Немые

Глава 1

Четыре тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать…

Часы из слоновой кости утонули в луже свежих чернил. Это даже хорошо, что чернильница была полна до краев. Осталось, во что окунуть перо. Но ручка бы сейчас пришлась больше кстати. Консерватизм порой осложняет жизнь.

Перешагнув через разбитую стенку, перо вернулось на лист бумаги, под который предусмотрительно подложена толстая книга. «Русское масонство» Пыпина. Свежая, не все страницы разрезаны. Лишь несколько месяцев назад покинула типографию в Петрограде, как уже два года зовется столица.

Книгой пришлось пожертвовать, позволить черному озеру поглотить ее. Главное теперь – просто успеть.

Проклятая привычка откладывать самое важное на потом! «Потом» может никогда не настать. Или ударить слишком внезапно. Неизвестно, что лучше.

Непроизвольный вздох – глубокий, громкий. Перепачканный чернилами рукав замер в воздухе. Пальцы другой руки машинально подвернули его, и через миг перо вновь закружило. Почерк – мелкий, быстрый. Нечеткий – в отличие от надписи на коже, что стала теперь видна. Начинаясь у основания мизинца, она шла до самого локтя.

«的伎俩的生活是死去的年轻的» – «Хитрость жизни в том, чтобы умереть молодым».

Обычная рисовка. Но если не поспешить, пафосная фраза может оказаться почти пророческой.

Зазубрина на пере споткнулась о соринку, попавшую под бумагу. Рука дернулась – но поздно: клякса уже ползла, поедая написанное.

Черт! Пальцы скомкали лист, отшвырнули в угол. Быстро достали из ящика стола другой.

Знакомый шорох за дверью. Словно старая собака процокала отросшими когтями, которые давно перестали стачиваться, по паркету. Сейчас она примется скрестись в дверь, потом додумается толкнуть и войдет, зевая…

Но ее больше нет.

Нельзя отвлекаться.

Рука с иероглифами снова взялась за перо и принялась выводить торопливые буквы.

***

Мальчишка смотрел исподлобья. Тяжело, не по-детски. Куда более пристально, чем следовало.

Угрюмый, рослый для своих семи-восьми лет. Сразу было понятно, что от него стоило ждать проблем, и отнюдь не из-за физического недостатка.

– Уверяю вас – такого больше не повторится, – барышня, обдав приторным запахом духов, налегла пышной грудью на стол. Показалась крупная темная родинка. Директор гимназии непроизвольно задержал на ней взгляд, но тут же отдернул, перевел на лицо. Молодое, смазливое, одутловатое. Глаза нездорово блестели.

Определяя мальчишку в класс, барышня сообщила, что приходится ему тетей, и что несколько лет воспитывает его после смерти сестры. По ее словам, она жила в Петрограде, но ради ребенка переехала к зятю, отложив устройство личной судьбы.

В ту пору ей, очевидно, не минуло и восемнадцати – но семья спокойно отпустила ее на другой конец света? Да и с виду родство заподозрить сложно – уж слишком мало общего у невысокой полной блондинки и черноволосого крепыша.

Впрочем, слухи рассказывали совсем другую историю.

– Петя – очень умный: умеет и читать, и считать, и писать. Я сама его обучала, – при первом визите в гимназию уверила барышня. – Вдобавок, он превосходно слышит – с ним не придется объясняться жестами. Точно говорю – мальчик не доставит вам ровным счетом никаких сложностей!

Однако они последовали, едва начались уроки.

На большинство проделок немого гимназиста учителя закрывали глаза, помня все те же слухи – но сегодняшнее происшествие исчерпало лимит терпения.

– Софья Ивановна, речь идет о вопиющем нарушении. Даже драка между воспитанниками не одобряется в этих стенах. Мы же говорим о событии, выходящем за любые рамки.

– Но ведь Петя мог и не знать, что перед ним учитель? – барышня вдруг кокетливо улыбнулась.

