Некромант из Псковской губернии-2. Барин

Глава 1

Спал я в ту ночь мало, плохо и урывками.

Ерофеич у меня, конечно, мужчина опытный, но в одночасье разместить тридцать душ — это не бык поссал. Постоянно возникали какие-то вопросы, и самым простым способом их решить было рявкнуть. Если с Ерофеичем мужики ещё спорили, то меня побаивались, потому моменты вроде «не дам подушек, пущай на соломе спят» или «я в своей избе одна живу, одна и помру, и нечего тут шастать» с моим вмешательством решались гораздо проще.

Однако на этом проблемы не кончались. Народу было много, а места — мало. Своих-то мужиков уплотнили кого куда, но на тридцать человек лишних в деревне из пятидесяти душ места не нашлось бы, даже если бы каждая изба была дворцом, а не покосившейся хибарой, в которую и хозяева-то влезали с трудом.

К тому времени, как рассвело, я успел трижды обойти деревню, лично заселить четыре семьи в избы, которые считались заброшенными, но ещё стояли на своих венцах, переругаться с Ерофеичем по поводу колодца, выслушать причитания двух баб, одна из которых жаловалась, что ей подселили чужую старуху, а вторая — что старуху подселили не к ней, и под конец, совершенно одуревший от бессонницы, принять единственное решение, которое пришло мне в голову.

Я пустил беженцев в барский дом.

Не то чтобы это далось мне легко. Дом, который я с таким тщанием обживал последние недели, в котором разбирал дедовскую библиотеку и протирал портреты предков, в одночасье превратился в общежитие для баб с детьми. Но деваться было некуда: гостевые комнаты первого этажа стояли пустые, комнаты для прислуги — тоже, а люди сидели во дворе, кутаясь в тряпьё, и лишь от меня зависело, будут они сегодня спать под крышей или под телегой.

Ерофеич, узнав о моём решении, крякнул, пожевал бороду и выдал:

— Дык это… барин…, а как же оно… дом-то барский всё ж…

— Ерофеич, — сказал я. — У нас тридцать человек на улице. Дети, бабы… Мертвяки шастают, как тараканы по трактиру… Ты что, предлагаешь их на улице оставить? Дом большой, я один. Арифметика простая.

— Дык оно, конечно… — Ерофеич вздохнул, почесал затылок и, видимо, не найдя больше возражений, засеменил распоряжаться.

Кажется, единственной, кто не утратил присутствия духа во всём происходящем, была Марфа. Она приняла новость о великом переселении с невозмутимостью, достойной гвардейского полковника, молча кивнула, повязала платок потуже и пошла организовывать баб готовить кашу на тридцать ртов. Я мысленно отметил, что в следующей жизни хотел бы обладать хотя бы десятой долей Марфиной практичности.

Хотя в этой тоже не помешало бы…

Спал я в итоге мало, погано, постоянно просыпаясь то от утопцев во сне, то от шума в доме, и окончательно проснулся от грохота где-то внизу, от которого, казалось, даже кровать подпрыгнула.

Да что они там, шкаф, что ли, уронили, ну в самом-то деле!

Следом раздался такой оглушительный детский рёв, что на секунду мне почудилось — мертвяки проломили частокол и хлынули в деревню. Потом рёв перешёл в захлёбывающийся плач, и чей-то женский голос зашипел торопливо и сердито: «Тише ты, ирод, тише! Барина разбудишь!»

Поздно.

Я лежал на кровати, уставившись в потолок и пытаясь сообразить, который час и как так вышло, что ещё несколько недель назад главной моей заботой было что надеть на очередной приём, а теперь я отвечаю за восемьдесят человек, к деревне предположительно движется орда в полтысячи мертвяков, и в моём собственном доме чужие дети роняют мебель. Жизнь, определённо, имела склонность к иронии. В Петербурге бы оценили.

За окном было серо и пасмурно. Судя по свету, часов восемь. Выходило, что я проспал часа четыре, и это, пожалуй, было очень даже неплохо для последних суток.

Я сел на кровати, потёр лицо ладонями, натянул сапоги и сюртук и спустился.

В сенях стоял тот особенный дух, какой появляется в помещении, где ночевало много людей. Запах Марфиной каши перебивал его лишь отчасти. Из гостевой доносились голоса, приглушённые, осторожные — бабы разговаривали шёпотом, стараясь не шуметь.

Едва я вышел в коридор первого этажа, мимо меня пронеслись двое мальчишек лет шести, босые, в рубашонках до колен, и исчезли за углом с топотом, от которого задрожал подсвечник на стене. За ними с выражением вселенской усталости на лице шла женщина — худая, с запавшими глазами и платком, повязанным до самых бровей.

— Доброго здоровьица, барин, — она остановилась, прижала руки к груди и поклонилась так низко, что я испугался, не упадёт ли. — Простите Христа ради, за деток-то… Говорю им — не бегайте, а они…

— Да ладно, ничего, — сказал я и понял, что это почти правда. — Дети есть дети. Скажи, как устроились, всего ли вам хватает?

— Ох, барин, вовек доброты вашей не забыть! — женщина аж вскинулась. — Да всего нам хватит, а чего вдруг нет — то мы сами решим! Благодарность вам наша сердечная. Ежели б не вы, точно на улице ночевали бы…

Я движением руки остановил этот поток благодарностей, который, не прерви я его, мог бы длиться бесконечно.

— Полно вам. Скажи-ка вот что лучше: мужик с вами пришёл, вчера ночью. Невысокий, круглолицый, в шляпе такой смешной. Это он вас привёл, так? За старшего у вас, правильно понимаю?

Лицо женщины просветлело.

— Батюшки, так это Петри! Егерь барина нашего, царствие небесное. Он нас и вывел через болота, дай бог ему здоровья, если б не он — и нас бы пожрали, как остальных… — она торопливо перекрестилась, и глаза её блеснули.

— Петри, стало быть, — повторил я. — Где найти его?

— Так знамо где — с утра вашим мужикам помогает, я его из окна видала. Там, за церквушкой-то, избы ладят.

Я кивнул, поблагодарил и двинулся к выходу. Вслед мне продолжало нестись тихое, но искреннее бормотание:

— Храни вас Бог, барин. Спасибо, что приютили…

Я на ходу кивнул, не оборачиваясь, и вышел на крыльцо.

***

Утро выдалось хмурое, с низким серым небом, обещавшим к полудню либо дождь, либо ещё большую серость. Малое Днище, впрочем, не обращало на погоду ни малейшего внимания.

Деревне было не до погоды. Она гудела, как потревоженный улей. Такого количества народу на улице я не видел с самого приезда — да и тогда, признаться, зрелище было другим. Тогда мужики стояли и глядели на нового барина с тоскливым недоумением. Сейчас — работали.

Стук топоров разносился от самого частокола до барского холма. У заброшенных изб на дальнем конце улицы суетились люди, и среди своих, привычных, мелькали чужие — валуйковские, — отличавшиеся разве что одеждой побогаче, да лицами, на которых ещё не улеглось выражение страха.

Степан с двумя мужиками правили покосившуюся крышу одной из изб, которые мы определили, как обветшавшую, но к жилью ещё пригодную. Сруб клали на совесть, а крышу подновить — это дело наживное. Чем сейчас мужики и занимались — без команды барина, что было особенно приятно.

Среди работавших я без труда нашёл того, кого искал.

Петри сбросил куртку и остался в одной вышитой рубахе, засучил рукава до локтей и орудовал вместе с чужими ему мужиками так, будто всю жизнь тут прожил. Невысокий, коренастый, с круглым обветренным лицом и соломенными волосами, выбивавшимися из-под неизменной шляпы, он даже командовал — задорно, азартно, и, что характерно, его слушались!

— Раз-два — навались! — кричал Петри, упираясь плечом в бревно, и трое мужиков рядом наваливались. — Ещё маленько! Пошло, пошло!

Бревно с треском легло на место. Петри утёр лоб тыльной стороной ладони и что-то весело сказал стоявшему рядом мужику — тот ухмыльнулся.

Я постоял, наблюдая, как он командовал моими мужиками, и подошёл ближе.

Петри обернулся, заметил меня, стянул шляпу и коротко поклонился.

— Доброго утречка, ваше благородие. А мы тут вашим мужикам взялись пособить. Всё одно сидеть без дела совесть не позволяет, а руки-то есть, слава богу. Пока хоть чем-то…

— Это вы правильно, — сказал я. — Это вы хорошо. Пойдём, Петри, побеседуем.

Он кивнул, набросил куртку на плечо и зашагал рядом. По пути я перехватил Ерофеича, который нёсся куда-то с озабоченным лицом и охапкой каких-то тряпок.

— Ерофеич, бросай своё рукоделие. Пойдём к тебе, разговор есть. Тебе тоже послушать будет полезно.

— Дык, барин, я тут как раз…

— Ерофеич!

— Иду, иду, — он торопливо сунул тряпки ближайшей бабе, буркнул ей что-то на ухо и засеменил следом. — А только Марфу бы кликнуть, она бы и чайку…

— Марфу как раз кликать не надо, — сказал я. — Нам сейчас лишние уши ни к чему.

Ерофеич бросил на меня удивлённый взгляд, но переспрашивать не стал, молча кивнул и заторопился следом. Скоро мы уже расположились у него в избе.

Тут было тепло, уютно и пахло вчерашними щами. Ерофеич суетливо собрал со стола какие-то крынки, смахнул крошки рукавом и принялся возиться с чаем — собственноручно, с той особой значительностью, которую он придавал всем действиям, совершаемым в присутствии барина.

Петри сел на лавку у стола, положив шляпу рядом с собой, и с интересом осмотрелся. Я сел напротив, помолчал секунду. Спрашивать хотелось о многом, но начал я не с орды.

— Имя у тебя чудное — Петри. Вроде и по-нашему, а вроде и нет. Ты откуда будешь?

Петри чуть улыбнулся — привычно, как человек, которому на этот вопрос отвечать не впервой.

— Да сам-то я, барин, из-за лесу. С Печорской стороны. Давнёхонько уж, почитай, годов двадцать, как ушёл.

Ерофеич, ставя на стол глиняный чайник, глянул на него и бросил через плечо — негромко, но отчётливо:

— Чудь, что ли? Полуверец?

Петри повернул голову и посмотрел на Ерофеича. Быстро, остро — и тут же отвёл глаза. Ему явно не понравилось, как его назвали, но одёргивать хозяина дома в его собственной избе он не стал.

— И так, бывало, называли, — сказал он спокойно.

Я взял чашку, отхлебнул. Чай у Ерофеича был жидковат и отдавал веником, но горячий, и после бессонной ночи — то, что нужно.

— Стало быть, ты егерем у вашего барина служил?

— Так и есть, ваше благородие, — Петри кивнул. — Барин Илья Семёныч, царствие небесное, подобрал меня, почитай, мальчишкой ещё. Жизнь мне спас… Я ему тогда поклялся служить верно, покуда жив буду, — голос Петри чуть дрогнул, и он замолчал на секунду, глядя в стол. — Да вот не уберёг.

Помолчали. Ерофеич тихо присел на лавку в углу, сложив руки на коленях.

— Расскажи, как было, — сказал я. — Не торопись. Что случилось в Валуйках?

Петри вздохнул, обхватил чашку обеими руками и заговорил — негромко, ровно, глядя в стол.

— Да как случилось-то… Кто б знал, как оно случилось, барин… Пришли они ночью, стало быть. Орда здоровенная, голов пятьсот, может, и боле — кто ж их считал. Мы-то знали, что неспокойно вокруг: доходили слухи, что хутора севернее и к востоку о нас разоряют. Да только слухи — они и есть слухи, сами понимаете. Надо было озаботиться, кабы загодя, да хорошо думать, что делать надобно. Плохо только то, что сделать уже ничего не сделаешь.

Он отхлебнул чаю. Руки у него были спокойные, крепкие, с широкими ладонями и короткими, обломанными ногтями — руки человека, привыкшего к работе и к оружию.

— Главное — не заметил никто, — продолжил Петри. — Дозорные ли уснули, лукавый ли попутал — а только вот так всё закончилось. И не со стороны ворот они пришли, барин! Из лесу вывалили. Проломили забор и в деревню хлынули, а там уж… — он махнул рукой. — Мало того что набралось их — не продохнуть, так ведь и непростые были. Огромные попадались, барин, с трёх мужиков ростом, и рыком таким, что ноги отнимаются. Быстрые — на четырёх лапах шли, что твои собаки, а в холке иному мужику по грудь будут. Таких я раньше и не видал…

Пальцы на чашке дрогнули. Ещё увидев мельника, я понял, что у нас проблемы, встреча с борзыми и чудищем на острове это только подтвердили. И вот. «Откормленные» и «быстрые» — среди орды, сожравшей Валуйки. Дела…

— Барин наш, Андрей Семёныч, — Петри говорил теперь тише, и Ерофеич в своём углу подался вперёд, чтобы слышать, — он ведь не из робких был. Шашку наголо — да в бой, как привык. Егеря за ним, дворня, кто с ружьём, кто с вилами. Да куда ж там, ваше благородие… Их пятьсот, а нас три десятка от силы. Барина первого и… — Петри сглотнул и уставился в чашку. — Первого и пожрали. А как барина не стало, егеря побежали. И остальные за ними…

Ерофеич тихо перекрестился.

— Я смекнул, что в бою нам не сдюжить, — продолжил Петри после паузы. — Кинулся людей собирать. Баб, детишек, стариков — кого нашёл, кого дозвался. Через огороды вывел, задами, пока мертвяки в деревне… — он не договорил, и я не стал просить. — Кого смог, того через лес в болота вывел. Отбивались с мужиками по дороге, десятка два непокойцев, стало быть, положили и вырвались. Остальных пожрали, барин, как и не было их. Такие дела…

Он замолчал. Я сидел и пытался осмыслить услышанное. Полторы сотни душ — и за одну ночь от деревни осталось тридцать баб и детишек, часть которых сейчас ютились у меня на первом этаже. А Валуйки были побольше нашего, и барин при них был, и егеря, и частокол не хуже…

— Как же так вышло, что не заметили орду? — спросил я, хотя ответ, в общем-то, уже знал. — Пятьсот мертвяков — это не трое доходяг из канавы. Шум, запах…

Петри покачал головой.

— Умные они, барин. Вот что я скажу — умные. Точнее, сами-то они тупые, как пробка, да только будто вёл их кто. По дороге не шли — из чащобы выломились. Не мычали, не стонали, как обычно — тихо шли. Дозорных пожрали, на забор в одном месте навалились — и сразу к господскому дому. Будто управлял ими кто-то, говорил, что делать надобно, — он поднял на меня глаза, и в них было не суеверие, а усталая, спокойная убеждённость человека, который видел то, что видел, и не собирался от этого отказываться. — Я охотник, ваше благородие. Зверя по следу читаю, как поп по книге. А мертвяки — они ж что звери твои. Неразумные, и не хитрые даже. Но не эти, барин, не эти. Эти… Эти сообща действовали, и что им делать, стало быть, знали.

Повисла тишина, в которой было слышно, как Марфа гремела вёдрами у колодца и как где-то вдалеке стучали топоры.

Я отхлебнул чаю. И правда — дела.

Самое скверное было даже не количество мертвяков. К количеству можно приспособиться — рвы, рогатки, огонь, ещё чего придумать… А вот то, что описал Петри… Обычные мертвяки — тупая скотина, которая прёт напролом и лезет на частокол, пока не застрянет. А эти, получается, обходили препятствия. Выбирали, где ударить. Если у нежити завёлся свой полководец — это уже не мор. Это война.

А воевать мне было, положа руку на сердце, почти нечем.

— Барин, — подал голос Ерофеич, и голос у него был тихий и без обычной суетливости. — А чего делать-то будем? Ежели к нам та орда придёт, что тогда?

Я посмотрел на него. Потом на Петри, который сидел молча, крутя шляпу в руках. Потом снова на Ерофеича.

— Не боись, Ерофеич, — сказал я и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. — Прорвёмся.

Ерофеич шумно выдохнул. Кажется, он мне до конца так и не поверил.

— Значит, так, — я поставил чашку на стол. — Ерофеич, отправляй мужиков в лес, всех, кто свободен. Дерева нам понадобится много. Частокол усилить, рогаток наделать, да мало ли что ещё. И пусть по сторонам смотрят в оба. Ежели завидят что, пусть всё бросают и бегом назад. Люди нам нужнее любого бревна.

Ерофеич закивал, загибая пальцы.

— Второе: гостей наших пока на постой определим. Пускай отдышатся, в себя придут, а там уж сами решат, как дальше быть. Передай своим, — я повернулся к Петри, — стойте, сколько удобно будет. Как решите, что делать дальше, так и уйдёте.

Петри молча наклонил голову, и в этом жесте прослеживалась искренняя благодарность.

— Всё, совет окончен. Давай, Ерофеич, действуй. Петри, ежели ваши мужики помогут чем смогут, благодарен буду.

Тот снова кивнул. Ерофеич поднялся, одёрнул рубаху и засеменил к двери с привычной расторопностью. У порога обернулся: — А вы, барин?

— А я думать пойду, — сказал я.

Ерофеич кивнул и исчез за дверью. Петри поднялся следом, надел шляпу и посмотрел на меня — выжидающе, спокойно.

— Иди пока, помогай мужикам, — сказал я. — Если что ещё вспомнишь, найди меня. Я тут, в деревне, буду.

— Как скажете, ваше благородие, — он коротко поклонился и вышел.

Я остался сидеть за Ерофеичевым столом. Чай давно остыл, и допивать его не хотелось. За печкой Марфа, допущенная обратно в собственное хозяйство, гремела ухватами. На улице стучали топоры. Где-то далеко, за частоколом, за полями, за лесом, на юге от нас, шла орда — пятьсот голов, может, больше, — и шла она сюда.

Отставив кружку, я поднялся и вышел на улицу.

Работы было много, а времени — мало. Настолько, что даже жаловаться некогда было. Да и некому. Да и без толку. Не время жаловаться, время думать, как дальше быть.

Заводик, мельница, посевы — всё на второй план уходило. Сейчас бы отбиться…

А чтобы отбиться, нужно сначала понять, с чем всё-таки мы имели дело. И, кажется, я понимал, как это разузнать.

Оглядев суетящуюся свою деревню, я почесал в затылке и задумчиво пошёл к барскому дому.

Глава 2

Весь день я провёл на ногах, крутясь по деревне, раздавая указания и решая многочисленные проблемы, и к вечеру ноги гудели так, что подниматься на второй этаж барского дома пришлось, хватаясь за перила и тихо ругаясь сквозь зубы.

Героический барин, нечего сказать. Ещё неделю назад я бы посмеялся, если б мне сказали, что подъём по лестнице станет подвигом, достойным награды. Впрочем, неделю назад я ещё не знал, что такое — целый день распоряжаться нежданно привалившими беженцами, а иной раз и брёвна таскать наравне с мужиками и при этом делать вид, будто тебе не тяжело.

Снизу доносились приглушённые голоса — бабы укладывали детей. Кто-то тихо пел колыбельную, и от этого стало, как ни странно, спокойнее: пока в доме поют колыбельные, мир ещё не окончательно сошёл с ума.

Я зашёл в дедов кабинет, запалил свечи и прикрыл дверь. Сел за стол, побарабанил пальцами по столешнице и достал из ящика «Некронику».

Камень я снял ещё днём. Сунул в жестяную шкатулку, шкатулку — в нижний ящик стола, ящик запер на ключ. Не то чтобы я боялся камня, но после болотного монстра, который от одного его вида озверел и ломанулся напролом, таскать на шее штуку, привлекающую мощную нежить, было бы, мягко говоря, неразумно.

Сначала разберусь, что это, а потом уже буду носить. Может быть. Да, камень, бесспорно, усиливал мои способности, но и негативные стороны у него были. Я был более чем уверен, что он каким-то образом приманивает мертвяков. Ведь пёрлись же на остров зачем-то те, кем потом обедала та огромная тварь…

«Некроника, или мрецов вразумление» лежала передо мной — тяжёлая, в потрёпанном кожаном переплёте, с латунными уголками, позеленевшими от времени. От страниц тянуло чем-то горьковатым, травяным — то ли полынью, то ли чабрецом. Видимо, немало времени книга хранилась между пучками трав, оттого и пропиталась.

Я открыл книгу и принялся читать.

Занятие это оказалось не из лёгких. Писано было на таком языке, что из трёх слов я понимал два, а третье приходилось угадывать по смыслу. Церковнославянская вязь, буквицы, яти, титлы — будто автор нарочно старался сделать текст как можно менее доступным. Почерк при этом был мелкий, убористый, с завитушками — явно не материнская рука. Книга точно была старше, перешла через несколько поколений. Кое-где на полях виднелись пометки другим почерком — более крупным, женским, с мягкими округлыми буквами. Материнские? Вполне возможно.

О новых знаниях, полученных в доме на болоте — тех, что касались моей семьи и моего происхождения, — я старался не думать. Не время пока. Нужно подождать, пока всё в голове уляжется да немного спокойнее станет. Впрочем, когда это «спокойнее» вообще наступит — я пока даже не загадывал. И за «Некронику» сейчас взялся с исключительно с практическим смыслом.

Первые страницы я пролистал быстро — общие рассуждения о природе мертвяцкого мора, молитвы, что-то про «гнев Господень» и «испытание, ниспосланное за грехи». Про свежих и старых мертвяков, про то, что дар сильнее действует на недавно поднявшихся — это я уже читал на болоте, второпях, при свете фонаря. Теперь в тишине и безопасности можно было копнуть глубже.

И я копнул.

Раздел о «вразумлении» — то есть, собственно, о том, как управлять мертвяком, — занимал страниц десять убористого почерка. Я до сих пор действовал наугад, как слепой, нащупывающий дорогу палкой: гаркнул «стоять» — сработало, потянулся мысленно — получилось. А тут, оказывается, была целая методика.

«Дабы мреца вразумить, потребно разумом своим к нему потянуться и нащупать в нём огарочек разума мертвяцкого. Огарочек сей подобен свече, что едва тлеет и вот-вот погаснет. Нащупав же оный, надлежит его ладонью невидимой сжать — не грубо, но крепко, — и мысленно представить приказ, который мрецу отдать желаешь. Чем яснее и чётче представишь — тем вернее мрец приказ исполнит…»

Ладонью невидимой сжать. Я перечитал дважды, и ведь — чёрт побери — именно так оно и ощущалось. Каждый раз, когда я «дотягивался» до мертвяка, было чувство, будто нащупываешь что-то холодное, едва тлеющее, и сжимаешь. Не руками, а чем-то другим, чему названия я не знал. А вот автор «Некроники» — знал. «Ладонь невидимая». Грубо, но точно.

Дальше шли подробности:

«Приказы мрецу давать надлежит краткие и простые, ибо разум мертвяцкий подобен разуму дитяти малого: сложного не разумеет и путается. Ежели приказ будет мудрён — мрец его не поймёт и сотворит невесть что, а то и вовсе встанет столбом. Простое же — „стой“, „иди“, „возьми“ — исполняет верно…»

Это тоже совпадало. Когда я на мельнице командовал мертвякам «ко мне» — шли. Когда пытался что-то посложнее — начиналась каша. Мертвяк — не солдат, ему не прикажешь «обойди с фланга и ударь в тыл». Ему прикажешь «иди сюда» — и он пойдёт. Всё, что сложнее, — от лукавого.

А вот следующий абзац я перечитал трижды.

«Мрецы же отъеденные приказы разумеют куда лучше простых, ибо и разум у них сохраняется крепче. Сим мрецам можно отдавать и приказы мудрёные — и исполнят. Однако же и вразумить их стократ тяжелее, ибо огарочек у них не чуть тлеет, а горит, и ладонь невидимая должна быть крепка, и Дар на то потребен сильный. Малый Дар над отъеденным мрецом власти не имеет, и попытка вразумить его окончится для малодарного болезнью, а то и смертью…»

Я отложил книгу и откинулся в кресле.

То есть вот какая выходила картина. Обычный мертвяк — тупой, команды понимает простые, зато вразумить его легко. Откормленный — умный, понимает сложные приказы, но попробуй до него дотянись. Чем сильнее тварь, тем больше от неё толку, но тем мощнее нужен дар. А мой дар, откровенно говоря, пока едва тянул на «малый» — с мельником Авдеем я справился еле-еле, с кровью из носа и трясущимися руками. Что будет, если я попробую вразумить что-то покрупнее, думать не хотелось.

Ладно, хватит про вразумление. Сейчас меня занимали вещи более насущные.

Я перевернул несколько страниц, ища то, что не давало мне покоя с утреннего разговора с Петри. Откормленные мертвяки — их природу я уже, считай, понял. Но оставался вопрос: почему они изменяются по-разному?

И нашёл.

«Токмо не всякая плоть мрецу одинаково полезна. Мрец, что пожирает мозговую ткань — людскую ли, звериную ли, мрецову ли — тот быстрее прочих силу набирает и обличье меняет, ибо в мозгу содержится нечто, что мертвечину питает и к росту побуждает. Мрец, что токмо мясо пожирает, раздувается и крепнет, но Дара сильного над ним не потребно. А тот, что мозгами питается, тот и умнеет, и растёт, и делается по виду иной, от прежнего мреца отличный…»

Я отложил книгу, потёр виски и уставился в стену.

Выходит, всё дело в мозгах. Тварь, которая жрёт мозги — неважно чьи, хоть человеческие, хоть звериные, хоть других мертвяков, — та растёт быстрее, умнеет и меняется. Мясо тоже питает, но медленнее и без изменений особых. А вот мозги — это, если верить «Некронике», главное лакомство.

«В мозгу содержится нечто, что мертвечину питает и к росту побуждает». Что именно содержится, автор не уточнял, но, по совести, меня это волновало меньше, чем практические выводы.

А выводы были такие. Какие именно способности тварь получит, зависит, похоже, от того, чьих мозгов больше сожрала. Я вспомнил козодоевских борзых — мёртвых псов, обросших хитиновыми пластинами, вымахавших втрое против живого размера. Борзые, очевидно, жрали зверьё — и превратились в нечто звериное, стремительное, закованное в панцирь.

Мельник Авдей жрал людей — раздулся, обрёл рык-паралич, и в бельмах его мелькала пародия на разум. Болотный монстр на Ведьмином острове жрал всё подряд годами, в одиночку, без разбору — и вырос до полутора саженей с костяным гребнем на башке. Закономерность, определённо, прослеживалась. Жуткая, омерзительная, но — закономерность.

При этом — и тут я перечитал дважды, чтобы убедиться — «мрец, что в стае обитает, своих единоплеменников не пожирает. Токмо тех, что уже вторично мертвы, ибо стая его признаёт, а он — стаю, и сие есть их уклад». То есть откормленная тварь не трогает живых мертвяков в своей стае — жрёт только трупы. Мёртвых мертвяков, если так можно сказать.

Замечательно. У нежити, оказывается, есть свой уклад и своя кормовая база, и база эта — мозги, и чем больше мозгов сожрано, тем страшнее тварь. А я-то наивно полагал, что хуже мельника Авдея уже некуда.

Свеча оплыла на треть. Я снял нагар, подтянул книгу ближе и полистал дальше.

Несколько страниц были посвящены способам «вразумления» — то есть управления отъеденными мертвяками через Дар. Автор описывал, как дотянуться до мёртвого разума, как удерживать контроль, как отпускать. Описывал сухо, деловито, как описывают приёмы фехтования или правила верховой езды, — и от этого делалось не по себе, потому что фехтованию и верховой езде меня учили в кадетском корпусе, а некромантии — никто. Некромантии придётся учиться по учебнику, и учебник этот я читал, запершись в кабинете, при свече, как какой-нибудь заговорщик из дурного романа.

