Нефть

Глава первая. ДВЕНАДЦАТИФУТОВЫЙ РЕЙД

Был вечер. Холодный ветер в сумраке. Морис сидел на палубе дебаркадера и смотрел на море. Редкий случай - смотрел не потому, что сейчас шла работа. А просто так.

- Вот ты где, Морис, - послышался знакомый голос.

Морри обернулся.

- Здравствуйте, Петр Вениаминович, - сказал он с мягким акцентом и с теплотой улыбнулся. - Присаживайтесь, прошу.

Они говорили всегда по-русски, чтобы разбирать непонятное.

- А я тебе вот что принес, - сказал учитель и достал из кармана письмо. Небольшое, запечатанное в прочный конверт коммерческой переписки.

- Благодарю вас, - ответил Морри и раскрыл конверт при помощи карманного ножа.

Пока он читал, Петр Вениаминович разглядывал его с большим вниманием и почти с болезненным прищуром. Они стали так дружны, что Морис даже попросил его забирать личную почту во французской конторе в порту, когда у него не хватало времени, и для того представил его французским клеркам. Петр Вениаминович был тронут, ибо это было не просто доверие. Во французской конторе ему стали давать переводы и хорошо платили.

...Петр Вениаминович впервые увидел Мориса в самом начале 1899 года, на святках, когда один из его давних гимназистов, инженер, постучался в его скромную квартиру и сказал:

- Здравия желаю, Петр Вениаминович! А я вам привел того самого ученика. Эллау ми ту интродьюс миста Лебрен. Как вы нас учили, Петр Вениаминович... Плиз би соу кайнд, Маврикий Вильямович.

- It's my pleasure, sir, - произнес с легким французский акцентом вошедший с лестницы молодой человек. - Maurice William Lebrun.

Петр Вениаминович сразу заметил, что первое и третье слово были сказаны на французский манер, а второе - на английский. Ученик побеседовал с ним, договорился об условиях, и они остались друг о друге хорошего мнения.

Морис почти ничего не знал по-русски, но занимался отлично, до пяти раз в неделю. Штудировал грамматику, учился читать и писать и даже разбирал газеты, а потому быстро продвигался. Учитель как-то привык звать его Морис. А в конторе его мигом русифицировали до Маврикия Вильямовича, чтоб звучало солидней. Когда Петр Вениаминович объяснил ему смысл русских отчеств, Морис одобрительно кивнул.

Зимой в Астрахани Мориса ввели в курс дела, а в апреле он отправился на Каспий, работать. В контракте его было записано: Roadstead Superintendent (Relief), иными словами – «Заведующий рейдовой перевалкой (сменный)».

Малая глубина Каспийского моря и рукавов Волги не позволяла войти в реку большим судам. Потому весной начиналась бурная жизнь на девятифутовом рейде, где грузы и пассажиры перемещались с морских на речные суда и обратно. Для крупных морских судов, например, для нефтеналивных пароходов "Товарищества нефтяного производства братьев Нобель", девятифутовый рейд был слишком мелок. Керосин и прочие нефтепродукты переваливали ещё дальше в море, на так называемом двенадцатифутовом рейде. Сюда, в царство гремящих цепями барж, дебаркадеров и маневренных буксиров, переехал на лето Морис, дышать керосином, натирать руки канатами и шлангами и командовать расстановкой барж и судов в любую погоду. А вскоре за ним потянулся не только учитель русского, но даже кухарка его домовладелицы Акулина, взявшая на лето отпуск у хозяйки - подзаработать. Акулина готовила обед трудягам, а Петр Вениаминович занимался с Морисом русским и чем придется. Ученик был прилежным, упорным, довольно одаренным, но всегда немного печальным.

…Морис дочитал письмо, улыбнулся непривычно широко и спрятал его поближе к сердцу.

- Спасибо, - сказал он еще раз. - Брат пишет, что творится у них дома в Англии.

Они помолчали.

- Уезжаешь? - спросил наконец учитель.

- Да, товарищество отправляет в Баку.

- Морис, Маврикий Вильямович... О тебе сегодня хозяйкина кухарка плакала, как я ей сказал, что ты скоро уедешь. Жаль, говорит, такой неприкаянный. Неприкаянный - значит, некуда голову подклонить, вроде того.

Морис улыбнулся, достал кошелёк и отсчитал двадцать рублей.

- Передайте Акулине, будьте так любезны. Никогда не ел такой вкусной ухи. Адрес ваш я сохраню, позвольте, буду писать, как будет возможность?

- Пиши, конечно, - отвечал учитель и задумчиво смотрел на море. Где серое сливалось с серым в моросящем дожде.

- А это вам, - добавил Морис и протянул ему сто рублей.

- Что ты, Маврикий Вильямович! Тебе самому деньги нужны.

- Нужны, - кивнул Морис. - Но товарищество оплатит мне расходы. А вас я лишаю нынче заработка своим переездом. Писать буду, и вы пишите непременно.

- Морис, Морис... В кого ты такой, что тебя, брат, гложет, - задумчиво проговорил Петр Вениаминович, как бы не обращаясь к Морри. - Ничего о себе не рассказываешь, да может, и правильно.

- Может, и так, хоть что обо мне рассказать, вам все известно. Родился я в архипелаге, когда тот стал уже английским. В Англию попал в девятнадцать. В Россию приехал в двадцать четыре. Остальное - сами знаете, чем занимался и занимаюсь.

"Дружище Бенни", писал Морис брату, по-английски, поздно вечером при свете керосиновой лампы. "Я получил твоё письмо от пятнадцатого августа. Хорошо, что ты пишешь часто, как телеграф. Как видишь, письма доходят не быстро, но путь надежный.

Сожалею, что отец болеет. Прошу тебя, успокой его, покажи предыдущее письмо или следующее. Не это.

Меня переводят в Баку. Пожалуйста, не говори отцу. Не говори также миссис Джонсон. Твоя мать очень искренняя женщина, переживания ей ни к чему. Поцелуй ее руку от меня.

Надеюсь написать тебе из Баку, когда разберусь, что на месте. Учитель русского и его друзья снабдили меня просто гурманской едой в дорогу.

Будь умницей, не тревожь родителей.

Твой Морри.

25 сентября"

Морис запечатал письмо в прочный конверт. Нужно было с утра успеть отдать его во французскую контору. Но прежде - написать второе письмо.

Он начал по-французски:

"Милая мама,

Очень рад был получить твое письмо. Оно шло быстрее, чем мое, - всего два месяца.

Хорошо, что все вы в порядке. Папу прошу еще раз поблагодарить месье Шабро за рекомендацию и за почту. Целую сестричек и брата Пьера. Особенно рад, что он решил стать учителем. У него точно есть к этому склонность, и я думаю, что он справится."

Морис невольно задумался - его брат, оставшийся в архипелаге, был младшим ребёнком Жанны и Мишеля Лебрена и не отличался крепким здоровьем. Жанна была матерью Мориса, а Мишель - отчимом. Он усыновил Морри в два года, когда женился на его маме.

"Хорошо, что Клементина вышла замуж в Венесуэле. Я рад, что так вышло. Благополучия и ей, и ее родителям."

Клементиной звали девушку, за которую Морри заступился в восемнадцать лет. Он вспомнил сейчас, но не стал писать матери, как это было... Тогда месье Шабро, судовладелец, на которого работали и Мишель, и Морис, топал ногами, воздевал руки и орал:

- Все напрасно! Погубил свою жизнь, жизнь своей семьи, мою, сорванец, погубишь!

Морис сидел при этом в подвале, его прятали. И, должно быть, во второй раз по-настоящему холодное выражение застыло на его лице.

Впервые эта сталь в лице удивила его старших товарищей, когда Морри хладнокровно свалил в темную воду с пирса мерзавца, который приставал к шатавшейся там поздно вечером Клементине. Мать Клементины в молодости побывала в долгом плену у пиратов. И Шабро - не совсем безосновательно - считал, что семья эта, увы, вся с тех пор не в себе, хоть и не по своей вине.

Ублюдок, которого Морис одним ударом сбросил в грязную портовую воду, был главой местной банды отморозков и сыном очень влиятельной фамилии. Но увидев, как покатились порванные бусы и каким ужасом наполнены глаза наивной, бездумной девочки на пирсе, Морри не смог пройти мимо. Клементине было пятнадцать. Морис видел ее в первый и последний раз в жизни.

Семью Лебрен и всех его близких оставили в покое только на одном условии: Морис уезжает из архипелага и никогда не возвращается. И Морис уехал в Англию в семью Джонсонов.

Бенедикт Джонсон был его братом по отцу. Адмирал Джонсон был родным отцом Морри, бросившим когда-то его мать, Жанну.

Петр Вениаминович все задыхался. Он еле успел поймать Морри на пирсе до отхода парохода. Передав ему огромную корзину "от кухарки да от меня, грешного", он спросил шепотом:

- Письма отнести нужно?

- Я уже отнес, - тихо сказал Морри и кивнул.

Петр Вениаминович все смотрел на него, смотрел, словно не решаясь о чем-то сказать. И наконец произнёс, будто вдруг появился у него насморк:

- Ты, может, думаешь, Морис, что я и не заметил. Как-то мы читали с тобой "Московские ведомости", ты увидел заметку о благотворительном предприятии под управлением господина Михайлова... я думал, ты ее до дыр зачитаешь, прожжешь свечкой. Знаешь, что такое зачитать до дыр? Эхх... Бывай, брат, ступай с Богом.

И он обнял Мориса с силой, не скрывая слез - таким крепким и искренним было ответное объятие молодого человека.

Глава вторая. В БАКУ ЖАРКО

Бакинская контора товарищества уже знала, что этот сменный заведующий на рейде в Астрахани добился превосходных показателей. Потери нефтепродуктов в смены Лебрена были ниже, а скорость перевалки – выше, чем в среднем. И начальство, и подчиненные отзывались о нем наилучшим образом. В «Бранобель» делали выводы и принимали решения по показателям. Сокращение затрат времени и денег на перемещение нефти и продуктов ее переработки было одной из причин невероятного роста оборота и прибыли товарищества «Бранобель» в те годы.

И потому к концу судоходного сезона Лебрена перевели в Баку – изучать передовой опыт. Стандартизацию емкостей, соединений, шлангов, стыков, задвижек, форсунок, нагрев тяжелых фракций – и многое, многое другое. В контракте же его должность была записана как Shipping superintendent (Relief), то есть сменный заведующий отгрузкой.

Баку в те годы был буквально академией и в то же время лабораторией, где проверяли на практике все передовые технологии товарищества. Руководство в Баку решило, что англичанина, доказавшего свою лояльность, стоит познакомить со всеми этапами перемещения нефти. Хоть образование у него было морское, у них рождались первые мысли о том, как вывести его за пределы причала.

Немного освоившись, Морис нашел время, чтобы отыскать марсельскую контору в Баку. Адрес ему заранее дали французы из Астрахани. Они даже предупредили о его приезде. Более того, одно из писем для Морри сразу было переправлено в Баку, а не в Астрахань. Рекомендации Шабро и в России работали безупречно.

Век скоростей, подумал Морис, когда в скромной казенной комнате вскрыл свежий конверт и прочел:

"Привет, Морри!

Пишу коротко, чтобы успеть передать с человеком письмо. В колледже меня постоянно гоняют за выдумки. Я стараюсь не выкаблучиваться, но, кажется, это слишком сложно. Мама приезжала ко мне. Отцу получше, видимо, погода на него сильно влияла.

Мать сказала, что получила письмо от тети Ксении. У них все хорошо, муж ее осуществил свою мечту о доме трудолюбия. Многим дал работу, приют. Он поднял средства многих благотворителей. Его дочка и племянница учатся теперь стенографии. Скорей на всякий случай, чтобы у них была профессия. Семья их в полном порядке и благополучии.

Где бы ты ни был, я был бы рад с тобой повидаться. Жаль, не во время учебы. Обнимаю тебя. Привет от отца и мамы. Твой Бенни."

Морис улыбнулся, успокоился и лёг спать. Ему всегда было спокойней, когда писал Бенни.

Шестнадцатилетний Бенедикт был действительно редким живчиком. Он умел все новости описывать с лучшей стороны. Учился Бенни уже почти год в военно-морском колледже в Дартмуте. Было очевидно, что без особой любви. Но хотя бы с иронией.

Новость про Михайлова Морри прочитал в Астрахани в газете. Да так, что учитель заметил, как он читает ее до дыр. Теперь Морри узнал, что практичный Михайлов не воспитывал неумехами свою дочь и сироту-племянницу, у которой из родных была лишь бабушка. Стенография - это самое передовое. Это почти как нефть, которой занимается теперь Морри.

Он заснул с улыбкой. Ответное письмо он решил написать на следующий день. Если будет время - в чем он сомневался.

Наступила весна.

- Маврикий, кушай, кушай, у нас еще есть, - приговаривал Алексей Иванович Петров. - Учиться успеешь. Марфа Ивановна тебе лучших кусков дала, и правильно. Смотри, как исхудал…

Морри пришел к бакинскому учителю русского, но тот вместо урока стал потчевать его наваристым борщом и водкой. Быть может, увидел серое лицо Морри.

- Может, починить чего надо? - спросила жена Петрова, помоложе его, Марфа Ивановна.

Морри не успел ее отговорить. Она деловито осмотрела его шинель, висевшую у входа, и вдруг вскрикнула. Марфа Ивановна увидела две дырки от пуль.

- Да ты ешь, дорогой, не бери в голову. Марфуша, будь добра, и правда, почини быстро. Шинель Маврикию Вильямовичу еще пригодится.

Морис и Петров сосредоточенно ели, а когда пропустили по второй рюмочке, Петров сказал:

- Хотел бы я познакомиться с твоим батей, Маврикий. Батя - это отец, на диалекте.

- Меня воспитывал отчим, - сказал Морри, продолжая есть. Он был до смерти голоден и жутко устал. - Он моряк. Как и отец.

- Да я и не сомневался, что моряк! Я хочу и с отчимом, и с отцом познакомиться. Поверь, Маврикий, я от чистого сердца.

- Спасибо, Алексей Иванович, я знаю.

- Дай человеку перевести дух, - отозвалась жена, спешно и уверенно зашивавшая шинель.

- Маврикий, может, тебя проводить? Ребят, вон, позову.

- Алексей Иванович, мне идти два дома.

Спустя полчаса Морри в кромешной темноте добрел до служебной квартиры в Черном городе. Взяз у сторожа зажженную керосиновую лампу, он добрался до кровати, снял шинель, сапоги и рухнул. Не всегда ему доводилось спать в постели во время службы. Но он впервые в России спал в постели в рабочей одежде.

Тем временем Бенедикт Джонсон в военно-морском колледже делал вид, что сверлит взглядом стену класса, где преподаватель навигации попросил его задержаться на пару минут. - Мистер Джонсон, - сказал учитель, - Вы ведь нарочно это делаете? - Простите. Что именно, сэр? - ответил Бенни, вытянувшись и глядя перед собой. - Вы неплохо учились много месяцев. Что случилось? Вы делаете слишком глупые ошибки. С вами что-то случилось, или это хитрость? - Нет, сэр. Со мной все в порядке. - Вы не хотите служить? – спросил преподаватель, прищурившись. - Я хочу служить, сэр. Я лучше подготовлюсь. - Может быть, мне стоит поговорить с вашим отцом, мистер Джонсон? Я хорошо с ним общался и не разделяю предвзятого отношения некоторых людей. - Спасибо, сэр, я все сделаю, как надо. Я сдам экзамен в следующий раз. - А этот блеск в глазах, мистер Джонсон, у вас от горячей любви к службе? Да полноте, бросьте. Бенедикт, я хорошо к вам отношусь. Вы не чурбан, в отличие от некоторых. Я искренне хочу вам помочь. - Благодарю вас, сэр. Вы очень много делаете, помогая мне подготовиться. Все это сказано было с упрямым взглядом в сторону, ни в коем случае не в глаза. - Ясно, - ответил преподаватель глухо. Здесь невозможно было помочь напрямую.

В те же неспешные минуты, когда Морри и Петров хлебали борщ и нахваливали его, телеграф в главной конторе товарищества братьев Нобелей бесстрастно выстукивал:

"...перекачка нефти не была остановлена, беспорядки были укрощены благодаря решимости нового заведующего отгрузкой и вмешательству полиции"

То, что сменного заведующего указали отдельно от полиции, не укрылось от внимания высших руководителей товарищества.

- А что там за новый сотрудник? - спросил господин Эммануил Нобель у своего секретаря. – Наведите справки и расскажите, пожалуйста. Без особой спешки.

Телеграмма была посвящена тому, что произошло днем. В Баку довольно часто возникали беспорядки на политической почве. Заинтересованные силы грамотно использовали их и подогревали, когда требовалось.

Во время очередной смуты в городе на причал, где работала бригада Лебрена, заявились провокаторы с оружием. Предписания требовали от него избегать кровопролития, но стараться сохранить имущество компании. Морис догадывался, что некоторые рабочие ненадежны.

Он не стал сразу доставать револьвер. Все и так знали, что надзиратель в порту непременно вооружен. Морис решительно шагнул навстречу бунтовщикам и видел краем глаза, что рабочие за ним с ломами в руках выстраиваются в цепь. Прозвучали несколько выстрелов со стороны провокаторов. Только бы не в людей, подумал Морри и услышал шум. Из-за угла показалась конная полиция; бунтовщики тут же бежали. Никто не пострадал. И серый лицом Морри вечером пошел на урок.

На следующее утро Морис хладнокровно наблюдал за перекачкой нефти на корабль. Штыки усиленной охраны и группы зевак не привлекали его внимания, во всяком случае, виду он не подавал. Зато сегодняшняя бригада, конечно же, все узнала и поглядывала на него с уважением.

- О, к нам господин начальник, - шепнул Морису клерк, державший папку бумаг.

Морис обернулся на миг, потом снова занялся работой, лишь пожал руку подошедшему господину из конторы, который приехал в экипаже.

- Как тут дела у вас, Маврикий Вильямович? - осведомился приехавший с достоинством, но и с уважением, что Морис заметил из его очень тихого голоса. Гость обратился к клерку: - Любезный, положите, пожалуйста, в экипаж мое пальто. Уж очень жарко тут у вас.

Это был повод отослать этого юношу, подумал Морис, а сам ответил:

- Благодарю, Константин Леонидович, как видите, сегодня все хорошо. Жарко, вы правы. Но не так жарко, как было вчера.

- Маврикий Вильямович, - тихо усмехнулся начальник. – Да вы шутник. Вы где, с вашего позволения, учили русский язык?

- В Астрахани - у отставного учителя гимназии. В Баку - у господина Петрова. В остальном же - в работе, Константин Леонидович.

- У господина Петрова? Вы, должно быть, хорошо навели справки, когда выбирали учителя... Продолжайте, Маврикий Вильямович. Я упомянул вас в донесении в столицу.

Морри раскланялся, а когда экипаж уехал, молодой клерк вновь подошел к нему. Этот парень все понял, как надо, и держался во время разговора на почтительном расстоянии.

- Отдохнуть бы вам дали, что ли, - сказал он. - Как думаете, дадут?

Морри посмотрел на него так, что клерк - обладавший недюжинной сообразительностью - понял: задавать Морису такие провокационные вопросы нельзя.

Глава третья. МАРИЯ АФАНАСЬЕВНА

Вечером работы закончили пораньше. Хоть беспорядки накануне случились не затемно, а около четырех, городское начальство распорядилось не давать поводов. Морис воспользовался этим, чтобы засветло зайти в контору французской фирмы. Он предполагал, что там тоже могут закрыться раньше ради безопасности.

- Добрый день, месье Лебрен, - приветствовал его тамошний клерк. - Как ваши дела, как здоровье? У нас для вас письмо. Вам, кажется, пишет брат? Он перещеголяет телеграф.

- Благодарю, - ответил Морис. - Все хорошо. Смею надеяться, что и у вас дела процветают.

- Морис, - сказал клерк с чувством и с подчеркнуто французским ударением, - не валяйте дурака. Вы теперь известны всему Баку. У вас, должно быть, есть револьвер? Советую - заведите еще один.

Морри улыбнулся. Он заметил: когда он открывал дверь, в конторе раздавался бешеный стук пишущей машинки, а с его появлением звук исчез. Молодая девочка в очках смотрела на него, а ее пальцы застыли над клавишами в одном положении. Вооруженный охранник у двери тоже глядел на него неотрывно с прямой спиной.

- Благодарю вас, - поклонился Морри.

Его взгляд пересекся с девушкой, он снова поклонился без эмоций. А когда Морис вышел, француз хмыкнул и сказал:

- Мари, Мари, какая партия! Но жаль. Боюсь, пули найдут его быстрее, чем клятва у алтаря. Печатаешь? Печатай скорей, нам нужно закрываться.

Морис никуда не пошел больше. Он попросил принести ужин и вскрыл письмо от Бенни:

"Привет, Морри!

Мне придется пересдавать экзамены. Не буду утруждать тебя их перечнем. Но надеюсь, что лето не будет этим испорчено. Все равно я с ребятами пил эль, когда нас отпускали по домам. Хорошо, что никто об этом не узнал.

К делу, Морри. Отец просит тебе передать, чтобы ты не лез на рожон, где бы ты ни был. Как думаешь, родители знают, где ты?

Мама получила письмо от тети Ксении. Михайлов отвез их на лето на дачу. Там Нина изнывает от скуки, а Анна читает. Babushka очень довольна дачей. Они едят там свежие овощи и фрукты. Чем ты там питаешься, Морри? Черной икрой или салом?

Я надеюсь с тобой повидаться в этой невероятной стране. Меня так расстраивает всякий бред, который у нас порой рассказывают о России.

Твой Бенни.

П.С. Я не получал твоих писем уже неделю. Надеюсь, что это просто случайность, и тебе просто некогда. Почта чудесная, но на меня уже смотрят косо за мои письма."

Морис улыбнулся, но на лице у него была тревога. Он зря так редко писал Бенни, но сможет ли он писать ему чаще?

И как насчет второго револьвера и новой шинели, думал он, пока быстро писал ответ:

"Привет, Бенни.

Рад твоим письмам, какой ты молодчина, что пишешь так часто. Я был бы рад делать то же самое, но это непросто.

Здесь хорошая охрана. И меня отлично кормят. Угощают местными лакомствами.

Отец и миссис Джонсон пусть не беспокоятся. Здесь очень упорядоченная работа, и я живу на всем готовом.

Не перестарайся с элем. Береги родных. Это твое самое ценное сокровище, и лучше понять это сейчас, пока ты молод. Учись, пока они дают тебе такую возможность.

Я бы обнял тебя, дружище. А ты бы видел, какая тут рыба. Бывает очень жарко, но после архипелага это не так удивительно.

Пиши мне все новости, какие сочтешь нужным. А если вдруг меня переведут, я постараюсь сохранить почтовую связь.

