Нео-Голконда: Нулевое Эхо

АКТ I. ШЛАКОЗЕМЬЕ И ПОДПОЛЬЕ. ПРОЛОГ. СБРОС.

АКТ I. ШЛАКОЗЕМЬЕ И ПОДПОЛЬЕ. ПРОЛОГ. СБРОС.

Воздух — это долг, который берут при рождении и отдают при смерти. Блажен, кто вернул его чистым.— «Голоса из трубы».

Заповеди Церкви Последнего Фильтра, стих третий

Альфа на свалке брака под кислотным дождём.

Сначала был звук. Шлюз выдохнул тяжело и по-стариковски, как выдыхает лёгкое, которому давно уже нечем дышать, следом засвистел воздух, обтекая что-то падающее, и только вместе с ударом, когда думать о чём-либо стало уже поздно, пришло понимание, что этим падающим была она.

Металл ударился о металл. Короб контейнера врезался в гору таких же коробов, сдвинул её с места, поехал вниз, дважды перевернулся и замер под углом, а у неё внутри, там, где у людей желудок, что-то тупо качнулось и нехотя легло на место, как ложится на дно потревоженный камень. Потом наступила тишина, и в эту тишину, ровно и деловито, с тем равнодушием, с каким забивают гвозди в крышку, застучал дождь.

┌──[ root@apex-terminal:~# ]

│ > APEX TECH // ПРОТОКОЛ САНИТАРНОЙ УТИЛИЗАЦИИ 7-Б

│ > ОБЪЕКТ: A.L.P.H.A. // СТАТУС: БРАК

│ > ERR_NULL_ASSET // АВТОРИЗАЦИЯ СТЁРТА

└──[ STATUS: OK ]

Буквы горели не перед глазами, а где-то за ними, на изнанке век, и гасли по одной, как гаснут окна в большом доме, где наконец ложатся спать. Когда погасла последняя, в темноте не осталось ничего, даже самой темноты, а остался только дождь, и сколько она так пролежала, слушая его, она не знала и не могла бы узнать, потому что для этого нужно помнить, когда лёг.

Планета называлась Голкондой, и она была стара задолго до того, как на ней появились семь Домов. Небо над ней веками редело, как редеют волосы у старухи, а люди, которые рыли её недра и жгли её руду, только торопили это старение, потому что всякое поколение было уверено, что воздуха хватит если не на внуков, то уж, во всяком случае, на детей. Сорок лет небо держали искусственно, над планетой висел Венец из сорока одной орбитальной станции: они грели и затеняли землю, подправляли воздух и брали за это плату с каждого, кто дышал, так что люди внизу привыкли к ним, как привыкают к лекарству, о котором уже не помнят, от какой болезни его прописали.

Девяносто два года назад Венец упал. Станции сходили с орбиты одна за другой и за одну весну сгорели в том самом небе, которое должны были лечить, а пока сходила с неба последняя из больших, ночи целую неделю стояли белые, и старики потом рассказывали внукам, что в ту неделю можно было читать на улице без лампы, только читать было некому и нечего. Обломки станций до сих пор лежали по всему континенту, и в Пустошах их называли Небесными костями. Почему Венец упал так быстро и так дружно, внизу объясняли по-разному: Церковь говорила, что небо устало быть в долгу, а Дома не говорили ничего, и это молчание, если вдуматься, было красноречивее любой проповеди.

Семь семей, владевших станциями, не стали ждать, чем всё это кончится. Над геотермальным сердцем континента они подняли купол, под куполом город, вокруг города — стену и назвали всё это Нео-Голкондой в память о мире, который не сумели удержать. Купол поднялся удивительно быстро, так быстро, будто его начали строить задолго до той весны, но и об этом вслух никто не говорил, потому что люди охотнее прощают тем, у кого есть воздух, чем задают им вопросы. Внутри Стены был воздух, а снаружи было всё остальное: сначала Шлакоземье, куда город сливал отходы и людей, а за ним Пустоши, куда не сливали даже их.

Каждую ночь город сбрасывал за Стену то, что ему больше не требовалось.

Этой ночью он сбросил её.

✦ ✦ ✦

Первой проснулась боль, тупая и тщательная, какая бывает у вещи, которую долго собирали и плохо подогнали, и шла она вдоль позвоночника ровной линией, от затылка до поясницы, словно кто-то прошил её изнутри стальной нитью и затянул узел. Второй проснулась кожа: на лицо падали капли, и каждая обжигала едва заметно, как обжигает только то, что лишь притворяется водой, а дождь в этих местах давно уже был не водой, а тем, что небо возвращало земле за всё, что она когда-то в него выбросила.

