Необитаемые просторы

Глава 1. Утраченное письмо любимой жене.

25 октября 1854 года

На борту клипера «Неудержимый», Атлантический океан.

«Моя Марта, дорогая нежная жена».

«Если Господу будет угодно, чтобы эта бумага когда-нибудь коснулась твоих ласковых рук в нашем тихом и спокойном доме, знай – моя любовь к тебе всегда будет жива, и она вечно будет со мной, даже в самой бездне, куда меня уносит этот бескрайний океан.

Люди на борту охвачены ужасом. Страх неизведанного поразил их до самых костей, они начинают все больше распространять панику по кораблю. Я пытался молиться за них, взывая к их разуму, но их сердца поглотил ужас. Они проклинают шторм, капитана и саму судьбу.

Марта, пишу тебе все эти строки при свете угасающей лампы. Из-за сильного удара волны, только что дрогнул весь корпус до треска балок. Капитан Сайлас Блоу приказал убрать все паруса, мы идем вслепую между скалами и густым туманом. Сердце мое не спокойно, но я успокаиваю его на милость Всевышнего. Если мне суждено погибнуть здесь, в пучинах вод, помни: моя любовь к тебе и Богу всегда будет со …»

Чернила на слове «мной» еще не успели высохнуть. Отец Эдвард Стерлинг занёс перо, чтобы написать четко слово, но в эту же секунду по кораблю прошёлся мощнейший удар.

Раздался резкий, грубый звук, - который он не забудет никогда в жизни. Вековой дуб и сосновые шпангоуты клипера встретились на полной скорости с подводным рифом. Удар был такой силы, что трехмачтовый гигант весом в тысячу тонн остановился в одно мгновение.

Отца священника сорвало со стола и с хрустом швырнуло лицом в деревянную переборку. Раскачанная масленая лампа сорвалась с крюка, ударилась о пол и погасла. Каюта сразу же была окутана в звенящую тишину, которую перебивали крики отчаянных пассажиров.

Сверху, на палубе, послышался скрипучий и ломающийся грохот – это разрушались огромные мачты. Могучий ветер порвал снасти и тяжелые деревянные реи прямо над головами матросов …

- Боже спаси нас … Господи, помилуй! – взывал Стерлинг, отплевываясь от хлынувшей из разбитого носа крови.

Пол под ним встал дыбом. Корабль стремительно заваливался на левый борт. Из щелей пробоин от удара в трюм полилась ледяная, пахнущая солью и водорослями вода Атлантического океана. Она прибывала с мимолётной и пугающей скоростью, уже достигая Стерлингу до пяток.

Действуя на одних инстинктах, священник на ощупь бросился накренившемуся столику. «Пальцы скользнули по плоской, шершавой поверхности, ища заветный сверток бумаги.

- Где же, оно, Письмо! Не найдя его на столике, он судорожно начал метаться глазами по каюте, пока, не нашёл неприметный мокрый лист бумаги, лежащий на полу…

- Нет! Как же так могло случиться! Он упал на колени, осторожно, кончиками пальцев приподнимая размокший лист: морская вода, просочившаяся сквозь щели комнаты, безжалостно размыла чернила, превратив долгие месяцы откровений в грязные, безликие потеки.

Горло сдавил тугой, удушливый ком, а перед глазами всё поплыло, смешиваясь в единое грязное пятно. Это была не просто грусть — это была яростная, жгучая боль бессилия. Мир сузился до размеров этой затапливающейся каюты, где он остался абсолютно один. Но в тот же момент, по клиперу пришёлся еще более сильный удар, приведший к еще большей хлынувшей воде.

- Он опустил взгляд на размокшую бумагу, сделал один глубокий выдох и навсегда оставил эту боль на дне затапливаемой каюты. Стиснув зубы, он произнес – «О Боже, дай мне сил преодолеть этот ужас!»

Одним мощным толчком он навалился на тяжелую дверь, распахивая её настежь. Ледяной, ревущий поток затапливаемого коридора с грохотом хлынул в комнату, сбивая с ног, но Отец Эдвард Стерлинг устоял. Вырвавшись из замкнутого пространства, он бросился вверх по кренящейся лестнице - прочь от растворившегося письма, прямо навстречу шторму, панике и своему новому долгу.

Глава 2. Встреча с семинаристом.

Вырвавшись из каюты, отец Эдвард оказался в настоящем подземном аду. Узкий, полутемный коридор содрогался от штормовых ударов, а холодная вода уже доходила до икр ног. Но страшнее всего был звук. Сквозь рев океана и треск ломающихся переборок пробивался сплошной, человеческий крик: из-за некоторых запертых дверей кают и с нижних, уже затопленных палуб доносились отчаянные возгласы, мольбы о помощи вперемешку с ором еще тех, кто еще оставался в живых.

Снизу, со стороны трюма и кают, навстречу Стерлингу хлынула обезумевшая толпа. Ослепшие от ужаса пассажиры и матросы бежали прочь от воды и страданий, сметая всё на своем пути.

На секунду Священника оглушило. Сильный удар в плечо едва не сбил с ног; чье-то мокрое, холодное тело задело его еще теплое туловище, а тяжелая, сведенная судорогой нога больно наступила на пальцы. Поняв, что идти напролом — самоубийство, Эдвард мгновенно сосредоточился. Ловким движением он рванулся влево, всем телом прижавшись к стене коридора. Пальцы намертво впились в балки. Он черепом почувствовал, как дрожат переборки корабля.

- Ах... ах... хах... хах... фух! — шумно выдохнул он.

Немного переведя дух, священник уже ясным взглядом окинул этот хаос. Мимо, поднимая брызги и распространяя удушливый запах паники, проносились людские тела — измученные, искалеченные, а кто-то и вовсе невредимый, просто обезумевший от страха.

- О, Господи, Спаси и Сохрани эти несчастные души! прошептал Эдварда, словно освещая этот ужас своими чистыми, искренними словами.

Собравшись с духом и оттолкнувшись от стены, Священник сделал несколько тяжелых шагов против течения, как вдруг выхватил из пучины хаоса знакомый силуэт. В нише между каютами, прямо в грязной ледяной воде, сжавшись в комок, сидел молодой парень. Он обхватил колени руками, прижав к ним мокрые волосы, тихо дрожал и что-то бормотал себе под нос.

