Некромантами не рождаются.

Глава 1

Проточная вода унесла сыпавшийся с неба яд. Тибальд перевернулся на спину, нахлебался воды, но всё же с неимоверным усилием приподнялся на колени: ругаясь, отхаркиваясь и сплёвывая.

На какое-то время ледяная вода выморозила боль, но затем она снова вернулась – разодрала бедро насквозь, и мальчишка позорно заскулил: коротко, тонко, совсем по‑щенячьи, будто внутри вдруг проснулся тот испуганный ребёнок, которого он столько лет прятал под солдатской курткой.

Он попытался опереться на берег, но окоченевшие пальцы воткнулись в мёртвую, рассыпающуюся труху. Кожу опалило, а ладони покраснели так, словно их обварили кипятком.

Вороны, собравшись на пиршество, могли только каркать и кружить в небе. Возмущаясь, но не решаясь спуститься: почва настолько напиталась ядом волшбы, что грозила обжечь перья.

А вдалеке, у самого горизонта, в полуразрушенной сторожевой башне, клубился странный гнилостно-нефритовый дым, который даже птицы предпочитали облетать стороной.

Дождь стих, превратившись в назойливую мелкую мошкару, поток немного успокоился, и Тибальду удалось, уперевшись в какую-то корягу, немного передохнуть.

"Если бы не надел мундир четыре года назад, то избежал бы участи подохнуть здесь, будто крыса в сточной канаве", — преодолевая предательские судороги, он проклинал себя за поспешный побег из дома.

В пятнадцать лет для него всё казалось просто: имперские рекрутёры обещали паёк, жалованье и шанс выбиться в люди. Большего было и не нужно ребёнку из семьи легионного мага, что выжег свой дар за никому ненужный кусок земли.

Он недотягивал по возрасту, но, будучи длинным, словно древко пехотного копья, смело накинул пару лет и влился в строй.

Пограничье оказалось не таким, как рисовало его воображение. Никакой славы охотника на тьму. Грязь, бесконечные патрули, мелкие стычки с контрабандистами да пара рейдов по оплавленным барханам Пустоши, когда приходилось только смотреть, как гарнизонные колдуны выжигают нежить.

Зато монеты звенели в кошельке исправно, вино в тавернах не переводилось, и это перевешивало любые неудобства.

До сегодняшнего утра.

Ещё затемно отряд карателей железной змеёй выполз из Полуночных врат Хирсткайна. Тибальд шагал в шеренге и думал о бочонке с пивом, который Олдвиг выменял ещё вчера. Пиво было дерьмовым, зато спрятанным в леднике.

Гарнизонные граничары доложили о крайне удачном расположении мятежных войск. Почему герцог Ястреб решил поиграть в войну против короны, простым бойцам не докладывали. Впрочем Тибальда, собственно, это и не интересовало.

Дело солдата нехитрое: держать строй да стиснуть кулаки за то, чтобы интендант, наконец, разродился боевыми выплатами. Железо любит серебро – иногда даже больше чем пить кровь.

Каурый жеребец подполковника танцевал на месте, грыз мундштук и ронял с губ клочья желтой пены. Натан фон Тирисод привстал на стременах, окидывая взглядом тяжелые ряды пикинеров.

— Слушать меня. Шаг не сбивать, щиты сомкнуть, стрелки бьют по команде. Кто полезет вперёд — если выживет, пойдёт чистить выгребные ямы. Мы тут не падальщиков кормить. Сделаем дело — к закату будем в казармах.

За спиной Тибальда коротко хмыкнули. Бряцали пряжки перевязей, шелестела кожа курток, с бульканьем переходили из рук в руки тяжелые армейские фляги, кто-то, с хлопком, проверял натяжение тетивы. Солдатский треп перед боем всегда одинаков. Особенно, когда рассчитываешь на лёгкую победу.

Владения герцога Ястреба — жалкие лоскуты земли: старая цитадель, вечно сырой, сонный городок Супень, где у каждого трактирщика можно было разжиться новостями месячной давности, да россыпь полузаброшенных деревушек, половины из которых даже не было на гарнизонных картах.

Мятежники появились, когда солнце только-только оторвалось от горизонта, подсвечивая рваные громады туч. Заморосил мелкий неприятный дождь.

— Как будто ждали нас, заманивали, — бросил кто-то спереди, с тревогой рассматривая чёрную кляксу, что надвигалась на имперцев с неотвратимостью осадного тарана. — Не к добру это. Ой, не к добру.

Настораживало неправильное движение противника. Никакого строя: ни единого ряда пикинеров, прикрывающих лёгкую пехоту и лучников, ни флангов – только ревущая людская масса, которая пёрла вперёд с каким-то неестественным, обречённым упорством. Солдаты герцога – если это действительно были они – напоминали обезумевшую толпу умалишённых.

— Чего они прут как на убой? — пробормотал Олдвиг, переминавшийся с ноги на ногу почти рядом с другом. Его шлем немного съехал набок, поэтому казалось, что голос звучит, как из ведра.

Подполковник вскинул вверх руку, и этот обычный жест оказался приговором. Когда первые ряды мятежников пересекли невидимую границу, прибывшие с карателями гарнизонные маги ударили разом. И это было ужасно. До нервного паралича, до выворачивания желудков у бывалых легионеров. Этого оружия боялись даже те, кого оно защищало.

Воздух сгустился, а следом в центре наступающей толпы расцвела ослепительная вспышка. Земля вздыбилась, пошла трещинами, и, с оглушительным грохотом, от которого заложило уши, воронка начала пожирать пространство. Вместе с людьми.

Камень и грунт плавились, стекая вниз раскалёнными ручьями. А спустя короткое время пришёл откат.

Отдача ударила по легким. Строй содрогнулся, выплюнул остатки воздуха. Многих вывернуло, кого-то скрутило, кто-то упал без чувств...

И тут стихийники один за другим посыпались на землю, точно мучные кули с опрокинувшейся на ухабе повозки. Короткий вскрик, и боевой маг, с вывернутыми внутрь глазами, завалился навзничь в куст волчьей ягоды.

Воины зашевелились. Раздались возгласы непонимания.

— Где щиты, ублюдки?! Все под трибунал пойдёте! Лекари, крычьи выползки, ко мне! — Фон Тирисод, сплёвывая сукровицу из прокушенной губы, начал пробиваться сквозь тесные ряды бойцов к волшебникам.

— Некромагия! С примесью Бездны! Уровень прецептора!... Контуры идут вразнос... Защита сметена... — вопль захлебнулся безмолвием. Заклинателя – молодого парня, кажется из билонского филиала Академии, – скрутило в дугу. Из его рта, носа и ушей разом хлынула кровь.

Последний из оставшихся в живых магов попытался уйти порталом, но его схватило прямо на выходе из плетения, разорвав надвое – одна половина тела рухнула в траву, вторая исчезла во вспышке, отправившись в неизвестном направлении.

Подполковник, наконец, добравшись до того места, где находились колдуны, с неприкрытым страхом взирал на пятерых растерзанных мальчишек, что проходили у него практику после последнего курса Академии, и даже не мог представить, как он будет выкручиваться.

Некромант, будто насытившись точечными ударами, перешёл к главному блюду. Со стороны сторожевой башни в небо полоснул столб ядовитого марева. Он разросся цветком невероятных размеров, а затем стал опадать, растекаться, одновременно накрывая обе армии изумрудным погребальным саваном.

Вот теперь паника превратилась во всеобщую.

Рывок Олдвига едва не выдернул Тибальду руку из сустава. Они бросились к чёрной стене леса, хотя оба понимали, что уйти уже не получится.

Стрела догнала его на самом краю оврага. Своя? Чужая? Да какая к демонам разница. Склон врезался в плечо. Ломая сухие ветки, он кубарем покатился вниз, собирая грязь и листья. Всплеск текущей по низу вперемешку с грязью воды выбил остатки дыхания, и она сомкнулась над его головой, принимая изодранное тело вместе с ошмётками размокшего дёрна.

Туман поднялся снизу, неестественной зеленоватой массой, как будто сметану смешали с дыханием пещерного полоза. Очертания предметов размылись, растеклись отражениями в кривых зеркалах. Нити призрачного марева с жадностью потянулись к погибшим ненасытными языками.

Стали доноситься странные шумы: невнятное бормотание, глухой стук, точно кто-то спотыкался о камни, тихое звяканье металла о металл, шарканье ног.

Потревожённые мертвецы вставали, брели, спотыкались друг о друга, точно пьяные, и при этом нелепо позвякивали железом — так, словно сами не понимали, зачем держат мечи.

Из-за смога Тибальд ничего не видел, но зрение и не требовалось: если бы он мог, то заткнул бы и уши.

Потянулся протяжный, разномастный хрип сотен глоток, напоминавший скрип ржавых петель на воротах Преисподней.

А после, спустя вечность неизвестности, из молочной пелены проступила грязная изломанная фигура. Она приближалась к нему рывками, будто частично парализованное существо. Левая нога еле волочилась по убитой отравой траве. Рука болталась безжизненным куском мяса – плечо было выбито.

Говорят, что мертвые не помнят и не испытывают ничего. Это неправда. Парень вглядывался в его изуродованные глаза и видел там ярость последней атаки, призрачную боль от ран, смертельный удар, холод от земли между лопатками, а также там плескалась такая глухая, первобытная ненависть ко всему живому, что сердце провалилось куда-то в желудок. Онемевшие пальцы сами зажали рот, чтобы не заорать.

Имперский сержант. Его обезображенное лицо повернулось к полуобморочному парню в бросающем в испарину оскале.

Тибальд узнал сержанта по застарелому шраму. Рваный рубец неровной чертой пересекал всю левую скулу. Тот самый, что он столько раз видел в полутьме таверны "Вдова легионера", когда заходил пропустить кружечку‐другую пивка или чего-нибудь покрепче. Там все были равны: от интендантского писаря до штабного капитана.

"Сержант Щолт, зелёная ветвь Энистира", – всплыло у него в памяти.

— Щолт, это я! Вспомни! "Вдова легионера", недалеко от восточных ворот Хирсткайна.— Зубы колотились от холода и страха, но, захлёбываясь словами, он продолжал говорить. Потому что, пока это происходило, мертвец не шевелился, а словно прислушивался.— Ты всегда располагался у окна, мол привычка у тебя такая ещё с разведки – надо всегда видеть, кто входит. Правда, после третьей бутылки ты меня-то различал с трудом. Мы пили тёмный эль. У тебя ещё кружка была с отбитой ручкой. И ты шутил, что она как твоя жизнь — держится, а непонятно на чём.

Губы мертвеца дрогнули, точно под кожей шевельнулись невидимые черви. Из горла вырвался сиплый выдох, в котором угадывалось биение человеческой речи.

— Ты рассказывал про дочь, помнишь? Маленькая, веснушчатая. И всё боялся, что она вырастет и выйдет за какого-нибудь оболтуса вроде меня. И про хоря таёжного рассказывал, как он тебе лицо располосовал. Восемь швов, говорил. Ты неделю потом пить не мог – всё текло обратно.

Кисть, уже тянувшаяся к эфесу, замерла в воздухе. Пустота в глазах дрогнула. Тибальду показалось, что он увидел там искру... Удивления? Узнавания?

Неживая плоть на лице сержанта словно бы обмякла, возвращая знакомые черты:

— Дочь, – просипел он, а затем его лицо снова обернулось окаменевшей маской.

Это был лишь мимолетный проблеск. Затем хозяин дёрнул за поводок, и его верный пес, как и прежде, припал к ноге. Сержант развернулся и, не обращая больше внимания на парня, зашагал прочь, в туман. Вслед за уходящей армией мертвых.

Тибальд снова попытался вытащить стрелу. Мокрая древесина провернулась в непослушных ладонях – кожа лопнула, скользнув по грубому оперению. Рана тут же превратилась в пульсирующий сгусток. Любое движение причиняло такую агонию, что он на миг терял сознание, рискуя захлебнуться.

Вода начала прибывать. Притихший ненадолго дождь с новой силой рухнул с неба, превращая ручей в бурлящий поток, что с каждой минутой только усиливался. Выбраться не представлялось ни малейшей возможности. Воину оставалось только вцепиться в спасительную корягу и молиться, хотя особой набожностью он никогда не отличался.

Или молитвы помогли, или просто пришло время, но ветру, огромным усилием, удалось разорвать сплошной безысходный монолит туч. И в редких прорехах засверкали тёплые солнечные блики.

Вода вскоре заметно снизилась, и он перекатился на небольшую, вымытую от яда линию обнажившегося дна, где и провалился в липкую темноту.

Что-то было неверно. Холод отступил, а боль исчезла. Тибальд, чуть покачиваясь, поднялся. На берегу, не доходя до кромки пары шагов, возвышался его отец.

Одет он был в ту же куртку, в какой боец видел его накануне побега. Память плыла, цепляясь за обрывки.

— Рано, — маг, казалось, застыл на месте. — Полежи пока.

Имперец сглотнул. Отцовские речи лились буднично, как в детстве, когда тот будил его на рассвете: " Подъём, каша простынет, будешь есть холодной".

Но сейчас это всё вызывало лишь ледяные мурашки. Ощущение нереальности не отпускало.

— В тебе что-то переменилось, — отец всмотрелся в него, как глядят на хворого, которому не смеют открыть правду. — Не разберу...

— Что?

Отец отрицательно покачал головой.

— Это сон?

— Возможно.

— Ты умер.

— А ты как думаешь?

Отец шагнул ближе. Следов за ним не оставалось. Его лицо исказилось, будто отражение во встревоженной воде. В черепных впадинах промелькнуло нечто угрюмое, стремительное, похожее на рыбину на глубине.

Тибальд ощутил, что его утягивает книзу. Он попытался удержаться, зацепиться хоть за что-нибудь. Отец отодвигался, обращаясь в смутное пятно на фоне серого небосвода.

А потом чуть слышный ветерок донёс их: далёкие, приглушённые изрядно поредевшим маревом слова: "Сюда. Где-то здесь отклик".

Тибальд попытался заорать, привлечь внимание, но вырвался только дерущий горло сип. Звук, не преодолев и пары шагов, растворился, увяз в сыром воздухе ложбины.

Отчаяние снова затопило сознание, и когда к нему пробились поисковые сферы, он сначала даже не поверил! Аквамариновые огоньки замерли над головой, пульсируя и перемигиваясь. Голоса раздались уже ближе, чётче.

— Там, внизу. Ощущаешь? Аура дышит. Похоже, нам повезло найти кого-то по-настоящему живого, а не того полутрупа, что попался недавно. Его даже Гордона с того света уже не вытащит.

— Не бросать же его было. Мы вроде не звери. Даже если помрёт, хоть похороним по-нормальному. Эй, ты куда, Лесничий, не лезь раньше светляков. Хочешь без кожи остаться? Здесь кругом отрава.

— Я хочу убраться отсюда до темноты, Крысодав. И жрать хочу. И вообще у меня жена рожает со дня на день, а пятеро детей голодными сидят.

— Вот ты загнул. У такого пропыленного походного сапога как ты жена и дети? Откуда? Тебя же, чтобы на одном месте удержать, надо гвоздями к лавке прибить за хрен.

— У меня как у моряка, понял. В каждом городе по две бабы. И я не дурной, чтобы с одной девкой, как привязанный кобель на одном месте сидеть. Пошевеливайся давай.

— Вот именно, кобель. Плохо, что не кастрированный.

— Вы снова за своё! Заткнулись немедленно! Тут такой некрофон, что ни одного покойника в округе. Всех некромант поднял. На мертвяков решили нарваться? Замерли – внизу движение.

— Кардинал, мы видим.

Тибальд попытался помахать, но ничего не вышло, тело онемело настолько, что уже почти не ощущалось.

"Свои?"— мелькнуло у него, но тут же отрезало. — "Но откуда здесь свои? Да и разговаривают они как-то странно. Может мародёры?"

По склону оврага заскользили тонкие, но прочные бечёвки, посыпались комья отравленной земли. Один из говоривших уже спускался — долговязый, в тёмно-синем военном плаще с вышитым треугольником на рукаве. Шесть пламенных стрел были нанесены прямо поверх узора. Огневик-разведчик – элита легиона, не штабная паутина. Эти знаки Тибальд видел и знал с детства. И всегда мечтал стать кем-то из них, но дар не раскрылся, превратив его в обычного пехотинца.

Долговязый спрыгнул в ручей, подняв фонтаны брызг, и шагнул к лежащему. Сферы света опустились ниже, обдав теплом.

— Нашли тёпленького, — констатировал он, разглядывая имперца с интересом гробовщика.— И даже в сознании. Ты как, парень?

Тибальд негнущимися фалангами сжал спрятанную под собственным телом рукоять ножа. Доверчивые всегда умирали в пограничье первыми.

Следом из сумрака вырос коренастый тип, с закопчённым лицом. Он окинул скрюченную фигуру беглым взором, молча залез в подсумок, достал кусок ткани. Затем, не обращая внимания на нож, затянул жгут выше раны так, что хрустнули кости.

— Эй, полегче с мальцом, мясник, — долговязый поморщился, следом обратился к молодому имперцу. — Потерпи чуток. Донесём тебя в наш лагерь – там стрелу вытащим. Нельзя сейчас её доставать. Ты меня понимаешь?

Он щёлкнул пальцами перед глазами Тибальда. Тот кивнул и, наблюдая за действиями окружавших его людей, где-то внутри медленно, очень медленно у него отпускало. Когда коренастый выругался сквозь зубы на напарника, а тот подхватил парня под плечи и рывком выдернул из мутной воды — он вдруг понял, спасён. По-настоящему спасён.

Его тащили вверх по склону. Светляки выжигали отраву, верёвки скрипели и больно впивались в рёбра. Перед тем как потерять сознание наверху, он успел заметить, что дыма над сторожевой башней уже не было. Тёмный колдун ушёл. И вместе с ним его страшная армия.