Она открыла глаза, но мир двоился, плыл и никак не хотел собираться в одно целое. Крышку контейнера сорвало при падении, и в косом проёме висело небо цвета жжёной меди, низкое и тяжёлое, налитое изнутри грязным заревом, а в этом небе, подсвечивая себе брюхо и надрывно ревя двигателями, уходил вверх тупорылый транспортник, разворачиваясь к горизонту, туда, где стоял шпиль.

Шпиль был белый, как кость, вытащенная из раны, и светился изнутри ровным, сытым светом, тогда как всё остальное в мире было ржавым, и она смотрела на него до тех пор, пока глаза не заслезились, и слёзы тоже щипали.

Надо встать.

Мысль пришла не словами, а приказом, каким тело распоряжается само собой, пока голова ещё не решила, стоит ли жить дальше. Она попробовала пошевелить пальцами правой руки, и пальцы сначала не послушались, а потом послушались все сразу, слишком резко, судорогой, так что рука сама дёрнулась к лицу, и она увидела её.

Рука была чужая, бледная и узкая, с длинными пальцами и чёрной каймой под ногтями, а на внутренней стороне запястья на коже была выжжена строка ровных букв, какими печатают маркировку на ящиках:

A.L.P.H.A.

Она прочла их и ничего не почувствовала, как ничего не чувствуют, читая номер на чужой двери. Выше, от запястья к локтю, тянулся шов, и под ним тлел слабый голубоватый свет, похожий на угли под пеплом, когда на них подуешь. А под грудиной, лежало что-то холодное и тяжёлое, как камень, и камень этот спал; откуда ей это известно, она не знала, но знала — так же твёрдо, как знают, что стоят на земле, — что внутри неё что-то есть и что оно спит.

Хорошо, подумала она. Я — это…

Мысль дошла до края и упёрлась, но не в боль и не в темноту, а в гладкую холодную стену, ровную, как стекло, к которому с другой стороны прижимаешь ладонь. За стеклом должно было лежать слово, короткое, тёплое и её собственное, и его там не было; оно не было забыто или потеряно, как теряют вещи в спешке, его вынули, и края пустоты остались такими ровными, какие оставляет только хорошая хирургическая работа.

Она попробовала ещё раз и ещё, и на третий раз в горле что-то сжалось так, что она поняла: сейчас закричит. Тогда она стиснула зубы до боли в челюстях и не закричала, потому что кричать здесь было нельзя. Этого она тоже не помнила, это знало тело, а тело, как выяснялось, знало многое из того, о чём голова не имела понятия.

✦ ✦ ✦

Она выбралась из контейнера на четвереньках, как выбираются из воды на берег, когда сил уже нет, а страх ещё есть.

Вокруг, сколько хватало взгляда, тянулись хребты, и из чего они сложены, она поняла не сразу, потому что свет был скуп, а в глазах всё ещё двоилось; когда же поняла, ей захотелось не понимать. Хребты состояли из мешков. Серый полимер, застёжки до горла, грязно-белые бирки на шнурках, и всё это лежало слоями, как пласты породы на срезе горы, причём нижние слои слежались и почернели, а верхние ещё блестели под дождём. Из одного мешка, совсем рядом, торчала рука, такая же бледная, с такой же строкой на запястье, и пальцы её были согнуты так, будто человек до последнего пытался за что-то удержаться и не нашёл за что.

Она отвела взгляд, но тут же заставила себя посмотреть снова, потому что ей казалось, что отвернуться значило бы согласиться, что это просто мусор и что так и должно быть. Есть вещи, на которые не смотрят из страха, и есть вещи, на которые смотрят из упрямства, и второе, как узнают со временем все, кто живёт внизу, бывает единственным, что у человека остаётся своего.

Ниже, у подножия хребта, медленно плыли красные огни, сначала три, потом пять. Они двигались над мешками низко и рыскали, и в их свете поднимался пар, а оттуда доносилось ровное механическое гудение и под ним хруст, мерный и деловитый, какой бывает в машине, которая перемалывает всё, что ей подают, и не спрашивает, что именно. Огни приближались не прямо, а широкими зигзагами, словно что-то искали.

Утилизаторы. Слово выплыло из ниоткуда, и вместе с ним пришёл холод, потому что она не помнила, что такое утилизатор, а помнила только только, что от них надо бежать.

Она попыталась встать, но ноги подломились, мешки под коленями подались и поползли, и она съехала на метр вниз, к огням, а в ладонь ей попало что-то твёрдое и холодное. Это был цилиндр длиной с предплечье, тяжёлый и рифлёный, обугленный с одного торца и стянутый с другого кольцами потемневшего металла; он лежал в разорванном мешке рядом с её контейнером так, будто кто-то положил его туда нарочно. Пальцы сомкнулись на нём раньше, чем она успела подумать, и легли в выемки так точно, словно рукоять отливали по её руке, и, пока она держала его, гладкая холодная стена внутри на долю мгновения пошла рябью, как будто за стеклом кто-то прошёл, а потом снова застыла. Она не отпустила.

