Нелегал

Глава 1

Бам!

Тяжёлый звук удара сотрясает тело, разрывает уши, отражается от черепной коробки, проникает внутрь неё, взбалтывает мозг, делая из него вполне себе приличный коктейль.

Мысль о коктейле заставляет желудок сжаться и жалобно завыть. Больно. Морщусь. Сглатываю сухую, колючую, царапающую язык и раздирающую горло слюну. Снова морщусь.

Бам!

Звук удара прошёл волной по телу. Неприятной, отвратительной, болезненной. От самых пяток до макушки. Заставил сморщиться ещё сильнее. Из груди вырвался стон, окончательно разорвал горло. Я закашлялся.

Бам!

Тело дёргается так, словно это не звук, а самый настоящий удар. Разум требовательно призывает встать и выяснить, что именно лупит мне по ушам.

Я выдохнул. Во рту вонь словно кошка сдохла. Сушь такая, что Сахара отдыхает.

Бам!

Да встаю я!

Открыл глаза, сквозь мутную пелену слёз, теперь понятно, где вся влага изо рта, попытался разглядеть на тумбочке часы и стакан с водой. Ни того ни другого. Стакана нет совсем, но на крышке что-то лежит, по контуру напоминающее телефон. Попытался дотянуться. Не вышло. Я даже руки поднять не смог.

Бам!

Встал!

Я свалился с кровати. И это всё, на что меня хватило. Мышцы словно кисель. Воздух, что я пытаюсь протолкнуть внутрь примерно такой же, и лёгким он не нравится. Во рту подохла кошачья стая, из глаз текут слёзы, а вокруг меня аромат духов. Сладкий до отвращения. Странный, манящий, пробуждающий глубинные воспоминания и ассоциации. И в то же время он вызывает тошноту.

Холодный линолеум чуть остудил тело. Стало легче. Хотя о том, что мне было тяжело, ещё несколько минут назад, я и не подозревал. Не помню, как мне удалось подняться. Взгляд скользнул по ярко освещённому солнцем слепящему окну, по горящей под потолком лампе, по безобразно взбитой кровати. Разум отметил что-то зелёное, чего там быть не должно. Тряпка?

Бам!

Хорошо, разберусь с зелёной тряпкой позже. Сначала выясним, кого в такую рань принесло. И кто такой настойчивый.

Плохо. Мне плохо. Это не просто недомогание или простуда. Это охрененно жесточайшее похмелье. Такого я никогда не испытывал. Состояние такое, словно я вчера не просто пил, а купался в алкоголе, делал чёртовы капельницы и переливания, пытаясь заменить кровь, на спиртосодержащую жидкость.

Вот только я не пил. Или не помню этого. Интересно, а мог я так напиться, что забыть, что вообще выходил из дома?

Бам!

Иду!

Быстро, как могу.

Вместо головы на плечах огненный шар, перед глазами всё плывёт и двоится, ноги ватные, руки словно чужие. Желудок то сжимается, выдавливая ужин, то разрастается, становясь горячим, поджигая лёгкие. Они и так дышать нормально не хотят, пульсируют от каждого вдоха, болят, выталкивают воздух. Как бы ни старался глубоко вдохнуть, ничего не вышло, только закашлялся, разрывая сухое, словно обмотанное колючей проволокой горло. Слюны во рту нет, она словно испарилась, словно слюнные железы отказали. Или вся влага тела сейчас скопилась в глазах, из которых текут не солёные, горькие слёзы. Они застилают глаза, мешают смотреть, хочется их вытереть, смахнуть, убрать, но руки не слушаются. И ничего не чувствуют.

Сквозь слёзы вижу, как пальцы упираются в стену, как отгибаются назад, грозя массовым переломом, но не чувствую ни касания, ни боли.

Вру. Боль я чувствую. Ещё какую боль. Во всём теле боль. Голова тяжёлая, словно шипастый стальной, объятый огнём шар. Или колокол. Объятый огнём колокол. Точно, колокол с шипами, вывернутыми внутрь. Не знаю, но гудит в точности как колокол, когда кто-то неведомый, но уже яростно возненавиденный молотит в мою дверь.

Он бьёт монотонно, словно передаёт какое-то послание. Три удара, пауза, четыре удара, но каждый раз удары становятся все сильнее, а моя голова болит всё больше.

Ног не чувствую, переставляю их больше потому, что знаю, как, потому что тело отзывается на приказ, потому что надо. Надо открыть дверь! Почему надо? Потому что в неё стучат. И я иду к ней, но как шагаю, не понимаю. Протягиваю руку к замку, ловлю себя на мысли, с каким бы удовольствием убил бы того, кто стоит за дверью, но понимаю, что даже повернуть щеколду для меня задача почти непосильная. Какое уж тут убийство, не растечься бы как слизень.

О, это бы я с удовольствием. Одна мысль о горизонтальном положении, вызвала в мышцах приятную дрожь. Почти сексуальное возбуждение. Они снова были моими, пусть на пару секунд, но полностью.

Я справился. Я смог, несмотря на то, что стук не прекращался, несмотря на то, что руки не слушаются, ноги не держат, а голова не соображает, я сумел открыть замок. А затем и дверь.

Передо мной стоял высокий, тощий парень в чёрной джинсовке с расстёгнутыми манжетами.

— Здравствуйте, Алексей, — улыбнулся он щербатой улыбкой.

Глава 2

Ответить я не успел, врезавшийся мне в лицо кулак отправил тело через весь коридор, к стене, по которой оно с удовольствием сползло на пол, где и затихло, не в силах ни сопротивляться, ни даже паниковать. Разум попытался свалить, но задержался, решив, что сейчас будет что-то интересное, да и ударили не так чтобы очень уж сильно. Неприятно и почему-то летелось далеко, но боли тело не ощущало.

Дверь с грохотом хлопнула. Уши взорвались. Вот теперь больно! Разум вновь попытался смыться, но ему не позволил скрип открывающейся двери.

У меня не лучший замок. И не самый исправный. Давно надо было его или заменить, или починить, да всё некогда, все руки не доходят. Всё какая-то работа, какая-никакая личная жизнь. Все дела, дела, дела. Лень.

Ой!

Меня схватили за руку, волоком втащили в комнату, сбили моим плечом стул, подняли меня в воздух, врезали спиной об стену, выбивая из, и без того недышащих лёгких, остатки воздуха, уронили на пол. Я видел грязный носок туфли у самого своего носа. Но он меня не волновал, меня волновало, что входная дверь ещё открыта и кто-то может зайти, ограбить или не дай бог, что ещё. Что именно ещё меня не волновало, как не волновало, что прямо сейчас моё полубессознательное, почти ничего не чувствующее тело, молотят кулаки двух молодчиков.

Меня снова подняли, снова шваркнули спиной об стену. Крепкая рука вцепилась в шею, чуть придушив приподняла над полом. Под рёбра ткнулся кулак. Не сильно, так, чтобы я понимал, что ребята не шутить сюда пришли.

Их двое, один меня держит, его лицо рядом с моим, изо рта его идёт запах луково-чесночного бургера, перемешенного с ароматом колы и вонью гниющих зубов или больного желудка. Но я его не вижу, я его чувствую, вижу только того, кто сидит передо мной.

Тощий, высокий, коротко стриженный под ёжика, в странной чёрной джинсовой куртке с нелепо торчащими в разные стороны расстёгнутыми манжетами и поднятым воротником, что, наверное, придавало крутости ему в его же глазах. Ему ещё дебильные тёмные очочки и в восьмидесятых он за своего сойдёт.

Ой!

Напарник тощего, словно мысли мои прочитал, ткнув меня в бок кулаком. Ощутимо, как тычок, боли я не почувствовал, наверное, потому, что всё тело болит.

- Что же вы так, Алексей? — дружелюбно улыбнулся тощий, устраивая свой зад в грязных джинсах на моих чистых простынях.

Разум дёрнулся возмутиться, но тут же потерял интерес и к словам тощего, и к его грязным джинсам, и к моей некогда чистой простыни.

На тощего я даже не смотрел, я смотрел, как потолок медленно падает на пол, как съезжаются стены, огибая со всех сторон кровать, как окно меняет форму, как сидящий снаружи на подоконнике голубь обзаводится крылом на голове и нервно им машет. Я смотрел, как мир плывёт передо мной, и совершенно не слышал, что несёт тощий.

А он что-то говорил. По крайней мере, его надувшиеся как после пластической операции губы, которые гуляют по лицу, оказываясь то на лбу, то на подбородке, то на месте глаз, шевелились.

Я чувствовал, как кулак ещё дважды врезается мне под рёбра, побуждая быть внимательным к словам тощего. Но я чувствовал лишь тычок, и это никак не способствовало моей внимательности. Мне было всё равно, что со мной делают и для чего. Я не ощущал боли и был рад этому, я не слышал слов, и пусть глухота слегка пугала, но сейчас я был ей рад. Как и слепоте, мир не только плыл и растворялся в слезах, он погружался во что-то тёмное, тягучее.

Однако, когда в этом плывущем мире, в накрывающей его темноте показалась она, я её увидел. Во рту даже нашлось немного слюны, чтобы сглотнуть. В голове резко прояснилось, а тело внезапно решило, что пора ощущать боль и холод.

Из-за спины тощего, откинув одеяло, поднялась девушка. Голая. Встряхнула кудрявыми зелёными волосами, роняя их на крохотную аккуратную грудь, прикрывая её. Улыбнулась юношески открытой улыбкой.

Глава 3

Во рту нашлось ещё немного слюны. Тощий замолчал, странно улыбаясь, уставившись значительно ниже моего лица. В ухо и нос ворвался приправленный чесноком хмык.

- Ты был хорош вчера ночью, — обворожительно улыбнулась девушка и откинула волосы с крошечной груди, обнажив стоящие торчком соски. - И хорошо держишься сегодня утром, — её взгляд скользнул по мне вниз, замер. Девушка прикусила нижнюю губу, чуть закатила глаза.

Я тоже опустил глаза, насколько позволила сжимающая мою шею рука. Ну, я понимаю, почему девушка кусает губы, я тела не чувствую, а тело чувствует всё. И я был бы готов наброситься на обнажённую девицу, если бы не два фактора.

Первый крепко сжимал мою шею и дышал в лицо луком и чесноком. А второй:

- Тебе сколько лет, красотуля? — хрипя, разрывая каждым звуком горло, спросил я, глядя то в глаза девушки, то на не грудь.

Грудь. Нет там никакой груди! Лишь два торчащих соска.

- Какой невежливый молодой человек, — она покачала головой. - Вчера ночью тебя этот вопрос не волновал, — она склонила голову, чуть улыбнулась, прикоснулась пальцем к губам, а затем и к своему соску. - И ты был хорош. Не лучший в моей жизни, — она поморщилась и зевнула, — но очень неплох, — она сглотнула. - Я устала, заканчивайте с ним, ребята. Только не убейте, он был весьма неплох, — она потянулась, встала. – Мне бы хотелось думать, что может быть, когда-нибудь, при иных обстоятельствах, и ночь у нас будет другая, — совершенно не стесняясь ни моей, ни своей наготы, она подошла ко мне, провела рукой по щеке, улыбнулась.

- Весьма, весьма неплох, — она приложила палец к моим губам. - Жаль, что повторить ты вряд ли захочешь, — она засмеялась и вышла.

- Так как решать вопрос будем, Алексей? – прохрипел с величайшим почтением смотрящий на виляющий голый зад девушки, сидящий на кровати тощий.

- Какой? — прохрипел я и тут же получил в живот кулаком. Тычок, ничего больше, боли я снова не чувствую.

- Ты провёл ночь с девочкой Барона. Барон очень не любит, когда такое происходит без ведома Барона. Барон очень злится, когда кто-то прикасается к Барона девочкам без разрешения Барона, да что там, даже когда на них без разрешения смотрят. А ты провёл с ней ночь. Это стоит дорого. Очень дорого. Не думаю, Алексей, что у тебя есть такие деньги. Хотя тут дело не в деньгах, тут речь скорее о жизни. У тебя есть вторая жизнь? А может, лишняя?

- Много трёпа, — проворчал я в ответ, и тут же отхватил кулачищем под рёбра.

Мне стоило большого труда повернуть голову и посмотреть в глаза коротко стриженому, до синевы выбритому крепышу, с татуировкой на шее. Он был спокоен, ни сострадания, ни жалости, ни жёсткости. Полное равнодушие. Это работа. Всего лишь работа.

- Давай покороче, — я не узнавал собственный голос, и от этого становилось страшно, но от кулака, планомерно превращающего мои внутренности в кашу, было ещё страшнее. – Чё от меня надо?

- Ну, смотри. Я тебе уже сказал, что Барон не любит, когда кто-то тискает его девочек кроме него самого. Думаю, это понятно. Он живой человек, он мужчина, и своих баб он не намерен отдавать никому. Ты же бы не отдал.

- Не отдал бы, — согласился я. – Только я никакого Барона не знаю, и про девочек его не в курсе, — каждое слово давалось мне с трудом. Звуки раздирали не только горло, но и лёгкие. – И нестыковка у тебя, парень. Я вчера из дома не выходил. И этой малолетки не видал до сегодняшнего утра.

По линолеуму быстро прошлёпали босые ноги. Голая девица уставилась на меня снизу вверх, безумно голубыми глазами, приподняла тонкую, выщипанную бровь, удивлённо приоткрыла рот.

- Нет, — прошептала она. – Ты не мог, — она коснулась моей руки горячей ладонью. - Не мог забыть, — зелёные коготки впились мне в локоть. - Не мог! – голос её сорвался на визг. - Никто никогда не забывает ночь со мной. Да к нам очередь из тех, кто жизнь готов отдать, только бы одна из нас провела с ним ночь. Ты не поступишь так со мной. Ты не забыл. Нет! – она топнула ножкой, словно её требование решало всё.

- Я впервые тебя вижу! – прорычал я ей в лицо и добавил. – Долбаная малолетка! И я с тобой не спал!

Она приподняла вторую бровь. В глазах, за голубыми линзами вспыхнул интерес, она отступила на шаг, позволяя крепышу размахнуться.

Этот удар я почувствовал. Кулак вошёл в живот так глубоко, что на мгновение показалось, сейчас сломается позвоночник. Перед глазами снова потемнело, ноги отстегнулись, я не чувствовал даже вату в них, дыхание не просто сбилось, горло сжалось так, что втянуть воздуха получалось меньше, чем у рыбы на песке. Лёгкие, казалось, склеились, а по телу, от живота пошли круги боли. Точь-в-точь как от врезавшегося в землю астероида.

Волны сталкивались друг с другом, порождали новые, расходились в стороны, заливая те места, где ещё не были. Пока всё тело не стало гореть от боли.

Желудок сжался. Боль накатила такая, что даже мощная рука крепыша не сумела меня удержать. Я рухнул на пол, приложился лбом, отчего новая волна болевого цунами побежала по телу.

Тощий что-то говорил, но я его не слышал. Сквозь пульсирующую темноту увидел, как перед носом остановились голые женские ноги с крашенными зелёным лаком ногтями. Почувствовал, как к щеке прикоснулись холодные пальцы, услышал тихий, нежный, полный мстительного интереса голос, но не разобрал ни слова.

Темнота отступала медленно. Зрение, а может сознание, возвращалось рывками. Я не мог сфокусироваться, не мог поймать картинку достаточно долгую, чтобы понять, что со мной.

Тощий разъяснил. Он присел на корточки, взял меня за подбородок и весьма доходчиво рассказал, что ждёт меня, если об этой ночи узнает Барон и что можно сделать, чтобы он не узнал. Сумма, которую назвал тощий, прекрасно делилась на три, но только у меня не было и сотой доли от того, чего они хотели. Однако и тут есть варианты. Как в лучших банках, рассрочка на три месяца почти без процентов. Какие-то жалкие три процента в день. Это же такая ерунда, для человека, который не просто хочет жить, а жить долго и возможно счастливо. Если, конечно, сможет рассчитаться сейчас.

Доводы тощего были весьма убедительны, но как ни напрягал я память, не мог вспомнить не то, что голую зеленоволосую девицу, но и то, как я выходил из квартиры. Не говоря о том, что я кого-то сюда приводил. Хотя судя по моему состоянию, по той вони, что у меня во рту, всё возможно. Но тогда я пить должен был начать дома, но у меня нет алкоголя. Дома я его не держу.

Я понимал, что это чистой воды подстава, но не понимал, как она возможна. Дверь была закрыта. Закрыта! Но девчонку я видел ещё когда только проснулся. Та зелёная тряпка, это её волосы.

Я хотел обдумать, как такое могло произойти, но размышлять мне не давал крепыш, каждые тридцать секунд тыкающий не кулаком то под рёбра, то в лицо.

Он больше не держал меня за шею, прижатым к стене, он позволил мне валяться на полу. Так было легче, и дышать, и принимать тычки. Каждый следующий тычок был сильнее. Каждый отправлял по телу волну боли. И каждый приближал меня к тому, что я соглашусь на все условия, даже несмотря на то, что никогда прежде, до того как она голая вылезла из моего одеяла, не видел зеленоволосой девицы.

Сколько ей лет, я боялся и подумать. Наверняка это будет следующим поводом для шантажа. Логично же, бандит не любит, когда кто-то спит с его девочками, государство не любит, когда этим девочкам нет восемнадцати.

Только вот я с ней не спал. Однако доказать это смогу вряд ли.

В дверь снова постучали. Тощий покосился на девицу, та, наконец, прикрыла то, что называла грудью, и пожала плечами. Крепыш потянулся и, поигрывая мышцами, шагнул к двери.

Глава 4

Крепыш шагнул к двери, чтобы через мгновение отступить в комнату. Задом, словно напуганный кот.

- Доброе утро, — на пороге появился круглолицый лысый мужчина лет пятидесяти, в крохотных круглых очочках на носу и военного покрова кожаном плаще. – Алексей, — он кивнул мне. – Миледи, — короткая торжествующая улыбка, кивок девушке, что замерла с натянутой до середины бедра юбкой и по-прежнему голым верхом. – Вы парни здесь лишние, — он улыбнулся опешившему тощему, вскинул пистолет и, прежде чем кто-то успел что-то сообразить, выстрели обоим в головы.

Тощий упал так, что глаза его оказались напротив моих. Я смотрел, как из них уходит жизнь, и с ненавистью думал о человеке, пристрелившем тощего. Мог бы сделать это как-нибудь иначе, в коридор вывести, так нет же надо на кровати, чтобы все постельное мозгами залило.

Я поймал себя на том, что меня совершенно не волнует смерть двоих шантажистов, а то, что мне теперь придётся выбросить постельное ещё как волнует. Собственно, наверное, и съезжать придётся. Не квартира у меня, а проходной двор. Ещё кто-то придёт?

Они говорили тихо. Она — всячески подчёркивая свою сексуальность, то поправит колготки, поставив ногу в туфельке на высоченном каблуке прямо на кровать, то приподнимет несуществующую грудь, то повернётся, притворно глядя в зеркало, на самом же деле демонстрируя зад. И, в отличие от груди, зад у неё был.

Он же говорил спокойно, не обращая на её потуги никакого внимания. Лишь изредка поправлял очки на носу, да кивал ей в ответ.

Вообще, лысый мужик, только что заваливший двоих в моей квартире, мне был симпатичен. Уж и не знаю, что в нём было такого, но от него веяло чем-то родным. Может, и не слишком добрым, но очень родным. Хотя я его никогда раньше не видел.

Может это оттого, что он был жутко похож на Берию. Есть в нашем сознании какая-то часть, что отвечает за генетическую память. Вот у меня Берия ассоциируется с чем-то добрым. Понятия не имею почему.

Я бы должен был его ненавидеть: два трупа в моей квартире, если он не приберёт их, придётся объяснять, откуда они взялись. И ведь про малолетку с зелёными волосами не расскажешь, сразу статья.

Да, я определённо должен ненавидеть лысого, но он мне нравится.

Я должен его бояться, ведь у него пистолет, и он только что убил двоих, а теперь спокойно сидит рядом с одним из мертвецов и мило беседует с девчонкой. Однако я его не боюсь совершенно, напротив, мне бы хотелось быть с ним как можно ближе. Потому что возле него безопасней. Вот это да, находится рядом с хладнокровным убийцей, безопасней, чем дальше от него. Похоже, у меня серьёзное такое сотрясение.

А учитывая то, что я лежу и хладнокровно смотрю в глаза мертвеца, из прострелянной башки которого вытекает кровь и портит мне пол. Никогда больше не буду стелить дома ламинат. Лучше линолеум, тряпочкой протёр и всё в порядке, а здесь теперь выкидывай кусок и новый клади. Да еще по цвету подобрать надо. И по рисунку попасть. Такие расходы.

И Берия не оплатит. Да я и спрашивать не стану, у него же пистолет. И он только что убил двоих! И он совершенно спокоен. И малолетка, что беседует с ним тоже странно спокойна. Мужик завалил её подельников, и разговаривает с ней о чём-то. Я бы нервничал, он ведь может и её завалить. Да и чёрт с ней. Я-то почему так спокоен?

В моей квартире только что произошло двойное убийство. Тела ещё не остыли, вон лежат, кровавые пузыри пускают. И я лежу, смотрю на них, и думаю о ремонте. О том, сколько это будет стоить и где взять столько денег. Не о том, что за два трупа в моей квартире, я как подельник пойду, а о ремонте.

Однако даже мысли, что мне придётся выложить круглую сумму за ремонт, не могли меня заставить плохо думать о лысом. Как и то, что меня посадят в тюрьму. В конце концов какая разница, за связь с малолеткой или за убийство. Двойное. За убийство, вроде как почетнее сидеть.

- Ну что вы, миледи, ну какое такси, — улыбаясь говорил он уже одетой девице. В юбочке в складочку, в просторной блузочке, с бантиком в волосах я не дал бы ей больше тринадцати. Ну четырнадцать. Вот ведь сволочи, так подставить. Я бы в жизни не подошёл к малолетке.

– Какое такси, мой человек довезёт вас до дома, даже не сомневайтесь, доставит в самом лучшем виде. Могу попросить его, чтобы он вас с рук на руки Барону передал.

- Благодарю за заботу, — на миг, утратив самообладание, вздрогнула она, — но я всё же как-нибудь сама.

- Конечно, только мой человек довезёт вас, — голос лысого убийцы стал жёстким, хотя на губах по-прежнему была добрая улыбка.

Она согласилась. Конечно, согласилась, с Берией проще согласиться, чем Берии отказать, или Берию переубедить. И она согласилась. Она ушла с высоким подтянутым молодым человеком, обладателем внушительного подбородка и массивной шеи, не сказавшим ни слова и никак не отреагировавшим даже на её приветствие. На выходе она остановилась, картинно взялась рукой за дверной косяк, оглянулась на меня, прищурилась, покачала головой, вздохнула.

Хлопнула дверь. Скрипнула, открываясь снова.

Берия подошёл ко мне, присел на корточки.

- Алексей, ну я же предупреждал, что всё это плохо кончится, — вздохнул он. – Нас ждут, а ты в таком виде, с девочкой Барона. Нехорошо это, Лёша, нехорошо, — он вздохнул, на этот раз тяжело и печально. – Тебе хоть понравилось? – спросил он. – Стоило оно того?

Мне хотелось крикнуть, что двух убийств оно точно не стоило. Однако стоило открыть рот, как желудок решил, что сейчас самое время опустошиться. Я едва успел подняться на корточки. То, что я ел вчера полетело лысому на ботинки. Я думал, он сейчас мне врежет, но он лишь покачал головой. Вздохнул, достал шприц, опытным движением выпустил из него воздух.

- Отдохни пока, у нас очень долгая дорога.

И, прежде чем я успел что-то возразить, он воткнул шприц мне в бедро. Короткий укол и тепло разлилось по телу, унося с собой сознание и боль.

Глава 5

Боль вернулась первой. Она всецело овладела телом, забравшись в каждую, самую малюсенькую его клеточку, и лишь затем подтянула сознание. Сознание вошло осторожно, бочком, словно боясь наступить в продукт коровьей жизнедеятельности. Остановилось, осмотрелось по сторонам, поняло, что ему не нравится увиденное, и попыталось смыться.

Боль не позволила. Она вцепилась в сознание, она тыкала его носом в болящую спину, горящую огнём голову. В ватные конечности, которые словно кто-то выкручивал на ржавом станке времён испанской инквизиции. И скрип суставов сильно напоминал скрип плохо смазанного ворота. А треск растягиваемых мышц, страдание натянутых канатов.

Рот наполнился запахом железа, густым, неприятным, тошнотворным. Я закашлялся, стараясь избавиться от дурманящей, заставляющей сжиматься и без того страдающий желудок, вони, поднял руку, но не смог понять, как донести её до рта, чтобы его прикрыть. Я видел, как она поднимается рывками, дрожа и дёргаясь из стороны в сторону. Но самого подъёма не ощущал, рука словно чужая, словно кто-то тянет её наверх за верёвочку. Кисть висит безвольной тряпкой, пальцы белые, словно мелом вымазанные, или же бледные, лишённые крови.

Пальцев не чувствую. Совсем. Я помню, как ими управлять, понимаю, как двигать, но ничего не могу сделать. Ничего! Они словно чужие, словно мёртвые.

Мёртвые.

Паника охватила и тело, и разум.

Тело пошло дрожью, сердце бешено забилось, кровь стала густой и горячей, почти кипящей. Я чувствовал, как каждый удар сердца отправляет по телу волну, которая словно попавшее в узкую канализационную трубу цунами, рвёт на теле мельчайшие капилляры. Любые, но только не в пальцах, они так и остались белыми, висящими словно тряпичные сосульки, и совершенно чужими.

Волны кипящей крови оседлала паника. Она соорудила драккар, встала на его нос, нацепила рогатый шлем и, высоко подняв меч, словно валькирия захватывала орган за органом, заставляя их делать что угодно, только не работать как должно.

Разум отвернулся, позволил панике завладеть телом, оставив себе только черепную коробку, где и стал носиться кругами, выкрикивая лозунги из серии «Нам конец!» и «Мы все подохнем!».

Боль благоразумно отступила. Встала в сторонке, сложила руки на животе и довольно оскалилась, позволяя младшей сестрёнке порезвиться вволю.

Волна адреналина накрыла тело, оно ощутило небывалую силу вместе с совершенным отсутствием разума. Паника же почувствовала себя королевой, возгордилась тем, что захватила всё, чуть ослабила хватку, отвернулась.

«Бежим!» — выдал разум, и тело среагировало мгновенно.

Я попытался вскочить, но не смог, что-то плотно прижимало меня к стулу, дивану, креслу, сиденью в трамвае или машине. Я не знал, где и в чём я полулежу. Я лишь понимал, что сидушку мою иногда качает, словно на кочках, и ещё реже бывают перегрузки. Боковые. Паника на мгновение вспыхнула ярче, я рванулся ещё раз, в сторону, в одну, другую. Бесполезно! Я привязан настолько плотно, что дышать могу с трудом.

Привязан или связан? Связан!

Паника подняла на драккаре пиратский флаг и с криками «Эгей!» отправилась покорять мир за пределами моего тела.

Я ничего не видел, ничего не соображал. Я метался, я пытался вырваться. В окно, вниз под сиденье, через крышу, всё равно только бы избавиться от пут. О том, чтобы остановиться и пытаться выбраться иначе, я даже не думал. Хотелось сорвать верёвку, порвать на маленькие, очень прочные кусочки и выкинуть ко всем чертям.

Перед затуманенным взглядом мелькнул подголовник, уши уловили характерный рык мотора. Я в машине? В дорогой, хорошей машине, на сиденье. А вскочить мне не дал ремень безопасности.

Я пристёгнут к сиденью, в дорогой, хорошей машине? Я? В дорогой и хорошей. На ярко-жёлтом кожаном сиденье.

Сознание пришло в себя, овладело телом, наступило панике на горло, пустило на дно пиратский драккар.

Тяжело дыша, почти задыхаясь, я шлёпнулся на дорогую, пахнущую замшей и духами кожу. Жёлтую, мать её, кожу.

Жалобно взвизгнув, паника лопнула как мыльный пузырь, и исчезла. Её место заняло удивление. Хотя нет, то, что испытываю я это не удивление, это охренение.

Я действительно в машине. И я действительно не связан, а заботливо пристёгнут. Очень крепко, скорее даже туго, но пристёгнут. Я полулежу на заднем сиденье, на отвратительно яркой жёлтой будто из цыплят сшита, коже. И рядом со мной, на сиденье можно ещё пяток человек расположить, и это даже чувствоваться не будет.

Однако на сиденье вместе со мной сидит только один человек. Лысый, похожий на Лаврентия Павловича Берию, убийца. Тот самый, что хладнокровно застрелил в моей квартире двух человек, перепачкав там всё к чертям мозгами и залив кровью по плинтус. Под плинтуса, это же как там теперь вонять-то будет. Я же замучаюсь всё это отмывать.

А может и ремонт придётся делать, плинтуса вскрывать, ламинат перестилать. А лучше менять на линолеум. А до того пол залить новый. Ещё постельное. Да и саму кровать тоже. Как я смогу спать на кровати, где истекал кровью парень с простреленной башкой.

Сволочь лысая! Зачем же на кровати-то его стрелять. Отвёл бы на кухню, да там бы и завалил. Там всё равно ремонт делать. Нет, надо в комнате. На постели. И как только он зеленоволосую малолетку кровью не залил.

Я практически возненавидел сидящего рядом убийцу, и только то, что он пристрелил, избивавших меня негодяев не позволило наброситься на него. А развернуться и врезать ему ногой в челюсть очень хотелось.

Хм, только сомнительная благодарность? Конечно! То, что ни одна конечность, меня не слушается, то что даже веки моргают так, как им вздумается, часто не вместе, и часто поднять их стоит огромных, просто неимоверных усилий, это, конечно, не в счёт. Это всё ерунда.

Я чуть повернул голову. Сумел. Передо мной водительское кресло, а над ним толстая, как фонарный столб, шея, увенчанная бритым накаченным затылком, с торчащими по бокам перекаченными ушами. Голова, которой принадлежит затылок, едва не упирается макушкой в крышу. Хотя это может мне с моего места так кажется.

Я скосил взгляд за окно. Деревья, столбы, машины, летящие мимо. Снова деревья, снова столбы, снова машины. Скучно.

Покосился на Берию. Сидит, ковыряется не то в телефоне, не то в каком-то неведомом мне приборе. Но выглядит весьма серьёзным и сосредоточенным. Вот почему-то мне кажется, что убивать меня не будут.

Да, меня похитили. Да, в моей квартире сейчас гниют два трупа. Да, меня чем-то накачали и запихнули в машину. Однако я не связан, в рот мне кляп не засунут, и главное, я в салоне, а не в багажнике. И я пристёгнут. И под спину мне подоткнута подушка. Та самая, что как валик, что должна помогать в путешествии, а на деле приводит к массовым грыжам. Наверное. Неважно. Важно, что обо мне позаботились.

Хотели бы убить, стали бы церемонится. Да и за что убивать? За то, что с малолеткой переспал. Так не было того. Хотя такие люди, как Берия и разбираться не станут.

Я покосился на лысого. Никаким гаджетом он не занимался. Он смотрел на меня и улыбался. Улыбка его была печальной, но доброй. В груди потеплело. В желудке разлилось приятное, тёплое озеро. На мгновение стало хорошо, спокойно, безопасно. Но озеро пошло волнами, даже на малой воде может случиться шторм, особенно когда в прибрежных камышах притаилась паника на пиратском драккаре. И сейчас он случился в моём желудке. Там что-то забулькало, запыхтело, лопнуло. По пищеводу прокатилась волна отвратительно горячего воздуха.

Я не смог ее сдержать, да и не пытался. Я рыгнул. От души, как следует. Смачно, громко. Салон тут же наполнился вонью грязных носков, протухшей рыбы, скисшего молока и попкорна из кинотеатра. Что в этот момент творилось у меня во рту лучше не знать никому, включая меня самого.

Я скривился, пытаясь сдержать рвотные порывы. Лысый тоже скривился, но не от вони, он усмехался. Или насмехался, я не в том состоянии, чтобы разбираться. Он покачал головой, сунул руку в карман переднего сиденья, достал какой-то мешок, с пластиковой синей крышкой. Зажал крышку пальцами, повернул. Вонь исчезла, в воздухе, сначала чуть заметно, а затем всё ярче стал проступать аромат полевых цветов.

Меня чуть не вырвало. Снова. От запаха цветов.

- Да, Алексей, — выбрасывая за окно надувшийся мешок, сказал Берия. – Я от тебя такого не ожидал. Ты слишком рано к нам вернулся, — он широко улыбнулся, придвинулся на ко мне на сантиметр. – Рекомендую ещё немного подремать. Пока желание вырвать глотку вместе с желудком не накрыло тебя с головой. Поверь, это очень неприятно. Но это очень небольшая цена за прошлую ночь, — он дружески тепло и очень понимающе улыбнулся.

Я ему поверил. Попробовал ответить не смог даже замычать, попробовал поднять руку, чтобы остановить, и не успел. Он был резок. Он был быстр. Короткое, почти неуловимое движение и в шею мне втыкается тонкая игла шприца. Перед глазами всё поплыло, потемнело. Я лишь увидел, что Берия продолжал улыбаться. Тепло, по-доброму.

Странно…

Глава 6

Машину тряхнуло, бросило в сторону. В кювет, прямо на толстенную сосну и примкнувшую к ней электрическую опору. Вовремя я в себя пришёл. Тело подобрало момент, как раз чтобы собственную смерть во всех подробностях разглядеть. Почему тело? Да потому что находись я в рассудке, я бы предпочёл обратную процедуру. Уж лучше не видеть, как тебя размазывает по старой ржавой высоковольтной опоре.

Не скажу, что в темноте навязанного лысым химического сна мне нравилось меньше. Находясь там, во сне, если машина и пошла юзом, и даже если бы мы слетели с дороги и разбились, я бы ничего не узнал. Однако возвращаться туда я не хотел. Здесь я жив, а там, меня вовсе и нет. Только тело, только оболочка.

Здесь, сейчас, я был. Я был целый, я был собой, я был разумом, заключённом в теле. И телу не нравилось, что разум сотворил с ним вчера вечером. Будто только разум учавствовал в попойке, о которой не мог ничего вспомнить. Но тело не могло простить разуму его забывчивость и мстило как могло.

Я чувствовал себя странно. Разбитый, несчастный и весь больной. Болит всё, даже волосы. Боль уже стала настолько привычной, что, если где-то в отдельно взятом участке она прекращается, я пугаюсь, что что-то не так, и начинаю её искать. И нахожу. Всегда нахожу.

Мышцы, словно чужие, непривычные, непослушные. Они, как маленькие дети, из вредности или шалости, не хотят выполнять команды родителя. Ты приказываешь им поднять руку, а они её роняют. Ты хочешь поднять веки, открыть глаза, а открывается рот. Сейчас я бы очень хотел глаза закрыть, я пытался, но тело отказывается, напротив глаза мои становятся все шире, и всё внимательней смотрят на летящий в нас столб.

Однако вид катастрофически приближающейся ржавой стальной опоры может заставить пересмотреть отношение не только к командам, но и к жизни в целом. А тело хотело жить. И пусть каждая мышца была против, тело хотело жить.

Я физически чувствовал, как по венам растекается адреналин, как он обволакивает органы, заставляя их выкладываться на полную. Зрение обострилось многократно, я мог разглядеть, каждую ржавую загогулину на столбе, каждую иголочку на корявых изломанных, сосновых ветках. Я видел даже короеда, удивлённо уставившегося на летящую к его жилищу и столовой здоровенную штуку.

Время будто встало. Оно замедлилось до такой степени, что я видел, как от дыхания шевелится волосинка в носу у Берии. Зрелище отвратительное, но при этом удивительное.

Разум собрался, полностью овладел телом и оперативно решал, что делать дальше. Он просчитывал различные расклады, от скорой смерти до удара по касательной. Я никогда не думал так быстро, никогда прежде я не соображал не просто на несколько ходов вперёд. Я за секунду обдумывал, что буду делать дальше. Если выживу один, если выживет водитель или Берия. Если выживут оба. И в каждом из них был ещё десяток вариантов и моих дальнейших действий.

И это пугало. Я пугал сам себя. Особенно той хладнокровностью, с которой размышлял, стоит ли добить Берию и водителя. И та спокойная циничная мысль, что всё будет зависеть от степени их травм. Ну и моих, конечно.

Хотя я же пристёгнут. Не знаю, как дела у водилы, но Берия точно нет. Так что, если машина не полыхнёт сразу, мои шансы на выживание увеличиваются. Теперь надо каким-то образом завладеть пистолетом Берии.

Опора приближалась. Медленно по миллиметру в год, но становилась ближе. Разум под воздействием адреналина соображал быстро, выстраивая цепочки, от которых часто становилось не по себе, и мораль тяжело вздыхала, но это разум не волновало. Он, то есть я, предпочитал быть живым негодяем, чем мёртвым моралистом.

И с этим согласны все. Вот взять, к примеру, боль, та привалилась к стеночке и чистит длинные кривые ноготочки с видом, «поиграйся, поиграйся, маленький, а я ещё вернусь». Или ту же панику, что бросила пиратский флаг на землю, села на камень и, обхватив голову руками, почти рыдает. Она почти в депрессии.

А вот и она, депрессия. Стоит над паникой, вся такая в сером, грустная и печальная, положила панике руку на плечо и понимающе вздыхает.

Хрень какая-то! С чего я вдруг говорю о ментальных процессах, как о живых людях? Я вижу их фигуры, лица, слышу голоса или мысли, понимаю, что они делают. Я их эмоции чувствую! И ведь у депрессии, что заглянула в гости к панике тоже может быть депрессия. Блин…

С каких пор я их так воспринимаю? С тех самых, как сел в машину. Не сел, а очнулся в ней. Последствия укола? Возможно. После первого появилось трое, сейчас добавилась депрессия. Интересно, а хоть одно светлое чувство вроде радости обретёт свой образ?

Хотя какая уж тут радость. Сидишь в машине, что на полном ходу несётся прямо в ржавую треногу с проводами и ничего не можешь сделать, только наблюдать. И морально готовиться к собственной смерти. Однако со смертью и мораль не согласна, она готова закрыть глаза и позволить разуму сделать всё, что нужно, чтобы остаться в живых.

Я закрыл глаза и как следует мотнул головой, выбрасывая из неё все эти трижды никому не нужные, непонятно откуда взявшиеся образы. Паника, боль, мораль, депрессия. Разум, живущий отдельно от непослушного, словно чужого тела. Всё улетело в никуда. Остался только я, водитель, Берия и чудовищно быстро приближающаяся катастрофа.

Всю жизнь мечтал погибнуть на ржавом куске железа под током. Я мысленно улыбнулся, чётко определив сосновую ветку, что оборвёт мою жизнь.

Глава 7

Водила напряг и без того мощную шею, длинно и грязно выругался, но машину на дороге удержал. Мы лишь несколько метров скользили поперёк полотна, незаметно смещаясь в сторону края. И за эти несколько мгновений ни один мускул не дрогнул на лице Берии. Он как сидел, нахмурившись, глядя в лобовое стекло, так и повернул голову, продолжая смотреть в ту же сторону. Поверх меня, не замечая, что я снова очнулся.

Я же делал всё, чтобы он заметил. Я издавал ужасные звуки, я мычал, ругался, я скрипел зубами, пытаясь поднять к голове руки, чтобы заткнуть уши или попросту их оторвать.

Скрип покрышек по гравийной площадке был невыносим. Он разрывал в клочья нервы, он останавливал кровь, он заставил сердце перестать биться.

Вернулась паника. Одна, без депрессии. Однако даже она не стала ничего делать, лишь постояла в сторонке, посмотрела на мои страдания.

Водитель машинку успокоил. Вернул на дорогу, выровнял. Могучая шея расслабилась. Он тяжело и глубоко вдохнул, шумно выдохнул, снова грязно выругался. Ещё раз глубоко и печально вздохнул и транспорт встал, пыхтящей мордой в сторону куда мы ехали. Однако двигаться водитель не спешил, но и движок глушить не стал. Он словно ждал команды.

Берия молчал, напряжённо надувая желваки и хмурясь всё больше. Закусив обе губы, на мгновение отведя глаза от чего-то впереди, он откинулся на спинку сиденья, но так и не сказал ни слова.

- Дилетанты! – не выдержав, нарушил тишину водитель. – Ни гнать, ни тормозить совсем не умеют. Чуть не врезался в нас! Нет. Василич, ты видел? Он нас чуть с дороги не снёс. А ещё из Органов. Тьфу, неумеха! И где их только учат. Ты либо сбивай с дороги, либо не путайся под колёсами. Что за полумеры?

- Он и не хотел тебя сбивать, — не отводя взгляда от чего-то за лобовым стеклом, отозвался Берия. - Он хотел, чтобы ты остановился, — взгляд его посветлел, желваки перестали рвать кожу на щеках, плечи расслабились. Видимо, лысый принял какое-то решение. - Ты остановился, он своего добился, — голос Берии спокоен, расслаблен, мягок. Взгляд сосредоточен, смотрит прямо, туда, где за лобовым стеклом что-то происходит.

Чертовски интересно что. Однако посмотреть я не могу, машина стоит так, что мне в окно не видно, что происходит впереди, а выглянуть как все, через лобовое я не смогу, шея водителя не позволит.

- Способ не лучший, — продолжал Берия, — согласен, но он сработал. Согласен и с тем, что за рулём полный профан, ни умения, ни навыка, ни фантазии. Только исполнительность. Сказали, он сделал. Как? Не суть важно, главное — результат. А он достигнут. Мы стоим.

- Ты бы в своё время за такую прямолинейность в нарядах бы человека высушил.

- Я? – Берия удивился и закашлялся. – Я-то что? Я так, я жалкая пародия. Недоделка. Ты бы вот к Денисычу попал, вот там ад, так ад. И не маленький, а самый настоящий огромный! На всю, мать её, учебку! Вот у Денисыча за такую прямолинейность этот клоун суток трое из-за руля не вылезал. Даже до сортира бы не ходил, но способов остановить, без ущерба имуществу, личному составу и задерживаемым, он изобрёл бы немало. Хороший мужик был Денисыч.

- Не застал его, — по движению водительского кресла, мне показалось, что водитель пожал плечами.

- Да ты что? Вот обидно. Ты бы ему понравился: большой, сильный и не слишком умный.

Водитель напрягся, но промолчал. Берия разговор об умственных способностях напарника тоже продолжать желанием не горел. Он смотрел вперёд, и лицо его всё больше вытягивалось вперёд, как у гончей, которая почувствовала запах зверя.

- Так, а если бы я улетел? Тогда бы что? – не выдержал водитель.

- По головке бы его погладили, — невесело хмыкнул Берия. – Если бы просто улетел, его бы поругали. Если бы разбились, выговор бы влепили. Если бы его с собой стянули, премии бы лишили, могли за бумажки посадить. А если бы вместе с нами в кашу – похоронили бы с почестями. Чего ты, Жора, вопросы глупые задаёшь. Будто позабыл всё. Смотри, могут ведь и напомнить. Ты хоть помнишь, как они напоминать умеют? – могучая шея напряглась, пошла пятнами, вены на ней вздулись, что-то отвратительно скрипнуло.

- Ну-ну, — лысый придвинулся, хлопнул водителя по плечу. – Тихо, Жора, тихо, успокойся. Знаю, что ничего ты не забыл. И я тоже. Всё, успокоились.

Он залез во внутренний карман плаща, достал крохотную железную коробочку, щёлкнул крышкой, что-то зацепил пальцами и протянул водиле.

- Перенервничал? Возьми успокоительное.

- Есть мальца, — водила принял нечто из рук лысого, но голос его был спокоен и странно доволен. - Не за себя. За мальца.

- За него? – Берия забросил в рот зелёный прямоугольник, повернулся ко мне, смерил меня взглядом. – За него не волнуйся. Он мальчишка крепкий, — Берия вздохнул, покачал головой, но добрую улыбку в мой адрес всё же выдавил. Вымученную, словно кожа на его губах могла треснуть от натяжения. Затем закатил глаза, кадык сыграл вверх-вниз, тело лысого задрожало.

- Так, о чём мы, — он приложил к шее руку и резко повернул голову, отвратительно захрустев позвонками. Взгляд его изменился, стал ещё острее, ещё злее, но в то же время спокойней.

Наркоманы чёртовы! Теперь понятно его железное спокойствие, когда он убил двоих в моей квартире. Не удивлюсь, если он воткнул мне иглу, и пока я был в отключке, расчленил тела невинноубиенных шантажистов.

Где-то далеко, пискнула паника, радостно теребя пиратский флаг и гладя рога на шлеме, но разум не обратил на неё внимания. Даже когда боль со всего маху обрушилась на мои уши, заглушив слова Берии, разум старался удержаться и не провалиться в чёрную пустоту.

Получилось. Свет померк лишь на мгновение.

В тот же самый момент, когда боль отступила и я был готов слушать похвалу от незнакомого похитителя, мимо, едва не зацепив стоящую машину, пронёсся чёрный внедорожник, неровными бортами, больше напоминающий броневик. Берия замолчал, нахмурился, уставился в окно.

Я же внезапно для себя осознал, что у меня стокгольмский синдром. В чистом, самом неразбавленном виде. Этот лысый урод завалил в моей квартире двоих, из пистолета, разметав мозги из их пустых черепушек по всем стенкам. Он накачал меня хрен пойми чем, не то наркотой, не то просто снотворным. Он сунул меня на заднее сиденье машины, пристегнув так, что мне и дышать больно. И тем не менее он хороший. Вон какая у него добрая улыбка.

Паника осторожно прокралась к драккару, забралась на борт, развернула пиратский флаг, подняла его над головой, и тихим-тихим шепотком прошипела: «Эгей!». Разум лишь взглянул на неё, и пиратский флаг был тут же свёрнут, однако с драккара она не спустилась.

Глава 8

Мимо пролетел еще один джип, так же опасно рядом, так же не задев, но выплюнув из-под колес сноп гравия, прямо нам в лобовое стекло.

Паника было потянулась к флагу, но огромная шея, на переднем сиденье не шелохнулась, салон заполнила матерная тирада, тихая, спокойная, лишь описывающая умственные способности водителя джипа. Водитель оставался спокоен, а кто, как не он, видит всю ситуацию с машиной, и паника сникла, грустно взглянула на пиратский флаг и, сев на палубу драккара, обхватила голову руками. За ее спиной проступила тень депрессии. Панической депрессии, вот ужас-то.

- Да, твою же ж мать! – ругался водитель. – Охренели совсем! Где они, мать их, курсы вождения проходят? Дома на горшке? Или права покупают. Скажи, Василич, а в Органах сейчас тоже можно права купить?

- Можно? - отозвался лысый, ухватил очки за душку, настолько тонкую, что ее почти видно не было. Снял, посмотрел на стекла, протер, вновь одел, старательно заправив тонкую душку за уши. - В органах все можно, - одной рукой он расстегнул длинный черный кожаный плащ, другую сложил в кулак,, оттопырив указательный палец, высоко ее, поднял. – Почти все, - он печально вздохнул и добавил: - почти всегда. А часто даже и нужно. И права, - он вздохнул. - И ствол, - он достал из-под плаща пистолет, положил его себе на бедро, наклонился, сунул руку под сиденье, что-то выискивая там на ощупь. – Ты же, Жора, сам стволами торговал, аль забыл уже, - он достал квадратную бумажную коробку, небрежно швырнул ее на сиденье себе за спину, с другой стороны от меня.

Поднял пистолет, ловким отточенным движением достал обойму, проверил по киношному, с размаху, вбил ее обратно и вернул ствол на колено.

- Забудешь тут, - буркнул водитель. – Но то стволы. А это бумага! Документ! – он безжалостно исковеркал слово, на деревенский манер сделав ударение на «у».

- Так, с бумагами все проще, - лысый достал второй пистолет, проверил и его, положил на сиденье туда же. Третий, из рукава плаща. Крохотный, яркий, выкрашенный странной сияющей краской. Лысый недовольно посмотрел на него, открыл барабан, прокрутил, поморщился и, как мне показалось, с отвращением бросил между нами. Он явно хотел, чтобы пистолетик провалился между сиденьем и спинкой, но тот застрял и теперь торчал рукояткой кверху, напоминая тонущий корабль.

Беря же на него даже, не посмотрел. А я не сводил с рукояти, точнее, с ее крохотного кусочка глаз. Если незаметно дотянуться до него, если взять, приставить к башке лысого и начать орать, начать требовать, чтобы меня отпустили. Нет, зачем отпустили. Чтобы отвезли туда, где взяли. И не просто отвезли, чтобы прибрались как следует, а потом сами в полицию пошли признаваться, что двоих убили.