- Мы все погибнем... всё кончено... это кара Господня, кара за наши грехи... невнятно шептал он, прижатый к доскам. - Океан заберет нас, мы не спасемся... Господи, почему Ты оставил нас? Мы все обречены...

Его дрожащий, срывающийся шепот едва пробивался сквозь грохот шторма, но в нем было столько мольбы и незнания, что у Эдварда на секунду перехватило дыхание. Семинарист, полностью сдался и погрузился в отчаяние.

- Увидев это, Стерлинг решительно шагнул к нему, преодолевая преграды из обломков досок, свисающих от удара балок и прибывающей воды. Подойдя к юноше, он протянул руку и крепко, до боли, щелкнул его по лбу, заставляя оторвать голову от колен.

- Томас! Посмотри на меня! Прекрати этот бред! прикрикнул Стерлинг, прерывая голосом рев океана.

Молодой человек вздрогнул, и в его расширенных, полных слез глазах наконец появился образ, такой дальний и близкий, что он на мгновение замер. Эдвард не дал ему времени снова провалиться в этот транс. Одним мощным рывком он поднял бледного, дрожащего семинариста на ноги и буквально силой поволок за собой к лестнице.

Каждый шаг давался с невероятным, неумолимым трудом. Клипер кренился всё сильнее, пол уходил из-под ног, а деревянные ступени покрылись скользкой пеной. Эдвард вел парня за руку, чувствуя, как холодные глубины хотят затянуть их обратно в бездну. Но отступать было некуда. Выжав из своего тела последние силы, Священник упрямо двигался вперед, ориентируясь на лучики света, пробивавшиеся сквозь трещины в обшивке корабля. Этот бледный свет падал на обломки и прах всего, что уцелело, указывая путь, и герои подходили всё ближе к заветной лестнице на верхнюю палубу.

Глава 3. Страх потерять еще одного.

Поднявшись по лестнице, они замерли - их взгляды приковал открывшийся вид. Здесь ревел настоящий апокалипсис. Черные исполинские волны высотой с двадцать - тридцать метров с грохотом обрушивались на борт клипера, разрывая в клочья паруса и с оглушительным треском ломая мачты. Ветер свистел так свирепо, что полностью заглушал крики матросов и пассажиров, пытавшихся спустить на воду еще уцелевшие шлюпки. Паника, хаос и холодная, всепроникающая смерть царили повсюду. Корабль постепенно погибал.

Эдвард крепче прижал к себе дрожащего Томаса, который испуганно зажмурился от шквального ветра и брызг воды. Священник поднял глаза к небу и лицезрел поистине парадоксальность бытия. Оно было наполнено темными дождевыми тучами, сквозь крапинки и разломы, в которых пробивались яркие лучи солнца. Это было так завораживающе, что Стерлинг на мгновение потерялся в созерцании. Мир вокруг них одновременно окутался хаосом человеческого отчаяния и чистым небесным светом, прорезающим этот мрак…

И всё же, глядя на этот кошмар, отец Эдвард Стерлинг вдруг почувствовал, как в его груди, вопреки бушующей стихии, разгорается странное, упрямое, жгучее тепло. Он выжил в затапливаемой каюте. Он вытащил из бездны отчаяния этого юного мальчика. А значит, теперь он сделает всё, чтобы спасти и остальных.

Стерлинг повернулся к юноше и крикнул, перекрывая грохот этого страшного момента, заставляя его поднять голову. - Томас! Взгляни на меня! его голос прозвучал твердо, без тени сомнения. Надежда есть! Она всегда будет с нами! Посмотри на небо, мальчик мой! Посмотри на этот свет!

Томас вздрогнул. С его насквозь промокших волос ручьями текла вода, а тонкие плечи тряслись от холода и пережитого ужаса. Преодолевая сопротивление сильного ветра, семинарист медленно поднял голову и посмотрел на грозовое, полу-черное небо. Там, сквозь пелену безумного шторма, он увидел яркие лучи света. Его еще детские глаза уловили этот первородный ритм жизни. Обернувшись, Томас встретил ясный, непоколебимый взгляд Священника. В огромных, полных слез глазах юноши первобытный страх наконец отступил, уступая место робкой, спасительной вере. Томас смотрел на Эдварда как на единственный яркий лучик света в этом бушующем океане.

Крепче перехватив руки друг друга, Эдвард и Томас сделали глубокий вздох, окончательно собирая силы в один кулак. Времени на созерцание больше не было. Священник уверенно шагнул вперед по накренившейся палубе, увлекая за собой ожившего семинариста, и они бросились в самую гущу кипящего хаоса.

Почти сразу им навстречу, скользя по мокрым доскам, вылетела первая волна беглецов. Мимо, спотыкаясь об обломки снастей, пробегали обезумевшие люди. Стерлинг резко выставил вперед руку, буквально ловя на бегу испуганного мужчину без шляпы, который в панике пытался прорваться к заклинившей шлюпке.

- Пустите! Пустите меня, святой отец! - закричал он, срываясь хриплым голосом. - Шлюпку... шлюпку заклинило! Канаты перекрутило из-за крена, блоки намертво зажмурило! Матросы... матросов смыло волной минуту назад! Там некому рубить канаты! Волна... огромная волна идет с левого борта, она разнесет нас в щепки! Капитан ранен от столкновения, на мостике никого! Мы все сейчас пойдем на дно, пустите-е-е! С этими словами пассажир с силой рванулся, оставив в руках Эдварда свой мокрый пиджак, и безумно бросился дальше по палубе, надеясь найти хоть какое-то укрытие.

Эдвард тяжело дышал и держась за руки с Томасом, всматривался сквозь стену дождя. Впереди, у левого борта, около заклинившей шлюпки творилось настоящее безумие. Несколько испуганных женщин с детьми прижимались к бортам, а пожилой мужчина пытался закрыть их собой.

Вдруг сквозь рев ветра донесся яростный, сорванный крик. Какой-то рослый пассажир в пиджаке и галстуке, по виду из обеспеченного класса, обезумев от эгоистичного страха, расталкивал толпу. Из его кармана блеснуло лезвие - он выхватил тяжелый, дорогой складной нож и выставил его перед собой, дико вращая глазами.

