Некромант из Псковской губернии-7. Отступник

Глава 1

Остановились мы только когда между нами и почтовой станцией осталось несколько вёрст леса.

Сабуров выбрал поляну, со всех сторон прикрытую деревьями, придержал коня и некоторое время осматривался. Я остановил Буяна рядом. После дороги хотелось поскорее спешиться, но теперь я хотя бы понимал, ради чего снова забрался в эту проклятую чащу.

Уж лучше корни под боком, чем пятьсот рублей серебром за собственную голову.

За спиной негромко переговаривались ватажники. Лошади переступали, позвякивала сбруя. Дмитрий Александрович обернулся к своим и велел разбивать лагерь. Голос у него был обычный, командирский, разве что обещанного отдыха под крышей он больше не поминал.

Я слез с коня, ослабил подпругу и принялся снимать поклажу. Ремень никак не желал выходить из пряжки. Пришлось остановиться, разжать пальцы и взяться заново.

Перед глазами всё ещё стоял листок на станционной стене. Наши портреты, полные имена, церковная печать. И обещание награды тому, кто приволочёт меня к начальству. Можно живым, можно мёртвым — как получится.

Особенно хорошо смотрелась приписка про казённую службу. Заранее предусмотрели, чтобы мы не вздумали оправдываться распоряжением исправника. Предъявишь бумагу, а тебе объявление под нос: вот, мол, здесь как раз про таких и написано.

Я стащил наконец ранец, опустил его на землю и выругался.

Буян повернул голову и потянулся ко мне мордой. Я машинально провёл ладонью по его шее, глядя мимо, куда-то в чащу. На душе было препоганейше.

Ещё недавно мы собирались написать Ракитину, получить новое распоряжение и несколько дней пожить по-человечески. Теперь сама мысль о письме выглядела издевательством.

Так и представлялось: «Милостивый государь Павел Андреевич, покорнейше просим разъяснить, следует ли нам продолжать исполнение поручения либо сперва сдаться за положенное вознаграждение?».

Любопытно, за выдачу самих себя сто рублей полагалось бы или все пятьсот?

— Сашка!

Я обернулся. Сабуров закончил распоряжаться и подошёл ко мне. Некоторое время он молчал, потом отвёл полу плаща и упёрся рукой в пояс.

— Что за ерунда произошла? Это что, крестьяне, что ли, доложили про ваши с Фролом упражнения?

Я открыл рот, собираясь согласиться, и осёкся.

Именно об этом я подумал у станции. Стоило прочесть про запрещённые чернокнижные искусства, как вспомнились и мужики, и их вопли, и нож в моей руке… Всё сходилось настолько хорошо, что другого объяснения я даже искать не стал.

А следовало бы.

— Погоди, — сказал я. — Дай подумать.

Сабуров нахмурился, однако торопить не стал.

Я снова потянулся к подпруге, хотя уже ослабил её, опустил руку и прислонился плечом к седлу. Попробуем по порядку. Мужики убежали из Ясного. Куда? Допустим, в Порхов. Дорогу они знали, страху натерпелись, ног не жалели. Но даже перепуганный крестьянин лошадь не обгонит.

Сколько понадобилось бы мужикам, чтобы дойти до города? А потом ещё добраться до исправника? Наверняка ведь не прямо с улицы к нему в кабинет ворвались бы. Пришлось бы объяснять, кто такие, откуда явились, чего хотят. Потом рассказать про некроманта, которого встретили в разорённой деревне.

И убедить Ракитина, что речь именно о нас.

Нет, имена они знали. Я сам представился, дурень. Но между словами нескольких оборванных мужиков и объявлением в розыск двух дворян всё-таки должна была лежать хоть какая-то проверка.

Особенно если этих дворян сам исправник и отправил в леса с вооружённой ватагой.

— Не успели бы, — произнёс я.

— Кто?

— Крестьяне. Добраться до Порхова, найти Ракитина, рассказать ему всё. Потом, положим, он им поверил бы…

Я замолчал, представляя себе лицо Павла Андреевича.

С чего бы ему вообще сразу верить? Явились какие-то мужики, рассказывают, что Дубравин с Сабуровым чернокнижничали посреди давно сожранной деревни. А он должен, не разобравшись, велеть нас брать живыми или мёртвыми? Да ещё разослать по губернии наши портреты?

