Недоля. Нити судьбы Мокоши

Пролог

Говорят, было то во времена такие давние, что трава стояла выше коня, а звезды на небе висели так низко, что можно было достать рукой и спрятать за пазуху. Тогда еще не было ни Посемья, ни степей дымчато-синих, ни деревень под соломенными крышами. Был только туман, чернота, да тихий гул неведомого.

В том гуле разгорался первый Огонь — то Сварог ковал небеса. Он стоял один посреди пустоты: высокий, широкоплечий, с бородой, в которой искры шевелились, будто живые. Каждый его удар разносился по темноте, как весенний гром, и там, где падали искры с его молота, вспыхивали звезды. Он выколачивал путь солнцу, сшибал удары молний, поднимал над пустотой свод голубой, еще теплый от огня.

Но голое небо было Сварогу не в радость. Железный купол был надежен, но пуст, а он, как всякий мастер, знал: без узора ни один покров не согреет. Вот тогда и вышла к нему Мокошь. Не из огня, как он, а из сырой и теплой глубины. Ступила, и там, где коснулась, родилась мягкая, пахнущая земля, с комьями, полными спящих зерен. Волосы ее падали по плечам тяжелой волной, в них путались еще не родившиеся реки, на подоле платья висели капли будущих дождей. В руках она несла куделю, спутанный клубок возможностей.

— Куешь свод, Сварог? — улыбнулась Мокошь. — А кто под ним жить-то будет?

— Да будут, — пробурчало божество, стряхивая звезду с плеча. — Твои хлопоты. Мне бы железо охладить, да гром прибрать. Я стан дам, а ты полотно натяни.

И вынул Сварог из огненной наковальни странную вещь: ножницы. Не те, что нынче в руках у каждой пряхи, а другие, небесные. Лезвия их звенели, как тонкий лед по весне, а рукояти были теплые.

— Режь лишнее, — поручил Сварог. — Где нитка гнилая, обрежь. Где мертвая, отсеки. Место надо новым жизням, как на кузне: клинка не сковать, пока не соскреб старую окалину.

Мокошь поклонилась и приняла ножницы. Размотала свою куделю, взяла в руки веретено, повесила над пустотой стан и начала ткать. Сначала были нити бледные, как рассветный туман, то были дороги. Потом потянулись зеленые — травы и леса. Синие стали реками и озерами, желтые — будущими хлебами. И, наконец, самые капризные, самые блестящие и яркие. Нити человеческих душ. Мокошь пряла их попарно, то переплетая светлые и темные тени тесно, то ведя порознь. Где кому сколько, то был ее замысел, ее тайна. Одним она давала больше радостей, удач, теплых зим у печи. Другим — больше нужд, болезней и потерь. Но всякий раз старалась, чтоб в клубочке нашлось место обоим: и сладкому, и горькому, и дню, и ночи. И Доле, и Недоле.

— Не бывает пути, где только в гору, — шептала Мокошь, поддевая нитку острой костью. — Не бывает хлеба без солнца. Кто только светлого желает, тот тьму зовет.

Мара-Морена, ее темная сестра, сидела за спиной, в самом краю стана, где удлинялись тени. В ее волосах звенел иней, в ресницах лежал несметный снег. Она не ткала, лишь брала у Мокоши обрезки, старые нити, отжившие свое, и носила их в Навь, чтобы там жили воспоминания, пока о них кто-то помнит. Так появилась Правь — невидимый закон, в который вплетались Явь и Навь. Долгое время все было ладно. Мокошь резала лишь то, что отсырело, сгнило и отжило. Сварог ковал молнии, Перун швырял их в черную степь, будя громом сонную землю. Люди рождались, жили, умирали, и никто не роптал особо, ведь знали: у всякого своя Доля на станке, своя Недоля под порогом. Пока однажды Мокошь не оступилась.

Был у нее на станке клубок особый. Ниточка тонкая, тоньше паутины, но светилась так радостно, что даже Мара, мельком глянув, мягче стала. То была жизнь одного мальчика — не княжича, не великого воина, просто будущего певца. В его узоре было много смеха, немного тяжелых дорог, несколько зимних ночей, где слезы вперемешку с песней. Ничего особого, ничего великого, но чисто, ровно и ладно. И вот, когда Мокошь тянула его нить, рядом попался ей под руку обрывок черный, гнилой, пахнущий завистью и чужим плачем. То была отмершая ветка чьей-то Недоли, давно уж подлежащая отсечению. Мокошь сморщила нос, поморщилась, взяла Свароговы ножницы, и поспешила. Одним движением хотела срезать черное, да зацепила и светлое.

Зазвенел металл. Тонкая светлая нить отлетела в сторону, обрубленная на середине, не дотянувшись до многих своих будущих дней. Мальчик, что должен был еще петь у печей, жениться, ссориться на ярмарках, умер там, где и не думал — в самой молодости, под упавшим деревом в лесу. И все песни, что могли родиться, легли мертвыми зернами в землю. На миг Мокошь застыла, наблюдая, как по всему полотну мира побежали мелкие трещинки, и из этих трещинок вытекало нечто. Из обрезка живой, пахнущей будущим нити, перемешавшись с гнилым клочком чужой Недоли, родилось существо — худое и перекошенное, с одним блестящим глазом, второй глазницей темной, проваленной. Лихо Одноглазое. Оно сперва было малым совсем, как мышь. Посмотрело на ножницы, блеснувшие острием, и тонко засмеялось:

— А разве нельзя так всегда, матушка? — пискнуло Лихо. — Обрезать пораньше, подрубить покороче? Сколько ж веселых криков-то будет!

И существо запрыгнуло в полотно, как в бурьян. Пошло шарить меж нитей, выискивать те, что ярче, толще и сочнее. Где находило — там начинало шевелиться, подгрызать и и путать. Люди стали умирать не к сроку: один, только женившись, с телеги упал и шею свернул, другой, сидя у окна, подавился косточкой, третий, собравшись на войну, умер от пустяковой простуды. В узоре Мокоши появились нелепые, кривые обрывы и темные комки. Богиня не была слепа. Она видела, что натворила ее поспешность, и гневом вспыхнула, словно молния. Схватила она небесные ножницы обеими руками, хотела ударить по Лиху, припечатать его к полотну, да только увидела: оно в каждой нити. В каждом страхе преждевременной смерти, в каждом шепоте: «Почему я, а не они?» Отделить его не получится, не порвав всего. Тогда Мокошь позвала Мару.

— Сестрица, — сказала она, глядя в ледяные глаза, — я оступилась. Рука дрогнула, ножницы сделали лишнее. Не обойтись нам без того, что родилось. Но и не дать ему гулять беспрепятственно нельзя. Помоги мне спрятать сталь, из которой оно вышло.

Мара промолчала. Подошла к Реке Смородине, что текла по самой границе Яви и Нави, разделяя живое и отзвуки, и опустила в нее ножницы. Вода зашипела, почернела, поднялся туман. Небесное железо ушло в глубину, туда, где снуют забытые сны.

— Пусть лежат там, пока люди не научатся благодарить и за горькое, — прохрипела Мара. — А Лихо пусть ходит за каждым, кто только светлой доли требует, забыв про тень. В том его правда.

С тех пор небесные ножницы не видали неба. А Мокошь, глядя на людей, сказала:

— Слушайте, дети мои. Сейте, что вам по силе. Женщине нить, мужчине железо. Женщине веретено, мужчине меч. У кого руки к пряже, тем и мои песни. У кого к молоту, тем и Сварогово пламя. Кто захочет взять себе и то, и другое из жадности или из гордости, тот впустит Лихо в свой дом.

Шли годы, века, сменялись племена. Многие забыли, что было сказано на заре времен, но сама нить памяти жила. В былинах говорили о Лихе, что приходит к жадным. Старухи нашептывали девкам: «Не бери всю красоту себе, поделись с сестрой, а то Лихо одноглазое присядет на сундук, все добро перепортит». Но нашлись и такие, кто хотел не просто жить по узору, а сам узор переправить.

В глухом Посемье, под сенью лесов и под звоном кузниц, жил род, которому Сварог был особенно благосклонен. Мужчины оттуда рождались с твердыми руками и горячим сердцем, железо в их горнах шло, как тесто под ладонь. Клинки выходили звонкие, секиры ладные, а плуги верные. Люди шли к ним издалека, князья слали богатые дары, чтоб только те кузницы работали для их дружин. Однажды к старому кузнецу того рода пришел волхв. С бородой до пояса, с глазами, как углями копчеными, а в волосах его трава Нави перепуталась.

— Слава твоим рукам, мастер, — сказал волхв, переступая порог. — Твоя сталь держит удары. А удержит ли она судьбу?

— Судьбу? — кузнец усмехнулся, вытирая черные ладони о фартук. — Я железо гну, а образ моему делу дарует Мокошь. Что мне до ее станка?

— А если бы ты мог подправить то, что она иногда не досмотрит? — шепнул волхв. — Подрезать гнилое, не трогая живого. Снять лишнюю тяжесть с хорошего человека, переложить на того, кто зло творит? Люди б тебе цены не сложили. Молитвы бы тебе воспевали, как божеству!

Волхв развязал мешочек и показал осколок — черный, с тонкой светлой прожилкой. То был сломанный зазубренный кусок от тех самых небесных ножниц, что Мара когда-то утопила в Смородине. Как выбрал он его из воды, какими словами, то уж и сами боги не любят вспоминать. Старый кузнец глянул, и огонь в горне качнулся, потянулся к куску, как оголодавшая собака к кости.

— Сварогово железо, — выдохнул он. — И где же ты раздобыл его, волхв?

— Ох, не спрашивай. Скажу только: не для забавы. Я знаю слова, что будят в железе старую память, ты умеешь придавать ему форму. Вместе мы выкуем ножницы, что смогут помогать Мокоши. Исправлять то, что Лихо исказило.

Кузнец подумал о вдовице, что недавно лишилась троих сыновей в один год по нелепой случайности, о ребенке, утонувшем в бочке, о другом, задохнувшемся дымом. Сердце его ныло: разве справедлива такая доля?

— Если есть в кузнице дело выше меча, — сказал он наконец, — разве могу я от него уклониться?

И стали они ковать. Неделю огонь не гас в той кузнице. Железо пело и стонало на наковальне. Волхв нашептывал свои заклятия, рассыпая на лезвия травы Нави, кузнец сосредоточенно выстукивал форму. Искры летели такими стаями, что казалось, само небо опускается под крышу. Наконец, на закате седьмого дня, наковальня остыла. На ней лежали ножницы, едва ли не прекраснее небесных. Лезвия их блестели, как луна на заледеленом пруду, рукояти казались темными, но если всмотреться, в глубине темноты шевелились маленькие огоньки: то были еще не родившиеся Доли и Недоли.

— На, — выдохнул волхв, подавая их кузнецу. — Ты первый возьми и первый же испробуй.

— На ком? — спросил тот глухо, но старик молчал. У кузнеца в голове уже сложился ответ: у него был младший брат, всю жизнь ходивший под тучей, все валилось из рук, все мимо, одно горе за другим. Жена умерла, хата сгорела, дети болели. Хороший человек был, работящий, а судьба — сплошная Недоля. «Вот на ком и испробуем», подумал мастер. Они привели брата в избу, посадили под образом на лавку. Кузнец взял ножницы, и вдруг ему показалось, что между пальцами брата мелькнули нити. Одна толстая, черная, другая потоньше, светлая.

— Хуже уж все равно не будет, — прошептал брат, глядя с надеждой. И кузнец легким движением отщипнул кусок черной нити, стараясь не задеть светлую. Бракованный узел отпал, покатился по полу, вспыхнул и погас. В тот же день брат, выйдя из избы, впервые за много лет рассмеялся: на его дворе, сам собой, проклюнулся чистый звонкий родник! Болезни его детей стали отступать, в глазах мужчины загорелся огонь. Казалось, все получилось.

Кузнец вдохнул полной грудью:

— Слава Сварогу и Мокоши! Мы сделали доброе дело.

Он не увидел, как у самого порога нечто глазами скосило: обрубок черной нити, сброшенный на пол, не исчез, не растворился. Он, как дачный сорняк, дал побег, и выросло из него что-то мелкое, ощетинившееся, что пробежало крысиным хвостом по щели и шмыгнуло в чужой дом. Через семь дней дальний сосед, всю жизнь ходивший с ровной долей, ни особо счастливый, ни особо несчастный, попал под упавшее дерево и умер. На его похоронах кто-то шепнул: «Эх, не вовремя. Был еще так крепок», но кузнец в тот миг подумал про себя: «Ну, где-то убыло, где-то прибыло. Главное, брату полегчало». Вот только Лихо, что сидело некогда под небесным станом, почуяло: железо снова режет нити. Оно подняло голову, одним глазом глянув в сторону Посемья, и ухмыльнулось.

— Что же, людишки, снова играете в богов?

Сначала все шло еще сносно. Волхв и кузнец помогали тем, кто, по их разумению, «несправедливо обижен судьбой». У вдовы, лишившейся трех сыновей, родилось еще двое здоровых и крепких малышей. В доме больного ребенка вдруг остановилась хворь и земля больше не забирала малышей. На полях, что раньше выгорали, пошли густые хлеба. Но чем больше этот тандем резал темное, тем толще делались Доли тех, кого они касались. А обрубки Недоль, не растворяясь в Нави, летели по ветру, прицеплялись к тем, кто даже и не заслуживал. Где-то умирал мужик, в жизни которого до того не было особых бед, где-то девка ломала шею на ровном месте, где-то пожар забирал целую улицу. Узор Мокоши шел волнами: здесь светлое раздувалось пузырями, там темное опускалось свинцом. В конце концов, ножницы не выдержали. Там, где лезвия стыковались, пошла тонкая трещина. В очередной раз, когда кузнец решил срезать большой клочок чужой Недоли, ножницы хрустнули и разлетелись пополам. Один клинок впился в пол, другой ударился о порог и отскочил, да так, что пролетел сквозь стены, сквозь землю, сквозь корни и упал в глубину, в ту самую Смородину, из которой был взят когда-то зазубренный осколок. Река, почуяв старое железо, взвыла под землей. Вода поднялась, вышла из берегов, хлынула в долину. Полдеревни смыло, и виноватых, и правых. Кузнец погиб, не успев даже крикнуть, волхв исчез, будто его и не было. Кто-то говорит, ушел в Навь, кто-то, что Лихо забрало. Оставшийся половинчатый клинок залег под глинобитной стеной, забытый, но не умерший. В роде кузнеца остались только рассказы: что когда-то их прапрадед попытался взяться за «бабье дело», резать нити, и за то весь род поплатился. С тех пор в ту семью вошла примета: иногда рождаются мальчики с «тонким зрением», видят не то, что другим видно. И еще тихое, невслух сказанное проклятие: «Пока не придет тот, кто не захочет только светлого, не гнушаясь и темным, Лихо не отстанет от этого рода».

Годы прошли. Вода отступила, люди отстроились, выжили те, кому это было суждено. Сменились поколения. Половина старых сказок рассыпалась, как трухлявые пни, оставив лишь обрывки слов. Но глубоко под слоем земли, под корнями вековых дубов, все еще лежал остывший клинок. В нем дрожал отголосок первого небесного звона. А над ним, над землей, в Посемье, под звон молотов и свист северного ветра, рождались новые дети рода. С того и начались наши времена, когда один тихий парень с глазами, видящими больше, чем следует, решит сделать то, что когда-то не удалось его далекому пращу: не разорвать, а связать.

Глава 1. Тонкое зрение

Кузница дышала, как живой зверь. То раздувалось ее черное брюхо, когда мехи сипели, втягивая воздух, то с тяжелым стоном выдыхало жар. В очаге шипело и плевалось уголье, багровые языки пламени перебегали по куску железа, пробуя его на вкус. Юный Дарин держал заготовку щипцами, пока пальцы под загрубевшей кожей немели от жара. Металл был еще мягкий, податливый, как только что выбитый из руды хребет зверя. Чуть зазеваться, и пережжешь, пойдут в теле клинка невидимые трещины, потом при ударе разойдутся, как гнойник.

— Не зевай, — буркнул из-за плеча Рогволод. — Слушай, как поет сталь.

Дарин и так слушал. Для отца металл пел чистым ровным звоном, для самого же юноши песня была иной: в ней слышалось глухое ворчание руды, свист ветра по голым пластам, хруст льда, что когда-то сжимал камень. В каждом ударе он улавливал как силу, так и память. Дарин вынул разогретую заготовку на свет, и та вспыхнула почти белым цветом. В кузнице сразу стало жарче. От входа, где висел старый рог с водой, тонкая струйка пара потянулась к потолку. Сын кузнеца уложил железо на наковальню. Молот в руке Рогволода был тяжелый, но двигался легко. Удары ложились четко, размеренно, сначала грубо, выгоняя все лишнее, потом точнее, выхлестывая форму. Искры взлетали вверх роем золотых мошек. Дарин замахал собственным молотком, поменьше, отбивал лишнее на хвостовике, выглаживал. Руки делали привычное, а глаза, как всегда, жили отдельно.

В дверном проеме показалась широкая спина: в кузницу вошел сосед, старый Гридя, что держал двух коров и одну хромую лошадку. На его плечах, на первый взгляд, висела только поношенная армячина. Но Дарин видел еще кое-что. По вороту Гриди ползло что-то светлое, проворное, с белой густой шерстью. Существо вытянулось вдоль ключицы, шмыгнуло носом к губам хозяина, словно нюхая, не пригорел ли у него во рту последний кусок счастья. Маленькая мордочка, остренькие ушки, хвост плавный, как вода — это была Доля. На самом дне его тулупа же шевельнулось иное: серо-бурая, костлявая тень, похожая на крысу. Глаза бусинки, лапы цепкие. То была Недоля. Сегодня Доля Гриди была плотная и сытая, видно, удой у коров хорош, да и зима обещалась не слишком лютая. Недоля же, наоборот, втянулась, поджала хвост, то ли подавилась чем, то ли ждала.

Дарин заставил себя не смотреть слишком пристально. Отвел взгляд к углям, будто их жар мог выжечь из глаз лишние видения.

— Здорова, кузнец, — прогудел Гридя, смахивая рукой с головы шапку. — И тебе, Дарин. Сварог в помощь.

— Сварог с тем, кто сам себе в помощь, — отозвался Рогволод, не отвлекаясь от работы. Еще три удара и один поворот заготовки, и клинок для молодого охотника начал вырисовываться. — Чего нужно?

Гридя вытянул из-за пояса сомнительного качества нож. Лезвие было зубастым от времени, а рукоять полопалась.

— Подправь, а? Режет уже хуже, чем моя старуха.

— Аксинью-то не всякое железо переплюнет, — проворчал Рогволод, но нож взял, после чего кивнул на лавку у стены: — Садись, подождать придется. Работы у меня выше крыши, праздник же на носу.

Гридя послушно присел. Кузницу тут же наполнил шум его дыхания и редкий старческий кашель. Дарин краем зрения заметил, как над рогом с водой в полумраке завитком собрался пар, плотнее, чем обычно. Когда кто-нибудь заходил с хорошей вестью или доброй мыслью, пар всегда был такой: насыщенный, медленный, как будто и сам хотел остаться в избе, не обращаясь к небу. Это был один из тех мелких знаков, что Дарин замечал, не желая того. Как у счастливого человека ковш быстрее запотевает в руке. Как в избе, где только что помирились, узор на печи будто чуть ярче. Как тень ворона, вечно недовольная, тянется косым клином к тому дому, где ссора давно назревала. Юноша хотел бы не видеть этого, он хотел, как и все, замечать только чад, свет от огня да тяжесть молота. Но взгляд снова и снова цеплялся за лишнее.

— Задумался опять, — недовольно рыкнул Рогволод, обернувшись на сына. — Давай сюда, и держи ровно.

Дарин перехватил клещи, прижал к наковальне другую заготовку — крепеж для хомутов. Молот отца рухнул, звеня, как по живому. Металл под ним послушно расползся, обнимая стержень.

— Рука у тебя что надо, — смягчился кузнец спустя несколько ударов. — Твердая, сварогова. Чую, из тебя выйдет дельный мастер, если дурь из головы всю выветришь.

«Какую еще дурь?» хотел спросить Дарин, но язык не повернулся. Отец не любил вопросов, на которые сам не знал ответа. В детстве, когда первые разы юноша видел у людей странных зверьков, он еще пытался этим поделиться с родителями.

— Матушка, — шептал Дарин, цепляясь за подол, — у деда за плечом беленькое что-то прыгает. А у тети Устины в котомке крыса, глаза у нее такие жгучие!

Мать сперва смеялась, думала, детская фантазия. Потом смех оборвался. Она перекрестила Дарина по-деревенски, не крестом, а тройным щепком по лбу и груди, плюнула через левое плечо.

— Молчи про такое, — отрезала она жестко. — Видеть больше других не всегда благо. Женщине нить, мужчине железо. Не сломай себе жизнь бабьими речами!

После того разговора Дарин замкнулся в себе. Говорить о том, что бегало по чужим спинам, прицеплялось к пояску младенца или шмыгало под лавку, он перестал. Но видеть-то нет.

Пока они с отцом возились с железом, за окном кузницы жила деревня. Слышался визг детворы, пацаны гоняли самодельное колесо по улице. Дальше, у колодца, кто-то ругался — знакомый голос тетки Марфы, что вечно бранила мужика за пьянство. Над ее криком важно каркнул ворон. Тень его пролетела по земле, перевернулась, зацепившись за крышу их избы, и словно присела там, распластав свои крылья. Дарин не любил, когда вороны задерживались на чужих крышах. Не к добру это.

— Вот и все, — сказал Рогволод, выдыхая. Клинок для охотника остывал на воздухе, нож Гриди тоже был уже подправлен, и старик, довольный обновкой, покинул кузницу. Кузнец же перевел взгляд на сына. — Глаза у тебя, Дарин, опять как у филина. Ночь не спал?

— Спал, — соврал юноша. Не скажешь же: «Снилось болото, а в нем матушкина Доля, тоненькая, кости видны. Кричала, а голос, что подраненный гусь». Отец фыркнул, но сдержался. Он был мужик большой, плечистый, с бородой, в которой уже серебрились первые нити седины. Люди его уважали: кузнец под Сварогом — почетное дело. А вот сын вырастал другим.

— Скоро праздник Мокоши, — напомнил Рогволод, будто в оправдание своему мягкому тону. — Работы еще прибавится. Клекоты принесли, княжий дружинник заедет, просил наконечники новые. Надо бы тебе с дружиной походить, силу себе сыскать. Железо железом, но и мечом владеть мужику не грех.

Дарин промолчал. Про дружину он слышал много, об их славе по вечерам в деревне слагали песни у костров. Но когда он представлял себе бой, перед глазами вставали не щиты и копья, а толстые красные нити, судьбы их врагов.

— Посмотрим, — уклончиво пробормотал Дарин. Отец только хмыкнул. Он хотел было еще что-то сказать, да не успел. Снаружи послышались легкие шаги по настилу, и в проеме двери в следующий момент словно вспыхнуло солнце.

— Живы-здоровы, кузнецы? — звонко крикнул голос. — А то я уж боялась, что Сварог вас обоих съел, под таким-то объемом работы.