Глава 2

Сознание Тибальда всплывало рваными клочьями, которые язык не повернулся бы назвать проблесками здравого смысла. Его куда-то волокли и каждое движение вгрызалось в бедро, подобно тычку раскалённой кочерги.

Над ухом имперца раздалось прерывистое, с присвистом, дыхание:

— ...сука, тяжёлый, зараза. Откормился на казённых харчах. Не то что мы – с утра ни ложки горячей каши, одни сухари да солонина. Поживится – и то нечем: всё поразвалилось.

— Заткнись и тащи, разнылся. Смотри, корень – не споткнись. Можешь по сгнившим подсумкам пошарить, они теперь ничьи. Хозяева, думаю против не будут. Золото и серебро это проклятие вроде не трогает.

— Я сейчас в штаны от смеха ежа затолкаю. Лесничий, ты где у пехоты золото и серебро в походе видел? Думаешь они с сусликами морковкой торговали?

— Тогда топай и не бубни под ухом.

От постоянного покачивания имперца затошнило, закружилась голова, сознание поплыло... и всё пропало.

Запах дыма. Едкий, с примесью каких-то трав. Язык Тибальда прилип к нёбу. Рядом с ним кто-то стонал: протяжно, негромко, на одной высоте.

И ещё женщина — разговаривала немного певуче, успокаивающе:

— Этого — на бок. Захлебнётся.

— Он же не жилец.

— Предлагаешь здесь его оставить, Крысодав? Может добить?

— Остынь, Гордона? Я за двадцать лет службы в Корпусе ни одного истыканного железом друга не бросил. Не смей больше так говорить, а то не посмотрю, что лекарь.

— Ладно, держи кружку, выпей, успокойся. Разошёлся тут.

— А с этим что, которого из ручья достали?

— Легко отделался, повезло пареньку. Стрела чисто вышла, кость не задета. Промыла, смазала, гной вытянула — дальше пусть сам выкарабкивается. Организм сильный, крепкий.

Прохладная, немного шершавая ладонь коснулась лба Тибальда, приподняла веко. Яркий свет резанул сетчатку, он попытался отдёрнуться, но тело не желало повиноваться. Мышцы от долгого лежания превратились в деревянные.

— Взбрыкивает, значит выживет, Гордона, давай я помогу, а то ты уже еле на ногах стоишь. — в разговор Крысодава с целительницей ворвался девичий смех, и в рот имперцу полилось какое-то вонючее, горькое варево, заставившее того закашляться.

Он ненадолго забылся, но дёргающая боль вновь вырвала его из благословенной дрёмы.

Где-то рядом пощёлкивал костёр, и несколько человек оживлённо переговаривались. При этом весенней капелью из общей многоголосицы выделялся один – юный, звонкий, тот, который парень слышал перед тем, как выпал из реальности в последний раз:

— ...я б на твоём месте туда вообще сейчас не совалась. Там такая волшба творилась — упыри, скорее всего, в поисках мертвечины со всех нор повылазили.

— Вот именно, — Лесничий расхохотался.— Только не обломится им ни шиша. Там такое заражение, что лишь обглоданные проплешины остались. Даже покойники ушли. Причём сами.

— Я вам утверждаю, — баритон, высокий, рассудительный, хорошо поставленный, — уходить надо. Сейчас. Пока нечисть нас не почуяла.

— Книжник, не бзди. Ночью в Пустошах делать нечего. Это я тебе, как следопыт советую.

— Летяга дело говорит.

— А до утра нас тут сожрут!

Звонкий смешок — тот самый, задорный:

— Не сожрут. Вы же вроде маги. Боевые.

— Думаешь нам спать не надо? Потом, если сворой навалятся – могут и числом задавить.

— Я обереги выпустила. Малышки прикроют. Они у меня умнички.

— Твои куклы, в прошлый раз...

— В прошлый раз был демон третьего круга. И вообще, зачем вы туда полезли? В том капитолии кроме крыс, мы только демона и нашли. Или он нас.

Тибальд снова провалился в ничто, чтобы вскоре, стиснув зубы, вынырнуть оттуда, в который уже раз за эту бесконечную ночь.

— ...вот глядите, — послышался шелест разворачиваемой бумаги. — Если верить тому, что здесь написано, то под вот этой стелой старый каземат. Доимперский. Времен правления нахцереров. Считается, что нахцереров невозможно убить, лишь заточить и спрятать подальше, а лучше поглубже. Поэтому есть шанс, что они могут быть ещё там.

По старым донесениям промышлял в тех местах лихой народ, да вниз идти мало кто осмелился. А те, кто дерзнул, уже никому ничего рассказать не смогут.

— Давай догадаюсь почему, – Крысодав подкинул дров в огонь. — Потому что некому рассказывать?

— Да, всё верно. Кто-то очень не хочет, чтобы старые тайны выползли наружу. И нам это только на руку.

— Архивариус, ты карту-то хоть на свет покажи.

— Смотри, только не хватай грязными руками.

Тут Гордона бесцеремонно прервала разговор:

— Нужно изготовить нормальные носилки для тяжёлого. Сразу говорю, его я не брошу. Кардинал, слышишь. Если ты его оставишь, я останусь с ним.

Раздалось недовольное ворчание.

Разговор постепенно угас, и парень задремал.

Ему снился Олдвиг.

Сгорбившись на поваленном бревне тот затачивал нож. Тибальд замер поодаль, но мог рассмотреть каждую деталь: щербину на лезвии, тёмные пятна на рукаве, как Олдвиг сплёвывает под ноги, не отрываясь от работы.

— Ну чё, расскажешь? — бросил он, не поднимая головы.

— О чём?

— О том, что собираешся дальше делать, — нож монотонно шуршал по точилу.

— Я не знаю.

— И я не знаю.

Олдвиг не торопясь поднялся, отряхнул колени. Вместо лица — обгорелая маска: кожа, сожранная отравой, спекшиеся ошмётки губ, прилипшие к зубам. Мундир почернел, обуглился. В руке – нож.

— Олдвиг, так получилось... — Тибальд решил отодвинуться, но ноги будто вросли в землю. Он дёрнулся — бесполезно. Тело не слушалось.

Мёртвый товарищ приблизился вплотную — обожжённая плоть, яд, запах свежевыкопанной могилы. Нож он держал свободно, вдоль бедра, но лезвие хищно уставилось вверх, и Тибальд не мог оторвать от него расширенных зрачков.

Он наклонился к самому уху парня. Тот почувствовал дурноту.

— Они рядом, друг. Не спи.

И поднял нож. Тибальд рванулся. И проснулся.

Тонкая ладошка зажала ему рот. Он попытался вывернуться, но, увидев, что это всего лишь девушка, немного успокоился. Прикончить его могли бы уже множество раз.

Та приложила палец к губам. Армейская выучка даже в такой ситуации не подвела. Он кивнул, и груз с лица исчез.

Она склонилась к нему и выдохнула:

— Они рядом. Не знаю сколько.

Девушка отстранилась, уселась прямо на сырую от росы траву, скрестив ноги. Глаза остались распахнуты, но глядели внутрь.

Шорох. Едва уловимый. Где-то ещё один — ближе, из кустов. Влажный звук, похожий на то, как переступает по грязи крупный пёс.

Бедро имперца разрывалось, но он не позволял себе даже поморщиться.

Потом короткий, почти ленивый голос Летяги:

— Всего трое. Разведка. Ищут, чем поживиться.

— Мелкие? — Тибальд определил Кардинала.

— Мелкие и тупые. Одиночки. Почуяли тяжелораненого. Гордона его уже закрыла пологом.

— И что? — это Крысодав.

— А ничего. Илета, обереги?

— Сработали. Покалечили одного, немного нашумели. Другой навернулся, задел кусты. Третьего чисто убрали.

Лесничий потянулся, хрустнув шеей:

— Вот и вся война.

— Давайте спать? — проворчал Архивариус, — Развели подвиг на ровном месте.

— Кому спать, а кому дерьмо разгребать, — Крысодав тоже размялся, достал армейский заступ. — Пошли парни, закопаем гостей.

Лесничий с Летягой хохотнули, и троица растворилась в темноте.

Тибальд ошалело таращился на небо. Сердце работало с перебоями.

Илета поинтересовалась:

— Ты как?

— Живой.

— Это хорошо. А то белый, как мел.

— Я ничем не помог.

— Главное не испугался и не заорал. Выпей вот это.

Горечь на языке обернулась забвением. Уже до утра.

Боль вернулась— глухая, но уже не такая острая. Он смог разлепить веки. Серый кисель неба, зелёные, с жёлтыми вкраплениями плети деревьев. Костёр доживал последние мгновения, выстреливая редкие искры в промозглый воздух.

Рядом с умирающими углями пристроилась Илета. Казалось, она даже не ложилась. Видны были только девичий профиль да ловкие движения рук, которые перебирали связку сушёных трав. Девушка мурлыкала под нос какую-то незамысловатую мелодию, но заметив, что он проснулся оборвала её, посмотрела и улыбнулась – задорно, уголками губ.

— Очнулся, безымянный.

Тибальд попытался что-нибудь произнести, но слова застряли в горле сломанными буквами. Ему всё же удалось вытолкнуть из себя пару рваных звуков, которые, увы, мало напоминали человеческую речь.

— Молчи, — она протянула флягу. — Попей. Не бойся, не отрава.

Он бережно принял протянутую жидкость подрагивающими руками. Вода оказалась тёплая, но как только был совершён первый глоток, его было уже не оторвать.

С сожалением вернув опустевшую ёмкость, он огляделся. Вокруг ещё двух затухавших костров уже ворочались тени — лагерь просыпался. Лесничий что-то попытался доказать Крысодаву, но последний лишь полусонно послал его к Реллеху такими окольными тропами, что огневик поперхнулся и замер с открытым ртом.

Девушка наклонилась ближе, и парень увидел, что глаза у неё были разного цвета — один карий, другой малахитовый. Ведьминская метка. Ему на мгновение показалось, что они приобрели одинаковый оттенок.

— Я Илета, — она отложила травы, вытерла руку небольшой тряпицей и протянула ладонь. Ему пришлось немного приподняться на локтях, чтобы её пожать. — Хочешь травяного настоя?

— Я знаю, как тебя зовут. Слышал ночью. А меня Тибальд, но называй пока Безымянным. — Он прислушался к себе и понял, что был бы не прочь горячего отвара, поэтому с благодарностью кивнул.

Горло после выпитой воды перестало казаться забитым кирпичной пылью, а вот попытка подняться и принять сидячее положение для него окончилась неудачей — ногу разорвала судорога. Он закусил до крови губу и спиной рухнул на влажный от росы плащ. Собрав волю в кулак, выдохнул, прогоняя красные пятна, и повторил попытку. Мышцы протестующе заныли, но с натугой подчинились. Он сел.

Илета замерла. Затем протянула ему небольшую, углублённую пиалу, от которой исходил потрясающий аромат лесной земляники и черёмухи.

— Безымянным? — ей было приятно видеть, с каким восторгом он поглощал её настой.

— Ты сама меня так назвала. В первый раз. Помнишь? — Говорить становилось всё легче. Тибальд смаковал каждый глоток, точно изысканный гурман выдержанное истимское вино.

— Помню. Но я же пошутила.

— А я нет.

Она взглянула на него, как смотрят на человека, который сказал что-то одновременно глупое и чрезвычайно важное:

— Имя — это не шутка. У всех есть имя.

— У меня тоже было. Теперь нет.

— И что же заставило тебя с ним расстаться?

Он посмотрел на едва ли не детскую, с мелкой россыпью веснушек, мордашку:

— Мой отряд погиб, может быть даже полностью. Мне удалось избежать их участи лишь чудом. Если бы не вы, моё тело доедали бы падальщики.

— Но не доедают же, — она вырвала из пучка длинный тонкий стебель и принялась его вертеть. — Ты здесь. Дышишь. Даже разговариваешь, хоть и глупости.

— Вот именно. И я не хочу обратно.

— Куда обратно? В ручей? — с её стороны промелькнуло добродушное подтрунивание.

— В казармы. Представь, если я вернусь, а завтра пришлют свежее мясо и погонят догонять некроманта. И проточной воды может рядом не оказаться. И всем будет плевать. Империя большая, найдут ещё. Я слышал, ещё кого-то спасли?

Она погрустнела, сломала травинку, выкинула, забрала у него пиалу:

— Одного, потом темно стало. Он пока жив, но до вечера, скорее всего, не дотянет. Гордона — наша целительница, довольно сильная, но даже ей не под силу ему помочь.

Словно услышав, что речь идёт о ней, приблизилась женщина: выше среднего роста, статная, в потемневшей от влаги дорожной одежде; тёмно-русые волосы были стянуты на затылке скрученным тугим узлом. Правильные, резкие черты лица слегка портило хроническое недосыпание, а огромные карие глаза осматривали Тибальда с любезностью клещей костоправа.

Она без приветствия сдёрнула кусок плотной ткани, под которым лежал имперец, размотала повязку и склонилась, изучая почерневшую кожу вокруг дыры. Надавила на края раны, вводя поток силы. Он выгнулся, заскулил.

— Нагноения нет. Опорная структура цела. Дня три-четыре придётся поковылять с палкой. Как только рана затянется, я сниму хромоту. И, да, я могу срастить всё прямо сейчас, но тогда твоя собственная регенеративная система в следующий раз может отказаться тебе помочь.

Она поднялась и молча ушла, давая понять, что больше ей здесь делать нечего.

Командир отряда приблизился, когда Тибальд мусолил во рту пересолённый, острый, пахнущий какими-то специями клубок жил, который Крысодав по недоразумению назвал мясом, видимо спросонья перепутав снедь и мешок со своим грязным бельём. На вкус эта дрянь напоминала жареного скорпиона, которого однажды пришлось на спор попробовать в Пустошах.

Желудок, в силу сосущего голода, не привередничал и принимал угощение с благодарностью. Тем более, в большом походном котелке Илеты уже булькало что-то до невозможности одуряющее и запашистое.

Кардинал. Длинный кожаный плащ болтался на широких плечах, как на вешалке. Накидка прятала верхнюю половину лица, зато отлично были видны жёсткие складки у рта и тронутые сединой виски. Выправка выдавала в нем или военного, или человека, в своё время обладавшего неимоверной властью.

Шею охватывал тонкий золотой шнурок, уходящий под ворот. Пальцы левой руки то и дело касались груди, безошибочно выдавая этим действием клирика.

Он вглядывался в имперца, а тот чувствовал, как по спине ползёт холодок. Ощущение было такое, что его взвешивают, как скотину на рынке.

— Илета сказала, ты просишься с нами.

— Прошусь.

— Зачем? Не лучше ли вернуться в расположение?

Тибальд помолчал. Мясо встало поперёк горла.

— Некуда мне возвращаться. Всех убили.

Кардинал помолчал. Только пальцы его правой руки медленно поглаживали ремешок на запястье — туда-сюда, туда-сюда.

— Так ты решил дезертировать?

— Я не дезертир. Я погиб на том поле и хочу, чтобы это так и осталось.

— И тебя не пугает неопределённость?

Имперец впервые за весь разговор набрался смелости и посмотрел ему прямо в глаза:

— Меня пугает другое. Вернуться и ждать, пока за мной придут.

Кардинал помрачнел, затем невесело усмехнулся, будто вспомнил что-то давнее и нехорошее.

— Благодари Илету. Её отец отдал жизнь за меня. Я не могу ей отказать. Но увижу, что бесполезен – выкину, как щенка. Имя у тебя есть?

— Безымянный.

— Не хочешь говорить? Что ж, бывает. Ребята сами что-нибудь придумают. Меня можешь называть, как все, Кардиналом.

Он развернулся и направился прочь, лишь бросив через плечо огневику:

— Лесничий, выдай ему какую-нибудь одежду попроще. А то в имперском тряпье он привлекает ненужное внимание.

— Щас, — буркнул тот, разминаясь и кряхтя, причём куда бы он не поворачивался, нос неизменно вытягивался в сторону котелка с уже почти приготовленной едой.

Тибальд был выжат разговором, но счастлив. Страх остаться в одиночестве отодвинулся на неопределённый срок. Подошла Илета и протянула ему вместительную баклагу, с вырезанной на боку чашей.

— Выпей. Это вино. От нас всех.

Парня не нужно было долго упрашивать – внутри вибрировала натянутая струна. Небольшой глоток, и напряжение спало, а тепло мягко разлетелось по жилам.

— Ну что, Безымянный, — она засмеялась своим непередаваемым смехом. — Кажется, ты влип.

— Кажется, да.

— Не пожалеешь?

— Может, и пожалею. Но не сегодня.

Её лицо в который раз озарила улыбка, та самая, уголками губ: насмешливая и немного печальная.

— Будешь горячего?

— Спрашиваешь!

— Сейчас принесу.

Он вытянул ноги и попеременно глядел то на серое небо, то в пустую посудину, в которой за несколько ложек закончилась пища богов из овощей и крупы. Слушал, как сворачивают лагерь, скрипят ремни, ругается Крысодав, Летяга насвистывает походную, а Лесничий мощным басом пытается подпевать.

В голове приятно шумело от выпитого, в желудке от съеденного. Жизнь продолжалась. И Тибальд был её частью. Пусть пока и на испытательном сроке.

Глава 3

Отряд выступил поздно. Сказалась бессонная ночь и подготовка к переноске раненого мятежника. Тот был совсем плох.

Тибальд монотонно переставлял ноги, размышляя, не поторопился ли он: решение оставить привычную службу одновременно и пугало, и заманивало.

Извилистая тропа, как будто в насмешку над его страхами, проползала мимо злополучной полуразрушенной башни. Именно отсюда некромант нанёс свой страшный удар, навсегда изменивший судьбу парня.

