Владислав Щитников

Некросмос

Предисловие

Жизнь – страшная и непредсказуемая штука. Сейчас ты молодой студент из престижной семьи, подающий надежды на успешное и счастливое будущее. Как вдруг от тебя ничего не остаётся. Ни имени, ни прошлого, ни будущего. Только тихий шёпот за спиной у людей. Дьявольские проделки доходят до нас из пучин неведомой тьмы – так принято думать.

А может, всё гораздо хуже?

Глава 1. Зов

— Поздравляю с зачислением в экспедиционную группу! — Голос профессора, густой и бархатный, звенел неподдельным ликованием, заглушая тиканье маятниковых часов в его кабинете. Он энергично потряс руку юноши. Профессору Генриху Вольтеру было лет пятьдесят, седина делала его виски благороднее, а глубокие морщины у глаз лучились искренней радостью. Круглые очки в тонкой металлической оправе сидели на переносице чуть криво, улавливая блик света от массивной лампы на столе, заваленном картами и фолиантами.

— Благодарю вас, сэр! — Голос студента сорвался на радостный шёпот, в нём слышалась та самая дрожь, что бывает перед великим открытием. Он всё ещё не верил, что это происходит наяву, и крепко, слишком крепко, держал руку наставника своими двумя потными от волнения ладонями. От него пахло свежей бумагой, дешёвым мылом и юношеским нервным потом.

— Напомните-ка ваш возраст, юноша! — Профессор с лёгкой, едва заметной ухмылкой высвободил свою ладонь из влажных тисков и достал из жилетного кармана носовой платок.

— Двадцать…кхм…двадцать пять.

— Приятное совпадение! — воскликнул профессор, и его глаза заискрились. — Моя первая археологическая экспедиция состоялась, когда мне было ровно двадцать пять. Хорошие были времена… — Его взгляд упёрся в потолок, затянутый паутиной, но видевший, казалось, не бетонные плиты, а бескрайнее небо над раскалёнными песками. — Этот мандраж, эта жажда знаний, бессонные ночи у костра под звёздами, которые кажутся такими близкими… Молодость. Ах, да… — Внезапно тень накрыла его лицо. Радость сменилась неприятной, почти болезненной гримасой, будто он вспомнил нечто давно подавленное. — Главное — не перенервничайте. Иначе… на борту будет сложно всё сдержать в себе. Полагаю, вы понимаете, о чём я.

Студент лишь молча кивнул, смотря на профессора широко раскрытыми, наивными глазами — взглядом, полным обожания к величайшему уму своего времени, не уловив скрытой тревоги в его предостережениях.

— Ну что ж, Люциус Шейд. Мне пора. — Профессор оправил пиджак, который лаконично сидел поверх жилетки и с лёгким стуком захлопнул том учебника на столе. — Сбор в пять утра у причала номер три в новом порту. Не опаздывайте, прилив ждать не будет. — Он уважительно кивнул на прощание, щёлкнул замком кожаного портфеля и направился к выходу из кафедры. Каблуки его туфель гулко отстукивали ритм по каменным плитам коридора, а над дверью жужжала одинокая лампа, мерцая словно морской огонь на горизонте. Люциус провёл его взглядом до самого поворота и остался один среди высоких шкафов с геологическими кернами, запылённых карт и чучел разных птиц под стеклом. Тишина села на плечи, как невидимая птица. Люциус заметил, как в окне в конце кафедры отражается не его лицо, а пустота, размытый силуэт. Он моргнул, шагнул ближе – и увидел в стекле собственное бледное, мокрое от пота лицо, пересечённое нитями света. Просто игра тени. Он усмехнулся своей мнительности.

Университет города Тенбград славится своей археологической деятельностью и сенсационными открытиями, ставшими возможными благодаря рискованным экспедициям в самые негостеприимные уголки мира. Множество диковинных экспонатов из забытых цивилизаций и дальних земель гордо выставлены в парадных галереях для всеобщего обозрения, питая гордость горожан и любопытство туристов. Но есть и другие находки — те, что не поддаются логическому объяснению, чей вид вызывает тихий ужас и беспокойный шёпот даже среди лучших учёных. Эти артефакты, хранящие зловещую тайну, скрыты в глубоких подвалах университета, в специальных хранилищах, защищённых не только от зевак, но и от большинства самих учёных, под предлогом их “недостаточной изученности”.

Тенбград славится своим показным величием и ложным процветанием, являясь разительным контрастом своему старшему, но пришедшему в полный упадок брату — Асманду. Асманд печально известен своей психиатрической лечебницей “Пиакулюм Мортис” (Piaculum mortis). Город погряз в трясине ритуальных убийств, сумасшедших, бродящих по улицам, и бездомных, бесследно исчезающих в клубящемся ночном тумане.

Триста двадцать два года назад в Асманде произошла трагедия, переломившая ход его истории. При загадочных и до сих пор нераскрытых обстоятельствах погиб мэр — прогрессивный и любимый народом правитель, успешно продолжавший дело предшественников и уделявший ключевое внимание развитию города. Его место занял ранее никому не известный, странный человек. Его власть, тёмная и непонятная, начала медленно, но верно затухать яркую жизнь города, будто удушая её холодной рукой. Спустя полгода с далёкого севера, словно по зову, прибыли странные и невероятно богатые люди. Они начали отстраивать соседний портовый город, дав ему гордое имя Тенбград. С тех пор Асманд стал неумолимо терять своё богатство и величие, погружаясь в безумие и нищету, в то время как Тенбград, наоборот, начал стремительный и подозрительно успешный рост, будто питаясь несчастьями своего соседа.

III

Великий Университетский район, расположенный на северо-востоке Тенбграда, — это сердце его славы. Он собрал в себе всё самое лучшее от неоклассической и палладианской архитектуры, создавая иллюзию вечного процветания. Величественные колонны, белые и безупречные, как отполированные кости исполинского зверя, безмолвно сопровождают студентов вдоль каменных троп, бесстрастно наблюдая, как те переходят из одного учебного заведения к другому. Воздух здесь всегда прохладен, пропитан запахом старой бумаги, чернил и нездоровой, навязчивой тягой к чему-то по-настоящему непостижимому.

Но стоит покинуть этот оплот ложного спокойствия, как глаз с трудом перестраивается. Идиллию сменяет, затянувшаяся на десятилетия разруха. Влажный, солёный климат портового города не пощадил здешние постройки и превратил дерево в труху. Сгнившие здания, принявшие гротескную форму перекошенных нечто, сопровождали всю дорогу от аккуратных брусчатых троп Университетского района до заброшенного Старого порта на юго-востоке города.

Официально порт числится закрытым и заброшенным, о чём гласят выцветшие муниципальные указы, однако постоянно забитая под завязку таверна на улице Рыбцах “Трещина в киле” странными, молчаливыми посетителями яростно опровергает эту ложь. Воздух здесь густ от запаха дешёвого рома и солёной воды. А у его полуразрушенных причалов, скрипя и постанывая на волнах, словно от боли, всегда появляются новые суда. Это низкобортные корабли-призраки без названий и флагов.

Вдали, на самом горизонте, где небо сливается со свинцовыми водами, в рваных, вечно клубящихся клочьях тумана, на одной одинокой каменной глыбе, подобной алтарю, стоит заброшенный маяк. Он — немой страж проклятых Шепчущих рифов — чёрных, острейших базальтовых зубов, разорвавших на части не один десяток кораблей за последние столетия. Сумасшедшие, что обитают в трущобах, бродят среди гниющих свай, ловя рыбу крючьями из распрямлённых скрепок, и твердят, что эти рифы — не просто скалы. Они верят, что это оскал древнего бога. Они бормочут, закатывая глаза, что рифы не просто шепчут на забытом языке приливов. Они зазывают. Считают души. Даруют людей рыбой. Дарят прозрения — жуткие видения грядущего.

Район Трущоб, зловонная язва на теле города, плотно прилегает к Старому Порту и тыльной стороне Верхнего Города и Центрального района, словно паразит, питающийся его отбросами. Обитатели этого дна — бледные, испитые фигуры в лохмотьях — к прекрасной архитектуре через стену не испытывают ничего, кроме жгучей ненависти и зависти. Зато к Шепчущим рифам и таинственным контрабандистам из порта они питают маниакальный, почти религиозный пиетет, видя в них единственных поставщиков запретного зелья, оружия и вестей из “иного” мира.

Постоянная, регулярная череда жестоких происшествий, ритуальных убийств и воровства вынудила городские власти буквально отгородиться от этой чумной зоны. Теперь район Трущоб отделён высокой каменной стеной, увенчанной колючей проволокой, с хорошо вооружённой охраной на всех КПП, ведущих в прилегающие благополучные районы — Верхний Город и Центральный Район. Возведённая стена наглухо закрыла все прежние пути в Трущобы, которые когда-то напрямую граничили с теперь уже благопристойными улицами, отрезав целый район города и превратив его в клоаку и центр кипящей злобы и тёмных культов.

Верхний Город — это не просто район, а тщательно возведённая иллюзия вечного процветания, неприступный оплот элиты. Он раскинулся на южных холмах Тенбграда, откуда открывается высокомерный, буквально боговзглядный вид на копошащихся внизу в трущобах Вырожденцев. Так здесь называют людей, кто погряз в бедности.

Сюда стекаются все аристократы не только Тенбграда, но и ближайших городов. Именно сюда, спасая свои состояния и репутацию, массово перебрались знатные семейства из гибнущего Асманда, предпочтя забыть о мрачном прошлом в сиянии нового золота.

Здесь причудливо и нарочито демонстративно сплелись в показном эклектичном танце самые вычурные виды архитектуры. Мрачноватые, но невероятно дорогие викторианские особняки с их кружевными чугунными оградами теснятся рядом с белоснежными колониальными виллами, опоясанными просторными верандами. Строгие, симметричные георгианские фасады из красного кирпича хмуро взирают на устремлённые в небо готические дома со шпилями, похожими на застывшие молнии.

Всё здесь кричит о богатстве, доходя до истерики: от идеально подстриженных газонов, которые никогда не видят сорняков, до кованых заборов с позолоченными навершиями, острыми, как кинжалы, готовые пронзить любого, кто осмелится приблизиться. Воздух густ и тяжёл — не от тумана, а от ароматов дорогих сигар, выдержанного виски и духов, в которых угадываются ноты чего-то экзотического и запретного. Но за этим фасадом безмятежности скрывается иное. По ночам тени от готических шпилей ложатся на викторианские особняки, как длинные чёрные пальцы, а за плотными шторами в георгианских особняках порой мелькают неестественно искажённые силуэты. Эпидемия, уничтожавшая разум жителей трущоб, постепенно перебирается и сюда. Даже богатства не способны спасти слабый человеческий разум от всепоглощающего безумия.

VII

Серебряный Берег — западный район города, его уставшее, но всё ещё бьющееся сердце. Он граничит с шумным Центральным районом. Именно сюда, на эту низменную, болотистую твердь, первые поселенцы принесли свои скромные надежды, начав с молчаливой покорности застраивать эти негостеприимные земли.

Дух тех времён давно выветрился. Старые, древние здания из потемневшего от дождей дерева и грубого камня были безжалостно сметены волной прогресса, сменившись бездушными коробками зданий в стиле функционализма. Теперь это царство бетона и стекла. Серые, высокие, идентичные дома стоят впритык друг к другу, их плоские фасады напоминают гигантские надгробия в колоссальном некрополе. Окна-бойницы подозрительно поглядывают на соседа, а в сумерках они зажигаются тусклым, желтоватым светом, освещая тусклые и уставшие лица.

Обитатели этого района — обычные, непримечательные люди, винтики огромного городского механизма. Они проживают один и тот же день бесконечное количество раз, словно застряв во временной петле. Офисные клерки, социальные работники, врачи, официанты из центральных кафе — все они ютятся здесь, в этих бетонных ульях. Их сила — в молчаливом, отчаянном симбиозе. Каждый здесь так или иначе помогает и обеспечивает уровень жизни друг друга, создавая хрупкую систему выживания: парикмахер стрижёт учительницу, учительница занимается с детьми врача, врач по знакомству выписывает антидепрессанты адвокату, адвокат защищает права официанта, официант подаёт вкуснейший кофе парикмахеру. Это не сообщество, а круговая порука рутины, где все друг друга знают, но предпочитают не смотреть друг другу в глаза слишком пристально, боясь увидеть в них то же самое отчаяние, что таится в их собственных.

Воздух на Серебряном Берегу всегда влажный и тяжёлый, пахнет опавшей штукатуркой, остывшим асфальтом и сладковатым дымом с ближайшей фабрики — запах будней, у которых не видно конца.

VIII

Центральный район — это не просто район, а исполинское, пульсирующее чудовищное сердце Тенбграда, его основной и самый древний механизм. Здесь время течёт иначе, замедляясь под тяжестью веков, а воздух густ от пыли забытых секретов и звенит от подавленных стонов.

Власть здесь безраздельно принадлежит готической архитектуре. Вздымаются к свинцовому небу стрельчатые шпили соборов, словно пронзающие саму плоть небес. Устремлённые ввысь арочные окна-витражи днём отбрасывают на брусчатку разноцветные пятна — кроваво-красные, мертвенно-синие, ядовито-зелёные, — а ночью кажутся слепыми очами гигантских существ. Мрачные, обветшалые фасады из тёмного камня, поросшие влажным мхом, хранят в своих резных завитках и горгульях немые истории о тех, кто давно обратился в прах.

Библиотека здесь — не храм знаний, а цитадель запретного. Она разительно отличается от светлых, упорядоченных хранилищ Университетского района. Это лабиринт из потемневшего дерева и железа, хранящий не принятые наукой фолианты: тайные гримуары в переплётах из человеческой кожи, трактаты, написанные кровью, и карты звёздного неба, где созвездия складываются в лики неведомых божеств. Воздух в них спёртый и сладковатый, пахнет тленом, старой кожей и смертью.

Увеселительные заведения здесь — не для радости, а для забвения. В подвальных кабаках, окутанных плотным дымом дешёвого табака и чего-то более одурманивающего, угрюмые, почти павшие духом люди пытаются купить на последние гроши призрачное утешение, чтобы окончательно не сорваться в бездну. Звуки фальшивого пианино и приглушённые рыдания тонут в гулком гомоне — это не веселье, а предсмертный хрип душ.

Мэрия, некогда гордый символ порядка и процветания, теперь — гигантская гробница, заточённая в собственном величии. Здание из тёмного, почерневшего от вековой копоти и влаги камня окружено исполинским, трёхметровым забором из кованого железа, чьи острые пики, подобные копьям, рвут низкие свинцовые тучи. Забор, давно покрытый язвами ржавчины и причудливыми узорами из паутины, выглядит не столько защитой, сколько решёткой, запирающей что-то внутри.

Официально мэрия закрыта для посещения уже лет двадцать шесть, она стала порождать лишь тихие, тревожные слухи. Её заколоченные дубовыми щитами окна не пропускают ни единого луча, а единственные посетители — это безликие чиновники в чёрных костюмах, которые приезжают под покровом ночи и исчезают в боковых воротах, не оставляя следов. Сердце города, лишённое управления и света, постепенно превращается в подобие своего старшего брата – Асманда.

Новый Порт — это дерзкое, шумное дитя Тенбграда, достроенное всего лет двадцать шесть назад, сразу после того как мэрия закрылась. В отличие от древнего, проклятого Старого Порта, это — основная экономическая опора города, его стальной пульс и открытые ворота в большой мир. Здесь всё дышит не старой магией, а новой, грубой силой и деньгами.

Здесь, у бесконечных причалов, останавливается множество судов самого разного типа и назначения. Угрюмые, покрытые инеем даже в тёплое время года экспедиционные корветы с усиленными бортами стоят по соседству с военными фрегатами, на палубах которых снуют матросы в форме. Рядом теснятся неуклюжие, пузатые торговые корабли, из трюмов которых доносится густой аромат заморских специй, дорогой древесины и чего-то ещё, о чём не пишут в таможенных декларациях. Воздух пропитан едким коктейлем запахов: солёный бриз, мазут, ржавое железо и рыба.

Жизнь здесь кипит и бурлит куда сильнее, чем в каком-либо другом районе Тенбграда. Это хаотичный, непрекращающийся карнавал труда и порока. Крики грузчиков, сливающиеся в единый рокот, пронзительные гудки судов, зазывающие портовые куртизанки, лязг крановых цепей и бесконечный торг на пристани создают оглушительную, почти осязаемую симфонию коммерции. Даже самый сильный ветер с моря, способный накренить мачты, не в состоянии заглушить этот вечный, людской гул — голос алчности, амбиций и отчаянной борьбы за место под холодным Тенбградским солнцем.

