NEON / НЕОН

Глава 1

Солнце почти зашло за линию горизонта американских прерий и художественно окрасило небо градиентом от насыщенного оранжевого до нежно—розового и фиолетового цветов. Ветер в моих ушах шумит и частично оглушает музыку из портативной колонки. Играет альтернативный рок, на который я снова подсела. И крепко, я вам скажу.

Это чувство свободы просто невероятно. Даже несмотря на косые взгляды редких водителей на "нормальных" машинах. Нет, серьёзно, не каждый день увидишь девчушку, едущую по шоссе на дряхлом, но сохранившем свой окрас ярко—розовом трицикле с огромным рюкзаком за спиной.

А теперь поподробнее об этой самой девушке.

На самом деле, я очередная туристка. Просто двадцати однолетняя туристка из Англии, сбежавшая из под теплого родительского крыла на другой конец света на целых три месяца. Понадобилось лишь сквозь пот и слезы закончить университет в числе одной из лучших студенток, и получить удар под дых от людей, которые назывались моими лучшими друзьями.

В очередной раз смахиваю надоедливую прядь с лица, мысленно ругая себя за потерянную где—то резинку для волос.

Солнце постепенно наливается красным, а я все еще бесстыдно отстаю от графика. Никогда не была пунктуальной, и сейчас не получается.

До отеля осталось полчаса пути. Еще надо подзаправить этот металлолом, купленный мной за несколько сотен баксов у какой—то девочки лет пятнадцати на интернет аукционе. Как я узнала, трицикл, то бишь более безопасную версию классического мотоцикла, ей купили на одиннадцатилетие. Однако, по прошествии времени он ей порядком надоел — мне на руку, потому что большими деньгами я не располагаю, а кататься на автобусах и зарабатывать геморрой на одно место, не имея возможности наслаждаться попутными видами, мне не хотелось бы. Правда, я на минуту задумалась, почему моё детство было не таким радужным, как у этой пухлой розовощекой девочки.

Теперь только заправка одиноко светится неоновыми вывесками посреди редких прерий, и кажется, что совсем недалеко нет никакого города, а существует лишь сумрачная пустота. Машин тут почти нет. Исключения составляют только семейный внедорожник, да побитая легковушка.

Резкий свет заправочного магазина ударил по глазам, и я слегка поморщилась. Худощавый продавец, с усыпанным веснушками лицом, стоящий на кассе, сонно оперся головой о руку и, кажется, задремал; какой—то малец яростно выпрашивал у матери леденцы ядовито зелёного цвета; усатый мужчина с пивным пузом задумчиво стоял у полу пустого автомата с батончиками.

Слегка голодная, я начала выбирать себе перекус и, не удержавшись, купила мармеладок, маршмеллоу и чипсов. Желудок, прости.

Когда я покончила с небольшими покупками, на улице уже полностью стемнело. Только дорога периодически освещалась фарами проезжающих машин. Где—то в траве, недалеко от обочины, стрекочут сверчки, навевая чувство ностальгии по тихим летним вечерам, когда меня еще не волновали такие вещи, как финансовая состоятельность, политическая обстановка в мире и курс доллара. Прекрасное было время.

Оседлав моё транспортное средство, я была готова тронуться в путь, но не тут то было. Трицикл не заводится.

Ну, приехали.

Не хватало еще оказаться в сомнительно—безлюдном месте одной, когда в радиусе двадцати километров нет ни единого отеля или хотя бы хостела.

Где—то издали взревел мотор, и на заправку заехал байкер, на которого я, если честно, не обратила внимания, тщетно пытаясь исправить поломку.

— Господи помилуй, за что? — негодовала я, и в сердцах пнула колесо трицикла, что естественно откликнулось болью в ноге, обутой в красный кед, — Чёрт!

От чувства собственной ничтожности и безысходности ситуации, у меня начинают слезиться глаза.

Отличное начало, Клэри, просто лучшее. Твое путешествие не удалось еще в зачатке.

— Хэй, тебе помочь? — спросил кто—то, и я обернулась.

Передо мной стоял высокий светловолосый парень, и первое, что я сразу заметила — голубые глаза и татуировки, небрежно разбросанные на руках, и доходящие до шеи. Одет незнакомец в потрепанную белую футболку без рукавов, обычные темные джинсы и милитаристские черные сапоги до голени. Казалось бы, такой простой образ, выглядит на нем прекрасно. Однако, что—то, до этого неизвестное мне, мрачное, но неоправданно притягательное было в его развязном виде, подкрепляемого слоем татуировок.

Тот тип, который заставляет меня оборачиваться, а маму хмурить брови.

Тот тип, который мама не одобрит.

Но я ведь не она, верно?

— Да, мой трицикл не заводится, — ответила я, наспех вытерев рукой влажные глаза. Надеюсь, незнакомец не заметил.

— Не против, если я взгляну? — спросил тот, и, получив утвердительный кивок, без труда открыл капот в поисках источника проблемы.

У меня появилась возможность рассмотреть его. Волосы цвета пшеницы, четкая линия подбородка, горбинка на носу. Красивый.

Не время западать на парней, Клэри, ты, вообще—то, в полнейшей заднице.

Но я ничего не могу поделать с этими глупыми мыслишками.

Спустя минуту копания, он обреченно выдохнул:

— Мотор заглох напрочь, его можно только заменить.

— Я проверяла его меньше двух недель назад, как это могло случиться?

— Такое часто бывает со старыми моторами. Тебя есть кому забрать? Тут довольно тяжело поймать машину.

— ... Некому, — ответила я, судорожно соображая, как поступить дальше, и стоит ли так доверять человеку, которого я впервые вижу. Но, оглянувшись по сторонам, и увидев лишь того пузатого старика, да мамашу, устало пытавшуюся запихнуть своего неугомонного отпрыска в машину, я решилась спросить, — Вы можете мне помочь?

— Конечно, — улыбнулся он, — И можно на "ты". Меня зовут Дон, Донован Томпсон, — новый знакомый протянул руку для рукопожатия: она оказалась очень большой и тёплой, по сравнению с моей.

— Я Клэри, или просто недо—путешественница Клэри Санманн, — ответила я, улыбнувшись в ответ.

— Так ты путешествуешь?

— Что—то типа того. Решила набраться новых впечатлений после окончания вуза.

Донован от чего—то прыснул, и я вопросительно подняла брови.

— А я сначала подумал, что ты школьница, сбежавшая от родителей, — засмеялся он, но потом притворно виновато добавил, — Извини уж, твой розовый велик и необъятно детский рюкзак вводят в заблуждение, — я лишь фыркнула в ответ, и он продолжил, подходя к мотоциклу, доставая шлем и протягивая его мне, — Куда едем?

— В Сан—Франциско. И, разве тебе не нужен шлем?

— Еще одного у меня нет, а тебе он нужнее, — я во второй раз услышала рев мотора, похожий на медвежий рык, и чуть не вздрогнула, — Запрыгивай.

— Надеюсь, ты не маньяк, охотящийся за такими неудачницами, как я, Дон, — усмехнулась я, неуверенно обхватывая его торс руками.

— Для маньяка я слишком добренький, — ответил на тот же лад он.

Дон плавно выехал с заправки, почти без труда влившись в поток машин с моим трициклом на прицепе.

Сегодня тринадцатое июня. Вечер. Я еду по пустыне с человеком, которого встретила меньше пяти минут назад.

Это определенно то, на что старая Клэри бы никогда не решилась.

Но старая я осталась в прошлом.

Это лето — новая глава моей собственной книги.

Глава 2

— Большое спасибо, Дон. Ты буквально спас этот день, — поблагодарила его я, неуклюже снимая шлем и пытаясь поправить растрепавшиеся на ветру волосы.

— Пустяки.

— Как я могу тебя отблагодарить?

— Сказал же, мне ничего не стоило подвезти тебя, — улыбнулся новый знакомый.

— Но если бы не ты и твой мотоцикл, я могла запросто остаться посреди пустоши. Одна.

— Ладно, тогда... — тот задумчиво прикоснулся к подбородку, — Можешь составить мне компанию.

Донован снял мотоциклетные перчатки и, бросив их в бардачок, направился к светящейся красно—белым неоном забегаловке.

Боже, я действительно сама на это напросилась.

— Чур, плачу я.

Наконец—то я не буду ужинать одна.

Спустя несколько минут мы уже сидели в кафешке рядом с придорожным мотелем, одним из тех, которые так часто мелькают в фильмах. Сайдинг на стенах, незамысловатая отделка, от силы два этажа с небольшими простенькими номерами, привлекающими бюджетных туристов и людей в розыске.

Мы расположились за небольшим прямоугольным столом с диванами по обеим сторонам, создающими эффект приватности в таком заполненном людьми месте.

Воздух в кафе был просто пропитан соблазнительными ароматами фастфуда, и мне пришлось снова извиняться перед желудком за возможное несварение.

Меню не пестрило выбором более полезной пищи, поэтому мы заказали по порции картофеля фри, бифштекс из говядины и баскет наггетсов. Тучная официантка в ярко красной униформе и кепкой с логотипом забегаловки безэмоционально записала заказ и удалилась.

— Где тебе удалось раздобыть этот жвачно—розовый велик? — Дон бросил взгляд на мой трицикл за окном во всю стену.

— Купила у одной девчонки на окраине Окленда.

— Миленько, — хмыкнул он.

— А ты давно на байке?

— Уже года два без перерыва. А так, ещё в школе без спросу брал у отчима мотоцикл и гонял по городу. Теперь я: Почему ты одна? За эти два года я ни разу не встречал девушку, путешествующую в одиночку, так ещё и без настоящего транспорта.

Выложить ему всё или скрытничать? Первый вариант мне больше подходит.

В любом случае, я больше не могу держать все в себе.

— Меня кинули, — почти не дрогнувшим голосом ответила я, — Просто... До недавнего времени у меня была очень хорошая подруга и... Хотя, думаю, тебе будет не очень интересно слушать это нытье, — я горько улыбаюсь, опуская взгляд на пока что пустой стол.

— Мне на самом деле интересно, путешественница—Клэри—Санманн.

— Ты забыл добавить "Недо".

Этим я вызвала его полуулыбку.

— Самобичевание — не лучший приятель. Особенно для такой юной особы.

— От привычек не так просто избавиться, мистер Томпсон, — делаю акцент на последних двух словах, — Но, если Вы желаете услышать мою дурацкую историю, слушайте.

Заканчиваю артистичный переход на "Вы" и возвращаюсь к своей обычной манере речи, слегка замявшись.

— В общем... до Билла, моего бывшего парня, я ни с кем не встречалась. С Кирсти мы дружили буквально с первого моего дня в университете, как мне казалось. По крайней мере в начале это было так. И—и... За месяц до нашего долгожданного путешествия они решили притвориться, будто ни в какую не могут лететь. Так беспалевно. В итоге я выяснила, что они просто захотели избавиться от моей компании в этом путешествии и купили билеты на неделю раньше. Оказалось, что последние полгода, пока я корпела над выпускными экзаменами и дипломной работой, отказываясь от различных увеселений, они решили, что я им просто не нужна. Лучшая подруга и первый и единственный парень. Бывшие. Скажи, это я такая неудачница или они такие ублюдки?

— Определенно второе. И как ты отреагировала на это?

— О, я просто сожгла все вещи Кирсти и раздолбала в хлам лобовое стекло машины Билла, как только они поехали в аэропорт. Не совсем по—девчачьи, конечно, но я никогда так не злилась.

Наконец принесли заказ и я напала на картофель фри, радуясь возможности перевести дыхание после гневной тирады. Кажется, мой собеседник удивлен.

— По тебе и не скажешь.

— В тихом омуте черти водятся, — заговорщически улыбнулась я, попивая свою колу.

За окном прошла шумная компания темнокожих парней и не поскупилась со смешками обернуться на мое горе транспортное средство.

— Кстати, ты не знаешь, где тут можно заменить мотор?

— Тут неподалёку продают запчасти, — ответил он, — Точнее, для тебя это все же далековато. На такой рухляди далеко не уедешь.

Я нарочито обиженно нахмурила брови.

— Но я могу помочь, если ты не сильно торопишься.

Я оживилась.

— Правда?

— Ага. Завтра в четыре я выезжаю в Сан—Франциско. Подброшу тебя до магазина и заодно поменяю мотор.

Господи, этот человек послан мне свыше. Спасибо.

Я быстро расправляюсь со своей порцией и бесконечно благодарю Дона за помощь. Спрашиваю его номер, чтобы позвонить завтра, прощаюсь, и уже выхожу из Мэндис, как понимаю, что идти нам в одну сторону. Посреди городских окраин, все таки, не так много мотелей.

— Эй, мистер, Вы меня преследуете? — оборачиваюсь я.

Донован идет чуть поодаль, надевая кожаную куртку, и улыбается в ответ.

— Все еще думаю над этим.

Я прыскаю и, в последний раз бросив на него взгляд, иду к себе в номер.

Даже не включая свет, сбрасываю с ног обувь и падаю на кровать.

— Аргх, не матрас, а...

Впрочем, неважно.

Мои мысли слишком заняты завтрашним днем и моим необычным знакомым.

Глава 3

Я проснулась от назойливого солнечного луча, пробивающегося через щелку в римской шторе небольшого окна, открывающего вид на дорогу и ослепляюще блестящий пролив вдалеке. В самой комнате царствовал полумрак и резко контрастировал со светом.

Лениво растянувшись на кровати, обвожу глазами номер. Небольшая комната в стиле ретро, светлые обои с крупным геометрическим узором, типичная расстановка мебели, и малюсенькая ванная, в которую еле уместилась душевая кабина.

Снова бросив взгляд на окно, я напоролась на чрезмерно яркий свет оттуда, и автоматически зажмурилась, чему—то улыбаясь.

У вас бывает такое чувство, когда на душе абсолютно спокойно? Когда ты можешь вот так взять и пойти туда, куда глаза глядят, и делать все, что хочешь? Вот меня это чувство не посещало много лет. До этого утра.

Но, не время пролеживать бока. Я довольно быстро достаю из бездны своего рюкзака кроп—топ цвета хаки, удобные шорты с завышенной талией, и скрываюсь в крошечной ванной, лампочка в которой вот—вот сгорит. Но это только добавляет романтики этому богом забытому месту, где так и кажется, что ты в каком—нибудь крутом детективе, и за стеной сейчас какой—нибудь гангстер пересчитывает награбленное.

Спускаюсь завтракать. На улице так жарко. Череда дверей в номера выходит на один балкон, который является коридором, если можно так выразиться. Дверь в самом конце этого коридора открывается и под утренний солнечный свет выходит какая—то девушка. Дверь за ней тут же захлопывается. В глаза бросается не до конца застегнутая кофта, из под которой просвечивается вызывающее нижнее белье. Я непроизвольно хмурюсь, когда она, не замечая меня, проходит мимо, зло стуча каблуками и оставляя за собой шлейф резких духов.

Небольшой минус такого способа путешествий — ты видишь реальность, не всегда для тебя приемлемую. Наверно, эту особу не очень тяжелого поведения использовал очередной красавчик, и вот, продолжения банкета так и не наступило. Закон жанра.

В мотельном баре правильным питанием и не пахнет. Сажусь за столик, подальше ото всех редких посетителей, и, подперев голову руками, погружаюсь в себя, попутно поедая жареный бекон с омлетом.

Итак, что мы имеем:

1. Как минимум десятикилограммовый рюкзачище, забитый моими вещами, взятыми "на всякий случай" и подсунутыми мамой.

2. Сломанный недо—транспорт.

3. Честно заработанные несколько тысяч долларов в кармане, которых должно хватить на три месяца.

4. Миллион амбиций и еще больше страхов, которые я намереваюсь побороть.

Это еще не полный список. После полуторачасовой прогулки по холмистой местности и десятка новых фотографий в мою коллекцию, я вновь возвращаюсь в этот бар. На этот раз, чтобы пообедать их знаменитой лазаньей. Стрелка часов все ближе к четырем. Это напоминает мне о продолжении списка и я мысленно добавляю ко всему, что волнует меня в данный момент:

5. Загадочный мотоциклист, вызывающий в моем разбитом сердце смешанные чувства.

Нет, не влюбленность, я ведь не настолько легкомысленна. Но меня определенно заинтересовала его личность. А еще у него красивая улыбка. И глаза. И руки. И...

Боже.

Мои спутанные мысли прервал некто, севший массивной фигурой прямо передо мной, при всем том, что столик рассчитан на одного человека. Им оказался опохмеляющийся, усатый — если эту редкую растительность можно так назвать — мужчина, пугающий меня одним своим видом, не то что неясными речами.

— Откуда в этой дыре взялся такой ангелочек? — криво улыбнулся тот, разглядывая меня своими маленькими похотливыми глазенками.

Еще один минус путешествия одной — подозрительные личности, от которых лучше держаться подальше, потому что тебя некому защитить.

— Боб может составить тебе компанию, — подмигнул он.

Я отодвинулась подальше и, стараясь не слишком выдавать свое негодование по поводу намерений этого человека, вежливо дала знать, что:

— Простите, я не та, кого вы ищите.

Подошел официант и я быстро расплатилась с ним, спеша покинуть это заведение. Позади послышался скрип отодвигаемого стула и тяжелые шаги.

Господи, ну не о таких приключениях я мечтала.

Иду, как ни в чем не бывало, в сторону мотеля. И уже поворачиваю к лестнице, ведущей на второй этаж, как замечаю, что этот горе извращенец все идет за мной, еле переставляя короткими ногами. Еще чего. Но до моего номера далековато и я не успею достать ключи.

Вот же черт.

Между дверьми расположены небольшие окна, и я замечаю движение за одним из них, рядом с собой. Рука автоматически тянется к двери и я стучу. Она практически тут же открывается.

Дон.

Не будь я так встревожена тем подозрительным мужиком, я бы жутко смутилась и не смогла сказать слова, отводя взгляд. Он удивленно поднял брови, сжимая губами тлеющую сигарету.

— Кажется, сейчас меня по—настоящему преследуют, — тихо говорю я, опуская взгляд. Не лучшее решение.

Так много татуировок.

— А я думал, куда же ты пропала, — он притянул меня к себе, будто мы давно знакомы, и бросил пренебрежительный взгляд на Боба. Спустя секунду я оказалась в комнате. В полной безопасности.

За окном растерянно стоял горе—казанова и, осознав, что ловить тут больше нечего, раздраженно махнул рукой, спускаясь обратно по лестнице.

Я облегченно выдохнула и провела рукой по волосам.

Он снова меня спас.

У меня наконец появляется время для смущения. Дон лишь смеется себе под нос, стряхивая пепел с сигареты прямо на пол. В номере полутемно, но даже так я вижу рельеф его мышц. Не могу решить, что сбивает мысли больше: мое совершенно неожиданное появление в его номере; его голый торс; или то, что именно из этого номера утром выходила расстроенная незнакомка.

— Что, путешествие в одиночку приняло неожиданный поворот? — Дон откинулся на кресло, не скрывая веселья по поводу моих приключений.

Больших трудов мне стоило оторвать взгляд от комбо идеального рельефа и обилия тату. Может, именно из—за этого я проигнорировала насмешку в его вопросе.

— Спасибо, — неуверенно улыбнулась я.

Неожиданно дверь ванной открылась и из нее вальяжно вышла женщина в халате. Она только вышла из душа, а на лице уже слой косметики.

— Я тут подумала, может...

Заметив меня, она остановилась и сдвинула тонкие брови.

Дон лишь устало закатил глаза, тут же изменившись в лице.

— Я немного занят... Джессика. И, кажется, тебе пора было идти.

— Но...

— Пока.

Джессика поджала красные губы и, бросив на меня взгляд, будто бы это не он ее спроводил, а я, вышла из номера, хлопнув дверью. Я же была слишком удивлена, чтобы хотя бы сдвинуться с места.

— Что это было? — я поворачиваюсь к нему.

Вторая баба за день, серьезно?

— Ничего особенного, не обращай внимания, — отмахнулся он, вставая с кресла и одним легким движением надевая футболку.

Теперь я могу смотреть на него с чистой совестью. Он достал новую сигарету и посмотрел на часы. Уже четыре.

— Ты вовремя. Надеюсь, моя темная сторона не сильно тебя напугала. Судя по цвету твоих щек, могу поспорить, подобные зрелища для тебя в новинку, — он выдохнул дым, улыбнувшись.

Я не могу сказать точно, что происходило в моей голове в это время. А если и скажу, то одно слово. Бабочки. И не в голове.

Это нелогично. Нерационально. Неправильно. Опасно.

В компании Дона и моих странных мыслей, поломанный трицикл быстро обретает второе дыхание. Всё делает Дон, а я лишь стою в стороне, наблюдая, как легко решается моя самая насущная проблема.

Я все еще не могу понять его. Он похож на того, кто разбивает сердца ежедневно и с закрытыми глазами, но в то же время, на меня его холод не распространяется. Наверно, потому, что я далеко не в его вкусе и он лишь хочет помочь. Не думаю, что такие как он вообще обращают внимание на таких, как я. Я даже не выгляжу на свой возраст, как он успел заметить.

Но с другой стороны, меня радует подобное отношение. Оно внушает доверие и, как бы это наивно не звучало, делает меня немного особеннее.

Несу какую—то чушь, Господи.

— То есть, ты безостановочно путешествуешь два года подряд? — я сижу на трицикле, болтая ногами в воздухе, пока Дон заканчивает с мотором.

— Угу, — мычит он в ответ, сосредоточенно проверяя крепления.

— И каждый день у тебя проходит... так?

Он слышит намек в моем голосе и хмыкает:

— Ты хочешь спросить, каждый ли день я трачу на безразличных мне женщин, сигареты и алкоголь? Практически каждый. И... — он посерьезнел на секунду, — Я даже как—то пытался перестать это делать, но что—то не было повода.

— Я думаю, если ты действительно захочешь, то можешь потом остановиться. Не буду спрашивать, что сподвигло тебя на не столь праведный образ жизни, но ведь должно же появиться что—то, что вернет все в норму? Я вот надеюсь, что это лето приведет в порядок бардак в моей голове и наконец выведет из меня все токсины страхов.

Вот всё и готово.

— Не знаю, что бы делала без твоей помощи, Дон, — лучезарно улыбнулась я.

Пора прощаться, но мне так этого не хочется. Я так давно ни с кем не говорила вот так. Просто. Обо всем.

Неожиданно зазвонил телефон. А, нет, всего лишь напоминание.

[ Сегодня День рождения Билла ]

Билл... Чертов ублюдок.

Я думала, что стерла все, что с ним связано. Воспоминания волной накатывают в сознание, стирая с моего лица улыбку. Поджимаю губы.

Сейчас он где—то в Калифорнии. Где—то неподалеку, наверняка в обнимку с моей бывшей лучшей подругой. Они вместе, а я, как идиотка, одна.

Я сама этого захотела.

Но я больше не хочу быть одна.

Я не хочу.

Дон уже вытирает руки от машинного масла, когда я подбегаю к нему.

Это самое необдуманное, нерациональное, рискованное решение в моей жизни.

— Можно я поеду с тобой?

Глава 4

Боже, я действительно спросила его об этом. Как глупо. Я буквально навязываюсь взрослому человеку. Черт побери Билла и мои внезапные порывы.

— Или... То есть, это глупый вопрос... Извини. Ты ведь так много для меня сделал.

Он, наверное, подумает, что я чокнутая. Но он лишь, помолчав, спрашивает:

— Ты действительно хочешь поехать?

Я мгновенно оживилась.

— Только если ты не против. Тебе не нужно со мной нянчиться или что—то в этом роде. Просто... Быть одной в чужой стране оказалось не так легко. И я не буду мешать, если ты думаешь об этом.

Я мельком смотрю на него. Он удивлен, хоть и скрывает это.

— Я самый неподходящий для сопровождения юных дам человек. Тебя не смущает мой образ жизни?

— Не—а, — частично вру я.

— А то, что у меня гора вредных привычек?

Я мотаю головой.

— И ты не боишься находиться рядом с человеком противоположного пола, которого ты только вчера встретила? — он улыбается, — Смело, Клэри.

Хороший вопрос. Я не сразу на него отвечаю.

— Не боюсь. В любом случае, я не та, на кого западают тебе подобные, так что от дружеского времяпровождения ничего не будет.

Он прыскает и проводит по светлым волосам рукой. Я не могу определить, что это значит, поэтому поджимаю губы, готовясь принять отказ, когда он направляется к своему мотоциклу.

Дон оборачивается, садясь на него:

— Тогда поехали.

* * *

Я не верю, что это правда.

Сегодня 17 июня, и я уже третий день не одна.

Есть огромная разница между одиноким путешествием и путешествием с кем—то. Пусть даже этот кто—то только начинает тебе открываться и видитесь вы только вечером, когда он, забив на любой режим, только просыпается. Я могла бы встретить на пути какую—нибудь веселую американку моего возраста, с такими же планами и амбициями, но с каждым днем убеждаюсь, что мое спонтанное и, более, чем странное решение, было верным, и ни с какой моей ровесницей не было бы так интересно.

Днем я делаю все, что хочу: гуляю по городу, которым на данный момент является Окленд, смотрю достопримечательности, объедаюсь в ресторане со шведским столом или заказываю еду прямо в номер. А ближе к вечеру, когда на город опускаются сумерки, я, уже со своим новым крутым другом, выхожу в люди. В первый день мы просто ужинали в тайском ресторане. Из его номера выходила брюнетка. Во второй день был небольшой экскурс по скрытым от туристов местам, и на этот раз фортуну словила рыжая дама. Третий день, и вот, я жду его в коридоре отеля, как из номера, слезно прося остаться, уходит роковая блондинка. Я сдерживаюсь, чтобы не засмеяться, смотря ей вслед. Все так кинематографично, что кажется нереальным.

На самом же деле, я ревную. Это дурацкое чувство. Но я сама на это подписалась.

* * *

Ветер развевает мои волосы, разбрасывая длинные темные пряди с рыжим отливом по плечам и спине. Из—за длинной вереницы машин перед нами, мы едем не очень быстро, зато имеем возможность любоваться живописно обрамляющими пролив фьордами с густой растительностью.

Голден Гейт предстал перед нами во всей красе. Великий подвесной мост — громадное железное строение, соединяющее два города. Такое огромное, что, когда мы туда въехали, я не сразу увидела, где он кончается. Выглянув за мостовое ограждение, настолько, насколько это можно при вождении и на таком расстоянии, моему взору предстала глубокая, изумрудно—синяя водная гладь. Прямо под мостом пролетела стайка чаек. Захватывающее зрелище. Очень повезло, что сейчас оно не скрыто густым туманом.

— Нравится? — спросил Дон, обгоняя меня на несколько метров.

Я с трудом оторвала взгляд от пейзажа.

— Всегда мечтала тут побывать.

Наконец мы прибыли в город. Улицы под опасным для катания на чём—либо наклоном, уютные старые трамвайчики, разноцветные дома, стоящие тесно в ряд, и словно сделанные из сладостей, люди без комплексов, хиппи везде, куда не глянь — это Сан—Франциско. Не зря его называют городом свободы.

Я заранее нашла отель в интернете, поэтому проблем с ночлегом не возникло. Одно но — не очень привычно и дёшево чуть ли не каждый день просыпаться в разной обстановке в разных местах, однако за этим я и приехала — выйти из зоны комфорта и набраться впечатлений.

Дон взял номер напротив моего. Покончив с регистрацией, и оставив тот малозначительных багаж, что у нас имелся, мы вышли из прохладного холла отеля на разогретую солнцем улицу, ловя остатки света переходящего в ночь дня.

— Куда пойдём? — спросила я, пробегая глазами по взятой на ресепшене брошюрке с описанием достопримечательностей города.

— Куда угодно. Есть пожелания?

— Хочу покататься на трамвае. Только куда?

— Можно в «Heaven».

— Что это?

— Ты не слышала о нем? Я думал, молодежь сейчас знает обо всем, что связано с тусовками, — усмехнулся он.

— Ты не такой уж старый, чтобы называть меня "молодежью". Тебе же всего...

— Двадцать девять, — закончил за меня он, — Кажется, транспорт прибыл.

Из—за поворота, чуть слышно тарахтя, показался миниатюрный оранжевый трамвай. Он ехал медленнее обычного, так что можно было спокойно запрыгнуть в него, не рискуя при этом здоровьем. С непривычки я и не думала так делать, пока Дон неожиданно не взял меня за руку и не потянул в переполненный вагон. Не успев и подумать, я прыгнула за ним, хватаясь за наружный поручень.

— Ну и что это было?

— Ты ведь хотела покататься, — улыбнулся Дон, — И, кажется, он едет как раз мимо клуба.

— Так "Heaven" это ночной клуб? — я слегка удивилась.

Не то, чтобы я никогда не ходила в клубы, но... Да, я, за свой двадцать один год жизни, фактически не была в клубе. Разве что один раз, и то до десяти тридцати вечера, что не считается, потому что я сбежала оттуда еще до официального начала вечеринки.

Заметив это, он засмеялся.

— Только не говори, что ты ни разу не была в подобных местах.

— Была, — я сделала вид, будто меня это предположение оскорбляет, но по его выражению лица было понятно, что у меня это неправдоподобно получается, — Целых два часа.

Его лица снова коснулась смешинка и он прикрыл его свободной рукой, видимо пытаясь сохранить солидарность к моей неосведомленности в этой жизни. Весь день надо мной смеётся.

Стоя так близко к нему, я наконец могу более детально описать его внешность. Вы не подумайте — у меня нормальное зрение, чтобы разглядеть всё издалека, да и вообще, за это недолгое время я успела рассмотреть его, но именно сейчас его высокая фигура занимает половину моего обзора, поэтому воспользуюсь возможностью. Ростом я еле дотягиваю до уровня его подбородка, так что это неудивительно.

Каллиграфически выведенное под его ключицей предложение заставляет меня задержать на нем взгляд.

《 Quod me nutrit me destruit 》

Как это переводится? Жаль, я не учила латынь в школе.

На одной из особенно извилистых улочек трамвай начал поворачивать. Наклон его оказался резче и круче, чем предполагалось, и я почувствовала, как моя левая рука начала соскальзывать с поручня, но кто—то вовремя придержал мою потерявшую равновесие тушу за талию. Конечно же Дон.

— Только не свались, гуляка.

— Окей, — я опустила взгляд, смутившись своей рассеянности.

"Heaven" располагается в четырехэтажном здании из тёмно—серого кирпича. Огромная неоновая вывеска над входом освещает большую часть улицы и сразу бросалась в глаза. На ходу спрыгнув с трамвая, мы проследовали туда, без труда миновав крупного темнокожего вышибалу, бицепсы которого, кажется, были больше моей головы. Меня всегда напрягали подобные места. Скопление народа, подозрительные личности и подозрительные напитки. Поэтому раньше я предпочитала сидеть дома и смотреть с мамой фильмы. Да, я опасная штучка.

Уже со входа был слышен размеренный бит музыки, хотя на часах всего девять вечера. Стены узкого коридора изрисованы космическим граффити в стиле комиксов семидесятых годов.

Я иду за Доном, на ходу рассматривая эти рисунки. Музыка уже слышна громко и отчётливо.

Вау.

Танцпол оказался просто огромным, он объединяет два этажа. От матового пола исходит легкое свечение. Оба этажа сейчас полны молодых (и не очень) людей. Кто—то танцует, кто—то весело болтает со знакомыми или незнакомцами, кто—то сидит в баре, попивая коктейли.

Гигантские диско шары свисают с потолка на разной высоте и сверкают всеми цветами радуги. Мягкий фиолетовый свет служит основной темой освещения, делая обстановку еще более фешенебельной. На втором этаже располагается подобие внутреннего балкона со столиками и баром. К нему ведет абсолютно прозрачная лестница, которую я заметила, лишь когда от нее отразился свет прожекторов.

— Ну как тебе? — спросил Дон.

— Как в пафосных фильмах.

— Я знал, что тебе понравится. Пойдем посидим в баре? Или хочешь зажечь на танцполе?

Я энергично закачала головой.

— Только не это! Я танцую как деревяшка.

Мне снова удалось вызвать у него снисходительную улыбку.

— Ладно. Тогда пойдем в бар, ты просто обязана попробовать здешний огненный коктейль, — он взял меня за руку, и мы влились в толпу, пробираясь к лестнице.

— Он алкогольный? — спросила я, стараясь не отставать.

— Если не хочешь грешить, бармен сделает безалкогольный.

Со второго этажа весь зал виден как на ладони. Мы уселись на высоких барных стульях и к нам подошла молодая барменша с волосами цвета индиго и серыми глазами.

— Добрый вечер. Что будете заказывать? — она обвела нас взглядом, явно оценивая, кем мы друг другу приходимся и есть ли у неё шанс отбить моего спутника.

— Один безалкогольный огненный коктейль и виски со льдом, пожалуйста.

Я смотрю на него с легким укором, хотя прекрасно понимаю, что пить алкоголь абсолютно нормально.

— Не волнуйся, я не буду пить много, — уверил он, поймав мой взгляд, а потом добавил — Пай—девочки в наше время такая редкость.

Я потупила взгляд.

— Даже не знаю, радоваться этому или нет.

— Я бы радовался.

Я улыбнулась. Мне в голову пришла странная мысль.

— Если бы я не была такой примерной, а, скорее, наоборот, то оказалась бы одной из тех, кто уходит от тебя в слезах через несколько часов после знакомства?

Дон, в это время сидевший абсолютно расслабленно, явно не ожидал такого вопроса. Он призадумался.

— Нельзя сказать точно.

— Это не ответ.

Он взлохматил мне волосы, от чего они упали мне на лицо.

— Тебе еще рано знать.

Барменша принесла Дону его виски и мой напиток. Он был медового цвета. И его макушка горела.

— Ва—ау, — протянула я.

Синие языки пламени мелкими волнами перекатывались по поверхности напитка.

— Через пару минут огонь погаснет и можно будет пить, — объяснил он.

На вкус огненный коктейль оказался очень необычным и приятным, с лёгкой кислинкой и сладковатым послевкусием. Будто сделан из гибрида личи, киви, лайма и мандаринов, но в более замысловатой и завуалированной форме проявления их вкусов.

— Понравилось?

— Угу, — ответила я, делая новый глоток.

Он ушел от ответа. Что ж, оставим его на время.

В очередной раз скользя глазами по первому этажу, мне показалось, что я увидела знакомое лицо. Я слегка прищурилась, и пожалела о том, кого увидела.

Черт побери. Что. Этот. Урод. Тут. Забыл.

Глава 5

Какого черта?!

Я часто заморгала, не веря своим глазам, но когда—то любимое, а ныне ненавистное лицо не было просто видением.

Это неожиданно. Это неправильно. Он больше не должен был появляться в моей жизни.

Голова закружилась от злобы и нарастающего желания сбежать отсюда. Или набить ему рожу.

А вечер так хорошо начинался.

— Дон, я отойду на пять минут.

— Что—то случилось?

— Нет—нет, все в порядке! — уверила его я.

Он мне не поверил, но сейчас это не настолько важно.

Мне хочется поскорее выйти.

Не успела я спуститься вниз, как услышала удивленный возглас.

— Клэри? — голос Билла болью отозвался в моей голове.

Я притворилась, будто не услышала, но он нагнал меня, не оставляя путей к отступлению.

— Клэри, какая встреча.

Я почувствовала слизкий холодок в легких, хотя воздух тут более, чем теплый. А мой бывший, кажется, пьян.

— Не думал, что после того, что ты сделала, ты решишься сюда ехать.

Серьезно?

— Хотела спросить о том же! — вскипела я, боясь взорваться прямо тут, на глазах у толпы людей, и направилась к выходу, — Давай выйдем.