✦ ✦ ✦

Сверху, за спиной, хрустнуло стекло под чьими-то шагами, человеческими, тяжёлыми и осторожными, и луч фонаря, резанув по мешкам, скользнул мимо, а потом вернулся.

— Рекс! — Голос был молодой, звенящий от нервов, и шёл издалека, сквозь дождь. — Уходим! Здесь сорок мешков, все холодные! Утилизаторы на подходе, слышишь?!

Луч упёрся ей в лицо, она зажмурилась, а когда открыла глаза, над ней склонялся кто-то широкоплечий, в длинном плаще, потемневшем от дождя. Лицо его закрывал респиратор с двумя ребристыми фильтрами по бокам, и над ним блестели глаза, сощуренные, усталые и внимательные, а левая рука, которой он опёрся о мешки, была не рукой, а металлом с шарнирами и пучками тросов вместо мышц, и в свете фонаря на ней дрожали капли.

Он ничего не сказал, только стянул зубами перчатку с правой, живой руки и прижал два пальца к её шее, под челюстью, и тогда она услышала собственный пульс. Она именно услышала его, а не почувствовала: тяжёлые редкие удары, слишком редкие для человека, который только что выполз из-под мёртвых, и между ними длинные промежутки тишины, будто кто-то далеко, в глубине огромного тёмного дома, медленно и терпеливо стучал в дверь.

Человек с протезом замер. Дождь стучал по его капюшону, а красные огни внизу описывали очередной зигзаг, и с каждым разом зигзаги становились короче.

— Эта ещё живая… — сказал он тихо, почти беззвучно, и сказал не ей, а самому себе.

— Рекс, ну!

— Иду, — отозвался он, не оборачиваясь. — Тащу одну.

Он подсунул живую руку ей под спину, протез под колени и поднял её легко, как поднимают ребёнка или пустой мешок, а цилиндр она так и прижимала к груди, и человек, скосив на него глаза, велел:

— Брось железку.

Пальцы не разжались, и упрямство тут было ни при чём, потому что она ничего не решала: рука просто не умела его отпустить.

— Хватка как у капкана, — пробормотал Рекс, и в голосе его слышалось не раздражение, а что-то вроде мрачного уважения. — Ладно. Тащим вместе с железкой.

Он пошёл вверх по склону, проваливаясь в мешки по щиколотку и тяжело дыша сквозь фильтры, а её голова легла ему на плечо, и мир снова поплыл. Над гребнем хребта открылось небо, и в нём, уже далеко, разворачивался транспортник; прожекторы с вышек Стены на миг поймали его в перекрестье и осветили борт целиком, и на борту, белым по тёмному металлу, чисто и строго, без единой лишней линии, был нарисован знак: ворон, раскинувший крылья над восьмиконечной звездой.

И она — без имени, с пустотой за стеклом в голове, где не осталось ничего, кроме ровных хирургических краёв, — узнала его. Она не вспомнила этот знак, а именно узнала, как узнают собственный почерк на чужом листе, не помня, когда и зачем писали, и узнавание это прошло по позвоночнику, вдоль шва, от затылка вниз, а камень под грудиной, спавший мёртвым сном, шевельнулся — всего на волосок.

И глубоко внизу, под мешками, под свалкой, под самой Стеной, будто в ответ ему, глухо и коротко дрогнула земля, как вздрагивает во сне огромный зверь, которому приснилось что-то давнее.

Рекс остановился и переждал, пока дрожь уйдёт из-под ног, а потом посмотрел в сторону города.

— Гора, — сказал он сквозь фильтры, не то ей, не то себе. — Чего это она.

Он пошёл дальше, а транспортник тем временем ушёл за край неба, прожекторы погасли, и последнее, о чём она успела подумать, прежде чем темнота сомкнулась над ней, как вода над брошенным камнем, было не её имя и не вопрос о том, где она.

Я не помню себя. Но этот знак помнит меня.

ГЛАВА 1. ЦЕНА ДЫХАНИЯ

ГЛАВА 1. ЦЕНА ДЫХАНИЯ

Пункт 4. Воздух, прошедший очистку, является продуктом и подлежит оплате. Воздух, не прошедший очистку, является отходом и оплате не подлежит.

— Эдикты Совета Семи Домов. Кодекс атмосферы, раздел «О собственности на вдох»

Рекс в трущобах «Ржавой Жилы».

Первым вернулся запах: антисептик, ржавчина и горелая изоляция, а под ними ещё один, сладковатый и тяжёлый, который она узнала сразу и не хотела узнавать, потому что так пахнут места, где люди болеют долго и выздоравливают редко. Потом вернулся звук: совсем рядом, у самого затылка, тонко шипел паяльник, и в основании черепа кололо и жгло так, будто туда по одной, не торопясь, вкручивали раскалённые иглы.