-Назад! Все назад, от шлюпки! визжал он, размахивая оружием перед лицами плачущих женщин. -Шлюпка моя! Освободили место, или я вскрою каждого! Мне плевать на вас, я не сдохну в этом аду!

Он, мертвой хваткой схватил одну из женщин за волосы, собираясь отшвырнуть её прямо на скользкие, заливаемые волнами доски палубы, чтобы пробить себе путь к лодке. Люди в ужасе шарахнулись в стороны, прижимаясь к самому краю борта, за которым кипела черная, бездонная пасть океана.

Стерлинг вскипел праведным гневом. В его глазах вспыхнула крепкая решимость. Он уже сделал шаг, готовый голыми руками попытаться обезвредить вооруженного безумца, но в эту секунду океан нанес новый, сокрушительный удар.

Клипер с оглушительным треском резко повалился набок. Палуба ушла из-под ног так стремительно, словно превратилась в скользкую вертикальную стену. На мгновение люди застыли в воздухе, а затем с отчаянным криком и визгом покатились по мокрым доскам прямиком к левому борту.

Эдварда швырнуло в сторону. Он сильно ударился плечом о настил, на секунду потеряв ориентацию. Мимо него, беспорядочно кувыркаясь, проносились вещи, обломки снастей и люди. Богач в галстуке выпустил женщину, выронил свой дорогой нож и, нелепо размахивая руками, с грохотом рухнул вниз, врезавшись в груду порванных канатов и, судя по обмякшему телу, мгновенно потеряв сознание.

Стерлинг судорожно перевел дыхание. Новый сокрушительный удар волны окончательно выбил палубу из-под его ног, швыряя вниз. В самый последний миг, уже падая в бездну, Эдвард успел выкинуть руку и мертвой хваткой уцепился за скользкий бортик клипера.

Слабое тельце тяжело повисло над ревущим океаном. Пальцы левой руки стремительно немели от ледяной воды и дикого напряжения. Задыхаясь от брызг, священник отчаянно обернулся и вдруг похолодел.

Чуть дальше по борту, над самой кипящей пучиной, висел Томас. Парень зацепился лишь краем за сломанную доску, и его руки были в крови, готовый сорваться в любую секунду. Юноша тяжело смотрел на Эдварда, задыхаясь от ужаса и не в силах даже закричать.

Преодолевая адскую боль в разбитом плече, Эдвард разжал правую руку. Рискуя сорваться в океан, он рванулся всем телом вперед, на пределе возможностей вытягивая ладонь навстречу юноше. Кисти столкнулись, и Стерлинг намертво, железным хватом перехватил запястье Томаса.

Глава 4. Судьба Священника в этом мире.

Взгляды священника и семинариста скрестились над бурной бездной океана. В глазах Эдварда, несмотря на жгучую боль в разорванном плече, все еще горел упрямый, яростный свет надежды. Но в глазах Томаса этот свет стремительно угасал, уступая место глухому, леденящему душу смирению с неизбежным. Юноша окончательно потерял веру в спасение.

- Отец Эдвард… - едва слышно прошептал Томас. Его голос, пробиваясь сквозь рев шторма и грохот волн, прозвучал на удивление спокойно. - Всё было так прекрасно до этого момента… Может… может, такова наша судьба?

- Нет! Слышишь меня, Томас, нет! - сквозь зубы хрипел Стерлинг, чувствуя, как его собственные пальцы, держащиеся за бортик, медленно соскальзывают по мокрому дереву. - Надежда есть, пока мы дышим! У тебя еще вся жизнь впереди! Держись за меня, мальчик мой! Я не отпущу руку ни за что, на свете!

Но в эту самую секунду океан нанес очередной удар. Оглушительная, рокочущая волна с левого борта с грохотом обрушилась на клипер, накрывая их обоих с головой ледяной водой и клочьями водорослей. Холодная атлантическая вода с дикой силой потянула тела вниз, и их мокрая, окровавленная хватка неумолимо ослабевала. Кисти начали соскальзывать.

Томас почувствовал, как рвется их последняя связь. Он посмотрел на Эдварда, обессилевшего, измученного, отдающего последние крупицы жизни ради него, - и в его душе что-то окончательно определилось. Страх ушел, оставив лишь безграничную благодарность.

- Отец Эдвард… Я желаю вам всего самого лучшего, - тихо, с нежной улыбкой произнес семинарист.

И прежде, чем священник успел что-то выкрикнуть, Томас сам разжал свои изнемогшие пальцы, добровольно выпуская руку Стерлинга. Он медленно полетел вниз, словно на облаках, растворяясь в черной, ревущей пучине океана.

-Не-е-е-т! -этот безумный, сорванный крик вырвался из самых глубин легких Стерлинга, мгновенно забывающий о всем. Священник рванулся вперед всем телом, напрочь забыв об страшной боли в разорванном плече, и судорожно попытался перехватить ускользающую кисть юноши. Но его пальцы поймали лишь прохладный ветер.

Наступила оглушительная, мертвая тишина. Вокруг шумел океан, но для него весь мир смолк. Священник чувствовал дикую, разрывающую физическую боль в разбитом плече, но еще сильнее была другая боль - жгучая, удушливая, поселившаяся в самом его сердце после того, как запястье Томаса выскользнуло из его пальцев.

Вдруг клипер тяжело зашатался, подчиняясь очередному удару буйной стихии, и на мгновение выпрямился, вернувшись в прежнее положение. Палуба снова стала ровной. Но вместе с этим вокруг сразу ожил человеческий гул: кто-то истошно кричал, уцепившись за мачты и обломки снастей, кто-то бился в истерике и громко молился, прощаясь с жизнью

Но Стерлинг ничего этого не слышал. Он просто встал на ноги. У него больше не осталось ничего: ни писем, ни прошлого, ни юноше. Изнутри него выжгло все эмоции, оставив лишь звенящую пустоту - он просто больше не хотел чувствовать эту невыносимую боль.

Священник шел вперед по мокрым доскам, как призрак, не замечая летящих брызг воды и ора людей. Он смотрел в пустоту, затем резко остановился, запрокинул голову и безумно, во всё горло закричал прямо в полу-черное, глухое небо. Это был крик о помощи.

И в этот самый момент, на пике его отчаяния, Стерлинга пронзил единственный лучик, вырвавшийся из облаков. Он внезапно вскинул голову, широко, насколько было возможно, распахнув глаза навстречу небу.

- Ах... ах... Ах!

Он понял! Он понял! Эта мысль мгновенно заполонила всё его существо, вспыхнув в сознании ярким, очищающим пламенем: всё это было не зря. Сам Господь вел его за руку сквозь этот мрак, указывая путь. Он выживет. Обязан выжить! Став орудием Божьей воли, ради Томаса, ради всех, кого забрала эта пучина, он просто не имеет права сдаться.

Но стоило этой спасительной мысли укорениться в его голове, как шторм вынес свой окончательный приговор. С левого борта на корабль стремительно надвинулась колоссальная водяная стена размером с восьми- или девятиэтажный дом. Черная гора высотой с утес с оглушительным раскатом обрушилась сверху, мгновенно сминая мачты, палубу и людей. Весь клипер в одно мгновение пошел на дно, увлекая Эдварда в бездонную темноту океана.

Глава 5. Грань между надеждой и отчаянием.

Тьма отступила медленно, возвращая Эдварда в сознание через удушливый кашель и жгучую боль в легких. Он вынырнул, судорожно хватая ртом холодный воздух. Его пальцы мертвой хваткой впились в первый попавшийся предмет -тяжелый, покрытый трещинами обломок грот-мачты затонувшего клипера. Вокруг, расстилалось бесконечное, жуткое побоище. Шторм уходил дальше, оставляя после себя лишь качающиеся на волнах тюки, щепки и зловещую, гробовую тишину. Корабль навсегда ушел на самое дно.

Едва Эдвард успел перевести дыхание, как до его ушей донесся слабый, хриплый всплеск справа. На обломке капитанского мостика, по пояс в воде, сидел человек. Священник присмотрелся, и его глаза расширились от шока и отвращения. Это был тот самый подонок из кают второго класса - мерзавец, который несколько ренее назад во время всеобщей паники угрожал женщинам огромным дорогим охотничьим ножом, пробивая себе путь к спасению. Сейчас его нож лежал рядом на дереве, хищно поблескивая на солнце, а сам мужчина судорожно сжимал в руке заряженный кремневый пистолет.

Они встретились взглядами сквозь редеющий туман. Бандит мгновенно узнал силуэт Стерлинга, и на его бледных, искусанных губах показалась безумная, злая усмешка.

- Святоша… - прохрипел он, тяжело дыша и направляя дрожащий ствол пистолета в сторону Эдварда. - Думал, океан тебя прибрал? Не подплывай ко мне, слышишь?! Я этот кусок дерева ни с кем делить не стану! Одно твое движение - и я пущу тебе пулю в лоб!

Поборов брезгливость и боль, Эдвард упрямо поплыл к нему, толкая свое бревно вперед. Мужчина в панике перевел взгляд на пистолет, затем на прибывающую воду, которая уже накрывала его хлипкое прибежище. Осознав, что этот измученный священник — его единственный шанс выжить, богач с яростным проклятием швырнул бесполезное оружие в океан и в отчаянии протянул руку навстречу Стерлингу.

Их пальцы были уже в нескольких дюймах друг от друга. Эдвард смотрел прямо в испуганные, полные слез глаза негодяя, готовый замкнуть эту спасительную хватку и подарить ему жизнь. Он уже почти чувствовал тепло чужой кожи.

Но в этот самый миг прямо под ними, в прозрачной толще океана, промелькнула колоссальная, стремительная тень.

Вода между ними буквально взорвалась. Из темной глубины Атлантики стремительной торпедой вылетела исполинская серая акула.

Незнакомец успел лишь широко распахнуть глаза, в которых первобытный страх перед священником мгновенно сменился диким, осознанным ужасом перед лицом настоящей смерти. Их взгляды встретились в последнее кошмарное мгновение. В следующую секунду огромная пасть, усаженная острыми, словно бритвами, зубами, с глухим костяным хрустом сомкнулась прямо на торсе мужчины.

Он успел лишь издать короткий, захлебывающийся вопль. Эдвард в шоке отпрянул назад, видя, как чудовищный хищник с дикой силой рванул свою добычу вниз, в пучину. Океан вокруг обломка мачты мгновенно окрасился в густой, багрово-красный цвет, закипая от жуткой подводной борьбы. Охотничий нож соскользнул со щепки и с тихим бульканьем ушел на дно - вслед за своим хозяином.

Эдвард застыл, не в силах опустить протянутую руку. Его пальцы все еще подрагивали, бесцельно сжимая холодно-соленый воздух, а взгляд намертво пригвоздило к багровому пятну, которое медленно растворялось в воде. Разум Священника отказывался вмещать случившееся. Его парализовал глухой, леденящий шок. Сердце в груди колотилось так сильно, что удары отдавались в висках, но внутри воцарилась мертвая, страшная пустота.

Это произошло опять. Сначала Томас. Теперь этот несчастный незнакомец. Океан словно издевался над ним, превращая каждую попытку спасения в кровавую казнь.

И тут в его истерзанное сознание прокралась жуткая, всепоглощающая и жгучая мысль, от которой волосы встали дыбом. Она была холодной и острой, как лезвие утонувшего ножа.

«Я проклят...»

Ощущение собственного бессилия переросло в липкий, первобытный ужас. Что, если дело было вовсе не в шторме? Что, если это он сам, отец Эдвард Стерлинг - проклятие для каждого, кто окажется рядом? Что, если Господь не просто оставил его с этим, а превратил в ходячую черную метку, обрекающую любого на мучительную смерть, стоит лишь коснуться его руки?

Он выжил в каюте, выжил в крушении, но эта пощада стихии вдруг показалась ему самой изощренной, самой жестокой божественной карой.

Глава 6. Незаурядное сплетение удачи и обстоятельст.

Сколько времени он провел в этом оцепенении, Эдвард не знал. Но постепенно леденящий шок начал отступать, уступая место образам из его прошлой, мирной жизни. Вспышками, одна за другой, в памяти проносились картины: тихие стены родного монастыря, запах восковых свечей, благословение старого наставника Отца Кристофера, и те самые искренние, чистые обеты, которые он давал перед алтарем. Он вспомнил, ради чего выбрал этот путь. Вспомнил, что его долг — нести свет даже туда, где воцарилась абсолютная тьма. Жертва Томаса не была проклятием, она была призывом бороться до самого конца.

Эти мысли подействовали как глоток крепкого, хорошего вина. По телу разлилась упрямая, горячая уверенность, выжигая остатки прежнего страха.

Эдвард тяжело выдохнул, прочищая легкие от соленой воды. Поборов слабость в затекших мышцах, он уперся ладонями в скользкое дерево и, балансируя на качающемся обломке мачты, медленно поднялся во весь рост. Океан все еще глухо звучал, но Священник больше не смотрел под воду, где плавали хищники. Приставив ладонь ко лбу, он прищурился и начал внимательно всматриваться в безбрежную линию горизонта, изучая ближайшее окружение в поисках любого намека на людей.

Смотря в бескрайнюю даль минут десять, до боли в глазах от палящего солнца и слепящих лучей, Эдвард вдруг замер. На самом стыке неба и океана колыхалось маленькое, едва заметное нечто, напоминающее плот или скопление связанных обломков. Священник затаил дыхание, боясь, что это всего лишь галлюцинация. Но нет - волны приподняли объект выше, и на нем отчетливо проступили четыре живых силуэта.

Сердце Эдварда бешено заколотилось. Забыв о боли в плече, он замахал руками и начал кричать во все горло, срывая голос:

- Сюда! Сюда, я здесь! Эй! Я здесь!

Его громовой голос, окрепший от вернувшейся веры, эхом разнесся над утихающей пучиной. Силуэты на плоту зашевелились. Один из них поднялся, всматриваясь в сторону Стерлинга, а затем плот медленно, но уверено изменил курс. Выжившие заметили его и, налегая на самодельные весла, начали пробиваться к его обломку мачты.

По мере того, как плот приближался, Эдвард, щурясь от яркого солнца, сумел наконец детально разглядеть тех, кто на нем находился. Вся эта компания представляла собой странное и контрастное зрелище.

Темнокожий мужчина, судя по промокшей одежде - чья-то прислуга, и достаточно хилый, но целеустремленный матрос в холщовой рубахе сидели на краю плота. Они тяжело дышали, обливаясь потом, и изо всех сил гребли обломками досок, направляя плавсредство к мачте Священника. За их спинами, высокомерно выпрямившись, стоял богато одетый мужчина. Его роскошный наряд был безжалостно испорчен солью и штормом, но он, не обращая внимания на это, активно размахивал руками и пафосно руководил процессом, отдавая гребцам свои приказы.

Но в стороне от этой суеты, у противоположного края, молча застыл четвертый выживший. Это был обычный с виду человек, но его мощная фигура и тяжелый, грозный взгляд дышали такой опасной силой, что он казался затаившимся хищником. На крики богача он даже не оборачивался, тупо уставившись в море.

Плот глухо стукнулся о грот-мачту Стерлинга. Четыре пары глаз уставились на измученного Священника.

Первым тишину нарушил богач. Он окинул Эдварда брезгливым взглядом, поджал губы и ядовито, с издевкой ухмыльнулся, демонстрируя чистое, модное в их девятнадцатом веке безверие.

- Ну надо же, господа, сам святой отец пожаловал! фальшиво протянул он, даже не пытаясь протянуть руку помощи. - Что же вы, отче? Где ваш хваленый Творец? Что-то Его ангелы не подхватили наш клипер под крылья. Может, прочтете нам парочку своих пустых молитв? Или, быть может, ваш Бог наконец снизойдет до нас и превратит эту соленую воду в хорошее вино? Впрочем, в этой глуши нас спасут только крепкие руки моего слуги и матроса, а не ваши сказки для бедняков.

Эдвард ничего не ответил на этот ядовитый выпад. Священник лишь медленно поднял голову, и его ясный, глубокий взгляд поочередно скользнул по каждому, кто находился на этом тесном деревянном клочке, безмолвно оценивая возраст и суть своих новых спутников.

Сначала Стерлинг посмотрел прямо в лицо говорившему наглому, холеному богачу, которому на вид было от силы двадцать три или двадцать пять лет. Затем его взор переместился на изможденного матроса, усердно сжимавшего весло, и на сидящего рядом пожилого темнокожего мужчину, чей согбенный силуэт и покрытое глубокими морщинами лицо выдавали почтенный возраст - около пятидесяти лет. В самом конце Эдвард перевел взгляд на противоположный край плота. Там, полностью отгородившись от суеты, молча застыл четвертый выживший - крепкий мужчина лет тридцати с небольшим, чей тяжелый, грозный силуэт по-прежнему оставался неподвижным.

Молодой аристократ, довольный произведенным эффектом, вальяжно откинулся назад и бросил через плечо:

- Ну и что, святой отец, будешь молвить в свое оправдание? Может, всё-таки помолишься?

Вопреки ожиданиям циника, Эдвард не возмутился и не стал спорить. Превозмогая адскую боль в разорванном плече, он медленно, с глубоким достоинством наклонил голову и совершил кроткий, смиренный поклон перед людьми на плоту. Когда он снова выпрямился, его голос прозвучал тихо, но удивительно певуче и метафорично, разлетаясь над водяной гладью:

- Океан смыл наши титулы, сударь, и стер разницу между золотом и бедностью. Прямо сейчас этот маленький плот - весь наш земной мир, а мы на нем - лишь испуганные странники в преддверии смерти. Бессмысленно спорить со стихией и глупо конфликтовать друг с другом, пока море под нашими ногами ждет любой нашей ошибки. Каждое гневное слово здесь тяжелее свинца и способно утянуть нас на дно. Чтобы выжить, нам нужно не раздувать пламя вражды, а мирно, в тишине разума, думать о спасении. Позвольте мне взойти на ваш ковчег, и мы разделим этот путь в мире.

