Нефритовая цикада

Глава 1. Дедушка Ли

Солнце, еще по-утреннему ласковое, просачивалось сквозь резные листья белой акации, рисуя на утоптанной земле дрожащий узор. Это дерево росло на краю обители Шелковой Поступи уже девяносто лет, и его корни держали скалу крепче любого фундамента.

Линь Мин стояла под сенью акации, расправив руки. Две длинные полосы бледно-кремового шелка, утяжеленные по концам крошечными грузиками из белого нефрита, змеями лежали у ее ног. Глаза девушки были закрыты. Она слушала.

Утренний туман еще не до конца рассеялся, цепляясь за ветви деревьев, за каменные фонари вдоль дорожек и перила мостиков. В этом тумане звуки были приглушенными, но особенно чистыми, как звук колокольчика под водой. Мин слышала, как на соседнем дворе звякнуло ведро. Слышала, как где-то далеко, у подножия горы, перекликаются дровосеки. Слышала даже, как паук плетет паутину между ветвями акации, его крошечные лапки перебирают невидимые нити с тихим шорохом.

И еще она чувствовала то, чего еще не случилось.

Голос дедушки Ли донесся от каменной скамьи, где тот сидел, по обыкновению поджав одну ногу и прихлебывая из глиняной чашки воду.

— Мин, что есть бесшумная поступь?

— Это отсутствие звука, учитель.

— Бесшумная поступь — это не просто отсутствие звука. — Старейшина не повышал голоса. — Это движение сквозь внимание. Если ты не звучишь для ушей врага, это значит, что ты уже звучишь для его страха. Страх слышит то, чего нет. Вот почему наша техника называется Шелковой. Шелк не звенит, но он душит.

Мин вдохнула. Ленты взметнулись.

Она начала с низкого разворота, во время которого левая лента описывает дугу вокруг тела, а правая, будто живая, уходит вперед, ощупывая пространство. Подошвы мягких матерчатых туфель скользили по утрамбованному песку. Ни шороха. Только тихий свист рассекаемого воздуха.

Шелк — материал коварный. Он кажется мягким и безобидным, но в умелых руках становится опаснее стали. Лента может обвить запястье противника, вырвать оружие, захлестнуть горло. Она может отвлечь, создать иллюзию или скрыть истинное движение. И она не гремит, не лязгает, не выдает намерений. Ее главная сила в молчании.

Мин перешла к резкому броску вперед, когда обе ленты одновременно выстреливают в воображаемого противника, а тело уходит в сторону, уклоняясь от возможной контратаки. Песок под ногами даже не скрипнул. Только капли росы с листьев акации сорвались и полетели вниз, потревоженные движением воздуха.

— Сконцентрируйся, ты забываешь о главном, — проговорил дедушка Ли. — Выдох…

Она знала, что он скажет дальше. Знала не потому, что сто раз слышала это наставление. Она просто чувствовала, как невидимые слова уже висят в воздухе. Они были похожи на нити, протянутые в будущее, и она их могла коснуться.

И прежде чем старейшина открыл рот, Мин закончила фразу за него:

— …должен быть длиннее вдоха, иначе дыхание рвется.

Дедушка Ли замер с чашкой на полпути к губам. Его морщинистое лицо, обыкновенно веселое, на мгновение превратилось в маску глубокой, почти печальной задумчивости. Он поставил чашку на камень, и этот звон прозвучал, как точка в конце долгой фразы.

Старейшине Ли было семьдесят лет, но выглядел он на шестьдесят с небольшим. Высокий, худощавый, с длинной седой бородой, заплетенной в тонкую косицу, перехваченную нефритовым кольцом, он двигался с грацией юноши и обладал силой, которой могли бы позавидовать воины вдвое его моложе. Ученики за глаза называли его «Ли-шифу», уважительно и боязливо, но сам он предпочитал, чтобы его звали просто дедушка. Он говорил, что титулы утяжеляют поступь, а воин должен быть легким, как шелк на ветру.

— Я просто чувствую то, что еще не случилось, — сказала она, не открывая глаз. — Как будто трогаю воздух перед собой и знаю, что сейчас в него влетит птица.

Мин опустила ленты. В свои восемнадцать лет — вернее, почти восемнадцать, до дня рождения оставался всего один день — она уже переросла многих учеников, которые занимались вдвое дольше. Ее движения были безупречны, дыхание — ровным, а взгляд — острым. Но сегодня старейшина смотрел на нее иначе. Не как на ученицу, которая хорошо выполнила упражнение. Как на наследницу, в которой просыпается сила, и это одновременно его радовало и пугало.

— Чувствуешь, — повторил он задумчиво. — Не видишь. Не слышишь. Чувствуешь?

— Да. Это трудно объяснить.

— А ты попробуй.

Мин наконец открыла глаза и посмотрела на старейшину. Его лицо было спокойным, но в глубине зрачков мерцало что-то похожее на тревогу.

— Когда я стою вот так, с закрытыми глазами, — начала она, — я все равно знаю, что происходит вокруг. Не потому, что слышу или вижу. Просто… это как прикосновение. Как будто воздух касается моей кожи и рассказывает мне о том, что будет. Только это не воздух. Это что-то другое.

Дедушка Ли медленно кивнул.

— Садись, — сказал он, указывая на камень рядом со скамьей. — Пришло время кое-что тебе объяснить.

Мин послушно опустилась на камень, сложив ленты на коленях. Утреннее солнце уже поднялось выше, и туман почти рассеялся.

— Ты когда-нибудь задумывалась о том, как мы воспринимаем мир? — спросил старейшина, глядя на горы вдалеке. — У нас есть пять чувств. Но все они устроены по-разному. Возьми осязание. Когда ты касаешься камня, ты чувствуешь его прямо сейчас. Между твоей кожей и камнем нет расстояния. Осязание — это всегда настоящее. Понимаешь?

— Понимаю.

— Теперь возьми зрение. Ты смотришь на гору и думаешь, что видишь ее. Но на самом деле ты видишь свет, который отразился от горы и долетел до твоих глаз. Свету нужно время, чтобы пройти это расстояние. Пусть ничтожное, но время. Ты всегда видишь прошлое. То же самое со слухом. Звук еще медленнее света. Когда ты слышишь мой голос, ты слышишь слова, которые я уже произнес. Они долетели до твоих ушей через воздух, и на это ушли мгновения. Зрение и слух — это прошлое. Всегда прошлое.

Мин нахмурилась. Она никогда не думала об этом в таком ключе, но сейчас, когда дедушка произнес эти слова, они показались ей странно правильными.

— А запах и вкус? — спросила она.

— Они ближе к осязанию. Это тоже настоящее. Но твой дар, Мин… — он повернулся к ней. — Твой дар — это нечто иное. Это чувство, для которого у людей нет названия. Ты ощущаешь будущее так же, как мы ощущаем запах цветка или тепло солнца на коже. Оно касается тебя. Ты не видишь его глазами и не слышишь ушами. Ты чувствуешь его как дуновение ветра из еще не открытой двери. Ты еще не вошла в дом, но уже знаешь, что внутри тепло.

Мин молчала. Она вспоминала все те моменты, когда ее дар давал о себе знать. И правда — это никогда не было похоже на зрение. Она не видела картин перед глазами, как в легендах о провидцах. Она просто знала. Так же, как знала, что вода мокрая, а огонь горячий. Знание приходило само, без усилий, и так же легко исчезало.

— Моя мама обладала этим даром? — тихо спросила она.

— Да, твоя мама… — дедушка запнулся, и на его скулах заходили желваки. — Цысинь слышала ложь, как другие слышат крик. Ей не нужно было видеть человека, чтобы понять, что он обманывает. Она тоже чувствовала будущее, но по-своему. А ты… ты чувствуешь само время, которое еще не наступило.

Он замолчал, и молчание это было тяжелым, как камень, брошенный в воду.

Дедушка Ли, заметив ее смятение, отставил чашку и заговорил мягко, как дед, рассказывающий внучке историю ее семьи. Он повел рукой, обводя пространство вокруг, и Мин невольно проследила за его жестом. Туман уже почти рассеялся, открывая взгляду знакомый с детства пейзаж.

Долина лежала меж трех горных отрогов, точно драгоценная жемчужина в каменной ладони. С севера ее защищал хребет Спящего Дракона, чьи пики даже летом носили шапки снега. С востока подступали лесистые склоны, где водились пятнистые олени и по ночам пели пестрые птицы. С запада текла река Серебряная Нить — узкая, но быстрая, она прорезала скалы тысячелетиями и теперь поила долину чистейшей водой. А с юга, где горы расступались, открывая проход во внешний мир, стояли старые каменные ворота. Никто не помнил, когда их возвели. Говорили, что они стояли здесь еще до того, как первый из рода Шелковой Поступи пришел в эти земли.

Клан Шелковой Поступи не принадлежал к числу тех великих школ, что веками сотрясают мир боевых искусств громкими именами и кровавыми междоусобицами. Он не искал власти над землями, не вмешивался в распри императорских наместников и не выставлял своих воинов на большие турниры в столице. И все же в мире Цзянху о нем говорили шепотом — не из страха, а из уважения, смешанного с суеверным трепетом.

Основание клана теряется в глубине веков. Легенда гласит, что первая носительница фамилии Линь была слепой от рождения девушкой по имени Чань, жившей во времена Сражающихся царств. Лишенная зрения, она развила в себе иное чувство — способность ощущать намерения живых существ раньше, чем те обратят их в движение. Она говорила, что слышит «звук шагов, которые еще не ступили на землю». Гонители называли ее ведьмой, а последователи — праматерью Пути.

Спасаясь от преследований, Линь Чань ушла высоко в горы и основала убежище в долине, где туманы скрывали тропы от посторонних глаз. Здесь она начала обучать первых учеников технике, которую назвала «Шелковой Поступью» — искусству двигаться бесшумно, не оставляя следов ни на земле, ни в сознании врага. Символом избрали след босой ноги без пятки: напоминание о том, что воин клана ступает не всей стопой, а лишь касается мира, не тревожа его.

Со временем клан выработал свой уклад, далекий от монастырской строгости, но пронизанный внутренней дисциплиной. Члены клана жили общиной, почитали старших, называя их «дедушка» и «бабушка» вне зависимости от кровного родства, и передавали знание устно — от учителя к ученику. Отличительным оружием клана стали шелковые ленты: простые на вид, но смертоносные в руках мастера. Говорили, что опытный воин Шелковой Поступи способен задушить человека так тихо, что даже собственная тень жертвы не успеет шелохнуться.

Эмблема клана была столь же проста, сколь и глубока. Вертикальный вытянутый ромб — отпечаток босой ноги, символ бесшумного шага. Внутри ромба извивалась шелковая лента, линии которой складывались в иероглиф «поступь». Лента была цвета запекшейся крови на фоне слоновой кости, а на поясе члены клана носили ее миниатюрное изображение, вышитое серебряной нитью.

Главной тайной клана был наследственный дар. Он же был его главной уязвимостью. Не все потомки династии Линь обладали им, но время от времени в роду рождались женщины с обостренным чувством будущего. Клан берег этих женщин пуще зеницы ока, понимая, что именно в них заключена сила рода. Но именно из-за них же на клан обрушилась беда, изменившая все.

Дедушка Ли замолчал. Мин сидела, не шевелясь, и в ее груди росло странное чувство, будто она стояла на пороге огромного темного зала, в который ей только предстояло войти. Она знала эту историю с детства, но сейчас она воспринимала ее не как легенду. Это была ее кровь и судьба.

— Береги это, — сказал он наконец. — И бойся этого.

Мин подняла на него глаза. В них, темных и глубоких, отражались крона акации и далекие, затянутые дымкой вершины.

— Почему я должна бояться?

— Потому что твоя сила еще нестабильна, — ответил старейшина. — Как молодое дерево, которое пускает корни вширь, но еще не научилось держаться за землю. Иногда ты будешь чувствовать ясно. Иногда — нет. Иногда твои ощущения будут ложными. И это опаснее, чем не чувствовать вовсе.

— Ложными? — она нахмурилась. — Как ощущение будущего может быть ложным?

— Ты чувствуешь не то, что будет, а то, что может быть. Будущее — это не одна дорога. Это сотни и тысячи тропинок, которые расходятся каждый миг. Твой дар показывает тебе самую вероятную из них. Но иногда он ошибается. Иногда ты сама принимаешь желаемое за действительное. Твоя самоуверенность и гордость могут заглушить истинное чувство. И тогда…

— И тогда я подставляюсь под удар, которого не ждала, — закончила она.

Дедушка Ли кивнул.

— Именно. Поэтому я хочу тебя предостеречь. Не полагайся на дар полностью. Доверяй глазам и ушам. Дар — это подсказка, а не ответ. Он может спасти тебя, а может и погубить.

Мин опустила взгляд. Ей вспомнились слова, которые дедушка сказал несколько минут назад. Мама тоже обладала даром, но помог ли он ей десять лет назад? Сколько бы Мин ни спрашивала, дедушка никогда не рассказывал подробностей, только сухие факты: ночь, нападение, пожар…

— Дедушка, — тихо сказала она, — расскажи мне о той ночи.

Старейшина вздохнул. Он смотрел не на нее, а куда-то вдаль, на вершины гор, уже освободившиеся от утреннего тумана. Ветер шевелил его седую бороду, и на мгновение он показался Мин очень старым. Некогда бодрый мастер, старейшина клана, которого знали и уважали все в долине, выглядел уставшим человеком, который слишком много помнит и слишком мало может забыть.

— Я расскажу тебе все, Мин, — сказал он. — Но не сегодня. Клан готовит для тебя праздник в честь твоего восемнадцатилетия, завтра будет грандиозный турнир. Ты должна сосредоточиться на нем. А после…

— После?

— После я расскажу тебе то, что ты должна знать. — Он повернулся к ней и вдруг улыбнулся так тепло, как улыбался только ей. — А теперь хватит на сегодня. Иди умойся и позавтракай. И найди этого обжору Фана. Он, наверное, уже третью миску риса умял, пока ты тут с ветряными мельницами сражалась.

Мин улыбнулась в ответ, хотя тревога никуда не ушла. Она затаилась где-то глубоко внутри, как тлеющий уголек под слоем пепла.

— Ты ведь знаешь, что я хочу участвовать в турнире? — спросила она, поднимаясь с камня.

— Знаю. Но турнир только для парней. По правилам участниками могут быть молодые воины клана, предъявившие ученический жетон.

— Это несправедливо.

— Жизнь вообще несправедлива, — старейшина поднял чашку и сделал глоток воды. — А теперь иди. Мне нужно подготовиться к тренировке с младшими учениками. Если я опоздаю, они разнесут тренировочный двор быстрее, чем стадо диких кабанов.

Мин поклонилась и пошла по дорожке, ведущей к жилым домам долины. Она уже знала, что нужно делать.

* * *

Мин нашла Лин Фана именно там, где и ожидала — на кухне.

Точнее, на ступеньках, ведущих к кухне, где он сидел, скрестив ноги, и уплетал рисовую кашу с таким усердием, будто не ел неделю. Рядом стояла уже пустая миска, а в руках у него была вторая, и судя по тому, как быстро исчезало ее содержимое, третья не заставила бы себя долго ждать.

— Доброе утро, — сказала Мин, присаживаясь рядом.

— М-м-м, — промычал Фан с набитым ртом.

Он был на два года старше нее, но иногда вел себя как младший брат, за которым нужен глаз да глаз. Широкоплечий, коренастый, с вечно взъерошенными волосами и добродушной улыбкой, он совершенно не походил на воина, пока не брал в руки оружие. Вот тогда становилось ясно, что дедушка Ли обучал его не зря.

Они выросли вместе. Он появился в доме старейшины, когда ему было десять, сразу после той самой ночной атаки, которая унесла жизни его родителей. Дедушка Ли взял сироту к себе, и с тех пор они были неразлучны. Фан стал ей названым братом, хотя сам, кажется, уже давно испытывал к ней чувства, выходящие за рамки братских. Мин это понимала, но никогда не подавала виду.

— Ты бы хоть прожевал сначала, — заметила она, глядя, как он пытается одновременно есть, дышать и улыбаться.

— Не могу, — проглотив наконец кашу, выдохнул Фан. — Тетушка Чжан сказала, что сегодня будут сладкие булочки с пастой из красных бобов. А мне еще на тренировку. Если опоздаю, дедушка Ли заставит меня бегать вокруг долины до заката.

— Ты и так бегаешь быстрее всех.

— Это не значит, что мне это нравится.

Мин рассмеялась. С Фаном было легко. Он не задавал сложных вопросов, не заглядывал в душу и не пытался ее изменить. Он просто был рядом — и этого было достаточно.

— Ты тренировалась сегодня? — спросил он, отставляя пустую миску. — Я слышал, дедушка Ли опять тебя гонял.

— Немного.

— Немного? Я проснулся от свиста твоих лент. Думал, ураган начался.

— Это был ветер.

— Ага, конечно. Ветер по имени Мин. Слыхал о таком. Он дует только на тренировочном дворе и только тогда, когда ты там.

Она легонько толкнула его плечом, и он сделал вид, что чуть не упал со ступеньки, чтобы увидеть ее улыбку.

— Ты будешь участвовать в турнире? — спросила Мин, когда он снова устроился на ступеньке.

— Конечно. Все парни будут участвовать. Это же главное событие года. Турнир в честь твоего совершеннолетия. — Он посмотрел на нее с искренним воодушевлением. — Я хочу победить. Для тебя.

— Для меня?

— Ну да. Чтобы сделать тебе подарок.

— Твой подарок — это победа в турнире?

— Не просто победа. Я докажу, что достоин… — он осекся и уткнулся в миску, делая вид, что выискивает там остатки каши.

— Достоин чего? — прищурилась Мин.

— Ничего. Забудь.

Она не стала настаивать. Она знала, что он хотел сказать. И знала, что не готова это услышать.

— А если я тоже буду участвовать? — спросила она вместо этого.

Фан поднял голову и уставился на нее.

— Ты? Но турнир только для парней.

— Правила можно… обойти.

— Обойти? — он нахмурился. — Это каким образом?

— Дедушка сказал, что каждый участник должен предъявить ученический жетон.

— Но там будет много своих, тебя кто-нибудь узнает.

— А если я буду не я?

Фан помолчал, переваривая услышанное. Потом до него дошло, и он вытаращил глаза.

— Ты хочешь переодеться парнем? Мин, это безумие.

— Почему? У меня есть время найти мужскую одежду. Волосы можно спрятать под шапку. Голос… ну, я буду молчать.

— А драться ты как будешь? Ты дерешься как девчонка.

— Вообще-то, — Мин выпрямилась, — я дерусь как воин Шелковой Поступи. И дедушка Ли говорил, что в моих движениях нет ничего женского. Только техника.

Фан открыл рот, чтобы возразить, но не нашел аргументов.

— И потом, — продолжила она, — кто из молодых воинов знает мои движения? Только ты. Потому что мы тренировались вместе. Если я буду драться лентами, тогда меня, конечно, узнают. Но если я возьму меч…

— Ты хочешь драться мечом? — Фан чуть не поперхнулся. — Ты же не владеешь мечом.

— Я немного тренировалась с деревянным мечом. Этого достаточно, чтобы продержаться против младших учеников.

— Но против старших…

— Я не собираюсь побеждать всех, — перебила она. — Я просто хочу поучаствовать. Понимаешь? Это мой день рождения. Мой праздник. Я не хочу сидеть и смотреть, как другие веселятся. Это несправедливо.

— Ты сумасшедшая, — сказал он наконец. — Но я тебе помогу.

— Правда?

— Да. Я достану тебе жетон и помогу тебе с одеждой. Но обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Если ты встретишься со мной в поединке — ты не будешь сдерживаться. Потому что я не буду.

Мин улыбнулась. Это было именно то, что она хотела услышать.

— Договорились.

* * *

Ближе к вечеру Мин сидела на каменной скамье под акацией. Солнце уже клонилось к закату, и горы на западе окрасились в розовый и золотой. Она смотрела вдаль и пыталась раздуть угольки детских воспоминаний. Отца она почти не помнила. Лишь большие и мозолистые руки, лишь низкий, спокойный голос, рассказывающий сказки о древних героях и летающих мечах.

Мать она помнила лучше. Линь Цысинь была красива той особой, хрупкой красотой, которая свойственна женщинам их рода. Тонкие черты, темные глаза, длинные черные волосы, которые она заплетала в сложную прическу. Она никогда не носила оружия, по крайней мере, Мин не видела. Но дедушка говорил, что Цысинь владела техниками не хуже его самого. И еще она носила на шее нефритовую цикаду. Мин помнила, как камень светился в темноте мягким зеленым светом, и этот свет успокаивал ее, когда она не могла уснуть. Теперь ни цикады, ни матери у нее не было. Только старые воспоминания и вопросы, которые мучили ее много лет: кто и зачем напал той роковой ночью?

— Мин?

Она обернулась. По дорожке к ней шел Фан, и в руках у него был сверток из грубой серой ткани.

— Вот, — сказал он, останавливаясь перед ней. — Я принес одежду.

Мин развернула сверток. Внутри лежала старая ученическая одежда Фана, из которой он давно вырос: свободные штаны, куртка с завязками на груди, матерчатые туфли. Ничего особенного, но именно это и было нужно. В такой одежде она ничем не будет отличаться от других молодых воинов клана.

— Спасибо, — сказала она, прижимая сверток к груди.

— Это не все. — Фан порылся за пазухой и вытащил маленький деревянный предмет. — Держи. Это мой жетон.

— Но он нужен тебе самому, — возразила Мин.

— Себе я взял у Чжао Нина. Он все равно не участвует из-за травмы. А ты возьми мой. Так будет правильно.

Мин покачала головой, но спорить не стала. Она взяла жетон и повесила на шею. Дерево впитало тепло от тела Фана.

— Ты готова к турниру? — спросил Фан, садясь рядом с ней на скамью.

— Готова.

— Не волнуешься?

— Нет. — Она посмотрела на закат. — Я ждала этого слишком долго.

Фан ничего не сказал. Он просто сидел рядом, и его присутствие было привычным и успокаивающим, как шум реки вдалеке.

Они сидели на скамье до тех пор, пока солнце не скрылось за горами и первые звезды не зажглись на темнеющем небе. Где-то в домах зажглись огни и запахло вечерней едой. Долина Сладких Туманов готовилась ко сну.

— Спасибо за помощь, – Мин поднялась со скамьи. – Для меня это очень важно.

— Я знаю, — улыбнулся Фан.

— Увидимся завтра на турнире.

Фан кивнул, хотя в его глазах мелькнула тревога.

— Будь осторожна, — сказал он.

— Я всегда осторожна.

Она повернулась и пошла к дому, прижимая к груди сверток с одеждой и ощущая на шее тяжесть чужого жетона. Сегодня она должна отдохнуть и набраться сил для предстоящего турнира. А завтра она докажет дедушке, что она не просто внучка старейшины, она — воин. И она достойна знать правду.