Так и представляю себе эту сцену: подъезжает к отделению дорогущая машина, из нее вальяжно выходит Берия, поправляет очки, расстегивает плащ, выкладывает на землю три пистолета. Нет, два, один у меня. Пусть два, к ним патроны, колюще-режущее, взрывающее, дробящее. В общем весь арсенал. А тем временем Юра-Жора с заднего сиденья вытаскивает двух мужиков с простеленными головами. Вот полицейские офигеют. Мягко говоря.

Я не смог сдержать улыбку, да и не очень-то старался. А учитывая звучащие в голове аплодисменты и крики «браво», не видел смысла. Моя выдумка понравилась моим собственным эмоциям, только я не видел кому. Точно не панике, она грустная. И не боли, та все еще ждет своего момента, привалившись к чему-то и сложив руки на груди.

Значит, план отличный, значит, надо его в жизнь воплотить. И я потянулся за пистолетом. Через минуту шантаж Берии трансформировался в его убийство. Элементарное, банальное. Лишь выстрел в голову и все. И я свободен. Нужно немного. Нужно только пристрелить Берию. Хм, неплохое название, для плохого фильма.

Однако сколько бы я ни старался, дотянуться до пистолета не мог. Руки не слушались. Они как висели на плечах лишним грузом, так и продолжали. Я не мог не то, что до пистолета дотянуться, я себе сопли бы сейчас не вытер. Через минуту я перестал пытаться. Пистолетик был так близко, только взять, но это невозможно.

Я обмяк на сиденье, решив снова стать наблюдателем. Раз глаза мне позволят смотреть, а уши слушать.

Берия извлек из кармана переднего сиденья запасные обоймы, из-под сиденья коробку патронов и принялся их заряжать.

– Бумаги, что, - говорил он, глядя вперед и совершенно не обращая внимания на то, как быстро и ловко орудуют пальцы, - мелочь, подмахнул и готово. Ну к Люське сходил, шоколадку ей бросил, если заламинировать нужно. А сейчас и к Люське не надо, ламинатор в каждом кабинете.

- И кулер.

- И кондиционер, и холодильник. И диванчики мягкие.

- И зарплата, - вздохнул водила. – Может, зря мы ушли, Василич? Зря, может? – он ковырялся под своим сиденьем, глядя прямо перед собой. – А? – в его руках появились две гранаты. Он мельком взглянул на них и небрежно бросил на пассажирское сиденье. – Так, может, зря?

- Может, и зря, - прыснул лысый. – Жалеешь, что ушел, можешь вернуться. Вряд ли тебя встретят с распростертыми объятьями, но глядишь пару дел в архив спишут. Ну или иначе закроют, - лысый неприятно хихикнул. – Рассказывать как не буду, ты и сам все знаешь.

- Не, - засмеялся водила, оценив шутку напарника. – Мы уж лучше тута, - он, наконец, извлек из-под сиденья чудовищного вида и размера автомат.

- Убери, - недовольно сморщился лысый. – Спрячь игрушку, пока дел не натворил.

- А ну как палить начнут? – водила нехотя опустил автомат, но убирать не спешил.

- А ну как просто поговорить решили? – вопросом на вопрос ответил лысый.

- На трех машинах-то? – с серьезным сомнением в голосе, произнес водитель. – Да с грузовичком? Василич, ты серьезно?

- Нет, - засмеялся лысый и жестом учителя поправил очки. – Разговорами тут не кончится. Но и стрелять они не начнут. Первыми не начнут. А надо, чтобы начали. Надо, чтобы именно они начали. Вот тебе геморрой, как спровоцировать тех, кто изображает из себя закон, на деле не являясь таковым.

- А? – водитель немного потерялся.

- Я говорю, что в органах таких проблем нет. Там все корочка решает. Тычешь ее мерзавцу в нос и либо угомонил его, либо спровоцировал. Если же результат не совпал с ожиданиями, то его можно обработать напильником. Да, Юра? Нужный результат с корочкой достигается быстрее?

- Намного! И быстрее, и дешевле.

- Точно! А корочка и напильник творят поистине чудеса. Наша ситуация осложняется тем, что корочек у нас нет. У них есть, но мы плевать на это фуфло хотели. А вот у нас нет совсем. Жора, ты библиотечный пропуск еще не выбросил? И не выбрасывай! Это наша единственная корочка. Одна на двоих, - он прищурился, глядя сквозь очки на три черные, машины, застывшие в широкой полосе безопасности крутого поворота. – Так, что ты, Юра, не надумал в органы вернуться? Деньги экономить начнешь, разбогатеешь. Корочкой обзаведешься, красенькой такой. Она бы нам сейчас сильно помогла. Хотя - он скривился, - это скорее приятные воспоминания. Однако если ты хочешь обратно, в Органы, то иди. Если думаешь, что не отпустят, не переживай, с Опалом я договорюсь.

Опалом? Я нервно сглотнул. Это имя, а точнее, прозвище, уже звучало из уст лысого, когда он разговаривал в моей квартире с голой зеленоволосой малолеткой. Теперь я уверен они бандиты. Ума не приложу на кой черт я им сдался, но в том, что эти двое бывших полицейских теперь по другую сторону закона, сомнений больше не было.

Но не это заставило мою спину покрываться ледяным потом. Опал. Так, меня прозвали еще в школе, еще в начальных классах, когда наш добрый учитель рассказал про камни и ненароком упомянул, опал. Какой-то умник, не помню кто именно исковеркал мою фамилию, и прозвище прилипло ко мне до конца школы. Да и потом время от времени всплывало.

Кажется, я понимаю, за кого приняли меня и мертвые шантажисты, и вполне себе живые бывшие сотрудники Органов. Теперь же тоже наверняка шантажисты. Или еще хуже.

Я вздрогнул.

Он повернул голову.

- Доброе утро, спящая красавица! – он широко и как-то по-отечески улыбнулся. - Ты, Алексей, мягко говоря, опять не вовремя.

Глава 9

Интересно, и как давно он понял, что я не сплю? Я старался не открывать глаза и смотрел на все через чуть приоткрытые веки, запрокинув голову так, чтобы казалось, что я в полной отключке. Я и дышать старался через раз. И затек весь, ни разу не сменив позу с момента пробуждения. Даже когда казалось, что встреча с электроопорой неизбежна, я и руки не поднял. То, что не мог это другой вопрос, факт в том, что не поднял.

Я сделал все, я только что слюну не пустил, показывая, как хорошо мне без сознания, а Берия смотри на меня поверх очков и улыбается. Он кажется вполне себе довольным и то, что я «не вовремя» его совсем не смущает. Возможно он вообще все это время знал, что я не сплю. Возможно то, что он мне вколол рассчитано на вполне определенное время и я при всем желании дольше не провалялся бы.

Хотя непохоже. В его движениях чуть больше нерва, в глазах помимо тепла, направленного на меня, отражается поток мыслей человека, который пытается вписать новое уравнение в старую формулу. Ух ты, а у него тоже паника есть.

Моя паника встрепенулась, крепче сжала пиратский флаг, потянулась за шлемом. Где-то зашелестел парусами пиратский драккар. Но руки ее опустились, тело сжалось, шелест парусов стих. Не время для паники. Совсем. Когда-нибудь, я ей поддамся, выпущу ее поиграть, но не сейчас. Не сейчас.

Я взглянул на Берию. Взглянул на толстенную шею водителя, которая как опора моста подпирала крышу машины. Странно, но его бритый затылок я как голову не воспринимал. Это продолжение шеи, голова где-то там, еще выше. Вновь перевел взгляд на Берию, кивнул ему. Пока со мной не происходит ничего страшного, пока мое же тело меня не слушается, пока в разговорах я не упоминаюсь вовсе, за исключением прозвища, приследующего меня всю жизнь, буду молчать и слушать. Слушать и молчать.

А как еще должен вести себя человек, который очнулся в машине с двумя незнакомцами, бандитского вида. Один из которых похож на Лавренития Павловича Берию, а шею второго можно вместо фонарного столба использовать. И судя по тому, что макушка его едва не упирается в крышу машины, то и не только шею, но и его самого.

Я не знал, как я попал в машину, не понимал почему и зачем. Я лишь знал, что сижу на комфортабельном, кожаном сиденье в явно не дешевой машине и я не связан. По крайней мере веревок я не чувствую, хотя может быть я уже ничего не чувствую, так тело затекло. Но кляпа у меня во рту совершенно точно нет. И эти странности удивляли. Два бандита, неизвестно как засунувшие меня в машину, и полное отсутствие ограничений, кроме закрытых дверей и ремня безопасности. А еще куда-то мчащейся по трассе машины, с другой стороны.

А в том, что они бандиты я вообще не сомневаюсь. У них и стволы, и гранаты и разговоры характерные. И почему-то наличие у них пистолетов удивляет больше, чем наличие гранат. А еще я не сомневаюсь, что они бывшие сотрудники полиции, или иного, еще более серьезного ведомства.

- Ладно-ладно, - поднял руки лысый. – Не пыхти так. Красавец. Не красавица! Красавец! Спящий красавец! Выспался?

Он улыбался слишком по-доброму, как старому знакомому или попавшему в легкоразрешимую неприятность ребенку, и меня это пугало. Пугало до такой степени, что паника расправила на коленках пиратский флаг. Я отвечать не стал, но и притворяться спящим перестал. Потянулся, проверяя не связаны ли все же руки. Убедился, что нет. Как и положено, две непослушные плети, одна слева, другая справа. Я попытался их поднять, но все что смог, упереть их в сиденье и сладко зевнуть.

- Голова не болит? – с заботой в голосе спросил лысый.

- Не… - зачем-то решил ответить я и, не договорив, завыл от жуткой головной боли. Словно кто-то огромными тисками сдавливал ее. Словно кто-то, воткнув через глаза в мозг раскаленные электроды и пустил по ним ток, поддерживая накал. Словно кто-то проткнул снизу, через язык и глотку, ржавым шипом мозг и теперь вращает, превращая все в голове в кашу. На ушах повисли раскаленные сережки, в носу еще более раскаленное кольцо.

Щелкнул сдерживающий меня замок ремня безопасности. Я сполз на пол, прямо за водительским креслом и только и успел, что встать на четвереньки, как желудок решил, что одной голове страдать не гоже. Он сжался до размеров булавочной головки, выталкивая из себя все, что в нем было.

Берия успел подставить пакет. Странный, зеленый пакет с твердым днищем, что тут же перестало быть таковым, когда он поднял его с пола. Открыв дверь, он просто швырнул пакет в кусты.

- Юра, пару метров дай!

- Вперед или назад.

- Вперед конечно!

Машина дернулась и тут же остановилась. Я сумел взобрался на сиденье, принял из рук Берии пластиковую бутылку с водой. Таблетку брать отказался. Честно говоря, я и воду из рук похожего на Берию бандита брать не хотел, но понимал, что надо. Прополоскав рот, выплюнул в новый зеленый мешок, что тут же был отправлен за дверь и машина проехала еще пару метров вперед.

- Лучше? – спросил меня Лаврентий Палыч.

Я вздрогнул. Когда люди с такой внешностью, таким прошлым, такой славой, да еще и вооруженные спрашивают, надо отвечать и я кивнул.

- Чего-то долго они возятся, - недовольно пробурчал водитель, глядя на застывшие перед нами черные автомобили с мигалками. – Как думаешь, чего ждут?

- Спецназа! – прыснул Берия и скривился, разбивая собственный образ.

- Да? – водитель повернул голову, посмотрел в серьезное лицо напарника и отвернулся. – Это будет не весело. Может их поторопить, Василич, а как думаешь?

- Не стоит, - сморщился Берия-Василич. – Но чудовище свое готовь!

- Давно уже! – водитель потянул автомат из-под сиденья и радостно хрюкнул, вытащив его.

- Не свети его пока, - посоветовал Берия водиле. – Пусть сюрприз будет.

- А ты думаешь они смотрят?

- Все зенки проглядели! – засмеялся лысый. – И сканировать начали, как только на хвост нам сели. Эх, Алексей, - он повернулся ко мне, – ты такую погоню проспал, - он покачал головой. – Они Юрку с дороги сбить пытались, но Жора у нас водитель асс, ему бы в ралли за страну участвовать. Ну, ты знаешь…

Нет, не знаю!

- … а не беглых через чур нервных малолеток разыскивать, - направленный на меня взгляд Берии не утратил общей теплоты, но стал колючим и жестким.

Водила, довольный похвалой, замурлыкал и покраснел от удовольствия. По крайней мере, его толстая шея покраснела. Я же удивленно уставился на лысого.

Ничего не понимаю. Он обращается ко мне по имени и на «ты», словно старый знакомый. Однако я готов поклясться на чем и чем угодно, я его не знаю. Он предлагает мне таблетку от головной боли, дает воду, ведет себя так, словно не похитил меня, не колол дважды снотворное, не убивал двоих в моей квартире, не силком меня в машину запихал. Оружие для него норма и это понятно, это чувствуется, особенно когда он спокойно говорит с голой девицей в присутствии двух свежих, истекающих кровью трупов и одного полутрупа, который и проблеваться толком не может. И лысый спокойно светит пистолетом, не скрывая от меня, но мне при этом ни разу не угрожая.

Да он вообще мне не угрожал. Ничем. Ничего не предлагал, ничем не запугивал, ничего не требовал. Если бы везли до ближайшего леса, то наверняка в багажнике, с лопатой в обнимку. А тут такси класса комфорт плюс с официантом, что водичку раздает.

Я даже улыбнуться собственной шутке не успел. Новый приступ головной боли, размазал меня по сиденью. Теперь я был готов принять таблетку из лап самого дьявола, не то, что из рук какого-то Берии. Точнее человека на него похожего.

Глава 10

Боль бесновалась. Её дикий, с примесью безумия, радостный хохот разносился по телу, взрывая уши, выкручивая кости, заставляя сердце замирать, а кровь в сосудах густеть. Она парализовала лёгкие, она сдавила желудок. И этот момент я осознал, о чём говорил лысый.

Я корчился на полу, неслушающимися руками пытаясь добраться до желудка, чтобы вырвать к чертям этот тяжёлый словно стальной куб, наполненный чем-то острым, как гвозди, и раскалённым как угли. А ещё дрожащим. Точнее пружинящим. Боль развлекалась, используя мой желудок как батут.

И при каждом таком прыжке, по пищеводу к горлу отправлялось облако весьма ароматного газа. И, чёрт возьми, горячего газа он раздражал пищевод, обжигал горло, обволакивал нёбо отвратительной плёнкой. Затем набрасывался на зубы и растворял их.

Я чувствовал, как слазит эмаль, как обнажаются нервы. И с ужасом ожидал, когда тонкие ниточки взорвутся от боли.

А вот и она, уже тянет к зубам свои шаловливые ручонки. И при этом не забывая прыгать на желудке и бить в колокол внутри головы. И как она одна всё успевает?

Паника ей не помогает. Сидит себе спокойно, смотрит на качающийся у берега драккар и вздыхает. А за спиной паники стоит депрессия. Она нерешительно мнётся, крутит головой, пытаясь понять, ей остаться здесь, или пойти ко мне.

Но о какой депрессии может идти речь, если тело медленно, но верно превращается в обитель боли, в её храм. Да, нет, какой храм, тело моё и становится болью.

Сейчас бы таблеточку какую посильнее. Да и от фирменного укольчика Берии я бы тоже не отказался. Даже сам бы подставился и штанину закатал.

Но лысый в этот раз не то что укол, таблеточку не предложил. Он взглянул на меня, оценил состоянии, понял, что портить салон я не буду и мешки мне не понадобятся, и погрузился в разговор с водителем. Я же беспомощно, как рыба на берегу, хватал ртом воздух и надеялся, что сердце не выдержит пытки и встанет. Ну или голова взорвётся и перестанет болеть.

И лучше бы она взорвалась!

Боль замерла. Перестала играть с желудком-батутом, спустилась с него, разгладила складки. Перестала тянуться к оголённым нервам зубов, выпустила лёгкие и сердце. Ушла в голову, где ярко вспыхнула последний раз и, пообещав вернуться, исчезла.

Паника проводила её взглядом и тоже скрылась.

Мне было всё равно. Я не чувствовал продолжающие подниматься из желудка облака ядовитого газа. Я не видел ничего вокруг. Я лежал на резиновом коврике, в позе эмбриона и таращился на собственный живот.

То, что я там видел, заставило напрочь забыть обо всём другом. И всех других тоже. Вон даже боль и та стыдливо покинула меня. О панике и прочих приятных чувствах и говорить не приходится. Они смылись, взяв с разума обещание никогда их больше, не тревожить и в гости не звать. Разум и сам был готов удрать куда угодно, хотя в Антарктиду, хоть в ад безумия, только бы не видеть то, что видели глаза.

Я задержал дыхание, крепко зажмурился, замотал головой, как только мог, совершенно не боясь, что она оторвётся, даже желая этого. Затем открыл глаза и вновь уставился себе на живот.

Вот ведь дряньство!

Я смотрел на собственный живот, а с живота на меня смотрел он. С белоснежной футболки, прямо мне в глаза пялился жуткого вида плюшевый медведь. Розовый! Розовый, мать его, плюшевый медведь! В подгузнике, с соской во рту и чем-то вроде ректального градусника в лапах.

- Это что за хрень? – пробормотал я напрочь пересохшим ртом, выпустив при этом облако ядовитого газа. Нос уловил его оттенки, но не среагировал. А может, и среагировал, но разуму было всё равно, он искал место, где бы спрятаться.

Потрескавшиеся губы не хотели ворочаться, кожа рвалась, кровь брызгала в разные стороны. Ногти повылазили, волосы следом за ними. Жутко захотелось по нужде. Ничего не хотело оставаться в теле, облачённом в футболку с розовым плюшевым мишкой. Розовым! Господи, позорище какое!

Допустим. Только допустим, что я где-то крепко накосячил. Допустим, я об этом забыл. Совсем забыл, но те, кого косяк коснулся не забыли и прислали этих двоих. Допустим, что они везут меня убивать, ну или ноги ломать в лесу. Кстати, чего-то очень как-то долго везут. В тайгу глухую меня отвезти хотят, чтобы вообще дорогу назад не нашёл? Да и хрен с ними. Хрен со всем. Везёте убивать – везите. Убивать будете – убивайте! Унижать то зачем? Так и представляю, как найдут бездыханное тело моё в футболке с розовым мишкой на пузе. Позор. Позорище!

И ведь ничего уже никому не объяснишь, не докажешь, не оправдаешься. Да и как оправдать такое? Я бы и слушать не стал. И никто не станет. Даже после смерти так и останусь главным посмешищем на районе. А может, и в городе. А может, и в стране.

И будут блогеры видосики снимать, с безумным дядькой в белой футболке с розовым мишкой на пузе.

- Это что за хрень? – громко прорычал я.

- Ты о чём, Алексей? – лысый повернулся ко мне, встретился со мной глазами и смутился, увидев, как я сжимаю в кулаке футболку. – Это, Алексей, твоя любимая футболка, – без тени усмешки заявил Берия. – Теперь эта. Понимаю, она несколько отличается от той, к которой ты привык, но здесь ты сам виноват. Не я порвал её в клочья. Теперь радуйся этой. Тем более что рисунок в точности скопирован, кроме одной малозначительной детали. И не говори, что в ней весь смысл. Доберёмся до места, и это не будет иметь никакого значения.

Я открыл рот, но сказать мне было нечего. Берия говорил так уверенно, так чётко и гладко, что не оставалось сомнений, он ошибался. Во мне. Они, эти двое головорезов, эти двое бывших полицейских, ушедших на другую сторону, ошиблись. Они взяли не того! Им нужен совсем другой Алексей.

- Слышь, Берия, — я осмелел. Я был готов, что мне пошлют пулю в лоб, я даже хотел этого, только бы не оставаться в футболке с розовым плюшевым мишкой. Но порвать или снять её я и не подумал. Боль вернулась, взгромоздилась на желудок и пока лишь пробовала, насколько он эластичен и не утратил ли батутных свойств. Она не сильно беспокоила, но думать и соображать мешала. – Ты уверен, что везёшь того парня, который тебе нужен? По-моему, ты ошибся.

Берия переменился во взгляде. Только что тёплый, чуть насмешливый прищур, сменился мрачно сдвинутыми бровями и льдом в глазах.

- Как ты меня назвал? – спросил он, и палец его мелко задрожал на предохранителе пистолета.

- Берией, - усмехнулся я. – Уж больно ты на Лаврентия Палыча похож. Лысый, лицо круглое, очочки опять же… Круглые…

Последнее слово я произнёс, глядя уже не на Лаврентия Палыча, а в черноту ствола пистолета, что вовсе и не дрожал в руках Берии.

- Имя! Фамилия, имя, отчество! Быстро!

- Моё? - я сжался в комок.

- Бабушки твоей!

- Елизавета Максимовна! - выкрикнул я прежде чем он успел продолжить.

- Твоё, конечно! – голос его чуть дрогнул.

- Алексей. Опалев Алексей Николаевич, - протараторил я, глядя, как медленно движется вдоль лба ствол.

- Отца?

- Опалев Николай Сергеевич!

- Деда!

- Опалев Сергей Романович. По отцу. По матери - Власов Вячеслав Антонович, - выкрикнул я, глядя в дуло направленного на меня пистолета.

По спине текли крупные капли ледяного пота. В горле, словно кто костёр развёл. Слюна появилась и тут же стала густой и колючей. Сердце бешено стучало Голова раскалывалась. Паника оживилась, поднялась на палубу. Ещё немного и её драккар отправится покорять моё тело.

- Руку! - рычит Берия, не отводя целящего мне в лоб пистолета. - Дай мне руку!

Я протянул дрожащую ладонь. Короткий укол, тонкий писк и через мгновение пистолет опустился. Берия разглядывал что-то на едва светящемся экране крохотного прибора, наподобие глюкометра. С языка едва не сорвалось едкое замечание, но меня опередили.

- Василич, - в голосе водителя слышалось немалое напряжение. – Мы дождались. И ты был прав, это спецназ.

Глава 11

Берия оторвался от прибора. Посмотрел на разворачивающийся черный грузовик с мигалками на крыше и по углам бортов. Снова взглянул на прибор в руке, прищурился, сжал зубы, коротко кивнул, сунул прибор в карман и повернулся ко мне.

- Добегался? Видишь, какой эскорт тебе прислали. Я всегда говорил, что ни одна юбка этого не стоит. Теперь смотри вон что творится, - он вздохнул, и покачал головой, прямо как разочарованный шалостью воспитатель.

Но я был с ним согласен: ни одна юбка не стоит неприятностей, которые приносит. Тем более малолетняя юбка. Если это любовь, или что-то на нее похожее, или за нее принимаемое, то можно и пострадать. Можно многое вытерпеть, можно многое преодолеть. Ради того, что действительно значимо. Не ради разовой связи. Тем более с малолеткой.

И как меня вообще угораздило? Почему я не помню вчерашний вечер? Помню, как пришел домой, покормил кошку, сел на диван…. Все, больше ничего не помню. Проснулся утром от стука в дверь, в кровати голая девица, которой на вид лет пятнадцать. Но я не мог! даже смотреть на таких незаконно! А я законопослушный гражданин.

Был, до этой ночи. Пока не связался с малолеткой. Черт, ну почему я ничего не помню.

– Ладно, - Берия дружески улыбнулся. - Выгребем, не в первый раз. Отцу сам все расскажу. Ты не лезь.

Что и какому отцу он расскажет я не понял, но и спрашивать не стал. Если мне чего-то не придется делать уже не плохо. Я же не знаю, что у них за папа римский. Мой отец за такое оторвал бы мне одно весьма важное для мужчины место. Начисто бы оторвал.

Мысли продолжали метаться в голове и их становилось все больше, словно разум проснулся от спячки и теперь старался наверстать упущенное время, накидывая одну мысль за другой. И я думал, думал, думал.

За несколько секунд я сумел поразмышлять на тему местной амнезии, наглости шантажистов, хладнокровности убийцы, развязности малолеток, расторопности полицейских, красоте черной машины, яркости мигалок. Мысли не были связаны между собой ничем, а если и были, то я связь уловить не мог. Как не мог и остановить поток сознания в собственной голове. Даже когда все мысленное пространство заполнил чертов розовый медведь с соской в зубах.

Я не мог перестать думать, боль помогла. Ей тоже надоело то, что происходило у меня в голове и она решила остановить все, единственным доступным для нее и весьма действенным способом. Она взорвалась в голове. Поймала разум схватила его за горло и заставила умолкнуть.

- Спасибо! – прошептал я ей, медленно сползая с сиденья на резиновый коврик.

- Да собственно не за что, - хмыкнул Берия, и нахмурил брови. – Отец твой вспыльчив и скор на расправу. А оно мне надо? Нет.

Мой отец? Какого? Мой отец обычный человек, проводящий будни на работе, а выходные на грядке или в гараже. Мой отец скор на расправу? С кем он расправляется? С тараканами?

Ответов у меня не было, а вопросы задать не позволила боль, она швырнула воспрянувший было разум на пол и наступила ему на горло, вытеснив из головы все мысли до единой.

- Юра, мигни им! – Берия подался вперед, прищурился и утратил всякий интерес ко мне.

Я же утратил не только интерес к жизни, но и желание жить как таковое. Я хотел сдохнуть. Пусть даже самой мучительной и медленной смертью, но сдохнуть. Хотя, о чем это я. Я и так медленно и мучительно погибаю от головной боли. Я растекся под сиденьем и пуская слюни, медленно сползал под коврик.

Я целиком отдался боли, я не сопротивлялся, я позволил ей безраздельно править в моем теле. Я был готов терпеть ее власть, только бы разум заткнулся и перестал думать.

И боль мне отплатила. Подавив не только разум, но и зародившуюся панику, она медленно отступила, позволив мне видеть мир, а разуму соображать. Но только под ее контролем. Она жестко следила, чтобы он думал только о том, что происходит вокруг, чтобы все мысли о том, что было вчера, что будет дальше он и не пытался полдтянуть.

Когда же боль отпустила настолько, что я смог взобраться на сиденье, а глаза обрели возможность видеть, я сумел разглядеть четверых людей в черных плотных комбинезонах, с черными автоматами в руках. Лица их скрыты под черными же балаклавами, а глаза за огромными черными очками, что предавало этой четверке сходство с мухами.

Из груди моей вырвался удивленный стон. Я не слишком большой знаток военной формы, как и формы полицейского спецназа, но такой точно не видел никогда. И не слышал о ней.

- Болит? – лысый с сочувствием посмотрел на меня и ткнул указательным пальцем себя в висок. Затем кивнул на опущенный подлокотник, где на тонком серебристом подносе стояла пластиковая бутыль с водой и лежала аккуратно срезанная с блистера, таблетка.

Да пошел ты, лысый! Я сижу рядом с тобой в шикарной и судя по всему бронированной машине, ты тычешь мне в лицо пистолетом, требуя, чтобы я себя назвал и что-то тебя не заботило, что я едва штаны не обмочил. Теперь ты проявляешь заботу. Водичка, таблеточка. Ты обходителен со мной, добр, не угрожаешь не орешь, не грозишь убить. Но ничего и не объясняешь. Я понятия не имею кто ты такой и какого черта я здесь делаю. Так что пошел ты, лысый! Пошел ты!

- Похмелье таблетками не лечится, - выдал я самую кривую усмешку из всех своих возможных. – Ты бы плеснул чего, для здоровья вредного.

- Похмелье не лечится, - кивнул лысый. – Но у тебя и не похмелье. – Он прищурился, взглянул на меня как-то слишком внимательно. Рука его сжала пистолет, палец гладил предохранитель. – И ты же знаешь, что алкоголь вреден, - я не понял спросил он или говорил утвердительно, но на всякий случай кивнул и буркнул что-то соглашаясь с ним.

- А ты вчерашний день вообще не помнишь?

Он нахмурился. Не выпуская пистолет, достал глюкометр, всмотрелся в его экран, приподнял бровь и убрал палец с предохранителя.

- Что последнее помнишь?

- Дома, корм кошке насыпаю.

- Как зовут?

Теперь уже я уставился на него с удивлением. На кой ляд ему сдалось имя моей кошки? Он собирается пустить пулю в лоб ее хозяину, но имя ее узнать хочет.

- По-разному. В зависимости от того, что натворила. Вообще она Муська, но чаще всего Тварь Всежрущая.

Лицо лысого расплылось в довольной до отвращения, счастливой улыбке. Он вдохнул и выдохнул с таким облегчением, словно только что в одиночку камаз кирпича разгрузил.

- Ну, значит еще вспомнишь. Поверь, Леша, ты много чего интересного вспомнишь. Зато будет о чем вспоминать в старости, - подмигнув мне, он отвернулся и уставился в окно.

А перед машиной, на приличном все же удалении уже выстраивалась маленькая армия. На вскидку, нетрезвым взглядом моим, мужиков в черных комбинезонах и купальных шапочках человек под двадцать набежало. И все вооружены. И не только автоматами, но и какими-то непонятными штуковинами с кучей проводов.

Глава 12

Берия подался вперед, навис над передним сиденьем, вытянулся. Его лицо стало узким, нос заострился и шумно втягивал воздух, брови нависли над глазами, а сами глаза сузились. Сейчас он напоминал гончую, готовую броситься в погоню.

Вот только гнаться не за кем, это как раз нас загнали. Точнее их - Берию и компаньона. Я здесь вообще не при чем, я только пассажир. И прошу заметить, пассажир невольный.

Паника одобрительно закивала, боль слегка отступила. Разум расслабленно выдохнул. По телу прокатилось какое-то теплое чувство, я ощутил спокойствие, но в образ оно не собралось. Боль не позволила, а паника добила. Спокойствие исчезло.

Я смотрел на Берию, а тот медленно опускал глаза. Воткнувшись лбом в спинку сиденья, застыл на несколько минут, после чего, не поднимая головы повернулся ко мне, тяжело вздохнул.

- Ох, Леша, Леша, что же ты натворил, - он покачал головой, взглянул на глюкометр, потряс его, словно хотел, чтобы на дисплее сменились данные и снова вздохнул.

- А с чего ты думаешь, что это за мной? – проскрипел я, глядя, как возле грузовика становится все больше людей. Все вооружены, все в черной форме с масками на лицах и очками линзами. Круглые линзы тоже были черными, отчего люди очень походили на насекомых. Точно, как мухи слетелись на… На меня. Но признавать себя тем самым на что слетаются мухи, отчаянно не хотелось. Даже в моем нынешнем состоянии.

- А за кем? – вздохнул Берия. – Мы с Юркой законопослушные люди, полностью добропорядочные граждане.

- Ты у меня в квартире двоих убил! Добропорядочный.

- Вот о том я и говорю, - вздохнул Берия, вновь взглянув на прибор.

Лысая голова качнулась из стороны в сторону, губы плотно сжались, пару секунд он смотрел на меня, затем улыбнулся, кивнул и швырнул прибор под сиденье.

- Леша, - вздохнул он. - Леша, Леша, - он покачал головой. – Сдохнуть еще не хочется? – спросил он.

- Хочется! – кивнул я. - Очень хочется! – я покосился на розового медведя, украшающего мой живот. – Пристрели меня, а?

- Всему свое время, может и пристрелю, - серьезно кивнул лысый. – Но не сейчас. Сейчас я тебе помогу, - он бросился на меня, прижал к сиденью, заглянул в глаза. – Скоро тебе станет плохо, - зашипел он, - и плохо будет сильно. Но до этого, тебе станет хорошо, - я почувствовал, как игла входит в мою руку. Лысый ублюдок ставит мне внутривенный укол не глядя? – Через пять минут, - он отодвинулся, - тебе станет лучше, - он вернулся на свое место. - Много лучше. Тело снова начнет слушаться, время замедлится, ты обретешь возможность ходить. Через три часа тело слушаться перестанет. Время станет твоим кошмаром. Еще через три ты не сможешь даже мычать самостоятельно. Ты будешь проклинать меня, и желать мне смерти более мучительной, чем твоя жизнь. Зато ты будешь жить.

Он хотел продолжить и сказать, что еще весомо-глупое, но над пустой дорогой, над покачивающимся за насыпью лесом, над стоящими у черного грузовика, с автоматами в руках, людьми, разнесся голос:

- Василич! – громыхнуло над дорогой. – Василич, я знаю, что ты там. Вон в той шикарной черной машинке. Отзовись старый друг и учитель! Не прячься, не выйдет!

- Господи, - лысого перекосило, он начисто забыл обо мне. – Все настолько плохо? – тихо прошептал он, и открыв дверцу громко крикнул: - Гренадеров, ты что ли? – он спустил ноги на землю, отклонился, ловко выудил из спинки странного вида пистолет с синей капсулой внутри ствола, из-под сиденья коробку с патронами, а из кармана обойму.

- Я, Василич. Я! Видишь в люди выбился, людьми командую, должность и оклад приличный имею.

- А совести как не было, так и нет, - тихо буркнул лысый и громко крикнул: - Так ты выбился или командуешь?

- Смешно, - полминуты спустя ответил собеседник лысого. – Ты как всегда найдешь до чего докопаться.

- Работа такая. И образование.

- Я командую. И это лишь часть моих людей. Одна из опергрупп. А ты говорил из меня толку не выйдет.

- Так и не вышло, Гренадеров, не вышло. Дерьма до хрена вышло, а толку нет.

- Завидуешь? – довольно хохотнул голос. – Не ожидал.

- Чему? – лысый закончил набивать магазин партонами, кинул его водителю и достал новый. - Должностенке твоей паршивой, или тому что ты за пять рублей продался? Чему завидовать то, а, Гренадеров?

- Да всему чего у тебя нет, - хохотнул голос, - например тому, что я сейчас сижу в теплом кресле, попиваю кофе, и в меня никто не будет стрелять. А ты в чистом поле, без связи, без помощников. Кофе у тебя нет. Ароматных, вкусных булочек тоже. Да и кресла мягкого. И в тебя будут стрелять. Если мы не договоримся.

- Связь, - тихо буркнул лысый, огромная шея дернулась, бритый затылок водителя кивнул, а Берия продолжил громки: - Ой и дурак ты, Хренодеров! При подчиненных, в которых сейчас точно будут стрелять, сказать такое, ой дурак.

- Так может мы договоримся? – ничуть не смутившись, продолжал голос, и я разглядел откуда он шел. На крыше полицейской машины установлен матюгальник. Маленький такой, но ревет не плохо, да и микрофончик видать ничего, лысого тот тип прекрасно слышит.

- Предлагай! – пожал плечами лысый и перекинул водителю второй магазин, а сам взялся за третий.

- Ты отдаешь нам пацана…

- Хреножоров, ты охренел? – лысый аж патроны запихивать перестал. – Ты с чего это меня с собой ровняешь?

- Ты еще предложение не дослушал, а оно весьма, весьма интересное.

- Ты, Хренодергов, можешь идти на хрен со всеми предложениями. У меня контракт.

- Который утратит силы в связи со смертью объекта.

- Хренасеров! Еще слово и я тебя лично порву.

- Зря ты так, Василич. Ой зря! Я ж тебе его убирать не предлагаю. Объект либо уже уничтожен, либо будет в ближайшее время. Информация верна. У меня есть доказательства. Веские доказательства. Хочешь сброшу?

Лысый посмотрел на меня с какой-то странной болью во взгляде. Покосился на водилу, едва заметно приподнял бровь. Водитель вздрогнул, кивнул и нырнул в телефон, спустя тридцать секунд поднял вверх большой палец. Лысый довольно выдохнул. Вновь повернулся ко мне, улыбнулся.

Затем скривился, покачал головой, медленно и печально вздохнул.

- Слушай сюда, Хреномордов,- чеканя каждый звук, выкрикнул лысый. – Мое предложение. Сейчас ты убираешь отсюда своих людей и, клянусь, в спину им стрелять не стану. Затем, ты и все твои сопляки забываете к чертям и о нас, и о пацане, и об объекте. А я забываю о том, что ты сейчас нес. И фамилию твою. И о том, что мы вообще знакомы, тоже могу забыть.

- Не выйдет, Василич. У меня приказ.

- Ты с каких пор приказам подчиняешься? А, Гренадеров? Помнится, в бытность твою моим подчиненным, я тебе чуть не каждый день наряд выписывал. И в пузо раз в неделю прописывал. Неужто помогло?

Я взглянул на лысого, тот прекратил заряжать патроны и напряженно смотрел на затылок водилы. Юра же слегка согнувшись что-то выискивал в телефоне.

- Время тянешь, Василич? - Засмеялся невидимый собеседник. – Старенький приемчик. Действенный, но уж очень бородатый. Или ты забыл, как сам учил меня этому? Мог бы что и другое придумать. Хотя, о чем это я, ты ж старый пес. Помнишь, как в поговорке про пса и фокусы.

- Трюки, недоучка! – прыснул лысый.

- Даю тебе две минуты и полторы из них ты уже потратил!

- Как был дурак, так и остался, - покачал головой лысый и повернулся ко мне. – Алексей, я настоятельно советую тебе оставаться в машине, чтобы не произошло. Ничего не бойся, стекла здесь бронированные. Если с нами, мной и Юрой, что-то случится, например, подстрелят нас, запирай двери и жди подмоги. Если же так случится, что они выломают двери или как-то по-другому тебя из машины достанут, главное не сопротивляйся. Помни: синяки мелочь, переломы лечатся, девять грамм свинца в голове неизлечимы. И с жизнью не совместимы. Юра?

- Готово, - ответил тот.

- Прекрасно. Тогда начинай, я подхвачу.

- Есть! – коротко рявкнул водила.

Глава 13

- Тридцать секунд! – выплюнул матюгальник.

От общей группы полицейских отделились два человека, подняли автоматы, медленно направились к нам.

Юра лишь хмыкнул. Открыл дверь, шагнул наружу, на ходу подхватывая автомат, притаившийся на пассажирском сиденье. Короткая очередь и два тела падают на землю словно в замедленном кино. Вот только что они дрожали от попадающих в них пуль, а вот корчась, падают, немного дёргаются и замирают.

И я смотрю на это открыв рот, и даже не замечаю, когда успел встать в машине, упёршись головой в крышу. Я видел мертвецов раньше, я бывал на похоронах. Сейчас в моей квартире лежат два мёртвых шантажиста. Их застрелил человек, сейчас со скрипом и вздохами выбирающийся из машины. И я как-то свыкся с этой мыслью, тем более что негодяи сами напросились. Но чтобы полицейских из автомата, так обыденно.

Я не слышал ни автоматных очередей, разрывающих тишину, ни пуль словно горох в стену бьющих в стёкла машины, ни криков людей. Да и не видел я ничего, кроме дёргающегося в пыли тела в чёрной броне.

Лицо его скрыто под шлемом, глухим, похожим на мотоциклетный, с непроницаемым чёрным стеклом, а потому не, видимо, мне, но воображение рисовало перекошенные губы, выпученные от страха и боли глаза. Уши слышали его предсмертный шёпот поминающих остающихся на этом свете родственников и убившего его человека. Странно, но и к любимым, и к убийце адресовались одинаковые слова. Но первые пропитаны любовью, а вторые ненавистью. И страхом.

Всё естество умирающего пронизывал страх. Сильный, крепкий, устоявшийся. Я физически чувствовал его, и казалось, что он оплетает меня словно клубок нитей, подбирается к шее, затягивается узлом, медленно, но верно удушая.

Я закашлялся, поднял руки, пытаясь сорвать с шеи наваждение, но оно исчезло само. Тело в пыли дёрнулось последний раз и затихло. Чужой страх, вставший передо мной непроницаемой стеной, рассыпался пылью, пыль подхватил ветер и унёс прочь. А я снова обрёл возможность видеть.

Паника лишь проводила его взглядом, боль на проводы и вовсе не пришла.

Я вздрогнул. Боль. Её нет. У меня впервые за сегодняшний день не болит ничего. Я пошевелил пальцами, и они подчинились. Они всё ещё оставались белыми, опухшими и чужими, словно пришитые к кисти сосиски, но я смог ими двигать.

За пальцами последовала рука, за ней другая, потом нога, потом обе ноги сразу. Тело снова подчинялось мне. Полностью! Я впал в короткую эйфорию, на мгновение закатив глаза от счастья. На губах моих проступила улыбка.

Которая, впрочем, быстро сползла. Я вспомнил, что лысый воткнул мне укол, и, что он при этом говорил. А также, о том, где я нахожусь и что происходит вокруг.

Мы побеждали! Если судить по количеству тел на земле, то с разгромным счётом. Шесть мужеподобных полицейских, против ни одного нашего. Давай, Жора! Задай им жару!

Я едва не крикнул это, но прикусил язык. Мне совсем не хотелось влезать в горячку боя, отвлекая лысого и водителя от драки. Да и осознать, что я больше переживаю за людей, которые похитили меня и везут неизвестно куда, чем за полицейских, которые, наверное, меня освободят. Но Берия и его водитель сражаются, чтобы сохранить меня, и, возможно, мою жизнь, а полицейские хотят… А хрен знает чего они хотят, но, стреляя по похитителям, они подвергают опасности меня.

М-да, Стокгольмский синдром налицо. Да и чёрт с ним. Давай, Жора! Василич, вали копов!

Жора, получил пробоину под правой лопаткой, по порванной рубашке растекалась пятно крови, но он не остановился. Он шёл словно ледокол, пуляющий горячими, топящими лёд бочками к полицейской машине. В него стреляли, но без особого успеха, то ли нас атаковали неумехи, то ли за плечами Жоры обитал сильный ангел-хранитель. В любом случае Жора стрелял точнее и пули, выпущенные им, находили цели.

Лысый от него не отставал, не физически, тело его отстало метров на десять, да и двигалось в другую сторону, обходя машину справа, а точнее отрезая парней в чёрном от леса. Но по точности выстрелов пистолет в его руке точно не уступал автомату.

Однако за спиной его не было настолько сильного ангела, и пуля нашла цель. Берия резко встал, вытянулся в струну, запрокинул голову, сделал шаг на прямых ногах и упал на колени. Поднял трясущуюся руку, выстрелил уже не в противника, лишь в сторону полицейских машин. Ещё раз дёрнулся и крутанувшись, рухнул в пыль. Больше он не поднялся. Даже не дёргался, так и замер лицом в пыли.

Жора это заметил, но не остановился, лишь взглянул на неподвижное тело лысого, выпустил из автомата длинную очередь и шагнул к полицейской машине, на ходу достав гранату.

Уши разорвал визг тормозов. Я приподнялся на сиденье и увидел, как за полицейской машиной разворачивается грузовик с надписью «спец...», как на ходу через борт перепрыгивают новые люди в чёрных глухих костюмах и как, ещё не опустившись на землю, вступают в бой. Пуля пробила Жоре плечо, но он не обратил на неё внимания. А я обратил. И ещё я обратил внимание на то, что дверь в машине по-прежнему открыта.

План сложился сам собой. И я ни минуты не сомневался в его правильности. Оставаться здесь я не хотел ни при каких обстоятельствах. Кто бы ни победил в схватке, мне от этого хорошо не будет. Победят похитители, точнее уже один, и мы поедем дальше. Куда? А хрен его знает, туда, где меня закопают. Возможно. Хотя узнать, чего им от меня надо было бы интересно.

С другой стороны Берия скорей всего мёртв. Да и Жоре досталось сильно, рубашка уже давно красная в редкую белую точку. Ещё вопрос, сколько он продержится.

Если же победят полицейские, то это бесконечные допросы, расспросы, повестки, вызовы, суды. Ещё надо как-то умудриться объяснить происхождение двух мертвецов в моей квартире. Виновник их смерти скорей всего сам мёртв, а единственный свидетель, который может рассказать, как всё было, только своим присутствием может мне статью Уголовного кодекса обеспечить.

Да и непохожи эту эхоподобные люди во всём чёрном, на полицейских. Я никогда у нашего спецназа такой формы не видел. И тот, кто говорил через матюгальник, хотел лишь меня заполучить. Берию и водителя он был готов отпустить.

Да ну вас всех на хрен! Доберусь до города, и сам пойду в ближайшее отделение. А лучше в прокуратуру. Или ФСБ. Вот точно туда и пойду!

Тело пулей вылетело из машины, пригнулось за дверью, отдышалось и метнулось в сторону леса.

- Стой! – вяло воспротивился мозг. — Может быть, будет лучше остаться? – я оглянулся, увидел, как Жора из пистолета хладнокровно добивает лежащего перед ним полицейского, и сглотнул, потому как в следующий момент грудь Жоры взорвалась фонтаном красных брызг.

- Я тут подумал, — всхлипнул мозг, — беги! Беги как можно дальше и как можно быстрее!

И тело побежало! Подальше от продолжающих рвать тишину автоматных очередей, подальше от занимающейся огнём полицейской машины, что перегородила нам дорогу, подальше от застреленного лысого похитителя и его дружка, получившего три пули в грудь, и по одной в плечо и зад, но всё ещё стоя́щего на ногах и крошащего полицейских. На холмике я всё же остановился и, не удержавшись, отсалютовал продолжающим драться поднятым высоко вверх средним пальцем. После чего нырнул в кусты.

Глава 14

А вот этого я не учёл.

Собственно, я много чего не учёл, когда со всех ног улепётывал от стреляющих друг в друга людей к ближайшему лесу. Лес был такой манящий, такой тёмный, такой непроходимый, от него так веяло безопасностью, а за спиной стояла такая канонада, что я и думать забыл обо всём, кроме, как добраться до ближайших берёзок.

Добрался. Забрался поглубже в чащу, сел. Отдышался. А теперь сижу и думаю о том множестве вещей, о которых я не подумал, когда, подгоняемый страхом, мчался от машины к лесу. А не учёл я многого.

Например, не учёл, что захочу есть, не учёл, что не имею ни малейшего представления ни где я нахожусь, ни сколько до ближайшего города или хотя бы деревни. Да чёрт с ним, с городом, и сторожка лесника на вечер тоже сгодится, но и где её искать я тоже не знаю. Но больше всего я не учёл, что в лесу может быть жутко холодно даже в разгар лета. Ладно, и жутко, и холодно. Два в одном.

О том, что здесь могут водиться дикие звери, я вспомнил, когда свалился на траву и нежно обняв сосну, тяжело дышал, пытаясь хоть как-то восстановиться. Весь мой разум, все мои устремления были сосредоточены на том, чтобы избежать грозящей мне опасности в виде бешено летящих кусочков свинца. Об иных опасностях, что грозят пастями из тёмного леса, я и думать забыл. И заставили меня об этом подумать муравьи.

Когда ломишься через лес, как лось не слишком думаешь о том, кого тревожишь, а когда лежишь под деревом, за которым спрятался муравейник невольно вспоминаешь всех тех, кого раздавил и распугал. Мелкие твари набросились на моё тело, явно намереваясь утащить такую обалденно большую добычу к себе и там скормить её потомству. У них ничего не вышло, но покусались они знатно.

Прыгая на одной ноге, тихо, но смачно матерясь, хлопая себя руками по телу и сбрасывая напавших на меня, муравьёв подумал, что было бы, если бы муравьи были размером хотя бы с кошку. А подумав об этом, вспомнил, что в лесах водятся и дикие кошки, рыси, например, и хищники крупнее рыси. Волки всякие, медведи… И если вторых я не слишком боялся, всё же родич, пусть и розовый, красуется на моём пузе, то первые напрягли знатно. Против волков у меня даже палки не было. Я прекрасно осознавал её полнейшую бесполезность, но иметь её хотелось. С палкой оно как-то спокойней.

Дрыну среднего размера, подходящего по моей руке веса, я нашёл без труда, большую сучковатую, увесистую. Правда, пришлось выдержать за неё битву всё с теми же муравьями, но из сражения я вышел гордым победителем с хорошей дубинкой в руках. Остановился на прогалине, покрутил дрын в руках, закрутил вокруг себя, воображая себя шаолиньским монахом, или героем китайского боевика. Я даже подпрыгнул пару раз, неумело изображая вертушки, благо никто кроме муравьёв мои потуги не видел, а они ребята хорошие, никому про мой позор не расскажут. Осознав, что я один, я подпрыгнул, поднял дрын высоко над головой и со всей силы врезал им по земле.

Ладони тут же нагрелись, стали горячими. Кровь хлынула к ним, со всего тела, разум завопил что-то, но разобрать его вопли мозг не мог. Воздух вокруг палки заискрил, жар нырнул в палку. По земле пошли круги, как будто она была не землёй, а водой, и я не палкой её стукнул, а камень в воду бросил. Старые сухие листья, вокруг палки взлетели, и вспыхнули и осыпались не то пеплом, не то пылью.

Я закрыл глаза, открыл их. Ну, здорово! Я стою в картинной позе, отведя одну руку назад, сложив пальцы в какой-то непонятный символ, во второй моей руке зажата сучковатая, но толстая палка, и один её конец упёрт в землю, словно шест в китайских фильмах. Да и поза у меня подходящая. Ноги чуть согнуты в коленях, одна далеко отставлена назад, вторая приняла на себя весь вес. Прям какой-нибудь мастер Чан на прогулке по лесу.

