила веками, но пыталась улыбаться.

— Ей надо отдохнуть, она поспит несколько часов, — сказала, чувствуя, что её слабые движения до полусмерти уставшего человека очень похожи на мои – я тоже устала. – Пусть кто-то побудет с ней рядом, а малышей устройте где-нибудь… неподалёку. Может, в соседней комнате?

Царь стоял посреди просторной спальни с двумя свёртками в руках, переводил взгляд с одного на другой, хотел, но не мог ничего сказать – его щеки и губы двигались, будто он искал слова и всё никак не мог найти.

И я не смогла, не захотела видеть это человека, царя, которого любила его четвёртая жена. Сказала только:

— Завтра приду ещё.

И ушла.

— Всёля, выведи меня из этого дворца, не хочу здесь больше.

Как добралась до станции, не помню. Но проснулась не у себя в комнате, а в приемном зале, на своём любимом диване.

Плечи ломило, руки болели, голова была налита жидким свинцом, во рту гадкая горечь. А рядом, на столике, стояла плошка любимого Машкиного супа. Больше всего на свете мне хотелось массаж и тёплую ванну, и желательно одновременно. Но я взяла в руки плошку с остывшим супом, понюхала и выпила. Потому что такое отношение, когда берегут твой сон и предлагают самое вкусное, стоит очень, очень дорого.

На дне осталась пара маленьких креветок, и я, вспомнив, как это делала Машэ, выудила их пальцем и положила в рот. Медленно жевала солоноватую нежную мякоть и сдерживала слёзы. Оказывается, это так трогательно, когда о тебе заботятся.

— Иди, ванна тебя ждёт, — послышался голос Всёли. – А плошку оставь тут.

— Что, где-то ещё нужна моя помощь?

— Пока нет, но тебе нужно появиться во дворце.

Я только усмехнулась и поплелась в комнату.

В воде тяжесть покинула голову, но оставила место мыслям. И мыслям не самым радостным. Я вспоминала. Вспоминала себя... и Игоря в тот момент, когда поняла, что беременна.

Я не поверила. Нет, не может быть! Только не со мной! Откуда? Хотя странный вопрос, конечно. Игорь — мужчина, а я женщина. Но... Это ведь первый ребёнок! А первенец у двух магов это ценность.

И пусть я маг слабенький, зато Игорь очень силён. А это значит, что ребёнок возьмет и от него, и от меня, и будет сильным магом, и станет тем самым неогранённым алмазом, ради которого образуются пары и ради которого меня едва не отдали этому нюне и мямле Коростышевскому. Этому мерзкому слабаку, у которого даже походка была как у двухлетних малышей — коленки внутрь, пятки врозь. И взгляд... взгляд телёнка: частые помаргивания, глаза навыкате – для кого-то, может, и милый, но совершенно не мужской взгляд.

И вот я беременна, амулет «сто болезней» стал прозрачно-сиреневым, и это не болезнь. Это значит, что у нас с Игорем будет ребёнок, мальчик. Я смотрела на этот прозрачный сиреневый камень в полнейшем недоумении: как к этому относиться? Согласись я с решением родителей, в той, другой жизни, и тогда это значило бы, что через год я буду свободна. Свободна от навязанного брака, от неприятного мужа, нелепого переростка в вечно мятых штанах, но... и от своего ребёнка. Да, я могла бы уйти от Корострышевского, но пришлось бы оставить сына в семье мужа. Смогла бы я это сделать? Даже не хочу об этом думать!

А сейчас? Что предвещает сиреневый цвет камня сейчас?

Я ведь совсем не думала о детях, когда пришла к Игорю в том, в чём была — в простом домашнем платье, в котором вышла к обеду, а получилось — к ссоре с родителями. Ушла, в чём была, мне ничего и не нужно было, только он, мой Игорь, мой Роом-Шанд, вдохновенный музыкант и чудовищный шутник.

