Некромант из Псковской губернии-6. Авантюрист

Глава 1

Кажется, в камере я провёл несколько дней.

Впрочем, утверждать что-либо с уверенностью было затруднительно. Ни часов, ни солнечного света у меня не имелось, а считать время по каплям, падавшим где-то за стеной, я бросил почти сразу. Засыпал, просыпался, некоторое время лежал, пытаясь понять, долго ли спал, потом снова проваливался в забытьё. Иногда мне казалось, что наступило утро. Иногда — что вечер. На чём основывались эти предположения, я и сам затруднялся сказать.

Холодно было постоянно.

Я перепробовал все положения, которые позволяла узкая лавка. Лежал на спине, поворачивался на бок, подтягивал колени к груди, садился и прятал руки под мышки. Помогало ненадолго. Камень вытягивал тепло даже сквозь одежду, а если я начинал двигаться, чтобы хоть немного согреться, то очень скоро упирался головой в потолок.

Поначалу я каждый раз ругался. Потом привык ходить согнувшись и ругался уже просто так.

От этого тоже становилось немного легче.

Голова всё ещё болела. Шишка на виске отзывалась на любое неосторожное прикосновение, а макушку я за время пребывания здесь успел приложить о свод столько раз, что уже не знал, какой из ударов беспокоил меня больше.

Новый фрак высох, сделался жёстким и неприятно тянул под мышкой, где порвалась ткань. Снять его я не решался. В рубашке здесь можно было окоченеть, а укрываться фраком оказалось хуже, чем сидеть в нём.

В общем, превосходно устроился. Даже на сырой земле у костра во время похода в Старую Руссу было комфортнее. Не говоря уже о лавке в избе у Ерофеича.

Время от времени за дверью появлялся свет.

Я замечал его сразу, даже когда лежал лицом к стене. Тонкая полоска под дверью делала видимым край лавки и мокрую солому на полу. Затем раздавались уже знакомые тяжёлые шаги, скрежетало железо и открывалось окошко.

В первый раз я подскочил так поспешно, что опять задел головой свод.

Тюремщик сунул в отверстие кружку. Я принял её обеими руками и едва не расплескал воду — пальцы плохо слушались. Только когда выпил половину, сообразил, насколько сильно хотел пить.

Следом появился хлеб.

Кусок был тяжёлым, влажным и пах так, что я невольно отодвинул его от лица. В свете факела на корке виднелись пятна плесени. Я повертел хлеб, надеясь найти хотя бы одну сторону, с которой его можно было начать есть, и посмотрел в окошко.

Тюремщик ждал кружку.

— Это у вас здесь считается пищей?

Он ничего не ответил, только пошевелил выставленными пальцами. Я допил воду и вернул посуду. Окошко захлопнулось, прежде чем я успел спросить хоть что-нибудь ещё.

Хлеб я положил на край лавки.

Есть такое не хотелось. Даже при моём нынешнем положении следовало сохранять некоторое уважение к собственному желудку. Если они собираются держать меня здесь долго, пусть принесут что-нибудь съедобное. Я всё-таки не свинья, чтобы жрать отбросы.

С этой вполне разумной мыслью я и остался в темноте.

Во второй раз всё повторилось.

Шаги, свет, кружка. На этот раз я не стал пить торопливо. Вода отдавала чем-то затхлым, однако выбирать не приходилось. Я сделал несколько больших глотков, оставил немного на дне и уже собирался потребовать объяснений, когда в окошко просунули очередной кусок хлеба.

Я подержал его в руке, разломил и поднёс к свету. Внутри хлеб выглядел несколько лучше, чем снаружи, но есть его я всё равно не стал. Положил рядом с первым куском, допил воду и попытался задержать тюремщика вопросом.

Бесполезно. Кружку он забрал, а окошко закрыл с такой поспешностью, словно именно я мешал ему исполнить важные обязанности.

После этого я некоторое время объяснял закрытой двери, что думаю о местных порядках.

Дверь выслушала меня без возражений.

В третий раз я уже не кочевряжился.

Едва хлеб оказался у меня в руках, я вцепился в него зубами. Корка плохо поддавалась, мякиш лип к нёбу, но это нисколько меня не остановило. Я ел, почти не пережёвывая, запивал водой и сразу откусывал снова. В какой-то момент почувствовал знакомый плесневелый привкус и только тогда вспомнил, почему прежде не притронулся к здешнему угощению.

Вот ведь занятно. Оказывается, вкус хлеба зависит не только от пекаря. Если качественно оголодать, даже затхлый кусок покажется вкуснее французской булки.

Я доел кусок, собрал с ладони крошки и отправил их следом. Потом провёл пальцами по передней части фрака, проверяя, не упало ли что-нибудь туда.

Тюремщик всё ещё стоял с другой стороны двери, но мне было не до него. Я допил воду, отдал кружку и вернулся к лавке, где на ощупь нашёл два отвергнутых прежде куска.

К тому времени мое мнение о качестве еды изрядно изменилось.