Я вылетела из черной двери клуба, задыхаясь от негодования.

— Почему ты тут?! Избавился от моей компании и гуляешь себе? Сначала не хочешь лететь на другой конец света, ссылаясь на миллион причин, а потом... Какого черта я вообще снова вижу тебя?

— Не кипятись, детка, — он провел рукой по лицу, — Люди сходятся и расходятся, почему ты так злишься?

В его голосе слышалось пренебрежение и непонимание. Мои глаза невольно заслезились.

— Ты серьезно? Нет, подумать только... — теперь уже я хваталась за голову, — По—твоему, это нормально? Мы были вместе два с половиной года. Это что, легко забывается? А то, как мы разошлись? Когда я узнала от наших общих друзей о том, что ты и Кирсти последние месяцы не отходите друг от друга, пока я занята и не вижу этого. Когда ты не брал трубку, чтобы подтвердить или опровергнуть это. Ты реально думаешь, что я так просто возьму и забуду? — мой голос сорвался.

— Прости.

А звучит как: "Замолчи уже".

— Ага, конечно. Ты мог хотя бы лично сказать мне обо всем. Извинения уже не нужны.

Билл неверяще посмотрел на меня расфокусированными грязно—болотного цвета глазами.

— Ты всегда была такой?

Я вопросительно приподняла бровь.

Он ведет себя как ни в чем не бывало. Будто так и должно быть.

— Ты никогда так не орала, особенно на меня, — усмехнулся он, засовывая руки в карманы толстовки, — Я уже было хотел вернуть все на свои места... Начать сначала...

Он повторно окинул меня исследующим взглядом.

Я фыркнула.

— Я не настолько плохо тебя знаю, чтобы не видеть этого толстого сарказма, — улыбаюсь я, — Тебя, видимо, очень огорчили ранения твоей новой машинки. Да, Билли?

Я знаю, я не должна нарываться. Он явно уже успел выпить. Но слишком тяжело сдерживаться.

Не успел он и открыть рот, как из дверей вывалилась еще одна нежданная гостья. Кирсти собственной персоной, тоже явно не первой свежести и не абсолютной трезвости. Я знала, что мои бывшие знакомые не прочь выпить, но не знала, что настолько.

Петляющими шагами она дошла до Билла и навалилась на его плечо, не сразу меня заметив.

А что, нормальная такая парочка. Билл, выше меня лишь на несколько сантиметров, и Кирсти — метр с кепкой. Дуэт двуликих карликов. От этого сравнения самой смешно.

— А я то думала, куда ты подевался, — писклявым голоском прощебетала она ему в ухо. Увидев меня, она вздрогнула, — Упс.

— Твой спектакль с воссоединением не удался, еще не начавшись, чувак, — прыснула я, хоть мне и хотелось сбежать. И как следует поплакать.

Быть преданной больно.

— Клэри? В ночном клубе?! Глазам не верю! — Кирсти недоверчиво сощурила свои маленькие глазки, обращаясь не то ко мне, не то просто размышляя вслух.

— Как видишь, Кирс. У меня тут тоже несостыковка: Вы ведь сразу летели в Лос—Анджелес, так с черта ли я вас вижу?

— Ну как же не воспользоваться трудом нашей милой Клэри? Ты ведь с таким старанием обдумывала чуть ли не каждую мелочь нашего путешествия, — она мерзко засмеялась своим словам, откидывая назад светлые волосы.

Так нельзя. Это подло. Это отвратительно.

Я сжала руки в кулаки, надеясь успокоиться, впившись ногтями в кожу, но они нашли другое применение.

— Ты такая наивная, Клэ...

Она не успела договорить, как ее свежевыбеленные зубы встретились с костяшками на моем кулаке.

Ауч.

До этого безмолвно стоявший рядом с ней Билл был слишком удивлен и заторможен, чтобы сразу отреагировать. Его спутница оторопело схватилась за ушибленное место.

Зря я это сделала.

Опомнившись, я зашагала к дверям, уже не сдерживая эмоции. Только дверь открылась, как мою руку резко потянули. Я обернулась. Билл со злобой смотрел на меня, решая, как поступить с обидчицей его новой пассии. Мне уже было плевать, что он видит мои слезы. Я сделала то, что хотела.

Все было бы по другому. Если бы вы меня не предали.

В какой—то момент мне действительно стало страшно и я зажмурилась, желая исчезнуть.

Но за этим ничего не последовало. Я почувствовала кого—то за своей спиной.

— А ты говорила, что все в порядке, — голос Дона прозвучал прямо надо мной, но я не видела его лица.

Зато я вижу лицо Билла: удивленное и... испуганное? Через секунду он вернул свое нахальное выражение лица, но мою руку отпустил.

— Не прошло и месяца, а ты нашла себе нового дружка? Не ожидал такого от застенчивой малышки Клэри.

— Это и есть твой бывший? — спросил Дон.

Я молча кивнула, все еще не оборачиваясь, чтобы он не увидел мои слезы. Благо, в переулке у черного хода было темно.

— С ним ты решила потусить, когда мы тебя кинули? — кажется алкоголь вступил в кульминационное действие на его мозговую работу, — Притворялась недотрогой, а теперь, небось, даёшь каждому встречному. Суч...

Его желчная тирада была прервана также, как и у его подружки. Только на этот раз не от моей руки. Когда—то красивое для меня лицо исказилось гримасой боли.

Ты снова меня спас, Дон.

Огребай, Билл.

Глава 6

— Ты не должен был этого делать, — виновато сказала я, вытирая влажной салфеткой слегка кровоточащую царапину у Дона на нижней губе.

— Шутишь? Твоему Ромео еще мало досталось.

— Ты же сломал ему нос! — засмеялась я, — Хотя, кого я обманываю, это было прекрасно.

— А ты жестокая, — уголки его губ приподнялись в улыбке.

— Не улыбайся, пожалуйста. Рана может открыться.

— "Рана", — драматично повторил он, — Боюсь узнать, что будет, увидь ты настоящее ранение.

Дон врезал Биллу, как только тот начал переходить границы. Так, слегка, просто для профилактики. Ну и конечно ему надо было отвлечься, чтобы пьяный идиот попытался ответить на удар. Результат этой пародии на апперкот я сейчас и дезинфицирую. Так стыдно.

Пришлось просить у барменши, для которой такие ситуации, видимо, норма, аптечку или хотя бы влажные салфетки, потому что оставить все как есть я не могу. Не каждый день из—за тебя другой человек получает по лицу, пусть и совсем чуть—чуть.

Чтобы убежать от шума людей и громкой музыки, биты которой ударяли по грудной клетке, мы пошли на крышу. Тут хоть можно спокойно обработать нижнюю губу Дона и прийти в себя после такой неожиданной встречи с Кирсти и Биллом.

Крыша — если так можно назвать бетонную площадку на последнем этаже — встретила нас прохладным, по сравнению с душным помещением, воздухом. Музыку все еще было хорошо слышно, однако теперь она не поглощала все твое существо своим объемом, а лишь отдаленно навевала мотив.

Отсюда видна большая часть города, не тронутая мраком даже после полуночи: где—то вдали виднеется подсвеченный силуэт Золотого моста, по дорогам снуют машины, мигают красные лампочки самолетов и вертолетов, а над головой раскинулось темное звездное небо.

— Красиво.

Я стараюсь не обращать внимания на то, что мы одни, и на то, что прикасаться к его лицу очень непривычно и... приятно. Пора бы признать — я втюрилась. И встреча с Биллом только подтвердила то, что я тщательно пыталась скрыть от самой себя, потому что так проще. Проще закрыть глаза на здравый смысл и просто веселиться, не надеясь на что—то серьезное. Ведь это все временно. Рано или поздно моя компания ему наскучит, или же появятся дела поважнее, чем чужая девушка, привязавшаяся, точно маленький потерянный ребенок. Такие как он не смотрятся с детьми. Они, разве что, соглашаются присмотреть, и то, скорее, из жалости или желания отвлечься. Но я рада, что он вообще согласился.

Мне хочется сказать что—то еще, но в голову ничего не приходит. Как всегда не вовремя. Ведь лучше говорить, чтобы для неловких пауз не оставалось времени.

— Ну вот, жить будешь. И извини за доставленные неудобства. Не думала, что встречу их тут. И не думала, что я их настолько не знаю. Глупо получилось, — я вздохнула, пытаясь не расклеиться снова.

— Да всё в норме, Клэри. Только не скрывай больше, если что—то не так. Иначе в твоем нахождении рядом со мной не будет толку.

Он прав. Я опустила глаза.

Мы прошлись дальше и сели на перекладины, свесив вниз ноги.

Дон достал из кармана джинс сигарету и вопросительно посмотрел на меня.

— Не против потерпеть дым?

Странно, обычно он не спрашивает разрешения.

— Нет, все в порядке.

Огонек от зажигалки блеснул в темноте, и Дон сделал затяжку, медленно вдыхая едкий дым.

— Ты расстроена?

Я пожала плечами, смотря вниз. Так высоко.

— Наверное, нет. Ну, может только совсем чуть—чуть, — я слабо улыбнулась.

Тремя этажами ниже распахнулась дверь, и оттуда были выдворены несколько в хлам пьяных подростков. Один толстый, другой потоньше, а последний совсем худой. Они с радостными возгласами проковыляли по мощеной улице и скрылись за поворотом, еле, но не тише, чем через рупор, выговаривая совсем непечатные слова. Я прыснула:

— Все таки, хорошо, что я пай—девочка, и не грешила подобным. Но этот шабаш выглядит весело.

— Только не говори, что хочешь напиться.

— Не—е—ет, — смеясь, протянула я, но неожиданно остановилась, — Хотя... я не против попробовать. Самую малость, — я свела большой и указательный пальцы, показывая эту "малость".

Дон недоверчиво посмотрел на меня.

— Серьезно?

— Серьезно, — я постаралась говорить увереннее, хотя на самом деле я не уверена, — Не для того, чтобы мне снесло крышу, просто чтобы понять, какая это, наверное, гадость.

— Да, гадость это редкостная, — согласился он, на что я усмехнулась.

— Поэтому ты пьешь её чуть ли не каждый день.

— Именно.

Мы вернулись в бар, где вечеринка набирала обороты, но вскоре вернулись на крышу, потому что от этих оборотов у трезвых людей быстро начинает болеть голова. У меня в руках тает бокал с мохито, а у Дона Кровавая Мэри.

Кажется, ссора с Биллом вышибла из меня рассудок.

Обычно я пью безалкогольный мохито, но сегодня сделаю исключение. Вообще, последние две недели это одно сплошное исключение.

Делаю глоток и непроизвольно морщусь.

— Господи, как люди это пьют?

Слышу смешок.

— Не смейся, — восклицаю я, — Это действительно противная штука.

— Поэтому ты продолжаешь ее пить, — хмыкает Дон и я с улыбкой закатываю глаза.

— Не только ты отличаешься логикой, Донован.

Мы уселись на диване, на этот раз подальше от края крыши, и я расслабилась. Не думаю, что какой—то слабый мохито сможет как—то повлиять на мою вменяемость.

Мы молчим. Не потому, что нечего сказать, а потому, что слова не обязательны.

Разве земля должна уходить из под ног?

Все таки, даже слабоалкогольный напиток начинает на меня влиять. Упс.

— Я так рада, что у меня появился такой друг, как ты, Дон.

— Только не говори, что я зря купил тебе коктейль, и ты так быстро опьянела.

Я ответила не сразу, вертя полупустой бокал в руках. Лед почти растаял, и на дне остались освежающие темно—зеленые листья мяты. Поднимаю глаза на него. Он выглядит как ни в чем не бывало.

— Такое чувство, будто алкоголь на тебя совсем не влияет.

— Так и есть. Организм уже привык. Как кофе по утрам. Однако у меня это вовсе не кофе, — хмыкнул он.

— Можно спросить?

— Валяй.

— Из—за чего ты так себя мучаешь?

Он поднес к губам сигарету и остановился.

— Тебе не обязательно это знать, Клэри.

— Прости... — я прикусила губу. Не очень тактичный вопрос.

Он заметил мой конфуз и выдохнул.

— Ладно... Я расскажу, но только потому, что ты, скорее всего, не вспомнишь об этом завтра.

Я села поудобнее.

— Вспомню.

Он улыбнулся и откинул голову на спинку дивана, выдыхая дым.

— Я сидел в тюрьме.

Глава 7

— В тюрьме? Ты не шутишь?

— На такие темы не шутят, Клэри, — спокойно ответил он. — И ты даже не изменилась в выражении лица. Другие, хоть и скрывают это, не очень рады подобному факту.

— Но я ведь не знаю причины. Да и... с большой вероятностью, любой может туда попасть. Даже я, если постараюсь, — пытаюсь разбавить его пасмурность нелепыми рассуждениями.

На самом деле, происходящее странно. Я не хочу вешать на него ярлыки или вообще думать о подобном — это неправильно. А может, я просто выпила слишком много коктейля.

— Ты, пока что, первая, кто действительно хочет выслушать, — слегка улыбнулся он, — Или же ты просто слишком любопытная. Но да ладно... Когда ты сказала, что тебя кинули прямо перед приездом сюда, я подумал, что это очередная преувеличенная подростковая драма. Но все же, это оказалось не так, в чем я убедился сегодня. В этом аспекте мы немного похожи.

Похожи?

Я даже не заметила, что он перестал говорить на некоторое время. Реакция все же заторможена, но, пока что, все в порядке.

— Часть "D", глава тринадцать, раздел двадцать один двести двадцать первой статьи уголовного кодекса штата Калифорния, — без единой запинки выговорил он, — А именно — хранение и причастность к распространению запрещенных наркотических веществ. Звучит страшно, да? — он вновь вдохнул дым и прикрыл глаза, — Моя бывшая и её денежный дружок постарались.

Выдох, и никотин покинул его легкие.

— Но я не хранил наркотики. И суд доказал это.

Пока его глаза закрыты, я могу спокойно смотреть на него. Точнее, неспокойно. Я меняюсь в лице, наконец осознанно чувствуя то, что мне показалось, когда я только его встретила. Мрак. Не тот, который пугает и отталкивает. Тот, в котором хочется потеряться. Которым он себя окружил. Он словно построил невидимую стену.

— И после всего, что ты узнала, ты все еще не хочешь сбежать от меня?

Я не знаю, что со мной происходит. Не понимаю, почему я сажусь ближе. Кладу свою руку поверх его ладони. Наверно, мне просто хочется поддержать его. Он открыл глаза.

— Не хочу.

Что я творю. Противоречу сама себе. И я сижу слишком близко.

Я замираю, поняв это.

Он оторвался от спинки дивана и выбросил недокуренную сигарету. Теперь не я виновата в сокращении расстояния.

— Ты другая, Клэри Санманн, — тихо сказал он, — Такое чувство, будто мы давно знакомы.

— Я обычная.

— Только для себя.

Его голос такой приятный, что моё сознание мутится еще сильнее. Не могу поднять взгляд. Цепляюсь за надпись "Metallica" на его футболке, лишь бы этого не делать.

— Ты наивно полагала, что ни за что не привлечешь внимание такого, как я. Твоя ошибка, — он невесомо провел рукой от моего уха до подбородка. Так медленно, что я перестала дышать, решившись поднять взгляд. Взгляд, как ловушка. Как омут. И у меня нет спасательного круга.

Так близко.

Миллиметр за миллиметром.

Чувствую теплое дыхание у себя над щекой. Табак и мята. Нравится.

— Ты не понимаешь, Клэри. Сидишь, как ни в чем не бывало. Выдаешь своим детским лицом все эмоции. Кусаешь губы, и не понимаешь, — каждое слово мурашками отдается в спине, — Твои губы — чистая провокация.

Я даже не успела подумать, как его губы накрыли мои. Так стремительно, и одновременно невыносимо медленно. А в голове пустота.

Виски и сигареты.

Поцелуй, словно салют. Салют, неожиданно заискрившийся на черном полотне неба. Салют, взорвавшийся миллионом бабочек у меня в желудке. Тягучий, как его голос.

Как бы это по—дурацки не звучало, я думала, каково это — быть той, кого целуют такие, как он. Но это не сравнится с моими предположениями.

Это сносит мне крышу, заставляя забывать, что мне нужен воздух. Забывать, что это не может быть серьезно.

Вдруг, он отстраняется.

— Прости.

Мне требуется еще секунда, чтобы понять значение этого слова.

— Чёрт, — он встает, отворачиваясь от меня и устало проводя по лицу рукой, — Я не должен был.

Я не понимаю.

— Ты сбиваешь меня с толку.

— Я неправильный человек. Не тот, к кому можно прийти с чистым разбитым сердцем, как у тебя. Если я продолжу — отравлю его еще больше.

— Это не так! — я сказала это громче нужного и встала. Попыталась. Земля тут же начала уходить из под ног, и я бы упала, не окажись рядом Дона.

Чувствую, что мои щеки наливаются румянцем. Я будто пьяна окончательно. Так и есть. Идиотка.

— Ты все таки пьяна, хотя опьянеть от мохито может только младенец — он усмехнулся, поддерживая меня в вертикальном состоянии. Так легко. У него такие сильные руки. На моей талии.

— Даже если бы это было не так, я бы не поменяла своего мнения, — к счастью, моя способность к внятной речи не утрачена, но мне приходится смотреть на него снизу вверх, что подкашивает мою временную уверенность.

— Ты говоришь так только потому, что алкоголь подавил инстинкт самосохранения. В здравом уме ты бы не стояла так близко.

— Я уже давно не в здравом уме, Дон, — шепчу я.

Мы стоим так близко. Уже не друзья, но еще не любовники. Вокруг так темно и так светло одновременно. А мое сердце стучит так сбивчиво и быстро. Впервые за все время нашего знакомства, я вижу его слабость. Это заставляет меня улыбнуться, и он заражается этой улыбкой, немного оттаивая.

— Что тот малолетний хрыч, что я... У тебя ужасный вкус в парнях, Клэри.

И я снова оказалась под гипнозом его губ.

Глава 8

От лица Донована.

Система дала сбой.

Система дала сбой.

Система дала сбой.

1:33 ночи.

Я не сплю. Бессонница давно и крепко засела в моем мозгу. Уже как два года она медленно высасывает из меня жизнь. Но сейчас она словно обрела новый оттенок. Такой дурацкий, что у меня начала болеть голова, вопрос за вопросом ударяя по черепной коробке. Медово—шоколадный, как её глаза. Глубокий и горьковатый. Наивный.

Я такой идиот.

Бесцельный жизнепрожигатель. Если такое слово вообще существует.

Все еще чувствую её вкус. Мятно—карамельный. Это вообще возможно?

Мысли путаются. Надо бы разложить все по порядку, чтобы не сойти с ума прямо тут.

Недавно я встретил девушку. Настолько красивую, насколько неуверенную в себе. Слишком маленькую в ментальном плане, для ее возраста. И что я сделал? Я сам загнал себя в ловушку. Незаметно привязал к себе, хотя хотел сделать обратное, выставляя напоказ свой отвратительный образ жизни. А ей все нипочем. Либо слишком стеснительна, либо слишком хорошо воспитана, чтобы высказать недовольство. Скорее, и то, и другое. А может, она делала вид, будто ей плевать на весь этот конвейер из сигарет, вина и шлюх, который я преувеличенно называю жизнью, лишь бы не быть одной. Неужели ей было так одиноко? Слишком знакомое чувство.

Слишком много чувств.

Я идиот.

И я устал. Какая—то приятно—ненормальная усталость. Уже почти неделя, как я практически не дымил, точно паровоз, и почти не портил печень спиртным. А все, чтобы мотаться по городу с этой девчонкой.

Зачем?..

А она лежит рядом со мной и мирно посапывает. Отрубилась прямо в такси, положив голову мне на плечо. Забыла где—то ключи от своего номера, так что пришлось тащить ее в свой. Мы пробыли в "Heaven" еще час, после того, как я поцеловал ее. Как несдержанный подросток. Сумасшествие. Так она еще и призналась мне.

Пьяная дурочка.

Глаза уже привыкли к темноте, поэтому я без труда могу рассматривать её безмятежное лицо.

Такое нежное, ни разу не взрослое, ничем не омраченное. Как у куклы. Разве такое возможно?

И я рассказал этой кукольной девочке все. Я дурак. Надеюсь, она забудет об этом. Или нет. Пусть не забывает. Я не хочу, чтобы она забывала. Господи...

Я не понимаю, что творю, о чем говорю и думаю. Сначала согласился составить ей компанию, и заодно приглядеть. Потом нашел смысл гулять по улицам, слушая ее бесконечные разговоры о всякой ерунде. Я будто наткнулся на берег после бессмысленных скитаний по штормящему океану. Мне даже понравилось. Но я сразу поставил себе рамки, что явно не в моих принципах. Она — друг. Она — другая вселенная, которая разбавляет мое существование новыми красками. Я — лишь наблюдатель. Если притронусь к ней — вселенная исчезнет. Все, к чему я притрагиваюсь, исчезает. Это происходило, происходит и будет происходить. По моему желанию или нет.

И я нарушил рамки. А что следует за нарушением? Наказание. Мое наказание — ожившие чувства. Я похоронил их, а они появились из ниоткуда. Незаметно, внезапно, когда мне казалось, что я все просчитал. А я считал, что этот эксперимент с юной подружкой, просто временные перемены. Я с ней потаскаюсь, а потом она вернется домой. Так я бы сделал одно доброе дело и, может, наконец смог бы спать спокойно. Но система сдала сбой. Сначала её дурацкая заразная улыбка. Потом её слезы, которые она так пыталась скрыть, когда на пути появился её ущербный Билли. Я отвлекся и просчитался настолько, был так сильно задет слезами какой—то пигалицы, что даже пропустил удар. А я никогда не пропускаю удары.

Это конец, это сбой в системе. Я так внушил себе, что больше не попадусь, что потерял осторожность.

Теперь я улыбаюсь, как придурок, и невыносимо хочу к ней прикоснуться. Она будто слышит мои мысли, сквозь сон подвигаясь ближе.

Зачем я вообще лег рядом. Это все ее шампунь.

Она недоступна. Хрупка, как ребенок. Ребенок, не знающий жизни, и по привычке ищущий поддержки, которой по непонятным стечениям обстоятельств стал я — бабник, байкер, курильщик, просто по милости генов вышедший рожей.

Вы спросите: "Какого черта я так загоняюсь?". А потому, что не хочу втягивать её в свою жизнь. До этого вечера, все было в порядке. Я мог не думать о ней, забываясь в тишине и покое, а может, с очередной пустоголовой красоткой. Мог сказать, что занят, и она бы не появлялась у меня на глазах, терпеливо ожидая и благодаря каждый раз, когда я ее куда нибудь водил. Ведь так проще обманывать себя, говоря, что это временно. Что я делаю это лишь из жалости перед юным разбитым сердечком. Что мне плевать на её наивные повадки, длинные волосы и полные губы бантиком. Я могу поклясться, все было бы не так, будь она немного другой. Не настолько невинной, что мне становится тошно от себя. Я порочен, она — нет. Я не испорчу ее.

Черт, где мои сигареты? Становится невыносимо быть так близко и так далеко одновременно.

Я тихо встаю и подхожу к окну, вглядываясь в огни ночного города. Он не спит, также, как и я. С характерным щелчком вспыхивает огонек из зажигалки. Отравляю себя никотином.

Может, пора прекращать эту бессонную тенденцию?

Сбой в системе.

Даже курение уже не помогает послать к черту мысли. В моей голове засел наркотик посильнее. Её зовут Клэри.

Идиот.

Бесшумно возвращаюсь и ложусь рядом с ней, позволяя себе, как мне кажется, слишком много. Её волосы небрежно упали ей на лицо. Они пахнут клубникой.

Прикрываю глаза, представляя, что так и должно быть. Что это нормально, снова чувствовать. Что это нормально, хотеть спать ночью. Просто спать рядом с той, кто одним своим присутствием встряхивает и кардинально меняет всю твою очерствевшую, опустошенную душу, меняя тебя, твои принципы, привычки и убеждения.

Может, она и есть спасительная соломинка, посланная мне от бога, в которого я не верю?

Если это так, я согласен снова начать жить.

Глава 9

Голова болит. Что я вчера делала?

Господи.

Воспоминания шустрой петляющей стайкой проносятся перед глазами, и я мгновенно заливаюсь краской, прижимая ладони к губам. Оранжевый трамвай, громкая музыка, огненный коктейль, пьяный Билл, побитый Билл, крыша. А потом разговор в темноте, звезды на небе, пустота в моей голове, тлеющая сигаретой надежда, холодный мохито, обжигающее чувство...

Я помню все. До момента, когда я начала засыпать на ходу. Мы сидели на крыше, а потом я потащила его на танцпол, окончательно сойдя с ума. А потом я оказалась здесь. А потом?

Резко встаю, смотря по сторонам. Номер такой же, как мой, только он не мой вовсе. Он ведь не ушел, правда? На кресло неподалеку неряшливо брошена кожаная куртка, и, заметив ее, я с облегчением вздыхаю.

Все еще со мной.

За дверью в другом конце комнаты шумит душ, а на прикроватной тумбе справа от меня стоит стакан воды и лекарство от головной боли. А еще я укрыта одеялом.

Так мило.

Это заставило меня улыбнуться. Но пить что—то, содержащее хотя бы один процент алкоголя, я больше не буду. Встаю с кровати, попутно запивая таблетку, и не могу понять, куда я дела ключ от моего номера. Надо что—то сказать Дону и поблагодарить его за заботу, но я невероятно боюсь просто увидеть его и привычно ищу пути к отступлению. Осматриваюсь в номере. До этого, ну, не считая пары раз, я не заходила в его номер. Если же у меня везде валяются какие—то вещи, то здесь кажется, будто номер вовсе не заселен. Только та самая куртка, да полная пепельница на подоконнике дают знать, что тут кто—то все же обосновался. А вот и ключ, в кармане моей джинсовой куртки с кучей старомодных значков. Мельком смотрю на себя в зеркало: волосы спутаны, размазан даже тот минимум туши на ресницах, который я нанесла вчера вечером, но в целом довольно неплохо.

Так что же сказать? Типо: "Извини, меня вчера разнесло и я спровоцировала тебя" или "Я тебе правда нравлюсь?" или "Мы все еще друзья или нет?" или...

— Проснулась?

Я обернулась, теряя с трудом собранные песчинки уверенности с каждой миллисекундой. Дон только вышел из ванной, как обычно выглядя прекрасно в абсолютно простой черной футболке и джинсах. Иногда мне кажется, что ради того, чтобы так выглядеть, он продал душу.

— Да. И... спасибо.

— За что?

— За заботу, — я улыбнулась, не в состоянии решить, что делать дальше. Мы, как бы, не пара, но и, как бы, уже не друзья. — Ты говорил, что я не вспомню вчерашнего. Так вот, я помню.

— И что ты об этом думаешь?

— Что мне нет разницы, что было в прошлом. Ты даже как—то сам говорил это, за ужином. И твое настоящее. Я не против него, если так смогу находиться рядом. Ведь вчерашнее наверняка было несерьезным, — я действительно не уверена.

— Ты до сих пор думаешь, что я не могу быть серьезен?

Он подошел ближе, и мне пришлось поднять глаза. Неужели мое предположение злит его?

— Я... не знаю, — я вновь опускаю глаза, слишком невовремя вспомнив вчерашнее. Не выдерживаю и прикусываю губу. Он внимательно следит за моими движениями.

— Ты снова это делаешь.

— Что?

— Провоцируешь.

— Прости, как—то само вышло, — я виновато опустила голову, но она снова оказалась поднята. От этого простого жеста перехватило дыхание. Он слегка наклонился, чтобы находиться со мной на одном уровне. Близко.

— Ты разрушила всю мою систему, — я буквально чувствую вибрацию его голоса у себя на коже, — Что мне теперь делать?

То чувство вчера было все таки не из—за алкоголя, я опять теряюсь. Если я слегка приподнимусь на носочках, наши губы снова соприкоснутся. Большой силы воли мне стоит не делать этого.

— Ты можешь создать новую.

— И ты будешь в ней?

Щекотно. Я улыбаюсь.

— Да.

Он сокращает последние сантиметры. Его пальцы все еще придерживают мой подбородок так, что он полностью меня контролирует, но при этом я не стою слишком близко. Однако этого достаточно, чтобы почувствовать его ментоловый гель для душа, запах которого я просто обожаю. Закрываю глаза. Его губы заставляют закрыть их. На этот раз так невесомо, обдуманно, будто боясь совершить ошибку, превысить полномочия или отпугнуть. Я просто тону, теряя мысли за сосредоточенными в его поцелуе ощущениями.

— Нам нужно установить границы, Клэри, — его голос стал чуть ниже и серьезнее.

— Моя неопытность останавливает тебя. По мне правда это сразу видно?

Он засмеялся, ущипнув мою щеку, и отошел, падая спиной на кровать.

— Конечно видно, — улыбнулся он, от чего я жутко смутилась, — Поэтому нужно создать ограничения. Я второй раз жизни произношу это слово и второй раз из—за тебя, — он хмыкнул, скорее себе, чем мне.

— Сочту это за комплимент, — я села на край кровати, дожидаясь продолжения его речи.

Я понимаю, почему он так осторожен. Он видит меня насквозь. Я ни разу не ночевала с Биллом и не знаю ничего более серьезного, чем поцелуи. Совсем отстала от жизни со своими пуританскими принципами. И теперь встретила человека в миллион раз лучше Билла. И теперь я медленно иду к нарушению собственных принципов: сначала, впутавшись в это путешествие, а потом, потеряв голову, забывая о том, что не очень разумно провоцировать Дона. Я вела себя очень неаккуратно и нетактично, потому что он в свою очередь не забывает себя останавливать. А я забываю, как дурочка, хотя в действительности я весьма серьезна, даже слишком. Но сейчас, видимо, что—то пошло не так.

— Итак, первое правило нашего совместного путешествия: ты не убегаешь от меня, как вчера. По необъяснимым причинам мне хочется защитить тебя, поэтому лучше не уходи далеко. Ты под моей ответственностью, хочешь того или нет. Второе правило, которое больше относится ко мне: я частично продолжаю жить так, как привык, но подстраиваю большую часть времени под тебя. Третье правило: я не захожу дальше поцелуев. Не потому, что не хочу, а потому, что я не тот. И ты со мной согласишься, я видел твою переписку с мамой.

Третье правило так меня смутило, что я впала в ступор, притворившись, будто сильно заинтересована в вышивке на покрывале. Но последнее предложение заставило меня резко поднять голову:

— Ты читал мою переписку?

— Твоя мама звонила сотню раз ночью. Я ответил сообщением от твоего лица, что все в порядке. Она все еще думает, что ты с друзьями, — он заметил, что я насторожилась, и продолжил, — Не волнуйся, я видел только последние пять смс.

Я помолчала.

— Я потом ей скажу. Но...

— Что "но"?

— Как мне тебя представить?

— Скажи правду. Я — твой новый бойфренд.

Глава 10

Сегодня десятое июля и я уже полмесяца с Доном.

За это время я успела столько, сколько не успевала за год. Пыталась кататься на мотоцикле (пока что, безуспешно, но я правда старалась), побывала в нескольких городах, прыгала с пирса, была в парке на самом страшном аттракционе, не спала всю ночь, загадала желание в звездопад, влюбилась без памяти.

Каждый день, как новый старт. Каждый поцелуй, как игра на время. Превысишь лимит — пиши пропала. Мне нравится эта игра, но с каждым днем мне все больше хочется ее проиграть.

Я сумасшедшая.

* * *

Шум Тихого океана справа от нас перебивается ревом мотора. Слева же простирается зелень, между которой в предрассветной темноте мелькают белые домики и редко блестят начищенные окна коттеджей.

Подсвеченный циферблат на панели моего трицикла показывает 5:27 утра. Спать хочется. Но нормальный мотель поблизости находится только в Эль Гранада, там же вечером пройдет мотогонка. Туда мы и собираемся.

В душе теплится ожидание какого—то драйва. Я никогда не была на гонках, а чтобы там участвовал твой друг... нет, парень, черт, не могу привыкнуть к этому. Вечер обещает быть интересным.

Дон рассказал, что это неплохой способ сорвать штуку другую баксов, если ты круто водишь байк или тебе нечего терять. Этим он зарабатывает на бесконечные развлечения и возможность не беспокоиться о завтрашнем дне. О такой жизни я могу только мечтать — мои родители, пусть они и любят меня и во всем поддерживают, не одобрят такого. А я, как примерный ребенок, и не посмею заставить их волноваться о том, будут ли у меня деньги на еду или нет.

Кстати о родителях. Я все еще не сказала маме, что путешествую без Билла и Кирсти. Мы просто созванивались перед сном, в соответствии с разницей во времени, и мне чудом повезло, что она не спрашивала о них. Но ничего не может длиться вечно, и я расскажу ей о Доне, как только решусь.

А вот папе, кхм, лучше не говорить ничего. Он вряд ли оценит мою авантюру, а мне так хочется хоть на пару месяцев забыть об угрызениях совести и родительской опеке.

— Устала? — спросил Дон, когда мы завалились в просторный номер мотеля в испанском стиле.

Я протяжно зевнула, прикрывая рот рукой.

— Угу.

— Из—за меня твой режим совсем сбился.

— Хэй, мне же не семь лет, чтобы ложиться спать и просыпаться по расписанию, — улыбнулась я, — И нам надо выспаться перед гонкой. Не терпится посмотреть на тебя в деле, ведь со мной ты очень осторожничаешь.

— Не осторожничаю.

— Ага, я же вижу, что в одиночку ты выжимаешь далеко за сотню километров в час, а стоит мне ехать рядом, как ты сбавляешь скорость до шестидесяти.

Он уже было хотел отрицать, но поймал мой разоблачающий взгляд.

— Ладно, твоя правда.

— Но это мило. То, что ты беспокоишься о моей безопасности, — продолжила я, растягиваясь на своей стороне кровати и радуясь возможности расслабиться после долгой дороги, — Однако, даже если ты едешь один, веди аккуратнее, о'кей? Твое здоровье не менее важно, чем мое.

— О'кей, — он лег рядом и положил руку мне на талию, приобнимая.

Снова эти мурашки.

— Надо придумать что—то, чтобы ты не переутомлялась в пути. И меня есть одна идея, но она отчасти нелогична.

— Какая?

— Чтобы ты ехала на моем байке в качестве пассажира. Трицикл можно продать.

— Звучит как концовка крутого фильма. Мне нравится идея.

Я не выдержала и снова зевнула. Все же, ложиться спать в восемь вечера и просыпаться в три утра не самая лучшая мысль, но увидеть млечный путь прямо над своей головой того стоило.

— Ладно, вижу, ты уже засыпаешь. Спи, — он легко чмокнул меня в щеку, и я сама не заметила, как уснула.

Когда я открыла глаза, солнце уже садилось. Валяться бы так вечно, но пустой желудок дает о себе знать, и я поднимаю свою тушу с нагретой солнцем и нами кровати. В ванной шумит вода, значит Дон там. Пользуюсь моментом, чтобы переодеться из помявшихся во сне джинс и футболки в более приемлемые шорты и майку "Hotline Miami". Из—за нужды в минимальном багаже пришлось брать с собой только самое нужное и любимое. Итого все равно набралось на огромный рюкзачище.

Улицы городка отличаются от людных и шумных районов Сан—Франциско, Лас—Вегаса и Окленда. Тут тихо и относительно спокойно. Дома с поблекшей облицовкой полны собравшихся ужинать семей. Редкие прохожие своими шагами поднимают пыль с неделю не видевшей дождя земли. Тут совсем не так, как парой километров южнее, где с наступлением ночи становится оживленнее.