Твой Морри."

- Хорошее оружие, - сказал Петров, пока Морис ел борщ и ржаной хлеб. Он рассмотрел карманный пистолет со всех сторон, а потом отдал Морису. - Достойный выбор, Маврикий.

- Непривычное оружие, - сказал Морри тихо.

- Ладно, ты пока кушай. Знаешь что, приятель, мне тут рассказали...

Морис напрягся.

- Да ты ешь себе спокойно - ничего плохого. Начальство твое в столице наводит о тебе справки...

- Вот как, - ответил Морри скорей из вежливости.

- Ну да. Так что, боюсь, недолго нам с тобой осталось заниматься. Удивленно смотришь? Ты кушай борщ. Супруга сейчас вернется, она за рыбой к соседке пошла. Угостим тебя, дружище Маврикий. А ты кушай. Тут одно из двух. Или начальство тебя повысит, и мы, весьма вероятно, расстанемся с тобой. Или ты покажешься им подозрительным - или покамест подозрительным - и будешь тут дальше дышать нефтяными испарениями на причале.

- Маврикий Вильямович, - раздался голос Петровой, - смотрите, какая красота.

Морри пришлось есть черную икру и запивать все той же водочкой. Впрочем, он не возражал.

- Благодарю, Алексей Иванович, мне завтра рано вставать.

- Давай, друг, почитаем газеты.

Они сели пить кофе и читать "Московские ведомости" двухнедельной давности. Петров заметил, что Морри невнимательно читает первую статью на развороте. Зато он уставился на статью на правой странице о визите членов императорской фамилии в новые благотворительные заведения Москвы.

- Решил заняться милосердием, Маврикий Вильямович? - спросил он не без усмешки.

- Довольно любопытно, да, - сказал Морри.

Он был оживлен больше обычного в разговоре об оружии и о еде, а вот здесь ушёл в себя.

На обратном пути Морри зашел во французскую контору. Поскольку беспорядки случились несколько дней назад, жизнь в городе пришла в относительный порядок.

- Особенное письмо, месье Лебрен, - сказал клерк, с уважением протягивая ему конверт.

Действительно, письма из архипелага шли немного другим путем и отличались конвертами.

- Вы правы, - кивнул Морис и забрал письмо, поклонившись машинистке.

- Скажите только, - сказал француз. - И много господ тебе кланяются, Мари?

Мари покраснела и спрятала пару слез за очками.

Морис не спал долго и думал над письмом матери. В нем не было ничего пугающего. Разве что лёгкая нота беспокойства за него.

Морри понимал, что правда на его стороне, и он был не один. Но все же ощущение опасности его подтачивало. Мешало писать спокойные письма брату и маме.

И еще статья из газеты заставила его подумать. Сейчас лето, Ксения с дочкой Аней и бабушка с внучкой Ниной сидят на даче. Вдали от московской жары едят ягоды. Яков тем временем принимает высоких гостей. Или Ксения ездила в город ему помогать? Он не стал долго задумываться об этом. Об этом не говорилось в статье. На нечеткой фотографии в газете видны были лишь высокие гости.

Это не столь важно, подумал Морис.

С утра, когда он собирался идти на службу, случились две вещи: посыльный отдал ему новую шинель от конторы, а также сообщил, что у сторожа его ждет юная особа.

- Особа? - переспросил Морис.

- Барышня, Маврикий Вильямович.

Морри быстро спустился вниз. В сторожке, потупив взор, сидела Мари.

- Месье Лебрен, - сказала она на чистом русском. Конечно же, она была русской, хоть он никогда не слышал прежде ее голоса. - Месье Лебрен, вы не могли бы узнать, у вас в конторе Бранобель не найдется для меня работы?

- А что такое, мадмуазель? - спросил Морри.

- Меня уволили, - заплакала она. - И мне негде теперь жить...

- Пойдемте, - сказал Морри, едва заметно взяв ее под локоть. - Пойдемте, тут недалеко.

Они вышли под уж палящее раннее солнце, и Морри поспешил отвести ее к Петровым. Петров ушел к клиенту. А его жена охотно согласилась присмотреть за девушкой, пока Морри на службе. Он попросил прислать к нему "ребят", если будет новости. Мари же он рекомендовал довериться Петровой, пока он постарается навести справки в конторе.

К обеду на причал пришел сам Алексей Иванович Петров.

- А все очень просто, Маврикий, - сказал он хмуро, когда они поздоровались. - Вышвырнули нашу юную особу. Потому как оная Мари, точнее, Марья... Словом, влепила пощечину какому-то важному клиенту. Там была толпа клерков-французов и этот их охранник с револьвером, и все делали вид, что ничего особенного не происходит…

Едва ли не впервые Петров увидел в лице Морри буквально гримасу боли, мгновенно переходящую в гнев.

- Кстати, Маврикий Вильямович, - продолжил Петров. - А сам ты что делал в марсельской конторе?

Морис пристально, но недолго посмотрел на него, потом отвернулся к причалу.

- Ты не беспокойся так. Ты просто сам подумай, во вред тебе это или нет.

- У меня есть от них рекомендации, - сказал Морри. - От них и от моего давнего судовладельца.

- Молодец, - кивнул Петров. - Держишь удар и не паникуешь. Это хорошее качество, нужное. Барышню... барышню мы пристроим в хорошее место. В женской гимназии тут нужна умная барышня. Это не контора Нобелей, конечно...

- А может, все же контора Нобелей? - переспросил Морис. - Я попросил узнать и, если надо, похлопотать о ней.

Петров пристально посмотрел на него.

- Ты можешь вызвать вопросы у начальства, Маврикий Вильямович. Ну, да тебе виднее.

Прошло пять дней. Морис в новом костюме явился в контору и молча кивнул Мари. Она привстала было, чтобы заговорить, но внезапно поняла, что делать этого не стоит.

- Хорошая машинистка, Маврикий Вильямович, - сказал Константин Леонидович, приветствовав его. - Господин Петров рекомендовал ее с лучшей стороны в отношении языков и прочих навыков. Что поделать, она сирота, тетки обеднели. Поживет у нас в хорошем домике, несколько поудобнее, чем ваша квартира, но уж не обессудьте...

Морри на миг прикрыл глаза. Слава Богу, подумал он. Знал бы Константин Леонидович, какие смутные мысли о работающей на износ матери-кружевнице остались у него из раннего детства. А может, он придумал себе эти воспоминания, поскольку много раз видел подобное в том порту на родине.

- А у меня к вам, Маврикий Вильямович, новое поручение... да так, просьба, - сказал шеф, ненароком осматривая Морри с головы до ног. - Отлично подогнали, - пробормотал он еле слышно. - Так вот, Маврикий Вильямович. Смену вашу, а может, и две смены, отработает наш специалист. А мы с вами поедем на одну беседу... Важную беседу. Вы человек взрослый, серьезный, посидите, послушаете. Раскланяетесь, как положено, в меру вежливо. Я по всему вижу, мне не придётся вас учить да наставлять... Посидите, послушаете, поделитесь потом, может, своими мыслями. Посидим с вами вечерком... Соберите тут бумаги, вот, почитайте, прихватите с собой, что нужно.

Морис, уходя, передал Маше бумагу, на которой было написано:

"Прошу вас покорно, передайте Петрову, что сегодня я не смогу прийти".

Через два дня Морис вошел в марсельскую контору. Клерк пожал ему руку с уважением.

- А вы правильно поступили, месье Лебрен, - сказал он. - Правильно. Мари нечего было здесь делать. Еще не пришло время. Не здесь, не сейчас, не у нас в конторе - не в этом городе, в конце концов.

За печатной машинкой сидел теперь невозмутимый молодой человек.

- Вам даже два письма, - сказал клерк и, передав их, простился с Морисом.

Эти письма от Бенни Морис прочел по порядку. Они были датированы с разницей в два дня. Но Морис даже не успел быстро забрать первое, поскольку ездил с вежливым вниманием слушать местных баев.

В Англии все было как обычно: Бенни проказничал, его мать хозяйничала, Джонсон летом приободрился.

Еще во втором письме Бенни сообщил:

"Маме написала Ксения. Я сам прочитал. Анна и Нина ездили с дачи в город на пару дней и в чем-то там разочаровались. Кажется, там было написано, что они пошли с компанией на кладбище, но у ворот развернулись и уехали на извозчике домой. А может, одной из них стало смешно или противно. Понятия не имею, зачем тетя Ксения написала об этом маме".

Морис задумался. Возможно, он знал, зачем Ксения Михайлова написала об этом Агате Джонсон.

- Я вот слышал, Маврикий, что в столицах молодежь совсем стыд потеряла и водит дам гулять на кладбище! Барышень молодых! Марфа Ивановна, это просто изумительная уха, изумительная. Сейчас быстро покушаем и заниматься. Ты кушай, а я буду говорить, чтоб потом время не терять. Маша эта умница. Марсельские клерки сами голову пеплом посыпали - знаешь выражение, да? - но против самодурства не попрешь. Маше в товариществе лучше. У вас там народ трезвый и умный. Не в обиду марсельской клиентуре.

С минуту они уплетали уху.

- Зачем, вы говорите, они ходят на кладбище? - спросил Морис.

- Не зачем, а от дури! Ищут мистику, ищут. Тут пули свистят, а им бы все нервы щекотать.

- А барышень зачем тащить на кладбище?

- Маврикий, ты как ребенок. Прости, конечно, перед твоей должностью и опытом... Бывают такие особы, что сами хоть в болото затащут. Бывают, которые просто любопытствуют.

- Машенька, заходи, - послышалось с лестницы.

В комнату заглянула Маша, но тут же вдалась в гардину, не снимая шляпки.

- Алексей Иванович, я на минуту... я, наверное, пойду, устала.

- Машенька, куда ты пойдёшь? Посиди с нами. Я провожу.

Петрова решительно усадила Машу за стол и угощала, пока мужчины читали газеты, не исключая и светские новости.

- Ну что ж, пора провожать?

- Я провожу, - сказал Морри. - Тут недалеко.

Он шёл рядом с Машей по почти пустым и ещё не совсем ночным улицам.

- Я думала, у вас сегодня урока нет...

- Я пропускал, пока был в отъезде. Зашёл, Алексей Иванович и накормил, и позанимался.

- Чудесный он, ваш Алексей Иванович... Маврикий Вильямович! - вдруг шепнула она и остановилась. - А вы... правда просто так помогли?

- Помог Алексей Иванович, - заметил Морис, аккуратно взяв Машу под локоть. - Пойдемте, не стоит задерживаться.

- Значит... просто так, - ответила Маша не то с печалью, не то с надеждой.

- Знаете, Мария Афанасьевна, - произнес Морри, - когда я увидел вас в сторожке, я сразу понял, что вам нужна помощь знающих людей.

Маша посмотрела на него внимательно, хоть в уголках глаз блестели слёзы.

- А вам нужна помощь, Маврикий Вильямович? - спросила она. И не ожидая ответа, добавила, - Все Нобелевские девчонки в нашем домике по вам сохнут.

От скромной Маши Морри не ожидал такой откровенности, но улыбнулся и сказал:

- Сохнуть по ком-либо, Мария Афанасьевна, я вам не советую. Сохнут люди только там, где их усилия бесплодны, пусть даже и кажутся заманчивыми.

Глава четвертая. КАСПИЙСКАЯ АНОМАЛИЯ

С утра Морис отнес письмо от Бенедикта и получил следующее. Бенни писал, что отец и мать - Уильям и Агата - собираются в Бат, но его не берут, ему нужно пересдавать уйму экзаменов. На самом деле, всего два, но это кошмарно. Мать сказала ему, чтобы не переставал писать Морису и передавать в Бат, как у него дела, вот он и пишет. Также маме писали вместе Ксения и Анна, прислали рисунки с дачи и поздравили Агату с днем рождения.

Морис улыбнулся. На даче у Михайловых цветы, там не сохнут, как в пустыне. Это хорошо. Это значит, что там больше не ездят вздыхать на кладбища.

Сам Морис делал ровно то, о чем его просили. Он слушал размеренные, иносказательные беседы и делился затем с шефом своими мыслями. Чертежи и идеи ему выдал ранее шеф. Не всегда беседы с шефом проходили гладко…

- …Маврикий Вильямович, мне завтра же нужен ответ!

- Константин Леонидович, простите, я не могу гарантировать точность ответа, пока сам не проверю карту.

Начальник встал и начал ходить кругами по кабинету, заложив руки за спину. Морри продолжал сидеть. Вид у него был строгий, но упрямый.

- Вы в кого такой упрямец, Маврикий Вильямович? - спросил он внезапно даже с любовной ехидцей. А потом продолжил: - Знаете, а обоснуйте мне это на бумаге.

- Непременно. Вот здесь есть мель, которая не отмечена на картах. Там села недавно деревянная шхуна. А мы с вами хотим туда пускать нефтеналивной пароход. Мы же не хотим погубить это дело.

- Все верно, не хотим. Хорошо, я напишу в Санкт-Петербург. Возьмите людей и займитесь этим. Даю вам полную свободу и три дня. Три, не больше! Распоряжайтесь. Можете еще кого-то расспросить. Смотрю, вы к этому охочи, у вас хорошо получается.

Морис попросил передать записку Петрову. И он пришел к причалу с тремя парнями толкового вида.

- Это кто такие? - спросил Морри, предложив Петрову присесть ненадолго под навесом.

- Это такие ребята... Знаешь, Маврикий. Хорошие ребята. Мои студенты бывшие. Но есть один момент неприятный... Из людей, которым нельзя появляться вблизи столиц.

У Морри заблестели глаза. Он догадался о том, чем в Баку никого не удивишь:

- Политические?

- Бывшие. Бывшие. Только из раскаявшихся, так, впутались в дело, больше не будут. Я бы к тебе ни за что неучей-социалистов не привел. Они ж в основном ленивцы. Только болтать. И вот ещё что: Марфа Ивановна забрала для тебя письмо у марсельцев.

- Поклон Марфе Ивановне, - сказал Морис, взяв конверт.

- Этот ваш Маврикий... - протянул бай, вопросительно глядя на Константина Леонидовича.

- Вильямович, - добавил тот вежливо.

- Верно. Кремень парень. Нооо... - бай захихикал. - Странных людей к себе привлёк. Надо осторожней.

- Не будьте так строги, - заметил вдруг становой полицейский пристав, который нередко пил кофе вместе с баем. - Господину, ээ, Лебрену требовалось выполнить работы. Он нанял инженеров, и как инженеры, они его устроили. А следить за поведением оных, равно как и всех, кто бывает в этих краях, - наше дело, не его. Не забывайте, уважаемый Махмуд-бек, что на вашем участке в горах инженерные работы выполнял и вовсе поднадзорный политический ссыльный.

- А кто ещё согласился бы работать в таком краю! - воскликнул бай.

- Маврикий Вильямович, - сказал вечером Константин Леонидович, когда Морис сидел с ним в конторе. - Вы хорошо все сделали, очень убедительно. Только видите ли, здесь нужно быть начеку... Вам даже сам господин Петров может человека представить, а что у него на самом деле на душе?

- Не хватает людей, Константин Леонидович.

- Иными словами, вы за свою инженерно-политическую бригаду стоите горой? Шучу, шучу. Пусть работают. Но если вас переведут, с собой вы их не заберете.

Он сделал паузу, словно пытался понять, как Морис отреагирует на саму мысль о переводе. Но ничего не смог понять.

- А покамест работайте. Отчет ваш был принят с благодарностью. Уроки вы по-прежнему берете?

- Нечасто, когда находится время.

- Берите уроки. Уверен, пригодятся они вам.

- Маврикий, страна большая, на мелочи никто внимания не обращает, - рассуждал вечером Петров над кастрюлей с варениками. - Политический? Ограничение в правах. Иначе никак. Другое дело, что мы на окраине, здесь другие правила. Я вообще сюда уехал знаешь за чем? За свободой. Я не политический, я просто понял, что в учебном заведении мне не место. А потом гляжу - один, другой сюда попали. Потом из местных, с кем занимался, один впутался, другой... А тут они при деле, каком-никаком. В других городах иначе. Но в большой стране без строгости не обойтись. А ты трудись, Маврикий. Ты качаешь знаешь что? Кровь страны.

Вечером после этого разговора с Петровым Морри писал Бенедикту:

"Мы выполнили важную работу. В будущем, быть может, меня переведут далеко от почты. Тогда я не смогу писать так часто и быстро. Но способ найду. Пиши, Бенни. Учись хорошо. Знания дадут тебе хлеб среди честных людей, что бы ни случилось."

Он запечатал конверт и с утра сам занес его в контору. Французский клерк с уважением принял письмо и осведомился:

- Уезжаете?

- Много работы, не уезжаю, - ответил Морис.

Но в душе он был готов к любому развитию событий.

Прошло две недели, и снова в дымке таял пароход. На пристани стояли, обнявшись, Марфа Ивановна и Маша, а Алексей Иванович, прикрыв глаза, застыл у самой кромки причала и пристально глядел на горизонт.

- Так надо, Маша, - сказала Марфа Ивановна, скорей чтобы успокоить себя. Маша была спокойной и серьёзной. Ни капли слез не было в ее глазах. - Ему будет лучше подальше от этих мест.

- Жаль, ребята не пришли, но так они сами решили, - сказал Петров с некоторой досадой. - Ну мы с вами, дорогие мои, Маврикию теперь как родня. Дальняя, но родня. Что он нам поручил, надо исполнять будет свято.

Глава пятая. ВОЛГА

Поскольку Морри еще из Баку написал письмо в Астрахань, Петр Вениаминович встретил его у причала и немедленно отвёл к себе домой, где Акулина приготовила целый пир.

- Смотрю, Морис, тебя снабдили, - сказал учитель , глядя на корзину с едой.

- Вы правы. Алексей Иванович с близкими подсобили. Замечательные люди.

- Я тебе говорил, что замечательные.

- Только простите, что я редко вам писал. Акулина, уха изумительная.

- Ешь, родной, ешь. Совсем русский стал, - с удовлетворением кивнула Акулина. - Мы тебе еще добавим в дорогу. Вечером отправитесь?

- Да, времени немного есть. Петр Вениаминович, у меня к вам просьба. Есть ли у вас кто знакомый в Рыбинске?

- В Рыбинске, пожалуй, нет. Нужно подумать. Пришли из Рыбинска свой адрес, я тебе отвечу, если надумаю.

- Костюм каков, - сказала Акулина с удовлетворением.

Морри улыбнулся. Он был в дорожной, почти рабочей одежде, а что бы Акулина сказала про тот костюм, в котором он слушал важные разговоры...

- Как ты хоть сам? - спросил Петр Вениаминович, провожая его на пристань. - Почта твоя работает?

- Работает, но в Рыбинске нет партнеров марсельской компании... Мне нужна возможность для связи с родными . Лучше надёжный человек. Петров мне дал адрес своего товарища, но захочет ли он помогать мне.

- Я тебя понял. Передавать твои письма туда, где есть французская контора? А попроще не получится?

- Едва ли. Я англичанин... Моя почта может быть под надзором.

- Пользуйся почтой "Бранобель". Ты же теперь не безымянный подмастерье, тебя ценит компания.

- Я подумаю об этом. Но письма, которые уже отправили через французов, могут потеряться. Долго идут.

- Издалека?

- Издалека. От мамы, - сказал Морри тихо. - А вам я непременно напишу и благодарю вас за все, всегда.

Морри уже несколько дней не получал писем от Бенни ввиду своих перемещений. И да: в последних письмах брата ничего не было о Москве.

- Удивительный ты человек, - сказал Петр Вениаминович, обнимая его на прощание.

Пароходный буксир «Якут», на котором Морису предстояло отправиться в путь, стоял в астраханском речном порту. На баржи был погружен керосин. Городок товарищества мерцал уже огоньками. Капитан, бодрый мужчина лет тридцати, поглядывал на Мориса немного хмуро и снисходительно. Буксир не был рассчитан на пассажиров, и для гостя пришлось немного потесниться.

Впрочем, он быстро оттаял, когда стало ясно, что англичанин неравнодушен, любознателен, а главное - скромен и неприхотлив. Капитан, Матвей Павлович Сидоров, ожидал от гостя подвохов или капризов, а получил отличного товарища на весь дальний путь до Рыбинска. Оказалось, что англичанин хорошо говорит по-русски, понимает юмор, готов делить скромное угощение и с интересом слушает то, чем хочется поделиться капитану. Наболевшие сложности с доставкой вызывали у Маврикия Вильямовича особый интерес. Впрочем, к Царицыну он стал просто Маврикием и взаимно перешел на "ты".

Морри вспоминал, что Петров перед отъездом показал ему сборник стихов с портретом автора на первой странице и сказал, что это очень важный русский поэт и дипломат. Морри запомнил лицо.

- Отлично, сказал Петров. Мой рыбинский знакомый, Василий Никифорович, был в свое время похож на него как близнец. Правда, с тех пор прошло немало времени. Захочет ли Василий Никифорович помогать с почтой - сказать сложно, но человек он порядочный, хоть и колючий.

А потому Петров обещал послать ему телеграмму и письмо с подробной просьбой помочь Маврикию Вильямовичу.

Морис не успел еще добраться до Астрахани, а Василий Никифорович в Рыбинске получил такую телеграмму:

"Милостивый государь Василий Никифорович Старой дружбе приветите в Рыбинске моего знакомого иностранца Учит русский язык Подсобите ему сами или дайте совет Кланяюсь вам целую ручки супруге Подробнее почтой Петров"

Прочитав эту телеграмму, отправителем которой мог бы быть Крез, судя по многословию, Василий Никифорович нахмурился. И было отчего. Он очень недовольно поделился этим известием с супругой, а та всплеснула руками:

- Петров! Уже двух присылал, я помню!

Действительно, два человека, которые ранее отправлялись из Баку в Рыбинск и с рекомендациями Петрова являлись к Василию Никифоровичу, оба оказались на поверку политическими.

Но Василий Никифорович был человек въедливый и, несмотря на свое непреходящее возмущение, решил разобраться и стал дожидаться письма. Возмущение кипело в нем все эти дни. Он был уверен, что письмо опередит самого путешественника. И оказался прав.

Василий Никифорович Овсянников был по-прежнему похож на Тютчева. Только роста он был среднего, взгляд его был внимателен, немного даже неприятен. Но сделав выводы о человеке, он мог стать к нему мягким и даже покровительственным. Получив письмо от Петрова, он задумался еще крепче, но возмущение пока никуда не делось:

"Милостивый государь Василий Никифорович!

В настоящее время из Баку в Рыбинск едет командированный Товариществом "Бранобель" приятель мой. Зовут его Маврикий Вильямович Лебрен. Британский подданный. Человек примерного поведения, отменного нрава, скромный и бескорыстный, добросовестный. Нисколько не превозносится. Познакомившись, Вы сами в том убедитесь. Услышав его речь, вообразите, что он овладел русским языком всего за два года, что очень похвально. Он примерно трудился в Астрахани, затем в Баку, и заслужил доверие товарищества.

