Некоторые мысли о существовании и сознании

Вступление

Да не будет недоволен читатель изобилием невнятных мыслей и сомнительных примеров и иллюстраций, коими, как может ему показаться, пестрит эта попытка рассуждений о столь размытой и во всех отношениях демагогической теме, как существование и тем паче его корреляция с человеческим (да и чьим бы то ни было вообще) разумом, сознанием. Поскольку в отличие от живого общения с оппонентом или собеседником, когда наличествует возможность прекратить объяснения и упрощения исследуемой темы ровно тогда, когда станет видно, что слушатель все уловил в точности, как хотелось рассказчику, здесь, в статичном тексте, такой возможности все же не присутствует, мне необходимо предельно, на мой взгляд, подробно и испытывая разные степени «сложности» объяснений изложить собственные измышления, дабы каждый читатель, согласовываясь с его собственной способностью к восприятию тех или иных пояснений чужих мыслей, мог по крайней мере в общих чертах уразуметь и принять к сведению мои — не назову это идеями, но рассуждениями или соображениями, — хотя, признаться, мне было бы весьма лестно, если бы эти самые рассуждения стали бы также предметом моего (или даже чьего-нибудь еще) спора или совместной дискуссии с читателем, потому как это послужило бы для меня сигналом, что они не настолько оторваны от реальности, как мне порой кажется. Именно ввиду кажущихся мне иногда избыточными объяснений и дополнений к обсуждаемой теме или тезису я и предлагаю читателю, лишь только тот полностью и исчерпывающе, как ему представляется, осознал мою мысль, что я пытался донести, пропустить эти самые «излишние разжевывания», предназначающиеся в большей степени для людей иного склада ума, которым, вероятно, они покажутся вполне себе уместными, и перейти прямиком к следующей поднимаемой теме — надеюсь, с таким подходом ни один читатель не укажет ни на недостаток пояснений (за вычетом, разве что, допущенного по случайности или по причине нехватки знаний в той или иной области), ни на их чрезмерную навязчивость и, так сказать, «пустопорожние переливания».

Глава I: Объективность сознания и органов чувств

Первым делом, полагаю, следовало бы сказать несколько слов о самом человеческом сознании. Мне представляется странным и весьма занимательным сам факт того, как из неживых частей, которыми являются, в частности, атомы, составляющие животные тела и их элементы, получается живой объект, способный перемещаться и действовать как бы по «воле», что зовется также инстинктом. Конечно, ни в какое, казалось бы, сравнение с человеческой волей животная воля не идет и идти не может, ибо человек, как ему кажется, весьма явно отделен от животных тем, что он называет «разумом» и «сознанием», и именно это составляет еще более удивительную вещь: из неживых частей вышло не просто живое, но еще и сознающее себя и окружающий мир существо.

Другой вопрос, конечно, что же собой являет это самое сознание и не представляет ли оно собой фикцию для объективного мира, лишь мерещась человеку. Как может быть человек уверен не только в реальности бытия вообще, но хотя бы в том, что он действительно разумен и мир вокруг него воспринимается им верно и объективно, если заведомо известно, что информацию он получает посредством собственных органов чувств, однако доподлинно неизвестно, являются ли те объективно реальными и объективными вообще, а человек не имеет способа это проверить? Как известно, глаза улавливают видимый свет, уши – звуковые волны и так далее, и эти воздействия, вполне вероятно, имеют объективную, реальную природу и происхождение, представляя собой действительные процессы и явления, но возможно ли это доказать, опираясь лишь на сами глаза и уши? Человек способен познавать многое, если не всё, в пределах мира, в котором он живет, пользуясь своими органами чувств и мышлением, но он не в состоянии не только осознать, но и даже точно и достоверно предположить, что именно находится вне этих самых пределов, когда заканчиваются его возможности мыслить и ощущать воздействия мира. Интересно также то, что человек, будучи наделенным сознанием, не может проверить с его помощью, является ли оно реальным и объективно существующим.

Для подобной плодотворной проверки человеку (как и любому разумному существу в принципе) потребовалось бы объективное и доподлинно существующее стороннее средоточие иного, отдельного разума и сознания, чье существование было бы ясно представлено человеку, равно как и существование человека было бы ясно представлено ему, что означает, что они оба имеют достаточные знания один о другом и о взаимном присутствии в реальности. Бесспорно, сторонний разум не смог бы оценить существование человека и его сознания, не разумея его присутствия, а также проверка была бы бессмысленна, если бы человек не узнал бы о ее результатах ввиду того, что не знал даже о существовании этого самого стороннего разума. Однако одного факта взаимного осознания и ощущения, как мне представляется, недостаточно, ибо даже в таком случае они оба могут питать недоверие друг к другу и сами к себе, мотивируя его тем, что их собственные сознания являются фикцией. Таким образом, для разрешения этого конфликта им бы потребовался третий сторонний разум, выступивший бы судьей в их предположениях, которые, однако, так и не утихли даже после появления их друг перед другом. Тем не менее, третий разум также правомерно может питать недоверие к существованию его собственного сознания, считая их — сторонний разум и человека — плодом собственного воображения, рожденного в несуществующем мышлении, равно как и каждый из оставшихся может подумать так про двух других. Выходит, что троих судей недостаточно для разрешения заявленной проверки, но при дальнейших попытках увеличить количество действующих лиц результаты не приближаются ни на шаг, ибо все уже появившиеся и еще только появляющиеся разумы будут по-прежнему считать, что остальные члены эксперимента существуют лишь в их субъективной фантазии. На основе этого я делаю вывод, что человек даже посредством появления неограниченного количества сторонних разумов не сможет в конечном итоге убедиться в том, что его сознание объективно и реально, ибо по-прежнему невозможно отличить выдумку и воображение от реальности, пусть даже эти самые разумы и убедительно говорили бы о своей реальности. Более всего, даже если рассматривать действительно, заведомо существующий сторонний разум (для простоты понимания заключим, что Вселенная и бытие действительно существуют, и нам предстоит выяснить лишь существует ли сознание у человека внутри них), который заявит человеку о своей реальности и будет истинно справедлив в этом заявлении, то отсюда все еще понятно, что человек не будет убежден его словами. Доказательством этому служит то, что даже в пределах этих рассуждений мы уже сумели вообразить заведомо существующий разум, и потому появись такой взаправду, мы не смогли бы отличить его от фикции нашего сознания.

Глава II: Конфигурация существования и ее типы

Стоит иметь в виду, что я использую не вполне привычное понимание слова «существование», подразделяя его на две ветви. Одна из них — субъективное существование — являет собой скорее перечень свойств объекта, которые мы вообще способны воспринять, и на их основании мы полагаем, будто бы объект существует: субъективно. На самом деле, объект может и не иметь никаких таких свойств и черт, особенностей, которые мы можем получить при помощи наших органов чувств и обработать при помощи нашего сознания и мышления, и в таком случае мы говорим, что объект субъективно не существует. Конечно, факт субъективного несуществования объекта никак не связан с его существованием вообще, ибо априорное, истинное существование является чем-то скорее непостижимым и неописуемым, нежели просто набор фактов и наблюдаемых или ненаблюдаемых истечений и воздействий объекта. Именно поэтому я выделяю вторую ветвь понимания слова «существование» — объективное существование. Оно включает в себя все признаки и свойства, которыми обладает объект, независимо от нашего восприятия, нашего опыта и наших мыслей. Бесспорно, мы не можем и никогда не будем в состоянии эмпирически (равно как и теоретически) удостовериться в том, что список известных черт того или иного предмета или явления исчерпывающий — более того, мы не способны даже предположить, где эти черты заканчиваются и сколько их может быть вообще. Посему объективное существование скорее надуманный термин, вводимый мною лишь чтобы мы имели возможность о субъективном существовании, отделив, обособив его в контексте человеческого восприятия и сознания.

Так, объективное и субъективное существование суть перечисления свойств объекта, однако субъективное совершенно не обязательно полностью или хотя бы частично включается в объективное. Поскольку каждый объект в рамках данного критерия получает право существовать или не существовать субъективно и объективно, то имеют место четыре конкретных случая.

Во-первых, объект может существовать как субъективно, так и объективно. Что же это значит? Это значит, что у него наличествуют как проявления, могущие быть воспринятыми человеком и пройти обработку его сознанием (читай: визуальный аспект, исходящий от него звук, осязаемость, запах и тому подобное), в которых человек не сомневается в силу отсутствия иных средств выяснения истины касательно этого самого объекта, так и проявления, которые-таки останутся за пределами человеческого восприятия и даже мышления, и о самом присутствии которых человек не волен даже догадаться и предположить.

