Некромант из Псковской губернии-4. Помещик

Глава 1

Из особняка убитого некроманта Сабуров выпроваживал меня едва ли не силой.

— От греха подальше, Дубравин, — Ещё не хватало, чтоб лишние вопросы здесь задавать нам начали, — категорично отрезал он, сунув мне в руки флягу. — На-ка, глотни как следует. Да не по чуть-чуть, до дна пей! Ну же!

Я послушно приложился к фляге — коньяк оказался неплохой, крепкий и приятно обжигающий горло, — и, признаться, отказываться от такого предложения у меня не было ни малейшего желания.

Вечер выдался такой, что грех было не выпить, а уж коньяк в подобных обстоятельствах представлялся мне куда более уместным, чем, например, чай или даже Настасьин эликсир, пузырёк которого лежал у меня во внутреннем кармане на всякий случай.

— Вот, хорошо! — оценил Сабуров, когда я вернул ему опустошённую флягу. — О, гляди-ка, аж румянец появился! Теперь у тебя и вид соответствующий, и душок… А сейчас возвращайся на центральную улицу так же, как мы сюда пришли, и дальше уже можешь не таиться. Наоборот, иди так, чтоб тебя приметило побольше народу. Пошатывайся маленько, песни, если охота, мурлычь себе под нос, что-нибудь неприличное выкрикивай… Можешь даже подраться с кем-нибудь. Провинциальный барин, возвращающийся с ночного романтического приключения, — вот кто ты сейчас такой, и никто иначе. Чем больше людей тебя таким запомнят, тем лучше.

Я кивнул, чувствуя, как тепло от коньяка расползается по телу. Сабуров в этот момент повернулся к Петри, всё это время молча стоявшему поодаль.

— А ты, — сказал он охотнику, — наоборот. Крадёшься переулками, в трактир заходишь через чёрный ход. Тихо, как мышь, и чтоб ни одна служанка тебя не увидела.

На слове «служанка» Сабуров сделал многозначительный акцент, и Петри, к моему изумлению, густо покраснел.

— …и если кто спросит, — как ни в чём не бывало продолжил Сабуров, — говори, что барин вернулся под утро, крепко подшофе, и пока не уснул, хвастал пикантными подробностями своих ночных похождений.

Петри буркнул что-то невразумительное и первым скрылся в темноте, а я так и остался стоять с флягой в руке и широкой улыбкой. Стало быть, на амурные похождения нашего скромника-сету не только лишь я обратил внимание.

— Ты, — Сабуров повернулся к Фролу, — возьми кого-нибудь и двигай за исправником. Скажешь ему, что ватага выследила и убила некроманта. Только про вот этого господина — чтоб ни слова! — Сабуров показал на меня. — Сами, всё сами. Понял?

Тот кивнул и выскользнул за дверь.

— Ты что, хочешь, чтобы он сам сюда заявился? — не удержался я от вопроса.

— А то как же, — отозвался Сабуров, оглядывая взглядом разгромленный кабинет. — Мы тут, Дубравин, не честных дворян порешили, а раскрыли заговор, и, вероятно — с участием местного духовенства. Такие дела лучше сразу в открытую вести, а не по кустам прятаться, будто сами в чём виноваты. Потом самим же боком вылезет.

Спорить с Сабуровым я не собирался, он действительно был прав. И теперь стало понятно, почему он решил меня отправить восвояси. Не для того, чтобы присвоить себе все лавры, о чём я, грешным делом, на миг подумал, о, совсем нет!

Просто если вдруг окажется, что нас пытались убить какие-то мелкие церковные чины по собственной инициативе, а сам отец Никифор тут вовсе ни при чём, общаться с церковными дознавателями мне сейчас было совершенно ни к чему.

Мало ли какие вопросы могли бы у них возникнуть при близком знакомстве, а мне сейчас меньше всего хотелось привлекать к себе излишнее внимание церковной братии, даже той её части, что формально числилась на стороне закона.

Работали мы тихо: толстые каменные стены дома заглушили и выстрелы, и звон стали, ни одна собака в округе даже не тявкнула лишний раз, — но просто оставлять всё как есть, растворившись в ночи, было бы попросту неразумно.

Впрочем, как вскоре выяснилось, все эти предосторожности оказались излишними.

Когда исправник узнал, в чём дело, и, подняв в ружьё городскую стражу, городовых и урядников, заявился в церковь, там его встретили лишь полупьяный дьячок да перепуганный служка.

Отца Никифора и остальной братии и след простыл, а во внутренних помещениях отчётливо витал запах горелой бумаги. Церковники испарились, словно их тут и не бывало, оставив после себя лишь жестяное корыто с золой сожжённых документов.

— Дьячок этот, — рассказывал Сабуров, — божится, что ничего не знал, ничего не видел, спал себе спокойно, а проснулся уже от суматохи. Может, оно и правда так — человек-то мелкий, к таким делам его вряд ли подпускали. А вот куда вся остальная братия подевалась в считаные часы, да ещё и бумаги все изничтожив — это, Дубравин, вопрос интересный.

Когда я узнал эти новости, у меня, признаться, глаза на лоб полезли. У Сабурова, впрочем, тоже — я это видел сам, когда он пересказывал мне произошедшее уже позже.

Исправник, чересчур поверив в себя, попытался задержать Сабурова с ватагой до выяснения всех обстоятельств. Но с тем же успехом он мог бы попытаться удержать реку собственными штанами.

— Явился, значит, — рассказывал мне Сабуров, явно наслаждаясь собственным пересказом, — весь важный такой, надутый аки индюк, с двумя урядниками по бокам. Говорит: попрошу вас, сударь, не покидать город до выяснения обстоятельств. А я ему: изволь, братец, письменное постановление, с причиной, с подписью да с печатью — тогда и потолкуем. А без бумаги — какие у тебя, скажи на милость, основания меня удерживать?