Люциус покинул стены учебного заведения, и прохладный, влажный воздух Тенбграда с силой ударил ему в лицо, пахнув озоном, солью и гниющими водорослями. Солнце, ещё недавно парившее высоко, было сковано в объятиях набежавших свинцовых туч, превративших день в угрюмые сумерки. Эйфория от встречи с профессором ещё теплилась в груди, но её уже незаметно подтачивала тень нарастающей тревоги. Его собственные шаги по аккуратной брусчатке Университетского района сменились на хлюпающее похрустывание — он свернул куда-то не туда и теперь шлёпал по размокшей грязи заброшенной улицы.

Ноги сами понесли его не в сторону уютного общежития, а направо, где узкая, тонущая в грязи и тенях улочка вела к тому, что раньше было смотровой площадкой. Теперь это место было затоплено, превратившись в зловонную лужу на краю Старого порта, с жалкими остатками перил, уходящими в чёрную воду. Отсюда, сквозь рваную пелену тумана, открывался вид на свинцовое море, на одинокий, богом забытый маяк и на зловещие очертания Шепчущих рифов. Его накрыла новая волна волнения — животного, иррационального страха опозориться, показаться слабым, не оправдать доверия. Тревога сдавила виски, с каждой секундой накатывая всё сильнее, сливаясь с воем ветра в единый оглушительный гул. Взгляд Люциуса был прикован к воде, к тёмным завихрениям, плясавшим среди острых камней. Он не замечал, как ветер рвал на нём одежду, как с моря накатывали всё более высокие и яростные волны, с грохотом разбиваясь о мол. Он слишком глубоко утонул в пучине собственных мыслей.

Вдруг сквозь шум бури прорвался другой звук. Не крик, а скорее зов. Долгий, протяжный, нечеловеческий стон, идущий будто из недр земли, смешиваясь со стонами из пучины небес. Люциус резко поднял голову. И увидел, что над ним в небе разверзлась гигантская воронка. Не из туч, а из самой пустоты. Абсолютной, бездонной черноты, которая поглощала свет, звук и сам воздух, затягивая в себя клочья облаков. Ветер превратился в рвущий уши рёв. Безлюдный маяк загорелся светом, предвещая бедствия. Сердце Люциуса забилось с такой силой, что боль отдала в каждую клетку тела. Он не понимал, что происходит. Он не мог сдвинуться с места, парализованный леденящим ужасом. По лицу из носа и уголков глаз тёк тёплый, металлический поток крови. А в ушах, поверх воя бури, звучала та самая “речь” — скрежещущий, визгливый поток звуков на непонятном языке. Каждое слово впивалось в мозг отточенной иглой, выскабливая по кусочку разум. Чувство, что череп вот-вот лопнет изнутри, стал невыносимым. Он, зачарованный, всматривался в эту чёрную пустоту, пытаясь разглядеть в ней источник кошмара, как вдруг почувствовал сильный удар по плечу.

Всё пропало. Хаос сменился привычной обыденностью. Давление в ушах исчезло. Чёрная бездна сменилась гигантской нависшей тучей. Кровь на лице сменилась солёным потом. Перед ним, по-прежнему, вдалеке стоял заброшенный маяк, окружённый зубьями рифов. Ветер был всего лишь сильным ветром.

— Люциус, с тобой всё в порядке? Ты… ты очень бледен, — проговорил встревоженный голос.

Рядом стоял молодой человек, его однокурсник Артур. Его лицо выражало неподдельное беспокойство и некую больную радость.

Люциус в ответ не мог издать ни звука. Горло сдавила невидимая цепь, внутри застрял гигантский, колючий ком.

— Ты ведь тоже их слышишь? — почти шёпотом спросил Артур, его глаза блестели лихорадочным блеском. — Как они зовут. Сюда.

— Кто? — хрипло, еле шевеля онемевшими губами, выдавил Люциус.

— Рифы, — так же спокойно, словно говорил о погоде, ответил студент.

— Нет… я… я не знаю, о чём ты — с трудом выговорил Люциус и вновь опрокинул взгляд на маяк, ища в его очертаниях хоть какую-то точку опоры.

Артур принялся что-то рассказывать — о голосах, о видениях, о том, что море здесь говорит, — но Люциус его уже не слышал. Всё его внимание поглотила тёмная точка у основания маяка. Там, едва различимая дверь, приоткрылась. И в проёме возник силуэт. Невероятно длинный и неестественно худой. Тело его было обмотано длинными, развевающимися на ветру чёрными тканями, а от пояса до земли ниспадала тяжёлая, фиолетово-чёрная мантия, сливающаяся с тенями. Силуэт был размыт, будто сквозь дым, но Люциус видел, как он медленно поднял руку — длинную, туманную — в немом, многообещающем приветствии.

— Кто это!? — воскликнул Люциус, резко указывая дрожащей рукой на маяк.

— Где? — Артур повернулся, вгляделся и лишь пожал плечами. — Там никого нет. Просто тени.

Когда Люциус снова посмотрел, проём был пуст. Лишь тёмное пятно двери зияло на фоне серого камня. Но ощущение, что оттуда на него всё ещё кто-то смотрит — не исчезло. Оно стало лишь глубже и тяжелее.

Глава 2. Погружение

На Тенбград обрушилась настоящая одержимость. Небо, иссечённое судорожными фиолетовыми прожилками молний, разверзлось сплошной стеной ледяного ливня. Громогласный дождь уже не стучал, а яростно барабанил по крышам и мостовым, выбивая хаотичную мелодию диких племён — мелодию приближающегося безумия. В такт этому адскому карнавалу тени деревьев извивались, словно обезумевшие аборигены, застигнутые в дьявольской пляске. Их гротескный танец отбрасывал на мокрые стены домов уродливые, мечущиеся силуэты.

В старом порту царил настоящий апокалипсис. Каждая прогнившая доска содрогалась и стонала от ярости урагана. Мощные удары волн, пахнущие тиной и гнилью неизведанных глубин, с лёгкостью вырывали целые куски древесины, разрывая их в щепки с сухим трескучим звуком, который даже сквозь рёв стихии был похож на хруст костей.

Посреди ночи, разрывая тишину, в стенах университетского общежития пронзительно и коротко раздался человеческий вопль, заставляющий содрогаться стекла, — смесь животного первобытного страха, полного непонимания и самого что ни на есть чистого отчаяния. Жители Тенбграда уже привыкли засыпать под эти жуткие крики и топот приглушённых шагов по комнате. Неумолимая череда жертв эпидемии пополнялась с каждым днём.

Молодой студент Люциус Шейд, с ног до головы покрытый ледяным липким потом, от которого простыня прилипла к коже, резко вскочил с кровати. Его грудь вздымалась в попытке поймать воздух, превратившийся во что-то осязаемо тяжёлое. Глаза, широко распахнутые, но слепые от ужаса, метались по знакомой комнате, выискивая угрозу в каждом дрожащем пятне лунного света, в каждой колышущейся тени. Он метался между кроватью и столом, заваленным книгами, словно зверь, загнанный в угол, готовый вцепиться в стену когтями, лишь бы найти выход из ловушки, коей стало его собственное сознание.

Сильно сжав вески, Люциус рухнул на край кровати, вжав голову в плечи.

— Это просто сон… просто дурной сон, — просипел он, чувствуя лживость своих же слов.

Из-за тонкой перегородки, словно из-за могильной плиты, раздался ровный, спокойный голос. В нём не было ни удивления, ни сочувствия — лишь ледяное научное любопытство.

— Опять кошмар? Значит, и ты заражён. Интересно, сколько тебе осталось? До полного… погружения в безумие.

— Я не болен! — выдохнул Люциус, всё ещё пытаясь отдышаться, и повалился на подушку, чувствуя, как влажная простыня холодит спину.

— Это неизбежно, Шейд. Стоит принять этот факт. Попробуй прожить оставшееся время с максимальной пользой. Или хотя бы без истерик, — послышался мягкий скрип пера: Виктор, похоже, не прекращал делать заметки даже сейчас.

— Я сказал, я здоров! — Рык Люциуса прозвучал хрипло и неубедительно, даже для него самого.

— Прекрасно, — раздался голос, полный плохо скрываемого сарказма. — В таком случае, можешь не будить меня до рассвета? Мне осталось поспать всего пару часов.

— Зачем? Завтра ведь нет занятий… — Люциус ухватился за эту соломинку, пытаясь повернуть разговор в другое русло.

— Меня взяли в экспедиционную группу. Отправляемся на рассвете из нового порта. Наконец-то увижу всё своими глазами, а не сквозь пыль библиотечных учебников, — в голосе Виктора впервые проявилась эмоция.

— Тебя тоже? — Люциус приподнялся на локте, и его собственный страх на мгновение отступил, уступив место изумлению и удивлению.

— Да, — последовал краткий, отрезанный ответ.

— Значит… нас двоих… — Люциус прошептал так тихо, что это было скорее похоже на дуновение ветра.

Из-за перегородки послышался резкий скрип кровати. Тень Виктора, искажённая и огромная, метнулась по стене.

— Двоих?! — Его голос впервые сорвался на высокую, почти паническую ноту. Все маски спокойствия рухнули разом. — Тебя тоже взяли?!

— Да… — тихо, почти машинально, ответил Люциус. Его взгляд, всё ещё затуманенный остатками кошмара, с недоумением скользил по ширме, за которой стоял Виктор. Он не понимал этой внезапной ярости.

— Мне, Ректор лично сказал, что только лучший студент факультета отправится в эту экспедицию. Единственный и неповторимый! Лучший, а значит — один! — Виктор отодвинул перегородку.

В его голосе, ещё минуту назад холодном и насмешливом, теперь звучала приглушённая, но отчётливая ярость, а в суженных зрачках плескалась чёрная, неприкрытая зависть.

— Видимо, лучших оказалось несколько, — легко парировал Люциус, пытаясь разрядить ситуацию добродушной, чуть уставшей улыбкой. Ему претила эта внезапная вражда.

— Отлично, — фыркнул Виктор, резко отвернулся и провёл рукой по волосам. — Что ж, теперь я вряд ли усну.

Он уставился в потрескавшийся пол, и голос его вновь стал ровным и стеклянным, будто он с усилием вернул себе контроль.

— Да и ты вряд ли тоже. — Он бросил на Люциуса быстрый, оценивающий взгляд, полный нескрываемого брезгливого неприятия. — Тебе бы не мешало в душ сходить. Но только после меня. — Резким, порывистым движением Виктор поднялся с кровати, швырнул в небольшую потёртую сумку из грубой ткани флакон с гелем и полотенце и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Люциус мгновение слушал удаляющиеся по коридору раздражённые шаги, затем с облегчением выдохнул. Он устало провёл ладонью по лицу, смахнув остатки липкого пота, и повалился на подушку. Он закрыл глаза, надеясь найти спасение в темноте.

Но едва веки сомкнулись, как из глубин сознания, словно кровавые пятна на ткани, проступили картины. Искажённые лица, шёпот среди древних руин, леденящее прикосновение чего-то чужого... Оно не отпускало. Оно только начиналось.

Пульсирующий страх подступал к нему — как вдруг всё прекратилось. Перед ним открылась космическая карта. Звёздное небо, усеянное тысячами звёзд.

Вдруг пространство разверзлось, и на фоне бездонного, ледяного мрака чистого космоса материализовалось Оно. Не просто существо, а живой порок мироздания, кошмар, вырвавшийся на свободу из древнейших глубин вселенной. Его форма была кошмаром для геометрии, но доминировала в этом видении одна сплошная, безгубая пасть — зияющая пустота, способная поглотить целые миры.

Она была непостижимо огромной; её диаметр затмевал само солнце, обрамляя ненасытную черноту, где меркли даже звёзды. Края этой чудовищной пасти были усеяны бесчисленными рядами зубов. Они изгибались, скручивались в спирали, напоминая лес из игл и лезвий. С зубов, покрытых мерцающей склизкой плёнкой слизи, ручьями стекала тягучая слюна. Каждая капля испускала кислотный пар, разъедающий ткань пространства.

Вокруг пульсировали сотни глаз самых разных размеров и форм — от щелевидных, змеиных, до огромных шарообразных с множеством зрачков. Все они смотрели в одну точку. В его душу. Взгляд каждого глаза был полон немого, древнего и абсолютного безумия.

Туловище твари оставалось невидимым, скрытым за этой отвратительной, невообразимой головой — если её можно было так назвать. Лишь змеевидные отростки, исходившие из незримого тела, извивались в вакууме, словно слепые черви, выискивая добычу. Каждый отросток заканчивался новой, меньшей пастью или жалом, которые то и дело с силой выплёвывали в пустоту брызги липкой фиолетовой субстанции, мгновенно превращавшейся в наросты пульсирующей плесени.

Эта тварь была воплощением омерзительности, квинтэссенцией хаоса и отвращения. Живым доказательством того, что сама вселенная может заболеть и породить нечто, что должно быть стёрто из реальности.

Люциус из последних сил цеплялся за оборвавшиеся нити собственного разума, беззвучно твердя заученную мантру о том, что всё это нереально. Он пытался вырваться из липких, удушающих объятий наступающего безумия, сжимавшего его сознание, как тиски. Его тело, скованное невидимым давлением — словно тугими змеиными телами той твари, — вдруг забилось в слепой животной панике. Мускулы напряглись до хруста, выгибая спину дугой, но все потуги сорвать с себя незримые цепи были тщетны.

И тут из абсолютной пустоты, из самого мрака между звёзд, материализовались они: сотни длинных, чёрных как ночь лент. Бесшумно извиваясь в вакууме, лишённые тяжести и плоти, они обвили его, укутывая в кокон из тьмы. Холодные и безжизненные, они потащили его назад — сквозь слои реальности, в его родной, когда-то любимый, но теперь ненавистный мир.

Студент пришёл в себя от резкого, болезненного толчка в груди — словно его душа с неимоверной скоростью рухнула обратно в тело. Он резко вскочил с постели, сердце бешено колотилось о рёбра, и тут же с грохотом рухнул на холодный пыльный пол. Тело билось в неконтролируемой дрожи, отдавая вибрацией по всей комнате. Разум, шокированный и опустошённый, был парализован пережитой встречей с неописуемым, омерзительным ужасом. Тело, тяжёлое и окаменелое, лежало без движения, словно памятник Тенбградской эпидемии.

Дверь с тихим скрипом отворилась, и в комнату вошёл Виктор. Его взгляд сразу же упал на Люциуса, сжавшегося на полу. На лице Виктора не было ни удивления, ни сочувствия — лишь холодное, клиническое любопытство.

— Опять… — произнёс он без тени эмоций, словно ставя мысленный диагноз.

Он медленно, с преувеличенной аккуратностью взял лежавший на кровати личный дневник и перьевую ручку. Присев на край своей кровати и поглядывая на Люциуса, Виктор погрузился в записи.

— А-а… У-у… — что-то хриплое, звериное и абсолютно нечленораздельное вырвалось из пересохшего горла Люциуса. Он медленно, с трудом поднял голову, и его взгляд исподлобья, полный немой, животной ненависти, уткнулся прямо в лицо Виктора, словно пытаясь прожечь в нём дыру.

Виктор ровным, констатирующим тоном, каким зачитывают протокол, продолжил: — Проявление открытой агрессии во взгляде. Ранее не наблюдалось. Реакция на внешний раздражитель — моё присутствие — обострена. — Перо заскрипело по бумаге, занося очередное наблюдение.

— Я… я… в порядке, — с усилием вытолкнул из себя Люциус, ощущая, как тиски страха понемногу разжимают свою хватку. Дрожь в его теле сменилась мелкой, прерывистой рябью, словно он только что вышел из ледяной воды.

Виктор захлопнул дневник. Уголок его рта дрогнул и пополз вверх, формируя самодовольную, ядовитую ухмылку.

— Не сомневаюсь. Как истинный учёный, я просто обязан доложить о твоём… интересном… состоянии профессору Вольтеру. Уверен, он немедленно пересмотрит своё решение насчёт твоего участия в экспедиции. Риски слишком велики.

Люциус, с трудом оторвавшись от холодного пола и опираясь на дрожащие руки, поднялся. Он пошатнулся, едва не падая, и сделал несколько неуверенных шагов к двери.

— Я… в душ, — прошептал, не глядя на Виктора, и, пошатываясь, вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой.