Кардинал, вопреки всем доводам, наотрез отказался обойти зловещее препятствие. Щербатая и гнетущая, она источала ледяное презрение и медленно вырастала в размерах, маня и одновременно отталкивая своими жуткими тайнами.

Летяга и Архивариус двигались немного впереди — шагов на двадцать от основной группы, не дальше, но и не ближе. Разведчик не спешил. Его взгляд скользил по сторонам — по кронам, по кустарнику, по изломам земли — и возвращался каждый раз к одному и тому же: круглому зловещему сооружению вдалеке.

Иногда он наклонялся, трогал пальцами примятую траву, поднимал комок земли, нюхал. Иногда замирал на полшага, вслушиваясь в то, чего другие не слышали.

Архивариус шагал следом, чуть отставая, уткнувшись в карту, и что-то бормоча себе под нос.

— Необычный след, — вдруг бросил Летяга, не оборачиваясь.

Книжник подошёл ближе, присел на корточки. Следом подтянулся Кардинал. На земле, чуть присыпанная листвой, темнела полоса, что-то среднее между ожогом и плесенью. Трава здесь была не примята, а мертва. Белёсая, ломкая, она рассыпалась в шелуху, стоило к ней прикоснуться.

— Некроконструкт. Крупный, матёрый. Не из тех, что вчера поднялись. Они бы не успели измениться за такой короткий срок.

— И с хозяином не ушёл.

Летяга выпрямился.

— Такие сами не ходят. Только за кем-то.

Они, не сговариваясь, вновь оглядели недавнее прибежище некроманта — чёрную, обугленную каменную трубу с мелкими бойницами, похожими на туннели, прогрызенные древоточцем.

Архивариус промолчал, но его пальцы легли на кожаный мешочек у пояса.

Разведчик впился зелёными радужками в предводителя отряда:

— Командир, только не говори, что ты специально не стал делать крюк. Захотел заглянуть в тайны чёрного колдуна?

— Неужели тебя самого не привлекает столь интересное место, Летяга? Я чувствую, там что-то есть.

— А может кто-то. Ты хочешь рискнуть?

— Мы только взглянем – мельком.

Они прошли ещё шагов пятьдесят. Разведчик снова застыл на месте — теперь возле упавшего ствола липы, которую облепил седой лишайник. Отчего дерево, казалось, обглоданным до белизны.

— Свежий, — он пальцем проехал по царапинам на коре — глубоким, в три борозды. — Прошёл ночью. Чистился, предвкушая, как обожрётся мертвечины.

— Её ещё догнать надо, эту мертвечину. И необгадится от несварения. – Книжник произнёс это таким серьёзным тоном, что улыбнулся даже Кардинал, а Летяга беззвучно закатился.

Через четверть лиги дорога сузилась — справа поднялся каменистый склон, заросший низким, жёстким кустарником. Солнце достигло высшей точки, но было едва видимо. Тучи сползлись плотной коркой, и свет сделался мутным, неживым — таким, когда не поймёшь: то ли утро, то ли сумерки.

— Кардинал, нас пасут. — и снова Летяга.

— Держимся вместе. Построение обычное.

Идущая впереди троица остановилась и дождалась остальных. Лесничего и Крысодава переместили в середину отряда. Тяжелораненый на носилках, что они тащили, дышал редко, со свистом, будто кто-то медленно выдувал воздух из порванного меха.

Лицо у него было восковое, с синевой впалых висков, и казалось, что под тонкой кожей уже течёт не кровь, а что-то чужое, густое и холодное. Еще на рассвете Тибальд подходил к нему, цепляясь за надежду узнать соратника. Но родовой знак на шее оказался клеймом мятежника.

Лесничий сопел, переставляя ноги, но не жаловался. Крысодав помалкивал — только желваки гуляли под скулами, когда он перехватывал затёкшую руку.

Тибальд брёл следом, выбирая места посуше, но всё равно изредка загребал грязь самодельной клюкой. Сук, обмотанный тряпьём, плясал в потной ладони. Боль пульсировала с равномерностью морского прибоя, точь-в-точь как ноет распухшая десна. Он не смотрел под ноги – глаза намертво приклеились к чужим спинам.

Рядом парня поддерживала Илета. Она не торопила, не брала под локоть — знала, что гордость не позволит ему принять помощь. Всего лишь оказывалась рядом, когда его дыхание начинало рваться, и молча протягивала флягу.

— Дыши носом, — советовала она негромко. — Не спеши. Мы никуда не убегаем и никого не догоняем.

Он кивал и снова переставлял неуклюжую ступню.

Гордона, до этого не отходившая от носилок ни на шаг, вдруг встрепенулась, отобрала у огневика его половину ноши, молча указала куда-то в сторону. Тот едва качнул подбородком, размял затёкшие кисти и плечи, мазнул зрачками по Кардиналу. Тот изобразил на пальцах знак — мол, не суетись, но будь наготове.

Книжник же, кряхтя и потея, перехватил часть носилок, которые удерживал Крысодав. Вокруг последнего тут же заплясали мириады искр, а сам он принялся утрачивать человеческий облик.

— Одежду сбрось. — Лесничий отскочил от приятеля. — Балда.

Позвоночник здоровяка вытянулся, плечи расширились, натянув мышцы спины. Из-под кожи проступило что-то узловатое, бугристое. Суставы выкрутились с противным щёлканьем, кисти рук удлинились. Ноги стали расти – и вот уже босые пятки вбились в холодный грунт, а колени вывернулись в обратную сторону, влив в походку пружинистую, звериную мощь.

То, что раньше было Крысодавом, ощерилось грубыми костяными наростами на морде, сверкнув двумя рядами ослепительных клинков и надтреснуто рыкнуло.

— Интересно, чем тебя в детстве родители пугали! — огневик оскалился в ответ и вскинул вверх сжатый кулак в знак одобрения.

— Р-р-рах.

Осознав что остаться незамеченными не получилось, из ложбины наперерез выбрались несколько тварей – цвета графита, костистых, с выпученными глазными белками, и лапами, которые свисали, лишь чуть не доставая земли. Они приближались, постоянно втягивая воздух парой треугольных провалов, на том месте, где должен был размещаться нос.

— Упыри, Реллех вас задери. Ну и вонища. — Кардинал вынул из-под плаща короткий инкрустированный жезл. — Дневной свет жжёт эту мерзость даже сквозь тучи. Но боль можно терпеть, если голод сильнее.

Воздух вокруг носилок запульсировал, окутывая раненого мерцающим пологом. Гордона решила спрятать от падальщиков смрад смерти, уже подступивший к мятежнику.

— Не поживились мертвечиной, пожелали подкрепиться нами. — Клирик вынул из поясной сумки груду разнообразных колец, накинул на пальцы четыре, остальные ссыпал обратно.

— Подавятся, — Лесничий размашисто швырнул горсть светляков. Те, ярко вспыхнув, рванулись к перегородившим дорогу монстрам. Твари, взвизгнув поросятами, прыснули в разные стороны.

— Не надо... — Кардинал опоздал буквально на пару вздохов. А издалека, оттуда, где разыгралась вчерашняя бойня, уже нарастал многоголосый ответный вой. — Да свиная харя. Какого... Идём. Не провоцируем и не убегаем. Иначе навалятся всем скопом.

— Извини, командир. Хотел чуток пугнуть, чтоб отстали.

— Да хрен ли теперь. Главное пусть осознают – мы не добыча. Только сдерживаем, отпугиваем и продвигаемся к башне. Укроемся внутри.

— Но там же скорее всего нежить, что оставил некромант? — Летяга сбросил со спины арбалет, взвёл, кинул в ложе болт.

— Предпочитаете здесь остаться?

Отряд тронулся.. Носилки скрежетали в такт шагов. Раненый вдруг застонал и изогнулся серпом, из его ран потекла землисто-бурая жидкость. Гордона вновь перекинула свою часть груза Лесничему, и её руки обволокло приятное изумрудное свечение. Невесомым движением она усмирила кровотечение, и лишь вздувшаяся венка на лбу рассказала всем её состоянии.

Нечисть не таилась, но и не приближались. Её прибывало всё больше и больше. Кольцо неумолимо сжималось горловиной мешка.

Откуда-то справа, наотмашь, вспорол воздух резкий визг, заставив Тибальда сгорбиться и втянуть шею в воротник поношенной куртки, выданной накануне Лесничим.

Летягу перекосило. Он чуть задрал подбородок, как волк, почуявший кровь. Кадык пару раз дёрнулся, а зрачки сузились в две жёлтые иглы:

— Дерутся. Похоже к нам пожаловал кто-то поматёрее обычных упырей.

Следующий звук пришёл уже через размокший суглинок, будто под сапогами качнулся сам грунт. Вода в лужицах заволновалась мелкой рябью.

Казалось, что где-то там, за густым придорожным кустарником, столкнулись два грузных зверя наделённых чудовищной, противоестественной силой. Удар сопровождался хрустом чего-то плотного, хитинового, как если бы давили панцирь гигантского насекомого.

— Приготовились, — Кардинал беззвучно, одним движением активировал своё оружие, и жезл заполыхал ослепительным фарфором. — Сейчас, возможно, что-то начнётся. Крысодав, за пределы круга не высовываешься. Если прорвутся, давишь всех. Как крыс.

— Р-р-рах.

— Не спорь.

Ведьма запустила руку в огромную наплечную сумку — та была сшита из невесомой, но прочной шкуры Небесного рита. Изнутри послышалось тихое, сухое шуршание, будто кто-то перебирал осенние листья.

— Что там у тебя? — Тибальд заинтересованно обернулся.

— Мои малышки, обереги. Те, что защищали нас этой ночью, — Илета бережно извлекла на свет шесть куколок, каждую величиною с пядь.

Основой служили птичьи косточки, связанные сушёными жилами в подобие человеческого скелета: крошечные рёбра, фаланги вместо рук, черепа, выточенные из мышиных челюстей. Плоть заменяли жгуты спутанных волос: каштановых, пепельных, огненных, явно взятых от разных существ. Вместо глаз — две яркие бусины, цвета ночного неба без звёзд.

И они, к изумлению Тибальда шевелились. Крошечные ручки подёргивались, ножки сучили, точно у младенцев.

— Всего лишь конструкты, — объяснение девушки прозвучало буднично, как у домохозяйки, что делилась рецептом пирога. — Псевдожизнь. Я вкладываю в них часть своего намерения, и они его исполняют. Не более.

— Не более, — передразнил Архивариус, которому похоже не было никакого дела до происходящего вокруг. — За такое церковный трибунал приговаривает к костру без права на исповедь.

— Заткнулись все? Вам заняться больше нечем? Я сказал собраться, а вы чем занимаетесь? — Кардинал похоже был единственный, кто воспринимал угрозу всерьёз.

Куклы задрожали. Их суставчатые конечности забили в унисон, челюсти защёлкали, выбивая дробь, а потом — все разом, как по команде — они поднялись.

Шесть крошечных фигурок, покачиваясь на худых костяных ножках, развернулись к хозяйке. Зрачки теперь горели внутренним, пурпурным огнём, зажжённым от ведьминой ауры.

— Рассредоточиться, — скомандовала Илета, и её тембр изменился. — Никого не атаковать без моей воли. Пока наблюдаем.

Куклы дёрнулись, будто получили разряд молнии, и бросились врассыпную, образовав вокруг отряда что-то вроде охранного круга.

— Каждый раз, когда вижу вот это, в дрожь бросает, — Лесничий издал короткий смешок.

— Вот это, как ты назвал моих малышек, даёт тебе возможность спокойно спать ночами. — Илета, похоже, готова была разорвать за своих крох.

— Р-р-рах.

— Спасибо за поддержку, Крысодав.

— Предатель блохастый.

— Р-р-рах.

Раскисшая тропа вильнула вправо. Из-за поворота выскочил Летяга и замахал руками, призывая всех к тишине. От того зрелища, что открылось им в нагом, безлесном распадке, стало жутко не только Тибальду.

Два тела. Одно — распятое на камнях, неестественно вывернутое, с вытянутыми, суставчатыми лапами, которые ещё подёргивались в агонии.

Подземный паук. Бугристый череп был вскрыт, как яйцо, и из трещины вытекала густая сукровица, которую с жадностью поглощала другая, не менее отвратительная тварь.

Приземистая, почти квадратная, с горбатой спиной, покрытой чем-то вроде спекшейся корки — она наводила непередаваемый ужас. Передние конечности были гипертрофированными, а из пасти выдвигался овальный, усеянный мелкими зубами ротовой конус, который пульсировал, всасывая податливую массу с мерзким, деловитым чмоканьем.

Самым страшным было то, что монстр, даже во время своей отвратительной трапезы, не отводил подёрнутых дымкой бельм с проходивших мимо людей, с выражением почти осмысленного, расчетливого голода.

— Когда же мы так прогневили Четырёхкрылого, — прошипел Кардинал, — что повезло нарваться на кортикатора. — Гордона, закрой всем сознание. Пока он жрёт, можем успеть проскочить.

Летяга, наблюдай за ним. Если увидишь, что он стал брать под контроль идущую за нами мерзость, сразу давай команду к бою. Теперь идём.

Преследующая нечисть по большой дуге обогнула пирующего и его жертву и заново замкнула вокруг группы плотное кольцо. Похоже терпение у трупоедов подходило к концу. До башни оставались считаные шаги, и все это понимали.

Первая атака оказалась пробой сил. Со спины метнулись несколько упырей, но пущенный Лесничим раскалённый шар быстро поснимал с них спесь. В воздухе остался лишь запах горелой шерсти да обиженное повизгивание.

— Как же их много! — Тибальд, в который раз, споткнулся раненой ногой, поморщился и оглядел падальщиков. Они в постоянном движении копошились, толкались вокруг, перетекали с места на место. Такого количества он не наблюдал даже в приграничных рейдах.

Они колебались ещё мгновение, замерев, словно в нерешительности, а затем, ведомые голодной жаждой, хлынули одной сплошной волной. Первые ряды, те, кто боялся больше всех, бежали с отчаянием обречённых — они знали, что умрут, но голод гнал не хуже кнута. Задние ряды давили на передних, и вся эта масса– колышущаяся, воющая, клацающая – обрушилась на людей, подобно грязевому потоку со склонов Плавающих гор.

Кардинал хлестнул перед собой жезлом, навершие которого сияло нестерпимым кипенным пламенем. Пылающий жгут, косой жнеца, просвистел по первым линиям. Нападающих обожгло так, будто их сунули мордой в костёр. Следом сгустки чистого пламени Лесничего превратили в факела ещё нескольких тварей.

Над отрядом вспыхнул незримый купол, образованный псевдоживыми оберегами ведьмы, и беснующая толпа замерла всего лишь на расстоянии протянутой руки от лица Тибальда. Он рассматривал оскаленные пасти, неестественно длинные скребущиеся когти, бессильно тянущиеся к ним, и в нём разрасталась злость на собственное бессилие.

Упыри хотели есть, но боялись умирать. И эти два желания — пожрать и выжить — рвали их изнутри, превращая самоубийственную атаку в пытку страшнее любой магии. А затем за пределами защиты вспыхнуло огненное кольцо Лесничего, и там разверзся ад.

Имперец, затолкав поглубже рвущийся стон, подхватил лежащие носилки с одной стороны, Архивариус — с другой. До укрытия оставались считаные шаги.

Поток церковной магии взрывом расшвырял преграждавших тварей. Парень припал на колено, закашлялся, с трудом поднялся.

Книжник, чуть ли не волоком, в одиночку, подволок ношу с раненым к окованным толстым железом двустворчатым воротам. Те, сохранились на удивление хорошо. Лишь выше пятого яруса башня представляла собой кашу из балок, перекрытий и битого кирпича, точно великан со всей дури заехал по верхней части кулаком. Архивариус собирался уже нырнуть внутрь, как был остановлен властным окриком Кардинала:

— Стоять! Огневик идёт первым. Лесничий, слышал? Выжигаешь любое движение — сразу и без разговоров. Вперёд.

Тот юркнул в приоткрытый створ, за ним, прикрывая, с парой обоюдоострых кинжалов, проскочил Летяга.

Следом протиснулись и остальные. Носилки застряли в проёме, но разведчик, высунувшись, помог затянуть их внутрь. Последним, как и положено, ввалился командир. В его ладонях, шевелящейся грудой, хихикали малышки-обереги. Они вели себя точно расшалившиеся дети, отчего Тибальду, с непривычки, стало несколько не по себе.

— Р-р-рах,— навалился Крысодав, и массивные створки под его весом перегородили проход, отрезая путь трупоедом.

Разочарованный вой оглушил даже сквозь толстую кладку.

Глава 4

— Клади его! Осторожно, дурень, это же человек, а не мешок с требухой!

— С этим утверждением я бы поспорил. — Архивариус рукавом размазал липкий пот.

Гордона смахнула с некоего подобия стола, стоявшего посередине первого этажа, различный хлам, оставленный предыдущими хозяевами, и велела водрузить туда раненого.

Носилки подняли и переложили на указанное место. Мятежник не проронил ни звука.. Его лицо, и без того бледное, теперь отливало цветом придорожной пыли на заброшенном тракте. Глаза ввалились, губы запеклись угольным, дыхание выходило мелкими, неглубокими толчками, как у загнанной лошади.

— Не протянет и суток, — Кардинал, без всякого сожаления, мельком, оценил его состояние.

Рана открылась. От ступней вверх, до самой шеи, тянулись чёрные, вздувшиеся линии, похожие на карту рек какой-то отравленной страны. Трупный яд.

— Даже до темноты не доживёт, — подтвердила, почти шепнула, целительница, и её слова осыпались оползнем в горах. — Я вытянула сколько могла, но эту дрянь не берут ни мои настои, ни магия. Ему осталось часа три. Может, четыре.

— Ты можешь облегчить его муки?