Во-вторых, объект может не существовать ни субъективно, ни объективно. Это, пожалуй, наиболее простая форма существования — отсутствие. Такого объекта попросту нет, и даже его образ, сформированный какими бы то ни было стечениями мысли или окружающими факторами, или ложные воспоминания, псевдореминисценции или галлюцинаторные конфабуляции, не способны появиться в голове у человека, ибо согласно методу рассмотрения именно таких разграничений понятия существования подобная конфигурация (то бишь несуществование как субъективное, так и объективное) заключает, что объект не имеет никаких свойств вовсе.

В-третьих, объект может не существовать субъективно, но существовать объективно. На самом деле, с точки зрения человека (а конкретно — его восприятия, и не только с привлечением чувств и ощущений, но и также способности к размышлениям и теоретическим представлениям и предвосхищениям даже того, что вообразить напрямую не выходит) объективное существование и его ожидание не сильно разнится ввиду субъективного несуществования: так или иначе, человек все равно неспособен его обнаружить, хоть бы объект объективно существовал бы или нет; иными словами, если от объекта не исходит никаких удобоваримых истечений и воздействий, то его объективное существование не будет сильно волновать человека, поскольку тот не будет представлять себе даже сам предмет, не говоря уже о том, чтобы размышлять об объективной действительности. Однако, хотя бы теоретически предполагая, что существование некоторого объекта имеет именно такую конфигурацию, мы можем заметить, что хоть человек и неспособен напрямую, используя лишь собственные, первозданные органы чувств, «узреть» этот объект, но будучи существом не обделенным интеллектом и этаким навыком саморазвития, прибегая к различного рода ухищрениям, он все же может обнаружить следы присутствия этого самого объекта. Так, человек не в состоянии напрямую наблюдать радиацию или магнитное поле, он не может ощутить на себе их воздействие (здесь разумеются именно воздействия, затрагивающие непосредственно физическое ощущение, осязание кожей или вкусовое восприятие), не может услышать звук, и посему до определенного периода человеческой истории, пока не были в доступности известные средства их детекции и изучения, радиация и магнитные поля субъективно не существовали, но взглянув на них сейчас, мы, конечно, понимаем, что объективно они существовали и в те времена. Именно поэтому, пользуясь аналогией с вышеприведенными примерами, можно если и не заявить, то по крайней мере с некоторой уверенностью предположить, что некоторые объекты, об априорном существовании которых мы сейчас даже не задумываемся, или объекты, которые являются истинными источниками тех явлений, чьими первопричинами мы величаем истечения предметов, возможно, совершенно к ним не относящихся, на самом деле обнаружат себя через определенное время, даровав те ключи к разгадке некоторых тайн, которые сейчас от нас сокрыты.

В-четвертых, объект может существовать субъективно, но не существовать объективно. Наверное, это наиболее интересная и сложная конфигурация существования объекта, потому как ко всем трем предыдущим возможно было без изменений провести следующую иллюстрацию. Пусть в некотором пузыре сидит человек, который способен видеть (и слышать, и чувствовать, разумеется, тоже) и изучать все, что лежит в пределах этого пузыря, но выбраться за эти пределы или обнаружить какой-либо объект, лежащий вне пузыря, достоверно, а не по случайности догадавшись или по счастливому стечению обстоятельств предположив его наличие, он не может. Мы же, как наблюдатели, займем место высшего разума, находящегося не только вне сферы, в которой заточен этот человек, но и в принципе вне рамок каких бы то ни было взаимодействий и взаимовлияний, ограничивающих или сдерживающих наши проявления или промыслы. Следуя такому распределению ролей и возможностей, три конфигурации существования объектов будут выглядеть в этих условиях следующим образом — субъективно и объективно существующий объект будет либо полностью находиться внутри пузыря, либо отчасти проникать в него, а человек будет изучать ту часть, что попала в пузырь, лишь бесцельно гадая, весь ли объект он исследует, или же только его кусок; субъективно не существующий, но существующий объективно предмет будет находиться строго вне пузыря, а значит, и вне досягаемости цепких лап человеческого сознания, и оно, несмотря даже на похвальное и в высшей степени скрупулезное тщание обоснованно и эмпирически (а не тыкая пальцем в небо на теоретическом уровне) догадаться об этом предмете, в любом случае потерпит неудачу в этих попытках. Не существующий ни объективно, ни субъективно предмет, конечно, попросту не будет находиться ни пузыре, ни вне его, ни даже у нас, наблюдателя, в голове, не взирая даже на нашу локальную вседозволенность и всемогущество. Все эти три конфигурации, как мне кажется, довольно неплохо вписываются в подобную концепцию с пузырем, однако четвертая конфигурация — предмет, существующий субъективно, но не объективно — здесь совершенно невозможна, потому как она являет собой не что иное, как фантазию человека, как его воображение и бесплотные видения, не имеющие ничего общего с реальностью вообще. Предмет, имеющий такую конфигурацию существования, видится человеку вполне себе плотским, если так можно выразиться, он может иметь физические характеристики, свойства, оказывать кажущиеся весьма и весьма действительными и бесспорными воздействия, однако на самом деле это лишь выдумка, измышление сознания. Интересная особенность таких объектов заключается в том, что человек фактически не имеет никакой возможности достоверно утверждать, что они его не окружают, что все, что он видит, не является существующим лишь субъективно. Таким образом, тут потребуется некоторое видоизменение той иллюстрации с пузырем, которую я привел ранее: теперь этот самый пузырь и есть сознание, а все, что в нем находится — только субъективно существующие предметы. В такой концепции все еще допустимы объекты, несуществующие вовсе, однако присутствие объектов, которые существуют как субъективно, так и объективно, теперь находится не то, чтобы под нашим, наблюдательским, сомнением — оно сомнительно для человека внутри пузыря. У него нет никаких оснований полагать, что все то, что он видит — хоть сколь-нибудь реально, хоть немного выходит за пределы этого самого пузыря (пусть он и не предполагает, что находится в пузыре), и потому лишь раз усомнившись в объективности существования того или иного предмета, он будет питать недоверие к окружающим его предметам вообще, но примечательно, что он совершенно не обязательно неправ.

Глава III: Экзистенциальный дуализм

После введения этих четырех типов конфигурации существования объектов понятно, что вопрос объективного существования человеческого сознания все еще открыт и ответ на него неизвестен, равно как и неизвестен даже сам факт того, будет ли этот ответ когда-либо найден, ибо каждый аргумент в пользу любой позиции — существования и не существования этого самого разума — можно рассматривать как лишенный смысла, поскольку он присутствует в самом проверяемом сознании и называется именно самим проверяемым сознанием; иными словами, любой аргумент имеет исключительно или хотя бы частично человеческую природу, ибо он придуман самим человеком посредством его сознания или получен извне и познан им, и потому, являясь плодом или результатом обработки этого самого сознания, не может объективно сказать, существует ли оно. Также аргумент не может иметь полностью нечеловеческую природу, ибо в таком случае он не будет осознан человеком и не будет им посему рассмотрен, и, как следствие, не откроет таимую им истину, если таковая в нем присутствует.

Я думаю, следует рассмотреть вопрос о самом факте существования чего-либо вообще. Следует ли существование (даже не прибегая к его разделению на субъективное и объективное) рассматривать и изучать как процесс или как явление? С одной стороны, существование, по-видимому (принимая во внимание необъективность человеческого сознания и понимания вещей вокруг, я в состоянии лишь предполагать), занимает определенное время у любого объекта, как если бы существование было процессом. Также, с другой стороны, любой объект, который человек может воспринять непосредственно при помощи органов чувств или даже представить посредством одних лишь воображения или фантазии, как мы говорим, «существует» (во втором случае, лишь мысленно, но тем не менее), и, следовательно, с подобной точки зрения, существование — явление для объекта, его свойство. Посему, учитывая указанную выше двойственность сущности этого понятия, я представляю себе существование двояко: как процесс и как явление и свойство одновременно, потому как оно используется в определении пределов некоторого временного промежутка, относящегося к какому-то объекту, и для обозначения этого свойства у этого самого объекта, и потому для разграничения обсуждаемого аспекта существования следовало бы пояснять, идет ли речь о процессе или о явлении, если это не явствует из контекста напрямую или если это имеет принципиальное значение — этакий экзистенциальный дуализм.

Существование, как и в принципе человеческая терминология, представляет собой во всех проявлениях искусственный термин, стремящийся обобщить некоторые факты и свойства мира и содержащихся в нем объектов, дать им характеристику. Однако в отличие от множества других понятий, понятие существования, как мне кажется, человеком больше понимается по наитию, естественно и не задумываясь, нежели при помощи мышления и рассуждений, потому как оно слишком плохо поддается описанию, выражая собой нечто фундаментальное, относящееся, в конечном итоге, ко всем мыслимым объектам. Но, поднимая тему объективности окружающей человека реальности и возможности действительного познания ее им, невозможно не затронуть также и эту тему, тему существования — существует ли человек, существует ли его сознание и существует ли сам мир, что подобно огромной ячейке хранит их в себе?