Я так и сказала, когда нашла его в городском особняке: «Я пришла почти голая. Примешь?» Игорь принял. Безо всяких условий, без упрёков или оговорок. Улыбнулся своей кривой наглой улыбкой, спросил: «Голой? А если проверю?» Сграбастал в объятия и повторил то, что совсем недавно сделало меня из несведущей и глупой девчонки женщиной.

А потом... потом он взял скрипку, а я сидела у его ног, обнимала его колени и слушала. Он сын бога, не иначе, если умеет так играть! Он просто сын великого и могучего бога! Я слушала, и счастливее меня на свете не было никого.

Я жила с ним, ни о чём не думая, ни о чём не переживая, жила как верная подруга, как любовница, как товарищ во всех его сумасшедших выходках, принимая всё и со всем соглашаясь. Разве что приступы его жестокости мне трудно было выносить.

Что может сделать слабая женщина, если перед ней теряющий рассудок яростный зверь в человеческом обличии? Ничего. Но я была тем единственным в этом мире, кто помогал Игорю оставаться человеком, сдерживать зверя, брать над ним верх.

Я одна могла гасить его ярость и жестокую беспощадность, могла отвлечь, увлечь чем-то другим, уберечь от ошибки. Порой мне дорого это обходилось, и вскоре я уже хорошо разбиралась в разного рода домашних средствах от ушибов, растяжений и синяков. Сломанными руками, вывихнутыми суставами и другими, более существенными повреждениями занимался лекарь, что состоял на службе рода Роом-Шанд, и молча делал свою работу, не смущаясь и не пряча глаза.

Да, Игорь не предсказуем, и может устроить всё что угодно.

А я беременна. Что делать с этим? Как быть?

Ребёнок может разлучить нас. Представила себя с огромным животом, машущей вслед Игорю, скачущему поразвлечься с друзьями. Представила, что он может устроить, если меня не будет рядом, и прикрыла глаза. Ребёнок не нужен. Он нам не нужен ни в коем случае.

Но первенец!.. Я не первый ребёнок, потому во мне и магия слабая. А вот Игорь... Он наследник, у него магия всего рода, а этот ребёнок, сын — его продолжение в веках. И я обязана сказать, я не могу скрыть это от Игоря. И родить нового наследника Роом-Шандам тоже, наверное, обязана...

Я представила, что держу на руках крошечного человечка. У него маленькие, но чётко очерченные губы, нижняя крупнее верхней, брови вразлёт, мягкий пушок того медового оттенка, что так характерен для мужчин рода Роом-Шанд.

А потом представила, что этот малыш уже чуть-чуть подрос, и крепкие загорелые руки Игоря со светлыми волосками, держат его над головой. И малыш смеётся, Игорь тоже хохочет, подхватывая смех ребенка.

И моё сердце согрелось. И улыбка растопила тот лёд нежелания и страха, покрывшего мою душу, страха стать матерью.

И я, конечно, рассказала, поделилась радостью.

Игорь воспринял новость о моей беременности скептически. И не обрадовался. Вернее, просто промолчал. Ни словом, ни даже жестом не дал понять, как относится к новости.

Я растерялась. А Игорь схватил меня в охапку и до боли сжал мою талию.

— Лёлька, Лёлька... — шептал, глядя мне в глаза и что-то в них высматривая. Но, видимо, так и не высмотрел. Оттолкнул, отвернулся. — Иди пока, отдыхай.

Зачем отдыхать? От чего отдыхать? Раннее утро, я даже переодеться из пеньюара не успела, так хотела его обрадовать.

Да, похоже, не обрадовала. Но задуматься заставила.

А у самой перед глазами всё стояли сильные мужские руки, загорелые, со светлыми волосками, подбрасывающие в воздух карапуза со счастливым личиком и заливистым смехом.

Я закусила губу и пошла одеваться. Он, как и я, подумает. Подумает и потом, как и я, обрадуется. Просто позже.