Гоночная трасса на окраине Эль Гранада встречает нас светом стадионных прожекторов и скоплением жаждущей зрелища молодежи. На дороге еще чернеют следы от стертых шин. У самого старта уже стоят участники, вокруг которых, как стайка птичек, порхают девицы в коротких юбках и смелом макияже. Сами мотоциклисты выглядят по разному. Один из них, высокий и темноволосый, больше остальных привлекает внимание девушек. Другой, чуть пониже, но в разы спортивнее на вид, играет мышцами перед кудрявой латиноамериканкой. Рядом стоит малец лет семнадцати, и, тоже не обделенный вниманием, пытается догнать более брутальных соперников в количестве девичьих вздохов в его сторону. Двое мотоциклистов чуть поодаль выглядят серьезнее остальных, но я не могу разглядеть их лиц. Они поправляют специально купленное снаряжение и начищают шлемы безопасности.

— О, Боже, это ведь Spyder F3645 из лимитированной версии! — вскричал кто—то.

Мы с Доном обернулись и я вопрошающе посмотрела на мужчину сорока лет в льняной рубашке с короткими рукавами и лысеющей головой.

— Вы об этом велике? — спросил Дон первым, заинтригованный такой благоговейной реакцией от этого достаточно солидного вида мужчины.

— Что вы, это ведь такая редкость — матовый неоново—розовый трехколесный мотоцикл с увеличенными колесами от Харли—Дэвидсон восемьдесят четвертого года! Я хотел добавить его в свою коллекцию трициклов, но кто—то купил его до меня, — глаза мужчины вдохновленно заблестели, — Вы продадите его мне? Даю полторы тысячи долларов наличными.

Дон прыснул, отворачиваясь, чтобы этот человек не заметил его реакции. Я подошла к нему, совершенно растерянная.

— Эй, чего ты смеешься?

— Да кто купит такую рухлядь?

Я цокнула, пихая его в бок и улыбаясь.

— Ты же сам об этом говорил.

Спустя пять минут, на моих руках уже была пачка денег, а на лице выражение полного шока. Я действительно избавилась от трицикла.

"Хэй—хэй, зеваки и участники, готовы к гонке?" — прогремел из колонок энергичный голос парня с акцентом. — "У вас пятнадцать минут до старта, так что проверяйте исправность своих скакунов и готовьтесь оставлять за собой огненный след под восторженные вопли зрителей!"

— Черт, все происходит так быстро, — я уже начинаю волноваться, — Ты точно готов? Может, уже не надо участвовать? Нам ведь как с небес на голову свалилось полторы тысячи долларов.

— Боишься? — он умиленно посмотрел на меня, — Все будет хорошо, Клэри, я уже в сотый раз участвую в мотокроссе.

— Ладно... — я опустила взгляд, поправляя воротник его куртки.

Он приподнял мой подбородок и поцеловал, слегка прикусив нижнюю губу. Ох. Мозг всегда отключается, когда он так делает.

Оторвавшись от моего пылающего лица, он усмехнулся.

— Я выиграю эту гонку.

Услышав очередной призыв ведущего, Дон надел блестящий защитный шлем и сел на такой же сияющий черный мотоцикл.

— Будь осторожен.

"Итак, все мотоциклисты на старте. Гонка начинается через: три..."

Главное не волноваться.

" два... "

Спокойствие.

"один..."

Фальшиво улыбающаяся девушка в космически коротких шортах и маленьком топе по закону жанра опустила черно—белый клетчатый флажок.

Давай же.

"Старт!"

Заведенные моторы оглушающе взревели и пятеро участников сорвались с места. В отрыве в несколько метров идут Дон, серьезный парень в зеленом шлеме и качок .

Быстрее.

Резкий поворот. Опасный дрифт. При повороте он, под умопомрачительно маленьким от земли углом, чуть ли не касается ее локтем.

Я напряженно наблюдаю за выделяющейся в свете прожекторов темной фигурой Дона. Вот он обгоняет качка и остается один на один с парнем в зеленом. Одновременно с этим в лидеры вырывается другой участник. Слышится скрежет металла об асфальт. Толпа испуганно охает — популярный у девушек брюнет не справился с управлением и его мотоцикл вылетел за ограждение, выйдя из строя и лишив хозяина шанса на победу, оставив при этом на память минимум несколько ушибов и сломанную руку. Но гонка продолжается. Вот они проезжают третий круг, Дон все еще в лидерах, но ему на пятки наступают те двое. Неожиданно один из них резко его подрезает и мое сердце пропускает удар, но он успевает среагировать и резко поворачивает, проезжая боком около двадцати метров.

Грязный ход, парень в зеленом шлеме.

Остается буквально два круга. Дон может не успеть нагнать их. Но вот он выжимает педаль на максимум и противники остаются позади.

Зрители замерли.

Я замерла.

Секунда, и единогласный победитель известен.

"И первым к финишу прихо—о—одит — Донован Томпсон! Вторым, с отставанием в..."

Перестав слушать ведущего, я бегу в сторону финиша. Боковым зрением замечаю удивленные взгляды нескольких девушек в коротеньких платьях, что собирались в ту же сторону, куда и я, направив хищные взгляды на победителя. Моего победителя.

Широко улыбаюсь, с разбегу прыгая на него, только он успел снять шлем и положить его на сиденье.

— Черт, это было потрясающе!

— Я же говорил, что выиграю, — его лица коснулась победная улыбка, заставляющая мое сердце подпрыгивать на месте.

Господи, кажется это не просто влюбленность.

Глава 11

— Добрый сегодня денёк. Что хотите купить? — спросил седой мужчина с добрым лицом, раскладывающий на стенде у кассы журналы об отдыхе на природе.

— У вас есть двуспальная палатка?

Погода стоит замечательная, и мне в голову пришла идея ночевать в палатке на берегу океана. Почему бы и нет? К тому же, совсем скоро мы прибудем в Халф Мун Бэй — один из самых живописных пляжей западного побережья. Поэтому мы пошли в ближайший магазин, в котором есть все для любителей активного отдыха.

В последнее время я так привыкла к Дону, что засыпать рядом, не нарушая третьего правила, стало обычным делом. Я даже перестала видеть ошивающихся рядом с ним девушек. То ли они стали замечать, что он со мной, то ли он действительно изменил свой образ жизни. Это так приятно и так радует.

— Хо—хо, медовый месяц? — старик обернулся и лукаво посмотрел на нас. Мое лицо мгновенно стало пунцовым, а Донована это только веселит.

— Почти, — ответил он, одарив меня многозначительной улыбочкой.

Удовлетворенный ответом — судя по улыбке а—ля "ох уж эта молодежь" — мужчина позвал кого—то:

— Эрни, постой—ка на кассе, пока я тут занят. Небось опять в своем интернете завис!

Из служебной двери, шаркая ногами, вышел закатывающий глаза подросток.

— И ты перебрал те рыболовные снасти, которые привезли сегодня утром?

— Да рассортировал я твое барахло, старик, — раздраженно бросил малец. Он задержался на мне взглядом, увидел моего спутника, и, огорченно выдохнув, уткнулся в планшет. Ох уж эти подростки.

Продавец провел нас в дальнюю часть магазина и указал на стоящие в ряд раскрытые палатки разных цветов и размеров.

— Есть большие, маленькие и средние палатки. Еще в наличии не пропускающие свет, водонепроницаемые, тряпичные, стандартные, утепленные... — перечислял он, загибая по очереди толстые пальцы и начиная заново, как только они кончались, — Куда хоть путь держим?

— В Лунную бухту, — пояснил Дон, —Так что... давайте самую удобную. Желательно, чтобы ее не сдувал ветер — иногда Тихий океан ведет себя не очень тихо. Впрочем, вы наверняка знаете об этом получше меня.

— О да, — кажется, старик вспомнил очередную историю, которыми так любят делиться его ровесники, — Однажды я... Так... Когда же это было? Точно! Где—то в семьдесят девятом, когда я только познакомился с...

Внезапно зазвонил мобильный и мне пришлось ретироваться с места зарождения рассказа о "далеком—далеком прошлом". Дон не успел ничего сказать, как я сбежала, дав ему знак, чтобы он заканчивал тут сам.

Оу, это мама звонит.

— Привет, мам.

— Клэри, солнышко, как ты?

— Хорошо, — ее голос автоматически вызвал у меня улыбку, — У тебя как дела?

— Все нормально, милая. Вот, спать ложимся. Ты плотно позавтракала?

— Да.

— По прогнозу погоды у вас жарко, надеюсь ты не забыла надеть головной убор?

— Потом надену.

— Деньги не кончились?

— Всего хватает, мам, не беспокойся.

— А Билл и Кирсти как? Веселитесь?

Только не это. Но нельзя ведь скрывать вечно.

— Как раз хотела тебе сказать, только не реагируй бурно.

— Что? — она насторожилась.

— Я путешествую без них.

— Что?! Почему? Как долго? Ты не говорила мне об этом.

— С самого начала. Но не кипишуй, мам, я не одна.

— Господи, Клэри, ты шутишь?

Этого я и боялась — мама в ужасе.

— Я не хотела тебе говорить, потому что тогда бы ты меня не пустила. Мои "друзья" кинули меня. Но я не хотела отказываться от своей мечты быть тут только из—за парочки бесстыжих уродцев... Послушай, мам... Да дай же мне договорить! — она все ахала и охала на другом конце воображаемого провода, — Я же как—то выжила, верно? И я уже не маленькая, чтобы все время находиться под чьей—то опекой.

В это время из магазина вышел Дон, держа в руках большую сумку, в которой, по всей видимости, и лежала палатка. Он вопросительно вскинул брови, и я показала жестом, чтобы он пока ничего не говорил и не спрашивал.

— Тогда с кем ты? — этого вопроса я боялась даже больше остальных, — Я их знаю? Или это один человек? Подруга?

— Не совсем, — я прикусила губу, стараясь сохранять уверенность, — Ты его не знаешь.

— Что? Он?! Господи, Клэри, что все это значит?! — я чуть не вздрогнула от громкости негодования, с которым она задала этот вопрос.

— Созвонимся по скайпу и ты с ним познакомишься, — я бросила трубку, не в состоянии придумать ничего другого.

Не представляю, в каком мама сейчас шоке. Чтобы я, да что—то не рассказала ей — это из ряда вон выходящее. Мне стало стыдно за то, что я сейчас заставляю ее так сильно беспокоиться обо мне.

— Все плохо? — спросил Дон, пытавшийся не подслушивать, но физически не сумевший это сделать из—за моей манеры громко говорить по телефону.

— Через несколько секунд мама выйдет на связь в скайпе, — я обреченно посмотрела на него.

Он лишь усмехнулся моему тихому ужасу.

— Ты ведь говорила, что она все поймет.

— Но мне все равно страшно.

Моя мама вовсе не тиран, а наоборот чрезмерно мягкая и добрая женщина, но сейчас я реально боюсь ее реакции.

На экране снова высветился входящий звонок.

Господи спаси.

Я быстро провела немного дрожащим пальцем по экрану и на нем открылось окно разговора. Все те же песочного цвета обои на стенах спальни, дубовый шкаф на всю стену. Картинка наконец прогрузилась до конца и я увидела маму.

— Клэри, немедленно объясни мне все, — ее красивое лицо сейчас было намного менее мирным и безобидным, чем обычно. На нем явно читалось волнение.

— Эм... В общем, я тут... — в такие моменты мой мозг уезжает в отпуск и я впадаю в ступор. Черт.

— Здравствуйте, миссис Санманн, — абсолютно неожиданно для меня Дон включился в разговор, влезая в зону видимости камеры смартфона и посылая маме свою самую очаровательную улыбку, — Извините, что Клэри не сразу ввела Вас в курс дела. Меня зовут Донован Томпсон, и я ее хороший американский друг. Не волнуйтесь, я абсолютно безобиден для вашей дочери и стараюсь держать ее подальше от всего плохого.

Он так спокойно говорит, а я лишь нервно улыбаюсь, поддакивая ему.

Мама выглядит удивленной.

Но спустя пару секунд она берет себя в руки, по родительски строго нахмурившись.

— Где вы познакомились?

— Я купила себе трицикл, но он сломался на заправке. Дон помог мне и починил его, а потом мы разговорились и решили путешествовать компанией.

— Господи, Клэри, это так безрассудно! Я же еле пустила тебя с друзьями, а тут. Ты должна была спросить хотя бы у меня, прежде чем принимать такое решение.

— Мам, позволь мне иногда решать самой.

— Но только не тогда, когда это касается твоей безопасности! Одна, в такой большой стране с такими разными людьми. Лучше возвращайся домой.

— Нет! — от одной мысли о возвращении, я ужаснулась — еще слишком рано, — Я ведь никогда на делала ничего безрассудного, почти всегда сидела дома. Даже если и захочу, я не сделаю ничего, что будет иметь плохие или непоправимые последствия. Доверься мне.

Она задумалась, изучая мое лицо сквозь экран телефона.

— Твой отец не будет этому рад.

— Не говори ему. Пусть думает, что я с "друзьями".

— Ты действительно уверена, что хочешь идти на такой риск?

— Абсолютно.

Теперь она перевела взгляд на Дона, не вмешивающегося в разговор мамы и дочки.

— Ты не похож на "просто хорошего друга", Донован. Ты в ее вкусе.

— Мам!

— Уж прости, но это так. Даже на расстоянии тысяч километров от тебя, я вижу, что ты изменилась. Поведением, энергией. Мы говорили по видеосвязи всего несколько дней назад и ты выглядела как обычно. Мне так казалось. Будто тебя и не предавали друзья. Поэтому я не волновалась. И только теперь я заметила, что что—то стало другим в твоем взгляде. Как тогда, когда ты влюбилась в Билла. Со временем этот огонек потух, но теперь я вижу его снова. Не закрывай лицо руками, милая. Скажи, если я не права.

Она видит меня насквозь.

— Ладно, — она устало провела руками по лицу, решая, каков будет вердикт, — Я ничего не скажу отцу, если ты вернешься целой и невредимой. Будет более пяти пропущенных звонков — пеняй на себя. И Дон. Я не знаю тебя, но моя дочь тебе доверяет, раз так яро хочет продолжить путешествие с тобой. Поэтому прошу, береги ее эти два месяца и не делай глупостей. Ты похож на хорошего парня.

— Спаси—и—ибо, — улыбнулась я.

— Скажи спасибо стечению обстоятельств, юная леди, — увидев, как я улыбаюсь, мама тоже выдохнула с облегчением.

— Извини, что так растормошила перед сном, мам.

— Да ладно, все бывает. Главное не забывай о том, что я тебе сказала. Позвоню сразу же, как проснусь, так что бери трубку.

— О'кей. Спокойной ночи, мам.

— Спокойного дня, дочь.

На этой приятной ноте изначально напряженный разговор закончился.

Вот, что я называю облегчением. О Господи.

— У тебя красивая мама, — заметил Дон, — Теперь ясно, в кого ты пошла, — он легко потянул меня за щеку.

— Пф, а тебе все весело. Я чуть не умерла от волнения. Но ты ей понравился, и это главное.

— Как и тебе.

Я непонимающе посмотрела на него.

— Я ведь как раз тот тип, который тебе нравится, — он разоблачающе ухмыльнулся.

— А вот и нет.

— А вот и да.

— Нет.

Неожиданно он наклонился совсем близко к моему лицу, шепнув прямо в губы:

— Ты совершенно не умеешь врать.

Глава 12

Мягкий песок проседает под моими кроссовками и теплый ветерок дует с океана, даря ощущение полного умиротворения.

Низкие волны плавно омывают берег, пенясь и принося с собой малюсенькие камушки и раковины. Я поднимаю самую крупную из них и рассматриваю — она сверкает перламутром и переливается. Будет еще одним воспоминанием.

На достаточном расстоянии от воды Дон ставит

палатку. Я в этом деле настоящий профан, поэтому просто наблюдаю, как он без труда справляется со сложной конструкцией. Сквозь футболку видно каждое движение развитых мышц, и я ловлю себя на том, что не просто смотрю, а пялюсь на него, как школьница на постер с кумиром. И не удивительно.

В дороге, после маминого звонка, я думала о ее словах.

"Ты изменилась".

Да, наверное, это так.

Я уже давно не думаю о Билле — мне он абсолютно безразличен. Также, как и Кирсти.

Над бурлящей волной вскрикнула чайка, ловя на лету мелкую рыбешку и возвращая меня из дум в реальность. Вода, несмотря на теплую погоду, была прохладной, но мне все равно захотелось прогуляться по темному влажному песку, позволяя мелким волнам намочить ноги по щиколотку. Белые кроссовки остались одиноко стоять чуть поодаль.

— Не боишься намокнуть?

Закончив с палаткой, Дон последовал моему примеру и, подвернув джинсы, ступил в воду.

— Не—а.

— Точно?

— Донован Томпсон, что ты задумал? — хитринка в его взгляде не сулила ничего хорошего.

Мое предчувствие подтвердилось тут же, сопровождаясь моими же криками вроде: "Боже, пусти, только не в воду! Не—е—ет!" и его хулиганской ухмылкой — он абсолютно спокойно взял меня на руки и пошел напрямик к назревающим волнам.

— Пусти, дурак, — вырываюсь я, стараясь не улыбаться и сохранять неприступную серьезность.

— Прямо здесь? — брызги соленой воды задели мою спину и я крепче обхватила его шею, отказываясь от своих слов. — Не бойся, я держу, — улыбнулся он.

— А я все равно боюсь. Вода же холодная, заболеешь.

— Маловероятно, — он продолжает идти дальше и я уже почти чувствую, как гребни небольших волн касаются моих шорт.

— Стой—стой—стой! — заверещала я, — Ну же, вернись на берег.

— Возвращение на берег стоит... Один поцелуй.

— Дурак, — я вновь смущена и не могу больше на него злиться, — Разве это стоило того, чтобы лезть в море? Можно было и на суше. И вообще... ты мог бы не спрашивать об этом, — я замялась.

— Так чего же ты ждешь?

Шантаж чистой воды.

Ну что ж. Я приблизилась к его губам... Остановилась буквально в миллиметрах от них, растягивая томительное ожидание...

И поцеловала его в щеку.

Ибо нечего тащиться в ледяную воду.

Увидев выражение его лица "Как ты могла меня кинуть", я прыснула и показала ему язык.

— А теперь давай на берег.

— Это было нечестно.

— Ты не говорил, что обязательно в губы, — хмыкнула я.

— Пф, — сдался он, и подозрительно посмотрел на водную гладь — Как думаешь, та волна не сильно испортит твою прическу?

— Только попробуй меня отпустить.

— Упс, — он на секунду ослабил хватку.

— Нет! — только и пискнула я, зажмурившись и готовясь к неприятной встрече с холодной водой. Но она, естественно, не состоялась.

— Глупая, будто я возьму и брошу тебя, — улыбнулся он, направляясь к берегу.

Ура, я спасена.

Но та крупная волна, о которой он говорил, так не думала.

* * *

— И это ты называешь меня ребенком, Дон, — смеялась я, ёжась от ветерка и доставая из рюкзака новый плед и сухую майку.

Футболку — благо не шорты — теперь нужно было сушить. Также, как и его насквозь промокшие вещи.

— Зато ты осталась почти суха, — хмыкнул он, одним движением снимая с себя мокрую футболку и оголяя рельефный торс.

Прекращай пялиться, Клэри.

— Ага, — я повернулась к нему спиной, пряча взгляд и ища место, где можно переодеться, но на пляже такового не нашлось. Черт. — Отвернись, я переодену футболку.

— Ах да, я же забыл, что ты монашка, — он демонстративно закрыл глаза руками и отвернулся.

— Я слежу за тобой, — подыграла я, все также стоя к нему спиной и с трудом стягивая с себя мокрую вещь.

— Классный лифчик.

— Дон! — я обернулась, готовясь негодовать, но он также стоял спиной ко мне и не подглядывал.

— Купилась, — по его голосу можно понять, что ему смешно.

Аргх.

Покончив с переодеванием, но все еще не согревшись, я забралась в палатку. Спустя минуту (я не понимаю, как он успевает так быстро переодеваться) Дон присоединился ко мне. Так и не надел футболку.

— Давай валяться, — он легко потянул меня за руку и я поддалась вперед, распологаясь у него под боком, — Из—за тебя я реально стал странно себя вести. Когда я вообще последний раз купался в океане? Года три назад минимум.

— И этот человек живет в Калифорнии, — прыснула я.

Нагретая солнцем палатка, шум океана снаружи и человек, от которого сердце готово выпрыгнуть из груди — так много и так мало нужно для того, чтобы находиться на вершине эйфории.

От делать нечего вожу пальцем по его бархатистой коже, очерчивая одну татуировку за другой.

— Это больно? Набивать тату.

— Терпимо.

— А они что—то значат?

— Ничего, — он хмыкнул, — Любимые группы, бессмысленные рисунки, тигры, черепа, кресты — типичный набор "брутального мужика". Я наколол их сразу же же после выхода из тюрьмы. Просто, чтобы перенести душевную боль в физическую и наконец забыть все. Измениться и внешне и внутренне. Ты, наверняка, сейчас думаешь, что я поступил как какой—то мазохист, — после секундной слабости его лицо снова стало беззаботным и он посмотрел на меня своим фирменным взглядом серийного сердцееда, — Зато девушкам нравится.

— Что ж, ты прав, — созналась я.

Эти татуировки действительно одни из притягательных особенностей его внешности.

— А эта фраза, — я снова вернулась к красиво выведенному каллиграфическому предложению у него под ключицей, — Как она переводится?

— "То, что меня питает, меня и разрушит".

Наверняка он об Эсмеральде.

О его бывшей. Или о курении, алкоголе, есть много подходящих вещей. Немного грустно. Надо бы перевести тему.

— А мне категорически запрещают делать тату.

Он прикрыл глаза, улыбнувшись.

— Тебе точно двадцать один?

— Ну не смейся. Лучше расскажи о своей семье.

— Что я могу о ней сказать? Я родился, когда маме было семнадцать. Так сказать, не совсем ожидаемый ребенок. Но отец не оставил ее и они поженились. Я толком и не помню его. Помню только, как он с ветерком возил меня на машине, когда мне было от силы года два. Наверно это и привило во мне страсть к скорости. А потом он погиб в аварии. Мама скрыла от меня это, сказав, что он нас бросил, и я так и думал, пока мне не стукнуло восемнадцать — к тому времени она уже нашла нового мужа и через полгода они уехали на острова. И вот однажды я встретил в баре друга отца, точнее он узнал меня, так как я, по его словам, очень похож на родителя. Какого же было его удивление, когда я спросил, где же мой папка. Неожиданно получилось. Я не смог простить матери этой лжи, — он остановился, вспоминая это, — С одной стороны я понимаю, что, возможно, сказать правду было слишком тяжело, но с другой — говорить правду можно и нужно, какой бы гадкой или печальной она не была.

Мне стало грустно и я крепче обняла его.

— Потом я бросил университет, в который она хотела, чтобы я поступил, и естественно на профессию, которая мне ни капли не по душе. Переехал, пошел в армию, потратил год там, наконец остыл и вернулся в Лос—Анджелес. С тех пор мы успели помириться, но в наших с ней отношениях трещина, залатать которую невозможно. Да и у нее хватает забот. Мой сводный брат — насколько я знаю, заканчивает школу. А его сестра — просто проедает матери мозги, как типичная девочка пубертатного периода. Они были спланированными и ожидаемыми, а я что—то типа бета версии с багами в виде нелюбви к отчиму — тому самому, чей байк я брал без спросу — и умением находить приключения на задницу. Так что фактически "семью" я вижу раз в год.

— Судя по тому, как ты о них рассказываешь, вы не очень близки, — меня хватает только на то, чтобы констатировать явный факт.

Дон впервые говорит о своей жизни, несмотря на то, что мы уже давно каждый день проводим вместе.

— Да, близкими эти отношения не назовешь. Но я люблю мать и только ради нее возвращаюсь. И именно чтобы не мешать ее счастью не задерживаюсь там дольше двух дней.

— Разве родной сын может как—то мешать? Она ведь наверняка любит тебя не меньше, чем ты ее. Скорее даже больше.

— Может быть. Но мне одному привычнее. Со мной она помотала много нервов.

Где—то совсем недалеко от палатки приземлилась чайка, оповещая об этом своим криком и распугивая мелких крабиков вокруг.

— А что насчет тебя?

— Меня? Ну... я немного волнуюсь о родителях. Папа строг, и часто совсем не слушает других. Он не живет с нами уже давно — ушел, когда мне было лет двенадцать. Но они с мамой не разведены. Это странно, хотя мне уже все равно, я привыкла. Но, несмотря на это, он как бы всегда с нами. На расстоянии. И один черт знает, что он сделает, если узнает, что я тут валяюсь в палатке с "опасным байкером с переизбытком татуировок и образом разбивателя сердец". Но мы ведь не нарушаем третье правило.

— С трудом, — он многозначительно хмыкает, проводя рукой по моей спине, и я прячу наливающееся краской лицо между его шеей и ключицей.

— Провокатор.

Я чуть не засыпаю, убаюкиваемая его теплом и мерным дыханием, но что—то заставляет меня встать. Из палатки хорошо виден океан и часть пляжа. Легкий солоноватый ветерок иногда разбавляет ненавязчивое, солнечное тепло погоды. Если я не ошибаюсь, сейчас вечер понедельника, поэтому на пляже кроме нас никого нет. Вот бы все понедельники были такими.

Небо синее—синее, будто соревнуется с бескрайним океаном в насыщенности цвета. Круглый солнечный диск медленно отступает к воде. Я скольжу по ней взглядом, потом по пушистым низким облакам. За ними бледнеет полная луна, я не сразу ее заметила. Красиво. Два небесных светила на одном небе. Я сажусь поближе к "порогу" палатки, чтобы получше рассмотреть это явление.

— Дон, смотри. Красиво, правда? — я указала на небо, когда он сел рядом.

— Это очень кстати, — он полез в карман кожаной куртки, доставая какую—то коробочку, — Закрой глаза.

Я закрыла их, сгорая от любопытства. Он перекинул мои волосы набок, оголяя шею, и ее коснулась прохладная цепочка. Кулон?

— Можешь открывать.

На шее у меня блестела цепочка с маленькой звездочкой, расположившейся в ямке между ключицами.

— Это...

— Парные кулоны. Я заметил, как ты смотрела на них в магазине, — он улыбнулся, застегнув у себя на шее похожий кулон, только с мужской цепью и месяцем, — Нравится?

Мне не хватает слов, чтобы ответить, и я просто обнимаю его. Он ведь не любит такое, но купил его. Для меня.

Чувствую себя такой малявкой рядом с ним. Таким взрослым, но одновременно безрассудно молодым. Молчаливым и серьезным, но одновременно открытым и свободным.

Я почти прослезилась.

— Кажется, люблю тебя.

Глава 13

С мамой мы стали переписываться и созваниваться еще чаще — точнее она стала. В свою очередь каждый день я отправляю ей "фотоотчет", а она расспрашивает меня обо всем, что произошло интересного. И вот снова мой телефон завибрировал в заднем кармане джинс.

[ Одно новое сообщение ]

Хэй, как поживает наша вольная пташка?

О, на этот раз не от мамы. Это Эмма — моя старая школьная подруга. Она учится на врача, поэтому мы нечасто переписывались в учебное время.

Все круто, Эмма. Как сама?

Как обычно: расчленяем всякую живность, сидим допоздна в лаборатории. Лучше расскажи про своего нового парня.

Я шутливо закатываю глаза, хотя знаю, что она этого не видит. Что же написать?

С Доном весело, и я чувствую себя на седьмом небе от счастья, просто находясь рядом с ним. Хотя, он и любит посмеяться надо мной. И стал называть малявкой после того, как он попросил меня сходить за пачкой сигарет, а мне их не продали.

Мы можем гулять всю ночь по пустым улицам, смотреть на звезды, лежа на траве или забравшись на крышу здания. Можем не спать до рассвета, болтая о всякой всячине или просто умирать со смеху из—за какой—то ерунды, забывая о времени.

Он учит меня не бояться и отпускать страхи — так я впервые прыгнула с тарзанки, хотя я до дрожи в коленках боюсь высоты. Он накидывает мне на плечи свою куртку, стоит только погоде стать прохладнее и даже если я не мерзну. От его долгих поцелуев мои губы опухают, а на шее остаются лиловые следы. Я словно теряю голову.

Я так долго думаю над ответом, то краснея, то поджимая губы, что мой телефон негодует от новых сообщений.

За окном холла отеля взревел мотор, а значит, Дон заправил мотоцикл.

Быстро печатаю ответ, и отправляю его на другой континент.

Ну, он милый.

* * *

Мы едем так быстро, что у меня, кажется, начался мандраж. Но я сама это предложила и, скажу вам, мне очень нравится. Не могу сдержать улыбку.

За его широкой спиной ветер почти не достигает меня, но стоит выглянуть из—за нее, как поток воздуха ударяет в лицо. Свободная футболка развевается в такт порывам ветра. Кажется, еще чуть—чуть, и мотоцикл взлетит. Дыхание захватывает. Инстинктивно обхватываю его торс крепче.

Еще несколько минут на высокой скорости, и мы достигнем Лос—Анджелеса. А пока — вереницы высоких пальм по краям дороги сливаются в одну размытую картинку и яркое солнце господствует на вечно чистом калифорнийском небе.

Я путешествую с Доном уже больше месяца. Время с ним летит невероятно быстро, но в то же время каждый день похож на отдельную маленькую жизнь.

Шикарный отель, в котором ночевал сам Фрэнк Синатра или пила кофе чета Кеннеди, через день сменялся мелким самобытным хостелом. Начищенные улицы дорогих районов, симпатичные цветочные клумбы, распространяющие сладкий аромат в радиусе двадцати метров, бегающие по утрам загорелые атлеты и просто приверженцы здорового образа жизни в обтягивающих спандексных спортивных костюмах резко контрастировали с жутковатыми на вид пригородными районами, в которых чуть ли не из каждого окна звучала жаргонная речь с акцентом, а стены невысоких домов и заборы были испещрены граффити и надписями: красивыми и не очень, приемлемыми и нет.

Однако сегодня мы впервые будем ночевать не в отеле. Если точнее — у него дома.

Так волнующе.

Но сначала мы едем к его другу, который приглядывал за квартирой все это время, чтобы забрать ключи.

У Роберта, так его зовут, свой бар. Он расположен в трехэтажном здании из красного кирпича, на первом этаже. На двух последующих живет сам Роб, как рассказал Дон.

Внутри бар "Californication" выглядит круто. Впрочем, как и большинство заведений в этом районе. Интерьер выдержан в жанре лофт и видно, что относительно недавно был сделан ремонт. Стены за барной стойкой также из красного, но состаренного кирпича, а прямо за ней и стоит, если я не ошибаюсь, владелец заведения. Кроме него тут никого нет — все дело в табличке "Закрыто", которую мой спутник успешно проигнорировал.

Высокий парень с двухдневной щетиной и очками на прямом носу, одетый как типичный калифорниец в легкую одежду, увидев Дона, без труда перепрыгнул стойку и подбежал к нему, чуть не снеся:

— Томпсон! Чувак, сколько лет, сколько зим? — он по—мужицки обнимает друга, хлопая его по плечу.

— Всего то год, — улыбается Дон, наконец освобождаясь из крепкой хватки, — А бар, я смотрю, изменился за это время.

— Ага. Кучу бабла угрохал на него. И... Во—оу, ты привел подружку? — он приподнял брови и оглядел меня.

Все это время я старалась не мешать радостной встрече и "пряталась" у Дона за спиной.

— Привет, я Клэри, — уголки моих губ приподнялись в улыбке.

— Роберт Хилл, — новый знакомый обнажил свои тридцать два зуба, улыбнувшись в ответ, — Ох, вы, наверное, устали в дороге. Садитесь, — он указал на высокие кожаные барные стулья алого цвета, — А с тобой я еще поговорю, — он нарочито обиженно глянул на Дона, — Привел с собой такую милашку и даже не предупредил.

— Говорю заранее, он иногда ведет себя как клоун, — шепнул Дон, даже не стараясь, чтобы друг его не услышал.

Мы уселись на стулья и Роберт взял на себя роль баристы, доставая стаканы и бутылку неизвестно чего с подсвеченной витрины.

— Что желает выпить леди? — он лукаво посмотрел на меня из под оправы очков.

Дон заметил этот взгляд и усмехнулся.

— Не выйдет, Роб. Эта милашка со мной.

— У меня все равно не было шансов, — прыснул тот, — Твой вкус в девушках изменился.

— Хэй, я никуда не уходила, — напомнила я.

— Прости, малявка, — мои недавно расчесанные волосы были нагло взъерошены Доном.

Я пихнула его в плечо.

— Я буду сок.

Брови Роба тут же поползли наверх, но он покопался в холодильном шкафу и налил мне его. Сама же взяла и подтвердила правдивость подколов Дона.

— Говорил же.

— Ну а тебе, бро, как обычно?

— Мне тоже сок.

Выражение его лица надо было видеть.

— Неожиданно ты сменил пять стаканов абсента на сок, — вернул прежнее беззаботное выражение лица Роб, многозначительно улыбнувшись.

Мы просидели так до вечера. Оказывается, они с Робом дружат еще со времен службы в армии и раньше баром владели вдвоем. Также, как и авто—сервисом за домом, где Дон первое время лично работал механиком. Но когда за ним внезапно пришел судебный пристав, он отказался от прав на бизнес, чтобы не впутывать друга в это дело. В свою очередь Роб нашел адвоката и проследил за порядком.

Когда Дон начал рассказывать о смешных ситуациях, в которых я успела побывать, я пыталась его остановить, но это оказалось бессмысленным, и я просто сбежала оттуда, неправдоподобно сославшись на усталость. Благо Роб показал мне, где находится лестница, ведущая на второй этаж.

Его двухэтажная квартира была обжитой, но в ней присутствовал холостяцкий дух. Что—то мне подсказывает, что девушек тут побывало много, но надолго они не задерживались.

На полке с сувенирами стояли рамки с фотографиями и я подошла поближе, чтобы рассмотреть, и надеясь увидеть на одной из них Дона. И действительно, среди них оказалась одна фотография их отряда, состоящего из двенадцати человек. Им тут по двадцать два — двадцать три года, на вид. На всех военная форма армии США. На некоторых она смотрится брутально, а на некоторых нелепо, но все они искренне улыбаются.

Почти сразу нахожу его. Я же говорила, что форма сидит на нем отлично. Только за это время он набрал мышечную массу.

На фото он улыбается. Немного не так, как сейчас. Как мальчишка. Уже тогда у него был этот нахальный взгляд, пронзающий девичьи сердца.

Он изменился. Это почти незаметно внешне (разве что тату прибавилось), но по атмосфере... Сейчас он серьезнее и мужественее. В каждом его слове или движении чувствуется уверенность и обдуманность, а за спиной лежит история, до сих пор отягащающая его жизнь, несмотря на праздный ее образ.

Наверняка, он уже закончил разоблачать все мои провалы, и я могу спуститься.

На лестнице хорошо слышно, о чем они говорят, и я ненароком останавливаюсь, вслушиваясь, выходить мне или нет.

— ... с ней. Ты стал выглядеть лучше и больше не тянешься к спиртному. У меня чуть глаза не выкатились, когда ты попросил соку. И за этот час ты закурил впервые только сейчас. Это она так на тебя влияет?

— Угу, — пустой стекляный стакан коснулся деревянной барной стойки.

Я не вижу Дона, но могу представить, как он делает затяжку и медленно выдыхает едкий дым. Вредно, но как притягательно в его исполнении.