Сабуров, по его собственным словам, сразу пошёл в отказ — заявил, что если исправнику угодно его задержать, пусть оформляет все бумаги чин по чину, а без этого никаких законных оснований подчиняться он не видит. Затем напомнил, что находится при исполнении поручения порховского исправника и обязан немедленно вернуться с докладом, а задерживая его, старорусский исправник берёт на себя ответственность за срыв официального дела.

После этого Сабуров добавил жару: сказал, что его люди только что предотвратили опаснейшее злодеяние, разоблачили некроманта и вскрыли связь преступников с местным духовенством, а кто ещё в этом городе замешан — покажет следствие, и именно поэтому он так спешит в Порхов, доложить обо всём как можно скорее.

— А в довершение, — рассказывал он мне, довольно ухмыляясь, — я ему и говорю: мол, ещё ночью отправил в Порхов гонца с подробным рапортом. Так что ежели кому-то… — тут он сделал многозначительную паузу, — очень уж хочется замести следы, то ничего не выйдет.

— А исправник что? — я с наслаждением слушал рассказ, потягивая красное вино. Не крымское, конечно, но тоже достойное. Под увлекательный рассказ — в самый раз.

— А исправник, — Сабуров пожал плечами, — прекрасно меня знает, не первый год знакомы. Законных оснований у него было маловато, а бумагу такую потом перед губернским начальством пришлось бы объяснять — оно ему надо? Да и попытайся он нас силой задержать — тут бы, чего доброго, до крови дошло. Мои-то ребята, сам видел, церемониться не привыкли.

Я живо представил себе эту картину. Ватажники, молча подтянувшиеся ближе, руки на оружии, — и невольно посочувствовал бедолаге-исправнику, оказавшемуся меж двух огней.

— В общем, — заключил Сабуров, — предпочёл он не связываться. Дал нам уйти подобру-поздорову.

Всё это он рассказывал уже в дороге, сидя напротив меня в дилижансе, все места в котором мы выкупили на двоих. Это был единственный способ добраться до Порхова с относительным комфортом, не толкаясь локтями с чужими попутчиками.

Рассудив, что если церковники пошли на крайние меры прямо в городе, страшно даже представить, на что они окажутся способны за его стенами, мы подумали и решили подстраховаться, присоединившись к обозу до Порхова.

Обоз состоял из купцов, почтарей, редких путешественников и прочего люда, кому позарез нужно было попасть в Порхов. Короткого тракта не имелось — очень надеюсь, что исключительно пока не имелось, дорога была длинной и опасной. Вот и сбивались путники в такие караваны, надеясь на безопасность в числе.

Караван оказался внушительным — десятка два телег, гружённых кто рогожными тюками, кто бочонками с солью, кто какими-то ящиками под холстиной, несколько дилижансов, одним из которых мы и завладели, не поскупившись — да ещё с полусотней человек при них, считая возчиков, приказчиков и прочую сопровождающую братию.

Во главе обоза стоял грузный седой купец, явно привыкший командовать не только своим товаром, но и людьми при нём.

Впрочем, ватажников, после того как Сабуров переговорил с купцами, приняли с явным удовольствием — вооружённая охрана в такие времена ценилась на вес золота. Я бы не удивился, узнав, что Сабуров этого самого золота за услуги охраны с них и содрал. Впрочем, это было уже совершенно не моё дело.

***

В первый же день пути между нами состоялся серьёзный разговор — на тему, обсуждать которую я, признаться, откладывал бы и откладывал, кабы Сабуров сам не вынудил меня к этому.

— Дубравин, — сказал он, глядя на меня без обычной насмешливости, устроившись поудобнее на противоположном сиденье дилижанса, покачивавшегося на ухабах. — А ты-то сам мне ничего рассказать не хочешь? Ну, например, о том, что произошло там, в кабинете у некроманта, а?

Я промолчал, глядя в окно, за которым проплывали унылые осенние перелески, прикидывая, с чего бы начать. История-то длинная и непростая…

— Ты сам владелец тёмного дара, — произнёс тем временем Сабуров, будто выплюнув слова, которые слишком долго держал за зубами. — Верно?

Отпираться смысла не было — да я и не собирался. Признаться, устал уже носить это в себе безраздельно. Вздохнув, я изложил ему всё как на духу: про случайное пробуждение дара тогда, во время нападения мёртвого волка, про мать и её зловещее наследие, про водителя у частокола Малого Днища и то жуткое ощущение чужого взгляда в самый последний момент боя.

Умолчал лишь о камне, найденном на Ведьмином острове, и о «Некронике» с её архаичным слогом и полезными наставлениями.

А ещё — о ноже некроманта, по тихой грусти утащенном мною из особняка, пока никто не видел, и лежавшем сейчас в моих вещах, замотанным в Настасьины письмена.

Очень уж непростым мне показался этот предмет… Да и отозвался очень знакомым зовом, когда я взял его в руки. В общем, я подумал и решил, что у меня ему будет лучше. А что он такое — это я как-нибудь потом разберусь, на досуге.

Сабуров слушал молча, не перебивая, лишь изредка кивая, и лицо его при этом хранило то же выражение, что и в кабинете убитого некроманта, — смесь потрясения и напряжённой работы мысли, словно он заново перебирал в памяти все наши совместные вылазки, находя им новое, куда более тревожное объяснение.

— М-да, братец… — протянул он наконец, задумчиво покачав головой. — Это многое объясняет. Теперь понятно и как ты деревню отбил, и как водителя убил, когда орда на Днище шла. Медведь, небось, тоже твоих рук дело на самом деле?

Я в ответ лишь улыбнулся и пожал плечами.

— Опасный ты, оказывается, человек, Дубравин, — хмыкнул Сабуров, качая головой.

— Человек — это ключевое слово, — заметил я, глядя ему прямо в глаза. — В отличие от тех уродов, что мы в особняке порешили. — И опасен я только для своих врагов. А ты в их число не входишь.

Сабуров хмыкнул, и что-то в его лице чуть смягчилось.