Если существование сознания так или иначе было обсуждено выше, то вопрос существования человека как физической оболочки, заключающей в себе само сознание, не был раскрыт в той же степени подробно. На самом деле, поскольку человек состоит из вещества, содержащегося в окружающем мире и являющегося его частью, а также перемещается и действует внутри этого мира, то и вопрос его существования тесно связан с вопросом существования самого мира и, по сути, даже совпадает с ним. Однако здесь я вижу некоторый нюанс, который привожу, дабы избежать софизма: несмотря на то, что чтобы раскрыть вопрос существования человека, нужно раскрыть вопрос существования мира вообще, но одно лишь раскрытие последнего не дает автоматического ответа на первый вопрос. Таким образом, чтобы приблизиться к пониманию о реальности человека, нужно не только рассмотреть сам мир и его действительность, но и затем вернуться к теме человека. Здесь, тем не менее, присутствует определенная проблема, поскольку все рассуждения приведены человеком, и потому по умолчанию не могут являться достоверно истинными и объективными касательно мироздания, и, как следствие, самого человека в частности. Поэтому следует принимать нижеследующую информацию во внимание как субъективные размышления, лишь стремящиеся к объективности, но ни в едином моменте на нее однозначно не претендующие и о ней применительно к себе ни в коем случае не заявляющие, а также, полагаю, необходимо заранее оговориться, что подобные мысли в силу такой непостижимости и непознаваемости этой темы существования чего бы то ни было рождают огромное количество условностей, которые необходимы для пассивного понимания и будут мгновенно развеяны и низвергнуты до ложных, если кто-либо попытается их воспроизвести как объективные или тем более исключительно истинные.

Глава IV: Высший разум и существование сознания

Возвращаясь к теме существования мироздания, нужно отметить, что мы не можем абстрагироваться от человеческих понятий и терминологии в ходе этих рассуждений, поскольку само слово «существование» не имеет смысла без применения к человеку, ибо его сознание и является главным определителем существования чего бы то ни было, и поэтому постулирование ради простоты, что «мир, предположим, существует» будет неверным, если не учитывать человека в нем. Таким образом, нам придется рассматривать окружающий мир исключительно с привлечением человеческого восприятия. Так, мир действительно существует с субъективной точки зрения любого человека, невзирая на его взгляды и убеждения, поскольку человек так или иначе воспринимает этот мир при помощи своих органов чувств или мышления, однако выйти за пределы субъективности нам едва ли позволяет сам человек, но нам-таки следует попытаться это сделать. Признаться, утверждение, что существование определяется исключительно человеческим сознанием, является не вполне точным, поскольку, на самом деле, я думаю, что существование определяется любым сознанием — субъективно, разумеется, ибо ни одно сознание по вышеуказанным причинам не способно достоверно узнать, реально ли оно и мир, его окружающий, или нет, — и потому можно провести попытку анализа через призму восприятия того же мира, но уже (гипотетическим) разумом, отличным от человеческого.

Во избежание подобного парадокса, как с разумами, которые неспособны отличить фикцию от реальности из-за природы самой реальности, следует заблаговременно привести следующий пример из древнеиндийской притчи, пусть и несколько искаженный по сравнению с оригиналом. Два слепых человека прикасаются к слону, ощупывают его, и потому каждый из них субъективно, но с надеждой на собственную правоту, полагает, что это именно, что они чувствуют — одному кажется, что это змея, ибо он щупает хобот слона; второму кажется, будто бы он трогает дерево, хотя на самом деле касается ноги слона; однако лишь зрячий человек, находящийся рядом с ними и видящий всего слона целиком, может достоверно для всех троих сказать, действительно ли это то, что они ощущают от прикосновений. Построив из этой аллегории модель реальности, получается примерно следующее: мы, люди — равно как и гипотетический сторонний разум — «слепы», поскольку не в состоянии определить существование нашего мира, и потому лишь предполагающие что-то, но если «существует» (бесспорно, это условность, но за неимением другого подходящего, но не вызывающего противоречия слова, приходится использовать это понятие) некий более высший разум, могущий «узреть» истинную в данном контексте природу нашего мира и конкретно сказать, существует ли он, или не существует, то из троих перечисленных действующих лиц лишь он, высший разум, и способен это сделать. Не стоит поддаваться непониманию, почему я допускаю возможность несуществования нашего мира при условии «существования» высшего разума — поскольку понятие существования является лишь чисто человеческим (равно как и относительно любого другого сознания того же уровня), и отражает, в частности, способность разума воспринимать четко установленные и определенные формы информации (например, свет как визуальная информация через глаза или звук как звуковая информация через уши), то понятие несуществования будет означать буквально отсутствие тех источников информации, истечения которых сознание принять и уразуметь не в состоянии; иными словами, «несуществующий» объект — это такой объект, исходящую от которого информацию субъект не может уловить, и потому не может достоверно знать о его истинном присутствии или отсутствии, а равно и о его свойствах. Пользуясь именно таким толкованием этого понятия, я и допускаю возможность несуществования этого мира, если таковое покажет тот самый гипотетический высший разум, поскольку в этом случае все воспринимаемое человеком будет являться фикцией, рожденной его фантазией, а реально наличествующие объекты будут скрыты от его понимания и осознания.

Итак, проверить существование мироздания вокруг человека возможно лишь при помощи некоего высшего разума, что обладает заведомо достоверной информацией, во-первых, о человеке и его сознании и, во-вторых, о самом мире и о сокрытых от человеческого разумения объектах. Но что касается самого человека? Существует ли он сам? Будучи предоставленным самому себе и своему несовершенному сознанию, что неспособно даже узнать хотя бы примерные масштабы своего несовершенства, человек не может взглянуть на себя со стороны так, чтобы доподлинно узнать о своем существовании, посему требуется вновь прибегнуть ко введению в эти размышления гипотетического высшего разума. Возвращаясь к последней трактовке понятия существования и понятия, обратного ему, человек как физическая оболочка может вполне себе и не существовать в таких пределах мышления, поскольку любое его физическое проявление, сознаваемое его разумом, все еще находится во все тех же границах восприятия, и если человеческое тело не имеет более каких-то прочих физических характеристик и свойств, недоступных разумению, то оно действительно не существует, ибо так укажет высший разум, в случае, если и мир вокруг также не существует. В том и проявляется взаимосвязь мира и человека как личины: если мир объективно существует, то существует и человек, ибо сделан он из того материала, который, как определено, существует; и обратно: если мир объективно не существует, то человек также не существует, ибо таков и материал, из которого он «сделан», а все воспринимаемое им — лишь воображение сознания. Выходит, что сознание в конечном итоге является чем-то, что вынуждено объективно существовать в обоих случаях, и от каждого конкретного случая зависит лишь, будет ли оно иметь физически реальное для человека воплощение, или нет.

Глава V: «Сознание определяет бытие, или бытие определяет сознание?»

Так или иначе, мне все же представляется в высшей степени странным и привлекательным, что у неживого, исходя из сути составных частей, что суть атомы, человека, как я писал выше, появляется такое свойство, как сознание, тем более столь укоренившееся в мироздании, что объективно существует вне зависимости от субъективного существования самого человека, что есть его носитель, и мира вокруг него. На основе этого у меня зародился вопрос: сознание ли все это? В самом деле, мы заперты в каждом моменте времени без возможности свободно двигаться, пока время необъяснимо и неумолимо движется лишь вперед, и никто не может проверить, действительно ли мы что-то ощущаем, видим, слышим и понимаем, кроме нас самих относительно друг друга, субъективных и предвзятых судей. Несмотря на то, что нам кажется, что мы вольны что-либо делать или чего бы то ни было не делать, так или иначе, в конечном итоге некое деяние все же будет совершено, будь то действие или бездействие, но отчего-то мы не называем камень, лежащий на дороге, разумным и сознающим себя, хотя он таким же образом ничего не сделал, что является деянием. Здесь мы проводим такое разграничение между нами и камнем, как свобода воли: мы были «вольны» ничего не делать, в то время как камень по своей природе неспособен делать что-либо, кроме как лежать, и у него нет воли — так думаем мы, приписывая себе, начиная с неясного момента, наличие этой самой свободной воли. Не уклоняясь в сторону фатализма и детерминизма, я думаю, следует сказать, что мы не только в силу вышеупомянутого несовершенства нашего сознания неспособны достоверно узнать, предопределено ли будущее (в том числе и предпосылками из прошлого), но также и потому, что нам доподлинно неизвестно, существует ли само время, поскольку оно также является выдумкой человечества.