Я съел и их. До последней крошки. Причём с таким удовольствием, что, окажись рядом тётушка, ей оставалось бы только развести руками: столько хлопот, столько стараний, Дуняшин омлет, хороший кофе — а племянник, оказывается, вполне счастлив, когда ему дают заплесневелый хлеб.

Счастлив я, разумеется, не был. Но желудок, наконец, перестало сводить так, что хотелось согнуться ещё сильнее, хотя ниже было уже некуда.

После этого я попытаться определить, сколько времени прошло с того момента, как я впервые очнулся.

Можно было считать кормления. Только сколько раз в день меня кормили? Один? Два? Или хлеб приносили тогда, когда тюремщику становилось нечем заняться? Свет появлялся редко, но в здешней темноте и час казался долгим. Иногда я успевал поспать между двумя посещениями несколько раз. Иногда не спал вовсе.

Всё это ничего не значило.

Время от времени до меня доносились крики.

Кричали так же дико и яростно, как и в первый раз. Кто кричал? Отчего? Возможно, человеку просто стало плохо. Возможно, здесь неподалёку держали буйного, который орал безо всякой причины…

Неплохое объяснение. Особенно если очень хочется в него поверить.

На меня напала апатия.

Колотить в двери я больше не пытался. Поначалу мне казалось, что если достаточно долго требовать внимания, кто-нибудь, наконец, придёт и разберётся. Теперь я опасался, что придут именно затем, чтобы разобраться. И начнут с того, что я слишком шумлю.

Нет уж. Посижу тихо.

Кричал, похоже, всё время один и тот же человек. Хотя уверенности и в этом не было. Голоса искажались в каменных коридорах, а я слышал их через закрытую дверь. Иногда до меня долетал только короткий вскрик, иногда мучительный вой тянулся так долго, что я переставал дышать, ожидая, когда он наконец закончится.

И всякий раз сжимался.

Можно было сколько угодно объяснять себе, что бояться пока нечего, что за мной ещё не пришли и вообще происходящее меня не касается. Вот только верилось в эти объяснения слабо. Я сидел, упершись локтями в колени, и слушал. Или лежал, закрыв уши ладонями.

Помогало плохо.

Я невольно начинал представлять, что именно там делают. Затем заставлял себя прекратить, однако стоило человеку закричать снова, как воображение принималось за прежнее.

Господи, только бы не орать вот так…

У меня оставалось достаточно времени, чтобы обдумать своё положение. Сначала я пытался восстановить последние минуты бала. Не целиком — с этим как раз затруднений не имелось, — а то, что могло объяснить удар прикладом и последующее заточение.

Человек в коричневом управлял мертвецами.

Я видел это, я проследил нити. Они тянулись к нему. Посол полыхал тёмным огнём, но нити шли не от посла.

Всё остальное было мороком.

На какое-то время я поддался ему и уже почти поверил, что пруссак стоял во главе бойни. Однако после столкновения с человеком в коричневом морок рассеялся. Я увидел, кто на самом деле дёргал мертвецов за ниточки.

А потом этот мерзавец попытался застрелить посла.

Зачем?

Тут даже особенного ума не требовалось. Если бы всё закончилось так, как он рассчитывал, объяснять свою невиновность прусскому дипломату уже не пришлось бы. Мёртвый некромант, мертвецы в посольских ливреях, нападение на великого князя… Превосходная картина. Особенно для тех, кто заранее подозревал пруссаков.

Попытка подставить посла. По крайней мере, именно так всё и выглядело.

Однако я помешал человеку в коричневом.

Не дал убить пруссака, сбил стрелка с ног и разорвал его связь с мертвецами. После этого твари перестали действовать сообща. Сами по себе они никуда не делись, однако справиться с разрозненными покойниками было всё-таки проще, чем с ордой, направляемой чужой волей.

Значит, сделал я всё правильно.

Так какого же дьявола сидел здесь?!

На этом месте рассуждение всякий раз останавливалось.

Я мог сколько угодно перебирать увиденное, но после удара не помнил ничего. Меня оглушили, потом разоружили, обыскали, надели ошейник и отнесли в камеру. Кто приказал это сделать, кто присутствовал при обсуждении и что вообще обсуждали — неизвестно.

Оставалось придумывать.

Может быть, я всё-таки ошибся?

Эта мысль возвращалась чаще остальных. Я отбрасывал её, потом снова начинал проверять собственные воспоминания. В зале царил хаос. Со всех сторон давил чужой Дар, люди кричали, меня швыряло в толпе. Мог ли я неверно понять увиденное? Не разобраться в том, чего до конца не понимал?

Мог, наверное.

Я ведь не церковный старец и не учёный, всю жизнь посвятивший исследованию тёмного дара. Большую часть известного мне пришлось выяснять на собственной шкуре. Причём не всегда удачно.

Но человек в коричневом ударил меня Даром. Потом попытался убить посла. А когда я приложил его затылком о колонну, нити разом опали.

Нет. Тут уже никакой ошибки быть не могло.