Если пожелает он учить и далее русский язык, прошу Вас помочь ему освоиться и, коли сочтете возможным, заниматься с ним или направить его к достойному лицу.

Маврикий Вильямович в России чужой, хоть мы с Марфой Ивановной ему и друзья. Он получал письма от близких - от брата и от матери, живущей далеко, во франко-английском архипелаге, - через французскую контору в Баку. Однако в Рыбинске нет конторы этой компании. Позволю себе переслать Вам в дальнейшем его личную переписку, если она заплутает и прибудет к нам в Баку, как и прежде. Вас же покорнейше прошу передать письма сии Маврикию Вильямовичу. А если будет такая возможность, - оказать ему содействие в сохранении сей связи. Маврикий Вильямович о том расскажет. Поверьте мне, что господин сей благонадежен, и даже едва не получил пулю от местных бунтовщиков за свою личную храбрость.

Целую руки супруге Вашей. Годы нашего труда в училище я вспоминаю неизменно с любовью, Вы по гроб товарищ мой в сих трудах, и Вам поручаю моего молодого друга. Поручаю и рекомендую, как отец мог бы поручить сына. Ибо Маврикий того достоин.

С почтением,

Алексей Иванович Петров"

Морри, конечно, отдохнул немного по пути, но непрестанно с интересом наблюдал за рекой и слушал капитана. А поскольку серьезных обязанностей у него не было, он начал впадать в почти забытое состояние: в тоску.

Пока Морри трудился во всякую погоду на рейде под Астраханью, пока напряженно следил за работами в Баку, пока формулировал и высказывал свои мысли начальству, было не до того. А теперь в голову лезли тревоги. Он смертельно скучал по маме, отчиму и брату с сестрами.

Он переживал за брата Бенни и за отца с Агатой. Морис понимал, насколько рискованно их положение, насколько непросто им жить с тех пор, как отец, адмирал Джонсон, раскопал махинации, которые не должны были выйти на свет. И теперь кто угодно мог разрушить жизнь этой семьи. А он далеко, да и вряд ли мог бы помочь. И этот Бенни, который не очень хочет учиться. Ему семнадцать лет. Сам Морри в семнадцать лет...

Впрочем, это уже было не важно. Тем более что в восемнадцать Морри разрушил тогдашнюю свою жизнь. А потом снова начал все с нуля в Астрахани в двадцать четыре года. Он так хотел, чтобы Бенни этого избежал.

Мысли закручивались штопором. Ночные огни на Волге становились все ярче, а воздух - все холоднее. Сырость забиралась под шинель.

- Вот и мой Нижний, - сказал Матвей Павлович как-то утром с нескрываемой нежностью в голосе. - Ненадолго сделаем остановочку.

Морри познакомился с его детьми и женой - милейшими людьми, которые тут же снабдили его всякой сдобой и даже петушком на палочке.

- Вернусь потом в Нижний, - сказал задумчиво Матвей Павлович, поглядывая на удаляющийся склон со старинным Кремлем. - В Рыбинске негде зимовать, опасно. А ты часом не простыл, Маврикий?

- Ну что ты, - приглушенно ответил Морис.

Ему напоследок показалось, что из лодки машут не капитанские родные, а его собственные мама, брат и сестры.

Поскольку прежде с Морисом такого не случалось, он цеплялся за реальность, как мог. Он отчего-то стал плохо спать. Наутро он проснулся в сумерках и понял, что стал забывать, зачем он вообще приехал в эту страну. Он так утонул в событиях, что словно задыхался. Не хватало воздуха. Морис начал молиться про себя, как бывало в минуты большой опасности. Но тут эта опасность была растянутой, и молиться он пробовал сквозь туман в голове.

Вдобавок Морис поймал себя на том, что стал раздражительным, и когда его мрачную дрему прервал подросток с приветом от капитана, он даже рявкнул на него.

- Маврикий Вильямович, ты часом не заболел? - с тревогой осведомился Матвей Павлович.

- Не знаю, - пожал плечами Морри. Его знобило.

- Может, иди в каюту?

- Нет, пожалуй.

- Ну пойди, отдохни. Скоро уж будет Рыбинск. Покамест к Ярославлю подходим.

Морри и правда пошёл полежать в каюте и задремал, что было непривычно. Под конец пестрого и мутного сна ему показалось, что его разбудил взгляд. Да, взгляд, который он где-то уже видел. И самое страшное - от этой мути в голове не мог вспомнить, где.

Осталась одно ночь, крепись, Маврикий, повторял себе Морри русские слова капитана. Он все же вспомнил, чей взгляд ему привиделся во сне. Но сейчас у него не было сил, кажется, ни на что дельное. Только добраться до теплой постели на суше, повалиться и спать. И надеяться, что этот морок закончится.

Тем временем в одной из квартир в Замоскворечье в полутьме на кухне слышались шорох и тихие голоса.

- Тебе часом ничего не передавал инженер Белопольский? Ни рыбинского пива купца Дурдина, ничего, нет? Все, поняла. Больше никакого инженера Белопольского.

С этими словами Нина Василевская, племянница Якова Михайлова, подлила чаю троюродной сестре, дочке Якова, Анне Михайловой. Нине было двадцать два, а Ане – двадцать. В квартире, кроме них, была лишь бабушка Нины, она спала.

- Не ты ли назвала это пиво тошнотворным пойлом, Ниночка?

- Конечно, я. Зато название какое - "Богемия"!

- Названием сыт не будешь. Тем более "Богемией", - ответила Анна, отпивая чай.

Они помолчали.

- А ты хотела бы, чтоб Дурдин назвал свое пиво "Рыбинским"?

- Какой странный разговор, - заметила Анна. - А знаешь, мне в последнее время плохо спится.

- Еще бы! Белопольский уехал, должно быть, оттого тебе и не спится.

- Нет, - ответила Анна с улыбкой. - Ты верно сказала, никакого инженера Белопольского. Да его и не было, можно сказать. Пойду ложиться, быть может, удастся отдохнуть.

- Тебе не хочется посидеть и поболтать, пока родители твои не вернулись?

- Хочется. Но у меня нет сил. Не знаю, почему, но мне кажется, что стоит идти спать.

Рано утром в двери повернулся ключ, и вошли родители Анны. Барышни уже встали и готовили им завтрак.

Ксения, едва позавтракав, принялась читать почту. Вид у нее был озабоченный.

- Агата вот пишет, что Бенедикт плохо учится, - сказала она. - И еще: Морис едет в Рыбинск.

В этот миг в кухне встретились взгляды обеих барышень. Один был просто насмешливым - дескать, вот совпадение с нашим ночным разговором. А другой взгляд на миг просто вспыхнул - так широко открылись глаза. Что это была за эмоция - сама барышня не смогла бы сказать.

Глава шестая. В ЗАБЫТЬИ

- Маврикий, - сказал Матвей Павлович, выведя Морри из ступора. - Ты совсем плох. Ты доберешься до квартиры? Тебе контора должна приготовить все. Я с тобой пошлю Степана, он проводит.

- Благодарю, - пробормотал Морри пересохшими губами.

- Теперь выпей просто чаю. А когда будешь в квартире, выпьешь вот это, слышишь? Возьмёшь и просто выпьешь.

- Что это? - спросил Морис.

В голове у него мешались картинки.

- Травы на водке. Выпей всю бутыль, как будешь на квартире, и поможет, поверь.

- Спасибо, Матвей.

- Я к тебе завтра зайду, слышишь? На служебную квартиру твою меня пустят. Я попрошу. Тебе сегодня помощь нужна?

- Я просто хочу выспаться.

- Понимаю, понимаю, братец. Маврикий, пойдем, надену тебе шинель.

Морри вышел на палубу, облизнул губы и прищурился. Тусклый свет пасмурного дня казался ему ярким. Река была вся уставлена судами, баржами, баркасами и лодочками. Над правым берегом, к которому причалил их "Якут", возвышались колокольня и величественный собор.

- Это Рыбинск, братец. Жаль только, что ты сейчас так плох. Подлечишься и полюбуешься. У тебя одежда потеплее есть?

- Есть вторая шинель, - глухо отозвался Морри.

- Хорошая вещь, но этого маловато. Маловато, приятель. Давай, с Богом. Степан, проводи Маврикия Вильямовича, адрес ты знаешь.

Морри сошел на берег буквально под руку с тем самым парнем, на которого он намедни наорал. Но странное дело, он не очень об этом переживал - ни о своем крике, ни о том, как он выглядел сейчас.

- Господин Лебрен? - услышал он вдруг и присмотрелся. Сразу у сходней встречал его нахмуренный человек в очках с лицом великого русского поэта-дипломата.

- С кем имею честь? - сонно спросил Морри.

- Василий Никифорович Овсянников, учитель. Вас обо мне предупреждали?

- Конечно, благодарю вас за встречу. Только, простите, я совсем не в состоянии сейчас с вами побеседовать... Как только приду в себя, сочту за честь нанести вам визит.

- Да вы, батенька, совсем в лихорадке, - присвистнул встречающий с глубоким скепсисом в лице. - Придётся вас проводить.

- Не стоит трудов.

- Стоит, стоит. Ваш приятель Петров мне не простит.

- Не беспокойте его, пожалуйста, моим состоянием.

- Вот чтобы не беспокоить, прослежу за тем, как вы устроитесь.

Морис мучительно прикрыл глаза. Еще этого не хватало. Он собрал последнее терпение.

- Тут совсем недалеко, - сказал Степан сочувственно. И все трое уселись на извозчика и покатили в направлении величественной колокольни.

Василий Никифорович и Степан отвели Мориса на служебную квартиру. Степан нес на второй этаж чемодан, а Василий Никифорович придерживал бедного Морри. Вид у обоих был самый мрачный.

- Неплохая комната, - сказал учитель.

Морис еле различил высокий, светлый потолок, высокие окна. Стол с бюро в углу. Непривычно просторно и холодно.

- Как тебя звать? - обратился учитель к парню.

- Степан.

- Будь другом, попроси печь растопить. И вот ещё что, держи двугривенный, отнеси, прошу, записку недалеко.

Василий Никифорович подошёл к бюро и дешевым пером нацарапал на листке пару слов для жены, а на обороте свой домашний адрес.

- Вы не могли бы меня оставить одного? - из последних сил произнёс Морри, пытаясь снять шинель. Руки были ватные и едва слушались.

- Маврикий Вильямович. Вы думаете, мы вас тут бросим в таком положении? Я сейчас же пойду к врачу.

- Как вам угодно, но прошу, дайте поспать.

Он проводил обоих за дверь и закрыл ее на ключ. Затем сквозь озноб и туман открыл бутылку от Матвея Павловича, выпил ее залпом. Стало жарковато. Морри снял пиджак и забрался под тёплое, тяжелое одеяло. Ему вообще все стало безразлично. Потом, он всем займётся потом. Он только мечтал узнать, как дела у родных. Но скоро и эта настойчивая мысль исчезла: Морис провалился в глубокий сон.

Он проснулся оттого, что рядом бубнили мужские голоса. И один из них точно был знакомым. Морри продрался через оглушенное сознание и, приподнявшись на ватных руках, привстал. Глаза он еле открыл: казалось, что в комнате очень светло. Точно. Я на новой квартире от компании, вспомнил он.

- А вот и просыпается, - послышался голос Матвея Павловича.

- Замечательно, - мрачно заметил чей-то недовольный голос. - А то я уж думал уходить.

- Доброе утро, Маврикий Вильямович, - узнал Морис голос учителя и не смог вспомнить его имя.

- Маврикий, - решительно направился к нему капитан Сидоров, подхватил под руки и помог сесть на постели.

Морри огляделся и понял, что в комнате сидят трое: учитель, Матвей и ещё один, видимо, доктор с саквояжем.

- Я вам пропишу аспирин, - сказал доктор. - Пейте, как будут давать. Василий Никифорович и, эээ, Матвей Павлович обещали, что за вами проследят.

- Проследим, проследим, - немного сварливо произнес Василий Никифорович.

- Как вы сюда попали? - угрюмо спросил Морри, когда послушно выпил какой-то чай из рук капитана.

- Это квартира товарищества, у них и есть ключи. Не переживай, тебе нужно полечиться пару дней. Не думай о работе.

Морису показалось, что врач и особенно учитель с некоторым сомнением наблюдают за этой заботой со стороны Матвея Павловича.

- Приятель ваш бакинский, Петров, желает выздоровления и приказывает слушаться врача, - заметил Василий Никифорович не без иронии.

- Благодарю, - ответил Морис и почти упал на подушку.

- Дня три вам нужно пролечиться дома. Вы слышите? Дома. Иначе может стать хуже. И так вы себя довели... И так вы его довели, - сказал врач, красноречиво посмотрев на капитана.

- Так и не жаловался же, Карл Федорович.

- А то вы не видите! Лежите, молодой человек, пейте лекарства.

Доктор откланялся, а Матвей Павлович вдруг засмеялся.

- Маврикий, все будет хорошо. Спи и не думай о работе. В конторе тебе сказали лечиться и не переживать.

- Пожалуйста, пошлите телеграмму Петрову, что мне лучше, - попросил Морис, закрывая уже глаза. Хоть он и сомневался, что уснет.

- Непременно напишу, особенно о том, как вам было худо!

- И аспирин выпей, Маврикий.

Морри послушался Матвея и снова задремал. Он смирился с тем, что в казенной комнате эти толпы людей пытаются лечить его, как ребенка. Ему было нечего скрывать.

Василий Никифорович Овсянников негодовал. Он еще после первой телеграммы от Петрова почувствовал, что ему навязали очередную проблему. После получения письма он укоренился во мнении: снова нужно ждать на свою голову бед. Он твёрдо решил, что будет стараться встречать бранобелевские пароходы, чтобы как можно скорее убедиться в правильности своих мрачных подозрений.

Овсянников представлял себе скрытого провокатора. Или холодного, полного презрения британского подданного, чисто с карикатуры. Или же русского, разночинца до мозга костей, по какому-то Каспийскому недоразумению биографии владеющего другим языком и документами.

То, что он встретил, совсем не соответствовало его ожиданиям. Только одно совпадало: приезд больного, измученного Лебрена был, несомненно, проблемой и требовал участия.

Василий Никифорович был очень раздражен. Отчасти на себя и на то, что не разобравшись, кто этот гость, он стал проявлять о нём заботу и даже чувствовал от этого удовлетворение. Отчасти - на иностранца, что он приехал на работу в таком состоянии. На Петрова - за то, что злоупотребляет его отзывчивостью, посылая этого загадочного молодого человека. Василий Никифорович оценил говор Маврикия: это была речь иностранца, но очень старательного и вообще с приятным нравом. Если это было понятно, несмотря на смесь акцентов, значит, он достаточно овладел русским языком, чтобы передавать нюансы от себя.

Сердился он и на бранобелевского капитана Сидорова за то, что тот был слишком весел и бодр, а сам проморгал, что пассажир тяжело болен. Ну ничего, думал Василий Никифорович. Пройдёт пара дней, и этот необыкновенный тип придет в себя. Вернется к нему холодность, или вредность, или чопорность. Или нигилизм с вольнодумством. Что-то же должно появиться, кроме этой отстраненной вежливости и закрытости. Шпион он, что ли? О, шпион в промышленном центре империи... Да еще этот вопрос с его перепиской.

Глава седьмая. УМОЛЯЮ НА КОЛЕНЯХ

Морри приходил в себя, автоматически выпивал лекарство, отмечал про себя, что дает его то какой-то клерк, то Василий Никифорович. Наконец его осторожно растолкал Матвей Павлович и сказал:

- Будь здоров, дружище Маврикий. Пора нам в Нижний Новгород. Даст Бог, свидимся.

- Спасибо, Матвей Павлович. Будь здоров.

Дверь закрылась, и Морри понял, что остался один. Прошло немного времени, дверь снова открылась, и вошел Василий Никифорович с саквояжем.

- Я тут принес вам кое-что для чая, - сказал он. - Уж почти трое суток, как вы лечитесь тут. И поделом. Матвею Павловичу следовало вас высадить раньше. В Костроме, если не в Нижнем.

- Мне стало плохо возле Ярославля.

- Неужели? Впрочем, какая сейчас разница. Смотрю, вам полегче.

- Благодарю за беспокойство, - ответил Морри.

Он попробовал сесть. Вроде не было головокружения, так что он осторожно встал, обошел кровать и подошел к окну. Чувствовал себя Морри очень помято.

За окном на фоне серого, яркого неба чернели силуэты деревьев без листьев, дым из многочисленных труб, виднелся недалеко силуэт собора, а за крышами - мачты судов. Мелкими белыми пятнами на земле лежал снег - должно быть, немного выпал и подтаял. Зато теперь глаза не болели так сильно от света.

- Что-то передавали из конторы? - спросил Морри.

- Передавали, чтоб вы лечились и не вздумали убегать. Торопливость вам ни к чему. Эта страна вас научит смирению, Маврикий Вильямович.

Морри оглянулся. Учитель оценивающе посмотрел на него.

- Я, в отличие от Петрова, не учитель русского. Но работали мы с ним в московском училище вместе, цену друг другу знаем. А потому могу ваш русский язык оценить с точки зрения образцовой московской речи. Манера ваша неплоха, но звучит для здешнего уха непривычно. Не потому, что вы иностранец. А потому, что вы сейчас с Каспия. Звучите вы для здешних немного смешно. А я не хочу, чтоб над вами смеялись. Так что слушайте меня внимательно и старайтесь исправлять произношение. Вы человек терпеливый, сможете. И хоть я нынче готовлю по географии и немного по истории, могу и русский вам помочь исправить. Ну а пожелаете, давайте займемся и географией с историей. Они вам тоже пригодятся.

- Буду благодарен, - улыбнулся Морри.

Он наконец почувствовал, что страшно хочет есть.

- Вот и отлично. После договоримся, что да как. А покамест я вам кое-что принес, - сказал Василий Никифорович и вытащил из саквояжа большой почтовый пакет.

- Позвольте, - с чувством сказал Морис.

Василий Никифорович заметил, как он внезапно взбодрился.

Морри сел в кресло возле кровати и, с трудом отыскав карманный нож, вскрыл конверт. Внутри были три письма.

- С вашего позволения, я тут посижу, - сказал его посетитель, повернул к окну стул возле бюро и уставился на улицу, не оглядываясь.

Впрочем, Морри на это даже не обратил внимания.

Два письма были от Бенедикта, одно - от мамы. Морис первым вскрыл письмо мамы. Жанна и Мишель были почти здоровы, хоть возраст и давал о себе знать. Первая из дочерей собиралась замуж за архитектора, родители с обеих сторон не возражали. Брат Пьер занимался математикой с внуками Шабро. Сам Шабро был уже очень стар, но тоже передавал Морису поклон. Семья надеялась, что Морис попал в России на спокойное место. А ещё в конверте была фотография всей семьи в саду: Мишель, Жанна и трое детей.

Тут Морри вздохнул с облегчением и еще раз обвел взглядом комнату. На первый взгляд, и правда спокойное место. Но сколь обманчиво это может быть, если вспомнить, чего хочет от него товарищество...

Морис открыл оба письма от Бенни и начал читать с более раннего. Разница была в три дня, и судя по всему, в Баку они пришли в одно время.

Надо сказать, что Морри не поскупился, оставив Петрову что рублей на переписку и "вдруг что нужно Маше". Он знал, что для себя Петров ничего не возьмет. Да и Машу, он знал, Петровы поддержат и без его помощи. Но просто сто рублей на бандероли и телеграммы Петров бы от него не принял. А так Морису было спокойнее оттого, что он не обременял Алексея Ивановича своими личными почтовыми проблемами.

Содержимое первого конверта от Бенни могло заинтриговать. Но Морис сначала прочел текст:

"Привет, Морри!

Вот осень, и мне предстоит уехать к месту службы. Мама сомневается, что из этого выйдет толк. Ты же знаешь, она так думает меня разозлить. Допустим, что у нее получилось.

Ксения пишет маме чаще, чем прежде. Яков немного отошёл от своих дел. Во всяком случае, он больше времени проводит дома. Так и написано, Морри, я прочел. Еще Ксения написала: "Хорошо, что у Мориса в России есть друзья."

Прочитав это, Морис задумался. Быть может, эти слова объясняли то, что написано было про Якова.

"Ещё тетя Ксения прислала фотографию - она, Яков и Анна. Мне кажется, они почти не изменились после Баден-Бадена. Я решил последовать их примеру, заказал карточки для родителей и для тебя. Вот, держи.

Надеюсь, тебя не сошлют в какую-нибудь глубину Сибири или в мифическую Монголию?

Твой Бенни."

Морис рассмотрел фотографию Бенни: подросший, в костюме-тройке и в легком пальто, все это явно не черного цвета - светло-коричневые, похоже. Волосы вихрились на лбу и на висках. Легкая улыбка играла на губах.

Он поднял глаза и посмотрел на Василия Никифоровича. Тот, привстав, пытался выглянуть куда-то за угол окна.

Второе письмо было более тревожным.

"Привет, Морри.

Я понимаю, что ты можешь быть в дороге. Но когда ты редко пишешь, мне грустно. Хорошо, что ты послал маме телеграмму. Рыбинск - должно быть, место холодное, но там хоть бы нет азиатских банд. Но если встретишь, расскажи мне, пожалуйста.

Пока меня не отправили в какое-нибудь крейсерство... Понимаешь, Морри, мне же страшно не хочется учиться. Я не хочу быть обузой, я не хочу никого расстраивать. Но я не представляю, что получится дальше. И мне очень грустно, что тебя нет рядом. Теперь еще я уеду, а мама будет переживать.

Отец передает тебе привет, мама тоже. Они просят передать, чтобы ты хорошо одевался и дальше был осмотрительным.

Целую тебя, дружище. Хотел бы я попасть к тебе в Рыбинск. Что там вкусного?

Твой дружище Бенни."

Морис прикрыл глаза. Он с болью понял, что Бенни учится только ради отца и матери. Он не хочет их расстраивать. И быть может, со смертью отца он и вовсе перестанет учиться. Бенни не написал, но Морис знал: ни Бенедикт, ни он не могли себе представить Бенни - морского офицера. Уж точно не на военном флоте. Как Морис мог пропускать это в прежних, глупых, шутливых письмах?

Он посмотрел еще раз на фотографию из первого письма. Ясный, веселый мальчик – но лицо уже не безмятежно. Складки в углах губ. Он явно относится к перспективе военной службы совсем не так, как хотелось бы родителям.

- Спасибо, - с грустной улыбкой сказал Морри. - Благодарю, Василий Никифорович. Эти письма пришлись очень кстати.