— Надеюсь, что так будет и впредь, — сказал он. — А то мало ли как оно повернётся…

Дилижанс качнуло на очередном ухабе, и некоторое время мы оба молчали, слушая скрип рессор и стук колёс по разбитой дороге.

— И что теперь думаешь делать? — спросил, наконец, Сабуров.

— Думаю отправиться в Порхов и потолковать кое о чём с отцом Евстахием, — ответил я. — Мне кажется, ему будет крайне интересно услышать мой рассказ обо всём случившемся.

Сабуров чуть прищурился.

— Ты ему доверяешь?

Я задумался на мгновение, прежде чем ответить.

— Пожалуй, что да. Он явно очень непрост, но зла за ним я не чувствую. А с некоторых пор я стал его чуять очень уж остро. И да, раз уж мы заговорили начистоту — отец Евстахий ничего не знает о моей, так сказать, тёмной стороне. И я очень надеюсь, что оно так и останется.

Сабуров кивнул, без малейшего колебания, будто эта просьба была для него самой естественной вещью на свете.

— О чём речь, — сказал он просто. — Без вопросов. Мне и своих секретов хватает, чтобы ещё и твои разбалтывать почём зря.

Он хмыкнул каким-то своим мыслям, поудобнее устроился на сиденье и, кажется, задремал под мерное покачивание дилижанса, а я ещё долго сидел, глядя в окно и размышляя обо всём случившемся.

***

Так мы и ехали — перемежая разговоры сном, едой и щедрым принятием на грудь, благо запасы у обоза оказались богатые, а купцы, довольные вооружённым сопровождением, не скупились делиться провиантом с охраной.

Дни тянулись однообразно, дорога петляла через леса и перелески, обоз останавливался на ночлег в наскоро разбитых лагерях, и ватажники, привычные к таким переходам, устраивались с той обстоятельной деловитостью, что отличает людей, для которых подобный быт давно стал второй натурой.

Один раз, на третий день пути, впереди на дороге показались какие-то подозрительные тени, и весь обоз на несколько тревожных минут замер, ощетинившись оружием. Но тревога оказалась ложной — то был всего лишь встречный караван, такой же осторожный и настороженный, как и наш собственный.

Разошлись мирно, обменявшись новостями да предупреждениями о размытых бродах впереди, и ещё с полчаса после этого обоз гудел разговорами, обсуждая, кто больше струсил — наши возницы или встречные.

На четвёртый день, когда солнце уже клонилось к полудню, впереди, наконец, показались знакомые крепостные стены и башни Порхова.

Я невольно почувствовал, как что-то внутри меня разом расслабилось при виде этих укреплений — словно тело узнало родные места раньше, чем успел это осознать разум. И, поймав себя на этом чувстве, я невольно усмехнулся.

Кто бы мог подумать, что провинциальный уездный городишко однажды станет для меня чем-то вроде дома? Ещё недавно, покидая Петербург и отправляясь в ссылку, я бы решительно не поверил, случись мне узнать, что вид крепостной стены захолустного Порхова однажды вызовет во мне такое облегчение — куда большее, признаться, чем вид самой столицы, случись мне туда вернуться.

Сабуров, заметив моё настроение, тоже выглянул в окно и одобрительно хмыкнул.

— Ну вот и добрались, — сказал он, поправляя перевязь с палашом. — Теперь бы до постоялого двора добраться, а там — банька, добрый ужин, а завтра — разговор с твоим отцом Евстахием. Заждались тебя тут, поди, дела.

Обоз втянулся в широко распахнутые городские ворота, и я, глядя на знакомую суету порховских улиц, подумал, что за последние месяцы моя жизнь превратилась в череду таких вот возвращений — каждый раз с новыми ранами, новыми тайнами и новыми вопросами, ответов на которые становилось не меньше, а всё больше.

Глава 2

Вопреки сложившейся уже привычке, в Порхове я направился не в любимую «Шелонь».

Да, постоялый двор был хорош, с прекрасным трактиром, вкуснейшими щами и приятственной виду хозяйской дочкой, но здравый смысл пересилил привычку.

Сейчас мне хотелось в гостиницу с крепкими стенами, сторожем у ворот и глухими ставнями. После Старой Руссы мне решительно не хотелось ночевать в заведении, куда можно было войти с улицы через три двери и десяток окон, пусть даже это заведение и славилось лучшими в городе щами и самой приветливой девицей на всю округу.

Петри, узнав о перемене планов, недовольства не выказал — во всяком случае, вслух, — но по выражению его лица я без труда угадал, что определённые надежды на эту поездку у него имелись, и надежды эти явно были связаны отнюдь не с крепостью гостиничных стен.

В общем, мы отправились туда, где обычно останавливался Сабуров. Пусть это и было дороже, но зато в самом центре города, за крепкими каменными стенами, с городовыми, шнырявшими за забором, и пониманием, что в соседних комнатах расположились вооружённые до зубов ватажники, мне было как-то спокойнее.

Хозяин, завидев ватагу, скривился так, будто горькой без закуски замахнул — видимо, у любящих широко отдохнуть ватажников была слава не самых тихих постояльцев, однако вид монет быстро развеял его сомнения.

Мы с Петри по старой привычке заняли две смежные комнаты, по соседству расположился Сабуров. Наскоро перекусив, я смыл с себя дорожную пыль и засобирался к отцу Евстахию.

Не могу сказать, что мне очень хотелось видеть церковника, но других вариантов не оставалось. Как бы я ни относился к своему нежданному покровителю, однако добытая нами информация была слишком ценной, чтобы умолчать о ней. Если кто и мог с этим разобраться, так это именно церковники. В конце концов, в происходящем были замешаны их же братья.

Собирался я основательно. Оба пистолета легли в кобуры, на пояс я прицепил саблю, а терцероль привычно сунул в жилетный карман. Мизерикордия отправилась за голенище сапога. Этот небольшой стилет выручал меня уже два раза, и я не видел причины не пользоваться им и в дальнейшем.