Завтрак с непривычно задумчивым Игорем прошел в молчании, потом была верховая прогулка. И здесь он, наконец, стал тем Игорем с шальным от встречного ветра и солнца взглядом, с широкой счастливой улыбкой, тем, которого я знала и которого любила до боли в сердце и замирающего дыхания.

И на душе у меня полегчало. Значит, он принял решение, и оно будет хорошим.

Я скакала рядом и радовалась солнцу, небу, весне и моему любимому прекрасному гению, моему Игорю.

И когда мы вернулись, счастливая улыбка не сходила с его лица. Отдав повод одному слуге, другому крикнул: «Спроси там у лекаря, если готово, пусть в покои несут».

И когда мы вошли в его комнаты, там уже ждала служанка с разносом, на котором стояли глиняные кувшин и чашки. Игорь налил питьё, пахнущее травами, и отдал толстостенную коричневую чашку мне.

— Пей! — улыбнулся ласково.

— Что это? — улыбаясь в ответ, я принюхалась. И спросила лукаво: — А сам почему не пьёшь?

Его улыбка перестала быть ласковой.

— Я решаю твою проблему, — сказал жестко. И губы скривил. Но это была не та кривая нахальная улыбка, которую я знала и любила. Это был какой-то брезгливый оскал.

— А какая у меня проблема? — спросила, чувствуя, как закручивается в душе дурное чувство.

— Твой плод, — Игорь казался сейчас спокойным и даже отстранённым.

— Это наш плод, — я отставила чашку на столик. — Давай поговорим.

Он смотрел на меня, и в его глазах медленно, очень медленно разгорался огонёк бешенства.

Молчал.

Ну хорошо, начну я. Я ведь успею сдержать эту волну его гнева?

— Это мой первый плод. И твой тоже. Ты же знаешь, он соединяет в себе нашу магию. Не скажу, что я счастлива, — взгляд Игоря чуть оттаял. — Но это достояние твоего рода. Я не могу выбросить подарок, который принадлежит не мне. Это подарок тебе.

Чашка снова переместилась со столика в мою руку.

— Раз тебе это самой не нравится, пей.

— Игорь? — тихо спросила я, пытаясь понять, что происходит.

— Пей, с..ка! — заорал он, и в глазах заполыхали бешеные огни, а потом в сторону: — Сюда!

Меня схватили чьи-то руки. Ещё кто-то насильно открыл мне рот, а такая знакомая загорелая рука со светлыми волосками зажимала мне нос, чтобы я глотала — это Игорь вливал отвар из чашки.

Я плакала, захлёбывалась слезами и отваром, давилась, но глотала. Это всё мешало, очень мешало, но я старалась не отрывать взгляда от любимого лица. Не отводила взгляд, боясь упустить мельчайшее движение его мимики.

Лицо любимого было искажено, перекошено нервной судорогой, из-под верхней губы, приподнятой в злобном оскале, виднелись ровные белые зубы. Сейчас он не казался привлекательным, сейчас было просто страшно, потому что выглядел этот оскал хищно, злобно и угрожающе.

Но ведь это мой любимый Игорь! Мой. Любимый.

Но вот любящий ли?

Слёзы только сильнее катились из глаз, мешая видеть.

Он сам добровольно отказывался от подарка богов, того, что я лишь несу. Не пожелав выслушать меня, не подумав о том, что я чувствую, как к этому отношусь — схватил и «решил проблему».

И когда весь отвар был влит в меня, слуги, что раньше слушались меня так же, как и его, а сегодня не вспомнили об этом и насильно влили в мене какое-то зелье…

Хотя почему какое-то? Вполне определённое.

…Слуги довольно осторожно опустили меня на край кровати и вышли из покоев. Я плакала, ощущая на языке мерзкий вкус трав, которые должны украсть наше с Игорем продолжение, того мальчика, нашего сына, что мог бы так радостно смеяться на руках у своего отца...