Ночное ненастье сменилось рассветом, и лучи солнца, казалось бы, должны были нести тепло, но погода оставалась неприветливо прохладной. Раннее утро в Новом Порту не приносило облегчения от ночного кошмара Люциуса. Оно было таким же сырым, промозглым и неестественно шумным, как и любое другое время суток в этом месте. Едкий запах ржавчины и мазута висел в воздухе неподвижной пеленой. Звуковая партия состояла из бесконечного скрежета стальных петель подъёмных кранов, оглушительного лязга якорных цепей и приглушённого, но плотного гула десятков голосов, сливавшихся в один тревожный хор.

Два молодых, бледных и невыспавшихся студента подходили к причалу номер три. Здесь, окутанные холодным туманом, поднимающимся с воды, уже толпилось несколько десятков человек. Среди них Люциус сразу узнал знаковых фигур.

Джереми Харлан, один из лучших геологов Тенбграда, человек с лицом, выветренным до состояния старой кожи, и вечно недовольным прищуром. В экспедиции он занимал должность главного геолога.

Генрих Вольтер, профессор кафедры археологии, назначенный университетом главой всей этой рискованной затеи. Он, как обычно, лучился спокойной уверенностью, а его седые виски и глубокие морщины у глаз делали его похожим на доброго деда, если бы не острый, всевидящий взгляд.

Рядом с ним стояли Владимир Ивич, археолог с волевым, суровым лицом, и Леонид Лемке, антрополог, непрестанно что-то бормочущий себе под нос и делающий заметки в потрёпанном блокноте, не обращая внимания на суету.

Взгляды Люциуса и Виктора, будто по команде, синхронно пронзили толпу и впились в один и тот же силуэт, стоявший чуть поодаль от профессора Вольтера, в тени огромного ящика с припасами. Это был Артур Шейн. Их однокурсник. На бледных, невыспавшихся лицах студентов застыла единая маска — сперва ошеломлённого непонимания, а затем мгновенно перешедшая в безмолвное негодование.

Виктор, уже с трудом смирившийся с присутствием Люциуса, сжал кулаки. Мысль о том, что придётся делить славу и лавры уже не с одним, а с двумя коллегами, жгла ему душу едкой кислотой. Он резко развернулся к Люциусу, и в его взгляде, впервые за всё утро, читалось не холодное превосходство, а нечто новое — вынужденное товарищество перед лицом общего «врага».

— Шейд, — прошипел он, понизив голос до сдавленного, ядовитого шёпота, — твоё помешательство только-только начинается, это хоть как-то можно понять и принять. Он же, Артур… — Виктор презрительно кивнул в сторону силуэта, — он ведь давно и безнадёжно поехавший. Какого чёрта его вообще допустили до этой экспедиции?

Люциус в ответ безмолвно пожал плечами.

Тем временем у причала, мирно покачиваясь на лёгких волнах, были пришвартованы три судна, каждое из которых говорило о своей миссии громче любых слов.

Первое — экспедиционный траулер «Стойкость». Его упрочнённый, покрытый шрамами от старых штормов корпус выглядел непробиваемым. На палубе кипела работа: мускулистые грузчики под крики втаскивали по сходням ящики с провизией и оборудованием.

Второе — сопроводительный военный корабль «Страж». Его строгие, угловатые обводы, тусклая серая краска и безлюдная палуба источали холодную угрозу. Он служил безмолвным напоминанием, что путешествие будет небезопасным.

И третье, самое невероятное, — изящная, стремительная яхта «Охотник». Её ослепительно-белый, почти белоснежный корпус сиял неестественным светом в этом унылом месте. Это был плавучий дворец, принадлежащий одному из известнейших археологов-авантюристов и охотнику за артефактами, известному более как Пётр Глубин. Его известность была двоякой, окутанной плотной пеленой слухов и домыслов. Люди сторонились его, ощущая исходящую от него ауру опасности и непринадлежности к обычному миру. Никто не знал доподлинно, откуда он родом, и кто он на самом деле. Ходили шёпотом пересказываемые легенды: кто-то поговаривал, что он — отпрыск знатного, но проклятого рода с далёкого, заснеженного Севера, где до сих пор чтят старых богов. Кто-то утверждал, будто он — потомок одного из основателей Тенбграда, хранящий родовые секреты города. Никто не знал, где он живёт; его домом, казалось, были бескрайние морские просторы и чужие гавани. Он был частым и желанным гостем в портовых тавернах самых разных городов, где его всегда встречали с подобострастием и страхом. Экспедиционные группы часто нанимали его — его знания и трофеи говорили сами за себя. А его ледяная решимость могла спасти — или погубить — любую компанию.

Сам Пётр небрежно прислонился к перилам, наблюдая за погрузкой. Он был облачён в дорогую, сшитую на заказ полевую форму, не лишённую намёка на роскошь. Вокруг него теснилась его личная команда, из которой больше всех выделялся один человек — Роберт Кук. Высокий, невероятно широкоплечий темнокожий мужчина. Его лицо и открытые руки были покрыты густой снежно-белой растительностью, контрастирующей с тёмной кожей. Он не суетился, а стоял недвижимо, как скала; его спокойный, но ничего не пропускающий взгляд медленно сканировал толпу, выискивая малейший признак опасности. Он был не просто членом команды — он был правой рукой Петра.

— Люциус, Виктор! — крикнул, приветливо помахивая рукой, профессор Вольтер. — Артур уже здесь, как видите.

— Ректор говорил, что в экспедицию отправится только лучший студент, — холодно, не сдерживая претензии, произнёс Виктор, сжимая пальцы в бессильных кулаках.

— Именно так, — профессор одобрительно кивнул, будто не замечая его тона. — Вы трое и есть лучшие. Ваши работы, ваша настойчивость… Невероятно перспективны.

— Но Артур… профессор, он ведь сумасшедший! — почти истерически вырвалось у Виктора, его голос сорвался на высокую, напряжённую ноту.

— Он болен, Виктор, как и многие другие жители этого города. А наша экспедиция тесно с этим связана, — профессор устало подправил очки, и стекла на мгновение вспыхнули тусклым портовым светом.

— Мне кажется, он был таким ещё до эпидемии, — сквозь зубы, недовольно проговорил Виктор.

Пётр, наблюдавший за профессором и студентами, изменился в лице. Его обычная уверенность сменилась на мгновение прорвавшейся наружу гримасой чистой ненависти и злости, прежде чем снова стать маской спокойствия.

— Генрих, мы берём с собой детей? — громко, с нарочитым недоумением, прокричал Пётр, его волевой взгляд пронзил Вольтера. — Это что, выпускной?

— Они уже давно не дети, — парировал профессор с напыщенной учтивостью, словно поймал оппонента на грубой ошибке. — Они лучшие умы своего поколения.

— Я вам подробно рассказывал об опасностях, которые нас могут ожидать! Вы отнеслись к моим словам как к сказкам у костра, а теперь ещё и ставите под угрозу три жизни, которые только начинаются! — Пётр сделал шаг вперёд. Его голос не повышался, но в нём появилась стальная хватка, сдавливающая Генриха.

— Бросьте, Пётр! — Вольтер резко махнул рукой, его терпение лопнуло. — Это просто экспедиция! Да, я наслышан о ваших… авантюрах и находках. Но поверю ли я всему, что болтают в портовых тавернах? Нет. Мне нужны доказательства. Материальные, вещественные доказательства! Я их не видел. А эти юноши — будущее Университета, который, на минуточку, и спонсирует всю эту затею!

— Если бы не я и не мои «сказочные» находки, — перебил его Пётр, и его голос зазвучал тихо и смертельно опасно, — то никакой экспедиции не было бы в принципе. Вы бы в очередной раз отправились в дикие африканские джунгли — ловить бабочек и описывать приматов. Не обесценивайте мою работу, Генрих.

— Уже всё решено, они отправляются с нами. Ректор лично подписал все бумаги. Они обязаны отправиться… — успокоившись, произнёс Генрих, поправляя складку на своём безупречном плаще. — Ах да, места, к сожалению, ограничены. На судне у меня есть определённая задача для Виктора и… — голос профессора намеренно стих, став почти интимным, — и… для Артура!

— Вы хотите, чтобы этот мальчишка отправился на моём судне, среди моих людей? Это недопустимо. Как минимум — для его же безопасности и психики, — Пётр отрицательно покачал головой, его взгляд стал твёрдым, как камень.

— Что ж, тогда нам придётся задержаться в порту. Мне придётся отправиться к ректору и сообщить о вашем… отказе. Простой будет высчитан из вашего вознаграждения, — голос Вольтера стал сладким, как яд.

— Бюрократ, — прошипел Пётр сквозь сжатые зубы, на его лице на мгновение исказился гневный оскал.

— Ну так что? — Профессор с театральным изяществом достал шёлковый платок из нагрудного кармана и принялся медленно протирать линзы очков, смотря на Петра высокомерным, холодным взглядом, присущим учёным-аристократам.

— Ладно. Отправляйте его на борт. Но запомните — за его жизнь и рассудок отвечаете теперь вы, — Пётр резко ткнул пальцем в грудь Вольтера, оставляя невидимую метку ответственности.

— Отлично. Шейд, последуй за этим человеком, он тебя сопроводит, — на лице Генриха расплылась язвительная, довольная улыбка.

— Я вас понял, уважаемый профессор Генрих Вольтер, светило науки этого проклятого городишки. Всё будет так, как вы пожелаете, — с тяжёлым, нескрываемым сарказмом проговорил Пётр, с преувеличенной учтивостью склонил голову. Он метнул быстрый, оценивающий взгляд на Люциуса, резким жестом показал ему следовать за собой и направился к своему судну.

— Значит так, из каюты не выходишь, берёшь свои бумажки и… — начал было Пётр, стоя у корабля.

— Я не ребёнок, сэр. Мне двадцать пять лет, — твёрдо, перебивая его, заявил Люциус.

— Я думал, вы помладше, — на суровом лице Петра впервые проскользнула короткая, но искренняя ухмылка. — Ну что ж, добро пожаловать на борт «Охотника». Самый быстрый и лучший корабль, который только бороздил воды этого времени и побывал во всех забытых богом уголках света. — Он дружески, но властно положил тяжёлую руку на плечо Люциуса и лёгким толчком направил его вперёд, на палубу. — Лучших апартаментов не жди, но небольшая свободная каюта для тебя найдётся.

— Эй, Роберт! — Пётр обратился к молчаливому темнокожему великану, который, казалось, вырос из теней палубы. — Это наш гость. Люциус. — А это Роберт, — Пётр повернулся к студенту, — рулевой этой прекрасной птички и моя правая рука. Не представляю, что бы я без него делал. — Во взгляде Петра на Роберта читались благодарность и уважение.

Роберт молча, без тени эмоций на невозмутимом лице, протянул Люциусу руку. Его ладонь была сплошь покрыта старыми шрамами и мозолями. Он сжал руку студента не просто крепко, а той особой, «морской» хваткой, что способна удержать тугой трос в самый яростный шторм. От внезапной боли на лице Люциуса выступил пот, и всё его выражение ясно говорило о том, что он пытается не вскрикнуть.

Вскоре все три судна подняли якоря, и под протяжный скрежет канатов и крики чаек отшвартовались от причала. «Охотник» легко и плавно тронулся в путь. Люциус, стараясь не показывать вида, что оттирает онемевшую руку, стоял на палубе в окружении чуждой ему команды. Его взгляд упал вдаль, на одинокий маяк, едва видневшийся на сгущающемся горизонте.

И ему показалось, что там, у самого основания древней башни, стоит некая тёмная, неестественно вытянутая тень, окутанная тканями, и машет ему рукой — медленно, почти гипнотически. Он инстинктивно прищурился, пытаясь разглядеть детали, но, моргнув, увидел лишь одинокий, поросший лишайником маяк, молчаливо возвышающийся среди острых чёрных Шепчущих рифов.

Глава 3. Сын каменного вождя

Знакомство Петра Глубина и Роберта Кука было воистину соткано самой судьбой. Преданный друг и верный член команды, он явился словно из ниоткуда. Всё началось именно здесь...

«Охотник», измождённый штормами и ударами волн, упрямо бороздил просторы океана. Он, словно одинокий хищник, высматривал добычу и рвался к ней. Во главе команды стоял Пётр Глубин — капитан и виновник всей этой затеи.

Их курс лежал к мифическим, не нанесённым на карты берегам островов у Западной Африки. До Петра через череду портовых слухов и рассказов старых мореходов дошли невероятные вести, в которые никто не поверил бы — кроме него. Говорили о племени, нарушающем все известные законы природы: темнокожих аборигенах с волосами белее северного снега. Ходили слухи, что это племя, не знающее современных технологий, возвело среди джунглей циклопическую крепость из чёрного камня — сооружение столь причудливой формы, что оно вызывало одновременно восхищение и леденящий душу трепет.

Для Петра это была не просто жажда открытий. В прошлом учёный-антрополог, он перестал быть собой после роковой экспедиции в сибирскую тайгу. Там, в глубине неисследованного кургана, он нашёл артефакт, навсегда изменивший его жизнь. Не идол и не украшение, а нечто иное — холодный на ощупь, словно лёд, диск из неизвестного материала, покрытый иероглифами и рунами. С тех пор жизнь учёного осталась позади. Гротескный артефакт шептал ему по ночам, манил и заставлял во сне вырезать остриём лезвия координаты на собственной коже. Именно поэтому Пётр всегда облачён в длинную одежду, скрывающую руки, и перчатки. Путешествуя по координатам, вырезанным на его коже, в поисках разгадок, он получал лишь десятки новых, ещё более жутких вопросов. После каждой экспедиции он ставил обжигающее клеймо вокруг координат, помечая, что уже был там.

«Охотник» ускорился, подхваченный попутным ветром. На горизонте уже проступила тёмная полоса неизведанной земли. Воздух стал тяжёлым и влажным. Внезапно резкий запах серы и горелой бумаги ударил в нос, хотя ни дыма, ни огня видно не было. Берег молчал, и казалось, что на этой земле нет жизни — лишь грубый грохот волн.

Корабль медленно отдал якорь, и с борта «Охотника» на незнакомый берег спустились пятеро членов экспедиции. Их ноги ступили на землю, которая под ботинками казалась неестественно хрустящей.

— Вы чувствуете это? Под ногами. — с неподдельным удивлением произнёс Уильям, опускаясь на колени и набирая в ладонь необычную песчаную насыпь.

— Чувствуем, что? — непонимающе спросил Пётр, оглядывая безжизненный берег.

— Этот песок... Он словно комья града. Прохладный на ощупь, напоминает снег, спрессованный в мелкие шарики. — пояснил Уильям Форд, геолог экспедиции, перетирая странный песок между пальцами. — Каждая крупинка идеально круглая и гладкая, будто отполированная, но при этом сухая и рассыпчатая.

— И вправду... — Пётр наполнил ладонь необычным песком. Песчинки переливались в его руке неестественным перламутровым блеском, издавая тихий шелест, похожий на скрип снега в морозное утро. — Это... не естественно. Значит, мы на правильном пути. — подытожил Глубин, поднимая взгляд и направляя его вглубь джунглей.

— Где мы? — спросил рулевой Степан, беспокойно оглядывая безмолвный берег. Его пальцы судорожно сжимали компас, стрелка которого бешено металась, словно пытаясь вырваться из стеклянной тюрьмы.

— На месте. — кратко ответил Пётр, не отрывая взгляда от непроходимой стены джунглей.

— Мой компас... стрелка скачет, не могу определить курс! — в голосе Степана звучала подавленная паника.

— Забудь о компасе. Пойдём туда, куда я скажу. — твёрдо произнёс Пётр.

Он сделал первый шаг в сторону гигантских деревьев, чьи переплетённые кроны образовывали зловещий вход в джунгли. Команда в нерешительности переглянулась, но после мгновенной паузы послушно двинулась за Петром в зелёную пучину, где солнечный свет сгущался во тьму.

— Солнце всё ещё светит сквозь ветви, но по моим подсчётам уже должно темнеть, — Степан с удивлением подметил, щурясь от ярких лучей. — Мои часы не работают. Они просто застыли. — сказал Герберт, доставая из кармана массивные часы на цепочке. Высокий и мускулистый член команды, чья прошлая жизнь была связана с военным ремеслом, сдвинул брови в напряжённой складке. Его правая рука, как всегда, лежала на рукоятке револьвера. — Здесь время течёт иначе… — задумчиво, почти беззвучно произнёс Пётр, глядя в густую, неподвижную чащу.