Оглядев себя в мутноватом зеркале гостиничного номера, я подумал, что сейчас был похож скорее на человека, собравшегося на войну, чем на визит к церковному куратору, — но после недавних событий подобная предосторожность казалась мне более чем оправданной, пусть даже отец Евстахий и решит, что я слегка перестарался.

В дверь постучали. Слегка напрягшись, я положил руку на оружие и открыл, сам отступив в сторону.

За дверью оказался Сабуров.

— Я с тобой, — заявил он не терпящим возражений тоном.

Я оглядел ватажника, экипировавшегося практически так же, как и я, хмыкнул и кивнул. Как бы то ни было, Сабуров был рядом со мной всё это время, и его слова послужат подтверждением моих. Да и дело было слишком серьёзным, а лишняя пара глаз и рука с оружием никогда не помешают, особенно если учесть, что произошло в прошлый раз, когда я решил, будто справлюсь в одиночку.

Не то чтобы я всерьёз подозревал отца Евстахия в чём-то дурном, но рисковать понапрасну мне не хотелось. Лучше явиться на встречу во всеоружии и без нужды не воспользоваться своей страховкой, чем попасть прямиком в пасть голодному льву, понадеявшись на прежнее знакомство.

Уже у самой церкви, перед тем как войти, я остановил Сабурова коротким жестом.

— Помни, — сказал я тихо. — Евстахий ничего не должен узнать про… — я замялся, подбирая слово, — про мою особенность.

Сабуров посмотрел на меня так, будто я предложил ему отказаться от вечернего пива.

— Дубравин, — произнёс он с укоризной. — Я что, по-твоему, сам себе враг, что ли? Не первый же год живу на свете и вроде как соображаю, что можно болтать, а что — нет.

Я кивнул, устыдившись собственной мнительности, и мы вошли внутрь.

Служка встретил нас у входа, и на этот раз обошлось без долгих формальностей. Едва я показал мизерикордию, он, словно заранее предупреждённый о нашем визите, молча кивнул и повёл нас обоих во внутренние помещения, ни о чём не спрашивая.

Провёл коридором, распахнул дверь кельи, пропустил внутрь и удалился, тихо притворив за собой дверь.

Внутри всё выглядело ровно так же, как и в прошлый раз. Простой стол, полка с книгами — и отец Евстахий, мрачно уставившийся на меня. В прошлый раз он, кажется, выглядел веселее…

— Ну здравствуй, сын мой, — сухо поприветствовал священник. — Смотрю, уже и с компанией заявился.

Я подошёл к столу, не тратя времени на приветствия, запустил руку в карман, вытащил найденную в Старой Руссе мизерикордию и два нательных креста на цепочках, снятых с тел наёмных убийц, и молча бросил всё это на столешницу перед Евстахием.

Священник подался вперёд, внимательно оглядел находки, ничего не трогая, а потом поднял на меня глаза.

— И что это? — спросил он ровным голосом, в котором, впрочем, слышалось напряжение.

— Это, — ответил я, — я нашёл на телах убийц, которые пытались прикончить меня и господина Сабурова, — я кивнул в сторону спутника, — в Старой Руссе. После того, как я показал ваш отличительный знак тамошнему священнику. Кажется, когда вы вручали мне этот стилет, вы говорили, что стоит его показать — и мне помогут. А не попытаются убить.

Евстахий выпрямился, и взгляд его на мгновение сделался жёстким, почти таким же неприятным, каким я запомнил взгляд Никифора.

— Кажется, ты забываешься, сын мой, — произнёс он строго. — Не забывай, с кем разговариваешь.

— А с кем? — я не удержался от короткого невесёлого смешка. — Я знаю о вас лишь то, что вы приезжали считать трупы после нападения орды, а после отчего-то решили, что я могу быть вам полезен в делах, о которых вы предпочитаете не распространяться. Так вот, я в эти ваши дела вляпался так глубоко, что, боюсь, могу теперь и не отмыться. Едва не потерял голову в буквальном смысле, между прочим. И не я один.

Евстахий вздохнул — тяжело и устало.

— Смири свой дух, сын мой, — сказал он уже мягче. — Сядь и расскажи мне всё от начала и до конца, спокойно и по порядку. Я не могу ответить на твои вопросы, если сам не понимаю толком, в чём они заключаются.

Я вздохнул в ответ, уселся на неудобный стул и принялся рассказывать.

Пересказ вышел долгим — я старался ничего не упускать: и как мы взяли след шестерых всадников от разорённых Валуек, и как этот след привёл нас в мёртвую деревню с выпотрошенным кладбищем и следами проведения ритуала, и про заколоченные снаружи избы, где неделями откармливали мертвечину живыми людьми, и про Старую Руссу, и про визит к Никифору…

Рассказал про засаду на ночной улице, про то, кого мы нашли в особняке, куда привёл нас след одного из убийц…

Я говорил ровно, стараясь не упускать существенных деталей, но и не размазывая рассказ на лишние подробности, — в конце концов, передо мной сидел человек, которому важны были не мои переживания, а факты.

И чем дольше я говорил, тем мрачнее становилось лицо отца Евстахия.

Он не перебивал, лишь изредка задавал короткие вопросы — уточнял детали, даты, приметы найденной пломбы, — и по этим вопросам я видел, что рассказ ему решительно не нравился, причём с каждой новой подробностью всё сильнее.

Когда я упомянул про ритуальную поляну, он на мгновение прикрыл глаза, будто эта деталь причинила ему почти физическую боль.

Когда я закончил, в келье повисла тишина. Евстахий некоторое время молчал, разглядывая сваленные на столе кресты и мизерикордию, потом протянул руку, взял клинок, повертел его, тщательно осмотрел рукоять и лезвие, вновь опустил на стол и, наконец, поднял голову.