— Могу, — она вынула маленький флакон с ярко-синей жидкостью. — Это снимет боль и даст уснуть. Навсегда... — ресницы у неё дрогнули.

Тибальд доковылял до груды тряпья, наваленной кем-то прямо на каменный пол в углу, и рухнул, как падает дерево в грозу — всем весом, без попытки смягчить падение. Ногу он не чувствовал.

Рядом, уже по привычке, примостилась Илета. Создавалось впечатление, что в силу молодости ей, попросту, становилось скучно с остальными. Она будто постарела. Кожа ссохлась и стала тонкой, точно пергамент. Защита отряда обошлась в немалую цену, и парень был искренне благодарен ей за это.

— Здесь нет ни одного отклика, — вдруг произнёс Лесничий, до этого озиравшийся по сторонам. — Ни ауры, ни движения. Живых тут точно нет.

— А неживых? — Летяга издал лёгкий смешок, всё время держа арбалет наготове.

— Кардинал?

— Ничего, — тот обвёл жезлом вокруг. — Если бы что-то было — даже спящее, или замурованное — мне удалось бы уловить отражение.

— У меня такое чувство, что за нами кто-то наблюдает? — Архивариус снова проверил мешочек на поясе.

— Тогда этот кто-то лучше нашей магии. Если это так, то нам остаётся уповать лишь на собственные глаза, уши и нос. Или на Четырёхкрылого.

Илета, услышав о чём говорят, подозвала к себе своих малышек и прошептала им приказ. Те, одна за другой, юркнули в разные щели.

— Кукольный патруль — это, понятное дело, неплохо. Но я бы тоже не против прогуляться, — Лесничий посмотрел на командира.— Нужно пройтись самим. Осмотреть верхний этаж, бойницы, понять, смогут ли твари пролезть к нам.

— Я с тобой, и даже не спорь. Разреши, Кардинал? — Летяга чуть ли не умоляюще посмотрел на лидера отряда.

— Р-р-рах?

— Хрен с вами, идите. При малейшей опасности сразу вниз.

Винтовая лестница крепилась к внутренней стене башни. Каменные ступени, источённые веками, крошились под сапогами. Перил не было — только стена слева и пустота справа, уходящая вниз. Тибальд насчитал двадцать три ступени до первого пролёта. Здесь подъем расширялся в небольшую площадку, от которой ответвлялся вход на второй ярус.

Кардинал отыскал проржавевшую жаровню и уже развёл огонь, что добавило немного уюта окружающим мрачным стенам.

Вода была только во фляжках, на что-нибудь скашеварить её явно не хватало, поэтому перекусывать пришлось кусками лепёшки и вяленым мясом, подкопчённым над пламенем.

— Отдыхаем, но не расслабляемся, — сухо кинул Кардинал, стягивая с плеч дорожный плащ, и складывая его с той же аккуратностью, с какой сворачивают церковные хоругви. — Гордона, у тебя глаза мутные, если нужно – подпитайся, и осмотри рану у мальца. Он, похоже, скоро лишится чувств.

Целительница подступилась к имперцу, стянула повязку, смазала мазью вздувшуюся рану, следом приложила к ней руку. Отёк начал потихоньку спадать, боль ушла.

— Это временное облегчение. Твоё тело должно само справиться с последствиями ранения. Я уже говорила. — Она достала чистую ткань и вновь перемотала бедро.

Тибальд откинулся на прохладный камень.

Сверху на ступенях раздались торопливые шаги. Троица вернулась, и они были не на шутку встревожены и возбуждены.

— Командир, там такое...

— Говори уже.

— На третьем ярусе — круг. Некромагией разит, что хоть сейчас ритуал поднятия проводи. Кровь, воск вокруг, а в центре круга — ничто. Буквально. Я бросил туда камень — он провалился, будто в пропасть ухнул.

— Портал?

— Нет. Портал — это проход. А это… ничто. Как будто кусок реальности вынули, а на его место ничего не положили. И взгляд.

— Р-р-рах!

— Всё верно, — подтвердил огневик. — Я тоже почувствовал, словно уставился на меня кто-то. Оттуда, из пустоты. И ещё — звук, заунывный, безысходный. Вот такой...

— Ты совсем ополоумел, выть что ли собрался? Что ещё наверху?

— Бойницы узкие. Упыри не пролезут. Разрушений нет. Лестницы целы до пятого яруса, перекрытия выдержали. Мы как в коробе — ни они к нам, ни мы к ним.

Кардинал зло, с пониманием, потёр обросший седой щетиной кадык:

— Теперь понятно откуда у некроманта столько ресурсов. Он же силу из Бездны черпал. Кортикатора оставил, чтобы никого живого сюда не пускал, пока переход не схлопнется, а тот нечисть почуял, вот и выполз наружу пожрать. Мы, похоже, попались.

Жаровня вдруг вспыхнула и погасла. Сверху потянуло холодом, а дыхание обратилось паром. По кладке вниз заскользили стылые, бестелесные фигуры.

Несколько светляков выстрелили навстречу и хищно зависли под потолком — Лесничий среагировал молниеносно, сказывался опыт. Вокруг заметно потеплело. Яркий свет разогнал сумеречные силуэты.

— Началось, Бездна нас почувствовала, — жезл Кардинала привычно разместился в кулаке. — Она не выносит яркого света, но любит тепло живых тел. Похоже нам сегодня потребуется что-то большее, чем обычное везение.

Тут же отовсюду хлынули малышки-обереги. Крошечные конструкты метались по полу и испуганно жались к ногам ведьмы.

— Как же вы напуганы! Маленькие мои. Идите сюда. — Илета похватала куколок и спрятала в своей походной сумке.

Давление. Оно накатило Тибальду прямо на мозг, под кость, ввинтилась в извилины. Тонкий, вибрирующий гул, похожий на звон далекого колокола, но от этого звука у него защемило нервы и заслезись глаза. Оно продолжало нарастать, превращаясь в чей-то голос — или в мысль, втискиваемую в разум, как клин в сырое бревно:

"Впустите меня. Я должен выполнить приказ. Хозяин будет недоволен".

Тело имперца, нехотя, принялось подниматься, не в силах ничего противопоставить этой инородной команде.

— Кортикатор! — точно ругательство прорычал Кардинал, — Гордона, барьер на всех, кроме магов. Мы сами справимся.

Бодрящее цунами, хлынувшее от врачевательницы, вымыло чуждое вторжение в разум парня. Тот, ошарашенный, опустился на свою кучу тряпья и прикрыл голову руками, словно пытаясь спрятаться. Шёпот исчез. Осталось лишь маловесное дребезжание, как после затрещины по затылку.

— Вот это да, Кардинал, прямо по краю прошлась. Пришлось на себя замкнуть, почистить, часть на вас перекинула. Силён, уродец. — Гордона пошатнулась, смахнула выступившую из носа капельку крови, откупорила небольшой пузырёк, опрокинула. Румянец воскрес на её побледневшем лице. Она бегло осмотрела попавших под удар и перевела дух. Совсем на чуть-чуть задумалась.

Следом выругалась, ударила себя ладонью по лбу и ринулась к носилкам. Глаза лежащего на них распахнулись, зрачки окаменели и уставились сквозь нее.

— Он здесь! Он в нём! — вырвалось у неё при виде встающего мятежника, которого все мысленно уже похоронили.

Это было отрицание анатомии. Умирающий сел, не сгибая спины, как будто его дёрнули за веревку, привязанную к груди. Рывком сполз вниз и, по-паучьи перебирая конечностями, рванулся к закрытому входу. Сломанная нога волочилась по полу, вывернутая под углом, который заставил книжника издать тихий, скулящий звук.

Свистнул арбалетный болт Летяги. Тяжелый наконечник пробил череп насквозь, отчего марионетку отшвырнуло на несколько метров, сразу после чего он вспыхнул двухметровым факелом – лесничий не оплошал.

Мундир вспыхнул, кожа пошла пузырями, словно молоко на плите, и лопнула с негромким, мерзким шипением. Повалил сладковатый, тошнотворный дым — запах паленых волос, горячего жира и чего-то ещё: химического, больничного.

Теперь уже точно мертвец сделал шаг вперед. Пламя жадно пожирало его тело, мышцы на ногах лопались от жара, как переваренные сосиски, обнажая бедренную кость. Но он продолжал идти.

Лицо съежилось, натянулось, а затем с тихим треском лопнуло на скулах, обнажив белоснежную кость. Тибальду померещилось, что он улыбнулся. Череп не мог этого сделать, но каким-то образом, это выражение сохранялось в самом изгибе челюсти, в наклоне головы.

— Светляки! С ними что-то происходит!

Все подняли взгляд кверху. Пять магических огней, что не допускали к ним тени, начали гаснуть. Один за другим, захлебываясь в невидимой ледяной волне. Тёмные силуэты вновь поползли по потолку и стенам.

Тьма, что ждала наверху, обрела плотность, стала похожей на гигантскую медузу, свисающую из дыры в реальности. Её щупальца — языки абсолютного холода — скользнули вниз, к людям. Иней побежал по стенам, вычерчивая странные узоры.

Жезл Кардинала взорвался ослепительным куполом, выжигая скверну. Та, нехотя, отступила, новые сгустки чистой энергии огневика вернулись на свои места... И тут же стали затухать.

Мертвец, дёргаясь и заваливаясь, всё так же упорно продвигался к своей цели. От него оставалось, по сути, нечто среднее между хорошо прожаренным трупом и медицинским учебным экспонатом. Солдатский жетон на шее раскалился докрасна и теперь прожигал дугу в остатках трахеи. Тлеющая костяная ладонь легла на массивную дверь.

Бездна не отступала. Стало нестерпимо холодно. Дыхание вырывалось облачками пара, которые тут же застывали в воздухе ледяной крошкой. Светляки умирали, и в их агонизирующем сиянии высвечивалась фигура – тонкий, обугленный, неостановимый силуэт, тянущий на себя засов.

— Крысодав, я выжег из него всё что мог, его ведёт только воля кортикатора. Остался всего лишь костяк, разбей его, а мы займёмся тем, что наверху. — Кардинал воздел руки вверх и выкрикнул заклинание. Заметно потеплело.

А мертвец всё тянул. Кости трещали от напряжения, позвоночник выгнулся дугой. С лязгом, похожим на стон, засов сдвинулся на полпальца. Кортикатор за дверью издал торжествующий вой. Сквозняк из Бездны смешался с гнилостным дыханием из-за порога, и в башне запахло смертью так густо, что, казалось, его можно было потрогать.

Упыри, собравшись в единый ком клыков и когтей, тараном обрушились на мешавшую им преграду. Створки содрогнулась под слаженным ударом. Железные полосы заскрипели и немного прогнулись внутрь.

И тут череп скелета разлетелся мелким крошевом. Крысодав размахнулся повторно, и его зловещего вида когти располовинили неугомонного мятежника.

Отпихнув дёргающиеся останки мощной лапой, он, с лёгкостью, вернул задвижку на место.

Кардинал вдруг на несколько секунд замер, как будто прислушиваясь к чему-то, затем посмотрел на оборотня:

— Остановись.

Призыв прозвучал негромко, почти буднично, но в нём было столько стали, что перевёртыш замер.

Лицо клирика, обычно непроницаемое, как чеканная монета, вдруг дрогнуло. Губы сжались в белую нитку, словно он услышал что-то, чего не слышали другие.

— Командир? — Летяга развернулся.— Какого демона?

— Открой засов.

Тяжёлое молчание повисло в воздухе — густое, как клейстер, в котором все увязли по горло.

— Как же… — запнулся Лесничий, но тоже был перебит:

— Я сказал — открой. Не спорь. Поверь — так надо.

Крысодав застыл в оскале. Тибальд заметил, как заходили тугие жгуты под шерстью. Он не верил — как и все вокруг. Гордона мелкими шажками приблизилась к лидеру.

— Там эта тварь. Ты понимаешь это? — тембр целительницы успокаивал и одновременно убеждал.

— Командир, ты должен объяснить. — Лесничий швырнул вверх сразу с десяток светляков. Щупальца снова приостановились.

— Не сейчас. Мне всего лишь требуется немного вашего доверия.

Летяга, не опуская арбалета, с сомнением скривился:

— Там нечисть. Сотни. Если эта тварь их поведёт…

— Она не поведёт, — перебил Кардинал

— Откуда ты знаешь? — Лесничий, боком, отрезая путь, подобрался к двери и в сердцах пнул остатки, всё ещё пытающего шевелиться скелета.

— Я вслушался в его мысли.

И вот тут беззвучие стало абсолютным. Даже падальщики снаружи, показалось, что затихли.

— Ты о чём? — Гордона надвинулась на клирика, словно на сумасшедшего.

— Не волнуйтесь, я не под контролем, и времени у нас почти не осталось. Кортикатор — это страж. Его цель – не допустить сюда никого из живых. Теперь ему остаётся только погибнуть, тем самым закрыв брешь.

— Уверен? — Архивариус, до этого только молчавший, с надеждой посмотрел на Кардинала. Ему стоило огромных усилий не впасть в панику. Тибальд это прекрасно видел, ощущая то же самое.

— Не уверен, но другого выхода у нас нет. Иначе Бездна примется разливаться. Пока подойдут имперские маги произойдёт непоправимое.

Крысодав обвёл всех рубиновыми зрачками. Остановился на Лесничем. Тот коротко кивнул.

— Р-р-рах — выдохнул шумно, по-звериному и потянул массивный засов в сторону.

Створки разошлись. Оборотень не отшатнулся, а сместил вес на заднюю ногу, освобождая пространство для манёвра. На когтях заиграли малиновые капли, готовые сорваться при малейшей опасности. Крысодав был ещё и магом крови.

За порогом, под небом цвета металла, возвышался он. Там, в распадке, Тибальду не удалось подробно разглядеть этого монстра. Теперь он смог сделать это по-настоящему.

Слепленный из кусков тел костяк, обтянутый заскорузлой шкурой. блестящей от слизи. От него тянуло гнилым мясом и прошлогодними листьями. Из пасти выдвигалась овальная воронка — влажная, усеянная по краю жёлтыми обломками зубов. Она ритмично сжималась и разжималась, выталкивая из себя чавкающий, влажный звук, как будто тварь пережёвывала, что не могла проглотить.

Позади него взвыли упыри. Их тусклые тела мелькнули между приоткрытыми створками — тощие, длиннорукие, с облезлой шерстью и выпученными глазами, полными бешенства и жажды плоти — какой бы она ни была: хоть живой, хоть мёртвой.

Они рванулись к открывшемуся проёму, топча друг друга, подвывая. Кортикатор даже не обернулся, но трупоеды остановились, будто налетели на стену. Имперец видел, как они мечутся, хрипят, кусают воздух, но не могут переступить даже порог. Чужая воля держала их так, как держат на цепи бешенных собак.

Тварь двинулась вперёд, точно осыпь: неостановимо и безразлично. Камень под её лапой треснул.

— Закрывай, — приказал Кардинал. Голос его был ровен, но Тибальд различал, как пульсирует тонкая нитка на его шее — единственное, что выдавало напряжение. — Медленно. Не дёргай.

Засов лёг в пазы. Снаружи тут же забарабанили. Крысодав отступил на шаг, стараясь всё время держатся лицом к порождению некроманта. Каждое его движение было выверенным, плавным — так хищник обходит другого хищника, понимая, что любое неосторожное движение может спровоцировать атаку.

Кортикатор дёрнулся. Ротовой конус на мгновение замер, втянулся внутрь — и снова вышел, уже быстрее, как будто тварь разозлилась.

Архивариус выдохнул сквозь сжатые зубы, а малышки-обереги, чьи маленькие головки торчали из сумки Илеты, испуганно попрятались.

Антрацитовые глаза — без зрачков и белков, только две влажные ямы — скользнули по членам отряда. Чуть дольше остановились на Тибальде, будто что-то почувствовав. На какой-то миг ему даже показалось, что тот сейчас прыгнет, но монстр уже не обращал на них внимания. Он вглядывался туда, где начиналась лестница, и где клубились, змеиным клубком, тени.

Кортикатор достиг первых ступенек и начал подниматься — грузно, неуклюже.

Бездна, до этого ленивая, уверенная в себе хозяйка положения, видимо, осознав новую, смертельную для себя опасность, взорвалась. Медуза зашевелилась, щупальца стали удлиняться.

Теневые, полупрозрачные, сотканные из отсутствия света — они, извиваясь, потянулись вниз, к конструкту. Иней начал кристаллизоваться прямо в воздухе, оседая на камнях белой пылью.

Страж замер. Его горбатая спина напряглась, мышцы, сопротивляясь, вздулись буграми. Не слышно, одним разумом, он нанёс удар.

Резонанс заполнил башню, отразился от стен и вернулся, усиленный. Тибальд зажал уши руками — и всё равно слышал его, чувствовал кожей, костями.

Целительница, защищая не магов, завалилась на бок, пытаясь остановить идущую носом кровь.

Кортикатор выбросил вперёд лапу, и вокруг его когтей закрутились всполохи цвета разложения. Цвета мха. Цвета гнили на срезе раны.

Некротическая энергия — плотная, осязаемая, хлестнула по ползущим теням, и те отдёрнулись, как живые.

Каждый шаг давался ему с боем. Щупальца хлестали снова и снова — он отбивал их лапами, отгонял, рвал волей. Из трещин кожи сочилась вязкая жидкость — медленно, густо, как дёготь. Она капала на ступени и застывала, оставляя диковинную вязь.

Конструкт достиг второго этажа. Его силуэт мелькнул в пролёте и скрылся из вида. Имперец больше не видел его. Только слышал.

Звуки, которые доносились сверху, были такими, что хотелось вырвать уши. Тяжёлые, ритмичные удары. Скребущий звук когтей по камню, точно кортикатор старался удержаться на ступенях, пока тени пытались столкнуть его вниз.