— Я пытаюсь вообще не дымить, когда она рядом. Сразу начинает чихать, но изо всех сил старается сдержаться. Так мило выглядит.

— Ну ты и попал, чувак, — протянул Роб, — Когда я в последний раз видел тебя таким? Лет пять назад?

Подслушивать — нехорошо. Но я не могу и не хочу прерывать этот разговор. Любопытство, черт его побери.

— Бог знает когда. Но это прошлое. А сейчас... Я уже переступил черту, я уже потонул. Представь себе, даже не заметил, как она стала занимать все мои мысли. А все началось с какой—то чертовой заправки и ее несносного бывшего.

Роберт молчит в ожидании продолжения.

— Я вообще правильно поступаю?

— Ну, вы выглядите более, чем хорошо вместе. Даже идеально.

— Я не о том. Разве есть что—то, что я могу ей дать, если все станет еще серьезнее? Посмотри на меня: я же просто более менее вышедший рожей проходимец с судимостью и кучей проблем. А она что? Она как чистый лист. У нее еще все впереди, а я успел замараться в самом начале жизни. И я прекрасно понимаю, что ее родителям моя компания вряд—ли понравится, хотя бы из—за моего завидного "багажа", — снова пауза и новая доза никотина в легкие, — Я даже забыл, насколько я любил Эсмеральду. То, что разрывает этот поганый орган слева в грудной клетке — больше не ее рук дело. Теперь и отныне там другая. И имя ей Клэри.

От услышанного мое собственное сердце замирает. Глаза невольно застелили слезы. Я такая сентиментальная. Но эта искренность в его словах. Это слишком приятно и слишком больно одновременно. Будто заглянула туда, куда мне не следовало, хотя так и есть.

— Но я не могу не задаваться вопросами снова и снова, — продолжал он, — С каждым днем я осознаю, что мне хочется быть с ней каждую секунду. Но наше время ограничено одним летом. Наверно, я просто трус, для которого чье—то мнение в кои—то веки стало помехой.

— А ты спрашивал у нее, хочет ли она этого?

— Еще рано. Не хочу ее пугать или давить на нее. И я сам придумал для себя ограничения.

— Тогда еще один вопрос, чтобы я мог ответить на твой. Ты готов ради этой девчушки на все? Абсолютно все?

— Да.

— Ну вот и ответ на твой вопрос. Если ты любишь кого—то и это взаимно — не отпускай этого человека, слышишь? Ты прошел через ад, так позволь же себе наконец стать счастливым.

Послышалось движение и звук отодвигаемого стула. Я поспешила наверх, стараясь не выдавать обуревающие меня чувства. Для вида взяла какой—то журнал с кофейного столика и притворилась, что увлечена чтением. Как раз вовремя, потому что они поднялись на второй этаж в следующую секунду.

— А мы тут болтать закончили, — весело объявил Роб, будто это не он только что слушал исповедь друга.

Лицо Дона тоже было расслабленным, хотя тень от чистосердечного признания еще виднелась.

Чувствую, что не могу спокойно на него смотреть.

— Эй, рядовой Томпсон, а давай тряхнем стариной? — начал Роберт.

— И чем эта старина проявится?

— Пойдем на третий этаж, покажем его Клэри.

— О не—ет, Хилл, я уже сотню лет не вспоминал о группе.

— А зря, — он перевел задорный взгляд и включил джентльмена, — Идем, мисс Санманн, сейчас Донован вам споет.

Глава 14

Большая комната на третьем этаже, хотя, скорее студия, чем комната, была похожа на стильный, но захламленный ретро—гараж, где репетируют молодые рок—группы. Одна из стен полностью обклеена плакатами "AC/DC", "Kiss", "The beatles" и многими другими гениями музыки. И еще куча плакатов со всякой классной чертовщиной. Но мое внимание привлекли красивое черное пианино, барабанная установка и две гитары — классическая и электронная. По бокам от них стояли большие колонки.

— И не лень же тебе было тащить все это из старого гаража? — спросил Дон, обходя комнату.

— Немного. Зато играюсь тут, когда совсем скучно. И телочки, — он мельком глянул на меня, как бы говоря: "Не ты, не ты", но все же исправился, — То есть девушки, просто без ума от музыкантов. Хотя, я и умею то играть лишь на барабанах и заученные мелодии на гитаре. А вот этот засранец, — он указал на Дона, — играет и на пианино, и на гитаре, причем на втором — как бог. Вот зачем ему это, если он даже перед тобой не выделывается?

— Пианино и гитара? — переспрашиваю я, переводя удивленный взгляд с Роба на Дона.

— Ага. Хотя он даже в музыкалку не ходил, представляешь? Ох уж эти самоучки. На его месте я бы только так и клеил цыпочек.

На другом конце комнаты фыркнул Дон, поднимая крышку пианино и садясь за него.

— Заканчивай болтать, очкарик, иначе я передумаю.

— Пф—ф—ф.

Эта дружеская конфронтация выглядит очень забавно. Впервые вижу человека, который знает Дона лучше, чем я, и имеет смелость подкалывать его.

— Помнишь, я говорил тебе, как лет в двадцать фанател от ужастиков, зомби и прочего бреда? — обратился ко мне он, и я кивнула, вспоминая вечер в палатке, когда я удумала рассказывать страшилки, а потом боялась уснуть, — Тогда и родилась на свет эта псевдо—группа с загробными мотивчиками, мрачным текстами и любительской оранжеровкой подстать годам, эдак, семидесятым.

— Сейчас это можно назвать инди—роком, — дополнил Роб, беря в руки акустическую гитару и настраивая ее, — Целую вечность ждал, пока мы снова будем играть.

Я устроилась поудобнее, плюхнувшись на мягкий пуф прямо в центре комнаты, напротив импровизированной сцены.

Почти невесомыми движениями, Дон сыграл несколько аккордов, разминаясь. Так легко и плавно, что я, со своими годами в музыкальной школе, пристыдилась корявым умением играть.

— О'кей, давай вспомним "молодость", — сказал он в микрофон и, переведя взгляд на меня, улыбнулся, — Эта пародия на песню посвящается тебе.

Не могу сдержать глупую улыбку.

Мелодия клавишными и струнными переливами околдовала комнату и единственного слушателя в моем лице. Ноты так гармонично сочетаются друг с другом, действительно навевая стильный, немного винтажный мотив.

Наконец вступление кончилось и Дон запел. Негромко, медленно и тягуче. Маленькая фанатка во мне просто умерла, возродилась, и снова умерла.

Господи, это лучший голос, который я когда либо слышала.

С первой фразы мурашки по коже.

"Tonight you're gonna lose your soul"

Представьте себе: низкий, глубокий голос, с какой—то загадочной ноткой, отдаленно напоминающий Элвиса Пресли. С легкой хрипотцой. Абсолютно чарующий.

И это он говорил, что не умеет петь?

"Oh, you gonna lose control"

Бросил взгляд на меня, проверяя реакцию. Полуулыбка, больше похожая на ухмылку, коснулась его губ, когда он увидел мое зачарованное лицо. Он почти касался ими микрофона, заставляя глупых бабочек в животе устраивать теракты. Глупые, глупые бабочки.

Я в очередной раз задалась вопросом, можно ли влюбляться в одного и того же человека по нескольку раз. Звучит бредово и слащаво, но можно. И если бы количество влюбленностей за жизнь было ограничено, то мои бы уже почти кончились. Здесь точно есть какая—то магия.

— Это было нереально круто! Вам однозначно стоит продолжать это дело, ребята, — восторженно заверещала я, когда они закончили.

— Так сыграем еще пару песен? — воодушивился Роб, видимо, скучавший по прежним временам.

— А у вас есть еще песни? Я хочу послушать.

— Да, Дон, не обижай Клэри, вспоминай ноты и пиликай уже на гитаре.

— Пожа—а—алуйста, — протянула я, не потому, что он не хочет, а чтобы подразнить.

Он устало закатил глаза и улыбнулся.

— Ваша взяла.

Так они исполнили еще пять песен, одна лучше другой. Роберт не мог нарадоваться, что его, вы знаете из—за чего, посерьезневший и молчаливый друг, как он выразился, снова взял в руки микрофон и отлично проводил время.

Когда мы собирались уходить, на часах было девять вечера. Роб чуть не забыл отдать ключи, но Дон напомнил ему об этом, не упустив возможности саркастично подколоть за рассеянность.

— Заходите ко мне еще, голубки, — прощебетал Хилл на прощанье и подмигнул мне, дразня Дона за шутки в его сторону.

Я шутливо закатила глаза.

— Спасибо за потрясный вечер, Роб.

Попрощавшись, мы направились к заждавшемуся нас мотоциклу, одиноко поблескивающему у тротуара.

— Роберт крутой чувак, — сказала я, когда мы выехали с Оушен авеню.

— Ты еще не видела, как он пикапит девушек.

— Очень хорошо или очень плохо? — засмеялась я.

— Угадай с одного раза.

— Очень... хорошо?

— Промах.

— Ох, Дон, ты бессердечен, — улыбнулась я, положив голову ему на спину.

Ночной город отличается от дневного. Днем он пышит энергией и искрится солнечными лучами, но каким бы оживленным он не был, ночью его пыл утихает, уступая место тихому умиротворению. Даже мотор сейчас гудит, почти не перекрывая стрекот цикад, а теплый ветерок еле касается кожи.

Квартира Дона, как он сказал, находится на пятой улице, в многоэтажке спального района центрального Лос—Анджелеса. Мне, как не местной, названия многих улиц ничего не говорят, поэтому я просто жду прибытия в место назначения, с интересом осматривая попутные дома, домики и домища. В Калифорнии не так уж и много высоток, их можно пересчитать по пальцам.

Через некоторое время Дон остановился у двадцатиэтажного здания песочного цвета, если я не ошибаюсь в темноте, и мы прошли по гравиевой дорожке с насаждениями в виде красиво подстриженных зеленых кустов с маленькими белыми цветочками, по такого же песочного цвета лестнице в холл, направляясь прямо к лифту.

В моей голове все еще звучат его слова, которые я так бесстыдно подслушала. И теперь, когда рядом нет Роба, разбавляющего своим присутствием воздух между нами, я начинаю все больше волноваться. В последнее время наша "игра" переросла в нечто посерьезнее. Я не хотела признаваться себе в этом. Я такая трусиха. А еще говорят, что в двадцать один все можно.

Задумавшись, захожу за ним в лифт, и как назло на ум приходят дурацкие мысли. Дон же, как ни в чем ни бывало, нажимает на подсвеченную кнопку с цифрой "17" и облокачивается спиной о стену лифта. Я повторяю это действие, становясь слева от него, и вздыхаю, находу выдумывая, чего бы сказать.

— Меня всегда напрягали маленькие помещения.

— Клаустрофобия?

— Ага. А еще я боюсь, что лифт упадет. Или остановится, и мы застрянем.

Я услышала смешок.

— Максимум, что может произойти, это нарушение третьего правила.

Он говорит это так спокойно, а я не нахожу себе места. И лифт едет так медленно, мы лишь на пятом этаже. Правая сторона моего лица чувствует его взгляд.

— Твои мысли читать проще чем азбуку.

— Ну и о чем я думаю? — улыбнулась я, смотря себе под ноги.

— Судя по цвету твоего лица, — он сжал мои щеки так, что я наверняка стала похожа на рыбку, — Это что—то "плохое".

— Мофет так и есь, — с трудом выговорила я, смотря на него, а когда мой разговорный аппарат был освобожден, продолжила уже четко, но не так уверенно, — Нарушь третье правило.

Сейчас он действительно удивился.

— Я слышала ваш разговор с Робом. На самом деле, я поняла это в самом начале. То, что ты считаешь, будто навредишь мне. Но это не так. Все зашло так далеко, что мне больше не нужен никто другой, Дон, — я замялась, отводя взгляд, — Я... Я по—настоящему хочу быть только с тобой. И правила больше не нужны.

Я подняла взгляд, чувствуя, как быстро бьется мое сердце от этих слов. Я наконец сказала это. И мы лишь на двенадцатом этаже.

— Ты говоришь так только потому, что услышала слишком много.

— Нет.

Он приблизился, от чего итак маленькая кабина лифта вообще перестала существовать для меня.

— Я хочу... — я не договорила, прикусив губу. Эта новая привычка возникает так некстати.

— Клэри, — его бархатный низкий голос щекочет ухо, — Ты ведь понимаешь, что пути назад не будет?

Он посмотрел мне в глаза. Я снова чувствую это. Его власть, когда он так на меня смотрит. Мой ответ ясен и без слов.

Да, я хочу этого. Да, я боюсь, и мое сердце готово выпрыгнуть прямо сейчас и убежать в неизвестность, потому что так сильно оно еще никогда не стучало. Но это "Да" — лучшее мое решение.

Его губы лишают меня воздуха и оставляют следы на шее. Руки заставляют мысли разбегаться кто куда, оставляя лишь томительную пустоту. Двери открываются на семнадцатом этаже. В коридоре темно и пусто, но мне было бы все равно, даже если бы там были люди. Волшебным образом удается открыть дверь квартиры, даже не прерывая поцелуя.

Я бы заметила, что она почти пуста: мебели почти нет, за исключением жизненно необходимой, стены и высокие потолки полностью белые, а из огромных окон открывается потрясающий вид на город. Я бы заметила, что дверь так и осталась не запертой. Я бы заметила, что мое дыхание сбилось, и я никогда раньше не чувствовала так много.

Но я ничего не замечаю.

Оставшиеся мысли улетучились, как будто их и не было. Остались только чувства. Каждая клеточка меня стала сплошным сгустком чувства, начавшимся лишь с признания в лифте.

Глава 15

Он был океаном, а я лишь девушкой, любящей наблюдать за волнами, но до жути боявшейся плавать.

______________________________________

Кажется, уже горят не только мои щеки, но и уши, которых он касается прохладными губами. От теплого дыхания по спине бегают мурашки, а шея автоматически прячется от новой серии обрывистых поцелуев. Щекотно.

Пытаюсь не думать о том, что я совершенно не представляю, что нужно делать. Это похоже на морское течение, в которое я каким—то образом забрела, и знаете, я не хочу ему сопротивляться. Потону или нет — все равно.

Вот его футболка летит в неизвестном направлении. Вот моя голова падает на подушку и из нее убегают последние здравые мысли. Его массивная фигура нависает надо мной, а я все пытаюсь понять, почему он такой красивый. Нервно сглатываю. Он довольно улыбается.

— Только не смейся надо мной, — начинаю я, осознавая, что ничего не смыслю в происходящем.

— С чего мне над тобой смеяться?

— Я не представляю, что делать. — самой смешно от того, что я это говорю.

Он снова улыбается, от чего в уголках глаз появляются еле заметные лучики. Почему—то его улыбка всегда меня успокаивает. Если только она не является предшественником безобидных, но смущающих подколов в мою сторону.

— Просто чувствуй, Клэри. — он наклонился. Так близко, что я опять забыла, что нужно дышать.

______________________________________

От лица Донована.

Вы спросите, о чем я думаю? Ни о чем. И обо всем сразу.

Рисую рукой линию от ее шеи, между ребер, и останавливаюсь на плоском животе, наблюдая, как она слегка выгибается навстречу, втягивает его, прикрывая ладонью рот, чтобы не захихикать. Как она умудряется сочетать эту детскую наивность и невероятную сексуальность? Господи.

Ее хлопковый топ летит по той же траектории, что и моя футболка. Забываюсь на секунду, смотря, как она неуверенно прикусывает губу, отводя взгляд.

— Эй, малявка, не стесняйся.

Еле заметное напряжение в ее глазах тут же улетучивается и уголки губ взлетают в милейшей улыбке.

— Я. — невесомо касаюсь их, — Люблю. — рука скользит по бархатистой коже спины. — Тебя.

Движением, доведенным до автоматизма, избавляюсь от последней преграды.

— Н—не смотри, — она тут же прикрывается, не находя себе места и не подозревая, с какой силой воли я стараюсь не сойти с ума от того, насколько она меня притягивает.

— Хорошо, — обнимаю ее, чтобы она привыкла. И чтобы не пялиться.

Моя ошибка. Кожа к коже, будто под напряжением, которое вот—вот приведет к моей смерти. Почти бесшумно прерывисто вздыхает прямо возле моего уха. Надо отвлечься. На этот раз ее волосы, беспорядочно разметавшиеся по подушке, пахнут чем—то приятно сладким. Ванилью. Опять ошибка. Обожаю этот запах. Обожаю ее запах. Ее длинные дрожащие ресницы. Ее короткие рваные вдохи и тонкие длинные пальчики, обхватившие мою спину и шею.

— Обещай, что будешь со мной всегда, — шепчет она, — Даже когда я буду некрасивой морщинистой старушкой, — сказав это, она хмыкает.

— Обещаю. Но я в любом случае буду еще более старым и морщинистым, так что, надеюсь, ты не сбежишь от меня первой.

— Ни за что, — она смеется, заставляя мое зачерствевшее сердце оживать снова и снова.

Вдох.

Кажется, не осталось больше никого и ничего, кроме нас. В голову не приходит ни одно похожее воспоминание, а все прошлые тупо превратились в бессмысленное серое месиво, которому давно пора покинуть мою память. С кем бы я не побывал за эти два, пять, десять лет — никто не вызывал у меня таких же чувств и эмоций. А она — она сводит меня с ума в самом прекрасном смысле этого слова. Я давал себе обещание — не любить, но она разрушила его в пух и прах, как гром среди ясного неба. И я сам этого захотел. Сам втянул ее в свою жизнь и не заметил, как она ею стала.

Выдох.

На тонкой бледной шее наверняка останутся следы укусов. И не только там.

Чем дольше поцелуи и громче дыхание, тем труднее сохранять самоконтроль. Как он вообще до сих пор остался?

Вдох.

Полуприкрытые, слегка затуманенные карие глаза встречаются с моими и она впервые не отводит взгляд.

— Дон...

То, как она произносит мое имя, сносит крышу.

Выдох.

Одно мое движение и ее тело пробирает дрожь. Слишком чувствительная, слишком невинная. "Больно?" — она лишь бормочет бессвязное:"Неа" и слегка улыбается. Конечно больно.

Длинные ногти оставляют следы на напряженной спине, но я этого не ощущаю. Все притупилось, сосредоточившись на ней, на этом ходячем неуклюжем комочке счастья, которую я с трудом заслуживаю.

Если до этого меня одолевали сомнения, то теперь их нет. Моя жизнь изменилась, всё изменилось. Третье правило нарушено. Теперь нет преград. И я больше никогда не смогу полюбить кого—то сильнее, чем эту сумасшедшую.

Глава 16

Тепло.

Тепло от всеобъемлющих солнечных лучей, беспрепятственно освещающих полупустую комнату сквозь большие незашторенные окна. И от по—хозяйски опущенных на мою талию рук, даже во сне притягивающих к себе. А может, не только я претворяюсь спящей.

Внутренняя сторона век навязчиво подсвечивается красным и я не могу не жмуриться, поэтому выходит у меня не реалистично. А еще эта дурацкая улыбочка так и просится наружу.

Боже, я действительно...

Это мне точно не снится? Хочется ущипнуть себя для проверки, но я сдерживаюсь и продолжаю наслаждаться теплом. Все слишком хорошо, словно сон, после которого реальность кажется серой и бессмысленной. А ведь раньше я могла только мечтать о том, чтобы просыпаться в объятиях любимого человека.

Тишина. Слышно только размеренное дыхание. И это так уютно, что невольно клонит обратно в сон.

Хочется прикрыть лицо руками или зарыться им в подушку от того, что сознание в красках воспроизводит события прошлых... Скольки часов? Не знаю, да и это не столь важно, чем, например, странное чувство, которое я испытываю. От него становится так легко и воздушно, что мне даже страшно. А внизу живота наоборот тяжело. Видимо бабочки эволюционировали в слонов.

И притерпевшее головокружительные потрясения сердце снова делает сальто. Я ведь помню все: касание сильных рук моей наэлектризованной кожи, каждый...

Боже.

Сама себя не узнаю. Будто подменили, хотя внешне ничего не изменилось.

Самое сокровенное выплыло наружу, а то, что я в себе подавляла и старалась игнорировать, теперь предстало передо мной и уходить не собиралось. Страсть, желание, зависимость — духовная и физическая. Три слова, смысла которых я не ощущала на себе раньше. Я будто потеряла голову и весь здравый смысл, стоило ему только овладеть мной. Какое—то порочное, но до безумия всепоглощающее чувство. Это смущает. Все смущает.

Надеюсь, забивание головы излишней стыдливостью перестанет быть моей вечной привычкой.

* * *

Конечно, я не сплю. Уже как полчаса. Выучил каждый изгиб ее тела, поймал ритм тихого дыхания, немножко сошел с ума от того, насколько люблю и хочу ее.

Просыпается. Хмурится от слепящего солнца и устраивается у меня в руках поудобнее, как кошка, но глаз не открывает. Лишь края губ вздрагивают от непрошенной улыбки.

Зарываюсь носом в ее волосы, вдыхая ни с чем не сравнимый и уже родной аромат. Она реагирует на это, но не сдается, и продолжает свою игру. У нее бы получилось, если бы не тот факт, что она боится щекотки. Мне на руку.

Рисую на животе беспорядочные узоры, от чего она тут же открывает глаза и поворачивается ко мне, смотря с щепоткой строгого укора за "насильственное" пробуждение. Но эта щепотка настолько мала, что незаметна на фоне ее чудесного смеха.

— Дон!

— И тебе доброе утро, — ловлю ее губы и она сразу обмякает.

Опомнившись, замечает, что тонкое одеяло сползло, и, вспыхнув, натягивает его до подбородка.

— Как себя чувствуешь? — убираю упавшую на лицо каштановую прядь за ухо.

— Лучше некуда, — тихий, немного сонный голос сопровождается робкой улыбкой, — Только... Боже, это я сделала? — она удивленно поднимает брови, видимо разглядывая следы укусов на моей шее, и ее глаза округляются сильнее, заметив длинные, параллельные друг другу царапины от лопаток до плеч.

Я лишь ухмыляюсь, подтверждая ее догадки и следя за тем, как бледное личико стыдливо наливается краской.

— Да я с ума сошла, — самокритично выдает она.

— Ты еще себя не видела.

— Все очень плохо?

— Все очень хорошо. — вспоминаю это "хорошо" и хочу скинуть с нее это ненужное одеяло, — Но на улицу в таком виде лучше не выходить.

— Стыдоба какая, — она по привычке прячет взгляд за опущенными ресницами и утыкается носом мне в ключицу.

Мы лежим так минут пятнадцать. А может час. Я давно потерял счет времени. Все бы отдал, лишь бы это длилось вечность.

Так спокойно на душе. Никогда не думал, что случайная встреча обернется лучшими мгновениями моей жизни.

Она оказалась в ней совершенно неожиданно, но еще неожиданнее было то, как быстро она стала занимать все мои мысли. Даже представить сложно, что бы было, не помоги я ей на заправке. Хотя нет, не очень сложно: я бы с огромной вероятностью и дальше медленно убивал себя, отравляясь алкоголем, сигаретами и одноразовыми девушками. А потом, лет через десять, осознал бы, что потратил жизнь впустую, так и не найдя ее смысл.

Но нет. Слава богу, в которого я не верю, за то, что теперь у меня он появился. И этот смысл жизни сейчас прижимается ко мне и шепчет что—то несуразное, дразня теплым дыханием шею и обводя пальчиком татуировки. Они ей до чертиков нравятся.

Слушаю ее голос, но не могу разобрать ни слова, а в голове так легко, словно я пьян. Это все она.

* * *

В ванной шумит набирающаяся вода, и я, закутавшись в одеяло, встаю с кровати. Стоит только ногам коснуться прохладного паркета, как они подкашиваются от неизвестно откуда взявшейся слабости.

Ох.

Мелкими шажками бреду в сторону ванной, где Дон стоит в одном полотенце, облокотившись плечом о стену, точно произведение античного искусства, и курит у открытой форточки так, что дым сразу улетает в окно, не покидая пределов комнаты.

Останавливаюсь у зеркала над раковиной, и не узнаю человека, смотрящего на меня оттуда.

Вау.

Эта девушка в зеркале выглядит как я, но она — я — словно другая. Не "девчушка", а именно "девушка" в том ее женственном обличии, в котором я и не думала быть. Обыкновенно безучастный взгляд сейчас излучает какую—то безмятежную нежность, а уголки губ без причин подняты в полуулыбке. Слегка взлохмаченные волосы мягкими волнами ниспадают на плечи, прикрывая алеющие отпечатки сегодняшней ночи. На шее, на ключицах, везде.

Видок тот еще, конечно.

— Мило выглядишь, — Дон приобнял меня, смотря в глаза через зеркало. Я поймала его взгляд и улыбнулась. Не могу не улыбаться, когда он смотрит на меня.

— Очень, — парировала я, стойко выдерживая поцелуи в шею.

Разница в росте и его спортивное телосложение в сравнении с моей врожденной худобой, выглядит более, чем мило.

— Тогда пошли в ванную. Вода уже набралась.

— Мы точно поместимся?

На самом деле в такую большую ванную могут спокойно влезть два не маленьких человека.

— Неужели все еще стесняешься, малявка?

Я цокнула.

— Конечно.

Пена уже чуть ли не переваливалась за бортик и была точно заварной крем в блюдце.

Придется распрощаться с удобно прикрывающим наготу одеялом.

Переминаюсь с ноги на ногу, неосознанно прикусывая губу.

Это всего лишь совместное принятие ванны, Клэри, самое волнующее позади, успокойся.

Действительно. Всего лишь.

Выдохнув, опускаюсь в искрящуюся всеми цветами радуги пену, позволяя горячей воде и любимым голубым глазам отогнать оставшиеся крупицы неуверенности.

Глава 17

— С Вас двадцать пять долларов девяносто девять центов, — улыбнулась блондинка у кассы.

Можно забыть о многом, но только не о пустующем со вчерашнего вечера желудке, поэтому завтрак в два часа дня не кажется такой уж и странной идеей, по крайней мере нам.

Небольшая кофейня, в которую мы зашли — потому что холодильник в квартире уже год как не хранит ничего съестного и я слишком голодна, чтобы ждать и готовить самой — уютно расположилась в углу на пересечении двух тихих улиц, прямо через дорогу от дома.

Дом. Интересно звучит.

Обоняние в этом месте буквально утопало в тонких ароматах свежесвареного кофе и горячих круассанов. Редкие посетители негромко беседовали друг с другом, добавляя живости в ленивую атмосферу, создаваемую косыми лучами послеполуденного солнца.

Наконец завтрак, состоящий из огромных бутербродов, бельгийских вафель с мороженым и, конечно же, кофе, занял свое почетное место на маленьком круглом столе у окна.

— Я странно выгляжу? Ничего не заметно? — спрашиваю я, в сотый раз за минуту поправляя широкий чокер и волосы, частично закрывающие шею, — Такое чувство, будто любой прохожий может видеть меня насквозь.

— Клэри, да расслабься, никто не заметит засосы у тебя на шее.

— Господи, тише! — шикаю я, оглядываясь, не услышал ли кто.

— И никто ведь не догадается, — продолжает не понижая голоса он, — что ты вчера устроила...

— Тсс! — прикрываю его рот рукой, а он лишь улыбается, стараясь не засмеяться, и вкладывает мою ладонь в свою.

— Ты неисправима, — он притягивает меня за руку, чтобы не увернулась, и, наклонившись через стол, целует. Я даже подумать не успела. И все это на глазах у посетителей.

Господи.

— Ужас как стыдно, да?

Я сложила на груди руки.

— Дурак.

Покончив с поздним завтраком и поймав на себе множество умиленных взглядов — к Дону же успели подойти какие—то девушки и попросили сфотографироваться, мол, он похож на модель, — мы таки пошли за продуктами в ближайший супермаркет. Думаю, они бы не постеснялись спросить его номер, не испепели я их вглядом, когда наиболее кокетливая из них все не торопилась уходить. Простите, но сегодня не ваш день.

Высокие длинные стеллажи огромного молла ломились от товаров и пестрили манящими упаковками со всякими вредностями. Я забралась в тележку, как в детстве. Обычно, я бы не стала так делать, но сейчас мое настроение позволяет вести себя как вздумается.

Тележка потихоньку наполняется и вытесняет мою погруженную в ностальгию натуру. Ничего не надо для счастья — только кататься так между рядами и сносить с полок еду, пока он с серьезным видом читает состав каких—нибудь хлопьев, а в перерывах между этим разгоняет продуктовую тележку так, что я боюсь, как бы мы не разгромили тут все.

В отделе с газировками, и всем прочим, что запрещают приверженцы правильного питания, я пересеклась взглядом с таким же "пассажиром", как и я. Только вот ему лет шесть от силы, и он очень удивлен, увидев мою немаленькую тушу в полной телеге продуктов. Я улыбнулась ему, и он застенчиво улыбнулся в ответ, от чего на пухлой щеке появилась ямочка. А пока я отвлекалась, мое лицо чуть не словило пачку чипсов, без предупреждения брошенную Доном.

— Ты что, ревнуешь? — засмеялась я.

— У меня нет никаких шансов перед этим мачо, Клэри — иронично ответил он, от чего мальчик заулыбался еще довольнее.

— А почему девочка сидит тут как я? Она же большая! — оживился он.

— У девочки детство в... одном месте заиграло.

Я бросила недовольный взгляд на Дона, чуть не сказавшего плохое слово перед ребенком, и показала ему язык.

— Девочке всего двадцать один годик.

— Говорил же, большая! Это же почти сто лет! — слегка картавя, уверенно говорил малыш. — А вы что, вампиры?

Этот вопрос был таким странным и неожиданным, что я не въезжала о чем он, пока Дон не подогнулся от смеха. Ошибочка вышла. Я и забыла, что распущенные волосы прикрывали шею и, видимо, убрала их набок. Все таки, надо было надевать шарф. Водитель моей тележки засмеялся, но быстро взял себя в руки.

— Да, на самом деле мы вампиры, — заговорщически тихо произнес Дон, — Только никому ни слова, окей? Это секрет.

— Окей, — также шепотом ответил малыш с нескрываемым блеском в глазах.

Тут из отдела с молочными продуктами прибежала запыхавшаяся мама мальчика, держа в руках целую коробку обезжиренного йогурта по акции.

— Эммет, опять ты достаешь людей разговорами? — она ласково пригладила светлые волосы сына, хотя тон был строгим, и посмотрела на нас, — Прошу прощения, надеюсь, он не сильно докучал вам с вопросами? В последнее время он стал таким любознательным.

— Нет—нет, ваш сын очень мил, — искренне ответила я, смотря снизу вверх на эту солидного вида женщину и представляя, как странно выгляжу в ее глазах.

Мы продолжили шопинг, все еще посмеиваясь и слыша, как малыш что—то восторженно рассказывает матери. О вампирах, судя по ее удивленному взгляду.

* * *

Набрав гору еды, словно на конец света, этот самый свет забыл о нас на целую неделю. Неделю беспробудного сна, безбожной любви и уютных посиделок. Я бы и не знала, сколько вообще времени прошло и какой сегодня день, не заглядывай я временами в телефон. До путешествия я буквально залипала в нем часами, а сейчас на него нет времени. Нужно еще приготовить завтрак в пять вечера и скачать очередной фильм для просмотра ночью. Телевизора тут конечно нет, но проектор, любезно одолженный Робом, и огромная белая стена, отлично выполняют роль домашнего кинотеатра. Мы можем смотреть комедию, драму, боевик, все что угодно, и это всегда сопровождается поеданием попкорна, маршмеллоу, чипсов и прочей вкусной ерунды. А еще моими всхлипами, если момент в фильме больно грустный, или бесконечными комментариями и возгласами, если фильм очень крут или наоборот, очень плох. Хотя, в случае с последним, фильм остается недосмотренным, а кола недопитой, потому что кое—кто находит занятие поинтереснее. Правда после этого занятия остается жуткий бардак, но чувство абсолютного блаженства заставляет забыть об этой маленькой оплошности.

Его футболки стали моей повседневной одеждой. Ну вот почему они такие классные? Такие большие и в них так уютно, правда с плеча сползают постоянно. И пахнут приятно, как он. Да и чего только стоят божественные принты на них. На женских обычно не печатают зомби из "Ходячих мертвецов".

А Дон и не против. Ему нравится, как я кружусь вокруг него в этих импровизированных платьицах, а я чувствую себя такой маленькой и защищенной с ним. В его одежде, в его доме, в его обьятиях. Теперь совместная жизнь с кем—то помимо мамы и братьев не кажется мне такой неизведанной и странной. Я хочу жить с ним, не только до конца лета. Всегда. И я с содроганием смотрю на календарь в телефоне, дни в котором сменяются со скоростью света.

Одним утром я снова проснулась поздно, а Дона рядом не было. Я переворошила все, пока он не пришел через полчаса с новой татуировкой в зоне над сердцем. Красивыми буквами там было выведено: "Claire". Мое имя. Сначала я даже не поверила.

— Боже, она настоящая? — я неуверенно коснулась этого места рукой. Абсолютно точно настоящая. — Тебе, наверное, было очень больно.

— Ничуть.

— Не верю, — на самом деле, верю, но не могу упустить возможности подразнить его, — Это слишком мило, чтобы быть правдой.

— Придется поверить, ибо твое имя теперь навсегда почти в моем сердце.

— Почти, — я прыснула, но после обняла его, — Знаешь, все так изменилось за это лето, — все таки, эмоции от его поступка проступают в виде моих неожиданно заслезившихся глаз, — Я думала, что моя жизнь будет скучной, а моим парнем будет какой—нибудь офисный клерк с идеальными манерами. Теперь же я пытаюсь сдержать эмоции, потому что в итоге стою здесь с тобой, абсолютно счастливая, как в самом лучшем сне или просто какой—то мелодраме для подростков. Не хочу, чтобы это лето кончалось.

Дон хмыкнул.

— Ты делаешь из меня сентиментального идиота.

Я подняла голову, улыбаясь.

— Передо мной твой образ плохиша испаряется, да?

Он подтолкнул меня кровати и оказался сверху.

— Не может такого быть.

— Может.

— Уверена?

— Пф—ф—ф, — смеюсь ему в лицо, поддразнивая, — Докажи мне обратное.

* * *

Солнце лениво освещает полупустую квартиру. Сегодня я пыталась приготовить печенье, поэтому воздух пахнет шоколадом и корицей. Это навевает на мечтательные мысли.

— Я бы хотела жить в небольшом частном доме, — сказала я, — Не сейчас, а лет через пять, наверное. А ты?

Он подумал с секунду, и выдал:

— Только если там будут бегать наши маленькие писклявые копии.

— Ты хочешь сказать "дети"? — прыснула я.

— Они самые.

Это было бы прекрасно.

Его голова покоится у меня на груди, и я не вижу его лица, но от этих слов в душе будто взрываются салюты.

— Построю им дом на дереве и буду катать на мотоцикле.

— А я буду готовить шоколадные торты, и каждые выходные мы будем выезжать куда—нибудь на пикник все вместе.

— Звучит заманчиво, — чувствую, что он улыбается.

Идилия нарушается звонком в дверь.

Кто бы это мог быть?

Дон нехотя встает и плетется открывать дверь, давая мне время, чтобы натянуть футболку.

В дверях стоит серьезный человек в костюме. При виде Дона он улыбается, но в его голосе чувствуется напряжение:

— Давно не виделись, друг.

Глава 18

Предупреждение: в этой и последующих главах присутствует ненормативная лексика.

— Майк? Не ожидал тебя здесь увидеть.

Что—то не так.