Что касается сознания, также следует вспомнить уже ставший избитым и опошленным временем вопрос: «Сознание определяет бытие, или бытие определяет сознание?» Мне кажется, что ответ на этот вопрос может быть дан лишь при разрешении неопределенности, которая возникает из-за неоднозначности понятий, как минимум, сознания и бытия. Для прихода к этому разрешению предлагаю рассмотреть этот вопрос с нескольких позиций.

Придерживаясь первой позиции, мы будем исходить из того, что сознание по своему понятию тождественно мышлению и, в некоторой степени, поведению, а бытие в таком случае будет обозначать окружающий мир и среду. Так, вопрос можно сформулировать следующим образом: «Мышление и поведение человека определяют окружающий его мир, или наоборот?» Кажется, будто бы на него можно ответить однозначно и утвердить правоту одной из его сторон (пусть даже субъективно), но на самом деле, если немного ближе его рассмотреть, станет ясно, что при такой его постановке такого однозначного ответа дать нельзя. Причиной этому служит то, что мышление и поведение человека действительно определяют его среду обитания, человек взаправду формирует, исходя из своего сознания, свой круг общения и комфортное для него же бытие, однако невозможно исключить или приуменьшить также влияние уже сформированных другими людьми обстановок, которые также вынуждают человека если не существовать в их пределах, то как минимум их придерживаться. Человек не может, находясь в социуме, полностью избежать воздействия на него других людей и формируемых ими сред обитания, равно как и эти самые другие люди не могут избежать среды обитания, что он формирует, и в этом проявляется их неотъемлемая взаимосвязь, образующая собой некое подобие замкнутого круга, когда создание первым человеком одной обстановки влечет за собой изменение мышления второго человека, который под этим мановением создает уже свои обстановки, меняя в свою очередь мышление первого, и так далее. Именно посему нельзя, как мне кажется, однозначно ответить на поставленный вопрос, делая вывод в пользу какой-то из сторон, если придавать сознанию и бытию именно такие значения, как было указано.

Если смотреть на вопрос со второй позиции, то следует создать следующие понятия для этих слов: пусть сознание теперь действительно означает сознание в его непосредственном проявлении, а бытие означает синоним к существованию, к присутствию. Тогда вопрос принимает следующий облик: «Сознание определяет существование, или наоборот?» Вообще, здесь в дело вступает неоднозначность уже самого слова «определяет», потому как из-за нее становится не вполне ясно, что должно под этим вопросом подразумеваться. В своем понятии это слово двойственно и может иметь несколько значений, которые следовало бы обсудить раздельно.

Во-первых, слово «определяет» можно сопоставить и отождествить со словом «описывает» или «дает понятие». В таком случае, становится достаточно очевидно, что вопрос «Сознание описывает существование, или наоборот?» имеет однозначный утвердительный ответ, потому как существование и скрывающееся за ним бытие неспособно самостоятельно описать себя, в каком бы из смыслов — процесса или свойства объекта — мы бы его не рассматривали. Как выше было сказано, именно при помощи сознания и разума становится возможным говорить о самом существовании, разграничивать его с другими понятиями.

Во-вторых, слово «определяет» можно сравнить со словами «задает пределы, ограничивает, создает рамки». Таким образом, вопрос принимает оборот: «Сознание ограничивает существование, или существование задает пределы сознанию?». Здесь следует заметить уже знакомую неопределенность, которая схожа по своей природе с предыдущей рассматриваемой неопределенностью. Сознание действительно ограничивает бытие для самого себя, ибо у сознания есть некоторые границы того, что оно способно уразуметь, и того, что оно познать уже не может, и по этой причине истинное, всецелое бытие не может быть им понято просто из-за своих размеров, масштаб которых абсолютно неизвестен и не может быть даже предположен вследствие не только несовершенства разума с познавательной точки зрения, но и с критической точки зрения, ведь он неспособен даже оценить собственную силу мышления по отношению к чему бы то ни было, ибо нет объекта, чью истинную суть он мог бы с уверенностью задекларировать. Однако, с другой стороны, бытие и существование сами по себе ограничивают сознание, потому как оно находится исключительно в их пределах и не может их покинуть или выйти за них. Разум так или иначе заточен в существовании, вне зависимости, опять-таки, от того, что мы будет под этим понятием подразумевать, ибо существование как процесс охватывает сознание на протяжении всего времени бытия (а равно и собственного времени), а существование как свойство является его неотъемлемой и незыблемой частью. Выходит, что последний поставленный вопрос также не имеет однозначного ответа из-за взаимосвязанности обеих его сторон.

Глава VI: «Что первично — бытие или сознание?»

Рассмотрев этот самый вопрос «Сознание определяет бытие, или бытие определяет сознание?», в том числе и не подвергнутый его никаким изменениям (в частности, смысловым), следует отметить следующее. Когда мы разбираем его, отождествляя бытие с окружающим миром, а сознание — с образом жизни и поведением человека, мы приходим к замкнутому кругу, когда бытие определяет сознание, которое затем определяет бытие, но мы, следуя простейшей логике и употребляя факт, что Вселенная наша (по определенным предположениям, которые я предлагаю сейчас принять как истинные во избежание недопонимания) существует во всех смыслах конечное количество времени, можем предположить, что этот самый замкнутый круг в определенное мгновение появился, и что до этого мгновения никакого круга и не было. Переносясь во времени назад, мы приходим к вопросу, который звучит уже несколько иначе (хотя, несомненно, этот вопрос вы тоже слышали): «Что первично — бытие или сознание?» В данной интерпретации он буквально значит: «Что появилось первым?» Чтобы узнать, что в конечном итоге является определяющим, нам необходимо выяснить, что из двух противоборствующих в этой области явлений — сознание или бытие — появилось раньше другого.

Так, здесь я вижу несколько предположений и несколько путей, и бытие в каждом конкретном случае означает реальный мир, действительность.

Первое: пусть бытие было раньше сознания (поскольку нас интересуют оба явления с их перемежающимся взаимодействием, то я не стану поднимать тему того, как бытие в таком случае могло возникнуть), а сознание появилось в нем, но независимо, не благодаря его истечениям. Постулируя это, как принцип, мне представляется следующая аналогия. В такой концепции порождение сознания бытием сродни рождению ребенка — бесспорно, окружающая действительность воздействует на него, и ребенок не мог родиться каким угодно. Он имеет строго определенные реальностью свойства: массу, физическую оболочку, внешний вид и т.д. Подобно ребенку и его объектным характеристикам, подогнанным под стандарты среды, в которой он появился на свет, сознание, рожденное внутри уже существующего бытия, точно так же им деформируется и образуется, и оно не может быть иным просто потому, что реальность стала ее определителем. В таком случае ответ на вопрос звучит как «Бытие первично, и оно определяет сознание».

Второе: пусть бытие было раньше сознания, и сознание появилось как его преобразование (или любой иной способ, который под собой подразумевает непосредственное участие бытия). В такой концепции аналогия несколько сходна с предыдущей, однако являет собой ее «усугубленную» версию. Если в первом предположении появление сознания сравнивалось с рождением ребенка в принципе, то здесь необходимо учесть и саму мать, ибо та является первоисточником и трансмиттером, передатчиком определенных качеств. Если ребенок, рождаясь, не только физически и бытийственно, онтологически деформируется в соответствии с требованиями и условиями действительности, но также наследует от матери (поскольку это лишь аналогия и иллюстрация, нет особого смысла вдаваться в биологию ради одного лишь выяснения, что именно достается ребенку именно от матери, а что именно от отца или от предков) известные свойства и особенности, то сознание, подобным образом приняв форму, которую ему задало бытие, также наследует от него определенные черты и модусы и уподобляется ему, ибо во всех отношениях зависит от него, и потому дальнейшие преобразования бытия этим сознанием будут в конечном итоге предопределены самим бытием, потому как сознание отражает его сущность, будучи наследником его качеств и свойств. В таком случае ответ на вопрос также звучит как «Бытие первично, и оно определяет сознание».

В качестве промежуточного вывода стоит отметить, что от того, что сознание просто рождено внутри бытия, или же оно обязано своим появлением именно его истечениям и столкновениям с самим собой, зависит лишь непредсказуемость и суверенность преобразований бытия этим самым сознанием, однако факт, что бытие, будучи первичным, его все же определяет, является неизменным, покуда бытие таковым остается.