— Не стал бы Ракитин из-за одних их слов такое устраивать, — продолжил я. — Сперва захотел бы выяснить, что там произошло. Да хоть нас самих спросить. А здесь уже и листки отпечатаны, и на станции висят. Представляешь, сколько времени надо, чтобы их изготовить, развезти, расклеить?

Сабуров потянул себя за ус.

— Печать-то церковная…

— Вот именно.

Я посмотрел на него и почувствовал, как к прежней растерянности подбирается злость.

До чего же просто! Даже стыдно, что не сообразил сразу.

Пока я радовался, что удалось договориться с благочинным, тот, надо полагать, уже прикидывал, как сделать наше соглашение понадёжнее. Дубравин ведь человек ненадёжный. Сегодня согласился, завтра передумал. У него имение, хозяйство, тётушка дома ждёт. Пройдётся по лесам, решит, что довольно с него приключений, и повернёт обратно.

Следовало лишить его такой возможности.

А заодно придать убедительности легенде. Жаловаться на церковников по трактирам, рассказывать о несправедливом обращении — это, конечно, хорошо. Однако кто поверит одним рассказам? Мало ли недовольных дворян ходит по свету. Одного на исповеди отчитали, другому развода не дали, третий пожертвование слишком большим счёл.

Другое дело — отступник, за которого сама Святая Церковь назначила награду.

Такому уже можно верить. Особенно если и спутник у него такой же, и возвращаться обоим некуда.

Я стиснул зубы.

Готов спорить, листки были приготовлены ещё до моего приезда в Порхов. Или пока мы с Евстахием разговаривали. Я сидел перед ним, слушал, пытался выторговать себе хоть какие-то послабления, а где-нибудь рядом уже сушились отпечатанные объявления с моей рожей.

Ушли мы в леса — можно рассылать.

Хорошо придумал, сукин сын. До чего же хорошо!

— Сашка, — повторил Сабуров. — Ты чего замолчал?

Я посмотрел на него, но ответил не сразу.

В лесу неподалёку хрустнула ветка. Ватажники устраивались на поляне, снимали с лошадей сёдла, укладывали вещи. Всё было до боли привычно. Люди выполняли распоряжение своего командира, рассчитывая, что тот знает, куда их привёл и зачем.

Я отвернулся и провёл ладонью по лицу.

Теперь путь у нас оставался лишь один. В те самые лихие земли, куда Евстахий и собирался меня отправить. Найти людей, которые стоят за появлением орд, добраться до них и выполнить поручение. Иначе до конца дней придётся прятаться от любого встречного, которому приглянутся обещанные пятьсот рублей.

Имение уйдёт с молотка. Крестьяне достанутся другому барину. Всё, что я успел устроить в Малом Днище, окажется чужим, а мне останется только надеяться, что новый хозяин не разорит деревню окончательно.

И у Сабурова будет то же самое…

— Дмитрий Александрович, — начал я и выдохнул. — Кажется, я должен тебе кое-что рассказать.

Сабуров перестал теребить ус.

— Вот как?

Я кивнул в сторону деревьев.

— Пойдём-ка пройдёмся.

Он несколько мгновений разглядывал меня, потом поправил саблю и пошёл первым.

Мы отошли от поляны настолько, чтобы за стволами уже не было видно людей. Голоса ещё доносились, но разобрать слова я не мог. Здесь я остановился, выбирая место, откуда просматривалась дорога обратно к лагерю.

Сабуров повернулся ко мне.

— Ну, рассказывай.

Я помолчал немного, потом набрал полную грудь воздуха и выложил всё, как на духу.

Говорить оказалось труднее, чем я ожидал. Само поручение можно было изложить несколькими фразами, однако каждый раз приходилось возвращаться и объяснять, что именно стояло за привычными уже событиями. Сабуров слушал, сунув большие пальцы за пояс. Не перебивал, только однажды медленно перевёл взгляд с моего лица на землю и обратно.

Я рассказал, куда благочинный собирался меня отправить. О вольнице у границ Царства Польского, где следовало искать людей, причастных к появлению орд. О том, что официальная разведка должна была позволить нам двигаться в нужную сторону, не вызывая лишних вопросов… И о том, какая роль была мне отведена в этом спектакле, который неожиданно стал реальностью.

— Евстахий рассчитывал, что мною заинтересуются, — продолжил я. — Я им уже достаточно напакостил. Если станут мстить, появится возможность хоть кого-нибудь поймать. А если решат, что я могу пригодиться…

— Сам предложишься? — хмыкнул Сабуров.