Вдруг сквозь стену деревьев и лиан команда заметила высокого, плечистого темнокожего человека в тканевой рубахе. Его тело покрывал короткий, но густой белоснежный волосяной покров, в точности как описывалось в слухах. Команда застыла, вглядываясь в незнакомца. Абориген заметил их и медленно, плавно помахал рукой, приветливо улыбаясь. Люди с опаской приблизились. Герберт не отводил ладони от револьвера, а его глаза метались, выискивая в тенях скрытую угрозу.

— Это ловушка. — твёрдо проговорил мускулистый солдат.

— Я так не думаю. — возразил Пётр и сделал уверенный шаг вперёд, протянув открытую ладонь.

Темнокожий человек в ответ протянул узковатую ладонь с очень длинными пальцами, мягко пожал руку Петра, а затем сделал жест левой рукой. Из-за массивных зарослей вышли ещё десяток подобных ему существ.

— Я говорил! — прокричал Герберт, выдёргивая оружие из кобуры.

— Спокойно! — рёв Петра прозвучал как приказ, заставив солдата замереть на месте. Аборигены и члены экспедиции напряжённо молчали, обмениваясь взглядами, полными страха и недоверия с обеих сторон.

— Убери пистолет, — тихо, но чётко произнёс Пётр, не отрывая взгляда от высокого аборигена.

— Мы вас ждали, — неожиданно прозвучало на ломаном, но понятном языке. Высокий абориген, стоявший напротив Петра, с трудом подбирал слова, но говорил внятно. — Пройдёмте. — Он развернулся и направился к еле заметной, но утоптанной тропе, уходящей вглубь джунглей.

Спустя полчаса изнурительного пути по узкой, едва видной тропе, извивающейся среди гигантских корней и свисающих лиан, экспедиционная группа вышла к поселению. Трое поселенцев, стоявших у тлеющего костра, бросили свои занятия и устремили на пришельцев пристальные, изучающие взгляды, полные сдержанного любопытства. Их глаза, казалось, впивались в каждого чужеземца, сопровождая каждый шаг.

Поселение, окружённое непроходимой стеной джунглей и частоколом из заострённых кольев, встретило пришельцев гнетущей тишиной. Жилища, хоть и первобытные по конструкции, были сложены из незнакомого чёрного камня, отполированного до матового блеска, который поглощал солнечный свет. Ничего сверхъестественного, о чём говорили легенды, здесь не наблюдалось — разве что сами жители, чья внешность вызывала неподдельный интерес.

Темнокожий абориген, встретивший их в джунглях, внезапно остановился. Его почти трёхметровый рост выделялся даже среди соплеменников, делая фигуру исполинской.

— Робиронион. Моё имя — Роби-рони-он, — проговорил он, тщательно выговаривая звуки на ломаном, но понятном наречии. Голос звучал низко и глухо.

— Меня зовут Пётр, — отозвался авантюрист, стараясь придать лицу максимально дружелюбное выражение.

— Только ты. За мной. — властным жестом Робиронион указал на Петра, после чего развернулся к массивному зданию из чёрного камня с неестественно ровными стенами.

Пётр молча кивнул, приказал команде оставаться на месте и последовал за великаном.

— Ну вот, меня убьют... — с дрожью в голосе прошептал Степан, беспокойно оглядываясь.

— Невероятно... — антрополог из университета Тенбграда Леонид Лемке не мог оторвать восхищённого взгляда от уникального белоснежного волосяного покрова аборигенов. Его пальцы судорожно сжали блокнот — так хотелось зарисовать и описать каждую деталь. — Абсолютно новый подвид... Или нечто большее...

Робиронион привёл Петра к каменному сооружению, отдалённо напоминавшему небольшую крепость или же храм.

— Войдите. Внутрь, — произнёс абориген и, развернувшись, замер у входа спиной к проёму.

Внутри открылся длинный коридор, уходящий вглубь. По обеим сторонам в стены были вбиты держатели с чахлыми факелами, чьё дрожащее пламя отбрасывало прыгающие тени, подчёркивая непроглядный мрак впереди. Пол был вымощен тем же ледяным, идеально гладким камнем. В дальнем конце, утопая в сумраке, стоял массивный каменный трон. По сторонам, в нишах, замерли статуи воинов — целый легион, остановившийся во времени. Каждый воин был запечатлён в стремительном движении: один заносил копьё, другой натягивал тетиву лука, третий прикрывался щитом. Их каменные лица искажала одна и та же гримаса — смесь ярости и ужаса.

— Приветствую, Пётр! — раздался из темноты у трона голос, звучавший неестественно бодро и радушно в этом давящем склепе.

На троне сидел старик. Его кожа была красного цвета, а тело покрывали разноцветные руны. Он разительно отличался от покрытых белой шерстью обитателей деревни, напоминая скорее обычного человека.

— Вы знаете моё имя? — удивлённо, почти шёпотом, спросил авантюрист, сглотнув комок сухости в горле.

— Мы долго ждали твоего прихода, — удовлетворённо кивнул вождь.

— Для чего? — Пётр нервно приподнял бровь.

— Ты — тот, кто спасёт вид. Вид этих удивительных созданий, — вождь поднялся с трона.

— Но откуда вы... — начал было Глубин, но старик резким движением руки пресёк его.

— Камни мне сказали, — перебил он, и в его глазах на мгновение вспыхнуло фиолетовое пламя.

— Мы прибыли издалека, моя команда... — нервно начал Пётр, но вождь вновь властно его перебил.

— Я знаю. Можете оставаться здесь столько, сколько пожелаете. Изучайте мой народ, — он сделал паузу, и его взгляд стал твёрдым, — но относитесь к нему с уважением. Они не тронут вас, если только вы не проявите агрессию первыми.

— Благодарю вас, — Пётр уважительно кивнул, понимая, что это не предложение, а условие.

— Робиронион — мой сын. Как ты верно заметил, кровь моя иная. Моя жена... — голос вождя дрогнул, выдавая застывшую боль. — Она была представительницей этой расы и королевой этого племени. Она умерла от старости, оставив меня последним вождём. И моё время на исходе. — Он тяжело вздохнул, и тень от факела на мгновение скрыла его лицо. — А теперь тебе стоит вернуться к своим людям. Мне нужно обсудить твоё прибытие... с камнями. Пётр молча поклонился, развернулся и направился к выходу. Вопрос о камнях вертелся на языке, но он сдержался. Мысль о том, что старик безумен, на мгновение мелькнула в сознании, но была тут же отброшена.

III

Экспедиция провела в поселении два месяца, и их изыскания не были напрасны. Смелая гипотеза Леонида Лемке блестяще подтвердилась: племя оказалось уникальным явлением. В то время как соседние народы ничем не отличались от прочих аборигенов континента, эти люди были единственными в своём роде.

Особое изумление вызвала социальная организация. В основе их общества лежала сложная система натурального обмена, полностью исключавшая понятие денег. Подобный подход с удивительной справедливостью оценивал вклад каждого соплеменника, уничтожая социальное расслоение и делая всех равными.

Но экономика была лишь вершиной айсберга. Их технологические и культурные достижения настолько превосходили уровень соседей, что казались чудом. Именно это породило среди окрестных племён суеверный страх и веру в то, что они — прямые потомки древних богов.

Пётр стоял на утёсе, с которого открывался вид на поселение. Учёные тесным кругом расположились среди аборигенов. За два месяца между ними установилось лёгкое, почти свободное общение; все привыкли к необычному соседству.

Вдали, на залитой солнцем площадке, Герберт демонстрировал боевой приём, окружённый воинами племени. Их тела были покрыты ритуальными узорами, а в руках они сжимали изысканно выделанные копья с наконечниками из обсидиана. Но Герберт, отдавая команды, уже не видел в них дикарей. Он считывал лишь язык тела — дисциплину, цепкую хватку, жажду битвы в глазах. Для него они были такими же солдатами.

— Зачем же мы здесь? — тихо спросил Пётр сам себя, отводя взгляд в сторону тёмного леса.

— За ответами, — послышался из-за спины спокойный старческий голос. Это был вождь. Пётр вздрогнул: старик подкрался бесшумно, словно тень.

— Я не услышал, как вы подошли. — Пётр вскочил на ноги и из уважения склонил голову. Вождь ответил тем же, его движения были полны древнего достоинства.

— Камни шепчут, что скоро вы покинете нас. — произнёс старик, и в его голосе прозвучала печаль.

— А можно и мне поговорить с вашими камнями? — не удержался Пётр, и в его тоне звенела лёгкая насмешка учёного, столкнувшегося с необъяснимым.

— Вы смеётесь над моей верой? — Вождь медленно поднял взгляд. Его глаза, тёмные и глубокие, как ночное небо, пронзили исследователя.

— Нет... Просто я вижу ваше лицо. Почему наше отбытие вызывает у вас такую печаль?

— Потому что, когда вы уйдёте, мы умрём, — ответил вождь с пугающим, безразличным спокойствием.

— Что? — На лице Петра застыла гримаса непонимания.

— Вы спасёте наш вид. Мы умрём. Вы уйдёте, — повторил вождь.

— Позвольте мне самому услышать это от камней! — потребовал Пётр, и в его голосе зазвучала уже не насмешка, а тревога.

— Придёт время, и ты услышишь их. Но сейчас... — Взгляд вождя внезапно устремился вдаль, туда, где за стеной джунглей скрывался берег океана. — Земля дрожит. — Старик опустился на колено и прижал ладонь к голой земле.

— Я ничего не чувствую. — Пётр окинул взглядом окрестности.

— Этот день настал. — прошептал вождь, поднимаясь.

Его рука медленно поднялась и указала на горизонт. И там, в разрыве между вершинами деревьев, Пётр увидел это — чёрный, удушающе густой дым, поднимавшийся к небу, словно похоронный факел.

Пётр замер, и ледяная волна прокатилась по его спине. Это был не дым костра. Он был слишком чёрным, слишком ядовитым. Он знал этот запах, этот цвет — так горела взрывчатка.

— Кто это? — голос его сорвался. — Соседнее племя?

Вождь медленно, почти ритуально, покачал головой. На его лице застыла маска скорби, отполированной веками.

— Нет, — его голос прозвучал низко и звеняще, как удар по натянутой струне. — Это пришли те, чьи души спят в железе и не слышат зова земли. Они жаждут не знаний, а пепла. Они нашли нас. Старик перевёл на Петра тяжёлый, обжигающий взгляд, в котором горел огонь битвы.

— Иди, Пётр. Собери своих людей и жди меня в священном зале, у каменных солдат. Тень от их дыма растёт быстрее, чем бегут ноги смертного.

Спускаясь по тропе к лагерю, Пётр оглох от оглушительного взрыва. Воздух сгустился от пыли и гари. Древние деревья, веками скрывавшие поселение, были вырваны с корнем и превратились в щепки. Теперь сквозь клубящийся дым открывался вид на горизонт — на грозный флот, чьи мачты упирались в небо. На алых полотнищах развевался флаг Британской Империи.

— Герберт! — прокричал Пётр, его голос потонул в хаосе.

— Я здесь! — отозвался тот, пробиваясь сквозь толпу.

Вокруг царила паника: одни в ужасе метались, хватая пожитки и пряча детей, другие сжимали в белых пальцах копья и луки, готовясь к последней битве. Сдаваться никто не собирался.

— Бинокль с собой?

— Так точно!

— На утёс! Если тронутся к берегу — немедленно сообщи по рации.

— Понял! — Солдат развернулся и ринулся по тропе, ведущей на утёс.

Петру удалось собрать растерянных учёных, и они, пробиваясь сквозь толпу, устремились к священному храму. Внутри царила звенящая, неземная тишина, нарушаемая лишь отголосками бойни снаружи. Вождь, окружённый свитой старейшин, восседал на каменном троне с невозмутимостью монумента. Казалось, он не видел и не слышал происходящего.

— Они словно живые, но застыли во времени… — шёпотом заметил Леонид, проводя рукой по шершавой поверхности каменного война. Десятки таких изваяний стояли вдоль стен, охраняя покой зала.

— Вождь! Вы должны собрать свой народ и бежать с нами! — Голос Петра прозвучал громко, больше похожий на приказ, чем на просьбу.

— Нет, — ответил вождь, и его голос был спокоен. — Мой удел — умереть здесь, с моим народом.

— Зачем?! — вырвалось у Петра.

— Так предначертано камнями.

Вождь медленно поднялся с трона и обратился к свите.

— Робиронион, его выбрали камни, он отправится с вами. Но при одном условии.

— Каком? — спросил Пётр.

— Он сохранит наши тайны. Никто и никогда не услышит их из его уст. Ни единого слова.

Робиронион молча склонил голову в знак согласия, прижав руку к сердцу.

— Хорошо, — неуверенно ответил Пётр, не в силах до конца осознать весь ужас и величие этого выбора.

Вождь сошёл с каменного пьедестала и медленно приблизился к сыну. Движения его были полны торжественной тяжести. Сняв с собственной шеи массивный кулон из отполированного чёрного камня, он надел его на Робирониона.

— Он не позволит чужим богам найти твою душу. — голос старика был тих, но в его глазах мелькнула фиолетовая тень — отсвет чего-то древнего и нечеловеческого.

Затем вождь развернулся к свите, и его голос, мощный и звенящий, громыхнул под сводами храма:

— Наши враги жаждут не только наших земель и наших тел! Они хотят стереть саму память о нас, превратить нашу историю в прах! Но пока жив хоть один из нас, пока бьётся хоть одно сердце, в котором мы живы, — они уже проиграли!

Снаружи донёсся новый, оглушительный взрыв. Своды содрогнулись, с потолка заструилась пыль. И в этот миг показалось, что каменные воины в нишах вздрогнули. Тени заплясали на их неподвижных лицах, и в напряжённой тишине, последовавшей за взрывом, они словно замерли в шаге от того, чтобы сокрушить свои оковы и ринуться в последний бой.

— Бегите! — обернулся вождь к Петру, и его голос прозвучал как удар грома. То пламя, что зажглось в его глазах на утёсе, теперь пылало неистовым пожаром. — Ваше время здесь истекло!

— Войска сошли с корабля! — раздался голос Герберта в рации.

— Спускайся, мы уходим, — ответил Пётр, выбегая из храма.

Солдаты, высадившись с кораблей, развернулись в грозную линию и методично двинулись вглубь острова, выжигая всё на своём пути.

Темнокожие аборигены в ужасе разбегались, но свинцовый град настигал их быстрее. В воздухе, пропахшем морем и дымом, повисли отчаянные крики, один за другим обрываемые сухими хлопками выстрелов.

— Сэр, что прикажете делать с детьми? — юный солдат с бледным от напряжения лицом подбежал к офицеру, неподвижно стоявшему с биноклем. Офицер медленно опустил бинокль. Его лицо было бы бесстрастной маской, не будь в уголках губ застывшей гримасы холодного отвращения.

— Вы прекрасно знаете устав, рядовой. Никакого балласта.

— А с женщинами? — встрял другой, коренастый солдат, с ехидной ухмылкой держа за волосы худенькую, дрожащую от страха девушку.

— Делайте что хотите. — офицер брезгливо поморщился, вновь поднося бинокль к глазам. — Но помните о главном. После ваших утех — всех в кандалы и на корабль. Империя нуждается в рабочих руках.

— Тёмненькую я ещё не пробовал! — самодовольно крикнул коренастый солдат. Среди солдат поднялся адский хохот, похожий на лай своры, спущенной с поводка собак.

***

— Обстановка? — Пётр приник к земле рядом с Гербертом, который, укрывшись в зарослях, изучал местность в бинокль.

— Ничего хорошего, — сквозь зубы процедил Герберт. — Их несколько сотен. Уже два поселения стёрли в пепел. Пленных гонят в кандалах.

— Ваш корабль стоит у северного мыса, — беззвучно возник рядом Робиронион. — Там ветер дует в нашу сторону. Пока тихо. Пётр кивнул, его лицо стало решительным.

— Время на исходе. Выдвигаемся. Немедленно. — Он положил руку на плечо Герберта, чувствуя, как под униформой тот дрожит от бессильной ярости.

Солдат резко опустил бинокль. В его глазах стояло холодное, животное отвращение.

— Ублюдки, — это прозвучало не как ругательство, а как приговор. Отведя глаза, он поднялся и направился вслед за Робиронионом вглубь джунглей.