Впрочем, «вразумление» немного подождёт. Сейчас меня занимало кое-что поважнее.

Орда.

«Будто вёл их кто», как сказал Петри. Я видел мертвяков достаточно, чтобы понимать: так они себя не ведут. Мертвяки прут напролом, вгрызаются в заборы, лезут на частокол и застревают в нём, как мухи в паутине. Они тупые. Они не обходят с тыла. Они не выбирают, где ударить.

Если только ими не управляет кто-то. Или что-то.

Я листал, и листал, и листал — мимо наговоров, мимо описаний трав, мимо молитв и заклинаний, — пока не наткнулся на нужное. Страница была захватана, с масляным пятном в углу, и на полях — пометка материнским почерком: «Осторожно!!!» — с тремя восклицательными знаками.

«Бывает, хотя и нечасто, что мрецы собираются в великие стаи, кои числом достигают многих сотен. Стаи сии движутся единообразно, яко воинский отряд на марше, и истребляют всё живое на пути своём. Действуют же они разумно и хитро, будто ведёт их чья-то воля, да токмо ведомо, что Даром таковым числом мрецов управить невозможно: никакой силы на то не достанет, ибо разумы мрецов в стае сливаются, подобно каплям в луже, и отделить один от другого нельзя…»

Я сглотнул. Это было в точности то, что я чувствовал сам, когда пытался дотянуться до стаи, — всё равно что пытаться вытянуть одну нитку из клубка, намотанного сумасшедшим. Автор «Некроники» знал об этом. Знал — и записал.

«Стая великая бродит, покуда не пожрёт всё вокруг себя, либо покуда не будет рассеяна. Для рассеяния же потребно сыскать того, кто стаей управляет — ибо без водителя мрецы теряют хитрость и становятся тупы, яко дерево. Кто есть тот водитель — автор сего труда постичь не смог, и как его из других выделить — тоже…»

Я закрыл книгу, откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок.

Ну, спасибо. Стало яснее. Управлять ордой Даром нельзя — никакой силы не хватит. Но чтобы рассеять орду, нужно найти и убить того, кто ею управляет. Поди туда, не знаю куда, да найди то, не знаю что.

И ведь это были ещё не все весёлые новости. Петри говорил — пятьсот голов. Пятьсот — это те, кто пришёл. Но в Валуйках жило полторы сотни человек, и большую часть из них пожрали. Значит, укушенные встали и пополнили стаю. Пятьсот плюс сотня с лишком — это уже шестьсот с гаком. И это если не считать скотину.

Шестьсот мертвяков, с откормленными тварями, с неведомым «водителем»… И вся эта радость — в тридцати вёрстах от Малого Днища и движется на юго-запад. В нашу, стало быть, сторону…

Я посидел, глядя на огонёк свечи, потом встал и подошёл к окну. За стеклом было черно. Ни звёзд, ни луны — тучи затянули небо. Где-то за частоколом, в темноте, среди мёртвых полей и заброшенных хуторов, шла орда. Не думаю, что их целью было Малое Днище — шли они, я думаю, на Порхов, а то и Псков. Такой орде и еды надо много, и сомневаюсь, что малыми деревнями они насытятся…

Нл было у меня ощущение, что дело не просто в кормовой базе для мертвяков. Про большие орды уже давно нигде не слышали, и появление такой — событие. Хотя… Что я знал о здешних местах? Глушь… Здесь полуезда сожрать могут, пока кто-нибудь хватится…

Ладно, по крайней мере, у меня теперь есть хотя бы некое представление, как справиться с ордой. Найти и убить «водителя». Вот только даже без управления и координации полтыщи мертвяков — это полтыщи мертвяков. Нам десятка-то в прошлый раз едва не хватило…

Я вернулся к столу, хотел было снова открыть книгу — и тут в дверь постучали.

Тихо, осторожно, костяшками. Будто стучавший до конца не был уверен, стоит ли это делать.

— Да? — сказал я, поспешно убирая книгу.

Дверь приоткрылась, и в проёме показался Петри в своей неизменной шляпе.

— Простите, ваше благородие, что поздно так… Я бы не стал тревожить, да только дело важное. Можно ли словечко молвить?

— Заходи, — я задвинул «Некронику» под стопку бумаг. Незачем ему видеть, что барин по ночам читает древние книги по некромантии. — Садись. Что стряслось?

Петри вошёл, прикрыл за собой дверь и сел на край стула. Огляделся — и я проследил за его взглядом. Кабинет выглядел неплохо, если не считать пыли на книжных полках. Стол, кресло, шкаф с книгами, камин да ружейный шкаф. Ничего, что выдавало бы некромантические занятия барина, если не считать свечного огарка, оплывшего на добрую треть за вечер чтения.

— Стряслось — не стряслось, ваше благородие, а поговорить надо бы. Я тут… В общем, потолковал я с вашими мужиками. С Ерофеичем, опять же, побеседовал. Огляделся за день… Со своими поговорил…

Он замолчал, подбирая слова.

— Ну? — подбодрил я.

— Мы у вас остаться хотели бы, — выпалил Петри и тут же добавил, торопясь, будто боялся, что перебьют: — Всем миром, то есть. Бабы, дети, мужики — кто есть. Если примете.

Я вскинул бровь.

— С чего это вдруг?

Петри перестал мяться и заговорил — медленнее, обстоятельнее, глядя мне в глаза.

— Мы ведь люди подневольные, ваше благородие. Крепостные, себе не принадлежим. Барин наш помер, царствие небесное, а стало быть, имение его казне отойдёт, а нас кому определят, тому и определят. Може, хорошему барину достанемся, а може — такому, что шкуру сдерёт и не поморщится. Как карта ляжет. — Он помолчал. — А тут я огляделся — и вижу, что вы, ваше благородие, не из таких. Я, признаться, немало господ повидал, и хороших, и дурных, — но таких, чтоб свой дом барский для чужих баб и детишек открыл… Таких я не видал, ваше благородие. Не бывает так. А у вас — вот оно, бывает.

Я молча кивнул.

— Ну и мужики наши потолковали тут с вашими, — продолжил Петри. — Говорят — барин справедливый. Строгий, но не зверь. Кормит, оружие даёт, сам впереди идёт, ежели мертвяков бить надо. Такого поискать ещё. Вот мы и решили — лучше попросимся к вам, чем ждать, куда нас судьба закинет.

Я побарабанил пальцами по столу. Люди, тридцать душ. Мужиков из них — с десяток. Мне люди были нужны позарез. Подарок судьбы, если уж на то пошло. Руки, которых так не хватает. Правда, в комплекте с бабами, детьми и стариками… Но…

— Значит, так, Петри, — сказал я. — Врать не буду — люди мне нужны. Это ты и сам видишь. Но и ты пойми: жизнь тут — не сахар. Работы до чёрта, и будет ещё больше. Расслабляться некогда.

— Мы работы не боимся, ваше благородие, — Петри выпрямился. — Люди у нас привычные. Скорняк есть. Мужики, тоже из мастеровых, крепкие. Бабы рукодельные, шить-прясть умеют. Ничего не просим — дайте только место, избы сами отстроим, и деревню защищать будем. С мертвяками-то сталкивались уже…

Я помолчал. Соблазн был велик — кивнуть, сказать «договорились» и закрыть вопрос. Но если бы всё было так просто…

— Одно дело — хотеть, Петри. Другое — как это оформить. Чужих крепостных к себе просто так не перепишешь, тут бумаги нужны, разрешение, канцелярия уездная, казённая палата — мороки на полгода, и это если никто палки в колёса не вставит. А вставят непременно.

Петри кивнул — видно было, что он об этом думал.

— Понимаю, ваше благородие. Но покуда бумаги те делаются — мы бы тут жили. И работали. А там, глядишь, и утрясётся как-нибудь.

Утрясётся…

Я вздохнул.

Вообще, его предложение звучало разумно. И по совести говоря, вариантов у меня было не так чтобы много. Отказать — и остаться с неполными двумя десятками мужиков и шестью поджигами против шестисот мертвяков? Арифметика не в мою пользу.

— Ладно, — решился, наконец, я. — Живите. Ерофеича слушайте, он тут за старосту, как ты уже понял. Глупостей не творите. Избы ладим — селитесь, обживайтесь. Мужиков завтра ко мне пришли, познакомиться хочу, посмотреть, кто на что годен. А я пока подумаю, как лучше всё обставить. Но — сам понимаешь. Закон есть закон. Если вдруг в уезде заупрямятся — я против них не попру, придётся выдавать вас. Не в беглые же вам идти. Пока так, а там… Там, может, и видно будет.

Петри поднялся и просиял, словно у него с души камень свалился. И я его понимал. Тревожила людей неизвестность. А тут хоть что-то понятно. Хотя на деле — ничегошеньки.

— Спасибо, ваше благородие. Не пожалеете.

— Посмотрим, — сказал я. — Иди, Петри. Поздно уже. А с людьми твоими я завтра поговорю, скажу, когда собрать их надо будет. Так и передай.

— Скажу, ваше благородие. Непременно скажу, — он поклонился и вышел, тихо притворив дверь.

Я посидел минуту, глядя на закрытую дверь. Снизу было тихо — дети уснули, бабы угомонились. Только ветер гудел за окном да где-то за стеной шуршали мыши.

Вздохнув, я убрал книгу в ящик.

Походило на то, что завтрашний день снова обещает быть трудным. Впрочем, с того момента, как уехал я из Петербурга, каждый день был не из простых, а самый лёгкий — вчера. Пожалуй, стоит к этому привыкнуть, тогда, глядишь, и жить станет попроще — если заранее не ждать ничего хорошего.

Кажется, я начинал понимать, почему у моих мужиков лица такие угрюмые.

Ещё раз вздохнув, я закрыл ящик с книгой на ключ, забрал со стола свечу и отправился спать.

Глава 3

Утром я встал затемно, спустился во двор, привычно облился ледяной водой из колодца, оделся и засел за стол в кабинете.

На столе лежали лист бумаги, чернильница и огрызок пера. Свечу я зажигать не стал — за окном уже серело, и света хватало, чтобы рисовать. А рисовать я собирался схему обороны Малого Днища, и для этого мне нужна была ясная голова и никаких отвлекающих шумов снизу, где бабы ещё спали вповалку вместе с детьми.

Я макнул перо в чернила и начал.

Деревня… Вытянутый овал частокола, внутри — улица, избы по обе стороны, барский дом на холме, церквушка. Мельница стояла отдельно, за частоколом, ближе к запруде. Заводик — ещё дальше, на отшибе. Слева было озерцо, справа — поле, а за полем — лес. За лесом лежала дорога, если можно назвать дорогой колею, по которой я когда-то приехал сюда из Петербурга. С востока не было ничего. Мёртвая земля, леса и болота почти что до самых Валуек, которых уже нет.

Я обвёл частокол жирной линией, поставил несколько чёрточек, потом пририсовал два квадратика — один у ворот, второй с противоположной стороны. Подумал, добавил полукруг перед частоколом. Ещё подумал, нарисовал за рвом щетинистую линию. Отложил перо и посмотрел на получившееся. Для планов Суворова не годилось, но для деревенского барина, который последний раз чертил схемы на уроках фортификации в кадетском корпусе, вполне сносно.

Оставалось убедить в этом остальных.

***

К восьми утра в моём кабинете было не протолкнуться.

Григорий, входя, как обычно, задел макушкой притолоку — даже здесь, и поморщился. Встал у стены, привалившись плечом, и скрестил руки на груди. На плече висел неизменный штуцер, за поясом — подаренный пистоль. Лицо у егеря тоже не изменилось и выражало нечто среднее между скукой и равнодушием. Однако я знал, что охотник слушаел внимательно, анализировал и делал выводы.

Ерофеич суетился у двери, пытаясь одновременно и сесть поудобнее, и быть наготове, если барин прикажет бежать куда-нибудь. В итоге староста застрял в полуприсяде на краю принесённой лавки, как курица на насесте.

Степан — хмурый, тощий, с топором за поясом, представлявший у нас трудовой люд как главный плотник, — сел в углу и уставился на меня исподлобья. Тоже не из многословных — если не слышать, как он костерит, на чём свет стоит, подручных во время работы. Но сейчас он был хмур и молчалив.

Кузьма пришёл с чернильными пятнами на пальцах и свежим ожогом на запястье — видно, с утра уже поработал в кузне. Очки, как обычно, держались на бечёвке и божьем промысле, на голове — вторчащие во все стороны вихры. Наш кузнец постоянно озирался и видно, что чувствовал себя неловко: впервые участвовал в сборе, будучи ещё и лично приглашённым.

У окна, привалившись к стене, стоял Егор — спокойный, сосредоточенный и внимательный. Ему тоже было неловко, что его выделили из всего люда и позвали к барину на военный совет, и эту свою неловкость он старательно маскировал.

Последним пришёл Петри. Вошёл, снял шляпу, кивнул присутствующим и встал у двери — не садясь, не напрашиваясь, но и не прячась.

— Ну, — сказал я, оглядев собравшихся. — Все в сборе, так что давайте к делу. Времени у нас мало, обойдёмся без длинных предисловий.

Я развернул на столе свой лист. Мужики подались вперёд — все, кроме Григория, который только покосился из-за чьей-то спины, и Степана, который продолжал хмуриться.

— Значит, так. С северо-востока на нас идёт орда мертвяков. Голов шестьсот, может, больше. Это не десяток бродяг из канавы — это та самая орда, которая Валуйки за одну ночь сожрала. Петри это видел своими глазами и может подтвердить.

Петри возле двери молча кивнул.

— Деревня была побольше нашей, — продолжил я. — С хорошим забором, с егерями, с собаками… Ничего не помогло. Пришли тихо, с тыла, через лес — даже дозорные проспали. В итоге Валуек нет.

— Батюшки, — прошептал Ерофеич, будто слышал эту историю впервые, и тут же замолк.

— Орда движется в нашу сторону. Я думаю, что идут они на Порхов, но и нас не минуют. И потому что мы по пути, и потому что, поглощая малые деревеньки, орду свою они преумножают. Так что придётся ждать в гости.

Лица окружающих потемнели. Одно дело — догадываться и даже знать, другое — услышать дурную весть своими ушами, как свершившийся факт.

— Теперь хорошие новости, — продолжил я. — Первая: мы знаем, что они идут. Петри нас предупредил, и за это ему отдельное спасибо. Валуйковские не знали — и их смели. А мы — знаем. А предупреждён — значит вооружён. Вторая: мы не собираемся сидеть и ждать, пока они придут. Будем строить оборону. Вот, — я ткнул пальцем в схему, — смотрите, что я тут намозговал.

Мужики снова подались вперёд. Даже Степан привстал, вытягивая шею.

— Вот это — частокол, — я обвёл пальцем овал. — Вот эти рисочки — бойницы. Небольшие окошки, чтобы фузею или поджигу высунуть, прицелиться и пальнуть. Со ставенками, чтобы закрывались, когда не стреляешь. Размер — вот такой, — я показал руками, — чтобы ствол прошёл и мушку видно было. Это самое простое, что нам нужно сделать. Думаю, даже мальчишек отрядить можно.

— Дык мальчишки-то у нас рукастые, — подал голос Ерофеич, оживляясь. — Тот же Прошка с пилой управится, да и Васятка Анисьин, и…

— Вот и отлично, — перебил я, пока Ерофеич не перечислил поимённо всех мальчишек деревни с родословной до третьего колена. — Вот ты их и организуй. Дальше. Вот это и вот это, — я показал на два квадратика, — вышечки. Нужно поставить их так, чтобы стрелок видел поверх частокола и мог бить по мертвякам на подходах, вдаль. На одну вышечку ставим фальконет. Кузьма, нужен вертлюг. Помнишь, говорили с тобой?

— Вертлюг готов будет, барин, — негромко вставил Кузьма. — Мне б ещё пару дней, и…

— Вот к тому моменту, когда первая вышечка встанет, вертлюг должен быть готов. Степан, — я повернулся к плотнику. — Вышечки на тебе. Материал — тот, что пошёл с разобранных изб. Там дерево крепкое, сгодится. Брёвна под опоры из лесу притащим. Возьми себе помощников, кого надо. Пары мужиков тебе хватит?

Степан поскрёб подбородок, посмотрел на схему, потом на меня и кивнул.

— Хватит, — буркнул он и снова замолк. Но по лицу было видно — мозги у него уже заработали, он прикидывал размеры, брусья, крепёж. Степан за своё дело брался крепко и делал так, что не придерёшься.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь самое простое, но и самое трудозатратное. Вот здесь, — я провёл пальцем по полукругу перед частоколом, — нужно выкопать ров. Полукругом — с той стороны, где озерцо нас не прикрывает.

Мужики переглянулись.

— Воду мертвяки не любят, в массе своей, — добавил я, потому что исключения, как выяснилось, бывают, и они мне до сих пор снились. — Ров надо сделать чем глубже, тем лучше. На дно поставим колья, заострённые. Из земли, которую выкопаем, соорудим вал. Вот здесь, за рвом, чуть дальше. И весь его тоже надобно утыкать ветками да кольями, чтобы мертвяки путались, пока взбираются.

— Это сколько ж копать-то, барин… — пробормотал Ерофеич, глядя на полукруг. — Народу-то нашего…

— Много нужно, Ерофеич. Потому и говорю — начинать надо сегодня. Ты земляные работы на себя берёшь. Организуй мужиков, раздели на смены, чтоб не падали. И поясни им, что это не блажь барская, а дело общее. Выкопаем ров — глядишь, живы останемся. Не выкопаем — так нас самих и прикопать будет некому.

Ерофеич проглотил это и угрюмо кивнул. Мрачноватая причина, конечно, но до мужиков такое доходит лучше, чем призывы к гражданскому долгу.

— Дальше, — я показал на топорщащуюся линию вокруг деревни, нарисованную за рвом и валом. — За рвом у нас будет засечная полоса. Рогатки повбивать, на них заструги положить, обратные концы вкопать, чтобы выдернуть нельзя было. С этим и бабы наши справятся, если показать, что делать. Наша задача — замедлить и рассеять орду. Если шестьсот голов навалятся на нас скопом, в одном месте — быть беде. А если мы их на подходах рассеем, растащим по кустам и рогаткам — тогда, может быть, и выстоим. Стреляй себе из-за частокола через бойницы — и считай попадания.

Мужики переглянулись. Кузьма что-то чертил ногтем по колену, прикидывая. Григорий смотрел на схему с выражением человека, который видел крепости и посерьёзнее, но, кажется, в целом находил замысел разумным.

— Можно слово, ваше благородие? — подал голос Петри от двери.

— Говори.

— Ежели бы меня спросили, — сказал Петри, помяв шляпу, — я бы за застругами ещё верёвки да сети натянул. Это просто, даже бабы с малыми детьми справятся, а мертвяки путаться будут. Ну и веток под ноги накидать, кустарника нарубить. Чем больше хлама на пути — тем медленнее они идут. Ещё можно силков да капканов понаставить. Один попал, запутался, другие в него уткнулись, замедлились — всё толк.

Я кивнул — толково. Взял перо и пририсовал на схеме ещё одну черту, между засечной полосой и рвом. Точками накидал силки, капканы… Да, выглядело неплохо.

— Добро. У нас, Петри, правило простое — кто предложил — тот и выполняет. Верёвки, сети, силки — на тебе. Ещё что?

— Ну и да, ваше благородие, — Петри чуть выпрямился. — Вы на наших мужиков тоже рассчитывайте. Уж коли мы пока здесь у вас осели, грех будет не поучаствовать. Мужики все крепкие, копать умеют, парочка с топорами управляются не хуже, чем с ложкой. Да и бабы сиднем сидеть не будут.

— Слышал, Ерофеич? — сказал я. — Принимай рабочее пополнение.

Ерофеич лишь молча кивнул.

— Теперь, — я снова ткнул в схему, — смотрите внимательно. Вот здесь, после рва и вала я в засечной полосе специально оставил проход. Его нужно так и сделать, как нарисовано. Понятно?

— Это ещё зачем? — спросил Григорий, впервые за весь разговор подав голос.

— А затем, чтобы те мертвяки, кто пролезет через засеку и через ров, — а они пролезут, потому что их тьма целая, — не растеклись по всему периметру, а полезли в одно место. Туда, где проход. Тварь тупая, она идёт, где легче. Увидит щель — полезет в щель. А за щелью, вот тут, — я показал на квадратик вышечки, — стоит фальконет, заряженный картечью. И один залп накрывает всю толпу разом. Пока новые соберутся — перезаряжай и жди.

Мужики переглянулись. Кузьма аж привстал, чтобы лучше видеть схему, и очки у него съехали на кончик носа.

— Стало быть, мы их, как в воронку… — пробормотал он.

— Именно.

На некоторое время в кабинете воцарилась тишина — но хорошая, рабочая. Ерофеич загибал пальцы, считая что-то, Степан смотрел на квадратики вышечек, и, кажется, уже прикидывал, сколько бруса понадобится… В общем, кажется, мои «офицеры» серьёзностью момента прониклись и отлынивать от работы не собирались.

— Настоящая фортеция получается, барин, — уважительно сказал Ерофеич.

— До фортеции нам далеко, — сказал я. — Но уж постараемся сделать так, чтобы нас не сожрали. Теперь дальше. Григорий.

Тот оторвался от схемы.

— На тебе ополчение, — сказал я. — Всё наше славное воинство, которое до сих пор стреляет куда-то в направлении вороны. Возьми Егора в помощники — он обращение с оружием знает, и мужики его слушают. Сделайте мишени нормальные — не доску с углём, а что-нибудь приличное — и учите всех обращаться с поджигами. Кузьма двенадцать штук сделал, хватит на первое время. Кто будет стрелять лучше других — тому будем дедовы фузеи раздавать. Почти всех вооружить получится.

Григорий поморщился. Гонять мужиков по плацу — это не в лесу мертвяков выслеживать, и было видно, что удовольствия от назначения он не испытывал. Но спорить со мной он не стал и молча кивнул.

— С этим, значит, решили, — сказал я. — Кузьма, фальконет на вышку нам нужен кровь из носу. Как первая вышечка встанет — вертлюг должен быть. Понял?

— Понял, барин. Там осталось-то — цапфы подогнать да вилку выковать. День, ну два, может, ежели железо не подведёт. — Кузьма уже смотрел мимо меня, пальцы шевелились — считал, прикидывал, собирал в голове чертёж.

— Вот и славно. Постарайся поскорее, ты мне ещё по другим вопросам нужен будешь. — Я поднялся. — Ладно, господа, расходимся. Каждый знает, что делать. Вопросы — ко мне, Ерофеич распределяет. За работу.

Мужики загомонили, засуетились, направились к двери. Ерофеич уже на ходу что-то втолковывал Степану, который слушал молча и хмуро. Кузьма выскочил первым, едва не сбив Петри с ног. Григорий протиснулся в дверь последним, снова задев макушкой притолоку, и выругался — тихо, но выразительно.

Петри задержался в дверях и обернулся.

— Толково придумано, ваше благородие, — сказал он. — Если всё поставим, как нарисовали, — может, и устоим.

— Может, — сказал я. — Иди, Петри. Работы много.

Он кивнул и вышел.

Я остался один. За окном покрикивал Ерофеич, что-то голосили бабы, и тихим, уверенным голосом гудел Григорий. Пошла работа. Успеть бы только её закончить…

Сев в кресло, я посмотрел на свою схему. На бумаге всё выглядело складно — ров, вал, засека, бойницы, вышечки, фальконет… Настоящая фортеция, как сказал Ерофеич. Вот только фортеции обороняли гарнизоны с артиллерией и запасами пороха на месяцы осады. А у меня — двадцать пять мужиков, двенадцать поджиг, один фальконет без станка и бочонок козодоевского пороха, которого хватит… А бог знает на сколько. Надо бы рассчитать. Но порох — это одна беда. Меня больше беспокоила другая.

Мне не хватало людей. Не хватало отчаянно. Копать ров, насыпать вал, строить вышки… А ведь помимо обороны нужно ещё и жить.

Надо по ручью подняться, найти запруду и разрушить её — мельница без воды не работает, а без мельницы нет муки, а без муки нет хлеба. Надо пахать — заморозки кончились, земля просохнет через неделю-другую, а если пропустим сев, то к осени будет голод, и мертвяки покажутся меньшей из бед.

Огороды крестьянские тоже сами собой не вскопаются. И всё это — теми же двадцатью пятью мужиками, которые одновременно должны копать ров, ставить вышечки, учиться стрелять и нести дозоры.

А ещё — заводик. Селитряный заводик, в котором сидела нежить и который нужно зачистить, чтобы наладить собственное производство пороха. Без пороха фальконет — просто бронзовая тумба, а поджиги — палки с дыркой. Козодоевского бочонка надолго не хватит, а снова ехать к Козодоеву… Опять поклоны, условия, семьдесят процентов или тройная цена…

Я потёр виски.

Ладно, сначала — орда. Если её не пережить, то пахать и сеять будет некому. А значит — бросаем все силы на оборону. Ров, вал, засека, вышечки. Потом, когда стены будут стоять и дозоры расставлены, — можно будет думать о заводике, о пахоте, о Козодоеве и его сере. Не раньше.

Потом. Всё — потом.

Я сложил схему, убрал в ящик стола, поднялся и вышел из кабинета.

Внизу, на первом этаже, валуйковские бабы уже возились по хозяйству — кто-то мыл полы, кто-то штопал какие-то тряпицы, двое мальчишек дрались из-за деревянной лошадки и были немедленно разняты подоспевшей бабой, которая огрела обоих полотенцем с точностью, выдающей многолетнюю практику. Дети заткнулись, баба невозмутимо вернулась к печи.

На улице суетились мужики. Ерофеич уже распределил работы — и куда подевалась его вечная нерасторопность? — мимо меня протащили длинное бревно, кто-то звенел пилой, кто-то долбил местами мёрзлую ещё землю лопатой у частокола. Степан стоял возле будущей вышечки, задрав голову, и что-то прикидывал, щуря один глаз. Рядом уже лежали отобранные брусья — шустрый мужик, всерьёз задачу принял.

Двое мальчишек — Прошка и ещё кто-то — пилили бойницу в частоколе под присмотром деда Игната, который руководил процессом исключительно при помощи мата. Пила визжала, опилки летели, дед Игнат стоял, подбоченясь, и крыл пацанов такими конструкциями, которые и на ярмарке не каждый извозчик бы выдал.

У дальнего конца частокола валуйковские мужики уже копали. Петри в неизменной шляпе размечал колышками линию будущего рва, отмеряя шагами расстояние от стены. Дело он своё знал — колышки стояли ровно, через равные промежутки, будто по нитке.

Работа шла.

На всё это бесстрастно взирала коза, меланхолично жующая засохший прошлогодний стебель.

Я постоял на холме, оглядел всё это, вздохнул, и, поправив саблю на поясе, медленно пошёл в деревню. У меня тоже были дела. Много. На десятерых. А я — один. И за меня их никто не сделает.

Под сапогом чавкнула грязь. Я спустился с холма и пошёл работать.

Глава 4

Прошло часа два. Я успел обойти ров, который мужики начали копать перед воротами, поругаться с Ерофеичем из-за того, что колья для дна рва получились слишком короткие, поговорить с Кузьмой, оценить заготовку для вертлюга и даже немного помочь мужикам, строившим вышечку, когда в ворота заколотили наши лесорубы.