- Теперь я вижу, что вы не бездушный автомат, - глухо произнес Василий Никифорович и только потом отвернулся от окна. - О вашей переписке, Маврикий Вильямович. Буду с вами честен. Я не имею возможности решать ваши проблемы, брать на себя вашу жизнь. Вы сами понимаете, что подобные просьбы о сокрытии переписки иностранного подданного...

- Я вам очень благодарен за понимание, - сказал Морис, устало откинув голову в кресле. - И за все, что вы сделали. Вы совершенно правы, мне... Посмотрите. Вот мама и отчим с детьми. А вот еще один брат. Мне бы не хотелось, чтобы все это...

- Да кому нужны ваши семейные тайны! На ваши письма взглянули бы и отпустили. И фотографии ваших родных я рад видеть, но увольте - это нисколько не убеждает в благонадежности вашей переписки. Вы могли заготовить этот маневр заранее. Не находите, что это возможно?

Он многозначительно посмотрел на Мориса поверх очков.

- А потому принять ваши заверения или не принять - зависит от меня. Так и быть. Я спрошу у одного знакомого, сможет ли он возить ваши письма в Москву.

- Я вам очень благодарен, - прикрыл глаза Морри.

Он чувствовал, что проблема Бенни вгоняет его обратно в лихорадку. Неужели отец и Агата не колеблются?

- Вот и хорошо. Посидите до завтра дома. Приходите в себя. Разложите вещи. Вечерком зайдет к вам доктор. Зимней одежды у вас нет, полагаю?

- Есть две шинели.

- Ууу, это не годится.

- Вы могли бы отправить срочную телеграмму? - спросил Морис, не открывая глаз. - Сегодня. Пока я не могу отсюда выйти. Я оплачу.

- Не стройте из себя богатея, Маврикий Вильямович. Напишите свою телеграмму.

- В Англию.

- Это неудивительно, вы же англичанин. Пишите на английском, тут этим никого не удивишь.

Маврикий подошел к бюро, наклонился и заскрипел плохим пером:

"Адмирал Уильям Джонсон Уиллоуз Мэнор. =

Умоляю на коленях заберите Бенедикта со службы тчк Морис Лебрен Рыбинск"

- Посмотрите, - сказал он, подписав адрес на обороте.

Василий Никифорович бросил один косой взгляд на телеграмму, пока Морри нашёл и передал ему деньги, достаточные для отправки шести таких телеграмм.

- Вам необходимо позавтракать, - сказал учитель. - Я скажу сторожу. Лечитесь. Быть может, завтра вас выпустят. Но без теплой одежды даже нос не думайте высунуть.

Морри остался один и провел рукой по щетине. Снова закружилась голова.

Он сел в кресло и ещё раз посмотрел на обе фотографии, а затем положил их в конверт и далеко запрятал в ящик бюро. Жаль, что не было здесь третьей фотографии. И вдруг Морри усмехнулся: Василий Никифорович сказал, что не имеет возможности взять на себя его жизнь, но покамест именно ему пришлось глубже всего вникнуть в его дела.

Глава восьмая. ПОПЫТКА СОГРЕТЬСЯ

В это время в одной замоскворецкой квартире две барышни сидели за столом, заваленным словарями.

- Твой этнограф решил проверить, чего мы стоим? – спросила Анна.

- Он просто хочет пококетничать, думаю.

- Не важно. Давай просто переведём и покажем ему.

- Он в любом случае нам заплатит. Даже если для кого-то это выглядит странно.

- А потому давай сделаем работу. Надеюсь, однажды люди поймут, что если женщина делает работу, заплатить ей – это в порядке вещей. Вовсе не что-то исключительное или предосудительное, - сказала Аня, отпив из чашки.

Они разделили статью пополам и теперь сверяли свой выбор терминов.

- Довольно утомительно, - призналась Аня.

- Конечно. Но нам придется попробовать. Тем более если твой отец вынужден отойти от дел...

Аня выпрямилась, и глаза у нее заблестели. Она поправила лампу и вернулась к словарю.

Случилось вот что. Якова Михайлова, не имеющего влиятельных покровителей, оттеснили от управления домом трудолюбия. В конце концов, это было хоть и благотворительное, но предприятие. Он остался там простым служащим в конторе и решил, что так будет лучше и, должно быть, безопасней для семьи. Теперь он чаще был проводил время с женой, девчонками и своей тётей.

Конечно, Яков различал свою ответственность за дочь и племянницу, тем более что Нина была на два года старше Анны и имела прямую родственницу - тетю Якова, бабушку Соломонию. Но все же он старался дать им то, чего они просили. Яков и Ксения обеих считали дочерьми. Барышни были неприхотливы в быту, не падки на наряды или роскошь. Конечно, кое-что им требовалось для их безбедного и довольно беззаботного состояния.

Но Яков оценил их желание заработать денег самостоятельно. Какой-то знакомый Нины решил заплатить им за перевод, и вот они занимались описанием традиций Грузии, сделанным французским этнографом.

- Я вообще работала в конторе наравне с мужчинами, - лишь заметила Ксения поздно вечером. - А эти комнатные цветы пусть займутся хоть комнатным делом.

- Ты не боишься, что этот тип просто нашел хитрый способ флиртовать с девочками?

- Тогда пусть научатся различать таких. Уж Нина-то хорошо разбирается, где подвох.

- Нина? Может, она и разбирается в мошенниках... А вот Аня разбирается в подтексте.

- Не уверена. Но пусть учится. Пока я не вижу здесь опасности.

- А если он им не заплатит, Ксюша?

- Получит две пощечины.

- А если заплатит? Что скажут кумушки?

- Сейчас всем нет дела до таких мелочей, время летит быстро, и всем некогда. Никто ничего не скажет.

На столе всю ночь лежали записи девчонок и словари и стояли четыре потушенные керосиновые лампы. За окном падал первый снег.

Именно на новые обстоятельства в службе Якова намекала Ксения, когда писала Агате в Англию: хорошо, что у Мориса в России есть друзья.

Друзья не дадут пропасть, думала Ксения, засыпая. Бедный умница, мальчик Морри, к чьей маме она когда-то ревновала по-девичьи Мишеля. Морри, который с детства был скромным и оттого как будто еще более симпатичным.

А еще Морис был похож внешне и на родного отца-адмирала, и на отчима Мишеля. Но Мишель, Жанна и трое их общих детей – все были рыжими и рыже-русыми. Морис, как и адмирал Джонсон, был почти брюнетом.

Утром Морис ел расстегай, который принесли из ближайшего трактира, и попивал чай из скромной посуды, которую оставил Василий Никифорович. Он снова улыбнулся: воистину, Василий Никифорович не мог себе позволить НЕ вмешиваться в его жизнь. Придется с этим смириться, но занять определенную дистанцию. Послушался стук в дверь. Морис встал и повернул ключ. Ему было уютней от власти над своим пространством - хоть и ограниченной.

- Доброе утро. Прошу вас, входите, Василий Никифорович.

- Доброе утро, Маврикий Вильямович. Как спалось, что сказал вам врач?

- Завтра можно будет выйти подышать. Недолго и в подходящей одежде.

Учитель смотрел на Мориса пристально. Не видел ни признака любопытства. А между тем, в руках у него был огромный сверток. Но лицо Мориса ничего не выражало по поводу этого свертка.

- Полагаю, вы не пожалеете семьдесят рублей для собственного здоровья? - спросил он. - Позвольте.

И Василий Никифорович достал и разложил на кресле лисью шубу, крытую черным драпом. Лисьи же, чуть пятнистые воротник, манжеты и подол подчеркивали прямой крой. - Примерьте-ка. Она вам будет до колена.

Морис послушно надел шубу и подошел к небольшому зеркалу, висевшему у умывальника.

- Это не выглядит слишком... Экстравагантно?

- Если бы вы играли тут в британского подданного, который из одной спеси кутается в пальтишко, вас бы засмеяли. А это будет не экстравагантно. Все сразу поймут, что вы деловой человек.

- В Рыбинске, - заметил Морис с улыбкой.

- А вы метите выше? Э, батенька. Освоитесь уж пока тут. Не все вам скакать по нефтеналивным причалам. Привет вам от Петрова, он рад и желает здоровья. Телеграмму вашу в Англию я также передал.

- Не знаю, как вас отблагодарить. Что же до шубы... Кому и сколько я за нее должен отдать?

- Семьдесят рублей, я передам знакомому купцу в лавку. Вам будет в чем завтра пойти подышать. Придет один ваш сотоварищ с работы и проведет для вас небольшую экскурсию практического свойства. Начнете же вы с ним с того, что выберете вам шапку.

- А сегодня что посоветуете мне сделать? - спросил Морри как бы рассеянно.

- Ирония, Маврикий Вильямович, есть признак выздоровления. Ну так давайте еще пару слов о ваших делах.

- Прошу вас к чаю.

- Охотно соглашусь, - кивнул Василий Никифорович с подозрительным по-прежнему выражением на лице.

…Ранним утром хозяин Уиллоуз Мэнор получил телеграмму, а прочитав, передал ее жене.

- Уильям, - хрипло сказала Агата, подняв на него усталые, изумленные глаза. Она не спала всю ночь. - Это знак.

- Это ответ, - сказал Уильям Джонсон. - Пишу письмо, срочно.

Бенедикт тем же вечером вернулся домой и крепко, долго обнимал заплаканную мать.

- Если бы ты только знал, - только и могла сказать Агата, обычно до цинизма спокойная и прагматичная. И ничего не могла добавить, лишь показала телеграмму от Мориса:

ADMIRAL WILLIAM JOHNSON WILLOWS MANOR =

BEGGING ON MY KNEES REMOVE BENEDICT FROM SERVICE STOP MAURICE LEBRUN RYBINSK

Морис, конечно, об этом еще не знал и пил утренний чай с Овсянниковым.

- Про вашу переписку, - сказал Василий Никифорович, кивнув с благодарностью за чай и отрезав себе изрядный ломоть пирога. - Попробуйте написать пару писем. Мой знакомый инженер раз в пару недель бывает в Москве. Может привозить письма для вас, а ваши отвозить. Не очень быстро, но должно быть надежно.

- Сколько я должен будут отдать?

- Пока - ничего. Да и вообще, забудьте свои барские привычки - они вам тут на другой случай понадобятся. Как и ваши деньги. У меня еще на пять ваших телеграмм хватит. Вы, кстати, не курите?

- Не курю.

- Ах, ну да, вы же с нефтеналивных. Я вам напишу небольшое задание, будете вспоминать и повторять. При следующей встрече посмотрим, насколько хорошо вы улавливаете язык на слух. А письма пока можете писать. Через два дня мне передадите.

- Василий, как там твой подозрительный? - спросила вечером жена учителя, Елена Степановна.

Овсянников сделал строгое лицо. Но в душе ему было немного неуютно, потому что предстояло слукавить. Хоть и самую малость.

- Наблюдаю за ним пока. Начеку. Пока не проявляется.

- Смотри, чтобы он нас всех не втянул в историю!

- Думаю, что этот вряд ли втянет, а если и втянет, то не только нас, - многозначительно произнес Василий Никифорович.

Морри чувствовал себя лучше, зато переживания стали теперь ярче. Во-первых, он хорошо помнил задачу, которую ему поставило товарищество. Она была не из лёгких и требовала глубоко вникнуть в дела, что невозможно без поддержки здешних специалистов. А отношение к нему, должно быть, у некоторых людей будет весьма предвзятым. В том числе из-за болезни. Но это было поправимо.

Во-вторых, Морис ругал самого себя за слепоту. Он вспоминал письма Бенни, частями - даже наизусть. Потом достал и перечитывал - так и есть: все эти ужимки, все фразы, где Бенни высказывался в шутку об учёбе, рассыпались теперь на кусочки. Осталась за ними ясная картинка: Бенни просто мучился в Дартмуте. А если он попадёт мичманом на корабль, куда, должно быть, его всеми способами устраивал Уильям Джонсон, он может просто сломаться. Морис вздрогнул. Было чувство, словно его ударили. Что фотография улыбчивого, светлого Бенни кричала "Запомните меня таким". Даже аппетита почти не было, хоть из трактира принесли обед, а время приближалось к трем.

За дверью послышались шаги, а потом стук и тут же молодой голос:

- Господин Лебрен? Вам телеграмма!

Морис открыл дверь, взял телеграмму и улыбнулся. Она гласила:

МОРИС ЛЕБРЕН РЫБИНСК МЫШКИНСКАЯ 20 =

СПАСИБО ТЧК ОН ПОЕДЕТ ДОМОЙ ТЧК АГАТА ДЖОНСОН УИЛЛОУЗ МЭНОР

Так Морис, кроме всего прочего, узнал адрес своей квартиры.

Вечерний синий свет начал заливать город. Морри сел у окна и начал есть остывший обед. Это было лучшее время, чтобы расслабиться. В прозрачном, морозном вечере вырисовывался на белом небе силуэт собора с высоченной колокольней.

Морис был благодарен за этот миг спокойствия за брата, слегка гудящей от болезни головы и абсолютных тишины и одиночества. Он мог передохнуть с легким сердцем.

Наступила темнота. Морис подумывал, не лечь ли спать пораньше.

Стук в дверь вывел его из задумчивости.

- Господин Лебрен? Вам телеграмма.

Молодой человек на лестнице, едва подсвеченной снизу, улыбался. Он уже был здесь сегодня и нашел Мориса снова, хоть в телеграмме и не было точного адреса.

МОРИС ЛЕБРЕН РЫБИНСК =

СПАСИБО ТЧК БЕНЕДИКТ ДЖОНСОН ДАРТМУТ

Морис улыбнулся и дал монетку парню с телеграфа.

- А вы что ж без огня? - спросил тот, поклонившись. - Может, принести?

- Я попрошу, - сказал Морри мягко и закрыл дверь.

Он был в состоянии абсолютного покоя, насколько это было возможно. Нужно было только немного подлечиться.

Девушки в Москве кутались в шали и продолжали скрипеть перьями. Бабушка Соломония вязала в углу, почти наощупь считая петли.

- Слушай, а этот англичанин в Рыбинске, чем он там занимается?

- В Рыбинске? - переспросила Аня, еще не вынырнув из грузинской этнографии. Но слово "Рыбинск" разбудило ее.

- Знакомый твоей семьи. Морис, кажется.

- Не знаю, - пожала плечами Аня, чувствуя в горле едва заметную горечь.

Ничего, сказала она себе, пусть мне будет немножко горько. Это полезная для меня пилюля. Больше не надо так делать. Слава Богу, он жив…

- Он ничего не рассказывал даже своим близким, - добавила Аня. - Никто не знает толком, чем он занят в России.

- Какой-то Чайльд Гарольд, - усмехнулась Нина.

- Эта скрытность явно не к добру, - вздохнула бабушка.

Девчонки улыбнулись друг другу и дальше занялись делом.

- Утрем ему нос, этому выскочке этнографу - еще немного, и завтра можно будет переписать все набело, - сказала Нина.

- Не заноситесь, девочки, - послышалось из угла. - И не суетитесь. Это недостойно барышни - такая торопливость. Не показывайте свой интерес, тем более корысть.

- Да, бабушка, - ответила Анна, и они обе ехидно прыснули в ладошки.

Глава девятая. ДУБОВ

- Маврикий Вильямович! - услышал Морри с утра, попивая пустой чай.

- Прошу вас, - сказал он, открыв дверь.

Вошел незнакомец среднего роста, плотный, с короткой окладистой бородкой и живым взглядом. Он с улыбкой посмотрел на Морри и его костюм - не щегольский, но добротный, - и сказал:

- Иван Терентьевич Дубов, инженер. Рад познакомиться.

Морри сразу проникся доверием к этому радушноу мужчине в темном полушубке и в теплом картузе.

- Гляжу, вы устроились и готовы выходить?

- Да, конечно.

- Тогда пойдёмте. По пути поговорим и, если надо, попьем чайку.

Морис надел свою "совсем не экстравагантную" шубу и отметил, что гость с одобрением кивнул.

- Да. Шубка вам зимой пригодится. Вы себя как чувствуете?

- Почти хорошо, врач меня уже выпустил.

- И замечательно - осталось найти вам шапку на зиму.

- И можно ли еще заглянуть на телеграф?

- Как пожелаете.

Первым делом они зашли в контору телеграфа. Там на Морри поглядывали все с нескрываемым любопытством. Он с невозмутимым лицом написал на адрес адмирала Уильяма Джонсона:

СПАСИБО ТЧК МОРИС ЛЕБРЕН РЫБИНСК

Приняв телеграмму, служащий улыбнулся Дубову и весело сказал Морри:

- Дела ваши идут как нельзя лучше, я погляжу.

- Надеюсь, - кивнул Морис.

Ему не очень нравилось слышать непрошеное суждение о его жизни, но он понял, что прежде нужно привыкнуть к этому, а потом уже расставить свои пограничные столбы.

Иван Терентьевич купил два калача, а потом показал Морису лавку с изрядным выбором головных уборов. Морри уже успел присмотреться к тому, что носили на улице, и решил, что покамест ему хватит добротного картуза.

- Хороший, тёплый, - сказал Дубов. Улыбка почти не сходила с его лица. - Ну а теперь, Маврикий Вильямович, приглашаю прогуляться и поговорить о деле. Вас сюда контора направила в качестве технического консультанта главного инженера. Ко мне, стало быть. А с какой неофициальной формулировкой?

- Сделать не хуже, чем в Баку, - ответил Морис с улыбкой. - Имеется в виду перевалка. Связь между водой и сушей - система, все стыки и стандарты. Сокращение потерь, сокращение времени. Использование новшеств, которые опробованы в других местах. Ведь Рыбинск - важнейшее звено для товарищества в отношении работы со столицей и не только. Наконец, внести предложения по решению проблемы с ремонтом и зимой на Верхней Волге.

- Вот так! - одобрительно и с уважением отозвался Иван Терентьевич. - Ну тогда мы со всего этого и начнем сегодня. Вам дали достаточно времени?

- Думаю, до весны. Первые предложения нужно подать к концу этого года.

- Замечательно. Извольте, покажу и расскажу, что знаю. А что не знаю - покажут другие - а вы не стесняйтесь, спрашивайте. Знаете... - он откусил от калача и пожевал задумчиво и с аппетитом, - радостно видеть иностранца неравнодушного и знающего язык.

- Благодарю, - кивнул Морри.

- Я вас долго занимать не буду. Мне велено не больше двух часов. А мы уже полчаса с вами отгуляли.

- Пойдемте же, - слегка нетерпеливо сказал Морис.

- Ты помнишь, сколько прежде стоил керосин? - спросила Нина, когда они с Аней возвращались домой. - Мы бы сожгли кучу денег на этом переводе. А сейчас, конечно, выходит неплохо.

Они пришли и положили на стол перед собравшимися дома родителями и бабушкой тридцать рублей.

- Это он вам аванс отписывает, - покачала головой Соломония.

- Тетушка, вовсе не обязательно. Но я не удивлюсь, если в будущем заказы будут срочными и уже не такими простыми для наших барышень, - заметил Яков.

- Держите, - сказала Нина, как старшая. Должно быть, подумала Ксения, эти слова ей даются нелегко.

- Купите себе что-нибудь, девочки, и не обижайте, - улыбнулся Яков.

Он ласково обнял Аню и осторожно - Нину.

- Вы просто умницы.

Девчонки купили огромный маковый пирог и уплетали его с чаем.

- Хорошо, что они дружны, - сказала Ксения вечером.

- Да, это замечательно. Но надолго ли?

- В самом деле. Надолго ли. Наступит день, когда одна из них оставит наш дом. И кто из них будет первой...

- Ну, это же хорошо! – улыбнулся Яков.

- Это хорошо, но это большая драма для той, что остаётся. Тем более что речь идет о девочках, которые все время дома и вместе.

- Не все время - у каждой есть свой круг. Бывали и тот Белопольский, и этот этнограф…

- Да, но с возрастом эти игры могут становиться только опаснее.

- Я тоже переживаю. Но девочки умные. Дай Бог. Будем надеяться на лучшее.

- Будем, - вздохнула Ксения. - Не вышло бы так, что одна уйдет, а другая решится на что-то отчаянное...

- Понимаете, Маврикий Вильямович, - увлеченно продолжал Дубов, - до того, как товарищество развернуло свою деятельность в достаточной мере, керосин был дорог. Нынче же он дешев, доступен, и не только в столицах, но и за Уралом. Вы лучше меня знаете, какие трудности пришлось преодолевать для этого на Каспии. У нас здесь свои трудности...

Он успел довольно много показать Морису: и хлебные и прочие баржи, заполнившие всю реку, и мелкую речку Черемху, где зимовать могли лишь небольшие порожние суда. И бурлаков и грузчиков, которые теперь, с окончанием навигации, рубили отслужившие «беляны» на дрова.

- Полагаю, вы многое заметили в путешествии по Волге...

- Кое-что заметил, пока не заболел.

- Ну, надеюсь, нам с вами удастся этого избежать впредь. К слову, не удивляйтесь, но в товариществе все... Взяли себе на ум эту болезнь. И теперь...

- Считают меня слабаком.

- Думаю, кто-то считает, но это до первой встречи. Я вот уже вижу в вас... - Дубов с улыбкой прищурился. - Грамотные вопросы задаете, Маврикий Вильямович. Вы заранее знакомились со здешними трудностями?

- Да, смотрел карты, и мне рассказывали. В товариществе в Баку. И по дороге капитан Матвей Павлович Сидоров.

- А, Матвей отличный товарищ! Прекрасный человек. Ну так вы не только хорошо слушали. Вы еще внимательно смотрите, и прямо в корень. К слову, а вы какое образование получали?

- Штурманский патент.

- Простите, а поточнее?

Морис взглянул на него серьезно. Этот оценит, подумал он. Но не сделает из этого историю, пожалуй…

- Старший помощник дальнего плавания. First Mate, Foreign-Going. Но я не проработал по нему ни дня.

Дубов крякнул. Ничего себе, старпом океанского класса, ходячий арифмометр и краткий инженерный справочник. А вслух он сказал:

- А давайте-ка мы заглянем на чай и продлим эту встречу еще на полчаса...

- Охотно. Давайте ко мне на квартиру.

- В самом деле. Вы отдохнете.

На квартире, отдышавшись от морозного сырого воздуха, они сели за чай и еду из трактира.

- Так вот, Маврикий Вильямович... Не сочтите за дерзость, вы почему не в королевском флоте?

Морри улыбнулся краем рта.

- Я не аристократ, - ответил он, и вышел самый аристократичный тон на свете.

Дубов посмотрел в сторону с меланхоличной улыбкой.

- Однако же мы наворотим тут с вами дел, Маврикий Вильямович. Будет любо-дорого смотреть. Переплюнем Баку! Вы заметили, что здесь у нас в Рыбинске во многом стараются, так сказать, переплюнуть?

Морис кивнул.

- Ну тогда... Выпить за знакомство мы с вами, надеюсь, ещё успеем. А покамест позвольте проститься до завтра.

Оставшись один, Морри принялся писать письма. Маме он рассказал о своем путешествии и о новом городе, умолчав о болезни и поздравив сестру с грядущей свадьбой.

Теперь предстояло самое непростое: написать Бенедикту.

- Как Бенни писал Морису? - спросила Агата поздно вечером, когда усадьба затихла. - Я не сомневалась, что Бенедикт нашел бы способ в любом положении. Но только теперь я понимаю, как в Дартмуте это было сложно провернуть.

- Он подружился с двумя парнями, которые возили депеши в порты, - ответил адмирал Джонсон. - А дальше умудрялся передавать и получать письма. Да еще так, чтобы они никому больше не достались.

- Уильям...

- Прошу тебя, не нужно опять в слёзы. А то ты снова доведёшь себя до болей в сердце. Не надо. Что сейчас он делает?

- Кучер сказал, что он купил у них портера и пьет его на дереве.

- До сих пор?

- Твой сын не маленький и сам может слезть ночью с дерева.

- Хорошо... А я старый слепой идиот.

- Уильям, перестань. Теперь ты снова за свое. Перестань.

- Однажды я чуть не убил Мориса, потом снова чуть не убил Мориса. А теперь - Бенедикта. Прости меня, пожалуйста.

- Ты не виноват. Ты желал ему и всем добра. Давай будем спать. Мне кажется, все уже все поняли. Ты был усталым и измученным, ты не обязан был видеть все через стены, а Бенни не подавал виду. Мальчик достаточно умен, и все с ним теперь будет хорошо.

Они больше не касались этой темы. А Бенни вскоре пришел пожелать им спокойной ночи. Он улыбался уголками рта.

- Вы неплохо справились, но это лишь самая малость, - одобрительно кивнул Василий Никифорович, выслушав фонетические упражнения от Мориса. - Лишь малая доля того, за чем стоит следить. А чего вы такой мрачный? Дубов вас замучил?

- Отчего же, он прекрасный инженер, очень радушный человек. Пожалуйста, возьмите письма, - сказал Морис, протягивая два запечатанных конверта. - Скажите, пожалуйста, сколько я должен.

- Увидим после, сколько вы должны, - кивнул учитель несколько сварливо. - Передам своему знакомому. Ну а упражнений я вам добавлю - вы восприимчивы к языку. Вы два языка знали с детства?

- Вы правы, как вы догадались?

- Очень интересное произношение у вас. Решено! Вы позанимаетесь, и у вас будет почти эталонное московское произношение. А если суждено вам будет попасть в первопрестольную, это будет эффектно. К слову, это возвращает нас к истории страны...

Глава десятая. ПОЧЕМУ

Аня лежала в темноте и думала о том, как они познакомились с Ниной. Анна смутно помнила жизнь до восьми лет - приморские и центральноевропейские города, мелькание людей. Семья вела обособленную жизнь. Отец (тогда его звали Джейкоб Уильямс) учил и мать, и Аню русскому языку. Потом внезапно, когда ей было около пяти, их документы стали русскими, а мама, Беатрис, превратилась в Ксению Михайловну Михайлову.

Ещё через три года Яков, он же Джейкоб, постучался в квартиру в полуподвальном этаже одного из домов в Замоскворечье. Открыла женщина лет пятидесяти пяти, а может, и старше, седая, встревоженная. Из-за стола в углу комнаты выглянула нахмуренная девочка чуть старше Ани, со светлыми, пышными волосами.

- Соломония Кирилловна, здравствуйте! - сказал Джейкоб.

- Яков?! - через полминуты потрясённо произнесла женщина, и Якову пришлось схватить ее под руки.

- Да, это я, ваш племянник, Соломония Кирилловна. А это мои жена и дочь. Ксения и Анечка.

За столом, конечно же, сидела Нина. Девочки смотрели друг на друга, почти не отрываясь.

Яков тут же перевез Соломонию и ее внучку, Нину, в другую квартиру. Они стали жить все вместе, впятером, в светлом, просторном верхнем этаже нового доходного дома в Замоскворечье.

Бабушка была вдовой родного дяди Якова, брата его отца. Зная о существовании мальчика и никогда его не видев, она тут же поняла, кто "вернулся" – так Яков был похож на своего папу.

Родился он в архипелаге. Мать его была француженкой. Она рано овдовела, и Яков очень ее любил. А с ее смертью ожесточился...

Через ссоры и обиды девочки выросли почти неразлучными, хоть и очень непохожими. Аня, как и Нина, постепенно узнавали эту историю. Она казалась им наполовину чудесной. Только Аня воспринимала ее как реальную сказку в жизни (хоть и страшноватую), а Нина - как выдумку. Должно быть, про себя она усмехалась над этой частью семейного прошлого.

Соломония была благодарна Якову за то, что он забрал ее с Ниной в семью. Жили они вдвоем тяжело: муж Соломонии и родители Нины рано умерли, еще один дядя погиб героически - он был врачом в эпидемию и умер от болезни совсем молодым. Бабушка и внучка перебивались кое-как на последних деньгах и на вещевой помощи милосердных соседей. И Нина, конечно, об этом не забыла.

В отличие от нее, Ани почти не помнила первые годы своей жизни. То были по-настоящему тяжкие годы для совсем не семейственной тогда Беатрис.

Семья Якова приняла православие еще за рубежом, вслед за легендарным, как считала Аня, "отцом Фомой", которого она никогда не видела.

Так Яков Михайлов вернулся на родину. Это и было настоящее имя Джейкоба Уильямса, основателя приюта милосердия на далеком архипелаге. Он внезапно для всех покинул тот остров, тайно женившись на Беатрис Брион, эмансипированной билингве-секретарше потомственного судовладельца Шабро.

Пока Аня блуждала в воспоминаниях и погружалась в сон, Беатрис, она же Ксения, с искренней радостью писала Агате Джонсон о том, как девочки честно заработали свои первые деньги.

Когда Василий Никифорович вернулся домой в темноте после уроков на дому у очередного гимназиста, супруга спросила - и видно было, что еле смогла вытерпеть до столь позднего часа:

- Этот твой Маврикий часом в четверг вечером не свободен? Не хочет на чай к купчихе Семёновой? А то там его уже рады видеть...

Василий Никифорович сделал кислое, потом гневное лицо. Он даже был сердит на себя самого - ведь это по его вине Лебрен выгуливал по городу лисью шубу. Зато почти наверняка не заболеет теперь. Впрочем, этого Лебрена можно было одеть в робу, разговоры были бы такими же.

- Нет, родная моя, не свободен, - сварливо ответил он. - Господин Лебрен только что в себя пришел от лихорадки. Дайте человеку освоиться в работе и не лезьте со своими глупостями.

- Ну ты хоть скажи, он ведь не женат?

- Понятия не имею, коли узнаю - сообщу. Хотя очень мне надо лезть в его душу.

- А Дубов знает?

- Еще и Дубова изведешь. У людей срочные дела! Дайте им работать.

- А ты с ним как?

- Слушал. Наблюдал. Русским занимался, хорошо соображает. Действительно, интересно, откуда он взялся, такой русский.

- Тогда скорей присаживайся за стол.

В последующие дни Морис внимательно смотрел, слушал и спрашивал, что и как устроено в Рыбинске, на всех сооружениях "Бранобель" и не только. Дубов был с ним почти неразлучен, и уже на второй день он хлопнул руками по столу в конторе и сказал:

- Давайте выйдем, Маврикий Вильямович.

Оказавшись на свежем воздухе, он повёл Морри к берегу Волги и подальше от цистерн товарищества. Тут он закурил трубку и спросил нетерпеливо:

- Маврикий, вот почему вы не инженер? Ну как это возможно?!

- У меня не было возможности получить другое образование.

- Возможности не было? Ну вы же все понимаете с одного взгляда, с полуслова. У вас что, семья моряков?

- Отчим - моряк.

- Ну а потом? Он что, не видел, что в вас жилка... Не просто инженера, вам надо сразу строить что-то большое и сложное.

- Я жил и учился в архипелаге. Вы же ничего не слышали об инженерном образовании в архипелаге?

- А потом вы поехали дышать керосином и таскать ледяные канаты в Астрахани? Я глазам не верю. С патентом старпома дальнего плавания.

- Мне пришлось оставить семью в архипелаге и уехать в Англию. Там я и сдал на штурманский патент, не сразу. Но... Семье отца вместе со мной тоже пришлось уехать из Англии.

- Вы просто тема для романа. А в Англии вам никто не предлагал стать инженером? Отец родной там живет, и он, стало быть, тоже моряк? Адмирал, должно быть?

- От вас ничего не скроется, Иван Терентьевич, но давайте это останется между нами.

- Я не хотел обидеть, Маврикий Вильямович, простите, дорогой. То есть не нашлось для вас работы, и вы потянулись в Астрахань?

- Да. Нанялся в "Бранобель", обучился и на рейд...

- С отцом-адмиралом... Простите, простите, молчу. Это все между нами, непременно.

Дубов взял Морри под локоть и повёл его обратно в контору вдоль железнодорожных путей. Всю дорогу Иван Терентьевич вздыхал и сопел.

- Отведу вас сегодня в хороший трактир, уж не обессудьте.

- У меня урок с Василием Никифоровичем, - парировал Морис.

- А я попрошу его вас отпустить.

В трактире на стене у входа висели фотографии зарубежных городов, и Морис, скользнув по ним взглядом, внезапно остановился на одном изображении.

- Что это там у вас, Маврикий Вильямович? А, Баден-Баден. Бывали там? Так, что и гостиницу узнали?

- Был один раз, - ответил Морис, как будто из-за туманной завесы.

Выпив за встречу, ужинали оба от души, потому что остались днем без обеда. Наконец Морис спросил:

- А все же, Иван Терентьевич, почему здесь, в Рыбинске, некоторые вещи делаются... Именно так, как делаются?

- Вы о том, что одному купцу отдали один подряд, другому другой, и никак не наоборот? А где-то ставят суда именно так, а не эдак, и не просто по традиции, а с чьей-то корыстью?

- Приблизительно так, - кивнул немногословный нынче Морри.

- О, Маврикий Вильямович. Мы же с вами не в столицах. Где больше выбор, там можно выбирать честно... А здесь все заземлено. Заякорено. Считай, только товарищество, да еще пара контор практику эту пытаются переменить.

Дубов обвёл взглядом зал, полный солидных местных мужчин, и продолжил:

- К слову, Маврикий Вильямович. Не буду лезть в душу, но вы человек молодой. И я вам решительно советую держаться в стороне от здешних дам. Вижу, что вам не до того, вы на меня за такие подозрения прямо волком глядите. Но уж поверьте, вам придётся с этим столкнуться. И если только вы окажетесь с ними на расстоянии вытянутой руки, хоть с одной, вы просто запутаетесь. Проще справиться с ледоходом, чем с этой, знаете ли, наэлектризованной средой. А вторая, почти столь же опасная стихия, - это местные подрядчики.

Глава одиннадцатая. ВИДЕНИЕ БУДУЩЕГО

Еще два дня Морис с чертежами показывал, как небольшие новшества, принятые в Баку, сокращают потери при перекачке. Это были наработки Шухова и ведущих мировых инженеров. Все это коллегам следовало обдумать до понедельника. В воскресенье Дубов пригласил Мориса на обед.

- У вас будет благородное оправдание, - сказал Дубов, - потому что мы с вами соратники. А девиц на выданье у нас в доме и близко нет.

Морис засмеялся. Он пока почему-то не чувствовал, что предупреждения учителя и инженера имеют под собой основания.

- Какой скромный и вовсе не заносчивый молодой человек, так, самую малость скрытный. В себе, так сказать, - заметила жена Дубова, когда гость ушёл. - С детьми общался искренне и с улыбкой. А уж разговоров...

- О чем?

- О твоём госте, разумеется. Уж чего только о нем в городе ни придумали. Берегите его, правду говорю, берегите.

Контора товарищества работала в Рыбинске уже семь лет. А в 1900 году, пока Морис трудился в Баку, в Копаево, чуть ниже Рыбинска по течению Волги, стали строить нефтяные склады товарищества. Нефтепродукты можно было закачать с речных судов в резервуары, стоявшие выше на берегу. А железнодорожные пути, расположенные между рекой и резервуарами, позволяли разливать и доставлять керосин и другие продукты в десятки городов, и даже за рубеж. Через Мариинскую водную систему нобелевский керосин из Рыбинска поступал в Санкт-Петербург.

Трудность для Нобелей, как и для хлеботорговцев и других многочисленных коммерсантов Верхней Волги, заключалась в том, что вблизи города отсутствовали естественные затоны или гавани. Весенний ледоход в этих снежных, холодных уже краях грозил всему речному флоту. Потому и ушел в родной Нижний капитан Матвей Павлович. Рисковать новым буксиром товарищество не хотело.

Но порой ледостав начинался слишком рано, и на воде у Рыбинска оставались сотни судов. Лишь порожним небольшим судам удавалось спрятаться в мелкой речке Черемухе, впадавшей в Волгу в центре города. Деревянные ледорезы не всегда справлялись с могучим весенним ледоходом на Волге. Хоть и строили их каждый год, и стоило это немалых денег купечеству и казне.

Если нефтеналивные баржи и пароходы - волжский флот будущего, думал Морис, то без обеспечения зимовки в Рыбинске обойтись и правда нельзя. Это была, пожалуй, самая амбициозная из задач, поставленных руководством товарищества. Они ждали свежих идей. Морис решил еще поговорить с местными.

В понедельник вечерело рано, пошел мягкий снежок. Старшие плотники, ремонтники, инженеры, капитаны, словом, главные лица Нобелевского флота на Верхней Волге, обозначили задачи товарищества на зиму и принялись спорить. В ход шли невозможности и вероятности, воспоминания о погоде, соображения о чужих интересах и даже личные претензии. Дубов дал Морису знак: это нужно потерпеть.

Дождавшись, пока беседа почти стихла, Морис взял лист бумаги и карандаш и негромко сказал:

- Мне довелось несколько лет назад видеть во Франции подобную вещь. Есть такие и в некоторых других странах...

Все собрались вокруг Морри. Он неспешно рисовал и рассказывал, как поперечный стапель, если его оснастить рельсами и электролебедками, будет хорошим подспорьем в подъеме даже крупных речных судов на ремонт и зимнюю стоянку.

- Чуть в стороне от Копаево на левом берегу есть, кажется, неплохое место, - заметил Морис. - А если стапель с подъездными путями у нас находится здесь... То тут место для достойной верфи, а тут - для полноценных причалов.

И лист превратился в схему целого невиданного речного хозяйства Нобелей в Рыбинске. Дубов пришел в полный восторг, но не подал виду. Некоторые смотрел на Морри с сомнением. Должно быть, помнили его простуду или вообще решили, что он молодой выскочка. Братцы, думал про себя Иван Терентьевич. Братцы, этому парню еще бы полномочия для распоряжения такими средствами. А таких полномочий нет ни у кого в Рыбинском отделении товарищества. Ну и наконец, беда в том, что...

- Земельки все поделены, и места на Волге - тоже... - задумчиво протянул старший плотник.

- Но мы же с вами, Власий Петрович, можем помечтать! - не выдержал Дубов.

- Тем паче что у этой мечты, - с чувством сказал Морри, не отрываясь от рисунка, словно наслаждаясь - не тщеславием, а самой красотой своих задумок, - есть логичное обоснование.

Дубов не знал, что увидит сам осуществление этих планов через десяток лет, когда на верфи Нобелей в Рыбинске станут ремонтировать и свои, и чужие суда.

В тот же день в Уиллоуз Мэнор адмирал Джонсон долго читал письма. А прочитав, позвал к себе сына. Бенедикт пришел быстро, почтительный, но немного усталый.

- Бенедикт, - сказал адмирал, когда Бенни опустился в кресло, несколько вальяжно для отцовского кабинета. - Тебе знаком некий мистер Лоуренс?

Бенедикт тут же подтянулся, и скулы у него сжались.

- Да, знаком, папа, - ответил он. - Конечно, мне знаком Джек Лоуренс, - повторил Бенни со странным нажимом на слово "конечно".

- Мне тут пишет мистер Лоуренс, его отец. Тот, что работает в министерстве торговли. Сообщает, что Джек рассказал ему о твоей поддержке в колледже в Дартмуте.

При слове "Дартмут" Бенни посмотрел как бы сквозь адмирала и улыбнулся левой половиной рта. Наступило молчание.

- Расскажешь, что ты делал?

Бенедикт поднял глаза на полминуты, а потом сказал с холодной улыбкой:

- Хорошо. Джек моложе меня на два года. Когда он попал в колледж, его там задевали. Я увидел, что ему нехорошо. Раз врезал одному заводиле в лицо. От Джека немного отстали.

- И это все?

Бенедикт довольно непочтительно вздохнул с явной досадой, но вдруг словно оборвал эту эмоцию и сказал так же негромко и решительно:

- Потом Джек случайно залил чернилами чертёж одного типа. Они с соседом по комнате стали паниковать. Я сказал, что это я залил. - Он внимательно посмотрел в глаза отцу и добавил. - Я сказал, что нарочно залил.

- И что было дальше?

В наступившей тишине Бенедикт неспешно потер запястье. Потом посмотрел на костяшки пальцев и в глаза отцу. Уильям Джонсон подумал, что Бенни говорил – «Как будто ты не знаешь».

- Побили вчетвером. Пришлось подлечить потом руки, - ответил он холодно.

- Скажи, а ты действительно нарочно проваливал экзамены?

- Да, - кивнул Бенедикт, вернувшись в реальность и потеплев. - Именно так.

И все равно это был какой-то новый Бенедикт. Как будто после контузии.

- Отец мистера Лоуренса предлагает тебе службу в министерстве. В своём департаменте. Собирать статистику и участвовать в расследовании происшествий на торговом флоте. Что скажешь? Полагает тебе жалование 80 фунтов в год. Если служба пойдет хорошо, то через восемь месяцев жалование достигнет 120 фунтов. Жить и работать по большей части предстоит в Лондоне. Сначала, конечно, нужно сдать экзамены на гражданскую службу.

- Мне нужно подумать, - ответил Бенни и закрыл глаза, сложив руки на коленях.

Он сидел неподвижно минут пять, а затем сказал, открыв глаза:

- У меня есть два условия. Первое: еще один месяц я буду сидеть в Уиллоуз Мэнор. И ничего не буду делать. Может, к экзаменам что почитаю. Пожалуйста, папа. Придумай для этого основательную отговорку. И второе: я сам выберу себе квартиру в Лондоне.

Адмирал Джонсон улыбнулся с облегчением. Бенедикт начал ставить свои условия.

- Решено, - сказал Уильям и, встав, протянул Бенни руку.

Сын наконец от души улыбнулся и горячо пожал руку.

Ксения переживала за барышень не зря. Она родилась с именем Беатрис в далекой колонии в те годы, когда она была французской, и на стыке прошлого и будущего рождалось новое общество. И став британским, местное общество не потеряло этой открытости, граничащей с разболтанностью. В этом порой слишком свободном обществе Беатрис на волне перемен отправили работать в контору знакомого судовладельца (она и была рада, месье Шабро заботился о ней, как о родственнице, но не ограничивал ее свободу). Она пила коньяк и плясала в кафе с коллегами, но каждый раз на душе было все более пусто.

Тем временем некая Жанна Монье, предоставленная самой себе, вынуждена была зарабатывать тяжёлым прекрасный трудом кружевницы и, конечно, легко запуталась в отношениях с Уильямом Джонсоном, видным британским капитаном. Хорошо, что беременную и умирающую Жанну нашла вечером на дорожке сада сестра милосердия Агата Фурно. Иначе не появился бы на свет мальчик Морис.

Саму Агату, как узнала потом Беатрис, в юности заставили выплачивать чужие долги в работе, утянули на жуткое дно, откуда она выбралась лишь чудом и отправилась в приют сестрой милосердия. Отогревать тех, кто пострадал от этой гонки за свободой.

Ксения-Беатрис видела, что в "нормальных" странах все вроде не так, но на деле – очень похоже. Прививка молодости дала ей достаточно внутренней свободы.

Когда речь зашла о том, что молодые девочки - дочь и двоюродная племянница - будут зарабатывать переводами, она согласилась, но не без дрожи. Это новое общество всегда расшатывает основания. Которые, впрочем, расшатались еще прежде. И как раньше, уже не будет.

Но лучше переводы, чем дружба с актерами, подумала Ксения. К богеме она относилась с большим подозрением, чем к этнографам.

- Здесь письмо от Агаты, - сказал Яков, разбирая вечером почту.

- А я и не заметила, - рассеянно молвила Ксения, взяв письмо. Она так много думала о своих девочках, что не просмотрела письма.

Он ушёл на кухню пить кофе, а барышни ушли спать. Яков через полчаса нашел Ксению в спальне в слезах, с красными глазами. Она душила звуки, закрывая рот ладонью.

- Что случилось? - спросил он, схватив ее за руку.

Ксения разрыдалась без единого звука. Яков протянул ей платок.

- Все хорошо, - сказала она. - Все уже в порядке, насколько возможно. Бедные Джонсоны, до чего же они там несчастны, должно быть, раз они... Чуть не убили Бенни. Агата пишет, что он - как ей кажется - нарочно заваливал экзамены... - задумчиво произнесла Ксения, пока Яков читал письмо. - А потом Морри впервые за два года послал отцу телеграмму. И какую... Джейк, ты помнишь Бенни? Эта воплощённая радость... Ты вспомни, чем он был для Морри. Агата рассказывала, как парень приехал в Англию и ожил от дружбы с Бенедиктом. А потом... Как Бенни чутко... - она осеклась. Она не хотела говорить о том, что происходило в Баден-Бадене. Не то боялась спугнуть, не то избегала боли. - За что они так с ним? Ведь видно, что такому мальчику не нужна эта кошмарная военная школа...

- Дворянство, Ксюша. Они хотели сохранить дворянство, которое вытянул Уильям. Один из всей семьи вытянул его. И вся их надежда была на Бенедикта.

- Но лучше уж живой Бенедикт!.. Он пьет на дереве крепкий алкоголь с пустыми глазами, Яков!

- Будем надеяться, что это умудрит его и родителей. Не забывай, что Морис, уехал бы он или нет, не мог поддерживать их дворянство. А после скандала из-за избыточной правильности Уильяма все, что они могли сделать, - воспользоваться старыми друзьями на флоте и устроить мальчика в королевский флот. В Англии немало богатых и влиятельных юных претендентов на более спокойную дворянскую службу. Едва ли Бенни смог бы пробиться в министерство.