* * *

Вечер опустился на долину, и дедушка Ли, отпустив учеников и закончив дневные дела, удалился в свои покои. Он жил в маленькой комнате в восточном крыле главного дома, где не было ничего, кроме циновки, низкого столика и старого сандалового сундука. Здесь он всегда оставался один, и даже Мин, которую он любил больше жизни, не смела тревожить его в эти часы.

Он опустился на колени перед сундуком, провел ладонью по резной крышке, и его пальцы, помнившие каждый завиток, вырезанный еще рукой его жены, скользнули по дереву, прежде чем он откинул крышку. Внутри, среди старых свитков и выцветших лент, лежал маленький шелковый мешочек. Старейшина извлек его бережно, как берут в руки спящего птенца, и развязал тесемки. На ладонь выскользнула нефритовая цикада. Она была невелика, чуть больше грецкого ореха, но работа поражала тонкостью. Крылья насекомого, полупрозрачные, с прожилками, вырезанными так искусно, что, казалось, могли затрепетать от дуновения, были чуть приподняты, будто цикада вот-вот запоет. Глаза ее, крошечные, как зернышки черного кунжута, тускло мерцали в свете масляной лампы. Нефрит был холодным, но стоило старейшине сжать фигурку в кулаке, как камень начинал нагреваться, словно отвечая на тепло живого тела.

Дедушка Ли закрыл глаза, и комната вокруг исчезла. Вместо нее возникла другая — из прошлого, залитая солнечным светом и пропахшая свежезаваренным жасминовым чаем. Цысинь, еще совсем юная, сидела на пороге и смеялась, а цикада на ее груди покачивалась в такт смеху, ловя солнечные лучи. Она только что окончила тренировку, и ее шелковые ленты, пыльные и мокрые от пота, лежали у ног. «Отец, я сегодня слышала, как служанка солгала, будто разбила чашку кошка. А на самом деле она сама ее уронила. Я это не видела, но я это знаю… Я чувствую», — говорила она и смеялась, потому что ее дар тогда еще казался ей забавной игрушкой.

Он помнил ее руки — такие же, как у Мин, тонкие, но сильные. Помнил, как она впервые надела алые ленты в день своего совершеннолетия и сказала: «Отец, я никогда не покину долину. Здесь мой дом».

И помнил ту ночь, когда небо над долиной окрасилось багровым.

Он не плакал. Он разучился плакать в тот день, когда, разгребая пепелище, понял, что тела дочери нет. Он послал на ее поиски лучших воинов, но никто не вернулся. Он искал ее сам, но след обрывался, словно Цысинь растворилась в тумане. Десять лет он жил с этой незаживающей раной, и только цикада, которую он нашел среди вещей дочери, была единственным, что у него осталось. Словно она ждала его, чтобы передать что-то важное.

— Цысинь, — прошептал он, и голос его прозвучал глухо, как удар камня о дно колодца. — Твоя дочь выросла. У нее твой дар. Твой характер. И твои глаза.

Он разжал ладонь и посмотрел на цикаду. В свете лампы ему показалось, что камень на мгновение вспыхнул мягким зеленым светом, который когда-то успокаивал маленькую Мин, когда та не могла уснуть. Или, может быть, это просто пламя дрогнуло. Старейшина вздохнул и бережно убрал фигурку обратно в мешочек, завязал его и спрятал за пазуху, ближе к сердцу. Он поднялся, поправил выцветшую ленту на поясе, которую когда-то вышила для него жена, и погасил лампу.

Завтра Мин исполнится восемнадцать, и он расскажет ей все, что знал и о чем молчал десять лет. За окном, в черном бархате ночи, тихо запела настоящая цикада. Ее песня была долгой, как память, и печальной, как прощание.

Глава 2. Турнир

Утро дня турнира выдалось ясным и звонким, словно сама природа решила нарядиться в праздничные одежды. Ветра почти не было, лишь легкое дуновение изредка пробегало по кронам деревьев, донося запах свежесрезанного бамбука и влажной после ночной росы земли. С раннего утра вся долина гудела, точно улей: слуги таскали корзины с овощами и рисом, повара колдовали над котлами, ученики подметали дворы и развешивали красные фонари, а старейшины в праздничных одеждах собирались у главного павильона, обсуждая предстоящие поединки. Турнир в честь совершеннолетия внучки старейшины клана был событием, которого ждали весь год, и теперь долина дышала радостным, почти осязаемым возбуждением.

Мин стояла у окна своей маленькой комнаты и смотрела на все это оживление с улыбкой, в которой, впрочем, таилась тень тревоги. Она плохо спала. Мысли о предстоящем турнире не давали покоя. Но сейчас, глядя на знакомые с детства дома, на каменные мостики, на развевающиеся по ветру флаги с эмблемой клана, она чувствовала странное умиротворение.

На низком столике возле циновки лежал аккуратно сложенный сверток с одеждой, который накануне принес Фан. Мин коснулась грубой серой ткани кончиками пальцев, и по телу пробежала легкая дрожь. Эта одежда когда-то принадлежала ему. Она помнила, как Фан носил ее еще подростком, но уже крепким и сильным. Ткань пахла им. Рисовой мукой, железом от мечей и чем-то еще, теплым и живым, чему Мин не могла подобрать названия. И от этого запаха ее сердце начинало биться быстрее.

Она прижала куртку к лицу и на мгновение закрыла глаза. Перед мысленным взором возникла добродушная улыбка Фана, его вечно взъерошенные волосы, то, как он краснел и отводил взгляд. Она давно знала о его чувствах. И где-то глубоко внутри, в том уголке сердца, который она редко кому показывала, она понимала, что он ей тоже дорог. Вспомнилось, как вчера вечером он отдал ей свой жетон, а себе взял чужой — чтобы она могла участвовать. Ты сумасшедшая, но я тебе помогу, — сказал он тогда. Он знал, на что шел. Знал, что она выйдет на помост. И все равно помог.

Я выйду в финал и встречусь с ним. Он будет ждать меня, и я одержу верх, — подумала она, натягивая свободные штаны и завязывая тесемки куртки.

Эта мысль вызвала у нее самоуверенную, почти дерзкую улыбку. Она представила, как Фан стоит на помосте, уставший после нескольких побед, и как она легко уходит от его ударов — ведь она знает его стиль, они тренировались вместе сотни раз. Она видела в своем воображении, как его оружие описывает широкую дугу, а она, словно танцуя, уклоняется, а затем контратакует, заставляя его потерять равновесие. Она представляла, как он смотрит на нее с изумлением, и как его оружие падает на помост. Это будет красиво.

Но в глубине души, под слоем гордости и азарта, таился холодный, липкий страх. Дедушка предупреждал ее, что дар может лгать, особенно когда она слишком уверена в себе. Она помнила его слова, но сейчас, в это солнечное утро, они казались далекими и почти нереальными. Что может пойти не так? Она хорошо знала Фана и его движения. Она точно победит.

Мин перетянула грудь и надела куртку. Одежда оказалась чуть великовата в плечах, но это было только на руку — скрывала очертания фигуры. Она туго затянула пояс, чтобы ткань не болталась, и критически оглядела себя в маленьком бронзовом зеркале, висевшем на стене. Из отражения на нее смотрел худощавый юноша с тонкими чертами лица и большими темными глазами. Слишком красивый для парня, пожалуй. Но если добавить шляпу и не улыбаться...

Она надела старый доули, коническую шляпу из бамбука и листьев, и опустила поля, спрятав лицо и волосы. Повесила ученический жетон на шею, от которого исходил слабый запах близкого человека. Последним штрихом стал ученический меч в простых кожаных ножнах. Она взяла его из оружейной накануне, выбрав самый неприметный, без гравировок и украшений. Теперь она была готова.

Турнирная площадка располагалась на главном дворе долины — широком пространстве, с трех сторон окруженном каменными постройками, а с четвертой — открывавшемся видом на горы. В центре возвышался деревянный помост три на три чжана[1], сбитый из толстых досок и устланный плотной тканью, чтобы бойцы не скользили. По краям помоста стояли каменные фонари, еще не зажженные, и развевались флаги с эмблемой клана. Вдоль помоста тянулись ряды скамей для зрителей. Ближе всех сидели старейшины и почетные гости, за ними — старшие ученики, а позади уже толпился простой люд долины: ремесленники, крестьяне, слуги, все в праздничной одежде, с детьми на плечах. На возвышении, в кресле с резными подлокотниками, восседал дедушка Ли.

Когда Мин подошла к месту регистрации, там уже толпилось не меньше десятка молодых парней от шестнадцати до двадцати с небольшим лет, все в ученических одеждах, кто с мечом, кто с копьем, кто с цепом. Они оживленно переговаривались, разминались и смеялись. Мин почувствовала, как сердце забилось быстрее, и на мгновение замедлила шаг. Но тут же одернула себя. Она подошла к столу, за которым сидел один из старших учеников с длинным свитком для записи имен.

— Имя? — спросил он, не поднимая головы.

Мин помедлила долю секунды, потом сказала первое, что пришло в голову:

— Линь... Линь Сяо. — Она понизила голос, стараясь, чтобы он звучал грубее.

Ученик поднял взгляд, скользнул по ней оценивающе — худой, невысокий, но с жетоном — и пожал плечами.

— Жетон?

Она показала деревянный кружок. Ученик кивнул, записал имя в свиток и махнул рукой в сторону помоста.

— Вторая группа. Жди, когда вызовут.

Мин отошла в сторону и пристроилась у каменного фонаря, стараясь не привлекать внимания. Мимо проходили другие участники, кто-то толкнул ее плечом, не извинившись. Она сжала зубы и промолчала. В толпе было легко затеряться, и она впервые порадовалась своей хрупкой фигуре. Никто не воспринимал ее как угрозу, никто не присматривался. Она была просто еще одним юнцом, которому не терпелось получить тумаков.

Издалека она заметила Фана. Он стоял у противоположного края помоста, уже переодетый в чистую ученическую форму, и разминал плечи. Его парные мечи висели на поясе, но сегодня он, судя по всему, собирался сражаться гуань дао, представлявшим собой длинное древко с тяжелым изогнутым лезвием на конце, который он держал в руке, лениво покачивая им, как тростинкой. Вокруг него собралась группа младших учеников, которые с восхищением слушали его рассказы. Фан, как всегда, улыбался, шутил и выглядел совершенно беззаботным.

При виде него у Мин сжалось сердце. Фан ее не увидел. Да и она не решилась к нему подойти, чтобы не выдать себя. И от этого предстоящая встреча казалась ей еще более волнующей.

Прежде чем начать, распорядитель вышел на помост и громко зачитал правила:

— Слушайте все! Турнир проводится по правилам клана Шелковой Поступи. Оружие — только ученическое, без заточки. Лезвия затуплены, копья с мягким наконечником. Запрещены удары в голову, горло и пах. Запрещены атаки в партере. Бой начинается по удару гонга и заканчивается по сигналу судьи.

Раздался удар гонга. Турнир начался.

Первым противником Мин оказался парень по имени Чэнь Ху — крепко сбитый юноша с руками, привыкшими к тяжелой работе. Он вышел на помост, поигрывая широким мечом дао[2]. Его лицо выражало спокойную уверенность бывалого бойца, он не сомневался в своей победе, видя перед собой «юнца».

— Новичок? — хмыкнул он, оглядев хрупкую фигуру Мин.

Она не ответила, лишь коротко поклонилась, как того требовал ритуал. Толпа затихла, предвкушая первый бой. Где-то в задних рядах кто-то крикнул:

— Давай, Чэнь, покажи ему!

Гонг ударил снова, возвещая начало поединка.

Чэнь Ху атаковал сразу, без разведки, видимо, решил закончить бой одним ударом. Его дао описал широкую горизонтальную дугу, целясь Мин в грудь. Движение было быстрым, но предсказуемым. Еще до того, как его локоть начал движение, Мин почувствовала знакомое касание будущего, словно невидимая рука легонько толкнула ее в плечо, указывая, куда уйти. Она качнулась в сторону, пропуская меч вдоль себя, и сделала шаг вперед, оказываясь внутри его защиты. Чэнь Ху не успел среагировать, и ее ученический меч едва не уперся ему в бок, чуть выше пояса.

По толпе пробежал гул.

Чэнь Ху нахмурился. Он явно не ожидал такой прыти от щуплого юнца. На этот раз он стал осторожнее, начал кружить, выжидая момент для атаки. Мин тоже ждала. Она закрыла глаза. Этот жест, который мог показаться безумным в разгаре боя, для нее был способом отключиться от зрительных помех и полностью довериться дару. В темноте век будущее становилось ярче. Она чувствовала его следующий шаг: ложный выпад правой, потом настоящий — рубящий сверху, и еще подшаг левой ногой для усиления.

За миг до того, как его меч пошел вниз, Мин ушла в сторону, развернулась на пятке и плашмя ударила мечом по его запястью. Чэнь Ху вскрикнул, его пальцы разжались, и дао с глухим стуком упал на помост. Мин тут же подхватила оружие носком туфли и отбросила в сторону.

— Бой окончен! — крикнул распорядитель, и толпа взорвалась аплодисментами.

Мин поклонилась поверженному сопернику и отошла в сторону, чувствуя, как внутри разливается тепло удовлетворения. Это было несложно.

Второй противник оказался посерьезнее. Высокий, жилистый юноша по имени Вэй Чуньюй, вооруженный длинным копьем с красным флажком у наконечника. Копье давало ему преимущество в дистанции, и он умело этим пользовался, держа Мин на расстоянии и не давая ей приблизиться. Первые минуты она только уклонялась, уходя от быстрых уколов, которые сыпались один за другим. Помост скрипел под ее туфлями, дыхание стало чаще. Она чувствовала, что ее дар работает с перебоями — слишком много движений, слишком быстро. Будущее мелькало перед ней рваными образами, и она не успевала их толком уловить.

— Что, мелкий, устал? — усмехнулся Чуньюй, делая очередной выпад.

Мин стиснула зубы. Она вспомнила слова дедушки. Она перестала пытаться предугадать каждое движение и вместо этого сосредоточилась на ритме его дыхания, на напряжении мышц, на той энергии, что текла от него к ней через воздух. И тогда будущее вдруг прояснилось. Она увидела, что следующий выпад будет ложным, а настоящий последует с другой стороны.

Она не стала уклоняться. Она сделала шаг прямо навстречу ложному выпаду, и когда копье скользнуло мимо, а Вэй Чуньюй перенес вес для настоящего удара, Мин уже была внутри его защиты. Ее меч описал короткую дугу и плашмя приложился к его пояснице. Удар вышел несильным, но точным. Вэй Чуньюй пошатнулся, потерял ориентацию, и Мин тут же подсекла ему ногу. Он рухнул на помост, выронив копье.

Толпа снова взревела. Этот бой был дольше и зрелищнее, и зрители по достоинству оценили ловкость неизвестного юнца. Мин услышала, как кто-то за ее спиной произнес:

— Кто это вообще такой? Линь Сяо? Никогда о нем не слышал.

Она позволила себе короткую улыбку, но тут же одернула себя. Впереди был еще минимум один бой.

Фан стоял у края помоста и смотрел на нее.

Он сразу же узнал ее по походке, как только она вышла на первый бой. Той самой невесомой, почти танцующей походке, которой она всегда шла на тренировку.

Он смотрел, как она расправилась с первым противником, и улыбался. Смотрел, как справилась со вторым, и качал головой. Увидел третьего — и улыбка пропала с лица.

Третий противник, Лэн Цзюэ, вышел с редким и опасным оружием под названием чжуа. Это нечто среднее между крюком и копьем, похожее на раскрытую кисть с согнутыми пальцами на длинном древке, которым можно было цеплять, рвать и ломать. Даже затупленным, он оставался грозным оружием. Соперник двигался по-кошачьи мягко.

— Ты хорошо дерешься, — сказал он негромко, — но с чжуа тебе не справиться.

Мин ничего не ответила.

Бой начался, и сразу стало ясно, что Лэн Цзюэ не преувеличивал. Его чжуа двигался непредсказуемо. Он то взлетал вверх, совершая обманный маневр, то нырял вниз, пытаясь зацепить ногу, то резко уходил в сторону, норовя выбить меч. Мин приходилось постоянно двигаться, уклоняться и искать бреши в его защите. Она пропустила несколько опасных моментов, когда чжуа проходил рядом с ее плечом или бедром.

Фан стоял у края помоста, вцепившись пальцами в собственное предплечье так, что костяшки побелели. Он видел, как чжуа свистит в воздухе, как Мин уклоняется от удара, как оружие зацепило край ее куртки и с треском разорвало ткань. Зрители затаили дыхание. Фан почувствовал, как внутри у него все сжалось в тугой, холодный ком.

— Уходи, — думал он, глядя на нее. — Уходи в сторону, он сейчас опять зацепит...

Он не мог ей помочь. Не мог крикнуть, подсказать. Только смотреть, как она сражается с опасным противником, и чувствовать, как пот стекает по спине, а сердце колотится где-то в горле.

— Сдавайся, парень! — крикнул кто-то из зрителей. — Он тебя на куски порвет!

Но Мин не слушала. Она закрылась от внешнего мира, отключила и шум толпы, и боль в мышцах, и страх. Осталось только будущее, что касалось ее кожи прохладными пальцами. Она чувствовала, как противник переносит вес с ноги на ногу, как напрягаются мышцы его предплечья перед новым выпадом. И она знала, что будет дальше.

Он сделает два шага влево, потом резкий выпад правой. Чжуа пойдет по дуге, целясь ей в плечо. Она пригнется, пропуская оружие над головой, и в этот момент Лэн Цзюэ окажется беззащитен — его корпус будет открыт.

Она дождалась. Два шага влево. Выпад. Чжуа свистнул над ее головой, и Мин, пригнувшись, рванулась вперед. Ее меч плашмя вошел в пространство между его ребер с такой силой, что Лэн Цзюэ согнулся пополам, хватая ртом воздух. Мин тут же ударила его локтем в спину, заставляя упасть на колени, и приставила меч к затылку.

— Бой окончен! — закричал распорядитель, и толпа взорвалась овациями.

Фан выдохнул. Только сейчас он понял, что все это время не дышал. Он смотрел, как Мин выпрямляется на помосте, тяжело дыша, с разорванным рукавом и горящими глазами, и чувствовал странную смесь гордости и страха. Она прошла в финал. И теперь им предстояло встретиться лицом к лицу.

За то время, что Мин сражалась с тремя противниками, он расправился со своими. Она слышала, как толпа ревела, когда он одним ударом гуань дао выбил меч у первого соперника, как охала, когда он подбросил второго в воздух и мягко приземлил на помост, как смеялась, когда третий сам сдался, едва завидев его оружие. Теперь Фан стоял в центре помоста, уперев гуань дао в доски, и смотрел на Мин. Он с самого начала знал, кто перед ним.

Фан не справлялся с волнением. Он много раз представлял их вместе — и уж точно не на помосте, с оружием в руках. Решив разрядить обстановку, он, как обычно, сказал что-то неловкое.

— Ну что, малой, — проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Добрался-таки до финала. Молодец. Но давай договоримся, я не хочу тебя калечить. Сдавайся по-хорошему.

Мин, стоявшая напротив в своей великоватой одежде, с доули, низко надвинутым на глаза, нарочито низким голосом ответила:

— Я лучше выиграю.

Фан хмыкнул. Что-то в ее самоуверенном тоне его задело. Он хотел, чтобы она отступила. Но Мин стояла перед ним с мечом, готовая драться, и в ее глазах горел азарт. Она не собиралась сдаваться.

— Ну смотри, — сказал он. — Сама напросилась.

Ударил гонг.

Первые минуты они кружили друг вокруг друга. Фан атаковал широкими взмахами, но не в полную силу, и Мин легко уходила. Она знала его движения, и ее дар работал безотказно. Она видела каждый его шаг за мгновение до того, как он его делал.

И вот тут в ее душе зазвучала та самая опасная нота — гордость. Она была слишком уверена. Она знала его стиль и знала его привычки. И она решила, что может позволить себе немного... игры.

Фан замахнулся гуань дао для очередного рубящего удара. Мин, вместо того чтобы уйти в сторону, скользнула вперед под древко, развернулась, и ее меч плашмя, с отчетливым шлепком приложился к его ягодицам.

Толпа ахнула. Кто-то рассмеялся. Кто-то присвистнул.

Фан замер на мгновение. Его лицо вспыхнуло. Это был не просто удар — это было унижение. Перед всем кланом и старейшинами.

«Ах ты...» — выдохнул он, и в его голосе больше не было ни тепла, ни сдержанности.

Он резко и яростно развернулся, как раненый зверь. Гуань дао описал широкую, смертоносную дугу. Мин увидела это и начала уходить от удара, но ее дар, ослепленный самоуверенностью, показал ей не то, что будет. Она ожидала, что Фан остановит оружие. Что он не станет бить в полную силу. Что он, как всегда, сдержит гнев.

Но Фан не остановился.

Древко гуань дао с глухим стуком врезалось ей в плечо — в то самое место, которое у нее было открыто. Боль была острой, как удар молнии. Мин отлетела в сторону, едва удержавшись на ногах, и схватилась за ушибленное место. Перед глазами поплыли цветные круги.

Фан замер. Его ярость схлынула так же быстро, как и накатила, оставив после себя ледяной ужас. Он увидел, как Мин пошатнулась. Как она схватилась за плечо. Он увидел боль в ее незащищенных глазах, которые на мгновение перестали быть глазами дерзкого юнца и стали глазами той, кого он любил.

«Я... — он открыл рот, но слова застряли в горле. — Я не хотел...»

Мин не ответила. Она стояла, потирая плечо, и внутри нее бушевала буря. Гордость. Стыд. Злость на себя. Она только что пропустила самый глупый удар в своей жизни. Она, полагавшаяся на свой дар, сама подставилась. Она думала, что Фан сдержится. Она думала, что контролирует ситуацию. Думала, что знает его до конца. И ошиблась.

А он чуть не ранил ее. Все еще сжимая гуань дао побелевшими пальцами, Фан смотрел на нее с таким лицом, словно это его ударили.

Я мог ее покалечить. Я мог ее покалечить из-за какой-то дурацкой шутки, — билось у него в голове.

Распорядитель уже приподнялся со своего места, готовый вмешаться. Дедушка Ли на возвышении подался вперед, и его глаза сузились.

Но Мин выпрямилась. Она глубоко вдохнула, потом еще раз. Закрыла глаза, чтобы успокоить бурю внутри. Она представила, как ци[3] успокаивается, разглаживается, течет ровно, как река в тихий день.

Когда она открыла глаза, в них больше не было ни гордости, ни страха. Только ясность. Она посмотрела на Фана и едва заметно кивнула.

Фан колебался. Он все еще был потрясен тем, что чуть не сделал. Но ее взгляд требовал продолжения боя. Он сжал оружие и приготовился.

Теперь Мин не пыталась предугадывать. Она просто чувствовала каждое его движение, каждое напряжение мышц, каждое намерение долетало до нее как дуновение ветра, и она отвечала, не думая. Она стала воплощением Шелковой Поступи: легкой, бесшумной и неумолимой.

Фан атаковал снова и снова. Гуань дао свистел в воздухе, но каждый раз встречал пустоту. Мин двигалась вокруг него, как шелковая лента, и постепенно, шаг за шагом, сокращала дистанцию. Фан начал уставать, пот заливал ему глаза, а дыхание стало чаще.