Запыхавшиеся, красные, все с выпученными глазами. За главного в этой партии был Митяй — мужик лет тридцати, кудлатый, с бородой до груди. С ним — ещё четверо. Четыре лесоруба и охранение с поджигой, стало быть.

— Барин! — заорал Митяй, ввалившись в ворота. — Барин, там мертвяки! В лесу!

Я отставил кружку с водой — денёк выдался тёплый, и я успел основательно запыхаться, даже сюртук снял. Посмотрев на Митяя, я почувствовал, как сердце медленно уходит в пятки. Не успели. Орда пришла. Теперь-то нас всех и…

— Так. Стой, — то ли Митяю, то ли самому себе, скомандовал я. — Дыши. Сколько их?

— Пятеро, барин, — Митяй согнулся пополам, упираясь руками в колени. — Мы это… как вы учили — увидали, да дёру. Еле ушли!

— Еле ушли? — я, моментально успокоившись, вскинул брови. — От пяти мертвяков? С поджигой и топорами?

— Так точно, барин, — подтвердил Митяй, всё ещё не поняв моего тона. — Как вы и говорили…

— Ну да, ну да… — пробормотал я. — А стрелять хотя бы пробовали?

— Конечно! — воодушевлённо подтвердил мужик. — Стреляли — да не попали. А перезаряжать уж не стали, драпанули, что было ног, — широко улыбнулся невероятно гордый собой лесоруб.

— Поня-я-ятно… — протянул я и оглядел не сулившим ничего хорошего взглядом пятерых здоровых мужиков с топорами и огнестрельным оружием, сбежавших от пяти бродячих мертвяков, которые, судя по всему, даже не были откормленными, — и почувствовал, как в затылке начинает пульсировать раздражение.

— Значит, получается, — стараясь говорить как можно спокойнее, начал я. — Вы, пятеро мужиков при оружии, не смогли сладить с пятью мертвяками. Которые, ходят медленнее, чем пьяный дьячок с обедни. Стрелок, значит, промазал. А остальные что? Топорами помахать забыли? Или побоялись, что топор затупится?

Перед воротами повисло густое молчание. Митяй шмыгнул носом. Кажется, до него стало доходить, что барин не то, чтоб не гордится тем, как выполнили его наказ, а очень даже наоборот.

— Ладно, — вздохнув, сказал я. — Сейчас вы идёте к Ерофеичу. Все пятеро. Скажете ему, что я велел поставить вас на ров. Копать, пока не стемнеет. Завтра — опять копать. Послезавтра — тоже. Пока не научитесь отличать мертвяка от пугала. Ясно? Ну и хорошо. Свободны.

Мужики понуро поплелись искать Ерофеича. Митяй, уходя, оглянулся — видно, хотел что-то сказать, но передумал. И правильно. Иногда лучше молчать, чем говорить. Посмотрев им вслед, я тяжело вздохнул, допил воду, и, подхватив сюртук, двинулся к дому.

***

В кабинете я пару минут постоял, глядя в стену и думая о том, что нагрешил я в этой жизни не так уж и много. По крайней мере, расплата за грехи мои, коей, несомненно, стало Малое Днище с его населением, казалась мне несколько несоразмерной.

Пять обычных, дохлых, медленных мертвяков, от которых любой здоровый мужик с топором отобьётся, если не будет стоять столбом от страха, — и мои лесорубы от них сбежали. А ведь таких мужиков у меня двадцать пять. И Григорию их ещё в ополчение превращать… Эх. Удачи охотнику…

Впрочем, злиться на мужиков было бессмысленно. Они не солдаты. Они крестьяне, которые до моего приезда прятались за частоколом и молились, чтобы мертвяки прошли мимо. Их нужно учить. Но учить — это время, а времени у меня не было.

Зато у меня была идея.

Я открыл нижний ящик стола, отпер шкатулку и достал камень. Зелёный, тяжёлый, он лежал на моей ладони. Холодный, гладкий и тихий. Ни вспышек, ни зова, ни зелёного свечения — просто камень. Пока не наденешь.

Что ж, кажется, настало время его испытать.

Я сунул камень в карман, взял штуцер, перевесил саблю поудобнее, и, проверив в жилетном кармане терцероль, вышел из кабинета. Зашёл в кладовку, прихватил там пустой мешок и двинулся на выход.

У ворот, ожидаемо, я столкнулся с Ерофеичем.

— Барин, а вы куда это? — староста с подозрением уставился на мешок.

— В лес, Ерофеич. Ненадолго. У меня там дело есть.

— Один? Да нашто? Мужиков возьмите!

— Нет, Ерофеич. Мужики мне пока только мешать будут.

Ерофеич открыл рот, закрыл, потоптался — и отступил. Спорить с барином, когда у того такое лицо, было бесполезно, и Ерофеич уже успел это выучить. Я дождался, пока за мной закроют ворота, и неспешно двинулся по дороге.

До места, где лесорубы рубили деревья, я добрался за полчаса. Посреди поляны валялись три срубленных бревна, вокруг были следы. То ли мужики натоптали, то ли уже мертвяки — неясно. Да и неважно. Сунув руку в карман, я достал камень, надел на шею и огляделся.

Мертвяков я учуял раньше, чем увидел. Не носом — даром. С камнем на шее мир изменился, и холодные, тусклые огоньки мёртвых разумов проступили в темноте леса, как угольки в остывшей золе. Пять штук, россыпью, шагах в ста от поляны. Бродили меж деревьев, бессмысленно, как скотина в загоне.

Без камня я бы их на таком расстоянии не почувствовал. А с камнем видел — ясно, отчётливо, будто кто-то протёр запотевшее стекло. Каждый огонёк — отдельный, хорошо различимый, со своим размером и яркостью. Четыре совсем тусклых, еле тлеющих. Один — чуть ярче, чуть крупнее. Не откормленный, нет — просто посвежее, поплотнее, не так давно поднявшийся.

Я проверил штуцер, вытащил саблю и пошёл к ним.

Первого нашёл у поваленной берёзы. Обычный деревенский мертвяк — в лаптях, в дырявой рубахе, кожа серая, зубы оскалены. Стоял и покачивался, будто задремал на ходу. Я подошёл сзади и рубанул по шее, вложившись всем телом. Голова отлетела в кусты, тело ещё постояло секунду — и осело, как мешок с отрубями.

Второй и третий обнаружились рядом, шагах в двадцати. Эти меня почуяли, шли навстречу, парой, вяло переставляя ноги и цепляясь за корни. Одного я достал саблей — рубанул дважды, голова повисла на лоскуте кожи, пришлось добивать. Второй развернулся на шум, потянулся ко мне руками — медленно, лениво, как спросонья. Терцероль грохнул, голова мертвяка дёрнулась и лопнула, брызнув бурым по стволу берёзы. В ушах зазвенело.

Четвёртый вылез из-за сосны — видно, шёл на звук. Этот был посвежее: кожа ещё не совсем серая, одежда целая, мундир — то ли солдатский, то ли егерский, не разберёшь. Двигался он бодрее других, хотя следы разложения были явно видны. Я прицелился и всадил ему пулю в лоб с десяти шагов.

Остался пятый.

Я нашёл его шагах в пятидесяти, за оврагом. Крепкий был мужик, и одежда добротная — сапоги, армяк, кушак. Лицо перекошено, но не разложившееся — значит, совсем уж недавний. Зубы целые, руки не скрючены. Шёл ровно, не шатаясь, уверенно нацелившись на меня.

Я остановился, убрал саблю в ножны, и сжал камень через рубаху. И почувствовав ровное и тёплое биение силы, «потянулся» разумом к мертвяку.

Огарочек. «Некроника» была права — именно так это и выглядело. Тусклый, мерцающий огонёк на краю сознания, похожий на свечу, которую задувает сквозняк. Только этот огонёк был не тёплый, а ледяной, и от прикосновения к нему по тем, невидимым пальцам, которыми дотягиваешься до мёртвого разума, будто холод прошёл. Словно руку в январский ручей сунул.

Так, ну поехали.

— Стоять, — сказал я. Вслух, хотя, наверное, не обязательно было — в «Некронике», вроде как, о мысленных приказах говорилось. Но вслух мне было привычнее.

Прошла, наверное, секунда — и мертвяк замер. На полушаге, с поднятой ногой, качнулся — и застыл, как столб. Бельма уставились на меня, и в них мелькнул какой-то отголосок былого разума.

Работает. Работает, дери меня черти!

Я подождал. Мертвяк стоял. Не дёргался, не рвался — просто стоял, замерев посреди леса с поднятой ногой. Со стороны это, наверное, выглядело комично. Ага. Сгореть от смеха, если б кто из церковников увидел…

— Иди, — сказал я и мысленно представил: шаг вперёд, ко мне.

Мертвяк опустил ногу и пошёл. Медленно, неуклюже, но — пошёл. Ко мне. Как телок на верёвочке.

— Стоять.

Встал.

— Сядь.

Ничего. Стоял, покачивался. Я представил ярче — задницей вниз, на землю, сесть. Мертвяк дёрнулся, повёл плечом — и тяжело рухнул на колени, а потом завалился набок.

Ну, почти…

— Встань.

Мертвяк неуклюже поднялся. С трудом, коряво, цепляясь руками за землю, — но встал.

Я гонял его минут десять. Стоять. Идти. Стоять. Повернуться. Идти туда. Стоять. Простые команды — как с собакой, которую учишь впервые. Мертвяк слушался, но туго, с задержкой, будто команда доходила до него через болото — медленно и с потерями.

Когда я просил что-то сложнее «иди» и «стой», начинались проблемы: мертвяк путался, дёргался, застывал, а один раз вместо «повернись направо» развернулся кругом и пошёл обратно в лес, и мне пришлось хватать его заново, сжимая огарочек до ломоты в висках.

Однако он меня слушался.

К этому моменту мы с моим подопечным мертвяком уже успели перебраться через овраг и вернуться на место вырубки. Присев на пень, я попытался отдышаться. Виски ломило, но терпимо — камень брал на себя основную тяжесть. Без камня после десяти минут такой работы у меня бы кровь из носа пошла. С камнем — просто ноющая боль, как от долгого чтения при плохом свете.

Так. Ну, попрактиковался я, хорошо. Как бы теперь пользу из этого извлечь?

И тут я увидел топор.

Он валялся в кустах шагах в пяти от меня. Обычный колун с берёзовым топорищем, ничего особенного. Видимо, мои растяпы обронили, когда от ужасных мертвяков драпали. Вот же балбесы…

Так. А что, если…

— Подойди, — скомандовал я мертвяку. — Подними.

Мертвяк подошёл к кустам, постоял, покачиваясь. Я мысленно сжал огарочек крепче и представил: топор, на земле, взять, поднять. Руки мертвяка дёрнулись, пальцы разжались и сжались — раз, другой, третий, — и, наконец, ухватили топорище. Держал мертвяк топор криво, одной рукой, как палку.

— Обеими руками, — сказал я и показал мысленно: двумя руками, крепко, за рукоять.

Мертвяк перехватил. Коряво, но получилось.

— А теперь, — я встал с пня и подошёл к ближайшему дереву, молодой сосенке в руку толщиной, — руби.

И представил: замах, удар, топор в дерево. Сильно, как рубишь дрова. Как живой мужик рубит дрова.

Мертвяк подошёл к сосне. Замахнулся. Ударил…

Тюк.

Топор вошёл в ствол на полпальца.

Ну, не то чтобы впечатляет. Живой мужик эту сосну с первого удара бы срубил. Мертвяк тюкал, как дятел — мелко, без силы, без замаха. Бил, но не рубил. Бестолковый какой…

Я сосредоточился. Сжал огарочек крепче, до ломоты в висках, и попробовал представить не просто удар, а его ощущение: вес топора, тяжесть замаха, разворот плеч, хруст дерева под лезвием. Вложил в это всё, что мог — не слово, а образ, не приказ, а чувство.

Мертвяк замахнулся шире и ударил.

Тюк — уже громче. На этот раз топор вошёл глубже.

Ещё.

Тюк. Тюк. Тюк…

Сосна затрещала, накренилась — и повалилась.

Мертвяк стоял с топором и смотрел на упавшее дерево бельмами, в которых не было ровным счётом ничего. Ни удивления, ни удовлетворения, ни понимания. Тупая, пустая нежить. Но — нежить, которая только что срубила дерево.

— Угу, — сказал я вслух. — Значит, работает.

Дальше я рискнул. Мысленно ткнул мертвяка в сторону соседнего дерева — руби, мол, следующее — и отпустил огарочек. Не совсем, не до конца, но ослабил хватку. Сам отошёл за куст, присел, спрятался. Скрыл дар, как умел — убрал «руку», свернулся внутри себя, затаился.

Мертвяк постоял, покачался, повернулся к соседнему дереву — медленно, как заржавевший флюгер.

Тюк.

Я выдохнул. Рубит! Без моего прямого контроля — рубит. Приказ остался в нём, как в заведённой пружине, и работал, пока не кончится завод.

Тюк. Тюк. Тюк…

А насколько этого завода хватит?

Сосенка затрещала и повалилась. Мертвяк стоял секунду, другую — потом повернулся, увидел ещё одно дерево — едва успевшую пустить ветки берёзку — подошёл и начал рубить.

Не то.

Я выскочил из-за куста и перехватил огарочек обратно.

— Стоять.

Мертвяк замер.

Проблема была ясна. Приказ «руби дерево» мертвяк понял как «руби любое дерево». После второго он полез к третьему, потом полезет к четвёртому, и так далее, пока не свалит весь лес или пока не сломается топор. А мне нужно, чтобы он рубил конкретные деревья, там, где я укажу, и не трогал остальные. «Приказы надо давать краткие и простые» — писала «Некроника». Но и конкретные, добавлю от себя.

Я подумал, потом достал саблю и обошёл поляну, выбирая деревья. Четыре сосенки, подходящие по размеру для опор вышечки, например. Или для частокола. С каждой я содрал полосу коры, обнажив белую влажную древесину. Отметки бросались в глаза — яркие, заметные, не перепутаешь.

Вернувшись к мертвяку, я снова сжал огарочек и представил: дерево с содранной корой. Белое пятно на стволе. Рубить только такие. Больше никакие. Только с меткой.

Мертвяк постоял, покачался — и двинулся к ближайшей отмеченной осине. Подошёл, поднял топор.

Тюк. Тюк. Тюк.

Работает!

Я был вне себя от радости. Кажется, только что я придумал, как освободить моих мужиков от части работы, перебросив их на другие направления. Непонятно, правда, как потом объяснить людям, откуда в лесу берутся деревья… Но это все мелочи. Потом что-нибудь придумаю. А пока…

Я отпустил хватку и отошёл. Мертвяк продолжал с упоением рубить дерево. Улыбнувшись, я пробежался по полянке и отметил ещё десятка два подходящих. Что ж. Возможно, чего из этой затеи и выгорит…

За спиной тяжело рухнуло дерево. Мой неторопливый лесоруб вразвалку направился к следующему. Я ещё раз усмехнулся. Работает!

Вернувшись к трупам, я достал мешок и расстелил его на земле. На то, чтобы отделить все четыре головы от тел, ушло совсем немного времени. Оставлять мертвяцкие мозги на прокорм своему подручному желания у меня не было. Возможно, он станет быстрее рубить и лучше соображать, откушав их, а возможно превратится в очередную страховидлу и меня же этим топором потом и зарубит. Нет уж, мне это не подходит.

Взяв головы за волосы, я сунул их в мешок, обернул его так, чтобы не перепачкаться, и, насвистывая, двинулся к деревне.

Интересный сегодня день получается.

***

В деревню я вернулся к полудню. Штуцер на правом плече, мешок — на левом. Дозорный на козлах, установленных пока что вместо вышечки, уставился на мешок, из которого капало, но ничего не сказал. Мальчишки у бойницы бросили пилу и вытаращились. Мимо прошёл дед Игнат, покосился, крякнул и пошёл дальше — деда Игната мало что могло удивить в этой жизни.

— Ерофеич! — крикнул я. — Собери мне лесорубов. Тех, что утром из леса прибежали. И ещё кого найдёшь — пусть придут послушают.

Ерофеич метнулся исполнять. Через десять минут у крыльца барского дома собралась толпа — человек пятнадцать, считая баб и мальчишек, которые набежали поглазеть. Митяй стоял в первом ряду, хмурый, с лопатой — его уже приставили ко рву. Васька, его напарник, мялся рядом, стараясь не смотреть мне в глаза.

Я опустил мешок на землю.

— Значит, так, — сказал я, оглядев собравшихся. — Утром пятеро моих мужиков прибежали из леса, потому что встретили пятерых мертвяков. Впятером. С топорами. С поджигой. Сбежали, бросили деревья, которые рубили и даже инструмент потеряли. Молодцы, нечего сказать.

Тишина. Мужики переминались с ноги на ногу и боялись смотреть на меня.

— Я понимаю — страшно, — продолжил я. — Мертвяк — штука поганая, спору нет. Но бежать от пяти мертвяков впятером — это не осторожность, мужики. Это позор. Я вам сказал бежать при опасности — это значит, если их тьма несметная, если откормленный прёт, если справиться не можете. А не когда пять дохлых бродяг из канавы на вас шипеть пытаются.

Я развязал мешок и перевернул его. Четыре головы выкатились на не землю и уставились на собравшихся потухшим бельмами. Кто-то из баб взвизгнул, другая звонко шлёпнула по руке мальца, с интересом потянувшегося к мертвячьим бошкам. Кто-то из мальчишек присвистнул, а мужики пристыженно уставились на головы.

— Четыре штуки, — сказал я. — Пятого не нашёл, уж простите. В одиночку, без помощников, без стрелка с поджигой за спиной.

Воцарилось молчание. Митяй смотрел на головы. Васька побледнел.

— Это всё я говорю не к тому, что я герой, — сказал я. — Это к тому, что мертвяк — тварь тупая и медленная. С топором и минимальной храбростью от него отбиться может любой из вас. Но для этого надо не бежать, а стоять и бить. Желательно в голову.

Я помолчал, давая словам улечься в головах.

— Теперь по делу. В то место больше за деревом не ходить. Мертвяки могут вернуться, а мне лишние потери ни к чему, — ложь слетела с языка легко и ловко. Не хватало ещё, чтоб мужики опять туда попёрлись, и, воодушевлённые моей речью, забили моего дохлого дровосека, как мамонта. Он мне ещё пригодится. — Деревья рубите у мельницы — там ближе, и заодно лес вокруг расчистите. Ерофеич, организуй. Всё, расходимся. За работу!

Мужики загомонили, разбредаясь. Митяй задержался, посмотрел на меня, словно хотел что-то сказать, но потом махнул рукой, подобрал свою лопату и молча ушёл ко рву.

Я собрал головы обратно в мешок. Кузьма подскочил откуда-то сбоку.

— Вот ты-то мне и нужен. Головы — сжечь. Вот, держи. Только не завоняй нам всю деревню.

Спорить и уточнять задание Кузьма не стал, просто подхватил мешок и потащил.

Я посмотрел ему вслед, потом повернулся к деревне. Мужики копали ров, Степан стучал топором на вышечке, мальчишки продолжали пилить бойницы.

А где-то за частоколом, в лесу, прилежно рубил деревья одинокий мертвяк.

Надеюсь, ему там не скучно.

Я усмехнулся, поправил штуцер на плече и направился к дому.

Глава 5

Вернувшись с показательного выступления, я заперся в кабинете. Ещё по дороге из лесу мне пришла в голову мысль, которая теперь не давала покоя.

Если орда идёт в нашу сторону — значит, движется она в сторону Порхова. И несмотря на то, что путь её непредсказуем — даст бог, и вовсе стороной обойдёт, хотя я в этом сильно сомневался, но, даже если так — кто знает, куда она сунется дальше? Может, сгинет в болотах, а может выйдет под стены, разорив по дороге пару деревенек и вобрав в себя ещё полтыщи мертвяцких рыл.

И хоть в уезде и крепостица хорошая, и гарнизон расквартирован, а вот только никогда не поймёшь, в какую сторону оно может повернуться… А значит — нужно в Порхов послать весточку. Каким-то образом. Да и соседей предупредить не помешало бы. А то как-то это… Не очень по-соседски получается…

Вот только как это сделать?

Коней на текущий момент в Малом Днище было семь голов. Мой Буян, две местные заморенные лошадки и четыре тягловые, которых привели с собой беженцы. Из них всех на почтового скакуна походил только Буян. И вот как интересно тут получается.

Одно дело — отправить коня с мальчишкой домой, когда до дома рукой подать, вокруг относительно безопасно, а сам не знаешь, вернёшься или нет. И совсем другое — вручить верного боевого товарища не пойми кому, чтобы скакать за бог знает сколько вёрст с докладом. И даже если не сгинет всадник вместе с конём по дороге, гарантий, что мужика или того же мальчишку послушают в уезде, нет. Хорошо, если ещё не вздёрнут как конокрада.

Ехать же самому, когда вокруг такое… Сегодняшний день очень наглядно показал, что оставить деревню на Ерофеича — не самая лучшая идея. Вообще, я смотрел и дивился. Вроде мужики все взрослые — а как дети малые. Как они вообще без меня тут выживали?

Впрочем, ехать всё равно придётся. Разве что выжду пару дней, дабы убедиться, что работа налажена. Потому как за непредупреждение о смертельной опасности могут и к ответу призвать. С людьми, что пришли с Петри, опять же, что-то решить надо.

И, положа руку на сердце, неплохо бы заглянуть к кому-нибудь из уездного начальства и напомнить, что в Малом Днище живут люди, а не призраки, — потому что за десять лет, пока деревня стояла без хозяина, о ней, кажется, благополучно забыли. Глядишь, и выделит уездный предводитель отряд каких-нибудь конников при фузеях на защиту самого своего крайнего форпоста на пути орды мертвячьей… Потому как, если правильно я всё прикидывал, между ордой и Порховом только Малое Днище и осталось.

Я сидел в кресле, прикидывая так и эдак, когда по лестнице простучали шаги, и кто-то заскрёбся в дверь.

— Кто там?

— Солдаты, барин! Солдаты приехали!

Солдаты? Какие ещё солдаты?

В первый момент мне почему-то представился отряд церковников, сопровождаемый конниками, и прибывший, конечно же, по мою душу. Сердце ушло куда-то в пятки, но я тут же отогнал глупые мысли и, схватив саблю, выскочил из кабинета. Солдаты — это из Порхова. Больше им здесь взяться неоткуда. Неужели прислали гарнизон к приходу орды?

Однако на казённых солдат прибывшие не походили. Когда я самолично поднялся на козлы у ворот, то увидел пару телег обоза и два десятка конных, сопровождаемых целой сворой собак. И одеты эти конные были… скажем так, не по-казённому. Кто в армяках, кто в мундирных куртках, кто в шляпах охотничьих, кто простоволосый… Но все — при оружии. Сабли, у некоторых короткие пики к седлу приторочены, и у всех по штуцеру или фузее в седельном чехле.

Однозначно сказать, кто это такие, было сложно, но видно было одно: люди бывалые и пороху нюхавшие. Понять бы теперь, чего им у нас тут потребовалось…

Я пригляделся и улыбнулся. Ага. Всё оказалось гораздо прозаичнее, чем мне предполагалось.

Впереди на крупном вороном жеребце ехал здоровяк с пшеничными усищами, в распахнутой шинели поверх мундирной куртки, с саблей на боку и уже знакомой мне лёгкой усмешкой.

К нам пожаловал Сабуров Дмитрий Александрович со своей ватагой. Собственной, так сказать, персоной.

— Ну, здравствуй, Александр Алексеич! — гаркнул Сабуров, ещё не доехав до ворот. Голос у него был как у полкового командира на плацу — густой, рокочущий, слышный, наверное, до самой мельницы. — Живой ещё, гляжу? А то я думал — может, уже и заезжать незачем!

— Живой, — сказал я, спускаясь с козлов. — Заезжай, Дмитрий Александрович. Чем обязан? Эй, открыть ворота! Впустите людей!

Двое караульных тут же бросились открывать тяжёлые створки.

Сабуров спешился — тяжело, с хрустом в коленях, — бросил поводья ближайшему из своих молодцов и подошёл, протягивая руку. Ладонь у него была как лопата, а рукопожатие — как тиски.

— Да мимо ехал, с оказией — сказал он, оглядывая деревню. — Решил заглянуть, предупредить кой о чём… Хотя, кажется, ты и без меня в курсе, — он кивнул в сторону уже наметившегося рва. — Рвы роешь. Толково.

— Рою, — кивнул я. — Ну, давай, заходи, чего в воротах толковать? Ерофеич! Прими гостей, размести. Коней напои, накорми… Сена у нас хватит?

Ерофеич, уже семенивший навстречу, забормотал что-то, явно недовольный предстоящим расходом, но быстро исправился:

— Дык хватит, барин, хватит! Как не хватить! — и метнулся к обозу, на ходу распоряжаясь. Прозвучало это настолько фальшивенько, что я невольно порадовался рачительности моего старосты.

Двадцать сабуровских молодцов ввалились в деревню, как полурота на постой. Кони, сёдла, оружие, собачий лай, ругань, хохот. Мужики побросали лопаты и с явной завистью вытаращились на бравую ватагу. Откуда-то высыпали бабы и тоже уставились на гостей — но по другой причине. Двадцать вооружённых мужиков, многие — молодые, загорелые, весёлые. Ну-ну…

— Пойдём, покажешь своё хозяйство, — Сабуров хлопнул меня по плечу так, что я покачнулся. — Давно не видел таких… Как бы помягче выразиться… самобытных поместий.

Мы прошлись по деревне. Сабуров шагал широко, по-хозяйски, оглядывая всё с профессиональным интересом — и не просто оглядывая, а оценивая. Бывший офицер, воевавший с турками, французами и на Кавказе, повидавший крепости и редуты покрепче моего частокола, — он смотрел и прикидывал, как военный.

— Бойницы — это правильно, — кивнул он, остановившись у частокола. Заглянул в одну, примерился. — Низковато. Кто тебе их пилил, пацаныва, что ли? Мужику даже среднего росту нагибаться придётся. Пусть пацаны твои хоть скамью какую подставляют, когда пилят…

— Учту, — сказал я. Дельное замечание, чёрт побери. Сам не додумался до такой мелочи — а оно вон как выйти могло бы…

— Ров неплох, — Сабуров подошёл к краю, глянул вниз. — Но стенки отвесные делай, не покатые. На покатую мертвяк, может, и вскарабкается. На отвесную — хрен. Да и углубить бы ещё немного…

— Мужики и так с ног валятся, — мрачно ответил я.

— А мертвяки не валятся, — резонно заметил Сабуров. — Засеку делаешь? Тоже правильно. А это у тебя что? — он ткнул пальцем в сторону козел, на которых лежала пушечка, пока ещё без станка и вертлюга. — Никак фальконетик?

— Фальконет. Вот, вышку доделаем, вертлюг сладим, поставим…

— Хорош! — Сабуров подошёл, похлопал по стволу, заглянул в дуло. — Ну ты даёшь, Дубравин! Это ж бронза, старое литьё. Знатная штука. Картечью зарядить — и в упор по толпе… — Сабуров аж зажмурился и едва не облизнулся, предвкушая эффект. — Это, брат, серьёзно. Одним залпом десяток положить можно, а то и больше… Если повезёт, конечно…

— И если порох будет, — отчего-то настроение моё делалось с каждой минутой всё мрачнее.

