Некромант из Псковской губернии-5. Конфидент

Глава 1

В доме было уютно.

На улице немилосердно жарило солнце, будто пытаясь отыграться за все ненастные дни позднего лета, вступившего, наконец, в свои права, а в просторной гостиной барского дома было свежо и прохладно.

Я сидел в кресле, забросив ноги на низкий столик, пил кофе и откровенно ленился.

С памятных событий в Порхове прошло чуть больше недели.

За это время город успел похоронить мёртвых, подсчитать сгоревшие дома, назначить виновных и даже отыскать героев. Последнее, как выяснилось, оказалось проще всего. Герои нашлись сами и в потребном количестве. И все до единого принадлежали к святой церкви.

Об этом мне сообщал «Петербургский вестник», доставленный вчера бродячим торговцем. Газета пахла сырой бумагой и типографской краской, края за время путешествия из Петербурга успели измяться, на сгибе темнело жирное пятно, однако номер был совсем свежим. Для Малого Днища почти чудо.

Я придвинул газету поближе и снова посмотрел на заголовок.

«ПОРХОВ СПАСЁН. ЗЛОДЕЙСКИЙ УМЫСЕЛ ВРАГОВ ОТЕЧЕСТВА РАЗРУШЕН СТАРАНИЯМИ СВЯТОЙ ЦЕРКВИ»

Под статьёй мелкими буквами значилось имя автора — П. А. Лисовский.

Надо же, старый знакомый. Я отхлебнул кофию и снова перечитал статью, на этот раз медленно и внимательно.

«Минувшей седмицей тихий уездный город Порхов подвергся нападению, равного коему не знали наши края со времён Великого мертвяцкого мора. Под покровом ночи многочисленные толпы оживших мертвецов внезапно подступили к городскому посаду, в то время как иные из сих богомерзких тварей, заранее тайно доставленные за крепостные стены, восстали в домах, подвалах и при городском кладбище…»

Насчёт заранее доставленных мертвецов Лисовский, конечно, наврал. Они и без посторонней помощи лежали там, где им полагалось, и лишь ждали, пока Калинин велит им подняться.

Но для газетной статьи подобные мелочи значения не имели. Куда важнее было сразу дать читателю понять: враг хитёр, коварен и таскает покойников через городские ворота так же легко, как коробейник — ленты и гребни. Я хмыкнул и продолжил чтение.

«Гарнизон и городские власти, не имевшие ни малейшего основания ожидать столь вероломного нападения, оказались застигнуты врасплох. В первые же минуты злодеями были умерщвлены порховский исправник Антон Владимирович Щукин, несколько урядников и служащих городской канцелярии. Лишь по счастливому стечению обстоятельств избежали погибели уездный предводитель дворянства и городской голова…»

Вот как. Не имевшие ни малейшего основания ожидать, значит.

Я отложил газету, налил себе ещё кофию и некоторое время смотрел, как сливки расползаются по тёмной поверхности светлыми завитками.

Ну да, конечно. Ведь я не отправлял Щукину письмо, чтобы предупредить его об орде в окрестностях Ясного. Мы с Сабуровым не сидели лично у него в кабинете и не пытались Щукина, что речь идёт не о крестьянских побасёнках. Конечно, нет! Нападение совершилось совершенно внезапно, словно мертвяки появились прямо из воздуха исключительно затем, чтобы поставить городские власти в неловкое положение…

Впрочем, Щукин возразить уже не мог. А у меня такого желания теперь и не было.

Я снова взял газету.

«В сей страшный час, когда жители, лишённые защиты и руководства, готовы были предаться отчаянию, на пути нечестивого воинства встали слуги Господни. Не щадя живота своего, малочисленная братия вступила в бой с мертвецами, раскрыла убежище предводителя орды и после жестокой схватки лишила его возможности управлять богомерзкими тварями.

Мужество защитников, крепость гарнизона и горячая молитва горожан позволили удержать стены до тех пор, пока лишённые направляющей воли мертвецы не пали. К рассвету нападение было отражено, а Порхов — спасён».

Я хмыкнул. Выходило складно. Церковники раскрыли заговор, отыскали Калинина, одолели его в жестокой схватке и спасли город. Я же, видимо, всё это время мирно спал в гостинице. Возможно, даже молился вместе с прочими горожанами, добавляя свою скромную лепту к общей победе. А всё, что было там, на площади и позже, в общем зале управы, мне, не иначе, приснилось…

Впрочем, ничего удивительного. Кто станет писать об одном ссыльном помещике, который самовольно шатался ночью по охваченному мертвяками Порхову, прикончил одного некроманта, добрался до второго и, считай, самостоятельно обезглавил всё вторжение? Подобный герой плохо подходил для первой полосы. Особенно если святой церкви требовалось объяснить, почему она проморгала заговор у себя под носом и явилась в управу лишь к самому концу представления.

Хотя, положа руку на сердце, подобная слава мне и самому была ни к чему. После беседы с отцом Евстахием я и сам почти поверил, что всю эту ночь крепко спал в соседней с Петри комнате. Уж больно не хотелось мне проверять на собственной шкуре, для чего именно нужна та цепь с амулетом из чёрного камня…

Статья между тем продолжалась:

«До недавнего времени многие образованные люди почитали рассказы о правильно устроенных ордах пустыми страхами невежественного простонародья. Сами страницы нашего издания не единожды служили местом для справедливого осмеяния подобных выдумок…»

Я едва не поперхнулся кофе. Справедливого осмеяния. Вот, значит, как это теперь называлось.

«Однако честность перед читателем требует признать: события в Порхове неопровержимо доказали, что угроза сия не только существует, но и способна явиться внезапно в любую точку нашей необъятной державы. Ни отдалённая деревня, ни малый уездный город, ни многолюдная губернская столица не могут более полагаться на прежние представления о неразумии оживших мертвецов.

Каждому рачительному хозяину надлежит озаботиться защитой людей, устройством оград, запасами пороха и надёжным караулом».

Всего месяц назад тот же самый П. А. Лисовский уверял читателей, что орда противна здравому смыслу и самой природе оживших мертвецов — а теперь призывал помещиков строить ограды и запасать порох.

Удивительно, как быстро меняется мнение образованного человека, когда мертвяки приходят не к безвестным крестьянам где-то в глуши, а к исправнику уездного города.

Я взял из корзинки ломоть белого хлеба, щедро намазанный маслом, положил сверху кусок холодной ветчины и откусил. Хлеб ещё сохранял тепло печи, масло под ним подтаяло, а по краю ветчины блестела тонкая полоска жира. Прожевав, я отпил из кружки и вернулся к занимательному чтению.

«Но ещё большую опасность, нежели сами неразумные твари, представляют те хитроумные злодеи, кои употребляют мертвецов для достижения собственных целей.

Носители Проклятия вновь подняли голову. Они таятся среди честных людей, виртуозно входят в доверие, проникают на государеву службу и годами готовят свои мерзостные замыслы».

Здесь Лисовский хотя бы не врал. Калинин именно этим и занимался…

«Вот только собственные ли цели преследовали порховские заговорщики? Из заслуживающих полного доверия источников редакции стало известно, что следы злодейского умысла тянутся далеко за пределы Российской империи.

Кто именно из многочисленных врагов Отечества дерзнул поднять мёртвых против русских людей, предстоит установить следствию. Мы же не станем предварять его выводы. Напомним лишь, что завистников у России всегда было довольно, а нынешняя слабость коварного врага не должна усыплять бдительности верноподданных».

Тут неизвестные источники Лисовского окончательно расправили крылья и улетели за государственную границу. Какую именно — автор благоразумно не сообщил. Врагов у Отечества хватало, можно было выбирать по вкусу.

Я сложил газету, положил на край стола и продолжил трапезу.

По телу разлилось приятное сытое тепло, аромат напитка будоражил обоняние, и я расслабленно откинулся на спинку кресла. Наконец-то дома…

Однако стоило мне прикрыть глаза, как вместо залитой утренним солнцем столовой передо мной снова возникли события той кошмарной ночи.

После пленения Калинина в городе стало заметно тише.

Где-то ещё стреляли, кричали люди, звонил колокол, трещало пожарище на посаде. Но общего гула, который прежде висел над Порховом, уже не было. Он рассыпался на отдельные звуки, и между ними появились длинные промежутки. После нескольких часов непрерывного грохота эта тишина давила на уши сильнее выстрелов.

От управы до гостиницы я добирался пешком. Все мышцы болели, в голове гудело, во рту стоял вкус крови, а всё тело охватила противная слабость. К счастью, по дороге мне попались всего два мертвяка. Первый выбрался из распахнутой лавки, второй шатался возле колодца. Оба двигались медленно, словно потеряли хозяина и не понимали, что делать дальше. Я уложил обоих из двустволки даже не напрягаясь, а потом долго ругался с сабуровскими ватажниками, не желавшими пускать меня на гостиный двор.

Суровые вояки, исполнявшие приказ командира, сдались только после того, как я напомнил, что, вообще-то, являюсь заместителем их командира, тщательно рассмотрели меня при свете фонаря и убедились в том, что я не собираюсь их сожрать. Только после этого заскрежетал засов и меня впустили внутрь.

Проведав Варю и успокоив её, я поблагодарил Петри за службу, поднялся в комнату, кое-как стянул сапоги и рухнул на кровать. О том, что творилось в городе, кто уцелел и что собиралась делать церковь, можно было подумать и позже.

Утром я сообщил Варе о своём решении уезжать, и ей оно не понравилось.

— Опять к вам? Александр Алексеевич, но что скажут люди? Кроме того, мы ещё не завершили дела. Нужно известить Петербург, подать прошение, дождаться нового исправника… В конце концов, папеньки больше нет, и я должна официально вступить в наследство!

Она стояла посреди гостиничного номера уже одетая к дороге, хотя сама ещё, похоже, не замечала этого противоречия. Под окнами Петри седлал лошадей.

— Тем не менее, мы уедем, — твёрдо сказал я. — Людям сейчас есть о чём говорить и без нас. Писать в Петербург тоже пока некому. Исправника нет, секретаря нет, половины канцелярии — тоже. А вторая половина занята тем, что пытается понять, кто теперь главный.

— Но бумаги…

— Полежат, благо есть не просят. Поймите, Варвара Михайловна, здесь сейчас попросту не до нас. Нужно выждать время. Город придёт в себя, назначат нового исправника, канцелярские крысы снова рассядутся по местам — тогда повторим поездку и всё оформим как положено. А сейчас оставаться здесь нет совершенно никакого смысла.

Говорить о том, что в противном случае она рискует лишиться единственного расположенного ей покровителя в этих местах, я не стал. Хотя сам в том, что, стоит мне ослушаться, как Евстахий выполнит своё обещание, практически не сомневался.

Варя поджала губы. Возражения у неё явно оставались, однако вид из окна убеждал в моей правоте. По улице как раз провезли телегу с накрытыми рогожей телами.

— Впрочем, — добавил я, — если Варвара Михайловна непременно желает немедленно заняться наследством, я могу отвезти её в Язвищи. Мертвяков там зачистили, выжившим крестьянам нужна крепкая хозяйская рука. Дом, вероятно, тоже требует присмотра…

Варя побледнела так стремительно, что я почти пожалел о сказанном.

— Не думаю, что именно сегодня моё присутствие там необходимо, — пробормотала она.

— Вот и я не думаю.

На том спор и закончился.

В Язвищи мы всё же съездили, но не сразу. Дали Варе несколько дней прийти в себя, собрали людей, и только после этого отправились осматривать доставшееся ей хозяйство.

Деревня уцелела. После всего, что случилось вокруг, это уже казалось немалым достижением. Частокол стоял, из труб тянулся дым, во дворах бродила скотина. Выжившие встретили наследницу с такой радостью, что, как мне показалось, девица даже устыдилась своего нежелания сюда приезжать.

Держалась она, надо сказать, хорошо. Выслушала старших, прошлась по деревне, осмотрела дом и распорядилась назначить управляющего из доверенной дворни. Однако оставаться в Язвищах надолго не стала — ещё слишком свежи были в памяти девушки тяжёлые воспоминания о недавней трагедии. К вечеру мы уехали обратно в Малое Днище.

Я не возражал, хотя дома и своих забот хватало.

Мужики закончили восстанавливать варницу и теперь готовились к первому запуску. Над новой крышей уже торчала труба, внутри установили чаны, а вокруг с утра до темноты сновали люди, таская дрова, проверяя кладку и споря так громко, словно от силы их крика зависело качество селитры.

Постоялый двор тоже почти достроили. Крыша была готова, окна вставлены, в конюшне поставили стойла. Не хватало отделки, части мебели и ещё множества вещей, но двое ватажников, которых Сабуров отправил со мной, уже поселились там и уверяли, что им вполне удобно. Надеюсь, что так решат и будущие постояльцы.

Если, в свете недавних событий, они вообще появятся…

Ерофеич со дня, когда открылась правда об убийстве моей матери, ходил ниже травы, тише воды. Докладывал коротко, спорить не пытался и при моём появлении старался лишний раз не болтать. А мне только этого было и надо.

Призраки больше не появлялись.

Малое Днище строилось, варница готовилась дать первую селитру, из кузни с утра до вечера доносился звон, во дворе бранилась Марфа, а в моей столовой подавали настоящий кофий. Если смотреть не слишком внимательно, можно было решить, что жизнь, наконец, налаживается.

Я допил чашку и потянулся за последним куском хлеба, когда по доскам коридора забарабанили босые ноги. Кто-то задел плечом косяк, чертыхнулся вполголоса, снова затопал и через мгновение в столовую влетел Прошка.

Мальчишка остановился у двери, согнулся, упёр руки в колени и попытался одновременно отдышаться и заговорить. Получилось не сразу.

— Барин… там это… приехали…

— Понятно, что не пешком пришли. Подыши, а потом скажи, кто.

Прошка судорожно втянул воздух.

— Так это, барин… Церковники! К вам! У ворот стоят!

Я тяжело вздохнул, бросил взгляд на газету и распорядился:

— Вели, чтоб приняли лошадей и привели гостей сюда. Я встречу.

Кажется, я догадывался, кто именно решил почтить меня визитом.

Закатив глаза, я встал, крикнул Глафире заварить ещё кофию и отправился одеваться.

Глава 2

Я как раз успел надеть жилет, поправить рубаху и спуститься, когда в прихожей появился Ерофеич. Следом за ним вошёл отец Евстахий.

Глаза у старосты были даже не круглые — квадратные. Пока священник вытирал ноги у порога, Ерофеич поймал мой взгляд и принялся делать знаки: ткнул пальцем в сторону крыльца, потом растопырил обе пятерни и несколько раз кивнул. Из его пантомимы, надо понимать, следовало, что приехал Евстахий не один и остальные ждали где-то снаружи.

— Не маши ты так руками, сын мой, — не оборачиваясь, сказал священник. — Я уже немолод, сквозняк мне вреден.

Ерофеич так и застыл с растопыренными пальцами. Потом спохватился, спрятал руки за спину и попятился к двери, всем своим видом показывая, что никакими знаками сроду не занимался и вообще оказался здесь случайно.

— Да я ж ничего, батюшка. Я ж это… Проводил только, как барин велели.

— Вот и ступай.

Староста поклонился сначала ему, затем мне и вышел, старательно прикрыв за собой дверь. Евстахий проводил его добродушным взглядом, прошёл в столовую и опустился в кресло напротив моего. Уселся поудобнее, с удовольствием вытянул ноги и разгладил рясу на коленях. Глафира тут же поставила перед ним чашку и наполнила её кофием.

— Доброго здравия тебе, сын мой.

— И вам не хворать, отче.

Я сел напротив и подвинул к себе чашку. Кофию я уже напился за завтраком, однако занять руки чем-нибудь не мешало.

Признаться, я нервничал. Евстахий далеко не дурак и прекрасно понимал, что именно видел в управе. Оснований отправить меня на костёр у него было более чем достаточно. Но желай он этого, сделал бы всё ещё тогда, в Порхове, а не велел возвращаться домой и ждать его приезда.

Неужели давал возможность сбежать? Вряд ли. Видимо, я зачем-то понадобился святому отцу. Оставалось выяснить зачем.

— Как здоровье, сын мой? Как хозяйство? Как Варвара Михайловна?

Евстахий подул на кофе, отхлебнул и поморщился.

— Без сахару, что ли?

Я хмыкнул.

— Глафира! Сахару батюшке принеси!

— Сей момент, барин! — донеслось из кухни.

— Вашими молитвами да Божьей помощью, — ответил я.

Евстахий кивнул и снова отхлебнул несладкого кофе, словно мой ответ вполне его удовлетворил. Потом повернул голову к окну. Отсюда за крышами деревенских домов виднелся край нового постоялого двора.

— Ну да. Тут только на Божью помощь и остаётся уповать. Постоялый двор, вижу, построили. А дорогу ещё не утвердили. Исправник, который должен был городскому голове отчёт по ней дать с рекомендациями, ныне в лучшем из миров. Да и с крестьянами твоими может неувязочка получиться. Новый исправник приедет, бумаги поднимет — а там непонятно что. Пояснить-то некому. Опять же, дела, которые Калинин подписывал, теперь наверняка пересматривать станут…

Я поставил чашку на блюдце. Евстахий неторопливо перечислял всё, что при желании можно было у меня отнять, и делал это голосом доброго гостя, заглянувшего справиться о хозяйстве. И, что-то подсказывало мне, что делал он это неспроста.