- Хорошо. Я напишу завтра Агате, обниму ее, как только смогу. Она никого из них не винит... И даже Мориса за то, что уехал. Был бы Морис там, быть может, он сразу не дал бы им так долго издеваться над мальчиком.

- Мальчику уже семнадцать лет.

- И на фотографии, как показалось Агате, он прощался с ними!

- Он умница, этот Бенни. Все будет хорошо у него и родителей. Давай спать, завтра вы с девочками пойдёте на рынок, и все успокоится.

- Не рассказывай им об этом, Джейк.

- Ни в коем случае - и ты не говори. Это слишком страшно для них.

- Для Нины, может, и не слишком.

- И для Нины слишком. Не стоит делить их в этом отношении. Пусть поживут в немного более светлом мире. Насколько мы можем им его дать.

Глава двенадцать. ЭТА СТРАНА НАУЧИТ ВАС СМИРЕНИЮ

- Знаете ли, Василий Никифорович, - сказал Морис как-то вечером, возвращая учителю книгу по истории России, - что все это никак не изучают за границей?

- Знаю, Маврикий Вильямович. Знаю. И куда печальней, что и у нас недостаточно изучают. А вот вы, Маврикий Вильямович, знаете ли, что ваш проект, нарисованный, так сказать, со вдохновением, стал предметом сплетен всего города? Сплетен, слухов и даже, не побоюсь этого слова, опасений...

- Что же в нем плохого? Мы сократим лишние движения. А верфью для ремонта смогут пользоваться все, её мощности позволят.

- Маврикий вы мой Вильямович, ну вы же поняли, где мы находимся! Вы тут строите из себя аристократа духа. Люди живут здесь всю жизнь, из поколения в поколение, и тут вы взрываете их представления о действительности.

- Я отдаю себе отчёт в том, что осуществление такого проекта требует больших средств. Десяти лет, едва ли меньше. И конечно, он должен быть согласован товариществом.

- Разумеется! А вы размечтались и излагаете это в таком кругу. Там было человек пятнадцать, должно быть! Ладно бы, один Дубов. Да они кто с насмешкой, кто от счастья эту вашу идею тут же разнесли по городу. Вы наживете себе врагов, не выходя из чертёжной. Маврикий! - он почти кричал, что было на него непохоже. - Вам срочно нужно спуститься с небес на землю, срочно. Я все думаю, что с вами делать.

- Может быть, мне просто можно поработать и пойти спать? - спросил Морри, у которого раздражение часто выливалось в сатиру.

- Вы такой ершистый, когда не хотите признавать свою ошибку. Подумайте об этом, подумайте. И я подумаю, горе вы наше с Петровым. А пока давайте фонетику.

Вечером, в темноте, Морис думал об этом разговоре и сознался себе: Василий Никифорович был прав. Ему не стоило увлекаться полётом воображения. Это может нажить ему врагов, а он ведь ничего даже не сделал. К нему могут несерьезно относиться работники. Наконец, кто ему сказал, что он все учел? Нужно было для начала обсудить эту идею с руководством.

Морис погрузился в мрачные мысли, а раз так, их нужно было перебрать до конца. Бенедикт и его увольнение со службы. Даже если учесть, что Бенни умный мальчик, это пятно на его биографии. Найти гражданскую службу, достойную джентльмена, сыну опального адмирала почти невозможно.

Морис мучительно потер глаза. Он еще до рождения вышел из этой игры в джентльменов, а вот Бенни... У него не было выхода - приходилось нести на себе семейную ношу дворянства. Морис знал, что так будет, но с его отъездом события приняли совсем крутой оборот.

Баку, Маша, Петров. Уиллоуз Мэнор. Москва. Плохая зимовка в Рыбинске... Все это собиралось в кучу в голове. Нужно было спать.

Он уже понял, что Василий Никифорович всегда преувеличивает происходящее, а вот Иван Терентьевич, напротив, прячет плохое за надеждами. Так тому и быть.

Морис подумал и переложил плоский пистолет в потайной карман рабочего пиджака.

Барышни остались в квартире одни со своими керосиновыми лампами и словарями, и Нина тихо спросила у Ани:

- Ну, чего такая бледная? Опять кто-то сегодня угостил каплей ликера или подержал за пальчик? Ты выглядишь так, будто случилось что-то ужасное.

- Молчи, или я вообще перестану с тобой что-то обсуждать. Пока ты не перестанешь высмеивать меня.

- Да что ж поделать, ты выглядишь смешно! Или не выходи никуда, или относись к этому спокойно! Ну, пожал инженер руку! Тебя не увезли никуда, уже хорошо.

- Как ты можешь так говорить...

- Да, воистину. Жаль, что не увезли!

Нина смеялась и уворачивалась от ударов вышитой подушкой, пока обе не рассмеялись, только Аня смеялась со слезами.

Они переводили длинный и нудный справочник. Гуляли днем, а в темное время работали, и хорошо, что никто их в этот раз не подгонял.

Ксения, почему-то грустная, ушла с Соломонией в гости. Барышни вежливо отказались идти туда. У них были свои планы, свои идеи и своя "светская жизнь". Правда, Нина относилась к своей очень спокойно и даже цинично. А Аня, которую сводили днем в театр, была бледной и будто затравленной.

- Он что, приставал к тебе?

- Нина, я же сказала, он так сжал мне руку. Я боюсь его теперь.

- Может, он хотел, чтобы ты не упала. Или и правда - так сильно влюблен! А ты вот?

- А я... Нет.

- Ну и ладно. Погуляй, пусть он тебя ещё разок угостит. Посмотришь на людей.

- Это нечестно. Я только не знаю, как ему об этом сказать.

- Никак не говори. Ты ничем ему не обязана, не обещалась.

Аня посмотрела на неё заплаканными глазами, и ее губы искривились.

- Ты просто еще маленькая, Аня. Ты не любишь, когда я так говорю. Но ты хорошая, и я люблю тебя. Не обижайся.

Нина обняла ее с неподдельным сочувствием и нежностью. Аня с благодарностью прижалась к ее плечу и заплакала.

- Маврикий Вильямович, - сказал раз Дубов под вечер, - вы отличный товарищ, но у нас с вами есть загвоздка...

- Расскажите, будьте добры.

Морри сидел за столом, склонившись над разными зарисовками.

- Ваш бакинский опыт имеет большую ценность. Тут многие уже убедились, что это работает. Потерь заметно меньше. Подозрительных к вам людей почти не осталось. Но давайте будем честны. Здесь многое не работает так, как мы с вами хотим. К нам сейчас идут поставки для новых ледорезов и для весенних дел, и я не понимаю, где подвох. Все очень необычно. Никто ничего не задерживает.

- И я не вижу подвоха... Присылают плохой лес?

- Лес вполне сносный. Но понимаете, что меня пугает... Я тут работаю много лет, и так не бывает. Без сучка, без задоринки, поставил идут вовремя.

- Нужно перепроверить качество, раз есть время на это.

- Все верно. Подрядчики знают, что товарищество очень требовательно к качеству. Конечно, бывали и претензии. Но главное - обычно срывали сроки. А сейчас уже конец ноября, и даже лед установился... Теперь подвозят по берегу своевременно.

Холодало. Однажды у берега плотник Власий Петрович поделился с Дубовым и Лебреном своими идеями.

- Мы всегда ставили ледорезы вот так, - сказал он. - Но мне пришло на ум, Маврикий Вильямович, что можно сделать лучше. Иван Терентьевич, мы обратили внимание, какой здесь берег...

Он показал свой набросок, и Морри согласился, что идею нужно проверить и просчитать. Дубов выслушал, предложил Лебрену заняться этим, а сам улыбался. Власий первым поставил под сомнение полет фантазии Маврикия, подумал Дубов, а теперь заразился новаторством.

- Не будем забывать, что товарищество работает по письменным правилам, Власий Петрович, - сказал наученный опытом Морри.

- Разумеется, Маврикий Вильямович! Вот Иван Терентьевич собирается в столицу и изложит там нашу с вами идею.

Вечером к Морри зашел Василий Никифорович и принес большую бандероль, которую его знакомый привёз из Москвы.

- С вашего позволения, я прочитаю...

- Читайте, не тороплю.

Василий Никифорович сел у окна изучать виды темнеющего города и искренне чем-то увлёкся. Он был не то изумлен, не то возмущён.

Морри этого не заметил. Он вскрыл единственное письмо, находившееся внутри бандероли, прочитал его, прикрыл глаза рукой и с облегчением вздохнул. Это казалось чудом. Во-первых, через Москву письмо от Бенедикта добралось всего лишь за десять дней - это могло быть совпадением, но внушало надежду на эту связь. Во-вторых, Бенни написал, что готовится к экзамену на гражданскую службу, где ему обещают место в морском департаменте министерства торговли. Морри чувствовал, что Бенни недоговаривает, но не мог понять, в чем дело. Он закрыл глаза. Ещё Бенни спрашивал, как в Рыбинске дела с едой и пивом.

Через четыре дня Дубов уехал в Санкт-Петербург, а Морису принесли письмо с обычной почты. В обратном адресе стояла какая-то французская гостиница и имя Агаты Джонсон. Морис осмотрел конверт придирчиво: было чувство, что письмо аккуратно вскрыли и заклеили. А может, и показалось. Морри разрезал конверт. Миссис Джонсон писала:

"Морис,

Я благодарна тебе от души. Будь благословен. Ты знаешь, что я всегда желала тебе добра.

Бенедикт не расскажет, и Уильям промолчит. Это знание умрет с нами, а я хочу, чтобы ты знал, в чем дело. Бенни вел себя благородно и заступался за слабых. Отец одного из мальчиков обещал ему покровительство и место в министерстве торговли.

Твой путь непрост, но продолжай. Для меня большая честь, что я не чужой тебе человек. Будь осторожен.

Агата Джонсон."

Чувство было такое тяжелое и полное, что Морис пошел к конторе пешком. А по пути впервые зашел в городской собор.

Преображенский собор Рыбинска был построен в середине девятнадцатого века на месте старого храма. Рядом возвышалась колокольня, возведенная на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков. Она напоминала, что жители города всячески стремились выделиться даже на фоне столиц. Колокольня эта была одной из самых высоких в России.

Морис запомнил ее с того момента, когда в лихорадке прибыл в Рыбинск и вышел на палубу буксира. Он видел ее и в окно, словно маяк. Много раз у Морри появлялась мысль войти в этот храм, и всякий раз у него были дела, но сейчас эта потребность стала нестерпимой. Невыносимыми были в эти минуты и благодарность, и чувство, что обстоятельства не подчиняются его воле.

Собор встретил его величественным, но не давящим, светлым пространством и тишиной. Это была именно тишина, несмотря на тихое пение молебна в дальнем приделе - видимо, по чьей-то частной требе. Морис не стал заходить далеко. История Бенедикта предстала перед ним с такой невыносимой ясностью, что он понял: он с ней не справится.

Проведя в соборе минут пять, Морис почувствовал, что не справляется, как должно, еще с несколькими вещами. Но странно, от этого осознания ему стало легче.

Морис вышел, надел картуз и взял извозчика, чтобы ехать в Копаево.

Глава тринадцатая. ФОРС

- Вот это да, - протянул помощник Дубова, Коротаев, подняв глаза от того самого участка берега, где они обдумывали свою идею с новыми профилями и размещением ледорезов. - Какие гости.

По сходням к воде спускались несколько местных господ купеческого звания. Морис напрягся. После приветствий посетители стали задавать вопросы: "Это ваша новая задумка, Маврикий Вильямович?" "А как она будет работать в сравнении с прошлой?" "Каковы угрозы в случае сильного и раннего ледохода?"

Коротаев пытался вмешаться в разговор, но два купеческих приказчика его "заговаривали" и уводили в сторону, и он лишь подавал Морри непонятные знаки.

- Благодарим, Маврикий Вильямович. Не будем вам мешать.

Господа немного поднялись по ступеням, и когда Морри последовал за ними взглядом, он заметил там барышню и двух мужчин.

Нарядно одетая, в красивом полушубке, меховой шапке и разноцветной шали, она казалась чуждым элементом на фоне железнодорожных путей и нефтяных резервуаров. Вид у нее был цветущий, смеющийся. До берега даже доносился заливистый смех. Когда она уронила муфту, оба спутника кинулись ее поднимать. Морри невольно подумал - может, и нарочно уронила.

- Нашли же они время, Маврикий, - с чувством процедил сквозь зубы Коротаев. - Я тебе знаки подавал, что никак проходу не дают. Ты вроде справился. Молодец. Но хотел бы я знать, к чему это все.

- К тому, Семен, что надо продолжать работу, - сказал Морис, отвернувшись к реке.

Семен Коротаев был его ровесником, живым, очень прямолинейным и склонным к увеселениям. В отсутствие начальника они быстро избавились от отчеств и перешли на «ты». Морис бы на этом и остановился. Но Коротаев стал убеждать его пойти вечером в его любимый трактир.

- Я знаю хорошее, безопасное место. Вдобавок я не сомневаюсь, что у тебя есть оружие.

- Есть, - кивнул Морис.

- Ну так пойдём.

Морри согласился, скрепя сердце. Но у собора их встретил Овсянников, поздоровался, смерил обоих взглядом и произнёс:

- Я смотрю, вы сейчас наломаете дров, молодые люди. Пойдемте-ка со мной. Без Дубова вы как щенки слепые... Ладно. Покажу вам, где серьёзные люди занимаются серьёзными делами, а не деньги просаживают.

Семен улыбнулся немного виновато, но хитро.

- Я тебя восемнадцать лет знаю, - с чувством произнёс Василий Никифорович, обращаясь к нему.

- Бывший учитель мой, - с любовью, но иронично поклонился Коротаев.

Они пошли вдоль освещённых вывесок, через самые живые улицы города, мимо лавок и трактиров. У богатого подъезда одного ресторана им пришлось остановиться. Двери распахнулись, и из них вывалила шумная компания. Столько показного богатства в одном месте не ожидал, должно быть, даже Василий Никифорович. Господа в богатых шубах и с перстнями садились в экипажи, а потом из двери выпорхнула женщина. Лицо ее было решительным, веселым, темные брови и глаза были аккуратно подведены, щеки раскраснелись. Она рассмеялась, обернулась к тем, кто шел за ней. Бросила мельком взгляд на трех застывших прохожих, будто тоже на миг замерла - и скрылась в экипаже.

Эти шумные господа и дама быстро укатили в темнеющую даль. Трое мужчин пошли дальше.

- Василий Никифорович, - с иронией промолвил Семен, - а господа по большей части нездешние. И дама нездешняя. И уставилась она на Маврикия Вильямовича. А?

- Семен, - обернулся к нему учитель, - лучше помалкивай покамест.

Он мельком взглянул на Морри и увидел у него в глазах выражение острой боли.

Морис слышал беседу, но не вполне осознавал действительность. Он был занят мыслями о сегодняшнем разговоре на службе, но тенью в его сознании висело письмо Агаты о Бенедикте. И потому его застал врасплох диссонанс: женщина у подъезда улыбалась и смеялась, а в ее взгляде, который встретился с глазами Мориса, было жгучее отчаяние.

Он не сразу понял, куда их ведет Василий Никифорович, и лишь у дверей вдруг очнулся и сказал:

- Позвольте, ведь мы здесь были с Иваном Терентьевичем.

- Вот видишь, Семен! - язвительно шепнул учитель.

Морис скользнул глазами по фотографиям заграничных городов. Он задумался о чем-то невыразимом, а потом вдруг решил, что женщина у ресторана - один полюс рыбинской красоты, а другой полюс, должно быть, воплощала барышня, явившаяся днем на сходнях.

В трактире было совсем немноголюдно.

- Так вот, господа, - сказал Василий Никифорович, когда они заняли столик в тихом углу. - Вы поняли, что сегодня произошло?

Морис промолчал, а Коротаев ответил:

- Конечно. Купечество пришло проверять на прочность Маврикия Вильямовича. И Аграфена Васильевна с ними.

- Так вот берегитесь теперь оба. Особенно вы, господин Лебрен с Мышкинской улицы.

- Маврикий Вильямович же справился!

- Справился. Молодец вы, Маврикий Вильямович. А это значит, что теперь вам будут ставить палки в колеса с особой изощренностью. Думаете, они случайно заявились, когда Дубов уехал? Думаете, тут вам только измерять да чертить? Ну уж вы-то, Семен Никитич, могли бы сообразить. А вы в кабак. Чтобы вас там обоих ножом пырнули.

- Расскажите наконец, почему нас должны пырнуть ножом, - спросил Морис.

- А просто пугает вас учитель Овсянников, может быть, станете от этого осмотрительнее. Местное купечество проверяет, где на вас можно заработать. А случится вас под дело подвести - и подведут. Слишком много примитивного труда и оплаты за оный труд под угрозой из-за ваших прожектов, Маврикий Вильямович. В Баку, вероятно, тоже такое бывало?

- Бывало, - кивнул Морис. - Приходилось договариваться с баями. Чтобы наладить транспорт, чтобы построить новую пристань или волнорез.

- Вот видите. А тут все это густо. Опять же... Аграфена Васильевна Васильева, дочка Василия Петровича Васильева, одна из богатейших наследниц города. Умнейшая барышня.

- Еще такие двое при ней ходят все время, - вмешался Коротаев. - Они у нее как собачки, купчики молодые. За ней присматривают с ее разрешения и с одобрения родителей.

- Именно. Извольте отужинать и будьте начеку. Вам могут не только гнилой лес подсунуть - это так, примитив. Вам могут такое сотворить, что по весне у вас все поплывет...

- Что вы предлагаете нам делать? – спросил Морис, чувствуя боль в висках.

- Не болтать, поглядывать по сторонам. Еще будут вас проверять, Маврикий Вильямович. Мы вас сегодня проводим... Не смотрите на меня так колюче. Ничего с вами от этого не станется.

Мориса мужчины проводили весело, потому что все трое выпили немного водки. Морри от души улыбнулся им и закрыл дверь подъезда.

- А вас проводить, Василий Никифорович? - спросил Коротаев весело.

- Непременно, Семен Никитич, - сказал учитель и, схватив Коротаева под руку, отвёл его чуть в сторону. - И знаешь, Семен, если ты хоть раз попытаешься отвести Маврикия в свой любимый кабак или будешь ему намекать на внимание женщин, я отцу твоему скажу, чтоб урезал тебе наследство.

- Обижаете, Василий Никифорович! А что такое насчет женщин?

- Я сам пока не понял, а если пойму - может, и скажу тебе, если будешь себя хорошо вести.

Ну что, господин Лебрен с Мышкинской улицы, обратился Морис к своему отражению при тусклом свете керосиновой лампы. И поставки идут подозрительно гладко. И зачем-то эта барышня приехала в Копаево...

Морис вдруг вспомнил отчётливо, как Петров пересказывал ему роман Достоевского, и его осенило. Во-первых, женщина у ресторана словно воплощала образ Настасьи Филипповны в жизни. А во-вторых, он Лебрен с Мышкинской улицы.

И да, весь город, должно быть, знает его адрес.

Морис быстро уснул. Он до смерти устал.

Тем временем в Замоскворечье Нина и Аня закончили работу и собирались спать.

- О, к слову, - сказала вдруг Нина, посмотрев в свою сумочку. - Есть тут у меня кое-что...

Аня едва не вскрикнула.

- Золотая, - сказала Нина. - тут клеймо есть.

- Но...

- Младший наш этнограф подарил. Видишь?

Нина разложила украшение на столик у кровати. На цепочке висел изысканный кулон в виде совы.

- Нина... - шепнула Аня.

- Сомневаешься, прилично ли брать такие подарки?

- Откуда у него столько денег?

- Да из купцов, знаешь.

Аня склонила голову набок и прикусила губы.

- И?

- Ниночка, скажи папе.

- Ну зачем я буду дядю Якова беспокоить.

- Нина! - твердо шепнула Аня. - Скажи папе, немедленно!

Нина обиженно вышла, забрав украшение. Вернулась она минут через десять, притихшая.

- Сказал, что могу оставить, но никому не показывать.

Нина посмотрела на сестру краем глаза. Аня читала книжку с печалью на лице. Это не зависть, подумала Нина. Но такой настойчивости от Ани она не ожидала. Что же это было?..

Глава четырнадцатая. ЭТО НЕ СОВПАДЕНИЯ

Овсянников долго не мог заснуть. Ему ещё пришлось пояснять жене, что Маврикий никак не связан с купеческой дочерью Васильевой, которая по непонятной причине увязалась за отцом и его сотоварищами в поездку на "Бранобель".

С утра учитель сел и написал неожиданное для себя самого письмо. Писал он Петрову в Баку:

"Милостивый государь Алексей Иванович! Дела вашего друга идут хорошо. Могу я попросить Вас поведать сколь можно подробнее, какими благородными, смелыми или галантными поступками отметился данный господин во граде Баку? Речь идет о ЖИЗНИ И СМЕРТИ."

Ему было совестно за эту мрачную иронию, но с другой стороны, пускай и Петров разделит его тревогу.

Тем же утром в Замоскворечье Яков Михайлов проводил барышень на благотворительную ярмарку к Рождеству. Вернувшись домой он застал Ксению в слезах.

- Прочти скорее, Яков. А у кого-то есть смелость называть такие вещи совпадением! - воскликнула она.

Письмо было со слезами слез отправительницы, Агаты Джонсон.

- Чудесный мальчик Бенни, - молвила Ксения, прижавшись к плечу Якова. - Бедный, чудесный мальчик. Я терпеть не могу сигареты, но Бенедикт ведь словно выжил на невидимой войне. Я не могу поставить их ему в вину.

Яков задумчиво глядел перед собой, представляя сумрачного и циничного Бенедикта с тонкой сигаретой в руке. Картинка напоминала его самого в юности. Правда, обстоятельства были иными. Бенни со своим щитом против враждебного мира будет служить в министерстве - непременно. Его жертва привела к неожиданному результату.

- Ты же знаешь, Ксюша, что мир во зле лежит. Однако мы помним, что зло не всесильно, - сказал он, улыбаясь краем рта.

Через пять дней вернулся Дубов и честно рассказал Лебрену и Коротаеву, что было в Санкт-Петербурге. В главной конторе его попросили пояснить, что происходит в городе и что за странные заявления делает новый специалист из Баку. Он отбивался, как мог, ссылался на то, что настоящие результаты новшеств уже есть, а также есть планы простых улучшений. Но самое интересное - в конторе намекнули, что Маврикию Вильямовичу следует быть осторожнее со словами, а вот план его вполне соответствует долгосрочным замыслам правления.

- И еще, Маврикий Вильямович: новую задумку Власия Петровича разрешили проектировать и строить.

Морри был доволен.

- Ну а вы тут как, господа, сработались? Дошли до меня слухи, что к вам пожаловали гости...

