Недостойный

Глава 1 - Архитектор интриг

НЕДОСТОЙНЫЙ

Пролог

Земля под ногами была мокрой — от моей крови или чужой, я уже не разбирал. Левое ухо не слышало ничего, кроме низкого звона, начавшегося где-то в середине боя. Пехотный клинок в руке весил как якорь, хотя на деле был не тяжелее топора дровосека.

Эклиспо стоял в двадцати шагах и смотрел на меня без злобы — как смотрят на вещь, которой не должно существовать. Шесть метров тьмы и старого холода. Чёрный дым клубился за его плечами, и от этого казалось, будто он вообще не настоящий. Глаз его было не разглядеть — а может, их и не было вовсе.

Я сделал шаг вперёд. Колено почти не держало. Я знал это и всё равно шёл.

— Ты уже использовал своё странное молчание дважды, — сказал Эклиспо. Он говорил ровно и размеренно, и этот тихий утробный рокот пугал именно своей правильностью. — В третий раз ты умрёшь раньше, чем я успею тебя убить.

Я не ответил. За спиной горел Эргос, который мы так отчаянно пытались защитить. Ветер нёс запах дыма и жжёного дерева. Я думал о Кае — о том, какими холодными были её руки, когда я до неё добрался, и о том, что всё равно пытался, пока Орсон не положил мне руку на плечо и не сказал тихо: всё. Я думал об этом и шёл.

Эклиспо чуть наклонил голову.

— Любопытно, — сказал он. — Я не слышал этого в людях уже очень долго.

Я поднял клинок.

Два года назад

Я проснулся раньше слуг — и это, пожалуй, единственное, что в тот день я сделал правильно сам. Лежал в темноте и смотрел в потолок, расписанный разноцветной мозаикой. При свете дня она выглядела торжественно, а сейчас нависала тёмными пятнами. Дышал медленно и размеренно, как когда-то учил наставник — тот самый, которого позже сгноил в темнице за измену, которой он не совершал. За окном занимался вельмонтский рассвет, серый и без особых обещаний.

День Испытания Кровью.

Я без торжества улыбнулся в потолок. Так улыбаются, когда всё давно решено и думать больше не о чем. Распорядитель получил деньги три недели назад через человека, который уехал на юг и не вернётся. Все восемь вопросов Испытания я знал наизусть. У лорда Ренна была дочь с долгами — я аккуратно довёл это до его сведения и намекнул, как решить дело без огласки. С тех пор старый судья смотрел на меня с той тихой благодарностью, которую испытывают к человеку, знающему твою тайну и молчащему о ней. С лордом Гарвеем всё было проще: я провёл с ним два вечера, слушал истории о войне сорокалетней давности и говорил в нужных местах, что это важно, что такое надо записать и что я не понимаю, почему об этом никто не пишет. Теперь Гарвей считал меня человеком редкого ума и чуткости. Третий судья, молодой и напуганный новой должностью, проголосует так же, как двое старших.

Теодор на прошлой неделе гонял солдат на плацу, а вечером спрашивал у Маркуса про какие-то хозяйственные расходы. Я видел его в коридоре раза три, мы кивнули друг другу. Обычная неделя.

Я откинул одеяло и встал.

В дверь постучали раньше, чем я успел одеться.

— Войди.

Эдгар вошёл бесшумно. Семь лет службы — и ни единого лишнего звука. В руках поднос: горячая вода, бритвенный прибор, полотенце. Лицо серое, под глазами тёмные круги.

Я подошёл к тазу и опустил руки в воду.

— Ты выглядишь скверно.

— Простите, ваше высочество.

— Мне не нужны твои извинения. Мне нужны твёрдые руки. Что случилось?

Эдгар молчал ровно столько, сколько молчат, когда не знают, говорить или нет.

— Моя невеста, ваше высочество… Она разорвала помолвку.

— Жалость. Почему же?

— Сказала, что узнала обо мне нечто. Но я не понимаю что. Я ничего не делал.

— Конечно. — Я дал словам осесть. — Ты образцовый слуга, Эдгар. Ты всегда им был.

Плечи у него чуть расправились. Люди всегда так делают, когда им говорят, что они хорошие. Даже когда говорящий врёт.

— Жаль только, — добавил я, — что ты скрыл от неё, что уже женат.

В комнате повисла тишина. Вода капала с моих пальцев обратно в таз.

— Я… ваше высочество, это было давно. Я был молодым, я думал…

— В Форксе. Дочь мельника. — Я обернулся. Эдгар стоял с бритвой в руке, белее полотенца у себя на локте. — Я не мог позволить тебе жениться снова. Ты слишком много обо мне знаешь. Это было бы неосмотрительно.

— Вы… — голос у слуги сломался. — Я служил вам семь лет. Я ни разу…

— Вот именно. Поэтому ты здесь и останешься. Хватит болтовни.

Эдгар не двигался.

— Брей, — сказал я. — Или я скажу, что ты пытался меня зарезать. Кому поверят — решай сам.

Лезвие коснулось щеки. Рука дрожала, но меня это не беспокоило. Порежет — лишний повод, не более. Горячая вода пахла травами. Этот запах я знал с детства.

Через час я оказался в библиотеке. Маркус сидел за длинным столом у окна, обложенный конторскими книгами — теми самыми хозяйственными отчётами южных угодий, над которыми корпел неделями. Увидев меня, он поднял голову и, кажется, обрадовался по-настоящему, без расчёта.

— Альто. Не спится?

— Обычное утро.

— День Испытания у тебя, а ты говоришь «обычное утро». — Он невесело усмехнулся и потёр переносицу. — Я бы места себе не находил.

— Ты и не находишь. — Я кивнул на книги. — В шесть утра за счетами южных угодий, за три дня до собственного Испытания.

Маркус посмотрел на бумаги так, будто впервые их заметил.

— Кто-то должен их разобрать. У Теодора нет на это времени, у тебя, думаю, тоже. — Он помолчал. — Как твоя дуэльная часть? Готов?

Вопрос был простым, братским. Таким его и полагалось задать перед Испытанием, когда все трое сыновей должны выйти против выбранного судьями противника и показать, чему научились за шестнадцать лет. Я знал, что Маркус спрашивает не из вежливости: сам он неделями пропадал у оружейного мастера, хотя меч в его руках всегда выглядел немного чужим, одолженным.

— Готов настолько, насколько нужно.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Маркус кивнул, потом встал, обошёл стол и без спроса положил ладонь мне на плечо — просто, неловко, без той расчётливой паузы, которую я всегда выдерживал перед похожим жестом.

— Слушай. Если хочешь — потренируемся вместе. Пара дней погоды не сделают, но… — Он пожал плечами. — Лучше, чем ничего. Теодор бы согласился в секунду, но я подумал о тебе.

Я посмотрел на его руку. Искренне, без умысла — просто брат, который беспокоится, потому что не умеет иначе. Что-то во мне на секунду качнулось. Не сомнение в исходе Испытания — для этого всё было готово задолго до сегодняшнего утра. Что-то другое. Неудобство, для которого у меня не было хорошего слова.

— Не стоит. У меня свой метод подготовки.

— Какой?

— Мой собственный.

Рука на плече чуть сжалась и отпустила. Маркус кивнул.

— Как скажешь. — Он вернулся за стол. — Удачи, Альто.

— Спасибо.

Я вышел из библиотеки. За спиной снова заскрипело перо по бумаге. Маркус вернулся к отчётам южных угодий, к меже какого-то Герта из Каргаша, к работе, которую никто, кроме него, не хотел делать.

Я думал о его руке на плече всю дорогу до подвального кабинета. К тому времени, как спустился по лестнице, уже не думал об этом вовсе.

Дуэльная часть меня не пугала — не потому, что я был готов драться, а потому, что был готов сделать так, чтобы драться не пришлось. Судьи объявляют вопросы Испытания и выносят вердикт до дуэлей — таков обычай: сперва ум и слово, потом клинок для тех, кому ещё нужно что-то доказывать. Если Ренн и Гарвей проголосуют как нужно, до дуэли просто не дойдёт. Теодору его меч не понадобится, чтобы победить. Мне мой не понадобится, чтобы вообще не проиграть.

***

Мне было девять лет, и до сих пор я не уверен, правильно ли назвать то, что тогда сделал, решением. В девять лет ты не принимаешь решений. Ты делаешь то, что кажется единственным возможным.

Разговор я подслушал случайно. Шёл из библиотеки, дверь в малую гостиную была приоткрыта, и голос Вильгельма — его ни с чьим не спутаешь — спокойно сказал: устал я, Питер. Двадцать два года при дворе. Хочу домой.

Я остановился посреди коридора.

Потом развернулся и пошёл обратно. Книга осталась лежать на полу, я даже не заметил. Внутри было очень тихо, и в этой тишине крутилась одна мысль: этого не будет. Этого не будет, вот и всё.

Вильгельм был единственным человеком во дворце, который называл меня по имени. Не «ваше высочество», не «третий принц» — Альто. Он говорил «хорошо думаешь» именно тогда, когда я действительно думал хорошо, а в остальное время молчал. Поэтому его слова весили по-настоящему. Отец смотрел на меня правильным взглядом заботливого отца и думал о своём. Братья — кто с раздражением, кто без интереса. Вильгельм смотрел и видел меня.

Советник Харн был единственным кандидатом на замену. Молодой, честолюбивый. Я слышал краем уха, что у него старые счёты с лордом Сеттом — что-то некрасивое, но подробностей не знал.

Я написал записку. Просто взял листок из тетради и написал, что Харн якобы встречался с людьми Сетта и говорил то, чего советнику говорить не следовало. Пальцы дрожали, пока я складывал листок. Внутри при этом было пусто и очень тихо. Это несовпадение удивило меня больше всего.

Ночью я сунул записку под дверь нужного кабинета.

Харна отстранили через неделю. Быстро и без объяснений. Не знаю точно, из-за моей записки или потому, что у Харна и без того хватало врагов и кто-то просто воспользовался случаем. Неважно. Важно было одно: Вильгельм остался.

Облегчения не было. Радости тоже. Только ощущение, что я сделал то, что нужно.

Через месяц на уроке Вильгельм поднял голову от книги и долго смотрел на меня.

— Как ты, Альто?

— Отлично себя чувствую, мистер Вильгельм.

— Хорошо, — ответил он. Помолчал чуть дольше обычного. — Ваше высочество.

Он открыл книгу и продолжил читать.

Я сидел напротив, смотрел на его руки, перелистывающие страницы, и не понимал, что именно изменилось. В девять лет у меня не было слов для этого. Решил, что пройдёт.

Не прошло.

За неделю до Испытания Кровью

Я проводил время в библиотеке. Передо мной лежали кодекс Испытания, личный архив лорда Гарвея, добытый через третьи руки, и тетрадь с пометками мелким почерком. Кодекс я знал наизусть, в архиве искал мелочи — то, что можно будет подметить к слову в нужный момент и что старик воспримет как знак особого внимания. Гарвей любил, когда его помнили.

Я просто проверял, всё ли на месте. Ренн ждёт разрешения ситуации с дочерью и после Испытания решит её так, как я укажу. Гарвей убеждён, что перед ним редкий молодой человек с чутьём к настоящей доблести. Третий судья слишком напуган, чтобы иметь собственное мнение. Распорядитель куплен и молчит.

Всё стояло на своих местах.

Из коридора донеслись лёгкие шаги с характерной неровностью. Я даже не поднял головы.

— Ты всегда здесь по вечерам, — сказал Маркус от двери.

Я убрал карандаш в сторону.

— А ты умеешь формулировать очевидное, брат.

Маркус вошёл и сел напротив без приглашения. При дворе так не принято, но он редко думал о придворных правилах.

— Испытание через неделю.

— Знаю.

— Я хотел… — Он помолчал, проводя большим пальцем по краю стола. — Предложить тебе помощь, если нужна.

Я поднял взгляд. Маркус сидел прямо, глядя куда-то мимо моего лица. У него никогда не получалось врать или интриговать. Он пришёл просто так.

— Помощь? Твоя?

— Гарвей меня уважает, могу замолвить слово. У Ренна сын в академии, я с ним знаком…

— Маркус.

Брат замолчал.

Я дождался, пока он переступит с ноги на ногу, и только тогда ответил:

— Ты думаешь, что я не справлюсь? Понятно. Но я справлюсь, а твоя помощь только создаст путаницу в том, что уже построено. Иди спать. Рад буду видеть тебя отдохнувшим на трибуне.

По лицу брата что-то прошло — я не стал разбираться, что именно. Маркус встал и кивнул.

— Удачи, — сказал он у двери. Так, что я против воли ему поверил.

Я опустил голову и посмотрел в тетрадь.

Шаги затихли. Я дописал последнюю пометку, закрыл тетрадь и сложил книги стопкой. Встав, понял, что спина затекла — просидел за столом дольше, чем рассчитывал.

В коридоре было темно и тихо. Я шёл к себе и думал о том, что через неделю всё будет иначе. Мысль была приятной.

Ничего не шло не так. Ничего и не должно было.

Глава 2 - Из чего слеплен человек

Отец Олиус принимал сыновей по утрам. Не всех сразу — по одному, в малом кабинете, где пахло табаком и старой кожей переплётов. Четверть часа, не больше. Не знаю, когда это стало правилом. Оно просто было. Я вошёл в назначенное время. Отец стоял у окна спиной ко мне и смотрел во двор, где Теодор гонял солдат по плацу. Крики команд доносились сквозь стекло приглушённо, будто из другой комнаты.

— Альто. Садись.

Я сел, сложив руки на коленях. Олиус молчал дольше обычного, а когда развернулся, посмотрел на меня так, будто пытался что-то прочитать и не был уверен, что понимает увиденное.

— Шесть дней до Испытания. Каковы твои шансы?

— Я готов, отец.

— Готов, — повторил он, словно проверяя слово на вес. — Теодор перед своим не спал три ночи. Маркус слёг с горячкой.

— Я сплю хорошо.

Олиус снова замолчал. За окном Теодор заставлял молодого солдата повторять одно и то же движение, пока тот не сделал всё правильно.

— Ты умный, — сказал отец наконец. — Это я знаю. Но ум — не всё. Теодора я понимаю. Сила, отвага — понятные вещи, их можно потрогать руками. Не подведи род. Вот и всё, что я прошу.

Это прозвучало не как требование, а как усталая просьба человека, который уже не уверен, что его слышат.

Я встал и поклонился.

— Не подведу.

Это была правда. Только отец услышал в ней не то, что в ней было.

Олиус кивнул и отвернулся к окну. Четверть часа истекла. Я вышел и прикрыл дверь без звука.

Ноги сами привели меня к южному окну в конце коридора, откуда был виден плац. Теодор работал с солдатами уже часа три. Это было видно по тёмным пятнам на рубахе и камзолу, брошенному на перила. Деревянный меч двигался легко, как продолжение руки. Он показывал удар снова и снова, пока солдат не повторял правильно, потом хлопал его по плечу и шёл к следующему. Солдаты смеялись. Не вежливо — просто смеялись. Я постоял у окна, потом отвернулся и пошёл в библиотеку.

***

Мне было семь лет, и в тот день я разбил вазу. Обычную, голубую, с белым орнаментом, стоявшую на подоконнике восточной галереи. Задел локтем, пробегая мимо. Осколки рассыпались по полу. Рядом никого не было. Я мог уйти, но собрал их, порезался об один и пошёл к отцу. Вильгельм говорил: честность — это сила. В семь лет ещё веришь, что так и есть.

Отец выслушал меня молча, посмотрел на осколки в окровавленных ладонях, потом на меня.

— Почему ты бежал в галерее?

Я объяснил: торопился на урок, не рассчитал.

— В галерее не бегают. Ты это знал?

— Знал.

— Значит, два проступка. — Отец кивнул слуге. — Неделю без верховой прогулки. Руку перевяжи.

Вот и всё.

Я стоял с перебинтованной рукой и смотрел в пол. Что-то не складывалось. Слов для этого ощущения у меня ещё не было.

Через три недели я разбил статуэтку в отцовском кабинете. Снова случайно. Поставил обратно как мог и ушёл. Слуги убрали осколки. Никто ничего не сказал. На следующем уроке Вильгельм снова говорил про честность. Я слушал и кивал, думая о своём.

***

Библиотека по вечерам быстро пустела, и мне это нравилось. Не из-за тишины — я умел работать при любом шуме. Просто здесь, среди пыльных фолиантов, некому было следить за каждым моим движением, и можно было наконец позволить плечам опуститься.

Я искал третий том хроник Алдуина и наткнулся на тонкую книгу без названия, зажатую между двумя толстыми томами на нижней полке. Тёмная обложка, никаких отметок. Открыл из любопытства.

На первой странице был мелкий нервный почерк, чернила выцвели до коричневого.

«Меня зовут Эрих Шауш. Мне двадцать один год. Завтра моё Испытание Кровью, и я знаю, что пройду: готовился два года, продумал всё до мелочей, я умнее всех в этом проклятом дворце, и никто не сможет меня остановить».

Я на секунду перестал дышать. Перелистнул.

«Судьи подкуплены. Распорядитель в моих руках. Альмут, болван с мечом, он не понимает, что происходит у него под носом. Отец верит мне. Все верят мне. Это так просто, что даже скучно».

Дальше почерк менялся. Буквы теряли аккуратность, строки поползли вниз.

«Кто-то написал письмо. Не знаю кто. Письмо попало к Альмуту. Альмут пришёл к отцу».

Последняя запись состояла из трёх строк, почти без нажима.

«Меня лишили имени сегодня утром. Завтра я пересеку границу. Не знаю куда идти. Не знаю зачем».

Больше ничего. Страница обрывалась на середине.

Я сидел неподвижно. Эрих Шауш — имя, которого я никогда не слышал. Значит, умер в безвестности, как и написал. Где-то за границей, без имени, без возврата.

Кто-то написал письмо.

Я долго смотрел на первую страницу, потом взял свечу и поднёс к уголку. Бумага занялась быстро. Держал её над подоконником, пока огонь не добрался до пальцев, потом опустил. Смотрел, пока всё не догорело.

Пепел был серым и невесомым.

— Я не такой, как ты, — тихо произнёс я в пустую комнату.

Я нашёл третий том хроник, сел и открыл на нужной странице. За окном часы пробили восемь. До Испытания оставалось пять дней.

Дневник рассыпался пеплом на подоконнике. Ветер из щели в раме унёс последние крупицы в темноту. Я этого уже не заметил — читал.

Эдгар принёс ужин молча. За семь лет службы я мог по пальцам пересчитать случаи, когда он заговаривал со мной первым. Раньше его молчание казалось рабочим — занятой человек не нуждается в лишних словах. Сейчас оно было другим. Плотным.

Я наблюдал, пока он расставлял тарелки. Руки чуть напряжены у запястий, взгляд в стол, в приборы, куда угодно.

— Эдгар.

— Да, ваше высочество.

— Ты ел сегодня?

Эдгар замер с супницей в руках и только спустя мгновение ответил:

— Да, ваше высочество.

Я смотрел на него. Он не поднял взгляда, лишь переставлял приборы чуть медленнее, чем нужно.

— Хорошо. Иди.

Слуга поклонился и вышел. Дверь закрылась без звука.

Я посмотрел на тарелку. Еда была правильной температуры. Даже сейчас Эдгар делал свою работу так, как умел — лучше, чем любой другой на его месте. Что-то в этом было, но я не стал разбираться. Взял вилку и поел. Еда была хорошей.

Я вышел из библиотеки, когда Эдгар уже унёс поднос. Коридор пустел. Слуги расходились по своим делам, до отбоя оставался час или два. Я не спешил возвращаться в комнату.

На заднем дворе, у соколятни, горел одинокий факел. Теодор держал там своего кречета — подарок отца на шестнадцатилетие, единственную вещь, которую брат по-настоящему любил без всякой позы. Птица сидела на присаде, колпачок снят, один глаз следил за мной.

Сокольничий, мальчишка лет двенадцати, из новых, которого я даже не знал по имени, кормил птицу. Увидев меня, он вздрогнул и поклонился слишком низко.

— Ваше высочество.

— Продолжай.

Он не продолжил. Замер с куском мяса в руке, не зная, смотреть на меня или на кречета. Я подошёл ближе.

— Он тебя слушается?

— Не совсем, ваше высочество. Ещё не привык.

Что-то в этом ответе меня зацепило. Не привык. Ещё.

— Дай мне перчатку.

Мальчишка замешкался.

— Простите, ваше высочество, но лорд Теодор сказал, что только он сам…

— Дай перчатку.

После короткой паузы мальчишка передал её.

Кречет не хотел садиться на чужую руку. Забился крыльями, дёрнулся назад, натянул путы. Я не отступил. Держал руку неподвижно и ждал. Птица билась дольше, чем должна была, до крови на путах, до помятых перьев на одном крыле. В какой-то момент кречет устал и просто замер.

Я постоял ещё немного, глядя на него, потом снял перчатку и протянул мальчишке.

— Присмотри, чтобы крыло не разболелось. Теодору знать не обязательно.

— Да, ваше высочество.

Я пошёл обратно к дворцу. Не оглянулся. Мне не нужно было видеть, как мальчишка успокаивает птицу, гладит помятое перо и боится, что кто-то узнает. Мне было достаточно того, что я это сделал.

Не ради чего-то. Просто чтобы почувствовать, что могу.

Отец сказал сегодня утром: ты умный, но ум — не всё. Может быть. Но ум был единственным, что у меня было, и стыдиться этого я не собирался. Даже если единственным доказательством этого ума на сегодняшний вечер были измученная птица и мальчишка, который теперь будет молчать до конца своих дней.

Глава 3 - Ещё не поздно

Потом, много позже, я буду возвращаться к этой встрече снова и снова — не потому, что она пошла не так, а именно потому, что пошла идеально. Джулио появился в подвале ровно в назначенный час, беззвучно прикрыл дверь и выложил на стол нужные бумаги. Мы проговорили от силы минут десять. Он не суетился, не задавал лишних вопросов и ушёл так же тихо, как пришёл. Именно эта безупречность спустя месяцы будет казаться мне самой пугающей деталью. Идеальные встречи не оставляют осадка, не задают вопросов и не дают поводов насторожиться. В этом и была проблема. Только тогда я этого не знал.

Джулио жил у Медных ворот, в доме, который казался беднее, чем был на самом деле. Так строят те, кто не хочет привлекать внимание к деньгам, которых у них быть не должно. Я пришёл один, без Эдгара, в плаще без гербов — так мы встречались, когда речь заходила не о поручениях, а о доверии. Джулио открыл сам. В узкой прихожей пахло воском и дешёвым вином, которое он пил, когда нервничал.

— Ваше высочество. Не ждал так рано.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что передал. Тихо.

Он кивнул и потянулся за пером. Двенадцать лет Джулио проработал в канцелярии Домов Регистрации, прежде чем я нашёл способ сделать его полезным себе, а не Регистрации. В Вельмонте это называлось службой чести. На деле — переписывание чужих тайн за медные монеты и надежду когда-нибудь дослужиться до писца при настоящем Доме.

— Передай Кравену, — сказал я, — что Дом Гарвеев отзывает поддержку с южных пошлин. Тихо, через третьи руки, чтобы не выглядело, будто это идёт от меня.

Джулио замер с пером в руке.

— Простите, ваше высочество, но… Гарвеи разве не…

— Просто передай.

Это была полная ложь. Гарвеи ничего не отзывали, я вообще не разговаривал с их Домом на этой неделе. Мне не нужно было, чтобы Кравен в это поверил. Я хотел посмотреть, куда пойдёт эта неправда и как быстро. Джулио записал сообщение, убрал бумагу в карман — туда же, где, я знал, держал расписки по долгам ростовщику с Рыбного рынка.

— Что-то ещё, ваше высочество?

— Нет. Иди.