Разумеется, юный негодяй знал. Но даже незнание не оправдало бы его поступок и не исправило положение. Ребенка следовало немедленно и без раздумий отчислить. Однако директор делать этого не собирался, и на то имелись две веских причины.

Во-первых, барышня не только сразу и полностью оплатила весь год, но и сделала щедрое пожертвование. Исключение влекло потерю многолетней прибыли, а с тех пор, как гимназия перестала числиться на городском балансе, разбрасываться обеспеченными учениками стало особенно неразумно.

Во-вторых, хотя лежавшие на столе бумаги и говорили, что отец мальчишки – купец-оружейник, с недавних пор открывший лавку в доме пропавшего без вести аптекаря на рыночной площади, директор склонен был верить не им, а все тем же слухам. А те советовали уделять как можно меньше внимания подробностям жизни ребенка и не искать знакомства с его отцом.

Так что разговор с барышней не сулил нарушителю кары. Он проводился лишь потому, что просто не мог не состояться. Впрочем, и не без надежды повлиять на дальнейшие инциденты.

– Ну-с, как вы объясните свой поступок, молодой человек?

Стандартный вопрос. В ответ даже самые разговорчивые ученики обычно упирали взгляд в пол, являя раскаяние. Но немой явно не считал себя виноватым. Он указал сперва на линейку на директорском столе, затем на свою руку. Обычное дело: учитель ударил нерадивого по пальцам за очередную провинность. Так без муки нет и науки, и еще никому не приходило в голову оспаривать вековую мудрость.

– Отец накажет его со всей строгостью, – обещала барышня.

Директор сделал вид, что задумался. Посетители ждали.

– Хм… В силу того, что мы здесь приверженцы христианских истин, я дам Петру еще одну возможность. Но вы должны понимать – если подобное повторится, он будет исключен без промедления.

– Благодарю вас! – барышня прижала руки в светлых перчатках к груди и кивком указала мальчишке на выход.

Как только тяжелая дверь гимназии захлопнулась, поставив на визите точку, лицо барышни изменилось. Маска спала, освободив раздражение и гнев.

– Что ты себе позволяешь? Опять я виновата буду, – зашипела она, сдавив руку воспитанника.

Тот вырвался. Искривившись, что-то показал жестами.

– Маленький ублюдок!

Оглядевшись по сторонам, барышня ударила ребенка по щеке. Тот отшатнулся, глядя с ненавистью, топнул и толкнул ее. Она ответила тем же.

Прохожие не без любопытства поглядывали в их сторону.

Защищаясь от нового удара, мальчишка вцепился барышне в руку и легко, но, очевидно, случайно сорвал великоватую – словно чужую – перчатку. Под ней скрывался глубокий давний шрам в виде буквы «А».

– Сукин сын!

Отшвырнув нечаянную добычу, ребенок бросился наутек. Барышня немного помедлила, потом приподняла подол платья, чтобы не путался под ногами, и поспешила вдогонку. Бесполезно: мальчишка – шустрый чертенок – бегал куда быстрее. Она скоро выдохлась, чему поспособствовал и не по-осеннему жаркий день.

– Немой! Немой! – крикнула, останавливаясь и вытирая пот со лба уцелевшей перчаткой.

Узкая спина, которая виднелась вдали, скрылась в подворотне. Наверняка он снова сбежал в старый дом – будет проще поймать его прямо там.

Барышня побрела обратно к гимназии, где остался автомобиль.

Раскручивая ручку и усаживаясь, она вслух, хотя и вполголоса, ругала сначала ребенка, затем директора гимназии, а после – и всю учебную систему.

Тронулась слишком быстро – едва не заглохла.

Проехав несколько кварталов, она повернула направо и вскоре съехала в Старый город. Первые обжитые кварталы располагались в обширном овраге и с давних пор заслуженно пользовались дурной репутацией.

Барышня быстро ехала по узким немощеным улицам, распугивая полупьяных бродяг.

– Куда прешь? – едва увернувшись, вдогонку заорал оборванец.

У старого дома толпились люди. Подъехав, барышня оставила машину и поспешила к ним, забыв о мальчишке. Любопытно, что вызвало оживление.