— На что вы намекаете, отче? — как можно более спокойным голосом спросил я. Хождения вокруг да около мне уже надоели, но показывать раздражение сейчас явно не стоило. — На крестьян у меня все бумаги имеются. А то, что Калинин помимо секретаря ещё и некромантом оказался, так я в том не виноват. Я бы даже сказал, что за сделанное меня не запугивать должны, а наградить. Но помню, что всю ночь спал в гостинице и ничего не видел, поэтому говорить об этом не стану.

— И правильно сделаешь, — сказал Евстахий, и в голосе его лязгнул металл. — Лучшая награда для тебя, сын мой, — то, что ты сейчас сидишь здесь и пьёшь кофий заморский, а не в каземате томишься, отвечая на вопросы дознавателей. А они спрашивать умеют. Уж поверь на слово.

Я невольно потёр запястье. Никаких следов после приказа Евстахия не осталось, но забыть, как собственное тело вдруг перестало мне подчиняться, было сложно.

— На слово и поверю. На своей шкуре проверять как-то нет желания. Что вы хотите от меня, отче?

— Я? Абсолютно ничего. — Евстахий пожал плечами. — А вот святой церкви и Отечеству от тебя некоторая помощь всё-таки требуется.

Я откинулся на спинку кресла и вздохнул. Если речь пошла о долге Отечеству, ничего хорошего ждать не стоило. Особенно когда Отечество являлось ко мне домой в лице отца Евстахия и заранее напоминало, насколько непрочно моё благополучие.

Глафира принесла сахарницу. Следом за ней кубарем вкатились Туман и Эльба. Щенки рычали, толкались и, не поделив дорогу, вместе врезались в стол. Чашки звякнули, кофе плеснул на блюдце. Евстахий подхватил Тумана под передние лапы, поставил рядом с собой и принялся почёсывать за ухом. Эльба немедленно полезла между ними, требуя своей доли внимания.

— Спасибо, дочь моя, — сказал Евстахий. — В доме, кроме тебя, кто-нибудь есть?

Глафира, не ожидавшая, что к ней обратятся, и на миг растерялась.

— Все на работах, батюшка. Петри на конюшню пошёл, а больше никого и нет. Барышня только наверху, в гостевой комнате, почивать изволят.

— Хорошо. Иди и ты погуляй, дочь моя. Да куда-нибудь подальше. Ясно тебе?

Глафира перевела взгляд с Евстахия на меня. Я кивнул, мол, ступай. Она подобрала юбки и поспешила из дома, прикрыв дверь куда менее старательно, чем Ерофеич.

— Хорошая девка, — проговорил Евстахий, глядя ей вслед. — Не дура.

— Отче, — снова привлёк его внимание я. — Так о чём вы хотели со мной поговорить?

Священник взял щипчиками два куска сахара, бросил их в кофе и принялся медленно перемешивать. Ложечка позвякивала о стенки чашки. Туман устроился у его сапога, Эльба продолжала совать морду под руку. Евстахий машинально почёсывал её за ухом.

— Потолковали мы тут с Калининым. Выяснили много интересного. Он, правда, не очень хотел говорить, но плоть человеческая слаба, а раскалённые щипцы умеют развязывать языки, да…

Он снова отпил, подержал кофе во рту и одобрительно причмокнул. На этот раз напиток его устроил. Он сделал ещё небольшой глоток и продолжил.

— Та орда, которую ты здесь уничтожил, ведь на Порхов шла. Должна была соединиться с другой. Ты, получается, планы им порушил. Болван, решивший напасть на Малое Днище и пополнить орду ещё полусотней душ, такого отпора не ожидал. — Евстахий сделал паузу. — Как не ожидал и того, что отпор ему даст некромант.

Я медленно отпил кофе, не сводя со священника взгляда. Отпираться было бессмысленно: Евстахий собственными глазами видел меня в управе. Впрочем, оговаривать самого себя я тоже не спешил. Пусть святой отец говорит дальше. А там… А там посмотрим.

— Долго они ту орду растили, а остались ни с чем, — продолжил Евстахий, не дождавшись моей реакции. — Пришлось им планы пересматривать. Но снова ты вмешался. Не отправься ты вместе с Сабуровым в дозор, кто знает, как бы всё обернулось. А так вы и место, где собирали мертвецов, нашли, и в Старой Руссе вышли на тех, кто этим занимался. Некроманта убили, даже Никифора раскрыли и бежать заставили, вместе с другими братьями-отступниками… Тут-то они на тебя зуб и заимели.

Говорить о том, что Калинин пытался меня убить задолго до моей поездки в Старую Руссу, я пока не стал. Разговора напрямую это не касалось, а если некромант этого церковнику не выдал — то и мне пока молчать стоит.

Вместо этого я дотянулся до шкатулки и достал сигару. Уже взялся за ножичек, но посмотрел на Евстахия. Курить перед священником вроде бы не запрещалось, однако нынешний разговор располагал к осторожности даже в мелочах. Тот понял вопрос без слов и разрешающе кивнул.

Отрезав кончик, я прикурил от лучины. Первая затяжка вышла слишком глубокой, дым царапнул горло, и пришлось сдерживать кашель.

— Калинин на Козодоева влияние имел, — продолжил Евстахий. — Не наоборот, как многие считали. Узнав, что вы с ним поссориться умудрились, стал Василь Михалыча подзуживать. Мол, как же так, сопляк вас оскорбил, а вы без ответа оставите? Он и про дело с твоими крестьянами намекнул. Ждал, что ты после этого глупостей наделаешь и на каторгу загремишь. Однако ты знал, к кому идти — Евстахий усмехнулся.

Я стряхнул пепел в пустое блюдце. Значит, даже история с долгом Березина была не самостоятельной козодоевской пакостью. Калинин столкнул нас и ждал, что мы сами доведём дело до нужного ему конца. Вот же скотина!

Евстахий поставил чашку на блюдце.

— Тогда Калинин и подсказал Козодоеву, как тебе крупно насолить. Козодоев к тому времени вовсю особой охотой увлёкся — сам понимаешь, какой. А Калинин познакомил его с человеком, способным в этом деле помочь. Никифору к тому времени требовалось где-то отсидеться после бегства из Старой Руссы, вот Калинин его к Козодоеву и приставил.

Я отметил, что Евстахий сознательно не называл Никифора отцом. Ну да. Сана-то его, пожалуй, уже лишили… Посмертно.

— А когда ты на Козодоевскую ферму полез, решил от вас обоих одним махом избавиться. Козодоев слишком много знал о Калинине, а от тебя тот чувствовал угрозу и за предыдущую орду был зол. Ему бы не рисковать перед решающим нападением на Порхов, а он решил провести, так сказать, репетицию. Но не на того напал, как выяснилось. От первого натиска ты отбился, а впрямую Никифор на тебя идти побоялся. Он-то помнит, чем в Старой Руссе всё закончилось, а там некромант посильнее его был. Вот и вышло, что Калинин собственными руками загнал тебя в Порхов. Себе на беду. Хе-хе.

Евстахий глотнул кофе и довольно улыбнулся собственному выводу. Мне же смеяться не хотелось. Всё, что последние недели казалось отдельными неприятностями, теперь выстраивалось в одну цепь. Орда у Малого Днища, поездка в Старую Руссу, Козодоев, Никифор, нападение на Порхов — и где-то рядом всякий раз находился тихий чиновник в сером сюртуке. Вот же подонок!

— И зачем ему всё это было нужно? — спросил я. — Не понимаю. Он сам говорил, что несколько лет притворялся, долго растил орду… Столько усилий — и ради чего?

— А ты что же, газетку прочитать не успел?

Евстахий бросил взгляд на «Петербургский вестник», лежавший на столике.

— Приказали ему — вот он и делал. А кто приказал, то неведомо. Говорят, след за границу тянется. В газетах, как ты знаешь, врать не будут. Хе-хе.

Я помолчал, переваривая услышанное, и несколько раз затянулся сигарой. Непонятно, то ли Евстахий ёрничал, то ли действительно говорил как есть… Интересно, конечно.

— Отец Евстахий, зачем вы мне всё это рассказываете?

Хотелось заодно поинтересоваться, почему он вообще меня отпустил, но я решил не будить лихо. Боюсь, об этом он скоро сам мне расскажет.

— Потому что ты, сын мой, вступил на скользкую дорожку, — Евстахий неожиданно стал очень серьёзным. — И сейчас перед тобой несколько путей. Первый — самый короткий и очевидный.

— Костёр? — хмыкнул я, хотя весело мне не было. Сигара тлела между пальцами, и я поспешно стряхнул слишком длинный столбик пепла.

— Он самый. Пополнишь отчётность, подтвердишь статистику, и другим неповадно будет…

Сказано это было тем же добродушным тоном, каким Евстахий недавно просил сахару. Я посмотрел на его круглое лицо, на щенка у сапога, на пухлые пальцы, лежавшие поверх живота. Оставалось только поражаться, как быстро он переходил от серьёзного тона к шутливому. Правда, мне почему-то от его шуток смеяться не хотелось.

— А второй? — спросил я, стараясь держать голос ровным.

— Второй не так прост и короток, — вздохнул Евстахий. — Постриг, монашество, Чёрный орден. Как ты уже понял, далеко не все, кто обнаруживает в себе Дар, отправляются на костёр, какие бы страшные сказки про нас ни рассказывали. Если человек не ушёл далеко по тёмному пути, преступлений не совершал, мертвяков не поднимал да проклятых ритуалов не проводил… Под присмотром его, конечно, держать надо. Но жечь совсем необязательно. Церкви нужны люди, способные чуять тёмный Дар, разбираться с мертвяками и некромантами.

Да. Пожалуй, говорить об убийцах, подосланных ко мне Калининым, не стоило. Равно как и о том, что с ними потом стало. Особенно о том, что с ними стало.

— Как вы и Спиридон? — спросил я, глядя Евстахию в глаза.

— Как я и Спиридон, — не моргнув глазом, ответил он. — Колдуны сильны, и биться с ними нужно их же оружием. Не будь у меня Дара, я бы не распознал в тебе некроманта ещё при первой нашей встрече. А не будь он достаточно сильным, не понял бы, что ты не враг рода человеческого. Так что здесь повезло и мне, и тебе. Далеко не все в церкви обладают Даром. И далеко не все знают, что такие люди среди нас вообще есть.

Евстахий взял чашку, но пить не стал. Покрутил её в руках, наблюдая, как по стенкам стекают остатки кофе, и заговорил уже без прежней усмешки.

— Только Чёрный орден — это один раз и на всю жизнь. Приняв постриг, ты уже не сможешь вернуться к мирской жизни. Перестанешь быть Александром Алексеевичем Дубравиным, помещиком из Малого Днища. Не сможешь жениться, владеть имуществом сверх потребного для служения, не сможешь ослушаться приказа вышестоящего. Зато жизнь у тебя будет интересная и наполненная приключениями. Это я могу гарантировать совершенно точно.

Я сглотнул и машинально поднёс сигару ко рту, но она успела погаснуть.

Вот, значит, как. Отказаться от имени, крестьян и поместья, которое я только начал приводить в порядок. Оставить прошлую жизнь. А взамен получить рясу, начальство и множество увлекательных поручений, от которых нельзя отказаться.

Нет уж. Подобная перспектива мне совершенно не улыбалась.

Костёр, правда, нравился ещё меньше. Выбор выходил не самый богатый.

Евстахий молчал и внимательно наблюдал за мной. Не подгонял, не повторял сказанного — ждал, пока я как следует представлю обе предложенные возможности. Пауза затягивалась. Я положил погасшую сигару на край блюдца и потянулся за чашкой, но кофе в ней уже не осталось.

— Но есть и третий путь, — сказал он, наконец.

Я, не сумев сдержать себя, вскинул голову.

— Какой?

— Такие люди, как ты, нужны церкви. Ты неглуп, отважен, силён, прекрасно владеешь оружием и пользуешься успехом у дам. А главное — обладаешь невероятным талантом влипать в неприятные истории на ровном месте. Похоронить такого самородка в Чёрном ордене — преступление. Очень часто Орден не может действовать напрямую и вынужден использовать для разных щекотливых поручений конфидентов. А если такой человек ещё и обладает Даром… В общем, у меня есть для тебя дело. Сделаешь его — и тогда решим, как дальше с тобой быть.

— И какого рода это дело?

От вороха сведений голова шла кругом, но, похоже, именно этого Евстахий и добивался. Сначала спокойно объяснил, как легко я могу лишиться хозяйства. Потом показал костёр, следом — пожизненный постриг. И лишь после этого протянул руку, способную избавить меня и от первого, и от второго.

Я должен был ухватиться за неё сразу, ещё и благодарить за спасение. Хитрый старый чёрт всё рассчитал. Каким бы ни было это дело — я соглашусь. Всё что угодно лучше тех перспектив, что он мне обрисовал. И хитрый церковник знал это. С самого начала разговора.

Евстахий посмотрел на меня, прищурился и лукаво улыбнулся.

— Скажи, Александр. А не соскучился ли ты часом по Петербургу?

Глава 3

— И всё равно я не понимаю, зачем мы едем в Петербург. — Варенька отодвинула занавеску и выглянула наружу, словно надеялась обнаружить там ответ.

Вот только ответа там не было. За окном всё так же тянулся тракт: две колеи, пожелтевшая трава между ними, придорожные кусты и сосны, изредка сменявшиеся полями. Впереди покачивался задок купеческой повозки, над ним лениво клубилась пыль.

За неделю пути пыль успела проникнуть повсюду. Она лежала на сапогах, скрипела на зубах и оседала на платье, сколько его ни отряхивай. Лошади шли ровно, карета мерно покачивалась на ухабах, и всё это вместе навевало такую тоску, что хоть вой. Мы пытались развлекаться, играя в карты, но Варя проигрывала девять раз из десяти, и ей быстро наскучило.

— Неужели нельзя было просто отправить бумаги? — продолжила Варенька. — Вместо того чтобы трястись уже который день?

Я вздохнул. Этот разговор начинался не впервые. Если память мне не изменяла, вчера мы успели обсудить целесообразность поездки два раза: до обеда и сразу после. И позавчера тоже говорили об этом. Но, видимо, этого было мало. Ну что же…

— Затем, Варвара Михайловна, что так будет проще и быстрее. Бумаги перед отправкой следует подготовить, а нового секретаря, как и исправника, в Порхов назначат нескоро. В Язвищах вы сами сказали, что оставаться не хотите…

— Я говорила, что мне там пока тяжело, — перебила меня Варя.

— А гостить у меня в имении вам более не позволяют приличия, — спокойно закончил я.

Варенька отвернулась от окна и посмотрела на меня с неудовольствием. Я развёл руками. Не я придумал эти самые приличия и не я заставлял её вспоминать о них всякий раз, когда в Малое Днище заезжал кто-нибудь посторонний.

До поры всем было не до молодой барышни, живущей в доме холостого помещика, однако теперь жизнь вокруг понемногу входила в обычную колею, а вместе с ней возвращались сплетни.

— Вот и получается, что самый простой путь — поехать в Петербург самостоятельно, — продолжил я. — Мы приедем, я передам вас с рук на руки вашим родственникам, и уже вместе с ними вы станете решать все вопросы. Вам всё равно потребуется опекун и попечитель. А сколько будет собираться в дорогу ваш дядюшка, когда обо всём узнает, одному Господу известно.

Карета налетела колесом на яму. Вареньку качнуло, она ухватилась за оконную раму и сердито одёрнула платье.

— Я думала, в Петербург ведёт дорога получше, — Варя наморщила носик.

— Потерпите, ехать осталось недолго.

— Вы и вчера так говорили.

— Да, и с тех пор мы значительно продвинулись.

Она фыркнула и снова отвернулась к окну. Я же устроился поудобнее и прикрыл глаза, надеясь, что на этот раз объяснение её удовлетворило хотя бы до ближайшей остановки.

О том, что сопровождение бедной сироты служило для меня лишь прикрытием, я, конечно, говорить ей не стал. Настоящая причина поездки лежала в дорожном саквояже под моими ногами. Среди сменных рубах, бритвенного прибора и прочих безобидных вещей покоился увесистый пакет с результатами расследования и материалами допроса Калинина.

Евстахий не доверял никому. Во всяком случае, так он заявил, вручая мне пакет. Судя по тому, как тщательно священник его запечатал и сколько раз повторил, что бумаги не должны попасть в чужие руки, дело было даже не в обычной осторожности. Видимо, после Порхова он подозревал всех подряд, начиная с чиновников и заканчивая братьями-церковниками.

Самому мне заниматься этим вместо того, чтобы спокойно сидеть у себя в деревне, тоже не слишком нравилось. Но выбора мне отец Евстахий не оставил — как ни крути, а у него на крючке я сидел плотно.

Дело, впрочем, выглядело простым: под предлогом сопровождения Варвары Михайловны добраться до Петербурга, встретиться с доверенным человеком священника и передать документы. После чего я мог заниматься чем хотел.