— Не дёргайся, — сказал женский голос. — У тебя в позвоночнике имплант дороже всего этого сектора со всеми потрохами. Если я спалю шину, Рекс заставит меня отрабатывать долг до скончания времён.

Она лежала на животе, повернув голову на бок на чём-то холодном и плоском и смотрела в ржавую рифлёную стену с крупными заклёпками, по которой ползли капли конденсата, собираясь в мутные дорожки. Это был старый сухогрузный контейнер, из тех, что когда-то возили по морям, которых давно уже не было; кто-то прорубил в нём окно, затянул его плёнкой, поставил внутри стол, лампу и стеллаж с бутылками, и получилась больница, такая, какие и бывают там, где больницы строят не из камня, а из того, что под рукой.

По металлу, на уровне её глаз, тянулись буквы, выцарапанные гвоздём, глубоко и с нажимом, разными руками: одни были выведены аккуратно, как в школьной тетради, другие шли вкривь, будто их писали в темноте или сквозь слёзы.

ТОМАС-ТРУБАЧ. ГАРО ДВАЖДЫ. ЛИЯ, 9 ЛЕТ. ОТЕЦ МАРК. БЕЗЫМЯННЫЙ С РЕЛЬСОВ.

Имён были десятки, они уходили вверх, под самый потолок, и возле одних стояли крестики, а возле других маленькие кружки, похожие на фильтры противогаза.

— Это кто? — спросила она, и голос вышел сиплым и надтреснутым, как будто им давно не пользовались.

— Ржавые святые, — ответила женщина, и паяльник щёлкнул и смолк. — Те, кто умер за то, чтобы мы дышали. Кружок значит, что человек отдал свой фильтр другому, а крестик значит, что просто не успел. Здесь их пишут на металле, потому что на металле надёжнее, чем в памяти: память у людей короткая. Ну-ка, садись. Медленно.

Она села, мир качнулся и встал на место, и тут что-то мягкое упало ей на лицо. Это была прядь волос, и, отведя её пальцами, она увидела, что волосы у неё белые, не светлые, а именно седые, пепельные, как у старухи, и остриженные коротко и неровно, будто их резали в спешке и не заботились о том, как получится.

— Это тоже не помнишь? — Женщина проследила её взгляд и, не дождавшись ответа, продолжила: — Так бывает от шока. Или от того, что с тобой делали. Не спрашивай, от чего из двух: я не знаю.

Женщине было лет сорок. Она была худа, с узким усталым лицом и седой прядью в тёмных волосах, будто туда плеснули известью, и носила очки, одна линза которых треснула наискосок. Её тонкие, жёлтые от реактивов пальцы двигались точно и экономно, без единого лишнего жеста, как двигаются руки, которые слишком часто держали чужую жизнь и слишком хорошо знают, как легко её уронить.

— Я Нова, — сказала женщина. — Здешний врач. Единственный, если не считать Отца Шурупа, но он лечит молитвой и самогоном, и неизвестно, что из этого помогает хуже. Хочешь спросить, где ты?

— …Где я.

— Гетто «Ржавая Жила», за Стеной. — Нова сняла очки и протёрла их краем халата. — Ниже падать некуда, милая, а значит, теперь только наверх. Как тебя зовут?

Она открыла рот, чтобы ответить, и на краю зрения, прямо в глазу, мягко и вежливо, как вежливы бывают только машины и очень плохие люди, вспыхнули янтарные буквы:

┌──[ root@apex-terminal:~# ]

│ > ЗАПРОС ИМЕНИ…

│ > ОШИБКА: ERR_NULL_ASSET

└──[ STATUS: OK ]

Имплант попытался ответить за неё и не смог, и где-то внутри, за ровной стеной, где должно было лежать слово, снова проступили хирургически гладкие края пустоты.

— Я… не помню.

Нова не удивилась. Она взяла её правую руку, повернула запястьем вверх и поднесла к глазам лупу на гибкой ножке, под которой впечатанные в кожу буквы казались огромными и чужими, как вывеска на доме, в котором никто не живёт.

— Эй-эл-пи-эйч-эй, — прочла Нова по буквам. — «Альфа». Это не имя, девочка, это заводская маркировка партии.

— Другого у меня нет.

Нова посмотрела на неё поверх треснувшей линзы долгим взглядом, и в этом взгляде что-то шевельнулось и тут же спряталось, как прячется рыба, когда на воду падает тень.

Дверь распахнулась со скрипом, будто её открыли пинком, и в проёме встал тот самый человек со свалки. Теперь он был без респиратора, и она разглядела его лицо, широкое и тяжёлое, в сетке старых ожогов, словно его однажды прижали щекой к раскалённой решётке и держали, пока не надоело, и короткие седые волосы; на левом плече поверх куртки поблёскивал массивный шарнир протеза с открытыми тросами, который при каждом движении тихо пощёлкивал, как часы, которые идут в пустом доме.