А потом что-то хрустнуло. Громко, как ломающееся дерево. Некроконструкт взревел так, что затряслась башня, и в этом крике прозвучали ярость и торжество. Он расплачивался собственным существованием за ошибки других.

Вспышка волной прокатилась сверху. Имперца вдавило в тряпьё, воздух вышибло из лёгких. Тибальд почувствовал, как по лицу течёт что-то тёплое. В ушах звенело.

Он валялся в неподвижности, разглядывая изуродованный потолок, и только иней на камнях служил единственным доказательством того, что всё это было на самом деле.

— Может уже пожрём чего-нибудь? — Летяга как ни в чём не бывало подошёл к потухшей жаровне и ловким движением принялся высекать огонь.

Илета вдруг рассмеялась в кулак. Малышки-обереги, вновь повысовывав свои мелкие головы из сумки наружу, поддержали её тонким хихиканьем.

— Нашел время жрать, — зашёлся басом Лесничий, стряхивая с себя пепел.

Крысодав подошёл к целительнице и показал какой-то жест. Та, кивнув, что поняла, пошарилась в своих запасах и отрицательно помахала рукой.

Архивариус без сил рухнул у чуть подрагивающего пламени и протянул к нему ладони.

— Остаток дня и ночь проведём здесь. Думаю, мы теперь в относительной безопасности. Я пойду проверю, что там наверху. За мной не ходить, сам посмотрю. — Кардинал решительно направился к подъёму. Жезл в его руке засветился.

Тибальд опустил ресницы и вслушивался, как потрескивает огонь, как дышит рядом Илета, как переговариваются остальные. И это всё, что в данный момент имело значение.

Бездна вроде как закрылась. Осталась только башня — старая, тёмная, полная бывших страхов. И почему-то не давало покоя ощущение, которое он испытал при приближении кортикатора. Ощущение неправильности. Тварь его боялась. Точнее относилась с опаской. И это настораживало.

Глава 5

Тибальд приподнялся, поднёс руку к губам — пальцы пахли пылью. Вместо каменных стен земляная окружность, с едва заметным светлым пятном по центру. Звериная нора. Он кое-как, на четвереньках, выполз наружу.

Дорога, покосившийся указатель, низкий мост через неглубокую канаву. Всё знакомое, обычное. Только по дороге шагали мертвецы.

Никто не выл, не тянул руки, не спотыкался. Чёткая линия, как пехота на марше. Кисть сама зашарила на поясе. Меча на нём не оказалось.

А потом он увидел Олдвига, идущего наравне со всеми: щит висел на спине, шлем болтался у пояса, бармица была проломана.

— Олдвиг, — имя прозвучало чуждо. Ответа не последовало.

Тибальд встал прямо на дорогу и выставил руку ладонью вперёд, как останавливают лошадь. Поднятые обтекали его слева и справа, проходили насквозь.

Олдвиг приближался.

— Стой.

Тот остановился. Качнулся, как человек, которого дёрнули за плечо. Поднял голову без малейшего проблеска сознания. Глаза мутные, белые, как у варёной рыбы.

Верхняя губа приподнялась с одной стороны, веко собралось морщинкой.

А с головы колонны к ним уже бежал здоровый полуистлевший скелет в офицерской броне. Неумолимая сила потянула Олдвига назад, в строй.

Тибальд попытался схватить его, но не успел. Дорога ушла из-под ног. Всё сместилось, как вода в опрокинутой миске.

Он лежал на правом боку и глотал воздух, словно трепыхающаяся на песке рыба. Мозг отчаянно искал объяснение.

-----------------------------------------------------

Элиан мас Эррера задумчиво рассматривал причудливые проделки пламени, наслаждаясь непритязательным теплом сгорающих смолистых поленьев и гадая, что же произошло сегодня, поздним вечером, на марше.

Иногда поднятые сохраняют искру сознания. Они помнят, тоскуют, сопротивляются, но они не рвут поводок. А кто-то — разорвал. Неумело, топорно, на голом инстинкте, как ребёнок рвёт голыми руками натянутую верёвку, наваливаясь на неё всем телом.

Некромантия в Империи официально была запрещена. Некроманты были редкостью и встретить кого-то с тем же даром, как у себя, он здесь не рассчитывал.

Гул в костях постепенно стихал. Некромант ощущал себя выпитым, как жертва на алтаре Рыскающих. Недавно погибшие всегда высасывали неимоверные силы – их ещё терзали отголоски прошлого. Рядом, на истоптанной траве, череп, на навершии посоха, подмигивал чуть тлевшим нефритовым отголоском.

Он вщурился в мигающие вдалеке всполохи, там, где Маура и её головорезы разбили лагерь. Они постарались обустроить его с наветренной стороны от этого места, но непредсказуемые потоки воздуха рвались из стороны в сторону, и каждый новый порыв волок за собой сладковато-пряный дух разложения, заставлявший живых кривиться.

Беспощадная жатва превзошла ожидание и обеспечила превосходным материалом, ещё чуть приблизив его к цели. Около тысячи двести тел. "Саван" лишь слегка потрепал плоть, сохранив большинство конечностей. Он мысленно поблагодарил богиню Ошурмату и тут же обернулся на приближающиеся шаги.

— Мои бойцы в полулиге отсюда, а воняет там, как в чумном лазарете. Представь, они твоих выходцев с погоста зассали. Ха-ха. Живых надо бояться. Ты снова ещё ничего не ел?

Капитан Маура небрежно шлёпнулась на траву возле колдуна. В руках она сжимала деревянный поднос, на котором, рядом с истекающим жиром зайцем, исходила паром глубокая миска с супом.

— Я не голоден, — Элиан вновь попытался погрузиться в свои мысли.

— Ты меня решил обмануть? — Маура водрузила блюдо ему на колени. Дно было горячим. — Ты не ел с утра. Хочешь, чтобы я насильно в тебя это засунула?

Она шутливо потянулась к заячьей ноге, сверкнув двумя рядами безупречных зубов. Пару десятков лет в седле, из которых каждый новый день сопровождался чужой кровью, напрочь уничтожили в ней последние крохи вежливости.

Эррера ценил её за прямоту. И за то, что его посох вызывал у наёмницы не суеверную дрожь колен, а лишь холодный профессиональный интерес убийцы, оценивающего чужую сталь.

— Аристила считает, что эта бурда – еда простолюдинов, — сдался некромант, берясь за ложку.

— Твоя ученица – дура, — отрезала наёмница. — Это вкусно и полезно. Тем более я сама её варила. Там только мясо, картошка и травы. Мясо — от живого бычка, заколотого недавно. Я лично перерезала ему глотку.

Некромант зачерпнул. Кушанье оказалось обжигающим, наваристым. Он заставил себя проглотить, почти не ощутив вкуса.

Один из его преподавателей, профессор Веллан, однажды высказался: "Ты поймешь, что зашел слишком далеко, когда тебе перестанут нравиться объятия живых и хорошая еда". Он поёжился. Ну уж нет.

— О чем задумался? — задала вопрос Маура, прикуривая трубку.

— О том, как они пахнут.

— Мертвяки? Так себе запашок. Зато кормить и платить не надо. — Она выпустила облачко дыма. — Эти новые, воняют хуже обычного. Почему?

— Потому что они еще мокрые, — вдруг сообщил им юный и полный энтузиазма голос, столь неуместный ночью в подобном окружении.

Аристила вынырнула из темноты, точно призрак. В свои шестнадцать она уже почти разучилась бояться. На ней был длинный балахон, перепачканный землей и чем-то похуже, а в руках — конспект. Она вела записи своих наблюдений и экспериментов, включая процесс разложения свежеподнятых мертвецов.

— Сырость замедляет остывание тканей, отсюда и необычная вонь, — затараторила она, присаживаясь на бревно напротив. — Дядя Элиан, можно мне взять пару трупов на опыты? Ну, пожа-а-лу-у-йста. Я уже спросила у капитана Кресса, он разрешил.

— Кресс мертв. Его горло забито густой слизью, легкие полны свернувшейся крови, а пересохшие голосовые связки превратились в хрупкие плёнки. И как он мог тебе разрешить?

— Он кивнул, — заявила Аристила с вызовом. — Ты сам поставил его старшим.

Маура залилась смехом. Эррера промолчал. Он глядел на девочку и видел в ней то, что уже давно потерял в себе – жажду простоты. Когда весь мир можно разложить на категории: живое — мёртвое, полезное — бесполезное, моё — чужое. Аристила потеряла всю семью на костре инквизиторов. И ему, как дяде, пришлось заменить ей семью.

— Я хочу обсудить то, что будет завтра, — некромант сменил тему. — Брод позади. Впереди — Валрэй. Нас заметят с крепостных стен за пару миль. Живым нужно рассредоточиться. Маура, твои люди должны выглядеть не армией, а…

— Сбродом, — она чуть убрала ногу от разросшегося огня. — Поняла. Беженцы, мародеры, кто угодно. Разобьемся на группы по пять-десять рыл. Смешаемся с телегами. Но что с мертвыми?

— С ними я сам разберусь. Спрячу в какой-нибудь выработанной шахте. Вокруг города таких множество. Тссс, — поднёс он палец к губам, и в наступившем затишье отчётливо повторился стон.

Низкий, протяжный, полный такой тоски, что даже возле пламени, наёмница, привыкшая ко многому, почувствовала, как холодеют пальцы ног и спина.

Эррера неторопливо поднялся и двинулся на звук. Посох разгонял тени зеленоватым, бледным светом. Он продвигался мимо рядов малоподвижных фигур, вглядываясь им в лица.

Мертвец стоял прислонившись к стволу старого вяза. Его шлем был смят, правый глаз вытек, но левый, целый, открыт. Уродливый шрам пересекал почти всю щёку.

— Ты уже не там, — Элиан вгляделся в обезображенные черты. — Тех, кого ты зовёшь, для тебя уже нет.

Губы мёртвого дернулись сильнее, и из искажённого смертью рта вырвалось:

— Дочь...

Некромант удивился, пробормотал себе под нос, что это невозможно, затем прикоснулся навершием посоха ко лбу мертвеца.

— Спи, — приказал он. — Спи, пока я не позову.

Веко единственного глаза дрогнуло и опустилось. Стон прекратился.

Когда Эррера вернулся, Маура протянула ему миску с остывшей похлебкой. Он взял ее и начал есть, не чувствуя вкуса. Где-то далеко, за линией деревьев, ухала сова. Живой звук в мире, который он населил мертвыми.

— Завтра мы войдем в Валрэй, — произнес он, наконец, вытирая рот. — Нам нужны средства и свежее пополнение.

— Это ты сейчас красиво сказал, — наёмница протянула Аристиле блюдо с зайцем. — Надеюсь моим парням тоже что-нибудь перепадёт. Например, двойное жалованье и шлюхи.

— Они их получат, — пообещал Элиан. — Когда мы возьмём город.

‐----------------------------------------------------------

Внутри Военного Министерства всё уже давно пропиталось воском, старыми бумагами и казённой сытостью. Секретари спешно скользили по коридорам, разнося стопки документов.

Когда курьер ворвался в кабинет генерал-интенданта Марка рол Вегбита без доклада, тот даже не оторвал взгляда от лежащей перед ним депеши. Он сидел за огромным столом, заваленным бумагами, и читал утренние вести с границы. Его лицо оставалось спокойным, но пальцы, сжимающие толстую бумагу немного подрагивали.

— Ваше превосходительство, — запыхавшись, выговорил посыльный, — ещё одно донесение из Хирсткайна. Срочное.

— Положи с краю, — сухо бросил Вегбит. — Ты свободен.

Вестовой выскользнул за дверь, и генерал остался один. Он перечитал первое письмо ещё раз, потом ещё, затем аккуратно положил его на стол и поднялся. Вкупе с сообщением о действии церковников, картина складывалась безрадостная.

Прошёл к окну. Отсюда, с высоты четвёртого этажа, была видна вся Аугуста — её купола, шпили, утренняя суета. Город жил своей жизнью, в большей своей массе пока ещё не зная о том, что произошло на границе. И чем это грозило, если вовремя не принять никаких мер.

Генерал достал из кармана кителя платок и промокнул пот со лба. Без малого восемь сотен солдат. Пять магов. Целый гарнизон. И некромант непонятной мощи, который появился из ниоткуда и исчез в никуда, уводя за собой армию мёртвых.

— Как же мы могли такое допустить? — поинтересовался он у своего отражения в стекле. Но то не ответило, лишь показало несколько новых морщин да глубокую складку у лба.

Он вызвал адъютанта.

— Ваше превосходительство, — последний проскользнул бесшумно, как и подобает хорошему служащему. Он был молод, чисто выбрит и выглядел так, будто только что вышел из портновской мастерской.

— Есть ещё что-нибудь о Хирсткайне? — Генералу явно нужна была дополнительная информация, дабы попытаться хоть как-то замять это дело и не довести до трибунала.

— Слухи каким-то образом уже начали просачиваться в столицу, хотя донесение поступило только вам и в Военный Совет. Дежурный маг сразу после получения вестником передал его вам с курьером.

— Паршиво. — Генерал помолчал. — Сколько солдат уцелело в той бойне?

— Точно неизвестно. Основная масса ушла с некромантом. Несколько добрались живыми до Хирсткайна, кого-то сожрали падальщики.

— Ты понимаешь, что будет, если эти несколько заговорят, когда туда приедут дознаватели? Потеря восьмисот человек на границе; некромант, которого мы не смогли остановить. Военный Совет с нас головы снимет.

— Ваше превосходительство, можно замять дело. Оформить как мятеж, подавленный с большими потерями. Сказать, что герцог Ястреб применил запретную магию и погиб.

— И кто этому поверит? — усмехнулся генерал. — Пять магов-универсалов уничтожены одним ударом? Целый гарнизон вырезан за час? Нет, друг мой, лорды— генералы, что представляют дистрикты в Военном совете не идиоты. Они начнут расследование. И тогда нам конец. Вызови ко мне Бертрана.

Генерал снова подошёл к окну, до конца раздвинул тяжёлые портьеры, чтобы дневной свет проник в каждый угол, и посмотрел на лежащую под ним площадь Памяти.

Вокруг вычурного фонтана полукругом, в несколько рядов, возвышались статуи бывших правителей Империи Четырёхкрылого. От первого Серафиона Строгого до предпоследнего Аштариона Повелителя Ветров. Нынешний император удостоится такой чести только после того, как умрёт.

Генерал боготворил этот вид. Он успокаивал, напоминал о том, что империя вечна, а все её беды — лишь временные шероховатости на гладкой поверхности.

Сегодня вид не помогал.

Он услышал, как дверь открылась, и, не оборачиваясь, произнёс:

— Что будем делать, Бертран?

Человек, вошедший в кабинет был советником по особым поручениям, и его появление в стенах Военного Министерства всегда означало только одно: ситуация вышла из-под контроля.

Бертран фон Лауэн был невысок, сух, с аккуратно подстриженной седой бородкой и глазами, которые смотрели на мир с лёгкой, почти снисходительной усмешкой. Он носил тёмно-синий сюртук без знаков отличия и никогда не повышал голоса. Говорили, что именно благодаря этому качеству он пережил двух императоров и трёх канцлеров.

— Я уже знаю, — вошедший подошёл к Вегбиту. — Хирсткайн гудит, как улей. Не забывай, почти у половины солдат в гарнизоне остались вдовы и дети. Слухи добрались до Аугусты быстрее чумы. Маги, умеющие создавать порталы, хоть и редки и почти все на службе империи, но попадаются и исключения. Как и шпионы — уж кому как не тебе это знать.

Немногие выжившие в той битве успели рассказать всё: о некроманте, о зелёном тумане, о мертвецах, вставших из грязи. — Он прошёл к креслу, сел, аккуратно положил руки на подлокотники. — Мятежники и наши солдаты почти все убиты, но при этом правда уже не принадлежит нам.

— Значит, надо её вернуть, — повернулся к собеседнику генерал. — Пошли Грачей. Ликвидируй свидетелей. Мы объявим их предателями, сбежавшими с поля боя, которые сговорились, чтобы посеять панику и оправдать своё бегство.

Фон Лауэн покачал головой.

— Это привлечёт внимание. Военный совет уже получил копию донесения. И ты прекрасно знаешь, что многие лишь ждут повода, чтобы посадить на твоё место кого-то из своих. Если мы начнём охоту на свидетелей — они накинутся на тебя как стервятники.

— Тогда что ты предлагаешь?

Фон Лауэн улыбнулся — при этом глаза остались серьёзными и колючими.

— Я предлагаю не прятать правду, а предложить свою. Несколько выживших уже успели всё разболтать, так? Значит, нужно, чтобы они замолчали. Добровольно.

Генерал нахмурился.

— Добровольно?

— Мы объявим их героями, — Бертран посмотрел на фонтан, по центру которого раскинула четыре величественных крыла белоснежная статуя. — Каждому — медаль, повышение, денежное вознаграждение. А если они согласятся дать нужные показания, мы, так и быть, пошлём их на заслуженный отдых. Куда-нибудь, где они будут тихо радоваться жизни и никому не мешать.

— А если они уже рассказали правду кому-то, кто не промолчит?

— Всегда появляются те, кто распространяет слухи, при этом сплетни к делу не подошьёшь.

— Превосходно. Но нам нужны люди, которые доставят это предложение. И проследят, чтобы оставшиеся в живых сделали правильный выбор.

— Дознаватели. Трое, не больше. Официально — для расследования обстоятельств гибели гарнизона. И элитный костяк Грачей. Бойцов тридцать думаю хватит.

— Ты уверен, что всё пройдёт как надо?

— Не переживай. Мои ребята умеют быть весьма убедительными. Если уцелевшие предпочтут умереть… что ж, мы предоставим им такую возможность. Теперь, извини, мне надо бежать. Дела.

Он уже взялся за ручку двери, когда генерал окликнул его:

— Бертран.

Советник обернулся.

