Немного левее мечты

Глава первая. Нужный дошик

Матвею было шесть, когда он впервые понял, что полетит.

Не в прямом смысле, конечно. Просто дед Гриша, сосед с первого этажа, сказал ему, стоя у гаражей: «Видишь, Мотёк, мяч? Он тебе покорится, только если ты будешь лететь к нему. Не бежать — лететь».

— А как это — лететь? — спросил Матвей, глядя на потрёпанный мяч, у которого квадраты уже стёрлись до серого.

— Да вот так, — дед Гриша резко махнул рукой, будто хотел подбросить невидимый мяч, и прищурился. — Ты не ногами беги, а сердцем. Сердце вперёд тянет, а ноги уже за ним. Если сердце отстаёт — никакие ноги не помогут.

Матвей не понял. Но кивнул. Потому что когда дед Гриша говорит, кивать — это как будто ты уже чуть-чуть взрослеешь.

Дом номер четырнадцать по улице Луговой стоял на окраине города Тула — не той нарядной, с пряниками и витринами, а той, что за вокзалом, где пятиэтажки жмутся друг к другу, будто от ветра прячутся. Здесь пахло пылью и железом, а по утрам мимо поля грохотал старый трамвай, и казалось, что даже трава под его гул растёт как-то по-другому: цепко, низко, будто боится, что её сдует.

Поле было гордостью района: грунт, две ржавые штанги, вбитые в землю вместо ворот, и трава, которая росла вопреки всему — жёлтая, упрямая, живучая.

Здесь и проходил первый турнир в жизни Матвея Земцова. Турниром он назывался сам, потому что в нём участвовали все: семь пацанов от пяти до одиннадцати лет, дед Гриша в роли судьи и приз — пачка «Доширака» со вкусом «курица». Приз был не про еду, а про победу: тот, кто выиграет, целый месяц будет ходить с этой пачкой в рюкзаке и знать, что он — первый.

Играли два тайма по десять минут, а судил дед Гриша строго, но честно.

— Никаких нырков! — кричал он, размахивая рукой, будто останавливал невидимый поезд. — Если упал — вставай. Если встал — беги. А если бежишь — то лети!

Матвей проиграл. Счёт был пять — ноль. Он не забил ни одного. Ему было шесть, а против него стоял Денис Соловьёв, у которого рост как у взрослого, а на ногах — настоящие бутсы, не старые кеды, как у Матвея. Денис двигался так, будто поле ему подчинялось, а Матвей — будто он сам мешал полю.

Когда игра закончилась, все разошлись, кто-то ворчал, кто-то смеялся, а Денис вдруг подошёл к Матвею. Тот стоял, опустив голову, и старался не плакать.

— Ты самый упрямый из всех, — сказал Денис спокойно, будто это была не похвала, а факт, как «два плюс два — четыре». — Ты бежал за мячом, когда уже никто не бежал. Этому не научишь в секции.

Матвей поднял глаза.

— Правда?

— Правда, — кивнул Денис и пошёл прочь, оставив Матвея одного с этим словом.

И слово это было тяжелее любого мяча.

В ту же осень, в сентябре, мать повела его записываться в спортивную школу. Запись шла в актовом зале ДК «Химик» — там пахло старым деревом и клеем, а стулья стояли рядами, как на линейке. В зале толпились мальчишки с папами, бабушками, старшими братьями. Все что-то показывали, бегали, махали руками, будто хотели доказать: «Я быстрый! Я ловкий! Возьмите меня!»

Тренер, Вадим Семёнович Кольцов, смотрел на них так, будто считал не скорость, а что-то другое — может, терпение, может, страх.

— Рост — не наш. Координация — слабая. Возьми полгодика, посмотрим, — говорил он одним.

Когда очередь дошла до Матвея, тот мелко-мелко дрожал. Он знал: если его не возьмут, он будет бить мяч о гаражную стену ещё год, и стена уже начала крошиться от этих ударов.

— Ну, покажи, что умеешь, — сказал Кольцов, не глядя прямо на Матвея, будто ему было всё равно.

И Матвей не показал ничего особенного. Он просто сделал то, что умел: принял мяч грудью, подрезал, пробросил себе вперёд и, не глядя, послал мяч в дальний угол импровизированных ворот. Ему помогла не техника — ей помогла злость. Злость на то, что всё вокруг решает кто-то другой, а не он.