— Очнулась, — сказал он. — Отлично. Тогда первый вопрос, Альфа. — Слово он произнёс без нажима, просто взял его, раз другого не было. — Кто вышвырнул тебя на помойку и за что?

Она смотрела на него, и на дне пустоты что-то поднималось. Это было не воспоминание, потому что у него не было ни лица, ни картинки, ни голоса; скорее это было похоже на жар от печи, которую не видишь, но чувствуешь щекой, и жар этот рос.

— Не помню, — сказала она. — Помню только одно. Я должна найти их и убить.

Она не заметила, как вцепилась в край стола.

Под пальцами глухо скрипнул металл.

Стальной кант стола, толщиной в палец, смялся под её ладонью, как фольга.

Нова замерла с лупой в руке, а Рекс перевёл взгляд со смятого металла на неё, и в его глазах не было страха, а было что-то другое, медленное и оценивающее, как у человека, который всю жизнь проверяет на прочность и мосты, и людей и давно понял, что люди ломаются непредсказуемее.

— В Шлакоземье с такой злостью живут недолго, — сказал он и криво, одной стороной обожжённого рта, усмехнулся. — Но честно.

Он вышел, и дверь закрылась за ним без скрипа, словно ей хватило одного раза.

Нова отложила лупу, взяла бинт и стала перевязывать ей левое плечо, где под старой повязкой ныло что-то тупое и давнее. Пальцы врача двигались так же быстро и точно, как прежде, но, закончив, Нова не убрала ладонь, а задержала её на бинтах, на левой лопатке, на секунду дольше, чем было нужно, а потом ещё на одну, и именно эта лишняя секунда сказала больше, чем могли бы сказать слова.

— Что у меня на лопатке? — спросила Альфа.

Ладонь отдёрнулась так быстро, будто под бинтом было горячо.

— Обычное клеймо сброса, — сказала Нова, отворачиваясь к стеллажу. — У всех отбракованных такое. Отдыхай.

Альфа ничего не помнила: ни лиц, ни имён, ни того, как пахнет утро в доме, где тебя любят. Но, глядя в узкую спину Новы, на её плечи, слишком прямые, будто она держала на них тяжёлый ящик и боялась, что его заметят, Альфа поняла, что помнит, как выглядит ложь, и что это знание, в отличие от имени, у неё никто не вынул.

Это была первая.

Внутри тихо щёлкнуло, как щёлкает замок на крышке, и на краю зрения имплант, исполнительный и бездумный, как хорошо выдрессированный пёс, открыл новый файл, о котором она его не просила, а может быть, и просила, сама того не зная.

┌──[ root@apex-terminal:~# ]

│ > СПИСОК МЕСТИ

│ > 1. ???

└──[ STATUS: OK ]

✦ ✦ ✦

К вечеру ей разрешили встать, и Нова дала ей серую куртку, слишком большую, с чужим именем на подкладке, и старый респиратор, в котором работал один фильтр, а второе гнездо было заткнуто тряпкой.

— Одного фильтра хватит на полдня, — сказала Нова. — Потом начнёшь кашлять, потом перестанешь. Вот когда перестанешь, тогда и бойся.

— А где взять второй?

— Купить, — сказала Нова и усмехнулась одним углом рта. — Угольный, из Пустошей, стоит полпайка и держит сутки, если не бегать. Заводской, с акцизного поста у Стены, стоит недельный паёк и держит трое суток. А чистый, из Сфер, не стоит ничего, потому что его не продают. Добро пожаловать в экономику, девочка. Здесь всё меряют вдохами.

Альфа вышла на улицу, и «Ржавая Жила» навалилась на неё со всех сторон сразу, как наваливается на человека шумная родня, которая не спрашивает, рад ли он гостям.

Это был город, построенный из того, что выбросил город наверху. Контейнеры стояли друг на друге по пять, по шесть в высоту, как кирпичи в кладке великана, который бросил работу на полпути и ушёл, а между ними висели мостки из листового железа, лестницы из арматуры и верёвочные переходы. В прорезанных окнах горели коптилки и чадящие лампы на рыбьем жире, а на проводах, натянутых над проулками, сушилось бельё, серое, как и всё здесь, так что уже невозможно было понять, родилось ли оно серым или посерело от смога, и, пожалуй, это было и неважно.

Небо здесь было не небом, а крышкой, низкой, медной и тяжёлой, и под этой крышкой стоял густой горький воздух с привкусом окалины, который даже сквозь фильтр царапал горло мелким песком. Где-то гудели дизели, где-то стучал молот, а где-то долго и монотонно плакал ребёнок, так, как плачут дети, которые давно поняли, что никто не придёт, но продолжают плакать, потому что больше ничего не умеют.