— Они уничтожают бесценные знания! — сдавленно прошептал Леонид, с болью глядя на зарево пожаров. — Эта земля — живой архив! Каждый камень, каждое растение... здесь скрыты тайны, которые мы только начали приоткрывать! Вся местная фауна — виды, неизвестные науке... всё это превращается в пепел! Профессор с тоской обвёл взглядом дымящийся горизонт, но Уильям Форд мягко перехватил его взгляд.

— Не тревожьтесь, — твёрдо сказал геолог, придерживая рукой набитый портфель. — Я спас самое ценное. Все пометки, все записи. Наши открытия в безопасности.

— А можем ли мы подумать о том, как бы самим отсюда спастись!? — голос Степана взвизгнул, переходя на истерический визг. Он дрожал мелкой дрожью, обхватив себя за плечи. — Желательно в целости и сохранности! Все ваши тайны помогут нам мало, если мы станем частью местной экосистемы в виде удобрения!

— Что это за твари?! — закричал солдат, наставляя ружьё на беловолосого аборигена, чья кожа в полумраке будто светилась изнутри.

— Шеренга, огонь! Никого не брать живыми! — прохрипел командный голос офицера.

В то же мгновение в строй солдат вонзился град копий и стрел с обсидиановыми наконечниками. Острый вулканический камень с лёгкостью разрывал кожу и мясо, прибивая людей к земле.

— Взрывчатка! — кто-то крикнул, швырнув в сторону аборигенов длинный предмет с шипящими фитилями. Оглушительный взрыв разметал камни и тела, на мгновение озарив поле боя адским заревом. Красный туман окутал поселение.

***

А в сердце храма, под древними сводами, вершилось нечто непостижимое.

— О, боги! Настал час разделить участь предков! — воскликнул вождь, падая на колени. Его свита, взявшись за руки, замкнула вокруг него хоровод. Их движения, сначала ритуально-размеренные, перешли в хаотичную, исступлённую пляску, напоминающую конвульсии.

Вождь возвёл руки, взывая к невидимым силам. Слова древнего наречия, полные мощи, вырывались из его глотки. Руны, коими было исписано его тело, вдруг засияли в полумраке. Красная кожа засверкала, словно раскалённый металл. Плоть начала трещать с звуком горящего дерева. Старик не выдержал боли и рухнул на колени, не отводя взгляда от свода. Его собственные кости разрывали плоть, выходя наружу. Свита, не обращая внимания на ужас происходящего, продолжала безумный танец.

В храм ворвались солдаты. Не разбирая целей, они открыли шквальный огонь. Одна из пуль попала в голову каменной статуи — и из пролома, с тихим журчанием, хлынула алая кровь.

— Отставить огонь! — рявкнул офицер, входя в зал. Его взгляд, полный холодного отвращения, скользнул по дёргающимся в трансе аборигенам.

Он не спеша расстегнул кобуру, достал пистолет и принялся методично, почти механически, расстреливать каждого пляшущего. Выстрелы эхом раскатывались под сводами, смешиваясь с предсмертными хрипами.

— Приматы... — сказал офицер, доставая платок из нагрудного кармана и вытирая лицо.

Вождь, истекая кровью и разодранный собственными костями, всё ещё стоял на коленях. Его взгляд, полный неземного спокойствия, был прикован к отверстию в своде, сквозь которое лился холодный свет полной луны.

Офицер приблизился, наклонился, повинуясь его взгляду. На мгновение в его глазах мелькнуло нечто, кроме ненависти — быть может, тень любопытства. Он выпрямился, вновь окинул старика взглядом, полным отвращения, приставил дуло к его виску и нажал на курок. Выстрел прозвучал кротко и уверенно. Солдаты, застывшие в напряжении, с опаской наблюдали за разворачивавшейся картиной. Со смертью старика их страх улёгся — им показалось, что жуткий ритуал прерван. Но офицер лишь его закончил.

С последним хриплым вздохом старика земля содрогнулась. Его тело обратилось в камень, и из глубин донёсся тяжкий стон. Из трещин в каменном полу поднялся песчаный туман — не золотистый, а пепельно-серый. Холодные щупальца мглы окутали каждого солдата.

— Что это?! — крикнул офицер, но отряд уже поглотила паника.

Началась беспорядочная стрельба. В слепой, животной жажде уничтожить невидимого врага они палили куда попало. Пули со свистом пронзали воздух, рикошетя от стен, но смерть от свинца никого не настигла. Крики и выстрелы стали затихать, заглушаемые нарастающим, костяным хрустом. Панический хор умолк. Храм пополнился новым отрядом — отрядом каменных солдат, застывших в позах агонии и неизбежного ужаса.

Пепельная мгла вырвалась из стен храма и бурей пронеслась по острову, обращая незваных гостей в каменные изваяния. Выжившие аборигены знали, что их ждёт. Все как один направились к святилищу. Земля содрогнулась с новой, неведомой силой. Пол храма разверзся, и из чёрных бездн с оглушительным рёвом хлынула ледяная вода. Это была не морская волна — это боги пришли забрать свою дань. Остров, исполнив последнее предназначение, начал уходить под воду, унося с собой и пепел врагов, и кости предков.

***

— Что там творится? — взвизгнул Степан, дрожащей рукой указывая на гигантский столб пепельного тумана. Он не просто висел в воздухе — он извивался, словно живой. — Бежим! Быстрее! — закричал Робиронион, и в его глазах вспыхнул животный ужас. Он узнал эту мглу — то было не облако, а дыхание богов.

— Целься! Огонь! — донёсся с фланга крик. Группа солдат, заметившая беглецов, развернулась в их сторону. Герберт, не сбавляя шага, выхватил револьвер и принялся отстреливаться на ходу.

— На борт! Все на борт! — скомандовал Пётр, прикрывая отход группы.

Внезапный крик боли заставил всех обернуться. Герберт рухнул на землю, хватаясь за плечо, из которого сочилась алая струя.

— О, господи... — прошептал Степан. Забыв о страхе, он бросился к раненому и, подставив плечо, помог солдату подняться.

В этот миг с преследователями случилось необъяснимое. Их крики сменились воплями. Они побросали оружие и ринулись прочь, но было поздно. На глазах у экспедиционной группы их фигуры потемнели, застыли и обратились в каменные фигуры, запечатлевшие миг абсолютного ужаса.

Земля под ногами затрещала. Остров с оглушительным гулом начал погружаться в пучину, затягиваемой гигантской воронки.

— Впереди корабль! — кто-то указал на горизонт. Там, под белым флагом, виднелось судно. Выжившие солдаты в панике пытались добраться до него. Заметив на палубе «Охотника» темнокожего юношу с белыми волосами — живое доказательство их поражения, — они открыли по яхте яростный огонь.

— Держаться! — Степан, стиснув зубы, вцепился в штурвал, отчаянно пытаясь вырвать судно из смертоносного ливня свинца.

Но «Охотника» уже затягивало обратно — к гибельной воронке, пожиравшей остров.

Раздался новый залп. Степан вдруг почувствовал, будто его ударили в грудь огромным молотом. Он вздрогнул, его пальцы разжались, и он, пуская алые пузыри, бесшумно скользнул за борт. Команду, оставшуюся без управления, отшвырнуло по палубе. Корабль, подхваченный течением, понёсся к водовороту.

Словно примат, на лету огибая препятствия, Робиронион рванулся к штурвалу, используя всю свою нечеловеческую ловкость. Он вцепился в него, мышцы напряглись до предела. Медленно, с нечеловеческим усилием, он начал разворачивать тяжёлое судно, борясь с водоворотом, что тянул их в бездну. С каждой секундой воронка отступала, её рёв стихал. И когда измученные люди осмелились поднять головы, они увидели перед собой лишь бескрайний, спокойный океан. Острова, солдат, аборигенов — ничего не осталось. Всё исчезло, не оставив и следа.

— А где Степан? — почти вскрикнул Форд, с ужасом озираясь по палубе.

Герберт, бледный от потери крови, мрачно бросил, глядя в сторону: — На дне морском. Остался там.

— Как ты можешь так говорить?! — взорвался Форд, его голос дрожал от гнева и горя. — Он же спас тебе жизнь! Вытащил тебя, когда ты был ранен!

— Знаю я! — рявкнул Герберт, с силой сжав кулаки, и тут же скривился от боли в плече. — Не напоминай... и без того тошно.

Он тяжело выдохнул, и когда заговорил снова, в его голосе не было злобы — только усталая, тяжёлая горечь.

— Погиб он... храбро. Спасая нас всех. И меня в том числе…

***

— Где ты научился так управлять судном? — с нескрываемым уважением спросил Пётр, подходя к гиганту.

Тот обернулся, и на его лице расплылась самодовольная, почти мальчишеская улыбка.

— В нашем племе... — начал он бодро, но голос внезапно оборвался.

Словно невидимый удар обрушился на него. Робиронион рухнул на колени. Из сжатых губ хлынула густая струя крови. Вместо слов из горла вырвался лишь мучительный, клокочущий стон. Вся группа в ужасе бросилась к нему.

— Что с ним? Ранение? — крикнул Леонид.

— Я не видел, чтобы в него стреляли! — ответил Пётр, стоя над ним.

Робиронион, стоя на четвереньках, тряс головой, его могучие плечи содрогались в немом спазме. Он пытался что-то сказать, отплёвываясь, но изо рта вылетали только багровые сгустки. С последним судорожным усилием он выплюнул на окровавленную палубу окровавленный кусок плоти.

Сначала никто не мог понять, что это. Но через мгновение леденящий ужас сковал всех. На палубе, в луже его же крови, лежал его собственный, откушенный язык.

Робиронион поднял глаза. Но его взгляд стал другим — жестоким, суровым. Это был уже другой человек.

— Роберт Кук! — торжественно начал Пётр, с лёгкой улыбкой подходя к великану. — Имею честь поздравить с успешным окончанием Тенбградского университета и вручить диплом штурмана дальнего плавания.

Он достал из потёртой кожаной сумки аккуратно свёрнутый документ с печатями и протянул его ошеломлённому гигантскому юноше. Робиронион с немым непониманием смотрел то на бумагу, то на Петра.

— А это… — капитан продолжил, вкладывая ему в руку новенький паспорт, — твои новые документы.

Он выдержал паузу, давая тому осознать происходящее.

— Я не мог позволить, чтобы лучший рулевой, спасший мой корабль и всю команду, рисковал свободой из-за отсутствия бумажек.

На обычно невозмутимом лице Робирониона промелькнула целая буря эмоций: сначала недоверие, затем медленное осознание и, наконец, — редкая, сияющая улыбка, в которой читались безмерная благодарность и обретённая принадлежность к новому миру.

Глава 4. Испытание морем

Три судна — изящный и смертоносный «Охотник», неуклюжий, но выносливый траулер «Стойкость» и угрюмый, закованный в серую броню «Страж» — держались неестественно близко, будто спасались друг от друга в этом безбрежном одиночестве. Они образовывали призрачный таран, способный снести всё на своём пути к неизведанному.

Для Люциуса первая ночь на «Охотнике» обернулась кромешным адом. Каюта, которую ему выделили, была тесной и пропахшей смолой и тиной. Команда «Охотника» пировала буквально за стеной. Из-за тонкой переборки доносился грохочущий гул голосов. Это был не просто пир — это был ритуальный пир перед бездной. Угрюмые морские волки, чьи лица были испещрены картами прожитых бурь, распивали крепчайший ром, залпом опрокидывая стаканы. Их хриплые песни и громовые взрывы хохота были не весельем, а бравадой, попыткой заткнуть уши перед шёпотом грядущих опасностей, о которых их предупредил капитан Пётр Глубин.

Люциуса швыряло по койке, как щепку в водовороте. С каждой новой пляской теней от висячей лампы, с каждым оглушительным ударом волны о борт его внутренности выкручивало в тугой, болезненный узел. И тогда его пронзила холодная дрожь — не от качки, а изнутри, леденящая, идущая от самого позвоночника. Мышцы свело судорогой, и он с тяжёлым стуком свалился с койки на липкий от влаги и соли пол.

Его парализовало. Стоя на коленях и локтях, он чувствовал, как пол уходит из-под него, а стены смыкаются. Горло сдавил тугой, предательский ком, желудок подкатил к самой глотке. Для студента элитного заведения, привыкшего к скромному, но чистому и просторному общежитию, эта конура была плавучей тюрьмой.

Его вырвало — судорожно, беззвучно, горькой желчью и страхом. Но едва он попытался отползти, «Охотник» снова вздыбился на валу, и Люциус, беспомощный, покатился по скользкому настилу, смешиваясь с собственной рвотой, ощущая леденящий холод поражения и полного крушения своего прежнего «я».

Сознание Люциуса заволокло густым, непроглядным туманом. Мысли спутались и расползлись, словно испуганные тараканы. В глазах всё поплыло и смешалось в грязную, колеблющуюся массу, а всё тело ныло и горело. Сквозь туман он различил в дверном проёме фигуру. Высокую, облачённую в чёрные, истлевшие лоскутья ткани, которые колыхались в такт качке. Это был тот самый силуэт, что он видел на маяке — немой страж, чьё молчаливое приветствие преследовало его. Вдруг несколько огарков свечей в медных подсвечниках, привинченных к столу, разом погасли, будто их потушила невидимая рука. В каюте воцарилась кромешная тьма, но силуэт… силуэт оставался видимым. Он был чернее самой тьмы, воплощением космической пустоты, вырезанным из самой ткани реальности. Он не стоял на полу — он парил в воздухе и начал медленно приближаться.

В груди Люциуса похолодело. Чистый, животный страх, перемешанный с абсолютной беспомощностью, сковал его прочнее любых цепей. Он не мог пошевелиться, не мог издать ни звука, не мог даже подумать о сопротивлении — его разум и тело были парализованы леденящими оковами ступора.

И в этот миг «Охотник» с оглушительным рёвом и скрежетом всей своей конструкции налетел на очередную исполинскую волну. Корпус содрогнулся, и Люциуса с силой подбросило. В последнее мгновение, прежде чем его отбросило назад, он успел краем затуманенного зрения увидеть, как чёрная тень, не теряя своей жуткой формы, ринулась к нему, вытянувшись в длинную, безликую стрелу. Лоскутья её ринулись вперёд, дабы схватить и утащить в пустую бездну.

Его взор накрыла абсолютная, беспросветная тьма, поглотившая и корабль, и тварь, и его собственное сознание.

Он очнулся с резким, судорожным вздохом, словно вынырнув из ледяной воды. Слабый утренний свет робко пробивался сквозь иллюминатор, выхватывая из полумрака знакомые очертания каюты. Он лежал в своей койке, простыни были мокрыми от холодного пота, тело ломило, будто его избили. «Кошмар», — подумал он. Но следы рвоты на полу свидетельствовали об обратном.

Ночной шторм, исчерпав свою ярость, отступил с первыми лучами солнца, словно испуганный зверь. На смену ему пришла погода почти карикатурной, подозрительной идиллии. Небо стало бездонным и синим-синим, откуда яркое, почти белое солнце лило на палубы потоки слепящего света. Океан улёгся, превратившись в бархатистое полотно нежного лазурного цвета. Длинные, плавные волны с шелковистыми гребнями лениво накатывали на форштевни, словно ласково обнимая корабли и с тихим, ободряющим шёпотом сопровождая их всё дальше. Казалось, сама стихия, сменив гнев на милость, с нежностью подталкивала их в спину, придавая ходу лёгкую, уверенную скорость.

Люциус, едва держась на ногах, выбрался из душной каюты и, пошатываясь, поднялся на палубу. Его всего слегка потряхивало, а во рту стоял едкий, кислотный привкус ночного инцидента.

— Чёрт, да когда же это кончится?! — прокричал он в пустоту, вцепившись в холодный, обледеневший леер так, что суставы на его пальцах побелели. Волна морозных конвульсий снова пробежала по его спине, и он, свесившись с края борта, изверг в солёную бездну всё, что оставалось в его желудке. Его лицо, смертельно-бледное, с тёмными, запавшими глазами, было живым воплощением полной и безоговорочной капитуляции перед морской болезнью.

— Добро пожаловать на борт! — раздался над ним громкий, насмешливый голос. Пётр, словно возникнув из ниоткуда, уверенно направлялся к его сгорбленной фигуре.

— Спасиб... Люциус не успел иронично ответить, как новый приступ рвоты резко склонил его над водой.

— Ничего, привыкнешь, — ободряюще проговорил Пётр, уверенно положив твёрдую ладонь на плечо юноши. Его улыбка была спокойной и снисходительной, словно он наблюдал за естественным, хоть и неприятным, ритуалом посвящения.