— Я рад, что не ошибся в тебе, сын мой, — произнёс он. — Сразу скажу — вы всё сделали правильно. Даже то, что полезли в особняк без разрешения и подготовки. Кто знает, какой ритуал проводил этот нечестивец и чем бы всё закончилось, не помешай вы ему вовремя… Одного я не могу взять в толк — как вам удалось не просто выйти оттуда живыми, но ещё и убить самого некроманта?

— Немного везения, воинской смекалки, отваги и твёрдой руки, — вставил Сабуров с самым серьёзным видом, на какой только был способен.

Я хмыкнул.

— Если перефразировать, — сказал я, — пока некромант душил меня своим даром, Дмитрий Александрович подкрался к нему сзади да приголубил палашом. У того голова с плеч и покатилась.

Евстахий покачал головой.

— Не везение то было, а Божий промысел, — произнёс он с той непоколебимой убеждённостью, что свойственна людям, давно и прочно определившимся в вопросах веры. — Значит, так было угодно Господу нашему. Будь оно неугодно — раскатал бы вас тот нечестивец, и вы бы не передо мной в остроумии упражнялись, а в земле лежали. А может, и того хуже…

Я в ответ лишь пожал плечами — спорить о промысле Божьем с человеком его сана мне казалось делом бесполезным, да и не особенно нужным.

— В общем, — продолжил Евстахий, устало откидываясь на спинку кресла, — вот что я вам обоим скажу. Дело вы сделали большое и богоугодное. То, что среди нас, тех, кому положено оберегать паству от волков зубастых, завелись овцы паршивые, — это, разумеется, дурно. Но то, что вы этот гнойник вскрыли, — уже хорошо, и хорошо весьма.

Он на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями, потом снова открыл их и заговорил размереннее, будто отчитывая по пунктам заранее продуманный план:

— Сейчас, дети мои, возвращайтесь к себе и постарайтесь поодиночке нигде не бродить. Мы не знаем толком, какие силы стоят за этими людьми, и на что они ещё способны. А раз уж они решились на убийство прямо на улице чужого города, значит, терять им особо нечего. Тебе, сын мой, — он посмотрел на меня, — я бы настоятельно советовал вернуться в свою деревню и в ближайшее время никуда оттуда не отлучаться. Хозяйство, крестьяне твои — вот чем тебе сейчас лучше заниматься, а не гоняться по чужим уездам за призраками. Я напишу записку отцу Спиридону — передашь ему. Пусть за тобой присмотрит.

Это его «присмотрит» мне решительно не понравилось, но отец Евстахий уже будто бы потерял ко мне интерес. Он перевёл взгляд на Сабурова, и по тому, как изменилось выражение его лица, мне стало ясно: эти двое знакомы давно, и знакомство их отнюдь не всегда носило дружеский характер.

— А тебе, сын мой, — произнёс Евстахий, и в голосе его прозвучало что-то похожее на усталую, многолетнюю обречённость, — что бы я ни сказал, ты всё равно сделаешь по-своему. Сколько я тебя знаю, столько же ты и лезешь в пекло, не спрашивая ни моего, ни чьего-либо ещё благословения. Но всё же постарайся поберечься. Вы оба влезли в дела куда более скверные, чем кажется на первый взгляд, а те, кто в них замешан, могут попытаться вам отомстить за разоблачение — и вряд ли будут при этом столь же деликатны, как в первый раз.

Сабуров мрачно кивнул, без своей обычной ухмылки. Хотя лично у меня насчёт деликатности напавших на нас в Старой Руссе имелось собственное мнение.

— На этом всё, дети мои. Можете идти, — Евстахий махнул рукой в сторону двери, но тут же остановился, будто вспомнив что-то важное. — Хотя нет. Сын мой, — взгляд его снова остановился на мне, — задержись немного. Мне нужно ещё передать тебе записку.

Сабуров кивнул и вышел, а я остался.

Евстахий выдвинул ящик стола, достал письменные принадлежности, чернильницу, лист бумаги, и, не тратя времени на долгие раздумья, быстро набросал несколько строк убористым, уверенным почерком человека, привыкшего писать много и часто. Сложил лист, запечатал, приложив к сургучу собственный крест вместо печати, и протянул мне.

— Это для отца Спиридона, — сказал он. — Как доберёшься до дома, передашь. И имей в виду, печать у меня хитрая. Ежели кто попытается письмо прочесть — Спиридон поймёт.

Я лишь пожал плечами, мол, больно надо мне чужую корреспонденцию читать.

Отец Евстахий снова полез в ящик, извлёк оттуда увесистый кошель и с глухим звоном бухнул его на стол — с таким видом, будто сама мысль о деньгах была ему глубоко неприятным и недостойным довеском к настоящему делу.

— Я обещал тебе столько же, сколько ты получил в первый раз, — произнёс он. — Но дело вы сделали действительно немалое, потому и денег здесь вдвое больше оговорённого. Надеюсь, распорядишься ими с умом и не во вред себе. Золото человека портит.

— Не сомневайтесь, — сказал я, забирая кошель и пряча его вместе с запечатанным письмом во внутренний карман, невольно прикидывая, на что можно будет потратить неожиданную прибавку к премии. — Только на благо, отец, только на благо…

— Иди уже, — отец Евстахий устало махнул рукой, — и помни то, что я тебе сказал. Тебе и правда сейчас лучше заняться своей деревней, а не гоняться за чужими призраками. На этом твоя работа окончена.

Я кивнул, попрощался и вышел из кельи, а следом и из церкви. Сабуров дожидался меня снаружи.

— Ну что, — спросил он, едва я приблизился, — отчитал тебя старик напоследок?

— Отчитал, — подтвердил я. — Велел ехать домой и заниматься хозяйством. — А вот чего он говорил тебе, я не очень понял.

Сабуров фыркнул.

— Мы с отцом Евстахием, Дубравин, знакомы столько лет, что он мне уже и не отец вовсе, а скорее старая тётка, которая ворчит по привычке, а слушать её всё одно никто не слушает.