Вдоль проулка, на высоте плеча, тянулась толстая труба в лохмотьях асбеста, тёплая на ощупь, и Альфа догадалась, что это теплотрасса, единственное тепло, которое город за Стеной отдавал вниз даром, да и то лишь потому, что не мог поступить иначе. Через каждые несколько шагов на трубе висели привязанные проволокой жестяные кружки, и на некоторых краской был нарисован круг.

А над всем этим, на горизонте, за чёрной зубчатой линией Стены, стоял город. Отсюда он казался не городом, а сиянием, белым и холодным, как свет в операционной, разлитым по огромному куполу, под которым поднимались тонкие, невозможные иглы башен, будто выточенные изо льда, и их вершины тонули в мягком золоте. Самая высокая из них — тот самый шпиль из её первой ночи — светилась ярче всех, ровно и спокойно, как глаз, который никогда не моргает, и Альфа, остановившись посреди проулка, долго смотрела на неё, не зная, что именно хочет там разглядеть.

— Чистого вдоха, девочка.

Она обернулась. У прилавка из ящиков, заставленного рядами фильтров, круглых, квадратных и самодельных, обмотанных изолентой, сидела маленькая сморщенная старуха, укутанная в три платка, с лицом цвета печёного яблока, а рядом, держась за её юбку, стояла девочка лет пяти и смотрела на Альфу огромными и совершенно спокойными глазами.

— Чистого… вдоха, — повторила Альфа, и слова, хотя были незнакомы, легли на язык легко, будто она говорила их всю жизнь.

— Меня Мэй зовут, а это внучка моя, — сказала старуха и кивнула на девочку, которая даже не моргнула. Потом она понизила голос: — Ты не пялься на Стену, слышишь? Кто долго туда смотрит, тот туда и уходит. В мешках. Для вивисекции.

— Я оттуда пришла, — сказала Альфа.

Старуха помолчала, разглядывая её, а потом взяла с прилавка круглый фильтр с жёлтой полосой, лучший из тех, что у неё были, и протянула ей.

— Тогда тем более не смотри, — сказала она. — Бери. В долг. Отдашь, когда будет чем.

— У меня ничего нет.

— У всех нас ничего нет, — сказала Мэй и, вложив фильтр ей в ладонь, загнула её пальцы своими, сухими и лёгкими, как птичьи лапки. — Здесь все дышат в долг, девочка, и ты не хуже других. Жёлтая полоса значит заводской, с поста, таких у меня три осталось, а остальное угольное, Джангово, из Пустошей. Джанго придёт с караваном через неделю, если ветер пустит, тогда будет ещё.

— Пустоши, — повторила Альфа.

— Там, за свалкой, за Небесными костями, — сказала Мэй и махнула рукой в сторону, противоположную Стене, туда, где медное небо опускалось к земле и становилось бурым. — Там люди тоже живут. Говорят, хуже нашего, а сами говорят, что лучше. Кто их разберёт.

По трубе над прилавком вдруг пошёл стук, глухой, металлический и далёкий: три удара, пауза, два, и снова три, пауза, два. Звук бежал по трубе вдоль проулка, через весь квартал, и где-то дальше его подхватывала другая рука, а ещё дальше третья, пока он не растворился в гуле дизелей, и Мэй, подняв руку, тронула трубу ладонью так, будто погладила.

— Шуруповы, — сказала она. — Вечерня. Отец Шуруп говорит, что трубы идут до самого купола и что, если стучать в них долго, наверху когда-нибудь услышат. — Она помолчала, не отнимая ладони от трубы, и договорила тише: — Три и два значит «Фильтр вам». Так у нас говорят над мёртвыми. И над живыми, если любят.

Она стукнула по трубе костяшками, три раза, потом два, и девочка у её юбки повторила за ней маленьким кулаком, беззвучно, как повторяют молитву те, кто ещё не знает слов, но уже знает, что они нужны.

✦ ✦ ✦

— Так это ты — «брак», который забыл сдохнуть?

Голос упал сверху, и, подняв голову, Альфа увидела на краю контейнера девчонку, которая сидела, свесив ноги в ботинках с разными шнурками — стриженую, остроносую, с выбритым виском, в куртке, сплошь обшитой карманами. На коленях у неё лежала тяжёлая самосборная дека, утыканная проводами, как ёж, и одна её антенна торчала вверх, а другая была примотана к ботинку.

— Уважаю, — сказала девчонка. — Обычно живые здесь выглядят хуже покойников, а ты наоборот. Я Кира. — Она хлопнула ладонью по деке. — Если каратели полезут, я узнаю первой, по эфиру. У них очень болтливые рации.