Неприемлемо, чтобы бытие было позже сознания, ибо сознание ввиду отсутствия действительности не могло появиться из ниоткуда, поскольку небытие, по всей видимости, либо никогда не существовало, либо способно породить исключительно бытие, но никак не нечто иное. Возможно, сознание могло появиться в условиях отсутствия бытия, однако следуя ранее принятой терминологии, это утверждение означает буквально «Сознание могло появиться, когда окружающего мира не существовало», хотя все вещественные доказательства говорят о том, что действительность была задолго до того, как появился даже самый первый живой организм, не говоря уже о появлении разума. Тем не менее, чтобы двигаться дальше, необходимо отождествить теперь бытие не с реальностью, но с жизнью как таковой и с ее образом, с существованием, с бытом, с их осмыслением и восприятием, без привязки к физическому.

Третье: пусть бытие появилось одновременно с сознанием, но независимо от него, отдельно. Мне представляется, будто бы это самый что ни на есть невозможный путь происхождения всего, поскольку в таком случае ни бытие, ни сознание не имеют ничего общего, а сознание не носило бы такое название, если бы было оторвано от восприятия и мышления, о которых не может идти и речи, ежели отсутствует связь с реальностью, с тем, что можно воспринять. Бытие, в свою очередь, также не может наличествовать безотносительно сознания, поскольку мы переопределили это понятие как образ жизни, а если учесть, что на момент появления этих двух явлений реальность и окружающая среда существуют, то они и станут бытием для сознания, поскольку то тут же примется их изучать и исследовать, повинуясь открываемым законам природы и образуя, выводя из них собственное поведение. Конечно, можно было бы предположить, будто бы бытие появилось после сознания, но по большому счету это будет именно это, воссоздание образа жизни на основе обнаруживаемых законов природы в условиях уже существующей действительности, и потому я не вижу смысла отдельно рассматривать этот случай. Поскольку этот путь мне кажется невероятным, мой ответ здесь звучит как «Сознание первично, но оно будет определяться окружающим миром, который станет для него бытием». Ответ, начинающийся со слов «Ничто не первично…», на мой взгляд, невозможен.

Глава VII: Существование как процесс и участие мысли

Рассматривая предметы с точки зрения субъективного и объективного существования, следует, полагаю, несколько подробнее изложить сам суть этих понятий, что они в себя включают и из чего состоят. Как было сказано, по определению субъективное существование являет собой некоторый перечень сведений об объекте, известный список тех свойств, которые человек способен воспринять, в то время как объективное существование представляется как такой же, но наиболее, исчерпывающе полный список, заточающий в себе вкупе с вышеупомянутыми свойствами такие свойства, которые человек никогда и не сможет уразуметь или узнать о них. Тем не менее, такое толкование этих понятий не должно идти вразрез, разумеется, с двойственностью существования, потому как они по своему значению должны быть одинаково применимы в контексте любой его «ипостаси», будь оно рассматриваемо как явление и качество объекта, или же как процесс. Так, процесс подразумевает под собой нечто изменяющееся, движущееся (и, возможно, движимое) — не в буквальном смысле, но в пределах времени, — перетекающее из одного состояния в другое. Недостаточно назвать существование процессом без каких бы то ни было пояснений, поскольку в таком виде оно больше напоминает всего лишь состояние, когда объект способен испытывать лишь одно из бинарного набора конъюнктур: существовать или не существовать, чем непосредственно флюидный процесс с его непостоянством и «волатильностью». Почему же я осмеливаюсь считать существование процессом?

Прежде всего, существование может быть субъективным, как было отмечено прежде. В таком типе оно выступает в качестве кадастра определенных качеств и свойств объекта, и, что занимательно, включает в себя и сам факт существования (однако уже без подразделения его на субъективное и объективное, ибо здесь это разделение не вполне уместно). Иными словами, человек способен воспринять от объекта не только визуальную, аудиальную или какую бы то ни было еще информацию, но и также один лишь факт существования, то есть, наличия объекта. Это верно, поскольку, как до этого было сказано, существование также выступает и как свойство предмета тоже, ибо это один из его аспектов. Смысл существования как процесса здесь заключается в следующем: не само присутствие (действительное или лишь мнимое) какой-либо вещи является процессом, — потому как оно на самом деле являет собой исключительно состояние, которое не может быть изменено непосредственно и которое не может преобразить собственную структуру, будучи могущим лишь быть смененным каким-то иным состоянием, — но трансляция и усвоение этого самого присутствия суть процесс что ни на есть настоящий и протекающий беспрестанно. Человек может не видеть и не слышать какой-то предмет, он может не досягать его своим чувственным восприятием, но одна лишь мысль о его существовании заставит этот предмет субъективно существовать. Конечно, оно будет однозначно мнимым, и этот объект не будет обладать существованием не как умозрительным свойством, и потому никакого физического воздействия на окружающий мир он оказать не сможет (говоря, конечно, в пределах субъективного существования самого мира, ибо невозможно достоверно предположить, способна ли мысль производить трансформации и влиять на обстоятельства в реальности объективно существующих предметов), но процесс передачи бесплотного и эфемерного знания о его наличии, по крайней мере, в фантазии или воображении, происходить, несомненно, будет.

Теперь возникает закономерный вопрос: неужели, следуя такой логике, мы вынуждены заключить, будто бы субъективно существует любой предмет, просто потому что мы о нем подумали? Мой ответ следующий: да, именно так мы и должны заключить, однако интересный момент кроется в том, что человек физически неспособен подумать обо всех предметах или соединить все слова всеми возможными способами. Дело в том, что мысли человека, на мой взгляд, всегда и неукоснительно заключены в определенном наборе. На протяжении жизни человек воспринимает какую-то информацию от окружающих его объектов — этакий принцип локальности от мира сознания, — и потому появление любой его мысли обусловлено истечениями и влиянием этих самых окружающих объектов на человека непосредственно и на его разум. Исходя из того, что человек может мыслить исключительно при помощи ассоциативных рядов и неспособен внушить себе мысль, которая не была бы выводима из текущей обстановки путем этих самых рядов, мне представляется, будто бы в человеческом сознании всегда присутствует определенный реестр мыслей и суждений, которые вообще могут оказаться в этот момент в его мышлении. Конечно, весьма спорно, что ассоциативные ряды в принципе когда-либо обрываются, и я не могу достоверно утверждать, будто бы с их помощью нельзя обрести принципиально любую мысль, но чисто физически, повторюсь, у человека ограничен выбор самих мыслей — не ассоциациями, так самими обстоятельствами или вообще самой действительностью, как бы пафосно это ни звучало. Например, человек может ради эксперимента и проверки моих рассуждений провести следующий опыт: он начнет перебирать в любые слова и представления объектов, которые ему взбредут в голову, независимо ни от чего. Несмотря на получившийся набор бессвязных (что, бесспорно, неточно, но это маловажно) обрывков мыслей, все еще останутся такие, о которых он не догадался подумать. Тот же эксперимент могут провести двое, трое человек, любое их количество; мы даже можем пренебречь их продолжительностью жизни и даже желанием участвовать в этом эксперименте, несмотря на всю жестокость подобного попрания, однако в силу бесконечности чисел и ее свойств всегда будут оставаться такие комбинации слов (количество которых, кстати, является конечной величиной), до которых ни один из участвующих людей никогда бы не догадался, пусть мы и не можем их предположить в силу той же самой бесконечности слов. Именно этот факт наличия хотя бы одного (но на самом деле их бесконечно много, как выяснилось) объекта, о котором человек и людской род в принципе никогда и за что не подумает, и предоставляет возможность субъективно существовать даже тем предметам, о которых человек может лишь мысленно догадаться, не ощущая их непосредственного присутствия и воздействия своими органами чувств. Таким образом, мы не вправе заявить, будто бы все, чему вообще можно дать имя — и следует учесть, что даже обозначить какой-либо объект при помощи местоимения будет достаточным условием — существует, ибо каждая вещь должна быть указана в обособлении от других, будь то называние ее по имени или при помощи все тех же местоимений, ведь лишь такое обращение сделает ее субъективно существующей даже ввиду непосредственного отсутствия ее воспринимаемых свойств. Более того, необходимо отметить, что сказать «всё» в надежде на то, что это самое «всё» дарует субъективное существование всем вещам сразу — недостаточно, ибо это не довлеет условию конкретности, которое было сформулировано выше.

Подводя итог рассуждению на тему существования как процесса, примем во внимание один-единственный фактор, который и способен поддерживать какое-то время этот самый процесс: это требование соблюдения условия конкретности. Существование не может быть рассматриваемо в «ипостаси» процесса, если ему не сопутствует непосредственная и конкретная мысль о представляемом предмете — не станем рассматривать воспринимаемые объекты, которые наблюдатель может зафиксировать органами чувств, поскольку в этом случае человек вовсе не обязан даже думать о таком объекте, потому как уже разумеет его пассивно, без вмешательства сознания и мышления. Иными словами, если совсем коротко, субъективное существование доступно предмету тогда, когда он способен испускать воздействия, улавливаемые человеком физически, — например, визуальная, аудиальная и подобного рода информация, — либо же тогда, когда человек самостоятельно об этом предмете думает и представляет его себе, и при этом ему необходимо лишь дать этому предмету любое название и субъективно понять, что он имеет в виду — визуализация же образа объекта избыточна и не является необходимым условием.

