Некого жалеть

Пролог.

Чего ты стоишь?

Не «сколько» — это вопрос для рынка, для тех, кто привык мерить людей в валютах и должностях. Если ты его примеришь на себя — ты уже нисколько не стоишь. «Чего» — другое. Чего стоит твоё слово. Чего стоит твоё молчание. Чего стоит решение, принятое в три часа ночи, когда никто не видит и не спросит — но ты будешь знать. Всегда.

Мир после Завесы научился считать иначе. Старые калькуляторы сломались — те, что складывали самолёты, танки, авианосцы. Новые ещё не изобрели. И в промежутке между «было» и «стало» те, кто привык считать, стали импровизировать.

Импровизация получалась скверной.

Америка на публику считала по-старому — в одиночках. Маг-супергерой, команда поддержки, флаги, улыбки, пресс-конференции. Детройт не научил. Новый Орлеан тоже. После Чикаго перестали считать вслух, но считать не перестали. По восточному побережью катилась волна стычек, в которых маги-ренегаты, выгрызали место в бандах, занимая место под солнцем. Как это было в восьмидесятые — только вместо автоматов магия, а на подавление входила не национальная гвардия, а другие маги.

Трагедии и побоища превращались в шоу. Рейтинги зашкаливали. Федеральное правительство молчало. Не из незнания — из неумения. Как признать, что твоя доктрина превосходства одного не работает, если вся культура построена на ней?

Вместо признания — экспорт. Кто не может решить проблему дома — продаёт её за рубеж.

Нули. «Пустые». Биохимические марионетки с обнулённой волей, спрессованные в пехотные отделения, управляемые кукловодами, которых сами американцы предпочитали называть «драйверами» — звучало технологичнее, чище. Just a business. Хорошо упакованный ужас. Их сдавали в аренду — не странам, скорее, людям. Политикам, которые понимали намёк. Генералам, которые знали цену лояльности. Бизнесменам, чьи имена не звучали в новостях, но чьи решения определяли, какие новости будут завтра.

Однажды двенадцать самых старших членов рода Эстерхази — «старые деньги», наследственная аристократия, семьсот лет европейской истории — поднялись на смотровую площадку фамильного замка в Айзенштадте. Полдень, ясная погода, прямой эфир на всех стриминговых площадках. Камеру держал молодой человек, представившийся документалистом, — спокойный, улыбчивый, с профессиональным стабилизатором.

Двенадцать выстрелов.

Одновременных. Из личного оружия, которое, как позже установила экспертиза, принадлежало каждому из них, хранилось в их домах, было зарегистрировано на их имена. Документалист продолжал снимать — ровно, без дрожи — ещё сорок секунд, пока не прибежала охрана. Потом выключил камеру, сел на парапет и стал ждать.

Когда его задержали, он улыбнулся и спросил: «А что я сделал?»

Формально — ничего. Снимал. Стримил. Не прикасался, не угрожал, не принуждал. Двенадцать человек по собственной воле подняли оружие и по собственной воле нажали на спуск. По собственной. Воле.

Кто-то рассмеялся бы. Кто-то заплакал.

Мир — проглотил. Потому что понимал: если специалисты по управлению сознанием дошли до такого уровня — значит, те, кто их создал, дошли до уровня, о котором лучше не думать вслух.

После Айзенштадта встречи мировых лидеров стали выглядеть иначе. Не все — но многие. За левым плечом президента, за правым — министра, на заднем плане пресс-конференции, в дверях кабинетов: люди. Обычные на первый взгляд. Спокойные, подтянутые, в неприметных костюмах. Рядом с каждым — пять-семь иных. С движениями, которые не складывались в цельную картину. Голова не поворачивалась вслед за шагом. Руки не качались в такт ходьбе. Как будто плёнку склеили из разных дублей.

Нули. На виду. Напоказ. Как щит — и как визитная карточка: мы знаем, чего стоит безопасность. А вы?

Сомневающимся показали. Пара магов-маргиналов на пресс-конференции генерального прокурора, объявлявшего о введении чрезвычайного положения в пригородах Балтимора, попыталась напасть на спикера.

Незримая команда фас, лица людей, потерявших свою «самость» и разорванные в кровавый фарш тела. Sapienti sat.

Чего стоила аренда — никто из защищённых не сказал. Попытки журналистских расследований заканчивались банальными, но от этого не менее страшными смертями. Утонул в бассейне. Разбился на ровной чистой трассе, влетев под тяжелый трак. Застрелился в прямом эфире.

Иран ответил по-своему. Тихо, масштабно, с тем терпением, которое тысячелетние цивилизации путают с медлительностью, а молодые — принимают за слабость. Аятолла давно молчал — после демонстрации огня и круга из тринадцати в белых балахонах прошёл год, и за это время Тегеран не произнёс ни одного громкого слова. Зато сделал негромкое дело.

Персия возвращалась.

Не армиями — смыслами. Зороастрийское возрождение оказалось чем-то большим, чем религиозный ренессанс. Для суннитского мира, уставшего от жёсткости господствующей идеологии правящего дома и саудовской бескомпромиссности, огнепоклонники предложили альтернативу — не веру, а порядок. Древний, проверенный, с местом для каждого. Города Ирака и Сирии, ещё недавно делённые между группировками, обнаруживали поутру на центральной площади двенадцать и одного в белых одеждах, подпоясанных верёвкой.

Они стояли, молчали, смотрели на восход. И люди смотрели вместе с ними. Становились рядом. Никто никого не заставлял. Не ломал. Древнее оказывалось более современным. Более живым.

Объединённая Корея не стремилась во внешнюю политику — ей хватало проблем внутренней. Север и Юг сшивались медленно, болезненно, как сращивают кость, которую ломали дважды, с осколками. Но хирург был упорным. Торговля с Россией через Транссиб набирала обороты. Сотни тысяч корейских специалистов работали в Китае — восстанавливали то, что смыла вода из «Трёх ущелий». Дамбы, дороги, города. Методично, по-корейски, без жалоб и без благодарности.

Торговля между Китаем и США скатилась в ноль. Не формально — фактически. Европа заняла нишу — неуклюже, но заняла. Или ей было сделано предложение, от которого сложно отказаться. Пример Эстерхази показал, что если у тебя нет своей воли, то тебе будет навязана чужая. Вот и пошли контейнеровозы и танкеры в обе стороны, а европейские порты стали глобальными перевалочными центрами.

Япония, зажатая между отступающей из Тихого океана Америкой и пробуждающимися соседями, впервые за семьдесят лет повернулась на запад — не к Вашингтону, а к Москве. Антиамериканские настроения, тлеющие десятилетиями, вспыхнули на фоне корейских событий: потеря двух АУГ на время отодвинула ствол пистолета от императорской семьи.

Россия — впервые за столько лет — не стала делать вид, что не замечает. Преференции на энергорынке. Возможность участвовать в китайском восстановлении. Стабильность поставок, ставшая валютой надёжнее доллара, пока арабы косились на набирающую силу Персию и считали, сколько ещё осталось до того, как огнепоклонники постучат в ворота Мекки.

Мир перестраивался. Не по плану — по инерции. Как река, которую перегородили завалом: вода не останавливается, вода находит путь. Через щели, через новые русла, через то, что раньше было сухим берегом.

И на этом фоне — маги.

Не герои и не злодеи. Люди, которых мир не ждал и с которыми не знал, что делать. Регистрация. Идентификация. Нашивки — жёлтые, оранжевые, в зависимости от страны. В Германии — браслет. Во Франции — бейдж на виду и карта с чипом. В Штатах — ничего официального, но списки у каждого шерифа, от руки, с пометками карандашом на полях.

Списки.

Человечество всегда начинало со списков. И всегда удивлялось тому, чем списки заканчивались.

Демонстрации шли по обе стороны. В Берлине — маги выходили с плакатами «Мы не оружие». В Париже — обычные люди с плакатами «Нашим детям — безопасность». В Токио — молчаливые цепочки, без плакатов, только свечи. В Москве — ничего. Потому что в Москве маги были в системе, а с несистемными справились. Хорошо справились. За семнадцать минут.

Законы принимались быстрее, чем их успевали осмыслить. Отягчающее обстоятельство — применение магии при совершении преступления. Звучало логично. Как звучало логично запретить ношение оружия, как звучало логично требовать регистрации опасных пород собак. Только маг — не пистолет и не кане-корсо. Маг — это человек, который однажды утром обнаружил: он умеет делать то, что не умеет никто. И хорошо, не в кризисной ситуации. И что за это «умение» его теперь записывают в реестр, вешают нашивку и просят «поступить на службу» — голосом, в котором «просят» звучит лязгом стали, и альтернативы — нет.

Поступить на службу. Или.

Мир после Завесы полюбил это «или». Не говорил вслух — но звучало везде. В каждом законе, в каждом регламенте, в каждом «мы просто хотим знать, кто вы» — стояло это тихое, вежливое, улыбающееся «или».

И за каждым «или» — человек. Который решает. Который считает. Который спрашивает себя в три часа ночи: а чего я стою? Не сколько — чего?

Ответы были разными. Как всегда.

Одни молчали — и регистрировались. Надевали браслеты, носили карты, поступали на службу. Делали то, что просили, и не спрашивали, зачем. Не из трусости — из усталости. Из понимания, что против системы не попрёшь, а внутри системы — хотя бы тепло. Иногда.

Другие бежали. В леса, в горы, в гетто и фавелы. В те места, где реестры не дотягиваются. Создавали общины, секты, банды — в зависимости от того, кто оказывался лидером. Некоторые из этих общин были тихими и мирными. Некоторые — нет.

Третьи — служили. Не потому что заставили. Потому что нашли в этом смысл. Или потому что за ними стоял кто-то, кто говорил: «Береги их». И они берегли. По-своему. Как умели.

Чего стоит человек, который решил беречь?

Спросите тех, кого он бережёт. Они скажут — много. Спросите тех, от кого он бережёт. Они скажут — слишком много. Спросите его самого.

Он промолчит.

Потому что знает: ответ на этот вопрос нельзя произнести вслух. Его можно только прожить. День за днём, решение за решением, утро за утром — когда надеваешь ботинки, берёшь трость и идёшь. Хромая. Не оглядываясь.

Зная, что за каждым шагом — чья-то жизнь, которую ты взялся нести. Не потому что попросили. Потому что больше некому.

И потому что жалеть — некого.

Глава 1. Октябрь 2017. Нижегородская область.

С Яковом разошлись у выхода. Постояли. Помолчали. Ему в мастерскую, где ждёт керамопласт, камни и пахнет уютной химией, мне — в тактичку, где ждут Степаныч, Карасёв, Маргарита. Ему окунаться в любимую работу, творить невозможное, мне — готовиться к разговору с тем, кого подсеяла судьба. И Андрей.

Если повезёт — вечером можно будет снять накопившееся напряжение, которое уже давно, если честно, требует какого-то выхода.

Если нет… Думать не хотелось.

Хорошая штука — китель. Если настоящий, из правильной ткани. Можно спокойно, без спешки выйти в промозглую осень. Пройти от одного крыла к другому. Хромать, переставляя трость. Не думать ни о чём и дышать этим терпким ароматом сырой земли и прелых листьев.

Наверное, правильно, что переход вот такой. Чтобы пока идёшь к начальству или от начальства, успел подумать, остыть мыслями и эмоциями. Прожить. Прожевать. Продышать. Легкий стук набалдашника по асфальту дорожки не мешал. Чем-то даже был роднее жужжания сервоприводов экзоскелета.

Внутрь входил как на Голгофу. Хотя, казалось бы, чего бояться? Пленный в изоляторе, наверняка обездвижен, да и куда он попрыгает после выстрела из того обреза? Но что-то давило. Наверное, то, что я так и не посмотрел флешку, и сейчас нужно будет сопоставлять то, что видел с тем, что там есть.

Хотелось в бой.

Правая нога, скользнув на мокром листе, поехала, едва затормозил.

Как будто ответ на желание — сиди, вояка, разгадывай головоломки. Вон, тебе и одежду парадную справили, вместо привычного камуфляжа.

Интересно даже, кто всё-таки?

Могло статься и со Степаныча. У него поступки один другого загадочней.

Тактическая комната встретила ярким светом и тишиной. Не рабочей, в которой каждый занят своим делом, скрипя карандашом, двигая стул, щёлкая клавишами. Той, которая замирает в ожидании. Когда между собой всё решено и обговорено и лишь Ревизор задерживается.

Подполковник Карасёв рисовал в блокноте. Карандаш подолгу замирал над листом, хищно падая на бумагу. Полковник Коливошко сидел за столом и рассматривал ногти. С увлекательностью его занятия могла посоперничать только майор Звягинцева, которая стояла, опёршись на подоконник и гипнотизировала лист клёна.

Ко мне повернулись не сразу. Но все вдруг. Как будто по команде, дав возможность понять, ждём, родной. Ох как ждём…

Засосало под ложечкой.

Ярослав Васильевич окинул меня взглядом, провёл как сканером снизу-вверх. На секунду задержался на ордене. Поднял брови в вопросительной мине.

— Вырядился как на похороны, — буркнул он.

Осёкся.

Не потому, что неуместно. Потому что военная косточка — попадал не целясь. Точно. Слишком. Даже словами.

Тем более — словами.

Степаныч разрядил неловкость.

— Садись.

Сел. Прислонил трость к столу. Посмотрел на каждого по очереди, по старшинству, сверху вниз. Как на экзамене. Сергей не смотрит в глаза. Ярослав — нервно задёргал карандашом между пальцев — блокнот уже не нужен. Маргарита…

Даже при всей своей ровности, сейчас она выглядела идеальной. Хоть скульптуру ваяй, хоть в академию отправляй — сверять выпускников с эталоном. Прошлый раз она такое с Петром проворачивала. Станиславский бы аплодировал — верю!

А я — нет. Что-то они все знали. Что-то такое, чему у меня не было слов. Или понимания. Как будто вымаранный кусок в секретном документе.

Что они нашли на флешке? Что за бомбу нам подбросил Андрей?

Затылок ныл, аналитик во мне пытался просчитать непросчитываемое. Нет. Не выйдет. Будем играть с пустой рукой.

— Итак, — начал было Сергей и получил от меня смешок.

Недоумевая он чуть наклонил голову, демонстрируя любопытство, за которым скрывался казённый интерес.

Я невесело улыбнулся и выдал всплывшее в голове:

— Вначале было Слово. И слово было — «Итак…»

Всех отпустило. Как будто ждали нелепицы, чтобы сбросить важный вид, будто нужно было понять — я это, или не я.

Самому бы знать.

— Итак, — повторил Сергей. Я промолчал, не дёрнул ни мышцей. — На флешке оказался мусор. Два тактических отчёта о поведении субъекта. Список из семи фамилий, которые пересекались с известными нам «опустошёнными». Не вся информация подтверждена, но помимо наших удалось опросить ещё двоих «на удалёнке». Они все служили у Андрея.

— То есть, похищенных инициатов не идентифицировали?

Полковник досадливо поморщился. Не от вопроса — от того, что перебил.

— По инициатам есть информация, но нет возможности проверить. По образу действия — грабежи, шантаж, налёты на инкассаторов. Выгоревшая электроника, люди, поражённые разрядами. Есть погибшие среди гражданских — сожжённый водитель сердца, инкассатор с металлическими зубами, у которого вторичный разряд сжёг сосуды мозга.

— В общем, достаточно серьёзный послужной список, чтобы в лучшие времена получить пулю в затылок, — мрачно заметил Карасёв.

Я смутился.

— И для чего тогда нужен был разговор с ним? Не сходится. Мы и без этого видели Хирурга в деле. Его требования, его демонстрация силы. — Я проговаривал мысли вслух. — Что я должен был ему сказать, что помогло бы остановиться?

Неожиданно меня пробило!

— Или вопрос в том, что я не должен был его остановить? — Лихорадочно соображал. — Я должен был начитаться, проникнуться, начать обвинять или требовать сдаться, получить сверхэскалацию и масштабную бойню?

— Интересная мысль, — медленно проговорила Маргарита.

Прошла несколько шагов, села за стол.

— Из этой парадигмы следует, что конкуренты пытались добиться не пленения, а однозначного столкновения и в идеале, устранения двух главных угроз.

— Алексея и… Хирурга.

Карасёв осёкся после «и». Как будто хотел сказать нечто, что было рано декларировать.

— Но вмешался фактор Х. И герой нашего времени — в изоляторе. — Он, кстати, пришёл в себя?

— Да. Очень тяжёлый. Но кризис миновал. — Маргарита перехватила внимание на себя. — Сильное истощение, сломанные рёбра, гематома, размером во всю грудь, ушибы лёгких. — Она вздохнула. — Магией лечить побоялись — вдруг очнётся — а в изоляторе или в браслетах…

Я понимал. И не осуждал ни Лену, ни Настю.

— Так он в сознании? Можем начать допрос?

— Можем, ждали тебя… — Что-то в тоне Сергея было неправильным. Как сальное пятно на очках. — Недолго. Пойдёте с Марго. Два майора… Как два капитана, только майоры.

Он усмехнулся, но как-то грустно.

— А ты?

— А он понаблюдает. — Звягинцева снова отвлекла.

Во рту резануло металлическим привкусом. Что за игры?..

— У нас там не пресс-конференция будет. — Майор явно старалась. Они все — старались. Подсознание било в набат. Зверь непонимающе крутился у ног. — Лишние люди там ни к чему. У меня будет наушник, для двусторонней связи, если что, нам транслируют.

— А я?

— А ты чистый. Посмотрим, что имел в виду Андрей, — Разбавил напряжение Карасёв. — Ну и доверия к тебе будет больше. Будет видеть, что ты без подсказки говоришь. Искренность, открытость.

— Подсадной, значит. — Обидное слово выморозило комнату. Зверь непонимающе заглянул в глаза.

— Подсадной, — не стала спорить Маргарита. Получила тоже взгляд Зверя.

— Но ты учитывай, — прокашлялся поёжившийся Сергей. — У тебя карт-бланш. Рамки будет задавать Маргарита, а ты можешь строить беседу как сочтёшь нужным. И сколько нужно.

— Что-то выглядит как «Мы тебе лекарство купим, но это как будто на новый год». Без обид.

— Без обид, Лёш. Но я серьёзно. Единственно, попрошу — не эмоционируй. Проверяй. Не делай резких движений. Мы не знаем, что происходит. Но у Тюрина есть ощущение: там — ключ. — Сергей сделал паузу. — Не потеряй его.

— …И себя. — Почти неслышно добавил Карасёв.

Я не повернулся.

— А теперь, внимание — вопрос. Что вы мне не сказали?

Тишина. На этот раз даже не такая, как при встрече. Плотная, густая. Хоть на полотно в немые сцены.

— Узнаешь на месте. Так надо.

— Что надо, Серёж? Зачем эти игры?!

— Мы будем рядом. Смотрим, слушаем, поможем.

— Что там? Кто?

— Узнаешь, когда войдёшь. Это приказ, майор. — Сергей уже не скрывал напряжение. Нервно встал, прошёлся за моей спиной. — Поверь мне.

Карасёв уронил карандаш. Он не ждал такой формулировки.

Не поднял.

Я поднялся. Ноги ныли от напряжения. Всё это время я сидел, не расслабляясь.

Взял трость.

— Пойдём.

Внутри гудело. То, что люди зовут интуицией, кричало: «Не ходи!» Но я аналитик, я должен считать, а не угадывать.

Маргарита встала, взяла папку — тонкую. Для видимости. Зажала в той же руке два карандаша. Прижала к груди и пошла к двери. Не оборачиваясь.

Я за ней. На пороге обернулся. Ярослав смотрел в спину. На его лице было что-то, чего не ожидаешь увидеть от такого профессионала как он. Не жалость, нет, — предчувствие. Как будто он знает, что сейчас мой мир даст ещё одну трещину.

Зачем? И чего это им стоит?

Моё восприятие этого человека было доломано одним словом.

— Удачи.

Я промолчал.

Коридор у изолятора.

Антисептик, пластик панелей, холодный, так отличающийся даже от осенней хмари свет.

С того раза я так больше и не бывал здесь. Нужды не было, а идти здесь насквозь, через тяжёлые двери, мимо стационарного поста военной полиции не хотелось. Не табу, но что-то порождало в душе иррациональное отношение.

И вот иду. Сам. По доброй воле.

Доброй?

Мою усмешку услышала Маргарита, которая шла на полкорпуса сзади, подстраиваясь под мою походку.

— Ты чего?

Я решил зайти сбоку.

— Да не пойму, на кой ляд был нужен цирк с флешкой? — Это тоже был волнующий вопрос, поэтому прозвучало естественно, с досадой. — Неужели не проще было оставить нам недосказанность, набросать кроки, так сказать?

— А ты не смотри пост-знанием. Это ты сейчас вот смотришь, когда он в изоляторе живой. А что, если задумка не поймать… Хирурга. — Она запнулась. — А устранить тебя?

— Как?

— Что, если они знали о будущей инициации детей? И о том, что он рядом? Ты читаешь флешку, настраиваешься эмоционально, Марат находит детей, вы несётесь в поля гораздо большим составом. И…

— И кто-нибудь из эмоционально нестабильных провоцирует конфликт, в котором либо он прореживает наших магов, либо выводит меня из строя. — Я повернулся к Звягинцевой. Она улыбалась.

— Именно.

— И на кой ляд я ему сдался? Я же не ultima ratio.

Что-то всё же не давало покоя.

— А вот это не факт, с его точки зрения. Вспомни Краснодар. Ты без страха и сомнения вломился в ритуал. Прошёл сквозь барьер. Срезал косой двоих. Плюс в той или иной форме информация о тебе уходила в отчётах, к которым, как мы выяснили, у них доступ есть.

— То есть, они считают меня неуязвимым к магии. А с учетом того, что они знают, что керамопласт магию не держит, вполне логично предположить, что я распространяю некое поле, которое её нейтрализует вокруг меня.

— Да. Мы предполагаем, что именно поэтому они отступили в Краснодаре, пусть и забрав магов.

Я помолчал. Уложил мысль на полку.

— Соответственно, конфликт мог спровоцировать нашего пациента сконцентрировать силы на мне и сделать за них грязную работу? — Картинка рисовалась так себе.

— Одна из версий.

— И зачем тогда было это «Поговори…»?

— А руки умывал.

Выглядело логично. И именно поэтому во весь рост стоял вопрос: «Где кидают?!» Мы придумали потрясающую в своей цельности картину, которая была обязана разломиться при первом же соприкосновении с реальностью.

Плюс я не верил Маргарите. Ничего личного, но я помнил, как она «работала» Петра. И сейчас было ощущение, что и меня ведут. Только поводок длинее.

Надо успокоиться. Иначе совсем в паранойю упаду.

Подошли к посту охраны. Хмурый прапорщик посмотрел на нас, просканировал предъявленный Маргаритой талончик со штрих-кодом.

«Как на парковке», — хмыкнул я про себя.

Прапорщик набрал что-то на панели. Приложил карту. Загорелся зелёный.

Сухо щёлкнул электромагнитный замок. Я почувствовал мандраж.

— Заходи, — мягко подтолкнула меня майор, направляя в открываемую дверь.

Я успел задать последний вопрос.

— Ты знала его до?

— Нет. — Слишком быстро. Слишком спокойно.

Но поворачиваться и смотреть в глаза было поздно.

Я шагнул вперёд. Изолятор не изменился. Те же стены, стул… Стулья, теперь два. Та же кровать.

Моя тень, выросшая из-за спины, и лёгшая поперёк. Я не помнил её тогда. Но сейчас она была контрастом. Тьмой.

Человек, прикованный к кровати. Я лежал так же. Ремни, дополнительно браслеты-негаторы на кистях, тонкая цепь огибает их, проходя под ложем кровати. Нитка капельницы к ключице. Пакет висит на крючке на стене.

Глаза упорно не хотели возвращаться к лицу. Мозг отбрасывал его, игнорировал как монашку в варьете. Нонсенс. Невозможность.

Сердце стучало как японские барабаны. Все сразу.

«А гимн Советского Союза на этом барабане можешь сыграть?» — пришла в голову идиотская шутка, и наступило принятие.

Зверь рванул к кровати. Счастливый. Лучась неподдельной радостью.

А я переваривал постаревшее гораздо сильнее, чем на семь лет лицо. Знакомый шрам над бровью. Волосы, превратившиеся из воронова крыла — «у цыган украли» — в перец с солью.

Брат.

Хирург.

Тот, кто вынимает душу из магов. Тот, кто истребляет наше альтер-эго. Тот, кто изображает из себя Робин Гуда, но убивает гражданских.

Тот, кого я искал, задействуя неформальные связи, после исчезновения в Калининграде. Год, полтора, надеясь хоть на что-нибудь. Потом не смог. Потом ноги. Мне тогда казалось, что ещё чуть-чуть и…

Родители сказали: «Не ищи».

Вопросы, попытки вывести на чистую воду ничего не дали. Не искал.

И вот.

Человек, который учил кататься на велосипеде, который привозил модели кораблей, собирал их, подписывал «От морского волка сухопутному волчонку», который вытащил меня из воды в пятнадцать лет, когда я в марте упал с лодки, перетряхивая сетки на ночной рыбалке, а затем растирал меня самогоном в ближайшем коровнике, отдав скотнику всю бывшую у него зачем-то с собой валюту. А потом уложил меня между двух коров, чтобы они грели меня, пока он с мужиками снова вернётся на реку, так как рыба сама себя не выпутает.

И затем всем с серьёзным видом подтверждал, когда я в шутку хватался перед друзьями, что спал с двумя тёлками.

И сейчас здесь. На этой койке. Сознание разбивалось на осколки, собираясь мозаикой калейдоскопа.

Я не успел ничего спросить. Из ступора меня вывел его хриплый голос, на этот раз изменённый не маской, а отбитыми лёгкими.

— И ты с ними? — Не вопрос — обвинение. Как на Страшном Суде. — Ты — с ними?!

В его вопросе было всё. И ничего.

С кем? С чем?

Я сделал шаг внутрь.

Хорошо, что в руках трость. Маргарита вошла следом. Дверь мягко закрылась. Снова щёлкнул замок, отрезая от внешнего мира.

— Вы знали. — Я повернулся к ней. Она вздрогнула. — Вы. Все. Знали.

Плохо, что в руках трость. Поставил её на пол. Понял, что лицо у Звягинцевой белее белого.

— Знали. Пять минут назад знали. И молчали. Прикрыли первородный стыд приказом.

Маргарита молчала. Профессионал. Она могла испугаться, но она считала быстрее меня. Раз говорю, раз вернул трость на пол, раз не взорвался — всё в порядке. Работаем.

Работаем…

— И что бы это дало? — Я восхищался ею и ненавидел её. Она была лучшей копией меня. Вернее — я был бледной копией. — Ты бы вспыхнул, начал делать глупости…

Продолжать было не нужно.

Я всё понимал. Но не мог принять. Они знали. Знали. Знали! Какое место в моей жизни занимал Коля. И всё равно.

Зверь скулил. Не от боли. От ошибки.

Радость узнавания, обретения. И ярость. Обман. Воплощённые инстинкты не могли вместить многослойность человеческих отношений. Очередной свой в кандалах. Предан. Скован. Хищник. Щенок, которому не суждено повзрослеть.

— Она права. — Спокойный голос с кровати бил под дых правотой. Тихо, устало. Как боксёр в двенадцатом раунде. — Ты всегда был горячим. Нетерпимым. Всегда на все сто… — Что-то из прошлой жизни. Той, до перебитых ног.

— Ты не с ними, Лёшка…

Лёшка. Так звал только родители и он.

Я закрыл глаза. Постоял несколько секунд. Штормило.

Вернулся к реальности. Нехотя, сквозь сжатые зубы, глядя на мятущееся альтер-эго, признал правоту обоих. Странно, как они разом ударили по больному. По одному и тому же.

Так можно сделать только когда понимаешь, уважаешь, любишь.

А я бы наделал. Как бог свят.

Как свои…

Маргарита прервала мои мысли. Села. Кивком позвала меня.

Работаем.

Из папки она достала лист с планом беседы. Конечно, он полетит в мусор, но ритуал следует соблюсти. Нужно показать себя. Поставить рамки. Закрепить якоря. Мы здесь главные. Несмотря на то, что поезд уже упал под откос.

Да и не дадут нам сейчас сорваться, уйти в сторону. Смотрят, слушают, делают пометки. Ждут откровений. От обоих.

Готовы вмешаться.

Майор достала из кармана пиджака пульт — и когда только успела взять — подняла кровать в более удобное для разговора положение. Как меня когда-то Тюрин.

Первая ничего не значащая уступка. Подача.

Следующий был удар от борта.

— Николай Николаевич, — полное имя она использовала намеренно официально, для закрепления дистанции. — Прежде всего я хочу внести ясность. Это — не допрос. Пока. Сейчас это — беседа. Вести будет майор Топорков. И от ваших ответов зависит — останется это беседой или станет допросом.

— А ваша роль? — Николай напрягся. Он не хуже меня понял, что играть будут нас обоих.

— Я буду средством связи. Помогать ставить рамки, если что-то пойдёт не так. — Звягинцева показала наушник. — И при необходимости транслировать вопросы, которые возникнут в процессе.

— Ему не положено? — Сарказм вопроса потерялся, не достигнув цели.

— У меня своих вопросов больше, чем орденов у Леонида Ильича, — достаточно зло пробормотал я, как бы в никуда.

— Ну я теперь никуда не спешу. — Коля попытался изобразить пожимание плечами, но мне стало понятно, что он боится моих вопросов. Боится услышать не казёнщину, а то, что вынет душу.

— Мы спешим, брат. — Я сделал упор на «мы».

Маргарита кивнула.

Следующий вопрос, как бы ни хотелось спросить иное, прозвучал как выстрел.

— Какие у тебя отношения с Андреем?

Я смотрел на его реакции. Только имя, но его было достаточно. Это оказалось ударом ниже пояса. Николай дёрнулся, сильно. Он явно боялся вопроса и боялся ответа на него. Что-то в душе звенело обнажёнными нервами и проецировалось наружу. Но я не знал причин.

— Он отец Насти и Толика…

Узнал…

Мы молчали. В голове мозг стучал о стенки черепа в ритме пульса. Уши горели.

— Не понял?.. — Кому я врал? Всё я понял, но не мог, не хотел вместить в голову.

Для Маргариты это тоже стало шоком. Она сидела, покачиваясь на стуле. Этого она просчитать не могла.

— Как так?!

— Вот так…

Кое-как справившись с собой, я задал глупый вопрос.

— Он знает?

Секундная пауза. Закрытые глаза. Нелёгкое признание.

— Да.

— А… дети? — майор поддержала. Я бы не смог.

— Не знаю. Если только Галя сказала.

— Не сходится. Это повод, чтобы на работе подставить или там развод организовать, в кредите отказать. Но такая война?..

— Я не знал. До настоящего времени. Теперь, думаю, знаю.

Черты лица Маргариты обострились. Она приготовилась слушать, запоминать, анализировать… и ловить на нестыковках.

Это было правильно. Я — предвзят. Слишком. Я могу задать правильный вопрос, но понять правильность ответа — увы. Правильно… правильно… правильно… Почему я вообще должен решать, что правильно?.. Для кого правильно?..

Жаль, что у меня нет наушника. Мне бы не помешал руководящий пинок, чтобы выпрыгнуть из этой ямы саморефлексий.

— Теперь и я знаю, — в голову пришёл ответ, чистый, прозрачный. — Андрей получил информацию обо мне, а зная, что способности открываются внутри семьи тем или иным образом, по линии муж-жена, брат-сестра, решил, что он под ударом. Сам бы он точно не преминул устранить такую… угрозу…

— Слишком сложно. — Маргарита явно ретранслировала чужую мысль «оттуда».

— У меня идея та же, — выдохнул мой брат в поддержку моих слов. Всё, — что у меня было, телефон одного из напавших на меня на корабле в июле.

— Телефон? — майор насторожилась. — Давай по порядку?

— По какому порядку? Мы семь лет не пройдём, он раньше от боли кончится. — Это не было заботой, это было пониманием.

— Семь не надо. Давай с телефона, что предшествовало, что произошло?

— Ничего. Мы стояли в порту, ждали погрузки, на корабле оставался только механик, старпом сошёл на три часа по делам, остальные до вечера в увольнении. Я шёл к себе из кухни, взял пару шампуров с мясом. За приоткрытой дверью услышал шорохи какие-то. Подумал — крысы. Мы перед этим зерно таскали, так сладу с ними не было...

Я усмехнулся, но насторожился. Борьба с крысами на корабле у брата всегда была любимым коньком, и отличить правду от выдумки бывало очень непросто. Николай увидел мою мину, но не подал виду.

— …Взял шампуры наизготовку, врезал ногой по двери и попал в кого-то. Там заорали и на меня выскочило тело с автоматом. Ну я и воткнул шампуры, оба два…

На его лице отражались переживания. Было заметно, что несмотря на то, что на его счету не один убитый, первый стал особенным.

— А когда понял, что сделал, услышал топот, бежали сверху, с мостика. Пришлось взять автомат. — Брат хмыкнул. — Вы когда-нибудь из-под трупа оружие вытаскивали? Когда оно в крови и лямки скользят.

— В общем, я разбил лампочки в коридоре и стал ждать чуть подальше. Там ещё один с автоматом был. — Он понемногу раскачивался, вовлекался в своё повествование.

Я бросил взгляд на Маргариту, когда Коля переводил дыхание, она одними глазами показала: «Ведём дальше!».

— Они без бронежилетов были?

— Без. Как на прогулке. Хотя в порт в брониках сложнее заехать было бы. Там и автоматы такие… — он помялся, подбирая слова. — Пистолет-пулемёт. Такие, знаете, коротенькие, в чемоданчик помещаются.

Коля дёрнул кистью руки, как будто пытался показать размер. Заядлый рыбак, он всё привык демонстрировать так же, как и пойманную рыбу.

— Ну, в общем, в коридоре шансов не попасть с полной обоймы у меня не было.

— А потом? — не дала ему остановиться и подумать Маргарита.

— А потом я услышал ещё шаги, но вторую обойму взять я не догадался. Поэтому отбежал обратно, на щите взял багор, и когда шаги приблизились, вмазал багром из своей каюты. Промахнулся. Но тот, кто был за дверью, испугался и врезал из шокера. — Николай замолчал. А я подумал, что тогда, в мае, тоже думал, что Настя тазер применила.

— Дальше было уже просто. После двух убитых — третий — это уже так, семечки. Но я его не добил сразу. — Брат скривился. Замолчал. Какая-то эмоция проскочила по губам и скулам. — И когда он лежал, булькал кровью, я наклонился над ним, хотел понять, что он там говорит… Очень хотел… Оказалось, что все его эмоции — теперь мои…

— Эмоции? — Звягинцева подалась к нему. — И всё?

— Не всё. Вы ведь к этому ведёте? — Хриплый голос ощущался злым. — Я тогда не справился с этими эмоциями и добил раненого. Но добил ударом тока. — Он смотрел в потолок. — Просто между ладоней проскочил разряд и там, где я его касался, всё обуглилось.

— А дальше? — Мой голос придал ему немного сил.

— Пока старпом не вернулся, начал трупы обшаривать. У мага телефон сгорел, когда я его поджарил. Тот, что в коридоре — пробило пулей. А вот у того, что в каюте шарил, нашёл без блокировки. Там в свежем чате с «Командиром», с аватарой Андрея, было моё фото, с новых документов. И было имя корабля.

— Херня! — Мой голос был резок и даже Маргарита подпрыгнула на стуле, не говоря уже о Звере, который приник головой к полу и поджал уши. — Не сходится, Коля.

Брат устало усмехнулся. Но напряжение уже проглядывало за этой усмешкой.

— А когда сойдётся? — Он по-прежнему считал меня просто «младшим».

— Когда игры кончатся. — Я остановился, давая ему быстро принять решение. Не дождался реакции, кроме молчания, и продолжил, несмотря на то, что он открыл рот. — Ты не системный персонаж. Не спецназ, не диверсант.

Маргарита молчаливо подбадривала меня, сейчас она слушала в оба уха и мимикой транслировала «потустороннее». А я завёлся. И было из-за чего… кого…

— Было бы иначе, ты бы нас там положил без театральщины. Поэтому хоть «школы» у тебя и нет, но ты не «мальчик, который выжил». Твоё поведение — не случайность.

Николай вскинулся, ремни снова заблокировали его движение. Поморщился от боли. Заперхал кровавой слюной.

Я взял салфетки с полочки в тумбе и протёр ему губы. Придержал около рта, и он сплюнул сгустки. Убрал в кювезу. Зверь с интересом смотрел за мной, объединяя взгляды всех в этой комнате.

Сел обратно. Кивнул сам себе, своим мыслям.

— Реакции. Ты не просчитывал их — ты отвечал. Удар в дверь — это не импровизация. Это рефлекс. Подкорка. — Я погружался в этот бой, представлял его себе. — Шампуры — идеально. Я сам своих первых броском шайбы и клюшкой уложил.

Брат молчал. Слушал. Не где-то там, а тут, со мной. По-настоящему.

Важно.

Наверное…

— Битые лампы, создание темноты и контраст на входе. Багор как подручное средство. — Это всё, как ни крути, при первой стычке не провернёшь. — Я постучал по тумбе. — Даже если читать книжки и смотреть фильмы. Это навыки.

Маргарита подытожила за меня.

— Импровизация.

— Верно. Но ты не можешь импровизировать тем, чего не знаешь, что не прожила. — Мы не сокращали с ней дистанцию, сейчас это вырвалось само. Но Звягинцева не заметила.

Она помедлила, обрабатывая поток.

— Портовые драки.

— Ну не так пафосно, но, думаю, как объединяющее слово для всего опыта, можно сказать.

Майор кивнула.

Николай выглядел как нашкодивший первоклассник. Это было настолько не к месту, что я почти улыбнулся.

Только почти.

— А вот дальше… Дальше у нас то, что не лезет в рамки. И мне очень не нравится.

Зверь покрутил головой, заглянул в глаза. Прочёл что-то. Отвернулся.

— Третий. Маг. — Я пристукнул тростью о пол. — Твои слова: «третий — уже семечки».

Вязкая тишина, в которой тонули слова, наполнила изолятор.

— Кому «семечки», Коль?

Он не ответил. Смотрел в стену. Даже не мигал.

Я не повысил голоса. Эта сцена не нуждалась в громкости.

— Для того, кто убивает впервые, труп — это шок, ломка. Даже на войне. Будет трясти, выворачивать. Да что говорить — тупо спусковой крючок нажать в сторону человека — не каждый может…

Маргарита внимательно следила за реакцией Николая. Я это ощущал через Зверя, тоже наблюдая за братом.

— А ты… — Я замолчал, как будто давал ему пространство, на деле лишая его, — ты рационализируешь.

Хлёстко, как удар тыльной частью ладони по лицу. Зубы не летят, но боль, унижение, вызов, наказание, нельзя не ответить.

— Я не!..

— Упаковываешь в слова… Чтобы не чувствовать… Не помнить… Не слышать…

Второй удар, в обратную сторону.

Вжатая в плечи голова. Ожидание боли, ощущение предательства.

Зверь, готовый вцепиться в руку — оскал зубов, блеск в глазах, вздыбленная холка.

Остановка за йоту перед.

— Это нормально, Коль. Так все делают.

Это ещё больней. Это не обида — трещина. Броня посыпалась кусками.

— Я просто… — он сбился. — Я просто делал, что нужно. — Он не сказал «когда». Мы поняли. Он понял, что мы поняли…

Я встал. Посмотрел сверху.

— Уже честнее. Перед собой…

Наклонился к нему. Глаза в глаза. В его — страх. Понимание, что волчонок вырос. Давно.

— А теперь перед нами. — Молчание. Отведённый взгляд. — Когда ты наклонился к третьему. Магу. — Я не спешил. — Ты хотел понять, что он говорит?

Коля молчал. Слышно было булькание воздуха в лёгких.

— Да.

— Или ты уже знал, что добьёшь его? — Прости, брат. Прости.

По руке потекла кровь. Зверь рычанием явно давал понять, что следующий раз он вцепится в горло. Боль пришла позже. С осознанием.

Широко раскрытые глаза Маргариты и брата говорили о том, что это не плод моего воображения. Кажется, это добило Николая сильней, чем всё остальное.

— Я… — он вдохнул. Снова заклокотало в груди. — Я не знаю, Лёш.

Маргарита не дышала. Она замерла соляным столпом, боясь что-то сделать.

Я кивнул. Как будто получил доказательства.

— Это и есть правда.

Николай обессиленно обмяк на кровати. Здесь сегодня мы больше были не нужны.

— Я позову врача. Отдыхай. Я вернусь.

Звягинцева с пульта опустила спинку кровати.

Он медленно закрыл и открыл глаза. Что ему оставалось делать.

Встали. Пошли к двери.

Щёлкнул замок, открывая выход. Пропуская майора вперёд, я остановился и обернулся. Брат лежал, глядя в потолок. В углу глаза в свете ламп блестела слеза.

Я запомнил.

Вышли.

В коридоре некстати оказался Толик, быстрым шагом шедший от входа. Подростковое любопытство манило его заглянуть в дверь, но я мягко, хотя и настойчиво оттёр его. Маргарита прижала дверь.

Снова щелкнул замок.

Племянник обиженно посмотрел на меня.

— Да ну вас… — тон резко контрастировал со словами.

Пошёл дальше, сунув руки в карманы.

Звягинцева сдала пульт. Как будто отстрелянный пистолет.

Вынула наушник, тряхнула головой, сбрасывая напряжение.

Кивнула прапорщику.

Мы вышли на улицу. Успело похолодать. Но это было к лучшему. Может чуть приведёт в себя.

Воздух казался пустым. Я жадно дышал и не мог надышаться. Отчаянно хотелось закурить.

— Знаешь, майор… — Маргарита пристально смотрела в точку за моим ухом. — Ты очень страшный человек.

— С вами по-другому нельзя, — вернул я.

Она вздрогнула. Коротко резко выдохнула.

А что, ей одной только, да?..

— Ну да. Работа такая. — Процитировала она. — Но лучше бы нет.

Глава 2. Октябрь 2017. Нижегородская область.

Возвращаться в тактичку не хотелось. Я уже знал, что будет. Но… «работа такая».

Комната нас встречала тишиной особого рода. Я её звал четвёртой.

Первый — ожидание. Второй — работа. Третий — напряжение. Четвёртый — когда всё решено и осталось только подтвердить. Самая неприятная.

Самая неизбежная.

Сцена была той же. Но добавился Антон Афанасьевич.

Тюрин стоял у окна. Руки за спиной, взгляд в окно — тонкий аромат дежавю был разлит в воздухе.

Сергей Степанович сидел за столом — перед ним стояла большая кружка кофе, нетронутая. Пар не клубился. Карасёв — на том же месте, с тем же карандашом. Только блокнот закрыт.

Экран погашен.

Они ждали не нас. Они ждали результат.

Генерал обернулся. Выцелил моё лицо. Глаза. Звягинцева не была ему интересна. Всматривался.

Я стоял. Ждал результата сканирования. Без вызова. Просто боль и усталость.

Он кивнул.

Посмотрел на мою руку. Я посмотрел тоже.

Рана… Стигма?.. Два аккуратных прокола с тыльной части. Чуть за суставом. Кисть не тронута. Рукав пробит в одном месте. Рукав… пробит!.. Это не просто психика, это реальность…

Кровь напитала край рукава, запеклась на руке. Я и не заметил, мне было достаточно того, что, хотя бы альтер-эго не упало в эту яму, которая называется «так надо». Тёмно-бурое на тёмно-зелёном, но Тюрин заметил. Не мог не заметить.

— Ярослав Васильевич, — голос Тюрина. Ровный, без тепла, без холода, — перевяжите Алексею руку.

Не попросил — приказал. Но в самом факте — что заметил, что приказал, что не спросил «как» — было то, чего он никогда не произнесёт вслух. Как тогда, в кабинете. «Встань.»

Карасёв молча поднялся, достал из шкафа аптечку. Подошёл ко мне. Я протянул руку — автоматически, не думая. Он обрабатывал — быстро, аккуратно, с навыком человека, который делал это в поле, не в кабинете. Бинт лёг плотно. Промолчал. Но пальцы чуть задержались — на секунду дольше, чем нужно.

Заглянул в глаза — похоже, сегодня день такой — чему-то кивнул в своей голове. Дёрнул уголком губы, отгоняя мысль.

Чуть сильней и громче, чем нужно захлопнул аптечку. Чуть неуклюжее, чем можно было бы поверить, задвинул в шкафу. С лёгким дребезжанием закрыл дверцу.

Все делали вид, что ничего необычного.

Симптом.

Маргарита уже сидела. Катала карандаш по столу. На лице дежурное, уставное выражение.

Так надо.

Мы все тут — «так надо».

— Личность подтверждена, — сказала майор. — Контакт установлен. Ключевая... — она на йоту сбилась, вернулась с вдохом, — первичная информация получена.

Тюрин кивнул. Одно движение — и тишина сменилась рабочей.

— Докладывайте.

Не для себя, для неё. Убедиться в том, что она запомнила и поняла всё правильно.

Маргарита коротко изложила суть. Без моих эмоций, без коровника, без слезы в углу глаза. Только факты: причина, исчезновение, инцидент, инициация, телефон, выводы. Поведение объекта, реакции, взаимодействие с… со мной.

Я не комментировал. Слушал минуты своей жизни в чужом пересказе — сжатые, обезвоженные, ничьи. Как медицинская справка. Форма. Номер. Выдана имярек. Дата. Подпись. Кому угодно. Любой диагноз. Печать медицинского учреждения.

Тюрин слушал, не перебивая. Затем внезапно, без перехода:

— Алексей. Твоя оценка.

Экзамен.

Дошло не мгновенно. Отложено. Как будто не вслух сказал, а отправил голубями. Мозг отреагировал пониманием: не «что узнал?», а «как оцениваешь?» Справился ли? Не перешёл ли черту? Можешь ли продолжать? Не потерял себя? Удержишь ли Зверя?

— Контакт есть. Доверие — частичное, обусловлено родством. Готовность к продолжению — высокая, но ограничена физическим состоянием. Информация требует проверки по каждому пункту.

Казённые слова. Протокол. За которым стояло: брат лежит привязанный к кровати, я его только что сломал, и он заплакал, и я это запомнил.

Генерал смотрел на меня. В них не было ничего, но казалось, что ждал чего-то более человечного.

— Хорошо, — сказал он. — Задачи.

Повернулся к Сергею Степановичу.

— Проверка показаний. Супруга — Галина Николаевна Топоркова. Родители Алексея и Николая. — Он произнёс имя брата без запинки, как произносят оперативные данные. — Ответственный — вы. У вас в Ейске контакты, связи. Прошу отработать аккуратно, без лишнего шума. Подберите исполнителя с пониманием.

Сергей кивнул. Я отметил: он не удивился. Значит — считал, понимал, планировал. До того, как я вернулся. Для него неудивительно. Всегда на шаг впереди.

— Маргарита Семёновна. На вас проверка событий трёх-четырёхмесячной давности. Инциденты в портах, морские происшествия, незакрытые дела. Особое внимание — исчезновение капитана, внутренние повреждения судов, изъятые из моргов тела.

— Есть.

— Ярослав Васильевич. Вам самое тяжёлое. Работа с участниками выезда. Никто — никто — не обсуждает личность задержанного за пределами этого кабинета. Проведите беседы индивидуально. Маги, бойцы, привлечённые, гражданские — все. Формулировка: «до особого распоряжения». Подписка не требуется, думаю, понимание есть у всех.

Карасёв кивнул. Посмотрел на меня — коротко, поверх бинта, который только что наложил. В его взгляде было что-то, от чего я отвернулся. Не осуждение. Не восхищение. Что-то третье — как у человека, который смотрит на хирурга после сложной операции и думает: я бы не смог. Не руки, не навык — нутро. Он бы не смог так ломать близкого.

Признание.

Сделалось тошно.

— И ещё. Подготовьте, наверное, приведение к присяге всех вновь прибывших. У нас уже достаточно людей, которых стоит вовлекать в реальную работу.

Ярослав посветлел. Это его работа. Его задача.

— Есть!

— Алексей…

Я выпрямился. Так получилось.

— Восстанавливайся. Меньше внутренних конфликтов, больше сна. — Он помолчал — той паузой, которую я уже научился слышать. — Завтра продолжишь, если объект будет готов. Утренние медицинские процедуры, потом — второй разговор.

Объект. Не «Николай», не «твой брат» — объект. Генерал ставил рамки. Вешал флажки. Осознанно, методично. Напоминал: здесь сначала служба, потом всё остальное. Если останется.

Не поспорить.

— И последнее. — Он обвёл взглядом всех. — В посёлке провели работу. Расставили «флажки», чужих примем. Наверх пока результаты не отправляли. Провели как инцидент, отбились, приняли, потерь нет. Но нужно быть готовыми ко всему.

Ко всему. Даже к кротам.

Слова не прозвучали — все люди взрослые. Но тени предательства снова зашарили по стенам. Полковник чуть сощурился — маска на миг уступила место хищнику. Маргарита не шевельнулась. Карасёв уронил карандаш.

На этот раз — поднял. Наверное, нарочно.

— На этом всё. Не задерживаю.

Я поднялся. Трость. Дверь. Пропустить Маргариту, замешкавшуюся со стулом, упёршимся в ножку стола. Коридор.

На пороге обернулся. Тюрин снова стоял у окна. Руки за спиной. Смотрел на плац, на деревья, на осень.

Сергей поднял кружку с остывшим кофе. Посмотрел в неё. Поставил обратно. Не отпил. Поморщился.

Я прикрыл за нами дверь.

Маргарита сникла. Повернулась ко мне. Протянула руку.

— Мир?

— Мир…

В её глазах мелькнула благодарность. Она отпустила руку, повернулась и пошла по коридору. Спину так и не выпрямила.

В столовой было пусто.

Время обеда прошло — давно, судя по тому, как пахло: не едой, а тем, что остаётся после еды. Остывший пар, запах дезинфицирующих средств, которыми протирали столы. На раздаче — дежурные подносы с накрытыми крышками тарелками. Для тех, кто задержался. Для таких, как я.

Суп — перловый, густой, уже не горячий, но ещё тёплый. Хлеб. Котлета, слегка заветрилась, но всё ещё на вид съедобная. Остывшее пюре. Компот в кружке с щербатой ручкой. Сколотый край. Как душа.

Отзвенела микроволновка, разогревая еду. Я упал за стол, приступил к обеду.

Не потому, что прямо-таки хотел — тело требовало. Как после боя, как после допроса — одно и то же: организм берёт своё, не спрашивая у головы разрешения.

Суп был нормальный. Котлета — тоже, на удивление. Пюре как пюре.

«Чого його пробовать…» — тут же подбросило якорь подсознание.

Компот — кислый, абрикосовый, без лишнего сахара. Мелочи, которые держат на плаву.

— Не помешаю?

Марат стоял с подносом. Тоже опоздал — или пришёл специально. С ним не угадаешь. Да я и не пробовал.

— Садись, конечно.

Умостился напротив. Размещался со вкусом, с расстановкой, как будто на неделю, а не на обед. Молча начал есть. Не торопился — и не тянул. Просто ел. Несколько минут тишины, в которой ложка стучала о тарелку и больше ничего.

Я не уходил, хотя компот уже был допит.

Он отодвинул пустую тарелку.

— Хочу тебе кое-что сказать, — начал он. — Не по службе. Просто... мысли.

Я кивнул. Продолжай.

— Я видел тебя. Там, в посёлке. Со стороны. Из окна. — Я подумал было о запрете на обсуждение, но на сегодня системы было слишком много, и… И Карасёв ещё придёт к Марату, потом. А мы — сейчас

Он помолчал. Подбирал слова — это у Марата было привычкой. Не из осторожности — из уважения к тому, что хочет сказать. Он ценил слова больше, чем кто-то другой, каждое было на месте. Каждое было вовремя.

— Когда она... Марина... когда началось, я видел тебя. Видел, как ты падал на колени. Видел Зверя.

Я напрягся. Зверь — рядом — тоже.

— Ты всех приучил: Зверь — инстинкт, животное начало. И, наверное, веришь этому сам. Ты помнишь, как создал связь?

Я помолчал, окунаясь в бой. Ощутил рывок, как тогда. Скосил глаза на лежащего Зверя. Он и ухом не повёл.

— А если я скажу, что я видел иначе?

Мы со Зверем синхронно насторожились.

— Я видел, как ТЫ его направил.

— Я не...

— Дослушай. — Голос тренера. Непреклонный в своей обманчивой мягкости. — Ты не отдавал команду — да. Ты не думал «сделай это» — да. Но я видел... — Он снова подбирал. — Движение. Как будто ты всем собой качнулся в её сторону. Не телом — естеством. И Зверь продолжил. Не сам — повторяя твоё движение, завершая вектор.

Я молчал. Я не видел этого. Не ощущал.

— И когда ты рвал связь. — Марат чуть понизил голос. — Ты был на месте. Но около Марины… Там было... две сущности. Ты… нет… проекция тебя — и Зверь. Он не сопротивлялся. Он... — лоб прорезала черта, — ...скорее скулил. Как будто ты тащил его от того, что он готов защищать до последней капли крови. И он не хотел уходить. Но шёл. Признавал.

— Я же помню, как хватал за холку, как подсёк задние ноги. Я боялся, что не совладаю. — Мне было тяжело говорить о том, что я делал, о том, как поступал.

Зверь лежал у ног. Тихий. Уши прижаты. Но — хвост чуть двигался. Едва заметно.

— Ты можешь сколько угодно считать себя сволочью, Лёш. — Марат допил компот. — Но со стороны виднее. Это не только инстинкты. Это — ты. Просто ты ещё не привык к этому «ты».

Я хотел возразить. Не смог найти слов, которые не были бы враньём.

Зверь положил голову на лапы и закрыл глаза. Впервые за два дня — спокойно.

— Спасибо, — сказал я.

Марат кивнул. Встал. Забрал подносы — свой и мой. Отнёс к стойке для грязной посуды. Кивнул в сторону открытой двери кухни.

— Отдыхай, — сказал он уже от двери. — Тебе нужно.

Я сидел в пустой столовой.

Смотрел на щербатую кружку в руках.

Нужно идти.

Яков не удивился.

Он вообще редко удивлялся — или умел это прятать так глубоко, что не доставалось никому. Я пришёл к нему в мастерскую — без звонка, как всегда.

В конце концов, зачем ещё нужны друзья.

Он был один. Несмотря на ещё не совсем позднее время, никого не было рядом. Тот участок мастерской где раньше пузырился огромный ком керамопласта, сейчас был занавешен, а Яков завершал формовку наруча, сверяясь с чертежами и размерами.

Не отвлекаясь, мотнул головой — ищи место, садись.

Я убрал с одного из стульев стопку бумаг. Из неё выпал лист.

Планируя, приземлился на пол. Чертёж на нём изображал боевую машину на шести колёсах. Не слишком большую, меньше БТР, насколько я мог увидеть, но побольше БРДМ.

Вернул лист обратно. Нужно будет — расскажут.

Яков закончил, отложил броню. Посмотрел на меня.

К утреннему мне добавились бинты, запёкшаяся кровь на рукаве, усталость на лице.

Не спросил.

— Ты как смотришь, чтобы рыбу отложить к пиву? — Противореча своим словам, он крутил в руках свёрток с одуряще пахнущим судаком. — А то, я смотрю, тебе сегодня точно не стоит наливаться.

Я сглотнул слюну. Проводил рыбу взглядом и носом. Зверь смешно морщился, повторяя за мной.

— Не буду спорить. Предвкушение праздника — лучше самого праздника.

— Ну тогда с меня чай. — Он достал чайник из шкафа. Подключил к розетке. Налил воды из стоявшей рядом баклажки. — И козинаки.

Он улыбнулся. В мастерской потеплело.

Запах свежих козинак своеобразно сочетался с химией, разлитой в воздухе, дополняя её и переводя мастерскую в уютную берлогу.

Зверь подтвердил, свернувшись клубком.

Молчали, пока закипал чайник.

— Ты за новостями следишь? — спросил я.

— Краем глаза. — Он разлил чай по стаканам в мельхиоровых подстаканниках. Поставил передо мной. — Ты про Балтимор?

— Да. И Айзенштадт. И остальное. — Я покрутил перевязанной рукой. — Что-то события прям-таки галопом скачут.

Яков сел напротив. Отломил кусочек пахнущих свежим маслом козинак. С хрустом откусил. Жевал медленно, основательно.

Шумно, с присёрбыванием, не стесняясь, отпил чай. Подержал стакан на весу.

Поставил.

— Да, видимо, что-то готовится. Как в цирке под открытым небом— ковёрные внимание публики отвлекают, а карманники в толпе мошну обносят.

— Если бы только это, — вздохнул я. — Нулей показали

— Это да. Открыто. На камеры. Смотрите, бойтесь.

— Как охрана. Напоказ. — Я помолчал. — Ты же понимаешь, что это не просто так. Это демонстрация. Угроза. Предложение, от которого нельзя отказаться.

— И чем платят те, кто себе такое... прикупил? — Ещё один шумный глоток.

Я хмыкнул. Яков умел задавать вопросы, которые после ответа создают новые вопросы. Над такими хорошо думать. Как сейчас.

— Лояльностью, наверное. Суверенитетом. Волей. — Я отпил чай. Горячий, крепкий, правильный. — Забавно. Нули отдали волю буквально. А эти... метафорически.

— Не так уж и метафорически, — негромко заметил Яков. — Если в любой момент может объявиться «репортёр», который может заставить тебя застрелиться на камеру...

— Можно подумать, нули принадлежат купившему. Точно так же придёт такой «Приказ 66», и завещание не успеешь написать. А своего мага для защиты у тебя не будет — рядом с нулями… сам понимаешь.

— С другой стороны, — Яков задумался. — Если у нас в стране такое объявится, значит, где-то кто-то у нас порой…

— Да вот же. Что-то за наших, — я мотнул головой вверх, сделал глоток, — тревожно. Надеюсь, там есть какое-то понимание, как мозгокрутов выявить и не подпустить.

— Не, Лёш, даже думать не хочу. Потому что, если… — он как-то заметно скис.

Мы помолчали, отдавая должное чаю и конфетам. За окном темнело — октябрь заканчивался. Выключал свет без предупреждения.

— А с Китаем, конечно, интересно получилось, — перевел разговор Яков, чтобы сбить тягостную ноту. — Я тогда даже не думал, что столько уцелеет.

— Какое «хорошее» слово — «Получилось». — Я горько усмехнулся. — Если бы мы тогда не сбили их ракеты... — Договаривать было не нужно. Яков знал историю не хуже меня.

— Да, им не позавидуешь, но они всё равно молодцы, — он качнул головой. — Методичные. Восстановят. Не за пять лет, и даже не за десять, но восстановят. — Мне на миг показалось, что он тоже хочет туда, работать в масштабе. — Корейцев тоже из тени выводят. Хотя там тоже своей работы выше крыши.

— Если арабы с персами не устроят второй акт.

— Персы не будут. Им не нужна война. — Только, если кто-то «там» затеет, то хочешь — не хочешь, а захотеть придётся.

Разговор шёл лёгкий, неспешный — как река по камням. Мы оба знали, что это — подготовка. Что рано или поздно камни на перекате закончатся и течение ухнет в омут.

Ухнуло. Как всегда с ним — неожиданно.

— Расскажи, — сказал Яков. — Как там было?

Вроде бы и надо промолчать, а нельзя. Не с ним.

Я рассказал. Бегло — прибытие, расстановку, бой с наёмниками — или обычными бандюками — мне не доложили, кто они.

Чуть упирая на эмоциональное состояние и на пацанов, убийство сдавшихся стрелков. Нырок в эмоциональное состояние кукловода — Яков слушал на одном дыхании. Вскользь прошёл по тому, как забирал силу и жизнь.

Ощутил снова грязь, муть и горечь. Сделал глоток чая, чтобы смыть.

Помогло. Немного.

Чуть больше внимания уделил тому, как Марина боролась с Хирургом. О том, что это брат — умолчал. Вспомнил, как пытался разорвать канал, чтобы не дать ей утонуть в океане чуждой энергии.

Зверь подпрыгнул, посмотрел в глаза с какой-то тоской, что ли… Не увидел там угрозы, улёгся снова. Прядал ухом.

Яков молчал, только встал, чтобы щёлкнуть чайником и согреть ещё воды.

Я заострил на другом.

— Наш заклятый друг — Андрей... — Яков поднял бровь. Всегда завидовал этой способности, хотя мог шевелить ушами. — Он же прямо с утра примчался. Рассказал, какой враг сильный, коварный, хитрый.

— Прямо Горка и Морка — два в одном. — Хмыкнул Яков, вызвав усмешку.

— Именно. Притарабанил флешку, мол, пригодится. Это теперь мы знаем — на ней мусор. А если бы успели прочесть, пока Марат не пришёл... — Я даже не заметил, как в стакане обновился чай.

— Понимаешь, он знал, что Хирург рядом. Знал, что на такую приманку — два инициата, он клюнет. И направил нас — туда, где мы столкнёмся. Мы — под воздействием накачки. Он — противостоя нам, думая, что мы — это они.

Яков подпёр подбородок рукой. Молчал. Думал.

За окном внезапно зашелестел дождь. Мелкие капли оседали на стекле, наперегонки прокладывая путь вниз.

— В общем план внутри плана внутри плана?..

— Как-то так. Мы все планируем, а никуда не летим. Как та белка-летяга.

— А ты смешной, мы расстреляем тебя последним. — Яков искренне улыбался. Я, глядя на него, тоже растянул губы.

— То есть, — резюмируя, вас хотели столкнуть, и добиться либо взаимного уничтожения, либо уничтожения одной из сторон, либо невозможности союза.

Я замер. Последние два слова взорвали картину мира, выворачивая её наизнанку.

Яков внимательно посмотрел на меня, понял, что я за что-то уцепился, одними губами проговорил свою фразу и на последних словах приоткрыл рот в немом вопросе.

Закрыл.

— Лёш. Насколько ты веришь брату? — Я хотел было ответить, но осознал, что он не должен знать о Николае.

— Я был в тактичке. Меня и Таню пригласил Тюрин. — Лучше бы не был, Яша. Лучше бы не был…

Я взялся за голову. Он не давил, не торопил.

Дождь, полоскавший за окном, прятал в себе мои размышления и переживания. Тишина бы меня убила.

Вопрос, которого я ждал. И которого боялся. Не от Якова. От кого угодно.

Не потому, что не знал ответа — потому что знал, что ответ будет неправильным. Любой ответ.

Я пытался отделить слова от эмоций. Факты от крови. Аналитика от коровника, от шампуров и клюшки, от «сухопутному волчонку» и… Окунулся в себя и понял, что только принимал. Всю жизнь. И помощь Насте, когда брат исчез — наверное, попытка оправдаться задним числом, вернуть долги.

Попытался быть честным — перед Яковом, перед собой.

Окунулся в допрос. В эмоции, которые стояли в изоляторе, как дым после пожара. Голос Николая, его усмешка, его «побойся бога». Его глаза — карие, как у мамы. Его слеза. Его страх — настоящий, не сыгранный. Мой Зверь и его реакции. Первая… и последняя.

Ответа не было.

Дверь открылась.

Без стука. Без предупреждения. Резко, со стуком ручки о верстак.

Татьяна.

Она стояла в проёме — мокрые волосы, расстёгнутая куртка, лицо, на котором было написано всё сразу и ничего по отдельности. Я понял: она искала меня. Знала, что я здесь. Или — догадалась. Или — ей сказали. Неважно.

— Я всё знаю. — Вместо «Добрый вечер». С порога. Левой в печень. — Видела… и слышала.

Яков посмотрел на неё. Потом на меня. Не встал — остался. Это было важно: он не уступал ей пространство. Не уходил. Оставался.

Что произошло в тактичке?

Таня вошла. Не села — встала у стены. Руки скрещены на груди. Поза, которую я знал: не защита — атака. Закрытая снаружи, открытая изнутри. Готовая взорваться.

— Ты обещал больше никого не выпивать! Ты же сам тогда мага застрелил!.. Или это только потому, что свидетели были? Да? — Каждое слово било наотмашь, каждая фраза заколачивала гвозди…

Я молчал. Я действительно обещал. Но дело было не в свидетелях.

Наверное.

— Ты же мог его просто…

— Мог. Но тогда бы мы не удержали Марину.

— Ты не знал об этом! Это постправда!

— Да. Но это мой грех. Не твой, не его, не их… — я махнул головой в сторону тактички. — И мне его искупать. — Я смотрел в глаза, полыхавшие едва сдерживаемым огнём. — И если бы не… я не узнал бы, что тем, кто успешно справляется с «добычей», продлевают жизнь новыми инъекциями.

— Это не относится к делу. Кукловоды не перестают быть кукловодами.

— Только становятся опасней и продвинутей. — Яков уже сложил два и два. — Мы, кроме информации от Петра, вообще ничего не знали об этом всём. А сейчас оказывается, что и он ничего не знает.

— Ты мне зубы не заговаривай! — Таня накручивала себя, потеряв уверенность. — Ты думаешь, что если Тюрин тебя не привлёк за то, что ты сделал, то никто не привлечёт?

— Прекрати, пожалуйста. Ты не знаешь, каково это.

— Я и знать не хочу. Я видела, какой ты, тогда, перед смертью. — Последнее слово она практически выплюнула. — Это не ты. И вот снова.

— Да. И если понадобится — опять.

Я не знал, почему это сказал. И зачем.

Таня вздрогнула, как будто её ударили. Она молчала. На лице застыла каменная маска.

Я поднялся, отдал ей стул.

Она молча взяла его. Практически рухнула.

Я отошёл к окну. Обернулся, увидел одобряющий взгляд Якова.

— Как ты можешь об этом так спокойно говорить?

— А как он должен говорить, Тань? С прыжками и ужимками? Со слезами и истерикой?

Она стушевалась.

— Ну не так явно. Он как-то отстранённо, как будто это работа такая.

Я нервно рассмеялся.

— Работа и есть. — Яков не давал спуска. — Ты посмотри, два эпизода, и оба — по делу. Не себе, не про запас какой-то, не ноги лечил. Всё отдал, с процентами.

— А если потом решит для себя? — Таня не хотела уступать.

— А на это у него вон, сторож есть. — Он ткнул пальцем в Зверя, и я удивился тому, насколько моё альтер-эго проявлялось в реальности.

— Да. Допрос. — Она с готовностью переключила тему. Её голос задрожал от эмоций. — Как ты можешь так относиться к близкому человеку?

— А как он должен был относиться? — Яков даже удивился. — За семь лет первый раз увидел.

— Он же ломал его, — Татьяна напирала. — Своего брата.

— Это была беседа, не допрос, — зачем-то ляпнул я. Прозвучало жалко.

— Вы — два чудовища. Один из людей их самость тянет. Второй брата ломает психологически, беззащитного, беспомощного. — Она снова совмещала в одной фразе коня и трепетную лань. — Сам вампир, а считает, что имеет право судить.

— Да какой суд? Угомонись уже. — Я пристукнул тростью о пол. — Нам нужно понимать, с чем и с кем мы столкнулись. Почему Андрей так активизировался, чем это нам грозит?

— Да какая разница. Что один — враг, что второй. Врагов нужно ликвидировать, и вся недолга.

Яков закипал. Не хуже своего чайника.

— Ты вообще представляешь, что ты сейчас несёшь?

Зверь резко вскинул голову в ответ на ту энергию, которую маг вложил в свои слова.

— Ты в своём припадке эмоциональной правоты, со своим желанием, чтобы счастье всем, и никто не ушёл, дойдешь до того, что…

Он не договорил.

— Как вы не понимаете? Нужно не сидеть — в дерьме ковыряться, жемчуг искать, а самим быть чище, светлее. — Татьяна уже почти кричала. Её образ сделался как будто даже не совсем человеческим. — Ты посмотри, в кого Лёша…

«Пока ещё Лёша, не Алексей», — мысленно отметил я.

— …превращается. Он же из друга, брата, близкого человека становится функцией, инструментом. — У неё по щекам текли слёзы. — Он и других втягивает в свою орбиту.

Таня шмыгала носом.

— И другие… другие его защищают…

— А ты хочешь, чтобы как ты?.. — На них обоих было больно смотреть. — Ты хочешь, чтобы каждый человек по каждому поводу бегал за слезинку ребёнка оплакивать?

Она вскинула голову и обвиняющим тоном, глядя Якову в глаза заявила.

— Ты Марину не видел. У неё кожа серая, она сама как перо на ветру, но при этом мне заявляет, что «так было нужно». И я не могу ей ничего возразить!

— А нам, стало быть можешь? — Он сцепил пальцы между собой. — Мы, значит, должны вот этот вот поток эмоций переварить и сказать «спасибо»?

Татьяна как-то споткнулась на несказанном слове.

— А… а как же братство? Мы же вместе людей… страну защищаем. Друг друга.

Яков поставил стакан. Я даже не видел, как он его поднял. Подстаканник ударил по столу.

Негромко. Но так, что все замолчали.

— Не путай тёплое с мягким

Таня осеклась. Повернулась к нему — резко, с той мгновенной готовностью, с которой разворачиваются на угрозу.

— Что?

— Мы не братство, Тань. — Яков говорил спокойно, не повышая голоса. — Мы — инструмент. Решаем задачи, поставленные руководством. Не спасаем Готэм, не носим плащи. Если завтра прикажут спасти чертей от святой воды, чтобы потребовать от сатаны услугу — пойдём. И закроем собой. Потому что такая работа.

— Это...

— Это значит именно то, что ты поняла ещё в палате. — Мне пришлось повысить голос и перевести внимание. — Я должен — и я делаю. Мне очень жаль, что с Мариной вышло именно так, я предпочёл бы менее травматичную инициацию, но, что выросло — то выросло…

— Ты…

— Я. Будет нужно — буду допрашивать брата, как бы ни хотелось выть на Луну потом. Примут решение — лично сниму браслеты, приведу к присяге. Единственно, наверное, не смогу его сам…

На мгновение в мастерской повисла тишина. Каждый договорил непроизнесённое слово.

Уши Зверя прижались к голове. Он лежал очень напряжённый и ждал, на что реагировать.

Татьяна вскинула руку.

—О, я знаю, что ты хочешь сказать. — Она снова переключила тему, уйдя от общего в частное. — Ты уже его выгораживаешь. Оправдываешь. «Он мой брат, я должен разобраться, нельзя судить без фактов.»

— Разве это плохо? — Яков принял удар на себя.

— Я это уже слышала. От себя. Когда я...

Она остановилась. Как будто налетела на стену.

— Когда я сдала Сашу.

Сашу, не Александра…

Тишина.

— Я сдала его, — повторила Таня. Голос ровный — той ровностью, которая стоит дороже крика. — Потому что он предал. Не меня. Всех. Нас. Тех, кого мы вместе... — Она сглотнула. — Защищали.

Яков молча пил чай. Смотрел в кружку.

— И я знаю, каково это. Каждое утро. Просыпаться — и помнить. Не то, что он сделал. То, что сделала я.

Она посмотрела на меня.

— Поэтому говорю: не тяни. Не оправдывай. Не ищи «но» и «если». Сделай — и живи с этим.

Я молчал.

Не потому что нечего ответить — потому что каждый ответ был бы неправильным. Она говорила из боли — настоящей, прожитой, невыдуманной. Из места, где побывала и откуда не вернулась. Из-за Саши, которого больше нет рядом. Из-за пустоты, которая зияет в её душе на его месте.

— Подожди. — Яков скрипнул зубами. — Ты говоришь: «сдай брата». Как ты сдала Сашу. Не «разберись» —«сдай».

Она побледнела.

— Это другое...

— Нет. Это — то же самое. Только сложнее. — Яков посмотрел на неё — прямо, без увёрток. — Признать неправоту близкого — это зрелый шаг. Тяжёлый, но зрелый. Ты его сделала. Честь тебе.

На его лице ходили желваки. Он собирался с мыслями, облекал их в форму.

— Но размыть кровь — кровные узы, Тань, — гораздо труднее. Родственников не выбирают. Друзей — да. Мужей — да. Братьев — нет.

— И что? Это оправдание?!

— Это — факт. И он должен его прожить. По-своему. Не по-твоему.

— Он уже всё решил! Будет выгораживать, искать оправдания, разбираться... Ты же слышал! Он уже как данность заявил, что готов с ним…

— Разбираться — это не выгораживать, — Яков чуть повысил голос. — Потеряв брата один раз, он имеет право попытаться понять, прежде чем судить. И как бы это не оказалось тяжелее, чем просто сказать «умерла, так умерла».

Татьяна смотрела на него — с тем выражением, которое бывает, когда человека бьют его же словами, и он не может парировать, потому что слова — правда.

— Ты не знаешь...

— Я знаю достаточно.

— Ты не знаешь, каково это — предать того, кого любишь!

Яков молчал. Секунду. Две.

— Знаю, — его негромкий голос, казалось, резонировал в комнате. И в этом слове было что-то из той или даже позатой жизни, о которой он никогда не рассказывал. — Поверь — знаю.

Тишина. Тяжёлая. Как свинец.

Таня дышала — часто, неровно. Искала слова — и не находила. Не потому что кончились — потому что каждое следующее было хуже предыдущего, и она это чувствовала.

— Ты пришла. Наговорила кучу ненужных слов. Не просто попросила высказаться и помочь тебе разобраться, а обвинила, ударила по самому больному близких тебе людей. — Я попытался открыть рот, но Яков сердитым взглядом перебил меня. — А сейчас сидишь, и ищешь оправдания, ищешь, как сделать вид, что ничего не было, потому что понимаешь неправоту.

— Яш, не надо. Не добивай…

— Помолчи, Алексей. — Он выставил ладонь передо мной и Татьяной. Повернулся к ней.

— Я тебя прощаю, но пока не извинишься перед Алексеем, — звучало как заклинание из арабской сказки, — сюда, пожалуйста, не возвращайся. — Печать наложена.

Он не повышал голос. Не вставал. Просто произнёс — и вернулся к стакану с недопитым чаем.

Запах козинак теперь казался невыносимо отвратительным.

Таня стояла у стены. Секунду. Другую.

Потом — развернулась. Шагнула к двери. На пороге — остановилась. Обернулась.

Слёзы. Не те, что текут — те, что стоят. В глазах, на краю, удерживаемые чем-то, что сильнее гравитации. Непонятость. Одиночество. Злость на мир, который заставляет выбирать — каждый раз, снова и снова. Желание защитить весь мир от него самого. И непонимание, что мир должен сам научиться защищаться.

Она посмотрела на меня.

У меня была своя слеза. Одна. Та же, что у Николая в углу глаза, — наследственная, наверное.

Секунда. Два человека, которые друг друга видят — насквозь, до дна — и не могут друг с другом согласиться.

Таня вышла. Дверь закрылась — не хлопнула, просто закрылась.

Яков допил чай.

— Знаешь, — сказал он после паузы, — она ведь права.

Я посмотрел на него.

— И мы правы...

Я не ответил.

Зверь лежал у ног. Смотрел на дверь. За которой не было уже ничего, кроме дождя.

Ночью я стоял в туалетной комнате.

Небольшая, казённая, с тем особым уютом, который бывает только в общежитиях и на военных базах, — когда пространство не твоё, но ты в нём живёшь достаточно долго, чтобы оно стало привычным.

Зеркало. Лицо — моё. Синяки от Таниных ударов — позавчерашние, желтеющие. Новые — от сегодня. Нет, от Тани — только старые. Сегодня — от себя.

Щётки в стаканчике.

Две штуки. Синяя — моя. Красная — Танина.

Я смотрел на них.

Две щётки — как два человека. Такие похожие и такие разные.

С Колей, даже когда он уже учился наши щётки тоже стояли отдельно от родительских. Я пытался вспомнить цвета. Почему-то это было важно.

Не мог.

Зверь сидел на пороге. Смотрел на меня. Не с укоризной — с ожиданием. Как будто ждал, когда я перестану гипнотизировать пластик и пойду спать.

Я не шёл.

Стоял и смотрел на щётки — синюю, красную. И думал о том, что завтра нужно будет снова войти в изолятор. Снова сесть напротив брата. Снова задавать вопросы, ответы на которые — каждый, без исключения — будут делать мир чуть темнее.

И снова — ломать.

Потому что такая работа.

Но лучше бы нет.

Я выключил свет.

Лёг.

Вырубился.

Глава 3. Ноябрь 2017. Нижегородская область.

Утро началось с сообщения. Я ещё не проснулся даже.

Экран коммуникатора — холодный, слепящий в полутьме — высветил строчку от Звягинцевой: «До обеда свободен. Горячев запретил. Не спорь.»

Я не стал спорить. Не потому что согласен — потому что спорить с Горячевым бессмысленно, а спорить со Звягинцевой, которая транслирует Горячева, — вдвойне.

Значит, брат пока не готов.

Я поймал себя на мысли, что подумал именно «брат», а не «Николай» или «Хирург». Неужели Татьяна была права, и я уже внутренне оправдал его? Или так и должно быть?

Экзоскелет встал на место привычно, как старый друг, которого не видел пару дней. Щелчки защёлок — как завязывание шнурков. Жужжание сервоприводов — роднее, чем стук трости. Камуфляж — вместо кителя. Вместо ботинок — размещённые на разных уровнях подставки для ног.

Липучки датчиков. Зелёные огоньки светодиодов. Нормальность, возвращённая через одежду.

Праздники прошли — нас догнали будни.

Парадную форму, использованную один раз, отнёс в чистку. Приёмщица — женщина лет пятидесяти, из тех, кто при любом режиме будет стоять за стойкой и принимать бельё, — взяла китель двумя пальцами. Посмотрела на рукав. На бурое пятно. На меня.

— Рукава можно было бы и закатать, — пробурчала она. Посмотрела на перевязанную руку и едва слышно, но с прицелом на публику, добавила, заполняя квитанцию. — А ты потом выводи.

Я чуть не рассмеялся. Ситуации меняются — маги, кукловоды, братья в изоляторе — а сфера услуг стоит незыблемо — островок стабильности. Якорь в шторм. Спасибо ей за это.

Завтрак в столовой был шумным — утренняя смена, голоса, звяканье посуды, кто-то смеётся у раздачи. Обычный гул, в котором можно раствориться. Я сидел, ел омлет и сосиски, грыз нарезанный дольками огурец и болгарский перец, пил чай и слушал чужую нормальность. Не участвовал — впитывал. Как губка, которая пересохла и теперь берёт всё, что дают.

Умиротворение. Странное слово для военной базы. Но — оно.

После завтрака — общая комната для занятий. Сейчас пустая, тихая, с длинным столом и стульями вдоль стен. Здесь писали рапорты, проводили разборы, иногда — просто сидели.

Кофемашина оказалась без воды, некому было долить, и я сходил за свежей бутылью. Не то, чтобы очень хотелось кофе, но нужно было собраться с мыслями.

Самое то.

Стаканчик парил ароматом. Вкус оказался так себе.

«Магический аромат жжёной резины», — память услужливо подсунула шутку из той, старой жизни. Поставил себе зарубку — сказать снабженцам, чтобы поменяли сорт.

Взял писчие принадлежности. Подивился, что среди прочих лежала перьевая ручка и пузырёк чернил для заправки. Интересно, чьё?

Сел писать.

Не рапорт — отчёт. Свой. Личный. То, как я видел события в посёлке. Не Маратов взгляд со стороны на магическую подоплёку, не то, что написали Полуян, Ильяс и другие бойцы, не отражение атаки молодыми магами — надо не забыть пожать им руки отдельно, от себя лично — мой.

Прибытие, дом, семья, взгляды. Расстановка, слова Марата о шарящем взгляде. Столкновение — стрелки, действия парней, тактическая оценка, убийство сдавшихся, реакция… реакции... Кукловод — слияние сознания, поверхностное, конечно, на уровне эмоций.