Дарин обернулся, уже зная, кого увидит. Злата стояла на пороге, придерживая ладонью край полога, чтобы дым из кузницы не бил в глаза. Ветер трепал легкий платок на ее голове, из-под которого выбивались золотисто-русые пряди. Лицо румяное от летнего солнца, веснушки через нос, глаза — цвета речной воды на закате, когда в ней уже собирается вечер, но свет еще держится. Ее Доля была другая, чем у прочих. По гриве зверька, напоминающего ласку, словно кто-то просыпал молотое золото. Она вращалась вокруг хозяйки, как солнечный зайчик, то взбегая на плечо, то прячась в складках рубахи. От этой ласки исходило не мягкое тепло, как от Долей других, а легкий щекочущий жар, как от хорошей весенней грозы. Ее Недоля тоже имелась — крошечная, почти прозрачная, словно дымок над едва остывшим костром. Притаилась у самой лодыжки, под подолом, и, казалось, сама не знала, за что зацепиться.

— Сварог не ест своих, — проворчал Рогволод, но в голосе его скользнула усмешка. Знахарскую дочь он любил, хоть и делал вид, что терпит с трудом. — Чего надобно, Златка? Опять Весна за травами послала?

— Ага, — кивнула девушка, чуть запыхавшись. — Мать сказала: «Ступай-ка за сыном Рогволода, пусть помогает, а то еще задумаешься, как обычно, и в болото провалишься». — Злата указала на корзинку, висевшую на локте. — Надо к опушке сходить, к Чертовой яме. Там вереск особый, для праздника Мокоши бы собрать его.

Рогволод перевел взгляд на сына. На миг в глазах мелькнуло сомнение, но оно тут же сменилось привычной суровостью.

— Ну, тогда ступай, Дарин. Я с работой как-нибудь сам справлюсь. Но чтоб к вечеру был дома, понял?

Сердце у Дарина подпрыгнуло. Кузница была его домом, но и клеткой. Лес же звал своими распахнутыми объятиями.

— Понял, — кивнул юноша, бросил наковальне последний взгляд, будто извиняясь перед недоделанным делом, и положил молот. Дарин второпях снял кожаный фартук, вытер руки о штаны и направился к выходу, когда его окликнул отец.

— И глупостей там не наделайте! Гляди, чтобы Златка песен Лешему не пела, а то еще женихом объявится.

— Ну, на безрыбье, как говорится… — рассмеялась девушка, в ответ на что Рогволод сердито фыркнул, а вот на губах Дарина невольно родилась улыбка.

На улице свет сразу ударил в глаза. После красноватого полумрака кузницы мир показался чересчур ярким. Женщины у ворот деревни вешали вышитые полотенца — к празднику Мокоши все должно быть чисто и красиво. Куры носились по дворам, потрепанный жизнью пес Буян лениво гнался за ними для вида. На завалинке старики что-то обсуждали, подрагивая усами, из одной избы доносилась песня. Дарин и Злата шли по улице, и вокруг них оживало его тонкое зрение. У беременной Феклы Доля была не одна, а две — одна потолще, уже обжитая, спавшая на плече хозяйки, другая тоненькая, еще без шерсти, спрятавшаяся у самого живота. Они обе двигались в такт, как одно сердце, бьющееся сразу в двух телах. У Панкратия, что любил залезать в корчму чаще, чем в баню, Доля еле дышала, шерсть ее была клочьями, тогда как Недоля разжирела так, что пузо волочилось по земле. Она впивалась крысиными лапками в его сапоги, не давая разогнуться. У старика Левонтия, который уж вторую зиму ходил внука дожидаться с войны, Доля и Недоля сидели рядом, как две старые соседки. Светлая грела ему плечи, темная мяла костлявыми лапами колени. Он сам, казалось, уже смирился с их соседством.

— Тебе будто в затылок кто-то дышит, — пробормотала Злата, не глядя на Дарина, но точно поймав его перемену в лице. — Чего тревожный такой?

— Ничего, — буркнул юноша, пряча глаза. Злата знала его лучше многих. С детства ведь вместе — то в реке купались, то по лесу бегали, то на печи у Весны лежали, слушая сказки. Его подруга была шумной, резкой иной раз, но чуткой. Иногда Дарину казалось, что она и сама что-то чувствует — не так, как он, но по-своему.

— Мать говорит, что к празднику Мокоши все проявляется сильнее. Что богиня нитки свои ближе к земле опускает. У кого нитка крепкая, тому легче. У кого трепещет, тому и сны неспокойные. Тебе вот что снится, Дарин?

— Да как и всегда, кузница моего отца.

Злата фыркнула.

— Скука смертная. А мне вот снилось, будто лес оживал. Березы были похожи на женщин в белом, сосны выглядели, как мужики длиннобородые. И все они меня зовут по имени, а я не могу понять, откуда голос.

Слова девушки вторили вечернему шепоту Лесовика, о котором в деревне рассказывали шепотом. Дарин ускорил шаг, торопясь уйти от домов и от чужих глаз. Ему куда легче было смотреть на светлые и темные стороны деревьев, чем людей. Да, у деревьев они тоже были. У старого вяза за кузницей светлая нить обвивала ствол, как ремень. Он пережил несколько бурь и все еще стоял крепко. У кустов малины возле калитки, тонкая Доля, почти детская, их с Златой рук дело: они сами когда-то воткнули сухую веточку в землю, поливали, ухаживали, и теперь из нее выросли сладкие ягоды.

— А вот и твои поклонники, — вздохнула Злата, когда ребята подошли к краю деревни. Трое парней их возраста — Еремка, Сивоок и Крач — сидели на поваленном бревне, точили колья или только делали вид, что точат. Увидев Злату, они оживились. А завидев вместе с ней и Дарина, ехидно ухмыльнулись.

— Поглядите, кузнецова задумчивость идет, — протянул Еремка. — Смотри, не споткнись о собственную тень, Дарин.

— Или о травинку, — подхватил Сивоок. — Говорят, он вчера весь день в угол печи глядел. Наверно, там Перун ему на угольях послания пишет.

— А может, он ведьмины штучки считает, — сказал Крач тоном, который должен был быть насмешливым, но вышло более злобно, чем следовало. — Не зря ты с Весниной дочкой так дружен, а? Может, и сам травки любишь собирать?

Злата остановилась и прищурила глаза.

— Ты, Крач, язык бы свой точил, а не колья, — отрезала девушка, упершись руками в бока. — Может, тебе тогда повезет, и Мокошь свяжет тебе такую Долю, что слова будут к делу, а не к грязи.

Парни прыснули смехом, но немного растерянно. С Златой спорить любили не все: у Весны была слава знахарки, а ругаться с ее родом — себе дороже. К тому же, Злата обладала тяжелым кулаком, о чем Еремка уже однажды прознал. Нос тогда неделю был синим. Дарин, поймав на себе несколько косых взглядов, как всегда, ощутил смешанное чувство стыда, благодарности и злости. Стыдно, что за него вступается девка. Благодарен он был, что хоть кто-то на его стороне. А злость была исключительно на самого себя, что подходящие ответы приходят в голову, когда уже поздно. Юноша отвел взгляд. У Еремки и Сивоока Доля на плече была небольшая, Недоля — тоже, мелкая и ленивая. У Крача же черная тень, похожая на худого пса, сидела рядом с его правой рукой, подталкивая локоть, словно говорила ему: «Скажи еще, скажи какую-нибудь гадость!». Доля же, дерганная и нервная, металась, как воробей под котом.

— Пошли уже, — тихо сказал Дарин Злате. Девушка сплюнула под ноги в сторону парней напоследок, как знак того, что разговор окончен, и пошла следом за ним.

За последними избами начинался луг. Трава уже перешла от летней сочности к чуть жестковатой зрелости, но все еще пахла медом и солнцем. По склону, уходящему к лесу, росли кусты шиповника и кизильника, кое-где золотился зверобой. Далеко впереди чернела полоска — та самая Чертова яма, о которой говорила Весна. На деле же это был глубокий провал, заросший вереском и осокой, с царящим здесь тяжелым воздухом. Говорили, что когда-то там прогремел Перунов гром так, что земля провалилась.

— Мать говорит, — щебетала Злата, легко ступая по тропке, — что в этом году Мокошь злая будет. То ли ей мало нитей спрядено было, то ли много. Надо ей в праздник угодить, иначе потом всю зиму недоедать будем.

— Мокошь, говоришь… — задумчиво повторил Дарин. Ему она снилась иной раз, но не такой, как в сказках стариков, доброй теткой у прялки. В его снах руки богини были и мягкими, и жесткими. Иногда он вовсе видел только пальцы, ловко перебирающие нити.

— А что? — Злата обернулась. — Не веришь, что Мокошь нити держит?

Он хотел сказать, что верит, даже слишком, что он эти нити иной раз почти кожей ощущает. Но язык, как всегда, оказался тяжелее молота.

— Конечно же наш мир кто-то, да держит. Иначе бы все уже давно развалилось.

— Умный ты, когда молчишь, — сказала Злата вдруг. — Только молчишь уж слишком много последнее время.

Дарин не нашелся, что ответить, поэтому они какое-то время шли в тишине — только травы шептались им по щиколотки, да где-то вдалеке куковала кукушка, отсчитывая чужие годы. Юноша ловил краем глаза Долей и Недоль кочек, ручейков и муравейников. Здесь, вне людского гомона, его дар переставал давить. Нити природы были ровнее, честнее, в них не было места жадности, зависти и лишней хитрости. Светлые и темные переплетались простой веревкой: день-ночь, лето-зима, рост-увядание.

— Погляди! — Злата вдруг потянула Дарина за рукав, показывая вперед. На кромке леса, на толстом, мшистом корне старой ели, сидел крупный лесной ворон. Он смотрел на них пристально, почти как человек. Тень ворона лежала на траве странным образом — не под ним, а вытянутым клином к самой деревне. Дарин невольно всмотрелся. Тень тянулась далеко, цепляясь за крыши, плотины, за храмовый столб Мокоши, что виднелся над деревней. Там, где она касалась, нити на миг вздрагивали, как от легкого дуновения ветра.

— Лесовик, — едва слышно прошептала Злата, прикрывая рот рукой. — Или ворон его. Говорят, если он смотрит в упор, значит, запомнил. Он нас запомнил, Дарин!

— Да пусть запоминает, — попытался сказать он равнодушно, но голос предал его, прозвучал глуховато. Ворон же действительно не торопился улетать. Он каркнул один раз, негромко, но звук этот разошелся по воздуху, как камень по воде. Дарину вдруг показалось, что откуда-то, из самой глубины леса, отозвался низкий смешок. Он поежился, а его Доля, белая ласка, шевельнулась и метнулась на плечо, заглядывая в сторону тени ворона. Недоля, лысый крысенок, обычно прятавшийся где-то внизу, тоже приподнял морду и зашевелил усами. Злата ничего этого не видела, но почувствовала, как Дарин напрягся, и посерьезнела.

— Не бойся ты, — тихо сказала девушка. — Лес своих не трогает, если вести себя с ним по-людски.

«А мы ему кто, свои что ли?» — хотелось спросить Дарину, но он только кивнул. До Чертовой ямы они в итоге добрались, когда солнце уже перевалило за полдень. Воздух тут был влажный, пахнущий прелой листвой и медом одновременно. Вереск рос густой стеной, фиолетовый ковер едва ли не слепил глаза. Злата, привычно присев на корточки, принялась собирать соцветия, тихо бормоча под нос слова Весны, чтобы не обидеть траву. Дарин сел рядом, глядя, как пальцы девушки ловко перебирают стебли, выбирая нужные. Они словно пряли. Юноша вдруг ясно увидел, как от пальцев тянутся тонкие, почти невидимые нити, но не Мокоши, иные. Словно нити будущих дней Златы, вплетаемые в корзинку, в запах вереска и в предстоящий праздник. Вот нить, где она с матерью у очага, вот, где она одна, в осеннем лесу, а вот, где стоит рядом с Дарином у чужого порога. Голова закружилась от этого непрошеного зрелища.

— Дарин? — голос Златы прозвучал, как удар по натянутой струне.

— Ах, это, — пробормотал юноша, прищурившись и уткнувшись взглядом в корзинку. — Солнце глаза слепит.

Девушка какое-то время смотрела на бледное лицо друга, после чего вздохнула.

— Знаешь, мать мне сегодня сказала: «Попросишь у Мокоши в праздник — даст тебе все, о чем пожелаешь, если в доле твоей прописано». Я бы вот попросила, чтобы мать жила долго, чтобы Посемье не горело, и чтобы зима была мягкой. А ты чего попросишь?

«Чтобы перестать видеть то, что вижу», — хотел сказать Дарин, но в ответ только пожал плечами.

— Не знаю. Может, чтобы отец был мной доволен.

Злата вскинула на него взгляд, в котором промелькнула жалость. Та самая, которую сам юноша терпеть не мог.

— Дарин, — сказала девушка мягко, — отец твой, он хороший. Просто у него меч в голове, как у всех кузнецов. А у тебя… будто бы что-то другое. Может, и не надо тебе быть таким, каким он хочет тебя видеть?

Дарин отвернулся, будто рассматривая мох на противоположном склоне. Над ними лес шептал: листья водили друг по другу ладонями, стволы деревьев тихо поскрипывали. Где-то в глубине души что-то тяжелое и невидимое перевернулось, как спящий человек переворачивается во сне на другой бок. А за кромкой луга, в деревне, возле грубо тесаного столба с вырезанным женским ликом, который звался образом Мокоши, уже сушились на ветру белые холсты, уже готовили жертвы и шептали просьбы. И сквозь этот шепот, едва-едва, как дальний звон железа под землей, пробился иной звук — тонкий, как писк, и насмешливый, как смех ребенка, который отобрал чужую игрушку. Лихо, пока еще маленькое, пока еще далекое, подняло голову. Дарин этого не услышал. Он только провел ладонью по лицу, стирая пот, и подумал, в который уже раз: «Если бы все это было не моим делом. Если бы я был просто обычным кузнецом». Но однажды открытые глаза закрыть уже трудно.

На обратном пути солнце уже кланялось к лесу, вытягивая тени, вереск в корзинке у Златы благоухал так, что казалось, он уже был повсюду. Вдруг девушка остановилась.

— Стой. Ты слышал? — прошептала она. Дарин прислушался. Сначала он услышал привычные шорохи, щебет, далекий стук топора со стороны деревни. Потом еще что-то. Будто кто-то всхлипнул. Тихо, тоненько, как маленький ребенок. Он огляделся. По правую руку были кусты орешника, по левую — невысокие ели. Земля чуть проваливалась, образуя неглубокую ложбину. Там, внизу, белела не то тряпица, не то… кость? Злата уже спрыгнула вниз, раздвигая ветви.

— Осторожней, — только и успел выдохнуть Дарин, спешно спускаясь следом. В ложбинке лежал старый веник из сухих трав и вереска, перемотанный красной ниткой. Нитка местами истлела, травы осыпались. Рядом валялись скорлупки от яиц, осклизлые от влаги, и кость, действительно, была здесь. Тонкая, как птичья, но с формой человеческого пальца.

— Ох ты ж, — сморщила нос Злата. — Кто-то тут внимания Мокоши добивался!

Это было чье-то старое подношение. Веник оставлен, чтобы вымести из избы хворь да беду, яйцо — к зарождению новой жизни. А вот присутствие здесь кости Дарину не понравилось. Не к добру кровь приносить там, где просят о Доле. Юноша свел брови, ощупывая пространство невидимым взглядом. Веник давно был сухим, а значит, мертвым, от него не тянулось ни светлого, ни темного. А вот от кости шел тоненький черный дымок, к самой деревне. В том конце дымок утолщался, становясь едва ли не осязаемой веревкой. Дарин поспешно отвел взгляд: если уставиться, можно было и дорогу потерять, и самого себя. Злата, не видя всех этих нитей, видела другое. Намерение.

— Мать бы за такое по башке надавала, — пробормотала девушка. — Нельзя же кость Мокоши приносить. Кость — к Маре, это к смерти зов!

Она трижды плюнула в сторону кости и перекрестилась, как учила Весна, после чего осторожно веткой оттолкнула ее подальше, под сгнившую корягу. Черный дымок на миг затрепетал, словно обрезанный, но не исчез. Лишь у деревни чуть сжался.

— Мне тут не нравится, — сказала Злата, глядя по сторонам. — Сырость какая-то… туман еще зайдет, а нам по вырубке идти. Пойдем уже отсюда, от греха подальше.

Они поднялись обратно и поспешили к деревне. Лес за спиной тяжело выдохнул, или это только почудилось Дарину. Хата Весны стояла на самом краю поселка, почти в лес вросшая: в зарослях смородины, крапивы и шиповника. Крыша была чуть покосившаяся, но крытая свежей соломой. Над окнами висели связки сушеных трав, на крыльце стояло старое корыто с водой, в которой плавали несколько желтых цветков календулы. У порога лениво валялся рыжий кот Кузька, один глаз его был всегда прищурен, правое ухо надорвано. При виде своих он только хвостом дернул, приветствуя, но не поднимаясь.

— Матушка! — крикнула Злата, распахивая дверь. — Мы пришли.

Изнутри пахнуло сушеной мятой, дымом и чем-то горьковато-сладким, как полынь в жару. В полумраке, среди подвешенных под потолком пучков трав и деревянных полочек с глиняными горшочками, сновала женщина. Весна была не очень-то стара, лет сорока, но в глазах у нее сидели такие тени, каких не у всякой старухи встретишь. Волосы она убирала под тугой платок, из-под которого выбивались пряди с ранней сединой. Лицо было резкое, но если Весна улыбалась, черты смягчались. Сейчас она не улыбалась, но уголки губ едва дрогнули, когда она увидела дочь.

— О, вот и вереск, — сказала женщина, оглядывая корзину. — Ну хоть Мокошь на нас не обидится. Спасибо за помощь, Дарин.

Взгляд Весны скользнул по юноше быстро, но внимательно. Она видела много людей — больных и здоровых, злых и добрых, и умела читать по лицам. Дарин почувствовал себя под таким взглядом совсем беззащитным — будто Весна тоже что-то видела в нем, помимо пота и копоти.

— Как по дороге? — спросила женщина, уже перекладывая вереск на стол и раскладывая, чтоб не слежался. — Лес не беспокоил?

— Ворон лесной, разве что, смотрел, — ответила Злата, бросая косой взгляд на Дарина: мол, скажем про свою находку или промолчим? — Тот, мшистый. Ты говорила, что Скрытень это, Лесовиком кличут.

Весна хмыкнула.

— Смотрел, значит, признал. Лучше так, чем чтоб спиной повернулся. Лесовик как человек: если уж заприметил, забудет не скоро. — женщина кинула горсть вереска в глиняную ступку и начала толочь. — Ты, Дарин, проходи, будь как дома. А то духи подумают, что ты их боишься.

«Ага, я их вообще-то вижу» — мысленно ответил юноша, после чего шагнул внутрь дома, опуская голову, чтобы не зацепить связки трав. Здесь было тесно, но уютно. На лавке у печи сидела старуха: то ли соседка, то ли очередная просительница. Лицо как высушенное яблоко, глаза мутные, но цепкие. Над ее головой светлая Доля спала клубком, а скрюченная Недоля тихонько грела ей ступни.

— О, кузнец младший пришел, — прохрипела старуха. — Эт тебе в праздник в дружину идти, а он все в травы заглядывает.

— Рано юнцу еще в дружину, — строго отрезала Весна. — Сначала пусть научится гвозди ковать ровно, а не в бок. А в травы каждому полезно заглянуть. Ты вот, баба Анисья, не заглядывала, так теперь без меня и к ночному горшку по гроб жизни не доберешься.

Старуха фыркнула, но беззлобно. Злата уже отставила корзинку и залезла в угол, где лежали сухие коренья.

— Матушка, а правда, что Мокошь в этот раз злая? — спросила она, не оборачиваясь. — Говорят, весной град лишний был, потом жара. Может, это она нитки нам такие тугие спряла?

Весна задумчиво повела пестиком по ступке.

— Мокошь не злая и не добрая. Она как пряжа, где потянул, там и потянется. В этом году нитки тяжелые, да. Много ко мне пришло, и с хворами, и с бедой. Значит, кто-то слишком много на себя перетянул, кому-то досталось больше светлого, чем мог унести, и тень от него на других легла.

Дарин вздрогнул. Фразы ее словно касались чего-то, что он ощущал кожей, но не мог назвать.

— Волхв Велимир читал знаки, — продолжала Весна. — Говорит, в этом году к нам придет выбор. Либо судьбу примем, как есть, либо начнем за нее с богами торговаться. А торг с богами, дело дурное.

— Велимир? — повторил Дарин. О волхве он слышал. Высокий, густобородый, говорят, самому князю слова нашептывает. Ходил по деревням, толковал сны, принимал дары для богов. В Посемье бывал редко, но всегда прибывал к большим праздникам.

— Он будет на празднике Мокоши, — кивнула Весна, будто читая его мысли. — Придет, посмотрит на нити, да что-нибудь скажет такое, что все побегут или радоваться, или прятаться по углам. Ты, Дарин, язык держи за зубами. У тебя ведь глаза такие…

— Какие? — Дарин почувствовал, как в животе похолодело.

— Глаза, что видят лишнее, — завуалировано ответила знахарка, но юноша все прекрасно понял. — Не всякому волхву такое по сердцу.

— Я… ничего не вижу, — поспешно бросил он, сердце застучало быстрее. Неужели Весна действительно раскрыла его главный секрет? Женщина усмехнулась краем губ.

— Видишь, видишь. Только сам еще не знаешь, насколько. У тебя над головой шумно, Дарин, как в ветреный день.

Знахарка протянула к юноше руку, а тот инстинктивно отпрянул, как от огня. Доля у него на плече вспорхнула, Недоля тоскливо пискнула. Весна не могла их увидеть, но почти наверняка чувствовала какое-то смутное движение.

— Хватит, — резко сказала Злата, выпрямляясь. — Мать, ты чего пугаешь его? Дарин и так, как мышь полевая, от любого шороха деру дает.

— Пойду, пожалуй, домой, — прочистив горло, произнес юноша, кивнув в сторону окна. — Совсем позабыл, что я отцу обещал к вечеру вернуться.

Весна лишь рассмеялась, обратно поворачиваясь к ступке.

— Ступай, милый. Но все же запомни мои слова: к празднику не смотри лишний раз туда, куда тебя не просят. Нитки любопытства легко в узел сведутся.

— Спасибо, тетушка Весна, — пробормотал Дарин, после чего кивнул на прощание Злате и шагнул к выходу, радуясь, что может вырваться из этого туманного мира трав и пронизывающих до самого нутра взглядов.

Дом Рогволода стоял рядом с кузницей. Не самый богатый, не самый бедный: добротные срубы, крыша крыта соломой, над дверью висела маленькая дощечка с выжженным знаком Сварога — кружок с лучами. В сенях пахло сушеной рыбой и берестой. Из горницы же аппетитно повеяло капустой, супом и печеной репой, отчего живот Дарина тотчас свело приятным голодом.

— А вот и наш кочегар, — встретила Дарина мать Милава, высокая женщина с туго заплетенной косой. На лице уже были заметны следы усталости, но в глазах всегда царил теплый свет. — Где шлялся? Отец сказал, в лес пошел?