Пилюлю несколько подсластили двести рублей, выданные «на дорожные хлопоты», благодаря которым мы и смогли позволить себе отдельную карету, нанятую в Порхове, и предвкушение встречи со старыми друзьями.

Хотя в Петербурге меня наверняка ждали не только друзья. Если некоторые люди узнают, что я фактически самовольно покинул место ссылки и объявился в столице, неприятностей не оберёшься. У меня, правда, имелось особое письмо, согласно которому я действовал по поручению порховской администрации за подписью покойного Щукина…

Каким образом бумага оказалась у Евстахия уже после смерти исправника, я спрашивать не стал. Письмо было настоящее, подпись — тоже, а всё остальное относилось к числу церковных таинств, в которые меня никто не собирался посвящать.

Но даже с письмом следовало соблюдать осторожность и лишний раз не отсвечивать.

Были у меня в Петербурге и собственные дела. Пока суд да дело, Сабуров сдержал слово и нанял Брюхова перерисовать Кузьмин чертёж. Теперь устройство многозарядного штуцера было изображено по-инженерному: с размерами, разрезами и пояснениями. Такой чертёж уже не стыдно показать столичным оружейникам.

Оставалось найти умельца, способного изготовить опытный образец. А там видно будет.

Я с трудом подавил зевок и глянул в окно.

До Петербурга оставалось вёрст пятьдесят или шестьдесят. Мы уже проехали Выру и теперь двигались к Гатчине. Тракт здесь был оживлённее, поэтому небольшой обоз, к которому мы пристали ещё в Порхове, казался скорее лишней предосторожностью. Несколько купеческих повозок, наша карета, десяток вооружённых охранников — не бог весть какая сила, но обычные разбойники предпочли бы поискать добычу попроще.

Карета начала замедляться. Я открыл глаза. Впереди одна за другой останавливались повозки. Возницы перекликались, кто-то недовольно ругался, звякнула сбруя.

— Что случилось? — спросила Варенька.

— Сейчас узнаем.

Я высунулся из окна. На козлах рядом с возницей сидел Петри. За время дороги он успел обгореть на солнце, и нос у него теперь облезал.

— Петри! Чего встали?

Он обернулся и указал вперёд.

— Непонятное там что-то, барин. Будто обоз разграбили.

Я нахмурился. Ну ты гляди ж, только подумал! Если обозы грабили в такой близости от Петербурга, дело было дрянь. Да и место для нападения выглядело не самым удачным: до Гатчины рукой подать, движение по тракту немалое… Разбойникам пришлось бы либо очень спешить, либо им было совершенно ничего не бояться.

— Посидите здесь, — сказал я Вареньке.

— Александр Алексеевич, может, не стоит…

— Я только посмотрю.

Прихватив саблю, я открыл дверцу. Выбравшись из кареты, с наслаждением потянулся и размял затёкшие ноги. После целого дня на сиденье даже подозрительный разграбленный обоз воспринимался почти как развлечение.

Вперёд уже направлялись двое охранников и купец в распахнутом кафтане. Я пошёл следом. Люди выбирались из повозок, вытягивали шеи, спрашивали, что случилось. Им отвечали, что ничего пока не известно и лучше оставаться на местах.

За поворотом тракт перегораживала опрокинутая телега. Рядом лежала мёртвая лошадь, на дороге валялись лопнувшие мешки, разбитые ящики, обрывки верёвок, посуда и одежда. Чуть дальше виднелась ещё одна телега, съехавшая передними колёсами в канаву.

— Давно они тут? — спросил купец.

Охранник присел возле лошади и поморщился:

— Кровь свежая… Совсем недавно, стало быть.

Купец выругался.

Я оглядел кусты по обе стороны дороги. Мне происходящее не нравилось. Слишком уж удобно лежала первая телега, полностью перекрывая проезд, словно кто-то специально оставил её так, чтобы обоз растянулся и остановился.

И тут впереди закричали.

Крик почти сразу же сменился влажным хрипом. Я сорвался с места, обогнул опрокинутую телегу и увидел, как один из мертвецов, до этого лежавший возле канавы, повалил охранника на спину. Покойник вцепился зубами ему в горло и рванул головой. Брызнула кровь.

Второй охранник попятился, шаря за поясом в поисках пистоля.

— Назад! — заорал я. — Все назад!

Я потянулся Даром и вздрогнул. Вокруг вспыхнули красные точки. Они были везде: лежали под телегами, прятались в канаве и кустах, темнели между деревьями. Не меньше двух десятков.

Твою ж…

Мертвецы начали подниматься разом.

Один вылез из-под разбитой повозки, волоча сломанную ногу, другой шагнул из кустов прямо перед купцом. Тот отшатнулся и упал, запутавшись в полах кафтана. Охранник, наконец, выхватил пистоль, выстрелил мертвецу в грудь и лишь после этого сообразил, что целиться следовало в голову.

Заржали лошади, загрохотали выстрелы. Кто-то завопил, требуя развернуть повозки, ему отвечали такой бранью, что в иной обстановке стало бы неловко… Обоз, на который напали мертвяки, захлестнула паника.

Однако меня пугали не сами мертвецы, а то, как они действовали.

Они не бросались на ближайшего живого, как обычные покойники, а обходили вооружённых людей, отрезали путь назад, лезли к лошадям, стараясь оставить обоз без животных… Мертвяки так не делают. Кто-то ими управлял.

Камень, облегчавший работу с Даром, был надёжно завёрнут в Настасьины письмена и спрятан среди багажа. Без него я чувствовал лишь самих мертвецов и слабое, ускользающее присутствие чужой воли. Определить, откуда она исходила, не получалось. Но в одном сомнений не было: покойники поднялись не сами.

Где-то здесь был некромант.

Из-за повозок снова донёсся крик. Я вспомнил о Варе и побежал назад.

Обоз уже превратился в одну большую свалку. Лошади рвались из постромок, возницы пытались их удержать. Люди метались между повозками, мешая охранникам стрелять. Недалеко от меня мертвец вцепился в бок коренной лошади, и та била копытами, таская его по земле. Второй забирался на телегу сзади, а сидевшая там женщина колотила его по рукам деревянным ларцом…

Я выхватил саблю и срубил голову покойнику, выскочившему навстречу. Тело сделало ещё два шага и рухнуло под ноги. Пришлось перепрыгнуть через него.

И тут из леса ударили выстрелы.

Охранник возле передней повозки дёрнулся и осел на колесо. Следом рухнул возница. Пули застучали по доскам, выбивая щепу. Теперь стреляли уже со всех сторон, и стреляли явно не по мертвякам. Да как же это нас так угораздило?

Это ловушка, и ловушка, хорошо подготовленная. Разбитый обоз заставил нас остановиться и растянуться на дороге, мертвецы подняли панику, смешали охрану с купцами, а спрятавшимся в лесу стрелкам оставалось лишь бить по тем, кто ещё мог сопротивляться.

Если остаться, здесь положат всех.

Я добежал до кареты, вскочил на подножку и ухватился за поручень.

— Гони! — крикнул я вознице. — Живо!

Он повернулся, собираясь что-то ответить. Грохнул выстрел. Возницу отбросило на Петри, на груди расплылось тёмное пятно.

Петри охнул, подхватил выпавшие вожжи и плечом столкнул мёртвого с козел. Тот повалился на лавку, но с кареты не упал. Впрочем, Петри сейчас было не до того, чтоб избавляться от мёртвого соседа.

— Пошли! Пошли, родимые!

Петри хлестнул лошадей. Те и без того обезумели от выстрелов и запаха крови, так что карета рванула так, что меня едва не сорвало с подножки. Я ударился плечом о дверцу, чудом удержался и прижался к стенке.

— Александр Алексеевич! — закричала изнутри Варенька. — Что происходит?

— На пол ложитесь! И не высовывайтесь!

Впереди оставался узкий проход между перевёрнутой телегой и обочиной. Петри направил карету туда. Колёса с одной стороны пошли по краю канавы, кузов накренился. Ветки захлестали по дверце и царапнули меня по щеке.

Из кустов выскочил человек в дорожном кафтане. Нижнюю половину лица закрывал шарф, в руке был пистоль. Он вскинул его, целясь в Петри.

Я выдернул из кармана терцероль и выстрелил первым. Пуля ударила молодчика в голову, его развернуло и бросило под кусты. Второй налётчик попытался выскочить следом, но угодил прямо под лошадей. Передняя сбила его грудью, копыта задних прошлись по лежащему телу…

Петри вдруг заорал. Я вскинул голову.

Возница, которого мы сочли мёртвым, уже поднялся. Простреленная грудь его больше не беспокоила. Уцепившись за край козел, он навалился на Петри и пытался добраться зубами до шеи. Петри правил одной рукой, а другой упирался ладонью покойнику в лицо. Вожжи ходили ходуном, карету мотало по дороге.

Стрелять было нельзя. На каждом ухабе их бросало друг на друга, и вместо мертвеца я скорее попал бы в Петри. Можно было воспользоваться Даром, но привлекать к себе таким образом внимание некроманта я желанием не горел. Ладно, так справлюсь.

Я сунул терцероль за пояс, подтянулся на поручне и встал носком на узкий край подножки.

— Держи его! Я иду, Петри!

— Да я стараюсь, барин!

Карету подбросило. Я прыгнул, ухватил мертвеца за ворот кафтана и изо всех сил дёрнул на себя. Ткань затрещала. Покойник выпустил Петри, развернулся и клацнул зубами у меня перед лицом.

Я едва успел отшатнуться. Затылок стукнулся о дверцу. Пальцы начали соскальзывать с воротника, но я перехватил его крепче и рванул снова.

Мрец потерял опору, ударился спиной о край крыши, затем свалился на меня. Я на миг повис на одной руке прямо над дорогой, только каким-то чудом не полетев вниз, и, извернувшись, сбросил мёртвого возницу. Покойник царапнул ногтями дверцу, сорвался на дорогу и несколько раз перевернулся через голову. Вскочив, он прихрамывая, побежал за каретой.

— Держитесь! — крикнул Петри.

Лошади шарахнулись вправо, ломая грудью кусты. Видимо, проезд между телегой и канавой оказался слишком узким, и Петри решил срезать угол. Карета влетела в заросли, ветки хлестнули по крыше. Одно колесо подскочило на корне, и кузов накренился так сильно, что подножка почти коснулась земли.

Я вцепился в поручень обеими руками. Изнутри донёсся испуганный вскрик Вареньки. Впереди мелькнул человек с ружьём. Он не успел отскочить: лошади сбили его, колёса подпрыгнули на мягком, карета ещё раз качнулась, проломилась сквозь кусты и вылетела на тракт уже за поворотом.

Вслед загрохотали выстрелы. Пуля пробила заднюю стенку, другая выбила щепу возле моей руки.

— Гони! — заорал я. — Не останавливайся!

Петри пригнулся и хлестнул лошадей. Я распахнул дверцу и ввалился внутрь.

Варенька лежала между сиденьями, прикрыв голову руками. Рядом валялись сорванная занавеска и содержимое её дорожной сумки. Саквояж с бумагами съехал к дальней стенке, но меня сейчас интересовал не он.

— Вы ранены? — спросила она, приподнимаясь.

— Нет. Лежите.

Я добрался до чехла, вытащил двустволку и принялся её лихорадочно заряжать. Снаружи послышался топот копыт.

Я высунулся из окна. За нами, пригнувшись к лошадиным шеям, скакали двое вооружённых всадников. И, судя по тёмным платкам на лицах, это совершенно точно были не люди из охраны обоза. Расстояние быстро сокращалось.

Уперев приклад в плечо, я поймал первого на мушку. Карету швыряло из стороны в сторону, ствол гулял, и несколько мгновений всадник то появлялся, то исчезал за краем прицельной планки.

Я дождался, когда карета попала на ровный участок, и нажал на спуск.

Пуля ударила всадника в грудь. Он откинулся назад и выпал из седла, но одна нога осталась в стремени. Лошадь продолжала скакать, волоча тело по дороге.

Второй вскинул пистоль. Я нырнул обратно. Выстрел грохнул почти сразу, щепки брызнули над головой и осыпали сиденье.

— Господи! — Варенька прижала ладонь ко рту.

— Не дождётесь! — азартно осклабился я и выглянул снова.

Всадник продолжал преследовать карету, пытаясь держаться за ней так, чтоб я не мог по нему выстрелить. Я повёл стволом и чертыхнулся. Попасть в человека на такой скорости было почти невозможно. Оставалась лошадь.

Животное не было виновато в том, что хозяин оказался мерзавцем, но у меня не было других вариантов. Я мысленно попросил у коняги прощения, опустил мушку и выстрелил.

Лошадь споткнулась на полном скаку, рухнула грудью на дорогу и перевернулась. Всадника выбросило из седла. Он перелетел через её голову, ударился о землю и остался лежать, разбросав руки.

Я ещё несколько секунд смотрел назад, ожидая продолжения погони, однако больше никого не было видно. Расстояние росло. Выстрелы от разгромленного обоза доносились все глуше.

— Петри! — крикнул я, высунувшись из окна. — Ты как?

— Нормально, барин! — донеслось с козел. Голос у моего денщика дрожал, но вожжи он держал крепко.

— Гони до Гатчины! Там остановимся!

— Понял, барин!

Я втянулся обратно и поставил двустволку между колен. Варенька уже сидела, прижавшись спиной к стенке. Лицо у неё побледнело, волосы выбились из причёски, на щеке темнела полоса пыли. Она посмотрела на пробоину над сиденьем, потом на ружьё в моих руках и качнула головой.

— Александр Алексеевич, что это было?

Я пожал плечами и снова выглянул назад. Пустой тракт уходил к повороту, над деревьями поднимались птицы, напуганные выстрелами. Никто нас больше не преследовал.

— Не знаю, Варвара Михайловна. Но сердце моё чует, что всё это было неспроста.

М-да. В Порховском-то уезде было как-то поспокойнее. Там хотя бы на дорогах такое не творилось.

Карета неслась к Гатчине, подпрыгивая на каждой яме. Я снова зарядил двустволку и положил её рядом, потом достал дорожную флягу и сделал несколько больших глотков воды.

Гостеприимно нас встречала столица, ничего не скажешь… Ну, зато хотя бы скуку развеяли.

Мрачно усмехнувшись, я положил руку на приклад двустволки.

Что-то мне подсказывало, что это далеко не последнее приключение в этой поездке.

Глава 4

Петербург показался впереди вскоре после полудня.

Сначала над сизой дымкой возникли купола и шпили, затем проступила тёмная полоса укреплений. С каждым поворотом дороги она становилась выше и шире, пока не перегородила весь горизонт.

После мора столица обзавелась стенами, способными вызвать зависть у любой крепости. Насыпной вал высотой в два человеческих роста был укреплён брёвнами и камнем, перед ним тянулся широкий ров, а через равные промежутки выступали бастионы с орудийными площадками. Над частоколом чернели пушечные жерла. Вдоль стены двигались часовые, на ближайшей вышке поблёскивала медь сигнального колокола.

Перед укреплениями раскинулись предместья. Дорога шла между огородами, постоялыми дворами, складами и длинными деревянными домами, вытянувшимися вдоль канав. Возле кузниц и мастерских толпились подводы. Пахло угольным дымом, навозом, горячим железом и близкой водой. Чем ближе мы подъезжали к стенам, тем плотнее становилась застройка и тем оживлённее движение.

Кареты, коляски, купеческие возы, крестьянские телеги… Верховые протискивались между колёсами, возницы перекликались и бранились, у придорожных лавок торговали хлебом, квасом и овсом. На холме у дороги стояла небольшая церковь. За ней уже поднимались городские крыши, а дальше, над всем этим дымом, шумом и теснотой, виднелся адмиралтейский шпиль.

Я смотрел на него и никак не мог отвести глаз.

Вроде бы ничего особенного. Уезжал я из Петербурга всего несколько месяцев назад, и покидал его, признаться, без особой печали. После дуэли, следствия, разговоров в гостиных и настойчивых советов исчезнуть из столицы на некоторое время мне казалось, что видеть эти улицы я больше не желаю. Теперь же я разглядывал знакомый шпиль так, словно вернулся домой после многолетней войны.

Хотя почему «словно»? Война у меня действительно была. Просто вместо неприятеля в мундирах приходилось иметь дело с мертвяками, некромантами, упрямыми чиновниками и собственным хозяйством. Последнее временами оказывалось трудозатратнее всего перечисленного.

Я откинулся на спинку сиденья, но двустволку с колен не убрал. Расслаблюсь уже за воротами. Желательно после того, как окажусь в приличном доме, вымоюсь и выпью кофию, сваренного человеком, который понимает разницу между напитком и бурой водой.

До этого всего ещё следовало добраться.

В Гатчину мы приехали вчера ближе к вечеру. Карета со свежими пулевыми пробоинами привлекла внимание ещё у первой заставы, а рассказ о разгромленном обозе, мертвяках и стрелках из леса окончательно лишил нас надежды спокойно добраться до гостиницы.

Следующие несколько часов мы провели в полицейской части.