Кольцов что-то записал в блокнот. Матвей не видел, что именно, но ему казалось, что там написано: «Не сдаётся».

— Возьму, — коротко сказал тренер. — Но предупреждаю сразу: я не игрушки покупаю. Я делаю игроков.

Мать на выходе взяла сына за руку.

— Тебе понравилось?

— Нет, — соврал Матвей, потому что слёзы уже подступали, а он не хотел, чтобы мама их видела.

— А надо?

Матвей помолчал. И вдруг понял: если он сейчас скажет «нет», то больше никогда не выйдет на это поле. И не потому, что не возьмут, а потому, что сам себя не пустит.

— Да! — выкрикнул он и заплакал по-настоящему.

Мама обняла его, крепко, до хруста в куртке.

— Всё будет хорошо, — шептала она, хотя сама, наверное, не знала, правда ли это.

Вечером того же дня он вернулся на поле за панельками. Солнце садилось, и ржавые штанги отбрасывали длинные тени, будто кто-то нарисовал новые ворота прямо на земле. Дед Гриша сидел на скамейке, как обычно, и смотрел на горизонт, где завод выпускал в небо серый дым, похожий на старые воспоминания.

— Записали? — не поворачиваясь, спросил дед.

— Записали, — тихо ответил Матвей.

— Ну и? — дед посмотрел на него поверх очков, и в этом взгляде было всё сразу: и гордость, и сомнение, и ожидание.

Матвей пожал плечами.

— Теперь, — сказал дед Гриша и постучал костяшкой по скамейке, — начинается то, чего тебе никто не расскажет. Тебе расскажут, что надо тренироваться. А вот что надо не сдаваться — это узнаешь сам.

Матвей поднял с земли свой старый мяч. Тот был уже совсем серый, будто впитал в себя всю пыль этого поля.

— Я не сдамся, — прошептал он, скорее себе, чем деду.

Дед Гриша хмыкнул:

— Все говорят. Посмотрим.

И снова уставился на горизонт.

А Матвей стоял и думал: «Пусть смотрит. Я буду приходить. Каждый день. Даже если никто не видит. Даже если никто не верит. Я буду лететь!».

Глава вторая. Шесть утра

Первую тренировку Кольцов назначил на понедельник, и она должна была начаться в семь утра.

Семь утра! Матвей целых три дня не мог пережить эту мысль. Семь утра — это когда ещё темно, когда дворники только-только выходят, когда в окнах напротив горит не больше трёх лампочек. Семь утра — это когда даже Денис Соловьёв, наверное, спит. Матвей шёл из школы и всё время повторял про себя: «Семь. Семь утра. Настоящие тренеры зовут в семь утра». И от этого у него внутри что-то поднималось, как перед прыжком с трамплина.

В воскресенье вечером мама поставила будильник на столик возле кровати. Старый, мамин, со стрелками, который тикал так громко, что его слышали, наверное, соседи через стенку.

— Ляжешь сегодня в девять, — сказала она, укрывая его одеялом. — Выспишься. На тренировке нельзя быть разбитым.

— Я не буду разбитым, — буркнул Матвей, пряча лицо в подушку.

— Все так говорят, — мама улыбнулась, — а потом с трудом встают.

— Я встану, — сказал Матвей в подушку, поэтому получилось глухо, как будто говорил не он, а сама подушка. — Я встану первым во всём доме.

И вот тут он ошибся. Потому что в шесть утра, когда будильник ещё даже не начал звонить, в комнату заглянул дед Гриша.

— Вставай, лётчик, — сказал он тихо.

Матвей приоткрыл один глаз.

— Ещё рано…

— Рано, — согласился дед. — Тому, кто лежит. Тому, кто бежит, — как раз вовремя. Подъём.

Он не сказал «зачем», не сказал «потому что тебе надо». Он просто стоял в дверях в тёмной куртке, с крючком от шторы на плече, как будто специально проснулся, чтобы разбудить Матвея. И Матвей вдруг понял: дед Гриша встал в шесть утра не потому, что ему надо. А потому, что ему было важно, чтобы Матвей не проспал.