Майкл Уоттерс не тот человек, который может спонтанно прийти в гости. Скорее зароется на работе на сутки и будет только рад. Он известный адвокат и вытащил меня из конкретной задницы.

— Да вот, выпивал недавно у Роба в баре и он рассказал мне, что ты вернулся в город. Решил заглянуть. Я не помешал?

— Немного, — я постарался улыбнуться и повернулся к Клэри, чувствуя, как ей любопытно, кто же это. — Знакомься, Майк, это Клэри. Клэри, это Майк, мой адвокат и друг.

— Приятно познакомиться, — он по привычке протянул руку в рукопожатии и окинул ее серыми глазами. Потом посмотрел на меня довольным взглядом, так и говорящим: "Неужели ты остепенился?"

Хах, конечно. Он ведь один из свидетелей моего ухода во все тяжкие. Когда я беспробудно выпивал и почти умер от передоза. Когда легкомысленные бабы сменялись, как товар на конвейере. Когда я потерял себя.

А теперь что? Никакого алкоголя. Только пачка сигарет в неделю, тогда как раньше это количество истрачивалось за день. Потому что зависимость от нее в миллион раз сильнее, чем от любого существующего наркотика. Звучит до жути попсово, но она — мой личный наркотик. И теперь мне кажется, пора расплачиваться за проведенное спокойно время.

— Зайдешь?

Он посерьезнел, нервно поправиа синий галстук и воротник идеально выглаженной его женой рубашки.

— На самом деле, я хотел поговорить с тобой кое о чем.

Ожидаемо.

Мы вышли на общий балкон в конце коридора. Перила по пояс, вид на сто восемьдесят градусов почти бесцветного бледного неба, окрашиваемого лишь закатом. Вид на "Город ангелов". Только ангелами тут и не пахнет.

Какое—то давящее напряжение в воздухе. Пугающе тихо, будто вот—вот из ниоткуда, забив на законы природы, грянет гром. Он протягивает мне сигарету и закуривает сам, не торопясь вводить в курс дела.

— Не тяни резину, Майк.

Молчит несколько секунд, смотря куда—то далеко.

— Мне кажется, твоя жизнь находится в опасности.

Круто. Сообщать хреновые вещи так, будто он говорит о погоде.

— А по подробнее? — чувствую, что спокойствие уходящего дня звонко разбилось об эту фразу.

— Винсент.

Бл*ть.

— Что "Винсент"? — это имя токсичным веществом распространяется по сознанию, отравляя все, что я восстанавливал годами. Существо с этим именем — не человек, он только так выглядит, хотя и от этого мало что осталось. Он — тот наркоторговец. Он забрал у меня Эсмеральду. И он до сих пор на свободе. С какого—то хрена.

— Последние пару недель, впрочем, как и всегда, я следил за криминальной хроникой Лос—Анджелеса, где значительно увеличилось количество пропаж и убийств. И тут заметил одну закономерность: все они были замешаны в делах Винсента и каким—либо образом ему мешали. Ты в их числе, — смотрит на меня, в силу профессии делая акцент на последнем предложении, — Но самое стремное в этом то, что ему уже нечего терять. Благодаря нашим манипуляциям два года назад, часть партнеров ушла от него. А сейчас весь его наркобизнес накрылся и он, по всей видимости, решил утащить с собой в ад как можно больше людей.

Кулаки автоматически сжимают холодные перила. Закрываю глаза. Успокойся, Дон. Не время ломать стены.

— Ты уверен, что твои догадки верны? Это может быть совпадением. Просто гребаным совпадением.

— Я бы хотел, чтобы это было так, но фактов слишком много и все они против нас.

— Тогда... ты наверняка уже что—то придумал, верно? — пытаюсь говорить спокойно, но выходит отвратно.

— В этот раз я не могу говорить точно, — он сжимает губы, — Никто, кому не следует, ведь не знает, что ты вернулся? Мои знакомые копы разбираются во всем этом, но не знаю, как скоро они откопают, где зарылся этот псих. Если дело пойдет, то мы очень скоро...

Слушать дальше не получается. Хрупкое счастье, окутывавшее меня все последнее время, стало рушиться за считанные минуты, царапая мелкими осколками.

Эй, бог, ты это серьезно? Типо "вот тебе три месяца эйфории, только не обижайся, когда наступит п*здец и вернет тебя в реальность."

А я уже было думал, что вот она, жизнь, о которой я и мечтать не мог. Ну что ж, спасибо. Огромное, бл*ть, спасибо.

— Извини, что нарушил идилию, друг, — виновато подал голос Майк, — У тебя ведь только начало все налаживаться. И эта девушка...

— Тоже в опасности. Из—за меня.

— Все не так плохо, как ты думаешь.

— Ну конечно, ничего страшного. Все просто снова летит к х*ям, — я понимаю, что он просто пытается меня успокоить, но словами ничего не решишь.

Он хотел было что—то сказать, но не стал, давая мне время успокоиться.

Прошлое решило выпустить свои когти именно тогда, когда я хотел меньше всего.

Кислород настойчиво не хочет проникать в легкие, будто сжавшиеся от злости.

— Раз ничего странного до сих пор не произошло, значит он еще не знает, что я в городе, так?

— Да.

— Нужно достать его шизофреническую задницу до того, как он доберется до нас.

— Я помогу тебе в этом, не волнуйся.

Звонок мобильного разрезал воздух раздражающим пиканьем. Его жена звонит. Майк смягчает голос и что—то отвечает ей.

— Прости, Дон, мне нужно бежать. У Маргарет опять начались схватки.

Хоть у кого—то все в порядке.

Провожу рукой по лицу.

— Да—да, конечно, Майк. Спасибо... Ты лучше поторопись.

Он попытался выжать улыбку и, похлопав меня по плечу, ушел.

А я остался стоять на балконе. В звенящей тишине и с недокуренной сигаретой в руках. Темнота наступающей ночи не сравнится с темнотой во мне. Она выходит наружу громкими ругательствами и оставляет вмятину на стене, по которой я сползаю в следующую секунду. Кровь словно молотком стучит по вискам.

Я не напуган. Я адски зол. Мне было бы плевать, будь я один.

Но она со мной, и пока это так, я буду сходить с ума от страха за нее.

Впервые жалею, что она стала частью моей идиотской, неправильной, безнадежной жизни.

Черт.

Я не позволю этому с*киному сыну вновь все разрушить.

Глава 19

О чем он пришел поговорить?

Этот вопрос крутится у меня в голове безостановочно уже пятнадцать, а то и все двадцать минут, и я кругами хожу по комнате. Беру телефон и в сотый раз проверяю почту, стараясь отвлечься, чтобы не нервничать. Самое полезное, что я могу сейчас делать, так это ждать. Но мое терпение заканчивается, когда я замечаю, что солнце окончательно затерялось за горизонтом и небо, затянутое облаками, угрюмо почернело, будто готовясь испещриться молниями.

Особенно это почувствовалось, когда я шла по коридору, из открытой двери в конце которого дул влажный ветерок, покачивая одиноко стоящие по углам оливковых стен фикусы. Увидев на балконе тень Дона, я замедлила шаг, убеждаясь, что Майк ушел. Да, он действительно там один.

Боже, надеюсь все в порядке.

Но ощущение, что мои мольбы никем ее услышаны, не оставило меня, а лишь укрепилось.

В следующую секунду слышится ругательство, за которым следует глухой удар о стену. Еще один. И еще. Кажется я слышу, как обваливается штукатурка.

Черт.

Только что испарилась моя последняя надежда, что все в порядке. От неведения в голове все переворачивается. Миллион вопросов и ответ, который я могу получить, просто выйдя на балкон из душной теплоты длинного коридора. Но я застыла на месте, боясь того, что как только я сделаю шаг — все разрушится окончательно. Он никогда не был... Даже не знаю. Таким взволнованным, злым, даже взбешенным. Я боюсь услышать причину. Я хренова трусиха.

— Дон?

Неспешно ступаю на балкон, давая ему время заметить мое присутствие. Оставшееся спокойствие, которое я тщательно собирала секундой ранее, куда—то исчезло, и мой голос дрогнул, — В—всё в порядке?

Мой взгляд падает на небольшую, но довольно глубокую вмятину в стене с отходящими от нее трещинами. Сам Дон стоит ко мне почти спиной и я буквально чувствую, как напряжена каждая его мышца. Как сильно его руки сжимают перила и как наэлектризован воздух. Мой вопрос повисает в нем, прежде чем Дон наконец возвращается в реальность, замечая меня. Обыкновенно уверенное, проницательное выражение лица сейчас выглядит бесконечно усталым. Я не вижу того огонька в голубых глазах. В них поселилась печаль, которую я мельком замечала в первое время нашего знакомства. От одного этого взгляда щемит сердце и ответ, а точнее догадка на мой вопрос, сама появляется в голове. Я знаю его слишком хорошо, чтобы ошибаться.

— Винсент?

— Да.

Внутренняя борьба слышится даже в его голосе. В схватке отчаяния и самоиронии результат — ничья. В итоге он горько усмехается.

— У меня это на лице написано, да?

Я киваю, непроизвольно подходя ближе и кладя руку на перила.

— Что сказал Майкл?

Не молчи.

Но он молчит, и это убивает. А потом негромко, словно это причиняет боль, говорит:

— Оставшееся время тебе следует побыть вдали от меня, Клэри.

— Что? Почему?

Дон все таки не выдерживает и отворачивается, чертыхаясь.

— Документы. За тобой.

Я смотрю вокруг себя и наконец вижу распластавшуюся на кафеле папку со множеством аккуратно сшитых между собой листов. Там распечатано нечто жуткое и я поспешно поднимаю ее, перелистывая на самую первую страницу.

Дело #616

Предполагаемый обвиняемый:

Винсент Гилттер.

Статус: не раскрыто.

— Майку никогда не хватало смелости, чтобы договорить, когда дела плохи. Поэтому он ушел прежде, чем я прочел содержимое его расследования.

Страница 1. Пропажа без вести. Белл—стрит, Юго—Восточный Лос—Анджелес. 08.13.20**.

— Но я недалеко от него ушел, раз не могу рассказать тебе всё, глядя в глаза. Я гребанное ссыкло. И я даже не знаю, правильно ли поступаю, открывая тебе то, что может навредить.

Страница 7. Покушение на убийство. Валенсия авеню. 08.14.20**.

— Побудь у Майка. Хотя и у него может быть не безопасно... Бл*ть, я и не знаю, где сейчас вообще может быть безопасно.

Страница 13. Серия убийств в период с 08.14 по 08.16. Вэст—сайд.

Это ведь было... Позавчера. Почему по новостям ничего не показывали?

К странице прилагаются фото и я чувствую, как меня мутит. Теперь ясно, почему об этом умалчивают. Слишком много крови и слишком мало человеческого.

Но... это ведь не может быть правдой. Не может. Нет. Это зверски жестоко. Даже животное бы так не поступило.

— Я сам со всем разберусь, окей?

Я не слышу его. Точнее слышу, но будто из под воды. Тупое чувство страха сдавило горло и отогнало кровь с кончиков пальцев, делая их холодными и малоподвижными. Настолько, что папка выпала из моих рук, а смотреть вперед стало тяжело из—за подступающих слез.

Если с ним что—то произойдет — я умру.

Безмолвное отчаяние сменяется горьким гневом и я понимаю, как он себя чувствует.

Какого хрена этот Винсент всё портит?

Это нечестно.

Дон все еще стоит ко мне спиной и я сокращаю расстояние до минимума, неуверенно обхватывая его руками и заключая их в замок.

Все будет хорошо.

Обнимаю крепко—крепко, с облегчением чувствуя, как он расслабляется и наконец выдыхает.

Это лучшее чувство на свете — ощущать его рядом, знать, что сейчас, по крайней мере в эту долю секунды, всё в порядке.

Я хочу забрать всю его боль, впитать и развеять ее, лишь бы ему стало лучше.

— Мое прошлое... Я хочу защитить тебя от него, понимаешь?

— Я понимаю, — мой тихий ответ звучит где—то на уровне его лопаток и я ни на секунду не ослабляю обьятие.

Когда возникает угроза жизни, боишься отойти от этого человека даже на шаг, словно он может исчезнуть. Так я себя и чувствую. Но эта угроза, повисшая над нами как огромный невидимый валун, давит неимоверно.

Это не экшн — фильм, где в случае опасности главные герои спокойно мочат ублюдков и без проблем выходят сухими из воды. Это жизнь — вот, что страшно.

— Но что будешь делать ты?

— Я же сказал, что разберусь с этим. Главное, чтобы ты была в безопасности, Клэри, — я уже хотела возразить, но он пресёк мою попытку, — Это не обсуждается.

Я ослабила хватку и он повернулся ко мне, встречаясь с моим негодующим взглядом. Единственный плюс — он выглядит намного более спокойным, чем несколькими минутами ранее, однако все еще хмурится. Но что скрывается за этим изменением настроения? Надеюсь ничего.

— Как я могу помочь тебе?

— Просто прислушайся к моим словам и не делай глупостей.

— А если что—то пойдет не так? — подсознание как назло невовремя выдает худшее развитие событий и мне никак не удается избавиться от этих навязчивых мыслей.

Естественно он замечает это и нежно проводит по моей щеке, заправляя непослушную прядь за ухо.

Черт. Черт. Черт.

Еще нечто подобное и я не смогу сдерживать слезы.

Глупая плакса, только попробуй расклеиться. Ведь не меня надо успокаивать, а его.

Вдруг Винсент найдет Дона первым?

Нет.

А если ты потеряешь его?

Нет...

Он может умереть.

Нет—нет—нет!

— Ну брось, малявка, не будь размазнёй.

Он заботливо стирает непрошенную слезу и опускает голову, касаясь своим лбом моего. Я чувствую его теплое дыхание на своей коже и не могу сдержать всхлип.

— Я бы все отдала, лишь бы все было хорошо, Дон.

— Знаю.

— И я не должна плакать. Я сентиментальная тупица. Прости. Просто пообещай, что мы всегда будем вместе. И никакие идиоты нам не помешают.

Он хмыкает. А потом накрывает мои губы своими.

— Я обещаю.

Глава 20

Уже второй день, как Дон не находит себе места. Я вновь чувствую ту темноту, которую ощущала при первой нашей встрече и последующих нескольких днях, только теперь она усилилась настолько, что становится трудно дышать. Даже погода изменилась, заслоняя всегда чистое небо предштормовыми тучами. Дон уехал по делам в обед. Он стал меньше говорить, все чаще выпадая из реальности, но пытается скрыть это. Вот он вернулся. Я хмурюсь, смотря, как он сразу идет в душ. Он отстраняется от меня, будто все вернулось к тому времени, когда мы были чужими. Я понимаю, он просто не хочет впутывать меня в это, но не могу ничего поделать с волнением в душе. И я никак не могу помочь.

* * *

Закуриваю сигарету, задумавшись. Полиция как обычно ничего не знает, а Майк, хоть и работает усиленно, все равно не приносит много толку.

Голова болит.

В такие моменты все четче приходит осознание, что все может измениться в любой момент. Вот я мечтаю о будущем, а потом волнуюсь о том, не умру ли на днях. Все может быть разрушено одним щелчком. Это даже смешно.

Шучу, ни хрена это не смешно. Я просто идиот. А может, просто слишком наивен, чтобы ожидать, что не все будет гладко.

Опасно иметь человека, который заставляет тебя хотеть жить. Этот человек единственная нить, отделяющая меня от пропасти. Пропасти моего прошлого. Представьте, что вы поранились. Глубоко и сильно. Больно. Спустя время рана зажила, сняли швы. А потом кто—то провел по только зажившей ране лезвием. Снова кровь, снова боль, на том же месте, будто и не лечили вовсе.

Она волнуется. Стала чаще хмуриться и тоже думает о своем, лежа рядом со мной. Говорит что—то о том, что ничего страшного не произойдет и не может произойти. А я молчу в ответ. Ей надо побыть вдали некоторое время. Я говорю это вслух, сбрасывая пепел с сигареты. Она не понимает моих намерений.

— Зачем?

— Происходящее давит на тебя.

— Это не так.

— Ты не должна волноваться по этому поводу. Будет лучше, если до вылета ты побудешь у Роба.

— Разве находиться тут не безопасно? — она взволнованно смотрит на меня.

— Мой адрес может пробить любой, имеющий доступ к информации.

— И ты останешься тут?

Выдыхаю дым.

— Да.

— Тогда я должна остаться с тобой, — пытается убедить меня, но при этом неуверенно заламывает руки.

— Нет.

Мой ответ получился слишком категоричным. А все потому, что я не вижу ее глаз. Так проще говорить. Она замолчала.

— Ты говоришь так, будто уже готов умирать, — ее голос стал задрожал, — Ты стал чаще молчать и реже улыбаться. Стал чаще курить. А сейчас ты хочешь, чтобы я оставила тебя одного?

— Да.

— Но...

— Это временно.

— Ты мог бы спросить, хочу ли я этого, — она подошла ближе.

Я потушил сигарету, поворачиваясь к ней лицом. Она даже не представляет, в каком я тупике.

— Если это касается твоей безопасности, я не буду спрашивать.

— Это эгоистично.

— Это правильно, — из—за сегодняшнего осмотра места преступления Винсента, терпение покидает меня быстрее, чем когда либо, — Ты не знаешь, на что он способен.

— Я не хочу узнавать. Мы можем уехать.

— Он найдет меня даже на Аляске, если захочет. И тебя тоже, если ты будешь рядом.

— Ну и пусть.

Глупый ребенок.

— Ни хрена не пусть. Мне все равно, если он найдет меня, но ты, ты, черт побери, должна быть в безопасности. Даже если все пойдет крахом и я умру, ты будешь в порядке, и мне плевать, разобьет это тебе сердце или нет.

Я остановился, поняв, что сказал. Её губы задрожали, и она, резко отвернувшись, зашагала прочь из комнаты, хлопая дверью ванной.

Черт побери.

— Клэри, — я позвал ее, подходя к двери. За ней послышался всхлип. Дергаю ручку, но она заперта, — Клэри...

Еще всхлип.

— Открой дверь, не будь ребенком.

— Ты чертов придурок, — послышалось оттуда.

— Да, я чертов придурок, — говорю я уже спокойнее, — а теперь открой дверь, иначе мне придется открыть ее самому.

Тишина в ответ. Я достаю ключи от мотоцикла и, воспользовавшись ими как отверткой, с щелчком открываю замок. Дверь без труда открывается. Она стоит в углу ванной, даже не поворачиваясь ко мне. Не могу видеть ее слезы.

— Уходи, Дон, — тихо говорит она, поворачиваясь ко мне спиной.

Я подхожу к ней, от чего она сжимает плечи.

— Я просто... Я... — она снова задрожала, — Я н—не хочу потерять тебя.

— Клэри, — я повернул ее лицо к себе, физически чувствуя боль за каждую ее слезу.

— Я понимаю, ты не хочешь впутывать меня в это, но я тоже волнуюсь за тебя. Если что—то произойдет... С тобой... То... То... — из ее глаз снова потекли слезы. Еще немного, и начнется истерика.

Вытираю появляющиеся слезы с ее лица. Сейчас она кажется еще более уязвимой, хрупкой, маленькой. И все это из—за меня.

— Все, успокойся, — я беру ее лицо в свои руки, заставляя посмотреть на меня. Она все не поднимает глаза. Целую влажные дорожки на ее щеках, пока она успокаивается, — Прости, прости.

Она сглатывает оставшиеся эмоции.

— Я сама виновата. Ты просто хочешь защитить меня, а я закатываю истерику, — она еле заметно улыбнулась, но потом снова помрачнела, — Не оставляй меня.

— Я не оставлю. Только потерпи немного, хорошо?

Она опускает голову мне на плечо и обхватывает руками спину.

— Хорошо.

* * *

Сон.

Его нет ни в одном глазу, но сознание все равно отказывается воспринимать реальность здраво. Одна часть меня четко осознает тот факт, что Винсент реален и представляет реальную опасность. Другая часть видит это сквозь пелену недоверия. Никогда не думала, что подобное может коснуться моей жизни, а не просто промелькнуть на экране в кинотеатре, когда ты точно знаешь, что все это постановка. Будто из вдохновляющей романтической комедии я попала в нео—нуарный триллер. Странный, жуткий, тревожный.

Реальный.

— У тебя уже есть план? — спрашиваю я шепотом.

После небольшой ссоры Дон сильнее старается не выдавать эмоций, еще больше охраняя меня от них.

— Найти его крысиную задницу любой ценой. Или пусть он найдет меня сам. Таков план.

Время за полночь, и комнату освещает лишь напольный ночник. Слабый теплый свет делает тени размытыми и по—хорошему должен расслаблять, но сейчас это не работает. Ничего не работает.

Я хмурюсь этому ответу и нахожу его ладонь. Наши пальцы переплетаются.

— В любом случае ему не жить. Не волнуйся.

Я сжимаю их, то ли в знак поддержки, то ли чтобы показать недовольство ответом.

— Главное, чтобы ты был в порядке.

— Я буду.

Он обнимает меня, заставляя чувствовать себя в абсолютной безопасности. Но я не могу подарить ему то же чувство. Я наоборот — его слабое место, ударить по которому проще простого. И эта ничтожность и невозможность принести пользу раздражает донельзя.

В таком положении он не видит моего лица, как и я его. Поэтому я позволяю себе сильно зажмуриться, отгоняя подступившие слезы. Обычно я не такая эмоциональная и несдержанная, но сейчас ничего не могу с этим поделать. Приходится больно прикусить губу и постараться заглушить плохие мысли.

— Постарайся уснуть, хорошо?

Его ласковый бархатный голос звучит прямо у моего уха, и я прижимаюсь к нему сильнее.

— Хорошо...

Я вздрагиваю, осознавая, что задремала из—за потока мыслей. И проснулась из—за него же. Кажется, будто я просто моргнула, хотя на самом деле чуткий сон отвоевал целый час времени у моего воспаленного сознания.

А он не спит. Черт, конечно же не спит.

Густой дым невесомой волной стремится вниз и смешивается с воздухом после каждого его выдоха. Новая затяжка — новая порция яда — новая порция мыслей. Кончик очередной сигареты тлеет ярким оранжевым огоньком в полумраке. Из—за открытой двери в ванную я вижу на подоконнике еще и пепельницу. Даже с этого расстояния заметно, что заполнена она доверху.

Он должен поспать, черт побери. Бессонница еще никому не приносила пользы. И у меня, кажется, есть идея.

* * *

— Все еще не можешь уснуть?

Ее голос возвращает меня из напряженного мыслительного процесса в ванную. Организм яростно призывает отдохнуть, но мозгу на это плевать.

Нехотя поворачиваюсь, а она уже стоит передо мной.

— А ты с чего проснулась? — забываю выдохнуть в сторону и оставшийся в легких дым плавно обтекает ее приоткрытые губы, теряясь из виду.

— Тебя не было рядом.

Что она...

Я не успеваю ответить, как она встает на цыпочки и затыкает меня поцелуем, чуть ли не насильно притягивая ближе к себе, вцепившись пальчиками в ворот футболки.

Вот оно что.

— Пытаешься отвлечь меня?

— Да, — выдыхает она совсем близко.

Чувствую ее полуулыбку и легкое касание ресниц моей шеи, за чем следует укус того самого места.

Хах, у нее отлично получается вырывать меня из реальности.

— Лучше иди спать.

— Я никуда не пойду без тебя.

Едкая тревога, разъедающая меня изнутри, заморозилась на время, окутанная ее лаской. Это сродни обезболивающему. Временно, но так необходимо сейчас. Я сдаюсь.

— Ты маленькая дурочка. — притягиваю ближе, сжимая изящный изгиб ее задницы, и она ухмыляется.

— Не знала, что тебе нравятся дурочки, Дон.

Обводит рукой кубики пресса, опуская ее непростительно низко.

Щелк. И от самообладания не осталось и следа.

Эта нарушительница тишины и относительного спокойствия закидывает ногу мне на бедро, и я поддаюсь уловке, без труда поднимая ее.

Действительно дурочка. Босыми ногами по холодному кафелю. Так и заболеть недолго.

Давно я такой зануда?

Но задуматься об этом дольше, чем на секунду, не позволяют ее руки, стягивающие с меня футболку. Так старается, что между бровями пролегает маленькая, еле заметная морщинка, и я невольно хмыкаю.

Это физически невозможно в таком положении. Поэтому я поворачиваюсь, усаживая ее на подоконник и попутно снося пепельницу. Она звонко ударяется о пол. Разбилась? Плевать.

Несколько минут назад моя голова грозилась взорваться под натиском мыслей, а сейчас стремительно пустеет, и я радуюсь временной возможности просто не думать.

Она даже не представляет, какое оказывает на меня влияние. Какую имеет власть надо мной, моим сознанием, моей душой и телом.

Снимаю с нее свою любимую футболку и наконец ненужная ткань присоединяется к рассыпаному пеплу, а ее спина оказывается прижатой к холодной стенке душевой кабины.

И это я только что говорил о возможности простудиться.

— Не боишься испортить прическу?

Знакомая фраза.

Она хитро улыбается и неожиданно поворачивает кран, от чего сверху на нас льется дождь прохладной воды.

Ванна, совмещенная с душем. Надо сказать спасибо Робу за это интерьерное решение. И за испорченные хлоркой джинсы.

— Не велика потеря, — ухмыляюсь я, прежде чем оставить алеющий след на нежной коже ее шеи.

Она не остается в долгу и сильнее обхватывает ногами мои бедра.

Тц. У этой сумасшедшей получается свести с ума и меня. Одним только своим голосом. Который выдает ее охренительно заводящую чувствительность.

Итак небольшое помещение стало еще меньше. Наполнилось влажным паром и ее вздохами.

Черт побери. Она значит для меня слишком много.

Спасает от самого себя.

Заставляет улыбаться, когда по закону жанра неплохо бы застрелиться.

У меня нет права на ошибку.

* * *

— Ну с какого хрена этот у*бок снова объявился!?

Роб хлопнул себя по лбу и обреченно рухнул в кресло.

— Господи, не хватало еще чтобы ты устраивал сцены, — устало бросил Дон, ища что—то в ящике у окна, — Записная книжка вообще есть в этой куче барахла? И какого черта я ищу ее сам?

— Оу, прости, — спохватился Роберт.

— Почему у тебя вечно такой срач?

— Ну, в отличии от тебя, со мной не живет девушка, — попытался разрядить обстановку он.

У него получилось, потому что на моем каменном лице невольно мелькнула улыбка. Выспаться то получилось, но тревога никуда не делась и только возрасла, когда Майкл позвонил сказать, что нашлись новые свидетели. Но ему не хватает рук, чтобы копнуть глубже, поэтому Дону нужно найти всех, кто имеет доступ к закрытой информации.

Все очень сложно.

Бесконечно обновляю новостную ленту. Бесполезно. Сейчас он найдет нужные номера, пропуски и документы. И уедет. Я не знаю куда. И не знаю когда он вернется.

Роб не спрашивая едет с ним. От него уж точно больше пользы, чем от меня. А Дон и слышать не хочет о том, чтобы я ехала с ними. Черт побери.

— Когда ты вернешься?

— Может быть вечером. А Роб через час.

— Эй.

— Тебе, вообще—то, нужно приглядеть за Клэри и открывать бар, если не хочешь обанкротиться.

— Черт тебя побери, Томпсон... Окей, — принимая поражение, поднимает руки тот.

Обычно он производит впечатление чрезмерно беззаботного бабника, как и Дон раньше, но сейчас то и дело хмурится и молчит. Но очень старается поддерживать наш моральный дух и вот, снова, его лик озаряется ободряющей улыбкой.

— Ладно, раз твой драгоценный блондин говорит отвалить от него через час, так тому и быть. А пока — все три этажа в твоем распоряжении. Приставка, холодильник, бар — все, что хочешь. Правда я давно не прибирался...

— Ничего страшного, — постаралась улыбнуться я.

Наконец они нашли то, что искали, но меня это не очень радует. Перспектива томиться в неведении и одиночестве, честно говоря, мало кого обрадует.

— Никаких баб, никакого алкоголя, никаких психотропных веществ, пока я не вернусь. Слышал, Роб? — позвал Дон друга, отошедшего за бейсболкой в другую комнату.

— Слышал—слышал, — ответил он оттуда и негромко добавил, цокнув, — Какое расследование без отдыха?

— И никакого самобичевания, Клэри. Постарайся не думать об этом часто. И остерегайся подозрительных личностей, если захочешь спуститься в бар.

— Угу, — уныло промычала я и почувствовала его губы у себя на лбу.

— Не волнуйся ни о чем, малявка.

Не успела я ничего ответить, как он скрылся из виду, спустившись по лестнице. Следом вышел Роб и, ободряюще похлопав меня по плечу, ушел вслед за другом.

Я закрыла дверь на все замки и медленно скатилась по ней же. Стало так тихо, что грядущая буря показалась мне совсем реальной, а возможное одиночество подкралось до жути близко. До моего вылета домой осталось шесть дней. Всего шесть, Господи. Когда они найдут Винсента — неизвестно. Когда он может найти нас — в любую секунду.

Притягиваю колени к себе и инстинктивно обнимаю их.

Все будет хорошо.

Так проходит пара дней. В небольшой двухэтажной квартире стало не так захламлено, потому что от нечего делать я выкинула весь мусор. Оушен авеню изучена сверху донизу, но бродить по раскаленным солнцем улицам одной мне быстро надоело.

Еще я научилась делать несколько безалкогольных напитков и успела поработать в баре, что значительно коротало время до возвращения Дона. Хотя он приходил не очень надолго и вскоре возвращался к делам. Эти часы для меня были самыми ожидаемыми и я не могла нарадоваться, что пока все в порядке. Роб старается морально поддерживать меня и мы очень подружились, но тревогу, прочно засевшую в моем сердце, не изгонет очередная его шутка или интересный рассказ о их прошлом.

Сегодня в баре особенно много народа. Не протолкнуться. А все потому, что на подвесных мониторах транслируют какой—то международный чемпионат. Я слышу восторженные вопли и крики фанатов даже со второго этажа. У Роба дел невпроворот, но он отправил меня отдохнуть, потому что я весь день заменяла его у барной стойки. Это хорошо, потому что от жары у меня начала болеть голова. Еще и кондиционер сломался. Круто.

Неохота жариться и я встаю с дивана, чтобы открыть окно. Солнце уже полчаса как село, но температура на улице все никак не понизится. И Дон заезжал в последний раз всего на пять минут утром. Ну что за...

Терпение, Клэри.

Пока я мрачно оглядываю вечернюю улицу, по которой то и дело снуют футбольные фанаты, что—то неумолимо меня тревожит. Гомон посетителей внизу на секунду становится громче и в другом конце комнаты хлопает дверь. Разве я не закрыла ее?

Повернувшись, чтобы сказать очередному потерявшемуся посетителю, что туалет находится в другом месте, я застываю. Это не просто посетитель.

— Так это ты моя замена?

В дверях стоит девушка, хотя, скорее женщина в облегающем изумрудного цвета платье с до ужаса глубоким вырезом и нагло изучает меня эффектно накрашенными зелеными глазами. Зеленые глаза... О них сухо отозвался Дон, когда я спросила, как выглядит...

Эсмеральда.

— Дверь, вообще—то, была закрыта.

— Меня это не волнует.

— Тогда что ты тут забыла?

На самом деле я представляла, какие "ласковые" слова скажу ей при встрече, но реальность сильно отличается от воображаемой расплаты.

— Значит он обо мне рассказывал, раз ты меня узнала? И с каких пор Донована цепляют такие простушки? — она разочарованно вздыхает и рассматривает мое лицо, — Хотя... Ты довольно симпатичная.

Пытаюсь сдержаться, чтобы не сделать ничего лишнего, но само ее присутствие выбивает меня из колеи.

Какого, гребаного, хрена.

Как это вообще возможно.

— Я повторяю вопрос: Что ты тут забыла?

— Я? — она притворно удивляется, — Да так, мимо проходила, решила поболтать. Как тебя там зовут..? К... Кэти, Келли... Ах, точно. Клэри. Милое имя для милой крошки.

— Либо заткнись, либо ответь на вопрос, окей? — раздраженно бросаю я, желая сбежать отсюда. А эта фраза неплохо выражает мое отношение к людям вроде нее. Только головная боль, которая с каждой секундой ее пребывания тут становится все невыносимее могла заставить меня так спокойно заткнуть ее. — Как ты прошла сюда?

Она замолкает, удивляясь моей реакции, и я думаю, что держу ситуацию под контролем, пока она не возвращает лицу надменное выражение и не подходит ближе.

Ее кошачья походка и напускная уверенность поглощают мою собственную.

— Похвальная дерзость. Только вот это не изменит тот факт, что в его сердце есть место только для меня. Разве ты не замечала, Клэ—ри?

— Что ты несешь?

Она улыбается, будто я не понимаю простых вещей.

— Он сходил по мне с ума. Он жил мной. Он стал таким, каким ты в него влюбилась, из—за меня. Разве из—за человека, на которого плевать, люди испещряют татуировками все тело?

Не слушай. Она хочет надавить на тебя.

Но я не могу не слышать, даже если заткну уши. Слова иглами втыкаются в кожу.

— Ты много на себя берешь.

— Я то? Ты всего лишь его игрушка, Клэри. Игрушки можно любить, пока тебе нечем заняться. Но это временно.

— Бред.

— А ты знаешь, как он умеет любить? Так, что пять лет пролетели как пять минут?

— Тогда с какого хрена ты предала его?

Она томно улыбнулась, будто знала какой—то секрет.

— Деньги.

Серьезно?

— Может быть, я тоже его любила, — мечтательно промурчала она, — Как такой красавчик может оставить равнодушной, скажи?

Никак.

— Тебе так повезло побыть с ним, детка. Но ничто не может длиться вечно. Рано или поздно он вернется ко мне. Или...

Заткнись, просто заткнись.

Чем больше я стараюсь игнорировать эти откровенные попытки вывести меня из себя, тем сильнее ее слова впиваются в мое сознание.

Да. Она выглядит эффектнее меня. Лучше по всем параметрам от более женственной фигуры до более длинных ресниц. Это ударяет по самооценке. Невольно представляю, как она выглядела рядом с ним. Снова лучше, чем я.

Но это не отменяет тот факт, что она просто шлюха.

И это помогает мне спокойно выдохнуть неоправданую ревность.

Однако нерешенным остается вопрос, зачем она явилась. Явно не просто поболтать и нарваться.

— Да. Мне очень повезло встретить его. Да, возможно, он любил тебя как никто другой. И ты сломала его. Но это в прошлом. Там же, где и твое ущербное предательство. Теперь я его реальность. Я его будущее. И я никогда не оставлю его.

Маска высокомерия стерлась с ее лица. Я ее пробила.

— Это уже не в твоих руках. Будет жаль, если ты потеряешь его слишком рано.

— Что ты имеешь в виду?

Эсмеральда оскалилась в многозначительной ухмылке и, не договорив, направилась вниз по лестнице.

Что это всё...

Я автоматически иду за ней, но она с невероятной ловкостью проходит сквозь разгоряченную толпу болельщиков.

Этот намек... Она не может говорить правду.

Дверь открывается, когда я только—только протискиваюсь к середине зала. Она сейчас уйдет.

Наконец я вылетаю за дверь душного бара и напряженно оглядываюсь.

Она до сих пор с Винсентом, значит, если она знает, где я, то Дон...

Паника ударяет в голову и я теряю способность думать рационально.

"Остерегайся подозрительных личностей". Нет никого более подозрительного, чем Эсмеральда. Но я не могу ничего с собой поделать.

Она может быть ключом к ответу. Или же...

Вот она.