Сначала нас выслушал квартальный надзиратель. Потом пришёл частный пристав и заставил рассказать всё заново. Следом появился ещё какой-то чиновник, имени и должности которого я не запомнил, и ему мы всё рассказали по третьему разу.

Где именно стояла разбитая телега? Сколько было нападавших? Кто выстрелил первым? Почему мы оставили место происшествия? Куда делись остальные участники обоза? Кто может подтвердить наши слова?

Последний вопрос мне особенно понравился.

— Полагаю, те, кого не съели мертвецы и не пристрелили разбойники, — ответил я. — Если ваши люди поторопятся, возможно, кого-нибудь даже найдут.

Чиновник поджал губы и записал что-то на бумаге.

Мне не верили. Просто не желали верить в то, что в нескольких вёрстах от Гатчины кто-то мог среди бела дня разгромить большой обоз. Дорога оживлённая, вокруг посты, разъезды и императорские владения. Подобные происшествия здесь случаться просто не должны!

Нас собирались задержать до выяснения обстоятельств, карету — поставить во двор, оружие — изъять. Вареньку предложили разместить отдельно, под присмотром какой-то почтенной полицейской вдовы.

Вот тут моё терпение лопнуло окончательно.

Я высказал господам полицейским всё, что о них думал, а потом упомянул пару фамилий, которые здесь знали явно лучше, чем мою, после чего поинтересовался, готов ли господин пристав лично объяснять задержку людям, ожидавшим меня в Петербурге.

Полицейские удалились на совещание, а вернувшись, извинились, вернули документы, передумали изымать оружие и решили не беспокоить полицейскую вдову. То есть выводы сделали правильные. Правда, времени мы потеряли столько, что о продолжении пути уже не могло быть и речи. Пришлось остановиться в гостинице, плотно поужинать и лечь спать.

Ужин оказался неожиданно хорош. Подали щи с говядиной, жареного гуся, солёные грибы и пирог. После всего пережитого аппетит проснулся даже у Вареньки, хотя сначала она утверждала, что не сможет проглотить ни куска. Петри ел молча и сосредоточенно, явно собираясь наверстать всё, чего лишился за последние сутки.

Я тоже не отставал. Когда тебя постоянно пытаются убить, питаться следует как можно лучше. Хотя бы для того, чтобы если у очередного злодея всё-таки получится проделать во мне не предусмотренную матушкой-природой дырку, не расстраиваться перед смертью от того, что не доел гусиную ножку за ужином.

Спал я плохо. Несколько раз просыпался от стука колёс за окном, хватался за пистоль и лишь потом вспоминал, что нахожусь в гостинице. Поэтому, когда нас подняли затемно, чувствовал я себя так, будто вовсе не ложился.

Выехали мы ни свет ни заря. Небо только начинало сереть, на траве лежала роса, а над дорогой висел прохладный туман. Несмотря на ранний час, к Петербургу уже тянулись повозки. Вскоре они собрались в сплошной поток, и Петри пришлось держать лошадей почти шагом.

Теперь до ворот оставалось не больше полуверсты.

Карета снова замедлилась, затем остановилась. Впереди загремело железо, кто-то недовольно закричал, ему ответили с такой выразительностью, что даже Варенька выглянула из окна.

— Что там?

— Досмотр, должно быть.

Я отодвинул занавеску и высунулся наружу.

Так и было.

Царскосельская дорога упиралась в широкие ворота, над которыми возвышалась массивная башня. Перед подъёмным мостом начиналась очередь. Простые телеги и купеческие повозки досматривали справа: караульные заставляли развязывать тюки, заглядывали под рогожу, тыкали длинными железными прутьями в сено и проверяли днища. Пассажиров выводили наружу и строили возле стены.

Слева двигались собственные экипажи господ. Здесь всё происходило быстрее: унтер-офицер проверял бумаги, двое солдат осматривали карету снаружи и заглядывали внутрь. Совсем без досмотра не пропускали никого, но обладателю гербовой дверцы и приличного сюртука доверяли заметно больше, чем мужику с возом капусты.

Я уже собирался опустить занавеску, когда заметил человека, стоявшего за караульными.

Ряса, наперсный крест, тёмная скуфья. Церковник переходил от одного экипажа к другому и внимательно смотрел на въезжающих. Иногда останавливался возле человека на несколько мгновений, потом делал знак солдатам и шёл дальше.

Я нахмурился.

После того, что я недавно узнал о Чёрном ордене, моё отношение к церковникам значительно поменялось. Как выяснилось, среди них тоже хватало людей с Даром, и этот, скорее всего, проверял приезжих не только на предмет спрятанного под сиденьем покойника.

Разумная мера. Теперь понятно, почему в Петербурге можно было ходить по улицам, не опасаясь, что первый же встречный откусит тебе нос. Помимо стен, гарнизона и заставы здесь имелись ещё и церковники, способные учуять некроманта прежде, чем тот поднимет городское кладбище.

По крайней мере, в теории.

Как бы то ни было, недооценивать церковника было нельзя. А значит, следовало немного подготовится. Я прикрыл глаза, откинулся на спинку сиденья и потянулся внутрь себя.

Дар отозвался сразу. После событий в Порхове он ощущался иначе — сильнее и яснее, хотя камень лежал в саквояже, завёрнутый в Настасьины письмена. Чёрное пламя горело ровно, разбрасывая во все стороны мелкие искры.

Когда я пытался спрятать пламя перед встречей с Евстахием, я действовал наугад и едва не свалился посреди деревни. Сейчас я хотя бы знал, чего добиваюсь.

Я мысленно накрыл пламя воображаемыми ладонями и начал сжимать.

Оно сопротивлялось. Дёрнулось, плеснуло жаром, попыталось выскользнуть между пальцами. В висках загудело. Я надавил сильнее, стягивая пламя к основе.

Меньше. Ещё меньше…

На спине выступил пот. Дышать пришлось медленно, через нос, чтобы Варенька не заметила происходящего. Пламя съёживалось неохотно, плевалось чёрными искрами, но всё же поддавалось.

Наконец, вместо него остался лишь тусклый огарочек. Маленький и едва заметный даже для меня самого. Надеюсь, этого будет достаточно.

Я удержал его в таком состоянии, открыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул. Карета продвинулась на десяток саженей. До заставы оставалось три экипажа.

— Вам нездоровится? — спросила Варенька.

— Дорога утомила.

Это даже не было ложью. Просто не вся правда, а подобные тонкости после общения с Евстахием я научился ценить особенно высоко.

Очередь двигалась медленно. Из стоявшей впереди коляски вышел пожилой господин, долго спорил с унтер-офицером и размахивал бумагами. Солдат выслушал его безо всякого почтения, указал на обочину и велел освободить проезд. Коляску отвели в сторону.

Следующий экипаж пропустили почти сразу.

Потом настал наш черёд.

Петри тронул лошадей, и карета подкатила к полосатому шлагбауму. Унтер-офицер подошёл к дверце и постучал костяшками пальцев.

Я открыл дверцу и протянул бумаги.

— Откуда следуете, ваше благородие?

— Из Порхова.

Он развернул подорожную и письмо, сверил печати, затем заглянул внутрь кареты. Взгляд скользнул по мне, задержался на Вареньке. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на унтер-офицера с таким спокойным достоинством, что тот первым отвёл глаза.

А вот простреленная стенка кареты искренне его заинтересовала.

Он наклонился, потрогал пальцем край пробоины и посмотрел на меня.

— А это вас где так?

— За Гатчиной разбойники напали.

— Разбойники?

— Они самые.

— И много их было?

— Достаточно.

Он посмотрел на меня таким взглядом, что я понял — продолжу разговор в том же тоне — и составлю компанию господину, чей экипаж потрошили на обочине. Я вздохнул, сунул руку в карман, и достав рубль, как бы невзначай прижал его к борту кареты.

— Господин офицер, обо всём произошедшем я уже обстоятельно поведал полицейским чинам в Гатчине. Я бы с удовольствием рассказал об этом и вам, но, боюсь, что рассказ обо всех обстоятельствах этого, безусловно, занимательного приключения займёт слишком много времени, а почтенные господа в очереди позади нас, кажется, уже недовольны задержкой.

Унтер-офицер снова осмотрел пробоину. Вид у него был такой, словно он хотел расспросить подробнее, но очередь за нами действительно уже начинала шуметь, сзади кто-то потребовал ехать быстрее, а рубль, прижатый к борту, был ему всё же интереснее, чем рассказ о разбойном нападении. Потому он прижал указательным пальцем выступающую часть монеты, вернул бумаги и указал на двустволку у меня на коленях.

— В городе ружья, фузеи и штуцеры дозволено перевозить только разряженными и в чехлах. Носить заряженное оружие без надобности нельзя.

— Я в курсе.

После вчерашнего нападения убирать ружьё заранее мне не хотелось, однако спорить с унтером было несколько неразумно. Потому я демонстративно разрядил ружьё и сунул его в кожаный чехол.

— Теперь порядок?

— Порядок. Проезжайте, ваше благородие.

Мы медленно тронулись вперёд.

Я всё это время чувствовал на себе чужой взгляд. Церковник стоял в нескольких шагах от нашей кареты, сцепив руки на животе, и внимательно смотрел на нас. Когда лошади тронулись, он повернул голову следом.

Дар под невидимыми ладонями шевельнулся. Я сжал его крепче и заставил себя не оборачиваться.

Карета въехала под свод ворот. Колёса загрохотали по доскам подъёмного моста, вокруг на мгновение стало темно, затем впереди разлился дневной свет.

Проехали.

Петербург встретил нас шумом.

Даже после Порхова, казавшегося многолюдным, столичные улицы попросту ошеломляли с непривычки. Экипажи двигались в несколько рядов, возницы перекрикивались, колёса грохотали по камню. По тротуарам текла толпа. Мундиры, сюртуки, платья, рабочие куртки, купеческие кафтаны. Между взрослыми сновали мальчишки-разносчики, у перекрёстков стояли чистильщики сапог, возле лавок зазывали покупателей…

Дома поднимались на три-четыре этажа. Каменные фасады, колонны, лепнина, вывески, высокие окна… После Малого Днища, где любое строение выше человеческого роста немедленно начинало считаться значительным, Петербург выглядел настоящей столицей. Даже удивительно, как быстро я от этого всего отвык.

Петри вертел головой, стараясь одновременно следить за лошадьми, потоком экипажей и указателями на перекрёстках. Сету держался молодцом, но город явно произвёл на него впечатление. В первый же поворот он вошёл слишком широко, едва не зацепив колесом чужую коляску.

— Куда теперь, барин? — крикнул он, оглядываясь.

— Держись прямо!

Он выправил карету. Через сотню саженей дорога разделилась.

— А теперь куда?

— Левее! Нет, не туда… Петри, левее!

Он дёрнул вожжи. Возница ломового извоза, которому пришлось нас пропустить, высказал о Петри всё, что думал. Петри ответил ему на своём языке. Судя по интонации, добрых пожеланий там тоже не было. Дом, милый дом…

Мы продвигались к центру. За окнами мелькали казармы, лавки, трактиры и доходные дома. В каналах темнела вода, у мостов толпился народ. Пахло лошадьми, дымом, свежим хлебом, рыбой и ещё десятком вещей, которые в Малое Днище попадали лишь по отдельности, да и то не всегда.

На очередном перекрёстке Петри снова обернулся.

— Барин, тут чего написано?

Табличку он прочитать мог. Вопрос, судя по всему, заключался в том, как название улицы должно помочь ему добраться до Большой Мещанской.

Я высунулся из окна и попытался объяснить. Пока объяснял, карета свернула не туда. Пришлось заставить Петри остановиться, дождаться просвета между экипажами и развернуться под возмущённые крики окружающих.

После третьего подобного случая я не выдержал.

— Стой!

Карета прижалась к краю улицы. Я открыл дверцу и выбрался наружу.

— Александр Алексеевич? — Варенька выглянула следом.

— Всё хорошо. Просто ещё немного такой езды — и нас снова отправят в полицейскую часть. Теперь уже за нарушение порядка на столичных улицах.

Я забрался на козлы и сел рядом с Петри.

— Подвинься. Буду показывать дорогу отсюда.

Он без возражений освободил место. Вид у него был сосредоточенный и слегка пришибленный.

— Много здесь народу, барин.

— И это сегодня не выходной.

Петри посмотрел на меня, пытаясь понять, шучу я или нет. Я лишь хмыкнул.

С козел вести оказалось проще. Я заранее видел перекрёстки, указывал повороты и не пытался перекричать улицу через стенку кареты. Постепенно места становились знакомыми. Садовая, Сенная площадь, каналы, мосты… Я узнавал дома, вывески и даже выбоины в мостовой.

Петербург почти не изменился.

Изменился я.

Несколько месяцев назад я проезжал здесь в экипаже, думал о долгах, картах, женщинах и о том, где провести вечер. Теперь возвращался в простреленной наёмной карете, вёз секретные церковные бумаги, прятал некромантический Дар и при каждом подозрительном движении в толпе машинально тянулся к оружию.

Хорошо ещё двустволку заставили убрать. Иначе я непременно держал бы её на коленях и окончательно приобрёл вид провинциального помещика, впервые попавшего в большой город.

Когда мы свернули на Большую Мещанскую, впереди открылся вид на Казанский собор.

Я помнил, как его строили. Леса годами закрывали часть фасада, на площади лежал камень, вокруг сновали рабочие, а столичные знатоки спорили, получилось ли у Воронихина создать по-настоящему русский храм или лишь подражание римскому. Теперь собор стоял законченный, новый, ещё не успевший сделаться привычной частью города. Каменная колоннада охватывала площадь, купол поднимался над крышами, а возле ступеней, как всегда, толпился народ.

Петри задрал голову и едва не упустил вожжи.

— Смотри на дорогу, — предупредил я. — Собор никуда не денется, наглядишься ещё.

Он послушался, хотя ещё несколько раз покосился на колоннаду.

Нужный дом показался ближе к концу улицы. Трёхэтажный, каменный, с рустованным первым этажом и небольшим балконом над парадным. Окна были чистыми, медная ручка на двери блестела, возле подъезда дожидалась хозяина лёгкая коляска.

М-да. А Варенькины родственники небедно живут…

Петри остановил карету у парадного. Я спустился с козел, расправил затёкшие плечи и открыл дверцу.

Варя задержалась внутри на несколько мгновений. Поправила платье, пригладила волосы и посмотрела на дом. После дороги, засады и ночёвки в гостинице выглядела она усталой, однако держалась прямо.

— Приехали, Варвара Михайловна.

— Да, — тихо ответила она — Вижу.

Из парадного вышел слуга. Посмотрел на меня, на Петри, окинул замызганную карету таким взглядом, словно её появление оскорбляло весь дом. Глядя на нас, он выдержал длинную паузу, словно надеялся, что непонятные оборванцы поймут, что ошиблись адресом и сейчас уберутся восвояси.

— Чего изволите? — буркнул он наконец, не спускаясь со ступеней.

— Хозяев кликни, — ответил я в тон ему. — Скажи, что приехала барышня Варвара Михайловна Козодоева.

Слуга изменился в лице.

Он ещё раз посмотрел на Вареньку, теперь уже внимательнее, поклонился и исчез за дверью.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и минуты, как дверь снова распахнулась и на крыльцо выплыла дородная дама лет пятидесяти. На ней было светлое платье с таким количеством кружев и оборок, что в первый миг я даже не понял, где заканчивается хозяйка и начинается её наряд. За дамой спешили две девушки и всё тот же слуга.

— Варенька! Господи, Варенька!

Варвара Михайловна успела сделать два шага, после чего оказалась заключена в объятия. Дама прижала её к груди, поцеловала в обе щёки, отстранила, оглядела с головы до ног и снова обняла.

— Какая же ты стала! Совсем взрослая! А мы ничего не знаем, ни одного письма… Михаил Васильевич опять решил, что родня ему без надобности? Ну, ничего, теперь ты здесь. Проходи скорее, с дороги ведь, устала, наверное…

Радость выглядела вполне убедительно. Голос дрожал, глаза увлажнились,

Вот только мне отчего-то не верилось в нежные родственные чувства этой статной матроны.

Возможно, дело было в том, как быстро хозяйка успевала между восклицаниями осматривать карету, Петри, мой сюртук и отсутствующие дорожные сундуки. А возможно, после знакомства с Козодоевым я сделался слишком подозрительным к любой шумной родственности.

— Тётушка… — Варя попыталась высвободиться. — Подождите. Я должна вам сказать…

— Что такое, дитя? Ты нездорова? Господи, да на тебе лица нет! В дом, немедленно в дом. Там всё и расскажешь.

— Папенька умер.

Дама замерла.

Её руки всё ещё лежали у Вареньки на плечах. Несколько мгновений она смотрела на девушку, словно не поняла сказанного.

— Как умер?

— Его убили… Мертвяки, — нашлась, наконец, Варенька. Ну да. Скажи она, что его убил привезший её Александр Дубравин, вопросов бы возникло намного больше.

— Михаил? Мертвяки?..

Румянец сошёл с её лица. Она отпустила Вареньку, прижала ладонь ко рту и отступила на полшага. Теперь потрясение выглядело настоящим.