Он ушёл почти сразу. Слишком быстро для человека, у которого впереди был целый день. Спешащие люди совершают ошибки, а находить ошибки я умел лучше всего.

Через три дня я узнал — не через Кравена, а через одного из клерков Гарвеев, которого держал на жаловании для таких случаев, — что слух о южных пошлинах дошёл до Дома Ренн ещё до того, как я собирался заводить с ними разговор. Джулио передал сообщение не тому, кому я сказал, а тому, кому, по его мнению, оно принесло бы больше пользы. То есть себе.

Я не удивился. Почти ждал этого. Удивило другое — насколько спокойно я об этом подумал. Просто факт: Джулио продаёт то, что узнаёт, если цена подходящая. Не сегодня. Не с этим. Но однажды — да.

Я ничего ему не сказал. Если сообщить человеку, что поймал его, он либо станет осторожнее, либо испугается и сбежит раньше времени. Лучше оставить его уверенным, что ложь сработала, а я ничего не заметил. Люди, которые считают себя достаточно умными, чтобы предавать незаметно, редко понимают, что их держат рядом именно ради этого — чтобы в нужный момент было кого предать, а не того, кто предаст неожиданно.

Джулио был хорошим инструментом. Не потому что был верен. Потому что был предсказуем.

Подвальное крыло жило по своему времени. Никаких окон, показывающих рассвет, слуг в коридорах или голосов из соседних комнат. Только камень, факелы и особая тишина мест, где никто тебя не ждёт и ничего от тебя не хочет. Я спустился сюда до завтрака и сам растопил камин. Пока огонь разгорался, достал тетрадь.

Четвёртый круг проверки. Обещал себе, что последний. Распорядитель куплен, посредник уехал. Ренн ждёт и будет ждать сколько нужно — выбора у него нет. Гарвей убеждён, что поддерживает достойного человека. Третий судья слишком напуган, чтобы иметь собственное мнение. Всё стояло на местах.

Я закрыл тетрадь и посмотрел на огонь. Через несколько часов придёт Джулио, а потом останется всего четыре дня затишья. Я не сомневался в исходе. В одиночку я переписал правила этой игры, просчитав каждый шаг, пока Теодор стирал сапоги на плацу, а Маркус тонул в бумагах и хозяйственных расходах.

Из ящика достал письмо Джулио — короткое, осторожное, с правильными словами. Перечитал и сложил обратно.

Пусть лежит.

До встречи оставалось время, и я решил пройтись. Поднялся из подвального крыла и пошёл через главный двор. Там всё было как обычно: стражники у ворот, конюхи у дальней стены, слуги с корзинами у прачечной. Никто особенно не смотрел. Третий принц, незначительный, не Теодор с его громким голосом и широкими плечами.

У боковой галереи я заметил молодую служанку. Она тащила ведро воды и стопку белья одновременно, зацепилась ногой за порог и уронила всё сразу. Вода разлилась по плитам, несколько рубах упали прямо в лужу. Стражник фыркнул, другой слуга остановился и начал собирать бельё.

Я тоже остановился.

Служанка стояла на коленях и быстро собирала мокрые рубахи, опустив голову. Она не плакала. Это было бы проще. Просто делала, что нужно, и ждала, когда всё закончится.

Я мог пройти мимо или сказать что-нибудь вроде «бывает». Хорошее впечатление перед Испытанием не лишнее.

— Интересный способ стирки, — сказал я. — Сначала роняешь бельё в грязь, потом полощешь в луже, которую сама создала.

Служанка подняла голову, посмотрела на меня и снова опустила взгляд.

— Простите, ваше высочество.

— За что именно? За бельё или за то, что мне теперь придётся обходить твою лужу?

Она ничего не ответила.

— Ты умеешь молчать, — сказал я. — Это достоинство. Жаль, что больше достоинств у тебя, судя по всему, нет.

— За всё, ваше высочество, — тихо ответила она.

Слуга рядом выпрямился и отвёл взгляд. Стражник сделал то же самое. Я заметил это краем глаза и пошёл дальше, аккуратно обойдя лужу.

Мой кабинет находился в подвальном крыле, в части замка, которую перестали использовать лет тридцать назад. Низкие потолки, толстые стены, единственное окно под самым потолком. Три года назад я попросил это помещение у отца. Он согласился — Олиус всегда соглашался с просьбами, которые казались ему незначительными.

Джулио пришёл вовремя. Пунктуальность у людей бывает двух видов — уважение и страх. По тому, как он вошёл, было понятно, что за этим стоит.

— Ваше высочество. Получил ваше письмо позавчера.

— Вижу. Садись.

Джулио был невысоким, плотным, с лицом, которое природа создала для того, чтобы не запоминаться: серые глаза, нос картошкой, русые волосы. Таких людей не замечают. Это было его главным достоинством.

— Четыре дня, — сказал я, оставаясь у камина. — Расскажи, что ты сделал.

Он говорил методично: распорядитель куплен через посредника, прямой связи нет; Ренн поставлен в известность о долге дочери; Гарвей обработан и убеждён; Сетт получил письмо якобы от Кравена и теперь сидит тихо.

— Хорошо. Что с Теодором?

— Задаёт вопросы. О вас. О людях, с которыми вы встречались.

— Кому?

— Слугам. Паре офицеров.

Я помолчал.

— Теодор ищет не там. Он честный человек, а честные люди всегда ищут не там. Что ещё?

— Я думал, стоит подстраховаться. У меня есть человек при Теодоре. Если нужно, он может направить поиск в другую сторону.

Я посмотрел на него.

— Нет. Лишние люди — лишние следы. То, что ты предлагаешь, создаёт связи, которых не должно существовать. И в следующий раз не предлагай мне то, о чём я не просил. Я плачу тебе за исполнение.

Джулио спокойно кивнул.

— Разумеется. Прошу прощения.

— Не нужно прощения. Нужно понимание. Ты хороший инструмент, Джулио. Инструмент должен знать своё место — иначе становится помехой.

— Понимаю, ваше высочество.

— Хорошо. Теперь деньги. Ты ведь хочешь про деньги.

Он чуть дёрнул углом рта.

— Мы договаривались на определённую сумму. После Испытания. Я лишь хочу убедиться, что мы понимаем друг друга одинаково.

Я посмотрел на него дольше, чем требовалось.

— Ты получишь своё, когда я решу, что ты заслужил. А пока не забывай, кто здесь принц, а кто мелкий чиновник, который делает то, что ему говорят.

Повисла тишина.

Джулио не изменился в лице. Улыбка осталась, голос был ровным, руки лежали спокойно. Только в глазах на секунду мелькнуло что-то холодное и сосредоточенное.

Я это увидел. Отметил. Убрал.

— Разумеется, ваше высочество. Я понимаю своё место.

Мы говорили ещё минут двадцать — детали, последние инструкции. Джулио слушал внимательно, задавал точные вопросы. Работал хорошо. Как всегда.

Когда он ушёл, я остался у камина один. Огонь догорал, угли краснели без пламени. Я думал о том взгляде.

Люди с такими взглядами бывают двух видов. Одни злятся, но не решаются. Другие уже решились и выбирают время.

Я прошёлся по кабинету, взял книгу, не глядя на название, поставил обратно. Джулио жадный. Умный, но жадный. Умный жадный человек, который чувствует себя оскорблённым, — переменная, которой я не заложил в план. Но жадные люди предсказуемы. Деньги перевесят.

Я снова сел у камина. Достал тетрадь, перелистнул страницы. Ренн. Гарвей. Сетт. Всё на месте. Джулио — маленькая деталь в большом механизме.

Шестерня не принимает решений.

Я закрыл тетрадь.

— Всё под контролем, — сказал я тихо.

Угли погасли. В кабинете стало холоднее. Я оделся и вышел.

В коридоре было темно. Свеча в нише у лестницы догорела, стул у стены стоял чуть левее обычного, ближе к двери. Я посмотрел на него, задержался на секунду и пошёл к лестнице.

Маркус стоял на площадке у окна со стаканом воды, с видом человека, который не спит уже несколько часов и смирился с этим.

— Альто. Тебе не нужна помощь... С испытанием?

— Не стоит.

Маркус посмотрел на меня без задней мысли.

— Работал?

— Да.

— В такое время?

— Лучшее время для работы — когда все спят.

Он кивнул и отвернулся к окну. За стеклом была ночь, редкие огни нижнего города.

— Через четыре дня, — сказал он тихо. — Я всё думаю об этом. Как будет после.

— После будет по-другому.

— Да. Ты думал об этом? Не про Испытание. Про то, что будет после.

— Достаточно.

— Хорошо. — Он помолчал. — Удачи.

Я кивнул и пошёл дальше. За спиной повисла тишина. Я не оглянулся.

В ту же ночь, в другом конце дворца, отец Олиус сидел в кабинете над бумагами, которые давно перестал читать. Свеча догорала. Дорен, старый слуга, служивший при дворе дольше, чем я жил на свете, принёс новую и не ушёл сразу. Олиус не остановил его.

— Через четыре дня Испытание, — сказал отец наконец. Не Дорену, просто вслух.

— Да, ваше величество.

Олиус перевёл взгляд на свечу.

— Ты видел его сегодня?

— Третьего принца? Да, ваше величество. Утром, на большой лестнице.

— И как он?

Дорен замялся, подбирая безопасное слово.

— Спокойным, ваше величество.

— Спокойным… Это хорошо.

— Да, ваше величество.

После короткой паузы Дорен тихо добавил:

— Необычно спокойным.

Олиус поднял взгляд. Старый слуга смотрел на свечу, будто ничего лишнего не сказал.

Отец долго молчал.

— Иди, — сказал он наконец. — Спасибо.

Дорен вышел. Олиус остался один со свечой и бумагами, которые давно перестал читать, и долго смотрел в одну точку, туда, где стена встречалась с потолком.

Глава 4 - Высоко летают птицы

День начался с бумаг.

Так случалось каждую неделю — стопка документов, которые полагалось просмотреть третьему принцу. Прошения от мелких землевладельцев, отчёты по южным угодьям, письма от управляющих, требующие подписи и печати. Мне намеренно сбагривали всю скучную рутину, которую при дворе считали недостойной старших братьев.

Я работал в малом кабинете второго этажа. Не в привычном подвальном, а в почти официальном: герб над дверью, портрет деда на стене, никаких личных вещей. Я механически штамповал бумаги, а мысли крутились совсем о другом.

Через три дня Испытание.

Очередное прошение — Герт из деревни Каргаш, спор о меже с соседом. Поставил печать, почти не читая. Герт подождёт. У Герта из Каргаша найдётся время.

Следующий лист — отчёт по урожаю с южных угодий. Цифры, таблицы, подпись управляющего. Всё в порядке.

Печать.

Я работал методично, без спешки. Привычное выражение лица — холодное, равнодушное — держалось само собой. За дверью проходили слуги, один раз заглянул младший советник. Я ответил как нужно, и он ушёл.

Всё было как обычно.

Только в какой-то момент я поймал себя на том, что несколько минут смотрю в окно, а перо так и лежит над незаконченной подписью. За окном был серый ноябрьский двор.

Три дня.

Я дописал подпись.

Когда со стопкой было покончено, достал из внутреннего кармана сложенный лист. Носил его с собой уже несколько недель и иногда перечитывал, хотя давно знал наизусть.

Список дворянских Домов Вельмонта. Двадцать три позиции, рядом — мелкие карандашные пометки.

Дом Кравенов — старый род с землями на севере. Глава Дома давно конфликтовал с советом из-за налогов. Я знал имена, даты, суммы. Кравен искал союзника при дворе, который помог бы пересмотреть эти налоги.

Дом Вейров — средний, без особых амбиций, но с влиянием на западные торговые пути. Глава осторожный, не любил рисковать. Такие люди становились полезными, если дать им ощущение, что они ничем не рискуют.

Дом Эллов — молодой, богатый, но почти без связей. Три года назад поднялся на торговле с южными городами. Амбициозный, голодный, готовый платить за положение при дворе.

Я смотрел на список и думал не о том, что уже сделал. После Испытания у меня будет титул, и тогда со мной можно будет говорить иначе.

Кравен получит пересмотр налогов в обмен на голоса в совете. Вейры — гарантии по торговым путям взамен на тихую лояльность. Эллы получат связи, отвалив за них часть своего кошелька. Это была не цель получить власть ради власти. Вернее — не только ради власти. Было ещё что-то, чего я не сформулировал бы даже себе. Любопытство. Как всё это работает, как далеко можно зайти, что произойдёт, если поступить так или иначе.

Сложил лист и убрал в карман.

Три дня. А потом — посмотрим.

После обеда я вышел в парк.

Парк при дворце был устроен на трёх уровнях: нижний для прислуги и простых горожан, средний для гостей и мелкого дворянства, верхний для семьи и приближённых. Я шёл по верхней аллее вдоль каменных перил над обрывом. Внизу виднелся весь нижний уровень: торговец у фонтана, двое мальчишек, женщина с корзиной, старик, кормящий голубей. Я смотрел на них сверху и ни о чём особенном не думал. Эти люди не знали моего имени. Не знали, что через три дня всё изменится. Не для них — они так же будут ходить к фонтану и кормить голубей. Но я буду смотреть на них уже иначе. Или нет. Я и сейчас смотрю правильно. Просто потом у этого взгляда будет другое основание. Мальчишки столкнулись. Один упал, но тут же поднялся и продолжил бегать. Я отвернулся и пошёл дальше. Воздух был холодным, сумеречным, пахло листьями и далёким дымом. Я шёл медленно, думая о Кравенах, Вейрах, Эллах и о том, как будет выглядеть совет через год, если всё пойдёт по плану.

Пойдёт.

Я не сомневался.

В дальнем конце аллеи я нашёл скамейку и сел. Какое-то время просто смотрел вперёд, позволяя мыслям идти куда хотят. Делал я это редко. Обычно мысли были инструментом, направленным на задачу. Сейчас задача была выполнена. Джулио отработал, план стоял, оставалось ждать три дня. Ворона села на ветку над головой, посмотрела на меня жёлтым глазом и улетела. Я проводил её взглядом. Подумал о Вильгельме. Просто всплыло. Он сейчас, наверное, в своей провинции, в саду, о котором говорил. Там тихо. Я не знал, как выглядит сад в провинции Аурен. Никогда не был. Никогда не спрашивал. Я встал и спустился на нижний уровень парка. Туда пускали не только благородных: торговцев, ремесленников, тех, кому нужно было пройти от Рыбного рынка к Медным воротам коротким путём. Я редко туда спускался. В тот день просто не хотел возвращаться во дворец слишком быстро. У канала уже собралась толпа. Стражник в цветах Дома Кравенов держал за шиворот немолодого торговца. Его весы лежали в грязи.

— Довешивал, — сказал кто-то рядом. — Второй раз за месяц ловят.

Стражник ударил торговца под колено. Не сильно, скорее показательно. Люди смотрели. Никто не вмешивался. Я узнал стражника не сразу. По походке, когда он развернулся к напарнику. Гвардия Кравенов. Тот самый Дом, чьи весы на южных пошлинах я через Джулио три дня назад заставил «тихо» заколебаться. Совпадение было почти красивым. Не то чтобы я в него верил. Кто-то из Кравенов, узнав о слухах с южными пошлинами, мог решить показать судьям, что Дом держит свою территорию под контролем. Торговец просто оказался под рукой. Мне не было его жаль. Я хотел спокойно закончить прогулку, а он мешал обзору. Я смотрел на стражника. Молодой. Слишком уверенный для того, кто бьёт безоружных на глазах у толпы. Лента на рукаве новая, ещё не выцветшая. Недавнее назначение.

К вечеру я уже знал его имя — Дарен. Племянник кого-то из младших Кравенов, всего месяц в гвардии. На канал его поставили, потому что больше некуда было девать. Узнать это стоило одной короткой записки и меньше часа. Торговцу я ничем не помог и не собирался. Но у меня появилось имя человека внутри Дома Кравенов, который бьёт людей за деньги семьи и отчаянно хочет, чтобы его заметили те, кто выше. Такие люди почти всегда продаются. Не за золото, а за обещание, что их наконец увидят. Я убрал записку в тот же ящик, где хранил список должников Джулио, письма Эдгара и ещё пару вещей, которые пока не пригодились. Ещё не время. Но однажды Дарену придётся выбирать, чью сторону держать. К тому моменту он даже не вспомнит канал у Медных ворот и торговца с перевёрнутыми весами. А я вспомню. Я пошёл обратно к дворцу. Три дня.

Вечером, перед тем как заняться тетрадью, Эдгар принёс письмо на плотной бумаге с печатью Дома Кравенов — две скрещенные секиры на синем поле.

— Пришло час назад, ваше высочество. Посыльный ждал ответа, но я сказал, что вы заняты.

Письмо было от самого главы Дома. Уже это было необычно. Кравены обычно вели дела через младших родственников, оставляя себе возможность не отвечать за неудобные разговоры.

«Ваше высочество, до меня дошли сведения о некоторых движениях вокруг южных пошлин, происхождение которых мне не вполне ясно. Не смею предполагать источник, но осторожность в делах моего Дома всегда была добродетелью, которую я намерен сохранить и впредь. Хочу заверить: голос Дома Кравенов на Испытании Кровью будет отдан по совести, вне зависимости от слухов, которые могли бы посеять сомнение в этом. Мы ценим стабильность превыше любых временных выгод. С уважением, Хальгерд Кравен»

Я прочитал письмо дважды. Внешне — вежливый жест, почти дружелюбный. Подтверждение нейтралитета. На деле Хальгерд сообщил мне три вещи. Слух о южных пошлинах дошёл до него самого. Источник он не знает, но подозревает достаточно, чтобы написать лично. И главное — упоминание Испытания Кровью было не заверением, а предупреждением. Я слежу за тобой, принц. И мой голос не продаётся так легко, как ты рассчитываешь. Дом Кравенов не входил в число тех, чьи голоса я купил. Я и не рассчитывал на них — три голоса из семи мне уже обеспечили Ренн и Гарвей. Этого было достаточно. Но теперь Кравены смотрели внимательнее, а внимательные Дома опасны не сами по себе, а тем, с кем начинают делиться своим вниманием. Эдгару я сказал, что ответа не будет.

— Совсем, ваше высочество?

— Молчание тоже ответ. Иногда вовсе лучший.

Вечером я спустился в подвальный кабинет и сжёг тетрадь. Письмо Кравена бросил в ту же жаровню чуть позже. Синяя печать почернела и скрутилась в огне. Не потому что боялся, что её найдут. Тетрадь была зашифрована так, что посторонний увидел бы только бессмысленные столбцы цифр. Она больше не была нужна. Всё, что в ней было, я знал наизусть. Я смотрел, как горят страницы, лист за листом. Огонь был небольшим, без лишнего дыма. Хорошо горело. Когда осталась только зола, я закрыл каминную заслонку и сел в кресло. В кабинете было тихо. Факел у двери потрескивал. За окном давно стемнело. Я думал о том, что через три дня этот кабинет станет другим. Не сам кабинет. Те же низкие потолки, толстые стены, узкое окно. Но человек, который займёт это кресло, станет совершенно другим. Он получит титул.

Глава 5 - Фаргос огней

Фаргос Огней начинался с рассвета. Столица гудела ещё до открытия городских ворот. Улицы заволокло дымом от дегтярных фонарей и жаровен, а продавцы на улицах зазывали людей к лавкам.

Я шёл через главные ворота. Сзади плелись двое гвардейцев — пустая формальность, дань традиции, по которой принцы должны марать сапоги о городскую пыль ради народной любви. Теодор разыгрывал этот спектакль каждый год, Маркус послушно шёл следом. Теперь пришла и моя очередь.

Солнце пекло макушку, в горле першило от гари, а восторг толпы уже начинал давить на виски.

У столба сидел старик в рваном плаще. Он перекатывал на коленях пустую деревянную чашку. Я собирался пройти мимо, но нищий поднял голову.

В его глазах не было ни мольбы, ни привычного подобострастия. Он смотрел прямо и узнающе.

— Ваше высочество, — неожиданно чисто произнёс старик. — Хороший день для праздника.

— Да, хороший, — процедил я, не замедляя шага.

— И для Испытания тоже день добрый, говорят. Только вот…

Он крутанул чашку. В донышке что-то блеснуло. Не медь. Тяжёлый золотой перстень с грубой хангардской насечкой.

— Говорят, на севере огонь горит жарче. Особенно когда его разводит чужак с седыми висками.

Я остановился. Что? Я резко обернулся, готовый схватить старика за шиворот, плевать на гвардейцев и толпу. Но нищий уже опустил голову и привычно затянул:

— Подайте хромому, господа добрые…

Я смотрел на него секунду, потом усмехнулся.

— Пророк в рваном плаще. Надо же.

Я пошёл дальше.

— Найди себе другого слушателя, старик. У меня сегодня праздник.

Он ничего не ответил.

Фаргос Огней проводился раз в четыре года. Два дня и две ночи — официально в честь окончания осеннего сезона, а неофициально просто потому, что людям нравилось смотреть на магов и воинов из других земель, есть жареное мясо и пить горячее вино.

Я бывал здесь трижды. Каждый раз всё было примерно одинаковым. Разные лица, одинаковый шум. В этом году гостей было больше обычного. Отец, Олиус, разослал приглашения широко. Я знал, что вечером на банкете он собирался сделать объявление. Любая переменная, подробностей которой ты не знаешь, раздражает.

Но до вечера было далеко.

Главная площадь была перегорожена помостами. На северном шёл показательный бой: двое воинов в лёгких доспехах работали деревянными мечами под одобрительные крики. На южном маг в сером плаще заставлял огонь принимать форму птиц.

Центральный помост пока пустовал. Я шёл через толпу, мое привычное выражение лица — улыбка, кивок, короткое слово тому, кто подходил поздравить с праздником, на публике было неизменно. Я давно научился этому.Третий принц. Незначительный третий принц.

За северным помостом я заметил группу гостей: высокие, светловолосые, в грубой шерстяной одежде без украшений. Хангарцы. Они держались отдельно от вельмонтских придворных и смотрели на происходящее с привычным снисходительным вниманием. Среди них выделялся один. Не ростом и не одеждой. Просто вокруг него оставалось чуть больше свободного пространства, чем должно быть в такой толпе. Люди расступались перед ним почти не замечая этого. Он стоял в стороне, скрестив руки, и наблюдал за боем с выражением человека, которому куда интереснее было бы делать самому. Меч на его поясе выглядел просто: тёмная рукоять, обычные ножны без гравировки. Но сталь на секунду поймала свет факела и отлила неправильным, тёмно-серым блеском. Рядом со мной один из вельмонтских Достойных тихо сказал соседу:

— Северная триада.

Второй уважительно присвистнул. Больше к этому человеку никто не подходил.

Неподалёку стояли южные гости — двое мужчин в лёгких тканях, несмотря на ноябрьский холод. Они переговаривались и время от времени посматривали на хангарцев с тем же выражением. Взаимное снисхождение. Всё как обычно. Центральный помост открылся ближе к полудню. Распорядитель объявил троих магов — двух вельмонтских Достойных и южного контрактника.

Достойные вышли первыми. Мужчина и женщина в синих одеждах ордена с серебром работали парой, создавая из воды и света сложные картины. Красиво, точно, без лишних движений. Толпа хлопала, но находящеися там Хангарцы почти не реагировали. Чуть после вышел контрактник. Молодой мужчина, лет двадцати пяти. Тёмная одежда без знаков ордена, худой, с тёмными кругами под глазами. Он просто поднял руку и из ладони вырвалась короткая белая молния и ударила в центр помоста, оставив выжженный круг. Ещё одна, и еще. Что в этом такого? Толпа замолчала, а потом загремела громче, чем после выступления Достойных. Хангарцы зашевелились, а кто то из южных гостей переглянулись. Я смотрел на выжженный круг. Контрактник продал что-то за эту силу. Годы жизни, сны, воспоминания — что-то личное и невозвратное, не столь важно. Так работают контракты и я знал это, но всё равно смотрел на белые лучи и думал о том, как легко они выглядели. Будто молния была продолжением руки.