Молодой аристократ пренебрежительно фыркнул, закатив глаза, но всё же неохотно кивнул, разрешая священнику вступить на борт. Раздувать тему больше никто не хотел. На плоту воцарилось тяжелое, напряженное молчание. Выжившие просто смотрели на израненного отца Эдварда, понимая, что в их общем положении любая лишняя искра может обернуться катастрофой. Превозмогая, адскую боль в разорванном плече, Стерлинг ухватился за скользкий край. Изможденные матрос и слуга, стараясь не смотреть на богача, молча помогли священнику перевалиться через борт. Эдвард тяжело опустился на мокрые доски, чувствуя, как его бьет крупная дрожь от ледяной воды и пережитого ужаса, но в его груди по-прежнему теплилось то самое упрямое Божье пламя.

Спустя пару минут, когда Эдвард немного отдышался, молодой аристократ нарушил тишину. Он вальяжно поправил остатки своего промокшего шейного платка и громко, привлекая к себе внимание, произнес:

- Ладно, понежились - и хватит. Теперь давайте все представимся, чтобы мы знали, кем и чем нам придется быть в этой посудине.

- Сначала представлюсь я, - высокомерно и гордо сказал богач, выпрямляя спину и пытаясь вернуть себе вид хозяина положения.

- Мое имя Чарльз Пембрук.

Я единственный наследник торговой и промышленной империи Пембруков, и, смею вас заверить, мои деньги и связи в Лондоне способны открыть любые двери в этом мире. Мой отец вхож в Палату лордов, а наше семейное состояние исчисляется сотнями тысяч фунтов стерлингов. Когда нас спасут - а нас обязательно спасут, ведь мою пропажу заметит всё Адмиралтейство, - каждый из вас получит щедрую награду. Но до тех пор вы должны понимать, кто находится на этом плоту и чье слово имеет наибольший вес.

Молодой аристократ, заметив, как внимательно священник разглядывал его пожилого слугу, высокомерно шмыгнул носом и небрежно бросил:

- А это Эйб. Мой личный слуга. Он со мной с моих самых малых лет, убирал за мной еще в колыбели. Так что даже посреди этого чертова океана он будет делать то, что я прикажу. Правда, Эйб?

Пожилой темнокожий мужчина на секунду перестал грести. Он поднял свои уставшие, мудрые глаза на молодого хозяина. В его взгляде не было ни капли злобы или обиды на такое пренебрежительное представление - только безграничная, теплая и глубокая забота, какую отец проявляет к глупому, напуганному ребенку.

Эйб мягко улыбнулся своими потрескавшимися от соли губами, перехватил поудобнее обломок доски и тихо, но твердо произнес, глядя прямо на Эдварда:

- Моя жизнь принадлежит семье вашего превосходительства, молодой господин. И пока в моих старых жилах течет кровь, а руки способны держать это весло, ни одна волна этого океана не посмеет коснуться вас, пока я жив. Спасти и сохранить вас - мой единственный и самый главный долг.

С этими словами он снова мирно опустил самодельное весло в воду. Эдвард молча слушал эту реплику, и внутри него шевельнулось глубокое уважение: эта преданность была чистой, искренней и не имела ничего общего со страхом перед титулами и властью.

- Да и этот матрос тоже со мной, - молодой аристократ самодовольно ухмыльнулся, поправив мокрый галстук, и пафосно кивнул в сторону парня у края плота.

- Он делает всё как надо, потому что я, в отличие от вас, святой отец, прекрасно образован и знаю, что нужно делать в таких ситуациях! Мой интеллект - наше спасение. Я же прав, а? Ну, скажи ему, Нейтан! Нам ведь нужно просто грести вперед, верно?

Нейтан на секунду замер. Внешне он выглядел как сосредоточенный, знающий свое дело моряк - он уверенно держал обломок доски, четко выверял движения и всем своим видом демонстрировал непоколебимость. Но Эдвард, привыкший читать человеческие души, заглянул парню прямо в глаза и увидел там совсем иное.

Внутри Нейтана кипел первобытный, парализующий ужас. Его руки дрожали от перенапряжения, а целеустремленный взгляд был лишь маской, за которой скрывалось полное, абсолютное незнание. Этот хилый матрос понятия не имел, как выжить на этой щепке посреди Атлантики. Он слушался богача и исступленно греб, боясь остановиться, просто потому что, безумный хаос мыслей заполонил его. Ему нужно было хоть что-то делать, чтобы не сойти с ума от осознания, что они застряли в океане. Нейтан бросил на говорливого быстрый, пустой взгляд, сжал зубы и снова вонзил кусок доски в воду.

Чарльз Пембрук нахмурился, недовольный молчанием Нейтана, и недоверчиво перевел взгляд на противоположный край плота. Окинув хмурым взором мощную фигуру четвертого выжившего, он высокомерно бросил:

- Нуу, а ты что молчишь, любезный? Чьих будешь? Какое твое имя и сословие?

Мужчина лет тридцати с небольшим медленно, словно нехотя, повернул голову. Его тяжелый, грозный взгляд на секунду заставил говорливого аристократа осечься.

- Марк Хант, - глухо и спокойно ответил он, и в этом спокойствии сквозила пугающая, дикая мужская сила.

- И у меня нет сословия, сынок. В отличие от тебя, я всю жизнь работал сам, сам зарабатывал каждый цент и вертелся в этой паршивой жизни так, как твоим Лондонским лордам и не снилось. За моей спиной нет богатого папочки, а дома меня никто не ждет. У меня нет никого на всем белом свете. А человеку, у которого ничего не осталось, Пембрук, абсолютно нечего бояться. Ни тебя, ни твоего Адмиралтейства, ни этого паршивого океана.

На плоту на мгновение повисла звенящая тишина. Лицо Чарльза вспыхнуло от гнева, пальцы судорожно сжали мокрую ткань дорогой одежды, но, взглянув на широкие плечи и тяжелые кулаки от ручного труда Ханта, молодой аристократ поостерегся лезть на рожон. Вместо этого он картинно выпрямился, пренебрежительно вздернул подбородок и высокомерно выговорил:

- Ну-ну... Благоволи судьбу, Хант, что в этот день я добрый и готов простить подобную дерзость. Иначе по возвращении в Англию ты бы горько пожалел о своих словах.

Марк лишь хмуро фыркнул на эту жалкую угрозу, даже не посчитав нужным удостоить юнца полноценным ответом, и снова отвернулся к бескрайней воде.