Выпивание — грязь, муть, горечь, стыд. Приход Хирурга. Марина на крыльце. Атака. Связь. Молния из земли в небо и обратно. Океан, который хочется вместить. Разрыв связи. Стигматы.

Писал и заставлял себя не редактировать. Не причёсывать. Не делать красиво. Не оправдываться. Не врать себе. Просто — как было. Что чувствовал.

Отдельным пунктом: Считаю необходимым проверить о возможности продления жизни драйвера за эффективную «добычу».

Подумалось: драйверы, которым платят временем и «прокачкой», мотивированные расходники. Чем мы отличаемся от них?

Тем, что нам не платят.

И мы не расходники.

Запечатал. Передал через Юрия — молчаливого адъютанта. «Здравия желаю, товарищ майор», «Так точно, товарищ майор», «Всего доброго, товарищ майор».

Маленький прокол.

Я внутренне улыбнулся. Как будто подсмотрел за ним в замочную скважину.

В коридоре столкнулся с Женей.

Она шла навстречу — с документами, как всегда, в своём ритме, в своей орбите. Увидела меня — и что-то в её лице изменилось. Не резко, не демонстративно. Просто — она чуть замедлилась, взгляд задержался на секунду дольше. И в нём было что-то, чего я раньше не видел.

Не страх. Не осуждение. Что-то... как будто она пересмотрела меня. Как пересматривают знакомую картину в музее — ту, мимо которой ходил сто раз, — и вдруг замечаешь деталь, которая всё меняет.

— Доброе утро, — сказала она. Как всегда. Но не совсем.

— Доброе, — ответил я. Как всегда.

Она прошла мимо. Я смотрел ей в спину и думал: Татьяна? Яков? Или что-то раньше? Она же видела записи. Наверняка была рядом, когда мы вернулись. Видела, как метался Зверь. Видела стигматы.

Или — что-то ещё. Что-то, чего я пока не знаю.

Или не надо узнавать.

Отложил. Ноги — послушные экзокопыта, успокаивающе правильно жужжа, — сами несли к ангару.

Полигон гудел.

Не боевым гулом — рабочим, тренировочным. Звуки разрядов, приглушённых защитой стен, звон поднимающихся мишеней, чьи-то команды, смех — да, смех, здесь смеялись, и это было правильно.

Я остановился у входа. Поздоровался с курящим у дверей Дёминым. Поднял брови, в ответ на очередной раскат смеха. Увидел нетипичное для майора разведение рук, мол, а что я сделаю.

Сделать он мог многое, но раз не захотел, то кто я такой, чтобы давать ему указания.

Дал себе секунду — привычка. Вошёл, как нырнул.

Сразу знакомые лица. Леонид и Святослав — Лёлек и Болек — отрабатывали в паре, перемещаясь вдоль огневого рубежа с оружием в руках.

Я даже остановился посмотреть. Два предыдущих дня явно прошли у них не напрасно. Они по очереди стреляли из автомата, сбросив щит. Второй в паре прикрывал магией. Или наоборот?

Тяжелый и лягающийся АШ-12 был явно не для подростковых рук, но упорства им было не занимать. В какой-то момент стало понятно, что нужно их прервать, и я попросил дежурного офицера остановить стрельбы.

Подошёл, подождал, пока разрядят и сдадут оружие. На удивление процесс был выполнен пусть и не на пятёрку, но четыре с плюсом — заслуженная оценка.

Поздоровался, искренне протянув руку для приветствия. Оба с воодушевлением её пожали. Им явно хотелось рассказать о своей придумке, но они ждали, что я спрошу.

Я спросил, но прежде всего поблагодарил за службу и ещё раз крепко пожал руки. Пацаны засияли. Хотя, конечно, тень пробежала по их лицам. У Лёни сильнее, у Славы — мельком. Я понял, о чём они, но не стал развивать, вместо этого спросив, что же они такое отрабатывали.

— Понимаешь, мы тут решили взять на вооружение идеи Бориса. — Лёлек махнул рукой на фигуру чуть в сторонке. — Ну, о том, что магия — проекция воли.

— И-и?

— Ну пока совсем в голове не получается представить, чтобы просто навести разряд так, чтобы между руками разность потенциалов сформировать. — Лёня начал частить, пытаясь поскорее передать свою мысль. Но зато у нас получилось синхронизироваться.

— Да, — подхватил Слава. — И мало того, руки свободные. Вот, смотри. — Он повернулся в сторону мишени, между ним и металлическим болваном возник тонкий разряд. Дзынькнуло и в воздухе рядом с нами ощутимо запахло озоном.

— И вы решили их занять? — Я засмеялся.

— Ну да, чуть обиженно продолжил парень. Но враг-то не будет ожидать. А тут хлоп, и защита пробита.

— И от нулей теперь сможем отбиться. — Лёня со злостью напомнил о сцене в гаражах.

— Ну, я должен сказать, что звучит заманчиво.

— Вот! И Дёмин нам то же самое сказал!

— Ребят, я даже не буду спорить. Но, я вас очень прошу. — Они с вызовом посмотрели на меня, готовые к любому повороту. — Не манкируйте учёбой. — Кроме этого.

— Да мы не манкируем. Но надо же тренироваться. Правильно? А то какую мы поддержку окажем?

— Ребят, я очень прошу подойти к вопросу со всей серьёзностью. Если нужно, приходите — помогу составить графики.

— Да нам уже Дёмин пообещал. — Их тон говорил о том, что они надеялись найти у меня поддержку, а эти скучные взрослые сговорились об одном и том же.

Я смотрел на них и думал, что если завтра магия исчезнет, как появилась, кому мы станем нужны? И у кого есть какая специальность для мирной жизни?

Выходило… так себе.

Поговорили ещё немного, ни о чём таком, просто два подростка и взрослый… взрослый ли? мужчина. Расстались с явной их неохотой, но на меня уже поглядывал с нетерпением Борис, руливший небольшой группой.

Он стоял на небольшом возвышении, с блокнотом в руках, что-то записывал. Рядом был Родион — у стены, разминал руки, наверное, что-то демонстрировал, пока я был занят с парнями. Марат — в центре, негромко что-то объяснял.

Рядом с ним — девушка. Высокая, тёмноволосая, больше похожа на отца, чем на мать. Я вспомнил, что в интернате именно она с Маратом была в числе инициатов. На базе она мне не попадалась, но сходство бросалось в глаза. Вроде бы зовут Алия. Ещё не раскрылась.

Она стеснялась — это было видно по тому, как она стояла: чуть за отцом, чуть в тени, как будто пряталась, не прячась. Чуть резковатые черты лица, чуть раскосые глаза, чуть зауженный подбородок. Лиса среди волков.

Ну ладно — волчат. Лисёнок.

Марина — рядом с Родионом, странно, что не заметил сразу. Я посмотрел на неё — и задержал взгляд.

Лицо — не серое, уже нет. Розовеет, медленно, как рассвет, который не торопится. Но до нормального цвета — далеко. Как будто тело ещё только вспоминает, каким было, и не может вспомнить до конца. Руки — в длинных рукавах, спрятаны. Но на тыльной стороне кистей тонкие отчётливые чёрные нити. Росчерки безумного каллиграфа. Её чистовик к моему наброску.

Нет. Ей не нужно лечение. Ей нужна жизнь. Смех за обедом. Братья рядом. Козинаки у… у кого-нибудь. Кто-то, кто скажет глупость, и она улыбнётся — не потому что смешно, а потому что живая. Нормальность, которую приёмщица в прачечной хранит, не зная об этом.

Рядом с Мариной, по обе стороны, жались братья. Бледные, настороженные, с тем выражением, которое бывает у детей в новой школе: хочется убежать и остаться одновременно. Никто не гонит, но и самим страшновато.

Михалыч слушал вполоборота, сам — без Веры. На мой немой вопрос — взглядом, поверх голов — ответил:

— Учится. Как закончит — прибежит. — Он чуть улыбнулся. — Не удержишь.

Ещё один глоток нормальности. Неизменности якорей, которые держат в этом мире.

Марат подошёл первым. Я не хотел его прерывать, но он увидел, остановился. Махнул в сторону Марины с братьями.

— Мать пацанов пошла к руководству. Хочет перевезти всю семью. — Помолчал, помогая себе руками. — Боится, что младшие тоже инициируются. Идея, конечно, здравая, но там дом справный, мне такой жалко было бы бросать.

Я хмыкнул.

— У нас тогда вообще не база получается, а гибрид борделя с детским садом.

— Исторически, — невозмутимо заметил Михалыч, — оно так всегда и было. Военные городки, гарнизоны. Семьи, дети, школа, клуб, медпункт. — Марат кивал в такт словам. — Только без магии. А резон — в том, что людям нужен дом. Даже если дом — казарма.

Я посмотрел на него. Старик стоял, опираясь на трость — свою, деревянную, так похожую и непохожую на мою, — и говорил о доме с интонацией человека, который свой потерял. И нашёл — здесь, среди чужих детей и чужих камней.

— Правда, регламенты придётся менять, — добавил он. — И всё остальное. Но я очень рад, что это не моя проблема.

«И не моя», — подумал я.

Или и моя тоже?

Маги собрались вокруг Марины и братьев не просто так. И хотя для неё это было почти что испытанием, но уйти она тоже не могла.

Им было всё интересно. Они хотели понять, как она создала канал, почему «заморозка», а не что-то иное, похоже ли переливание силы на то, как они подпитывают Якова или на то, что делают Артём, Настя и команда.

Вопросов было много. И, хотя, на первый взгляд, ангар-полигон — не лучшее место для академической работы, но основание это под собой имело здравое: лучше уж тут что-то произойдёт, чем в крыле, где много людей.

Я поинтересовался у Бориса, мол, как вы без Якова обсуждаете его технологию работы с подпиткой? На что получил ответ, что у него своей работы — за уши не оттащить, Толик там крутится — не выгонишь, и оба такие загадочные, что не подойди. А с другой стороны, с Яковом почти все работали уже, поэтому примерно представляют, каково оно, делиться силой.

Резон в его словах был. Однако же, что-то было не совсем так.

— Стоп, а Настя?

— С ранеными. — Родион, скривился, как от лимона. — Ночью Татьяна и Кирилл две группы водили на перехват.

В груди кольнуло. Перехватило дыхание.

— Что?

— Вылетали на сигнал, как-то невнятно всё получилось. Прибыли поздно — их ждали. Три полных стаи, больше двадцати пяти нулей. Инициат...

Он не договорил. Вздохнул. Склонил голову.

Уголок губ подёргивался.

Зверь поднял голову. Медленно, тяжело — как будто каждое движение стоило усилия. Посмотрел куда-то — не на людей, не на стены. Туда, где нет направления. И завыл.

Не боевой вой. Не угрожающий. Тихий, низкий, долгий — поминальный. По тому, кто не успел стать своим. Кто был — почти. Кто мог бы стоять здесь, в этом ангаре, среди этих людей. И не стоял. Не будет.

В ангаре стало тихо. Все — все — замерли. Не от страха.

Они видели его.

Не целиком — тень. Силуэт. Контур, который мерцал на границе восприятия — как отражение в витрине, которое видишь краем глаза и теряешь, когда поворачиваешь голову. Но — видели. И слышали — не ухом. Тем, что внутри ищет отклик и находит.

У Марины — замирание. Рука, поднятая к горлу, — непроизвольно, как при нехватке воздуха.

У Бориса — гусиная кожа. От кисти до локтя.

У братьев — страх и притяжение одновременно. Два мальчика, которые хотели отступить и не могли. Не от силы — от того, что вой говорил правду, которую каждый из них чувствовал, но не умел назвать.

Зверь затих. Лёг. Опустил голову на лапы.

Щенок, который скулит по чужому мертвецу — и этим скулежом связывает живых.

Михалыч перекрестился. Тихо, привычно — жест человека, для которого это не ритуал, а дыхание.

Прервал молчание.

— Уже всех подлатали. Сейчас, когда освоили совместную работу — всё лучше и быстрее получается. — Он обратился ко мне. — Настя с Леной ещё работают, косметику наводят, сам знаешь — перфекционистки. — Он выговаривал слово практически по слогам, чем невольно вызвал лёгкие смешки. Подозреваю, что именно за этим и старался. — Скоро Артём подойдёт, если успеет отдохнуть.

Он говорил спокойно — как говорят о деле, которое сделано. Не безразлично — профессионально. Боль — внутри. Снаружи — работа.

Я кивнул. Принял. Хотя вопрос о Татьяне остался невысказанным.

И без ответа.

Но я понимал, что Михалыч бы не забыл… Значит, отдыхает. Значит, всё нормально.

— Так, давайте соберёмся. — Борис на правах «кто первый халат надел — тот и доктор», вернул всех к делу. — Давайте... попробуем.

Марина выпрямилась. Посмотрела по очереди на братьев. Налево, направо — тихо, без давления. Опустила вниз руки, до этого беспокойно скрещенные на груди, потянулась — как тогда, на крыльце. Только сейчас — не в ярости, не в ужасе. Осознанно. Спокойно. Прикрыла глаза, концентрируясь.

Мальчишки переглянулись. Переступили с ноги на ногу. Протянули руки — неуверенно, как трогают воду в незнакомом озере.

Между ними что-то мелькнуло — тонкое, едва заметное, скорее на тонком уровне. Нить. Связь. Канал, который пытался открыться.

Зверь вскочил, принюхался. На этот раз на него внимания не обратили.

Канал вспыхнул — на грани восприятия — погас.

Марина дёрнулась. Попробовала снова. Руки — напряжены, пальцы растопырены в попытке воспроизвести ситуацию «добуквенно». Лицо — сосредоточенное, побледневшее.

Зверь шевельнулся — рефлекторно, как тогда. Почувствовал какие-то эмоции? Потянулся к ней. Я положил руку ему на загривок. Мысленно — но он почувствовал.

Сидеть! У меня нет излишков и взять негде. Это опыт. Она должна сама. И должна будет сама разорвать.

Короткие предложения. Рубленные слова. Тон, а не речь. Он должен понять.

Зверь лёг обратно. Неохотно, но лёг.

Нити вспыхивали — и гасли. Раз, два, три. Марина тянулась — братья отдёргивались. Не физически — внутренне. Как от горячего. Как от провода под напряжением.

— Не идёт, — тихо сказал Родион.

Марат наблюдал. Закрытые глаза — смотрел не ими. Открыл. Покачал головой.

— Противодействие, — вынес он вердикт. — От пацанов. Тогда она — требовала, молила, нуждалась, и они не знали, что происходит. На инстинктах, эмоциях подключились жёстко, как рубильником. А сейчас — они ищут штекером гнездо на задней панели, а пальцы дрожат, боятся, что током «дзызнет». — Местечковое словечко было понятно без перевода и много лучше подходило, чем обычное «ударит». — Намеренно промахиваются.

Я посмотрел на ребятишек.

— Страх… — они с вызовом ответили, пытаясь показать, что вовсе и не страшно, но подрагивающие веки говорили об обратном.

— Страх, — подтвердил Марат. Он тоже видел реакцию мальцов.

Борис почесал затылок.

— Марина сейчас как протозвезда — коричневый карлик. Масса вроде бы и есть, но для термоядерной реакции условий не хватает. Дальше бы пошло, но надо что-то сдвинуть.

— Не сдвинуть, — сказал я. — Понять.

Все посмотрели на меня.

— Тогда у Марины была другая эмоция. Ярость. Злость. «Тварь!» — помнишь, Марат? Она не просила — она кричала, требовала. И они откликнулись не на просьбу, а на крик. На страх за сестру. На ту боль, которую она транслировала, на опасность, грозящую... — Я замолчал. Подобрал слово. — Их человеку.

Я помолчал. Дал несколько секунд уложить в головах идею.

— А сейчас — полигон, свет, люди. Никто не нападает. Никто не угрожает. И она не кричит — она тянет. Методично, спокойно, правильно. Всё правильно — кроме одного: нет запала, нет угрозы, нет вспышки.

— И что делать? — Лёня. Подошёл удивительно вовремя. Задал правильный, практичный вопрос.

— Прекратить. — Очень не хотелось давить. Постарался как мог, сказать без нажима. — Сейчас — прекратить. Не ломать никого. Общаться. Втягивать в орбиту. Дать понять, что они под защитой, что никто не будет делать им больно. Что прошлый раз — остался в прошлом. И только потом — работать. — Я помолчал, вспоминая слова генерала. Ему можно ставить нас в жёсткие условия. Мне — нельзя, у меня Зверь. — Обеспечить доверие и понимание.

Тишина разлилась как молоко по столу. Казалось, от меня расходится сфера, где нет лишних звуков.

Михалыч смотрел на меня. Долго. С тем выражением, которое было у него, когда я тащил его помогать Насте, Лене и Артёму. Когда говорил, что понимаю, чем это грозит ему. И не прятался за словами.

— Растёшь, — кивнул он мне.

Потом повернулся и пошёл к выходу, почти не опираясь на трость. У двери, прорезанной в массивных воротах, обернулся.

— Когда внучка учёбу закончит, — он махнул тростью, кончиком вычертив какую-то фигуру, — придём. Вместе.

Вышел с прямыми плечами.

Марина опустила руки. Узор за время попыток построить связь налился тёмным. Как будто прорезались новые линии. Или мне только кажется?

Надеюсь, кажется.

Посмотрела на меня — и я увидел в её глазах что-то, для чего не нужны были слова. Не благодарность — узнавание. Она поняла, что я сделал. Защитил её братьев. От неё. От её «так нужно», которое могло бы сломать двенадцатилетних мальчишек ещё раз. На этот раз — по-настоящему. Насовсем.

Одними глазами — спасибо.

Я кивнул. Одними глазами — не за что.

Народ понемногу расходился. Не то, чтобы было больше нечем заниматься, но как-то у всех нашлись дела.

Братья ушли первыми — облегчённо, быстро, как выпущенные из клетки. Марина — за ними, но не сразу. Постояла. Посмотрела на свои руки — на тонкие чёрные нити. Потом — на братьев, уходящих к открывающимся воротам, в которые заезжал грузовик с чем-то габаритным, торчащим из кузова.

Кивнула. То ли нам, то ли своим мыслям. Незаметно исчезла.

Лёня и Слава переглянулись, посмотрели на меня и бросили пальцы на камень-ножницы-бумагу. Проиграл Лёлек. Он подошёл ко мне, сказал, что они поняли важность учёбы, но просят не отстранять их от тренировок и боевых выходов.

Я протянул руку, без улыбки, как равным. Зверь, копируя мой жест, поднял переднюю лапу. Выглядело уморительно. Один из парней не выдержал, засмеялся.

Родион ушёл молча. Его душа для меня была всё ещё потёмки, но раз он допущен до занятий, тренировок, обсуждения нового… и старого тоже — Тюрину видней.

Алия задержалась, стояла рядом с отцом, вслушивалась в разговоры, поглядывала на Бориса, делающего заметки в блокноте. Тот не замечал — не до игры в гляделки.

Марат остался.

— Хорошо, что все разошлись, — обратился он к нам, когда в ангаре утих гомон, только грузчики гремели железом в кузове машины, и кто-то запустил принудительную вентиляцию, чтобы продуть остатки дыма и угара перед следующими занятиями. — Хотел с вами одну мысль проговорить, пока людей немного, и чтобы никого не зацепить. Ну и без балагана. — Едва заметная улыбка тронула губы его дочери.

Я напрягся. Если бы Борис что-то предложил или кто-то ещё — было бы не так неожиданно. Приглашающе махнул рукой.

— Я тут попытался прикинуть, — начал Марат, — сколько энергии Марина потратила в бою. Грубо. По тому, что я чувствовал. — Он упирал на «я», чтобы обозначить субъективность, приглашая нас к диалогу и возражениям.

— И? — Борис напряг лоб, пара морщин, как дополнительные извилины. Встал в стойку.

— Не сходится. Вообще. — Марат потёр лоб. — Я — тренер. Я знаю, что такое человеческое тело. Его возможности и ограничения. Знаю, сколько калорий в сутки, знаю, как они распределяются.

— Дебет-кредит? — Мне нужно было чуть-чуть пространства, чтобы понять, к чему он клонит.

— Угу, сдал-принял-опись-протокол. — Марат процитировал героя фильма. Борис и Алия синхронно улыбнулись. — Три, пускай пять тысяч килокалорий…

— …угу, два мешка брюквы, — теперь была моя очередь цитировать старые шутки. Молодежь не оценила, а вот наш тренер дал понять, что моя мысль движется в правильном направлении.

— В общем, это максимум, что можно впихнуть с едой. Распределяем это всё на работу, которую организм выполнит за день. Плюс на сон, на восстановление, на базовый метаболизм и т.д.

— Спортсмены? — Борис параллельно считает в голове. — Тяжёлая работа? Там же больше.

— Больше, — согласился Марат. — Но даже суперспортсмен в пике — выдаст максимум киловатт. Разово. С огромным откатом. Футболист на полной выкладке, спринтер на стометровке. А в обычном режиме — семьдесят, девяносто, сто пятьдесят ватт полезной работы. Мозг — двадцать процентов от всего, тридцать ватт на протяжении дня.

Он помолчал, давая время переварить мысли.

— Эмоции — в мозгу. Биохимия. Нейромедиаторы, гормоны, электрические импульсы. Всё — в пределах этих тридцати ватт.

— А то, что сделала Марина... — начал я.

— Именно. За гранью. — Марат кивнул. — Далеко за гранью физиологии. Она замораживала воздух. Останавливала движение молекул. Рассыпала людей в кристаллическую пыль. Мгновенно. На это нужны... — Он посмотрел на Бориса. — Сколько?

Ручка в руках Бориса давно остановилась, но сейчас он начал чёркать. Задумывался на мгновения, шевелил губами. Что-то считал в голове, писал на листке, ставил стрелки. Остановился, покачал головой.

Заново лихорадочно чёркал ручкой, спешил. Глаза горели, как будто он подпитывал ручку магией, чтобы писала быстрее.

— Сумасшествие. Даже один человек, девяносто килограмм, семьдесят процентов воды, считаем только её. — Он шептал, потому что явно был поражён своими выводами и сейчас проверял результат, озвучивая нам ход рассуждений. — Триста десять градусов разницы. Пусть триста. Плюс-минус восемьдесят мегаджоулей. Это я фазовые переходы не считаю.

— Вот, — сказал Марат. — Именно.

— Подожди. — Борис поднял голову. — Она это сделала за секунду, максимум две, да?

— Пусть будет две.

— Сорок мегаватт. И это только на одного. И только вода. А их было шесть… Матерь Божья…

Алия сжала руку отца, которую нащупала почти инстинктивно. Прижалась к нему.

Борис что-то лихорадочно черкал, вырвал лист, не переворачивая его. Обвёл нас взглядом.

— Если, — это слово прозвучало по буквам, — если это всё так, то это в корне меняет наши взгляды. Мы — не источники, мы — инициаторы. — Его голос дрожал. — Детонаторы. Как нейтронный запал в ядерной бомбе. А реальная энергия — чужая… заёмная?

Марат смотрел на Бориса. Со смесью некоего гордости и восхищения. С тем особым взглядом тренера, который видит, как его ученик с нуля, без лишней подготовки, смог не просто выполнять обязательную программу, но и прошёл много дальше. Дальше, чем сам тренер смог бы в лучшие годы.

Его дочь что-то уловила в отце, посмотрела на него. Поймала взгляд, направленный на молодого мага, перевела свой.

Несмотря на сильное потрясение, Борис выглядел воодушевлённым, чувствовалось, что он сам счастлив от того, что он может. Выражение лица Алии стало напоминать отцово.

Борис не заметил.

— Именно, — Марат кивнул. — Что, если вы все — и ты, Лёш, и Марина, и Лёня со Славой — используете один и тот же источник? Но немного по-разному. Вы — разово, импульсно. Рывок, вспышка, откат. А она — через создание канала. Удерживая его открытым.

Борис присел, опёрся на одно колено, не боясь испачкать одежду. Провёл пальцем по пыльному полу. Получилось отчётливо. Отложил блокнот и ручку. Начал рисовать.

Палочки, кружок — фигурка человека.

Я вздрогнул. Верочкины палочки — палки, круги, человечки с чёрточками. Она рисовала так же, когда пыталась объяснить, что видит. Совпадение? Или — язык, который одинаков для всех, кто смотрит в ту сторону.

Или я накручиваюсь, и просто так быстрей?

Зверь смотрел на меня. Заметил мой взгляд. Моргнул, отвёл голову.

Под человечком линия — земля. Над человечком — горб. Линия, выгнутая вверх. Сверху ещё одна — условное небо, но не небо.

— Поле, — прокомментировал Борис. — Разность потенциалов. Как с молнией — заряд копится, пока не пробьёт.

Над горбом — от той прямой, которая «не небо», ниже — ещё одна кривая. Прогиб вниз.

— А это что? — Девичий голос, мягкий и журчащий.

— А это я могу сказать, — Борис посмотрел на меня, он ожидал ответа Марата. В голове всплыло старое воспоминание. — Когда Толик инициировался. В подъезде. У меня было ощущение... как будто натяжной потолок провис. Набрал воды из протечки и вот-вот лопнет.

— Сверху — давит. Снизу — пучит. И между ними — мы. — Марат подвёл итог.

— Отлично. Вы поняли! — Борис обрадовался. Провёл ещё две линии — вертикальные, через обе кривые, закрасил между ними. — Вот. Пробой. Маг — эмоциональной накачкой — либо продавливает свой горб вверх, либо притягивает тот, верхний, вниз, я не знаю. Но явно происходит какой-то контакт. Происходит разовый сброс энергии, часть которой утилизируется или направляется магом…

— Та самая «проекция воли»? — Мне стало понятней, почему маг может вызывать проявление не только бросая огненный шар, но и формируя его в месте цели. И понятно, почему расстояние ограничено.

— Да! Да… Затем канал закрывается, разность потенциалов восстанавливается, становясь опять слишком большой для пробоя. Откат.

— А если не разовый сброс? — Алия просила продолжать.

Борис посмотрел на неё как на говорящую черепаху. Потом — на рисунок. Провёл ещё несколько линий, изменил форму — соединил горб и прогиб, замкнул в фигуру. Стало похоже на гиперболоид вращения.

— Если эмоция постоянная — сильная, непрерывная, подпитываемая — канал не закрывается. Фигура становится квази-стабильной. Как арка — держится, пока есть давление с обеих сторон.

— Марина, — прошептал Марат.

— Марина, — подтвердил Борис.

— И тогда возникает вопрос...

Он не договорил. Не нужно было. Мы все поняли одновременно.

Как разорвать поток.

Или — как его удержать.

Или — куда применить.

Тишина.

Зверь, лежавший у моих ног, поднял голову. Не резко — медленно, с усилием. Посмотрел на рисунок в пыли — на палочки, кривые, человечка. Конечно, он не понимал линий и формул. Но он чувствовал — то, что нашли эти люди, то, что нарисовали на полу, — было чем-то большим. И не обязательно хорошим.

Заскулил.

Раздражённо. Не жалобно — именно раздражённо, как собака, которую тянут туда, куда она не хочет. Не отказывалась — скулила. Транслировала то, что чувствовала. Или — то, что чувствовал я, но не мог выразить.

Я смотрел на Зверя.

«Ты тоже не знаешь, да?»

Он не ответил. Положил голову на лапы. Прикрыл глаза. Но уши — не расслабились. Стояли. Слушали.

Борис медленно встал с колена. Отряхнул штанину, потом руку.

— В ящике Пандоры, — сказал он тихо, — мы только что нащупали что-то новое.

Он покрутил кистью, иллюстрируя. Пальцы были чересчур расставлены. Он непроизвольно показал, что они не в силах удержать найденное.

— Слишком новое, — добавил Марат.

Я смотрел на рисунок в пыли. Он резал сознание, впиваясь в мысли как колючий ветер над тем безбрежным океаном энергии, который виделся мне тогда на стыке реальности и нереальности.

Палочка. Горб. Прогиб. Человечек между ними. Верочкин почерк — или Борисов. Или — общий, для всех, кто смотрит туда, куда смотреть не следует.

Пыль на полу ангара. Линии, которые нужно стереть. Мысль, обретшая телесность.

Мы молчали.

У ворот из кузова выбросили на пол последнюю железяку… И в наступившей тишине — только гул вентиляции. И скулёж Зверя, который уже затих, но оставался эхом, отражающимся в лабиринтах подсознания.

Как предчувствие.

Глава 4. Ноябрь 2017. Нижегородская область.

Звягинцева написала в два пополудни: «Горячев дал добро. После обеда. Жду.»

Три коротких предложения — и день обрёл новое направление.

И я тоже.

Обедал — торопился. Куда, зачем? Сам не пойму.

Тело решило само. Приходилось останавливаться волевым усилием. Так, наверное, выглядел бы Зверь, если бы его морили голодом неделю. После практически выпитой тарелки щей к жаркому подступил уже рассудительно. Благо, за стол сели незнакомые парни с обветренными лицами. Коротко переговариваясь о работе, они давали ощущение приземлённости.

Так бы и дальше.

Компот, два квадратика печенья. Более, чем достаточно.

Полчаса на усвоение, и можно двигаться.

Вернулся к себе. Снял куртку, штаны, пошитые по индивидуальным меркам — ещё один бонус от системы, чтобы экзокопыта не торчали наружу. Принялся расстёгивать липучки датчиков и креплений. Медленно — спешка здесь противопоказана. Осмотрел раму на предмет трещин, сколов.

Всё в порядке.

Привычно нажал нужные защёлки, сдвинулись штифты, выпуская меня из экзоскелета.

Понял, что забыл взять ботинки из шкафа. С каким особым ощущением проделал обратные операции. Не хотел менять уют панциря на холод внешнего мира.

Три шага, сопровождаемые лёгким жужжанием. Привычным, надёжным, правильным. Тем самым, которое делает из калеки — человека. Из хромца — ходячего. Из майора с тростью — боевого офицера.

Я смотрел на шкафчик. Долго не решался открыть.

Взял ботинки, которые стояли внутри. Убирал их, чтобы не маячили, чтобы не напоминали…

Правый — плюс девять. Левый — плюс два. Тяжёлые, грубоватые, честные. Ненавистные.

Вчера я шёл к пленнику в кителе. Сегодня — в обычном безликом комке.

Вчера шёл на допрос. А сегодня?

Вчера я стоял силуэтом — свет за спиной, тень на полу, погоны, орден, система. Пленник видел кого?

Функцию. Офицера, который пришёл допрашивать.

Сегодня… сегодня он должен— обязан — увидеть брата.

С кривыми ногами и тростью.

Сегодня придёт не майор Топорков.

Лёшка.

Подошёл к кровати. Снова разоблачился. С чувством потери отставил экзоскелет — не забыть подключить к зарядке. Ноги — голые, разные, неправильные с красными пятнами от присосок датчиков — надо сказать ребятам, чтобы проверили — свесились с кровати.

Не слишком ли много уделяю внимания самокопанию? Настя сейчас бы сказала, что-нибудь едкое. И была бы права.

А кто ей потом будет говорить?

Натянул штаны — вторые, которые только для меня. Носки — новые, вчерашние, которыми кто-то озаботился, в стирке. Ботинки.

Правый — ногу внутрь, затянуть, проверить. Компенсация, которая никогда не станет равенством. Левый — проще, быстрее. Надевал их, как натягивают маску.

Покривился сравнению.

Бесит. Бешу… Сам себя…

Встал. Качнулся, выправил баланс, тело быстро вспоминает, перенастраивается. Секунда. Две. Поймал.

Трость из шкафчика. Привычная тяжесть в ладони. Стук по полу — глухой, керамопластовый наконечник, вечный. Шаг, другой, стук. Новый ритм…

«Мальбрук в поход собрался.» — Милое подсознание, что бы я без тебя делал?

Дверь ощущалась дальше, чем на самом деле.

Зверь смотрел на меня с порога. Наклонил голову — как щенок, который пытается понять, зачем хозяин снял удобное и надел неудобное. Потом — что-то сообразил. Или почувствовал. Встал, потянулся. Пошёл слева, подставляя загривок.

Маргарита уже ждала у входа в административное крыло. Пар вырывался изо рта, но шапку или фуражку упорно не хотела надевать. Увидела меня — и чуть сощурилась. Оценила. Поняла.

Не прокомментировала.

— Привет.

— Готов? — напряжена, сжата как пружина.

— Идём.

Коридор к изолятору — тот же. Антисептик, панели, свет. Только я теперь чуть другой.

Все другие.

Пост охраны. Прапорщик. Подчёркнуто нейтральное лицо. Талончик. Зелёный.

Щелчок замка, как лязг затвора.

Открыл дверь. Вошёл, не задерживаясь.

Николай повернул голову. Увидел меня, провёл взглядом по фигуре. Чуть усмехнулся.

— Не при параде сегодня? Такой важный был…

— Как видишь.

— Почему?

Я сел. Прислонил трость к прикроватному шкафчику. Посмотрел на него.

— Потому что ты — мой брат. И я хочу, чтобы ты разговаривал с братом. Не с офицером ФСБ.

Он молчал. Смотрел на меня — долго, внимательно, как смотрят на человека, которого не видели семь лет и пытаются понять, сколько от прежнего осталось.

— Лёшка, — сказал он наконец. Тихо. Почти нежно. — Ты был и тем, и другим. Всегда.

Маргарита стояла у двери, не мешала. Сама или по приказу — бог весть.

Подошла, передвинула стул, села, пультом подняла спинку. Как вчера.

— Здравствуйте. Извините, не знаю Вашего имени.

— Маргарита… — звон битого льда заполнил изолятор. — Семёновна.

— Очень приятно. — Честно. — Николай.

В его словах и глазах не было ни грана насмешки. Это был он. Мой брат.

Зверь лёг у кровати. Не у моих ног — у его. Положил голову на лапы и закрыл глаза. Как будто пришёл домой.

Маргарита молчала. Блокнот. Наушник. Карандаши — два, как вчера. Рамки... — рамки пущены на костёр. Ритуал — прерван самый безжалостным способом. Сегодня — не допрос. Сегодня… а что сегодня?

— Продолжим, — нажала кнопку таймера она. Попросила. Меня?

Мы с братом кивнули синхронно. Майор промолчала. Губы сжались ниткой.

— С чего? — Вопрос мне, не ей.

— С людей, — Само пришло в голову. — С тех шестерых, которые были с тобой.

Звягинцева замерла, только кисть едва подрагивала под обложкой блокнота.

Брат рассказывал — неохотно, короткими фразами, как отрывает пластырь: быстро, больно, сразу.

Не шесть — десять. Наёмники, кондотьеры.

Маргарита на этом слове позволила себе фыркнуть. Осеклась, опустила взгляд, несколько резковато стала чёркать в блокноте.

Не идейные — практичные. Люди, которых несложно найти, если есть деньги и какие-никакие связи. У капитана, ходившего по всей Европе — были. Бывшие военные, наши, пара из Иностранного легиона. Пара бывших СОБРовцев, ушедших в частную охрану и тяготившихся отсутствием адреналина. Не бандиты, не отморозки — профессионалы без работы. Или с работой, от которой хотели отдохнуть.

— Тебе их было жалко? — спросил я. Прямо, без подготовки. Как будто спиннинг забросил.

Николай посмотрел на меня. Без обиды — с усталостью человека, которого спрашивают о том, о чём он уже спрашивал себя. Перевёл взгляд на Звягинцеву. Помолчал. Моргнул — медленно. Его зацепил не вопрос. Я.

— Нет.

Одно слово. Без оправданий. Без «но».

Я ждал. Хотел сравнить с тем, что понимал сам.

Или услышать желаемое?

— Платил хорошо. Очень хорошо. Предупреждал — честно, открыто, глядя в глаза: будет опасно, могут убить, могу сам зацепить. — Брат не нервничал, не прятал глаза. Не краснел. В его системе координат не за что было стыдиться. — Каждый знал, на что шёл. Взрослые люди, взрослый выбор. Честный размен.

Он говорил. А я думал: честный размен. Не манипуляция, не «ради высшей цели», не «так было нужно». Сделка. Деньги за риск. Жизнь за зарплату.

Так не работает система. Так не работаю я. Мы — врём. Говорим «служба», «долг», «защита», а на деле — используем. И стыдимся. Мудаки-интеллигенты.

А Николай — не стыдился. Потому что не врал.

Кто из нас честнее?

Мысль обожгла.

Зверь дёрнул головой, как будто отгонял назойливое насекомое.

Сравнение было острым. Я отложил мысль — куда-то туда. Чтобы потом, ночью, перед зеркалом в ванной, достать и посмотреть. Примерить.

Не успел развить вопрос. Маргарита перевела разговор.

Только вздохнула поглубже, набирая воздух.

— Расскажи, как тебя нашли второй раз?

Это было правильно. Нужно было честность прикрутить к делу, пока не остыла.

Сейчас — майор Звягинцева.

Николай рассказал. Останавливаясь на деталях, пытаясь махнуть рукой, останавливаемый ремнями. Где-то частя, где-то замедляясь.

Вспоминая. Надеюсь, не придумывая.

Съёмный дом в пригороде. Частный сектор, тихая улица где все на виду. Три недели после корабля — денег ещё хватало, одни документы уже работали, вторые должны были сделать вот-вот.

Нервы на пределе. Паранойя не отступала. Что-то пытаться узнавать об Андрее не решался, чувствовал, что интерес может стать казённым. Просчитывал маршрут куда подальше, уйти через Дальний Восток. Просыпался от каждого звука.

Ловушки и метки расставил в первый же день — моряцкая смекалка, привычка проверять всё и вся. Валяющееся ведро посередине дорожки — если сбито с места, значит, кто-то прошёл. Красная нитка на калитке — приклеена, незаметна, но, если слетела — кто-то открывал. В сенях — сетка рабица на полу, вроде как под заливку. Провода от неё — к трансформатору на три фазы.

— Ты серьёзно? — Я не удержался. — Рабица?

— А что? — Кривая усмешка. — Триста восемьдесят, даже если в ботинках на мокром вполне себе достанет.

На стены в сенях — оголённые провода. Второй контур. Если первый не перемкнёт — зацепит, когда будут искать опору.

— Детский сад — штаны на лямках, — не выдержала Маргарита. — Какой-то «Один дома»…

— С адаптацией под рейтинг восемнадцать плюс, — добавил я. Подумал о своём пакете с «доместосом». Скривился.

Майор прислушалась к вопросу в наушнике, кивнула сама себе.

Я ожидал вопроса, но она молчала. Продолжил сам.

— Правильно я понимаю, что какие-то секретки сработали?

— Угу. — Голос звучал ровно. — Ведро они обошли, а вот нитку… Нитку они заметили, когда она свалилась. Но прикрепили назад не так, как это делал я.

Звягинцева ловила каждое слово, микрожест, считывала мимику. Её напряжение передалось и мне.

— Они ждали в сенях?

— Да, входная дверь там очень сложная была, тоже с секретами. Зачем хозяину это было нужно — не знаю, я не спрашивал, он не говорил. — Николай помолчал, принимая решение выдать не факты, а своё состояние. — Но мне кстати пришлось, иначе бы совсем крышей поехал.

— И ты привёл свою машинку в действие?

— Да. Зашёл от соседей. Замкнул цепи. Выждал некоторое время. Сначала запах — обувь начала подгорать, сетка грелась сильно. А потом крик и звуки падения. — Он помолчал. — А там и трансформатор накрылся, защиту вырубило. Чего-то я накрутил не того в спешке.

В это я мог поверить. Это сходилось с тем, что электротехника и электромеханика ему никогда не давались, и он тщательно решал задачи, перепроверяя каждое действие. Отец даже смеялся, что таких не берут в капитаны. А брат сердился, огрызался.

Маргарита записывала. Пальцы впились в карандаш. Получалось быстро, мелко. Что-то по-своему, не слова, впечатления. Голову не поднимала.

— Отключил я систему. Обошёл дом, дёрнул дверь, пистолет наготове. На полу двое. Мужчина, такой, лет тридцати. И девушка, молоденькая, но какая-то как птица хищная. — Николай смотрел в потолок. — Странно, наверное, так говорить о людях без сознания, но вот образ в память врезался.

Память. Образ.

Как у меня. Фамильное?

Нога нервно подёргивалась. Хорошо, штаны не форменные брюки — было незаметно. Я проживал этот день вместе с ним. Погружался в происходившее.

Зверь не подавал виду. И тем самым выдавал себя. Мохнатое зеркало. Смешной.

— Оба они дышали — видимо, только от проводов на стене пострадали. А упали — замкнули сетку, и защита сработала.

— А их щиты? — Майор. Провокация. На лице нечитаемый узор мимики.

— А про щиты я уже потом узнал. — Николаю не нужно было выдумывать. — Но из моего опыта, если ты даже со щитом решишь оголённый провод или раскалённую железку потрогать — то никто тебе не доктор.

Пока гладко. Слишком.

Когда-то я неплохо подавал в волейболе. Не самый сильный удар, но очень неудобный, такой не стремятся ловить любой ценой, ожидая аута.

Я дал себе секунду.

— И ты решил попробовать снова. — Удар.

Он принял. Кивнул.

— Опустился рядом с мужиком. Положил руки. — Он задержал дыхание. Отпустил. — На корабле — было случайно. Там я не контролировал. Ярость, адреналин, руки на теле, и — осознание. А здесь...

— Здесь — целенаправленно. — Удар через сетку.

— Да. — Он не прятался. — Я хотел. Мне нужны были… возможности. —В его голосе не было вызова. Только усталость. — Потому что следующие придут в большем числе. И следующие за ними. А у меня — только то, что случайно свалилось на корабле. — Он сглотнул.

— Помнишь крысу в сарае? Когда мы под полом гнездо нашли.

Я помнил. Десяток крысят. Ещё розовых, почти без шерсти. Выгребли лопатой в ведро. Крысы обычно убегают, спасаются сами, а эта кинулась на нас.

Получила лопатой, отлетела к стене. Лежала. А когда подошли — бросилась в прыжке. Мне было десять что ли… Коля успел. Сбил. Сандалии на босу ногу. Потом уже я понимал, насколько это опасно. А тогда… Тогда было жалко крысу.

Очень…

Я молчал. Слушал. Не перебивал. Надеялся, что никто не видит, чего мне это стоило.

— Вышло легко. — Он произнёс это с таким выражением, от которого меня передёрнуло. Не от содержания — от интонации. Спокойствие. Отсутствие рефлексии. — Пугающе легко. — Оценка? Желание сказать то, что мы хотим услышать? — Как будто тело уже знало, что делать. Один раз — и запомнило.

Всё же просто честность.

— Он умер?

— Нет. — Николай покачал головой. — Дышал. Глаза открыты. Но... — он пошевелил пальцами, подбирая слова, — пустые. Как у куклы. Не мёртвые — никакие.

Я увидел, как Зверь у кровати напрягся. Поднял голову. Посмотрел на Николая — не с осуждением, с непониманием. Как ребёнок, который видит, что взрослый делает что-то странное, и не может решить — правильно это или нет.

— А девушка? — спросила Маргарита. Тихо, без нажима.

— Так же. — Николай не смотрел на неё. — Повернулся. Положил руки. Она даже не сопротивлялась — была без сознания. И...

Он замолчал. Распасовка.

Я взял трость. Опёрся. Встал с некоторым напряжением. Нервный тик в ноге нужно было успокаивать.

Не нависал над Николаем, не давил, просто на ногах думалось лучше.

Он смотрел спокойно. Понимал?

— Что изменилось?

Он поднял голову.

В его глазах мелькнуло что-то, чего я не видел вчера. Не стыд — удивление. Как у человека, сидящего на диете, и съевшего большой кусок «Наполеона». Который теперь не может объяснить, почему ему одновременно стыдно и хорошо.

Мы молчали.

— Краски, — наконец признался он. — Мир стал... ярче, настоящее. — Нелепое слово, которого нет в русском языке упало на язык. Я покатал его как конфету. Вкусное. Честное. — Как будто кто-то выкрутил контрастность на максимум. Радость — искренняя, до слёз. Страх — продирающий до костей, физический. — Николай сглотнул. — За счёт врагов я смог чувствовать. Так, как тогда… Когда ещё… — он не договорил. Было и не нужно.

Впервые за семь лет. С того момента как узнал о детях. С тех пор, как мир посерел.

— Ты отобрал у них не силу, — сказал я медленно. — Ты отобрал эмоции.

— Да, — не стал спорить брат. Без вызова, без гордости, без сожалений. Медицинский факт. — Я не понимал тогда. Думал — сила, магия, энергия, способности. А оказалось — чувства, эмоции. Их способность ощущать мир. Всё, что делает человека человеком, а не...

— Не роботом, — закончил я.

Тишина.

— Не роботом, — согласился он. Еле слышно.

Зверь спрятал морду в лапы. Опустил уши. Не прижал в агрессии — стыдился.

— Расскажи про аффинажный завод, — попросил я.

Он рассказал. К тому времени — команда, осталось шесть бойцов, двое погибших, двое ушедших. Один бой с Андреевскими — пришлось туговато, но взятые из очередной пары магов эмоции радикально усилили возможности. Два столкновения с кукловодами за спиной. Нахапанных сил хватало, чтобы выжигать нулей до их выхода на дистанцию, когда они становятся опасными... Деньги от чиновников с левым бизнесом — точечно, аккуратно, без лишнего шума. Депутаты областного уровня, у которых охраны нет, а страха — достаточно. Но взять сразу столько, чтобы резко выйти из игры — не получалось.

А находить таких вот «товарищей» становилось всё трудней.

— Боялся, что рыжие кудри примелькаются? — Цитата от Маргариты была неожиданной.

Николай помолчал, кивнул. Покрутил кистью — как-то так, да…

Информация пришла от одного из тех информаторов, которым он отстёгивал десятину со взятого у коррупционеров. Двадцать с лишним килограмм золота на аффинажном заводе, охраны минимум, лом принадлежит лоху, отец которого в своё время натащил с военного завода при утилизации старых радиоламп, но вывезли и легализовать не смог.

— Повёлся как пацан, — он поморщился. — С деньгами становилось трудно, два последних налёта не окупились, уже полез в запасы. Нужно было финальный аккорд и менять позицию, пока охота не началась со всех сторон. А фон-дер-пшик — универсальная валюта.

Звягинцева оторвалась от блокнота.

— Фон… дер-пшик?..

Я рассмеялся.

— Он же крутяк, он же волхолово.

Она всё ещё непонимающе переводила взгляд с меня на Николая. Тот решил не томить.

— Рассказ был у Шекли. Название уже не помню. — Маргарита выдохнула, но поглядывала с подозрением. — Это всё эпитеты золота. Там по кругу люди и демоны друг друга в пентаграммы вызывали, требуя искомое.

— Понятно. Закончили с лирикой? Давайте дальше.

Николай продолжил.

Наблюдал. Золото — настоящее, привезли реально.

Дождался прибытия получателей. Вошёл. Вохры было мало, оглушить — труда не составило. Но внутри ждали — засада. Двое магов, группа поддержки. Перекрёстный огонь в комнатке со сходящимися коридорами. Благо, какая-то пакость душу жгла, параноил.

— Как ты такой калибр-то удержал?

— Да я, когда научился щит ставить, тогда же и тренировался с нашими его растягивать и усиливать. В общем, ничего сложного, хотя ощущения неприятные, когда в него долбят… — Николай прервался. Наклонил голову. — Подожди! А вы что, не умеете?

— Это потом будем обсуждать. Если понадобится. — Маргарита чуть поморщилась, скривившись на ту сторону, где был наушник.

Брат примиряюще задрал кисти. Мол, не вопрос. Но в глазах что-то мелькнуло.

— В общем, своих я защитил, Андреевых уже не жалел, чай не подневольные.

— А маги?

Он хмыкнул. Скривил губы.

— Знаешь же. Забрал трофейное.

Майор смотрела на реакцию, дождалась, пока утихнет. Наклонилась к блокноту.

— Слитки забрали. За нами никто не следил, охрана поняла, что смысла нет. А вот продать... — он хмыкнул. — В общем, эти падлы принимали в расчёт, что могут и не остановить меня. И отмаркировали рыжьё так, что никто за вменяемые деньги его перекупать не хотел. А чёрный-пречёрный рынок золота — это не моя специализация. Совсем не моя. Так и валяется на заимке.

Маргарита с интересом рассматривала ногти на левой руке. Ей тоже было очевидно, что если Николай не врёт, то очень… очень сильно врёт Андрей.

— Дашь координаты для проверки?

— Да. Всё равно ничьё теперь… — Он вскинулся. — Вы же не собираетесь его отдавать?.. — брат не назвал имени, но оно всё равно прозвучало в жесте, в молчании, в напряжении.

Короткое «нет» от Маргариты успокоило его.

— Как ты на нас и на детей вышел?

— Не сказать, чтобы случайно. Следил за этими марионеточниками, — неуклюжее слово подсветило ещё одну сторону кукловодов, — хотел понять, система или одиночки. Я их нычку срисовал ещё на первой стычке.

— Подробнее! — Звягинцева подобралась как рысь перед прыжком.

Зверь отзеркалил её реакции. Неожиданно.

— В общем я тогда в Иваново за одним депутатом приглядывал…

— Когда?!

— Недель пять-шесть назад. У меня ещё толком команды не было. — Я посчитал, прикинул скорость формирования «команды». А брат-то талантливый организатор… Или просто платить надо людям? — И обратил внимание, что не только я на него глаз положил. Причём один — вот нормальный, а ещё пятёрка с ним. Как охрана, только такого непонятного вида. Как ДЦПшники по движению.

Маргарита сидела, замерев. Слушала. В оба уха.

— Решил проследить за этими пассажирами. И чувствую, хреново мне становится рядом с ними, как будто ватный весь, как будто мышцы — тряпки, а сердце — не пламенный мотор, а клизма с ручным приводом.

Образность заставила меня улыбнуться.

— Ну и пришлось держать дистанцию. А этот, который главный, идёт, по телефону орёт как оглашенный, на каком-то из азиатских языков, хотя по виду не похож. Зашёл в банк, долго там пробыл, вышел, двинул к парковке, там в газельку погрузился и поехали. Пришлось мотор ловить и следить за ними издалека.

— И он тебя не срисовал?

— Нет. Непуганый какой-то. Они в чайхану приехали, там разгрузились, он внутрь пошёл. Мы пост разместили последить за этим местом. А там таких штук пять, наверное, и у каждого своя свора.

— Адрес! — Жёстко потребовала Звягинцева.

Адрес и название ушли «наверх».

— В общем, решил одного взять. Дождался, пока отъедет, а они постоянно куда-то за город мотались. По таким вот, дорогам местного значения ездили туда-сюда.

— Инициатов искали?

— Угу. Но это уже потом узнал. На втором таком. А с первым — чуть не откинулся там. Обогнали, завели машину в посадку. Сделали засаду. Я газельку вырубил. Они как посыпят…

Николай начал частить.

— Мужики мои в главного лупят, а там щит. Он его удерживал, боялся открыться, но всё внимание на себе держал. А эта его свора — дёрганые, но быстрые. И тоже пуля тормозит, но не пробивает. А молнии мои — дёргает, но и всё.

Николай отвёл глаза.

— В общем, пересрал я страшно. — Маргарита совершенно не по-офицерски закрыла глаза ладонью. Испа-а-анский стыд. — Ну и выдал тогда всё, что могу и даже больше. Магу щит раздолбал, и его добили. А эти, которые пуленепробиваемые, подрастерялись, что ли.

Он перевёл дыхание.

— В общем, я издалека глушил на несколько секунд, а ребята в голову достреливали. Пришлось тогда оклад удвоить. Хорошо, в машине бабла подняли.

— Поручик, что за базар? — Мне было непонятно, откуда такой жаргон. Сколько я его помнил, речь у брата всегда была очень чистой.

Николай пропустил вопрос мимо ушей.

— Второго уже брали чище, было понятно, как работать. Допрашивал его, он рассказал вчерне, за кем охотятся, на что живут, агитировал присоединиться. — Он коротко хмыкнул. Я, конечно, та ещё сволочь, но…

Маргарита сморщила нос коротким резким движением.

— А когда… когда я потянулся как с теми магами… — Слова снова терялись. — В общем, как будто из горшка отпил. Грязь, муть. Как будто кто-то в душу нагадил и заткнул пробкой.

Он заметил мой интерес к последним словам. Пристально посмотрел. Увидел, как я пытаюсь сделать каменное лицо.

Хмыкнул.

— В общем, денег и у второго было весьма немало, карточки без имени, записная книжка с пин-кодами. Миллионов пять или шесть с этого налёта взяли.

— Потом видел, как новые приезжают, как старые исчезают и не возвращаются. — Николай кивал в такт своим словам. — Но мы не пытались каждого взять, чтобы не вызывать подозрения. Потом те двое, что были в посёлке, погрузились и поехали… Тут решили рискнуть, явно было что-то серьёзное в прицеле. Ну и, когда в посёлок въехали, я чуть подотстал, потому что перед этим вашу вертушку срисовал, понял, что можно подождать пока вы между собой. Потом бой, вы, они. Я со своей стороны подобрал немного. Из бусиков деньги перетащили.

Маргарита подняла голову от блокнота. Посмотрела на меня — коротко, проверяя. Получила от меня едва заметный кивок: да, сходится. С тем, что мы знаем — сходится.

— А потом я решил, что вы — это они. — Брат неопределённо мотнул головой куда-то в пространство.

Замолчал. Мы молчали в ответ.

Развитие уже знали.

Маргарита прервала молчание первой.

— Николай Николаевич, — начала она тем тоном, который я уже научился узнавать. Вопрос не от неё — из наушника. — Вы говорили о двух магах, у которых изъяли... эмоциональную составляющую. Они остались живы?

— Дышали, когда я уходил.

— А каково это — чужими судьбами манипулировать? — Она чуть наклонила голову. — Нигде комплекс бога не жмёт?

Тон — профессиональный, ровный, выверенный. Вопрос — как движение скальпеля. То самое, после которого либо вскрывается нарыв, либо пациент кусается.

Николай вскинулся. Не физически — глазами. Они полыхнули — не магией, обидой, злостью. Живой, настоящей, выкрученной до максимума той самой украденной контрастностью.

— Комплекс бога? — переспросил он. Тихо. Слишком тихо. — У меня? — Вкрадчивый тон не оставлял сомнений — сейчас рванёт.

Тишина. Та, что громче крика.

— Я, значит, манипулирую. Хорошо. — Голос набирал обороты — не громкость, плотность. Каждое слово — как заклёпка. — А вы?

Маргарита не шевельнулась. Профессионал. Но я видел — она не ожидала атаки.

— Исусики, — сплюнул слово Николай. — Чистенькие. Правильные. С блокнотиками, с наушничками, в солдатиков играются. — Он дёрнул кистью — ремни натянулись. — Детей как наживку кинули. Я видел их, Лёш. Пацаны. Сколько им? Десять? Двенадцать. — Я вздрогнул. Майор держалась. — Ты знал, что сигнал привлечёт охотников. Знал — и привёз туда свою девчонку.

У меня пересохло во рту. В изоляторе нечем было дышать.

Зверь беспокойно ходил вокруг койки и стульев. Не останавливался. Не поднимал головы.

— Ты привёз её. Не знаю, кто отдал приказ, но привёз — ты! И выставил. Как свечку в витрину. — Его голос дрожал, но не от слабости — от ярости. — Думаешь, я не видел? Из-за щита, с той стороны, всё было очень чётко. Чересчур. Как она стояла на крыльце. Как кричала. Как вы через неё заземлили поток. Вы вообще соображали, сколько вы на неё повесили?

Зверь поднял голову. Уши — вперёд, глаза — на Николая. Не рычал. Слушал.

— Она выгорала свечкой. — Николай почти шептал. — Вашей свечкой. Девчонка, студентка, серая кожа, кровь из ушей. А вы — такие хорошие — сидите тут и спрашиваете меня про комплекс бога?

Если бы я был один, я бы его ударил.

Нет. Развязал и ударил.

Но я был не один.

Молчал.

Заполнял тишину собой. Рядом со мной то же делала бледная Маргарита.

У неё, казалось, высказанная правда отбелила даже радужку глаз.

Слова обнажили нервы. Всем.

Зверь… Зверь стоял. Замер. Не шевелился. Ни ухом, ни глазами. Как будто залитый эпоксидкой.

Маргарита закрыла блокнот. Медленно переворачивая обложку. Без звука.

Я смотрел на брата.

Он смотрел на меня.

И в его глазах — за яростью, за обидой, за семью годами одиночества — я видел то, чего не мог вынести. Не обвинение, нет.

Правоту.

Он был прав.

Не во всём. Не в деталях. Но в целом — прав. Я использовал Марину. Знал, на что иду. Она — нет. Я рассчитывал на инициацию. Она — искала шанс вернуться в семью. И мы оба получили желаемое. Ценой, которую уплатила она — не я.

— Перерыв, — сказала Маргарита. Голос — ровный. Руки — нет.

Я взял трость. Поднялся.

Николай откинулся на подушку. Закрыл глаза. Усмешка — кривая, горькая. Не победная. Победа здесь не пахла ничем хорошим.

— Завтра, — сказал я от двери.

Он не открыл глаз.

— Куда я денусь.

Мы вышли.

Маргарита остановилась в коридоре. Прислонилась к стене. Закрыла глаза — на секунду. Открыла.

— Он нас переиграл, — она не была там, она не видела, как сгорает девчонка восемнадцати лет, чья вина… а не было вины…

— Нет. Он сказал правду. Это не одно и то же.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом кивнула — медленно, как кивают, когда соглашаются с тем, с чем не хотят соглашаться.

Мы шли по коридору молча. Стук трости. Стук каблуков. Два ритма, которые не совпадали.

Звягинцева ушла, не прощаясь. Мне же нужно было раздышаться.

Глава 5. Ноябрь 2017. Нижегородская область.

Я вышел на улицу. Поднявшийся ветер стылым воздухом вымораживал тело, выдувал лишнее, по его мнению, тепло. Не дожидаясь, пока совсем продрогну, вернулся к себе. Взял куртку, оделся, надел шапку, посмотрел на себя в зеркало.

Хмыкнул вместе со Зверем.

Пошёл кружить по дорожкам базы. Приводить мысли в порядок.

Ноги сами вынесли к тому лугу, который когда-то косил. Сейчас он всё ещё выглядел аккуратным, но шагни на него — ноги утонут в грязи, скрывающейся под жухлой травой.

Я смотрел на него. Молчал.

Отличное место и повод, чтобы закурить. Не ради никотина, а погреть руки в огоньке спички, спрятанном в ладонях, пыхнуть дымом в небо.

В душу ввернулись птахой чужие строчки:

«В одну кучу все проблемы, все находки, все потери,

Чиркнуть спичкой, надышаться горьким дымом и уйти.»

Хмыкнул и продекламировал сам себе, чтобы просто услышать свой голос.

«Всё, что было не по нам, не по душе и не по теме,

Не по росту, не по сердцу и совсем не по пути.

Подошёл Михалыч. Тюкнул тростью по камню, чтобы обозначить присутствие. Показать, кто здесь. Встал рядом. Молчал вместе со мной. Я был ему благодарен.

Наверное, если бы сказал хоть слово — я бы поддержал беседу, но было бы хуже.

Но он не разорвал тишину.

Спасибо.

К Сергею Степановичу я попал не к началу.

Дверь была приоткрыта — я услышал голос ещё из коридора. Не узнал сходу. Ровный, профессиональный, с паузами для записи. Доклад. Не беседа.

Вошёл тихонько. Поздоровался одними глазами. Сел у стены, не за стол, чтобы не отвлекать.

Во главе, как обычно, — Сергей Степанович, с неизменным карандашом. На этот раз — маска внимательного отца. Напротив — двое. Снег — старший лейтенант Николай Снегирёв, командир боевой группы, широкоплечий, коротко стриженный, с лицом человека, которому можно доверить спину. Аккуратно держит руку, практически баюкает, как после вывиха. Рядом — Кирилл. Наш воздушник, один из старших по возрасту магов. Бывший промальпинист с воздушной специализацией. Умный, ответственный. Бледный, осунувшийся, но собранный. Доложил — и сейчас ждёт вопросов.

«Прибежали в избу дети,

Из сеней зовут отца…» — ехидно откомментировало подсознание. Зверь в ответ покосился на меня с осуждающим взглядом.

Услышал я уже хвосты:

— ...в результате инициат был утрачен. Противник отошёл с двумя кукловодами и остатками нулей. Городская застройка исключала применение огнестрельного оружия без однозначно идентифицируемых целей. — Кирилл говорил, как пишут рапорты — сухо, точно, без лишнего. — Потери: пятеро раненых, физические травмы, магические ожоги частично погашены бронёй, один человек в коме после электротравмы. Медицинская помощь оказана на месте и Анастасией Николаевной по прибытии.

Полковник ставил пометки в блокноте — сам рапорт будет написан Кириллом и Снегом, он прочтёт. Сейчас нужны впечатления, эмоции, мысли по горячим следам. Живой разговор.

Остановился, поднял голову с вопросительной миной на лице.

— Причина задержки?

— Местные держали коридор для губернатора, который был на облёте агрокомплексов. Диспетчеры на требования не реагировали. — Кирилл был эмоционален, даже слишком. Лицо налилось кровью. Очевидно, он ещё долго будет вспоминать перебранку с диспетчерами. — Только вмешательство оперативного дежурного позволило сесть в течение пяти минут по прибытии бонзы.

— Принял, учтём. Но нужно было сразу сюда сигнал подавать. У нас есть инструменты… — Сергей был спокоен, но микропауза перед «инструменты» дала понять, что объекту применения они не понравятся.

— Так точно, товарищ полковник. — Кирилл тоже считал её, и чуть улыбнулся, сжав губы, чтобы не было явно.

— Кто принял решение о вступлении в огневой контакт?

Пауза. Короткая, но — пауза.

— Капитан Ершова нарушила субординацию. Инициировала огневой контакт.

Сергей смотрел внимательно на Кирилла, одними глазами говоря: «Продолжай».

Маг молчал. Как будто не понимал приглашения.

Полковник вздохнул.

— Конкретизируйте, — уже не просьба, а приказ.

Кирилл бросил взгляд на Снега. Тот едва заметно кивнул — давай. Они не скрывались, но явно было что-то большее, чем просто «души прекрасные порывы».

— На подходе мы распределяли места, точки контакта… Но из целевой квартиры донёсся крик. В окне мелькнули тени, заморгал свет. Татьяна... капитан Ершова ворвалась в подъезд первой. Она сожгла петли на двери, буквально испарив их. В окне было видно, как она впечаталась в мага, который вспыхнул свечкой и выгорел в секунды… — Кирилл говорил ровно, но я слышал трещину в голосе. Не осуждение — сожаление. — Эффективно, но... слишком преждевременно.

— Противник научился или умел всегда тормозить подавляющее поле нулей. И, когда мага не стало, Татьяну зажало. А мы даже сразу не нашли их. По сути нас ждали. Или не нас, а конкурентов.

Зверь напряжённо наблюдал за говорившим, вместе со мной ловил каждое слово.

— Капитан попыталась вытащить подростка-инициата, но подавление было тотальным. Затем противник разрядом погасил все лампы в доме, и мы работали уже по маячкам и с ночным видением. Точнее, работали ребята старлея, а я на улице поймал щитом две стрелы и молнию, не давая воздушными ударами выпрыгнуть из окон или выйти из подъезда.

— То есть приоритет нулям был — инициат?

— Да, нас они ждали скорее стряхнуть с хвоста, дать по носу и отбить охоту к преследованию.

— Разумно. Не лишено смысла. — Очередная пометка в блокноте. — Что-то ещё?

— Да, это несколько постфактум, но в соседских квартирах и этажом выше жильцов не убили. Вырубили, чтобы не мешали, и прятались в засаде.

Я слушал и собирал картину. Кусок за куском. Таня ворвалась первой. Нарушив приказ. Сама. Сожгла кукловода — её стихия, её приём, огонь через контакт. Красиво, смертельно, эффектно, эффективно. И — преждевременно, влетев в расставленную на таких валькирий ловушку.

Потому что её огонь иначе не мог. Слишком прямой. Слишком горячий.

Вчера Яков выставил её из мастерской. Вчера она была не понята. Вчера она ушла со слезами —отвергнутая, уверенная в своей правоте. Несломленная.

И полетела — доказывать. Не только мне — всем. Себе… на беду…

— Дальнейшие события? — Голос полковника вернул меня в кабинет.

Кирилл молчал. Николай — тоже.

— Татьяну… капитана Ершову спас экзосьют. В броне она умудрилась сжаться в комок и пустые с ней ничего особо не сделали. — Снегирёв аккуратно подбирал слова. Не из-за вранья, просто умел сражаться, не умел говорить. — Ребятам повезло меньше, но смогли перебить ту семёрку, которая её давила.

— А инициат, маги, остальные нули? — не выдержал я.

Они обернулись, Кирилл с сожалением произнёс:

— Ушли через балкон на ту сторону дома. К сожалению, мы не успели перекрыть все подходы, а дом слишком длинный, чтобы оббежать его.

Полковник положил карандаш на стол. Подкатил его к нижнему обрезу блокнота.

— И?

— Майор Ершова... предприняла попытку перехвата. — Каждое слово давалось Кириллу с усилием. — выпрыгнула через балкон, когда стало понятно. Увидела силуэты на фоне фонарей.

— Построение тех, которые несли, один впереди, с ношей по центру и сзади один и ещё два. Отличить магов от нулей нереально. Одного смогли снять прицельным выстрелом, ещё пара очередей была безрезультатна. — Он сглотнул. — Я запретил огонь, так как при промахе…

— Правильное решение, Кирилл. — Совершенно по-человечески подбодрил его Сергей. — Цена имеет значение.

— Татьяна была впереди. Отставала метров на тридцать. Потом, сдали батареи приводов. — Маг замолчал. Собирался с духом. — Видимо, от отчаяния, применила магию. Воспламенила объём. В радиусе примерно двух с половиной метров.

Тишина.

Сложить два и два труда не составляло.

Сергей Степанович снова взял карандаш. Он заплясал в ладонях мелким чёртиком.

— Инициат погиб в результате применения магии майором Ершовой? — Вопрос должен был прозвучать.

— Да, — подтвердил Кирилл. Его лицо превратилось в каменную маску. — Ошибка в расчётах. Я думаю… уверен… она хотела поставить завесу перед ними, не дать оторваться, или подсветить стрелкам…

Я закрыл глаза. Хотел сказать что-то… Не смог найти слов. Открыл.

Таня. Огонь. Подросток, которого приехали спасать.

Сожгла.

Я обратил внимание на пальцы, сжимавшие трость. Они были почти белыми. Пришлось приложить усилия, чтобы их разжать.

— Это… наверное всё, — закончил Кирилл. — Готов отвечать на вопросы. — Будто приглашал и меня.

Сергей Степанович помолчал. Потом повернулся ко мне. Доклад был важен, но мой вопрос тоже не терпел отлагательств.

— Алексей. По твоей теме. — Без перехода, без паузы, как будто анализ провала операции и проверка Николая — одного порядка дела. — Галина подтвердила показания. Родители — тоже. — Я вздохнул. — По инциденту в порту — работаем, пока документального подтверждения нет, но был заказ на ремонт переборок и восстановление проводки. По времени — совпадает.

Я кивнул. Принял.

Он повернулся к ожидавшим Кириллу и Николаю.

— Подготовьте отчеты. Каждый — свой. Не вместе. — Полковник сделал нажим на последнем предложении. Его поняли.

Я остался в кабинете, провожая спины взглядом. Боль и тоска были разлиты в воздухе, как тонкий едкий запах.

— Серёж, — сказал я. — Она вызвалась сама?

Он понял. Не переспросил.

— Да. После... — он помедлил, прикидывая время. Нет, примерно в полночь пришла к дежурному, сказала, что готова вылететь в любую точку, поддержать любую команду. Сигнал поступил через два часа. Кирилл взял её без разговоров.

Да, кто же откажется от такой поддержки.

Я смотрел в стену.

Через два часа после того, как Яков сказал «пока не извинишься — не возвращайся». Через два часа после моей слезы. Через два часа — полетела доказывать.

— Сергей, — наконец собрался с мыслями я. — Не для протокола. Это — разговор. Между нами.

Он отложил карандаш. Помолчал. Медленно кивнул.

— Слушаю. — Даже сейчас — маска.

— Она опасна.

Слово произнесено. Повисло в воздухе. Как дым. Как приговор. Нет — диагноз.

— Не для врагов, — добавил я. — Для своих.

Степаныч молчал. Смотрел на меня тем взглядом, который умел взвесить всё одновременно — тактику, этику, людей, последствия. Не давил.

— Я знаю.

Не «понял» — «знаю».

— Спасибо. — Подсознание сработало само.

Он кивнул. Дважды. Прикрывая глаза на неуловимый миг.

Теперь это не проблема — задача.

Снег ждал в коридоре. Опёршись двумя руками на подоконник, он смотрел на двор. Дождался, пока трость стукнет последний раз. Обернулся.

Он умеет ждать. Мысль билась как свежепойманная рыба, блестя чешуей на солнце.

Это было бы занимательно, узнать что-то новое о боевых товарищах. Но не сейчас.

Или как раз сейчас?

— Есть минута? — с места в карьер.

— Есть. — В тон ему.

Мы повернулись к окну. За стеклом — лысые деревья, грязь вне дорожек, осень.

— Мы не всё Сергею сказали. В рапорте укажем, конечно, но… — начал Снег. Голос — ровный, негромкий. Он привык, что его бойцам не нужно кричать. Что его «делай как я» — достаточная причина смотреть и слушать внимательно.

— Она горела. — Он вздрогнул от своих слов. — Это не метафора, Лёш. Вокруг ладоней пылало жаром. Не просто как спиртом облили и подожгли, а таким рыжим, с уходом в жёлтый и тонкий слой голубовато-белого. — Николай покачал головой. — Понимаешь, нет? Просто выгорала. Споткнулась, опёрлась на стенку. Я, когда бежал за ней, увидел — Там штукатурка потекла… и отпечаток пятерни в кирпиче на пару сантиметров…

Я молчал. Успокаивающе держал ладонь на голове Зверя, хотя сердце стучало как барабанщик.

— Она кричала имя. Того пацана. — Снег сглотнул. — Наверное, успела узнать, когда «спасла». — Слово звучало как отрава. Сочилось ядом как приманка на мышей. — И потом кричала это имя. Когда бежала за ними. Когда ударила. Когда без сознания летела домой.

— Она поняла? — Не то я хотел сказать. Но поздно... — Что сделала?

— Не сразу. Стояла. Смотрела. Потом — упала. Не от ранения. Просто — ноги подогнулись. Закричала. Истошно. Затем взорвалась. Буквально. Метра три вокруг неё выгорело. Хорошо, не успели подойти.

Я давил в себе эмоции, иначе мог пойти по её пути. Теперь прикосновение к Зверю держало меня.

— Мы несли её к машине, к вертолёту. Она не говорила. Не плакала. Просто — молчала. Потом потеряла сознание. Но изнутри прорывалось всю дорогу. — Подоконник хрустнул. Тонкий пластик кромки не выдержал пальцев Николая.

Это чуть сбило накал. Мы смотрели на отвалившуюся запчасть. Думали. Каждый о своём.

Марина тоже не плакала.

Мысль-сравнение. Невпопад. Ассоциация невесть какого порядка.

— Коль, — сказал я. — Твоя оценка. Как командира.

Он долго смотрел на меня. Искал второе толкование, намёк на оправдание, ещё что-то... Принял решение. Твёрдо зафиксировал взгляд на мне.

— Татьяна без постоянного контроля — опасна. Не для врагов — для своих. Её... — он подбирал слово, — горение... Оно не различает. Друг, враг, цель, случайный. Всё горит. — Он помолчал. — Я не обвиняю. Она — лучший маг поддержки, которого я видел. Когда в рамках — я видел вас на тренировке. Вне рамок — угроза.

Я покачал головой.

— Спасибо.

— Не за что. — Он чуть помедлил. — Протолкнёшь, чтобы мне броню доукомплектовали? А то в свалке тяжёловато пришлось

— Скажу Якову. И Толику.

Он подал руку. Я переложил трость в левую, крепко пожал. Увидел в его глазах разгорающуюся искорку, которая наконец освободилась от невысказанного.

Старлей повернулся. Пошёл по коридору — ровно, спокойно, как ходят люди, которые сказали то, что должны были, и теперь могут возвращаться к обычной жизни.

Если она у нас есть. Обычная жизнь.

Я остался у окна, на подоконнике которого валялась отломанная кромка. Снег так и не нашёл, куда её деть, оставил, повертев в руках.

Вот и мы — такие же игрушки в руках судьбы. Отломит, покрутит, бросит.

Хорошо, на подоконник, не в мусорку.

Я думал.

Вчера — вспышка в мастерской. Крик, слёзы, «ты не знаешь, каково это». И огонь, который не разбирается.

Сегодня — тот же огонь в душе. Только вместо слов — пламя. Вместо обиды — сожжение. Жертва.

Не совпадение. Закономерность.

Полковник, который «знает».

Почему, если знает — не делает? Зачем доводить до крайности?

Затем, наверное, что мы раскрываемся, только когда больно.

Но что, если станет слишком больно? Как сегодня.

Желание защитить всех любой ценой привело к тому, что не получилось защитить никого.

Таня хочет спасти мир — и сжигает тех, кого спасает.

Чрезмерная совестливость опаснее безразличия.

Я проговорил это медленно, как формулу.

Не злоба опасна — избыток совести, сочувствия, сопереживания. Не нужно спасать всех. Только тех, кого можешь. Иначе завтра не спасёшь и их.

Но как остановиться, когда душа — пожар?

Ей нужен якорь.

Не контроль — она не примет. Не ограничения — взорвётся. Человек, который выдержит её огонь и не сгорит. Не погасит — выдержит. Примет ожог и останется.

Не огнетушитель рядом — недоверие. Не вспаханная полоса на поле — рамки. Не печь — её нельзя отбирать у других.

Чаша маяка. Зеркала. Помощь. Поддержка. Возможность светить.

Будет жарко. Больно. Наверняка обожжёт. Но иначе…

Иначе — думать не хотелось.

Зверь запрыгнул на подоконник, ткнулся лбом в подбородок. Одобрял.

Вечером я пришёл к ней.

Ни разу не был в этом крыле. И вот повод.

Чувствовал себя странно. Постучал.

Зверь, не связанный условностями, одним прыжком прошёл сквозь дверь. Тишина — долгая, как провал между «тогда» и «сейчас». Затем — шаги. Несмело. Дверь не была заперта. Крутнулась круглая ручка.

Открылась без щелчка.

Татьяна.

Бледная. Без косметики, без причёски, без всего того, за чем прячутся, когда нужно быть сильной. Нет — казаться.

Скулы обострились, как будто сбросила несколько килограммов и сказалось на лице. Глаза — красные, сухие. Выплакала всё — или нечем было.

Увидела меня. Не удивилась — как будто ждала. Или — как будто ей было всё равно, кто.

— Можно? — Рядом с ней стоял Зверь. Её левая рука жила отдельно, сама по себе касаясь головы тремя пальцами. Они подрагивали.

Три шага назад, чтобы дать пространство человеку в уличной одежде. С тростью.

Комната — необжитая, стандартная. Кровать, стол, стул. На столе — чайник, коробка с рафинадом, открытая пачка с чайными пакетиками. У небрежно застеленной кровати на тумбочке — кружка с остывшим чаем, свисающая нитка с этикеткой. Ни книг, ни фотографий. Временное жильё человека, который не собирается задерживаться. Или — который не верит, что заслуживает чего-то постоянного.

Я снял куртку, сунул шапку в рукав, повесил на спинку стула. Сел на стул. В несколько действий — снимать — не надевать, разулся. Она сидела на кровати. Смотрела на меня. Не мешала, не запрещала. Зверь запрыгнул рядом. Положил голову ей на колени.

Сейчас почему-то особенно прозрачный, едва уловимый образ. Но Таня его чувствовала, правой рукой гладила между ушей. Левой опиралась на кровать.

Я закончил. Поднял глаза.

— Я был у Сергея, — подходить издалека было бы скотством с моей стороны. — Слышал рапорт. Говорил с ребятами. Они тебя не осуждают.

Она не вздрогнула. Не отвернулась. Просто — смотрела. Ждала удара. Привычно, устало. Как ждут наказания, которое заслужили.

Проблеск на последней фразе. Иллюзия жизни. Нужно продолжать.

— Я понимаю, почему ты полетела. И знаю, что случилось.

Молчание. Только пальцы чуть сильнее двигаются сквозь призрачную шерсть.

— И знаю, что ты сейчас чувствуешь.

Её губы дрогнули. Один раз. Удержала. Но не смолчала.

— Не знаешь, — выдохнула она тихо. С надеждой.

Я покачал головой.

— Я — то же самое. Я использовал Марину. Нам… мне нужна была её инициация. Привёз её, воткнул как свечку в витрину, пока не сгорит.

Было больно возвращаться к словам брата. Но и без них — нельзя.

— Мне сегодня это сказали прямо в лицо, тот, кто не имеет прав так говорить, и тот кто должен был это сказать. Кому-то другому я бы нашёл, что ответить.

Она подняла глаза. Внутренний огонь возрождался в пепле.

— Кто сказал? — Не устало, по-настоящему.

— Неважно. Важно — что это правда.

Тишина. Не пустая. Заполненная.

Мыслями, взглядами.

— Тань. — Я взял трость, опёрся, пропрыгал до кровати, опустился, сел на ноги. Уронил свою палку, нелепо забренчавшую по полу. — Я не пришёл тебя утешать. И не пришёл наказывать. — Смотрел снизу-вверх, но так она не могла спрятать глаза в пол. — Я пришёл сказать одну вещь.

Она ждала.

— Тебе нужен якорь. Не поводок — огонь свободен. Не ограничения — взорвёшься от давления. Человек, который выдержит твой огонь и не сгорит. Опора. Которая вместит тебя.

— Ты? — Тихо. Без иронии.

Я смотрел ей в глаза.

— А кто? — Я ждал ответа. Не услышал. Выдохнул. — Помнишь, Вера сказала, что мы знаем…

— …где друг друга? — Татьяна хмыкнула. Но без негатива. Скорее приглашая продолжать.

— Тебе нужна точка отсчёта, нужен компас для сверки, нужен термометр для температуры твоей совести.

Она кивнула. Рука на голове Зверя замерла без движения.

— Я не идеален. Я делаю «как надо». Это больно. И мне… и не мне. Но, если не делать — будет ещё больнее. Не сейчас. Позже.

— Кто-то должен… — прошептала она. По щеке катилась невыплаканная слеза.

— Должен. Я буду тебя обламывать. Ты будешь мне говорить тяжёлые слова. Честные, яркие, горячие. Они потом остынут. И лучше, чем я, их никто не остудит.

— Но ты будешь помнить.

— Кто-то всегда будет помнить.

Она молчала. Долго. Смотрела на свои руки — на ладони, которые вчера горели белым, которыми она убила подростка, которого приехала спасать.

— Я его звала по имени, — прошептала она. — Дима. Ему было четырнадцать.

— Я знаю.

— Я ему сказала — не бойся. А потом...

— Знаю.

Слеза. Вторая. За сутки — или за всю жизнь, потому что эта была — другая. Не от боли, не от злости. От принятия.

Я протянул руку. Он в ответ протянула свою. Не романтика — желание удержать от падения. Взаимное. Соприкоснулись.

Она не отдёрнула.

Мы сидели молча. За окном — ноябрь. Темнота. Фонари на плацу. Где-то — жизнь, голоса, обычный вечер.

А здесь — двое людей, которые причинили боль тем, кого пытались защитить. И которые знают: завтра — снова. И послезавтра. И всегда.

Потому что такая работа.

Зверь лежал с нами. Тихий. Спокойный. Рядом.

— Останешься?

Глава 6. Ноябрь 2017. Нижегородская область.