— Не реви, Лёлька, — сказал любимый, самый лучший в мире мужчина, мой Игорь. — Сейчас скинешь и всё будет как прежде.

Он сидел на кушетке, опершись локтями в колени. Волосы, его прекрасные вьющиеся светлые волосы, почти загораживая от меня его лицо.

— Игорь, — судорожно после плача вздохнула я, — это же твоя кровь! Твоё дитя! Твоя магия и её продолжение!

— Лёля, — устало произнёс он, выпрямил спину и забросил ногу на ногу, а руки сложил на груди. — Не будет у нас никакого продолжения. У меня есть невеста, вот с кем мне продолжать и род, и магию. Не с тобой.

— Но... — я хлопала мокрыми тяжёлыми ресницами. — Твоя магия ослабеет... Ты же... Как же?..

Он скривился, будто наступил на мозоль — не сильно, но неприятно.

— Лёля! Это для женщины опасно. Ей носить дитя, делиться с ним собой, отдавать магию. А для мужчины что? Чуть магии в семени потеряет, и всё.

— То есть ты ничего не потеряешь? — спросила, чувствуя, как холодно становится в груди, там, где одежда промокла от пролитого отвара.

— Мизер, не из-за чего переживать.

— То есть это не в первый раз? — догадалась я, чувствуя, что просто холодная ткань становится леденящей, прожигающей душу насквозь.

Он неопределённо пожал плечами и уставился мне в глаза. Улыбнулся развязно, нагло. Двинул бровью. Мол, а что, ты не догадывалась?

Нет, ну почему же. Я не слепая. Я знала, что, кроме меня, у него были женщины. Не только до меня, но и сейчас. Но я слишком его люблю, чтобы замечать это. Даже когда он уводил под локоток очередную девушку, я предпочитала не видеть, не знать и не понимать. Я хотела знать и знала главное — он мой, и всё равно вернётся ко мне.

И он возвращался.

И мы снова скакали вместе на лошадях или валялись в сене с бутылкой вина, одной на двоих, или бешено смеялись над предрассудками или чужими пересудами, и снова, и снова он любил меня, иногда дико и неистово, иногда нежно. А я наслаждалась тем, что любит он меня, а все те, кто хотел бы быть на моём месте, и те, кто на нём бывал или никогда не будет, где-то там, далеко.

И вот сейчас он сидел передо мной, жалкой, промокшей, разочарованной.

— А я? — спросила тихо, боясь того, что поняла, и не желая, чтобы это было правдой. – Я, потеряв плод, потеряю магию?

— Не всю, — снова недовольно скривился Игорь. — Некоторую часть.

Некоторая часть для него и для меня — очень разные. Для меня и малая крупица — огромная часть моего запаса, такого маленького, что на него позарился только неудачник Коростышевский.

— И ты согласен на такое для меня?

В нашем мире потерять магию значило стать изгоем, плебсом, чернью. Он же понимает, на что обрекает меня?

— Лёля, — Игорь встал, подошел и, опустившись на одно колено, обнял ладонями моё лицо, прошептал: — Лёля моя...

И поцеловал. Нежно-нежно.

Я знала, что будет дальше: жаркие поцелуи в шею, ключицы, грудь, я буду ощущать себя желанной, нужной, необходимой, глотком воды для страждущего путника, я буду шептать ему: «Я люблю тебя!», лелея надежду, что и он когда-нибудь ответит: «И я тебя!»

— Нет, Игорь, не сейчас, — я стянула в кулак мокрую, липнущую к груди одежду в кулак. – Я не хочу…

— Ну как знаешь, — сказал он холодно и вернулся на стул.

Поболтал о том, о сём, но я не отвечала, посидел молча, глядя в окно и о чём-то раздумывая. А потом повернулся и улыбнулся кривовато:

– Ты меня больше не любишь?