Это было первое взрослое, по-настоящему взрослое, что Матвей понял за день.

Он натянул спортивные штаны — длинные, мамашины, потому что других не было, — куртку и вышел на лестницу. Дед Гриша шёл впереди, постукивая тростью, хотя тростью он не пользовался, она была скорее для солидности.

— Дед, а ты пойдёшь со мной? — спросил Матвей на первом этаже.

— Нет, Мотёк. Дальше — сам.

— Почему?

— Потому что, — дед Гриша остановился у подъезда и посмотрел на него поверх очков, — если я пойду с тобой, ты будешь думать, что тебя привели. А ты не приведённый. Ты — пришедший. Чувствуешь разницу?

Матвей не чувствовал. Но кивнул.

— Иди. И ещё, — дед поднял палец, — первый раз будет плохо. Не только тебе. Всем. Запомни это и не удивляйся.

— Почему всем?

— Потому что первый раз всегда плохо. У всех. Везде. Всегда. Идём.

Дорога до ДК «Химик» занимала двадцать минут. Матвей шёл быстро, почти бежал, и по пути пересчитывал своё: кроссовки — есть, но старые; штаны — есть, но мамины; желание — есть, и его было больше всего. Он дышал паром, как маленький паровозик, и каждую секунду вспоминал: «Не беги — лети».

В зале уже было человек двадцать. Мальчишки бегали по кругу, и стук их кроссовок был как большой часовой механизм: тук-тук-тук-тук. Матвей встал у стены и стал ждать, пока Кольцов его заметит.

Кольцов заметил его не сразу. А когда заметил, посмотрел на часы.

— 6:58, — сказал он. — Хорошо. Но завтра будь к шести сорока пяти. Растяжка — до тренировки, а не после. Раздевайся и в круг.

Круг оказался страшнее всего, что Матвей видел в жизни. Он побежал, и через две минуты понял, что лёгкие у него маленькие, как у воробья. Мальчишки обгоняли его слева, справа, сзади. Кто-то хихикнул. Матвей сделал над собой усилие и прибавил шаг, но ноги уже не слушались: они были как чужие, тяжёлые, деревянные.

«Не беги — лети», — вспомнил он деда.

«Какое там лети, — ответил ему внутренний голос, — я не бегу. Я ползу».

Но он не остановился. Он бежал до конца круга, до конца второго круга, и когда Кольцов свистнул, Матвей просто рухнул на пол — прямо так, как был, лицом к потолку.

— Встать, — сказал Кольцов, подойдя. — На тренировке не лежат.

— Не могу, — прошептал Матвей, и это была правда.

— Может, — спокойно ответил Кольцов. — Просто ты ещё не знаешь, что можешь. Встань.

И Матвей встал. Не потому, что захотел. А потому, что тренер сказал «можешь», и у этого слова был какой-то странный вес, будто оно было настоящим, как молоток, как мяч, как табуретка.

Дальше было хуже. Кольцов построил их в две шеренги и начал давать упражнения. И каждое упражнение было одновременно и простым, и невозможным: вести мяч, но не смотреть на него; бежать, но останавливаться на свисток; делать шаг назад, когда хочется вперёд.

Матвей падал. Снова и снова. Он падал так часто, что уже не чувствовал коленей — они как будто перестали быть его коленями, а стали просто чем-то больным, чужим, привязанным к нему на всякий случай.

И вот тут случилось то, чего Матвей не ждал.

Мальчишка с соседней шеренги — тот самый, который хихикал, — вдруг споткнулся и упал. Не на тренировке даже, а просто на беге, сам, без причины. И когда он поднимался, Матвей увидел его лицо: не злобное, не насмешливое, а просто растерянное. Как будто и он не понимал, почему всё так трудно.

И Матвей вдруг понял: им всем трудно. Всем двадцати мальчишкам. Просто каждый прячет это за своей рожей — за хихиканьем, за важным видом, за молчанием.

Это было второе взрослое, что он понял за день.

Когда тренировка закончилась, все поплелись к выходу, а Кольцов остановил Матвея у двери.

— Земцов.

— Да, — Матвей вытянулся, как перед директором.

— Ты падал девятнадцать раз.