— У нас есть ещё одна проблема, — рол Вегбит на секунду замялся, понимая что играет с огнём, но всё-таки переборол себя.— Церковники.

Фон Лауэн помрачнел.

— Что они хотят?

— Пока не знаю. Но они уже запросили донесения из всех приграничных гарнизонов за последние полгода. Их интересуют случаи применения некромагии. — генерал усмехнулся. — Ревностные слуги Четырёхкрылого. Они тоже почуяли запах смерти.

— Я предлагаю, пока не вмешиваться в дела Церкви. Как только мы замнём произошедшее в Хирсткайне, то отдадим им некроманта. Пусть сами с ним разбираются — это вроде как их епархия. Если они его найдут и обезвредят — нам даже делать ничего не придётся.

Глава 6

Кардинал еле слышно застонал сквозь дрёму, мутную и тягучую, как болотная вода. Воспоминание накрыло его — приглушённое временем, будничное, оттого ещё более невыносимое.

Кабинет в Забытом крыле Нетленного Чертога. Косой луч послеполуденного солнца падал на дубовый стол, высвечивая пятно, которое оставил много лет назад он сам — неловко опрокинул чернильницу. Это место до сих пор отливало синим, несмотря на бесконечное число попыток его оттереть.

Энтарион Кречет расположился в слегка потёртом кресле у стены, прямо под своим портретом. Без мантии и короны. Домашний камзол, расшитый шафрановой нитью, зауженные брюки и удобные повседневные сапоги. Обувь подобного покроя клирик помнил ещё с тех времён, когда мальчишка-император учился ездить верхом и падал через каждые полчаса.

Один сапог был стоптан, — Энтарион припадал на левую ногу, когда уставал. Кардинал знал эту походку лучше, чем свою собственную.

Император цедил вино. Разбавленное, в кубке плавал лепесток сушёной розы — привычка покойной матери.

— Ты ведь понимаешь, — он глядел не на клирика, а куда-то поверх, — что я не могу оставить это без ответа.

Голос звучал глухо, как у человека, который слишком долго откладывал неприятный разговор и наконец решился.

— Понимаю, — священнослужитель был на ногах, хотя Кречет и предлагал ему присесть. Раньше он устраивался без приглашения. — Но правда остаётся правдой. Северные дистрикции — Лартим и Касанта...

— Да плевать мне на них. Там одна степь.

Император, наконец, всмотрелся кардиналу прямо в лицо. В его глазах не было ни гнева, ни величия. Только неловкость, которую испытывает человек, вынужденный уволить старого слугу.

— Плевать, — повторил он. — Ты думаешь, я не знаю, что Син-тон, вместе со своим кривоногим сборищем, нарушит перемирие через год? Или через два? Я знаю. Все знают. Дело не в дистрикциях.

Он отпил вина, поморщился — то ли от вкуса, то ли от того, что приходилось произносить вслух.

— Дело в тебе. Ты стал слишком… заметным. Слишком нужным. Вездесущим что ли. Тебя слушают больше, чем меня. Тебе верят больше, чем Синоду. Ты создал орден внутри ордена. Поставил своих людей. Своих магов. Ты представляешь, как это выглядит со стороны?

— Я представляю, как это выглядит. Но… это всё для Империи. Во имя Четырёхкрылого. И кто этого не понимает, тот всего лишь...

— Кто? Договаривай, раз начал! Глупец? Идиот? Я не могу тебя казнить. Потому что не за что, да и не хочу. И не могу оставить всё как есть. Ты всегда был умнее меня — вот и подскажи, как ты бы поступил на моём месте?

Он не издевался, а говорил правду. И в этом была самая страшная жестокость.

Энтарион поднялся с кресла и достал из ящика стола сложенный пергамент. Печать уже была сломана — император читал. И, судя по всему, согласился.

— Лишение сана. Отлучение. Изгнание за Врата Сумерек. — Он произнёс это ровно, как зачитывают список покупок. — Синод уже всё подготовил. Официальное оглашение завтра. Я дам тебе ночь, чтобы уйти самому. Без церемонии и позора. Всего-навсего исчезни. Иначе тут такое начнётся. Я не могу пойти против Синода.

Кардинал молчал. В груди росло что-то холодное, медленно разливающееся от сердца к конечностям, как вода в трюме тонущего корабля.

— Я учил тебя читать, Энтарион, — клирик неимоверным усилием подавил в себе все чувства. — Ты путал буквы «эр» и «эль» до восьми лет, и никто, кроме меня, не набирался смелости тебя поправить. Теперь смеют?

Энтарион отвёл глаза. Всего на мгновение. Но ответил твёрдо.

— Поэтому ты и уходишь живым.

Священнослужитель долго смотрел на него. На уже далеко не мальчика, но ещё и не умудрённого сединами мужа, на которого он когда-то возлагал огромные надежды. Слабого императора некогда процветающей империи, пытающегося усидеть на троне, который шатается под ним, как трухлявый пень. И впервые за долгие годы не почувствовал к нему ничего.

Ни жалости. Ни любви. Ни верности.

— Я уйду сам.

Энтарион выдохнул. Он выглядел почти благодарным.

— Я знал, что ты меня услышишь.

Он протянул кубок — старый жест, означавший прощание и добрые пожелания. Кардинал не взял его. Развернулся и направился к двери.

— Алессиан, — окликнул его Энтарион.

Кардинал замер, но не обернулся.

— Мне жаль, — сказал император. — Правда жаль.

Он проснулся. Голова гудела так, будто он пил всю ночь напролёт.

Над ним был каменный потолок сторожевой башни.

Никто не заметил и не проснулся. Лишь Лесничий, нёсший вахту, полусонно показал, что всё в порядке.

Кардинал сел. Прижал ладонь к груди — туда, где под рёбрами горело его Солнце. То, что никому из живущих на земле никогда не удастся у него отобрать.

Когда-то он думал, что ненавидит Энтариона. Теперь, спустя время, понял — это чувство тоже требует уважения. А уважать было нечего. Человек испугался и выбрал себя. Так поступают все трусы. Империя, управляемая слабыми, не заслуживает ни любви, ни ненависти. Она заслуживает только одного.

Чтобы её не стало.

— Подъём, — Кардинал плеснул на ладонь воды из фляжки и обтёр лицо. Голос прозвучал ровно. — Выходим через час.

И отряд зашевелился, стряхивая с себя остатки сна — у кого липкого, у кого тревожного, у кого пустого. Но ни у кого — такого мерзкого и страшного, как у их лидера.

----------‐---‐-----------------------------------------

Пылинки, танцевавшие на портальной площадке, остановились разом. Замерли в воздухе, будто художник смахнул с кисти остатки краски на холст.

Над площадью в двадцати шагах от гарнизонной комендатуры, проклюнулась вертикальная трещина. Затем края её разошлись, и в Хирсткайн хлынули закованные в воронённую сталь бойцы.

В узких прорезях виднелся только зловещий холодный блеск, а плащи, мокрые не от здешней погоды, тяжело хлопали за спинами крыльями подбитой птицы.

— В оцепление! — бросил один из них. — Живо, крычьи дети, пока эта дыра не схлопнулась и кого-нибудь не покалечила.

Три десятка «Грачей» рассыпались веером с отточенностью армейского механизма. Они текли, как ртуть, занимая позиции. Кованые сапоги впечатывались в брусчатку в едином ритме. За несколько ударов сердца отряд плотно взял в кольцо место прибытия, ощетинившись сталью.

Когда края разрыва уже принялись стягиваться, как зашиваемая рана, появились трое в штатском. Без доспехов и видимого оружия — но двигались они с уверенностью лисы, проникшей в курятник. Портал за ними тут же схлопнулся с чувством выполненного долга.

Старший дознаватель Геддрик сделал шаг и брезгливо поморщился. Сапоги из кожи бархатного легса коснулись чуть влажного камня, напоминая о затяжном дожде, что шёл последние дни. Хирсткайн встречал их послевкусием сырости, лошадинного помёта и квашеной капусты — въедливым букетом захолустья, который не вытравить никакими благовониями.

— Замечательно, — процедил он, поправляя пенсне. — Просто великолепно.

Где-то на краю площади захныкал ребенок. Потихоньку стала собираться толпа зевак.

Двое его подручных — немногословный Киртан и нервный, но дотошный Вайс — встали за его спиной и с интересом глазели по сторонам. Геддрик тоже оглядел площадь и остался недоволен увиденным: со всех сторон к ним начал стекаться народ.

Женщины в трауре, старики с посохами, дети, притихшие и какие-то слишком взрослые. Смотрели не с надеждой — с тупым, выжженным горем, которое уже перекипело в злобу.

— Капитан Фол, — бросил Геддрик через плечо.

Командир «Грачей» молча приблизился к нему на расстояние вытянутой руки и замер чёрной безмолвной статуей. Здоровенный, широкоплечий, с арбалетом в одной руке и коротким пехотным мечом в другой.

— Здесь, господин дознаватель.

— Перекрыть вход в комендатуру. Никого не впускать и не выпускать до моего распоряжения.

Фол обернулся к строю. Приказы он отдавал почти лениво, но три десятка «Грачей» рассыпались по площади и замерли так, что даже мышь бы не проскочила.

Геддрик направился ко входу. Шёл неторопливо, с достоинством человека, облечённого властью. У дверей мялся дежурный — совсем мальчишка, с трясущимися руками и безумным взглядом. Увидев дознавателей, он дёрнулся, как от пинка под зад, и вытянулся во фрунт.

— Г-господа дознаватели!

— Коменданта, — оборвал его имперский служащий. — Немедленно.

Дежурный замялся. На лбу у него выступила испарина, и он сделал странное движение — будто попытался загородить дверь, но не решился.

— Комендант... он... у него посетители, господин дознаватель.

— У него — я, — отрезал Геддрик и, отодвинув юношу плечом, вступил внутрь.

Под сводами гулял сквозняк, заставляя трепетать пламя масляных ламп. Он пересёк вестибюль, толкнул дубовую дверь с табличкой «Комендант гарнизона» и замер на пороге.

В кабинете было четверо.

Комендант — седой, грузный майор с одутловатым лицом и слезящимися глазами — располагался на собственном месте с видом человека, которому только что зачитали смертный приговор. А напротив, в креслах для посетителей, пристроились трое в белых сутанах с вышивкой Четырёхкрылого — два крыла вверх, два вниз, символ божественного всевидения.

"Церковники. Да твою ж".

Он почувствовал, как внутри что-то оборвалось, как лопается перетянутая струна.

— А, — произнёс один из троицы, поднимаясь с кресла. — Имперское дознание. Мы уже даже немного вас заждались.

Это был сухощавый мужчина с лицом, изрезанным глубокими морщинами. На грудь свешивалась цепь с летящим орлом, знак инквизитора-дознатчика.

— Отец Юстинтау, — представился он, и в голосе не было ни капли тепла. — Конгрегация Четырёхкрылого, отдел особых расследований. Мы с коллегами прибыли чуть раньше вас.

— Я вижу, — процедил Геддрик, приходя в себя. — Комендант, на каком основании...

— На том основании, — перебил преподобный, и в его тоне зазвучал металл, — что Церковь имеет право первой очереди в случаях, связанных с некромантией. Статья семнадцатая Конкордата, если вам угодно освежить память.

Он выдержал паузу и добавил:

— Мы уже допросили всех, кому удалось уцелеть в той бойне.

Имперец стоял неподвижно. Рядом с ним застыли Киртан и Вайс, и он буквально кожей ощущал, как они нервничают.

— И каковы же результаты? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно небрежнее.

Отец Юстинтау приподнял со стола папку — тонкую, но увесистую — и легонько похлопал по ней ладонью.

— Результаты, господин дознаватель, неутешительные. Особенно для вашего начальства. Я, так полагаю, что подробности вам известны.

— Мы также установили, — продолжил он, понизив голос, — что разведка гарнизона проморгала некроманта высочайшего уровня.

Геддрик сжал зубы.

— Вы делаете поспешные выводы, святой отец.

— Я делаю единственно возможные выводы, — парировал тот. — И в моём отчёте будет указано, что гарнизон Хирсткайна был уничтожен не столько некромантом, сколько преступной халатностью командования.

— Вам не нужно его отправлять, — имперец залез в карман, достал кусочек прессованной мяты, сунул под язык.

Инквизитор поднял бровь.

— Вот как? Почему же?

— Потому что есть вещи, которые важнее бумаг.

Отец Юстинтау медленно опустился обратно в кресло. Сложил руки на коленях, и дознаватель заметил, что пальцы у него длинные, узловатые, с выбитыми костяшками — пальцы человека, привыкшего работать с тонкими инструментами. Или умело причинять боль.

— Вы предлагаете мне сделку, господин дознаватель? — спросил он.

— Я предлагаю вам взглянуть реально на некоторые вещи, — Геддрик взял графин со стола, налил полный стакан и залпом выпил, но ощущение сухости во рту не прошло. — В этой реальности есть некромант со сворой мертвецов, который ушёл на юг. Вы не знаете, куда именно. Вы не знаете, зачем ему эта армия. Вы не знаете его имени, его возможностей, его целей.

Он шагнул ближе и упёрся пальцами в столешницу.

— А ещё вы не знаете, сколько на самом деле у него солдат. Ведь помимо мёртвых могут быть и живые. А что, если он собирал мертвецов не только здесь. Что, если эта армия растёт, как снежный ком, и через месяц у него будет десять тысяч? Два легиона. Вы готовы охотиться на него силами одной конгрегации?

Инквизитор молчал.

— Вот видите, — продолжил Геддрик. — Вам нужен доступ к имперским ресурсам. А имперским ресурсам нужен генерал, который не болтается на верёвке по приговору трибунала. Мы можем пригодиться друг другу.

— Или, — церковник посмотрел ему прямо в глаза, — мы поможем вам замять правду, а взамен получим иллюзию поддержки. Знаете, господин дознаватель, за тридцать лет службы я научился отличать предложение о сотрудничестве от попытки купить индульгенцию.

Он поднялся, и теперь они стояли лицом к лицу — дознаватель Империи и дознаватель Церкви, разделённые столом, за которым трясся бледный комендант.

— Но я согласен, — если бы даже в дверь постучал сам виновник переполоха, то удивления всё равно было бы меньше.

— Что?

— Я согласен не обнародовать этот отчёт немедленно. Взамен вы обеспечите моей группе полный доступ к материалам расследования, включая те, что ваш генерал предпочёл бы сжечь, чтобы скрыть собственную некомпетентность. А также три десятка ваших «Грачей» для силовой поддержки. Потому что я намерен найти этого некроманта и узнать его реальные возможности. Не беспокойтесь, пока это всего лишь разведка.

Он протянул руку.

Имперец посмотрел на неё. Сухая, цепкая ладонь. Никаких клятв на крови, никаких магических печатей. Только слово.

— По рукам, — сказал он, и они обменялись рукопожатием.

Словно дождавшись именно этого момента на пороге возник капитан Фол.

— Господин дознаватель, — даже сквозь забрало было видно, что он немного сконфужен, — на площади собралась толпа. Они требуют выдать им тела своих близких.

— Там никого не должно быть, — Геддрик постучал пальцем в нагрудник предводителя "Грачей".— Я приказал выставить оцепление.

— Нас слишком мало, чтобы полностью всё перекрыть. Их уже около сотни и всё время прибывают новые.

Отец Юстинтау с двумя другими инквизиторами проследовал к окну, отдёрнул штору и замер. Имперец со своими встал рядом.

То, что они увидели, заставило некоторых из них похолодеть.

За цепью «Грачей» стояли люди. Они распевали заупокойную — нестройно, вразнобой, но от этого ещё страшнее. Мелодия поднималась к залитому светом небу и пропадала в редких облаках, как быстро уносящаяся птица.

— Они хоронят тех, кого нет, — преподобный осенил себя знаком Четырёхкрылого, стоявшие рядом сделали то же самое. — Тех, кто сейчас марширует под командой некроманта.

Он повернулся к Геддрику и в его серых глазах впервые мелькнуло что-то человеческое.

— Молитесь, господин дознаватель, чтобы мы смогли остановить это чудовище.

Глава 7

Элиан мас Эррера сбросил с плеч дорожный плащ, и тот упал на спинку добротного удобного кресла. Сегодня утром, у Лавовых ворот Валрэя, он представился скучающей охране старым лекарем, странствующим из столицы в северные дистрикции со своей ученицей.

Сухой, надтреснутый тембр, чуть сгорбленная спина, усталый, выцветший взор и пара серебрянных монет без труда проложили ему путь в лучший гостевой двор города.

Он подошёл к широкой кровати — настоящему ложу, застеленному крахмальным бельём, а не слежавшейся соломой, — и сел, чувствуя, как старые пружины прогибаются под ним с почтительным, благородным скрипом.

Затем, кряхтя, вытянул ноги. Задубевшие, натруженные, гудящие после долгих ночей у костра. Боль прострелила от поясницы к коленям и растворилась в блаженном тепле.

Он наконец-то позволил телу расслабиться, откинувшись на подушки. Потолок над ним был чисто выбелен, без единой трещины.

"Тебе всего лишь пятый десяток, — призадумался он, — а в суставах уже поселилась сырость могильников".

В соседней комнате — такой же чистой, но поменьше — устраивалась Аристила. Он слышал, как она ходит там: шаги лёгкие, почти бесшумные, затем скрип половицы, звон стекла — раскладывает свои склянки. Ученица. Насколько это слово вообще применимо к той, кого он учит повелевать мёртвыми.

В дверь побарабанили — три резких удара костяшками пальцев, по-хозяйски. Так стучала только Маура.

— Открыто, — отозвался он, не меняя позы.

Командир наёмников кавалерийским наскоком влетела внутрь. Высокая, жилистая, с неизменным клинком за спиной.