- Маврикия Вильямовича пытали, меня держали за руки. А присматривала с берега сама Аграфена Васильевна, - ернически заметил Семён. Искренне не понимая, почему Морис бросил на него такой колючий взгляд.

- Шутки не шутите. Аграфена - это серьезно...

Дубов задумался. Аграфена - это один из самых больших кошельков в городе. Женщины судачили о ее симпатии к Маврикию. Сам же Маврикий, видимо, был в неведении относительно этой угрозы.

- Ладно, - сказал он. - Будем работать, господа. А ваши первые мысли, Маврикий Вильямович, ждут в письменном виде в середине декабря.

Василий Никифорович и Иван Терентьевич вечером сидели в трактире с европейскими фотографиями.

- Маврикий приметил Баден-Баден, когда мы здесь впервые были, - сказал Дубов.

- Маврикий наш наводит шороху своим существованием, - добавил Овсянников. - Но, кажется, в отличие от Коротаева, он начал понимать, что тут творится.

- Из всех гостей больше всего меня обеспокоила Аграфена. Зачем она приехала?

- Небось, интересно было.

- Сомневаюсь я. Поделитесь мыслями. И чего это мы с вами, два серьезных человека, решили опекать этого англичанина?

- Ответьте для себя на этот вопрос, Иван Терентьевич. Я принял эту просьбу от своего бакинского друга. А потом обнаружил, что уж больно интересный экземпляр...

- Ну уж не поверю, что вы только ради интереса или денег с ним занимаетесь.

- Вот послушайте лучше, что у нас тут случилось в ваше отсутствие, - сказал Овсянников. - Московские заезжие богатеи тут были по хлебным делам. Осталась тут жить после их отъезда одна особа в гостинице.

- Да вы что? - воскликнул Дубов, чуть не бросив на стол приборы. - Чернобровая дама?

- Тише, Иван Терентьевич. Да, мы видели ее. Ничего, пусть себе ходит.

Агата Джонсон постучала в комнату Бенни и вошла. Сын сидел за столом перед книгой, заполненной закладками. В правой руке дымилась тонкая сигарета.

Увидев мать, Бенедикт улыбнулся, встал, неторопливо потушил сигарету о пепельницу и обнял мать.

- Бенедикт, - сказала Агата, присев рядом с ним на диван.

Бенни оттаивал. Немного улыбался, смотрел чаще в глаза и реже - в пустоту.

- Прости, но я написала Морри о том, почему ты сдаешь экзамен.

Бенни улыбнулся левой половиной рта.

- Ничего страшного, мама, - сказал он. - Спасибо.

Агате жутко хотелось спросить про сигареты, но она не стала.

- Я выбрал квартиру, - сказал Бенни. - На две недели, но потом можно будет продлить.

Агата улыбнулась. Как он это все проворачивал, какой он был умный и предусмотрительный...

- Я буду к тебе приезжать, сынок.

- Спасибо, мама. А я буду писать Морри.

Морис смотрел в окно из темной комнаты и думал. И Овсянников, и Дубов предупреждали его, что от местных дам следует держаться подальше. Но только после встречи с Аграфеной он начал догадываться, почему. Догадки, впрочем, были скорей интуитивными. И Морис подумал, что и так всегда следовал этой осторожности. Но здешние дела - совсем не те, что прежде и в других городах... Морис представил себе: допустим, честная Маша работала не в Баку, в какой-нибудь конторе в Рыбинске. Влепила кому-то пощёчину, когда никто не захотел ее защитить, потеряла место и прибежала к нему за помощью. Вряд ли после такого скандала в товариществе работала бы не только Маша, но и сам Морис. Здесь вам не Баку.

С утра Морис зашёл в собор. В Англии он не посещал храмы. Джонсоны ведь были католиками, как и он, в англиканской по преимуществу стране. У Агаты была домашняя молельня, а Уильям если и был религиозен, то где-то очень глубоко. Морис вспомнил, как молился с матерью Бенедикт в десять лет. И сам Морис следовал их примеру - от души, но как бы без силы.

С утра в этом морозном сумрачном пространстве православного собора он почувствовал себя смиренным. Но он понял, слушая эхо обиходного пения из северного придела, что смирение - это вовсе не самоуничижение. Это трезвость и принятие наличных обстоятельств.

После обеда Дубов сказал, глядя на то, как Маврикий то и дело замирает над тетрадью и думает:

- Послушайте, Маврикий Вильямович, идите писать свой отчет на квартиру. Здесь то зайдут, то спросят, то позовут. Поезжайте. Вы же говорили, к вам Овсянников придет? Пишите спокойно дома, пока он не придёт.

- Спасибо, Иван Терентьевич, - ответил Морри, сложил свой бумаги в портфель и поехал в город. Предложение Дубова было очень кстати.

Морис прошёл по торговой улице, зашел в булочную и купил калачей и рогаликов. Во-первых, он хотел угостить учителя, а во-вторых, с выпечкой хорошо думалось. В холодном и белом пространстве комнаты чай без сахара и булки помогали ощутить уют.

Морис вышел из булочной с этим свёртком в одной руке и с кожаным портфелем в другой. И вдруг его окликнули совсем рядом:

- Маврикий Вильямович!

Морис оглянулся. Это была Аграфена Васильевна. Одна.

У нее был живой, сияющий вид. Румяные от мороза щеки, богатая меховая шапочка, шубка, шаль глубоких, темных цветов. Морис перехватил портфель левой рукой, правой коротко приподнял картуз и ответил:

- Аграфена Васильевна, прошу прощения, позвольте представиться...

- К чему формальности, - ответила барышня. - Мне и так известно, что ваше имя Морис Уильям Лебрен.

- Все верно. К вашим услугам, - с прохладной улыбкой чуть поклонился Морис.

- Вы могли бы рассказать мне о том, что всех интересует: как поживает ваш проект ледорезов. Одобрен ли он?

- У меня нет своих проектов, сударыня. Я работаю в интересах товарищества "Бранобель".

- Хорошо ли идут поставки для строительства?

Ее лицо было насмешливым и, быть может, немного кокетливым. Но куда меньше, чем можно было ожидать.

- Благодарю за внимание, сударыня. Все хорошо.

Морис посмотрел поверх ее головы на окна верхних этажей домов. Даже если никого не было видно, Морис уже догадывался, что о разговоре - и о его содержании - пойдут слухи.

- Хотели бы вы узнать, Маврикий Вильямович, откуда вам следует ждать подвоха? - осведомилась она.

- Я убеждён, Аграфена Васильевна, что все работают честно. А если будут вопросы, есть процедуры.

- А если будет что-то посерьезнее вопросов? - сказала она с такой же задорной улыбкой, как если бы Морис пригласил ее, скажем, покататься на санях.

- Простите, не понимаю.

- Если вы хотите узнать, где и как именно против вас и товарищества плетутся интриги, заходите на чай.

Морис понял, что это шантаж. Оба выхода казались плохими. Но принять приглашение было смертельно. Не принять - значит, получить шанс распутать головоломку. Нажив, быть может, себе врага или целую группу врагов. Что же делать, подумал Морри. И вспомнил внезапно маму, Агату и еще одно лицо.

- Благодарю вас за доверие и предупреждение, Аграфена Васильевна, - ответил Морис. - Однако не смею отнимать у вас время. Честь имею.

Он ещё раз поклонился и ушел, вернув портфель в правую руку и успев заметить, что в лице Аграфены мелькнуло лёгкое замешательство, а у навеса лавки напротив на самом деле стояли в тени те два купчика.

Глава пятнадцатая. ЗООЛОГИЧЕСКИЙ САД

Морис вскрыл письмо от Бенедикта и жадно, почти нервно читал его у бюро, при свете керосиновой лампы, пока Василий Никифорович смотрел в окно, скрестив руки на груди. Он просто пришел, поздоровался и сразу отдал письмо, сказав: "Читайте!"

Бенедикт писал тем же ровным почерком, что и всегда. Морис сравнил как-то его послания: даже в самом отчаянном письме почерк был таким же безупречным. Идеальный почерк для министерства, подумал теперь Морис - ему стало чуть легче от этого сравнения.

Бенедикт как раз писал, что почти готов сдавать экзамены, собирается переехать в Лондон и нашёл себе квартирку в Челси. Отец и мать были очень рады. Мать ездила на неделю во Францию к знакомым. Еще ей писала Ксения. У Якова в Москве много работы, да и барышни трудятся - переводят что-то по этнографии и заработали первые деньги.

Похоже, писал Бенни, там в России все просто кипит, и не хватает рабочих рук. А сам он хотел бы получить фотографию Мориса, чтобы взять ее с собой в Лондон.

Морри закрыл глаза. Бенни собирается работать в Лондоне. А в Москве работают даже дочь и племянница Михайлова... Быть может, у них плохо с деньгами.

Морис пытался перевести мысли в логическую сферу. Но на ум ему почему-то пришло слово "ускорение".

- Спасибо, - произнес он и встал. - Простите за ожидание, Василий Никифорович. Прошу, угощайтесь.

- Маврикий Вильямович, - ответил Овсянников и задёрнул шторы. - Вы, наверное, догадались сегодня, что были вы под всеобщим наблюдением, как в клетке зоологического сада.

- Очень похожее было чувство.

- Да, Маврикий, и знаете... Главное, чтобы этот зоосад не превратился вдруг в случае с вами в анатомический театр.

Василий Никифорович присел за стол, разломил рогалик и налил себе чаю.

- Вы, конечно, как аристократ духа, сейчас мне не расскажете ни капли из того, о чем у вас была беседа с известной дамой, - сказал он ехидно.

Морис улыбнулся.

- Видите, я догадался, - продолжил Овсянников. - А вы молодец, что иронизируете. Догадываетесь, сколько о вас сейчас толкуют? Много разных толков, один другому противоречит. Ну может, это и неплохо.

Морис действительно не собирался ничего говорить об этой беседе. Он лишь делал выводы про себя. Пожалуй, ему нужен Дубов. Морис не настолько хорошо был знаком с поставками и с подрядчиками.

- Слушайте, - воскликнул внезапно Василий Никифорович. - Давайте заедем за Дубовым и нормально поужинаем. Что мы с вами все едим эти рогалики. Вам, положим, от них легче думается, а мне в моем возрасте, простите великодушно, один вред.

- А как же урок? - переспросил Морри.

- Вот, будет вам как раз урок.

Быть может, вдвоём с Дубовым мы и разговорим его на истинный смысл беседы с этой дамой, так что он все выскажет, но честь ничья не будет задета, подумал Овсянников. Вот ведь достался "джентльмен". А заодно этот Лебрен хоть поест - а то он исхудал в последнее время, побледнел и производит плохое впечатление о товариществе, несмотря на лисью шубу.

- Анечка, ты очень красивая, - тихо сказала Нина, оторвавшись от перевода. - Не знаю, кто тебя заставил в этом сомневаться.

- Ниночка, я не люблю такой разговор, но благодарю тебя. Так, слышала, как говорили за спиной...

- За спиной у барышни обсуждают ее внешность только мерзавцы.

- Это были дамы, Нина.

- Значит, такие дамы.

- А вот ты и в самом деле очень-очень красивая, Ниночка. У тебя такие чудесные волосы... Как там младший этнограф, продолжает раздавать золото?

- Представь, продолжает. Но мне и самой неловко оказаться в одном ряду с некоторыми одариваемыми...

- Давай не будем додумывать и осуждать.

- Верно, давай работать.

Это был редкий момент откровенности Ани и Нины. Обе и вправду были красивыми: темно-русая, утонченная, с немного островатыми чертами Аня и Нина со светло-русыми, пышными сияющими волосами и цветущим лицом. Очень разные и пока дружные, как говорила Ксения.

Яков разрешил Нине оставить золотую цепочку с совой, чтобы не обижать ее, помня о ее опыте крайней бедности. Однако Ксения очень переживала, что тень этого подарка упадет на обеих барышень.

Было холодно, темнело рано. А барышни совсем повзрослели. Они почти не обсуждали наряды и украшения больше, чем следовало. Их скорее волновали глубокие причины людских поступков, чем людские кошельки. Хотя Нина (а порой и Аня) выносили порой о мире здравые суждения, они все равно были барышнями из немного обособленной, нелюдимой семьи. Одна более практичная и даже циничная, а другая и вовсе витала в облаках. Такие мнения могли быть в местном обществе. Инженера Белопольского давно проводили в закат, какой-то юрист, водивший Аню в театр, ее явно отпугнул - впрочем, взаимно. А этнографы Нины, похоже, смотрели на них как на этнографическую диковинку - на барышень, зарабатывающих переводами.

Дубов, Овсянников и Лебрен в тот же холодный вечер заняли стол в рыбинском трактире для солидных людей.

- Маврикий Вильямович, до меня дошли слухи, что вы не то смертельно оскорбили одну особу, не то напугали ее своими связями, - улыбнулся Дубов.

- Да вот, Иван Терентьевич, я же предупреждал Маврикия Вильямовича и Семена вашего, что в следующий раз попытка давления будет куда серьезней, - сказал Овсянников.

- Маврикий Вильямович, о чем разговор-то шел, в самом деле?

Морри улыбался.

- Не спрашивайте у него, Иван Терентьевич. Сей джентльмен бережет честь любой дамы - даже опасной.

- Полно вам шутить, - обиделся Дубов.

- И вам тоже. Это не шутка, - ответил учитель.

Подошел официант, а после паузы Морри сказал:

- Я в целом написал свой отчет, так что завтра снова отправлюсь на берег. А у меня к вам просьба, Иван Терентьевич, Василий Никифорович... Расскажите, пожалуйста, еще раз и подробнее об основных поставщиках нашего леса и других материалов, необходимых для нашей зимней стройки.

Поскольку Морис прихватил свой портфель с бумагами, он набросал схему основных поставок леса, железа и ковки, камня и пеньки. Он начал понимать, что Васильев контролирует часть поставок почти любого товара в Рыбинске. Конечно, у него есть конкуренты. Товарищество, следуя своим интересам, не дает никому монополии на наиболее важные поставки.

- Маврикий Вильямович, а теперь, когда вы все поняли, поешьте, наконец, - сварливо бросил Овсянников.

Морис улыбнулся, убрал бумаги и принялся за еду.

- Значит, вы говорите, что лучший, хоть и недешевый, лес именно у Ермолаева?

- Верно, Маврикий Вильямович. К слову, минут десять назад он прошёл в дальний угол зала, и вы наверняка можете его разглядеть где-то за моей спиной, - сказал Дубов.

Овсянников наблюдал за тем, как невозмутимо Морис изучал издалека этого Ермолаева. Но ещё больше он следил за застольными манерами Лебрена. Он просто наслаждался ими и думал, что если этому молодому человеку доведется попасть в высокий свет, то манеры его будут восприняты с восторгом. Пока, впрочем, было маловероятно, что это случится.

Морри начинал привыкать к тому, что нужно постоянно быть непроницаемым. Раздобыв пищу для ума, он мог теперь спокойно ужинать.

- А самая невероятная версия, Маврикий Вильямович, гласит, что вы с Аграфеной Васильевной заодно, чтобы разорить всех прочих купцов, - сказал Дубов.

- Слух правдоподобный, даже если это не так, - кивнул Овсянников и посмотрел на Мориса.

- Иван Терентьевич, - сказал Морри, - поскольку поставки идут непрерывно и без задержек, нужно наладить проверки качества. Можно сделать это демонстративно?

- Можно, Маврикий Вильямович, но это будет воспринято как недоверие.

- Ну что поделать. Добросовестные подрядчики могут не беспокоиться, а сомнительные пусть лишний раз подумают, стоит ли хитрить.

- Мы попробуем, Маврикий Вильямович, но и вы входите в курс дела. Раз уж вы теперь считаете это столь важным!

Проводив Морри до его квартиры, Дубов взял под руку Овсянникова и спросил:

- Как думаете, Аграфена угрожала или предлагала?

- Кто знает. Аграфена может играть в свои игры. Что же до нашего молодого друга...

- Не поплыл?

- И не поплывет так просто.

- Слухи про английскую принцессу слышали?

- Слышал. И про роман с Аграфеной - тоже. Но это все шелуха, а что мы поняли - что Маврикий насторожен

- Я полагаю, Василий Никифорович, что Маврикию нужно увидеть картину целиком. Должно быть, однажды придумают и такую инженерную специальность. Он ищет и находит систему. И тогда он может получить ответы на все вопросы. Так же легко, как считает счетная машина, - сказал Дубов.

- Не забудьте, что Маврикий предупредил, - с утра он задержится в городе. Я тут за ним пригляжу.

С утра Морри собрался сделать фотографию для брата и для мамы. Фотограф оказался французом и с удовольствием побеседовал с Морисом на родном языке.

- Понимаете, месье Лебрен, - сказал фотограф, подбирая паспарту построже, - я очень увлекаюсь химией. Сама по себе фотография - тоже химический процесс. Химия есть великий ретушер. Великий обманщик. И великий проявитель.

Морису почему-то запомнились эти слова.

Морис явился в контору в той же одежде, в которой ходил в ателье. Дубов оценил про себя: Лебрен всегда выглядел хорошо. Даже рабочая одежда, когда приходилось делать вылазку "в поле", выглядела на нем просто как рабочая одежда. А теперь он пришел более официальный и аккуратный, чем обычно. Дубов не знал, с чем это связать - с планами Мориса пощипать подрядчиков или же со вчерашним поводом для городских слухов. Семен Коротаев, видимо, твердо выбрал вторую версию и посмеивался.

- Мы проведём сегодня сплошную проверку одной из партий леса, - сказал Морис. - С вашего разрешения, Иван Терентьевич, я его выберу.

Морис не стал лезть на рожон. Дорогой лес Ермолаева - красивая, благородного вида лиственница, - был в наличии, но Морри он пока не занимал. Сталкиваться с Васильевым и его негласным синдикатом напрямую он тоже не хотел. Он выбрал среднего подрядчика, вместе с Семёном и Власием проверил почти половину штабеля и нашел дюжину совсем трухлявых стволов. Должно быть, дефекты - внешне неуловимые - не были заметны и при заготовке, а может, дерево чуть не досушили. Остальные стволы были вполне сносные, крепкие.

Морис решил составлять претензию. К обеду в контору явился деловитый приказчик этого купца, принёс извинения и предложил компенсацию. Морис принял предложение, но претензию не отозвал.

- Честное урегулирование претензии будет вам лишь на пользу, ведь идеального дерева не бывает - это живой материал, - сказал он приказчику.

- Отлично сказано, Маврикий Вильямович! - воскликнул тот, внезапно потеплев к этому дельному собеседнику. Они горячо пожали руки.

- Мне это понравилось, Маврикий Вильямович, - сказал Дубов. - Но вы же не будете проверять все дерево?

- Пока нет, думаю. Не будем обижать поставщиков других товаров.

Глава шестнадцатая. НЕ ЗАНОСИТЕСЬ

Когда начали заниматься сумерки, Морис отправился подумать. Должно быть, его занимали и мысли о Бенни, и о Москве, и попытка разгадать местные игры.

Морис видел, что большая часть рыбинского хозяйства - крепкие, серьезные люди. Немного угрюмые, но дружные работники. Такие же суровые, но порядочные, хоть и весьма оригинальные купцы. Это был очень дельный мир, ему это нравилось. Он, сам не признаваясь себе, согревался и взрослел через общение с людьми, которые кто быстро, кто медленно приняли его в свои друзья.

Морис не только думал, но и мечтал. Он остановился у железнодорожных путей и посмотрел на левый берег Волги. Этот пологий склон казался ему идеальным местом для воплощения своего наброска. Пока еще не чертежа даже, а эскиза верфи со слипом - поперечным стапелем с электрическими лебедками. Морис не знал, что идея существовала в правлении товарищества еще до его дерзкой фантазии в кругу сотрудников. Но время ещё не пришло.

- Лебрен! - послышался сзади резкий окрик. - Не заноситесь!

Морри обернулся, оценивая про себя, не пора ли лезть за потайным пистолетом.

На другой стороне насыпи, чуть выше него, стоял один из "купчиков" Аграфены. Внешность у него была запоминающаяся - Морис отметил это с первой встречи тут, в Копаево. Человек с такой внешностью мог бы вызвать у впечатлительного репортера живую ассоциацию: Рыбинск и есть русский "Чикаго".

Тип холодно ухмыльнулся и ушел в сторону города, засунув руки в карманы.

Морри побрел назад в контору, думая: Дубов хватится - будет распекать, как ребенка, за то, что я гуляю в темноте. А к чему был этот окрик, заставивший его напрячься самой формой, он пока не понял.

Он связан с его выборочной проверкой, или со встречей с Аграфеной... Или и с тем, и с другим?

- Скажите, Иван Терентьевич, - спросил Морри, едва войдя в контору, - что означает "заноситься"?

- Заноситься? - задумчиво переспросил Дубов и вдруг словно включился. - Это значит считать себя выше всех, чересчур гордиться. А... Маврикий Вильямович, на минутку.

Дубов набросил полушубок и напялил картуз и буквально вытащил Морри на улицу - впрочем, он не сопротивлялся.

- И где же вы, Маврикий Вильямович, это услышали? - спросил он шепотом, тяжело сопя.

- Там, на насыпи, - кивнул Морис. - Один из спутников Аграфены Васильевны рекомендовал мне не заноситься.

- Я болван... - пробормотал про себя Дубов. - А самое удивительное, Маврикий вы мой Вильямович... Вам-то это ни к чему знать. Вас это не интересует, вы выше... А Аграфена Васильевна вчера вечером, если верить сплетням, выпроводила навечно обоих своих неразлучных спутников… Пойдёмте вечером ко мне в гости. Вы хоть поедите хорошо. Я попрошу жене передать, чтобы нас ждала.

Морис беседовал в детской с мальчиком одиннадцати лет и девочкой восьми лет. Это были дети Дубова. Они напоминали Морри о младших детях мамы и одновременно о Бенедикте. Он сидел задумчивый и улыбчивый на табурете и подсказывал, как собрать самую длинную железную дорогу и в какой вагон удобнее посадить "барышню Лизу", большую светловолосую куклу, чтобы ее путешествие до "Москвы" прошло с удобствами и без падений.

- Какой он милый, Ваня, - сказала потом жена Дубова. - Какой грустный. Он у вас совсем не ест. Почему его прислали к нам в Рыбинск? Может, мы о чем-то не знаем?

- Быть может, правлению интересен свежий взгляд.

- Что за дела у него со львицей Васильевой?

- У него нет с ней никаких дел. Ты мне рассказывай, пожалуйста, что о Маврикии болтают. Очень не хочу, чтобы его погубили ни за что.

Если бы только это был просто рабочий день без загадок, подумал Морис с непривычной досадой. Утром нужно было зайти за фотографиями и вечером отдать письма. Он собрался писать и маме, и Бенедикту.