Вздохнув, я рассмеялся. Тихо, чтобы не дай-то бог не привлечь медведя. Кем я себя возомнил? Каратистом? Знатоком ушу. Прыгаю блин по лесу аки козлик молодой. И это вместо того, чтобы выбираться из чащи и шлёпать пусть к относительной цивилизации. Хотя бы туда, где тепло.

Я не слишком прилежно учился в школе, особенно в начальных классах, да и в старших ОБЖ не особо жаловал, но заложенных учителями знаний хватило, чтобы определить где здесь север, а где юг. Я уж было обрадовался, но тут сообразил, что это мне ничем не поможет. Что толку от того, что я знаю где юг? Там может быть и теплее, ненамного, и сильно далеко, но там может и не быть городов. Никаких! А в город хотелось сильно. Я ведь городской житель и совершенно не приспособлен к жизни на больших открытых пространствах. Агорафобией не страдаю, но предпочитаю жить в комфортных условиях с унитазом в маленькой комнате за дверцей и холодильником в комнате побольше с бесполезной в моей жизни плитой. Эх, сейчас бы яичинки пожарить или макарончиков сварить, а лучше пельмешек из пачки.

На этом мои кулинарные изыски закончились, но я поимел ценный урок: в мужской бане о голых сиськах не думай! В смысле, будучи голодным, не думай о еде! Стоило представить пельмени на тарелке, как желудок жалобно заурчал. Сжался.

Я выронил палку, рухнул на колени, зажимая рукой не то сжимающийся, не то разрывающийся желудок. Боль была адская. Словно кто-то ржавым тупым лезвием пытался соскрести со стенок слизь. Но делал это одновременно по всему желудку.

Как боль пришла внезапно, так и отступила, внезапно и быстро. Стало легче дышать, из глаз больше не текли слёзы, а пару мгновений спустя боль и вовсе исчезла. Я чувствовал себя замечательно. Насколько может замечательно чувствовать себя совершенно голодный человек, готовый сожрать лошадь.

Я сел, подтянул палку, упёр её в землю. Не встану. Сейчас не встану. И палка мне не поможет. Я не герой фильма, и палка за меня всю работу не сделает. Тоже мне, блин, ёжик с палочкой. Нет, с ней, конечно, попроще, но она меня не вытащит и не накормит.

Ощутив, что сил нет совсем, я лёг на землю, уставившись в качающиеся где-то высоко-высоко вверху ветки.

Несколько минут лежал, просто глядя на них, затем заставил себя задуматься о ситуации в целом. О лысом похитителе и его почти бессмертном компаньоне. О дурацких вопросах лысого, о замере сахара в моей крови, и о том, как это успокоило лысого и в то же время напрягло. Хотя, может быть, я ответил что-то не то.

О странных полицейских, в совершенно чёрной форме. О том, что и полицейские, и лысый с товарищем, не задумываясь, крошили друг друга в капусту. И их, казалось, вообще не волновали ни чужие смерти, ни десяток уголовных дел разной тяжести. О некоем объекте, который не должен быть мёртв, по мнению лысого, но обязан умереть, по мнению собеседника в матюгальнике. И конечно, о своём месте во всём этом.

И сколько бы ни думал, места своего не видел. Я старался. Я искал. Я сильно искал, но не находил. Я нигде, ничем, и никак не переходил никому дорогу. Я маленький, тихий человечек, имеющий совсем нескромную мечту. Но я никогда и ни при каких обстоятельствах не выпячивал её. Да и разве может чужая мечта задеть кого-то?

Я пустился в размышления как же дошёл до жизни такой и не заметил, как уснул.

Глава 15

Зубы стучат от холода. Кости стучат от холода. Замёрзший мозг внутри черепа стучит от холода. Голова болит так, что свет звёзд, отражённый от берёзовой коры, впивается в глаза словно раскалённая игла. Сквозь листву не видно неба, но я почти уверен, что там пасмурно. И, возможно, скоро пойдёт дождь. Ледяной с сильным, холодным, пронизывающим до костей ветром. И лучше с градом. Для полного счастья.

Хотя я бы этого хотел. Мне настолько плохо, что смерть от переохлаждения под дождём, кажется не самой плохой идеей. А уж поймать градину с теннисный шар макушкой и вовсе мечта. Я помнил, что говорил Лаврентий Павлович Берия, точнее, Лаврентий Васильевич, или просто Василич, когда втыкал мне в ногу иглу. Он предупреждал, что будет плохо. Но он не говорил, что я буду мечтать сдохнуть. Он не говорил, что я бы с удовольствием наложил на себя руки, если бы мог их поднять.

Не думаю, что не знал, просто решил не давать преждевременных поводов для радости. Оставил для сюрприза, сволочь. Ну что ж, сюрприз удался, это было действительно неожиданно. Очень радостно и очень больно.

Я даже не понял, что ноги отказали. Разум продолжал командовать ногами, ещё не понимая, что вместо них остались лишь объятые диким пламенем, вросшие в землю, колодки. А разум шёл и очень удивился, когда лицо ткнулось в мягкий, влажный мох, распугав клопов, мокриц и отвратительных многоножек.

Боль радостно захватила тело. Она выстроила полулежачий трон в римском стиле и вольготно на нём разлеглась. Ей для полноты ощущений, только кубка с вином виноградной грозди не хватало.

Она наслаждалась моментом. Ещё бы, я ведь целиком принадлежал ей, и даже разум спрятался где-то далеко, выдавая лишь одну мысль, о всё нарастающей боли. Однако даже боль ужаснулась, когда не смогла остановить свой рост.

Приходила паника. Посидела немножко, сочувственно погладила меня по плечу, посмотрела на растущую боль, покивала и ушла.

Даже паники и той не будет. Даже депрессия не придёт в гости. Разум прячется, о счастье и радости говорить не приходится. Со мной остаётся только боль. Интересно, а её надолго хватит, или и она меня покинет.

А ещё интересно безумие оно красивое?

Кусок разума, что ещё был способен думать, прекрасно понимал, что ещё немного, ещё чуть-чуть, если боль ещё добавит совсем немного роста, ему придётся уйти, уступив место безумию. Только так разум мог спасти моё тело.

Но нужно ли было это тело сознанию. Оно хотело только одного. Сознание хотело сдохнуть. А безумным или нет, ему было без разницы. Вот только непонятно, какого чёрта сознание ещё не покинуло охваченное болью тело?

Но они сцепились. Разум решил покинуть тело и отдать его безумию, сознание с этим не соглашалось. Они едва не драться стали. Даже боль отвлеклась и чуть ослабила хватку. Чем попыталась воспользоваться паника, но пролезть за спиной старшей сестры не смогла. Они тоже сцепились. Причину я не узнал.

Тьма обрушилась на мой маленький мирок внезапно.

Свет разорвал тьму ещё более неожиданно и резко.

Свет! Слишком много света! Он острый, режет глаза словно лезвием, даже сквозь закрытые веки. Будто кто фонариком светит прямо в лицо.

Приподнимаю веки, нет никакого фонарика. Это солнце. Утреннее, мать его, солнце. То самое, что пробивается сквозь плотную листву переплетённых над моей головой веток. Его лучи сюда не достают, только свет, тусклый, далёкий, холодный. Его не хватает, чтобы согреть воздух здесь внизу. Однако его прекрасно хватает, чтобы меня ослепить.

Глаза не выносят даже этого. Больно. Очень больно. Щурюсь, жмурюсь, моргаю. Боль в глазах становится меньше, её можно терпеть. Можно осмотреться.

Я лежу, уткнувшись мордой в мокрый мох, на веточке рядом примостилась бабочка, с огромными фиолетовыми крыльями. Она медленно то открывает их, то складывает снова. Красивая. Глазища вот только на крыльях больно страшные красные, как вампирские, того и гляди сорвутся, и укусят.

А прямо рядом с моим носом на гладкой поверхности мха, отчётливо видны следы. Два отпечатка лап. Не то кошачьих, не то собачьих. Крупных, как у большой овчарки.

Паника впрыскивает в кровь адреналин, но сама даже к драккару не поворачивается. Я вскакиваю, сажусь на землю, смотрю вокруг себя. Следов вокруг много, но ко мне подходили только одни. А может, это я так упал, что оказался в круге следов.

Ни построить предположения, ни испугаться я толком не успеваю, боль просыпается и влезает на трон. Толстая тварь еле двигается, еле зад на стул воткнула. Отожралась за мой счёт, скотина.

Испустив стон, я падаю в уже принявший форму трафарета, для моего лица, мох. Боль, довольная сама собой вновь захватывает тело. Однако сейчас она не такая сильная и страшная. Разум вон и не собирается сдаваться безумию, хотя и думать ни о чём не желает.

Сейчас из всего моего тела не болят только волосы, и то не факт, голова раскалывается и, возможно, я просто этого не чувствую. Ногти вон болят. Это я узнал экспериментальным путём, попытавшись дотянуться до ветки. Я задел её лишь ногтем, и это было очень больно. Я не знал, что начисто сорвал ноготь на безымянном пальце, меня больше волновали другие органы. Однако боли десерт понравился.

Разум же отметил, что если бы не мешала боль, то тело вполне себе послушно и управлять им проблем нет. Надо лишь изгнать боль.

А с этим сложности. Добровольно она не уйдёт. А изгнать, не получится. У меня с собой таблеток нет, только градусник, ректальный, и тот нарисованный в лапах розового плюшевого медведя.

Я застонал. Меньше всего на свете я хотел вспоминать и видеть на единственной своей одежде уродливого медведя с соской как сигарой в зубах.

Боль чуть отпустила, а затем посочувствовала, сжалилась и вырубила разум.

Глава 16

Разум возвращаться не захотел. Быть может, испугался чувствующей себя полноправной хозяйкой и в конец обнаглевшей боли. А быть может, просто обленился и не хотел работать. Как бы то ни было, он прислал вместо себя сознание. И это было весело.

Я открыл глаза. Прямо перед носом, сквозь мох пробился крохотный белый цветок на длинной, тонкой ножке. Разум бы мгновенно нырнул в картотеку в поисках соответствия и скорей всего не нашёл бы ничего, но выдал пару версий.

Сознание же просто обрадовалось. Его «ух ты, цветочек» удивило даже боль. Она закусила губу и нехотя чуть ослабила хватку. Стало легче дышать. Я смог немного повернуть голову, взглянуть по сторонам, не опасаясь, что от боли взорвутся глаза, или что налитые свинцовой болью веки их раздавят.

Сознание продолжало радоваться, восторгаясь травинками, деревьями, птичками, пчёлками, муравьями, бабочками. А когда за кустами мелькнуло что-то белое и лохматое, и вовсе пришло в восторг, вознамерившись привлечь внимание и позвать сюда пушистика.

Боль от такого охренела и церемониться с сознанием не стала. Последнее, что я успел заметить, как злобно скалящаяся паника положила руку боли на плечо.

Темно. Нет никакой разницы, что с закрытыми глазами, что с открытыми. Темно. Ничего не видно. Есть, конечно, вероятность, что вороньё мне глаза выклевало, но тогда было бы больно. А сейчас я бы так не сказал.

Боль никуда не делась. Болит всё. Но всё терпимо, не критично. Желание на хрен повыдёргивать все органы не наступает. Я, наверное, даже двигаться смогу.

Осторожно шевельнул пальцами. Боль напряглась, нахмурилась, чуть приподнялась, но по большому счёту делать ничего не стала. Или больше не хотела, или больше не могла. А то, что она сделала было не в счёт.

Всего лишь лёгкая волна неприятных ощущений прошла по телу. Каждый нерв напрягся, лёгкие сжались, желудок последовал их примеру, глаза же, наоборот, выкатились, а рот открылся, пытаясь втянуть хоть немного воздуха.

Было больно, но недолго. Всего пару минут, или пару часов, а может, столетий. Когда тебя корёжит, вжимая в землю и выворачивая наизнанку не слишком думаешь о времени.

Боль вздохнула. Грустно, печально, совсем не зло и даже не злорадно. Посмотрела на меня, покачала головой и со скучающим видом отвернулась.

Я упёр руку в землю, ощутил влагу, поймал запах прелого мха. Значит, я всё ещё лежу на мху, и ни один зверь никуда меня не утащил. И это замечательно.

А ещё замечательно то, что глаза понемногу привыкают к темноте и боль позволяет им увидеть мир вокруг. Ну как мир, подложка из мягкого мха, которую я больше ощущаю, чем вижу. И три дерева. Две сосны и берёза.

О, разум вернулся. Интересно, как долго это будет продолжаться? Как долго я буду ассоциировать процессы внутри себя с человеческими образами, наделяя их некими чертами характера. А ещё интересно, когда я перестану отделять себя от них и тела?

Но разум вернулся и принялся не просто узнавать вещи вокруг меня, он принялся анализировать. И боль даже мешать не стала, она, скучая, занялась мышцами на ногах. Ей не хотелось, но должна же она что-то делать.

А разум быстренько пришёл к выводу, что тело достаточно повалялось и пора бы ему вставать и выбираться отсюда. Тем более что желудок прямо-таки кричал, что голоден.

На ощупь, лишь предполагая, что она не могла упасть где-то далеко, нашёл палку, подтянул к себе. Задохнулся от бешеной физнагрузки. Отлежался, гладя пальцами шершавую кору и радуясь, что не помер.

Кое-как собравшись, кое-как заставил себя двигаться. Сцепив зубы, обдирая руки в кровь, кое-как упёр палку в землю, кое-как вполз по ней и принял какое-никакое вертикальное положение. Относительно. Как мог. Согнувшись едва не пополам, стоя на трясущихся ногах, опираясь на палку, повиснув на ней, напомнил себе героя фильма, я пообещал, что ни при каких обстоятельствах не стану ночевать в брюхе у лошади. Лучше замёрзну насмерть. Замёрзнуть в середине июля. Отличная смерть! Прямо на премию Дарвина!

Я решил идти прямо и никуда не сворачивать. Рано или поздно это меня куда-то да приведёт. Должно привести. Обязано! Ну а зайду в тупик, пойду в другую сторону. О том, что будет, если и в другой стороне, я зайду в тупик, думать не хотелось. Мысль же о возвращении к дороге и вовсе отзывалась усилением и без того мучающей меня боли во всём теле.

К дороге возвращаться нельзя. Это я понимал даже болящей головой. Конечно, соблазн был велик. Выйти на укатанный асфальт, а не переть через бурьян, в кедах хоть и моего размера, но для этого явно непредназначенных. Прыгать с кочки на кочку в них удобно, но каждый камушек, каждая веточка на земле, впивается в стопу, пробивая болью до мозга. А там, если и не асфальт, так обочина, что тоже укатана. Опять же можно попутку поймать и на ней добраться до…

Докуда? У меня не документов, не денег, ни представления, где я нахожусь. Я мог проспать в машине как полчаса, так и сутки. А что у меня вообще с собой?

Я похлопал по карманам. Ничего! Ни ключей, ни кошелька, ни паспорта, ни прямоугольника прав. Ребята бывшие полицейские, а ныне чёрные риелторы? Опоили меня чем-то, отобрали документы, сейчас квартиру мою на себя переоформят и привет, Лёха, жизнь бомжатская!

Ну, хотя бы жизнь. Хотя бы живой. Живым и побадаться можно. У мертвецов в нашей стране заявления суды не принимают. Так я ж без документов. Я же почти труп. И, как знать, возможно, официально уже труп.

Надо быстрее, как можно быстрее, добраться до города. Или до деревни, до села с интернетом и телефоном. Да, хрен с ним, просто с телефоном. С телеграфом, чёрт возьми! С рупорной, мать её, связью. Да хоть кострами сигнальными! Мне надо срочно позвонить. Заблокировать карту, хотя та сумма, что лежит на счёте, вряд ли порадовала бы похитителей. Но всё равно надо заблокировать! Так положено. А затем добраться до компьютера и запретить себе сделки с недвижимостью. И сделать это надо быстро. Желательно с самого утра.

Значит, срочно надо в город. Значит, возвращаюсь на дорогу.

Не-а. Никуда я не возвращаюсь. Я смотрел на собственный живот и медленно опускался на землю. Колени у меня подкашивались. В лесу темно, как глубочайшей пещере мира, через листву не видно даже кусочка неба. Света нет, лишь редкие насекомые, чуть подсвечивают мерцающим зелёным светом. Однако мне хватило, чтобы разглядеть во всех деталях уродливого розового медведя в подгузниках и с соской.

Если я в глубокой провинции, то, завидев такую футболку, водила газу прибавит, а если я попытаюсь дорогу перегородить, то и переедет меня. Я бы сам себя переехал. Никто в здравом уме в провинции не посадит в машину человека с розовым медведем на пузе. Если же я в районе прогрессивных столиц, то в остановившуюся машину я сам не сяду.

Вот и вопрос: ну и на кой мне дорога? Идти там будет легче, ещё бы знать куда, но и найдут меня там проще. А сейчас я не хотел, чтобы меня находили. Ни полиция, ни тем более дружки лысого.

А интересный всё же был дядька. Добрый до невозможности, для похитителя. Заботливый, сочувствующий, переживающий, для хладнокровного убийцы. Он так искренне беспокоился за мой сахар, что аж дважды его замерил. Предупредил, что мне будет больно, опять же. И, чёрт возьми, он так на Берию похож! Жаль, что погиб.

Нет, не жаль! Совсем! Он похитил меня, обколол и бессознательного запихнул в машину, вёз неизвестно куда, стволом в лицо тыкал. Не жаль его. Совсем не жаль.

С такими мыслями, борясь с холодом, голодом, усталостью. Разрываясь между желанием порвать футболку в клочья, и пониманием, что этот кусочек тряпки единственное, что хоть как-то сдерживает тепло моего продрогшего тела. Я медленно, старясь не нервировать внимательно следящую за происходящим боль, и не раздражать поглядывающую на всё панику, шёл по лесной чаще. Напрямую через самый бурелом.

И всё бы ничего, стерпеть можно всё, или почти всё. Нужно лишь дожить до утра, не замёрзнуть, не умереть от голода и не свихнуться от жажды. А с этим хуже всего.

Судя по тому, как болит моя голова, её настигло жуткое похмелье. Выпитое спиртное выжгло всю влагу в организме. И тех жалких капель, что позволил мне выпить Берия-Василич совершенно недостаточно, чтобы покрыть все потребности. Надо дотянуть до утра, там роса выпадет, может, и напьюсь.

А пока идём. Шаг за шагом! Вперёд! Неважно куда. Прямо! Пока тело, уже и ещё что-то может, надо идти. И я иду. Едва переставляю ноги и иду. Вот только жажда, вредная девчонка, что осторожно выглядывает из-за спины паники, растёт слишком быстро.

Глава 17

Она заполнила собой все. Она приструнила боль, заставила ее сидеть тихо и, жалобно поскуливая, вымаливать разрешения проявить себя. Она разрешила лишь в голове. А сама, в той же самой голове, нежно, как котенку чесала за ушком и гладила по горлышку разуму, разрешая думать лишь о себе, перехватывая и уничтожая любую мысль, что позволяла себе проявиться.

Я пробовал. Пытался переключиться на голых женщин, но попавший под чужое влияние разум, подсунул из воспоминаний голую золеноволосую малолетку, лениво потягивающуюся на моей кровати.

От подобных воспоминаний желудок сжался. Стало дурно. Разум своей ошибки не признал, хотя и чувствовал за собой вину. Я попытался выудить в памяти кого-то из более далекого прошлого, не вышло. Словно и не было никого раньше, до той самой зеленоволосой малолетки.

Тогда я попробовал представить идеальную женщину. Она лишь рассмеялась мне в лицо. Разум же, млея в ее руках, отметил бесполезность всех попыток. Все, что я только смогу себе вообразить, все, на что хватит моей больной фантазии все будет обращено в труху. В пыль и пепел! Потому что в мыслях и мечтах должна присутствовать только одна женщина. Она. Ее величество госпожа Жажда.

И я думал о ней. Я, как истинно влюбленный мужчина совершенно искренне и бескорыстно страстно желал удовлетворить все потребности жажды. И в мире не существовало больше ничего, кроме меня и испепеляющей жажды.

Я брел по лесу, тыкал палкой в землю, переставлял ноги, подтягивал на руках тело. Я ничего не видел, ничего не чувствовал, ничего не замечал. Изредка по краю сознания пробегала мысль, что я в лесу, ночью, но до сих пор не наткнулся глазом на ветку, не провалился в яму, не вляпался в колючие кусты, не стал жертвой дикого зверья.

И паника поднимала голову, но жажда шикала на нее, мысль же выжигала каленым железом, и я продолжал путь мечтая только об одном: о воде. Каждый раз делая шаг, подтягивая тело, я повисал на палке, мечтая, как в моих руках окажется прохладная, немного запотевшая и обязательно стеклянная бутылка лимонада.

И с каждым шагом лимонад все больше выдыхался, пока не превратился в воду с сиропом, а та в свою очередь и сиропа лишилась. Объем тоже на месте не стоял, бутылка деградировала в кружку, кружка в граненый стакан, стакан в рюмку, рюмка в наперсток. Я был готов и из кошачьего блюдца попить, лишь бы была вода.

Последний десяток шагов, я мечтал о глотке. О ватке, смоченной пусть не самой чистой, но обязательно жидкой водой.

Горло пересыхало все сильнее, я часто кашлял, зажимая рот рукой и давясь кашлем, но горлу так становилось только хуже. Я все больше впадал в отчаянье, особенно после того как понял, что сижу не под тем деревом, под которым садился. Как и когда я сумел преодолеть десяток шагов не знаю, а думать и анализировать не позволила болящая голова. Ну, и жажда, конечно! И отчаянье.

О, мое отчаянье. Мое прекрасное, мое великолепное отчаянье. Стоит тебе появиться, и ты заполняешь собой все буквально за пару минут. Ты открываешь двери панике, ты впускаешь страх, ты приглашаешь в гости ужас, ты вальсируешь с жаждой, обнимаешься с болью. Ты устраиваешь пир, на пока живых костях. Но ты и делаешь так, что ничего иного в жизни не остается, только жажда и ты, отчаянье. И с тобой не справиться, нет от тебя лекарства, остается лишь погрузиться в тебя, или включив остатки воли и сил делать что-то.

Немного насладившись отчаяньем, окончательно решив, что я подохну в этом лесу. Убедив в этом и разум, и жажду и даже панику с болью, я все же решил не сдаваться. С трудом, через боль во всем теле, через вяло сопротивлявшееся отчаянье, через пьяный смех паники, я встал.

Встал и пошел прямо. Совершенно не разбирая направления, только ради того, чтобы идти.

И я нашел родник.

Ну, как нашел. Я в него упал. Прямо лицом. Зацепился ногами за корень и полетел лицом в воду. Я бы мимо прошел, если бы не корень, а тот, слово специально из земли поднялся именно в тот момент, когда я пытался мимо березы ногами пошаркать.

Прохладная, но не ледяная вода вливалась в тело, смывая с горла пыль, очищая желудок, разбавляя кровь, заставляя сердце веселее биться. И даже вызвавшая интерес паники, и мелькнувшая на заднем плане мысль о паразитах в роднике, не могла заставить меня оторваться от вкусной, сладкой воды.

Жажда была удовлетворена. Жажда была довольна. Она не хотела меня покидать, но и остаться не могла. А потому подхватив под руку отчаянье, дав обещание обязательно еще ни раз заглянуть в гости, она покинула меня.

Я оторвался от воды, вытер рот рукой, вновь опустил в родник лицо, сделал еще несколько больших глотков, окончательно вынырнул, тяжело дыша, развалился на земле.

Глядя в проступающую сквозь листву синеву неба, вдруг понял, что сейчас не ночь и судя по тому как сереет воздух, либо раннее утро, либо поздний вечер.

Видимо ослепленный жаждой, я ничего не видел, видимо от боли и жажды в глазах было темно. Сейчас же было хорошо. Рядом журчит вода, а значит смерть от жажды мне точно не грозит. Голод да. Я бы корову съел в один присест, но нет у меня коровы, а голод можно и потерпеть. Главное, что у меня есть вода.

Сейчас разобью здесь лагерь, поставлю шалаш, затем выкопаю землянку, и буду жить. Вот только отдохну немного.

Я вытянулся на мягкой траве и прикрыл глаза.

Глава 18

Вода журчит так тихо, так мирно, так успокаивающе. Я бы даже сказал убаюкивающе. Так приятно слушать тихий булькающий звук, поддерживаемый и дополняемый мягким шелестом листвы.

Я вдохнул полную грудь влажного от крохотных капелек воздуха, медленно выдохнул. Во рту, на самом кончике языка остался сладковатый привкус. Такой же как у воды, которую я пил. И эта сладость невообразимо приятна.

Господи, как же хорошо! Хорошо то как, черт возьми. Не хочется открывать глаз, не хочется никуда идти. И даже осознание того, что мне нужно в город не способно сейчас меня сдвинуть. Впервые за последние сутки у меня ничего не болит. Впервые я дышу свободно и мое сознание не разрывают образы ни боли, ни паники на капитанском мостике драккара.

Я свободен. Я не болен. Я цел и относительно невредим. Голоден, но еще не настолько, чтобы жевать кору. Хотя ели дойдет до этого, то я смогу и кору употребить. Причем вместе с короедами.

Я мысленно рассмеялся собственной шутке. Листва прошелестела одобрение. Это было приятно, хотя я и не нуждался, но все же довольно улыбнулся.

Шелест листьев сложился в звуки, а звуки в слова.

- Чужак, - моей руки коснулись теплые влажные пальцы.

Я сглотнул и открыл глаза. Прямо передо мной у ног моих, накрыв мою ладонь своей сидела девушка. Красивая. Светящаяся. И совершенно белая. Совсем. Будто мукой обсыпана.

Она как светильник, как пластиковый ночник. Свет исходящий от нее бледен, холоден, но рука ее горяча, будто лампочки внутри нее нагревают кожу.

Я не видел ее лица, но почему-то решил, что она красива. Возможно, потому что в ее глазах, в этих огромных озерах, я был готов утонуть. Я смотрел на нее и совершенно не испытывал страха.

Я лежу на траве, возле наполненного сладкой прохладной водой родника, возле меня сидит на корточках девушка с огромными глазами и светящейся кожей. Она похожа на призрак из старых мультиков. Странный добрый призрак. Может она Каспер в юбке, и ей тоже нужны друзья?

Не важно. Важно то, что я ее не боюсь. Совсем. Должен бы увидев спросонья светящуюся бабу рядом сам панику на драккар на руках занести, но нет. Я не то, что паники, я банального страха не испытываю.

Я попробовал найти хоть нотку страха в себе. Не преуспел. Попробовал позвать панику, но был молчаливо послан ей. От чего удивлённо открыл рот продолжая таращиться на светящуюся девушку. И мой ничего не видящий взгляд был устремлён куда-то в область ее груди.

- Чужак, - вновь произнесла девушка и голос ее напоминал шелест листьев. – Чужак, - в голосе ее не было ни страха, ни угрозы, в нем был интерес. – Ты совсем-совсем чужой. Совсем один. Тебе страшно, чужак? Молчи, - белый горячий палец лег мне на губы. Нос уловил запах. Прекрасный запах цветов и древесной смолы. - Молчи, и позволь мне помочь, пока я не передумала.

- Ты кто? – выпалил я, воспользовавшись тем, что она переводила дух и убрала палец – Я видел боль, видел жажду, панику, но я не видел никого похожего на тебя. И раз ты зовёшь меня «чужаком» значит ты не часть меня. Так кто ты? Дриада? Хозяйка леса?

- Можно и так сказать, - она обворожительно улыбнулась, обнажив, чуть выступающие клыки.

А, ну все понятно. Она вампир, сейчас укусит меня и я стану ее верным рабом. Будем вместе по лесам прыгать зверье до капли высасывать. Ну, а если человечек какой к нам забредет, так мы только рады будем такому десерту.

Она продолжала улыбаться, но рот прикрыла, зубы спрятала. Чуть склонила голову, чуть прищурила глаза.

- Ты говорил, что видел боль.

- Угу, - кивнул я, попытался сесть, но девушка меня остановила, легонько ткнув в грудь горячей ладошкой. Версия с вампиризмом рухнула. - Такая страшная старуха в сером драном балахоне. Хотя, наверное, не такая уж она и старая, да и не такая страшная.

Я постарался вызвать образ боли и не смог. Паника уже отмолчалась, боль не отзывается, страх не пришел. Какого черта? Где мои эмоции?

Я взглянул на девушку иначе. Да нет, все такая же белая светящаяся и горячая. Я не понимаю кто она, и зачем пришла. Почему называет чужаком? В чем хочет помочь?

Интересно, а вампиры бывают тёплыми. Отказываться от самой стройной версии я не собирался.

- Ах эта боль, - девушка печально вздохнула. - Поверь, ты ничего не знаешь о боли. Ты не видел боль. И я буду молиться, чтобы не увидел.

Я пожал плечами. Спорить не хотелось. Доказывать свою правоту женщине бессмысленно. А женщине призраку и подавно.

Мы сидели. Точнее она сидела, я все ещё лежал. Мы смотрели друг на друга. Точнее она смотрела на меня, а я в туманное белое марево, которое должно было быть не лицом. Я видел отдельные детали, но подозреваю, что только тогда, когда она хотела их показать. Все остальное время лишь белые туман.

Везде, за исключением глаз. Их я видел всегда. Большие, темные, совершенно лишенные ресниц. Как у инопланетянки.

Мы молчали. Не знаю о чем думала она, но ее инопланетные глаза казались печальными. Я же думал о ней. О том кто она такая. И версия лесной вампиршей казалась мне наиболее стройной. Ну не тянет девочка на дриаду, слишком уж бледная.

А на призрака тянет. Ещё как. Такая же бледная. Хотя для призрака больно плотная и горячая.

А для галлюцинации в самый раз! И плотность, и температура подходящие! Они могут быть любыми. Я покосился на родник. Интересно, что растворенно в этой свежей, прохладной, чуть сладковатой воде. Какие соли и химические соединения, какие бактерии в ней обитают? Не вызывают ли они внезапных и вполне себе реальных видений.

Я иначе взглянул на сидящую рядом девушку. Ты ж моя хорошая. А фигура то какая, вроде все и небольшое и аккуратненькое, но такое привлекательное. Ай, да я! Ай, да молодец! Такую девочку на фантазировал. Только лицо придумать не смог, оттого и туман.

Я протянул к ней руку, на коснулся ее горячей кожи. Она вздрогнула, повернулась ко мне. Не огромные глаза сузились, бледные губы растянулись в улыбке.

- Нет, Чужак, я не призрак. И я тебе не кажусь. Я помогу тебе сейчас, - она чуть наклонилась. - А ты поможешь нам позже. И нет, я не буду тебя ни о чем просить, ты все сделаешь сам.

Ее горячая ладонь схватила меня за запястье, большой палец больно надавил с внутренней стороны. Но не успел я возмутиться подобной помощи, как руку обожгло огнем. Я забыл.

- Хасса! - светящаяся девушка выпустила мою руку, поднялась, широко улыбнулась. - Проводи его, Хасса. Выведи так, что он смог уйти. И смотри, чтобы с ним ничего не случилось.

Белая девушка смотрела куда-то в сторону. Я посмотрел туда же. Огромный белый волк смотрел на меня как на кусок мяса. Он облизывал нос, и поднимал губы обнажая острые белые зубы.

Но я был в готов поклясться, что он улыбался, просто демонстрировал. Не угрожал. Пока.

Я повернулся к девушке, но она исчезла. Не было больше не света, ни даже намека, что она здесь была. Даже трава не примята у моих ног, там где она сидела.

Я повернулся к волку. Но и он тоже исчез. Лишь на мху, где он стоял остались два четких следа передних лап.

И такие я уже видел, прямо перед своим носом, когда очнулся в первый раз после бегства. Рука сама нащупала дрын, подтянула ближе. И тут же стала ватной. Тело потяжелело, мышцы окаменели. Веки захлопнулись как двери в киношном банковском хранилище. Глаза провалились в череп. Мысли исчезли.

Глава 19

Я очнулся слишком резко. Будто кто-то схватил меня за волосы, вырвал из тёплых лап тьмы, рывком поставил на ноги, сказал стой. Я бы и рад исполнить приказ, да ноги не держат совсем. Силы кончились, ещё до того, как я окончательно выпрямился, а потому ещё не закончив движения вверх, я уже падал вниз. Лицом прямо в грязную воду родника.

Я видел шевелящуюся на дне траву, видел разбегающихся в разные стороны жуков и водомерок. Видел гниющие на дне листья и покрытые длинной тиной камни. А под ними наверняка пиявки. А вокруг них живыми клубками шевелятся черви. И я ничего не мог сделать, упав лицом в воду, ударом подняв со дна грязь.

Да плевать. Я здесь подыхаю от боли, жажды, голода. Несколько глотков воды, вреда мне не причинят, тем более что я её уже пил. Со всеми тварями, в ней живущими.

Я набрал полный рот воды, и, стараясь не думать, что в ней плавало, проглотил. Холодная влага разлилась по телу оживляющей волной. Мышцы ожили, задвигались, почти произвольно сокращаясь. Заболели. Не так, как во время первого пробуждения, но всё равно было больно.

И лишь после этого вспомнил о белоснежной девушке, что, сидя здесь, обещала мне помочь. Галлюцинация была так правдоподобна, так реальна, что я даже не сомневался в её правдивости. Хотя и не мог вспомнить ни её фигуры, ни её лица. Лишь огромные тёмные глаза, без ресниц, и немного выступающие клыки. Совсем, кстати, не похожих на вампирские. Скорее на кошачьи.

А ну как снова появится и сожрёт меня? Плевать!

Сделав ещё несколько больших, жадных глотков, вынырнул из родника, развалился на траве и охнул. Солнце скрылось и здесь внизу, на земле, под густыми кронами высоких деревьев стало совсем холодно.

И вот тут я осознал, что днём всё было достаточно неплохо, а ночью мне придётся туго. Ветра здесь нет. Слышно, как где-то вверху шелестят листья, но здесь тихо. И это хорошо, но этого слишком мало, чтобы быть уверенным, что не замёрзнешь.

В тонких обтягивающих джинсах, в кедах на босу ногу, в лёгонькой, почти прозрачной футболке. Один в лесу хрен знает в какой области и местности. Хотя чего это я один. Со мной боль и паника. Были ещё утром. Сейчас же ни та ни другая не отзывались. А мне бы сейчас немного паники не помешало. Адреналин бы погрел кровь, помог телу быстрее прийти в себя.

Кого я обманываю. Я действительно не против паники, но лишь потому, что не хочу оставаться с плюшевым медведем на собственном животе один на один. Да, он мне противен, и я его боюсь. Его чёртовы лапки, что сжимают чёртов градусник, его оскаленная в улыбке пасть, намекает, куда именно и как глубоко он градусник этот засунет. А эта соска в зубах словно сигара. Стоит лишь оттянуть футболку вниз, как чёртов медведь начинает пялиться на тебя снизу вверх. И пусть в кромешной темноте леса его не видно вовсе, но я знаю, что он смотрит на меня. Хренов медведь!

Чёртов медведь на моём животе! Он хоть и был плюшевым и на вид казался тёплым, но совершенно не согревал. Сволочь! Озябшими пальцами я пошарил по карманам джинсов, не нашёл ничего, кроме бумажки с цифрами, очень похожими на номер телефона и пластинки жвачки. Жвачка тут же отправилась в рот, и я сморщился от резкого вкуса корицы. Кто подсунул мне в штаны эту дрянь. Выплюнул жвачку. Зря жевал, только желудок разбередил, он завыл, требуя чего-то большего, чем пропитанная корицей слюна. И во рту теперь мерзкий коричный вкус. Какая же гадость.

Я вполне осознанно встал на колени, наклонился к ледяному кишащему живностью роднику, опустил лицо в воду. Я не видел ни одной твари, ни травинки, ни листочка, вода черна и холодна. И я понимал это, но воображение не переставало рисовать всякую чушь. Оно было готово подкинуть и пираний в крохотный родник посреди леса.

Напился, поднялся, опёрся на дрын. Снова сунул руки в карманы. Больше ничего не нашёл. Ни ключей, ни денег, даже мелочи, ни телефона. Наверняка Берия всё отжал. Ну и хрен с ним, пусть подавится, может, барыгам сдаст, купит себе на вырученные деньги пулю и застрелится нахрен!

Хотя нет, не выйдет, не купит. Если верно то, что я видел и мои глаза меня не обманывают, его уже застрелили. Туда ему и дорога! Я не знаю кто он, и знать не хочу, но плакать и убиваться по его безвременной кончине точно не стану.

Мне срочно надо в город, а там первым делом в полицию, и пусть они что-то с этим делают. Я встряхнул головой. Слишком много на неё за последнее время навалилось. Голая малолетка в моей постели, мёртвые шантажисты в квартире, добрые, я бы даже сказал ласковые похитители в машине. Злые полицейские, что палят из автоматов прямо на дороге посреди дня. Странные видения. Белые волки.

Надо в город! Очень надо. И пусть нормальные полицейские мне доктора позовут. Только хорошего. С такой кашей в голове плохой не разберётся. Особенно в моей, переполненной и оттого снова болящей.

Как же, чёрт возьми, холодно. И страшно. Я шёл, сколько мог, метров, наверное, десять. Когда разум смог пробиться через разрывающую голову боль и завопил, что лучше ночевать у родника. И вода и, может быть, какая-никакая, но безопасность. Может, зверьё местное Киплинга читало и знает, что у водопоя бить нельзя. Правда, в Индии Киплинга засуха была, но всё же вода есть вода.

Я вернулся к роднику, тихо опустился на траву, привалился к дереву. И только сел, как где-то совсем близко тишину леса разорвал жуткий, полный голодной угрозы волчий вой.

Ну, собственно я так и знал. Ни секунды не сомневался, что закончу свою жизнь под кустом в волчьей пасти. Всю жизнь именно к этому и шёл.

Подтянув к себе палку, я опёрся на неё и кое-как поднялся. Сил не было совсем, голова не соображала, торча на плечах бесполезным куском раскалённого металла. Но сидеть на месте и ждать, когда меня сожрут, желания не возникало. И я пошёл.

Глава 20

Они шли рядом. Я чувствовал их. Как животное чуял их интерес, их жажду, их страх. Они шли рядом, но подходить не спешили.

Несколько раз перегораживали путь и начинали выть, и я сворачивал в сторону, чувствуя, что меня загоняют. Волки загоняют меня, как мы загоняем волков. Скоро уткнусь в красные флажки и пойду по их лабиринту. Вопрос лишь в том, куда и зачем они меня гонят, почему не съедят здесь.

Они позволили мне отдохнуть и даже вздремнуть. Я не хотел, я хотел остаться в сознании, чтобы если не отбиться, то хоть умереть, сражаясь. Однако тело решило иначе и вырубилось, стоило только задницей коснуться земли.

Но и волки оказались сознательными. Не стали меня есть. Я бы на их месте трапезу откладывать не стал, а они просто ходили кругами и ждали, пока я высплюсь.

Когда я открыл глаза, то увидел стоящего на поваленном дереве огромного белого волка, что пристально на меня смотрел большущими чёрными глазами. Его белая шерсть переливалась в свете поднимающегося солнца и, казалось, была покрыта маленькими бусинками, что и отражали свет.

Заметив, что я больше не сплю, он поднял голову и завыл, а затем соскочил с дерева, никуда не торопясь и всё время, косясь на палку в моих руках, подошёл ко мне, замер, глядя в глаза. Я попробовал поднять импровизированную дубину, но руки не слушались. Вовремя. Хотя какая разница, я даже моргнуть не могу. Страх парализовал всё тело, осталось лишь приготовиться к смерти. Я закрыл глаза. Не знаю, почему мне казалось, что смерть будет легче, если я её не увижу.

Прошла одна минута, за ней другая и ничего не происходило. Волк продолжал смотреть на меня, чуть склонив голову. Его взгляд время от времени опускался на футболку с плюшевым медведем, затем вновь поднимался к моему лицу, моей шее. Я лишь судорожно сглатывал. Больше ничего не мог.

Волчара спрыгнул с дерева. Подошёл. Лениво открыл полную острых зубов пасть, зевнул. Ткнулся холодным мокрым носом в мою руку, чуть куснул. Не больно, только кожу прокусил.

Нормально, даже если я выживу, если переживу в лесу ещё одну ночь, не окочурившись от холода. Если мой желудок не сожрёт сам себя, а мозг не уйдёт в вечный отпуск. Если меня не сожрут волки, я умру от бешенства. Отлично! однако неплохо было бы составить список тех, кого надо покусать.

Волк встал лапами мне на ноги, поднял морду, заглянул в глаза. Лизнул кончик носа.

Вот засранец пробует пищу, перед тем как подать её на стол. Язык у него как у собаки, гладкий, слюнявый, неприятный.

Я, видимо, волку на вкус тоже не понравился. Он слез с меня, наклонил голову, слизал выступившую на ладони капельку крови, развернулся и пошёл прочь. Неспешно так, переваливаясь с лапы на лапу и повиливая опущенным хвостом.

В пяти шагах он остановился, повернулся ко мне, рыкнул что-то и снова пошёл. Ещё через пять шагов он остановился, оглянулся и рыкнул злее. Даже головой мотнул.

Я пошёл за ним. А чего ещё делать? В конце концов, если бы он хотел меня убить, уже бы сделал это. Но, судя по всему, убивать меня он не собирался.

Исполнял приказ белой девушки. Я вспомнил и её визит ночью, и стоящего невдалеке огромного белого волка, и следы на мху прямо перед моим носом.

Охренеть! Я живу в своих галлюцинациях. И они, куда более реалистичны, чем то, что может быть на самом деле. Я же вижу, как трепещут волосинки на недовольно раскачивающемся белом хвосту волка. А листики вокруг не такие чёткие и реальные. Все размытые какие-то, со рваными краями. А волоски один к одному.

И всё же, даже понимая, что передо мной игра моего же воображения, я пошёл за белым волком. Здраво рассудив, что если уж сходить с ума, то полностью.

Он довёл меня до поляны, развернулся и скрылся в лесу. Я же его вслед даже не поблагодарил. Я ел. Крохотные, красные ягоды, смесь земляники и, хрен пойми чего, неплохо утоляли голод, насыщали тело, давали так необходимый клеткам сахар.

Я ел, я ползал по поляне и горстями сгребал покрытые росой ягоды. О том, что я испачкаюсь, или испачкаю медведя на животе, я не думал. Однако, когда, наевшись, привалился к дереву и взглянул на футболку, подумал, что и медведь тоже неплохо поел. Вся морда его была в ягодном соке. Ну и хорошо, хоть смотреть на меня не будет.

Желудок урчать не перестал, ему хотелось что-то более существенное, но думать стало легче.

Хотелось отлежаться, хотелось насладиться моментом как можно дольше оставаться на поляне, полной спелых ягод, но я понимал, что каждая минута усложняет мою и без того сложную ситуацию.

Не знаю, сколько я торчу в этом неизвестно где находящемся лесу, но два трупа в моей квартире уже могли начать пованивать. Сомнительно, чтобы зеленоволосая девица вызвала уборщиков. Берия тем более за собой не прибрался, а теперь и не приберётся, банально потому, что мёртв. Застрелен людьми некоего Гренадерова, судя по всему, офицера полиции. Или, возможно, более весомой службы.

Может, не надо было убегать, может, надо было им сдаться? Да что уж теперь переживать, уже не сдался. Теперь надо решать, что надо делать сейчас.

А надо мне в город, быстро, пока покойнички совсем не развонялись, и меня не объявили в розыск. Уж лучше я сам к ним приду. Так шансов на объективность больше. Я ведь сам ничего незаконного не совершал.

Чувствуя себя не то что лучше, просто как-то иначе, я поднялся и как мог быстро пошёл по следам белого волка.

Волки следовали за мной, но не приближались, и я знал, что не станут. Откуда это знание взялось я не понимал, а ломать над вопросом голову совсем не хотелось, она и так болела словно раскалённая наковальня, по которой со всем удовольствием и силой лупят молотами черти. Целое стадо чертей.

Солнце поднялось в зенит, перевалило его. Желудок опустел, жажда вновь требовала удовлетворения. Тело хотело отдыха. Но волки не позволяли, они гнали меня и гнали, разрешая ту скорость, что я моё болящее и ослабшее тело могло позволить.

Они исчезли. Разом. Вот только что я видел через кусты их серые спины, слышал их тяжёлое дыхание и вот тишина и нет никаких спин. Какого чёрта?

Нос уловил запах. Знакомый, такой привычный мне, и такой чуждый лесу. Запах табака. Кто-то курил. Недалеко. Совсем рядом.

Я рванул через кусты напрямик. Радостно улыбаясь, выскочил на прогалину и замер. На меня смотрели три мужика в чёрной форме, с закрытыми шапками лицами и огромными, похожими на мушиные глаза очками.

Три автомата синхронно поднялись на меня.

- Ну, спортсмен, — произнёс хриплый голос, и я увидел, как качается сигарета, зажатая между губами, прямо через шапку. – Набегался? Хватит. Пойдём домой!

Глава 21

Их было трое. И у них были автоматы.

Еще абсолютно черные, на вид довольно теплые, куртки, штаны с подкладом, шапочки, скрывающие лицо.

Перчатки. Окоченевшие пальцы, с трудом удерживающие ставший родным дрын взвыли.

Один идиот испортил свою пару, отрезав пальцы, так ему было удобней держать автомат. А может чеку из гранаты тянуть. Все равно. У двоих других перчатки были в полном порядке.

За спинами висят рюкзаки. Наверняка набиты всяким дерьмом вроде запасных магазинов, гранат, ножей, карт, веревок, карабинов. Всем тем, что способно убивать других и сохранять жизнь владельцу. Всем тем, что так полезно в походе, но совершенно бесполезно в моей ситуации.

Вот интересно, есть среди этой троицы хоть один любитель пожрать, захвативший с собой не лишнюю гранату, а скажем пачку галетного печенья. Судя по комплекциям нет.

Жаль.

Да черт с ним, разберусь. В том, что среди троих нет обжоры тоже имеет свои плюсы. Больше шансов, что хоть с кого-то из них одежда мне подойдет. Чисто визуально, тот, что с сигаретой, ближе всего к моему росту, весу и объему.

Хорошо. И курточка у него хорошая. Аккурат, чтобы чертова медведя на животе прикрыть. Да и греть она будет лучше. От футболки проку ноль. Особенно ночью, да по утренней росе. А у них и куртки непромокаемые.

Я мечтательно вздохнул. Усмехнулся. Мысленно. Я воспринимаю стоящих передо мной троих взрослых сильных тренированных мужчин, к тому же вооруженных заряженными автоматами как своих жертв, а их вещи как трофеи.

Я конечно тоже мужчина взрослый. Когда-то тренированный, не слишком усердно, чисто чтобы хулиганы в подворотне не пугали. Но автомата у меня нет. Да и не сказать, что я хорошо им управляюсь, могу выстрелить в сторону противника, не отстрелив себе пальцы на ногах и уже хорошо.

Эти же трое явно с автоматами обращаться умеют. Вон как медленно, осторожно, так, чтобы я не запаниковал, но очень уверенно поднимаются черные жерла стволов. Едва заметно разворачиваются в мою сторону.

Два из трех. Тот, кто зажал зубами дымящуюся сигарету оружия не поднял.

- Ну, все, - сказал он, сделав шаг в мою сторону. – Все, дружок, отбегался. Пойдем домой! Замерз, наверное. Есть хочешь. Пойдем, - он поднял руку в усиленной черной перчатке, протянул ко мне. – Ну же, идем. Не надо сопротивляться. Мы не хотим тебе вреда. Еду и теплую одежду гарантирую! Пойдем! – он сделал шаг ко мне, тряхнул рукой, чуть сжал и разжал пальцы подзывая.

Ага, щас! Манит он меня аки собачонку. Мог бы в качестве жеста доброй воли и куртку снять и мне подбросить. Я бы подумал, согрелся бы, разомлел, и согласился пойти. А так.

- Вы ведь не полиция? – улыбаясь и незаметно отступая к лесу спросил я.

- Нет, - честно ответила огромная, дымящая сигаретой, вооруженная автоматом муха-переросток. – Мы не полиция. Скажем, мы приходим туда, где полиция не справляется. Или не может справиться, как в случае с тобой.

Ого! Это чего? Это я такой преступник, что за мной спецназ спецслужб по лесам бегает? Я понимаю, что связь с малолеткой - это уголовное преступление, статья какая-то там. И то, что я этого не помню, к сожалению, не значит, что этого не было. Но отправлять спецназ за мной это несколько перебор.