— Господи помилуй… Когда? Как же это?.. Почему нам не сообщили?

— Всё произошло совсем недавно, — вмешался я. — Варвара Михайловна сама едва спаслась. Ей пришлось спешно покинуть имение, а так как на Порхов также напали, было не до писем, уж извините.

Дама, наконец, обратила на меня внимание.

— А вы?..

— Дубравин Александр Алексеевич. Сосед покойного Михаила Васильевича.

— Это Александр Алексеевич меня спас, — сказала Варенька. — Если бы не он, я бы…

Голос у неё дрогнул. Дама снова обняла её, на этот раз без прежнего шума.

— Александр Алексеевич, да что же вы на пороге! — спохватилась хозяйка. — После всего, что вы сделали для нашей девочки… Извольте войти. Отобедаете с нами, отдохнёте. Комнату сейчас приготовят.

— Прошу меня простить, но боюсь, что мне нужно ехать, — чуть суше, чем стоило, ответил я. — Так что позвольте откланяться.

Варя резко повернула ко мне голову.

— Вы уже уезжаете? — испуганно пролепетала она.

— Варвара Михайловна, я прошу меня извинить. Мне нужно ещё устроиться самому и закончить несколько дел. Если вы пожелаете, мы увидимся на днях. А сейчас мне нужно ехать.

По её лицу было видно, что отпускать меня ей не хотелось. Оно и понятно: за последние недели вокруг не осталось почти никого знакомого, а теперь ей предстояло войти в практически чужой дом и заново пересказывать всё, что произошло в Язвищах.

Если бы я мог чем-то ей помочь — клянусь, я бы остался. Вот только торчать рядом и слушать семейные причитания было абсолютно бессмысленно. К тому же в Симеоновском переулке меня уже ожидал собственный семейный приём. Который тоже имел собственные, скажем так… Особенности.

— Хотя бы чаю! Вы же с дороги.

— Благодарю, но сегодня никак не могу. В другой раз — непременно. Сейчас меня ждут.

В итоге мы сошлись на том, что через несколько дней я непременно явлюсь с визитом.

— Обещаете? — спросила Варя.

— Обещаю.

— Не забудете? Не испугаетесь? — с мольбой посмотрела на меня Варя.

— Варвара Михайловна, я пережил две орды, нескольких некромантов и… — я хотел сказать «и знакомство с вашим батюшкой», но решил, что сейчас это будет несколько неуместно, и сдержался — и ещё много чего. Неужели вы думаете, что меня испугает семейное чаепитие?

Она слабо улыбнулась.

Уже хорошо.

Я поклонился хозяйке, затем Вареньке и вернулся к карете. Петри уже снова сидел на козлах

— Куда дальше, барин?

Я посмотрел на него, потом на оживлённую улицу, почесал в затылке и махнул рукой.

— А дай-ка, братец, я сам править буду. Так быстрее станет.

Петри спорить не стал. Подвинулся, освобождая мне место, а я устроился на козлах, подобрал вожжи и тронул лошадей.

Карета покатила прочь от дома. На первом же перекрёстке я оглянулся. Варенька всё ещё стояла возле парадного. Дородная родственница что-то говорила ей, придерживая под локоть, но Варя смотрела вслед карете.

Я повернул к Невскому и вздохнул.

Впереди меня ждала встреча с тётушкой. Анна Ильинична была женщиной, в сущности, хорошей. Она приняла меня ребёнком, воспитала, вывела в общество и много лет терпела мои выходки. Уже за одно это следовало быть ей благодарным.

Вот только в некоторых аспектах тётушка была такой… М-м-м… Своеобразной, что встрече с ней я бы иной раз предпочёл встречу с костяным стражем.

С ним хотя бы всё просто. Стреляешь в голову — и никаких вопросов.

Однако семью не выбирают, а тётушка — последняя, кто остался из моей родни. И хотя бы поэтому стоило бы вести себя с ней посдержаннее.

Карета выехала на Невский. Я направил лошадей в сторону Симеоновского переулка и вздохнул, предвкушая предстоящую встречу.

Ладно. Не робел перед некромантами — и перед тётушкой не оробею.

Наверное…

Глава 5

Тётушкин дом в Симеоновском переулке ничуть не изменился. Та же потемневшая штукатурка, тот же чугунный козырёк над крыльцом, те же узкие окна, из-за которых, казалось, следили за каждым прохожим.

Не успел Петри остановить карету, как занавеска на втором этаже дрогнула и тут же вернулась на место.Я посмотрел на неё и вздохнул.

— Заезжай во двор, братец. Распряги лошадей да разгрузи наше добро. Если кто будет спрашивать — говори, что ты мой денщик.

— А вы, вашбродие?

— А я пойду узнаю, насколько сильно тётушка по мне соскучилась.

Судя по лицу Петри, он не понял, почему я сказал это таким мрачным голосом. Объяснять я не стал — скоро сам увидит. Я спрыгнул с козел, расправил сюртук, поднялся на крыльцо и взялся за дверной молоток.

Но постучать я не успел.

Дверь распахнулась, и на пороге показалась круглолицая Дуняша. За минувшие месяцы она немного раздобрела, но в остальном осталась прежней: румяной, суетливой и невероятно добродушной. Увидев меня, она ахнула, всплеснула руками и уже набрала полную грудь воздуха, чтобы оповестить о моём прибытии весь дом.

— Тише-тише, — проговорил я, переступая порог. — Не кричи, Дуняша! Может, мне ещё удастся незаметно подняться, переодеться и притвориться, будто я приехал завтра…

— Куда это ты собрался подниматься?

Голос донёсся из глубины прихожей. Дуняша мгновенно отступила в сторону, а я понял, что хитрый замысел провалился ещё на начальном этапе.

Моя двоюродная тётушка, Анна Ильинична, стояла в дверях гостиной, опираясь обеими руками на набалдашник клюки. Небольшого роста, сухая, прямая, с высоко поднятой головой. Тёмное старомодное платье было застёгнуто до самого горла, седые волосы убраны под кружевной чепец, на шее чернела камея. Всё на ней выглядело аккуратным, дорогим и очень старым — как и большая часть вещей в этом доме.

Тётушка не бросилась мне навстречу и даже не улыбнулась. Она осмотрела меня с головы до ног, задержала взгляд на лице, перевела взгляд на плечи и, наконец, стукнула клюкой по полу.

— Явился всё-таки, поди ж ты… Я уж думала, тебя мертвяки в твоём Малом Днище сожрали, а гляди-ка — живой. И даже будто бы отъелся там немного. Порозовел, стал плечистым… Ты чего в дверях застыл? Заходи, сквозняку напустишь. Дуняша, дверь закрой. И проследи, чтобы карету во дворе поставили как следует.

— Там Петри, тётушка. Он сам разберётся.

— Какой ещё Петри? Кого ты там притащил?

— Своего денщика, тётушка.

— Денщика? У тебя что, деньги лишние появились, что ли?

Она выглянула во двор и некоторое время наблюдала, как Петри пытался развернуть карету, не задев угол сарая.

— Это вон тот, рыжий?

— Он самый, тётушка.

— И где ж ты его взял, позволь поинтересоваться? — тётушка подозрительно прищурилась.

— Долгая история, — вздохнул я.

— И раз ты её не хочешь рассказывать, значит, подобрал где-нибудь у дороги, — кивнула тётушка. Ну, надеюсь, он хотя бы не ворует.

— Только если совсем оголодает, — буркнул я.

Тётушка смерила меня тяжёлым взглядом, решая, шутил я или нет, и, не придя ни к какому выводу, повернулась к Дуняше:

— Накорми его потом. А этот пусть сначала руки вымоет. А то он сейчас усядется за стол с дорожной грязью под ногтями, станется с него… Сашка, чего ждёшь? Или в деревне вы уже и руки мыть перестали?

Мне оставалось лишь послушаться. Проходя мимо, я наклонился, чтобы поцеловать её в щёку, однако тётушка отстранила меня клюкой.

— Умойся сперва, потом полезешь со своими нежностями. И сапоги сними. У меня ковры не казённые.

Она развернулась и направилась в столовую, всё так же прямо держа спину и сердито постукивая клюкой. Дуняша проводила её взглядом, прикрыла ладонью улыбку и шепнула, показывая вслед тётушке:

— Она сразу вас увидела в окошко — страсть как обрадовалась!

Из столовой немедленно донеслось:

— Дуняша, если ты закончила сплетничать, ступай на кухню!

Служанка испуганно ойкнула и убежала. Я снял сюртук, повесил его в прихожей и отправился мыть руки.

Столовая тоже осталась прежней. Тяжёлый буфет, часы в тёмном деревянном футляре, выцветшие обои и старые стулья с потёртой обивкой. На белой, тщательно заштопанной скатерти стояли супница, блюдо с селёдкой, миска отварного картофеля и маленький серебряный соусник. Серебро тётушка ни за что не продала бы, даже если бы в доме стало нечем топить. Скорее порубила бы на дрова стулья и сожгла последний шкаф.

Дуняша налила мне супа и поспешила обратно на кухню. Судя по запаху, там у неё что-то доходило в печи. Содержать кухарку тётушка уже давно не могла, поэтому готовила Дуняша сама, хотя Анна Ильинична упорно называла её то горничной, то ключницей — в зависимости от того, какую именно работу собиралась поручить.

Я занял своё прежнее место, перекрестился, не дожидаясь напоминания, и взялся за пищу.

Тётушка дала мне съесть ровно три ложки и тут же приступила к расспросам.

— Ну, рассказывай, на какие шиши ты там живёшь. Дружки твои, поди, денег больше не дают, а в карты там играть можно разве что с коровами. Да и те, если не совсем глупые, с тобой, шулером, за один стол не сядут. Значит, оброк крестьянам поднял? Ты всё-таки оставляй людям хоть что-нибудь на еду, а не то разбегутся, и придётся тебе самому свои поля пахать. Хотя тебе полезно. Может, хоть дурь из головы выйдет, — на одном дыхании выдала социально-экономический монолог тётушка.

Я едва не поперхнулся супом.

— Оброк я не поднимал, тётушка. Я его, наоборот, отменил.

Анна Ильинична медленно опустила ложку.

— Что ты сделал?

— Отменил оброк. Совсем. Больше вам скажу: теперь крестьяне получают от меня деньги за некоторую работу.

Тётушка некоторое время молча смотрела на меня, затем отложила салфетку, выпрямилась и спросила уже совершенно другим голосом:

— Сашка, ты сейчас серьёзно говоришь? То есть мало того что крестьяне перестали тебе платить, так теперь ты платишь им? За что? За то, что они живут на твоей земле, рубят твой лес и работают в твоём хозяйстве?

— Именно за то, что работают. Если человек работает, ему полагается жалованье. По-моему, всё довольно просто.

— Просто ему! Да где же это видано, чтобы барин платил собственным крестьянам? Они завтра поймут, что ты дурень, и станут брать деньги за каждый шаг. Сначала потребуют платить за лес, потом за поля, потом за то, что из избы утром вышли. А ты, дурень, заплатишь. Ещё и прибавишь сверху, потому что человек старался. Эх, разоришься ты, Сашка… Поместье с молотка пойдёт, а сам в долговую яму угодишь. Или на каторгу. Как только тебя с твоими махинациями прижмут. Деньги-то у тебя, небось, нечестные. Кто станет честно заработанные деньги крестьянам раздавать?

Она подвинула ко мне миску.

— Картошку бери. Хорошая, разваристая — как пирожное. Укропом только посыпь да масла не жалей.

От обвинений до заботы у тётушки всегда было одно мгновенье, я давно к этому привык и абсолютно не удивлялся.

Я положил себе картошки и принялся объяснять. Рассказал, что поместье понемногу начинает приносить доход, что мы расширили кузницу, запустили мельницу, готовили к запуску варницу… Работы было столько, что свободных рук не хватало, а мужики за деньги трудились куда охотнее, чем из-под палки.

Говорить о том, что большую часть денег принесло истребление орды мертвяков и торговля изобретениями я, конечно же, не стал — не думаю, что встретил бы одобрение своих затей. Про постоялый двор и трактир тоже пока помалкивал, потому как сам ещё не был уверен в том, что из этой затеи что-то выгорит.

Тётушка выслушала, не перебивая, но выражение её лица становилось всё мрачнее.

— Варницу он запускает, — проскрипела, наконец, она. — Значит, сперва ты раздал деньги мужикам, а на оставшиеся решил варить селитру. Дальше будет порох, потом что-нибудь взорвётся, и мне сообщат, что от моего племянника остался один сапог. Скажи мне, зачем понадобилось ехать в такую даль, чтобы окончательно себя погубить? Ты мог сделать это и в Петербурге, у тебя прекрасно получалось.

— Вообще-то вы сами настояли, чтобы я отправился в поместье, — заметил я.

— Потому что если бы ты не поехал в поместье, тебе пришлось бы ехать на каторгу, — отрезала тётка. — Я настояла, чтобы ты вступил во владение, навёл порядок и начал жить как приличный человек. Я не говорила тебе селиться среди болот, освобождать крестьян от оброка и строить пороховые заводы. Это ты уже сам придумал. Ты всегда что-нибудь придумываешь, а потом окружающие вынуждены расхлёбывать последствия. Селёдку попробуй. Дуняша её два дня мариновала, а ты даже не притронулся.

Она сама переложила мне на тарелку кусок селёдки, добавила лука и придвинула хлеб.

— Нечестные деньги у тебя откуда? — пристально посмотрела она на меня.

Я даже немного растерялся.

— Почему сразу нечестные?

— Потому что честные деньги берегут, вкладывают в бумаги или покупают доходный дом. А ты раздаёшь их направо и налево. Значит, либо украл, либо выиграл, либо связался с кем-то таким, с кем приличному человеку связываться не следует. И не вздумай мне лгать!

Подумав, я всё-таки рассказал о казённых выплатах за уничтожение мертвяков. В общих чертах, не вдаваясь в подробности. Тётушка выслушала, покачала головой и заявила, что ничего хорошего в этом всё равно не видит. Сегодня казна заплатила, завтра потребует отчёт, а послезавтра выяснится, что я неправильно пересчитал мертвяков и теперь должен государству вдвое больше.

С моих доходов она перешла к письмам, вернее, к их отсутствию. Я напомнил, что всё-таки писал, но тётушка заявила, будто две короткие записки за несколько месяцев письмами считать нельзя. Оттуда разговор незаметно перешёл к простреленной карете. Надо же, она даже это заметила…

— Разбойники на обоз напали, тётушка, — нехотя сказал я. — Под Гатчиной. Совсем распоясались они тут.

— А ты, разумеется, полез драться. Лечь на пол кареты и не высовываться тебе гордость не позволила. В следующий раз падай и притворяйся мёртвым. При твоих актёрских способностях разбойники поверят.

После этого она оглядела меня ещё раз и недовольно покачала головой.

— А морда-то довольная какая, упитанная, холёная… — будто не она мне говорила полчаса назад, что есть нужно больше. — Женщину себе завёл, потому и выглядишь довольным, — сделала она неожиданный вывод.

Я едва не подавился селёдкой и поспешил заверить, что никакой женщины у меня нет.

— В Петербурге ты трёх дней без них прожить не мог, профурсетки всякие стаями вились, а в деревне несколько месяцев продержался? Не верю. Небось, крестьянских девок портишь. Я так и знала, что добром это не кончится. Имей в виду: я крестьянку в семью не приму!

Мне оставалось только промолчать.

Дуняша внесла жаркое, поставила на стол и уже собралась вернуться на кухню, но тётушка велела ей сперва посмотреть, достаточно ли я поел. Дуняша осмотрела мою тарелку, осмотрела меня и осторожно призналась, что с дороги можно бы и побольше.

Предательница.

Мне положили мяса, добавили подливы и заставили взять ещё хлеба. Покончив с жарким, я надеялся, наконец, выбраться из-за стола, но Дуняша принесла пирог с капустой.

— Тётушка, я больше не могу.

— С мертвяками воевать можешь, а пирога испугался? Ешь давай! Дуняша старалась.

К концу обеда я уже с трудом дышал, зато Анна Ильинична, наконец, начала успокаиваться. Она откинулась на спинку стула и снова оглядела меня. На этот раз взгляд её задержался на моём лице.

— Возмужал, — нехотя признала она. — Только взгляд дурной стал. Всё время озираешься, будто ждёшь, что из-под стола кто-нибудь вылезет.

Я невольно посмотрел под стол. Из-под скатерти высунулась серая морда. Кошка посмотрела на нас, зевнула и снова исчезла.

Тётушка проследила за ней и постучала клюкой по моей ноге.

— Здесь Петербург, а не твоё Днище. Под столом у нас кошки сидят, а не мертвяки. Отвыкай, а то люди подумают, будто ты от кредиторов скрываешься.

— Ну, думаю, в моём случае это никого не удивит, — брякнул я, не сдержавшись.

Тётушка фыркнула, однако уголок её рта дрогнул, будто она старательно пыталась сдержать улыбку.

Я воспользовался случаем и поднялся из-за стола, поблагодарив тётушку за обед. После дороги меня действительно клонило в сон, а если немедленно не уйти, Анна Ильинична непременно вспомнит ещё несколько вопросов.