— Не прямо. Подведу к тому, чтобы предложили они. Мне велено было намекнуть, что и ватага не прочь заработать.

Вот теперь Сабуров посмотрел на меня внимательнее. Я выдержал его взгляд, хотя очень хотелось отвернуться.

— Да, — сказал я. — Вот так. Твоим людям тоже место нашлось.

Он с шумом выдохнул через нос.

Я рассказал остальное. Ничего больше не пытался смягчить и не выбирал выражений, которые выставили бы меня в лучшем свете. Сказал и о том, почему сперва промолчал, и о том, что потом мог заговорить не единожды.

Под конец объяснил, что думаю о розыскных листках.

— Мужики здесь ни при чём. Вернее, они могли что-то кому-то рассказать, но, готов спорить, объявление появилось бы и без них. Евстахий решил, что так будет надёжнее. Теперь мы точно выглядим теми, за кого мне велено себя выдавать. И вернуться не можем.

Сабуров стоял молча.

Я уже успел пожалеть, что не расстегнул плащ. Под воротником стало жарко, а ладони, напротив, холодели. Самое неприятное было произнесено, однако облегчения почему-то не наступило. Оставалось ждать, что он ответит.

Дмитрий Александрович наконец вздохнул.

— Эх, Сашка-Сашка… Ну неужели ты не знаешь, что с церковниками связываться себе дороже?

Я поднял на него глаза.

— Верить им нельзя, — продолжил Сабуров. — Они тебе в глаза одно говорят, за глаза — другое, а думают третье. Всегда себе на уме. Ты считаешь, что договорился с ним, а он уже придумал, как тебя ещё употребить.

— Как будто у меня были варианты, — мрачно проговорил я.

— Ну да, — согласился он после короткой паузы. — Попал ты, как кур в ощип. И я вместе с тобой…

Я стиснул челюсти, ожидая продолжения.

Сабуров между тем оглянулся на поляну, откуда доносился стук топоров, затем переступил через лежавшую ветку и прислонился спиной к дереву.

— Ну, ладно. Давай думать, как из этой передряги выпутываться будем.

Я некоторое время смотрел на него, не веря своим ушам.

— Ты, стало быть, на меня не злишься?

Сабуров чуть подался вперёд.

— За что?

— За то, что я тебя во всё это втянул. Ещё и не рассказал ничего, — я виновато опустил взгляд.

Он покачал головой.

— Да на что тут злиться? Ты и сам в их западню попался.

— Это понятно. Но ты-то… Ты же и не знал ничего…

— Да, а что я-то? — фыркнул Сабуров. — Ну рассказал бы ты мне. И что? Думаешь, я отказался бы?

Я нахмурился.

— В смысле?

— Да в прямом, Сашка. В самом что ни на есть прямом.

Сабуров оттолкнулся от ствола. Теперь в голосе у него наконец появилось раздражение, только относилось оно, кажется, совсем к другому.

— Орды вокруг моего дома бродят. Какая-то тварь залётная их на людей травит, чудищ откармливает. Мы за ними по всей губернии гоняемся, а конца этому всё нет. Одних перебили — другие явились. И тут, значит, нашлась возможность добраться до тех, кто всё устраивает. И ты думаешь, я бы в стороне стоял?

Он посмотрел на меня так, будто я предложил ему нечто совершенно нелепое.

— Ну нет, Сашка. Я хоть и давно не на службе, но что такое долг, знаю.

Я опустил взгляд.

— Да и интересно, если честно, — добавил он.

Я снова посмотрел на него.

Дмитрий Александрович подкрутил ус. В глазах у него появилось знакомое выражение, которому я сейчас, признаться, даже обрадовался.

— А то всё мертвяков гоняешь, беглых крепостных ловишь да по лесам шатаешься. Одно и то же. А тут приключение настоящее. Засиделся я.

— Засиделся?

— Ну да. Что ты на меня так смотришь?

Я невольно оглядел его. Дорожная грязь на сапогах, потёртый ремень, плащ, который ещё недавно лежал свёрнутым в седельной сумке… Засиделся он…

В другое время я непременно рассмеялся бы. Сейчас только провёл ладонью по затылку, приглаживая непослушные волосы.

— То есть то, что всё это опасно, тебя не особенно беспокоит?