Я почти нагоняю ее, когда она оборачивается.

Черт...

Выражение зеленых глаз и полные губы, изогнутые в ухмылке, выдают, что я совершила ошибку.

Это ловушка.

Я поняла это слишком поздно.

Перед глазами стремительно начало темнеть.

Я подвела тебя, Дон.

Прости.

Глава 21

Семьдесят два часа практически беспрерывного поиска Винсента. Сотни объезженных километров. Чертова куча провереных клубов, наркопритонов, закрытых заведений и публичных домов.

И ни—че—го.

Эта пустая трата времени утомляет. Жутко утомляет. Наверняка я сейчас сам похож на какого—нибудь наркомана, но, если честно, это волнует меня меньше всего.

Сверлю потолок взглядом, а в голове рой мыслей. Еб*чие мысли.

Закрываю глаза. А воображение рисует её.

Клэри.

Её безопасность — единственное, почему я потерял сон, а её голос на другом конце провода — единственное, что помогает мне наконец заснуть. Парадоксально. Я дурак. Тупой идиот. Глупо было надеяться, что моя жизнь когда нибудь наладится.

Тишина.

В последнее время в квартире слишком тихо и я невольно возвращаюсь к тому времени, когда это считалось нормой.

Пустота.

Не только в комнате. Во мне. Она цепляется за навязчивое чувство дежавю и вместе с ним просачивается в душу.

Приступ мысленного потопа прерывает короткая мелодия в телефоне.

[ 1 новое сообщение ]

Милый, где ты сейчас?

Отправитель: Клэри.

Время отправки: 20:59.

Милый?

Что—то не так.

Она скорее назовет меня "стариком", в отместку за "малявку", или "чертовым байкером", но сделает это так, что обращения милыйдорогойлюбимый покажутся полным бредом. Но я все же отвечаю на сообщение.

Дома.

Самое худшее развитие событий вот—вот подтвердит свою реальность.

Через секунду тишина прерывается монотонным пиканьем.

Встреть меня, милый.

Бл*ть. Я убью Роба.

Имя человека, который обращался ко мне так, вертится на языке, норовя поцарапать, точно лезвие.

Слишком легко догадаться.

В два шага дохожу до входной двери и распахиваю её, не задумываясь о том, что это не самый осторожный поступок. В коридоре пусто. Только вялый свет настенных ламп напоминает, что в здании живут люди.

Но я не остаюсь единственным человеком на этаже надолго. С коротким звонком останавливается лифт и медленно расходятся металлические двери. Знакомый стук каблуков не оставляет никаких сомнений. Медленно вдыхаю и выдыхаю. На всякий случай.

— Давно не виделись, милый.

От наплыва воспоминаний и хронического недосыпа голову ударяет тупая боль. Ну надо же.

— Эсми.

— Я скучала.

— Очень заметно.

— Ты из—за меня переехал? — надувает вульгарно накрашенные губы и хмурит брови, — Найти тебя было так тяжело. Спасибо этому милому телефончику, очень выручил, — она демонстративно улыбается ему, вертя в руках.

Это не та девушка, которую я когда—то любил. Та девушка не шлялась в клубах по ночам и не выпрашивала денег у богатых папиков. Не выпячивала сиськи и задницу, лишь бы словить больше похотливых взглядов и, соответственно, больше веселья. Та девушка прекрасно выглядела и без этой тонны макияжа, каждое утро готовя мне завтрак в постель или гуляя по пляжу. Я её не узнаю.

И теперь эта пародия на девушку хочет забрать у меня новый смысл жизни.

Челюсть автоматически сжимается.

— Откуда у тебя её телефон?

— Чей?

— Не придуривайся.

— Зачем ты спрашиваешь о ней? Сейчас перед тобой я, — Эсмеральда подходит ближе, будто я близорук и не вижу ее во всей красе. Улыбается, будто ничего и не было. Дурацкая привычка нарушать личное пространство.

Смешно. Я почти ничего не чувствую. Кроме невероятного раздражения.

— И?

Она сощуривается, смотря мне в глаза. Ищет слабое место, но сталкивается с пренебрежением.

— Ты думаешь, если я ничего не сделал, у тебя нет причин для осторожности?

— Ты избил Винсента из—за меня. Это и есть "ничего"? — ухмыляется она, — Но ты никогда не поднимешь руку на женщину. Чего мне бояться?

Есть чего.

И я бы нервно посмеялся, не будь не решен один вопрос.

— Где Клэри?

Судя по исказившемуся недовольством лицу, упоминание ее имени выводит Эсмеральду из себя.

— Тебе повторить вопрос?

— Ты серьезно волнуешься за эту малолетку?

Её непробиваемость сейчас совсем не кстати.

— Очень, — цежу я, забирая телефон, который она все еще сжимает в руке.

Открывает и закрывает рот, тщетно сдерживая негодование от ответа. Она привыкла к тому, что все всегда были у ее ног. Пару лет назад и я был. Слишком туп и слишком слеп.

Бум.

— Я пришла сюда, чтобы услышать это? Реально? Ты и эта чертова Клэ—ри? — обыкновенно негромкий, наигранно мурлычащий голос сейчас поднялся на пару октав и потерял весь свой шарм.

Сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

— Так зачем тебя послали?

Моя интонация как нож по ее чувствительному самолюбию.

Наконец она вернула свою маску и, отшатнувшись на пару шагов, блеснула в полумраке ключами. От былого настроя поиграть с моими исчезнувшими чувствами не осталось и следа.

— Вот, — она засмеялась, звеня и сверкая связкой ключей как победной медалью, — То, ради чего я выманила твою драгоценную крошку. Винсент обещал мне все свои богатства после того, как прикончит тебя или же сдохнет от передоза. Цена не так уж велика. Подумаешь. Вилла на берегу океана взамен на жизнь твоей новой игрушки. Маленькая наивная девочка так за тебя испугалась, что побежала прямо в ловушку.

Обычно я против насилия.

— Яростно доказывала, что никогда тебя не бросит. Будет очень и очень грустно, если из—за своего проблемного папочки малышка слишком рано распрощается с жиз...

Но не сейчас.

Пару секунд назад, до этой кислотной тирады, песчинки моего терпения еще держались. Но теперь их нет. Все худшее во мне, что я так старательно удерживал, вырвалось наружу и вцепилось ей в глотку.

Рука автоматически сжимается на шее, с глухим стуком прижимая Эсмеральду к стене. Её лицо искажается, хотя я даже не пытался сделать ей больно. Или пытался?

От злости, усталости, от всего, я даже не могу нормально вдохнуть.

— Итак.

Моя рука значительно затрудняет доступ кислороду, но не перекрывает его. Я же не гребаный убийца. Пока что.

— Для начала ты закроешь свой рот. А потом ты скажешь, где Клэри.

Смешанные чувства. Ты одним движением можешь лишить жизни человека, за которого когда—то был готов умереть, не задумываясь.

На счету каждая долбаная секунда, а она молчит, испепеляя меня взглядом.

— Говори, бл*ть.

Она что—то кряхтит и приходится ослабить хватку, от чего она начинает жадно глотать воздух, хватаясь за горло.

— Чертов ублюдок... Все таки... Любишь эту...

Ты не представляешь, как.

— Ага. Теперь выкладывай.

— Тебе в любом случае конец, Дон.

— Плевать.

Сдувает с лица черную прядь волос и мученически сглатывает.

— Она — лишь приманка. Я могла просто выдать им твой адрес, но решила дать тебе шанс, которым ты, чертов идиот, не воспользовался. Ты был одним из первых в списке "жертв" Винсента, но тебе чудом повезло, так что сейчас ты последний.

— Ближе к делу.

— Он в закрытом стрип—клубе южнее Комптона. На первом этаже сам танцпол. Второй — для вип клиентов. На третьем он и зависает. Тебе очень повезет, если ты дойдешь до него живым. Все?

— Как там с охраной?

Она фыркает.

— Войти можно с черного хода, но дверь все время закрыта. У главных дверей стоят вооруженные вышибалы. На втором камеры наблюдений, угадай для чего. А третий как хренов лабиринт с его кабинетом в центре. Там то тебе и конец. Его приспешники наверняка только и ждут твоего прихода.

— Сколько их?

— Штук десять, не меньше.

Нормально.

— И все они при пушках?

— Черт, откуда мне знать? — вскипает она, вжимаясь в стену.

— Боишься? Хорошая девочка.

Наконец отхожу от нее и спокойно вздыхаю. Она наверняка смотрит на меня, как на чудовище.

А может, так и есть.

Разворачиваюсь и исчезаю в лифте. Прежде чем двери закрываются, слышу ее крик:

— Это верная смерть, чертов ты ублюдок!

Что ж.

Посмотрим.

Глава 22

Выжимаю из мотоцикла предельную скорость. Улицы сменяются одна за другой со скоростью света. Все равно мало.

Пульс давно пропал, оставив за собой лишь звенящую тишину. Что внутри, что снаружи. Хотя мотор ревет на всю улицу, пугая прохожих.

Подожди меня еще немного.

Маневрирую между машинами, слыша, как они недовольно сигналят вслед. На следующей улице загорается красный, который я благополучно игнорирую, полетая мимо ошалело тормозящих водителей и вездесущих камер наблюдений. Привет, штраф, мне на тебя плевать.

Вот и контора Майка. Кажется, у него где—то завалялась пушка с глушителем.

Вы спросите: какого черта ты творишь? Неужели собираешься тупо снести дюжину отбитых на голову человек? Один? Ты рехнулся?

Ответ: не знаю, да, да, может быть.

Без стука захожу в кабинет, как обычно заставая Майка за кипой документов. Он встает и удивленно поднимает брови, но я прохожу мимо него к сейфу.

— Что—то случилось?

— Да. Дело закрыто, — бросаю ему, не оборачиваясь. — Приезжай на Централ авеню. Через пятнадцать минут максимум. Клуб "Sinner".

Сплошные бумажки, папки и прочее барахло. Самые неподходящие для хранения в сейфе вещи.

Где этот гребаный пистолет?

— Ты что, нашел Винсента?

— Твою мать, Майк, ты идиот или притворяешься?

Нашелся, аллилуйя.

— И ты хочешь поехать туда один? — воскликнул тот, смотря на меня, как на сумасшедшего, — Это крайне нерационально, разве не...

— У них Клэри, — отрезал я, мгновенно вводя его в недоумение.

— Что... Да как... Подожди!

Но я уже вышел из кабинета.

Снова по газам и мотоцикл срывается с места, плавя измученную резину и оставляя черный след на асфальте.

Наконец—то оживленные улицы остались позади. Стрелка на панели стремительно доходит до двести двадцати километров, когда я еду по объездному шоссе, и опускается до нуля через пять минут, вместо положенных тридцати. К пункту назначения прибыли.

Черт, куда уж нагляднее. Крыса спряталась на помойке. По другому этот район не назвать, особенно в ночное время: что не прохожий — то проститутка или наркоман. Объезжаю неприметное здание и останавливаюсь у черного хода, заваленного пустыми бутылками и прочими последствиям пьянок. В переулке в разы хуже, чем на освещенной улице. Отпинываю валяющийся на пути шприц и дергаю ручку двери. Конечно же она закрыта. Пока.

Замок с тяжелым звоном слетает с нее от удара рукоятки пистолета. Вхожу внутрь и в нос сразу же ударяет резкий запах алкоголя. Он дошел даже до этой затхлой пародии на помещение. Стены вибрируют от оглушающей музыки за ними. Прохожу дальше, в самое пекло, и агрессивные биты, подсвеченные алыми вспышками, ударяют по мозгу, от чего я на секунду прикрываю глаза, но продолжаю идти через толпу жмущихся друг к другу "сливок общества" и просто бездумных прожигателей жизни. На деле большинство из них продали душу, лишь бы потусоваться тут. Дешевый алкоголь под видом элитного, уносящая в нирвану музыка, полная свобода самым грязным фантазиям и тяжелые наркотики на десерт.

Знакомая атмосфера утопания в грехах. Название клуба без слов подтверждает свою уместность.

Где же...

Вдруг какой—то в хлам нажравшийся пидр врезается в меня и воркует что—то нарочито высоким голосом.

— Куда спешишь, красавчик?

Этого, бл*ть, еще не хватало. Но, к сожалению, времени искать вменяемых людей нет. Этот хотя бы в состоянии говорить более менее разборчиво.

— Как подняться на второй этаж?

— Хочешь уединиться, малыш?

Спокойствие.

— Очень, — пистолет, приставленный к солнечному сплетению, мгновенно выбивает из этого единорога весь настрой и он испуганно поднимает наманикюренные руки, указывая куда—то за собой.

— З—з—за углом, возле ак—квариума.

Нахожу взглядом указанное место, а героя любовника и след простыл.

Слава богу.

Как сговорившись, ко мне липнут еще и шлюхи. Браво. Будто не хватает бесконечно огромных задов здешних стриптизерш на уровне глаз. Еще немного и я перестреляю всех к черту.

Но им повезло. За аквариумом с полуголыми "русалками" вижу лестницу и давящую мигрень в голове как рукой снимает. Все таки от пожирающей внутренности тревоги есть толк.

Итак, что мы имеем: двенадцать пуль и толпу головорезов на третьем этаже. Если служба в армии не прошла зря, я не сдохну. Впрочем, я не имею на это права.

21:36

Останавливаюсь на последней ступени. Тут все какое—то извращенно бордовое, везде: от коврового покрытия до бесвкусно обитых бархатом стен и подсветки. Поправляю ворот куртки, задевая металлический месяц на шее.

Я скоро приду.

Стоит мне только выйти из тени, как словно по команде из—за угла коридора появляются два амбала. Лысые и с избитыми бестолковыми лицами, на подбор. Никакого оружия, только кастеты на ручищах. Настолько несерьезно, что я расслабляю плечи и даже ухмыляюсь.

— Ну что, долго ждали?

21:41

Глухой хруст — музыка для моих ушей.

Стираю с губы каплю крови. Снова разбита. Но паре человек на полу позади меня хуже. Гораздо хуже. Зато красный ковер неплохо скрывает будущие пятна.

Пара секунд на передышку и дальше — двадцать ступеней вверх — третий этаж. Резкий неоновый свет ударяет по глазам, привыкшим к алому полумраку. Никто не предупреждал, что весь этаж — сплошной зеркальный лабиринт.

Что ж, похоже, те двое были разминкой.

Тут слишком тихо и слишком светло. Достаю пистолет и сжимаю в руке. В отражениях зеркал никого не видно. У этих наемников все же есть мозги. Приходится чем то жертвовать и я снимаю свою кожаную куртку и бросаю в освещенный коридор. Как в замедленной съемке она тут же испещряется десятком пуль. Они просвистывают совсем близко от меня и со звоном разбивают зеркало. Отражающие свет осколки осыпаются на пол, образуя огромный блестящий пазл с тысячами одинаковых отражений всех размеров. Эстетично, как для покушения на убийство.

Дальше от меня слышится шорох и пули рассекают воздух прямо у моего уха.

Пора бы выключить свет.

Потолок довольно низкий и я без труда разбиваю ничем не защищенные флуоресцентные лампы. Они лопаются и широкий коридор утопает во мраке. Мне везет, потому что поврежденная проводка обесточивает почти все освещение в этом лабиринте. Остается только слабое мерцание, исходящее от стен. Достаточно, чтобы видеть, куда идешь, но недостаточно, чтобы они заметили меня и тут же сделали решето. Так—то лучше.

— Сучий потрох! — орет один из них и вслепую выпускает всю обойму, от чего на крупицы с грохотом разлетается оставшаяся часть зеркал.

А в это время на этажах ниже ничего не подозревающие гуляки во всю развлекаются. Музыка перекрывает выстрелы.

Пока псы Винсента привыкают к темноте, иду напролом, поворачиваю и пускаю пулю тому идиоту, что додумался выдать свое местоположение. Худощавая фигура в костюме падает на пол, пока кто—то заказывает себе коктейль. Вторая пуля. И силуэт чуть дальше, хватающий оружие и направляющий мне в голову, откидывается и впечатывается в стену, пока бармен разливает спиртное в бокал. Поворот направо и с яростным воплем на меня несется чувак с мачете, но его рука оказывается вывернута, а оружие воткнуто в бедро. На первом этаже в тот же момент какой—то богач пристает к очередной бабе и сует ей очередную сотню баксов, лишь бы она на него посмотрела. И разница всего в двух этажах. Очень символично.

Бедолага кряхтит и кроет меня самыми непечатными словами, пока не вырубается точным ударом в челюсть.

Коридор, как чертов лабиринт, петляет и повторяется, наполняясь звуками выстрелов, разлетающимися в дребезги зеркалами и хрустом ломающихся костей.

Может показаться, что я гребаный Рэмбо и нагибаю их на раз—два, но нет, все не совсем так. Я просто ничего не чувствую. Ни боли, ни сострадания. Возможно, у меня сейчас сочится кровь из раны от мачете, а может от осколков. Или ушиблена рука. А сейчас меня задевает пуля, оставляя на плече глубокий порез, но я не замечаю этого, нажимая на курок и считая в уме, хватит ли пули на Винсента. Раз... Два... Три... Осталось еще семь. Кто—то приставляет пистолет к моей голове и я замечаю кровожадную ухмылку в полутьме за мной. Удар локтем под дых и она стирается, но пуля от отброшенного в сторону оружия оглушает и я морщусь. Из ниоткуда появляются двое. Одна секунда и ребра опасно прогибаются от удара. Бита? Даже я не такой жестокий. Приходится выключить оставшееся где—то на задворках сознания милосердие. Останавливает меня только хрип этого утырка и его дружки, безсознательно валяющиеся на усыпанном битым стеклом полу.

— Ты... — тот кашляет кровью, — Ты все равно... в ловушке, — и заливается болезненным, мерзким смехом.

— Без разницы, — бросаю ему, прежде чем убрать ногу со сломанных ребер.

Снова становится тихо. Не обращая внимания на боль в плече и звон в ушах, брежу дальше по коридору, пока не натыкаюсь на единственную дверь в конце него. Тяжелая и железная, с резным подобием дьявола на ней. Желание поскорее отправить к нему Винсента возрастает настолько, что причиняет физическую боль. Поворачиваю ручку и она без труда поддается.

Наконец—то все закончится.

— А мы тебя заждались, Дон.

Глава 23

Летя, как молния,

Разобьешься, как гром.

Автоматическая дверь позади меня громко хлопает.

— Где она?

Вопрос повисает в тяжелом спертом воздухе казалось бы просторного помещения, пропитанного куревом от потолка до пола. С каждой секундой у меня остается все меньше нервных клеток.

— Где, бл*ть, Клэри? — пистолет за долю секунды находит его голову, титанически борясь с желанием выбить из неё остатки мозгов.

Винсент с самой невинной улыбочкой поднимает руки вверх и хмыкает, сверкнув круглой серьгой в ухе.

— Тише, тише, Донован. Твоя обворожительная крошка в полном порядке...

Он, все также держа руки в воздухе, медленно пятится назад и сверлит меня неотрывным безумным взглядом.

— ...Там, где и должна быть.

Напрягаюсь, когда он оборачивается и стягивает тяжелую ткань, скрывающую стеклянную витрину посреди комнаты. А прямо за ней... Клэри.

Слава богу... внешне она в полном порядке. Я даже позволяю себе выдохнуть.

Испуганно озирается, а когда замечает меня, подходит в стеклу и прижимает к нему ладони. Взволнованно говорит что—то, но через стекло ничего не слышно. Она ударяет по нему кулаком и отшатывается назад, сжимая губы в попытке сдержать всхлип. Из слов по губам разбираю только: "Прости".

Нет. Это я должен извиняться. За всё.

Пару секунд моего тихого триумфа нарушает до боли в ушах раздражающий голос Винсента. Я не знаю, что за чертова стеклянная клетка и что она может в себе таить, поэтому не спешу с действиями.

— Такие чудные создания должны находиться за стеклом, не так ли? Знаю, знаю, я гений. Не надо оваций.

Замечаю на её шее подобие ошейника, а в следующую секунду она подгибается и хватается за него, пронизываемая током.

Голос Винсента и праздное выражение лица каменеет, становясь еще больше похожим на черта, вырезанного на двери.

— Одно лишнее движение — и ей конец. — он сжимает в руке пульт управления. Электрошокер выключен. Еще бы секунда и...

В глазах начинает рябить.

— Но. Я могу отпустить её, решать тебе.

— Чего ты хочешь?

— Убить тебя, Донован, чего же еще, — торжественный оскал возникает на его отбитом лице, от чего оно испещряется морщинами.

С этим воздухом что—то не так. Что—то смутно знакомое. Не внушающее доверия.

— Так убей.

— Не так быстро. Куда же ты спешишь? И... Для начала, советую бросить пушку.

Осознаю ловушку, о которой все так и говорили. Но пути назад нет. Я ей дышу.

Что ж...

Со второго раза выбиваю из пистолета магазин с пулями и он ударяется об пол рядом с Винсентом. Следом летит пустой пистолет.

— Теперь отпусти её.

Сознание медленно затуманивается.

— А ты покладист как никогда... — снова отвратная улыбочка и ряд желтых зубов.

Одно нажатие кнопки и ошейник расстегивается. Она поднимает голову и я встречаюсь с ней глазами. Теплые и карие, напуганные, но даже так я чувствую покой. Просто смотря в них.

Эй, все будет хорошо.

Ложь. И она это чувствует.

Внезапно голова начинает кружиться. Узнаю это ощущение. Потеря координации, сбивчивость мыслей.

Не сейчас...

— Что, уже действует? Мой лучший товар. Осталось не так много, так что считай это подарком. Очень дорогим подарком...

Фигура Винсента в белом костюме двоится и приближается. Комната медленно уходит из под ног и я жмурюсь, прогоняя мошек перед глазами.

Бл*ть. Только не сейчас.

В следующую секунду левая часть лица немеет от удара.

— Господи, как давно я ждал этого момента, — второй удар, а за ним третий и четвертый.

Моя реакция заторможена и он пользуется этим, выбивая кислород из легких. Мать их, руки, не слушаются.

Использовать букет наркотических растений, чтобы медленно вывести меня из строя.

Слишком умный ход для такого как он.

— Понравилась травка? Обожаю зажигать её по всему кабинету, — поправляет массивное кольцо на пальце и выбившуюся сальную прядь волос, — на меня такая доза уже не действует, а вот на тебя...

Подавляя ноющую боль а челюсти, хмыкаю и стираю тыльной стороной ладони кровь с лица. Следовало ожидать такой грязный ход.

— Без наркоты слабо? Или только так ты не ссышь махать кулаками?

— Да пошел ты, — замахивается, но лишь рассекает пространство, снося собой предметы со стола. Опрокинутые из кальяна уголь начинают огнеопасно тлеть на ковре.

Меня хватает только на то, чтобы уворачиваться. Перед глазами все плывет. Снова вижу Клэри. Почему она не уходит? Беги отсюда, черт побери.

Я делал осознанный шаг, напролом идя сюда. Слишком ослепленный желанием спасти тебя. Знаю, глупо. Я даже заранее договорился сам с собой, что если придется, я сдохну, лишь бы с тобой все было в порядке.

Слышу посторонний голос. Больно знакомый. И слышу его только я, пока не подгибаюсь от гула в голове и удара в печень.

Глюки, ненавижу их. Они приносят воспоминания. Никакой физической боли благодаря знатной порции марихуаны в воздухе и полнейшая эмоциональная агония. Воспоминания, воспоминания, воспоминания. Их слишком много.

"Милый, ты ведь меня любишь?.."

"... Абонент заблокировал ваш номер..."

"... За неимением значительных доказательств, Суд приговаривает вас к пяти годам тюремного заключения..."

"... Друг, дело идет полным ходом, не волнуйся!.."

"...подсудимый невиновнен по всем статьям уголовного кодекса Соединенных Штатов..."

"... Эй, ты тут один? Не хочешь повеселиться?.."

"... Возьми меня..."

"... Налей еще виски..."

"... Ты прожигаешь свою жизнь!.."

Пошло оно все нахер.

" Привет, я Клэри "

Клэри?

Одно имя, одно воспоминание возвращают меня в реальность. Выбивают всю дурь из головы.

Когда в жизни появляется ценность, когда ты знаешь что тебе есть ради кого жить, все остальное не имеет значения.

Так какого хрена я разлегся?

Черта с два умру сегодня.

Перехватываю испачканный моей собственной кровью кулак и Винсент, не ожидавший сопротивления, щурит болотистые глаза.

— Время вышло.

Отталкиваю его и он теряет равновесие. В голове стало так легко, что я готов истерически засмеяться этой перемене. Стоило всего лишь вспомнить, что я дал ей обещание. Что всё будет хорошо. Только сначала я оставлю от этого у*бка мокрое место.

Нервные окончания на руках постепенно освобождаются от парализующих оков.

Винсент не успевает опомниться, как получает новую порцию вмятин на лице.

— Да к—как тебе, бл*ть, удалось? Цепляешься за жизнь из—за какой—то шлюшки? — желчно шипит он, пока я вставляю на место ненароком вывихнутый сустав, но тут же оказывается впечатан в стену. Удар сопровождается жутким хрустом уже поломанных костей. Идеально.

— Либо ты затыкаешься, либо я вбиваю твои зубы тебе в глотку и затыкаю сам, — мой голос стальным лезвием разрезает воздух в миллиметрах от него, — ...Ты мог найти меня. Убить меня. Переломать каждую кость и раскрошить мой хренов череп. Да хоть скормить пираньям или сжечь заживо. Но её ты трогать не смеешь. Ты, бл*ть, понял это? — моя рука тисками сжимает его глотку, медленно лишая кислорода, пропахшего гарью.

Он сплевывает кровь и расплывается в безумной улыбке.

— Мы с тобой похожи.

Какого...

— Ты такое же чудовище, как и я... — он закашливается, — ...Чем ты лучше меня? Искалечил кучу народу и сломал еще больше костей, не моргнув и глазом. Только лишь для одной цели.

— Ты ошибаешься. Но даже если нет — плевать. Тебе недолго осталось.

— Как и тебе.

Складной нож, из ниоткуда появившийся у него в руке, блеснул в полумраке и сразу окрасился алым, прежде чем эта рука безжизненно повисла. Острая боль пронзила область желудка.

Винсент мёртв.

Это конец. Почти.

Перед глазами пелена. Или это дым? Дышать невозможно.

Я не знаю, как я вышел из комнаты, но знаю точно, что должен найти её. Кое—как иду в полутьме, поверхностно ощущая, как что—то горячее стекает из раны.

Издалека ко мне бежит размытая тень и бросается в объятия. Запах гари сменяется чем—то родным и сладким и я забываюсь. Вслепую нахожу ее лицо. Соленые слезы остаются на моих губах.

— Эй—эй, не плачь. Всё хорошо.

Каждое слово отдается дикой болью, но все это меркнет на фоне её всхлипов. Хочу прикоснуться к ней, но мои руки в крови.

— Это все я виновата...

Нет...

Сознание незаметно ускользает и я опускаю голову на ее плечо, стараясь удержать его. Не получается.

— Дон... Дон? Т—ты ранен... Стой, подожди, не теряй сознание, прошу.

Её дрожащий голос и тщетно пытающиеся перекрыть кровь руки всё больше и больше отдаляются от меня.

— Не закрывай глаза, Дон. Пожалуйста... Пожалуйста... В—всё будет хорошо, только не закрывай глаза...

Вокруг появляются еще силуэты и какие—то голоса.

— Я люблю тебя, черт побери, люблю! Не покидай меня... Пожалуйста...

— Ты такая эмоциональная, малявка...

Глава 24

Последние новости.

Вчера, около десяти часов вечера, произошло возгорание в известном своими свободными нравами клубе "Sinner" на Централ авеню. Благодаря быстрому реагированию служб спасения пожар не успел разгореться и затронул только третий этаж здания.

В больницу со множественными ранениями средней тяжести доставлено не меньше двадцати человек. Известно, что есть один погибший. Им оказался владелец заведения — сорокалетний подпольный бизнесмен Винсент Гилттер.

В ходе расследования полицией было обнаружено более двадцати видов наркотиков, запрещенных в штате Калифорния, что неоднократно приводило к проблемам с законом. Очевидцы, живущие в этом районе, сообщают, что незадолго до возгорания слышали звуки выстрелов. В любом случае, причина возгорания все еще устанавливается экспертами.

На этом мы завершаем наш выпуск. Спасибо, что были с нами.

Это сон?

Мысли начинают проясняться. Кто—то неуверенно дергает меня за плечо.

— Мисс, просыпайтесь, доктор должен вас осмотреть.

Что?

Резко поднимаюсь, открывая глаза, в которые тут же ударяет яркий белый свет. Вокруг так светло. И пахнет лекарствами. Пытаюсь встать, но мне не дают чьи—то руки. От неожиданного подъема голова тяжелеет и я пошатываюсь, осознавая, где я и почему я здесь. Медсестра аккуратно придерживает мою спину и спрашивает, как я себя чувствую, но я лишь мотаю головой.

— Где он? — мой голос звучит сдавленно и тихо, чуть ли не истерически.

Она только собирается ответить, как дверь открывается и в палату уверенным шагом входит мужчина в белом халате. Он профессионально улыбается, здоровается и садится на стул рядом с моей койкой, доставая прибор для измерения давления. Перевожу взгляд с него на неё, ожидая ответа.

— Где он? — снова повторяю вопрос.

Доктор молча вглядывается в меня, будто я нуждаюсь в лечении, и надевает мне на руку тонометр:

— Пациента перевели из реанимации в отдельную палату. Прошу, не волнуйтесь, его жизни ничего не угрожает.

— Отведите меня к нему. Я не должна находиться здесь.

— Но—но, мисс. Вчера у Вас случился нервный срыв и нам ничего не оставалось, как дать вам снотворное.

— Поэтому я здесь?

— Да. Медбрат перенес Вас сюда, чтобы Вы немного отдохнули. Вы многое...

— Мне не нужен отдых, черт побери...

Осекаюсь, понимая, что перегибаю палку. Это всего лишь их работа. Делаю глубокий вдох и говорю уже вежливее.

— Пожалуйста, отведите меня к нему.

Я просто... просто не могу ждать. Я должна сама убедиться, что с ним все хорошо.

Доктор устало выдыхает и подбадривающе улыбается.

— Ладно, но для начала нам нужно померить давление. А потом Дебора отведет Вас к нему. Да, Дебора? — он обратился к медсестре, поправляющей белоснежную простынь на соседней койке.

— Конечно отведу, — искренне улыбнулась та, глянув на меня.

Тц. Это все, конечно, мило, но в моем состоянии скорее раздражает, чем успокаивает.

— Вы ведете себя так, будто я больна.

Закрываю глаза, чувствуя, как прибор сдавливает руку и отсчитывает удары сердца. Из—за свежих воспоминаний в горле встает ком. Я помню. Помню кромешную темноту и небольшое, вызывающее клаустрофобию помещение, в котором очнулась. Хриплый злой смех и то, как мне было страшно. Не за себя, за него. Как глупо я стала приманкой. Помню кроваво алый свет, ослепивший меня. Помню его. Он пришел ради меня. Чуть не умер из—за меня. Я никогда в жизни так не волновалась. Видеть, что ему плохо, но быть не в силах это остановить. Я не помню, как нашла выход из этого лабиринта. Но помню, как нашла его. В тот момент я чувствовала себя самым счастливым человеком на планете, но этот момент длился недолго. Я помню кровь, изодранные костяшки на его руках, алое пятно на его футболке, его улыбку. От одного воспоминания закололо сердце. Он улыбался мне даже тогда, когда был на волоске от смерти. Слабо, устало, но улыбался. А я изо всех сил пыталась остановить кровь, но она лишь окрасила мои руки в красный. Всё было красным.

Но всё прошло.

Аппарат разжал мою руку и я часто заморгала, возвращаясь в реальность и отгоняя слезы.

— Спасибо, доктор... — я бросила взгляд на бэйдж, пришитый к халату, — доктор Фелпс. И простите, я должна идти.

— Но...

Я встала и больше не обращая внимания на слабые попытки удерживать меня на месте сбросила руку доктора с моего плеча. Сзади замельтешила Дебора. Женщина бросила озадаченный взгляд на Фелпса и, получив удовлетворительный кивок, поспешила за мной. Я уже была в коридоре, когда она нагнала меня.

— Покажите скорее, в какой он палате? — чувствую себя неловко, заставляя бегать за собой, но по другому не получается. Я не могу ждать.

Женщина понимающе посмотрела на меня и повела за собой, быстро передвигая короткими ногами по начищенному хлоркой полу.

— Прямо и направо, в конце коридора, — запыхавшись, указала она.

— Спасибо. Спасибо Вам большое, — быстро поблагодарила ее я, впервые за долгое время улыбнувшись, пусть и не так лучезарно, как хотелось бы.

— Всё будет хорошо, деточка, — бросила она вслед.

Да.

Теперь я могу побежать. Мимо выкатывающихся из палат носилок, семенящих по коридору медсестер и устало протираюших глаза докторов. На повороте я врезаюсь в кого—то и, не успев понять в кого, оказываюсь заключена в обьятиях.

— Прости меня, Клэри, пожалуйста. Прости, прости... — Роб слёзно затараторил извинения и мне стало по настоящему его жалко. Это ведь не его вина, — Я как только почуял неладное, сразу... Черт, да я даже не смею оправдываться...

— Ты не виноват, Роб. Всё... всё хорошо. Только... дышать не могу.

Он разжал обьятия и я наконец смогла вдохнуть.

— Прости.

Впервые вижу его таким. Обычно растрепанные волосы сейчас и вовсе торчат в разные стороны, под глазами образовались мешки и он все в той же вчерашней одежде. Видимо не спал всю ночь, бедняга.

Поняв, что я в полном порядке, он опомнился и наконец ответил на мой немой вопрос:

— Он в порядке. Извини, задержал тебя. Беги скорее, первая дверь справа, — уголки его губ приподнялись в улыбке и, может мне показалось, он смахнул с глаз слезинку.

— Хорошо, — выдохнула я и продолжила свой путь.

Быстрым шагом прохожу мимо бесконечных дверей. Пять... Четыре... Три... Два...

Один. Замираю у двери на секунду, пытаясь совладать с эмоциями, и тихо поворачиваю ручку.

Тут также светло и бело, как в других палатах. Начищено до блеска хлоркой. Ритмично пикают какие—то аппараты. Скольжу взглядом по гладкому кафелю, капельнице с чем—то бордовым, опускаюсь ниже по трубке, по которой поступает кровь. Я просто боюсь посмотреть на него сразу. А когда смотрю, теряю контроль над чувствами.

Открываю рот, чтобы назвать его по имени, но не могу издать ни звука. Эмоций слишком много и первое, в чем они находят выход — застилающая глаза пелена слез.

— Клэри?

Он открыл глаза и я бы не услышала его, если бы не была целиком и полностью сосредоточена на нём.

— Ты... — мой голос стал таким сиплым, — Ты так меня напугал, черт побери!

Не помня себя бросаюсь ему в обьятия, изо всех сил сдерживаясь, чтобы ненароком не сделать больно. Нахожу его губы. Вот он, живой, не совсем, пока что, здоровый, но живой. Настоящий. Рядом со мной. А вчера я могла его лишиться.

Ну вот. Одна такая мысль и я уже плачу. Ну что за несдержанность. Слезы редким дождем падают на его лицо, а я никак не могу их остановить. Он не без труда поднимает правую руку и касается моей мокрой щеки.

— Прости, — немного хриплым голосом шепнул он.

Стираю тыльной стороной ладони слезы и неуверенно провожу рукой по его скуле, на которой красуется знатная ссадина. Бровь рассечена, губа разбита, синяк под глазом, и это не считая остальных увечий, скрытых от взора.