— Извините, — прошептал Матвей. Он думал, сейчас его выгонят.

— Я считал, — Кольцов посмотрел на него без улыбки. — Девятнадцать. И девятнадцать раз ты вставал. И девятнадцать раз бежал дальше. Ни один из этих мальчишек, — он кивнул на тех, что уходили, — не встал столько раз. Они не падали. Потому что сбавляли темп, когда становилось трудно. А ты — не сбавлял. Понимаешь, о чём я?

— Не совсем, — честно сказал Матвей.

— Это хорошо, — кивнул Кольцов. — Кто сразу понимает, тот обычно потом перестаёт думать. Иди домой. И завтра — к шести сорока пяти.

Дед Гриша ждал его во дворе, на той самой скамейке у гаражей.

— Ну? — спросил он.

— Плохо, — выдохнул Матвей, садясь рядом. — Очень плохо. Я падал девятнадцать раз.

— И?

— Тренер сказал, что это хорошо.

Дед Гриша хмыкнул и долго смотрел на горизонт, где завод выпускал в небо серый дым.

— Значит, тренер умный, — сказал он наконец. — Слушай, Мотёк. Я в молодости был плотником. Знаешь, чем отличается хороший плотник от плохого? Не руки у него сильнее, и не голова умнее. А тем, что плохой бросает доску после первого затрещины по пальцам. А хороший — после двадцатой. Не потому что не больно. А потому что он знает: затрещина — это не наказание. Это доска ему говорит: «Тут не так делай». Каждый удар — подсказка. Понял?

Матвей кивнул. На этот раз он действительно что-то понял.

— Значит, девятнадцать падений — это девятнадцать подсказок? — спросил он.

— Вот именно, — дед Гриша поднялся со скамейки. — Домой иди. Мама волнуется. А завтра — в шесть сорок пять.

— Откуда ты знаешь, что в шесть сорок пять?

Дед Гриша не ответил. Только улыбнулся в усы, и Матвей так и не понял: то ли дед всё знает обо всём на свете, то ли он просто хорошо умеет притворяться.

Дома мама встретила его горячим чаем и вопросом: «Ну как?»

— Плохо, — сказал Матвей. И, помолчав, добавил: — И хорошо.

Мама не стала расспрашивать. Она просто налила ему чаю, положила два куска сахара — хотя обычно клали один, — и села рядом. И Матвей понял, что «хорошо» для мамы важнее, чем «плохо», потому что она сидела и улыбалась так, будто он выиграл чемпионат мира.

Вечером, перед сном, он долго лежал и думал про девятнадцать падений. Потом пересчитал: если завтра он упадёт только восемнадцать раз, значит, он стал лучше. А если пятнадцать — значит, он стал сильно лучше. А если десять...

«А если десять, — подумал он, уже засыпая, — то я почти летаю».

И с этой мыслью он уснул.

А будильник, старый мамин будильник, тикал и тикал на столике, отсчитывая время до шести сорока пяти.

Глава третья. Восемнадцать падений

После той первой тренировки Матвей будто стал слышать мир по-другому. Раньше он замечал только громкие вещи: гудок трамвая, смех ребят во дворе, крик деда Гриши «Не ныряй!» на поле. А теперь вдруг стали слышны тихие. Скрип старых кроссовок по асфальту, когда он шёл в школу. Тихий, почти виноватый вздох мамы, когда она смотрела на его потрёпанные кеды и думала, что он не видит. И даже сам воздух стал другим — он будто густел по утрам, когда Матвей выходил из подъезда в половине седьмого, и был холодным, колючим, как предупреждение: «Сегодня будет тяжело».

Он теперь считал падения. Не вслух, конечно, чтобы никто не услышал и не засмеялся, а про себя, как молитву. «Если сегодня упаду восемнадцать раз — значит, я лучше, чем вчера. Если пятнадцать — ещё лучше. Если десять — я почти летаю». Это стало его личным законом, его тайной формулой успеха, которую он никому не собирался рассказывать.

Вторая тренировка была ровно такой же, как первая, только холоднее. В зале пахло мокрым полом и чужим потом, и этот запах Матвей запомнил навсегда: запах того, что ты не дома, а на пути к чему-то большому. Кольцов снова построил их в шеренги, снова свистел, снова требовал делать то, что казалось невозможным: вести мяч левой ногой, хотя Матвей ею вообще не умел; останавливаться на пятке, а не на носке; смотреть не на мяч, а вперёд, туда, куда бежишь.

— Глаза выше! — кричал Кольцов, и его голос звенел, как натянутая струна. — Ты не в лужу смотришь, ты в будущее смотришь!

Матвей старался. Он так сильно старался, что у него даже зубы сжимались от напряжения. И он снова падал. Падал на левый бок, потом на правый, потом просто спотыкался о собственную ногу и летел вперёд, как мешок с картошкой. Но каждый раз он вспоминал слова Кольцова: «Девятнадцать раз ты вставал. Это хорошо». И поднимался. Молча. Быстро. Без вздохов.

А потом случилось кое-что странное.

На середине тренировки Кольцов вдруг остановил всех свистом.

— Земцов! — крикнул он, и Матвей вздрогнул, будто его ударили линейкой по парте. — Ко мне.

Матвей подошёл, стараясь не смотреть на остальных, потому что знал: сейчас они все думают: «Ну вот, его сейчас выгонят».

— Смотри сюда, — Кольцов положил руку ему на плечо. Рука была тяжёлой, шершавой, настоящей. — Ты падаешь. Много.

Матвей сглотнул.

— Да, — прошептал он.

— Но ты не сбавляешь темп, — продолжил Кольцов, будто не слыша его. — Когда другим становится трудно, они начинают осторожничать. Они думают: «Я не упаду, я просто не буду бежать так быстро». А ты не думаешь. Ты просто бежишь. Даже если падаешь. Понимаешь?

Матвей медленно кивнул.

— Вот это мне и нужно, — сказал Кольцов. — Упорство. Оно важнее скорости. Скорость можно накачать. А упорство либо есть, либо его нет. У тебя есть. Теперь научись падать так, чтобы вставать быстрее.

И он показал. Прямо там, на полу, Кольцов упал на колено, перекатился через бедро и вскочил, как пружина.

— Смотри: не тормози. Падай — и сразу катись. Катись — и сразу вставай. Падение — это не конец. Это просто часть движения.

Матвей попробовал. У него не получилось. Он плюхнулся, как кот, который хотел прыгнуть на шкаф, а вместо этого свалился на пол. Но он не остановился. Он попробовал ещё раз. И ещё. И на пятый раз у него вышло что-то похожее на перекат. Не идеально, но быстрее, чем раньше.

Когда тренировка закончилась, Матвей вышел из зала последним. Ноги были как ватные, а в груди всё горело, будто он проглотил костёр. Но он улыбался. Сам не знал почему. Просто потому, что сегодня он падал восемнадцать раз, а не девятнадцать. И потому, что Кольцов сказал, что у него есть упорство.

Во дворе его ждал дед Гриша. Он сидел на той самой скамейке, кутался в старую куртку и смотрел на небо, где звёзды уже начали тускнеть, потому что город просыпался.

— Ну? — спросил дед, не поворачивая головы.

— Восемнадцать, — выдохнул Матвей, садясь рядом.

— Чего восемнадцать?

— Падений. Сегодня я упал восемнадцать раз.

Дед Гриша хмыкнул.

— И сколько раз встал?

— Столько же, — Матвей улыбнулся, и улыбка получилась кривой, усталой, но настоящей.

— Значит, восемнадцать подсказок получил, — спокойно сказал дед. — Доска тебе опять что-то сказала. Ты слушал?

— Слушал, — кивнул Матвей. — Тренер показал, как падать и сразу вставать. Как перекатываться.

— Умный тренер, — снова хмыкнул дед. — Падать тоже надо уметь. Не все знают. Многие думают, что главное — не упасть. А на самом деле главное — встать. И встать быстро. Чтобы противник не успел обрадоваться.

Они посидели так немного, слушая, как просыпается двор: где-то хлопнула дверь, залаяла собака, загудел первый автобус.

— А знаешь, Мотёк, — вдруг сказал дед Гриша, — я ведь тоже когда-то падал. Не на поле, правда. На стройке. С лесов. Три метра. Думал, всё, конец. А бригадир мой, дядя Петя, подошёл, отряхнул меня и говорит: «Вставай, парень. Падать — это работа. Вставать — это характер». Я тогда не понял. А теперь понимаю.