— Сядь, — велела она. — Никуда твоя кровать не денется. Ты мне сперва скажи, надолго ли ты приехал и что собираешься делать в Петербурге. Только не надо рассказывать, будто решил навестить любимую тётушку. Если бы не понадобилось чего-нибудь, ты бы и носа сюда не показал.

Пришлось сесть обратно. Я объяснил, что пока сам не знаю, сколько пробуду в столице. Имелось несколько дел, с которыми рассчитывал разобраться за ближайшие дни, а после можно будет подумать и о возвращении.

— Несколько дел у него, — повторила тётушка. — Каких именно, конечно же, не скажет. А раз не скажет, стало быть, либо опасные, либо такие, о которых при порядочной женщине говорить стыдно. Зная тебя, полагаю, что и то и другое сразу.

— Ничего постыдного я не затеял. Просто дела скучные и вас совершенно не касаются.

— Когда ты оказываешься в участке, у костоправа или долговой яме, они почему-то сразу начинают меня касаться. Впрочем, можешь не рассказывать. Всё равно ведь соврёшь, а я потом узнаю правду от чужих людей и буду выглядеть дурой.

Последнее было несправедливо. Дурой Анна Ильинична не выглядела ни при каких обстоятельствах, о чём я ей и сообщил.

— Не заговаривай мне зубы. Когда собираешься уходить?

Я признался, что хотел вечером повидаться с несколькими знакомыми. Ничего опасного в этом не было, и вернуться я рассчитывал не слишком поздно.

— Вот теперь окончательно понятно, что вернёшься под утро. Ладно, ступай отдыхай. Дуняша приготовила твою комнату. Я поднялся, обошёл стол и поцеловал её в сухую щёку. Анна Ильинична застыла, после чего сердито отстранила меня клюкой.

— Иди уже. Нежности свои девкам деревенским оставь.

Когда я поднялся к себе, комната выглядела так, словно я покинул её только вчера. Узкая кровать у стены, письменный стол возле окна, платяной шкаф и полка с книгами. На столе стояла пустая чернильница, рядом лежало перо, а из томика французских стихов торчала игральная карта, которую я когда-то сунул туда вместо закладки.

Я медленно обошёл комнату и провёл пальцем по столешнице. Ни пылинки.

Прежде мне здесь было тесно. Я злился, что негде разместить вещи, приятелей приходилось принимать в гостиной, а тётушка могла в любой момент войти и поинтересоваться, почему от нас пахнет табаком. Больше всего на свете мне хотелось обзавестись собственным жильём, просторным кабинетом и полной свободой.

А потом я получил целый особняк, отдельную спальню, кабинет, двор, конюшню и земли столько, что за день не объедешь. И собирался отказаться от всего этого ради возвращения в свою комнатушку.

Каким же я всё-таки был балбесом…

В дверь негромко постучали. Вошла Дуняша, неся стопку чистого белья.

— Воду я нагрела, Александр Алексеевич. Корыто за ширмой, там ещё кувшин стоит. Если остыла — скажите, я кипятку принесу.

— Спасибо, Дуняша.

Она положила бельё на кровать, расправила верхнюю сорочку и задержалась, рассматривая меня с довольной улыбкой.

— Что?

— Да ничего. Гляжу на вас. Другой вы стали.

— Тётушка утверждает, что я отъелся.

— И отъелись. И в плечах шире стали. Раньше-то всё тоненький были, как жердь, только нос задирали.

— Нос у меня всегда был совершенно обыкновенный.

— Конечно. Только держали вы его под самым потолком.

Я усмехнулся.

— А ты почти не изменилась.

— А чего мне меняться? Я из дома дальше рынка почти и не хожу. Это вы вон где только не бывали…

Она ещё раз поправила бельё и уже возле двери добавила:

— Анна Ильинична комнату вашу всё это время держать велели. Говорили, вдруг вернётесь, а остановиться негде. Только вы ей не сказывайте, что я рассказала. И насчёт воды не тяните. Мне ещё посуду после обеда мыть.

Дуняша вышла, а я посмотрел на закрывшуюся дверь. В этом доме действительно ничего не менялось: одна служанка по-прежнему заменяла горничную, кухарку, прачку и половину дворни, которой давно не существовало. Тётушка при этом продолжала держаться так, будто стоило ей позвонить в колокольчик — и в коридоре немедленно выстроится десяток лакеев.

Я разделся и забрался в корыто. Вода оказалась почти горячей. После дороги, пыли, ночёвок в гостиницах и постоянного ожидания очередной неприятности это было настоящее блаженство.

Я вымылся, растёрся полотенцем и некоторое время лежал на кровати, глядя в потолок. Можно было действительно заснуть. Тело налилось приятной тяжестью, с улицы доносился равномерный стук колёс, где-то внизу звякала посуда…

Но в Петербург я приехал не спать.

Я поднялся и открыл платяной шкаф.

Одежды в нём осталось немало. В Малое Днище я уезжал в спешке и собирался налегке, прихватив только самое необходимое. Шитые жилеты, тонкие сорочки и выходные сюртуки казались неуместными в деревне и занимали слишком много места, так что брать их с собой я не стал. Теперь же они пришлись весьма кстати.

Я выбрал чистую сорочку, тёмный жилет и хорошо сшитый сюртук, который прежде надевал по вечерам. Всё сидело несколько теснее, чем раньше. Тётушка не ошиблась: в плечах я действительно раздался.

На нижней полке нашёлся футляр с кёльнской водой. Я открыл его, понюхал и осторожно плеснул немного на ладонь. Запах показался непривычно резким. В Днище я успел отвыкнуть от подобных излишеств, но сейчас это будет совсем не лишним.

Завязав шейный платок, я посмотрел в зеркало.

Из него на меня глядел почти прежний Александр Дубравин. Разве что лицо стало темнее, возле виска остался тонкий след от зажившей ссадины, а взгляд, как верно заметила тётушка, изменился. Было в нём что-то такое, чего раньше недоставало. Твёрдость, что ли?

М-да.

Собравшись, я с тоской глянул на гору оружия, лежащую на кровати. В Петербурге не принято ходить по улицам, вооружившись для небольшой войны. И если сабля при дворянском платье никого бы особенно не удивила, то двустволка на плече и дуэльные лепажи в кобурах хоть и однозначно сделали бы меня звездой сегодняшнего вечера, однако закончиться он вполне мог в околотке.

Петербург считался безопасным городом. По крайней мере в том, что касалось мертвяков.

В остальном же…

Я взял терцероль, проверил заряд и сунул его во внутренний карман жилета. Мизерикордия привычно скользнула за голенище сапога. За эти месяцы я привык ходить вооружённым и изменять этой привычке не собирался даже здесь.

Я ещё раз оглядел себя в зеркале, поправил воротник и вышел в коридор.

Где и столкнулся с Анной Ильиничной, которая, судя по всему, поджидала там именно меня.

Тётушка медленно осмотрела начищенные сапоги, сюртук, жилет и шейный платок, потом шумно втянула носом воздух и неодобрительно покачала головой.

— Нарядился-то… И надушился. Опять к своему Бергеру бежишь, да?

Я попытался было объяснить, что собираюсь всего лишь повидаться с несколькими знакомыми, однако тётушку уже было не остановить.

— Бергер… Бергер… Тоже мне, дворянин… Потаскун и сводник твой Бергер, а не граф и меценат. Думаешь, я не знаю, чем вы там занимаетесь? В карты играете, пьянствуете да девок лапаете. А ты потом ещё и на дуэлях за него дерёшься! Запомни, Сашка, Бергер — очень плохая компания. Не доведёт он тебя до добра!

Я промычал нечто невразумутильное, поправил сюртук и стал понемногу отступать к лестнице. Спорить или что-то доказывать тётушке не имело никакого смысла: она на всё имела собственное мнение, и оспорить его было попросту невозможно.

— Мне действительно пора. Вернусь не слишком поздно.

— Ты всегда так говоришь, а потом тебя под утро извозчик привозит. И не вздумай стучать, когда все лягут! На улице останешься!

Я заверил, что непременно буду вести себя прилично, и выскользнул за дверь, притворив её за собой.

Впрочем, дверь тут же распахнулась снова.

— Напьёшься — домой не пущу! У девок своих тогда и ночуй, ясно тебе? И чтоб никаких дуэлей! Ты понял? — летело мне вслед.

Я пробормотал что-то утвердительное, быстро сбежал по ступенькам и с облегчением вышел на улицу.

На город уже опускалась вечерняя прохлада. Пахло влажным камнем, лошадьми, дымом и свежим хлебом из ближайшей булочной. Надо же. Оказывается, за несколько месяцев я успел отвыкнуть от этого шума, тесноты и постоянного движения…

Я постоял немного, глубоко вдохнул, поправил сюртук и решительно направился вниз по улице.

Меня ждал ночной Петербург.

Глава 6

Я прошёл несколько кварталов, наслаждаясь вечерней прохладой и постепенно привыкая к шуму столицы.

Мимо катили экипажи, с мостовой доносился перестук копыт, возле закрывающихся лавок задерживались запоздалые покупатели. По тротуарам прогуливались господа, изредка попадались знакомые лица, но окликать меня пока никто не спешил.

И хорошо. Возвращение в Петербург я собирался отметить как следует, однако превращать его в общественное событие до разговора с Бергером не хотелось.

На углу я остановился, посмотрел на часы и чертыхнулся. Белые ночи, уже вступавшие в свои права, создавали полное впечатление того, что вечер только начинается, и в моём распоряжении — всё время мира. Однако это было не так. Следовало поторопиться. Если привычки его сиятельства за время моего отсутствия не изменились, сейчас его ещё можно было застать в начале вечернего пути. Часом позже искать Евгения Бергера пришлось бы уже по всему Петербургу, а ближе к полуночи — возможно, и за его пределами.

Я убрал часы и поднял руку, высматривая свободного извозчика. Один проехал мимо, даже не обернувшись, зато второй придержал лошадь и подался к краю мостовой.

— К Талону, — распорядился я, забираясь в пролётку. — И поживее.

Извозчик оглянулся, оценил мой сюртук и тронул лошадь. Несколько минут мы тащились за нагруженной телегой, потом выбрались на более свободную улицу, прибавили ходу и вскоре влились в вечернее движение Невского.

Именно в ресторации Талона граф Бергер обыкновенно начинал свои пятничные похождения. Закончиться они могли где угодно, и привычный моцион его сиятельства мог охватить за одну ночь от трёх до десяти заведений, чей персонал в предвкушении визита графа и его шумной ватаги, состоящей, в основном, из золотой петербуржской молодёжи, ожидал щедрые чаевые, а владельцы — очередной бедлам и погром… Которые, впрочем, впоследствии неизменно компенсировались в размере, как правило, превышавшем масштаб разрушений. Поэтому, в целом, тоже ничего не имели против.

Бергер был меценатом, повесой, гулякой и человеком тысячи занятий. Каждым новым делом он увлекался так, будто именно ради него появился на свет, тратил на него уйму времени и денег, а затем либо внезапно остывал, либо превращал невинное развлечение в мероприятие, от которого у окружающих начинали седеть волосы.

Лучше всего графа, пожалуй, характеризовало то, что он стоял во главе артели гвардейских лихачей.

Артель эта не значилась ни в одном списке, не имела устава, печати и вообще как будто не существовала. Однако о ней прекрасно знали во всех гвардейских полках, в городской полиции и особенно среди будочников, которым доводилось по вечерам дежурить на Невском.

Зимой, когда Неву сковывал зеркальный лёд, берейторы Бергера особым шипованным способом подковывали жеребцов, облегчали беговые сани до предела и натирали полозья до безупречного скольжения.

Когда сумерки опускались на столицу, артель Бергера выкатывалась на улицы города поразвлечься. Они устраивали дикие парные гонки прямо по заснеженному Невскому проспекту или на ледовом треке между Медным всадником и Стрелкой Васильевского острова.

Заложить узкие сани на бешеной скорости в глубокий боковой занос на повороте набережной, поднять тучу ледяной крошки под крики испуганных дам, удержать гарцующего вороного коня на самом краю тороса силой одних лишь намотанных на кулак вожжей — в этом искусстве Бергеру не было равных.

Будочники и городская полиция люто ненавидели графа, но сделать ничего не могли: догнать его экипажи на казённых клячах было невозможно, а любые протоколы и жалобы растворялись в воздухе после того, как Бергер присылал полицмейстеру очередной пухлый конверт с ассигнациями.

Летом, когда снег сходил и скользить на санях по булыжной мостовой становилось невозможно, страсть Бергера к безумным скоростям лишь меняла форму. Его артель немедленно пересаживалась на колёса.

Главным летним развлечением графа становились беговые дрожки — лёгкие двухколёсные экипажи с огромными задними колёсами и небольшими передними. Вместо коляски здесь была лишь тонкая упругая доска — всё остальное приносилось в жертву лёгкой конструкции и Её Величеству Скорости.

На этих снарядах Бергер и его артельщики носились по гравийным дорожкам Павловского парка или Садовой улице. На крутых виражах колёса, окованные железом, со свистом резали дорожную пыль, а всю конструкцию срывало в мощный боковой юз. Удержать равновесие на вибрирующей доске, когда из-под копыт в лицо летят камни, считалось у гвардейцев высшим шиком.

В конюшнях у Бергера стояли лучшие орловские рысаки, каких только удавалось отыскать. Иной жеребец обходился дороже небольшой подмосковной деревни, однако граф ни разу не задумался, насколько разумно менять населённое имение на коня. Деревня, по его словам, не могла пронести человека от Адмиралтейства до Аничкова моста за считаные минуты, поэтому сравнивать было попросту нечего.

Если же пыльные тракты утомляли графа, его жажда скорости и безрассудства перемещалась на воду. Весь высший свет, переезжавший на лето в загородные резиденции, замирал, когда на самой середине Невы лёгкие парусные гички Бергера на бешеной скорости закладывали виражи у Стрелки Васильевского острова. Лодка графа подрезала коварное невское течение, кренилась так, что борт уходил под пенящуюся воду, а зрители на набережной в ужасе зажимали рты, гадая, перевернётся ли этот сумасшедший в очередной раз или снова обманет смерть. Пока что Нева его не забрала.

Между этими занятиями Бергер бесконечно достраивал загородное поместье. Строительство продолжалось уже не первый год и, кажется, не имело ни определённого замысла, ни надежды когда-нибудь закончиться. Бергер успел приказать разобрать одно крыло прежде, чем в нём высохла штукатурка, трижды перенёс парадную лестницу и едва не велел повернуть главный дом фасадом в другую сторону. Пока архитекторы сходили с ума, сам граф жил в петербургской квартире и находил время ещё для десятка предприятий, направленности которых менялись каждый месяц.

Но никакая занятость не могла помешать ему кутить.

Разумеется, такой человек не мог не пользоваться успехом у женщин. Вокруг графа постоянно кружились дамы всех возможных состояний — от замужних красавиц из хороших семейств до откровенных профурсеток. Его это не только не смущало, но, кажется, искренне забавляло.

Ходили упорные слухи, что Бергер тайно содержит собственный небольшой театр с весьма вольной программой. Сам граф всякий раз возмущался, называл подобные разговоры клеветой и утверждал, будто имеет к заведению лишь самое отдалённое отношение.

Однако обмануть тех, кто знал его близко, было трудно. Я, например, несколько раз участвовал в просмотрах новых танцовщиц, на которые Бергер приглашал только проверенных людей. Насколько я понимал, человек, имеющий к театру самое отдалённое отношение, не должен лично выбирать цвет чулок для кордебалета.

Вот таков был человек, которого я собирался отыскать. И, он же, по совместительству, был моим самым близким другом. Пожалуй, самый близким из всех, кто остался в Петербурге.

Бергеру я был обязан многим, в том числе парой лепажей, подаренных после того, как мне пришлось заменить графа на паре дуэлей. Сам он прекрасно стрелял в воздух, по бутылкам и дорожным указателям, однако возле барьера начинал торопиться и неизменно нервно дёргал рукой при выстреле.

После второго случая, когда его не пристрелили только чудом, я посоветовал ему либо перестать оскорблять людей, либо научиться попадать в них.

Бергер обещал обдумать оба предложения и, насколько мне было известно, не выполнил ни одного.

— Приехали, ваше благородие, — донёсся голос извозчика, вырвавший меня из воспоминаний.

Пролётка остановилась. Я выбрался, расплатился и добавил извозчику на водку. Тот поклонился, пожелал хорошего вечера и уехал, а я поднялся на крыльцо.

За высокими окнами ресторации горел свет. Изнутри доносились голоса, смех и звон посуды. Я толкнул дверь и оказался в просторной передней, где пахло жареным мясом, табаком, вином и дорогими духами.

Навстречу мне поспешил распорядитель — гладко причёсанный, представительный господин во фраке. Узнал он меня прежде, чем я успел снять перчатки, и удивление на его лице почти сразу сменилось широкой приветливой улыбкой.

— Александр Алексеевич! Какими судьбами? Давненько вас у нас не было. Мы уж полагали, что вы совсем оставили Петербург.

— Я и сам так полагал. Граф Бергер здесь?