Может я еще чего натворил, и так же этого не помню.

- В чем вина на мне, командир? – я улыбнулся, сделал еще шаг к лесу.

- Командир? – он замер, рука его опустилась, дернулась к автомату, зубы сжали сигарету. Он глубоко затянулся, уменьшив сигарету едва ли не на половину, не глядя выплюнул окурок в сторону и выпустил дым вверх.

Я тем временем сделал еще пару маленьких шажочков назад.

- А разве кто-то говорил о вине? – его голос изменился. Стал более заинтересованным, напряженным. - А, Алексей Николаевич? – имя мое он произнес вкрадчиво, словно ждал реакции. - Ты сбежал, заблудился, наверняка замерз и голоден. А мы отвезем тебя домой.

- Для почетного эскорта вас троих слишком мало, для бесславного ареста слишком много. Да и ситуация, когда в тебя целятся из двух стволов, не способствует переговорам.

Еще шаг к лесу.

-Да ну, что ты, Алексей, ну какой арест, - он сделал шаг в мою сторону, развел руки в стороны, показывая, что не собирается хвататься за ружье. Кого он старается обмануть? Он ушел с линии огня, открыв меня тому, кто смещается чуть влево. Так же не заметно, как я к лесу. – И ты правы, мы не почетный эскорт, мы люди, у руководства которых есть к тебе, Алексей, вопросы. Мы отвезем тебя к ним, они лишь спросят и отпустят тебя. А мы подождем, мы потом отвезем тебя домой. Верно парни?

Здоровенные человекоподобные мухи с автоматами в руках с готовностью закивали. Я же нахмурился. А чего это он со мной как с пацаном пятнадцатилетним разговаривает? Нет, ему под маской может хоть шестьдесят быть, и мне до него полжизни, но разве не видно, что пубертат я давно пережил. Щетина на морде ни о чем не говорит?

Ну, и ладно.

Я усмехнулся, кивнул, отступил еще на шаг, поднял руки. Бежать я не собирался. Я действительно замерз, я голоден, меня почти прикончила боль, едва не доконала галлюцинация, чуть не сожрали волки. Про мои чувства обретшие тела и лица я и говорить не хочу.

Надоело в лесу торчать. Пора в цивилизацию. А это все же власть.

Я шагнул с холма вниз к трем застывшим, внимательно глядящим на меня мужикам.

Вот только на власть они как-то не похожи. Формы я такой не знаю. Они не представились, корочками в лицо не тыкали. Берия говорил, что это первое чему их учат. Ладно не говорил.

Я улыбнулся и поднял руки. Помахал, затем развернул тыльной стороной ладони к ним и крепко сжал пальцы, оставив вытянутыми средние. После чего бросился в кусты.

Глава 22

Реакция мужиков в костюмах мух была мгновенной.

Моя спина ещё не скрылась за кустами, а в неё уже летели маленькие, но очень смертоносные, свинцовые шарики. Два автомата застрекотали одновременно. Третий молчал. Пока молчал.

Но и двух хватало, чтобы страх вылез на первое место. Паника пыталась пробиться, что-то сделать, занять если не трон, то хотя бы приступок к нему, но страх не пустил. Он одарил панику высокомерным взглядом, брезгливо отодвинул в сторону и сел за пульт управления телом. Он рулил, швыряя меня в стороны, заставляя падать, вскакивать, нырять за деревья, перепрыгивать ямы и пробиваться сквозь кусты.

Никогда не думал, что страх может быть настолько полезен. Он не парализовал меня, напротив, он делал всё, чтобы тело выжило. В каком состоянии его мало волновало. Покалеченное, с разорванной в клочья кожей, лишившееся глаз, ушей и зубов, всё равно, главное, что живое. Перед ним была поставлена задача, и он не скупился. Он щедро подбрасывал адреналин в топку, обнаруживая в мышцах такие ресурсы, о которых я и не подозревал.

Страх выжимал из них даже больше, чем они были способны выдать. Я это понимал, но доверился ему. За спиной трое вооружённых тренированных, здоровых мужиков, которые страшнее, крупнее и сильнее меня, даже без оружия. И я это понимал. И церемониться они со мной не станут. Это понимали мы оба и я, и страх.

Я пёр через кусты, рискуя лишиться глаза, разорвать о ветки рот, исполосовать ими же лицо так, что ни один пластический хирург не возьмётся его восстанавливать. Но страху было плевать, он хотел, чтобы я выжил. И я пёр через кусты, как лось, почувствовавший созревшую самку.

Пули били вокруг. По деревьям, выбивая шрапнель из коры, по земле, поднимая в воздух забавные фонтанчики, по кустам, срезая ветки и пробивая листья. Я же бежал, прикрыв голову рукой, как будто ладонь могла помочь остановить пулю. Удивительно, но меня даже ни разу не зацепило, даже краешком.

Хотя я думал, что мне конец.

Ещё более удивительно, что за мной никто не побежал. Они не пытались преследовать, не стали останавливать словами. Они открыли стрельбу. На поражение. Сразу, как только я дёрнулся.

Не попали. Повезло! Мне. Надолго ли? Кто знает. В любом случае преимущество у них, оружие, связь, люди. Сейчас я могу лишь прятаться и надеяться выбраться. Как? А хрен его знает!

Свалившись в овраг, я отполз под нависающую над ним часть и закопался в прелой листве. Воняло там тошнотворно, и, если бы я был сыт, меня бы наверняка вывернуло бы. Но я был голоден и кроме спазмов выдавить из меня ничего не получилось. Я врылся в землю, натянул разлапистую и ещё не совсем сухую, еловую ветку, так, чтобы она скрыла меня, и тихо прошептал:

- Вот ведь попал ты, Лёха! Вот ведь попал!

Задержал дыхание, прислушался. Стрельба стихла. В обрушившейся тишине, удары сердца стучали набатом. Страх отступил, убрал руки с рычагов, но далеко уходить не стал. Я сидел, прислушивался к тишине и ничего не слышал.

Слышал. Я слышал, как в окружающей меня, гниющей листве копошатся жуки и мокрицы. Я слышал, как замирая через удар, гулко бьётся сердце. Слышал, как гниют скрывающие меня листья.

И никаких больше звуков. Совсем никаких. Ни треска качаемых ветром деревьев, ни шелеста листвы, ни пения птиц. Ничего.

Тишина такая, что начало казаться, что пока я бежал один из уродов в масках мух-переростков, мне ухо отстрелил, снайпер хренов. Оба уха! Но уши на месте, я чувствую, как горят их мочки. Ненавижу это ощущение.

Автомат заработал вновь. Один. Яростно, отчаянно, длинно. И захлебнулся он также, яростно и отчаянно.

На смену автоматной очереди пришёл крик. Человеческий, полный боли и ужаса крик. Так кричит человек… да я не знаю, что надо сделать с человеком, чтобы он так орал. Смертельный ужас, отчаянье, боль и ненависть, всё слилось в одном протяжном, но недлинном вопле. Это что могло так напугать?

Внутри всё похолодело. Кроме меня, и трёх косящих под мух парней я в лесу людей больше не видел. С автоматами и вовсе только они были. Не верится, что один из них мутировал под маской и сожрал остальных. А впечатление людей, способных вопить при малейшей опасности, они не производили.

Да и какие опасности, в лесу. Ветки да ямки. Я двое суток по нему блуждаю и до сих пор только стаю волков из хищников и видел.

Только? Это когда во мне такой нездоровый пофигист проснулся? Подумаешь, ерунда какая, стая волков из пары десятков голов. Фигня! И то, что гнали они меня точно в лапы мухоподобным тоже фигня!

Звуки повторились. Только в обратном порядке, сначала дикий вопль, потом очередь, длинная, как будто тот, в чьих руках автомат решил выпустить весь магазин разом, за один приём.

Стало тихо. Даже листья перестали шелестеть. Тишина была полной, я и сердца своего не слышал. Даже запах гниющей травы куда-то исчез и перестал беспокоить. Возможно, так случается инфаркт, чик, и ты ничего не слышишь, не чувствуешь запахов, только видишь всё.

Паника оживилась, приподняла голову, огляделась, вздохнула и махнула рукой. Она не придёт. Никто не придёт, никто не поможет. Придётся самому.

Я чуть сместился. Нос тут же поймал аромат гниющей травы. Значит, не инфаркт уже хорошо. Пальцы потянули еловую ветку и замерли. Я перестал дышать.

Ни страх, ни паника даже не дёрнулись. Со мной остался шить разум и его точный, логически выверенный расчёт. А холодный расчёт мне бы не помешал.

В овраг спрыгнул человек. В чёрной форме, с автоматом в одной руке, и окровавленным ножом в другой. Он спустился на самое дно. Остановился, тяжело опустил плечи.

Я же отметил, что овражек странноват, слишком уж круглый, словно от метеорита остался, или бомбой пробит. Если бомбой, то давно, лет сто назад. Вон у ног мужика, изображающего муху пенёк, на который я обеими ногами встать могу. И пенёк уже мхом порос.

Да к чёрту пенёк! К чёрту бомбы и метеориты. Передо мной, то, что реально мне угрожает. А оно угрожает. Мужик прижал пальцы к виску и медленно поворачивался, словно выискивая через фасетки пищу.

Он замер, его огромные, чёрные, делающие его похожим на муху, глаза уставились на меня. Он отточенным движением, воткнул нож в землю, достал из кармана сигареты и зажигалку. Зажал сигарету зубами, прямо через маску. Тяжело, глубоко затянулся и, подняв автомат, направил ствол в мою сторону.

- Выходи, спортсмен! Давай побазарим.

Глава 23

Он ждал. Я сидел, не шевелясь, отчаянно пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Направленный на укрытие ствол автомата к диалогу не располагал, однако и отсиживаться не особо позволял. Кто знает, что в башке у этой мухи-переростка, может, стоит мне дёрнуться, он стрелять станет. А может, когда я выйду, водички чистой даст. Бутерброд какой. А потом и домой на машинке отвезёт.

То, что дома у меня два трупа с простреленными башками, вспоминать не хотелось. Пришлось. И ничего приятного это воспоминание не вызвало.

Скорей всего, если я выйду, он стрелять не станет, скорей всего, он меня арестует и отвезёт куда-нибудь для допроса. Не плохой вариант, чтобы выбраться из леса, но что дальше, провести половину жизни в тюрьме за убийство, которые не совершал и ночь, которую не проводил?

С другой стороны, ещё пара таких ночей в лесу и я попросту околею. Медведь на пузе не греет, да и то, на чём он нарисован тоже. А ночи в лесах холодны. Там и днем не сказать, что очень комфортно, солнце до земли почти не достает, греет плохо. Если есть солнце. Впрочем, ночью тоже терпимо, когда в безсознанке валяешься, там холод телу нипочем. А если в сознании, тогда все плохо. Футболочка на мне чуть толще носового платка и неплохо бы раздобыть что-нибудь тёплое.

Раздобыть. Пойду настоящего медведя поймаю, шкуру обдеру и завернуть в неё. Раздобыть тёплое. Я закусил губу и отругал себя за мысли, которым ни здесь, ни сейчас было не место. Мне надо решать что-то с направленным на меня оружием в руках огромной двуногой бескрылой мухи.

Итак, что будет, если я выйду? А я совершенно точно не выйду. Но что будет, если выйду?

Стоп! Их было трое, теперь он один. В руках автомат, у ног, воткнут в землю окровавленный нож. Он что, прирезал своих, только ради того, чтобы иметь возможность арестовать меня лично? Он долбанный псих! Или я хренов голодный параноик. В любом случае и то и то плохо.

Ни хрена я не выйду!

Поток мыслей остановился. Я точно не выйду. Пусть стреляет, если посмеет. Я им зачем-то нужен. Непонятно, зачем и для чего, но они были готовы отпустить Берию, если он отдаст им меня.

Бедный Берия, несчастный Василич, умер непонятно за что. Мне непонятно, чем я, обычный среднестатистический человек, мог заинтересовать того, у кого есть власть. И деньги. Ну в самом деле, не квартиры же ради они всё это затеяли.

- Значит так, спортсмен, — мои мечущиеся от объекта к объекту размышления прервал человек-муха. – Я дам тебе последний шанс. Ты знаешь, что это такое? – он поднял зажатую меж пальцев сигарету высоко над головой. – Знаешь! – в голосе его разлилось довольство. – Так вот, спортсмен, я докурю. Торопиться не буду, дам тебе подумать. Но как только я докурю, я поднимусь до той ямы, где ты в дерьмо жучиное зарылся и выбью его из тебя. Выйдешь — поговорим. Это последнее предложение. Думай, сигарета тлеет.

Он засмеялся.

Я шутку не оценил. Я во все глаза смотрел, как тает сигарета. Как человек подносит её к скрытым за вязаной шапочкой губам, как затягивается, заставляя огонёк бежать по бумаге и табаку, сокращая время на размышления. Как сизый дым, медленно поднимается, обволакивая его пальцы в чёрных перчатках. И вместе с дымом уплывает моя жизнь.

Я никогда не курил. Всегда считал, что сигареты убивают, но всегда думал, что смерть эта долгая. Но теперь вижу, что всего одна выкуренная кем-то сигарета может привести к преждевременной кончине. Причём умрёт не тот, кто курил, а тот, кто даже дым ее не нюхал.

Сигарета погасла. Человек-муха, позволил ей дотлеть, он не затягивался, словно даря мне ещё несколько секунд на размышления.

Я ему благодарен, но я не думал. Решение я уже принял. И подкреплялось оно зажатым в руку дрыном. Не автомат, конечно, не пистолет. К сожалению, даже не нож, и как дальнобойное слабовато, но как оружие спокойствия - дрын самое оно.

Человек-муха покачал головой, вздохнул, и щелчком отправил окурок в кусты.

- Я давал тебе шанс, — он встал, поднял автомат, направил на меня. – А ты его просрал!

Глава 24

Он выстрелил одиночным. Он даже не встал, и вроде даже не смотрел в мою сторону. И чтобы рука его как-то двигалась, я тоже не заметил. Он чуть поднял ствол и выстрелил. Пуля выбила фонтанчик сырой земли вперемежку с гниющими листьями прямо у меня над плечом.

Нос уловил отвратительный запах гнили. Что-то упало мне на затылок, начало возюкаться, цепляться хитиновыми лапками, но удержаться не смогло и провалилось за футболку. Что-то отвратительное и склизкое, с отвратительно царапучими лапками.

Паника взвизгнула, подхватила полы одежды и одним прыжком оказалась на палубе драккара, где тут же водрузила на голову рогатый шлем.

Я не поддался. Ну жук возится промеж лопаток. И что с того? Мерзкий, противный, скользкий, он царапает лапами кожу, но он всего лишь пытается вылезти из моей прекрасной футболки с розовым медведем на пузе.

А вот передо мной проблема посерьёзней. Мерзавец в ненастоящей военной форме с вполне себе настоящим автоматом в руках. Да, оружие у него странное, да, я таких никогда в жизни не видал. Так и я не эксперт. За новинками на оружейном рынке только в онлайн-игрушках слежу. И то через раз.

Я смотрел на сидящего не пеньке мужика, смотрел, как с чёрного ствола автомата к небу медленно уползает дым, и думал о том, как это, чёрт возьми унизительно. Он выстрели прямо в меня, даже не целясь. Одиночным! И я уверен, что если бы хотел попасть, то попал бы.

И не успел я об этом подумать, как человек-муха подтвердил:

- Это предупреждение, спортсмен, — смеясь сказал он. – Если бы я хотел попасть, я бы попал. Даже не сомневайся. Выходи. Сам выходи, не заставляй меня из гнилья тебя тащить. И так это всё в машине нюхать. Ну, спортсмен, время дорого.

Почему он называет меня спортсменом? Я вроде габаритов невнушительных, что-то особое из себя не представляю. Обычный человек. Так почему спортсмен? Потому что от дороги я очень быстро убегал? От той, где Берию расстреляли. Я надеюсь. Жаль его.

- Спортсмен, — позвал человек-муха, — выходи. Давай я посчитаю до трёх, и ты выйдешь.

Я промолчал. Лишь крепче сжал дрын.

- Ну, как скажешь, — вздохнул мужик, чуть приподняв автомат. – Тогда три.

Он полоснул очередями по моему убежищу крест-накрест. Меня завалило, прелой листвой, живой и не очень живностью, гнилью и грязью. Однако меня ни одна пуля не задела. Как так?

Две очереди, что превратили в кашу то, что гнило здесь лет десять точно, а на мне ни царапины. Ничего! Ох, не нравится мне всё это. Может действительно просто выйти. Отдаться на волю случая, положиться на органы власти. Довериться им. Сдаться и посмотреть, что будет.

Но сдаётся, ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Непохож данный товарищ в карнавальном костюме мухи на представителя власти, скорее на боевика из частной армии. Отлично вооружённой и готовой умирать и убивать армии.

Чёрт, был бы на месте этого урода кто-то другой, кто-то при погонах, я бы и думать не стал, вышел бы из укрытия. Но этот ублюдок двоих своих зарезал, не хочу проверять, что он со мной сделает.

Я продолжил сидеть, не шевелясь, лишь дрын ближе подтащил. На спине жук, внезапно обрётший компанию друзей или же поздний завтрак, а может, и то и другое. В любом случае он оживился и носился по спине, не обращая внимания на прилипшую к телу футболку.

Мужик закинул автомат за спину, вытащил из земли нож, покрутил его, ловя на лезвие солнце. Поймал, попытался направить в мою сторону, не вышло. Тогда он вздохнул, пожал плечами. Потрогал автомат за ствол и скинул оружие нас землю.

- Видит Бог, спортсмен, я не хотел. Мы с тобой земляки, и я бы очень хотел тебе помочь, но понимаешь, спортсмен, у меня приказ. Приказ доставить тебя живым, о степени здоровья никто ничего не говорил. Чёрт, спортсмен, мы с тобой собратья по несчастью, мы вынуждены делать то, что нам не нравится, но такова жизнь, спортсмен. Здесь такова жизнь. И я притащу тебя живым, даже если ты через час подохнешь у них на руках, это не мои проблемы. Я своё получу. Выходи сам, не заставляй меня руки на тебе марать. Ну, спортсмен, так будет лучше.

Он точно конченный псих! Теперь я в этом уверен. И работает он не на правительство, не на структуру, правительству принадлежащую. Ни на любой государственный орган. В этом я тоже уверен, хотя впрямую он ничего и не сказал. Он рядовой охранник, что получил оружие и власть.

Интересно только, с чего он решил, что мы с ним собратья по несчастью? Пытался вызвать сочувствие? Мол, я его пожалею, выйду, он тихо меня отвезёт. И всю дорогу будет тяжела вздыхать и печально гладить меня по голове, всячески показывая, как сопереживает. Так, что ли? Слабая попытка. Актёрское мастерство, как и мастерство риторики, не сдал.

Осторожность больно укусила сердце. Я дёрнул головой, внезапно обнаружив огромные очки-глаза, прямо напротив своих.

Реакция сработала сама. Дрын выстрелил вперёд ещё до того, как разум сумел что-то сообразить. Толстая сучковатая палка врезалась в живот боевика, заставив того согнуться, выронить нож. Я же толкал дрын, что было сил, отбрасывая мерзавца, как можно дальше от укрытия.

Получилось! Он на ногах не удержался и полетел вниз. Шлёпнулся он тоже не слишком удачно, приложившись затылком о торчащий из земли корень.

Слабенький какой-то боевик. Ни реакции, ни ловкости, одна самоуверенность. И как только он двоих прирезать сумел. Видать те ещё хуже были.

Он упал, замотал головой, в поисках ножа или автомата, или хотя бы палки. Я не позволил ничего найти. Выскочил из укрытия, в полёте перехватывая дрын, готовясь нанести по голове мерзавца один точный и смертельный удар.

Мысль, что я убью, бросила в жар, разогрела кожу, заставило сердце биться сильно и часто. Затем та же мысль тело остудила, остановила сердце, выстудила душу. Убивать я не хотел. Возможно, не был к этому готов, а возможно, где-то в глубине души беспокоился о карме. В любом случае я немного сместил дрыну.

Удар пришёлся вскользь, однако удар был. Дрын треснул и разлетелся щепками, голова же мужика осталась целой. Я упал на него, придавив ему грудь палкой, дрыном это назвать уже было нельзя, и врезав коленом под рёбра.

Твою мать, это же, чёрт возьми, больно! Очень мать твою, больно! Охренеть как!

Колено хрустнуло. Боль тут же радостно растеклась по всему телу. Она не собиралась захватывать его, но считала своим долгом напомнить каково это лежать и не испытывать ничего, кроме объятий ее величества.

Я закричал. Мой крик слился с воплем мужика подо мной и дополнился далёким волчьим воем.

Глава 25

Я кричал. Я не просто кричал, я вопил от боли. И даже её величество, что должно было наслаждаться этим событием, сопереживало мне и сокрушённо качало головой.

Кто бы мог подумать, что у урода вырядившегося в костюм мухи бронированная шапочка. Не я. Особенно после того, как от удара об неё в щепки разлетелся дрын. Но кто же обращает внимание на такие мелочи.

Передо мной, а точнее, подо мной, был противник, в лёгкой на вид вязанной шапочке, он был сбит с толку, он немного деморализован, ошарашен и, возможно, оглушён ударом дрына по голове. Он был прекрасной мишенью, и упускать такую возможность я не имел права.

Я ударил. Ударил, вложив в кулак всю силу, всю злость, растерянность и ярость. Я бил от всей души, радуясь, что сейчас проломлю ему череп.

Ни хрена! Пальцы я себе проломил. Притом всё. То ли башка у него чугунная, то ли шапочка стальная, но кулак взорвался дикой болью. Из глотки вырвался не менее дикий крик. Из глаз брызнули слёзы.

Я свалился с тела, рухнул лицом в мокрую от росы траву и, продолжая вопить, пополз прочь. Толкаясь лишь ногами, зажимая левой ладонью покалеченную правую руку, я, как мог быстро, уползал к лесу.

Я знал, что вопли боли способны привлечь хищников, но ничего не мог с собой поделать. А ещё они способны привести в чувство временно контуженного профессионала.

Я не слышал, как он встал, не слышал, как догнал меня. Я понял, что он на ногах, лишь когда мощная ладонь схватила меня за шею сзади. До того момента я был слишком занят услаждением её величества боли и госпожи паники.

Пальцы словно тиски сдавили шею, подняли в воздух. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: «экзоскелет». Отчаянье подхватило слово, ловко перебросило его панике. Та, взгромоздив на голову рогатый шлем, нервно засмеялась. Боль немного отступила, позволив разуму озвучить одну невесёлую, но в корне верную мысль: «сдавайся, шансов у тебя нет».

Это больно. Когда кулаки профессионала, привыкшего бить, знающего как, умеющего и любящего причинять максимальную. Боль с минимумом усилий, перемалывают твоё тело в кашу, это больно. Наверное, быть пропущенным под пресс не так нестерпимо больно. Пару раз моё сознание проваливалось в темноту, неся пусть небольшое, но облегчение от нескончаемых и очень болезненных ударов. Однако ублюдок каждый раз возвращал его всё тем же ударом.

Зачем он меня бил? Не знаю. Ещё несколько минут назад он пытался договориться, притворялся своим парнем, говорил, что мы с ним собратья по несчастью. По какому правда не говорил. Возможно. Ему тоже не нравится лес. Возможно, он, как и я, предпочитает каменные джунгли, джунглям реальным. Неважно. Важно, что сейчас он меня избивает с остервенением, со злостью. Нет, ну в самом деле не за удар же дрыном по голове он обиделся.

Далёкий вой, шелест травы, треск сломанной ветки, хруст словно кто-то карандаш перекусил. Вопль. Дикий, полный ярости и боли. Человеческий, но кричу не я.

Я лежу на траве лицом вниз, и меня больше не бьют. Перекатился на спину, охнул сперва от боли, а затем, от того, что увидел. Огромный белый волк, стоял на груди поверженного парня и пристально смотрел ему в глаза, через очки на вязаной шапочке.

Покрытые кровью губы волка дёргались, язык то и дело облизывал нос, оставляя на белоснежной шкуре кровавые разводы. Он придавил человека всей своей немалой массой и заставлял того оставаться неподвижным. Стоило парню лишь подать признаки жизни, как из горла волка вырывался рык, и чем больше двигался человек, тем громче и протяжней рычал зверь.

- Слышь, спортсмен, — не поворачивая головы, не отводя мушиных глаз от раскрытой пасти, проговорил распластанный полицейский, даже не пытаясь скрыть ужас в голосе. – Я знаю, что ты слышишь. Я же тебя не сильно бил, не должен был вырубить. Ты бы это собачку свою убрал бы.

- Это волк, — прыснул я, поднимаясь с земли, садясь и корчась от боли во всём теле.

Надо отдать мухе должное, бил он действительно мастерски, так чтобы было максимально больно, но вместе с тем, чтобы повреждений не было, ни внешних, ни внутренних.

- Знаю, что волк, — он говорил ещё тише и в голосе его к ужасу примешалась мольба. – Ты всё равно убери. Убери волка, а.

- Волк животное дикое, — я поднялся на ноги. – С чего ты взял, что он меня послушает?

Никакого ужаса лично я перед волком не испытывал. Они стаей сутки гнали меня по лесу именно в это место или эту область не для того же, чтобы здесь напасть и съесть. Нет, такое возможно, зачем тащить добычу на себе, если она сможет прийти сама, но это вряд ли. Хотя бы потому что я не чувствовал от стаи никакой агрессии. Как не чувствовал её и сейчас от белого волка.

Напротив, мне хотелось подойти поближе, и почесать ему за ухом, пригладить хохолок на макушке, успокоить волнами ходящую шерсть на загривке. Хотелось прижаться к большому, тёплому, пушистому телу. Пушистому ли? Я никогда не трогал живого волка. А то, что в подкладах, да на воротниках дублёнок, вряд ли при жизни было волком. Вряд ли оно вообще когда-то было живо.

- Он тебя не атаковал, он на меня напал. Ну же помоги мне. И я помогу тебя, — он попытался повернуть голову, но волк зарычал и чуть больше приоткрыл пасть.

- Поможешь? Ты мне? Чем? Забьёшь до смерти? Как своих напарников? – я усмехнулся, демонстрируя мухоглазому, что я в курсе всего.

- Ты идиот? – зашипел он. – Это волки их загрызли.

- Чего?

- Волки, говорю, их загрызли. Они людоеды! Сейчас он со мной расправится и за тебя возьмётся.

Волк повернул ко мне голову, взглянул совершенно не агрессивным, напротив, тёплым взглядом, но чуть ослабил хватку. Лапа его соскользнула с плеча человека, и тот этим воспользовался.

Он что-то воткнул себе в бедро. Ничуть не заботясь о торчащем шприце, отшвырнул волка в сторону, потянул из кобуры на колене пистолет, одновременно с этим вскакивая на ноги. Зрелище то ещё. Скрюченный в три погибели, пытающийся на одной ноге встать из позиции задница на земле, он был смешон и ничуть не страшен.

А пистолет страшен. Нет, внешне обычен, и сам по себе привычно чёрен, но это пистолет, и он заряжен, и он оружие, и он в руках, которые собираются его применить.

Ещё не выпрямившись, парень развернул ствол к упавшему и перевернувшемуся на земле и немного потерявшемуся волку.

Понимая, что человек выстрелит раньше, чем зверь придёт в себя, я бросился на человека.

Глава 26

Что случится, если как следует разогнаться и на полном ходу, врезаться в стену? Будет больно! Плашмя, всем телом, даже лица не отвернув. Очень, очень больно! И это я сейчас испытал на себе.

Я врезался в человека-муху, как заправский регбист, намереваясь снести его, свалить, втоптать в землю. Но он даже не шелохнулся. Совсем. Как стоял в картинной позе, направив пистолет, на пытающегося подняться волка, так и продолжал стоять. Лишь замычал недовольно.

Я же медленно сползал по его телу, цепляя лицом швы его одежды. Или это не швы. Я, конечно, и сейчас неплохо так головой приложился, и до этого чувствовал себя не лучшим образом, но мне показалось, что чёрная форма выстрелила мне навстречу за мгновение до удара. И вот теперь, врезавшись в это нечто, я и сползаю на землю, понимая, что в теле моём не осталось ни единой целой кости.

Да лучше бы меня через дробилку пропустили. Мне казалось, что кости мои становятся жидкими, смешиваются с кровью, с разорванными в клочья, растворенными кислотой внутренностями, просачиваются через кожу, капают на землю.

Однако своего я добился. Рука с пистолетом дёрнулась, пошла вниз. Боевик опустил на меня огромные мушиные глаза и покачал голой.

- Ну, что ж ты так, — устало пробубнил он каким-то другим, механическим голосом. – Ты как будто первый раз видишь человека в форме.

Он взял меня за подбородок, как следует встряхнул, легко приподняв над землёй, а затем, небрежно, как ненужную бумажку, отбросил в сторону. Я упасть ещё не успел, как огромные фасеточные глаза оказались рядом с моими.

Я не видел его глаз, не видел искажающей его лицо гримасы, не чувствовал идущих от него страха, ненависти, злобы, или злости. Он смотрел на меня, сквозь покрытые сеткой вшитых в шапочку стекла очков и молчал.

От боли потемнело в глазах. Даже у самой боли. Паника, видя, как корёжит сестру, спустилась с драккара. Сорвала с головы шлем, зашвырнула его прочь, грустно плюхнулась на камень, достала нож и с остервенением стала ковырять доски борта корабля. Явно намереваясь пустить его на дно, вместе со всеми обитателями. Не знаю, кто занимал нижние каюты, но на палубе совершенно точно стоял разум.

Я не отдавал себе отчёт, что делаю. Рука сама поднялась, стала твёрдой, тёплой, а затем и горячей. Мышцы сократились, я чувствовал каждое их волокно. Пальцы охватывают лоб, мучителя, ладонь упирается ему в переносицу, точно промеж огромных фасеточных глаз.

Я чувствую, как ладонь наполняется силой, странной, чужеродной, не физической, иной. Пытаюсь толкнуть противника, но не могу. Ладонь словно прикипела к его голове. И она становится всё горячее.

Он замер. Пальцы его разжались. Пистолет выпал. Трясущиеся руки поднялись к голове, обхватили её, даже не пытаясь оттолкнуть мою.

Я впервые услышал, как вопит взрослый, считавший себя очень сильным, мужественным и смелым человек. Я впервые слышал, как мужчина скулит, словно крохотный, только что родившийся щенок. И мне странным образом это нравилось.

Паника прекратила ковырять борт. Осмотрела дыру, удовлетворённо кивнула, убрала нож. Подняв голову, приветственно кивнула ему. На палубу драккара вышел садизм, вдохнул запах чужой боли, кивнул панике, тяжело и печально вздохнул и скрылся в брюхе корабля.

Боец силовых структур, кем бы на самом деле он ни был, отстранился, рука моя соскользнула. Я повернул к себе горящую огнём ладонь. Ну, красная немножко, хотя по ощущениям от неё прикуривать можно. Я смотрел на неё, и жар немного спадал. Он и раньше не был невыносимым, а сейчас так и вовсе стал приятным. Словно ласковое весеннее солнышко, ладошку гладило.

Парню тем временем было совсем плохо. Он сидел на заднице, постоянно вздрагивал и всхлипывал. Но больше не кричал. Его трясущиеся руки шарили по шапочке, словно искали зацеп, чтобы стянуть её. Наконец, негнущиеся пальцы зацепили нижний край, ну или нашли кнопку, что нижний край открывает, потянули шапочку вверх.

Огромная белая тень стрелой пронеслась мимо меня, опрокинула парня на спину. Волчара вскочил ему на грудь, зарычал. Парень продолжал тянуть шапочку кверху, и стоило лишь оголиться шее, как волк вонзил в неё зубы.

Кровь брызнула фонтаном. Уши уловили звук сминаемых хрящей, рвущихся сухожилий, перемалываемых костей. Отвращение высказало общее мнение всего организма, включая разум и, заставив меня встать на четвереньки, сжало желудок.

Глава 27

Он смотрел на меня. Огромный, белый, с выпачканной кровью мордой и оскаленной пастью. Он задирал губы, демонстрируя клыки и стекающую с них смесь слюны и крови. Но в его чёрных глазах не было злобы, или голода, и уж тем более страха. Только интерес и какая-то жалость. Или её подобие.

Я тоже смотрел на него. Сидел на заднице, в мокрой траве и ждал, что он предпримет. В схватке: огромный волк, только что пообедавший человечиной и уставший, давно не евший, вымотанный болью, не понимающий происходящего человек, последнему не победить.

Хотя. Я сглотнул тошноту и отвёл взгляд от морды волка. Пистолет. Прекрасно помню, что, когда стукнул боевика в лоб ладошкой, он выронил пистолет. И оружие должно быть где-то рядом.

Что произошло с парнем не понимаю, — лёгкий тычок в лоб и словно кнопку самоликвидации запустили. Он чего-то заметался, резко перестал быть агрессивным, маску попытался снять. Чёрт, да он даже курил через неё, а тут снять попробовал. Не успел. Теперь лежит и ножками в огромных сапожищах дёргает.

Конвульсии. Блин! Я сглотнул подступившую тошноту.

Охренеть! Да какая на хрен разница, что с мужиком произошло, ему волчара горло перегрыз. Горло, мать его! Гор…

Здесь я сделать уже ничего не мог. Отвращение сжало желудок и играло на нём, как на волынке, пытаясь выдавить мелодию посложнее.

Когда, я снова сел на задницу, волк своего положения не изменил, разве что морду языком обработал. Теперь она была розовой, такого нежного цвета, что так любят модницы, косящие под всем известных кукол.

Я что-то искал. Точно, где-то здесь, рядом в траве, до того, как вспомнил хруст пережёвываемых хрящей в ещё живой шее.

Отвращение попыталось сыграть ещё одну мелодию, но взгляд упёрся в пистолет. Огнестрельное оружие — это вам не дрын, он повесомей будет, хотя и сильно легче.

Я потянулся к лежащему в траве стволу. И тут волк подал голос. Он зарычал. Негромко, но весьма настойчиво. В рыке явно слышалось предостережение.

И я ему внял. Я завис с протянутой к пистолету рукой, поднял на волка глаза, понимая, что рискую, встретился с ним взглядом.

- Нельзя? – спросил я, он ответил рыком. – Почему нельзя? – он, конечно, не ответил, да я и не ждал. Даже будучи в состоянии, когда вся реальность вокруг кажется бредом сумасшедшего, находясь в весьма плачевном как моральном, так и физическом состоянии, я не мог поверить в то, что волк заговорит. Хотя, если бы это произошло, не удивился бы.

- Я не буду в тебя стрелять. Оно мне нужно для другого, — для спокойствия, для защиты от зверей, но волку такого не скажешь. И от людей, но в этом страшно признаваться себе.

Чёрт его знает сколько мне ещё по лесу блуждать. И хуже этого, то, что я не знаю, где, чёрт возьми, этот лес находится. Куда меня завёз Берия, как далеко увёз от дома и от обжитых мест. Не знаю.

Он вот знал. Я посмотрел на переставшее дёргать ногами мёртвое тело и сожалел о том, что оно уже ничего не расскажет. Даже говорить о нём в мужском роде странно, это больше не мужчина, это теперь оно тело.

Однако у него было не только оружие, но и карманы, а в карманах наверняка сокровища. Карта, например, или телефон.

Телефон!

- Хорошо, — кивнул я, садясь обратно. – Я не возьму пистолет, но мне нужно найти кое-что в его карманах. Или рюкзаке. Ты разрешишь?

Волк молчал.

- А вообще, мне бы не помешала его одежда. Ты не поймёшь, ты весь в шерсти, а мне холодно по ночам. И обувь у меня не лучшая для лесных прогулок.

Я смотрел в глаза волку, тот дёргал губами, время от времени негромко хрипел, смотрел на меня, не отрываясь и молчал.

- Вот и славно, — так и не дождавшись ответа, кивнул я. – Тогда я их заберу. Кожаные берцы, чёрт, всю жизнь о таких мечтал, — я потянулся к ногам мертвеца, с твёрдым намерением снять с того ботинки.

Волк припал на передние лапы, опустил уши, обнажил клыки, зарычал. Я не остановился, вытянулся в струнку, стараясь достать кончиками пальцев до заляпанных грязью подошв.

Волк дёрнулся вперёд, зарычал громче, а затем залаял, совсем как доведённый до отчаянья дворовый пёс, что защищает свою миску.

- Ладно, ладно, я понял, — я сел назад, приняв ту же позу. – Мне нельзя ни пистолет, ни одежду. Но я могу по карманам его пошариться? Я жрать хочу! Или ты думаешь, что довёл меня до ягодок, и всё, я теперь сыт на неделю буду? Сам-то небось пожрал где-нибудь, зайца какого поймал. Мне-то ничего не принёс.

Волк совсем по-человечески нахмурил брови, наклонил голову, словно приглашал меня продолжать.

- Хорошо, признаю, — я поднял руки, — ты и не должен был. Но ты сейчас рисковал своей жизнью, не для того же, чтобы я замёрз или умер от голода. Ты же для чего-то меня спасал. Я всего лишь попытаюсь найти что-то в его рюкзаке. Может, карту какую. Может, я пойму, где нахожусь. А то я и идти, куда не знаю, чтобы из леса выйти.

Волк наклонил голову, чуть прищурил глаз, хитро крякнул, словно старый дед, и качнул носом себе через левое плечо.

- Туда идти? – удивился я, чувствуя, что схожу с ума.

Я сижу на траве рядом с трупом мужика, которому крупный белый волк только что перегрыз глотку. Даже не сомневаюсь, что, если потрогать руку мертвеца, она будет ещё тёплой. Но это меня почти не волнует, мертвец беспокоит только в качестве шкафа с трофеями. Чистая непорченая униформа, включая обувь, перчатки и шапку с глазищами. А ещё рюкзак.

Хм, никого рюкзака я не видел, но почему-то был уверен, что он есть. Не может не быть!

Да, блин, к чёрту всё, я с волками разговариваю. Я сижу возле мертвеца и говорю с волком, что только что перегрыз человеку горло. Прямо на моих глазах. Я всё видел, своими глазами. Я всё это слышал своими ушами!

Отвращение с наслаждением заправского садиста сжало желудок. Однако запал его быстро кончился, возможно, потому, что в желудке ничего не было, а, возможно, ему не казалось это таким весёлым как в первый раз. Отвращение отпустило и отступило.

Я сел, отдышался, вытер тыльной стороной ладони, покрытые дурнопахнущей, щиплющей жидкостью губы, вновь взглянул на волка. Его не было.

В высокой траве лежало мёртвое, с разгрызенной шеей, тело. Сверкал металлом, манил пистолет, только руку протянуть и можно взять. Потом добраться до мертвеца, раздеть его, одеться самому. А ну как корочку полицейскую в кармане найду. Даже интересно, это жизнь мне облегчит, или, напротив, ухудшит.

Потом с карманами решу, сейчас пистолет. Я протянул руку. Не достаю. Отвращение заставило немного сместиться в сторону. Оглянувшись, чтобы не дай бог не попасть ни рукой, ни задом, в то, что сам и натворил, я не увидел волка. Я внимательно осмотрел всё вокруг. Пусть и не вставая с места, но всё же. Волка не было! Ну что же, тем лучше.

Я протянул руку к оружию. Ещё немного и я возьму его, ощущу гладкую, ровную поверхность, почувствую исходящую от него безопасность. Не успел. Совсем немного, всего каких-то пару сантиметров.

Мои пальцы уже были готовы сжаться на рукояти пистолета, как что-то тяжёлое врезалось мне в спину, я упал головой в траву, попытался подняться, но мощные лапы придавили меня. В лицо ударил запах крови и гниющего мяса.

Отвращение и не подумало делать что-то. Оно лишь равнодушно взирало на то, как паника медленно надевает себе на голову рогатый шлем. Однако и этого паника не успела. Острые клыки белого волка сомкнулись на моей шее, погрузив меня в безумие боли.

Глава 28

Снов я не видел. Собственно, я и не знал, что сплю. Лишь открыв глаза, осознал себя лежащим на пушистом мху, под мягкими ветками какого-то хвойного дерева. Запах смолы и ёлочных иголок забивал нос, но тот всё же смог уловить лёгкий цветочный аромат. Сладкий, словно медовый.

Как и когда я сумел забраться под мягкие, ласковые и совсем не колючие еловые лапы я не помнил. Вообще, последнее, что я помнил, как волк, огромный белый волк, кусает мою шею. Дальше боль и ничего.

Я думал, что умру, но вот я лежу под чудно пахнущими ветками. Пробивающийся сквозь хвойный запах, лёгкий сладкий аромат цветов ласкает нюх, успокаивает, дарит странное наслаждение.

Может быть, я всё же умер и попал в рай? Никто же не знает, какой он, может как раз такой из ёлок и цветов. Возможно, что и так, но всё же хотелось бы верить, что я жив.

Определённо жив! крохотный камушек, попавший под рёбра неприятно кольнул, стоило мне пошевелиться. Да и тело отозвалось болью и усталостью на крохотное движение. Захотелось послать всё к чёрту и уснуть. И лучше навсегда!

Однако крохотный камушек не позволил, всё сильнее впиваясь в кожу между рёбрами. Я жив и, чёрт возьми, как же странно испытывать от этого досаду. Но я жив. мёртвые не чувствуют ни боли, ни усталости, ни запахов, ни холода, что незаметно подкрался и теперь кусал за пальцы на руках и ногах.

Я привстал на локте. Охренеть! Я не залез под упавшие на цветочное поле еловые ветки, я теми ветками заботливо накрыт. Они аккуратно, в шахматном порядке, так чтобы ни одна часть тела, кроме головы, не осталась снаружи.

Заботливый какой волк мне попался. И не думал даже, что они на такое способны.

Чёрт! Я вскочил, разметав по округе ветки.

Он же мне шею прокусил!

Паника лишь на мгновение приподняла голову, устало кивнула и продолжила полировать рога рогатого шлема.

Поднял руки к шее, пустил пальцы по коже. Вот и прокусы, симметричные, словно волчара мне кадык выгрызть хотел, но ему помешали, или он передумал. Скорей всего, замариновал под еловыми ветками, приправил медовыми цветочками и оставил доходить до кондиции.

Я снова пробежался пальцами по шее, ощупал прокусы. Небольшие. Совсем крохотные, неглубокие. Знаю, что на ощупь всё кажется несколько больше, тем более, когда страшно. А мне страшно! Очень страшно!

Я словно нахожусь в каком-то сюрреалистическом сне. Проснуться в одной постели с девчонкой, которая и до выпускных классов ещё не доросла. Отхватить за неё по зубам. Хотя нет, я сперва отхватил по зубам, а потом узнал, что проснулся в постели с малолеткой. Затем быть освобождённым от шантажистов, путём их физического убиения. Я же обколот, хрен пойми чем, вывезен, хрен знает куда.

Но это всё ерунда. За мной бегает полиция. По лесам. Они меня ищут. Плохо верится, что из-за малолетки, хотя, возможно, если она любимая доча влиятельного папы. Но, сдаётся мне, там методы были бы другими. И поначалу и было похоже на то, когда Берия меня куда-то вёз. Если бы не салон дорогой машины, не ремень безопасности, не водичка в бутылке и не бой с полицией. Где собственно Берия и погиб.

Бой, какой на хрен бой? Бойня! Самая натуральная! Там только гранатомётов и пары пушек калибром побольше не хватало.

Не знаю, сколько народу там полегло. Помню только, как Берия упал. Однако точно знаю, что из полицейских, или неполицейских, я запутался, кто-то из них остался жив. По крайней мере, трое и тот, кто отдаёт приказы.

Тот, кто отдавал приказы, жив до сих пор, а трое, что мне попались, нет. По словам одного из них, его напарников загрызли волки. Однако я ему не слишком верю. Когда мы встретились, у него в руках был окровавленный нож. Сомневаюсь, что он кролика разделывал. Не знаю.

И не узнаю теперь никогда. Он мёртв. Волк, огромный белый волк, перегрыз ему шею. И мне пытался, но что-то его спугнуло. И это что-то накрыло меня ветками и положило рядышком цветочки.

Кстати, а где труп?

Я вскочил на ноги, завертел головой, пытаясь найти, если не сам труп, то хотя бы следы недавнего волчьего пиршества. Ничего! лишь в одном месте трава примята чуть больше, чем ей следовало. Да неподалёку на холмике чёрной кляксой на зелёном фоне торчит разорванный рюкзак.

Рюкзак! Тот самый, что, как я подозревал, должен быть у выдававшего себя за полицейского, мужика.

Разом всё стало неважно. Ни гора странностей происходящего, ни пригорок пугающих и отвратительных событий, ни холм переживаний и страхов.

Рюкзак!

Я рванул к нему. Споткнулся, упал, поднялся, вновь побежал к рюкзаку, снова споткнулся, рухнул на четвереньки и так и пополз, видя перед собой только его. Только разорванный рюкзак и надежду, что в нём осталось хоть что-то, что способно сохранить мне жизнь, или хотя бы сделать её чуть менее жуткой.

Ну, как сказать. Наверное, да. Наверное, оказалось. Вытряхнув содержимое прямо на землю, я разглядывал нехитрые пожитки. Три шоколадных батончика, банка странного энергетика и спички. Всё. Сам рюкзак представлял жалкое зрелище. Он весь был порван, словно кто-то зубами выдирал из него что-то.

Ну почему кто-то? Я прекрасно знаю, кто именно. И на все сто уверен, что именно зубами.

Но чего ж так мало оставил-то, а? Пожадничал? Сам сожрал и мне не оставил? Да ладно, спасибо и на том. Чего я привередничаю.

Я разорвал упаковку батончика и впился зубами в твёрдую, спрятавшуюся за тёмным шоколадом начинку. Впился и замер.

Я стою на высоком холме, а подо мной, отделённая от леса дорогой, расположилась весьма крупная деревня.

Домики рассыпались по ровной, словно специально срезанной площадке. Разные, маленькие по краям, побольше вдоль асфальтированных улиц, и большие в три, а то и в четыре этажа в центре. Но все аккуратненькие, ухоженные. Вокруг многих разбиты садики, из труб поднимается сизый дымок.

Люди! Здесь живут люди. Я выплюнул откусанный батончик и рванул с холма. Футболка зацепилась за ветку, словно чёртов плюшевый медведь ухватился за неё лапами.

Меня развернуло, повело в сторону, я поскользнулся и сел на задницу. Тут же нырнув в кусты и прижавшись к земле. Тяжело сглотнув, уставился на то, что происходило внизу.

Глава 29

На дороге, отделяющей деревню от леса, почти воткнувшись друг в друга, стоят две машины. Белая легковая с синей надписью «полиция» во весь борт и огромный чёрный броневик, утыканный антеннами, с большим матюгальником, и страшным чёрным пулемётом, чья лента лениво свисает едва ли не до самых колёс. На броневике тоже надпись, белая, не во весь борт, но оттого не менее заметная. «Служба контроля и отлова». И ниже размашистая аббревиатура «СКО».

Служба контроля кого? И кого они отлавливают? Так-то и чёрт бы с ними, ловят себе собачек бродячих и пусть ловят, но я этот броневик знаю. Видел уже. Несколько дней назад, когда он перегородил нам с человеком, похожим на Берию, дорогу. Именно в драке с этими ребятами и погиб Берия.

Казалось бы, мне-то чего бояться? Но какое-то двадцатое чувство говорило, что выйти к ним будет самой моей большой ошибкой за всю жизнь. После ночи с малолеткой, конечно.

Возле броневика, точнее, между едва не воткнувшимися друг в друга машинами стоят трое. Двое полицейских в сине-серой камуфляжной форме, виновато опустили головы, их руки скрещены внизу, короткие автоматы опущены стволами в землю и болтаются на перекинутых через плечи ремнях. Перед ними высокий худой человек в чёрном распахнутом плаще, в чёрной фуражке, в чёрных блестящих сапогах.

И он ничуть не стесняясь отчитывает полицейских. Он жестикулирует, он нависает над ними, словно скала, словно глыба, отчего полицейские кажутся маленькими мальчишками, в то время как мужик в плаще — огромным исполином. В нём чувствуются власть и сила. И он точно знает, как той властью распорядиться.

Я не слышу его слов, он не кричит, но каждое его слово, заставляет полицейских вздрагивать и всё больше вжимать головы в плечи. Ох и силён, даже мне страшно, хотя я не стою там, перед ним.

Он развернулся к лесу, что-то, показывая, беспорядочно тыкая пальцем в чёрной перчатке в деревья, обводя их руками. Вот он замер, сморщил длинный, тонкий нос, поднял руку, развернул ладонь. Над чёрным циферблатом часов, украшающем его запястье, появилось изображение. Оно рвалось, дёргалось, переливалось. С такого расстояния я не мог разглядеть ничего, но он что-то говорил, замолкал, кивал.