— Угу, — ответил он. — Собирали со Златой вереск для тетушки Весны.

— Со Златой… — проворчала Милава, протирая полотенцем кружку. — Девка-то хорошая, да ты не забывай, голова у нее Веснина. У той и трава говорит, и вода шепчет. Мужику не всякий шепот к добру.

Дарин хмыкнул, снимая лапти.

— Мне в кузнице и так шумно, если еще и шепот добавится, вовсе оглохну.

Милава шлепнула его полотенцем по плечу.

— Шутки шутить вздумал, — сказала она, после чего кивнула в сторону. — Иди давай мойся. Отец скоро придет, а дел до темноты еще полным полно.

Дарин прошел в горницу, задернул занавеску у мытника и плеснул на себя холодной водой из чугуна. Вода наконец сбила с него стойкий запах вереска. Остался только дым от кузни да тоска, от которой водой не отмоешься. В углу, под выжженными кругами Сварога и резной дощечкой Мокоши с поднятыми руками, висела старая, потемневшая от дыма прялка. По ней шли тонкие вырезанные линии — узоры, птицы и травы. Милава садилась к ней по зимам, когда работы в поле было меньше. Сейчас прялка стояла в стороне, но Дарин остановился возле нее, будто что-то притягивало. Юноша протянул руку и коснулся дерева. Оно было теплым, гладким, но под пальцами словно прошла дрожь. Не от дерева, от чего-то невидимого, проходящего сквозь него. Дарину вдруг показалось, что он слышит тихий, непрерывный звук. Как если бы где-то далеко-далеко кто-то тянул нить, а она скрипела о кудель.

— Не трогай, — послышался строгий голос Милавы у него за спиной. Дарин вздрогнул, не заметив, как она подошла.

— Почему? — спросил юноша, невольно отдергивая пальцы. Мать посмотрела на него долго, глубоко, в ее взгляде на миг вспыхнуло что-то похожее на страх, но тут же потухло.

— Потому что это не твое, — сказала она наконец. — Мужику молот, бабе веретено, так мир наш устроен. Путается кто, тому же первому и достается.

В ее словах слышалась не только повторяемая с детства поговорка, но и что-то личное и давнее. Может, отголосок того давнего несчастья их рода, о котором сам Дарин толком и не знал. Он хотел было возразить, сказать, что ему и молот, и прялка одинаково непонятны иногда, но решил, что лучше будет просто понимающе кивнуть.

— Садись есть, сынок, — вздохнула Милава, словно сбрасывая с себя лишнюю тяжесть. — Потом отцу поможешь. Он к вечеру еще подумал ножницы какие-то к празднику сделать. Говорит, волхв Велимир просил что-то особое. Кузнец он, а не ювелир, а все туда же.

— Ножницы? — переспросил Дарин, ощутив, как внутри что-то холодное шевельнулось. Слово отозвалось странным эхом, как в том сне, где он видел старую пряху у неведомого стана. Милава кивнула.

— Для жриц да баб старших, чтоб лен к весне стричь и нитку отмерять. Мокошь любит хорошее железо, Сварог ведь ее старый друг. — женщина усмехнулась, поправляя косу. — Может, глянет в нашу сторону, даст нам зимушку потеплее.

Дарин опустился за стол. Жаркое, пусть и простое, показалось вдруг лишенным вкуса. В голове упрямо вертелось одно и то же слово. «Ножницы». Когда стемнело, кузница опять зарделась. Огонь бросал на улицу рыжие отсветы, закрашивая все вокруг. Дарин и Рогволод стояли у горна, а на наковальне лежала тонкая стальная полоса, будущие лезвия.

— Смотри, — говорил Рогволод, больше себе, чем сыну. — Ножницы, дело вроде бабье, а ковать их надо как клинок. Чтоб ход у них был легкий, чтоб не заржавели, чтоб по нитке рубили как по живому, но без крови.

Дарин ловил каждое слово. Внутри у него все дрожало от какого-то неясного предчувствия, но руки работали уверенно. Лезвия блестели, остывая. Отец проверил ход — свел, развел, щелкнул ножницами в воздухе. Звук был странный. Не металлический звон, к которому Дарин привык, а короткий, отрывистый, как щелчок по струне. И в этом щелчке было что-то, отчего по спине побежали мурашки. На миг юноше показалось, что он увидел, как от кончиков лезвий в воздухе мелькнули тоненькие струйки — светлая и темная. Но, моргнув, он уже ничего не увидел. Только отцовские крепкие руки и его же спокойное лицо.

— Ну вот, не стыдно будет и волхву показать, — удовлетворенно сказал Рогволод. — Завтра занесу к нему, и ты со мной пойдешь. Пора тебе не только молот узнавать, но и тех, кто над молотом слово имеет.

— Волхва того что ли? — уточнил Дарин.

— А кого ж, — пожал плечами Рогволод. — Ты не боись, не укусит. Он хоть и слова особые знает, а тоже ведь человек. Только язык, говорят, потоньше нашего.

Волхв. Ножницы. Мокошь… Все эти слова переплелись в голове Дарина в странный узел. Он уже собирался спросить что-то еще, но тут вдруг, словно из-под пола, донесся тоненький писк, как если бы кто-то очень маленький радостно вскрикнул. Дарин резко обернулся. У входа в кузницу никого, лишь тень от дверного косяка дрогнула, растянулась по полу. В самом ее конце на миг мелькнул… глаз. Один-единственный, блестящий, как капля жира на воде. Дарин так и не понял, видел ли это на самом деле, или ему лишь почудилось. Один миг, и тень стала обычной, черной и безликой.

— Чего опять вылупился? — буркнул Рогволод. — Спать охота? Так иди. Завтра день тяжелый.

Дарин кивнул, чувствуя, как по телу пробегает слабость. Он вышел из кузницы на улицу, в прохладу ночи. Звезды висели низко, крупные, словно раскаленные гвозди, вбитые в небесный свод невидимой рукой. Юноша запрокинул голову и вдруг ясно представил: каждая звезда — это чья-то нить, закрепленная у стана Мокоши. Одни горят ярче, другие чуть мерцают. Где-то там его собственная, светлая и темная, переплетенные. Доля уткнулась ему в шею теплым носом, пугливый и худой крысенок Недоля осторожно выглянул из-за плеча, смотря туда же, в небо. Они оба молчали.

— Не знаю, чего вы от меня хотите, — шепнул Дарин в темноту. — Я ведь всего лишь сын кузнеца.

Небо, как и положено ему, промолчало. Где-то в стороне ухнула сова. За деревней, над полями, тонко тянула свою печальную песню какая-то одинокая душа — то ли волк, то ли деревенская собака. А в тени святилища Мокоши, где уже приготовили жертвенник, сложили пучки льна, хлеба и рубахи, что принесут на праздник, на миг шевельнулась тьма. Словно кто-то примерялся, где ему удобнее будет сидеть — на перекладине, на резной руке богини или прямо на сложенных дарах.

Лихо Одноглазое еще было далеко, еще не обрело в Яви тела. Но тень его уже искала свою тропу.

Глава 2. Праздник Мокоши

Еще до рассвета женщины начали выходить к колодцу, как к алтарю: ведра глухо целовали сруб, цепь звенела железной песней, и из земли поднималась холодная вода с привкусом камня. Ею умывали лица, поливали пороги и смачивали тряпки, чтобы вытереть в избе все лишнее, всю пыль и хворь, будто пыль тоже была нитью, что цеплялась к жизни. Торжество Мокоши любило чистоту, не ту, что от богатства, а ту, что от стараний.

Дарин проснулся от тихого скрипа половиц. Его мать ходила по горнице и стелила на лавки лучший холст: белый, с красными узорами по краю.

— Вставай, — сказала Милава, не оборачиваясь. — Умывайся, да к отцу в кузницу поспеши, он с утра ножницы дочищать будет. Не дай бог ржавинка останется, стыд нам на весь род!

Юноша сел на тюфяке, провел ладонью по лицу, будто хотел стереть сон, а тот отчаянно не хотел стираться. Ночью ему мерещились нити, толстые, как веревки, и тонкие, как паутина, а где-то меж ними мелькал один блестящий глаз. Миг — и он исчезал, будто насмехался: «Видишь? Не видишь?». Дарин тихо выдохнул. Его Доля свернулась у самого плеча теплым клубком, как будто тоже не спала толком. Недоля сидела где-то у ребер и шевелила усами, словно ловила запах беды.

— Матушка… — Дарин хотел спросить что-то, сам еще не зная что. Но Милава уже повернулась и посмотрела так, что вопросы сами собой отпали. У матери над плечом колыхалась Доля: домашняя, теплая, как дым от печи. Недоля тоже была рядом и вечно норовила прицепиться к спине усталостью и к рукам мелкими морщинками. Сегодня обе будто оживились. Праздник поднимал все к поверхности, как половодье поднимает со дна коряги и застарелые кости.

— Не зевай, сынок, — произнесла Милава уже мягче. — Смотри, как люди сегодня себя поведут. Кто благодарит, тому легче будет. Кто только требует постоянно, того тьма за рукав потянет.

Дарин сонно кивнул на ходу, но ничего не ответил. Через слова матери сквозило что-то такое, будто она сама когда-то уже видела, как тьма тянет кого-то за рукав. Юноша умылся ледяной водой из чугуна, надел чистую рубаху, подпоясался. Сверху нацепил простой короткий кафтан: сын кузнеца на празднике все равно должен быть при деле. Прялка в углу сегодня казалась особенно живой: дерево будто дышало, как живое тело. Дарин прошел мимо, не касаясь. Так было легче.

На улице к тому времени уже вовсю кипела жизнь. По заборам висели бело-красные полотенца с птичьими и травяными узорами, девки в своих лучших нарядах шли группами, смеясь и толкаясь локтями, старухи поджимали губы и делали вид, что смех им не по нраву, но сами под нос шептали: «Чтобы счастье, да чтобы лад…» Мужики таскали лавки к площади, кто-то рубил дрова для общего котла, кто-то чинил жердь у святилища. Запахи царили тоже праздничные: свежая солома, дым, кислый хлебный дух и травяные настои. Весна, видать, уже раздавала кому что для крепости и для красоты. Дарин неспешно прошел к кузнице. Рогволод стоял у наковальни в чистой рубахе, но рукава уже были закатаны, и на пальцах виднелась привычная чернота. На краю стола лежали ножницы, тонкие и красивые для кузнечного дела. Рогволод водил по ним тряпкой, смоченной маслом, и что-то приговаривал себе под нос.

— Слишком остро сделаешь — плохо, — бурчал кузнец. — Нить не рассечешь, а порвешь. Слишком тупо, так и вообще позор. Мокошь любит меру, у нее весь мир на этой мере держится.

Дарин остановился у двери. Он посмотрел на ножницы и увидел обычный металл. Но стоило только моргнуть, дать себе расслабиться, как его тонкое зрение пробилось само, без спроса. Вокруг ножниц, прямо в воздухе, лежало едва заметное марево. Не дым и не пар, оно было более плотное, почти ощутимое физически. Марево собиралось к самому стыку лезвий и там на миг угадывалась форма одинокого ока, медленно закрывающегося и открывающегося, будто оно пробовало мир на вкус. Дарин резко зажмурился и отвел взгляд, покачнувшись на месте.

— Уже тут? — Рогволод покосился в сторону шума у дверей и лишь хмыкнул. — Давай, бери холст, завернем. С богами шутки не шутят.

Юноша кивнул и послушно взял белый холст, аккуратно завернул в него ножницы и перевязал льняной бечевкой. Пальцы дрожали, хоть он и старался не показывать этого. Дарину казалось, стоит коснуться стыка лезвий, и по коже пробежится чужой взгляд.

— Ты что, простыл? — отец с прищуром посмотрел на него. — Что-то лицо у тебя больно бледное.

— Все в порядке, тятя, — пробормотал Дарин. — Просто день такой, суетливый.

— День как день, — отрезал Рогволод. — Только богиня ближе к простому люду. Потому и сам держись ровно, и язык за зубами держи. Особенно перед Велимиром.

Имя волхва прозвучало, как удар по пустой бочке, глухо и неприятно. Юноша вспомнил слова Весны: «Не всякому волхву по сердцу глаза, что видят лишнее».

— Он уже в деревне? — спросил Дарин, сам не понимая, зачем ему эта информация.

— К полудню будет у святилища, — ответил Рогволод, подтягивая пояс. — У него дорога длинная, но для праздника всегда является к сроку.

Когда отец и сын вышли из кузницы, солнце уже поднялось выше. Святилище Мокоши стояло на краю деревни, где луг начинал уходить в лес. Там была небольшая рощица: несколько берез, старый дуб, да рябина, что каждую осень краснела так, будто в ней горела сама кровь ягод. Посреди стоял резной столб с женским ликом, у подножия столба уже лежали хлебы, пучки льна, яйца и глиняные кувшины с молоком. Дарин чувствовал, как его тонкое зрение становится все отчетливее. У каждого, кто подходил к святилищу, Доля и Недоля будто выходили из тени. Ласки становились более юркими, крысы более наглыми. Тени от людей удлинялись так, что казалось, они тянутся к Нави, пробуют ее на ощупь.

Злата стояла среди девок ближе к рябине. Сегодня на девушке был чистый красивый сарафан, новый кокошник, волосы заплетены туго, но несколько прядей выбились и светились на солнце. Золотая ласка носилась вокруг, как искра, и от нее Дарину становилось одновременно легче и хуже. Легче потому, что рядом было что-то живое и яркое. Хуже, так как его глаза сами липли к этому свету, а рядом с таким светом любой страх казался подчеркнутее. Злата заметила Дарина, махнула ему рукой коротко, по‑своему, без девичьего жеманства. Юноша хотел подойти, но отец уже шагал прямиком к святилищу, и холст с ножницами в руках Дарина становился тяжелым, словно кусок необработанного железа. У столба стоял старший из стариков — Доброгор, седой, с узловатыми пальцами. Он следил за порядком, чтоб никто не лез вперед, и чтоб дары не валялись где и как попало.

— Рогволод, — прогудел он, увидев кузнеца. — Идешь с железом?

— Иду, — коротко ответил Рогволод. — Как и велено.

Доброгор взглянул на холст уважительно, но чуть настороженно.

— Мокошь любит железо, да разное оно бывает, — пробормотал старик. — Лишь бы в меру.

Дарин поймал на себе его взгляд, будто через него проверяли, не шевелится ли в юноше что лишнее. Тот же отвел глаза в сторону, делая вид, что заинтересованно разглядывает прочих гостей празднества. На площади начали собираться молодые мужчины: кто на дружину метил, кто просто хотел показать силу свою. У каждого на поясе висел нож, у некоторых — короткий меч. Женщины же готовили свое, приносили куделю, льняные пряди, не для красоты, а для знака: «вот, беру свою долю труда, прясть буду, дом держать». Любые нити в этот день превращались в просьбы и обещания. Дарин стоял рядом с отцом и чувствовал, как в горле пересыхает.

И тут по дороге, что шла от дальних дворов, поднялась пыль. Сначала ее заметили дети, они замолчали, заинтересовано вытягивая шеи. Потом женщины стали поправлять платки, мужики распрямились. Ехали трое, впереди был высокий человек на сером коне. Конь ступал ровно, будто по доскам, а не по земле. За всадником ехали двое помоложе, с мешками и связками, видать, несли нужное для обряда. Дарин видел волхва впервые так близко. Лицо у Велимира было широкое, борода густая, темная с серебром, глаза же были светлые, как будто в них отражается небо. Но улыбка у волхва была такая, что сразу хотелось поверить — в такой легко мог и нож спрятаться. Велимир спешился легко, как человек, привыкший быть в центре внимания и не стесняться собственной силы. Он поднял руку, и шум на площади начал стихать.

— Люди Посемья, — голос Велимира ровно разошелся по толпе. — Дети Мокоши и Сварога! Сегодня день, когда богиня ближе к земле, а земля ближе к богине. Кто пришел с чистым сердцем, того услышат. Кто пришел с ложью, того нитью собственной задушат.

По толпе пробежал шепот. Дарин поднял взгляд, и тонкое зрение ударило в него, как жар кузницы. У Велимира была Доля, и еще какая. Это была не ласка, Доля выглядела как большое золотистое существо, будто зверь и птица одновременно, с густой шерстью и тяжелым дыханием. Она стояла за его плечами, обрамляя того, словно плащ, и светилась так ярко, что слепило. Но свет был не теплый, а такой, какой бывает от лампады, в которую налили слишком много масла. У ног Велимира же копошилась тень, огромная и сырая, как ком мокрой земли. Недоля распласталась по земле, и Дарину показалось, что у нее нет одной формы. То она вытягивалась, то собиралась, будто из чужих страхов и чужих неудач. И от этой Недоли тянулись тонкие черные ниточки, не к самому Велимиру, а куда-то в толпу. Дарин сглотнул, ему стало холодно в животе, хотя солнце сейчас стояло высоко и хорошо грело.

Волхв подошел к столбу и коснулся резного лика Мокоши ладонью.

— Мокошь, матушка, прими наши дары. Прими наши просьбы и отведи от нас лишнее.

— Велимир, — сказал Рогволод, шагнув вперед и чуть наклоняя голову. — Принес, как ты и просил.

Кузнец кивнул Дарину, тот вышел вперед и протянул холст. Сердце стучало так, что, казалось, это было слышно всем. Велимир развернул ткань и взял ножницы двумя пальцами, осторожно, как берут вещь не только дорогую, но и опасную. Марево вокруг ножниц сгустилось, потянулось к ладоням волхва. Дарин едва удержался, чтобы не отдернуть руки и не отступить назад, заставляя себя выстоять ровно. Велимир улыбнулся, взглянув на него, после чего перевел взгляд на кузнеца.

— Рука у тебя, Рогволод, верная, — сказал он громко, чтобы это слышали все. — Такому железу и богиня рада будет.

Волхв поднял ножницы к солнцу и металл чисто блеснул под лучами солнца, что аж толпа ахнула от красоты работы. Это было их маленькое утешение против холодных зим и череды болезней: раз руками можно что-то сделать настолько ладно, значит, мир еще не совсем потерян. Дарин же радости их не разделял. Юноша видел, как от стыка лезвий тонко дернулась черная ниточка, будто кто-то прошелся пальцем по струне. Вот только где-то на границе слуха прозвенела не мелодия, а слабый смешок. Велимир положил ножницы на ткань у подножия столба, рядом с льном и хлебом.

— Теперь к обряду, — серьезно произнес он. Женщины стали выходить по одной, каждая клала на ткань прядь льна и маленький пучок волос, перевязанный ниткой. Кто-то плакал тихо, не стыдясь, но не от горя, а от напряжения. Просить у Мокоши — дело страшное, потому что богиня может услышать и ответить не так, как ты хотел. Злата тоже вышла, Дарин увидел, как ее Доля закружилась вокруг, словно защищая свою хозяйку. Дочь знахарки положила на ткань льняную прядь и тонкий локон, после чего на миг прикусила губу, будто ей не волос жалко было, а чего-то большего. Мужики подходили следом. Старшие клали железо: кто гвоздь, кто маленький ножик, кто обломок старого лемеха, молодые же вставали полукругом, и Велимир заставлял каждого произносить клятву.

— Клянусь роду, клянусь земле, клянусь мечу не для разбоя, а для защиты…

— Клянусь быть прямым, не брать чужого, не тянуть чужую долю…

Кто-то говорил ровно, кто-то запинался, и каждый раз, когда слово выходило криво, Дарин видел, как у говорящего дергалась тонкая ниточка над головой, маленький узелок завязывался сам собой. «Вот так и рождается беда» — подумал Дарин и сразу же испугался своей мысли. Потому что думать так, все равно что лезть руками в чужую пряжу.

Когда клятвы закончились, начался хоровод. Девки взялись за руки и пошли кругом, напевая старую песню, которую знали даже дети.

Мокошь-матушка, нитку веди, Не дай порваться на полпути…

Дарин всей душой не любил хороводы. Не потому что песен не любил, их он как раз всегда слушал жадно, как слушают шум дождя в летнюю жару. Юноша не любил то, что видел в них своим даром. Когда люди брались за руки, между ними вспыхивали тонкие мостики — светлые и темные, сразу все вместе. У кого-то мостик был крепкий, у кого-то дрожал. У некоторых нити тянулись не к тем, с кем они держались сейчас за руки, а куда-то в сторону, в дом, к тайному любовнику, к накопленной обиде или зависти. Сегодня все было еще ярче, как будто Мокошь действительно опустила свой стан ниже. Дарин стоял в стороне ото всех рядом с отцом, Рогволод тем временем смотрел на праздник по‑своему. Оценивал, кто как держится, кто как поет, кто как клянется. Он был кузнец, и весь мир для него тоже был одной большой кузней: у каждого человека своя закалка.

— Ну чего ты, не стой как столб, — буркнул Рогволод, посмотрев на переминающегося с ноги на ногу Дарина. — Иди, хоть кругом пройдись с людьми, праздник же. Иначе еще «кривым» нарекут, у нас языкастых хватает.

Дарину хотелось бы ответить, что ему и без того «кривых» хватает перед глазами. Юноша послушно кивнул и медленно подошел к краю хоровода. Злата заметила его и дернула рукой, приглашая. Взявшись за ладонь девушки, Дарин почувствовал живое тепло, но в это же время, по спине его пробежал холодок. Не успели они толком даже замкнуть хоровод, как на на жерди над святилищем, где висело полотнище с вышитым ликом Мокоши, пробежалась тень. Ее никто и не заметил, кроме Дарина, зато когда по вышивке, прямо по лицу богини, побежала тонкая черная нитка, словно трещина по льду, песня на миг сбилась.

— Ай, да нитка расползлась! — раздраженно произнесла одна из женщин. — Надо было плотнее вышивать.

— Полотнище-то старое, — отозвалась другая, сплюнув. — Влага его побрала.

И снова все запели, делая вид, что ничего не произошло. Дарин же продолжал внимательно смотреть на полотнище, эта черная нитка была как след, оставленный когтем, она была похожа на небольшую пульсирующую жилку. А у самого столба, у резной дощечки, где под ликом Мокоши были вырезаны узоры, послышался сухой треск. Дощечка дала трещину, маленькую, но явную. Будто дерево, которое сто лет держало на себе молитвы, не выдержало вдруг всего одного лишнего слова. Дарин от этого звука дернулся, будто от удара. И в этот миг зрение показало ему то, от чего у юноши внутри все сжалось. За спиной волхва Велимира, чуть в стороне, стояла тень. Она не принадлежала ни одному человеку на площади: высокая, ледяная, лицо у нее, как из инея, без живых черт. И шел от тени такой же ледяной свет. Даже не сталкиваясь с ней ранее, Дарин знал, кто перед ним — Мара-Морена. Юноша не видел ее целиком, только вспышку, как если бы взглядом задел нож, сверкнувший под солнцем. И тут же этот свет исчез, словно его и не было, но вот холод остался, где-то глубоко в костях. Велимир продолжал говорить, указывая народу на знаки свыше.

— Видите? — голос волхва стал еще слаще. — Мокошь принимает, Мокошь нас слушает! В этом году вы особенно должны держаться правды. Не рвать чужого, не тянуть к себе лишнее и не завидовать.