Он хмыкнул каким-то своим воспоминаниям, но развивать тему не стал. Я тоже не стал тянуть его за язык. Захочет — расскажет. А не захочет… Что-то подсказывало мне, что личность отца Евстахия и их взаимоотношения с Сабуровым — совсем не то, что мне хотелось бы знать.

Обратно к гостинице мы шли молча, и я всю дорогу размышлял о том, что отец Евстахий, пожалуй, был прав. Сейчас и правда самое время вернуться в Малое Днище, заняться хозяйством, полями, стройкой — всем тем, что составляло смысл моей ссыльной жизни ещё до того, как мертвечина, ритуалы и убийцы с серебряными крестами перевернули всё вверх дном.

Забыть про Старую Руссу, про безымянного некроманта, про Никифора с его неприятным прищуром, как забывают дурной, слишком уж затянувшийся сон…

Вот только что-то внутри меня, какое-то неприятное, тревожное чувство, упрямо подсказывало: так просто всё это не закончится.

Глава 3

Тряска в дилижансе вымотала нас обоих так основательно, что в этот вечер даже привычное заседание в «Трёх Щуках» не состоялось — впервые, кажется, с тех пор, как я вообще узнал о существовании этого заведения. Поужинав в трактире при постоялом дворе, мы с Сабуровым молча попрощались и разошлись по своим комнатам.

Уже через несколько минут за стенкой раздался богатырский храп — Сабуров, судя по всему, засыпал так же стремительно, как делал всё остальное в жизни, без лишних сантиментов и предисловий.

Я же ворочался с боку на бок, и сон никак не желал приходить, хотя тело ныло от усталости, а глаза слипались. Заложив руки за голову, я уставился в тёмный, едва различимый потолок гостиничного номера и попытался хоть немного упорядочить мысли, скопившиеся за последние недели в какую-то беспорядочную, тревожную кучу.

В последние месяцы жизнь преподносила сюрприз за сюрпризом, а мне чаще всего некогда было даже подумать над происходящим — у меня попросту не было на это времени.

Событие — реакция — действие. Ссылка, мертвяки, пробуждение проклятого дара, появление призрака матери, визит на Ведьмин остров, атака орды, водитель, церковники, некроманты… Голова шла кругом.

И за всем этим я совсем забыл о том, что и было моей главной целью. А именно — возрождение родового моего гнезда. Да, я что-то делал, вероятно, даже довольно успешно, но всё это — между делом, на бегу. Все хозяйственные заботы я спихнул на Ерофеича — доброго, преданного, но всё же не барина, — а сам постоянно где-то мотался.

Да, дозор наверняка должен был принести свои плоды — собственно, я уже оказался с прибытком, да и Сабуров, думаю, слов на ветер не бросал, и история с трактом ещё найдёт своё продолжение. Но сколько за это время скопилось хозяйственных прорех, которые староста, при всей своей хватке, попросту не мог разрешить без барского слова?

Мало того. Я ведь ещё и совершенно забросил собственные, куда более личные вопросы, с каждым днём не убывавшие, а множившиеся.

Кто убил мою мать? Обстоятельства её смерти так и остались туманными — призрак в барском доме молчал об этом упорнее, чем о чём бы то ни было ещё, будто сама память об этом причиняла ей боль даже за гранью жизни.

В те короткие моменты, когда она являлась мне, она пыталась помочь — с Даром, с книгами, — но о собственной кончине не обмолвилась ни единым словом, сколько бы я ни пытался расспрашивать призрачную тень в тёмных коридорах барского дома.

Кто убил отца Никодима, сельского священника, тайно венчавшего моих родителей в деревенской церквушке? Если верить деревенским пересудам, Никодим попросту спился, но «Некронике» я верил больше, а текст в старой книге гласил, что призраки остаются исключительно вследствие насильственной смерти, так что смерть эта была не такой уж случайной и не такой уж естественной, как принято было считать в Малом Днище.

Слишком уж удобно вышло, что единственный человек, знавший правду о моих родителях, отправился на тот свет, ненадолго пережив мать, отца и деда…

И что за клятву дал Ерофеич — а главное, кому именно, — о которой он сам обмолвился однажды в минуту откровенности, да так и не договорил, спохватившись и тут же переведя разговор на что-то совершенно постороннее?

Я отчётливо помнил тот момент — испуг, промелькнувший в его глазах, был самым что ни на есть настоящим… То есть, было что-то, чего он боялся куда больше, чем моего гнева…

Вопросов накопилось столько, что впору было заводить отдельную тетрадь для их учёта вроде тех, что Кузьма вёл для своих изобретений. А ответов не прибавлялось ни на один — только новые и новые громоздились поверх, как поленница, которую забыли вовремя разобрать…

Нет. Отец Евстахий прав, как ни горько было это признавать. Пора возвращаться домой и заниматься собственными делами — деревней, хозяйством, крестьянами… А все эти церковные заговоры, некроманты в дорогих костюмах-тройках и таинственные всадники пусть остаются тому, кому по должности положено это расследовать.

Мне и без того есть чем заняться. Не говоря уже о том, что мой дом — моя крепость. А после знакомства с некромантами из Старой Руссы мне хотелось себя чувствовать именно в крепости.

Решено. Завтра заканчиваю с оставшимися делами, закупаюсь, возвращаюсь в Малое Днище, и пока не разберусь со всеми насущными делами, носа оттуда не высуну.

Приняв это решение — твёрдое и окончательное, — я почувствовал, как напряжение, весь день стискивавшее меня, наконец отпустило, и я провалился в сон едва ли не раньше, чем успел додумать последнюю мысль.

***

Утро принесло с собой ворох неотложных дел, и весь мой ночной покой рассыпался в прах, стоило только выйти на порог гостиницы.

Город уже гудел привычной дневной суетой — торговцы раскладывали товар, где-то стучали молотки, скрипели телеги, и после вчерашней тишины лесной дороги этот обыденный шум показался мне почти музыкой.