Если я взял не того, почему всё произошло именно так?

Я сидел на лавке и тёр лицо ладонями, пока не начинало саднить. Потом опускал руки и снова возвращался к тому, что не давало покоя с самого начала.

Церковники собирались провести на бал своего человека. Я должен был отвлекать внимание, пока он занимался настоящим делом.

А я вместо этого набросился на человека в коричневом.

Которого сам же принял за их наблюдателя.

Допустим, это действительно был он. Допустим, я сорвал какую-то хитроумную операцию, о которой мне ничего не сообщили. Может быть, мертвецов подняли нарочно, чтобы выманить настоящих заговорщиков? Может быть, всё происходило по церковному замыслу, а я полез не туда и испортил им дело?

Прекрасный замысел. Людей только зачем жрать?

Я снова вспоминал разорванное горло, кровь на паркете, костяных стражей, сметавших охрану великого князя… Если это была операция Ордена, то от подобной структуры лучше держаться подальше.

Нет. Человек в коричневом был некромантом, поднявшим мертвяков и натравившим их на гостей. Всё, что произошло в бальной зале, говорило именно об этом. Какими бы хитрыми ни были церковные замыслы, натянуть на них случившееся у меня не получалось.

Однако на костёр меня могли отправить и без моего согласия с их рассуждениями.

От этой мысли становилось совсем скверно.

Я провёл пальцами по ошейнику. Холодный металл плотно охватывал шею. Под него не удавалось просунуть даже ноготь. Несколько раз я всё-таки пытался дотянуться до Дара.

Не надеялся особенно, просто проверял. Вдруг после сна что-нибудь изменится? Вдруг я неправильно сосредоточился? Или ошейник не вполне исправен и позволит хотя бы почувствовать привычное тепло?

Ничего.

Я оставался самым обыкновенным человеком. Голодным, грязным, с больной головой и весьма сомнительными видами на будущее.

Ещё недавно это показалось бы мне прекрасным известием. Никакого тёмного дара, никаких огарочков и чужой воли. Только почему-то избавиться от всего этого удалось именно тогда, когда оно могло пригодиться.

Я отнял руку от шеи и прислонился к стене.

Возможно, дело было вовсе не в ошибке.

Человек в коричневом мог очнуться раньше меня. Или его привели в чувство, пока я валялся без сознания. Если церковники действительно считали его своим, то кому они поверили бы? Ему или странному провинциалу, которого и без того приходилось держать на коротком поводке?

Вот именно.

Он мог рассказать что угодно. Что я напал на него, когда он пытался спасти посла. Что мертвецами управлял я. Что меня давно следовало сжечь, а вместо этого позволили разгуливать по столице и едва не погубили великого князя.

Оправдания? Какие оправдания? Дубравин лежит без памяти. Наденьте на него ошейник, заприте, а потом разберёмся.

Или даже не станем пытаться.

Последнее было особенно неприятно.

Я бы, пожалуй, сумел объяснить случившееся Филарету. Во всяком случае, попытался бы. Он знал обо мне достаточно, чтобы хотя бы выслушать. Вот только здесь не было ни Филарета, ни кого-то ещё, кто хотел бы меня выслушать. Здесь появлялся только одноглазый мерзавец с кружкой. И кто-то кричал в глубине подземелья.

Оставалось молиться. Причём просьбы становились всё скромнее. Поначалу я хотел, чтобы выяснилось недоразумение и меня выпустили. Потом — особенно после очередной порции диких воплей — чтоб меня пытали хотя бы не так яростно. Ну, или поверили тому, что я скажу во время пыток. Теперь я ловил себя на мысли, что хорошо бы, чтоб костер оказался достаточно жарким, и мне не пришлось долго мучиться.

Господи, ну почему нельзя просто оставить меня в покое?

Я ведь даже из Петербурга уехал. Сидел бы в деревне, занимался варницей, спорил с Ерофеичем о хозяйственных расходах. Нет, понадобился здесь. Приезжай, Александр Алексеевич, помогай церкви, спасай посла…

Спас… Спасибо, очень хорошо получилось.

От нечего делать я принялся сочинять планы побега, вот только ни один из них не выглядел состоятельным. Я ведь даже не знал, где находился. В какой-то церковной темнице, это понятно, но что было над ней? Монастырь? Дом посреди Петербурга? Кладбищенская часовня? Сколько дверей отделяло меня от улицы и сколько вооружённых братьев стояло за каждой?

Можно сколько угодно мечтать о свободе, однако сперва следовало хотя бы выбраться из каменной норы. Без оружия, без Дара и с ошейником на шее.

В конце концов я вернулся на лавку.

Сидеть здесь было отвратительно. Бежать отсюда — невозможно. Оставалось дождаться, пока кто-нибудь всё-таки пожелает со мной поговорить, и постараться не думать о том, каким образом пойдёт разговор.

Я то засыпал, то просыпался, то снова начинал перебирать события бала. Каждый раз приходил к одному и тому же выводу и каждый раз ничего не мог с ним сделать. Человек в коричневом был виновен. Я помешал ему убить посла. Теперь я в камере.