Велимир говорил людям правильные слова, и Дарин почти мог бы уже успокоиться, если бы не видел, как от ног волхва тонкие черные ниточки цепляются к людям в толпе. К одному, ко второму, к третьему, незаметно, как паутина, что плетет в углу хаты паук. «Говорит про правду, а сам…» — подумал было Дарин, но мысль его оборвалась. Рядом с отцом его собственная Недоля вдруг подняла свою крысиную мордочку и тонко пискнула, Ласка-Доля на плече напряглась и прижалась к шее. Дарин опустил взгляд и увидел возле самой земли быстрое движение, словно на мгновение на траве отразился моргнувший глаз. Юноша от удивления замер, от чего Злата несильно сжала его ладонь, приводя в чувство.

— Ты чего? — шепнула она, не переставая двигаться в хороводе. Но слова, как и ранее, рыбной костью застряли у Дарина поперек горла.

— Ничего, — выдавил он. — Не люблю хороводы просто.

Злата посмотрела внимательно, словно в эту версию абсолютно верить не планировала, но спорить не стала. Ее глаза были умные, девушка умела чуять, когда человеку нужно молчание, а когда вопросы. Хоровод вскоре завершился и люди разошлись, кто по лавкам, кто к котлу, начались разговоры, смех, обмен новостями. Кто-то уже спорил, чей хлеб лучше, кто-то из молодых юношей подмигивал девкам, кто-то вспоминал, какая прошлая зима была тяжелая и как бы богиня нынче смилостивилась. Рогволод тоже расслабился: поговорил с мужиками, похлопал кого-то по плечу. Он явно гордился собой, ведь его ножницы лежали у святыни, и люди на них то и дело поглядывали с уважением. Дарин же встал у края рощицы и смотрел на трещину в дощечке. Стоило лишь моргнуть, и маленькая на вид трещинка превращалась в глубокую, объятую холодом.

— Не гляди ты туда, — вдруг тихо сказала Весна, появившись рядом настолько бесшумно, что Дарин вздрогнул. — И не пытайся увидеть все. Жадность глаз ничем не лучше жадности рук.

— Что вы, я… — начал было юноша, но знахарка подняла ладонь, останавливая его.

— Тс-с-с, молчи, — тихо произнесла она, приложив палец к губам. — Сегодня и кроны деревьев все слышат.

Весна посмотрела на святилище, ножницы у подножия, полотнище с черной жилкой, и угол ее рта дрогнул, будто от горькой мысли.

— Мокошь принимает, да. Но не всякий дар ей в радость.

«Это знак? Быть беде?» — собирался спросить Дарин, но его прервал Велимир, который в этот момент поднялся на небольшой помост у столба и громко произнес:

— Люди Посемья! Вижу я, нити ваши в этом году натянуты. Вижу, где-то узел завязался не по правде. Но если вы будете держаться друг друга, если не дадите Недоле разгуляться, если принесете богине меру — переживете эту зиму. Переживете все!

Толпа одобрительно загудела. Люди здесь любили, когда им говорили «вы выживете». Дарин же слышал за словами волхва иное, видел, как за спиной Велимира снова на миг шевельнулась та огромная сырая Недоля. И как золотая Доля волхва, тяжелая и чужим светом перекормленная, дрогнула, словно почувствовала, что кто-то на нее смотрит не с восхищением, а со знанием. Сын кузнеца отступил назад, ближе к лесу, где было легче дышать. Меж ветвей рябин и берез мелькнуло черное пятно, пролетел ворон. Тот самый, мшистый, что смотрел на них с Златой у кромки леса. Он сидел высоко и не каркал, только внимательно смотрел, и его клиновидная тень тянулась к святилищу, к ножницам, к треснувшей дощечке. Дарин стоял, как к месту прибитый, и думал: «Неужто все нити одного узла? Неужто праздник только начался, а конец уже где-то рядом?» По роще прошелся мягкий ветер, словно приглаживая растительность невидимой рукой. Полотнище с ликом Мокоши колыхнулось, черная нитка на нем будто шевельнулась и снова застыла. Дарин почему-то был уверен: где-то совсем рядом, в щели между днем и тенью, кто-то с аппетитом облизнулся и уже запомнил дорогу к Посемью.

Праздник тем временем катился дальше, как колесо по дороге: остановить нельзя, даже если в ободе трещина. У котла разливали похлебку, мужики подносили хлеба, женщины ставили на лавки горшки с творогом и ягодой. Дети крутились меж ног, вырывали друг у друга хлебные корки, а старики сидели чуть в стороне на лавке, едва шевелясь, словно берегли свое дыхание на будущую зиму. Дарин подошел к Злате, когда та наконец вырвалась из девичьей толпы и присела на край лавки, поправляя кокошник.

— Ты видел? — шепнула девушка, не глядя прямо на него. — Вся эта ситуация с полотнищем, и то что дощечка треснула… Мне аж по спине будто холодом провело!

Дарин замер. Значит, не только он это почувствовал.

— Видел, — так же тихо ответил он, подбирая слова осторожно, как горячее железо клещами. — Но может, правда старая ткань, а у нас тут такая сырость стоит, что немудрено.

Злата усмехнулась одним углом губ.

— Ой ли? Говоришь так, будто сам себе не веришь.

— Я… — Дарину так хотелось высказаться, не держать все в себе. Рассказать про то, что видел Мару, огромную Недолю за Велимиром, вернувшегося из чащи леса ворона. Но на празднике слова могли перестать быть словами, а стать нитью. Вспомнив еще и слова Весны, юноша поджал губы, после чего наклонился к Злате, и тише добавил: — Позже расскажу. Не здесь.

Девушка бодро кивнула, ее золотая ласка-Доля на миг прижалась к плечу хозяйки, будто тоже понимала: сейчас не время. А маленькая дымчатая Недоля, почти невидимая, дрогнула у ее ноги, цепляясь за незримую тревогу. Велимир в это же время ходил меж людей, как хозяин Посемья, но так ловко преподносил себя, что никто не чувствовал этого напыщенного превосходства. Говорил с одними о хлебе, с другими о детях, с третьими о зиме, где-то шутил, где-то вздыхал, где-то слушал, наклонив голову, будто каждый человек был ему важен и дорог. Дарин же смотрел и видел, как натягиваются нити. Там, где Велимир хлопал мужика по плечу, у того на миг вспыхивала тонкая золотистая жилка: удача, уверенность и легкость. Там, где волхв говорил с бабой о больном ребенке, у нее над головой светлая ниточка на секунду становилась плотнее. Люди сияли и шептались: «Вот это волхв, вот это сила. Не зря князь его держит подле себя!» И никто не замечал, что Недоля волхва словно бы шевелилась ленивее и сытнее с каждым таким прикосновением. Как будто брала плату не сразу, а по частям. Знахарка Весна стояла рядом со старухами, раздавала травяные свертки, прикладывала ладонь к чьему-то лбу и тихо бормотала что-то себе под нос. Ее все уважали, но сегодня голос женщины терялся на фоне Велимира — как тихий родник теряется рядом с большой рекой.

К вечеру начался женский обряд. Девки вынесли длинную веревку, на ней были пучки льна, нитки и яркие ленты. Каждая должна была завязать свой небольшой узел «на долю», не чтобы привязать счастье намертво, а чтобы обозначить: «Я помню про свой путь и я не развязываюсь на ветру». Злата тоже подошла к веревке, девки игриво смеялись, но смех их был натянутый.

— Только не на любовь узел, — шепнула одна другой. — Любовь узлом завяжешь — задушишь ею суженного!

— Да тьфу на тебя, я на удачу! — ответила другая, но рука ее дрогнула. Дарин увидел, как у той, что про удачу, светлая ниточка над головой на миг выгнулась дугой, а черная подтянулась ближе. Злата завязала свой узел быстро и молча, нитка у нее была льняная, крепкая, да и узел вышел простой, без хитростей каких. И все равно на миг Дарину показалось, что рядом с узлом мелькнула черная искра, будто кто-то чиркнул спичкой.

— Теперь к поясу, — сказала старшая баба, и девки стали прикладывать свои узелки к лентам у талии. Некоторые прикалывали булавками, некоторые просто вплетали. Одна из них, худенькая, с острым подбородком, все никак не могла закрепить нитку, та снова и снова выскальзывала из рук, словно живая.

— Ох и дурной знак! — прошипела стоявшая рядом девушка. — Мокошь просьбу не принимает.

— Да не каркай ты, — одернули ее. — Руки у Божены кривые, вот и все.

Хрусть! И у худенькой девки нитка порвалась прямо на узле. Без усилия, будто ее кто-то щелкнул ножницами. Девка побледнела, губы ее задрожали.

— Ничего страшного, — поспешно отозвалась Злата, — новая нитка найдется. Это все знак к тому, что старое отжившее отрежется, да новое на его место придет.

Люди засуетились, заговорили громче, чтобы перекрыть страх. Дарин же посмотрел туда, где лежали подаренные ножницы и увидел: над ними марево снова шевельнулось, заинтересованно приподнимаясь выше. Как кошка, которая только что опрокинула с полки то, что хотела. Юноша сделал шаг, будто хотел подойти ближе и проверить, но остановился. Рядом с ножницами стоял Велимир. Волхв не смотрел на железо, он смотрел на встревоженных людей, но улыбка у него на миг словно стала чуть шире.

Солнце к тому времени уже садилось. Тени вытягивались и густели, и в полумраке тонкое зрение Дарина становилось таким же болезненным, как зуб реагирует на холод. Когда совсем потемнело, у святилища зажгли костры. Песни стали громче, мужики начали мериться силой: кто бросит камень дальше, кто поднимет бревно одной рукой. Девки хихикали, щелкали языками, выбирали глазами. Когда Дарин направлялся к котлу за ужином, его жестом подозвал к себе Рогволод.

— Пойдем, к волхву подойдем. Он хотел поговорить с нами.

Дарин почувствовал, как внутри все сжалось, но согласно кивнул. Отцу отказать, значит выдать свой страх, а страх в такой день, как кровь на белом: его будет видно всем. Они вдвоем подошли к Велимиру, когда тот стоял у стола с дарами.

— Рогволод, — радушно произнес волхв, будто они были старые-добрые друзья. — Хорошее же ты сотворил железо. Легкое, точное. Мокошь любит, когда к ней приходят с ладным.

— Уж постарался, — коротко ответил кузнец. Он держался с волхвом уважительно, но без раболепия, кузнецы под Сварогом знали себе цену. Велимир посмотрел на Дарина. Взгляд был спокойный, теплый и при этом слишком внимательный.

— А это кто у тебя? — спросил он, хотя явно знал ответ.

— Сын мой, — с отчетливой гордостью ответил Рогволод. — Дарин.

— Дарин… — растянуто повторил Велимир, будто пробуя имя на языке. — «Дарованный богом», значит… Хорошее имя, ладное. Скажи мне, Дарин: слышишь ли ты, как поет железо?

Юноша сглотнул.

— Каждый по-своему его слышит.

— Верно говоришь, — улыбнулся Велимир. — Каждый по-своему. А иной слышит не только пение железа.

Дарин почувствовал, как его Доля на плече напряглась, а Недоля на земле пискнула, совсем тихо, но с таким отчаянием, будто ее прижали к стене. Рогволод кашлянул, будто хотел оборвать этот разговор, но Велимир уже повернулся к нему.

— Я к тебе вот с чем, мастер, — сказал волхв, понижая голос. — Чувствую я в этом году узлы не простые, и не всегда нитка льняная помогает. Людям нужно еще больше оберегов, больше железа при Мокоши. Станет легче. И тебе работа, и деревне польза. Сделай еще пару ножниц, да не простых, а с узором. Сварогов знак на рукояти, Мокошину траву по лезвию. Я помогу словом, а ты рукой.

Дарин заметил, как у Велимира за плечом золотая Доля шевельнулась, будто ей это слово «еще» очень даже понравилось. Рогволод задумался. Для него заказ волхва был честью и трудом. И тревогой тоже, потому что все «особое» всегда рядом с бедой ходит.

— Я подумаю, — сказал он, делая выбор в пользу осторожности. — Железо любит меру.

— Мера, конечно же, — согласился Велимир и опять посмотрел на Дарина. — А если бы кто-то видел меру лучше других, разве это было бы плохо?

Слова прозвучали почти ласково, но у Дарина по спине прошел холод, почти как тогда, когда ему на миг почудилась Мара. Юноша вдруг ясно понял: волхв его заметил! Не глазами, чем-то иным. Рогволод, к счастью, воспринял это по-своему.

— Мера у меня в молоте, — сухо сказал он. — А у сына она в руках. Этого довольно.

Велимир поднял ладони, будто сдаваясь под его напором.

— Довольно, пока довольно.

Кузнец и его сын отошли в сторону. Дарин только тогда понял, что все это время почти не дышал, с учетом того, как жадно он сейчас глотал воздух.

— Не понравился тебе волхв? — спросил Рогволод уже по дороге домой, будто между делом. Вопросы был, скорее, риторическим.

— Говорит он слишком гладко, — отозвался Дарин, на что отец фыркнул.

— Работа у него такая, языком ковать.

Юноша промолчал. Да и в целом разговор у него с отцом не так уж часто вязался, уж слишком Рогволод был немногословным. Ночь на Посемье опустилась быстро, костры у святилища еще горели, песни еще тянулись, но люди уже начинали понемногу расходиться. Кто-то нес домой сонных детей, кто-то тащил на плече подвыпившего мужа. В темноте все казалось проще и страшнее одновременно. Дарин шел рядом с отцом, и его зрение само собой цеплялось за нитки, которые тянулись от святилища в деревню. Они были тонкие, едва заметные, и все же неестественные. Слишком прямые и слишком темные. Одна такая нитка тянулась к краю Посемья, к дому, где жила молодая семья — тот самый дом, где жила юная Божена, что сегодня плакала над порванной ниткой. Дарин остановился на миг, будто ноги сами в землю вросли.

— Находился сегодня? — буркнул Рогволод, после чего добавил чуть мягче: — Ничего, уже дома почти.

Юноша тут же пришел в себя и пошел следом за отцом, но странное ощущение его не покинуло, а засело глубже, как заноза под ногтем. Дома своих мужчин уже поджидала Милава. Женщина поставила на стол остатки ужина, хоть и понимала: после сытного праздника еда в горло уже не полезет. Она посмотрела на вернувшихся мужа и сына, и сразу все поняла по тревожным лицам обоих. Но у каждого были свои переживания.

— Ну? — тихо спросила Милава, облокотившись на дверной косяк в сенях. — Как прошел праздник?

— Ничего, — отмахнулся Рогволод. — Праздник как праздник. Волхв сказал, зима тяжелая будет. Так, а когда она легкая-то была?

Женщина хотела что-то сказать, но только поджала губы. Расспрашивать Дарина и вовсе смысла она не видела. Тот умылся, переоделся и юркнул за ширму, устало повалившись на тюфяк. Ночью он долго не мог уснуть. За окном деревня еще шумела остаточным смехом, где-то лаяли собаки и скрипели двери. Перед глазами все еще мелькали картины прошедшего дня. Дарин повернулся на бок и прижал ладонь к груди, будто хотел удержать собственное сердце от лишних ударов. Белая ласка устроилась у его шеи, согревая, а крысеныш несмело скребнул коготком по ребру, словно напоминая: «Я тоже тут, не делай вид, что меня нет».

— Завтра все будет как обычно, — шептал Дарин в темноту, сам не веря своим словам. — Я пойду в кузницу, будем с отцом ковать железо. Все будет хорошо, да и сегодня не произошло ничего необычного. Это все моя разгулявшаяся фантазия.

А темнота молчала.

Глава 3. Первый узел

В Посемье еще не успели убрать лавки с площади, а на траве у святилища белели крошки хлеба, как следы птиц, которые всю ночь клевали то, что люди оставили богине. Кострища дымились лениво, будто сами не хотели расставаться с теплом. Женщины, зевая и закутываясь в шали, тянули к дому котлы, а мужики, хмурые с похмелья, делали вид, что заняты делом, чтобы никто не спрашивал, сколько они вчера выпили.

Дарин вышел из избы рано. Возле колодца кто-то уже ругался — значит, жизнь пошла своим чередом. Праздник Мокоши не отпустил его. И черная жилка на полотнище, и трещина на дощечке, все это стояло перед глазами так живо, словно случилось минуту назад. Что уж говорить о более странных видениях, которые Дарин отчаянно пытался скинуть на усталость. Кузница встретила его тяжелым, но таким родным теплом. Рогволод был уже внутри, как всегда, будто не ложился спать и вовсе. Мужчина возился у горна, подкладывал уголь, поправлял меха. На лице виднелся отпечаток привычной суровости, но под ней пряталось что-то еще, напряженное и неуверенное. Дарин это видел по рукам: отец чуть чаще, чем обычно, стирал ладонью пот со лба, словно пытался смахнуть собственные мысли.

— Ты вовремя, — буркнул Рогволод, не оборачиваясь. — Дружинник княжий еще вчера просил наконечники. Сегодня заедет, не хочу заставлять его ждать.

— Я помогу, тятя, — тихо сказал Дарин и привычно потянулся к щипцам. Огонь в горне шипел, уголь успокаивающе потрескивал. Железо, брошенное в жар, сначала темнело, потом брало красноту, затем белело, и в каждом переходе была своя песня. Дарин слушал, как отец учил: не ушами даже, а всем телом. Но вот глаза снова жили своей жизнью. Рядом с Рогволодом всегда стояла его Доля. У отца она была чем-то похожим на куницу — крепкой, мускулистой, с густым светлым мехом. Доля держалась близко, словно охраняла. Недоля у Рогволода тоже имелась, похожая на черного барсука, что любит залечь под порогом и не вылезать. Обычно обе были в равновесии, как молот и наковальня: одно без другого не работает. Сегодня куница-Доля казалась чуть тусклее, мех ее не так блестел. А барсучья тень под ногами отца наоборот, шевельнулась живее, как будто что-то почуяла. Дарин сглотнул и заставил себя смотреть на свою работу.

Они только успели выковать два наконечника, когда в дверях появился Любомир — тот самый охотник, для кого день назад ковался клинок. Он влетел в кузницу быстро, без приветствий, и сразу стало понятно, что пришел он не за разговором. Любомир был мужик ладный и крепкий, лет тридцати. Глаза у него обычно смеялись даже тогда, когда рот молчал. Сегодня же глаза были злые, едва ли не до кровавых прожилок.

— Рогволод! — сказал он, почти не дыша. — Ты мне вчера клинок отдал?

— Отдал, — сухо ответил кузнец. — И чего?

Любомир вынул меч из ножен. Сталь блеснула, лезвие шло ровно, но ближе к середине виднелась тонкая, почти незаметная трещинка, как волос на стекле.

— Вот чего! — Любомир сердито ткнул пальцем в изъян. — На третьем ударе в полено, хрясь! И все. Я, может, дурной, но не слепой. Это не моя рука постаралась, это с железом недоработали!

Рогволод шагнул ближе, взял меч и прищурился. Помолчав, он резко выдохнул, так, что борода шевельнулась.

— Не может быть, — сказал кузнец, но голос прозвучал не уверенно, а со злостью на самого себя. — Я это железо знаю.

Дарин, сам того не желая, увидел, как в трещинке на лезвии торчит крошечный черный узелок. Нечто вроде маленькой закрученной нитки, впаянной в металл.

— Может, в огне пережег? — Любомир не отступал. — Или сглазил кто?

— Сглазил… — Рогволод скривился, будто само слово было неприятно на вкус. — В моей кузнице? И сглаз? Ты язык попридержи, охотник, я тебе не бабка у ворот.

— А что мне думать? — вскинулся разочарованный заказчик. — Вчера праздник, сегодня уже меч треснул. А мне на волка завтра идти. С таким железом скорее я его добычей стану!

— Перекую, — сказал наконец Рогволод. — И без разговоров. Принесешь мне железо обратно, перекую.

Любомир хотел еще что-то бросить, но сдержался. Только сплюнул в угол рядом с порогом, и ушел, стукнув дверью так, что у стены дрогнули связки сушеной крапивы. Дарин молчал. Рогволод тоже молчал, но его молчание было как зажатые тиски. Странности этого утра не закончились с уходом Любомира, все только начиналось.

Через час прибежал пацан из крайней улицы.

— Дядь Рогволод! — запыхавшись, пробормотал он. — У Гриди корова в стойле грохнулась, на бок полегла, глаз белый! Он к тебе послал, может, подкова или гвоздь… ну, чтоб не мучилась…

Рогволод выругался сквозь зубы.

— Скажи Гриде, пусть Весну зовет, — отрезал он. — Если корове хворь, я что, молотом ее выправлю?!

Пацан тут же убежал. А еще через полчаса снова гости пожаловали, на этот раз баба Марфа, красная как печь.

— Кузнец! — почти кричала она. — Ты мне к празднику крюк для печи делал! Помнишь?

— Помню.

— А он сегодня из стены вылетел! Прямо с мясом. Куда глядит Мокошь?! Я на нее лен несла, волосы несла, узел вязала! А она мне крюк из стены рвет!

Рогволод устало закрыл глаза.

— Марфа, — сказал он тихо, но это «тихо» звучало страшнее любых громких слов. — Не ори в кузнице, это раз. Оберег сделай, если умеешь, иди к Весне. Я крюк снова врежу, только позже.

Женщина ушла, причитая. Дарин в это время стоял у наковальни и ощущал: день уже пошел не так, как ему того хотелось. И это не было простой случайностью. Как говорят женщины в Посемье — это был узор. Он видел, как по деревне, словно тонкий дым, ползут черные ниточки. Не везде, но их было достаточно, чтобы душа уходила в пятки от такого зрелища.

К обеду Рогволод отправил Дарина домой «поесть и отдохнуть, пока дружинник не приехал». Юноша шел по улице и краем уха ловил чужие разговоры.

— …вчера ведь трещина на дощечке была, я сама все видала…

— …а у меня ребенок ночью проснулся, плачет, как будто его кто тянет за волосы…

— …Любомир говорил, меч у него треснул. Кузнец, похоже, тоже не святой…

Дарин ускорил шаг, будто мог уйти подальше от этих слов. У дома вдовы Домны он остановился сам не понимая почему. Женщина жила на окраине, ближе к лугу. Хата у нее была маленькая, крыша просевшая, но по-своему чистая: где-то травой было заткнуто, где-то тряпкой, но все аккуратно. Во дворе пусто, ни собаки, ни петуха с курицами. Только старое корыто у стены да вязанка хвороста под навесом. Домна сидела на пороге, обняв колени, и смотрела в землю. На ней была темная шаль, выцветшая, но бережно заштопанная. Лицо женщины было как сухая кора, руки тонкие и жилистые. Дарин увидел ее Долю, почти прозрачную ласку, худую, как после долгой зимы. Ласка лежала у нее на плече и даже не шевелилась. А Недоля, жирная крыска с лоснящейся спиной, крутилась у порога, уцепившись лапами за доску.

Дарин знал Домну. Да все ее знали. Муж у нее умер давно, на охоте, как говорят. Сын потом ушел к князю в дружину и не вернулся. Осталась женщина одна с внуком, мальчонкой лет семи, шустрым, с вихром на лбу. Тот бегал по деревне, смеялся, и Домна иногда оживала от его смеха. Будто на минуту ее душа вспоминала, зачем она еще здесь, на этой бренной земле.