Я смотрела на него и сдерживала слёзы. Люблю ли я его? Не знаю. Но как же отвратительно я себя чувствовала! Преданной, брошенной, не нужной.

— Лёлька, а сколько времени прошло? — Игорь спросил это таким обыденным тоном, будто... будто не целовал и не блаженствовал только что.

— Не знаю, — растерянно прошептала я.

— А что?

— Ничего, — и он протянул мне руку.

Я оперлась, и Игорь, помог встать. Стоял передо мной, с мягкой улыбкой погладил мою щеку одной рукой, а другой... А другой почти без замаха ударил меня в живот.

От боли я согнулась и захрипела. Не удержавшись на ногах, упала, завалившись набок, прижимая к животу руки.

— За что? — почти без звука прошептала. Я не видела его лица.

— Чтобы уж наверняка, Лёля, — проговорил он. И по голосу я поняла, что Игорь улыбается.

И получила ещё один пинок в живот, только ногой. Удар пришёлся по пальцам, которыми я держалась за ушибленное место. Стало так больно, будто все кости сломались одновременно.

И я поняла: мне только казалось, что я сдерживаю его бешеного зверя. Просто он никогда не выпускал его против меня. Никогда, но не сейчас. Сейчас на меня сыпались удары и взрывались болью в спине, в животе, голове. Я только крепче сжималась и прикрывалась руками, как могла.

Каждый удар, каждый новый взрыв боли говорил:

— Ты!

— Ошиблась!

— Ты!

— Ничего!

— Для него!

— Не значишь!

И отец был прав, когда перед словами отречения сказал: «Он наиграется и бросит тебя». И эта боль, боль понимания была сильнее всей той, другой. И мне захотелось завыть и закричать, а ещё... очень сильно захотелось оказаться там, где мне не будет больно, там, где меня не предадут, где меня будут любить и простят все мои ошибки. Захотелось исчезнуть…

И тогда я исчезла. Да, именно в тот момент, когда желание исчезнуть стало огромным, выше неба, больше всего нашего мира, маня и услышала Всёля. Услышала и забрала к себе. Спасла.

От воспоминаний о той боли – боли в теле и душе — я сжалась. Нет, не буду об этом думать.

А этот царь, этот немолодой уже мужчина, умолявший мироздание помочь его жене, никак не мог сравниться с Игорем. Даже глупо.

Вспомнились его глаза в намечающихся морщинках, слова: «Спаси её, госпожа богиня!». И его тихий шепот у кровати роженицы, и столь же тихий звук поцелуев, и неверящие счастливые глаза немолодого отца, что держит в каждой руке по младенцу.

Я окунулась в розово-жемчужную воду с головой. На вопрос, что долгие ночи без сна мучил меня — любил ли меня Игорь – я уже давно знала ответ.

Нет. Нет, нет!

Нет, не хочу об этом думать. Не хочу. Не буду! Слишком больно...

На следующий день, как и обещала, я снова появилась в царском дворце. Все, от самого первого стражника у ступеней до слуги у дверей в комнату четвёртой жены царя, встречали меня, уткнувшись носом в пол. Шепотки «Богиня! Богиня!» шли впереди меня.

Потому, наверное, и в комнате меня уже ждали.

Юная Лейла лежала в кровати на высоких подушках и слабо улыбалась, а царь, убрав руки за спину, с нечитаемым выражением наблюдал за малышами, что сдвоенным криком сообщали о своём несогласии с переодеванием, которое учинили с ними няньки.

— Госпожа! — царь не упал на колени, как вся его челядь, и это чудесно! Но поклонился низко и даже искренне. — Рад видеть вас в нашем дворце!

— Ваше мудрейшее величество! — обратилась я к нему.