Глава VIII: Воздействие этики на способность мыслить

Обсуждая и размышляя на тему того, как и что человеческое сознание воспринимает, я полагаю, следовало бы также рассмотреть непосредственно сам предмет восприятия через ее же призму, не забыв при этом уследить и за его преломлениями и зачастую следующими и вытекающими из этого искажениями, аберрациями, которые неуклонно сопутствуют всяческой попытке искривить что бы то ни было, пусть даже и такой субтильно незримый и неощутимый объект, как этот самый предмет эфемерного (в контексте такой текучести и изменчивости) восприятия. Примечательно, что само разумение предметов, мышлением и теоретическими воображениями ли, или же, напротив, при физическом контакте с ними посредством органов чувств, порождает в себе же определенные рамки и в некотором смысле навязывает известный подход к методологии поведения и ограничению даже мыслей — не без участия окружающей природы и все того же истасканного тысячами упоминаний бытия, но все же. Конечно, речь идет об этике и этическом воззрении на вещи, ибо именно эти явления создают весьма и весьма серьезный барьер для свободы не только восприятия, но и способности беспристрастно мыслить и делать выводы, избегая тенденций к попустительству исковерканных идей и их течений в принципе. Вверяясь исключительно или в чрезмерно значительной степени этическим нормам и следуя лишь настоящей конъюнктуре и общественному (да и личному) положению, человек теряет, на мой взгляд, бесценное умение нестандартно рассуждать и приходить к новым умозаключениям, теряет возможность прекратить стоять на месте, вытаптывая уже сотни и сотни раз проторенную многими людьми прежде тропу к обыденному, опостылевшему знанию, из которого даже при желании нельзя извлечь никакой мысли, которая бы не была пережевана и обмусолена все теми же многими людьми со всех сторон. Но в чем же состоят эти самые этические нормы, и что за роль они несут в себе? Бесспорно, ответ очевиден, но я все же хотел бы изложить здесь собственную точку зрения по этому вопросу, поскольку их взаимопереплетения с сознанием вполне себе заслуживают рассмотрения.

Следует начать, полагаю, с тех людей, которые о вопросе существования никогда не задумывались или же не придавали ему достаточно большое значение, чтоб избавиться от мыслительных предрассудков. Этих людей, как мне кажется, большинство в современном обществе, и, хотя довольно внушительная их часть несколько раз в жизни, возможно, и проводила досуг в измышлениях на тему бытия и вселенной, однако эти мысли не образовали в конечном итоге никакой подоплеки или достойного поприща для каких бы то ни было бесстрастных рассуждений уже на те темы, на которые в пресловутом обществе говорить если и не воспрещено, то по крайней мере не принято. Конечно, в процессе подобного рода раздумий или пребывая в этаком сонливо-одухотворенном состоянии, оставшемся после него, люди зачастую способны мыслить куда шире и справедливее, нежели в повседневной жизни и будучи окруженными упроченными той самой этикой мнениями, — умозаключения их будут очищены от стереотипов и от навязанных стандартов. Ни в коем случае не берусь утверждать, будто бы «навязанные» стандарты это что-то плохое или претящее нормальному развитию кого-либо или чего-либо, — хотя бы потому, что я так не считаю, — однако они служат благой цели лишь тогда, когда во время мыслительной деятельности (а тем паче имеющей целью постижение или обнаружение истины в обсуждаемом вопросе) от них можно отказаться не как от не нужных вовсе, но как от препятствующих течению сознания. Бесспорно, словосочетание «благая цель» оставляет за собой множество вопросов, особенно в контексте темы существования и бытия, поскольку навскидку в голову приходят мысли о том, что нечто, благое для одного, может быть совершенно неблагоприятным и даже вредным для кого-то другого, или о том, что мы не можем говорить о чем-то благом в принципе, поскольку это лишь удовлетворение тех или иных человеческих потребностей или прихотей, — а стоит думать, что цель существования человечества все еще неясна, и, как следствие, необходимость исполнения человеческих капризов совершенно не обоснована при такой логике. Именно во избежание такого недопонимания я заранее, обращая внимание читателя на все условности, из этого вытекающие, оговорюсь, что благими целями этики и ее стандартов мы будем считать сдерживающий фактор, который способен предотвратить кризис или упадок человечества, могущие последовать, если люди в один момент решат от этики отказаться, — понятно, что в таком видении я вынужден навязать человечеству развитие и процветание в качестве цели существования, что, опять-таки, является весьма спорным вопросом, о котором в этой части распространяться мы не станем. Таким образом, этические нормы предупреждают злодеяния и способствуют консолидации человеческих ресурсов, направляя их в то самое «благое» русло, спасая их от разлада и бессмысленной растраты. На мой взгляд, нормы эти тем и хороши, что, размышляя на тему, скажем, моральной стороны убийства или какого-либо другого тяжкого преступления, мы вполне себе можем их отставить в сторону, заблаговременно обмолвившись, что рассматриваемый вопрос не будет изучен должным образом, и истина, разыскиваемая в нем, не будет столь приближена, если в процессе рассуждений мы станем руководствоваться исключительно текущими общественными положениями и орудовать только лишь нравственными постулатами, которые, к слову, зачастую имеют куда большие и глубоко уходящие в причинность корни, чем может показаться на первый взгляд, если слепо им доверять.

Разберу мою мысль на примере вышеупомянутого убийства не только как правонарушения, но и как действия одного живого существа по отношению к другому. Безусловно, убийство нельзя приимать, как многие сразу скажут, хотя бы потому, что жизнь человека священна и ценность ее незыблема, и потому что творимые поступки должны коррелировать (и совпадать, на самом деле) с собственным желанием определенного отношения других людей к самому себе; однако приведя социальные догмы и, несмотря на всю его правильность и справедливость, избитое «Золотое правило нравственности», но прежде не проследив логическую цепочку их становления и, так сказать, «воцерковления» в общественном сознании, человек все еще останется зашоренным и ограниченным в собственных суждениях. Не претендуя на признание моих слов, последующих ниже, исключительно (или даже хоть в какой-нибудь степени) истинными, поскольку абсолютно допускаю и приветствую, ежели кто-то значительно более сведущий в этой области, чем я, укажет мне на мои логические или фактические ошибки, я все же попытаюсь описать то, как с моей точки зрения могли сформироваться эти самые общественные институции и императивы, и логически их обосновать — именно, замечу, в определенной мере «цинично», ибо не стану в данном размышлении ставить ценность человеческой жизни во главу угла и прибегать в подобного рода моральным принципам, поскольку сам стремлюсь обосновать их.

Во-первых, принимая во внимание все ту же высшую цель существования человечества, — процветание и прогресс, — которую я обозначил таковой ради удобства изложения мысли и невозможности образовать какое-либо недоразумение или недопонимание (тем более, что человек, как и любой живой организм, стремится к удовлетворению собственных потребностей, а это становится тем труднее, чем дольше он остается на одной и той же ступени), и из этой самой цели исходя, убийство другого человека попросту дело не только невыгодное, но и даже вредное, тормозящее развитие — потеря ценного ресурса: физической или интеллектуальной силы, полезно ли? Нельзя также исключать сравнительно маловероятную, но тем не менее наличествующую возможность, что убитый мог явить обществу нечто столь полезное и внести своим трудом лепту столь существенную, что в иное время потребовались бы десятки и сотни умов, чтобы реализовать этот же вклад или хотя бы вклад с подобным потенциалом. Более того, убитый мог стать истоком такой ветви своего семейного древа, что если и не его сын или внук, то его какой бы то ни было потомок в конечном итоге оказался бы гением своего времени, могущим повлиять на общечеловеческое развитие весьма значительно. Итак, взирая на каждую отдельную человеческую особь как на деталь большего механизма, становится очевидной вредоносность подобного расточительства, как убийство.