— Тетка Домна, — осторожно позвал Дарин. Женщина подняла голову, в глазах у нее было не горе даже, а пустота, привычная беде.

— О, кузнецов сын, — ответила она ровно. — Чего, гвоздя надобно? У меня и стены-то уже держатся на вздохе едином.

— Ничего не надо, — Дарин замялся. — Ты… сама как? Митька где?

Домна кивнула в сторону.

— У реки с пацанами, гоняют палки по воде. Я ему говорю: «не лезь, простудишься», а он «ба, та погляди, я вон уж какой!» Мужики все одинаковые, с малых лет в грудь себя бьют.

Дарин вспомнил отцовские слова про дружину, и внутри что-то неприятно кольнуло.

— Тетка Домна, — сказал он тихо. — У тебя хлеб есть?

Она посмотрела на него подозрительно.

— С чего спрашиваешь? Своего не хватает?

— Хватает. Просто, я так. Если что, могу принести.

Домна махнула рукой.

— Принеси себе жизни спокойной. А хлеб я и так найду. Весна иногда дает, Рогволод тоже, когда совестно станет.

Дарин покраснел. Хотел сказать, что отец помогает не «когда совестно», а потому что так надо, но не стал.

— Ладно, — пробормотал он. — Если что, в гости-то заходи. У нас…

— У вас кузница, — перебила юношу Домна. — А мне бы нитку да иголку, чтоб штопать эту жизнь. Иди, Дарин, не стой уж тут. Говорят ведь, вдова как дым: кто рядом долго постоит, тот потом ее болью весь пропитается.

Не из-за последней фразы, а чтобы более не тревожить женщину своим обществом, Дарин направился домой. Но слова про «нитку да иголку» так и засели в его голове. Вечером в деревню все-таки заехал княжий дружинник — высокий, в короткой шубке, с дорогой серьгой в ухе. Он был не злой, но привык, что все ему должны. Бегло посмотрел на наконечники, кивнул и оставил плату. А потом, уходя, небрежно бросил:

— Слыхал, у вас тут после праздника беды пошли. Гляди, кузнец, чтоб мне в дороге железо не подвело.

Рогволод только кивнул, но челюсть у него стала каменной. Когда дружинник уехал, кузнец долго молча подбрасывал уголь в горн, будто мог огнем вытопить из этого дня все дурное.

— Отец, — наконец решился Дарин. — Это бывает так? Чтобы все и сразу…

Рогволод медленно посмотрел на сына.

— Бывает. Когда люди начинают слишком много думать о знаках.

— А если знаки настоящие?

— Дарин, — Рогволод шагнул ближе, от него пахло железом и дымом, а сейчас еще и усталостью. — Ты в праздник на полотнище смотрел?

— Смотрел.

— И что видел?

Вот и что было на это ответить? Видел черную пульсирующую жилу вместо нити? Моргающее око в траве неподалеку? Мару-Морену, что стояла позади волхва? Юноша тяжело вздохнул.

— Ничего… особенного.

Рогволод кивнул, будто это был правильный ответ.

— Вот и дальше чтобы так. Не ищи и не зови ничего, просто живи. Понял меня?

Дарин молчал, но внутри у него все категорически не соглашалось. Потому что тонкое зрение уже показало ему: иногда «не искать и не звать», значит дать узлу затянуться самому. Ночью он не выдержал. Дом в это время был тихий: Милава спала, отец, кажется, тоже, впервые за день. Дарин лежал на тюфяке и слушал, как за окном ходит ветер. Он шуршал сухой травой у забора, стучал веткой по ставне, и в этом стуке мерещился тот самый щелчок ножниц, что изготовил Рогволод. Дарин осторожно поднялся, накинул на плечи кафтан, взял с полки краюшку хлеба — не большую, не малую, чтобы не выглядело, будто он кормит кого-то, а просто делится. Взял еще щепотку соли, потому что соль в Посемье уважали как меру: лишнее берет, нужное держит. И, еще раз оглядев избу, Дарин вышел наружу.

Ночь была холодная и ясная. Луна висела низко, будто кто-то положил ее на самый краешек леса. Иней скрипел под ногами тихо, все еще не решался стать настоящим снегом. Дарин шел к дому Домны, стараясь не смотреть по сторонам. Но его зрение само по себе цепляло лишнее. У чьего-то двора Доля сидела на крыше, светлая дрожащая птица. У другого двора Недоля ползла по порогу и тянула за собой толстую нить, как след улитки. «Как будто их кто-то умышленно подкармливает» — взглянув на существо в витиеватой раковине, подумалось Дарину.

У дома вдовы Домны сейчас было темно. Только в щели под дверью виднелась тонкая полоска света: видимо, женщина не спала. Дарин остановился у порога.

— Тетка Домна… — шепнул он почти беззвучно. — Не выходи, я только…

Юноша положил хлеб на порог, а рядом на развернутый платок насыпал щепотку соли. И только тогда позволил себе «видеть». Ласка-Доля Домны сначала вздрогнула, будто проснулась. Сползла с плеча хозяйки, вытянулась, и, выскочив в окошко, кинулась к хлебу. Не как зверек, который осторожно берет понемногу, а жадно, голодно, будто ее держали без пищи неделю. Доля вцепилась маленькими зубами, и хлеб будто стал светлее от ее жадности. Ласка набухала на глазах: шерсть становилась гуще, тело крепчало. Она словно наливалась, как тесто. Крыса-Недоля, что сидела у порога, сначала оскалилась, но потом отпрянула. Шерсть на ее спине поднялась дыбом, она зашипела и отскочила в тень. Дарин почувствовал, как внутри у него поднимается чувство облегчения. Получилось. Он помог! Он смог сделать хоть что-то правильное. А потом он сделал то, что потом будет вспоминать с холодом в животе. Дарин наклонился ближе и прошептал, глядя прямо на Недолю, как будто с живым человеком разговаривал:

— Не трогай ее. Не трогай дом. Уходи!

Слова вышли глупые: не заговор и не молитва, просто просьба. Ласка подняла мордочку и посмотрела на юношу, в ее глазах на миг мелькнуло не звериное, а нечто человеческое. Благодарность, смешанная с утоленным голодом, как у ребенка, которому дали сладкое. Недоля же не ушла, только отступила, и в ее глазах Дарин увидел обиду. Как будто ей прямо сказали: «Тебе тут не место!», а она считала, что место здесь ей положено по праву. Дарин отшатнулся, по его спине пробежали мурашки. Юноша быстро ушел домой, не оглядываясь. В голове звучало: «Я помог, я не резал нити. Я лишь подкормил светлое, что в этом плохого?»

Утро пришло серое, небо затянуло, как грязной тряпкой, ветер стал резче. По деревне шел тяжелый запах воды — так пахнет река перед тем, как взять первый лед. Дарин только вышел во двор, как услышал крик. Не ругань, не бабий визг, а настоящий, животный крик, от которого у любого человека подкашиваются ноги.

— Митя-я-я!..

Дарин побежал, не думая. Люди уже тоже бежали — кто из изб, кто прямо с улицы. К реке тянулась толпа, как к месту пожара. Смородинка, небольшая речка, не та великая Смородина из сказов, текла за лугом. Сейчас она была черная и тяжелая, у берега уже схватился тонкий ледок, прозрачный, как стекло. И по этому стеклу, возле самого поворота, кто-то провалился, вода там дышала дырой. Дарин увидел Домну сразу. Женщина стояла на коленях у берега, руками вцепилась в траву, будто хотела удержать землю. Лицо у нее было белое, рот открыт, но звука уже не было — крик окончательно сгорел. Двое мужиков лежали на животах, тянулись палками к проруби. Кто-то кричал: «Веревку!», кто-то: «Да не лезь ты, дурень, сам провалишься!» Дарин не видел мальчика, только воду, которая шевелилась и не отдавала то, что забрала себе.

И тут тонкое зрение ударило в юношу так, что он на секунду едва не ослеп вовсе. От проруби вверх, в воздух, поднималась черная нить. Она тянулась в сторону деревни, туда, где стояло святилище Мокоши. Дарин судорожно вдохнул. Он понял, не умом даже, а кожей: это не просто «несчастный случай». Это узор. Это узел на узоре!

— Достал! — заорал кто-то. Из воды вытащили маленькое тельце. Митя был мокрый, синеватый, глаза его были закрыты, волосы липли ко лбу. Кто-то начал давить ему на грудь, кто-то хлопал по щекам. Женщины плакали, но не подходили близко, будто боялись, что смерть заразная. Домна поползла к мальчику на коленях, ее руки дрожали.

— Дыши… — еле слышно шептала она. — Дыши, мой соколик…

Но мальчик не дышал. Дарин стоял в толпе и чувствовал, как его руки становятся ледяными. Он вспомнил хлеб на пороге, вспомнил, как Доля женщины распухла на глазах. Вспомнил, как Недоля смотрела на него обиженным взглядом. «Это все я… я вмешался» — подумал Дарин, и от этой мысли ему стало плохо, как от дурной воды. Кто-то рядом шептался:

— Домна ж к празднику не ходила. Больная, говорили. Может, потому Мокошь и обиделась на нее.

— Ходила, не ходила, какая разница. Кому положено, того и возьмут. Мара всегда свое забирает.

Дарин хотел закричать, мол, «это не так!», но не мог. Потому что если он начнет говорить, слова его станут новой нитью, и он даже думать боялся, куда она ляжет. Домну увели под руки, а мальчика понесли домой. Люди расходились тяжело, молча, будто каждый внезапно вспомнил: тонкий лед бывает не только на реке. Дарин возвращался назад по улице и видел: Доли у людей стали тусклее, а крысиные Недоли наглее. Они вылезали ближе к свету, не стесняясь, как будто почувствовали, что сегодня настал их день. К вечеру пошел мелкий мокрый снег. Он не ложился белым полотном, а лишь грязнил все вокруг. В кузнице Рогволод пытался как обычно работать, но железо вело себя капризно. Одна заготовка пошла трещиной прямо под молотом. Кузнец зарычал и швырнул ее в угол.

— Да что за день такой! — шумно выдохнул он.

Дарин стоял рядом, и ему хотелось буквально провалиться под пол.

— Отец…

— Что? — Рогволод резко повернулся, а Дарин и не знал, что сказать. Точно уж не правду. Нельзя говорить ему про хлеб и соль, про Домну… Поэтому юноша только тихо произнес:

— Может, сегодня не ковать? Может, дать огню отдохнуть?

Отец посмотрел на него так, будто увидел в сыне нечто чужое.

— Огонь не отдыхает, — глухо ответил он. — И человек не отдыхает, когда беда рядом. Домой иди, если уж руки трясутся!

Дарин не стал даже спорить, только кивнул и вышел из кузницы. Воздух на улице все еще пах рекой. Плач из дома Домны тянулся по деревне тонкой нитью, цеплялся за заборы и крыши, за чужие сердца. Дарин обошел кузницу с другой стороны — там, под навесом, лежали поленья. Он сел на чурбак и спрятал лицо в ладони.

— Я ведь не резал, — прошептал он дрожащим голосом. — Я же не резал нити… Я хотел… просто…

Белая ласка-Доля забралась на плечо Дарина и ткнулась носиком в шею — утешала, как могла. Недоля-крысеныш сидела ниже и молчала, и в этом молчании было что-то обвиняющее: «А меня ты тоже прогонять будешь?» Дарин поднял голову, словно почувствовал на себе чей-то сверлящий взгляд. И практически сразу увидел. На коньке крыши кузницы, там, где на снегу темнела мокрая солома, сидело нечто. Сначала Дарин решил, что это ворона, таких у них здесь много. Но птицы так не сидят. Не сутулятся, не держат лапой… пустоту? Существо было худое и перекошенное, сидело, поджав ноги, как старик у печи. Одна глазница у него была темная, проваленная, а другой глаз ярко блестел, но не отражал свет. Дарину показалось, что этот глаз не просто смотрит на него — он разглядывает деревню, как ищейка ищет след. Существо наклонило голову, будто прислушиваясь к плачу в доме Домны. Потом медленно, почти ласково, провело кривой лапой по воздуху, и Дарин увидел тонкие нити, натянутые над Посемьем, как струны. Существо перебирало их, будто музыкант, играющий на лютне. Тонкий, почти детский смешок прокатился по мокрому вечернему воздуху.

— Нашел, — выдохнул Дарин, сам не зная, к кому обращается. Блестящий глаз моргнул, в этом было столько довольства, что у Дарина сжалось сердце в дурном предчувствии. Существо сидело, как хозяин на своем месте, а потом тихо, как тень, растворилось в темноте, будто его и не было. Только на снегу на коньке осталась едва заметная вмятина. Дарин сидел, не двигаясь, где-то пару минут. Сейчас ему даже не хотелось обдумывать увиденное — все это выглядело как один сплошной кошмарный сон. И все же, юноша медленно поднялся и пошел домой, как человек, который уже не может притворяться, что живет «как все».

Ветер бросал мокрый снег в его лицо. Где-то снова вскрикнула женщина, уже не Домна, другая: кто-то, столкнулся с еще одной бедой. А над святилищем, в темноте, дрожали нити. И одна черная тяжелая линия тянулась оттуда к дому Домны, как подпись под начавшимся несчастьем. Дарин дошел до избы, когда руки уже не чувствовали холода. В сенях пахло мокрой соломой и дымом. Милава, видно, ждала его: в горнице горела лучина, и свет дрожал по стенам, по прялке в углу, по деревянной дощечке с выжженным знаком Сварога. Мать поднялась навстречу, и Дарин сразу увидел: она все поняла по одному его лицу. Так женщины понимают беду, еще до слов.

— Ты чего такой? — спросила Милава тихо, как спрашивает лекарь у больного. — Случилось что?

Дарин открыл рот и не нашел в себе голоса. В горле было сухо, словно он раскаленных углей наелся.

— Митька, — выдавил он наконец. — Домнин… утонул.

— Мара свое забрала… — тяжело выдохнула Милава, опуская глаза. С другой стороны комнаты послышался скрип — Рогволод, как оказалось, тоже уже был дома и сидел за столом, точил что-то маленькое, возможно, заготовку под гвоздь. Он поднял взгляд медленно, в глазах у него было то же самое, что Дарин видел у мужиков на реке: злость, бессилие, желание найти виновного, потому что так становится легче дышать.

— Как утонул? — спросил отец глухо. — Где? Там же мелко на Смородинке.

— На первом льду, — ответил Дарин. — Лед тонкий, вот он и провалился.

Рогволод выругался тяжело, будто слово было камнем.

— Вот что за дурь… — он ударил кулаком по столу, не сильно, но лучина дрогнула. — Чего они туда полезли? Я ж говорил пацанам, к воде не суйтесь!

— Он же совсем мальчишка, — тихо сказала Милава. — Сказал ему, через минуту он уже и забыл. У мальчишки голова ветром набита.

Она подошла к сыну, положила ладонь ему на щеку. Рука у Милавы была теплая, но Дарину от этого тепла стало еще хуже.

— Ты там был? — спросила женщина, вглядываясь.

— Был.

— И… ничего?

Вопрос был простой, но в нем было двойное дно: «И ничего не видел? Ничего не почувствовал?» Дарин опустил глаза.

— Ничего, — соврал он опять. И от этой лжи его Недоля где-то внутри тихо, противно пискнула, как будто посмеиваясь. Рогволод поднялся с места.

— Ладно, — сказал он, будто подводя черту. — Завтра с утра к Домне пойдем. Не воровка же она, чтоб одна хоронила. Деревня и есть деревня, у нас и беда общая, и могила общая.

Дарин кивнул, но внутри все сжалось еще сильнее. Сколько ему еще придется скрывать ото всех истину? Почему нельзя прямо сейчас сказать об этой паутине, что исходит от святилища и накрывает практически все их Посемье? Нельзя рассказать о существе, что он видел на крыше? А как ему это преподнести отцу, который верит в молот и меру железа, и матери, которая столько лет шепчет одно и то же: «Мужику молот, бабе веретено»? Милава наложила сыну в миску теплой похлебки, больше по привычке, чем по надобности. Дарин съел пару ложек, и суп показался ему пеплом. Он отставил миску в сторону.

— Ложись, — сказала мать. — Утро вечера мудренее.

Дарин со вздохом направился на тюфяк за ширмой, накрылся овчиной. Лучина погасла. Тьма пришла сразу, плотная, с запахом печи и сырой одежды. Юноша лежал и слушал, как где-то вдалеке воет собака по‑волчьи, будто зовет не людей, а тени. Как ветер хлопает ставней у соседей. Как по улице проходят шаги, торопливые и приглушенные: люди бродят, не находят себе места, когда смерть ходит рядом. И еще, как где-то в этих звуках живет другой звук. Не рядом, не далеко, а сразу везде. Как если бы по нитям мира кто-то прошелся своими пальцами. Как-то существо, сегодня на крыше…

Дарин зажмурился, но это не помогло. Перед внутренним взором снова вспыхнуло: конек крыши, мокрая солома, один блестящий глаз. И лапа, перебирающая воздух. Он повернулся на бок и вдруг понял, что дрожит. Но не от холода, а от стыда. Ему вспоминалась Домна на пороге дома, ее слова про нитку и иголку. Вспоминался Митя, живой и шустрый, как цыпленок, и вода, которая не отдает свою добычу. А еще хлеб на пороге, как маленькая милость, которая, оказывается, может стать и петлей на шее. «Я ведь хотел как лучше» — подумал Дарин, и от этой привычной человеческой мысли захотелось выть, как той собаке на улице. Потому что этот мир не принимал «как лучше» без равноценной платы.

Наутро деревня выглядела иначе. Внешне это были все те же хаты, те же заборы, те же куры по дворам, но воздух стал гуще, будто в него подмешали золу. Люди говорили тише, ходили быстрее и глаза опускали чаще, у многих Дарин видел одно и то же: светлые Доли съежились, а Недоли, наоборот, вытянули шеи, как голодные гуси. У избы Домны стояло несколько баб, сама хозяйка сидела на лавке, и качалась вперед-назад. Митя лежал на столе под белым холстом, маленький, как связка прутьев. Кто-то положил ему на грудь веточку рябины, чтоб не один уходил. У Дарина ноги подкосились от резкого запаха сырой воды, свечного воска и кислого дыма. Запах смерти не громкий, но он быстро забирается под кожу и остается там сидеть. Домна подняла на гостей свой усталый взгляд, в этих глазах уже вовсе не осталось слез.

— Пришли, — сказала женщина ровно. — Спасибо вам.

Рогволод переминался с ноги на ногу, не находя слов. Он был сильный мужик, но перед чужой бедой его сила выглядела абсолютно ненужной.

— Домна… — начал он и осекся. Потом сказал простое: — Мы поможем, как положено.

— В доме теперь пусто, — безрадостно улыбнулась Домна, глядя куда-то вдаль. — Слишком пусто. Как будто нитку кто выдернул, и вместе с ней весь узор разошелся…

Дарин стоял, опустив голову. Он видел Долю Домны, сейчас она снова была худой, с облезлым боком, как будто ее накормили один раз, а затем забрали вдвое больше. А вот Недоля вытянулась, выросла, как тень от большого зверя, сидела у лавки и смотрела на людей как судья.

— Пойдем, — тихо сказала Милава, потянув сына за рукав. — Домне сейчас не до разговоров.

Вдова не удерживала. Только, когда они уже выходили за забор, бросила вслед:

— Скажите там, у святилища… пусть не врут больше. Пусть хотя бы не врут. Я уж не прошу, чтоб вернули.

Слова ударили Дарина в спину сильнее любого кулака. Юноша нахмурился, пытаясь осмыслить сказанное Домной, но мысли сейчас не собирались в единую картину. Они с Милавой некоторое время молча сидели на ветхой лавке, а когда мужики, включая Рогволода, понесли умершего к кладбищу за деревней, неспешно направились следом. Похороны проходили без обрядовой красоты, как бывает, когда смерть приходит не к сроку. Земля еще не была промерзшей, но была тяжелой и мокрой после мелкого снега, лопаты громко чавкали в глине. Мужики тихо ругались на землю, ведь на нее ругаться было проще, чем на богов и судьбу. Велимир на похоронах не появился, и это заметили все.

— Волхв-то где? — шепнула одна баба другой. — Вчера языком так молол, а как дитя в реку, так его и нет.

— Дела у него, — огрызнулась вторая, но как-то неуверенно. Дарин стоял с краю и смотрел на людей. Он видел, как у некоторых в этот день нити над головой дрожат особенно сильно. У одних от искреннего горя, у других от скрытого облегчения «ну хоть не мой», у третьих от злой мысли «а кто виноват?», которая уже искала, к кому прицепиться. Дарин видел, как черная мысль шевелится меж людей почти живым существом, совсем маленькой Недолькой, которая еще не выбрала себе хозяина. Когда землю бросили на холст, и Домна упала на колени и заплакала, сухо, без слез, юноша почувствовал, что больше не может стоять здесь, среди людей. Он ушел раньше, но никто его не остановил. У каждого была своя боль, чтобы еще следить за чужой.

Когда солнце уже опускалось, Дарин снова оказался у святилища, ноги сами привели. Как будто незримой нитью он был привязан к этому месту. В роще было пусто: лавки убрали, кострища растащили, полотнище с ликом Мокоши сняли и, вероятно, унесли чинить. А вот на дощечке под резным ликом трещина осталась, и теперь Дарин видел ее еще отчетливее. Юноша подошел ближе и остановился.

— Мокошь, — прошептал он, сам не понимая, молится или ругается. — Прости… я не хотел.

Слова были детские и наивные, но других сейчас в арсенале у него не было. Между деревьями пошевелилась какая-то тень, и Дарин напрягся, думая, что снова увидит блеск одного глаза, но вместо этого он услышал шаги. Из-за березы вышла Злата, будто давно здесь стояла и ждала, пока юноша сам перестанет притворяться. Она была без праздничного — простая рубаха, платок на плечах. Лицо у девушки было усталое, но глаза серьезные.

— Я знала, что придешь сюда, — сказала она тихо. Дарин мотрел на Злату и вдруг понял, как сильно устал. Не от работы в кузницы и деревенской суеты, а от собственного мучительного молчания. — Это ты вчера… был у Домны? Я видела твои следы ночью. Снег лег, а твои лапти вот узнала.

— Следишь за мной? — глухо ответил Дарин. — Ты прекращай это.

Злата подошла ближе и остановилась напротив.

— Делать мне нечего больше, — фыркнула девушка, но тут же ее взгляд смягчился. — Но все же, ответь. Что ты такое сделал? За что прощения у Мокоши просишь?

Дарин молчал секунду, другую. Потом выдохнул:

— Я хлеб Домне принес. Думал, смогу помочь, если подкормлю светлое, темное отступит.

Дочь знахарки смотрела на него внимательно, не моргая.

— И что?

— Темное не ушло. Оно скорее… обиделось, я это почувствовал.

— Ты думаешь, из-за этого Митя?.. — Злата побледнела, а Дарин сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Я не знаю, — сказал он честно. — Но я видел нить черную, от проруби к святилищу. Как будто их кто-то связал.