Изображение исчезло. Он злобно посмотрел на полицейских, прищурив тёмные, узкие глазки, и что-то прорычал сквозь зубы. Полицейские рванули к машине. Взвизгнул двигатель, получив слишком много газа, машина откатилась назад и рванула по дороге прочь, подняв за собой тучу пыли.

Человек в плаще не шелохнулся, хотя мне показалось, машина промчалась ему по пальцам, тяжело вздохнул, присел на корточки, взглянул на лес. Его рука в перчатке, зачерпнула пыль, просеяла сквозь пальцы. Губы что-то прошептали. Взгляд, внимательный, холодный, жестокий, упёрся в меня. Новый вздох, новый неслышный шёпот.

Он смотрит прямо мне в глаза, его губы двигаются, но слов я не слышу, мне достаточно взгляда, чтобы спина покрывалась крохотными капельками холодного пота. Я уверен, что он видит меня, а если и не видит, то сейчас заметит. С минуты на минуту. Вот сейчас. Сейчас!

Я впиваюсь руками в землю, сжимаю зубы так, что кажется, слышу их хруст. Хочется закрыть глаза, спрятаться за веками от пронзительного взгляда ледяных карих глаз. Но я держусь. Я закусываю губу до крови, но держусь.

Чёрт, как в плохом, напичканном штампами кино.

Наконец, он отводит взгляд. Медленно поднимается. Отряхивает сперва перчатки, затем коленки, небрежно смахивает пыль с сапог, разворачивается к броневику. Несколько раз бьёт чёрный железный борт раскрытой ладонью.

На стук их машины на башню высовывается человек, привычным движением обнимает пулемёт, ловко сматывает ленту. И всё это не отводя взгляда от человека в плаще.

Тот словно обезьяна одним движением вскакивает на броню, кричит что-то в люк, и броневик трогается. Не спеша, вращаются колёса. Медленно поворачивается к лесу пулемёт. Очередь бьёт по деревьям, заставляя упасть лицом в траву, зарыться глубже, перестать дышать.

Я боюсь, что меня найдёт пуля. Пусть даже не прямая, рикошетом, но найдёт.

Но пулемёт замолкает, двигатель рычит сильнее, броневик визжит и срывается с места.

Я позволяю себе перевернуться на спину и выдохнуть, лишь когда железный монстр с пулемётом на башне скроется за поворотом огибающей деревню дороги.

Дышать стало легче. Тело, наконец, сумело расслабиться, хотя я и ощутил только сейчас, как был напряжён. Спустя несколько минут, когда сердце перестало бешено стучать в висках, позволил себе перевернуться, вновь посмотрел на деревню.

Она была так рядом, так манила дымами труб, запахами навоза и готовящейся еды, но идти туда не хотелось совсем. Мне нужно к людям, нужно с кем-нибудь связаться, дать знать, что я живой, что со мной творится какая-то чертовщина. Но с кем? Кто может мне помочь? У меня и друг-то настоящий всего один и у того связей никаких нет. Хотя можно попробовать знакомых. Их у меня столько, что телефон не вмещает записную книжку. Надо подумать, с кем связаться прежде всего. Может быть, с дядей Толей.

Этот прожжённый тип, может найти контакт хоть с полицией, хоть с бандитами. Его многие знают, ещё больших знает он. Вот только беда, мы не слишком близки, даже несмотря на родственные связи. И всё же он самый лучший вариант.

Но всё же, чтобы связаться с ним, мне нужно в деревню, нужно обзавестись телефоном, хотя бы для одного звонка. Но в деревню идти отчаянно не хотелось. Днём точно туда не сунусь. Слишком опасно, учитывая, что парни на броневике палят по лесу без разбора. Если бы хотели меня живым взять, вряд ли бы стали так пули тратить.

Ну что же, делать нечего, дождёмся ночи, а пока выберем домик, куда постучимся первым. Дождусь темноты, а там под её прикрытием раздобуду себе телефон. И одежду. Дождя вроде не ожидается, небо чистое, вот только воздух слишком уж холодный. Или я промёрз настолько, что даже маленький ветерок кажется мне сильнее ледяного северного ветра.

Я поднял руку, которая ещё сжимала надкусанный батончик. Стряхнул пару зарвавшихся муравьёв, убрал прилипшие к шоколаду травинки и пушинки и с удовольствием его съел. Не так и плохо, еда у меня есть, жидкость, может, и не самая лучшая, но тоже имеется. До ночи как-нибудь дотяну.

Глава 30

Вечер накатил мягко и незаметно. Воздух посерел, стал более плотным. Смолкли птицы, жуки перестали раздражать жужжанием. Заметно похолодало. Настолько, что кожа, давно покрывшаяся пупырышками, посинела. Только инеем не покрылась, но если так продолжится, то и до инея дойдём.

Однако и у холода есть плюсы: комары перестали настойчиво пытаться откусить от меня кусок, а муравьи расползлись по норам. Я отметил странность с комарами, но особого значения не придал. Я же замёрзший, холодный, как камень, а там внизу, есть тёплые мягкие, вкусные, спрятавшиеся в домах аппетитные человечки.

Солнце почти коснулось горизонта, раскрасив мир в красные тона. В сочетании с серым воздухом это было красиво. Поднимающийся красноватый дым над домами, блестящие алым крыши, рябь на небольшом пруду, раскинувшимся чуть справа от центра деревни. Красота!

Но только мне до этой красоты не было никакого дела. Я ждал ночи. Я молил, чтобы солнце чуть ускорило свой бег и уже свалилось за горизонт. С каждым мгновением мне становилось всё холоднее, а оно никак не желало торопиться.

Я сидел и смотрел на пригородную жизнь. Вот проехал куцый кранный трактор, цепляя на колёса грязь. Вот следом прокатилась старенькая горбатая машинка, словно из мультика про американскую деревенскую жизнь. Я уж было напрягся, думая, как далеко сумел отвезти меня Берия, но от крайнего дома отделились два мужика. Один в ватнике на голое тело, второй в тельняшке с дырками.

Они остановились, воровато оглянулись по сторонам и, сильно запрокинув головы, выпили. Я усмехнулся. Всё точно как в мультике, и теперь это наш, родной российский мультик. Сейчас эти двое обнимутся и заорут что-то отдалённо напоминающее песню. Но нет, мужики кивнули друг другу и разошлись в разные стороны.

А вот и, видимо, богач этого места. Шикарная красная машина с открытым верхом скользнула между домов в паре улиц от края деревни и пропала. Ну конечно, в каждой же деревне среднего пошива есть те, кто могут себе позволить кабриолет. Ведь машина с открытым верхом, неприметного красного цвета — одна из самых необходимых вещей в деревенской жизни.

Допустим, что есть здесь фермер, зажравшийся, взявший в заложники, или отобравший паспорта у всех местных миллионер. Допустим, он может себе позволить красный кабриолет. Только зачем он ему здесь? Коров на нём пасти?

Машина показалась вновь. Включив фары, водитель, не спеша, ехал по одной из двух асфальтированных улиц, не останавливаясь, но и не набирая скорости. Он уверенно вёл машину через деревню, насквозь её, к выезду.

Я привстал, глазами проследил его путь дальше и охнул, обнаружив то, чего раньше не замечал, сосредоточившись на самой деревне.

Город! Совсем недалеко, скрываясь за перелесками и холмиками, был город. Я не видел его границ, не видел домов, ничего не видел, лишь мягкое свечение на небе, отражённое от тяжёлого облака смога.

Город! Город, мать его! Вот туда мне точно надо! В городе, каким бы крупным или мелким он ни был, всё проще и телефон раздобыть, и с настоящей полицией связаться, а не с местным участковым. Должна же полиция помогать тем, кого пытались подставить, а затем похитили.

А ведь в городе наверняка прокуратура есть. А прокуратура лучше полиции, хотя бы тем, что там куда меньше нарваться на не желающего делать свою работу человека.

Впрочем, я за свою жизнь ни разу на такого не попадал. Да и вообще с властью дела имел мало, и в основном по пустякам. Бумажки всякие получить, чтобы оформить другие бумажки. Ерунда.

Я усмехнулся, окончательно успокоился. Тело тут же вспомнило, как оно устало, и глаза стали закрываться сами собой. Последняя мысль, что прорвалась в затухающее сознание, что я давненько не видел ни боли, ни паники с компанией всех остальных.

Проснулся я от грохота. Открыв глаза, вжался в землю. На дороге стоял броневик с пулемётом, нацеленным в сторону леса, вокруг броневика стояло четверо мужиков в чёрный военной форме. Они склонились над чем-то и внимательно изучали, изредка обмениваясь фразами и тыкая в то, на что смотрели. Простояв так минут пять, они покивали друг другу и разошлись. Ещё два броневика вынырнули из-за домов и помчались в разные стороны.

Какого хрена? У нас что законы поменялись? Теперь растлители малолетних считаются сверхопасными преступниками? Такими опасными, что спецназ на них время тратит?

А почему я вообще решил, что это за мной. И тем более из-за девчонки. Мало ли что произошло, может, тут, помимо меня, по лесам беглые бандиты бегают. Раз недалеко город, то в нём обязательно должна быть тюрьма. А раз есть тюрьма, то должны быть и те, кто в ней сидят. А значит, и те, кто мечтает покинуть её любым способом. В том числе и незаконным.

Да и без беглых арестантов всяких асоциальных мерзавцев хватает.

Я сам видел, как лысый, похожий на Берию, тип пристрелил одного полицейского, а его водитель добил второго и взорвал машину. Вот это уже тянет на опасных преступников. Но ведь я-то в убийствах участия не принимал, свидетелем пойду. Может сдаться? Мысль мелькнула, но я тут же её отмёл.

Нет, не сто́ит торопиться с этим. Зря что ль по мне из автоматов палили? А по лесу из пулемёта? Нет, сперва разживусь в деревеньке одеждой, разузнаю чего-нибудь о том, что здесь и как. Новости послушаю. Должно же быть в деревне радио. Пусть проводное, пойдёт, как ручку его крутить с детства ещё помню.

Потом доберусь до города, или хотя бы до телефона. Там свяжусь с дядей Толиком, пусть по своим каналам поищет, пороет, узнает и проконсультирует, что вообще происходит. Плохо, что номера его не помню, но и это ничего, через пятые руки найду.

Главное, чтобы телефон звонил, и деньги на нём были. А сам аппарат можно и украсть.

Мысль о краже покоробила. Не слишком сильно, я уже смирился с тем, что придётся одежду красть. И как я себя не уверял, что потом верну её и ещё довеском денег занесу за аренду, но в глубине души знал, что ничего я не занесу и даже не верну.

Потому кража или отъём телефона ради спасения собственной жизни, казалась мне не самым большим проступком. Так, мелочи, через которые надо перешагнуть.

Решив так, я успокоился окончательно, и, дождавшись пока, броневики скроются из виду, а мир полностью погрузится в темноту осторожно выбрался из удобной ложбинки и начал неторопливый спуск к манящей запахами деревне.

Глава 31

- Темнота - друг молодёжи, — шептал я, таким нехитрым способом стараясь себя подбодрить, когда осторожно и аккуратно, ежесекундно оглядываясь по сторонам, медленно, словно осёдланная розовой медвежьей нелепицей, гусеница спускался с лесного холмика к протянувшейся между им и деревенькой дороге.

Отступать некуда, хотя я вполне бы мог ещё пару дней посидеть в лесу, раздражая присутствием волков и распугивая белок урчащим желудком. Но! Батончики я сожрал, ещё до заката, энергетик выпил сразу после. Ни еды, ни воды, ни одежды, только голые руки, да розовый медведь на порванной футболке.

Холодно, голодно, страшно. Волки, опять же. Вроде и поморгают, и путь указали, и троих мерзавцев загрызли, и с голодухи помереть не позволили, и даже к деревне вывели. Вот только чёрт его знает, что у них в головах. Волк, зверь дикий, сегодня он впивается зубами в глотку твоего врага, а завтра в твою.

Да и перспектива дождей пугала до дрожи в коленях. И циклона с холодами. При мысли о циклоне с дождём и ветром, перспектива быть загрызенным волком сразу переставала быть самым мрачным вариантом будущего.

Однако доводить до того, чтобы на собственной шкуре проверить, все логические выкладки я не хотел, а потому пошёл к людям.

Вперёд Маугли, там внизу твоё племя! У них есть еда и одежда, они говорят с тобой на одном языке, там ты согреешься и, как знать, быть может, даже выспишься на тёплом диване. Сомневаюсь насчёт ванны и кофе, но думаю баня с лоханкой и чай с сахаром у них есть.

А ещё и это точно у них есть автоматы. И они тебя не слишком любят.

Почему-то.

Во рту появилось горьковатое послевкусие энергетика. Я сплюнул. Вот ведь зараза какая и никакой энергии мне не придал, и во рту теперь дрянь такая, что хочется язык стальной щёткой пройти. Интересно, из чего он был сделан.

Я сел на землю, понимая, что ни на батончиках, ни на банке с бесполезным энергетиком я не прочитал этикетки. Ни единой буквы! Да я даже не знаю, как они назывались, и не помню, были ли у них названия вообще. Чего уж говорить о составе.

Да и чёрт с ними! Эти вещи волк оставил в порванном рюкзаке, и я сильно сомневаюсь, что хвостатый хотел меня отравить. Он мог убить меня сотню раз, мог съесть живым, но не стал. Сомневаюсь, что решил замариновать изнутри с помощью батончиков и напитка.

С другой стороны, чем не начинка и соус?

Я скатился в кювет, лёг на землю, вжался в неё. Перевёл дух. Вроде тихо.

Медленно стараясь не шевельнуть и травинку, подполз к обочине, выглянул. На дороге никого. Крайние дома стоят погруженные во тьму, словно брошенные, но я знаю, что это не так. Я наблюдал.

Свою цель я определил давно, ещё при свете дня. Домик на окраине, большой и не очень ухоженный, прижался задом к оврагу, за которым раскинулось бесконечное, засеянное чем-то поле. Этот домик, в три этажа и красную печную трубу на крыше, за день наблюдений ни разу не продемонстрировал проявление жизни. Труба не испускала дым, на дорожках никто не появлялся, ни двери, ни окна не открывались.

Я, конечно, не все время на него пялился, но я не видел, чтобы возле дома хоть что-то происходило.

В отличие от иных кандидатов. Там дымок над трубой появится, там люди во дворе, там собака пробежит, звеня цепью.

Был у выбранного мной дома и ещё один плюс: соседи далеко. Ближайший дом метрах в пятидесяти, и скрыт от моего шикарным, но не слишком ухоженным садом.

Ну, и, конечно, овраг и поле, если что пойдёт не так, я всегда сумею скатиться в овраг и уйти полем, до ближайшего леса. Но что может пойти не так? Дорогу я наметил, знаю на каком перекрёстке и куда повернуть, чтобы максимально избежать встречи с людьми и освещённых участков. Да я даже дырку в заборе высмотрел, если по-людски, через дверь войти во двор не получится.

Осталось дело за малым, оторвать себя от земли, перебежать через освещённую дорогу и нырнуть на узкие улочки деревни.

Надо себя заставить. Надо перестать бояться и уже сделать то, за чем сюда пришёл. Эй, где там страх спрятался? Тащите его на драккар, паника отдай ему шлем. Пусть встанет у руля и руководит, у него бегать хорошо получается. Хотя скорее убегать. Так, пусть убегает от холода!

А холодно сильно. Я в лесу не первую ночь, но ни одна из них ещё не была такой холодной. Ледяной воздух облизывал спину, как огромная собака, как пиявка присасывался к рукам. Мышцы все больше деревенели. И даже чёртов розовый медведь, на моей единственной одежде и тот замёрз. Надо в тепло, и чем скорее, тем лучше.

Ну же, чёрт возьми, страх, ты где?

Страх не пришёл. Как и все остальные. Они послали меня подальше, совершенно проигнорировав. Уже не первый раз. Ну ничего, я ещё с ними поговорю. Паника она хорошая, она понимающая, она вернётся.

Но пока их нет, придётся самому. Я сжал кулаки, смяв несколько травинок, и тихо двинулся вверх. Ещё раз осмотрелся, подобрался, упёрся ногами в землю и бросился через дорогу.

Скрылся в темноте, упал к забору, прекрасно понимая, что в низкой траве, моя белая футболка сияет лучше, чем фонарь. И если кто-то сейчас поедет, обязательно меня увидит. Но отдышаться надо было. Сердце стучало так, что, казалось, взорвётся.

Две секунды, и вот я, уже пригнувшись к самой земле быстро, как могу, бегу к намеченной цели, на ходу восстанавливая в памяти последовательность поворотов.

Вот и нужный мне дом. Он отделён от остальных широкой на два автомобиля дорогой. Вокруг забора бурьян, внутри не видно, света единственного качающегося на тонком проводе фонаря не хватает.

Фонарь! Я сглотнул. Светит прямо на дорогу, прямо перед очищенным от травы участком земли, перед самыми воротами. Как в фильме ужасов, блин. Качается такой раритет их пятидесятых, только что железом не скрипит и светит. Неярко, но мне выбора не оставляет.

Я вздохнул и рванул к забору, подальше от светящегося круга фонаря, поглубже в бурьян.

Глава 32

Лист крапивы остервенело лупил розового плюшевого медведя прямо по нагло зажавшей в зубах на манер сигары соску-пустышку. Медведю было всё равно, мне нет. Эта зверюга, это розовое плюшевое недоразумение, расположилось на моём животе, на единственной не греющей даже саму себя тряпке, что ещё притворялась футболкой на моих плечах. И лист крапивы, хлеща медведя по лицу, доставлял неудобства мне.

Но мне было всё равно. Я чувствовал, как каждый удар обжигает живот, понимал, что как только окажусь в тепле, стану неимоверно чесаться, наверняка разорву не только футболку, но и вырву себе часть грудной клетки, но это будет позже. Сейчас мне на лист крапивы плевать, сейчас меня волнует забор и то, что происходит за ним.

А за забором тишина. Ни людей, ни собак, ни других животных неслышно. Хотя неплохо видно. В дырочку между неплотно сбитыми досками. Я вижу тропинку, идущую к высокому, тёмному крыльцу, вижу само крыльцо, вижу тёмный неухоженный, словно не так давно брошенный дом. Следы запустения и начинающегося развала видны даже в темноте: дорожка заросла травой, опоры накрывающей крыльцо крыши чуть покосились, чердачное окно прикрыто провисшей ставней, одна петля которой отвалилась, вторая ждала ветра, чтобы повторить подвиг подруги.

На несколько мгновений я прилип к чердаку, размышляя, что двигало строителями дома, когда они ставили крохотную ставенку аж на две толстенные петли. Размышления привели меня к осознанию, что я банально тяну время, не торопясь делать то, ради чего сюда пришёл.

- В темноте не видно рожи, — проворчал я и перемахнул через забор.

Отбив всё, что можно отбить, плашмя шлёпнулся в траву и затих. Медленно повернул голову, нашёл взглядом окно, в которое хозяин дома мог бы посмотреть, кто стоит у него на крыльце. Ну, или кто валяется у него под забором.

Я ждал, что вспыхнет или хотя бы мелькнёт свет в окошке, но нет, никто не пошевелился, никто не обеспокоился. Я впился взглядом в тёмный проём окна, в висящую за стеклом серую занавеску. Ещё немного, ещё чуть-чуть и рука отдёрнет её, а в лицо мне ударит луч света.

Чёрт возьми, паника, ты где, когда ты так нужна?

Но шторка не шевельнулась, свет не мелькнул. Несколько чудовищно долгих минут спустя, я успокоился, достаточно для того, чтобы подняться на локтях. Прислушаться не к гулкому стуку своего сердца, а к окружающему миру.

Тишина. Странная, неестественная, пугающая. Кажется, что даже листья не шевелятся, охренев от моей наглости. Я же сижу в кустах, резко пахнущих мятой и чем-то кислым, и смотрю на дом.

Ну же, хозяин, кем бы ты ни был, обозначься, выйди на крылечко, посмотреть, чего тут происходит. Но хозяин не выходит. Хочется верить, что его нет дома, и он не засел с бейсбольной битой, ожидая вторженца. Может, он меня не слышал?

Я выковырял ком земли, приподнялся и что было силы швырнул его в дом. Силы не хватило, ком до дома не долетел, но попал я удачно. В траве лежало, что-то железное и гулкое, вот в него ком и угодил.

Звук, похожий на удар колокола, раскатился по округе. Я упал в кусты, прямо на перемешанную с мятой крапиву. Плевать!

Тишина. Лишь шорох листьев вокруг. Никакой полуголый старик в валенках на босу ногу и ушанке на крыльце не появился. Более того, дом не показал никаких признаков жизни. Ни через ещё пять минут, ни через десять. Ни после второго, чуть менее удачного, но всё же громкого броска.

Ладно, хозяин не вышел, может, спит пьяный под кроватью, но собака? Почему не залаяла собака? Почему я за весь день, наблюдая за деревней, не слышал ни одной собаки? Ни единого лая? Ничего вообще! Я всегда думал, что собака - обязательный атрибут деревенской жизни, а лай — атрибут собаки, а тут тишина. Деревня собаконенавистников?

Я выбрался из кустов. Тусклый фонарь, застрявший здесь из прошлого века тихо, раскачивался над дорогой по ту сторону забора, однако свет его хоть и был слаб, но что-то освещал. Качался и освещал, прямо чёртов фонарь из ужастика категории «Б». Сейчас из земли встанут мертвецы, а на крыльце покажется переживший библейский потоп вампир. Или убийца с бензопилой, или ножом, ножницами, секатором, нужное подчеркнуть.

Сплюнул, вытер лицо рукой, выбрасывая из головы картины, что рисовало там воображение. И чтобы отвлечься, взглянул в сторону далёкого города.

Стало тоскливо. Не за себя, за деревеньку, раскинувшуюся у подножья мегаполиса. Вот светится город, зарево от его огней расползается по половине неба. Цепляется за небоскрёбы и всасывается обратно на городские улицы, разгоняя абсолютную тьму по крохотным и самым отдалённым углам. Ей не место на улице, не для того люди построили дома, чтобы жить во тьме. Мы всегда стремились к свету, даже тогда, когда казалось, что и света никакого не существует. Но мы пережили и Средние века, и чуму, и войны, превратившие в пыль половину Европы. Мы пронесли в своих сердцах свет, мы смогли.

Пронесли и не смогли уберечь. Сердце стало неважно, важен лишь разум, лишь удовольствие. Нам больше не надо сражаться с миром за свою жизнь. От нас не нужно никаких усилий. У нас есть пульт, чтобы переключить программу на телевизоре, есть умная кухня, чтобы готовить еду, есть умный дом, что может ухаживать сам ха собой. Нам даже в магазин ходить не обязательно, есть доставка. Машину и ту ведёт программа. Только по нужде ещё сами ходим. И то смывать не обязательно, унитаз знает лучше нас, сколько и чего требуется.

А небоскрёбы горят, горят полностью. Каждое окошко, каждая лампочка на крыше, светит ярким, видимым даже с такого расстояния огоньком. Жители города не экономят, они готовы платить по огромным счетам только ради того, чтобы жить при вечном свете. Всё ради успеха, рекламы и дешёвых понтов. Впрочем, не таких уж и дешёвых, я счёта оплачиваю и цифры на них вижу, но что стоят деньги, когда ты можешь гордо заявить: я свет не выключаю, потому что могу себе его позволить!

Желудок заурчал, спасая мой рассудок от дальнейших неуместных рассуждений. Я встряхнул головой, выгоняя остатки мыслей о несчастном человечестве, прожигающем свою жизнь в искусственном свете. Раньше я о таком не задумывался. Интересно, это на меня свежий воздух и адреналин так действуют?

Воздух не только свеж, но и холоден. Лёгкий ветерок облизал плечи, едва прикрытые грязной, порванной футболкой, и окончательно вернул меня к вопросу собственного выживания. Это важнее человечества. Да, всё человечество не заметит, если я умру, но я замечу. Наверное. Ведь никто не знает, что ждёт нас там, за чертой, что отделяет мир живых от мира мёртвых. И вообще, есть ли этот самый мир мёртвых, или после смерти нас ждёт только пус…

Я задушил дальнейшие рассуждения. Странные рассуждения, я и об этом никогда не думал. Странно, словно чужие мысли подслушиваешь. И это не безумие, наверное. Хотелось бы, чтобы безумие проявлялось как-то иначе.

Это точно не безумие, это, мать его, долбанная прокрастинация, или как она называется. Я, чёрт подери, тяну время. Мне страшно, и я тяну чёртово время!

Я усмехнулся, встал, отряхнул порванные на коленях джинсы, глубоко вдохнул, резко выдохнул и, отбросив сомнения, уверенно шагнул к крыльцу.

Глава 33

Лестница не скрипнула, доски прогнулись тихо и мягко, словно только и ждали, когда на них наступят. Я уж было подумал, что и дверь откроется сама собой, но нет, здесь меня ждало разочарование, на двери висел самый настоящий амбарный замок. И под ковриком ключа не оказалось. Как и за дверным наличником, как и за ставнями.

Но я смог оценить, что как минимум пару недель сюда точно никто не заглядывал, пылища поднялась, будь здоров. Я чихнул и понял, кто в этой деревне вместо собак сторожит. Конечно, когда у тебя такой сторож, то никакая собака тебе не нужна. Когда такой сторож, то половина людей и близко к твоему дому не подойдёт. Я сам был близок к тому, чтобы рвануть без оглядки и убежать обратно в лес, к волкам. И пусть лучше они меня сожрут живьём, чем вот это.

Из-под нависающей над крыльцом крыши вытянулась лапка. Многосуставная, с когтем на конце, покрытая длинным, жёсткими на вид волосками. Лапка мягко упёрлась в дверь, потянула тело. Лениво, словно нехотя, круглое, чуть приплюснутое, покрытое ещё более жёсткими, торчащими в разные стороны волосками тело выплыло и уставилось на меня всеми двенадцатью чёрными глазами. Я смотрел на него, а он на меня.

Чёрный волейбольный мяч с глазами, на шести ногах передвигался лениво, явно осознавая своё превосходство над жалким двуногим. Он не мог меня сожрать целиком и сразу, но мог выпить по частям. Надо только замотать в кокон. У меня же, чтобы воевать с ним, не было при себе тапка подобного размера. Господи боже, да таких тапок в природе не существует.

Я сглотнул. Как и пауков. Я знаю только одно место на земном шаре, в котором водятся твари такого размера. Это чёртова Австралия! Австралия, мать её! Неужели лысый чёрт Берия-Василич, увёз меня туда. В долбанную Австралию.

Увёз и сдох.

Сволочь!

Но мужик, которого загрыз волк, говорил по-русски. Хотя эмиграцию никто не отменял.

Ветер, холодом прошедшийся по спине, вновь прервал мои рассуждения. Мне надо в дом. Лучше в город, но пока и деревенский дом сойдет. До города далеко, хотя он и светит ярко. Но мне до него в таком состоянии не добраться. Мне нужно в тепло, туда, где нет ветра, где можно найти какие-нибудь сухари или пару кусочков рафинада. Туда, где если и нет более тёплой одежды, то хоть надежда на засаленный плед имеется.

Мне надо спасать собственную жизнь, и никакие пауки меня не остановят.

Или остановят.

Паук, хитро поглядывая на меня, заполз под замок, обхватил его лапками, создав снаружи украшение в стиле средневековых ужастиков. Все восемь его лапок сходились в центре навесного замка, словно указывая на прикрытую шторкой скважину.

- Уйди, — попросил я, понимая, что к захваченному пауком замку не прикоснусь. – Прошу тебя, уйди!

Паук открыл четыре глаза, взглянул на меня под душкой замка, защёлкал лапками и никуда не пошёл.

- Я замёрзну, — вновь попросил я. – Пожалуйста, пусти меня внутрь.

Всё, докатился. С пауками разговариваю. Ну а почему нет, с волками говорил, чем пауки хуже?

Тем, что волк, хоть обозначал, своё отношение к моим словам, рычал, скалился. Эта же тварь просто мочит. Смотрит внимательно и молчит.

Ну, ладно, молчи.

Я поискал, чем бы огреть зверюгу, подумал, не стоит ли как следует пнуть по замку, чтобы раздавить им тварь. Пришёл к выводу, что идея не плохая, но есть недостатки. Вряд ли я смогу пнуть достаточно сильно, чтобы промять и сломать хитин на теле паучка.

Да и пнуть надо точно, а с этим в свете усталости и голодных последних дней, точно будут проблемы. А на второй удар времени мне не хватит, эта тварь набросится на меня раньше. А если она ядовитая?

Паук словно прочитал мои мысли, приподнялся над замком, открыл рот, устрашающе поиграл жвалами. Попускал пузыри во рту, сверкнул чем-то ядовито-зелёным глубоко во рту и снова спрятался за замок. На этот раз не полностью, глаза под дужкой внимательно на меня смотрели.

Я же одним глазом смотрел на паука, вторым на то, как медленно одна за одной паучьи лапки сдвигаются к центру, плотно прижимая шторку к покрытой пятнами поверхности замка.

Когда последняя лапка встала на место, полностью перекрыв всю шторку, паук пустил зеленоватую слюну по замку и посмотрел на меня.

Я прошёлся по крыльцу, тихо выругался, не найдя ничего, что могло бы сойти пусть за слабое, но оружие. Вернулся к замку, протянул к замку руку.

Паук среагировал мгновенно. Передние лапки его поднялись, угрожающе закачались, между душкой показались чёрные бусинки глаз.

Я отдёрнул руку. Лапки опустились. Глаза спрятались.

Я снова протянул руку к замку.

Паук повторил свои движения.

Я снова выругался, отошёл на шаг, привалился к стене. Паук не среагировал. Он продолжал сидеть, целиком спрятавшись под замком. Тогда я протянул руку. Лапки паука приподнялись. Я убрал руку. И лапки опустились на место.

Не пустит. Он не пустит меня внутрь. Долбанный огромный паук. Дрессированная сволочь! В том, что его специально этому обучили, я не сомневался. Вряд ли пауки сами способны на такое.

А если не к замку?

Я потянулся к ручке. Паучьи лапы потянулись к моей руке. Однако стоило мне убрать руку, как паук вновь скрылся под замком и что-то забубнил.

Слов я не слышал, только интонации, но он определённо говорил. У такой огромной твари просто обязан был развиться речевой аппарат. Так и представляю, как подобная зверюга лежит под рукой хозяина и мурлычет словно кошка. Кстати, кошку бы оно запросто съело. И ещё, кстати, кошки мне тоже не попались и даже не орали в кустах.

Теперь хотя бы объяснение этому есть: и кошки, и собаки стали обедом вот такого малыша. А если это действительно малыш? А родители его ждут меня в доме?

В дом как-то разом расхотелось, захотелось уйти, забраться в лес, там меня пауки не пугали. Я уже и с крыльца спустился, когда понял, что ночь в лесу я не переживу. Замёрзну к чертям. Да и пауки, это пока не пугали. Возможно, их отгоняли ведущие меня сюда волки.

К двери я не вернулся, решив обойти дом вокруг и, быть может, найти иной способ проникновения.

И я его нашёл.

И в дом я попал.

Глава 34

- Вот теперь я точно преступник, - проворчал я, водружая на место только что выставленную раму.

Ну, почти выставленную, скорее выбитую и аккуратно пойманную. Ну, почти пойманную, скорее удачно упавшую внутрь дома на ворох каких-то тряпок. Я не хотел ее выбивать, я и коснулся ее случайно. Ну, почти.

А чего в дом залез? Так рама же внутрь упала, надо же поднять и поставить на место. Я пробовал ее достать снаружи, чтобы хозяева ничего не заподозрили. Не вышло. А перевернул в доме все зачем? Так инструменты искал, вот нашел и все исправил.

Так выглядела моя официальная версия, на случай если полиция станет задавать вопросы. Откровенно слабая, шитая белыми нитками, глупая, как блондинка из анекдотов, но другой, ровной и красивой, к тому же придуманной на ходу у меня не было.

Однако доводы показавшиеся мне вескими снаружи внутри дома такими не казались. Там меня подгонял и бодрил холодеющий все больше воздух, поднявшийся и выстужающий до костей ветер и голод. Огромный, страшный, голод. Он то и твердил, что небольшое окошечко в цоколе, идеально подходит для начала поисков еды.

Да только полиции плевать, что я голоден, преступление, есть преступление и мотивы его не слишком то и важны, если тебя на месте преступления ловят. А они поймают.

Если полиция согнала сюда спецназ с техникой ради меня, из-за малолетки о которой я вообще ничего не помню, то после проникновения со взломом сюда вся росгвардия сбежится. Подтянут спецназ, со всей страны. Я ведь такой опасный взломщик и преступник рецедивист.

Со взломом? Я проник в дом со взломом? Точно? Да, плевать, плюс минус пара лет в тюрьме. Пофиг!

А вообще сбегутся, тогда и сдамся. Пусть сначала сбегутся.

Решил я, распахивая дверцу холодильника. Не знаю, что я планировал найти в давно не работающем, стоящем в подвале, холодильнике. Меня согнуло пополам, огромная волосатая, покрытая плесенью лапища сдавила желудок до состояния шарика для пинг-понга, кто-то врезал по яйцам и со всей дури приложил по морде, чем-то вроде каменной сковородки.

Я упал на колени, в глазах потемнело и из них ручьем хлынули слезы. Я поднял дрожащие ладони умоляя чтобы то, что жило в холодильнике меня не съело, уперся в дверцу руками и навалился всем телом. Она закрылась. Закрылась! Пусть и скрипя, пусть я и потратил остаток сил, но я смог. Я закрыл холодильник!

Я рухнул на пол и попытался вдохнуть. Меня вырвало. Желчью. Прямо на пол. Дверцу то я закрыл, но вонь от того что за ней жило никуда не делась. Так я усвоил еще один весьма важный урок: не открывать холодильники в брошенных домах.

Не могу утверждать наверняка, но, по-моему, плесень внутри обзавелась конечностями и построила цивилизацию уже и пирамиды отгрохали, вскоре в космос полетят.

Лишь минут сорок спустя, я смог продолжить обследование дома. Подвал оказался пустым. Там были и шкафы, и тумбочки, но тумбочки открыты, а шкафы отчаянно пусты. Я-то надеялся найти хоть какую одежку, но тщетно. Хозяева, покидая данное место, вывезли отчаянно все, позабыв лишь очистить холодильник от того что сейчас там живет. А может они потому и сбежали, что оно там поселилось?

Я покосился на холодильник, отметив что ему лет, наверное, тридцать уже. У моей бабушки такой стоял, пузатый, с покатыми боками, и ручкой, выступающей едва ли не на метр. Об нее очень удобно было биться макушкой, а чуть позже, когда подрос, плечом. Хороший холодильник, добротный, из настоящей стали не то что теперь. И достался он моей бабушке от ее бабушки, и я не слышал, чтобы она хоть раз, хоть одну деталь в нем меняла. Тогда делали на совесть и пусть не все работало как надо, но сталь мы варить всегда умели.

Сталь у холодильника толстая, и то, что живет в нем не выберется. Точно? И все же я поспешил найти лесенку, и подняться в дом.

Никогда больше не буду пытаться в кромешной темноте в черной комнате найти черную кошку. И это не подвал, это склад некогда нужных, а сейчас сломанных вещей. Я запнулся о спинку сломанного дивана, врезался бедром в сетку от старой кровати, налетел боком на угол стола, слома ножку стулу, и головой пробил висящее на гвозде бра. Оно не было привинчено к стене и не лежало на полке, оно висело на ржавом гвозде, перекинутое через него и плафон покрылся настолько толстым слоем пыли, что я в темноте его не заметил. И толи висеть ему надоело, то ли гвоздь решил, что с него хватит, но бра рухнуло вниз, прямо на гору покрытых пылью столовских тарелок. В общем, моя карьера домушника закончилась так и не начавшись. В профессии вора важна тишина и осторожность, а я, я хуже слона в посудной лавке. И темнота, и голод, и спешка это лишь пустые оправдания. Однако лестницу я все же нашел.

Я не ожидал ничего особенного и мои ожидания полностью оправдались. Первый этаж пуст. За исключением кухонного гарнитура, кресла развернутого к двери и еще одного возле окна, а так же стоящего посреди кухни брата близнеца холодильника из подвала, здесь ничего не было. Ни шкафов, ни стульев, ни вешалок. Ничего, что говорило бы о том, что дом жилой.

Это и напрягло, еда и одежда мягко говоря становились призрачными. Но это же и расслабило, зато я почти в тепле и куда большей безопасности чем в лесу. О семье висящего на замке паука, и о том, что живет внизу, я предпочел не думать.

Холодильник я открывать не стал, мало ли чего и тут повыросло, а вот шкафы обыскал тщательно!

Иногда удача улыбается всем, кому-то чаще, кому-то реже. Для кого-то ее улыбка светла, а кто-то не в состоянии ее разглядеть. Я не из последних, я разглядел. Банка тушенки удобно легла в руку, и я расцвел, предвкушая сытный, пусть даже и слишком жирный ужин. Взгляд лишь мельком пробежал незнакомое название, но не зацепился ни за него, ни за срок годности. Он зацепился за прекрасное словосочетание: тушеная говядина.

Какая разница сколько она здесь простояла, плевать кто ее сделал и из какого мяса, это съедобно! Это консерва и если внутрь не попал воздух, то ее можно есть! Ее можно съесть! Всю, целиком!

Если не попал воздух. Я проворчал сквозь зубы проклятья и внимательно осмотрел банку, со всех сторон, ощупал и огладил ее бока. Ни вздутостей, ни вмятостей найдено не было и на губах моих появилась довольная, почти счастливая улыбка.

Но все же удача иногда улыбается криво. Я перевернул все шкафы, я открыл все полки, я осмелел и обнаглел настолько что приблизился к холодильнику, я даже подумывал о том, чтобы спуститься в подвал, но чего бы я не делал ножа так и не нашел. В отчаянье замычал и сел на пол.

Вот так близко счастье, всего лишь нужно открыть банку и я поем, впервые нормально за… за сколько дней? За три? Четыре? Плевать. И плевать что еда давно уже могла просрочиться. Плевать, как умереть, от голода или от поноса. Лишь бы не от отчаянья. А отчаянье накатывало, и я это чувствовал. Еще немного и оно взойдет на драккар.

Крутя банку в руках, отчаянно пытаясь придумать хоть что-то я плюхнулся в стоящее у стены кресло и тут же подпрыгнул, в зад мне что-то укололо. И все же сегодня госпожа удача целиком и полностью на моей стороне. В кресле лежал нож! Старый перочинный ножик складишок с сотней различных устройств. Я схватил его правой рукой, левой прижал к груди банку тушенки и счастливый в припрыжку рванул к столу.

Ржавое лезвие никак не хотело входить в прочный металл банки и мне пришлось его вбить. Но оно того стоило, когда лезвие завершило круг и откинуло начисто срезанную крышку и я смог ощутить великолепный аромат жира и мяса из груди моей вырвался счастливый стон.

За спиной раздался еще один стон. И радости в нем не было. Скорее стон был полон усталости и разочарования. Такого сильного, такого вселенского, что у меня волосы на спине зашевелились. Я так и замер с занесенной над банкой ложкой и открытым ртом.

Выбралось! Оно все же выбралось из подвального холодильника!

Но за спиной раздался характерный железный щелчок. Звук был незнаком, однако я точно знал что он означает. У меня за спиной кто-то взвел курок. Волосы перестали шевелиться, их смыло потом.

- Ну, и кто же ты такой наглый будешь? – по-старчески хрипя, взводя второй курок, спросил голос. – Ножичек положи, ручки подыми, и от стола отойди!

Глава 35

— Нож на стол положи, банку рядом поставь, потом руки подыми и от стола отойди, — мерзкий, скрипучий, прокуренный или простуженный, голос прошёлся по нервам словно пенопласт по стеклу.

Я вздрогнул, спина покрылась потом, колени задрожали, ноги повело, голова закружилась, но роскоши упасть я себе позволить не мог. Прикрыв глаза, проследил, как паника, на ходу втискивая голову в рогатый шлем, вприпрыжку несётся к драккару. Вот только тебя мне сейчас не хватало! И без тебя страх пляски на желудке устраивает, и коленки как кастаньеты использует.

Глубокий вдох, медленный выдох, закрыть глаза, попытаться успокоиться. Ничего страшного не происходит. Я жив, а тот, кто стоит за моей спиной с ружьём, не выстрелил. Хотел бы выстрелить — уже бы сделал, но он не сделал. Решил поговорить. Хотя, может, не хочет, чтобы мои мозги в тушёнку попали или пол пачкать не желает.

Медленно выдыхая, я чувствовал, как успокаивается тело, как тише бьётся сердце, как расслабляются нервы и сжавшиеся мышцы. Паника замерла, посмотрела на меня с осуждением, тяжело вздохнула и поплелась прочь.

— Ты глухой что ли? — захрипел голос за спиной. — Делай, что говорят! — в голосе чувствовалась власть и сила. Уверенность не просто была, она сочилась из голоса. Какое-то уставшее, ставшее давно привычным, а потому утомившее чувство собственного превосходства. — Ну, не тупи! Нож клади, банку ставь, руки в горку, мордой ко мне.

Я и не подумал повернуться, не подумал и банку на стол поставить, и нож положить. Лишь крепче сжал и то и другое.

Стальная банка отозвалась, врезав мне по носу прекрасным ароматом холодного, жирного мяса. В памяти всплыло ощущение покрытых жирной плёнкой губ, а желудок жалобно заскулил, напомнив, что единственной едой за сегодня были батончики, и они давно кончились.

— Слышь, клоун, ты бы сделал, что я говорю. У меня ружьё, я выстрелю, — сила и власть из голоса никуда не делись, уверенность не ушла, но тональность как-то едва заметно изменилась. Появилась насмешка.

Он не врал, он выстрелит. Я чувствовал это. Что-то в голосе выдавало в нём человека, для которого убийство не будет первым. И даже не станет десятым. Лишь одно из многих, давно уже ставших рутиной, действий.

— Слышал я твоё ружьё, — проворчал я.

Разжал пальцы, скатил нож на стол. Попробовал то же самое с тушёнкой и не смог её отпустить. Пальцы намертво впились в железо банки. Её словно примагнитило к ладони.

— Повернись! — потребовал голос. — И скажи кто ты!

Я повернулся, крепко сжимая в руке банку и морщась от терзающего нос запаха.

В лицо мне смотрели два ствола охотничьего ружья. Собственно, направлены они были значительно ниже, в живот, туда, где дробь причинит максимальные повреждения, да и попасть легче. С расстояния в два метра промахнуться надо ещё умудриться.

Держал же эти два чёрных, готовых выплюнуть сотни дробинок ствола дедок лет семидесяти с плюсом. В ватнике на растянутую майку, в широких полосатых штанах, высоких, до колен, резиновых сапогах. Седые волосы его кудрявятся и торчат в разные стороны. Седая борода тоже на месте, и тоже не сказать, что ухоженная. Ему только вёсла за спиной не хватает, да ушанки за поясом и пары заячьих ушей в кармане и вылитый Дед Мазай!

Я охнул, от несоответствия уверенного голоса с внешним видом говорившего. И стар больно, и стоит как-то не слишком уверенно. Ружьё держит надёжно, видно, что не первый раз, но ногами переступает так, будто волнуется сильно. Ну, или по малой нужде хочет.

Мы молчали, я ждал он него приказов, а он неизвестно чего от меня. Но что-то делать первым я не собирался.

Однако молчание затягивалось. Как затягивалась петля из чарующего запаха жирной тушёнки на моей шее, и моём желудке. И с каждым мгновением становилось только хуже.

— Сам то, кто? — скривился я, всё же нарушив молчание первым.

— Сам? — удивился дед. — А ты наглый. В тебя с ружа целят, а ты вопросы задаёшь? Ладно, отвечу. Я хозяин местный. Дома энтого стал быть хозяин.

Чего? Я смотрел на стоящего передо мной деда и отчаянно не понимал, а где тот шикарный, полный простуженной силы и прокуренной власти бас. С чего, вдруг увидев меня, дед заговорил, как столетний деревенский забулдыга? И дело не в голосе, что растерял мощь, дело в словах, они были слишком простыми, даже для глухой деревни.

— Ну, я кажися представился, тяперича твой черед, — ружьё дёрнулось, приглашая меня говорить.

— Чего? — я нахмурился. Нет, вот теперь всё как надо и Дед Мазай в ушанке, и голос словно с картинки в кинотеатре, и говор какой у Мазая и должен быть. Вопрос в том, куда девался его предыдущий голос.

— Я грю, имя своё назови. По пачпорту имечко надыся мне.

— Чё? — я окончательно растерялся.

— Тьфу ты чёрт, — дед сорвал с уха гарнитуру и швырнул её в сторону. — Никого проку от новых штуковин. Напридумывают, а до ума не доведут. Начнём сначала, — голос его спокоен, не такой уверенный, как был, не такой сильный. Простой обычный голос, человека разменявшего шестой десяток минимум. — И я хозяин этого дома, а ты вор. И я хочу знать, как вора зовут.

Я хмыкнул. Не тянул дедок на хозяина таких хором. На мародёра вроде меня, бомбящего пустые дома и тащащего всё, что не привинчено к полу ещё как тянул, а на хозяина нет. Я смотрел на него, а он не меня, и он явно чего-то ждал. Я снова хмыкнул, поднял банку, вдохнул запах тушёнки. Закатил глаза, широко улыбнулся.

Дед шагнул назад, развернул ноги, как заправский боец, готовясь к тому, что банка полетит в него. Но я не собирался расходовать ценный продукт. И на моём лице медленно расползалась улыбка.

— Ты баночку-то поставь, — он дёрнул ружьём, — поставь на стол. Я ведь и пристрелить тебя могу.

— Можешь, — согласился я, глядя на цельные куски мяса в застывшем жире. Я даже в темноте их вижу, такие они вкусные. — Но ведь не пристрелил.

— Не пристрелил, — кивнул он. — Пока. Но ведь могу!

Я не ответил, лишь улыбнулся ему, слегка приподнял банку и вонзился в жирное мясо пальцами. Меня не волновало, что руки я не мыл уже два дня, с глистами разберусь потом, сейчас главное — набить желудок, правда, общество не самое лучшее, да и наплевать!

— Эй! — возмутился дед. — Я ведь пристрелю!

— Так стреляй! — я поднял над банкой пальцы, рот мой наполнился слюной, а нос ароматом мяса. — Стреляй, дед! Замочи меня! Мне всё равно! Я третий день по лесу бегаю не жрамши. Избавь меня от голодных мучений — стреляй! А, если выстрелить кишка тонка, так отойди в сторонку. Обещаю, я пожру и уйду. Но можешь пристрелить, мне всё равно, только мозг мне не трахай!

— Мозг? — удивлённо переспросил дед, и ружьё в его руках задрожало. — Не трахай? — это он произнёс тихим шёпотом совершенно потерявшегося человека. — Давненько я такого не слыхал, — он покачал головой и убрал ружьё.

Точнее, опустил стволы, но руку со спуска не убрал.

— Три дня говоришь, — он задумчиво прищурился. — Ну, может быть, — он сел в кресло. — Может быть, все так. Очень может быть, — закинул ногу на ногу, задумчиво приложил пальцы к губам, словно затягивался сигаретой. — Три дня, — он вздохнул. — Ну, жри тогда, голодяга, — усмехнулся он в бороду. — Жри! - разрешил он, но направленную на меня двустволку не убрал.

Мне вторые приглашения не нужны, и пальцы нырнули в мясо.

Глава 36

Банка опустела слишком быстро, желудок, довольно урчавший еще, мгновение назад, гневно заворчал. Я погладил живот, нежно так, ласково, успокаивающе, но это не помогло, и ворчание стало сильнее.

- Оголодал? – участливо спросил старик, и не думая отводить направленное мне в грудь оружие.

Я лишь кивнул, жадно слизывая с пальцев застывший холодный жир. В любое другое время, в любом другом месте я бы не то что есть не стал, я бы постарался скорее избавиться от лишнего жира. Однако сейчас он казался вкуснее любого, самого дорогого, деликатеса.

- Ты, малой, на жир-то без хлеба не налегай, плохо станет, — сочувствие в голосе старика было совершенно искренним, настоящим, как и оружие, жадно смотрящее на меня обоими стволами.

- Мне с ружья твоего плохо, — усмехнулся я. – Ты бы убрал его, дед, а? Жир под ружье переваривается плохо.