Наконец наступил момент. Фан замахнулся для рубящего удара. Она почувствовала это с абсолютной уверенностью — на этот раз без тени сомнения. И вместо того чтобы уклоняться, она рванулась вперед, внутрь дуги его удара. Левая рука перехватила древко ниже лезвия, не давая ему опуститься, а правая, с мечом, устремилась вперед. Кончик меча замер у сердца Фана.

Он застыл. Они смотрели друг на друга в упор, и в этот миг между ними не было ни толпы, ни турнира, ни правил. Только они двое — и все, что между ними было и будет.

— Сдавайся, — тихо сказала Мин своим обычным голосом.

Гуань дао выпал из его рук и с грохотом рухнул на помост.

Толпа взревела. Распорядитель, запинаясь, объявил победителя:

— Линь Сяо, — но его голос потонул в криках.

Мин, не теряя ни секунды, развернулась и бросилась к краю помоста. Оттолкнулась от досок, прыгнула, ухватилась за край крыши соседнего здания и одним движением взлетела наверх. Меч со звоном упал на помост рядом с Фаном.

Она обернулась лишь на мгновение, стоя на коньке крыши. Внизу бурлила толпа. Дедушка Ли поднялся со своего места и смотрел на нее. Мин встретилась с ним взглядом. Он не выглядел рассерженным. И — она могла бы поклясться — на его губах играла едва заметная улыбка. Потом он поднял руку и громко произнес:

— Отличный бой! Но этот парень, кажется, не спешит получать награду. Видно, скромный очень. Его кто-нибудь знает?

Толпа засмеялась. А Мин спрыгнула на другую сторону крыши и исчезла.

* * *

Остаток дня она провела в своей комнате, а ближе к вечеру вышла к восточной стене. Мин сидела на старой каменной скамье, где они часто тренировались вдвоем с Фаном. Она сидела, опустив голову, и потирала ушибленное плечо.

Мин прокручивала в голове тот момент, когда пропустила удар. Ложное видение. Ее самоуверенность едва не стоила ей победы. Дедушка был прав — снова и снова прав. Дар был не просто инструментом. Он был живым и капризным, и она не могла полагаться на него слепо.

Фан подошел медленно, остановился в нескольких шагах. Он не знал, с чего начать. Его лицо было мрачным.

— Как плечо? — спросил он наконец хрипло.

— Пройдет, — ответила она, не поднимая головы.

— Я не хотел...

— Знаю.

Повисло молчание. Фан переминался с ноги на ногу, сжимая и разжимая кулаки. Мин смотрела в землю.

— Ты меня опозорила, — сказал он наконец сдавленно. — Там, перед всеми. Ты...

— Я знаю, — повторила она.

— Нет, ты не знаешь! — он повысил голос, и она наконец подняла голову. Его глаза блестели — не то от гнева, не то от слез. — Ты не представляешь, каково это! Я не просто проиграл. Ты меня унизила! Ты шлепнула меня мечом по заду перед всем кланом! Ты понимаешь, что они теперь будут говорить?

— Я не хотела тебя унизить, — тихо сказала Мин. — Я просто... Это была ошибка.

— Ошибка?! — он шагнул к ней, и она увидела, как дрожат его губы. — Ошибка — это когда ты споткнулся на ровном месте! А то, что ты сделала, — это... это было нарочно! Ты хотела показать, что ты лучше меня. Что ты сильнее. Что ты — особенная, а я так, просто...

— Фан, перестань...

— Нет, ты послушай! — он почти кричал, и его голос эхом разносился по пустому двору. — Ты думаешь только о себе! Ты решила участвовать в турнире — и я помог. Я отдал тебе свой жетон. Я знал, что ты выйдешь на помост. Я смотрел, как ты дерешься с этим чжуа, и у меня сердце останавливалось! А ты... ты даже не подумала, каково мне будет! Каково мне стоять там и знать, что если я проиграю — я опозорен, а если выиграю — я побью девушку, которую...

Он осекся. Слова повисли в воздухе недосказанными.

Мин ожидала этой бури, но слова все равно ранили. Он был во многом прав. Она действительно думала о себе. Она действительно не подумала о том, что ставит его в невозможное положение.

— А ты, — сказала она тихо, — чуть не разбил мне плечо.

Фан отшатнулся, как от пощечины. Его лицо побледнело.

— Я знаю, — прошептал он. — Я знаю. Я чуть не... — он закрыл лицо руками. — Из-за дурацкой шутки. Из-за того, что ты шлепнула меня, я... Я сорвался. Я потерял контроль. Если бы ты не увернулась...

— Я и не увернулась, — напомнила она.

Он опустил руки и посмотрел на нее. В его глазах была такая боль, что у Мин сжалось сердце.

— Я мог тебя покалечить, — сказал он. — Я, который поклялся защищать тебя. Я, которого дедушка Ли учил оберегать тебя. Я чуть не... из-за какой-то...

Он не договорил. Развернулся и пошел прочь быстрым, почти бегущим шагом.

Мин осталась одна. Она смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Может быть, он прав. Может быть, она действительно думала только о себе.

* * *

Вечером дедушка Ли пригласил Мин в свои покои.

Старейшина сидел на циновке, поджав одну ногу, и пил чай. Перед ним стояла масляная лампа, и тени пламени плясали на стенах. Когда Мин вошла и села напротив, он долго молчал, разглядывая ее лицо.

— Как плечо? Сильно болит? — спросил он. — Я видел, как Фан ударил тебя.

Мин опустила голову.

— Он не хотел, — сказала она. — Сама виновата. Я слишком...

— Слишком самоуверенна, — закончил за нее дедушка. — Я это заметил. Ты думала, что контролируешь ситуацию, и потеряла бдительность. Думала, что знаешь, как он поступит. Но люди — это не ветки на дереве, Мин. Они не всегда растут в ту сторону, куда ты ожидаешь. Надеюсь, ты усвоила урок.

— Да, дедушка, — кивнула Мин.

— Твой дар накладывает на тебя большую ответственность, он тебя обманет еще не раз и не два, если ты продолжишь заигрывать с будущим, — продолжил дедушка. — Жизнь как шелковая лента, на которой пишется история мира. Я смотрю на нее прямо перед собой, твой взгляд шире. Тебе еще многому предстоит научиться.

Он снова замолчал, глядя на пламя лампы. Потом тяжело вздохнул, собираясь с силами.

— Ты просила рассказать о той ночи, — произнес он.

Мин замерла. Сердце заколотилось с удвоенной силой.

— Десять лет назад, — начал дедушка Ли медленно, — на долину напал отряд подготовленных воинов. Они были в черных плащах, никаких отличительных знаков и эмблем клана или школы. Противник действовал быстро и слаженно, это не были простые разбойники. Их техники были странными, не похожими на наши. Их ци тоже отличалась, она была темной.

— Кто это был? — спросила Мин.

— Я не знаю. Они исчезли также быстро, как и напали, оставив после себя смерть, огонь и всепоглощающую боль. Никто из тех, кого мы посылали на поиски, не вернулся. Никто из тех, кто пытался их выследить, так и не нашел следа. Они просто растворились в воздухе. Но я догадываюсь, зачем они пришли. — Он посмотрел на нее. — За твоей матерью.

— Зачем? Зачем она им?

— Из-за дара. Того самого, который есть у тебя. Это делало ее опасной для многих. — Он помолчал. — Твой отец сражался до последнего, защищая вас, и погиб той ночью. А твоя мама... ее тела так и не нашли.

— Значит, она жива? — голос Мин дрогнул.

— Я не знаю, жива ли она, — ответил дедушка Ли с тяжелым вздохом. — Были дни, когда я места себе не находил, порывался бросить все и уйти на поиски. Но ты… Твой смех и твои объятия были как свет в той тьме. Я не мог потерять и тебя тоже.

Дедушка протянул ей сверток из темно-синего шелка.

— Я хотел подарить тебе это после турнира.

Она развернула его. Внутри лежали ленты длиной около 15 чи[4] и шириной около 1 чи. Точно такие же, как ее тренировочные, только другого цвета. Насыщенно-алые, цвета запекшейся крови. Концы ленты были утяжелены острыми наконечниками из белого нефрита, на каждом из которых было вырезано по крошечному иероглифу «поступь» и «шелк».

— Это ленты твоей матери, — тихо сказал дедушка. — Теперь они твои.

Мин сжала ткань в руках. Она была мягкой, почти невесомой.

— Дедушка, — тихо сказала она, и голос ее прозвучал совсем по-детски. — Расскажи мне о ней.

Взгляд дедушки Ли ушел куда-то вдаль, за пределы комнаты, за пределы долины — туда, где десять лет назад оборвался след его дочери. Мин уже подумала, что он не ответит, но он заговорил.

— Она смеялась, — сказал он глухо, и в его голосе проступила такая нежность, какой Мин никогда раньше не слышала. — Она смеялась часто и звонко, как колокольчик на весеннем ветру. Совсем не так, как подобает воину. Я говорил ей: «Цысинь, воин должен быть сдержан». А она отвечала: «Отец, если я не буду смеяться, кто тогда будет? Ты?» И смеялась еще громче.

Он замолчал, и на его губах появилась слабая, почти незаметная улыбка.

— Она была упрямой, — продолжил он. — Еще упрямее тебя. Когда я сказал ей, что она не готова к тайным техникам рода, что ей нужно закрепить основы Шелковой Поступи, она три дня со мной не разговаривала.

Мин слушала затаив дыхание. Она пыталась представить себе свою маму, стоящую перед таким же дедушкой Ли, но много моложе, с горящими глазами и упрямо вздернутым подбородком.

— А что она любила? — спросила Мин. — Кроме тренировок?

— Тесто, — усмехнулся дедушка Ли. — Она обожала все, где есть тесто. «Вкуснее вкусного, только вкусное в тесте, — говорила она, — что это нужно для восстановления ци». И еще она любила цветы. Живые. У нее был садик у восточной стены, она сама его возделывала. Пионы, хризантемы, дикие розы.

— А как она встретила отца?

Старейшина вздохнул. Он отпил чая, и рука его чуть заметно дрогнула.

— Хао пришел в долину с восточного тракта. Он был из тех воинов, что не принадлежат ни к одной школе. Странник. Я не хотел пускать его. Он был угрюмым и молчаливым, в его глазах стояла тьма, которую я видел у людей, переживших войну. Но Цысинь сказала: «Отец, он не опасен. Я чувствую». Она всегда так говорила: «Я чувствую». Как ты.

Мин улыбнулась. Значит, я унаследовала не только дар, но и манеру говорить.

— Они полюбили друг друга, — продолжил дедушка. — Я был против. Считал, что странник не пара наследнице клана. Но твоя мама умела убеждать. Однажды Хао спас ее от обвала в горах, рискуя собственной жизнью. Он просидел с ней под завалом двое суток, пока мы пробирались к ним. И когда мы наконец добрались, я увидел, как он весь в ушибах держит ее за руку, а на ней ни царапины. Тогда я понял, что этот человек будет защищать ее до последнего вздоха. Так и вышло.

Он замолчал, и на его лицо снова легла тень. Мин знала, что он вспоминает ту ночь, когда отец действительно защищал их до последнего вздоха.

— А ее волосы? — спросила Мин, чтобы отвлечь его от мрачных мыслей. — Чем они пахли?

Дедушка Ли моргнул, возвращаясь из прошлого в настоящее. Потом посмотрел на нее и улыбнулся.

— Лавандой, — сказал он. — Она добавляла лавандовое масло в воду для мытья. Говорила, что этот запах помогает ей сосредоточиться. Вся ее комната пахла лавандой. А когда она входила в зал для тренировок, даже я, старый воин, на мгновение забывал о бое и думал о чем-то мирном.

Мин прикрыла глаза и попыталась представить этот запах. Мама, которая только что окончила тренировку, входит в комнату, и воздух вокруг нее дрожит от смеси нежности и силы. Вот какой она была.

— Спасибо, дедушка, — тихо сказала она, открывая глаза. — Спасибо, что рассказал.

Старейшина посмотрел на нее долгим взглядом. В его зрачках плясали отблески пламени, и в них была вся любовь, которую он не мог выразить словами.

— Ты очень похожа на нее, — произнес он. — Не только лицом. Упрямством. Смелостью. И тем, как ты закрываешь глаза во время тренировки. Она делала так же.

Мин не ответила. Она просто поднялась, подошла к дедушке и впервые за долгое время обняла его. Он вздрогнул от неожиданности, но тут же обнял ее в ответ, и его руки, все еще сильные, способные переломить копье, были удивительно нежными.

— Иди, — сказал он хрипло. — Уже поздно. Завтра начнем тренировки.

Мин поклонилась и вышла.

Следуя по темному коридору к своей комнате, она остановилась у окна. Снаружи было уже темно. Она держала в руках ленты матери. Она смотрела на них и думала о том, что завтра никакой тренировки не будет. Что она уже все решила. Скажи она ему сейчас, и он найдет слова, на которые она не сможет возразить.

Вернувшись в свою комнату, Мин достала из сундука старый отцовский заплечный мешок. Сложила туда ленты матери, сменную одежду, взяла немного денег и еды.

Когда за окном совсем стемнело, и долина погрузилась в сон, Мин выскользнула из дома. Она прошла мимо спящих дворов, мимо каменных фонарей, в которых уже погасили огни. У дома Фана она на мгновение замедлила шаг. Его окно было темным.

Мин не стала стучать.

У южных ворот она остановилась. Ворота были закрыты, а двое стражников стояли в карауле, негромко переговариваясь. Мин отступила в тень каменного фонаря и прислушалась. Она дождалась, когда один из стражников отошел к дальней стене, а второй отвернулся, и бесшумно скользнула вдоль ограды к тому месту, которое знала с детства. В старой кладке, увитой диким виноградом, была узкая щель, через которую они с Фаном сбегали в горы, когда были детьми.

Она обернулась и посмотрела на долину. Темные силуэты домов, серебристые от лунного света кроны деревьев, далекий шум реки. Здесь прошла вся ее жизнь. Здесь она была счастлива. И здесь же она потеряла родителей.

— Я вернусь, — прошептала она в темноту. — И когда вернусь, я приведу маму.

Мин поправила мешок на плече и шагнула в неизвестность.

[1] Чжан — традиционная китайская мера длины, равная 3,33 метра.

[2] Дао — китайское клинковое однолезвийное оружие.

[3]Энергия Ци — фундаментальное понятие китайской философии и традиционной медицины, означающее жизненную силу, дыхание и энергию, пронизывающую все сущее.

[4] Чи — традиционная китайская мера длины, равная 33,33 см

Глава 3. Линь Мин

Мин шла по узкой тропе, петлявшей между старыми соснами, и впервые за много лет слышала собственные шаги. Хруст сосновых игл под мягкими туфлями, шорох гравия, треск случайной ветки — все эти звуки казались ей оглушительно громкими, почти неприличными. В долине ее учили двигаться бесшумно. Шелковая Поступь была не просто техникой — она была образом жизни, привычкой, второй натурой. Ступать так, чтобы даже собственная тень не знала, где ты находишься.

Но сейчас она шла нарочито громко.

Ей нужно было слышать себя. Нужно было чувствовать, что она существует, что она идет, что она приняла решение и теперь воплощает его в жизнь. Каждый шаг был подтверждением ее намерения.

Туман остался позади, у южных ворот долины. Здесь, в лесу, воздух был холодным, пах смолой и прелой листвой. Луна висела высоко, заливая тропу серебристым светом, и тени деревьев лежали на земле, как распростертые тела. Мин ежилась не от холода, а от ощущения, что она впервые в жизни по-настоящему одна.

Не было привычного голоса дедушки, доносящегося с тренировочного двора, ворчания Фана, который вечно опаздывал на завтрак, смеха младших учеников, звона оружия. Вся ее жизнь была наполнена этими звуками. Теперь вместо них была тишина. И в этой тишине мысли звучали особенно громко.

Я ушла не попрощавшись.

Эта мысль сверлила ее, как капля воды точит камень. Она думала о дедушке Ли, который сейчас, наверное, спит в своей комнате и не знает, что внучка уже далеко. Думала о том, как он проснется утром, подойдет к ее двери, постучит и не получит ответа. Как будет стоять в пустой комнате, глядя на разворошенный сундук, и поймет, что она ушла.

Мин стиснула зубы.

Если бы я попрощалась, я бы не ушла.

Она повторяла это себе снова и снова, как мантру, как заклинание, способное заглушить голос совести. Но получалось плохо.

Тропа пошла вверх. Лес постепенно редел, уступая место каменистым склонам. Где-то вдалеке прокричала ночная птица. Мин вздрогнула. Звук показался ей чужим и враждебным. В долине птицы пели иначе.

Она шла уже несколько часов. Ноги налились тяжестью, плечо, ушибленное Фаном во время турнира, ныло тупой болью при каждом движении. Мешок давил на спину, и Мин начала понимать, что собрала слишком много вещей. Зачем она взяла столько одежды? Зачем столько еды? Она ведь не знала, сколько продлится путь. Может быть, несколько дней или недель, а может быть, всю жизнь.

От этой мысли стало холодно.

Она никогда не покидала долину. Весь ее мир до сегодняшнего дня состоял из трех горных отрогов, реки Серебряная Нить, каменных мостиков и домов, лепившихся к скалам. Она знала каждую тропинку, каждый камень, каждое дерево. Она знала, где растут самые сладкие ягоды и где прячутся олени. А теперь она шла по чужой земле, и каждый шаг уводил ее все дальше в неизвестность.

Я справлюсь, — сказала она себе.

Но сердце колотилось быстрее, чем ей хотелось бы.

К рассвету она вышла к горному ручью. Вода была ледяной и прозрачной, с привкусом талого снега. Мин опустилась на колени, зачерпнула горсть и поднесла к губам. Холод обжег горло, но принес облегчение. Она напилась, умылась и решила сделать короткий привал.

Утро наступило незаметно. Небо на востоке налилось золотом, и первые лучи солнца просочились сквозь кроны деревьев. Лес ожил: запели птицы, зашуршала в кустах какая-то мелкая живность, где-то далеко застучал дятел. Обычные, повседневные звуки, но Мин казалось, словно она попала в другую страну, где все устроено немного иначе.

Она достала из мешка рисовую лепешку, съела половину и продолжила путь.

К полудню тропа вывела ее к горному перевалу. Скалы здесь сжимались, оставляя узкий проход над обрывом, и дул сильный порывистый ветер, норовя столкнуть путника в пропасть. Мин прижалась спиной к холодному камню и осторожно двинулась вперед, чувствуя, как бездна справа тянет к себе влажным дыханием.

И тут ее дар проснулся.

Это было похоже на удар тока — внезапное, резкое ощущение опасности, которое пришло не через глаза или уши, а прямо в грудь, в солнечное сплетение, тугим, горячим комком. Будущее коснулось ее, и она почувствовала, что должно произойти.

Волк. Крупный и тощий, с проседью на загривке. Он прячется за выступом скалы в двадцати шагах впереди. Через три вдоха он прыгнет. Его желтые глаза смотрят на нее с голодной тоской. Он один бродит по горам, цепляясь за жизнь. Его зубы сомкнутся на ее левом предплечье. Она упадет, ударится головой о камень, и тогда...

Мин замерла. Рука сама потянулась к мечу за спиной. Ее дар давал ей преимущество. Она знала, где зверь, знала, когда он прыгнет. Она могла нанести удар первой. Могла убить его прежде, чем он нападет. Упреждающий удар, быстрый и точный, — и волк умрет, даже не поняв, что случилось.

Но что-то ее остановило.

В голове ясно зазвучал голос дедушки Ли, словно он стоял где-то рядом.

Твой дар дает тебе возможность выбирать.

Мин сглотнула. Ее пальцы, уже сжимавшие рукоять меча, разжались.

Она глубоко вдохнула. Три вдоха — это все, что у нее оставалось.

Первый вдох. Она сняла мешок с плеча.

Второй вдох. Она достала половину лепешки, которую не доела утром.

Третий вдох. Волк прыгнул.

Он был гораздо крупнее, чем она почувствовала. Его тело, покрытое свалявшейся, поредевшей шерстью, представляло собой клубок мышц и сухожилий. Он летел на нее молча, без рыка, без воя, как настоящий охотник, который не тратит силы на звуки. Только глаза горели желтым огнем.

Мин не стала уклоняться назад или в сторону. Она сделала шелковый шаг, который отрабатывала тысячу раз на тренировках. Ее тело переместилось вперед и влево, уходя из траектории прыжка ровно настолько, чтобы зверь пролетел мимо. Одновременно она швырнула лепешку в противоположную сторону, куда волк должен был приземлиться.

Зверь приземлился на все четыре лапы, стремительно развернулся и замер. Его ноздри дрогнули, учуяв запах еды. Рисовая лепешка лежала на камнях в нескольких шагах от него. Волк покосился на Мин, потом на лепешку, потом снова на Мин. В его глазах читался древний, как сами горы, спор между голодом и инстинктом охотника.

Волк шагнул к лепешке, обнюхал ее и одним движением челюстей проглотил. Потом поднял голову и посмотрел на Мин долгим, ничего не обещающим взглядом. Голод победил.

Мгновение они стояли друг напротив друга — хрупкая девушка с мечом за спиной и старый одинокий волк. Затем зверь развернулся и исчез среди скал. Его поступь была почти такой же бесшумной.

Мин выдохнула. Ее сердце колотилось как бешеное, но руки не дрожали. Она стояла на узкой тропе над обрывом, целая и невредимая, и смотрела туда, где скрылся зверь.

Я ищу маму. Я не хочу, чтобы мой путь начинался с чужой смерти, — сказала она себе.

Это было маленькое, почти незаметное событие. Никто не видел его, никто не мог оценить. Но для Мин это был важный рубеж. Она впервые использовала свой дар не для боя, а для выбора. Не для того, чтобы победить, а для того, чтобы сохранить жизнь. И это ощущалось правильно.

Ближе к вечеру тропа вывела ее к деревне.

Это было небольшое поселение из трех десятков домов, крытых соломой, несколько лавок, кузница, храм на холме. Над крышами курились дымки, пахло древесным углем и вареным рисом. Обычная деревня. Но для Мин, никогда не покидавшей долину, она казалась чужим, незнакомым миром.

Она поправила доули, низко надвинув его на глаза, и вошла в деревню.

На нее сразу же обратили внимание. Чужаков здесь видели нечасто. Крестьяне, работавшие в полях у околицы, провожали ее долгими, настороженными взглядами. Дети, игравшие у дороги, замолкали и прятались за спины матерей. Даже собаки, лениво лежавшие в пыли, поднимали головы и настораживали уши.

Мин старалась не обращать на это внимания. Она шла по главной улице, высматривая место, где можно было бы расспросить местных. У колодца стояла старуха с коромыслом на плече. Мин подошла к ней.

— Тетушка, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, — позвольте спросить.

Старуха обернулась. Ее лицо, сморщенное, как печеное яблоко, выражало смесь любопытства и опаски.

— Чего тебе? — голос у нее был скрипучий, но не злой.