Между последними двумя обстоятельствами явно недоставало какого-то объяснения.

И очень хотелось, чтобы мне его сообщили до того, как сожгут.

Когда за дверью вновь послышались шаги, я сначала решил, что принесли воду.

Сел, провёл ладонью по лицу и приготовился подняться. Под дверью появился свет, заметно ярче обычного. Я посмотрел на окошко, ожидая знакомого скрежета.

Вместо этого снаружи загрохотало железо.

Я замер.

Засов отодвинули. Дверь дёрнулась, с тяжёлым скрипом пошла внутрь и ударилась о стену. Я отшатнулся от света, заслонил глаза рукой и только потом разглядел людей в коридоре.

Снаружи помимо уже знакомого тюремщика стояли два монаха с факелами.

Я медленно опустил руку. Тюремщик стоял чуть сбоку, заглядывая в камеру поверх плеча одного из братьев. В трепещущем свете лицо со шрамами выглядело ещё отвратительнее, чем прежде.

— Ну что, соколик, дождался? — проскрипел он. — А вот и твой черёд.

И засмеялся.

Негромко, с каким-то влажным хрипом. Мне сразу вспомнился оборвавшийся вопль, и всё, что я намеревался сказать при появлении церковников, вылетело из головы.

Один из монахов сердито толкнул тюремщика плечом, заставив отступить от двери.

Тот перестал смеяться и повернулся к нему.

— А чего? Я ничего. Сказал только…

Второй брат даже не посмотрел в его сторону.

— Выходи.

Его голос прозвучал абсолютно бесцветно.

Я посмотрел на открытую дверь, потом перевел взгляд на монаха. Хотелось спросить, куда меня поведут, но ответ заранее представлялся достаточно ясно: куда надо. Или вообще ничего не скажут. А то и по почкам добавят. Надо оно мне?

Да пожалуй, что нет.

Я упёрся ладонями в лавку и, привычно согнувшись, поднялся.

В проёме пришлось пригнуться ещё ниже. Факел потрескивал совсем рядом, тепло коснулось лица, и я невольно задержался, однако монах чуть отступил, освобождая дорогу.

Я вышел и выпрямился.

Боже, какое же это было наслаждение!

Позвоночник хрустнул, плечи потянуло, в пояснице болезненно заныло. Я поднял голову, расправил грудь и впервые за всё время смог вдохнуть, не чувствуя себя сложенным пополам. Даже на мгновение закрыл глаза от удовольствия.

Даже если меня сейчас поведут на пытки, то одно это чувство того стоило!

— Иди за нами, — приказал монах.

Я открыл глаза. Он уже повернулся вдоль коридора, но перед тем, как тронуться, посмотрел на меня ещё раз.

— И без глупостей. Понял?

Я кивнул.

Понял. Где уж тут не понять.

Оба монаха двинулись вперёд. Свет факелов пополз по сырым стенам, вытянув на каменном полу две длинные тени. Я переступил с ноги на ногу, проверяя, смогу ли идти нормально, и пристроился следом.

Мама родная, ну где же я так нагрешил-то, а?

Глава 2

Некоторое время мы шли по узкому, тускло освещённому чадящими факелами коридору, со сводов которого капала вода. Потом монахи свернули за угол, прошли ещё немного и начали подниматься по винтовой лестнице.

Я шёл следом, придерживаясь за стену. Ступени были узкими, неровными, а ноги после нескольких дней на лавке слушались не лучшим образом.

Зарылись церковники основательно. Мы уже успели миновать несколько поворотов, а лестница всё не заканчивалась. Впереди покачивались факелы, по стенам ползли тени, и с каждым новым пролётом у меня понемногу отлегало от сердца.

Наверх — это хорошо. Если бы вели на пытки, повели бы вниз. По крайней мере, вопли доносились откуда-то оттуда. Хотя в здешних коридорах попробуй разбери, откуда что доносится…

Впрочем, радоваться было рано. Для хорошего костра тоже требуется выбраться на свежий воздух. Не станут же его разводить в подземелье…

Я споткнулся и выругался вполголоса. Эта мысль мне решительно не понравилась.

Однако до конца лестницы мы так и не добрались. На очередной площадке передний монах свернул в коридор, второй последовал за ним. Я с некоторым облегчением отвернулся от уходящих наверх ступеней.

Здесь было теплее. Камни под ногами были сухие, со стен не сочилась вода, да и запах стоял совсем другой. Двери тоже выглядели поприличнее: обычные деревянные, без железных полос и окошек.

Возле одной из них мы остановились. Монах толкнул створку и сделал приглашающий жест.

Я переступил порог, не зная, к чему готовиться, и, не веря своим глазам, уставился на стоявшую посреди комнаты лохань.

Над водой поднимался пар. Рядом стояла скамья, на ней лежали полотенце, мыло и мочалка. Я оглядел всё это, потом повернулся к монаху, пытаясь понять, что происходит.