Потом на помост вышел молодой Достойный из свиты северных гостей. Рыжий, веснушчатый, лет семнадцати — почти ровесник. Он просто попросил разрешения выступить. Получив его, встал в центре выжженного круга и закрыл глаза. Десять секунд ничего не происходило, немного после кто-то в первых рядах ахнул, а трава между плитами начала расти. Из щелей полезли стебли, появились листья, а следом — белые цветы, хотя был Лестопыл. Через несколько минут центр помоста стал зелёным. По площади разошёлся запах цветов. Люди начали оборачиваться, пытаясь понять, откуда он. Рыжий открыл глаза, посмотрел на результат, пожал плечами и сошёл с помоста. Я смотрел на белые цветы. Что-то поднялось внутри — тихо, без предупреждения, как прилипшая колючка к рукаву. Я попытался убрать это, как убирал всё остальное, но не смог. Это было не то чувство, которому я привык давать имя. Не гнев, не анализ и не информация, которую можно разложить по полочкам. Просто тупой удар в грудь, от которого выбило воздух. Этому парню было семнадцать, ОН закрыл глаза — и земля просто послушалась! Я всю жизнь ходил вокруг того, чего у меня никогда не будет. Изучал книги о даре так, как изучают язык мёртвой страны: тщательно, зная, что никогда не заговоришь на нём. Может, я не достоин? Нет, исключено. Я незаметно сжал пальцы и попытался почувствовать хоть что-нибудь. Ничего. Пальцы были просто пальцами. Ноготь впился в ладонь — это единственное, что я почувствовал. И только тогда пришла зависть. Почти облегчение. Понятное чувство, в которое можно было убрать всё остальное. Парень отошёл к северным гостям и засмеялся.

Я отвернулся и пошёл к банкетному залу. Зал был накрыт на восемьдесят человек. Длинные столы, свечи, цветы, привезённые с юга. В углу негромко играли музыканты. Гости рассаживались по местам, которые определил дворцовый церемониймейстер. Кто рядом, кто напротив, кто в конце стола — всё имело значение. Моё место оказалось по правую руку от отца, через два кресла. Между нами сидел старый лорд Гарвей. Он уже был раскрасневшимся и довольным. Что-то мне сказал, я не сразу понял что, но кивнул и ответил как требовалось. По левую руку оказался один из южных гостей — торговый посланник из Эргоса. Разговор быстро перешёл к торговым путям, ценам на специи и возможностях Вельмонта расширить влияние на южных рынках. Я слушал и почти не говорил. Больше спрашивал. За полчаса я узнал о посланнике достаточно, чтобы понять, чего он хочет и чего боится. Просто привычка. Хангарцы сидели в дальнем конце стола. Один из них, пожилой, с сединой в бороде, разговаривал с вельмонтским советником. Разговор явно был неприятным для последнего — это выдавалось по тому, как он сжимал бокал. Южане время от времени поглядывали на хангарцев, все улыбались.

Между блюдами к нашему концу стола подошла высокая женщина в тёмно-синем платье ордена. На груди — серебряная брошь в форме сомкнутого кулака. Достойная.

— Ваше высочество. Мириэль Форт, орден Достойных северного крыла.

Она слегка поклонилась.

— Мальчик, который вырастил сад из щели в камне, — сказала она, глядя на помост. — Хотела увидеть своими глазами.

— Впечатлились?

— Нет. Талант без направления — просто красивый фокус.

— А что, по-вашему, направление?

— Вера. Не в добро, ваше высочество. В идею. У мальчика её пока нет — только дар. Поэтому его сила застынет там, где сейчас. Люди путают достоинство с добротой. Это разные вещи. Добрый боится сломать что-то по пути. Достойный знает, для чего ломает.

Я помолчал.

— Опасная философия.

— Все философии, которые чего-то стоят, опасны, ваше высочество.

Она поклонилась и ушла. Я смотрел ей вслед дольше, чем стоило. Гарвей спросил что-то про соус. Я ответил так, как должен был, но мысли остались рядом с Мириэль. Она говорила о сломанных механизмах так, как я думал о Домах Вельмонта. Только вслух. Может быть, разница между нами была не в мыслях, а в том, что я никогда не смог бы сказать это вслух и продолжать уважать себя. Я ел, пил умеренно и работал. Банкеты для меня всегда были работой: нужный человек здесь, нужное слово там, нужная пауза в нужном месте. К середине вечера Гарвей был доволен. Посланник из Эргоса считал, что нашёл при вельмонтском дворе понимающего человека. Ещё двое придворных стали смотреть на меня иначе. Мой образ работал на ура.

Между третьей и четвёртой переменой я вышел из-за стола, сказав Гарвею, что хочу размять ноги. Коридор был почти пуст. В проходе к кухне один из слуг — мальчишка лет четырнадцати — не успел посторониться. Поднос качнулся, звякнул о стену, соус капнул мне на рукав. Мальчишка побелел.

— Простите, ваше высочество, я…

Он засуетился, руки дрожали сильнее, чем требовала ситуация. За дверью восемьдесят человек продолжали пить за открытость Вельмонта и уважение к гостям. Я только что произносил речь об этом. Здесь, в коридоре, слов не было.

— Смотри, куда несёшь поднос, — сказал я тихо. — В следующий раз это будет не рукав.

Мальчишка замер.

— Простите, ваше высочество…

— Иди.

Он ушёл, не оглядываясь. Я вытер пятно сам. Уважение к гостям, к традициям, к тому, что мы можем узнать друг у друга. Хорошие слова. Я умел произносить их так, что зал верил каждому. Потому что в тот момент почти верил и сам. Разница между залом и коридором была не в словах. Я вернулся за стол. Гарвей спросил, всё ли в порядке. Я ответил, что споткнулся о ковёр. Он посмеялся и разлил ещё вина.

Олиус встал, когда музыканты закончили очередную вещь. Разговоры стихли. Он коротко поблагодарил гостей за приезд, сказал несколько слов о Фаргосе Огней, а потом посмотрел на меня.

— Мой сын хотел бы сказать несколько слов.

Мы заранее договорились об этом. Я встал. Восемьдесят человек смотрели на меня. Отец смотрел с осторожной надеждой.

— Фаргос Огней, — начал я, — это не просто праздник. Это напоминание о том, что Вельмонт никогда не был закрытым королевством. Мы принимаем гостей не из вежливости, а из уважения к силе, которую они представляют, к их традициям и к тому, чему можем научиться друг у друга.

Я сделал паузу.

— Мой отец построил это королевство на принципе открытости. Я счастлив видеть сегодня за этим столом людей, которые понимают цену такому принципу.

Я поднял бокал.

— За Фаргос Огней. За Вельмонт и за моего отца!

Все выпили. Гарвей хлопнул меня по плечу. Посланник кивнул. Отец смотрел на меня с выражением, которое я видел редко. Что-то между гордостью и облегчением. Я сел. Олиус снова встал. На этот раз пауза была другой.

— Я рад, что все вы здесь сегодня, — сказал он. — Потому что у меня есть объявление, которое касается не только Вельмонта. Через два дня состоится Испытание Кровью моих сыновей. И в тот же день, после Испытания, я объявлю о союзе между Вельмонтом и Домом Аррен из Хангара.

Он сделал паузу.

— Союз будет скреплён браком.

Зал замолчал на несколько секунд. Потом посыпались поздравления, вопросы и быстрые взгляды в сторону хангарских гостей. Пожилой хангарец с сединой в бороде поднялся и поклонился Олиусу. Значит, знал заранее. Значит, всё было согласовано. Я сидел с правильным выражением лица — внимательным, чуть улыбающимся, одобрительным. Внутри что-то сжалось. Не из-за союза, отнюдь. Он был логичным шагом, отец давно к нему шёл, и не из-за брака. Это тоже было предсказуемо. Меня бесило другое: не знал деталей. Не знал, кто именно из семьи вступит в брак, какие обязательства это создаст и как изменит расклад Домов. Я не знал, и не мог. А это было то, чего я не переносил. Переменная, о которой я не знал подробностей. Гарвей поздравил меня. Я ответил правильно.

Посланник из Эргоса выглядел задумчивым. Южным городам союз Вельмонта с Хангаром был невыгоден — это читалось без слов. Я поднял бокал вместе со всеми.

— Простите, — негромко сказал я Гарвею между тостами. — Мне что-то нехорошо. Видимо, с утра на холоде.

Он понимающе кивнул. Я встал, сказал несколько слов церемониймейстеру и кивнул отцу издалека. Тот ответил, немного встревоженный.

В подвальном кабинете пахло гарью от камина и застоявшимся холодом. Едва дверь закрылась, я сорвал с себя парадный плащ. Пальцы дрожали, пуговицы не поддавались. Я просто рванул ткань, выдирая шёлковые петли, и бросил плащ под ноги. Добродушное лицо, что я держал весь день, разлетелось вдребезги. Меня трясло. Кровь стучала в ушах, левое ухо заложило глухим звоном.

— Хангар… — выплюнул я в пустую комнату.

Гранёный стакан полетел в стену.

— Старик знал. Всё это время он знал!

Я схватил тяжёлый чернильный прибор и швырнул его в камин. Чугунная чаша ударилась о заслонку, оставив на камне чёрные потёки. Я схватился за волосы. Пнул кресло. С полок полетели книги и хроники, над которыми я чах месяцами. Я сбрасывал их десятками, топтал дорогие переплёты.

— Я умнее их всех! — сорвался я на хриплый крик. — Я умнее Теодора с его тупым железом! Умнее Маркуса, который плачет над каждой проданной клячей! Я выстроил схему, которую никто в этом Богом забытом королевстве не смог бы даже вообразить! Я купил судей, я подчинил себе страх этих тварей…

Я захлебнулся воздухом.

— И ради чего?!

Я рухнул грудью на край стола.

— Какой-то сопляк… Семнадцатилетний мусор выходит на арену, сыплет вонючую траву на угли, и весь двор рукоплещет ему? Отец улыбается ему?! За траву?! За дешёвый фокус?!

Перед глазами стояло лицо Олиуса. Спокойное. Равнодушное.

Отец не просто переиграл меня — он меня даже не заметил.

Пока я строил свою «гениальную» паутину, Олиус двигал целые Дома и королевства, уже договорившись с северянами о браке. Я для него был лишь рутинной графой в расходах. Третьим принцем. Незначительным. Альто. Из разбитой губы по подбородку стекла кровь. Я слизнул её — горчила железом.

— Дыши. Дыши, как учил старик Вильгельм. Медленно. Вдох — секунда падения, выдох — удар.

Паника отступила так же резко, как накатила, оставив после себя липкий пот. Я поднялся. Руки больше не дрожали. Они были ледяными. Я посмотрел на разгромленный кабинет. Хлам. Я не стал ничего поднимать. Пнул ближайший том хроник, вернул кресло на ножки и сел. Лицо снова стало застывшим.

— Союз с Хангаром. Переговоры шли давно. Это меняет расклад сил среди великих Домов, но не уничтожает мою сеть. Распорядитель по-прежнему у меня в кулаке. Ренн не соскочит.

Я оглядел кабинет.

— Игра не проиграна. Просто доска оказалась в два раза больше.

Я усмехнулся.

— Что ж… Тем интереснее.

Глава 6 - Тот самый день

Испытание Кровью проводили на большом дворе перед замком — там, где обычно принимали парады. С раннего утра рабочие сколачивали трибуны, тащили скамьи, натягивали флаги Домов. Я слышал стук молотков ещё сквозь сон, и звук этот почему-то не давал уснуть заново, хотя обычно я спал крепко в любую погоду.

Я встал раньше слуг. Умылся холодной водой сам, без Эдгара — не хотел никого видеть до срока. Руки не дрожали. Проверил это специально, вытянув перед собой ладонь: ровно, спокойно, как надо. Три недели работы сошлись в одну точку. Всё было готово настолько, насколько вообще может быть готово что-то, зависящее от людей, а не от расчётов. Люди — всегда слабое звено, но я устранил столько слабых звеньев, сколько мог.

Позавтракал один, в своей комнате. Не хотел сидеть напротив Теодора, слушать, как он звенит вилкой и рассуждает о том, что предстоящий бой — это честь. Ел мало. Аппетита почти не было, но заставил себя доесть: тело перед серьёзным днём требует топлива, а не эмоций.

К обеду напряжение стало почти физическим. Не страх — я не боялся исхода, исход был решён заранее. Что-то другое, тупое и низкое, сидело где-то под рёбрами, там, где обычно ничего не чувствовал. Ужинал рано, ещё засветло. Эдгар подавал молча, только руки сегодня двигались чуть быстрее, будто ему тоже хотелось, чтобы день закончился. Я съел суп, хлеб, немного мяса. Пил разбавленное вино — на трезвую голову спокойнее, но совсем без него было бы хуже.

— Завтра всё решится, — сказал я скорее себе, чем Эдгару.

Он поставил передо мной тарелку и ничего не ответил. Обычно молчал, когда не знал, что сказать безопасного.

Спать лёг рано. Лежал в темноте и прокручивал завтрашний день — не сомнения, а порядок действий, будто ещё раз проверял механизм перед запуском. Судьи на местах. Распорядитель молчит. Всё стоит, как должно. Уснул быстрее, чем ожидал.

Утро было холодным, с той особой лестопыльской прозрачностью, когда каждый звук слышен слишком отчётливо. Двор заполнился с рассветом — придворные, гости, простой люд за оградой. Трибуны трещали под весом тел. Флаги Домов хлопали на ветру.

Я стоял у входа на площадку вместе с Теодором и Маркусом. Теодор разминал плечи, будто перед схваткой, хотя схватка была ещё не его. Маркус смотрел прямо перед собой, бледный, губы сжаты в тонкую линию.

Распорядитель вышел на середину двора в церемониальной мантии, поднял руку, и гул толпы стих не сразу, а слоями — сперва задние ряды, потом ближе, потом совсем тихо.

— Дом Вельмонт представляет третьего сына, — голос распорядителя раскатился по двору с усиленной торжественностью. — Альто из рода Олиуса. Шестнадцать лет. Испытание Кровью.

Я вышел вперёд. Сотни взглядов легли на меня разом, и это ощущалось почти физически, как давление воды.

— Перечислите заслуги претендента, — сказал распорядитель, повернувшись к отцу.

Отец Олиус сидел на возвышении в центре, в парадном плаще. На секунду задержал на мне взгляд, прежде чем заговорить:

— Мой сын Альто отличился умом и усердием в делах королевства. Он взял на себя работу с хозяйственными отчётами южных угодий и Домовым учётом, которую прежде никто из принцев не считал нужной. Помог решить земельный спор в Каргаше. Проявил интерес к дипломатии и торговым делам.

Список звучал коротко. Слишком коротко рядом с тем, что говорили о Теодоре — победитель турниров, лучший меч гвардии — и о Маркусе — организатор южных поставок, спаситель урожая в неурожайный год. У меня были бумаги. Печати. Подписи.

Кто-то в задних рядах кашлянул слишком громко для случайности.

— Есть желание сказать что-то от себя? — спросил распорядитель.

— Да. — Я вышел на шаг вперёд, руки за спиной, подбородок ровно. — Я усердно работал над стабилизацией южных угодий последние два года. Считаю, что вклад в благополучие королевства важнее показательных выступлений. — Пауза вышла чуть длиннее, чем я планировал. — Что до демонстраций — я предпочитаю показать себя в поединке, а не в цирковых фокусах перед трибунами.

По рядам прошёл смешок. Не злой, скорее удивлённый — так смеются, когда кто-то нарушает привычный ход вещей.

Распорядитель нахмурился, сверился со свитком.

— Порядок Испытания предполагает демонстрацию способностей до дуэльной части. Прошу претендента приступить.

— Я откажусь от демонстрации, — сказал я твёрдо. — Покажу себя в бою.

По трибунам прошёл гул — не одобрительный, скорее растерянный. Отец подался вперёд в кресле, брови сдвинулись.

— Претендент имеет право отказаться от демонстрации магии, если таковой не владеет, — произнёс распорядитель после неловкой паузы. — В таком случае вес решения переносится на дуэльную часть.

— Согласен.

Гарвей за судейским столом кивнул, будто это было ожидаемо. Ренн смотрел в бумаги, не поднимая головы. Третий судья переводил взгляд с меня на отца и обратно.

— В таком случае переходим к дуэльной части. Судьи назначат противника.

Гарвей и Ренн склонились друг к другу. Всё было решено заранее. Я знал, кого назначат, знал, что бой продлится ровно столько, сколько нужно для приличия, и закончится в мою пользу без объяснимых причин.

— Противником назначается…

Голос распорядителя оборвался. Он смотрел куда-то за моё плечо, и лицо у него менялось медленно, будто он забыл, что должен договорить.

Я обернулся.

Теодор стоял в проходе между трибунами. Не там, где полагалось стоять зрителю. Рядом с ним — двое гвардейцев в цветах королевской стражи. И третий человек чуть позади.

Джулио.

Он не смотрел на меня. Стоял, опустив голову, руки сцеплены перед собой, как человек, которого привели против воли и который знает, что дороги назад больше нет.

Что-то в груди рухнуло вниз — резко, будто пол под ногами исчез на долю секунды. Звон в ушах, тот самый, знакомый ещё по сну, только сейчас он был настоящим.

— Отец, — сказал Теодор, и голос его прозвучал странно ровно. — Прежде чем продолжится бой, я прошу дать мне слово.

Олиус привстал в кресле.

— Что это значит?

— Это значит, — Теодор шагнул вперёд, — что Испытание в его нынешнем виде — фарс. Мой брат готовил переворот. Купил судей. Шантажировал слуг. Строил свою сеть по всему двору три года, чтобы получить трон в обход закона крови.

Двор молчал секунду — ту самую длинную, тягучую секунду, когда звук ещё не успел долететь до задних рядов, а передние уже застыли. Потом голоса поднялись все разом, и стало так шумно, что слов было не разобрать — только гул, растущий волнами.

Я стоял и не мог найти, за что зацепиться взглядом. Всё вокруг качнулось.

— Это ложь, — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать, и голос сорвался на середине слова, тонкий, чужой. — Это грязная клевета! Теодор всегда завидовал…

— Замолчи, — сказал отец. Не крикнул. Просто сказал тихо, и от этого стало страшнее, чем от крика.

Он смотрел на меня так, как не смотрел никогда. Не с осторожной надеждой, не с усталой заботой. Пусто.

— Джулио, — сказал распорядитель. — Подтвердите сказанное.

Джулио поднял голову. В глазах было то самое холодное, сосредоточенное выражение, которое я видел ещё в подвальном кабинете и не придал значения.

— Подтверждаю, ваше величество. — Голос дрожал, но слова шли ровно, заученно. — Его высочество платил мне за подкуп судей. За слежку. За распространение ложных слухов среди Домов, чтобы посеять раздор. У меня есть расписки. Письма.

— Ты лжёшь, — прошипел я. Пальцы сжались в кулаки сами собой. — Ты сам предлагал мне свои услуги, ты…

— Он говорит правду, — сказал новый голос.

Я узнал его не сразу. Та самая служанка из коридора стояла у трибуны, кутаясь в шаль. Двое гвардейцев вывели её вперёд. По трибунам снова прошёл гул, ниже и злее.

— Это неправда, — сказал я и услышал сам, как жалко это прозвучало — не твёрдо, не властно, а тонко, будто оправдывался школьник.

Отец не отвечал. Сидел неподвижно, глядя куда-то вниз — не мне в лицо, а на мои сапоги, на грязь под ними.

— Знаете, у меня есть ещё! — сказал Теодор, и в руках у него появилась папка. — Финансовые махинации через подставных чиновников — Теодор махал папкой, перечисляя. — Взятки под видом благотворительности. Как минимум трое мелких землевладельцев, чьи прошения он отклонял намеренно, зная, что это разорит их семьи.

Гарвей за судейским столом побледнел и начал листать бумаги.

— Стражник Дарен, служивший в Доме Кравенов. Ваше высочество завербовали его через шантаж после того, как он избил торговца по вашему негласному указанию. Торговец полгода как без работы — его лишили лицензии по ложному обвинению, которое организовал ваш человек.

Внутри меня что-то поднималось — горячее, тошнотное, подступало к горлу. Я не узнавал собственных рук: они тряслись.

— Хотите ещё? — Теодор не повышал голоса, и от этого было хуже, чем если бы он кричал. — Слуга по имени Эдгар — И тут я попытался найти Эдгара взглядом. — Ты вынудил его молчать, угрожая раскрыть тайну, а теперь ищешь его поддержки!?

С трибун закричали. Это были не отдельные голоса, а разом, толпой. В этом крике уже не было слов, только ярость. Кто-то бросил камень — небольшой, но он ударил меня в плечо, и боль оказалась резкой, неожиданной.

— Уебок! — крикнул кто-то из толпы, и слово подхватили ещё десятки голосов.

Ещё камень. Ещё один — мимо, но близко.

Стража сдвинулась плотнее, оттесняя толпу, но крики не стихали. Я стоял посреди гула, и внутри было пусто и одновременно слишком полно — паника, стыд, злость, всё сразу, без разбора и порядка, которым я всегда гордился.

— Отец, — сказал я, и голос снова сорвался. — Отец, послушай меня, это не то, чем кажется, я всё объясню, я…

— Замолчи, — повторил Олиус всё так же тихо.

Теодор поднял руку, и толпа стихла быстрее, чем должна была.

— И последнее, — сказал он.

— Довольно! — Отец поднялся со своего места.

Кто-то из толпы застонал — низко и зло. Ещё камень ударил в землю рядом со мной, подняв облачко пыли. Я развернулся к отцу и зачем-то поднял руки, будто это могло что-то доказать.

— Я делал это для нас, ради рода. Я хотел, чтобы Вельмонт стал сильнее!

— Замолчи!

Голос отца впервые за весь день сорвался на крик. Он поднялся с кресла тяжело, будто вес собственного тела вдруг стал невыносимым. Двор замер. Олиус стоял, глядя вниз — не на меня в лицо, а на мои сапоги в дорожной пыли, будто это было единственное, на что он ещё мог смотреть без боли.

— Я воспитал… чудовище. — сказал он.

Глава 7 - С миром

Двор ещё гудел, когда меня повели прочь. Нет, не в замок, а в сторону, к малым воротам, где обычно проходили слуги. Отец шёл впереди, не оглядываясь. Плечи у него были опущены.

В малом зале, куда нас привели, было холодно — камин не топили с утра. Олиус сел не в кресло, а на простую скамью у стены, будто трон был ему сейчас не по силам. Долго молчал, глядя в пол.

— Знаешь, что должно было случиться, — сказал он наконец. — Суд. Показания и приговор. По закону крови за такое казнят. Не важно, чей ты сын.

Я молчал. В горле стояло что-то плотное, мешающее дышать нормально.

— Но я не буду тебя судить, — продолжил отец. — Ты наверняка хотел, чтобы тебя видели равным, Маркусу, Теодору, равным Мне. — Он посмотрел на меня впервые за долгое время. Взглядом, отрицающим его прошлые слова.

— Титул третьего принца отменяется, — сказал распорядитель, стоявший рядом с папкой в руках. — Имя вычёркивается из родовой книги. Земли, доходы, и право на защиту Дома — всё аннулировано.

— Изгнание, — сказал отец. — За пределы королевства. Немедленно.

Что-то во мне сорвалось. Резко, как трос, который держали слишком долго под нагрузкой.

— Ты не можешь, — голос прозвучал выше, чем хотелось, тоньше. — Я твой сын! Хочешь вышвырнуть меня, как собаку, за то, что я пытался сделать королевство сильнее?!

— Замолчи ты уже, — сказал Теодор от двери.