— Я ищу людей, которые проходили здесь лет десять назад. Отряд в черных плащах. Может, слыхали что-то?

При упоминании черных плащей старуха изменилась в лице и отшатнулась.

— Не знаю ничего, — быстро проговорила она. — Иди своей дорогой.

— Но...

— Иди, иди! — старуха подхватила ведра и засеменила прочь не оборачиваясь.

Мин стояла у колодца, чувствуя, как внутри поднимается горькое разочарование. Она пошла дальше. У лавки торговца лапшой сидели двое мужчин. Мин подошла к круглолицему лысоватому хозяину в заляпанном фартуке.

— Дяденька, — начала она, — не проходил ли здесь много лет назад отряд вооруженных людей? В черном?

Торговец поднял на нее глаза, скользнул взглядом по мечу за спиной, по грубой одежде, по доули, скрывавшем лицо.

— А ты кто такая будешь? — спросил он хмуро. — С мечом ходишь, вопросы задаешь. Из стражников, что ли?

— Нет. Я просто ищу...

— Ну так ищи в другом месте, — он отвернулся и начал помешивать лапшу в котле, всем видом показывая, что разговор окончен.

Мин сжала кулаки. Ей хотелось крикнуть: Вы не понимаете! Моя мама пропала! Я должна найти ее! Но она сдержалась. Она понимала, что криком ничего не добьешься. Нездешняя, юная, одна, да еще с оружием — кто станет ей доверять? Здесь, за пределами долины, ее сила и статус ничего не значили. Она была никем.

Это понимание обрушилось на нее. В долине она была внучкой старейшины, наследницей клана, воином, которого уважали и боялись. Здесь она была просто девчонкой с мечом. Девчонкой, которую никто не знал и знать не хотел.

Она купила у торговца чашку риса и отошла на край деревни. Там, где заканчивались дома и начиналось поле, стоял старый покосившийся забор. Она села на него, поставила чашку на колени и уставилась на закат.

Солнце садилось за холмы. Где-то далеко мычала корова, и ей отзывалась другая. Пахло сеном и дымом. Все было мирным, спокойным и совершенно чужим.

Это случилось неожиданно для нее самой. Слезы беззвучно потекли по щекам. Она сидела с прямой спиной, глядя на закат, и плакала. Плакала о матери, которую не видела десять лет. О дедушке, которого оставила, не попрощавшись. О Фане, с которым поссорилась. О долине, которая была ее домом и которую она, возможно, больше никогда не увидит. О себе — восемнадцатилетней девчонке, сидящей на заборе в чужой деревне с чашкой остывшего риса на коленях.

Она плакала недолго. Слезы высохли так же быстро, как и пришли, оставив после себя очищающую пустоту. Мин глубоко вздохнула и вытерла лицо рукавом.

Хватит. Слезами маму не найдешь.

Она доела рис и встала. Нужно было искать место для ночлега.

За деревней, на склоне холма, она нашла заброшенный пастуший шалаш. От него остались только каменные стены и прохудившаяся крыша, но этого было достаточно, чтобы укрыться от ветра. Мин расстелила на полу запасную одежду, подложила мешок под голову и легла, глядя в щель в крыше на первые звезды.

Спать не хотелось. Она думала о том, куда идти дальше. Деревня ничего не дала. Но за этим «ничего» она чувствовала страх. Значит, что-то здесь знают. Значит, след не оборвался, он просто уходит глубже.

Она подумала о Фане, о том, как он смотрел на нее после боя — с обидой, с болью, с любовью, которую не умел выразить. «Я мог тебя покалечить», — сказал он. И это было правдой. Но правдой было и то, что она сама спровоцировала его. Своей гордостью. Своей глупой шуткой.

Я вернусь. Когда-нибудь я вернусь, и мы поговорим. По-настоящему.

Чтобы успокоить ум, она попыталась медитировать. Дедушка учил ее. Надо сесть с прямой спиной, закрыть глаза, дышать медленно и ровно. Почувствовать, как ци течет по твоему телу от макушки до пят. Отпустить мысли. Быть здесь и сейчас.

Она закрыла глаза и начала дышать. Вдох — живот наполняется воздухом. Выдох — воздух уходит, унося с собой тревогу. Вдох — она представляет, как энергия поднимается от земли через ноги. Выдох — энергия опускается от макушки вниз.

Но мысли не уходили. Они возвращались снова и снова. Она пыталась их отогнать, но они были настойчивы, как мухи в летний день.

И вдруг...

Это было не похоже на обычное предвидение. Ее дар всегда работал как короткая вспышка, как касание будущего, привязанное к ближайшим моментам. Но сейчас произошло иначе.

Перед ее внутренним взором возник туманный образ, словно она смотрела сквозь мутную воду. Перекресток дорог. Три пути расходятся в разные стороны. Она стоит в центре и не знает, какой выбрать. А рядом с ней две размытые тени. Две неразличимые человеческие фигуры. Она не могла понять, кто это. Мужчины или женщины? Друзья или враги? Тени молчали, но от них исходило ощущение важности. Словно эти две фигуры должны были сыграть решающую роль в ее пути.

Видение длилось всего несколько мгновений, но за это время Мин прожила целую вечность. Она чувствовала тяжесть выбора, который ей предстоит сделать. Она поняла, что от этого выбора зависит ее судьба, судьба матери и судьба клана. И поняла, что не готова.

Потом видение оборвалось.

Голова налилась свинцом, и резкая боль пронзила виски — такая острая, что Мин вскрикнула. Задыхаясь, она упала на спину, прижимая ладони к пульсирующим вискам.

Боль отступила так же внезапно, как и появилась. Оставив после себя слабость, тошноту и дрожь в коленях.

Мин лежала на спине в заброшенном шалаше, глядя в прохудившуюся крышу, и пыталась отдышаться. Сердце колотилось часто-часто, а в голове звенело, словно после удара гонга.

Что это было?

Ее дар никогда не работал так. Никогда не показывал ей такое далекое будущее. Никогда не причинял боли. Это было что-то новое, что-то, чего она не понимала и не контролировала.

Твоя сила еще нестабильна, — вспомнила она слова дедушки. Похоже, он был прав. Ее дар рос, менялся, и она должна была научиться управлять им.

Перекресток. Две тени. Что бы это значило?

Одно она поняла ясно: впереди ее ждет выбор, и этот выбор определит все. А пока нужно идти вперед. Искать следы, которые приведут к маме.

Мин закрыла глаза и на этот раз уснула быстро — без снов, без видений и без тревог. Просто провалилась в темноту, как камень в глубокий колодец.

Утро встретило ее холодом и сыростью. Туман, который накануне остался позади, теперь снова окружил ее. Он поднимался от земли, стелился по склонам холмов и цеплялся за ветви деревьев. В этом тумане мир казался призрачным и нереальным.

Мин поднялась и размяла затекшие плечи. Голова еще немного болела после вчерашнего видения, но в целом она чувствовала себя лучше. Она больше не будет расспрашивать всех подряд. Нужен город. Большой город, где пересекаются дороги и встречаются люди, связанные с миром боевых искусств.

Она достала из мешка ленты матери, развернула их и долго смотрела на алую ткань. Потом аккуратно сложила ленты и спрятала обратно.

Ты не одна. Я с тобой, — словно говорила мать через эти ленты.

Мин поправила меч за спиной, надела доули, закинула мешок на плечо и вышла из шалаша. Туман расступался перед ней, открывая тропу, уходящую вниз по склону. Где-то там, за холмами, лежал восточный тракт — большая дорога, полная опасностей. Она знала это из рассказов дедушки, он иногда описывал карту мира, лежащего за пределами долины.

Спускаясь по тропе, Мин вдруг поймала себя на том, что разговаривает вслух. Только не с собой, а с дедушкой.

— Я знаю, ты бы сказал: «Не иди одной, возьми Фана». Но Фан сейчас на меня зол, дедушка. И потом, он не понимает. Он хочет простой семейной жизни в долине. А я так не могу. Сейчас я должна найти ее.

Она замолчала, представив, что ответил бы дедушка. И сама же ответила за него его голосом:

Если сердце знает дорогу, ноги не имеют права спотыкаться.

Мин усмехнулась. Эта привычка разговаривать с отсутствующим дедушкой и отвечать за него была с ней с детства. Она и раньше так делала, когда волновалась или сомневалась. Это успокаивало ее и напоминало, что дедушка всегда рядом, даже если его нет физически.

Тропа привела ее к ручью. Она уже не знала, тот ли это, что вчера, или новый. В тумане все выглядело одинаково. Она умылась ледяной водой, напилась и пошла дальше.

К полудню туман рассеялся, и впереди показался восточный тракт.

Это была широкая, утоптанная дорога, по которой могли проехать две повозки в ряд. По обочинам стояли столбы с полустертыми надписями. Где-то далеко скрипела телега, и этот звук, такой обыденный, вдруг наполнил Мин надеждой. Тракт означал людей. Люди означали информацию. А информация вела к матери.

Она вышла на дорогу и зашагала на восток.

Путь был долгим. Солнце поднималось все выше, жара усиливалась, и пыль, поднимаемая ногами, липла к вспотевшей коже. Мин шла и шла, иногда обмениваясь короткими кивками с проезжавшими мимо крестьянами, иногда уступая дорогу всадникам. Она ни с кем не заговаривала, после вчерашнего опыта в деревне она поняла, что расспросы лучше вести осторожно.

Ближе к вечеру она увидела впереди длинное приземистое здание с конюшней и несколькими пристройками. Над воротами висела вывеска с изображением трехлапой вороны. У коновязи стояли лошади, а рядом с ними — крытая повозка. Обычный трактир на большой дороге.

Мин остановилась. Входить или нет? Трактир — это место, где собираются разные люди. Там можно услышать новости. Но трактир — это и большая опасность. Там могут быть пьяные, агрессивные люди. Там могут быть те, кто узнает в ней воина Шелковой Поступи.

Она поправила меч и вошла.

Внутри было шумно и дымно. За грубо сколоченными столами сидели крестьяне, возчики и торговцы. В углу играли в кости, кто-то громко смеялся. Пахло чем-то кислым, жареным мясом и потом.

Мин села за свободный стол в дальнем углу, спиной к стене, и заказала у пробегавшей мимо служанки чашку чая и миску лапши. Служанка, молоденькая девушка с усталым лицом, кивнула и исчезла.

Мин оглядела зал. Никто не обращал на нее внимания. Хорошо.

Она прислушалась к разговорам. За соседним столом двое возчиков обсуждали цены на зерно. За другим — торговец спорил с крестьянином о качестве шелка. Никаких упоминаний о кланах, о школах, о воинах. Обычная жизнь обычных людей.

Мин вздохнула и принялась за еду. Лапша была горячей и вкусной — гораздо лучше, чем вчерашний остывший рис. Она ела и думала о том, что будет делать дальше. Может быть, заночевать здесь? Деньги у нее есть. Или продолжить путь и попытаться добраться до города?

Она еще не решила, когда дверь трактира открылась и вошел человек.

Он был высок, одет в дорожную одежду серых тонов, а на плече у него сидел черный кот с зелеными глазами, которые, казалось, смотрели прямо в душу.

Человек обвел зал взглядом. На мгновение их глаза встретились. Он едва заметно кивнул — может быть, просто вежливый жест — и прошел к свободному столу. Кот спрыгнул с его плеча на лавку и уставился на Мин немигающим взглядом.

Мин смотрела на них и чувствовала, что что-то начиналось. Что-то, чего она еще не понимала.

Перекресток приближался.

Глава 4. Лин Фан

Лин Фан схватился за мечи прежде, чем успел открыть глаза. Годы тренировок не прошли даром, и тело среагировало быстрее разума. Но уже через мгновение он понял, что это не боевой клич. Это был крик служанки.

Он опустил мечи, натянул куртку и выглянул в коридор. Там уже толпились взъерошенные, полусонные ученики. Они перешептывались, указывая пальцами в сторону комнаты Мин. Дверь в ее покои была распахнута настежь, и оттуда доносился тихий голос дедушки Ли.

Фан растолкал учеников и вошел. Дедушка Ли стоял посреди комнаты. В одной руке он держал сверток из темно-синего шелка, а другой опирался на посох. У его ног стоял разворошенный сундук, из которого торчали старые свитки и обрывки ткани. Служанка, пожилая женщина с круглым лицом, стояла у стены, прижав руки ко рту, и тихо всхлипывала.

— Дедушка... — начал Фан.

— Мин пропала, — сказал старейшина не оборачиваясь.

Фан почувствовал, как внутри у него все оборвалось.

— Я найду ее! — Фан рванулся к двери.

— Стой.

Слово ударило, как хлыст. Фан замер на пороге.

— Сначала выслушай меня, — сказал дедушка Ли.

Он опустился на край циновки и жестом пригласил Фана сесть рядом. Служанке он кивком велел выйти, и женщина исчезла за дверью, тихо притворив ее за собой. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только дыханием двух людей и далеким шумом просыпающейся долины.

— Я расскажу тебе то, что вчера рассказал Мин, — начал старейшина.

Он говорил коротко и сухо, словно пересказывая содержание свитка, но Фан видел, чего старейшине стоил этот пересказ. Пальцы дедушки Ли, сжимавшие посох, побелели, а голос на некоторых словах падал почти до шепота. Когда он закончил, в комнате повисло тяжелое молчание. Фан сидел, уперев кулаки в бедра, и переваривал услышанное.

— Значит, Мин ушла искать маму, — сказал он наконец.

— Да. — Старейшина сунул руку за пазуху и извлек маленький шелковый мешочек. Развязал тесемки и вытряхнул на ладонь нефритовую цикаду. В утреннем свете, скупо падавшем из окна, камень пульсировал и казался живым. — Это семейный талисман. Нефритовая цикада. Она принадлежит Цысинь и должна светиться при приближении к ней. Отдашь Мин.

— Почему вы сразу не отдали ее Мин?

— Я хотел. — Старейшина вздохнул. — Но я побоялся, что цикада станет для нее ключом, который откроет дверь, за которой таится опасность.

— Я найду ее, дедушка, — сказал он. — Обещаю.

Старейшина долго молчал, глядя на свои руки, потом поднял глаза на Фана и сказал:

— Однажды отец Мин спросил меня: «Как беречь того, кого любишь, не удерживая?» Хао был воином, привыкшим держать меч, а не руку женщины. Но он любил мою дочь так, как немногие умеют любить.

— И что вы ему ответили?

— То же, что скажу тебе сейчас. — Дедушка Ли едва заметно улыбнулся. — Никак. Можно только быть рядом. Особенно когда человек нуждается в тебе больше всего, а сам этого не понимает.

— Я понял, — сказал Фан.

— Хорошо. — Старейшина протянул ему мешочек с цикадой. — Тогда иди.

* * *

Сборы заняли меньше часа. Фан был не из тех, кто долго раздумывает. Он бросил в заплечный мешок сменную одежду, денег и всю еду, что чудом уцелела после вчерашнего ужина. К поясу пристегнул парные мечи. В руки взял гуань дао, который он накануне так и не убрал в оружейную после турнира. Хорошее оружие для открытого пространства, для большой дороги, для серьезного боя. Мешочек с цикадой спрятал за пазуху, ближе к сердцу.

У южных ворот один из стражников спросил:

— Надолго?

— Пока не найду, — ответил Фан.

И шагнул за ворота.

Он шел и думал о ней. О том, что она прошла здесь всего несколько часов назад — одна, в темноте, с тяжелым мешком за плечами и тяжелым грузом на сердце.

Глупая, — думал он, и в этой мысли было больше нежности, чем злости. — Почему ты не разбудила меня? Почему не сказала? Неужели ты думала, что я не пойму?

Но тут же он вспомнил их ссору после турнира. Вспомнил, как кричал на нее, как обвинял, как ушел не попрощавшись. Вспомнил ее глаза — темные, глубокие, полные боли, которую она не позволяла себе показать. И понял, почему она не сказала ему. Да потому, что боялась именно такой сцены. Боялась, что он снова взорвется. Или, наоборот, начнет отговаривать. А она не хотела, чтобы ее отговаривали.

Я бы и не стал.

Фан читал ее следы так же легко, как читал когда-то учебные свитки. Здесь отпечаток чуть глубже, видимо, остановилась, чтобы перевести дыхание. Вот здесь сорвала ягоду с куста — ветка надломлена на высоте ее плеча. Фан задержался на секунду и тронул надломленную ветку пальцем.

Ягоды горькие. Она, наверное, скривилась.

Он усмехнулся и пошел дальше.

Тропа петляла между соснами, спускалась к ручью, снова поднималась. Следы Мин он терял и находил снова. По мере того как солнце поднималось выше, деревья редели, открывая каменистые склоны и дальние горы. Фан шел в одном темпе, чтобы сберечь дыхание.

У подъема на перевале он обнаружил, что кто-то сидит у дороги.

Опрятно одетый старик с посохом в руках и корзиной с черепицей у ног. Вот только сидел он как-то нехорошо, прижав к груди руку.

— Эй, — позвал Фан подходя. — Вы живы?

— Живой, живой, — проворчал старик. — Поскользнулся на мокром камне, вот и все. Рука болит.

— Дайте погляжу.

— Ты лекарь, что ли?

— Нет. Но дедушка учил, — ответил Фан и, не дожидаясь согласия, осторожно ощупал руку старика. Тот поморщился, но не отдернул. — Кость целая.

— До деревни далеко? — спросил Фан, закидывая мешок за спину.

— Часа три ходьбы, — сказал старик. — Ты, парень, куда идешь-то?

— Девушку ищу. Молодая, с мечом, в доули.

— Видел утром, — кивнул старик. — Прошла быстрым шагом мимо, даже не посмотрела. — Он прищурился. — Родственница?

— Сестра, — сказал Фан. Подумал. — Почти.

Старик хмыкнул:

— «Почти сестра». Понятно. — Он встал, опираясь на посох.

Фан поднял корзину с черепицей и поставил старику на здоровое плечо.

— Идите осторожно.

— Поучи меня, — проворчал тот.

* * *

Он вспомнил день, когда пришел в дом дедушки Ли. Ему было десять лет, и он только что потерял родителей. Та ночь отпечаталась в его памяти рваными, болезненными образами: огонь, крики, мать, толкающая его в подвал, темнота, долгое ожидание, а потом — тишина. Страшная, мертвая тишина, которая была хуже криков. Наутро пришли люди, разгребли обломки и вытащили его из подвала. Дедушка Ли взял сироту за руку и привел в свой дом.

И там, на пороге, его встретила девочка с огромными темными глазами. Она была младше него на два года, но держалась так, словно была старше. Она не сказала ему слов утешения, ведь дети редко умеют утешать. Она просто сидела рядом и молча смотрела на него с каким-то серьезным, почти взрослым пониманием.

Так началась их дружба. Они тренировались вместе, ели вместе, вместе росли. Фан был старше и сильнее, но Мин всегда опережала его в технике. Он колотил деревянным мечом по соломенному чучелу, а она уже отрабатывала техники поступи с шелковыми лентами. Он бегал по двору, наматывая штрафные круги за опоздание, а она стояла на руках у стены, тренируя равновесие, и смеялась над его запыхавшимся видом.

И где-то между тренировками, между украденными с кухни булочками, между ночными разговорами шепотом, когда им полагалось спать, но не спалось, — где-то там Фан понял, что она для него больше, чем сестра. Он сам не заметил, как это случилось. Просто однажды, глядя на нее, он почувствовал, как сердце забилось быстрее. Просто однажды, услышав ее смех, он улыбнулся, хотя минуту назад был зол. Просто однажды он поймал себя на том, что смотрит на нее и не может отвести взгляд.

Он никогда не говорил ей об этом.

Образ той маленькой девочки с темными глазами еще стоял перед взором. Он так глубоко ушел в прошлое, что не заметил, как солнце почти скрылось за горизонтом. Впереди, в сгущающихся сумерках, угадывались очертания домов. Фан перешел на бег.

Уже затемно он добрался до небольшой деревушки, где накануне побывала Мин. Он не знал, заходила ли она сюда, но решил проверить. Он направился в лапшичную у подножия холма. Живот давно подавал сигналы, похожие на боевой клич, и игнорировать их дальше было невозможно. Он сел за стол, заказал две порции лапши со свининой и принялся прислушиваться к разговорам за соседними столами.

— ...девка тут была сегодня, — говорил один мужик другому, понизив голос. — С мечом. В шляпе, лица не видать. Расспрашивала про черные плащи.

— Да ну?

— Старуха Ван от нее как шарахнулась — чуть ведра не уронила.

Фан замер с палочками на полпути ко рту.

Девушка с мечом. Расспрашивает про черные плащи. Это Мин. Это точно Мин.

Фан выскочил из лапшичной, едва не опрокинув скамью. Бросил на стол монету — даже не посмотрел, хватит ли, — и побежал по улице. Сердце колотилось как бешеное. Девушка с мечом в доули, расспрашивавшая про черные плащи. Это точно она. Мин была здесь всего несколько часов назад.

Он промчался по главной улице, мимо колодца, практически до конца, и остановился.

Фан вглядывался вдаль, пока не заболели глаза, но разглядеть что-либо в сгущавшейся тьме было невозможно. Дорога была пуста — ни телег, ни всадников, ни одиноких путников. Только ветер гнал по ней пыль и сухие листья. Солнце уже село за холмы, оставив на небе только узкую багровую полосу, и сумерки сгущались. Через час тропа напрочь исчезнет в темноте.

Он прикинул расстояние. Мин ушла из деревни, судя по рассказу мужиков, до наступления темноты. Значит, он нагонял ее. Если Мин двигалась пешком, то не могла уйти далеко, она наверняка остановилась на ночлег после бессонной ночи. Значит, разрыв был небольшой. Может быть, полдня пути. А может, и меньше.

Но гнаться за ней сейчас, ночью, по незнакомой дороге, без факела, рискуя пропустить поворот или навернуться в овраг, было глупо. Фан вздохнул и огляделся. На окраине деревни, у самой дороги, рос старый раскидистый вяз, с толстыми корнями, уходящими в землю, как пальцы великана. Под его кроной было сухо и тихо. А толстый ствол защищал от посторонних глаз.

— Сойдет, — сказал Фан сам себе.

Он постелил на землю запасную куртку, снял меч и гуань дао, положил их рядом, чтобы в случае опасности оружие было под рукой, глотнул воды из фляги и лег на спину, подложив мешок под голову.

Где-то далеко кричала ночная птица. Ветер шелестел листвой над головой, и этот звук напоминал Фану о доме, о ночах, когда они с Мин сидели на тренировочном дворе и смотрели на звезды.

Где ты сейчас? — подумал он, глядя в небо. — Спишь где-нибудь под таким же деревом? Или все еще идешь?

Сон пришел быстро — сказались долгий день, бессонная ночь и бег по горным тропам. Фан закрыл глаза и провалился в темноту.

Разбудил его первый луч солнца, пробившийся сквозь листву вяза прямо на лицо. Фан поморщился, заслонил глаза ладонью и повернулся на бок. Потом резко сел. Он проспал дольше, чем собирался. Здесь, в чужом месте, без привычного фона, организм дал сбой. Усталость взяла свое.