— Альфа, — сказала Альфа.

— Знаю. Уже вся Жила знает: две тысячи душ, и у каждой язык, — сказала Кира и прищурилась. — Во всём Шлакоземье сорок тысяч, но до них новость дойдёт к утру, не раньше. Нова сама не болтает, зато Рекс, когда злится, говорит громко, а он злится. С тобой что-то не так, Альфа. Ты на него не обижайся. С ним всегда что-то не так.

Она подмигнула, откинулась на спину и снова уткнулась в деку с таким видом, будто разговор был окончен ещё до того, как начался.

✦ ✦ ✦

Генератор стоял на задах больницы, в отдельной клетушке, и грохотал так, что дрожали стены, а перед ним на корточках сидел худой белобрысый парень лет девятнадцати с пятнами мазута на скулах и ковырялся в карбюраторе. Увидев Альфу, он сразу отвёл глаза, торопливо, как отводят их от чужих ран, и представился не ей, а генератору:

— Винт. Механик. Если что сломается, ко мне.

За тонкой перегородкой кто-то закашлял. Кашель был сухой, мелкий и металлический, будто в груди тёрлись друг о друга две жестянки, и каждый приступ кончался коротким свистящим вдохом, каким вдыхает человек, всплывающий из-под воды и боящийся, что не успеет. Винт бросил ключ, вытер руки тряпкой и ушёл за перегородку, и Альфа, помедлив, шагнула следом.

На матрасе у стены лежала девочка лет одиннадцати, тонкая, почти прозрачная, с тёмными кругами под глазами и такими же белыми, как у брата, волосами, разметавшимися по подушке. Губы у неё были серые, а на запястье, там, где у здоровых людей бьётся жилка, виднелась россыпь мелких следов от уколов, старых и свежих, как оспинки дождя на пыли.

Альфа не знала, откуда ей это известно, но знала, что так выглядят те, кто сидит на дешёвом сиропе, мутном буром суррогате Нектара, который в Шлакоземье продают вёдрами во флягах с печатью, которую здесь не принято называть вслух. Рухнувшее небо обжигало всех, кто оставался под ним, — выедало лёгкие, глаза и кожу, и потому почти у каждого за Стеной рано или поздно появлялась в теле железка: шунт под ключицей, клапан в горле, дешёвый глаз или нога из рессоры. Железо же без Нектара начинало гнить вместе с телом, а сироп не лечил, он лишь позволял умирать медленнее, неделю за неделей и флягу за флягой, и поэтому в Шлакоземье железа боялись больше, чем ножа. Нож ранит один раз, и рана либо заживает, либо нет, а железо, однажды вшитое, требует сиропа до самой смерти, и тот, кто этот сироп разливает, держит человека крепче любого ошейника, потому что держит его изнутри.

Винт сел на край матраса, и лицо у него вдруг стало другим: напряжение ушло, плечи опустились, и Альфа впервые увидела, что он совсем ещё мальчишка, которому просто слишком рано пришлось научиться делать взрослое лицо.

— Винт… — Девочка открыла глаза и посмотрела мимо брата, на Альфу. — Это новая? Красивая. Совсем как с экранов Сфер.

— Спи, — сказал Винт и поправил на ней одеяло. — Спи, звёздочка мелкая. Завтра достану лекарство. Настоящее. Чистое.

Звёздочка.

Слово ударило в неё, как в стекло изнутри, но ударило не в голову, а куда-то ниже, под грудину, туда, где лежал камень, и камень не проснулся, но вздрогнул, как вздрагивает спящий от сквозняка. На мгновение ей показалось, что за стеной в голове кто-то поёт, тихо, далеко и без слов, а потом это пропало, и она стояла, держась за косяк, и ждала, когда в ушах схлынет звон.

— Её зовут Искра, — сказал Винт, не оборачиваясь, и голос у него был ровный, слишком ровный, каким говорят то, что давно перестали говорить с выражением. — Сироп. Третий год. Нова говорит, год ещё протянет. Может, полтора.

Альфа ничего не ответила, потому что не знала, что отвечают на такое, и подозревала, что ничего.

Её взгляд скользнул к верстаку Винта, заваленному гайками, проводами и ветошью, и у самого края, среди всего этого хлама, нашёл колбу, пустую, узкую, с притёртой пробкой. На её стенках изнутри ещё держался тонкий налёт, не бурый, как у сиропа, а прозрачный, с лёгким голубым отсветом, как лёд на солнце, и на донышке был выдавлен крошечный знак, треугольник в круге. Она взяла колбу и поднесла к лицу, и колба пахла озоном, как пахнет воздух после грозы, какой в этих местах не бывало никогда.

Слишком чистая для трущоб.