К завтраку вышли вместе.

В её стаканчике второй щётки не нашлось, почистил зубы пальцем, как когда-то в лагере, будучи подростком. Под присмотром обуваться было неловко — «…нелепо, смешно, безрассудно…», почти отчаялся.

Спасли её руки, подложившие маленькую ложечку для обуви, которую мне держать очень неудобно, и которая тонула в высоком голенище спецботинка. Тонкое касание под задранной до колена штаниной. Пальцы одёрнулись, наткнувшись на холодный металл под кожей.

— Болит?

— Крутит. На погоду. На усталость.

— Ты стонал ночью.

— Прости. — Лёгкое поглаживание по рукаву.

— Не за что.

Зверь подпрыгивал на всех четырёх, демонстрируя стремление. К чему, зачем, неважно.

Как там про самурая…

В коридоре были люди. Разные. Никому не было дело до ещё двоих.

И правильно.

В столовой взяли, не сговариваясь пюре, жареную треску, чай и по увесистому яблоку. Зелёное, крупное.

В девяностые Коля такие привозил, когда каботажил в Турцию.

Интересно, сейчас ему что-то дают в заточении? Или узникам фрукты не положены?

— Ты где потерялся? — голос Татьяны, ещё не ожившей, но уже и не потерявшейся в себе, вернул в столовую.

Я погладил по голове Зверя, который заглядывал на стол, как будто ему нужна наша еда. Меня отчасти даже пугало то, как он подбирает в себя не только мои инстинкты и рефлексы, но и эмоции и восприятие мира. Подумал на мгновение, что не нужно развивать тему, но решил быть честным.

— Брат вспомнился. Его забота. Его заточение.

Она помолчала. Не вспыхнула — уже хорошо.

— У вас были хорошие отношения? — и вроде бы простой вопрос, но как айсберг.

— Разные. — Без задержки отозвался я. — Он был первенец. Сильный, умный, старательный. Мамина радость. У нас ощутимая разница в возрасте, и, наверное, это и спасло, когда я родился. Он уже был в сознательном возрасте и у него уже были свои интересы.

— А у тебя?

— А у меня они формировались под его воздействием и вопреки ему. — Я улыбнулся, вспоминая, как он покупал бытовую технику домой, и я как бесился, что другим привозили приставку, а мне простой компьютер и матричный принтер, и как потом за мной бегали все девчонки с девятого по одиннадцатый класс, как к тому, кто знает и может сделать «красиво» на компьютере.

Таня не ела, подперев голову рукой, смотрела на меня, изучала. Что-то находила своё.

Мимо прошли Борис и взъерошенный Родион, держа в руках подносы. Посмотрели на наш стол, скользнули взглядами по нам. Стали искать свободные места. Разошлись на одиночные проплешины в спинах.

Татьяна снова погасла. Спина согнулась. Медленно отламывала кусочки рыбы, с трудом глотала — ком в горле. Я молчал.

Увидел в очереди Михалыча. Не успел оглянуться — сзади послышался звонкий голос, и в спину упёрлись две ладошки.

— Угадай, кто!

Допрыгнуть, чтобы закрыть глаза ладонями, она бы, конечно, не смогла, поэтому пришлось подыграть.

— Красная Шапочка. — Заливистый смех, который привлёк внимание, наверное, всех жующих.

— Не-а!

— Рапунцель?

— Не угадал. — Короткая пауза и уже не мне. — Не подсказывай!

— Неужели Дюймовочка?

— Всё! Теперь ты мне желание должен. — Вера, прыгая, хлопала в ладоши. Затем спохватилась. — Деда же всё не унесёт! — Она вмиг исчезла, чтобы объявиться у раздачи, где Михалычу уже помогали братья Марины.

Вместе они шли к нам, неся подносы старика и Веры, которой дед делал небольшое внушение. Поставив подносы, пацаны поздоровались и огляделись в поисках места.

Я предложил подвинуться, и тогда, если сесть с торца места хватит и Марине, и их маме.

Они кивнули и убежали обратно, помогать сестре.

Вера, меж тем подошла к Татьяне, обняла её за пояс и тихонько, одними губами попросила не плакать.

Не утешала, не говорила пошлых фраз. Ребёнку это не нужно. Просто обняла.

Картошка и рыба давно остыли, но было наплевать. Марина с братьями подошли и, глядя на неловкость сцены, собрались уже развернуться, но Вера оторвалась и сказала, что она нисколечки не хотела поставить всех в глупое положение, рассмешив всех присутствующих.

Даже Таня улыбнулась, вытирая глаза.

Я посмотрел на Марину, которая помогала братьям.

— Маме дали добро. Они с… отцом придут сюда, младших заберут. — Она вздохнула. Дом жалко.

— Я уверен, что-то придумают. Может, сдадут кому-то из родственников, — я сам не верил своим словам, но молчать было нельзя. — Может, кто-то будет приезжать, обживать.

Девушка кивнула.

— Наверное. Нельзя же просто так, да?

— Просто так — нельзя. — Татьяна. Нет, Таня…

База жила своей жизнью. Что творится в столовой — остаётся в столовой, но мне казалось, что можно было надеяться на постепенное исправление ситуации.

Хотя, как можно исправить чужую смерть от своих рук…

Люди расходились по постам. Сменяли дежурных, заступали на смены.

Я позвал Таню с собой. У меня крутилась идея, которую нужно было проверить. И присутствие Тани, как бы это кому-то ни было неприятным, было необходимо. Она выразила те же сомнения, опасаясь и нарастающей вины, и реакции окружающих, поэтому пришлось употребить властность и объяснить, что, бегая от страхов, их не преодолеть.

Тихий вздох был ответом, а её рука не сходила с холки Зверя, нащупав в нём опору.

Марина тоже высказалась «за», подавая пример принятия не самых лучших с этической стороны решений. Её спокойный ровный голос звучал как камертон для настройки эмоционального состояния.

С другой стороны — Вера, которая поняла так, что не пойдёт Таня — не пойду я, а не пойду я — её тоже не пустят, и хитрая лиса, пользуясь тем, что сегодня суббота и нет занятий, осадила единственное препятствие для «интересненького».

По дороге разговорились. Я попытался в общих словах обрисовать концепцию, чтобы ввести в курс дела. Основной вопрос вызвала идея «проводника».

— Если мы проводники, то что мы проводим? — Татьяна попала в десятку. — Или кого?

А вот этого момента в моём учебнике не было. Помогла Марина.

— Если тебя это успокоит, то, когда я перекачивала энергию, то ощущала себя в безбрежном океане, который облекал со всех сторон. — Она окунулась в воспоминания и ощущения. Я с тревогой смотрел на кисти, но рисунок не менялся. — Он не злой, не добрый, там нет никого и ничего. Только энергия. Но она какая-то ненастоящая. Как будто ничья… нет, как будто не принявшая форму. Вот.

— Как пластилин? — Марина, не привыкшая ещё к навыкам Веры, вздрогнула.

— Как… как эпоксидная смола. — Я подивился образности сравнения при всей её четкости.

К ангару мы подошли как цыгане шумною толпою, если пользоваться словами классика. Девушки спорили, перебивая друг друга и горячась. Михалыч смотрел на них и улыбался, что-то напевая под нос. Вера пыталась «прочитать» братьев Марины, но с обидой говорила, что там просто искры и так неинтересно, мол, обжигают, но и только.

Внутри уже тоже собралась команда.

Когда я переступил порог, все повернулись в сторону ворот и каждый по-своему отреагировал на прибывающих.

Кирилл, сонно зевая, помахал всем рукой, не акцентируя ни на ком внимания. Командир, он нём такую же, если не большую, ответственность за то, что и как сделала Таня, и понимал это как никто другой. Марат, напрягший чувства, всматривался в девушек, и не заметив ничего, что, по его мнению, было бы не так, улыбнулся и кивнул.

Алия, поглядывая на отца, скопировала его жест.

Борис увидел Веру, сконцентрировался на ней, делая вид, что никого больше нет. Родион, наоборот, хоть и следовал в кильватере старшего товарища, но без излишнего акцента поздоровался, мол, кто он такой, чтобы не слушать ещё более старших.

Лёлек и Болек ещё не успели обрасти моральной бронёй и были в лёгком замешательстве. Смотри с опаской, не хотели ни с кем ссориться. В другое время могли бы постоять в сторонке, но не сейчас. Я улыбнулся персонально им, помахал левой рукой, заставил принять решение.

Они подошли, и их сразу же озадачила Вера, напомнив о каком-то старом обещании и утянув чуть в сторону. Но мне было важно, что они не успели выстроить стену.

Хотелось, конечно, видеть ещё команду Насти. Почему-то несмотря на то, что она самая младшая по возрасту, я называл её по имени племянницы. Ну и куда без Якова — при всей его занятости, сегодня он обещал быть вместе с Толиком.

Пока мы ручкались — Борис, несмотря ни на что, — подал мне руку, хотя и проигнорировал Танин «добрый день». Ещё он покосился на Марину, как на предательницу.

Я думал, не стоит ли поговорить с ним отдельно, когда Кирилл поблагодарил девушек, что нашли в себе силы прийти. Мысленно отдал должное спасению ситуации и включился в разговоры у большого стола, который пришедшие раньше успели притащить, приколов к столешнице листы ватмана.

Пятеро вновь пришедших добавили шума и хаоса. Вера тут же переключилась на новую жертву, схватив Толика за рукав и потребовав такую же фигурку, как у меня, только чтобы так как она хочет, а не он.

Племянник пообещал, когда закончит проект, позвать её и вместе сделать желаемое. Потом наклонился и громко заговорщически прошептал:

— Только ты дядю Яшу попроси нужный камень вырастить, а то мне не с чем будет работать.

Яков в ответ погрозил пальцем, но глаза его смеялись.

Настя нашла глазами Татьяну, сдержанно кивнула. Вижу. Знаю. Понимаю. Сочувствую. Сама такая. Артём и Лена не кривили душой.

«Привет. Как ты?»

«Уже лучше.»

Иногда этого более, чем достаточно. Я вздохнул. Похоже, проскочили.

Подошёл к столу. Само собой подтянулись и все собравшиеся.

Крики на другой стороне ангара, топот ног и грохот железа доносились приглушённо — Кирилл расщедрился и поставил воздушный барьер и периодически обновлял его. Он потирал ладони, концентрируясь, и звук опять уменьшался, как будто пультом дистанционного управления.

Борис, ориентируясь на вновь прибывших, схематично длинными линиями нарисовал на белом листе человечка, горб, вспухающий над ним снизу, похожий на перевёрнутую параболу и узкое провисание сверху, как будто на мягкую, но очень прочную резинку воздушного шарика бросили сверхтяжелый шарикоподшипник. Эдакую воронку.

В противовес прошлому рисунку на полу ангара, он разнес основные линии подальше.

Я взял слово. Не потому, что понимал больше всех, не потому, что был опытным магом. Ни то ни другое не требовалось. Нужно было стать осью, вокруг которой будет собираться всё остальное.

— Вчера мы высказали предположения, о том, что есть некий внешний по отношению к нам пул энергии, — голос звучал глухо. Не отражаясь от стенок ангара, он тонул в барьере. — Этот пул отделён от нас… чем-то. Маг, то есть человек с определённым потенциалом, может пробивать барьер либо создавать локальное напряжение, которое позволяет получить доступ к этому пулу.

Тишина. Даже Вера замолчала, слушая меня.

Продолжил Борис.

— На рисунке схематично представлены результаты наблюдения уважаемого Марата Наильевича и Алии за тем, как происходит энергетический обмен. — Он помогал себе руками, показывая карандашом на рисунке. —Горб снизу — это изменение поля, аналогичное тому, что наблюдается при грозе. — несколько штрихов с минусами под линией Тонкий провал сверху — это то, что маг тянет во время эмоциональной накачки. — Кучка плюсиков внутри воронки.

Артём чуть подвинул братьев Марины. Надвинулся над столом.

— То есть, мы считаем, что «там», — он дёрнул подбородком вверх, закатив глаза, и большинство машинально последовало за ним. — Там есть энергия, к которой маги тем или иным образом питают сродство?

— Не совсем. Я всю ночь маялся, не решаясь применять силу для чистоты эксперимента, и считаю, что там — да, энергия. Как угодно можно её назвать. И она не магическая по сути своей.

— А какая тогда? — Толик. Хочу всё знать.

Борис зыркнул на него.

— Да любая. Назови тёмной. Её, как говорят физики — под восемьдесят процентов в структуре вселенной.

— И почему с ней ничего не взаимодействует?

— Взаимодействуем. Мы.

— Обоснуй. — Кирилл каким-то образом чуть усилил голос и тот прозвучал как у попа на обедне.

— Не могу. Слишком зыбко. Но фактически — это точно мы. И мы получаем силу снаружи.

— То есть простые проводники? Дистрибьюторы? — Леонид и Святослав подытожили речь.

Их голоса высказали общую тоскливость. То есть не сверхлюди, а простые преобразователи, люди-трансформаторы?

— Да. И что? — Я не дал им развить депрессию. — Вы делаете то, что не может никто.

— А у других есть такой горб? — Вот неугомонные. Но мысль здравая, может быть мы не уникальны, а просто «проснулись» раньше всех?

— Его и над нами не видно, это предположение Бориса. — Марат кивнул в подтверждение моих слов. — Мы и прогиб сверху едва-едва нащупали и то больше умозрительно.

— Нет, ребят, с этим номером вы кассу не соберёте. — Яков смотрел на нас с какой-то жалостью. — Вы вот рисунки рисуете, а где реальное подтверждение?.. — Он попытался ещё продолжить, провоцируя нас на спор, но мне казалось, что сейчас это не совсем уместно.

— Погоди, Яш. — Я протянул руку и Боря вложил карандаш.

Сделал несколько штрихов и на человечка «свалилась» капля, оборвавшаяся с кончика воронки. Все замерли. Ещё несколько стрелочек от стенок горба в направлении фигурки, чуть кривоватые линии нового положения.

И фигурка оказывается в центре торнадо.

— На старой схеме — где мы каплю получаем, у нас есть две точки перегиба с каждой стороны до момента отрыва, и соответственно, функции будут стремиться выровняться, занять стабильное положение, что достигается отрывом этого участка.

Народ подвис. Половина поплыла на математике, но всё же это было не впустую.

После небольшого молчания теория стала обрастать гипотезами.

— А если мы формируем канал, — слово прозвучало, и сказал его Артём. — То здесь тоже нет точек перегиба, у нас получается гиперболоид вращения. Это устойчивая фигура.

Кирилл наклонился, над столом, прижал его и, закрыв глаза, сформировал маленький смерчик, придерживая бумагу руками.

Чуточку поиграл его размерами, сужая и расширяя «хобот».

Это бы настолько наглядно, что Артём с завистью смотрел на это ожившее доказательство. Вера замерла с открытым ртом. Чувствительная к внешним воздействиям, девочка не могла применять силу, только наблюдая за её проявлениями.

— Только от внутреннего напряжения зависит, какой ширины он будет. — Артём закончил свою речь и нарисовал овал, обводя самое узкое место в торнадо.

Кирилл кивнул и распылил смерчик, исчезнувший на радость Вере, с негромким «Пуфф!»

— А если мы ещё подтянем это слабое место вниз, — Яков всё же загорелся мыслью, — то фактически можно его «приземлить», и маг станет аттрактором и будет управлять потоком, при этом не опасаясь преждевременного схлопывания. — Он застыл. — Чёрт… вы же понимаете, во что это нас превращает?

Это было больно. Каждый думал о чём-то своём. Кирилл на мгновение потерял контроль над щитом, и к нам вернулись звуки ангара.

— А во что вы хотите превратиться?

Зверь вырвался из-под Таниных пальцев и прыжком преодолел расстояние до Веры, лизнув её в лицо.

Она, смеясь, боролась с ним, оттаскивая моё подсознание за уши.

Понемногу и на взрослые лица стали возвращаться улыбки.

Яков насмотрелся на молодых магов, подошёл ко мне и чуть отвёл в сторону. Я заметил быстрый взгляд Тани, в котором скрывалась ревность и страх. Успокаивающе кивнул. Она быстро моргнула. Надеюсь, это был знак.

— Лёш. — Без предисловий начал он. — Вы это всё серьёзно?

— Ты же сам вот сейчас схему приземлял?

— Одно дело — бумага, другое — воплощение. — Именно с ним в этом вопросы было трудно не согласиться.

Я барабанил пальцами по набалдашнику.

— Понимаешь, мы уже сходили к Сергею. Он наши опасения разделяет. Обещал тормознуть любые движения… — Я закатил глаза. Он кивнул с пониманием. — А эта теория — она лучше, чем ничего. Много лучше… Потому что, если мы её не предложим, то её возьмут у соседей и натянут на нас.

— Как сову на глобус. — Мрачно завершил Яков. Его выражение лица начинало повторять одну из масок Сергея Степановича, и меня это пугало.

— Именно. — Я помолчал, вздохнул и, подбирая слова, попытался закончить мысль. — Я чувствую, что людям нужна опора. Понимаешь? Им нужно понимать, что они делают. Пусть криво, пусть косо.

— Костыль… — Сказал, как припечатал. Ёмко, ничего не скажешь.

Я покрутил образ в мыслях.

— Костыль, Яша.

— А если кто-то не будет нуждаться в этих костылях?

— Ноги ломать ему я точно не буду. — Помолчал. — И другим не дам.

Утробное рычание Зверя с той стороны стола прервало беседу. Таня, в страхе за Веру, попыталась схватить его за загривок. Пальцы прошли сквозь воздух. Моё альтер-эго уже сливалось со мной. Мне достался только укоризненный взгляд и губы, сжатые в гримасе.

— Я понял. Давай вернёмся. — Всего три стука тростью о пол, и мы снова стояли у стола.

Марат уже предлагал Татьяне выдать всё, что ей доступно. Сжечь манекен.

Борис возражал, опасаясь срыва или «замыкания», которое он придумал, пока мы говорили с Яковом. Таня металась между ними обоими, глаза были на мокром месте.

Она отчаянно хотела быть полезной, снова оказаться вместе со всеми, но боялась. Я успокаивающе положил ей руку на плечо.

— Борис — ты опасаешься правильно, но не применительно к текущей ситуации.

Он уже открыл было рот для возражений, но я остановил его.

— Сейчас не будет эмоциональной накачки, и общий выброс должен быть кратно меньше, мы не в атаку идём, а срисовать профиль канала.

— Согласен. — Марат уже жестикулировал. — Я, когда за Татьяной Сергеевной наблюдал, обратил внимание, что она очень контрастна. Даже, когда просто эмоционирует.

Я вопросительно наклонил голову. Просить пояснять не потребовалось.

— Уже сейчас ощущаю прогиб рядом с ней.

— А не ставим телегу впереди лошади? — Яков очень не любил забегать вперёд. — Вот этот вот прогиб не может быть коллективным? — Он понял, что слишком резко сбил энтузиазм. Добавил. — Мы тут как бы все мироздание на прочность испытываем.

Улыбки, выдохи вместо резких слов.

— Ты не поверишь! У каждого — свой канал. — Алия закивала, подтверждая слова отца.

— Погоди, тогда не спеши. Кто-нибудь, Артём, Кирилл. — Яков ступил на хрупкий лёд эксперимента без теории. — Попробуйте мне передать немного энергии. Как на отработках с керамопластом? — Оба подошли и приготовились, коснувшись рук. — Марат, смотри.

Вместе с Маратом смотреть стали все, хотя видеть могли, наверное, только трое.

— Начали.

В руках Алии заплясал карандаш. Марат аккомпанировал пальцами, как будто писал невидимую симфонию. Вера смотрела, не моргая. Несколько секунд. Или…

— Остановились. — Маги разорвали связь. — Ну что?

Дочь Марата первой показала рисунок. Треугольник. Две черты толстые, жирные. Третья тоненькая. Эллипсы, у которых основания — толстые линии. Отдельный рисунок таких же овалов, один над другим, но истончающихся в середине, и к верхней части разрывающихся на круги.

Марат кивнул.

— Три потока. Два широких — Кирилл и Артём. Один тонкий — Яков. — Тот вскинул голову. Не в обиде, он знал, что своей мощности у него кот наплакал, но зато большой резерв.

Наш тренер ещё этого не знал, поднял руки в примирительном жесте. Увидел улыбку Якова. Понял. Продолжил.

— Это сверху вниз. Чуть ниже — начинается взаимодействие, стягивание рядом, потом слияние, сначала едва заметное, потом упорядоченное. — Каждый вертел в голове, пытаясь наложить слова мага на рисунок.

Настя кинулась к столу, расстелила новый лист. Таня помогла, перетыкая кнопки. Наклонилась, быстро чёркая, ломая автоматический карандаш и снова выдвигая грифель.

— Вот. Помните химию? Молекулы и электронные облака?

Борис присвистнул.

— А ведь есть аналогия. Да? — Он просительно обвёл нас глазами, ему отчаянно нужно было понимать, что не только он это заметил.

Яков кивнул. Молодой маг незаметно выдохнул. Настороженно посмотрел по сторонам, не видел ли кто.

Я видел. Промолчал. Сделал вид.

— Я, когда с кристаллической решёткой работаю, примерно такие же ассоциации испытываю, но Настя быстрее сформулировала.

— Хорошо, Марат, продолжай, пожалуйста. — Я убрал камень, который лежал в потоке мысли.

— Так вот, внизу поток отчетливо имеет упорядоченную структуру. Не гуляет — чёткий. И в фокусах два мага. Сейчас — два эллипса. Но они не смешивались.

— Слишком разнородные?

— Да чёрт его знает. — В его голосе дрожала досада, от того, что какие-то детали ускользают. — Яш, ты как их чувствовал?

— Да никак. От обоих ровный тёплый поток. Мы не первый день работаем, поэтому ребята не дают лишнего, я не беру. — Он почесал затылок. — Не знаю. Ложный след, может? А может, надо на других хомячках тренироваться.

— Так, записали. Приняли к размышлению и поставили в планы. Идём дальше.

Меня послушали без возражений. В глазах Кирилла явственно читалось одобрение. Альпинист, он знал, что такое, когда упираешься во что-то и прёшь напролом, не видя всей картины.

«Шарашка», — пришла в голову мысль, заставив невесело улыбнуться.

Яков и Михалыч рассмеялись, и я понял, что сказал это вслух. Смутился, получил похлопывание по плечу от обоих. Молодежь покачала головами, мол, что с них взять.

— Давайте теперь проверим идею с непрерывным потоком. — Таня отодвинула страх вглубь сознания. Сделала шаг вперёд. — Идём.

Кирилл убрал свою воздушную стену, освободил дорогу к цели. Дёмин, гонявший пополнение, кивнул нам, отозвал парней.

Мы расступились, чтобы не смазывать картину. Марат и Алия разошлись по сторонам. Настя и Вера стояли сзади, племянница держала руку на плече девочки, та накрыла ладонь своей ладошкой.

— Сначала импульс. — Чёткий кивок. Задача поставлена. Принята.

— Три, два, один… — Голова манекена, ранее помятая крупнокалиберными пулями, вспыхнула, погасла. Вокруг на несколько секунд повисло марево.

Снова рисунок, снова теории. На этот раз каждый видел своё. Алия попросила отца помолчать пару минут, пока она рисует. Марат с гордостью за дочь улыбнулся.

— Можно, — разрешила она, и сама испугалась своих слов. Спрятавшись за шорохом карандаша.

Марат сказал о падающей оборванной капле, о том, что канал был толще и шире, чем даже совмещённые каналы парней.

Яков махнул рукой, мол, это ни о чём не говорит. Важна не ширина, а поток, который по нему идёт. Плюс они делились, а Таня атаковала, разные профили.

Борис что-то записывал, с жадностью вбирая каждое слово.

Таня ждала.

Алия показала рисунок. Точнее — четыре. Первый: купол, человечек. Второй: капля, обтекающая фигурку. Третья: человечек и манекен под одним куполом, вспышка. Четвёртый: купол вновь обтекает одного человечка.

Мы молчали. У нас не было слов, чтобы принять то, что в виде простеньких набросков с карандашом нам предъявила эта черноволосая девушка.

В голову стучала мысль. Я открыл ей.

Номос.

То, что мне цитировал Тюрин в изоляторе. То, о чём я старался не думать.

Догнало. Пришло само.

Настигло.

Всё просто. И сложно.

Маг расширяет свой Номос, вбирая в него то, с чем он работает. И, сам становясь целью, творит с ней то, что хочет. Так, как понимает.

Яков — растит кристаллы как детей, Толик — дезинтегрируя слой за слоем по одному атому, Настя — заставляя клетки тела выполнять функции в разы быстрее, превращая биохимию из статистики в закон, я — не знаю…

Стало жутко.

Не одному мне. Каждому по-своему.

Продолжать не хотелось. Требовалось осознать. Переспать. Выдохнуть.

Где-то внутри Зверь, лежащий в своей берлоге поднял морду, посмотрел изнутри мне в глаза. Усмехнулся, как умеет только подсознание.

Что, докопался до истины?

Потрогал?

Молодец, теперь руки вымой, да…

Глава 7. Ноябрь 2017. Нижегородская область.

К Сергею я зашёл после обеда.

Он сидел и писал что-то в большом журнале. Увидел меня, предложил присесть. Мне нужно было решить только один вопрос, но из уважения к просьбе я подвинул стул и примостился.

Полковник закончил, закрыл журнал, убрал его в стол. Затем поздоровался и приглашающе махнул рукой.

— Что-то важное?

— Нет, по личному вопросу.

— Денег нет, — отшутился он, однако, немного напрягшись.

— Да деньги свои тратить некуда, — улыбнулся я. — Как в коммунизме живём. Знать бы ещё во что он обходится…

— Лучше не надо, — разом посмурнел Сергей.

— Я, собственно, хотел попросить свидание с братом.

— Вы ж виделись, — хитро прищурился полковник.

— Серёж, ты прекрасно понимаешь, о чём я.

— Ты бы видел своё лицо, — широко улыбнулся он. Подловил. Да.

— Пятнадцать минут. И, прости, слушать всё равно кто-нибудь да будет. — Почему-то в этот момент в нём проглянули черты, которые больше ассоциировались с Маргаритой. Как будто он ждал этой просьбы и уже имел заготовку разговора.

— Да это и так понятно. И ещё, я в ТЦ хотел выехать. С Татьяной. Дашь добро?

Сергей не стал спрашивать, зачем. Просто сказал, что через полчаса Юрий будет ждать у проходной. А вечером я могу зайти к Жене и забрать талончик с кодом.

Я встал, поблагодарил его. В дверях обернулся. На столе снова тот же журнал и снова порхает ручка над ним.

— Ты куда исчез? — Таня встретила с порога вопросом.

— Ходил, брал разрешение на выезд в город. Ты со мной?

— А можно?.. — Она тут же начала крутить головой, соображая, что бы надеть. — А зачем?

— Честно? Сам до конца не понимаю, — вопросительный наклон головы, мол, и-и-и? — Хотел в торговый центр зайти, в супермаркеты или там магазинчики. Вкусного чего-то купить, домашнего.

— Себе или нам? — она смешно прикрыла рот рукой.

— На всех и побольше. — Улыбнулся я. — Ну и Николая угостить.

Таня как-то потухла. Увидела, что я смотрю, замахала головой.

— Лёш, я всё понимаю, прости. Но…

— Не надо. Не нагружайся. Я тебя тоже понимаю. — Я вздохнул, опустил глаза. — Свидание ещё выпросил у Коливошко.

— Один на один?

— Да, но слушать будут. Да и смотреть, наверное. — Поднял взгляд. — Мне-то скрывать нечего. Но и тебе молчать не хотелось.

— Я не могу тебя поддержать. — Она чуть отвернулась. — Но мешать не буду. Может, ты и прав, и не всё так однозначно.

— Да я не могу ни о чём говорить, поверь. Дело не в том, кто прав. Дело в том, что мы не понимаем, что происходит. И пока… пока ясности не особо, за исключением того, что мы втянуты в какой-то идиотский водевиль.

Таня уставилась мне в глаза. Долго смотрела, почти не шевелясь. Не знаю, что искала, и нашла ли, но коротко кивнула и махнула рукой.

— Так мы собираемся?

— Ну если только Вы, Ваше высочество… — Я не договорил, едва успев поймать подушку. Татьяна улыбалась.

Адъютант Сергея, Юрий, нас действительно ждал. Открыто улыбнулся обоим, дождался, пока я посажу Таню справа и обойду машину, чтобы было удобней вылезать потом.

На КПП нас уже видели, поэтому просто открыли шлагбаум, выпуская в мир.

— Мы же в ближайшую «тэцэшку», которая с нашей стороны?

— Ну да, она вроде не маленькая, я и супермаркеты видел, и кучу мелких.

— Мне вас ждать или ко времени приехать?

— А вот даже не подумал. — Я переключился на Таню. — У тебя какой настрой?

— Не знаю, даже. Ничего не собиралась такого…

Но тон говорил, что если я её ограничу по времени, то будет хуже, чем отобрать конфету у ребёнка.

— Давай к 8 часам, если тебе не сложно.

— Ок. Я встану там, где у нас по договорённости с администрацией места зарезервированы, так что потом вернётесь — не ошибётесь. — Однако же. Оказывается, такие выходы в свет — не редкость.

Мы переглянулись с Таней. Она тоже выглядела не в курсе.

Юра смотрел на нашу реакцию в зеркало, улыбался.

— Вы больше спрашивайте, больше знать будете.

Да уж. Видимо, придётся задать вопросы. И главное, никто ведь не проговорился. Хотя я и сам хорош, неуставные козинаки у Якова ел, а спросить, «откуда дровишки», не догадался.

На втором этаже парковки у перехода в торговый центр действительно было свободное место среди большого количества машин. Мы высадились, поблагодарили нашего «извозчика» и двинулись внутрь.

Татьяна с такой тоской смотрела на витрины магазинов, что я не выдержал.

— Сейчас три тридцать, до половины шестого у тебя есть время. Потом идём ужинать и последний час — супермаркет и подарки, чтобы с тележкой тут не кататься по этажам. Так устраивает?

— Ещё бы, товарищ майор!

— Только предупреждаю, если в магазине не будет места на «посидеть», то я не участвую. И в примерочную меня звать не нужно.

Она посмотрела на мою трость. Вздохнула.

— Я понимаю. Но я и так-то не особо чего-то хотела. Так, по-мелочи…

«По-мелочи» вышло под обрез по времени, заставив меня куковать у нескольких магазинов белья. Несколько пакетов в руках, смущение, загнанная в глубину души тоска. Оно того стоило.

Кафе выбрали практически первое попавшееся, уселись в мягких креслах. Я практически провалился, чуть не утонув в своём. Огляделся на других посетителей, взял подушку, приложенную тут же, подложил. Так-то лучше.

Таня была легче меня и ей такие фокусы были не нужны.

Посмотрели меню, мне есть не хотелось, но я не спешил, чтобы заставлять её оглядываться за меня. Она отложила своё.

— Ты не против, если я только десерт и кофе закажу?

— А что, аппетит не нагуляла?

— Не знаю, еды и дома хватает. А вот чего-то необычного была бы не против.

— Ну возражать не буду, но ужин придётся разогревать, когда ещё вернёмся. — Она накрыла мою ладонь, улыбнулась, показывая, что это не будет проблемой.

Она заказала себе два разных кофе с добавками и попросила рассказать о тортах. Я остановится на классическом свежесваренном кофе и кусочке «Эстерхази».

Наблюдать за Татьяной было интересно. Первую порцию она умяла практически влёт, а вторую, заметив, как я поглядываю на неё, ела с чувством и расстановкой. Но всё хорошее имеет свойство заканчиваться и, расплатившись, мы пошли в большой супермаркет на первом этаже.

Нас встретили охранники, потребовавшие упаковать пакеты с покупками в полиэтиленовые мешки. Мне всегда это казалось дикостью, но подчинились. Не косой же размахивать, право слово.

Сначала зашли в отдел со сладким.

Должен сказать, что хорошо, что наелись в кафе, иначе вынесли бы весь ряд. Но и так нагрузили мою тележку, которую я толкал одной рукой. Благо, печенье, зефиры и прочие конфеты были скорее объемными, чем тяжёлыми. Вроде бы не забыли ни о ком.

Затем по моей просьбе двинулись в рыбный отдел, где я прикупил сушёной корюшки. Не мелкой, питерской, которая была чуть крупней нашей азовской тюльки, а крупной, дальневосточной. Таня ещё посмеялась с неё, мол, маешь вещь!

— Ты пива-то к рыбе купи.

— Не. Не буду.

— Почему? — искренне удивилась она.

— Ну, я не знаю, кто какое любит. У нас тележки не безразмерные. Ну и, наконец, база — не пивная.

— Ну ты прям вообще сгущаешь краски. Раз в год, наверное, можно будет. — Таня всерьёз уцепилась за идею. — И вообще, всегда можно начальство. — Я полез было с комментарием, но она опередила меня, — командование спросить.

— Вот спрошу, и, если дадут добро, тогда и поговорим.

— Ладно, ладно, не кипятись. Ты вообще ещё собирался фруктов взять каких-нибудь.

— Да, поехали, а то ещё на кассе очередь занимать.

— Ты ж вне очереди обслуж… — Она ойкнула, осеклась, прикрыла рот обеими руками. Мгновенно образовались слёзы. Таня шмыгнула носом. — Прости дуру набитую. Я не со зла…

— Ну а что делать, если похож, — ответил я со смешком. Она непонимающе посмотрела на меня. — Анекдот такой. Чуть похабный. Про Каа и Маугли…

Хлюпанье носом было мне ответом.

— Прекращай уже. Ну хромой и хромой, что дальше? Года полтора назад я бы обиделся, ты бы врага нажила, хотя, наверное, Настя бы тебе рассказала, как со мной обращаться. Она не жалела, рубила правду-матку, только щепки летели. — Я вспоминал своё поведение и думал, насколько святым человеком нужно быть, чтобы чужого, по сути, мужика так тащить.

— Сурово она с тобой, да?

— Не то слово. Могла припечатать — неделю пониже спины горело. — Я не заметил, как мы снова начали движение и уже добрались до отдела с овощами и фруктами.

На полках было по сезону много всего, глаза разбегались, но хотелось чего-то особенного. Не экзотики, но и не обыденного.

— Ой, виноград. Крупный какой. — Татьяна выглядела как ребёнок на сельской ярмарке. Видимо, наше военное положение гораздо сильнее сказывалось на её психике. Или просто нужна была отдушина в виде непосредственности, чтобы положить пластырь на душу.

— Ну так возьми. Возьми побольше. Дети счастливы будут… — ну вот, опять сорвал корочку…

— Угу. — Она опять поникла. Я решил отпустить её, чтобы выбирала сама, без моих комментариев.

Сам пошёл с тележкой вдоль полок. Взял апельсинов, пару лимонов к чаю. Мандарины были мелкие, абхазские, зеленоватые, поэтому их пропустил. Неожиданно нос учуял запах, который будил воспоминания.

Неужели?

Пошарив глазами по полкам, я увидел уложенные, как яйца в картонные ячейки груши «Конференц». Те самые, которые дозревают, будучи сорванными, и при прокусывании выливаются соком, пачкая всё вокруг.

Когда-то Коля привозил их буквально из каждого рейса. Ни разу не сказал, сколько они стоили, но я и мама были настолько жадны до них, что лоток улетал буквально на второй день.

Брат смеялся и всё обещал привезти их столько, чтобы мы объелись ими и смотреть на них не смогли. Но берёг наши тайные желания, чтобы не отбивать охоту.

В лотке оставалось шесть штук, и я забрал все. Успел взвесить и приклеить этикетку, когда вернулась Таня. Немного самостоятельности привело её в чувство, и она уже выглядела гораздо лучше.

Я порадовался, что она не красилась, потому что следы от слёз были заметны, а с косметикой — было бы вообще фиаско. В тележке тоже нашлись апельсины. Несколько пакетов винограда и какая-то экзотика в виде мелких круглых ягод с сиреневато-розовой шкуркой.

— Поехали?

— Ну да, нам ещё на парковку возвращаться.

На кассе нас пропустили вне очереди, уж не знаю, что думали люди, но обошлось без эксцессов. Никто не косился, но и прям жалостливых взглядов не было. В самый раз.

Сумма вышла, конечно, ужас. Но не ужас-ужас и тем более, не ужас-ужас-ужас, как я опасался. Писк оплатного терминала, пин-код, чей-то шёпоток на тему «кадетское училище, я их тут часто вижу, закупаются…» В народ пошёл ходить родившийся на наших глазах слух. Хорошо, не сплетня…

Юра приехал чуть заранее, на этот раз запарковавшись. Ждал нас.

Увидел, помог загрузить пакеты из тележки. Чуть покосился на Танины покупки, но промолчал и даже мимикой не дал понять, что обратил внимание. Я не в счёт. Главное, она.

Попытался перехватить одну из тележек, чтобы откатить к месту их «парковки», но был посрамлён, когда Татьяна вдвинула одну в другую и, подмигнув, покатила, чтобы не болтались на проходе.

Я попросил не закрывать багажник, нашёл пакет с грушами и взял три штуки.

— У тебя найдутся салфетки, протереть?

— Да, разумеется. — Юра протянул пачку.

— Спасибо. — Я тщательно протёр руки, отдельно вытер груши. Протянул ему одну. — Только не в дороге. Они пачкучие.

— Ага, я знаю, тоже в детстве любил такие. Редкость — ужасная. — Он с хрустом прокусил её, с сёрбающим звуком втянул сок. Как ребёнок промычал, — м-м-м, сладкая.

Потом опомнился. Сбивчиво, едва проглотив, поблагодарил.

— Спасибо, товарищ майор.

— Просто Алексей. Хорошо?

— Я постараюсь…

В открытую дверь влетела Таня. Принюхалась.

— А чем это у вас так пахнет?

— На, вытри руки, потом получишь. — Я передал одну из трёх салфеток, оставшихся у меня после того, как вернул пачку.

— И всё-таки? — вытирая руки, переспросила она.

— Держи, только не заляпайся. Вот салфетка.

— В смысле? Груша?

— Груша. — Практически хором подтвердили мы. И мне показалось, или в зеркале блеснули глаза нашего водителя, предвкушавшего развитие событий.

— Ну ладно. — Она с сомнением повертела фрукт и, прицелившись откусила. — Ой! Тефёт! — Закричала с полным ртом. — Да не фмейтефь, дуваки!

Не смеяться было нельзя. Я протянул руку с салфетками и собрал сок, который тёк по подбородку. Юрий быстренько доедал свою грушу, чтобы не смеяться. Но в салоне машины было тепло и по-домашнему уютно, как будто сейчас не ноябрь, и мы не на парковке.

— Сумасшедший. Ты бы хоть предупредил! — Прожевав, Таня смотрела на меня с осуждением, но долго поддерживать этот вид не смогла и засмеялась. — Супер. Это ты за ними сюда ехал?

— Да. Как оказалось, именно за ними.

Она помолчала. Потом повернулась и очень серьёзным тоном сказала.

— Спасибо.

Я заполировал её слова грушей.

Путь домой по ночной трассе всегда вызывал в душе какие-то смешанные чувства. Ощущение возвращения. Сдерживание скорости, когда сам за рулём, чтобы не лихачить понапрасну. Ожидание встречи с домом. Каждый раз — как первый. И каждый раз — непохожий на другие.

Сейчас я сидел на заднем сидении, смотрел за стекло, старался ни о чём не думать. На удивление, получалось. Впервые за столько времени.

Мелькание фонарей, дыхание Тани рядом. Негромкая музыка, едва на грани слышимости. Юра очень чутко подметил, что вспышка эмоций на то и вспышка, чтобы её не пытаться искусственно раздувать.

Дорога пролетела практически незаметно. Если не считать, что наши с Татьяной ладони, медленно подбираясь, чтобы накрыть друг друга, столкнулись посередине сидений. Мы оба вздрогнули. Увидели отражения друг друга в тёмном стекле. Улыбнулись как школьники. Но руки не развели. Так и ехали.

На въезде нас внимательно осмотрел наряд на КПП. Сличили лица, удостоверения. Попросили прижать палец к идентификатору.

Правильно.

Около столовой застали Марата, который ждал супругу со смены. Он подошёл к машине, заглянул в багажник. Присвистнул и посмотрел на меня.

— Дай, угадаю. Сейчас ты попросишь, чтобы я через жену договорился о месте в холодильнике?

— В холодильниках. Там ещё на переднем сидении.

— Это вы овощной ларёк ограбили?

— И пряничный домик разобрали, — поддержала Таня.

— Идёмте, надеюсь, там есть ещё место. Сегодня машина приходила с продуктами, людей как грузчиков привлекали. Столько всего навезли. — Он почесал лоб под шапкой.

— Ни-и-на! — Я и не знал, что он может так зычно кричать.

— Чего разорался? Тут я, заканчиваю, дай минут пять.

— Да надо холодильники поворошить, Лёшка привёз фрукты мешками, и конфеты, чтобы до утра не пропало хотя б.

— До утра и в коридоре холодном не пропадёт. — Нина была права. Марат включил перестраховщика, и это было лишним.

— Так мы тогда выгрузим? И записку положим.

— Ага, с заклинанием, — поддержал нас Юра, стоявший с пакетами в обеих руках.

— Ставьте там в углу, у стенки. Никто не тронет. А я предупрежу по смене, чтобы не подумали, что снабжение поработало.

Справились быстро, мешков было не так много, как хотелось бы, поэтому мне даже только один рейс достался.

Наклонился к пакетам. Забрал груши, лимоны и апельсины, который брал на нас с Таней.

— Ты ж хоть ребятам предложи, — чуть возмущённо сказала она.

— Ну я как бы пакет для этого и развязал. Думаешь, чего там копошился?

— Ой, опять я с тупыми комментариями…

— Да мне не надо, — Юра как мог, спасал ситуацию.

— А я Алии возьму, не возражаешь? — Марат по-простецки протянул руку, куда я положил три штуки.

— Сам с женой тоже, думаю, осилишь.

— Тогда вам не останется. — Он покачал головой, глядя на Таню.

— Смотри, один старлею отдадим, — Юра отступил на шаг, — пусть не отнекивается, это приказ. Вам по одному, и нам ещё по паре остаётся. Плюс там ещё большой пакет, килограмма на четыре…

— Пять с половиной, — пискнула Таня.

— Тем более.

— Ладно, уговорили. Скажу Нине, чтобы вам полуторную пайку накладывала, — рассмеялся Марат.

— А что, и наложу. — Жена Марата появилась почти неслышно, обняла Таню. — Спасибо, родные. — Толкнула мужа в бок локтем. — Пойдём, что ли.

Подмигнула нам, и они ушли под её декламацию детского стишка:

— Мы делили. А-пельсин… Много наших. Па-легло!

Здоровый смех в три горла был результатом её стараний.

— Спасибо, товарищ майор! — Юра протянул руку для прощания.

— Старлей-старлей… — он чуть смутился, но едва заметная улыбка говорила, что это точно рассчитанный жест.

Я крепко пожал ему руку, и он исчез, успев напоследок нам кцозырнуть.

Постояли с Таней пару минут на свежем воздухе. Проводили удаляющиеся фары.

— Ты сейчас пойдёшь? — неожиданный вопрос. Облачко пара не спешило растворяться в свете фонарей.

— Наверное, да. Заберёшь цитрусовые? — ничего более умного в голову не пришло.

— Заберу. — Тишина в несколько ударов сердца. — Ты… вернёшься?

— Я не от тебя, Тань. — Мне хотелось, чтобы она поняла. — Я к нему.

— Скажи прямо. Пожалуйста.

— Вернусь.

— Спасибо. — Она взяла фрукты, положила по карманам. Пошла к себе.

Обернулась.

— Я не буду запирать.

Я вернулся в столовую, где в раковине вымыл груши, убрал их в карманы и двинулся к кабинету Тюрина, понимая, что уже пропустил все сроки и, наверняка, Женя уже дома. Но попытаться было нужно.

Постучался. Из глубины глухо донеслось:

— Войдите.

Я приоткрыл дверь. Жени, конечно, не было, но зато кабинет генерала был не закрыт. Ровный свет из проёма падал в тёмную прихожую.

— Алексей, ты? — не поднимая глаз от документов, спросил Антон Афанасьевич.

— Товарищ генерал…

— Да не генералькай ты. Проходи, сейчас я найду твой пропуск.

— Извините, мы задержались. Нужно было…

— Не оправдывайся. Всё вы правильно сделали. Серёжа мне сказал. Да я и сам, наверное, виноват, у вас с Таней то одно, то другое, некогда в мирную жизнь вникать.

Я подивился отеческим ноткам в его голосе. Хотя, pater familias — это именно он. Строгий, авторитарный, жесткий, но заботливый.

— Вот, держи. И, пожалуйста, не заставляй нас пожалеть об этом решении. — Взгляд не был многозначительным. Скорее, уставшим.

— Антон Афанасьевич, даю слово, — не смог промолчать я.

— Хорошо. — Он снова взял в руки бумаги.

— Спасибо. Я пойду? — Вместо «разрешите идти?»

— Ступай. — Вместо «разрешаю».

Само собой вырвалось в дверях:

— Доброй ночи.

И неожиданный ответ:

— Удачи.

По мере приближения к изолятору стал проявляться какой-то мандраж. Кого или чего я боялся? Брата? Себя? Реакции, подсознания?

Не знаю.

Нарастало волнами, откатывалось, следующая приходила сильней. Наконец, пост. Я протянул пропуск… и как отрезало.

Вынул груши из кармана, полицейский заинтересовано посмотрел на них, промолчал. Снял куртку. Поискал глазами, куда можно повесить, не нашёл. Полицейский предложил разместить на спинке его стула.

Неожиданная человечность от представителя Системы снова пошатнула хрупкое равновесие.

Нужно было собраться.

— Спасибо Вам.

Кивок. Что-то подобное улыбке. Щелчок электромагнитов замка двери… и протянутый пульт управления кроватью. Лёгкая усмешка, мол, иди давай.

Иду. Время пошло.

Шаг внутрь, и Зверь, скрывавшийся большую половину дня, уже сидит у изголовья кровати. Смотрит.

— Привет.

— Привет. Ты один? — Нажатие кнопки на пульте, жужжание приводов, напомнившее мои «ноги».

— Да, один.

— Без… — Он сделал вид, что вспоминает её имя. — Маргариты?

— Как видишь, — улыбнулся я.

— Кстати, она замужем?

Вот это номер…

— Не знаю, Коль.

— Ладно… Ты чего пришёл-то? В хорошего полицейского поиграть?

— Не бузи, у нас всего пятнадцать минут.

— О-ла-ла! А за дверью лежит связанная охрана и пост проверят по графику?

— Обязательно, и на камеру идёт записанный сигнал. Как в шпионском фильме.

— Тогда зачем?

— Приподними голову, — я взял салфетку и заправил вокруг шеи.

— Я уже ужинал. Господин военный полицейский были столь добры, что…

— Прекращай. Тебе не идёт. Ещё больше, чем мне когда-то.

— Ладно, ладно! И всё же?

Я вынул из кармана груши. В изоляторе помимо медицины и отчаяния появился запах нормальности. Брат промолчал, но я увидел, как изменилось его дыхание, как он стал давить что-то в себе, но тело предательски выдавало волнение.

— Кусай. — Я поднёс грушу ко рту. Он, не чинясь, с хрустом откусил, начал тянуть сок.

Остановился, стал жевать. Я убрал её от его лица.

Блаженства там не читалось, пусть авторы романов не врут. Но что-то неуловимо изменилось за закрытыми веками глазами. Он проглотил, открыл рот. Молча.

Я поднёс снова, чуть покрутив её. На этот раз получилось шумно и грязно. Я засмеялся, вытер уголки губ салфеткой.

— Сволочь ты. Знаешь, как на больное надавить, — дожевав, сказал он. — Ещё.

— Знаю, Коля. — согласился я. — Но не давлю.

— Зачем тогда это всё?

— Просто так. — Без задней мысли ответил я ему.

— Ла-ла-ла-ла? — Спросил он, и я не сразу понял, что это он про тот старый мультфильм…

— Ла-ла-ла-ла.

Он доел грушу, я предложил было ему вторую, но он отказался.

— Лучше, чем первая, уже не будет. — Он помолчал. — Лучше потом ещё приходи.

Зверь поставил лапы на кровать, вытянул морду, положил её сверху. Николай дотянулся кончиками пальцев. Прикоснулся. Не отдёрнул.

Вопросительно посмотрел на меня, но не комментировал.

— Это тоже я. — Пожал плечами.

Он кивнул. Понял, что ничего не понял.

— Придёшь ещё?

— Не знаю. Постараюсь, но…

— Но всё будет зависеть от меня? — Страх снова остаться одному?

— Не только, Коль. Не только.

— Андрей… — горечь, тоска, злость.

— Давай пока исходить от этого.

— Я понимаю. Спасибо. — Он прикрыл глаза и отвернулся.

Я опустил пультом кровать в исходное положение. Выложил груши на столик. Пошёл к двери. Зверь сидел с той стороны, уткнувшись носом в лицо брата. Не стал его отзывать.

Вышел.

Щёлкнул замок.

Я сдал пульт, забрал куртку. Сказал спасибо, получил кивок и улыбку. Настоящую, не дежурную. Надел шапку и отсалютовал Церберу. Хоть и не совсем по Уставу.

Вернул трость в правую и пошёл туда, где меня ждала Татьяна.

Глава 8. Ноябрь 2017. Нижегородская область — Иваново.

Зуммер тревоги раздался около одиннадцати часов. Мы ещё не успели лечь, поэтому одеваться не пришлось. Сидели, ели апельсины. Пили чай с печеньем — конфет отсыпать не додумались. Вспоминали. Говорили. Молчали.

Как-то незаметно Зверь оказался рядом с нами, я понял — брат уже спит. Таня тоже обратила на него внимание, погладила между ушей, когда он подошёл и положил голову на колени.

«На его месте должен был быть я», — пошутило подсознание. Или я сам?

Интересно, это уже можно считать заявкой на шизофрению?

И вот вызов. Красная лампочка над дверью тревожно моргала, сообщение в коммуникаторах говорило, что сбор через пятнадцать минут в ангаре. Значит, людей будет много.

Но не нападение, иначе сроки бы нам скостили.

Хотя и без того с моим обуванием и ковылянием, успеем едва-едва.

Таня помогла обуться. Как утром. Только на этот раз более спокойно, деловито. Быстро…

— Ты иди, я догоню, чтобы потом не спешить.

Я приобнял её, прикоснулся к её лбу своим. Пошёл так быстро, как получалось без напряжения.

Мимо меня пробежали парни Леонид и Святослав. Остановились, предложили было помощь. Пришлось сказать, что всё нормально, и спасибо. Они так же понеслись по коридору.

Мальчишки.

Догнала Татьяна. Взяла под руку слева. Пошли дальше как два аристократа на прогулке. Со стороны дежурки подошёл Кирилл. Обратился к моей спутнице.

— Пока твой конь тремя ногами: ра-а-аз, два-а-а, три-и-и, мальчишки на двух ногах, раз-два, раз-два.

Пока она соображала, смеяться или нет, я взоржал как тот самый конь, что в ночной тишине прозвучало особенно резко. Таня шлёпнула меня по ладони:

— Что люди подумают?!

— Я он тебе не людь, что ли? — Кирилл заулыбался, увидев, что шутка «зашла».

— Дураки старые. — Улыбающиеся глаза говорили, что и ей тоже понравилась моя реакция. Живём.

Собрались в вымерзшем за вечер и начало ночи ангаре. Уже работали тепловые пушки, но только для того, чтобы не мёрзли пальцы и дышалось без опасения заболеть. Чуть дальше того места, где двумя кучками толпились маги и бойцы, обмениваясь отдельными представителями, но в целом разделённые стоял стол, на котором примостился проектор. А ещё глубже внутри два человека споро растягивали треногу с большой офисной доской, центруя изображение.

К столу подходила Маргарита, здороваясь с уже находящимися здесь Тюриным, Карасёвым, Дёминым и Коливошко.

Она положила на стол папку, повернулась к нам, кивнула. Передала слово полковнику.

— Товарищи офицеры, сержанты и курсанты. — Он выдержал небольшую паузу.

— Согласно полученным сведениям, в городе Иваново, в районе промзоны у выезда на Владимир, в чайхане «Самарканд» располагается штаб-квартира либо перевалочный пункт группы «драйверов». Количество от четырёх до шести. Но, скорее шесть.

На экране появился снимок со стороны дороги. Довольно протяжённое двухэтажное здание с практически отсутствующими окнами на втором этаже. Ростовые окна на первом, вход по центру. Второй снимок — парковка. Неожиданно большая, на момент съемок стоят три газели, как микроавтобусы, только без стёкол в «будках», один грузовик с половинкой морского двадцатифутового контейнера и пара легковых машин.

— Грузовик стоит уже третий день, периодически чинится. С большой долей вероятности для отвода глаз. Газели отъезжают, возвращаются. Водители — славянской наружности. Один раз грузились маг и шесть нулей. Они же вернулись обратно.

Голос Маргариты хоть и достаточно монотонный, но не убаюкивающий, скорее жёсткий, как наждаком по ране. Держит в тонусе.

— Поездка была к особняку, в котором располагается приёмная депутата Государственной Думы. Сейчас он как раз в городе, но дни — неприёмные. Проверяется его наличие в это время на месте.

— Сама чайхана функционирует как общепит. Народу ходит немало, поэтому особого внимания со стороны не вызывает, однако, есть предположения, что внутри были изменения относительно проекта, — на экране появился чертёж в проекции сверху, где в пропорции один к четырём была внутренняя стена. — То есть два пролёта с окнами на улицу — фальшивка. Также совершенно точно, второй этаж не эксплуатируется.

— Типа летней террасы? — Чей-то голос со стороны бойцов.

— Не факт. Быстро проверить не удалось, однако, проход закрыт. Вход в отрезанную часть либо через подвал, либо через второй этаж, либо через фальшь-стену.

— Сложно…

— Да. Сложно. Негативный фактор. И ещё одна большая странность. Обратите внимание, — снимок сменился снова, на этот раз — длинная панорама. — Забор — сплошной, высота — три метра. Но территория за ним официально владельцу чайханы не принадлежит. И не арендуется. Сейчас ищутся владельцы, но попытка подсмотреть, что там внутри натолкнулась на реакцию охранника, моментально выскочившего из заведения.

— А сверху посмотреть?

— А сверху интересно. Спутниковые карты не обновлялись почти полтора года, тогда как самые старые снимки смежных территорий — не старше пяти с половиной месяцев.

— А эти, как их, квадрокоптеры с камерой запустить?

— И снова отличный вопрос. Но я вернусь. На территории напротив местные представители безопасности смогли найти общий язык с владельцами и зайти к ним, чтобы поснимать оттуда внешнюю часть чайханы и прилегающих территорий. Но вот подъёмный кран или люльку подогнать не додумались сразу. А с земли и из окон местного офиса было видно только кучи строительных материалов и мусора.

Майор вывела на экран небольшой видеоролик, который был снят на бреющем полёте.

— Съёмку сверху попытались провести, когда стало понятно, что здесь всё «слишком». Легенда была в виде аэро-фотосъёмки для кадастра, мол, продаём-покупаем землю, хотим уточнить границы участков и т.д. Не будет ли препятствий для прокладывания дороги. Однако, охрана чайханы очень возбудилась и потребовала прекратить без объяснения причин, а когда оперативники отошли и запустили коптер, то по мере приближения стали нарастать помехи, сделавшие невозможными управление аппаратом.

— То есть, либо магия, либо РЭБ?

— В точку. Именно РЭБ. Судя по профилю, американский мобильный комплекс либо взводного уровня, либо для монтажа на транспортные вертолёты.

— Тогда два варианта. Либо на заднем дворе что-то настолько важное, что рискнули засветить аппаратуру, либо управляет этим делом человек, который очень боится и дует на воду, не просчитывая последствия. — А это уже Кирилл.

— Три, — Карасёв взял слово. — ещё вариант выиграть время на эвакуацию или подготовку к столкновению. Скорее первое, хотя не исключено и второе.

— И какой из вариантов наиболее вероятен?

— Комбинация первого и третьего. — Сергей Степанович. Негромко, но слышно всем. — Именно поэтому мы собираем большой ударный отряд, цель которого — зачистка этого гнезда, нейтрализация того, что они так тщательно охраняют и по возможности… — он акцентировал это слово. — Повторюсь, только по возможности, захват пленных. Для этой цели каждому отряду будут выданы «браслеты».

— По-умолчанию считать каждого захваченного не ноля — магом. Излишек не пытаться удерживать, уничтожать. — Лицо Тюрина под лампами ангара было как гипсовая маска. Та самая, которой первый канал пугал детей. «ВИД». — Санкция на это получена наверху. Это не полицейская операция, а боевая. Даже если пленных не будет — никаких претензий.

Я мысленно присвистнул. Чем-то напоминало рейд из Астрахани. Как бы не нарваться на такие же сюрпризы. Но подумал об этом не только я.

— Мы предполагаем, что противник ожидает столкновения в той или иной форме, поэтому второй этаж и скрытая часть здания могут использоваться для размещения военизированного прикрытия. Так сказать, силовой блок противника.

Вступление Дёмина, как специалиста по тактике было оправдано.

— Поэтому принято решение привлечь все наличные силы, комплектуя смешанные ударные группы. Итак, прошу разбиться по отделениям сообразно зачитываемым спискам.

— Отделение Аларьева, Святослав, Леонид. Мальчики, ваша задача не нажарить противников, а прикрывать стрелков. Я видел ваши навыки работы со щитами — вы сможете отлично дополнить ударный кулак, лишённый магической защиты.

Парни, гордые тем, что их выделили первыми, подошли к стене.

— Кирилл, бери группу Снегирёва. Вы отлично сработались, у меня нет оснований делить вас. Твой барьер должен будет помочь ребятам с селекцией целей.

— Только пули пусть не пытается остановить, как на тренировке! — Пробасил Тихий.

— Родион. — Я успел удивиться. Он же не принимал присягу. — Ты идёшь с двумя отделениями капитана Стешина. Твоя задача — разобрать стену, и, при необходимости, оказывать поддержку в виде перенасыщения энтропией вражеских щитов. — Голос Дёмина был чётким и командным, и я понял, что многое успел упустить в прогрессе парня.

— Борис. Поступаешь в распоряжение подполковника Карасёва. Оперативный резерв. Туда же войду я и отделение Евстигнеева. Задачи — по месту. В том числе атака сквозь щиты и противодействие электромагнитному воздействию.

— Марина. — Шаг вперёд. — Восстанавливаешься, набираешься сил и способностей. — Разочарованный вздох. — Пожалуйста.

— Хорошо. — Хотя, видно было, что не хорошо.

— Яков, Топорков Анатолий — доводите до ума. Как можно скорее. Отстаём же.

— Отстаём. — Досадливо проговорил Яша. — Доводим.

— Марат, вас и Алию я попрошу также поступить в оперативный резерв для оценки на месте количества магов, возможной подготовки тяжёлых заклинаний и прочего, что мы не можем отсюда учесть.

Я думал, что сейчас вызовут меня или Татьяну. Она тоже стояла со мной и ожидала своего имени. На лице была смесь надежды и тоски.

— Анастасия, Елена, Артём. — Сергей. Разбил наши ожидания. Таня ощутимо вздрогнула. — Павла Михайловича мы не сможем привлечь на вылет, поэтому я попрошу вас работать так, как будет получаться. По одиночке или в группе. Надеюсь, что для первой помощи вы сможете обойтись без него. Взамен я выделю вам Диму, как санитара и бойца прикрытия.

— Полчаса снарядиться, пятнадцать минут на получение оружия и боеприпасов. Оружейники готовы. Алексей, Татьяна, подойдите.

Нас провожали несколько десятков пар глаз, когда мы шли, как по красной дорожке.

С Сергеем остались Карасёв и Тюрин.

Они ожидали, спокойно глядя на нас, на наши лица.

— Я не забыл вас. — Спокойный тон Антона Афанасьевича кольнул прямо в сердце. Лучше бы ударил. Или накричал. — Но это и моя вина. Если микроскопом бить по голове, то сломается и голова, и микроскоп.

— Я считаю, хоть товарищи офицеры и могут возразить, что мы должны ставить корректно задачи, исходя из возможностей и склонностей. — Татьяна набирала воздуха, чтобы разразиться возмущённой тирадой. Пришлось одёрнуть её.

— Именно так, Алексей. — От Тюрина не укрылось происходящее. — Ваша задача самая простая и самая сложная. Вы учитесь работать вместе. Не на полигоне, не по мишеням, не с манекенами, которые не могут дать сдачи. Я жду от вас результата. И вашего понимания, как вы его достигли. Очень жду. — По-человечески закончил он.

— Спасибо… — едва слышно выдохнула Таня.

— С богом, ребятки.

Мы все успели переодеться, влезть в броню — кто-то в керамопластовые экзосьюты, кто-то в антимагические модифицированные Ратники. Разобрали оружие. Боеприпасы были уже в вертолётах, где каждый в процессе получения личного задания и изучения собранного досье, подбирал себе магазины, заботливо набитые оружейной командой.

В воздухе догнали две новости. Все сотовые вышки, которые обеспечивают устойчивое покрытие, будут выключены. И ещё нас будет прикрывать комплекс радиоподавления, антенны армейцы уже натягивают и по команде включат. Поэтому со связью будет туго, но должно выбить карты и у противника из рук.

— Родион, — мне не давала покоя одна мысль. — Скажи, тебе нужно постоянно держать объект в фокусе, касаясь его, чтобы накачивать энтропией?

— Ну, на щит могу подать «сигнал», и его удерживать становится нереально, нужно сбрасывать и заново ставить. Это пять-семь секунд.

— А дистанция?

— Двадцать метров. Но нужна видимость.

— А твой щит? — не унимался я.

— Тоже нужно снимать. Но я могу втихую это сделать. А вот материальный объект я так не могу. Нужно касаться всё время операции.

— В общем, неплохо. Если выведем из строя нулей, чтобы не давили, ты сможешь проявить мага, даже если он будет прям-таки со всей силы щит держать?

— Думаю да.

— Тогда совсем хорошо. Ребят, вам понятно? — Дёмин, сидевший с нами и слушавший разговор, утвердил тактический приём.

— Кто ещё что может сказать?

— Я… наверное. — Татьяна говорила негромко, но чётко. — Если получится обеспечить хотя бы пару минут в начале боя, чтобы я «срисовала» профиль каждого из вас, то потом я смогу чувствовать вас в пространстве.

Я вспомнил тренировки.

— И смогу опираться на вас как на реперные точки, использовать как системы отсчёта. — Она замолчала и шлемофоны снова наполнились гулом. — То, чего мне не хватило на прошлой операции. — Стешин, сидевший в броне рядом с ней, похлопал по плечу. Стук бронеперчаток по керамопласту отозвался гулким резонирующим звоном.

— Отличная идея. А нашими глазами ты смотреть не умеешь?

— Если бы. Ещё бы и молнии из ваших глаз пускать, вообще б цены не было.

Нестройное мужское «га-га-га» сбило напряжение и зажатость.

— Сработаемся. Скажи ещё. А со щитами ты, как парни умеешь работать? А то они здорово придумали, один стреляет, второй бьёт молнией, надевают и снимают щиты. И прикрывать своими щитами других научились.

— Нет, простите. Им проще, они друг с дружкой не разлей вода, чувствуют и без магии. — Таня покачала головой в шлеме. — Маг, когда щит держит, он по сути внутреннее пространство так выделяет. Свой «мирок».

— А-а-а. То есть они в гости друг к другу ходить могут, а ты домоседка? — Стешин сформулировал идею в одно мгновение.

— Скорее мизантропка. Никого не пущу. — Парировала через несколько секунд Таня. Но что-то в её голосе выдавало зарождающееся сомнение. Или это я так реагирую?

— Ребят, а это у вас что за агрегаты-то припрятаны? — На полу лежали короба, с какими-то непонятными выходами.

В полумраке салона угадывался приёмник патронной ленты, но не более того. Ни станка, ни хотя бы крепления на раму. Торчащие из короба ствол длиной под полтора метра делали устройство похожим устройство на футуристическое оружие. Как будто в музее авиации старую пушку сняли с Ил-2 и вынесли к нам.

— А-а-а. Это модификация ГШ-23…

Я честно попытался сопоставить буквы и цифры. В голове что-то крутилось, но шум мешал сосредоточиться. Помотал головой, на что получил ещё одну порцию смеха и объяснение.

— Наш Игорь, — капитан протянул руку на амбала, который сидел на полу рядом с ящиками с боеприпасами в странного вида керамопластовой броне. — Выцыганил себе экзосьют. Мы против были, там материала чуть не вдвое ушло.

Я оценил. Судя по его комплекции, парень был не меньше чем два десять.

— Яков Сергеевич посмотрел на него, позвонил Зиновию Егоровичу, и они за два месяца сварганили этому терминатору броню, на которую присобачили не электроприводы, а гидравлику.

— Это ж сколько теперь она весит у него? — Вырвался вопрос.

— Сорок восемь килограммов. Но вес почти весь на ноги ушёл и там держится, плюс опорные пятки и куча приблуд. Зато смогли по броне распределить внахлёст кевлар и арамид с пропиткой.

— Круто. И я так понимаю, что большому кораблю — большой калибр?

— В точку, майор! Дали задачу в Ростех, те за основу приняли авиационные пушки. Облегчили за счет керамопластовых вставок, уменьшили скорострельность за счёт уменьшения веса автоматики, подрезали стволы, убрали охлаждение. Боезапас небольшой, хотя ленты сделали легко подключаемые. Но аккумулятор всё равно сядет меньше чем за час с этим всем барахлом.

— Но при его весе, зрение — проблема других, — вспомнила анекдот про носорога Татьяна.

— Да. Он держит практически любой магический импульс, правда защита подгорает, и второй в эту точку не вытянет. И поглощает очередь тридцатимиллиметрового автомата. Даже кумулятив. Правда с ним не всё так однозначно.

— А ходить-то он может, или только стоять и дышать?

— Я бы не смог. — Честно признался капитан. — Игорь со своими два-пятнадцать, может. Тот самый час. Потом даже со сменой аккумулятора разве только «а я типа из последних сил».

— Сколько ж общий вес получается?

— Шайтан-машины по двадцатке. Короба со снарядами по пятнашке, и это они ещё безгильзовые. Так что сто двадцать на круг.

Ядрёны пассатижи. И ведь это только для обороны годится, ну или вот так вот крысиное гнездо долбить. Не, что-то в Яшке сумрачный тевтонский гений проснулся. Эту хтонь нужно либо увеличивать в размере и бронировать сильней, а под броню пихать автономный движок и делать на соляре, либо прекращать такие эксперименты.

Игорю своя команда прикрытия понадобится, как линкору свора крейсеров и эсминцев.

Вернёмся, надо будет поговорить.

Сели на дорогу. Вдалеке от города мелькали синие и красные отблески маяков машин ГИБДД. Двинулись к цели. Срок — десять минут. Игорь с отделением Стешина в хвосте. Остальные понемногу рассредоточивались. Плохо. Татьяна не сможет настроиться.

Впереди мигали фонари уличного освещения. Раз, другой, третий. С треском взорвалась одна из ламп, осыпав искрами дорогу. Погасло всё. На чайхане внешнее освещение осталось нетронутым. Отлично. Команда обеспечения уже работает.

Подошёл Дёмин.

— Лёш, там новая вводная. На картинках было так себе видно, но там есть проход назад. — Он спешил. — Вон там сожжёте забор, Родион сумеет, и ты с Таней, и Стешин со своими двигайтесь в обход. Нужно понять, что там происходит, и что от нас так прячут. У вас там у двоих есть ракетница, выстрелите красной ракетой, если нужно отступать, если что-то найдёте такое, с чем будет риск не справиться. Вертушки, как ты заметил, не беззубые.

Я понял, о чём он говорит. И понял про вертушки, про блоки НУРСов на подвесе. Выглядело разумным.

Донёс вводную до бойцов, помахал Дёмину. Он, уже оторвавшись от нас, само собой не обернулся. Хорошая примета… Пусть будет.

Забор — две секции — Родион действительно ссыпал мелкой пылью. Я показал ему большой палец. Пошёл впереди. Таня приотстала, старательно вбирая бойцов, их походку, пластику и движения.

Время от времени обгоняла. Смотрела сбоку как проходят мимо.

Уложились в девять с половиной. Дальше без шума не выйдет. Дальше — сетка рабица. Под током, как подсказал Родион, подошедший раньше всех. По чьей-то неслышимой команде заработал РЭБ. Где-то у противника внутри подомкнул трансформатор, послышался матерный голос, клявший курву-мать, на тему снабженцев, которые вечно крысят три копейки, покупая отстой, а ему потом ремонтировать. И не дай бог долбаный экибастуз проснётся. Крику будет, задолбёмся успокивать.

Это шанс. Рубанув косой по обесточенной сетке, я вырезал секцию, и мы протопали вперёд, обойдя высокий штабель досок. Куда-то назад уводила разбитая гравийка, как будто здесь размещался склад-магазин ворованных стройматериалов. Стоял маленький погрузчик. Но в темноте скрывались и контуры чего-то большого и непонятного, гудящего промышленным шумом.

Подошли ближе — здоровый генератор, от которого в сторону чайханы тянулись толстенные провода. Что они делают с такой прорвой энергии? Даже для РЭБ столько не нужно… Радиоразведка? Кустарные плавильни? Странно. Ради такого сбивать коптер?

Что-то сильно не сходилось. Цель не оправдывала средства. Чуть дальше за генераторной в полутьме виднелись какие-то прямоугольные коробки, похожие на морские контейнеры. Но инфраструктуры для их погрузки не просматривалось. Выключение света сыграло в том числе против нас.

Плохо. Но тогда имеем в виду как фактор Х, и ждём сюрпризов с той стороны. При необходимости пустим ракеты.

Поделился с остальной группой, получил подтверждение мыслей.

Пора было проведать шального электрика.

С той стороны дома раздались несколько очередей и затем натужное гудение, которое завершилось голубым сполохом, который было видно даже из-за чайханы. Послышался звук осыпающегося стекла.

Похоже, наши маги спроворили что-то зачётное.

В ушах зашипело, затем раздался голос Карасёва, искажённый помехами.

— Колдуны армейские смогли нам полосу выделить. Будет шумно, но сможем хоть как-то общаться. Но молчим по возможности, чтобы противник нас своим не нащупал. Навал «все вдруг», внутрь не идём. С тыла, ждите сигнала.

Я отключил передачу, жестами махнул по точкам, распределяя бойцов, чтобы держали вход с разных сторон. Оставалось ещё одно окно, но оно упиралось в поленницу и через него было бы сложно к нам выскочить.

Послышалось повторное тарахтение автоматов. Почти синхронно ухнули две гранаты. Однако, огонь не был похож на стрельбу по реальным целям. Враг, очевидно, затаился и ждёт, когда к нему придут, чтобы применить эффект внезапности.

Но одно то, что не было паники и какой-то беспорядочной стрельбы, говорило, что здесь не простая самодеятельность.

За дверью что-то послышалось. Махнув Родиону, чтобы не высовывался, я перекинул автомат за спину на магнитный зажим, извлёк револьвер из креплений на бедре. Взял под прицел точку чуть впереди двери. Так учили когда-то, в прошлой аналитической жизни.

Татьяна присела, будет легче выпрыгнуть.

Игорь стоял у сложенных досок, упирался как-то особенно. Ленты были заправлены в приёмники пушек. Рядом вторым номером присел парень из отделения. Готовил запасные короба.

Дверь задребезжала. Её ударили. Сильнее.

Тот же голос, что матерился на исчезнувшее электричество, пробормотал про дебилов, которые ставят электромеханические замки без запасных аккумуляторов.

Голубая вспышка прервала его слова, отразившись в узкой полоске под дверью и контуре окна. Татьяна медленно пятилась назад.

Я посмотрел на Родиона, он сидел как будто ударенный пыльным мешком.

Свободной рукой свёл пальцы — нули!

Пинком открылась дверь, и из неё вывалился чуть не кувырком высокий худощавый мужчина. Увидел нас — упал на землю. Из проёма посыпалась свора. Их встретил плотный огонь.

Но, что куда жёстче, их встретил Игорь.

Лающий, слегка визгливый звук попарно стреляющих стволов, донёсся практически одновременно с картиной, которая развернулась на наших глазах.

Тяжёлый снаряд весом за полторы сотни граммов на скорости под семь сотен метров в секунду не просто проникал под усиленную силикатами кожу нуля, он её буквально проминал в доли секунды, создавая чудовищное давление в месте удара.

А затем, проникая внутрь, срабатывал уже детонатор осколочно-фугасного боеприпаса, и тело разносило с мерзким чавкающим звуком. Бронебойно-зажигательный снаряд с трассирующим донцем, тонким росчерком проносился, отрывая всё, что мог — от тел, от двери, от стены. Залетал внутрь и там рассыпался искрами, рикошетил с противным звоном. Маг попытался поставить щит, но даже не понял, что его убило. То ли наша кучная стрельба, то ли снаряд одной из пушек, разорвав тело как тряпичную куклу.

Буквально за пару секунд всё было кончено. Но мы обозначили себя.

Лежавший на земле мужчина визжал. От страха. Я не видел, чтобы его задел осколок или рикошет.

Его вопли чуть было не заглушили топот, который раздался удивительно рядом и как бы над нами.

Со стороны парковки снова раздалась стрельба. Но на этот раз, даже искажаемый стенами звук был не похож на наши автоматы.

— Второй этаж, пулемётные гнёзда. «Ратники», не отсвечивайте. Дрын, вытащи Хасана.

Наши тоже слышали, постарались замаскироваться посерьёзней. Игорь задрал стволы. Приготовился вести огонь. Мы со Стешиным высматривали цели, чтобы понимать, откуда и как может прилететь.

Я очень жалел, что не было гранатомёта.

Валившегося на земле сковала браслетами Таня, сейчас волокла за одежду, оглядываясь на пустой дверной проём. Тот понял, что прямо сейчас ему ничего не грозит и переключился на причитания, что сейчас он уже проснулся и всем хана, не уложишь.

— Кто проснулся? — допытывалась Таня, но пленный только бормотал какую-то несусветицу, так, что она плюнула, заткнула ему рот куском его же одежды и принялась наблюдать за чайханой.

Не дождавшись каких-либо действий сверху, но продолжая слышать стрельбу на противоположной стороне, я уже хотел было дать приказ стрелять наобум Лазаря через стены, когда увидел серую фигуру, которая карабкалась по стройматериалам, на забор и выше.

Родион!

Не желая выдавать его криком, я остановил всех жестом, прокрался к Игорю, и голосом, без радио, дал ему цель — ближний угол, чтобы парня даже случайно не зацепить. Отодвинулся, поднял руку. Махнул.

Вблизи звук бил как будто кувалдой по шлему. На втором этаже творился хаос. Деревянная обшивка разлеталась крупными кусками. Обломки тарабанили, попадая на разные поверхности. Игорь поворачивался методично, стреляя короткими очередями с отсечкой, но каждая из них превращала стену в нечто.

Я посмотрел на Родиона, который замирал на какие-то мгновения при начале стрельбы. Он нащупал ногами карниз и пытался завести руки под обшивку. Мне пришло в голову понимание, чего же он хочет.

Внутри второго этажа на той стороне что-то громко взорвалось, пыхнуло оранжевое зарево. Послышались вопли. В динамиках больше информации о раненых не появлялось.

Родион наконец нащупал, что хотел и замер, очевидно, убеждая материал в том, что наступила энтропийная смерть.

Ещё несколько секунд ничего не происходило, а затем он спрыгнул, поскользнулся на мокрых досках, съехал на землю на пятой точке и хрипло прокричал:

— Ща посыпется!

Игорь остановил стрельбу, залязгали защёлки коробов и вкусно захрустела вдеваемая в приёмники лента со снарядами.

От того места, где колдовал наш Топор, начали нехотя, как в замедленной съемке отъезжать деревянные панели. Будто не могли поверить, что их теперь ничто не держит и пора подчиниться гравитации.

Быстрее-быстрее-быстрее, оставшись скреплёнными между собой, они тащили ещё не оторвавшиеся куски, обнажая оконные проёмы, в которых ощущалось движение, привлекая внимание. Враг буквально чуть-чуть не успевал подготовиться к тому, что вышибить их самостоятельно и навалиться разом на нас.

В одном из окон вспух пузырь огня. Того самого, красно-оранжевого, живого. Воплощения очищения. Казалось, что он не рос, а просто проявился в реальности. Просто занял своё место, невзирая на то, что там было материального. Три тени, проступившие в огне почти мгновенно исчезли, а когда пламя спало, там ничего не угадывалось.

Второе окно было накрыто двумя автоматчиками, и одной гранатой, когда там послышался дребезжащий звук чего-то катящегося по рельсам. То ли пулемёт, то ли станковый гранатомёт. Уже неважно.

Игорь перезарядился как как вовремя, чтобы в обнажившемся окне, там, где он уже провёл «воспитательную беседу» поймать ещё пару хитрецов.

Пока что выглядело просто. Слишком просто.

Накаркал.

Из двух окон из темноты вылетели гранаты.

К счастью, ребята без тяжёлой брони были в укрытиях. К несчастью, две гранаты оказались светошумовыми и не у всех были светофильтры.

Я успел моргнуть. Что-то подсказало. Интуиция, навыки. Как у остальных — не знаю. Но даже сквозь закрытые веки вспышки рисовали узор на сетчатке. Ощущалось хуже сварки.

А звук. Даже через шлемофон с отсечением это было в разы хуже, чем стоять под автопушками, когда Игорь лупил в обе руки. Сейчас я не слышал ничего.

Проморгавшись и дождавшись, пока светофильтр вернёт настройки, я увидел двоих бойцов, скрючившихся в позе эмбриона и подрагивавших на земле. Родион осел за кучей строительного мусора, так и не поднявшись после того, как слетел со стены. Татьяна облокотилась на большой мусорный бак. Стешин куда-то стрелял. Слышно не было.

Только приглушённые фильтрами вспышки из ствола, контрастные на фоне ночи.

С другого бока, синхронно Стешину темноту вспарывали вспышки спарок Игоря. Проследив за трассерами, я увидел тёмную фигуру, загораживавшую вход в дом.

— Голем! — Заорал я в шлемофон.

Заморгал диод, сопровождающий принимаемый сигнал, но я ничего не слышал. Только видел фигуру, которая двигалась в сторону Игоря. Он иногда чуть замедлялся, когда особо удачливый снаряд попадал так, чтобы сбить центр тяжести. Но движение было неумолимо.

Сейчас у Игоря закончится лента…

Лента пламени обняла великана, и я понял, что поспешил с выводами. Это… Это было живым.

Пародия на человека, ростом никак не меньше трёх метров, гротескные мышцы и вены, на обнажённом теле проступали чрезмерно рельефно. Выглядели напечатанными на три-дэ принтере. Как будто кто-то взял формочку из песка и слепил супер-куличик.

Вот только он двигался. И выглядел свирепым. Маленькая, диспропорциональная головёнка на огромном теле. Дикость. Абсурд. У меня не хватало эпитетов.

И довершало это всё Танино пламя, которое стекало водой по навощённому стеклу, не в силах пробиться внутрь.

Помня о големе и его кажущейся неуклюжести, я сделал пару шагов к этой фигуре, на ходу формируя косу.

Ничего, сейчас мы тебя попробуем на прочность.

Монстр меж тем смял мусорный бак. Таня успела отпрыгнуть, и развернувшись, жестом отчаяния «плюнула» огненной стрелой. Та воткнулась в бок. На миг задержалась, но погасла, дребезжа мелкими искрами. Как те, которыми рассыпались бронебойно-зажигательные снаряды.

Было странно двигаться в давящей тишине, не слыша ничего. Ощущение бега по морскому дну. Ирреальность происходящего.