— Да, — Сабуров помрачнел. — Порох — это вечная песня. У меня тоже негусто. Ладно, пошли, покажешь дом.

Мы дошли до барского дома, поднялись на крыльцо. Сабуров шагнул в сени — и остановился.

По коридору первого этажа носились двое мальчишек. У стены сидела баба с грудным ребёнком на руках. Из гостевой тянуло кашей и звучал приглушённый женский разговор. Из кухни выглянула Марфа, увидела незнакомого громилу в шинели с саблей — и скрылась обратно.

— Это что у тебя тут? — Сабуров огляделся, задержав взгляд на бабе с грудным ребёнком. — Лазарет? Богадельня?

— Беженцы. Бабы и дети, как видишь. Больше негде было разместить — пустил на первый этаж.

Сабуров посмотрел на меня — внимательно, без обычной своей ухмылки, потом перевёл взгляд на мальчишек, которые, завидев громилу в шинели, притихли и прижались к стене.

— Ну-ну, — проговорил он. Больше не сказал ничего, но по тону было ясно, что молодой Дубравин в его глазах только что поднялся на ступеньку. Может, на две. Даже удивительно. Интересно, что такой, по сути, неплохой мужик делает в компании Козодоева?

Мы поднялись на второй этаж, в кабинет. Сабуров огляделся, глянул на камин, на стол и шкаф с книгами, и удовлетворённо кивнул.

— А ничего так. Уютненько, — он подошёл к стене, на которой висела моя схема фортификации, и заложил руки за спину, разглядывая. — Ров, вал, засека… Бойницы, вышечки… Толково, толково. Это ты рисовал? Кто тебя учил фортификации, Дубравин?

Сабуровская фамильярность звучала весело и необидно. В какой-то мере даже развлекала. Действительно, прямой мужик. Как штык. Что на уме — то и на языке. Наверное.

— Второй кадетский корпус, — ответил я, усмехнувшись.

— Ну, для кадетского корпуса — вполне. Для действующей армии — маловато, но ты, слава богу, не против армии обороняешься. Против мертвяков — сойдёт. Хотя… Для грамотного инженерного обеспечения обороны обособленного объекта, коим твоё, с позволения сказать, поместье, и является, недостаёт нескольких важных моментов. Может, ты, конечно, их и предусмотрел, но на схеме я их не вижу. И первое — это дозоры. Если мужики твои зевнут — сожрут вас всех, ни за понюшку табаку сгинете. Нужно за частокол выставить дозорных, по одному на каждое вероятное направление подхода, — в Сабурове явно проснулся военный, и он заговорил тем характерным полуказенным языком, который я, покинув свой второй кадетский, уже и слышать отвык. — В полуверсте, а то и в версте. И, желательно, конных.

— Далее — продолжал он, — надобно организовать систему боевого управления. Чтоб все твои мужики, которых ты расставишь, когда зоны огневого поражения определишь, знали, по какой команде стрелять, по какой портки сушить, а по какой — драпать. Заряжающего к каждому приставь, смену назначь… Определи тех, кто будет боеприпасы подносить, кто — воду, если понадобится… Помощь, опять же, медицинскую нужно предусмотреть. У нас-то тут не турки, если мертвяк кого кусил — тот труп уже, почитай, но ведь кто-то себе в ногу стрельнёт, кто-то на собственный штык наткнётся… Помощь оказать нужно, хоть и лопухи. Ну и куда баб с детями и стариками убрать, тоже подумай. Чтоб, если вдруг мертвяки прорвались… Ну, ты понимаешь сам, — Сабуров подкрутил усы и глянул на меня.

Я стоял, смотрел на Сабурова, и на лицо моё наползала идиотская ухмылка.

— Не пойму, я смешное говорю что ли? — почти обиделся Сабуров.

— Ни в коем случае, — я покачал головой, шагнул к шкафу и достал из него бутылку крымского. — Всё ты верно говоришь, Дмитрий Александрович, — открыв бутылку, я взял два фужера, плеснул и протянул один Сабурову. — Сразу видно, что офицер ты дельный. Вот только забыл ты вещь одну. Ну, или вовсе не подумал, — я сел в кресло, знаком пригласив присаживаться и Сабурова. Тот уселся, кресло жалобно скрипнуло под его весом.

— Ну какие дозоры? Какие смены, какие заряжающие? У меня мужиков двадцать пять душ, и те с пришлыми. Тут бы на бойницы хватило… А ты — дозоры, посыльные… — тяжело вздохнув, я качнул бокалом в сторону Сабурова. Тот, слегка стушевавшись, потянулся навстречу, чокнулся, выпил одним глотком. Крякнул.

— Хорошее вино. Козодоевское?

— Козодоевское.

— Узнаю. У Михал Васильича вкус отменный, чего уж. — Сабуров откинулся на спинку и ещё раз посмотрел на схему моей «фортификации».

— Н-да. Прав ты, Александр Алексеевич. Что-то зарапортовался я. Двадцать пять мужиков, говоришь? — он покачал головой и цокнул языком. — Уходили бы вы отсюда. Не удержите. Как говаривал наш полковник в таких ситуациях — «Сынки! Я вас не пугаю, но вам всем…» — Сабуров многозначительно замолчал, не договорив фразу.

— Некуда нам идти, — отрезал я. — Я людей своих на прокорм мертвякам не оставлю, а с ними… — я развёл руками и покачал головой.

— И то правда. Ладно, Бог не выдаст — мертвяк не съест, — Сабуров протянул мне опустевший фужер. — Наливай. Про орду откуда знаешь?

— Беженцы ко мне пришли, — ответил я, разлив ещё по порции. — Из Валуек. Егерь бывший барина тамошнего, вывел кого смог. Остальных пожрали. Думал вот как раз, как в Порхов весточку подать, да, гляжу, знают там уже…

— Знают, — кивнул Дубравин. — Я, собственно, потому здесь и оказался. В Порхов добрались несколько человек из Валуек, сбежать от орды умудрились на лодке по реке. Рассказали… Вот меня и отправили — объехать уезд, предупредить, кто жив, да поглядеть, что к чему. Я уж всех объехал, один ты остался. Вот от тебя поедем орду разведывать, смотреть, далеко ли, да какой дорогой движется. Потом обратно, в Порхов. Отчитываться.

— Далеко-то полезешь? — спросил я, отхлебнув вина.

— А как получится. Если нарвусь, разверну оглобли. Я нынче человек не казённый, мне лишних потерь тоже не надо. У меня двадцать штыков всего, и каждый на счету. — Сабуров отхлебнул вина и покрутил бокал в пальцах. — Слушай, Александр Алексеич, а я ведь гляжу — людишек-то у тебя вроде прибавилось, а? Это беженцы те самые, что ли?

— Те самые, — кивнул я. — Кого егерь вывести смог.

— Ага, — Сабуров прищурился. — И чего с ними делать думаешь?

— Просятся остаться, — сказал я. — Говорят, лучше у меня, мол, чем неизвестно у кого. Барин их погиб, имение казне отойдёт, крестьян определят бог знает куда…

Сабуров покачал головой.

— Ну, если просятся — дело хозяйское. Только ты их оформи по закону, Дубравин. А то как наедет кто из канцелярии — в беглые их запишут, а про тебя скажут, что их укрываешь или вовсе угнал. Проблем не оберёшься. Оно тебе надо?

— Ясное дело, что оформить надо. Да только как сейчас в Порхов ехать? Дороги сам знаешь, какие. Да и деревню бросать…

— Знаю, — кивнул Сабуров. — Потому и еду с ватагой. Слушай, а давай так: я сейчас дальше двину, а на обратном пути заеду к тебе. И со мной поедешь в Порхов. Мне всё одно отчёт держать, а тебе — бумаги подавать. Вместе и безопаснее, и быстрее. Дня через два, думаю, обернусь. Ты за это время работы наладишь. А в Порхове я, глядишь, и пособлю чем, чтоб не застрял ты там надолго.

Такого предложения я даже не ожидал. И чем больше думал о нём — тем больше оно мне нравилось. В Порхов всё равно ехать, одному не хотелось бы, а с бравой ватагой — почему нет? И надолго деревню бросать не придётся, если Сабуров подсобит… Нет, решено, надо соглашаться!

— Идёт, — сказал я. — Договорились.

— Ну вот и ладно, — Сабуров допил вино и поставил бокал. — А теперь позови мне того егеря, что людей вывел. Хочу сам послушать, как там было. Из первых рук, так сказать.

Я высунулся в коридор, окликнул Ерофеича — тот, разумеется, торчал у лестницы, навострив уши, — и велел привести Петри.

Тот появился минут через пять, снял шляпу, поклонился Сабурову, сел на краешек стула. Сабуров оглядел его — быстро, цепко, как оглядывают новобранца на смотру, и кивнул каким-то своим мыслям.

— Егерь, значит?

— Так точно, ваше благородие.

— Ну, рассказывай. С самого начала, не торопись.

Сабуров расспрашивал его минут двадцать — деловито, по-военному. Сколько мертвяков, откуда пришли, как быстро двигались. Были ли откормленные — какого размера, как выглядели. Были ли быстрые — на четвереньках, прыгали или ползли. Как себя вели — тупо лезли или обходили. Откуда ударили — с какой стороны, в какое время. Кто командовал обороной и что из этого вышло. Петри отвечал ровно, спокойно, обстоятельно. Сабуров слушал, задавал уточняющие вопросы, и с каждым ответом лицо у него делалось мрачнее.

Когда Петри закончил, Сабуров покрутил ус, помолчал. Потом посмотрел на меня.

— Скверно, Дубравин, — сказал он негромко. — Шестьсот голов с откормленными — это не ватагой вычищать. Тут полк нужен. А полка у нас, вестимо, нет.

— У нас много чего нет, — сказал я. — Но деваться некуда.

— Это точно. — Сабуров помолчал. — Ладно. Я Петри твоего услышал. Это мне пригодится для отчёта. Ну а теперь, твоё благородие, ехать мне пора — служба ждёт, а вот мертвяки ждать не будут. Кстати! — он хлопнул себя по лбу. — Чуть не забыл! У меня ж для тебя гостинчик, от его благородия Козодоева. Пойдём, передам.

Пройдя через деревню, мы подошли к обозу. Сабуров подвёл меня к задней телеге, откинул рогожу — и я невольно хмыкнул.

Под рогожей лежала кабанья голова, выделанная и укреплённая на дубовой доске. Тот самый секач, которого я уложил одним выстрелом на козодоевской охоте, — восемь пудов при жизни, а сейчас — клыки, щетина, стеклянные глаза и оскал, от которого Ерофеич, заглянувший было мне через плечо, ойкнул и отскочил в сторону.

Работа была не идеальная — торопились, судя по всему, кое-где щетина топорщилась криво, а левый глаз косил, — но в целом узнаваемо. Быстро управились. То ли мастера у Козодоева не хуже столичных, то ли сделали на скорую руку, чтобы не тянуть.

— И вот это тоже твоё, — указал Сабуров на пудовый бочонок с клеймом на боку. — И записку велели передать. Вот, держи.

Записка была сложена вчетверо и запечатана козодоевской печатью — в сургуче весьма натуралистично был выдавлен медведь с дубиной. Я сломал печать, развернул и принялся читать.

«Александр Алексеевич, нижайше кланяюсь.

Дошли до меня сведения, что между вами и ордой, что с северо-востока прёт, теперь никого и нет, окромя пустого поля. Стало быть, вы у нас теперь щит и заслон, хотите вы того или нет. А щиту потребен порох, а без серы пороху не бывает. Посему — будь по-вашему. Две цены, в счёт первой партии пороха. Жду с нетерпением.

Ваш покорный слуга, Козодоев М. В.»

Я дважды перечитал, убрал записку в карман и невесело ухмыльнулся. Вот ведь жук! Вроде как не просто на мои условия согласился, но снизошёл в силу непреодолимых, так сказать, обстоятельств. Решил с партнёра, который грудью его от мертвяков загородит, не три шкуры содрать, а две.

Впрочем, жаловаться всё равно грех: меня тоже за язык никто не тянул. Сам такую цену предложил и с первой партии вернуть обещал. А обещания… Насчёт обещаний Козодоев мне тоже намекнул, прислав кабанью голову. Дескать, вот, я свои выполняю, и ты, Александр Алексеич, тоже будь добр. М-да. Даже удивительно, как это Михал Васильич в захудалом уезде сидит, а не в столице паутину свою плетёт.

— Передай Михал Васильичу мою благодарность, — сказал я Сабурову. — Если увидишь его раньше меня.

— Передам, — Сабуров усмехнулся. — Ладно. Давай, разгружай, да мы дальше поедем. А о дозорах подумай. Мои ребята тут совсем под боком у тебя мертвяка упокоили. В двух шагах от дороги. Собаки почуяли, в лес сунулись, а он там. И, представляешь? — Сабуров широко усмехнулся, будто анекдот рассказывал. — Заскочили в чащу, а он там — с топором. Сперва думали, человек, набрехали собаки. А присмотрелись — натурально мертвяк. Стоит и сосну рубит. Тюк, тюк… — Сабуров оглушительно расхохотался. — Чудны дела твои, господи… В общим, мои парни лесоруба того и положили, а ты по сторонам-то посматривай. Негоже совсем рядом с деревней мертвяков разводить.

С этими словами он взлетел в седло и направился к воротам. Ватага потянулась за ним. А я стоял, смотрел ему вслед и думал, что в следующий раз нужно найти более глухое место для своих экспериментов.

— Через два дня заеду! — крикнул Сабуров уже из-за ворот. — Жди, Дубравин! И ров углуби, ей-богу!

Колонна скрылась за лесом, пыль осела, и в деревне снова стала тихо — если не считать стука топоров и мата деда Игната, доносившегося от частокола.

Глава 6

Большую часть оставшегося дня я крутил патроны.

Занятие это монотонное, привычное, почти медитативное, как и многие другие, досталось мне ещё от дядьки Фомы, отцовского денщика, который учил меня обращаться с оружием задолго до кадетского корпуса.

Бумага, мерка пороха, пуля, скрутка, загиб — и готово. Бумажный патрон — штука нехитрая, но в бою на вес золота: разорвал зубами, порох — в ствол, пулю следом, шомполом утрамбовал — и готов стрелять. Без патрона перезарядка — это целая история. С пороховницей, с меркой, с рассыпанным порохом и трясущимися руками. С патроном — дело десяти секунд.

Я крутил их на всех — на штуцер, на фузеи, на мушкеты, на поджиги. Руки работали сами, а голова думала о заводике, который завтра предстоит зачищать. И мысли эти были не самыми радостными.

К ночи у меня было три десятка штуцерных патронов, два десятка фузейных, десяток мушкетных и горсть зарядов для поджиг. Козодоевский порох уходил, как вода в песок, и каждый патрон был маленьким укором — каждый выстрел, потраченный завтра, это выстрел, которого не будет при обороне от орды. Но без пороха, который мог бы дать заводик, обороняться будет нечем. Замкнутый круг. Чтобы получить порох, нужно потратить порох… Что ж, значит, будем тратить.

Я зевнул так, что едва не вывихнул челюсть, и, решив, что на сегодня с меня достаточно, отправился спать.

Утро вечера мудренее.

***

Утром я занялся сбором отряда для зачистки заводика.

Отрывать людей от работ не хотелось — каждый человек был на счету. Каждая пара рук — это лопата на рву, топор на вышечке, пила на бойнице. Но и заводик не зачистится сам, а без заводика не будет пороха, а без пороха все рвы, вышечки и бойницы — не более, чем декорация. Так что вариантов у меня не было.

Собрав у ворот своё ополчение, я внимательно оглядел бойцов.

Григорий стоял чуть в стороне, со штуцером на плече и пистолем за поясом. Молчал, жевал травинку, щурился в сторону леса, и вид у него был такой, будто он собирался на обычную охоту — только дичь другая.

Бывший солдат Егор пришёл с фузеей, которую я ему выдал ещё после мельницы, встал рядом с Григорием, кивнул ему. Тот кивнул в ответ — вот и весь разговор. Суровые мужики лишнего слова зря не потратят.

Приковылял дед Игнат. Его я позвал, потому что старик стрелял метко, не трусил, а матерился так, что мертвяки имели все шансы помереть от стыда ещё до того, как мы до них доберёмся. Особых иллюзий на этот счёт я не питал, но мало ли… В нашей ситуации стоило использовать любые возможности. Дед пришёл с рогатиной, увидел фузею, которую я ему протягивал, крякнул, взвесил в руках, проверил замок и выдал свой вердикт:

— Годная. А рогатину я всё ж прихвачу. Для верности.

Четверо мужиков — двое с большими щитами, наспех сколоченными из толстых досок, двое с длинными вилами — топтались чуть поодаль. Щиты были тяжёлые, неуклюжие, но свою задачу выполнить могли: если мертвяк полезет, пока стрелки перезаряжаются, — удержать его хотя бы на несколько секунд, пока ему не разнесут голову. Мужикам было откровенно страшно, хоть они изо всех сил пытались этого не показывать. Ну, я их понимал. Самому не по себе, несмотря на то что за последнее время опыт в борьбе с мертвяками у меня накопился — будь здоров.

Последним пришёл Петри.

Охотник вызвался добровольцем, и я согласился, почти не думая. Во-первых, мне хотелось посмотреть на егеря в деле, а во-вторых… Когда человек вызывается на зачистку по доброй воле, намного меньше шансов, что он всё бросит и побежит в самый неудобный момент. Насчёт мужиков у меня такой уверенности не было.

Я ожидал увидеть Петри со штуцером или фузеей — егерь, как никак, но он явился со своим луком. Я в этом оружии не разбирался и не мог сказать, насколько тот плох или хорош, но висел он на плече охотника привычно и ладно. На боку — колчан со стрелами, за пояс заткнут топорик… Выглядел охотник спокойно и собранно, будто собрался на прогулку, а не на зачистку занятого живыми мертвецами селитряного заводика.

— Это что? — спросил я, кивнув на лук, после того, как поздоровался с охотником.

— Лук, ваше благородие, — невозмутимо ответил Петри.

— Я вижу, что лук. Ружьё почему не взял?

— Уж простите, ваше благородие, — Петри чуть развёл руками. — Мне с этим сподручнее. С ружьём тоже могу, но только я с малолетства к луку привычен. Ружьё пока перезарядишь, тебя уж и сожрали. Стрелу же наложил — и бей. Пока ружьё зарядишь, я пять стрел выпустить успею.

Я скептически посмотрел на Петри.

— В голову мертвяку попадёшь? С двадцати шагов?

— С пятидесяти попаду, — сказал Петри без хвастовства. Я посмотрел на его спокойное и уверенное лицо — и поверил.

— Ладно, — вздохнул я. — Станешь пока во вторую линию за стрелками, на подстраховку. Если кто-то перезаряжается, а мертвяк лезет — бей.

Петри кивнул и занял место позади Григория.

Я оглядел свой отряд. Четыре стрелка — я, Григорий, Егор, дед Игнат. Один лучник — Петри. Четверо мужиков со щитами и вилами. Девять человек на цельный заводик, в котором засело неизвестно сколько мертвяков. Негусто. Но на мельницу нас ходило меньше, и ничего — управились. Правда, там и помещение было всего-то одно… Но вообще, польза от прироста населения, конечно, налицо. Раньше для такой операции мне пришлось бы снять с работ почти всех мужиков, способных держать оружие, а сейчас вот собрались, а топоры и пилы слышно. Работают.

— Ну, значит, так, — проговорил я, закончив смотр. — Стало быть, идём на заводик. Всё, как на мельнице, за небольшим исключением. Первыми идут щитовики, за ними стрелки. Стреляем только в голову, поодиночке вперёд других не лезем. Если стрелок перезаряжается или мешкает, щитовики держат мертвяков, мужики с вилами их тормозят и задерживают. Если я скажу отходить — отходим, без разговоров. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда идём.

***

Заводик стоял на отшибе в полуверсте за деревней, на опушке леса. Идти пришлось по раскисшей тропе мимо заброшенных огородов и пустых выгонов, заросших бурьяном в пояс. Морось не прекращалась, и к тому времени, как мы дошли, все промокли — не насквозь, но достаточно, чтобы настроение, и без того невесёлое, упало ещё ниже.

Зрелище заводик представлял такое же мрачное и унылое, как и наше настроение.

Шесть построек, обнесённых покосившимся забором, в котором не хватало половины досок. Главное здание — варница — стояло в центре, большое, тёмное, с просевшей крышей, из щелей которой торчали гнилые стропила. Слева от неё был дровяной склад, заваленный по самую крышу. Справа — малое здание растворной, приземистое, вросшее в землю по самые окна. Дальше — навес сушильни, у которого одна стена провалилась наружу. Склад мешков представлял собой покосившийся сарай. И где-то за варницей — погреб, яма для отходов.

Между постройками были проходы, заваленные бочками, телегами, дровами, обломками досок. Узкие, тёмные, неуютные. Именно такие, в которых мертвяк может торчать за углом, и ты его не увидишь, пока не упрёшься мордой.

— Ну и местечко, — пробормотал дед Игнат, сплюнув.

Я сжал камень через рубаху и потянулся к заводу.

Мир должен был измениться — как в лесу, когда огоньки мёртвых разумов проступили ясно и отчётливо. Но вместо этого я как будто слушал мир через подушку, словно ватой набили голову. Здесь что-то было, совсем рядом, вокруг, в этих стенах, — но я не мог вычленить ни единого огонька, ни единого разума. Всё сливалось в мутный, грязный фон, похожий на гул толпы за стеной: слышно, что кто-то есть, но сколько и где — не разберёшь.

Я отпустил камень, возвращаясь в привычную реальность, и нахмурился.

У меня было два объяснения происходящему. Первое — дар мой ещё слишком слаб, и что-то здесь мешало ощутить мертвяков: стены, расстояние, грязь, бог знает что ещё… Второе мне нравилось куда меньше. Потому что оно означало, что мертвяков здесь слишком много, и их разумы сливаются в ту самую «лужу», про которую писал неизвестный в «Некронике».

И мне очень хотелось верить в первое.

— Барин, — негромко позвал Григорий, — чего встали?

— Ничего, — сказал я. — Начинаем с малых зданий по одному. Варница напоследок. Растворная — первая.

Растворная стояла ближе всего к забору — приземистая, вросшая в землю, с одним маленьким окошком, забитым доской. Дверь — тяжёлая, разбухшая от сырости — висела на одной петле и скрипела от ветра.

Сюда идти с щитовыми смысла не было, только мешать будут, слишком мало места. Потому я подошёл первым и махнул Григорию. Тот понятливо встал напротив двери, подняв штуцер. Егор с дедом Игнатом остались чуть в стороне, так, чтоб не попасть в кого-то из нас, если придётся стрелять. Петри с щитовиками стояли поодаль.

— Открываю, — сказал я и потянул дверь на себя.

Петля взвизгнула так, что я невольно вздрогнул — мерзкий ржавый визг в тишине прозвучал как крик. Дверь отошла на полшага и застряла — снизу что-то подпирало. То ли земля разбухла, то ли мусор.

Из темноты дохнуло кислым — едким, застоявшимся, от чего защипало в носу. Селитряный раствор, перебродивший за годы без присмотра. Не отравиться бы дурным духом…

Я рванул дверь на себя, и та, жалобно скрипнув петлей, отвалилась, рухнув набок. Вжимая приклад штуцера в плечо, я шагнул в проём.

Темнота. Окошко было забито, свет шёл только из дверного проёма — узкая полоса, в которой плавали пылинки. Глаза привыкали медленно.

Помещение было маленькое — шагов шесть в длину, четыре в ширину. Полуподвал, пол ниже уровня земли, ступенька на входе. Потолок низкий — Григорий, войди он сюда, согнулся бы в три погибели. Вдоль стен были навалены корыта, вёдра, бочки, какие-то ковши на длинных ручках. Всё покрыто слоем грязи и плесени, зеленоватой, склизкой. На полу — лужи. В углу — куча мешков, слежавшихся в бесформенную кучу.

Тихо. Только капало откуда-то — мерно, гулко, противно.

Я шагнул вперёд и обвёл помещение стволом. Заглянул за корыта — пусто. За бочки — никого. В угол с мешками — только мыши шарахнулись.

— Чисто, — сказал я, выдохнув. И только тут заметил, что рука занемела — так сильно стискивал ложе штуцера.

Григорий заглянул в дверь, окинул помещение взглядом и кивнул.

— Идём дальше, — скомандовал я.

Дальше была сушильня. Не здание даже, навес. Четыре столба, крыша из жердей и дранки, задняя стена каменная, остальные — открытые, затянутые от дождя рогожей, которая давно сгнила и висела лохмотьями. Внутри были деревянные настилы в три яруса, на которых когда-то сушили селитряные кристаллы. Полки, лотки, корыта. Пол — земляной, покрытый трухой, щепой и прелой соломой. Крыша провалилась с дальнего конца, и оттуда торчали обломки стропил, как рёбра дохлой лошади.

Здесь было светлее — свет проникал через дыры в крыше и через прорехи в рогожных стенах. Собственно, было сразу понятно: здесь ловить нечего. Никакой хоть немного уважающий себя мертвяк не станет здесь обустраивать своё логово, когда под боком — надёжные, тёмные и уютные сараи. Однако сушильню мы на всякий случай тоже проверили.

Мы прошли навес насквозь, заглядывая под каждый настил, за каждое корыто, в каждый угол. Пусто. Крысы, мыши, паутина, гниль — но ни одного мертвяка. Как, собственно, и ожидалось. На верхних полках обнаружились истлевшие мешки, из которых высыпалась белёсая труха — остатки селитры, выветрившейся и намокшей. Надо будет потом проверить мешки — может что-то из этого можно использовать…

Когда мы закончили с сушильней, дед Игнат поправил на плече фузею, потянул воздух носом и смачно сплюнул на землю.

— Мертвечиной тянет, — сказал он, сопроводив эту короткую фразу ёмкой непечатной конструкцией. — Оттуда, — кивнул в сторону варницы.

Я принюхался. Дед был прав. От главного здания потянуло ветерком, и в его дуновении сквозь едкую селитряную вонь отчётливо ощущались знакомые миазмы. Я кивнул. Ну да, не новость. Мы как бы и рассчитывали, что на заводе будут мертвяки. Но, прежде чем соваться в главное здание, нужно было проверить остальные. Как минимум — чтобы исключить возможные сюрпризы.

— Знаю, — сказал я. — Дойдём.

Григорий молча поправил ремень штуцера и первым шагнул к следующему зданию.

Склад мешков и инструментов оказался покосившимся сараем с дверью, которая не закрывалась — висела нараспашку, перекосившись на петлях, и из проёма торчал край перевёрнутой тачки. Внутри — стеллажи вдоль стен, крюки под потолком, на которых болтались обрывки верёвок, ржавые подвесы, какие-то крючья. На полу — мешки, вёдра, лопаты, кирки, обломки черенков. Всё вперемешку, всё ржавое, гнилое, покрытое пылью и крысиным дерьмом.

— Чисто.

Егор зачем-то подобрал с пола лопату, попробовал черенок на прочность — тот хрустнул и развалился в руках.

— Инструмент — дерьмо, — констатировал дед Игнат, ковырнув рогатиной кучу мешков. — Сгнило всё к едрене фене.

— Потом Кузьме покажем, — ответил я. — Может, хоть железо сгодится на перековку. Потом разберёмся. Надо идти дальше.

Дед Игнат снова сплюнул, недовольно посмотрел на затянутое тучами небо и пробормотал что-то себе под нос. Надо узнать, один он живёт? Потому как если он женат, было бы интересно взглянуть на бабу, что терпит его характер. Непростая женщина, ох, непростая!