Первым делом я направился к Тихону Кузьмичу. И располагалась его лавка неподалёку, да и времени прошло немало — если дела идут так же хорошо, как шли с самого начала, у него могла накопиться к выплате мне солидная сумма.

Дела у Брюхова, судя по всему, шли неплохо: Тихон Кузьмич встретил меня с той радушной обходительностью, что появляется у торговцев исключительно при виде прибыльного клиента. Кажется, его даже не расстраивал тот факт, что денег у него после моего визита не прибавится, а вовсе даже наоборот.

— А, ваше благородие! — воскликнул он, отрываясь от какого-то чертежа и поправляя монокль. — Как раз вас поджидал. Ко мне тут третьего дня исправник приходил. Кобуры хочет, для гарнизона. Но хочет скидку большую. Я хотел с вами сначала оговорить это, чтоб вы меня не подозревали в том, что я цену занизил. Вы, ежели хотите, можете сами у него справиться…

Я лишь махнул рукой. На городских заказах много не заработать, но тут дело не в заработке, а в отношении. Упрусь рогом — потом такую цену на порох получу, что мало не покажется. Так что я был заранее готов к любой цене.

К тому же если заказ оптовый, то что-то всё равно в карман упадёт. Так что здесь нужно соглашаться почти на любую цену, о чём я Брюхову и сказал. Тот лишь закивал, подтверждая, что сам думал совершенно о том же, и полез в ящик, чтобы рассчитаться за те заказы, что он успел выполнить за время моего отсутствия.

Он выдал мне причитавшуюся сумму — не бог весть какое богатство, но приятную прибавку к тому, что уже лежало в кошеле от щедрот отца Евстахия, — и, пожав друг другу руки, мы расстались вполне довольные друг другом.

Дальше путь мой лежал на рынок — вместе с Петри, который, к моему удивлению, оказался куда более въедливым и придирчивым покупателем, чем я мог предположить.

Он дотошно осматривал каждый мешок с зерном, запуская в него руку по локоть и растирая пальцами горсть, чтобы проверить на сырость, каждый отрез ткани, придирчиво щупая плотность нити, каждую бочку с солониной, простукивая её костяшками пальцев и принюхиваясь к щели, будто от качества этих закупок зависела судьба целой армии.

Торговец, попытавшийся всучить нам подмокший овёс по цене сухого, наткнулся на такой пристальный, немигающий взгляд сету, что предпочёл сбавить цену вдвое, лишь бы поскорее избавиться от неудобного покупателя.

Впрочем, спорить с методами Петри я не стал — в конце концов, кому, как не охотнику, привыкшему выживать в лесу месяцами, лучше знать, что стоит покупать, а что обернётся выброшенными деньгами?

К обеду мы закупили две полные телеги припасов — зерно, соль, ткани, инструмент, и прочее — и, договорившись с возчиками о доставке, я поспешил на встречу с исправником, назначенную ещё накануне через Сабурова.

***

Щукин встречал нас у себя в управе.

Кабинет его мало чем отличался от того, каким я его запомнил в прошлый раз: те же неброские шкафы с бумагами, тот же простой стол без единого лишнего предмета, разве что добавилась стопка каких-то донесений, придавленная сверху чернильницей. Письмо Сабурова, отправленное ещё по дороге в Старую Руссу, он получил и, судя по разложенным на столе бумагам и картам, снова изучал его незадолго до нашего появления, но энтузиазма при встрече исправник не выказал.

— Прочёл я твоё послание, Сабуров, — начал он без предисловий, едва мы расселись на предложенные стулья. — Дело, конечно, серьёзное. Но орда в предместьях Порхова… Веры к тебе у меня достаточно, чтобы не сомневаться в правдивости написанного. Не первый год друг друга знаем, врать тебе смысла нет, да и не в твоих привычках…

— Так в чём же дело тогда? — не выдержал Сабуров.

— Дело в том, что людей у меня нет, — отрезал Щукин, разводя руками с тем видом крайнего сожаления, каким чиновники обычно прикрывают собственную неготовность что-либо предпринимать. — Гарнизон и так растянут по всему уезду тоньше, чем масло по хлебу у нищего. Отправить отряд разбираться, что там творится в лесах да болотах, — значит оголить другие рубежи, а мне за это перед губернским начальством отвечать, не тебе. У меня, если хочешь знать, и без того просьб о подкреплении на три уезда набралось — все жалуются, все просят, а солдат от этого больше не становится. Вылазки экспедиционного отряда всё так же под запретом. И, если я напишу, что кому-то показалось, что где-то бродит ещё одна орда… Ко мне и после донесения о первой с проверкой приезжали, не верили, что такое возможно. Пришлось их возить, показывать, где вы, — исправник бросил на меня взгляд, — трупы зарыли. И то, кажется, до конца не поверили. Сам понимаешь, орда — явление небывалое. И оттого верить в неё не спешат. Особенно в Петербурге. Там у них балы, красавицы, лакеи, юнкера… Мертвяка раз в год видят, и то в диковинку. Где уж думать об ордах?

Я нахмурился. Как по мне, так небывалое явление, наоборот, заслуживало самого внимательного расследования, а здесь — настолько легкомысленное отношение. Даже не верилось…

— И что ты предлагаешь? — Сабуров прищурился, уже, кажется, предчувствуя ответ.

— А предлагаю я тебе, — Щукин посмотрел на него в упор, — съездить туда самому со своей ватагой. Поедете, осмотритесь… Твоим словам я поверю. Это тебе не крестьянин перепуганный… Заплачу, разумеется, не обижу.