Злата замолчала, опуская напряженные плечи. Ветер шевельнул ее платок и на какой-то момент она вдруг показалась Дарину старше, не по лицу, но по взгляду.

— Ты говорил, что ничего не видишь, — сказала девушка наконец с подозрительным прищуром.

— А что я еще мог? — обессиленно всплеснув руками, ответил Дарин. — Сама знаешь, мужику не положено. Мой отец…

— Да плевать, что кому «положено»! — как спичка вспыхнула Злата, повторяя жест за юношей. — Ты же должен понимать, Дарин. Если ты видишь, но молчишь, ты не прячешь саму проблему. А даешь ей расползаться дальше!

Дарин дернулся, как от удара.

— И что, если бы я не скрывал это? Вот скажу я людям, что у них на плечах сидят крысы, ласки, да прочие зверьки, они все меня на смех поднимут!

— А ты и не обязан говорить об этом всем, — Злата подошла еще ближе, и крепко взяла его за рукав. — Но ты всегда можешь рассказать мне. Я же на смех не подниму.

Дарин посмотрел на ее живое и упрямое лицо, и на секунду почувствовал, как внутри что-то отпускает. С горла сошло напряжение, можно было более свободно вдохнуть воздух.

— Ну, тогда слушай. Видел я вчера на крыше кузницы существо. С одним глазом. Сидело, и нити перебирало в своих лапах. Деревню всю своим глазом разглядывало, а как меня увидало, так и расстворилось в воздухе, словно его и не было.

Юноша вывалил все разом, даже не давая Злате времени на осознание информации. Он ожидал, что теперь девушка рассмеется, хоть и обещала не делать этого, скажет «да тебе показалось все, угорел в кузнице своей», но та лишь перекрестилась по‑деревенски.

— Лихо… Лихо то Одноглазое! — наконец сказала Злата, и прозвучало это из ее уст не как имя существа из деревенских сказов, а как название болезни. — Значит, не врут байки.

Дарин уверенно кивнул.

— Думаю, это я его позвал. Не специально, но… — он сжал плечи, будто хотел спрятать в них всю голову целиком. — Я завязал первый узел.

Злата отпустила его рукав и мягко положила ладонь на плечо Дарина.

— Тогда развяжем.

— Как? Я не умею.

— Научишься, — ответила девушка так, будто это было само собой разумеющееся. — А если не научишься, мы найдем того, кто знает. Вот мать моя знает многое. И Мокошь… — Злата кивнула на столб. — Тоже не любит, когда нитки рвутся зазря.

В этот момент у Дарина по коже прошел холодок, будто кто-то в роще шевельнулся. Он резко обернулся, но меж деревьев — ничего, только тени, стволы, да сухая трава. И все же, Дарин был уверен, что их разговор кто-то слышал.

— Пойдем, — сказал он Злате, сам не узнав свой голос. — Нельзя тут надолго оставаться.

И они пошли рядом по тропе к деревне. Впервые за эти дни Дарин почувствовал не облегчение даже, а крепкую опору. Как будто у его собственной нити появился второй узел: не удача, не защита, а просто человек рядом, который не отвернулся от него. Но когда они со Златой вышли к улице, юноша заметил еще кое-что. На ветке одного из деревьев святилищной рощицы, на которой висели остатки праздничных лент, сидела черная ворона и смотрела одним глазом так пристально, что Дарину стало дурно. Он моргнул, присмотрелся получше и понял: у вороны действительно был только один глаз. Второй был белый, затянутый пленкой. Слепой. Злата тоже увидела ворону и остановилась.

— Ой, — коротко выдохнула девушка. — Знак ли это?

Дарин ничего не ответил, он смотрел на птицу и видел, что тень под ней лежит клином, будто тянется не к земле, а к людям Посемья. Ворона же каркнула один раз, коротко, как быстрый щелчок ножницами, и улетела прочь.

Глава 4. След Лиха

На третий день после Митиной гибели деревня перестала шептаться и стала больше слушать тишину между звуками. Но тишина эта была такой, что у собаки на дворе шерсть поднималась дыбом, а у бабы любой руки сами тянулись к оберегу. С утра снова повалил снег, он лип к волосам и рукавам, и через час на земле лежала грязная кашица. По улицам тянуло сыростью и дымом, в каждой хате топили печь сильнее обычного, будто хотели вытопить весь страх.

Дарин шел к кузнице и старался держаться края улицы. С тех пор как он увидел Лихо на крыше, его тонкое зрение стало будто бы еще более чувствительным. Раньше юноша мог отвернуться, прищуриться, заставить себя думать о чем-нибудь ином, и мир тут же становился обычным. Теперь судьбоносные нити сами лезли в глаза, Дарин видел их даже боком, даже когда не хотел. И все эти нити тянулись к роще Мокоши, туда, где на дощечке трещина стала шире, будто дерево не выдерживало нового веса.

— Эй, Дарин!

Окрик выдернул юношу из мыслей. У плетня стояла Марфа, та самая, что намедни ругалась про печной крюк. Лицо у нее было опухшее от недосыпа, а губы сжаты в полоску.

— Ты к отцу? — спросила она быстро, не здороваясь. — Скажи ему, пусть заходит. У меня печь опять буянит. Вчера крюк вылетел, сегодня заслонка упала.

Дарин хотел было ответить: «отец зайдет, поправит», но язык сам выдал другое:

— А ты в доме ругалась?

Марфа моргнула пару раз.

— Чего?

— Ну… — юноша замялся, — бывает, когда в доме шум, так все и ломается.

— Ты мне тут не умничай, — отрезала Марфа. — Я ругаюсь всю жизнь, а печь стояла как вкопанная. А сейчас будто кто-то шутки шутит надо мной. Смеется, да не слышно!

Дарин почувствовал, как по коже пробежался уже знакомый холодок.

— Ладно, я передам, — выдавил он. Марфа махнула рукой, как прогоняют дурную мысль, и скрылась в избе. Дарин пошел дальше и почти у самого порога кузницы увидел Злату. Девушка стояла так, будто ждала именно его, и ждала долго: платок на голове мокрый, волосы прилипли к вискам, глаза не по-детски серьезные.

— Что-то ты запоздал, — поправив платок, кивком встретила его Злата. — Там отец твой с ночи. Я заходила, он злой как бес! Но не на людей, на железо.

— Тебя Весна уже с утра за травами послала? — проигнорировав услышанное, ответил Дарин, так же кивком указав на лукошко в руках девушки.

— Да не, до рынка путь держу. И, кстати, мать мне сегодня знаешь, что сказала? «Передай Дарину, лицом пусть не щелкает, день у него тяжелый будет». А еще… — Злата замолчала, словно сама не хотела произносить дальше.

— Что?

— Она сказала: «Узлы пошли, да не те, что руками развязать». И посмотрела на меня так, будто уже знает, кого в деревне первыми тряхнут, когда совсем страхово станет.

Дарин отвел глаза в сторону. Он понимал, кого.

— Ладно, Златка, пойду я к отцу. Надеюсь, не запустит в меня чем потяжелее, раз не в настроении, говоришь, — ответил юноша, проходя мимо.

— Так давай я на стреме постою? Поди до рынка еще толком никто и не дошел, торопиться мне некуда.

Подумав, Дарин пожал плечами в знак позволения. Они вошли в кузницу. Рогволод стоял у горна, как у заклятого врага. Лицо у него было серое, под глазами засели тени. Кузнец ковал меч Любомира заново, как и обещал. Заготовка лежала на наковальне, красная и живущая. Обычно в таком железе Дарин чувствовал уверенность, как в ровной дороге. Сегодня же железо «пело» иначе: тонко и неровно, будто боялось стать тем, чем ему велели.

— Дарин! — рявкнул отец, увидев его. — Чего там встал? На, держи.

Рогволод сунул юноше в руки клещи, и Дарин привычно подхватил металл. Злата тихонько присела у стены на лавку и прижала ладони к коленям. Ее золотая Доля-ласка метнулась к порогу и обратно, будто искала выход, а маленькая Недоля у ноги стала тонкой тенью, прижавшейся к щиколотке. Заметив это краем глаза, Дарин напряженно стиснул зубы. Что-то было не так, отчего они так встревожены?

— А ее чего притащил? — буркнул Рогволод, даже не глядя в сторону Златы.

— Я сама пришла, — сухо ответила девушка. — К вам в горнило не лезу, просто рядом посижу. Это ведь не возбраняется?

Рогволод хмыкнул, но спорить не стал. Видно было: ему сейчас не до чужих девичьих характеров. Дарин держал заготовку ровно, как учился, чтобы не дрогнуть, не дать железу соскользнуть под ударом. Отец бил молотом тяжело и размеренно. Удар, поворот, удар, поворот… Искры летели во все стороны, как стая золотых мошек.

И все бы шло как обычно, если бы не одно. Дарин видел над наковальней тонкую черную ниточку. Она не была частью железа, а была как волос в каше, чужая. Ниточка тянулась от куда-то сверху, от балок под потолком. Юноша поднял взгляд. Потолочные бревна в кузнице были старые, смолистые и крепкие, но одно из них сейчас выглядело… не гнилым даже, перетянутым. Будто на него навязали чужую тяжесть. Дарин хотел было сказать: «Отец, стой!», но не успел. Раздался короткий треск — сухой, будто сломали кость. Бревно не упало сразу, оно сначала дернулось, как живое, и только потом вся верхняя связка бревен пошла вниз одним тяжелым плечом.

— Ложись! — крикнул юноша, но голос его утонул в грохоте. Рогволод инстинктивно поднял руки, как будто мог остановить тяжелое дерево ладонями. Бревно ударило по наковальне, отскочило, и одновременно обрушилась перекладина. Дарин почувствовал удар в плечо, его отбросило в сторону. На мгновение в глазах стало белым бело. Чуть погодя он услышал крик Златы, а вместе с ним начало возвращаться и сознание. Когда зрение вернулось, в кузнице царил хаос: дым, пыль, искры, сыплющиеся с раздавленного угля. Наковальня стояла на месте, но вокруг нее лежали обломки. Рогволод стоял на коленях и только тяжело дышал, будто ему не воздуха не хватало, а силы. Дарин подполз и схватил кузнеца за плечи.

— Отец! Отец, ты как?

Рогволод поднял на юношу глаза. В них было удивление, не от боли, а от того, что мир вдруг нарушил свой порядок. Кузница не должна рушиться. Железо не должно предавать…

— Руки… — выдохнул он глухо. Дарин тут же опустил глаза вниз. Кисти у отца были придавлены перекладиной. Не сломаны, но исковерканы так, что даже при первом взгляде было ясно: ковать этими руками как раньше он уже не сможет. Кожа разодрана, пальцы неестественно выгнуты.

— Злата! — крикнул Дарин. — Беги за людьми! И за матерью! Быстро!

Девушка уже была на ногах, не споря и не задавая вопросов. Дарин же снова уперся плечом в перекладину, пробуя ее приподнять, но та не поддалась. И тут он увидел то, чего не хотел. В тени, прямо у самого горна, сидело Лихо. Сутулое, худое, с одним блестящим глазом. Оно держало лапой невидимую нить, ту самую, что тянулась к балке. И в этом единственном глазу было… любопытство. Как у ребенка, который разбирает игрушку, чтобы посмотреть, что внутри. Дарин встретился с существом взглядом, Лихо тонко хихикнуло и отпустило нитку, будто сделало, что хотело, и теперь ему стало скучно.

— Убирайся! — выдохнул Дарин, сам не понимая, кому говорит, Лиху или своей нарастающей панике. Существо не ответило, лишь моргнуло медленно и растворилось в дыму. Дарин снова перевел взгляд на Рогволода — тот, казалось, даже не заметил, как его сын только что обращался к кому-то незримому. — Держись, отец. Сейчас… сейчас люди придут…

Рогволод стиснул зубы.

— Не плачь, — выговорил он с трудом. — Мужик не плачет.

— Так я и не плачу, — соврал Дарин, почувствовав, как горло режет. Через пару минут, показавшихся вечностью, в кузницу ворвались мужики. Гридя, Еремка, Сивоок и еще двое. Они схватились за перекладину, загудели, словно рой пчел, и, наконец, подняли ее. Весна прибежала следом, в одном платке, без шали, волосы ее выбились, а лицо было суровое.

— Не дергайте! — бросила она. — Руки оборвете!

Женщина быстро осмотрела кисти Рогволода, что-то прошептала, затем наложила тряпки, стянула ремнями и велела принести горячей воды для настоя. Рогволода вынесли в дом, как бревно, тяжелого и молчащего. Дарин шел рядом, ощущая, что его мир рухнул вместе с этой балкой. Отец был опорой, кузница была сердцем. А теперь сердце было разбито, а опора сломалась…

К вечеру по Посемью уже все обо всем знали. Деревня всегда узнает быстрее, чем сам человек успевает что-то понять.

— Лихо, — шептали у колодца. — Это Лихо Одноглазое пришло, не иначе.

— Рогволод под Сварогом ходил, — качали головами старики. — Если уж его тронуло, значит, всех нас что-то, да ждет…

— А что волхв? Велимир же слова с силою вложенной знает, пусть скажет, что нам делать.

— Он уехал. Но вернется, куда ж денется.

Дарин в это время сидел дома у печи. Милава металась туда-сюда, то воду грела, то тряпки меняла, то рыдала беззвучно, уткнувшись лбом в стену, чтобы никто ее не слышал. Пострадавший кузнец лежал на лавке, руки его были перебинтованы, но глаза горели, не от жара, от унижения.

— Не смотри на меня так, — сказал он Дарину, заметив его взгляд. — Как на калеку. Я ведь не калека. Просто… руки подвели.

Дарин почувствовал, как внутри поднимается волна из вины, ярости и желания выть.

— Не руки твои виноваты, — сказал он тихо. — Это просто день такой.

— День? — Рогволод ухмыльнулся уголком губ. — Не день рушит балки, сынок, и ты прекрасно об этом знаешь.

Милава резко повернулась к ним двоим.

— Хватит уже! — голос женщины дрогнул. — Не начинай только, не при сыне.

Рогволод замолчал, но молчание его было тяжелое, как молот, который теперь некому поднять. Чтобы не задохнуться от эмоций, Дарин выбежал на улицу. Снег уже превратился в дождь, небо висело низко, и по этому низкому небу вдруг прошла яркая белая жила. Перунов удар, как говорили старики, хотя сейчас это звучало не как сказка, а как предупреждение. Где-то в стороне глухо громыхнуло. Дарин поднял голову и увидел над дальним краем деревни столб дыма.

— Горит! — заорали где-то. — Амбар горит!

«Да что же творится, беда одна за одной» — только и успел подумать юноша и побежал к месту происшествия. Горел амбар Доброгора, где держали часть общего зерна на случай нужды. Молния ударила прямо в крышу, солома вспыхнула мгновенно, как сухая пакля, несмотря на стремительный ливень. Люди выносили мешки, ведра, кто-то лез на крышу, пытаясь сбить пламя мокрыми тряпками. Но огонь был очень голодный. Дарин стоял в толпе, промокший до нитки, и с ужасом смотрел на происходящее.

— Это ведь все, — хрипло говорил Доброгор, глядя на языки пламени. — Все, что было нам на зиму…

— Вынесем, что сможем! — кричали ему в ответ. Но огонь забирал больше, чем люди успевали вырывать из его лап. И опять — ни одного ясного виновного. Только небо, только молния, только «так вышло». А людям не нужны были случайности, им требовалось имя. И на следующий день имя им принесли на блюдечке с голубой каемочкой.

Велимир вернулся в Посемье, как возвращаются на подготовленную почву. Деревня уже пропиталась болью, страхом и злостью, оставалось это все лишь направить по нужному маршруту. Волхв приехал не один, с ним были двое помощников и возок с вещами: свечи, травы, какие-то железки и ткани. Он не пришел сразу к больному Рогволоду и не посетил сгоревший амбар. Велимир прибыл к святилищу Мокоши и велел собрать сход. А собрать его труда не составило — когда беда на пороге, люди становятся послушными, как маленькие дети. На площади стояли уставшие и злые лица. Женщины прижимали к себе детей, мужики держали руки в карманах от желания не показывать свою дрожь. Еремка, Сивоок и Крач стояли чуть в стороне, уже не в меру важные, готовые искать виноватого. Дарин стоял рядом со Златой у края толпы. Дочь знахарки держалась ровно, но пальцы у нее были белые от напряжения. Дарин видел ее Долю — золотая ласка сегодня не скакала тут и там, она сидела на плече тихо, как птица перед грозой. Недоля под ногой стала плотнее, обвивая щиколотку.

Велимир поднялся на помост, и лицо волхва было печальное, как у человека, который готов разделить боль всех людей сразу.

— Люди Посемья. Я слышал о вашем горе и видел следы. Скажу вам не сладкую ложь, а правду. Потому что сладкое сейчас будет лишь медленно убивающим ядом.

Толпа воодушевленно зашевелилась. Дарин смотрел на Велимира тонким зрением и видел то, что уже видел на празднике Мокоши, но теперь ситуация выглядела еще более пугающе. Золотая Доля волхва была все еще огромной, и будто стала тяжелее, как живот, набитый чужим хлебом. Она светилась, вот только свет этот болезненно резал глаза. А у ног Велимира копошилась Недоля, целый клубок чужого несчастья, от нее тянулись тонкие черные ниточки в толпу. Ко всем тем, кто уже готов поверить в любое объяснение, лишь бы оно было.

— Вы видите, — продолжал Велимир, — что беды стали абсолютно «нелепыми». Мальчик тонет на первом льду, кузница рушится на лучшего мастера, молния бьет в зерно… Вы верно думаете, это не просто случайность. Это узор, за который кто-то потянул.

— Так кто же? — выкрикнул кто-то из толпы. — Назови имя!

Велимир поднял ладонь:

— Не спешите. Узел не рвут, а развязывают, но чтобы развязать, надо понять: где ложь, где гордыня и где жадность, — волхв обвел людей взглядом. — С давних времен Мокошь установила порядок: женщине прясть, мужчине ковать. Женщине нить, мужчине железо. И не потому, что кто-то хуже, кто-то лучше, а потому что так мир держится в мере. Когда кто-то же хочет взять себе и нить, и железо, когда лезет руками в судьбу, тогда Лихо и приходит на землю.

Толпа зашевелилась еще сильнее. Кто-то перекрестился обережным знаком, кто-то плюнул через плечо. Дарин почувствовал, как у него внутри все сжалось. Он понял, что речь эта медовая была ловушкой. Злата чуть наклонилась к юноше:

— Про тебя говорит, — прошептала она.

— Но я не говорю, что беда пришла от одного человека, — продолжал Велимир, будто слышал их шепот. — Беда никогда не приходит от одного, лишь когда многие молчат, когда многие завидуют, тянут на себя чужое. Вот тогда-то узор и становится рваным.

— Так что нам делать? — снова выкрикнули из толпы. Велимир вздохнул, словно ему было тяжело говорить что-то неприятное.

— Найти источник перекоса. Найти того, кто кормит чужую Недолю и худит чужую Долю. Кто лечит, но по его лечению люди умирают. Кто шепчет травы, но не всегда по правде.

И тут Дарин увидел, как несколько голов повернулось одновременно в сторону одного и того же дома. На удивление, не его дома. А потом по толпе постепенно начал ползти шепот.

— Весна…

— А ведь и правда, к ней ходили…

— А у кого ребенок умер? У кого муж… Она же поила…

Злата все это слышала и шагнула вперед, словно ее толкнули.

— Мать лечит! — сказала девушка громко. — Лечит и спасает, а не убивает! Как у вас вообще язык повернулся такое говорить.

Велимир посмотрел на нее мягко, почти ласково, как на упрямого ребенка.

— Милое дитя, я ведь не обвиняю. Я спрашиваю, говорю о знаках, а знаки говорят: там, где много людей ходит со своей болью, там и Недоля любит сидеть. И если человек не чист в душе, он может начать торговать бедой, сам того не замечая.

— Моя мать не торгует бедой! — Злата уже почти срывалась на крик.

— А ты откуда знаешь? — протянул Крач противным, липким голосом. — Может, вы там с мамашей в лесу с духами шепчетесь? Может, к болоту ходите?

— Пасть свою закрой, — отрезала Злата. Пацан ухмыльнулся, но сделал шаг назад: ссориться с ней в открытую он не любил. Зато его Недоля, худой пес, дернулась вперед, будто хотела продолжить нападение за него. Велимир снова поднял ладонь:

— Тише, тише. Драки нам не нужны, мы на суде правды.

Слово «суд» упало на людей, как камень. У многих на лицах появилось облегчение, ведь суд — это порядок, это значит, что беда объяснима.

— Я предлагаю, — продолжил волхв, — чтобы сегодня же мы осмотрели дома, где беда была сильней. И чтобы знахарка пришла и ответила на вопросы. Не потому, что она может быть виновата, а потому, что когда узор рвется, каждый должен показать свои руки. Это и есть справедливость.

Дарин почувствовал, как внутри него поднимается жар. Да какая же это справедливость! Это ремень, которым стягивают толпу в одну неверную мысль. Злата повернулась к юноше, глаза ее блестели:

— Скажи! — прошептала девушка. — Скажи им, что ты видел!

Дарин открыл рот и тут же захлопнул, как рыба, выброшенная на берег. Если он что-то скажет, значит не только вытащит наружу свой дар, а даст Велимиру еще один новый крючок: «Так вот, кто лезет в нити». А толпа уже готова, она только этого и ждет. Дарин сделал шаг назад, будто хотел исчезнуть в собственном кафтане, и в этот момент он увидел еще кое-что. Над святилищем, над самой трещиной на дощечке, висела тень. Мелкая, шустрая, как ворона. Она сидела на перекладине, и один глаз ее ярко блестел. «Лихо!» Оно было далеко, но достаточно близко, чтобы тонкое зрение поймало его улыбку. «Погляди-ка только, как люди сами себя режут, даже без ножниц» — словно говорила эта улыбка.

Сход постепенно начал редеть, люди расходились по домам, ходили группками и переговаривались, искали виноватых. Они перекладывали свои тревоги друг другу в руки, словно горячий уголь. Мол, держи, не то обожжешься один. Дарин и Злата, по указанию Велимира, направились к Весне. Обычно у знахарки было ощущение порядка: все на своем месте, всего в меру, а сегодня даже здесь было тревожно. Кот Кузька сидел на пороге, прищурив один глаз, хвост у него нервно дергался. Весна встретила своих гостей молча. По лицу было видно, она уже все знает.

— Матушка… — начала Злата, но Весна покачала головой.

— Тише. Соседи слушают.

Она закрыла дверь, подперла засовом, и только тогда выдохнула.

— Велимир начал это все, — произнесла женщина глухо. — Значит, так ему надо.

— Он хочет утопить нас! — вспыхнула Злата. — Как ты можешь так спокойно относиться. Еще на сходе он…

— Волхв хочет узел себе связать, — перебила ее Весна. — Узел из крови и людского страха. Так крепче держится.

Дарин стоял у стены и видел над Весной ее Долю, светлую птицу, усталую, но еще живую. И Недолю, тонкую, как змейка, спрятавшуюся в тени. У Весны не было ощутимой тьмы, как у людей, которые на самом деле имеют груз чужой боли за своими плечами.