Всёля провела мне утром урок этикета в новом мире и объяснила, как нужно приветствовать правителя и каких ошибок я наделала вчера. Например, не поклонилась, представ перед царём, командовала им, словно слугой, не проявила должной почтительности, ну и так, по мелочи. А что посчитала его лекарем, так это мелочи. Посему нужно исправлять ошибки – сохранить лицо царя перед подданными.

Потому я и терпела все эти неуместные поклоны и благосклонно кивала падающим ниц людям. Не то чтобы за ночь это стало мне больше нравиться. Нет. Просто Всёля в довольно резкой форме отчитала и заставила меня считаться с интересами людей другой культуры.

— Кто выше царя? Кто может приказывать ему? Только бог. Ну или богиня. Тем более что они тебя ждали, ты была им обещана пророчеством. Так что будь любезна, соответствуй!

Ну я и соответствовала.

— Рада приветствовать вас и вашу драгоценнейшую супругу! Как самочувствие прекрасной Лейлы?

Я расшаркивалась как могла, демонстрируя почтение, которого вчера, боюсь, и в самом деле было слишком мало, изо всех сил заглаживая и выравнивая вчерашнюю свою непочтительность.

— Госпожа богиня! — царь ещё раз сдержанно поклонился. — Ваше могущество совершило чудо!

Я сделала совершенно невозмутимое лицо — спасибо бабушке, которая учила меня не только вышивать. Моё могущество! Ну надо же такое сказать! Я чувствовала себя самозванкой на королевском балу. Кроме прочего, нужно было осмотреть женщину и детей. Покосилась на опустевшие флаконы внутривенной помпы, что затрудняли движения левой руки Лейлы.

— Ваше мудрейшее величество! Позвольте остаться наедине с вашей прекрасной женой для благословения, — я отзеркалила царский поклон. Он, вот уж кто был на своём месте, одним движением брови приказал нянькам удалиться и величественно выплыл сам.

Когда я осталась наедине с юной Лейлой, осмотрела её, просканировала и убедилась, что всё идёт нормально, она норовила ухватить меня за руку и поцеловать. На глазах её были слёзы, но выглядела она счастливой. Она уже улыбалась, на её лицо вернулись краски жизни, и молодая мать и чувствовала себя, и выглядела намного лучше, чем вчера. Я сняла помпу, материализовала инъектор. Увидев чудовищное орудие в моей руке, красавица испугалась.

— Не бойся, дитя. Здесь то, что сделает тебя здоровой, — пришлось сильно обобщить, но по-другому, боюсь, она не поняла бы. — Ты же хочешь ещё порадовать своего драгоценного мужа сыновьями и дочерями?

— Сыновьями, — улыбнулась она смущённо и нерешительно протянула подрагивающую руку под инъекцию.

Мне очень хотелось у неё спросить, за что она любит своего мужа. Ещё — почему умиравшая в родах сутки назад, сегодня она снова готова рожать детей. Хотелось узнать, за что муж любит её, и что она делает, чтобы он был счастлив. Вопросов было много, но ни один я не задала.

Потом был осмотре малышей. Вчера не до того было, а сегодня я не только осмотрела их и просканировала – с ними всё было в порядке – но и рассмотрела, как следует. Было заметно, что хоть оба и смуглые, но один черноволосый, а другой светленький и курчавый. И этот курчавый кого-то мне напоминал.

И только подняв его и повертев и так и эдак поняла: похож на того, кого я видела в своих глупых и ранящих мечтах. Прижала его к груди на несколько мгновений, чтобы запомнить это ощущение, и переложила в колыбельку.

Справившись со слезами, повернулась к Лейле и сказала:

— Вот тебе моё божественное наставление: любите друг друга и своих детей. Любите всегда.

Она только кивнула и улыбнулась – это не казалась ей чем-то невыполнимым.

— У вас всё хорошо. Но нужно отдыхать и поправляться, — улыбнулась и отвернулась – опять подступали слёзы.

Пытаясь их унять, я прошла к двери. Нельзя позволить себе этой роскоши — расплакаться, словно я не всемогущая богиня, а малолетняя девчонка. Ведь надо ещё поговорить с его мудрейшеством.