Было уже за девять часов. Морис машинально выглянул в окно, на заиндевевший от мороза городской пейзаж, и заметил странное. Правее, ближе к собору и самому центру города, на темном заднем дворе стоял богатый экипаж. Открылась черная дверь соседнего здания, из нее упал на снег тусклый свет. Кто-то вынес большой саквояж и лампу, открыл дверь экипажа и посветил. Из дверей вышли купец Ермолаев и "незнакомка" из давней богатой компании. Ермолаев взял саквояж, они сели в экипаж и бесшумно уехали.

- Имейте в виду, Маврикий Вильямович, что жена хотела запретить мне к вам ходить, - сказал Овсянников, когда пришел к Морри на следующий вечер.

- Простите, Василий Никифорович, что я отнимаю у вас столько времени. Я готов встречаться реже и когда вашей семье будет удобнее.

- Вовсе не потому, друг вы мой. Она подозревает, что вы делали фото для Аграфены Васильевны.

Лицо Мориса исказила легкая неловкая улыбка. Это была единственная внешняя реакция его "кремня" на такое дикое предположение.

- Вы написали письма, как я понимаю?

- Да, и фотографии для мамы и брата я также приложил - благодарю вас ещё раз. И сколько я вам должен?

- Ничего, Маврикий Вильямович. Ничего. В московской конторе этой французской компании сказали, что ваши письма пересылаются в приоритетном порядке и бесплатно. А теперь давайте к фонетике и географии.

Через несколько дней Морис вновь зашел в ателье француза-фотографа. Владелец ателье посмотрел на него с испугом. Будто боится, что я его побью, подумалось Морри.

- Я бы хотел попросить вас об одном одолжении химического свойства, - сказал Морис. - Вы мне показывали справочник для промышленных химических лабораторий. Могу ли я взять его почитать у вас, скажем, на три дня?

Француз обрадовался, дал на время книгу. Но провожал он Мориса с дрожащими руками и не глядя в глаза.

- Хорошего дня, месье Лебрен, - сказал он, запинаясь, когда открывал ему дверь.

Возможно, его просто замучили слухами, с досадой подумал Морри. Привычка думать о людях хорошо была у него от мамы и отчима.

Вечером он увидел издалека на улице Аграфену Васильевну, а с ней – двух новых "типов". Игра, видимо, продолжалась. И Мориса это изматывало.

- Интересно, за какие заслуги эти двое с Аграфеной, - подумал вслух Дубов, который старался теперь не отпускать Лебрена далеко.

Через день Морис зашёл в ателье к французу, отдал книгу и поблагодарил.

- Месье Лебрен... - начал было француз и осекся. Чуть погодя он сказал всего лишь, - Будьте осторожны.

- Простите, что я доставил вам столько беспокойства, - ответил Морис. Он решил, что его походы к фотографу навлекли на того весь удар местной сплетни.

После Лебрен сидел в конторе в Копаево задумчивый и усталый, хоть было только утро. Сумрачное, заиндевевшее долгое утро середины зимы.

- Я хочу показать вам одну штуку, Иван Терентьевич, - сказал он загадочно. - Давайте возьмём Семена и Власия.

- Давайте. Все равно сейчас работать тяжело. И у всех на уме скорые Святки.

- Скажите, у вас есть чистый винный спирт?

- Спирт? Да, найдем, я им протираю приборы.

Морис и коллеги отправились на площадку, где лежали штабеля дерева и пиломатериалов, ждавших своего часа. Морис подошел и стряхнул снег с края одного из штабелей.

- Иван Терентьевич. Это лиственница Ермолаева?

- Все верно, Маврикий Вильямович.

Морри, прихвативший с собой бур для взятия тонких кернов из дерева, выпилил три фрагмента: из верхнего бревна, из среднего и из нижнего. Они с Семеном завернули каждый в чистую материю. Затем Морри отвел всех в контору, достал лабораторные приборы и в три пробирки состругал немного сердцевины из каждой пробы. В каждую пробирку он добавил воды и встряхнул.

Все его действия сопровождало общее молчание.

Взяв флакон спирта, Морис долил и его в каждую пробирку. В первой мигом образовался густой хлопьевидный осадок, похожий на туман.

- Это лиственница, - сказал он.

- Верхнее бревно?

- Совершенно верно, Иван Терентьевич. А вот это - не лиственница.

В двух других пробирках жидкость была едва мутной от небольшого количества смолы.

- Это, никак, пропитанная сосна? - оживился Власий Петрович.

- Боюсь, что вы правы, - ответил Морис. - Кажется, теперь я понимаю...

Морис вытер руки и продолжил:

- Если они не согласятся с этим аргументом, будут говорить, что дерево давно приняли, завтра я надеюсь показать им ещё более впечатляющее... Иван Терентьевич, у нас найдётся набор реактивов?

- Найдётся, Маврикий Вильямович. Один вопрос: почему вы решили попробовать дерево от Ермолаева?

Морис помолчал, и Дубов увидел в его лице что-то, что ему не понравилось.

- На то были причины, - ответил Морри.

Когда он отправлялись по домам, Дубов еще раз посмотрел на Мориса и сказал:

- Я повторю слова того купчика, уж простите. Не знаю, что вами сейчас движет, но... Не заноситесь.

Морис внимательно посмотрел на него.

- Не стройте из себя Немезиду. Не знаю, отчего, мне кажется, что вы строите. А вы... Знаете, у меня детишки ждут и просят пригласить вновь "дядю Маврикия".

Морри улыбнулся. Но глаза были грустные. И очень добрые.

- Спасибо, Иван Терентьевич, - сказал он мягко.

Глава семнадцатая. НЕМЕЗИДА

- Тебя спрашивал Овсянников, - сказала Дубову жена. - Маврикий ведь дома?

- Да. Дописал большую работу для правления и очень устал.

- Тогда поезжай к Овсянникову. Если успеешь. Он просил без Маврикия.

Взволнованный Дубов отправился к учителю.

- Хорошо, что вы пришли, - сказал Василий Никифорович, закрыв изнутри свой кабинет. - Как поживает наш Лебрен?

- Кажется, попытался стать Немезидой. В глазах блеск. Стремится вывести на чистую воду подрядчика. Я вроде остудил его пыл.

- О, тогда мои сведения придутся как раз кстати. Позволю себе прочитать вам отрывок из письма моего знакомого из Баку, с которым был дружен Маврикий...

Он просмотрел письмо и начал:

- «Милостивый государь...» Так-с. Вот: "Начну с того, что Маврикий Вильямович появился в Астрахани в начале 1899 года и так расположил к себе моего знакомого учителя иностранных языков, что не только он сам, но и кухарка его хозяйки переехали вслед за Маврикием на лето на двенадцатифутовый рейд, где, как могу судить, условия жизни далеки от нормальных. Уезжая в Баку, Маврикий оставил и ему, и кухарке значительную сумму денег, чем так его потряс, что позднее друг мой мне о сем писал... "

Он прервал чтение и посмотрел на Дубова.

- Очень убедительно, - кивнул Дубов.

- Продолжим, Иван Терентьевич. "В Баку Маврикий Вильямович очаровал нас с супругой своими скромностию и целеустремленностью..." Ваша супруга, кстати, как его характеризует?

- С сочувствием.

- Так, так-с...

Василий Никифорович внезапно подошёл к двери, прислушался, убедился, что семья вся шумит в гостиной, и продолжил читать:

- "В Баку в самом начале весны сего года имели место беспорядки, как полагают многие, инспирированные английскими агентами. В смену Маврикия на нефтеналивной причал заявилась вооруженная банда, которая хотела привлечь бригаду рабочих на свою сторону. Маврикий, по всей вероятности, действовал согласно инструкции товарищества, - стараться избежать жертв среди сотрудников и потерь имущества. Поняв, что среди рабочих на причале есть колеблющиеся, он не спеша пошел навстречу бунтовщикам. Просвистели несколько пуль, прежде чем группа жандармов появилась из-за угла, и зачинщики беспорядков бежали. Мы с супругой о сем узнали позже через других людей. Однако Маврикий в тот же вечер пришел на урок по расписанию. Его бледный вид заставил нас откармливать его, тут Марфа моя и обнаружила пулевые отверстия в шинели. Сами посудите, как на него смотрел на следующий день весь портовый наш народ... "

- Внушительно, - покачал головой Иван Терентьевич.

- "Ввиду этого случая и по достижению тех же результатов, что в Астрахани, где в смены Маврикия значимо сокращались потери и простои, а люди его уважали, к нему было привлечено внимание руководства. Искали, скажем прямо, изъяны. В это время на служебную квартиру к Маврикию у порта пришла барышня, которую уволили со скандалом из одной французской конторы за самозащиту. Почему сия барышня из немногих знакомых ей в Баку людей пошла именно к Маврикию? По причине большого к нему доверия. Она спросила у него, может ли он узнать о месте в "Бранобель". Хоть они даже не были знакомы, а только виделись без разговоров в этой французской конторе. Морис отвёл ее к нам домой, я же выяснил ее обстоятельства - была она сиротой-машинисткой - и хотел пристроить ее в женскую гимназию. Маврикий взялся ходатайствовать о ней в товариществе, хотя его самого в то время под лупой изучало правление. Барышня получила своё место. Насколько я могу судить, Маврикий отверг ее скромное внимание с бережностью, достойной истинного джентльмена... "

- Ох... - вздохнул Дубов.

- Иван Терентьевич, может, коньяку? Тяжелое чтение.

- Тяжелое и прекрасное, - кивнул Дубов. - Давайте ваш коньячок...

Они выпили понемногу, и Овсянников продолжил читать.

- "Маврикия стали брать на встречи по развитию причалов и портового хозяйства "Бранобель". Он оставил лучшие впечатления о себе у местных несговорчивых баев... "

- Интересно, какое впечатление он оставит у наших купцов.

- Ну, один из ваших поставщиков древесины, кажется, остался им доволен. Что он там за Немезидой у вас заделался?

- Завтра думает устроить показательное разоблачение Ермолаева. Химическим способом отличать лиственницу от сосны...

- Однако... Ермолаев, говорите? - сказал учитель. Он задумался. - Я начинаю разделять его кодекс чести... Ермолаев. Скажет ли вам о чем-то свежая сплетня.

- Опять сплетня...

- Увы. Ермолаев увез к себе за город даму, которая осталась тут после москвичей.

- Чернобровую красавицу? Жалко ее.

- Даму, несомненно, жалко изначально. Не тут ли причина поведения нашей Немезиды...

Дубов ушёл домой, складывая в уме содержимое письма из Баку и то, что он знал о Лебрене и обещал не раскрывать: первое изгнание, второе изгнание, семья мамы и отчима, семья отца. Теперь его изумляло не то, что Маврикий Вильямович превращался в пугающий образ возмездия, а то, что он не стал им еще раньше.

***

- Аграфена Васильевна, - сказал один из новых "оруженосцев" Аграфены, прощаясь с ней вечером, и покосился на тетушку, дремавшую для приличия на кресле в углу гостиной. - Не пора ли... Ударить?

- Подождите, - сказала барышня загадочным тоном и перевела взгляда с одного купчика на другого. - Завтра в "Бранобель" вызывают приказчиков Ермолаева. Будут задавать вопросы о давней поставке леса. Подождем, что выйдет.

- А потом, как скажете...

- С моего слова, - кивнула Аграфена.

Они ушли, а Аграфена Васильевна осталась в глубокой задумчивости.

***

В Замоскворечье в квартире на верхнем этаже Нина проснулась, услышав крик, мигом вскочила с постели и бросилась к Ане. Та сидела на кровати, тяжело дыша и держась за горло.

- Что случилось?

- Нина, приснилось что-то кошмарное... Я сама пока не пойму, что. Кажется, на меня напали во сне.

***

Морис не мог уснуть. Он устал, лёг пораньше, а потом ворочался даже за полночь.

Ему стало страшно от того, что на миг проснулась внутри. Но лишь на миг. Дубов, правда, успел увидеть это и попытался пресечь. Но Морис и сам уже понял: быть карающей дланью он не хочет. Ему претило это дело. Но подмену нужно было вывести на свет. Он постарается быть хладнокровным, решил он и наконец заснул.

Глава восемнадцатая. АНАТОМИЧЕСКИЙ ТЕАТР

Наутро Нина и Аня собрались относить перевод этнографического справочника в библиотеку, где работали "нинины" этнографы. Барышни звали их так лишь потому, что познакомилась с ними и впервые взяла домой перевод Нина. Обычно она ходила в библиотеку с подругой Лизой. За первый перевод Нина и Аня получили деньги вдвоем, в парке, от "старшего" этнографа, угрюмого, хоть и молодого человека. Он высказал им комплименты за скорость и аккуратность.

Теперь Нина позвала с собой Аню, потому что Лиза была занята, а перевод нужно было сдать до Рождества.

Барышни прошли с бокового входа в огромное здание библиотеки с высокими потолками и лепниной. В кабинете их встретила оба "нининых" этнографа: старший, которого интересовали по большей части переводы, и младший, который прежде подарил Нине сомнительную вещь - золотую цепочку с совой-подвеской. Дарил он подобные вещи многим особам. И Нина, по настоянию Якова, отца Ани, не надевала никогда этот подарок. Был в кабинете и третий молодой человек, оказалось - тоже аспирант-этнограф. Все познакомились.

Аня не хотела сюда идти. А в помещении ей сразу стало душно. Нина отдала перевод справочника - труд сестер за несколько недель. Старший этнограф передал ей деньги, и Нина стала обсуждать с ним и с "младшим", что можно перевести теперь.

Третий молодой человек, Константин Яковлевич, дружелюбно посмотрел на Аню. Аня улыбнулась и отвела взгляд в сторону большой карты Российской Империи.

- Извольте взглянуть, Анна Яковлевна, - пригласил он ее широким жестом. - Здесь отмечены места, связанные с нашими научными интересами в прошлом и в настоящее время.

Аня вдруг поймала себя на том, что ее взгляд зацепился за Рыбинск.

- Тяжело ли было переводить, Анна Яковлевна? - с сочувствием в голосе спросил аспирант.

Аня повернулась к нему нехотя. От него пахло дорогим табаком, а Аня не любила курение. Но даже не будь этого запаха, ей было бы не по себе. А самое печальное, что Константин, вероятно, заметил это чувство.

- Анна Яковлевна, - сказал он, - не считайте нас сухарями. Мы вот тоже к святкам готовимся. Позвольте...

Он выдвинул ящик стола и достал из него красивую коробку. Это были фирменные, лучшие в России абрикосы в шоколаде, от Абрикосовых. Аня нечасто такие ела.

- Прошу вас, Анна Яковлевна. К празднику.

- Что вы, неудобно...

- Возьмите, прошу вас.

Аня приняла коробку и посмотрела на него снизу вверх. Это было неловко.

- Благодарю, - сказала она как можно холодней.

Похоже, Константину показалось забавным, что она смутилась. А может, она приписала ему что-то слишком мрачное после своих ночных кошмаров.

Нину тем временем снабдили коробкой шоколадных трюфелей и новыми статьями для неспешных переводов.

- Ну что, Анечка, не такие страшные этнографы? И место не такое страшное - конечно, вдвоём.

- Наверное, - сказала Аня.

Но ни одной конфеты из этих подарков она не съела, и семья доела их без Ани.

С утра Морис вышел из квартиры пораньше и зашел в собор. На душе было тягостно. Он сожалел даже, что догадался об обмане Ермолаева. Но не будет ли его разоблачение выглядеть сведением счетов?

Морис вспомнил еще раз расклад городской торговли древесиной. Ермолаева с его недешевым деревом всегда хвалили за качество. Поймав его за руку, Морис мог запустить лавину. А кому будет выгодно сокрушение Ермолаева? Более честным подрядчикам и, покамест, Васильеву.

Господи, я не хочу мести, думал Морис в соборе.

Приближалось Рождество.

В Копаево уже ждали два приказчика Ермолаева. Морис оценил диспозицию. Вдалеке он увидел новых "соглядатаев" Аграфены. Еще дальше от города, чуть в стороне от путей, стоял неизвестный экипаж. Морис вспомнил: хорошо бы этот зоосад не превратился в "анатомический театр", где на столе может оказаться он сам.

- Позвольте, Маврикий Вильямович, - сказал первый приказчик. - Лес принят два месяца назад. К чему теперь эти странные подозрения?

- Если это недоразумение, господа, давайте проясним его скорее, с разрешения Ивана Терентьевича.

Дубов кивнул. Морис выбрал три бревна с угрюмого одобрения ермолаевских приказчиков и вместе с Власием извлек из них три керна. Одно из верхних бревен, одно из середины штабеля, одно - снизу.

- Теперь извольте пройти в контору, - сказал Морис.

Здесь он подготовил пробирки и, когда дерево немного согрелось, показал ту же реакцию, что накануне.

- В верхнем ряду действительно лиственница. Убедитесь, господа. А вот два других - это другое дерево.

- Маврикий Вильямович, но это какое-то совпадение! Ну, такой подмёрзший лес попался и не показывает, что он лиственница, - развёл руками второй приказчик.

Морис все еще читал в их словах лёгкую усмешку.

- Вы точно хотите, чтобы мы продолжили искать лиственницу? - сказал он даже грустно.

Интересно, пришло на ум Дубову, а что там думают и чего ждут люди в экипаже и те, двое, от Аграфены? Он тоже их заметил.

- Маврикий Вильямович, ну, давайте представим, что это... Случайность. Красивая реакция не удалась... Но первый образец показывает, что это лиственница, - сказал второй приказчик с наглой уверенностью.

- Мне не хотелось бы продолжать, - честно сказал Морис.

В конторе были человек десять от товарищества. Эта история явно разойдется.

Керны совсем согрелись, и Морис смочил каждый разбавленной соляной кислотой. Затем он достал из ящика с реактивами пузырек с белым порошком. Он не спеша добавил его на первый керн. Почти ничего не изменилось, вялая химическая реакция покрыла поверхность древесины пенкой.

- Это лиственница, господа, убедитесь.

Морис невозмутимо посыпал два других образца тем же порошком. Это был роданид калия. Из глубины помещения раздался шепот и даже вскрик. Древесина пошла пятнами, как будто из нее сочилась кровь.

- Это дерево пропитано соединениями железа, господа. Мне очень жаль, но эта лиственница поддельная. Хотя бревна очень красивые.

- Маврикий Вильямович, это... Иван Терентьевич, здесь какое-то недоразумение! - почти взвизгнул первый приказчик.

Ермолаевские приказчики осаждали вдвоем Дубова. Они пытались вести себя, словно Мориса не было, но это его не волновало.

Морри представил себе, что слух расходится по городу. Как будто в прозрачную жидкость добавляют небольшую каплю, и она не исчезает, а превращается в яркие разводы, заполняющие наконец весь сосуд. Теперь этот сосуд виден ему насквозь, казалось Морри. Но это не вызывало радости.

- Я о таком читал, Маврикий Вильямович. Но чтобы так ярко! Я сам обомлел, - с улыбкой сказал Власий Петрович.

- Возмещение стоимости, - настаивал Дубов. - Всей партии, господа. Мы же не будем проверять каждый ствол.

Морис вышел на улицу и пошел в сторону от города. В спину ему издали смотрели новые аграфенины оруженосцы.

Он повернулся к реке, прикусил губы и ушел в свои мысли. Тяжелая тоска внутри заставила его почти забыть, зачем он здесь. Четверть часа, подумал Морри, и я вернусь. И узнаю, чем дело кончилось.

- Маврикий Вильямович, - услышал он негромкий женский голос. - Должно быть, тяжело быть слепым орудием провидения?..

Морис спешно обернулся. Это была незнакомка из компании у гостиницы. Морис приподнял картуз и поклонился.

- Маврикий Вильямович Лебрен, к вашим услугам, сударыня. Чем могу быть полезен?

Лицо ее было предельно серьезным. Морис догадался, что это ее экипаж стоял вдали.

- А чем вы мне сейчас можете быть полезны? - засмеялась она с тем же едва заметным отчаянием в глазах. - Я же не смогу вас заставить отозвать эти претензии к древесине.

- Сожалею, нет, сударыня, - грустно улыбнулся Морри.

- Скажите, Маврикий Вильямович... А претензии у вас только к дереву?

- Я действую в интересах товарищества, сударыня. От качества дерева зависит безопасность людей.

- Вы в самом деле считаете, будто вас волнует безопасность людей? - Морри понял, что она смотрит на него с жалостью. - Осторожно играйте в эти игры, Маврикий Вильямович. Пока вы стоите здесь, ваша репутация падает. Как песок в часах.

- Часы можно перевернуть, сударыня.

- Вы сейчас уйдете потому, что испугались. Вы такой же трус, как и все, - отрезала она, развернулась и ушла.

Морис пошел туда, где уже на улице продолжались препирательства приказчиков Ермолаева с Дубовым. Теперь Дубов с Коротаевым настаивали на своих условиях возврата леса.

Морис понял, что в сосуд с красным раствором после его разоблачения попал еще один реактив, и может случиться взрыв. Это был катализатор. А процесс уже пошел: соглядатаи Аграфены Васильевны потянулись вдоль насыпи к городу.

Когда приказчиков наконец проводили, Морис схватил Дубова под руку и вывел из конторы.

- Маврикий Вильямович, что с вами?

- Пойдемте, Иван Терентьевич.

Лицо, как будто Лебрен вышел из смертной тени, подумал Дубов почти с суеверным ужасом.

- Только что со мной беседовала на насыпи одна особа.

- Кто же это была, Маврикий Вильямович?

- К сожалению, я не знаю ее имени.

- Давайте без обиняков, Маврикий. Кто это был?

- Кажется, это была свидетельница...

- Ну хоть опишите, Маврикий!

- Дама с темными бровями, овальным лицо, высокого роста, в черной шубе, отделанной каракулем.

- И где вас угораздило ее встретить?! Вы когда-нибудь перестанете шататься по окрестностям?.. Ладно, простите, Маврикий Вильямович. Кто вас видел?

- Молодые люди вдали. Кажется, знакомые Аграфены Васильевны. И еще кто-то был из товарищества. А может, и не только.

Морис внезапно вспомнил давние слова Овсянникова: "эта страна научит вас смирению".

- Так, Маврикий Вильямович. И что же нам с вами делать?

- Откровенно говоря, Иван Терентьевич, не знаю.

- Вы, конечно, не скажете, о чем вы говорили. Ну что-то там о претензиях. Она пыталась на вас давить?

- Нет. Я сказал, что действую от имени товарищества. Для безопасности людей.

- И то хорошо, Маврикий Вильямович. Чего вы такой бледный-то? Так. Так. Боитесь слухов? Не отвечайте, я знаю. Будут вам слухи, можете быть уверены. Но вы против них не один. Меня другое беспокоит. Падение Ермолаева - если оно последует - приведет к выгоде для...

- Васильева.

- Все верно. Будьте готовы принимать благодарности, Маврикий Вильямович.