Сабуров хмыкнул.

— А что нынче не опасно? Тут до ветру без пистоля не сходишь, чтоб мертвяк причиндалы не обкорнал. А убиться можно и с крыльца по пьяни свалившись.

— И всё-таки разница имеется, — протянул я.

— Имеется, — согласно кивнул Сабуров. — Убиться, упав с крыльца особенно обидно.

Я не удержался и усмехнулся.

Смеха, правда, не получилось. Только немного отпустило под рёбрами, и я наконец смог вдохнуть, не чувствуя, как тесен воротник.

Дмитрий Александрович заметил это, но ничего не сказал. Снова прислонился к дереву, устраиваясь удобнее, и некоторое время смотрел в сторону лагеря.

— Кроме того, — продолжил он уже другим тоном, — ты думаешь, Евстахий этот твой не придумал бы, как меня заставить?

Я промолчал.

— Вот и я о том. Допустим, рассказал бы ты мне всё ещё в Порхове. А я взял бы да и отказался. Сказал исправнику: не поеду, ищите другого дурака. И что дальше?

Я пожал плечом.

— Нашли бы другого.

— Может, и нашли бы. А может, решили бы, что им именно я нужен. И запретили мне порох продавать, к примеру. Или ещё чего нашли бы. Если сильно захотеть, всегда есть за что зацепиться. Мы, знаешь ли, тут тоже не самые белые и пушистые во всей губернии.

Уточнять, что именно он имеет в виду, я не стал. Ватажников точно было за что прихватить. Выбором средств на своих заданиях они особо не озадачивались.

Мне самому хватило знакомства с Евстахием, чтобы представить, как выглядел бы подобный разговор. Спокойно, обстоятельно, с заботой о душе Дмитрия Александровича и безопасности его людей…

И с уже принятым решением.

Я с досадой наступил на сухую ветку. Та хрустнула под каблуком.

— Всё равно следовало тебе сказать.

— Следовало, — согласился Сабуров. — Кто ж спорит? Только ты сейчас чего от меня ждёшь? Чтобы я тебе морду набил?

Я покосился на него и поёжился.

— Не обязательно.

— Ну вот и ладно. Рассказал, теперь будем знать. В любом случае нас бы в эту авантюру загнали. С одного боку поджали бы, с другого… Судьба, стало быть, такая. А злиться на судьбу — всё равно что море сечь. Глупо и бессмысленно.

Он говорил без особенного веселья. Лёгкость, с которой он упомянул настоящее приключение, тоже куда-то делась. Передо мной стоял человек, который прекрасно понимал, во что мы угодили, и уже принял это к сведению.

— Значит, другого пути нет, — произнёс я.

Сабуров потянулся к усам, однако на этот раз только пригладил их.

— Выходит, что нет. Надо ехать в это чертолесье. Найти того, кто всё затеял, подцепить за яйца да приволочь под светлы очи Евстахия.

— Ну и желательно никому из охочих до награды на глаза не попасться, — добавил Сабуров. — А то знаю я этих любителей лёгкого заработка…

Я опустил глаза на свои сапоги. К одному прилипла хвоя, на другом засохшая грязь растрескалась над сгибом. Всё ещё хотелось умыться, сменить бельё и вытянуться на кровати. Самое простое желание на свете, ради которого мы и выбрались к станции.

Теперь предстояло снова ночевать в лесу и думать, как не выдать себя человеку, у которого вздумаешь купить хлеба.

И всё же стало легче.

Не потому, что Сабуров нашёл выход. Выхода он пока не нашёл, и я тоже. Объявление никуда не делось, церковная печать с него не исчезла, а пятьсот рублей оставались такими деньгами, ради которых многие с удовольствием пренебрегли бы знакомством со мной. Но было кое-что важное — кое-что, что грело душу и придавало уверенности.

Я поднял глаза на Дмитрия Александровича.

— То есть ты со мной?

Он хмыкнул.

— Конечно, с тобой. Куда тебя денешь? Сгинешь здесь без меня, дуралей столичный.

Я хотел ответить, что до сих пор как-то обходился, но вовремя прикусил язык. Сабуров смотрел на меня с обычной своей насмешкой, и я вдруг понял, насколько боялся её больше не увидеть.

Он поправил пояс и повернулся к лагерю.

— Ладно. Давай думать, что людям скажем, да велим обед варить. Жрать охота, знаешь ли.