В распахнутые двери с поклонами и всей возможной почтительностью вошли няньки и занялись младенцами, а царь стоял на пороге смотрел на Лейлу, а она – на него.

— Ваше мудрейшее величество, — обратилась, с трудом отвлекая его от этого занятия, — с вашей женой и малышами всё хорошо, ваши любовь и забота спасли их.

— Это же вы, госпожа богиня, спасли их, утешив моё горюющее сердце! — воскликнул царь.

— Какой-то он… пафосный, — подумала с горечью.

Всёля хмыкнула.

— Ты не думай, что он мягкий. Ничего подобного. Он построил огромную империю — такое мягкой рукой не делается. И сыновья ему ой как нужны и не просто как наследники, а ещё и как единомышленники и продолжатели его дела. Просто именно эта девочка, Лейла, делает его мягче. Но и сильнее.

Я снова оглянулась на юную царскую жену. Она как раз перевела взгляд с малыша, которого держала в руках, на мужа.

Да, ради такого взгляда можно было не только империю построить...

— Мне пора, — проговорила я, надеясь, что богини именно так и разговаривают. — Берегите Лейлу, ваше мудрейшее величество. Только с ней у вас всё получится.

Он глянул на меня остро, будто услышал в моих словах какие-то ещё смыслы. Те, которые я, боюсь, туда не вкладывала. А я улыбнулась и кивнула: сказала, значит, так и должно быть. Тем более, что я была убеждена в правоте своих слов.

— Тебе только кажется, что не вкладывала. Просто их вложила твоя интуиция, Ольга. Не разум, — проговорила Всёля, и вот в этом голосе я услышала отзвук божественного величия.

Услышала, но промолчала.

Что ж, я закончила здесь, и мне в самом деле пора уходить.

Дверь в тот мир, где царь любит свою четвёртую жену, а она его, закрылась за моей спиной. В приёмном зале сидела на диване Машэ и, открыв рот, смотрела ролики. Всёля в очередной раз показывала ей что-то увлекательное. И это снова были бои.

Проходя мимо, я погладила Машку по отросшим волосам, сияющим в ярком свете станционного освещения. Она поймала мою руку, обернулась и улыбнулась. Потёрлась о ладонь щекой и спросила:

— Ольга-се грустная. Бегать надо? Или драться?

Эх, девочка, мне бы поплакать… Я вложила в улыбку всё свою усталость, а печаль спрятала поглубже.

— Спасибо, Машэ, я лучше посплю.

Драться с ней не буду. Уж очень агрессивное у меня настроение — не сдержусь, а девчонка только обрадуется и надаёт мне в полную свою силу. Может, ей и казалось, что она всё ловко скрывает, но я-то чувствовала, что сражается она ну очень осторожно, видимо, опасаясь мне не навредить.

И я спряталась в своей комнате. Поплакала, поцарапала и поколотила эти белые стены, повыла, а когда немного успокоилась, терпеливая и мудрая Всёля позвала:

— Ольга, может, попробуем новый скальпель?

И до мушек в глазах и ломоты в спине мы с ней вместе резали мышей, пытаясь отрегулировать толщину тонкой пенной струи. «Умная» пена заполняла рану, расширяла её, пару мгновений застывала, а потом… Потом я пыталась её разрезать, да так, чтобы не задеть ткани, расположенные под ней.

И задача эта была ничуть не легче, чем впитать всё множество книжных знаний по медицине, что Всёля впихивала в меня, пользуясь любой удобной минутой.

— Всё к лучшему, Ольга, всё к лучшему. Когда бы ещё ты такое придумала? — утешала она меня и подсовывала нового подопытного. – А так – сколько пользы!

Я только кивала и снова бралась за инструменты – не хотелось думать, вспоминать и сравнивать. Работа, только работа!