Во-вторых, теперь перейдем от холодной расчетливости к непосредственно самим этическим нормам. Речь здесь пойдет не о том, почему убийство — это плохо или неправильно, но почему оно недопустимо. Обратимся к мысли некоторых людей, которые считают, что смертная казнь для убийц — приемлемая и даже нормальная практика. Прежде всего, подобное суждение создает вполне устойчивый логический диссонанс: почему мы, порицающие убийство, его же и совершаем? Что оправдывает нас, что спасает нас от наших собственных наказов, которые мы этими казнями стараемся донести до общественности? Мой ответ: ничего; убийство есть убийство, как на него ни посмотри, и даже казни, которые, возможно, могли бы быть извинены, поскольку являются «высшей мерой наказания», суть обыкновенные душегубства. Однако здесь присутствует момент, который, на мой взгляд, весьма сильно влияет на этику этого вопроса в целом: если мы в конечном итоге допускаем определенные убийства, пусть даже и как наказание, то что мешает нам через какое-то время допустить еще что-нибудь, что доселе было воспрещено и непозволительно? Почему же должны мы отказать себе в том, чтобы начать ликвидировать, следуя той же кровожадной логике, слабых здоровьем детей, поскольку их можно назвать обузой для общества, бездомных и бродяг, потому как те точно так же не привносят ничего полезного, кроме отрицательного примера поведения и жизненного пути, умалишенных и сумасшедших, ведь они, безумные и потому нетрудоспособные, находятся на попечении государства, а, следовательно, и работающего населения? Ответ кроется в самой начальной предпосылке: мы допустили убийство. Вот что послужило бы первопричиной для всех этих ужасных деяний, мотивы которых, основываясь лишь на одном попущении этого преступления, стали бы звучать вовсе не дико и бесчеловечно, как для нас, цивилизованных и гуманных, сейчас, но напротив — совершенно естественно и благонамеренно. При таком рассмотрении можно заметить, что этика не только в высоком и одухотворенном, она и упреждает, ограничивает подобные истечения тлетворных мыслей, прерывая их на корню: не потому что убийство — плохо, а потому что оно влечет за собой эту орду пагубных идей и аргументов в свою пользу. Замечу повторно, что это все рассуждения безотносительно самой нравственности, поскольку задачей было выяснить ее происхождение, и потому никак нельзя использовать ее здесь в качестве доказательства.

В-третьих, касательно уже морали, следует отметить, что, возможно, это одно из тех свойств, последовавших с появлением человеческого разума, которые и отделяют человека от животного все сильнее, обуславливая дальнейшее развитие его сознания. Осмелюсь предположить, что сама возможность осознанно ввести определенные ограничения для собственной общины и предоставляет человеку время и силы заниматься укреплением и усилением своего вида, поскольку более не наличествует столь острая необходимость защищаться от чужих нападок: подобная разумность и обдуманность играет на руку каждому человеку в отдельности, потому как общество теперь может куда более спокойно и уверенно двигаться вперед, в то время как в животном (исключая при этом из него в данном контексте человека) мире идет непрерывная борьба за существование, и отсутствие мышления и разума у его представителей, по моему мнению, является одной из причин столь разительного различия даже между очень далекими предками людского рода и ныне существующими видами животных. Конечно, хотя животные и проявляют определенного рода сговорчивость по отношению друг к другу, выражая ее в неясных жестах некоторого сотрудничества и взаимопомощи, но им очень и очень далеко до настоящей этики, которая может появиться лишь сознательно.

По поводу норм морали скажу также, что текущее положение вещей существенно отличается от положения вещей несколько сотен лет назад, например, поскольку общество не стоит на месте, а вместе с ним движется и нравственность. Именно исходя из подвижности и изменчивости этики, следует сделать вывод, что она не должна играть определяющую роль где-либо, кроме как в человеческих взаимоотношениях, ибо она как нельзя лучше подстраивается под настоящую конъюнктуру социума, но при этом не может служить неколебимым и универсальным мерилом любых мыслей, начиная от житейских вопросов и заканчивая раздумьями о бытии. В подтверждение моих слов я могу привести собственные размышления, которые следовали выше. Разве заточенный в непроглядной тьме неоправданного использования моральных норм в качестве трафарета для любых рассуждений на любую тему человек способен, не разрушая привычный мирок узких и однобоких мыслей, если и не прийти к моим выводам, то как минимум с ними поспорить с претензией на объективность?

Глава IX: Сознательность мысли

Так или иначе, сознание человека рождает еще один вопрос, связанный с осознанностью или, как лучше это назвать, сознательностью самих мыслей. Подобно тому, как человек способен сказать что-то одно, а подумать совсем другое, так и здесь — разве не способен ли человек подумать о чем-то одном, но подсознательно полагать нечто иное? Чтобы в дальнейшем четко понимать, что я имею в виду и не запутаться в похожих и одинаковых словах, тут, мне кажется, следует ввести еще одну небольшую терминологию: «наружные», «явные» человеческие мысли, которыми он пользуется исключительно нарочно и с применением мышления и прибегая, возможно, к раздумьям, я буду называть сознательными, а «скрытые», «задние» мысли, которые отражают истинное мнение человека о том или ином предмете, пусть будут подсознательными. Основная разница между ними заключается в том, что сознательная мысль если и не полностью, то по меньшей мере ее существенная часть известна человеку, и тот может ее контролировать, видоизменять и развивать, в то время как подсознательная мысль способна проявиться лишь в определенные моменты, например, когда человек говорит «по инерции», как бы не задумываясь. Наверное, многие люди, размышляя на какую-то скользкую или в известной степени неприятную им тему, замечали за собой, что в один момент они прекращают стремиться к объективному рассуждению, а их интенция к обнаружению непосредственной истины сменяется какими-то казуистическими, изворотливыми мыслями, а сами они стараются всеми правдами и неправдами зачем-то доказать самим себе непременно одну, определенную точку зрения, вместо того, чтобы взглянуть на предмет независимо и с разных его граней. Иными словами, людей, возможно, смущает или пугает, злит некоторая мысль или понимание чего-то, и они изо всех сил отмахиваются от этого чувства, подменяя понятия, играясь со словами и убеждая себя в идее, которая им не столь противна. В частности, в подобной ситуации и имеют место быть сознательные и подсознательные мысли — обнаружив истечение или внезапное проявление какой-то подсознательной мысли, которая им приходится не по душе, или, возможно, противоречит их прежней структуре мышления и выходит за пределы их, например, этических или мировоззренческих рамок, человек при помощи сознательных мыслей старается отогнать эти думы и создать в себе уверенность именно в сознательной мысли и ее смысле.

Примечательно, что ни в один момент времени, по-видимому, человек не способен узнать свое истинное мнение касательно какого бы то ни было предмета, поскольку всякий раз предполагая или угадывая его, он сможет сделать справедливое утверждение, будто бы это предполагаемое мнение не является конечно достоверным, а настоящее все еще спрятано где-то внутри. В этом, на мой взгляд, отчасти проявляется некоторая «запечатанность» сознания, которая не позволяет в полной мере им распоряжаться и скрывает определенные свои проявления от носителя. В подобном случае человек выступает как бы сторонним наблюдателем, как в вышеупомянутом примере — слушатель не знает и не может знать (в общих условиях, не взаимодействуя с говорящим в таком ключе и пользуясь исключительно собственными мыслительными способностями), соответствуют ли слова говорящего человека с его мыслями (имеется в виду мысль в общем ее понимании, вне терминологии сознательных и подсознательных типов); более всего, слушатель может даже вынудить говорящего произнести какие-то слова, но даже это не будет исправным инструментом для получения доступа к разуму последнего. В той же самой степени неизвестности и неопределенности находятся подсознательные мысли в сравнении с сознательными, только здесь слушателем выступает сам человек, а «говорящим» — его сознание.

Кроме того, вполне возможно наличие следующего факта: до тех пор, пока человек разговаривает или даже думает «неосознанно» (то есть, не прибегая к рефлексии, анализу собственных мыслей и пр.), он и его разум и не разграничивают никаким образом сознательные и подсознательные мысли и не делят их ни на какие категории, а в таких условиях произносимая человеком речь будет свидетельствовать об их (лишь текущем) совпадении. Бесспорно, когда человек намеренно лжет, притворяется или лицеприятствует, его слова не будут соотноситься с его истинным мнением, однако, мне кажется, этот случай не подпадает под условие «неосознанного» ведения разговора.

Глава X: Состояния сознания

Помимо всего сказанного выше, следует рассмотреть сознание человека в следующем аспекте. Несомненно, ощущение реальности, чувство существования и собственного присутствия в окружающей действительности тесно связано с некоторым определенным состоянием самого сознания — в таком состоянии человек не просто отдает себе отчет в своих действиях, в чем люди часто и видят саму суть сознательности, хоть это и в некотором смысле откровенное заблуждение (по меньшей мере применительно ко введенной мною выше терминологии), но также способен себе внушить определенную мысль или «вручную» преодолеть какие-то цепочки ассоциаций и силлогизмов, возможно, не вполне очевидных и простых к пониманию и обнаружению в ином состоянии этого самого сознания, когда подобного рода действие неосуществимо. Краткости ради я введу следующие терминологические обозначения: сознание, которое в той или иной (вероятно, индивидуальной, поскольку возможность непосредственно сравнить и экспериментально, эмпирически оценить схожесть нескольких мышлений в этом вопросе исключена) способно, отделившись от «гнета» подсознания, диктующего ему соблюдение тех или иных интенций и предписывающего придерживаться конкретных побуждений и мыслей, навязать человеческому организму, и в том числе мозгу, вести себя несколько иным образом, отличным от стандартного или стандартизированного, привычного, назовем «пробужденным» или «бодрствующим». Соответственно, обыкновенное состояние сознание, в котором главенствующую роль в конечном итоге исполняет подсознание, что так или иначе контролирует мысли и поведение — непосредственно или косвенно, — будем называть «спящим».