— Ладно, идём дальше, — я стряхнул с рукава пыль и посмотрел на угольный склад. Вот бы и дальше всё было гладко и спокойно, а мертвяки, занявшие заводик, оказались деревенской байкой… Вот только, боюсь, здесь немного другая ситуация.

Склад дров и угля стоял слева от варницы — тёмное, приземистое строение с широкими воротами, одна створка которых была сорвана и валялась рядом, вторая была открыта настежь. Из проёма тянуло мертвечиной — полноценной вонью, густой, тяжёлой, от которой хотелось дышать ртом. Шансов на то, что внутри не окажется мертвяков, было примерно ноль.

У входа я остановился и поднял руку. Все замерли.

Внутри было темно. Свет внутрь почти не проникал, ложился косой полосой на земляной пол и тонул в темноте уже через пару саженей. Дальше была чернота, в которой угадывались контуры наваленного хлама: поленницы, бочки, телега с одним колесом, какие-то ящики, кучи угля.

Много укрытий. Узкие проходы между кучами. Тёмные углы. Именно такое место я бы и выбрал, если бы был мертвяком.

Надеюсь, в ближайшем будущем мне это не грозит.

Я вновь потянулся даром и снова утонул в том самом непонятном пульсирующем фоновом шуме. Мне показалось, что я сумел вычленить из него отдельные «огарочки», но слишком смутно, чтобы попытаться нащупать и уж тем более взять под контроль.

— Щитовые — вперёд, — скомандовал я негромко. — Стрелки — за ними. Петри — на улице, держи проём.

Двое мужиков со щитами выдвинулись к воротам, встали по бокам, перекрывая проход тяжёлыми щитами. Подумав, я убрал штуцер за спину и достал терцероль. С длинным стволом в узких проходах особо не развернёшься, а ещё так у меня будет два выстрела вместо одного. После терцероля, если понадобится, пойдут Лепажи.

Я шагнул внутрь и остановился, чтобы дать глазам время привыкнуть к темноте. Запах стал гуще и теперь мог трактоваться абсолютно однозначно: мертвечина, настоявшаяся в замкнутом пространстве, перемешанная с угольной пылью и сыростью, забивающая ноздри, как мокрая тряпка.

Слева тянулись поленницы: высокие, до потолка, когда-то уложенные аккуратно, а теперь осевшие, наполовину обрушившиеся. Между ними — проходы в локоть шириной. В проходах — чернота. Я пожалел о том, что мы не взяли с собой достаточно фонарей, но в неверном сером свете мрачного дня, боюсь, они бы давали только больше теней, заставляя дёргаться от каждой.

Сжимая рукоять терцероля, я медленно пошёл вперёд.

Справа расположились бочки, составленные в два ряда. За ними почему-то была телега, перевёрнутая набок. Дальше — куча угля, рассыпавшегося по полу, и за ней глухая стена, из которой торчали крюки для инструмента.

Я сделал ещё шаг. Носок сапога чиркнул по чему-то твёрдому. Я пригляделся. Кость. Белая, обглоданная, с явными следами зубов. Человеческая, если я хоть что-то помнил из анатомии.

Костей было много — пол был практически усеян ими. Человеческими были далеко не все — да это и понятно. Столько людей в окрестностях просто не было. Видимо, сюда забредали животные — а мертвяки их жрали. Долго, месяцами, а то и годами. Да. Здесь определённо было гнездо. И оставалось только удивляться, как эти протянули здесь так долго, не отправившись на поиски еды куда-нибудь, где её было больше. Наверное, иметь надёжное укрытие мертвякам было важнее.

Я повернулся было к Григорию, чтоб сказать ему о костях, и в этот момент справа, из-за перевёрнутой телеги, метнулась тень.

Тварь вылетела из темноты на четвереньках, оттолкнулась от пола и прыгнула на ближнего щитового. Тот успел поднять щит, мертвяк врезался в доски с глухим стуком, мужика отшвырнуло назад, каблук проехал по мокрой глине — и он рухнул на спину, прижатый щитом, из-за которого тянулись серые руки и жадно клацали зубы.

Одновременно — слева, из-за поленницы — выскочили ещё двое. Крупные, быстрые… Откормленные.

Вскинув пистолет, я выстрелил. Терцероль грохнул в замкнутом пространстве так, что уши заложило, вспышка высветила стены и голова ближайшего мертвяка лопнула, брызнув бурым во все стороны.

Рядом грохнул пистоль Григория. Второй, покрупнее, получил пулю в лоб на полушаге и свалился у поленницы, обрушив на себя полстенки дров. Поленья загрохотали, покатились по полу, добавляя хаоса и неразберихи.

Мертвяк, что навалился на щитового, не оставлял попыток добраться до его горла. Я поднял пистолет, прицелился, выстрелил — и ровно в эту секунду мертвяк дёрнулся, будто почувствовав. Мимо! Я потянулся за Лепажом, поскользнулся на бревне и выронил пистолет.

Да чтоб тебя!

— Игнат! — заорал я.

Дед Игнат стоял со вскинутой фузеей, но не стрелял — боялся попасть в щитового, а мертвяк на нём ворочался, рвал доски когтями, пытаясь добраться до горла. Второй щитовой испуганно прижался к стене, закрываясь, а мужики с вилами и вовсе отскочили назад, и было видно, что взывать к ним бесполезно. Я выхватил вилы у ближайшего, шагнул вперёд и резко вбил зубья мертвецу в шею — будто сноп сена насаживал.

Мертвяк зашипел, дёрнулся, а потом рванулся вбок, оттолкнулся от щита и прыгнул. Я отпрянул, сам практически парализованный ужасом. Мертвяк вытянул руки, пытаясь дотянуться до деда Игната, и в этот момент где-то сзади звонко тренькнуло.

Воздух с коротким свистом пронзила стрела и ударила мертвяка прямо в глаз. Тот дёрнулся, рухнул на пол прямо у моих ног, и, пару раз вздрогнув, затих.

Тишина. Только звенело в ушах от выстрелов, да где-то в глубине склада катилось полено, сброшенное мертвяком со штабеля.

Дед Игнат стоял, глядя на мертвяка у своих ног. Потом медленно поднял руку и потрогал ворот рубахи — там, куда только что чуть не дотянулись скрюченные пальцы.

— Ёб твою… — сказал он тихо и сел на ближайшую бочку.

Я обернулся к воротам. Петри стоял в проёме, подсвеченный серым дневным светом, с луком в опущенной руке. Вторая стрела была уже наложена на тетиву. Я смерил взглядом расстояние, посмотрел на мертвяка и тихонько присвистнул. Шагов двадцать, не меньше. В полутьме. В прыжке. В глаз.

Да, кажется, Петри не хвастал, когда говорил, что хорошо владеет луком…

Я молча кивнул ему. Петри кивнул в ответ и опустил лук.

— Спасибочки, родимый, — прохрипел дед Игнат с бочки, не поднимая головы. — Я тебе это… Того… С меня причитается.

— Не за что, отец, — спокойно ответил Петри.

Мужик со щитом кое-как поднялся — лицо белое, руки тряслись, но цел, не укушен. Зато щит в паре мест погрызен был до щепок — мертвяк не особенно разбирал, что грызть, пытаясь добраться до вожделенной плоти. Второй щитовой помог встать товарищу, оба дышали тяжело.

— Целы? — спросил я.

— Живые, барин, — хрипло ответил мужик. — Зубастый, гад. Чуть доску не прогрыз.

Подобрав Лепаж, я бросил уничтожающий взгляд на мужика, у которого забрал вилы. Тот понурил голову — вину свою понимал, тут даже кричать смысла не было, много кто испугался бы, — но инструмент взял, и вроде как, даже наизготовку. Я дождался, пока остальные перезарядятся и соберутся, и скомандовал идти дальше.

Мы прошли склад до конца. Больше мертвяков не было — только кости. Человеческие, звериные, птичьи. Много, даже на троих. Ещё бы пара месяцев — обросли бы хитином, как козодоевские борзые.

Я выругался, ещё раз оглядел сарай и направился к выходу.

Мы вышли на воздух, и я жадно вдохнул — даже промозглая морось показалась сладкой после вони гнезда.

— Хороший выстрел, — сказал я Петри, который стоял у ворот склада, пряча тетиву от мороси.

— Благодарствую, ваше благородие, — Петри чуть улыбнулся. — Лук — он, конечно, не ружьё. Но своё дело знает.

Дед Игнат откашлялся и оглядел компанию с такой уверенностью, будто не он только что сидел белый как полотно.

— Ну, — сказал он. — Чего встали? Дальше-то пойдём?

— Пойдём, — кивнул я. — Погоди минуту.

Я снова осмотрел своё воинство и покачал головой.

— Мужики, — негромко проговорил я. — Так дело не пойдёт. Я понимаю — испугаться может каждый. Я сам боюсь так, что аж живот подводит. Но и вы поймите: сначала надо дело сделать, а бояться потом будем. Товарища вашего когда сожрать пытаются — вы бойтесь, но делайте! Иначе и сами сдохнете, и товарищей за собой потянете. Это понятно?

— Понятно, барин, — раздались понурые голоса вразнобой.

— Если кто боится — давайте лучше назад. Мы лучше пойдём дальше меньшим числом, но с теми, на кого можно положиться. Наказания не будет — просто учту на будущее, что кому-то не с мертвяками воевать, а скотину пасти, пока их защищает кто-то посмелее. Ну!

Желающих не оказалось. Я вздохнул и сунул Лепаж обратно в карман. Что ж. Будем надеяться, это было боевое крещение и дальше мужики не подведут. Но надеяться лучше на тех, в ком уже уверен.

Я перевёл взгляд на варницу. Нам осталось зачистить её. Здание стояло перед нами — большое, тёмное, с просевшей крышей и широкой дверью, распахнутой нараспашку. Оттуда тянуло мертвечиной — густо, тяжело, безошибочно. В складе дров, при всей его тесноте, жило трое. А варница в три раза больше…

Я сжал камень через рубаху. Тот же мутный фон — но теперь, когда три огонька погасли, гул стал плотнее. Тяжелее. Что-то цельное, тёмное, будто бы дышало за этими стенами… И ждало нас.

Я перезарядил терцероль, Егор проверил замок фузеи, а Дед Игнат в очередной раз выругался, сплюнул и перекрестился. Щитовые подняли свои тяжёлые конструкции, мужики с вилами встали за ними…

— Ну, с богом! — пробормотал я и жестом скомандовал выдвигаться.

Сейчас дверь, ведущая в варницу, казалась мне пастью какого-то неведомого чудища, которое ехидно скалилось, глядя на моё импровизированное ополчение. Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и, крепче сжав рукоять терцероля, пошёл вперёд.

Глава 7

Едва я переступил порог варницы, как в нос ударила густая, сладковатая, тяжёлая вонь. Хуже, чем на бойне, когда туши лежат уже не первый день. Я задержал дыхание, но это не помогло — вонь забивалась в ноздри, как вата, и от неё начинало мутить.

А ещё я сразу почувствовал давление. Камень на груди похолодел, а голову сдавило до боли в висках. Фон, который снаружи я воспринимал размытым гулом, здесь стал оглушительным. Оно было вокруг — за стенами, за бочками, наверху, под полом, — я не мог вычленить отдельные разумы, но чувствовал их присутствие каждой жилкой, каждым нервом, и камень будто забился на груди, холодный и тяжёлый.

Что характерно — кажется нечто подобное ощутили и мои спутники. Я видел, как подрагивали руки щитовых, видел их огромные расширившиеся глаза. Мужики с вилами жались к ним сзади, и один из них дышал так громко и часто, что я уже хотел прикрикнуть — но передумал. Тишина сейчас была нужнее, но если мужику так легче — пусть дышит.

Григорий шёл рядом со мной, штуцер у плеча, приклад прижат к щеке. По его лицу ничего нельзя было прочесть — окаменело, застыло. Однако желваки ходили так, что было ясно — он тоже это чувствовал. Ствол Егоровской фузеи мелко подрагивал, позади слышалось сопение деда Игната, прерывающееся периодическим бормотанием. Я так и не понял, ругался он, или шептал молитву. Скорее всего, и то и другое попеременно.

Петри, со стрелой на тетиве, держался позади всех.

Помещение было большим — раза в три-четыре больше дровяного сарая, и после тех, которые мы только что обшарили, казалось огромным. Потолок уходил высоко, и там, наверху, в темноте, угадывались балки, стропила и дощатый навес чердака. Щели в крыше пропускали тонкие полосы серого света, и полосы эти ложились на пол наискось, высвечивая то край бочки, то опорный столб, то лужу на полу — и оттого казалось, что помещение нарезано на ломти, а между ломтями — чернота, в которой может быть что угодно.

Слева от входа стоял варочный чан — огромный, позеленевший, на кирпичной кладке. За ним была печь, тоже кирпичная, из которой горкой высыпалась зола. Прямо впереди виднелись три опорных столба в ряд. Между ними — бочки, корыта, какие-то ковши на цепях, свисавших с потолка. Справа — тёмный угол, заваленный мешками и ветошью, и за ним — узкий проход вдоль дальней стены.

Пол был мокрый. Глина, какая-то жижа, что-то ещё… Под сапогом чавкнуло, нога поехала — и я едва удержался, схватившись за край чана.

Мы прошли шагов десять. Полоса света из двери осталась за спиной, и теперь мы шли в полутьме между столбами, между бочками, и с каждым шагом темнота только густела.

Тишина. Чавканье сапог по мокрому полу. Дыхание мужика за спиной. Капель — где-то далеко, в глубине. И — шорох. Тихий, осторожный. Наверху, в углу, за печью — везде. Скрежет когтей по дереву — короткий, будто кто-то переступил с ноги на ногу и замер.

Я остановился и поднял руку. Все замерли. Мужик за спиной перестал дышать — буквально, зажал рот ладонью.

Шорох прекратился. Снова тишина. Капель. Стук крови в ушах.

Я сделал ещё шаг. Держа штуцер наготове, обошёл столб слева, заглянул за бочку — пусто. Ещё шаг. За вторым столбом было перевёрнутое корыто, и за ним — тоже пусто. Всё пусто. Тихо. Ничего. Может, показалось?

— Чисто пока, — шепнул я и шагнул вперёд.

И тут сверху, с балки прямо надо мной, что-то тяжёлое упало мне на спину.

Я не успел ни выстрелить, ни крикнуть — удар швырнул меня на пол, лицом в жижу. Штуцер выскочил из рук и заскользил по мокрой глине. Тяжесть придавила сверху, в шею дохнуло мертвечиной. В сантиметре от уха клацнули зубы, и я услышал этот звук так отчётливо, что он будет сниться мне ещё долго.

Я извернулся, вскинул локоть, ударив наугад, и рванулся в сторону. Тварь отлетела, шлёпнулась на пол рядом, вскочила на четвереньки и снова кинулась на меня. Я выхватил терцероль и выстрелил, лёжа в луже, снизу вверх. Вспышка высветила серое лицо, разинутую пасть — и голова мертвяка дёрнулась. Тело обмякло и рухнуло на меня, тяжёлое и вонючее.

Я столкнул его с себя и вскочил.

В это же мгновение слева, из-за чана, и справа, из тёмного угла, выскочили ещё двое. Григорий выстрелил в левого раньше, чем я успел встать, — штуцер рявкнул, мертвяк отлетел назад и ударился спиной о чан. Егор снял правого — фузея грохнула, и тварь закувыркалась по полу, разбрасывая бурые ошмётки.

Из-за столба метнулся ещё один. Дед Игнат пальнул из фузеи, попал в плечо, тварь крутанулась — дед выматерился в три этажа, перехватил рогатину и одним ударом разнёс ей череп. Наступила короткая пауза.

Четыре тела валялись на полу. Пороховой дым плавал в полосах света. И — страх затопил помещение. Несмотря на то, что мы успешно справились с четырьмя мертвяками, фон никуда не делся. Больше того — стало хуже. Намного хуже. Давление в голове нарастало, и шевеление — шорох, скрежет, шарканье — доносились отовсюду. Из-за бочек, над головой, их прохода справа…

Здесь остался не один мертвяк, не двое… Их было много.

Наплевав на последствия, я потянулся даром — и едва не захлебнулся криком от боли.

Мне прострелило виски, из носа хлынула кровь, перед глазами вспыхнуло… Из чистого упрямства я положил руку на камень и попытался продавить фон, добраться до того, что скрывалось за ним, пряталось, как под одеялом — и внезапно увидел.

Откуда-то из глубины варницы тянулись невидимые обычному глазу зеленоватые нити. Тонкие, мерцающие, они раскинулись во все стороны. Десятки нитей, тянущихся к десяткам огоньков — не огарочков, полноценных свечек, что засели за бочками, на балках, в проходах, в углах… Везде.

Я попытался проследовать вдоль этих нитей. Туда, где не тлел огарочек, не горела свеча, туда, где пылал настоящий костёр — тёмный, пульсирующий, огромный. И когда я почти дотянулся до него…

Удар, обрушившийся на меня, был такой силы, что я покачнулся и упал на колени. Чужая воля вломилась мне в голову, грубо, напролом, и мой собственный огарочек, мой разум, сжали, стиснули и потянули к себе. На секунду мне показалось, что я сейчас сам встану на четвереньки и пойду к нему, как те мертвяки, послушный и тупой…

Я рванулся, собрал волю в кулак и неимоверным усилием разорвал контакт — с болью, с хрустом, будто выдернул руку из капкана. Отшатнулся, ударился спиной о столб, схватился за него, чтобы не упасть… Перед глазами плыло.

— Барин! — Григорий склонился надо мной, лицо у него было испуганное. Надо же, я, кажется, впервые видел, как бывалый охотник испугался.

— Уходим! — прохрипел я. — Быстро! Их тут… Много…

Ответить Григорий не успел.

Мертвяки полезли разом. Будто кто-то открыл заслонку — хлынули со всех сторон, из-за каждой бочки. Пространство варницы наполнилось треском, шарканьем и мертвяцким хрипом.

Кто-то заорал. Грохнул выстрел, потом второй, третий. Вспышки кромсали темноту — и в каждой видно было больше, чем хотелось: мертвяки лезли через бочки, по столбам, ползли по полу… Щитовой орал и бил краем щита по серым рукам, которые тянулись из-за перегородки, мужик с вилами тыкал в темноту наугад… А мертвецы стягивались к нам.

Я выхватил Лепаж и выстрелил в мертвяка, который карабкался через корыто. Есть. Потянулся за вторым пистолетом — на меня кинулся ещё один, сбоку, откуда не ждал. Я отбросил его локтем, он отлетел, поскользнулся на мокром полу и упал, но тут же начал вставать. Я всадил ему пулю из второго Лепажа в затылок.

Григорий и Егор стреляли и перезаряжали — быстро, зло, пятясь назад и страхуя друг друга. Выстрел — шаг в сторону — патрон зубами, порох в ствол, пуля, шомпол, выстрел… Из дверного проёма тренькала тетива. Петри стрелял без суеты, без паники, каждая стрела находила цель — вот только я бы не сказал, что мертвяков от этого становилось меньше.

Слева закричали. Крик — тонкий, на одной ноте, — через секунду оборвался, захлебнулся хрипом и перешёл в бульканье. Твою ж…

— ОТХОДИМ! — заорал я. — ВСЕ К ДВЕРИ! НАЗАД!

Дед Игнат возился с зарядом. Руки старика тряслись, пуля не лезла в ствол. Я схватил его за шиворот и потащил.

— Брось, дед! Пошли!

Мы пятились назад, огрызаясь выстрелами, а после, когда времени на перезарядку не осталось — и ударами. Я вцепился в щит, помогая мужику, что прикрывал нас, а из-за щита тянулись серые руки, скребли по дереву, и всё пытались впиться в живую плоть. Второго щитового я не видел — как и не видел мужиков с вилами. Впрочем, я сейчас не видел ничего — только оскаленные морды за щитом, да щели в потолке, сквозь которые падали рассеянные лучи света.

Наконец, мы вывалились наружу. Серый свет ударил по глазам. Воздух — сырой, промозглый, прекрасный — потоком хлынул в лёгкие. Григорий развернулся в дверях и выстрелил в мертвяка, который лез следом. Егор добил второго прикладом. Я выхватил саблю и тычком упокоил мертвяка, так и цеплявшегося за щит.

— Дверь!

Навалились все, кто мог. Створка захлопнулась. Изнутри ударило, дверь загудела. Мы подпёрли её щитом, кто-то приволок оглоблю, бочку… Через полминуты вокруг двери образовалась настоящая баррикада. Но вот что странно — стоило нам покинуть варницу, как напор мертвяков ослаб. В дверь побились ещё с минуту, и всё стихло. Было слышно только шарканье, будто непокойцы снова расползались по своим углам.

И, кажется, я понимал, почему они прекратили атаку.

Отступив, я вытер кровь с лица рукавом и оглядел своих.

Григорий. Егор. Дед Игнат. Петри. Щитовой. Ваш покорный слуга.

Шестеро.

А нас сюда пришло девять.

Куда делись остальные, спрашивать я не стал. Ответ слышался изнутри — в хрусте и чавканье, громком, голодном… Ответ был в этих звуках, и ответ этот никому не нравился.

Дед Игнат снял шапку и перекрестился. Григорий перезаряжал штуцер, и двигался он заметно медленнее обычного.

Мертвяки внутри затихали. Они не пытались вырваться и сожрать нас — хотя будь их воля, они бы обязательно попытались. Но их воли больше не существовало. Она была порабощена существом, что скрылось внутри. Существом, что очень боялось остаться без охраны — и слуг, которые доставляют ему пропитание.

— Егор, — проговорил я хриплым голосом. — Пулей в деревню. Бери лошадь, телегу, грузи мешки с сеном, горшки с маслом — всё, что способно гореть. Скажи Кузьме зарядить фальконет. Грузите его на телегу тоже, бери ещё мужиков, фузеи, поджиги, всё, что у нас есть — и бегом сюда.

— Но…

— Быстро!

Старый солдат кивнул и опрометью бросился в деревню.

— Эт что ж такое, барин? — Дед Игнат повернулся ко мне. — Это что вы такое задумали?

Я помолчал секунду, глядя на помещение варницы, и сплюнул на землю тягучей, липкой слюной.

— Жечь, дед. Я задумал всё здесь сжечь.

— Но ведь завод… Селитра… — тут даже Григорий не выдержал.

Я посмотрел на него. Как объяснить охотнику, что, если то, что укрылось внутри, наберёт ещё силы и вырвется наружу — не будет ни заводика, ни селитры, ни Малого Днища… Не будет ничего. А на месте разорённой деревни зародится новая орда. Которая двинется вперёд, пожирая всё на своей дороге и останавливаясь только для того, чтобы переварить сожранное, стать сильнее, больше и идти дальше?

Как объяснить ему весь тот ужас, что захлестнул меня, когда мой разум соприкоснулся с тем, что скрывалось внутри? С чем-то скользким, жутким, абсолютно нечеловеческим и очень, очень сильным?

Я покачал головой.

— Печь и чаны уцелеют. Варницу отстроим. А вот людей, если потеряем ещё — их будет уже не вернуть.

Кажется, такая мотивация охотнику была вполне понятна. Ну и хорошо.

Главное — устоять, если тварь из варницы со своими слугами полезут наружу, когда запахнет жареным. Не дать мужикам дрогнуть, побежать… Главное, чтобы Кузьма смог выстрелить из фальконета, когда это понадобится. И — чтобы смог попасть. Иначе…

Иначе даже сам Господь бог, в которого так истово верили мужики, нас не убережёт.

Я отошёл подальше, пнул к дереву бочку, валявшуюся неподалёку, уселся на неё и принялся перезаряжать оружие.

Глава 8

К тому моменту, как из деревни вернулся Егор с телегой и подмогой, внутри всё затихло.

Нет, мертвяки всё ещё недовольно скреблись, периодически пробовали дверь на прочность, но оголтело ломиться наружу перестали. Тягловый конь, притащивший телегу, фыркал, прял ушами и переступал с ноги на ногу, явно не желая приближаться к варнице. Бедная коняга выглядела такой испуганной, что я заставил мужиков выпрячь её и отправить обратно в деревню с одним из вездесущих мальчишек, а телегу дотолкать самостоятельно.

Установив её ровно напротив двери, мужики принялись выгружать мешки с сеном. Масла, на которое я рассчитывал, в деревне ожидаемо оказалось негусто, но, поразмыслив, я решил, что и без него справимся — доски и брёвна варницы были пропитаны селитряным духом за годы работы. Загорятся, ещё как загорятся…

— Хворост тащите из сарая и дрова посуше выберите, — скомандовал я. — Да не бойтесь, там уже никого нет. Всех упокоили, — уже тише закончил я. — Дед! — я повернулся к Игнату. — Поди с ними, а то они до вечера трястись будут!

Дед Игнат мрачно кивнул и, бормоча что-то о том, что мужик нынче пошёл не тот, а вот в его время мужик был что надо, да только тот мужик нынче совсем уж дед, прихрамывая и не забыв фузею, отправился за мужиками.

— Что там внутри? — спросил Петри. Он, казалось, даже не испугался всего произошедшего. А вот любопытство его мучило.

— Лучше бы тебе не знать, — буркнул я, но, покосившись на нахмурившегося Григория, разъяснил: — Тварь там. Водитель. Как та, что орду ведёт, только ещё пока слабая и трусливая. Слуг у неё мало, вот она наружу и не рвётся. Но если поймёт, что пахнет жареным… А она поймёт, потому что именно поджарить её я и намерен, — может быть беда. Если вырвется, да с мертвяками — беда будет точно. А уж если уйти сможет — то и подавно. Поэтому как только огонь разожжём, нужно варницу в кольцо взять и бить всякого, кто посмеет полезть оттуда. Егор, Григорий — это на вас. Организуйте кольцо из мужиков, да мертвяков не упустите. А ты, Кузьма, — я посмотрел на парня, подозрительно притихшего у телеги, — у тебя самое важное задание будет. Если тварь вылезет наружу, я её на себя приманить постараюсь. А ты по ней из нашего фальконетика вдаришь. Зарядил же?

— Зарядил, ваше благородие, — кивнул пацан. — Обрезки железа, гвозди гнутые, ну и ещё… Всякое… — парень хмыкнул, и я почему-то уверился, что мертвяку заряд Кузьмы не понравится.

— Ну вот и постарайся тогда. Помни — второго выстрела у тебя не будет. Если тварь с первого не ляжет — не возись с пушкой. Беги. А мы уж тут будем думать. Понял?

— Понял, — кивнул тот.

Через десять минут варница была обложена со всех сторон. Хворост, дрова, сено — мужики натаскали щедро, благо в дровяном сарае, в котором мы недавно упокоили троих откормленных, этого добра хватало. Вдоль стен легли валки сена, на них сложили настоящую поленницу в половину человеческого роста, щели в досках забили паклей и тряпьём… Сухо, легко, горюче. То, что надо.

Мужики с поджигами и фузеями рассредоточились вокруг варницы — кольцом, шагах в двадцати от стен. Стрелков хватало впритык, но ближе подходить было нельзя — когда селитряные доски займутся, жар будет такой, что волосы опалит. Да и не факт, что если мертвяки вдруг прыгнут, мужики среагировать успеют. Так что двадцать шагов – то, что надо.