— Заткнись, — выплюнул я в его сторону, и руки затряслись. — Ты просто завидовал! Всегда завидовал, что я умнее, что я вижу дальше вас всех!

Отец не отвечал. Смотрел на меня с тем же пустым выражением.

— Ты думаешь, что святой? — Я развернулся к нему, и слова полились сами, впервые за много лет. — А кто взял взятку от южных купцов пять лет назад, когда торговый совет требовал пересмотра пошлин? Кто закрыл на это глаза, потому что купцы были нужны для войны с Хангаром? Я знаю. Я всё знаю про вас, вы все, все ваши грязные…

Голос сорвался на середине слова, перешёл в какой-то сип. В зале повисла тишина, плотная и гудящая в ушах. Никто не ответил. Никто даже не посмотрел на меня так, будто это было хоть сколько-то важно.

— И что с того, — тихо сказал Ренн от стены. — Сейчас здесь судят не короля.

Тишина стала ещё гуще. Я стоял, и понимал по этой тишине, по тому, как никто не пошевелился что попытка провалилась так же безнадёжно, как всё остальное сегодня.

— Уведите его, — сказал отец. — В кладовую у восточной стены. До темноты.

— Отец, за Испытанием следили простые люди, — вставил распорядитель тихо, почти извиняясь. — Толпа за оградой. Если он останется на виду до вечера — не удержим. Олиус кивнул, не глядя больше в мою сторону.

***

Меня вывели двое гвардейцев, держа за локти крепче, чем требовалось. Кладовая оказалась тесной, пыльной, с одним маленьким окном под потолком, забранным решёткой. Дверь заперли снаружи. Я сел на ящик у стены. Руки не находили покоя — то сжимались в кулаки, то разжимались, пальцы дрожали мелко, безостановочно.

— Это не моя вина, — сказал я в пустоту, вслух, зачем-то. — Джулио продал меня. Теодор всегда хотел меня убрать. Служанка эта, дура, придумала половину. Отец — тряпка, слушает первого, кто ему что-то скажет громко.

Слова звучали пусто, даже для меня самого. Но остановиться не получалось.

— Я строил это годами. Годами! А они разрушили всё за час, потому что кучка неудачников решила, что им есть что сказать.

Я ударил кулаком по стене — раз, другой, пока костяшки не заныли по-настоящему. Боль немного отрезвила, но злость никуда не делась, только осела глубже, свернулась внутри чем-то тяжёлым и холодным. За окном темнело медленно, мучительно медленно. Я слышал голоса снаружи — не слова, просто гул, изредка выкрики, доносившиеся с площади, где, видимо, всё ещё держалась толпа. Кто-то принёс воды, поставил на пол, не сказав ни слова, ушёл. Я не притронулся. Стемнело окончательно, когда дверь открыли снова. Двое гвардейцев, знакомых, из королевской стражи — те, что стояли рядом с Теодором утром.

— Пошли, — сказал один коротко.

Меня вывели через боковой ход, минуя главные ворота, по узким проходам между хозяйственными постройками — так, чтобы никто не увидел. На плечи набросили простой плащ без гербов, на голову — мешок, грубый, пахнущий пылью и зерном. Шли долго. Ноги спотыкались о камни, которых я не видел, руки хватались за воздух в поисках опоры. Кто-то держал за локоть, не грубо, но и не бережно — просто вёл, как ведут вещь. У ворот остановились. Мешок сняли. Эдгар стоял там — с сумкой в руках, простой холщовой, набитой чем-то тяжёлым.

— Еда на несколько дней, — сказал он, протягивая сумку. — И это. — Он вложил в другую руку небольшой кошель, звякнувший монетами. — От вашего отца. Последнее, что он для вас сделал.

Я взял сумку и кошель — руки всё ещё дрожали, теперь от холода, наверное, а не только от злости.

— Эдгар, — сказал я, и голос вышел жалким, я это слышал сам. — Ты можешь поговорить с отцом, так ведь? Замолвить слово... Ты семь лет мне служил, ты знаешь, я не такой, каким меня…

— Я знаю, какой вы, — перебил Эдгар. Голос у него был ровным, но что-то в нём звенело — то самое, что копилось семь лет молча. — И знаю я лучше многих. Вы держали меня на крючке из-за жены, которую я похоронил десять лет назад. Вы говорили мне, что я хороший слуга, а потом в тот же вечер напоминали, что я у вас в кулаке. Каждый день. На протяжении семи лет.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов.

— Вы спрашивали, ел ли я сегодня, — продолжил он тише. — Думаете, это было заботой? Это было проверкой, не сломался ли я ещё, годен ли ещё для использования, так? Я ненавидел вас каждый день эти семь лет. И сегодня — первый день, когда мне не нужно этого скрывать.

Он развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа. Я остался стоять у ворот, с сумкой в одной руке и кошелем в другой, и что-то внутри опустилось так низко, что стало физически трудно держать спину прямо.

— Полезай, — сказал стражник у повозки, простой телеги с открытым верхом.

Я забрался. Повозка тронулась, колёса застучали по мостовой, потом по грунтовой дороге за городской стеной. Я не оборачивался. Не хотел видеть, как тают огни столицы за спиной.

***

Позже тем же вечером глашатай на главной площади Вельмонта объявил народу, что третий принц, Альто, изобличённый в измене и злоупотреблении властью, лишён имени, титула и права ступать на землю Вельмонта навечно. Толпа встретила новость криками одобрения. Кто-то из женщин у фонтана заплакала — не от горя, а от облегчения, вспомнив мужа, разорённого год назад из-за прошения, которое кто-то из дворца отклонил без причины.

***

Повозка тряслась по дороге несколько часов. Возница молчал всю дорогу, не оборачиваясь. Я сидел, вцепившись пальцами в борт телеги, и мысли крутились по кругу, не находя выхода — Джулио, Теодор, служанка, отец, снова Джулио.

Один эпизод всплыл сам, некстати, без причины. Чиновник, младший, из канцелярии — я использовал его полгода назад для передачи фальшивых сведений о поставках зерна, а потом, когда он стал не нужен, слил его имя Ренну как источник утечки. Через неделю его нашли в петле в собственном доме. Долги, позор, жена с детьми, оставшаяся без средств. Я тогда узнал об этом между делом, от Джулио, и не почувствовал ничего — разве что лёгкое раздражение, что придётся искать нового человека на его место.

На похороны я пришёл через два дня — соболезнования вдове, тёплые слова, немного денег на первое время. Не из жалости. Просто хорошо, когда семья погибшего благодарна тебе лично, а не задаёт вопросов. Сейчас, в темноте повозки, это воспоминание почему-то стало липким, неприятным, застряло где-то под рёбрами и не отпускало.

И Маркус. Полгода назад я узнал случайно, через переписку которую мне принёс один из осведомителей, что брат был влюблён, тайно, в дочь одного из младших лордов и получил отказ, унизительный, с насмешкой над его простотой. Маркус никому не рассказывал. Я держал это письмо в ящике стола месяцами, не собираясь использовать, просто зная, что оно есть. Ощущение контроля над единственным братом, который относился ко мне без расчёта. Приятное ощущение. На суде Теодор зачитал и это тоже. Голосом, в котором звучало настоящее отвращение — не за политику, не за деньги, а именно за это. За то, что я тронул единственное уязвимое место человека, который ко мне тянулся.

Повозка остановилась резко, дёрнув меня вперёд.

— Приехали, — сказал возница. — Граница Хангара. Дальше сам.

Меня стащили с телеги — не грубо, но и без церемоний, и бросили на землю, холодную, каменистую. Сумка с едой упала рядом, кошель звякнул о камни.

— Удивляюсь, насколько добрый у нас король, — сказал один из стражников, глядя сверху вниз, без злобы, скорее с усталым любопытством. — Другой бы просто голову снёс, и дело с концом.

Повозка развернулась и уехала, стук колёс стихал в темноте.

Я остался лежать на холодной земле, один, на границе чужой страны, без имени, без титула, без всего, что было моей жизнью ещё вчера утром.

Что-то поднялось внутри — не то же самое, что на суде, гуще, тяжелее. Горло сжалось само собой, дыхание сбилось на короткие, рваные вдохи. Я не плакал — не помнил, как это делать, — но тело давилось чем-то похожим, злым, некрасивым, без слёз, просто судорожными всхлипами, которые вырывались сами по себе, пока я лежал в грязи на границе Хангара и ненавидел весь мир, кроме одного человека, о котором даже сейчас не думал.

Глава 8 - По ту сторону

Я проснулся от холода — сырость забралась под рубашку, до самых костей. Тело затекло, каждая мышца ныла, будто вчера я не упал на землю, а дрался с кем-то всю ночь. Сев, я потёр лицо руками; ладони пахли землёй. Голова гудела тупо и ровно, голод давил под рёбрами, но злость была сильнее: она хотя бы грела, в отличие от всего остального. Я встал, отряхнул плащ, что по правде говоря, было бесполезно.

Через час впереди показались низкие каменные дома с тёмными крышами, совсем не похожими на вельмонтские соломенные. Небольшая деревня, дворов на тридцать, с рыночной площадью в центре — если это вообще можно было назвать площадью: пара прилавков, десяток людей. Я шёл и думал о Теодоре, о том, как он стоял там с этой своей папкой и говорил ровным голосом, будто читал список покупок, а не разрушал чужую жизнь. О Джулио, опустившем голову. О служанке с её жалким голосом. Список выстраивался сам собой, аккуратно, деталь за деталью: кто, что сказал, кто где стоял. Пригодится. Однажды.

У прилавка с хлебом двое разговаривали — мужчина в кожаном фартуке и другой, помоложе, с корзиной на плече. Молодой заметил меня первым, присвистнул и махнул рукой в сторону прилавка, приглашая, как случайного покупателя. Потом присмотрелся внимательнее. Улыбка сползла, он что-то буркнул себе под нос — коротко и зло, на местном, я не разобрал слов, но тон был понятен без перевода, — и отвернулся, будто меня здесь не было. Я остановился на секунду, глядя ему в спину. Внутри снова поднялось то самое — горячее, тошнотное, уже знакомое по вчерашнему дню.

Мешок с едой висел на плече. Я заглянул внутрь: простой серый хлеб, плотный, тот самый, что едят в Вельмонте слуги и крестьяне, а не принцы. Скривился и убрал руку. Есть это не хотелось. Есть это было ниже меня. Я подошёл к прилавку, где лежала выпечка получше: булки со светлой коркой, что-то с орехами сверху, пирог под тканью. Достал кошель и высыпал на прилавок всё, что осталось. Серебряные монеты тускло блеснули на солнце.

— Это, — сказал я, указывая на пирог перчаткой.

Мужчина в фартуке пересчитал монеты взглядом, покачал головой и сказал что-то на своём языке.

— Не хватает, приятель, — перевёл молодой без особого желания.

— Не хватает? — Повторил я, и голос вышел резче, чем хотелось. — Сделай скидку. Я вельмонтский принц! Когда вернусь к власти, твоя лавка будет процветать под моей защитой, если сейчас проявишь любезность.

Оба уставились на меня. Молодой фыркнул, мужчина нахмурился сильнее и сгрёб монеты обратно ко мне.

— Уходи, — сказал молодой уже без перевода, просто по-вельмонтски, коряво, но понятно.

— Ты не понимаешь, с кем говоришь.

Рука сама потянулась вперёд. Я схватил булку с прилавка и шагнул назад.

— Эй! — крикнул мужчина в фартуке кому-то за спиной, коротко, одним именем. — Гвидо!

От соседнего прилавка обернулся здоровяк — с мешком муки на плече. Он бросил его прямо на землю и в два шага оказался рядом. Удар пришёл сбоку, в челюсть. Резкий и тяжёлый. Земля качнулась под ногами, а я осел на колени в пыль. В ушах зазвенело, во рту стало солёно.

— Ты кто такой, чтобы у Марто воровать? — сказал Гвидо, стоя надо мной. Голос низкий, с той же ленивой угрозой, с какой говорят люди, привыкшие решать споры руками, а не словами.

Я сплюнул кровь в пыль и поднял голову.

— Убери от меня руки, — прохрипел я. — Вы не понимаете, кто перед вами. Когда я вернусь…

— Заткнись, — сказал Гвидо, не повышая голоса, и от этого спокойствия стало только хуже. Он наклонился, поднял с земли одну из моих монет, покрутил в пальцах и сунул в карман. — Это за булку. И за то, что раздражаешь меня своим голосом.

— Ты не имеешь права…

Гвидо присел на корточки, чтобы оказаться со мной на одном уровне, и от этого стало ещё унизительнее, чем от удара.

— Если ещё раз увижу тебя у прилавка Марто то сломаю руку. Обе, если захочешь и будешь много говорить. Понял?

Я молчал. Что-то во мне хотело ответить, хотело сказать такое, что заставило бы его отступить, извиниться, — старая привычка искать нужные слова, — но слов не находилось. Только злость, тупая и бесполезная, как камень в руке без цели.

— Понял, — сказал Гвидо за меня, поднимаясь. — Хорошо.

Я поднялся сам, без помощи. Никто не помогал. Отряхнул колени, хотя грязь уже не имела значения, и пошёл прочь, спиной чувствуя взгляды с площади.

До полудня я бродил по деревне, потом дольше. У колодца в центре трое мужчин чинили телегу, переговариваясь и смеясь. Я остановился неподалёку и спросил, нет ли работы, хоть какой-нибудь, за еду. Один из них выпрямился и оглядел меня с ног до головы — тонкую рубашку, перчатки, руки, явно не знавшие ничего тяжелее пера и рассмеялся коротко и без злобы, просто как смеются над чем-то нелепым.

— Такими руками только пером и чиркать, парень! — сказал он на ломаном вельмонтском, показывая на мои ладони. — У нас тут руками работают, а не штампы ставят.

Остальные тоже засмеялись. Я развернулся и пошёл дальше, не дожидаясь продолжения. Улицы быстро кончались, дома повторялись — низкие, серые, с дымом из труб. Собака облаяла меня у одного из дворов, женщина с бельём настороженно посмотрела и увела ребёнка в дом. На окраине я присел у забора, там, где никто не видел, снял одну перчатку и посмотрел на костяшки. Ссадины от вчерашнего удара по стене в кладовой всё ещё саднили, кожа была содрана, кровь засохла бурым налётом. Я убрал руку обратно в карман плаща. Смотреть дальше не хотелось.

К вечеру голод перестал быть тупым и стал острым, режущим, будто внутри что-то нарочно скручивали. Я достал мешок, вытащил хлеб и снова скривился. Откусил кусок — грубый, плотный, без вкуса, каким его помнил по кухонным разговорам с Эдгаром. Проглотил, взял ещё кусок, затем ещё один. К концу мешка от хлеба почти ничего не осталось. Я ел торопливо, руками, забыв про перчатки и про то, что вообще-то это ниже меня. Тело оказалось сильнее гордости, и это злило больше самого голода.

Стемнело быстро. Я отошёл за деревню, к небольшой роще у дороги, собрал веток — сухих, коротких, насколько получилось найти в темноте на ощупь, — и свалил их в кучу. Пытался поджечь кремнем, который нашёл ещё в мешке, видимо, Эдгар положил. Бил кремень о камень снова и снова; искры сыпались, гасли, попадали на влажную землю вместо веток, правда, ничего не получилось. Пальцы онемели от холода настолько, что кремень выскальзывал из хватки, и с каждым разом злость становилась тяжелее. Простая вещь, с которой любой крестьянский мальчишка справился бы за минуту, не поддавалась.

Я видел, как это делают слуги. Десятки раз, наверное, в детстве, на охоте, на пикниках, когда прислуга разжигала костры для семьи за пару минут, ловко, без усилий, а я стоял рядом и ждал, пока принесут вино и мясо. Никогда сам не пробовал. Незачем было. Руки замёрзли окончательно, кремень выскользнул и упал в темноту. Искать его я не стал. Сел, прислонившись спиной к дереву, подтянул колени. Плащ почти не грел. Я смотрел в темноту перед собой и думал о том, кто ещё назовёт себя моим должником, если я найду способ до него добраться. Гвидо. Мужчина у телеги. Марто с прилавка. Сон пришёл раньше, чем хотелось: тяжёлый, без снов, просто провал в темноту, такую же холодную, как воздух вокруг.

Глава 9 - Твое имя

От напыщенного принца не осталось ничего за считанные дни — волосы растрепались, как у старой, неделями не выжиманной швабры, одежда помялась, покрылась пылью и грязью и теперь висела на мне мешком. Как жалко. Я проснулся и понял, что хуже всего — я всё ещё лежу на земле. Чем этот чёртов старикан думал, поверив в... Я ненадолго задумался и понял, что, наверное, стоило хотя бы немного постыдиться таких мыслей.

Сколько дней прошло — не считал. Три? Четыре? Та деревня осталась позади ещё позавчера, а следующая попалась только сегодня утром, и там всё повторилось: чужие взгляды, чужой язык, закрытые двери. Хлеб кончился на второй день. С тех пор ел всё, что находил: ягоды у дороги, горькие и мелкие, а один раз даже повезло с яблоней возле заброшенного сада.

Ноги болели так, что каждый шаг отдавался в бёдрах. Сапоги, когда-то лучшие в замковой мастерской, теперь потрескались на подошвах: на такие дни ходьбы по камням они явно не были рассчитаны. Я свернул в лес, сам не до конца понимая, зачем. Идти напрямик было ближе, так я себя убеждал, хотя на самом деле просто хотел уйти с открытого места, где любой встречный мог посмотреть на меня так же, как смотрели в деревнях.

К вечеру понял, что заблудился.

Деревья вокруг были одинаковыми, а тропа давно скрылась под прелыми листьями. Стемнело быстрее, чем я ожидал — под кронами темнота приходит раньше. Шёл наугад, спотыкаясь о корни, пока одна нога не провалилась в пустоту.

Обрыв оказался не высоким, но падения хватило, чтобы выбить воздух из лёгких и рассадить висок о камень. Я лежал на дне оврага, оглушённый, и довольно быстро понял главное: встать не могу. Ногу подвернуло при падении, и каждая попытка пошевелить ею отдавалась резкой болью. Ночь провёл там же, дрожа от холода и слушая звуки леса. К утру начался жар. Пока ещё не сильный, но мысли уже путались, а голова казалась тяжелее всего тела. Не помню, сколько так пролежал. Помню только звук шагов — тяжёлых, уверенных, не таящихся.

— Живой? — спросил голос сверху, низкий и спокойный, будто находить людей на дне оврагов для него было обычным делом.

Я поднял голову, насколько смог. На краю оврага стоял мужчина — высокий, за метр восемьдесят точно, с телом, которое даже под простой крестьянской рубахой выдавало годы серьёзной физической подготовки. Короткие чёрные волосы, повязка на левом глазу — тёмная ткань была плотно обмотана вокруг головы, будто он носил её постоянно. Через всё лицо, от левого края губ через закрытый глаз, тянулся широкий белый шрам. Старый, зарубцевавшийся, но заметный даже издалека. Левый рукав рубахи был подвёрнут и завязан узлом чуть ниже плеча. Руки не было. Он легко спустился в овраг, несмотря на однорукость. Двигался точно, без лишней суеты, будто давно привык к своему телу.

— Нога, — хрипло сказал я. Горло пересохло настолько, что говорить было тяжело. — Не могу встать.

Мужчина присел рядом и быстро осмотрел ногу, не касаясь её.

— Перелома нет. Растяжение. — Он выпрямился. — Идти сможешь, если помогу.

— Помоги.

Тон вышел скорее приказным, чем просительным. Старая привычка сработала быстрее, чем разум успел её остановить. Мужчина посмотрел на меня одним глазом — спокойно, без раздражения и сочувствия.

— Ты сейчас просишь, а звучит так, будто приказываешь. Так не работает. Особенно когда лежишь в грязи с распухшей ногой.

Что-то сжалось в груди — не от боли в ноге, от чего-то другого. Хотел ответить резко, но вместо этого просто замолчал.

— Меня зовут Бран, — сказал мужчина, наклоняясь, чтобы поднять меня на здоровую руку. — Дом недалеко. Дойдём — покормлю, перевяжу ногу. А дальше сам решай, что делать.

Я вцепился в его плечо и попытался встать. Боль полоснула по ноге, я зашипел сквозь зубы.

— Идти можешь? — спросил Бран без нетерпения, просто уточняя.

— Могу, — соврал я.

Он не стал спорить. Просто пошёл вперёд медленно, подстраиваясь под мой хромающий шаг, и всю дорогу молчал. Не из грубости. Просто как человек, которому не нужно заполнять тишину словами. Дом Брана оказался небольшим и крепким — сложен из тёмного камня, крыша крыта дранкой, из трубы ровной серой лентой поднимался дым. Внутри пахло дымом, сушёными травами и чем-то ещё, незнакомым и терпким. Бран усадил меня на лавку у стола, снял с ноги сапог — резко, без предупреждения, так что я зашипел от боли, — и обмотал щиколотку тряпками, пропитанными чем-то холодным и пахнущим травами.

— Растяжение пройдёт за неделю, если не нагружать, — сказал он, затягивая узел. — Быстрее не будет, сколько ни торопи.

Он поставил на стол миску с простой похлёбкой — картошка, что-то мясное — и хлеб. Тёмный, но свежий. Не тот засохший, который я доедал два дня назад. Бран сел напротив, положив единственную руку на стол.

— Ешь.

Я ел быстро, не думая о том, как это выглядит. Голод оказался сильнее гордости — уже второй раз за эти дни. И оба раза это злило одинаково.

— Кто ты? — спросил Бран, когда миска почти опустела.

— Меня предали...

Бран перебил, не повышая голоса:

— Мне всё равно, кем ты был и кто тебя предал. Сейчас ты человек с больной ногой, которому нужно есть и крыша. Хочешь остаться — работаешь. Не хочешь — после того, как нога заживёт, идёшь своей дорогой.

Он сказал это спокойно, но в голосе не было ни жалости, ни интереса.

***

Дрова лежали кучей у сарая. Толстые чурки, топор воткнут в колоду рядом. Бран коротко показал, что делать: поставить, ударить, повторить и ушёл в дом, оставив меня одного. Я взял топор. Он оказался тяжелее, чем выглядел. Поставил чурку, замахнулся — топор ушёл вбок, чурка отлетела нетронутой, а лезвие едва не задело сапог. Попробовал снова. Промах. Ещё раз — на этот раз топор застрял в дереве неглубоко, и пришлось раскачивать его, пока наконец не вытащил. Через полчаса руки дрожали от усталости, ладони горели. Там, где кожа не привыкла к рукояти, уже вздувались волдыри. Расколотых чурок было всего две, и одна из них ополовинена была почти случайно. Бран вышел из дома, посмотрел на кучу нетронутых дров, а после на меня.

— Как ты вообще выжил при дворе, — сказал он с лёгкой насмешкой, не злой, но от этого не менее обидной, — если дрова расколоть не можешь?

Что-то внутри взорвалось — резко, без предупреждения.

— Да что ты вообще понимаешь? — выплюнул я, бросив топор на землю. — Ты живёшь тут один, в лесу, с одной рукой, и учишь меня жизни? Да я управлял целой сетью влияния при дворе, пока ты тут дрова колол всю свою жалкую жизнь! Ты никто! Однорукий отшельник, которого забыли даже боги!

Слова лились сами — злые, беспорядочные. Про его руку, про глаз, про то, что он ничтожество, раз прячется в лесу вместо того, чтобы жить среди людей. Я не думал, что говорю. Просто говорил. Злости нужен был выход, а выход у меня всегда был один — слова.

Я развернулся и пошёл прочь, сам не зная, чего жду. Может, что он схватит меня, остановит, попросит прощения за грубость. Бран не двинулся с места. Просто посмотрел мне вслед, потом коротко махнул рукой и наклонился за топором.Я остановился через несколько шагов. Оглянулся. Бран уже колол дрова — одной рукой, легко. Чурки разлетались с одного удара, будто это вообще не требовало усилий.