— Не прощу.

Он недоверчиво щурится и я смеюсь. Впервые за долгое время. Потом спохватываюсь и приподнимаюсь, вглядываясь в ему в глаза и с невероятной радостью замечая, что бури в них больше нет. Ему, нам, больше нечего опасаться. Все закончилось.

— Что, избитость мне не к лицу? — чуть более окрепшим голосом спрашивает он и я цокаю.

— Подлецу все к лицу.

Он улыбается, превозмогая боль, и я вкладываю его руку в свою. К другой подключена капельница.

— Не представляю, что бы было, не приедь скорая так быстро. Я так волновалась за тебя.

— А я за тебя.

— Это было заметно. Ты же отправил в больницу толпу головорезов.

Он сдавленно хмыкнул.

— Да хоть армию. Ты же знаешь... Я б лучше сдох, чем жил без тебя. Эй, это что, снова слезы?

Я уткнулась ему в шею прежде, чем он успел в этом убедиться и попыталась соврать, не переставая глупо улыбаться:

— Тебе показалось.

Я легла рядом с ним на краешек больничной кровати, аккуратно обхватив за руку — не хочу случайно задеть какую—нибудь рану.

Раньше я не выносила запаха сигарет, а сейчас вдыхаю его, как кислород. Потому что это часть его запаха. А еще мята. И что—то неуловимое, но вызывающее безвозвратную привязанность.

За те дни, пока мы почти не виделись, за те секунды, когда я думала, что мы не увидимся больше никогда, я поняла, что не представляю, как буду дышать без него.

Просто никак. Без энтузиазма, энергии. Просто, чтобы не задохнуться.

А между тем до моего рейса осталось три дня.

Три дня и кончится лето.

Три дня и нас разделят девять тысяч километров.

Глава 25

— Вижу, Ваша девушка очень быстро Вас нашла, — улыбнулся доктор, входя в палату и частично нарушая драгоценную безмятежность, которой нам так не хватало последние дни.

Холодный свет коридора, часть которого на секунду открылась взору, показался неожиданно контрастным по сравнению с необъяснимым теплом этой совершенно обычной на вид больничной комнаты с бледно—желтыми стенами, пропахшими лекарствами и хлоркой.

Я подняла голову с плеча Дона и даже немного смутилась. Да, я неслась сюда на всех парах, чуть ли не сбив с ног по пути несколько человек и почти поскользнувшись на только что вымытом полу.

— Как Вы себя чувствуете? — кажется, этот вопрос доктор задает по тысяче раз на дню и у него выработался рефлекс.

Дон приподнимается на локтях, слегка морщась от боли, но все равно хмыкает.

— Как человек, которого вчера пырнули. Неплохо.

Фелпс улыбается, довольный его настроем, и вынимает из руки Дона шприц, подающий из капельницы какую—то жидкость.

— Тогда, — он достает небольшой белый чемодан из шкафа и с щелком открывает его, — Нам нужно провести осмотр и поменять повязки.

— Можно я останусь и посмотрю, как это делать?

Вопрошающе смотрю на доктора и он, поймав мой взгляд, переводит свой на Дона.

— То есть, должен же кто—то обрабатывать раны после выписки? — я слегка улыбнулась, — И я не боюсь крови, не волнуйтесь.

Мой вопрос сам по себе смешит их обоих и доктор согласно кивает.

— Меня радует Ваш интерес, мисс Санманн.

Дон отказывается от помощи и самостоятельно садится. Скинутая простынь больше не скрывает его ран.

Он весь в них, но даже так не перестает быть произведением искусства.

Мне автоматически становится больно там, где я вижу свежие кровоподтеки и швы, будто бы это не только его тело, но и мое. Предплечье и торс туго перебинтованы. Замечаю на них красные пятна, прежде чем доктор избавляется от них и я опускаю взгляд в пол. Больно.

— Пф, Клэри, это всего лишь... Кх... царапины, — уверяет меня он, жмурясь, когда на все еще свежую рану капает спиртовый раствор.

Я промолчала, прикусив губу и заставив себя посмотреть на место, которое прошлым вечером рассек нож. Сжимаю его руку, пытаясь поддержать, но это не обязательно. Так спокоен, будто для него подобные травмы — пустяки. Я бы на его месте уже давно взвыла от боли.

Сосредоточенно наблюдаю за доведенными до автоматизма действиями врача. Даже слишком сосредоточенно.

Повторяю их уже дома, неуверенно проводя смоченной перекисью салфеткой по его руке, вдоль рельефа мышц, боясь причинить боль, хотя за два дня глубокие порезы и след от пули успели зажить. Наколка в виде мужичка, похожего на Фредди Меркьюри в боксерских перчатках, забавляет меня теперь больше прежнего.

— Кажется, твоему тату—боксеру на плече снесли голову, — замечаю я, на что Дон смеется.

— Он никогда мне не нравился.

Я хмыкаю и продолжаю обрабатывать каждую царапину, на что Дон вначале закатывал глаза, называя это лишними хлопотами, а потом просто принял как факт мою гиперзаботу. Вспоминаю слова доктора Фелпса, когда я спросила точный перечень травм. И он оказался внушительным. Поэтому Дон не хотел, чтобы его озвучивали мне.

Профессор Фелпс поправил очки и начал перечислять:

— Самой опасной травмой на данный момент является колотая рана в области желудка. Чудом не были задеты жизненно важные органы, но он потерял много крови... Ну что Вы, не хмурьтесь, сейчас с мистером Томпсоном все в порядке и его жизни ничего не угрожает. Мне продолжать?

— Да—да.

— Дальше все гораздо проще. Небольшая травма у предплечья вследствие сквозного прохода пули, некоторое время придется потерпеть жуткие синяки и кровоподтеки. Были подозрения на перелом двух ребер, но они оказались лишь микротрещинами и в скорейшем времени, при надлежащем лечении, восстановятся. Также сильно ушиблены лучевая кость правой руки и левая малая берцовая кость. Вывих кисти левой руки и несколько внутренних кровотечений. Не спешите волноваться, Клэри, это меньшее, с чем можно было оказаться в больнице после такого рода происшествия. В течении пары месяцев он полностью восстановится. А пока ему противопоказан активный образ жизни, поднятие тяжестей, алкоголь, езда на мотоцикле...

— А полеты на самолете?

— К сожалению, дабы избежать осложнений после внутренних травм, с полетами придется повременить около трех—четырех недель.

Оу...

Мы вернулись домой после еще одного дня в больнице. Никогда не была так рада вернуться сюда. Привычные белые стены, на которые я приклеила наши полароиды, высокие потолки, минимум мебели и так много воздуха, чтобы дышать, творить и любить.

Последние дни лета и моего пребывания тут сопровождаются аномальной жарой. Сейчас пять часов вечера и огромная комната утопает в медовом свете калифорнийского солнца. Мы выезжаем через полчаса, но я лишь хочу, чтобы время остановилось. Замедлилось, загустело, застыло и дало нам еще немного побыть вместе. Лето прошло слишком быстро. Даже не верится, что оно кончилось.

Я завязываю последний бинт и замечаю, что Дон смотрит на меня. Он все время так делает, то ли любуясь, как я усердно пытаюсь сделать все правильно, то ли издеваясь надо мной, ведь он знает, что я не выдерживаю длительных зрительных контактов.

— Слишком туго затянула?

— Не—а.

— Тогда почему ты так на меня смотришь?

— А ты угадай.

Он притянул меня к себе здоровой рукой и я с трудом не навалилась ему на ушибленные ребра.

— С таким успехом у тебя ничего не заживет, — проворчала я, пытаясь сохранить серьезный вид.

— Мне не нужны никакие постельные режимы и лекарства, пока ты рядом, — он откинулся на подушку и закрыл глаза.

Я улыбнулась и нависла над ним, чуть ли не касаясь своим носом его.

— Но я же не Иисус, чтобы якобы исцелять одним своим присутствием.

— Ты лучше, — шепнул он, от чего моя улыбка стала шире.

То ли от этих слов, то ли от щекотки, которую вызвало его дыхание у моего лица.

— Ты — моя собственная религия.

Ты тоже.

Но я не могу произнести ни слова. Эмоций слишком много. Я просто поддаюсь вперед, еще ближе, и даже сейчас он берет инициативу в свои руки. Точнее губы. Как же я хочу в нем раствориться. Но это физически невозможно.

Утекающее сквозь пальцы время неумолимо идет вперед и вот уже нам пора выходить. Я вижу, как он оттягивает время, одевая футболку не за пару секунд, как обычно, а за десять, с тем условием, что даже с ушибленной рукой он справляется быстрее. Это лишь один из примеров. И я не тороплюсь, медленно хлюпая босыми ногами по полу в одной его футболке, которая еле достает мне до середины бедра. Нахожу и натягиваю джинсы, по пути запоминая каждую деталь, свои ощущения тут. Сейчас несколько недель неизбежной разлуки кажутся бесконечностью и я ничего не могу с собой поделать. Несколько раз проверяю, все ли взяла, и наконец мы выходим.

К моему побитому тремя месяцами бесконечного путешествия рюкзаку добавился еще и чемодан, который Дон, несмотря на мои протесты, донес до багажника сам. Машину мы одолжили у Роберта, потому что мотоцикл сейчас противопоказан. Вишневый ретро—кадиллак с откидным верхом тронулся и мы медленно выехали с парковки.

Как во сне. Странное чувство. Тени высоченных пальм рязделяют дорогу тонкими черными тенями, а в глаза слепят яркие лучи солнца. До заката еще далеко, но первые его красоты уже заставляют меня замереть. Как в замедленной съемке. Из—за гредущего тринадцатичасового перелета, а может из—за страха перед расставанием, все мои чувства обострены и одновременно притуплены. Это сложно описать.

Мельком смотрю на него.

Почему ты такой красивый?

Идеальный профиль, спокойный, уверенный взгляд. Мы еще не доехали, а я уже начинаю скучать. Отворачиваюсь к окну, чтобы он не заметил.

Но он замечает это и свободной от руля рукой находит мою. Касается тыльной стороной ладони губами. Он даже не отвел глаз от дороги, а по моей спине уже бегают мурашки.

Закрываю глаза.

Совсем скоро мы будем в аэропорту. Это пугает. Но когда я открываю глаза, вижу в конце дороги, в рамке из низких разноцветных домов, алеющий океан, к которому мы стремительно приближаемся.

— Разве аэропорт не в другой стороне?

— Я давно хотел тебя сюда привезти, — Дон заглушает мотор, выходит из машины и открывает мне дверь, чему—то улыбаясь.

— Что? — я удивленно смеюсь, но все же беру его за руку, вылезая из машины.

И этот человек пару дней назад чуть не умер. Никто не поверит.

В лицо дует соленый ветер. Вокруг сплошные пальмы, песок и загорелые люди всех возрастов на прогулке. Чуть поодаль, в центре лунапарка, прямо у кромки океана, возвышается огромное чертово колесо. Пляж Санта—Моника.

Я не понимаю, что происходит.

Он ведет меня за собой прямо к парку. Слегка прихрамывая из—за ушиба, но это невозможно заметить, если не приглядываться. Будто бы и нет никакого ушиба.

— Эй, куда мы идем?

— В парк.

— Что? Зачем? До вылета осталось всего три часа.

Можно подумать я против этой неожиданной остановки, но черта с два. В глубине души я этого и хотела.

Мы довольно быстро доходим до парка и вливаемся в поток отдыхающих. Вокруг пахнет только что приготовленным попкорном, манящим фастфудом и сладкой ватой.

— Надеюсь, ты не тащишь меня на американские горки? — приходится говорить чуть громче, — Посетители сильно испугаются, если у тебя посреди поездки откроется рана.

— Звучит жутко, мне нравится, — он хитро глянул на меня, не останавливаясь.

— ...Дурак.

Благо перед бесконечной очередью к горкам он сворачивает в другую сторону.

А я все еще не могу понять, что происходит. Просто иду за ним, как зачарованная.

Дон проводит меня мимо недоумевающей очереди.

Поверьте, я недоумеваю также, как и они.

Ему даже никто не перечит и я понимаю почему. Он и обычно выглядит брутально, так сейчас еще и побит.

Спустя пару секунд мы оказываемся в кабине колеса обозрения.

— Дон, что мы тут делаем?

— Сидим.

Он решил поиздеваться надо мной и я, цокнув, села поближе и опустила голову ему на плечо.

— Я боюсь высоты.

— Я помню.

Он снова хитро улыбнулся слегка качнул кабину, но этого хватило, чтобы я приготовилась распрощаться с жизнью.

— Черт, будь мы далеко над землей, у меня бы приступ случился! — засмеялась я.

Тем временем мы начали медленно подниматься. Выше и выше, пока пирс, люди и множество палаток с едой не стали очень маленькими.

— Я давно хотел приехать с тобой сюда, но из—за всей этой чертовщины никак не получалось. Не могу же я отпустить тебя домой, не показав закат на высоте птичьего полета.

Закат.

Я осмотрелась вокруг и с каждой секундой вид становился все более захватывающим.

Наступающие сумерки постепенно начали отвоевывать у дня ночь. Разноцветные флажки развиваются от ветра. Внизу слышен суетливый гул и скрежет аттракционов, а наверху — тишина. Будто есть только мы, эта кабина, бесконечный океан и небо. Если посмотреть чуть вдаль, кажется, будто мы и не на суше вовсе. Сверкающие под косыми лучами солнца чешуйки мелких волн стали похожи на рассыпанные по бесконечно синему шелку блестки. Бескрайнее небо, делимое лишь далекой красной линией горизонта, сейчас больше походит на нежное персиковое полотно, переливающееся самыми теплыми цветами палитры самого искусного художника. Тонкие перистые облака невесомо плывут по нему, оставляя тут же развеивающийся в воздухе белый шлейф. Но главное в этом пейзаже — солнце. Сейчас оно не ослепляет и можно видеть идеальную круглую сферу с отходящими от нее лучами, неспешно опускающуюся к темной водной глади. Оно и есть художник, завораживающий миллионы людей своими умопомрачающими творениями.

Я даже не заметила, как приоткрыла рот от изумления. Казалось бы, это всего лишь закат. Но я чувствую в нем какую—то магию. Нечто, что заставляет замереть. Он напоминает, что и конец может быть прекрасным.

Вокруг зажглись огни, маленькие и большие мигающие лампочки всех цветов радуги. С приходом темноты пирс оживает.

— Это... невероятно красиво.

Я поворачиваюсь к Дону.

— Скажи же?

— Ага.

Судя по его ответу — нет.

— Ты что, не смотрел? — я невольно нахмурилась.

— Я смотрел на тебя.

* * *

Я не хочу, чтобы она улетала.

Кадиллак под моим управлением бесшумно рассекает темнеющие улицы. Я еле давлю на педаль газа.

Не хочу. Как гребаный мальчишка.

Я не представляю, что буду делать ближайший месяц. Всё лето все мои дела были связаны с ней. Просыпаюсь — с ней, засыпаю — тоже с ней. Хожу по магазинам. Завтракаю, обедаю и ужинаю. Схожу с ума, дурачусь, занимаюсь любовью — с ней.

Дышу, живу — с ней.

Я никогда не был настолько сентиментальным.

Но с этим ничего нельзя поделать. Она должна вернуться, побыть дома. Ее ведь ждут родные. Глупо было бы не отпускать ее.

Это ведь временно. Но менее тяжко от этого не становится.

Конечно же я мог задержать ее. Поехать по улице, на которой заведомо будет беспросветная пробка. Сказать, что машина сломалась. Забыть билеты дома. Но ей придется вернуться к себе, рано или поздно. И чем раньше она будет там, тем скорее мы снова увидимся. Эта мысль согревает.

Влажный воздух пляжа сменился холодным кондиционированным воздухом аэропорта. После безмолвной поездки на машине мы влились в поток суетящихся людей всех возрастов и национальностей, снующих туда—сюда. Все куда—то спешат. Мы же — наоборот.

Огромные светлые здания, какими обычно бывают аэропорты, всегда вызывали смешанные чувства. Радость встречь и горечь расставаний, разбитые надежды и сбывшиеся мечты. Но одно это место приносит точно — перемены.

Она семенит на пару шагов дальше от меня с рюкзаком на плечах. Пытается справиться и с чемоданом, лишь бы не отдавать его мне.

Глупая, будто я позволю тебе тащить эту тяжесть.

Выхватываю его у нее из рук и игнорирую многочисленные протесты. Да, это отдается болью в ребрах, руке и немного ноге, но, черт побери, кого это волнует? Меня, по крайней мере, нет.

Останавливаюсь только тогда, когда мы доходим до зоны регистрации. Дальше мне нельзя. Замечаю, как она погрустнела, слегка нахмурив брови и опустив ресницы. Мы приехали сюда впритык, через сорок минут посадка.

— Давай сядем?

Вижу, она совсем растеряна. Находим свободные сидения в зале ожидания и она тут же обхватывает мою руку своими двумя.

— Я не отклеюсь от тебя ближайшие двадцать минут, Дон, — бубнит она мне в плечо.

— Можешь приклеиться ко мне на всю жизнь.

Мне не обязательно видеть ее лицо, чтобы понять, что она улыбается.

— Прилетай ко мне скорее. Только проконсультируйся с врачом, хорошо?

— Я бы купил билет прямо сейчас, Клэри.

Она поерзала.

— Нет. Твое здоровье важнее. А я... я подожду. К тому же, надо как—то подготовить родителей. Я не представляю, что сказать папе.

— Скажи, что провела все лето с бывшим заключенным за хранение наркотиков, тридцать процентов тела которого покрыто татуировками.

— Не смешно! — она прыснула и слегка пихнула меня в плечо.

— И не забудь про мои вредные привычки.

Она немного помолчала.

— Не забуду.

Такая тонкая, хрупкая. Я не могу оторвать взгляд. Она не замечает этого или притворяется, что не замечает, задумчиво водя пальчиком вдоль моей ладони. Никогда не думал, что когда нибудь буду сидеть вот так и молиться всему, чему можно, чтобы рейс задержали.

Но двадцать минут проходят как две. Слишком быстро, незаметно. И спокойный женский голос объявляет: "Уважаемые пассажиры! Посадка на рейс Лос—Анджелес — Лондон начинается через десять минут."

Она нехотя встает и пытается выжать улыбку, но я вижу лишь, как увлажнились ее карие глаза.

— Скоро... — она все еще пытается совладать с эмоциями, — Скоро увидимся... — худенькие руки обхватывают меня и я чувствую слезы на своей футболке.

Крепко обнимаю дрожащие плечи и утыкаюсь носом ей в макушку. Клэри всегда так сладко пахнет. Цепляюсь за это приятное ощущение, чтобы отогнать наступающую внутреннюю пустоту.

— Тс—с—с, малявка, чего ты плачешь? Всего то месяц потерпеть. Ты же не плакса?

Она что—то бормочет и смешно вертит головой.

— Ну вот, — поднимаю ее подбородок, заставляя посмотреть на меня, — Все, прекращай реветь.

Она сглатывает и кивает. Один такой эмоциональный порыв, а ее глаза и губы уже покраснели. Стираю большим пальцем слезинку с мокрой щеки. Провожу по нижней губе, титанически борясь с желанием забрать ее отсюда.

Почему она такая сладкая? На запах, на вкус. Сминаю раскрасневшиеся губы своими, от чего она отрывисто вздыхает, притягивая меня ближе. А люди вокруг оборачиваются и пялятся. Все равно. Я забываю об их существовании в следующее мгновение.

С трудом отстраняюсь от нее. Пока не слишком поздно.

Наконец вижу ее смущенную улыбку.

— Позвони мне, когда прилетишь.

— Хорошо.

— Хорошо...

Не хочу отпускать ее руку.

— Не скучай сильно.

— К сожалению, это не возможно, — уголки её губ приподнимаются в печальной улыбке, — Я буду ждать.

— Люблю тебя, малявка.

— И я тебя.

Она неохотно отпускает мою руку и спиной идет к выходу. Точно ребенок. Смотрю на ее отдаляющуюся фигуру с огромным рюкзаком и ярко розовым чемоданом. Стою еще несколько минут после того, как она скрылась из виду.

Сейчас она сядет в самолет, неуклюже закинет рюкзак на полку, достанет наушники и начнет слушать музыку. Ту, что нравится нам обоим. Задумается, глядя в окно на мигающие фонари. А когда самолет взлетит, оставив город Ангелов со всеми его жителями где—то внизу, подожмет к груди коленки и включит The neighbourhood. Соленые слезы снова оставят мокрые дорожки на ее щеках. Она прикусит все еще красные губы, которые одним своим видом сводят меня с ума, начнет читать очередную книгу, чтобы отвлечься, а потом незаметно уснет.

А я... Я просто вернусь домой. Там все еще пахнет ее ванильно—фруктовыми духами. Она забыла их в ванной. Я вдохну знакомый запах и у меня начнется ломка. Он все равно не такой. Не такой идеальный, когда не на её коже.

С непривычки я не смогу уснуть один. Потянусь к виски, чтобы заснуть, но ограничусь лишь одной сигаретой. Надо бы бросить.

Так и кончилось это ничего не обещающее, а потом и лучшее лето в моей жизни.

А через месяц начнется лучшая осень.

Глава 26

Уже три часа не могу сомкнуть глаз. Сон не спешит ко мне. Наверно, не может добраться до высоты в десять тысяч метров. В очередной раз пытаюсь сесть поудобнее в уже до предела опущенном кресле. Поджимаю к груди колени и облокачиваюсь головой об оконце самолета, борясь со странными чувствами. Возвращаться домой из места, которое тоже стало тебе почти что домом — странно. Я впервые задумываюсь о том, как изменился мой взгляд на мир за три месяца. Как я скажу семье, что, кажется, в недалеком будущем хочу перебраться на другой континент? И я ведь не смогу рассказать им обо всем, что произошло этим летом? Боюсь, мама с ума сойдет, узнав, что меня похитил какой—то наркобарон и вообще, каким образом я в это влипла. А еще... Какие у меня планы на будущее? Я определенно знаю, что он будет в нем, но как сделать мечты реальностью? Что скажет папа? Эти мысли и вопросы в моей голове не дают мозгу расслабиться. Расставание с Доном, серьезные вопросы и сладкое предвкушение возвращения домой смешиваются в нечто непонятное, от чего я грущу, волнуюсь и радуюсь одновременно.

Давай уже спи. Не получается.

Стекло холодное и твердое. Совсем не такое, как его плечо, на котором я не раз засыпала.

Пытаюсь восстановить это ощущение. Так глупо. Но помогает. Веки незаметно для меня тяжелеют и опускаются. Совсем скоро я буду дома...

"Уважаемые пассажиры, самолет идет на посадку. Пожалуйста, пристегните ремни."

Мелодичный голос будит меня. С трудом разлепляю веки и пару раз моргаю, пока синяя обивка соседнего кресла с геометрическим узором не становится четкой. Вау, я уснула. Будучи в согнутом положении ноги жутко затекли, от чего я не сразу могу двинуться, чтобы застегнуть ремень, борясь с тысячами воображаемых мурашек. Давление в салоне поменялось и самолет начал снижаться, плавно опускаясь на родную, вечно мокрую землю.

Пока жду, когда же женщина за стеклом наконец закончит оформлять документы, звонит телефон. В ту же секунду провожу по экрану и заранее улыбаюсь.

— Сдержал свое слово.

— А как же, — голос на другом континенте звучит устало, но довольно, — Поспала в самолете?

— Угу. А ты все не спишь. У тебя уже аж... четыре утра.

— Не мог уснуть.

— Надеюсь, не из—за меня?

— Из—за тебя.

Лыблюсь на всю очередь за документами. Черт, надо иметь дар делать людей, находящихся за океаном, счастливыми. Пять минут разговора коротают время в муторно оформлении бумаг и когда я прощаюсь с ним, все уже готово.

Теперь окончательно дома. Я успела так соскучиться по маме и брату.

Ну привет, Лондон.

Как бы типично это не звучало, он встречает меня проливным дождем, который заканчивается также быстро, как и начинается, заставляя итак донельзя спешащих людей спешить еще больше. И я спешу. Забираю громоздкий чемодан с конвейера, который будто стал еще тяжелее. Поправляю лямки рюкзака. Быстро дохожу до зала ожидания и останавливаюсь, растерянно оглядываясь по сторонам. Вокруг сплошные чужие лица. Намного бледнее тех, что я привыкла видеть в Калифорнии. Ну где же они? Вечно не могу никого и ничего найти.

— Клэри, солнышко!

Мамин голос издалека заставляет меня обернуться и пойти в том направлении. Чуть ли не побежать. Да, я с разбегу прыгаю на эту хрупкую, но невероятно сильную женщину, будто мне пять лет. Можно объездить весь мир, увидеть прекраснейшие места, но лучшим местом на планете все равно останется то, где есть она.

— Мам! — я обнимаю ее крепко—крепко, хотя она все равно сильнее меня. Зарываюсь в шелковых каштановых волосах и понимаю, чего мне не хватало эти три месяца, — Я скучала.

Она отстраняется, стирая непрошенную слезу, и внимательно осматривает меня, задерживаясь всевидящим взглядом на явно не моей мужской футболке, но не акцентирует на этом внимания, лишь многозначительно улыбнувшись.

— Детка, ты так похорошела. Даже волосы на солнце посветлели. Только... Ты что, вообще не загорала?

Неожиданный вопрос и радость встречи заставляют меня засмеяться.

— Ну мам, ты же знаешь, я не люблю загорать. Точнее сгорать. И это ли вопрос, который задают после длительной разлуки?

— О, у меня так много вопросов, что я путаюсь. Совсем постарела, — отшутилась она.

Я лишь с улыбкой закатываю глаза. Эта женщина выглядит больше как моя сестра или подруга, нежели мать. Чуть ниже меня ростом, стройная и с недавнего времени спортивная, ей никогда не дают ее реальный возраст. Ей сорок один.

Она не всегда выглядела такой успешной. Ей понадобилось десять лет жизни с человеком, который ее не ценит, и еще пять, чтобы собраться и наконец начать жить для себя, а не для других. И вот теперь передо мной стоит уверенная, ухоженная женщина с невероятно добрыми глазами.

— Кстати, где Кайл? Он опять нас кинул?

Мама немного виновато отвела взгляд.

— Твой брат приедет только послезавтра. Он уехал с друзьями на матч.

— Тц, как обычно, — у меня заурчал живот и я решила перевести тему с моего не семейного братца, — Надеюсь, ты приготовила обед? Я так голодна.

Тут мама спохватилась.

— Ох, поехали скорее домой, — она лукаво посмотрела на меня, беря под руку и направляясь к паркингу, — Там тебя уже ждут твои любимые блюда.

* * *

— А теперь рассказывай.

Мы плюхнулись на мою кровать и мама решила пойти в наступление.

— Мам, я же рассказала обо всем за обедом, — ответила я, положив голову ей на колени и прикрыв глаза. Голод побежден огромной порцией карри с мороженым на дессерт и теперь можно спокойно отдохнуть.

Небольшая квартира в средней части города с тремя комнатами, не считая кухни и ванной, ожила. На самом деле можно замахнуться и назвать это домом из—за наличия двух этажей, но габариты и функциональность не позволяют. Вы наверняка видели миловидные ряды старых, будто сросшихся друг с другом домишек из рыжего кирпича с такими же миловидными коротенькими дорожками и цветочными насаждениями — пародией на полноценный сад перед входом в обычный большой дом. В таких, в основном, и живет средний класс вроде нас.

Погода прояснилась и через окно в мою комнату начал просачиваться слабый солнечный свет.

Мама пригладила прядь моих волос и прикоснулась к кулону на шее.

— Красивый.

— Да...

Уголки моих губ довольно приподнялись и она не могла этого не заметить.

— Донован подарил?

— Ага...

— Расскажи о нем.

— Ты итак все знаешь.

— Не всё, раз ты так улыбаешься.

Мои щеки вспыхнули и я открыла глаза.

— Ма—ам, только не начинай.

— Я, между прочим, могла и не разрешить тебе остаться там, — надулась она, — Ты представляешь, какого мне было первое время, гадая, в порядке ли ты? Поела ли ты, не нашла ли проблем на...

— Ладно, ладно. Он... Ну, что я могу сказать?

— Опиши одним словом и я решу, правильное ли приняла решение.

— Одно слово? Эм... Ну, он крутой.

Ответ ее не устраивает.

— Оке—е—ей, буду серьезнее.

Я задумываюсь на секунду и выдаю первое, пришедшее на ум:

— Идеальный.

Она замолчала, вглядываясь в меня своими большими карими глазами, от чего я побоялась, не читает ли она мысли.

— Неужели моя маленькая девочка и вправду нашла любовь?

— Господи, — я нащупала плед и накрылась им с головой, чувствуя, как горят щеки, — Это звучит невообразимо приторно, прекрати.

— Не прячься от своих чувств, Клэри, — передразнила она меня.

Притворяюсь человеческим роллом, укутанным в лиловый плед, и скатываюсь с ее колен, спасаясь от разговора бегством. Бегством на пол метра, прежде, чем свалиться с кровати.

Маленькая комната залилась смехом.

Так мы провалялись до вечера, рассказывая друг другу все, что только придет в голову, и рассматривая сделанные мной фотографии.

Однако вечером все мое хорошее настроение улетучилось.

Мама ушла готовить ужин и вскоре вернулась.

— Твой отец звонил, — она слабо улыбнулась, — Он ждет тебя у дома.

— Он не зайдет?

— Ты же знаешь, он все время спешит... Наверное, наконец освободился от работы.

Я немного заволновалась. То, что я не увидела его в аэропорту — было ожидаемо, но все равно немного обидно. Он часто в командировках или в других делах и у него нет на нас времени. Даже встретить дочь после трехмесячного отсутствия.

От греха подальше переодеваюсь из футболки Дона в первую попавшуюся и поправляю волосы, которые тут же растармашивает ветер, когда выхожу на крыльцо. Серебряная Хонда уже стоит неподалеку и я иду к ней.

Небо затянулось облаками, став как белый лист. Кажется, снова будет дождь.

Только не расспрашивай меня, пожалуйста.

— Привет, пап, — я сажусь на пассажирское сиденье и хочу обнять его, но он останавливает меня жестом.

— Привет, дочь, — он даже не улыбнулся. Неужели он... — Нужно поговорить, — он все же постарался и сказал уже теплее, но это явно далось ему с трудом, — Недавно открылось какое—то кафе, можно поужинать там.

Машина тронулась.

Я растерялась от этого холодного приветствия и попыталась изменить русло предстоящего разговора, тема которого могла быть одна. Именно её я и боялась.

— Эм... Мама как раз готовит ужин. Может, ты зайдешь и мы поедим все вместе? — мой голос звучит неуверенно.

— Я не хочу заходить, — на светофоре загорелся красный, — Ну, и как ты отдохнула?

— О, отлично. В Америке столько красивых мест и интересных развлечений. Тебе бы... — я не договорила "понравилось" и он прервал меня.

— Наверно, весело тебе было с твоим новым другом, — он посмотрел мне в глаза. Он все знает.

От этого взгляда все во мне сжалось, но я не хочу больше ничего скрывать.

— Да. Он очень хороший человек. Тебе... Билл рассказал?

— Представляешь, да, — снова загорелся зеленый и отец сильно надавил на газ, он зол, — И долго ты собиралась мне врать?

— Я хотела сказать, только позже.

— Позже... Я покупал тебе билеты за тысячу фунтов для того, чтобы ты шлялась с кем и где попало на другом конце света?

— И это тебе Билл сказал? Все совсем не так, пап. Послушай...

Машина резко остановилась.

— Утром мне пришел факс, — сказал он сквозь зубы, — Полное досье на "тех", а точнее "того", кого ты прикрывала все лето.

— Ты позвонил мне два раза за все время.

— Но ты думаешь, что я ничего не знаю? Твой Билли — сын моего нового бизнес партнера и выпускник лучшего IT университета.

Будто бы он поступил туда своим трудом.

— Ему ничего не стоило найти всю информацию. И увидев, кого ты предпочла ему... Я разочарован в тебе, Клэри.

— Билл обманывал меня, — я выпрямляюсь, чувствуя нарастающее раздражение.

Он меня не понимает.

— Билл предал меня. Я была просто игрушкой. Это... это было действительно больно. И теперь ты разочарован, что я не оставила все, как есть?

— То, о чем ты говоришь — всего лишь глупые детские обиды.

Не понимает.

— Неужели ты веришь чужому человеку больше, чем собственной дочери?

— Я верю документам. Ты ведь знаешь, как я отношусь к мотоциклистам? Они — пушечное мясо.

— Это не...

— Так он еще и был в тюрьме. За. Хранение. Наркотиков. Поздравляю, Клэри... — он устало усмехнулся.

— Выслушай меня. Я могу все объяснить.

Но он не слушает, напряженно смотря на дорогу.

— Я не хотела тебе врать или не договаривать. Мне всего лишь хотелось исполнить свою мечту.

— Мечту, — насмешливо повторяет он.

— Ты судишь лишь основываясь на докладах и каких—то голых фактах, не желая выслушать то, что я хочу тебе рассказать.

— И что умного ты хочешь мне сказать?

— Дон помог мне, когда я чуть не застряла одна в степи. Он поставил на место Билла. Он... прекрасный человек, не смотря на все ярлыки, которые ты хочешь на него повешать. Мне ведь уже не десять лет, чтобы...

— Черт, замолчи, Клэри.

— Ты снова не хочешь дослушать...

— Я не буду слушать сказки влюбленной идиотки.

Он назвал меня... идиоткой?

Картинка мира передо мной стала какой—то размытой. Я часто заморгала и стиснула руки так, что ногти впились ладони. Эта легкая боль все равно не отвлекает от основной.

Он меня не слышит.

Не совершенный вдох остался комом в горле.

— Ты никогда не хотел по настоящему узнать меня, папа, — я безэмоционально смотрю в одну точку, хотя на самом деле эмоций у меня хватает, — Тебе проще послушать других. Чужих. Поговорить с ними, узнать их, поверить им. А нас.., — я попыталась вдохнуть, но вдох получился каким—то прерывистым и болезненным, — Нас ты не видишь.

На серую обивку упала капля. Это дождь за окном или я? Вторая капля не оставила сомнений, что это я. Всего лишь очередной раз плачу из—за его равнодушия. Может, он волновался за меня, не знаю, но больше его разозлил задетый мной авторитет. Как обычно. Как обычно больно и глупо.

— Не преувеличивай.

Снова.

— Я не преувеличиваю! — перевожу взгляд на него, — Ты обвиняешь меня во вранье, когда сам даже толком не интересовался, как я и с кем я. Ты называешь меня идиоткой, когда сам не лучше. Проводишь всю свою жизнь черти где, отмазываешься работой, а на выходных уезжаешь куда—то с друзьями, не удосужившись даже заехать на обед и узнать, как дела в школе и университете. Скажешь нет? И я из года в год задавалась вопросом, почему ты не хочешь быть с нами. Но сейчас мне все равно, — ком в горле все душит и душит, но я не перестаю говорить, — У тебя есть время, но ты не хочешь проводить его с нами. Кайл рос практически без тебя. Тебе ведь проще приехать и подкинуть денег на весь месяц. Отвязаться от нас, будто нам от тебя нужны только деньги. Нам нужен был ты.

Вытираю лицо от множества влажных дорожек и шмыгаю. По его выражению лица ничего не понять. Будто он надел каменную маску.

— Ужин отменяется.

Больно. Не физически, но кажется, словно это так. Где—то в области груди образовалась пустота.