Кузьма сидел на телеге рядом с фальконетом. Пушечку поставили на временный лафет — две доски крест-накрест, примотанные к телеге верёвками. Сорвёт, конечно, после первого же выстрела, но у нас времени на второй и не будет. Фитиль дымился в руках у Кузьмы, и руки у парня не дрожали. Пока что, по крайней мере…

Я взял пучок соломы, поджёг его от огнива, подошёл к варнице и остановился. Из-за двери доносилось шарканье. Мертвяки ждали, что будет дальше. И то, что ими управляло, — тоже ждало.

Ну, вот и дождалось.

Я сунул горящую солому в сено у стены. Пламя лизнуло сухие стебли, побежало по ним — сначала неуверенно, потом смелее. Перекинулось на хворост, затрещало. Я обошёл варницу и поджёг ещё в трёх местах — у каждого угла. Отбежал в сторону и приготовил штуцер.

Первую минуту не происходило почти ничего. Огонь набирал силу, пламя ползло вверх по стенам, лизало доски, дымило. Внутри варницы было тихо. Я стоял в кольце мужиков, сжимая заряженный штуцер, и ждал. Камень на груди молчал. Фон никуда не делся, но пока не превращался в тот безумный гул, который едва не свёл меня с ума.

Потом огонь схватился по-настоящему.

Доски, пропитанные за годы селитрой, занялись так, будто их облили маслом. Пламя взметнулось по стенам, побежало по крыше, затрещало, загудело — и внутри варницы началась суета. Шарканье, стук, скрежет. Мертвяки внутри задвигались, заметались, забились, как мухи в банке.

Откуда-то с дальней стороны варницы послышался треск. Доски проломились наружу, и в проём полез мертвяк — горящий, дымящийся, с тлеющими лохмотьями одежды. Грохнул выстрел — дед Игнат положил его из фузеи. Голова мертвяка лопнула, тело завалилось обратно внутрь.

— Есть! — рявкнул дед. — Давай, вылезай, кто следующий!

С другой стороны тоже затрещало. Сразу два мертвяка, мешая друг другу, пытались выбраться сквозь узкий пролом. Кто-то из мужиков выстрелил из поджиги, развалив мертвяку голову, ещё один подбежал и начал тыкать его вилами, но попадал то в шею, то в грудь. Мертвяк напоролся, дёрнулся, вилы согнулись.

— В голову! — заорал я. — В голову бейте, мать вашу!

Григорий, услышав, повернулся и с тридцати шагов упокоил оставшегося мертвяка. Общее внимание снова сосредоточилось на варнице и беснующихся внутри мертвяках.

Огонь набирал силу, стены трещали, и несколько секунд казалось, что всё — что мертвяки внутри сгорят, и можно будет просто стоять и смотреть. Я даже начал думать, что обойдётся.

Не обошлось.

Кусок стены с левой стороны вывалился разом — целый пролёт шириной в сажень. Из пролома хлынул дым, жар, искры, и следом — мертвяки. Трое, четверо, пятеро — я сбился со счёта. Некоторые горели, и горящие были даже страшнее обычных, потому что двигались быстро, бешено, и от них летели угольки и ошмётки тлеющей одежды.

Мужик, стоявший напротив пролома, выстрелил из поджиги и попал — первый мертвяк упал. Перезарядить он не успел — второй налетел на него, и оба покатились по земле. Мужик орал и отбивался ногами, пока Петри не всадил стрелу мертвяку в затылок. Мужик вскочил, схватил поджигу за ствол и начал бить третьего мертвяка, который полз к нему, как дубиной – пока череп не треснул.

С правой стороны тоже полезли. Тут дело обстояло лучше — Егор и двое мужиков держали позицию, и Егор стрелял метко, без промаха, а мужики, глядя на него, тоже не сплоховали. Один, здоровый рыжий парень из валуйковских, подхватил бревно от забора и орудовал им, как оглоблей, сшибая мертвяков на подходе. Другой добивал упавших топором.

Огонь разгорался. Пламя охватило крышу, стропила начали трещать и прогорать, и с крыши посыпались горящие головни — мужикам приходилось уворачиваться не только от мертвяков, но и от падающих брёвен. Дым валил чёрный, жирный, и в дыму мелькали искры. Жар усиливался — кольцо стрелков отступило ещё на несколько шагов, кто-то из мужиков кашлял, прикрывая лицо рукавом.

Из-под стены, из какой-то дыры, которую я раньше не заметил, выполз ещё один — тихо, как пластун. Полз прямо к ногам мужика, который стоял, сжав поджигу, смотрел на пожар и не заметил бы непокойца, если бы Петри его не окликнул. Мужик глянул вниз, ойкнул, отпрыгнул — и Петри всадил мертвяку стрелу в темя.

— Глаза разуй! — крикнул Петри, и я впервые услышал в его голосе раздражение.

Мужик, бледный, как мел, кивнул и вцепился в поджигу. Руки у него тряслись, но оружие он не выпустил. Молодец.

Мужики держались. После боя в варнице, после всего, что натерпелись в деревне, после страха и позора, после гибели товарищей — стреляли, перезаряжали, стреляли опять. Кто-то даже орал — не от страха, а от злости. Рыжий с бревном ревел что-то вроде “вы мне ещё за Валуйки ответите!”, и с размаху сшибал очередного мертвяка, да так, что те отлетали обратно в горящий пролом.

А потом раздался рёв.

Не мертвяцкий стон, не хрип — рёв, от которого, казалось, сама земля под ногами задрожала. Низкий, утробный, оглушительный, полный боли и бешенства, вроде того, что издавал мельник, только во много раз сильнее.

Камень на груди вспыхнул холодом, и в голове будто что-то взорвалось — ярко, больно, ослепительно. Я снова увидел мир в другом цвете, и сейчас он выглядел иначе. Нити, которые управляли мертвяками, рвались одна за другой, каждый обрыв отдавался вспышкой боли, и тварь ревела. Ей очень не нравилось, что весь её привычный вонючий мир варницы, включающий мертвяков и её саму, горел ярким пламенем — в самом что ни на есть, буквальном смысле.

Часть стены в стороне от двери разлетелась вдребезги. Щепой брызнули доски, переломилось пополам бревно, и, разметая в стороны горящие бочки, из пламени вывалился водитель. И выглядел он, надо сказать, страшно…

Огромную, в несколько мельников, оплывшую кучу плоти венчала огромная же вытянутая на затылке голова размером с тележное колесо. Раздувшаяся, с затылком, покрытым бурыми хитиновыми пластинами, и мордой — перекошенной, расплывшейся, с огромным ртом и маленькими, злобными глазками. Из тела торчали конечности — хлипкие, тонкие, будто всё мясо ушло в тулово с головой, они волочились по земле. Кривые, подламывающиеся ноги неясно, как таскали вообще такую тушу. Твари досталось от огня: бока были опалены, спина дымилась, на хитине затылка тлели угольки, – но, кажется, на её боевых качествах это не отразилось.

Тварь вывалилась из пролома, ударилась боком о край стены, вывернув несколько досок, и закрутилась на месте, вертя огромной башкой, высматривая путь. Мужики замерли, кто-то вскрикнув, уронил поджигу и попятился.

Тварь поняла, что, лишившись слуг, её единственный путь – побег, увидела просвет — между дровяным сараем и забором, где не было людей, — и неожиданно шустро рванулась туда.

Я выскочил наперерез.

— Куда пошёл, урод? — заорал я и стиснул камень.

Монстр заверещал, совсем как свинья на бойне, развернулся ко мне и ударил волной того мрака и ужаса, что я уже ощущал в варнице. Он будто жрал мне мозг изнутри — лез в глубину сознания, давил, корёжил, но, вместе с давлением я почувствовал его страх. Он был на грани паники. Вокруг огонь, вооружённые люди, власти над слугами больше нет, и тварь боялась. Боялась остаться беззащитной.

А раз боится — значит, слабеет.

Перебарывая охватившие сознание страх и отвращение, я потянулся невидимой рукой, как тянулся к мертвячьим “огарочкам”. Но я не пытался взять чудище под контроль. Нащупав её внутренний полыхающий костёр, я сжал воображаемую руку в кулак и врезал прямо по нему. Со всей дури, как бьёшь в драке, когда терять уже нечего.

Тварь заревела. Звук был такой, что у ближайшего мужика подкосились ноги. Нити, что ещё тянулись к уцелевшим мертвякам, лопнули разом, и непокойцы вокруг варницы замерли — застыли столбами, враз отупевшие, ставшие почти такими же, как были до того, как водитель взял их в оборот.

А водитель, обезумев от боли, бросился на меня.

Он двигался быстрее, чем я ожидал от хлипкого тела и кривых ног. Огромная голова мотнулась, пасть разинулась, длинные руки загребли воздух — и тварь рванулась вперёд, прямо на меня, волоча ноги по грязи и загребая землю руками, стремясь поскорее наказать того, кто причинил ей боль… Или избавиться от того, кто заставил её почувствовать страх.

Впрочем, в моём случае это было одно и то же.

— Давай, мой хороший! За мной, быстрее! — азартно выкрикнул я и бросился в сторону телеги. Тварь метнулась следом, а мужики бросились врассыпную.

Сапоги сквозили в грязи, кто-то справа орал, на периферии мелькнуло испуганное лицо Григория, вскинувшего штуцер. Тварь догоняла, ещё несколько секунд – и она меня схватит. Но у меня не было выбора. Я рвался вперёд, выводя её в единственное место, что могло меня спасти: прямо под дуло фальконета.

За спиной свистнуло, длинная серая рука мазнула по плечу, зацепив сюртук когтями, и я прыгнул — вперёд и вниз, упав в грязь и перекатываясь в ней. Тварь, заревев, рванулась следом, я прыгнул ещё раз, вбок, катнулся в сторону — и в то же мгновение громыхнул фальконет.

Телегу подбросило, Кузьму отшвырнуло назад, фальконет улетел со своего импровизированного лафета, задрав дуло в небо, и было понятно, что второго выстрела ему в этом бою уже не произвести.

Впрочем, второй выстрел уже был не нужен.

Облако дыма, огня и железного лома ударило прямо в тварь с десяти шагов. Обрезки железа, гнутые гвозди, «всякое», которое Кузьма набил в ствол, — всё это вошло в раздувшуюся голову и хлипкое тело одновременно, вспарывая плоть, ломая хитин, корёжа и разрывая водителя на части.

От мысленного вопля, раздавшегося у меня в голове, едва не лопнуло всё, что ещё могло лопаться, в глазах помутнело, из носа снова хлынула кровь, а силы оставили тело. Ноги отнялись, и я упал плашмя в грязь. Лежал, глядя на букашку, которая, не обращая внимания на творящийся вокруг ад, деловито тащила куда-то соломинку прямо у меня под носом, и наслаждался тишиной. Тишиной?

Я перевернулся на спину и сел.

То, что осталось от твари, лежало в двадцати шагах от меня. Расколотая, будто лопнувшая изнутри голова, изрешеченное, порваное на части тело, из которого кое-где торчали гвозди, обрезки металла и какие-то скобы…Кузьма, видно, набил в фальконет всё, что нашёл в кузне.

Гул в голове, преследовавший меня с того момента, как я подошёл к заводику, исчез. Впервые за весь день я наслаждался тишиной: настоящей, полной, без гула и давления. Только треск горящей варницы и чьё-то тяжёлое дыхание рядом.

Я поднялся на ноги. Качнулся, колени подогнулись — Григорий подхватил меня за локоть.

— Барин, вы…

— Живой, — сказал я. — Отпусти, не упаду.

Мужик глянул с сомнением, но отпустил. Я постоял секунду, чтобы убедиться, что действительно не упаду, и огляделся.

Варница горела. Столб огня и искр поднимался к серому небу — высокий, яркий, видный, наверное, до самой деревни. Стены ещё стояли, но уже прогорали насквозь — сквозь дыры было видно пламя, и жар шёл такой, что на двадцати шагах припекало лицо. Что ж, стены — дело наживное. То, что внутри… Посмотрим, но ничего кирпичу и литью медному не станется. Мы сделали самое главное.

Мужики добивали мертвяков, которых отпустил водитель. Отупевших, медленных, слабых, их били топорами и тыкали вилами, вымещая всё накопившееся за долгое время. На лицах людей я впервые видел не страх, а азарт и воодушевление. Для деревни это была победа – большая, громкая, за которую не грех и выпить вечером. И, пожалуй, я даже запрещать не стану. Только проконтролирую, чтобы дозор выставили.

Кузьма сидел в телеге рядом с фальконетом. Бледный, всклокоченный, с округлившимися глазами, и щеками, перепачканными сажей, с фитилём, который всё ещё дымился в руке. Очки съехали на кончик носа. Он смотрел на то, что осталось от твари, и рот у него был открыт.

— Барин, — проговорил он, — это что ж такое было?

Я посмотрел на ошмётки твари, на Кузьму, на фальконет, из которого ещё курился дымок, уже привычным жестом вытер кровь с лица и хмыкнул.

— А это, Кузьма, называется “артиллерийская поддержка”. Ты молодец. Всё правильно сделал. И попал.

Кузьма моргнул, поправил очки и вдруг расплылся в ухмылке — широкой, глупой, счастливой.

— Да куда бы я делся, барин. С десяти-то шагов…

Молодец.

Я встал, потянулся к камню – и вдруг почувствовал что-то новое. Будто камень, до того сомневавшийся, теперь наконец-то принял меня за своего и покорился. Мир выцвел и посерел, время стало медленнее, а звуки тише — но теперь это не сопровождалось болью и ломотой в висках. Камень признал хозяина и больше не пытался ему сопротивляться.

За спиной с треском и грохотом провалилась внутрь крыша варницы, и я улыбнулся, отняв руку от камня. Ещё один день прожит не зря. Мертвяков на заводе больше нет, водитель мёртв, а я стал сильнее. И пусть этот путь способен привести меня на костёр, но я намерен пройти по нему как можно дальше. Хотя бы для того, чтобы больше не погибал никто из этих доверившихся мне мужиков.

А варница… А варницу мы отстроим.

Глава 9

Я сидел в кабинете, самым что ни на есть бесстыднейшим образом забросив ноги на стол. В руке дымилась сигара, рядом стоял бокал крымского. На коленях у меня лежала «Некроника».

Внизу было тихо — бабы давно уложили детей, мальчишки угомонились… За окном тоже было темно и тихо, даже мужики, праздновавшие победу и поминавшие погибших у костров на лобном месте, разошлись и угомонились.

Самогон у Ерофеича, видно, водился в количествах неисчерпаемых — это притом, что если старосте верить, так запасов отродясь не бывало. А что мужики пьяные — так это они сами, видать, где-то нашли, барин, ей-богу, вот те крест…

Пока они не разошлись, я слышал гомон, долетавший до моих окон. Рыжий из Валуек, наверное, в четвёртый раз пересказывал, как ловко он снёс мертвяка обратно в пролом ударом бревна, а дед Игнат — как лично упокоил десятерых, причём половину рогатиной, четверть — фузеей, а остальных — исключительно своим словарным запасом. Я не стал запрещать. Пусть пьют, пусть поминают, пусть хвастаются. Это роднит и объединяет.

Насчёт дозоров я не волновался: Григорий с Егором приняли по чарке, а дальше зорко следили за ополчением, и тем, кому заступать, многого не позволяли. В общем, на моих командиров можно было положиться.

Праздновать, впрочем, хотелось не всем. Вдова Митрошки — двадцатитрёхлетнего мужика с щитом, которого сожрали в варнице, — сидела в своей избе с бабами и выла тихо, на одной ноте. Особенной горечи ситуации добавляло то, что баба его была уже на сносях. Ерофеич, рассказывая мне про Митрошку, впервые на моей памяти дал петуха голосом — знал парня с пелёнок.

Второй, Ефим, мужик с вилами, — жил один. Тихий, нелюдимый. Я его толком не знал, и от этого было ещё поганее. Третий был из пришлых, валуйковских, и вызвался добровольцем. Что, впрочем, не умаляло общей печали.

Перед баней — Ерофеич натопил от души, и я провёл на полке добрых полчаса, выколачивая из себя копоть и вонь, — я стоял у костра, держа в руках чарку с вонючим самогоном, и думал, что должен сказать мужикам.

Что-то правильное, что-то важное. Про жертву, про долг, про то, что мужики погибли не зря. Но правильные слова не шли, и я сказал только одно: вдове поможем, ребёнка не оставим. Мужики кивнули, дед Игнат снял шапку, и на этом всё кончилось, ибо что тут ещё скажешь. Правда, кажется, эти мои обещания сказали мужикам больше, чем любое пустословие. По крайней мере, в глазах мужиков я увидел уважение.

А потом — баня, чистая рубаха, крымское… И «Некроника», в которой я уже который час искал хоть слово про камень и не находил ни хрена.

Камень лежал на столе, рядом с бокалом. После сегодняшнего дня он ощущался иначе — не чужой, не враждебный, а привычный, как рукоять сабли, которая притирается к ладони. Нужно было понять, как им пользоваться. Не на ощупь, не наугад, а осознанно.

Сегодня камень спас мне жизнь, усилив дар настолько, что я смог ударить по водителю. Без камня — лёг бы там вместе с мужиками. Но вместе с тем камень и привлекал нежить — по крайней мере, болотная тварь рвалась именно на него. Так что нужно понять правила, прежде чем играть дальше.

Я листал рукопись, вчитывался в вязь старого языка и ломал голову, пытаясь разобрать написанное… Страница за страницей — какие-то молитвы, непонятные наговоры, рецепты отваров, описания видов нежити, способы вразумления… Про камни, позволяющие усиливать способности — ни строчки.

Сигара дотлела до половины. Крымское убывало. Я перевернул очередную страницу, прищурился, глядя на мелкий почерк, и вздохнул.

— Не там ищешь, — послышалось рядом, и я вздрогнул.

Голос был женский — тихий, с лёгкой хрипотцой. И я его, определённо, уже слышал.

Я вскочил. Стул качнулся, бокал звякнул о чернильницу, сигара полетела на пол — я неуклюже наступил на неё и уставился на стоявшего подле окна призрака.

Полупрозрачный силуэт, сквозь который проступали переплёты оконной рамы. Светлые волосы, убранные назад, простое платье. Лицо — молодое, мягкое, спокойное.

Я стоял и смотрел. И вдруг увидел то, что должен был увидеть давным-давно, когда глядел на себя в зеркало и удивлялся — откуда у потенциального наследника дубравинского шнобеля вдруг взялся такой нос? Тонкий, прямой, совсем не дедов, и даже не отцов… Прищур — да, папенькин. Но глаза из-под прищура — другие. Тёмные, внимательные. Двадцать с лишком лет я принимал их за свои собственные. А они были…

Они были её…

— Матушка? — спросил я севшим голосом.

Призрак чуть наклонил голову.

— Сходил, значит, в дом, — сказала она, и в голосе прозвучала грусть — светлая, тихая, давняя. — И камень приручить, вижу, смог. Значит, и правда тебе дар наш по наследству передался… Я-то надеялась, что стороной обойдёт…

Я смотрел на неё — на ту, чьего облика до недавнего времени даже не знал, и в голове моей роились вопросы. Как у них с отцом всё вышло? Узнал ли дед? Почему мне никто ничего не рассказывал? Что с ней случилось? И почему я вижу именно её призрак?

Словно услышав мои мысли, мать подняла полупрозрачную руку:

— У меня мало времени. Надо о главном. Вопросы — потом. Когда-нибудь.

Я захлопнул уже открывшийся рот и кивнул.

— В книге ты о камне ничего не найдёшь, — продолжала мать. — Он младше книги и тщательно скрывался. Запомни — в нём твоя главная сила и главная слабость. Когда ты с камнем, ты сильнее. Но и слабее тоже. Тебя слышат мертвецы. Они слышат зов камня и идут на него. И не только мертвецы. Другие, такие, как ты — тоже…

— Другие?

— Ну ты же не думаешь, что ты один живёшь с таким даром? — она горько улыбнулась. — Хотя правильнее назвать это проклятием… Но об этом потом. Времени мало, — повторила она. — Тебе нужно набраться сил. Научись пользоваться камнем. Научись питать его. Научись перемещать в него огарочки!

Огарочки? В камень?

— Как? — всё ещё не до конца понимая, о чём речь, спросил я.

— Поймёшь сам. Ты способный, — призрак матери помолчал, и лицо его вдруг стало строже. — Но помни: большая сила — это и большая ответственность. Чем сильнее становится камень, тем громче он будет звать тебя, и тем выше будет соблазн пойти по тёмной тропе. Но как только ты сделаешь первый шаг по тёмному пути, ты уже не сможешь с него свернуть…

— Какая тёмная тропа? Что за соблазн? Поясни!

— Пробуй. Учись, — голос стал тише, мерцание слабело. — Когда научишься — поймёшь. А я приду ещё… Если смогу…

— Подожди! — я шагнул к ней. — Не уходи! Мне нужно…

За окном запели петухи. Один, второй, третий — хриплая перекличка, раздирающая предрассветную тишину.

Призрак матери улыбнулся и исчез.

Я стоял посреди кабинета. Бокал остался на столе, сигара валялась на полу, «Некроника» была раскрыта на бесполезной странице. В предрассветной серости за окном горланили петухи.

Подобрав сигару, я посмотрел на неё и бросил в камин. Сел за стол, одним глотком допил вино и взял в руки камень. Поднеся его к глазам, я посмотрел сквозь него на догорающую свечу. Свет преломился, и внутри будто мелькнуло что-то — искра, блик, тень.

Питать камень. Делать его сильнее. Что ж. Кажется, мой путь — путь экспериментов. Главное — чтобы не завёл на тёмную тропу.

Я выругался и налил себе ещё. Сплошные загадки. Вот хоть кто-нибудь нормально бы пояснил!

Одним махом опустошив бокал, я поставил его на стол и пошёл спать. До утра осталось совсем немного.

***

Следующий день ознаменовался тем, что приехал Сабуров. Приехал к полудню, со своей ватагой… И выглядел, что он, что его люди, так, будто их прожевало и выплюнуло.

Ватага подъехала к деревне молча, без обычного гогота и собачьего лая. Кони шли понуро, головы их были опущены, и всадники в сёдлах горбились не лучше. Шинель у Сабурова была заляпана грязью до самого воротника, роскошные усищи обвисли, а физиономия приобрела тот землистый оттенок, который бывает у людей, несколько дней не спавших, не евших и видевших при этом такое, что лучше бы не видеть. Из седла он спустился так, будто ему не сорок с чем-то, а все шестьдесят, — тяжело, с кряхтением, держась за луку.

Я, к тому времени, оповещённый дозорными и успевший прийти к воротам, пересчитал всадников. Восемнадцать. А от меня два дня назад уезжало двадцать. Да и собак, кажется, поменьше стало. А те, что остались, больше не хорохорились, скалясь на деревенских барбосов, а, поджав хвосты, жались к всадникам.

— Здорово, Дмитрий Александрович, — сказал я, подходя к ватажнику. — Вижу, поездка удалась.

— Не смешно, Дубравин, — Сабуров пожал мне руку — вяло, без обычных тисков, — Совсем не смешно. Не знаю, скучал ли ты тут, но нам совсем не до скуки было.

— Вижу, — кивнул я. — Нарвались?

— А-а-а… — Сабуров вяло махнул рукой. — Позже расскажу. Жрать хочу, как собака. И выпить тоже. Желательно — чего-нибудь покрепче, чем крымское. Уважишь?

— Тебя уважить мне только в радость, — серьёзно ответил я. — И поесть, и выпить найдётся. А вот твоих орлов… Ты не пойми превратно, Дмитрий Александрович, да только у меня самого восемьдесят рыл, и всех кормить нужно. А нечем особо.

— На этот счёт не переживая, — отмахнулся Сабуров. — У меня, так-то, обоз с собой, нетронутый почти. Ещё и ваших накормить можем. Вот только готовить сил никаких нет.

— С этим проблем не будет, — уверил я его и кликнул старосту. — Ерофеич! Принимай гостей! И кого-нибудь из баб позови — пусть готовку организуют. Гости со своим, — оговорился я, предвосхищая справедливый бубнёж рачительного старосты. — Приготовить только надо.

— Приготовить — это мы легко! — забормотал сразу же повеселевший Ерофеич, поняв, что на деревенские припасы никто не покушается. — Приготовить — это мы завсегда…

— И коней обслужите. Воды, сена, овса… Или что там мой Буян вместо него жрёт… — буркнул я, и Ерофеич сразу поскучнел. Не зря, ох, не зря его старостой выбрали!

Ерофеич убежал распоряжаться. Сабуровские молодцы сползали с коней и разбредались по деревне — кто к колодцу, кто к обозным телегам, кто просто садился на землю и сидел, глядя перед собой.

Мужики наши, побросав лопаты, глазели на ватагу с тем тревожным любопытством, с каким глазеют на солдат после боя: вроде свои, а вид такой, что лучше не спрашивать…

Впрочем, нашим мужикам лопаты бросить — был бы повод. Особенно учитывая, что многие из них после вчерашнего выглядели также помятыми, будто вместе с Сабуровскими из боя вернулись.

А в том, что Сабуровская ватага побывала в бою, я не сомневался. Но пока не расспрашивал. Сам расскажет. Видно, что тяжело было человеку, и хотелось тяжесть эту с души выпустить.

Учитывая, что Сабурова нужно было накормить, домой я его не повёл — там в чулане мышь повесилась, не её же гостю предлагать? Мы двинулись к избе Ерофеича.

Марфа, едва завидев гостей, без лишних вопросов метнулась к печи. Подоспевший Ерофеич опасливо глянул на жену, потом — на мрачного Сабурова, и с видом человека, принявшее судьбоносное решение, которое непременно приведёт к его смерти, приволок из-за печи бутыль мутного самогона. Выставил на стол, поставил две кружки и замер, глядя будто бы в сторону. Я вздохнул, едва заметно кивнул, и староста тут же сорвался с места, чтоб через миг вернуться с третьей.

Я самолично разлил самогон, мы чокнулись и выпили. Сабуров крякнул, утёр усы и некоторое время молчал, глядя в стол.

— Дошёл я до Валуек, — заговорил, наконец, Сабуров. — Страшное зрелище. И ещё более страшно — тел почти нет. Не жрать шли — обращать будто бы.

Он выжидающе посмотрел на меня, и я плеснул по новой. Снова чокнулись, снова выпили. Марфа, осуждающе глянув на мужа, плюхнула перед гостем плошку с солёными грибами — закусите, мол, пока готовится.

Что характерно, ни я, ни Ерофеич такой чести не удостоились. Ерофеич — понятно, а я, кажется, переместился в Марфиной личной табели о рангах с позиции «дорогой гость» до позиции «проклятый собутыльник», что грозило мне вскоре быть вовсе от Марфиных щей отлучённым. Надо бы поостеречься, не хочется подобного допустить.

— Ещё три хутора нашли, — продолжил Сабуров. — Выжранные подчистую. А орда рассеялась и в лес ушла. Сунулись было за ними — и едва выбрались. Двоих потерял. Мишку Рябого и Федотова. С конями вместе… И собак с десяток, наверное…

Он снова сделал паузу, которой я воспользовался, чтоб налить по третьей. Сабуров благодарно кивнул и опрокинул кружку в себя, не чокаясь. Он глушил самогон, будто воду колодезную, пытаясь растворить ту тоску, что плескалась на дне его глаз, и было видно, что настолько хреново у него на душе, что не хватило бы Ерофеичевой бутыли…

Марфа поставила перед ним щи. Сабуров посмотрел на миску, кивнул ей благодарно и принялся есть — жадно, молча, обжигаясь. Я сидел, крутил кружку в руках и ждал. Торопить его не хотелось — пусть поест, отогреется, почувствует себя в безопасности. Вопросы никуда не денутся.