— Я тебе просто помог, — сказал он, не прекращая работать. — Дальше — твоё дело.

Я стоял, не зная, что делать. Идти было некуда — вокруг лес, деревня в дне ходьбы, а нога всё ещё болела при каждом шаге. Гордость требовала уйти, показать, что мне не нужны ни его помощь, ни дом, ни эта снисходительная жалость. Тело требовало другого.

Я всё-таки вернулся к куче дров и поднял топор.

С дровами у меня не складывалось. После нескольких попыток ладони уже горели, а чурки упрямо оставались целыми. Я менял хват, старался сильнее замахиваться, бил точнее, но толку было мало. В очередной раз топор застрял сбоку, и я с трудом вытащил его из дерева.

Бран молча наблюдал за мной, пока наконец не усмехнулся.

— Может, ты вообще ничего тяжелее пера в руках не держал?

— Я разбираюсь в арифметике! — огрызнулся я, вытирая пот со лба. — Мне не обязательно уметь колоть дрова.

Бран перевёл взгляд с топора на меня, потом медленно осмотрел с ног до головы. Кажется, только сейчас он обратил внимание на то, насколько я не приспособлен к физической работе: худые руки, тонкое тело, ладони, уже покрывшиеся волдырями. Вид у меня был такой, будто за всю жизнь я действительно ничего тяжелее пера не держал.

Он в голос рассмеялся.

— Арифметика, значит? Тогда хоть с числами у тебя должно быть лучше, чем с этим.

Он кивнул на топор, после чего снова посмотрел на меня.

— Ладно, арифметик. А имя-то у тебя есть?

Я отвёл взгляд. После короткой паузы ответил, едва слышно:

— Альто.

***

День прошёл... Очень странно. Я поймал себя на том, что сижу в темноте и жду привычного жжения от обиды, но его не было. Обычно мне хватало одного скомканного полувзгляда или неловкого слова, чтобы потом часами прокручивать его в голове, выстраивая схемы защиты и ответных ходов. Так я учился при дворе Вельмонта: выискивать уязвимости, превращать мораль в чистую математику выгоды.

Но Бран... С ним, моя так называемая "математика" просто напросто не работала. Когда ты видишь перед собой угрюмого солдата-калеку, потерявшего руку, который смотрит на тебя без низости, но и без нижайшего почтения, старые королевские привычки становятся бесполезным мусором. От него мне просто было что получить: еду, крышу над головой и время, пока заживает нога. Он умел выживать в этом суровом северном крае , умел молчать и, судя по всему, не собирался задавать вопросов о моём прошлом.

Полезный человек. Я всё ещё ловил себя на том, что оцениваю его именно так. Не как живую душу, а как очередной инструмент или возможность. После всего, что произошло во время Испытания Кровью и последующего изгнания , от заученных с детства паттернов было труднее избавиться, чем от узорчатого принцевского камзола. Мозг по инерции пытался нарисовать фальшивую улыбку и нащупать нужный рычаг давления, как я делал это раньше с Вильгельмом или слугами.

Именно в этот вечер я впервые за долгое время поймал себя на мысли, что мне не хочется ничего плести. Бран просто не интересовался манипуляциями — он бы раскусил их или, что ещё хуже, проигнорировал, сделав мою ложь бессмысленной.в тот вечер я впервые за долгое время поймал себя на мысли, что мне не хочется ничего плести. Бран просто не интересовался манипуляциями — он бы раскусил их или, что ещё хуже, проигнорировал, сделав мою ложь бессмысленной.

Поэтому я просто вернулся к дровам, оперся на топор и попросил показать ещё раз. Странное чувствуется ощущение. На мгновение показалось, что это даже немного унизительно, просить о помощи какого-то отставного рубаку, когда совсем недавно ты распоряжался судьбами при дворе. Но когда пальцы занемели от хангарского холода , а топор снова привычно соскользнул с полена, я понял: признать незнание оказалось намного проще, чем продолжать делать вид, будто я всё ещё тот, кем был раньше.

Глава 10 - Охотник на нечисть

В этот день я проснулся, и, не было ничего, что заставляло бы вставать. Ни списка дел, ни расписания судей, ни плана на день. Наверное, впервые в жизни. Какое-то время лежал, глядя в низкий потолок из тёмных досок. Отсутствие цели ощущалось странно. Не облегчением и не пустотой, а чем-то вязким и неудобным, как одежда не по размеру. Встал, натянул рубаху. В доме было тихо, очень. Я вышел на задний двор.

Бран тренировался у сарая — без рубахи, несмотря на утренний холод. Копьё в единственной руке двигалось короткими, резкими дугами. Каждое его движение обрывалось ровно там, где должно было, без лишнего замаха. На первый взгляд и не скажешь, что такой человек как он, может управиться с каким либо оружием.

Пот блестел на его плечах, дыхание сбивалось, но темп не падал. Наработанные годами движения теперь заново укладывались в тело, привыкшее держать баланс иначе. Я видел это по тому, как он чуть дольше обычного задерживался в развороте, компенсируя отсутствие второй руки смещением веса.

Пока я стоял у угла дома и смотрел. Бран заметил меня: скользнул взглядом, не прерываясь, но не окликнул, я тоже не стал подходить. Что-то в этом было правильным: смотреть, не мешая. Через минуту в голову пришла мысль, незваная и липкая: письмо. Написать в Вельмонт. Не отцу — так прямо было бы глупо, — а, может, через кого-нибудь из Домов. Через того же Гарвея, который всегда был расположен ко мне. Объяснить. Показать, что произошедшее — недоразумение, раздутое завистниками. Что три недели вдали от двора уже доказали мою способность выжить, мою силу характера, что... Я оборвал мысль сам, раздражённо. Рано. Не сейчас. Но мысль осталась где-то на дне. Бран закончил серию, воткнул копьё в землю рядом с колодой и вытер лицо предплечьем.

— Голодный? — спросил он, не оборачиваясь.

— Не особо.

— Тогда просто садись, — сказал он, кивнув на бревно у стены. — Что с лицом? Всё нормально?

Я молча сел рядом.

— Деньги, — сказал я наконец. — Мне нужны деньги. Работа, которую ты мне даёшь, — дрова, вода — она не считается. Я не могу так жить бесконечно.

Бран посмотрел на меня одним глазом. На лице появилось то самое выражение, которое трудно было прочитать: не насмешка, а что то другое.

— В городе есть гильдия авантюристов. Фалшт, полдня пешком на восток, по той же дороге, откуда ты пришёл. Регистрируешься, берёшь заказы, тебе платят. Всё просто.

— Авантюристов, — повторил я без энтузиазма.

— А что, у тебя есть титул, который сойдёт за резюме? — Уголок его рта дёрнулся, почти улыбка. — Считать ты умеешь, шифры, судя по твоим россказням про дворцовые интриги, тоже разбираешь. Может, кому-то и правда пригодишься. Чем чёрт не шутит — вдруг тебя ещё и в отряд возьмут. Будешь чувствовать себя нужным человеком, а не принцессой в изгнании.

— Очень смешно.

— Я не шучу, — сказал Бран, хотя по глазам было видно, что шутит. — Иди. Развеешься хотя бы!

***

Фалшт оказался больше, чем деревня, где меня когда-то ударили за украденную булку. Гильдия располагалась в приземистом каменном здании у рыночной площади. Над входом висел герб — скрещённые меч и перо. Внутри было шумно так, что закладывало уши. Десятки голосов разом, стук кружек, смех. Кто-то спорил у доски объявлений, кто-то хвастался трофеями за соседним столом. Я постоял у входа, привыкая к гулу, прежде чем двинуться дальше.

— Новенький?

Голос раздался сбоку — спокойный, ровный, с лёгким северным акцентом. Я обернулся.

Он был высокий — не так, как Бран, но заметно выше меня. Короткие растрёпанные волосы алого цвета были зачёсаны назад. Тёмно-алая рубаха, коричневые брюки, походный плащ, накинутый небрежно. На поясе висел меч. С виду простой, но в свете факелов сталь отдавала каким-то неправильным тёмно-серым блеском. Я узнал его не сразу — это ведь тот самый человек с площади в день Фаргоса Огней!

— Первый раз здесь, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось для обычного знакомства.

— Вельмонтский выговор, — сказал он. — Далеко забрался.

— Обстоятельства, — ответил я коротко.

— Бывает. — Он пожал плечами, без дальнейших расспросов, чего я, по правде, ожидал с большей опаской. — Регистрация вон там, у стойки. Скажешь Хельге, что от меня. Она добрее к тем, кого я привёл. Хотя я тебя, по сути, никуда не приводил.

Короткая усмешка.

— Удачи, новенький.

Он отошёл, не дожидаясь ответа, и растворился в толпе так же легко, как появился. Я ещё секунду стоял на месте, чувствуя, как сердце понемногу возвращается к обычному ритму. Регистрация оказалась унизительно простой: заполнить бланк, назвать имя — сказал просто Альто, без родового, — и заплатить символический взнос из последних монет.

Женщина за стойкой, стройная, с подтянутым лицом, выдала жестяной жетон с номером и коротко объяснила систему рангов. От F до S. Все начинают с F. Я подошёл к доске объявлений. Заказы висели слоями друг на друге, некоторые уже пожелтели от времени.

«Убить крыс в погребе — 2 медяка».

«Сопроводить телегу с зерном до соседней деревни — 5 медяков, оплата после».

«Найти пропавшую козу — еда за услугу».

Одно за другим — либо унизительно мелкое, либо, судя по описаниям вроде «зачистить логово малошипов в старых катакомбах, требуется опыт», явно не для человека, который ещё неделю назад не мог развести костёр. Да и тем более, я даже не видел их никогда в живую. Наконец увидел объявление попроще: фермеру нужны руки на сбор урожая. Три дня работы, оплата по завершении. Я снял бумагу со стены. Рядом кто-то громко фыркнул. Обернулся. Молодой парень с луком за спиной, лет двадцати, смотрел на меня с нескрываемым весельем.

— Урожай собирать пошёл? — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Ну удачи, дядя. Может, к зиме на кухонный нож накопишь.

Не ответил. Развернулся и пошёл к стойке сдавать заявку, чувствуя, как что-то неприятное и тягучее оседает под рёбрами. Раньше подобное вызвало бы у меня презрение к говорящему, холодную мысль о его никчёмности. Сейчас — просто осадок оставленный без ответа.

***

Три дня на ферме прошли примерно так, как и можно было ожидать. Руки покрылись новыми мозолями поверх старых, спина ныла так, что вечером я не мог сразу разогнуться. Фермер, немолодой и немногословный, поначалу смотрел на мои белые от природы руки со скепсисом. Но к концу второго дня перестал комментировать — просто показывал, что делать, а я делал. Медленно, неуклюже, но делал. Заплатил он немного, зато честно. Работа выполнена.

***

Вечером за ужином рассказал Брану, как всё прошло. Я не собирался вдаваться в подробности, но что-то в собственном голосе меня не устроило, и слова полились дальше, быстрее, чем планировал.

— Три дня ради горстки меди, — сказал я, глядя в тарелку, а не на него. — Это несерьёзно. Так я ни к чему не приду! Мне нужен кто-то, кто знает, как это работает по-настоящему. Кто смог показать хотя бы азы — драться, выживать, не выглядеть беспомощным перед первым встречным магом-переростком. Помоги мне. Я видел, как ты тренируешься с копьём по утрам. Ты явно умеешь драться, что бы ты там ни говорил о своей руке!

Бран отложил ложку.

— Я чёртов калека-ветеран, который потерял руку в бою, — он посмотрел на меня долго, и в этом взгляде впервые за всё время знакомства не было той спокойной, ленивой доброжелательности, к которой я успел привыкнуть. — Я не гильдейский наставник и не нянька для бывших принцев.

— Я не прошу нянчиться, — начал я. — Я ...

— Дай договорить.

Голос не повысился, но что-то в нём заставило меня замолчать.

— Если тебе нужен напарник, то найди его сам. Это единственный способ научиться чего-то стоить самому, а не через чужую спину.

— Легко тебе говорить, — вырвалось у меня резче, чем хотел. — У тебя есть дом, есть навык, к которому можно вернуться, если припрёт. А я начинаю с нуля. Без имени, без единого человека, который знал бы, что я вообще что-то умею.

Бран посмотрел на меня так, будто взвешивал, стоит ли вообще отвечать.

— Думаешь, тебе сейчас тяжелее всех? — сказал он наконец. — Пройдись как-нибудь по восточным баракам Фалшта, где живут те, кто вернулся с Трещины без ноги, без глаза, а то и вовсе не своим умом. Или загляни в приюты после последнего Сезона Голода. Там дети, у которых нет ни дома, ни родителей, ни даже воспоминаний, которые можно было бы спокойно оплакать.

Он ненадолго замолчал.

— Тебе тяжело, не спорю. Но не притворяйся, что ты первый, кому пришлось начинать с пустых рук.

Замолчал. Не нашёл, что возразить.

— Я не всегда был таким, — сказал Бран через паузу, чуть тише, — раньше я держал оружие иначе. Дрался за настоящее дело, а не за миску похлёбки. Была жизнь, где меня знали, где моё имя что-то значило в определённых кругах.

Он коротко посмотрел на пустой рукав и тут же отвёл взгляд.

— Это осталось позади. Не буду рассказывать подробности. Не сейчас. Может, не тебе. Но я не всю жизнь колол дрова в лесу, если тебе от этого легче. Что-то в его тоне закрыло тему прежде, чем я успел спросить дальше. Не грубо, но однозначно — как дверь, которую прикрывают, не хлопая.

— Гильдия платит тем, кто того стоит, — добавил он мягче после паузы. — Ты умный. Сам ведь говорил это о себе достаточно раз, чтобы я поверил хотя бы наполовину. Найди применение уму, раз мышц пока не хватает. Люди в отрядах ценят не только силу удара.

Я не ответил ему. Доел похлебку молча, глядя в тарелку и чувствуя, как внутри одновременно спорят раздражение и что-то похожее на стыд. Непривычная, неудобная смесь, к которой я ещё не знал, как относиться. И ещё... Проскользнуло короткое, незнакомое любопытство насчёт того, кем Бран был раньше, до того, как стал тем, кого я знал сейчас.

***

Следующие несколько дней прошли одинаково скверно. Заказы попадались либо совсем простые, за которые платили гроши, либо такие, где напарники — случайные новички вроде меня — работали хуже, чем помогали.

На одном из заданий — выкорчёвывании сорняков с проклятого поля, где требовалась элементарная осторожность с магией, — рядом оказался маг-новичок, парень примерно моих лет. Самоуверенный настолько, что раздражал с первой минуты. Что-то не заладилось — то ли я неверно указал границу поля, то ли он сам ошибся с заклинанием. Но сорняки, которые полагалось выкорчевать, вместо этого разрослись вдвое, и вина, разумеется, легла на меня.

— Ты вообще головой думаешь? — сказал он, глядя на меня с той смесью раздражения и превосходства, которую я слишком хорошо знал по собственному прежнему тону. — Даже простую инструкцию понять не можешь. Может, тебе с граблями возиться, а не в гильдии штаны просиживать?

Я был готов начать перепалку, попытаться унизить его — старая привычка, но слова не пришли. Просто развернулся и ушёл, чувствуя, как унижение оседает где-то глубже, чем после удара Гвидо в первой деревне. Тот удар был физическим. Этот — другим.

***

Бран заметил, что дела идут плохо. Не спрашивал прямо. Просто однажды вечером, глядя, как я без аппетита ковыряюсь в тарелке, сказал:

— В гильдии на выходных бывает многолюднее обычного. Опытные отряды набирают людей на серьёзные вылазки. Сходи, посмотри. Может, повезёт больше, чем с граблями.

Я не спорил. На выходные снова пошёл в Фалшт.

Как только добрался, сел и сидел за угловым столом гильдии почти час, глядя в стену перед собой, будто это могло что-то изменить. Никто не подходил. Шум вокруг казался особенно оглушительным именно потому, что сам я в нём не участвовал. Просто сидел истуканом и чувствовал, как раздражение растёт с каждой минутой. Обманул. Чертов Бран! Отправил меня сюда, чтобы не видеть моё лицо дома ещё один вечер. Я посмеялся про себя — вот и весь смысл его совета. Я уже собирался встать, когда у входа поднялся шум иного рода. Не праздный гул, а внимание, стянувшееся к одной точке.

Женщина вошла в зал, и разговоры за соседними столами стихали сами по себе, без всякого усилия с её стороны. Высокая, лет под тридцать, с грубыми, резкими чертами лица и тёмно-оливковыми волосами. Тёмная походная туника, короткая накидка того же оттенка, коричневые штаны, заправленные в высокие сапоги. На поясе — северное мачете, широкое, с характерным изогнутым лезвием, каким пользовались хангарские охотники на нечисть.

— Мне нужны люди! — выкрикнула она. — Экспедиция к Трещине. Обновление печатей! Это не увеселительная прогулка — сезон подходит, а если печати не обновить вовремя, следующий Сезон Голода придёт раньше, чем кто-либо из вас готов!

По залу прошёл шёпот. Кто-то присвистнул, кто-то отвернулся обратно к кружке, явно не заинтересованный.

— Мне нужен человек, который разбирается в шифрах, — продолжила она. — Древние тексты у Трещины записаны не на современном наречии. И маг — хотя бы средней руки, чтобы прикрывать группу в пути.

Я сидел неподвижно ещё секунду, хлопая глазами. Внутри что-то подобралось, напряглось. Может... Незнакомое чувство настоящей ответственности за исход, а не просчитанного риска? Я подошёл к ней неуверенно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в ушах громче, чем должен.

— Я разбираюсь в шифрах, — сказал я. — И читаю на нескольких старых наречиях.

Женщина посмотрела на меня долгим оценивающим взглядом. Тем самым, каким смотрят люди, привыкшие судить о человеке не по словам, а по тому, как он держится под взглядом.

— Зовут как?

— Альто.

— Ингрид, — сказала она коротко. — Ты понимаешь, на что подписываешься? Трещина это не рынок и не заброшенное поле с сорняками. Там гибнут. Не все, кто идёт, возвращаются, знаешь ли — ее слова звучали так, будто она пыталась отмахнуться от меня, как от назойливой мухи.

— Понимаю.

Вышло тише, чем хотел, но твёрдо. Она смотрела ещё секунду, потом кивнула — не одобрительно, скорее принимая к сведению.

— Ладно. Эй! Мне всё ещё нужен маг. — крикнула она в толпу.

— Я могу подойти, — раздался голос сбоку.

мы обернулись оба.

Молодой парень, едва ли старше меня, с бледной кожей и светлыми, почти белыми волосами, стоял чуть позади. Видно, слушал разговор с самого начала, но раньше не решался подойти.

— Лёд, — сказал он и коротко продемонстрировал искру на кончиках пальцев. Тонкие кристаллы инея тут же растаяли. — Ранг С. Не самый сильный, правда, зато стабильный!

— Милес, — представился он, когда Ингрид кивнула, принимая.

Ингрид снова посмотрела на нас обоих, будто что-то прикидывая.

— Сядем за вот тот стол, — сказала она, кивнув в дальний угол зала, — Обсудим детали.

Мы сели и Ингрид опустилась напротив, положив ладони на стол. Крупные, с мозолями, со шрамом через костяшки одной руки.

— С нами будет ещё один человек, — сказала она, понизив голос. — Без него туда вообще не стоит соваться. Он знает Трещину лучше любого из живущих. Я его ещё не нашла, но найду.

Она посмотрела сначала на меня, потом на Милеса.

— Работа такая: мы идём вдоль северной границы. Три недели пути, может, больше. Обновляем печати по дороге, как раз с твоей помощью, пацан, и... Того, кто присоединится позже. Это не быстро и не безопасно. Каждая печать для обновления требует расшифрофки и большое колличество маны и время, которого у нас может быть не так много.

Она сделала паузу.

— Платят хорошо. Казна Совета Ярлов выделяет средства именно на такие экспедиции. Потому что если печати рухнут, плевать будет уже не только на деньги.

Ингрид помолчала, глядя на нас обоих чуть дольше обычного.

— Ещё раз спрашиваю, потому что одного раза мало. Готовы?

Я посмотрел на Милеса. Тот же, кивнул вообще без колебаний. Я тоже кивнул.

Глава 11 - Я смогу

Утром Ингрид уже ждала у доски объявлений, скрестив руки, будто пришла на битву, а не на биржу труда. Милес топтался рядом, зевая через раз.

— Так-с... Есть кое-что подходящее, — сказала она, ткнув пальцем в пожелтевший лист. — Ранг С. Гнездо малокрылов, ущелье в двух часах отсюда. Оплата средняя, но честная.

Я подошёл ближе и вчитался. Малокрылы? Слышал про них краем уха в гильдии — твари размером с собаку, лапы больше похожие на паучьи, шесть глаз на плоской голове, и челюсти, которые вроде как прокусывают сапог. А самцы, если верить болтовне за соседними столами, таскают на лапах выдвижные шипы с ядом. Что-то внутри дрогнуло. Это ведь не сорняки и не грабли. Настоящий риск.

— Гнездо целиком? — переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее, чем ощущалось внутри.

— Да, целиком, — кивнула Ингрид. — Уничтожаем малокрыла-Рогача и всё, что вокруг него копошится. Заказчик — торговец, у которого твари сожрали половину каравана мулов.

Мысль дёрнулась некстати: про Брана. Целый день с ним почти не говорил, ушёл рано, вернулся поздно, перекинулись парой слов за ужином, и всё. Подумалось: заработаю — отправлю письмо. В Вельмонт. Через Гарвея. Пусть увидят, что я жив, что справляюсь, что… Не сейчас. Ингрид тем временем оглядела меня.

— А это что такое? — спросила она, кивнув на пустоту у бедра.

— У меня нет оружия, — сказал я. — И денег на него тоже нет.

— Это очень плохо, знаешь ли. — Она произнесла это так, будто я признался в чём-то постыдном. — Купишь кинжал хотя бы.

— У меня нет денег, — повторил я.

— Значит, займёшь у меня. — Она уже разворачивалась в сторону лавки оружейника через площадь, не спрашивая согласия. — Без оружия я тебя туда не поведу. Дело не в том, драться ты умеешь или нет, дело в том, что случиться может всякое, а мне не хочется потом объяснять кому-то, почему их сын не вернулся, из за того что у него в кармане было пусто. Спорить не было смысла. По её тону было ясно, что это не обсуждается.

***

Кинжал, что я купил, был простым, без гравировки, с деревянной рукоятью, потёртой чужими ладонями до меня. Сунув его за пояс, я почувствовал себя немного нелепо — будто надел чужую одежду, которая вроде и по размеру, но всё равно сидит неправильно. Непосредственно из города мы вышли к полудню. Дорога быстро сузилась и городской гул стих. Мы шли молча какое-то время, но потом любопытство пересилило меня.

— А что вообще такое Сезон Голода? — спросил я, глядя на Ингрид. — И Орваш? Слышал слово, но толком никто не объясняет.

Она тяжело вздохнула, будто вопрос требовал больше сил, чем стоило бы.

— Спящий в камне, — сказала она нехотя. — Древнее существо. Воплощение голода земли самой по себе. Оно, как я знаю, раз в пару веков ворочается во сне, и тогда всё вокруг начинает голодать вместе с ним: земля, скот, люди. Если не обновить печати вовремя он просыпается. И тогда уже не важно, у кого сколько золота в кошельке.

— Байки для детей! — вклинился Милес, догоняя нас широким шагом, а глаза у него горели куда живее, чем у Ингрид. — Ну то есть не байки, а вот прямо реально существует, у нас ведь на севере про него столько всего рассказывают, что за сто лет не переслушаешь! Шахтёры особенно любят, мол, слышали, как он дышит под землёй? Кто-то клянётся, что видел трещину, которая шевелилась сама по себе…

— Милес, — процедила Ингрид.