— Еду заказала, — сообщила она, притворяя за собой дверь. — Сейчас принесут. Местный повар, говорят, аж из самой Кальдеры. Будет мясо под винным соусом, печёный картофель с розмарином и что-то там ещё из дорогого. В общем, пожрать — как для господ. Выпить тоже.

Она ураганом пролетела по комнате, оглядела дорогую обстановку, кровать, на которой он лежал, и усмехнулась краешком рта. В её взгляде читалось: "Слишком мягко для волка". Но вслух этого не произнесла.

Через четверть часа опрятная служанка, в накрахмаленном чепце, совсем не похожая на трактирных подавальщиц, расставила блюда, поклонилась и бесшумно исчезла.

На столе дымилось жареное мясо в тёмном соусе, пахло тимьяном и чесноком, лежали румяные картофелины, источавшие аромат розмарина, стояла корзинка со свежим хлебом, мисочка с соленьями и пузатый кувшин подогретого вина.

Аристила ела молча, но с аппетитом, который выдавал в ней подростка, ещё не до конца задавленного некромагией.

Маура отломила кусок хлеба, обмакнула в соус, прожевала. Элиан наполнил бокал, сделал глоток — терпкое, с нотами гвоздики, — и принялся за мясо. Как ни странно, в нём пробудился дикий голод, впервые за долгое время.

— Значит так, — Маура облизала пальцы и вытерла их о край скатерти. — Может ты, наконец-то, посвятишь меня в свои планы? Мои люди, уже почти все в городе. Грег со своими — в порту, делают вид, что нанимаются грузчиками. Если возьмут — могут и поработать. Им полезно иногда. Лишь бы не убили никого раньше времени.

Близнецы осели у Хрустального моста, изображают бродячих акробатов. Они из цирковых – привычные. Остальные кто где — по ночлежкам, в старом склепе за пекарней, в подвалах у Прядильных рядов. Все на местах. Ждут сигнала. Обещали не пить. А-ха-ха. Завтра с утра я планирую отправить человека к…

— Маура, — остановил её некромант. — Это всё в высшей степени важно, и мы обсудим это. Но не сейчас. И сразу предупреди своих. Напьются — отдам Аристиле.

Он взял кувшин, долил вина сначала ей, затем себе.

— Давай пока просто поедим. Поговорим о чём-нибудь отвлечённом. — Его бокал легко звякнул о бокал наёмницы. — Представим, что мы всего лишь старый лекарь, его внучка и их суровая спутница-телохранительница, остановившиеся в дорогой гостинице, чтобы скоротать прохладный вечер. Сделай мне такое одолжение.

Маура замерла, держа кусок мяса на вилке. Её острые скулы заострились ещё сильнее. Она привыкла к войне, к тому, что каждая минута на счету. Но, глядя на то, как он откинулся на спинку стула, как расслабленно крутит в пальцах ножку бокала, как Аристила, затаив дыхание, переводит взгляд с одного на другую, она вдруг увидела, то, что не замечала ранее... они же почти ровесники.

— Да и плевать, — выдохнула она, откладывая вилку и берясь за вино. — К чёрту. Об отвлечённом так об отвлечённом. — Она отхлебнула ароматного напитка и вдруг хитро прищурилась на Аристилу. — Скажи-ка, девочка, ты когда последний раз разговаривала не о покойниках?

Девушка, не ожидавшая такого вопроса, замерла с набитым ртом, потом покраснела и поспешно замотала головой, прожёвывая. Эррера издал короткий смешок.

— Не приставай к ребёнку, Маура. Лучше поведай, как тебя угораздило ввязаться в Рихмерскую кампанию. По-моему, это как раз подходящая история для приятного вечера.

Маура фыркнула. За окном ветер шуршал палой листвой по булыжной мостовой. Где-то вдалеке пробили городские часы, отбивая последние дни, что остались Валрею.

--------------------------------------------------

Только на исходе ночи Тибальду удалось немного забыться, хотя ноющая ломота в треклятой ноге никак не унималась. Он слышал, что командир проснулся, но, как в детстве, лишь поплотнее закутался в плащ.

Солнце вонзилось в узкую бойницу тонким, точно спица, лучом. Угол, где он, свернувшись, дремал, загорелся красноватым утренним светом. Выругавшись, ему пришлось с огромным усилием сначала присесть, а потом и попытаться встать.

— Сиди, неугомонный. Подожди, я посмотрю. — Целительница уже привела себя в порядок и со взглядом строгой матери направилась к парню.

Летяга разжёг жаровню какими-то обломками, найденными наверху, и теперь с удовольствием поджаривал кусок вяленого мяса, попутно натирая тетиву своего арбалета пчелиным воском.

Илета, скрестив ноги, сидела прямо на холодном полу. Перед ней на расстеленном платке лежали обереги. Девушка нашёптывала одними губами, поглаживая каждую фигурку кончиками пальцев, и те отзывались, наливаясь пурпуром её воли.

Книжник, закутанный в бесформенную хламиду, грыз сухарь, запивая его водой. Крошки падали на карту, лежащую у него на коленях, но он этого даже не замечал, увлеченно сверяя ориентиры.

— Часть падальщиков ушла, но не все, — Кардинал коршуном вгляделся сквозь бурый камень стен. — Утренний свет разогнал трупоедов, заставив спрятаться, но, как только мы выйдем, они нападут. Готовьтесь. Будем прорываться.

Лесничий и Крысодав, вернувший ещё с вечера свой обычный вид, переглянулись и в предвкушении потёрли руки.

Тибальд покосился туда, где они находились, ощущая, как живительная сила Гордоны возвращает ему возможность хоть как-то передвигаться.

— Потерпи ещё несколько дней, — целительница втёрла терракотового оттенка мазь, от вони которой Архивариус смешно скорчил нос и отсел подальше, а парень взвыл. Точнее его нога. Боль разрослась, поменяла цвет: из красной стала чёрной, потом — белой, как раскалённый уголь. И когда он уже почти заорал в голос — пропала, напоминая о себе лишь жалкими отголосками.

Летяга, с сожалением, передал пару медных полумесяцев Крысодаву. Лесничий сделал то же самое.

— Чего это они? — Тибальд, сквозь выступившие от перенесённых ощущений слёзы, уставился на Илету. Та, усмехнувшись, только покрутила у виска пальцем.

— Дураки. Скорее всего, спорили, завопишь ты или нет. Крысодав стал богаче.

Парень, превозмогая зуд и покалывание, поднялся на обе ноги и поймал себя на мысли о том, что тоже ухмыляется – заодно со всеми.

Кардинал вдруг вскинулся и, словно филин почуявший мышь, закрутил шеей. В одной из бойниц на мгновение стало темно, будто кто-то приложил снаружи гигантскую ладонь к прорези, а затем так же резко убрал ее.

Полоса солнечного света, наискось рассекавшая полумрак башни, исчезла. Следом погасла другая. Тень скользнула и рванулась по кругу. Секундная стремительная тьма в одном проеме сменялась на такую же в другом.

Имперец, перестав дышать, всматривался в узкие щели, где разыгрывался зловещий спектакль силуэтов. Мягкий ползущий шелест, с которым нечто огромное рассекало воздух, вдруг сменился гортанным пронзительным свистом.

— Их несколько. И это не нежить. Вслушайтесь. — Летяга навострил уши, напомнив борзую, учуявшую кролика.

Тибальд, наконец-то понял, что он имел в виду. Слева на последнем дыхании звука, словно эхо, повторилась та же нота, но уже с другим тембром. Более низким и тяжёлым, будто оттуда налетало что-то более массивное. И тут же, чуть в стороне вклинился ещё один – пронзительный, как вопль чайки перед броском в море.

Парень проковылял к бойнице, упёрся лбом в зябкий камень, вгляделся в тесный просвет. Небо над долиной было ярким, студёным – каким оно бывает только ранней осенью, когда туман ещё не рассеялся, а солнце уже встало.

Поначалу ему почудилось, что это всего лишь исполинские птицы. Три мрачных очертания, что описывали круги, закладывая широкие, ленивые петли. Спираль. Центром почему-то была башня.

Он отшатнулся. Одна из летающих бестий слишком приблизилась. Отчётливо удалось разглядеть вытянутое тело: длинное, гибкое, покрытое наростами, что бывают на коре больных деревьев

И ещё тонкое гудение, что бросало в дрожь. Воздух рассекался о костяные гребни на сгибах крыльев.

— Кто это? — Тибальд впился в книжника.— Я не видел таких в рейде.

Архивариус поднялся, отряхнул крошки с колен. Подошёл, встал рядом, прищурился. Долго вглядывался, морща лоб.

— Ты и не мог их видеть. Это Вигити, они очень редки. — название оказалось незнакомым. — Я читал о них. Давно, правда. В "Бестиарии опальных земель" Мриппы. Обладают зачатками разума. Умнее стандартных хищников. Могут координировать атаку, загонять жертву. Мриппа писал, что они чувствуют магию. Эманации, отпечатки.

— Бездну тоже? — Кардинал в очередной раз проводил взглядом мелькнувшее в узком проёме змеевидное тело.

— Скорее всего, да, — Архивариус облизал губы. — Наш Разрыв похоже привлёк внимание этой семьи. Они чувствуют остаточные завихрения. И это, похоже, их очень раздражает. Я так думаю, именно по этой причине они здесь.

Илета вскинулась. Куколки, почувствовав изменение цвета ауры хозяйки, тревожно зашевелились.

— Они опасны?

— Скорее полезны, — Архивариус потёр переносицу. — Мриппа упоминает, что вигити не выносят нежить. Вступают с ней в конфликт при любой возможности. Территориальная агрессия, возможно. Или что-то на уровне инстинкта. Они ненавидят падальщиков.

— Ненавидят, — эхом отозвался Крысодав. И вдруг расплылся нехорошей улыбкой. — Это меняет дело.

Летяга, тоже хмыкнул.

— Глядите.

Все прилипли к щелям.

Вигити спикировали одновременно, рухнув вниз ангелами возмездия. Крылья сложились, тела вытянулись в струну, блики закружились, играя на разноцветной чешуе и заливая всё вокруг причудливыми всполохами.

Упыри уже поняли, что происходит. Они жались в тенях, рычали, бессильно скалились на небо, но были не в состоянии противостоять живым молниям.

Тибальд буквально ощутил донёсшийся хруст. Сочный, мокрый, будто кто-то раздавил гнилой арбуз, упав на него всем телом. Упыря точно размазало, придавив к ещё мокрой от утренней росы траве. Когти — длинные, чёрные, блестящие — пропороли его от горла до паха, вывалив требуху.

Одна из крылатых бестий без усилия взмахнула крыльями, поднялась на пару метров и с разворота швырнула растерзанное тело. То, с глухим стуком, шлёпнулось о стену и больше не шевелилось.

— Каскадные хранилища, — выдохнула Гордона. Она смотрела через плечо Кардинала. — Какая силища.

Упыри заметались. Один, самый тупой или самый смелый, бросился в атаку и его просто перекусили пополам. Челюсти у вигити были как две костяные пилы. Брызги отравы, текущей по венам трупоедов вместо крови, хлынули на камни.

— Мерзость, — сплюнул Крысодав. Но в его голосе было больше уважения, чем негодования. — Здорово работают.

— Как мясники на бойне, — добавил Лесничий.

Третья, не вступая в бой, держалась выше. Свистела, меняла высоту, и по её сигналу две нижние перестраивались, одна загоняя упырей, другая добивая. Настоящая тактика.

"Да эти твари умнее половины имперских балбесов, включая командиров", — Тибальд поморщился, когда в кладку врезалось очередное смятое тело.

Падальщики попытались огрызаться. Они сбились в кучу, бессильно били когтями, тщетно пытаясь пробить броню падающей с небес смерти, но вигити рвали их методично, даже с каким-то отвращением. Парень заметил, как одна отшвырнула упыря в сторону так, будто ей попался дохлый паук.

— Они не жрут их, — в голосе Лесничего также слышался нездоровый восторг. — Лишь истребляют.

— Чистка, — пробормотал Архивариус. — Как и писал Мриппа. Кардинал, я думаю нам лучше пока не выходить, чтобы не попасть под горячую руку.

— Лапу... — почти машинально поправил Летяга. — Большую когтистую, Реллех его дери, лапу.

Всё прекратилось... стремительно. Время в такие моменты течёт странно — подобно магме во время извержения вулкана на северо-восточных землях дистрикции Кегтау – вязко, тягуче. А потом вдруг схлопывается в одну точку, оставляя после себя лишь отсутствие.

От упырей остались только изломанные тела. Чёрные, отвратительные пятна расползлись по камням пролитыми чернилами, запачкав гладкую, отполированную поверхность. Кости, ошмётки плоти, клочья шерсти, оторванные головы, с застывшими от ужаса оскалами. И вонь.

Вонь стояла такая, что даже здесь, в башне, за каменными стенами, Тибальд еле сдерживал подступавшую к горлу тошноту. Пахло скотомогильником в разгаре лета.

Вигити собрались вместе, в ряд, как три изваяния замерли на огромном обломке, что раньше являлся верхней боевой площадкой. Они сложили крылья и начали методично чиститься о сохранившиеся мерлоны — неторопливо, деловито, счищая чёрную кровь длинным раздвоенным языком и пересвистываясь. Точно работники, которые закончили тяжёлую, но такую необходимую работу.

— Как то быстро, — Крысодав отвернулся от бойницы. — Вы только гляньте на них. Расселись, как вороны на заборе.

— Эта ворона тебя разберёт на части, а следом раскидает по всей округе так, что потом ни один некромант не соберёт, — Лесничий потянулся до сухого треска между лопаток, чувствуя как расходятся застывшие мышцы.

— Ну и что? Зато теперь мы знаем: упырей больше нет. Нам меньше хлопот.

— Они знают, что мы здесь, — Тибальд также повернулся к остальным. Глупость, конечно, — все и так это понимали. Но ему нужно было что-то сказать, чтобы сбросить сковавшее оцепенение.

— Знают, — кивнул Летяга. — И ждут. Как мы. Понять бы ещё чего они ждут.

Архивариус прокашлялся.

— Мриппа писал, насколько я помню, что вигити редко атакуют первыми. Если не чувствуют прямой угрозы. Они... э-э-э... достаточно разумны и в определённой мере любопытны. Мы для них что-то неизвестное, непонятное, поэтому можем быть опасным.

— Или вкусным, — Лесничий захрюкал от смеха. — Как повезёт.

Кардинал подошёл к проёму, всмотрелся.

— Лишние смерти нам ни к чему, — наконец произнёс он, — но раз уж они встали у нас на пути, нужно разобраться здесь и сейчас.

— Может, переждать? — предложила Гордона. — Они же не будут восседать тут вечно.

— Не будут, — согласился книжник, — но времени у них точно больше, чем у нас.

— Архивариус прав, — отрезал церковник, поправляя свою одежду и закидывая на спину поклажу. — Мы и так потеряли два дня из-за излишней жалости.

Он покосился на целительницу. Та твёрдо встретила направленный на неё взгляд, но промолчала. Лишь чуть шире обычного раздувавшиеся крылья носа выдавали её истинное состояние.

— Тогда выходим, — Летяга взвёл арбалет. — Чего тянуть? Либо они нас пропустят, либо нет. В любом случае скоро узнаем.

Глава 8

Отец Юстинтау восседал на крупном вороном жеребце с белой отметиной на лбу, который двигался с ленивой, почти сонной грацией, но любой, кто знал лошадей, мог бы с уверенностью утверждать, что этот конь способен одним рывком уйти от любого преследования.

Инквизитор не оглядывался по сторонам – пустая трата времени для того, у кого за спиной находилась целая вереница верных слуг Четырёхкрылого.

Его взгляд был устремлён сквозь закованные в холодный металл головы "Грачей", туда, где полузаросший тракт уходил вниз: в молодой березняк, лишь самую малость разбавленный кривоногими соснами да жидким кустарником.

Рядом, с неженской грацией удерживая поводья длинноногой лошадки, пристроилась сестра Полынь — единственная женщина допущенная к этой миссии. Два других церковных следователя – Отец Клавдий и Отец Рип держались чуть в отдалении, соблюдая старшенство.

— Отец Юстинтау, — Глаза Полыни волчьим жёлтым блеском сверкнули из-под балахона — я чувствую зловоние.

— Какое? — он не повернул головы.

— Гарь и много железа. А ещё скверна и отрава. Земля больна. Я считаю, мы уже близко.

— Благодарю тебя, сестра. — Он вновь задумался о чём-то своём, не обращая внимания на спорящих имперских дознавателей, что двигались в окружении "Грачей".

— А где, по-твоему, это может быть? А, Вайс. Вот, смотри! — Геддрик, чуть не сверзившись с коня, ткнул пальцем в карту. — Здесь старый герцогский тракт, по которому мы сейчас тащимся. Вот сторожевая башня. А вот здесь, — он постучал по бледно-розовому, скорее всего от вина, пятну, — по всем приметам, наша цель.

— Ты глазеешь в это бумажное старьё каждые пару лиг, — вздохнул Вайс, придерживая лошадь на ухабе. — И каждый раз находишь что-то новое.

— Это называется уточнение местоположения. Тебя этому не учили?

— Меня учили тому, что не нужно искать тёмного рыска в угольной шахте – особенно если его там нет.

— А если он там есть?

— Тогда это не рыск, Геддрик. Это что-то другое. И искать его точно не стоит. А то можно и найти...

Киртан, третий имперский дознаватель, ехавший чуть впереди, хмыкнул, но ничего не сказал. Он был человеком умным и поэтому немногословным – за всё утро, с тех пор как они выехали из Хирсткайна, не обронил и десятка слов. Его лошадь — низкорослая, серая в яблоках, с тупой мордой и натруженными копытами — казалась такой же молчаливой, как и хозяин.