– Только что мимо шли – не было его. Возвращаемся – а он уже тут как тут.

– Вот ей-богу – как будто с неба свалился!

– Да так и есть. Глянь на одежу: этот точно сверху.

Труп, что ли? Велика невидаль для оврага. Чтобы собрать здесь толпу, он должен принадлежать, по меньшей мере, царю.

Барышня протиснулась сквозь живое кольцо к небольшому пустырю за домом. Да, там лежало изуродованное тело – вернее, лишь его часть. Но казалось странным нечто другое. Что-то еще с ним было не так… Она собралась подойти поближе, но не успела – ее окликнули:

– Что это в твоей повозке, Царевна?

***

– Зачем ты притащил ее сюда? За что ты так со мной?

Тусклый спокойный голос.

– Иришенька…

Ирина вяло оттолкнула протянутую руку и пошла к лестнице.

Цок-цок – вот уже каблуки модных туфель, купленных в Ницце, царапают незастеленный пол наверху. Бах! Бирюлев даже зажмурился. Нет, не удержалась – хлопнула дверью.

Традиционный сценарий, за годы отыгранный во всевозможных интерьерах десятки раз, с начала лета значительно изменился. Звуки стали тише, а само представление – короче на часы. Новые пилюли оказались способны на чудеса.

Супруга принимала их с тех пор, как они опоздали на похороны тестя – а ведь ради них пришлось так спешно покинуть Европу. Точнее, выезжая, дочь рассчитывала застать отца живым, но поездка – и по воде, и по суше – заняла больше месяца. Даже странно, что телеграмма о смерти Аркадия Свиридова застала их уже в самом конце путешествия.

Ирина поплакала, но немного утешилась тем, что успеет хотя бы проститься. И успела бы, если бы поезд не сошел с рельсов. Это случилось совсем недалеко от города, всего лишь верстах в тридцати, однако не могло быть и речи о том, чтобы самостоятельно пройти через глухой лес.

– Мы ведь так близко! – в голос рыдала Ирина.

Много часов подряд. До тех самых пор, пока один из пассажиров – доктор – не дал ей пилюли. Они подействовали мгновенно.

– Принимайте по утрам, по одной натощак, – велел доктор.

Однако Бирюлев рискнул немного исказить рекомендацию: в дальнейшем Ирина пила их два раза в сутки по две. Но зато и сейчас чувствовала себя прекрасно, и тогда тоже стойко держалась в долгом ожидании повозки. Первыми с места крушения увезли пострадавших, уцелевшие же пассажиры смогли уехать лишь спустя двое суток.

Когда они, наконец, добрались до города, Бирюлев был готов расплакаться от накопившейся усталости, но Ирина не проронила ни слезинки.

Выяснилось, что на похоронах заводовладельца не появилась не только дочь – не прибыл и старший сын Семен. Тот уже несколько лет вел дела завода в Маньчжурии, и, поговаривали, завел там пару раскосых лукавых искусниц. Очевидно, не желая встречаться с прежней семьей, он давно не навещал родных.

Объясняя свое отсутствие, Семен отделался отпиской. Но куда больше как самих Свиридовых, так и весь город, удивило другое – он отказался от своей доли в заводе.

Второй сын, Николай, из-за долгой болезни уже почти не вставал с постели. Он и стал наследником – в равных долях с представителем и супругом Ирины.

Пока же заводом заправляли управляющие.

– Нам конец! Скоро не будет завода – все по миру пойдем! – шептали в городе.

Но кому какое дело до опасений рабочих?

Птица-удача попала в клетку. Осталось дождаться, когда Николай окончательно устранится – и дверца захлопнется.

Бирюлев перестал считать, что погубил свою жизнь, женившись. Но только сама Ирина теперь значила еще меньше, чем когда-либо прежде.

Однако юную певичку из трактира Бирюлев привел домой вовсе не для того, чтобы позлить жену. Он просто был слишком пьян и не придумал ничего лучше. Ирина же должна была крепко спать. Кто виноват, что она забыла принять пилюли и решила заглянуть в его кабинет?