— А ещё говорят, — не унимался он, понизив голос заговорщически, — что контрактники ему поклоняются. Ну, некоторые. Не все, конечно, но…

— Контрактники? — переспросил я.

Ингрид развернулась резко, впившись взглядом в Милеса так, что тот осёкся на полуслове.

— Заткнитесь оба, — рявкнула она. — Мы идём на задание, а не на посиделки у костра.

Милес фыркнул, явно сдерживая смех, толкнул меня плечом.

— В следующий раз расскажу, — шепнул он, подмигнув.

дальше мы шли молча.

***

Узкая расщелина между двумя каменными склонами проявилась перед нами, вход в пещеру темнел в глубине, будто разинутый рот. Ингрид остановилась у входа, скинула с плеча сумку, начала методично проверять снаряжение — свое Изье, пояс с флягой, моток верёвки. Милес рядом разминал пальцы, из кончиков время от времени срывались мелкие искры инея и тут же гасли.

— Слушайте внимательно, — сказала Ингрид, не глядя на нас, всё ещё занятая ремнями. — Я иду первой. Разбираюсь с тем, что нападает в лоб. Милес — за мной, чуть левее, прикрываешь льдом, если что-то попытается зайти сбоку или сверху.

Она подняла взгляд на меня.

— Ты держишься позади нас обоих. Не лезешь вперёд, не пытаешься геройствовать, не отходишь в сторону. Твоя задача — быть на виду, чтобы я знала, где ты, и следить, что происходит сзади. Понял?

— Понял, — сказал я, хотя голос всё равно чуть дрогнул.

— Я серьёзно. — Она подошла ближе, посмотрела в упор, и во взгляде не было насмешки, только жёсткая, деловая серьёзность. — Там, внизу, не будет времени объяснять дважды. Услышишь моё имя, значит, что-то идёт не так, и нужно либо бежать, либо замереть, в зависимости от того, что я скажу дальше. Ясно?

— Да, понятно.

Милес хлопнул меня по плечу, ободряюще.

— Первый раз всегда так, — сказал он тихо, пока Ингрид отворачивалась к входу. — Я в первый раз чуть чертикам душу не отдал. Потом привыкаешь!

Я не ответил ему, но что-то в его словах отозвалось благодарностью. Ингрид достала из сумки два огарка свечи, зажгла один от кремня, а второй протянула Милесу.

— Пошли, — сказала она. — И тихо. Пока не наткнёмся — тихо.

Мы начали спускаться вглубь пещеры. Свет снаружи быстро истончился до узкой полоски за спиной, а потом пропал совсем, остался только слабый огонёк свечи. Шли медленно, друг за другом. С каждым шагом сердце колотилось быстрее. Но, не только от страха, чего-то ещё, почти приятного, чему пока объяснения я дать никак не мог.

— Они бьют из тени, — тихо сказала Ингрид, не оборачиваясь, голос звучал глухо в замкнутом пространстве. — Целят в шею, в основном. Не сказать, что глупые твари — соображают неплохо, держатся стаей, атакуют по очереди, если чувствуют, что противник силён. Но если ранить посильнее или напугать как следует — начинают паниковать, теряют строй, бросаются врассыпную. Тогда и добивать их проще всего.

— А сколько их может быть? — спросил я шёпотом.

— По-разному. — Она пожала плечами, свет свечи дрогнул на стене. — Гнездо обычно десяток-полтора взрослых, плюс матка. Матка крупнее, медленнее, но опаснее всего — если доберётся до тебя вплотную, челюсти прокусывают не то что кожу, кость ломают.

Я нервно сглотнул. Кинжал в руке казался вдруг непозволительно лёгким, почти игрушечным. дальше мы шли в тишине — только капли где-то в глубине и моё собственное дыхание, которое, как назло, звучало слишком громко. После донеслось множество шагов по камню. Быстрые, цокающие, будто по камню бежит что-то многоногое. Я даже обернуться не успел. Тварь прыгнула со стены сбоку — размытая тень, полтора десятка ног разом, — и в то же мгновение Ингрид уже была там. Лицо у неё стало другим — холодным, острым, тем самым, какое бывает у людей за секунду до убийства. Рывок в сторону, взмах Изье — тварь рассыпалась в воздухе на куски раньше, чем я успел поднять руки. Дальше всё смешалось. Ещё одна тень, ещё, лёд Милеса вспыхивал белыми искрами, сковывая одну из тварей на месте, пока Ингрид разделывалась с другой. Я стоял, вжавшись спиной в стену, кинжал в руке дрожал бесполезно, и смотрел, как они двигаются — слаженно, быстро, словно танцуют что-то отработанное годами.

Не помог ничем. Ни разу не шагнул вперёд. Стоял и смотрел, как справляются без меня: прекрасно справляются, и внутри поднималась горечь, тупая, неприятная, оседающая где-то очень глубоко. Последняя тварь рухнула под ударом Ингрид. Тишина вернулась резко, будто выключили звук. Ингрид посмотрела на меня коротко — оценивающе, заметила, наверное, что я бледный и вымотанный, хотя даже пальцем не пошевелил, но ничего не сказала.

— Ты в порядке? — спросил Милес, единственный, кто вообще спросил.

— В порядке, — соврал я.

Мы пошли вглубь, исследуя разветвлённые ходы. В какой-то момент, сворачивая за очередной поворот, потерял их из виду! Я ведь всего на секунду отвлёкся, разглядывая странные наросты на стене, а когда поднял голову, впереди была только темнота. Звал тихо, потом громче. Тишина в ответ. Бродил по коридорам, чувствуя, как медленно подступает паника. Бросили. Забыли. Или хуже, решили, что без меня быстрее. Я вышел в небольшую пещерную комнату — круглую, с ровным полом, словно её кто-то специально расчищал. Огляделся. Что-то в этом месте было не так, но додумать не успел. Малокрыл прыгнул со стены сверху. Опять? Прямо на плечо. Шипы вонзились в кожу через рубашку — резко, обжигающе больно. Закричал, замолотил руками, пытаясь скинуть с себя это тяжёлое, вцепившееся существо.

Рука сама метнулась к поясу — кинжал, тот самый, который Ингрид заставила купить, — выдернул его и всадил со всей силы куда попало, туда, где темнел один из шести глаз. Тварь дёрнулась, обмякла, соскользнула на пол. Бежал не разбирая дороги, зажимая плечо, кровь текла между пальцами горячо и липко. Шаги впереди, а голоса — встревоженные, быстрые.

— Альто! — крик Ингрид эхом отразился от стен.

— Здесь! — отозвался хрипло, голос сорвался на середине.

Она вылетела из-за поворота первой, махнула мачете на раненую тварь, прикончила её одним ударом и развернулась ко мне. Лицо уже не то холодное, боевое: что-то среднее между раздражением и облегчением.

— Куда ты пропал?! — рявкнула она, хватая меня за плечо, осматривая рану быстрыми, привычными движениями. — Говорила же держаться рядом!

— Я не специально, — прохрипел я.

— Неглубоко, — сказала она через секунду, уже мягче, доставая из сумки бинт. — Заживёт. Но впредь — рядом. Понял?

я лишь кивнул, зашипев, пока она перевязывала плечо туго, без лишней нежности.

***

Задание было закончено — гнездо зачищено, малокрыла-Рогача нашли и добили в соседнем зале. Уже собирались уходить, но взгляд зацепился за стену дальнего коридора: слишком ровную и неестественно гладкую для пещеры.

Подойдя, я провёл рукой по камню. Под слоем пыли проступили линии, складывающиеся в узор, знаки, повторяющиеся через равные промежутки.

— Подождите, — сказал я.

Достал из кармана потрёпанный блокнот и огрызок карандаша — привычка, которую таскал с собой ещё с Вельмонта, сам не зная зачем, — и начал перерисовывать знаки один за другим, медленно, стараясь не упустить ни изгиба.

— Что это? — спросил Милес, заглядывая через плечо.

— Не знаю. Но может пригодиться.

Дорисовал последний символ, спрятал блокнот обратно в карман. Что-то в этих линиях казалось смутно знакомым — не по смыслу, а по ощущению, как будто где-то раньше видел похожее и забыл.

***

— Выпить не хотите? — спросила Ингрид, пряча свою долю монет в поясной кошель. — За мой счёт! Заслужили, я думаю.

Милес тут же расплылся в улыбке.

— Я еще не пробовал никогда, но раз ты предлагаешь, то я только за!

Я замялся.

— Не нужно, — сказал я. — Правда, я лучше…

— Хватит. — Ингрид уже смотрела на меня с тем выражением, с каким смотрела у доски объявлений, когда решала за меня насчёт кинжала. — Ты весь день был белый как полотно, а потом чуть не истёк кровью в пещере в одиночку. Заслужил кружку, и я не собираюсь спорить об этом посреди улицы.

— Дело не в этом, — попытался объяснить я, хотя сам толком не понимал, в чём дело. — Просто люди обычно не предлагают что-то просто так. Всегда есть…

— Есть что? — перебила она, приподняв бровь. — Подвох? Альто, это кружка эля, а не сделка с демоном. Идём.

Она развернула меня за здоровое плечо в сторону таверны через дорогу — вывеска над входом качалась на ветру, изображая нечто среднее между кабаном и бочкой, и сопротивляться дальше было уже поздно, да и, признаться, не особенно хотелось.

***

Внутри было тесно и шумно, пахло элем, жареным мясом и дымом от очага. Мы Заняли стол у окна. Ингрид махнула трактирщику, коротко бросила заказ, не глядя в меню. Первая кружка встала на стол передо мной — тёмная, пенная, с резким запахом хмеля. Взял её осторожно, будто она могла взорваться.

— Ты вообще пил когда-нибудь? — спросил Милес, уже отхлебнув половину своей.

— Не особо, — признался я. Дома вино подавали разбавленным, по глотку, для вида. Настоящий эль пробовать не доводилось никогда — не по чину было принцу пить в компании простых людей.

— Ну, будь готов, — хохотнул Милес. — Вместе проще!

Первый глоток обжёг горло сильнее, чем ожидал — горький, плотный, совсем не похожий на вино. Скривился. Ингрид усмехнулась, глядя на моё лицо.

— Ко второй привыкнешь, — сказала она.

Вторая пошла легче, третья — почти незаметно. Милес рассказывал что-то громкое и путаное про свою деревню где-то на северо-востоке, про сестру, которая не верила, что он когда-нибудь станет настоящим магом, про старого учителя, гонявшего его за то, что лёд выходил то слишком острым, то слишком хрупким.

— А ты откуда так хорошо шифры знаешь? — спросил он вдруг, повернувшись ко мне. — Не похоже, что этому в обычной деревенской школе учат.

Внутри что-то напряглось — старая осторожность, привычка взвешивать каждое слово перед тем, как его произнести. Но эль, видимо, притупил и эту привычку тоже.

— Учили в детстве, — сказал я уклончиво. — Хороший наставник был.

Ингрид посмотрела на меня чуть дольше, чем требовалось — не выпытывая, просто отмечая, — но расспрашивать не стала. Отхлебнула из своей кружки, откинулась на спинку стула.

— Хороший наставник это редкость, — сказала она просто. — Цени, если был такой.

Что-то в её голосе прозвучало иначе, тише, будто она сама вспомнила о чём-то своём, но развивать тему не стала. Весь вечер прошёл в этом мягком, незнакомом тумане — смех Милеса, редкие, но искренние усмешки Ингрид, тепло эля внутри, — и про письмо в Вельмонт за весь вечер не вспомнил ни разу.

Из таверны вышли, когда на улице уже стемнело по-настоящему, а не так, как бывает в сумерках, когда ещё можно разобрать лица прохожих. Голова слегка кружилась — не неприятно, скорее странно, будто мир стал чуть мягче по краям, чем обычно. Милес что-то напевал себе под нос, безбожно фальшивя, пока они шли обратно к зданию гильдии.

У входа Ингрид остановилась, поправила ремень сумки на плече.

— Значит так, — сказала она, и голос звучал уже трезвее, деловитее, чем весь вечер до этого. — Следующие три дня я буду занята в городе. Дела, которые тебя не касаются.

— Какие дела? — спросил Милес, явно ожидая, что ему ответят, но Ингрид только посмотрела на него, и он поднял руки, сдаваясь. — Ладно, ладно, не моё дело.

— Именно, — кивнула она, потом перевела взгляд на меня. — Плечо своё побереги эти дни. Не геройствуй с новыми заказами, пока рана не затянется хотя бы немного. Я не хочу, чтобы ты сдох от заражения раньше, чем успеешь стать хоть немного полезным в бою.

Сказано было резко, но что-то в тоне звучало иначе.

— Постараюсь, — ответил я.

— Не старайся. Просто сделай, — отрезала она, но уголок губ у неё дрогнул, почти незаметно.

— Встретимся здесь же? — спросил Милес.

— Здесь же. Через три дня, ближе к полудню. — Она уже разворачивалась, чтобы уйти, но остановилась на секунду, снова взглянула на меня. — Ты сегодня неплохо справился, знаешь ли.

я не нашел слов, что-бы ответить сразу — похвала прозвучала настолько буднично, что я не сразу понял, что это вообще была похвала.

— Спасибо, — сказал я наконец, но она уже шла прочь, не оборачиваясь, и слова, кажется, до неё не долетели, а может, просто не нуждались в ответе.

Милес хлопнул меня по здоровому плечу на прощание и широко улыбнулся.

— До встречи, шифровальщик, — сказал он и зашагал в другую сторону, снова фальшиво что-то напевая.

Остался один на опустевшей площади. Огни гильдии за спиной, редкие фонари вдоль улиц, звёзды, которых в Вельмонте из-за дворцовых огней почти никогда не было видно так ясно. Постоял немного, просто дыша холодным вечерним воздухом, потом двинулся по знакомой уже дороге обратно.

***

Дорога домой в этот раз показалась короче, чем помнилась раньше — то ли из-за выпитого эля, то ли из-за того, что впервые за долгое время в голове было тесно от мыслей, которые хотелось с кем-то обсудить, а не прятать. Дом показался в темноте — одинокое окно светилось тёплым, жёлтым светом. Толкнул дверь. Бран сидел у очага, с кружкой в единственной руке, что-то чинил на коленях, на вид, обвязку для древка копья. Он поднял голову, когда я вошёл и окинул взглядом.

— Живой, — констатировал он, без особого удивления в голосе. — И пьяный слегка, я смотрю.

— Не пьяный, — возразил я, опускаясь на табурет напротив с большей осторожностью, чем требовалось. — Просто выпил немного.

— Ну как? — спросил Бран, откладывая обвязку в сторону, явно заинтересованный больше, чем показывал.

Я начал пересказывать весь прошедший день, как в решающий момент одна из тварей набросилась прямо на меня, и как справился с ним сам, кинжалом, одним точным ударом. Голос сам собой набирал уверенности, детали обрастали красками, которых на самом деле там было куда меньше. Про то, что первое время просто стоял у стены, беспомощно наблюдая, как Ингрид с Милесом разбираются со стаей без всякой моей помощи, не упомянул. Про горечь, которая тогда поднялась внутри, тоже.

— А потом нашёл шифр на стене одной из пещер, — продолжил я, доставая из кармана потрёпанный блокнот, показывая перерисованные знаки. — Никто из них даже не понял, что это может быть важным. Пришлось объяснять.

Бран взял блокнот, повертел в руке, вгляделся в неровные линии при свете очага.

Что-то в его лице на мгновение изменилось — едва заметно, будто по коже пробежал холодок. Плечи чуть напряглись, взгляд задержался на одном из знаков дольше, чем на остальных, а рука, держащая блокнот, замерла. Продлилось это едва ли дольше секунды. Бран моргнул, лицо снова стало обычным, спокойным.

— Интересно, — сказал он, возвращая блокнот, голос ровный, ничем не выдающий того, что мелькнуло мгновением раньше. — Покажешь кому-нибудь в гильдии, кто разбирается в древних текстах?

Не заметил ничего странного — списал бы на игру света от очага, если бы вообще обратил внимание. Не обратил.

— Может быть, — ответил я, пряча блокнот обратно в карман. — А ещё, вот, смотри, заработал кое-что.

Достав из кармана золотую монету, я положил ее на стол между ними. Что-то во мне отчаянно хотело, чтобы Бран впечатлился, кивнул одобрительно, признал, что был неправ насчёт того, что придётся начинать с нуля. Бран посмотрел на монету, потом на меня: долго и спокойно.

— Неплохо для первого настоящего задания, — сказал он наконец.

Тишина повисла на секунду дольше, чем было бы комфортно. Что-то в его взгляде подсказывало — он не поверил ни единой байке, но не стал ловить меня на слове, не занялся тем, что бы переспрашивать детали, которые не сходились бы при ближайшем рассмотрении.

— Есть куда расти, — сказал он вместо этого, отхлебнув из кружки, и в голосе мелькнула сухая, беззлобная ирония. — Судя по твоему рассказу, тебя ждёт ещё не одна неодёрнутая травинка на пути к настоящей славе.

И на этот раз я не нашел, что ему ответить — то ли из-за эля, то ли потому что в глубине понимал: он прав куда больше, чем я готов был признать вслух. Просто фыркнул, забрал монету со стола и сжал в кулаке. Бран вернулся к своей обвязке, а я ещё долго сидел, глядя на пламя, думая о шифре на стене пещеры и о том, что впервые за долгое время день закончился без того тяжёлого, гнетущего чувства, с которым я обычно проваливался в сон.

Глава 12 - Очевидное

В этот день в гильдии было людно — не так, как в выходные, когда Ингрид впервые вошла в зал, но достаточно, чтобы у доски объявлений толпилось человек десять. Я cтоял в очереди, разглядывая заказы через чужие плечи, когда сбоку раздался знакомый голос.

— Новенький? — Вазиус стоял рядом, разглядывая доску вместе со своим отрядом — тремя людьми, судя по снаряжению, куда более опытными, чем я. — Как успехи?

Внутри дёрнуло, он напрягал меня одним своим присутствием.

— Неплохо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Разобрался с гнездом малокрылов на днях.

— Малокрылы? — Он кивнул с лёгкой усмешкой, будто вспомнил что-то из собственного далёкого прошлого. — Хорошее начало, знаешь ли. Дальше будет интереснее.

Один из его спутников, невысокий мужчина с перевязанной рукой, что-то тихо сказал ему, кивнув на доску. Вазиус отвлёкся, бросил мне на прощание короткое «удачи, шифровальщик» и отошёл. Я смог выдохнуть лишь через пару секунд после того, как он скрылся в толпе.

***

Человека, который согласился взять письмо, нашёл случайно — торговец с обозом, направлявшийся через границу в сторону вельмонтских земель, стоял у трактира и громко предлагал места в своей колонне за плату.

— До самой границы, — сказал он, когда подошёл спросить. — Дальше сами разбирайтесь, я туда не хожу. А если письмо — так это отдельная такса. Пятьдесят серебряных.

— Пятьдесят? — переспросил я, не сдержавшись.

— Риск такой, — пожал он плечами. — Письма из этих земель в те — штука хлопотная. Не нравится — ищи другого.

Пятьдесят серебряных это почти всё, что я заработал за гнездо малокрылов и три дня на ферме вместе взятые. Мелькнула мысль — а нужно ли это вообще, но она тут же испарилась.

— Приходи сюда же завтра, — сказал я. — Деньги будут.

Торговец кивнул, не особо заинтересованный, и вернулся к своим крикам о свободных местах.

***

Вечером одолжил у Брана перо, чернильницу и лист бумаги. Тот молча протянул всё, не спрашивая зачем, хотя по лицу было видно, что догадывался.

Сел за стол, обмакнул перо, задумался.

Первый вариант начинался с «Отец, произошла чудовищная несправедливость» — вычеркнул, слишком отчаянно. Второй — «Ваше Величество, пишу вам как человек, доказавший свою способность к переменам» — звучало лучше и солиднее. Я продолжил этот вариант. Писал о том, как справился без единой посторонней помощи, как выжил в чужой стране без денег и связей, как проявил характер, достойный принца. О гнезде малокрылов написал так, будто разобрался с ним практически в одиночку. О первой ночи без костра, о ссадинах от удара Гвидо, о том, как ел заплесневелый хлеб трясущимися руками, — не написал ни строчки. Это были унижения, которым не было места в письме. Дойдя до строчки «прошу рассмотреть возможность моего возвращения и восстановления в правах» — перечитал, поморщился, зачеркнул слово «прошу» и заменил на «полагаю разумным рассмотреть».

Я переписывал письмо трижды, каждый раз убирая места, где сквозило слишком много настоящего: строчку про то, что первые дни едва не потерял рассудок от одиночества, строчку про страх, что никто и никогда больше не назовёт его по имени. Всё это вычёркивалось безжалостно. Оставалось только уверенное, ровное, взвешенное. К концу третьей попытки письмо звучало как надо. Свернув лист, запечатал воском, который нашёл у Брана в ящике стола.

***

Утром я по дороге в город столкнулся со зрелищем, заставившим челюсть отвиснуть. У обоза, готовившегося к отправке, стояли твари размером с крупную лошадь: вытянутые тела, чешуйчатая шкура тёмно-серого оттенка, длинные, непропорционально высокие для ящеров ноги, хвост, волочащийся по земле следом. Голова напоминала крокодилью, но морда была уже, длиннее.

— Что это? — спросил у стоявшего рядом возницы.

— Сулы, — ответил тот, не отрываясь от упряжи. — Не видал таких раньше?

— Никогда.

— На юге лошадей держат, оно и понятно, там тепло. — Возница похлопал одну из тварей по боку, та лишь скосила на него немигающий жёлтый глаз. — А у нас зимы такие, что обычная лошадь и месяца не протянет. Сулы к холоду привыкшие, да и жрут меньше, чего таить, капризов никаких. Да, конечно, медленнее лошади, зато выносливее в разы!

Я постоял ещё немного, глядя, как одна из тварей лениво щёлкает пастью на подлетевшую муху, потом пошёл дальше.

***

Торговец ждал меня у трактира, как и договаривались. Отсчитав пятьдесят серебряных монет я вложил письмо в его руку.

— Через сколько дойдёт?

— Как получится, — пожал он плечами, пряча письмо и деньги в потрёпанную сумку. — Неделя, а может, две.

Кивнув, я отступил, глядя, как обоз медленно трогается с места, сулы переступают тяжёлыми лапами по мостовой.

***

Тем же днём, ближе к полудню, у гильдии встретился с Ингрид и Милесом — ровно как договаривались три дня назад, после малокрылов.

— Плечо как, Альто? — спросила Ингрид, окинув меня коротким, деловым взглядом.

— Заживает, — ответил я, хотя толком не вслушивался в собственный голос.

Милес что-то рассказывал про новый заказ, который присмотрел на доске, про то, что неплохо бы взяться за него всем троим сразу, пока Ингрид ещё не улетела в очередную свою «занятость». Кивал в такт его словам, не улавливая и половины.

— Ты меня вообще слушаешь? — спросил он в какой-то момент, останавливаясь.

— Да, — соврал я. — Продолжай.

Ингрид посмотрела на меня тем самым взглядом, каким смотрела, когда решала, стоит ли докапываться до причины. На этот раз, кажется, решила, что не стоит.

— Ладно, — сказала она вместо расспросов. — Через два дня заказ на просеке, южнее города. Полегче, чем малокрылы. Отдохни как следует, потом обсудим.

Я снова кивнул, думая уже не о заказе, а о том, сколько дней займёт дорога до границы Вельмонта.