На плоту снова повисла тяжелая тишина, прерываемая лишь мерными всплесками самодельных весел. Молодой аристократ явно чувствовал себя неуютно под холодным взглядом Ханта, и эта пауза начала его тяготить.

Наконец Пембрук нацепил на лицо фальшивую, беззаботную улыбку, демонстративно громко хлопнул в ладоши и с напускным, наигранным весельем повернулся к Стерлингу.

- Ну-с! А вы кем будете, святой отец? - прищурившись, спросил он, словно они сидели не на полузатопленных бревнах посреди Атлантики, а в уютной лондонской гостиной.

- Расскажите нам о себе! Какими ветрами вас занесло на этот несчастный клипер и куда лежал ваш путь, пока океан не решил переписать наши планы?

Четверо пар глаз мгновенно скрестились на израненном священнике в промокшей черной сутане. Напускное веселье Чарльза застыло в воздухе, а багровеющее солнце за его спиной начало медленно тонуть в океане, унося плот с выжившими навстречу надвигающейся ночной темноте.

Глава 7. Помощь от кого не ждали.

Стерлинг долго молчал, глядя на то, как последние багровые лучи заката растворяются в темной воде. Вопрос Пембрука заставил его мысленно обернуться назад, туда, где осталась прошлая жизнь. Перед глазами на миг возникли не ужасы шторма, а тихая, залитая солнцем монастырская библиотека, запах старого пергамента и теплый, прокуренный табаком голос его покойного наставника - человека, который заменил ему отца и научил видеть свет даже в самой глубокой тьме.

Воспоминание отозвалось в груди такой острой, щемящей тоской, что священник почти физически ощутил: если он начнет говорить об этом сейчас, здесь, на полузатопленных бревнах посреди безжалостного океана, его сердце просто не выдержит. Прошлое было слишком живым, слишком хорошим, чтобы пачкать его этой обреченной реальностью.

Стерлинг судорожно вздохнул холодный воздух, возвращаясь к Атлантики, и перевел взгляд на молодого аристократа.

- Вы спрашиваете, какими ветрами, мистер Пембрук? голос священника прозвучал тихо, но удивительно спокойно и мягко для человека в его положении. - Самыми обычными. Ветрами человеческой нужды. Я лишь скромный слуга Господа и Его народа. Мой путь лежал туда, где людям тяжело, где им нужно утешение и доброе слово. Священник идет не за славой или богатством, он идет туда, куда его призовут.

Он слабо, но искренне улыбнулся, несмотря на бледность иссохших губ.

— И раз уж этот океан решил свести нас вместе на этом скромном плоту, значит, прямо сейчас моя судьба – это, вы. И мой долг - быть, здесь с вами, до самого конца, каким бы он ни был. А прошлое... прошлое пускай остается в прошлом. Сейчас у нас есть только эта ночь. И Бог, только знает, что будет дальше.

Стерлинг тихо закашлялся и плотнее перехватил рукой раненый бок, давая понять, что разговор окончен. На плот окончательно опустилась ночная темнота.

Пембрук снисходительно хмыкнул, качнув головой, и в полумраке блеснули его идеальные зубы. Тон священника, лишенный всякого подобострастия перед его титулом, явно задел эго молодого лорда, но он поспешил скрыть это за привычной маской светской небрежности.

- Хах! Как хочешь, священник, - Чарльз демонстративно развел руками, словно уступая капризу собеседника. - Прошлое так прошлое. Раз уж ты решил унести свои тайны на дно морское, мешать не стану. Но, может, хотя бы назовешь свое имя? Чисто ради приличия. Чтобы мы знали, как к тебе обращаться, когда наступит время отпевать друг друга?

В этой шутке сквозила явная нервозность - Пембрук отчаянно пытался заговорить собственный страх перед надвигающейся темной бездной.

Раненый Священник тихо, едва слышно вздохнул. Называть свое настоящее имя сейчас, когда старая жизнь была окончательно перечеркнута океаном, казалось ему странным. Но правила приличия, даже на пороге гибели, требовали ответа.

- Стерлинг, негромко произнес он, и это имя глухо потонуло в шуме волн. - Зовите меня просто отец Стерлинг.

- Ну-с, отец Стерлинг, добро пожаловать на нашу посудину! Пембрук криво усмехнулся, попытавшись шутливо обвести рукой их хилое пристанище.

Слово «посудина», впрочем, звучало слишком громко для этого жалкого куска дерева. Плот представлял собой наспех содеянную, грубую склейку из уцелевших материалов гибнущего клипера. Несколько толстых бревен, обломки мачты и куски порванных снастей, намертво стянутые морскими узлами в безумной спешке, пока судно уходило на дно. Никаких припасов, никакой защиты от солнца и ветра - только эта шаткая платформа под ногами и пара наспех обтесанных досок вместо весел, которыми сейчас тихо гребли, выжившие из последних сил. Больше у них не было абсолютно ничего.

Чарльз хотел было добавить что-то еще, чтобы вернуть себе привычную маску превосходства, но его напускной пафос разбился о ледяной, ровный голос Марка Ханта. Моряк впервые за долгое время разомкнул губы, и от этого звука Пембрук невольно вздрогнул.

- Заткнись, Пембрук, отрезал Хант, даже не повернув головы к аристократу.

Сам Марк не греб. Он сидел чуть поодаль, на самом краю плота, спиной к остальным, и угрюмо всматривался в чернеющий горизонт. Его мощная, застывшая фигура напоминала каменное изваяние. Ему не нужно было держать в руках обтесанную доску, чтобы внушать страх - одного его присутствия и этого глухого голоса хватало, чтобы подчинить себе выживших.

- Своим трепом ты только тратишь последние силы, продолжил Хант, не оборачиваясь. - Парни гребут из последних сил, а ты сотрясаешь воздух ради забавы.

- А сам-то?! - вдруг огрызнулся Пембрук, и его голос отчаянно сорвался на высокой ноте. Юношеский эгоизм и уязвленная гордость на миг перевесили страх. - Сам-то сидишь тут как каменный истукан, пока другие спины надрывают! Раз уж ты у нас такой великий моряк, что же ты сам за доску не берешься?!