Ночь она провела в своей спальне, но наутро все же спустилась напомнить об инциденте. Все заняло не более пятнадцати минут: летний слепой дождь вместо привычного затяжного циклона.

Бирюлев потер опухшие глаза. Их кололо, и жгло, и ломило – впрочем, как и все тело. Сон бы помог, но спал он мало и плохо: узкий диван в кабинете – не лучшее место для отдыха. Пожалуй, лучше всего тоже пойти наверх и еще пару часов вздремнуть.

По пути взгляд упал на почту, оставленную прислугой на столе гостиной вместе со свежими газетами. Визитные карточки и записки с соболезнованиями продолжали приходить – о добрых отношениях с Бирюлевым теперь мечтал весь город. Он остановился, принялся перебирать карточки – от купца, начальника городской канцелярии, военного инженера, врача по нервным болезням, геолога, даже от директора мужской гимназии.

«Георгий, вспомни 1913 год».

Записка, напечатанная на пишущей машинке, выскользнула из конверта, затесавшегося среди визиток. На нем – адрес отправителя, написан аккуратным незнакомым почерком: давно покинутый дом покойного отца Бирюлева в селе Преображенском.

В голове застучало.

Кто хотел напугать его? Чего рассчитывал добиться?

Бирюлев поежился, быстро перебирая в уме ситуации, которые могли использовать недоброжелатели. Увы, но вариантов тут предостаточно.

Впрочем, вскоре приступ тревоги пошел на убыль. Долги прошлого, по которым приходилось исправно платить, давали веские основания верить, что проблема решится.

***

– А ну стой! Держи его – он у меня червонец спер! – и свист.

Гвалт за стенами вообще никогда не стихал. Сложно снова привыкнуть после оврага. Там куда тише. А если орут, то по делу.

Алекс придерживал голову за виски – не то разлетится. Такие вопли, да после ночных посиделок с «купцами». Добавили они чего в пойло, что ли?

– Не дам столько за тухлятину! Скинь!

Там базарная площадь. Людишки возились и мельтешили. Меняли гроши на разную лабуду. Ту, что валялась на прилавках. Ту, что водилась под ними. Они трепали обо всем, что делалось в городишке. И сдуру, и намеренно. Все это видел любой глаз, пусть хоть легавский. Невидимый перекресток, где сходилось множество интересов, был открыт не для всех.

Если уж и лезть снова наверх, то стоило размещаться именно здесь, на базаре.

Дом аптекаря удобный, он с краю. В подвале толстые стены, лестница скрыта за перегородкой, а по крышам с него можно идти, как по улице.

Алекс присмотрел дом, еще когда думал – а так ли уж ему надо за пределы Старого города. Ну, а потом аптекарь исчез. Аптека сделалась оружейной лавкой.

Все шло само почти в открытую. Лавки и ломбарды, кабаки и трактиры – все платили дань. Наследники старого Свиридова тоже старались. Ну и, ясное дело, городской голова всему помогал. И себе, и других не забыл. Так что лесной лагерь почти обезлюдел. Зачем пачкаться, если деньги и так девать некуда?

– Отрежь-ка мне вон тот кусок, милая. Да не с краю – с центра! Дай-ка я покажу…

Одна печаль – вопли. Эта верещит так, точно не тухлую свиную тушу пилят – саму.

Алекс подошел к окну. Оперся на створку.

Рука почти совсем зажила. Но зацепило сильно: и повязку сняли, а она все висела плетью. Алекс уже думал, что так и будет калекой. А левой-то рукой обходиться не особо сподручно. Но жирный китаец – того прислал Легкий… то есть, мать его, городской голова – знал, сука, какой-то заговор, не иначе. Пальцы снова стали гнуться. В общем, годились для всего, для чего нужны.

Сплюнул вниз, поглядел на кишащий люд. Нашел визгливую покупашку.

– Эй, родная!

– А? – задрала голову тетка.

– Может, помочь тебе? Отрезать чего?