— Как же, Александр Алексеевич. Изволят ужинать в отдельном зале. Прикажете проводить?

Я бросил ему монету и кивнул. Распорядитель поймал её с привычной ловкостью, лично принял у меня шляпу и повёл через общий зал.

Народу у Талона собралось немало. За столами сидели чиновники, офицеры и прилично одетые молодые люди, которым пока не хватало ни чинов, ни возраста, чтобы зваться кем-либо ещё. Несколько человек посмотрели на меня с любопытством. Один как будто узнал, но, прежде чем он успел меня окликнуть, распорядитель распахнул дверь отдельного кабинета.

Первым я увидел Бергера.

Граф восседал во главе длинного стола, заставленного блюдами, бутылками и бокалами. Высокий, широкоплечий, коротко стриженный, с тяжёлым квадратным подбородком и светлыми волосами, которые упрямо не желали лежать так, как требовала мода. Форменный сюртук он уже расстегнул, шейный платок ослабил, а на спинку кресла небрежно бросил гвардейский мундир. Выглядел Бергер чуть старше большинства собравшихся, однако по количеству выпитого и громкости голоса оставлял их далеко позади.

Вокруг расположились молодые гвардейские офицеры, несколько штатских повес и дамы, без которых пятничный вечер графа был немыслим. Судя по царившему оживлению, компания пока только разминалась.

Бергер как раз рассказывал о недавнем заезде на беговых дрожках.

— Я ему сразу сказал: возле второй беседки не придерживай, иначе потеряешь ход. А он что сделал? Конечно, придержал! Его влево понесло, колесо по канаве прошло, и корнет едва не оказался в кустах. Я вижу — дорога свободна, впереди поворот, а справа карета. Отступать поздно. Тогда я натянул правую вожжу, подался всем телом и пустил колесо по самому краю…

Граф повёл плечом, показывая, как именно удерживал дрожки. Офицеры подались вперёд. Одна из дам прижала ладонь к груди.

— Доску так выгнуло, что я уже попрощался с собственным задом. Камни летят в лицо, лошадь хрипит, карета всё ближе. Кучер увидел меня, побелел и давай креститься. Тут мы проходим мимо — колесо к колесу! Я его ступицу своей едва не задел, а этот болван ещё хлыстом на меня замахнулся. Представляете? Я ему жизнь украсил, есть что внукам рассказать, а он ругается!

Компания захохотала.

Бергер потянулся за бокалом, чтобы промочить пересохшее в ходе рассказа горло, поднял голову и увидел меня.

Рука его замерла в воздухе. Граф несколько мгновений смотрел, не веря собственным глазам, после чего поставил бокал и поднялся.

— Александр? — проговорил он, всматриваясь в моё лицо. — Вы ли это?

— А вы, ваше сиятельство, уже не способны доверять собственным глазам? — хмыкнул я.

— Сашкааа!!!

Бергер отодвинул кресло так, что оно едва не опрокинулось, обошёл стол и двинулся ко мне, раскинув руки.

— Отойдите, господа! Дайте обнять моего дорогого друга! Надо же! Александр! Александр Дубравин вернулся!

Уклониться я не успел. Граф стиснул меня так, что хрустнули рёбра, похлопал по спине и, наконец, отстранился, продолжая держать за плечи.

— Живой! Чёрт меня дери, действительно живой! А мы уж думали, ты сгнил в своей псковской вотчине, женился на молочнице и теперь лично пасёшь коров. Дай посмотрю… Да ты изменился, брат. В плечах прибавил, рожа загорела… Тебя там крестьяне, что ли, на работы выгнали?

— Почти угадал.

— И когда приехал? Почему не написал? Где остановился? Что вообще случилось? Ты исчез на несколько месяцев, слухи доходили один другого нелепее, а теперь являешься как ни в чём не бывало!

Я с трудом отстранился.

— Расскажу, расскажу. Позже только. Случилось много всякого. Но не при всех же!

Бергер внимательно посмотрел на меня. Веселье на его лице на мгновение угасло, и я понял, что просьбу он услышал. Затем граф оглянулся на замолчавшую компанию, хлопнул меня по плечу и снова улыбнулся.

— Позже так позже. Сейчас — к дьяволу разговоры! Господа, наполните бокалы! К нам вернулся Александр Дубравин!

Я попытался остановить его, но было поздно. Офицеры загремели бокалами, дамы заулыбались, а один из молодых людей уже потянулся за новой бутылкой. Бергер подозвал служителя, приказал принести ещё игристого от той самой Вдовы, закусок и чистый прибор, после чего усадил меня по правую руку от себя.

Отказаться от первого бокала было невозможно. Второй появился передо мной прежде, чем я успел поставить первый. К третьему подали жареную дичь, пирожки и какое-то французское блюдо, происхождение которого я не сумел определить, зато вкус оно имело превосходный.

После тётушкиного обеда есть совершенно не хотелось, однако Бергер счёл это проявлением деревенской робости, о чём не преминул заявить во всеуслышание, и собственноручно переложил мне на тарелку кусок фазана.

— Да не могу я уже есть! — взмолился я. — И вообще, Женька, мне бы с тобой поговорить… Конфиденциально.

— Успеется, — отмахнулся граф. — Ночь только начинается. Вон, познакомься пока с приличными людьми. За время твоего отсутствия в Петербурге их стало ещё меньше, нужно пользоваться случаем.

Он принялся представлять собравшихся, но делал это так быстро и сопровождал имена такими витиеватыми замечаниями, что я почти ничего не запомнил — одна вульгарная пошлость, неизменно встречаемая хохотом всех собравшихся сменяла другую, и я в какой-то момент окончательно перестал соотносить лица людей с их объявленными заслугами — слишком много на меня обрушилось информации в одночасье.

Дам Бергер представлял осторожнее, ограничиваясь именами. Большинство из них держалось слишком свободно для барышень из хороших семейств, хотя одеты они были дорого и со вкусом. Кто-то громко смеялся над каждой фразой графа, ещё одна барышная уже заметно захмелела и пыталась кормить пирожным сидевшего рядом корнета…

Рыжеволосая красотка у дальнего края стола на их фоне выделялась особенно выигрышно.

Одета она была неброско, но именно потому выглядела богаче большинства присутствующих. Тёмно-зелёное платье прекрасно сидело по фигуре, украшений почти не было, если не считать небольших серёг и тонкой цепочки на шее. Длинные волнистые волосы отливали медью, большие зелёные глаза смотрели внимательно и спокойно. Она почти не пила, больше слушала и лишь изредка вступала в разговор.

Рядом с ней сидел плечистый молодой человек в гвардейском мундире. Тоже рыжий, только волосы короче, лицо шире, а выражение — заметно суровее. Сходство не оставляло сомнений: брат. Впрочем, ничего удивительного. Девушка из хорошей семьи в такой компании без сопровождения появиться бы себе не позволила. А то, что барышня — из благородных, я не сомневался ни секунды.

Какой-то подпоручик, уже успевший набраться храбрости, подсел к девушке и принялся что-то говорить, склонившись слишком близко. Она некоторое время слушала с вежливым выражением, затем ответила. Слов я не расслышал, но офицер выпрямился, покраснел и поспешил вернуться на прежнее место.

За столом засмеялись. Рыжий одобрительно поднял бокал, а девушка невозмутимо поправила выбившуюся прядь.

Я толкнул Бергера локтем.

— Кто это?

Граф проследил за моим взглядом и немедленно помрачнел.

— Даже не думай, — он покачал головой и на всякий случай погрозил мне пальцем. — Не надо тебе туда.

— Ды ты чего? Я всего лишь спросил! — почти обиделся я.

— Я знаю, как ты спрашиваешь. Сейчас ты просто спросил, через четверть часа подсел поближе, а к утру мне приходится искать секундантов. Так вот, брат, здесь даже тебе ничего не светит, — обычно весёлое и беззаботное лицо Бергера стало серьёзным.

— Да ладно тебе. Кто б говорил! Кто она?

— Княжна Ольга Мещерская. А рядом Денис Мещерский, её брат. И я серьёзно советую туда не лезть. Денис — парень резкий, сестру в обиду не даст. Кто из вас лучше окажется на саблях или пистолетах, я не знаю и узнавать не хочу. И на твоём месте тоже не стал бы.

Я посмотрел на Мещерского. Тот что-то говорил сестре, но словно почувствовал внимание и повернул голову. Взгляды наши встретились. Денис оглядел меня безо всякого дружелюбия, после чего снова занялся разговором.

— Видишь? — тихо сказал Бергер. — Уже началось.

— Ничего не началось, — возмутился я. — Не выдумывай.

— Ну да. Именно это ты говорил перед дуэлью с Завадским. А потом пришлось напрягать все отцовские связи, чтобы тебя не упекли на каторгу. Благо, что он с твоим отцом служил и крепко уважал его.

— Там обстоятельства были совершенно другими, — отмахнулся я.

— Я тебя предупредил, — серьёзно проговорил Бергер — чтобы уже через миг заорать шутку на отвлечённую тему на всю ресторацию.

Я хмыкнул и взял бокал. Ольга Мещерская в этот момент подняла глаза. На краткое мгновение мне показалось, что она смотрит в мою сторону, но девушка тут же отвернулась к соседке.

Интересная девица.

Впрочем, Бергер был прав. Сейчас я пришёл не за этим.

Разговор за столом становился всё громче. Вино приносили бутылку за бутылкой, пустые блюда уносили и тут же заменяли полными. Кто-то затянул гвардейскую песню, однако не сумел вспомнить второй куплет и сбился под общий хохот. Бергер пил больше остальных, но на нём это совершенно не сказывалось. Граф по-прежнему говорил связно, двигался уверенно и успевал следить за всем, что происходило вокруг.

Я же после нескольких месяцев деревенской жизни от столичных привычек успел отвыкнуть. Вино приятно согревало, но голову пока не туманило. Я пил медленно и по большей части слушал, время от времени поглядывая на Ольгу Мещерскую.

Она тоже оставалась почти трезвой. Бокал стоял перед ней едва тронутым. Девушка улыбалась удачным шуткам, спокойно отвечала соседям и никому не позволяла завладеть своим вниманием надолго.

Относительное спокойствие, как и следовало ожидать, продлилось недолго.

За соседним столом, отделённым от нас невысокой перегородкой, кто-то громко потребовал вести себя потише. Один из бергеровских офицеров немедленно ответил, что приличным людям веселье не мешает, а если кому-то мешает, то приличия этого человека вызывают сомнения.

Из-за перегородки поднялся полный господин с багровым лицом. За ним встали ещё двое.

— Мы заплатили за ужин, а не за ваши вопли! — заявил он. — Если господа офицеры не умеют держать себя в обществе, пусть отправляются в казарму!

Компания Бергера немедленно притихла. Несколько гвардейцев повернули головы. Один начал подниматься, но граф положил ладонь ему на плечо и заставил сесть.

— Милейший, — обратился он к возмущённому господину, — вы совершенно правы. Гвардейский офицер обязан уметь держать себя в обществе. Именно поэтому мой друг сейчас останется на месте, а не выбросит вас на Невский, как собирался. Позвольте загладить причинённое беспокойство и заказать к вашему столу вина.

Предложение было вполне мирным, однако, произнёс его Бергер таким тоном, что лицо господина стало ещё багровее.

— Мне не нужно вашего вина!

— Прекрасно. Значит, больше достанется нам.

Кто-то за столом фыркнул. Господин потребовал позвать хозяина, молодые офицеры загудели, а один из его спутников принялся доказывать, что гвардия окончательно распустилась.

До драки оставалось совсем немного, однако я был спокоен. Если сегодня и состоится ресторанное побоище — оно произойдёт не в Талоне. Просто потому что после этого вечеринка обязательно закончится, а мой друг только начал свой вечер.

Бергер выслушал несколько взаимных оскорблений, оглядел зал и вдруг зевнул.

— Мне наскучило, господа. Это заведение себя исчерпало.

Он поднялся, взял со спинки кресла мундир и подозвал ближайшего служителя.

— Милейший, найдите нам извозчиков. Пожалуй, пять экипажей. И передайте хозяину, что я завтра пришлю человека расплатиться за ужин.

Бергер накинул мундир и хлопнул в ладоши.

— Господа! Отправляемся дальше кутить! Здесь нас уже не любят, а навязываться невежливо.

Компания загомонила, задвигала стульями и потянулась к выходу. Дамы поправляли шали, офицеры искали фуражки и спорили, кто с кем поедет. Возмущённый господин всё ещё стоял возле перегородки, явно не понимая, выиграл он спор или нет.

Я поймал Бергера за рукав.

— Женя, мне действительно нужно с тобой поговорить. Дело серьёзное.

Граф посмотрел на меня, затем на остальных и дружески сжал моё плечо.

— Я помню. Но сейчас ещё не время. Дай мне закончить вечер как положено, а потом поговорим спокойно. Никуда я от тебя не денусь.

С этими словами он подхватил под руки двух дам и направился к выходу, на ходу распоряжаясь, кому занять первый экипаж и где собраться, если извозчики потеряют друг друга.

Я остался возле стола, глядя ему вслед.

Кажется, тётушка была права.

Это будет чертовски длинная ночь…

Глава 7

Когда я вышел из ресторации, у обочины уже выстроились пять экипажей, в которые шумно рассаживалась вся честная компания.

Офицеры спорили, кто с кем поедет, дамы подбирали юбки и требовали подать им руки, а извозчики с опаской поглядывали на будущих пассажиров. Судя по выражениям их лиц, графа Бергера они если и не знали лично, то, по крайней мере, слышали достаточно, чтобы заранее беспокоиться за сохранность экипажей, но жажда наживы была сильнее — а на оплату граф обычно не скупился.

Сам Бергер стоял одной ногой на подножке большой закрытой кареты. Увидев меня, он замахал рукой:

— Саша! Сюда давай! Не вздумай садиться с этими пьяницами, они дурно на тебя повлияют!

Пьяницы встретили заявление смехом и нарочито возмущённым гулом. Я обошёл карету, принял протянутую графом руку и забрался внутрь.

Напротив двери расположились две дамы, которых Бергер вывел из ресторации. Сам граф втиснулся между ними, чувствовал себя превосходно и уже успел обнять обеих за талии. На другой скамье сидели Мещерские: Денис у окна, Ольга посередине. Мне оставалось занять место рядом с княжной.

Я поклонился и сел, стараясь не слишком прижиматься к её плечу. Карета была просторной, но не настолько, чтобы шестеро взрослых людей могли разместиться без некоторого ущерба для приличий.

Бергер высунулся в окно, пересчитал экипажи и убедился, что никто не остался на крыльце.

— Все на месте? Прекрасно. Гони, родимый!

Извозчик, прекрасно понимавший, кого везёт, хлестнул лошадей. Карета рванула с места, сразу закладывая вираж. Меня качнуло к Ольге, а одну из сидевших напротив дам едва не выбросило на колени Бергеру. А граф будто бы и не возражал. Да и дама тоже.

За окном замелькали вечерние улицы. Прохожие разбегались перед несущимися экипажами, кучера бранились, а где-то позади загудел рожок. Наш извозчик, подбадриваемый Бергером, гнал так, словно рассчитывал вступить в артель лихачей после этой поездки.

Граф тем временем ворковал со своими спутницами. Дамы смеялись, попеременно били его веерами по шаловливым рукам и пытались выяснить, куда нас везут. Место назначения Бергер держал в секрете — лишь сообщил, что место это удивительное, музыка там заставляет порядочных людей краснеть, а непорядочных — танцевать. Зная своего друга, я предполагал, что нас ждёт нечто необычное. Но даже не подозревал, насколько.

Я отвернулся к окну. Мы свернули с Невского, пересекли канал и постепенно выбрались из знакомой мне части города. Дома становились ниже, а между каменными строениями всё чаще виднелись деревянные заборы и тёмные дворы.

— Александр Алексеевич, позвольте спросить…

Я повернул голову.

Ольга Мещерская смотрела на меня. В полумраке её глаза казались почти чёрными, но стоило ей податься к окну, как в них вспыхнула зелень.

— Некоторое время назад мне попался номер «Петербургского вестника», — продолжила она. — Там писали о нападении мертвецов на какую-то деревню в Псковской губернии — и в салоне очень живо обсуждали эту статейку. Скажите, это правда написано про вас? Вы действительно собрали крестьян, укрепили своё имение и разгромили целую орду мертвецов? Или господин Лисовский прав и всё это было… м-м-м… несколько приукрашено?

При упоминании Лисовского у меня внутри всё вспыхнуло, и возникло непреодолимое желание немедленно высказать всё, что я думаю о столичном бумагомараке, который рассуждал о Псковской губернии, не покидая собственного кабинета. Желательно — ему самому. Лично и без свидетелей.

Однако княжна не была виновата в том, что читала дрянные газеты. Я выдержал короткую паузу и ответил как можно спокойнее:

— Разумеется, господин Лисовский прав. Из столицы же куда лучше видно, что происходит в провинции. Я, кстати, с удовольствием познакомился бы с ним и пригласил в гости, чтобы следующие заметки он писал, так сказать, с натуры. Полагаю, ему было бы чрезвычайно интересно убедиться, что никаких орд не существует. Особенно когда пара костяных стражей проламывает частокол и начинает убивать твоих мужиков.