Фан быстро размялся, сделал несколько приседаний, махи руками, наклоны в стороны, чтобы разогнать кровь и прогнать остатки сна. Мышцы приятно заныли, разогреваясь. Он умылся водой из фляги, собрал вещи и закинул мешок за спину.

Времени на раздумья не было. По его расчетам Мин опережала его на полдня, и теперь, после долгого сна, разрыв мог только увеличиться.

Он перехватил гуань дао поудобнее и побежал.

Солнце клонилось к западу, когда впереди показались очертания трактира. Длинное приземистое здание, вывеска с трехлапой вороной, лошади у коновязи. Фан замедлился, отдышался и вошел.

Резкий запах ударил в нос, заставив замереть. Фан прищурился, привыкая к полумраку. Служанка с подносом лавировала между столами, а хозяин у стойки разливал напитки. Кто-то затянул пьяную песню, а кто-то тут же велел ему заткнуться.

Фан оглядел зал и сразу увидел ее.

В дальнем углу, спиной к стене, сидел худощавый человек в доули, низко надвинутой на глаза. Перед ним стояла почти нетронутая миска с лапшой. Он смотрел в стол. Но что-то в его осанке, в том, как он держал плечи, показалось Фану знакомым.

Мин.

Фан шагнул вперед — и в этот момент что-то черное и пушистое метнулось ему под ноги. Черный кот с зелеными глазами выгнул спину и зашипел.

— Эй, — сказал Фан. — Брысь...

Но кот не унимался.

Фан смотрел на кота. Кот смотрел на Фана.

И в этот миг Мин подняла голову. Она вскочила со скамейки, и ее голос, хриплый от долгого молчания, разорвал спертый воздух:

— Фан!

Он не помнил, как перешагнул через кота. В следующее мгновение они уже стояли, и его руки сами собой обхватили ее хрупкие плечи. Она уткнулась лицом ему в грудь, и он услышал, как она выдохнула. Она долго держала себя в руках и наконец позволила себе расслабиться.

Они стояли так может быть, несколько секунд, а может быть, целую вечность. Кот, потеряв к Фану интерес, запрыгнул обратно на лавку и свернулся клубком.

— Нашел, — сказал он в ее макушку. — Наконец-то.

— Долго шел, — пробормотала она в его куртку.

— Не торопился.

Она отстранилась и посмотрела на него. Глаза красные. Лицо человека, который явно нормально не спал уже двое суток. Но подбородок поднят, как всегда.

Фан хотел сказать что-то правильное. Что-то про то, что он понимает, почему она ушла, и что он не злится, и что они разберутся. Но вместо этого сказал:

— Ты почему лапшу не ешь?

Мин смотрела на него секунду. Потом губы ее дрогнули.

— Думала.

— Думала, — повторил Фан и сел рядом.

Они замолчали. Хорошее молчание, не требующее заполнения.

Потом Мин сказала:

— Ты злишься на меня.

— Злился, — поправил Фан. — Вчера. А сегодня уже не злюсь. Устал злиться.

— Я не могла попрощаться.

— Знаю.

— Если бы попрощалась...

— Знаю, Мин. — Он не дал ей закончить. — Ты бы не ушла. Или я бы не дал. Или оба разревелись бы и это было бы ужасно. — Он посмотрел на нее. — Я понимаю.

Мин помолчала.

— Я не думала о тебе, — сказала она наконец. — Когда уходила. Думала только о том, куда иду. Это было нечестно.

— Да, — согласился Фан. Она, видимо, ждала, что он скажет «ничего страшного», и немного растерялась от такого ответа. — Нечестно. Но я все равно здесь.

Она посмотрела на него без обычной усмешки.

— Ты не будешь меня отговаривать?

— А ты бы меня послушала?

— Нет.

— Ну вот.

Фан сунул руку за пазуху и положил на стол шелковый мешочек.

— Дедушка велел передать.

Мин развязала тесемки. На ее ладонь выскользнула нефритовая цикада, которую она помнила с детства. Она смотрела на нее и ничего не говорила. Потом крепко зажала фигурку в кулаке.

— Он сказал что-нибудь? — спросила она.

— Сказал, что талисман будет светиться, если окажется рядом с Цысинь.

Мин кивнула и больше не спрашивала.

Фан позвал служанку, заказал себе лапши, лепешек и принялся за еду. Мин молча держала цикаду в кулаке. Кот на лавке мирно спал.

Наконец Мин заговорила коротко и по-деловому, как всегда, когда в голове у нее уже был план:

— Крестьяне здесь ничего не рассказывают. Нам нужен город. Большой. Где пересекаются дороги, и есть люди из мира боевых искусств.

— Согласен, — сказал Фан с набитым ртом. — Далеко?

— День пути, если идти быстро. — Она повесила цикаду на шею и спрятала под одежду. — Выйдем рано утром.

— Хорошо. — Фан доел лапшу и немедленно принялся за вторую. — Тогда сначала поспим.

— Фан.

— Что?

— Ты меня больше не будешь отчитывать? Про то, что ушла одна?

Он отставил миску.

— Еще один раз, — сказал он. — Когда найдем твою маму и вернемся домой. Там отчитаю как следует. А сейчас — нет.

Мин улыбнулась, и прижала ладонь к груди поверх ткани.

— Договорились, — сказала она.

За окном темнело. Кот на лавке приоткрыл один глаз, посмотрел на них обоих и снова закрыл.

Глава 5. Чу Фэн

Утро выдалось холодным, пахло близким дождем, которого, впрочем, так и не случилось. Дорога под ногами еще хранила ночную сырость, и шаги звучали глуше, чем днем. Они шли молча. Мин впереди, Фан чуть позади, жуя на ходу что-то, завернутое в тряпицу.

К полудню тракт начал подниматься и разделился надвое у большого серого камня. Одна дорога уходила вниз, в ущелье, другая — вдоль обрыва, по узкой полосе между скалой и пропастью. Мин остановилась на развилке, поглядела в обе стороны и выбрала вторую.

— Срежем полдня, — сказала она.

— Или сорвемся в ущелье, — ответил Фан. — Тоже быстро.

Она уже шла. Он вздохнул и двинулся следом.

Поворчав для порядка первые несколько минут, Фан замолчал. Дорога оказалась красивой. Обрыв уходил в ущелье круто и глубоко, и по дну его, далеко внизу, блестела река, такая узкая с высоты, что казалась нитью, которую кто-то бросил между камнями и забыл. Воздух здесь был сухой, с запахом чабреца, которым поросли все трещины скалы.

Они шли молча. Ленты Мин были скручены и убраны в рукава. Фан нес гуань дао на плече, чтобы не задевать скалу справа.

Птицы, которые весь последний час тонко перекликались где-то над скалами, вдруг замолчали разом, словно получили приказ. Ветер тоже улегся. Дорога впереди делала поворот, и из-за него не доносилось ничего.

Мин замедлила шаг.

Ее дар коротко коснулся ее, как рука, дернувшая за рукав. Она не успела рассмотреть, что именно. Только несколько человек впереди.

Мин первой нарушила тишину.

— Фан, — сказала она тихо.

— Вижу, — ответил он так же тихо.

Гуань дао медленно сполз с плеча, он перехватил его в руки и опустил на землю, на узкой дороге мечи были эффективнее.

Они вышли из-за поворота одновременно с ними.

Восемь человек. Девятый остался у скалы, прислонившись к ней затылком, с видом человека, у которого нет ни настроения, ни необходимости двигаться. Одеты все в разное, вооружены кто чем: тесаки, дубины, у двоих — пики со ржавыми наконечниками. Мин сразу поняла, что это разбойники. Воины держатся иначе. Это были обычные люди, которые однажды решили, что честный труд приносит слишком мало.

— Стоять, — сказал тот, что шел впереди.

Широкоплечий и с тесаком в руке.

— Дорога платная, — добавил он.

— Ты кто такой, чтобы брать за нее деньги? — ответил Фан.

— Я тот, кто стоит между тобой и ущельем.

Мин не слушала. Она уже считала. Восемь человек на узкой дороге — здесь не разминуться и не обойти, скала справа, пропасть слева. Пространства для маневра почти нет. Ленты в такой тесноте могут стать помехой. Она потихоньку освободила запястья, чувствуя, как нефритовые наконечники чуть оттягивают рукава.

— Отдайте мешки и оружие, — сказал вожак. — И идите куда шли.

— А если нет? — спросил Фан.

Вожак кивнул в сторону ущелья.

— Тогда пойдете вниз. Без мешков… И без ног.

Фан шагнул вперед и обнажил оба меча. Звук был коротким и чистым — привычный звук хорошей стали. На лицах нескольких бандитов мелькнуло что-то похожее на сомнение. Вожак не пошевелился.

— Хватай их!

Они ударили одновременно с двух сторон.

Часть бросилась в лоб, на Фана. Остальные обходили слева, прижимая Мин к скале. Дорога тут же стала тесной, как коридор в трактире, только люди с оружием вместо столов. Мин выпустила правую ленту и отбила рукоять дубины раньше, чем та опустилась. Наконечник хлестнул по костяшкам, бандит взвыл и выпустил оружие. Левая лента захлестнула запястье следующему — она резко дернула, тот закрутился и потерял равновесие.

Фан работал мечами быстро и жестко, без лишних движений. Он не пытался никого ранить, просто держал троих на расстоянии, и у него неплохо получалось. Дедушка Ли учил его, что гуань дао — оружие открытого пространства, зато парные мечи — оружие тесноты и узких дворов. Сейчас это было именно то, что нужно.

Мин почувствовала четвертого за долю секунды до того, как он появился из-за плеча Фана.

Дар показал ей, как тесак пойдет по дуге, снизу вверх, целя под правый локоть Фана, который сейчас был открыт. Она открыла рот, чтобы крикнуть, и одновременно бросила левую ленту через голову Фана, куда должен был прийти удар.

Лента опоздала на полмгновения.

Тесак прошелся по предплечью Фана по касательной. Пошла кровь. Фан выругался коротко и зло, и ударом обратной стороны рукояти отбросил бандита в сторону.

— Фан!

— Жив, — процедил он сквозь зубы. — Не отвлекайся.

Мин сжала ленты.

Она не видела, откуда он появился. Просто один из бандитов, стоявших позади, вдруг странно дернулся и молча стек на землю. Потом другой выронил пику и схватился за запястье, хотя к нему никто не прикасался. Потом — Мин в этот момент как раз уходила от удара и смотрела в другую сторону — над головами дерущихся прошло что-то: это не было похоже ни на звон, ни на лязг, скорее короткий гул, как если бы большая птица пронесла крыло над самым ухом. И вожак, который шагал вперед с тесаком, вдруг остановился — его собственный тесак, зацепленный звеном цепи, вывернул ему запястье, — и оружие упало на камни.

Вожак сделал инстинктивный шаг назад и остановился у самого края. Он посмотрел вниз, в ущелье, и не пошевелился.

— Достаточно, — произнес спокойный голос за спиной Мин.

Она обернулась.

Он стоял шагах в двадцати, у поворота дороги, там, где они сами только что прошли. Высокий, в дорожной одежде серого тона без отличий. Ничего лишнего. В правой руке он держал оружие, которое Мин прежде никогда не видела в бою: три металлических звена, соединенные короткими цепями, — саньцзегунь. В движении это оружие было непредсказуемым, как живая вещь, меняющим форму и длину быстрее, чем противник успевал подстроиться. Сейчас оно висело в расслабленной руке спокойно, почти небрежно. Рядом с ногами человека сидел черный кот с зелеными глазами. Кот смотрел на разбойников с выражением безмятежного, почти академического любопытства.

Вожак уставился на незнакомца.

— Ты кто такой?

— Путник, — ответил тот. — Иду своей дорогой, а вы мешаете.

— Нас девять, — сказал вожак. — Тебя — один.

— Семь, — поправил незнакомец. — Двое ушли, пока мы разговаривали.

Мин скосила глаза. Действительно — двое из тех, что заходили слева, беззвучно исчезли.

Вожак крикнул что-то неразборчивое, и остальные рванули вперед к незнакомцу.

Тот не отступил ни на шаг.

Саньцзегунь пришел в движение, и Мин поняла, почему этот человек мог позволить себе стоять неподвижно. Оружие разворачивалось, вытягивалось и меняло направление раньше, чем противник успевал среагировать. Первый бандит лишился тесака в тот момент, когда думал, что уже атакует: среднее звено цепи легло ему на запястье и дернулось. Второй поймал удар тупым концом крайнего звена под колено, и ноги под ним подогнулись сами. Третий, самый осторожный, попробовал зайти снизу. Незнакомец чуть откинулся назад, пропуская удар, а потом одно звено легло бандиту на плечо и потянуло его к земле с такой мягкой неотвратимостью, что тот сел, прежде чем понял, что происходит.

Никто не кричал от боли.

Именно это было странным. Мин привыкла к тому, что даже тренировочный бой сопровождали шум, лязг и крики. Здесь вопли были только от неожиданности. Человек работал своим страшным оружием так, что оно ломало намерение, а не кости.

Вожак остался последним на ногах. Он стоял, сжимая нож, и смотрел на то, что осталось от его людей. Незнакомец остановился в пяти шагах.

— Можешь попробовать, — сказал он. — Результат будет тот же.

Вожак смотрел на него долгую секунду. В его глазах шла какая-то внутренняя работа. Потом нож упал на землю.

— Уходите, — сказал незнакомец. — Все. Оружие оставьте здесь.

Разбойники поднимались молча и помогали тем, кто не мог встать сам. Никто не ворчал и не огрызался. Они быстро ушли за поворот, не оглядываясь, как вода, которую выплеснули из ведра.

Дорога опустела. На земле валялись тесаки и дубины. Незнакомец посмотрел на это оружие, потом подтолкнул ногой ближайший тесак к самому краю и скинул в ущелье.

— Чтобы они не вернулись за ним, — пояснил он.

Он смотал саньцзегунь и убрал за спину. Кот запрыгнул к нему на плечо.

— Рука, — сказал незнакомец, глядя на Фана.

— Царапина, — ответил Фан. Он держал предплечье прижатым к боку, и между пальцами медленно сочилась кровь. — Ерунда.

— Покажи.

— Я сказал — ерунда.

— Слышал, — ответил незнакомец без малейшего раздражения. — Я хочу помочь.

Кот на его плече коротко мяукнул — совершенно не к месту, как если бы высказал собственное мнение. Фан покосился на него.

— Погоди, — сказал он. — Это тот самый кот. Который шипел на меня в трактире.

— Ты тоже там был, — сказала Мин.

— Был. — Он перевел на нее взгляд — и Мин почувствовала, что ее прочитали быстро, но внимательно.

— Меня зовут Чу Фэн. — Представился незнакомец. — Куда идете?

— Мин, — ответила она. — Это Фан.

— А куда идем — не твое дело, — влез Фан.

Чу Фэн посмотрел на него без обиды.

— Справедливо, — сказал он. — Я чужой человек. Только что вы вдвоем дрались с восемью разбойниками, а восемь человек на узкой дороге — это плохой расклад для двоих, как бы хорошо они ни дрались. Кроме того, у одного из вас порез на руке, который к утру начнет гореть, если не обработать.

— Я уже обработал, — сказал Фан. — Сам.

— Чем?

— Водой.

Чу Фэн не ответил. Просто перевесил суму на другое плечо.

Мин смотрела на незнакомца. Он стоял спокойно, без позы и не пытался казаться больше, чем был. Кот на его плече снова принял безмятежный вид. И что-то в этом спокойствии ее цепляло. Ощущение, что этот человек не торопится и не давит.

— Почему вы шли за нами? — спросила она.

— Я не шел за вами. Я шел по той же дороге.

— С трактира?

— С трактира, — подтвердил он.

— Очень удобно, — сказал Фан.

— Фан, — негромко сказала Мин.

— Что? — Он повернулся к ней. — Мин, мы не знаем этого человека. Он появился из-за угла с оружием в руках. Пусть и вовремя, но тем не менее. Откуда нам знать вообще что-нибудь про него?

— Ниоткуда, — сказал Чу Фэн.

Фан обернулся к нему.

— Вы не знаете про меня ничего, — продолжил Чу Фэн. — Это правда. Я странствую один. Я не состою ни в одном клане и не служу никому. Я помог вам сегодня, потому что было бы неправильно не помочь. Я не прошу благодарности и не жду, что вы мне доверитесь.

Взгляд Чу Фэна остановился на руке Фана.

Фан машинально закрыл ее ладонью.

Мин смотрела на эту сцену и думала. Чу Фэн был прав в одном: восемь человек на узкой дороге — это был плохой расклад. Она сама едва успевала за своим даром, ленты путались, Фан оказался открыт. Если на пути встретится кто-то посерьезнее разбойников — а он встретится, она это знала наверняка, — их двоих может не хватить.

— Что ты предлагаешь? — спросила она.

— Мин, — сказал Фан с предупреждающей интонацией.

— Я просто спрашиваю, — ответила она.

Она посмотрела на Чу Фэна.

Тот не торопился с ответом. Снял кота с плеча и опустил на землю. Кот немедленно подошел к Мин и потерся о ее ногу.

— Мне нужен восточный тракт, — сказал Чу Фэн. — Куда вам нужно, вы не говорили. Но если дороги совпадают, я мог бы идти рядом. Не вмешиваясь в ваши дела. Только в том случае, если снова будет засада.

— Просто рядом, — повторил Фан. — Из доброты сердечной.

— Из нежелания смотреть, как двух воинов грабят на пустой дороге.

— А если наши дороги разойдутся?

— Тогда разойдутся, — сказал Чу Фэн просто. — Я не напрашиваюсь навсегда. Только пока это имеет смысл для нас всех.

Фан скрестил руки и посмотрел на Мин взглядом, который означал «ты же понимаешь, что я против».

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Чу Фэн кивнул и отошел к краю дороги. Встал спиной к ним, глядя в ущелье. Кот остался сидеть у ног Мин.

— Он нас слышит, — прошептал Фан.

— Наверное, — согласилась Мин. — Говори тихо.

— Мин, этот незнакомец… Мы не знаем, кто он и откуда, чего хочет на самом деле. Появился в трактире, теперь — здесь. Это уже два совпадения.

— Или он просто идет в ту же сторону.

— Или следит за нами.

— Зачем? — она смотрела. — Если бы хотел нам навредить, не стал бы помогать в бою.

— Может, хотел втереться в доверие.

— Фан. — Она взяла его за здоровую руку. — Посмотри на его оружие. Он не убил никого. Это не тот человек, которому нужно входить в доверие — у него хватит силы взять что угодно без нашего согласия.

Фан помолчал. Аргумент был неудобным именно потому, что был верным.

— Мне не нравится, что он появился из ниоткуда, — сказал он наконец.

— Мне тоже. Но нам и не понравилось, когда из ниоткуда появились разбойники, — и хорошо, что он тоже появился.

— Это другое.

— Я знаю. — Мин отпустила его руку. — Фан, я не говорю, что ему нужно доверять. Я говорю, что он умеет то, чего не умеем мы. И что нам это может пригодиться в пути. Мы идем в места, про которые не знаем ничего. А он идет туда же и знает дорогу.

Фан смотрел на нее. Потом перевел взгляд на Чу Фэна, который стоял у обрыва не двигаясь. Потом на кота, который все еще сидел рядом с Мин, как будто решение уже принято и осталось только его озвучить.

— Если он хоть раз сделает что-то, — начал Фан.

— Тогда скажешь «я предупреждал», — сказала Мин.

— Это не смешно.

— Я не шучу. Тогда скажешь — и я тебя послушаю. — Она поправила мешок на плече. — А пока — идем. Рука у тебя горит уже сейчас, я вижу по тому, как ты ее держишь.

Фан посмотрел на руку. Он держал ее чуть на весу, почти не замечая этого.

— Ладно, — сказал он. — Но я буду за ним смотреть.

Мин повернулась к Чу Фэну.

— Ты слышал? — спросила она.

— Слышал, — подтвердил он не оборачиваясь.

— Фан будет за тобой смотреть.

— Разумно, — сказал Чу Фэн. — Я бы тоже смотрел.

Он обернулся и поднял суму. Кот запрыгнул к нему на плечо с таким видом, словно все шло именно так, как он и ожидал.

— Поговорим у костра. — Он снова посмотрел на предплечье Фана. — За поворотом, в ущелье, есть спуск к реке. Там я перевяжу руку.

* * *

Спуск к реке занял около четверти часа. Тропа шла зигзагами по осыпи, и идти по ней нужно было осторожно — камни норовили уйти из-под ног. Чу Фэн шел первым, уверенно, как человек, который знал эту дорогу. Кот спрыгнул с плеча на первом же повороте и деловито пошел впереди всех, ни разу не поскользнувшись.

— Твой кот бывал здесь? — спросила Мин.

— Лун Ин везде бывал, — ответил Чу Фэн. — Или делает вид, что бывал. Я давно перестал разбираться.

Фан молчал. Он нес раненую руку чуть на весу и смотрел на кота с таким видом, словно заново вспоминал, где его видел.

Место у реки оказалось хорошим. Скальный выступ защищал от ветра с севера. Плоский валун нависал над водой так, что на нем удобно было сидеть. Старый кострище был укрыт от дождей навесом скалы, рядом лежала горка валежника.

Пока Мин разводила огонь, ломая ветки точными движениями, — Фан со своей рукой годился только на то, чтобы собирать хворост, — Чу Фэн открыл дорожную суму и достал небольшой кожаный мешочек. Внутри было несколько отделений, затянутых тесьмой; из каждого шел свой запах.

— Руку, — сказал он.

Фан посмотрел на него. Потом на мешочек. Потом протянул предплечье.

Порез был длинным — от запястья почти до локтя — но неглубоким и с ровными краями. Чу Фэн осмотрел его без лишних слов, с тем же спокойствием, с каким делал все. Промыл речной водой из деревянной плошки. Растер что-то из одного отделения мешочка между пальцами — запах пошел острый, пряный, с горчинкой. Нанес на порез тонким слоем.

— Жжет? — спросил он.

— Немного, — признал Фан с видом человека, которому жжет не немного.

— Зверобой и полынь. Остановит кровь, воспаления не будет. — Чу Фэн отмотал полосу чистой ткани и перевязал рану.

— Ты лекарь?

— Нет. — Чу Фэн завязал узел. — Скорее, ученик лекаря.

Фан разглядывал перевязанную руку. Мин заметила, что он рассматривает не повязку, а длинные руки Чу Фэна с характерными мозолями на ладонях от многолетнего обращения с тем оружием, которое может ранить самого владельца.

Огонь занялся. Кот обошел всех троих по периметру, обнюхал мешки и устроился за спиной Мин, как часовой на посту.

— Это нормально? — спросила Мин не оборачиваясь.

— Он сам выбирает, кого охранять, — ответил Чу Фэн. — Я давно не вмешиваюсь.

— Он меня выбрал?

— Похоже на то.

Чу Фэн тем временем достал из мешка лепешку и разломил на три части. Одну протянул Мин, одну Фану. Третью взял сам.

— Ты не убил ни одного разбойника, — сказала Мин. — Хотя мог.