***

Первые два дня я почти не думал об этом. На третий же, начал ловить себя на том, что мысленно считаю, сколько ещё осталось времени до того момента, как придет ответ. К концу недели ходил к тому же трактиру каждый день, без всякого смысла, просто чтобы постоять рядом с местом, откуда ушёл обоз. Раздражение росло с каждым днём. К чему такая задержка, если письмо было ясным, разумным, взвешенным. К чему молчание, если всё, что от них требовалось, — это просто прочитать и признать очевидное.

Я столкнулся с торговцем на десятый день, случайно, у той же таверны.

— А, ты, — сказал тот, останавливаясь. — Хорошо, что встретил, хотел, конечно, избежать этого разговора, если честно.

— Что случилось?

Торговец поморщился, явно подбирая слова помягче.

— Довёз я письмо до границы. Передал через тех, кто там принимает почту от чужеземцев. Они спросили, от кого. Я сказал имя, как ты просил написать на конверте. — Он пожал плечами, отводя взгляд. — Выбросили его прямо при мне, даже печать не сломали. Сказали, чтобы больше подобного не приносили.

Я молча стоял, чувствуя, как перехватывает дыхание.

— Идиоты! — процедил я, разворачиваясь. — Все вы там идиоты, раз не способны отличить…

Я не договорил, лишь развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа торговца, чувствуя спиной его недоумённый взгляд.

***

Обратно я шел длинной дорогой, не разбирая пути, просто чтобы не возвращаться сразу. Внутри крутилось привычное — Олиус, слепой в своей гордыне. Гарвей, не пожелавший даже вскрыть письмо. Все они виноваты в том, что не увидели очевидного!

Мысль крутилась ровно, привычно, удобно. А потом, где-то посреди дороги, зацепилась другая, незваная. А может, дело не в них? Я остановился на секунду, глядя на пустую дорогу впереди. Может, я делаю что-то не так.

Глава 13 - Не в этот раз

Возвращался я в дом Брана длинной дорогой, и мысль, зацепившаяся где-то на полпути, не отпускала: может, я делаю что-то не так. Спать эта мысль укладывалась неохотно, крутилась ещё долго, пока усталость не взяла своё. Наутро проснулся с тем же неприятным чувством: письмо выброшено, не читано, монеты потрачены впустую, а вопрос остался без ответа, только глубже засел под рёбрами. Однако, валяться в этой мысли весь день не хотелось. Встав, я оделся и пошёл в Фалшт — занять голову чем-то, кроме собственной злости.

***

Доска объявлений выглядела как обычно: десятки жёлтых листков, наползающих друг на друга. Пробежал взглядом привычные заказы — крысы, козы, сопровождение телег. Хотелось чего-то другого, хотя что то доказывать было некому: рядом не было никого, кто мог бы это оценить. Хотелось проверить самому — способен ли я вообще на что-то, или всё, что делал до сих пор, было простой удачей и чужой помощью рядом.

Взгляд зацепился за листок, приклеенный чуть криво, будто в спешке. «Уничтожить стаю летучих мышей, разоряющих урожай пшеницы. Ранг F. Оплата по договорённости». Ранг F — самый низкий, ниже некуда. Судя по тому, что успел услышать в гильдии, от F до E подняться легко почти для любого, а вот дальше, ближе к рангу C, начинались уже настоящие бойцы, те, кого боятся уличные банды и мелкая нечисть. Взял листок, хотя рядом на доске висело кое-что попроще: задание помочь с ремонтом забора выглядело куда безопаснее. Хотелось именно этого.

***

Фермер оказался невысоким, кряжистым мужчиной, встретил он меня у края поля и обвёл рукой пшеницу, местами примятую и порванную клочьями.

— Каждую ночь налетают, — сказал он хмуро. — Стая, не меньше сотни. Жрут колосья, гадят на что не сожрали, а скотина от их писка шарахается так, что молоко пропадает! Три недели уже так... Соседский парень пробовал прогнать шумом — только на день помогло, потом вернулись.

— Откуда они берутся? — спросил я.

— А кто ж знает... — Он пожал плечами. — Где-то гнездо у них, наверное, в старой роще за холмом. Но соваться туда я сам не буду: темно, страшно, да и не моё это дело.

Первым делом я подумал: раз мыши прилетают ради еды, значит, еду и нужно испортить. Купил у местного травника мешочек порошка — что-то ядовитое, судя по резкому запаху, разложил приманку широкой полосой у самой границы посевов, вперемешку с зерном.

Утром же пришёл проверить: приманка исчезла подчистую, ни зёрнышка не осталось. Обрадовался было, но, пройдя вдоль поля, увидел то же самое, что вчера: свежие проплешины в пшенице, помятые стебли, следы помёта на листьях. Твари сожрали отраву как ни в чём не бывало и с тем же аппетитом продолжили портить урожай. Я стоял, глядя на испорченный участок и чувствовал, как внутри поднимается тупое, бессильное раздражение.

Вторая ночь прошла не лучше. Попробовал соорудить что-то вроде сети над частью поля: натянул между кольями старую рыбацкую сеть, одолженную у соседнего хозяйства, понадеявшись, что твари запутаются на лету. К утру сеть свисала клочьями, разорванная в нескольких местах, а мыши, судя по всему, просто облетели ловушку по краю, не потрудившись даже задержаться. К середине третьего дня терпение лопнуло. Швырнул в траву моток верёвки, оставшийся от сети, и пошёл прочь через поле в сторону дороги, не оглядываясь. Прошёл шагов двадцать, и что-то заставило остановиться.

Стоп. Если сейчас уйти, ничего не изменится: просто подтвердится всё, что говорили обо мне последние недели, месяцы, годы — что я умею только придумывать красивые планы, что я ни на что не годен кроме писанины в кабинете... Я развернулся и пошёл обратно к дому фермера. Тот встретил у двери, оглядел с ног до головы: грязного, уставшего, явно без единого положительного результата за плечами.

— Ты точно справишься? — спросил он, без насмешки, просто с усталой прямотой человека, теряющего последний урожай.

Я хотел ответить что-то привычное, уверенное — по старой привычке потянуло на громкие слова и обещания. Но вместо этого я сказал:

— Не знаю. Но попробую ещё раз.

Фермер посмотрел на меня и коротко кивнул, будто этого ответа было достаточно.

Весь остаток дня провёл в старой роще за холмом, о которой упоминал фермер, — искал гнездо. Господи! Я Нашёл его к вечеру: дупло в стволе древнего, полусгнившего дерева, из которого доносился отчётливый шорох и резкий, безошибочно узнаваемый запах. Мыши вылетали кормиться на закате, все разом, плотной стаей, а возвращались, видимо, перед самым рассветом. Значит, ловить их поодиночке или травить приманкой не имело смысла — нужно было ударить в тот момент, когда они собраны вместе, в тесноте дупла, и не могут разлететься врассыпную.

Дождавшись предрассветного часа, я развёл у основания дерева небольшой, но плотный костёр из сырых веток, дающих густой дым, и направил его прямо в дупло через сложенную из коры воронку. Мыши повалили наружу почти сразу — ошалевшие, дезориентированные, кашляющие в собственном писке — и сбились тесной слепой стаей прямо у выхода, где заранее натянул уже починенную сеть: на этот раз перед дуплом, узким коридором, из которого некуда было деться.

Провозился я тут до полудня, добивая тех немногих, кто всё же вырвался из сети и обрушивая остатки трухлявого дупла шестом, чтобы гнездо не восстановилось заново. Работа заняла больше времени, чем рассчитывал: руки затекли, дым ещё щипал глаза. Но к тому моменту, как последняя мышь затихла на земле, а дупло осыпалось трухой внутрь себя, что-то внутри начало происходить помимо воли. Стоя среди рощи и оглядывая землю у подножия дерева я чувствовал, как по телу расходится что-то горячее, лёгкое, совершенно незнакомое: непривычный, необузданный восторг, поднимающийся из груди прямо в горло. Рассмеялся, сам от себя не ожидая, — сначала коротко, потом громче, запрокинув голову. Смех вышел хриплым, будто горло отвыкло от такого звука, но остановиться не получалось.

— Получилось, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь, просто чтобы услышать это собственным голосом. — Получилось же!

Пнул носком сапога обвалившийся кусок трухлявой коры, и та разлетелась трухой в разные стороны — почему-то и это показалось смешным. Прошёлся туда-сюда между поваленными тушками: ноги сами несли чуть быстрее, чем нужно, тело не могло стоять на месте, переполненное новым, неловким восторгом.

Ничего подобного не испытывал даже тогда, когда план с судьями складывался идеально, когда Ренн кивал с благодарностью, а Гарвей слушал истории с нескрываемым восхищением. Там была уверенность в неизбежном: результат просчитан заранее, победа лишь ожидалась. Здесь три дня подряд ничего не получалось, каждая попытка заканчивалась провалом, а потом — вот это. Сам, без чужих рук, без чужих советов. Сел прямо на землю у подножия дерева, всё ещё улыбаясь как дурак, глядя в просветы между ветками, где начинало пробиваться полуденное солнце.

Просидел так дольше, чем следовало бы, прежде чем восторг понемногу схлынул, оставив после себя усталость непривычного рода — приятную, честную, заработанную собственными руками, непохожую на вымотанность после ночей без сна и разбитой губы. Поднялся, отряхнул колени, всё ещё чувствуя странную лёгкость в теле, и пошёл обратно к дому фермера доложить, что дело сделано. Фермер, увидев результат, только качнул головой, не сказав ни слова похвалы, но и без прежнего сомнения во взгляде. Заплатил сколько полагалось и пожал руку — коротко, крепко.

***

В гильдии, сдавая заказ, встретил ту же женщину за стойкой, что регистрировала меня. Пролистав записи, она кивнула и отметила что-то в толстой книге.

— Кстати, — сказала она, не поднимая головы. — Ты в списке кандидатов на повышение до ранга E, по чьей-то рекомендации.

— Чьей? — переспросил я, не сразу поняв, о чём речь.

— Рекомендация была анонимная, сама без понятия, — она пожала плечами, явно не считая это чем-то значительным. — Такое бывает. Кто-то заметил, решил замолвить слово, но не оставил имени. Обычное дело.

Я постоял ещё секунду, пытаясь понять, кто вообще мог обратить на меня внимание настолько, чтобы утруждать себя рекомендацией. В голове мелькнуло лицо Вазиуса — короткая усмешка, «удачи, шифровальщик», — но мысль показалась настолько нелепой, что отбросил её сразу же, не додумав до конца.

Глава 14 - В путь

На следующий день, в гильдии, Ингрид встретила нас и мы прошли к одному из столов. Разложив на столе потрёпанную карту, она придавила угол ножнами своего клинка, чтобы карта не сворачивалась. Милес уселся напротив, а я сбоку, поглядывая по сторонам.

— Мы выходим... вот отсюда, — Ингрид провела пальцем от Фалшта на север, — через пустотный лес, а затем выходим в степи. А первая печать вот здесь. — Она ткнула в точку, обведённую бледно-красным.

Милес заинтересованно забегал глазами, разглядывая маршрут на карте.

— А сама печать как выглядит? — спросил я.

— Камень с рунами, врытый в землю ещё до нашего рождения, — сказала Ингрид. — Ритуал обновления долгий, минутами не обойдёшься: растянется на день, может, и дольше. Каждая печать разная.

Заметил на её плече что-то новое: пластинчатые наплечники, тёмно-зелёные, можно сказать даже с чёрным оттенком, ладно подогнанные.

— Броня новая? — поинтересовался я.

— Я купила их перед этим заданием. — Она не стала развивать тему, свернула карту и сунула за пазуху. — Три недели в дикой степи — не время экономить на защите.

— Ты часто ходишь в такие походы? — спросил Милес.

Ингрид пожала плечами.

— Ходила. Одна, последние пару лет. — Помолчала, будто взвешивая, продолжать или нет. — С отрядом — впервые за долгое время.

Что-то в этой фразе прозвучало тише, чем остальное, но развивать она не стала, поднялась из-за стола.

— Пора. Собирайтесь.

***

Я вышел из-за угла коридора слишком быстро, думая о степи, о карте, о словах Ингрид про печать, и, не успев поднять взгляд, врезался в кого-то плечом. Удар вышел сильнее, чем ожидал. Нога зацепилась за порог, тело качнулось назад, и в следующую секунду уже лежал на спине, на грязном полу гильдии, глядя в потолочные балки. Голоса вокруг стихли на мгновение, кто-то за соседним столом обернулся, кто-то хмыкнул. Свечи на ближайшем столе качнулись разом, будто через зал прошёл сквозняк, хотя дверь была закрыта, а окна — заперты на зиму. Я поднял взгляд и увидел его. Вазиус стоял надо мной, не шевелясь, чуть отступив от удара. Волосы на секунду шевельнул тот же непонятный поток воздуха, что тронул свечи, и тут же отпустил, будто ветер обошёл его стороной и вернулся обратно. В руке белел сложенный лист бумаги. Судя по мятым краям, он держал его уже не первый день. На углу листа сохранился обломок восковой печати, тёмно-синей, с гербом на оттиске, слишком похожим на тот, каким сам запечатывал письмо в доме Брана. Внутри всё похолодело.

— Не ушибся? — спросил он наконец.

Голос звучал ровно и вежливо, но одновременно в нём слышалось что-то другое, спрятанное под этой вежливостью, острое, как лезвие под слоем бархата.

— Нет, — сказал я, всё ещё лёжа. — Простите. Не заметил вас.

Он протянул руку, но я помедлил долю секунды, прежде чем взяться за неё. Взгляд зацепился за печать на письме, слишком узнаваемую, слишком не к месту здесь, в Хангаре, в руках северного воина. Я поднялся рывком, чуть быстрее, чем следовало, и колени дрогнули от резкого движения после падения. Вазиус не отпустил руку сразу, задержал её на секунду дольше, чем требовало простое вежливое рукопожатие.

— Слышал, тебя неплохо оценивают в последнее время, — произнёс он, будто между делом, разжимая пальцы. — Ранг E. Быстро для новичка.

Я тут же замер на месте. Про рекомендацию знала только регистраторша, и то со слов кого-то, кто предпочёл остаться в тени.

— Откуда вы это знаете? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Вазиус не стал отвечать сразу, лишь посмотрел приподняв бровь.

— Слухи в гильдии расходятся быстро, — обронил он наконец, и в этом ответе не было ни подтверждения, ни отрицания. — Осторожнее впредь. В следующий раз можешь врезаться в кого-то, кто расценит это иначе.

— Учту, — ответил я, отступая на шаг.

Он окинул меня ещё одним долгим взглядом, будто смотрел сквозь лицо, потом медленно поднял руку, опустил её на рукоять меча, вытащил клинок наполовину и уложил плашмя себе на плечо, придерживая пальцами за середину лезвия. Неправильный тёмно-серый блеск драконостали скользнул по свету факелов. Улыбка вышла недружелюбной, отнюдь не дружелюбной.

— Удачи, шифровальщик, — сказал он, и в его голосе появилось то, чего не было раньше: предвкушение, как у человека, который знает то, чего не знаешь ты, и находит в этом незнании определённое удовольствие.

Он развернулся и пошёл прочь, а меч скользнул обратно в ножны одним небрежным движением. Письмо исчезло в кармане его плаща так же незаметно, как появилось, унося с собой обломок печати, слишком похожей на ту, что стояла когда-то на письме в Вельмонте.

Стоял ещё мгновение на месте, чувствуя, как колотится сердце быстрее, чем должно было после простого падения, и как в голове одна за другой выстраиваются вопросы, на которые пока не было ни единого ответа. Что-то в этой улыбке, в этом жесте с мечом на плече, засело глубже, чем хотелось признавать, будто он не просто попрощался, а пообещал что-то, о чём ещё предстояло узнать.

***

— Ты знаешь, кто это был? — спросил Милес, когда отошли на приличное расстояние.

— Вазиус, — сказал я, но мысли всё ещё блуждали где-то далеко позади. — Пересекались уже.

— Вазиус Нойм, воин из Северной Триады. — Милес присвистнул, покачал головой. — Повезло тебе, что это именно он! Остальные из Триады не любят, когда в них врезаются такие простаки, как ты. А Вазиус — редкое исключение, как я знаю... Спокойный, не задирается почём зря. А вот двое других…

— Что с ними? — спросил машинально, не особо вслушиваясь в ответ.

— Да так, обрывки слышал. — Милес пожал плечами. — Что Триада вообще не похожа друг на друга характерами. Что Вазиус мягче для их уровня силы. А остальные двое — совсем другая история.

Кивнул, не переспрашивая дальше. Шли молча, и с каждым шагом мысль, зацепившаяся ещё в гильдии, разрасталась, тянула за собой другие, более старые. Вазиус на площади Фаргоса Огней: просто силуэт в толпе, безымянный, замеченный краем глаза. Вазиус у стойки в первый день в гильдии: «вельмонтский выговор, далеко забрался», сказанный небрежно, будто ничего не значащий. Тогда не придал этому значения: мало ли кто мог узнать акцент, Вельмонт не единственное королевство с похожей речью. Анонимная рекомендация на ранг E. Тогда мелькнула мысль про него, и тут же показалась нелепой, отброшенной как совпадение. А теперь письмо. Оно было с обожжённым краем, обломок печати, слишком похожей на ту, что сам ставил на конверт в доме Брана. И это странное, царапающее «слышал, тебя неплохо оценивают», сказанное так, будто он знал куда больше, чем полагалось случайному встречному. Внутри стало холодно, глубже и тише, чем от испуга, будто вместо земли под ногами оказался тонкий лёд, и неизвестно было, насколько он крепкий. Он не просто встречал меня несколько раз. Он следил. С самого начала, может быть, с того самого Фаргоса Огней, задолго до того, как я вообще узнал его имя.

Зачем? Что ему могло быть нужно от бывшего вельмонтского принца, лишённого всего, кроме имени, которое даже произносить теперь было запрещено законом? Мысли метались, не находя опоры: то казалось, что дело в письме, в том, что оно каким-то образом попало не в те руки на границе, то в чём-то другом, более давнем, связанном с тем, кем он был раньше, до Триады, до Хангара. А если Триада как-то связана с Вельмонтом? Если это часть чего-то большего, чего Альто просто не видит, потому что смотрит не под тем углом? Я остановился на секунду, чувствуя, как сбивается дыхание от того, как быстро разум выстраивал одну за другой картины, одна тревожнее другой, ни одна из которых не имела ни единого доказательства.

— Ты чего встал? — окликнул Милес, обернувшись.

— Ничего, — сказал я, заставляя ноги снова двигаться. — Показалось что-то.

Шёл дальше, но тревога не отпускала, тонкая и липкая, поселившаяся где-то под рёбрами и не желающая уходить, сколько ни пытался убедить себя, что всё это просто совпадения, что человек его уровня не станет тратить время на слежку за бывшим никем. Получалось плохо, совсем плохо.

***

Дорога вывела за пределы города, разговор сам собой вернулся к делу, хотя мысли всё ещё цеплялись за оставленный позади разговор, за письмо, за странную улыбку с мечом на плече.

— Слушай, — сказал я, стараясь отвлечься, глядя на Ингрид, — а почему этим занимаешься ты? Если Триада настолько сильна, почему не они обновляют печати?

Ингрид отмахнулась коротким жестом.

— Не твоё дело.

— Просто любопытно…

— Замолчи! — рявкнула она резко и зло, так что Милес вздрогнул рядом. — Сказала же: не твоё.

Шли дальше в неловкой тишине. Между Ингрид и Милесом мелькнул короткий взгляд, которого не понял. Прошло около получаса, прежде чем решился спросить снова, тише.

— Извини, если задел что-то.

Ингрид долго молчала, глядя вперёд. Потом вздохнула, будто выпуская из себя что-то, что долго держала внутри.

— Триада занимается вещами покрупнее, — сказала она наконец. — Границы, набеги, апостолы, если объявляются. Печати — работа попроще, но не менее важная. До неё редко доходят руки у тех, кто способен справиться с чем угодно за секунды. — Помолчала. — А я делаю это, потому что когда-то никто не сделал вовремя.

— В смысле? Что за апостолы?

Ингрид, кажется, этот вопрос проигнорировала.

— Ну... Я была из благородной семьи, — сказала она ровным голосом. — Внушительный Дом на севере, свои земли, в принципе, ты, думаю, понимаешь. Прошлый Сезон Голода ударил особенно сильно: печати обновили неграмотно, второпях, кто-то, наверное, сэкономил на ритуале там, где нельзя было экономить. Земля начала гнить быстрее обычного, скот дох, начались бунты, набеги соседей, пользовавшихся хаосом.

Голос не дрогнул, но что-то в лице застыло, будто пересказывала это не в первый раз и специально выучила говорить без надрыва.

— Месяц истьября. Земли разграбили, дом сожгли. Семью потеряла тогда же. Всю. — Пауза. — Тогда и взяла в руки изье. Не потому что хотела стать воином. Просто не осталось другого выбора.

Я напряжённо молчал, не зная, что сказать.

— Тренировалась сама первое время, — продолжила она, — плохо, до крови на ладонях. Потом нашла человека, который согласился учить.

— Кого? — спросил я, и, кажется, искренне интересуясь.

— Брана, — сказала Ингрид просто. — Бывший воин Северной Триады, потерял руку в бою задолго до нашей встречи. Учил меня стойкам, хвату, тому, как двигаться расчётливо, не просто размахивать железом. Жёсткий наставник, скупой на похвалу. — Помолчала. — Года три под его началом, наверно, провела. Позже ушла своей дорогой: так у него заведено, учит, пока не встанешь на ноги, а дальше сам. Что с ним сейчас, понятия не имею.

— Три года? — повторил я, не сразу веря услышанному.

— Долго, — кивнула она. — Он терпеливый, но требовательный до жестокости. Первый год я думала бросить раз десять.

Внутри всё замерло на мгновение. Бран, что каждый день колол дрова во дворе, отказавшийся учить меня, сославшись на потерянное чутьё и нежелание нянчиться. Три года вкладывался в человека, выросшего до ранга B, а мне не показал даже простейшей стойки. Значит, дело было не в неспособности. Не в лени. Если он мог сделать из кого-то Ингрид, отказ был осознанным выбором. Хотелось сказать вслух: я его знаю, живу у него. Но что-то удержало язык. Ингрид не знала об этой связи, и судя по тому, как ровно и отстранённо она рассказывала о наставнике, будто о зажившей ране, не стоило врываться в это со своими совпадениями посреди дороги, без всякой причины. Я же просто кивнул, ничего не сказав, хотя мысль о Вазиусе снова всплыла где-то на краю сознания, никуда не исчезнувшая, просто на время отодвинутая более простым, более понятным разговором.

Мы шли ещё несколько часов. Дорога сжималась, деревья редели, пока не осталась позади последняя полоса живого леса. Степь плавно сменила густой живой лес. Трава редкая и колючая, с пепельно-фиолетовым отливом, будто никогда и не знала зелени. Небо нависло густой, нездоровой темнотой, хотя солнце всё так же бредёт за спиной. Вокруг мёртвая, вычищенная тишина. Лишь ветер треплет сухие стебли, пуская по земле сухой шелест, слишком похожий на невнятный шёпот. Я замер на самом краю. Впереди лишь серо-фиолетовая пустота до самого горизонта. И в этот момент по затылку лизнул холод: то ли от вида мёртвой земли, то ли от мысли о Вазиусе, которая всё никак не отпускала.

Глава 15 - Не я

По мере нашего пути мы наконец то пришли к ним. Руины показались из-за пологого пригорка ближе к полудню, о которых говорила Ингрид. Остовы колонн торчали из фиолетово-серой травы, словно сломанные рёбра какого-то древнего зверя. Часть уже обрушилась и ушла в землю, часть всё ещё держалась вертикально — будто время здесь двигалось медленнее, чем в остальном мире. Камень был покрыт трещинами и чем-то вроде мха, только не зелёного, а пепельного, того же оттенка, что и вся здешняя растительность. Ветер здесь вёл себя иначе. Он завихрялся между обломками, поднимал мелкую пыль и шелестел в пустых оконных проёмах давно рухнувшего здания, будто пытался что-то сказать.