— Капитан! — раздался пронзительный крик с мостика. — «Стойкость» передаёт срочный световой сигнал и спускает шлюпку на воду!

— Задний ход! — скомандовал Пётр, не раздумывая ни секунды. Его улыбка мгновенно испарилась, уступив место напряжённой собранности. — Интересно, какая беда заставила Вольтера нарушить расписание?

Шлюпка, колышась на слабых, но настойчивых волнах, медленно приблизилась к борту «Охотника». Как только трап с громким скрипом опустили, на палубу поднялись три фигуры: профессор Вольтер, а за ним Артур и Виктор. Профессор ступил на палубу с видом полного презрения, тогда как студенты нерешительно жались у поручней.

— Почему мы отбиваемся от графика? — с претензией спросил Пётр, едва Вольтер ступил на палубу.

— Графика? — профессор нервно поправил очки. — Вы так уверенно говорите, словно знаете, куда плыть.

— А разве нет? — Пётр удивлённо поднял бровь.

— Я всю ночь изучал наш маршрут! — Вольтер сделал шаг вперёд, его пальцы сжали портфель так, что костяшки побелели. — Там, куда мы плывём, нет ничего! Ни земель, ни островов! Это что за шутки, Пётр? Решили продать нашу технику и нас отдать в рабство?

— Разве на собрании в университете я не говорил, что это место не указано на картах? — Пётр развернулся к нему спиной и направился к мостику.

— Вы говорили, но вы меня, видимо, не поняли! — голос Вольтера дрожал от ярости. — Там, куда мы плывём, нет ничего ни на одной карте! Вообще! Почему вам пошли навстречу? Они в доле?

— Они мне доверяют и знают, что я прав, — уверенно сказал Пётр, останавливаясь.

— А они действительно верят в те слухи про ваши шрамы и некий артефакт? — профессор истерически рассмеялся. — Это бред! Это антинаучно!

Пётр развернулся с такой скоростью, что Вольтер отшатнулся. Его глаза налились кровью, он схватил профессора за пиджак и с силой пригнул его через поручни к воде.

— Ещё одно слово в мою сторону, и ты будешь числиться пропавшим без вести! Именно поэтому я был против, чтобы вы брали студентов! Их возможная гибель — на ваших руках! Студенческие щенки ничего не смогут в опасной экспедиции, как и вы, жалкий теоретик!

— Поставь меня обратно! Живо! — взвыл профессор, его очки соскользнули и канули в тёмную воду.

К Петру бесшумно подошёл Роберт. Положив тяжёлую руку на плечо капитана, он пристально посмотрел ему в глаза.

— Знаю. Я знаю, — Пётр медленно поставил профессора на место. — У вас пять минут, чтобы вас на моей яхте не было! — бросил он через плечо и уже направился в сторону каюты.

Профессор Вольтер с достоинством отряхнул помятый пиджак, затем обвёл взглядом студентов. Хоть на их лицах читалась тревога, оба — и Артур, и Виктор — выглядели опрятно и даже свежо, составляя разительный контраст с Люциусом. Тот стоял, прислонившись к поручням, его одежда была в пятнах, лицо землистого оттенка, а под глазами залегли тёмные, болезненные тени.

— Я вижу, на этом судне студентам не рады, — констатировал Вольтер, приблизившись к Люциусу и наклонившись к нему так, что их разговор стал почти интимным. Студент в ответ лишь медленно поднял взгляд исподлобья, полный немого укора и усталости.

— Всё в порядке, — его голос сорвался на хриплый шёпот, в котором слышалась неподдельная дрожь.

— Виктор рассказал мне о твоём... состоянии, — тихо, почти по-отечески, продолжил профессор. — О ночных припадках. Позволь мне приоткрыть завесу: мы предполагаем, что в городе болеет каждый. В каждом из нас дремлет некое семя безумия. Вопрос лишь в том, когда оно прорастёт. Эта экспедиция должна положить конец этой чуме, и потому я выбрал лучших. — Он ободряюще положил руку на плечо юноши, и его пальцы на мгновение сжались почти с нежностью.

— Лучших? — Люциус горько усмехнулся. — Или заражённых?

Вольтер резко выпрямился, словно от удара током. Его лицо на мгновение исказила гримаса обиды, но он тут же взял себя в руки.

— Не говорите глупостей, Шейд. Я не настолько ужасен, как, возможно, вам тут рассказали.

— Но мне ничего о вас не рассказывали, — перебил Люциус.

— Так даже лучше, — отрезал профессор, и в его голосе вновь зазвучали привычные нотки превосходства.

— Ты тоже его видел? — внезапно выкрикнул Артур, его глаза расширились, словно у загнанного животного. — Прошлой ночью! Его видел даже Виктор!

— Вздор! — резко перебил Виктор, бросая на Артура уничтожающий взгляд. — Никого я не видел. Профессор, нам ведь пора?

— Да, — Вольтер кинул взгляд на каждого из студентов, затем достал из внутреннего кармана небольшой тугой предмет, завёрнутый в вощёную бумагу, и ловко сунул его в нагрудный карман рубашки Люциуса. — Передай это Петру. — На его губах заиграла странная, загадочная улыбка, полная торжествующей тайны, словно он только что ловко переиграл своего злейшего врага. — Это попросили передать ему в порту, но, как видишь, мы с ним не в лучших отношениях.

Люциус молча смотрел, как они спускаются по трапу обратно в шлюпку. В его голове стоял густой, непроглядный туман, а тяжёлый свёрток у сердца отдавался странным, тревожным теплом.

III

Три гулких, отчётливых удара прозвучали в толщу двери каюты капитана.

— Входи, Люциус, — раздался из-за двери голос Петра, прежде чем студент успел произнести слово.

Люциус медленно отворил тяжёлую дверь. Пётр сидел за массивным столом из тёмного дерева, при свете качающейся лампы делая заметки в потрёпанном кожаном дневнике.

— Откуда вы узнали, что это я? — спросил студент, замирая на пороге.

— Я знаю поступь и стук каждого человека на этом судне. Так не стучит никто, кроме гостя, — капитан не оторвал глаза от страницы, но в углу его рта мелькнула мимолётная улыбка. — Закрой дверь.

— Я хотел бы спросить вас о профессоре Вольтере... и почему вы с ним так... не ладите.

— Присаживайся, — Пётр наконец оторвался от тетради и жестом указал на стул. — Тебе уже лучше? — его взгляд стал изучающим.

— Да, спасибо. Качка почти прошла.

— И что же ты хочешь услышать о своём профессоре? — Пётр отложил перо.

— Он ведь хороший человек, и гениаль...

— Идиот, — мягко, но неумолимо перебил его Пётр.

— Простите? — Люциус застыл.

— Гениальный идиот. Прости за прямоту, но это правда, — капитан поднялся и прошёлся к книжному шкафу. — Когда ты осведомлён о всей серьёзности и опасности предстоящего, ты не берёшь с собой детей, которые не то что опасностей не знают — они ни разу не были в настоящих экспедициях.

— Сэр, о какой именно опасности идёт речь? — Люциус почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— О смертельной! — Пётр резко обернулся и с силой упёрся ладонями о стол, отчего тяжёлые чернильницы звякнули. — Не о диких зверях или непогоде. О том, что может свести с ума или, скажем, разорвать на части.

— Но если вы подготовите нас, расскажете, чего ожидать... уровень опасности снизится, — попытался возразить Люциус.

— Ты и другие студенты... ваша безопасность — не моя забота, — отрезал Пётр, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — За этим следил, следит и будет следить Вольтер. Я лишь преследую свои цели.

— Но сейчас я на вашем судне, — заметил Люциус.

— Быстро же он от тебя отказался, — усмехнулся Пётр, и в его усмешке сквозила горечь.

— Позвольте вам признаться, — Люциус встал, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Я болен. Тем самым безумием, что охватило город. Как и Артур. Насчёт Виктора не знаю, но, возможно, и он...

Пётр, услышав это, замер. Он медленно опустился в кресло, и его взгляд стал отстранённым.

— Интересно... — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в скрипе корабельных балок.

— И ещё... вот, возьмите, — Люциус дрожащей рукой достал из нагрудного кармана свёрток и положил его на стол. — Меня попросили вам передать.

— Кто? — Пётр мгновенно прервал своё размышление. Его пальцы схватили свёрток, быстрым движением он осмотрел его со всех сторон, а затем уставился на студента. — Кто дал тебе это?

— Не знаю... кто-то из порта... — Люциус замешкался, чувствуя, как горит лицо.

— Последний раз спрашиваю, — Пётр поднялся, и его фигура словно заполнила всю каюту. — Кто дал тебе этот свёрток?

— Мне... мне его дал профессор Вольтер! — выдавил Люциус, отступая к двери. — Ему передали в порту, чтобы он вам его передал!

Пётр молча достал из-за пояса узкий кинжал и лезвием, с хирургической точностью, разрезал бечёвку. Бумага развернулась.

— Я, пожалуй, пойду... — прошептал Люциус.

— Стой! — рёв капитана пригвоздил его к месту.

Пётр не отводил взгляда от содержимого. На столе лежал кусок камня тёмного, почти чёрного цвета, испещрённый мелкими рунами. В полумраке каюты казалось, что изнутри он источает слабое зеленоватое свечение, пульсирующее, как сердце живого существа.

— Возьми книгу на полке, — не поворачиваясь, приказал Пётр. — Она телесного цвета, кожаный переплёт, без названия. На корешке вытиснено: «Земля Нъяри-Хо».

Люциус, всё ещё дрожа, подошёл к полке. Его взгляд сразу же выхватил нужный том — он казался старше остальных, а его обложка напоминала высохшую кожу.

— Хочешь выжить — для начала ознакомься, — бросил Пётр, не отрывая глаз от светящегося камня. Его пальцы медленно сомкнулись вокруг артефакта, и по его лицу пробежала тень, в которой смешались страх и торжество.

Люциус вошёл в свою каюту, жадно прижимая к груди книгу. Текст на непонятном языке мерцал в сумерках, словно написанный фосфоресцирующими чернилами. Древность этого фолианта манила его не академическим интересом, а смутным, почти инстинктивным узнаванием — будто некогда забытые знания теперь взывали к нему из глубины памяти, которой у него не могло и быть.

***

Тем временем на «Стойкости» разворачивалась ужасающая картина, опровергающая саму возможность здравого рассудка. Уютная каюта, выделенная для двух студентов, залилась кровью и безумием.

Виктор, бледный и дрожащий, сидел на корточках, методично нанося лезвием тонкие порезы по всему своему телу.

— Этого не существует, — бормотал он, и его шёпот был похож на скрежет насекомого. — Это иллюзия. Боль — якорь. Я должен проснуться.

Рядом Артур, погружённый в некий транс, раскачивался в ритме, не совпадавшем с качкого корабля. Его лицо расплылось в блаженной, нечеловеческой улыбке, а пальцы выводили в воздухе сложные, геометрически невозможные символы.

— Я же говорил! Оно реально! — его голос прозвучал хором — его собственный и ещё чей-то, более низкий и влажный.

— Я не сумасшедший, — настаивал Виктор, впиваясь взглядом в струйки крови. — Это просто сон. Просто сон...

— Прими дар! Прозри! Не сопротивляйся, слепой червь! — Артур вскочил с неестественной резкостью и выбил нож из ослабевших пальцев Виктора. — Ты же слышишь! Оно зовёт! Тебя! Меня! Всех! — Его пальцы, холодные и цепкие, как щупальца, впились в плечи товарища.

Словно повинуясь незримому приказу, Артур поволок обессиленного, окровавленного Виктора на палубу. То, что они увидели, не поддавалось описанию.

Корабль застыл. Не в воде, а в самой реальности. Воздух сгустился, а океан вокруг превратился в неподвижное, зеркально-чёрное полотно, в котором не отражались ни звёзды, ни луна. Казалось, они зависли в пустоте между мирами.

— На колени! Поклонись! — проревел Артур не своим голосом и с силой швырнул Виктора на палубу, а сам рухнул рядом.

Из чёрного зеркала воды медленно поднялось Нечто. Длинное, тонкое, костяное тело, лишённое каких-либо признаков симметрии, было усеяно сотнями щупалец. Они извивались не в воде, а в самом воздухе, расправляясь, словно крылья некротического ангела. Вода вокруг корабля закипела и почернела, превратившись в вязкую, дышащую смолу. Из каждой зубчатой присоски на щупальцах выползли меньшие твари — слепые, пульсирующие черви, сплетаясь в живую, шевелящуюся стену. Их тела вспыхнули холодным синим сиянием, как от разряда током, а затем почернели — но не отсутствием цвета, а космической темнотой, глубиной, поглощающей свет и смысл.

Существо издало звук. Это был не визг. Это был разлом в самой ткани бытия — многослойный гул, от которого закипала спинномозговая жидкость и лопались капилляры в глазах. Звук, впивающийся в подкорку, в самую древнюю, рептильную память об ужасе перед непостижимым.

Пространство вокруг «Стойкости» сомкнулось, образовав кокон из искривлённого звёздного неба. Мир погас. Над ними проносились сгорающие космические тела, а в пустоте проплывали существа, напоминающие скатов с крыльями из туманностей и глазами — мёртвыми белыми карликами.

Вдали одна из планет — гигантский шар, покрытый геометрическими узорами — начала поворачиваться. Это была сущность, для которой осьминог — лишь случайное, примитивное сходство. Его щупальца, каждое толщиной с континент, охватывали планету. Оно оторвалось от незримой опоры, развернулась, и они увидели её центральную часть — пульсирующую, многослойную пасть, ведущую в бесконечность, усеянную не зубами, а вращающимися спиралями из костей.

Сущность росла, заполняя собой всё пространство. И когда от всего мироздания осталась лишь эта пасть, в самой её бездне, на крошечном выступе, похожем на язычок, стоял Люциус. Не испуганный, а смотрящий на них с безмолвным спокойствием.

Сознание Виктора посыпалось, как песок, его взор накрыла тёмная пелена пустоты.

***

— На помощь! — завопил Артур, сидя на своей койке.

В каюту ворвался Вольтер. Увидев Виктора, бьющегося в конвульсиях и пускающего пену вперемешку с кровью, он немедленно послал человека за врачом.

Пока профессор сидел над изрезанным телом Виктора, Артур, всё ещё тяжело дыша, встретился с ним взглядом. И на его испуганном лице на мгновение проступила другая гримаса — широкая, неестественная, дьявольская улыбка, полная нечеловеческого торжества. Она мелькнула и исчезла, словно её и не было.

Но Вольтер её увидел. Эта улыбка отпечаталась в самой тёмной глубине его сознания, где дремлет первобытный страх… страх перед необъяснимым.

Трое суток Люциус провёл в агонии, став рабом собственного вестибулярного аппарата. Каждый вздох пах солёной водой и рвотой, каждый шаг корабля по пенистым гребням отзывался в его внутренностях адским бурлением. Но воля, закалённая в университетских библиотеках, взяла верх. Жалость, смешанная с брезгливостью, в глазах матросов сменилась удивлением, а затем и одобрением, когда юнец, получив от бывалых моряков пару грубых, но действенных советов и горсть каких-то серых таблеток, сумел обуздать свой взбунтовавшийся организм. Тело смирилось с вечным движением, с качкой, ставшей его новой реальностью.

Он не стал отсиживаться в стороне, памятуя о первоначальном отношении команды, видевшей в нём лишь обузу, навязанную капризом профессора, которого никто не уважал. Люциус с жадностью накинулся на работу, вкладываясь в общее дело с железным и непоколебимым упорством. Он хватался за всё подряд: от изматывающего мытья палуб, солёная корка на которых въедалась в кожу, до помощи на камбузе, где в котлах булькали на удивление сытные похлёбки. Он не брезговал ничем, и это простое, но искреннее рвение в конце концов растопило лёд неприязни. Моряки, люди простые и суровые, начали кивать ему при встрече, а их шутки, хоть и грубые, уже не несли в себе прежней колючей насмешки.

Особое расположение оказал ему Герберт Кригер, грозный исполин из личной охраны Петра, чьё тело было испещрено шрамами, красноречивее любых слов говорившими о его мастерстве. Именно он стал звать тщедушного студента на палубу по утрам, где морской ветер и свист рассекаемого воздуха сопровождали их тренировки. Кригер, обычно молчаливый и угрюмый, часами мог беседовать с Люциусом о чём-то сокровенном, и в его глазах, холодных и пронзительных, читался неподдельный интерес.