Долина, скрытая за небольшой цепью приземистых холмов, раскрылась внезапно, как если бы кто-то отдёрнул полог, собираясь устроить представление. Утренний туман висел слоями — снизу белёсый, болезненно-жёлтый, а поверху серый, засаленный, напонимавший старую марлю, которую уже не единожды использовали для перевязки ран.

Птицы, всё ещё на что-то надеясь, закладывали ленивые круги, но не садились. При этом поле битвы выглядело так, будто его обглодали дикие звери, а затем облили кислотой.

Юстинтау остановил коня на гребне холма и замер. Ветер дул в спину, и это было единственной милостью небес в этом проклятом месте. Земля перед ним, ещё вчера служившая пастбищем для деревенского скота, сегодня стала братской могилой. Только вот мертвецы из неё ушли.

— Святые подвижники... — за его спиной молодой послушник осенил себя символом Четырёхкрылого. Капюшон его рясы был откинут. Лицо парня было цвета сбежавшего молока.

— Молчи, — клирик оставался спокоен. И это спокойствие поразило и испугало его не меньше открывшегося зрелища. Неужели он настолько зачерствел.— И куколь натяни. Продует.

Юстинтау спешился, присел на корточки у грязного пятна, которое могло быть кровью, а могло — просто грязью. Потрогал пальцем. Тот онемел сразу, до первой фаланги, будто приложился к железу на морозе.

— Тлетворный Саван. И Бездной смердит, — он вытер руку о протянутое полотенце. — Вонючая, сильная – и вправду не фокусник-самоучка. Кто-то посерьёзней и не из наших, пришлый. Кришон, подойди и захвати несколько керамических бусин.

Приблизившийся монах в своей безразмерной рясе напоминал мешок с картошкой. Его рыжие, выгоревшие на солнце усы топорщились во все стороны, а лицо было вечно красным — то ли от ветра, то ли от любви к креплёному вину, которое он сам настаивал в дубовых бочках.

— Вот, отче, держите, — он аккуратно раскрыл небольшой мешочек и достал небольшой шарик из обожжённой глины, что сиял ослепительным облачным цветом. – Десять золотых каждая.

Юстинтау, не обратив никакого внимания на слова снаряженца, без всякого сожаления, смял бусину в кулаке.

Благодать, намоленная тысячами верующих, рванула от ладони к запястью, гейзером огня прошлась по венам, заполнила все каналы и добралась до сердца, чтобы то забилось в новом, яростном ритме. Из плотно сжатого кулака пробились тонкие лучи, очертив костяшки пальцев изнутри.

С обеих сторон придвинулись отец Клавдий и отец Рип. Клавдий, здоровый, кряжистый, как башня, сжал свою бусину без тени эмоций. Отец Рип – тонкий и высокий, напоминавший серую цаплю, свободной левой рукой провёл косую линию вниз сначала от правого плеча, следом от левого, символ Четырёхкрылого, как орех раздавил свой шарик, и в его пальцах также зажегся свет.

— Ну что братья, пойдём посмотрим, что это отродье здесь устроило. — Юстинтау широким шагом направился вглубь отравленного пятна, и очищенная от скверны земля под ним облегчённо вздохнула.

-----------------------------------------------------

После полумрака башни свет дня был почти невыносимым — Тибальд сощурился, заслонился ладонью и сделал осторожный шаг наружу. Опёршись на косяк, грудью втянул в себя живительную прохладу. Кардинал приказал убрать с глаз долой всё, что могло показаться опасным. Гордона оставила лишь тонкую пелену защитного плетения.

Под сапогом хлюпнуло. Все уже вышли, парень прихрамывал замыкающим. Нога пока слушалась, лишь лёгким покалыванием причиняя небольшое неудобство.

Лесничий с Крысодавом застыли чуть впереди и по бокам, как и положено боевому охранению, которому для отражения атаки не требовалось никакого видимого оружия. Оба выглядели расслабленными, но Тибальд уже знал — эта расслабленность была обманчивой, как спячка болотной гадюки, готовой взорваться при появлении зазевавшегося путника.

Отряд замер полукругом у входа в каменный мешок, в котором провел без малого сутки.

Три вигити. Вдоль хребта – гребень, не костяной, как виделось поначалу, а состоящий из плотно пригнанных пластин. Парень лично наблюдал, как в бою эти пластины встают дыбом, превращая тварь в подобие ощетинившейся пилы.

Над пастью — пара ноздрей. Они постоянно подрагивали, втягивая воздух, и становилось понятно, что бестии «пробуют» их на запах. Четыре глаза – два больших и два поменьше, расположенных чуть выше, — смотрели немигающе. Вертикальные зрачки то сужались в игольные щели, то расширялись, затапливая радужку.

— Ну и страхолюдины, — произнесла вполголоса Илета, и Тибальд почувствовал нотку нездорового жутковатого восторга. — Ты глянь на ту, что ближе к нам. Она же нас уже мысленно распотрошила и сожрала.

— Откуда ты это можешь это знать? — Тибальд, поёжившись, представил себя в желудках этих монстров.

— А ты присмотрись, как они на нас пялятся. Но ты ведь меня защитишь? — Илета захихикала, а он позавидовал тому, как она держалась. Парня заметно подтряхивало.

— Вот ведь болтушка, — Гордона, как бы невзначай, приблизила руку к ведьме, по пальцу проскочила искра, и последняя, ойкнув, подпрыгнула.

Архивариус, привстав на цыпочки, тянулся вверх из-за плеча Кардинала, вглядываясь в сидящих существ с видом учёного, обнаружившего редкий вид бабочек. Его губы шевелились — он явно сверял увиденное с тем, что помнил из своих книг. Наконец он не выдержал и зашептал, обращаясь к Кардиналу:

— Центральная — самка. Доминантная. Две другие, скорее всего, самцы. Видите, у них гребни чуть выше, а на конце хвоста костяные навершия. У самок таких нет.

— Благодарю за лекцию, — Кардинал в раздражении схватился за висящий на груди знак. Привычка, которую не смогло стереть даже время. — Это как-то поможет нам пройти мимо них, не вступая в бой? Я не сомневаюсь в нашем превосходстве, но не желаю терять людей раньше времени.

Архивариус ненадолго замялся, потом выпалил:

— Может — да. Мриппа писал, что у вигити матриархальное социальное устройство. Если мы хотим договориться или хотя бы показать, что мы не угроза, — обращаться нужно к ней. Она принимает решения.

— Договориться? — в голосе клирика прозвучало сомнение. — Они же звери.

— Вигити – не звери, не произносите такие вещи вслух, — книжник снизил тон. — Мриппа утверждал, что они способны к примитивному общению. Жесты, звуки, возможно — магическая эмпатия. Они чувствуют намерения. Если мы покажем, что не хотим драться, они, возможно, пропустят нас.

— Возможно, — эхом отозвался Кардинал. — Слово, которое мне больше всего нравится в речах учёных.

Он с сомнением задумался, вгляделся в самку. Та, без тени страха, ответила ему прямым немигающим взглядом. Будто два равных по силе хищника встретились на нейтральной территории и теперь пытались выяснять, удастся ли решить дело миром, или придётся вцепится зубами друг в друга и рвать, пока один из них не захлебнётся собственной требухой.

— Я хочу попробовать договориться с ней, — Илета прервала напряжённое молчание и указала на вигити. Кардинал вопросительно поднял бровь. Ведьма небрежным движением заправила за ухо выбившуюся прядь и полезла в сумку. Ее глаза — один цвета мутного янтаря, другой точно болотная тина — буравили монстров с каким-то странным пугающим выражением.

— Ты можешь достучаться до их разума? — Кардинал посмотрел на нее так, словно увидел перед собой не девчонку, а мага-менталиста, способного вскипятить ему мозги одним жестом.

— Нет, — она немного смутилась, но тут же одёрнула себя. — Я могу попробовать… показать им наши намерения. Мои обереги – если я вложу в одну из них послание, она сможет передать его.

— Это опасно? — Гордона засуетилась.

— Для куклы – да. Для меня – несмертельно. Могут вообще оставить послание без ответа. Если воспримут как угрозу, то разорвут малышку. Будет откат, но почти безболезненный, главное, чтобы они поняли – мы не хотим драться.

— Делай, — клирик воинственно вскинулся. — Но если кто-нибудь из них дёрнется — мы ударим. Лесничий, огонь по готовности. Крысодав — то же самое. Остальные могут помолиться, у кого ещё осталась вера.

— А у кого не осталось? — обронил Тибальд, обращаясь скорее к самому себе.

— Тогда верь. Вон, в них. — Кардинал кивнул на магов. — Сейчас их сила — лучшая молитва.

Илета опустилась на колени прямо в грязь, не заботясь о юбке. Из сумки, зашуршав, выбралась одна из конструктов — белых волос на её теле было заметно больше, чем у остальных оберегов.

— Не волнуйся, маленькая, — ведьма погладила куклу, та окутавшись пурпуром дымчатого кокона, успокоилась. — У меня для тебя особое задание. Ты пойдёшь к ним и покажешь вот это.

Тибальд увидел, как вокруг её пальцев закрутилась тонкая, мягкая красно-фиолетовая вуаль ведьминой силы.

Кроха задрожала, а камни внутри черепных впадин загорелись внутренним огнём. Без боевого задора — только сосредоточенность, почти торжественность.

— Иди, моя дорогая, — Илета с сожалением разжала ладонь, отпуская крошечное тельце. — Иди и покажи им, что мы не враги.

Кукла мягко спрыгнула на землю и смешно засеменив ножками, отправилась к вигити – уверенно, как посол, который идёт на переговоры с вражеским войском и знает, что его жизнь висит на волоске, но честь не позволяет дрогнуть.

У Тибальда перехватило дыхание. Он оказывается уже успел привязаться к малышне. И даже потеря одной из них, казалась ему непоправимой утратой.

Глава 9

Маура, потягивая доланское полусладкое, сидела на прокалённом за день парапете балкона. От разогретой за день брусчатки её отделяло не менее двадцати локтей.

Свесив одну ногу в мягком козьем сапожке вниз, она меланхолично пинала пяткой изысканные балясины и любовалась закатом, что разливался вокруг кровавым маслом. Её клинок покоился на коленях — холодная тяжесть успокаивала.

Элиан мас Эррера замер рядом и смотрел на площадь перед собой. Валрэй готовился ко сну. Ржавым серпом сквозь сумрак обозначила себя луна, зажглись в беспорядке звёзды.

Через дорогу, в таверне, уже звенели кружки, где-то ругалась женщина с мужем, а неподалёку перекликалась стража. Запоздавший торговец в спешке запирал скобяную лавку, пряча товар под замки.

Дневной город спешил на покой, меняясь местами с ночным, что смердел сомнительным сбродом, кабаками и кровью.

— О чём задумался? — наёмница поставила пустой бокал рядом, вытянулась кошкой.

Некромант слегка пошевелился, лишь немного сменив позу, ветер по-хозяйски разгуливал в его седых волосах:

— О природе гнили. О том, как она разносится со скоростью сходящей сели, если не прижечь вовремя. Этим мы и воспользуемся. Нам пора, Маура.

— И не говори. Что-то размякли мы с тобой, пойдём кого-нибудь убьём что-ли, — она соскользнула на пол, небрежным жестом кидая своё оружие в ножны.

— Аристила, остаёшься за главную, — на ходу бросил фон Эррера выглянувшей из комнаты ученице. — И нет. С нами нельзя. Да. Совсем нельзя.

— Вы куда? Почему это мне с вами нельзя? — Последняя всё равно не собиралась сдаваться, хотя уже понимала, что проиграла. — Мне опять одной тут от скуки пробирки с места на место переставлять, пока вы там развлекаться будете? Ни одного трупа в округе на опыты.

— Это опасно, и мы ненадолго. Притом, кто-то должен остаться в гостинице – вдруг появятся люди Мауры с важной информацией. Найду я тебе материал для работы. Потерпи немного. Обещаю.

— Но..

Элиан, не дослушав, мягко отстранил преградившую дорогу девушку и едва ли не выскочил в коридор. Наёмница переглянулась с Аристилой. Обе улыбнулись.

— И это грозный тёмный маг? — Маура догнала его у спуска вниз и без церемоний взяла под руку. Тот попытался вырваться, но, осознав насколько нелепо это будет выглядеть, смирился и весь оставшийся путь по лестнице бормотал что-то о двух проклятиях, что свалилились ему на голову.

Фонарщик уже прошёл, и фонари горели через один — те, что не задул ветер. Остальные чадили, роняя вокруг капли масла.

Мостовую клали в три слоя, но телеги и прохожие сделали своё: булыжники под ногами были скользкие, отполированные сотнями подошв, и в выбоинах стояла вода.

Наёмница так и не отпустила локоть Элиана. Каблуки её сапог стучали по камням размеренно, без спешки.

Из переулка выскочила тощая собака, прижала уши и метнулась через дорогу. За ней, свистя, летел камень. Животное вильнуло, кусок кирпича ушёл намного выше, над лавкой кожевника — доска с нарисованным сапогом качнулась, и с крыши сорвалались несколько мелких птах.

— Вот и развлечение, — Маура лишь крепче прижалась к Эррере.

— Ты ещё остановись, поаплодируй.

— Может, и остановлюсь.

Улица сужалась, дома сдвигались, нависали над проходом. Фасады были старые, штукатурка осыпалась.

Ветер нёс по улице мелкий мусор: солому, обрывки бумаги, сухие листья. Мусор цеплялся за ноги, шуршал.

Где-то впереди хлопнула дверь, и из неё вышел человек, постоял, глядя в небо, и вернулся обратно. Маура не разглядела его лица — только очертания в тёмном дверном проёме.

— И долго нам ещё?

— Сначала зайдем в одно место, потом двинемся к Грегу с цирковыми.

Посреди перекрёстка располагался каменный крест — старый, тронутый мхом. У подножия зачем-то лежали увядшие цветы. Крест был поставлен там, где сходились три улицы, и каждая уходила в свою тьму.

Та, что слева, круто спускалась вниз, к Заливу; справа — вела к рыночной площади; прямо — в лабиринт переулков, где не горел ни один фонарь.

— Куда нам? — с наёмницы вдруг слетела вся весёлость.

— Налево.

— Уверен?

— Да. Нам нужно к церкви. Мне приходилось раньше бывать в этих местах.— Элиан помрачнел. Маура удивлённо вскинула бровь.

Улица, ведущая к цели, носила имя Святого Готфрида Утопленника — покровителя моряков и, что забавно, самоубийц. Дома здесь стояли богаче, но их богатство было ветхим, каким-то надтреснутым. Высокие, остроконечные крыши, башенки с флюгерами в виде рыб и кораблей, эркеры с мутными, свинцовыми стеклами.

Краска на дверях облупилась, флюгеры проржавели, а стены многих особняков были подперты контрфорсами из свежего, еще светлого камня — явная попытка остановить сползание зданий вниз по склону холма.

Эта часть города оседала. Медленно, но верно она съезжала к воде, словно Залив притягивал её невидимыми канатами.

— Это дома гильдии судовладельцев, — пояснил Эррера. — Они разбогатели на торговле с соседней Чахтой ещё много лет назад. Но с тех пор, как северная флотилия ослабла, путь через море Зим стал опасен из-за пиратов и потерял своё значение.

Видишь, они пытаются удержать свои жилища. Но земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Вся слава, всё золото — всё стекает вниз, как в нужник.

Они приблизились к церкви: мрачному, приземистому зданию из грубо отёсанного камня, с одной только башней, увенчанной черным шпилем. В архитектуре не было и намёка на ту изящную готику, что прославила храмы столицы.

Это была крепость веры, построенная в те времена, когда та ещё нуждалась в защите от вполне материального зла.

Вокруг располагался погост — кривые надгробия, покосившиеся косые кресты Четырёхкрылого, старые, корявые тисы, чьи корни, без сомнения, добрались уже до гробов, а ветви сплелись в плотный полог.

— Подожди здесь, — велел некромант и, не дожидаясь ответа, направился к кладбищенской ограде.

— Нет, — Маура решительно двинулась следом.

Она наблюдала, как он бродит между могилами, низко наклоняясь и счищая затвердевший дёрн с выветренных надписей. И, судя по его разочарованному бормотанию, ничего не находил.

Наконец Элиан остановился у одного из надгробий в дальнем углу, будто его хотели скрыть от чужих взоров. Буквы были почти полностью затёрты временем: "Здесь покоится, 1174 — 2... Да упокоит Глубина его душу".

Дата смерти была сбита, вместо последней цифры зияла глубокая царапина, словно по ней полоснули когтем. Маура нахмурилась. "Да упокоит Глубина его душу"? Странная формулировка для церковного погоста.

Некромант опустился на одно колено прямо на влажный чернозём, не заботясь о том, что полы плаща тотчас намокли и провёл ладонью по шершавой поверхности, точно смахивая невидимую пыль.

— Ну, здравствуй, брат Кой, — порыв качнул ветви тиса, и с них посыпались безжизненные осенние листья. Один упал Элиану на рукав. — Наконец-то свиделись.

— Ты не говорил, что у тебя в Валрэе кто-то похоронен, — Маура неловко переминалась с ноги на ногу.

— А я и не знал, что он здесь. Думал тот подонок наврал. Теперь кто-то заплатит сполна...

Он замолчал, разглядывая буквы, будто надеялся, что они сложатся в иные слова.

— Кто-то заплатит...

Его пальцы легли на верхушку камня.

— Жаль, что я не успел раньше, Кой.

Он шагнул к ограде, Маура пристроилась рядом.

— Спасибо, что составила компанию.

— Я не из вежливости, — та уже пришла в себя, снова став прежней. — Не хотела бросать тебя одного на кладбище. Вдруг мертвяки утащат. Ха-ха.

— Здесь все — одни. Кстати, тут есть несколько перспективных могил. Скажи своим людям, пусть незаметно выкопают и доставят Аристиле. Получатся неплохие конструкты.