— Мойся, — распорядился он.

— Погоди, а…

Дверь закрылась.

Некоторое время я стоял посреди комнаты, прислушиваясь. Снаружи никто не разговаривал, никто не собирался входить и объяснять происходящее. Оставалось либо продолжить задавать вопросы дверям, либо воспользоваться тем, что дали.

Я выбрал второе.

Фрак… вернее, то, что ещё недавно было дорогим новым фраком, снимался с трудом. Засохшая ткань цеплялась за рубашку, рукав пришлось стаскивать осторожно, чтобы не тревожить плечо. Бросив одежду на пол, я, наконец, понял, насколько сильно от меня несло.

М-да. Теперь хотя бы ясно, почему меня привели именно сюда. В таком виде даже палачу показываться неприлично.

Я избавился от остальной одежды, переступил через борт и опустил ногу в воду. Горячо! Постоял немного, привыкая, затем забрался целиком и медленно сел, подтянув колени.

Боже, какое же это было наслаждение!

Я откинул голову на край лохани и закрыл глаза. Вода щипала содранную кожу, но после холода, въевшегося, казалось, в самые кости, это нисколько не беспокоило. Хотелось сидеть так долго-долго… Желательно, до того момента, когда церковники обо мне забудут.

К сожалению, надеяться на это было напрасно.

Отогревшись, я взял мыло и начал отмываться. Вода быстро потемнела. С волос сходила засохшая кровь, из-под ногтей — грязь, которую в камере я даже не пытался вычистить. Прикосновение к виску отозвалось болью, и голову пришлось мыть осторожнее.

Интересно, что всё это значило?

Может быть, действительно разобрались? Сейчас отведут к Филарету, он скажет, что произошла прискорбная ошибка, выразит сожаление и велит выпустить? Было бы неплохо. Даже очень. Я бы, пожалуй, даже сумел принять извинения, особенно если к ним будет прилагаться сытный обед…

Пальцы наткнулись на металл.

Я провёл по ошейнику и помрачнел. Ну да, конечно. Ошибка произошла, сейчас отпустят… Сначала пусть эту дрянь снимут, а уж потом будем радоваться.

Я потёр шею у края обруча, насколько удалось под него подобраться, и вернулся к мытью.

К тому времени, когда вода начала остывать, я уже чувствовал себя почти человеком. Во всяком случае, перестал дрожать, да и голова болела меньше. Оставался один вопрос: во что теперь одеваться?

На грязную одежду, сваленную у скамьи, даже смотреть не хотелось, не говоря уже о том, чтобы надевать снова. Может, завернуться в полотенце? Пусть любуются, раз не сообразили…

Дверь открылась. Вошёл всё тот же монах, внёс стопку одежды, положил её на скамью, затем поставил рядом сапоги.

— Одевайся.

Он снова вышел, не дав мне и рта раскрыть.

Ох уж эти молчальники… Слова из них не вытянешь.

Я выбрался из лохани, насухо вытерся и взялся за одежду. Рубаха оказалась чистой, из хорошего полотна, брюки тоже вполне приличные. Жилет, сюртук… Даже сапоги недешёвые. Я повертел один в руках, проверил подошву и невольно приободрился.

Во всяком случае, на рубище приговорённого не похоже.

Одевался я медленно. Пальцы ещё плохо слушались, особенно когда дошло до пуговиц жилета. Зато сухая рубаха после грязного тряпья доставляла почти столько же удовольствия, сколько горячая вода. Сюртук немного тянул в плечах, но сейчас придираться к посадке я не собирался.

Я поправил воротник и снова задел ошейник.

Вот ведь сволочь! Всё впечатление портит…

Едва я успел закончить, дверь открылась. На пороге стоял всё тот же монах.

— Следуй за мной.

Я вышел в коридор. Второго сопровождающего не было, одноглазого мерзавца — тоже. Монах пошёл вперёд, не глядя, иду ли я за ним, и нисколько не опасаясь опасного заключённого, на которого даже ошейник нацепили. То ли не допускал даже мысли, что я могу сделать какую-нибудь глупость, то ли был настолько уверен в себе, что мои глупости его вовсе не беспокоили.

Проверять не хотелось. С меня пока хватило.

Мы поднялись ещё на пару пролётов и оказались в новом коридоре. Здесь вместо факелов горели фонари, стены были отделаны, а двери выглядели так, что за ними вполне можно было ожидать приличный кабинет. Кабы не ошейник, я бы даже, пожалуй, почувствовал себя гостем.

У одной из дверей монах остановился, почтительно постучал и дождался ответа из комнаты. Затем открыл, отступил в сторону и мотнул головой.

Я вошёл — и замер на пороге.

Нет, в самой комнате ничего удивительного не было. Обычный церковный кабинет, сколько я их уже перевидал за последнее время… Но меня удивила отнюдь не обстановка.

Посреди комнаты стоял длинный стол. За ним сидело несколько человек. Один из стульев был отставлен, и, по всей видимости, предназначался для меня.

Я ещё раз оглядел присутствующих.