Матвей посмотрел на деда. Тот впервые говорил с ним так — не как с маленьким, а как с равным. И от этого у Матвея внутри что-то щёлкнуло, как замок, который наконец-то открылся.

— Я не хочу быть тем, кто не падает, — тихо сказал Матвей. — Я хочу быть тем, кто встаёт. Даже если восемнадцать раз. Даже если сто.

Дед Гриша положил ему руку на плечо — так же, как Кольцов на тренировке. И в этом жесте было что-то очень важное, как будто дед говорил: «Я с тобой. Ты не один».

Дома мама уже ждала. На столе стоял горячий суп, кусок чёрного хлеба и стакан молока.

— Ты сегодня какой-то другой, — сказала мама, глядя на него. — Глаза горят.

— Просто устал, — буркнул Матвей, но не смог сдержать улыбку.

— Устал — это понятно. А глаза почему горят?

Он хотел сказать: «Потому что я стал лучше. Потому что я упал восемнадцать раз и встал восемнадцать раз». Но вместо этого он просто пожал плечами.

— Не знаю. Просто… я сегодня понял одну вещь.

Мама не стала давить. Она просто пододвинула ему хлеб.

— Ешь. Потом расскажешь, если захочешь.

И Матвей ел. И думал, что если бы кто-то сейчас спросил его: «Зачем тебе всё это?», он бы не смог ответить простыми словами. Потому что это было не про голы. Это было про то, как ты падаешь, а потом встаёшь. Про то, как тренер говорит тебе, что в тебе есть упорство, и ты веришь ему. Про то, как дед смотрит на тебя, как на взрослого.

После обеда Матвей пошёл во двор. Не на поле — туда было ещё рано, да и ноги гудели, как провода на ветру. Он пошёл к гаражам, к той самой стене, о которую он столько раз бил мячом. И теперь он смотрел на эту стену по-другому. Раньше она была просто стеной. А теперь она была его первым тренером. Она принимала каждый его удар, каждый промах, каждый отчаянный бросок, когда ему казалось, что мяч никогда не полетит туда, куда надо.

Он сел прямо на асфальт, прислонился спиной к холодному бетону и закрыл глаза. И вдруг услышал голос деда: «Ты не ногами беги, а сердцем. Сердце вперёд тянет, а ноги уже за ним». И голос Кольцова: «Падение — это не конец. Это часть движения». И даже свой собственный голос, тот, что шептал ему каждую ночь: «Если десять падений — я почти летаю».

И тут он понял ещё одну вещь. Ту, которую никто ему не говорил.

Футбол — это не про то, чтобы никогда не падать. Футбол — это про то, чтобы каждый раз, падая, вспоминать: «Я встану. Я встану быстрее, чем в прошлый раз».

Когда он вернулся домой, мама сидела на кухне и штопала его старые кеды.

— Мам, не надо, — сказал Матвей.

— Надо, — спокойно ответила она. — Пока новых нет, эти должны держаться.

Он хотел сказать, что кеды — это ерунда, что главное — упорство и сердце, которое тянет вперёд. Но посмотрел на мамины руки, на иголку, которая ловко ходила сквозь потрёпанную ткань, и понял, что это тоже часть пути. Что каждый стежок — это тоже подсказка. Что любовь — это когда кто-то штопает твои кеды, потому что знает: ты снова пойдёшь туда, где будет тяжело.

В ту ночь Матвей спал крепко. И ему снилось поле. Только теперь на нём не было ржавых штанг и жёлтой травы. Теперь это было настоящее поле, с зелёной травой, белыми линиями и воротами, которые стояли ровно, как положено. И он бежал по этому полю. И падал. Но каждый раз, падая, он тут же вскакивал и бежал дальше. И никто не смеялся. Все просто бежали рядом. И где-то на трибуне сидел дед Гриша и кивал, как будто говорил: «Вот так, Мотёк. Вот так и надо».

А утром снова затикал старый мамин будильник. И Матвей открыл глаза, улыбнулся и подумал: «Сегодня я упаду не больше семнадцати раз. А может, даже шестнадцать. Я почти летаю».