— Ты все видишь, — вдруг сказала знахарка Дарину, не спрашивая, а утверждая. Тот даже не нашелся, что ответить, поэтому женщина продолжила: — Не нужно бояться, это не проклятье, а дар. Но дар без ремесла, то беда большая.

Злата шагнула ближе к матери:

— Матушка, ты скажи лучше, что нам делать-то?

Весна долго молчала, потом произнесла тихо:

— Не давать им простого виноватого, но и не выходить с ножом на толпу. И уж тем более, на какого-то определенного человека. От такого ножа Лихо жиреет не по дням, а по часам.

— Лихо уже здесь. Я видел его, раза три, а то и больше, — Дарин замялся, — и думаю, пришло оно по моей вине.

— Не по твоей, — спокойно ответила знахарка, со знанием дела. — Считай, ты только нитка, узел завязали раньше, еще до тебя. Велимир далеко не первый, кто любит тянуть чужое.

— Но я… — Дарин вспомнил хлеб у порога Домны, и его горло сжалось. Весна поняла это без слов.

— Ты пытался помочь и заплатил. Так всегда, но запомни одно, Дарин: судьбу нельзя подкормить снаружи, как собаку, ее можно только переплести. А переплести — значит принять и светлое, и темное. Ты же сам уже знаешь.

Юноша опустил глаза, а Злата стояла рядом, как натянутая струна.

— Они придут скоро, и будут спрашивать, искать «ведьмин знак», — озвучила переживания дочери Весна. — У людей Поместья теперь один глаз страх, а второй — жадность до простого ответа.

Знахарка подошла к полке, сняла маленький мешочек и положила на стол.

— Вот, здесь травы. Не от беды, от головы тяжелой, чтобы вы могли думать ровно. И еще… — она посмотрела на Злату, — если начнется совсем худо, бегите в лес, он умеет прятать.

— А ты? — девушка сжала губы, а Весна улыбнулась грустно.

— А я старая, я здесь нужна. И у меня… свои узлы.

— Матушка, я не позволю! — шумно выдохнула Злата. Она отчетливо слышала в голосе матери готовность к тому, что ее захотят ломать словами и руками. — Тебе тоже уходить нужно!

Весна посмотрела на нее строго.

— Позволяешь или нет, не всегда спрашивают. Но ты можешь выбрать, как держаться, — знахарка перевела взгляд в сторону, снаружи кто-то прошел мимо окна, шептались два голоса. — Все, иди-ка спать, Златка. А ты, Дарин, домой поспеши, авось отцу помощь нужна.

Юноша кивнул и вышел из дома, глазами выискивая тех, кто ходил вокруг и заглядывал в окна. Не обнаружив ни единой живой души, Дарин с тяжелым сердцем направился домой. Что Милава, что Рогволод тем временем уже спали, а сам юноша, завалившись на свою постель, еще долгое время перекатывался с боку на бок. Сон совсем не хотел идти к нему. А потом все-таки заснул, но тяжело, как падают в бездонную яму. Во сне он снова увидел старуху-пряху, она сидела у стана, но стан был не в избе, а в пустоте, где нигде не было стен. Нити тянулись во все стороны: белые, черные, красные, синие. Старуха пряла сразу двумя руками, руки ее были быстрые, как паучьи лапки. Дарин подошел ближе, старуха тотчас подняла на него взгляд и сказала не голосом, а неким шелестом:

— Нити, стало быть, рвешь? Помогать желаешь? А меру держать кто за тебя будет?

Дарин опустил голову, а старуха протянула к нему маленькое веретено, от которого шел свет — теплый и холодный одновременно.

— Не рви, мальчик, — сказала она тихо. — Рвешь, Лихо радуешь. Ты лучше свяжи.

— Я не умею, — прошептал Дарин, и это был первый раз, когда он во сне смог сказать правду. Старуха наклонилась ближе, ее дыхание пахло льном и дымом.

— Умение не падает тебе в рот, — прошептала она. — Его нарабатываешь, как мозоль, лишь со временем, лишь с опытом.

За ее спиной внезапно шевельнулась высокая тень с лицом из инея. Дарин хотел обернуться, но старуха удержала его взглядом.

— Научишься, но помни: темное тебе не враг. Враг — жадность до одного лишь светлого.

Юноша почувствовал, как веретено касается его ладони и касание это было обжигающим, словно ему на руку попал раскаленный уголек. Он вскрикнул и тут же проснулся. Комната была темная, сердце колотилось так, будто Дарин только что пробежался. Он инстинктивно поднял руку, ту самую, которой коснулось веретено. На ладони, чуть ниже большого пальца, был ожог. Небольшой, но отчетливый, как след от веретена: тонкая вытянутая фигура с маленьким «грибком» наверху. Дарин сидел и смотрел на этот знак, пока дыхание не стало ровнее. Из угла донесся тихий шорох. Его Доля подняла мордочку, Недоля-крысеныш тоже зашевелился, и впервые за долгое время не спрятался, а высунулся, как будто хотел сказать: «Ну что, теперь-то ты веришь?»

Дарин сжал руку в кулак.

— Понял, — прошептал он в темноту. — Я… попробую.

Глава 5. Цена покоя

Ожог на ладони не сходил, как обычный. Он не темнел коркой и не чесался, не ныл на холоде, а жил собственной жизнью. Дарин проснулся еще затемно и долго сидел на тюфяке, глядя, как маленькое веретено на коже будто светлеет и тускнеет от его дыхания. За стеной сопела мать, отец что-то бормотал во сне, коротко и сквозь зубы. Еще немного посидев на месте, Дарин выглянул во двор, в мокрый холод. Снег ночью снова пытался лечь, но его раздавило дождем, и земля теперь была как открытая черная рана. Еще не успели бабы разжечь печи, как по улице пошел гул: «К Весне! Скорее все к Весне!» Юноша тут же вернулся в дом, быстро переоделся и выбежал.

У дома знахарки толпились люди, пацаны прыгали по лужам, стараясь заглянуть взрослым под локти, старухи причитали не в голос, а себе под нос. Кот Кузька сидел на крыльце, прищурив свой один глаз, и шерсть у него стояла дыбом, как у зверя, загнанного в угол. Протиснувшись ближе, Дарин увидел, что на земле у порога лежит связка трав. Тех самых, про которые в деревне говорят шепотом, потому что ими не лечат, ими «зовут». Полынь, дурман, еще что-то незнакомое с темными семенами, перевязанное красной ниткой, а под ниткой — черный волос, будто не человеческий, а конский. Рядом лежала тонкая маленькая косточка. Люди уставились на это все как на доказательство, которое не надо понимать, достаточно увидеть и сделать выводы.

— Вот! — взвизгнула Марфа, держа руку на груди, будто ей не хватало воздуха. — Я же говорила, не к добру ее травы! Она ж сама Лихо и кормит!

— Травы-то не ее, — хрипло отозвался кто-то из мужиков, но голос прозвучал неуверенно, будто он сам себе не верил. — Может, кто подбросил.

— Кто же? — тут же накинулись на него взгляды. — Кто в такую грязь к ней ночью-то пойдет?

Дарин смотрел и видел, как у Марфы над плечом ее Доля скукожилась, словно мокрая тряпка, а Недоля наоборот распухла и вцепилась в ворот так, будто хотела залезть ей в горло и говорить за нее. У многих вокруг было то же самое, темное возвышалось, а светлое пряталось. И между ними всеми, меж людских плеч и локтей, уже бегала мелкая общая Недоля. Не чья-то личная, а стая, собранная из общего ропота. Она цеплялась к тем, у кого сердце слабее, язык длиннее, и шипела: «Скажи! Найди! Укажи!» Дарин сглотнул и понял, что толпа не просто собралась здесь, она уже все решила, просто еще не нашла слов, чтобы решению придать вид правды.

Дверь избы распахнулась. Весна вышла на крыльцо абсолютно спокойно, будто к ней в очередной раз пришли за отваром. На знахарке была теплая темная рубаха, платок был затянут, в глазах плескалась усталость, но точно не страх. Она увидела травы у порога и на секунду замерла. Потом медленно опустилась на землю, подняла связку двумя пальцами, как берут нечто мерзкое, и бросила в лужу, придавив каблуком.

— Ну и чье это? — спросила она ровным голосом. Толпа загудела, из нее вылетали неуверенные обвинения, среди которых можно было разобрать слова «ведьма», «ритуалы» и «кость». Весна подняла ладонь, и, странным делом, шум чуть стих. — Кость мне не нужна. Я не Мара, не беру на себя чужие концы. Травы эти тоже не мои, я такими не лечу. Кто подбросил, тот и хочет, чтобы вы сейчас стали зверьем, и чтобы у зверя был повод кусать. Как укусите, так и Лихо будет сыто.

Упоминание Лиха в толпе сработало как затянувшаяся петля, люди одновременно напряглись и оживились, будто наконец получили правильное слово для своих бед. Значит, беда не в жадности, не в зависти, не в том, что каждый радуется, когда несчастье не у него происходит.

— Хватит! — рявкнул вышедший вперед Гридя, что у него аж лицо побагровело. Дарин перевел на него взгляд, цепляясь за незаметные обычному глазу мелочи: ладони у старика были в ссадинах, видно, ночью где-то рылся или что-то таскал. — Моей корове хуже только стало, а ты все сказки рассказываешь! Рогволода искалечило, амбар сгорел, дитя утопло, а ты все: «не мои травы». Так докажи!

— Каким образом? — спокойно спросила Весна.

— На сход! — выкрикнул кто-то. — К волхву! Пусть Велимир решит!

И почти сразу, будто по условному знаку, кто-то побежал по улице звать Велимира, хотя он и так уже был в деревне. Сонная Злата протиснулась к матери, встала рядом, плечом в плечо, глаза девушки сверкали молниями.

— Мою мать трогать не смейте, — сказала она так тяжело и строго, даже не повышая голоса, что и мужики замолчали. — К кому лечиться ходили, когда дети ваши горели в лихорадке? Вы же сами и ходили, и что, зазря?

— А кто сказал, что зазря? — тут же подхватил Крач из толпы. — Может, она спасла одного, чтобы другого забрать. Может, душами торгует.

Злата сделала шаг к нему, и Дарин увидел, как у Крача его Недоля дернулась вперед, подталкивая локоть, чтобы парень сказал еще гадость, чтобы накрутил себя и других. Девушка бы ударила, она всегда могла ударить, но Весна положила ладонь ей на запястье. Крепко, без излишней нежности.

— На сход так на сход, — ответила знахарка. — Раз уж вам легче от этого станет.

И сход собрался быстро, будто вся деревня только этого и ждала. Помост, не убранный с праздника, теперь использовался не для песен. Велимир вышел к людям в сухой и чистой одежде, как будто ни дождь, ни дым его не касались. Встал, посмотрел на лица собравшихся, и сделал самый сочувствующий и понимающий вид, который только мог. Дарин с презрением смотрел на эту фальшивую маску, потому что видел под ней совсем другое. Велимир начал говорить, голос его мягко лег на толпу, как теплая ткань.

— Люди Посемья! Беда любит, когда у нее удается держать людей в страхе, но еще больше она любит, когда ей поклоняются. Вы уже почти поклонились ей, потому что ищете не меру, а избавление. А избавления без платы не бывает, так устроена Правь.

— Какая ж с нас плата? — выкрикнул один из мужиков в топле.

— Миру нужно вернуть равновесие, — как-будто бы издалека начал волхв. — Когда нити перекошены, их начинают подтягивать. Когда одна сторона слишком тяжелая, другую облегчить надо, иначе полотно рвется.

— Так кто тяжелый-то? — спросил Доброгор, старик с узловатыми пальцами. Он держался прямо, но в глазах у него уже дрожал страх за зерно, за зиму и за его внучат. — Ты скажи прямо, волхв. Люди устали.

Велимир кивнул, как будто он и сам «устал» за людей. Потом повернулся к Весне, стоящей у края толпы. Знахарка была спокойна внешне, но Дарин видел: ее Доля-птица прижалась к плечу, а темная змейка-Недоля подняла голову, готовая к укусу. Потому что Весна знала цену. Ее будут ломать не только словами, но и людской памятью.

— Весна, ты много знаешь, ты лечишь. — сказал Велимир мягко. — Но скажи мне: всегда ли лечишь по правде? Никогда не брала лишнего? Никогда не желала, чтобы к тебе ходили чаще, чтобы без тебя прожить не могли?

— Я беру хлеб, как и все, иногда яйцо, иногда полотенце, — стойко выдерживая прямой взгляд волхва, ответила знахарка. — Я не княгиня, чтобы золотом брать. И не волхв, чтобы страхом.

Слова были ровные, но они задели толпу. Кто-то хмыкнул, кто-то зашипел: «Не дерзи, ведьма». Велимир же растянулся в медовой улыбке.

— Я страхом не беру, я страх снимаю, чтобы люди могли жить. Но вижу я, возле твоего порога нашли травы, что не к лечению, а к призыву. Кость нашли, красной ниткой все перевязано.

— Это подклад, — коротко отрезала Весна. — Так всегда делают, когда желают, чтобы толпа стала слепой.

— Подклад, — повторил Велимир задумчиво, будто пробует слово, как кузнец пробует железо на зуб. — Может быть. Но отсюда другой вопрос: кто в твоем доме ходит так, что может подложить что-то и уйти незамеченным? Какие духи к тебе вхожи?

— Мать моя не водится с нечистью! — выкрикнула Злата и шагнула вперед. — Она с травой водится, с водой и с печью. А вы сами ее боитесь, потому что она вам напоминает: не все на свете мечом решается!

— А ты не кричи, девка, — высказал кто-то из мужиков. — А то и тебя с ней заодно запишем.

Дарин почувствовал, как у Златы маленькая тень-Недоля у щиколотки стала плотнее. Страх в ней постепенно превращался в ярость. И ярость была опасна, ведь ее легко было развернуть так, что она сама и станет ножом. Велимир поднял руку, успокаивая толпу, и продолжил уже другим тоном. Таким, каким рассказывают детям страшную сказку перед сном, чтобы они слушались.

— Есть в деревне еще один знак. Был нарушен древний порядок, что мужику железо, а бабе веретено. Когда мужик начинает смотреть туда, куда ему не дано, когда он мнит себя пряхой, тогда Лихо Одноглазое находит путь. Я не называю имен, как вы понимаете, я озвучиваю закон.

Дарин почувствовал, как толпа на мгновение замерла, будто прислушалась. Еремка шепнул Сивооку что-то и ухмыльнулся, будто получил разрешение на давнюю насмешку. Злата резко обернулась к Дарину, в ее взгляде было и желание раскрыть правду, и страх, что юношу сделают таким же козлом отпущения, как и ее мать. Если того не хуже. Весна тоже поглядывала в его сторону, словно меряя: выдержит ли Дарин, если вытащит из себя правду. Сын кузнеца стоял, ощущая, как ожог на ладони будто горит сильнее. Если он сейчас промолчит, он никогда не простит себе ни Домну, ни Митю, ни руки отца. Дарин уверенно шагнул вперед, и на площади сразу стало тише.

— Тогда назову я, — произнес юноша, кладя руку на грудь. — И это имя — мое.

Рогволод, сидевший у края толпы с перевязанными руками, резко поднял голову, а Милава побледнела. Велимир едва заметно улыбнулся, как человек, которому принесли ровно то, чего он и хотел.

— Говори же, — сказал волхв мягко. — Только помни, ложь на празднике и на беде хуже ножа.

— А я и не лгу, — ответил Дарин. — Я вижу нити судьбы с самого детства. Вижу рядом с людьми их Долю и Недолю, вижу, как одна худеет, другая жиреет. Я видел, как по полотнищу Мокоши пошла черная жила пульсирующая, видел холодную тень у святилища, что, как пить дать, принадлежала Маре-Морене. И еще… я видел за вами, Велимир, не просто вашу удачу, а как ваша Доля раздувается от чужого светлого.

Площадь взорвалась шумом, люди заговорили все сразу, как стая птиц. Кто-то засмеялся нервно: «Мужик бабьи сказки рассказывает!» Кто-то заорал: «Он наслушался Весны, не зря у нее так часто гостит!» И в этом шуме Дарин услышал то, что боялся услышать больше всего: облегчение. Толпа нашла среди своих того самого «странного», которого проще ненавидеть, чем принять, что беда может быть и без определенного лица.

— Тихо! — рявкнул Доброгор, но его голос утонул в этом гомоне. Велимир поднял руки, будто защищаясь от напора толпы, и произнес почти ласково:

— Дарин, сын Рогволода. Ты сам понимаешь, что сказал? Ты сказал, что лезешь глазами в пряжу судьбы, что видишь то, что женщинам дано, а мужикам — нет. Сказал, что считаешь себя выше правды. И ты еще смеешь обвинять меня?

— Я не говорил, что выше правды, — выдавил из себя Дарин. — Я наоборот… стыжусь своего дара, но отринуть его не могу, это часть меня самого.

— Вот! — выкрикнул Крач. — Слышали? «Не могу». Так и ведьмы говорят: «не могу не варить». А потом детей в котлы!

— Рот твой помойка, — прошипела сквозь зубы Злата, а Велимир продолжал, теперь в его голосе стало больше уверенности.

— Видеть — еще не значит понимать. Даже если ты правда что-то видишь, это означает лишь одно: на тебе метка, а метка на мужике, то знак перекоса. И когда он становится таким, что рушится кузница, горит амбар и тонут дети… люди ищут равновесие. Не потому, что злые, а потому что жить хотят.

Слова «жить хотят» прошли по толпе, как теплый хлеб по рукам. Люди закивали. Да-да, жить. Любой ценой, лишь бы не их ребенок был следующим.

— И что ты предлагаешь? — выкрикнул кто-то из толпы. Велимир завел руки за спину и сказал просто, почти буднично:

— Суд Мары. Жертва, чтобы вернуть меру. Весна — потому что вокруг ее дома нашли призыв. Дарин — потому что он признался в нарушении древнего порядка. Весну наказываю предать болоту, как водится, чтобы Мара сама разобрала, виновата ли. А Дарина нужно изгнать из Посемья, пусть шествует навстречу своей доле. Если он чист, то вскоре вернется. Если нет, то уйдет туда, где ему и место.

Слова упали на площадь тяжелым камнем. И сразу стало слышно, как в людях шевелится темное: у многих Недоли подняли морды, раздулись, почувствовавшие кровь. Светлое в людях дрожало, но уступало. Потому что светлое требует труда и ответственности, а темное всегда предлагает простое: «отрежь!»

— Нет! — выкрикнула Злата и бросилась к помосту, но двое мужиков тут же схватили ее за руки. Девушка вырывалась, кусалась словом, как волчица: — Вы с ума сошли! Вы же ее убьете! Глупые, сами же к матери ходили за помощью!

— Тише, девка, — прорычал один, но руки у него дрожали. Держать чужое горе было неприятно. Весна же стояла ровно, не плакала и не кричала. Она только посмотрела на Велимира так, как смотрят на человека, который давно уже выменял свое лицо на власть, а потом повернулась к людям.

— Я вам скажу одно, народ Посемья, — сказала знахарка негромко, но так, что услышали ее даже те, кто стоял далеко. — Когда вы избавитесь от меня, вам станет легче на день, на два. Вы скажете: «Мы сделали, что надо», а потом Лихо придет снова. Потому что вы не узел развязали, а лишь еще одну нить порвали.

— Достаточно! — выкрикнули из толпы. — Вяжите их!

Дарин попытался пробиться к отцу, но его оттолкнули. Он увидел Рогволода, который пытался встать, но не мог: руки болели, ноги не слушались. Мужчина кричал что-то, или это Дарину померещилось. Милава закрывала рот ладонью, чтобы не завыть в голос. И в этой человеческой сцене, грязной и страшной, Дарин вдруг увидел, как над толпой мелькнул один блестящий глаз. Лихо сидело где-то в тени помоста, маленькое, довольное, как сытый кот, и слушало. Юноша впервые ясно понял, что Лихо не всегда приходит извне, иногда люди сами открывают ему дверь.

Весну связали быстро, грубо, как связывают мешок. Руки стянули веревкой, но женщина не сопротивлялась. Она только попросила:

— Дайте мне с дочерью поговорить.

— На ходу скажешь, — отрезал кто-то. Дарина схватили тоже, не так жестко, но крепко: за локти, будто он заразный.

— Не трогайте сына! — закричала Милава и бросилась вперед, но ее удержали женщины, кто-то шипел: «Молчи, а то и тебя туда же!». Дарин увидел у этих женщин не злость даже, а едва ли не первобытный страх. Велимир спустился с помоста и подошел к Дарину почти вплотную.

— Ты мог бы быть полезен, — сказал волхв тихо, так, чтобы слышал только Дарин. — Если бы молчал. Есть глаза, которым лучше быть закрытыми, а ты их распахнул и думаешь, что это смелость.

— Это правда, за которую вы так отчаянно боретесь, — прошептал Дарин.

— Правда то, что держит деревню, — ответил Велимир и мягко улыбнулся. — А не то, что видит один глупый мальчик.

Он отступил, и люди потянули Дарина к краю деревни. «Изгнание» звучало почти милосердно: не мы, мол, убили, а там боги разберут. Так было проще жить с самими собой.

Ночь свалилась на Посемье быстро, как мокрая шкура с бельевой веревки. Весну держали в пустой клети у дома Доброгора, под надзором, чтобы не убежала и не «нашептала» чего лишнего. Злату тоже заперли — кто-то решил, что так спокойнее, но девка выбралась бы из любой запертой двери, если б захотела. Дарина же оставили в сарае у кузницы, чтобы утром выгнать, не устраивая лишнего шума. Он сидел в темноте сарая, руки были связаны пропахшей дегтем веревкой, но не туго. В голове гудело, а ожог-веретено на ладони был ясным, как знак. Дарин попробовал нащупать нити, не глазами, а тем внутренним вниманием, которое обычно приходило после сна. И вдруг почувствовал: у любой веревки есть слабое место, как у узла, который можно не рвать, а распустить. Юноша начал медленно и терпеливо искать ход пальцами, как ищут конец нитки в клубке. Наконец, веревка поддалась. Узел на ней был грубый, деревенский, но даже грубые узлы развязываются, если не нервничать и делать все размеренно и спокойно.

Дарин выбрался наружу. У кузницы стояла темнота, пахло остывшим железом и мокрой соломой. На коньке крыши что-то шевельнулось — ворона или нет, Дарин уже и не стал смотреть. Он тихо пробрался к клети, где держали Весну. У двери сидел сторож и дремал, кутаясь в тулуп. У его плеча Доля-ласка спала, а Недоля-крыса бодрствовала и скалилась, чуя ночную добычу. Дарин, не подходя близко, нашел взглядом ниточку между сторожем и его сном — тонкую, светлую, тянущуюся к усталости. Он осторожно, почти молитвенно, шепнул: «Спи крепче». Это не было колдовством, скорее просьбой к миру, и мир, будто услышав, слегка ослабил узел бодрствования: сторож совсем обмяк, его дыхание стало глубже. Дарин прошел мимо, сердце колотилось, как молот по наковальне.

Внутри клети было темно. Весна сидела на сене, связанная, но спина у нее была прямая. Она будто ждала его.