— Вот что меня беспокоит, — снова заговорил он, отодвинув пустую миску и утерев усы рукавом. — Орда не идёт напрямик. Она петляет. К ближайшему жилью идёт. Выжирает всё живое в округе — хутора, одинокие дворы, охотничьи заимки. Расходится по лесам, жрёт, потом собирается обратно. И каждый раз после этого больше становится. Будто нарочно силы копит.

— Перед Порховом? — посмотрел я на него.

— Перед Порховом, — Сабуров кивнул. — Я тоже так думаю. Но перед тем, как к стенам выйти, будто специально массу набирает. Чтобы к стенам выйти в силах тяжких. Будто разумная. Будто управляет ей кто-то… Откуда она только взялась, мать её?

Я едва заметно хмыкнул и отхлебнул самогону. Откуда? У меня был ответ на этот вопрос. Проспали где-то. Зародился водитель. Сил набрался, отожрался, слугами обзавёлся… Голод рос, орда росла, и чем больше жрала — тем умнее становился водитель и тем сильнее орда. Проморгали бы мы здесь, в Днище, водителя — и ещё одна появилась бы. Вот так это, как выяснилось, и случается.

Рассказывать об этом Сабурову я, конечно, не стал. Слишком много ненужных мне вопросов это породило бы. Отвечать на них совсем не хотелось. Слово за слово, хреном по столу — и вот уже в ворота церковники въезжают. А за некромантию у нас, знаете ли, штрафом да ссылкой не отделаешься…

— Бог знает откуда, — пожал я плечами. — Может, с болот пришла. Может, в лесах зародилась. Мертвяки плодятся — ты сам видел, как.

— Это верно, — Сабуров покачал головой и потянулся к кружке. — Ну и дела. Ладно, Дубравин, вот что я тебе скажу. Ближайшие дни нападения на тебя, думаю, ждать не стоит — орда далеко, кружит южнее. Но дотянется. Это вопрос времени. Неделя, две — и придёт. И когда придёт — твои рвы и поджиги её не остановят. Солдаты нужны, настоящие. Кавалерия, артиллерия и всё, что прилагается… Надо ехать в Порхов и трясти уездное начальство, пусто гарнизон присылают. Иначе — конец. И тебе, и мне, и Козодоеву, и всей округе. Поедешь со мной в Порхов, Дубравин? Тебе ж оно тоже надо.

Я помолчал. Подумал, да налил ещё по одной.

— Давай так, Дмитрий Александрович, — сказал я. — Ты только не обижайся. Ты сейчас с коня свалишься, не доехав. Не потому, что выпил, а потому что вижу я, как вымотался ты. И мужики твои тоже. Полдня уже прошло, пока соберёмся, пока выедем — стемнеет. А ночью по здешним дорогам…

Сабуров нахмурился, но возражать не стал. Он и сам понимал, что я прав, — только признавать не хотел, потому как офицерская натура требовала действия, а не отдыха.

— Ты сам говоришь, орда далеко, — продолжил я. — Отдохните пока. Коней покормим, людей разместим. Выедем завтра, свежие и сытые. Если гарнизон решать высылать, ему сюда идти два дня максимум с обозом вместе. Успеем, если всё так, как ты говоришь. Полдня погоды не сделают.

Сабуров побарабанил пальцами по столу. Посмотрел в окно, где его мужики уже разгружали обоз и таскали мешки. Посмотрел на кружку с самогоном. И вздохнул.

— Ладно, Дубравин, убедил. Тем более что я от седла задницу отсидел до полной бесчувственности.

— Вот и славно, — сказал я. — А пока можешь баньку опробовать. У Ерофеича она диво как хороша.

Сабуров посмотрел на меня, и впервые за весь разговор физиономия его разгладилась.

— Банька, — сказал он. — Банька — это ты хорошо придумал. Банька — это аргумент!

— Ерофеич! — я повернулся к старосте. — Слыхал?

Из-под густой бороды донеслось что-то вроде «дык, барин, дрова-то…», но спорить староста не стал. Ежели останутся гости дорогие, так может и ещё пара чарочек проскочат, прежде чем Марфа коромыслом по горбу перетянет…

Вскочив, староста побежал исполнять приказ.

— Единственное, — проговорил я, — Как размещать вас, голову ломаю. Тебя-то я к себе в гостевую поселю, а вот бойцов твоих… Сам видел, что у меня творится. Тот случай, когда семеро по лавкам — не фигура речи.

— Ай, оставь, Дубравин, — махнул рукой слегка осоловевший Сабуров. — Ребятам моим и сеновала достаточно будет. По деревне-то у тебя мертвяки ещё, чай, не шоркаются по ночам?

— Когда как, Дмитрий Александрович, когда как, — без тени улыбки проговорил я, породив у Сабурова приступ воистину конского гогота.

— Ну, если пожалуют — то сами виноваты, — резюмировал он. — Наливай, Дубравин! Выпьем ещё по чарке, да пойду посмотрю на своих остолопов. За ними тоже, знаешь ли, глаз да глаз нужен.

Спорить с ним я не стал. Если уж господин офицер скомандовал «наливай», то уж кому-кому, но не мне ему возражать.

На том и порешили.

Глава 10

— Ну, давай! Пошла, пошла!

Серая худая кобылка мотнула головой и потащила телегу по раскисшей тропе. В телеге, прикрытые рогожей, лежали мешки с селитрой — той, что удалось наскрести в сушильне и на складе. Сколько её годной — бог знает. Может, половина сгнила и выветрилась, а может, и ничего. Может, Кузьма разберётся и вытянет из этой трухи хоть что-то полезное. Хотелось верить, что у нашего «собретателя» что-то получится. Потому как варница снова заработает явно нескоро.

Рядом с телегой шли два мужика, за ними присматривал Егор с фузеей. Прежде чем отправиться к деревне, он повернулся ко мне.

— Барин, а вы точно не с нами? Может, прислать кого? Или самому остаться?

Такая забота трогала, но для того, что я задумал, лишние глаза и уши были совсем ни к чему. Я и встал ни свет ни заря, оставив Сабурова похрапывать в гостевой, чтобы успеть до того, как поедем, и мужиков за селитрой организовал, потому как в ближайшие дни мне было совсем не нужно, чтоб кто-то появлялся на заводике.

— Я справлюсь, Егор, спасибо, — кивнул я. — Мне тут ещё кое-что сделать нужно, а вы езжайте. Не переживай, я за себя постоять умею.

— Знаю, барин, — ответил тот, — Но будьте всё ж аккуратнее.

Телега заскрипела и поползла по тропе в сторону деревни. Я смотрел вслед, пока она не скрылась за поворотом, и ещё с минуту слушал удаляющийся скрип колёс. Потом стало тихо. Лес, утренний туман, запах гари от пожарища, и — тишина. То, что нужно.

Варница ещё дымилась.

Я обошёл пожарище по кругу. Вчера после боя я распорядился собрать все мертвяцкие головы и побросать в огонь. Все, включая башку водителя, которую Григорий лично отделил от того, что осталось после выстрела из фальконета.

Прежде чем бросить её в костёр, я постоял немного, думая, что было бы очень интересно разрезать её и посмотреть, что там внутри, но, по здравому размышлению, бросил эту затею — я даже близко не анатом, и содержимое мертвяцкого черепа мне ничего не скажет. А вот мозги, оставленные без присмотра, — это прокорм для новых тварей. Нет уж. В костёр — и дело с концом.

В остальном зрелище собой варница представляла прискорбное. Стены обрушились внутрь, и от здания остались, по сути, кирпичная печь, медный чан — закопчённый, но целый — и груда головешек, которые лениво курились в утреннем воздухе.

Стропила, балки, доски, навес — всё сгорело, и сквозь пепелище проступал земляной пол, покрытый коркой спёкшейся глины. Но варница — это, по сути, и есть чан и печь. А стены и крыша — это всего лишь дерево, вопрос рабочих рук и времени. А рабочие руки у меня, если всё сложится, скоро появятся. И руки эти не будут уставать, жаловаться и просить жрать.

Я остановился на краю пожарища, стиснул под рубахой камень и потянулся даром в чащу.

Камень отозвался сразу — охотно, мягко, как отзывается хорошо объезженный конь. После вчерашнего он и впрямь стал другим: послушнее, ближе, словно между нами установилось что-то вроде понимания. Мир привычно сместился, посерел, и в этой серости проступили огоньки.

Огоньков было четыре… А нет, пять! В лесу, вокруг заводика, на расстоянии ста-двухсот шагов. Бродили кругами, бесцельно, как скотина, которую выпустили из загона и забыли. Но огоньки были яркие — заметно ярче, чем у обычных бродячих мертвяков. Откормленные. Бывшие слуги водителя. То ли умудрившиеся каким-то образом сбежать во время пожара, то ли вовсе ночевавшие где-то в другом месте… Но это точно были они. Голодные, потерянные, без хозяина.

Ну, что ж, ребятки. У меня хорошие новости: у вас будет новый хозяин.

Отпустив камень, я подобрал холщовый мешок и пошёл в лес.

***

Первого мертвяка я нашёл шагах в ста от заводика. Здоровый мужик в остатках армяка, с руками, которые были толще моих бёдер, — откормленный, но ещё не начавший обрастать хитином. Он стоял между двух берёз и раскачивался из стороны в сторону, таращась в никуда слепыми бельмами.

Я сжал камень и потянулся к его разуму — ну, точнее, к тому, что от него осталось.

И — к моему удивлению — мертвяк поддался сразу. Не просто поддался — потянулся навстречу, как пёс, который скулит у двери и ждёт, когда хозяин впустит. Разум, привыкший быть под контролем водителя, сам искал руку, которая его сожмёт. Не огарочек — свечка, яркая, тёплая, послушная. Я обхватил её невидимой ладонью, и мертвяк замер, уставившись на меня с выражением тупого ожидания.

— Стоять, — сказал я. — Ждать.

Тот послушно замер, а я пошёл дальше.

Второй мертвяк нашёлся через десять минут, третий — ещё через пять. Все — бывшие слуги, все откормленные и послушные до оторопи. Стоило протянуть руку, нащупать «свечку» и сжать — и они замирали, покорные, готовые выполнить любой приказ.

То ли камень давал мне столько силы, что для них я был неотличим от водителя, то ли разумы, однажды сломленные и привыкшие быть под контролем, повторно подчинялись без сопротивления. Я не знаю. Но меня это и не интересовало, по крайней мере, сейчас. Главное, что результат был, и он меня устраивал.

Четвёртого пришлось поискать — он забрёл далеко и стоял перед ручьём, с опаской глядя на воду. Этот оказался покрупнее остальных, и на плечах у него уже проступали бурые бляшки. Ещё пара месяцев — и обрастёт хитином, как козодоевские борзые. Я сжал его «свечку» крепче, с усилием — этот сопротивлялся, хоть и вяло, как сонный пёс, которого тянут за ошейник, — и мертвяк, дёрнувшись, подчинился.

По дороге назад я наткнулся на пятого. Он стоял в стороне, упёршись в берёзу, и будто чего-то ждал. Я хмыкнул, накинул на него незримый поводок и увлёк за собой.

Пятеро. Пятеро откормленных, подконтрольных мертвяков, стянутых ко мне зеленоватыми нитями.

Голова гудела, но терпимо. Камень пульсировал в такт ударам моего сердца, работая, подобно отлаженному, привычному инструменту. И никакого кровоизлияния носом, никаких обмороков. Хорошо.

Собрав мертвяков, я повёл их за собой. Добравшись до нужного места, остановился, выставил их перед собой строем, как мёртвую гвардию, и вытряхнул из мешка два топора, которые утром умыкнул в деревне.

— Подойди, — приказал я ближайшему мертвяку. — Возьми.

Мертвяк подошёл, нагнулся, ухватился за топорище… Двумя руками, крепко, привычно, так, будто держал его раньше. Я хмыкнул и приказал взять топор второму. Тот же результат. Что ж, это не может не радовать.

Я обошёл поляну, выбирая деревья. На тех, что казались мне годными для строительства, как и в прошлый раз, я делал пометку саблей. Для начала десятка стволов будет достаточно. Вернувшись к мертвякам, я отдал новый приказ.

— Рубить, — скомандовал я и мысленно представил: деревья с содранной корой. Белое пятно — рубить. Без пятна — не трогать. Срубил — очистить от веток. Очистил — тащить к варнице.

Я тщательно представил всю последовательность действий, прокрутив её в голове. Для обычного мертвяка приказ был слишком сложным, запутается, бросит, убежит. Но эти — уже не обычные. «Мрецы отъеденные приказы разумеют куда лучше простых», — писал неведомый автор «Некроники». И оказался прав.

Двое с топорами двинулись к ближайшему помеченному дереву. Первый размахнулся и ударил — с замахом, с разворотом плеч — только щепки полетели. Да, это тебе не вялое тюк-тюк, как у моего первого лесоруба! Второй удар, третий, четвёртый — дерево затрещало и наклонилось.

Дерево рухнуло. Мертвяк без промедления перешёл к следующему, а тот, что стоял с топором, но без дела, знатно меня удивил, занявшись очисткой срубленного дерева от веток. Это они чего, сами, что ли, роли распределили? Ну дела…

Когда дерево оказалось очищено, троица мертвяков без топоров синхронно направилась к дереву. Подхватили, без какого-то видимого усилия подняли, понесли… Минут через пять они вернулись — к тому моменту мертвяк на подхвате уже начинал очищать от веток второе дерево, срубленное мертвяком-лесорубом.

Работает! Работает, надо же! Мертвяки выполняли заданную мной последовательность действий без моего прямого участия. Я специально ослабил хватку, «отпустил» мертвяков — но они продолжали выполнять поставленную задачу. Да, чего-то особо хитрого поручить им нельзя, но вот такую монотонную работу выполнять они способны. А это значит, что можно освободить четыре-пять человек от работы по заготовке леса. В наших обстоятельствах это было немало.

Оставалось последнее. Я накинул незримый поводок на пятого мертвяка и потянул его к себе. Тот послушался. Для заготовки леса мне и четверых хватит, а для этого у меня была другая задача.

Поставив его перед собой в нескольких шагах, я склонил голову набок, осматривая мертвяка. Страшная картина. Кожа серая, волосы длинные, свалявшиеся, изо рта выпирали явно увеличившиеся уже после смерти жёлтые зубы, превратившиеся в настоящие клыки… Жуть. Я потянулся к огоньку его разума и крепко сжал.

«Научись пользоваться камнем. Научись питать его. Научись перемещать в него огарочки! Ты способный, поймёшь сам!»

М-да. Способный, конечно…

Глядя на мертвяка, я попытался увидеть ту самую зеленоватую нить, что вела от меня к его разуму. Получилось. Так. А теперь… Ладно, попробуем по-простому.

Я обхватил «огарочек», как хватают репу, готовясь выдернуть её из земли, и потянул. Мертвяк что-то буркнул и шагнул назад. Я усилил хватку, крепче сжал невидимую ладонь и потянул сильнее. Тот снова забурчал. Сжав зубы, я примерился в третий раз и дёрнул что было сил.

На этот раз получилось.

«Огарочек» вышел из… Не знаю, из головы, наверное, мертвеца, как всё та же репа из земли — я едва ли не физически это почувствовал. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, я протянул невидимую нить между огарочком и камнем и представил, как невидимое нечто, трепыхающееся в моей воображаемой ладони, погружается в камень, растворяется в нём. Мертвяк дёрнулся, обмяк — и повалился на землю, как пустой мешок. Тело лежало на мокрой траве, и от него больше не тянуло силой. Пустая оболочка. Мясо без огонька.

А камень на моей груди рассыпался зелёными искрами, которые было видно даже под рубахой — как россыпь светлячков, которые вспыхнули и погасли. А в следующую секунду я вдруг почувствовал небывалый прилив сил. В голове прояснилось, мир вокруг проступил вдруг чётче, острее. Я будто ледяной водой в жаркий день облился.

Длилось это какое-то мгновение, потом наваждение схлынуло, и всё прошло. Я даже решил, что мне всё это показалось. Однако от камня на груди ещё расходилось тепло по телу, намекая, что всё было взаправду. Камень был тем же, но чувствовал я его иначе. Чуть теплее, чуть живее, чуть послушнее…

«Как только ты сделаешь первый шаг по тёмному пути, ты уже не сможешь с него свернуть…».

Что ж, посмотрим. Что-то мне подсказывало, что первый шаг по тёмной тропе я уже сделал. Теперь оставалось только следить, чтоб она не завела меня в чащу.

Я постоял, глядя на мёртвое тело. Голова не болела, из носа не текло, виски не ломило.

У меня получилось упокоить мертвяка, и что-то мне подсказывало, что, если сильно захотеть, поднять его обратно можно будет аналогичным образом. Но мне этого пока не нужно.

— Ну вот, матушка, — сказал я вслух. — Первый шаг.

На поляне у заводика стучали топоры. Я вернулся, посмотрел, как двое мертвяков тащили к пожарищу очищенный от веток ствол, а ещё двое самозабвенно рубили следующее помеченное дерево. Хмыкнул, погладил камень под рубахой, достал саблю и шагнул в рощу.

Нужно было поставить задачу моим лесорубам. А ещё — сделать так, чтобы никто на них не наткнулся. Но на этот счёт у меня были соображения. Думаю, всё получится. Всё-таки у меня довольно смышлёные работники.

***

Сабурова я нашёл у Ерофеича.

Довольный, раскрасневшийся и явно успевший принять лекарство от вчерашнего, он сидел за столом, улыбался в усы и с видимым наслаждением хлебал щи. Перед ним стояла чарка — не пустая. Напротив устроился не менее довольный Ерофеич, тоже с чаркой, однако в отличие от Сабурова, умиротворённости в его позе не наблюдалось.

Староста то и дело косился в сторону печи, у которой суетилась Марфа, и видно было, что каждый глоток он делает с той особой опасливостью, с какой мышь грызёт сыр в мышеловке.

Достаточно было потянуть носом, чтобы понять: пили они не чай.

Я хмыкнул и сел за стол. Ерофеич, уже заметно осоловевший, тут же расправил плечи и окликнул жену приказным тоном:

— Марфа! Подай барину поесть! И выпить тоже подай!

Из-за печи раздался звук, от которого Ерофеич съёжился, а Сабуров поперхнулся щами.

— Вот ужо подам! Ух, как подам! Тебе — как баре поедут! А как молодой барин вернётся — и ему тоже! Совсем с цепи сорвались! Ни дня штоб насухую!

Ерофеич втянул голову в плечи, а Сабуров, зажав рот ладонью, фыркал так, что усы раздувались.

Я повернулся к Марфе.

— Марфа, выпить мне не надо. Чаю, если есть, буду благодарен. А Ерофеичу ты, как мы уедем, всыпь, конечно, чтобы субординацию вспомнил. Но совсем не убивай, пожалуйста. Староста он хороший, мне такого сыскать сложно будет.

Марфа негромко, но отчётливо хмыкнула и загремела чайником. Сабуров фыркнул ещё раз и окунул усы в щи. Ерофеич покосился на меня с выражением собаки, которую любимый хозяин угостил палкой вместо куриных потрохов.

— Барин, да я же… — заблеял он. — Да чтоб как лучше… Мы вот с Дмитрием Александровичем с утра опохмелились и сидим тут, как огурчики. Это ж лучшее средство…

— Если средство лучшее — выкатывайся из избы и проследи, чтобы Буяна оседлали, да коней гостевых обиходили, — сказал я. — А не сиди здесь, щёки надувай. Огурчик нашёлся…

Ерофеич вскочил и моментально исчез за дверью. Нет, всё-таки нужно иногда старосту моего одёргивать, а то он что-то при Сабурове совсем важности набрался.

Марфа поставила передо мной кружку с чаем и тарелку с кашей. Молча, без улыбки — кажется, «проклятый собутыльник» в табели о рангах за ночь не поднялся. Ну и ладно. Лишь бы не коромыслом, а остальное стерпится.

Сабуров отодвинул пустую миску, откинулся на стену и посмотрел на меня.

— А знаешь, Дубравин, — сказал он. — Хорошо тут у тебя. Душевно. Я вот с утра прошёлся по деревне, так наслушался — «наш барин то, наш барин сё». Гордятся. Восхищаются. Мои стервецы, небось, только и делают, что кости мне за глаза перемывают.

Я отхлебнул чаю и пожал плечами.

— У меня всё просто, Дмитрий Александрович, — сказал я. — От каждого по способностям, каждому по потребностям. Если все как один работать будем — так ни одна орда не возьмёт. А ежели в чёрном теле народ держать, так никаких мертвяков и не надо. Сами зашибут, стоит отвернуться. А потом разбегутся.

Сабуров крякнул.

— Кажется мне, Дубравин, ты какую-то ерунду говоришь. Ежели всем крестьянам волю дать творить что вздумается, так добром это не кончится. — Он помолчал. — Но что-то в твоих словах есть… Наверное.

В дверь постучали.

— Открыто! — гаркнул я.

На пороге появился Петри. Замер на миг, коротко поклонился и шагнул вперёд.

— Доброго утра, ваше благородие. Слышали мы, в дорогу вы собираетесь…

Я подозрительно посмотрел на него.

— Ну допустим. И?

— Вы не серчайте только, барин, — Петри замялся, но продолжил. — Видел я, когда варницу зачищали, как пистоль у вас из кармана выпал и как бедою чуть не закончилось. Негоже так — пистоли по карманам таскать. Того и гляди в самый неподходящий момент…

Я нахмурился. Сабуров, заинтересовавшийся, отставил чарку и повернулся, наблюдая.

— И?

— Федька наш, Потапов сын — скорняк, руки золотые, — Петри положил свёрток на стол и развернул тряпицу. — Пришёл я к нему, обсказал, что да как, покумекали мы с ним… И вот, в общем.

На столе перед нами оказалась мешанина из кожаных ремешков, пряжек, шнуровок и каких-то петель. Я посмотрел на это, потом поднял глаза на Петри.

— Это что такое?

— Кобуры, барин, — сказал Петри. — Вроде как седельные, только на человека. Для пистолей ваших. Позвольте, покажу. Пистоли-то с вами?

Я хмыкнул, полез в ранец и достал футляр с Лепажами. Сабуров, увидев знакомую коробку, ухмыльнулся.

— В Порхов с собой тащишь? Там тоже ухо кому отстрелить собираешься?

— Привычка, — пожал я плечами я. — Я уж, почитай, пару лет с ними не расстаюсь. Ну, давай, Петри, показывай.

— Снимите сюртук, ваше благородие.

Я нахмурился, но послушался. Петри подошёл и принялся хлопотать вокруг меня.

Пояс стянул широкий ремень с двумя петлями, на которых и впрямь висели две кожаные кобуры. Кобуры легли на бёдра — удобно, ладно, не болтаясь. Дополнительный ремешок — от каждой кобуры вниз, к ноге, пристёгивается, чтобы при ходьбе не болталось. Через рукоять пистоля — узкий шнурок с петлёй: придерживает, не даёт выпасть, но выхватить можно мгновенно — дёрнул, петля соскочила — готово.

Я вложил Лепажи в кобуры и хмыкнул. Как влитые! Глазомер у Петри был что надо.

— Вот, барин, не обессудьте. Теперь и пистоль потерять сложно, и выхватить — секундное дело.

Он покраснел, отступил ещё на шаг и замолчал — видно, заготовленная речь кончилась.

Я опустил глаза. Лепажи лежали на бёдрах удобно и не мешаясь. Попробовал выхватить — рука привычно легла на рукоять. Дёрнул — петля соскочила, и пистоль оказался в руке. Действительно, удобно. Вот только ремней на мне было теперь столько, что я чувствовал себя лошадью в упряжи. Не хватало только вожжей и хомута.

Я вставил Лепаж обратно и перехватил его петлей. Ладно сидит. Не выпадет, хоть ты кувырком по грязи катайся — чем я, собственно, и занимался в варнице.

— Спасибо, Петри, — сказал я. — Передай Федьке — добрая работа.

Петри кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Эмоций своих он не выдал, но было видно: егерь был рад, что подарок барину пришёлся по душе. А по душе ли?

Я ещё раз скептически осмотрел обновку.

Сабуров, наблюдавший за всей процедурой с нарастающим интересом, не выдержал и вскочил.

— Вот это номер! Нет, Дубравин, ты точно какое-то тайное слово знаешь! Не может быть, чтоб крестьяне барина так любили! — он обошёл меня кругом, оглядывая кобуры, цокая языком. — Дай-ка посмотреть… Ишь ты, как ладно сидит! Ремешок к ноге — это правильно, на скаку не замотается. А петля эта… — он потянул за шнурок, тот соскочил. — Ловко! Мои-то остолопы до такого ни в жизнь не додумаются…

Сабуров выпрямился, и глаза у него загорелись тем самым азартом, который я видел, когда он разглядывал фальконет.

— Знаешь что, Дубравин! Закажи-ка ты своему скорняку таких же двадцать штук! Всю ватагу одену — и себе оставлю. Это ведь удобно как — и на коне можно, и пешком, а помимо штуцера ещё всегда с собой два выстрела! — он бухнул на стол кошель, звякнувший монетами. — В долгу не останусь. А если и правда удобно будет… Дубравин, мы с тобой в этих штуках в Порхов приедем, шороху наведём — новую моду устроим! Скорняк твой озолотится, зуб даю! Пока другие не смекнут!

Я посмотрел на кошель, потом на кобуры. До сабуровского восторга я, честно говоря, не до конца понимал, как к этой сбруе относиться. Но если бывалый офицер за минуту оценил и полез за кошельком — значит, штука действительно годная. Что ж, это меняет дело.

— Договорились, — кивнул я. — Как готово будет, дам знать, — кошель непринуждённым жестом переместился ко мне в карман. — Ну что, собираться будем?

Сабуров кивнул, опрокинул чарку, бухнул ею о стол и поднялся.

— Ну, пора и честь знать! Спасибо, хозяюшка! — повернулся к Марфе и отвесил ей поклон — галантный, с размахом, как на балу. — Век таких вкусных щей не едал!

Марфа зарумянилась, поправила платок и спряталась за печью от смущения.

— Ну что, Дубравин? — Сабуров расправил плечи, подкрутил усы и посмотрел на меня с той самой ухмылкой, которую я помнил с первой встречи. Отдых и баня сделали своё дело — от вчерашней хандры не осталось и следа. — Поехали? Порхов не ждёт!

Я снова надел сюртук, пытаясь привыкнуть к тяжести кобур на бёдрах. И правда, хорошая штука. В городе я так ходить, конечно, не буду, но в седле испытаю. В дороге всякое может случиться.

Мы вышли из избы. У ворот уже ждали кони. Буян, завидев меня, мотнул головой и фыркнул — мол, наконец-то, а то я тут стою, как дурак, пока барин чаёвничает.

Ерофеич лично суетился у стремени, проверяя подпругу. Сабуровские мужики стояли у коней — отдохнувшие, вымытые, в чистых рубахах. Лица посвежели, спины выпрямились, и даже собаки бодро вертели хвостами.

Я сел в седло и огляделся. Деревня жила — копали ров, стучали топоры, визжала пила. У бойницы Прошка вбивал клин, рядом дед Игнат руководил мальчишками, стоя с фузеей. На лице его блуждало одухотворённое выражение полководца, ожидавшего генерального сражения. На уже готовой вышечке Степан примерял вертлюг, который Кузьма наконец доделал.