Прямо напротив меня сидел отец Филарет. Рядом — второй старец, которого я видел на наших встречах в часовнях. Тот, который высокий. А дальше… Дальше сидели прусский посол и великий князь Николай Павлович.

Вот этого я точно не ожидал.

Все четверо смотрели на меня так, словно моё появление было совершенно естественным.

— Проходи, сын мой, садись, — пригласил Филарет, как будто мы расстались пару часов назад и не было никаких дней, проведённых в камере. А ещё…

В голосе старца слышалась теплота.

Я даже прислушался. Нет, не показалось. Именно теплота. Отец Филарет был рад меня видеть.

Бред какой-то…

Я поклонился высоким гостям, взялся за спинку предложенного стула и отодвинул его от стола. Немного дальше, чем следовало. Потом сел, расправив плечи и постаравшись придать себе самый независимый вид, на который был способен после нескольких дней в каменной норе.

Николай Павлович явно заметил передвинутый стул. Взгляд его задержался на мне, но говорить он ничего не стал и с трудом подавил улыбку.

— Рад видеть тебя в добром здравии, — продолжил Филарет.

— А так и не скажешь.

Я оттянул воротник и постучал ногтем по железному обручу. Получилось довольно выразительно.

— Ах да…

Старец щёлкнул пальцами.

У меня под подбородком негромко треснуло. Ошейник раскрылся и с тяжёлым стуком упал на пол. Одновременно внутри отозвалось знакомое тепло, от которого я едва не зажмурился. Дар вернулся.

Всего-то. Один щелчок пальцами… А старец-то силён.

Я нагнулся, поднял ошейник и повертел его в руках. Теперь эта дрянь выглядела совершенно безобидно. Просто металл. Два разошедшихся конца, петля, и чёрный камень, вплавленный в оправу…

Скривившись, я бросил ошейник на стол.

Посол проводил обруч глазами. Второй старец поджал губы, а Филарет будто бы и вовсе не обратил внимания на мой жест.

— Прежде всего хочу поблагодарить тебя за прекрасно исполненное поручение, — сказал он. — Ты сделал больше, чем мы могли требовать. Когда другие искали спасения, ты не убоялся зла и встал у него на пути. Благодаря тебе удалось раскрыть заговор, направленный против России и Прусского королевства, и уберечь от беды его императорское высочество.

Я слушал, всё ещё потирая шею и пытаясь осознать происходящее.

Пока я внизу гадал, дадут ли мне сказать последнее слово, здесь, оказывается, готовили благодарственную речь. Очень трогательно.

— И, что особенно важно для Ордена, — Филарет чуть подался вперёд, — благодаря тебе мы обнаружили предателя в собственных рядах. И даже не одного.

Я перестал тереть шею и посмотрел на него исподлобья.

— Надеюсь, это он орал там, в казематах?

Старец сдержал улыбку и едва заметно склонил голову.

На душе сразу стало теплее. Если бы я знал, что слышу вопли именно человека в коричневом, время, проведённое в камере, не показалось бы настолько бездарно потраченным. По крайней мере, было бы чему порадоваться.

— Я так понимаю, человек в коричневом фраке и оказался тем, от кого я должен был отвлекать внимание? — спросил я. — Вашим человеком, который во всём разберётся, пока мы с Ольгой вертимся у гостей перед глазами?

— К сожалению, да, — ответил Филарет. — Должен признать, что ошибаться способны даже мы. Мы пригрели змею на груди и доверили ей дело, от которого зависело слишком многое. Лучшего случая для удара отступник не мог и пожелать.

Сказано это было с явным неудовольствием. Причём непонятно, что больше его вызвало — необходимость признания собственной ошибки, или то, что признавать её пришлось при посторонних.

Я посмотрел на посла. Тот сидел прямо, баюкая раненую руку, стараясь не двигать плечом, и слушал, не вмешиваясь. Николай Павлович тоже молчал.

— Давайте всё-таки с самого начала, — попросил я. — Обдумать случившееся мне времени хватило, но я хотел бы услышать всё же и вашу версию. Что именно произошло на балу?

— Преступление, сын мой, — заговорил второй старец. — Против рода человеческого, против Отечества и против тех, кто доверил нам свою безопасность. Злоумышленники намеревались рассорить Россию с Пруссией, а наш брат, которому поручили раскрыть их замысел, сам оказался в сердце заговора.

Он произнёс «наш брат» так, словно слова дались ему с трудом.

— Нападение на его императорское высочество должно было послужить обвинением против Прусского королевства. Господину послу ещё до начала бала подбросили проклятый амулет. Когда появились первые мертвецы, тот пробудился и начал излучать Проклятие с огромной силой.

Я невольно наклонился ближе.

— Никто из братьев, находившихся в зале, не мог даже подумать, что за всем этим стоит кто-то другой, — подтвердил старец. — В том и состоял замысел. Пока все смотрели на господина посла, настоящий виновник оставался вне подозрений. Положение позволяло ему приблизиться и нанести удар.