Но истинная жизнь для Люциуса начиналась с приходом ночи. Когда корабль затихал, подчиняясь лишь ритму волн. Он запирался в тесной каюте, где воздух был густ от запаха старой бумаги. При тусклом свете керосиновой лампы, отбрасывающей на стены пляшущие тени, он погружался в иную стихию. Покрывшиеся чернильными пятнами пальцы листали пожелтевшие страницы словарей древних языков, мёртвых и забытых. И с их помощью он медленно, буква за буквой, приступал к переводу того самого фолианта, что вручил ему Пётр. Тяжёлый том, будто бы нашёптывал свои тайны в ночной тишине, обещая знания, за которые, возможно, придётся заплатить непомерную цену.

Ночи изучений прошли не зря. К пятой ночи плавания сквозь чернильные воды сгустившихся текстов увенчалось первой, зловещей победой. Дрожащими от бессонницы и нервного напряжения пальцами Люциус отложил перо. Перед ним лежал перевод, больше похожий на бред сумасшедшего, но он уверен — это была правда, от которой стынет кровь.

Трактат открыл ему часть тайны пустыни Нъяри-Хо, что лежит где-то за пределами карт и известных земель. Он прочёл о Хранителях — человекоподобных существах с красной плотью, чьи тела изрезаны разноцветными рунами; чья цивилизация цвела на Земле ещё в ту эпоху, когда предок человека не спустился с дерева. Их циклопические сооружения, воздвигнутые по законам неевклидовой геометрии, и поныне немыми исполинами стоят в безлюдных пустошах, бросая вызов самому времени. Секреты их зодчества остались непознанными, ибо основаны на принципах, недоступных человеческому разуму.

И самое непостижимое — их уход. Они не были изгнаны и не пали в битве. Они просто отступили. Молчаливо и смиренно, едва первобытный человек поднял первую заострённую палку, уступив ему плацдарм для завоеваний. С тех пор они пребывают в безмолвной пустыне Нъяри-Хо, в тени, вечные наблюдатели, чьи глаза, подобные тусклым звёздам, следят за человечеством. Трактат настойчиво, твердит об одной их цели — они Хранители. Они оберегают род людской от чего-то, что не имеет имени в языках смертных. От того, что человеку не суждено познать, не лишившись рассудка.

Люциус с отчаянием осознал, что далеко не все глифы и фразы поддались его пониманию. Значения ускользали, образы двоились, оставляя за собой шлейф тревожных догадок. Но парадоксальным образом в ту ночь, едва его голова коснулась подушки, его не встретили привычные кошмары. Напротив, его сон был бездонным и пустынным, как сама Нъяри-Хо. И в этой новой, оглушительной тишине таилось куда более жуткое послание, чем в любом из прежних ужасов. Словно сама судьба, устами этих немых стражей, шептала ему: он на верном пути.

Глава 5. Порт последней надежды

Две недели пути, отмеренные ритмом штормовых волн и скрипом корабельных балок, остались за кормой. Корабли пришвартовались в залитом палящим солнцем порту где-то на побережье Южной Америки. В малом портовом поселении, пропитанном запахами: гниющих водорослей, свежих рыбьих внутренностей и неизвестных едких специй, темнокожие портовые работники с радостными возгласами встретили белый корабль «Охотник» — частого и щедрого гостя.

Люциус шёл позади Петра, почти поравнявшись с исполином Гербертом. Его походка была уверенной, рубаха расстёгнута, обнажая загорелую кожу, и слегка порвана на плечах. Тёмные пятна масла и пота на лице отсвечивали на солнце. Теперь его было не отличить от бывалого юнги — от хлипкого студента не осталось и следа. Герберт негромко рассказывал ему байки о том, как однажды их корабль, спасаясь от шторма, случайно наткнулся на эту бухту. С тех пор порт стал для них тихой гаванью, ночлегом и пунктом дозаправки. Авантюристы называли это место «Ультима Спэс» — последняя надежда. Поселение, не принадлежавшее ни одному из государств, жило своими правилами и торговало тем, что даровали недра земли. Конечно, основной доход стекался сюда из сумрачного мира незаконных сделок, но это, как говорил Герберт, «уже совсем другая история».

Ярким контрастом группе закалённых авантюристов, спустившихся с борта, стали Виктор и Артур. Два студента, чьи лица сохраняли болезненно-зелёный оттенок, а синяки под глазами были настолько чёрные, словно их нарисовали чернилами. Сам профессор Вольтер казался взволнованным и метался по пристани, старательно держась от своих подопечных на расстоянии, словно избегая их. Коротким жестом он подозвал двух своих научных ассистентов, что-то быстро приказал, и те, взяв под руки измученных юношей, поволокли их в сторону отеля.

— Вот и от последнего балласта избавились, да, Генрих? — громко, с едкой издёвкой, прокричал Пётр в спину профессору. Но тот лишь слегка повернул голову, не поднимая глаз, и, не удостоив ответом, зашагал дальше.

— Что-то не так, — мрачно произнёс Глубин, потирая подбородок. — Усталость. Кабинетные крысы тяжело переносят качку, — бодро парировал Герберт. — Вольтеру плавать не привыкать. Здесь что-то иное. Ночью нужно будет сделать обход. Стены там, говорят, тонкие. — Вас понял, — по-армейски коротко кивнул боец.

Узкая, разбитая колеями дорожка вела от порта вглубь поселения — жалкого конгломерата трущоб и унылых бетонных коробок, кричавших о голом функционализме. Голые оконные проёмы красноречиво говорили о царившей здесь нищете, вседозволенности и беспорядке. Город, погрязший в вечной грязи среди руин и тел люмпенов, спавших прямо на земле, с первого взгляда не позволял понять, жив человек перед тобой или уже нет. Прогнившие остовы самых первых автомобилей, заросшие бурьяном и ржавчиной, стояли вдоль дороги. Это место явно не было предпочтительным для университетских умов. Местные жители с потухшими взглядами не обращали на гостей внимания — им было все равно. Город-порт, город-трактир. Разношёрстные иноземцы здесь были в порядке вещей.

В конце главной, если её можно так назвать, улицы возвышалось некогда величественное архитектурное творение — немой свидетель эпохи, когда здесь царила жестоко навязанная власть, а люди жили под её гнетом. В эти земли прибыл некогда Уильям Адексон, человек баснословно богатый и обладающий необъяснимым влиянием. Его эскорт состоял из трёх огромных кораблей, два из которых были набиты до отказа темнокожими рабочими. Вскоре он выкупил старое городское кладбище и приказал снести все надгробия. Народ роптал, а самые громкие крикуны бесследно исчезали в ночи. На осквернённой земле Адексон воздвиг воистину прекрасное и подавляющее здание в стиле ампир. Оно состояло из трёх корпусов в три этажа, а центральная башня со шпилем венчала собой отдельный четвёртый этаж с личными покоями и видом на весь городок. При входе гостей встречали колонны с орлами, статуи и древнеримская роспись на стенах. По окончании строительства все рабочие, во главе с архитекторами, проектировавшими здание, и лучшими инженерами, бесследно пропали.

Но то было в прошлом. Ныне статуи низвергнуты и разбиты. Роспись покрыта паутиной трещин и густой тёмной плесенью. Когда власть пала и народ взял своё, поместью Адексонов быстро нашли применение. Величественный особняк превратился в трактир для путников и приют для нуждающихся. Правое крыло отдали под госпиталь, а в его подвале, где когда-то хранилась элитная коллекция вин, теперь стояли стеллажи с медикаментами, которые мог получить любой страждущий. Левое крыло служило огромной столовой, где каждый день раздавали порции дымящейся похлёбки и куски чёрствого хлеба. Верхние этажи стали бесплатным ночлегом для местных обездоленных. Для путников же были отведены отдельные комнаты. Бывшие элитные покои, где когда-то мерцало золото подсвечников и с портретов взирали надменные лица, теперь были уродливо загромождены рядами грубых металлических сетчатых коек. Кабинеты и комнаты прислуги превратились в тесные, пропахшие потом и пылью номера.

Команда разделилась: часть осталась нести вахту на корабле, а часть перебралась под эту гостеприимную крышу. Виктор и Артур были помещены в одну комнату, которая ранее служила гостевыми покоями для знатных людей; их зелёная бледность казалась ещё призрачнее в тусклом свете. По соседству расселилась научная группа, втиснувшись по четыре человека в крохотные комнатки, где теперь царил хаос из бумаг и немой паники. Пётр со своими людьми занял самое большое помещение — бывшую личную библиотеку Адексона. Пол, изъеденный временем и сыростью, хранил призрачные отпечатки массивных книжных стеллажей, словно шрамы. Воздух здесь, казалось, всё ещё был наполнен ароматом восковых свечей и приятным запахом книжных страниц. Теперь комната напоминала казарму: в темноте, под глухие раскаты храпа, лежали с десяток уставших тел. Их сон был крепок, тяжёл и без сновидений. Но не все наслаждались покоем.

В дальнем углу комнаты, при тусклом свете коптящей лампы, Пётр продолжал изучать переданный ему артефакт. Холодный ужас, знакомый и древний, медленно сжимал его внутренности — этот предмет до мурашек напоминал ему те находки, что довелось откопать в далёкой и родной Сибири. Та же неестественная, отполированная форма камня, та же странно тёплая поверхность, обманчиво гладкая и в то же время словно вибрирующая под подушечками пальцев. Даже вес в ладони был тот же, несообразно лёгкий для своего объёма. Но руны... Руны были иными. Те, сибирские, наводили на мысли о вечной мерзлоте, об изначальном холоде мироздания и бескрайнем ледяном космосе. А эти извивались подобно щупальцам или корням дерева, и в их завитках чудилось движение солёной воды, шёпот глубин и звук волн. Люциус находился в другом углу комнаты, усеянной матросами. Лишь лёгкий танец свечи, незаметный во мраке, и звук скрипа карандаша по бумаге выдавали его.

III

Бесшумно и ловко, словно не существо из плоти, а сгусток тени, Герберт скользил по главному коридору в поисках комнаты студентов. Найти её не составило труда: оттуда доносилось тяжёлое, хриплое дыхание, прерываемое невнятным бормотанием. Дверь с тихим скрипом приоткрылась, и из неё, ослеплённый слабым светом коридора, вышел Генрих Вольтер. Профессор был весь в поту, его руки слегка дрожали. Взгляд за толстыми линзами очков был потухшим и изрядно уставшим. Из его кармана, когда он поправлял медицинский халат, раздался зловеще звонкий перезвон стеклянных ампул. Вольтер прислонился лбом к внешней поверхности двери, что-то отчаянно прошептал на непонятном, скрипучем наречии и, тяжело дыша, пошёл прочь.

Герберт, затаив дыхание, направился к двери. Тяжёлая дубовая панель, некогда служившая гордым входом в аристократическую обитель, теперь походила на прогнившие, разлагающиеся врата в преисподнюю. Дверь оказалась слегка приоткрыта — на ширину трещины, в которую мог бы проскользнуть взгляд. «Значит, Генрих должен вернуться», — молниеносно и безрадостно предположил солдат. Он хотел было отступить, раствориться в объятиях коридорной тьмы, но в тот миг лёгкое, слишком своевременное дуновение — будто само здание втянуло в себя воздух — приоткрыло створку ещё на несколько сантиметров, раскрыв перед ним жуткую картину, напоминавшую больше хоспис с жертвами судьбы, обречёнными на мучительную неминуемую гибель.

Это была не комната. Это была пасть. Пасть, выдыхающая смрадное дыхание болезни, что повисло в воздухе густым, почти осязаемым туманом. Тяжёлые, булькающие хрипы, перемешивающиеся со щелчками и хрустом неправильно сгибаемых суставов, были единственной музыкой этого ада. В глубине, за скрюченными тенями, мерцали два огонька свечей. Их пламя не горело, а извивалось, отбрасывая на стены и потолок пульсирующие тени, которые словно жили собственной жизнью и, наслаждаясь страданиями живых, отплясывали ритуальный танец. В их грязновато-жёлтом свете мелькали бледные, влажные лица — не юных археологов, а прокажённых.

Словно движимый не собственной волей, а той же силой, что открыла дверь, Герберт переступил порог. Воздух ударил в него физически — едкая смесь пота, в котором чувствовалась сладость гниющей плоти, и вони едких химикатов, пахнущих формальдегидом.

Красные, воспалённые до кровавого свечения глаза, что сияли во тьме как раскалённые угли, жили своей собственной, безумной жизнью. Они не просто смотрели — они метались в орбитах, словно пойманные птицы, с такой яростной скоростью, что за ними было невозможно уследить. Их дёрганый, хаотичный бег был жутким контрастом парализованному в судорогах телу. Казалось, сознание, запертое в этой горящей плоти, пыталось вырваться наружу через зрачки, ослеплённо выискивая в темноте спасения, но находило лишь бесконечную пляску теней от свечей. Веки, неестественно широко растянутые, обнажали влажный, болезненный блеск роговицы и тонкую паутину лопнувших капилляров, придававшую взгляду абсолютное, животное безумие. Эти глаза были слепы для внешнего мира. Они не видели комнаты, ночного гостя, друг друга. Они лицезрели лишь внутренний кошмар, погрузившись в него.

И тогда Герберт, чьё железное сердце видело окопы и штыковые атаки, почувствовал, как древний, первобытный ужас, холодный и липкий, пополз по его позвоночнику. Это было не отвращение к виду страданий. Это был ужас осознания. Осознания того, что здесь, в этой комнате, произошло нечто большее, чем болезнь. Здесь смотрели. Смотрели в бездну, скрытую за миром видимых форм, и бездна — та, что отражалась теперь в этих безумных глазах — смотрела в ответ. И её взгляд замораживал душу, суля не смерть, а бесконечное, безумное погружение в леденящий кошмар непознаваемой реальности.

Солдат инстинктивно попятился назад, плечом наткнувшись на холодный косяк двери. По спине пробежала ледяная волна, а по рукам — мелкая, предательская дрожь, против которой было бессильно даже железное самообладание. Она исходила изнутри, от самого сердца, сжимавшегося в ледяной комок. Но его взгляд, отточенный годами на передовой, в доли секунды поразил цель.

Среди хаоса слегка дёргающихся конечностей, на грязной простыне, он засек неестественную бледность кожи на предплечье одного из студентов. И на ней — маленькую, но отчётливую точку. Тёмно-багровую, почти чёрную в дрожащем свете свечей, окружённую жутковатым сиянием воспалённой кожи. След инъекции. Не медицинской, аккуратной, а грубой, яростной, сделанной наспех или в борьбе. Рядом с ней виднелся ещё один такой же, и третий — словно кто-то пытался попасть в вену, пробиваясь сквозь плоть.

Герберт покинул комнату безумия, медленно закрыв за собой дверь. Он повернулся лицом к коридору — и застыл. Прямо перед ним, вплотную, словно из воздуха материализовался Вольтер. Его появление было неестественно бесшумным — ни скрипа половиц, ни шороха одежды. Словно сама болезненная мгла последовала за ним из комнаты и обрела форму профессора.

— Вы слишком тихо передвигаетесь для учёного, — подметил Герберт. Его голос, голос боевого и уверенного солдата, растворился в сыром воздухе. Ныне звучал голос подавленного и испуганного человека.

— А вы слишком нетерпеливы для солдата, — парировал Вольтер, не моргнув и глазом. В его сдавленной интонации сквозила не просто усталость, а сломленная, лихорадочная нервность. Его пальцы теребили пуговицы халата. — Спешите покинуть наше… гостеприимное заведение? — Его взгляд пал на дверь, из-за которой всё ещё доносились булькающие хрипы. Они висели в тишине между ними, словно третий собеседник.

— Я хочу получить ответы, — отрезал Герберт, заставляя себя выпрямиться. — Что вы с ними сделали? — Его глаза наполнились злостью.

— Я сделал? — Профессор слегка усмехнулся, это выглядело неестественно на его изнеможённом от усталости лице.

— Это явно не морская болезнь, а на их руках следы от инъекций! — голос солдата, взял вверх над страхом и сорвался на гневный, не сдержанный. Эмоции брали верх.

— Если б это была морская болезнь… Я боюсь, что всё намного… намного хуже, — Генрих произнёс это почти шёпотом, как будто боялся, что их кто-либо услышит. Профессор судорожно поправил очки. Стёкла на мгновение вспыхнули слепыми белыми кругами, превратив его лицо в бездушную маску. — Я видел вас в порту. Студент… Шейд — Он опустил лицо вниз, словно сама усталость обратила его взгляд в пол. — Он выглядел уставшим, но… нормальным. Не обезумевшим, как они. — Он сделал паузу, заставляя тишину давить ещё сильнее. — Как вы… с ним справились? — Он резко поднял голову, и его глаза, наполненные безысходности, вцепились во взгляд солдата, словно моля о помощи.