Кипела работа.

— Ерофеич, — сказал я, наклонившись с седла. — Я уеду на два-три дня. Справишься?

— Дык, барин, справлюсь, как не справиться, — Ерофеич вытянулся, расправил плечи. — Вы только не задерживайтесь там, ваше благородие. А то нам тут без вас…

— Смотрите здесь, чтоб нормально всё было. Григорий — за старшего в обороне, мужиков гоняй, чтоб не расслаблялись. Работы не прекращать, дозоры не снимать. Ясно?

— Ясно, барин.

— Ну, бывай.

Я тронул Буяна. Сабуров пристроился рядом, ватага двинулась следом. Ворота открылись, и мы выехали на дорогу.

Где-то впереди ждал Порхов. А я изо всех сил надеялся, что эта поездка не окажется бессмысленной и мы получим помощь. Надежда, как известно, умирает последней.

Хотя в наших краях и мёртвые не больно-то торопятся умирать.

Глава 11

Порхов показался за поворотом ещё до сумерек.

Дорога вынырнула из леса, пошла вверх по пологому холму — и на гребне, за излучиной Шелони, открылся город. Я придержал Буяна и невольно присвистнул.

Сложенная из серого известняка крепость возвышалась на высоком берегу, а над ухоженными стенами с подновлённой кладкой поднимались четыре башни. На самой высокой из них торчала колокольня с крестом, а ниже, из бойниц, выглядывали воронёные стволы пушек. Настоящие, не фальконетик мой, а полноценные орудия.

Город жался к крепости, как цыплёнок к наседке. Основная застройка располагалась внутри стен и на подступах — деревянные дома, купеческие особнячки, церкви, лавки. Всё тесно, плотно, друг на друге. Снаружи за стенами тоже стояли дома, но посад был обнесён дополнительным частоколом, и видно было, что строили его отнюдь не для красоты

Внутри стен над крышами поднимался собор, рядом разместились присутственные места, казённые здания и торговая площадь с гостиным двором. Берега Шелони соединял плавучий мост.

После деревни, где главная достопримечательность — покосившаяся церквушка без батюшки, Порхов выглядел почти как столица. Пушки на стенах, караулы на башнях, дым из труб и колокольный звон к вечерне. Здесь были солдаты, порох и каменные стены — всё то, чего мне так не хватало в Малом Днище.

Ехали мы не спеша. Кони сабуровской ватаги, хоть и отдохнули за ночь, всё ещё были подуставшие после разведки, и Сабуров, несмотря на нетерпение, своих не гнал. Жалел. И правильно — в этих краях сложно было найти лошадь на замену.

Зато времени для разговоров у нас было в избытке. Сабуров, при всей своей манере рубахи-парня, оказался собеседником неожиданно толковым. Шутил грубовато, но метко, рассказывал истории из кавказских походов — одну смешнее другой, — и между делом давал советы, которые в учебниках не вычитаешь.

— Вот что я тебе скажу, Дубравин, — проговорил он, когда мы выехали на большак и до Порхова оставалось вёрст пять. — Насчёт крестьян твоих. Ты к Калинину сразу иди, как приедешь.

— К секретарю?

— К нему самому. Сергей Авдотьевич — мужик непростой, но правильный. Ежели ему всё обсказать, без утайки, как есть — поможет. Он по закону человек, но и по совести тоже. А главное — он тут, в уезде, почитай, всех знает и со всеми может договориться. Без него ты в канцелярии месяц просидишь и ничего не добьёшься, а с его словом за два дня бумаги выправят.

— Да с чего бы это? — усомнился я. — Что я ему, брат или сват, что ли?

— Брось, — Сабуров усмехнулся. — Ты нам всё ж не чужой человек. Козодоев тебя рекомендовал, я за тебя поручусь. Да и история с ордой — это, Дубравин, не пустяк. Калинин тоже понимает, что тебе лишние руки — на вес золота. Не дурной, чай. Так что не переживай, выправит.

Я вздохнул. Твои бы слова, да к богу в уши, Сабуров…

Порховский посад укреплён был не чета моему частоколу. Вышки, на вышках — пушки, у пушек — солдаты. Перед окованными железом воротами — брёвна, рогатки, при воротах — караул, четверо солдат в потрёпанных мундирах и с фузеями. Не парадный, конечно, вид, но и не спящие — бдели. Времена такие, что бдительность лишней не бывает.

— Стой! Кто такие, по какому делу?

Сабуров выехал вперёд и откликнулся привычно, по-офицерски:

— Сабуров, Дмитрий Александрович, с ватагой. Ездил по заданию исправника, возвращаюсь с докладом. Со мной — Дубравин Александр Алексеевич из Малого Днища, по делам канцелярским.

Старший караула — унтер с рябым лицом и выцветшими глазами — оглядел нас, оглядел ватагу, задержал взгляд на собаках, которые жались к лошадиным ногам.

— Сабуров, — унтер хмыкнул. — С ватагой, значит… Ну, езжайте. Только оружие при себе держите, а не палите по воронам, как в прошлый раз ваши молодцы устроили, когда перепились…

— Это не мои были, — Сабуров ухмыльнулся, и было непонятно, правду он говорит или нет.

— Ага, конечно, — буркнул унтер. — Открывай! — скомандовал он солдатам.

Ворота открылись, и мы въехали в Порхов.

После деревенской глуши город ошарашивал. Не размерами — Порхов уместился бы в пару петербургских кварталов, — а тем, что здесь были люди. Много людей. Живых людей, которые ходили по улицам, не оглядываясь через плечо и не хватаясь за топор при каждом шорохе.

Внутри крепости было тесно — дома стояли впритык, улочки кривые, узкие, две телеги не разъедутся. По деревянным мостовым грохотали колёса, на углах торговали пирогами и сбитнем, мальчишки гоняли по канаве мяч и орали так, что кони шарахались.

У коновязи перед трактиром фыркали лошади, из дверей тянуло щами и табачным дымом. Купеческие дома — деревянные, на каменных подклетах, крепкие, с вывесками: «Лавка суконная», «Аптека». На перекрёстке маячил будочник и провожал нашу кавалькаду ленивым взглядом.

Среди обычной городской суеты то и дело мелькало военное — солдаты в мундирах, фузеи у караулок, пушечные стволы на стенах. Город жил мирной жизнью, но жизнь эта проходила за каменными стенами и под охраной гарнизона, и это уже не казалось никому странным.

Мы ехали вместе до перекрёстка у собора, потом Сабуров придержал коня и повернулся ко мне.

— Ну, Дубравин, мне к исправнику. Доклад, бумаги, вся эта волокита. А ты давай размещайся, с дороги приведи себя в порядок. Есть тут постоялый двор, «Шелонь» называется, на набережной сразу за мостом. И перина без клопов, что по нынешним временам уже чудо, и пиво вкусное подают, и, — Сабуров наклонился ближе и понизил голос, — дочка хозяйская — страсть, как хороша. Мы-то, старые пни, нам уже ничего не грозит, а вот некоторые, молодые, горячие, да с самого Петербургу…

Сабуров откинулся в седле и расхохотался так, что лошади вздрогнули, а проходившая мимо баба с корзиной шарахнулась и перекрестилась.

— Дмитрий Александрович, — сказал я с достоинством, — я по делу приехал, а не за…

— А я тебя про дела и говорю! — перебил Сабуров, разом посерьёзнев. — Ладно, слушай сюда, Дубравин. Разместишься, умоешься — и как стемнеет, приходи в трактир «Три щуки». Это тут, на Торговой, любой покажет.

— Зачем?

— Я тут подумал по дороге, — Сабуров снова понизил голос и наклонился ближе. — Я к исправнику сейчас, доложусь по разведке. А после отдохнуть хочу. Исправник он тоже, после дня, так сказать, трудового. Тоже, думается, захочет еще порговорить, уже в неформальной, так сказать, обстановке. А там, глядишь, и Калинина с собой приведу. Настоящие дела, брат, — он ткнул пальцем мне в грудь, — не в кабинетах делаются. Смекаешь?

Я смекал. В кабинетах — бумаги, доклады, канцелярский язык и чиновничья осторожность. А в трактире — выпивка, разговор по душам и решения, которые принимаются до того, как их оформят на бумаге. Сабуров был не так прост, как хотел казаться.

— Смекаю, — сказал я. — «Три щуки», как стемнеет. Буду.

— Вот и ладно, — Сабуров протянул руку, и я её пожал. — Давай, Дубравин. Приведи себя в божеский вид и приходи. Калинин — человек аккуратный, ему нравится, когда собеседник выглядит прилично.

— Учту.

— А дочку хозяйскую зовут Алёной! — крикнул Сабуров уже на ходу, разворачивая коня. — Запомни!

И загоготал так, что с крыши ближайшего дома снялись голуби.

Ватага потянулась за ним. Я смотрел им вслед и думал, что Сабуров, пожалуй, из тех людей, которых полезно иметь в друзьях. И опасно — во врагах.

Я тронул Буяна и поехал искать постоялый двор «Шелонь». Перина, пиво и дочка хозяйская — это, конечно, заманчиво. Но «Три щуки» вечером важнее. Если Сабуров и вправду приведёт Калинина и исправника за один стол, полдела будет сделано ещё до того, как я переступлю порог канцелярии.

***

Когда стемнело, я отправился на поиски «Трёх щук».

Постоялый двор разместился у самого частокола в той части посада, где улочки петляли и ветвились, как заячьи тропы в кустарнике. Фонарей почти не было — два-три на весь квартал, и те чадили так, что от них было больше дыма, чем света. Закоулки, тупики, проходные дворы, заборы — сам чёрт ногу сломит. Я дважды свернул не туда, прежде чем выбрался на главную улицу.

Из дорожного я успел переодеться. Чистая рубаха, сюртук, сапоги протёр — не франт, конечно, но и не оборванец с большака. Кобуры с Лепажами снял и оставил в комнате — и так, пока по городу ехали, насобирал взглядов. Из оружия я оставил саблю на боку и терцероль в жилетном кармане. В городке-то спокойно, но привычка — дело такое.

После дороги я успел умыться, перекусить, и чувствовал себя, надо сказать, вполне по-человечески. Пива, нахваленного Сабуровым, пить не стал — вечер обещал быть деловым, и являться к исправнику с пивным духом было бы дурным тоном. А вот на дочку хозяина посмотрел.

Итак, она звалась Алёной.

И правда, ладная. Русая коса до пояса, румянец во всю щёку, глаза — карие, с чертовщинкой. И, кажется, рекомендована была Сабуровым не зря, потому что, когда подносила мне миску с кашей и кувшин с квасом, так и стреляла глазками из-под ресниц, так и норовила задеть плечом. И ту самую миску поставила на стол, наклонившись так, что я получил исчерпывающее представление о достоинствах, которые Сабуров деликатно обозначил как «выдающиеся».

Представление было впечатляющим. В другое время я бы, пожалуй, и задержался, и к пиву перешёл, и ещё разок попросил каши — исключительно ради повторения представления. Но сейчас было не до того. Потому я пообедал, кивнул хозяину и отправился в город.

Главная улица вела к центру — к Торговой площади, на которой расположились присутственные места и собор. Народу стало меньше, зато чаще попадались патрули — двое-трое солдат с фузеями, обходивших внутренний периметр. Один из них покосился на мою саблю, но ничего не сказал — дворянину оружие по закону положено, а по сюртуку и сапогам видно, что не бродяга.

На углу я перехватил босого вихрастого мальчишку, из той братии, что носятся по улицам до полуночи, и никакие мертвяки им не указ.

— Братец, «Три щуки» — это где?

— А это вам вон туда, барин, — мальчишка ткнул пальцем в переулок. — По Кузнечной до конца, потом налево, там и вывеска.

Я кинул ему копейку, он поймал на лету, сверкнул зубами и растворился в темноте. Шустрый народ — порховские мальчишки.

Трактир нашёлся там, где и было сказано, в конце Кузнечной, за углом, в приземистом каменном доме с широкими окнами. Над дверь болталась вывеска — три щуки, нарисованные друг за дружкой, кружком, каждая хватает предыдущую за хвост. Выполнено бойко, с огоньком — видно, что маляру заплатили, не поскупившись.

Я толкнул дверь и вошёл.

Внутри, несмотря на ранний вечер, было людно, шумно и густо накурено. Табачный дым висел слоями, огоньки свечей еле пробивались сквозь мглу, и в этой мгле галдели, хохотали, спорили и стучали кружками по столам человек, наверное, полсотни.

Все столы были заняты. Публика собралась самая разнообразная: купцы, мелкие чиновники в мундирах с засаленными воротниками, отставные офицеры, мещане, какие-то подозрительные личности в углу, которые притихли, когда я вошёл, и снова зашептались.

Место, в общем, было из тех, в каких и за кошельком следить надо, чтоб не лишиться, и за языком — чтоб не нарваться. То ли на вызов на дуэль, то ли просто на перо в бок в том самом тёмном переулке, по которому я сюда пришёл.

Я стоял у входа, оглядываясь и пытаясь разглядеть в дыму Сабурова, когда из дальнего угла раздался рёв, от которого вздрогнул ближайший купец и пролил пиво на соседа какой-то офицерик:

— Дубравин! Давай сюда, к нам!

Весь трактир, разумеется, повернулся на этот рёв. Полсотни пар глаз уставились на меня с тем жадным любопытством, с которым провинциальная публика разглядывает каждое новое лицо, — а лицо моё ещё и было объявлено на весь кабак фамилией, которую тут, может, кто-то и слышал.

Замечательно. Ну спасибо, Дмитрий Александрович. Нет ничего лучше известности для человека, которого и так половина уезда считает ссыльным душегубом.

Я, ругаясь про себя, протиснулся между столами — кто-то подвинулся, кто-то нет, и одного мне пришлось обойти вместе со стулом, потому что мужик был такой комплекции, что между ним и стеной не прошёл бы и кот, — и добрался до дальнего стола.

Стол был заставлен. Бутылка водки — уже початая. Штоф с чем-то тёмным, огромное блюдо с жареной рыбой — судак, если не ошибаюсь, миска солёных груздей. Хлеб, нарезанный ломтями, пара крынок с квасом. Сабуров, видно, не поскупился — или не из своего кармана угощал.

Сам Сабуров сидел у стены, раскинув локти, с чаркой в руке и усами, блестящими от жира, — видно, к рыбе уже приложился. Рядом с ним сидел человек средних лет — крепкий, коренастый, в гражданском сюртуке, но с выправкой, которую гражданский сюртук скрыть не мог. Спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок вперёд — так сидят люди, которым мундир привычнее партикулярного платья. Лицо у него было обветренное, жёсткое, с аккуратными бакенбардами. И глаза — цепкие, внимательные, оценивающие.

Напротив сидел Сергей Авдотьевич Калинин собственной персоной — секретарь уездного предводителя дворянства, а по совместительству мой недавний секундант. Увидев меня, он кивнул — сдержанно, но без холода.

— А, Дубравин, — Сабуров поднялся, широким жестом указал на свободный стул. — Присаживайся, в ногах правды нет. Калинина, Сергея Авдотьевича, ты уже знаешь, виделись. А это, — он повернулся к крепкому мужику, — стало быть, наш уездный исправник, Щукин Антон Владимирович. Антон Владимирович — это Дубравин Александр Алексеевич. Я вам о нём, ваше благородие, рассказывал.

Я пожал протянутую руку. Рукопожатие у исправника оказалось сухим, но крепким. Щукин. Три щуки. Я вспомнил вывеску и тихонько хмыкнул. Что ж, кое-что начинало проясняться. Я ведь ещё на входе удивился, с чего бы исправнику и секретарю предводителя дворянства сидеть в заведении для купцов и мещан. А оно вон как — хозяин, видимо, не чужой человек. Или заведение… не чужое, скажем так.

— Вот, держи! — не успел я сесть, как Сабуров ткнул мне в руки наполненную чарку. — За знакомство! Александр Алексеич у нас — тот ещё рубака и истребитель нежити, — Сабуров обращался к исправнику, но голос его разносился, подозреваю, до соседних столов. — У Козодоева на охоте кабана положил одним выстрелом! А потом саблей с десяток непокойцев настрогал, когда они в овраге Варю Козодоеву сожрать пытались!

— А до этого младшему Краснову ухо отстрелил, — негромко сказал Щукин и посмотрел на меня без улыбки. — Наслышан. Наслышан, Александр Алексеевич.

Сабуров широко оскалился.

— Стало быть, и до вас молва докатилась, Антон Владимирович!

— До меня докатилась не молва, а оба Красновых, старший и младший, — исправник отпил из чарки. Говорил он спокойно, ровно, без нажима — но от этого спокойствия делалось неуютнее, чем от крика. — На следующий же день. Рассказали мне, как сосланный из Петербурга Дубравин, которого за смертоубийство только чудом на каторгу не отправили, едва приехав, за старое принялся.

За нашим столом воцарилась тишина. Сабуров перестал лыбиться, Калинин невозмутимо жевал груздь.

— И, честное слово, — продолжил Щукин, — если бы не подвернулся мне Сергей Авдотьевич, который, как выяснилось, на той самой дуэли секундантом был, — стучались бы к вам, Александр Алексеевич, приставы в ворота. Которых очень интересовал бы вопрос, почему это ссыльный, которого отправили из столицы, у местных властей не отметился, и с какой стати уважаемых людей стреляет. Потому как подано мне это было едва ли не как разбойничье нападение.

Я смотрел на исправника и чувствовал, как внутри начинает подниматься тихая злость. Умение держать себя в руках, которым я так тщательно воспитывал в себе после той злополучной дуэли, вследствие которой меня сюда и законопатили, сейчас проходило серьезное испытание. Потому что одно дело держать лицо при игре в преферанс, допустиим, и совсем другое — когда тебе в это самое лицо, при свидетелях, за чужим столом, пересказывают клевету, а ты еще и должен сидеть, кивать и улыбаться.

Но я же решил пересмотреть свои взгляды на жизнь? Решил. Вот и пересматриваю.

— Право слово, Антон Владимирович, — сказал я, глядя исправнику в глаза, ровно и спокойно. — Сейчас и у меня появляется желание подать жалобу. На того, кто слухи да клевету обо мне распускает. Статуса ссыльного я официально не имею. Смертоубийств не учинял. На дуэль был вызван, а не вызывал. То, что вызвавший сам пожелал до смерти стреляться, — это его выбор. Что до ранения Краснова-младшего, — я помолчал, — будь я настолько отчаянным душегубом, как вам описали, то, поверьте, Краснов бы к вам не с простреленным ухом приехал, а привезли бы его в ящике деревянном, с дыркой ровно промеж глаз. Столицу я покинул, потому что случай тот на меня оказал скверное воздействие. Решил пересмотреть кое-что в своей жизни и заняться отцовским наследством. А что касается обеда у Козодоева — так тут уж, простите, не моя вина. А вина старшего Краснова, который сына в детстве порол мало и не объяснил, что языком трепать, как помелом — дело последнее. А уж если треплешь — думай, в чью сторону.

Исправник смотрел на меня, не мигая. Потом коротко хмыкнул.

— Знаю я вашу историю, Александр Алексеевич. И о статусе осведомлён. И о том, что такового вы не имеете исключительно благодаря доброй памяти отца вашего, который верно служил государю, живот за него положил, да друзей добрых после себя оставил. О том, что Краснова-младшего вы подстрелили за дело, тоже знаю. Как и о том, что только по собственной доброй воле его не пристрелили насмерть. Всё я знаю, должность у меня такая, — он отпил ещё и поставил чарку. — И правильно вы сделали, что Сергея Авдотьевича в секунданты позвали. Кому другому я бы, может, и не поверил. Потому приставы к вам и не наведались.

Он помолчал.

— Да только я вас предупредить хочу. Мне в моём уезде беспорядков не надо. Я их не терплю. Мне тут и без того с мертвяками возни по горло. Так что имейте в виду, пожалуйста, Александр Алексеевич.

Я смотрел на исправника. Тон разговора мне не нравился. Категорически не нравился — эта манера сначала предъявить, потом сказать «я всё знаю», и в конце как бы предупредить. Как бы по-добренькому. Следственный приём, не беседа. Но делать нечего. Исправник — не Краснов. С исправником ссориться нельзя, а стреляться — уж тем более. Особенно когда тебе от него нужны солдаты, бумаги и добрая воля.

— Я вас услышал, Антон Владимирович, — сказал я.

По тону было понятно, что это именно «я вас услышал» — а не «слушаюсь» и не «не извольте беспокоиться».

Щукин посмотрел на меня. Я посмотрел на Щукина. Калинин, доевший груздь, с интересом натуралиста смотрел на нас обоих.

Сабуров, почуявший, что разговор пошёл в совсем иное русло, хлопнул ладонью по столу.

— Так, господа! Что-то мы куда-то не туда завернули. Это всё от излишней трезвости, я вам точно говорю. Давайте-ка выпьем, закусим как следует, а дела — дела потом. Кстати! Помню, был у меня на Кавказе случай…

Дальше всё пошло по накатанной. Сабуров травил байки, Калинин периодически смеялся, но всё больше налегал на водочку и закуски. Исправник хмыкал, слушал Сабурова с интересом, но без подобострастия.

Трактир шумел, я сидел без настроения, не отказываясь от выпивки, когда наливали, не обжираясь, но закусывая и всё больше думая о своём. Мысли в голове вертелись мрачные, не давала покоя история с Красновым.

Не зря, стало быть, Варя меня предупреждала. И впрямь — говно человек оказался. Надо же, после проигранной дуэли взять отца и побежать исправнику жаловаться… В Петербурге после такого ему бы ни в одном салоне руки не подали. Здесь нравы попроще, да…

Вот же урод! Нужно было и впрямь дострелить его, да и дело с концом!

Я резко оглянулся, в очередной уже раз поймав на себе чужой взгляд, и снова никого конкретного не заметил. Народу полно, но кто-то явно интересовался моей персоной больше обычного. Понять бы, кто да с какой целью…

Моё внимание снова переключилось на разговор за столом, который сейчас шёл на повышенных тонах.

— А я говорю — нет у меня людей, Сабуров! — громче, чем следовало бы, говорил Щукин. — Какой гарнизон? О чём речь? Ты думаешь, будь у меня людей в достатке, я бы тебе, оглоеду, платил из уездной казны, чтоб твоих головорезов на разведку отправить? У меня самого шиш да маленько, случись чего, на все стены не хватит. А ты — солдаты, гарнизон… Ты что думаешь, у меня тут полк императорской лейб-гвардии расквартирован? У меня самого два калеки в три ряда, и те инвалиды! Так что не может быть даже речи!

— Антон Владимирович, да пойми ты! Орда, ежели досюда дойдёт — тебе ж самому плохо будет! Она ж придёт не так, как сейчас, она в силах тяжких будет! Их на Валуйки напало пятьсот голов, после — под семь сотен стало. А сколько народу жило в тех деревушках, что я потом растерзанными нашёл — тут тебе виднее, сам посчитай, сколько мертвяков теперь на Порхов движется! Ежели они ещё и нас пожрут по дороге…

— Вот как пожрут — тогда и поговорим, — отрезал исправник. Впрочем, тут же объяснился, видя, как наливалось кровью лицо Сабурова. — Ну нет у меня людей, Дмитрий Саныч, не-ту! А есть приказ: гарнизон держать в крепости, экспедиций не проводить, помещикам да дворянам сдерживать мертвяков самостоятельно. Всё, чем я могу тебе помочь — пороха бочонок выделить на оборонные нужды. Да вон ещё… — исправник задумался на миг, потом махнул рукой и повернулся к Калинину. — Сергей Александрович. Александр Алексеевич к нам по делу канцелярскому приехал. Он к тебе завтра зайдёт — ты уж сделай так, чтоб оно в его пользу решилось, добро?

— Всенепременнейше, Антон Владимирович, всенепременнейше, — закивал Калинин, бросив на меня взгляд. — Не извольте беспокоиться. Сделаем всё, что сможем, в лучшем виде.

А вот тут настроение у меня приподнялось. Стало быть, Сабуров с Щукиным уже и моих крестьян выморочных обсудить успел? Ну, хват, ну молодец! М-да. Видимо, если орду сдюжим, придётся его в гости звать, стол накрывать. Я и не надеялся, а оно вон как…

Впрочем, полностью погрузиться в ликование мне не дали два слова, которые я только что услышал в разговоре. И звучали эти слова как «бочонок пороха».

— Спасибо за содействие, Антон Владимирович, — повернулся я к исправнику. — Скажите, а я вот сейчас про порох услышал… Его же всем, кто на пути орды стоит, выделяют, получается? На оборонные нужды? — мой голос звучал слаще шербета, но Щукина было не провести.

Впрочем, то ли и правда он человеком был неплохим, просто строгим, то ли Сабуров был прав, и всё это исключительно от излишней трезвости, только осаживать он меня не стал, лишь засмеялся да отсалютовал чаркой.

— А тебе, Александр Алексеич, палец в рот не клади — по локоть откусишь. Вылитый отец, как есть… Зайдёшь завтра в управу, выпишу тебе бумагу, заберёшь у интенданта свой бочонок. На вас ведь орда и впрямь в первую очередь навалится…

Дальше выпили за щедрость государя — на деле, полагаю, о нуждах дворянства в Порховском уезде знающего только то, что они есть, за сухость пороха, ну и за то, чтоб орда проклятая в болотах сгинула, до нас не добравшись. Ещё через несколько тостов Сабуров начал намекать на поездку к неким дамам, Калинин стал клевать носом, и я засобирался.

— Да ты чего, Дубравин! — гудел на весь трактир Сабуров. — Да поедем кутить! Ночь только начинается!

С большим трудом сумел я его убедить, что нынче мне абсолютнейшим образом не до кутежа, нарвался на шутку о том, что меня, должно быть, ждёт дочка хозяина постоялого двора, откланялся и направился восвояси.

Воздух на улице был прохладным и крепким, аж голова закружилась. Хотя, полагаю, причиной тому была всё же не особенность Порховской атмосферы, а количество выпитого за столом с неугомонным Сабуровым.

Как бы то ни было, настроение у меня было пречудеснейшим, и восвояси я направился, легкомысленно насвистывая популярный мотивчик. Фонари горели хорошо, если через один, и каждый раз, когда я впотьмах спотыкался, свист сменялся приглушённой руганью.

Я уже миновал основную часть пути и углубился в совсем уж тёмные переулки посада, когда сзади послышались шаги. Резко остановившись, я прислушался. Нет, никого, тишина.

Пожав плечами, я пошёл дальше — и шаги тут же послышались снова. Моментально протрезвев, я незаметно положил руку на рукоять сабли.

Старательно делая вид, что ничего не изменилось, я сознательно изменил маршрут, желая понять, вправду ли за мной кто-то увязался, или это возвращается на постоялый двор такой же припозднившийся гуляка.

Тот, кто шёл следом, кем бы он ни был, свернул следом за мной. Окончательно уверившись, что таких совпадений не бывает, я начал прикидывать варианты.

И в тот момент, когда я уже почти решился развернуться и спросить у преследователя, какого, собственно, чёрта он ко мне привязался, впереди из подворотни навстречу мне шагнула фигура.

— Ваше благородие, не уделите минутку? — послышался хриплый голос. Крупная фигура перегородила проход, а шаги позади ускорились.

Сомнений у меня не осталось. Сделав быстрый шаг в сторону, я развернулся так, чтобы видеть обоих неизвестных, выхватил саблю и прижался спиной к стене.

— Конечно. Я к вашим услугам, господа. Чего изволите?