— Интересно, — пробормотал я. — То есть, он застрелил бы посла, как некроманта, и тут же отпустил бы контроль. Мертвяки, лишившись управления, превратились бы в тупое стадо — и этого стало бы вполне достаточно для обвинения. Особенно если присовокупить к этому слова вашего человека.

— Именно, — Филарет скорбно кивнул. — Этого было бы достаточно.

Я откинулся на спинку стула, пытаясь уложить услышанное в голове. Пока всё сходилось. За исключением одного обстоятельства.

— Погодите. А мертвец на предыдущем приёме? Тот, что набросился на господина посла?

— Случайность, сын мой, — ответил второй старец. — Впрочем, пути Господни неисповедимы. Не останови ты ту тварь, господин посол едва ли пригласил бы тебя на бал. И кто знает, чем тогда завершился бы этот вечер…

Я промолчал.

Что-то мне подсказывало, что церковники нашли бы способ засунуть меня на проклятый бал и без приглашения благодарного посла. Да я бы не особенно удивился, выяснись, что и мертвец на приёме появился их стараниями.

Хотя, учитывая, как ловко они выбрали себе надёжного человека… Пожалуй, переоценивать их возможности тоже не стоило.

Взгляд снова остановился на двух старцах.

Двух, а не трёх.

— Кстати, отцы. Прежде вас было трое. Где же третий?

Филарет сложил руки перед собой.

— Я ведь упомянул предателей во множественном числе… — он многозначительно замолчал.

Вот теперь я действительно удивился. Даже на посла посмотрел, словно тот мог подтвердить, что я всё расслышал правильно.

Значит, всё это время один из тех, кто давал мне наставления, сидел с ними за одним столом и рассуждал о вере и долге, сам…

— То есть вы прохлопали отступника в самом сердце своего Ордена? — вырвалось у меня. — Серьёзно?

Николай Павлович негромко хмыкнул. До этого он слушал с непроницаемым лицом, но теперь даже не попытался скрыть усмешку.

Филарет нахмурился.

— Ты дерзишь, сын мой.

Я примолк.

Ну да, пожалуй, это лишнее. Учитывая, как мало усилий потребовалось, чтобы снять с меня ошейник, обратное действие наверняка окажется не сложнее. Так что лучше поостеречься.

Несколько мгновений я благоразумно молчал. Потом всё-таки не удержался:

— Но откуда взялось столько мертвецов? С людьми в зале ещё можно понять, их убивали и сразу поднимали. А костяные стражи? Их-то как протащили в Петербург, да ещё в дом, где ожидали его императорское высочество?

Второй старец опустил глаза на лежащий перед ним ошейник.

— Часть прислуги сообщники отступника умертвили незадолго до нападения. Остальных поднимали уже во время бойни. Что до исчадий, которых ты называешь костяными стражами…

Он замолчал.

Я подождал. Очень уж хотелось услышать продолжение.

— В подвалах дома обнаружили несколько специально приспособленных для этого помещений, — заговорил Филарет. — Там в течение нескольких дней содержали и откармливали мертвецов. За безопасность отвечали люди отступника. Они имели доступ туда, куда не могли попасть прочие. Соответственно, никто не нашёл никаких… Нарушений.

Я некоторое время смотрел на него.

Потом медленно выдохнул.

— Нарушений? Вы хотите сказать, что под залом, где должен был находиться брат императора, несколько дней действовала ферма по откармливанию мертвяков? И её никто не заметил?

Ответа не последовало.

Я лишь покачал головой.

Да они тут совсем расслабились! Хоть вывози в Псковскую губернию, показывай, как люди живут! Начать можно с ночёвки за частоколом, чтобы не терять времени на объяснения…

Николай Павлович снова хмыкнул, на этот раз заметно веселее. Похоже, моё мнение о предусмотрительности церковников он вполне разделял. А может, просто получал удовольствие от того, что неприятные вопросы задаёт кто-то другой.

Филарет смотрел на меня исподлобья. Второй старец сидел с таким видом, будто уже пожалел, что разговор вообще состоялся.

Пауза затянулась.

— Александр Алексеевич, — вступил посол, осторожно поправив положение раненой руки. — Позвольте мне сказать несколько слов.

Я повернулся к нему. Честно говоря, своевременно. Ещё немного, и я мог поинтересоваться, не требуется ли им помощь для наведения порядка в их Ордене. И кто знает, не стало ли бы это моим последним предложением?

— Вы спасли мне жизнь, — продолжил пруссак. — Уже во второй раз. Мне трудно выразить вам свою благодарность, однако дело касается не только меня. Ваши действия уберегли мою страну от обвинения, последствия которого могли оказаться весьма тяжёлыми. Вплоть до войны.

Говорил он медленно, тщательно подбирая русские слова, но смотрел на меня прямо и открыто.

— Я направлю его величеству королю Фридриху Вильгельму представление о награждении вас орденом Красного орла третьей степени. Это самое малое, о чём я могу ходатайствовать. Надеюсь, решение не заставит себя ждать. Когда знак и грамота прибудут в Петербург, я почту за честь вручить их вам лично.