Ингрид подняла руку, останавливая нас.

— Печать где-то там, — сказала она, кивнув на центр развалин. — Осторожнее! Такие места редко бывают пустыми.

Милес поёжился, хотя холода не было.

— Всегда что-то живёт в развалинах! Жуть какая! — пробормотал он.

Мы пошли медленнее, огибая обломки. Тишина здесь казалась ещё более неестественной, чем в открытой степи. Мы не успели пройти и десяти шагов, как из-за обломков повалила нечисть. Малокрылы-рогачи: крупнее тех, что попадались в той пещере, когда мы с Ингрид впервые пошли на совместное задание. Массивные изогнутые наросты над шестью глазами, толстые лапы, шипы. Следом метнулось что-то мельче, юркое, с перепончатыми крыльями — низко над землёй, почти касаясь пыли.

Ингрид среагировала первой. Изье описало широкую дугу и снесло двух тварей одним движением. Милес выбросил руку вперёд — воздух подёрнулся инеем, тонкие ледяные шипы пронзили ближайшего рогача насквозь. Тварь захрипела и рухнула.

Я метался между камнями. Кинжал в руке дрожал. Твари шли прямо на Ингрид и Милеса, огибая меня, будто чуяли: здесь нет добычи, достойной внимания. Один из рогачей всё же метнулся ко мне. Шипастая лапа мелькнула у самого лица. Я отшатнулся, поскользнулся на осыпавшемся камне и упал на спину. Тварь навалилась сверху. В панике я полоснул кинжалом наугад — попал во что-то мягкое. Рогач взвизгнул и отпрянул. Ингрид добила его вторым ударом, даже не обернувшись толком.

— Под ноги смотри! — крикнула она, не останавливаясь.

Через несколько минут последняя тварь осела в пыль. Тишина вернулась и я выдохнул, поднимаясь. Ладони были в каменной крошке. Руки всё ещё подрагивали, но страх начинал отступать, сменяясь облегчением.

Милес наклонился над одним из поверженных рогачей.

— Крупные какие. Обычно поменьше попадаются...

— Значит, где-то рядом гнездо покрупнее, — сказала Ингрид, вытирая изье о траву. — Или…

Ингрид не договорила. Земля за спиной дрогнула и я обернулся.

Из-за дальнего края руин выкатилась пепельно серая туша. Тело больше походило на исполинского крокодила, чем на что-либо крылатое: короткие мощные лапы, длинный хвост, волочащийся по земле, узкая драконья голова на толстой шее. По бокам топорщились небольшие крылья — слишком маленькие, чтобы быть с помощью них летать. Тварь неслась слишком быстро для своей массы. В глотке у неё уже разгорался голубоватый свет.

— Вайхемм! — выдохнула Ингрид. Голос впервые за всё время знакомства прозвучал не спокойно, а быстро, тревожно.

Дракон рванулся на задних лапах. Он привстал, будто примеряясь, и голубое пламя хлестнуло по земле в паре шагов от Милеса. Тот еле откатился. Пламя оставило после себя оплавленный камень и запах гари.

Я метался между обломками, ища укрытие. Внутри всё сжималось от чистого, животного ужаса. Ноги не слушались. Руки тряслись так, что кинжал почти выпал.

Ингрид бросилась в атаку. Изье звякнуло о чешую, не пробило броню. Дракон дёрнул хвостом. Удар пришёлся вскользь по нагруднику. Металл треснул с сухим, страшным звуком. Ингрид отбросило на несколько метров. Она перекатилась, но осталась на ногах, лишь опустившись на колено.

Милес выбросил стену льда. Тварь же протаранила её всем весом, почти не замедлившись. Ледяные осколки брызнули во все стороны. Парень пошатнулся — резерв явно подходил к концу. Лицо побледнело сильнее обычного.

Я стоял у обломков колонны и чувствовал, как беспомощность разрастается внутри чем-то тяжёлым, душным. Хотел помочь. Хотел хоть что-то сделать. Но тело не двигалось. Взгляд зацепился за блеск в пыли у самых ног. Металл. Старый. Изогнутый. Конец обрублен неровно, будто сломан давным-давно в каком-то другом бою. Сабля. Чуть короче, чем должна быть. Рукоять потёртая, въевшаяся в ладонь ещё чужой рукой. Я схватил её.

Рукоять легла в руку непривычно. Зазубренный край у основания клинка полоснул по коже. Тонкая царапина тут же налилась кровью. Боли я почти не почувствовал — она осталась где-то на самом краю внимания. Мелькнула нелепая, неуместная мысль: ваза. Осколок. Кровь на ладони много лет назад. Отец. «В галерее не бегают». Я отогнал её раньше, чем она успела оформиться, не к чему сейчас прошлое вспоминать.

Дракон стоял спиной. Шея вытянута в сторону Милеса. Задние лапы напряжены для нового рывка. Я побежал. Не думая. Не просчитывая. Просто потому, что тело двинулось раньше разума. Ноги несли по неровной земле. Дыхание рвалось короткими, острыми глотками. Добежав я Прыгнул, вонзив обломок клинка в щель между чешуйками на спине твари со всей силы, какая нашлась и клинок вошёл глубже, чем я ожидал. Что-то хрустнуло. Дракон взревел, пронзительно, так, что в ушах зазвенело.

Меня ударили хвостом. Какая жалость. Мир качнулся, перевернулся. Земля ударила в спину с такой силой, что дыхание вышибло полностью. Что-то внутри хрустнуло — рёбра, наверно, понял через секунду. Несколько сразу. Кровь потекла по щеке, тёплая, липкая. Перед глазами всё поплыло, размазалось в неясные цветные пятна.

Я лежал, глядя в темнеющее небо, и чувствовал, как накатывает волнами что-то очень похожее на разочарование пополам с презрением к себе.

Вот и всё.

Хотел показать, что могу. Что не бесполезен. Что способен на что-то кроме планов и чужих рук. И в итоге — просто сломанное тряпье на земле. Ничего не решившая. Ничего не изменившая. Сквозь мутную пелену я увидел, как Ингрид поднимается. Медленно. Тяжело. Одной рукой держась за бок.

Зачем поднимается? Мелькнула мысль. Всё же кончено. Смысл вставать, если всё равно ничего уже не исправить. И все же Ингрид метнулась к дракону. Тот замер на месте, шатаясь. Кровь текла из раны на спине широкой чёрной полосой в сумеречном свете. Изье взметнулось. Опустилось. Раз. Другой. Тварь рухнула замертво. Туша осела с тяжёлым, землистым звуком.

Дальше сознание проваливалось урывками. Голос Милеса где-то сбоку. Руки, ощупывающие рёбра. Резкая боль, заставившая вскрикнуть и наконец вынырнуть из мутной пелены полностью.

— Очнулся, — сказала Ингрид, склонившись надо мной. Лицо хмурое, злое. — Идиот. Полный идиот.

— Я хотел помочь... — тихо прохрипел я.

— Помочь? — Голос у неё сорвался на крик. — Я бы справилась сама! Такое бывает в бою. Тварь ранила бы меня, я бы поднялась через минуту, как и случилось! А ты вместо того, чтобы стоять в стороне, как договаривались, полез прямо под хвост дракону!

Я не нашёлся, что ответить. Она была права. И это было хуже любого крика. Милес перевязывал рёбра туго, морщась от каждого моего шипения и бормоча что-то про то, что могло быть куда хуже. Я попытался встать сам. Покачнулся. Чуть не рухнул обратно. Ингрид переглянулась с Милесом коротко, без слов.

— Я понесу, — сказала она и закинула меня на плечи с той же лёгкостью, с какой закинула бы мешок с провизией.

Прежде чем уйти, я выпростал руку и вытянул обломок сабли из туши мёртвого дракона. Клинок вышел с влажным, неприятным звуком. Кровь стекала по зазубренному краю.

— Зачем тебе эта груда металла? — спросила Ингрид, покосившись на трофей.

— Понравилась, — сказал я просто.

Она фыркнула, не став развивать тему дальше.

— Если хоть кто-то узнает, что случилось сегодня, — добавила она, обращаясь уже к обоим, — я вас прибью без разговоров. Обоих. Это ясно?

Милес закивал так, будто не придал ее словам вообще никакого значения.

— А мы вообще-то так и не зашли за тем самым, — сказал он вдруг, будто только сейчас вспомнил. — Который должен помогать с печатью. Мы вообще зачем сюда без мага пошли?

Ингрид насупилась. Промолчала. Зашагала быстрее, чем требовалось с раненым на плечах. Мы шли к городу. Не в тот, откуда пришли, а к другому, ближе, где, по словам Ингрид, сейчас находился нужный человек.

***

На полпути дорогу пересекла повозка, запряжённая двумя сулами. Сулы переступали тяжёлыми лапами по грунтовой дороге неторопливо, будто никуда не спешили. Мужчина средних лет держал поводья. Рядом сидела девочка лет одиннадцати — тощая, с острыми локтями, в простом сером платье, измазанном дорожной пылью. Оба сероволосые, с одинаковыми серыми глазами и узкими скулами. Стандартный генетический набор Хангара.

Что-то внутри отозвалось сразу — смутно, почти физически. Не узнавание лица. Узнавание крови.

Мать.

Я почти никогда не думал о ней. В кабинете отца висели два портрета: один — парадный, в тёмно-синем платье с хангарской вышивкой по рукавам, второй — более поздний, уже после болезни, где она сидела у окна и смотрела куда-то мимо художника. Серые глаза. Серые волосы, собранные просто. Та же узкая линия скул. Я в детстве иногда останавливался перед этими картинами и пытался найти в них хоть что-то знакомое. Не находил. А сейчас, глядя на чужую девочку в пыльной повозке, вдруг понял, что находил. Просто не хотел признавать.

Я почти никогда не думал о матери. И сейчас тоже особенно не хотелось.

— Эй! — окликнула Ингрид, замахав свободной рукой. — Откуда путь держите?

Мужчина придержал упряжку. Оглядел нас — избитых, окровавленных, с явными следами недавней стычки — и не отвернулся. Просто кивнул, будто видел и не такое.

— С рынка возвращались, — сказал он. — А вы, гляжу, не с прогулки.

— Экспедиция. Обновление печатей, — коротко ответила Ингрид.

— А. — Он кивнул уже с уважением, будто это одно слово многое объясняло. — До города подвезём, коли надо. Забирайтесь. Место найдётся.

Меня устроили в повозке. Я привалился к борту, чувствуя, как каждый толчок отдаётся в сломанных рёбрах острой, тошной болью. Девочка подсела ближе, разглядывая с открытым, почти наглым детским любопытством. Серые глаза. Точно такие же, как на портрете.

— Хэлл, — представилась она. — А тебя как звать?

— Альто.

— Не местный, — заметила она сразу, склонив голову набок. — Говоришь странно. Издалека?

— Издалека, — сказал я коротко.

Хэлл кивнула, будто этого ей хватило, и принялась болтать — о рынке, о том, как отец весь день ругался из-за цен на зерно, о том, что в этом году урожай опять хуже прошлого. Говорила быстро, почти без пауз, словно боялась, что разговор оборвётся.

— Прошлый сезон совсем плохой был, — вставил отец с передка, не оборачиваясь. — Голода, я имею в виду.

Я приподнял голову, несмотря на боль.

— А что тогда случилось?

Хэлл оживилась сразу, глаза стали ещё круглее.

— Ну… это когда земля вдруг голодная делается, — начала она, подбирая слова, как будто рассказывала страшную сказку. — Скот болеет и дохнет. Зерно прямо на поле чернеет. И люди тоже… ну, не все, но некоторые слабые. А ещё тогда появляются такие… прислужники. Плохие. Путешественники называют апостолами, я правда, не знаю что это... Они приходят и делают всякое страшное. Дома горят. Люди пропадают. Один раз, говорят, целая деревня исчезла за ночь. Просто никого не осталось.

Она произнесла последнее почти шёпотом и даже немного съёжилась, будто сама себя напугала.

— И часто они появляются? — спросил я.

— У нас — да, — ответил мужчина вместо Хэлл. Обернулся коротко. — Трещина рядом. Через неё они и лезут, когда печати слабые. Остальным королевствам всё равно. Их земля далеко, их дети не пропадают. А мы вот… — он хмыкнул без веселья, — мы привыкли. Пусть думают, что Хангар бедный и грязный. Зато если что-то совсем плохое полезет — оно сначала к нам придёт. А не к ним.

Хэлл кивнула, но уже тише. Глядела на свои руки.

— Папа говорит, что мы как щит, — тихо добавила она. — Только щит иногда тоже ломается.

Я смотрел на неё — на серые глаза, на узкие скулы, на тонкие пальцы, которыми она теребила край платья, — и снова чувствовал это странное, почти болезненное узнавание. Будто где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло. И тут же закрылось.

Мать тоже была из Хангара. Отец почти никогда не говорил о ней. Только иногда, очень редко, когда думал, что никто не слышит, мог сказать: «Она умела молчать так, будто сама земля». И всё. Я отвернулся к борту повозки. Боль в рёбрах напомнила о себе особенно зло.

— Спасибо, что подвезли, — сказал я тихо.

Отец только кивнул, не оборачиваясь.

— Печати надо обновлять. Это вы правильно делаете. Без них мы бы уже давно все пропали.

Хэлл молчала теперь. Просто смотрела на меня своими серыми глазами — чуть дольше, чем следовало бы ребёнку. Как будто тоже что-то пыталась узнать. Я больше не смотрел на неё.

***

Город оказался вообще не таким, как я ожидал. Старые каменные дома. Многие с потёртыми фасадами. Но ни одной покосившейся крыши. Ни одного заброшенного угла. Бедность здесь выглядела иначе, чем в воображении, — не запустением, а простой, отполированной годами аккуратностью. Люди ходили по улицам без той суеты, что бывает в богатых городах. Спокойно. Как будто знали: всё, что нужно, уже здесь.

Лекарь принял за отдельную плату. Туго перебинтовал рёбра. Дал что-то горькое от боли. Сказал, что ходить можно, но бегать и драться — ещё дней десять точно нельзя. Я кивнул, зная, что последнее он сказал зря. Дальше пошли через город к таверне, где, по словам Ингрид, ждал тот самый "нужный человек".

Кальман оказался невысоким, худощавым мужчиной средних лет, с седеющими зачесаными назад каштановыми волосами и очками, сползающими на кончик носа. При виде Ингрид расплылся в широкой, совершенно искренней улыбке.

— Явились наконец, — сказал он, поднимаясь навстречу. — Я уж думал, вы решили печать без меня обновлять.

— Почти решили, — буркнула Ингрид, кивнув на меня и Милеса. — Знакомьтесь. Милес, маг льда. Альто — с ним разбираешься в шифрах.

— Тот самый? — переспросил я неуверенно, вспоминая её слова ещё в гильдии — про человека, без которого туда вообще не стоит соваться.

Ингрид посмотрела на меня с явной иронией.

— Начинаю сомневаться в твоих умственных способностях, — сказала она. — Да, тот самый.

Что-то кольнуло в груди. Неожиданно. Приятно.

Шутка без цели унизить. Без скрытого расчёта задеть побольнее. Я не мог вспомнить, когда последний раз со мной просто беззлобно шутили. С самого изгнания — ни разу. А до изгнания… до изгнания шутки всегда были оружием. Либо моим, либо чужим.

— Может, задержимся тут хотя бы на ночь? — предложил Милес, плюхнувшись на скамью. — Пусть Альто оклемается хоть немного.

Ингрид скрипнула зубами, но кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Но учти, Милес, если это войдёт в привычку — я тебя по стенке размажу.

Разговор быстро перешёл на дела. Кальман расспрашивал о состоянии первой печати, качал головой, слушая про дракона, присвистывал на моменте с обломком сабли. Я молчал. Сабля лежала рядом, обёрнутая в тряпку. Я всё ещё чувствовал, как рукоять впивалась в ладонь. Как будто она уже успела стать частью чего-то, что я пока не мог назвать своим.

Позже, когда Ингрид с Милесом отошли договариваться насчёт ночлега, мы остались с Кальманом вдвоём.

Он рассказывал о себе просто — о том, что рос без особого достатка, что к рунам тянулся с детства сам, без настоящих наставников. Говорил спокойно, без попыток произвести впечатление, будто разговор в таверне был для него чем-то обычным и почти домашним.

— А ты чем занимался до всего этого? — спросил он, отхлебнув из кружки.

— В детстве лепил фигурки из глины, — сказал я, сам удивившись, что вообще вспомнил об этом. — Неплохо получалось, кажется.

— И почему бросил?

Я не нашёлся с ответом сразу. В памяти всплыло: семь, восемь лет. Отец. Объяснявший, что у принца есть обязанности поважнее детских забав. Что руки нужны для другого, не для глины. Глина исчезла из комнаты в тот же месяц. Без объяснений. Без прощания.

— Просто бросил, — сказал я. — Дела появились другие.

Кальман кивнул и немного помолчал. Потом улыбнулся уголком рта — мягко, без насмешки.

— Знакомо. У меня тоже было что-то своё.

Он повертел кружку в пальцах.

— Я из королевства Хейпент. Из одной маленькой церкви на окраине. Там с детства учили рунам и обрядам. Я даже любил это поначалу. Казалось… правильным. Спокойным. А потом начал замечать, что некоторые обряды забирают у людей чуть больше, чем нужно. Не сразу. Постепенно. Я задавал вопросы. Мне отвечали, что сомневаться не стоит. Что доверие должно быть цельным.

Он пожал плечами, будто до сих пор не до конца злился на тех людей.

— В итоге я просто ушёл. Тихо. Забрал то, чему научился, и несколько книг. С тех пор брожу. Читаю руны, помогаю с печатями, иногда просто сижу в тавернах и слушаю чужие истории. Жить можно.

Я слушал молча. Внутри было тихо и немного странно.

— И не жалеешь? — спросил я.

— Иногда жалею, что так долго верил, — честно ответил Кальман. — Но не жалею, что ушёл. А ты? Про глину. Жалеешь?

Вопрос был мягким. Я хотел отмахнуться, как обычно. Вместо этого сказал:

— Иногда. Особенно когда руки пустые.

Кальман улыбнулся уже теплее.

— Тогда у нас есть кое-что общее. Оба когда-то делали что-то руками просто потому, что нравилось. А потом решили, что руки нужны для более важного. И оба, кажется, до сих пор не до конца уверены, правильно ли решили.

Он поднял кружку.

— За пустые руки. И за то, что иногда всё-таки можно начать сначала. Даже если уже немолодой и порядком потрёпанный.

Я стукнулся с ним кружкой. Эль был кислый, но в этот момент показался почти хорошим.

Мы ещё сидели какое-то время. Кальман рассказывал про Хейпент — про запах ладана и мокрого камня, про то, как дети там учат руны раньше, чем учатся толком врать. Я слушал и иногда отвечал. Не о Вельмонте. Не о титуле. Просто о том, что помнил без боли: о запахе мокрой глины, о кривых, но живых фигурках.

Сабля лежала рядом на скамье. Холодная. Чужая. И всё равно — уже чуть менее чужая.

Когда Ингрид вернулась и сказала, что пора, Кальман коротко хлопнул меня по плечу.

— Завтра к печати. Если вдруг снова захочется лепить что-то руками — скажи. Я знаю пару мест, где глина ещё хорошая.

Я кивнул.

И впервые за очень долгое время подумал, что этот человек мне не просто полезен.

Возможно, он мне просто нравится.

***

На следующее утро мы собравшись направились к тем руинам, где чуть не умерли из за хангарсой ящерицы переростка. Честно, возвращаться туда не очень хотелось, и я был бы не против задержаться в городе, но нагоняй от Ингрид резко заставил меня передумать. Подумать только, как далеко я зашел в Хангаре...

***

Спуск оказался глубже, чем казалось сверху. Каменные ступени, вырубленные прямо в породе, уходили вниз спиралью. Воздух становился тяжелее с каждым шагом — влажный, с привкусом металла и чего-то очень старого. Факелы, которые мы зажгли наверху, едва разгоняли тьму.

Печать нашлась спустя почти час.

Круглая плита из чёрного камня, вросшая в пол. Руны по краю светились слабым бело-голубым светом — не ярко, будто еле-еле держались. В центре — углубление размером с ладонь, пустое. Кальман опустился на колени рядом. Я — напротив. Милес и Ингрид остались у входа в камеру, держа путь отступления.

— Держи, — сказал Кальман, протягивая мне небольшой свиток. — Читай. Медленно. Я буду пропитывать.

Руны на свитке были знакомы — те же, что я видел в кодексах Вельмонта, только древнее. Я начал читать вслух. Голос звучал чужо и глухо в каменной тишине.

Кальман положил ладони на плиту. Мана потекла — невидимая, но ощутимая. Воздух вокруг стал гуще. Руны на печати вспыхнули ярче.

Полдня ушло на первый круг. К вечеру мы едва сдвинулись. Кальман бледнел. Я чувствовал, как слова начинают слипаться на языке.

Ближе к следующему утру, когда мы уже держали печать в руках, готовясь поставить её обратно, произошло то, чего я не ждал.

Я смотрел на светящиеся руны — и вдруг перед глазами пронёсся силуэт.

Расплывчатый. Безобразный. Не человеческий и не звериный. Просто… форма. Как будто кто-то пытался нарисовать человека, но рука дрогнула в самый важный момент. И вместе с ним — неисчислимое множество слов. На языке, которого я не знал. Они звучали не в ушах, а прямо в голове. Шум. Липкий. Будто кто-то шептал слишком близко и слишком быстро, не давая разобрать ни единого смысла.

Я моргнул.

Силуэт исчез и слова стихли.

Кальман смотрел на меня странно.

— Ты в порядке?

— Да, — сказал я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Просто устал.

Мы поставили печать на место. Руны погасли до прежнего слабого свечения. Кальман вытер лоб рукавом.

— Готово, — сказал он. — На ближайшие годы хватит.

Мы с Кальманом поднялись и покинули руины, направившись к выходу. Ингрид кивнула, услышав, что мы закончили. Милес облегчённо выдохнул.

— Дальше деревня и небольшой город, — сказала Ингрид. — Пополним припасы. Потом — следующая.

Мы вышли в пустотный лес.

Деревья здесь росли редко и криво. Стволы пепельно-серые, листья — те же фиолетово-серые, что и трава в степи. Тишина была другой. Не мёртвой, как в руинах. Живой. Слишком живой. Будто лес дышал и слушал. И тут я чувствовал ЧУЖОЙ взгляд.

Сначала просто ощущение на затылке. А уже полная уверенность, на лбу появилась испарина пота, а зрачки сузились до предела от хлынувшего... Страха? Нет, чего то другого, скорее. Кто-то шёл за нами. Достаточно близко, чтобы я это чувствовал.

Я остановился.

— Что? — спросила Ингрид.

— За нами, кажется кто то наблюдает... — настороженно сказал я.

Милес оглянулся. Кальман тоже. Тишина. Только ветер в сухих ветках.

— Пошли назад! — сказал я. — К тому месту, где я это почувствовал.

Вернулись. Шагов двадцать. На земле, у корней низкого дерева, валялся ошмёток ткани. Серо-синей. Потёртой. Словно кто-то, убегая, зацепился рукавом за ветку и оторвал кусок. Я поднял его.

Ткань была грубой, но не дешёвой. Цвет — странный. Не совсем серый, не совсем синий. Я пытался вспомнить, где уже видел такой. В гильдии? У кого-то из отрядов? Ничего. Только пустота.

Ингрид сжала рукоять изье.

— Держимся вместе и молчим.

Мы пошли дальше. Настороженно. Каждый шорох теперь казался чужим шагом. Я всё ещё чувствовал взгляд, или уже нет. Ткань лежала в кармане. Холодная. Чужая. Как сабля.