- Согласен, — грустно вздохнув, кивнул старик. - Пищеварению ружье не очень помогает. Пищу утяжеляет сильно. Ружье разве что от запоров хорошо. Малой, нет у тебя запоров? – я покачал головой. – Тогда оно тебе бесполезно, — старик приподнял двустволку с коленки, не отводя направленных мне в грудь стволов и, не убирая пальца со спуска, покрутил ружье и вернул на место. – Но, вишь, какая штука, малой, не для тебя оно лекарство, а для меня. Оно для спокойствия хорошо. Прекрасное седативное!

- Чего? – я замер, перестал разглядывать пустую банку, на предмет зацепившегося кусочка жира и поднял на старика глаза. – Прекрасное что?

- Седативное, — старик вздохнул, и горечь разочарования была в его вздохе так сильна, такая искренняя, что я едва не прослезился. Нервно дрогнувшее ружье не позволило. – Успокоительное. А ты малой неуч, оказывается, — я промолчал, закусив губу и чувствуя себя идиотом. Старик покачал головой и продолжил: — Вот сижу я в любимом кресле, на тебя неуча поглядываю, ружьишко заряженное, да взведенное, да в брюхо тебе направленное, поглаживаю, и так мне спокойно. Ты, малец, даже не представляешь.

- Не представляю, — подтвердил я. – Ружье и спокойствие у тебя, а пищеварение у меня. И ружьишко ему не способствует. Убери, а? Или давай поменяемся. Я тебе пищеварение отдам, а ты мне ружье. Я на кресло не претендую, можешь и дальше в нем сидеть, ты ружье мне дай. Я тоже немножко седативности хочу, а то жизнь последние пару дней такая нервная была.

Старик рассмеялся, покачал головой.

- А ты, малец, шутник. Аж до слез! – он действительно вытер тыльной стороной ладони глаза. - Слышь, малой, там под столом кнопочка малая имеется, ты ее ручкой нащупай, там поглубжее, и не боись, полицию не вызовешь, это свет, он маленький, интимный, чтоб только личико твое разглядеть.

- Я те че, баба что ль лицо мое в интимном свете разглядывать? – напрягся я. – Дед, отдай ружье! Мне сейчас спокойствие ой как надо.

- Да сдался ты мне, — проворчал старик. - Ты точно не баба, их племя давно бы истерику закатило. И разглядывать мне тебя незачем. Но очень уж хочется знать, кто ко мне в дом пролез. И, главное, как. Включи свет, малец, — ружье приподнялось над креслом и чуть качнулось.

Против такого аргумента возразить мне было нечего, и я полез под стол.

- Как в дом попал я тебе и так расскажу, можешь меня ружьем не стращать, — я нащупал кнопку, но для этого мне пришлось сесть на пол и чуть не полностью залезть под стол, — и свет мне для этого не нужен.

- Включай, голодяга! И готовь рассказ. Только интересный! Можно и не длинный, но интересный.

Я вздохнул. Интересного ему захотелось. Где же я тебе, дед, интересного на твой возраст возьму? Тебе наверное про поликлинику интересно, а у меня клиника. Полная, черт ее возьми, клиника. Шантажисты, похитители, полицейские с гранатометами, бандиты с пулеметами, стрельба на улице, прямо среди белого дня, лесные духи, разумные волки-людоеды, убийцы, пауки охраняющие замки, цивилизации чужих в холодильнике. Теперь вот Дед Мазай с ружьем.

Если бы я такое услышал, я бы решил, что мой собеседник свихнулся. Перепил или пережрал чего химичного. И он так решит. А у него ружье! И возраст. Возможно маразм. Маразм и ружье непредсказуемое сочетание.

Так, что тебе рассказать, дед, поинтересней для тебя и безопасней для меня?

Еще раз вздохнул и нажал кнопку. Вылез из-под стола, сел на пол, обхватил колени руками.

- Ты на полу то не сиди, малой, ночи ужо холодные, простату застудишь, девки любить не будут. Вставай, - он дернул ружьем подуждая меня подняться.

Я встал, повернулся к старику. Глаза его выпучены, брови подняты, лоб покрыт морщинами, нижняя челюсть медленно опускается на грудь, голова, тем временем, склоняется на бок, ноги в тяжелый сапогах нервно подрагивают. Лишь руки крепко сжимают ружье, а пальцы не дрожат на спуске.

- Оригинальный способ свести счеты с жизнью, — выдохнул дед, глядя мне не в лицо, а ниже.

Я нахмурился. Тоже опустил взгляд, но ничего интересного, или опасного, не увидел. С живота на меня по-прежнему смотрел плюшевый розовый медведь, держащий в лапах градусник и зажимающий в зубах соску. Вокруг медведя, на футболке, россыпь дырок, но сам зверюга не пострадал. Он цел и, кажется, вполне счастлив. Злораден и счастлив.

- Ну, рассказывай, кто тебя на такое надоумил, — усмехнулся дед, ткнув ружьем прямо в морду оскалившемуся медведю.

Глава 37

- Ну, рассказывай, кто тебя на такое надоумил, — усмехнулся дед, ткнув ружьем прямо в морду оскалившемуся медведю.

Холод и голод! Я бы никогда, я бы в жизни не посмел лазать по чужим домам! Я не вор какой, я добропорядочный гражданин и никогда ничего в жизни ничего чужого не брал. Даже не смотрел в сторону чужого! И если бы не крайние холодно-голодные обстоятельства, то я бы ни за что, я бы никогда не позволил бы себе залезть в чужой дом и рыться в холодильнике.

Я распинался долго. По ощущениям не меньше получаса. Я изображал несчастного, заблудившегося в лесу человека, замерзшего и оголодавшего человека. Собственно, я таковым и являлся, но занятый перевариванием мяса желудок и испускаемые им гормоны счастья были с этим не согласны.

Но я прикладывал руку к груди, корчил совершенно несчастную физиономию, страдал и едва не плакал, говоря о перенесенных мной лишениях. Я так увлекся, собственным несчастьем, что даже стал изображать как замерз и что творил мой оголодавший желудок.

Старику было плевать. Старику было не интересно. Он сидел с отрешенным видом, не перебивал, но слушал явно невнимательно. Ему было любопытно, особенно когда я добрался до окна в подвале, что вывалилось от легкого нажатия. Он испытал гордость, когда я восхитился дрессированным пауком. На его щеках, даже краска от удовольствия появилась. А на губах улыбка.

Но в целом ему было плевать. Он ждал от меня другого. Но чего?

Я замолчал, нахмурился, глядя как два оружейных ствола описывают восьмерку на моем животе, словно решая, куда именно всадить дробь.

Веселая пьяная парочка из страха и паники в обнимку вывалилась к покосившемуся, покрытому тиной и плесенью драккару, плюнули ему на борт, и показав мне языки, шатаясь, удалились.

Меня отпустило. Напряжение, в котором я был, даже не осознавая того исчезло. Не сказать, что я впал в безмятежность и растворился в нирване, но ружье так уже не пугало.

- А за тушенку прости, - виновато улыбнувшись, закончил я исповедь, опустив момент, а попросту не подумав рассказать каким именно образом я попал в лес.

- Забей! – отмахнулся старик. – Но я тебя не об этом спросил. Я спросил об этом, - двустволка замерла, поднялась, оба ее ствола уставились мне в живот, хищно поблескивая черным металлом.

- О чем? – не понял я.

Старик вздохнул, опустил ружье, прикрыл глаза, затем протер их. Он давал мне прекрасную возможность изменить ситуацию, позволяя напасть и отобрать ружье. И я думаю у меня могло получиться, он был слишком стар, чтобы оказать сопротивление даже такому изможденному, как я.

- Об одежде твоей! Надо стальные яйца иметь чтобы с таким чудовищем на пузе здесь показаться, - он сокрушенно покачал головой.

- Здесь это где? – попробовал я перехватить инициативу и выудить хоть немного информации.

Он молчал. Ну, же старик, давай, скажи хотя бы где мы! Хоть область назови.

- Что значит где? – охнул старик. – Тебя что, силком сюда привезли?

- Ну, да, - я счастливо улыбнулся. – Лысый мужик и его напарник, у которого шея, как столб телеграфный.

Старик вздрогнул, подался вперед, ружье приготовилось выплюнуть дробь.

- Ты хочешь сказать, что тебя силком посадили в машину и привезли сюда, - он прищурился, я кивнул, он кивнул в ответ и продолжил: - И майку эту ты тоже не сам надел?

- Не-а, - я улыбнулся, радуясь, что между нами возникло понимание. – Лысый сказал, что это теперь моя любимая футболка.

- А лысого как зовут? – поинтересовался старик.

- Не знаю, - честно признался я, - но напарник его обращался к нему Василич.

- Василич? – старик нахмурился, поднял ружье, направил его мне точно в голову, и взвел оба курка. Вообще они и были взведены и тощие морщинистые пальцы их лишь погладили, но действие эффект возымело, страх впился в ноги, сделав их ватными. – Допустим, это не в его духе, такие шутки шутить. Тебя здесь за такую картинку в клочья разорвут. Допустим это все же он, но вот так выкинуть пацана без шмоток и жратвы в лесу, это точно не он. Он сволочь изрядная, но совершенно точно не садист. Он бы тебя проще пристрелил. Но что такое ты натворил, чтобы тобой Василич лично занимался?

- С малолеткой переспал, - буркнул я.

- Чего? Это с какой такой малолеткой? – брови старика срослись у переносицы. – Парень хватит чушь городить! Хочешь, чтобы тебе верили, ври хотя бы правдоподобно. С какой такой малолеткой? Нет у них в семье ни одной малолетки за которую Василич бы стал такое творить. Разве что старый долг отдавал. Но все равно это слишком.

Мы помолчали. Я искренне не понимал возмущения старика, но меня вполне устраивало, что двустволка смотрит вниз, а не мне в живот. Даже если он не справится с нервами и выстрелит, то отстрелит мне всего лишь ноги. А это не страшно, новые отращу. Медицина у нас ого-го!

- Он привез тебя сюда и выкинул в лесу? Не поверю! – ружье вновь поднялось.

- И правильно! – сглотнул я, вымучив на губах улыбку. – Он меня не довез куда хотел. Только не спрашивай куда вез, не знаю. Он, сволочь, мне укол в бедро воткнул и в машину засунул.

- В багажник? - довольно осклабился старик.

- В салон, - поморщился я. - И пристегнул заботливо. А в лес я сам убежал.

- Ты? – ружье ударилось об пол. – Ты сбежал? – левой рукой он сжал подлокотник кресла так, что дерево заскрипело. – От Василича?

Старик нервно хихикнул. Еще раз. Еще. И еще. а спустя пару мгновений хохотал во все горло. Он так ржал, что даже двустволку выронил. И мне бы ее подхватить, мне бы перевернуть ситуацию, но я стоял и смотрел как идиот на ржущего деда Мазая.

Безразличие вылезло на борт драккара, потянулось, охнуло и безразлично удалилось.

- Горазд ты истории придумывать, - вытерев слезы тыльной стороной ладони, подобрав ружье сказал старик. Через все еще накатывающие на него приступы смеха. – От Василича сбежать. Расскажешь, как? Отпросился до ветру, а сам в кусты и убег? И он тебя не догнал?

- Нет.

- Почему? Не верю! Почему не догнал?

- Он не мог.

- Почему?

- Его убили!

Старик поднялся. Ружье звонко стукнуло об пол, и глухо по нему заерзало. Руки старика тряслись, рот медленно открывался, глаза выкатывались из орбит. И без того не блещущее краской лицо бледнело, пока не превратилось в молочного цвета маску.

Глава 38

- Смешная шутка, — скривился старик. – Я посмеялся. Ты завалил Василича и сбежал в лес. Молодец. Отлично. Я поверил. Почти. Придурок, — он вскочил на ноги, не прикладывая к этому никаких усилий. Я ожидал, что он будет страдать, кряхтеть и охать, а он поднялся одним движением, и вот я уже разглядываю щербинки на внутренней части стволов ружья. – Ты, придурок, хоть знаешь, кто такой Василич?

- Понятия не имею, — честно выдохнул я, наблюдая, как по вороненому металлу прокатывается конденсат от моего дыхания. – Хотя нет, знаю. Он ублюдок, что обколол меня чем-то, сунул в машину и повез хрен его знает куда. И, да, я бы сам его пристрелил с огромным удовольствием, если бы было, чем и, если бы его копы не шлепнули.

- Чего? – старик шлепнулся обратно в кресло. Точно так же, как и встал, одним движением. – Какие копы? – винтовка продолжала смотреть мне в лицо, разве что стала чуть дальше, дыхание до нее не долетало.

- Злые и голодные! – рыкнул я. – Откуда я знаю какие! Я обдолбанный был! Мне твой любимый Василич, укольчик воткнул! Я всю дорогу спал и блевал. Понятия не имею ни где я, ни что ему при жизни надо от меня было. А ты меня про копов спрашиваешь. Не знаю! Ничего не знаю, мать твою!

- Ну, тихо, тихо, не горячись! Успокойся, парень! Ты имя-то свое хоть помнишь?

- Помню, — рыкнул я.

- Ну и?

- Что и?

- Имя назови!

- На кой оно тебе хрен?

- Интересно.

- Просто пристрели меня.

- И безымянным похоронить? Нет!

- А тебе что за дело, будет на моей могилке имя или нет?

- Не по-людски, без имени.

- А в морду из ружья целить по-людски?

- А вот это как раз по-людски!

Старик пребывал в прекрасном расположении духа. Ему определенно нравилась ситуация, в которой он был лидером, главным, который всем и управлял. Захочет - пристрелит меня здесь, захочет – на заднем дворе. Или вовсе отпустит.

И я не возражал, я прекрасно понимал, что он главный. У него есть очень весомый аргумент. У него есть ружье! А ведь у кого ружье тот и главный!

Однако имя свое мне называть не хотелось, мне казалось, что, назвав его, я окончательно убью интригу и тогда, кто знает, что для себя решит старик. Возможно решит, что с таким именем мне не место в этом мире и пристрелит меня.

Да и хрен с ним, пусть пристрелит. Я устал, я ненавижу неопределенности, я хочу покончить со всем этим.

- Леха меня зовут, — буркнул я.

Старик красноречиво поднял бровь, ожидая продолжения.

- Леха Опалев! – почти выкрикнул я.

- Уж не Опала ли сынок, — растекся в кресле старик, опустив винтовку, и глядя на меня давил улыбку.

Я хотел сказать ему, что никакого Опала я не знаю, но он поднял палец и попросил тишины. Улыбка застыла на его лице и обвалилась как старая штукатурка. Глаза остекленели, рот приоткрылся. Борода встала торчком. Морщась, нервно дергаясь, косясь на темные окна и ярко светящуюся лампочку, он сел в кресло глубже, положил винтовку на пол. Закрыл глаза, запрокинул голову и сжал пальцами переносицу, как делает человек, снявший очки.

До винтовки на полу чуть больше пары метров, если я лягу на пол, вытяну руки, я до нее вполне себе доберусь, и тогда мы посмотрим, кто что и кому расскажет.

Я чуть двинулся, старик не отреагировал, так и продолжал сидеть, сдавливая переносицу, словно пытался выдавить гайморит аки прыщ.

Я придвинулся еще, реакции не последовало.

Еще немного. Старик не шевелился. Он словно впал в транс.

И лишь когда я, счастливый, как победитель лотереи, схватил ружье и направил на него, он приоткрыл глаза. Покосился на ружье, вздохнул, скользнул взглядом по винтовке и уперся мне в глаза.

- Она не заряжена, можешь опустить, — он равнодушно махнул рукой.

- В каком смысле не заряжена? Ты меня пустышкой пугал?

- Да ты и не слишком пугался, Леха Опалев. – старик хмыкнул. – Вот как бодренько орал на меня. А если бы я выстрелил? Вот психанул бы, и выстрелил. Вот бы Опал обрадовался, когда узнал бы, что сынка его пристрелили в глухомани, о которой он и не слышал ни разу.

- Да и черт бы с тобой, пристрелил и пристрелил. Но я не…, — я прикусил язык.

Хотелось сказать, что никакой я не сынок Опала, и никакого Опала не знаю. И вообще, меня так в школе называли. Но разум, напряженно соображающий, твердил, что не стоит этого делать. Меня явно принимают за другого и пусть, пока так и остается.

- Ага, — кивнул старик, вновь закрывая глаза. – Я так и думал, — он кивнул еще раз. – И что мне теперь с тобой делать, Леха Опалев? Пока ты был безымянным вторжением я мог тебя пристрелить и не мучить себя.

- Из незаряженного ружья?

- Раз в год и палка стреляет, слыхал такую поговорку? – хмыкнул старик.

- Слышал, — кивнул я.

Старик поднял на меня взгляд, смерил с ног до головы.

- Помогу я тебе, Леха Опалев. Одежу дать не смогу, нет ничего тебе по размеру, разве что куртка сыновья. Сейчас принесу. Даже если большая будет, хоть срам прикроешь. А то с таким узором ты и улицы не пройдешь. Здесь, так уж тем более. Кто тебе удружил-то так? Это ж почти убийство.

- Твой друг Берия, сказал, что это теперь моя любимая футболка.

- Кто? – старик побледнел, его качнуло и мне показалось, что еще немного и его хватит удар.

Интересно, он живого Берию вспомнил, или просто маразм время от времени мозг ему кусает.

- Твой лысый друг, Василич, — уточнил я.

- Не друг он мне, — выдохнул старик. – Какую ты фамилию назвал?

- Берия, — поджал я плечами. – Василич твой очень на Берию похож. И лицо круглое, и очки крохотные на кончике носа.

- Твою мать, — выдохнул старик закрывая глаза и валясь в кресло, как мешок с картошкой. – Твою же ж мать, Леха Опалев. Твою же мать! - он вскочил, пару раз обежал вокруг кресла, уперся в спинку морщинистыми ладонями, уставился мне в глаза. - А как звали?

- Кого? - не понял я.

- Барию? И кем он был?

- А хрен его знает кем он при Сталине был, - я пожал плечами, меня очень утомил этот разговор, особенно то, как мы перепрыгиваем с одной темы на другую. - Что-то вроде премьер-министра. Или КГБ руководил? Я не помню, дружбан твой лысый со своими уколами память мне совсем отбил. Но звали его Лаврентий Павлович. Больше ничего о нем не скажу. Не знаю.

Старик кивнул, закусил губу, тяжело вздохнул, помотал головой, словно пытался выбросить какие-то мысли. Еще раз вздохнул, развернулся и бегом бросился к лестнице на второй этаж.

На лестнице он остановился, облокотился на перила, тяжело вздохнул.

- Если Василич действительно мертв, то у тебя все плохо, Леха Опалев, — сказал старик после минутной паузы. – Если же Василич жив, то у тебя, Леха Опалев, все еще хуже. Однако его здесь нет и ситуация для тебя хуже не придумаешь, Леха Опалев. Леха Опалев, — он словно попробовал мое имя на вкус, и оно ему не понравилось, он скривился. – А хуже всего, то, что ты действительно Леха Опалев. В общем песец тебе, Леха Опалев! Большой, толстый, белый песец!

Глава 39

Почему ко мне придет белый и толстый писец и что такого пугающего в моем имени старик объяснять не стал.

Он скатился со второго этажа, швырнул в меня старенькую, потертую, но очень прочную кожаную куртку, а сам, ничего не говоря, скрылся в подвале. Скрипнула дверца холодильника, послышался кашель и приглушенный мат. То, что жило в холодильнике, попыталось сожрать старика, но судя по перемежающейся с кашлем ругани, ей это не удалось.

Старик громко и смачно выругался, вслух пообещал что-то выбросить к чертям, и затих.

Стало так тихо, что я расслышал стук собственного сердца. И это меня расслабило. Но вместе с тем я услышал и собственные мысли и это меня напрягло. Все сомнения, все переживания, все страхи навалились разом.

Какого черта я здесь делаю? Почему? Опустим вопрос, что вообще происходит, на повестке дня другой не менее важный вопрос: что со мной не так? Неужели я настолько деградировал буквально за какие-то несколько дней?

Я в доме незнакомого старика, шарюсь по его шкафам, без какого либо угрызения совести жру прямо на его глазах, под нацеленным на меня пусть и незаряженным, но ружьем. И я не знал, что оно не заряжено. И если бы старик выстрелил, я бы отнесся к этому совершенно спокойно. Даже с некоей мазохистской радостью, мол наконец-то! Наконец-то мне конец!

Но ружье не заряжено, старик не выстрелил. Более того, перестал меня пугать и вроде как вознамерился мне помочь. Да и черт бы с ним, я пугал себя куда больше. Я ел голыми, пальцами, тушенку, жирную, вонючую тушенку, из неизвестного мяса, неизвестного производителя, с непонятным сроком годности. Прямо из побитой, тронутой ржавчиной банки. И мне было все равно!

Я минимум три дня провел в лесу. Я ковырялся в грязи, я спал на земле, я прятался в гниющей листве. И все это время я не мыл руки. Совсем. Даже в чертовом роднике, я лишь ополоснул лицо. И то я туда упал, если бы не споткнулся, так и не умывался бы.

Я вздрогнул. Память услужливо подкинула картинку шевелящейся в роднике жизни. К горлу подкатил ком, дышать стало трудно, я начал высматривать куда бы вернуть тушенку, но все прошло. Разум успокоил и память и живот. Первая сильно преувеличила и никакие клубки червей я не проглатывал. А второй получил чтобы в будущем реагировал сразу. А не спустя трое суток.

Я встряхнул головой отгоняя ненужные мысли. Взгляд прокатился по банке тушенки и голову заполнили не менее ненужные.

Оказавшись здесь в доме неизвестного, вонючего, старика я тоже не подумал вымыть руки, я сразу засунул их в еду.

А потом в рот.

Пальцы.

Грязные.

Теперь внутри меня огромное количество всяких разных микробов. И я наверняка не просто пожалею о том, что поел. Я буду страдать и жалеть!

Паника встрепенулась, подняла голову, хищно осклабилась, глядя на стоящее на носу драккара безразличие. Плечи паники расправились, взгляд стал уверенным, хищный оскал превратился в злобную улыбку. Она была готова. Готова взять власть и полностью овладеть телом. И страх был готов ей в этом помочь.

Безразличие безразлично зевнуло. Равнодушно взглянуло на панику сверху вниз. Поправило рогатый шлем. Широко и как-то по-доброму улыбнулось. Так улыбается отец, на попытку сына воспротивиться его воле, заранее зная, что попытка обречена.

И паника сникла. А когда безразличие послало ей воздушный поцелуй и вовсе плюхнулась на песок, отмахнувшись от страха, как от надоедливого и очень въедливого комара.

Безразличие довольно улыбнулось и вновь заняло место на носу лежащего на песке драккара с равнодушным лицом, снисходительной улыбкой и погасшими глазами.

В самом деле какого черта я расклеиваюсь. Мне не плохо. не хорошо. Я замерз, я все еще голоден. Да, я сожрал банку тушенки, и я все еще голоден. Меня в лесу чуть волки не загрызли, а я тут о каких-то микробах переживаю. Тем более, что желудок никак на них не реагирует. А должен был. Он обещал.

Успокоился. Удалось. Присел на краешек стола напряженно глядя в сторону лестницы.

Старик не появлялся. Более того, после тирады на отборном матерном и выплюнутого слова-довеска, он затих и даже не поднялся наверх.

А если то, что жило в холодильнике, все же его сожрало?

Я сглотнул, представив себе, как из старого железной коробки, словно оживший мертвец из саркофага, выползает желеобразное чудовище. Противное, зеленое, отрастившее себе глаза и конечности. Уши отчетливо услышали, как челюсти ожившей плесени перемалывают старые кости. Нос уловил отвратительный запах.

Паника и страх пустились в пляс. Они не скрываясь потешались надо мной. Мои собственные внутренние чувства, смеются над моими фантазиями. Которые собственно их и питают. Не будь воображения, не было бы и чудовища в холодильнике, не было бы и страха. И паники вместе с ним. Все в моей голове. Все в ней. Все…

Взгляд уперся в прилипший к спинке кресла клочок газетной бумажки.

«Имперский в…»?

Имперский?

Я подошел к креслу, вытащил обрывок. Бумага пожелтела, но не выцвела. Хорошая, помню у деда на антресолях лежала кипа еще советских газет. Зачем он их хранил вот уже тридцать лет не знаю. Так вот они пожелтели, некоторые страницы стали ломкими, но совершенно не выцвели. Читались легко и забавно. На несколько страниц о заседании политбюро.

Имеперский в… И дата: двадцать семь. Месяца и года не видно, оторвано.

Я покрутил бумажку в руках, она развернулась.

«Великий князь Константин…». Ох ё… ноги подкосились, и я присел на подлокотник.

Имперский. Константин. Великий князь. Эти слова не могли всерьез находиться на одной странице газеты. И тем не менее они были. Я перечитал еще несколько раз, проморгался, отвернулся и резко повернулся снова, но слова никуда не делись.

Красивый шрифт, похожий на дореволюционный с отставленными назад длинными заостренными концами букв. Сходство настолько поразительное, что я аж засмотрелся. Только Ять не хватает в конце слова. Хотя я не в курсе, может его в именах собственных не ставили.

Я попытался припомнить и не смог.

А дедушка то извращенец. Политический точно. Надо быть не в себе, чтобы в серьез думать, что после советского прошлого, после девяностых и эпохи больших денег, царизм может вернуться. Нет, конечно, кто же отрицает, монархия, как форма правления может появиться в любой стране и в нашей родне в том числе, но только вырастет она из диктатуры, а не из возвращения некогда правящей фамилии.

Но с чего я взял, что старик поклонник царизма, может в этой газете ему кусок сала привезли. Или масла. Или цветы подарили.

Я бы тоже ему букетик подарил. А лучше венок. Надгробный. С надписью: «спи спокойно дорогой товарищ». Хотя на товарища он может и обидеться. Как-никак он ведь монархист.

Даже и не знаю с чего я на него так зол. Вроде кроме того, что ружьем пугал и не было в его поступках ничего и пугающего, ни странного. И обидного он тоже мне ничего не сделал, разве что снова пустое ружье вспомнить. И все же я хочу чтобы он умер! Медленно и болезненно.

Откуда эта злость?

Из-под драккара высунулось сверкающее глазами, довольно скалящееся, покрытоое красными пятнами страшное женское лицо. Узкое скулы прорезала широкая улыбка губ настолько тонких, что их почти не видно. Если бы не неестественная синева их, то я бы и не разглядел улыбки.

Лицо сверкнуло глазами широко открыло рот, обнажив тонкие, острые, хищные как у акулы зубы. Костлявая рука с длинными, чуть загнутыми вниз, больше похожими на когти животного, ногтями уперлась в песок. Вытянула грязное, все в синяках и пятнах, одетое в какие-то серые лохмотья плечо.

Я не сразу понял, что именно так выглядит моя злость. Безобразная, страшная, хищная, и глупая. Точнее сказать недоразвитая. Возможно в следствии травм, полученных в бесконечных яростных стычках.

В грязные, торчащие в разные стороны волосы уперлась тонкая женская рука, солнце блеснуло на отполированных, чистых, аккуратно постриженных ногтях. Рука нежно погладила всклокоченную грязную голову, почесала ей за ухом.

Злость успокоилась. Губы перестали хищно скалиться, растянулись в счастливой улыбке, лицо расслабилось, рука скрылась в дыре под драккаром.

В лоб злости уперся сандаль, и изящная женская ножка протолкнула растрепанную голову вниз. А затем разгладила песок, стирая малейшие следы страшной женщины.

Ярость виновато улыбнулась, пожала плечами и нырнула следом за младшей сестрой.

Я бросил бумажку на стол. Накинул на плечи куртку деда, оценил удобство и приятный кожаный хруст и улыбнулся. И черт с ней, что куртка заношена едва не до дыр, но в ней теплее. И уютней. Будто в теплый домашний халат завернулся. Но это не помогло. Я не переставал видеть собственные эмоции в виде людей. Это пугало, это напрягало, это мешало и отнимало время.

Это раздражало в конце концов!

- Словно не один в собственном теле живешь, - проворчал я, откидываясь на спинку чертовски неудобного и весьма вонючего засаленного кресла. – словно в башке чертов сводный ансамбль сумасшедшего дома.

- Это ты точно сказал, - скрипнул за спиной голос старика. – Ансамбль сумасшедшего дома, это то оно и есть.

Глава 40

Я повернулся, ожидая увидеть по меньшей мере покрытого плесенью зомби. Но нет, старик как старик, вполне себе живой и здоровый. И даже не надкусанный. Довольный донельзя. Счастьем сейчас, кажется, всю комнату зальет. Стоит на последней ступеньке, и улыбается.

- Это ты о чем, старик?

- О сумасшедшем оркестре, — засмеялся он и поднялся в комнату. – В твоей голове. Ты ведь тоже их видишь? Гнев, ярость, глупость, скука, страх. Отчаянье!

Он приподнял бровь, улыбнулся и тут же рассмеялся, глядя, как челюсть моя ползет вниз. Искренне так, счастливо.

- Ты…, — простонал я, чувствуя, как холодным потом покрываются и спина, и лоб. – Ты откуда это знаешь? Знаешь, что я вижу? Кого я вижу?

- Гнев дурной, — не обращая внимания на мой вопрос, сказал старик. – Совсем дурной и был, а теперь, наверное, и вовсе дурак дураком. Еще и психованный. Подружка его, ярость еще ниче такая. И на рожу девка симпотная, но связалась с наркоманом. Ты знал, что гнев наркоман? У-у, что ты, видел бы ты, как он адреналин жрет. И, главное же есть рядом тот, кто не колется. Он производит. И гневу скармливает. Страх же ей говорил: давай ко мне. Женюсь, детишек нарожаем. Назовем как-нибудь хитро, вроде паническая атака. Или первобытный страх. А то и животный. Так нет, уперлась. Люблю, говорит, сил нет. Знаю, говорит, что жизнь себе ломаю, но ничего поделать с этим не могу. И не хочу.

Он смотрел на меня, ухмыляясь в седую, торчащую в разные стороны бороду и очень напоминал домового из старых детских мультфильмов. Сейчас он выглядел, наверное, даже милым. Эдаким чудаковатым стариком на кой-то нацепившем видавший виды драный свитер под засаленный ватник. Из-под свитера, и в дырочках его проглядывали полоски тельняшки. Типичный флотский на заслуженной пенсии. И огромного размера револьвер в его руке был не в состоянии испортить это впечатление.

Однако его портили слова. Я смотрел на старика и нервно сглатывал, ожидая продолжения. Но старая просоленная сволочь не собиралась продолжать. Он сказал все, что хотел, теперь ждал действия от меня.

Я сглотну.

- Ты о чем, дед?

- Брось, — он подкинул и поймал револьвер с такой легкостью, словно это была пластиковая игрушка. – Я же знаю, что ты их видишь.

- Кого их?

- Эмоции свои. В человеческом обличье.

- Чего? – я сделал удивленное лицо, но при этом нервно сглотнул и смахнул выступивший на лбу пот.

- Точнее, не эмоции, а скорее реакции. Скажем, напугался чего-то и страх тут же запрыгивает в кабину самолета. Плевать, что самолет на траве и без шасси. Да и без мотора. Все равно, страх уже у руля.

- Дед, — я снова сглотнул, — ты псих!

Откуда, черт его дери, ему известно, что я вижу? Что вижу их? Откуда?

- Или что там у тебя. Не самолет точно, — он приложил палец к бороде и постукивал им по торчащим волоскам, как профессор, размышляющий, — поставить двойку за весь курс или ограничиться внушением. – Самолет — это для элиты. Для нас! А для тебя, — он смерил меня взглядом. – Для тебя…, — он тяжело и печально вздохнул, покосился на темное окно, поморщился, снова вздохнул. – Для тебя и корыто какое-нибудь сойдет. Наверняка корыто какое-то раздолбанное. Деревянное, как полено, и плавучее, как дерьмо.

Я сглотнул.

- Дед, тебе плохо? Может, в больничку? Может доктора вызвать? Таблетки где твои? Ты найди их! Я сейчас воды налью.

Я рванул к раковине, по пути пытаясь прихватить нож, но рукоятка выскользнула из пальцев, и нож укатился к центру стола.

- Ты так ничего и не понял, — покачал головой дед. – Хотя, наверное, это нормально. Ты боишься, ты напуган, тебе не слишком хорошо. Живот крутит, голова болит, перед глазами галлюцинации прыгают…

-Да не вижу я никаких глюков! – выкрикнул я.

- Как так, — прищурился дед, вновь меняя модель поведения. – Все видят, а ты нет.

- Вот так не вижу! И что значит все?

- Все, такие как мы!

- Как мы? Люди, что ли? Мужики?

- Неудачники! – невесело прыснул дед, лениво бросая на примостившийся у стены за лестницей пуф, револьвер.

Он сел на тумбочку, вытянул ноги, хлопнул себя по карману, словно сигареты искал, недовольно скривился и вздохнул.

– Пол не важен. Баб, прости женщин и девушек, среди нас не меньше. Только им сложнее. У них эмоций больше, они переживают буквально за все. И за то, что там осталось, и за то, что здесь творится. Вот и сходят с ума, вот и вешаются в погребах.

Он сплюнул. Прямо на пол. Я практически видел, как злость и отчаянье водят вокруг него хоровод. Но ему не сказал.

Подумал же о другом. Видать, была у старика подружка, но не вынесла тяготы жизни за городом и померла. Уж не ее ли труп разложился и дал начало новой вселенной.

От мыслей таких стало нехорошо. Я иначе взглянул на старика, признав его полным психом.

Вот только откуда ему известно, что я вижу?

- Ты так ничего и не понял? – усмехнулся старик, вновь покосился в темноту за окном и поморщился. – Ладно, раз уж ты на меня свалился, попробую тебе кое-что объяснить. Скажи мне, Леха Опалев, а не происходят ли с тобой какие-нибудь странности? Сколько ты там по лесу бродишь? Три дня? Ага, вот как раз последние три дня меня и интересуют. Не было ли странностей за них?

- Я же рассказывал.

- А ты не мне, ты себе расскажи. Можешь не вслух. Мне все равно неинтересно.

Я прищурился. Странности? Нет, не было. Просто Берия завалил в моей квартире двоих подельников малолетки, с которой я переспал, о чем не помню вообще ничего, хотя накануне не выпил ни грамма. Или так хорошо выпил, что забыл, что пил. И о том, что подцепил малолетку.

Не было никаких странностей, просто все тот же Берия устроил стрельбу с полицией, запросто кроша полицейских, словно у него лицензия на отстрел. Прямо вестерн. И даже вестерн и тот недотягивает. Прямо дикий запад в девяностые в России.

И за три дня блуждания по лесу никаких странностей не было. Подумаешь, со мной поговорил призрак девки. Это же с каждым случается, особенно с тем, кто находится под слоновьей дозой неизвестного препарата. На этом фоне сопровождающая меня стая волков теряла и размер, и значимость.

А вот от перегрызенной глотки, напавшего на меня человека в военной форме откреститься было сложнее. Стоило лишь подумать об этом, как в ушах зазвучал хруст ломаемых сухожилий. Но и это мне странным не казалось.

Другой вопрос, что я не испытываю никакой жалости. Ни к Берии, отдавшему жизнь, чтобы я мог сбежать, ни к полицейским, у которых тот же Берия отнял жизни, чтобы я мог сбежать. Ни к парню, которому волк глотку перегрыз.

Я поднял взгляд на старика, усмехнулся.

- Паук у тебя на замке живет странный.

- Точно! – подло хихикнул дед. – Паук странный, для тебя. Для всех же местных такие паучки в порядке вещей.

- Дрессированные? Огромные дрессированные пауки? Скажи, старик, мы в Австралии?

Я был готов к самому страшному. Мысленно уже смиряясь с тем, что сейчас услышу, и вместе с тем, пытаясь сдержать панику, взбирающуюся по борту драккара. Если лысый сукин сын отвез-таки меня на другой континент, провезя бессознательное тело, видимо, в багажном отделении. Хотя, черт подери, это не важно. Важно, что я застрял здесь. И видимо, застрял надолго.

Звонок домой обойдется мне в кругленькую сумму. Билет до дома еще дороже. Мне на него, конечно, вышлют денег, вот только куда? Ни телефона, ни карточки у меня с собой нет. А для телеграфа нет паспорта.

Остается еще консульство России. Но до него еще надо добраться. Что же, пешая прогулка по Австралии — самое то, о чем я мечтал.

- Так мы в Австралии, старик? – спросил я, вновь, ожидая услышать ответ «да».

Но старик покачал головой.

- Дальше, — сказал он. – Много дальше!

Глава 41

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Мы молчали.

Я ждал продолжения. Он улыбался.

И улыбка его мне не нравилась. Он даже не улыбался, он скалился. Как собака, подняв щеки и обнажив клыки. Однако в оскале его не было ни намека на злость. Скорее злорадство и превосходство. А еще нотка безумия. Слабенькая, едва заметная, скорее даже ощутимая, и то, лишь потому, что я смотрю ему в глаза.

Мы не двигаемся. Смотри друг на друга и молчим. Я не выдерживаю первым. Естественно. Это мне нужна информация.

- Что значит намного дальше? – голос хрипл и натужен. Слова приходится выдавливать из себя. Не знал, что от нервов может так сдавить грудь, что не только говорить, но и дышать будет сложно. – Что, черт тебя, старик, дери в разных позах, может быть дальше долбанной Австралии?

Он не ответил. Он засмеялся. Каркающе противно, резко. Смех его прошелся наждачкой по моим нервам. И в тот момент, когда они были готовы сдаться, а я сам прыгнуть на старика и задушить мерзавца или выбить из него все, что знает, он заговорил:

- У тебя сигареты есть? – он облизал губы, словно животное чувствующее вкусняшку в руке смотрящего на него человека.

Чертов зоопарк.

- Я не курю!

- Молодец! – искренне, с гордостью и восхищением в голосе, похвалил он. – Жаль, конечно, — он вновь облизал губы и разочарованно поморщился, — но ты молодец! Большой молодец!

- Я понял, старик! Я супер! Но ты от темы-то не уходи. Что значит дальше Австралии?

- А Леша?

- Че? – я выпучил глаза, совершенно не поняв вопроса. То ли старика заносит и разум его медленно, но верно говорит прощай, то ли мой уже сказал.

- Леша курит?

- Ты охренел, старик, какой еще к хренам Леша? Я тут единственный Леша!

Я выкрикнул это ему в лицо, собираясь добавить еще пару веских и емких замечаний о его умственных способностях, но подавился словами. Старик сидел, нет, уже не сидел, он расплылся на пуфе словно желе и хохотал. На глазах его выступили слезы, он вытирал их тыльной стороной ладони. Он дергался, пытаясь унять смех, но не мог и снова и снова сваливался в дикий неуправляемый хохот.

Я сжимал кулаки, так, что ногти впивались в ладони, я закусывал губы до боли, до крови. Я ждал, что появится хоть кто-то из моих новых друзей. Ярость, гнев, растерянность, жажда крови и убийства. Не пришел никто. Даже тоска и та не пришла. Даже паника. Они снова бросили меня, когда были так нужны. Они приходили, когда я и сам мог справиться, но сейчас я бы с удовольствием скинул бы ответственность на кого-нибудь из них. Подавлять гнев — не самое приятное занятие.

Подавлять гнев? А зачем? Я слышал, психологи советуют не давить в себе эмоции. Так, зачем я буду подавлять гнев, если его есть на кого выплеснуть. Тем более что именно этот человек его и вызвал.

Я двинулся на старика. Он тут же подобрался, перестал ржать, схватился за револьвер. Направил оружие мне в грудь.

- Не шали! – он покачал головой и пистолетом одновременно, но в разные стороны. – Я ж с десантуры, я ж дурак, я ж и выстрелить могу.

- Будь добр, объясни, что тебя так насмешило.

- Курит ли Леша? — едва снова не свалившись в приступ хохота, спросил старик. Тело его дернулось от накатившего приступа смеха, но он приложил руку к губам и сдержался.

Я тоже. Мне было сложно, но я справился. Пистолет в руке смеющегося помог. Удержал от необдуманной расправы, теперь есть и время, и возможность придумать для обезумевшего деда казнь пострашнее.

- Дед, — сказал я, как мог более спокойно. – Я тебе уже говорил, что не курю. И Леша — это я. Никакого другого Леши здесь нет и не было. Если ты видишь, что нас двое, скажи, я врача вызову, только подскажи, где телефон?

- Со мной все хорошо, — он покачал головой. – Со мной все прекрасно. В отличие от тебя. И ключевой вопрос курит ли Леша. Ты нет, это я уже понял. Но по Леше это еще большой вопрос. Проверь-ка по карманам.

- Дед, ты точно двинулся! Это мои карманы, и там совершенно точно ничего нет. Уж точно никаких сигарет. Я, черт тебя дери, не курю!

- А ты проверь! – старик аргументировал свои слова, качнув пистолетом в руке.

Я проверил. В кармане оказалась лишь грязь, горка песка, да пара свалявшихся катышей. Свалив все найденное мной богатство прямо на пол, я уставился на старика. Тот задумчиво чесал затылок, словно размышляя на кой черт, он заставил меня завалить пол мусором, и кто это будет убирать. Я не собирался. Хотя не признать весомость аргумента в руках старика не мог.

- Ну, убедился? Нет у меня в карманах ни сигарет, ни зажигалки, даже табака следов нет.

- Нет, — разочарованно выдохнул старик. – Не-ет, — протянул он, — это верно. Нету! – он хлопнул рукоятью пистолета себя по руке, поморщился от боли, и безумие в его глазах потускнело. - Но это еще ни о чем не говорит, — он вскинулся, осклабился, задергал пистолетом. Безумие вспыхнуло вновь, и было сильнее, чем раньше.

Я закрыл глаза. Я устал. Больше всего, мне сейчас хотелось, чтобы безумная пляска свихнувшегося деда прекратилась, пистолет в его руке поднялся и вышиб мозги. И уже по хрену чьи: его, мои, какая разница, главное, чтобы все закончилось. Я устал от творящегося безумия.

Я ждал он Австралии кенгуру, коал и эвкалипты. А получил типичные русские леса, типичные русские деревни, прямо как с картинки: пьющие мужики в телогрейках на тельняшку и стоптанной кирзе, и рядом золотистый кабриолет, неспешно ползущий по грязным улицам, среди покосившихся, разваливающихся домов. А вот дома, кстати, типично не русские. Словно из голливудских фильмов со страшным подвалом, спальнями на втором этаже и совершенно чокнутым хозяином.

Точно, я словно попал в плохой фильм. Сейчас этот одинокий и несчастный маньяк, сотворит очередную дичь, а потом попробует меня убить. С особой жестокостью, наслаждаясь процессом.

Так должно быть, вот только кто ему позволит. Главное — лишить его преимущества в виде пистолета, а там уж разберемся. Чай старика-то, пусть и бывшего десантника я одолею.

- И что дальше, — сквозь зубы, не открывая глаз, проворчал я. – Теперь ты заставишь меня раздеться и будешь искать татуировку с бокалом мартини и дымящейся сигаретой?

- Точно, — судя по голосу, старик пришел от идеи в восторг. – Одежда!

- Пошел ты…

И я во всех красках описал старику дорогу и указал точное место, куда именно ему следует отправиться. И как тоже рассказал.

Старик охал и ахал. Он становился красным, аж бордовым, его пальцы начинали трястись на курке, чтобы в следующее мгновение опасть, повиснуть словно тряпки. Лицо его бледнело, оставляя лишь крупные красные пятна. Зубы его скрипели, но он сдерживал гнев.

А я не сдерживался. Я высказался. За все и обо всем. Старику досталось и за Берию, и за уколы, что он мне ставил один за другим, и за перестрелку, и за лес, и за мои скитания, и за паука у него на двери. Старик был виноват во всем, даже в том, в чем виноват не был. Тем более, если он не был в этом виноват.

Когда же я закончил, он улыбнулся.

- Я лишь хотел спросить, давно ты такие футболки носить любишь, а ты вон как загнул. Так давно?

- С тех пор как меня, бессознательного в нее впихнули. Ты думаешь, я бы в здравом уме такое надел? А потом по лесам бегать пошел. Заметь по ни хрена незнакомым лесам, — я немного успокоился. – Я, по-твоему, совсем отмороженный? Я, дед, нормальный человек, а не какая-то гламурная скотина. Я в нормальной России живу, а не в пределах МКАД. Старик облизал губы.

- Давненько я этого названия не слышал, — он расцвел счастливой улыбкой.

- Слушай, я устал, я не очень понимаю, что происходит, — тут дед прошептал, что я вообще не понимаю, и я с ним спорить не стал. – Так объясни. Расскажи мне, чего я не понимаю. Я словно в другом мире оказался.

- Хм, — старик почесал бороду, отложил пистолет. – А кое-что ты, оказывается, понял.

Он улыбнулся. Безумия в его глазах больше не было. Было абсолютное, совершенное спокойствие. И улыбка, добрая-добрая. Как у палача перед казнью приговоренного.

- Скажи, — он подался вперед, не отрывая взгляда от моих глаз. – Ты книжки читать любишь?

- Дед, сука! Ты вообще охренел? Какие еще к хренам книжки? Хватит уже, мать твою, с темы на тему прыгать. Говори, если хочешь что-то сказать. Не хочешь, вали ты тогда на хрен с твоими вопросами. Я сейчас ухожу, а ты можешь стрелять мне в спину.

- Ты мне на вопрос ответь, — вздохнул старик. – Ответь и вали на все четыре стороны. Я пауку скажу, он тебя выпустит, — на лице старика светилась счастливая улыбка. – Так что с книжками, — он встал, подошел к шкафу, отпер дверцу ключом со связки, которая лежала в кармане его брюк, достал что-то, дверь прикрывать не стал. - Любишь читать книжки?

- Сука! – выдохнул я. – Дед, ты затрахал, — я скосил взгляд на пуф, пистолет остался там и манил отражением лампочки на желтом барабане. – Ты, что ль написал? Хочешь, чтобы я стал первым читателем? – на колкость он не отреагировал, равнодушно проследил мой взгляд, вздохнул, улыбнулся и дернул головой, приглашая принять решение. - Какие еще книжки? – выдохнул я, понимая, что к пистолету просто не рвану.

Не хочу. Если ствол окажется в руках, то придется его применять. Придется стрелять. А я сейчас не очень готов убивать кого-то. Вот из двустволки час назад, я бы его пристрелил и не задумался. Сейчас убивать не хочу.

Нет, я хочу его убить, но меня бы устроило, если бы он сам сдох, скажем от старости. Бывают же у стариков внезапные инфаркты.

- Так какие книжки?

- Хорошие. Интересные. Веселые. Про попаданцев!

Глава 42

Дежавю!

Мы снова стоим и молча смотрим друг на друга. Я не хрена не понимаю, он лыбится во все щеки. Единственная радость, что в руках у него нет пистолета, зажата какая-то блестящая хреновина, но это совершенно точно не пистолет. Возможно начищенная до блеска граната, но точно не пистолет.

Я снова не выдерживаю первым:

- Каких еще попаданцев? – я не узнаю свой голос. Он хриплый, надсаженный, но какой-то неестественно высокий, и от того странный.

- Разных. Вы неучи современные, классику то небось и не читали. «Янки», «Колдовской мир», «Алиса»?

- Селезнева? – сорвалось у меня.

Брови старика взлетели, глаза округлились, он одобрительно кивнул, и тут же поморщился.

- Кэрролловская. Та, что в зазеркалье. Что Булычева читал, это ты молодец, это хорошо, но классику надо знать.

Я едва не ляпнул, что у Булычева тоже классика, но сдержался, прошипев сквозь зубы:

- При чем тут они, старик? Ты магазин букинистический открываешь?

- Если бы, - печально мечтательно вздохнул он. – Ты себя в зеркало видел?

- Ты опять про медведя? – я покосился на плюшевое убожество вольготно расположившееся на футболке, дожевывающее очередную соску, и грозящее кому-то ректальным измерением температуры.

- В задницу медведя! – хихикнул старик. – Я про тебя. На-ка вот, глянь! – и он бросил мне крохотное круглое, зеркальце.

Я поймал, покрутил в руках коробочку, нащупал кнопку. Складное зеркальце явно досталось старику от женщины, сам бы он вряд ли такое купил. Я огляделся, ни одного зеркала в комнате не было. Раньше я этого не замечал, смысла не было, как и интереса. Теперь же, глядя на приткнувшийся под лестницей, косметический столик с варварски оторванным зеркалом я занервничал.

По спине пробежал холодок, страх высунул из-под драккара нос, подмигнул мне, улыбнулся, но весь вылезать не стал. И на том спасибо, а то от мысли, что старикашка вампир уже не хорошо стало.

Нет, ну все сходится. Паук на замке, что-то тухлое в холодильнике, кроме мясных консервов еды в доме больше нет, как нет ни одного зеркала. Да и появился старик как-то слишком уж внезапно. Я дом не обыскивал, но громыхал будь здоров. И если бы я жил один, я бы появился раньше. И точно с заряженным ружьем.