– Ниня! Ниня, ни нада! – теперь голосили в доме. На первом этаже, в лавке.

Тот самый китаец. А «Ниня» – Немой. Видать, не в духе пришел и вот – узкоглазого доводил.

Быстрый топот. Да уж, засранец прыгал и через пять ступенек за раз. Стучаться, понятно, не стал. Растрепанный. Дышал тяжело.

– Чего тебе?

Немой показал на глаза. Что-то увидел.

Так… Но девка точно сказала, что сегодня намерена его встретить.

– А где Царевна?

Пожал плечами. Снова ткнул пальцем в глаз.

– Что, опять сбежал?

Соединил ладони – извинялся.

– Ну, иди сюда, – Алекс поманил его пальцем.

Пацан вздохнул – знал, что будет. Но подошел. Алекс ударил его по щеке. Немой дернулся, выползли слезы. Извинился опять. Повторил, что видел что-то ну прямо очень любопытное. Якобы, Алекс тоже захочет знать.

– Да говори уже, твою мать! Что там?

Что-то в переулке. Недалеко от школы, где щенок успел сцепиться с кретином-учителем, хотя девка и надумала это скрыть. Видимо, посчитала, что Алекс платит за все дерьмо просто так, от щедрости. Ну ничего, с ней разговор особый.

– Не понял – кто там был?

Алекс не успел досмотреть рассказ.

– Я только что встретил Соловья и решил, что нужно сразу сказать тебе.

Червяш тоже не постучался. И он весь взмокший. Суетной, видно, день.

Бывший легавый несколько лет расплачивался за услугу. Но оплатить ее невозможно.

– Сухарь в участке. Его схватил новый сыщик, Куликов.

– Что? – такого так давно не бывало, что просто не верилось.

Червяш развел руками.

– Как я понял, это вышло случайно. Сухарь вместе с мелким оказался в какой-то лавке, и новый сыщик… Он еще не освоился. В общем, не разобрался.

– Сухарь должен быть здесь вечером.

– Но как…

Червяш кусал себя за губу. Видно, что зубов не хватало. Ничего, еще много осталось.

Но сейчас их пересчитывать не пришлось:

– Хорошо. Займусь.

Немой глядел из угла. Засунул пальцы в рот – точно, как его папаша, Макарка Тощий. Тот, что копыта отбросил от паскудной болезни.

***

Рыжий верзила и мальчишка лет двенадцати – совсем ребенок – так до сих пор и не протрезвели. Что, впрочем, не помешало им час назад потрепать арестанта.

– И что ты мне сделаешь? – рыжий, прищурившись, ухмылялся. Его все еще качало.

Вчера вечером они избили галантерейщика и ограбили лавку. Когда принялись ломать витрины и выбрасывать товар на улицу, торговка-соседка снова прибежала в участок.

– Спасите, ради Христа! Негодяи опять все спалят! Это все те же самые – они и девку мою снасильничали.

Вонючая, потная баба с мелкими слезящимися глазами. Хотя дни стояли по-летнему теплые, она все равно ходила в платке и тулупе. И вчера, и три дня назад, и на прошлой неделе. Жаловалась: то лично ее ограбили, то дочь обесчестили, то искалечили сына, а то и соседей сожгли.

В прежние разы участок оставался к заявлениям глух.

– Ну некому пойти с тобой! Пойми же, тетка, – городовой бил себя в грудь пудовыми кулаками.

Участок находился на службе почти в полном составе, и новый сыщик Сергей Куликов тогда подумал, что торговка – местная сочинительница. Такие люди встречаются повсеместно, и только и делают, что впустую отвлекают от дел.

Но вчера в участке почти никого не осталось, а Куликов, как назло, как раз вышел к дежурному. Тетка буквально вцепилась в сыщика, едва не оборвав рукава.

– Помоги, сыночек! Как человека прошу!

Хотя на рынке никого не убили, и Куликов имел законное право устраниться от участия, он уступил. Вместе с двумя полицейскими, что толклись поблизости, они потащились на базарную площадь.