— Знаешь, почему ты не можешь говорить о лжи абсолютно ничего? Черт... Сейчас сама отвечу на свои вопросы... — я хмыкнула, — Я ведь видела фото у тебя в телефоне. Это было так давно. Тогда мой детский мир надломился и я ничего не понимала, поэтому молчала. Я видела фото в твоем телефоне. Фото какой—то женщины. Не мамы. Эта незнакомка сладко спала, накрывшись одеялом так, что было видно только голые плечи. Наверное.., — глаза снова заслезились, — Это и есть ответ на мой вопрос?

Я горько улыбнулась и рывком открыла дверь, выходя из машины под потоки дождя. Прохладная влага слилась с моими слезами, будто их и не было, а футболка и джинсы в миг потемнели от бесконечно падающих на них капель. Я бегу в противоположную от машины сторону, а когда оборачиваюсь, её уже нет.

Только тогда позволяю себе остановиться посреди пустой улицы и дать волю эмоциям.

Я сказала все, что мешало мне уснуть с момента, когда я была ребенком.

Вода заливается за ворот футболки, добирается до белья и хлюпает в кроссовках. Уже без разницы. Мы уехали совсем недалеко от и я медленно хлюпаю по лужам домой, мокрая и расстроенная.

Славно поговорили.

Глава 27

— Клэри?! — мама прикрывает рот рукой, когда я захожу в дом, — Что случилось?

— Почему.., — я шмыгаю, в сотый раз вытирая лицо, — Почему он такой идиот?

— Кто?

— Папа.

Делаю два шага и падаю в ее раскрытые для объятия руки.

Несмотря на то, что я промокла до нитки, она не отстраняется, а, наоборот, крепче обнимает меня, гладя спину и ласково говоря на ухо:

— Ну—ну, милая... Твой отец тяжелый человек, но... в глубине души хороший.

— Он меня даже не выслушал...

— Потерпи немного, он поймет.

— Не хочу... — шепчу я, потихоньку успокаиваясь.

Она молчит. Я понимаю, ей больно и обидно также, как и мне. И я не знаю, что с этим делать.

Благо, остаток дня проходит мирно. Мама отправляет меня принимать горячую ванну с ее "пузырьками для особых случаев", боясь, что я простужусь, а позже пристает со второй порцией супа. И то и другое помогает.

Вернувшись в комнату устало падаю на кровать и достаю телефон.

[ 2 новых сообщения ]

Эй, малявка

Как первый день дома?

Палец задерживается в миллиметрах от экрана и я поджимаю губы.

Хорошо.

Набираю следующее сообщение почти бездумно и сразу же отправляю.

Я скучаю.

Утыкаюсь лицом в подушку. Я действительно это написала.

Телефон вибрирует и я поднимаю голову. Черт, он звонит. Прокашливаюсь, чтобы ненароком не выдать смятение.

— Хэй.

— Хотел услышать твой голос.

— Правда? — расстояние добавляет мне смелости и я глупо улыбаюсь, обнимая подушку.

— Правда.

В комнате сразу становится теплее.

Мне уже все равно, что о наших отношениях думает папа. По крайней мере сейчас, когда я только и думаю о человеке, находящемся по ту сторону океана.

— Ты отдохнул?

— Да. Как первый день дома?

Запинаюсь перед ответом.

— ... Хорошо. Мама весь день о тебе расспрашивала. Очень хочет увидеть тебя вживую.

— Ты ответила не сразу. Точно все хорошо?

Ну почему ты такой внимательный.

— Да все в порядке. Не волнуйся, я просто устала.

— Ладно, малявка, я тебе поверю, — он вздыхает, — Ты ведь знаешь, как я тебя люблю?

Я замираю, прикусывая губу. Есть разница между реальным разговором и разговором по телефону. Находясь близко ты можешь выразить свои эмоции человеку в полной мере, а говоря по телефону они остаются в тебе и ты либо лыбишься, как идиот, либо не находишь себе места, бегая по комнате. В моем случае работает первое.

— Дай угадаю. Ты сейчас мило улыбаешься и не знаешь, что ответить.

— Ты следишь за мной?

— Я успел выучить в тебе все, малявка. Скажешь еще что нибудь перед тем, как у меня кончится баланс на телефоне?

— Да. Я тоже люблю тебя.

Представляю его реакцию. Как на его лице появляется тронутая полуулыбка, а потом он поспешно возвращает серьезный вид.

— Спи.

Звонок завершается и я откидываюсь на подушку, прижимая телефон к груди. Дурацкие километры.

Накрывшись пледом, приглушаю свет лампы на тумбе у кровати и честно пытаюсь заснуть. Когда открываю глаза, на часах одиннадцать ночи, а легла я в девять с лишним вечера. Конечно. Я привыкла засыпать с ним. Говорить обо всем на свете часами, а потом незаметно отрубаться. Дразнить, закинув на него ногу. Просто нежиться в его руках или драться за прохладную сторону кровати. Все это стало нормой, без которой я сейчас борюсь с бессонницей. Ворочаюсь, как заведенная, и в сотый раз приняв неудобную позу раздраженно встаю с кровати.

Тихо отпираю дверь и на цыпочках иду в мамину комнату. Она читает какой—то роман и, завидев меня, забирающуюся ей под одеяло, понимающе улыбается.

— Не можешь уснуть?

— Угу...

Она накрывает меня одеялом и целует в лоб, откладывая книгу в сторону. И в этот момент я понимаю — в топку взросление. У мамы под боком я наконец засыпаю.

* * *

Я дома уже неделю. Кайл вернулся и я в очередной раз удивилась, как быстро растут дети. Восемнадцатилетние дети. Он сказал, что я "постарела" и убежал к себе в комнату прежде, чем в него полетела подушка. Увидь это его многочисленные поклонницы и "крутые" друзья, умерли бы со смеху. А на вид и не скажешь, что этот высокий спортивный красавчик бегает по дому в боксерах со Спанч Бобом и ворует еду у меня из тарелки.

Но пока мама на работе, а брат в колледже, мое настроение катится по наклонной. Снова появляется время задуматься. Я просто в ступоре. Наступает некий период в моей жизни, когда я не имею представления, что делать дальше, а если и имею, то не знаю, как к этому подступиться.

Когда родные рядом, я активно чем нибудь занимаюсь, болтаю с ними, хожу в супермаркеты и прочее, а когда остаюсь одна, тупо лежу на кровати и пялюсь в потолок. Достаю книгу, которую недавно купила, но и тут сталкиваюсь с навязчивыми мыслями.

Вижу слово "пляж" и слышу крики чаек. Чувствую песок под ногами и его губы на моей шее.

Вижу слово "бархат" и воображаю его голос у себя над ухом.

Вижу слово "океан" и тону в его глазах.

Чем дольше я его не вижу, тем больше кажется, что мое прекрасное лето — лишь сон. Тогда я срываюсь с места и пишу ему. Или звоню по скайпу.

Все равно не то.

Во время очередной переписки в гостиную врывается Кайл.

— Опять болтаешь со своим байкером? — он с прыжка садится на диван, от чего телефон выпадает из моих рук и оказывается в его.

— Эй, верни, — я тянусь за ним, но Кайл уводит руку в сторону так, что добраться до него невозможно.

— Так—с, что тут у нас.., — коварно улыбается он.

— А вот и ничего, — я кусаю его руку и убегаю с трофеем, оборачиваясь, чтобы показать ему язык.

Он артистично корчится от боли, хмуря густые брови, и прежде чем скрыться от надвигающейся расплаты, я слышу:

— Следующий раунд за мной!

Да, нам давно не двенадцать.

Но несмотря на все эти домашние "войны" и уют в каждой детали, время для меня до сих пор идет слишком медленно. Будто бы я без устали бежала три месяца, ни один день в которых не был похож на предыдущий, а потом резко остановилась. Из бесконечных приключений снова нырнула в свою тихую зону комфорта, где ты точно знаешь, что будет завтра и стоишь практически на одном месте. Я успела отвыкнуть от размеренной жизни.

Чтобы не прозябать дома и приносить хоть какую—то пользу, устраиваюсь помогать маме в цветочном магазине. Это действительно отвлекает и я радуюсь возможности проводить с ней больше времени.

А папа пока не звонил, но я стараюсь не думать об этом много.

Сентябрь все больше берет свое от остатков лета и зеленые листья день за днем становятся желтее и краснее, пока за окном не начинают гулять огненные вихри опавших листьев, подхваченных осенним ветром. Еще неделя и наступит октябрь. Еще неделя и из Америки прилетит Дон. Поскорее бы.

Я составляю букет из гортензий, когда мама заходит во внутренний дворик магазина, надевая на ходу пальто. Она куда—то спешит и чуть ли не светится.

— Милая, закроешь магазин сама, хорошо?

— Эм... Хорошо, — я пожимаю плечами, — Ты куда—то спешишь?

Она бросает на меня быстрый взгляд.

— Это... внезапный шоппинг. Твоя тетушка Эйприл уже ждет меня в машине, поэтому я тороплюсь. Чмоки, — она посылает мне воздушный поцелуй и ретируется через дверной проем.

Давно я не видела ее такой подозрительно энергичной. Ох уж эти женщины. С моих губ даже срывается смешок, я рада видеть ее такой.

Россыпь крошечных желтовато—белых и бледно—голубых цветов, собранная в пышное соцветие, обрамляется сочными зелеными стебельками и подвязывается синей шелковой лентой. Ну вот, букет готов. Оставляю его ждать своего покупателя в вазе у витрины и, словив прохладный ветерок у входной двери, ежусь. Натягиваю рукава свитера до кончиков пальцев, не сильно помогает. Завариваю себе кофе в огромную чашку и достаю шоколадное печенье. А вот это помогает. Я устраиваюсь у огромного старого окна на солнечной стороне магазинчика. Смотрю на прохожих и пью горячий напиток, попутно проверяя почту.

[ Нет новых сообщений ]

Блин.

Я написала ему утром, а он так и не ответил.

Набираю номер.

"Абонент находится вне зоны доступа, пожалуйста, ос..."

— Ну что за...

Откладываю телефон на подоконник и прикасаюсь к звездочке на шее. Брови невольно хмурятся, пока я пытаюсь угадать причину его отсутствия и отсчитываю минус девять часов от здешнего времени. Он должен был увидеть мои сообщения.

Мои размышления прерывает парочка, вошедшая в магазин. Парень в огромных очках и девушка в берете, похожая на француженку и говорящая с явным акцентом. Они минут пятнадцать не могут решить, купить белые розы или красные, и в итоге уходят с пятью горшками кактусов. И я снова погружаюсь в тихое ожидание. Ожидание непонятно чего.

Если у Дона не было причин, чтобы меня игнорировать, я его прибью.

В другом конце помещения слышится дребезжание и я вскакиваю с места, подбегая к телефону.

[ 1 новое сообщение ]

Потеряла меня?

Не отрывая глаз от экрана возвращаюсь к кассе и готовлюсь писать гневную тираду, но меня прерывает новое сообщение.

Извини, у меня были важные дела.

Какие цветы ты любишь?

Цветы?

Я не растеряна, я в замешательстве. Я же вся окружена цветами. Мягкий солнечный свет с трудом проходит сквозь них, освещая устланное растительностью помещение. Они везде, всех цветов и размеров, от кроваво—алых роз до простеньких ромашек. И он спрашивает о них.

Не может же...

Стоит мне поднять голову, как моя самая безумная догадка оказывается реальностью.

— Так... какие цветы тебе нравятся?

— Дон!

Я не верю своим глазам. Это нереально. Он не может быть здесь.

Но он реален и он здесь.

Как он так незаметно вошел?

Я, не раздумывая, бросаюсь к нему. Внутри будто взрываются салюты. Наконец—то. Это похоже на сон.

— Что ты тут делаешь? Ты ведь должен был прилететь минимум через неделю.

Его голос негромко прозвучал над моим ухом, вызывая шквал мурашек на коже, успевшей забыть, какого это, чувствовать всё.

— Я бы не выдержал еще неделю.

— Дурак, врач же запретил. У тебя могли бы быть осложнения, — бубню я, потому что на разборчивую речь не хватает самообладания.

По меркам среднестатистических объятий, мы простояли так очень долго. Реален, реален, реален. Эта мысль стучит во мне яснее с каждым ударом сердца. Не знаю, моим или его. Они бьются одновременно.

Сумасшествие какое—то.

— Поэтому ты не отвечал... А я уже собиралась устроить скандал, — прыснула я.

— Значит, я вовремя.

Наконец я отстраняюсь от него, осматривая. Боже, он в костюме. Я впервые вижу его таким. Белоснежная рубашка с парой расстегнутых пуговиц у воротника, облегающая — не—пялься—так—открыто — развитые мышцы. Классические брюки, зауженные к низу. И только выглядывающие тут и там татуировки выдают его. Он выглядит серьезнее. Необычно для его стиля. Одним словом — потрясающе. Настолько ново, что я снова теряюсь.

— По поводу чего такой прикид?

— Сегодня у нас семейный ужин.

— Что? — я открываю рот от удивления.

Так вот, почему она так неожиданно сбежала... Это же очевидно.

— Ты предупредил ее.

— Ага. И еще, — он посмотрел мне в глаза своим фирменным лукавым взглядом, доставая из кармана миниатюрную коробочку, обитую бордовым бархатом.

Что.

Господи, что происходит.

— Я больше не хочу терять тебя. Отдавать расстоянию или обстоятельствам. И я знаю, что ты поссорилась с отцом.

Я опустила взгляд, но он заставил снова посмотреть на него.

— Он тоже приглашен.

— Что...

— Не волнуйся. Я больше не хочу видеть, как ты плачешь. Ты должна улыбаться и быть счастлива каждый божий день. И я хочу быть с тобой в это время. Всегда. Поэтому...

Маленькое серебряное кольцо поймало солнечный луч и граненый камушек в нем вспыхнул всеми цветами радуги, точно маленькая звезда посреди цветочного сада.

— Будь моей.

Я не могу дышать. Перед глазами все расплывается из—за подступивших слез.

— Ты согласна?

Я не могу думать ни о чем, кроме одного:

— Да. Черт побери, да!

Я оказалась в воздухе, подхваченная его сильными руками.

Кто бы мог подумать, что ничего не предвещавшая встреча на заправке, станет лучшим событием в моей жизни. Я не верю. Клэри Санманн всегда была обычной, временами скучной девушкой, живущей мечтами и не живущей вовсе. Смотря на нее, вы бы сказали, что она пример для подражания. Не гуляет по ночам, не связывается с сомнительными компаниями и всегда звонит маме. А потом... потом её мечты становятся реальностью.

И я меняюсь. Меняется жизнь и мой взгляд на нее, переворачивая все с ног на голову и раскрашивая моменты бьющими через край эмоциями. Он изменил меня. Я спасла его.

Клэри Санманн... Нет.

Клэри Томпсон нашла свое счастье.

В этот момент, в эту секунду, я абсолютно, до не возможного счастлива.

То, что было вчера, уже не имеет значение.

То, что будет завтра — наш выбор.

Эпилог

Я просыпаюсь из—за тысяч и тысяч микроскопических иголок, пронзающих мою ногу. Виновник сего пробуждения мирно сопит, положив голову мне на грудь, щекоча дыханием кожу и знать не зная о моей бедной затекшей конечности.

Пытаюсь выбраться, пыхтя и чертыхаясь, но ничего не выходит.

Ну не мог же ты так устать.

В ответ на мой немой вопрос он лишь что—то мычит и даже глаз не открывает. Я горько вздыхаю, чувствуя себя в ловушке.

Кое—как выползаю из нее, голая и растрепанная, на ходу подбирая первую попавшуюся вещь — его безразмерную клетчатую рубашку. Кутаюсь в нее, прыгая на одной ноге и жмурясь от мурашек, оккупировавших мою ногу.

Бросаю на него злой взгляд, а следом и подушку, прежде чем потопать в ванную. Ноль реакции. Это единственная, полностью обустроенная, помимо кухни, комната в доме. В нашем новом, собственном доме, на который мы копили целый год. Год, начавшийся с судьбоносного семейного ужина, просящего прощения папы, бесконечных путающихся мыслей и мечтательных осенних вечеров. Год, завершившийся окончательным переездом, бесконечными планами на жизнь и ежедневной эйфорией. Я совру, если скажу, что все было идеально гладко: были и ссоры (но всегда несерьезные), и нехватка денег на покупку земли, и бессонные ночи. Происходил настоящий сюр. Но сейчас это неважно.

Вчера мы закончили красить гостиную. Все выходные на это потратили. И день, и ночь. Именно, даже ночью. Красили. Стены. Да.

Только не спрашивайте, почему на идеально белой стене ни с того ни с сего оказались ярко—желтые следы от моих ладоней, и почему я до сих пор не могу смыть похожие, только побольше, с бедра и талии. Еле как, но получилось.

На цыпочках выглядываю из ванной. Надуваю губы.

Все еще спит, бесстыдник.

Даже мои громыхания в процессе приготовления кофе не приносят желаемого результата. Только просторная комната наполняется терпким ароматом горячего напитка, разгоняемого по дому свежим ветерком из громадных окон.

Да как можно игнорировать такой шум?

Несправедливо.

— Чего бесишься, малявка? — улыбаются мне с нагретого солнцем матраса и я оборачиваюсь.

— Так значит, ты притворялся, Томпсон.

С разбегу прыгаю на покинутое ранее ложе, прямо ему на спину, и снова оказываюсь погребена под семьюдесятью килограммами лучшего мужчины на планете.

— Пусти, ты тяжелый, — ворчу я сквозь смех и ретируюсь с "кровати" высотой не более тридцати сантиметров на деревянный паркет. Его рука стремится за мной, но я вновь ускользаю, показывая ему язык.

С моих губ срывается тихий смешок и я отворачиваюсь, прикрывая украшенной кольцом кистью рот. Опять смешок. И еще. Через секунду уже вся комната наполняется моим смехом. Я не могу себя контролировать.

Боже, я никогда не была настолько счастливой.

* * *

Семь лет спустя.

Воскресенье. В воздухе чувствуется запах наступающего лета и шоколадного печенья. В доме на солнечной стороне холма, обычно очень шумном, сейчас необычно тихо, то ли все уснули, то ли что—то замышляют. Девушка с небрежным пучком на голове издает смешок и пробует на вкус свое детище. На этот раз получилось очень сносно, от чего она довольно улыбается. На кухне после очередной совместной готовки погром, и она, наконец оставшись одна, избавляется от шоколадно—мучных улик. Готово. Обед с десертом заняли свое почетное место на столе, но те, кому эти лакомства посвящаются, не торопятся появляться. Клэри хмурит брови и, поправив каштановую прядь, поднимается на второй этаж.

Подозрительно тихо.

На цыпочках она идет по коридору, увешанному фотографиями со всего света и детскими рисунками, как останавливается, прикрыв рот рукой, чтобы не засмеяться вслух. Маленькая девочка лет пяти, с большими голубыми глазами и растрепанными во все стороны темными волосами что—то усердно выводит у папы на запястье. Её бледная кожа вся в детских каракулях, как и половина счастливого от такого безобразия лица. Получатель татуировки довольно улыбается. Прямо из—за его спины появляется малыш двух лет и переваливается через него на пол прямо перед девочкой, чему—то смеясь.

— Эдвалд, ты все испортил! — возмущенно воскликнула та, не выговорив букву "р".

Вслед за первым пошел и второй малыш. Такой же светловолосый и озорной, как его старший брат, который старше его всего на несколько минут. Дети будто сговорились появиться на свет, разделив цвет глаз и волос пополам. Кареглазые близнецы блондины и голубоглазая девочка с лицом, прямо как у её мамы в детстве.

— Ну и что тут происходит?

Девочка, до этого сидящая спиной, повернулась.

— Мам, смотри! — она подбежала к ней, демонстрируя разрисованные фломастерами ручонки, — Теперь я крутая, как папа. Ему я тоже сделала тату. Давай и тебе сделаю? — она состроила ангельское личико, которому сложно отказать.

Клэри поджала губы, якобы задумавшись, а после ответила:

— Тогда нарисуй мне самую крутую татуировку, которую можешь.

Малышка радостно подпрыгнула и потащила ее за собой, посадив рядом с папой и принявшись за новую жертву.

— Так вот, почему было так тихо. Ты их тут агитируешь.

Дон прыснул, поймав одного из близнецов прежде, чем он упадет, как обычно не смотря под ноги. Эдриан звонко хохотнул, прежде чем побежать дальше искать приключения.

— Я их не агитирую. Они сами захотели.

Клэри бросила взгляд на вырисовывающуюся пчелку у себя на руке, и на надпись рядом с ней, больно похожую на ругательное слово, а потом перевела его на мужа.

— Откуда Эмили знает это слово?

Тот притворился, что не расслышал, и встал с пола, поднимая занятого покрытием ладони зеленой краской мальчика на руки.

— Кажется, ты звала нас обедать? — он невинно улыбнулся.

— Не убегай от ответа, — хмыкнула она.

Убедившись, что "самая крутая" татуировка закончена, Клэри чмокнула дочку в лоб и взяла на руки младшего.

— Ты приготовила мое любимое? — просияла Эмили.

— Да.

— Ура! — воскликнула она, побежав скорее вниз, и заставляя подол солнечно—желтого платья подпрыгивать в такт движению маленьких ножек.

Клэри выдохнула, подходя вплотную к Дону.

— Признайся, она научилась плохим словам от тебя. Или Роберта.

Или Кайла. Но не будем впутывать и его.

— Или в школе, — он быстро поцеловал её, и, воспользовавшись секундным замешательством, сбежал вниз по лестнице.

Клэри почувствовала себя по—детски обманутой и усмехнулась.

— Но... она еще не ходит в школу

* * *

Очередной идеальный день подходит к концу. Гора посуды вымыта, а три маленьких бездонных желудка еще долго не будут вспоминать о голоде. Клэри пошла укладывать детей спать, а Дону позвонили с работы. Ничего важного. Просто поздравить с наступающими праздниками и сказать спасибо за лишний выходной. Он и не думал, что когда—нибудь будет надевать деловой костюм чаще, чем один раз в год, но с открытием своего бизнеса это стало необходимо немного чаще.

Когда он вернулся в детскую, застал милейшую картину: четыре самых важных человека мирно сопят друг у друга под боком. Одна побольше, другая поменьше, а последние двое совсем маленькие. Книга со сказками одиноко валяется рядом с ними, теряясь среди множества подушек и игрушек, которыми они себя обложили.

Теперь жизнь без этих комочков счастья не представляет я возможной. Он невольно вспомнил момент, когда только узнал об Эмили. Точнее, тогда не было даже понятно, девочка будет или мальчик. В тот день он был на работе. Первое время, понятия стабильная работа и его привычный образ жизни были несовместимыми. Временами он также участвовал в гонках, которые всегда выигрывал, но позже завязал с этим из—за большой травмоопасности и ссор из—за этого. Но сейчас не об этом.

В тот день на работе зазвонил его мобильный. На заставке контакта отразилось ее улыбающееся лицо. Он тут же взял трубку.

— Хэй...

— Привет, — он улыбнулся, услышав ее голос.

— Ты на работе?

— Да, как раз скоро собирался домой.

— Приезжай поскорее, — взволнованно тихо сказала она, от чего он нахмурился.

— Что—то случилось?

— Да, — её голос дрогнул, — То есть нет, все в порядке. Просто... просто приезжай, — несмотря на встревоженность, он услышал на другом конце провода улыбку, а потом многозначительные гудки.

Такое чувство, будто в голове по взмаху волшебной палочки начался полнейший бардак. Она говорила так взволнованно и быстро, будто вот—вот откроет тайну мироздания. И она никогда не бросала трубку так скоро.

Он бросил все дела и поехал к ней, выбрав мотоцикл, а не машину, чтобы сократить время до минимума. Кажется, ответ так и просится наружу, но нельзя сказать точно, поэтому предположения медленно сводят с ума. Наконец он потянулся к ручке входной двери, как она сама открылась. Клэри, пряча лицо за растрепанными сильнее обычного волосами потащила его за собой и посадила на диван в гостиной. Как всегда в его футболке, с которой она не расстается, когда находится дома, объясняя это тем, что она удобная. Усадив его, она отошла на пару шагов. Её худые длинные ноги сейчас белеют на фоне темного паркета, она неуверенно касается подола футболки и никак не поднимет взгляд, прикусывая нижнюю губу.

Это начинает тревожить.

— Клэри, что...

Молчит.

— Что ты хотела мне сказать?

— Я... я, — она открыла и закрыла рот, не в силах произнести слова, а потом улыбнулась. А потом заплакала.

Он подошел к ней, взволнованно приподняв заплаканное лицо, чтобы она наконец на него посмотрела. То, что отражалось в блестящих карих глазах было не передать словами. Она взяла его за руки и приложила их к животу, пока что плоскому.

В этот момент он понял, что его мир стал на одну драгоценную вселенную больше. Весь его мир под его ладонью.

Он опомнился, вернувшись в детскую, в которой были сосредоточены уже четыре смысла его жизни. Двух самых младших он аккуратно поднял и уложил в колыбельные. Вселенную постарше он перенес на маленькую кроватку, накрыл одеялом и положил рядом её любимого плюшевого кролика. Осталась последняя, самая тяжелая. Но он без труда поднял и её. Она тут же обхватила его шею руками, улыбаясь.

— Купился.

Экстра

[дополнение к основе, не продолжение, литературной ценности не имеет]

Щёлк. С искрами вспыхнул огонек в темноте. Потух. Остался лишь тлеющей оранжевым точкой неподалеку от зажатого между зубами фильтра, а после вздрагивающей в такт движению опущенной руки. Высокий мужчина в кожаной куртке, из под которой тут и там выглядывают бесчисленные татуировки — никто и не подумает перейти ему дорогу, неспешно идет к дому на усеянном черными пальмами холме.

"Все таки надо было брать мотоцикл", — думает он, лениво поднося к губам сигарету и коря друга за спаивание без повода. Медленно вздыхает, выпуская струю никотинового дыма куда—то вниз.

Никоти́н — алкалоид пиридинового ряда, сильнодействующий нейротоксин и кардиотоксин.

"О, она не будет рада."

Дон прекрасно это понимает, но остатки пагубного пристрастия иногда берут вверх. Это ведь всего лишь сигарета, верно?

Вот он уже у небольшого двухэтажного коттеджа с панорамными окнами, смотрящими на город, так красиво страдающий бессонницей. А она, должно быть, уже спит. Надо докурить и только потом заходить: кое—кто не любит запах табака. Поэтому он опирается о белую при лунном свете стену и задумывается о своем, смотря на мигающие вдали красно—оранжево—желтые огоньки. От большинства не совсем трезвых мыслей идеальная структура лица остаётся неподвижной, делая парня похожим на античную скульптуру, и лишь наполняемые дымом лёгкие под набором — некоторых однажды сломанных — ребер, мышц, кожи и обтягивающей их тканью белой футболки, напоминают, что перед нами живой, настоящий человек. Но иногда — на вдохе — густые брови все же сходятся в серьезную неглубокую морщинку.

Период полувыведения никотина из организма составляет около двух часов.

А за сколько можно вывести из организма зависимость [от человека]?

Ни за сколько. [И зачем?] Она стала такой привычной. Как воздух, которым мы дышим. Как кожа, которой касаемся. Как...

— Кхм, кхм.

Недовольный кашель послышался откуда—то слева и Дон, так и не совершив очередную затяжку, поднял руки и медленно обернулся, как сдающийся полиции преступник.

— О нет, ты меня поймала.

Щуплая девушка в коротких шортах, до этого безмолвно негодующая, вздернула плечами. Подошла к нему. Прожгла взглядом сначала его, потом сигарету, и снова его.

— Чего не спишь? — невинно поинтересовался Дон.

— Опять ты с этой гадостью. Ты ведь бросил, — Клэри нахмурила брови, а потом коротко, не акцентируя внимания, добавила: "Не могла уснуть без тебя."

И тут же мысленно ударила себя за слабину.

Беспокойство за здоровье этого закоренелого пофигиста, превращающееся в совокупности со всем в маленькую колючую обиду, так и рвется наружу по мере того, как он подходит ближе. Как и прежде. Заминая любые недопонимания [и разум] одним своим присутствием. Одним своим заботливо—насмешливо—томным взглядом. Одним своим: "Клэ—ри".

Не в этот раз. Она отстраняется.

— Что мешает тебе перестать отравлять свой организм?

— Клэри... — усталый вздох.

Ну вот.

— Что "Клэри"? Ты же обещал. Ты все время нарушаешь правила, Дон.

— Это исключения.

Меньше всего ему хочется ссориться из—за такой ерунды, пускай это и совершенно безобидно. Или..?

Неожиданно, сигарета, только что поднесенная ко рту, была жестоко выхвачена у него из руки и кометой брошена на газон чьими—то ловкими пальцами.

— Черт.

Все же абсент дает о себе знать, потому сказал он это не сразу.

— Ты ведь не хочешь прекращать сам.

Клэри победно ухмыляется. И вот она уже готовиться бежать от кары, пячась к двери, как оказывается схвачена.

— Да, не хочу.

Играет в опасного парня, по традиции проверяя на прочность. Пф. А она только вскидывает брови.

— Тогда я тоже начну курить.

Неожиданно, да?

Вызов в каждой букве. В медовых крапинках глаз, горящих в темноте. В упор смотрящих на него. А он, после секундного замешательства, лишь прыснул.

— Не сможешь.

— Да? — тонкие руки потянулись к карману мужской куртки, под заинтересованным наблюдением доставая оттуда пачку сигарет. — Где зажигалка?

Опять смешок.

— Задний карман справа. Не тот. — Девушка сконфуженно нахмурилась. — Для тебя слева.

Наконец оказавшаяся в её руках зажигалка блеснула в полумраке.

Щёлк.

Ничего.

Щёлк.

Ох, ну как это делается?

Щёлк — и маленькое пламя наконец вспыхнуло между двумя людьми.

Клэри облегченно выдохнула. Но так, чтобы он не заметил. Наивно полагать, что он может упустить что—либо, связанное с ней.

Показательно быстро достала последнюю сигарету из помятой пачки, показательно медленно поднесла её к огню, ни на секунду не отрывая глаз от нахала, косвенно заставляющего её делать неправильные вещи.

— Не смогу, говоришь?

— Да.

Больно много уверенности в его голосе.

— Ха, и почему?

Вместо ответа только—только зажженная сигарета была без труда отобрана своим истинным владельцем.

— Эй! — Клэри потянулась за ней, но оказалась в ловушке: на мягкую кожу лица опустились грубые, немного шершавые руки, обездвиживая, невесомо заставляя сдаться. Растерянно смотреть в глубину глаз перед собой и лишь отважно вздернутым подбородком напоминать себе о прежней решимости.

— Будто бы я позволю, — хрипловатый голос внезапно оказывается слишком близко, мурашками отскакивая от кожи, — Но ты ведь хочешь попробовать?

— Тц, прекращай свои игры, — почти беззвучно шипит она, пока он делает затяжку. Параллельно её лицу, чтобы не обжечь. Пересекается с ним взглядом, цепляясь за него как утопающий за соломинку, которая на самом деле является веревкой с камнем.

Дон отводит свободную руку с сигаретой назад. Подается вперёд, заставляя её инстинктивно прикрыть глаза / приоткрыть рот.

В среднем достаточно 7 секунд после вдыхания табачного дыма, чтобы никотин достиг мозга.

Раз...

Она уже ощущает тепло его кожи на своём лице, хотя он просто подошёл вплотную. Нет, отойди. Оставляя лишь миллиметры между губами, наэлектризованными миллионом нервных окончаний. Ты снова не слушаешь.

[Отойди] Ближе. Давай устроим грозу.

Два...

Он наконец выдыхает. Дождавшись нужного момента, когда сбившееся дыхание его маленького монстра придёт в норму. Чтобы поделиться с ней этой бледной табачной гадостью. Из его лёгких в её. Так ты хотела?

Неощутимой шелковой спиралью дразня нижнюю губу.

Смотри, но не прикасайся.

Три...

Забудь об этом.

"Ненавижу запах табака," — проносится в голове, пока ядовитый поцелуй не убивает и эту мысль. Пока она сама зачарованно вдыхает его, пропускает сквозь/через/в себя. Как послушная девочка.

И между просветами пустых мыслей/порций кислорода звучит её раздраженно—протестующее:

— Ненавижу тебя.

И его:

— Люблю тебя.

Как вчера. Сегодня. Тогда. Всегда.

В спальне/на кухне/в ванной/на пляже/в лифте/у родителей дома в кладовке/ да где угодно. Как угодно. Господи, так бесстыдно.

Когда за столом с кучей гостей нужно сидеть с серьёзной миной, а на твоём колене — и всё выше — покоится его ладонь [знающая о тебе все]. Сдаешься? И выше. Длинными пальцами вгоняя в краску/внутрь. Пока не выдохнешь всё свое спокойствие. Вздрогнешь, нервно заправив за ухо прядь волос. Как грязно. Тут же люди. Прекрати. Д—да... то есть нет!

И мы снова возвращаемся к лунной ночи, вредным привычкам и невыносимо долгим устным ссорам. Если не остановиться сейчас — можно умереть. Зарывшись руками в мягкие волосы, сжимая кожу в татуировках/быть сжимаемой в сильных руках.

Где же воздух?

Черт, это неправильно. Ты снова проиграла.

Клэри отстраняется. Нерешительно, медленно, тяжело дыша. Магнитом притягивая его за собой. Так, что их лица все равно разделяют считанные сантиметры и нагретое невысказанными вслух недовольствами дыхание.

Так о чем был спор?

Герои́н — диацетилморфи́н — полусинтетический опиоидный наркотик, в конце XIX века — начале XX применявшийся как лекарственное средство.

Человек—лекарство—наркотик. Рассредоточено смотрит на своего пациента чуть снизу вверх, между тем как он видит только ее глянцевые бледно—алые губы.

— Понравилось? — низкий голос звучит риторически, как только Дон может, и получает ожидаемую ложь еле слышным шепотом.

— Вообще не понравилось.

Наглую ложь. Но желание продолжить приятное противостояние было остановлено тонким указательным пальцем, вставшим между его и её губами.

— Обещай больше не курить, — выпаливает Клэри. — Обещаешь? Я серьезно. И не смейся.

Но он смеётся ей в лицо.

— Ладно, ладно.

— Скажи это.

Какая же зануда.

— О—бе—ща—ю. — каждый слог нарочно щекоча вибрирует у уха.

Он блефует, потому что думает о зависимости посильнее, чем никотиновая. Она оттаивает, потому что она и есть зависимость.

— А теперь пойдем в дом, замерзнешь, — шепчет он, отстраняясь. Заставляя себя отстраниться. Иначе эти игры перестанут быть приемлемыми для порядочных людей.

Но Клэри только складывает руки на груди и приподнимает бровь, повторяя то, что ей так и не дали донести. Уже не серьёзно, а чтобы подоставать.

— Ты меня не слушаешь, а я тебя должна?

Она тут же ловит его взгляд, который говорит больше, чем слова. Пошли. [Иначе я изнасилую тебя здесь и сейчас].

— Пф.

Она читает это по губам [и телу], приподнимая уголки своих. Податливый легальный наркотик с прелестной улыбкой.

И все стоит на своем. Вообще то и в Калифорнии ночью прохладно. Дону ничего не остаётся, как подойти и без труда поднять её на руки, игнорируя реакцию "что ты делаешь?"—"отпусти!"—"это нечестно". Наконец Клэри сдается, понимая, что бунт не удался. Обессиленно висит на его шее, сверля недовольным взглядом профиль, пока не падает на кровать, которая тут же слегка прогибается от более тяжелого веса над ней. Тц.

— Ненавижу тебя.

— Люблю тебя.