Замах, удар. И коса вязнет.

Движение напоминало попытку разрезать ножом горячую смолу. Нет, лезвие смогло пробить защиту, но плоть этой твари тут же срасталась, смыкаясь следом за рассечением. В тусклом свете было видно пузыри, которые образовывались на этом месте, а затем они на глазах рассасывались.

Кулак я чуть не пропустил, засмотревшись на торжество мерзости над разумом.

Успел пригнуться. Отпустил косу, которая даже не рассыпалась, а просто растворилась будто её и не было. В ярости вспомнил о тёмном пламени…

Как там Тюрин читал мне, локализованные области тотальной дезинтеграции? Будет тебе дезинтеграция.

Удар левой. Плоть на бедре расступается, обнажая кость. Но я не успеваю одёрнуть руку для удара правой, как она начинает нарастать, пузырясь и шипя. Кулак не достигает цели. Тварь подставляет ладонь, и он вязнет в этой горе плоти.

Вторая ладонь бьёт по наплечнику, срывая его и отбрасывая меня в гору мусора. Удар, голова бьётся о стенки шлема. Наушники слетают и в сознание врываются звуки стрельбы.

Моих действий хватило, чтобы Игорю скормили новые ленты в приёмники, и новая очередь разрывает ночь.

Я как жук, пытаюсь встать, но упал очень неудачно, и Стешин бросается, чтобы поднять меня.

Зря. В дверном проёме появляется фигура в чёрном как ночь, плаще и, пока все отвлечены на монстра, впивается молниями из обеих рук в стволы пушек. Мечущиеся голубые плети как плющ обвивают орудийные установки и взрывают электрозапалы снарядов. Серия взрывов вдоль лент движется как адская пиротехника, и ныряет в короба.

Грохот взрывов. Падающий Игорь и изрешечённый, изломанный помощник.

Рывок Стешина и мой бросок, по инерции к магу, который уже тянет плети молний к Татьяне, заворожённо глядящей на чадящую спину Игоря.

Я что-то орал. Сейчас не помню, что… Хотя, вру… меня потом ещё долго уговаривали разрешить продать запись моего голоса. Кажется, я ни разу не повторился.

В отличие от монстра, щит мага не смог сопротивляться. В принципе.

После мне сказали, что там получилось восемь частей. Хотя я не помнил, чтобы было больше трёх взмахов. Хорошо, хоть голова была целиком.

Ненавижу её содержимое…

Пока я выплёскивал ярость на мага, Стешин с теми, кто отошёл от сенсорной перегрузки, отстреляли кого-то на втором этаже, сбили пару нулей, пытавшихся выпрыгнуть за магом, защитить его.

Это я понял, когда осознал, что тот визг пуль вокруг меня, предназначался не магу, тому, что рядом.

Тёмная туша, ничем не сдерживаемая уже была рядом с Игорем. Таня и её попытки поджечь монстра ощущались девочкой со спичками.

— Это не ноль. — Пробормотал я. — Или ноль со щитом. — Звон в голове не давал сосредоточиться. — Если ноль, то почему он не подавляет…

— Это маг! Лёша, это маг!

Слетевшие наушники странным образом транслировали звук. Я не узнавал голос.

— Лёша, Алия права! — А вот это точно Марат. — Я чувствую, что он закуклил свою реальность.

До чего же шумит. Использованные на электромага силы наложились на общее самочувствие от удара головой.

— Его Номос — он сам. Вы ему ничего не сделаете снаружи. Надо дождаться, пока он обессилеет.

— Там Игорь. И «трёхсотый» Вадик.

— Уже идём, может получится вместе пробить. Наверху подавили. Не ожидаем сюрпризов.

Тварь навалилась на Игоря. Взревела и, невзирая на горящие участки, принялась мутузить по броне, как будто отмечая победу над главным соперником. Выглядело дико и жутко.

Я ковылял, понимая, что даже десяток стволов разом вряд ли прошибут эту броню, а стало быть нужно придумать, что можно сделать изнутри.

— Вскрыть косой вдоль? Срезать часть щита? Влить в него энергию нескольких магов? Разъесть щит и бросить внутрь гранату…

— Лёш, ты в эфире. — Танин голос звучал тревогой.

— Плевать. Я пытаюсь понять, что мы можем сделать. Вслух так вслух. Могу на английском, если по-русски плохо выходит… — я нёс совершенную чушь, пытаясь перебрать варианты и понимая, что упускаю что-то чрезвычайно важное.

Мимо меня пробежал Родион. Сбросивший шлем, он на ходу пытался сорвать броню, исходя паром разгорячённого тела. С грохотом сбросил жилет, стянул нательную майку, скрутив её в жгут.

— Сто-о-ой! — Таня догадалась первой. Но было поздно. Проскользнув мимо её расставленных рук, он прыгнул на спину монстра, обмотав жгутом едва угадывавшуюся шею.

Перехватил левой рукой, правую впечатал в основание черепа.

Тварь оторвалась от своего занятия, резко выпрямилась, но Родион продолжал висеть, удерживая ладонь.

— Сейчас-сейчас…

Мы не стреляли, я, спотыкаясь шёл вперёд, Таня пыталась дотянуться до мечущегося нечто. Родион шептал, истекая силой.

Урод завалился на спину, пытаясь сбросить надоедливого клопа, раздавить его. Но Родион откатился, успев прошептать:

— Теперь не ходячее бедствие...

Татьяна поняла всё правильно. В броске она упала на тушу, как будто прикрывала собой гранату. Дотянулась до маленькой головки дезориентированного монстра и выдохнула, вытолкнула из себя одно слово. «Сдохни».

В небо из глазниц ударили два столба света. Что произошло внутри — не хочется даже думать, но Татьяна лежала, содрогаясь, пока конвульсия пустой оболочки не сбросила её на землю.

Подбежала Лена. Ткнулась под сломанную на спине броню Игоря. Закрыла глаза, ощупывая даром.

— Живой…

Волна вздохов облегчения. Которая сменилась пониманием, что Вадик — всё. Я не знал его, но чувствовал злость, ненависть к тому, что происходило на моей земле.

«Сколько раз встретишь — убей!»

— Лё-ёш. — Я пришёл в себя. Меня по плечу, постукивая по керамопластовой пластине брони, гладила Настя. — Остановись.

— Простите, — выдавил я. — Не могу привыкнуть… Не хочу…

— Я понимаю. Что с Родионом?

— Он... Он, кажется, пережёг себя, внося суперхаос в эту тварюку. — Таня смотрела на лежащего мага, на лице которого застыла кривая улыбка.

Настя опустилась на колени, положила руку на голову. Прислушалась. Одёрнула как ошпаренную кипятком. Под задранным забралом по щекам катились слёзы.

— Ты чего? Он… умер?

— Хуже, — срывая голос, захлюпала она носом. — По-моему он как те… которые… которых Хирург…

Где-то в эфире грязно выругался Карасёв.

Глава 9. Ноябрь 2017. Иваново.

Сверху больше не стреляли. Шум голосов, топот ног, взлетающих по лестнице. Чуть более медленные шаги, которые не спешат.

Значит — всё. Сопротивление подавлено.

Наблюдавшие сверху охранники, увидев, что мы справились с их главным козырем, складывали оружие.

Контуженные, раненые, потерявшие мотивацию. Судя по голосу Дёмина, их было семеро. Браслетов было четыре комплекта. Один был на руках у электрика, который сидел, и раскачиваясь в каком-то неестественном трансе, подвывал.

Прислушавшись, я заметил повторяющиеся обрывки фраз:

— Мясо… пропадёт… консервы… — Ощущалось жутко. Пахнуло какой-то душевной гнилью.

Решив, что его переклинило, и он нудит об упавшей туше, я подошёл к поверженному гиганту. Монстр выглядел впечатляюще, даже лишённый подобия жизни. Угольно-чёрная кожа явно приобрела пигментацию не сама по себе. Результат каких-то манипуляций. На ней в нескольких местах виднелись шунты, закольцованные матово отливающим металлом. Места подключения были потёртыми — разъёмы явно подключали и извлекали не единожды.

Человеческое, в общем-то тело, было гипертрофировано. Сейчас это бросалось в глаза ещё сильнее: мышцы как у стероидного качка, вены поливочными шлангами, даже фактура кожи напоминала вулканизированную резину.

Возьмите комиксного Халка, покрасьте в чёрный цвет — карандашом, так чтобы были заметны штрихи и неровности — и получится туша, валяющаяся сейчас под ногами. Сюр…

«…в театре абсурда ты — главный герой…» — только голоса Шклярского в голове мне сейчас и не хватало…

Сверху послышался крик. Было не разобрать голос, но через мгновение полыхнула голубая вспышка и голос Алии откуда-то сбоку разорвал ночной воздух:

— Па-па-а-а…

Топот ног по лестнице. Настя и Лена оторвались от Родиона и побежали следом.

Дёмин в эфире успокоил.

— Марат в порядке. Перегруз. Вспышка — Борис погасил гада.

— Подробности. — Карасёв. Держит руку на пульсе.

— Марат решил проверить, нет ли магов. Чтобы знать, кого чем вязать. — Дёмин докладывал? как у тактической доски. — Напоролся на драйвера. Вырубился от перегруза. А мага нейтрализовал Борис, когда тот…

— Я закончу. — Твёрдый голос Алии был под стать майорскому.

— Маг жив?

Борис включил передачу чуть раньше, чем был готов ответить. Немного подышал в рацию.

— Нет. Я его… ликвидировал. — Эвфемизм, за которым можно спрятаться.

Я прошёл через первый этаж. Пустое пространство. Здесь боя не было. Спрятаться негде, никто не охранял. Битое стекло, перевернутые столы, стены в выщербинах. Война пришла в дом. И неважно, что это чужое. Земля — наша…

На втором этаже Алия ощупывала ладонями и взглядом последнего бойца, стоящего на коленях с руками на затылке. Хрупкая девчонка, не скажешь, что тренер. Двадцать два года, выглядит на шестнадцать. Но глаза… Глаза уже взрослые. Слишком взрослые.

Стараясь не смотреть на отца, над которым «колдовали» целители, она концентрировалась на попытке понять суть человека, уловить то, для чего ещё нет названий. Но напряжённые мышцы лица выдавали как сильно она хотела бы быть рядом с ним.

Пятеро осмотренных уже лежали на боку, руки сзади были сцеплены простыми хомутами-стяжками, прикованы к ногам. Жёстко, но эффективно. Удар в спину нам не нужен.

Алия закончила с последним бойцом, подчинённые Дёмина сковали его, уложили рядом с остальными. Кто-то снизу принёс пледы, которые нашлись за барной стойкой, перевернули бойцов на них, укрыли. Комментарии были излишни.

Ни у кого не нашлось возражений. Хотя все стыдливо опускали глаза с мыслью «Как я сам не додумался?».

Дёмин, спускаясь по лестнице, передёрнул плечами и тихо, будто в пустоту, продекламировал: «…и милость к падшим призывал».

Радио промолчало.

Потайная дверь в фальшь-стене перестала быть таковой, когда в панель попал осколочно-фугасный снаряд, залетевший с заднего входа. Загореться она не успела, но пробковую пластину покрошило изрядно, обнажив тяжёлую стальную дверь, которую заклинило, чуть перекосив.

Я подождал, пока Дёминские бойцы попытаются её выбить, но это было бесполезно. Жестом отодвинув всех в сторону, попытался было спроецировать косу, чтобы воспользоваться ею как открывашкой, но она моргнула пару раз и как будто её не было.

Мы со Зверем смотрели друг на друга. Непонимание было написано на его морде.

— Лёш, выдохни. Ты в шоке. Переключись на что-то другое.

Нехотя я признал, что последнее время пытаюсь быть в каждой бочке затычкой, и распыляясь, перегораю. Сделал шаг назад.

Подошла Алия, неслышной тенью выскользнув из-за спины. Прислонилась к двери. Уткнула ладони в холодный металл. Закрыла глаза. Замерла как статуэтка.

— Тань. — Выход из транса был резок и пугающ. — Здесь прижги. — Она указала на точку на уровне своих глаз. — И здесь, с этой стороны.

Татьяну уговаривать не пришлось. Глаза налились янтарём… или это только мне показалось. Кончики пальцев коснулись двери в местах, откуда Алия успела убрать руки. Секунда. Вторая. Тре…

…Толчок. Противный скрип, снизу пахнуло липким теплом с ароматом стоматологического кабинета.

Мы попятились. Переглянулись виноватыми взглядами, как мальчишки, которых родители устали тащить на экзекуцию. Дочь Марата первой ступила на лестницу, ведущую вниз.

Бетонные ступени были обшиты пластиковыми накладками, и явно проектировались под ступню с размером больше человеческого.

Меня передёрнуло от того, что эту тварь могли выпускать по ночам на охоту. Нужно не забыть запросить местных силовиков о пропаже людей. Хотелось спалить эту место дотла, как тогда на Каспии.

«…ныряю в подвальный удушливый мрак…» — подсознание упрямо подбрасывало строчки песен, защищаясь от действительности, меняя слова, ломая ритм.

Прямо как мы сами себя…

Не доходя половину пролёта, Алия повернулась к нам.

— Там… — она неопределённо махнула рукой, — есть что-то непонятное. Чёрное, как смола. А внутри искра. Яркая, живая. Болит. — Девушка поморщилась, как будто разделяла чужую боль. — Просит…

Дёмин протиснулся вперёд. Подошёл к проёму, за которым угадывались лампы аварийного освещения, помаргивающие тусклым желтовато-оранжевым светом. Они не столько освещали помещение, сколько притягивали к себе темноту.

Таня подошла следом, подняла руку и создала яркий шарик, который тут же нарисовал наши тени на стенах. Но лучше бы мы оставались во тьме.

Вдоль стен стояли ящики с консервами, упаковки крупы, коробки явно медицинского назначения. Я присмотрелся, почитал надписи. Витаминные концентраты, протеин, физраствор.

Рядом стояли запчасти каких-то приборов.

Что-то валялось на полу, похоже, сбитое пробиравшимся к выходу монстром.

И всего этого было не просто много, а чрезвычайно много. Особенно это касалось продуктов.

Такое не подают посетителям. Перловка и кукурузная крупа в мешках. Консервированные субпродукты. Сублиматы овощей. Выглядело суповыми наборами для таких вот «Халков».

— Хрючево. — Я не узнал голос, но он мог быть чьим угодно. Даже моим.

Всё говорило о том, что это не просто случайный перевалочный пункт, а место силы.

— Туда. — Алия напомнила нам, зачем мы пришли.

Сердце забилось, разгоняя кровь. Сама собой материализовалась коса. Зверь настороженно смотрел в стену, где не было ничего.

Очередная скрытая дверь. От этого клише во рту был металлической вкус фальшивки. Кому это нужно? Если тебя штурмуют, что ты будешь делать в своей «засаде»? Или… или это даст время уничтожить что-то, что не должно попасть в чужие руки?!

Последние слова я додумывал в одиночестве. Зверь рванул вперёд, мерцая под лучами Таниного «светлячка». Прыжок…

Он прошёл сквозь стену и через миг оттуда послышался грохот какой-то мебели.

Бойцы Дёмина сориентировались первыми. Загрохотали два ствола, наполнившие пространство сумасшедшим стаккато выстрелов и расходящегося эха. Уши, ещё не пришедшие в себя после взрыва боеприпасов, снова заболели. В стене за пластиковой облицовкой показалась неказистая дверь с пробоинами. Она была вогнута внутрь, замок выбило удачным попаданием.

Взмахнув на этот раз не сопротивляющейся моей воле косой, я срезал петли и дверь упала на пол с лязгом, поставившим точку в сумасшедшей симфонии огня и металла.

В комнате, которая, видимо, была единственной с автономным питанием, выполняя роль серверной, находились двое. Чуть полноватый мужчина средних лет с неряшливой бородой опирался спиной на широкий и длинный стол, на котором стоял разбитый тяжёлой пулей монитор.

Хозяин комнаты явно пытался залезть на него, в страхе глядя через очки на Зверя.

Моё альтер-эго полностью проявило себя и сейчас стояло в боевой стойке между мужиком и упавшим стулом, щерилось в угрожающем оскале на замершего мужчину. Время от времени Зверь издавал рык, от которого даже мне хотелось забиться в угол.

Увидев нас, мужчина суетливо зашарил в кармане и протянул руку с какой-то коробкой.

— Уберите его! — Визгливо закричал он. — Я отдам! Я всё отдам! Вот!

Он трясущимися руками открыл коробку. В ней поблёскивал золотистым светом продолговатый кристалл.

Алия замерла.

— Это… — прошептала она. — Это… — девушка не находила слов и заходилась в беззвучном понимании. На её лице мгновенно выступила испарина. Она задыхалась в попытке выразить свои мысли.

Заметив, что мы отвлеклись, а Зверь заворожённо приковал свой взгляд к кристаллу, мужчина злобно усмехнулся и, уронив коробку на пол, вскинул руки.

Поток пламени натолкнулся на прозрачную стену.

Я обернулся. Лёлек и Болек, прокравшиеся за нами в подвал держали друг друга за плечи в странной борцовской стойке. Их лица были сосредоточены. Как будто набрав воздуха в лёгкие, они держались, чтобы не выдохнуть не вовремя.

Сердце медленно отсчитывало удары. Маг-огневик с удивлением смотрел на растекающееся по куполу пламя. Видимо, он не мог представить такой альтруизм и возможность включить других людей в свой Номос, чтобы защитить, уберечь, сделать частью себя.

Поток истощился. Со страхом в глазах мужчина смотрел на ладони. Перевёл взгляд на шагнувшего Дёмина, и успел только взвизгнуть, когда в него впились зубы Зверя, качнув тело навстречу поднимающемуся прикладу автомата.

Раздался противный хруст, голова мотнулась в сторону и из глаз ушло осмысленное выражение. Они опустели.

Дёмин ошарашено смотрел на оседающее тело, повернулся к нам, разводя руками.

Алия сделала два шага вперёд, плюнула на мёртвого мага.

Наклонилась за кристаллом. Одёрнула руку, как будто не смела прикоснуться к чему-то настолько сокровенному, что так и не нашла для этого слова.

Лицо расцвело той улыбкой, которая бывает у маленьких детей, которые ещё не знают зла этого мира. Нежно баюкая кристалл передала Тане. Та сняла перчатку, приняла голой рукой. Вздрогнула. На миг ушла в себя. Глаза расширились. Лицо повторило выражение Алии, но по-своему, как будто в её душе были затронуты иные струны.

Отдала Дёмину.

Майор сначала не отреагировал. Затем повторил Танину процедуру. Таким я его никогда не видел. Я не большой физиономист, но если взять два слова, то будет «тихая печаль».

Зверь тихонько подвывал каждому из потрогавших артефакт. Мальчишки, Борис, бойцы… Я старался не смотреть, но подглядывал, как будто боялся прикоснуться к запретному. Это было… было сильно, страшно, как будто обнажался нерв души.

Последний был я.

Уже освобожденная от керамопластовой перчатки кисть ждала прикосновения.

Но к этому… к этому невозможно было быть готовым.

В меня ворвался ворох чужих эмоций. Чистых, отделённых от владельцев.

…прикосновение колючей бороды к щеке ребёнка…

…щекочущая ноги высокая мокрая трава…

…слеза над могилой…

…ожидание и страх первого поцелуя…

Множество других, которые пронеслись сквозь моё сознание, и о которых я не имею права говорить.

На ногах я остался только потому, что меня поймали Лёня и Слава…

Мы стояли в полной тишине. Слова только мешали бы. Никому не хотелось начинать разговор.

— Это не должно попасть ни в чьи руки. — Алия. Неимоверно серьёзная. Разом повзрослевшая. Общая мысль. — Иначе… иначе это будут изучать. Искать применение. Воспроизводить…

Она оборвала мысль, но все всё поняли.

Я медленно сжимал кристалл в руке. Острые грани царапали кожу. Проступила капля крови. Ладонь полыхнула тёмным пламенем, и тюрьма душ рассыпалась мелким порошком, повиснув золотистой палью в воздухе.

Я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы то, что там заточено, исчезло, но не успел её сформировать, когда Таня поднесла руку, и от её прикосновения облако вспыхнуло на миг золотом, одарив нас ещё раз волной невыносимо ярких и чистых эмоций. На этот раз — облегчение.

— Ликвидирован маг. — Собравшись, доложил Дёмин по рации. — Огневик, находился за скрытой дверью в серверную. Монитор разбит, получение доступов невозможно.

— Что с серверами? — Голос Карасёва был напряжён даже сквозь эфир. — Они пострадали?

— Не слышу, Ярослав Васильевич. — Вот это новость...

— Я спрашиваю, оборудование целое?..

— Помехи какие-то, что-то в подвале фонит.

Он махнул рукой, обращаясь к парням. Те поняли по-своему, разведя руки и пропуская между ними разряды молний. Рация закашлялась.

Дёмин перевёл взгляд на стойки с оборудованием, одними глазами показал: «Давайте…

И парни дали… Тонкие разряды испещрили воздух, наполняя помещение запахом сгоревшей изоляции, перегретого металла и озона.

По лестнице стучали подковы тяжёлых ботинок. В подвал ворвался Карасёв. Его глаза пылали огнём. Тем огнём, который не щадит ни друзей, ни врагов, отдавая под трибунал и расстреливая перед строем. Потому что полковники просто так не бегают. Даже если они «под».

— Майор, я не знаю в какую игру вы играете… — Он замолчал, видя суровую решимость парней. Поглотил взглядом боевые стойки. Втянул расширившимися ноздрями букет ароматов короткого замыкания. Повёл глазами в сторону стойки с оборудованием. Понял всё без лишних вопросов. Пламя в глазах стало ласковым котёнком. — Спасибо…

Подполковник принял стойку смирно, вскинул ладонь в салюте. Развернулся через левое плечо, как на плацу. Как только что приняв присягу.

Вышел.

По звуку его шагов можно было калибровать метроном.

— …эта штука — посильнее Фауста Гёте, — подытожила внезапный налёт Татьяна.

Что тут ответишь…

В подвале, оказавшемся гораздо больше, чем мы ожидали, оставался ещё один чернеющий проём. Танин светлячок уже погас, аварийное освещение тоже издыхало, лампы помаргивали от наводок, которые возникли при буйстве молний.

Идти не хотелось. Каждый понимал, что там мы не найдём ничего хорошего. А плохого на сегодня было выше крыши.

Но надо. Я сделал шаг вперёд. Таня шагнула следом, создавая новый светлячок. На этот раз он получился золотистым, как будто память об освобождённых эмоциях коснулась его, подкрасив своим внутренним светом.

Шарик мягкого нежного огня просвечивал сквозь пальцы. Мы шли как будто через силу. Полтора десятка метров тянулись как удав по стекловате, как когда-то шутил брат.

Проём не выглядел страшным.

Ну, подумаешь, три метра в высоту. Ну, подумаешь, на кирпиче отметины пальцев, крошивших кладку. Ну, подумаешь, впереди комната с облицовкой из гладкого пластика, как будто это операционная.

«Или прозекторская», — шепнуло, похохатывая в лёгкой истерике, подсознание.

В углу стоял аппарат. Как будто осьминога затащили сюда и превратили в прибор. Кабели, шланги, заканчивающиеся блестящими штекерами, покрытые невесть чем. На полу засыхающая биологическая жидкость. Запах антисептика, лекарств, бытовой химии. То, что заставляет обходить стоматологию десятой дорогой.

Запах боли. Запах страха.

Я приблизился к аппарату. Он был выключен… Нет, обесточен. Проследил за жгутами, ведущими к огромной, под стать убитому монстру, кушетке. Хотя какая кушетка. Стальная плита, лежащая на стальном же каркасе. Испачкана чем-то похожим на кровь пополам с сукровицей. Пятна располагаются неравномерно, но понятно, что тварь, отключённая от аппарата, вырвала разъемы, и двинулась к нам.

Странно, но на кушетке не было ремней. Его не удерживали. Или удерживали иным способом. Каким?..

Липкий страх сконденсировался в капли холодного пота и прокатился по спине.

По другую сторону от аппарата, под стенкой стояли ещё несколько кушеток. На этот раз обычного размера. Здесь ремни были... На кожзаменителе обивки виднелись следы царапин…

— Ногти?.. — Я не слышал шагов Алии. Но подтвердил кивком. Ком стоял в горле, не давая сглотнуть.

— Твари. — В её голосе были отзвуки того крика в посёлке, который впечатался в память и душу. Перед тем как смертоносная вьюга рассыпала ледяной пылью шестерых человек.

Я приобнял её. Она уронила лицо в доспех. Вздохнула. Не плача.

Татьяна посмотрела на нас. На мгновение огонь вспыхнул сильней. Но в нём не было иных нот, как будто он соглашался, а не ревновал.

— Алексей, смотри. — Меня отвлёк Леонид, который тыкал пальцем во что-то на аппарате.

Я подошёл, присмотрелся. Из крышки выпирал прямоугольный короб, в котором было углубление по форме сожжённого кристалла.

На дне оставалось немного золотистой пыли. Но она была тусклая, не золото — пирит. Обманка.

«Пустышка». — Слово пришло само собой.

— Его здесь не было? Да?

— Да, Лёш. Мы пришли, а его уже сожгли. Как серверную зачистили.

— Только провода остались… некоторые…

Таня уже работала. Анти-чудо технической мысли плавилось от напора человеческой воли, противостоящей всему нечеловеческому, с чем мы сегодня столкнулись. Светлячок как индикатор висел над её головой. То разгораясь, то затухая.

Я чувствовал, что она хочет выжечь всё. Как тогда. Отдать всю себя, только чтобы здесь ничего напоминало о происходившем.

Держится. Это главное.

Внутри что-то пыхнуло жаром, в сторону плеснуло расплавленным металлом. Плюха затягивалась тонкой плёнкой, шипя и испаряя какое-то пятно органики.

— Ножки оставь, а мы пока шланги соберём… — Касаться их не хотелось, но мало ли, что в них оставалось. Не стоит оставлять искушение.

Догорело. Мы стояли над остатками злой машинерии. Хотелось нажраться в хлам, чтобы стереть этот день из памяти. Чтобы не врать потом в отчётах и в глаза. Не прятать поглубже в память то, что не захочешь вспоминать и от чего будешь просыпаться в холодном поту.

— Идём? — Тяжесть произошедшего давила изнутри.

— Да, возвращаемся. — Таня натягивала перчатки, пытаясь отгородиться от сделанного.

Мы вышли обратно в складскую комнату.

Танин огонёк дёрнулся, как будто его сместил порыв сквозняка.

— Вы видели? — Если бы это спросил кто-то другой, можно было бы списать, что Татьяна сама с ним не справилась.

— Да. — Насторожился Леонид. Он послюнявил палец. С тактической перчаткой это выглядело уморительно. Поднял его и стал ходить по складу, прислушиваясь к ощущениям.

Наконец, он остановился около стены, метрах в четырех от двери в серверную.

Это становилось походим на фарс. Кто этот безумный архитектор? Зачем это всё?

Алия прислушалась. Пожала плечами:

— Ничего не понимаю. И есть — и нет. На границе чувствительности и всё равно не ощущаю.

На всякий случай насторожились. Я вдохнул, спроецировал пламя на ладонях и стал «растворять» стену, двигаясь примерно там, где Лёня заметил ток воздуха. Обрисовал контур, за панелью уже видна была дверь. Обычная, деревянная.

Наконец панель отвалилась, держалась на внутренних пазах и при наличии электричества отходила бы в сторону, как дверь на самолёте.

Зверь нырнул внутрь, и мы услышали отчётливый скулёж, как будто он попал в капкан.

Я взялся за ручку, она неожиданно легко провернулась.

Не заперто. Жестом попросил Таню приглушить свет, чтобы не стоять мишенью в проходе. Она отодвинулась в сторону, закрыла ладонями.

— Театр теней, — невпопад засмеялась Алия.

Я толкнул дверь. В темноте не было видно почти ничего, только едва мерцающую шерсть Зверя, который… лизал чьё-то лицо.

— Сюда. Свет! Скорее!

Я, жужжа сервомоторами, шёл вперёд.

Вбежала Таня, так не выпустившая светлячка из рук. Свет, проглядывавший сквозь пальцы, упал на лицо девочки лет десяти. Измученное лицо, лежит на боку. Руки… руки в наручниках. Нет. Это как кандалы.

Браслеты?

Маг? Инициат?

Теперь понятно, почему Алия их не ощутила.

Таня тоже увидела ребёнка. Рванула к ней. Отпустила светлячка и попыталась разорвать металл. Одёрнула ладони как от ожога. Повернулась, ища помощи.

Дёмин покачал головой. Ну да. Такое только в стационаре снимать.

Или…

— Протяни руки ко мне. — Я прошептал, поглаживая Зверя по холке.

Девочка, видя, что он меня не боится, несмело приподнялась, принимая сидячее положение. Протянула руки, на которых были рубцы от металла.

Подавив в себе прилив ярости, я пытался решить, что будет лучше — коса или пламя. Пламя может перегреть металл, если сразу не разорвёт. Коса — быстрее, но есть риск, что она дёрнется. Разум метался между решениями как Буриданов осёл.

Нет, риск слишком велик.

— У винтокрылых есть же инструмент?

— Какой-то есть. — Пожал плечами майор.

— Я боюсь пытаться магией. — Выдохнул я свой страх.

— Это нормально. Только дурак не боится. — Он похлопал меня по плечу. Неловко, как будто убеждал и самого себя.

Дёмин подхватил девочку. Бережно понёс её на свежий воздух.

Таня приобняла Лёню.

— Ты молодец, дружище.

Лёня хлюпнул носом.

— А если бы…

— Без если. Ты — молодец!

Наверху уже подтащили портативные осветители, подъехали несколько машин с солдатами из ближайшей воинской части, выставили оцепление. Карасёв шумно ругался с кем-то по телефону. Доносились только интонации, но общий посыл был ясен.

Девочку, не проронившую ни слова, приняли на руки, уложили на пледы, которые забрали у пленных, сейчас сидевших в кунге под охраной.

Кто-то притащил садовые ножницы, которыми не без усилия получилось разрезать цепочку. Лезвия скользили по металлу, наконец, разорвав одно звено.

Цепь разомкнулась. Алию как будто ударили изнутри. Но уже через миг она улыбалась. Грустно, но с облегчением.

Таня где-то раздобыла апельсин за стойкой, сняла перчатки, и, почистив, кормила девочку, отрывая дольки.

Я отвернулся. Смотреть в это зеркало было выше моих сил.

— Майор, подойдите, пожалуйста. — Карасёв был неожиданно официален. Но через пару секунд я понял почему.

Рядом с ним толклись два полковника, чем-то неуловимо напоминая сцену в Краснодаре.

«Сначала драма, потом комедия…»

«Фарс…» — возразил я подсознанию.

— Слушаю вас, товарищ подполковник.

Прибывшие молчали.

— Алексей Николаевич, — демонстративно игнорируя местных, обратился ко мне Ярослав. — Проводите, пожалуйста, товарищей… — он с акцентом подчеркнул это слово, от чего полицейского полковника передёрнуло, — офицеров с сопровождающими к контейнерам на заднем дворе. Товарищи высказали мысль, что мы не пускаем их, чтобы «наложить лапу…» — сказал, как сплюнул, — на контрабанду, которая может в них находиться.

Я повернулся.

— Пойдёмте.

— Только, Алексей Николаевич, поаккуратней там с уликами… — я понял о чём он. Будем аккуратнее.

За полковниками увязались ещё четверо. По два мелких суетливых офицера. Пухлые, костюмы как украденные: не по росту, не по фигуре. Бегающие глаза, подавленный страх от того, что патронов поставили на место. Как зажравшиеся крысы, когда включили свет, а они не успели спрятаться.

«Шныри»… — мерзко усмехнулось подсознание.

Я не стал спорить.

— Татьяна Сергеевна, могу я вас попросить обеспечить нас светом?

Она повернулась ко мне, посмотрела на девочку, доедавшую дольку. Алия присела на корточки, махнула головой: «Иди, я побуду».

Я с благодарностью кивнул.

Танина оценка сопровождающих была под стать моей. Она напряглась и резким движением зажгла шар света. Багрово-красный, он давал зловещие отсветы на нашей броне.

Один из офицеров побледнел, но не в силах сопротивляться воле патрона, пошёл вслед за нами.

Мы с Татьяной шли впереди, я выбирал дорогу так, чтобы было неудобно пробираться. Ногу, конечно, ставить было неудобно, и разок я сам чуть не упал, но это компенсировалось суетой и частым дыханием сбившихся с ритма «подопечных».

Мы вышли через заднюю дверь. Таня прикрыла глаза и старалась не смотреть на то, что здесь произошло, а полицейские и конторские сдуру решили рассмотреть. Это дорого им обошлось. Следующие несколько минут мы стояли и ждали пока они отойдут от шока.

— Майор, у тебя есть вода? — прокашлявшись спросил один.

— Товарищ, — я повторил нажим Карасёва, — майор. И мы с тобой на брудершафт не пили. И не будем. Пошли.

Он смотрел на меня зверем. Хотелось показать ему своего, но это было бы совсем мелко.

Дорожка к контейнерам была утоптанной. Ходили здесь частенько. Кое-где было заметно, что тут шастал и монстр. То здесь, то там. След. Сдвинутые доски. Раскрошенный кирпич на земле.

Что ему было нужно здесь?

Выбрались к контейнерам. На крайнем из них виднелись вентиляционные решётки. Изнутри тянуло чем-то прогорклым и кислым. Вонь немытого тела, миазмы отхожего места.

Что происходит?

Татьяна вызывала Карасёва и просила поскорее прислать сюда людей. Как можно больше. Увидев решимость, с которой она пошла к дверям контейнера, я понял, что она уже знает, что мы там увидим.

Металлические уродцы стояли чёткими рядами, четыре по два. Разные цвета. Выцветшие потёртые надписи, кое-где ржавчина. И запах.

Я оглянулся. Из всех сопровождающих только один конторский ещё хоть как-то сохранял остатки достоинства. Остальных — хоть сейчас из органов.

— Откроешь? — Спросила меня Таня, показывая на шпалу, вместо замка уложенную в приваренные крючья.

Я взмахнул рукой, и коса, проявившись в тварном мире рассекла брус. Пахнуло креозотом, испарившимся на месте разреза.

Татьяна уже тянула на себя створку, открывая контейнер. Я потянул вторую. Грязь под ногами скользила, не давала упереться. С моей стороны ещё ничего, а с Таниной… Ей на помощь пришёл тот офицер, который оставался в строю. Выбив шпалу, он чуть облегчил дверь, и, морщась от аромата изнутри, помог довести дело до конца.

Подбежавший Дёмин заглянул внутрь. Отвернулся. Отошёл на два шага и склонил голову.

Я обошёл свою створку.

Внутри, на всю глубину сцепленных контейнеров, были люди. Они сидели, лежали, стояли, кутаясь в какие-то тряпки. Оборванные, грязные, худые, они щурились от света, даже такого неверного, который давал Танин светлячок. Где-то в глубине просматривались миски на полу. У входа стояла отхожая бочка.

Они подходили ко входу, заслоняя лица руками. В глазах не было даже надежды. Человек тридцать-сорок. Разных возрастов, от молодых до возрастных. Усталость. Отчаяние. Страх.

Второй контейнер… третий… четвёртый…

В глазах примкнувшего к нам офицера я видел решимость. Здоровую злость.

Пятеро стояли наособицу. Пусть их. Смысла добивать их сейчас я уже не видел.

Карасёв был уже здесь. С презрением посмотрев на местных силовиков, он командовал распределением, лично помогал тем, кому было тяжелее всего. Его спокойный властный голос вселял уверенность в людей. Поднимал на ноги.

Я здесь был не нужен, и выбрался из центра. Ноги сами принесли в разгромленную чайхану, и я поднялся на второй этаж. Зачем? Бог весть. Стоя между двух разнесённых в клочья стен, я думал о Родионе, об Игоре, о Вадике, которого я не знал.

О маге, которого Зверь подвёл под смертельный удар Дёмина, о сгоревшей технике и о Карасёве.

Это была тяжёлая ночь. Где-то там, на востоке начинало сереть чёрное небо.

Или мне так хотелось?

Внизу Алия вдыхала жизнь в девочку, делилась теплом. А в вертолёте летели на базу Марат, Родион и Игорь, которых сопровождали Настя с Леной.

Нет, всё же не ошибка. Всё же рассвет.

Зверь согласно кивнул.

Глава 10. Ноябрь 2017. Иваново.

Настоящий рассвет облегчения не принёс.

Разрывая ивановскую ночь зарычали моторами армейские грузовики. Три роты солдат, выпрыгивая в непромёрзшую грязь формировали оцепление. Фиксировали территорию. Давали нам знать, что мы под колпаком.

Их командир, майор, сунулся было к вызвавшим его местным силовикам, но был перехвачен Карасёвым, с ходу нарезавшим военному задач по обустройству палаточного городка для пострадавших. Когда же сопровождавшие майора крепкие прапора с небрежно носимыми автоматами попытались было покачать права, он устало попросил меня показать служилому, куда он попал, и если не внемлет, то взять под арест, найдя следующего по званию, который будет способен вести конструктивный диалог.

Несмотря на очевидный произвол, в голосе Ярослава Васильевича было что-то такое, что даже я захотел вытянуться по струнке. Майор же, глядя на замерцавшую у меня в руке косу, и на калибр закопчённого ствола у Стешина, сделал правильный вывод и протянул мне руку.

— Веди… — замолчал на мгновение, приглашая представиться.

— Майор Топорков. Федеральная служба безопасности.

— Майор Веденеев, начштаба батальона. — Коса в моей руке потухла. Его жест был сделан с расчётом.

Мы осторожно пожали друг другу руки.

— Только осторожнее, света не хватает, генераторы по битой проводке запускать неуместно.

Сервоприводы экзоброни жужжали привычно для моего уха. Но майор обратил внимание.

— Это твоё такое?

Я не сразу понял, пока он не покрутил пальцами около уха.

— А-а-а. Моё.

— С таким в разведку не пойдёшь. Нельзя было тише сделать?

— Сделай, если можешь, — беззлобно отгавкался я.

Кажется, он понял, что вопрос не к месту. Замолчал. Шёл, не отставая, несмотря на неровную поверхность, поломанную мебель, и битые куски кирпича под ногами. Глазами шарил по стенам, потолку. Цеплялся взглядом за отметины боя.

Обратил внимание на оставленные пушкой знаки. Присвистнул.

— Это как так?

— Да вот так.

— С колёс? — Он осмотрелся в поисках смонтированной установки.

— С рук. — Буркнул я.

— Брешешь… те… — ошарашено выдавил он, машинально посмотрев на свои руки.

— Майор, ты у автоматов калибр видел?

— Пол-дюйма. — Сомневаясь, ответил Веденеев.

— Это без брони. С броней — обрез КПВТ.

— Это чтобы против такой брони как у тебя?

— Нет, это не поможет. Это против вот такого, — то, что недавно было магом и нулями.

Один из прапорщиков отвалился с грудными давящимися звуками. К этому никогда нельзя быть готовым. Зверь, однако, презрительно фыркнул. Веденеев покрутил головой в поисках звука.

Не нашёл.

А я на миг позавидовал прапорщику, для которого это — что-то сверх, что-то за пределом, что он забудет через два-три кошмара.

— А вот это что? — Он показал на ровные надрезы на стене, где коса, рубящая мага, который молниями жёг Игоря, оставила свои следы.

Присел, провёл пальцем по гладкому, как стекло, разрезу.

Стоило окончательно показать разницу в уровне, и я проявил косу снова. Без замаха ударил сверху вниз по уложенным рядом доскам, вернул «инструмент» туда где он «хранился» и пнул армированным ботинком по развалившейся «дженге».

Веселое цокотание деревянных обрезков создало странный контраст, доломав впечатления военного.

Неожиданно он посмотрел на место взрыва, повернулся ко мне.

— Это вы с чем тут воевали?

— Вон, полюбуйся. — Без света тушу монстра на груде мусора было нелегко заметить, если не знать куда смотреть.

— Твою… дивизию… — Глаза Веденеева опасно сузились. — И много их таких?

— Сколько бы ни было — всегда больше, чем нужно. — Зло процедил я. Не на майора злился. На себя, на местное начальство. На… мир.

Майор примиряюще поднял руку.

— Я ж ничего. Я примеряюсь, как и чем…

— Спасибо. Но пока никак. И ничем. Тот, кто смог — лежит как кукла. Пустой. До донышка и даже глубже. — Слова рвались из моей души, как если бы могли наполнить душу Родиона. На миг представилось — тот кристалл, если бы можно было…

И тут же рык справа… Нет, не рык, волна, дрожание воздуха, ошалевшего от такой нагрузки… Зверь дал мне понять, чтобы я не смел даже думать об этом. Взгляд на него испугал меня.

До колик.

Таким его я не видел, даже когда ломал брата, и когда он порвал мне руку.

Я стряхнул наваждение. Мару.

— Это не всё? — Голос майора вернул меня обратно.

— Идёмте, — я немного резко повернулся, чуть не задев Веденеева плечом. Махнул головой к контейнерам, где уже горели костры из выдернутых и нарубленных косой досок.

Отходивший прапорщик возвращался обратно, на ходу возвращая флягу на пояс. Заметил мой жадный взгляд, извиняющимся жестом развёл руки, прости мол. Обратился к своему товарищу.

— Сань, поделись водой с товарищем майором, — зачем-то объяснил, — у меня грязная. — Голос хрипел и чуть подёргивался.

Второй с готовностью открепил свою от ремня, отвинтил колпачок.

— Вот, возьмите, пожалуйста. — Я не успел его рассмотреть как следует на свету, а сейчас в полутьме понял — совсем молодой, как будто срочник после школы прапорщиков.

С благодарностью взял флягу. Смочил губы. Подержал во рту ледяную воду.

Нектар.

Больше не решился. Не хватало горло застудить. Обтёр горловину чехлом.

— Спасибо. — Протянул обратно, закручивая крышку.

— Обращайтесь, — невпопад ответил Саня.

Мы шли по той же дорожке, что и час назад, когда пытались понять, что же там, впереди. Военные косились на те же отметины, и иногда вздрагивали. Александр зачем-то на одном из смятых столбов приложил свою руку к отпечатку пятерни твари. На миг застыл.

Встрепенулся, когда понял, что я вижу, быстрыми шагами побежал догонять.

Пацан. Как есть — пацан.

«Повзрослеет же сейчас», — мысль была невесёлой.

Костры горели у входов в каждую пару контейнеров. Рядом были по одному из наших, без брони, они остались там, с Карасёвым, как аргумент в случае… эксцессов… И, хотя аккумуляторы были уже подсажены, а боезапас изрядно истощён, но озвучивать это никто не собирался. Тем более, что перед прибытием армейцев успели притащить короба с патронами и немного перенабить магазины.

Рисковать со стрельбой для подзарядки никто не стал.

«Не поймут-с. Дикари-с»… — голосом поручика Ржевского подтвердило подсознание.

Сейчас же Веденеев всматривался в людей, которые по очереди выходили из контейнеров, чтобы погреться и подышать свежим воздухом, пусть он и был смешан с тем, что выходило из их пристанищ.

— Это… это что?

— Это? — нужно было окончательно понять, за большевиков майор или за коммунистов. — Это, Веденеев, несостоявшееся топливо для таких вот туш.

Он повернулся ко мне со слезящимися от дыма — или не только от дыма — глазами.

— Побожись! — Такой странный выбор слова и его тон не оставлял сомнений.

Я покачал головой.

— Как бог свят.

Майор молчал. Прапорщики молчали вместе с ним, вглядываясь в лица, фигуры, рваньё.

— Что от нас требуется?

— Всё. Палатки, отопление, помывочные, медики, одежда, полевые кухни.

— Будет. — Твёрдо и где-то даже жёстко пообещал он. — Сколько здесь?

— Сто сорок семь человек. — Вспомнил я услышанную от кого-то цифру.

— Хотя, — он пожевал губами. — Сколько бы ни было.

Люди, видевшие меня раньше, когда вскрывали контейнеры, тянулись ко мне, прикосновением, взглядом. Как будто верили, что, если я здесь, значит, всё будет нормально.

Мне нечем было сейчас им помочь. Но я очень рассчитывал на Веденеева.

Спросил одного из Дёминских, мол удалось ли найти тех, кто хотя бы английский знает или немецкий. Получил отрицательный ответ.

Русского не знал никто. У некоторых речь звучала подозрительно знакомо по структуре слов, но терялся смысл. Не славянские. Румынский?

Среднеазиаты по типажу явно должны были понимать фарси или пушту, но у нас не было никого. Карасёв рассчитывал на прибытие Маргариты, она вроде как знала арабский. Но тоже не чистую ветку, а какой-то периферийный диалект, но может быть получится хоть как-то найти точки соприкосновения.

А пока оставалось только выдерживать прикосновения, устало понимающе улыбаться и протягивать руки людям.

— А чего не накормите-то людей? — Задал вопрос прапорщик Саня, когда Веденеев уже пошёл обратно, чтобы по закрытой связи организовать помощь.

— Предлагали, приносили кастрюли, но у них еда вызывает ассоциации похоже нездоровые. Каждый раз, когда их кормили, одного забирал монстр.

— Твари… Хуже фашистов… — процедил парень. Глаза наливались красным.

— Не нагнетай, Саш. — Я успокаивающе положил руку ему на плечо. — Сейчас главное — люди.

— Возьмите меня к себе, товарищ майор! — Неожиданно, по-пацански, попросил он.

Я вздохнул. Промолчал. Он понимающе посмотрел и разочарованно вздохнул.

Отвернулся.

Я похлопал его по плечу. Попытался ободряюще, вышло сочувственно. Пошёл обратно.

Он увязался за мной. Не говорил, только перед тем как вернуться к Веденееву, ещё раз посмотрел на меня.

Я мелко кивнул. Мол, принял к сведению.

Его спина распрямилась.

Меня позвал Ярослав. Рацию мне так и не восстановили, поэтому передал через Алию, которая напряжённо обходила периметр, всматриваясь «третьим глазом» в темноту.

Сначала солдатики пытались её зацепить, но она смогла посмотреть так, что один из задиравших попятился и уселся в грязь. Сослуживцы его подняли, высмеяли, но больше для проформы, никому не захотелось получить свою порцию внимания от этой непонятной девчонки с глазами зрелой женщины.

— Лёш. Тут эти… пассажиры… — он махнул головой на стоявших наособицу местных. — Заветировали все попытки МЧС-ников по протоколу развернуть палаточный городок. Ты скажи, с вояками получится что-то?

— Да. Договорились, он сейчас должен по ЗАСу запросить всё, что нужно.

— Быстрее бы, а то с людьми подстава какая-то получается, морозим их, не выпускаем. Ещё и ни бельмеса…

— А с нашими что?

— Афанасьевич сейчас, — он покрутил рукой, чуть закатив глаза, — там. В Элизиуме. Мне не докладывают.

— А остальные?

— При нём. Ты про Настю думаешь? Про Лену?

— Ну да, народ слабый, истощённый... — в голове крутились мысли хотя бы о первой помощи.

— Лёш, выбрось из головы. Ты помнишь Краснодар? Помнишь, какими они вернулись? — Подполковник смотрел на меня как учитель на школяра.

— Помню… И понимаю.

— Вот именно, Лёш. — Ярослав устало вздохнул. — Они же сгорят. Тебе Родиона мало?

Зверь несмело рыкнул на упоминание имени. Скорее, по инерции. Но привлёк внимание.

— Ты мне тут голос не повышай! — Грозящий палец заставил моё альтер-эго прижаться к земле и отползти на полшага. Выглядело уморительно. Если бы не обстановка.

— Поэтому будем по старинке. Еда, вода, врачи, фельдшеры.

Вернулся Веденеев.

— Так, палатки, помывочная и полевая кухня уже в пути. Но одежду ещё собирают. У нас тут ЧП было, — оправдывался он. — Со складами такое себе.

— Ну постарайтесь. Сам видишь, людей в эти лохмотья переодевать нельзя.

— Да знаю я. Летнего на всех хватит, а там палатки протопим. Матрасы везут, с кроватями потом уже. — Он спешил говорить, старался быть полезным, искренне горел, но он даже не зампотыл полка. — Я командиру объяснил, он — кремень мужик.

— Да понимаю я, майор. И тебя понимаю, и солдат твоих понимаю. Видишь, какая понималка отросла. — Он постучал пальцем по голове. — Только этих… —промолчал, чтобы не портить воздух бранью, — не понимаю.

Веденеев смотрел на полицейских и ФСБшника. Сейчас их уже «отпустило», и они о чём-то переговаривались между собой. Как будто согласовывали линию поведения на будущее.

— Мы ж сюда ехали превышение полномочий подавлять. Вы же, по их словам — в нарушение всех протоколов и разграничений полномочий прибыли.

— А как ты поверил нам, майор? Мы ж тут, вон, видишь…

— Да так и поверил, что глаза у вас всех больно тоскливые. Я таких в Донбассе насмотрелся, в четырнадцатом… в отпуске… перед Завесой…

Мы молчали. Что тут скажешь.

Примерно через час прибыли армейские снабженцы. Три грузовика заехали в зону оцепления, крикливый капитан, из тех, кого зовут пятнадцатилетними, выпрыгнул из кабины и живчиком потрусил к нам, напоследок проорав, заглушая моторы:

— Пока выбрасывайте здесь, а я узнаю, куда надо.

Солдат уговаривать не пришлось, отвалили задний борт, и прежде чем развязали тент, сверху на асфальт дороги посыпался скарб в мешках.

Армия. Армия никогда не меняется.

Хорошо — не в грязь.

Капитан Лыков шумно поздоровался с нами, представился, оценивая цепким взглядом масштаб бедствия. Прежде, чем Карасёв успел поставить задачу, уже словами размечал контуры палаточного городка.

— Парковка вместит максимум восемь палаток. По двенадцать человек — больше нельзя по эпидемиологическим показателям — семьдесят два человека.

— Почему семьдесят два? — вскинулся я. Восемь на…

— А помывочная, а медицинский пункт. Это я ещё тебе отдельно комендатуру и склад не вынес. Их, наверное, уже через дорогу разместим.

— Соседи будут довольны… — откомментировал подошедший Дёмин.

— Соседям местные власти кинут косточку-контракт, и они будут счастливы. — Огрызнулся Лыков. — Ты иначе куда собираешься размещать? — Звания и должности для него были условностями. — Здесь у тебя площадки целевой нет. Не в грязи же людей ложить.

Карасёв наблюдал за этой мини-перепалкой. Было видно, что капитан хоть и засиделся в этом звании, но своё дело знает твёрдо.

— Капитан, а ещё восемь как бы ты раскидал?

— Четыре — там, где заезжали, по правую руку. Буквально сейчас загоните четыре КаМАЗа щебня и гравия, и через час работы каким-нибудь юрким Bobcat’ом, у вас будет площадка. А ещё четыре — нужно вперёд промерить, но только не забыть всё колючкой обнести, чтобы люди глупостей не наделали, о которых жалеть будут.

— Приступайте, Валерий Александрович, — вам, как профессионалу виднее. — Если что-то потребуется, найдите меня по организационной части или майора Дёмина по ресурсной. Я пока по щебню и технике распоряжусь.

Капитан оказался кудесником, его организаторские таланты можно было перекрыть только его горластостью и неуступчивостью, что видимо и было причиной, что он «засиделся» в этом звании. А может, это и было его призванием?

Первую палатку под помывочную для женщин и палатку под смотровой блок развернули аккурат к прибытию машины с врачами и фельдшерами медсанбата. Осмотрев получившееся, Лыков собрался идти искать неповреждённые выходы воды.

— А с отоплением что?

— Не что, а кто. Песец. Полярный такой.

— В смысле?

— В коромысле, Алексей. Тепловые пушки нам по штату не положены, а буржуйками топить — ты с гражданскими, особенно, как вы говорите, иностранными, ожогов и угара не оберётесь. — Он явно понимал, о чём говорит, у нас такого опыта не было, и я жадно его слушал. — Поэтому ждать, пока не откроются магазины, закупать, сколько можно. Генератор ваш мои орлы уже почти довели до ума. Электричество будет, — он перескакивал с темы на тему, — знать бы, кто его угробил — руки б повыдергал.

— То есть, получается, что вот это вот всё, — я махнул рукой на палатки, куда уже затаскивали мебель, кушетки, шкафы. — Бесполезно?

— Ну блин, я что, должен жопой греть?

— А это идея! — Я понял, что нужно сделать.

Капитан повернулся ко мне, набычившись.

— Майор, ты сейчас что хочешь сказать?

— Успокойся, Валера. У нас же маги есть. И, думаю, Татьяна с такой задачей, как прогреть в палатке воздух разово справится.

— Так бы и сразу. — Он был явно недоволен тем, что ему не дали поскандалить. Но спорить не стал. — А воду? Воду она сможет нагреть?

— Воду, боюсь, в таком объёме — нет. Но тут досок — до морковкина заговенья хватит костры палить, — я уже соображал в иной плоскости. — Там внизу в подвале ёмкость видел, если вытащим — разрежу, будет два котла здоровых.

Дёмин. Внимательно слушавший наш разговор, вызвался найти Татьяну и попробовать первично протопить палатки. Ушёл.

Я его понимал — спускаться в подвал самому не хотелось.

— А ну пойдём, покажешь. — Лыков тут же переключился на бойца, который пытался сорокалитровый бидон самостоятельно подать из кузова вниз. — Ярёма, козлом тебя поперёк спины. Тебе эту спину кто лечить будет, когда позвоночник в трусы ссыплется! — Он погрозил кулаком. — А ну вдвоём. Успеете ещё натаскаться. — И не переключаясь, — веди, майор. Як диты малые.

Я невольно хохотнул. Пресловутый Ярёма был поперёк себя шире и превосходил габаритами меня в доспехе.

Громкое чихание и затем ровный спокойный гул с заднего двора просигнализировал, что генератор успешно починили, и даже ничего не замкнуло. Подавать куда-либо нагрузку на внутреннее потребление мы запретили, потому что никто не мог сказать, что и где повреждено. А он был нашим единственным источником питания.

Нам навстречу вышел лейтенант, который двигал катушку, разматывая провод. Кровавый бардак вокруг ему не мешал — он был занят делом. Мы с капитаном спустились вниз и зашли в складское помещение.

Оно было залито светом — где-то напутали с цепью и электричество поступало сюда без проблем.

Лыков присвистнул, оценив количество и характер продуктов.

— Этим я бы даже складских крыс побоялся кормить. Это ж отходы, Лёш.

Он был прав, сейчас, на свету, почему-то острее пахло крупяной пылью, какой-то плесенью и чем-то кислым, перебивая запах стоматологии, идущий от тёмного проёма прозекторской.

— Угу. — Пробормотал я. — Пойдём, лучше котёл посмотрим. — Он уловил моё настроение, понял, что тема болезненная, поморщился ещё раз, но не стал спорить.

В углу блестел нержавейкой здоровый, куба на два, титан.

В прошлый раз, в полутьме его было плохо видно, но сейчас он предстал во всей красе.

— Оба-на… колечко… свезло, так свезло. — Капитан был не чужд классике. — Смотри. Вот тут запитаем напрямую, кинем кабель, тут, — он крутнул вентиль, внутри зашумела вода. — Тут всё отлично. Остаётся только выход найти. На него шланг, закрепим пожёстче и вуаля.

— Круто. А воду будет успевать греть? Нам полторы сотни человек помыть так-то надо.

— Ну прости, мы, конечно, пошаманим, но без фанатизма, иначе сожжём тэны, вообще без воды останемся.

— Ладно-ладно, не кипятись… — он фыркнул, и я понял, что сморозил ерунду.

— Майор, не нужно быть святее Папы. — Лыков смотрел на меня тем же взглядом, как когда-то брат, объясняя прописные истины. — Ты — один, людей — сотни. Но ты — единственный кто их защищает. — Он понял руку, чтобы я его не перебивал. — Я образно.

Я понимал, но всё равно болело.

Палатки Таня прогрела как будто всю жизнь только этим и занималась. Что мне понравилось больше всего, так это когда она вышла, откидывая брезентовый полог, с выражением удовольствия от проделанной работы.

Валера и Борис вышли из руин чайханы. У нашего мага я заметил такое же выражение, как и у Татьяны. Капитан что-то ему говорил, Борис жмурился как кот на солнце.

— А эта ваша магия, Алексей, она очень жизнь облегчает. — Лыков похлопал Бориса по плучу, глядя на парящие теплом палатки, возле которых стояли его солдаты, несколько ошарашенные, что так тоже можно. — Твой орёл, он как сварка и паяльник в одном флаконе. И тестер.

— Что у вас там?

— Всё у нас там. Провода нашёл, скрутку пропаял, контакты в клеммнике пальцами приварил.

— И в тэне испарил нихром, размазав его по внутренней поверхности, так что теперь там сопротивление раза в четыре сильнее будет. — Не без гордости добавил Борис.

— Что-что ты сделал? — Капитан аж подпрыгнул. Помолчал несколько секунд, загибая пальцы. — Борис, ты не прав! А ну как провода погорят?!

— Не, я замерил, почти впритык, но если там ничего не включать, то выдержит. — И зачем-то добавил, — под мою ответственность.

— Сработаемся! — Улыбнулся капитан и протянул ему руку. Сам был доволен, как будто лично обучил Бориса… Хотя, конечно, грамотно поставленная задача…

Всё уже было готово, чтобы пустить первую партию людей на обработку. Где-то со стороны руин вкусно пахло из полевой кухни, значит, можно будет и накормить людей, когда смоет старый страх.

Карасёв воевал со связью, Дёмин складывал и систематизировал трофеи, Стешин проводил первичный допрос пленных. За старших оставались мы с Веденеевым.

— Ну что, Михаил Юрьевич, идём?

— Да, пора уже людей в жизнь возвращать. Давай, наверное, весь первый блок заберём. — Он на мгновение задумался. — Пусть смотрят, что для них делается, ну и пока первые пройдут обработку, Валерины молодцы вторую, а там и третью палатку спроворят?

— Да чёрт его, ты вон смотри, как бы дождь не ливанул или снег. Держать под открытым небом — такое себе спасение. Я сам на последних процентах — заряд экономлю. — Я поёжился. Броня, хоть и грела понемногу, но ветер заползал через шею, холодил уши и скулы.

— А подзарядиться? Генератор же пустили и всё такое?

— Там всё сложно. Нужны трансформаторы, разъёмы. Можно, конечно, в меня пострелять, но я чёт уже не уверен, как оно себя поведёт.

— Ладно, я в этом всё равно не бельмеса. Тогда по двенадцать человек, заодно посмотрим, как медики справляются и как обогреватели работают?

— Давай. Возьми пару человек посообразительней, будут сопровождать. Чтобы люди видели и доверяли. — Мне в голову пришла мысль. — Можно, наверное, даже полтора десятка забрать на первый раз, чтобы часть вернулась, и рассказали своим. Хотя бы как-то.

Веденеев посмотрел на меня с уважением.

— Это ты отлично придумал. Если я прапоров возьму, с которыми ходили? Нормально же будет?

— Думаю, да. Их уже с нами видели, должны запомнить, понять. На крайний случай — останутся там, а поведёт кто-то из ребят, которые сейчас охраняют, огонь поддерживают.

Майор отошёл, вернулся с прапорщиками. Через пару минут были на месте.

Нарубленные куски досок закончились, но бойцы сообразили подкладывать в костры длинные доски, понемногу подсовывая их в прогорающий костёр.

Я попытался изобразить как будто купаюсь, растирая себя, переодеваюсь и ем, взмахивая невидимой ложкой. Три раза показал открытую пятерню, загребающим жестом махнул, давайте со мной.

Несмело вышли несколько женщин разного возраста, четверо мужчин, двое подростков неопределённого возраста и пола. Один из мужчин, седой, на удивление крепкий, с окладистой, хотя и уже неопрятной бородой, что-то резко сказал женщинам.

Те отозвались, показав пальцем на меня. Для мужчины это было явно неожиданно, но спорить с ними он не стал, только посмотрел на них жёстко, а на меня с подозрением. Рядом с ним держался ещё один, сильно моложе, тоже отличаясь от остальных. Как будто заточение не сломало его.

Что ж, возможно, они потом смогут пролить свет на то, как они здесь оказались. Другие люди из этого блока выглядели не в пример замученными и запуганными.

Саня подошёл ко мне на обратном пути.

— Товарищ майор. Я знаю, о чём они говорили.

— Вот как? Откуда? — Я чуть не споткнулся, пытаясь осознать его слова.

— У меня отец — наполовину таджик по бабушке, хорошо говорит. Я на слух хорошо воспринимаю, а вот с речью — так себе.

— Они таджики? — В голове крутились обрывки идей, пытаясь улечься как первый снег на землю.

— Не уверен… нет, наверное… Похоже на фарси, но какой-то не совсем. Может, диалект…

— Прости, Саш. Я не сильно разбираюсь, слова знакомые, а вот сопоставить всё — голова другим занята. — Я, извиняясь, пожал плечами под бронёй. Зверь посмотрел на меня, как на идиота.

— Да ничего страшного, главное, что этот, седой, женщин попытался вернуть обратно. Они отказались, сказали, что он им не хозяин, если я правильно понял. И что ты… вы — начальник, а не он.

— Ничего не понятно. Но ты понаблюдай, так, чтобы он не обратил внимания, что ты понимаешь.

Через несколько секунд до меня дошли его слова в полном объёме. Господи, какой же я дурак! Там, в этом микрокосме, конечно же была иерархия. Если язык — фарси, то могли быть какие-то беженцы, семьи, которые пытались перейти границу, и то, что их посадили в контейнеры, не отменяет этих связей.

Но тогда почему такая реакция? Боязнь потери власти? Семейные проблемы? Неизвестно, сколько они там сидели, могли накопиться претензии.

Нет, правильно, Саша должен прислушаться фоном, понять, что происходит, чтобы не наделать ошибок.

Шли быстро, чтобы не поморозить людей.

Пришли к залитой светом площадке. Фары заведённых машин освещали достаточно, чтобы всё было хорошо видно. Лыковские бойцы монтировали лампы на втором этаже. Капитан обещал, что даже с учетом Борисовых модернизаций титана, мощности хватит на всё с запасом.

Я подумал про серверную, про аппарат, который сжигал людей для питания монстра, про разъемы в его теле. Конечно, теперь хватит…

Пока мы ходили, Таня прогрела вторую палатку, и сейчас, откидывая полог, выходила в тёплом мареве, которое окружало её фигуру дрожащим светом.

Я повернулся к приведённым людям, ткнул на палатку с четырьмя отсеками для купания. Показал, что нужно раздеться и выбросить одежду. Мои жесты повторил на себе прапорщик, расстегнув бушлат. Остальным отойти чуть в сторону, встать между двумя кострами, в которые сбрасывали разный мусор.

— Надеюсь, не замёрзнут. — Михаил покачал головой, глядя на тряпьё, в которое были укутаны люди.

— А если им куртки убитых выдать? Оно, конечно, такое себе, но лучше, чем сейчас? — Лыков прагматично смотрел на мир.

Я помолчал. Идея была здравой.

Валера пошёл распоряжаться, а Таня подошла к людям, которые заняли место у костров. Выбрала первых четверых женщин, показала, что нужно идти за ней.

Седой дёрнул одну из них за руку, сурово отчитал её. Воровато бросил взгляд на остальных. Те молчали. Женщина с усилием вернула руку, что привело седого в ярость. Он было замахнулся на неё, но увидев, что я подхожу к ним, замер, чуть подобострастно склонил голову.

Татьяна поняла по-своему. Она подошла к палатке, открыла полог, показала жестом, что здесь никого нет, улыбнулась и снова позвала женщин.

Те несмело пошли. Седой сделал было шаг, но Таня успокаивающе остановила его выставленной ладонью. Повела женщин внутрь.

Лыков принёс верхнюю одежду, начал её раздавать. Люди косились на кровь, на оторванные рукава, но надевали. Ветер и холод не давали возможности перебирать.

Татьяна выскочила из душевой как ошпаренная, бегом рванула к медицинской палатке, исчезла в ней, даже не поднимая полога, просто рванула внутрь сквозь него. Несколько секунд и врач, строгая женщина в очках, с погонами майора медицинской службы быстрым шагом направилась вслед за Таней.

Я гипнотизировал полог, когда рядом со мной оказался Саша.

— Товарищ майор. Я, конечно, многое не понял, но этот тип требовал от женщин не раздеваться рядом с неверными.

Я резко повернулся, седой стоял, и демонстративно не смотрел на палатку, разговаривая со своим помощником. Слишком демонстративно.

Зверь, осторожно ступая лапами по асфальту, прошёлся рядом с этой парой. Принюхался, подозрительно посмотрел на обоих. Вернулся со вздыбленной шерстью.

Опасность. Физическая или психологическая.

Я подошёл к Веденееву.

— Миш, здесь что-то сильно не так. Будь готов ко всему.

— Я уже чую, смердит непонятками.

Врач вышла из палатки. Раскрасневшаяся, даже я бы сказал, взъерошенная. Быстрым шагом подошла к нам.

— Вы ответственный? — резко, без переходов, — двух женщин немедленно на эвакуацию в госпиталь. Я не профильный врач, но их… насиловали. Долго, жёстко. Жестоко. Если…

— Я понял. Организуем. Ещё что-то?

— Да, две другие в лучшем состоянии, если для этого может быть «лучше».

— Что-то сейчас можно сделать?

— Не знаю. Я военный врач. Могу витамины пока, глюкозу, чуть компенсировать истощение и кровопотери, но нужен стационар.

— Саша, дуй к Карасёву, реквизируйте машины силовиков и организуйте доставку.

Веденеев одобрительно хмыкнул, несмотря на то, что я узурпировал его человека.

— Сзади! — прокричала Татьяна. Её голос будил первобытный инстинкт в душе.

Пока я разворачивался, в руку впрыгнула коса, и когда взгляд встретил летящий в Веденеева шарик огня, руки сами направили продолжение меня в движение навстречу. Лезвие косы встретило кроваво-красную каплю, порождающую багровые отсветы.

Две воли столкнулись. Две смерти мерились силой. За одной стояла злоба, за другой — желание защитить доверившихся. Мир застыл каплей янтаря, казалось, что лезвие пьёт огонь, расплёскивает по всей поверхности как каплю росы на рассвете. Вот капля уже в половину размера. Вот она почти погасла. Вот её уже нет.

Одна смерть поглотила другую.

Время снова побежало вприпрыжку, и я увидел, как в груди седого вспыхивает пламя. На долю секунды. Без спецэффектов. Был человек.

И нет.

Следом над ухом раздался оглушительный выстрел. Молодой, пытавшийся пассами сотворить какую-то дрянь, упал с пробитой головой.

Звон гильзы по асфальту. Неожиданно яркий, после выстрела. Глаза провожают латунный цилиндрик.

Щелчок выпадающей обоймы. Лязг затвора. Ещё один звон. Глуше. Скачущий патрон…

Повторный щелчок. Теперь контрольный спуск.

Я мог на слух повторить все этапы разряжания пистолета Макарова.

Комментировать не хотелось.

— Майор Веденеев. Превышение пределов допустимой самообороны. Требую принять оружие и направить под арест.

Я смотрел на только что поднявшего патрон Михаила. Лицо — белее полотна. Держа за ствол табельное оружие, он протягивал его мне правой рукой. В левой — обойма и патрон.

— Майор. Ты не институтка. — Жёсткий тон заставил его широко распахнуть глаза. — Мы не в тире, мы — на войне. Это — не гражданский. Это — враг.

К нам подошёл один из подростков. Грязные волосы, свалявшиеся в колтуны. Непонятная полоска ткани вокруг головы, подобие пончо из тряпки. Жестами показал топающего «Халка», открывающиеся двери, как ставят бадью с едой. Ткнул пальцем в остывающего на асфальте седого, изобразил хватание за руку и вывод из контейнера к ожидающему чудовищу.

Повернулся в сторону тела и плюнул. Из глаз понемногу уходили страх и ненависть.

Я прижал ребёнка к себе, демонстрируя защиту. Он обнял меня, вжимаясь изо всех остатков своих сил.

Повернулся к Веденееву.

— Отставить, Миша. И добро пожаловать на фронт.

Сверху кто-то решил уронить слезу, но она замерзла по пути и рассыпалась ворохом снежинок, тающих между двух костров.

Глава 11. Ноябрь 2017. Иваново — Нижегородская область.

— Алексей, ты вообще понимаешь, что это было, и зачем?

Мы с Веденеевым пили кофе. Кофемашина в чайхане была расстреляна, но нашёлся пакет с зерном и ручная мельница — кто-то из квартировавших здесь был большим любителем. Сварили на полевой кухне, в котелке.

На запах подтягивался народ, на что им демократично давали покрутить ручку и показывали рукой на котелок.

Не роптали.

Первый же глоток был как будто вынырнул из-под воды на воздух. На миг вернулось ощущение мирной жизни.

— Нет. Но если бы я был на месте этих вот, то обязательно засунул бы в блок надзирателя. Хотя бы затем, чтобы внутри параллельная иерархия не образовалась.

— Это ты как в книжке про этого, как его, Форкосигана? Там он тоже в концлагере выстраивал из масс — людей.

— Во-во, только фор Косиган, а так — да, но с обратной задачей.

— Наседка в общем. — Он отхлебнул из кружки, глядя как из медицинской палатки выходит очередная группа, и становится на раздачу еды.

Люди преображались. Из грязных забитых замухрышек становились настоящими. Обретали достоинство. Да, они потеряли всё, но сохранили себя.

Михаил многого не понимал, переход из мирного времени в военное для него тоже произошёл внезапно, и сейчас нужно было ему помочь. Карасёв, привлечённый шумом подошёл, посмотрел на тела, выслушал мой доклад, пожал руку майору и поблагодарил за службу.

Наверное, эта будничность и обыденность окончательно позволила Веденееву понять, что происходящее — не игра, что здесь ты принимаешь решения и несёшь за них ответственность. И что за тобой стоят люди. Сколько бы и их ни было.

— Майор, а Саня к тебе просился в структуру?

— Угу.

— А ты ему что-то пообещал?

— Пока ничего, только кивнул, что принял к сведению.

— Ты подумай. — Он не поворачивал головы, говорил, как будто с окружающим миром. — У парня семья разбилась насмерть два года назад. Он тогда в школу прапорщиков записался, чтобы…

— Я понимаю.

— В общем, ему какая-то семья нужна. — Он крутил кружку в руках, не находя ей места. — А у вас…

— Миш, ты сам веришь, в то, что говоришь? — сарказм должен был обжечь, уколоть.

— Ты себя со стороны не видишь, майор. А я вижу. И Валера видит. И Саня…

Я молчал. Смотрел на себя чужими глазами.

— Но ты же понимаешь…

— Понимаю, и он тоже понимает. Но если эта дрянь уже здесь, то фронт через каждого пройдёт. Гражданских не останется.

— Нет, Миша. Мы как раз для того, чтобы гражданскими осталось гораздо больше людей…

Я не договорил. К нам подбежал солдат из оцепления.

— Товарищ майор. Там подъехали какие-то типы мутные. Требуют начальство.

Михаил встал, расправил плечи.

— Что за типы, боец, как выглядят?

— Три машины, тяжелые, типа хаммеров. Пятнадцать человек. Часть с оружием, часть без. Выглядят хозяйчиками.

Последнее слово замкнуло контакт в голове. Даже какой-то кураж напал.

— А пойдём, майор, познакомлю с тёмной стороной нашей с тобой жизни.

— Та-а-ань, бери пацанов, Бориса, идёмте с нами.

Вестовой убежал обратно.

Подошли маги, с ними Стешин, Снегирёв, Сергей Аларьев. Кирилл остался у палаток, обеспечивая воздушные тамбуры для уменьшения утечки тепла.

— Что там у тебя, чего орёшь?

— Родственнички пожаловали. Не спится стервятникам.

— Да ну, с чего ты взял? — Снегирёв с сомнением покрутил головой.

—Идём, посмотрим. — Не обращая внимания на тающие проценты заряда, я двинулся по дороге в сторону вертолётов и перекрытой трассы.

Ветер, к счастью уже утих, сбитый мелким снегом, который медленно ложился в грязь, и почти мгновенно таял.

Неизвестный командир отделения или взвода поступил мудро, отправив посыльного, оттянув время и заставив прибывших поморозиться возле машин, показав, что они сейчас здесь никто и звать их никак.

Ещё издали сквозь снег были заметны фары трех машин, с люстрами сверху. Для езды по дороге они были абсолютно не нужны, но выдавали желание владельца порисоваться.

Когда мы подошли, не доходя до гаишных машин, перекрывающих дорогу, я опознал Андрея и одного его мага, из тех, что были в Краснодаре. Бойцов я не помнил, но это было и неважно.

Он увидел меня. Поморщился. Не ожидал?

Я, Таня и Снег стояли впереди. Борис, пацаны, Стешин с Сергеем и Михаил — вторым рядом. Зверь, проявивший себя, с нетающими снежинками на шерсти, на полкорпуса передо мной.

Веденеев шумно втянул воздух. Молчал.

Андрей смотрел на нас. Несколько наших солдат, косясь на майора, держались с боков. Наособицу.

Мы молчали с минуту. Наконец, он, пожевав губами, скривился в кислой мине, демонстративно обвёл нас взглядом, как будто запоминал всех и каждого. Сел в машину, подавая сигнал своим.

Напоследок пыхнул люстрами, но пацаны, предвосхищая его действия, создали поляризующий экран.

Машины развернулись, съезжая с дороги, ревя моторами, и разбрасывая из-под колёс жирную осеннюю грязь. Рванули обратно.

— И что это было? — Михаил задал волнующий всех вопрос.

— Альтернативная структура. Эдакое ЧВК с магическим уклоном.

— Совсем рехнулись. — Его реакция была понятна до последней буквы.

— Угу. Идём обратно, а то околеем. Да и ребят надо бы…

— Там Лыков уже суетится, скоро и для них привезут всё. И смена приедет. Вроде бы там, — он акцентировал слово, — согласовали уже. Будут полностью промзону накрывать.

— Недурно, — свистнул Стешин. — Эта раковая опухоль и туда распространилась?

— Не знаю, не мой уровень. — Веденеев помолчал. — Да и не хочу.

— Никто не хочет, Миш. Никто.

К прибытию высокого руководства уже всё было сорганизовано. Даже закончили ставить последнюю палатку для пострадавших, и сейчас люди, получив свою порцию еды, направлялись к ней.

Конечно, мы не сбрасывали со счетов возможность наличия других таких «пастухов» как Седой, но больше никого со способностями не оказалось. Алия на пределе сил проверила каждого и очень сокрушалась, что не подумала об этом заранее.

Её успокоил Карасёв, заметив, что вина на нём, как на руководителе операции. Помогло, конечно, мало, но хотя бы то, что обошлось без жертв, не дало девушке сорваться. Её подопечная спала, и даже стрельба и крики её не разбудили.

Внутри оцепления сели два вертолёта. Один — наш, из него высыпали Степаныч, Маргарита и Яков с целой командой технарей, второй — непонятный. Не армейский, не полицейский. ФСО?

Оттуда степенно выбрался Тюрин, поддерживающий Женю, заместитель министра внутренних дел, я его иногда видел по телевизору, с парой порученцев и директор ФСБ.

— Серьёзный десант, — Дёмин не хуже моего понимал, что такие люди куда попало не летают.

Встречал Карасёв. Нам внимания не досталось. Хотя, конечно, не больно-то и хотелось. Зато Яков был очень кстати. Его подчинённые привезли аккумуляторы и это было тихим праздником.

По очереди заходили в душевую палатку, где развернули пункт технической помощи. Одного из бойцов Дёмина занесли на руках, совсем некстати подомкнуло что-то внутри, слив заряд в ноль.

Я ждал на улице, решив, что уже потом, после Тани.

Заодно поглядывал на штабную палатку, где скрылись высокие чины. Через несколько минут оттуда вышли Женя и помощники министерских. Офицеры закурили, Женя подошла к нам.

— Хотите кофе? — вместо доброго утра, спросил Веденеев, ходивший за мной как тень и жадно внимавший всему, что происходит с нами.

Адъютант Тюрина с отвращением скривилась.

— Я на это слово буду скоро тяжестями бросаться. — Улыбнулась, показывая, что мы не виноваты. — Привет нашим передавай.

Я догадался, кого конкретно она имеет в виду. Приложил ладонь к сердцу, за неимением головного убора. Женя уже бежала обратно.

Один из ординарцев нырнул в палатку, вышел, подозвал пару бойцов из карасёвского отделения, прошёл вместе с ними через наш лагерь беженцев, с интересом поглядывая на происходящее.

Между кострами теперь сидели местные силовики, сменив беженцев. Холод достал и их, но просить что-либо у нас они считали ниже своего достоинства. Машины, в которых отвозили женщин — их было не две и не четыре — семь человек, два рейса — пока не вернули.

Прозвучали фамилии. Двое встали, пошли за ординарцем, даже не потрудившимся убедиться, что за ним следуют. Мне бы такую уверенность.

Совсем рассвело.

Снег закончился. И хотя тепло не наступило, но утро было тем, что нужно, чтобы отбросить происходившее ночью. В штабной палатке мелькали тени. Кто-то ходил туда-сюда мимо источника света. Голосов слышно не было.

Не того пошиба люди, чтобы кричать даже в таких ситуациях. Тем более в таких. Через некоторое время в палатку снова зашли бойцы, охранявшие вход, вывели понурых, растерявших всякое достоинство чиновников. Руки были заведены назад. Трое оставшихся попытались было вскочить, но я материализовал косу, а Михаил положил руку на кобуру.

Подействовало.

Погрузив арестованных в вертолёт ФСО, бойцы Карасёва пришли и за этой троицей. Понимая, что уже всё решено, офицеры сами поставили руки под наручники. Бойцы не приняли этих действий, заводя руки назад и сковывая их за спиной.

Жёстко, но более безопасно.

Веденеев смотрел на эту картину молча. Когда увели арестованных, попытался было что-то сказать, но махнул рукой.

Я понял и так.

Минут через пятнадцать-двадцать из палатки показались заместитель министра и директор, пошли к размахивавшей лопастями железной птице. Один из них мазнул взглядом по нам, что-то сказал второму. Остановились, посмотрели на нас. Кивнули чему-то своему и загрузившись в вертолёт, закрыли за собой двери.

Их помощники остались с нами.

Меня пригласили в штаб. Яков выглянул, крикнул в спину, чтобы шёл заряжаться, но мне пришлось отрицательно помахать головой.

Внутри было прохладненько, движение туда-сюда очень быстро выстудило помещение. Тюрин стоял лицом к пологу, Степаныч и Маргарита о чём-то беседовали с прибывшими офицерами.

— Алексей, доброе утро. — Ровным, но властным тоном поприветствовал Антон Афанасьевич.

— Прежде всего, рад сообщить, что ваши действия признаны в высшей степени корректными. Операция проведена успешно. — Спокойный мерный голос, как на докладе перед аудиторией. — Отдельная благодарность за спасённых людей и за то, что смогли не допустить столкновения с другими силовыми ведомствами.

Один из присутствующих сделал пару шагов вперёд и протянул руку. Подождал, пока я сниму перчатку и крепко пожал её. Многозначительно кивнул. И уже отворачиваясь, чуть подмигнул. Или мне показалось?

— Кроме того, я получил информацию, что на территорию пытались прорваться представители альтернативной структуры.

— Именно так. Но не столько прорваться. Они прибыли, оценили, что здесь им не рады и отбыли.

— Ещё бы. — Улыбнулся Карасёв. — С вашей боевой мощью я бы тоже отбыл.

— К сожалению, мы склонны полагать, что возможны провокации, — заметил один из мужчин. — Поэтому будем настоятельно просить вас не поддаваться на них.

— Даже так? — У меня зачесалась рука.

— Да. — Коротко подтвердил Тюрин, и мне стало понятно, что меня позвали именно за этим.

Было ещё несколько общих фраз, скорее, чтобы разбавить фоном предостережение, но я уже реагировал на них «как положено».

— На сегодня вы и ваши маги могут быть свободны. Антон Афанасьевич, вы же дадите офицерам отдохнуть?

— Да, разумеется. — По голосу генерала нельзя было сделать выводов, но глаза его выдавали злость. — Алексей. Благодарю за службу. Берите один из вертолётов, возвращайтесь и отдыхайте. — И, предвосхищая мои любые возражения, добавил, — это приказ.

— Разрешите идти?

— С богом, майор. — Я вздрогнул, не ожидая таких слов от варягов.

И уже вдогонку, негромко, но так, чтобы я услышал:

— Рад был познакомиться.

Сборы были недолгими, как говорил отец — что голому собираться, подпоясался, да пошёл. Так и мы.

Крепко, по-мужски, пожал руку Веденееву. Лыков, бегая со своими снабженческими заморочками, кивнул головой — мол, свидимся. Прапорщика Сашу не застал. Но Михаил обещал поговорить с ним отдельно.

Девочку взял на руки Кирилл. Пронёс половину дороги. Ощутимо устал, и с облегчением отдал Борису, который подставив руки, чуть крякнул, принимая ношу.

Это нормально, это ответственность.

Внутренности ощутимо вымерзли за ночь стояния в поле на ветру. Летуны промолчали на вопрос о прогреве.

Мой костюм потерял последние джоули энергии. Осталось немного в копытах, но теперь панцирь был как рыцарский доспех. Холодный, тяжёлый, неповоротливый.

Таня положила ладонь мне на спину и попыталась прогреть керамопласт. Выходило плохо. Тогда она сказала, чтобы я снимал наплечники, наручи, перчатки, чтобы обеспечить вентиляцию, а сама напряглась и начала нагревать воздух.

Развела ладони, протянула между ними красноватый горячий шнур, пыхавший теплом в лицо. Не удержала. С лёгким всасывающим звуком, он схлопнулся, как резинка, которую отпустили. Попыталась снова. Шнур продержался ещё меньше.

— Да что за… — одёрнула себя, потому что увидела, что девочка проснулась и смотрит на неё.

Сложила руки, медленно повела их в разные стороны. На этот раз шнур был оранжевеющим и гораздо более плотным.

Остановилась, прислушалась к себе. Повела дальше. Улыбнулась, радуясь тому, как легко получается. Шнур источал мягкое тепло, Кирилл добавил микроциркуляцию воздуха, и в салоне стало ощутимо комфортнее.

Алия смотрела на Таню, на Кирилла. Потом перевела взгляд на Бориса с девочкой на руках. Пригляделась, держась за плечо Лёни, тянулась вперёд.

— Та-а-ань. Ты чувствуешь?

— Что? — не отпуская шнур, спросила Татьяна.

— От девочки к тебе и Кириллу каналы идут.

— Что? — шнур погас. Мы стали переглядываться, пытаясь понять Алию.

— Вам же нужно было помочь. А я умею. — Заговорила девочка. — Я всем помогаю.

— Ты помогаешь? А как? — Я потянулся к ребёнку.

— Я чувствую, где не хватает и помогаю. Это как водой поделиться, или конфетой.

У меня перехватило дыхание.

— А тебе становится тяжело после такой помощи? Нигде не болит? — Она помотала головой.

— А что-то чувствуешь в это время, или там видишь что-то особенное?

— Лёш, не мучь ребёнка, — перебила меня Таня.

— Нет. Просто чувствую и помогаю. Мне не сложно.

— А там, в подвале, ты тоже помогала?

— Да… я не хотела, но не могла не помогать. — У Алии округлились глаза.

Борис погладил девочку по голове, она прильнула к нему.

— А если не нужна помощь никому, ты можешь сама останавливаться? Как сейчас?

— Мне больно останавливаться, потом само опять заставляет. — Она подбирала слова. — Только когда не разрешают помогать.

— М-мать… — одними губами проговорила Татьяна.

— Универсальный проводник. — Алия первой сформулировала мысль. В голову сразу полезли варианты использования.

Зверь подошёл к девочке, положил голову ей на колени. Посмотрел на меня с выражением «только попробуй!»

Девочка выпрямилась, сползла с рук Бориса, села на сидение. Подтащила за уши Зверя к себе. Я даже ошалел от такого, но он даже и не рыкнул, и не поморщился. Стала гладить.

— А как его зовут?

К этому вопросу я был не готов. Но на помощь пришла Таня.

— А тебя? Меня — Таня.

— Даша.

— А меня — Алия… Кирилл… Лёня, кинулись наперебой представляться маги.

Девочка внимательно слушала всех, потом удовлетворённо кивнула.

— Я — Алексей. Можно Лёша. А у него. У него пока нет имени. Или он просто мне его не сказал.

— Тогда я узнаю и обязательно скажу.

— Договорились. — Я протянул руку, и она её пожала со всей серьёзностью.

На месте нас встретили бледный Марат, которого поддерживал Артём, Лена, Настя и Горячев. Я в иллюминатор видел, как он отчитывает Марата, видимо, требуя вернуться в палату. Но, когда открыли дверь, уже ничего об этом не напоминало.

Алия сразу бросилась к отцу, благо, мы не загораживали вход. Борис смущённо смотрел на них, не зная, куда себя деть.

Горячев мягко попросил девушку воздействовать на Марата, потому что восстановление требует времени. Настя и Лена заглядывали внутрь, втайне надеясь, что раненых нет.

Увидели Дашу. На то, как она держит Зверя за уши. Два лица расплылись в улыбках.

— У нас гости?!

— У нас новые жители, — ответил я. — Настя, Лена, познакомьтесь — Дарья.

Девочка вылезла из вертолёта, не давая никому помочь себе. Чуть задержалась на последней ступеньке. Спрыгнула. Похлопала руками друг об дружку, размазывая копоть и масло. С неудовольствием посмотрела на результат.

— Здравствуйте.

— Привет. Тебе, наверное, сразу к нам. Осмотримся, выкупаемся.

— Я не маленькая. Всё понимаю. Не надо сюсюканья.

— Как скажешь, тогда слушай команду. Марш в душ, потом переодеваться и на осмотр. — Татьяна начала распределять задачи. — Затем обед и будем решать, по какой программе догонять учёбу в школе. Но перед этим поговорим о твоих родителях, и где их искать.

Девочка мгновенно потухла.

— Их нет. Когда… когда у меня открылось это, за мной пришли. Папа пытался остановить, у нас ружьё было…

— Прости, Дарёнка… — Алия оторвалась от отца, обняла её. — Мы не хотели.

— Да вы-то что, — Даша держала ладони отвёрнутыми, чтобы не вымазать девушку. — Я всё понимаю.

Это её понимание давило сердце. Я отвернулся, чтобы не расклеиться окончательно.

Снятые элементы брони сейчас играли дурную шутку. Холод пробирал, пронизывал насквозь. Уходить тоже было нельзя, пока все не соберутся.

Положение спас Виталий Андреевич, заставив меня бегом двигать в тёплое помещение, и лично проследивший, чтобы я доковылял до двери.

Следом потянулись и остальные.

Сейчас важно было сдать оружие, передать броню на ремонт и осмотр, а потом… Потом было непонятно.

Натянув чей-то дежурный бушлат на броню, я окинул взглядом прибывших и махнул головой — идём сдаваться.

В оружейке было тепло, и, что немаловажно — переход в механическую мастерскую, чтобы не выходить на улицу и не играть в температурные качельки. Сдав стволы и поставив подпись отпечатком пальца на сканере, я пошёл «раздеваться».

Механики приняли как родного. Несмотря на то, что часть с Яковом отправилась «в поля», оставшиеся споро разоблачили меня, помогая выбраться из ставшей обузой брони. Молодой парень, я его раньше не видел, сгонял в Танин жилой блок и принёс одежду, ботинки и трость.

— Вы в баню не хотите, кстати, — заметил он же, когда я сидел на скамейке, не решаясь переодеться.

— А разве у нас есть?

— Ну, мы к горячему цеху пристройку сделали, вагоночкой внутри обшили, — Зиновий Егорович поспевал всюду. — Есть даже женское отделение, — добавил он, глядя на Татьяну, которая отстёгивала наручи.

— Если вы скажете, что и веники есть — я ваш навеки.

Старый оружейник рассмеялся.

— Веники есть, а вот с банщиками — чего нема, того нема. — Посмотрел по сторонам. — Но, думаю, ребята будут не прочь отходить того, кто им работы подбрасывает.

Дружный хохот разрядил обстановку. Таня что-то пошептала тому же парню, что бегал за моими вещами, и он снова куда-то рванул.

— Ну вообще, когда такие люди приглашают — грех хозяина обидеть. Ведите.

В бане было влажно, насыщенный пар капал с потолка, к стенам были прикручены полки, а посередине стояли два стола. Я взгромоздился на один из них, и слушал как по телу растекается тёплая волна жара.

Мне сейчас не особо был нужен веник или массажист, но чьи-то голоса за дверью подтверждали, что тот самый, от нашей спецуры, сейчас придёт.

Кто-то вошёл в помещение и начал охаживать меня веником. Обдал водой. Не горячей, не холодной. Вспомнил слово «в плепорцию». Улыбнулся сам себе, провалился в сон. Такой тёплый, домашний. Настоящий.

Проснулся.

Чьи-то голоса на грани слышимости. На мне не одеяло — простыня, какими укутываются после бани. Сверху — пара покрывал. Под головой — бушлат.

Вспомнил, как меня куда-то вели сквозь сон, как шикали друг на друга. Сон? Явь?

Неважно. Пошарил по стене в поисках выключателя. Умница Зверь нашёл момент проявиться, в бледном сиянии стало чуть видней.

Включил свет. Длинная лавка около стола в какой-то каморке. Застелена вместо матрасов каким-то одеялом, накрыта смятой простынёй. На столе кружка, накрытая четвертиной пахучего тминового хлеба.

Поднял хлеб. В кружке — кефир. Не холодный, так, едва-едва.

«Бутылка кефира, полбатона…» — струнный аккомпанемент сознания сопроводил пережёванную корочку, запитую двумя глотками. Усмешка. Тепло чужой заботы.

Кто бы вы ни были — спасибо.

Я оделся, одежда была тут же, стопкой в пакете на столе. Ботинки под столом. Трость — прислонена к стене, где я не достану, ворочаясь.

Бушлат висел на стене у двери.

Кольнуло душу. Тепло разлилось по телу.

Толкнул дверь, вышел в мир.

Это была мастерская, горячий цех. По звуку и не скажешь. Звукоизоляцию механики сделали на зависть. У выхода стояли Яков и Женя, что-то друг другу доказывали, размахивая руками.

— …да не буду я её надевать. Посмешище же — зефирка какая-то.

— Ну положено же, Жень. — Яков чуть не плакал. — И вообще, это ты должна требовать платье, а не я тебя уговаривать.

— Бе-бе-бе, — она заметила меня и показала ему язык.

— Чего ругаетесь?

— Да вот, совсем старуха взбеленилась, не хочет свадебное платье и фату…

— Как свадебное, — не понял я.

— Так. Мы после Рождества в первую же пятницу жениться надумали. Как раз пост закончится.

— Наконец-то! Хотя я тысячу и проиграл.

— Кому? Во что?

— Тотализатор у них, — успокаивающе улыбнулся Яков, поворачивая Женю, чтобы она не бросилась на меня.

— Ты не мог мне раньше сказать? Я бы через подставных зашла, половину бы отбили, — рассмеялась она, глядя на моё лицо. — А вообще, Лёш. Вот по твоему мнению, мне бы платье пошло?

Её мимика так и говорила, что только посмей ответить неправильно. А с другой стороны — Яков.

— Знаешь, тебе, наверное, лучше к девчонкам зайти с этим вопросом. — Выкрутился я. — Они и оденут, и покрасят.

— Вот-вот, этого я и боюсь. — Женя помолчала. — Ладно, чего загадывать, может просто распишемся, и на работу.

Яков набычился. Но прежде чем успел высказать что-то, о чём будет жалеть, она рассмеялась и поцеловала жениха.

— Так, вернёмся к баранам. Лёш, если ты окончательно проснулся, то через час, ой… уже сорок пять минут — совещание. — И зачем-то добавила. — В узком кругу.

— Спасибо. И в платье — ты будешь очаровательной невестой. А фату ты права, пусть страшненькие надевают.

Женя успела зардеться, Яков показал большой палец так, чтобы она не видела.

Переставляя трость, вышел на улицу.

Успело насыпать снега тонким слоем. И если на асфальте он весь растаял, превратившись в пакостную кашицу, которую сейчас два человека под мерное шорканье сметали с дорожек, то на земле и траве он лежал неровными пятнами, как будто земля оделась в зимний камуфляж.

— Зима, крестьянин, матерясь

телегой в поле месит грязь… — продекламировал я, чем вызвал смех от одного из подметающих.

До столовой — рукой подать, но время неумолимо тикало. Не то, чтобы хотелось есть, но я понимал, что если не поужинаю, то потом обязательно захочется чем-то догнаться. К тому же кефир — не еда.

Людей было много. Люди вернулись из Иваново, передав заботу и контроль в те руки, которые для этого предназначены. Мышление подбросило ассоциацию с хирургами и терапией. Да. С операцией ничего не заканчивается. С операцией всё только началось.

Теперь лечение, долгое, тяжёлое, с кризами и шоковой терапией.

А мы будем ждать следующую красную лампочку.

Снова сдвинутые столы, снова куча народу сидит вместе, заземляясь через совместный ужин. Знакомые лица, кивки, приглашения упасть рядом. Я взял шницель без гарнира, горячее выпью по дороге, всё равно сейчас не дадут. Сел напротив Михалыча и Веры. Таня и Алия сидели плотно, свободных мест не было.

Принялся за мясо.

Спасибо Нине — положила на тарелку ещё шкворчащий, принесла сковороду. Улыбнулась. Заговорщически шепнула, что конфеты разлетаются — только клади. Берут не себе — угощают других.

Накрыла ладонью мою.

— Берегите друг друга.

Хватило сил не искать Таню за столами.

Вера, уже поев, сидела и смотрела по сторонам. Все были заняты едой и ей срочно были нужны свободные уши.

— А ты знаешь, что у нас новая девочка появилась?

— Да, знаю, её Даша зовут.

— Ну тебя, — она на мгновение обиделась, как это умеют семилетние девчонки. — Зато я знаю, что Лена хочет её удочерить…

Шорканье вилок по тарелкам замерло. А егоза, не задумываясь, продолжила:

— У неё…

Дед ударил ладонью по столу.

— Замолчи! Это не твоя тайна и не тебе говорить о ней.

Вера испуганно посмотрела на деда. Съёжилась, обхватила руку Михалыча.

— Деда, прости.

— Перед Леной прощения будешь просить.

— Я боюсь. Она плачет сильно.

Михалыч обхватил голову руками, уронив вилку.

— Ну что за ребёнок… наказание одно.

Я заметил, что в дверях исчезает женская фигура. Поднялся из-за стола, оторвал ещё кусок горячего мяса и закинул в рот. Пошёл следом.

Снял бушлат, в волнении едва попал рукой в рукав. Вышел в придерживаемую кем-то из входящих дверь.

Впереди в медкорпусе задребезжало стекло. Мелькнула тень в окне.

Я зашёл следом. Прошёл до кабинета. Всхлипывания, доносившиеся из него, дали понять, что я на месте. Постучал по косяку.

— Да заходи уже, раз пришёл. Я тебя ещё по коридору услышала.

— Лен…

— Не «ленкай», жалеть пришёл?

— Нет.

— Ну так давай… Почему «нет»?

— А тебе нужна она? Жалость эта.

— Нет. — Как-то протяжно ответила она.

— Ну нет, так и нет. — Я повернулся, чтобы идти.

— Подожди. А чего бежал-то?

— Спасибо сказать.

— И всё? — Лена искренне не могла понять, что происходит.

Я помолчал.

— Да. И всё. — Пошёл по коридору.

Шаг. Второй. Пятый. Десятый. Лёгкий цокот каблучков. Рука, хватающая за рукав, разворачивающая лицом к себе.

Голова, утыкающаяся в грудь, капли на камуфляжной ткани, расползающиеся пятном.

Глаза в глаза.

— Спасибо.

Несмелая улыбка. Кивок. Рука на плече. Несколько секунд тишины.

Шаги в разные стороны. Только у каблучков совсем другой ритм.

Хлопок дверью на пружине вместо доводчика. Дребезжание стёкол.

Глава 12. Ноябрь 2017. Нижегородская область.

В административный корпус зашёл даже с запасом по времени. Нырнул в раздевалку, повесил бушлат в шкафчик и забрал ключ с номерком. «Тринадцатый».

«Интересно, к чему?»

Увидел кофе-машину. Вроде успеваю.

Под хруст перемалываемых зёрен дважды нацедил с лёгким плюхом в стаканчик двойной эспрессо, принюхался, попробовал — та же горечь, то же отсутствие нормального вкуса. То, что надо, чтобы привести себя в… себя.

Потопал по коридору, где с другой стороны в тактичку уже входили остальные участники. Чуть ускорился, стараясь не расплескать, — крышечек традиционно не хватало. Карасёв, придерживающий двери для Маргариты и Татьяны, неодобрительно посмотрел на мокрое пятно на груди, покачал головой.

— Не спеши, без тебя не начнём.

Объяснять я не стал.

Поставил кофе на салфетку, прислонил трость к боковине стола, уселся сам с краю. Зато обзор на отлично.

Расселись, как на баронском пиру. Во главе, на перекладине буквы «П», Тюрин. Мрачный, но не сердитый. Скорее, как тот, кому есть над чем подумать.

Справа — Звягинцева, на столе перед ней традиционная папка, блокнот, карандаши. Ещё один за ухом. Короткий. Отсюда было не видно, но понималось, это тот, которым она работает постоянно. Не казённый, свежевыданный.

Слева — Коливошко. Полковник сидел с прямой спиной, расправленными плечами, демонстрируя — всё под контролем. Но глаза были наполнены усталостью, а руки жили своей жизнью, двигая бумаги, перебирая мелкую канцелярщину.

Рядом с Маргаритой разместились Яков, Кирилл и Татьяна. Виделось, что Таня очень не хотела сидеть рядом с геммологом, но на другой стороне ей было бы ещё неуютней. Кирилл дышал усталостью, выглядел неотдохнувшим. Времени не хватило? Или был занят чем-то ещё?

Про Якова было сложно что-то сказать, он, как и я, осматривал сидящих в зале, задерживая взгляд то на одном лице, то на другом. При этом успевал на время закрывать глаза, что-то подсчитывать и записывать на лежащий отдельно листик.

Напротив них Дёмин и Стешин шёпотом что-то обсуждали, наклонившись друг к другу. Сергей, хоть и не показывал виду, был вовлечён в разговор, одним ухом слушая беседу. Время от времени, он подёргивал бровью, и это не был тик.

Рядом сидела Женя, которая, как я понял, будет выполнять роль секретаря.

За исключением лёгкого шёпота двух майоров, в комнате было тихо.

Антон Афанасьевич поднялся, коснулся пальцами столешницы. Я обратил внимание — это не было опорой или унятием дрожания. Просто жест.

Хорошо.

— Приступим. Ночные и утренние события вскрыли огромный пласт вопросов, на которые необходимо получить ответы, сделать выводы и, — он на мгновение остановился, — подготовить информацию для передачи наверх. Там обратили пристальное внимание на происходящее, во всех смыслах этого слова, но, — и снова акцент, — осознание масштаба пока ускользает. Хотя оно ускользает и от нас.

Если бы было человек на пять-семь больше, думаю, тут бы началось лёгкое шушукание, но сейчас было «как раз», и переглядываться было некому.

Генерал продолжил, обведя взглядом присутствующих.

— Думаю, стоит начать с оперативного доклада о самих событиях. Затем перейти к общему пониманию, причинам, предложениям и выводам. Мы не на уроке. — Он поморщился. — Поэтому по журналу вызывать никого не будем. Если считаете, что есть чем дополнять выступающих — прошу не стесняться. Открытый микрофон, если хотите.

Цепкие глаза остановились на каждом. «Не стесняться» — означало, что высказаться придётся всем. Иначе и смысла в присутствии нет.

Тюрин сел. Специально не приглашал, но слово взял Сергей Степанович.

Нарочито шумно перелистнул бумаги, приковал к себе внимание.

— Мы облажались.

Зверь, лежащий у моих ног, и, казалось, дремавший, пока говорил Антон Афанасьевич, встрепенулся. Я чуть не поперхнулся кофе и поставил стаканчик обратно, вызвав новый взгляд Карасёва.

Маргарита устало закрыла глаза, а маги, сидящие рядом с ней, напряглись до белизны в сжатых пальцах.

— И будем делать это снова и снова, — Сергей говорил ровным, даже чуть безучастным голосом, но в нём была невысказанная боль. — Пока не начнём работать как профессионалы, а не как главный герой в дешёвых боевиках с героическим превозмоганием.

Он помолчал, предлагая опровергнуть или дополнить. Но ответом была тишина.

Кивнул сам себе, продолжил.

— Итак, я пробегу по верхам, что происходит с точки зрения государства. — Невысказанной фразой прозвучало «высшего политического руководства». — Первое. На территории страны действует законспирированная, обеспечиваемая иностранными государствами, сеть… — полковник остановился, отвечая на непроизнесённое, — сеть организованных баз по производству или обслуживанию объектов техномагического характера.

Намеренный канцелярит придавал фразе объёмности. Использование обыденного слова «обслуживание» заставляло поёжиться, мгновенно масштабируя угрозу.

— Второе. — Видя, что никто не вмешивается, продолжил Сергей. — Данная сеть явилась, — он остановился, чуть оскалил зубы, предназначая это невидимому собеседнику, — закономерным результатом коррупции на местах. Пять арестованных на месте, работающий «десант» следственных органов, неустановленное местонахождения депутата, который связан с происходящим.

Он отпил из кружки и с чуть большим, чем следовало, стуком поставил её на стол.

Реплик с мест не последовало и на этот раз. А я понял, к чему Сергей ведёт. Перебросился взглядами с Маргаритой.

— Ну и третье. — Полковник пригласил догадаться о чём идёт речь, махнув рукой в открывающем жесте. Продолжил почти без паузы. — Это не мы нашли базу, а нас её ткнули носом. Как в кошачье дерьмо за диваном. Получилось эффектно. Хоть погоны спарывай.

— Спасибо, Серёж. — Тюрин вовремя подал реплику. — Товарищи офицеры, кто хочет высказаться по первому пункту?

— Если можно, я начну. — Кирилл взял слово. — На мой взгляд, мы слишком расслабились, привыкнув к тому, что противник действует по определённым шаблонам, нацеленным на похищение людей. — Татьяна обхватила голову руками, сидела, слегка покачиваясь. — Эпизод в Краснодаре же, — он вовремя перешёл к недавним событиям, — был, судя по всему, направлен не против нас, как структуры, а больше против альтернативной команды, поворачивая их инициатов как инструмент для террора.

— Пощёчина, в виде «и так будет с каждым, кто перейдёт дорогу»? — Сергей мгновенно сделал стойку.

— Примерно так. Ведь, если верить Андрею, — тут уже поморщились мы со Звягинцевой. Кирилл посмотрел на меня, прищурился. — То магов они сначала отбили у кукловодов, потом обратно, и Краснодар — как точка сборки.

— То есть, ты считаешь, что эти, — Маргарита покрутила кистью руки восьмёрки в воздухе, — эволюции, были направлены на усыпление нашего внимания, чтобы мы не стремились искать реальные цели?

— Да. Такая игра в «я знаю, что ты знаешь, что я знаю». И без возможности остановиться.

Сергей кивнул, принимая аргументацию. Дёмин что-то записывал на листке. Тактик, не стратег, он не стеснялся получать опыт, откуда бы он ни исходил.

— То есть, признавая бесперспективность направления драйверов и их стаи в рамках масштабного столкновения, готовили инструмент качественного превосходства, при этом не сбрасывая старое, рабочее? — Казённая речь Карасёва заставила скривиться.

Я взял трость, поднялся, опираясь на неё.

— Е-рун-да.

Сделал пару шагов, аккомпанируя себе левой рукой.

— У нас зависла проблема големов. Они могут «выстрелить» в любой момент. Мы не знаем, сколько големансеров живо, где размещаются цеха… лаборатории по их производству, и куда их метят. — На последнем слове я пристукнул о пол. Карасёв попытался было возразить или добавить что-то, но я не дал себя перебить, подняв руку в останавливающем жесте.

Ярослав напрягся. Он понимал, что сейчас не прав, но командирское нутро давало о себе знать. Пересилил себя. Нехотя кивнул.

Тюрин внимательно смотрел за нами обоими, чуть наклоняя голову от одного ко второму.

Сделав пару шагов за спинами магов, я продолжил.

— Сами драйверы не сброшены со счетов. Их опять же — неизвестное число, и даже буде они не смогут участвовать в прямом столкновении с армией, занять всех нас, — я обвёл рукой присутствующих для наглядности, — не составит труда. Плюс элементы террора и то, что «передовикам производства» делают продление жизни. А значит — опытные и более сильные, почувствовавшие вкус крови.

Таня закрыла рот рукой, догадываясь, как я мог получить такие сведения.

Женя на миг оторвалась от записей. Покачала головой. Яков зыркнул на неё. Не осуждающе, словно защищая меня.

— И вот на фоне этого мы видим ещё один козырь в руке противника. При этом такие козыри они могут из отбоя извлекать поточно.

— Выводы? — Жёсткий, неожиданно хрипловатый голос Тюрина удивил даже его самого. Чуть сбавив тон, он развернул, — иначе до утра будем сидеть.

Я кивнул, соглашаясь.

— Вывод простой. Противник не усыплял бдительность, а проводил полевые испытания. Точечно, не повторяясь. Цель — подготовка к часу «Х», когда потребуется ввести это всё в работу. Параллельно — накопление и применение ресурса. Магов и… простых людей.

— Версия принята. Кирилл, спасибо, но пока похоже, что Алексей прав. Это не только наши промахи, но и грамотная деятельность противника. — Сергей дирижировал карандашом, указывая торцом на нас по очереди. Кирилл, понимая, что пошёл по неверному следу, чуть пожал плечами. — Они не раскрывают все карты, но и не боятся демонстрировать, бросая нам вызов. На той стороне «затраты и расходы», на нашей — «потери».

— Спасибо, господи, что берёшь деньгами? — мрачно процитировал Дёмин.

— Именно так.

— В общем, исходим из того, что база не одна. Плюс големы. — Подытожила для протокола Маргарита.

Тяжёлое молчание было знаком согласия.

Переходить ко второму пункту было трудно. Спас положение Сергей.

— Евгения Мироновна, попросите, пожалуйста, Юру приготовить кофе. Как он умеет. И пусть у меня в левой тумбе коньяк возьмёт.

Женя вышла быстрым шагом, щелчок замка двери прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Маргарита поднялась, повторила жест Тюрина. Чуть не хватило роста. Чуть задрожали пальцы. Спохватилась, машинально поправила волосы, задев карандаш.

Справилась. Вздохнула. Мелко улыбнулась, показывая «всё под контролем».

— Коррупция. — Банальное, избитое слово казалось сейчас неуместным и недостаточным для того, во что мы погрузились. — Наверное, не имеет смысла повторяться, но сейчас мы не можем опираться на вертикальные структуры, которые должны фактически служить опорой в таких ситуациях.

— Мало того, наверху. — Сергей закатил глаза, — до сих пор «играют» в систему сдержек и противовесов, пытаясь не дать усилиться ни одному направлению. Это порождает таких, как наши фигуранты.

— Именно так. — Звягинцева невольно повторила слова полковника. — Депутат, о котором говорил Хирург, — даже сейчас, в узком кругу, она не называла Николая по имени, — сбежал, объявлен в розыск. Пока негласно.

Начались переглядывания. Немой вопрос «неужели началось?» повис в воздухе, сменившись осознанием «нет, не началось, всё ещё подполье».

— Однако, — Коливошко чуть подсластил пилюлю, — нам выдано разрешение попробовать построить негласную внутреннюю структуру неравнодушных людей, на базе направления «Н».

— Как Еремеев? — Кирилл вскинул голову.

— Не в последнюю очередь.

— И сколько мы таких вот «Верещагиных» найдём на всю страну? Которым «за державу обидно»? — дрожь в голосе Дёмина говорила сама за себя.

Сергей примирительно поднял руку.

— Больше, чем ты считаешь.

Скептическая усмешка у его оппонента показывала отношение. Веры этим словам не было. Но надежда всё же теплилась.

— А как эти люди будут работать на местах? — Кирилл снова взял слово. — Сегодня он даст нам сигнал, а завтра его «свои», — слово вызвало ассоциацию с крысой на столе, — с потрохами сожрут. И хорошо, в переносном смысле. — Что-то в его голосе заставляло думать о личном.

— Не горячись. Мы ведь тоже придём не просто так, а с контролем, и, смею надеяться…

— Сергей Степанович. Вы же читали моё дело! Вы же в курсе, как всё решилось.

Тюрин поглядывал на Кирилла вполглаза. Как будто решал, нужно ли вмешиваться. Карасёв же поджал губы. В глазах сквозило разочарование. Срыв, истерика, неспособность принимать действительность объективно.

— В курсе. — Полковник был спокоен. — И, если бы ты чуть поглядывал новости, ты бы знал, что виновница признана невменяемой, заперта в жёлтом доме. А её «семья» — двое в бегах, и один под следствием. Следователь, от этого дела отстранён, но восстановлен в чине и должности. А курировавший заместитель прокурора — снят с лишением звания. — Сергей понизил голос. — Поэтому, пожалуйста, сядь, выдохни, и не делай резких движений, чтобы люди не думали о тебе хуже, чем стоит.

На Кирилла было жалко смотреть. Он поник, плечи опустились. На стул рухнул гирей, выпавшей из ослабевших пальцев. Таня успокаивающе положила ему ладонь на запястье. Дёрнулся. Чуть не вырвал. Понял, что происходит, и медленно кивнул.

Тюрин смотрел в окно, как будто там было хоть что-то, кроме наших отражений.

Открылась дверь и вошли Евгения и Юрий. Женя несла поднос с чашками и блюдцами. Юрий — большой кофейник, источавший пар. Пока чашки занимали места на столе, майор ободряюще коснулась плеча Кирилла. На этот раз он не вздрогнул.

Кофе разливал Юра. В чашке явно присутствовал коньяк, но уже выпарившийся, оставивший только аромат и дубильные вещества. Я пригубил. Никакого сравнения с бурдой из кофемашины. Хотелось окунуться в чашку целиком.

Увидев, что я опустошил свой кофе, Юрий предложил налить ещё, но его остановила Татьяна.

— Возьми мой. Не мой вкус. Прости.

Адъютант не обиделся, бережно перенеся чашку и поставив передо мной. Кирилл к своему не притронулся. Где-то я его понимал. Какие-то давние обиды, которые живут своей жизнью и частично твоей.

Жаль, что вот так. Но лучше так, чем никак или в другую сторону.

Пятиминутный перерыв чуть-чуть притушил огонь напряжения. Я чувствовал, что Антон Афанасьевич и Сергей довольны ходом конференции. Искренность и даже боль вместо казёнщины и попыток избавиться от горячей картошки.

По живому, но иначе никак.

— От себя могу добавить, — Тюрин вновь поднялся, прошёл к окну, сражаясь взглядом со своим отражением. — Ваша работа по уничтожению данных в серверной провалилась.

Я дёрнулся как от удара током. Зверь встревоженно смотрел по очереди на меня и на генерала. Карасёв замер с чашкой в руках.

— Но это к лучшему, потому что при попытке вскрыть корзину с дисками, сработала защита и мощные соленоиды размагнитили всё содержимое.

Антон Афанасьевич повернулся, остановился взглядом на Ярославе, который облегчённо сделал глоток кофе и пытался примостить чашку на блюдце. Она не попадала на основание.

— Один из офицеров, прибывших с Директором, — Тюрин даже произнёс это слово с большой буквы, — очень был расстроен произошедшим и сильно сокрушался по поводу утраты. Хотя ему по должности как-то и не положено об этом думать. — Помолчал, чтобы мы осознали. — Его взяли в разработку.

— К словам же Сергея Степановича о согласовании чрезвычайных мер, позволяющих игнорировать существующую иерархию, прошу отнестись со всей серьёзностью момента. — Снова бюрократический. Снова слова, которые написаны системой для системы. — По сути мы вступаем на очень зыбкую почву, где наши успехи могут быть легко присвоены другими людьми. — Генерал жестом осадил вскинувшую было голову Татьяну. — А неудачи раздуты до масштабов вселенской катастрофы.

— Опричнина. — Выдал Дёмин.

Слово ударило. История редко повторяется, но всегда рифмуется.

— Отличная формулировка. Вы ведь помните, при каких условиях она вводилась? Когда власть на местах полностью была вне фокуса центральной администрации. И как легко её превратили в негодный инструмент. Поэтому очень попрошу всех и каждого… — Тюрин не закончил фразу, давая понять, что считает нас достаточно зрелыми.

Мне его доверие пришлось как по душе ладошкой.

Короткий момент осознания сменился скрипом стула, на который вернулся Антон Афанасьевич.

— Теперь о третьем вопросе, который логично следует из того, что мы проговорили только что.

Татьяна подняла руку. Получила ободряющий кивок от Сергея.

— Пока наши помощники на местах смогут докопаться и проверить информацию, пройдёт слишком много времени. — Карасёв согласно махнул рукой. — Плюс мы не знаем, что мы ищем. Я думаю, нам нужно для оперативного выявления таких осиных гнёзд разбить территорию на сектора, и через Алию и Марата искать всё, что выходит за рамки.

— Продолжай, Танюш. — Генерал видел, когда нужно подбодрить.

Её лицо чуть порозовело, она чуточку сжалась от внимания, но собралась с духом.

— Плюс у нас большое число неофитов, которые ещё не раскрылись. — Зверь навострил уши, показывая внимание. — Пара подростков, которых мы вывели из спортинтерната. Братья Марины. Парень, которого спасли… там…

Она сжала пальцы, вспоминая того, кого не спасла. Пересилила себя. Продолжила.

Я заметил, как замерший было Сергей с облегчением начал что-то чёркать карандашом в блокноте.

— Ещё другие. Я думаю, что можно помочь им раскрыться. Направить их развитие в нужном для всех нас направлении. — На короткий миг она замерла, но набравшись духу, всё же выпалила. — Плюс у нас есть Пётр, которого можно использовать для тренировки, наверняка он видится иначе для умеющих.

Яков заворожённо смотрел снизу-вверх на Татьяну. Высокая, разгорячённая, со слегка растрёпанными волосами, она сейчас источала тепло. Не магическое, а какое-то человеческое. Хотелось подольше не прерывать это состояние.

— Браво. — Тюрин не встал. — Спасибо, Танечка. Я, конечно, думал, что это скажет Яков или Алексей, но от тебя услышать — бальзам на душу.

Таня молчала. Выражение её лица не менялось. Она действительно выросла над собой.

— Я знаю, как у тебя получалось с Борисом и, — генерал помедлил, — Родионом работать над теорией. Поэтому просил бы взять руководство этим направлением. Единственно, не сломай людей. Веди, а не заставляй.

— Я… я постараюсь.

— Хорошо. Этот момент мы прояснили. Здесь добавить нечего, за исключением того, что мы будем делать с найденным, но, думаю, что мы вернёмся к нему отдельно.

Сергей пошуршал бумагами, намеренно затягивая паузу. По всему было видно, что дальнейшее развитие разговора будет тяжёлым.

Начал издалека.

— Вы новости все смотрите? Газеты читаете? Аналитические сводки? — Обвёл нас взглядом.

Яков настороженно посмотрел исподлобья. Маргарита, явно вовлечённая в процесс, чуть улыбалась. Кирилл пожал плечами, истолковывай как знаешь. Таня покачала головой. Дёмин выдержал взгляд: «Нет, но мне и не нужно». Карасёв многозначительно кивнул.

— Тогда такой вопрос. Или как там у классика: «Вызывает антирес ваш мыслительный процесс…» — Сергей улыбался. Но улыбка была не слишком весёлой. Скорее, как перед расстрелом. — Сколько, по вашему мнению, мы ещё протянем в таком режиме?

— Нисколько, товарищ полковник. — Я поднялся, снова прихватив верную трость. — Мы в положении боксёра, которому завязали глаза, а на ринге не один человек, а несколько. И бьём только в ответ, зачастую попадая по тем, кто совсем тупой или обнаглевший.

— И-и… — он приглашающе помахал рукой.

— И как только за нас возьмутся кураторы процесса, игра будет завершена.

— И-и…

— И поскольку куратор не один, мы должны сыграть на противоречиях.

Раздались резкие отчётливые хлопки. Один. Второй. Третий. Как по Уставу. Антон Афанасьевич.

— Алексей озвучил очень неочевидную вещь. — Он жестом позволил мне сесть. — Против нас играет не одна система, а несколько. Ты сколько насчитал?

— Две крупных. Условный финансовый капитал и условный «Америка понад усе». — Я намеренно исказил печально известный девиз. Но он попал в цель.

— А всего?

— Всего ещё плюс три системы. Старые деньги, эдакий евросоюз без еврокомиссаров, такой вот Четвёртый Рейх, Иран и их соборный исламо-зороастризм, ну и Большой Китай. Сюда я бы отнёс идею сборки Восточной и Юго-Восточной Азии под одно крыло.

— Глубоко копаешь. — Усмехнулся Сергей. — Не устанешь землю из окопа выбрасывать?

— Бруствер будет хороший, — парировал я. — Непосредственную опасность представляют первые две структуры. Остальные очень сильно заняты собой и борьбой друг с другом.

— Неплохо. А где ты видишь противоречия?

— Они не совсем у нас проявлены. — Я сел на любимого конька. Хотя, скорее, пони. — Смотрите, если взять места идущих конфликтов, исключая пока Россию, то это всё точки с традиционно сильным британским влиянием. Иран и Аравийский полуостров. Южный Китай с Гонконгом и Макао, Европа, которая тоже пронизана нитями кукловодов.

— Погоди, Лёш. — Яков умудрился в два слова влить ведро скепсиса. — Европа же плотно под американцами лежит. Военные базы, договоры, НАТО. Вон, даже умудрились кукловодов привязать к серьёзным людям.

— Хороший вопрос, Алексей. — Сергей поддержал атаку.

— Да! Вопрос отличный. Но, что, если это не навязывание, а отчаяние тех, кто приобрел себе защиту?

— Почему защиту? — Дёмин загорелся мыслью. — От кого им защищаться?

— А от тех, кто семью Эстерхази в прямом эфире на ноль помножил. Насколько я помню, — я покрутил левой рукой у виска, — мозголомы были именно у Короны в арсенале. А взбрыкнувшее семейство как раз занималось сборкой проекта единой Европы.

— И «покупка» нулей, а нужны именно они, а не драйвер, — закончил за меня Кирилл, — это присяга другому сеньору. Тому, кто сможет защитить хотя бы на том этапе, который позволит сформировать свой собственный майорат, который будет хоть и зависимый, но не совсем вассальный. С перспективой подкопить силёнок.

— Именно так. — Сегодня это была фраза дня. Теперь она прозвучала с места во главе стола.

Яков развёл руками, признавая, что не сильно понимает этот расклад.

— Тогда почему ты считаешь, что Иран — тоже игра англичан? — Карасёв. Прямой вызов.

— Не англичан, а против них.

— Ещё раз?

— Смотри, Ярослав. Иран достаточно давно — поле для «игры» американцев и англичан. США как проводник воли маленького, но очень древнего народа, старались обезвредить аятолл с их заявленным желанием освободить Палестину.

Подполковник кивнул. Мол, это понятно, что уж там.

— А англичане им периодически пакостили. Вспомнить только операцию по спасению заложников, где янки потеряли кучу техники и людей и ничего не добились, только выставили свой «Дельта-форс» на посмешище. Координаты точек высадки им как раз МИ-6 и предоставляла.

Ярослав погрузился в мысли. Он знал об этом эпизоде. В принципе, его знают все, образец «как не надо».

— Хорошо. Согласен. Но что им там делить?

— А ты посмотри, как Иран контролирует пролив и вспомни как залив называется. — Сергей сменил команду. — Американцам нужно, чтобы нефть текла без угроз в нужную сторону, и цена была пониже, и никто другой на неё не претендовал. А Сити хочет, чтобы все танкеры страховались «где надо», и поставки шли в том числе в Индию и Китай. — Таня картинно схватилась за голову. Женя ей улыбнулась с поддержкой. — И оплата проходила через нужные банки. А на обменном курсе юань-доллар они так и быть, возьмут долю малую.

— Слишком сложно, но допустим. Но из-за этого натравливать големов на людей, а потом получить ответный удар? — Ярослав отстаивал позицию.

— А вот это уже эксцесс исполнителей. И ошибки в организации хаоса, который показал, что пока с той стороны затевают игру в «Чапаева», персы играют в свои трёхмерные шахматы.

— Мда, замороченно. Ладно, про азиатов и спрашивать не буду. Там вообще чёрт ногу…

Маргарита перебила Карасёва, что было на неё непохоже.

— А ты спроси. А я отвечу, что там сейчас промышленники-северяне добивают остатки южных кланов, связанных с Сити, пользуясь возможностями чрезвычайного положения, которое так и не отменено.

— А для нас это чем и как? — прямой вопрос, но правильный. Если уж ставить точки над ё, то надо и птички над й.

— А непонятно. Поднебесная очень сильно цензурит выдачу. И даже те, кто работает на местах, картинку видят урезанную. — Звягинцева посерьёзнела. — Но пока они скорее отвлекают ресурс противников на себя. — Она постучала в задумчивости пальцами по столу. — Как, впрочем, и Иран. Но боюсь, что, отыграв потери, они вспомнят нам сбитые ракеты. Ну и сближение с Японией тоже не простят, считая, что это их будущая лужайка для выпаса.

Ярослав молчал. Большие пальцы вращались друг вокруг друга в сцепленных ладонях.

— Получается, нам нужно поскорее решать вопрос с явной угрозой и начинать превентивно разрабатывать планы купирования ожидаемой?

— Ну, не так быстро, но ты прав. — Поддержал его Тюрин.

— Так и чего мы ждём?

Я снова поднялся, сделал несколько шагов.

— Ждём мы понимания картины и выявления, точки следующего удара. Не просто очередного применения магии, пусть и в масштабе, а глобальной пакости. — Я понял, что оставил трость у своего стола, чуть покачнулся, но опёрся на спину Зверя, который вовремя оказался рядом. — Сити пытается стряхнуть навязанный после Бреттон-Вуда статус младшего партнёра, и здесь можно ожидать серьёзной провокации, которая свяжет американцам руки очень надолго.

Взгляды всех присутствующих были прикованы ко мне. Глаза Якова блестели. Кирилл попытался было поднять руку и указать на что-то, но опустил её, как будто отмахиваясь от галлюцинации. Дёмин щурил глаза, взгляд с полигона.

— Из всего, что напрашивается на такое вот связывание — это Россия. Причём, мне думается, не явно, а в виде конфликта с Европой, и неизбежное втягивание США на защиту вассалов.

Рука приятно утопала в призрачной шерсти. Ладонь чуть покалывало. Зверь отзывался на прикосновение, сопровождая мои шаги своими.

— А если не Европа? Там ведь самоубийцы «перевелись». — Неловко скаламбурил Дёмин.

— А на этот случай у них есть «небратья». Тоже, как мне видится, совместный проект, — Сергей процедил последнее слово. — Партнёров.

Каждый подумал о чём-то своём. Невесёлом.

В дискуссию нас вернул Тюрин. Единичный кашель напомнил, что мы в осаждённой крепости, и не время медитировать.

Я пошёл было на место, но он остановил меня.

— Алексей, погоди. — Что-то в его голосе заставило повернуться и меня, и Зверя. — Я хотел задать тебе вопрос, перед тем, как мы перейдём к последнему глобальному вопросу.

Сердце застучало как механизм швейной машинки. Той самой, с ножным приводом, на которой когда-то учила работать бабушка.

— Как ты считаешь, что мы должны делать с Николаем?

Зверь зарычал раньше меня. Он ощерил зубы, подобрав верхнюю губу. В помещении стало зябко. В руках у Тани затеплился огонёк. Кирилл напрягся. Правая рука Сергея скользнула под стол. Почти незаметно. Почти…

— Я не имею права отвечать на этот вопрос. Я слишком предвзят.

— А если я скажу, что я готов дать ему свободу под твою ответственность?

— Я не могу принять такой подарок. Я не смогу быть сторожем брату своему. — Ненавижу аллюзии из Библии, но эта сама легла на язык.

— А кто сможет?

— Не знаю. Это должен быть человек, который сможет быть достаточно авторитетным для него. Без скидок. И это должен быть человек, который сможет принять решение… — не было нужды говорить, какое.

Звягинцева встала, одёрнула одежду. Посмотрела на меня, как будто испрашивая благословения. Не дождалась. Набрала воздуха. Повернулась к Тюрину.

— Я смогу.

Не «думаю», не «считаю»… — «смогу»…

Внутри что-то оборвалось и повисло на тонюсенькой ниточке. Я понял, что не дышу.

Антон Афанасьевич долго пытался «переглядеть» Маргариту, но она удержала взгляд. Не отвела. Вызов? Решение?

Генерал встал и протянул ей руку.

— Спасибо.

Он повернулся к нам.

— И как я сказал ранее, это подводит нас к последнему вопросу.

Яков, который практически всё совещание сидел зрителем, опередил всех, как будто прочитал мысли Тюрина.

— Монополия?

— Именно так. — Поставил точку Антон Афанасьевич. — Мы не сможем двигаться вперёд, зная, что у нас в тылу орудуют люди, чьи задачи, мотивы и… modus operandi мы не понимаем.

— Товарищ генерал, — начал я осторожно, всё ещё не добравшись до своего места. — Вы же не предлагаете устраивать столкновение спецслужб? — В голове крутились дикие идеи о том, чем может закончиться техномагическое противостояние двух служб.

Он серьёзно посмотрел на меня, и я с ужасом понял, что подобный вариант имел место при оценке. И даже были его сторонники.

— Нет. — Твёрдо отказался Тюрин. — Это должно решаться выше.

— А на нас будет разоружение, сортировка, выбраковка? — повысил я голос. Мне даже на миг показалось, что Зверь обрёл вещность, уплотнившись под правой рукой.

— Алексей, охолони.

— Простите, Антон Афанасьевич, я не знаю, что думают наверху, но, судя по тому, как куратор наших альтер-эго суетится на экранах, — я снова начал мерить шагами комнату, на миг замирая возле каждого из присутствующих, — под ним шатается кресло, и он это понимает. А, следовательно, возрастает его готовность к применению всего арсенала накопленных средств, как политических, так и неприемлемых для страны… и для нас.

Тюрин молчал. Скулы чуть заострились. Он поджал губы и явно ждал, пока я наговорю себе на железный эцих с гвоздями. Что ж. Не будем разочаровывать.

— Если моё мнение имеет вес, то я должен заметить, что использование моей… нашей команды, — я перевёл дыхание, — в карательных целях приведёт к её моральной деградации и потере ориентиров. Вы, как никто другой, должны понимать, что у нас собраны люди, — я бросил взгляд на каждого, — с очень непростой судьбой.

Татьяна вздрогнула. У Кирилла заходили желваки. И только Яков не проявлял эмоций.

— И наделить их сейчас функционалом зондеркоманды, — Сергей укоризненно покачал головой, а Ярослав стиснул пальцы, бросив на меня ненавидящий взгляд, — означает потерять всё то, что собиралось это время.

Генерал по-прежнему чего-то ждал. Какая-то мысль в голове стучалась в запертую дверь создания: «Остановись, дурак», но мне было не до неё.

— Вместе с тем, учитывая, что мы вплотную подошли к формулировкам теории магии как таковой, пусть и эмпирически, — Маргарита нервно застучала кулаком по столу. Мелко, дробно, но неслышно, едва касаясь столешницы. — То преступно было бы думать, что противник не дойдёт до того же, либо получит через утечки наверху, так как сохранять тайну такого масштаба таким маленьким составом не выйдет.

Яков хотел что-то сказать, губы уже зашевелились, но вздохнув, он остановил себя.

— Именно поэтому с моей точки зрения, единственный вариант относительно мирного решения вопроса — политический. Признание проекта «Альтернатива» удачным, раздача цацек, слияние с нами исключительно в виде вхождения в состав с возможностью длительной адаптации и постепенного замещения отдельных одиозных личностей.

— Ты говоришь о «боевых потерях»? — Тюринский голос был холоднее льда.

— В том числе. Без размазывания ответственности по всем. Гибель героями.

— И кого ты поставишь «вязать и разрешать»?

— Никого. Я не имею такого права. Но я готов взять на себя этот грех.

Заскрипел Танин стул, она вскочила. Пробормотала «Простите» и выбежала из кабинета. Хлопнула дверь.

Её проводила взглядом только Женя. Остальные смотрели на меня. На лицах были выражения сочувствия «Совсем рехнулся» от Кирилла, понимания «Кто-то должен» от наших военных, Сергей в кои-то веки уронил голову на ладони.

Антон Афанасьевич встал, постоял пару секунд и подошёл ко мне. Уронил руку на голову Зверю между ушей.

Я думал, сейчас зарычит или хотя бы стряхнёт. Нет, зажмурился. Чуть прильнул к ноге генерала.

Тюрин молчал. Дышал неслышно. Только лёгкое движение кителя и подрагивание погон выдавало его волнение.

Сказал еле слышно, но слова разошлись по всему кабинету.

— Не спеши становиться мной, Алексей.

Глава 13. Ноябрь 2017. Нижегородская область.

В дверях мне всё ещё виделся Танин силуэт. Я обратил внимание, что не смотрю на генерала, и он тоже уже не смотрит на меня.

— Ступай.

Простое старое слово ухнуло куда-то внутрь и растворилось в сознании.

Зверь тоже ощутил разрешение и мгновенно исчез из поля зрения, оставив меня. Я медленно дошёл до своего места, взял трость и ненадолго застыл в дверях, порываясь обернуться.

Не стал.

Путь к раздевалке занял субъективную вечность. Не думалось. Я боялся, что сейчас буду рефлексировать, но на удивление не было реакции, как будто принятое решение было не моим, а я — бездушный автомат.

Или нет?

Не знаю.

Почему я шёл за ней? У меня был Яков с его молчанием. Был Сергей с его масками. Был Карасёв с его принципами. Были Лёлек и Болек с их горячностью. Была Настя со стремлением вырасти. Маргарита с жаждой понимания. Был Михалыч с его усталостью. Марат с умением смотреть туда, куда никто не смотрит. Николай, который всегда всё делал на отлично и теперь научился убивать. Был, наконец, Тюрин, с его внучкой-Снежинкой. Они все были у меня.

А кто был у неё?

У меня не было ответа. Вернее, был. Но я его боялся.

На улице похолодало. Мерзкий пронизывающий ветер заставил застегнуть бушлат и вытащить из надорванного кармана шапку.

Звёзд не было видно, вероятно, небо готовило снегопад. Таня успела скрыться за зданиями, но меня неудержимо тянуло в сторону луга.

Зверь? Координата? Мы всегда знаем где друг друга?

Чуть проморгавшись от фонарей, светящих по периметру, я заметил отблеск. Не света, а чего-то пограничного. Смесь огненной пыли и наплывающего тумана.

На лугу клочками лежал недорастаявший снег. Кое-где он был вмят в мокрую землю женской ногой. Я ступал осторожно. Трость вязла в грязи. Пару раз поскользнулся, но удержался, не рухнув. Впереди женщина и Зверь смотрели куда-то вдаль. Её рука касалась полупрозрачной слегка мерцающей шерсти, одёргивалась и снова тянулась.

За исключением этого, они были недвижимы.

Меня Татьяна явно слышала, но головы не повернула.

Я, наконец, победил грязюку и встал слева.

Молчали.

— Зачем ты пришёл?

Я не ответил.

— Ты… ты чего добиваешься?

И на этот вопрос нечего было сказать.

— Ты не взял брата на поруки. Не ухватился за возможность его вытащить оттуда. — Слово было как гадкая гусеница, которой никогда не стать бабочкой.

Зверь вопросительно посмотрел на меня.

— Но взвалил на себя право карать и миловать.

— Обязанность.

— Что?

— Не право.

— Но почему ты?!

— А кто? Ты хочешь, чтобы это сделал Марат? — Таню ощутимо передёрнуло. — Или, может, доломаем Кирилла? Попросим Алию? Лёню со Славой запишем в расстрельную бригаду?..

Она помолчала. В тусклом свете были заметны блестящие дорожки слёз.

— Ты очень страшный человек.

— Да. Маргарита мне это сказала.

— Они же все смотрят на тебя… Заглядывают в рот. Лёша такой, Лёша сякой. Лёша на себя берёт, нас защищает… А я…

— А ты?

— А я не могу жить с памятником. Ты из человека превращаешься в символ. А символ нельзя любить! Его можно только поставить на полочку, или записать в энциклопедию. Не радоваться, не плакать с ним, не…

Я молчал.

— Тебе будет их жалко? — Неожиданный вопрос.

— Я предложу им всем выбор. Отбросить прошлое, понести соразмерное наказание и искупить вину.

— Ты не ответил. — В темноте скрипнули зубы.

— Нет. Но я буду их помнить.

— Обещаешь?

Я промолчал последний раз.

Она вытерла лицо рукавом. Нелепо, по-девчоночьи.

— Пойдём.

Глава 14. Ноябрь 2017. Нижегородская область.

Двое новых инициатов — Дима и Аня — обживались на базе.

Анти-Хогвартс. Уже и не помню, кто первым сказал это слово. Сначала было смешно, а потом — дошло.

До каждого.

Детей, точнее подростков, привезли ночью, после совещания. Кто-то из неравнодушных людей, помогающих детскому дому, случайно узнал, пробился, добился решения.

Извлекать из подвала, куда ребят заперла боящаяся всего непонятного заведующая, решившая, что если не замечать, то ничего и нету, приехали безопасники. Полицейских она и на порог не пустила.

Первые сутки Таня не отходила от них, найдя себя в этом деле. Кормила, разговаривала, объясняла, что происходит. Горела. Тем огнём, что не обжигает. Очаг, не пожар.

Я видел. Не специально, как будто, само собой. Краем глаза. Проходя мимо медкорпуса, пересекаясь в столовой. Не подавал виду.

Михалыч поймал меня — ни привет, ни как дела — кивнул, заметил, что маяк должен светить, а не приглядываться, кто там его свет увидит. Пошёл дальше.

Потеплело.

Дима — молчаливый, настороженный. Научившийся сначала смотреть, потом думать и лишь затем решать. Аня — живее, но глаза… глаза старые. Слишком старые для четырнадцати лет. Слишком рано они познакомились с предательством.

И как минимум — дважды.

Марат, с которым кто-то из магов поделился силой, сбежал от эскулапов, и вместе с дочерью, уже проинструктированной Таней, взяли их под крыло. И, хотя видимых проявлений способностей не замечали, у Марата было ощущение, что он начал различать внутреннее ядро. Характер того, что потом обретёт маг.

Оставалось дождаться инициации.

С Родионом результаты удручали. Настя кружилась вокруг него, вокруг ранее поступивших безэмоциональных людей. Искала закономерности, зацепки. Через Горячева рассылала информацию по нейрофизиологам. Всем было интересно, и никто не сталкивался ранее. Академический интерес превращал людей в экспонаты.

На один из ужинов Артём с угрюмым видом появился в столовой с такими же разводами на одежде, как у меня пару дней назад. Я чуть дёрнул головой и глазами, указывая на пятно, заметил, что он понял, и кивнул ему.

Добро пожаловать в клуб.

Парень смущённо улыбнулся, чуть воспрял. Кивнул в ответ.

Борис занимался теорией. Точнее — пытался нарисовать хотя бы какую-то непротиворечивую картинку, которую можно показывать тем, что хочет чему-то научиться, сделать так, чтобы они не боялись себя, не боялись открывать новое.

И могли остановиться.

Толик сидел у Якова практически безвылазно. Но сейчас там стал пропадать ещё и Дёмин, перепоручивший тренировки помощнику — суровому на вид мужчине с очень добрыми глазами.

— Сирия, ранение, списание. — Я не спрашивал, майор сам посвятил. — Не нашёл себя на гражданке, нашёл — здесь.

Дело он знал крепко. К тому же вот-вот его должны были восстановить в звании, вывести из запаса. Это вселяло надежду, что Система действительно может работать как положено.

Леонид и Святослав после Иваново ходили героями. Их работа с защитным полем, совместное включение в Номос других людей заставило Алию присмотреться пристальнее, кто ведущий, а кто ведомый. Но оказалось, что они вдвоём центры. И это добавило Борису головной боли.

Два дня таких вот эпизодов. Два дня почти нормальности. Тренировки, столовая, совещания. Новые вводные. Работа с аналитиками. Вечернее молчание в тесной, но уже такой уютной комнате.

Не то, чтобы не о чем было говорить. Но молчать было важнее.

Иногда касаться руки.

За эти два дня я так и не попал к Николаю, но знал, что Маргарита ходит к нему каждый день. Я обещал себе, что обязательно попрошу о встрече, но был уверен, что это не просто так.

Кисмет.

Утром третьего дня Тюрин через Женю прислал приглашение.

В кабинете кроме него никого не было.

Уже ставшая традиционной для дурных новостей поза у окна с руками за спиной навевала глупые мысли.

— Садись, Алексей.

Неожиданно гулко ударила о пол трость. Хозяин кабинета деликатно сделал вид, что не заметил.

— Мы снова опаздываем. Наши… «заклятые друзья» подали запрос на экстрадицию.

Он не назвал имён, но и без того стало понятно. У меня мелко задрожали руки.

— Документы подписали «не глядя». Ты понимаешь.

Я понимал.

— Я пытался опротестовать. Второй отказ получил сегодня. — Тюрин повернулся ко мне. На лице было смущение. Искреннее.

— Нам сказали, что конфликты неприемлемы?

— Открытые. Из-за одного человека.

Один человек. Костяшка на счётах. Мой брат.

На моём лице, очевидно, что-то отразилось, потому что Антон Афанасьевич сел напротив и сложил пальцы рук, переплетая их.

— Но есть и иное.

Я был весь внимание.

— От действий Андрея накопилось некоторое «раздражение». Ещё не усталость, не принято никаких решений. И, если произойдёт что-то такое, что его дискредитирует, — Тюрин внимательно смотрел на меня, — само собой, разумеется, случайно, то…

Я понимал. В газетах и по ТВ наших конкурентов превозносили. Яркие победы. Эффектная ликвидация угроз. Реверансы мудрому куратору.

И оборотная сторона. Сопутствующий ущерб. Потери, которые не учитывают. Аморальное поведение «победителей».

Слова генерала и результат анализа удивительно ложились на финал совещания. Шея предательски взопрела, намочив ворот рубашки.

Проверка?

— Я понимаю.

— Я знаю, что ты понимаешь. — Мы молчали. Я — потому что ещё нечего было говорить. Тюрин — уже всё сказал. Почти. — Решение — за тобой.

Не приказ. Не совет. Не просьба. Карт-бланш, завернутый в молчание.

Ещё один ящик Пандоры. Маленький такой. Как раз на одного майора.

Я встал. Взял трость.

Нужно было именно в этой последовательности. Сейчас я не человек — функция.

— Когда?

— Через три дня.

— Разрешите идти.

— Ступай.

В коридоре меня поймал Сергей Степанович.

— На ловца и зверь, — скаламбурил он, с удовольствием глядя на моё некоторое смущение. — Зайдёшь?

Отказывать было неуместно, поэтому пришлось развернуться.

— Я так понимаю, тебя уже озадачили?

— Да. Сильнее, чем хотелось бы. — Подтвердил я. Решения возникшего вопроса у меня не было и даже не просматривалось на горизонте.

— Сейчас Маргарита придёт, подумаем на троих. Стаканы Юра занесёт по необходимости. — Сергей был неоправданно весел.

Я попытался было понять причину его настроя, но выходило, что он что-то придумал и считает, что это даст нам возможность отыграть очки.

Маргарита вошла неожиданно, сбив мыслительный настрой. На этот раз без блокнота, без карандашей, без папок с документами. И на удивление вечно стянутые волосы были распущены.

— Привет, мальчики, что у вас случилось?

— У нас.

— Что?

— У нас случилось. Конкуренты требуют выдачи Николая.

— А обойдёшься, с мягким знаком? — Тут же излишне эмоционально выпалила она.

Мы с полковником переглянулись.

— Ты чего?

— Да ничего. — Майор уже сообразила, что экспрессия была лишней, но не могла успокоиться. — Куда ни плюнь — везде эти «выкормыши». Скоро в туалет будет не сходить без их вмешательства.

Сергей сочувственно закивал, а мне показалось, что это было очень удобное объяснение. Но, может быть, я и ошибся.

— Антон Афанасьевич, я так понимаю, развернуть запрос не сможет?

— Пытался. Дважды.

Маргарита присвистнула.

— А Андрей нехило удила закусил.

— Не только в нём дело. Там, — полковник показал пальцем в потолок, — категорически против какой-либо «борьбы нанайских мальчиков». Тем более, вроде как одним делом заняты.

— Угу. Но?..

— Но вполне могут посмотреть широко закрытыми глазами на «падение Тунгусского метеорита».

— И нам нужно его организовать?

— И чего я в тебя такой влюблённый? — процитировал Сергей.

— В работу ты влюблённый, не ври, — засмеялась смущённо Маргарита. И сходу поменяла тон. — У тебя уже есть мысли. — Не вопрос. Констатация. — Иначе бы…

— Иначе бы. — Повторил он, ставя точку на вступлении. — Ты только скажи, Николай сильно хочет отомстить?

Я вскинулся было ответить, что мы на эту тему с ним не разговаривали, и только потом дошло, что вопрос был адресован не мне.

— Не знаю. — Маргарита задумалась. — Он больше хочет вернуться в нормальность. Но я бы сказала, что достаточно трезво смотрит на свободу. Не уверена, что она ему сейчас нужна.

Во мне прямо взыграла ревность.

— А ты часто у него бываешь?

— Нет. Дважды в день, — ничтоже сумняшеся, отмахнулась майор. — Пытаюсь понять, насколько мы можем доверять ему, проверяю его рассказы о прошлом, составляю психологический портрет, пытаюсь получить больше информации о столкновении с нукерами Андрея. — Она дирижировала себе руками как заправская итальянка в телефонном разговоре.

Её многословность заставляла думать, что дело не только в этом. Но времени обдумывать у меня не было.

— Хорошо. Твоя оценка его как потенциального пополнения нашей команды. — Почему-то мой голос даже для себя самого прозвучал отстранённо, как будто не о брате говорю, а о каком-то перебежчике.

— Восемьдесят… пять из ста.

— Где ещё пятнадцать? — Сергей чуть подался вперёд.

— В его скрываемом от самого себя желании отомстить. В том, что он не знает, что Настя и Анатолий с нами.

— Резонно, но тогда почему пятнадцать? — А это был хороший вопрос.

— У него уже есть опора. — Быстро, слишком быстро ответила она. Полковник посмотрел на меня. Медленно несколько раз кивнул своим мыслям.

— Что ж. Тогда идея такова. — Сергей встал, подошёл к шкафчику и достал бутылку коньяка и три стакана.

— Я не пью на работе, — попытался отказаться я. Но выглядело смешно.

— Это приказ, майор, потому что насухую обсуждать это опасно. — Я деланно вздохнул и в жесте примирения развёл ладони. Мол, уступаю старшему по званию.

Коньяк был дрянной. Совсем не тот, что Юра лил в кофе, но чувствовалось, что полковник предпочёл бы даже самогон, потому что на лице у него было выражение как у хирурга, который должен объявить об ампутации.

Это было как инициация или посвящение в масоны. Каждый пил и думал о чём-то своём. Я был зациклен на реакциях Маргариты. Сергей, видимо, пытался как те древние персы, подумать над важным второй раз под хмелем. Звягинцева. Её я не понимал.

Факты наезжали один на другой, подминая, ломая. Единственное допущение, закольцовывающее в непротиворечивую схему, выглядело дико. Отбросил.

Чуть не пропустил начало излагаемой идеи.

— …Николая. Так пусть и получит. Но. — Полковник помолчал, обводя нас взглядом. — В силах тяжких.

— Рехнулся? — Само собой вырвалось изо рта.

— Ты выпей ещё, майор. — Он поднял бутылку, и, несмотря на мой отрицательный жест, снова разлил по стаканам.

Я бросил взгляд на Звягинцеву. Глаза пылали, но не гневом, а интересом.

Вот, значит, как?

— Мы отдадим. Мы не можем не отдать, если только…

Я понимал, либо сами ликвидируем, либо объявим войну. Оба варианта исключены.

— Серёж. Это глупо. Без браслетов его не возьмут. — Я отодвинул стакан. Гора родила мышь. — А браслеты ни один маг сам снять не сможет. Воля подавляется, эмоции — чем сильнее пытаешься проявить, тем сильней глушит и вгоняет в депрессию. — Мне это было незнакомо, но парни успели набедокурить на воспитательные меры. — Спроси Лёлека с Болеком, как оно. Они расскажут. Только не забудь антиматерный фильтр на наушниках поставить.

— Или у тебя есть кто-то, кто ему их снимет? — С подозрением покосилась Маргарита. Странное дело, Сергей чуть смутился.

— Нет. Да и странно думать, что Андрей кому бы то ни было даст это сделать.

— И в чём тогда план? — Звягинцева постепенно теряла румянец. Голос становился из заинтересованного разочарованным.

— А в том, что браслеты сами снимутся!

— Ты тут без нас успел напричащаться? Бутылка вроде полная. — Маргарита была в ударе. Необычная резкость и эмоциональность.

— Объясняю один раз. — Сергей подошёл к доске. Взял маркер. — Браслеты работают когда?

— Не поняла?

— Браслеты блокируют магию только когда связаны цепочками.

— Ну и?

— Двумя цепочками!

— Замкнутый контур? — До меня начало доходить.

— Да! Смотрите. — Он начал схематично изображать кандалы, нарочито рисуя их в разомкнутом виде, где от каждой части отходила линия к другой такой же.

— Но! — Он продолжил. — Это эксклюзив. У противника их нет. Мы не передавали технологию «наверх». Они знают о наличии, но не знают ни состава, ни принципа действия.

— Это всё меняет. — Медленно, почти по слогам, отреагировала Маргарита. — А ты уверен?

— Да.

— Ты же понимаешь, что Алексей тебе не простит? — Чёрт. Это был удар ниже пояса. Нам обоим.

— Да.

— Серёж. Ты — демон. Макиавелли, блин.

Маргарита снова зарделась. Улыбка тронула её губы.

— Подожди. А где мы в этой схеме? — Мне была непонятна расстановка.

— А нас нет. Спасение утопающих…

— Нет. Это не дело. — Я хлопнул ладонью по столу. Стаканы подпрыгнули и, сделав круг на донце, вернулись на место.

— Мы дадим ему возможность восстановиться. И противник не будет подозревать. — Сергей ритуально третий раз разлил коньяк. — У Николая будет право первого удара, и он сможет устранить их по одному.

— А ты у него спросил? — зло процедила Маргарита. — Хочет ли он раскручивать эту спираль насилия?

— Майор, не тупи. Ты не хуже моего понимаешь, что мы тут тоже не в песочнице возимся. Считай это выпускным, — он поморщился двусмысленности, — экзаменом. Ну на Алексея посмотри. Он уже со всем согласен.

Я не был согласен, но понимал, что это шанс. Вернее, пол-шанса.

Потому что предстояло ещё убедить других. В том числе Марину, Настю и Толика. Ну и самого Николая.

Я залпом допил коньяк, не чувствуя вкуса, и поднялся, чуть громче, чем нужно, двинув стул.

— Выпиши, пожалуйста, на вечер талон на свидание с Колей.

Сергей отсалютовал мне стаканом. Кивнул. Чуть улыбнулся.

— Сам-друг или с племянниками?

Было страшновато слышать свои мысли из чужих уст, но я удержался, чтобы не вздрогнуть.

— Сам-друг, Серёж. Ты понимаешь.

— Понимаю, майор. Понимаю.

Маргарита догнала меня уже на выходе.

— Ты действительно согласен с предложением Сергея?

— У тебя есть лучший вариант?

— Но, может быть, найдём за оставшееся время? — я видел, что она сама себе не верит. Но понимал, что задать этот вопрос было нужно.

— И потеряем возможность дать Николаю восстановить силы.

Из неё ушёл кураж.

— Ты прав. Я, наверное, слишком не хочу крови. Прости. Вы правы, оба. Всё-таки война — не женское дело.

Маргарита развернулась и пошла обратно по коридору. Я смотрел вслед.

«Догнать? Вернуть?» — в голове бились мысли. Я отказался. Заставлять окончательно терять лицо не хотелось. Сейчас это была не моя война.

Оделся и вышел.

Первым был Михалыч. Хотелось понять его отношение к задумке. Он не знал ни о пленнике, ни о родстве. Но казалось важным получить его благословение первым.

К счастью, он не ассистировал, и Настя, осматривавшая Костю, у которого уже уверенно работала вся правая рука, махнула рукой в сторону: «где-то там, с Верой», что позволило мне не объяснять, зачем.

Они с Леной были явно довольны ходом лечения, а Костя уже не ощущал себя подопытным, живо реагируя на вопросы и стандартные процедуры. Ждали Горячева.

Попрощавшись, я вернулся во двор и практически столкнулся с Леонидом и Святославом.

Кисмет.

— Парни, привет. Мне нужно с вами посоветоваться.

— С нами? — Лёня. Или Слава?

— Да. Видите ли в чём дело…

Я попытался кратко изложить суть ситуации с братом и его противостоянием с Андреем. Получив информацию о родстве, они с ужасом в глазах покосились на медкорпус, потом на меня. Я кивнул. Добавил остальное и спросил об их отношении к плану.

— Ну вообще, я не знаю, Лёш. — Лёлек выглядел очень серьёзным. — Я не могу судить, потому что у меня детей не отнимали. Ещё и таким образом. Но, ты знаешь, — он перевёл дыхание. — Маринку с пацанами он же не просто хотел забрать. Он же их от этих, — парень неопределённо махнул рукой, — защитить хотел.

— Да. И кукловода тогда выжарил. — Добавил Слава. — Жестоко, но он не хотел с нами биться тогда. Я, наверное, голосовал бы «за». Но это твой брат, и, наверное, решать тебе.

— Ему нельзя, — перебил друга Леонид. — Это будет «конфликт интересов». Поэтому он нас и спрашивает. А чтобы было по-честному, спрашивает сам, а не делегирует другим. Но, если моё мнение важно — пиши и меня «за».

— А если бы это не был мой брат?

Парни задумались. Впрочем, ненадолго.

— Я от своих слов не откажусь. Я верю тому, что ты говоришь.

— И я тоже. Мы же не слепые, видим, что ты делаешь.

В сердце что-то щемило. Стараясь не показывать слезу, я попрощался с друзьями и двинулся к Марату.

Разговор с ним не задался с самого начала. То ли из-за присутствия Алии, то ли сам по себе, но Марат был категоричен.

Запах дешевого коньяка от меня усилил его реакцию.

В его словах не хватало только «Посмотри на себя, надрался для храбрости и пошёл за прощением». Но это компенсировалось тоном, взглядом и осторожным подбором слов. Он понимал меня и резко протестовал против плана.

Весь разговор Алия была в тени отца. И только когда я взялся за дверную ручку, она спросила. Тихо, почти неслышно.

— А если бы это были ты и я?

Я успел открыть дверь. Не оборачиваясь, шагнуть за порог. Марат вернул меня одним словом.

— Алексей!

Я остановился. Молчал.

— Алия права. Она переросла меня. Я… я должен гордиться, а в душе… Простите. Оба.

Я не прерывал его.

— Папа… — Голос девушки был резким, но в нём был испуг.

— Всё хорошо, родная. Ты выросла и… — я повернулся вовремя, чтобы увидеть, как Марат машет рукой, отпуская желание и дальше руководить дочерью.

Затем он сделал несколько шагов ко мне. Протянул руку.

— Спасибо.

— За что? — Впрочем, руку я пожал. Держали, не отпуская.

— Ты помог нам понять друг друга. И, если Алия не против, то я буду голосовать «за».

— Не против. — Всё ещё держась в тени, девушка говорила твёрдо.

Марат выпустил мою ладонь.

Мы постояли по разные стороны двери, как будто в разных мирах, становящихся одним, и я понял, что сейчас Номос Марата выпустил Алию. Дал ей «быть».

«Сохрани это», — шепнул внутренний искуситель. И я не мог ему ничего противопоставить.

Идти дальше не хотелось. Внутри сознания билась птицей о стекло фраза Алии. Я надеялся только, что не сломал Марата. Только этого сейчас и недоставало.

Пока я мялся в коридоре, в меня чуть не врезалась Женя.

— Ты чего тут толчёшься?

— Да вот. Совет в Филях. Пытаюсь понять, насколько мы правы, пытаясь реализовать дурацкую затею.

— Другие варианты есть? — Она с подозрением смотрела на меня, как будто искала признаки неуверенности и сомнения.

Я отрицательно покачал головой.

— Ну так чего ты людям голову морочишь? Бери и работай. Реализуй.

— Не могу. Мне правильно ткнули, что конфликт интересов.

— Лёш. Не тупи. Ты на совещании от-ка-зал-ся, — в её исполнении это прозвучало как имя в песне из «Буратино». — Теперь вопрос принятия решения и реализации — у Маргариты.

— Ты будешь смеяться, но там, кажется тоже «конфликт интересов». — До меня, наконец, дошло. Как до жирафа, блин.

— … мать. — Женя покраснела. Оглянулась по сторонам. — Яше не говори…

— Это эхо, я знаю. Сезон такой.

— Мне нечего тебе сказать, Лёш. — Она пожала плечами. — Душой — я с тобой. С вами всеми. Но как майор ФСБ…

Заканчивать было не нужно. Как майор ФСБ я должен был написать на себя рапорт в управление собственной безопасности и отстраниться от дела. Но как тот же майор, я обязан был довести его до конца.

— Спасибо.

— Должен будешь. Споёшь на свадьбе. — Женя прекратила переговоры в одностороннем порядке и быстрым шагом пошла дальше.

Общение с Кириллом и Борисом прошло примерно одинаково никак. Кирилл махнул рукой: «На Систему надейся и сам не плошай», а Борис заявил, что раз попала собака в колесо, то скули, но беги.

Наверное, мастер Дао нашёл бы в этих напутствиях что-то глубокое, но мне было достаточно и такой легитимизации.

Визит к Якову я оттягивал. Не знаю, почему. Не боялся, нет. Скорее, знал, что он парой слов сдвинет пласты души, заставив посмотреть вглубь себя. Встретиться не с отражением, не с клоном.

С самим собой.

Поэтому пошёл к Карасёву.

Он не знал о плане, и, выслушав меня, задал один хороший вопрос.

— Пришёл-то чего?

— Хочу понять, правильно ли поступаю, можем ли мы это делать…

— Брехня. — Процитировал героя «Неуловимых мстителей» Ярослав.

Я попытался было ответить, но не успел.

— Ты пришёл пожаловаться на то, что принял решение.

— Но.

— Себе не ври… — Жёстко. Прямо. Без перчаток.

Я попробовал не врать. Стало больно. И страшно.

Когда Бездна вглядывается в тебя, наступает момент, когда тебе приходится посмотреть в Бездну. И она отступает.

Ей приходится.

Я встал и протянул руку Ярославу.

— Ты это, заходи, если что… — он крепко её пожал и сел заниматься своими делами.

Я понял всё правильно. Осторожно прикрыв дверь, пошёл к Якову.

Хотя… кому я вру? К Толику.

Мой стук трости о порог открытой двери мастерской заставил её обитателей засуетиться, задёрнуть шторку, отделяющую рабочий отсек с секретным объектом — металлические кольца зазвенели по поперечной трубе — и пробежаться кому-то с гроханьем какого-то габаритного объекта о пол.

— Заходи! — Голос Якова, как хозяина, прозвучал радушно. Меня не ждали, но и не гнали.

В помещении были трое, сам владелец купчиной восседал во главе стола, устланного бумагами, некоторые из которых лежали лицом вниз. Секретность выглядела бы слегка наивно, если не понимать, что это не гостайна, а скорее сюрприз для всех. Возможность удивить людей публично.

Вторым был Дёмин. Вероятно, Якову понадобился тактик-консультант, и его «объект» напрямую должен будет повлиять на расстановку сил на поле боя. Боевая машина или какой-то шагоход? Развитие идеи с мобильным участием скорострельных пушек в ближнем бою?

Интерес распалял душу. Поселял в ней желание дождаться. Гнал усталость и дурные мысли.

То, чего не хватало эти дни.

Последним был мой племянник. Я заметил, что так и не привык про себя считать их кем-то ещё. И тем горше стала мысль о предстоящем разговоре.

— Привет. Ты чего от работы отвлекаешь? — Яков перехватил инициативу и перешёл в наступление.

— Привет. Я ненадолго. Хотел немного с вами обсудить одну идею, понять, не теряем ли мы что-то…

— Человечность?.. — мрачно пошутил Дёмин, и, увидев, как я вздрогнул, отвернул лицо в сторону.

— Туше. Но в первую очередь, хотел с тобой пообщаться, Толь.

— Со мной? — парень был озадачен. Вместе с ним вопросительно наклонил голову и его наставник.

— Да. — Слова давались мне с трудом, я не знал, что и как говорить. Как тот гонец из старых мифов, я боялся передавать дурные вести. — Ты слышал про то, что мы взяли Хирурга?

— Это когда Марина инициировалась? И Лёлек с Бо… — он осёкся, — Лёня со Славой своих первых, — Толик помялся, — ликвидировали?

— Да, именно.

— Конечно, слышал. Пацаны так чванились, хотелось по шее дать. — Слышать старые словечки было очень неожиданно, но, видимо, сказывалось окружение.

— Тогда, наверное, и знаешь, в чём он подозревается? — Дёмин внимательно смотрел на меня, отслеживая подводку к главному.

— Настя говорила. Она сама не своя, не может понять, как помочь им.

Мы все поняли, кому. Разъяснять было не нужно.

— Анатолий. Я должен тебе сейчас сказать одну вещь. Пожалуйста, постарайся не делать резких движений. — Меня несло. Я не знал, что и как говорить, и порол чушь, чтобы заполнить паузу. — Ничего критического нет. Всё решаемо и всё в рамках того, что происходит с людьми.

— Я знаю, — он кивнул, — там папа…

Грохот трости, запрыгавшей по полу, заглушил тихий мат.

Глава 15. Ноябрь 2017. Нижегородская область.

— Я слышал, как вы ругались здесь. — Толик поднялся, взял трость и протянул её мне. — Ну, тогда. Таня сказала про брата, и я понял. И понял, почему ты меня там, в изоляторе от двери оттёр.

Я молчал, держа на себе три пары глаз. Дёмин смотрел сочувственно. Яков, кажется, слегка забавлялся ситуацией. Племянник… он смотрел с надеждой и страхом.

— Он… папа сильно виноват?

— Толь, можно я сначала начну?

— С материной измены? — Он неожиданно зло вскинул голову.

— Ты и это знаешь?

— Я и про «дядю Андрея» знаю, если ты не в курсе. Вы все… ладно, кроме тебя, ты у нас блаженненький был, — я закрыл лицо ладонью жестом стыда, — всё мимо тебя проходило, все меня за маленького считали. А отец… Да, Лёша, отец! — Он повысил тон почти до крика, формируя эхо в просторной мастерской. — Писал мне письма, передал карточку, перечислял деньги.

— Уели тебя, Алексей? — Дёмин дотянулся и похлопал по плечу.

Я выдохнул сквозь ладонь.

— Хорошо, Толь. Давай подобьём баланс. Что именно ты знаешь? А я в свою очередь донесу то, что знаю и хочу я.

— Слова не мальчика, но мужа, — не по возрасту съязвил Анатолий. — Я знаю, что мы с Настей — не кровные дети отцу. Знаю, что Настя знает. Знаю, что ты не знал. Знаю, кто отец. Не уверен, что Настя знает. — Его лицо мрачнело с каждым предложением, но при этом вызов в глазах никуда не делся. — Знаю, что отец — в изоляторе, ждал, пока ты придёшь, почему-то был уверен, что никому не перепоручишь. И знаю, что он убивал.

— Как быстро взрослеют чужие дети, да, Лёш? — попытался разрядить обстановку Яков, но дождался только резкого взгляда своего ученика.

Он поднял руки в примирительном жесте, дождался кивка и положил ладони на стол.

— Что ж, теперь моя очередь, да? — не рассчитывая на ответ, я продолжил. — Внутренне непротиворечивая реконструкция событий выглядит таким образом, что Николай вынужден был убивать и лишать магов Андрея, — на этом имени хорохорящийся Толик ощутимо вздрогнул, — эмоций в ответ на нападение. В настоящий момент руководство проекта склонно считать, что мой брат не представляет для нас угрозы и при должной мотивации сможет встать в строй как один из нас.

Я прятался за обтекаемые формулировки, чтобы не провоцировать вспышек эмоций.

— Однако, руководитель наших конкурентов — Андрей, — на этот раз реакция была более сглаженной, — через своего куратора продавил требование об экстрадиции.

— Выдаче, — перевёл слово Дёмин.

— Я знаю, — Толик мрачно сжимал кулаки. — Но вы же не отдадите… — он не договорил кого.

— Увы, приказ подписан. Мы не имеем возможности его отменить или оспорить.

— Ты… вы… — он вскочил в попытке куда-то побежать, но его остановил Яков, поймав за рукав. Ему Толик сопротивляться не смог, а вот Дёмина мог бы, наверное, и попытаться ударить.

— Сядь. — Мягко, но без сантиментов, сказал геммолог. — Если бы всё заканчивалось на приказе, Алексей бы не пришёл. Ведь так? — он посмотрел на меня со сталью во взоре.

— Именно так. — Подтвердил я.

— Только давай без вступлений, Алексей, хорошо? И без скидок на возраст.

Я не узнавал племянника. Как будто кто-то взялся обжечь мягкую податливую глину, и сейчас это был твёрдая сформированная керамика, которую разобьёшь — порежешься осколками.

— Хорошо. Принято решение выдать, — я поставил локти на стол, выставил пальцы в виде буквы «V» и дважды ими пошевелил, изображая «кавычки». Толик чуть наклонил голову. — Выдать Николая в браслетах, — теперь уже Яков сжал кулак правой руки, чтобы ударить по столу, — предварительно испортив их.

Дёмин шумно выдохнул. За всех, сидящих за этим столом.

— А папа согласен?

— Ещё не знаю. Но сейчас это единственный путь, если не развязывать большую войну внутри страны.

— А если… — он не договорил. Правильно, не нужно.

— Мы рассчитываем, что он успеет восстановиться после изолятора.

— Но вы же ему поможете?

— Нет. — За меня ответил Яков, почувствовав момент.

— Почему? — Импульсивно, по инерции, спросил Толик. И, осознав, уронил голову на ладони.

— Потому что наше вмешательство будет означать нарушение приказа.

— А так чистенькими останетесь?

— Останемся. — Чуть поправил его наставник. Мой племянник вздрогнул, осознав, что мы все в одной лодке.

— А Андрей, что с ним будет?

Это был очень хороший вопрос. И на него хорошего ответа не было. И быть не могло.

— А сам бы ты как поступил? — я спросил почти по наитию, даже не успел подумать.

— Не знаю, наверное, убил бы.

— И лишил детей отца?

— Он нам не отец! — Парень вскочил, оттолкнув стул, который опрокинулся и упал, зазвенев спинкой об пол.

— Вот тебе и ответ. — Яков не поленился подобрать стул и поставить его на место. Анатолий сел на него, слегка покачиваясь.

— Дядь Яш, а с браслетами. Ну это, диверсию…

— Саботаж, — улыбнулся, поправляя маг.

— …саботаж. Ты сможешь провернуть?

— Ну мне и твоя помощь потребуется. Но, думаю, что сможем. Правда, одну пару испортить придётся, но, я думаю, оно того стоит. — Яков улыбался. — Прямо вызов.

Племянник повеселел. Движения перестали быть резкими и дёргаными. Он с воодушевлёнными нотками в голосе пустился в обсуждение технических деталей переделки браслетов.

Я понял, что сейчас и здесь — я становлюсь лишним, но уже на выходе поймал не дававшую покоя мысль.

— На тебя сделать пропуск в изолятор?

Он замер. Затем повернулся и твёрдо произнёс.

— Нет. Я подожду.

— Темницы рухнут — и свобода вас примет радостно у входа. — Начал было Дёмин. И Яков с его учеником завершили.

— И братья меч вам отдадут.

Уже за дверью я услышал последние слова племянника.

— Насте не говори!

Показал в открытый проём жестом — ок.

Наверное, начинать этот разговор с Таней было уже и не нужно, раз маховики набрали ход, но прятаться от неё было и неразумно, и опасно. Она как раз отпустила подростков, которым пыталась объяснить то, что понимала о сути магии сама.

— Как продвигается?

— Никак. Я — плохая учительница. — Татьяна помотала головой. — Мне проще сделать, чем заставить или объяснить. — Я примиряюще положил руку на плечо. — Но ведь они же не увидят, что и, главное, как я делаю.

— А слов мы ещё не придумали.

— Угу. Вот Борис и Алия когда объясняют, картинка прямо сама в голове рисуется. А я…

— А ты должна взять Бориса и Алию и поставить их перед учениками. — Я тростью нарисовал на снегу, лежащем на незаасфальтированном участке схему класса.

— Так они же делом заняты.

— А ты, надо думать, в бирюльки играешь. — Я чуть-чуть поднажал голосом. — В конце концов ничто так не двигает теорию, как вопросы из зала. — Неважно, что придумал это на ходу, главное, выглядело убедительной цитатой.

Сомнение медленно уступало место уверенности.

— Да, я, наверное, слишком сильно на других смотрю.

— Это нормально. Это мы все такие.

— А ты, кстати. Ты чего сегодня мечешься по базе как лист на ветру? — Ей очень не хотелось пропускать мимо себя какие-то яркие события.

— Собственно, я за этим к тебе и пришёл.

— Мне собираться?

— Нет, лучше наоборот, пойдём, разберёмся в столовую. Я голодный, как собака, а ещё куча дел на сегодня.

— Ну да, ну да… Там только наливали, закусь с собой никто не додумался взять? — Едко подначила она меня, впрочем, поворачивая со мной в сторону едальни.

Нина увидела нас, когда мы подошли к раздаче и собрались было взять еду на разогрев.

— Подождите, мои хорошие, пять минут и всё будет.

Мы отошли к столу и как-то незаметно для самих себя сели уголком.

— Ты чего опять задумал, Лёш? — Таня, отводя взгляд, всё же положила ладонь мне на запястье.

— Колю к выдаче требуют.

— А ты собираешь голоса, чтобы не отдавать? — На удивление точно угадала она направление мысли.

— Не совсем. Это не вариант.

— Тогда… — она дёрнула мою руку, привлекая внимание к себе и уставилась в глаза, пытаясь что-то там прочитать. — Только не говори, что…

— Войны не будет, Тань. — Устало опроверг я её подозрения.

— Но будет такая борьба за мир, что камня на камне, — мрачно пошутила она.

Я промолчал. Татьяна дёрнула меня за руку ещё раз, привлекая взгляд. И глядя на моё лицо поняла, что не пошутила.

— Не молчи, Лёш. Не молчи, пожалуйста.

— Я за этим и пришёл к тебе. Не отдать мы не имеем права. Но и отдать я не могу. И… наверное, никто не сможет. И даже Толик знает, что в изоляторе Николай.

— Господи, — спрятала лицо в руках она.

— Но, если всё произойдёт само собой, то на это закроют глаза. Не сильно, до первого «залёта», но сейчас этого будет достаточно.

— И вы хотите его выставить против конкурентов?

— Практически. Отдать, но не блокировать способности.

— А если он уйдёт и…

— Не уйдёт… — меня перебила Нина, принёсшая дымящийся борщ.

Она поставила поднос, заставив нас взять тарелки и ложки.

— Кушайте.

Мы молча наслаждались едой. Таня порывалась что-то сказать, но вовремя останавливалась, понимая, что всё уже сказано, и дальше будем только толочь воду в ступе.

За борщом последовали горячие запечённые бутерброды с сыром, шпротами и помидорами и горячий крепкий чай. Теперь можно было и поговорить.

— Это вы наверху всё решили?

— Тань, давай только не будем ругаться.

— Дурак ты. — Она погладила меня по руке. — И все вы там дураки. Вы больше доверяйте людям, с которыми служите. Больше делегируйте. — Она была удивительно спокойной, как будто приняла мир как данность.

— Вот я и ходил сегодня. Старался.

— Лёш. Ну зачем ты опять? — Мне Кирилл рассказал в каком виде ты у него был. Просил заставить тебя научиться верить людям до, а не после. Марат приходил. — Её задумчивость была не напускной. — Стоял, молчал, пока я с детьми возилась. Ушёл, как и пришёл. Без слов. Что ты там натворил?

— Ничего. Просто оказалось… оказалось, что они с Алией друг друга не сильно понимали.

— А сейчас?

— Сейчас? — Я попытался не выдать чужую тайну. — Сейчас понимают чуточку лучше. И по-другому.

— Значит, не зря ты ходил.

— Значит, не зря. — Согласился я.

— Если тебе нужно моё согласие — то, считай, что оно у тебя есть. Но, пожалуйста, в следующий раз, прежде чем принять решение, — она устало улыбнулась, понимая, что так не будет, — подумай о других. Заранее.

Таня встала. Ещё раз погладила по руке и плечу и, не оборачиваясь, пошла к выходу. Половина кружки ещё парила сладким чаем.

— Ну что, как обход? Как готовность к выписке? — Сергей встретил меня снова с неестественной весёлостью.

Пришлось настраиваться на его волну.

— Всё сложно.

— Да ладно. У меня уже Борис и Ярослав были. — Он крутил карандаш между пальцев, делая вид, что занят исключительно этим.

— И сколько нарядов вне очереди ты им назначил?

Карандаш выскользнул из пальцев, дробно застучал по столу.

— Уел-уел. В общем, я думаю, что у тебя тоже положительный результат, и можно переходить ко второй фазе.

— Яков и Толик уже перешли. Мастерят спецбраслеты.

— Великолепно. Я за него больше всего боялся. — Признался Сергей, не говоря имени. — Как он, кстати?

— Он знал…

— Вот как? — карандаш снова заплясал в пальцах. — Растёт пацан, пора мотоцикл покупать. — Абсурдность фразы из анекдота, пришедшаяся в точку, сбила весь пафос и всё напряжение этого дня. — Но я о том, чтобы получить согласие твоего брата… и выпустить его, наконец, из этого зиндана.

На этот раз я смог убедиться, что карандаш падает ровно тогда, когда Сергею это станет нужно.

— Тогда червонец давай, газовый керосинка покупать буду.

— Забирай. — Он вытащил из ящика листок с кодом. — Только, если решишь, что готов, махни на камеру, там ремни распустят.

— На пульте нет кнопки? — Удивился я.

— Конечно, нет. — Сергей расхохотался. Стало немного обидно. — Давай, иди, думаю, он тебя уже заждался.

Я понял, что Маргарита уже успела сегодня там побывать. Стало ещё обиднее.

Полутьма в изоляторе, приглушённый свет, явно оставленный Маргаритой при уходе по просьбе брата, резко контрастировали со стерильным залитым пространством поста у двери. Видневшийся за военным полицейским комплект одежды, аккуратно сложенной стопкой позволял надеяться, что это всё не является эпизодом сна, в который сейчас ворвётся звонок будильника.

Впервые за сегодня проявившийся Зверь занял место слева от меня.

— Ты где шаландался, блудня? — Я потрепал его по холке, вызвав смешок через нос у Цербера на входе. Максимум, позволенный ему по Уставу. Не повернулся, чтобы не показывать виду, только чуть сыграл плечами и спиной.

Зашли вместе. Чинно, как на доклад к большому руководству. Зверь, видимо, впитал моё состояние ревности, потому что не бросился к кушетке, а медленно подошёл, сделал круг и сел в ногах, но рядом со мной.

Я пультом поднял спину брату.

— Привет.

— Привет. Где потерялся?

— Стреляли… — его любимый фильм. Контекст он уловил сразу.

— Трудно пришлось?

— Не только во время, но и после.

— Лёш. Ты к чему-то хочешь подвести? — я вздрогнул. — По глазам вижу. И… он выдаёт. Ты лучше скажи сразу. Я пойму… постараюсь.

В его голосе жила обречённость. Я понял, что Маргарита ему ничего не сказала, оставив «вкусненькое» мне.

— На тебя выписали ордер.

— Андрей? — брату не нужно было объяснять.

— Да.

— И ты не можешь ничего сделать. — Констатация. Не вопрос.

— Нет. И выше тоже. И… не хотят.

— Лес рубят… — не закончил он фразу.

— Люди — не щепки. — Резче, чем нужно, ответил я. Зверь встал, положил лапы мне на колени.

— Из-за меня?

— Из-за кого бы то ни было. Сегодня одна девочка сказала очень хорошую фразу. Она попросила представить себя на месте другого.

— Тебе?

— Нет. Но и мне тоже.

— Вы пойдёте на конфликт? — любопытство. Пока ещё.

— Не мы — ты.

— А ты меня спросил? — надежда, спрятавшаяся под маской конфликта.

— Я спросил Толика.

— И что он сказал? — отстранённость, которая не может закрыть собой нежность.

— Зовёт тебя папой.

Зверь потянулся, чтобы слизнуть слезу с лица Николая. Вернулся ко мне, сделал то же самое.

— А…

— Настя о тебе не знает. Твой сын, — я не делал скидок, — просил не говорить пока.

— Почему? — недоумение, превращающееся в жажду ответов.

— Она ищет способ вылечить тех, у кого ты забрал эмоции. — Зверь, улёгшийся под кушеткой, задрал морду, но вой был неслышен. Как будто считал их не просто жертвами, но и наказанными.

Это было жутко. Неужели мои эмоциональные рефлексы стали понимать абстракции?

Николай молчал. Его молчание не было «красноречивым» или каким-то красивым, как в книгах. Ему было страшно, что его дети повзрослели и разбираются с результатами его действий. Страшно смотреть им в глаза.

— Что вы предлагаете?

— Мы передадим тебя в ограничивающих магию браслетах, которые не смогут удержать именно тебя. И ты решишь, что делать с теми, кто тебя попытается забрать.

— А вы останетесь чистенькими? — в этот момент он был стопроцентно похож на Толика.

Якова, чтобы ответить, не было. Пришлось самому.

— Да. Недолго.

Николай что-то посчитал в голове, пошевелил губами.

— А если я решу сбежать? — в глазах, однако, не промелькнуло ничего. Как будто вопрос ради вопроса.

Но шутки здесь были неуместны.

Я поднялся, вытянул руку, в которой материализовалась коса.

— Тогда я тебя найду. — Акцент на «я» брат считал точно.

Внутренне кляня себя, я прижал кончик лезвия косы к мочке его уха. Нервные окончания передали импульс в мозг, где кратно усиленные эмоции донесли его до сознания.

Дикий вопль ударил по ушам. Николай метался на кушетке так, что я боялся, что он вывихнет себе суставы.

Обошлось.

Зверь молчал. Бездействовал.

Брат, успокоившись, а точнее, совладавший с собой, бросил неуверенный взгляд на него, убедился, что тот его сейчас и не собирается защищать. Уронил себя на кушетку.

— Дурак. И шутки дурацкие.

— Это не шутки, Коля. — Я держался из последних сил, стараясь говорить безэмоционально. Наконец, его проняло.

— Ты страшный человек, Лёшка.

— Скажи Маргарите, чтобы не учила плохому. — Почему-то на третий раз эта фраза вызывала уже только улыбку.

Брат среагировал на её имя со смущением. Пусть его. Сам будет с детьми разбираться.

— Где подписать?

— Нигде. Я запомнил.

Я махнул рукой, подавая сигнал, чтобы наблюдающие отпустили ремни. Вспомнил, что Тюрин делал это как-то иначе, но где я и где он…

Щелчок и последовавшее лёгкое жужжание, вызвавшее в голове ассоциацию с сервомоторами моих копыт, заставили ремни экзотическими змеями исчезнуть в норах.

Коса растворилась в воздухе, и только запах палёной кожи напоминал о случившемся.

Брат перебросил ноги на мою сторону, опираясь на руки, опустил одну из них на пол.

— Кайф…

Опустил вторую, перенёс вес и чуть не сполз на пол вслед за ними. Я подхватил его, уронив трость, не удержался, и мы вместе загремели. Коля чудом не ударился головой о раму кушетки, а я треснулся спиной о стул.

Внезапно расхохотались.

Разом.

— Добро пожаловать домой. — Я протянул руку. Закрыл на мгновение глаза и почувствовал в ней руку брата.

Глава 16. Ноябрь-декабрь 2017. Нижегородская область.

В изолятор ворвалась Маргарита. Растрёпанная ещё сильнее, чем утром, она правой рукой пыталась нащупать отсутствующий табельный пистолет.

Смотрела-таки.

Но увидев двух великовозрастных полудурков, обнимающихся на полу, между которых пытался вклиниться дымчатый меховой ком, только буркнула: «идиоты», и вышла, хлопнув неподъёмной дверью изолятора.

— Идиоты? — переспросил я.

— Идиоты! — радостно подтвердил Николай, чем вызвал ещё одну порцию смеха.

Он поднялся первым, протянул мне руку и помог встать. Сам наклонился за тростью и отдал её мне.

«И братья меч вам…» — услужливо подбросило якорь подсознание.

— Сильно болит?

— Напоминает о человечности.

Брат потрогал мочку уха, ойкнув, стиснул зубы. Дёрнул головой.

— Я вижу.

— Тем и живём, угу.

Через строго рассчитанный период времени в помещение вошёл военный полицейский, занося одежду. Ту, которая была на Николае в тот день. Выстиранная, пахнущая свежестью отдушки. Не казённой, а такой, почти домашней.

Я вышел, чтобы не мешать, успев бросить взгляд на огромный синяк, растёкшийся по телу. Тюрин не соврал, когда презентовал «шайтан-трубу», выключит даже через броник.

В коридоре на посту был полицейский. На меня он не смотрел, как и на Звягинцеву, поджидающую нас чуть в стороне.

— Я там за тебя к Марине сходила. С тебя магарыч.

— Дай угадаю. «Так надо» и кивок?

— Надо было поспорить с тобой. Нет. На этот раз очень обширная беседа, и хоть была согласна, но просила поговорить с её родителями, чтобы они не наделали глупостей.

Маргарита помолчала.

— Знаешь, наверное, я была бы счастлива иметь такую дочь. Или глубоко несчастна. Не знаю.

— Ну ещё не хватало тебе расклеиться.

— Лёш, она не кукла. Она идеальна. Ты только озвучиваешь идею, а она её структурирует и находит тысячу причин, почему нужно именно так. И ты даже не можешь сама себе возразить.

Она погрузилась в свои мысли.

— Лёш. Я боюсь её. Не как тебя. Ты — Антон. Молодой, ещё горячий, ещё глупый, своевольный, но Антон. А она... Я не знаю. Она — Порядок. И она его не выпускает. Держит в себе. Потому что порядок — это смерть. Это ничто. Я восхищена. И боюсь.

От необходимости продолжать тяжёлый разговор спас выходящий со Зверем рядом Николай.

Он держал в руках неуместную сейчас и здесь куртку, но в общем и целом его образ был завершён. И он был далёк от совершенства.

Заросший, с отсутствующей причёской, щурящийся от света, он до боли напоминал мне самого себя. Только теперь Психопомпов было несколько. Да и Церберу было как будто всё равно, что происходит.

— Куда мне сейчас? — это был отличный вопрос, потому что Сергей по-макиавеллиевски свалил задачу на меня.

— А пойдём, присягу примешь. — Неожиданно для всех вырвалось у меня.

Маргарита покачала головой.

— Ну ты и жуча-а-ара…

Она моментально просчитала последствия и возможности и то, что одно дело запросить выдачу пленника, другое — потребовать отдать ценный актив, который пусть и не в штате, но и не сам по себе.

— Я позвоню Ярославу.

Он оказался не против.

В тактичке, куда мы пришли кружным путём, уже стояли Карасёв, полковник Коливошко, Дёмин, Яков и… Толик. Племянник не бросился к отцу, не сделал ни единого движения, но между ними мгновенно образовалась связь.

Николай часто дышал и то и дело оглядывался на сына.

Карасёв передал ему текст присяги. Попросил не спешить и прочитать сначала про себя.

Коля читал, шевеля губами, всё же изолятор даром не прошёл.

Наконец, он поднял голову, взял папку особым, торжественным образом и сказал:

— Готов.

Мы встали по стойке смирно.

— Я, Топорков Николай Николаевич… вступая… клянусь… и да поразит… если…клятву.

Слова не падали — ложились как фундамент. Тяжелый, крепкий, основательный. На котором будут стоять стены доверия, взаимопонимания, взаимопомощи.

Сергей Степанович, чеканя шаг, подошёл и протянул руку.

— Поздравляю, Николай. И прошу чувствовать себя как дома.

— Тем более, что другого дома у тебя точно не будет ближайшее время, — не удержался Толик. Выждал пару секунд и рванул к отцу. — Папа.

Мы как можно незаметнее вышли из комнаты. Мешать было бы кощунством.

— Спасибо, Серёж. Ты очень… очень…

Он чуть пожал плечами, как будто ему была неуютна похвала от меня. Отвернулся. Вернулся уже тем самым полковником.

— Завтра ты меня проклянёшь.

— Обойдёшься. С мягким знаком?

Улыбнулись, стукнулись кулаками. Пошли по делам.

Я не стал оглядываться, но Звягинцева сама догнала меня. Шли молча. Но ритм каблуков и трости на этот раз был совсем не тем, что несколько дней назад. Сейчас он не был чужеродным.

— Ты уже всё понял?

— Ты ищешь благословения?

— Нет… — шаг, второй, удар трости, чуть сильнее, чем нужно, дробь каблука на чуть оступившейся ноге, — да…

— Лучше у Насти попросить, наверное. — Зверь аккуратно, но заметно прикусил мне руку.

— Да ну тебя. — Сквозь броню обнажилось сердце. — Я серьёзно.

— А если серьёзно, то я буду рад, если брат будет счастлив. — Ещё несколько шагов, кивок встречному офицеру — и откуда я его знаю? — И ты…

— Счастье… — слишком громкое слово для сорока пяти лет.

— А вы не считайте.

— Умный ты. Хоть и дурак. — Молчание, которое потом хранишь, как драгоценность в шкатулке. — Спасибо. — Снова дробь каблучков, только теперь в обратном направлении.

Оставшиеся два дня прошли в суете. Николай пытался структурировать своё понимание магии. Алия и Марат старались помочь ему обрести больший контроль над собой и своими силами. Темпы восстановления на самом деле пугали, как и тот объём энергии, которым он мог оперировать.

Брат умудрялся выдавать больше двадцати ударов молнии подряд практически без интервала, хотя с точностью и были проблемы. Его щит оставался нетронутым даже под совместной попыткой проломить Лёни и Славы. Растягивал же он его почти с тем же напором, как и парни.

К сожалению, этот результат был следствием того, что семь человек видели мир в чёрно-белых тонах и ничего не хотели от жизни.

Насте пока никто ничего не сказал. Она практически безвылазно сидела в медблоке, упёршись в проблему. Лена говорила, что вроде бы как-то они с Горячевым что-то нащупали, но мне не верилось. Не потому, что я сомневался в племяннице, нет. Просто причина была не там, а тут.

Толик был окрылён. Яков приходил и благодарил Николая за парня. Тот смущался, что было необычно, отворачивался и выдавал очередную серию электрических ударов.

Времени тренировать взаимодействие не было.

Один раз Зверь чуть не попал под молнию. Разряд прошёл немногим выше, заставив шерсть, теряющуюся в мерцающей дымке, встать дыбом. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Было жутковато и, казалось, что, воздействуя на Него, можно зацепить и меня. Проверять не хотелось.

Я обратил внимание, что Таня заметила мою реакцию, но промолчала. Ждёт меня?

Непонятно.

В общем и целом, всё было посвящено тому, что произойдёт первого декабря.

Зима наступила внезапно. Ещё вчера мелкий снежок ехидно прилетал с западным ветром, пробовал землю на вкус, сливаясь в любовной горячке и тая от избытка чувств.

Ночью он привёл старшего брата, который набросил белое покрывало, спрятав наготу земли. Минус два, отсутствие солнца, которое едва угадывалось за плотными облаками, ветер, ерошащий мини-сугробы и растаскивающий их по кусочкам, чтобы собрать где-то ещё.

Три тяжёлых машины, чёрными пятнами как многоточие выделяющиеся около КПП. Больше десятка человек с оружием, как помарки на промокашке первоклассника.

С другой стороны — серая матовая броня, латы, шлемы. Камуфляж, скрывающий модифицированные Ратники. Две вышки с тяжёлыми пулемётами, удерживающими машины на прицеле.

У КПП двое. Андрей с ехидной усмешкой протягивает планшет с ордером. Ищет глазами Тюрина, но вынужден довольствоваться Сергеем Степановичем, который презрительно прикладывает палец к сканеру отпечатка.

Я жду внутри, смотрю на экранах передачу с камер.

Сергей кивает.

— Приказ подлинный.

Андрей пытается сохранить лицо.

— Других не держим.

Выглядит убого. Мещанин во дворянстве.

Я веду Николая с руками, заведёнными за спину. Броня и демонстративно проявленная коса не оставляют сомнений, что при попытке к бегству — среагирую.

Андрей смотрел заворожённо, пытаясь прочитать по лицу Николая реакции. Моё было закрыто забралом.

Я протянул браслеты.

— Проверьте.

Андрей махнул рукой, подзывая мага. Тот подошёл, протянул руки. Буквально в течение полусекунды после защёлкивания погас как стоваттная лампочка, на которую вместо двухсот двадцати вольт подали сто двадцать семь.

Рывок в попытке сорвать с себя ограничители привёл только к тому, что маг потух ещё сильнее. Когда браслеты были сняты он практически отскочил от КПП, стараясь разорвать дистанцию и вырвать из памяти этот эпизод.

— Руки. — Николай ненавидяще протянул их.

Щелчки браслетов разорвали тишину не хуже выстрелов. Несмотря на систему кондиционирования, я потел в броне. Это было невыносимо.

Брат, следуя роли, моментально потерял эмоции, изобразив безучастное лицо.

— Хорошие железки. Я их тебе верну. Потом. — Андрей откровенно глумился, цитируя героя Калягина. — Если захочешь…

Не знаю, каких трудов Николаю стоило сохранять пустое лицо.

— Подпиши.

— Какие счёты между своими? — Но «акт приёма-передачи» с упоминанием отсутствия претензий, подписал.

Толик, за эти два дня выучивший роль, рванул было с криком «Папа», но увидев отсутствие реакции Николая, остановился, отвернулся и с опущенной головой вошёл в здание, хлопнув с размаху дверью, лишенной доводчика.

— Трагедия. Да. — Андрей, окончательно потерявший сомнения, взял Николая за локоть и повёл к машине, не забывая оглядываться, чтобы отпустить от двери последнюю реплику.

— Кисмет.

Зверь, проявившийся как по заказу, зарычал с явной угрозой.

— Зоопарк, блин, — вынужденно скомкал финал командир конкурентов и на всякий случай быстрее залез в машину.

Чужой голос ворвался в наушники.

— Жучки проверь!

Равномерное попискивание сменилось ускоренным почти слитным писком.

— Во-о-от. Хорошая штучка, дорогая.

Звук хруста подтвердил, что с жучком не церемонились. Вернулось попискивание.

— Всё? — Недоверчивый голос. Похоже на Андрея.

— На удивление. Но и этот нашёлся только потому, что в машине стационарный сканер. Так бы хрен нашли.

— Ни украсть, ни покараулить. — Самодовольство сочилось, хоть на хлеб намазывай.

Яков был прав. Длинноволновый передатчик, который был абсурден в роли «жучка», сработал на ура. Наука и магия кроют голую науку как бык овцу.

Машины разворачивались, разбрасывая застывшую землю по снегу, пачкая его, как и всё, к чему прикасался Андрей.

На базе тем временем прогревали моторы.

В наушниках транслировалась тема с золотом. Андрей, недовольный тем, что несмотря на подавление эмоций, Николай сохранил ядро личности и молчал в ответ на вопросы, начал применять физическое воздействие.

К счастью, присутствующий маг, который попытался прижечь руку, напоролся на холод цепочки, связывавшей браслеты, и помня о негативном опыте, соврал, что он не может.

Это была победа. Маленькая.

Слишком маленькая.

Андрей, стеснённый в пространстве, не был стеснён в фантазии.

С каждым его действием я и не только я убеждались в том, что он — мразь. Умный, услужливый, хитрый, изворотливый, но — мразь.

Финалом был выстрел в плечо, который Николай смог удержать только потому, что заранее был накачан обезболивающими средствами.

Андрей грязно выругался, когда понял, что испортил обшивку в салоне.

— А может, это наручники на него так действуют? — Снова голос мага. — Я вообще оглох в них. Как депривация сенсорная.

— Сними.

— Андрей, может не надо? А вдруг?

— Твою мать. Кто командир, ты или я? Я ему ствол к виску приставил. Снимай!

— Алексей, по машинам. — Голос Карасёва выдернул меня из этого радиоспектакля.

В наушниках меж тем дрожание металла об металл выдавало нервозность мага, который пытался перекусить цепочку. Николай пока держался, отводя врагов от базы.

Забираясь в салон, и возвращая автомат из-за спины в руки, я смотрел на лица тех, кто был со мной. Сейчас было можно снять забрало, и обнажить душу.

Звук перекусываемой цепочки я пропустил. Таня — нет. Она вздрогнула, как будто освобождаясь сама. Чувствуя чужую боль.

Я же услышать только визгливое Андреево «Бей!!!», когда он понял, что сделал. Впереди под нависшими облаками полыхнула короткая зарница.

Молния из земли в небо. Короткая, злая, слишком прямая, чтобы показаться естественной.

— Гони! — Против воли закричал я. Если бы мог — сам крутил бы педали.

Жучок молчал. Неудивительно. Сжечь его — осьмушка импульса. Николай там один. Если повезло — в первой машине нейтрализовал всех. Если совсем повезло, успеет ударить по второй первым. И нельзя вмешиваться. Только наблюдать и добить… спасти… конечно же спасти, выживших.

С первой машины запустили квадрокоптер. Тяжёлый, неуклюжий, он летел впереди, повинуясь сигналам из трясущегося вездехода и транслировал картинку.

— Что там? — Толик ехал с нами. Не пустить его было невозможно.

— Пока снег. Они далеко умотали. — Голос специалиста из командного отделения Карасёва был бесстрастен. Почти. Он понимал, что на кону.

— Вы не молчите, — я не мог даже обнять парня, и это было всё, что мог сделать для него.

— Да. Разумеется, товарищ майор. — Надо же, узнал. Машину тряхнуло и забрало упало само, как будто по команде.

— Есть, пять с половиной километров. — И дальше полушёпотом. — Чего они сюда попёрлись, тут же болотина?

Его услышали. Сбавили скорость, что стало совсем невыносимо.

— Что там, что видно?

— Тела. Считать дым мешает. Машины повреждены, горят. — Это было как голос Озерова при комментировании матча. — За одной из них прячется человек в камуфляже. Стреляет. Не вижу куда, попробую снизиться.

— Папа?!

— Не вижу, простите. Либо прячется, либо я туплю. Тут ещё управление срывается. — Дрожание в голосе, как будто пилот непосредственно там, пытается переломить ситуацию. — Большая напряжённость электромагнитного поля. …ля!..

— Похоже, Николай жив, и его магия ссадила аппарат на землю. — Констатировала Татьяна. Не потому, что мы не поняли сами, а скорее — закрепить, что все поняли одинаково и не будут делать глупостей.

Впереди показались клубы дыма, поднимающиеся из-за горизонта. Ещё немного.

Впереди идущая машина пошла юзом и перевернулась. Мы едва затормозили. Высыпали наружу, подбежали, помогли выбраться сгрудившимся в кучу людям внутри.

— Теряем время! — Толик. Я понимал его нетерпение. Но… Опять это проклятое «но».

— Таня, Сергей — остаётесь. Мы — туда!

Старлей козырнул, не отвлекаясь от попыток перевернуть машину. Сервомоторы его бронекостюма надсадно выли. Видимо, всё внутри пойдёт под замену. Я вздохнул на бегу — Яков его порвёт.

За мной бежал Толик, которого я попросил держаться на несколько шагов позади, и который постоянно пытался меня обогнать — молодой, горячий, хоть и неуклюжий в бронежилете. Рядом с ним держала темп Настя. Как она умудрилась забраться в машину, кто её позвал — для меня загадка. Её не должно было здесь быть. Она должна была оставаться с пациентами.

Взвинчивая темп, отложил — потом додумаю. Ноги уже болели. Отсутствие тренировок в последние дни вернуло долг сторицей. Впереди три разряда под углом поразили небо.

— Коля! — Звериный рык заставил Татьяну рявкнуть на меня.

— Ты не ори так. Мы чуть машину не уронили. И не лети как оглашенный, там с базы борт дёрнули — прикроют.

Да уж. Тридцатимиллиметровая спарка кого хошь прикроет. Лишь бы понятно было, куда стрелять.

— Есть! Перевернули! — Раздался в наушниках победный крик как раз перед тем, как над головой заревели лопасти вертолёта.

— Эй, пехота, подвезти?

— Не надо, дольше садиться и взлетать будешь. Посмотри сверху, что там вообще?

— Легко! — Совершенно не по Уставу ответили вертолётчики.

Ещё минута бега и ответ радует своей определённостью.

— Садимся. Мужчина, в гражданской куртке. По виду ранен или истощён. Идёт в сторону лежащего около машины без окон и лобовухи тела в камуфляже. Других выживших не видим.

— Принял, спасибо. Не подходите — дайте сигнал, отзовите мужчину к вертолёту, посмотрите ранения.

— Вас понял! Действуем.

Ещё минута или полторы — я потерял счёт времени, в глазах были только появившиеся в снегу корпуса машин как силуэты сожжённых танков под Москвой, и белое покрывало, на котором мы расписывались грязными следами.

— Мужчина не реагирует. Точнее — отмахнулся!

— Не провоцировать. Не проявлять агрессию! Я уже на подходе.

Правая нога подломилась некстати. Уже не бежал — ковылял. Видел Николая, который медленно, удерживая левой рукой правое плечо, брёл к выгоревшей машине.

— Коля-а-а-а-а!

— Па-а-а-а-па-а-а-а! — Сзади. Всё-таки работа в мастерской — это не тренировки. Толик здорово отстал.

Насти и видно не было, если вообще не повернула назад.

Брат не слышал. Реакции не было никакой.

Оставалось только ковылять и надеяться, что ничего не зашло слишком далеко.

Он наклоняется над чем-то видимым только ему. Становится на колени.

Ещё десять шагов. Ещё пять. Уже слышу.

— Живи, скотина! Ради детей — живи!

Молнии слетают с левой руки, прижигают раны на теле лежащего Андрея.

Ещё пять шагов. Я вижу открытые глаза.

— Ты всегда был наивным идиотом. — Булькающий шёпот, который сейчас звучит громче органной фуги. Такой знакомый щелчок. Такой ненужный на этом снегу.

Последние три шага, падаю на снег, сбивая брата, щит которого держит вокруг себя положительную температуру и захватывает злорадно ухмыляющегося умирающего человека. Рука разжимается.

Я ползу, разгребая локтями снег, чтобы закрыть броней…

Удар по ушам, проваливаюсь в бессознательное.

Дальше, как в дурном фильме с порванной плёнкой.

Стоящие мальчик и девочка. Костюм волка наслаивается на камуфляж, поверх которого есть разгрузка, но нет бронежилета. Протяжное «Лёшенька», такое родное, но такое жесткое, как проглоченный ёршик для посуды рассыпается под ударами короткого «Отец?», уступая место беспощадному «Кто?»…

Подзатыльник «Наська, дура»… Или это из той, тогдашней жизни?

Колени в грязи, женщина на четвереньках с руками на теле мёртвого мужчины. «Дыши, …, ты мне … ответил». Нет, этого не бывает. Так не ругаются девочки в костюмах лисичек.

«Осколки, три в голове, я преклоняюсь…» Это же мушкетёр… он отлично фехтует… я помню, здесь, в палате… Месяц… год… назад…

«Папа… прости..» Где папа? За что прощение? Ну упала… ну испачкала костюмчик… постираете…

Темнота… Хорошо… Никого…

Глава 17. Декабрь 2017. Нижегородская область.

Сухие строчки результатов расследования и указа Президента, переданных мне Сергеем на ознакомление, царапали глаз. Неделя общения с очень въедливыми людьми, которые с разных сторон расспрашивали о происходившем, повторяли вопросы, менялись, исподволь взрываясь перекрёстными диалогами, высосала все душевные силы. А если учесть, что первый допрос — «называйте это беседой» — произошёл уже через двадцать минут как я открыл глаза...

Но докопаться было не к чему. Мелкие нарушения с нашей стороны, спрямление углов, неформальные связи и другие недочёты, конечно, можно было бы натянуть на неполное служебное, если бы ставилась такая задача, но её не было. Важнее было понять, что произошло.

«В нарушение… системно злоупотребляя… с целью личной наживы… недостойно… рассмотреть возможность… расформировать в срок… провести персональные… усилить структуру… с понижением звания… передать пенитенциарным органам… обязать обеспечить контроль… возложить исполнение на генерал-лейтенанта Тюрина А.А.»

Дошло не сразу.

— Ты тоже?

— Нет, только он. Ну и лейтенантам по звезде выдали. Остальным плюс два оклада и плюс месяц отпуска «когда-нибудь».

Сожаления в голосе я не услышал. По моему мнению, Сергей и этими-то звёздами тяготился, принимая их только как необходимый инструмент, позволяющий говорить с другими на равных, сокращая время, необходимое для погружения в материал.

— Хорошо бы ещё, чтобы между вами не втиснули контролёра. А то видишь, какая кака с маком рисуется…

— Сложно не согласиться, — уклонился он от прямого ответа. — Но и их… понять можно. Вкладывались, создавали условия, и оказался наш отец не отцом, а с…

— Думаешь, внедрят?

— Я бы внедрил, — честно признался Сергей, чуть пожимая плечами.

По здравому размышлению я и сам гадал, почему нет у нас комиссара. До текущего момента считая, что с этой ролью хорошо справляется как раз полковник.

— Сейчас ещё с этими что-то делать придётся. Интеграция, отсев, контроль, сдача солдат под трибунал, а магов в изолятор.

— Серёж, у меня такой вопрос. Вообще обсуждалось какое-то решение, что делать с магами-ренегатами и теми, кто не хочет следовать общим установкам? На всех браслетов не хватит, да и законодательство отстаёт. Ну и самое страшное, а если маг — рецидивист, неисправимый?

— Что ты предлагаешь? — Чуть резче, чем нужно вскинулся он.

— Ничего. Но в бою у нас «а ля герр ком а ля герр», а после боя? У нас ведь мораторий. А он на всех распространяется.

Сергей помолчал, лицо тем временем было как будто он доедал четвёртый лимон.

— Умеешь ты, майор, настроение испортить на весь день.

— То есть, ответ «нет»?

— Ответ «да, обсуждалось», но наши рулевые пересрали, что если санкционировать утилизацию, — он медленно двигал карандаш по столу, пытаясь найти ему место, иллюстрируя неопределённость, которая возникла в правовом смысле, — то хрена лысого ты живьём отступников возьмёшь, а если нет — то к какому больному месту прикладывать их содержание.

Сергей поднял на меня глаза, в которых отражался вопрос «понимаешь, кто крайний?»

— Поэтому контролёров можно не ждать… — резюмировал я. — Никому не захочется принимать окончательные решения такого плана.

— Сечёшь фишку. — Карандаш занял своё место без места, оставшись лежать как элемент хаоса. — Но мы с тобой об этом не говорили.

— Музыкой навеяло, — процитировал я поручика Ржевского из дверей.

В медкорпусе царила тишина. Но, едва я успел нелепо ударить ботинками о коврик, сбивая снег, как из ординаторской выбежала Настя и, обняв, уткнулась головой в грудь. Я понял — без изменений. Как и вчера… и позавчера… и почти неделю назад.

Вышел Горячев. Устало кивнул — нужно будет с ним «поругаться», в его возрасте мучить себя круглосуточными дежурствами — опасно. На мой немой вопрос скосил глаза на Настю, пожал плечами.

— Совсем ничего?

— Алексей, ночь прошла. — Горячев понимал меня, но от однообразных вопросов уже устал. Хотя и понимал меня. — Мы все идеи буквально в первые дни выплеснули. У меня нет понимания, почему он не хочет выходить из этого состояния.

Ни у кого не было. Ран было много, но мелких, три осколка в голове, череп не пробит. Настя оказала первую магическую помощь на поле боя, затянув раны и заставив организм вытолкнуть осколки. Кровопотеря — серьёзная, себе он пулевое ранение не смог прижечь, но частично восполнили переливанием прямо там, благо, моя кровь подошла идеально.

Кома не отступала. При этом она была со странностями, Николай не метался, но как будто переживал что-то всё это время.

— Что за шум, а драки нет? — Дверь отворилась, впустив раскрасневшихся с мороза Татьяну, Алию и Марата.

Таня мазнула взглядом по нам с Настей, тепло улыбнулась моей племяннице. Дождалась какого-то ответа, повернулась к нашему светилу.

Отец и дочь обстукивали обувь, обметали её веником, как будто ходили не по дорожкам, а мерили сугробы. Наивная детская мысль, неуместная здесь и сейчас, заставила фыркнуть.

Настя отстранилась. Подошла к прибывшим, забрала одежду, чтобы развесить на крючки.

— Идёмте.

В палате царила атмосфера обречённости. Никто не верил в исцеление, но признавать этого никто не хотел и не мог.

Наши сенсоры были последним шансом. Вера вчера испугалась, сжалась в комочек, и ни слова не говоря, сидела, пока дед не увёл её из палаты.

— Вместе или по очереди? — Марат был очень внимателен к дочери.

— Давай сначала вместе, потом поочерёдно, и сравним? — Он очень серьёзно кивнул, дожидаясь этих слов.

После «эмансипации» он нашёл радость в наблюдении, как Алия растёт над собой.

Вот и сейчас.

Смотреть как работают сенсоры было скучно. Но, если быть внимательным, то можно уловить лёгкое подрагивание губ, тремор пальцев, на мгновение расширяющиеся глаза.

От наблюдения отвлёк стук двери. Извиняющийся за опоздание голос Бориса, его чуть неуклюжий топот и падение веника немного сбавили напряжение и заставили улыбнуться.

Эта нарочитость характеризовала парня. Дальше он прокрался не хуже мыши, привидением возникнув в дверном проёме. Обменялся кивками со мной и Горячевым. Также одними жестами спросил и принял ответ о происходящем.

Хорошо быть мужчиной. Пять-шесть движений головой и слова даже не нужны.

— Я думаю, второй проход не обязателен, — резко, чуть сбивчиво выгнал тишину Марат.

— Я тоже, — поддержала Алия, что-то рисуя в блокноте.

Мы молчали, не подгоняли. Как будто боялись, что лишнее слово всё изменит.

— Его беда в том, что в нём заперто ещё семь… — Марат подбирал слова, чтобы не увести идею в сторону.

— …эмоциональных личностей. — Завершила за него дочка.

— И они, лишённые возможности обратной связи…

— …варятся в депривационном котле, постоянно испытывая последнюю сильную эмоцию, которую…

Настя с плачем выскочила за дверь. Пытаясь стать врачом, она никак не могла напитаться тем самым здоровым цинизмом, чтобы отделять себя от пациента.

Тем более такого…

Слов не хватало. Какие слова, когда лежащий в коме человек в петле эмоций, отражающихся от стен внутренней тюрьмы, переживает последний акт предательства и боли?

Я уверен, что каждый, хотя бы на миг представил себя на этом месте. Я — да… Зверь, лежащий у кровати — как это напоминало другое помещение вечность назад — посмотрел на меня с поддержкой. «Я выведу, не бойся».

Слова закольцевались в голове. Вывести. Не бояться. Как те эмоции из разрушенного кристалла. Освободить, не удерживать.

Понял, что слишком ушёл в себя, когда пошатнулся и вынужденно переставил трость в поисках опоры.

Тишина была нарушена, и этим воспользовался Борис.

— Ну так давайте вернём их назад. — Предложение, достойное Веры. Простота и конкретика.

— Ты дур?.. — успела ляпнуть Алия, покраснела, опустила голову. — Это я дура.

Два шага, рука в руке. Неуклюжая забота.

— Иногда нужен дурак, чтобы короли услышали голос разума. — Марат смотрел на них обоих и понимал, что у него скоро может появиться и сын.

«Искренне прошу, смейтесь надо мной…» — играла в голове услышанная когда-то песенка. Шапка с бубенцами Борису не шла, но шутом он бы мог стать первоклассным.

Настя, всё ещё шмыгающая носом, вернулась в палату.

— Даже если мы придумаем, как открыть эту клетку, у нас ещё будут вопросы — как вернуть их «домой», как отфильтровать одно от другого, — её голос был как у адвоката дьявола на средневековом процессе канонизации, — освободить их от негатива и… защититься от магов, которым вернутся способности и которые разом получат весь набор эмоций, да ещё и с добавками в виде страха и боли, — она вздрогнула, вновь осознавая, что сделал её отец, — которые наложились во время изъятия.

— Это уже ремесло, — легкомысленно отмахнулся Борис. — Главное, что к стратегии вопросов нет.

— Ты мне сейчас «мудрого филина» из анекдота напомнил, — рассмеялся Горячев. Про мышек, которым он посоветовал стать ёжиками.

Я помнил его. «Я не тактик, я — стратег».

Но тактиков у нас было достаточно. А вот в стратегию могли не только лишь все…

Неожиданно пропиликали коммуникаторы. Четыре человека синхронно сунули руки в карманы. Таня, я, Марат, Алия…

На приглушенном фоне экрана чернело требование прибыть в тактичку за подписью Тюрина. Срочно.

Около КПП было необычно много людей, но времени рассматривать всех и каждого не хватало. Было ощущение, что к нам прибыло пополнение, но, насколько я помнил, раньше люди появлялись по одному, по двое, сами собой возникая на базе, связанные с кем-то из уже присутствующих, обкатанных в боях или связанных профессиональным братством.

В тактической комнате было опять-таки людно.

Антон Афанасьевич с новыми погонами, Сергей, довольно улыбающийся, как кот, который знает, что ему положена огромная миска сметаны и такая же мясных обрезков, чуть недоумевающий Ярослав, не знающий, куда пристроить руки. Наособицу — Маргарита, разрывающаяся между долгом и чувствами, обретшая и потерявшая. Собранная, рабочая, с болью.

Стоящий у окна широкоплечий мужчина в отутюженном кителе с капитанскими погонами и идеально сидящей фуражке, чуть вздрогнувший при хлопке двери. Одно плечо смутно знакомо выше другого. Отросшие сверх уставной длины волосы, казалось, что-то скрывают. Пальцы выбивают на подоконнике «Турецкий марш», безбожно фальшивя.

Нервы.

— Товарищи офицеры, — торжественно начал Сергей, и мужчина повернулся. — Капитан Кошкин.

— Здравия желаю, — поднёс он правую руку к виску. — Капитан Кошкин для продолжения несения службы…

— С возвращением, сынок. — Тюрин первым шагнул вперёд, раскрывая объятия.

Он не мог не знать, кто в комнате, поэтому жест был явно направлен на вновь прибывших, чтобы мы не натворили глупостей.

По-мужски расцеловавшись в обе щёки, Антон Афанасьевич отпустил Ивана, который первым делом шагнул ко мне, протягивая руку.

Отдав трость машинально принявшей Татьяне, я сделал шаг, повторяя жест генерала. Кощей с радостью переключился в новый регистр. Неуклюже сбив его фуражку головой, я прошептал.

— Сволочь ты… Штирлиц недоделанный!

— Работа такая, — вернул он мне с процентами.

С руками на плечах друг друга, мы держали взглядами глаза, не обращая внимания на слёзы. Затем, как по команде, снова обнялись.

— Я счастлив, что мне не придётся с тобой… — я не договорил.

— Я тоже, Лёш. И что не пришлось…

Приветствие Татьяны было не менее эмоциональным. Забыв о трости в руке, она умудрилась треснуть ею по спине капитана, на что он заметил, что заслужил, да. Но никому не мог признаться, так как опасались крота на базе. Во всяком случае, Андрей хвастался.

— Прошу садиться, —когда поздоровались и Марат с Алией, махнул рукой Тюрин.

Заскрипели стулья. Кофе на этот раз был не положен. Сидели насухую.

— Теперь мы можем объяснить происходящее. По нашей с Сергеем просьбе Иван, находясь в госпитале, принял предложение вербовщиков альтернативной команды. Это не было шпионажем в прямом смысле слова, его задача — агент влияния и человек, который сможет составить характеристики на всех и каждого.

— Ого, а вы не сомневались в провале того проекта. — Алия к субординации относилась как к слову на букву «С».

— Здесь спасибо Сергею Степановичу, он меня убедил. Хотя, не скрою, мне было очень жаль терять Ивана и ещё больно было не дать ему исцелиться после операции.

Ожоги. Если «шрамы украшают», то ожоги всегда только уродуют… Я стиснул зубы, чтобы не сказать ничего вслух.

Капитан заметил, и выступил в защиту командиров.

— Это был на самом деле великолепный крючок, на который, как они, — Иван дёрнул головой в сторону, — думали, меня зацепили. Обиды, обещания, наглядное доказательство. Тут даже стараться особо не нужно было. — Его улыбка была совершенно искренней. — И это позволило пару раз сыграть в «великодушие».

Я понял его. Эпизод в торговом центре и сцена в Краснодаре. Цельный образ человека, обиженного на Систему, но сохраняющего привязанности к отдельным людям.

Станиславский нервно курит у чёрного входа.

— А сейчас? Ты сбежал? Вернулся? — Таня. Слегка наивна, не видит всей картины.

— Нет. — Он закрыл глаза. — Я привёл тех, кто не успел замараться.

Не только она. У Алии тоже отвисла челюсть. Марат закрыл глаза и сделал медленный вдох. Он понял, зачем их с дочерью вызвали.

Двадцать два человека. Трое магов. Один из них целитель, похож на Михалыча, двое — маг и батарейка, та самая пара, которых мы совместно спасли от жертвоприношения. Солдаты — в большинстве с перекрученными судьбами. Но верность Родине сохранили. Может, слишком глубоко в душе, но для этого и нужны будут наши сенсоры.

Марат только поморщился, услышав о роли детектора лжи, а с Алией пришлось «повоевать», как ни странно, ближе всего ей пришлись доводы Маргариты, которая совершенно по-простому сказала, что лучше выбросить одно плесневелое яблоко сразу, чем каждый день по очереди выбрасывать все и, в конечном итоге, сжечь корзину.

Такая образность оказалась доходчивей слов о долге и необходимости.

Тюрин незаметно кивнул Звягинцевой, и она вернула ему благодарность.

— В общем и целом, товарищи офицеры, должен сообщить, что на текущий момент куратор альтернативного проекта, — Антон Афанасьевич решил сам донести нам политическую обстановку, — несмотря на то, что остаётся в публичном поле без каких-либо изменений в должностях, влияние потерял практически в ноль.

— Проект признан бесперспективным, в столкновении с Николаем утратил не только руководителя, но и заместителей по военной и по магической части. Тем самым полностью утратил цепочку командования и трансляции приказов. А также обратную связь.

Ну да, негоже небожителю с капитанами и майорами общаться. Да и люди уровня Андрея не один год в шакальих должностях обкатываются, кого попало не назначишь.

— Кроме того, нам поручено ассимилировать участников проекта с целью привлечения к защите Родины. — Высокопарно, на мой взгляд, но если это будет зачитано потенциальным кандидатам — то должно выстрелить.

— А… там же разные люди? — Таня высказала вопрос, который тревожил всех.

Мы не были образцом Закона и Справедливости, но с той стороны с этим обстояло совсем больно.

— Что по людям, Вань? — Сергей Степанович задал вопрос, который они явно уже проговаривали, в том числе и как основу сегодняшнего появления капитана на базе.

Иван понял вопрос Карасёва, поднялся, поправил практически идеально сидящий китель. Видно было, что ему доставляет ощутимое удовольствие носить форму и чувствовать себя в строю. У доски с маркерами он на миг задержался, выбирая нужные цвета.

— Примерно двадцать — двадцать пять человек, в числе которых нет ни одного мага, после формального наказания могут быть зачислены на низовые должности. — Зеленый маркер нарисовал внизу прямоугольник среднего размера.

— Мало. — Сухо откомментировал Тюрин.

Иван воспринял, как упрёк себе.

— Увы, люди разные. Очень. И так как здесь, с ними не работали.

Антон Афанасьевич поморщился, понял, что его реплика была лишней, махнул продолжать.

— Ещё около сорока пяти человек должны быть наказаны не только формально, но и реально, с условным сроком и чем-то вроде штрафного батальона. — Оранжевый прямоугольник рос над зелёным. — Что отягощает ситуацию — среди них пятеро магов.

Да уж, если для простого бойца можно дать шанс искупить и проконтролировать его, то с магом вопрос становится очень жёстким. Изолятор, браслеты — доверия к системе не добавят, а доверять тем, по кому тюрьма плачет, и кто может щелчком пальцев сжечь отделение…

— И около тридцати человек — однозначные преступники. Три мага, очень сильные. Беда в том, что вот эти сорок, — он ткнул маркером, — они ведомые, и если мы не успеем, то… — Иван нарисовал коричневый прямоугольник и закрасил оранжевый косыми тёмными линиями.

В груди стянуло мокрой кожей. Оставалось только на солнце выставить и алга…

— У них есть лидер? — Маргарита, не потеряла себя. Умница.

— Да. — Сожаление, передавшееся всем. — Было бы проще, если бы… — Капитан Журавлёв. Не сказать, чтобы мразь, но идеальный психо и социопат. Есть пара подручных, эти — эталонная сволочь, если бы не… — он покрутил пальцем, формулируя название для событий, не придумал, — я бы, наверное, организовал несчастный случай.

— И завалил бы всю работу, Вань. — Ярослав смотрел печальными глазами, понимал, чего это всё стоит.

— Ты не понимаешь, — Иван покачал головой из стороны в сторону. — Последние пополнения они специально кровью вязали. И до нас бы добрались.

— То есть, времени у нас ещё меньше, если мы не хотим войны. — Тюрин сформулировал за всех. И от него последнее слово прозвучало как ледяной выдох, разом выстудивший комнату.

— Верно, товарищ генерал.

— Чем они располагают?

— Штатное вооружение усиленной мотострелковой роты.

Я попытался вспомнить. Легкая бронетехника, тяжёлые пулемёты, ПЗРК. Хоть артиллерии нет. Хотя её с успехом заменят маги на ближней дистанции.

— Ярослав Васильевич, готовьте операцию по… умиротворению. — Тюрин очень аккуратно подбирал слова. — Сергей Степанович, прошу вас сформулировать обоснование для тех, кто колеблется… Алексей Николаевич, — в голосе прорезалась печаль, — вам совместно с Иваном Станиславовичем предстоит… выбраковка…

А вот и солнышко на мокрую кожу. Зверь лежал, опустив морду. Что было больнее всего, он не протестовал, не выл, не скалил зубы.

Вместе со мной был готов. Или я был готов, а он только принял?

Вышли.

Наверное, нужно было поймать Ивана и начать свою психообработку выслушиванием характеристик Журавлёва, его подручных, ядра «коричневых» — ну и цвет Кощей подобрал, специально что ли? — но я не мог себя заставить. Это бы превратилось в отработку разрешения на убийство. Раньше срока сделало бы меня палачом.

Я вспомнил своё гордое «готов… грех…» и понял, что и принять — потерять себя, и передать не могу, не на кого взвалить.

Иван понял по-своему. Догнал.

— Я, наверное, как снег на голову. — Чуть виновато улыбаясь.

— Да нет, я очень рад тебя видеть. И, наверное, даже каких-то дел нет, которые подвинуть было бы нельзя.

— Я понимаю. Тебе противно то, что придётся делать?

— Вань, пока тебя не было, очень многое произошло. И то, что предстоит сделать с твоей «коричневой чумой», — я намеренно избегал имён, — не самое худшее. Оно хотя бы проще всего. Есть приказ, есть цель.

Он молча шагал рядом со мной.

— Ты хочешь найти варианты?

— Нет. Да. Не знаю. — Я не тянул. — Бери любой ответ или все вместе. Не ошибёшься.

— Лёш, там нет вариантов. Поверь.

— Я верю. Но… я обещал, что буду помнить даже таких.

— Я могу забрать это твоё обещание? — он сделался необычайно серьёзным.

— Нет.

— А Тюрин?

— Нет.

— Хреново, чо.

— В самый раз. Иначе, ты представляешь…

Он представлял.

— Я был бы счастлив иметь такого брата.

— Это опасная работа, Вань. — Я отвернулся и пошёл в свой… наш с Татьяной отсек.

Зверь семенил чуть в стороне, прыгая по сугробам, но не оставляя в них следа.

«А ведь ещё только полдень», — некстати проснулось подсознание.

Глава 18. Декабрь 2017. Нижегородская область — Краснодарский край.

— О чём вы с Иваном говорили? — Таня, вешая куртку, повернулась спиной.

— О чём же могут говорить два мужчины? Разумеется — о женщинах.

— О! И как, было что сказать?

— Было, конечно!

— А мне расскажешь? — Она прыгала на одной ноге, снимая зимний ботинок с высоким голенищем. Красиво.

— А ты не сдашь меня, — заговорщический шёпот заставил Татьяну расхохотаться впервые за столько времени. Ямочки на щеках, чуть сощуренные глаза. Я впитывал образ, заполнял себя им.

Зверь прыгал рядом, повторяя её движения.

Нежданный праздник. Тем ценнее.

Наконец, ботинок поддался, и девушка порхнула ко мне, чтобы усесться на застеленную кровать. Я обнял её, мы прижались лбами и дышали в унисон.

— Лёшка… — короткий выдох. Пауза между ударами сердца.

— Ты только завтра… — пауза… пауза… пауза… — не старайся быть… лучшим.

Быстрый взгляд на умостившегося за нашими спинами Зверя.

— Лежит. Смотрит. Морда на лапах. — И взрыв. — Скажи хоть что-нибудь…

— Тань. Ты же знаешь. — Виновачусь, прячу глаза.

— Знаю! И ты знаешь! — Два кулачка стучат по груди. — И ты… обещал.

Обещал.

Прижал сильнее. Не ответ. Не уход от ответа. Но слова будут пусты.

«Как череп труса, катаемый прибоем». — Метафора из какой-то старой фантастики влезла в момент. Убийственно точно. Убийственно зря.

Подсознание, любимое и ненавистное. Что бы я без тебя делал.

Неожиданная подсказка. Не быть трусом.

Прижал ещё сильнее. Получил в ответ то же самое.

Упали подремать, не раздеваясь, сбросить излишек напряжения. Зимняя сиеста.

Сон был без снов. Просто полтора часа недеяния. То, что нужно перед принятием решений. На коммуникаторе был запрос от Насти, несрочный, и маркированный тремя восклицательными знаками от Якова.

Придётся отложить обед. Нина, конечно, обидится, но потом будет рада покормить отдельно, особенно, если Толика заставлю не кусочничать, а прийти нормально поесть.

Принялся облачаться в свои экзокопыта. Яков их чуть подтянул и откалибровал. Заставил меня в них даже попрыгать. Показал, где они разболтались и почему. Вздохнул, что не надавил на меня раньше, чтобы проходил сервис раз в неделю.

Я вздохнул в ответ.

Сейчас он зачем-то зовёт, ещё и «аллюр три креста».

Двери в мастерскую были закрыты, мороз и ветер заставили экономить тепло, так что даже вечно горячий цех стал оставлять его внутри.

Раз-два-три. Уставной стук, который Яков терпеть не мог. И едва слышный за шумом внутри голос.

— Заходи!

На этот раз занавеска ничего не скрывала. В огороженном пространстве красовалась небольшая боевая машина, чем-то напоминающая БРДМ, но с вынесенной назад явно необитаемой башней, оборудованной тридцатимиллиметровой спаркой.

Что-то в ней мне казалось неестественным, и только сделав ещё пару шагов, я понял, что она состоит из практически цельного куска керамопласта, на который аккуратно развешены элементы пропитанного спецсоставом кевлара.

Пушка тоже была как будто ненастоящей, но делать выводы и разрушать состояние Чуда не хотелось абсолютно.

— Нравится? — Вывел меня из этого состояния Яков.

— Не то слово.

— На двоих. Хотя и тесновато. Движок, РЭБ, боеприпасы, батарейки.

— Волшебник!

— Толяну спасибо надо сказать. — Яков поймал взглядом парня, который «растачивал» элемент доспеха. — Он со своей способностью буквально по атому слои снимать, здорово мои силы и время экономит.

Мой племянник, вслушивавшийся одним ухом в разговор, зарделся. Немного резче, чем стоило бы, отвернулся, и латный нарукавник покатился по полу.

— Ну что ты ляжешь — будешь делать. — Словами из позатой жизни, смеясь, выругался Яков. — Толик! Ну будь внимательней.

Я знал, что он не сердится, Толик знал, Яков знал, что Толик знает… и так далее, но всё вместе это было настолько уморительно, что мы почти одновременно прыснули.

Когда отсмеялись, я задал вопрос, уже зная ответ.

— Ты из-за этой «шайтан-арбы» позвал?

— Ага, — нисколько не обиделся на название маг. — На завтра возьмёте с собой? Как демонстратор возможностей?

На миг ёкнуло сердце. А вдруг?..

Отогнал искушение.

— А что она может?

— Гарантировано держит фугас стомиллиметровый. Подпрыгивает, конечно, всю ударную волну распределить не успевает, да и не сможет, наверное, если расчёты не врут. — В его тоне не было сожаления. Ну технологический предел. Ну упёрлись. Ну имеет Чудо границы — хуже, если бы нет. — Гранатомёты держит все. ПТУРы — думаю, таких у них не будет. Колёса… — Яков мечтательно прищёлкнул пальцами, — тоже с элементами керамопласта, а каучук сразу составом напитали.

— А движок?

— Электрический, с возможностью подзарядки при ударе. — Он вспомнил о наших экспериментах на Ильясе. — Но автомата на этот раз не хватит. Вози «Шилку» в обозе.

Последние слова услышал вошедший Дёмин, заливисто захохотал. Сквозь смех объяснил, что в программе испытаний была ЗУ-23, которая смела с поверхности машины всё навесное оборудование.

Яков нахмурился.

— Это что, и оптику тоже?

— Ну так не надо под стрелой стоять. Движение — жизнь. — Геннадий Фёдорович считал состояние геммолога. — Яш, не обижайся. Ты — гражданский, хоть и гений. Ты создаёшь великие штуки. А как их применять — это уже мы куролесим.

— Правильно Гена говорит. Нет плохих инструментов, есть люди, которые неправильно их выбрали. — Добавил я.

Яков чуть повеселел, но было заметно, что идея о абсолютной защите его не покинула.

— Ладно, завтра и проверите «инструмент». — Он улыбался, радуясь своему вкладу.

— Дай бог, чтобы не пришлось, — одновременно прошептали мы с Дёминым.

К Насте я не успел. Сергей вызвал голосом, попросил не задерживаться.

У него уже присутствовали Карасёв и Стешин на одной стороне Т-образного стола, и Кирилл с Иваном на другой.

Уселся с торца.

— Ты немногое пропустил. — Полковник сходу взял быка за рога. — И я, и Ярослав предполагаем на основании данных, полученных от Ивана, что и умиротворение, и выбраковка, и идеологическая обработка должны происходить как единое целое.

— Я пока не думал об этом, но звучит резонно.

— И не только звучит. — Сергей набирал темп. — При этом, если мы вторгнемся на территорию базы, то получим и смешанные подразделения согласно боевому расписанию, и невозможность отделить, — он перешёл на тембр, свойственный больше священнику, — агнцев от козлищ, и то, что мы по умолчанию будем интрудерами и отношение будет предвзятым.

Я покрутил ситуацию в голове, получалась гадкая каша. Не расхлебаем.

— Только не говори, что хочешь сначала через мегафон рассказать им, что комиссары врут, а в лагерях ждёт похлёбка, карты, водка, домино?

Мужчины невесело улыбнулись, и я понял, что почти угадал.

— Уже отбросили. Серьёзно.

— И какие предложения на повестке?

— Зайти организовано, колонной, парадной. Предложить почётную сдачу. — Сергей слегка волновался, не веря самому себе.

— А потом ночью шомполами в ухо поколоть? — сформулировал Ярослав общий страх. — Серёж, тебя несёт. То, что мы без решения, не значит, что нужно брать такие решения. Ты же сам себя возненавидишь. — Подполковник замолчал. — А отдашь приказ, костьми лягу, а его, — он дёрнул плечом — не пущу.

Сергей облегчённо выдохнул, и я понял, что мы только что прошли экзамен.

И не только я.

— Гнида ты, Серёжа. — Медленно, почти по слогам, сквозь дрожащие губы выдавил Карасёв. — Не будь я таким же, удавил бы своими руками.

— Товарищи полковники, может, ну его, такие проверки? — Иван пытался пошутить, но я чувствовал, насколько он ошарашен такими разговорами. Уходил с нами он совсем с другими настроениями.

— Отставить сопли. — Чуть более зло, чем стоило, прихлопнул по столу Сергей. — Интеллигенция, мать вашу. У вас под сотню головорезов с оружием и магией в Краснодарском крае неизвестно чем заняты, — он обвёл нас колючим взглядом, — а вы тут в ромашку играете. «Буду-небуду». Не офицеры, а тьфу. Надо будет — и шомполами в ухо, и яд туда же.

Полковник перевёл дыхание.

— Думаете, если Алексей на себя взял ответственность, то вам работы не найдётся? Он сам должен будет взвод под декапитацию собрать, построить, провести? А вы как Пилат, ручки вымыли, и в дамки? Як диты мали. — Уже спокойней завершил он.

— А что мы сделаем? — Ярослав не сдавался, ему на подкорке претила мысль становиться палачом.

— Да всё, Карасёв. Всё вы сделаете! И прежде всего, обеспечите, чтобы ему. — Сергей ткнул в меня карандашом. — Да! Ему! Не пришлось «работать» по сложившему оружие. Ву компрене?!

Наконец, до Ярослава дошло.

Он в стыде закрыл глаза левой рукой. Склонил голову в покаянном жесте.

— Прости дурака.

— Потом посчитаемся. Иван, твоя задача…

— Помогать сортировать, я понял.

— Да нихрена ты не понял. Ты должен быть в стороне, стоять как символ, точка сбора. Если ещё и ты начнёшь выбраковкой заниматься, то доверия нам в принципе не будет. — Сергей разошёлся не на шутку.

Я никогда не видел его таким. Убийственная честность. Отточенные до бритвенной остроты слова. Не щадит даже союзников, заподозренных в глупости. Понять его? Наверное, можно. Простить? А ему нужно прощение?

Нет. Он был похож на Сизифа, который взвалил свою ношу добровольно. И пока он катит этот камень, о нём помнят, он живёт. По-настоящему, не как тень.

Я был восхищён. И напуган.

Неужели это моя конечная точка для эволюции?

Сидели ещё долго. Юра дважды менял кружки с кофе. Чашки — для детей. Коньяк нам не предложили.

За окном быстро нарисовался вечер. Или это баловалось время, ускоряясь ради шутки.

«Чтоб скорей дождаться завтрашнего дня…» — стишок Агнии Барто, про праздник. Праздник, растудыть его в качель.

Спорили, ругались, возносили план на пьедестал, полировали, чтобы одним словом развалить и оттоптаться.

В какой-то момент Юра виновато открыл дверь, впустив Нину и ещё двух женщин-поварих, которые ни слова не говоря, внесли горячую еду, расставили на столах, и вышли. Только растаявший снег на полу — с подносами в руках ноги оббивать неуместно, да тарелки с дразнящим запахом подтверждали «да, не галлюцинация».

Пятнадцать минут и снова споры.

Иван не без труда, но принял правила. И из его идеи выросло общее согласие. Не сразу. С боем. Но лучше всё равно не получалось. Никак. И это было плохо.

В половину второго прозвенел сигнал тревоги. По заранее утверждённому плану точки выдачи брони и оружия были разнесены, чтобы не толкаться. Сегодня шли все.

Под это дело командование расщедрилось нам на тяжёлый борт, в нутро которого с лёгкостью нырнуло творение Якова, которое затем принайтовали страховочными ремнями. Напускную веселость многих бойцов смело как веником. Если до этого момента и были идеи о лёгкой прогулке, то боевая машина стала сигналом, что всё сложно. А будет и сложнее.

Уже в самолёте я обратил внимание на детские фигуры.

Сердце колотилось сумасшедшей птицей: «Это ошибка». Но разум понимал, что это последний аргумент. Братья Марины садились рядом с ней. Лена и Даша — поближе к нам с Татьяной.

Найдя Коливошко взглядом в тусклом освещении самолёта, я подошёл к нему.

— Серёж, мы так не договаривались.

— О чём ты?

— Не притворяйся. Ты зачем Марину тащишь?

— Она вызвалась. — Он не врал. После вчерашнего — убийственно обнажённая душа.

— И?

— Ни я, ни Маргарита не смогли отговорить.

— А пацаны, их как?

— Отец благословил.

Это было как удар молотком по эмалированному тазу. Прямо в ухо.

Я понял, что ничего не понимаю в жизни. В людях. В их порывах и решениях.

Медленно поковылял с тростью обратно. Спорить — не было слов. Противно засвербел рисунок под кожей.

Психосоматика. Попытался обмануть я себя.

Таня уже грела салон. Даша держала руки на броне, керамопласт не был ей помехой. Наверное, даже без жестов, одним желанием, она бы смогла направить поток.

Люди улыбались им обеим. Проблеск тепла в прямом и фигуральном смысле.

Хороший знак.

Тьфу-тьфу-тьфу.

За неимением дерева постучал себя по лбу.

Я не знаю, как летуны умудрились оторвать нашу махину от земли без ощущения взлёта, но сели мы жестковато. Клацали зубы, защёлкивались забрала шлемов, кто-то закричал «не дрова везёте!», вызвав взрыв хохота.

Защита. Всё правильно.

На лётном поле под Армавиром было иначе, чем в отправной точке.

За всех удивились братья Марины.

— А где снег?

— А вы природоведение учили? — Мигом образовался рядом усатый техник. — Должны знать, что есть разные климатические пояса.

— Так зима же! — Настаивали пацаны.

— Будет вам снег, ночью припорошило. Тут разогнали, чтобы наледи не было, а на полях лёг. Ненадолго. — Успокоил их мужчина.

Получив исчерпывающий ответ, они успокоились, и потащили Марину куда-то вперёд.

Отсутствие снега компенсировалось ветром и влажностью. Хорошо, что я согласился на Танино требование надеть термобельё. Иначе околел бы и в бушлате.

За спиной машин с прожекторами угадывались приземистые силуэты. Значит, всё сработало, значит, поддержка будет. Три автобуса по очереди подкатили к распахнутому зеву транспортника. Вчера совместно решили, что смысла набиваться в десантные отделения БМП — никакого. Проще с минимальным комфортом максимально подъехать, а там всё равно на своих двоих.

Переглянулись с Татьяной. Мелкая дрожь заставляла трость отбивать чечётку на бетоне взлётной полосы.

Погрузились. Поехали. Слева взревели моторы и загорелись фары боевой техники. Нам обещали пару танков и четыре БМП.

Много или мало — узнаем уже скоро.

— Лёш, угомонись. Ты весь на нервах. Нельзя же так. Перегоришь.

Таня была посвящена в план полностью. Не просто «своя роль», но с пониманием. Я настоял, Сергей поддержал: «Иначе рискуем…» Чем рискуем, поняли все. Не брать её — варианта не было.

Я медленно дышал, понижая планку стресса. Помогало. Или это была её рука в бронеперчатке, держащая мою ладонь?

Здесь светало значительно раньше. Сопровождаемые ревущей техникой, мы ехали мимо действительно припорошенных полей с зеленеющими озимыми, едва-едва припорошенными снежком.

— Красиво. — Прошептала Таня. — Ты же местный?

— Почти. Двести пятьдесят на север. И к морю.

— Море. Сто лет не была.

— А на небесах только и разговоров… — я не успел договорить.

— Я тебе «достучусь»! Я тебя и там достану!

— Жена декабриста, блин. Всю каторгу испортишь.

Нестройный смех прошёл волной по салону.

За шутками и смехом чуть не пропустили поворот, после которого должны были двигаться на своих двоих.

Подошли Сергей и Иван, ехавшие во втором автобусе.

— По карте — два километра. Дорога нормальная. Встретит нас поместье нашего владельца заводов, газет, пароходов.

— Скромная хатынка, на полторы сотни рыл… — как-то неожиданно зло сорвалось у меня.

— Хозяин жизни. Он этого достоин, — в тон мне дополнил Сергей. — Не рефлексируем. Двигаемся. Не хватало замёрзнуть. Ты, кстати, на машинку усядься, а то потом тебя тащить всем кагалом придётся, как чучело на масленицу.

— Вот как к такому начальству относиться? — риторически вопросил я, позволяя ребятам поднять меня на борт шайтан-арбы, и цепляясь за оставленные специально для таких случаев захваты.

— С пониманием, заботой и сыновьим послушанием. — Вернул Сергей, мастерски разряжая обстановку. — Всё, погнали.

Гонка была своеобразной. Армейская колонна с женщинами и детьми, впереди — я, как вождь на броневичке, позади — растянувшаяся колонна бронетехники.

Угрозой мы не выглядели, но и не были похожи на зашедших в гости родственников. Именно то, что подготавливали вчера.

На броне со мной возлежал Зверь. Его обманчиво-ленивая поза ничего не значила, он в мгновение ока мог оказаться где угодно, но как символ… Как символ — он был великолепен.

Минуты не считали. Во всяком случае — я. Но, когда перед нами вырос образец трёхэтажной безвкусицы, я захотел отмотать минут двадцать назад и расстрелять это танковыми пушками. Смешение стилей, переход одного в другое, и в довершение аляповатое «дорого-богато», которое кто-то в прошлой жизни называл «цыганский китч».

Моё мнение о кураторе упало ниже точки замерзания. Что бы тут сейчас ни произошло, не жалко.

За двухметровым кирпичным забором, украшенным торчащими металлическими пиками, заревела сирена. На вышки по обе стороны глухих металлических ворот полезли бойцы. Проснулись.

Мне помогли слезть с бронемашины, которая не спешила разворачивать башенку стволами вперёд, демонстрируя миролюбие, хотя сзади, я точно знал, танки и БМП уже нашли себе цели.

Прошёл несколько шагов, чтобы никто не мог обвинить в том, что прячусь за бронёй. Зверь грациозно спрыгнул, пошёл по грязному асфальту, при каждом шаге брезгливо стряхивая несуществующие капли.

Внутри прониклись.

В воротах открылась калитка. Через которую вышли три человека с автоматами.

Это вызвало смешки, и чей-то крик «Мелко, Хоботов!».

Я стоял, не говоря ни слова, ждал, когда остановятся. Десять метров.

Придётся повышать голос. Не хотелось. Но там тоже не дураки сидят.

— Чё припёрлись?

Или всё же дураки…

— Майор федеральной службы безопасности. Согласно распоряжения Президента Российской Федерации… номер… от… Проект… упразднить… принять… обеспечить…

— Короче, Склифосовский!

Нет, определённо дураки.

— Короче: руки в гору, стволы на стол, кто в мокрухе не замазан — имеет шансы, кто замазан — под суд с испытательным сроком, организатору — отдельный процесс.

— Во, это по делу. А если…

— Никаких «если», торговли не будет. Кто не сдастся — будет ликвидирован.

— Майор, ну ты же понимаешь, что у нас техника, оружие, маги. Будет громко. Ещё мы можем трансляцию пустить.

А вот этот совсем не дурак.

— Волокно вам уже перехватили. А радиочастоты — подавили, если не в курсе.

— А чем докажешь, что не врёшь. Ну, про шансы? — Второй. Дрожь в голосе. Тычок в бок от первого.

Я махнул левой рукой. Медленно, в серой броне, в которую он едва втиснулся после чужих харчей, подошёл Иван. Остановился в пяти метрах позади меня. Поднял забрало.

— Я гарантирую.

— Кощей, ты, что ли? — Первый пытается «уронить», превратить в «игру».

— Для тебя — товарищ капитан.

— Мы ж с тобой один хлеб жрали.

— Я после тебя брезговал, прости.

Первый вскинул автомат. Второй и третий заржали. А авторитет-то дутый…

Он попытался было угомонить спутников, но потеряв лицо, это было сделать непросто. Тогда он резко навёл автомат на меня, но выстрелить ему помешал Зверь. Исчезнув с места рядом со мной, в следующий миг он уже валил на спину главаря и держал горло зубами.

Парочка попятилась.

— Выплюнь каку.

Мне не было видно, но я понимал, что шея была прокушена. Какой-то мерзкий вкус во рту не давал забыть о нашей со Зверем связи.

— Мы сейчас… — слова едва долетали до меня. Случившееся с главарём послужило серьёзным маркером, что не нужно говорить то, за что не хочешь ответить.

На вышке расцвёл оранжевый огонёк, тут же исчезнувший в оглушительной яркой вспышке. В воздухе, рядом со мной, висела тяжёлая пуля. Я взял её и, бросив на землю, растоптал каблуком левой ноги.

— Вторую не удержу. И эту-то Даша помогла. — Голос Кирилла в наушнике хрипел, как будто маг воздуха отдал всё, что было в лёгких.

Залёгшие от взрыва «парламентёры» медленно поднялись, и пятясь, утащили главаря во вновь приоткрывшуюся калитку.

Сзади раздался лёгкий скрежет поворачивающейся башенки броневика. Судя по тому, что со второй, неповреждённой вышки, ссыпался боец, Дёмин навёл стволы на его гнездо. Я не оборачивался. Понимал, что смотрят и из окон, в свете начинающегося утра, выглядящих как ртуть.

Кто-то внутри открыл ворота. Медленное движение постепенно открывало внутреннее убранство двора. Точнее, его внешнюю часть. Там, в глубине, были гаражи, была пустующая конюшня, вход в винные подвалы, дома прислуги и многое другое, что гостям видеть было бы ненужно.

Но ведь и мы не гости. Хотя и не видели.

Знали.

Во дворе построились несколько десятков человек. В два ряда, с оружием в руках.

И вроде бы не для боя, но сделай резкое движение — рассыпятся, займут удобные точки. А глаз отмечал их одну за одной. И ещё сколько осталось незамеченных.

— Здесь не все. — Иван. Считает. Оценивает. — Сильно не все. Я не вижу магов.

— Может, они с оружием, маскируются? — Сергей перебирает варианты.

— Нет.

— Хреново. Кто из них тут Журавлёв?

— Здесь нет. И нукеров его тоже.

— А тот, что голос повышал? — Недоверие, пересчёт коэффициентов.

— Это командир одного из взводов. Мелкая тварь. В расход. — Голос Ивана был неожиданно жёстким.

Сейчас его не было среди построившихся. Но были двое его приспешников. Они стояли демонстративно без оружия.

— Парочку под арест, в команду не брать. Отсидят — на все четыре. Хотя я бы предпочёл каторгу.

— Отметил. Что дальше?

Дальше я сделал несколько шагов вперёд.

— Я понимаю, что среди вас есть разные люди. Есть те, кто ошибался. Те, кому задурили голову. И те, кто сознательно выбрал работать с этими людьми. — Имя Андрея не упоминалось сознательно. Расчеловечивание в полный рост. То, за что мне морально нахлещет по щекам Татьяна.

В рядах началось шевеление. Люди узнавали себя.

— Сейчас мы от лица Российской Федерации, — движения стали интенсивней, «небесный мандат» — это не просто вооруженные люди. — Предлагаем вам искупить свою вину. Сдать оружие, принять наказание. Не замешанным в военных преступлениях шанс искупить кровью.

— Штрафбат, что ли?

— Практически. Только мы все — штрафники. — Волна ропота была практически заметна.

— Первое ранение — сокращение условного срока. Второе — списание. Третье — восстановление звания и государственных наград.

— Сурово! — Тот же голос.

— Иди сюда. Покажу что.

Голос замялся. Ему очень не хотелось выставляться перед строем. Но пересилил себя. Автомат не оставил, закинул на плечо. Подошёл немного в развалку, демонстрируя независимость. Встал в пяти шагах. С опаской покосился на Зверя. Тот не удостоил даже взглядом.

Собрался.

Я задрал штанины. Поочерёдно.

— Вопросы?

— Никак нет, товарищ майор! — Он хотел как можно быстрее вернуться к своим.

— Встать в строй!

Обратно он двинулся, чеканя шаг, как на плацу. Остальные ещё шептались и переглядывались, пытаясь понять, что их товарищ увидел, но оттуда было не разглядеть. Ждали, пока вернётся.

Выждав ещё пару минут шепотков, я задал последний вопрос.

— Нужно ещё время?

— Никак нет, товарищ майор, синхронно проорали несколько десятков глоток.

— Колонной по одному, торжественным маршем, сдать оружие.

Всё-таки есть что-то завораживающее в том, как взрослые мужчины формируют строй, как одновременно выполняют команды, как шагают маршем.

За мной уже расстелили покрывало, на которое назначенные Карасёвым бойцы укладывали полученное оружие. Я не оборачивался, приветствуя воинским салютом проходящих. Трость Зверь держал в зубах.

Ноги ныли, но показать слабость сейчас было невозможно.

Дождавшись, когда последний боец промарширует мимо, я позволил себе опереться на спину своего Альтер-эго, чем вызвал вал голосов за своей спиной.

Пусть смотрят.

Ты — страшный человек, Топорков. Прошептал мне в наушник голос Сергея.

И только сейчас я позволил себе ответить, поймав его взглядом.

— В очередь, Серёжа, в очередь.

Глава 19. Декабрь 2017. Краснодарский край.

Где-то в наушнике голос Карасёва принимал капитулировавших, и распределял их, оставляя под надзором, но без назойливого внимания, давая понять, что мы видим, но не давим. Есть, что сказать и сделать — ждём. Нет — ждите.

— Ярослав, обыск проводили? — Маргарита. Жёстко. Собрано.

— Нет, без раздевания не прокатит, а разденем — поморозим нафиг.

— Полковник, тудыть тебя в качель. Вспоминай Иваново! — Маргарита даже голосом представлялась как фурия. — Затребуй у вояк одежду комплектно, подгони автобусы. Составь шахматным порядком, и гони переодеваться до исподнего, пока тёпленькие. Боишься, что помёрзнут — Таню попроси согреть. Только рядом не оставляй, в пределах…

— Да понял я, понял. — Ярослав явно чувствовал себя не в своей тарелке, получив выволочку. — Сергей, согласуешь?

— Да бегом! Что ты …ки мнёшь? Ну не маленький же. — Коливошко мог бы составить пару Звягинцевой.

Кто-то другой, наверное, обиделся бы, но сейчас было не до того.

Подошёл Иван.

— Алексей, я что-то поломался. Не могу понять, что Журавлёв хочет.

— Ну я тоже думал, что нас плотным огнём встретят. Дёмин, вон извёлся со своим мехводом, готовясь закрывать меня.

— Не дрейфь, ещё есть время, — на общем канале вмешался Гена.

— Сколько ещё осталось-то?

— Почти полсотни, включая магов. И, Лёш… — Иван задумался. — Они, в отличие от вас, церемониться не будут.

Он сказал это таким обыденным тоном, что по спине потекла холодная капля, не впитавшаяся бельём.

В эфире Сергей пытал танкистов на предмет движения в окнах особняка. Они оказались с лёгким зеркальным эффектом, и сейчас наша поддержка упорно ловила любые намёки.

Тишина.

— Там… — Марат не выключил микрофон и дышал как загнанная лошадь. — Азимут двадцать два… Что-то происходит, фонит. Негромко. Но локально довольно ярко. — От усталости он начал синестезировать чувства, сливая в одно.

— Карту! — Стешинский голос после Иваново я отличал без труда. — Там… не гаражи? Конюшни?

— Мать вашу, — заорал Иван рядом со мной, — уходите, там были БМП и внизу склады.

Подтверждая его слова, из окна первого этажа вывалился мужчина в цивильном.

— Уходи… — Не успел докричать, получив длинную очередь в спину. Лающие звуки пулемёта, отразившиеся эхом от стен, стали ему прощальным залпом.

Для танкистов место было неудобное, скрытое за забором, поэтому в разбитое окно влетела граната из подствольника, вынеся окончательно разбитое стекло. Рядом в стены тюкнулись ещё две, отскочив в аккуратно постриженные кусты.

Коротко полыхнуло, вырвав клочья из живой изгороди.

— Прекратить стрельбу! Там могут быть гражданские.

— Есть. — Печально подтвердил Иван. — Обслуги — полный дом.

— Ваня, ... — мат полковника утонул в рёве движка танка, решившего проскочить пару десятков метров и занять место поудобнее. — Хрена ли вчера молчал, падла?

— … — ответ утонул в лязге гусениц второго танка. — Вылетело из головы, товарищ полковник. Готов понести…

— И понесёшь. Хоть один сейчас — я тебя лично!..

Что «лично» — мы не узнали…

Звуковой барьер прорвался и четыре боевых машины на полном ходу вылетели, разбивая плитку во дворе неистово молотящими траками. За ними тянулись дымы, которые местным ветром, кружащим между препятствий, растрёпывались в тёмную вату на стенде моделиста.

Выстрел крайней левой разворотил секцию забора, забросав нас комьями земли. Два бухнувших почти синхронно сзади, танковых выстрела прошли мимо, ударив по стене дома и по остову ворот.

Наши БМП молчали. Меня прикрыл Дёмин, подставляя скошенный нос бронемашины. Длинная очередь из спаренных пушек оглушила меня, отобрав возможность слышать низкие частоты. Только визгливый звук уходящих в клубящуюся завесу снарядов свидетельствовал, что я ещё в строю.

В наушнике что-то шипело, наверное, кто-то пытался что-то сказать, но я не воспринимал. Ещё один взрыв, ударивший по машине, заставил волну горячего воздуха пролететь под ней. Если бы я не укрылся под колесом — наловил бы осколков или укатился от ударной волны.

Две воздушные волны, слабые, как ветер по мокрому пальцу, прилетели со стороны особняка. Наши танкисты пытались подавить врага. Получалось так себе, похоже.

Выглянув из-за сотрясающейся от стрельбы бронемашины, я понял, что нужно убираться как можно скорее. Сначала хотя бы за ещё целый забор…

Упав на землю, попытался уйти на четвереньках, когда увидел надвигающуюся сбоку махину БМП. Она вырвалась со двора, а наши не могли стрелять, чтобы не попасть в меня.

Путь перегородило Яшкино творение, мехвод, не видя меня, умудрился разгадать манёвр противника. Гусеничный монстр врубился в него, и почти двадцать тонн воткнулись в преграду. На мгновение я ощутил гордость за человека, которого счастлив был звать другом.

Снова завизжали пушки. И на этот раз мне показалось, что звук торжествующий. Такой, каким выносят приговор по длящемуся очень давно делу. Не удар молотком, а слова судьи.

«Обжалованию не подлежит». Где-то маленькая безжалостная смерть нащупала слабину в броне и поставила точку, поцеловав боекомплект. Я не слышал взрыва, но я чувствовал ударную волну.

«Двигайся... Двигайся. Двигайся!» — понукало подсознание. Я грёб по асфальту. Я очень давно не ползал по-пластунски. И от того, чтобы получить по откляченной заднице и задранной спине выстрел из курсовой пушки или пулемёта, меня спасало то, что было много больше «вкусных» целей.

Безрезультатная, если не считать добычи Дёмина, перестрелка должна была что-то значить. Но что? Зачем это бессмысленное действо. Даже если они прорвутся. Даже если подобьют танки… Накаркал…

Противотанковая ракета, выпущенная удачливым стрелком противника, рванула между катков дальнего от меня. На удивление неяркая вспышка, клубы дыма, размотанный через несколько секунд трак.

Успел подумать: «Гусеница — не страшно, главное, чтобы живы были.» Сразу два снаряда ударили в башню замершего на месте танка. Второй танк, видимо по следу трассирующих снарядов из пушек Дёмина — да сколько же туда Яков загрузил — нащупал цель и через мгновение в секцию забора, на которую я опирался спиной, ударило что-то металлическое и тяжёлое.

Два — один? Два — половинка?

Сознание пыталось защититься от перегруза, сбрасывая шум единственным доступным способом.

Выходило откровенно плохо. Контузия, полученная неделю назад, задавала ритм. Мозг отбрасывал неважное. Выбежавшая из дымного облака фигура с расцветающими алыми маками на уровне груди. Её полёт тряпичной куклой обратно в мрак, клубящийся за остатками забора.

Там тебе и место…

Порскнувшая стальная птица с огненным хвостом. Замерла, поймав поток фиолетового цвета. Тонкий, но ослепительный, как лампочка в бактерицидной лампе. Устав пить из этого потока, птица решила свернуть и закончила полёт, растопив белое на зелёном.

Три серо-коричневых слона-автобуса пытались сбежать с этого сумасшедшего сафари. Перед ними по прозрачному мыльному пузырю размазался красный цветок. Ещё один. Третий… По всем канонам сказок больше быть не должно…

Четвёртый цветок полыхнул дальше и выше, на мгновение превратив акацию в лесополосе в неопалимую купину.

«Красивое…» — улыбнулось подсознание.

Улыбка где-то потерялась. Я искал её, а находил мохнатую морду, лижущую мне лицо.

Щекотно.

Раздражает.

Уйди!..

«Щенок». — Что-то во мне расшифровало образ. Заставило принять то, что настойчиво стучалось в мою самость. Опереться без рук.

Первым в сознание ворвался запах горелого кордита. Как застаревшая моча на раскалённом металле. Горячая медь, остывающая сталь, горелый дюралюминий.

Как ярко!

Чуть дальше — кровь. Далеко. Но так маняще. Зовёт и отторгает. Дурная, испорченная, утолить голод, но не жажду боя.

Оскалился. Где-то здесь. Прячутся. Налепили железа и дрожат за ним.

Возвращение звука пришло незаметно. Оглушённый запахами понял, что слышу. Но не оттуда. Взрыв — глаза ищут на четверть оборота правее. Длинная очередь и она выше, чем должна быть. Странно. Но к странному легче привыкнуть, чем к отсутствию.

Зрение стало неважно.

Серо-стальные оттенки. Размытость. Ощущение горячего. Пусть. Главное — я снова полон. Я снова я. Готов брать жизни.

Выбежавший из-за забора человек был ошеломлён не меньше меня. Последнее удивление, когда серая дымчатая тень на лету вырвала кусок из его горла.

Сладко-солёный вкус наполнил рот, заставляя причмокнуть. Пока жертва истекала кровью, пытаясь осознать происходящее, я поднялся и опёршись на услужливо подставившего холку Зверя, ударил левой, окутавшейся тёмным пламенем.

Зверь со вздохом осуждения отвернулся.

«Добыча…»

«Нет», — вяло возмутилось что-то задвинутое на задворки. — «Люди — не добыча».

«Кто?» — требовательно. Жёстко.

«Я скажу».

Ещё один тяжкий вздох.

Где-то впереди вырастало пламя. Живой огонь восставал из-за чадящей бронемашины.

«Чья?»

«Тебе не всё равно?»

В огонь летели горячие искры. Умело маневрируя, ныряя в уже разорванные чёрные облака, пахнущие как ничто другое в этой жизни, бронемашина исполняла свой последний танец. Она или… другая она.

У пламени было имя. Оно умело не обжигать. Умело греть. Умело биться крохотным светлячком, садясь на нос и заставляя скашивать глаза. Но сейчас это был пожар. Рядом с пламенем лежали в лужах чего-то сладко-солёного, смешанного с кислым две молнии, сейчас ужавшиеся до крохотных искр. Отдали себя.

Кто защитит защищающих?

Чуждая мысль заставила встать дыбом шерсть… волосы… на загривке… затылке…

Встать напротив. Заслонить. Как пламя, в которое летела головёшка. Не долетела, рассыпалась злыми искрами, погасшими на пахнущей бензином… земле.

Пожар принял форму. Огненные крылья в гневе гнали горячий воздух, сметая с земли всё, что успели нагадить железные звери. И тот, что плевался искрами потёк смолой с дерева. Завоняло ужасом. Горелым… всем.

Кем бы ни был железный зверь — теперь он мёртв. Растёкся раскалённой лужей — не подходи. Перебивает запахи.

Огнекрылая, живое пламя превращалась в девчонку. Простую человеческую девчонку. Падала на колени, пыталась поить землю солёным.

Не надо. Ты — огонь. Не трать воду.

Рука, ещё горячая, гладит морду… лицо…

— Лёш… Я не хотела… Правда… — Едва слышно. Родной запах. Общая боль.

Мы не успели покаяться друг перед другом. Наша выбитая бронетехника — срочники против воевавших офицеров, глупая нелепица — теперь развернулась против нас. Из-за дымящей БМП выскочила машина врага. Но вместо пулемётной очереди нам достались три молнии.

Одну я принял на лезвие косы. Остатки рефлексов Зверя были кстати. Вторая разбила Танин щит, который сейчас на обострённом восприятии, лопнул с необычно яркими переливами звука и света, на миг отбросив невероятные тени.

Третья, задержавшись на металлической бляшке на земле, уже готова была погаснуть, но что-то изменилось, и она срикошетила в Татьяну.

Пустой мешок. Голливуд врёт, показывая красивые падения. Все врут. Это больно. Некрасиво. Пошло в своей обыденности.

Это… второй раз…

Зверь просяще смотрел мне в глаза, вывернув голову под невозможным для реального животного углом.

«Добыча…»

Он исчез. Крики было слышно сквозь броню и узкие щели бойниц. Они были недолгими.

Жаль.

Когда он появился на броне, он был перепачкан кровью. Шерсть слиплась колтунами. Цвет морды нельзя было определить. Он задрал голову и завыл.

А затем как ни в чём ни бывало, спрыгнул с БМП и через мгновение очутился рядом, вылизывая лицо Татьяны. Когда она стала отфыркиваться, он оторвался и двинулся к лежащим парням.

— Больно, знаешь ли.

— Постарайся больше не надо…

Всё затихло.

Понемногу стали собираться бойцы, которые рассыпались по такому маленькому полю боя. Из автобусов подбежали Лена и Настя. Всё это время они были там, вытаскивая раненых капитулянтов.

Четверых не сберегли.

Бронетехника была потеряна вся. О людях говорить было страшно. Работы добавится и врачам и мортусам.

Это был провал. Кроме всего прочего, Журавлёва не было среди погибших врагов. Ушёл?

Подошёл Карасёв.

— У меня трое.

— Трёхсотые? — Сергей. Уставший, злой.

— Нет, наглухо.

— БМП? Пулемёты? Магия?

— Не пойму. Как будто стрелковое, но их «двенадцатые» керамопласт должен держать. А тут…

— Может, эти, — я кивнул на БМП, десантный отсек которой открыл один из бойцов, блевавших рядом, — нашли способ охрупчивания?

— Я бы поставил такую задачу, будь я командиром. Но погано, если так. Значит, мы ни черта не знаем о магии.

— А разве знаем? Я сегодня понял, что о себе и Звере ни черта…

— Ты хоть салфеткой вокруг рта вытри-то, а то мы-то ладно, а людей напугаешь, да и будут допросы — всплывёт.

Я мазнул по лицу рукавом. Очевидно, получилось ещё хуже, потому что Таня посмотрела на меня, плюнула на пальцы и принялась оттирать в уголках губ.

Хрупкая тишина, нарушаемая голосами людей, доносящимися с поля боя, треском пламени, пожирающего технику и, к ужасу, почти не было слышно стонов раненых. Магия и тяжёлые орудия шансов не оставляли.

— Ты что-то понимаешь? — Вопрос был задан «в космос».

— Они же знали, что шансов не будет. Уйди они — мы дёрнем вертушки. — Карасёв рассуждал вслух. — Рассыпься пешком, замёрзнут нафиг, плюс средства поиска выщелкнут по одному. Сдайся — срок, согласен, не год, не два, не пять. Но у нас же мораторий. — Он повысил голос, сокрушаясь. — Да и мы — не фашисты какие. Не понимаю. — Констатировал подполковник.

Иван подошёл к нам, потерянный и молчаливый. Снял и бросил на землю шлем. Забрало было поднято, на стекле змеились трещины от попадания.

— Они не посвящали никого в планы. Но слухи были бы, наверное. — Он пожал плечами. — А так, больше было разговоров, кому отдаться. Главный даже не появлялся, как Андрея зачморили…

— Кощей, что за жаргон? — Сергей оставался Сергеем даже сейчас.

— С кем поведёшься, так тебе и надо. — Переделал он старую поговорку. — Но по существу, — он обвёл рукой происходящее, — вот это вот — ересь полная. Не должны они были…

Он не договорил. Во дворе послышался рык ещё одной боевой машины.

Эта БМП не спешила. Медленно перебирая гусеницами, она выползала в нашу сторону. В открытом башенном люке на половину тела выглядывал мужчина в парадном кителе с блестящими на левой стороне наградами.

Левой рукой он удерживал полусидящую на башне не по погоде раздетую женщину, зажимая локтем шею, правой — держал у её виска тяжёлый пистолет. Стволы боевой машины были направлены выше нас, демонстрируя отсутствие персональной угрозы, однако, Марат прошептал

— Внутри два ядра. Маги.

Женщина не кричала, не сопротивлялась, но глаза молили о спасении. Полузадушенная, замёрзшая, она уцепилась ладонями в удерживающую её руку, как будто больше боялась, что упадёт.

Мужчина смотрел на нас с выражением неизбывной ярости.

— Вон!.. Убирайся!.. Тварь!..

Каждое действие сопровождалось рывком пистолета, как будто он хотел его перевести на новую цель, но боялся отпустить заложницу.

— Бросай оружие!.. — Его крик перекрывал грохот и рёв техники.

Затем, мужчина, видимо, что-то скомандовал или дёрнул ногой и через выбитый триплекс по нам полоснула молния, замершая в паре метров от нас. Яркая голубая линия остановилась, упёршись в невидимую стену, сократилась в одну горячую точку супер-сварки и затем медленно угасла.

Я не успел понять, что происходит, но Татьяна уже кричала:

— Не-е-е-ет!..

Марина шагнула вперёд, потянулась назад руками. Как тогда, дома… Я не видел её братьев, но почувствовал, как в неё воткнулись два потока. Тонкие, чуть прерывистые. Несущие тепло и поддержку.

Через мгновение добавился третий. Широкий, спокойный, ровный, как равнинная река.

Руки зачесались, на кистях на поверхность из-под кожи поднялся чёрный рисунок, сейчас пульсирующий в такт чужому сердцебиению.

Зверь был при мне. Я даже специально посмотрел на него. Он жадно смотрел вперёд, не решаясь двинуться, помня нашу с ним борьбу.

На этот раз было иначе. Тонкая линия, медленно расширяющаяся от ног девочки, волной вымораживала влагу, создавая лёд и иней на земле. Уткнулась в лобовую броню машины, которая по инерции проехала ещё пару метров, заглохнув перед тонкой хрупкой фигуркой.

Лёд наползал по корпусу снизу-вверх, заставляя металл трещать. С хрустом осыпались гусеничные траки, разбиваясь о замёрзшую землю. Навесное оборудование взрывалось пылью от внутреннего напряжения, выпущенного на волю.

Внутри кто-то успел нажать электроспуск, но пламя, вылетающее из ствола, чуть подсветив на дульном тормозе и создав тени, спряталось обратно, испугавшись абсолютного порядка. Снаряд так и не вышел, а ствол рассыпался серыми кристаллами.

Наконец, броня не выдержала окончательно, и машина развалилась, пожираемая распадом атомных связей.

Мы были прикованы к зрелищу. Это было невозможно и это было.

Два человека внутри БМП упали на землю как сидели. Один с жестом, застывшим на рукоятках прицела, второй — мехвод, боровшийся с умирающей машиной.

За ними рухнула башня. Мужчина выпустил свою жертву, мягко съехавшую с разрушающейся башни по пыли от собственного платья. Китель и награды мужчины распадались дольше, как будто их удерживала его воля.

Он стоял. Плакал. Пытался поднять пистолет и поднести его к виску. Рука дрожала.

Наконец, он пересилил себя. Зажмурил глаза.

Порыв ветра взметнул пыль, швырнув один из клубов в лицо стоящему.

Мужчина открыл глаза, понял, что он абсолютно голый, с пистолетом в руке.

Окончательно сломался, сел… рухнул на невозможный лёд. На грязном от пыли лице слёзы чертили длинные дорожки.

— Кретины. Всё самому делать. — Ивана было не узнать. Искажённое ненавистью лицо, вскинутый к плечу автомат. Зрачок ствола, направленный на Марину.

Моя левая рука ударила его в шею, туда, где заканчивался керамопласт.

На пальцах само собой заиграло тёмное пламя.

Голова покатилась, на ходу меняя черты лица. Исчезли ожоги, нос сузился, контур губ приобрёл другую форму. Волосы сами собой отросли и изменили цвет.

Они не менялись. Просто мы стали видеть иначе. Как будто просыпаясь, выползая из чужого сна.

Тело рухнуло, лишённое контроля.

Я поднял руки вверх, показывая, что сдаюсь.

Сергей сделал шаг вперёд, не выпуская меня из поля зрения. С брезгливостью поднял голову за волосы. Посмотрел ей в выпученные глаза.

— Бедный Йорик. Я знал его… — Он обвёл нас взглядом. — Поздравляю, товарищи офицеры. Нас поимели. — Затем повернулся в сторону голых мужчин на месте БМП. — И вас тоже.

— Это же… — у Маргариты дрожали голос и руки.

— Да. Тот самый «репортёр», — закончил за неё полковник.

Глава 20. Декабрь 2017. Нижегородская область.

— Журавлёв Александр Александрович... 32 года... Капитан запаса... Награды… благодарности… ранение… — осунувшийся Сергей читал сводку, полученную от Маргариты. — Что же Вы, Сан Саныч, Родину на вот этот вот долбаный цирк поменяли?

— А что Родина ваша. Когда ей надо — мать родная, а когда тебе — мачеха. А там… — Одетый в больничную пижаму мужчина со шрамом на скуле уже ничем не напоминал ту безвольную куклу, что пыталась поднять пистолет к виску под Армавиром. — Вот. — Он ткнул скованными наручниками кистями на шрам. Цена вопроса — одна операция. Прости, Саша, квота кончилась…

— Да. Иногда и ещё хуже бывает. — Я понял, что сейчас меня опять выставят экспонатом кунсткамеры. — Покажи ему, Лёш.

— Взялся за гуж, не говори, что своя рубашка ближе к телу, — пробурчал я, поднимаясь с неудобного, как и всё в допросной комнате, стула.

Два шага из-за стола. Опереться на трость, на этот раз выращенную Яковом из цельного куска керамопласта с головой Зверя вместо набалдашника. Наклониться, преодолевая тошноту головокружения, задрать штанины. Снизу посмотреть на сдерживающегося от отвращения Журавлёва, силящегося оторвать взгляд. Рывком закрыть ноги. Вернуться. Сесть.

Трость не стучала, поглощая энергию удара, слегка покалывала пальцы статикой, напоминая — живой… здесь…

— Обстоятельства нужны?

— Не надо… — осознание мелочности собственных обид и обидок всегда бьёт по голове как веслом.

Тем более, шрам его не портил.

— Я жду ответ. — Напомнил Сергей, всё с той же интонацией.

Где-то там Тюрин готовил доклад Главному, Карасёв размещал людей, Алия и Марат вглядывались в каждого прибывшего, а Настя пыталась вдохнуть силы в пацанов, отдавших больше, чем у них было.

Марина, впервые в сознании увидевшая войну во всём её мерзком величии, грелась об кружки с чаем в столовой. Каждые несколько минут Нина приносила ей новую, и забирала старую, холодную, как с улицы.

Дёмин отмахивался от Толика, который спрашивал, как это было. А Яков искал, чем занять своего ученика, чтобы отвлечь.

Кирилл с Дашей пытались повторить постановку щита, но он падал, потому что у Кирилла дрожало всё, когда он вспоминал ту самую пулю.

Таня отогревала Марининых братьев, которых сестра отогнала от себя, боясь сорваться. Её руки пульсировали чёрным рисунком. А я ощущал биение чужого сердца на своих.

Рукава закатал специально. Мои чёрные нити тоже держали взгляд Журавлёва и заставляли нервно глотать слюну.

Все при деле.

Пленный заговорил. Его понесло. Вперемешку. Обиды. Обещания. Деньги. Операции. Деньги. Командование. Деньги.

Сергей устало смотрел на меня. Я понимал, что он хочет сказать.

Не злодей. Пешка.

Палец перчатки, которую носил талантливый кукольник.

Петрушка, осознавший свою никчёмность и нашедший в себе силы попытаться дать последний бой.

Не нам. Тому, кто прятался под личиной Ивана. Взяв в заложницы ту, что спала с мозголомом, наивно надеясь, что сможет защититься таким образом.

Смешно.

Сейчас. Здесь.

Но не ему в те минуты, когда сознание освободилось от морока ровно настолько, чтобы осознать глубину падения и отчаяние козла отпущения.

Наверное, можно было бы его пожалеть.

Но жалости не было. Не было злости.

И даже презрения.

Был человек. И нет.

— Уведите.

Я понимал Сергея. Здесь ничего нет. Не было. И быть не могло.

Магов мы допросили чуть позже. Я стоял перед ними. Одна рука на загривке Зверя. Вторая роняет капли тёмного пламени, казалось, рождающиеся из тёмных линий на руке. Страх. Его липкий запах ощущался даже сейчас, когда мы не были едины с Ним.

Разъединённые браслеты. Короткое предупреждение. Мелкие кивки. И та же никчемушность за ними. Но чуть крепче. Не сталь, медь. Но если добавить олова… Алия подтвердила — грязи нет. Обычные.

Если такие бывают.

Доверие стало дефицитным товаром. Приведённых мозголомом людей проверили сразу по прибытии. Обошлось. Хотя до последнего боялись, что «выстрелит». На последнем — вздохнули.

Пошли проверять своих. Глядя в глаза тому, с кем ты ешь за одним столом, кому прикрываешь спину в бою, кого тащишь с простреленной ногой из-под траков БМП, очень тяжело надевать браслеты.

Не потому, что ты подозреваешь человека. Нет. Ты надеешься. И боишься.

Один человек сделал то, что не смогли бы сделать и две базы альтернативщиков.

Он заставил не верить.

И вроде бы нужно радоваться, что всё кончилось. Но все знали — начинается.

— Я устарел. Я не вижу новые угрозы. Не понимаю их. Не могу просчитать.

— А кто может? Тебе тоже ноги показать? Пойдём работать.

Взгляд. Огонёк в глазах. Злость и азарт.

— Сволочь ты, Лёшка. Далеко пойдёшь.

— Угу, если вовремя не остановят, Серёж. Знаешь же.

— Работаем…

Медблок был удивительно тих, учитывая количество раненых. В ординаторской спал на кушетке Артём, укрытый халатом. Смешно. Чуть по-детски.

Забота.

С Михалычем мы столкнулись в дверях. Он с достоинством кивнул, впуская меня перед тем как попрощаться с девушками. Настоящее тепло, противовес гнетущей атмосфере базы.

Есть задача — есть решения.

— Как ты? — Настя прижалась ко мне, заглянула в глаза.

— Живой. Он тоже.

Зверь проявился, понимая, что его ждут. Ткнулся носом в руки обеих медичек, подошёл к кушетке с Артёмом. Смешно прислушался к дыханию, улёгся, изображая усталость.

— Вот морда! — Лена заулыбалась. — Хоть сахаром угощай.

— Как Даша?

— Я опасалась худшего. Но, видимо, это действительно природа. Сущность.

— Лен, я не о том. — Женщина стушевалась.

— Она… она попросила меня не спешить. —Я наклонил голову. — Сказала, что боится.

— Тебя?

— Нет. Того, что я привыкну, а она… — Лена заплакала. — Она считает, что её место там. На войне. Она видит Марину, пацанов, Кирилла, и хочет быть с ними. Со всеми. Лёш, поговори с ней. Я не боец. У меня нет таких слов. Дай ей понять, что это не обязательно.

— Ты сама-то веришь, что поможет?

Хлопнула входная дверь. Доводчик так и не починили.

Шаги. Уверенные, чёткие. И мелкие, семенящие. Кому-то страшно.

— Нет. Но ты всё равно поговори… — Быстро, прячась от всех и самой себя.

Взрослый ведёт ребёнка на процедуры?

Вошёл Кирилл. Через пару секунд Даша скользнула внутрь, спрятавшись за ним. Покосилась на Артёма, вздохнула с ноткой осуждения — её не дождались.

— Мы уже говорили.

— Вы слышали?! — Прикрытый ладонью рот, невысохшие слёзы.

— Я всё-таки маг воздуха. — Безобидная насмешка. Не над ней, над ситуацией. — Ты права. И Даша понимает. Просто боится. — Рука, протянутая ребёнку как равной. — За тебя. За меня. За всех.

— Дай нам время.

— Нам?! — Тень надежды на лице.

— Нам. — Вторая ладонь протянута взрослой женщине. Равной.

Я понял, что здесь и сейчас я — лишний. Но выходя, поймал недетский взгляд десятилетней девочки, которая улыбалась, глядя как взрослые ведут себя смешней детей.

Настя вынырнула следом. Подошла, опёрлась на подоконник. Догадалась, что я буду её ждать.

— Как он? — Два слова. Больше у меня сегодня не было.

— Без изменений. — Слово за слово. Честный обмен.

— Плохо, что не придумали ничего.

— Придумали. Но тебе не понравится. — Она развернулась, чтобы я не видел её глаз. Говорила куда-то подальше, чтобы слова не оставались с нами.

Голос задрожал. Настя боялась начинать.

— Это всё бред, полный. Ты скажешь — нафиг. И…

— Ты сначала расскажешь. А потом будем решать. — Это всё же мой брат, а не только…

— Да… Ты прав. — Голос окреп спрятался под холод льда. Но подо льдом бурлил поток. — В общем, ты умеешь… тянуть… из людей… магов…

— Давай я сформулирую. Вы хотите, чтобы я вытащил из Николая чужие эмоциональные слепки и по возможности сбросил их во владельцев?

— Да! Нет…

— Насть. Я умею брать. Но я беру, выскребая до донышка. А отдавал всегда — Он. — Я ткнул пальцем на дверь ординаторской, где остался лежать Зверь. — И он, когда отдаёт, он литры не считает. Не на заправке. Всё на всё. И если не остановить, то и меня вывернет.

— Мне Таня говорила.

— Что ещё она говорила?

— Что если попробовать по схеме папа-Таня-Марина-пустой-ты, то она сможет попробовать пропустить через себя эмоции, пережечь их, отделив одно от другого, — Настя зачастила, стараясь быстрее изложить план, пока я не прекратил этот поток сознания, — потом через Марину мы их кристаллизуем, чтобы не повредить приёмнику, а затем ты их затянешь во владельца, но остановишься, чтобы ему не повредить.

— Ты понимаешь, что это полный бред? — Я крутил головой в поисках свидетеля, который бы подтвердил, что я не сошёл с ума.

— Да. И именно поэтому мы хотим попробовать сначала на Родионе, пожертвовав ему кусочки наших эмоций.

— И вообще, это просто опасно… Что?!

— Поделиться с Родионом частью наших эмоций.

— Кому ты ещё успела это предложить?

— Всем магам нашей базы.

— И кто согласился?

— Все. — Я вздрогнул. Какой-то «заговор обречённых». — И… дело за тобой.

— Я пойду к Тюрину, чтобы он запретил. Безоговорочно.

— Он одобрил.

— Невозможно!

— Я была не одна. — Я догадался, кто был с ней. Да, племянница выросла. Сильно.

— Настя. Это не просто опасно. Это — искушение. Я не умею контролировать себя в этом вопросе. Я зарекался этого не делать и нарушал зарок. Ты не представляешь, что это такое. Это как…

— Я понимаю. Но это будем мы. И ты не будешь отбирать, ты поможешь затащить то, что мы хотим отдать.

— Да это ты сейчас хочешь отдать. Головой. А душой?

— Вот и проверим. — Она повернулась ко мне. Взяла за руку. — А если не сможем поделиться, то начерта мы вообще тут за что-то воюем?

С этим аргументом мне спорить было невозможно. Но я не мог не попробовать.

— Как вы предполагаете меня останавливать?

— Он тебя остановит. — Её жест повторил мой, пятиминутной давности.

— Ты сумасшедшая.

— Я дочь трёх отцов. Мне можно. — Впервые за весь разговор она улыбнулась. И я понял, что проиграл. Безоговорочно.

— Когда?

— Я соберу всех за час.

— Ты всё решила? — Невольное восхищение. Гордость.

— Мы. — Другая гордость. За всех. За каждого.

— Я приду.

— Будем ждать.

К кабинету Тюрина я доковылял быстро. Мысль об операции гнала не хуже стаи волков.

— Как он? — Второй вопрос за этот вечер.

— Держится. — О Жене нельзя было сказать того же самого. Она переживала за патрона сильнее, чем он сам мог бы это себе позволить. — Доложить?

— Только если у него есть время. Не хочу отвлекать, но и не могу не…

— Не оправдывайся. Для тебя он всегда будет свободен. — Она прикрыла рот, показывая, что это тайна. Я приложил руку к сердцу.

— Антон Афанасьевич. Топорков. — Склонилась она над селектором.

— Пусть зайдёт.

Я открыл дверь. Зверь потрусил впереди меня. Улёгся около кресла. Дождался, пока генерал запустит пальцы в шерсть и закрыл глаза. Пройдоха.

— Слушаю, Алексей.

Я не стал тянуть.

— Настя говорит, Вы одобрили план по восстановлению Родиона с моим участием и привлечением всех магов базы?

— Да. — Спокойно. Уверенно.

— Я хочу вынести протест.

— Отклоняется.

— Почему? Я же опасен! — Во мне всё кричало против.

— Это приказ.

— Но…

— Без «но». Майор, если ты этого не сделаешь, ты навсегда останешься трусливым недовампиром. — Зверь среагировал моментально, заглядывая в глаза генерала. Слово ему не шло. Наверное, аргументы Насти или Татьяны. — Это твой шанс. Не разочаровывай меня.

Разочарование. Используй он любое другое слово, я бы возразил. Как бог свят. Но это…

— Приказ понял. Разрешите идти?

— С Богом… Береги его.

Мне показалось, что я услышал это ушами Зверя. Но доказательств у меня не было.

Почти двадцать минут я стоял под душем, смывая весь этот сумасшедший день. Спасительная усталость, которая могла бы согнать напряжение и расслабить, так и не приходила. Тани, к счастью, дома не было, и я упустил возможность устроить скандал. К счастью…

С водой уходил мандраж. Понемногу его место занимала уверенность. За стеклом кабинки Зверь охранял вход в ванную. Смешной.

Оделся в чистое. Как хирург перед операцией. А Он — медбрат. Ассистент. Обернулся, посмотрел на меня, наклонил голову.

Сегодня я впервые усомнился, кто из нас приложение к кому.

В операционной было тесно и шумно. Каждому нужно было хлопнуть меня по плечу, по ладони. Таня шлёпнула ниже спины, и все шумно засмеялись.

Родион спал. Не знаю, лучшее ли это было решение, но спорить было не о чем. Опыта не было ни у кого. Мало ли что произойдёт, когда наполним пустой сосуд.

Меня усадили в кресло, которое прикатили из ординаторской. Я обратил внимание, что около операционного стола с Родионом стоят только Татьяна и Марина. Дёрнул головой, мол, что так?

— Решили, что мы попробуем сплавить и перекристаллизовать эмоции, чтобы они были не персональными, а как будто свои, но такие…

— Ничьи, всехние, без подписи. — Закончила за Таню её помощница. — Иначе может быть когнитивный шок.

— Умно. Логично. — Я повернулся по сторонам, увидел Горячева. — Вы же сможете контакт прервать, если почувствуете, что что-то не так?

— Алексей, здесь всё… — он помолчал, изучая свои руки, — всё не так.

— И всё-таки я настаиваю. Возьмите трость и при необходимости…

— Я же убью вас!

— Да по рукам, чтобы контакт разорвать.

Виталий Андреевич стыдливо закрыл лицо рукой. Но трость принял. Взвесил в руке. Улыбнулся чему-то своему.

Я закрыл глаза и потянулся рукой к Родиону, лежащему на холодном металлическом столе. Успел подумать в сторону Зверя:

«Бди!»

Руки запульсировали, холод стола в контрасте с теплом тела разбивал восприятие. Надеюсь, что это поможет. Глубокий вдох. Выдох. Повторить. Ещё раз.

Попытался представить себе того кукловода, которого выцедил возле дома Марины. Услышал предостерегающий рык. Огляделся. Никого. Впереди расстилалась болотина. Густая. Тихая. Мертвенно-серая. Не пахнет. Даже тленом.

Я задрал голову. Небо затянуто обложными тучами. Но спасительного дождя можно не ждать. Не для того они здесь. Унесут куда-то ещё.

Как только появится ветер. Ветра не было. Хотелось заорать, но звук вяз в этой тишине. Терялся уже в двух шагах.

Проснулась злость. Не бывает такой дряни.

Дряни-дряни-дряни… запульсировало в сознании…

Когда-то я уже ходил здесь. Или не здесь. Со мной ещё были две искры.

Огляделся, резко повернулся, как будто кто-то мог прятаться за плечами. Слабый отзвук смеха. Откуда?

Вдалеке ударила зарница. Слишком далеко, чтобы идти по пояс в грязи.

Мерзость.

Презрение пробудило тёмное пламя, вязнущее в воде, покрывающей болото.

А если… Коса. Бревно. Второе…

Раз тут всё легко даётся, вырубим разъёмы, сведём одно в другое.

Без единого гвоздя!

Поплыли.

Впереди блистали зарницы, маня к себе.

Эйфория сменилась усталостью. Дёргать шест из грязи было тяжелее, чем махать вёслами в детстве. Хорошо ещё, течения нет.

Змеистая молния ударила в воду слева, заставив вскипеть столб воды слева от меня. Вторая как по заказу разорвала его на части, разбросав капли в остро запахшем озоном воздухе.

Страх, восхищение, благоговение перед силой природы.

Неожиданно тучи меня обманули, поделившись мелким-премелким дождиком, похожим на туман на стероидах. Микроскопические капли висели в воздухе, освежая лицо. Когда-то в юности, от родителей я услышал слово «мыгычка». И хотя так и не узнал его этимологию, но такие дождики звал только им.

Вспомнил как первый раз сказал его при Насте. Как она смеялась, схватив меня под руку. Сколько ей тогда было? Девятнадцать? Двадцать?

Смех. Радость дарения. Счастье.

Дождь усилился. Уже крупные капли стучали сверху по макушке. Одежда ещё не промокла, но уже вот-вот. Прорвало.

Последний звонок. Дождь. Полоснувший ливень, мигом вымочивший насквозь. Обувь в открытое окно школы — потом разберёмся. Вальс босиком под проливным дождём с такими же сумасшедшими одноклассниками.

Где-то рядом послышались отзвуки стрельбы. Охотничье ружьё? Здесь? Зверь метнулся в воду, вернулся с… уткой? Охота, рыбалка, ожидание, азарт, противостояние… Всё собрать. Всё сохранить.

Зачем?

Рык. Зверь смотрит с угрозой.

Что-то не так?

Не собрать? Не хранить? Отпустить?

Трётся головой о мокрую штанину.

Рука тянется погладить. Кисть… чистая? Почему? Нет… всё же линии есть. Глубоко-глубоко, как будто потеряли связь. Пульсируют. Приложил палец к запястью. Чужой пульс.

Потерялся?

Плыл не туда? Зарницы — обман?

А если… Шест в руки, и вдоль обманчивого берега. Мимо. Мимо того, что может утащить в себя. Оставить внутри, затянуть...

Я же не охотник. И никогда не был. Это не моё. Нельзя… Пусть остаётся.

Я обернулся, сзади виднелось белое пятно с небольшим жёлтым пятнышком.

Кувшинка? Лилия? Неважно. Не возвращаться. Не брать чужое. Оставлять.

Слова колотились в голове, вытесняя желание обладать, ощутить, пережить.

Поднялся ветер. Стало холодно. Пронизывало насквозь. Плот закружило. Во вновь разыгравшемся косом дожде стало не видно вообще ничего. Зарницы исчезли.

Рука. Я вытянул её вперёд и смотрел как капли стекают по коже. Повернулся. Ещё. Ещё.

Чёрные линии оказались ярче серой мути. Ещё чуть-чуть. Ещё. Перебор.

Установив направление, я налёг на шест. Мне срочно нужно туда. Я опаздываю. Безнадёжность. Тоска. Ощущение непоправимого.

Ярко. Искренне. По-настоящему.

Спасибо, что дали пережить.

Оставлю здесь.

Зелень впереди? Здесь? Дождь утихает.

Остров. Небольшой. Пшеница, как в мае у нас когда-то. Сочная, наливающееся зерно. Измята. Не одним…

Заходящееся дыхание первого поцелуя. Пойманная ладонь в ладони. Отзвук обещаний.

Надежда.

Хочется остаться, но звериный оскал гонит дальше… Обернулся, хоть и зарекался. Островок вырос в огромный берег. Наползает туман, но уже заметно, что там что-то есть.

Темнеет. Утыкаемся в землю. Шаг. Второй. Осторожно. Не упасть.

Маленький памятник. Звезда. Ржавая. Ничья.

Так нельзя. Мы все — чьи-то.

Память.

Положу рядом. Тем, кто здесь — нужнее.

Сколько ещё? Что впереди?

Островки. Один за другим.

Обещания. Ошибки. Боль. Тепло. Крик. Драка. Смерть. Подлость. Предательство. Искры в ночи. Пионерский костёр. Найденный дневник. Сломанная в классе дверь. Брошенное с балкона яйцо. Петарда в подъезде. Первый букет той, кто не любит. Обещание ждать.

Все мои. И все — чужие. Яркие, приглушённые.

Было жалко их оставлять, проживая каждую. Но, когда я забывался, мой страж напоминал.

Зал. Пустой зал. Ступени.

Трон. Ничей?

Шаги.

Мужчина. Высокий, широкие плечи, властный взгляд.

— Спасибо. И уходи.

— Почему?

— Потому что сейчас я займу трон, и мы будем сражаться.

— А если?..

— И ты меня убьёшь. — Мужчина движется к ступеням.

— Я не хочу! — Зверь уже тащит меня за руку.

— Иначе не бывает. — Он, сдерживая себя, на первой ступени оборачивается и показывает рукой на тёмную арку. — Уходи!

Я принимаю правила, и начинаю движение. Это тяжело. Мне хочется увидеть результат трудов. Я чувствую, что это я привёл хозяина сюда.

Зверь рычит. В его голосе страх и требование. Он дёргает руку, не обращая внимания на тёмную кровь, чужим пульсом выталкиваемую из прокушенных вен.

Я слышу шаги по ступеням.

Из арки доносятся голоса. Они кричат. Зовут. Мечутся в страхе.

Зверь бросает руку и исчезает сзади. Через мгновение — толчок в спину. Я делаю три шага вперёд, чтобы не упасть. Ещё один толчок.

«Додумался-таки, мохнатый!» — мелькает радостная мысль. Бегу в арку, и уже переступая черту получаю в спину сильный удар, похожий на пинок ногой.

Бьюсь головой в стену. Больно.

Проморгался. Передо мной операционный стол. Холодный. На белой эмали — лужа крови из моей ладони. Черные нити приглушены. Танцуют в такт моему пульсу.

— Получилось. — Чей-то шёпот. Или крик. Не пойму.

— Алексей? — Рука на плече.

Поворот головы. Родион. Смущённый.

— Спасибо.

В палате уставшие в ноль маги. Дети — спят. Взрослые — на грани.

— Сколько мы так?

— Шесть часов. — Татьяна. Одежда прогорела в нескольких местах. В голосе восхищение. — Оно того стоило!

Завтра… да что там — уже сегодня, спины не будет. Отличный довесок к ногам. Вернул перед глаза лицо Родиона. Вздохнул. Оно действительно того стоит.

Едва держащийся на ногах Горячев протянул трость.

— Я рад, что… не пришлось.

Глава 21. Декабрь 2017. Нижегородская область.

— Что дальше? — Борис поймал вопрос, который висел в воздухе.

— Родион, ты как считаешь?

— Я? — удивился он. — Я не знаю.

— А руководство? — мне почему-то казалось, что до нас кому-то есть дело.

Не угадал.

— Тюрин и Коливошко улетели. Туда. Наверх. — Яков успел обернуться за халатом и теперь подавал его Тане.

— Откуда ты?.. — я почти не соображал.

— Женя приходила. За меня переживает. А я что — стой себе, ходи туда-сюда. Командуй дуболомами, чтобы стулья для детворы притащили. — Он был неподражаем.

— В смысле? Вы вообще без напряга, ничего не делали?

— И не почувствовали. — Заметив мои округлившиеся глаза, он добавил. — Нет, может потом, когда я захочу вспомнить что-то такое, и наткнусь на пустое место, я тебя обматерю… — Помолчал, чуть ехидно улыбаясь, и закончил. Уже серьёзно. — Но, подозреваю, что я и знать не буду, чем поделился.

— Я тоже. — Улыбнулась Лена, сидящая с головой спящей Даши на коленях. — Вот не чувствовала ничего.

— Я чувствовала. — Чуть жёстче, чем я надеялся, заметила Марина.

— Расскажи! — Мне уже было наплевать и на руку, и на дыры в Таниной одежде.

— Не могу… — тихо, как говорят дети, играя в спиритический сеанс. Но сейчас не смешно.

— Ну понятно, столько всего о нас узнала. — Ещё не понял Борис.

— Нет. — Марина отчаянно замотала головой, вытряхивая из неё что-то, упорно цепляющееся за душу. — Мне… страшно.

— Э-э-э… — только и смог выдавить я.

— Да, Лёш. —Татьяна как будто не хотела выпускать слова из себя, скрестив руки. — Ты столько всего тащил, что я… я не переплавляла это. Не очищала от чересчур личного, как собирались. Я защищались. И защищала её... его… — она ткнула пальцем Родиона, — тебя. И я теперь понимаю тебя. Не настолько, чтобы простить, если ты… — понял не только я, поняли все, отводя взгляды.

— И всё же?

— Я не знаю, как объяснить. Как будто всё, что в нас сидит, разом попёрло. И я в какой-то момент поняла, что стою на Меже, там, где шаг в сторону — и я уже не я. И, если я отступлю... — Таня разволновалась. — Это как сон. Дурной. Ты знаешь, что спишь, но не можешь выйти. — Пальцы засветились багровым. — Но если отступить…

«Все останемся там». — Закончил мой внутренний голос.

Я попытался её успокоить:

— Всё закончилось…

Она с видимым усилием остановила набирающее силу свечение.

— Ничего не закончилось. Нам ещё семерых из одного изымать. Разбирать и сортировать.

— Ну будем понемногу…

— Ты не понял, да? Тебе сейчас отдавали люди, которые тебе доверяют. Которые хотели помочь. — Таня кричала шёпотом, чтобы не разбудить детей. — И то, я поверить не могла, сколько дряни в нас сидит. В каждом.

Я уткнулся головой в операционный стол.

— А тут мы получим личности, которые невесть сколько взаперти варятся, ещё и испытывают боль с положительной обратной связью…

— Да, Лёш… Да.

У дверей послышался плач.

Я вдавил голову сильнее.

Кто ещё может плакать так, как будто виноват за всех…

Артём попробовал было приобнять мою племянницу, но та, дёрнув плечами, высвободилась и убежала. К отцу.

— Что я сделал не так?

— Ты просто проиграл её отцу, пациенту, которого невозможно спасти и врачебному долгу, который бесполезен в текущей ситуации. — Горячев положил ему руку на плечо и вывел в коридор.

Наверное, сейчас даст ему немного теории по общению с «Damselin distress». Полезно будет.

Я не заметил, как понемногу возвращаюсь в своё обычное состояние. Остальные тоже разбились группами и потихоньку исчезали, напуская холодный свежий воздух в коридор и дальше.

Даже Родион куда-то пропал.

Я покрутил головой.

— Ты кого ищешь? — Таня уже принесла верхнюю одежду.

— Да пациента нашего.

— И чего ты от него хотел? Дай прийти в себя.

Я прислушался к себе. И в самом-то деле? Кроме любопытства в голову ничего не лезло. Виновато понурясь, я дал Татьяне помочь меня одеть, с улыбкой проводил Кирилла, несущего девочку, и держащуюся за его локоть Лену.

— Домой? — Заурчавший живот дал ответ на мой вопрос.

— Я тоже голодная. Как ты думаешь, на кухне кто-то есть ещё?

— Уже есть.

Таня рассмеялась.

Хорошая мысль приходит в голову сразу всем. На ум пришло только «Цыгане шумною толпой…»

Нины видно не было, но и без неё было кому понять ситуацию и нажарить на всех одуряюще пахнущие яйца с помидорами и луком. Тарелка с маринованными огурцами дополняла картину.

Ели молча. Не было только Родиона и Марины, хотя её братья пришли вслед за Леонидом и Святославом, которые чуть не падали от слабости, но держали марку.

Я поставил себе зарубку в памяти, поговорить с ними. Геройство геройством, но надо и о себе заботиться.

Чай, печенье, масло, джем.

Несмотря на то, что внутри кухни что-то кипело, шипело, звенело и урчало, на каждое наше «Спасибо» летело в ответ «На здоровье». Вот на ком база держится, а не на таких охламонах как мы.

После горячей еды — развезло. Посмотрел на экран коммуникатора и выдал каждому по четыре часа отдыха. Хотелось верить, что это забота, а не попытка спрятать эгоизм.

Впереди разбор полётов. Армавир обнажил нашу слабость взаимодействия и взаимопомощи, неумение работать в команде и нужно было думать, как это исправлять.

Кто-то попытался возразить, я уже не воспринимал голоса, и Татьяна вызверилась на тему, что хватит быть стадом героев. Пора становиться боевым отделением. И, что сейчас она не готова сдерживаться, а посему, если кто-то что-то скажет, пусть готовится к дуэли.

Проверять серьёзность её слов желания не возникло, а за тем и порешили идти спать. Бегом.

Улеглись, даже не почистив зубы. Татьяна лежала на боку, спиной ко мне.

— Обнимешь?

Добавила, оправдываясь.

— Холодно.

Повернулся. Прижался, засовывая руку под подушку, чтобы не мешала. Тело практически пылало, но это не температура — суть.

Слушал как медленно успокаивается дыхание, как вздрагивает, проваливаясь в сон. Как медленно напряжение дня отпускает её. А вместе с ним уходит и жар.

Не помню, как уснул.

Проснулся, уже было светло.

Виноватая улыбка на Танином лице говорила, что она перевела будильник. Но искра в глазах выдавала, что она нисколько об этом не жалеет.

— Наши тоже. Также. Я договорилась.

Зверь — мохнатый предатель — сидел рядом с ней и наблюдал, как завариваются пакетики чая. Значит, он проявляется даже когда я сплю? Вот это новости. Не натворил бы дел.

— Ты невозможная.

— Как там у вас на Кубани говорят? Бачилы очи, шо купувалы, теперь ешьте, хоть повылазьте?

— Ты купчую покажи сначала…

— Вижу, проснулся. Через полчаса собираемся. И да, если интересно — Родион с Мариной всю ночь проговорили.

— О как. А кто сдал?

— Женя нашла — спали в тактичке, разогнала по домам. А дежурный по части сказал, что приглядывал за ними по камерам.

— Ну и ладушки. Хотя, Ильяс, конечно, будет ревновать. — Я вспомнил его резкость в отношении себя, и то, как он незаметно ухаживал в столовой за нашей Снежной Королевой.

— О! Ты всё пропустил. Там всё повымерзло, и татарин, хоть и смелый, но Марину реально боится. — Было непонятно, чего в голосе больше, смеха или озабоченности.

Но по всему выходило, что одарённым реально сложнее строить отношения с лишёнными дара. Как бы не стало ещё одним разделителем. Ещё одной жёлтой звездой на рукаве.

Собрались у Якова. Тактичку забрал себе Карасёв для совещания с командирами подразделений, большой класс был бы даже предпочтительней, но Дёмин, заглядывая в глаза, виновато просил для занятий. Остальные помещения нас не вмещали.

Яков предложил мастерскую, а на вопросительно поднятую бровь Татьяны протянул руку.

— Прости…

— И ты прости…

Со стульями, конечно, была напряжёнка, но маги вспенили какой-то пластиковый прекурсор и зафиксировали его, отдав нам большие мешки, в которые проваливался как в кресло. Получилось забавно, хотя Настю пришлось вытаскивать, так как она плюхнулась слишком рано.

— Кто начнёт? — Кирилл явно намекал на моё вступительное слово, но я только переводил взгляд с одного на другого. — Тогда я?

— Тогда ты, — кивнул я. Прости, сейчас так нужно.

— У нас очень хорошо получается работать на себя, или на кого-то конкретного. Но мы не умеем работать все вместе. — Он начал с прописной истины. С того, за что Дёмин отказался делать из нас отряд, предпочитая дрессировать парами.

— Как мы можем это поменять? Это же натура наша! — Реплика от Артёма. Хорошо.

— Пять лет общевойскового командного училища не предлагать. — Борис. Перевести в шутку. Ещё лучше.

И совсем не ожидаемая реплика от Насти.

— А что, своей головой мы уже думать не можем? Магия межушный нерв пережгла? — Она частила, как будто готовила речь всю ночь. — Вижу цель, не вижу напарников? Вы как дети, которые до красной кнопки дорвались. — Племянница перевела взгляд на Леонида и Святослава. — Только они допетрили, что надо работать большой командой. Стреляют, прикрывают. Щит, удар, выстрел, придержать, пока свои бегут.

Пацаны зарделись.

Я подхватил.

— Ребят — вы настоящие герои. Неважно, что вы ни одного врага не поразили, ни одной БМП не остановили, но вы сделали гораздо больше. — Я остановился. Помолчал. Дал созреть словам. — Вы спасли людей. Много людей. И что ещё важнее, вы показали нам всем, как нужно работать.

— Ну они же просто усиливали щит друг другу. — Борис всё же не понимает. Плохо. И хорошо.

— Ты не понимаешь. — Я усилил нажим. — Лёня и Слава поставили себя в нужное время в нужное место. И они это сделали без приказа. Без команды сверху. — Я дал возможность завершить вместо себя, но никто не перебивал. — Вместе!

— А мы суетились под огнём. Да, Таня сожгла БМП. Марина развалила Журавлёвскую. Я — …порешал… с магами. Но это случайности. Так не должно быть. Каждый подвиг — результат просчёта. — Мы со Зверем снова ходили туда-сюда. На этот раз перед другой публикой. Но с тем же результатом. — Мы. И я в том числе обязаны не просто знать, что кто-то где-то рядом есть. И видеть его краем глаза, чтобы не зацепить, но и понимать, что он сделает, как и почему.

— Но как?

— Борис. — Хотелось выругаться. — А как обычное мотострелковое отделение срабатывается? Автоматчики, пулемётчик, снайпер, гранатометчик, зенитчик?

— Как?

— Достигается упражнением, — процитировал за меня Кирилл, поставив жирную точку.

Потом ещё спорили, косились друг на друга. Пили чай и оттаивали. Вспоминали эпизоды, когда геройство приносило реальную пользу. Но сравнивали со слаженным взаимодействием и понимали, что если играть не по очкам, а на результат — то поражение обеспечено. Вот и Армавирский эпизод показал, что «защита базы» перекрывает все личные зачёты.

Ну разве за исключением работы Кирилла и Даши и снесённой головы псевдо-Ивана.

Само собой, разговор сместился на манипуляции сознанием.

— Вы же понимаете, что использование человека таких… — Борис потрясал кулаком, так, что чай во второй руке выплёскивался на пол, чем вызвал косые взгляды моего племянника, — способностей для простого натравливания одних солдат на других — это бездарная растрата потенциала, при ненулевом шансе раскрыться?

Он, как обычно, говорил прописные истины, обращая на них внимание. То, что успели подумать, отметить, отложить и забыть.

— Ну не скажи. Шансы проскочить у него были. — Я выступил в защиту логики процесса. — Да и задумка была отличная, устроить шикарный замес, и кто бы ни победил, а победа была бы с потерями, он всё равно дискредитировал систему.

Яков со своего места показал стреляющим жестом. Мол, попал! В точку.

— Просто он не угадал с Татьяной, с Мариной, с возможностью поймать пулю и с тем, что ты научился спускать Зверя с поводка.

Зверь прислушался, подошёл к Якову, оставив меня без опоры, и толкнул носом в сторону так, что стул зашатался. Затем отошёл пару метров, обернулся через плечо и, вывалив язык, потрусил обратно ко мне, подставляя голову.

— Вот же зар-раза! — Смех был заразительным. Самое то, чтобы не думать о том, что мы сотворили.

— Но… допустим, что у нас нет такого конфликта, или он признан бесперспективным для развития. Что дальше?

— Подождите, я Косте позвоню? — Настя взяла коммуникатор, и написала несколько слов.

— Э-э-э, зачем? — Борис, видимо, так и не понял.

— Да потому, что вы опять на себе замкнулись, эгоисты хреновы! Опять будете друг другу самомнение на брудершафт чесать. — Толик смотрел на сестру с долей страха. Она обнажала нашу суть так, как хирург на поле боя раздевает человека.

— Насть…

— Не «наськай»! Вы сейчас тут натрындитесь и довольные пойдёте чем-то своим заниматься. А куда то, что вы решите и надумаете попадёт — вас никого не заботит. И то, что другие умные люди уже могли подумать над вопросом — вам тоже неинтересно. Сидите тут, сами себе приятные…

Костя пришёл в самое время, когда ещё пара слов, и маги бы наговорили друг другу того, чего и не думали даже думать.

— Насть, тебя обижают? А то прямо с улицы слышно. Даже стёкла подрагивают.

Моя племянница стушевалась, понимая, что чуть не перешла черту.

— Слушай, я хотела бы, чтобы ты включился с ними… с нами в разговор на тему применения пси-обработки.

— В смысле, я же не маг?

— Да как маг и не надо. Как офицер-оперативник, как аналитик.

— Ну, мы там от Сергея задачу тоже такую получили. Ты хочешь, чтобы объединить усилия?

— Да! Чтобы мы тут кругами не ходили, если у вас уже есть идеи, и чтобы вы понимали, где границы применимости.

Костя смотрел на неё с нескрываемым уважением, смешанным с удивлением.

— Да, я ещё и на машинке вышивать умею, — показала Настя ему язык. Я подтвердил — умеет.

— Ну тогда давайте, вы расскажете, что думаете, а я дополню, что у нас уже родилось по этому поводу?

— Может, тогда ещё кого-то позвать? — Сегодня явно был не день Бориса, потому что Алия шёпотом сказала ему не тупить, и что у него гораздо лучше получается работать с новым, чем анализировать старое.

— Думаю, справимся. — Костя сделал вид, что не заметил.

— Смотри, Зуб. — Татьяна назвала его старым позывным, давая понять, что он никуда не делся из отряда. На его лице пробежала небольшая волна, заметная только тому, кто хотел бы увидеть. — Ты же помнишь тот репортаж из Айзента…

— Айзенштадта, — поправил её Костя. Помнил.

— И видел, с какой непринуждённостью этот товарищ приговорил дюжину не самых простых людей. Волевых, умных, готовых к любым испытаниям…

— Кроме последнего…

— Именно! И смотри, что получилось здесь. Контроль над почти полусотней человек, причём как внутри, пока он их там окучивал, так и снаружи, когда он приехал к нам. А ведь он отсутствовал больше пары суток, — Таня загибала пальцы, — передвижение, планирование операции, сама операция. Плюс он умудрился запудрить мозги нам здесь так, что мы видели Ивана, а не черт-те кого.

— Но как я понял, его из старого состава не видел никто, кроме Сергея Степановича, тебя, Алексея и может пары человек сверху.

— Карасёва забыл. Но в целом да. Нам бы насторожиться, что доспехи едва налезли, но тут габариты почти в тютельку пришлись, но килограмм сюда, килограмм туда роли не играет.

— К чему ты клонишь, Тань?

— К тому, что скорее всего мелкое влияние можно на кого угодно спроецировать. Особенно, если человек чего-то сам хочет.

— Разумно.

— А вот с глубоким и долгосрочным — нужно работать долго и на месте. Тогда и не выветрится и можно заставить делать, что угодно.

— Да понял я, понял. — У Кости явно что-то крутилось в голове, и он ждал, совпадёт ли Танина мысль с его. — Давай дальше.

— А что, если другие подобные товарищи начнут влиять на группы людей, от которых зависит не такая вот возня в песочнице, а серьёзные вопросы?

— Президент? — с места в карьер.

— Нет. Президент — это неинтересно. Это всего лишь один человек. Я говорю о Думе и Совете Федерации.

— И зарабатываешь полсотни очков. — Костя пружиной взвился со стула, который ему принёс Марат. — Мы тоже уже успели покрутить идею. И это лучший вариант. Стабильная группа. Кажется разнородной, но психология почти у всех одинаковая. — «Ну да, жажда власти.» — . Всех не нужно заставлять голосовать за одно и то же, можно манипулировать как в одну сторону, так и в другую, создавая видимость объективности. — На ум пришли пара законов, написанных как будто специально во вред. — Опять же, есть помощники, те, кто разрабатывает, готовит проекты законов.

— То есть, идея о том, что оптимальный объект приложения сил — вот такие вот квазимонолитные группы, не лишена основания? — Я тоже крутил в голове разные сценарии.

— Я тебе скажу, Лёш, что не просто не лишена, а является основной рабочей гипотезой.

— А если шагнуть в сторону, генштаб, например, или руководство спецслужб?

— Тут сложнее играть. — Он задумался, формулируя сводный ответ. Явно вопрос уже разбирался в формате мозгового штурма. — Там достаточное число людей, которые хотят реально работать. Плюс перекрёстное внимание друг к другу. — Костя помолчал, решая, говорить нам или нет. — Ну и их степень влияния на всю страну.

Я понял. Провокация мятежа на этом уровне не сработает, гораздо удобней принять набор законов, который свяжет руки спецслужбам, подготовит передачу стратегических предприятий в чужие руки или сделает невозможным «работу» за рубежом, ну и дискредитирует законодательную власть как таковую.

— Так, а к чему пришли-то? — Мне слабо верилось, что депутаты или сенаторы дадут добро на ревизию их решений.

— Мы — ни к чему. Но с утра у нас сидит нарочный от фельдъегерской службы. У него на руках «браслеты», и мы должны будем через, — Костя посмотрел на часы, — уже двадцать минут передать ему все наши наработки для доставки «туда».

Взгляд в потолок дал нам понять, что вопрос вышел за рамки.

Лови его теперь.

В мастерской было тихо. Осознание того, что умозрительные упражнения превратились в настоящую угрозу, а Бука из-под кровати оказался реальным вооружённым преступником, походило на ведро воды на голову. Зимой.

Хотелось закричать «Мы пошутили!», но слова торчали в глотках.

— Спасибо, Зуб. — Я тихо попрощался с ним, крепко пожимая руку. Без скидок на травмы.

Он смотрел с благодарностью.

— Я же могу все наши разговоры…

— Должен. — Кивнул я.

— Тогда пойду? — Он неловко обернулся, ловя взглядом нас с Татьяной, поглядывая на Михалыча. Желая вернуться туда, где цель была понятней и приземлённей.

— Заходи в любое время.

Костя даже распрямился. Пара нарочито громких шагов. Скрип двери.

Через двадцать минут пакет с информацией уедет с человеком, который добровольно законопатил себя в браслеты, чтобы исключить воздействие и влияние. Ключ остался там. В Москве.

Страшно. Тревожно.

Примеришь на себя?

Никто пока не знал, сработает ли это, но попробовать стоило.

Не знаю, сколько бы мы сидели ещё, избегая смотреть друг на друга, но, впустив облако пара, ворвалась Маргарита.

— Николаю хуже!

— Откуда… — я остановил Бориса, скроив злобную мину и прижав ко рту палец.

Он попытался было пробурчать что-то типа «да я что…», но получил толчок под рёбра острым локтем Алии. Хоть у кого-то из них двоих мозги есть.

Настя вылетела первой, Толик следом, запутавшись в ногах и импровизированных креслах. Я посмотрел на Таню, она доставала коммуникатор, чтобы дать сигнал Марине.

Она подбежала к медблоку почти одновременно с нами. В кои-то веки растрёпанная и вся как не своя.

— Мы будем сейчас оперировать? — в голосе нет страха. Только забота.

— Не знаю. — Я пожал плечами, пропуская женщин в открытую дверь.

— Я бы не тянула. — Совершенно обыденный тон. Как будто не восемь жизней на кону.

— Почему? — возмущение Татьяны было мне понятно.

— Потому что нового мы ничего не узнаем. А будем откладывать — найдём тысячу причин отложить и дальше, найдётся сотня дел. И… — в голосе всё же проскочило нутряное, пробив ледяную броню, — будет всё страшнее.

— Браво, юная леди. — Горячев и сейчас не изменял себе. — Вы идеально описали динамику развития ситуации. Я был бы горд такой ученицей.

Марина зарделась. Рядом, у кровати, Настя скосила глаза, сжала зубы — скулы обострились. Отвернулась к отцу.

Заметила только Татьяна. Пару раз моргнула мне, чтобы не кивать.

— Есть понимание?

— Нет, никакого. Меня выбрасывает, как будто я в ртуть на батискафе погружаюсь.

— Может, это криз, и пережив его, Николай сможет прийти в себя? — Виталий Андреевич тут же сформулировал гипотезу.

— Боюсь — не переживёт. Я сравнила с предыдущим погружением — раньше был костёр, а теперь, — она замолчала, — плавильный цех. И… я теперь не слышу его.

— Может быть, надеть браслеты? Это подавит эмоции? — я вслух проговаривал всё, что приходило в голову.

— Себе надень! — Взвилась она. Затем отошла. Ткнулась головой в плечо. — Это убьёт его. Однозначно. Он жив за счёт этих отпечатков, у них… — Настя искала слова, — положительная обратная связь. И он застрял с ними. И сплавляется. Ещё чуть-чуть и это будет одно супер-я…

Она не договорила, но было понятно, что Николая там будет едва осьмушка. А то и не будет вовсе, так как победители не простят его.

— Лёш, ты как? Готов? — Таня уже кормила своё внутреннее пламя.

— Да я-то что. Вы у пациентов спросили? Они готовы? Понимают, что придётся получить назад утраченное? Мы сможем не бояться их, если вернём…

— Алексей, по первым трём вопросам — да! — Горячев. На ходу достаёт коммуникатор. — По последнему — я зову ваших коллег. И я буду настаивать на применении «браслетов» на тех, кто обретёт себя. Приступайте, время пока есть.

Я не был в этом так уверен, потому что не понимал, что и как будет происходить. Но кто-то должен задавать темп на галере. Почему бы не он?

— В операционную, тащите всех!

Сейчас это было единственное помещение в медблоке, где могли разместиться восемь оперируемых, четверо оперирующих и толпа ассистентов с браслетами.

Меня остановила Татьяна.

— Лёш. Я… ты…

Я понял, куда она клонит. Обнял её. Вдох. Выдох.

— Потом скажешь.

— Когда «потом»? — глаза на мокром месте.

— Когда бы то ни было.

— А если…

— Не дождёшься. С мягким знаком. — Я прикоснулся к её носу. Как тогда.

Глава 22. Декабрь 2017. Нижегородская область.

В операционной собрались быстро. Было ощущение, что Настя репетировала процедуру, потому что все семеро пострадавших оказались рядом с нами. Было что-то жуткое в их движении, поведении.

Даже зная предысторию, я не мог отказаться от мысли, что нахожусь на съёмках клипа «Кукла с человеческим лицом». За моей спиной Горячев просил семерых взяться за руки и коснуться моих плеч.

Было как удар током. Не больно, не опасно, а ощущение неестественности.

Всё, негативное мышление, отбрасываем. Впереди Таня и Марина. Руки им на плечи. Вот так. Ещё ближе к брату — Настя. Руки девушек на её плечах. Её — на груди отца.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вход… Я потянулся вперёд, прокладывая себе путь. Сзади были семь пустых оболочек. Впереди — две гигантские статуи — пышущая огнём и замораживающая всё в округе.

Ещё дальше — река. Камыши, кувшинки в заводи. Далеко. Сначала нужно прокрасться мимо стражей.

Ха! Закрыть глаза, сравнять восприятие. Добиться, чтобы грело и холодило одинаково, три шага нарастания, три шага убывания. Легче лёгкого.

Я обернулся. Обратный путь будет не в пример. Обе статуи открыли глаза. Они потрясали руками, грозя в бессильной попытке дотянуться.

Ничего. Прорвёмся.

Спуск к реке оказался обманчиво длинным и долгим. Грунтовая дорога расстилалась бурой лентой, укладываясь по ноги. Но несмотря на движение, почти не приближал к цели.

«…А, чтобы достичь цели, нужно бежать вдвое быстрее…» — мне не хотелось быть той самой Алисой, застрявшей невесть где.

Напрягая волю, сошёл с дороги, побежав по лугу. Теперь путь имел смысл. Теперь река уже не казалась недостижимой. Значит, сейчас всё построено по принципу шарад и загадок? Проверки как в сказках? Или это выверты создания, когда мир подстраивается под знакомые паттерны, чтобы не сойти с ума.

«Мне или миру?»

Миру, конечно! Я-то уже…

Река была похожа на сборную солянку из всех рек, где бывал и которые видел. Вода постоянно кружила в водоворотах и стремнинах, а заводи с кувшинками то и дело оказывались в другом месте. Берег, стоило перевести внимание, изменял очертания, перекраивая пологий подъём в нависающую кручу.

На той стороне реки была поляна, отгороженная лесом. Сейчас на ней не было ничего и никого, но я уже не сомневался, что ступи я на неё, и моя воля начнёт бороться с владельцами этого места, заставляя их явить себя. Сейчас я, должно быть, боролся с Настей, пытаясь прорваться к невольно защищаемому ею отцу.

Нет, милая. Я слишком хорошо тебя знаю. В твоей душе должна быть нужная струна.

Нарвав на лугу одуванчиков, я вернулся на берег, вновь изменивший свои очертания. Теперь он мягко спускался к воде, на которой лежали брёвна и коряги. Плавал строительный мусор в виде больших деревянных ворот. Давай, разгонись и пропрыгай. Как в компьютерной игре.

Всегда презирал дизайнеров, которые лепили головоломки на пропрыгивание и точное попадание в окно возможностей. Я подул на одуванчики, заставляя разлететься парашютики, которые стали облетать какой-то невидимый объект метрах в двух от меня.

Подошёл к нему. К счастью, там, где я стоял, и за что держался мой взгляд, всё оставалось неизменным. Пошарил рукой. Попробовал ногой. Мост.

Хихикнул сам себе. Сделал пару шагов. Подо мной стало прогибаться. Мост заходил из стороны в сторону.

Откуда-то донёсся шёпот: «Легче пуха лебединого пройди». Как в сказках. Память не откликалась. Неважно. Зато мост перестал играть под ногами.

Работает…

Я вышел на поляну. Стал вглядываться в лес. Он шумел, делая вид, что совсем меня не замечает.

Плохо.

Придётся первый шаг делать самому.

И не навредить.

Что-то заставило обернуться.

Статуи приблизились, стояли ближе. Как и не было всего пути от них к реке. За ними, там, где лёд и пламя сходились, порождая причудливые узоры, тут же исчезающие под напором противоборствующих стихий, перетаптывались семь оболочек, ждущих своей внутренней силы.

Что это будет?

Я попытался вспомнить магов, как их описывал брат, но описания терялись.

Ещё одна условность. Ещё одна граница.

Нужно спешить.

Мир… сжимается?

Уже исток реки теряется в зыбкой дымке.

Так быстро? Из-за меня? Или это принуждение к действию?

— Э-э-эй! Есть тут кто живой? — что ж, давайте так. Но ведь даже в сказках можно менять правила? Верно?

Под правой рукой проявился Зверь. Принюхался. Сделал стойку куда-то в лес.

Тут же зашумел ветер, послышался треск сучьев.

Буквально в пару мгновений деревья отступили, оставив на поляне несколько десятков, если не сотен, мужчин и женщин. Молодых, старых, юных.

В нарядной одежде и оборванных. Чистых и чумазых. Разодетых и не чурающихся нарушения условностей. Среди них был и Николай. Един во многих лицах. Радостный и опечаленный, задумчивый и беспечный. Как и все, кто вышел из леса. Каждый потрясал каким-то оружием. Дубины, копья, у кого-то сверкал нож, кто-то скрывал под тряпками кастет.

— Уходи. — Грянуло многоголосое.

— Я пришёл с миром, — попытался я исполнить старую формулу из снов и сказок. — Хочу дать вам дома.

— Мы есть дом. — Я внимательно смотрел за теми, кто представлял Николая. Они говорили тоже. Как минимум, шевелили губами.

Чуть отвёл глаза, и уже поменялись телами. Каждый с каждым. В этой толпе не было ничего постоянного. Не было за кого или за что зацепиться.

Но попробовать стоило.

Переглянувшись со Зверем, я попытался обратиться внутрь себя и в правой руке явил крестьянский цеп.

Первая мысль повергла в панику. Я же… не умею… Никогда не… Что это такое?..

Вторая — привела в чувство. Я не Жнец. И это не Жатва… Мне нужно развести людей туда, где их ждут. Ждёт Настя, чтобы обнять Николая. Ждёт Нина, чтобы накормить горячим. Ждёт Сергей, чтобы допросить… Негативное мышление… Отставить…

На обеих кистях образовалась тяжёлая боевая перчатка, гибкие сочленения, металлические пластинки-каркас. Чёрный дымок, сочащийся из линий-стигматов. Тело оставалось как есть. Простая домашняя одежда. Только добавился поясок.

Только мешать будет. Смешно.

«Я вырубаю, ты таскаешь!»

Зверь смотрел на меня с какой-то усталой обреченностью.

Сзади статуи уже были почти на самом берегу. Мост стал видимым, с одной стороны перила начинали обугливаться, с другой — медленно обрастали льдом.

«А ведь мне ещё обратно идти». — Мысль промелькнула как ласточка.

«Доживи сначала», — съехидничало подсознание.

— Я очень вас прошу, я не хочу никому делать больно! — Я кричал в многоголовую толпу, не веря, что буду услышан. — Вас ждут. Каждого из вас! — Я махнул рукой на реку. — Там для каждого есть дом. Свой, настоящий. Покинутый вами.

По щекам текли слёзы. Запах гари от перил моста начал понемногу щекотать ноздри.

— Уходи! — Был мне ответ.

Стряхнув особенно крупные слёзы, я вытер рукавом под носом и с сумасшедшим криком побежал навстречу толпе, уже выстроившейся, чтобы встретить меня.

Первый удар цепом превращает мужчину с деревянным копьём с обожжённым наконечником в вихрь мелких серебристых искр. От неожиданности я теряю равновесие, но успеваю отшатнуться, пропуская такую же бабку мимо головы.

Мужчина уже лежит в позе младенца. Зверь хватает его за одежду и волочёт к мосту.

Справится. Он у меня молодец.

Принимаю кинжал на перчатку, лезвие поражает ржа. Ещё секунда и осыплется рыжей пылью. Почему-то осознаю, что нельзя бить ею людей. Плохо. Вынужден отвести удар, зажимая длинную рогатину, которая истлевает в ладони.

Перехватываю цеп. Завожу от плеча. Удар, отскок, ещё один.

Три фейерверка — огненный, искрящийся, какой-то мрачно-зеленоватый. Три тела за моей спиной.

Слышу вой за своей спиной. Отпрыгиваю, пытаясь разорвать дистанцию. Едва удерживаю равновесие от попавшего в ногу камня. Больно.

Оборачиваюсь. Зверь.

Не может перейти через мост. Статуи стоят слишком близко, уже сражаются сами с собой, борясь за то, что сделать с мостом, который уже до середины переходит из рук одной стихии в другую.

Бегу с криком, размахивая руками:

— Назад! Назад! Вернитесь! — Не слышат. — Держите канал! —Слова не соответствуют моменту. Но и не надо. — Вы же должны помогать мне. — Глаза следят за мной, отмечая положение.

На ходу пытаюсь оттолкнуть одну и другую. Поскальзываюсь на льду и влетаю в раскалённую лаву. Невыносимо. Нет сил бороться.

— Не-е-е-ет! — Выныриваю под лампы операционной, разрывая связь. На левой ноге дымится одежда. Глаза слезятся от дыма.

— Я не хоте-е-ела!.. — Теряется в общем гомоне плач Марины.

— Алексей. Я так понимаю, что результат нулевой? — Горячев. Как обычно — не вовремя. Вернее, вовремя, но некогда.

— Виталий Андреевич, всё плохо. Если принять меня в «волшебном царстве» как «надёжного рассказчика», то личности практически спаялись. Перетекают из одной в другую. И… — я знал, о чём должен сказать, — Николай уже втянут в общую массу, которую, может и можно было бы отсортировать, но… девочки вступили в бой.

— Как?!

— Ну мы додумались в одну упряжку… — к счастью, Горячев был достаточно начитан, чтобы не пояснять. — И когда внутреннее пространство стало сжиматься…

— Да как так?!

— Очевидно, структура личности таким образом защищается от внешнего воздействия, пытаясь сохранить статус-кво.

— Но так же быть не должно. Владелец пространства, Николай, не должен допускать такого. Он должен наоборот, сохранять возможность для своего спасения. — Старый врач ходил из угла в угол. — Во всех известных мне случаях работы с психической проблематикой, распадающаяся личность всегда держит «отнорок» для работы с ней. Да, химия превалирует, но… — он остановился, — владелец всё равно превалирует.

Виталий Андреевич замолчал, на лбу выступали капли пота, собирающиеся в короткие дорожки, которые собирались, чтобы перепрыгнуть на кончик носа и упасть на пол.

— Если это всё ещё его психика. — Это был удар ниже пояса. — Вы понимаете? Его «психо» стало… аккумулятором. Оно держит семь контуров. И они сильнее. Просто по сумме вещей.

— Увы. — Вынужден согласиться. — Владелец уже просто один из. Мало того, они перетекают друг в друга, как античный Протей. Переход взгляда, и перед нами уже совсем иная картина. — Я пытался обрисовать картину в привычных терминах, извлекая из подсознания эпизоды. — А сжимающееся пространство изящно решило проблему «выхода», перекрыв оный выход и заставив девчонок на уровне сущности подавлять друг друга.

— Нет. Это неправильно. Я — не психиатр, но я решительно…

— Виталий Андреевич. Мы сейчас ступаем на слишком зыбкую почву… — отвела его в сторону Настя. — Вы же должны понимать, что это не просто личности, родившиеся в сознании отца. Это — эмоциональные слепки реальных людей. — Она надавила тоном. — И они получили реальные травмы при поглощении.

— То есть, вы хотите сказать, что цель может быть не поглощение, а… месть? — Выдохнул старый врач.

У меня дрожат руки, ещё ощущающие тяжесть цепа.

— И это тоже не исключено.

— Тогда… тогда… — его руки дрожали. — Единственный выход…

— Может быть и не единственный, — начал было я…

— Лёш. Прекрати. Мы тут все не идиоты. И если для спасения одного потребуется…

— Настя! Это тебе просто со стороны — потребуется, насущная необходимость, меньшее зло… — Татьяна сейчас снова «расправляла крылья». — А ему…

— Ой… — пискнула моя племянница, зажимая рот рукой и отворачиваясь от всех нас. — Я не хотела.

— Никто не хочет. — Вынесла Татьяна приговор.

Я сидел на стуле. Молча. Ожидал, что сейчас нужно будет снова отводить удар перчатки от лица… Чьего? Слушал крики и споры со всех сторон, а на столе лежал умирающий брат, чьё сознание растворялось в тех, кого он принял.

Интересно, мне потом такое же грозит?

Наверное, сейчас я должен был бы уйти в себя, найти красивые слова, рассказать всем, что всё должно стать хорошо. Наверное, нужно было бы успокоить, дать надежду, не позволить начать ругаться.

Мне стало всё равно. Настолько, насколько в душе оставалось обещание Тане на лугу. И её фраза перед началом операции.

Но спокойно ждать смерти брата я тоже не мог.

Pereat mundus, fiat Justitia. Так, кажется, говорили римляне? Только тут не правосудие. Тут — брат.

Пока они ругались меж собой, выясняя, кто больше нагадит мне в душу своими предложениями, я поднялся и сделал три коротких шага. Зверь шёл со мной. Не под рукой, не загораживая. Просто рядом. «Как будто со мною задумал одно»… — да, Александр Сергеевич. Спасибо.

Я прикоснулся к телу брата под синхронное «Не-е-е-ет», изданное четырьмя голосами. Три я узнал. Кто же четвёртая?

На этот раз со мной был Зверь. Он хватал зубами что-то из текущей по канаве воде, и отбрасывал подальше, мотая головой в ответ на мой жёсткий взгляд, требующий вернуть.

Я же жадно хлебал, как будто от скорости зависело всё. Светлое, тёмное, горячее, холодное, ещё, ещё, больше, больше… Яркое, тусклое, жёсткое, хрупкое, оно всё оказывалось в утробе. Моя ненасытность требовала больше.

Тонкое, грубое, округлое, острое. Каждая эмоция, каждый эпизод проглатывались. Я пил и не мог утолить жажду.

Вместе с водой из этой канавы попадало что-то твёрдое. Я не мог раскусить, но превратившийся в отвратительного Робина-Бобина, поглощал, не разбирая. Хотелось раскусить, попробовать на вкус сердцевину, а не только покатать на языке форму, но рык Зверя заставлял вернуться к прежнему действу.

Крепкое, рассыпающееся, металлическое, стеклянное. Ассоциативное мышление пасовало перед синестезией. Громкое, тихое, красное, зелёное. Хотелось во всё горло кричать «пощады», но рот был занят.

Дальше я понял, что поток сам льётся в меня, что я не властен над тем, что происходит. Только тяну, глотаю, и наблюдаю за сумасшедшим Зверем, который раз за разом выполняет одно и то же движение: наклониться, поймать, схватить, зафиксировать, вынуть морду из канавы, резким движением отправить нечто куда подальше из воды.

Воды?..

Вкус изменился. Или изначально был таким. Сладко-солёный, с металлическим отливом. Я не хотел пускать это слово в голову. Нет, конечно же. Это не кровь. Ну какая это может быть кровь. Кровь? Что за глупости. Кровь!.. Больше Крови…

Наконец, я понял, что Зверь больше не смотрит в канаву, больше не машет головой.

Я попытался было потянуться туда, куда он выбрасывал что-то, недоступное мне. Что-то, что должно быть самым вкусным, что можно разгрызть, смаковать…

Сумасшедший рык прямо в лицо. Оскаленная пасть. Прижатые уши и встопорщенная шерсть.

Одно движение и вцепится прямо…

Ухожу… Ухожу. Ухожу!

«В этом мире больше нечего ловить…» — подсознание дотягивается и сюда.

…Я блевал. Меня крутило. Живот. Грудь. Внутри. Снаружи. Жёлчь забрызгивала пол, людей, стены. Меня кто-то держал сзади, пытаясь скрутить. Больно. Горло обжигала внутренняя дрянь.

Кровь. Она…

Она была повсюду, но сейчас уже было не её время. Кровь закончилась… Осталось то, что после…

В промежутке между приступами я успел выдавить:

— Подводите…

Как ни странно, среагировала Маргарита. Схватив одного из опустошённых, она буквально притащила и втолкнула его мне в объятия. Со спины придержал Горячев.

Очередной спазм, но на этот раз вместе с пустотой желудка из меня выходит странное. Не личность, не слепок, не упорядоченный набор эмоций… Ком, то самое, что я глотал, не успевая разгрызть, слепленное черт-те чем. Больно. Теперь болят не только живот и горло.

Шок, удивлённые глаза, розовеющие щёки. Плевать. Следующий.

Умница Маргарита не пускает магов. Им ещё этого дерьма не хватало.

Второй. Боль ещё сильнее. Стеклянное царапает душу. Некогда жалеть. Как супер-кот, отрыгиваю порцию. Чужое. Не жалко.

Третий… третья. Нет. Не отдам… Удар по спине. Скотина ты, Виталий Андреевич… До чего же болит…

Четвёртый. В глазах двоится. Рядом с человеком ещё один. Грозит кулаком с зажатым истлевшим ножом… Потом разберёмся.

Пятый. Пятая. Всё равно. Всякой твари — по паре. Останавливаю себя от попытки исторгнуть из себя вторую порцию… С каждым разом всё больнее. Тело и то, что можно было бы назвать душой — а она есть у тебя, Жнец? — болят как после переломов…

Предпоследнее… Уже почти ничего не вижу. Глаза печёт. Ориентируюсь на холодное в руках и передо мной. На. Не говори, что я жадный…

Внутри ощущается пожаром. Остаток размазан по стенкам и нужно подождать, пока оно всё соберётся в единое.

Зачем… Зачем опять заставляете отдавать. Это моё. Это добыча. Это то, что должно по закону достаться мне…

А глотка выталкивает кашель.

Удар по спине. Рык в лицо, оскаленная морда с окровавленными зубами. «Ейной мордой в харю…» — чувствую себя Ваней Жуковым.

На, подавись. Что, мало?! Ещё? Приходи завтра, опять наворую…

Что ж так холодно? И жёстко…

Куда вы меня несёте? Я не просил…

«Привяжите его, и ни в коем разе не давайте прикоснуться к себе. Ради вашей и его безопасности».

«Маргарита, когда же ты успела стать специалисткой?..»

Завтра додумаю…

Глава 23. Декабрь 2017. Нижегородская область.

Легче стало, когда меня попытались перевалить на койку. Занятное, должно быть, мероприятие, сваливать с носилок того, кто тебя может поглотить. Так и не смогли перекатить.

Очнулся со смехом, заставил уронить одну из сторон. Благо, на кушетку.

Заставил смеяться уже всех.

На шум прибежала Татьяна. Взмыленная, как будто занималась физическим трудом. Настя с испугом на лице, оторвавшаяся от отца. Лена. А она-то что здесь забыла?

Кинулась к санитарам. Понятно.

Внутреннее я методично отмечало происходящее, превратив меня-общего в отстранённый компьютер. Собирай сведения, копи их, обрабатывай. А выводы сделаешь потом.

Не хочу потом. Хочу быть собой.

Хочу желать промокнуть капли пота. Успокоить девушку, переводящую глаза с одного человека на другого. Дать понять, что всё хорошо, и никто не пострадал.

Нахлынуло разом. С остатками синестезии. С отголосками чужих эмоций.

Вернулось своё. И, главное, вопрос.

— Вы пациентам браслеты надели?

— Нет, только три пары остались. — Непонятно, чего в голосе Насти больше, сожаления или тихой радости. — Там ещё в Москву несколько штук отдали.

— Меня безумно, — какое хорошее слово, — радует, что Тюрин считает нас способными выбраться из любого кризиса.

— А теперь выключай сарказм и вперёд работать. — Появление Маргариты я прозевал.

— Как они там?

— Я не знаю, что ты делал, я видела только внешнее проявление. Но… следующий раз — без меня.

— Я не спрашивал, как ты. — Почему-то её пассаж ударил куда-то в центр души. — Я спросил, «как они?»

— Даже не «как брат?» — хороший замах.

— Это я понимаю. — Настя встрепенулась с потаённой надеждой. Не будь здесь Маргариты, спросила бы. — Я не знаю, как отреагировали люди, когда им вместо них самих в место для души каша нагадилась.

Таня поморщилась. Ну а что я должен был говорить? Лоскутная душа? Красиво, конечно, но куда вся дрянь делась, что я из потока хлебал?

Перед глазами появился Зверь. Он явно был где-то не здесь. С кем-то ещё. Помогал или смотрел. Но совершенно точно не отлёживался.

Его морда притиснулась ко мне, и язык лизнул по лицу.

Сочувственно, что ли?

До меня дошло. Я завыл. Не хуже Зверя.

На меня смотрели со страхом. Разумом я не мог их осуждать, а в душе шевелился тёмный спрут, поднимая со дна всю ту бурую дрянь, которая осталась во мне как в фильтре грубой очистки.

«А что ты хотел, родной?» — подсознание тут как тут. — «Чтобы всё исторгнуть, нужно промывание делать. Слабительные пить. Есть у тебя? Успел затариться? Жаль…»

Загоняя ехидное «Я» туда, где ему место, я как можно спокойнее попытался успокоить собравшихся.

Таня обняла буквально с первых слов, понимая, куда ведёт рассказ. Ещё бы, сама, небось, была бы рада туда же слить вину и воспоминания. Надеялась на остаточный эффект? Ха!

Почувствовав мою дрожь, прижалась сильнее. Едва подавил в себе морального урода, чтобы не оттолкнуть. Хватило ненадолго.

Насте потребовалось немного больше, чтобы округлить глаза. Блеснули слёзы. Ага. Николаю не придётся испытывать страдания за то, что оставил детей, вместо того, чтобы поговорить, забрать с собой и развестись по-человечески. Да и за погибших бойцов можно не переживать. А уж про магов…

В какой-то момент поймал глазами Зверя, который лежал, закрыв лапами глаза. Что, в «испанский стыд» играешь? Лучше бы помог, распределил мерзость по владельцам, чем сливать в котёл.

Он повернулся ко мне и укоризненно помотал головой.

Маргарита наблюдала за мной, и в какой-то момент не выдержала.

— Лёш. С тобой всё в порядке?

— Со мной? Со мной просто отлично всё. Ты даже не представляешь, насколько. — Надрывно-ехидный тон бил по ушам. Мне было тошно от самого себя.

— Не юродствуй. — Она сделала шаг поближе и начала рассматривать как экспонат. Взяла руку, на которой заметно удлинились тёмные линии, став толще и чётче.

Одним движением рванула ткань, расползшуюся по шву. Тёмные змеи оплетали предплечье, заползая на плечо и ключицу.

Таня отшатнулась, но затем, жалея себя за малодушие, обхватила, перебирая, впрочем, те места, где должны были быть чёрные линии. Они никак себя не выдавали, не выступая сверху, не шершавя кожу и не проступая потом или кровью.

Они просто были. Но её пальцы тщились найти отличие, как будто, нащупав его, можно было отворить эту змею и выпустить весь яд.

«Отсосать его, не сплёвывая», — вновь мерзко хихикнуло подсознание, напитываясь дрянью. — «На всех поделить, как положено».

Я заскрипел зубами. Мне было тяжело осознавать себя сточной ямой, но какая-то часть меня уже постепенно привыкала, расчётливо анализируя, что можно теперь сделать.

Получалось — многое. Можно не жалеть о сделанном, несделанном, желаемом. Можно не переживать о лжи, не рефлексировать над тем, что и как кому сказал. Много чего. Но, главное… демон-искуситель дождался звёздного часа… можно не докладываться, если случайно, совсем случайно, ну… в крайнем случае, нарочно… выпьется какой-нибудь кукловод. Или два.

— Изыди! — Проорал я.

Вокруг меня образовался круг. На пальцах Татьяны заиграла тень огня.

— Ты чего?!

— Я… я — токсичен. Я разбудил в себе, — специально промолчал о чужих эмоциях, — что-то настолько мерзкое, что по здравому размышлению, меня нужно… утилизировать. Я не могу сейчас видеть людей как людей… мне…

— Это… как? — перебила она меня. Отсветы пламени стали немного ярче.

— Это когда ты о нём переживаешь, а он думает, какую ты выгоду из этого получишь. — За меня ответила Маргарита. — Так?

— Прям вот как только что из моей головы. — Я попытался пошутить. Вышло жалко.

— Но ты же сейчас сидишь, говоришь с нами? Всё же нормально?

— Это пока я себя в тисках держу. Чуть расслаблюсь, перестану только и исключительно разумом реагировать на события... — меня потянуло на лирику.

— Но ты же себя вот смог пересилить, ну… когда инициировался. — Наивная девчонка. Всё ещё верит в исцеление для всех.

— Настя. Не трогай его сейчас. Нужно, чтобы он понял себя. Осознал. Оценил… — Маргарита говорила правильные, но совершенно пустые слова, — последствия. Возможно, психотерапия. Горячев, наверняка знаком со специалистами…

— Что ты несёшь? У вас перед глазами бомба замедленного действия. Человек, у которого вместо души — мешок дерьма. Вам надо, пока я в сознании, усыплять меня нафиг, или пристрелить, пока не поздно.

— Почему, Лёш?! — Татьяна плакала. А я уже видел, что плачет она не по мне, а по себе. По тому, что так хорошо могло начаться, по будущему, которое она начала строить.

На остатках воли я успел сказать.

— Потому что сейчас я перестану сдерживаться, и вы получите что-то похлеще «Американского психопата»…

— Он прав, — сказала Маргарита, и, сделав два быстрых шага, ударила меня с правой в висок.

Мир померк.

— Очнулся? Сколько пальцев? — рука Сергея перед носом, голос, дыхание человека, который не успел поесть с дороги.

— Не мельтеши. Три. — Я сел. Самоконтроль не восстановился, забившись в угол, как ребёнок, который рассказал родителям о двойке и получил ремня.

— Отлично. А теперь вытираем сопельки и идём работать.

— Больничный у меня. Травма на производстве. — А эта версия меня мне даже больше нравится. Вон как отшатнулся. Полковник.

Это было больно. Отшатывание оказалось набором дистанции, чтобы влупить в грудную клетку. Отбросило на стену.

На правой руке появилось тёмное пламя.

Властный голос вернул меня на место.

— Встать, майор. Руки по швам. Глаза разуй!

Тело отреагировало первым. Уже стоя увидел двух бойцов в углах комнаты, направивших на меня автоматы. Серьёзный заход.

Видимо, я присвистнул вслух, потому что Сергей зло заметил, потирая костяшки.

— А ты думал, я тебе буду эго чесать? Хочешь быть моральным уродом — будешь моральным уродом. — Зло — это я придумал, это, наверное, я бы так говорил, а он был спокоен, как в центре бури. — Только приказы никто не отменял. А гавкнешь не по делу…

Полковник отступил на шаг, взял с тумбочки длинный… ошейник?

— У тебя такой закреплён. Внутри электроники — мама дорогая. И заряд взрывчатки. Попробуешь снять — взорвёшься. Попробуешь напасть на кого-то из своих — взорвём. Всё просто.

Выглядело действительно просто. Я потянулся руками пощупать «подарок», но был остановлен Сергеем.

— Команды «разойтись» не было. Доложить о результатах операций.

Пошатываясь от отсутствия трости и Зверя, который смотрел на меня из-за спины полковника, я рассказал о том, что получилось сделать с Родионом и о том, что не получилось с семерыми.

— Херово ты операции планируешь, майор. Ладно бы себя на брата разменял, а то и брат ещё в коме, и сам в не пойми что превратился. Ну ничего, армия и не из таких людей делала.

— Серёж, лучше убейте. Я девчонкам не говорил, но я не просто в себе дрянь со дна взбаламутил, я чужой нахватался. — Его резкости и грубости хватало, чтобы пока держать себя в руках.

Он взорвался.

— Да вы достали. Одна ноет, чтобы её отстранили, вторая просится на передовую. Ты ещё. У вас тут что, вирус какой-то?

Я попытался понять кто есть кто, но не преуспел.

— Работать, работать и ещё раз работать. Чтобы на всякую ересь времени не оставалось.

— Да блин, Сергей! Я же тупо опасен.

— Как будто остальные тут погулять вышли. Хватит ныть, майор! А будешь паинькой, я тебе конфетку дам. — Он помолчал, заставляя меня отслеживать его движение по комнате глазами. — В Думе выявили агента влияния. Вы правильно допетрили.

«Эх, какой бы хороший несчастный случай мог произойти…» — На лице ничего не дрогнуло, но Сергей что-то уловил и понял по-своему.

— Пока его не трогали, но вычислили почти на все сто. Твоя задача будет взять его.

— В одиночку? Я же тоже…

— Увы, да. Но ты будешь знать, что он — не он, мы надеемся, что он не успеет тебе мозги провентилировать. — В голосе уверенности не было. — И у тебя будет стимул.

— Ошейник снимут? За ухом почешут? — строчка из песни группы «Пилот» вырвалась без спроса.

— И всё простят… — вернул Сергей. — Почти. Поскольку невозможность «перевербовки» мы отстояли…

До меня не сразу дошёл смысл фразы. А когда дошёл и я успел там, на дне, порадоваться, то уже звучало её завершение.

— …то перед ликвидацией ты сможешь отдать «наворованное». — Это была пощёчина. Смачная. Всей пятернёй. Обидная. Заслуженная. Максимум того, что они с Тюриным могли бы для меня сделать.

Я упал на кушетку не в силах стоять и отвечать здраво.

Три часа сборов. Три часа невозможного ожидания. Три часа людей, прячущих взгляды. Несмотря на ночные часы, на базе было людно.

С Таней к счастью не виделись. С Маргаритой тоже.

Взгляд на спящую у постели Николая Настю ничего не принёс. Ни облегчения, ни злости. Что ж, уже неплохо.

Надежда, подаренная Сергеем, позволяла оставаться старым собой, оттеснив нового меня куда-то в глубину. Это казалось не таким сложным, как я опасался, но я чувствовал, что тот котёл внутри недолго будет закрыт крышкой.

— Товарищ полковник. А мы уверены, что в Думе только один человек «работает»?

— Рассчитываем. Его смогли именно вычислить по привычкам. Затем размотали цепочку и нашли труп. Правда, если совсем честно, — он видел моё состояние и старался не провоцировать, понимая, что сейчас я тоже настроен конструктивно. — Труп нашли изначально. И по татуировке под мышкой вычислили человека.

— Даже так?

— Специфическая очень. Ну а потом сильно удивились, что человек этот продолжает ходить на работу, и не знает, что он труп. — У Сергея прорезалась жёсткая нотка. — Здесь у государства запас юмора и закончился.

— Небось, ещё и привычки остались те же?

— Да, но женщина, с которой он эпизодически «дружил», пришла в полицию и заявила, что Вася — не Вася. А там по цепочке. Ну и вчера уже всё сложили.

— Мда. На случайностях. — Протянул я.

Сергей посмотрел на меня, пытаясь понять, чья реплика, мысленно махнул рукой и ответил.

— Собственно под такие случайности и формировали горизонтальную сеть.

— И всё же. Почему только один?

— Потому что я бы, да и другие тоже, второго в СовФед бы запустили.

— А не слишком борзо? Сразу и туда, и сюда? Ещё в Верховный суд третьего и вообще.

— Верховный суд отпадает. Там квалификация нужна. Легко прогореть. И людей мало. Дублировать в Думе — смысла нет, достаточно ведь влиять на принятие того или иного закона, — он объяснял, как маленькому, — причём не напрямую, а через ключевых персонажей — главы комитетов, значимые лица во фракциях.

— То есть, в верхней палате будет что-то аналогичное?

— Не знаю. У нас есть подозрения, но там зацепок нет, и, возможно, придётся действовать жёстче.

— Неужели на это санкция дана?

— Увы.

Я ожидал любое другое слово, но по здравому размышлению, понял, что да. Государство и законотворчество — скомпрометированы. И дороги назад нет. И времени на переигрывание — тоже.

— Последний вопрос. — Я потупил глаза.

— Ошейник? — Сергей заставил меня поднять взгляд.

— Нет. Кто настаивал на «перевербовке» агента?

— Я тебе потом скажу. Если получится.

— Наш дорогой куратор? Его ещё слушают?

Полковник поморщился.

— Просто так «оттуда» не уходят. — Он посмотрел на моргающий коммуникатор. — Одевайся. Поехали.

Сидел в самолёте я рядом с Сергеем. Марат и Алия заняли место подальше, что было тем ещё знаком. Вера при загрузке прошла мимо, морща нос, за что отец её негромко что-то стал выговаривать.

Зря.

Наверняка, от меня сейчас смердело так, что заставь её что-то сказать, она с детской непосредственностью расскажет так, что будешь неделю оборачиваться.

Десяток мест заняли бойцы, механики расположились рядом. У рампы на подвесах была размещена броня.

«На случай контроля», — пояснил полковник.

Я уже понимал, мельком увидев обычные пистолеты-пулемёты, которые не пробьют керамопласт. О том, как будет себя чувствовать человек, который направил оружие на своих, и чего это ему будет стоить, никто не думал. Главное — результат. О цене — потом.

Спать я боялся, опасаясь, что потеряю контроль.

Когда набрали высоту, попросил Сергея поправить ошейник, потому что дышать было тяжеловато. То ли психосоматика, то ли реально что-то, но он только развёл руками, сказав, что регулировку не предусмотрели, поэтому придётся потерпеть.

Медленно копилось раздражение.

К счастью, перелёт до Жуковского прошёл быстро, как будто небесные извозчики гнали свою повозку изо всех сил.

Выгрузились по-военному споро. Распределились по машинам. На Тверскую успели с хорошим запасом.

Чем ближе подходило время к пересменке, тем сильнее меня бил мандраж. Уже ощущался прорыв той стены, что удерживала муть. Ещё не насквозь, но как будто цемент вокруг кирпичей уже раскрошился, чуть подложить рычаг…

Отставить! Негативное мышление.

Алия взяла себе роль уборщицы, и сейчас стояла, намывая окно. Рядом с ней держался молоденький охранник, который по рассказам коллег, не пропускал ни одной юбки — сыграет на достоверность фона.

На Тверской четыре усилиями ФСБ взяли по служебной надобности квартиру в краткосрочную аренду, и теперь там в улицу всматривалась Вера, рядом с которой нёс службу один из бойцов, уже собравший снайперскую винтовку.

Наверное, прежний я протестовал бы.

Марат был внутри, я его не видел, но старший смены сказал, что возможность для контроля входящих у него будет отличная.

Постоянной охране заменили оружие на муляжи. Дали выпить успокоительного, чтобы психоэмоциональный фон не спугнул противника. Дополнительно к моменту подхода мозголома к зданию должна была заверещать пожарная сигнализация.

Мне закрасили тыльную сторону рук гримом, чтобы чёрные линии не выдали раньше времени. Проверил в который раз, легко ли выходит тазер из чехла. Быстро ли снимаются браслеты.

Минус десять минут.

Пора отпускать себя?

— Идёт. — Шепчущий голос в наушнике. — На фотографию не похож абсолютно. Но Вера говорит, внутри сотня лиц и голосов.

Значит, пора.

Неприятное ощущение проползло под кожей. Затихло. На первый взгляд, ничего не изменилось. Но мельком отметил для себя похотливый взгляд охранника, присматривающего за Алией и её ложную скромность.

Открылась входная дверь, впуская ветер и слякотный воздух, крутнувшиеся в тамбуре, перед тем, как осесть на запотевших стёклах. Скрип второй двери, писк рамки. Совершенно обыденное: «Ах, да», и банка энергетика, из кармана перекочевывает на стол. Рядом ложится кирпич смартфона.

Повторный проход.

Тишина.

Мазнув глазами по паре у окна, по мне, скучающему около дверей гардероба, здоровается со старшим и парой сослуживцев.

В наушнике уже отметились и Алия, наконец-то соизволившая оторваться от нового ухажёра, и Марат, который, небось, присматривал за дочерью. Благое дело, пусть ещё Борису скажет. Заранее, чтобы не было сюрпризов.

Дожидаюсь, когда цель снимет тяжёлую дублёнку. Неужели их ещё носят? Старший смены говорит, что наш подопечный всегда раздевается ещё до входа в гардероб. Привычка, делающая его на шаг ближе к поражению.

Попадаю в его поле зрения. Делаю шаг вперёд, протягивая руку.

— Привет! — На его лицо выползает подозрительность, впрочем, пока ещё не превращающаяся в паранойю. — Алексей. На стажировку.

Старательно изображаю радушие. Тошнит от этого. Но бормочу бессмыслицу, пытаясь заглушить шум сервоприводов, спрятанных под широкими штанами. Трость решили не брать, так как лишала одной руки и сложнее было бы легендировать.

— Елисеич, — говорю прозвище старшего смены, дёргая головой в сторону. Он зачем-то напряжённо следит за ней. Явно знает о жесте, а не чувствует его подкоркой. — Сказал, что с тобой я быстрее всех освоюсь.

Наконец, до лже-охранника доходит смысл моих слов, он вымучивает улыбку и делает шаг вперёд, к остановившемуся мне. Протягивает правую руку, и, похоже, всё-таки просачивается в мой разум, потому что резко меняется в лице, зрачки расширяются на мгновение, как диафрагма фотоаппарата, левая рука судорожно тянется туда, где должно быть оружие, и, не находя его, дважды сжимает воздух.

Рвусь вперёд. В тишине жужжание звучит не хуже металлического дребезга. Его рука выставлена вперёд, как будто он забыл о ней в пользу более эффективного механизма.

«Не в этой жизни, падлюка», — заранее расчеловечиваю противника, хватая его ладонь.

Успеваю обратить внимание на ссыпающийся с ладони грим.

«But mysmile still stays on…» — допевает за меня подсознание перед тем, как я проваливаюсь в липкую яму.

Каждый такой опыт был уникален, но этот перебил их всех. Мы со Зверем стоим посередине небольшой площади, как будто выстроенной для лего-человечков, если бы они были ростом в локоть. А вокруг десятки, если не сотни безликих фигурок.

Изредка среди них появляются нарисованные лица, но в большинстве своём там нет ничего. Они бегают вокруг, суетятся, мельтешат, что-то таскают. Центр внимания — где-то чуть дальше, за большим домом, напоминающим особняк в стиле Викторианской Англии.

Зверь шокирован. Он ждал сражения. С кем-то равным по силам или превосходящим. С человеком. Монстром на худой конец. На этом слове я осматриваюсь. Нет, я выгляжу, как и раньше. А владельцы…

Наконец, они обращают на меня внимание. Останавливаются. Собираются стеной у входа в дом. Каждый при оружии.

Смеюсь. Это настолько нелепо, что…

Взываю от боли. Самый шустрый, пока я пялился на толпу, обошёл сзади и врезал по ахилловому сухожилию свинцовой трубой. Зверь перекусывает наглеца, который сизой крошкой рассыпается у него во рту. Невесть откуда появившийся ветер сметает её к центру площади, и фигурка снова собирается в единое целое. Даже труба в руках. На лицевой части головы проступает лик. Ещё нечёткий, но явно что-то означающий.

Довольные результатом, человечки бросаются на нас со Зверем, размахивая оружием. Первые пару десятков с лёгкостью собираю косой, успевая порадоваться их тупости и тому, что здесь она проявилась как часть меня. Зверь, рванувший в толпу, кружится на месте, отбиваясь лапами и перекусывая зубами тех, кто подбирается слишком близко.

В центре площади крутится вихрь, который уже принял вид торнадо, собирая пыль от рассыпавшихся телец. В особняке светится только пара окон, где мелькает тень.

«Ищи ветра в поле».

Подсознание, ты за меня или против? Я не уверен, что смогу пробиться даже к одной цели и неправильный выбор будет фатален.

Нет, к особняку не пробиться. Я просто устану махать косой даже здесь.

Иду на помощь Зверю, собравшему вокруг себя толпу человечков. Моего инструмента они начали побаиваться, либо решили, что Зверь — слабое звено.

Каждое движение прорубает просеку. Мне даже в текущем состоянии это вызывает оторопь. Это даже не колония муравьёв. Это что-то невообразимое, как роботы под контролем.

Удар. Ещё один. Зверь отпрыгивает назад, ко мне, стряхивая с себя тельце, которое он отбрасывает в беснующийся на площади вихрь. Неожиданный вопль доносится оттуда. Что-то пошло не так.

К счастью, здесь я цельный, и ноги мои здоровы. Пинаю ещё одного со всего размаха, чуть уменьшив размах и давая подобраться ближе.

Тело, к счастью, не разлетается пылью, и влетает точно в центр вихря. Повторный вопль заставляет вскипеть кровь тёмной радостью. Коса полыхает тёмным ореолом, впервые за время пребывания здесь.

Ещё один проход. Мрачный Жнец взимает свою долю, и я с удовлетворением вижу, что половинки на местах разреза подтекают как подплавившаяся пластмасса. Лезвие набирает мрак, поглощая даже тот свет, что имеет неосторожность попытаться проскочить рядом с ним.

Поражённые начинаются рассыпаться только сейчас, теряя крошки в замедленной съёмке. Зверь, неодобрительно поглядывая на меня, в то же время принимается сгонять толпу, чтобы мне было удобнее вести косой.

Противники после третьего прохода попробовали изменить тактику. Запрыгивая на плечи друг другу, они попытались создать стену, чтобы оказаться на нужной высоте, но Зверь кометой врубился в строящуюся фигуру, разнося её и создавая хаос.

Моя мрачная радость наполняет косу силой, заставляя её потрескивать багряными разрядами вдоль лезвия.

Вихрь уже не успевает обрабатывать и пересобирать поверженных, часть из которых не может развалиться для реинкарнации. Его бессильное подвывание действует как победный марш.

Толпа поредела на треть. До центра площади четыре шага — десяток взмахов.

Жжение в правом глазу заставляет осознать, что по мне течёт пот. Начинает сказываться усталость. Улучив момент, оборачиваюсь оценить свою результаты труда. Мрачная гордость добавляет сил. Но радоваться рано. Из дверей особняка высыпается ещё одна группа. Они одеты в какую-то парадную, нет, даже церемониальную одежду и несут с собой пики.

Адаптация? Или последний резерв?

Зверь скулит, пикинёры более стойкие, и не сбиваются в толпу, заставляя его беречь лапы. Но мне остаётся четыре взмаха до вихря.

Вихрь набирает силу и из него высыпает большая группа. Плохо, те, что лежали сзади, снова пошли в дело. Издаю бешеный крик, на миг заставляющий замереть человечков, и в это время делаю широкую просеку.

Зверь смотрит на меня с тоской, рвётся в самое пекло, и противники, потрясая оружием, бросаются на него, забывая обо мне.

В мрачном озлоблении на миг вспыхивает звёздочка признания его самопожертвования и я в два шага перепрыгиваю пару замешкавшихся врагов. Коса, разрубая само пространство, впивается в вихрь, и в меня начинает литься такая знакомая сила.

На руках под кожей вспухают тёмные полосы. Теперь они проступают как вены. Усмехаюсь, никогда даже в мечтах не представлял себя культуристом, но получил атрибут там, где играет роль подсознание.

Как многого я о себе не знаю. Ничего, пара-тройка таких вот походов за зипунами, и силы хватит перелепить себя по образу и подобию. Неожиданно в голову возвращается мысль об ошейнике, и стыд, как горячая лава, начинает растекаться по черным каналам под кожей.

Вихрь практически угас, превратившись в маленький, не больше ладони смерчик, в панике пляшущий на брусчатке площади. Мелкие крошки, попадаю в него, но не могут слипнуться во что-то большее.

Оставшиеся обитатели отступают к особняку, даже не пытаясь добить Зверя. Он лежит с закрытыми глазами. Тяжёло дышит, а из ран, скрытых под дымной шерстью, сочится неожиданно яркий ихор.

Меня жжёт изнутри. Невыносимо ощущать то, что расползлось под кожей, хочется вывернуть себя наизнанку. Непонятно, где моё, где наносное.

Опускаюсь на колени перед Зверем. Он пытается открыть глаза, но веки падают обратно. Коса мерцает и исчезает. Нет, с её тёмным обрамлением она сейчас не помощник.

Кричу, вновь разрывая тишину, заставляя человечков плотнее вжаться друг в друга около входа в здание. Закрываю глаза. Меня захлёстывает вал всего, что есть во мне. Чередование светлого и тёмного, грязи и чистоты. Всё вперемешку и уже не разобрать. Подношу руку ко рту, нащупываю толстую жилу, которая пытается ускользнуть от зубов.

Рывок. По руке что-то течёт. Наклоняю, чтобы стекало в ладони. В глазах сливается, отражаясь от самого себя, но понимаю, что подсовываемое сейчас к морде Зверя имеет разную структуру. Грязь просачивается между пальцев как жирный густой мазут, капая и вскипая на камнях, а сверху подрагивает тонкий слой сверкающих искр.

То, что внизу, не успевает просачиваться, но сильнее разводить пальцы боюсь — утечёт всё. Глажу второй рукой между ушей, чувствуя редкое подрагивание… пульса? Зверь с шумом втягивает носом искры. На миг замирает и затем шумно чихает, разнося оставшееся в ладони. Тёмные облачка разлетаются как в детских рисунках взрыв.

Оседая на площадь, трепещут, вгрызаясь в камень.

«Ну ты и ло-о-о-ось…» — вспоминаю старый анекдот. Зверь фыркает повторно, бока ходят ходуном, но лежит недвижимо.

«А ты думал, одним глотком отделаешься?» — подсознание исторгает тот же яд, заставляя сомневаться в причинах и мотивации.

— Заткнись, мразота! — Не выдерживаю, кричу вслух, размахивая руками. Драгоценные искры слетают с ладони, медленно кружась в беспечном танце.

В окнах особняка снова какое-то шевеление. Непонятно, что там может быть, если Источник я почти опустошил.

Рана на запястье начинает сочиться сильнее. Обхватываю кистью раненую руку, сжимая, провожу вниз. Ладонь начинает наполняться быстрее.

Держу у самого носа Зверя, который мелкими частыми вдохами втягивает их в себя. Густая смола каплет вниз. Уже образовалось углубление, в котором как в пруду, отражаются непойманные искры.

Ихора всё меньше. Теперь давлю раба по капле.

Как ты там, говорила, Настёна?

«Жалкое, мелочное страданьице»? — вот, полюбуйся, точно по Чехову. Антон Павлович был бы счастлив описать такое…

Откуда-то прилетает камень, попадает Зверю в бок.

Взрываюсь. Твари! Как посмели!

Снова на ногах. На запястье — заросшая отметина, проходящая по вене и по чёрной линии. Вот даже как? Успеваю удивиться.

Ноги отсидел. Не чувствую, но это не мешает мне рвануть вперёд. Не оглядываюсь, уворачиваюсь от ещё одного камня. Зря дал возможность «отдышаться».

«Нет, не зря», — мягко поправляет подсознание, формируя образ Зверя. Молчу, удивлённый.

На особняке над дверью успеваю прочесть «SemperOccultus», но не успеваю понять. Потом.

Сейчас в руках снова воскресает коса, на сей раз лезвие ничем не примечательно. Нужно опять накопить злости? Недостаточно того, что они сопротивляются?

Злиться на эту ненастоящую орду, заметно поредевшую от моих действий, не получалось. Один-два храбреца с зачатками лиц на десяток безликих что-то пытались сделать, но это больше вызывало жалость и уважение.

Сгрудившиеся около входа, они держались вне досягаемости косы и не представляли для меня явной угрозы, и я постучал в окно, играющее светом. Внутри кто-то заметался, и тень мелькнула в одном из соседних окон.

Я постучал и в него, немного переборщив. Рама треснула и подалась внутрь. Тень перебежала в следующую комнату. Это начинало раздражать. Третье окно я выбил рукоятью косы, звон стекла удивительно музыкально наполнил пространство мирка.

Внутри мелькнул человечек в старомодном костюме. Я не успел его рассмотреть, но было походе на судейскую мантию и парик с буклями.

Вглядываться было некогда, потому что охрана у входа, получив приказ, рванула в самоубийственную атаку.

Последнее, что я отметил, взмахивая косой, — из трубы, которая, видимо, поднималась из камина в первой комнате, пошёл жиденький дымок, как будто горела бумага.

В голову пришла мысль. Отпрыгнув чуть назад, потратил один из ударов, срезая угол дома. От середины верхних окон, наискось. Крепкая кладка устояла, и цельный кусок съехал вниз, постепенно ускоряясь.

Фигуры видно не было, и я затоптал ногой камин с медленно разгорающимися старомодными свитками. Вновь махнул косой, отгоняя подступающую охрану. Те почему-то отшатнулись, как будто в них стал просыпаться личный страх.

Свитков было очень много, десятки, если не сотни. Они валялись на земле, выпав из ячеек шкафов и ссыпавшись с полок. Но в камине лежало всего штук пять. Самое ценное? Или просто первое, что успел забросить? Непонятно.

Наклоняться — опасно. Оставшиеся защитники, хотя и твёрдо усвоили границы, но потеряй я контроль — навалятся.

«Это то, что кто-то хотел использовать при перевербовке?» — вопрос всплыл в голове. Что с ним делать? Уничтожать, прочитать, отдать старшим?

Никакой подсказки.

Я стоял, смотрел на обрубок особняка. На солдатиков, которые уже почти все носили лица.

Неужели это я дал им человечность?

Додумать не успел. На крыше открылся люк, и показался белый флаг. Ну как флаг — привязанный к пике парик. Видимо, наличие другого белого здесь не предполагалось.

За неимением гербовой…

— Выходи. — Голос разносится странным образом, теряясь в отсутствии эха. — Только кукол отгони подальше.

— Это не куклы. — Обиженный тон, человек, в тот же локоть, но настоящий, не игрушка.

— Это ты?

— Можно и так сказать. Ты не поймёшь. — Хозяин осмелел, но, впрочем, отвёл миньонов за торец дома.

Ко мне, ковыляя подошёл Зверь. Улёгся в ногах.

Человечек отшатнулся, но удержал себя в руках насколько смог. Продолжая косить на него взглядом, протянул руку.

— Поговорим?

Зверь рыкнул, но смотрел вполглаза, делая вид, что не сильно-то и заинтересован. Я же понимал, что без контакта с владельцем, цели не достичь. Протянул свою и коснулся ладони.

Боль! Но не изнутри, снаружи. Простая, даже немного честная. Ладони стали срастаться, сливаясь кожей, формируя единое целое.

Тонкие серые нити поползли по руке владельца этого мира, пытаясь охватить меня. Нырнули под кожу, пытаясь впитать мою суть. Это было даже занятно…

Один из любопытных усиков проткнул как иглой шприца кожу, вонзившись прямо в черноту под кожей. Набух, перенося содержимое. Начал корчиться, пытаясь остановиться, чувствуя отраву. Но не в силах совладать со своей сутью, тянул и дальше, содрогаясь, перенося чёрные капли заёмной дряни.

— До самой смерти! — Торжествующе провозгласил хозяин. — Теперь ты — это я.

Ещё десяток секунд, ещё чуть-чуть. Я с упоением ждал, когда этот Винни-Пух поймёт, что в дупле ни разу не мёд. В это время ещё пара усиков успела с транслируемым в сознание вожделением, присосаться к чёрным змеям.

Первая капля яда достигла души мозголома. Не знаю, почему он не мог отфильтровать её, возможно, все жертвы были слабее него, и он подавлял их заранее. Или никто и никогда не попадал сюда, в святая святых, и мой визави не знал, как это бывает?

Но понял он слишком поздно. На победной усмешке проступили капли пота. Горделивая, повелевающая поза превратилась в попавшего в капкан хищника. Ещё не понимая, откуда льётся отрава, он продолжал тянуть грязную муть.

— Что ты такое? — его голос был похож на скулёж старого бульдога.

Краем глаза я увидел выдвигающихся через заднюю часть дома человечков.

— Даже не думай! — Я погрозил указательным пальцем левой руки, окутав её тёмным пламенем. А чтобы дошло крепче, ударил по крыше рядом с ним, растворяя перекрытия.

В его глазах заметался страх, как несколько минут назад он сам метался по комнатам.

Я посмотрел на свою руку, три усика, вонзившиеся ранее, дёргались, но не могли вырваться. А в них мелкими дробными каплями переливалось моё естество.

Человечку было больно. Он горел от рафинированной дряни, от того, что я не смог отдать. От того, что было тяжелее всего тяжёлого, что я выхлебал из канавы. От того, что боялся исторгнуть, так хорошо оно ложилось на израненное сознание.

И теперь «оно само». Просто подарок. Не нужно воевать с собой. Пересиливать себя. Давить подсознание. Просто я покоряюсь сильному.

Сильный не совладал? Какая жалость.

Усики тянули с большей жадностью, но человечку не становилось лучше. Тот, кто всю жизнь живёт серой мышью, чья душа — тысячи безликих, не может победить рафинированные эмоции. Они сожгут его.

В отчаянии, он попытался слить дрянь в своих миньонов.

Даже смотреть на это было больно. Клубок окрасившихся во все оттенки коричнево-чёрного солдатиков, приобретших, наконец, индивидуальность, катался на заднем дворе. В ход шло всё. Руки, ноги, оружие, прорезавшиеся зубы.

И тишина. Они не умели говорить. А хозяин был слишком занят попытками оторваться от меня.

— Чего ты хочешь? — едва слышный скрип.

— Понимания.

— Власти? — он меня слышит? — Я дам тебе власть. Убери… убери… это. Ты будешь первым…

Отсутствующее эхо добавило: «из рабов».

Я улыбался, видя за ним серые тени его хозяев. Рабу не нужна свобода. Рабу нужны свои рабы.

— Выпусти. Я скажу всё.

А эхо вторило: «а ты будешь гадать, что правда».

— Не убивай. Я уйду. Насовсем.

А в глазах светилось: «И вернусь, как только ты успокоишься».

Чёрные нити на руках заметно сузились. Не ушли, оставили рисунок. Но уже не было бугристых канатов под кожей, не было пульсации, закрывающей живую часть меня.

— Убей! — Плача, прошептал владелец дома. — Пожалуйста. — В кустах последний «солдатик» механически стучал обломком сабли по тому, что раньше было такой же частичкой единого.

И теперь это было искренне.

Я посмотрел на Зверя. Он отрицательно покачал головой. Сам. Всё сам.

— Прощай, — я последний раз посмотрел на текущие слёзы человечка и левой рукой свернул ему шею.

Последний раз проводил груды свитков взглядом и через мгновение муторной тьмы вынырнул в лежащее на полу тело, рука которого сжимала до сломанной кисти руку мёртвого человека, похожего на хозяина особняка. Только без мантии и парика.

Повёл головой. Два зрачка автоматов. Тазер в руках Алии. Сидящий на корточках Сергей, поправляющий наушник.

— Марат говорит: «Лучше, чем хуже».

— П-п-подтверждаю. Это он. — Руки дрожат на кнопке спуска. На лице — слёзы. Оружие падает на пол. — Позвони Тане. Она очень просила.

Под растёкшимся и осыпавшимся гримом на руке пульсировали тонкие чёрные нити.

«Show must go on?»

Глава 24. Декабрь 2017. Нижегородская область.

По возвращении я заперся в изоляторе.

Не то, чтобы я начудил или устроил разнос. Нет. Мне нужно было подумать. А здесь, я мог быть уверен, я смогу побыть один на один с собой.

Тем более, что после моего боя с мозгоправом, произошёл ещё ряд событий.

Оказывается, пока я изображал из себя Гулливера в стране лилипутов, сотрудники ФАПСИ организовали максимальное присутствие всех причастных в Совфеде. Пустили дезу, что предстоит визит Президента и голосование по какому-то секретному проекту, который уже две недели зреет в недрах профильного комитета. Никому не хотелось остаться за бортом, и явка была почти стопроцентной.

Для пущей убедительности с самого утра проверяли всё здание, поставив на уши местную охрану, переполошив обслуживающий персонал и объявляя тревогу на тему пожарной опасности и необходимости эвакуации. Удовлетворённые, усилили посты и принялись ждать наполнения.

Когда стало понятно, что ждать больше некого, заперли двери и методично предложили всем по очереди примерить браслеты.

Стильно. Модно. Молодёжно.

Именно этими словами Сергей охарактеризовал проведение операции. Примерно на первой четверти проверенных, на помощнике сенатора от одного из южных регионов браслеты продемонстрировали потрясающий результат. Но не тот, что хотелось.

Засланного казачка разоблачили, и обмякшее тело двинули на выход. Но враг оказался жёстче, чем ожидалось. Маг раскусил ампулу в зубе и через несколько десятков секунд унёс в могилу все свои тайны.

Как подавили волнения — не представляю, но в ФАПСИ кого попало не берут. Проверили и остальных.

Про Верховный Суд, Генпрокуратуру и Генштаб нам не рассказали. Сказали только «Всё нормально». И на том спасибо.

А Президент и члены Совбеза прошли «тест на человечность», как это стали называть с лёгкой руки Марата, ещё раньше.

Реальность назревала гнойником. И он должен был прорваться.

Мне очень хотелось оказаться в этот момент где-нибудь подальше, но уйти в себя возможности не было. А где-то ещё я ощущал себя под прицелом.

Надеялся отсидеться. Сергей только хмыкнул, глядя как я прячу под воротником ошейник. Демонстративно отдал пульт Алии. Та, как горячую картошку, сунула отцу.

Марат посмотрел, убедился, что случайно кнопка не нажмётся, положил в карман.

В изоляторе было тихо. Спокойно. После гула в самолёте — разительный контраст. Татьяне я не позвонил. Что я ей скажу? Убил ещё одного? Привыкаю к роли палача, раз шута из меня не вышло? Было тошно.

Я даже не понимал, сколько и чего я потерял, что из меня вытянул мозгокрут. Зверь был со мной рядом. Молчал, как обычно. Чего ещё ждать.

Мелькнула мысль попросить у Цербера на входе что-то острое и тонкое, вскрыть чёрную линию, посмотреть на результат. Но разум отказался. То, что можно в «тонком мире», в тварном будет полной чушью.

Отсутствие негатива в оценке чьих-то действий, восприятие людей «как раньше», давало надежду. Но я прекрасно понимал, как я умею притворяться, и как могу спрятать себя в себе, чтобы в нужный момент…

Я не засекал времени. Лежал в такой знакомой койке, оставив экзокопыта у тумбочки, на которую в последний визит положил грушу. Усмехнулся себе под нос. Услышал такой же хмык из-под носа Зверя.

Похлопал ладонью рядом с собой. Спустя мгновение он появился, улёгся сверху, мордой уткнувшись в плечо. Я принялся гладить его, глядя, как Зверь щурит глаза и иногда дёргает носом. Напряжение мышц и разума уходило, растворяясь в тишине и нехитрых движениях.

Почему я так раньше не делал?

Не заметил, как уснул.

Проснулся с ощущением чьего-то взгляда на себе. На стуле у тумбочки сидел Яков. Смотрел как моя левая рука рефлекторно дёргается, пытаясь дотянуться до головы Зверя. Я остановился и чуть смущённо, насколько это может сделать лежащий человек, пожал плечами. Бывает, мол.

— Пойдём, там скоро Президент будет вещать. Изо всех утюгов объявили. — Отсылка к старому анекдоту прозвучала насколько серьёзно, что даже не казалась шуткой. А события текущего дня и вовсе овеществляли эти слова. — А тебе ещё завернуть и получить по шее надо.

Я вздохнул, спускаясь с койки. Яков подтащил мой экзоскелет, придержал меня, пока я втискивался в него. Затянул манжеты датчиков и помог надеть штаны, которые ходили ходуном из-за дрожащих рук.

Шаги к двери я даже не считал. И без того знал, сколько их. Скрип и выход в мир.

Было страшно. Маяк, который я обещал держать, оказался не в порту, а на скалах…

Додумать мне не дала Татьяна. Не знаю, кто и что сказал или пообещал моему стражу, но он отвернулся, когда огненная фурия на меня налетела в коридоре.

Я и не знал, что она так умеет. Одновременно ругать, высказывать переживания и страхи, кричать и шептать, замахиваться кулачками и тянуться обнять. Огонь. Буря. Firestorm.

— Кретины. Все вы. — Глаза были налиты огнём, который пробегал весь спектр эмоций за секунды, колеблясь как свеча на сквозняке. — Дети, которые решили, что они взрослые. Дай сюда.

Она потянулась к моему воротнику. Я отпрянул.

— Не надо.

— Убери руки. Расстегни воротник. — Она сама себе противоречила, но я понимал, чего она хочет. Пальцы подрагивали, но я справился. — Я бы скомандовала отойди, но некуда.

Жёсткая шутка. Быстро научилась.

— Не надо! — Я понял, что она хочет сделать, но не мог противостоять её желанию. Просто покорно принял будущее. Хорошее дополнение к английским временам — Future Absent. Закрыл глаза, принимая неизбежное.

Лёгкий щелчок и неудобство, царапающее около кадыка. Несколько секунд тишины и неверия.

— Саечка за испуг. — Татьяна протянула мне пульт. — Снимай эту дрянь. Тебе не идёт.

— Что? Почему?.. — в голове была пустота. Пальцы нащупали разомкнутый ошейник, а разум не мог понять, зачем.

— Тест на человечность. — Неожиданно серьёзный тон. И слёзы.

До меня дошло.

Зверь сделал шаг между мной и Татьяной, заставил её посмотреть вниз и покачал мохнатой головой. «Не надо так больше».

Таня опустилась на корточки, обняла не сопротивляющегося Зверя. Прижалась к нему, промокая слезу мохнатым ухом. Тихо-тихо, для нас с ним, прошептала:

— Так — надо…

Дождалась, когда он её боднёт. Посмотрела на меня.

Я протянул ладонь. Не так, как утром в Думе. На этот раз.

Она поднялась, опираясь.

— Добро пожаловать домой.

В столовую не пошли. Яков пригласил к себе. Отказывать было неудобно, да и как-то окунаться в толпу не хотелось, несмотря на облегчение.

У него тоже оказались гости. Марат, Костя и Маргарита сидели спиной к двери. Дети, которые считают, что если они не видят плохих новостей, то и те их не увидят.

— Привёл? — Марат, не поворачивая головы. Но напряжение говорит само за себя. Звук сервомоторов ни с чем не спутать. Но ответ должен прозвучать. Иначе ритуал не завершится.

— Да.

Маргарита подхватывает перекличку.

— Живой? — Сколько же боли в этом вопросе. И какой я действительно кретин, что позволил себе и Сергею играть в эти игры.

— Живой, — облегчённо выдыхает Таня.

— Без поводка? — странно и страшно слышать это именно от Кости. Как будто это Сергей говорит его голосом.

— Своим ходом, — откликаюсь я.

— Проходи, еда стынет.

Я только сейчас замечаю армейский «тормозок». Котелок в котелке. Первое, второе, салат. Зверь исчезает из-под руки и проявляется, обнюхивая еду.

Таня сжимает мою ладонь, радуясь, как ребёнок. Хочется растянуть этот миг.

— А вы?

— Мы ели, это тебе набрали. Но чаю — с удовольствием. — Костя поднимается, машет рукой, не тяни, для тебя ж старались.

Маргарита продолжает сидеть как будто проглотила палку. Даже не поворачивает головы.

— Коля… Николай… проснулся. — И предвосхищая мою попытку выбежать из мастерской, добавляет. — Кроме детей — никому.

Голос ровный, делано спокойный. Мыслями она — там.

Поймал себя на искреннем сочувствии. Принял её боль как свою. Спасибо, майор.

Четыре шага. Чуть дрожащие волосы. Рука на плечо, как удар ломом. Вздрогнула. Прижалась головой.

Держал, пока сама не оторвалась. Так надо. Так — по-человечески.

— Ты поужинай. — Капля тепла в голосе, а какая разница в интонациях.

Сел за стол, телевизор как ситуационный монитор. Новости, аналитика, бегущая строка о прямом включении через девять минут.

Как музыкальная тема, подводящая к ключевому событию.

На первое был харчо. Пока ещё тёплый, в меру острый, он грел изнутри во всех смыслах.

— Я думала, тебе понравится больше, чем щи.

— Ты правильно думала. Я их так и не понял. — Подобрал кусочком хлеба красный след на губах. — Спасибо.

Во втором котелке было пюре из цветной капусты и тушёное мясо. Зверь, практически дышавший над предыдущим блюдом, ловивший «долю богов», на сей раз демонстративно отвернулся и сидел немым укором.

— Нет, это действительно — ты. — Татьяна смущённо улыбалась.

— Это вы меня так проверяли, не подменил ли меня мозгокрут? — Я застыл с вилкой, на которой был тщательно обтёртый от пюре кусочек мяса.

— Угу. — Она и не думала смущаться. — Мы боялись.

— А я теперь голодный ходи? — в такт моим словам Зверь скроил мордаху, хоть сейчас вместо Ипполита Матвеевича ставь попрошайничать.

— Харчо поел. Мяса наковыряешь, я специально попросила побольше положить.

— Ну и не хлебом единым, — добавил Костя со своего места.

— Др-рузья, блин.

— А то! — Засмеялся Яков, заливая заварочный чайник. Клубы пара на мгновение скрыли его довольное лицо.

Котелок я отставил практически под голос диктора о прямом включении.

Моргание картинки, переключение на сидящего за столом Президента на фоне флага и герба. Заметна сильная усталость. Руки сложены на столе перед собой, одна ладонь накрывает другую.

Несколько секунд тишины и вглядывания в камеру, как будто в страну, на которую сейчас идёт трансляция.

— Здравствуйте, уважаемые соотечественники. — Ещё одна короткая пауза, как мысленное согласование следующей фразы. — Сегодня нам с вами предстоит нелёгкий разговор. Как вы знаете, наша страна очень… трепетно… относится к международным договорам, международному праву и тому, что называется духом Закона.

Президент сделал небольшой экскурс в историю развития международных отношения, в принципы паритета и взаимности. Обратил внимание на двусторонние отношения с Поднебесной, Кореей, Ираном. Добавил о том, каким образом регулируются и разрешаются споры между субъектами международного права.

Это всё было понятно для тех, кто видит чуть дальше собственного носа, но я чувствовал, что эта лекция нужна, чтобы одним ударом об колено что-то сломать. Безвозвратно.

Забыв о чае, над которым колдовал Яков, я смотрел на остальных. У Маргариты было аналогичное моему восприятие, Татьяна пропускала мимо ушей, поглаживая Зверя. Зуб жадно поглощал трансляцию, накладывая на какие-то свои мысли. Марат поднялся, чтобы помочь Якову разнести чашки. Все при деле.

— Однако, систематическое игнорирование положений международного права, присвоение себе статуса самоназначенного гегемона, укрывательство преступников, объявленных в международный розыск и откровенная насмешка над международными институтами, превращающая их в бесполезную говорильню, — Президент позволил себе просторечное слово, ярко подсвечивающее объективную реальность, — заставляют Российскую Федерацию искать новые, прогрессивные способы соблюдения справедливости, реализации права субъектности и, будем говорить прямо, принуждения к исполнению обязательств.

Мы с Маргаритой переглянулись. Это что-то неслыханное. Такие заявления мало кто позволял себе в исторической перспективе.

— Некоторые люди присвоили себе право исключительности. Мы все изучали историю и прекрасно помним, что, если есть исключительные, то есть и «все остальные». А отсюда очень недалеко и до «некоторые животные равнее». А право решать, кого в какую категорию отнести, опять же очень легко узурпируется.

— Ты что-то понимаешь?

— Только то, что закончится чем-то очень и очень серьёзным. Как бы мы войну Англии не объявили.

— Ну Президент вроде у нас в Мюнхгаузены не записывался. — Хихикнула Маргарита, вспомнив фильм. — Но тревожно.

— …столкнулись с беспрецедентными в новейшей истории попытками отдельных лиц, решивших, что их точно в «сортире не замочат», устроить подстрекательство к мятежу. — Секундная пауза для всеобщего осознания, как удар по голове. — А также дискредитировать законодательную власть в стране.

— А не слишком ли громко на весь мир заявлять, что нас только что поимели? — Таня всё же слушала. И вопрос был хоть и неприятный по форме, но идеальный по содержанию.

— Смотря, какое будет завершение. — Буркнул Марат. — Что-то мне кажется, что те, кто совали палки в берлогу, не рассчитывали на выход медведя.

— …к сожалению, как показали события в Осетии, Сирии, Корее, Китае и Иране, оставаться на мягкой, соглашательской позиции — это совершать преступление против своего народа, своей страны и тех, кто смотрит на нас как на образец. Поэтому совершенно точно жизненно необходимо отказаться от навязанных ранее псевдо-гуманистических, либертарианских идеалов, которые подменили реалистичный взгляд на природу человека и межчеловеческих, межгосударственных отношений.

— Неужели мораторий отменят? — шёпотом, боясь сама себя, спросила Маргарита.

— …пытаясь сохранить жизни подонков, людей, осознанно поставивших себя вне закона, вне общества, в котором они живут, тех, кто перевёл себя в статус паразитов, мы теряем главное — принцип неотвратимости и эквивалентности наказания. Каждый человек, преступающий порог, должен для себя решить, готов ли он получить той мерой, коей сам отмерил людям. Каждый должен понимать, что время, когда слезинка преступника была недостаточным оправданием общественного спокойствия, — прошло.

— Отменят. — Констатировал Зуб.

— …здесь, однако, некоторые могут вспомнить о преступниках, которые скрываются на территории других стран, либо отбывают достаточно условный срок, пользуясь принципом недопустимости дублирования наказания. С точки зрения закона — это корректно. С точки зрения справедливости — нет. Поэтому в ближайшее время будет принят закон об экстерриториальности наказания. В первую очередь, конечно, это коснётся особо тяжких преступлений, в том числе коррупционных вопросов и преступлений против государственности.

Я, как заворожённый, держал в руках чашку, забывая сделать из неё хотя бы глоток. Это… это просто нонсенс. Президент — законник до мозга костей. И такие заявления. Закон умер, да здравствует справедливость?

— Это как же, вашу мать, предлагаешь понимать? — Марат испуганно озирался по сторонам. Он знал ответ, но хотел подтверждения того, что не спит.

— …я понимаю, что озвученные решения вызовут огромное количество вопросов, но уже сегодня на сайте правительства на главной странице будут размещены комментарии в формате вопросов и ответов. А пока я хочу перейти к последней на сегодня, но не последней по важности теме представительной демократии.

Я поперхнулся чаем и фыркнул, брызгая на пол. Таня постучала меня по спине, в результате чего, я чуть не уронил чашку, и поймал её, уже когда она перевернулась на блюдце.

— …после консультаций с обеими палатами парламента. Законодательные функции до разработки новых механизмов делегирования прав переходят подкомитетам в рамках вновь формируемого органа в подчинении Совета Безопасности. Аналогичным образом должны быть расформированы городские и региональные Думы и Законодательные собрания, выделяя из своего состава несколько профильных специалистов для работы с губернаторами и мэрами, которые будут заниматься исключительно хозяйственными вопросами. Упомянутая централизация предназначена для сокращения принятия решений, затягивание которых будет приравнено к соответствующим преступлениям. Верховный Суд готов внести поправки в формулировки. — Голос Президента, оставаясь ровным и спокойным, тем не менее по воздействию на слушателя набирал силу.

— Диктатура? — лёгкая нотка истеричности в голосе Марата.

— А чем она плоха? — Костя повернулся к нему, готовый к полемике.

— Ну нас всегда учили…

— Именно, что учили. А судьи… учителя кто?

Маг завис. Где-то в его душе навязанное представление о том, что называется демократией, а по сути, выродилось в олигократию, сражалось с тоской русского человека по доброму царю.

Мешать не хотелось.

На экране Президент объяснял о нежелательности ввода чрезвычайного положения, которое может послужить формальным обоснованием форс-мажоров, о какой-либо принудительной мобилизации, ни трудовой и ни военной — страна должна жить нормальной жизнью, и о том, что время полумер — прошло. И скорее всего, безвозвратно.

А я перечитывал две строчки на экране коммуникатора:

Отправитель: Коливошко С.С.

Текст: Зайди.

Сроков нет. Значит — сейчас. Ни у кого больше не моргало. Значит — лично.

Ну, по крайней мере Зверя не запретили брать. Сам пошутил, сам улыбнулся. Спрашивать меня не стали. Все взрослые.

— Я подожду. — Маргарита. Не знаю, чего ей стоило.

— Не надо. Позовут — не жди.

Ушёл, не дожидаясь ответа. На улице понял, насколько не хватало воздуха последние минуты. Выступление оставило двоякие чувства. С одной стороны — гордость, что хватило сил и мужества назвать вещи своими именами и перейти к действиям, с другой — зачем столько было ждать, прогибаясь под партнёров?

С третьей — а где гарантии, что не откатим всё назад? А ещё с четвёртой, пятой… Как аналитик, я не мог всецело одобрить то, что пришло к нам с экрана телевизора. Но я когда-то я не то, что одобрить — представить не мог, что сверну человеку шею. Пусть и в психоделическом Зазеркалье.

Зашёл, скрипнув дверью. Поднялся наверх и разделся. Кофемашина подмигивала зелёным светодиодом, предлагая сыграть очередной раз в лотерею. С трудом отказался от искушения.

У дверей стоял Юрий. Увидев меня, подтянулся, потянул руку к виску. Я оборвал его предложением рукопожатия.

— У себя?

— Нет, у Тюрина. Сказал, чтобы вы… ты туда сразу шёл.

— Спасибо.

Секундное замешательство.

— Да не за что. — Смущённо улыбнулся. Правильно. Привыкать не нужно.

Постучался. Приоткрыл дверь.

— Заходи уже. — Женя почти смеётся. — Я тебя на камерах увидела ещё у входа. — Указала головой на внутреннюю дверь. — Тебя ждут.

Постучался всё равно, почти одновременно входя в кабинет.

На этот раз у окна стоял Сергей. Тюрин сидел за столом, потирая переносицу. Был какой-то разговор? Что-то не поделили?

— Как тебе результат трудов твоих праведных? — Ни тебе «здрасьте», ни вам «до свидания». Умеет полковник. Талант.

— А разве мы не вместе?

— Ну двух агентов лично ты уработал. Третьего ФАПСИ себе может в актив записать. Хотя лично я бы им половинку оставил.

Я молчал, пытаясь понять, что именно будет в продолжении. Выходило не ахти. На этот раз Сергей залез в какие-то дебри.

— Но, что важнее всего, ты… да, именно ты, — он повернулся ко мне и ткнул пальцем, — показал, что против нас здесь и сейчас играют бриты. А это очень многого стоит.

Я стоял, понимая, что сейчас его бенефис и мешать не стоит. Но Зверю было всё равно. Он наклонил голову, с интересом вслушиваясь в каждую сентенцию и провожая глазами каждое движение. Полковника это немного нервировало. Но он пока держался.

— Система была скомпрометирована. Причем трижды. И каждый уровень по-своему показателен. Нам явно давали понять, что в тайной войне мы — никто, и звать нас — никак. — Сергей промокнул лоб платком. — А вот устранение угроз такого уровня позволило треснуть по рукам, которые держали натянутую резинку. А, значит, что?

— Что? — машинально повторил я. Он улыбнулся. Подловил-таки.

— Нужно врезать в ответ. Да так, чтобы и желания подниматься не было.

Я пожал плечами. Ну да. А чего я ожидал?

Сергей воспринял это как приглашение к продолжению.

— Не понял?

— Да как не понять. — Мне почему-то было скучно. — Экстерриториальность, чтобы и в сортирах мочить, но мы же не будем ракетами пулять, чтобы накрыть кого-то конкретного. Да и они же часто в кругу людей. Избирательность не обеспечим. — А всё остальное. Не знаю, на мой взгляд, Думу и Совфед именно сейчас — зря разогнали.

— Обоснуй?

— Ну сейчас мы показали, что действуем реактивно, а не проактивно. И что нас можно вынудить на те или иные действия. Не мытьём, так катаньем. — Зверь вскочил и стал ходить вокруг меня кругами. — Ну и если уж разгонять, то нужно было не в ответ на действия, а «по многочисленным просьбам трудящихся».

На последних словах Тюрин фыркнул.

— А это не успели.

Я закашлялся.

— Как не успели?!

— Готовили. Но на протяжении последних трёх месяцев все инициативы, которые были нацелены на проведение этих законов, торпедировались думскими комитетами. Теперь понятно, кем и почему.

— То есть, мы уже несколько месяцев живём в стране, где законы принимались Короной?

— Увы. И, сам понимаешь, — а я понимал, — откатить принятые законопроекты не получится просто так.

— Дела-а-а. То есть, мы считаем, что в текущей ситуации, чтобы никто не увидел пролитый на скатерть соус, нужно громко обозвать хозяйку падшей женщиной?

— Моя школа, — Сергей чуть приосанился.

— Где ты учился… — парировал Антон Афанасьевич, — но не только. Это сейчас сделал Президент, оттянув внимание на себя, но нужно ещё и вломить хозяину, да так, чтобы на крыльцо никто провожать не вышел.

— Всё-таки война с Англией?

— Нет. По твоим ассоциациям из сознания мозголома и некоторым косвенным признакам, которые были получены по другим каналам ранее, мы знаем часть причастных.

— Её Величество, Лорд-Канцлер, Глава Адмиралтейства, пара заместителей руководителей МИ6, и двое-трое… — я задумался, вспоминая заготовки из ранешнего времени, когда с коллегами играли в «мировой заговор», тренируя мозги. — Хотя, скорее трое-пятеро бессменных вторых секретарей в соответствующих «пещерах» Тайного Совета. Ну и пара владельцев фондов в Сити. Тоже не из тех, кто лицом торгует. Так?

— Не до буквы. — Сергей ответил вроде бы и походя, но я чувствовал, что он впечатлён. — И плюс оперативное прикрытие специалистов по радиоразведке на базе Северного командования НАТО.

—Товарищ генерал, Вы позволите? — Я махнул рукой на стул, ожидая продолжения разговора.

Нет, само-собой, люди такого класса всегда были и будут неприкасаемыми, поэтому наверняка будем обсуждать удар по британским активам здесь или поиски и ликвидацию агентуры… А это надолго. Только почему без Маргариты?

— Садись, конечно. —Тюрин как будто спохватился. Но я не верил. — Тем более, что дальнейший разговор на ногах будет сложно вынести.

Он дождался, пока я устроюсь подобнее, и положил на стол карты.

— Завтра утром суд — я пока не знаю, какой — выдаст ордеры. Явка для дачи показаний. И эти ордеры будут вручены послу. Демонстративно.

— Это же… демарш.

— Именно. Мы не сомневаемся, что требования будут проигнорированы. Мол, что взять с убогих. И для этого заложили тайминги в сорок восемь часов.

— Зачем? Что это даст?

— То, что первый вызов будет свидетельский. Второй — как обвиняемых…

— Простите, я чего-то не понимаю, а разве так можно? Международ…

Сергей резко вклинился, ставя меня на место.

— Международным правом подтёрлись и прилепили на стену. — Грубость отрезвляла. — Оно работало, пока были желающие его соблюдать, и пока старшие — СССР и США — могли… и хотели надавать по шапке. — Он замолчал на несколько секунд, как будто подбирая примеры. — И то, что Шестидневная война, что Суэцкий кризис… — горечь в голосе говорила сама за себя.

— Именно так. Поэтому сейчас у нас есть шанс начать формировать новую систему сдержек и противовесов. — Добавил за него Антон Афанасьевич.

— Как? Выставлением себя на посмешище перед всем миром? — Тут уже взорвался я. — А потом Президента будут в учебниках истории изображать как Калигулу, воевавшего с морем?

— Вопрос правильный. Но ты смотришь как фигура. А должен — как игрок. — Тюрин мягко поднял взгляд на меня, ожидая выводов.

— Не верю. — Я помотал головой. Не складывалось. — Вы хотите сказать, что рассматривается вопрос принудительной доставки в зал суда?

— Ну что ты, Алексей. Мы ж не англичане, чёрным деревом не торгуем. — Глаза генерала горели. — Всё тоньше. При неявке приговор будет вынесен заочно. — Он был восхищён предлагаемой идеей. — Адвоката выделит государство. Публичный процесс. Материалов в деле будет немного, но достаточно для ВМСЗ.

— …социальной защиты? — Закончил я раскрывать аббревиатуру. Ладони от разлившегося внутри страха вспотели и стали липкими, оставляя на столе следы.

— Смышлёный мальчик. — Сергей подошёл и взял стул себе. — А…

— А исполнять приговор, вы хотите направить меня со Зверем. — Не знаю, чего я ожидал, наверное, оправданий или слов, что я ошибся, но раз уж заговорил, то…

— Да. — Ответ Тюрина был и проще, и сложнее.

Он не просто подтверждал мои слова, он возвращался к легитимизации моего выступления с принятием греха. И слова нелепого мальчишки, не понимающего, что он берёт на себя, вернулись государственной необходимостью.

— И… — почему-то было трудно произнести слово «королева», как будто в нём есть что-то сакральное, а набор букв и наличие дворцов поднимает над остальными людьми.

— Им не привыкать, — прочитал меня Сергей, но, сделавшись серьёзней, добавил. — Нет, мы думаем, что достаточно будет вымести пауков из чулана, и тогда владелец дома станет осмотрительней.

— Вам нужно моё согласие?

— Ты его уже дал. — Серьёзно ответил Тюрин. — Но, я думаю, что, если ты решишь отказаться от этого задания, то мы можем освободить тебя, — слово даже прозвучало заглавными буквами, — от взятой ноши.

— И вручить её тем, кто ни разу не смотрел в глаза жертве? — Злость кипящей волной вздыбилась. Замерла где-то в глотке, подавленная волей. Сглотнул. По вкусу — изжога.

Поймал взгляды, направленные на мои руки. Они не зарастали чёрным. Как будто моё, посконное.

Зверь тоже лежал без реакции. Ну злится, ну по делу.

— А я говорил тебе, Антон, что не зря Тане разрешил. Не зря…

— Не зря…

И эхом в душе, вдогонку отступающей тьме. Не зря…

— Мне нужны досье на всех. Подробные.

— Зачем, Алексей? — проблеск интереса у генерала.

— Я обещал Тане помнить. Всех. — Тюрин встал. Сделал шаг к окну. И мы закончили вместе. — И каждого.

Эпилог

Холодный чай раздражал кислотой плавающей лимонной дольки.

«Сам виноват, нужно было пить горячим».

Нужно было. Но не хотелось. Хотелось кофе. Но Женя на ночь не позволяла, а он слишком дорожил ей и, что греха таить, её заботой, чтобы игнорировать её часть.

Она, конечно, уже ушла. Нет. Он её выгнал, отправил к будущему мужу, который иначе тоже просидит до утра в мастерской, отдавая не только то, чем с ним делятся, но и всё остальное.

Можно было сходить к кофе-машине. А потом вымыть чашку, если не забыть. Но врать не хотелось. Не только ей. Себе в первую очередь.

Поэтому ненавистный чай. Ненавистный ещё и потому, что напоминал об извечном враге. Том, у которого только интересы. И чьи интересы наткнулись на щенка, возомнившего себя волком. Который не знал, что нельзя ломать неломаемое.

Нужно было сказать ему «спасибо». Но за что?

За то, что делаем из него? За то, что спас брата? За то, что удерживает людей на базе как людей, а не суперов? За то, что научился карать?..

За всё и ни за что. Когда-то он говорил ему это. Перестал, когда понял, куда он идёт, как отрицает тот путь, по которому стремится пройти. Теперь только сам. Нельзя ни мешать, ни помогать. Только быть рядом.

Как быть рядом с теми, чьи характеристики лежали сводкой на простом тонком листе в ряду таких же.

Он и, не заглядывая, знал, что на нём написано.

Коливошко. Глубокая рефлексия, граничащая с самоедством. Риск срыва при отсутствии личной победы и возможности отодвинуть грань.

Звягинцева. Личная привязанность. Объект под угрозой. Потеря функционала. Прогноз положительный, требуется дать почувствовать себя человеком.

Карасёв. Замкнутость. Разрушение идеалов. Риск срыва внутрь себя. Прогноз нейтральный, требуется верифицируемая смена вектора идеализации.

Ершова. Мятущаяся душа. Требуется фундамент, доверие, взаимная поддержка. Прогноз отсутствует.

Топоркова. Стремление спасать. Любой ценой. Даже от самих себя. Прогноз отрицательный. Отсутствие цинизма приведёт к переполнению.

Блинова. Последние действия показывают, что роль сверхпорядка не принята. Возможен конфликт интересов личности и сущности. Контроль и точка приложения сил.

Фамилии. Фамилии.

Не хватает одной. Но он не сомневался, что у руководства лежит такая же серая папочка, в которой написано «Тюрин». И может быть даже, чья-то рука обведёт карандашом.

Как он обвёл Топоркова.

Иногда он его боялся. Иногда понимал. Чаще — нет.

Тогда, когда пытался понять, что заставляет майора становиться генералом. Взваливать. Тащить, надрываясь.

Себя он тоже не понимал. Оглядываясь назад видел места, где можно было переиграть.

И знал, что нельзя.

Сегодня щенок подставил спину, чтобы принять на себя часть ноши. Помочь. Но он не понял ещё, что ноша не становится легче. Она только добавляется. И всегда больше, чем ещё один может поднять.

Нет. Помочь ему он не в силах. Но сделает всё, чтобы те, кто сможет, имели такую возможность.

Он вдруг вспомнил, как девочка-сенсор отдавала приказ лежащему на полу палачу. «Позвони…» И вспомнил, что тот так и не позвонил.

Сложно было осуждать человека, который не знает, человек ли он. И его добровольная изоляция только обнажила и подчеркнула путь к человечности. И спасибо ему, что он прошёл этот путь.

Ведь чего ты стоишь, если не можешь разделить победу с другими людьми?

А с кем он может разделить?

Он посмотрел на ящик стола, где лежала фотография. Нет. Её нельзя впутывать. Это не её война…

«Завтра позвоню сыну.»

Нет. Не завтра.

Дрожащие пальцы нашли номер в списке. Среди имён и прозвищ тех, кому уже нельзя позвонить. Никак не набраться сил удалить. Или не надо? Или они живы, пока есть желание набрать их номер?

Гудки как исчезающее в тумане прощание тепловоза. Один… второй… пятый… Наверное, спит.

— Папа?..

— Господин Президент, вы просили напомнить вне расписания.

— Да, спасибо. — Он черкнул в ежедневнике одну строку, подчеркнул её.

Дверь закрылась. Хорошая девочка, но слишком предана работе. Сколько раз просил уже взять на работу тех, у кого выросшие дети, и каждый раз кадры приводили девчонок с горящим взором.

На выходе помощница задержалась.

— Вам свет оставить? — Единственная из всех помнит, что он предпочитает настольную лампу.

— Выключайте, — он устало улыбнулся.

Дверь закрылась, он снова предоставлен себе и мыслям. Ненадолго, в последнее время — непозволительная роскошь.

Президент подошёл по мягкому ковру к окну, посмотрел на ночную Москву, дышащую огнями. Он надеялся, что сегодняшняя речь даст хотя бы кому-то понимание, зачем это всё. Хотя, конечно, основной посыл будет об узурпации власти, и на этой теме стоит ожидать раскачивания ситуации.

«Там», он не сомневался, очень хорошо поймут, и сделают всё, чтобы купировать угрозу. Чьи-то руки потянутся за палкой, чтобы угомонить собаку, пытающуюся порвать цепь.

Он надеялся, что «как в Поднебесной» не будет. Всё же менталитет ещё не до конца размыт, не выбита память, не подавлена гордость. Но ещё поколение-другое, и сними с нас цепь — будем метаться в поисках того, кому её вручить.

Президент с юношеских лет ненавидел фразу из учебника истории «…придите и володейте…». Поданная без контекста, без перевода со старославянского, без описания причин и разъяснения ситуации, она заложила мощнейшую бомбу в создание русских людей.

И сейчас нужно бороться и с этим тоже, впридачу к другим проблемам, отнимая драгоценные ресурсы и не менее драгоценных сторонников.

Он вернулся к столу, где горела старая зелёная лампа, бросающая свет на папки разных цветов, уложенных уголком друг на друга.

Взял одну из них. Красную.

Оперативная сводка на человека, которого руководитель магической Опричнины уклончиво называл Куратор. Хорошее слово. Ярко отражает характеристики. Всё курирует, ни за что нет спроса. Удобное.

Ничего нового. Но ведь два специалиста пси-операций в ближнем круге, ценнейшие агенты, для которых главная проблема — первичное внедрение. Что ж. Наверное, пришло время на внутреннюю кухню ставить прозрачные двери, и показывать людям, что «утрата доверия», это не просто повод рокировки фигур.

Доклад Министра Иностранных Дел. Телеграмма с Дальнего Востока. Самое главное подчёркнуто красным. Всецело поддерживаем, готовы предоставить любую посильную помощь. Очень быстро. Хотя, если оглянуться на то, что происходило тогда на Полуострове.

Президент улыбнулся. Впервые за день по-настоящему.

Руки сами потянулись к папке «Лондон». Взял как ядовитого паука. И не страшно, но мерзко, удавил бы гадину. Стряхнул с себя налипшую внутреннюю дрожь.

Вчитался в текст, дополнивший беседу с Директором ФСБ и старым генерал-лейтенантом. Детали, фамилии, обвинения, доказательства. Все они послужат фоном для будущей операции. Но ему нужно было не это. Несколько фотографий. В хронологическом порядке.

От затравленного парня, не принявшего методов Системы, до человека, говорящего «Система — это я».

Два последних снимка. Дом на Тверской. Лежащая безвольная кукла и мужчина с ошейником, поднимающийся с пола. Коридор, залитый светом даже на фотографии. Этот же мужчина, осознавший, что ему вернули себя. Женщина. Лица не видно, но поза говорит сама за себя.

Сводка. Характеристики. Пометки на полях, сделанные руками двух разных людей. И от тех, и от других веет человечностью и невозможностью взять на себя то, что написано на последнем листе.

Президент дочитал. Взял перо и коротким росчерком написал: «В работу».

Затем бросил взгляд на часы, на блокнот с подчёркнутой заметкой.

Снял трубку.

— Тюрина, пожалуйста.

Короткое ожидание коммутатора превратилось в «Слушаю Вас, господин Президент».

— Антон Афанасьевич, хотя бы непублично можно по-человечески? — В его словах не было наигранности. Только тоска по тогдашнему времени. — Перед командировкой… попросите… да, попросите его зайти ко мне. Я распоряжусь.

— Обязательно.

— Спасибо.

Президент положил трубку. Он был обязан посмотреть в глаза тому, о ком старый лис сказал с грустью «Этот сможет».