— Мог, — согласился Чу Фэн.

— И не стал.

— Да, не стал.

Она ждала продолжения, но он не торопился.

— Почему? — спросила она.

— Потому что они уйдут, — сказал он. — И, может быть, не вернутся на эту дорогу. Мертвые точно не вернутся. Но живые — могут выбрать иначе. Когда-нибудь. Я предпочитаю оставлять этот выбор.

— Красиво, — сказал Фан. Он жевал лепешку и смотрел на огонь. — А если они завтра выйдут снова и нападут на следующего путника? Который не умеет махать мечом?

— Это их выбор. Не мой.

— А как же путник?

— Я не могу защитить всех путников от всех разбойников, — ответил Чу Фэн. — Это не в моих силах. Но убить восемь человек — это тоже не выход. Восемь вдов.

— И поэтому ты отпустил бандитов? — Фан поднял на него взгляд. — Это философия, Фэн. Но философия не останавливает тесак.

— Нет, — согласился Чу Фэн. — Его останавливает саньцзегунь.

Фан помолчал. Потом хмыкнул.

— Но ты все-таки вмешался, — сказал он. — Зачем помог нам?

Чу Фэн посмотрел на него.

— Пройти мимо, когда люди в опасности, — это тоже выбор, — сказал он. — Один из худших, какие я знаю.

— Ты нас не знал, — возразил Фан. — Мы были чужие.

— Да.

— И все равно?

— И все равно.

Фан долго молчал. Кот за спиной Мин перестал смотреть на него и уставился в огонь.

— Философ, — повторил Фан. Но теперь в этом слове была другая интонация.

— Нет, — сказал Чу Фэн. — Просто устал от крови.

Огонь потрескивал, пожирая старый валежник. За камнями шумела река. Над ущельем медленно темнело небо, и первые звезды появлялись в нем одна за другой, как угли, которые раздувают по одному.

Кот сменил позицию. Теперь он сидел между Мин и Фаном, глядя в огонь с видом существа, которое слышало тысячи таких разговоров и знает, чем они заканчиваются.

— Откуда ты? — спросила Мин.

— С дороги, — ответил Чу Фэн.

— Это не ответ.

— Это единственный честный ответ. — Он смотрел в огонь. — Я странствую давно. Настолько давно, что начало уже не имеет значения.

— У каждого человека есть место, откуда он вышел, и место, куда он идет, — сказал Фан.

— У всего есть начало, — ответил Чу Фэн. — Но не каждое начало стоит упоминания.

Молчание было коротким.

— Вы из долины Сладких Туманов, — произнес Чу Фэн.

Мин напряглась. Рядом она почувствовала, как Фан положил ладонь на рукоять меча.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Стойка. — Он кивнул на ее руки. — Шелковые ленты в рукавах. Низкий центр тяжести, вес на передней части стопы. Шелковая Поступь.

Мин смотрела на него.

— Мы ищем мою маму, — сказала она. — Она пропала десять лет назад, когда на долину напали.

— Жаль, — сказал Чу Фэн.

— Мы думаем, что она жива.

Он не спросил, почему они так думают. Не спросил, есть ли след или план. Просто сказал:

— Я понял.

Кот улегся, вытянув лапы к огню, и прикрыл глаза. Фан убрал руку с меча и откинулся.

Мин изучала его в профиль — резкий и четкий в свете огня. Высокие скулы, прямой нос. Темные глаза, в которых что-то стояло — не тайна и не ложь, а что-то другое, тяжелее. Что-то, с чем живут, не избавившись и не привыкнув. Она знала этот вид. Видела его у дедушки, когда тот думал, что никто за ним не наблюдает.

— Ты воевал, — сказала она.

— Да.

— Давно?

— Достаточно, — сказал он.

Кот медленно повернул голову и посмотрел на Мин, с тем значительным выражением, которое бывает у котов и которое каждый читает по-своему. Мин решила, что правильнее остановиться.

Чу Фэн достал из сумы небольшую флягу, сделал глоток и убрал. Над ущельем уже совсем стемнело, и звезды высыпали в полную силу. Здесь, вдали от любого города, они были крупными и близкими, как фонари над головой.

Фан заснул первым — он всегда засыпал быстро, это была почти профессиональная черта, которой Мин всегда немного завидовала. Лег на спину, закинул руку за голову, и через несколько минут дыхание его выровнялось. Перевязанная рука лежала у него на груди, и Мин смотрела на нее и думала, что ей следовало заметить того четвертого раньше. Секунды на две. Тогда бы лента успела.

Чу Фэн сидел напротив огня. Это было странное удобное молчание для людей, которые знакомы несколько часов.

— Спасибо, — сказала Мин наконец.

Чу Фэн просто кивнул в ответ.

Она легла и закрыла глаза. Кот где-то рядом перебирал лапами.

Мин подумала, что дедушка Ли описывал отца похожими словами: угрюмый, молчаливый, из тех, у кого за плечами что-то темное, о чем они не говорят. Странник, который пришел из ниоткуда. И которому Цысинь сказала: «Отец, он не опасен. Я чувствую».

Мин пока ничего не чувствовала. Только усталость. Она дышала глубоко и спокойно, как человек, который не знает, кто сидит рядом с ней и что он ей должен.

Она уснула.

Чу Фэн смотрел на догорающий огонь, и Лун Ин сидел у его колена и смотрел в темноту ущелья. Чу Фэн дал ему это имя — Тень Дракона — в первый же день, три года назад в Цзянси, когда черный незнакомец просто запрыгнул ему на плечо и остался. С тех пор кот охранял его сон каждую ночь, и Чу Фэн давно перестал задаваться вопросом — кто из них кого нашел.

Но сейчас Чу Фэн не мог заснуть.

Он думал о том, что видел во время боя.

Девушка двигалась с предупреждением, опережающим движение. Не на рефлексах — он знал, как выглядит движение на рефлексах, он так двигался сам. Она знала на мгновение раньше. Это было другое.

Он смотрел на девушку, лежавшую у огня.

На груди у нее, выскользнув из-за ворота, лежала нефритовая цикада. Небольшая, с полупрозрачными крыльями, мастерски вырезанными из светлого камня. В свете углей она слабо мерцала зеленоватым, как будто дышала.

Чу Фэн долго не мог отвести взгляда от цикады. Потом лег и закрыл глаза.

* * *

Сначала пришла темнота. Потом — густой молочный туман. Он плыл над землей, скрывая очертания домов и деревьев. Чу Фэн знал этот туман. Он видел его только раз в жизни, но запомнил навсегда.

Ему было двадцать лет. Одет в черный плащ, лицо скрыто капюшоном. В руке — меч, который он так и не обнажил той ночью. Вокруг — его товарищи, такие же воины в черном. Они двигаются бесшумно, как тени, рассыпаясь по долине. Где-то впереди уже горят дома, и ветер доносит запах дыма и крови.

Он шел в середине отряда. Он был хорошо обучен. Умел прочитать темноту и найти в ней силуэт раньше, чем тот поймет, что его нашли. Умел делать многое — и все это умение было вложено в него чужими руками для чужих целей, и тогда он этого еще не понимал. Тогда он думал, что это его путь.

Он не убивал. Он просто был частью отряда. Держал, отвлекал, загораживал выход, давал другим делать их работу. Он был частью этой машины, даже не нажимая на лезвие. Он понял это потом, когда думал об этом ночами в чужих городах. Тогда он просто шел.

Потом был дом.

Небольшой, у восточной стены, с садом, который угадывался в темноте по запаху. Пионы. И лаванда. Откуда-то лаванда, странная и неуместная среди гари и деревянного дыма, — она упрямо держалась в воздухе, не желая уступать пожару.

Он остановился у дверного проема.

Внутри уже были двое из отряда. Они крепко держали женщину с двух сторон так, что она не могла пошевелиться. Одна рука у нее была вывернута за спину. Чу Фэн видел, как напряглось ее плечо, что ей больно. Но она не кричала.

Это он запомнил точнее всего остального.

Она молча стояла прямо и смотрела, сквозь воинов, державших ее, в темноту за их спинами. Будто видела там то, чего не видели они. Будто смотрела сквозь стены горящего дома.

Он стоял в стороне и наблюдал, как ее уводят.

Она обернулась всего один раз, быстро. Не к горящим домам. Она посмотрела в сторону дальнего крыла дома, туда, где окна детских комнат были еще темными; огонь туда еще не добрался. Она смотрела туда долю секунды.

Потом отвернулась.

Потом ее не стало видно.

Он мог вмешаться. Он был один из немногих в том отряде, кто был достаточно хорош для этого. Но тогда он еще верил, что стоит только пошевелиться, и все станет хуже. Что его одного не хватит. Что это бессмысленно. Так он говорил себе сам. Говорил достаточно убедительно, чтобы не двигаться с места.

Потом, годами позже, в других городах, он понял, что это была ложь. Что «я не могу» — это трусливая ложь, которую говорят вместо «я не стану».

Чу Фэн проснулся в холодном поту. Он резко сел, хватая ртом воздух. Рубашка прилипла к спине.

Его трясло, как от холода, хотя ночь была теплой.

Он посмотрел на спящих Мин и Фана. Костер почти догорел, но в его тусклом свете Чу Фэн видел их лица.

Он закрыл лицо руками.

Та женщина среди запаха лаванды, которую не смог забить дым. Та, что прямо, когда ее держали. Та, которая обернулась один раз, к детским окнам, на долю секунды. Та, чья дочь спала сейчас в трех шагах от него.

Он медленно провел ладонью по лицу.

Вот значит, в чьи следы он сегодня наступил. Вот значит, кого кот выбрал охранять.

Лун Ин тихо мяукнул и потерся головой о его локоть.

Чу Фэн лег на спину и закрыл глаза. Потом открыл. Темнота за веками была хуже, чем звездное небо над головой.

Он не двигался до самого рассвета.

Глава 6. Бамбуковая роща

Мин проснулась до рассвета. Это случалось с ней крайне редко, обычно она спала крепко и без сновидений, как засыпают люди, которые много двигаются. Но сейчас что-то потянуло ее из сна наружу. Она открыла глаза и несколько секунд смотрела в темноту над головой, слушая реку.

Чу Фэн сидел там, где она его оставила.

Костер погас, от углей не осталось даже красного свечения, только слабый запах дыма. В этой темноте Мин видела его силуэт: прямая спина, руки на коленях, голова чуть опущена. Рядом сидел Лун Ин. Кот смотрел в ущелье. Чу Фэн смотрел туда же.

Мин лежала неподвижно и наблюдала.

Она не знала, как долго он так сидит. Может быть, всю ночь, если судить по тому, каким усталым был этот силуэт. Он выглядел, как человек, который провел несколько часов наедине с чем-то тяжелым и справился, но это ему дорого стоило.

Что ему снилось? — подумала она.

Она тихо поднялась, стараясь не потревожить Фана. Подошла к реке и умылась. Вода была холодной, почти ледяной. Мин зажмурилась и подождала, пока кожа перестанет гореть.

Когда она повернулась, Чу Фэн смотрел на нее. Он не двигался, но его взгляд изменился из того отрешенного состояния, в котором она его застала, в обычный, внимательный.

— Ты не спал, — сказала она.

— Нет.

— Совсем?

Он помолчал секунду.

— Немного.

Мин села рядом, оставив между ними расстояние, и тоже посмотрела в ущелье.

— Ты давно странствуешь? — спросила она.

— Давно.

— Один?

— Сначала один. Потом появился Лун Ин.

Кот, услышав свое имя, посмотрел на него и снова отвернулся к ущелью.

— Тебе не бывает одиноко?

Чу Фэн подумал.

— Бывает, — сказал он. — Но одиночество в дороге — это другое. Когда идешь, оно не стоит на месте. Оно движется вместе с тобой.

Мин понимала, о чем он говорит. Три дня назад, когда она шла одна по ночному лесу и слышала только собственные шаги, одиночество не было таким тяжелым, как если бы она просто сидела и переживала его.

— Зачем ты идешь на восток? — спросила она. — На самом деле.

— На самом деле — я иду туда же, куда и вы, — сказал он. — Только по своим причинам.

— Это уклончивый ответ.

— Да, — согласился он просто.

Мин посмотрела на него. Он смотрел в ущелье. В сером предрассветном свете его лицо было спокойным, почти безмятежным, и она снова подумала, что это спокойствие дается ему не само по себе, за ним что-то стоит, какое-то усилие, которое он совершает постоянно, даже не замечая.

— Ты когда-нибудь расскажешь? — спросила она.

— Может быть, — сказал он. — Когда придет время.

Фан зашевелился за спиной. Сначала что-то пробормотал во сне, потом резко сел, как всегда, хватаясь за оружие. Поморгал. Увидел их обоих.

— Уже утро? — спросил он хрипло.

— Почти, — сказала Мин.

Фан встал и потянулся. Перевязанная рука давала о себе знать. Он поморщился и пошел к реке умываться. По пути он покосился на Чу Фэна, ничего не сказал и склонился над водой.

Чу Фэн поднялся и начал разбирать лагерь.

Завтрак был коротким. Мин достала из мешка остатки лепешек, Чу Фэн добавил к ним из своей сумы сухие травы, заварив их кипятком прямо в деревянной плошке, горькие и бодрящие. Фан выпил молча, не спрашивая, что это, — что, по наблюдению Мин, было знаком того, что он начинает привыкать к присутствию третьего.

— Нам нужно обсудить маршрут, — сказал Чу Фэн, когда они закончили.

Фан отложил плошку.

— Наш маршрут — восточный тракт, — сказал он. — Дальше город. Ты сам вчера сказал, что идешь туда же.

— Иду. Но есть крюк, который стоит сделать. — Чу Фэн сложил посуду обратно в суму. — Школа Осенних Дождей. Она расположена в нескольких ли[1] от тракта, в бамбуковой роще. Около половины дня пути отсюда.

— Школа Осенних Дождей, — повторила Мин. Она слышала это название — смутно, мельком, в каком-то разговоре давних лет. — Это боевая школа?

— Боевая. Но не только. — Чу Фэн помолчал, подбирая слова. — Она старая. Старше многих кланов, которые сейчас считают себя хранителями традиций. Ее основал человек, который потерял все — семью, дом, школу, в которой учили его самого — и из этой потери он сделал учение.

— Учение о потере? — Фан поднял брови.

— О принятии. Это разные вещи.

— Чем отличаются?

Чу Фэн посмотрел на Лун Ина, который умывался, сидя на камне.

— Потеря — это то, что происходит с тобой, — сказал он. — Принятие — это то, что ты делаешь с тем, что произошло. Школа учит второму.

Фан помолчал.

— И зачем нам туда? — спросил он. — Мы ищем маму Мин, а не душевный покой.

— Потому что там есть люди, которые знают мир Цзянху, — ответил Чу Фэн. — Наставник Юй много где бывал. Он знает кланы и школы, знает техники, которые уже не помнит никто другой.

Мин смотрела на него.

— Ты знаком с наставником?

— Я провел у них около года. Давно. — Он не стал уточнять, что заставило его уйти, просто добавил: — Я знаю дорогу и знаю, как меня там встретят.

Фан скрестил руки.

— Может, у тебя еще есть тетушка по пути, которой нужно передать привет?

— Фан, — сказала Мин.

— Нет, я серьезно. — Он повернулся к ней, и в голосе его была не злость, а беспокойство, которое выглядело как злость, потому что он не умел иначе. — Мин, у нас есть цель. Каждый день, который мы тратим на крюки и остановки — это день, который твоя мама проводит в плену.

Мин помолчала секунду.

— Полдня, — сказала она. — Если там есть кто-то, кто знает о черных плащах — это полдня, которые могут сэкономить нам недели.

— Полдня, — повторил он.

Фан посмотрел на Чу Фэна. Тот смотрел на реку и не встревал в разговор. Мин заметила, что он давал им договориться самим, не подталкивая.

— Ладно, — сказал Фан наконец. — Полдня. Но если там только стихи о дожде и философия — мы уходим.

— Там есть еще неплохие рисовые лепешки, — сказал Чу Фэн. — Наставник Юй держит хорошую кухню.

Фан посмотрел на него, прищурив глаза. Потом поднялся и закинул мешок на плечо.

— Ведите, — сказал он.

* * *

Они шли по каменистой тропе, петлявшей между низкими кустами и редкими соснами, и вдруг — как будто кто-то провел черту — сосны кончились, и начался бамбук. Высокий, плотный, уходящий вверх длинными зелеными стволами, такими прямыми, что казалось, их выровняли по отвесу. Свет здесь был рассеянным, процеженным сквозь листву, зеленоватым, чуть призрачным, как на дне пруда. Звуки тоже изменились. Ветер, который на открытой дороге трепал одежду, сюда не проникал.

Лун Ин пошел быстрее. Уши у него поднялись.

— Он здесь бывал, — сказала Мин.

— И, кажется, считает себя хозяином, — ответил Чу Фэн.

Фан шел и крутил головой, разглядывая бамбук с осторожностью человека, который привык к горам и открытым пространствам. Роща не была похожа ни на лес, ни на заросли. Она была похожа на что-то построенное, хотя строить ее никто не строил. Просто бамбук рос рядами, будто сам знал, где должен стоять.

— Здесь тихо, — сказал Фан.

— Здесь всегда тихо, — сказал Чу Фэн. — Говорят, основатель выбрал это место, потому что бамбук — это дерево, которое умеет сгибаться.

— Трава, — поправила Мин.

Чу Фэн посмотрел на нее.

— Что?

— Бамбук — это трава, а не дерево. Технически.

— Значит, — медленно произнес Чу Фэн, — основатель выбрал место, потому что трава умеет сгибаться. — Он помолчал. — Это звучит менее внушительно.

Мин улыбнулась.

Тропа углубилась в рощу, и стало прохладнее. Бамбук задерживал утреннее солнце. Где-то впереди послышались негромкие, размеренные голоса, сопровождаемые ритмичными ударами дерева о дерево. Тренировочные звуки. Потом они стихли.

Строения появились из рощи так же, как сама роща появилась из тропы — внезапно и без предупреждения. Несколько длинных низких домов под серыми черепичными крышами, увитыми мхом. Тренировочный двор между ними, посыпанный мелким речным гравием. Колодец. В центре двора росло большое камфорное дерево, под которым стояла деревянная скамья.

На скамье сидел человек.

Небольшой, сухой, похожий возрастом на дедушку Ли, но выглядевший иначе. У дедушки Ли была осанка воина, который помнит каждый бой. У этого человека была осанка воды в спокойном пруду. Просто форма, которую она приняла, и держит ее без напряжения потому, что не умеет иначе.

Он пил чай из простой деревянной плошки.

Несколько учеников во дворе прекратили тренировку и посмотрели на гостей. Их было шестеро, и все разного возраста, от подростков до людей за тридцать. На поясе у каждого висела деревянная табличка с выжженным изображением капли, расколотой пополам.

Человек на скамье поднял голову.

— Чу Фэн, — сказал он без удивления. — Ты привел людей.

— Они сами пришли, — ответил Чу Фэн приближаясь. — Я только показал дорогу.

Наставник Юй сначала посмотрел на Мин, потом на Фана. Долгий мягкий взгляд старого человека, который все замечает и запоминает.

— Садитесь, — сказал он. — Чай остынет.

Во дворе под камфорным деревом поставили низкий стол. Один из учеников принес еще плошки, и скоро все четверо сидели вокруг стола, и наставник Юй разливал чай движениями, в которых не было ничего церемониального.

Мин ожидала вопросов, но их не было.

Они просто сидели и молча пили чай, будто прожили здесь всю жизнь. Наставник смотрел на рощу за их спинами. Лун Ин устроился под столом, свернулся и закрыл глаза.

Фан не выдержал первым.

— Мы ищем человека, — сказал он. — Вернее, женщину. Она пропала десять лет назад. Чу Фэн сказал, что вы можете знать что-то о...

— Не торопись, — сказал наставник Юй.

Фан остановился.

— Сначала чай, — добавил наставник. — Потом вопросы.

Фан посмотрел на Мин. Та едва заметно пожала плечами: терпи. Он взял плошку и замолчал.

Чай был странным — с горчинкой и чем-то вяжущим, без сладости. Но после него по телу разливалось тепло, и плечи как-то сами опускались.

— Как вас зовут? — спросил наставник, обращаясь к Мин.

— Линь Мин. Это Лин Фан. — Она помолчала. — Мы из долины Сладких Туманов.

— Клан Шелковой Поступи. — Он кивнул, словно это подтвердило что-то, о чем он уже догадывался. — Давно не встречал людей из вашего края.

Он задумался, будто хотел подобрать правильные слова.

— В мире Цзянху не бывает тихих пожаров, — сказал он. — Что-то всегда доходит. Слух или тень слуха. — Он поставил плошку. — Я знаю, что на долину напали. Знаю, что старейшина Ли остался жив. И знаю, что женщина, которую искали нападавшие, не была найдена среди мертвых.

Мин смотрела на него.

— Значит, вы знаете, что она жива.

— Я знаю, что ее тела не нашли. — Наставник говорил без ложного утешения. — Это не то же самое.

Фан наклонился вперед.

— Вы знаете, кто это сделал?

Наставник посмотрел на Чу Фэна.

Чу Фэн держал плошку двумя руками и смотрел в нее.

— Кое-что знаю, — сказал наставник наконец. — Но не все. Мир Цзянху велик, и не каждая тень имеет имя.

— Но у этой есть? — настаивал Фан.

— Поговорим об этом позже. — Наставник поднялся без особого усилия, как поднимается человек, у которого все еще молодые ноги. — Сначала я хочу посмотреть на вас в деле. Просьба не к тебе, — добавил он, кивнув на Фана, — у тебя раненая рука. К ней.

Он смотрел на Мин.

Тренировочный двор опустел. Ученики разошлись по краям, некоторые присели на корточки у стены, как зрители.

Мин стояла в центре. Она освободила запястья, и алые ленты матери легли в руки привычно, почти с облегчением, как будто тоже заскучали.

Наставник Юй стоял у края двора.

— Покажи, как ты двигаешься, — сказал он. — Просто двигайся. Никаких противников.

Мин кивнула.

Она закрыла глаза. Секунда тишины. Потом вдох, и ленты пришли в движение.

Она не думала о том, что делает. Шелковая Поступь — это не набор приемов, которые нужно вспоминать. Это язык, который тело знает лучше, чем голова. Ленты пели в воздухе — низкий, едва слышный свист, — и Мин двигалась вместе с ними, не ведя их, а следуя за ними, как человек следует за мелодией, которую давно знает наизусть.

Двор был больше тренировочного дворика в долине. Здесь был простор.

Ленты развернулись.

Мин позволила себе то, чего не могла позволить на горной тропе. Она ушла в широкий разворот, и ленты, подчиняясь этому движению, запели. Левая чертила дугу у самой земли, а правая рассекала воздух на уровне груди. В следующее мгновение они поменялись — правая нырнула вниз, а левая взлетела к небу. Наконечники свистели. А в конце, когда шелк уже готов был стянуться в узел, Мин мягко развела руки — и ленты, повинуясь, разошлись.

Она открыла глаза.