Эти условные обозначения следуют из аналогии с человеческим сном: когда человек спит (ради простоты понимания самой идеи, опустим гипотетическую возможность видеть «осознанные сновидения», и примем человеческий сон как нечто неподконтрольное разумом напрямую), он не способен направить свои грезы в какое-то определенное русло; лишь пробудившись, человек вновь обретает контроль над собственным телом и поведением, а прошедший сон остается лишь в его памяти, и, воспроизводя его в своей голове уже в бодрствующем состоянии, он обнаружит, что никоим образом не мог сознательно и обстоятельно взаимодействовать с предметами и людьми, приснившимися ему. Увиденный сон становится подобным просмотренному фильму, когда можно лишь созерцать происходящее действие, но не иметь никакого доступа к его даже самому незначительному изменению или искажению.

Именно по аналогии с реальными сновидениями человек владеет собственным сознанием. В принципе, большую часть времени человек проводит, не задумываясь ни о своем поведении, ни о собственном существовании, ни о действительности происходящих вокруг и вне его досягаемости событий — все это свидетельствует о «сне» сознания. Лишь некоторый триггер (отмечу, что я провожу все эти суждения исключительно с опорой на собственный опыт и собственные ощущения, ибо описываемые мною процессы скорее всего сугубо индивидуальны и разнятся от личности к личности, и потому я призываю читателя помимо непосредственного прочтения этих слов самому для себя определить, что может послужить этим самым триггером, способным «пробудить» сознание) может переключить состояние мышления, сообщив человеку о том, что на самом-то деле все это время он находился как бы на «автопилоте», будучи неспособным принимать всецело осознанные решения и совершать обдуманные в полной мере поступки. Конечно, здесь должно последовать возражение — дескать, человек и без того всегда задумывается над тем, что он делает и какие решения он принимает, и нет нужны разделять сознание на бодрствующее и спящее, поскольку фактически человек якобы всегда «пробужден» в этом смысле. На подобного рода возражения ответить подобает следующим образом: да, человек предпринимает как бы обдуманные и ни в коем разе не случайные действия, следуя определенному мотиву, руководящему им изнутри, но ключей момент как раз и заключается в этом самом мотиве, ведь именно в состоянии «пробужденного» сознания появляется наконец возможность регулировать сам мотив поведения, а не его последствия. Приводя также собственные ощущения, скажу, что лично для меня процесс (вернее сказать, сам момент) «пробуждения» — внезапного осознания собственного существования как обособленной личности в частности — каждый раз является несколько шоковым, хотя он и происходит достаточно часто, отчего уже выработалась своего рода привычность к этому чувству непонятного трепета перед кажущимся священным откровением знанием.

Отдельную деталь в данном вопросе составляет также личное отношение человека к этому состоянию. С одной стороны, «пробудившись», человек больше не хочет возвращаться к этому состоянию управляемой невнятной силой марионеткой, которая хоть и принимала какие-никакие решения, но те были слишком блеклы в своей осознанности, ведь пересматривая воспоминание о минувшем дне, неделе или годе, человек вспоминает лишь как он занимался своими делами, и управлялся, как было сказано выше, лишь с последствиями, истечениями собственного подсознания, вместо того, чтобы контролировать (бесспорно, слово «контролировать» применительно к человеческому подсознанию является достаточно спорным, но этот момент будет рассмотрен ниже) его и избирательно подходить к своим действиям и сиюминутным желаниям. С другой же стороны, появляется понимание того, что это состояние «пробужденности» не удастся выносить всю оставшуюся жизнь хотя бы по причине того, что одновременно мыслить о нескольких вещах попросту не представляется возможным, и оттого эту мысль, это столь глубокое осознание себя и своих мотивов придется все-таки исключить из памяти по истечении какого-то времени. Поясню же по поводу невозможности думать сразу же о нескольких вещах: на мой взгляд, в этом вопросе разум схож с речью —человек физически неспособен говорить одновременно об одном и о другом; понятно, что у человека в голове всегда присутствует достаточно большое количество мыслей, однако все они, за исключением одной — текущей, — роятся на периферии мышления, и занять свой ум измышлениями сразу же на множество тем попросту нереально. Здесь также можно углядеть некоторую интересную особенность «пробужденного» сознания — несмотря на то, что это по сути своей является мыслью, которая, как было прежде сказано, занимает место в памяти и своим присутствием создает помехи для иных мыслей, стремящихся занять ее позицию, но она все равно может присутствовать на заднем фоне, впуская еще одну мысль. Иными словами, сознание за счет «пробуждения» как бы расширяется, становясь способным удерживать внутри центра сосредоточенности сразу две мысли, однако мысль о «пробуждении» в конечном итоге теряется и улетучивается, поскольку она чрезвычайно тяжела для самого мышления, ибо создает дополнительную нагрузку, вынуждая разум беспрестанно объяснять многие вещи, происходящие вокруг, которые доселе он отправлял на обработку подсознанию.

Что касается подсознания, то здесь, как мне представляется, вопрос весьма неоднозначен. Можно ли контролировать подсознание? Я думаю, что нет. Подсознание нельзя контролировать всецело, поскольку помимо мышления оно также сконцентрировано и на, к примеру, двигательных функциях человека, и если последний попытается как-то повлиять на подсознание непосредственно, то ему придется каким-то образом перенять управление частями тела и внутренними органами, что, разумеется, сознание делать неспособно, ибо оно к тому не приспособлено. Однако у меня есть следующее предположение касательно подсознания и его сопряженности с самим сознанием: возможно, в «спящем» состоянии человек напрямую управляется подсознанием, и все его «осознанные», как ему кажется, решения принимаются исключительно через подсознание, которое, руководствуясь эмпирически накопленными знаниями и некоторой дозой интуиции (которая, к слову, также базируется на личном опыте), оценивает ту или иную происходящую ситуацию, и, уже исходя из данных ее анализа, совершает некоторый поступок. В активной же фазе сознания, когда оно «пробуждено», и человек наконец ощущает себя как личность не только посредством подсознательных уловок, производимых, как было указано, на основе собранной за все мгновения существования информации, но и также через само сознание и его способность к независимому мышлению. На самом деле, может быть так, что подсознание в фазе «пробуждения» никуда не исчезает, но лишь становится в значительной степени более скрытым и недоступным для человеческого самостоятельного разумения, предохраняя его от нежелательного вторжения. Так, человеку лишь мерещится, будто бы он принимает какие-то действия, следуя исключительно потребностям и интересам сознания, в то время как их опосредованно транслирует все то же подсознание. В такой схеме сознание подчиняется подсознанию в каждый момент времени, и последнее его контролирует даже в состоянии «пробужденности». В пользу данного подхода к изучению этого вопроса также говорит и аргумент, разобранный в предыдущей главе, о том, что «задние», «скрытые» мысли не могут быть однозначно и достоверно истинно обнаружены и исследованы человеком — придерживаясь этой схемы, это можно обосновать тем, что именно подсознание и диктует эти самые «скрытые» мысли, не давая сознанию возможности к ним прикоснуться, вынуждая человека довольствоваться лишь этими скудными подачками, ибо они и служат тем предохранителем, который не позволит сознанию нарушить важную границу между ним и подсознанием.

Для рассмотрения также возможны и другие схемы, такие как равноправие сознания и подсознания применительно к распределению ролей исполнителя рутинной работы (чем и занимается подсознание, заставляя человека дышать, моргать и тому подобное) и исполнителя работы творческой (то есть сознательной: мышление, рассуждения, умозаключения), или относительная независимость сознания и подсознания друг от друга, когда ни одно из них не является нерушимым и обязательным фундаментом для другого, а также и прочие схемы, однако все они так или иначе сводятся к рассмотрению функций сознания и функций подсознания, который были рассмотрены выше, посему я оставляю уже за читателем право принять ту или иную сторону в данном обсуждении, для себя решив, чему он более склонен верить, и какая из схем взаимной сопряженности сознания и подсознания ему более всего довлеет как практически, так и теоретически.