Откуда она это знает, она не понимала, но знала, что настоящий чистый Нектар за Стеной не продают, его вообще не продают, а дают тем, кто наверху, или тем, кого наверху за что-то благодарят, и мысль о том, за что здесь могут благодарить, ей не понравилась.

Сзади зашуршало, и, обернувшись, она увидела, что Винт смотрит на колбу в её руке, и на его лице нет ничего, совсем ничего,как бывает с лицом, когда его хозяин изо всех сил старается, чтобы на нём ничего не отразилось.

— Это Нова дала, — сказал он. — Один раз. Пробную. Давно.

Альфа поставила колбу на место, медленно, точно туда, где та стояла, и сказала:

— Хорошо.

Винт кивнул и отвернулся к генератору, а через минуту поверх колбы как бы невзначай легла промасленная тряпка.

✦ ✦ ✦

Ночь в «Ржавой Жиле» не была тёмной, потому что её освещало сияние города за Стеной, отражённое от медного неба, мертвенное и рассеянное, как свет больничных ламп сквозь закрытую дверь, за которой кто-то не спит.

Альфа сидела на крыше больничного контейнера, подтянув колени к груди, и смотрела на купол. Дождь кончился, воздух стал чуть прозрачнее, и в нём проступили детали, которых днём не было видно: огни на башнях, медленные искры летательных машин и тонкие нити света между шпилями, похожие на паутину, сплетённую не пауками, а ангелами, если бы ангелы умели плести паутину.

У края крыши зазвенело железо, и Кира, вскарабкавшись на крышу, плюхнулась рядом и тоже уставилась на купол.

— Красиво, да? — сказала она. — Оттуда нас вообще не видно. Я однажды взломала их городскую схему, и наш сектор там помечен как «зона технологического слива». Не город и не люди, а слив. А Пустошей на ней вообще нет: край карты, и всё, будто за свалкой мир кончается.

— А он кончается?

— Джанго говорит, что нет, — сказала Кира и пожала плечами. — Говорит, на востоке, за Небесными костями, есть ещё один купол, мёртвый: стекло целое, а внутри никого. Врёт, наверное. Джанго всегда врёт, когда цену набивает.

Она замолчала, и Альфа, подождав, кивнула на сияние и спросила:

— Ты поднималась туда?

— Мой брат поднимался, — сказала Кира. — Его угнали на Жатве три года назад. Тэо. — Она произнесла имя тихо и бережно, как держат в руках что-то стеклянное, и продолжила так же тихо: — Ему было семнадцать, сейчас двадцать, если… если считать. Говорят, тех, кто выдержал тесты, держат как образцы в лабораториях Среднего яруса. Я каждую ночь слушаю их служебные частоты, логи, переклички, номера. Вдруг однажды назовут его позывной.

Альфа смотрела на её профиль, острый, упрямый и совсем ещё детский, и сказала, прежде чем успела подумать, надо ли это говорить:

— Если встречу его там, верну тебе.

Кира повернулась к ней, и дерзость сошла с её лица разом, как штукатурка со стены, под которой оказалась голая кладка.

— Не давай таких обещаний, — сказала она тихо. — Здесь за слова платят кровью.

Они долго молчали, и молчание это было не неловким, а таким, каким молчат люди, когда у каждого есть что скрывать.

Внизу, под решёткой, у входа в больницу, зашевелились две тени — широкоплечая, с поблёскивающим шарниром на плече, и узкая, прямая, с седой прядью, которая была видна даже в темноте. Они стояли близко друг к другу и говорили тихо, а снова заморосивший дождь стучал по крыше, и слова тонули в нём и всплывали обрывками, как мусор в сточной канаве.

— …пока не знаем, чья она, — молчи… — Это был Рекс, и говорил он глухо и зло. — …если печать настоящая, Совет…

Со стороны Стены по медному небу раскатился далёкий удар грома и заглушил конец фразы, а Кира рядом сделала вид, что ничего не слышала, и сделала это так старательно, что лучше бы не делала вовсе.

Альфа сидела не шевелясь. Под бинтом на левой лопатке что-то медленно разгоралось, и это была не боль, а тепло, как от ладони, которая лежала там слишком долго и оставила после себя след.

Пока не знаем, чья она.

Значит, кто-то знает, чья она, а значит, она чья-то, и от этой простой мысли ей стало одновременно страшнее и легче, как бывает с человеком, который долго шёл в темноте и вдруг нащупал под рукой стену: стена может оказаться тюремной, но это всё же лучше, чем пустота.

Где-то внизу по теплотрассе прошёл последний за вечер стук, три удара, пауза, два, и Альфа, сама не зная зачем, положила ладонь на крышу контейнера и ответила костяшками, едва слышно, три и два. Потом она подняла глаза к куполу, к белому шпилю, к глазу, который никогда не моргает, и впервые за этот долгий первый день ей показалось, что глаз смотрит прямо на неё.