— С чем именно? — Герберт нарочито чётко выговорил каждый слог, отказываясь понимать намёк.

— С его безумием! — Голос Вольтера внезапно сорвался на полтона выше, в нём звякнула тонкая, как лезвие, истерика. — Или вы его просто не замечаете?

— А он безумен? — Вопрос Герберта прозвучал не вызывающе, а с искренним, почти детским непониманием.

Профессор замер, уставившись на солдата так пристально, что, казалось, пытался прочесть текст на незнакомом языке. Его глаза, широкие и влажные за стёклами, округлились. Затем, медленно, трясущимися пальцами, он снял очки. Без них лицо Вольтера стало внезапно голым и беззащитным. Он тяжело вздохнул, протёр переносицу, и его первый вздох обрёл форму слова, выдавленного наружу с огромным усилием:

— Интересно… — Вольтер отвёл взгляд куда-то в пространство за спину Герберта, будто там в кромешной темноте кто-то стоял. — Очень… интересно.

— Вы не ответили, — голос Герберта вновь приобрёл стальную твёрдость, пробивая завесу профессорских размышлений. — Что вы им вкалываете?

— Морфий, — глухо, бесчувственно, как констатацию факта из учебника, ответил Вольтер, не глядя на него. — Чтобы они не чувствовали… всего. Передайте Люциусу, чтобы зашёл ко мне завтра утром. Мне нужно с ним поговорить.

— Только при моём присутствии, — отрезал Герберт, делая шаг вперёд, сокращая дистанцию.

Вольтер медленно, с неохотой, вернул взгляд на солдата. В его глазах не было страха, лишь холодное, почти презрительное сожаление. — Я думаю, вы будете лишним при нашей беседе.

— А что, если это вы сделали их такими? — Солдат резко ткнул пальцем в грудь профессора.

Тело Вольтера не дрогнуло. Он лишь слегка наклонил голову, изучая палец у своей груди, как изучал бы насекомое.

— Тогда, — произнёс он тихо и очень чётко, — я достоин самых изощрённых и ужасных пыток, какие только может породить изощрённое человеческое воображение. И нескольких, которые оно породить не в силах.

— Если это всё-таки вы виновны, — прошипел Герберт, — я их вам устрою. Лично.

Профессор опрокинул его взглядом — не гневным, а тяжёлым, полным бесконечной усталости от чужого невежества.

— Завтра мне срочно нужно будет поговорить с Люциусом, — повторил он, отступая на шаг назад, и тень поглотила половину его лица. — Возможно, ещё не всё потеряно.

Не дожидаясь ответа, Вольтер развернулся и растворился в глотающей свет глубине коридора, оставив Герберта наедине с тишиной, которая теперь казалась громче булькающего хрипа из-за двери.

Герберт незаметно вернулся в покои, где разместилась команда. Тело отказывалось подчиняться. Оно не могло расслабиться — мышцы оставались туго натянутыми струнами. Лишь когда глаза сами собой смыкались от изнеможения, и его окутывала кратковременная тьма, на него обрушивалось видение. Не сон — а чёткая, навязчивая галлюцинация наяву. Он вновь слышал те самые булькающие стоны и хрипы, вновь видел те же танцующие огоньки свечей, отбрасывающие на стены пульсирующие, живые тени. Картина разворачивалась в его сознании с пугающей чёткостью, кружилась по кругу в мерзком хороводе, не выпуская солдата из своих липких, смрадных объятий. Это был не отдых. Это была пытка повторением, и безумие той комнаты теперь жил и в нём.

Утро застало бывшую библиотеку в новой ипостаси. Рассвет, чистый и резкий после морских туманов, не просто осветил — он ярко окропил золотом старинное здание. Лучи, словно острые клинки, пробивались сквозь щели в ставнях и пыльные, потрескавшиеся витражи, рассекая сырой полумрак, извечно царивший здесь. Там, где ночью царила сдавленная тьма, теперь лежали чёткие геометрические полосы света, в которых плясали мириады пылинок, превращённых в золотые снежинки. Свет выхватывал из тени стоптанный сапог, тусклый блеск кортика на тумбе, грубую ткань на полу и… уставшие, но ожившие лица матросов.

Их лица, озарённые утренним солнцем, действительно сияли как никогда. Не просто отдохнувшие — они казались отполированными до здорового, медного оттенка, с которого будто стёрли слой морской соли и усталости. Сон на твёрдой, неподвижной земле, без вечного укачивания, явно пошёл им на пользу, наполняя фигуры плотной, жизненной силой. В приглушённом гомоне слышались уже не ворчание, а бодрые нотки предвкушения скорого путешествия.

На фоне этого оживления, в углу, где свет падал ровным квадратом на старинный стол, сидел Пётр. Не спавший половину ночи, что для него было нормой, он выглядел как обычно — непоколебимо. Перед ним лежала развёрнутая потрёпанная карта и несколько листков с расчётами, но его внимание полностью принадлежало собеседнику. Этим собеседником был мужчина, чья внешность резала глаз, словно алмаз по стеклу, на фоне убогого колорита «Ультима Спэс».

Он сидел с безупречной, почти неестественной прямой спиной, облачённый в идеально сидящий классический костюм в черно-белую полоску. На его голове, с высоким и сухим лбом, покоилась искусная шляпа-котелок с узкими, словно нарисованными, полями. Но самым примечательным были тонкие, ухоженные усы — два изящных штриха над бледными, чуть поджатыми губами, которые подчёркивали не просто родовое благородство, а отстранённую, финансовую элегантность. От него веяло не местной грязью и солёным ветром, а запахом дорогого табака и качественной кожи.

Пётр что-то негромко говорил, его низкий голос был едва слышен за общим гулом, и протянул собеседнику плотный конверт из грубой бумаги. Тот принял его с лёгким, едва заметным кивком, вскрыл перочинным ножичком с перламутровой ручкой и вынул пачку купюр. Его движения были отточенными до автоматизма. Длинные, бледные пальцы с безупречно чистыми ногтями быстро, почти не глядя, пересчитали банкноты. Секундная пауза, едва уловимый взгляд на итоговую сумму — и на его невозмутимом лице появилась тень чего-то, отдалённо напоминающего удовлетворение.

— Всё сходится. Впрочем, как всегда, мой дорогой друг, — произнёс он голосом, в котором звенел лёд формальной учтивости. — Мы вам всегда рады. Ваши корабли заправлены. Погрузка припасов уже производится. Скоро сможете отправляться!

Мужчина в костюме поднялся с неспешной грацией. Его тень, чёткая и удлинённая, легла на пол. Он протянул ладонь Петру — жест не столько дружеский, сколько ритуальный, завершающий сделку.

— Благодарю за ваше гостеприимство, — Пётр встал, и его могучая ладонь схватила, а не пожала тонкую, почти хрупкую на вид руку джентльмена. В его голосе звучала твёрдая, деловая признательность.

— И касаемо вашей просьбы… — Мужчина вдруг замешкался. Его идеальная маска на миг дрогнула, в интонации проскользнула едва уловимая, но оттого ещё более красноречивая струнка неуверенности. — Надеюсь, никто не будет задавать лишних вопросов?

Пётр не ответил сразу. Вместо этого на его грубом, обветренном лице медленно, как тяжёлая цепь, растянулась уверенная улыбка. В ней не было ни веселья, ни дружелюбия — только спокойная, железная гарантия.

— Мой друг, — произнёс он чуть тише, наклоняясь вперёд, так что его тень накрыла стол, — я хоть раз вас подводил?

Вопрос повис в воздухе. Джентльмен выдержал его взгляд, и через мгновение его собственное лицо расслабилось в маске почтительного принятия. Он сделал шаг назад, и его рука поднялась к голове.

— Что ж… Снимаю перед вами шляпу, — произнёс он уже с лёгкой, почти театральной торжественностью. Шляпа-котелок была снята с безупречным изяществом, обнажив аккуратно зачёсанные седеющие виски, и прижата к груди, к области сердца. Мужчина склонился в неглубоком, но исполненном смысла поклоне. — Такого, — прозвучал его голос, слегка приглушённый тканью костюма, — ни разу не было!

Поклон задержался на долю секунды — знак уважения, граничащего с преклонением перед надёжностью Петра. Затем он выпрямился, вернул шляпу на прежнее место с миллиметровой точностью, ещё раз кивнул и, не оборачиваясь, бесшумно растворился в полумраке коридора, оставив после себя лишь лёгкий шлейф дорогого парфюма и ощущение заключённой, но неозвученной сделки.

***

— Люциус! — Подозвал его Герберт. Голос солдата звучал негромко, но властно, перекрывая утренний гул. — Пройдём со мной.

Лицо Герберта было спокойным и даже слегка доброжелательным, но в уголках глаз, в жёсткой линии сжатых губ читалась непоколебимая серьёзность. Молодой человек молча подошёл, кивнул — не как равный, а как рядовой, ожидающий приказа. В его осанке ещё чувствовалась скованность бессонницы, но на зов он откликнулся мгновенно.

— Профессор ждёт нас. Но капитану об этом — ни слова. Понял?

Студент кратко, по-армейски кивнул ещё раз, приняв приказ к исполнению. Герберт развернулся и вышел в коридор. Люциус последовал за ним, но на долю секунды, боковым зрением, он поймал на себе тяжёлый, вопросительный взгляд Петра. Он лишь проводил их взглядом, и этот взгляд, словно гиря, повис на спине Люциуса.

Покои профессора, как и предупреждал Герберт, находились в зловещем промежутке — между комнатой, где копошились перепуганные учёные, и той самой пастью, откуда доносились булькающие хрипы. Воздух здесь был гуще, насыщеннее тишиной и скрытым напряжением. Герберт, не церемонясь, нанёс три отрывистых, гулких стука в дубовую дверь и, не дожидаясь разрешения, сам повернул ручку и вошёл внутрь. Люциус, скрывая смущение, шагнул следом.

— Прекрасная погода… — встретил их голос Вольтера. Он стоял у окна, спиной к комнате, глядя на ослепительно сияющий залив. Когда он обернулся, его взгляд, холодный и выгоревший, сначала упал на Герберта, но при виде Люциуса на измождённом лице профессора промелькнула быстрая, искренне тёплая улыбка, похожая на луч солнца в склепе.

— Я рад тебя видеть, Люциус. Особенно в таком… здравии, — произнёс он, и его голос на миг смягчился. Затем взгляд плавно, словно лезвие, перешёл на Герберта. — Чего не могу сказать о вас, солдат. Вы выглядите так, будто провели ночь не в постели, а у парапета на пристани, с бутылкой водки.

— Вы хотели с ним говорить. Я его привёл, — отрезал Герберт, игнорируя колкость. Его поза говорила о готовности в любой миг встать между студентом и профессором.

— Вы здесь лиш… — Говорить вы будете только при мне, — солдат не дал договорить, сделав шаг вперёд. Его низкий голос звучал достаточно убедительно.

Профессор замер, изучая Герберта. Казалось, за его стёклами мелькали расчёты. Наконец он тяжело вздохнул. — Что ж… хорошо, — произнёс он, смиряясь, и буквально рухнул в потрёпанное кожаное кресло, откинув голову назад, словно с него сняли невыносимую тяжесть.

— Что происходит? — спросил Люциус, и в его голосе прозвучало тревожное непонимание.

— Происходит то, — начал Вольтер, не открывая глаз, — что Артур и Виктор поражены безумием. Оно пожирает их изнутри, и неизвестно, сколько часов их разуму ещё отпущено. Они… в бреду… рассказали мне, что и ты болен. Что ты видишь видения и слышишь голоса. Но ты… — профессор резко открыл глаза, уставившись на Люциуса, — ты стоишь здесь. Ты полон сил. Пусть и не выспавшихся, но — сил. Почему?

— Видения… прекратились, — медленно, подбирая слова, начал Люциус. — Они иногда возвращаются. Во сне. Но они больше не пугающие. И голоса тоже… Они не несут ужаса. Скорее… наоборот. Это чувство… спокойствия. Уверенности. Словно я иду по правильному пути. Я не знаю, как это объяснить… но я знаю, что это так.

— Он колет им морфий, — жёстко, как приговор, добавил Герберт, не сводя глаз с Люциуса, наблюдая за его реакцией. — Чтобы они ничего не чувствовали.

Лицо Люциуса исказилось от искреннего, неподдельного изумления. Его глаза округлились. — Зачем? — прошептал он, переводя растерянный взгляд с солдата на профессора.

— Они наносят себе увечья, Люциус, — голос Вольтера стал глухим, исповедальным. — Они резали себя. Пытались выцарапать глаза… Морфий — это не лечение. Это смирительная рубашка для нервов, последняя попытка удержать их в этом мире, а не в том, куда их тянет.

— Их нужно вернуть домой, — твёрдо заявил Герберт. — И заняться настоящим лечением. В нормальной больнице.

— НИ-ЗА-ЧТО! — профессор вскинулся в кресле, и его крик прорвался хриплым, отчаянным рёвом. — Там их ждёт только смерть! Долгая, мучительная и в полном забвении! Мальчик, — он уставился на Люциуса, — ты знаешь, как в Тенбграде относятся к таким? А самое страшное — если их отправят в «Пиакулюм Мортис». Эта экспедиция… — он снова обмяк, понизив голос до страстного шёпота, — эта экспедиция является ключом. Ключом к исцелению от того безумия, которое пожирает наш город! И мы должны исцелить и их тоже. Они — первые жертвы. Мы не можем их бросить.

— А что если они не доживут даже до начала экспедиции? — с тревогой, лишённой всякой академичности, спросил Люциус.

— Тогда… — Вольтер отвернулся, глядя в стену. — Тогда это уже будет не наша вина. Это будет судьба.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Герберт медленно перевёл взгляд на Люциуса. — Значит, и ты тоже… безумен? — спросил он прямо, без обиняков.

— Я бы так не сказал, — ответил Люциус, и в его голосе впервые прозвучала твёрдая, почти петровская интонация. — Мне стало лучше. Безумие… или что бы это ни было… отступило.

— Я рад это слышать, — сказал Герберт, и в его словах, обращённых к юноше, прозвучала неожиданная, суровая теплота. — Я ничего не скажу Петру о твоём… состоянии.

Люциус кивнул в знак благодарности, хотя и он, и солдат понимали, что Пётр, скорее всего, уже всё знает или догадывается. Благодарность была за сам жест, за попытку защиты.

В этот момент снаружи, с причала, прорвался резкий, пронзительный звук медного горна — сигнал к отбытию. Почти сразу в коридоре загрохотали десятки тяжёлых, торопливых шагов. Судовой распорядок, железный и неумолимый, ворвался в комнату, сметая все тонкости и тайны.

— Нам пора, — с горькой обречённостью произнёс профессор, поднимаясь. — Надеюсь… мы все встретимся на берегу. И начнём нашу экспедицию в полном составе. — Его голос звучал призрачно-грустно, словно он сам не верил в собственные слова, но был обязан их произнести.

— Взаимно, Вольтер, — сухо отозвался Герберт. Он кивнул Люциусу и решительно направился к двери, его фигура в проёме на мгновение заслонила свет.

Студент, глубоко озадаченный и подавленный услышанным, молча последовал за ним, бросив последний взгляд на профессора, который снова стоял у окна, одинокий на фоне ослепительного, безразличного к их драме моря.

— А что… с Виктором и Артуром? — тихо, уже в коридоре, спросил Люциус, догоняя Герберта.

Солдат не обернулся. Его шаг лишь на миг замедлился. — Тебе этого лучше не знать, — прозвучал его приглушённый, жёсткий ответ. И Люциус увидел, как нервно дёрнулся мускул на скуле Герберта — крошечная, но красноречивая уступка тому ужасу, который он носил в себе.

Вскоре все члены экипажей трёх кораблей, словно по мановению невидимой длани, поднялись на суда. Прекрасная, насмешливо-идиллическая погода — блестящее солнце, ласковый ветерок, зеркально-тихая вода — нежно обняла корабли и отправила их вперёд, прочь от берега, унося в открытый океан груз надежд, страхов и невысказанных тайн. Контраст между сияющим миром снаружи и мраком, зревшим в трюмах и душах, был теперь полным и совершенным.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге