Негативный Иллюзионист том 5

Глава 1

Страх — он как старая пластинка, заезженная до хрипоты, которую ты ставишь каждое утро, потому что другой просто нет.

В той, прошлой жизни я испытывал его практически постоянно — не острый, не яркий, а тягучий, ноющий, вросший в повседневность так глубоко, что я перестал отличать его от самой жизни. Каждое утро ты просыпаешься, и в голове лишь чёрные картинки — пустые страницы альбома, терпеливо ждущие, когда новый день раскрасит их хоть чем-нибудь. Ты встаёшь, тащишь себя через рутину, через серость, через бесконечное повторение одного и того же — и вот когда наконец подходит твоя очередь взять в руки кисть, уже пора ложиться спать. Мой скучный, выхолощенный до последней капли смысла день никогда не успевал раскрасить этот проклятый альбом — страницы оставались пустыми, нетронутыми, как чистый снег на кладбище.

Мои страхи стали моей жизнью. Срослись со мной, как кожа с мясом.

Но оказавшись в этом безумном мире магии и руин — я вдруг забыл о страхе. Забыл так легко и полно, что даже удивился самому себе. Забыл даже о своём альбоме с уймой нераскрашенных картинок — видимо, он остался где-то там, в прошлой жизни, на полке рядом с пыльными фотографиями и старыми квитанциями за коммуналку. Мне казалось, что я наконец победил, вырвал эту дрянь из себя с корнем, как больной зуб.

Но я ошибался.

Возможно, в этом новом мире нет места привычным страхам. Однако они никуда не делись из моей головы — просто затаились, свернулись клубком где-то в тёмном углу сознания, терпеливо дожидаясь, когда я потеряю бдительность.

Чувство полёта прекратилось так же внезапно, как оно началось — будто меня пережевали и выплюнули на обочину мироздания. Сначала несло куда-то вверх, потом швырнуло вниз, потом вывернуло наизнанку — как после десяти кругов на дешёвой карусели, запитой литром тёплого пива. Рвотный позыв подкатил к горлу, и послевкусие осталось такое, что лучше бы я вообще не просыпался. Вот дерьмо. Как же меня знобит.

Яркий свет ударил откуда-то сверху — сквозь закрытые веки, настырный, белый, до боли знакомый. Не зелёный. Не мертвенный. Обычный электрический свет, от обычной лампочки, вкрученной в обычный патрон.

Что за чёрт?

Я открыл глаза — и перестал дышать.

Моя ванная. Та самая ванная из прошлой жизни. Я узнал бы её из тысячи, потому что сам, собственными руками, превратил это помещение в памятник супружеским компромиссам и инженерным просчётам.

Ремонт мы делали вместе с Катей — в том смысле, что она выбирала, а я потел, матерился и таскал. Эту чёртову ванну я заприметил ещё в магазине и сразу сказал — мала. Не подойдёт по размерам, даже не мечтай. Во всяком случае мне так казалось, примерно на глаз. Но жена настояла — она всегда умела настоять — и оказалось, что я был почти прав. Почти. Ванна встала свободно ровно на три сантиметра.

Три грёбаных сантиметра.

Ещё до покупки я убрал часть стены — наращивал пространство, выигрывал каждый миллиметр, как полководец отвоёвывает территорию. Думал, хватит. Не хватило. Между ванной и стеной образовалась щель — и знаете каких размеров? Три сантиметра! Те самые три сантиметра, о которых мы благополучно забыли, когда оплачивали покупку на кассе. Мне пришлось заделывать эту щель пенопластом, шпаклёвкой и крохотными плиточками — я выложил их почти полсотни, ювелирная работа, достойная реставратора Эрмитажа. Жене не понравилось.

Да и к чёрту.

Я стоял у раковины. Кран — тот самый, который подтекал уже почти месяц, нудно и монотонно, капля за каплей, как персональная китайская пытка. На моей ладони лежала старая прокладка — резина чуть отслоилась, явный брак. Пустяковая поломка, десять минут работы, а я тянул. Почему я тянул? Почему не починил сразу, в первый же день? И зачем вообще спорил из-за этой ванны? Надо было просто купить, а если что не так — подправить, подпилить, подогнать. Всегда можно исправить. Зачем я спорил? Зачем...

Я закрутил головой, осматриваясь.

Какого хрена? Я что — вернулся обратно? Вернулся... домой?

Взгляд упал на гаечный ключ в правой руке. Я повернул кран — вода пошла ровно, без подтёков, без хрипов. Закрыл — тишина. Ни капли.

Я починил! Я дома!

С этими словами я вылетел в коридор, и всё вокруг подтверждало невозможное — запах дома, запах жизни, запах всего, что я считал потерянным безвозвратно. Слёзы накатили на глаза, дыхание сбилось, перехватило горло.

Дверь детской открылась.

— Светик... — дрожащим голосом произнёс я. — Светик! Это ты!

— Папа, ты совсем ку-ку? — она улыбнулась той самой улыбкой, за которую я готов был отдать всё на свете. — Конечно это я!

Я подхватил её на руки, закружил по коридору, прижимая к себе так крепко, что она даже пискнула. Слёзы текли по щекам, ком стоял в горле.

— Что с тобой, папа?

— Я так рад тебя видеть, моя любимая, — прошептал я и поцеловал её в щёку — тёплую, мягкую, пахнущую детским шампунем.

Мы сделали ещё один оборот — и через её плечо я увидел Катю. Она сидела на кухне.

И тут я вспомнил.

Вспомнил этот день. Этот конкретный день.

Внутри всё сжалось мгновенно — будто кто-то стянул внутренности в тугой морской узел. Ладони похолодели, ноги стали чужими. Я медленно опустил Светика на пол.

— Солнышко, иди к себе в комнату.

— Но...

— Пожалуйста. Иди.

Почему? Почему я снова здесь? Неужели мне выдали второй шанс? Хотя... какой там второй шанс. Я же помню, чем всё закончилось, помню каждую секунду, каждый взгляд, каждую паузу. Второй шанс — это когда можно что-то изменить, а здесь менять уже нечего.

Светик закрыла за собой дверь. Только тогда я двинул на кухню — медленно, как приговорённый к смертной казни.

— Кран починил, — отчитался я, пытаясь выдавить улыбку.

— Хорошо, — ответила Катя голосом, от которого в кухне стало на пару градусов холоднее.

— Катя... — голос дрожал, выдавая всё, что я пытался спрятать. — Что... что с тобой? Ты который день будто стала другой. Ведёшь себя как чужая...

— Который день? — она подняла глаза. — Фёдор, ты правда считаешь, что я только который день веду себя не так?

Фёдор. Я проиграл своё имя в голове, покатал его на языке. Раньше она говорила Федя — мягко, тепло, по-домашнему. Последнее время — Фёдор. Вроде бы моё имя, три слога, ничего особенного, но из уст любимого человека оно звучало мёртво, казённо, словно строчка в протоколе. Я перестал быть для неё живым человеком. Даже приятным воспоминанием не стал.

— Да что с тобой?! — я сорвался, потому что эти недомолвки выжигали изнутри, как кислота. — Катя, что случилось?

— А ты не понимаешь?

— Нет! Не понимаю! У меня на работе завал, кредиты, ипотека, садик — я это всё еле вывожу, из последних сил тащу на себе! Да, раньше было проще, раньше денег было больше...

— Деньги тут ни при чём! — перебила она голосом, острым как лезвие.

— А что тогда? Что?!

Катя уставилась на меня, и я увидел слёзы на её лице.

Как же она красива — даже сейчас, даже с мокрыми ресницами и покрасневшим носом. Утончённые линии лица, длинные каштановые волосы, рассыпанные по плечам, острый нос, который она терпеть не могла, а я считал идеальным. Тонкие губы — она вечно намекала, что хорошо бы их увеличить, листала фотографии каких-то блогерш с надутыми силиконовыми подушками, а я был категорически против. Потому что её губы были совершенны. Были. Это слово резануло меня изнутри.

— Ты даже не заметил, — произнесла она дрожащим голосом, почти шёпотом, — когда я перестала тебя любить.

Земля ушла из-под ног. Не фигурально, не метафорически — буквально. Будто кто-то ударил кувалдой по самому центру моего существа, по тому месту, где хранится всё самое хрупкое. Внутри началась лихорадочная работа — мозг пытался выстроить оборону, найти лазейку, компромисс. Всё в порядке, твердил я себе. Люди ссорятся, остывают, снова находят друг друга. Это просто кризис. Просто плохой период. Всё можно исправить.

Но где-то в самой глубине, в том тёмном подвале сознания, куда не достают утешительные слова, я уже понимал — ничего нельзя исправить. Всё разрушено. А на руинах никто заново строить не станет.

— Что? — я цеплялся за последнюю соломинку, за последний обломок того, что ещё минуту назад казалось незыблемым. — Что ты сказала? Я не понимаю... У нас ребёнок. Мы живём вместе...

— Вот именно. Мы живём вместе. А любви... любви нет.

Адреналин залил тело до краёв. Страх подступил к горлу, сдавил его невидимыми пальцами. Я обезумел — не хотел верить, не мог принять, не мог переварить эти слова. И я начал плакать. Я — мужик сорока лет, который считал себя крепким и выносливым, который держал на себе семью и ипотеку — стоял посреди собственной кухни и плакал. На глазах женщины, которая уже давно не видела во мне мужчину.

Она перестала меня любить? А я? Я люблю её? Может, она просто запуталась, устала, перегорела? Ведь я люблю её. Я же люблю...

Я не знал, что сказать. Дышал тяжело, загнанно, как после длинного забега, который закончился тупиком. Губы беспомощно шевелились, пытаясь выдавить хоть что-нибудь — оправдание, мольбу, обещание. Но слова застряли где-то на полпути, и я злился от собственной беспомощности, от невозможности найти нужные слова в тот единственный момент, когда они были нужнее всего на свете.

Почему я снова здесь? Почему? Зачем?

Я начал метаться по кухне — от стены к стене, как зверь в клетке. Рванул к окну, распахнул створку, вцепился в подоконник побелевшими пальцами.

— Выпустите меня! Прошу, выпустите!

Страх накатывал волнами — огромными, удушливыми, от которых хотелось рухнуть на колени, забиться в угол, сжаться в точку. Лишь бы не переживать это снова. Лишь бы не становиться свидетелем этого кошмара во второй раз. Один раз было достаточно — хватило на всю оставшуюся жизнь. Но как бы я не пытался унять свой внутренний голос и безумие, эти слова снова прозвучали у меня в голове. Прозвучали как приговор.

— Нам надо развестись.

— Нет... прошу, не говори так. Зачем? У нас же ребёнок!

— Фёдор, я решила. Нам нужно развестись.

Катя произнесла это со скорбью — тихо, надломленно, с болью в каждом слоге. Ей далось непросто — глаза на мокром месте, подбородок дрожит, пальцы теребят край кухонного полотенца. Но она сумела это сказать. Сумела выговорить то, о чём я даже не помышлял. У меня в голове этого не было — ни тенью, ни намёком, ни далёкой мыслью, которую гонишь прочь перед сном. Развестись? Разрушить семью? Разрушить наше будущее, которое мы строили восемнадцать лет, кирпичик за кирпичиком?

— Нет! Что ты несёшь, Катя? Какой развод? Зачем?

— Фёдор, я больше не люблю тебя. И не хочу с тобой жить.

Злость. Обида. Снова злость — горячая, слепая, животная. В голове прокручивалась пластинка воспоминаний — все восемнадцать лет, от первого до последнего. Как познакомились в молодости, в шумной компании друзей, на чьей-то квартире под дешёвое вино и хриплый магнитофон. Как я забирал её из института, стоял у крыльца с дурацким букетом ромашек, потому что на розы денег не хватило. Загс, где она была в простом белом платье и казалась самой красивой женщиной на планете. Беременность, когда она будила меня в три часа ночи и просила сбегать за солёными огурцами. Появление Светика — крохотный свёрток в руках, от которого хотелось плакать и смеяться одновременно.

И ведь всё было прекрасно. Всё было замечательно. Когда произошёл перелом? Когда я всё упустил? Когда семья утекла сквозь мои пальцы, как вода?

Я зарычал — по-звериному, утробно, потому что голова уже не варила, потому что слова кончились, а эмоции рвались наружу, как пар из перегретого котла. Подлетел к жене, схватил её за плечи и встряхнул — несильно, совсем легко, просто хотел достучаться, пробить эту стену льда, выросшую между нами.

— Ты нашла другого? Ответь мне!

Катя не ответила. Опустила голову и зарыдала — беззвучно, только плечи тряслись под моими ладонями.

Меня затрясло. Руки сами разжались, отпуская её. Кулаки сжались так, что костяшки побелели. Почему я снова переживаю этот кошмар? За что? Что вообще происходит?

На столе вспыхнул экран её мобильника. Краем глаза я поймал уведомление — «Спасибо за приятный ужин». Подпись контакта: Максим — работа.

— Ужин? — вырвалось у меня. — Ты серьёзно сейчас? Ты ужинала с каким-то мужиком?

— Да, ужинала. И что?

— И только ужинала?

— На что ты намекаешь?

— На то самое.

Экран телефона снова вспыхнул. Катя быстро схватила его со стола, но я успел прочитать — «В пятницу всё в силе?»

Дальше я помню плохо. Вернее — помню слишком хорошо, в мельчайших деталях, как помнят вещи, которые хочется забыть навсегда.

Я выхватил телефон из её рук и начал бить его об стол. С ненавистью, со злостью, с отчаянием загнанного зверя, который не видит выхода. Бил и видел, как лопается экран, как корпус покрывается трещинами, как летят осколки стекла и пластика. А она орала — во всю глотку, прямо мне в лицо. Называла психом. Называла уродом. А я продолжал лупить этот чёртов телефон об стол, будто вместе с ним мог разбить всё произошедшее, размолоть его в пыль и сделать бывшим.

Бил так, что не заметил, как острый осколок корпуса пробил кожу на ладони и вошёл глубоко в мясо. Каждый новый удар брызгал кровью — на серую скатерть, на стену, на солонку. Несколько капель попали Кате на лицо, и она завизжала так, будто я резал её ножом.

— Успокойся, псих! — вопила она мне в ухо.

Но я не мог успокоиться, не мог остановиться. Не чувствовал боли, не чувствовал ничего — только хотел, чтобы кошмар закончился. Вот сейчас, ещё пару ударов — и всё встанет на свои места. Она обнимет меня и скажет, что всё хорошо, что она любит меня. Она...

— Да угомонись ты! — она схватила меня за руки, вцепилась мёртвой хваткой. — Угомонись! Светик всё видит!

Я замер. Мгновенно, как выключенный прибор. Повернул голову и увидел дочку, стоящую в коридоре. Она прижимала к себе куклу и рыдала — громко, навзрыд, с тем отчаянием, с каким рыдают только дети, чей мир рухнул прямо на их глазах.

Осколки телефона посыпались из разжатой ладони на стол, испачканный моей липкой кровью. Я рванулся к дочке, но Катя опередила — подскочила, подбежала к Светику, сгребла её в охапку.

— Уходи! — бросила она мне. — Ты видишь, что ты сделал с дочкой!

Я не знал, что сказать. Стоял посреди кухни, залитой кровью и усыпанной осколками, и понимал, что только что разрушил всё. Разбил вдребезги — как этот телефон, только телефон можно купить новый, а жизнь нельзя. Мой альбом вдруг стал чёрно-белым, и я не знал, какие цвета подобрать, чтобы вернуть ему краски. Всё стало мрачным и серым — без радости, без счастья, без надежды.

А ведь день начинался нормально. Ничего не предвещало беды. Впрочем, это только я так думал — жил своей жизнью, чинил краны, ходил на работу, платил кредиты. Хотя у меня была семья.

Была.

Тяжело дыша, я вышел в коридор. Протянул окровавленную руку к дочке, но Катя увела её в комнату и захлопнула дверь. Щёлкнул замок.

— Уходи, — донеслось из-за двери.

Меня трясло — от коктейля страха и адреналина, от того, что я до конца не осознавал масштаб произошедшего. Обычная ссора, говорил я себе. Ничего страшного, с кем не бывает. Помиримся. Пройдёт пару дней — и помиримся. Всегда мирились.

— Уходи!

Приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий.

Мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться. Я протянул окровавленную ладонь к вешалке, чтобы снять куртку — и тут в дверь постучали.

Сначала пара лёгких стуков — вежливых, соседских. Потом сильнее. Потом задолбили — кто-то колотил в дверь так, будто за ним гналась стая волков.

Из детской донёсся голос Кати:

— Вот видишь, уже соседи пришли.

В дверь продолжали стучать, не думая прекращать. Да какого хрена!

Окровавленной ладонью я отщёлкнул замки и распахнул дверь.

И обомлел.

На пороге стояла Лиза.

— Лиза? — вырвалось у меня.

— Да, Яков, это я. Пора уходить отсюда.

Яков. Не Фёдор — Яков. Я замешкался, начал жевать слова, пребывая в шоке. Реальность треснула, разошлась по швам — до меня начало доходить, что всё не так просто. Что это не квартира, не прошлое, не второй шанс. Это кошмар. Просто кошмар.

— Идём! — настаивала Лиза.

Рядом с ней стояла девочка — Вика, маленькая и напуганная, вцепившаяся в ладонь Лизы обеими руками, прижавшаяся к её ноге, как котёнок, ищущий защиты от грозы.

Я протянул руку навстречу Лизе — и внутри будто снова родилась жизнь. Появилась смелость, вернулись краски, сердце забилось ровнее. Я шагнул через порог.

И в ту же секунду вся радость испарилась.

Пол ушёл из-под ног. Я провалился — не вниз, а куда-то вбок, словно меня затянуло в глубокий колодец. Темнота обхватила со всех сторон, сжала, а потом вытолкнула наружу — в воду.

Нырнул с головой, хлебнул солёного. Вынырнул, откашливаясь, протирая глаза. Огляделся.

Только не это.

Океан. Бескрайний, серый, равнодушный. Ни берега, ни корабля, ни даже завалящего бревна — ничего, только вода до самого горизонта во все стороны.

Страх стал другим — не горячим, не злым, а липким и медленным. Он полз по телу, как холодная смола, обволакивая каждую клетку, каждый нерв. Вместе с ним пришло осознание неизбежности — я один посреди океана, а это верная смерть. Не быстрая, не героическая — медленная, мучительная, бессмысленная.

— Спасите! — заорал я в пустоту. — Помогите!

Голос утонул в шуме волн. Спасение не придёт — я понимал это с той ясностью, с какой понимаешь очевидные вещи, когда уже поздно что-либо менять.

Страх был настолько сильным, что я боялся опустить глаза на воду. Боялся увидеть, что подо мной — чёрную бездну, уходящую вниз на тысячи метров, населённую существами, о которых лучше не знать. Главное — не думать. Главное — не думать об этом. Это бред. Это какое-то безумие.

— Нееет! — взревел я на весь океан, на эту бескрайнюю серую пустыню воды, на небо без единого облака, на горизонт, который не обещал ничего, кроме медленной и мучительной смерти. — Мать вашу, прекратите надо мной издеваться!

Дыхание рвалось из груди клочьями — прерывистое, свистящее, как у загнанной лошади после стипль-чеза. Губы дрожали, и я чувствовал, как дрожь расползается по всему телу, от челюсти до кончиков пальцев — не разберёшь, то ли от холода, то ли от страха, то ли от всего сразу, замешанного в один ядовитый коктейль.

Фууухх... Нужно успокоиться. Всё хорошо. Ничего страшного. Ты просто болтаешься посреди океана, один, без спасательного жилета, без лодки, без малейшей надежды. Плыть. Надо плыть.

Но куда?

Я закрутился на месте, осматриваясь — океан до горизонта в каждом направлении. Ни островка, ни скалы, ни паршивого буйка. Ничего, кроме воды — серой, холодной, равнодушной ко мне и моим проблемам.

А что это?

Нет. Только не это.

Плавник. Треугольный, тёмный, рассекающий поверхность воды с ленивой грацией существа, которому некуда торопиться, потому что добыча всё равно никуда не денется. Я зажмурился так крепко, что перед глазами поплыли цветные пятна — в надежде, что меня не заметят, что я стану невидимым, что растворюсь в этой проклятой воде. Пытался убедить себя, что меня здесь нет. Это сон. Это чёртов сон!

Нет-нет-нет.

Открыл глаза — плавник всё ещё там. Покружился где-то в стороне, описав ленивую дугу, словно примериваясь, оценивая. А потом развернулся и поплыл прямо ко мне.

Я рванул в противоположную сторону — руки молотили воду, ноги бились что есть силы. В голове уже вспыхивали образы, один страшнее другого — как эта тварь хватает меня за ноги, как ряды треугольных зубов вонзаются в плоть, как я пытаюсь закричать, но не могу, потому что это огромное существо уже тащит меня на глубину. Туда, где давление раздавит барабанные перепонки, где рёбра затрещат как спички, где я превращусь в скомканный кусок мяса с раздробленными костями. Я уже не знал, чего бояться больше — острых зубов или чудовищного давления чёрной бездны, ждущей меня внизу.

Десять метров. Плавник приближался с такой скоростью, что вода расходилась перед ним белой пеной.

— Этого не может быть! — бормотал я, захлёбываясь солёной водой. — Этого не может быть, этого не может быть, этого не может...

Пять метров. Я видел, как вода вздувается перед тёмной тушей, как плавник чуть накренился, готовясь к последнему рывку.

Три метра. Два.

— Яков, давай руку.

Глава 2

В полном отчаянии, уже не надеясь ни на что — ни на чудо, ни на логику, ни на здравый смысл — я оглянулся и увидел лодку. Небольшую, деревянную, покачивающуюся на волнах в паре метров от меня, словно она материализовалась из ниоткуда. А в ней стояла Лиза и тянула мне руку.

Я схватился за её ладонь с такой силой, что чуть не вывернул ей пальцы. Лиза потянула на себя, упёрлась ногами в борт, но ей не хватало сил — я был слишком тяжёлый, промокший до нитки, набравший воды как губка. Плавник рассекал поверхность в двух метрах. Я подтянулся на одной руке, вцепился в борт лодки — дерево заскрипело под пальцами — и с диким криком перевалился внутрь. В ту же секунду за спиной разверзлась пасть — чудовищных размеров, усеянная рядами треугольных зубов, каждый с палец длиной. Серая плоть белой акулы мелькнула перед глазами — покрытая шрамами, десятками, сотнями шрамов, словно эта тварь за свою жизнь повидала столько битв, что хватило бы на целую энциклопедию кошмаров. Челюсти захлопнулись в воздухе, щёлкнув, как капкан, и туша с плеском ушла обратно в глубину.

Я лежал на дне лодки, тяжело дыша, уставившись в белёсое небо. Сжимал кулаки, пытаясь унять дрожь, но ничего не помогало — она шла откуда-то изнутри, из того места, где живёт первобытный ужас. Пережитый кошмар невозможно было выбросить из головы, он прокручивался снова и снова, как заевшая пластинка.

— Ну как ты? — спросила Лиза, склонившись надо мной.

— Не знаю. Наверное, я поседел.

— Вроде нет, — она улыбнулась.

— Что здесь происходит?

Лиза присела на лавку рядом и начала объяснять — спокойно, размеренно, будто рассказывала рецепт пирога, а не описывала устройство персонального ада. Мир страхов, созданный внутри мобильника. Пространство, которое питается твоими фобиями, твоими кошмарами, твоими самыми тёмными воспоминаниями — вытаскивает их наружу и проигрывает по кругу, как садист-диджей с единственной пластинкой.

Я заметил Вику — девочка сидела на носу лодки, обхватив колени руками, спрятав голову, сжавшись в маленький дрожащий комок. До меня дошло, почему Лиза отказалась возвращаться в реальный мир — она не бросила ребёнка одного в этом чудовищном измерении. Осталась. Просто осталась, хотя могла уйти. Благороднее поступка я в своей жизни не встречал.

— И как вы здесь справляетесь?

— Как-то справляемся, — Лиза улыбнулась, хотя в её глазах читалась усталость, которую не спрячешь за улыбкой. — Хоть это и ужасно. Страхи крутятся по кругу, но надо понять для себя, что всё это нереально.

— Я пытался. Что-то совсем не получилось.

— Да, у меня тоже, — кивнула она.

Безнадёжно. В этом мире, видимо, нельзя совладать с собой, нельзя приказать мозгу перестать бояться — он не слушает, он живёт по своим правилам. Здесь можно существовать спокойно, только если у тебя совсем нет страхов. Но таких людей не существует в природе.

— Зачем ты здесь? — вдруг резко спросила Лиза, словно только сейчас задумалась об этом.

— Я пришёл сюда с Никитой, чтобы...

И тут меня будто током ударило.

Никита! Я поддался страхам и совсем забыл про пацана! Утонул в собственных кошмарах, в разводе, в акулах — и забыл, зачем вообще здесь оказался.

— Никита! Я должен его отыскать!

Я попытался встать на ноги — и вдруг ощутил под ступнями твёрдую почву. Секунду назад я болтался в лодке посреди океана, а теперь стоял на земле. Обувь утопала в мягкой траве, в лицо ударил свежий ветерок, пахнущий хвоей и чем-то цветочным.

— Лиза, что происходит? — я был ошарашен настолько, что уже даже не пытался делать вид, будто что-то понимаю.

Но рядом не было Лизы. Не было Вики. Не было лодки и океана.

Я стоял в густом подлеске — молодые берёзки, орешник, папоротники по пояс. Впереди, через просвет в кронах, открывался великолепный вид на огромную усадьбу — белокаменную, с лепниной на фасаде, с величественными колоннами, подпирающими портик, с деревянной крышей, покрытой резными украшениями. Такие строили в старину, при царях — для дворянских семей, для помещиков, для людей, которые верили, что их мир будет стоять вечно.

Так странно. Где я?

Я вышел из подлеска и двинул к усадьбе, когда земля под ногами содрогнулась — резко, зло, будто кто-то ударил по земле снизу гигантским кулаком.

Что за чёрт?

Оглянувшись, я понял — это остров. Отколотый кусок суши, висящий в пустоте, как тот, на котором я переродился. Какое-то княжество, образованное после катаклизма, обломок старого мира, зависший между небом и бездной.

Я поднял голову и увидел среди звёзд огромную сферу эфира — пульсирующую, переливающуюся всеми оттенками зеленого.

Да, жаль. Я уже не дома. Хотя, возможно, это и не так плохо.

Земля снова содрогнулась, и лес застонал — кора затрещала, как ломающиеся кости, ветви задрожали и начали тереться друг о друга с протяжным скрипом. Листва срывалась с веток целыми охапками, подхваченная порывом ветра, который налетел из ниоткуда. Где-то в чаще завыли волки — протяжно, тоскливо, обречённо. Раздался топот — десятки, сотни ног.

Я двинул дальше к усадьбе. Подошёл ближе — и до ушей донеслись истошные крики. Через секунду я увидел толпу — огромную, охваченную паникой. Люди неслись мне навстречу сломя голову, в спешке покидая усадьбу, толкая друг друга, спотыкаясь, падая. Это было ужасно — их лица настолько исказил страх, что в них едва можно было различить человеческие черты. Я вглядывался в этот поток и видел орущих женщин с младенцами на руках, прижимающих их к груди так, будто земля разверзалась под ногами. Видел мужчин, которые пытались удержать жён и дочерей, хватали за локти, за подолы платьев, не давая разбежаться в стороны. Они убегали от войны. Они убегали от смерти.

Толпа нагнала меня, и я погрузился в этот хаос — в этот поток тел, криков, слёз. Среди мелькающих лиц я вдруг заметил знакомое — старик. Иннокентий. Его седые волосы развевались на ветру, и я с удивлением заметил, что повязка на глазах была уже тогда — задолго до дня нашей встречи, задолго до метро, задолго до всего, что я знал. Но он бежал уверенно, видел путь без глаз.

Рядом мелькнуло зелёное — гоблин, похожий на Ирмина. Сомнений не было, это точно он: та же морда, те же уши, те же акульи зубы. Коротенькие лапки перебирали с такой скоростью, что сливались в размытое пятно — он был похож на зелёную многоножку, удирающую от тапка. Гоблин кричал людям, чтобы бежали к лесу, размахивая когтистыми ручонками.

Кто-то падал и кубарем катился по траве, кто-то терял детей и с воплем нырял обратно в толпу. А потом я увидел — старик сжимал ладонь рыжеволосой девушки.

Лиза. Совсем молодая, почти девочка. Лиза бежала вместе с отцом прочь от усадьбы, прочь от всего, что было их домом.

Земля содрогнулась снова. Толпа разом охнула, многие повалились на траву — среди них Лиза. Я подбежал к ней, протянул руку.

Она меня не видела. Истошно вопила, звала папочку на помощь, а Иннокентий уже вскакивал на ноги и тянул её за собой.

— Лиза! Это я, Яков! Ты видишь меня?

Я махал руками перед её лицом — бесполезно. Она не замечала меня, я был призраком в чужом кошмаре, невидимым свидетелем чужой трагедии.

— Папа, мне страшно! — рыдала Лиза, вцепившись в руку старика. — Папочка, я боюсь!

— Всё в порядке, — кричал Иннокентий, увлекая её за собой. — Ничего страшного не произойдёт! Бежим!

После этих слов земля содрогнулась с такой силой, что у меня лязгнули зубы. Откуда-то со спины раздался дикий хруст — протяжный, скрежещущий, словно сама земля разламывалась пополам. Мы все обернулись на усадьбу.

Здание содрогнулось. Колонны — белоснежные, величественные, простоявшие, наверное, не одну сотню лет — завалились набок, как подрубленные деревья. Крыша начала медленно оседать, ломая стропила с оглушительным треском. Стены покрылись трещинами, из которых посыпалась лепнина, куски карнизов, фрагменты фресок — усадьба складывалась, как карточный домик, выплёвывая во все стороны осколки чьей-то истории, обломки чьей-то прожитой жизни. Вот упала оконная рама с остатками витража, вот покатился по траве кусок балюстрады, вот взметнулось облако белой пыли — и всё это когда-то было чьим-то домом, чьим-то счастьем.

А Лиза всё не могла успокоиться — рыдала, кричала, что ей страшно.

И тут до меня дошло. Это Лизин страх. Я нахожусь внутри Лизиного кошмара. Она помогла мне выбраться из моих — значит, я смогу помочь ей. Обязательно смогу.

— Папа, мы забыли маму! — Лиза вырывалась из рук отца, пытаясь бежать обратно к рушащейся усадьбе. — Вернись за мамой! Пожалуйста, вернись!

— Ей уже ничем не помочь! — Иннокентий снова хватает дочь за руку и тянет в сторону леса, не оглядываясь. — Бежим!

— Нет! Мама там! Мама!

Я подбежал к Лизе, схватил за руку — и она оказалась осязаемой, тёплой, живой. Просто не слышала меня, не видела, запертая в своём кошмаре, как в стеклянном колпаке. Мне нужно было пробить этот заслон страха, достучаться до неё.

— Лиза! — заорал я ей прямо в ухо. — Это я, Яков! Посмотри на меня!

Лиза смотрела по сторонам — но её взгляд проходил сквозь меня, будто я был стеклянным, будто меня здесь и не существовало вовсе. В её глазах плескался страх — густой, первобытный, такой, от которого ноги становятся ватными, а сердце колотится где-то в горле.

Да куда ты пялишься?

Я проследил за её взглядом, повернулся — и увидел катастрофу во всей её чудовищной красе.

Усадьба окончательно сложилась, превратилась в груду белого камня и деревянных обломков. А там, где раньше стоял дом, земля начала трескаться — глубокие разломы побежали по траве, как трещины на льду под тяжёлым шагом. Целые куски почвы отваливались и падали в пустоту, в бездну, которая всегда существовала под этим островом, терпеливо ждала своего часа. Я понял — остров исчезает. Его стирают из вселенной, как ненужную запись в блокноте.

Обломки усадьбы и прилегающие яблоневые сады — те самые, что наверняка цвели каждую весну белым и розовым — скрылись с глаз в мгновение ока. За ними последовали хозяйственные постройки, заборы, беседки. Цепочка разрушения неслась к нам с такой скоростью, будто сама земля решила сожрать всё, что на ней построили.

— Лиза! — я снова закричал, дёрнул её за руку. — Слышишь меня?!

Она не замечала. Не слышала. Просто держала мою ладонь и бежала — вместе с остальными, под предводительством Иннокентия, который указывал направление, размахивая руками, как дирижёр на тонущем корабле.

— В лес! Все в лес! Быстрее!

Мы ворвались под кроны деревьев, но лес уже умирал. Деревья ощетинились голыми ветвями, сбросив листву, как змеи сбрасывают старую кожу. Некоторые стволы успели сломаться — огромные, вековые, они падали, увлекая за собой соседей, создавая хаос из переплетённых ветвей и вывороченных корней. Здесь всё умирало — медленно, мучительно, будто сама природа корчилась в агонии. Птицы не пели. Насекомые не жужжали. Только хруст, треск и далёкий гул разрушения.

Меньше чем через минуту впереди показалась странная постройка — древняя, из серого камня, покрытого мхом и лишайником. То ли сарай, то ли баня, то ли святилище каких-то давно забытых богов. Сохранилась лишь арка входа и несколько колонн — приземистых, массивных, украшенных резьбой, которую время превратило в неразборчивые узоры. Одна из колонн на наших глазах завалилась от очередного толчка и рассыпалась на куски, будто была сделана из песка.

— Вниз! — ревел Иннокентий, указывая под арку. — Все вниз по лестнице! Быстро!

Я заметил лестницу — каменную, с выщербленными ступенями, уходящую глубоко под землю. Первые ряды беженцев уже спускались по ней, толкаясь, давя друг друга, падая и поднимаясь.

Лиза дёрнула меня за собой с такой силой, что я чуть не полетел кубарем. Не противился — не хотел противиться, да и смысла не было. Но продолжал свои попытки.

— Лиза, услышь меня! Это всего лишь кошмар! Проснись!

Мы спустились в подвал и увидели длинный туннель, уходивший под небольшим углом вниз, в глубину острова. Впереди ждала глухая тьма — такая плотная, что казалась осязаемой, живой. Иннокентий подошёл к стене, на которой висели прозрачные камни — с десяток, может больше, тусклые, как бельма на слепых глазах. Старик коснулся одного, потом другого, что-то прошептал — и камни вспыхнули оранжевым светом, точь-в-точь как те, что освещали станцию метро в будущем, которое ещё не наступило. Туннель ожил — тёплое сияние побежало по стенам, выхватывая из темноты влажный серый камень, поросший мхом, капли воды на низком потолке.

Мы двинули вглубь, а земля продолжала сходить с ума — напоминала о себе толчками, от которых люди спотыкались и падали на колени. Мы спустились уже довольно глубоко, когда очередная встряска обрушила своды позади нас. Камни посыпались с грохотом, перекрывая проход.

Там остались люди.

Их крики прорезали воздух — истошные, отчаянные. Они молили о помощи, скреблись в завале, выли от ужаса. Женские голоса, детский плач — всё смешалось в один жуткий хор обречённых.

— Вперёд! — рявкнул Иннокентий. — Не останавливаться! Иначе все погибнем!

И мы пошли дальше. Оставили их там, за стеной камней. Это был кошмар наяву — мы ушли так глубоко, а до меня по-прежнему доносились их голоса, становившиеся всё тише и тише, пока не замолкли совсем.

Я дёрнул Лизу за руку, наклонился к самому уху:

— Проснись! Слышишь меня? Проснись!

Она странно дёрнулась — будто что-то услышала, почувствовала. Я воодушевился. Дёрнул сильнее.

— Остановись!

Лиза замерла на полушаге — но тут голос отца громыхнул по туннелю:

— Вперёд! Не останавливаться!

И она снова побежала.

Да ёлки-палки! Ведь почти получилось! Ладно, сдаваться нельзя.

Я догнал её, снова схватил за руку. Но к этому моменту все уже остановились — впереди был тупик. Глухая стена из серого камня, покрытого какими-то символами.

— Лиза! — я позвал громко, в полный голос. — Слышишь меня?

Она повернула голову — взгляд был мутный, потерянный, но что-то в нём мелькнуло. Узнавание?

Тут я заметил, что старик начал делать что-то у стены. Водил руками, будто рисовал невидимые узоры в воздухе. На камне засветились символы — один за другим, выстраиваясь в арку, пульсируя мягким голубоватым светом. Портал. Иннокентий создавал портал — и когда тот наконец сформировался, старик пошатнулся, схватился за стену, будто отдал на это всю свою силу до последней капли.

— Входите! — прохрипел он, махая рукой. — Быстро! Все!

Люди боялись — стояли, переминались, смотрели на мерцающую арку как на разверстую пасть чудовища.

— Быстро! — взревел Иннокентий. — Иначе погибнем!

Первые подчинились — шагнули в свечение и исчезли, будто их никогда не было.

— Дальше! Дальше! — старик подталкивал людей в спину.

— Лиза, не надо! Очнись!

Вместо ответа она завопила — громко, надрывно, так, что у меня заложило уши:

— Мама! Мы забыли маму! Я должна вернуться!

Я видел страх на её лице — неподдельный, настоящий, такой сильный, что от него хотелось бежать куда глаза глядят. Это была не игра, не притворство — это была травма, запечатанная в памяти, как муха в янтаре.

— Мамы больше нет, — голос Иннокентия дрогнул. — Мы ей не сможем помочь. Прости, дочка. Нам надо спасаться.

Лиза упала на колени и начала бить кулаками по каменному полу — раз за разом, до крови, до содранной кожи. Я рухнул рядом, схватил её за плечи и начал трясти — сильно, отчаянно, пытаясь выбить из неё этот морок.

— Это я — Яков! — орал я ей в лицо, срывая голос. — Дура! Это всё иллюзия! Это всё в твоей голове!

— Я не дура! — она вдруг ответила, и в её голосе прозвучала злость. — Не смей называть меня дурой!

— Нет, ты дура! Очнись! Это всё иллюзия, это не по-настоящему!

— Даже ты?

— Нет! Лиза, я настоящий! Приходи в себя!

Я тряс её за плечи изо всех сил, и что-то в её взгляде изменилось — муть рассеялась, зрачки сфокусировались.

— Яков? — она моргнула, будто только проснулась. — Что происходит?

— То же, что и со мной. Мы в мире страхов, забыла?

Лиза огляделась — испуганно, затравленно. Увидела, как последние люди ныряют в портал, как её отец шагает следом, исчезая в голубоватом сиянии. И вдруг схватила меня за руку:

— Вика! Где Вика?!

Как только она это произнесла, пол под нами треснул — и обвалился.

Чувство полёта было коротким, почти мгновенным. Я услышал, как взвизгнула Лиза, и сам уже набрал воздуха, чтобы заорать от ужаса — но тут наши ноги коснулись твёрдой поверхности.

— Ох ты ж... — выдохнул я. — Так и помереть недолго.

Лиза обхватила меня руками и не собиралась отпускать — вцепилась, как утопающий в спасательный круг. Я огляделся, пытаясь понять, куда нас занесло.

Детская комната. У стены - детская кроватка, шкафы с игрушками, обои с зайчиками. Мне знакома эта обстановка — я был здесь, и не раз.

— Мы в комнате... — начал я, но не договорил.

Дверь отворилась, и внутрь вошёл мужчина с девочкой на руках.

Сергей. Я узнал его сразу — широкие плечи, короткая стрижка, добрые глаза. Только сейчас эти глаза были красными от слёз, которые текли по щекам, и он шмыгал носом, как ребёнок, и приговаривал срывающимся голосом:

— Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Ты только не бойся.

На руках у него была Вика. Маленькая, бледная, с посиневшими губами. На её лице застыл страх — не детский, капризный, а настоящий, взрослый, страх того, кто заглянул куда-то, куда заглядывать нельзя. Она хватала ртом воздух, будто задыхалась.

За Сергеем вошла Маша — тоже в слезах, с распухшим от плача лицом, с дрожащими руками.

— Я же просил не подниматься на крышу, — бормотал Сергей, укладывая дочь на кровать. — Я же умолял тебя играть во дворе. Сколько раз говорил...

— Прости, папа... Мне было любопытно... — голос девочки звучал тихо, виновато, с теми интонациями, которые бывают только у детей, понимающих, что натворили что-то страшное.

— Мы в Викиных воспоминаниях, — прошептала Лиза мне в грудь, уткнувшись лицом, отказываясь смотреть на происходящее. — Яков, мне страшно. Даже мне здесь страшно.

Сергей осторожно опустил дочь на кровать — и тут я увидел то, от чего внутри всё оборвалось. Ноги девочки лежали под неестественным углом, обе сломаны, как сухие ветки. Руки — тоже. С уголков губ стекала тонкая струйка крови, темнея на белой наволочке.

Маша металась по комнате — не знала, за что хвататься, куда бежать, что делать. Истерика накрыла её с головой.

— Я найду способ, — голос Сергея звучал глухо, будто он сам себя пытался убедить. — Я обязательно найду способ.

— Папа, не уходи... — прошептала Вика. — Пожалуйста, не уходи...

Я осторожно отстранил Лизу.

— Мы должны ей помочь. Это всего лишь кошмар, понимаешь? Просто кошмар.

Подошёл к кровати, опустился на колени рядом с изголовьем. Взял холодную детскую ладошку в свою руку.

— Вика, очнись. Слышишь меня? Пожалуйста, услышь.

Девочка начала рыдать — громко, навзрыд, захлёбываясь слезами и болью.

Только этого не хватало. Господи, это сущий кошмар.

Рядом закричала Маша — не верила в происходящее, отказывалась принимать. Схватила Сергея за рукав куртки, начала трясти, требовать ответов. Но он вырвался — грубо, резко, одним движением. Развернулся и вышел из комнаты, не сказав ни слова.

— Мама, прости... — умоляла Вика сквозь слёзы. — Мама, мне больно... Так больно...

— Моя девочка, всё будет хорошо, — Маша рухнула на колени перед кроватью, обхватила дочь, прижала к себе. — Всё будет хорошо, моя маленькая...

Она взяла Вику за руку — и девочка закричала. От боли. Потому что руки были переломаны, каждое прикосновение отзывалось агонией.

Бедная Вика. Ей пришлось пережить то, что не должен переживать ни один ребёнок. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Дети не заслуживают таких мучений — они заслуживают содранных коленок, синяков от качелей, максимум — сломанной игрушки. Но не это. Только не это.

И тут я почувствовал, как что-то холодное заползает в мою голову. Отцовский страх — древний, первобытный, тот, от которого нет защиты. Он начал пробираться внутрь, вытаскивая старые воспоминания.

Светик...

Я вспомнил, как она первый раз порезала ручку — ей было четыре, она играла с ножницами, которые я идиот оставил на столе. Крови было немного, но она показалась мне океаном. Сердце ухнуло в пятки, руки задрожали. Но я справился, улыбнулся, сказал, что это всего лишь царапина, сейчас заклеим пластырем и будет как новенькая.

А то, что я видел сейчас — это была не царапина. Это был кошмар, от которого не просыпаются. Если бы такое случилось со Светиком — я бы сошёл с ума. Просто сошёл бы с ума, окончательно и бесповоротно.

— Яков? Яков, что с тобой? Ты в порядке?

Голос Лизы пробился сквозь пелену.

— Что? Что случилось?

Страх. Страх овладел и мной — в чужом кошмаре, который стал почти моим собственным.

— Да... Да, я здесь.

— Всё нормально, — Лиза протянула ладонь. — Нам надо держаться вместе. Возьми меня за руку.

Я взял — крепко, до побелевших костяшек. И страх отступил, будто его отогнали факелом.

— Надо вытаскивать Вику, — сказал я уже твёрже.

Сергей метался по комнате — напуганный, потерянный, не знающий, что делать со своим горем. Бил кулаком в стену, бормотал без остановки:

— Я же говорил... Сколько раз говорил — не лазить по крыше! Не дружить с этими мальчишками! Они же хулиганы, они же...

Он обернулся, и я увидел слёзы на его щеках — мужские слёзы, которые страшнее женских, потому что мужчины плачут только когда всё по-настоящему плохо. Прикусил кулак, замычал, как раненый зверь. Потом резко дёрнулся и направился к двери.

— Куда ты?! — крикнула Маша в спину.

— Мне нужно кое-что сделать.

Дверь захлопнулась.

— Вика, — я снова взял девочку за руку. — Это мы. Ты слышишь нас? Пора выбираться отсюда, это всего лишь сон. Плохой сон. Ты слышишь?

Но Вика не слышала. Она уставилась в потолок пустым взглядом, неподвижная, как фарфоровая кукла. Только грудь едва заметно вздымалась.

— Да какого чёрта с ней происходит? — я обернулся к Лизе.

— Она окутана страхом, — ответила та с болью в голосе. — Он забрался в неё так глубоко, что почти полностью парализовал. Бедный ребёнок...

Нет. Я так этого не оставлю.

— Лиза, давай вместе.

Я потянул её к себе, заставляя опуститься на колени рядом с кроватью.

— Вот так. Бери её за руку.

Лиза протянула ладонь и взяла Вику за пальцы — осторожно, нежно.

— Вика, — начал я, и Лиза подхватила, — иди на наши голоса! Мы здесь! Мы рядом!

Девочка моргнула — и мир вокруг изменился. Не сильно, не радикально — просто за окном стало темно, будто прошло несколько часов. Маша по-прежнему сидела на корточках, гладила дочери волосы, шептала что-то успокаивающее.

Бедная Маша. Видеть, как страдает твой ребёнок, и ничем не мочь помочь. А потом ещё смерть мужа. Пропажа дочери. Сколько можно вынести одному человеку? Мне стало по-настоящему её жалко — хорошая женщина, которая явно не заслужила такой судьбы.

Дверь скрипнула, и в комнату вошёл Сергей.

Он выглядел иначе — волосы взъерошены, одежда в грязи и траве, будто он где-то валялся, копал, искал что-то в темноте.

— Где ты был?! — Маша вскочила на ноги.

Сергей не ответил. Подошёл к кровати, наклонился над дочерью.

— Прошу, не мешай мне сейчас. Я сам не знаю, получится или нет.

— Что ты собрался делать?

— Я же просил — не мешай.

И Маша умолкла.

Глава 3

Мы с Лизой стояли как два призрака на чужих поминках и наблюдали за тем, как Сергей полез во внутренний карман куртки. Сначала достал кожаные перчатки — потёртые, видавшие виды, явно не для красоты предназначенные. Натянул их на руки с той обстоятельностью, с какой хирург готовится к операции. А потом из другого кармана извлёк нечто странное — стеклянное яйцо размером с кулак, переливающееся изнутри молочным сиянием, будто там плескалось жидкое лунное молоко.

При виде этой штуковины у Маши глаза полезли на лоб — буквально, как в мультиках, только без комического эффекта.

— Где ты её взял?

Голос у неё был такой, будто муж притащил домой не стекляшку, а ядерную боеголовку с просроченным сроком хранения.

— Неужели это сейчас важно?

— Да, важно! Я хочу знать, откуда у тебя слеза дракона!

— Старик один дал. С повязкой на глазах.

Сергей ответил быстро, отрывисто — так отвечают, когда хотят прекратить допрос, а не когда хотят объяснить.

Маша дрожала — от страха, от адреналина, от всего сразу. Её трясло как осиновый лист на ноябрьском ветру. Она смотрела, как муж приближается к кровати дочери с этим яйцом в руках, и в какой-то момент её прорвало:

— Что ты задумал? Ты что, собрался...

— Да! Ты правильно всё поняла! И не мешай мне!

— Я не дам тебе этого сделать с нашей дочерью!

Маша вскочила с пола и бросилась на мужа — как кошка, защищающая котят, как волчица, готовая перегрызть горло. Но Сергей был больше, тяжелее, и он её отпихнул. Сильно. Без церемоний. Маша не устояла на ногах и грохнулась на пол, заливаясь слезами.

— Я уже видела это раз сто, — тихо сказала Лиза рядом со мной. — Он подонок.

Я промолчал. Потому что думал о другом. Сергей не был подонком — он был отцом в отчаянии. Когда твой ребёнок умирает у тебя на руках, когда кости её торчат под кожей под неправильными углами, когда с губ стекает кровь — ты хватаешься за любую соломинку. За любую возможность, пусть даже безумную, пусть даже опасную. Ты готов продать душу дьяволу, если дьявол предложит хорошую цену. И если какой-то слепой старик даёт тебе волшебную стекляшку и говорит, что она может помочь — ты берёшь её, не задавая вопросов. Потому что это твой ребёнок. Твоя кровь. Твоя маленькая девочка.

Я понимал, что вмешаться никак не могу — мы были зрителями в кинотеатре, только без попкорна и сладкой газировки. Я попытался достучаться до Вики, но девочка смотрела на отца с ужасом — а тот медленно приближался к ней, и слёзы катились по его щекам, и голос дрожал:

— Прости меня, дочка. Прости, если будет больно. Папа любит тебя. Папа хочет тебе помочь. Никогда не думай, что я хотел причинить тебе вред. Прости меня, доченька. Прости.

Он нежно взял её переломанную ногу, приподнял — и Вика взвыла от боли, затряслась, отвернула голову. Маша закричала где-то на полу. А Сергей положил слезу дракона на раздробленное колено дочери.

Оглушительный детский вопль — но он длился меньше секунды. Я даже моргнуть не успел, как мир вокруг нас сменился.

Двор. Обычный двор перед многоэтажкой — песочница, качели, горка с облупившейся краской. Детская площадка, на которой смеялись дети. Много детей, сбившихся в кучку.

— Туда! — скомандовала Лиза и потащила меня за руку.

— Что там?

— Сейчас увидишь.

И я увидел.

Обычная картина. Вечная как мир. Дети всегда будут смеяться друг над другом — обзываться, толкаться, драть волосы, устраивать маленькие войны на территории песочниц. В этом нет ничего необычного, это часть взросления, часть социализации, всё такое. Но что-то в этом смехе было гнилое. Дети столпились вокруг кого-то, тыкали пальцами, визжали от восторга — того восторга, который появляется только когда ты нашёл жертву.

— А ну, шпана, пошли прочь! — рявкнул я.

Бесполезно. Никто не слышал. Мы были призраками в чужом кошмаре.

Я протолкался вперёд, заглянул поверх детских голов — и увидел Вику. Она лежала в песочнице, сжавшись в комок, прижимая колени к груди, пытаясь спрятать лицо. Рыдала так, что плечи тряслись.

— Кукла! — орали дети. — Она кукла! Сломанная кукла!

— Покажи глазки!

— Скажи «мама, я хочу кушать»!

Я не понимал, что происходит. Думал, что дети жестоки — но чтобы настолько? И из-за чего?

— Мелкие засранцы, — процедил я сквозь зубы и протиснулся ближе.

— Вика! — заорал я так громко, что Лиза вздрогнула. — Вика, слышишь меня?!

Тянул к ней руку сквозь толпу маленьких мучителей — и вдруг заметил её коленку. Ту, которую она пыталась спрятать.

Крови не было.

Вместо крови там был блеск. Зеленоватое мерцание, как от разбитой ёлочной игрушки. Я присмотрелся — и до меня дошло.

Викину коленку нельзя было разбить в кровь. Её можно было разбить только на осколки — потому что это был сосуд для эфира. Стеклянный. Прозрачный. Тот самый, который появился после слезы дракона.

И он был разрисован фломастерами.

Прямо по стеклу — жёлтым, розовым, телесным. Девочка пыталась замаскировать его, закрасить, сделать похожим на обычную кожу. Сообразительно, чёрт возьми. Изобретательно. Я бы даже восхитился её фантазией, если бы не одно «но» — фломастер стирается. Особенно когда падаешь и елозишь по асфальту. Фокус был раскрыт, и теперь она стала посмешищем для всего двора.

— Вика! — я снова потянулся к ней. — Идём с нами! Это сон! Просто дурной сон!

Лиза присоединилась, мы вместе схватили её за руки — и Вика вдруг подняла голову. В её глазах мелькнуло узнавание. Она нас видела. Видела!

— Это всего лишь кошмар! — я улыбнулся. — Идём с нами, и он закончится!

— Вика!

Мужской голос за спиной прозвучал как гром. Громкий, встревоженный.

Как не вовремя. Как же, мать его, не вовремя.

Внимание девочки переключилось на бегущего к песочнице мужчину — Сергей нёсся на всех парах, видимо услышал детский смех и почуял неладное. Отцовская чуйка никогда не подводит. Он грубо растолкал детей, рявкнул что-то про «разойдись» и «я вам устрою», подхватил дочь на руки.

— Я же просил надевать колготки, дочка! — голос его дрожал от злости и страха. — Просил же!

— Папа, мне было жарко... — всхлипывала Вика. — Я зарисовала своё стёклышко фломастерами. Смотри, как красиво получилось!

Она выпрямила ножку, и Сергей увидел разноцветные разводы на стеклянном колене — попытку замаскироваться, попытку быть нормальной. Цвета были подобраны правильно, старательно. Но фломастер — он и есть фломастер.

— Дочка, больше так никогда не делай. Слышишь меня? Никогда!

— Да, папа. Я не хотела тебя расстроить...

— Ты меня не расстроила, не переживай. Всё будет хорошо.

Я уже выдохнул с облегчением, посчитав всё случившееся хеппиендом — ну знаете, как в тех фильмах, где в конце играет жизнеутверждающая музыка и все обнимаются на фоне заката. Но я ошибся. Кошмар не собирался отступать, не собирался отпускать Вику даже на минуту передышки — он вцепился в неё как клещ в собачье ухо.

Мы с Лизой прошли следом за Сергеем буквально пару метров — и мир снова перевернулся. Та же детская площадка, та же песочница, только теперь Вика играла с ребятами в колготках, как и просил папа. Послушная девочка. Хорошая девочка.

И тут я заметил его.

Мужчина медленно топал в сторону песочницы — не шёл, а именно топал, с той неторопливой уверенностью хищника, который знает, что добыча никуда не денется.

— Смотри, — я ткнул пальцем, обращаясь к Лизе.

— Да, я знаю.

— Это... это... Родион.

Я узнал его сразу — кожаная куртка, вид вылитого панка из тех, что тусовались у метро в девяностые и клянчили сигареты. Только в глазах у тех панков была пустота от дешёвого пива, а у этого — что-то совсем другое. Что-то голодное.

Что он вообще здесь забыл?

Лиза схватила меня за руку и потащила к песочнице.

— Быстрее! Нужно вытаскивать её!

Мы подбежали к Вике, я ухватил её за одну руку, Лиза за другую, и мы заорали — оба, одновременно, во всю глотку:

— Вика! Слышишь нас?!

— Это сон! Просто дурной сон!

— Иди на наш голос!

Я оглянулся — Родион приближался. С каждой секундой всё ближе. Пять метров. Четыре. Три.

От него веяло чем-то тягучим и тяжёлым, какой-то аурой, от которой хотелось бежать без оглядки. Будто сама смерть решила прогуляться по детской площадке в кожанке и с ухмылкой на роже. Я чувствовал обречённость — мы находились в той самой точке, откуда уже не выбраться. В точке невозврата. В моменте, когда всё пошло под откос и покатилось прямиком в пропасть.

— Вика, пора уходить! — кричала Лиза.

— А ну брысь отсюда! — рявкнул Родион на детей.

Малышня бросилась врассыпную — как воробьи от кошки, как тараканы от света. Среди них мелькнула Вика, но Родион оказался быстрее — его рука выстрелила вперёд и ухватила девочку за запястье. Ловко. Профессионально. Будто не в первый раз.

Лиза упала рядом с Викой на колени, обхватила её руку и закричала:

— Это кошмар! Вика, это всего лишь кошмар! Ты слышишь меня?!

Девочка повернула голову, её взгляд на секунду сфокусировался на Лизе — но грубый голос Родиона перетянул внимание обратно, как магнит перетягивает железные опилки.

— Привет, малышка. Не бойся меня, мы подружимся.

Голос у него был мягкий, обволакивающий — голос человека, который умеет располагать к себе. Голос, от которого у меня мурашки побежали по спине.

— Мне надо домой, — промямлила Вика.

— Да-да, я отведу тебя домой. Ты мне только покажи, куда?

Вика указала пальцем в сторону соседнего дома.

— Хорошо. Мы сейчас пойдём домой. А хочешь, я кое-что тебе покажу?

— Вика! — Лиза не сдавалась. — Не слушай его! Слушай только мой голос! Мой голос, Вика!

— Смотри, что у меня есть.

Родион произнёс это таким тоном, что ему было сложно отказать. Дети. Какие же доверчивые дети. Какие же они беззащитные перед взрослыми, которые знают правильные слова и правильные интонации.

Я подошёл к Лизе, и мы вместе держали Вику за руки, вместе умоляли:

— Вика, мы здесь! Ты слышишь нас?!

Девочка повернула голову — что-то мелькнуло в её глазах, искра узнавания. Но Родион снова перехватил инициативу, достав из кармана куртки игрушку.

Тамагочи. Чёртов тамагочи — пластиковое яйцо с экранчиком и кнопками, такие были у каждого второго ребёнка в конце девяностых.

— Смотри, какая у меня есть вещица.

Вика молчала, но её взгляд прикипел к куску пластика — намертво, будто загипнотизированный. Родион нажал одну из кнопок, и игрушка ожила.

— Покорми меня, — произнёс нежный голос внутри пластиковой коробочки.

— Хочешь его покормить?

— Нет, Вика! — закричала Лиза. — Ты не будешь его кормить! Это сон! Мы ждём тебя! Ждём тебя вместе с Яковом! Нам пора уходить!

Но Вика нас не слышала. Всё её внимание приковал этот проклятый тамагочи. Мне хотелось выхватить его из ладони Родиона и растоптать, разбить на мелкие осколки, а потом каждый кусочек поджечь паяльной лампой и развеять пепел по ветру.

— А как его зовут? — спросила Вика.

— А как бы ты хотела его назвать?

Вот так и завоёвывается детское доверие. Почти по щелчку пальцев. Дай ребёнку возможность что-то назвать — и он твой.

— А можно я назову его Обжора?

— Обжора? — Родион рассмеялся, будто это была лучшая шутка в его жизни. — Почему бы и нет! Пусть будет Обжора!

Он хохотал, и Вика не сдержалась — захихикала в ответ. Детский смех на фоне надвигающегося кошмара звучал как похоронный марш.

Родион протянул ей игрушку.

— Бери. Не бойся. Обжора ждёт, когда его покормят.

Улыбка. Обаяние. Полное доверие ребёнка — завоёванное за минуту.

Вика медленно протянула дрожащую ладонь и взяла тамагочи.

И тут всё полетело к чертям.

Девочку выгнуло дугой, будто через неё пропустили ток — она ухватилась за оголённый провод, и двести двадцать вольт прошили её насквозь. Губы стиснулись, глаза закатились, из горла не вырвалось ни звука.

А Родион улыбался.

Этот ублюдок улыбался так широко, что я его возненавидел — всей душой, всеми потрохами. Он скалился до самых ушей, словно перед ним разворачивалось что-то невероятно забавное, какой-то цирковой номер высшей категории. Сволочь. Тварь.

Ладонь Вики, сжимавшая игрушку, вдруг вспыхнула зелёным пламенем — тем самым, эфирным, которое я уже видел. Родион удивился. По-настоящему удивился. А потом обрадовался — ещё сильнее.

— Вот я тебя и нашёл.

Он поднялся, потянул спину, и потянулся к девочке, собираясь взять её на руки.

Лиза снова вцепилась в Вику, я схватил с другой стороны, и мы заорали — вместе, синхронно, надрывая глотки:

— Вика, мы здесь!

— Брось игрушку! Выпусти её! Отпусти!

Вика открыла глаза — и я увидел слёзы, катящиеся по щекам. Её трясло, как в лихорадке. Маленькая, беззащитная, застрявшая в собственном кошмаре.

Я видел этот ужас — и ничего не мог сделать. Руки проходили сквозь Родиона, голос не достигал ушей девочки. Но я был не один. Рядом была Лиза. И вдвоём у нас было больше шансов — должно было быть больше шансов.

— Ну же, давай! — я держал Вику обеими руками, орал ей прямо в лицо. — Бросай эту чёртову игрушку! Бросай!

Родион что-то бубнил себе под нос, пытался оторвать Вику от земли — но что-то пошло не по плану. Девочка уставилась прямо на меня, и в её глазах появилось то самое выражение, которое бывает у людей, когда они наконец слышат сквозь шум то, что им пытаются сказать.

— Отлично! — выдохнула Лиза. — Продолжай её звать, получается!

Я навалился ещё сильнее, вкладывая в голос всё, что мог:

— Вика! Брось игрушку! Просто разожми пальцы!

Её ладонь дрогнула — я заметил это, маленькое движение, почти незаметное.

— Ты видела?

— Да. Видела.

Мы мучились почти минуту — шестьдесят секунд, которые растянулись в вечность. Родион тянул девочку вверх, но она будто приросла к земле, будто корни пустила. А мы орали, звали, умоляли — и наконец что-то щёлкнуло.

Вика разжала ладонь.

Тамагочи шлёпнулся в песок — безобидный кусок пластика, который только что держал ребёнка в плену.

Девочка уставилась на нас — не сквозь, а именно на нас, видя, узнавая.

— Лиза!

Она бросилась вперёд, обхватила Лизу руками, уткнулась лицом в её живот. Лиза прижала девочку к себе, гладила по волосам. А я просто стоял и выдыхал — медленно, долго, выпуская из лёгких весь накопившийся страх.

Получилось.

И как только эта мысль оформилась в голове, мир снова дёрнулся. Тьма накрыла меня с головой, закрутила, выжала — и выплюнула наружу.

***

Где я, чёрт возьми?

Знакомый интерьер — белые стены, линолеум под ногами, запах хлорки и чего-то медицинского. Коридор больничной палаты.

Я в поликлинике?

Ни Вики, ни Лизы рядом не было. Я поднялся на ноги и двинул вдоль пустого коридора, выкрикивая их имена. Эхо отскакивало от стен и возвращалось ко мне издевательским шёпотом.

Я точно был здесь раньше. Не в этой жизни — в какой-то другой, недавней. И тут меня осенило: это же коридор, по которому мы шли с Варварой. Поликлиника её семьи. Я у неё дома — если, конечно, медицинский корпус можно назвать домом.

Подойдя к лестнице, я увидел их — Лиза и Вика поднимались навстречу, держась за руки. Увидев меня, обе заулыбались и замахали руками.

— Что здесь происходит? — спросил я.

— Это кошмар Никиты. Его дом. Его воспоминания.

— И куда, чёрт побери, запропастился сам Никита?

Лиза кивнула в сторону коридора:

— Идём. Сейчас всё начнётся.

Мы двинули втроём, заполняя коридоры криками:

— Никита! Никита, ты где?!

Эхо металось между стенами как испуганная птица. И вдруг — топот. Кто-то поднимался по лестнице, тяжело, быстро.

Лиза ткнула пальцем, и я увидел Дмитрия — он грубо тащил за собой Никиту, как мешок с картошкой. Мальчик сопротивлялся, упирался ногами, цеплялся за перила побелевшими пальцами. По щекам текли слёзы, из горла вырывались всхлипы:

— Отпусти! Пожалуйста, отпусти меня!

Но Дмитрий был непреклонен — тащил и тащил, не обращая внимания на мольбы.

Они поднялись на наш этаж, вышли в коридор — и застыли. Будто налетели на невидимую стену.

Я проследил за взглядом Никиты и увидел то, от чего внутри всё оборвалось.

Родион сидел на корточках, склонившись над телом. Тело лежало в неестественной позе — руки раскинуты, голова запрокинута, глаза открыты и смотрят в потолок. Отец Никиты. Мёртвый.

И мальчик это понимал.

— Отец!

Крик вырвался из груди Никиты — животный, надрывный. Он рванулся вперёд, но железная хватка Дмитрия удержала его на месте.

— Какого чёрта здесь случилось?! — рявкнул Дмитрий.

Родион даже не обернулся:

— Слуги не имеют права задавать вопросы.

— Слуги имеют право отчитываться перед главой семьи. И твоему отцу не понравится, что его сынок убил члена дружеской семьи.

Родион наконец поднялся, развернулся. В его глазах плескалась холодная ярость:

— Ты выполнил свою работу. Больше от тебя ничего не требуется. Погоди! А это что? — Родион кивнул на запястье Никиты. Браслет. Тот самый. — Откуда он там взялся?!

Родион резко поменялся в лице, побледнел и будто испугался. По-настоящему.

— Выпал у тебя из кармана, когда мы неудачно приземлились на крышу, — с усмешкой ответил Дмитрий.

— Ты должен был мне его вернуть!

— Ну прости. Решил, что лучше оставлю себе. И не прогадал.

Всё это время Никита рыдал, уставившись на тело отца. Взрослые решали свои вопросы, торговались, угрожали друг другу — а ребёнок просто стоял и смотрел на мёртвого папу. Им было плевать.

— Зачем ты его убил?

Дмитрий спросил это будто невзначай, но я услышал в его голосе расчёт.

— Он сам виноват. Полез в драку. Не хотел отдавать мальчика по-хорошему.

Никита всё услышал, да они и не пытались скрыть от него правду. За что и поплатились.

Уши заложил громкий рёв — нечеловеческий, звериный — и из глаз мальчика ударили два изумрудных луча. Они врезались Родиону прямо в грудь и отшвырнули его к стене.

— Нет, Никита! Не надо!

Лиза бросилась к мальчику, схватила за руку — и мир снова перевернулся.

---

Солнечный день. Свежий воздух. Зелёная травка под ногами.

Мы стояли во дворе недалеко от поликлиники, и передо мной разворачивалась идиллическая картинка: Никита гулял вдоль забора с Варварой. Смеялся. Беззаботный день, не сулящий ничего плохого.

— Он не хотел причинить ей вреда, — тихо сказала Лиза.

— Что ты имеешь в виду?

— Смотри.

Варвара рванула вперёд — легко, грациозно, как молодая лань. Оторвалась от Никиты метров на десять. Мальчик попытался догнать, но силы кончились — он остановился, согнулся пополам, хватая ртом воздух.

— Ничего страшного! — крикнула Варвара. — Ты подрастёшь и сможешь меня нагнать! А пока прекращай филонить!

— У меня нет сил! Отстань!

— А пацан грубоват, — заметил я.

— Да, есть такое.

Я увидел, что Лиза держит Вику за руку, и протянул ей свою ладонь:

— Так будет надёжнее.

— Верно.

Она взяла мою руку, и мы стояли втроём — как семья, которой у меня больше нет.

— Слушай, — я наклонился к Лизе. — У Никиты на руке браслет. Артефакт, который вызывает в нём гнев. Нам нужно убедить его снять эту штуку. Сам. Добровольно. Иначе никак.

— Попробуем.

Мы побежали к Никите — всё ещё держась за руки, как цепочка бумажных человечков.

Варвара снова звала мальчика, дразнила:

— Давай, догоняй! Или ты слабак?

Никита выглядел хреново — выжатый, измученный, с лицом, перекошенным от злости. Зря она так с ним. Зря. Могла бы пойти навстречу, но это их заморочки, царские.

— Никита, не делай этого! — закричала Лиза на бегу.

— Что не делай? — не понял я.

— Никита, стой!

Но мальчик не услышал.

Он выпрямился, и я увидел, как злость разливается по его лицу — медленно, неотвратимо. Взгляд упал на траву, нашёл что-то. Губы растянулись в улыбке — нехорошей, недетской.

А потом он зарычал и пнул то, что лежало в траве.

Камень.

Небольшой, но достаточно тяжёлый. Он взлетел по идеальной дуге, просвистел в воздухе — и с глухим стуком впечатался Варваре в висок. Она тут же рухнула в траву как подкошенная.

— Страйк, мать его! — вырвалось у меня. — Ты видела? Точно в яблочко!

Лиза посмотрела на меня с таким выражением, будто я сморозил что-то непристойное на похоронах:

— Здесь нечему радоваться. Он тут ни при чём.

— А кто тогда?

— Смотри.

Никита бросился к сестре — не побежал, а именно бросился, как бросаются в воду, не думая о глубине. Рухнул рядом с ней на колени, и трава под ним промялась, словно принимая в свои объятия ещё одну жертву этого дня.

Страх накрыл его целиком — я видел это даже издалека, видел, как дрожат его плечи, как трясутся руки, как всё тело мальчика содрогается мелкой рябью, будто по нему пропустили электрический ток. Варвара лежала неподвижно, и в этой неподвижности было что-то окончательное, что-то такое, от чего даже у меня, сорокалетнего циника, повидавшего всякое, что-то сжалось внутри.

Из виска девочки текла кровь — тонкая струйка, алая на фоне побледневшей кожи. Камень был небольшим, но удар пришёлся точно в цель, и увечья он нанёс серьёзные.

— Варвара! — голос Никиты срывался на визг. — Я не хотел! Прости меня! Пожалуйста, прости!

Он схватил её ладонь — безвольную, как у тряпичной куклы — и начал вопить на весь двор:

— Спасите! Кто-нибудь! Помогите!

И сквозь рыдания продолжал бормотать, захлёбываясь словами и слезами:

— Я не специально! Я просто разозлился! Я не целился! Клянусь, я не целился! Я просто пнул камень! От злости! Я не хотел в тебя попасть!

И ведь действительно — даже мне показалось странным, как он умудрился так точно попасть в цель. Метров десять расстояния, камень летит по дуге, и — бац — прямо в висок. Снайпер с винтовкой позавидовал бы такой точности. Случайность? Злой рок? Или что-то ещё... Или кто-то?

Потерпи, пацан. Мы уже близко. Пару метров — и вытащим тебя из этого кошмара.

Мы подбежали к нему — все трое, тяжело дыша, с колотящимися сердцами. Попадали в траву рядом с мальчиком, как подкошенные. Лиза схватила его за одну руку, я за другую, Вика вцепилась в рукав его рубашки — и мы начали орать, все вместе, перебивая друг друга:

— Никита, всё хорошо!

— Это сон! Просто дурной сон!

— Это не по-настоящему! Выходи оттуда!

Но мальчик нас не слышал. Страх парализовал его, сковал так крепко, как наручники сковывают запястья. Он даже глаз не мог оторвать от сестры — смотрел и смотрел, не мигая, будто если отведёт взгляд хоть на секунду, она исчезнет навсегда.

Да уж, видок у Варвары был не для слабонервных. Волосы облепили лицо, слиплись от крови, которая всё ещё пульсировала из разбитого виска маленькими толчками — в такт сердцебиению, которое пока ещё было. Глаза закатились, показывая белки. Рот приоткрыт, губы побледнели.

Увидь я такое в свои сорок — сам бы одурел. А тут ребёнок. Маленький мальчик, который только что — пусть случайно, пусть не желая того — чуть не убил собственную сестру. Не хочу даже представлять, что творилось у него в голове.

— Никита! — Лиза кричала ему прямо в ухо. — Это сон! Выходи оттуда! Пожалуйста!

Она обернулась ко мне, и в её глазах я увидел что-то похожее на отчаяние:

— С ним всегда так. Мы так и не смогли его вытащить из этого кошмара. Ни разу. Никогда.

Никита продолжал рыдать, склонившись над сестрой, гладя её по волосам окровавленными пальцами. И тут откуда-то сверху раздался голос — мужской, участливый, с тем особым оттенком заботы, от которого у меня по спине пробежали мурашки:

— Эй, парень! Что случилось?

Мы все задрали головы — одновременно, синхронно, как марионетки на одной верёвочке.

Над забором возвышалась голова. Мужское лицо, скорбное выражение, глаза полные сочувствия.

Мать твою.

Родион.

И здесь он. Этот урод был везде — в каждом кошмаре, в каждом страшном воспоминании, как чёртов вирус, заразивший всё вокруг.

Глава 4

— Я... я убил сестру! — выпалил Никита, и пацана прорвало — слёзы хлынули водопадом.

— Ну-ну, не плачь, — Родион успокаивал его с такой фальшивой заботой, что даже мне стало тошно.

И тут до меня дошло — как озарение, как удар молнии в темечко. Откуда у Никиты такая снайперская меткость? Десять метров, камень по дуге, и точно в висок — даже олимпийский чемпион по кёрлингу позавидовал бы. Это не случайность. Это Родион. Этот ублюдок своим колдовством направил камень прямо в цель, использовав мальчишку как орудие убийства. Вот тварь!

— Вы можете мне помочь? — голос у Никиты был как у щенка, которого вот-вот заберут из приюта.

Родион выдержал паузу — мучительную, театральную, явно испытывая пацана на прочность. Поводил глазами по сторонам, огляделся с видом человека, который хочет убедиться, что лишних свидетелей не будет. А потом выдал:

— А ты точно хочешь ей помочь?

— Да-да! — Никита чуть не подпрыгнул от радости, даже не задумываясь над тем, что добрые дяди из-за забора обычно не раздают помощь бесплатно.

Мы втроём вцепились в пацана — я, Лиза, Вика — и орали ему прямо в уши, чтобы он не слушал этого подонка, чтобы отошёл, чтобы бежал куда глаза глядят. Но Никита нас не слышал. Я видел, как Родион улыбается — той самой улыбкой хищника, который понял, что добыча сама идёт в пасть. Он зацепил мальчишку за живое, подсёк на крючок отчаяния и вины. Никита поднялся с колен и уставился на Родиона с таким выражением, с каким верующие смотрят на иконы. Как на спасение. Как на спасителя.

— Помогите мне, пожалуйста!

— Всё будет хорошо, парень, — голос Родиона стал мягким, обволакивающим, как патока. — Сложи ладони лодочкой и протяни мне руки.

И Никита послушно сложил ладони лодочкой, вытянул руки вперёд. В этот момент он бы изобразил что угодно — станцевал бы польку, прокукарекал петухом, встал на голову. Всё, что попросил бы этот незнакомец с добрыми глазами и гнилым нутром.

— Лови!

Родион швырнул что-то через забор. Не просто камень — кусок стекла по форме напоминающий яйцо, переливающийся молочным светом изнутри. Слеза дракона. Та самая.

— Никита, нет! — Лиза затрясла мальчика за плечи с такой силой, будто хотела вытрясти из него душу. — Яков, какого чёрта ты пялишься?! Помоги!

И мы навалились все вместе. Орали Никите прямо в ухо, что нельзя этого делать, что нужно опустить руки, отойти, не ловить эту проклятую штуковину. И... у нас получилось. Никита вдруг обернулся, и в его глазах что-то щёлкнуло — он увидел нас. По-настоящему увидел. Начал разглядывать наши лица с таким выражением, будто мы были пришельцами с другой планеты.

Слеза дракона упала в траву, пролетев мимо его ладоней. Но я понимал, что в реальности он её поймал. Никита поймал эту чёртову стекляшку, и с того момента началась цепочка событий, которая привела нас всех сюда.

— Что происходит? — Никита хлопал глазами, явно не понимая ничего. — Вы как здесь оказались? А ты...

Он перевёл взгляд на меня, и лицо его перекосило от злости — узнавание смешалось с яростью.

— Ты! Ты пришёл меня убить!

— Нет! — вырвалось у меня. — Никита, послушай...

Я не успел договорить. Что-то щёлкнуло внутри, и злость хлынула из меня потоком — не моя злость, чужая, застарелая. Я начал орать как ополоумевший, слова сыпались сами по себе! Правая рука вспыхнула болью, и я бросил на неё взгляд.

В моей ладони был зажат телефон — с треснутым экраном, с расколотым корпусом. Телефон жены.

Я зарычал и снова ударил им об стол. Кусок пластика пробил кожу и впился глубоко в мясо, из раны потекла кровь, но я не замечал её. Злость бурлила во мне как никогда в жизни — раскалённая, всепоглощающая — и я снова бил этот проклятый телефон об стол, чтобы на него больше никогда не пришло ни одного сообщения! Кровь брызгала на стены, пачкала скатерть, попадала жене на лицо.

— Как... как ты могла так поступить? — слова вырывались сквозь стиснутые зубы. — Как ты могла?!

Она визжала, орала, чтобы я успокоился. Но как тут успокоишься, когда весь твой мир только что рухнул?

— Успокойся! Света всё видит!

Светик.

Я замер, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Рука продолжала дрожать, сжимая осколки телефона. Тёплая струйка крови стекала по ладони и капала на пол — кап, кап, кап. Я медленно повернулся и увидел в коридоре дочку. Заплаканную. Она сжимала в руках своего плюшевого зайку и тихо всхлипывала, глядя на отца, который только что превратился в чудовище.

О нет. Только не это. Нет-нет-нет...

— Светик! — я шагнул к ней, но жена вскочила со стула и бросилась к дочке, отгородив её своим телом.

— Нет! Прошу... не надо... у нас же семья! — умолял я её, но злость взяла своё. — Ррррр...

— Яков!

Голос донёсся откуда-то издалека, словно его принесло ветром через тысячу километров. Яков! Но это же... не моё имя...

— Яков, да приди уже в себя!

Меня качнуло так, будто врезали под дых. Осколки телефона посыпались из руки, я едва не завалился на стол. Обернулся — и увидел Лизу с Викой и Никитой. Они стояли рядом и смотрели на меня так, как обычно смотрят на буйных пациентов психиатрических клиник.

О нет. Это был мой кошмар. Мой собственный, личный, эксклюзивный ад, который я носил с собой все эти годы. И они всё видели.

— Ну ты и псих, — Лиза покачала головой с таким видом, будто я только что станцевал голым на столе.

— А ты бы как себя повела на моём месте?

Она открыла рот, но ответить не успела. Свет погас, мир дёрнулся — и мы снова оказались где-то в другом месте. Пещера с тусклым светом, каменные стены, запах сырости.

Лиза — маленькая, совсем крошечная — рыдала рядом с мужчиной, который смотрел на неё с таким выражением, будто читал прогноз погоды.

— Мамы больше нет, — сообщил он тем же тоном.

Я огляделся — Никита и Вика рядом. Схватил их за руки и потащил к Лизе.

— Быстрее! Коснитесь её!

Никита дёрнулся, попытался вырваться — глаза полные страха. Явно всё ещё считал меня убийцей после того шоу, что я устроил.

— Послушай, — я старался говорить спокойно, хотя внутри всё тряслось. — Никто не хочет тебе навредить. Это всё браслет. Та штуковина у тебя на руке. Сними её.

Никита опустил глаза на браслет, но даже не шевельнулся.

Времени не было. Я потянул детей за собой, мы подошли к маленькой рыдающей Лизе. Наши ладони легли на её содрогающиеся плечи, и мы заорали в ухо:

— Лиза! Это мы! Услышь нас!

Она услышала. Резко обернулась, и взрослая Лиза проступила сквозь детские черты — пришла в себя за считанные секунды.

— Ну ты и плакса, — бросил я, пытаясь разрядить обстановку. — Ревёшь как маленькая.

— Ну вообще-то мне на тот момент от силы года два было, — огрызнулась она.

Я понимал, что времени нет совсем, и успел крикнуть:

— Никита, снимай браслет!

Но тьма накрыла нас снова. И снова детская площадка. Снова песочница. Снова толпа детей, ржущих над Викой, которая лежала в центре и закрывала голову руками.

— Быстрее к ней!

Мы побежали, хватаясь за руки на ходу. Никита сопротивлялся, упирался, но я тащил его за собой.

— Стойте! — крикнул я.

Я резко остановил всех. Да, мы продлевали агонию Вики, заставляя её снова переживать этот кошмар. Но мне нужно было время. Хоть немного.

— Никита, послушай меня внимательно. Ты должен снять этот браслет. Он затуманил твой разум. Всё, что ты чувствуешь — злость, ярость, желание убивать — это не ты. Это эта штуковина. Сними её немедленно!

Но Лиза решила по-своему, она слишком сильно переживала за Вику. Я увидел на её лице такое недовольство, будто я только что предложил утопить котят в ведре — она смотрела на меня почти с ненавистью, прожигая взглядом насквозь. А потом молча схватила меня и Никиту за руки и потащила за собой в сторону Вики, даже не спрашивая нашего мнения. Краем глаза я заметил, как к девочке уже несётся её отец на всех парах — первая часть её страха, после которой непременно явится Родион со своей змеиной улыбочкой.

Мы протиснулись через плотный круг детей, расталкивая их локтями, и подошли к Вике, которая ревела себе в колени, свернувшись в маленький несчастный комочек.

— Вика, всё в порядке, — Лиза начала успокаивать девочку мягким голосом.

Мы все присели рядом, положили ей ладони на плечи. И Вика вдруг ожила — она подняла голову, узнала нас, и на её заплаканном лице появилась улыбка. Снова победа. Очередной маленький триумф в этой безумной карусели кошмаров.

На короткий миг я заметил тот чёртов браслет, болтающийся на запястье пацана — его вид приводил меня в бешенство. Не знаю, что на меня нашло — может накопившаяся усталость, может раздражение от бесконечных прыжков по чужим страхам — но я жадно вцепился в эту штуковину и попытался сорвать с руки. Пацан опешил, явно не готовый к такому повороту событий, но договариваться я не собирался. Надо было действовать быстро и решительно. Хватит уже, достало! Пора выбираться отсюда побыстрее.

Я дёрнул браслет вниз, но ладонь соскользнула и я остался с пустыми руками. Никита в ужасе отстранился, потирая левой рукой запястье, на котором так и болталась эта проклятая штука — и свет снова померк.

— Нам всем нужно держаться за руки! — прокричала Лиза в пустоту.

Я тяжело выдохнул, моргнул — и свет вернулся. Теперь мы стояли на крыше панельной девятиэтажки, из тех типовых советских коробок, которые понатыкали по всей стране в эпоху массового строительства. Я крутанул головой, пытаясь сориентироваться, и заметил Лизу с Викой — они стояли в паре метров, прятались за лифтовой будкой. И тут до меня дошло, где мы находимся и что это за момент.

Я начал искать взглядом, стрелял глазами во все стороны — и вдруг увидел. Да, это точно она. Варвара. Она пряталась за будкой лифтовой шахты, совсем одна. На её лице застыл страх, безнадёжность — выражение человека, который понимает, что деваться некуда.

Сзади подбежали Лиза с Викой, схватили меня за руку.

— Ни в коем случае не выпускай нас!

Я крепко сжал ладонь Лизы и поднял взгляд вверх.

Лиза посмотрела в том же направлении — и её рот медленно приоткрылся, глаза расширились от изумления. Над крышей, метрах в трёх над нашими головами, парил Никита. Просто висел в воздухе, как чёртов воздушный шарик на невидимой верёвочке.

— Он так умеет? Он умеет летать?

— Да. И нам надо его как-то достать.

Сверху донёсся голос Никиты — он орал так, что уши закладывало:

— Ты бросила меня! Варвара бросила меня умирать!

— Не было такого! — кричала в ответ Варвара из-за будки. — Я люблю тебя! Я всегда тебя любила и пыталась спасти!

Но Никита не слушал. Он был опьянён магией браслета — безумие и ненависть пропитали его насквозь, как вода пропитывает губку.

Никита взлетел ещё выше, сжал кулаки — и из его глаз ударили две струи чистой стихии. Они врезались в то место, где секунду назад стояла Варвара, и стёрли его в пыль. Дом начал рушиться с грохотом падающих бетонных плит, но под нашими ногами почему-то оставалась твёрдая поверхность — логика сновидений, будь она неладна.

Лиза с Викой начали звать Никиту, надрывая голосовые связки, но я понимал, что толку от этого как от козла молока. Нужно действовать, слова здесь делу не помогут.

Я оглянулся. Картина была удручающая — здание складывалось как карточный домик, след Варвары простыл, но я-то знал, что с ней всё в порядке. Она жива. Во всяком случае, была жива, когда я её видел в последний раз. Я заметил будку лифтовой шахты, ещё не успевшую скрыться в столбе пыли и бетона. Она была совсем рядом с Никитой — должно получиться.

Я рванул вперёд, подбежал к будке и взобрался на неё за пару секунд — адреналин творил чудеса с моим не самым молодым телом. Ага, отлично! Прицелился и прыгнул.

Пролетев метр, я точно ухватился за руку Никиты — и под моим весом мы полетели вниз. Падая, я орал ему прямо в ухо:

— Никита, очнись! Это всё иллюзия!

— Нет! Нет! Я убил сестру!

Мы упали на крышу, которая тут же ушла из-под нас, но мы продолжали висеть в воздухе — плевать на законы физики, когда ты в чужом кошмаре. Лиза с Викой уже спешили к нам, бежали по воздуху как по твёрдой земле.

— Ты никого не убивал! Слышишь меня?!

— Моя сестра мертва из-за меня!

У Никиты началась истерика — слёзы, сопли, всхлипы. Я встряхнул его, крикнул, что он не виноват. Подбежавшая Лиза уже собиралась обрушить на него свои ладони вместе с Викой, но я их остановил — вскинул руку и проревел:

— Нет! Не смейте!

— Но он мучается!

— Я должен снять браслет!

— Он не даст тебе! Он полностью подвержен страху, не может его вытеснить!

Зараза! Я понимал, что Лиза права. Это было бесполезно — я никак не мог достучаться до Никиты в одиночку. Пришлось уступить, подозревая, что круговорот страхов не утихнет. Надо что-то придумать, нужно понять, как разорвать цепь.

— Хорошо. Но держимся за руки и не отпускаем ни в коем случае!

Лиза кивнула, и они с Викой взяли Никиту за руки. Я закрыл глаза.

И снова услышал её голос. Знакомый до боли, такой родной, такой привычный. Голос, который когда-то обещал быть рядом и в горе, и в радости.

— Я хочу развестись! Я больше не хочу с тобой жить!

— Нет! — прорычал я.

И вдруг меня одёрнули. Я открыл глаза и увидел радостное лицо Лизы. Рядом Вика с Никитой — они крепко держали меня за руки.

У нас получилось. У нас получилось победить страх.

Я взглянул жене в глаза — она сидела за столом напротив — и не испытал ничего. Совсем ничего. Пустота. Та самая здоровая пустота, которая приходит, когда отпускаешь то, что тянуло тебя на дно.

— Хочешь развода? Ты его получишь.

Ничего плохого не произошло. Просто жизнь подарила мне второй шанс. Отсеяла ненужных людей и оставила только тех, кто по-настоящему меня любит. Мою дочку. Светик. Я увидел её в коридоре с плюшевым зайкой на руках — и она улыбалась. Не плакала, не боялась. Улыбалась.

— У нас получилось, — я повернулся к Лизе.

И мы очутились в подвале.

Маленькая Лиза плакала и просила отца вернуться за мамой, умоляла, цеплялась за него. Но мы с ребятами быстро вернули её в реальность, крепко держа за руки. И взрослая Лиза вдруг выдохнула:

— Значит, так надо. Мама умерла, и я не могу её вернуть. Мне остаётся только смириться с этим.

— Зато у тебя есть отец.

— И мы, — добавили дети хором.

— Да, — Лиза улыбнулась, и эта улыбка была настоящей, живой. — И вы.

А потом она начала смеяться — и мы засмеялись вместе с ней, потому что иногда смех — единственное лекарство от всего того дерьма, что накопилось внутри.

И мы снова оказались в песочнице — будь она неладна, эта чёртова песочница, которая уже успела мне присниться в кошмарах раз пять за последние полчаса. Под звонкий детский хохот, от которого сводило зубы, мы затрясли Вику за плечи, и она немедленно обратила на нас внимание, заулыбалась сквозь слёзы.

Лиза наклонилась к ней и заговорила мягко, но уверенно:

— Ты теперь лучше них. Ты теперь не такая как они. Ты круче, понимаешь? Ты сможешь колдовать!

И Лиза оттянула рукав своей майки, показывая девочке то, что было у неё вместо плеча — стеклянный сосуд, переливающийся изнутри слабым светом. Точно такой же, как у Вики в коленке. Два одиноких уродца нашли друг друга в этом безумном мире — если это не повод для радости, то я не знаю, что вообще может быть поводом.

Вика улыбнулась, потом засмеялась — по-настоящему, искренне, как умеют смеяться только дети. И тьма снова накрыла нас, а в следующую секунду мы оказались у входа в метро — того самого, куда я спускался с Исой целую вечность назад.

— Я убил сестру!

Голос Никиты донёсся откуда-то со стороны, совсем не рядом с нами.

Вот блин, пацан выпустил руку! Умудрился-таки вывернуться, змеёныш.

— Лиза, быстрее! Нужно схватить его!

Парень уже спускался в метро, паря над ступенями как какой-нибудь призрак из дешёвого фильма ужасов. Мы рванули за ним, перепрыгивая через ступени, нагнали и вцепились в его руки со всех сторон. Никита сразу очухался, уставился на нас с таким выражением, будто мы материализовались из воздуха.

— Никита, всё хорошо. Ты не убивал сестру.

— Но я видел!

— Нет, она жива. Паука-лошадь спас её, когда дом ещё не обрушился. Она там, в реальности, ждёт тебя!

— Да?

— Да! Поверь мне! Только прошу тебя — сними этот браслет. Это он затуманил твой разум, из-за него ты пытался нас убить.

Никита смутился, опустил глаза. Посмотрел на браслет с каким-то странным, завороженным выражением — будто прощался с чем-то родным. А потом на его лице появилась злая гримаса, решительная и жёсткая. Его рука крепко впилась в проклятый артефакт и с силой потянула вниз. Браслет не хотел сдаваться — он оставлял глубокие царапины на ладони, цеплялся за кожу, будто живой. Парень громко взвыл от боли, но не остановился.

— Давай, Никита! Ты сможешь! — Вика с Лизой подбадривали его, как болельщики на стадионе.

И он сумел. Он справился.

Браслет рухнул на землю рядом с нашими ногами — маленький, безобидный на вид кусок металла и камня, который чуть не уничтожил всех нас. Я быстро подхватил его и спрятал во внутренний карман жилетки — подальше от греха.

— Никита, твоя сестра жива. Я говорю тебе правду, верь мне.

Никита широко улыбнулся, и я даже не узнал его лица. Мне ещё не приходилось видеть этого мальчика улыбающимся — до этого момента он был либо злым, либо испуганным, либо одержимым жаждой убийства. А тут — обычный пацан с обычной детской улыбкой. Я улыбнулся в ответ, и Лиза улыбнулась, и Вика — и тьма снова накрыла нас холодным саваном.

Меня подхватило, закрутило, подбросило — весь мир перевернулся с ног на голову. Я уже приготовился к очередному забегу по чужим кошмарам, потому что своих страхов у меня в запасе хватило бы ещё на пару сезонов этого безумного шоу. Но всё оказалось не так плохо — меня выкинуло в Стиксленд, прямо под ноги гоблину. Приземление, прямо скажем, было не самым мягким.

Я огляделся и увидел Никиту — пацан лежал рядом, ошарашенно хлопая глазами. И на этот раз в его взгляде не было желания оторвать мне голову, чему я был несказанно рад.

— Никитос, ты как?

— Вроде нормально.

— Убить меня не хочешь?

— Нет. А должен?

— Забей.

Я поднялся на ноги, отряхивая с себя невидимую пыль. Гоблин стоял рядом и хихикал — мерзко так, по-гоблински.

— Вовремя ты, зелёный.

— Я ничего не делал! — пропищал он сквозь смех. А потом добавил, заливаясь ещё громче: — Я и не собирался вас отпускать! Ха-ха-ха!

Вот уродец. И как его понимать?

— Тогда как мы выбрались? И где Лиза с Викой?

Гоблин не ответил сразу — наслаждался моментом, смотрел на меня своими хитрыми глазками и явно получал удовольствие от моего неведения. Наконец соизволил открыть рот:

— Вы победили страхи и захотели уйти. Вот и вся магия.

Я сразу догадался, что Лиза не захотела уходить. Решила остаться с Викой. Снова. И после всего увиденного я прекрасно её понимал — оставить ребёнка в том кошмаре, да ещё в одиночку, это как-то не по-человечески. Лиза была из тех, кто не бросает своих.

Гоблин швырнул мне мобильник — я с трудом поймал его, чуть не выронив.

— Уходите быстрее. У вас мало времени.

— А как же Иннокентий и его ритуал? Как мне вытащить его из транса?

— Не переживай, — гоблин растянул губы в широкой улыбке, от которой хотелось отойти на пару шагов. — Я об этом позабочусь.

— Никитос, слышал его?

Я повернулся к пареньку — тот стоял с потерянным видом, будто не совсем понимал, где находится и что происходит. Я подошёл к нему.

— Надо возвращаться.

— Я наделал столько бед, — Никита опустил голову.

— Ну, с кем не бывает. Слушай, парень, в жизни всякое случается. Все мы совершаем ошибки — разница только в том, что не все готовы за них отвечать.

Никита вскинул голову, и в его глазах появился какой-то новый огонёк.

— Я готов отвечать! Я готов ответить за всё!

Я усмехнулся.

— Да, точно, я и забыл, что ты из благородных семей. Твой настрой вселяет в меня веру. Но не переживай — все знают, что ты невиноват. Все знают настоящего виновника. И мы с ним разберёмся.

Никитос промолчал, но на его лице появилась улыбка — слабая, едва заметная, но настоящая. Она обдала меня каким-то еле уловимым теплом, хотя здесь, в Стиксленде, даже эмоции толком не передаются. Дрянное место — ни выпить нормально, ни покурить, ни почувствовать себя живым.

— Ладно, уходим. Нас ждут.

Я уже развернулся, готовый покинуть это унылое место, но вспомнил кое-что важное.

— И вот ещё что...

— Что? — Никита смотрел на меня с настороженностью человека, который уже успел понять, что от меня можно ожидать чего угодно.

— Паутину позже уберу.

— Паутину?

Я кивнул, не вдаваясь в объяснения. Парень закрыл глаза и тут же исчез — растворился в сером тумане Стиксленда, будто его и не было. Я обернулся на гоблина. Зелёное существо с острыми ушами продолжало смотреть в мою, и что творилось в его маленькой зелёной башке — не знал никто, включая, вероятно, самого гоблина. Может он думал о смысле жизни, может прикидывал, как бы ещё надо мной поиздеваться, а может просто наслаждался тишиной — с этими тварями никогда не угадаешь.

Я закрыл глаза и представил станцию метро — ту самую, с обвалившимися сводами и запахом сырости.

Секундой позже до моего слуха донёсся грохот — бетон трещал и стонал как раненый зверь, с потолка сыпалась пыль, и она уже скрипела на зубах, забивалась в ноздри, лезла в глаза. Где-то совсем рядом с утробным рёвом обрушилась очередная секция потолка, и пол под ногами содрогнулся так, будто сама земля решила избавиться от непрошеных гостей.

Я быстро пришёл в себя, проморгался сквозь пылевую завесу. Никита лежал у меня на руках, опутанный паутиной с головы до ног — торчала только макушка и кончик носа. Он мычал и извивался, пытаясь выбраться, но паутина Черновласки держала крепко.

— Никитос, я же тебе сказал — позже сниму.

Пацан замер, перестал дёргаться.

— Точно, простите, — донеслось приглушённое из-под слоя липкой дряни.

Я вскинул голову и увидел Иннокентия — старик стоял в окружении своих марионеток, застывший в каком-то трансе, с закрытыми глазами и вытянутыми руками. Гоблин обещал о нём позаботиться, но выглядело это всё равно жутковато. Я уже хотел броситься к нему, выдернуть из этого состояния, как услышал жуткий хруст хитина за спиной — характерный такой звук, от которого по позвоночнику пробегает холодок.

Точно, я уже и забыл про неё!

Обернулся — и увидел паучьи лапы. Черновласка быстро ползла ко мне, перебирая всеми восемью конечностями с грацией существа, которому плевать на законы физики и человеческие представления о прекрасном. На её спине сидела Варвара — живая, невредимая и улыбающаяся так широко, будто это был лучший день в её жизни.

— Никита! — вопила она, перекрикивая грохот разрушений. — Я здесь!

— Потом! — рявкнул я, прижимая к себе кокон с пацаном. — Уходи! Уходи отсюда быстрее, сейчас всё обрушится!

Очередной кусок потолка рухнул где-то слева, подтверждая мои слова убедительнее любых аргументов. Варвара кивнула — сообразительная девчонка, не стала спорить — и направила паука в сторону дальнего входа в туннель. Однако проходя мимо меня, Черновласка не упустила возможности проявить инициативу — паучьи лапы ловко подхватили кокон с Никитой прямо из моих рук, перебросив его на спину к сестре. Парень издал сдавленный писк, но Варвара уже обнимала его, не обращая внимания на паутину, слёзы и пыль.

Ну вот, хоть что-то хорошее сегодня случилось. Брат и сестра воссоединились, мир рушится вокруг, а я стою посреди этого хаоса как последний идиот и умиляюсь семейной сцене. Старею, определённо старею.

Почувствовав свободу, я рванул к старику, и с каждым шагом внутри меня нарастала злость — этот зелёный уродец мог меня обмануть, и теперь я был в этом почти уверен. Иннокентий продолжал пребывать в глубоком трансе, не реагируя на меня совершенно — будто я был пустым местом, призраком, который даже не заслуживал взгляда. Я орал ему в ухо, дёргал за руку, тряс за плечи — без толку. Старик стоял как каменный истукан, погружённый в свои колдовские дела, и ему было глубоко плевать на то, что творилось вокруг.

А вокруг творился натуральный апокалипсис в миниатюре. Станция начала обрушаться — выход с противоположной стороны окончательно завалило грудой бетона и арматуры. Потолок трещал и осыпался кусками, колонны не выдерживали нагрузки и лопались одна за другой, разбрасывая вокруг облака пыли и каменной крошки. На моих глазах очередной кусочек истории стирался из жизни — эта станция, пережившая двести лет магического безумия, наконец сдавалась под натиском времени и разрушений. Мозаики на стенах покрывались трещинами, лепнина сыпалась с потолка как снег, величественные своды превращались в груду обломков. И если бы не щит старика, который держался из последних сил — невидимый купол, мерцающий где-то на границе восприятия — станция бы давно обрушилась, погребя всех нас под завалом.

Я снова затряс старика за плечи, уже без всякой надежды на успех, и тут он вдруг ответил — да так, что я чуть не наложил в штаны от неожиданности. Сухие губы шевельнулись, глаза распахнулись, и старческий голос рявкнул мне прямо в лицо:

— Ну чего ты мне мешаешь! Видишь — я пытаюсь колдовать!

Я выдохнул с таким облегчением, будто с моих плеч свалился бетонный блок размером с автобус.

— Я уже испугался...

— Чего испугался? — старик смотрел на меня с искренним недоумением.

Я хотел признаться, что испугался обмана со стороны гоблина — что этот зелёный хихикающий уродец просто посмеялся надо мной и оставил старика умирать в трансе. Но решил промолчать, потому что кто теперь знает — обманул меня гоблин или нет. Может помог, а может просто совпадение. Главное — Иннокентий в сознании, а остальное можно обдумать позже, желательно за кружкой пива и в месте, где потолок не пытается упасть тебе на голову.

— Просто испугался за вас.

И это была чистая правда.

— Нам придётся бежать, — предупредил Иннокентий.

Я усмехнулся — не без сарказма, конечно.

— Я-то смогу бежать. А вы?

Старик не удостоил меня ответом. Вместо этого он вдруг проорал мне прямо в лицо с такой силой, что я отшатнулся:

— Бежим!

И это было настолько неожиданно, что я ещё какую-то секунду стоял на месте, тупо хлопая глазами и пытаясь осознать происходящее.

Марионетки старика вместе с гоблином рванули вперёд с такой прытью, будто за ними гнался сам дьявол — хотя, учитывая обстоятельства, дьявол бы точно отстал где-то на полпути. Мне пришлось их догонять, и это было унизительно — сорокалетний мужик в расцвете сил не поспевает за деревянными куклами и зелёным коротышкой. Хотя какой там расцвет, кого я обманываю — годы пивка и сигарет давали о себе знать, и лёгкие горели так, будто я вдыхал не воздух, а раскалённый песок.

Мы понеслись через всю станцию к туннелю — единственному выходу, который ещё не превратился в груду бетона и арматуры. А за нашими спинами разрушение набирало обороты, словно кто-то нажал на кнопку ускоренной перемотки. Колонны падали одна за другой, потолок проседал огромными кусками, мозаичные панно, которые пережили двести лет апокалипсиса, разлетались на миллионы осколков, и каждый из этих осколков норовил попасть мне в затылок.

И это было так жутко, что я до сих пор не могу подобрать нормальных слов. Мне ещё ни разу в жизни не выпадал случай бежать сломя голову через обрушивающуюся станцию метро — и я вам скажу, ребята, не повторяйте этот трюк дома. И на работе не повторяйте. И вообще нигде не повторяйте. Это не тот опыт, который хочется получить дважды.

Грохот стоял такой, будто великан решил сыграть в боулинг, используя бетонные плиты вместо шаров. Пыль забивала глаза и нос, под ногами хрустело стекло и щебень, а где-то позади с оглушительным рёвом рушились своды. Пол под ногами вибрировал и трескался, и каждый мой шаг мог стать последним — провалиться в образовавшуюся трещину было проще простого.

Гоблин нёсся впереди всех, его зелёная задница мелькала в облаках пыли как какой-то безумный маяк, и я ориентировался именно на неё — потому что больше ориентироваться было не на что. Марионетки двигались с механической грацией, перепрыгивая через обломки и уворачиваясь от падающих кусков потолка с точностью, которой позавидовал бы любой акробат. А я просто бежал — бежал так, как не бегал никогда в жизни, даже когда в девяностых за мной гнались гопники после концерта Арии.

Где-то за спиной окончательно сложился потолок, и волна воздуха ударила мне в спину, придавая дополнительное ускорение. Я чуть не упал, но удержался на ногах чудом. Туннель был уже близко, тёмный зев входа маячил впереди как обещание спасения, и я молился всем богам — старым и новым, магическим и не очень — чтобы эта чёртова станция продержалась ещё хотя бы минуту.