Как выяснилось, торговка нисколько не приукрасила. В разгромленной лавке и схватили обоих. Рыжий был так пьян, что не смог попасть в карман, где держал оружие.

Однако Куликов, похоже, стал единственным, кого успешный исход порадовал. За день ему успели несколько раз намекнуть, что он совершил ошибку.

– Вы не тех задержали, господин сыщик.

– Что это значит?

– Да так… – стыдливо отведенные глаза и мелькнувшая в двери спина.

– Тсс… Не суетись, Сухарь. Уладим, – шептали в окно арестантской, думая, что Куликов не слышит.

Ведя задержанного на допрос, его исподтишка дружески хлопнули по спине.

До Куликова уже дошли слухи, ходившие о его новом участке. Оставалось убеждаться, что они содержали как минимум долю истины.

Рыжий указал на маленькую икону на столе.

– Ты верующий?

Куликов встряхнул ручку.

– Фамилия, имя, отчество, год рождения?

– Да пошел ты.

– Фамилия, имя, отчество, год рождения…

– Иди, сказал же, – рыжий плюнул на пол.

– Ну, Иван, так дело не пойдет, – а вот и Михаил Свиридов, один из четырех сыщиков участка, поставленный к Куликову в пару.

«Я не родственник здешнему заводовладельцу», – сказал он при знакомстве.

Около сорока, с бегающими глазами, приятным голосом и манерами. Не сказать, что он успел вызвать симпатию, но спешить с выводами не стоило, а узнать его лучше пока возможности не представилось. Обычно Свиридов бывал весьма занят, а в последние пару дней и вовсе не показывался на глаза.

Во всяком случае, на базарной площади его вчера точно не было.

Задержанный же, похоже, приходился другом всему участку.

– Долго я тут еще буду? – оживился рыжий.

Свиридов вопросительно взглянул на Куликова.

– Мы взяли его на месте. Совершил ограбление. Избил купца. Нанес ущерб собственности. Сопротивлялся при аресте. Его обвиняют в насилии и членовредительстве. Полагаю, что долго.

– Вот, слышишь?

– Чего? Ты серьезно?

Свиридов кивнул. Ухмылка рыжего стерлась.

– А ну выпусти меня!

– Не могу.

– Ну ты и сука!

Рыжий толкнул Свиридова. Тот отступил.

Городовой, который присутствовал при допросе, как раз недавно вышел – официальные порядки тут не в чести.

Куликов встал, доставая оружие.

– Угомонись! Тихо! – велел Свиридов задержанному.

Рыжий вдруг рассмеялся.

– А твой новый дружок легаш знает, кто ты?

***

Переступив порог своего прежнего полицейского участка, бывший сыщик Николай Червинский услышал выстрел.

В это самое время китайский лекарь покинул дом купца Безымянного. Он на ходу скомкал белый халат, надетый поверх цветастого, и пошел искать сына.

Перекрестившись, мальчишка-газетчик прижал к себе сверток покрепче и побежал в Старый город.

Запертая в собственном доме барышня утерла слезы и снова принялась искать нечто, способное заменить унесенные ключи.

Городской голова Василий Демидов, больше известный в кварталах оврага под прозвищем Легкий, рассматривал, обернув в носовой платок, брошенный в окно управы предмет. В отличие от окружающих, не удержавших свои желудки, он не был брезглив. И потому поднес его прямо к близоруким глазам, приподняв очки. Рука, отрезанная чуть ниже локтя. Да. Только – чья?

Плотник Тит набирал из колодца воду. Его жена считала, что колодец их, личный. Собственно, с тех пор, как его огородили, так оно и было: соседи больше доступа не имели. Но жене все мало: уже неделю пилила. Дескать, вода грязная и на вкус поганая. К вечеру совсем растолкала и чуть не пинками на улицу погнала. И наплевать ей, что он всего двумя днями ранее брата схоронил – в драке того зашибли. Тит и не протрезвел даже с тех пор.

Достал ведро, сунул в него огненную голову – и тут же оттолкнул от себя с криком.

Вместе с водой на землю выплеснулась рука с иероглифами.