Сабуров помолчал несколько секунд, разглядывая исправника с выражением, какое появлялось у него перед тем, как он собирался сказать собеседнику что-то не очень приятное. Однако всё же сдержался, а потом решительно покачал головой.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Мы только что вернулись из дозора, и не самого лёгкого, надо сказать. Люди устали, лошади устали… И отправляться сейчас в новый, да ещё в самые леса да болота… В прошлый раз, когда мы орду разведывать ездили, чем всё закончилось? Тем, что мы с Дубравиным у него в деревне от неё отбивались. Я там, между прочим, людей своих положил! У меня и так едва ли не треть новичков в отряде. Тем более времени с тех пор прошло… Я-то думал, ты хоть почешешься… А ты… — Сабуров лишь махнул рукой. — Просто так, чтобы задницу твою прикрыть, я людьми рисковать не стану. Ни за какие деньги. И не проси.

Исправник, прищурившись, посмотрел на Сабурова.

— Ты же мне сам сейчас про орду говорил. То есть, допустишь, чтоб она незамеченной к городу подошла?

— А ты с больной головы на здоровую не перекладывай! — Дмитрий Александрович поднял руку, и в голосе его прорезались металлические нотки. — Я тебе об орде доложил? Доложил. Подробный доклад направил? Направил. Так что имей в виду, Александр Владимирович, если Порхов сожрут — это будет на твоей совести, не на моей. Своё дело я выполнил: разузнал, донёс, предупредил. Дальше — твоя забота. Я и так рисковал бойцами сверх всякой меры, и рисковать ими ещё раз по твоему поручению не собираюсь. У меня люди, а не расходный материал для казённых нужд.

Щукин долго молчал, разглядывая нас обоих тяжёлым и недобрым взглядом, но возражать не стал. Видно, понимал, что переубедить Сабурова в подобном настроении — дело безнадёжное.

— Что ж, — произнёс он наконец сухо. — Значит, так тому и быть. Город подготовить к осаде я на всякий случай прикажу… Но, Сабуров, от тебя я ожидал другого…

— Как и я от тебя, — пробурчал отставной капитан.

Разошлись мы все не слишком довольные друг другом — Сабуров хмурился, Щукин демонстративно углубился в свои бумаги, не удостоив нас прощальным взглядом. Да и я вышел из управы с тяжёлым, неприятным осадком где-то под ложечкой, будто мы все трое только что подписались под чем-то, последствия чего ещё предстояло расхлёбывать.

С Сабуровым мы распрощались у крыльца управы — коротко и без долгих речей. Настроение у обоих было не из лучших, и особо говорить было не о чем.

— Ну, бывай, Дубравин, — сказал он, крепко пожав мне руку. — Даст бог, свидимся ещё, и, надеюсь, при менее хлопотных обстоятельствах.

— Даст бог, — согласился я, хотя в глубине души сильно в этом сомневался. Точнее, в том, что наши пути ещё пересекутся, я был уверен, а вот в том, что обстоятельства при этом станут менее хлопотными — весьма и весьма нет. Не с нашим везением.

— Если что, весточку присылай, — добавил он, уже отворачиваясь. — Мало ли. Мы теперь с тобой, считай, повязаны одной верёвочкой. Такое просто так не забывается.

Я кивнул, соглашаясь, и на мгновение мне подумалось, что за последние недели этот грубоватый и шумный ватажный командир стал мне куда ближе, чем многие из тех, с кем я прежде водил знакомство в Петербурге, — а таких знакомств, признаться, у меня набралось за годы жизни в столице немало.

Вернувшись в гостиницу, я застал Петри, уже распоряжавшегося погрузкой телег. Сабуров выделил мне в провожатые полдесятка ватажников — для сопровождения телег с припасами до самого Малого Днища, — и, распрощавшись с ним, я вместе с Петри и небольшим обозом двинулся домой.

Путь прошёл на удивление быстро и без единого происшествия — ни мертвяка, ни подозрительной тени в придорожных кустах, лишь привычная дорожная тряска да размеренный скрип телег позади.

Ватажники, приданные мне Сабуровым, оказались людьми немногословными, погода стояла ясная, дорога подсохла после недавних дождей, и уже к вечеру впереди показались знакомые очертания частокола, успевшего сделаться для меня родным зрелищем.

Я даже позволил себе на мгновение расслабиться в седле, предвкушая горячий ужин, баньку и, наконец, спокойный сон в собственной постели, не омрачённый ни тряской дилижанса, ни тревожными мыслями о церковных заговорах…

Однако то, что я увидел, приблизившись к воротам, заставило меня резко натянуть поводья, и всякое благодушное предвкушение испарилось в одно мгновение.

Внутри частокола, прямо на деревенской улице, стояли вооружённые люди — незнакомые, чужие, с саблями и пистолями на виду, не таясь. Одеты они были не по-крестьянски и не по-военному — скорее как какая-то полугородская челядь, приказчики или служащие, привыкшие к оружию, но не носящие форму.

Один из них, стоя лицом к лицу с Ерофеичем, размахивал какой-то бумагой, тыча ею старосте едва не в самый нос, и голос его — резкий, самоуверенный — долетал даже до меня, хотя разобрать слова на таком расстоянии я пока не мог.

Ерофеич стоял напротив, бледный, но не отступающий ни на шаг, — вцепился в полы своего армяка обеими руками, будто это могло послужить ему хоть какой-то опорой, — а вокруг них полукругом сгрудились наши мужики. Хмурые, напряжённые, с тем деланным безразличием, каким крестьяне маскируют готовность к драке — кто с топором в руке, будто бы просто держал его по хозяйской надобности и вот-вот собирался идти колоть дрова, кто с вилами, а кто и вовсе с фузеей.

Я насчитал взглядом человек десять чужаков и вдвое больше наших — расклад, при котором любая случайная искра могла обернуться настоящей резнёй прямо на деревенской улице. И, судя по взглядам крестьян, именно это сейчас и должно было случиться.

Внутри всё разом похолодело, а следом тут же вспыхнуло горячей, злой решимостью. Рука сама легла на эфес сабли, и я пришпорил коня, направляя его прямиком в распахнутые ворота.

Кажется, я вернулся как нельзя более вовремя.