Я прижал ладонь к груди и склонил голову.

Очень кстати подвернувшийся жест. Благодаря ему никто, надеюсь, не заметил, с каким выражением лица я выслушал последние слова.

Орден.

Мне.

Полчаса назад я пытался определить по направлению лестницы, поведут меня на пытки или сразу на костёр, а теперь прусский посол обещает ходатайствовать перед королём о награде?

Чудеса в решете.

— Благодарю вас, господин посол, — ответил я, выпрямляясь. — Для меня это большая честь.

Он слегка поклонился в ответ.

— Полагаю, теперь моя очередь, — произнёс Николай Павлович.

Я сел ещё прямее. Казалось бы, куда уж дальше, но получилось же!

Великий князь смотрел на меня внимательно и теперь не улыбался.

— Моим спасением я обязан прежде всего страже и нескольким отважным служителям церкви. Однако не окажись вас на этом балу, исход мог быть совсем иным. Вы сохранили присутствие духа и сумели сделать то, чего не сделали люди, на которых мы рассчитывали.

Последние слова, кажется, предназначались не только мне. Филарет отвернулся, а второй старец скорчил такую мину, будто съел лимон.

— Я намеревался ходатайствовать перед государем о награде для вас, — продолжил он, — но эти господа настояли, чтобы ваши заслуги пока не получали огласки.

Вот как… Интересно…

— Поэтому поступим иначе, — продолжил он. — Вы вправе обратиться ко мне с просьбой, Александр Алексеевич. В разумных пределах, конечно. А я, в благодарность за то, что вы сделали, постараюсь исполнить её, насколько позволят мои возможности.

Тут уж я совсем растерялся.

Услуга от брата императора. Даже при всех оговорках — услуга от человека, которому открыты такие двери, перед которыми остальные годами мнутся на пороге. Ещё недавно я радовался приглашению на бал, а теперь…

Голова решительно отказывалась соображать.

— Премного благодарен, ваше императорское высочество, — сказал я. — Боюсь, сейчас я способен мечтать только о бокале вина и добром куске запечённой индейки. Но, думаю, просить вас о подобной мелочи было бы непростительной глупостью.

Николай Павлович улыбнулся, широко и открыто.

— Мне нравится ваша прямота. И чувство юмора, — сказал он. — Я не тороплю. Подумайте и дайте знать, когда решите. Обещаю сделать всё, что будет в моих силах.

Я поднялся и поклонился.

— Благодарю вас, ваше императорское высочество.

Сесть обратно я не успел. Посмотрел на Филарета, на второго старца, затем на ошейник посреди стола — и злость, ненадолго отступившая перед изумлением, вернулась.

Нет, господа. Так не пойдёт.

Орден — прекрасно. Услуга — ещё лучше. Но я ведь действительно сидел внизу, жрал заплесневелый хлеб и слушал, как кого-то пытают. И никакого отношения к тому, что мне сейчас сообщили, это не имело.

Или имело?

— Но, бога ради, может быть, теперь мне объяснят, для чего понадобилось всё остальное? — спросил я, обращаясь к старцам. — Мне едва не проломили голову, надели эту дрянь и бросили в каземат. Я провёл там несколько совершенно отвратительных дней, не зная даже, за что меня там держат! Не хотите же вы сказать, что именно так церковь благодарит за блестяще исполненное поручение?

Филарет усмехнулся.

— А это… Это для того, чтобы ты нас ненавидел как можно более искренне, сын мой.

Я уставился на него.

Кажется, он не шутил. Во всяком случае, ничего указывающего на это в его лице я не обнаружил.

Что за бред?

— Что вы хотите этим сказать? — наконец спросил я.

— А об этом, сын мой, мы поговорим, когда останемся одни.

Филарет повернулся к высоким гостям, и выражение его лица снова стало почтительным.

— Ваше императорское высочество, господин посол, прошу простить нас. Дальнейший разговор касается внутренних дел Церкви. Не смею больше злоупотреблять вашим временем

Посол степенно склонил голову и поднялся. Николай Павлович ещё раз усмехнулся, отодвинул стул и подошёл ко мне.

Я поспешно повернулся, собираясь поклониться, но великий князь протянул руку.

Рукопожатие оказалось крепким.

— Вы настоящий сын своего Отечества, Александр Алексеевич. Надеюсь, мы ещё увидимся. И помните: от своих слов я не отказываюсь.

— Благодарю, ваше императорское высочество.

Посол тоже попрощался со мной, после чего оба направились к выходу. Я проводил их взглядом и дождался, пока закроется дверь.

В комнате сразу стало тише.

Филарет никуда не торопился. Второй старец тоже. Оба смотрели на меня, ожидая, когда я снова сяду.

Я опустился на стул, сложил руки на груди и вздохнул.

Что ж, послушаем, что ещё придумали эти безумные старцы…

Надеюсь, их объяснения окажутся достаточно убедительными.