Несколько учеников у стены смотрели с открытыми ртами. Фан, стоявший чуть в стороне, смотрел с нескрываемой гордостью, которую он всегда испытывал, когда видел Мин с лентами. Наставник Юй наблюдал молча.

Чу Фэн смотрел не на ленты. Он смотрел на ее ноги.

— Хорошо, — сказал наставник. — Теперь с противником.

Один из учеников — молодой, лет двадцати, с деревянной табличкой на поясе — вышел в центр двора и поклонился. В руках у него было деревянное оружие без лезвия, что-то среднее между коротким копьем и посохом.

Мин поклонилась в ответ.

Они начали поединок.

Ученик был хорош. Движения выверенные, дыхание ровное, взгляд спокойный. Он не стал нападать сразу. Он изучал, кружил, искал ритм. Мин ждала вместе с ним. Ее дар молчал — слишком далеко еще до удара, слишком много вариантов.

Потом он сделал выпад.

Она почувствовала его движение и уклонилась на полсекунды раньше, чем нужно было уклониться. Левая лента пошла ему на запястье. Ученик отступил, выдергивая руку из-под удара. В его глазах мелькнуло уважение.

Он закружил, выискивая брешь в ее защите. Мин ждала. Она почувствовала, как противник не принял решение. Выпад будет левее. Он попытается достать ее плечо. Она ушла вправо на полшага, одновременно посылая правую ленту вниз, к его колену. Ученик перепрыгнул через ленту, но его атака сорвалась. Он не успел выровняться, а левая лента Мин уже летела ему навстречу.

Они обменивались ударами в тишине, нарушаемой лишь свистом рассекаемого воздуха и собственным дыханием. Это был разговор без слов, где каждое движение имело смысл. Уклон. Выпад. Лента. Снова уклон. Ни одного лишнего движения.

— Стоп, — Чу Фэн поднял руку.

Мин опустила ленты. Ученик отступил.

— Иди сюда, — сказал Чу Фэн, выходя в центр двора.

Фан выпрямился.

— Что ты делаешь? — спросил он настороженно.

— Смотрю, — ответил Чу Фэн. Он обращался к Мин. — Ты видела его следующий удар раньше, чем он его нанес. Каждый раз.

— Да, — сказала она. — Это мой дар.

— Ты делаешь одну вещь, которая тебя ограничивает. — Он остановился в нескольких шагах от нее. — Ты ждешь подтверждения.

— В смысле?

— Твое чувство приходит, и ты на долю секунды проверяешь его. Взвешиваешь. И только потом реагируешь. — Он смотрел на нее. — Это дополнительное время. Очень маленькое. Но оно есть.

Мин молчала. Она не знала, что ему ответить, потому что это было правдой.

— Ты не доверяешь своему чувству полностью, — продолжал Чу Фэн. — Потому что оно иногда ошибается. И оно тебя уже подводило. Поэтому ты проверяешь.

— Оно действительно иногда ошибается, — сказала она.

— Да. Но ты знаешь, когда оно ошибается?

Она задумалась. Вспомнила турнир и удар, который пропустила от Фана.

— Когда я самоуверенна, — сказала она медленно.

— Не только. — Он покачал головой. — Ты ошибаешься, когда ты уже знаешь ответ до того, как почувствовала. Когда ожидаешь определенного удара и чувствуешь не то, что есть, а то, что ожидаешь. Это разные вещи. Самоуверенность лишь симптом. А причина в том, что начинаешь думать вместо того, чтобы чувствовать.

Мин смотрела на него.

— Докажи, — сказала она.

Он кивнул.

— Без оружия, — сказал он. — Просто руки. Я буду атаковать. Ты уклоняйся.

— Ты серьезно?

— Я не причиню тебе вреда. Это упражнение, а не бой.

Фан сделал шаг вперед.

— Это плохая идея, — сказал он.

— Фан, — сказала Мин. — Я справлюсь.

— Я не о том. — Его взгляд остановился на Чу Фэне. — Я не знаю, что он задумал. И мне это не нравится.

— Я ничего не задумал, — сказал Чу Фэн спокойно. — Я просто хочу показать ей одну вещь.

Фан и Чу Фэн оценивающе посмотрели друг на друга, как смотрят два человека, которые уже отметили для себя, что в случае чего окажутся по разные стороны.

— Мин решает, — сказал наконец Фан.

— Я уже решила, — сказала Мин. — Начинай.

Чу Фэн двигался иначе, чем ученик школы.

Тот двигался по принципам, которым его научили, по линиям и углам, которые составляли фундамент его техники. Чу Фэн двигался по намерению. И это было другое: намерение не имело линий, не предупреждало о себе шаблонными стойками и не объявляло следующий удар тем, как переносился вес.

Первый раз Мин уклонилась легко. Ее дар сработал чисто. За секунду до того, как его рука двинулась, она уже знала куда. Шаг в сторону. Чу Фэн прошел мимо.

Второй раз — снова. Он ускорился, но дар ее не подвел.

Третий раз она почувствовала выпад слева — и ушла вправо.

Но его там не было.

Она ушла в пустоту, потеряла равновесие на долю секунды, и ладонь Чу Фэна легко коснулась ее плеча, обозначая контакт.

Мин выпрямилась. Сердце колотилось.

— Что произошло? — спросил он.

— Ты не атаковал слева.

— Нет. Я только подумал, что атакую слева. Потом изменил намерение.

Она смотрела на него. Что-то в этом объяснении ее зацепило — что-то важное, что она еще не могла сформулировать.

— Ты почувствовала мое намерение, — продолжал он. — Не движение. Твой дар работает глубже, чем ты думаешь. Он реагирует на то, что еще не стало движением. Но вот в чем проблема. Намерение можно изменить. Движение уже нельзя.

Мин молчала.

— Ты пытаешься предугадать удары, — сказал он. — Это правильно в бою с обычным противником. Но с тем, кто умеет контролировать намерение — это ловушка. Потому что ты будешь реагировать на то, чего нет, а настоящее пропустишь.

— И как это исправить?

— Для начала перестать думать о том, что будет. — Он смотрел на нее ровно. — Твой дар показывает тебе возможное развитие событий. Ты должна научиться жить в вероятностях, а не в уверенности.

Наставник Юй, молчавший все это время у края двора, произнес:

— Он говорит о том, чему учит наша школа. Только другими словами.

Все посмотрели на него. Он продолжил:

— Принятие — это не смирение с поражением. Это готовность к тому, что реальность окажется не такой, какой ты ее ожидал. Тот, кто принял неопределенность, не теряет равновесия, когда планы меняются. — Он кивнул Мин. — Твой дар дает тебе знание. Но знание без гибкости становится тюрьмой.

Мин слушала. Что-то в его словах отзывалось и обретало форму.

— Именно поэтому, — сказал Чу Фэн, — я бы хотел стать твоим наставником.

В воздухе повисло ожидание.

Фан медленно обернулся.

— Я не собираюсь учить тебя технике, — продолжал Чу Фэн. — Технику тебе поставили в долине, и она превосходна. Я хотел бы помочь тебе научиться жить с даром. Понимать его. Использовать не как оружие, а как часть себя. — Он говорил спокойно и без пафоса, как говорят о деле, которое обдумывали заранее. — Ты сильнее, чем ты думаешь. Но пока ты борешься с собственным чувством вместо того, чтобы идти с ним.

Мин смотрела на него. Потом перевела взгляд на наставника. Тот стоял молча и ждал ее реакции.

— Нет, — сказала она.

Слово упало коротко и ясно.

Чу Фэн не изменился в лице.

— Нет, — повторила Мин. — Я ценю то, что ты только что показал. Это было важно... Но я не ищу наставника. У меня есть цель, и она не изменилась. Все остальное — потом.

— Я не предлагаю отложить поиски, — сказал он. — Я предлагаю...

— Ты предлагаешь идти рядом и учить меня, — перебила она. — Пока мы ищем. — Она покачала головой. — Я не хочу учиться, когда ищу. Я хочу искать.

— Это не противоречит...

— Чу Фэн. — Ее голос стал чуть тише, но не мягче. — Я услышала тебя. Я ценю то, что ты говоришь. Может быть, ты прав — может быть, мне нужно то, что ты описываешь. Но не сейчас.

Он смотрел на нее. Пауза была долгой.

— Хорошо, — сказал он.

— Все, что ты сказал — я запомню, — добавила она. — Это честно?

— Это честно, — согласился он.

Фан, стоявший в стороне с видом человека, который ждет, когда можно будет сказать «я предупреждал», расправил плечи. Но говорить ничего не стал.

Наставник Юй поднялся со своей скамьи.

— Обед, — сказал он с той же интонацией, с которой утром сказал «чай». — Поговорим о том, что вам нужно знать.

* * *

Обедали в длинном низком доме, где вместо столов были циновки и низкие подносы, а вместо стульев лежали подушки из шелка, набитого рисовой соломой. Ученики ели вместе с гостями. Никакого разделения на старших и младших, на своих и чужих. Просто люди за едой.

Лепешки оказались действительно хорошими. Фан ел молча и сосредоточенно.

Наставник Юй говорил тихо и просто, не отрываясь от еды. Мин придвинулась ближе, чтобы не упустить ни слова.

— Люди в черных плащах без знаков, — сказал он. — Темные техники. — Он отломил кусок лепешки. — Такой почерк бывает у людей, которые умеют только брать, не оставляя следов.

— Клан? — спросила Мин.

— Возможно. — Он жевал. — Но не любой клан. У большинства кланов есть гордость — они оставляют знаки намеренно. Чтобы другие знали. Эти — нет. Значит, либо они действовали против своих правил, либо у них другая культура. Скрытность вместо гордости.

— Вы знаете, кто это?

Наставник Юй посмотрел на Чу Фэна. Тот ел, не поднимая глаз.

— Знаю несколько кланов и школ, которые могли бы так действовать, — сказал наставник. — Один из них — Клан Пурпурного Неба. Я слышал о них. Хорошие воины, убежденные в своей правоте.

Мин положила лепешку.

— Пурпурного Неба, — повторила она.

— Это лишь предположение, а не утверждение. У меня нет доказательств. — Он снова посмотрел на Чу Фэна. — Ты что-то хочешь добавить?

Чу Фэн поднял взгляд.

— Нет, — сказал он.

Наставник смотрел на него на секунду дольше, чем нужно для обычного ответа. Потом кивнул и обратился к Мин:

— Клан Пурпурного Неба находится в городе Юньли. — Он назвал город так же спокойно, как говорил обо всем остальном.

— Значит, мы идем туда, — сказала Мин.

— Будьте осторожны. — Наставник Юй взял следующую лепешку. — Там их дом, их правила. — Он помолчал. — Линь Мин. Один вопрос, если позволишь.

— Да.

— Что ты скажешь матери, когда найдешь ее?

Она никогда об этом не думала. Она думала о том, где искать. Как добраться. Что будет, если не найдет. Но о том, что скажет — никогда.

— Не знаю, — призналась она.

Наставник кивнул, как будто это и был правильный ответ.

— Не знаешь, — повторил он. — Хорошо. Это честно. — Он помолчал. — Но давай иначе. Что ты представляешь, когда думаешь о встрече с ней?

Мин задумалась.

— Я думала, что обниму ее, — сказала она наконец. — Что она меня узнает.

— Она тебя узнает, — сказал наставник. — Без сомнения. Но ты помнишь ее такой, какой она была. Ты была совсем маленькой. А она прожила десять лет там, куда ее забрали. И что с ней делали эти десять лет, ты не знаешь.

Мин молчала.

— Я не говорю, что она изменилась так, что ты ее не узнаешь, — продолжал наставник. — Я просто говорю, что могла измениться. Как меняется любой человек, который долго живет в темноте. Иногда они выходят оттуда злее. Иногда — молчаливее. Иногда — сломанными в тех местах, которые не видны снаружи. — Он поставил плошку. — И вот тогда, стоя перед ней, ты поймешь, что всю любовь, которую ты несла ей все эти годы, она, может быть, не сможет взять. Не потому, что не хочет. А потому что у нее нет сил.

— Вы говорите, что я ее не найду, — сказала Мин, и в ее голосе не было обвинения.

— Нет, — сказал он. — Я говорю, что ты найдешь не ту, что потеряла. Ты найдешь ту, которая есть сейчас. Это другой человек — и тот же самый. Так бывает. Наша школа учит этому. Потому что иногда самое трудное — это встретить живого человека и понять, что часть того, кем он был, уже ушла навсегда. И что это тоже надо отпустить.

Она представила маму. Усталой и молчаливой. С морщинами, которых не было десять лет назад. С глазами, которые видели то, о чем Мин могла только догадываться. Она попыталась представить, как эта женщина смотрит на нее и не узнает. Или узнает, но не может улыбнуться. Или улыбнется, но улыбка выйдет натянутой.

У нее перехватило горло.

Наставник не напугал ее своими словами. Он говорил то, что она сама боялась подумать, и что, скорее всего, было правдой. Мать изменилась. И она изменилась тоже. И встреча, которую она рисовала в своем воображении, возможно, никогда не случится.

Она подняла глаза на наставника.

— Я ее найду, — сказала она. — Я верну ее домой. К дедушке. Туда, где ее сад с пионами.

— Хорошо, — сказал наставник Юй. — Верь в это. И будь готова к тому, что она вернется другой. Что ей может понадобиться время — много времени — чтобы снова стать собой. Или стать тем, кем она теперь является. — Он посмотрел на нее внимательно. — Ты умеешь ждать, Линь Мин?

Она подумала.

— Не знаю, — призналась она снова.

— Это честно, — сказал он. — Честнее, чем если бы ты сказала «да». — Он снова взялся за плошку. — Так что скажи ей только то, что знаешь точно. Не то, что, как тебе кажется, она хочет услышать. Только то, что правда.

— А что я знаю точно?

Наставник Юй посмотрел на нее и чуть улыбнулся.

— Это ты мне скажи.

Мин молчала долго. За окном было слышно, как в роще шевелится бамбук, и этот тихий шелест не прекращался ни на секунду.

— Что я ее искала, — сказала она наконец. — Что я шла к ней. Что дедушка ждет.

Наставник кивнул.

— Вот это и скажи, — произнес он. — Остальное оставь на потом. Остальное может подождать. — Он убрал плошку. — Слова о любви иногда оглушают человека, который слишком долго жил в тишине. Начни с простого.

Мин смотрела на него.

— Вы потеряли кого-то, — сказала она.

— Всех, — сказал наставник. — Именно поэтому я здесь.

* * *

После обеда Фан вышел во двор. Мин видела его в окно: он сидел под камфорным деревом, смотрел на бамбуковую рощу и трогал повязку на руке.

Чу Фэн вышел следом через несколько минут.

Мин не пошла за ними. Она осталась наедине с наставником.

— Он хороший человек, — сказал наставник Юй через некоторое время.

— Чу Фэн?

— Да. — Он убрал плошку. — Он провел у нас около года. Пришел темным. Уходил светлее.

— Что с ним произошло? — спросила Мин.

— Это его история, не моя, — сказал он. — Если захочет, расскажет сам.

Мин смотрела в окно. Во дворе Фан что-то говорил Чу Фэну. По позе Фана было видно, что разговор напряженный.

— Лин Фан беспокоится о тебе, — сказал наставник Юй.

— Я знаю.

— Это хорошая черта, но беспокойство иногда закрывает глаза.

Мин ничего не ответила, только кивнула.

Во дворе Фан говорил тихо, как мог, чтобы не слышали в доме. Но в роще была особая акустика: бамбук не поглощал звук, а рассеивал его, и Мин у окна слышала обрывки.

— ...не понимаю, какую цель ты преследуешь, — говорил Фан. — Ты появился из ниоткуда. Помог. Привел нас сюда. Предлагаешь наставничество. Что тебе от нее нужно на самом деле?

— Я уже говорил, — ответил Чу Фэн.

— Ты говорил о том, что идешь той же дорогой. Что хочешь помочь. — В голосе Фана не было злости. — Но люди не помогают незнакомцам просто так. Всегда есть причина. И я хочу знать твою.

— Ты прав, — сказал Чу Фэн наконец. — Причина есть.

— Тогда скажи.

— Не сейчас.

— «Не сейчас», «когда придет время», «честный ответ — я с дороги»... — Он остановился. — Фэн. Ты видишь ее дар и хочешь использовать его для чего-то. Я пока не знаю для чего. Но я ее знаю с детства. И я не собираюсь позволить тебе...

— Ты прав, — перебил Чу Фэн. — Я вижу ее дар. И именно поэтому я предложил помощь. Ты думаешь, что я хочу чего-то от нее?

— Да.

— Я хочу. — Его голос не изменился. — Я хочу, чтобы она стала сильнее, чем сейчас. Чтобы то, что ей придется делать — а ей придется делать трудное — она делала с полным пониманием своего оружия, а не вслепую. Разве ты этого не хочешь?

— Я хочу, чтобы она была жива и в безопасности.

— Это одно и то же.

— Нет. — Голос Фана стал тише. — Это не одно и то же. Живая и в безопасности — это значит вернуться домой. В долину. К дедушке Ли. Это значит перестать встречать людей, которые появляются из ниоткуда и предлагают наставничество. Ты понимаешь меня?

— Понимаю, — сказал Чу Фэн. — Ты любишь ее.

Мин у окна замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Это не твое дело, — сказал Фан.

— Нет, — согласился Чу Фэн. — Не мое. Я говорю об этом вслух именно потому, что не собираюсь в это вмешиваться. Чтобы ты знал. И я не претендую на то, что ты думаешь. Мне важен ее дар. Это разные вещи.

Фан молчал.

— Но это не значит, — добавил Чу Фэн, — что ты обязан мне верить. Я просто прошу не мешать.

— Я буду смотреть за тобой.

— Я знаю. — В голосе Чу Фэна мелькнула тень чего-то похожего на усмешку. — Ты уже давно смотришь.

Скрипнул гравий под ногами. Один из них пошел в сторону. Судя по тяжелому шагу, это был Фан.

Мин отошла от окна.

Она стояла в полутемной комнате и думала о том, что только что услышала. О том, что сказал Чу Фэн. О том, что Фан не опроверг.

Ты любишь ее.

Это не твое дело.

Она уже знала. Давно знала. Но одно дело просто знать, и другое дело слышать, как кто-то произносит это вслух.

Наставник Юй убирал посуду и делал вид, что ничего не слышал.

* * *

Они собирались уходить к середине дня.

Наставник Юй проводил их до края рощи. Он остановился у первого ряда бамбука.

— Мин, — сказал он.

Она обернулась.

— Когда найдешь ее, — сказал он, — если не будешь знать, что сказать, — не говори ничего. Просто будь рядом. Иногда этого достаточно. И помни, что бы ты ни нашла в конце пути — ты уже не та, кем была в начале.

Мин кивнула.

— Наши люди знают дорогу в Юньли, — добавил он. — Если вам понадобится помощь — она будет.

— Спасибо.

Он кивнул и повернул обратно. Его маленькая фигура медленно скрылась за стволами бамбука.

Дальше они пошли втроем, молча. Бамбук шумел вокруг них ровно и тихо. Лун Ин шагал впереди, держа хвост трубой.

Потом Мин остановилась.

— Подождите, — сказала она.

Фан и Чу Фэн обернулись.

Мин смотрела на Чу Фэна.

— Ты идешь с нами, — сказала она. — В Юньли. До конца.

— Ты отказалась от наставничества, — сказал он.

— Да. — Она не отводила взгляда. — Но я не отказываюсь от твоей помощи. Это разные вещи. Ты знаешь дорогу. Ты знаешь мир, которого мы не знаем.

— Он будет только мешаться под ногами, — сказал Фан из-за ее плеча.

— Фан.

— Я просто говорю.

Чу Фэн смотрел на Мин. В его глазах было что-то, похожее на радость, но более сложное и более тихое. Так выглядят глаза человека, которому позволили заплатить старый долг.

— Хорошо, — сказал он.

— Но ты будешь отвечать на вопросы, — добавила Мин. — Не все сразу. Но когда я спрошу — отвечать честно. Договорились?

— Договорились, — сказал он.

Мин повернулась и пошла. Фан двинулся следом. Чу Фэн замкнул шествие.

Бамбук расступался перед ними и закрывался за их спинами. Лун Ин бежал впереди, время от времени останавливался, ждал, когда они подтянутся, и бежал снова.

— Фан, — сказала Мин тихо, когда они прошли немного.

— Что.

— Спасибо, что идешь со мной.

— Куда ж я денусь, — проворчал он.

Она не улыбнулась. Просто пошла чуть быстрее, зная, что он идет рядом.

Роща кончилась. Снова пошли сосны, камень и тракт. Далеко впереди, за синеватой дымкой гор, лежал город, в котором ее ждали ответы и, возможно, новая боль.

[1]Ли — традиционная мера длины (расстояния) в Китае. До введения метрической системы длина ли составляла от 400 до 570 метров.

Глава 7. 三个井

Дорога после Бамбуковой рощи пошла под уклон. Сосны расступились, уступая место каменистым осыпям и низкому кустарнику, а воздух из влажно-зеленого стал сухим и горячим, будто где-то за горизонтом дышала печь. Земля под ногами сменилась с мягкой лесной на твердую, рыжеватую, потрескавшуюся в складках, как ладонь старика. Даже тени стали резкими, без той размытой зеленоватой дымки, которая сопровождала их в роще.

Мин шла первой. Ее шелковые ленты были скручены и спрятаны в рукава, ученический меч висел за спиной, а взгляд, устремленный вперед, искал след, которого не было видно уже десять лет, но который она чувствовала на кончиках пальцев. Нефритовая цикада висела на шее под одеждой.

Фан шагал справа, на полкорпуса позади, чтобы в случае засады успеть прикрыть фланг. Его парные мечи ритмично постукивали в ножнах, и этот звук, монотонный, как удары сердца, успокаивал его самого.

Чу Фэн замыкал шествие. Его трехсекционный цеп, разобранный на части для мирной дороги, был сложен в заплечном мешке, а на плече, свесив пушистый черный хвост, дремал Лун Ин. Кот иногда приоткрывал один глаз и смотрел на дорогу так, словно вел подсчет их шагов.

Они шли молча. После разговора в Бамбуковой роще, который Мин слышала через окно и о котором никто из троих не заговаривал вслух, молчание стало тяжелым. Так бывает, когда что-то важное было сказано и теперь лежит между людьми, ожидая подходящего момента.

Впереди показалась деревня.

Она лежала в низине, у трех старых колодцев, давших ей имя, и еще издалека стало понятно, что что-то не так. Слишком тихо для полудня — ни детских голосов, ни стука молотка, ни кудахтанья кур. Слишком мало дыма над крышами. Ворота были распахнуты настежь, и поперек них лежала сломанная оглобля, словно кто-то в последний момент пытался их запереть.

— Кровь, — сказал Фан.

Мин уже ускорила шаг.

Ее дар молчал, и это было странно. Обычно в опасных местах он просыпался первым, раньше всех прочих чувств. Но здесь будущее было тихим, беда уже случилась.