И пистолет на пуфике странный. Желтый, словно вырезанный из кости и покрашенный лаком корпус, барабан с непонятными боковыми насечками, а на ручке украшение на манер значка мерседеса. Только из черепов.

Старик точно вампир! За эту совершенно сумасшедшую ночь он раз пять смотрел в окно, словно ждал, когда придет рассвет, чтобы удрать в подвал и забраться… нет, в тот холодильник, даже вампир не полезет.

А зачем он дал зеркало мне. Хочет, чтобы я в него заглянул. Это понятно, но зачем? Предполагает, что я тоже вампир? Возможно, он же говорил, что-то об одинаковости. Но вообще это чушь собачья, никакой я не вампир!

Я усмехнулся старику, и открыл зеркало. Уже опуская в него взгляд, заметил, как старик кивнул и усмехнулся мне в ответ, а рука его подцепила с пуфика пистолет.

Я улыбался ровно секунду, пока мои глаза не встретились с поднимаемым зеркалом. Улыбка сползла с лица, кожа побледнела, глаза округлились и уставились в отражение. Сердце бешено забилось в висках, голова заболела.

Я нервно и громко сглотнул.

Вальяжной походкой паника взошла на мостик драккара. Чувствуя себя полноправной хозяйкой водрузила себе на голову шлем, и на манер Наполеона сунула руку за пазуху. Страх разродился восторженными аплодисментами. Боль смахнула счастливую слезу.

- Какого хрена? – прошептал я, понимая, куда проваливаюсь и цепляясь за могущего мне помочь старика как за последнюю соломинку. – Какого хрена? – я смотрел в зеркало не в силах отвести взгляда.

А из зеркала на меня смотрел не я.

Глава 43

Худой, осунувшийся, серый с грустными щенячьими глазами и неприятными складками на лбу чуть выше поднятых домиком бровей. Рот тонкий, скулы широкие, нос с горбинкой. Профиль аристократический, словно с картинки из учебника истории вылез – тип красивый, но неприятный. Неестественный какой-то. Как будто художник, рисуя портрет немного сильно приврал в чертах лица, сделав человека куда красивее, чем он есть на самом деле.

Но совершенно точно это был не я. Даже несмотря на то, что короткий ежик светло-русых волос на голове характерно торчал в разные стороны, это был не я. Даже несмотря на то, что отражение повторяло за мной все, от вздохов, до сморщенных губ, и с трудом опущенных бровей.

Оно повернулось, позволив мне рассмотреть изображение сбоку. Действительно профиль классический, как у римского императора. Хоть сейчас на престол, или как эта хреновина в Риме называлась. Отражение показало мне язык.

- Какого…, - сорвалось с моих губ и язык пришлось вернуть в рот.

Паника горделиво поставила ногу на борт Драккара и величаво приказала всем остальным столкнуть корабль в воду.

Я ее проигнорировал. Впервые, с тех пор как увидел, не она меня, а я ее продинамил. Однако она не обратила на это внимания и побитый жизнью драккар продолжил движение к воде.

Плевать! Сейчас все уляжется, и паника отправился на покой.

- Отличная шутка, старик, - я захлопнул зеркальце, подумал не бросить ли ему и положил рядом с собой. – Я почти поверил. Вот настолько, - я оставил между большим и указательным пальцами узкую полоску и поднес руку к глазам, - настолько я был близок к тому, чтобы тебе поверить. Я почти купился.

Что не так с моими руками? Почему пальцы тонкие и длинные? Голод? Возможно. Голод и физические нагрузки. Вот пальцы и похудели. Как и все тело. А тело еще и вытянулось. Немного.

Меня затрясло. Мелко и противно. Во рту пересохло. Спина покрылась холодным потом, лоб ледяной испариной.

На покой, я сказал!

Три дня? Всего три дня! Могут ли три дня голода так извести тело? Не знаю. А сделать его чуть выше? Как знать, я раньше никогда с голодом дело не имел.

Я встряхнул головой, выбрасывая из мыслей сомнения. Не позволяя панике овладеть моим телом целиком. Хватит с нее пока и рук дрожащих.

И паника, остановила движение драккара. Она занималась тем, что начищала до блеска рога шлема и поглядывала из-под тонких бровей. Заметив меня помахала и послала воздушный поцелуй. Я ее проигнорировал.

Спать! Склочная сволочь!

- Это великолепная шутка, старик, - прохрипел чужой голос, издавая звуки моим ртом. – Я видел такое уже. Прикольное приложение. Во! – я поднял палец вверх и уставился на него. Слишком аккуратно обработанные ногти. Я никогда так не обрабатывал. Не видел смысла ходить на маникюр.

Видимо Берия был иного мнения о ногтях. И о внешности в целом. Потому как он не только меня одел, но и ногти почистил и постриг. И так почистил, что они за три дня в лесу не слишком-то и замарались.

Я вздохнул, ища поддержки взглянул на старика, кивнул ему, улыбнулся. Мне хотелось, чтобы рассмеялся, признался, что разыграл меня, попросил прощения за глупую шутку. Хрен с ним, пусть не просит, я его и без просьбы прощу.

Однако где-то глубоко внутри я понимал, что старик не шутил и извиняться он будет только за то, что не сказал сразу. И все же надежда была.

Надежда умерла! Когда старик покачал головой, развел руками и виновато улыбнулся. Он меня не разыгрывал.

Паника засмеялась, выкинула тело надежды за борт и вновь приказала столкнуть драккар в воду.

Дышать стало тяжело, казалось легкие склеились, горло сжалось, нос склеился, а воздух стал горьким, колючим, наполненным отвратительными запахами амиака и формальдегида.

- Это как? – простонал я, падая на пол, ударяясь задницей, но ничего при этом не чувствуя. – Как, мать твою, так-то, а? – я смотрел на старика, ожидая, что он что-то пояснит.

Он пожал плечами, взял в руки пистолет и тоже сел на пол. Согнул ноги в коленях, положил на них руки, вздохнул, взвел курок пистолета.

- Только глупостей не делай, - спокойно сказал он. – Револьвер заряжен, в отличии от ружья и я выстрелю. Не люблю я этого дела, но если надо будет я убью. Опыт есть. Так что не шали, Леха Опалев.

- К черту катись! – прошипел я, борясь с красными кругами в глазах, сквозь которые была видна лишь торжествующая паника. Старика я почти не видел. И слышал его тоже с большим трудом. – Не нужен мне не ты, ни твой пистолет. Почему? Почему у меня маникюр на пальцах?

- Потому что ты – Леха Опалев! – старик засмеялся.

- Я с детства Леха Опалев, но маникюра в жизни не делал, даже под давлением баб. Как так-то.

Почему-то из целого ряда несовпадений и странностей, меня сейчас больше всего интересовал именно маникюр. Возможно потому, что его проще всего объяснить. Или сложней всего принять. Или наоборот. Я запутался.

- Я не знаю, - поджал старик плечами, направив ствол в мою сторону. – Никто не знает. Я думаю. Разве что там, наверху, - он ткнул пальцем в потолок. – Там могут знать. Скорей всего знают.

- Дед, ты совсем крышей тронулся? Там, наверху, в правительстве есть кому-то дело обработаны у меня ногти или нет? Правительству пофиг, хоть руки по локоть лаком залей.

- Нужны твои руки кому-то, - прыснул старик. – Я не о том, я о людях вообще. О таких как ты, как я. Я не знаю технологий, но людей они сюда протаскивают. Легально! – он поднял указательный палец к потолку. - Однако, как сюда попадают такие, как мы с тобой, никто объяснить не может. Как и куда исчезает личность из тела неизвестно. Как не известно и когда. Существуют разные теории. Одна, к примеру, говорит, что душа уходит в нирвану, а тело еще продолжает жить и оно притягивает душу из тех, с кем случилось на оборот. Вот ты случаем не помирал в своем мире?

- Ты че несешь, дед?

- Вот и я не помирал. Потому не слишком то важно, как ты сюда попал, важно, что ты с этим будешь делать. Хотя тебе думать не о чем. Точно! Тебе и голову забивать не стоит. У тебя в голове ничего вообще может не быть. Тебе в любом случае писец! – он нервно хохотнул и успокоился.

- Почему…, – тихо сорвалось с моих губ против моей воли. – Почему писец?! – это я уже выкрикнул.

- Потому, - старик подобрался, поерзал задом на полу, устраиваясь поудобней. Улыбнулся самой ехидной и хитрой улыбкой из всех, что когда-либо видел, и я понял, что он нашел благодатные уши, мои уши, и сейчас в них прольется всякая хреновина. Утешало лишь то, что это будет отборная хреновина.

Паника тем временем почти столкнула драккар в воду. Боль поднялась на палубу и нежно, осторожно, словно боясь повредить, принялась гладить мою голову.

Виски заломило, челюсти сжались так, что мне показалось зубы, сейчас раскрошатся в труху. В глазах потемнело, и без того трудное дыхание стало почти невозможным. И сквозь туман и тьму пробивался голос старика.

– Потому что то, где ты находишься и то, как ты одет, что именно на тебя надето, в каких красках и с каким рисунком очень важно для этого мира. Вот к примеру твои джинсы говорят, что ты аристократ. А рисунок на твоей футболке показывает твое отношение к одной весьма влиятельной фамилии. И если ты говоришь, что тебя так одел Василич, то он явно задумывал от тебя избавиться. Иначе зачем ему тебя выкидывать здесь, на землях Афанасьевых. Да, не бог весть что, одни леса, да пара захудалых городишек. Но за Мягковых они разорвут. Очень уж любят они зад Мягковский целовать. А с такой футболочкой с тобой и разговаривать никто не стал бы. Убили бы просто и все. Даже не смотря на то, кто ты есть. Леха Опалев. Так что тебе даже повезло, что ты ко мне пришел. Именно ко мне. Хотя, как сказать. Наверное, это мне больше повезло. Я ведь тоже гражданин добропорядочный.

Ты че, дед, несешь? – простонал я, понимая, что совершенно не узнаю свой голос.

И не понимаю ни слова из того, что он сказал.

Нет, не так. Каждое слово в отдельности я понимал, но все вместе они не складывались в картину. Бред! Это просто пьяный бред старика.

Но старик пьяным не был психом был отменным, но пьяным нет. а лучше бы был пьяным.

Паника посмотрела на меня с жалостью, и сожалением, затем пожала плечами и махнула рукой подгоняя никуда не торопящихся толкателей драккара. Еще немного, еще чуть-чуть и он окажется в воде, а паника в моей крови.

Я ее проигнорировал. Нужна мне ее жалость, нужно мне ее сожаление. На кой черт они мне сейчас нужны. Тут все равно, кто будет меня жалеть, кто нет. Тут один из нас совершенно точно свихнулся и это черт возьми не я!

Нет, я просто не могу быть психом! Не могу! Почему? Да потому что так не бывает! Не могут люди из одного времени шагнуть в другое, не говоря уже о том, что пробить границу между мирами и оказаться в другом мире.

В другом мире! Боже, какую хрень я несу! Какой еще другой мир? Давайте еще множество миров вспомним. Мультивселенную! Браво, марвел у вас получилось загадить мозги даже тем, кто вас и не смотрел-то никогда.

Нет, нет, нет. Нет. Нет! Так не бывает. Нет!

Я же не хренов человек-паук!

Я зажал глаза ладонями и вдавил их в череп. Этого не может быть, просто потому, что не может быть. Это все безумный старик выдумал.

Старик! Это все он. Старик и Марвел. К черту марвел, я до них не дотянусь. А старик здесь, рядом, очень удобно, можно свернуть ему шею, за все его неуместные шутки.

Гнев, подхватил ярость под талию и закружил с ней в вальсе на песке. Паника опустила шлем на штурвал и с умилением вытирая выступившие слезы смотрела на танцующих.

Это все старик! Он виноват! Напугал меня до полусмерти, а теперь издевается! Руки сами собой сжались в кулаки.

Глава 44

- Ну, давай! – старик поправил ватник, убрал с коленок пистолет, приподнял подбородок и чуть развернул лицо, специально подставляя его под удар. – Давай! Бей! Тебе ведь хочется! Ты ведь считаешь, что я виноват в том, что ты сюда попал. Ты считаешь, что это я виноват в том, что все оказалось именно так. Ты сейчас в смешанной стадии, и гнев в тебе борется с торгом. Давай! Либо бей, либо начни меня уговаривать, что я не образованная деревенская скотина, свихнувшаяся в своем одиночестве, обманываю тебя просто потому, что мне скучно. Ну, чего смотришь, кулаки давишь и скулы дуешь? Выбери уже поведение и действуй!

Продолжая сжимать кулаки, делаю шаг в его сторону.

- Ты можешь меня ударить, ты можешь меня избить до полусмерти, ты можешь меня даже убить и закопать под яблонькой в саду, но ничего не изменит, того что ты попаданец! Ты в другом, отличном от твоего мире. Ты гребанный янки, при гребанном дворе гребанного Артура. Только тебе повезло еще больше, ты в чужом теле. Вот с телом тебе не очень-то фартонуло. Попасть в такое тело, здесь, в этом регионе. Ты парень, везунчик, каких мало. У меня в подвале веревка есть, можешь повеситься.

- Ты несешь ерунду.

- Ага, точно! Полную ахинею! Только знаешь, что, я через это проходил. Я сам попаданец в долбанную страну чудес. Ой, не смотри на меня так. Я такой же хренов нелегал, как и ты!

- Нелегал? – я затряс головой. Что-то в моей голове не складывалось, не укладывалось и просто туда не влезало. – Какой еще, черт тебя, старик, побери, нелегал? В смысле? Это как?

- Вот я сильно сомневаюсь, чтобы ты с Опалом договор заключил, чтобы занять тельце его сынка.

- Какой еще договор? – едва ворочая языком, спросил я.

- Договор? – заржал старик. – Договор? Серьезно? Тебя сейчас только это интересует? Меня бы больше занимало, кто такой Опал. Не хочешь ничего о нём узнать? Он все же папаша твой. Новый.

Я не хотел. Вообще, не хотел. Ни знать ничего не хотел, ни слышать. Мне было, а точнее, стало, совершенно все равно кто такой Опал, и стоит ли мне его бояться. И если стоит, то почему. Меня не заботило, как так случилось, что я влез в дом к безумному старику, и теперь слушаю этот бред сивой кобылы. Хотя где-то самым краешком сознания я и отмечал его правоту. Я почему-то стал выше, мои пальцы чуть длиннее, ноги неуклюжие, не видевшие ни футбола, ни долгих прогулок. А сам я значительно худее. Не сказать, что я когда-то был толстым, но и настолько впалого живота, под тонкой футболкой с отвратительным медведем тоже не имел.

Я шлепнулся на пол, скинул с плеч куртку, заглянул под футболку. Грудных мышц нет совсем, как и ни одного волоска, зато синие от холода, странно сплющенные и при этом торчащие соски бросаются в глаза.

Черт, старик прав. Я в чужом теле. Чертов лысый Берия мог обколоть меня всякой хренью, и парочку операций провести. Чисто косметических. Подстричь ногти, нанести пару шрамов, изменить прическу, переодеть, как-нибудь подкрасить, в смысле макияжа. Но вдавить грудину, оставив след от удара и последствия сломанного ребра, он не мог.

Сломать мог, но дать ему зажить, срастись, оставив заметную, но всего лишь ямку на груди, он бы не успел.

Я натянул куртку на плечи, подтянул колени, обхватил их руками, поставил на них подбородок. Затем уткнулся в колени лицом и… Слезы сами потекли. Я даже не пытался ни вызвать их, ни сдержать. Я ревел, заливая соплями джинсы, и понимал, что я здравом уме я бы никогда такие не надел. Да собственно, и не надевал. Это не я. Это Берия.

Паника тяжело вздохнула, с жалостью посмотрела на меня, покачала головой. Швырнув в воду рогатый шлем, она тихонько улыбнулась и растаяла в воздухе. За ней исчез и драккар.

Я рыдал. Я рыдал навзрыд, совершенно не замечая происходящего вокруг. Да вокруг и происходил только старик. Он ходил из угла в угол и бормотал что-то почти бессвязное. И я бы счел его слова о том, что я попаданец бредом. Однако проломленная грудная клетка, говорила, что он прав. Я в жизни так не ломался. Я вообще вел жизнь тихую, мирную, почти неспортивную, но и почти здоровую.

Конечно, в детстве я хулиганил и лазил, куда не следовало. А не следовало до такой степени, что участковый приходил несколько раз. Несколько десятков раз. Нечасто. Точно не чаще раза в неделю. Но так не попадал даже я.

Теперь попал.

Я выдохнул. Усилием воли остановил слезы, поднял взгляд на старика. Тот стоял чуть в сторонке, лениво крутил в руках пистолет. И смотрел на меня из-под сдвинутых густых бровей. Смотрел и молчал.

- И что дальше? – спросил я.

Старик сдвинул брови сильнее. Поднял руку, взглянул на часы, удивленно скривился, покачал головой. И промолчал.

- Что дальше, я спрашиваю, — с нажимом сказал я, не поднимаясь с пола. – Ну, допустим, я попаданец. Допустим, я попал в чужое тело, — я вытер слезу, покатившуюся по щеке, позвал панику, но натолкнулся лишь на черную пустоту. – Допустим, я даже застрял в нем. Что дальше? Что мне со всем этим делать?

Старик поднял руку, глянул на часы, покачал головой.

- Восемнадцать минут, — тихо пробормотал он. – Восемнадцать минут на все, — он посмотрел на меня, сглотнул, виновато улыбнулся. – Восемнадцать минут. Черт тебя побери, Леха, ты, мать твою, Опалев. Ты кто? Ты вообще кто такой?

Я совершенно ничего не понимал, кроме того, что старик окончательно сошел с ума. Он был моим единственным источником информации, но безумный источник не лучший источник. И иногда лучше вообще без информации, чем с той, которую нужно многократно перепроверять. Только в моей ситуации не понятно, как проверять.

Интернета у меня нет, да и непонятно есть ли он вообще. Берия вроде смотрел что-то на устройстве, отдаленно напоминающем смартфон. Но уверенным я быть не могу, слишком уж сильны были лекарства из укольчика.

Что ж, старик остается единственным шансом узнать хоть что-то. И хотя его безумие напрягает, но разве вся ситуация в принципе не безумна?

- Че дальше делать, дед? – не вставая с пола, попробовал на него надавить.

- Тебе? – он пришел в себя, посмотрел на меня мутным взглядом, встряхнул косматой головой.

- Угу, — кивнул я. – Мне. Я поверил тебе, что я в чужом мире, в чужом теле. Дальше то мне, что со всем этим делать? Бежать в полицию и орать: помогите, оправьте меня домой? Делать мне что?

- Тебе? – вновь переспросил старик и встрепенулся. – Тебе ничего. Они сами все сделают, — на губах его появилась счастливая улыбка.

- Кто «они»?

- А вот они, — он кивнул в окно.

Я повернуться не успел. Свет фар ударил по окнам, залив комнату белым светом.

- Прости, Леха Опалев, — старик поднял пистолет и направил его на меня. – Но ты же знаешь, что своя рубаха ближе к телу. Да и поверь мне, в чужом теле некомфортно. Я вон уже тридцать лет мучаюсь, все не приспособлюсь. А они решат все быстро. День, два будет не очень, а потом тебе станет все равно.

- Домой меня вернут?

- Ну, можно и так сказать, — нервно хихикнул старик. – Домой точно отправят. В последний дом.

Дверь распахнулась ровно в тот момент, когда мои руки сжали тощую небритую шею старика.

Глава 45

В глазах темно. Легкие сжались, слиплись, не могу вдохнуть. Пытаюсь, без толку. Как рыба на песке.

Выдыхать мне нечем. Проклятый старикашка не врал, когда говорил, что драться умеет. Один точный удар под дых и я выпускаю его шею, валюсь на пол, захлебываясь болью. Нет, не захлебываясь, я состою из боли. Хотя тоже нет, я и есть боль! Сейчас найду свой рогатый шлем и поднимусь на драккар.

Но ни шлема, ни драккара. Только боль. Обычная боль, от которой темнеет в глазах. Никаких образов. А жаль, я скучаю.

В доме кто-то ходит. Я слышу голоса. Не могу понять ни слова, да и не пытаюсь, слишком уж больно. Боль поглощает все внимание и разобрать удается лишь тональность. И она мне не нравится.

Слишком уж наглый прокуренный, хриплый голос. Слишком уж лебезит перед ним старик. Второй голос не такой наглый, скорее нервничающий. Очень нервничающий! Парень прихохатывает после каждого собственного комментария чужих слов. А комментирует он буквально каждое чужое слово. Третий молчит. Я слышу лишь его шаги в стороне и то, как он гремит полками.

Воздух врывается в легкие, разрывает их, срывает с горла защитную пленку. Я закашливаюсь, долго, протяжно, противно, больно.

Однако боль от удара в живот отступает. Я снова могу видеть, хотя сквозь туман из застилающих глаза слез это сложно. Я снова могу слышать, хотя сквозь колючую вату пробивается мало звуков. Но я уже разбираю слова.

- Ну, смотри, кусочник, если ты мне соврал…, — нет, голос не прокуренный, и даже не простуженный, скорее травмированный. Он не хрипит, он скрипит.

- Да точно тебе говорю, он это. Сынок он Опаловский. Что ж я, не знаю его, что ли.

- Ты-то знаешь, — хохотнул второй голос и всхлипнул носом. – Тебе ль не знать, то, а? Столько лет Опалу зад подтирал.

- Да заткнись ты уже, — зло выдохнул старик и тут же стушевавшись, добавил: — Пожалуйста!

- Поддержу старого мерзавца, — скрипнул хриплый. – Заткнись! И хватит, добропорядочному гражданину вспоминать ошибки прошлого. Тем более что гражданин полностью раскаялся, осознал, что был не прав и теперь ведет полноценный, до омерзения правильный и праведный образ жизни.

В отвратительном, хриплом, заставляющим волоски на руках вставать дыбом, проходящим по спине наждачкой голосе, слышались и угроза, и насмешка одновременно.

- Так ведь, старая пепельница? – продолжал хриплый. – У тебя ведь с законом полный порядок? Горбач же ничего не найдет в твоих шкафах? Никакой контрабанды с той стороны? Сигареты? Выпивка?

- Ты обалдел, Сиплый, — удивленно хрюкнул старик, его голос я бы узнал из тысячи.

Ненавижу гада! Но тысячи здесь нет, только трое говорящих и один молчун, шмоняющий шкафы. Потому узнать его совсем несложно. Удержаться и не попытаться снова свернуть ему шею, гораздо сложнее. Даже несмотря на то, что дышать получается еще с трудом. Ненавижу гада!

- Откуда у меня выпивка с сигареты? Я законы чту. Не так давно, но чту. Хотел вот у него сигаретку стрельнуть, но нету у него. Представляешь, Сиплый, парень с той стороны и не купит. Вообще!

- Точно? А не врешь ли ты мне, кусочник? Может ты уже пачку в одного втянул?

- А ты у меня анализ возьми, - с вызовом сказал старик. - Я законов не нарушаю. И правила соблюдаю, вот видишь, вас вызвал, как только понял, кто на меня свалился.

- Вижу, — довольно заскрипел голос Сиплого. – Ты молодец! Но я твоим словам не особо верю. Наверняка что-то у тебя есть. Ведь припрятал что-то с той стороны? А?

- Я бы с радостью, — напрягся старик. – С радостью тебе бы сказал, что у меня шкафы от контрабандного пойла ломятся. Но это не так. Если знаешь способ, как оттуда что-то достать, поделись, я с радостью воспользуюсь и с тобой поделюсь.

- Да брось, — пискнул насмешливый. – Ты же сам оттуда. Наверняка за ленточкой связи какие-то остались, лазейки. Ну не верю я, чтобы ты столько лет стенку грыз и даже дырочку не проковырял.

- Нет, — резко отрезал старик. – Не проковырял. Нет там дырки.

Он что-то пнул, ругнулся, вздохнул.

- Забирайте покойника, парни, и проваливайте к чертям.

- Ну, ну, старик, не кипятись, — заскрипел Сиплый. – Мы ж так, шутя, по-дружески.

- Таких друзей…, — тихо буркнул старик.

- Покойника заберем, не переживай, — Сиплый либо не расслышал, либо сделал вид, что не расслышал слов старика. – И если это он. Если это и вправду он, да еще и с той стороны, клянусь, старик, ты от меня получишь большую премию. Очень, очень большую.

- Там уж как сам решишь, Сиплый. Это будет после. Мои тридцать сребреников сейчас.

- Чего?

- Ничего. Деньги, говорю, давай.

- Деньги — это святое, неважно местный ты или засранец с той стороны. Деньги все любят. И я ж тебя ни разу не обманывал, а? Получишь ты свои деньги. Получишь, но я не хочу платить незнамо за что. Товар где?

- Вон в углу у кресла, — кивнул старик в мою сторону. – Сопли на кулак мотает, — он снова что-то пнул.

Я же не успел придумать, что будет лучше, притвориться мертвым, или же сопротивляться. Мне отчаянно не нравилось, что меня называют товаром, и продают за тридцать монет. Хотя сравнение мне и польстило. Не слишком. Умирать на кресте я был не готов.

Грязный ботинок уперся мне в плечо, рывком бросил на стену. Я приложился позвоночником об угол, сделал попытку хлопнуться мордой в пол, но был перехвачен все тем же ботинком. Упасть он мне не дал. Не слишком осторожничая и оберегая мое тело, прижал к стене.

Человек сиял. Лампочка за его спиной создавала нимб, и человек казался святым, сошедшим с икон в забытом монастыре. Однако даже впечатление о святости его рухнуло, когда грязный рабочий ботинок прижал меня к стене. От него пахло смесью удобрений, крови и пепла. Ладно хоть не дерьмом, но и на это мой пустой желудок гневно взвыл.

А уж когда он надавил на плечо так, что потемнело в глазах и вовсе не то, что ореол святости, там и человечность пропала. Он не то, что не заботился о сохранности моего плеча, он стремился его раздавить.

Человек поднял руку, согнул пальцы, словно держал смартфон. Посмотрел на ладонь, затем на меня, затем снова на ладонь.

- Алексей Опалев, — громко сказал он.

- Че те, сволочь? – прорычал я, поднимая руки, намереваясь оторвать от плеча ботинок и желательно вместе с ногой мерзавца.

- Ух ты, — Сиплый, легонько, для острастки, хлопнул меня грязным ботинком по лицу. В глазах вновь потемнело. – Он знает?

- Нет, — усмехнулся старик. – Он и есть он. Опалев Алексей.

- Совпадение? – ботинок оторвался от моего плеча, позволив рухнуть на пол.

Опять на пол. Как же надоело быть избитым, без сил и все время валяться на полу. Я уже давно понял, что ничего хорошего от визита этих господ мне лично ждать не приходится. Тем более что говорят они обо мне как о некоем неодушевленном предмете. Товаре, что один человек охотно продает, а второй не менее охотно покупает. И мне это не нравилось.

- К хренам такие совпадения, — усмехнулся старик. – А вообще, не знаю. Это ты у Опала спроси. А мне давай деньги и проваливай, пока я не передумал и не оставил паренька себе.

- А сумеешь? – хохотнул сидящий на столе рыжий парень, одетый как заправский деревенщина их старых голливудских фильмов.

Рыжий поднял обрез, направил его на старика, подмигнул.

- Попробуешь?

- Сиплый, плати бабки и забирай его. И этого больше не привози, — старик кивнул на рыжего.

- Не привезу, — пообещал Сиплый. – За следующим он один приедет.

- Каким следующим? – охнул старик.

- Ну вы же притягиваете друг друга, как мухи притягивают дерьмо. Глядишь, еще парочка на тебя выйдет. Хороший получится бизнес. В расчете?

- В расчете, — кивнул старик.

Я не заметил процесса передачи денег.

- Звони, если что, — хлопнул старика по плечу Сиплый.

- Обязательно, — пообещал старик без особого энтузиазма.

Надо мной вырос парень. Шмыгнул свернутым набок носом, приподнял одну бровь, вздохнул, виновато покачал головой. Прости, мол, работа такая.

Я поджал губы: разве же я не понимаю. Мы все вынуждены делать то, что не хотим. Я, например, не хочу прямо сейчас сгибаться пополам от сильного удара ногой в живот. Не хочу вновь ловить воздух, пытаясь сквозь боль и темноту, протолкнуть в себя хоть что-то. Не хочу быть взваленным на плечо. Не хочу, чтобы меня выносили в дверь, задом вперед.

Однако я вынужден, потому что у молчаливого такая работа. Что ж я не человек, не понимаю.

Он свалил меня в кузов грязного пикапа, словно мешок с картошкой. Запрыгнул следом. Чуть поправил мне дыхалку, новым ударом в живот. Не слишком сильным, он явно не хотел делать мне очень больно, он просто хотел, чтобы я не очень дышал.

- Дай гляну, — над бортом кузова появилось рябое лицо, обрамленное отвратительной редкой, торчащей во все стороны, рыжей бородой и не менее рыжими кудрявыми волосами.

- Красив, — сказал рыжий. – Думаешь, правда, он?

Молчаливый пожал плечами.

- Разбогатеем! – мечтательно взвыл рыжий и залез в кабину.

Дверь хлопнула громко. Я испугался, дернулся. Молчаливый тоже напрягся, но быстро успокоился. И меня успокоил. Это очень успокаивает, когда в лицо тебя бьет кулак, а в живот тычит ботинок с железной набойкой.

И там, куда ударил ботинок, словно что-то взорвалось. От места удара волнами пошел жар.

Глава 46

Упавший с неба в горное озеро камень, ломает ровную водную гладь, выстреливает фонтанчиком в небо, а затем отправляет к берегу круги. И волны катятся к берегу, подхватывая мелких насекомых, палочки, грязь и пыль. И озеро становится чище. Или грязнее, если помнить про камень. Но впереди идет самая сильная, самая большая, самая высокая. Она захватывает мусор, она несет его, пока он не переваливается через гребень и не пытается уплыть подальше. Но за первой волной торопится волна чуть меньше, что подхватывает воду, не дает ей успокоиться, поднимает ее снова и снова бросает вниз. И подхваченный ею мусор становится еще немного ближе к берегу. Чтобы третья волна подхватила его, подняла, а затем бросила. Но третья волна еще ниже, еще слабее. Четвертая лишь приподнимает воду. Она и до берега не дойдет, ослабнет, сольется с водной гладью.

В то время как первая обрастет гребнем и яростно обрушится на берег, словно крокодил, который пытается схватить стоящую на берегу антилопу. И не достав отпрянет, навстречу второй волне, гася ее собой, сливаясь с ней. И став единым целым, повторит попытку. С тем же успехом.

Со мной было то же самое, только наоборот. Первая волна была горячей, но маленькой. Вторая чуть прохладней, но больше. Третья обжигающе горячая, больше выше, сильнее. Четвертая должна быть ледяной.

Но не была. Четвертая волна прокатилась по мне словно огненная стена, не сжигая, но поджигая все.

Сильная, огромная, злая. Она зажигала внутренности, словно неоновые вывески, заставляя их сиять разными цветами. Печень, сердце и желудок зеленым, легкие красным. Селезёнку и кишечник фиолетовым. Мозг и половую систему синим.

Я видел каждый свой нерв, я понимал, как он отзывается на воздействие. Я видел, как по голубым венам течет кровь, как растекается она по бордовым капиллярам.

Это меня пугало. Я не хотел видеть себя вывернутым наружу, с обнаженными нервами. Я справедливо ждал появления паники, я надеялся на нее, я верил, что она придет, что еще не все потерянно. Однако, чем больше я ждал, тем больше понимал, что она не придет. Сейчас. Позже, в другой день, когда она не будет так нужна, может быть. Но точно не сегодня. Не сегодня.

И, быть может, никогда.

Испытать разочарование по этому поводу я толком не успел. Как собственно, и отвращение от вида собственных пульсирующих нервов. Как не успел и испугаться, тому, что вижу собственное тело со стороны.

Даже не со стороны, скорее изнутри. Что еще более неприятно. Но и это толком осознать я не успел.

Пятая волна самая высокая, самая страшная, самая сильная, смыла все. И видения, и разочарования, и сожаления. И мораль.

Я поднял взгляд на открывшего от удивления рот громилу. Тот хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Но в отличие от рыбы горло его издавало странную смесь блеянья барана, хрипа простудившегося полярника, и бормотания сумасшедшего.

Я улыбнулся и подмигнул ему. Увидеть его реакцию я не успел.

Шестая волна унесла с собой все. Включая и ощущения, и сознание. Осталась лишь пустая биологическая оболочка с совершенно бесполезным сердцебиением в груди.

Я ощущал себя где угодно, только не внутри собственного тела. Я был в нирване, валгалле, чистилище и самом аду одновременно. Я был везде и нигде. Меня не было, и я был всем, частью всего. И мне нравилось ощущение, хотя я его и не слишком понимал.

Я чувствовал в себе такие силы, что если бы мне позволили боги, я бы встал с ними наравне и сотворил бы мир, где нет ни войн, ни страданий. Где все счастливы и довольны, как я сейчас.

Ледяное цунами прокатилось по телу, зло и бесцеремонно швырнув меня в распластанное на грязном железе кузова старого пикапа тело. Больно швырнуло.

Ну зачем так то? Да, я немного увлекся, признаю. Возомнил себе не бог весть кем. Нет, как раз бог то и знает, кем я себя возомнил. И с чего я решил, что я теперь равен богам? Силу почуял? С чего? Какую еще силу?

Я признаю, меня занесло, но зачем так то швырять сознание в тело? Из самой нирваны, из состояния, где мне было хорошо и прекрасно в согнувшееся от боли и судорог тело. Это больно! Очень больно! Особенно морально.

- Эй! – громила тряс меня за плечо. – Эй, с тобой все хорошо?

- Прекрасно! – прохрипел я, чужим, хриплым, озлобленным голосом.

Он навис надо мной, он тряс меня за плечо, он беспокоился обо мне, но я видел в его глазах, что беспокоится он прежде всего о своих деньгах. На моем месте он видит не человека, он видит пачку банкнот, перетянутых свежей, еще пахнущей типографской краской ленточкой. Обо мне в его взгляде заботы хватит ровно до кассы, где парень получит расчет. который, судя по тому же взгляду он уже спустил на дешевый алкоголь и еще более дешевых, но легкодоступных женщин, не слишком обремененных нормами морали.

И мне от этого стало так обидно. Не так, как вылететь из нирваны за мысли неправильные, но все равно обидно. Я представил, как мозг его съеживается, медленно превращаясь в похожий на грецкий орех камень. Как сердце его замедляется, как превращается оно в уголек.

Парень вздрогнул, взгляд его помутнел, рот открылся. Он отшатнулся, побледнел, попытался вдохнуть. Не смог. Во взгляде мелькнул страх. Он шлепнулся на задницу, выпустил мое плечо, схватился за грудь с левой стороны и тяжело задышал.

- Нормально все? – зашипел голос, и над кузовом появилось недовольное, некрасивое лицо под кудрявыми рыжими волосами.

- Да, — на вдохе ответил громила.

- Все шикарно! – я встал.

Старик по-прежнему стоял на крыльце, и в свете уже проснувшегося, но еще не вставшего солнца дом его выглядел впечатляюще запущенным. Как, собственно, и он сам. Как и двор перед домом, и дорожка к дому ведущая.

А по дорожке к грузовичку шлепал отвратительного вида человек. Он сильно хромал на правую ногу, правая же его рука хоть и сжимала пистолет, но странно дергалась. Лицо перекошено, смещено влево, а правую щеку пересекает глубокий старый, ставший уже не то что фиолетовым, а, давно утративший все цвета кроме черного, шрам. И не один. Впечатление, словно человек половиной тела под трактор попал.

И покалеченная сторона не двинулась, а вот та, что еще сохранила способность выражать эмоции, была удивлена. Еще бы, его человек сделал все, чтобы я не помышлял ни о чем, кроме желания вдохнуть. И вот я стою во весь рост, а возле моих ног громила, который отчаянно пытается вспомнить, как дышать, и массажем сердца старается не допустить собственный инфаркт.

- Это еще что такое? – заскрипел сиплый голос.

- Твою мать! – охнул за его спиной старик. – Этого не может быть!

Даже с такого расстояния я видел, как старик побледнел.

Я стоял и смотрел, как медленно оседает у моих ног хватающий ртом воздух громила, как рыжий отчаянно пытается открыть дверь машины и не может. Как Сиплый поднимает покалеченной рукой пистолет, а другой тянется за вторым, висящим в кобуре на поясе. Видел и ничего не делал. Словно фильм категории Б смотрю. Или даже Ц.

Рыжий, наконец, открыл дверь, вывалился из машины в пыль и грязь неубранного сада, выругался, вскочил, выхватил пистолет. Направил на меня.

Выстрел взорвал тишину. Пуля разорвала рыжему бок, окатив кабину кровью, вперемежку со внутренностями и костями. Тело рыжего врезалось в дверцу и отскочило за нее. Неловко дергая ногами и руками, кувыркнулось через бок и застыло, уткнувшись лицом в палую листву.

Сиплый рванул в сторону, укрылся за деревом. Выстрелил в старика. Но того уже не было на крыльце. Точнее, на крыльце он был, но скрылся за перилами.

- Че за хреновина, Кусочник? – громко крикнул Сиплый, не сводя с меня внимательного, лишенного век правого глаза. Здоровым же левым, он поглядывал на крыльцо. – Ты только что убил моего человека. Знаю, что он раздражал, я и сам был готов его убить. Но это был мой человек!

- Прости, Сиплый! Но кое-что изменилось. Я не могу отдать тебе парня. Он мой.

- Я же за него заплатил. Не?

- Заплатил. И деньги я тебе верну. Хочешь, приплачу. Но парня не отдам.

- Ты с катушек съехал, Кусочник? Я знал, что ты псих, но не думал, что настолько.

- Ты даже не представляешь, как далеко я съехал. Отдай парня!

- Ты же сказал, что он нелегал?

- Это мой нелегал, Сиплый! А ты либо свалишь, либо сдохнешь!

Глава 47

Занимательный диалог между тем, кто меня уже продал, и тем, кто меня только хотел перепродать, продолжался. Первый требовал признать сделку незаконной, утверждал, что продал товар с браком, о чем в момент продажи не имел ни малейшего представления. Но использовать товар с таким браком опасно для самого покупателя.

Покупатель же с ним не соглашался. Он утверждал, что и сделка проведена как надо, и брак выявлен не был. Если же вскрытие покажет, что товар действительно имел какие-то особенности не предусмотренные конструкцией, он обязательно предъявит продавцу счет к оплате. Но сейчас товар останется за ним. И у него.

Диалог продолжался, стороны и не пытались договориться, осыпая друг друга обвинениями в сумасшествии и всячески стараясь сломать хотя бы видимость успешных переговоров.

Я их не слушал. Мне было совершенно неинтересно. Плевать я хотел, кто выйдет победителем из этого спора. Если кто-то победит, убью одного. Если же нет, и они сумеют договориться, то убью двоих. Раз в этом мире принято размахивать пистолетиками и чуть что пускать их в ход, не вижу смысла выделяться из толпы. Тем более что у моих ног так забавно корчится такой страшный громила. И, кажется, больно ему сделал я. Наверное, стоит его добить.

Холод пробежал по спине, выгнав из кожи обжигающе ледяные и отвратительно липкие капли пота.

Я думаю об убийстве? Не просто думаю, я хочу его. Более того, от мысли этой становится внутри странно тепло, приятно словно горячего шоколада у камина в загородном доме выпил.

Горячий шоколад? Камин? Загородный дом? Мысль об убийстве, от которой в дрожь не бросает… Что, черт возьми, не так?

Где-то далеко мелькнул отблеск рогатого шлема паники, мне показалось, я услышал ее смех. Я никогда не слышал его раньше, но если паника когда-нибудь и засмеется, то звучать он должен именно так.

Однако сама она так и не появилась. Наглая, хитрая стерва.

Я присел к громиле. Он отчаянно хватал ртом воздух. Вдохнуть не мог, что-то вспучило ему горло или вогнало туда булыжник с мой кулак размером. Что именно распирало его горло я знать не хотел. Мне хватало вида его потрескавшейся, словно обгоревшей или запекшейся кожи, его красных, умоляющих помочь глаз. Его вывалившегося белого языка. И рук, продолжающих делать самомассаж сердца.

Уж не знаю, помогал он сердцу не остановиться, или нет, но кистями парень работал отчаянно.

- Могу помочь? – спросил я.

Парень дернулся, словно пытался убежать, но в кузове особо не побегаешь и он, ткнувшись головой в борт, замер, испуганно глядя на меня.

- Чем я могу тебе помочь?

Отличный вопрос, по-моему, кроме как добить из сострадания, для него сейчас сделать уже ничего нельзя.

Но он открыл рот, попытался что-то сказать, но слов его я не расслышал. Я слышал другие слова, что как разрывные пули рвались в мозгу.

- Встал, сволочь!

Я поднял взгляд. На меня смотрел черный и очень опасный кружок автомата. Я знаю, я уже видел такие и также смотрящие на меня и также снизу вверх, но не так близко.

- Отошел от него, падаль!

Из-за ствола на меня смотрела пара спокойных, но желающих казаться злыми глаз. На деле же в них сквозило такое равнодушие и такое превосходство, что становилось не по себе.

- Если я отойду, падалью станет он.

- Он уже мертв, — голос тоже спокойный, небольшой акцент его не портит. – Все, что ты можешь для него сделать, это добить его, — О, значит, я был прав. – Что я на твоем месте и сделал бы. Не стоит оставлять жертву мучиться. Ты же не садист, правда?

- А при чём здесь я?

Глаза над мушкой прищурились, голос зазвучал вновь, но не для того, чтобы мне ответить.

- Кусочник, — крикнул продолжающий держать меня на прицеле человек. – Твой парень у меня на прицеле, и ты меня знаешь, я его пристрелю.

Старик не отвечал. Ствол не двигался. Человек, ствол держащий, ждал.

Я повернулся. Сиплый лежал на спине, привалившись к дереву, укрывшись за ним и часто нервно поглядывая на крыльцо.

Старик молчал.

- Для начала я отстрелю ему ухо, Кусочник, — хохотнул человек с автоматом. – Затем второе. Затем прострелю колено, А уж после, пошлю пулю прямо меж его красивых глазок. Хотя очень хочу сейчас хлопнуть эту падаль, но я подожду. Выходи.

- Выходи, Кусочник, — поддержал своего человека Сиплый. – Выходи, договоримся.

- А ты встань, — сказал голос. – Встань и отойди в дальний угол, только не к кабине, мыть ее не хочу. Какое ухо к отстрелу предпочитаете, господин Опалев? Правое или левое? Да поднимись ты уже! – что-то щелкнуло, словно злобные глаза сняли винтовку с предохранителя.

Я не послушался. Я протянул руку и положил ее на бедро съежившегося громилы. Тот вздрогнул, зашелся кашлем, вяло замахал на меня руками. И ради этого даже перестал делать массаж сердца. Красные глаза его наполнились ужасом. Я же лишь крепче сжал его руку.

Он умирал. Я это чувствовал. Его тело, словно горело изнутри, органы медленно тлели, превращаясь в угли. Опаливаясь.

Однако стоило мне положить на него руку, как жар утих, органы перестали превращаться в угли, кровь перестала гореть, кожа трескаться. Краснота глаз и та немного ушла, хоть и осталась, но стала меньше, и новые капилляры перестали лопаться.

Он повернул ко мне голову, посмотрел на меня полными благодарности глазами.

Человек с автоматом, что-то кричал, Сиплый отчаянно пытался его перекричать, но в силу голоса не мог. Я не разбирал слов ни того, ни другого, и мне было плевать. Я смотрел в благодарные счастливые глаза громилы и улыбался.

Выстрел раздался слишком близко. Я не сразу понял, что это был он. Громкий хлопок, от которого заложило уши.

Я сжал руку. Не желая этого, чисто инстинктивно. Рефлекс на громкий звук и больше ничего. Я этого не хотел. Кожа громилы почернела, пошла трещинами, как земля без дождя. Благодарность в глазах сменилась болью, но взгляд его мгновенно погас. Еще через мгновение черные угольки свалились в обтянутую сухой кожей черепушку.

- Ничего личного, — услышал я сквозь бешено колотящееся в моей груди сердце. – Наука. Это только наука! – старик, улыбаясь, смотрел на меня через забрызганный кровью борт. А к ногам его свалилось почти обезглавленное тело, еще мгновение назад, целившее в меня из автомата. – Алексей, сиди тут. Я сейчас приду.

Счастливая морда старика прямо-таки сияла.

- Сиплый, — крикнул старик, — ты остался один. Один, против меня. Может, не будем тратить время? Может, ты сам застрелишься?

- Пошел ты, — прохрипело от дерева.

- Уже иду! – хохотнул старик, сверкнув на меня полными безумия глазами.

Сидеть в кузове, прямо возле обуглившегося, как головешка мертвеца мне не хотелось, и я пренебрег советом старика. Из машины я вылез, просто кувыркнувшись через борт, и совсем забыл, что там, лежит застреленный стариком владелец автомата.

Автомат лежал тут же, все еще сжимаемый мертвой рукой. А то, к чему рука крепилась, выглядело не просто ужасно, оно словно сошло с экранов дешевых ужастиков. Я никогда не любил этот жанр, отвратительных вещей и адреналина мне и в жизни хватало. К тому же вид крови меня никогда не пугал.

До этого момента.

Желудок сжался, и многострадальная банка тушенки окончательно покинула мое тело. В голове возник туман, и он все разрастался, понемногу унося меня прочь. В темноту.

Два выстрела слились в один, но я их почти не слышал. Я готовился к встрече. Но, как всегда, подготовится не успевал.

А вот и она.

Я скучал.

Привет, Паника!

Здравствуй, тьма!

Глава 48

Мы сидим, напротив. Мы смотрим в глаза. Мы держимся за руки.

Она великолепна! Красива, стройна, с правильными, тонкими, но не броскими чертами лица. Черные волосы собраны в нетугой, перехваченный яркой красной лентой на затылке, пучок. Тонкие черные брови, изогнуты домиком и чуть приподняты, открывая огромные глубокие и очень красивые серые глаза.

Они смотрят на меня с любовью и заботой, с ноткой сожаления. Любовница, которая понимает, что я забежал к ней лишь на пару часов. Я только поем, обниму ее, поцелую и, может быть, задержусь поправить полку, починить дверь в шкафу. И секс у нас, как всегда, будет великолепен. Но потом я уйду.

Хотя. Хотя, быть может, не в этот раз.

Тонкие губы ее, подведенные темной, почти черной, помадой улыбаются. Острый розовый язычок скользит по ним, делая более влажными, более блестящими.

Тонкие пальцы с покрытыми черным лаком ногтями впиваются мне в ладони. Сжимают их до боли, до скрипа костей. Мне все равно, я счастлив. Она снова со мной. Я так по ней скучал, пока ее не было рядом. Но теперь, теперь она со мной.

Она улыбается. Она тоже по мне соскучилась. И она никуда меня не отпустит. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Никогда! Я навсегда останусь с ней. Навсегда! И черт возьми, как же я этому рад!

Сжимаю ее ладони, чуть подтягиваю на себя, тянусь губами к ее губам, к приоткрывшемуся рту, к показавшимся острым зубкам.

Меня трясет. Как школьника, первый раз целующего девушку в подворотне. Я не то чтобы возбужден. Просто я слишком долго этого ждал. И я дождался!

Теперь она моя! Моя!

Вспышка света.

Яркая, слепящая, заставившая мозг взорваться. Резкая боль в щеке, заставившая тело сжаться. Тяжелый, гулкий удар, перевернувший мир вокруг, напомнивший, что кроме зрения, есть еще и слух.

Что за дела? Что это? Я нервничаю, пытаюсь вскочить, но она лишь крепче сжимает мои ладони, удерживает меня, увлекает за собой, опускает на колени. Я сажусь, послушно, чуть нетерпеливо. Какая разница, что происходит вокруг, главное, что она здесь со мной.

Главное, что мы сидим рядом, держимся за руки, наши колени почти касаются друг друга. Это так хорошо, это так приятно, что даже не слишком хорошо обработанные доски палубы драккара не могут испортить впечатление.

Драккар.

Мы сидим на палубе драккара, и паника нежно держит меня за руки. Рядом с ней, с подолом ее великолепного серого платья, небрежно брошен золотой рогатый шлем. За спиной ее компания друзей: нервно сгрызая остатки ногтей, над ее плечом нависает страх. Чуть дальше, вальяжно привалившись к борту, ждет своего часа госпожа боль.