На плоту снова повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было лишь, как двое измученных гребцов испуганно затаили дыхание, боясь даже поднять взгляд. Марк Хант не пошевелился. Он даже не обернулся, но по его широкой, обтянутой мокрой рубахой спине было видно, как каменисто вздулись мышцы плеч. Воздух между мужчинами буквально сгустился от напряжения.

И в этот критический момент тишину разорвал тихий, надрывный всхлип.

Отец Стерлинг судорожно схватился рукой за окровавленный бок. Боль от резкого толчка волны прошила его тело насквозь. Сутана окончательно промокла, рана горела от соленой воды, а ноги священника начали соскальзывать с обледеневшего бревна. Ему отчаянно нужна была помощь, чтобы просто удержаться в ровном сидячем положении и не рухнуть лицом в ледяную воду Атлантики.

Всхлип раненого моментально сбил весь сюр Пембрука, заставив его испуганно заткнуться. Теперь все взгляды снова обратились к слабеющему слуге Божьему, который медленно заваливался набок.

Марк молча встал, опасно покачнув плот, и в два тяжелых, уверенных шага подошел к раненому. Вся его прежняя каменная неподвижность исчезла в долю секунды. Пембрук инстинктивно отшатнулся, ожидая вспышки ярости или удара, направленного на него, но Хант даже не посмотрел в сторону испуганного аристократа. Все его внимание теперь было приковано к слабеющему отцу Стерлингу. Огромные, покрытые жесткими застарелыми мозолями и шрамами руки моряка, которые минуту назад казались орудием убийства, опустились на плечи Стерлинга с удивительной, почти заботливой осторожностью.

- Тихо, отец, тихо... Держу, - глухо, но непривычно мягко произнес Хант.

Он легко, словно игрушку, приподнял священника за подмышки и бережно усадил его ровнее, прижав израненную спину к центральному, самому толстому обломку мачты. Он опустился на колени и начал осматривать рану.

Хант аккуратно отвел в сторону край промокшей, липкой от крови сутаны. В сгущающейся темноте рана выглядела скверно - глубокий, рваный разрез на боку продолжал медленно, но, верно, сочиться багровой жижей, которую тут же смывала набегающая соленая вода. Моряк на секунду нахмурился, оценивая повреждения наметанным глазом человека, повидавшего немало корабельных травм. Ситуация была критической. Хант осторожно прижал ладонь к ране, пытаясь остановить кровотечение, и, склонившись к самому уху Стерлинга, негромко произнес:

- Терпи, Отец. Главное - не отключайся пока что. Морская вода жжет как огонь, зато заразу выжмет. До рассвета дотянем, а там я что-нибудь придумаю. Слышишь меня? Дыши.

Затем эта внутренняя мягкость мгновенно испарилась, стоило Ханту повернуть голову к застывшему Чарльзу. Взгляд моряка, полоснувший юношу сквозь сгущающиеся сумерки, снова стал ледяным и карающим.

- Чего вылупился, паршивец? рявкнул он, и в его голосе снова зазвенела привычная железная жесткость. - Снимай свой пиджак. Живо! Подложим ему под поясницу, иначе он до рассвета все почки об эти сучья отобьет. Из-за твоего скулежа парни сбились с ритма, так хоть делом займись, пока я из тебя самого подстилку не сделал!

- Что?.. Пембрук растерянно моргнул, его холеные пальцы невольно вцепились в лацканы дорогого английского сукна. - Но ведь... это же шерсть, Хант! Ночью будет ледяной ветер, я же просто околею без него!

- Мне повторить? Марк даже не обернулся, но его плечи сильно напряглись. В этом тихом вопросе сквозило такое неприкрытое обещание скорой расправы, что у аристократа по спине пробежал мороз, куда более сильный, чем от океанского ветра.

Чарльз загнанно сглотнул, обводя взглядом плот, но поддержки ждать было не от кого: измученные гребцы слабо смотрели куда-то, боясь привлечь внимание великана, даже его слуга медленно кивал ему, а раненый священник едва дышал. Гордость лорда велела швырнуть этот пиджак Ханту в лицо, но инстинкт самосохранения оказался сильнее.

Стиснув зубы от злости и унижения, Пембрук нехотя, со сложным стоном, начал стягивать с себя промокшую, потяжелевшую ткань. Рукава поддавались с трудом, соленая вода неприятно липла к сорочке. Сняв пиджак, Чарльз брезгливо и аккуратно, словно делал величайшее одолжение, протянул его вперед.

Хант резко вырвал сукно из его рук, даже не удостоив лорда кивком. Развернув пиджак, моряк с поразительной аккуратностью свернул его в плотный валик и осторожно просунул под поясницу отца Стерлинга, помогая тому зафиксировать тело между бревнами.

Чарльз тут же обхватил себя руками за плечи, мгновенно почувствовав, как ночная прохлада Атлантики впивается сквозь тонкую рубашку в его кожу. Он злобно уставился на Ханта, но промолчал, тихо стуча зубами от подступающего холода.

Отец Стерлинг приоткрыл глаза. Взгляд его, затуманенный кровью, на мгновение обрел прежнюю ясность и глубину. Он посмотрел сначала на Ханта, который все еще придерживал его за плечи, а затем перевел взгляд на дрожащего от холода аристократа.

- Спасибо... тихо, но удивительно ровно и отчетливо произнес священник. Голос его больше не дрожал от боли, в нем звучала глубокая, искренняя благодарность. - Да сохранит тебя Господь, сын мой. И вас обоих... на этом сложном пути.

После этих слов силы окончательно оставили его. Веки Стерлинга тяжело опустились, и он глубоко, прерывисто вздохнул, погружаясь в тяжелое небытие. Пиджак Пембрука теперь надежно удерживал его тело от опасных толчков океана.

Марк Хант еще несколько секунд всматривался в бледное лицо священника, проверяя его дыхание. Убедившись, что тот дышит ровно, моряк медленно убрал руки, поднялся во весь рост и снова повернулся спиной к остальным, возвращаясь к своему угрюмому дежурству на краю плота.

Тьма окончательно поглотила это маленький островок надежды, оставив их обитателей один на один с безжалостной Атлантикой.