Ольга вскинула брови. Денис, до этого с равнодушным видом смотревший в окно, тоже повернулся ко мне.

— Костяных стражей? — переспросила княжна. — Что это такое?

Вопрос прозвучал вполне искренне. Я вздохнул.

Вот она, разница между столицей и глухой провинцией. Здесь мертвецами пугали детей и заполняли пустые места в газетах. Где-то за городскими стенами с ними сражались специальные отряды, но для большинства петербуржцев нежить оставалась далёкой неприятностью вроде неурожая в какой-нибудь губернии. Все знали, что такое случается, ужасались очередной заметке, а потом переворачивали страницу.

В Псковской губернии появление мертвецов воспринималось почти как непогода. Неприятно, но неотвратимо и обыденно. Случилось — ну что же. Бери топор и руби гнилые бошки. А иначе тобой отобедают.

— Костяной страж — это мертвяк, который откормился до такого состояния, что изменился почти до неузнаваемости, — пояснил я. — Здоровенная хитиновая тварь с когтями и панцирем. Саблей её взять невозможно, да и пулей тоже надо постараться. Убить такого можно, только сил и пороха потратишь столько, что невольно пожалеешь, что вообще связался.

Бергеровские дамы перестали хихикать и слушали затаив дыхание. Ольга смотрела с живым интересом, в то время как на лице её брата проступило явное недоверие.

— И вам приходилось встречаться с подобными тварями? — спросила княжна.

— Приходилось. Одного такого я сумел упокоить в окрестностях своей деревни в одиночку. Правда, застрелить его не удалось — скотина держала пулю из штуцера в голову почти в упор, пришлось заманить его в трясину, где он и утонул.

Денис выслушал меня, чуть прищурившись.

— То есть вы хотите сказать, что один на один справились с мертвецом, которого, по вашим же словам, почти невозможно убить? — в его вопросе был слышен неприкрытый скепсис.

Я же лишь пожал плечами.

— У меня просто не было выбора: в противном случае он добрался бы до меня. И тогда я уже не вернулся бы с того болота.

Бергер громко расхохотался, заставив обеих дам вздрогнуть.

— Вот таков мой друг! Скромник, каких поискать. Кто другой трубил бы о подобной победе на все стороны, рассказывая, как рвал нежить голыми руками, а он — «у меня просто не было выбора». Вот за это я тебя и уважаю, Саша!

Ольга улыбнулась. Денис по-прежнему смотрел с недоверием, но расспрашивать больше не стал.

Карета свернула, подскочила на выбоине и начала замедляться, пока не остановилась. Следом загрохотали остальные экипажи. Бергер первым распахнул дверцу и выбрался наружу, увлекая за собой обеих спутниц.

Я спрыгнул на мостовую и подал руку Ольге. Она вложила пальцы в мою ладонь и осторожно ступила на подножку. Юбка зацепилась за край дверцы, княжна качнулась, и мне пришлось придержать её за талию. Всего на мгновение, но Денис успел заметить — и взгляд его мне не понравился. Видимо, господин Мещерский уже сложил обо мне определённое мнение, и оно явно было не в мою пользу.

Я немедленно убрал руку. Ольга спокойно оправила платье и поблагодарила меня. Я кивнул в ответ и с интересом огляделся.

Место оказалось совершенно незнакомым. Мы стояли на узкой улице возле двухэтажного дома, зажатого между складом и длинным деревянным забором. Ни вывески, ни освещённого входа, ни обычного для увеселительных заведений шума… Странно это. И любопытно.

Либо заведение открылось совсем недавно, либо за время деревенской жизни я окончательно забыл Петербург.

— Куда ты нас привёз? — спросил я, поравнявшись с Бергером.

— В лучшее место столицы из тех, о существовании которых столица предпочитает не вспоминать, — сообщил он и направился к неприметной двери под навесом.

Заведение называлось «Белый волк». Название обнаружилось на большой жестяной табличке, прикрученной к навесу над входом в подвальное помещение.

Спустившись по ступенькам, Бергер постучал. В двери открылось окошко, из него выглянуло широкое лицо. Несколько секунд привратник рассматривал графа, затем окошко закрылось. Загремел засов.

За дверью обнаружились узкий коридор и лестница, уходившая глубоко вниз. С каждым шагом музыка становилась громче. Играло сразу несколько инструментов: скрипка, флейта, барабан и что-то гулкое, отбивавшее такой ритм, что мелодия постоянно готова была рассыпаться, но всякий раз каким-то чудом удерживалась.

Внизу нас встретил просторный полутёмный подвал с кирпичными сводами. Под потолком висели красные и жёлтые фонари, вдоль стен теснились столы, воздух был густым от табачного дыма, вдоль стен были расставлены фигуры причудливых страховидл. Повернув голову, я вздрогнул — у дальней стены скалился костяной страж. Ну надо же. Это ведь кто-то взялся его чучело сделать…

На небольшом возвышении музыканты наяривали дикую плясовую с какой-то чужестранной скачущей мелодией, а перед ними двигались женщины в коротких туниках, открывавших ноги почти до бёдер. Одна была босой, другая нацепила венок и изображала, по всей видимости, древнегреческую нимфу, хотя древние греки, полагаю, сильно удивились бы некоторым её движениям.

Кажется, Бергер не преувеличивал, рассказывая о танцах и приличиях. Даже интересно, как граф нашёл это место?

Публика здесь собралась самая разная: моряки, иностранцы, художники, офицеры без мундиров и господа, предпочитавшие держаться подальше от света. Молодые аристократы тоже попадались, но, судя по лицам, компания из нескольких экипажей стала для заведения событием.

Едва Бергер вошёл в зал, ему навстречу поспешил худой человек в чёрном сюртуке. Следом маячили двое плечистых вышибал с засученными рукавами.

Между графом и управляющим разгорелась бурная дискуссия, предмет которой, насколько я понял, заключался в том, что во время прошлого посещения господа офицеры повредили несколько столов, зеркало и музыкальный инструмент, а один из гостей почему-то оказался в канале. Граф сочувствовал хозяйским бедам и объяснял, что всё это — не более, чем трагическая ситуация, а гость и вовсе полез в воду сам, и его лишь немного подтолкнули к окончательному решению. Управляющий не оценил объяснения и продолжал загораживать дорогу.

Тогда Бергер достал несколько ассигнаций, сложил их вдвое и вложил ему в ладонь.

Лицо человека просветлело.

— Впрочем, мадам всегда говорила, что приличные господа украшают её заведение. Для вашей компании как раз найдётся большой стол. Прошу за мной, ваше сиятельство.

Вышибалы расступились.

Нас разместили почти возле сцены, сдвинув два стола. Немедленно появились кувшины с вином и ромом, блюда с острыми колбасками, копчёной рыбой, сырами и морскими гадами в раковинах. Бергер принялся распоряжаться так уверенно, словно подвал принадлежал ему, заказал ещё выпивки и потребовал от музыкантов сыграть что-нибудь достаточно непристойное, но непременно со вкусом.

Музыканты, кажется, поняли.

Одна из дам немедленно отправилась танцевать, вторая уселась Бергеру на колени и принялась кормить его виноградом. Офицеры разделились между столом и площадкой перед музыкантами. Сам граф поднялся с бокалом и произнёс длинный тост за моё возвращение. Из его речи следовало, что в моё отсутствие Петербург пребывал в унынии, порядочные дамы отказывались выходить из домов, вино скисало в погребах, а дуэлянты стрелялись исключительно от скуки. Теперь же я вернулся, и столица могла, наконец, вздохнуть свободно.

— За Александра Дубравина! — закончил он. — Человека, способного победить орду мертвецов, костяного стража и любую другую неприятность, если она окажется достаточно глупа, чтобы повстречаться ему на пути!

Все выпили. Я пригубил ром и едва не закашлялся. Напиток оказался таким крепким, что на нём можно было разводить порох.

Ольга сидела рядом с братом и снова почти не притрагивалась к выпивке. В свете красных фонарей её зелёное платье казалось почти чёрным, зато волосы горели медью. Она поймала мой взгляд и чуть заметно улыбнулась.

Мне понемногу начинало казаться, что Бергер со своей речью практически не преувеличил.

Время шло. Музыка становилась быстрее, дамы — веселее, а большинство офицеров понемногу утрачивало способность сидеть прямо. Бергер пил больше всех, но по-прежнему держался так, будто весь вечер провёл со стаканом воды. Он успел потанцевать, поспорить с музыкантами об исполнении испанской плясовой и предложить управляющему выкупить всё заведение вместе с его хозяйкой — после чего вернуться к столу и снова возглавить возлияния.

Я несколько раз пытался напомнить о деле, которое мне непременно нужно с ним обсудить, и каждый раз граф заверял, что всё помнит, но сейчас музыка слишком громкая, кругом посторонние, да и бутылка ещё не прикончена. Оставалось лишь расслабиться, усесться поудобнее, и ждать, пока подходящее время наступит само собой.

Вот только наступить ему было не суждено. По крайней мере — в этот вечер.

Дверь открылась, и в подвал спустились шестеро молодых мужчин. Одеты они были неброско, но дорого. Двигались трезво, держались спокойно и по сторонам не глазели. Первый остановился у лестницы, оглядел зал и направился прямо к нашему столу. Остальные последовали за ним.

Бергер проследил за ними, поставил бокал и пробормотал, вздохнув:

— Ну вот. А я-то уже боялся, что сегодня обойдётся без драки.

Я слегка напрягся.

— Кто такие? — покосившись на вновь прибывших, я нахмурился. К шестерым присоединились ещё трое. Итого девять. И хорошо ещё, если на улице не ждёт подкрепление.

— Люди князя Ратмирова. Его сиятельство недавно проиграл мне скоростное пари, после чего заявил, будто мы жульничали.

— А вы жульничали?

Бергер посмотрел на меня с искренней обидой.

— Мы всего лишь оказались лучше.

Почему-то я был склонен ему не поверить.

Посланцы Ратмирова остановились возле стола. Старший — высокий молодой человек с тонкими усами — потребовал, чтобы Бергер признал заезд нечестным и вернул выигрыш. Граф выслушал его с величайшим вниманием, после чего предложил князю в следующий раз выставлять лошадей, способных догнать его рысака, а не сочинять оправдания, и уж тем более не доставать почтенных господ, когда они отдыхают.

Дальше всё происходило быстро и неотвратимо. Молодой человек назвал Бергера шулером, кто-то из гвардейцев потребовал взять слово назад, обещая в противном случае заставить пожалеть об этом.

Один из ратмировских людей усмехнулся и заметил, что артель Бергера только и умеет, что подкупать конюхов и полицейских.

Бергер поднялся. Сидевшая у него на коленях дама соскользнула в сторону и предусмотрительно спряталась за столом.

— Господа, — произнёс граф, оглядывая противников, — мы собрались здесь отдыхать. Поэтому предлагаю решить недоразумение быстро, без оружия и по возможности не ломая музыкальных инструментов. Хозяева этого не любят.

Старший из пришедших ударил его по лицу.

Граф отступил на шаг, потрогал лицо и с каким-то облегчением улыбнулся.

— Прошу заметить, господа: не я это начал.

А дальше началась настоящая вакханалия.

Противник Бергера согнулся вдвое, получив удар в живот, и Бергер тут же ударил его по затылку подхваченной со стола бутылкой. Кто-то опрокинул стул, полетела ещё одна бутылка.

Офицеры артели, ещё мгновение назад едва державшиеся на ногах, словно по команде протрезвели и бросились в драку. Один из ратмировских людей попытался перебраться через стол, поскользнулся на блюде с рыбой и рухнул прямо между кувшинами.

Дамы с визгом отхлынули к стенам. Что характерно — музыканты не перестали играть, они лишь прибавили громкости и грянули быструю разудалую мелодию.

На меня налетел плечистый молодой человек в расстёгнутом сюртуке. Я ушёл от удара, толкнул его мимо себя и добавил кулаком в ухо. Тот врезался в стол, развернулся и снова полез вперёд.

Драться он умел. Первый удар оказался пробным, второй едва не достиг цели. Я прикрылся предплечьем, получил по рёбрам и отступил, освобождая место. Противник решил, что я растерялся, кинулся следом и нарвался на встречный удар. Голова его мотнулась. Я схватил молодого человека за воротник, развернул и приложил лицом о кирпичную колонну.

После этого он решил немного полежать.

Справа мелькнул стул. Я успел пригнуться, и тот просвистел над головой, едва не задев одного из музыкантов. Скрипач проворно отпрыгнул, но смычка не опустил.

Бергер уже успел отправить очередного противника под стол и теперь с увлечением обменивался ударами с двумя следующими.

Денис Мещерский дрался рядом — спокойно, без лишних движений и удивительно аккуратно. Он отвёл чужую руку, ударил нападавшего в подбородок и тут же подхватил, не позволив тому рухнуть на Ольгу.

Сама княжна стояла возле стены. Испуганной она не выглядела. Глаза блестели, щёки раскраснелись, и за происходящим она следила с таким вниманием, словно наблюдала не кабацкое побоище, а особенно удачный спектакль.

Ко мне полез ещё один. Я увернулся, подсёк ему ногу и помог встретиться с полом. Тот попытался подняться, но на него сверху свалился бергеровский поручик, сцепившийся с другим противником.

Понемногу преимущество переходило на нашу сторону. Людей у Бергера было больше, а опыт подобных столкновений, судя по слаженности действий, имелся немалый. Ратмировские молодчики начали пятиться к выходу.

Тут с улицы донёсся пронзительный свисток.

Ему ответил второй, потом третий. Музыка оборвалась. Кто-то возле двери заорал, предупреждая о городовых, и в зале началась совсем другая суматоха. Посетители вскочили, бросились к лестнице и боковым дверям. Управляющий схватился за голову, вышибалы внезапно исчезли.

В подвал ввалились городовые.

Вот этого мне сейчас только не хватало! В отличие от Бергера, я не мог позволить себе провести остаток ночи в околотке и ждать, пока очередной конверт с ассигнациями вернёт мне свободу. Стоило полиции выяснить, кто именно попался, и история немедленно могла дойти до людей, внимания которых я предпочитал не привлекать.

Я оглянулся в поисках другого выхода — и в этот момент кто-то дёрнул меня за рукав.

Рядом стояла Ольга Мещерская. Волосы её растрепались, несколько медных прядей упало на лицо. Глаза сверкали, дыхание участилось, и сейчас она выглядела ещё красивее, чем за столом.

— Следуйте за мной, — быстро сказала княжна. — Через кухню можно выйти во двор.

Не дожидаясь ответа, она схватила меня за руку и потянула вдоль стены. Я последовал за ней, лавируя между опрокинутыми стульями и мечущимися посетителями.

Мы проскользнули в низкую дверь возле стойки. За ней обнаружилась кухня, жаркая, закопчённая и полная перепуганных людей. Ольга протащила меня между столами, ловко обогнула чан с водой и выскочила на лестницу. В конце её была неприметная дверь — к счастью, незапертая.

Мы оказались в узком тёмном дворе. С улицы доносились свистки и крики, но здесь пока было пусто. Княжна продолжала тащить меня за собой. Всё так же держа меня за руку, пробежала под аркой, свернула в проулок и направилась к стоявшей в тени карете.

Я поймал себя на мысли, что происходящее мне начинало нравиться. В жилах пульсировала кровь, разгорячённая дракой, в голове приятно шумел алкоголь, а молодая, красивая и весьма загадочная княжна спасала меня от полиции. И, что главное — её строгий брат остался где-то в подвале и никаким образом не мог нам помешать.

Какая прелесть. Я скучал по тебе, Петербург!

Ольга распахнула дверцу кареты и забралась внутрь. Я последовал за ней. Кучер, видимо, получил распоряжения заранее: едва дверца закрылась, карета тронулась.

Внутри было темно. Свет белой ночи едва пробивался через плотно прикрытые занавески, на мгновение выхватывая лицо княжны. Она сидела совсем близко, всё ещё тяжело дышала и улыбалась. Рыжие волосы окончательно выбились из причёски, грудь часто поднималась под корсажем.

Карета повернула. Ольгу качнуло ко мне, и я придержал её за плечи. Она не отстранилась.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Зелёные глаза оказались совсем рядом. От княжны пахло вином, духами и табачным дымом. Я наклонился вперёд и потянулся к чуть влажным и таким манящим губам…

Она позволила приблизиться почти вплотную, после чего мягко упёрлась ладонью мне в грудь и оттолкнула.

— Что такое? — спросил я, всё ещё держа её за талию. — Или я для вас слишком провинциален?

Ольга усмехнулась.

— Вы слишком зациклены на собственной персоне, Александр Алексеевич.

Она высвободилась, запустила руку куда-то под край корсажа и вытащила узкий клинок. Я инстинктивно качнулся в сторону, присмотрелся и выругался.

В руке девушка держала мизерикордию.

Княжна положила нож на ладонь, чтобы я мог как следует рассмотреть церковные знаки на рукояти. Веселье исчезло с её лица.

— Я от отца Евстахия, — тихо сказала она. — Где бумаги, Александр?