Паника? Что паника? Так, глупенькая младшая сестренка, что способна выступать только на разогревах настоящего сильного и почти непобедимого чувства. Боль, вот истинный хедлайнер всего шоу. Хотя стоит признать, что кораблем правит все-таки паника.

Страх приближается, нависает над плечом паники, смотрит мне в глаза, открывает рот, но вместо слов хрипит.

Боль отрывается от борта, отправляет платье, бросает на меня странный, полный ожидания, вожделения и обожания взгляд. Она скользит ко мне, расплываясь, меняясь, теряя человеческий облик с каждым шагом.

Я пробую сбежать, но паника облизывает губы, и лишь крепче сжимает мои ладони.

Страх продолжает хрипеть. Боль дойти не успевает, я чувствую ее раньше. И это странно, даже для ее. Ее лишившееся кожи, ставшее похожим на робота, лицо, приняло удивленное выражение. Даже не знаю, как я понял это по костям и свисающему с них мясу, но как-то понял.

Страх заговорил вновь, на этот раз членораздельно и весьма знакомым голосом.

- Вот и славно! Сейчас полежи, отдохни, скоро приедем.

Приедем? Куда? Куда мы опять едем? И кто это мы?

Боль исчезла. Страх отступил. Он отошел в сторону, кивнул мне и голосом старика произнес:

- Больно? Ничего. Ничего! первые разы и, должно быть, больно. Особенно тебе! Но это пройдет. Потом еще понравится. А сейчас полежи, не вставай, а лучше поспи!

Сквозь туман в глазах я увидел, как ко мне метнулась серая тень и резкая боль пронзила бедро. Я пробовал дернуться, не вышло, тело не слушалось, как будто из всего меня в моем же подчинении осталась только голова, чтобы думать. И рот, чтобы есть и обматерить кого-нибудь при случае.

Кстати, интересно, а ртом я могу управлять? А то я и его не чувствую, а очень хочется сказать пару ласковых всем меня окружающим.

Но действительно ласковые слова только для паники. Она прекрасна! С ней я не хочу ни ссориться, ни тем более ругаться. С ней я хочу остаться. И вот где она, когда так нужна?

Но ее нет. Образ ее растаял. Она только что была здесь и вот ее нет!

Как нет и моего тела. Лишь разум витающий в каких-то грязных облаках мыслей. А лишенный оболочки разум боли не чувствует. Сожаление - да, переживание - да, но все, что касается тела - нет. Эмоции, лишь они остались со мной. Тела нет, и это прекрасно.

Это ужасно! Я не чувствую тела. Я помню, что оно должно быть, я смутно помню, как оно выглядело, но я его не чувствую. Совсем. И тем не менее понимаю, что по телу растекается какая-то горячая термоядерная жидкость. Догадываюсь, что это старик вколол мне ее только что в бедро. Что, старик, точно совершенно! Но что в бедро, об этом остается только догадываться.

Паника с остервенением швыряет мои руки. Она все время была здесь. Она все время держала меня за руки. И почему я не видел ее? Почему решил, что она ушла, покинула меня?

Я бьюсь ладонями об палубу, понимаю, что за все эти дни я в первый, и, как знать, быть может, в последний раз на драккаре, и хотелось бы его осмотреть. Но я больше увлечен и удручен другим.

Паника! Паника уходит! Она идет к краю палубы, на ходу поднимая юбку, готовясь к прыжку.

Тело не слушается, я тяну к панике руки, но понимаю, что не дотянусь. Я зову ее, я прошу остаться. Остаться со мной, но понимаю, что не дозовусь. Я рычу в бессилии, я злюсь!

Она не слышит. Не хочет слышать. Она даже не оглядывается.

Захлебываясь жалостью к себе, падаю на палубу.

Тут же собираюсь. Набираю в грудь воздуха, готовлюсь крикнуть что есть мочи, но не могу, звук не застревает в горле. Выходит лишь бесполезный хрип.

Краем глаза вижу высокий сапог со странным носиком и высоким каблуком. Незнакомая обувь, такую я еще не видел. Как незнакома мне и аура, исходящая от пришедшего. Поворачиваю голову, но удар чем-то тяжелым отправляет меня во тьму.

Последнее, что успеваю увидеть, как, глядя на меня, паника перепрыгивает через борт драккара. Я вижу ее взгляд, он полон сожаления, обещания и надежды.

Она еще вернется. Обязательно вернется, она будет со мной. Совсем скоро. Надо лишь немного потерпеть, подождать ее и удобного случая. И она вернется, обязательно вернется.

Скулы свело, зубы заскрипели. Позвоночник вывернуло, ребра захрустели ломаясь. Перестраиваясь. Мышцы на руках свернуло в спираль. Но боль так и не пришла. Вместо нее пришла тьма.

Она и забрала меня.

И единственное, что я унес с собой, был образ паники, сидящей передо мной на коленях и держащей меня за руки.

Глава 49

Я устал. Нет, правда, без всяких выдумок. Я очень сильно устал.

Я не грузил выгоны углем, не выгружал стоящее миллионы очень хрупкое, но очень тяжелое оборудование, не пробежал тройной марафон. Я даже в офисе весь день и то не просидел.

Однако устать у меня получилось. От однообразности и полного отсутствия фантазии.

Долбанное дежавю!

Я снова на заднем сиденье едущего куда-то автомобиля, с перехваченными веревкой и скотчем руками, с торчащей из бедра капельницей, раскалывающейся головой и пустыней во рту и горле. Никакой фантазии у похитителей, хоть бы немного разнообразия.

Хотя в деталях его хватает. Руки в этот раз связаны, никто под зад мне подушечку не подкладывает, таблеточку в ладошку не вкладывает. Даже воды не предлагает. А пить хочется.

Я застонал и потянулся, в тщетной попытке встать.

- Лежи, Леха Опалев, лежи.

Старик. Его голос. Хрипловатый, привыкший выслуживаться и угождать, а потому, когда пытается быть кем-то большим, выглядит забавно. Эдакий котенок, вздыбивший спину и наступающий боком на страшную и неподвижную стену.

Но голос у него довольный, почти счастливый. Напряженный, но счастливый.

- Пить! – попросил я, вновь не узнав свой голос. Замученный, хрипящий, едва слышный.

- Нельзя! – резко обрубил старик. – Нельзя тебе пить! Видишь, из ноги у тебя иголка торчит. Вот пока она торчит никакой воды, кроме собственной слюны, тебе нельзя. И потом, когда иголку вытащу, еще два часа нельзя будет.

- Я сдохну! – выдохнул я, хотя спросить хотел другое.

- Не сдохнешь! – уверил меня старик. – Никто еще не сдох. Вот без капельницы, ты, возможно, и сдохнешь, но тоже не факт. Хотя вероятность большая. Я бы мог посчитать какая именно и это даже интересно, но я сейчас за рулем и мне не до пересчету. Так что ты лежи, Леха Опалев, лежи! Отдыхай! А лучше поспи! Да, Леха, поспи! Поспать бы тебе сейчас совсем не помешало.

Машину повело вправо, дернуло мягко, но меня едва с сиденья не сбросило. Старик припарковался, над сиденьем в ореоле яркого света возникла его взлохмаченная голова.

Если бы я не знал, кто он, если бы я не знал, что этот мерзавец меня похитил, а чтобы это сделать, он убил как минимум одного, но скорей всего двоих. Хотя, может, даже и троих. В голове туман, воспоминания путаются, картинки в памяти возникают, но качество, словно на пленочную камеру в прошлом веке снимали. Ничего толком вспомнить не получается.

Как я попал в дом помню прекрасно, до того момента, как я выбрался из автомобиля Берии и дал стрекоча в лес.

О, мой давний друг Лаврентий Павлович, а я и забыл о нем. Интересно, как он там? Черти еще не слишком хорошо его прожарили? Это он первый меня засунул на заднее сиденье машины и воткнул что-то сильно расслабляющее в ногу.

У них что, какое-то предписание есть, все лекарства в ногу ставить? Есть же вены на руках, шее, животе. В конце концов, можно и под коленку поставить. В бердо то, зачем тыкать, это же видно.

Как я с капельницей по улице-то пойду? Она же торчит? Еще кто сердобольный милицию вызовет. Или санитаров. С первыми тяжело будет договориться и что-то объяснить, вторым почти невозможно.

Эх, веселая у тебя, Леха, жизнь. Насыщенная! Как скучно было раньше и как весело сейчас. Ни хрена не понятно, но очень увлекательно.

- Слушай меня, Леха, — прогудело откуда-то сверху, и я вновь узрел образ старика, на этот раз в ангельском обличии.

Он перегнулся через сиденье и смотрел на меня сверху вниз. Яркий белый свет создавал вокруг его головы ореол, наподобие нимба, а закатное красное солнце подкидывало в белое розового оттенка. И от этого казалось, что свет более насыщен, а образ старика более страшен и внушителен.

- Слушай меня! – прогудело с практически божественной мощью ангельское явление, на несколько мгновений захватившее тело старика. – Слушай меня, Леха Опалев! Сейчас в твоей голове бардак. Мысли путаются, ты с трудом соображаешь, где ты и кто ты. Тебе, возможно, приходят библейские образы, или кто ты по вере? Неважно, не отвечай, все равно не сможешь. У тебя язык сейчас как лопата, огромный и распухший. Скоро ты им даже ворочать не сможешь, но пусть тебя это не пугает. Ты должен поспать, а когда проснешься, все будет иначе. Мысли перестанут путаться, жар уйдет. И ты сможешь попить. Если поспишь достаточно долго. Тебе надо поспать. Иначе твои мысли, могут завести тебя очень далеко, туда, откуда нет выхода ни доля кого. Если, это произойдет никто уже не сможет тебе помочь. Ни я, ни кто другой. Пускающие слюни овощи никому не интересны и не нужны. Они лишь обуза для общества. Ты здесь один. Даже твою смерть будет некому оплатить. Придется тогда тебе самому как-то решать этот вопрос, но ты не сможешь, потому что будешь сильно занят пусканием слюны. Я понятно излагаю?

Ангельская голова, со странно знакомыми глазами, под седыми бровями, и лохматой головой, придвинулась ко мне, вложив в руку искушение схватить ее за бороду. Вот только руки я поднять не могу. Обе мои руки связаны вместе, я бы поднял обе, но не помню ни как, ни для чего.

- Я понятно все изложил? – вновь спросил ангел.

Эм, а о чем он? Неважно! Ангел же. Ангел обманывать не станет. И я кивнул.

- Вот и славно, — кивнул в ответ ангел и растаял, оставив после себя лишь яркий слепящий белый свет, с крошечными розовыми вкраплениями.

Очень красиво!

А чего он от меня хотел? Чтобы я поспал? А зачем? Я не хочу!

В голове словно взорвалась маленькая тепловая граната. Жар окутал мозг, прошелся по разуму, выжигая и желания, и воспоминания. Я отчаянно вцепился в образ паники, стоящей передо мной на коленях и держащей меня за руку. Она улыбалась, она красива. Она великолепна. Я бы хотел остаться с ней навсегда.

- Я бы мог помочь тебе со снотворным, - сквозь жар долетели слова. Голос знакомый, но кто говорит, вспомнить не могу. – Но не стану так рисковать, снотворное может убить тебя. Так что лучше постарайся сам уснуть.

Сиденье тряхнуло. Машина тронулась, образ паники растаял. Я отчаянно хватался за него, но удержать не смог. Жар заполонил голову, потек ниже, по пищеводу. Что-то знакомое. Также паника захватывала орган за органом, когда первый раз оседлала драккар.

Милая, милая паника. Лучше бы это была ты. Я помню то ощущение, от твоего захвата. Его я тоже не хотел, и так же, как и в этот раз противостоять или помешать ему не могу. Но ты не пряталась, ты действовала открыто, и мне это понравилось. И ты мне понравилась. Кто же прячется в этой стене, накатывающего на мое тело жара, я не знаю. И это пугает больше, чем сам жар.

Я почувствовал, как мои ладони покрываются липким пропитанным страхом, хотя нет, скорее животным ужасом потом. Хватит! Моему телу и так не хватает воды, а тут еще с потом ее терять. А ну, перестать потеть!

Но я мог кричать сколько угодно, потом покрывались уже не только руки, но и ноги, и спина, и лицо. Капельки его стекали со лба, затекали в глаза, щипали их, лишали возможности видеть. В отчаянной попытке сбросить их с глаз, я закрыл веки, сильно зажмурился.

Машина никуда не едет.

Я по-прежнему лежу на заднем сиденье, но руки мои развязаны, дверца у ног приветливо открыта, а в кармашке на спинке водительского кресла торчит прохладная пластиковая бутылка с водой.

Да будь она хоть до сотни разогрета!

Я хватаю ее, непослушными, почти не гнущимися и неработающими пальцами с пятой попытки отворачиваю крышку, жадно присасываюсь к горлышку.

Красота-то какая! Красотища! Прохладная, но не холодная вода скатывается в желудок, гасит разгоревшийся внутри костер, дарит силы и спокойствие. Отличная вещь, вода! Жаль только бутыль быстро кончилась. Вроде и пол-литровая, а на один глоток. Сейчас бы еще столько же. А лучше пару раз по столько.

Я сел, сунул руку в карман на водительском кресле, нащупал вторую бутылку, не такую прохладную, но все еще оживляющую.

Заглотив одним глотком примерно половину бутылки, я подполз к двери и выглянул. Вокруг меня лес. Сосны, уходят кронами под самое небо, щекочут пробегающее по нему солнце иголочками, и оно, зайдясь смехом, весело играет лучиками на устилающих землю иголках и траве, на стоящей прямо посреди пахнущего смолой леса машине. На доме, что спрятался под крохотной горкой.

На доме?

Я открыл рот, уставился на грубо сбитый из круглых бревен дом. Два этажа, если тот полуобрубок под крышей можно назвать этажом. Скорее комната, в которую скорей всего ведет вертикальная, приставная лестница с первого этажа, да и на втором можно только стоять. Или ходить боком, как краб.

Дверь же первого приветливо распахнута, словно специально для меня. Словно меня и ждет.

Ну блин, как в дешёвом ужастике, его привозят в лес, в одиноко стоящий дом чтобы… Дальше много вариантов.

Я сажусь, спускаю ноги с сиденья, касаюсь ими земли. Странно, но мягкая еловая подстилка приятна даже через подошву кроссовок. На губах против воли проступает довольная улыбка.

Я берусь за дверцу, хочу вылезти из машины, но рука натыкается на бумажку.

- Ничего не бойся, все хорошо. Ты выжил, и это прекрасно. Ты молодец. Теперь иди в дом, там еда и питье. В шкафу одежда, подбери себе все. Куртку можешь оставить. Остальное сожги. Я буду завтра к вечеру. Не скучай.

Подписи нет. Но, судя по всему, писал это старик. Ну что же, если он таким образом приглашает меня в гости, грех отказываться, в моем-то положении. Пойду, поем, переоденусь во что-то почище и потеплее, возможно, посплю на кровати первый раз за несколько дней, а уж если у него здесь душ припрятан, так и вовсе замечательно!

В конце концов, если бы старик хотел меня убить, он бы давно меня убил. Не было смысла вести меня сюда, только если для каких-то чудовищных экспериментов или истязаний. Но и притом и при другом варианте, он вряд ли бы оставил меня одного.

Да к черту. Я ведь прав, если бы он хотел меня убить, уже бы убил.

И, похоже, это становится моим девизом. Эгей!

Я поднялся на крыльцо, открыл незапертую дверь, встал в дверном проеме, раскинув руки и уперев их в косяки. Ну здравствуй, новый дом. Я так хотел в город, и он был так недалеко, а теперь я хрен его знает где, один, в хрен знает каком мире.

И со мной хрен знает что происходит.

Ну ничего, дождемся хозяина сего места и выспросим у него все.

Он мне все расскажет и про мир, и про себя, и про то, что со мной не так. Точнее, что не так с телом. С разумом я как-нибудь сам разберусь.

Заурчавший на медвежий лад желудок толкнул меня внутрь дома, а там в сторону кухни.

Глава 50

Скудных запасов консервов и сухарей хватило на два дня. Терпения на три.

Утром четвертого дня, я сварил остатки кофе, высыпал в кружку последнюю сахарную пудру, забросил в рот уцелевшие крошки от сухарей и вышел на крыльцо.

Дождь. Опять дождь. Здесь, на поляне возле дома он выглядит как сырость и серость. Я бы мог спокойно спуститься с крыльца, прогуляться до машины и не слишком промокнуть. Высокие деревья прятали дом и от дождя, и от солнца.

Я грустно посмотрел стоящую с распахнутыми дверями машину. Осталось немного, всего лишь вырвать сиденья, выпотрошить их в поисках чего-нибудь этакого, интересненького. Под этаким первый день пронималось что-то припрятанное, неважно что, золото, наркотики, женские трусы. Ну или мужские, не мое дело обсуждать чужие пристрастия, пока они меня не касаются.

Отсутствие еды и не очень приятная на вкус вода в кране вынудили пересмотреть параметры поиска. Теперь интересненьким стало все, что можно было съесть. А к вечеру и выпить. Точнее, попить.

Помню, как снижались параметры желаемого. Если в первые часы я страстно желал найти тушенку, или что-то рыбное, закатанное в банку. То к вечеру я радовался как ребенок, выудив из-под коврика половину пачки относительно чистой жвачки.

Без названия, в разорванной золотинке, без даты производства или состава, она стала самой лучшей находкой в моей жизни. Развалившись на влажной от дождя траве, я закинул жвачку в рот и сжал ее зубами.

Зубы выдержали. Подушечка оказалась слабее, и едва не свернув челюсть, я смог насладиться вкусом. Точнее, безвкусием. Полнейшим. Я жевал резинку, я надувал резинку, я отдирал лопнувший шарик от лица, но никакого вкуса не почувствовал, как ни старался.

Грешным делом, мелькнула мысль о наркоте, но эффекта я тоже никакого не почувствовал. Ни бодрости, ни сна, ни какого-то просветления сознания, или, наоборот, его угнетения. Ничего! и все же я жвачку выплюнул. Ну ее, и правда мало ли что в нее напихали, а я, не думая о последствиях, ее себе в рот засунул.

Остатки неразжёванных подушечек улетели в кусты. И вот теперь, стоя на крыльце, неторопливо потягивая последний кофе, делая вид, что чрезвычайно плотный завтрак, чрезвычайно тяжело переваривается, я старался вспомнить, куда именно зашвырнул жвачку. Или хотя бы направление броска. Зачем? Да просто так, чтобы хоть чем-то занять мозг.

Думать о том, где я, что со мной, что делать дальше, куда идти, к кому обратиться, отчаянно не хотелось. Я бы с огромным удовольствием остался здесь, но всякая еда и даже ее подобия закончились. В кране течет отвратительная маслянистая с неустановленным, но весьма неприятным запахом и цветом вода. У меня нет ни оружия, чтобы добыть еду, ни теплой одежды, чтобы хотя бы попытаться.

Лазать по лесу, в подаренной стариком кожанке, пытаться поймать белку голыми руками, не имея возможности даже попытаться, выстрелить в нее – полный бред.

Я задумался о том, чтобы собрать лук. Вроде звучит не слишком сложно: берем палку, чуть гнем ее, привязываем веревку, а лучше резинку из трусов, хватает ветку, затачиваем, все. Лук готов! И стрела тоже.

Однако стоило найти палку и начать делать, как я понял, что все не так просто, как казалось, и в фильмах и книгах врут. Не каждый Робинзон способен из подручных материалов армию вооружить. Возможно, они все сплошь с навыками вышивальщика, или гениальные инженеры, ну или я никчемный Робинзон.

С вердиктом полной и беспросветной никчемности я даже спорить не стану. Сам знаю, что руки у меня растут значительно, ниже, чем положено. Да к тому же еще и кривые. Я скорее сломаю молоток, чем забью гвоздь. Хотя, наверное, я сгущаю краски, но не до конца забитые, кривые гвозди убеждают меня в собственной правоте.

Кофе кончился. Невкусный, горький, оставивший и в кружке, и на зубах неимоверное количество крошки, слишком светлой для кофе крошки. И тот кончился. Больше меня с этим домиком в лесу ничего не связывало.

Я закинул на плечо заранее собранный рюкзак, подтянул ремень, набрал полную грудь воздуха и на выдохе шагнул с крыльца.

Говорят, в любом путешествии главное — сделать первый шаг. Еще говорят, что большое путешествие начинается с одного шага. А еще маленький шаг для человека… нет, это не отсюда.

В общем все начинается с одного шага. Это вранье! Я сделал три, и ничего не началось. Я ожидал, что как только сойду с крыльца, появятся какие-то вертолеты, машины со спецномерами, правительственные делегации с подарками. Ну или на худой конец спецназовцы, которые сперва проверят на мне свои боевые навыки, а потом отвезут в тюрьму. Позволят принять душ и накормят чем-то, что в другой жизни я и пробовать не стану.

Я стоял посреди полянки, в нескольких шагах от крыльца, и крутил головой, ожидая, не знаю чего. Хоть чего-нибудь. Ну хоть какой-нибудь знак, хоть что-то. Мне хотя бы направление задайте. Эй, паника, твою же ж маму, ты черт тебя побери где? Помоги мне, скажи, куда топать.

Но сколько я ее ни звал, сколько ни пытался увидеть выброшенный на берег драккар, так ничего и не получилось. Придется самому решать.

Я подставил лицо мелким каплям холодного дождя, постоял так пару минут, позволяя каплям охладить кожу. Я могу пойти по следам, оставленным машиной. Прошло три дня и были дожди, но трава еще примята, я вижу это здесь. Однако совсем не уверен, что в двадцати метрах глубже в лес так же.

И все же пойти по следам машины, выйти на крупную дорогу, сдаться полиции, все честно им рассказав, в том числе и про убиенных мною парней. И дальше уже будь что будет. В тюрьму посадят, так и, пожалуйста, хоть кормить будут, и то плюс. Ну а если в лабораторию для опытов сдадут, тоже неплохо, главное, чтобы и в том и другом случае, все кончилось быстрее, чем я успел осознать все свои страхи.

Но тогда я не узнаю дивный, чудный, новый мир, что так приветливо двойным убийством и сексуальной связью с малолеткой встретил меня. Правда, убийство совершил не я, а в связи с несовершеннолетней участвовало лишь тело, но полиции такое не объяснишь. Ну хозяин тела, ну чертов извращенец, ну Леха Опалев местного разлива, попадись ты мне. С малолеткой то зачем? Она еще и дочь какого-то барона. Не то титул, не то погоняло тюремное. И в том и другом случае, связываться с подобной несовершеннолетней особой весьма опасно. Хотя, как способ самоубийства вполне сойдет.

Нет, не сойдет. Есть же чуть менее извращенные, сильно менее осуждаемые обществом, но не менее смертельные варианты. Неужели у того самого барона нет ни жены, ни любовницы. Ему, конечно, может быть восьмой десяток, и жене его столько же, но все же. Связь с бабулей лучше, чем с несовершеннолетней. Так, закон говорит.

Меня передернуло. К горлу подкатил тошнотворный ком, лицо скривилось само собой, стоило только представить, как я открываю глаза и вижу голую старуху. Сильно сомневаюсь, что захотел бы жить, если бы увидел такое.

Ну, если смотреть с этой стороны, то выбор был совершенно правильным. Я хоть эстетического шока не получил, когда проснулся. Вру, получил. Сперва зрелище было хорошее, но как только лицо увидел, вот тут уже был шок.

И да, еще есть любовница. Должна быть любовница. У всех толстых старых мафиозо есть молодые и красивые любовницы. И у этого должна быть. Почему ты, старый хозяин моего нового тела не переспал с любовницей этого козла барона.

А если это и была любовница? Не дочь. Ну тогда все плохо и извращенец в этой истории не один. Жаль, что и мое тело приняло в этом участие.

Мотнул головой, выбрасывая все ненужные сейчас мысли. С бароном и его бабами будем разбираться позже. Если придется разбираться с этим. Сейчас важнее другое. Остаться здесь и еще через пару дней начать жевать кору с окрестных деревьев, или же попытаться изменить ситуацию, и пойти куда-нибудь.

К коре всегда вернуться успеем.

Я вздохнул, огляделся, прикинул свои шансы завести машину без ключей и поехать на ней без бензина. Вспомнил о киношных угонщиках, представил себя на их месте, подумал, что у них получается все. Но я не они и у меня обязательно что-то пойдет не так.

Вообще, уже сейчас что-то идет не так. Я открыто признаюсь себе, что криворукий идиот, что я не способен элементарно вбить гвоздь в крышку собственного гроба. Я боюсь принимать решения и не только не пугаюсь этого, но и восторгаюсь своей неспособностью решить хоть что-то.

Семь ю семь? Сорок девять! Нет, кое-что я еще могу решить.

Надо попытаться завести машину. Если уж ехать сдаваться, то хотя бы с комфортом.

Я закинул на плечо рюкзак, гордый от принятого решения, выпятил грудь, сделал шаг к машине и, тут же развернувшись на пятках, пошел в другую сторону.

Какой комфорт? В собственноручно раскуроченной машине? Да и кто сказал, что я хочу сдаться? Это новый для меня мир, новые ощущение, новое тело, которое чуть выше, чуть уже моего родного, к которому я так привык.

Нельзя сдаваться! Какие бы обстоятельства ни были, как бы тяжело не приходилось, как бы не хотелось бросить все и тихо, или громко сдохнуть, но жизнь одна и хочется того или нет, но ее придется ценить.

Забавно. Жизнь у меня одна, тело второе, но жизнь та же, и я больше чем уверен, стоит ее потерять, как дальше будет только пустота.

Нет, сдаваться я не буду. Может, и не найду выхода, но я попытаюсь. Слышишь, паника, я попытаюсь!

Я подкинул рюкзак и бодро зашагал в сторону, куда указывала морда застывшей на поляне, совершенно бесполезной машины.

Мой путь закончился через двадцать четыре шага. Да, я считал. Двадцать четыре и ни шага больше. Даже если бы я хотел, я бы не стал делать двадцать пятый.

Я стоял, держась руками за поваленное дерево, и смотрел вниз. Нет, не так я смотрел вни-и-и-из! Подо мной прямо у ног разверзлась пропасть. Отвесная стена уходила вниз и терялась где-то в сизой дымке тумана. По левую руку лес забирал резко вверх, раскинув над пропастью переплетенные корни. По правую же овраг уходил вдаль и терялся где-то среди деревьев.

Забавно. Отсюда еще и так просто не уйдешь. Влево идти совсем не хочется, а вправо, сдается мне будет не так легко. И все же идти по следам машины не хотелось вовсе. Я покосился налево, размышляя, не стоит ли пойти по переплетенным корням. Почему-то это казалось мне забавным приключением.

- Не советую, — скрипнул за спиной голос старика. – Пойдешь налево, скорей всего окажешься внизу. Тропинки там нет, а корни крайне ненадежны. На твоем месте я бы пошел направо, там тропа быстро кончается, но даже по лесу через пару дней к городу выйдешь. Только вот, Леха Опалев, в городе тебе конец. Вычислят и поймают.

Он замолчал. Я тоже не говорил ничего, сжимая в ладони лямку рюкзака и глядя, как играет на ветру туман в овраге.

- Я же сказал тебе, ждать меня здесь, — печально сказал он. – Но если ты хочешь уйти, то иди. Иди, и пусть комитет тобой займется.

- Какой еще комитет? – я повернулся.

Бледный старик стоял, глядя на меня, приложив руку к левому боку, и сквозь пальцы его, через одежду проступала кровь.

Глава 51

Я пытался дотащить их обоих и рухнувшего на землю старика, и висящий за плечами рюкзак. Но первый был на удивление тяжел, а второй чудо как неудобен. Но я пытался, однако за десяток минут не прошел и трех метров.

Когда рюкзак в очередной раз соскользнул, крепко стукнув меня по боку, затем обернулся вокруг шеи, набрал скорость, едва не разрезав кожу, и со всего маху врезал старику по голове. Именно в тот момент я понял, что их обоих не донесу. Вместе. По отдельности, пожалуйста, но вместе – нет.

Вопрос кого именно бросить не стоял. Первым надо спасать то, что может если не спасти, то продлить мне жизнь. Старик даже в сознании при всем своем желании не смог бы этого. А потому рюкзак с теплыми, но очень вонючими, старыми и затхлыми, возможно, грязными, давно ставшими местом жительства для клопов, моли и прочей живности, бельем я решил отнести в дом первым.

Он и легче, и, как ни крути, полезней. Там еще из последних скудных запасов еды кое-что припрятано. А потому — рюкзак! Именно рюкзак.

Забросив рюкзак на плечо и сделав несколько уверенных шагов к дому, я не менее уверенно замер, оглянулся на бледного, не дышащего, а скорее коротко заглатывающего воздух старика.

Он умрет. Может умереть, пока я отношу рюкзак, может, пока буду тащить его тело, может, когда уже окажется в доме. Он может умереть в любой момент, но даже мне, человеку, далекому от медицины, понятно, что без помощи он точно умрет. И тут встает вопрос: так ли я хочу есть, чтобы бросить умирать человека? Смогу ли есть, когда всего в сотне метров от меня будет медленно разлагаться покойник? Что буду делать после того, как крохи еды закончатся?

Дойти куда-то без еды, не зная, где ты находишься, не понимая правила этого места, это почти нереально. И наконец, если старик умрет, как я узнаю хоть что-то об этом мире? Да, это сразу несколько вопросов, но все они важны.

Я собрался идти куда глаза глядят, напрямую, но что бы я делал, если бы дошел? И куда дошел бы?

Сбросив рюкзак на землю, с облегчением выдохнул, осознав, что избавился от тяжкого груза и взвалил на себя груз еще более тяжелый.

В глазах темно. Дыхание частое, поверхностное, со свистом, хрипами, и прочими радостями тяжелой работы. Я справился. Я дотащил. Более того, я сумел взгромоздить его на диван. Не помню, как именно. Ничего не помню. Первые пяток шагов, а затем темнота. Плотная, пахнущая грязью и потом. И помочь мне некому.

Я пытался докричаться до паники или страха. Но был проигнорирован обоими. Оно и понятно, ну тяжело, ну страшно, что старик помрет, но и то и другое не достойно того, чтобы страх явил себя миру и поддержал хотя бы морально.

О панике и говорить не хочу. Она, такая ласковая, такая красивая, могла бы просто появиться, улыбнуться, подмигнуть. Я ведь и не прошу о большем. Уже это придало бы мне сил. Но она не появляется. И то, как она быстро убралась с драккара, когда там появился кто-то не представившийся, говорит лишь о том, что мы можем больше не увидеться. Хотя я верю, что это не так и, что паника в мою жизнь еще заглянет и останется в ней надолго.

Вот же странная фигня, большинство людей боятся паники, ненавидят ее, таблетками травят. И ведут себя крайне неадекватно. Кто рыдает, кто крушит все, что попадается под руку, и неважно бетонная ли то стена, или же череп ни в чем неповинного человека, который просто пришел в гости и которому не повезло застрять с паникующим в лифте.

Странно, но я напротив чувствую себя гораздо спокойней, когда паникую и мозг работает лучше. Я вижу то, чего не замечаю в нормальном состоянии, понимаю, то, что проходит мимо меня, когда паники нет рядом.

Может это и не паника вовсе?

Я почесал подбородок. Прикинул, насколько восстановилось зрение, как тяжело мне еще дышать, и попытался подняться. Удалось. На ноги я встал, но в глазах снова потемнело, а в горле запершило. Желудок сжался, и только то, что в нем ничего не было с самого утра, позволило избежать катастрофы.

Глубоко вздохнув, проглотив разъедающую горло желчь, я на ватных ногах дошел до старика.

Как я, в состоянии, когда и себя одного не очень то ноги держат, сумел не просто дотащить старика до дому, но и свалить его не на полу у входа, а донести до кровати, аккуратно уложить, и даже пледиком накрыть.

Когда успел? Мне плохо было еще на улице. Хотя про кровать вроде припоминаю, о ножку ее споткнулся. Но плед? Пледом я его точно не накрывал. Может, он не сильно ранен? Может, это он сам себя пледом укрыл? Может, он притворяется?

Я сдернул пропитавшийся кровью плед, стащил с него разорванную пулей куртку, разорвал рубаху… Сволочь! Не притворяется!

Меня все же вырвало, несмотря на все попытки задержать в себе и желчь, и слюну, я не смог. Но и после того, как я загадил пол, легче не стало.

Я не врач. И от медицины был далек всегда. И всегда старался держаться от врачей как можно дальше. Особенно от стоматологов и хирургов. А уж хирурги-стоматологи заставляли меня обходить стоматологии за квартал.

Мрачные шутки не помогают. Остается только констатировать, что я не врач и попытаться сделать что-то вот с этим.

Это пулевое. Совершенно точно. И то, что пуля прошла навылет тоже точно. Ну как на вылет… Пуля просто не оставила бока как такового. Удивительно, что у старика кровища не хлещет фонтаном. Течет ручейком приличным, но недостаточным, чтобы старая сволочь сдохла. И это хорошо.

Только мне то, что с этим хорошо делать? Он не только не должен сдохнуть, он должен мне многое рассказать, объяснить, пояснить. Он должен стать моим проводником в этом новом для меня мире. Почему именно он, потому что я больше никого не знаю. Я его то не знаю, но он хоть мне жизнь спас. Или у меня опять стокгольмский синдром?

К черту! Потом с синдромами разберусь, как и со знаниями медицинскими. Сейчас мне надо ему кровь остановить и заштопать как смогу, чтобы не истек.

Заштопать я могу, носки же штопал.

Я притащил иголку и нитки, благо швейный набор стоял на видном месте, что и не удивительно с той одеждой, что была в доме. Она вся, требовала ремонта, собственно, как и сам дом.

Я воткнул нитку в самую тонкую иголку, какую только нашел. Трясущимися руками проткнул кожу над раной и замер.

Какого хрена я творю? Решил его сам зашить? С носком сравнил? Но это не носок, это человек, и человеку нужно в больницу! В больницу, черт его дери!

И я готов его туда отвезти, но есть несколько но. Первое на чем? В той машине, на которой мы сюда приехали? Так, я ее разворотил всю и ключей от нее все равно не нашел. Да и водить местный транспорт я не учился, а вдруг там принципиальные различия имеются.

Паника? Нет, показалось. Ничего и никого. Тишина.

Второе. Куда везти? Понятно, что в больницу, только где та больница. Ни карты, ни знания местной географии. Ничего.

Но это я уже ныл, помню.

Третье. Эмм… Наверняка есть, но пока еще не придумал.

Я сел на пол у кровати, до боли в пальцах сжимая тонкую иглу. Я просто тяну время. Никуда я отвезти старика не смогу. Мне в любом случае нужно, чтобы он пришел в себя. А там уже можно будет разговаривать и о больнице, и о том, что вообще со мной произошло. И желательно в обратном порядке. Сначала про меня.

Мне важно. Очень важно поднять старика на ноги и сделать это как можно быстрее. И для этого его надо зашить, пусть как старый носок, но нужно. А если у него повреждены внутренние органы?

А вот это хороший вопрос. Я встал на колени, поднял пропитанный кровью плед, глянул под него. Ну черт его знает. Выглядит все это не лучшим образом. Прямо сказать отвратительно, и если спереди еще ничего, то висящие на спине лохмотья пропитанной кровью кожи зрелище то еще.

Сглотнув подкатившую и обжегшую горло желчь, я рассматривал рану, стараясь заглянуть как можно глубже в разорванную плоть, но сколько ни старался, так и не смог ничего увидеть.

- Да черт с ним, — в очередной раз сглотнув желчь, проворчал я. – Если бы досталось органам, он уже бы сдох. Нужен антисептик!

Эта запоздалая мысль заставила меня бросить иглу и рвануть на поиски чего-то, чем можно было бы залить и глаза, и рану. В доме искать бесполезно, уже обыскал, но старик же приехал на чем-то. Не пешком же он в самом деле дошел.

Я выскочил на улицу, хватаясь за все, что попадалось, оставляя кровавые следы на косяках, деревьях, дверце странного вида машины.

На заднем сиденье ящики и коробки. Я даже смотреть не стал, ничего алкогольсодержащего в овощах и фруктах быть не может. Вот если дать им постоять, до потом сахарком да водичкой помочь, тогда да. Но для этого время надо, а у меня его нет.

И спирта тоже нет. Много что есть, старик вернулся с грузом еды дней на двадцать, на двоих, если не больше. Но спирт не прихватил. Черт бы его побрал.

И поберет, если я его не заштопаю.

Еще раз бегло осмотрев машину, я собрался вернуться в дом и просто промыть рану водой, но, тихо звякнув из-под водительского места, выкатилась початая бутылка водки.

Столичная! Отлично!

Подхватив бутылку, бросился в дом, там, недолго думая, вылил часть прямо на бок старика и схватился за иглу.

- Ты какого черта делаешь? – прошептал старик, когда я прошил дырку лишь наполовину.

- Ты поцарапался немного, я решил рану обработать, — ответил я, делая стежок и вытягивая черную нитку на долину руки.

- Ты охренел? – старик добавил еще несколько весомых слов. – На хрен от меня с иголками пошел?

- Ты сдохнешь! – заверил я, не обращая на его потуги дергаться никакого внимания. Я ведь предусмотрительный, я его к кровати крепко привязал. И иглу крепко держу, и нитки у меня тоже.

- Ты оглох, Леха, мать твою! – в голосе старика появилась сила, но тут же угасла. – Отвали от меня! А не то, как встану…

- Не встанешь, а с того света не слишком мне повредить сможешь. Выбирай, или я тебя штопаю, или вызываю труповозку. Хотя в наших условиях тебя дешевле в овраг скинуть, хоть зверушки поедят.

- Убери к хренам иглу, — настойчиво проговорил он. – Все время забываю, что мы отсталые.

Я замер. В каком смысле отсталые? Но вопроса задать не успел, старик продолжил говорить сам.

- Возьми у меня в кармане. В нагрудном кармане слева, там пакетик с порошком и шприц с серой жидкостью. Неси сюда.

Я нехотя оставил иглу, не отрезая нитки. А зачем ее резать, у старика явно бред начался, надо думать, как его оглушить и продолжить операцию. Как он и говорил в левом верхнем кармане куртки нашлись пакетик с серым порошком и шприц, судя по всему, раствором этого порошка и заряженный.

- Отлично, — обрадовался старик. – Порошок на рану снаружи, из шприца, пару кубиков прямо в рану.

Я только сейчас заметил, что у шприца нет иглы.

- Быстрее, — резко, сквозь зубы произнес старик. – Торопись, черт тебя Леха Опалев дери, у меня обезбол уходит.

- Ты повежливей, от меня сейчас зависит получишь ты свою наркоту или нет.

- Ой, простите, любезно. Сыпь уже!

Я высыпал. И с удивлением наблюдал как крохотные червячки, паучки, клещи, и клопы разбегались по краям раны.

- Теперь в рану и на спину! – зарычал старик.

Я выполнил. Лицо его стало спокойным и почти счастливым. Он закрыл глаза.

- Наномашины? – спросил я сглотнув.

- Ну почти. Не вникай сейчас, потом расскажу. Дай мне поспать часок. Или два. В общем не трогай меня пока я не проснусь. Приготовь воды. Вот тут, нет лучше там поставь. Мне будет хреново, как с похмелья. Болел с похмелья хоть раз в жизни? Вот! Значит знаешь, что это такое.

Он продолжал что-то говорить, но речь его стала бессвязной, путаной, и невнятной. Он продолжал жестикулировать, показывать куда-то, но рука его поднималась в ниже, а та, что прижимала тряпочку к ране и вовсе поползла вниз.

Он открыл глаза резко, приподнял голову, посмотрел на меня и пролаял:

- Два часа! Не буди!

Выплюнув слова, он рухнул на подушку, закрыл глаза и засопел.

Я кивнул и беспокоить его не стал. Через мгновение сопение его начало приближаться к храпу, а еще через пару минут переросло в мощный, сотрясающий не только стены не самого крепкого дома, но и саму основу мироздания, самый настоящий и не слишком здоровый храп.

Но я храп его не слушал и почти не слышал. Я наблюдал, как сморщенная кожа на боку старика подтягивается, и как быстро, но без спешки крохотные серые существа сшивают рану.

Глава 52

- М-да, — вот уже час старик крутился у зеркала, разглядывая собственный голый, покрытый редкими седыми волосками и морщинами торс.

Хотя надо признать, морщин на его теле после работы крохотных серых машинок стало меньше. Причем прилично меньше. Если раньше он выглядел как шарпей, то сейчас тоже как шарпей, но только утюгом проглаженный.

Кожа его распрямилась, стала более свежей, розовой. И кажется, что даже мышцы под ней подтянулись. Грудные больше не висят, а пресс сжался с пусть едва заметное, слабое подобие кубиков, но все же. У меня таких нет. Я проверял.

Знаю, что зависть не самое лучшее чувство, но ничего не могу с собой поделать. Видимо, это естественно, завидовать тем, кто выглядит лучше тебя. И в моем случае мне лишь остается признать, что старик выглядит лучше меня. Значительно.

И совершенно все равно какое из моих тел подвергать сравнению. И то, мое родное, в котором я провел всю свою жизнь и это, в котором я живу около десятка дней, и с которым освоиться оказалось на удивление просто, проигрывали потрясающему, хотя и обвисающему, торсу старика.

Я задрал футболку, всмотрелся в живот, провел по нему рукой, для большей уверенности. Ну, если всмотреться, если напрячь и пресс, и воображение, то крохотное подобие кубиков разглядеть под кожей получится. Однако если оставить напряжение только в прессе и посмотреть трезвыми глазами, то кубиков на животе моем никаких нет.

И все же это тело, куда лучше подготовлено со спортивной точки зрения. Прости дружище, но я не планировал ни по лесам бегать, ни с бандюганами сражаться, ни от спецслужб прятаться. Я планировал всю жизнь провести в своей квартирке, сидя за любимой игрушкой или лежа на диване с любимой подружкой. Потому и тренировал только сидельную мышцу. Или лежальную. Любильную получалось тренировать реже, чем хотелось бы, но я старался и время от времени тренировки проводил весьма плодотворные.

Теперь понимаю, что не те группы мышц тренировал. Глядя на старика, я сам уже слюной исхожу. Вот он истинный секрет успеха у слабого пола. Надо, чтобы фигура была такая, что и сильный пол завистливой слюной исходил. И я не про те горы бесполезных мышц, на которые и смотреть-то страшно, я про великолепное тело, словно украденное со статуи Аполлона.

Старику, конечно, до Аполлона далековато, и крохотные серенькие машинки явно не Микеланджело, но принцип движения мне понятен и на будущее зафиксирован.

Хотя кого я обманываю, я ничего не буду делать. История со спортзалами интересная, захватывающая, но совершенно не моя.

- М-да, — вновь недовольно произнес старик, небрежно стряхнул на пол пару серых, приводящих тело его в порядок, крошек, тяжело вздохнул и повернулся ко мне. – Я же просил разбудить меня через два часа.

- Не-а, — я покачал пальцем из стороны в сторону. — Ты просил не будить тебя минимум два часа.

- Ну так и разбудил бы через два.

- Не будить! Минимум! – настойчиво заявил я. – Про то, чтобы разбудить тебя именно через два часа, ты ничего не говорил.

- Мог бы и сам догадаться.

- Не мог! – резко ответил я. – Два часа! Минимум! Не будить! Я хорошо тебя услышал.

- С каких ты пор таким исполнительным стал?

- С тех самых, как ты оказался единственным человеком, который может мне объяснить, какого хрена происходит. Собственно, ничего и не происходит. Но ты единственный, кто может мне объяснить, какого хрена я все время куда-то бегу, почему все с пистолетами, что, блин, не так с моим именем, почему каждый встречный лезет ко мне со шприцем и что за дрянь вы все мне колите? Как долго мой мозг будет в твердом состоянии и смогу ли я наблюдать, как он вытекает через ноздри, или сдохну сразу? Так что я тебя внимательно слушаю и инструкции выполняю с четкостью. Сказано дать поспать, я дал. Сказано минимум, — я выделил слово голосом, — два часа не будить, я и не будил. Скажи ты - разбуди через полчаса, и я бы разбудил.

- Я понял, — примирительно сказал старик, дернул объемными грудными мышцами, словно проверял, не прорвут ли они кожу, и глядя, как я морщусь, примирительно натянул футболку. – Я понял, ты у нас теперь исполнительный пай-мальчик.

- А хрен там, но допустим, — я поморщился. – Я пай-мальчик с пистолетом, — я покачал на руке револьвер, хотя сомнительно, чтобы он и здесь так назывался. - Еще я хочу знать, что за хреновина происходит у меня в голову. Что за хренов драккар и куча эмоций в человеческом обличье. Ты проснулся. Начинай, я слушаю.

- Обязательно, — старик надел поверх футболки новый худи, яростно оторвал магазинную бирку, накинул на голову капюшон и сел, обхватив себя руками.

- Не слышу рассказа! – я направил оружие на него.

- Для начала ты не выстрелишь, — зевнул он.

- Это почему, — я взвел курок.

- Потому что ты сам сказал, я - единственный, кто может тебя объяснить если не все, то многое. Ты парень умный, хоть и напуганный. Но даже страх не побудит тебя убить того единственного, кто может тебе помочь. Потому ты не станешь терять единственный источник информации и стрелять в меня. Можешь убрать ствол.

Я прислушался к страху. Тот определенно присутствовал где-то рядом, но не влезал ни в переговоры, ни в дела. Он просто наблюдал. И драккар брать штурмом нее собирался.

Я же вздохнул, внутренне признал правоту старика и положил пистолет на стол. Даже не знаю, хотел бы я, чтобы кто-то из них захватил корабль. Мне нравится паника, временами кажется, что я люблю ее и это искреннее, настоящее чувство. Однако хотелось бы мне, чтобы она объявилась прямо сейчас? Это большой вопрос, и скорей всего я скажу «нет». не хочу!

- Почему ты меня не разбудил? – простонал старик. – Лучше бы ты меня разбудил. Я понял! – прервал он меня, уже открывшего для возражений рот. – Я понял, я виноват, я неправильно сформулировал, что тебе надо было сделать. – Но они же работали со мной. Господи, лучше бы ты меня разбудил.

- Спасибо, конечно, но я не бог и не стоит так ко мне. Вполне земного и нормального «господин» хватит, — я шутливо поклонился. – Слушай! Я понятия не имею, что здесь происходит, где я оказался, что вообще за мир, какое здесь устройство и каковы правила. Я понятия не имею, чем положение Лехи Опалева здесь отличается от моего там.

- Забудь про Леху!

- Охренеть! Чего? В каком смысле забыть? Ты че такое несешь? Ты мне эти разговоры брось! Я домой хочу! в свое тело и свою кроватку! Да, пусть одинокую, но я это хрень исправлю, есть пара девочек на примете. Так, с какого хрена мне забывать обо мне.

- Я про имя говорю, — зевнул старик. – Только про имя. Забудь имя Леха. Ты Опалев Алексей Николаевич. И никак иначе.

- Хорошо! Уговорил! Я понял! Я Алексей, так можно? – он кивнул. – Леша? – он снова кивнул, и странно, мерзко так улыбнулся.

- Что? – спросил я, и догадка врезала по голове, вызвав кратковременный приступ головной боли. – Что, о себе в третьем лице говорить нельзя? – улыбка старика стала шире. – То есть это полный запрет или рекомендация?

Улыбка старика стала еще шире и еще омерзительней.

- Для тебя полный запрет. Иначе…

Он замолчал, улыбаясь глядя на меня. Продолжать он, похоже, не собирался. Пришлось подталкивать.

- Иначе что? В дурку увезут? В одну палату с Наполеоном положат?

- Ага! И в попытке захвата мирового господства обвинят. Здесь Наполеона и не было никогда, но у них своих легендарных, амбициозных и кровавых хватает.

- Наполеона не было? – охнул я, внезапно осознав, что тут никого знакомого мне по учебнику истории никогда не было и могло вообще не быть. А индейцы майя под кремлем могут жить. Если есть этот самый кремль. – А как же торт…, — растерянно произнес я, чем вызвал смех старика, и взглянув на него, сам горестно усмехнулся.

- Чего еще тут нет? – спросил я, глядя, как старик колдует над столом, наливая из только что вскипевшего чайника с длинным носиком воду и забрасывая в кружку какие-то травы. – Точнее, давай лучше о том, что есть.

- Начнем с тебя, — усмехнулся бодрый до безобразия старик. – Ты Алексей Николаевич Опалев, сын Опалева Николая Александровича, человека весьма заметного и в промышленности, и в политике.

Он замолчал и смотрел на меня с неким торжеством.

Я же медленно и удивленно оплывал на диване, чувствуя, как враз потяжелевшая челюсть тянет вниз.