У первого колодца сидела старуха, уставившись в пустое ведро, она не плакала, а просто раскачивалась взад-вперед, как заведенная. Вокруг колодца валялись разбросанные пожитки: сломанный ткацкий станок, разорванные мешки с просом, детская тряпичная кукла с оторванной головой. Чуть дальше, у общинного амбара с проломленной крышей, мужчина с серым лицом закапывал что-то у стены. Его движения были медленными и пустыми, точно он делал это уже много раз за утро.

— Что случилось? — спросила Мин, присев перед старухой.

Та подняла голову.

— Крысы, — прошелестела она. — Черные Крысы. Из ущелья. Приходят каждую луну. Забирают вино, зерно, масло… — Она остановилась, будто слова тоже кончались. — В этот раз односельчане отказали. Нечего отдавать — засуха была. Сказали им это, — она сглотнула, — а они старосту…

Она не договорила. Уставилась на собственные морщинистые руки, которые, наверное, пытались что-то сделать. И не смогли.

Фан перестал жевать сорванную по дороге травинку. Его лицо, добродушное и голодное, окаменело. Он посмотрел на Мин, и она прочла в его взгляде то же, что чувствовала сама — черную, слепую ярость, от которой мысль работает только в одном направлении. Где они?

Чу Фэн молча стоял у сломанной оглобли и смотрел на горы. Лун Ин спрыгнул с его плеча и, деловито обнюхав ведро, уселся рядом, обернув лапы хвостом. Кот смотрел на мужчину у амбара так, словно что-то считал.

— Мы идем в ущелье, — сказала Мин выпрямляясь. — Прямо сейчас.

— Да, — поддержал Фан. Его ладонь уже лежала на рукояти правого меча. — Я пойду первым. У меня мечи, я справлюсь с десятком.

Чу Фэн не шевелился и только внимательно смотрел на Мин.

— Ты что-то хочешь сказать? — она повернулась к нему. За то короткое время, что они шли вместе, она уже научилась различать это его особенное молчание человека, который не спорит, но и не соглашается.

— Хочу, — спокойно ответил Чу Фэн. — Вы собрались перебить банду Черных Крыс. Я правильно понял?

— Ты против? — Фан шагнул вперед. — Ты видел, что они сделали?

— Я видел. — Голос Чу Фэна был спокойным. — Именно поэтому я против того, чтобы вы шли туда с мечами наголо и жаждой крови в сердце.

— Ну-ка, поясни. — Мин сложила руки на груди.

Чу Фэн повернулся к деревне. Мужчина у амбара продолжал копать. Старуха снова уставилась в ведро.

— Смотрите. Сейчас они напуганы и раздавлены. Но если сегодня ночью вы вырежете банду — всех, до последнего человека — что будет завтра? Вы уйдете. Деревня останется. А через месяц сюда придут братья, сыновья и родичи тех, кого вы убили. И они не будут брать зерно. Они сожгут деревню дотла, до третьего колодца, и всех перебьют из мести. И месть эта будет справедливой в их глазах, потому что каждый из них потеряет отца, брата или мужа.

Он произнес последние слова тихо, и они прозвучали не как аргумент, а как что-то личное. Мин это почувствовала.

— И что ты предлагаешь? — процедил Фан. — Уйти? Оставить их безнаказанными? Пройти мимо?

— Нет. Я предлагаю обезвредить главаря. Только того, кто отдает приказы. Без него банда распадется или начнет грызться за власть между собой, и деревне дадут вздохнуть. А мы сохраним столько жизней, сколько сможем. Включая жизни самих бандитов.

— Ты сошел с ума, — выдохнул Фан. — Они убийцы. Ты хочешь сохранить жизнь убийцам?

— Я хочу сохранить жизнь этой деревне. — Чу Фэн указал на мужчину, который наконец перестал копать и теперь сидел на куче земли, опустив голову на руки. — И тем детям, которые еще не родились у тех, кто выживет. Месть порождает месть. Это колесо. Я хочу его остановить.

— Опять философия, — сказал Фан. — Мертвым от нее не легче.

— Мертвым — нет, — тихо согласился Чу Фэн. — Но живым — да.

Фан хотел что-то возразить, но Мин подняла руку. Она смотрела на Чу Фэна долгим, изучающим взглядом. Ее дар молчал — будущее здесь, на пыльной деревенской улице, было слишком туманным, слишком зависящим от ее собственного выбора.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Мы попробуем по-твоему. Но если твой план провалится и хоть один бандит уйдет, чтобы вернуться с подмогой — я сделаю по-своему. И ты не будешь меня останавливать.

Чу Фэн коротко поклонился.

— Принимаю.

Фан сплюнул в пыль.

— Безумие, — буркнул он. Что-то в тоне Мин говорило ему, что сейчас не время. Но она приняла свое собственное решение.

Мужчину у амбара звали Вэй Чжун. Он был кузнецом. Сейчас он сидел на земле и смотрел на яму, которую успел выкопать.

— Сколько их в ущелье? — спросила она, опустившись рядом с ним на корточки.

Он поднял голову.

— Два десятка, — сказал он наконец. — Может, больше.

— Главарь, — сказал Чу Фэн подходя. — Как его зовут?

— Цао Шань. — Кузнец произнес это имя с отвращением. — Он из тех, кому нравится, когда его боятся.

— Он ночует в ущелье?

— Там у них стоянка. В старом каменном загоне, где раньше гоняли скот на летние пастбища. Они там уже давно. Мы пытались… — он замолчал.

— Я понял, — сказал Чу Фэн тихо.

Кузнец посмотрел на него. Что-то в этих двух простых словах изменило его лицо.

Лун Ин подошел к кузнецу и потерся лбом о его колено. Вэй Чжун посмотрел на кота с удивлением. Потом медленно опустил руку и погладил его по голове. Кот сидел неподвижно.

— Нам нужно осмотреть ущелье до темноты, — сказал Чу Фэн.

Мин поднялась.

— Идем.

* * *

Ущелье открывалось за северной окраиной деревни — узкий извилистый проход между двумя скальными стенами, достаточно широкий, чтобы пройти двоим в ряд, но не больше. Ущелье изгибалось под острым углом, как коготь, и именно в этом изгибе, где скалы расступались, образуя небольшую площадку, располагалась стоянка Черных Крыс.

Они наблюдали с каменного выступа над входом в ущелье.

Внизу горели три костра. Между ними двигались вооруженные люди. Кто-то точил оружие, кто-то спал прямо на земле, двое играли в кости у ближнего огня. Около двадцати человек. Может, чуть больше. В сумерках было трудно сосчитать.

В центре стоянки стоял большой шатер из грубой холстины. У его входа дремал, уткнувшись подбородком в грудь, человек с коротким копьем.

— Это охранник Цао Шаня? — тихо спросила Мин.

— Скорее всего, — ответил Чу Фэн так же тихо. — Видишь, как остальные обходят шатер стороной?

Мин видела еще кое-что.

У левой скалы, прикрытые грубым навесом из веток, сидели двое мужчин и женщина. Руки привязаны к вбитым в землю кольям. Они не двигались.

— Пленники, — сказала Мин.

— Вижу, — сказал Фан.

— Их нужно вытащить тоже, — сказала она.

— Это усложняет план, — сказал Чу Фэн.

— Тогда усложни его.

Он помолчал.

— Хорошо, — ответил Фэн после короткой паузы. — Нам нужно вывести главаря из лагеря, не поднимая тревоги.

— Как вывести? — спросил Фан.

Мин положила ладонь на грудь и нащупала цикаду.

— Я знаю как, — сказала она.

* * *

Ночь пришла быстро, словно кто-то накрыл долину темным платком.

Мин лежала за камнем над ущельем и ждала в полной тишине. Снизу доносились лишь пьяные голоса.

Нефритовую цикаду она сняла с шеи полчаса назад. Фигурка лежала в ладони. Мин изучила каждую прожилку за те дни, что носила ее.

Дедушка сказал, что цикада засветится, когда окажется близко к маме. Пока что это был просто холодный красивый камень. Ничего страшного, если использовать его как приманку. Она заберет его обратно через несколько секунд. Мин крепко сжала цикаду в кулаке.

За камнями, в двадцати шагах, сидел Фан. Его не было видно. Он умел быть неподвижным, когда это было нужно. Но его присутствие успокаивало ее. Слева, там, где скала нависала над выходом из ущелья, ждал Чу Фэн. Лун Ин лежал рядом с ним, вытянувшись в темноте, как черная лента. Даже кот не двигался.

Мин закрыла глаза. Сделала вдох. Выдох.

Будущее коснулось ее. Она почувствовала охранника у входа в шатер: тот по-прежнему дремал, и его сознание было мутным от рисовой водки, запах которой долетал даже сюда. Двое у костра еще бросали кости. Остальные — кто спал, кто разговаривал вполголоса.

Никто не смотрел в ее сторону.

Она встала и начала спускаться.

Шелковая Поступь — это не просто техника передвижения. Это особый способ существовать в пространстве: занимать ровно столько места, сколько нужно; наступать на землю так, чтобы она не чувствовала, что на нее наступают; дышать так, чтобы воздух не помнил, что через него прошли.

Сейчас под ее ногами были камни и сухая трава. И ни один камень не перекатился. И ни одна травинка не скрипнула.

Она прошла мимо спящего у костра так близко, что могла бы дотронуться до его носа. Он не шевельнулся. Дар показывал ей мерное дыхание, отяжелевшее от выпитого, никакой угрозы, никакого пробуждающегося сознания. Она скользила мимо него, как тень скользит мимо огня.

Охранник у шатра спал сидя. Его голова свисала на грудь, копье клонилось вбок. Мин приблизилась к нему на шаг, на два — дар предупредил бы ее, если бы он проснулся. Но дар молчал. Она шагнула мимо и нырнула в шатер.

Внутри пахло вином, кожей и застоялым потом. На грубом матрасе из шкур лежал человек.

Цао Шань был меньше, чем она воображала. Среднего роста, плотный, с широким лицом и грубыми руками. Он спал на спине с открытым ртом и раскинутыми во все стороны конечностями.

Мин раскрыла ладонь. Она положила цикаду в руку Цао Шаня. Всего на один миг. Пусть почувствует тепло и тяжесть талисмана. Пусть проснется от ощущения чего-то ценного рядом.

Потом она забрала цикаду обратно и вышла.

Она уже отходила шатра, когда за спиной услышала шорох. Затем — сопение. Потом тихий, удивленный выдох: человек, который во сне почувствовал что-то важное и просыпается, не понимая, было ли это сном.

Мин прибавила шаг. Она обогнула костер и двинулась к выходу из ущелья.

За спиной скрипнул полог шатра.

— Эй! Кто там шастает?

Охранник проснулся от голоса хозяина и теперь, судя по звуку, торопливо поднимался, роняя копье. Мин не оглядывалась.

— Эй! Держите!

Теперь она побежала. Она почувствовала, как Цао Шань вышел из шатра, увидел движущуюся тень, и в нем проснулись жадность и азарт.

— Чужой в лагере! — крикнул охранник.

Но Цао Шань уже не ждал. Он бежал сам, ему не нужны были помощники. Мин слышала его дыхание за спиной и чувствовала, как земля передает вибрацию его тяжелых шагов.

Хорошо. Именно так и должно быть.

Она побежала влево, за скалу, где дорога уходила вниз, в темноту, и где Цао Шань, привыкший к этим горам, решит, что одиночный вор удирает в сторону леса.

Он вылетел следом — задыхающийся, злой, с коротким тесаком в руке. В темноте он видел только движение.

— Стой, крыса!

Он не увидел Фана.

Фан резко вышел из-за скалы и нанес точный удар рукоятью в основание шеи. Цао Шань споткнулся и потерял ориентацию. Второй удар пришелся под колено и сбил его с ног. Фан прыгнул сверху, прижал к земле и заломил руку. Цао Шань лишь успел издать короткий крик, пока Фан не закрыл ему рот ладонью.

— Тихо, — сказал Фан ему в ухо.

Тут рядом с его лицом оказался конец саньцзегуня. Чу Фэн присел перед ним на корточки, держа оружие двумя руками горизонтально.

— Там твои люди, — сказал он спокойно. — Если закричишь — останешься без головы. Лучше поговорим.

В лагере послышались ленивые голоса.

Цао Шань не стал кричать.

Они связали его быстро. Мин стояла напротив Цао Шаня и изучала его.

— Ты знаешь, кто мы? — спросила она.

— Мне все равно, кто вы, — сказал он. — Ваши жизни я уже оценил. Они стоят недорого.

— Ты убил старосту!

— Он сказал «нет», — произнес Цао Шань без сожаления. — Мне не нравится, когда мне говорят «нет».

Фан выдохнул сквозь зубы. Мин почувствовала, как он напрягся, будто собирался нанести удар.

Чу Фэн стоял левее. Мин скосила на него взгляд. Его лицо было каменным, но руки сжимали саньцзегунь чуть сильнее, чем нужно.

Цао Шань посмотрел на него. Что-то в лице Чу Фэна, видимо, сказало ему больше, чем нужно, потому что он усмехнулся.

— Ты такой же, — сказал он Чу Фэну. — Из нашего мира.

Это было хуже оскорбления. Это была правда — или что-то похожее на правду, — и Цао Шань это знал. Он не был умным человеком, но у него было чутье на уязвимые места.

Чу Фэн поднял саньцзегунь.

Мин в ту же долю секунды почувствовала его намерение причинить невыносимую боль, как ответ на слова, что он сам не мог вынести.

Она уже открывала рот, чтобы сказать что-нибудь, лишь бы прервать момент.

Но Лун Ин прыгнул первым.

Кот прыгнул на руку Чу Фэна всем весом и повис на ней. Чу Фэн отшатнулся от неожиданности, и оружие качнулось в сторону.

Секунда. Две. Три.

Чу Фэн медленно опустил руку. Лун Ин спрыгнул на землю и уставился на него снизу вверх.

Фан смотрел на это молча, не понимая, что именно только что произошло.

— Достаточно, — сказала Мин тихо.

Чу Фэн отошел на несколько шагов и остановился спиной к ним, глядя в темноту за скалами.

Лун Ин подошел к нему и сел рядом.

— От него надо избавиться, — сказал Фан. — Ты обещала. Если план сработает. Вот он, план сработал, вот он, связанный. Один удар мечом, и деревня свободна.

— Я прогоню его, — сказал Чу Фэн из темноты. — Без главаря банда рассыплется.

Мин молчала.

Она смотрела на Цао Шаня и думала. Фан говорил убить. Чу Фэн говорил прогнать. Первый путь слишком прямой, второй — слишком мягкий. Деревня Трех Колодцев останется здесь. И если Цао Шань просто уйдет, то рано или поздно он вернется, как только их не станет поблизости. Люди, которые живут страхом, понимают только страх.

Ее дар тихо ткнул ее в грудь.

Она посмотрела на руки Цао Шаня.

Веревки на его запястьях почти не держали — пока они говорили, он незаметно работал пальцами, и правый узел почти распустился. Мин почувствовала, как в нем закипает кровь. И не сказала ничего.

— Ну, — произнес Цао Шань, — что решила, девчонка?

— Еще не решила, — Мин ждала атаки.

И тут он прыгнул.

Веревки слетели с рук в тот момент, когда он вскочил одним резким движением, неожиданно быстрым для такого тела. Фан и Чу Фэн стояли неподалеку и не успели среагировать. Он бил без замаха, кулаком прямо в лицо, рассчитывая, что вырубит ее одним ударом.

Но Мин уже уходила.

Ее тело сместилось в сторону раньше, чем его кулак начал двигаться. Она видела этот удар за секунду до того, как он был нанесен. Она скользнула вправо, и кулак прошел в пустоте.

Цао Шань не ожидал промаха.

— Беги, — сказала Мин, выпуская ленты — Это твой шанс.

Он зарычал и рванул к скале, где в темноте лежал поваленный ствол. Подхватил тяжелую ветку и развернулся. Теперь расклад другой, у него было оружие.

Фан сделал шаг вперед, но Мин выставила руку.

— Нет.

— Мин, он…

— Нет.

Цао Шань смотрел на нее. Он был крупнее раза в полтора. У него была ветка в руках и ярость в глазах, а у нее — только алые ленты, выпростанные из рукавов, едва видные в лунном свете. Он ударил с размаху — сильный удар с плеча, рассчитанный на то, что она не успеет увернуться.

Мин сделала шаг назад, и конец ветки просвистел перед лицом.

Правая лента вылетела следом за его замахом и обвилась вокруг ветки, как росчерк кисти. Последовал резкий рывок в сторону. Ветка не вырвалась из рук, но повела его за собой, нарушив равновесие.

Он не упал. Сделал два шага назад. Его взгляд растерял всю уверенность.

— В ущелье тебя больше нет, — сказала Мин. — Куда пойдешь?

— Молчи!

Он ударил снова — горизонтально, с разворота, с такой силой, что воздух расступился со свистом. Мин нырнула под удар, присела, пропустила ветку над головой.

— На север? На перевал Пяти Сосен? — Она говорила спокойно. — Я знаю все тропы через перевал.

— Откуда ты…

Он снова замахнулся — на этот раз сверху, всей тяжестью, вложив в удар вес тела. Мин сделала два шага назад. Ветка грохнула о камень. Левая лента в ту же секунду хлестнула по его правому запястью, ударив по костяшкам. Он вскрикнул, пальцы разжались, и ветка покатилась в сторону.

— Или на запад, к Медным Воротам? — Она обогнула его по широкой дуге и встала с другой стороны. — Я буду там раньше тебя.

— Заткнись!

Он бросил ветку и побежал в темноту, туда, где тропа уходила вниз по склону, туда, где можно раствориться среди камней и выйти к ущелью другим путем.

Мин даже не дернулась.

Она только развернулась, и правая лента ушла низко, почти вдоль земли, скользнула за ним в темноту. Нефритовый наконечник нашел его лодыжку, лента захлестнулась, и последовал резкий рывок.

Цао Шань рухнул плашмя всем телом и выбросил руки вперед. Он попытался встать, но вторая лента обмотала предплечье. Мин держала крепко.

Он дернулся раз, другой. Потом замер лицом вниз, тяжело дыша.

Мин встала рядом. Она медленно отпустила ленту, давая ему время понять, что она его отпускает, а не что он освободился.

— Вставай, — сказала она.

Цао Шань поднялся. Медленно. Колени и ладони были сбиты о камни.

— Вот что ты сделаешь, — сказала Мин. — Сегодня ночью разбудишь своих людей и уйдешь из ущелья. Всех уведешь. Пленников оставишь — всех троих, живых, без веревок. Зерно, масло, все, что взяли из деревни — ты оставишь у входа. — Она смотрела на него. — Потом твои люди разойдутся каждый своей дорогой.

— Они не послушают, — сказал он.

— Это твоя забота, — ответила Мин.

Цао Шань долго молчал. Она видела, как в нем борются две вещи. Привычная злость, от которой он питался все эти годы. И страх, который он давно уже не испытывал.

— А если я вернусь? — произнес он наконец.

— Тогда ты либо умрешь от его руки, — Мин кивнула в сторону Фана. — Либо ты сойдешь с ума. — Она помолчала. — Ты видел, как я двигаюсь. Я буду всегда на два шага впереди тебя.

Цао Шань стоял и смотрел на нее и на алые ленты, которые она держала в опущенных руках. Потом перевел взгляд на Лун Ина, который все это время сидел перед Чу Фэном и смотрел на него немигающим взглядом зеленых глаз.

— Ведьма, — процедил Цао Шань, как единственное объяснение, которое у него было.

— Договорились, — ответила Мин.

Цао Шань потер сбитые ладони, повернулся и пошел обратно в ущелье.

Никто из них не двигался, пока его шаги не смолкли.

Потом Фан развернулся и пошел к тропе, ведущей обратно к деревне, не дожидаясь остальных. Его тень была длинной и резкой в лунном свете.

* * *

Пленников освободили через час. Двое мужчин и женщина были измотаны и напуганы, но живы. Мин помогла им дойти до деревни, придерживая женщину, которая не могла идти прямо.

Зерно вернули утром, когда рассвело. Бандиты бросили часть припасов прямо в ущелье.

В эту ночь они не разжигали костра. Они устроились на краю деревни, под старой смоковницей, подальше от домов.

Луна стояла высоко.

Фан сидел на поваленном стволе и точил мечи. Он делал это с особым усердием, ожесточенно. Ему нужно было занять руки и голову. Искры летели в темноту маленькими оранжевыми вспышками. Звук был резким и злым.

Мин лежала на спине, глядя на звезды. Нефритовую цикаду она держала в руке поверх одежды, ощущая, как камень нагревается. Она думала о том, что сделала. О том, правильным ли был ее выбор.

Чу Фэн сидел поодаль, скрестив ноги, с прямой спиной, и медитировал. Лун Ин лежал у его бедра. Иногда кот поднимал голову и смотрел на звезды.

Мин посмотрела на кота и вспомнила, что он сделал в ущелье. Один прыжок, один момент — и что-то изменилось.

— Чу Фэн, — тихо сказала она.

Он повернул голову.

— Спасибо.

Он не спросил, за что. Просто кивнул.

Фан оторвался от точильного камня и посмотрел на них обоих. Потом снова опустил взгляд на мечи.

— Ты поступила по-своему, не так, как я предлагал, — тихо сказал Чу Фэн.

— Знаю. — Она не смотрела на него. — Я сделала так, как посчитала правильным.

— Это и есть путь воина. Твой собственный.

Фан поднял взгляд.

— Путь, — повторил он. — Красиво звучит. — А если он вернется?

— Не исключено, — сказал Чу Фэн.

— И?

— И тогда мы встретим его иначе.

— Ты мог решить все сегодня, — сказал Фан. — Там, когда он сказал то, что сказал. Я видел. Ты мог убить его.

Тишина.

— Да, — сказал Чу Фэн. — Но не убил.

Фан смотрел на кота. Кот смотрел на Фана.

— Хорошее животное, — произнес наконец Фан.

Это был первый раз за все их путешествие, когда он сказал о коте что-то хорошее.

* * *

Утром их провожала деревня. Люди просто стояли у дороги и смотрели. Мин подошла к старухе и остановилась перед ней.

— Они могут вернуться, — сказала Мин.

— Знаю, — сказала старуха.

— Вы должны уметь постоять за себя.

— Знаю, — повторила она. — Просто нас мало.

— Неподалеку находится школа Осенних Дождей, — сказала Мин. — Если передать им весть, они пришлют кого-нибудь.

Старуха посмотрела на нее.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю, — ответила Мин. — Обещали.

Старуха кивнула.

Кузнец вышел из-за ее спины с небольшим узелком в руках и протянул Фану. Тот молча взял и просто убрал за пазуху. По его лицу Мин поняла, что он знает, что внутри.

Деревня осталась за спиной и постепенно скрылась за поворотом дороги.

Через некоторое время Фан произнес:

— Шесть штук.

— Что? — спросила Мин.

— Лепешек. — Он ощупал узелок через ткань куртки. — Я посчитал на ощупь. Шесть.

— Это много, — сказала Мин.

— Да, — сказал Фан.

Дорога поднималась в гору. Горячий воздух дрожал над камнями. Лун Ин бежал впереди, изредка оглядываясь. Впереди лежал город Юньли.