— Дарин, — сказала знахарка негромко. — Знала, что придешь.

— Простите, тетушка, — выдохнул юноша. — Это из-за меня… это я…

— Не сейчас, — оборвала его Весна мягко. — Вину потом носить будешь, если жив останешься. Сейчас меня слушай. Злата где?

— Заперли. Я ее найду.

— Найдешь, — кивнула женщина. — И сразу же уходите оба. Если останетесь в деревне, вас тут сломают. Надеюсь, ты понимаешь.

Дарин проглотил ком в горле.

— А как же вы?

Весна улыбнулась едва-едва. Улыбка была не радостная, а рабочая, как у человека, который уже сделал выбор.

— А я — плата. Не им, мере. Если бы я убежала, они нашли бы другую жертву. Может, Домну, может, какую еще девку. Может, тебя бы не изгнали, а привязали к позорному столбу. Я лучше сама уйду, чем позволю людям Посемья стать палачами окончательно. И все равно… — Весна посмотрела куда-то сквозь стену, — это не остановит Лихо, только отсрочит его пиршество. Потому вы и должны идти дальше.

Знахарка чуть наклонилась вперед, и Дарин увидел, что на шее у Весны висит маленький узелок-оберег, льняной, с вплетенной травинкой. Он никогда не замечал его ранее.

— Подойди, — сказала Весна. Дарин подошел ближе, и она, связанная, как смогла, вытолкнула из-за пазухи две вещи: маленькое веретенце, вырезанное из дерева, с выжженным знаком Мокоши, и кусочек ткани, свернутый в узел. — Веретено передашь Злате. Пусть держит его и помнит о том, что нити не рвут. А тебе направление. Это не карта, просто слова и знаки, которые ты поймешь. Идите со Златой к древнему бору у реки. Не к нашей Смородинке, а к той, что зовется Смородиной в сказах. Там граница тоньше, там Мокошь ближе. Если кто и научит тебя связывать, а не резать, то только там.

— Я не знаю дороги туда, тетушка, — прошептал Дарин.

— Зато дорога знает тебя. Только не груби миру, благодари за каждый шаг, даже если это шаг в грязь. И еще, запомни: Велимир не просто языком кует. Он тянет чужое, ты это видел. Но не борись с ним мечом, борись мерой. Лихо любит кровь, кормить его не нужно.

Дарин судорожно кивнул.

— А как мне… убедить Злату уходить? Она же никогда не позволит бросить вас здесь.

Весна выдохнула, на мгновение в ее глазах мелькнула материнская боль.

— Скажи ей, что я ее люблю. И что мстить, значит снова отдавать себя на растерзание ножницам Лиха. Пусть лучше живет так, чтобы не стыдно потом было передо мной в Нави.

Дарин сжал кулак, пряча узел ткани за пазуху.

— Я вытащу ее отсюда, — уверенно сказал он. — Сил вам, тетушка Весна… Пусть Мара будет к вам милостива.

— Иди, милый, — заботливо улыбнулась Весна. — Ночь имеет свой срок. И помни обо всем, что я тебе сказала.

Кивнув, и едва сдерживая подступающие к глазам слезы, Дарин побежал тихой тенью к тому дому, где держали Злату. Он был буквально в нескольких домах от хаты Доброгора, дверь была закрыта на засов, с которым юноша без труда справился, не привлекая лишнего внимания. Злата сидела на лавке, и тут же подскочила, стоило двери отвориться. В темноте ее глаза светились злостью и слезами.

— Дарин? — узнав юношу в свете уличного фонаря, ворвавшегося в дом, произнесла девушка. — Где мать? Ты видел ее?

— Я был у нее, — выдохнул Дарин. — И она сказала, чтобы мы с тобой немедленно уходили.

— Вздор! — дочь знахарки гневно всплеснула руками. — Я не уйду без нее, я тут всех до единого порву!

— Успокойся, Злата, — пытаясь держать себя в руках, чтобы не распалять девушку еще больше, произнес Дарин, преграждая ей дорогу рукой. — Лихо только этого и добивается. Мы не должны идти у него на поводу, не должны кормить свою Недолю. Вот, держи.

Юноша протянул веретено, которое ему передала Весна. Злата взяла его в руки, и пальцы у нее дрогнули. Веретено было маленькое, но в руках у девушки стало словно тяжелым. Она прижала его к груди, и золотая Доля-ласка на секунду оживилась, метнулась к ладоням, будто узнавая вещь по запаху.

— Это ее веретено… откуда?

— Тетушка Весна велела отдать его тебе, — опустив глаза на веретенце, ответил Дарин. — Она сказала, что любит тебя, и что мстить, значит снова отдавать себя на растерзание темному. Если она дорога тебе, Злата… ты должна понять, что именно тетушка хотела вложить в свои слова.

Девушка отвела взгляд. В ней сейчас буквально дрались два зверя, едва ли уступающих друг другу в силе: ярость и любовь. Наконец, Злата, будто что-то осознав, еще раз посмотрела на веретено в своих руках, и произнесла:

— Я не смогу их простить.

— И не надо пока. Главное, не позволяй ненависти брать над собой верх, — сказав это, Дарин обернулся. Где-то сзади раздавались голоса. Он тут же вновь, со всей серьезностью, посмотрел на Злату. — Идем же, нужно спешить.

Девушка ничего не ответила, только посмотрела на Дарина глазами, за которыми пряталась растерзанная душа. Но все же позволила взять себя за руку и вывести из дома, направившись к окраине деревни. У края Посемья уже пахло болотом, как от мокрой тряпки. Туда дальше и поведут Весну на «суд Мары». Дарин остановился, и Злата тоже, будто почувствовала, что сейчас их разрывает пополам. Позади осталась мать девушки, впереди них — полная неизвестность. Из деревни внезапно донесся крик. Похоже, кто-то заметил пустую клеть, где сидела Злата. Потом послышался лай собак, топот и шум голосов. Погоня поднималась как стая, еще не видя добычи, но уже чуя ее.

— Бежим! — тут же произнес Дарин. И они побежали навстречу лесу. Земля под ногами чавкала, ветки хлестали по лицу. В темноте лес был живым телом, которое само решает, пустить тебя или нет. Дарин почувствовал, как воздух вокруг них меняется: становится гуще, тише, будто кто-то положил ладонь на источник звука, чтобы приглушить его. Тропинка, по которой они бежали, сама свернула не туда, куда вела днем, а в заросли, где люди обычно не ходят. Злата споткнулась, выругалась себе под нос, но удержалась. Сзади уже слышались голоса: «Вон след!» «Туда!» «Держи их!» А потом внезапно наступила тишина. Не потому что погоня прекратилась, а потому, что лес сделал шаг навстречу. Меж деревьев мелькнула корявая тень. Лицо, похожее на сучок с глазами-узелками, посмотрело на беглецов без выражения, но ни Дарин, ни Злата его не заметили. Они нырнули глубже в лес, и позади, на самом его краю, голоса людей начали путаться, сбиваться, как будто сама тропа под ними расползлась.

— Куда они делись?

— А тут все, след обрывается!

— Не нравится мне это, леший водит. Давайте домой поворачивать.

В этом людском страхе была еще одна правда: лес не любит, когда в него приходят с охотой на живого. Дарин и Злата остановились только тогда, когда перестали слышать деревню. Они стояли, согнувшись пополам, и ловили воздух ртами. Темные стволы вокруг были как столбы огромного храма, а вверху, сквозь ветки, мерцали редкие звезды. Злата прижала веретено к лбу, как будто так можно удержать мать рядом хотя бы в памяти. Дарин же сжал узел ткани за пазухой и понял: обратной дороги уже нет. Посемье осталось позади узлом, его теперь придется распутывать не словами и не пальцами, а ремеслом, которого сын кузнеца еще не знает, но уже обязан ему научиться. Оглядевшись по сторонам, всматриваясь в пугающий обычных людей ночной лес, впервые за прошедшую неделю Дарин ощутил странное чувство — ему не страшно. И вместе с этой мыслью, он шагнул вперед, без излишнего пафоса обращаясь одновременно и к себе самому, и к Злате, и к лесу, чтобы он понял их намерение:

— Мы пришли.

Глава 6. Когда лес говорит

Тропа уперлась в бурелом, в переплетение корней и упавших стволов, как в запертую дверь. Злата первая опустилась на колени, уткнулась лбом в веретено, будто в ладонь матери, и долго молчала. Дарин хотел сказать ей хоть что-то, но понял, что слова сейчас будут как сырые дрова. Дыму много, тепла мало, так еще и глаза режет. Он сел рядом и выдохнул, вглядываясь в темноту. Нити, которые в деревне звенели и тянулись, здесь были спокойные, как корни деревьев. Светлое и темное в лесу не спорило, не перетягивало, а лежало рядом, переплетаясь как веревка. Даже его собственные духи рядом чувствовали себя иначе. Доля на плече перестала метаться, прижалась теплым боком к шее, словно нашла укрытие, а Недоля высунула морду, понюхала воздух и настороженно затаилась: в лесу были те, кто темнее и честнее ее.

— Мы бросили мою мать, — наконец прошептала Злата, не поднимая головы. — Оставили ее на растерзание этим волкам!

Дарин смотрел на Златину руку, пальцы сжимали веретено так, будто могли сломать пополам. Золотая Доля сидела сегодня тихо, приплюснув уши, Недоля у щиколотки же стала плотнее, была уже не дымком, а тенью, которая прилипает к ноге, когда человек перестает верить, что земля его держит.

— Мы не бросили ее, — сказал он наконец и сам удивился, что голос сейчас не дрогнул. — Она мудрая женщина, если бы не знала, что иного пути нет, то и не просила бы нас уходить.

Злата резко подняла голову. В глазах вспыхнула злость, но злость была не на Дарина, а на мир, который позволяет выбирать только между двух зол.

— А если бы мы остались? — спросила она. — Если бы не сбежали, трусливо поджав хвост? Да может… да я бы…

Девушка запнулась, снова пряча лицо. Язык не хотел признавать то, что было на уме. Но Дарин понимал невысказанное и без слов. Глубже вдохнув, он ответил:

— Стала палачом для других, да? Думаю, это последнее, что хотела бы узнать твоя мать.

Злата отвела взгляд. Лицо у нее вновь стало совсем молодым, почти детским. Таким, каким было когда-то у печи, когда она слушала мамины сказки. Только теперь сказка закончилась.

— Не хочу быть палачом, — глухо ответила она. — Я хочу, чтобы они почувствовали, каково это, когда предают те, в кого верил и кому помогал от чистого сердца.

— Не переживай, каждому достанется по его мере, — спокойно произнес Дарин, поднимая взгляд к кронам деревьев. — А нам пока остается лишь верить, что хотя бы лес нас не предаст.

По щеке девушки скатилась одинокая слеза, как капля смолы по березе. Злата смахнула ее сердито, как будто слезы были слабостью, которую надо напрочь изгнать из тела, и поднялась с земли.

— Тогда идем. Нечего перед лесом свою слабость демонстрировать.

Дарин подскочил следом за девушкой, отряхнув рубаху. Дальше пришлось идти наугад — не по тропе, а туда, куда лес позволял. И чем дальше они заходили, тем более странным становилось пространство. Два шага, и вот уже ель стоит там, где секунду назад была береза. Повернешь голову, и не поймешь, откуда пришел, будто лес переставил стволы местами, как человек переставляет прутья в заборе. Дарин чувствовал нити между деревьями, нити самого леса: связи корней, грибницы, воды и ветра. В них не было жалости, была только мера, и если лес решит, что им надо пройти, то он проложит дорогу. Если же решит преградить путь, будет кружить, пока его ночные гости не выбьются из сил.

Дарин и Злата так и шли до тех пор, пока не начали путаться в собственных ногах, а где-то на горизонте уже понемногу начало светать. Тогда юноша остановился и положил ладонь на ствол старой сосны. Кора была холодная, шершавая, пахла смолой и чем-то похожим на копченый мед. Юноша не знал, кому именно он это говорит, но все же произнес:

— Лес, мы к тебе не с охотой и не за дровами. Нас выгнали… нам надо пройти.

Злата посмотрела на Дарина, будто бы хотела усмехнуться, но не нашла даже для этого силы.

— Ты что, с деревом разговариваешь?

— Я не знаю, как это делается. Но слышал от людей, что лес умеет говорить, если к нему правильно обращаться.

— Угу, а еще лес любит проглатывать таких вот заплутавших дурачков, — отрезала Злата, но потом добавила уже тише: — Но вообще, мне и матушка такое говорила. Лес своих не тронет, если вести себя с ним… по-людски.

Эта фраза прозвучала сейчас смешно и горько. Дарин подумал: «по-людски», это ведь и значит «как в Посемье». А в Посемье сейчас «по-людски» — это топить и гнать своих. Но лес не смеялся над ними, а внимательно слушал. И в какой-то момент очередь слушать настала для Дарина и Златы.

Сначала они обратили внимание на хруст веток, как будто где-то далеко стволы деревьев начали скрипеть в одном ритме. Потом послышался тихий шорох, воздух вокруг стал плотнее, будто туман поднялся, хотя тумана еще не было. И из этой плотности, из тени между двумя елями, вышел высокое человекоподобное существо. Тело его было из коры, мха и сухих листьев, плечи широкие, как стволы. Руки длинные, вместо пальцев — сучья. Лицо было словно коряга, на которой природа случайно вырезала человеческие черты: обломанный сучок вместо носа, щель в коре на месте рта, а глаза — темные блестящие узелки, как мокрые грибы. Доля Дарина на плече прижалась сильнее, почти впилась коготками. Крысеныш-Недоля тихо пискнул и спрятался за ворот. Злата держалась ровно, но пальцы, сжимающие веретено, побелели. Существо посмотрело на них, в этом взгляде не было злобы или доброты. Только вопрос: «кто вы и что вы здесь забыли?»

— Лесовик, — прошептала Злата вполголоса. — Скрытень же, да? Тот, что вороном следил за нами.

Лесовик медленно вдохнул, и вдох этот был как шорох валежника. Потом так же медленно выдохнул, и выдох прозвучал как скрип ветки. Злата сделала шаг вперед и низко наклонила голову.

— Мы не ломаем и не жжем, а бежим от людского зла. Прошу, не сердитесь на нас.

Лесовик снова выдохнул, шорох на этот раз сложился в нечто, похожее на речь. Вот только речь была не человеческая, а лесная: то ускорялась, то замедлялась, как ветер в кронах. Злата внимательно слушала его, прикрыв глаза.

— Говорит, что лес об этом слышал, — не открывая глаз, произнесла девушка. — Что люди в Посемье стали шумные. Кричат, режут друг друга словами. Лес от такого глохнет.

Дарин кивнул, не сводя глаз с узелковых глаз лесовика.

— А он знает, как нам пройти к реке Смородине? — спросил юноша, обращаясь к существу, но ожидая ответа от Златы. Лесовик поднял руку, на мшистой ладони лежал маленький сухой лист. Он сжал его и лист рассыпался в пыль. Этот жест был понятен без перевода: «Ваша беда, что сухой лист. Его легко истолочь, но пыль потом будет везде». Злата снова прислушалась к возникшему шороху.

— Он спрашивает, — сказала девушка. — Зачем вам туда, к Смородине. Там Навь близко, там воду пьет темная сестра, и память там безвозвратно уходит.

Дарин сглотнул. Он не хотел говорить о Нави вслух, после того, как видел Мару-Морену у святилища. Но выбора не было.

— Потому что по нашей деревне Лихо ходит. Потому что… я вижу нити судьбы, но не умею с ними обращаться. Полагаю, только на границе Яви и Нави мы сможем найти ответы на свои вопросы.

Лесовик наклонил голову. Узелковые глаза на секунду блеснули, будто он увидел в Дарине знакомую породу, как волк узнает собрата по запаху.

— Он говорит: «Видишь, а значит, слышишь». И еще… — Злата запнулась, прислушалась внимательнее, — говорит, что Лихо не любит лес, оно любит людей. Люди сами ему корм, а лес — не корм, он долг.

Дарин почувствовал облегчение и страх одновременно. Долг был тяжелее угрозы, ведь угрозу можно обойти. Лесовик сделал шаг ближе к ним, от него пахло мокрой корой, грибами и прошлогодней листвой. Он поднял ладонь и коснулся воздуха возле Златы, будто ощупывал ее, не касаясь. Потом то же самое сделал и возле Дарина. Юноша почувствовал, как будто по нему прошелся холодный, но не враждебный взгляд. И еще, будто бы лесовик видел не только тела, но и то, что за телами тянется. Прозвучал очередной шорох и скрип.

— Плата, — перевела Злата, посмотрев на Дарина. — Лесовик говорит: «За проход — плата. И за укрытие — плата». Спрашивает, что мы ему дадим.

Девушка вытащила из-за пазухи веретено и прижала к груди, будто боялась, что и его отнимут.

— А чего он хочет? — нахмурившись, спросил Дарин. Злата посмотрела на Лесовика, шорох снова сложился в смысл.

— От меня — песню детства, которую не просто знаю, а всем телом помню. Лес любит, когда его помнят голосом. А от тебя он просит обещания.

Дарин посмотрел на Лесовика. Обещания это тоже нити, если их рвут, то остатки таких нитей потом Болотница собирает и цепляется к ногам. Но он уже понимал, что без обещаний не пройти, мир держится на них.

— Какое я должен дать обещание? — спросил Дарин, и прозвучало это как мастерское уточнение: «что за работа предстоит?» Злата слушала шорох и медленно переводила:

— Он хочет, чтобы ты не рубил живого ствола без платы, без слова. Чтобы если возьмешь дерево, дал лесу что-то взамен. И чтобы всегда благодарил лес за взятое, даже если взято мало.

Юноша выдохнул с облегчением. В целом, обещание это было несложное. Он сын кузнеца и знает цену материала, знает, что брать железо из земли — значит потом вернуть земле уголь и пот. Лесовик просил того же, меру.

— Я обещаю, — сказал Дарин громче, чтобы услышал не только Лесовик, но и весь лес. — Клянусь, что ни один живой ствол не упадет от моей руки без жертвы и благодарности. И если мне понадобится дерево, я попрошу. А если нельзя, то просто уйду ни с чем.

Лесовик молча смотрел на него, потом медленно кивнул, и кора на его лбу будто треснула чуть-чуть от согласия.

— Так…, а теперь песня, — тихо сказала Злата и тяжело выдохнула. Она встала ровно, закрыла глаза и запела. Песня была простой колыбельной, но в ней было то самое, что делают песни настоящими: время, когда мать гладила по голове, когда печь дышала теплым домашним очагом, и когда по-настоящему страшно было только в сказках.

«Баю-баюшки, лес-борок, Не гляди на нас ты строго. Спи, травинка, спи, вода, Мимо бед пройдем тогда. Баю-баюшки, Мокошь, Нитку ровную положь. Где темно, там не пугай, Где светло — не отнимай…»

Лес слушал, и это даже было видно. Ветки над Дариной и Златой перестали шевелиться от ветра, как будто он тоже остановился, вслушиваясь. Юноша почувствовал, как нити леса вокруг слегка изменили натяжение: не ослабли, а перестроились, как ремесленник переставляет ткацкий груз. Когда Злата замолчала, ее губы дрогнули, будто девушке не хватило дыхания не от пения, а от воспоминаний. Она открыла глаза и быстро вытерла щеку. Лесовик поднял руку и коснулся ствола рядом, кора ответила тихим скрипом. Потом он сделал шаг в сторону и кивнул, как обычно показывают: «за мной».

Тропа появилась не сразу. Сначала была просто чаща, потом между деревьев стали видны более чистые места, где не цеплялись ветки. Лесовик шел впереди почти без звука, и там, где он проходил, тени ложились иначе, словно лес сам отодвигал корни и колючие кусты. Дарин несколько раз оглядывался назад и видел, как их след на мокрой земле будто бы расплывается, смазывается, как от дождя, хотя дождь не усиливался. Через некоторое время издалека донесся лай. Где-то далеко, но было ясно, что люди снова искали. Они не умели искать по лесу без злости, а злость лес чувствовал как дым. Злата напряглась.

— За нами идут, — сказала она тихо. Дарин тоже услышал и ощутил, как его собственная Недоля на секунду ожила. Лесовик остановился, повернул к ним голову и издал короткий звук, как хруст сломанной ветки. Это был своеобразный приказ «молчать». Дарин и Злата замерли, и в этот момент по другую сторону деревьев послышалось другое, низкое рычание, как из-под земли. Дарин сразу понял, кому принадлежат такие звуки. То были не сказочные лесные духи, а обычные серые звери, которых в Посемье уважали и боялись одинаково. Только сейчас они звучали иначе, не как оголодавшие лесные жители, а как сторожа.

— Волки… — прошептала Злата. Лесовик снова издал шорох, и девушка, почти не двигая губами, перевела: — Он говорит: «Это мои, не ваши, и не их».

Дарин увидел, как между деревьями мелькнули желтые глаза. Волки не выходили на свет, не лезли к людям. Они просто шли параллельно, на расстоянии, как живая стена. И лай преследователей где-то там, позади, вдруг стал нервным, сбивчивым, а потом начал удаляться. Люди, чуя волка, редко идут вперед с той же удалью. Когда опасность отдалилась, Лесовик пошел дальше. Шли они долго, время в лесу становилось вязким: то казалось, что прошел час, а потом, что уже целая ночь. Иногда тропа выводила их на небольшую поляну, где трава была примята зверем, и там пахло сыростью и мятой. Иногда они пересекали ручей с ледяной прозрачной водой, Лесовик шагал по нему как по земле, а Дарин и Злата переходили по камням, цепляясь за корни. Юноша благодарил вслух каждый раз — короткое «спасибо» неожиданно стало частью их дороги, после него и скользкий камень будто держал лучше.

К вечеру у Златы начали дрожать руки. Она упрямо не жаловалась, но Дарин видел, как ее Доля стала тусклее, будто устала светить. Юноша остановился, снял с плеч накинутый кафтан и протянул ей.

— На, надень.

— Я не замерзла, — отрезала Злата рефлекторно, как обычно отказываются от заботы, чтобы не признавать свою слабость.

— Как скажешь, но заболеть-то все равно рискуешь, — спокойно ответил Дарин. — А если ты свалишься, то свалимся мы оба.

Злата посмотрела на него долго, потом молча взяла кафтан и накинула на себя. Кафтан был ему и самому нужен, но Дарин почувствовал странное облегчение. Он сел рядом с девушкой на поваленный ствол, достал из-за пазухи узел ткани, который дала Весна и развернул под лучами рассветного солнца. Угольком на тряпице было написано всего несколько слов: «не бери лишнего» и «помни о мере». Дарин задумчиво провел пальцем по словам.

— Как думаешь, что с ней будет? — заглянув в развернутую тряпицу, произнесла Злата. В голосе уже не было борьбы, в нем слышалось лишь обессиленное смирение. Дарин не стал врать.

— Думаю, тетушка Весна знала, на что идет, — ответил он. — И думала о тебе, в первую очередь.

Девушка резко выдохнула, как будто в груди не воздух был, а едкий дым.

— Я ее даже не обняла на прощание, — прошептала она. — Последнее, что она обо мне запомнила, это то, как я на нее кричала, ругала ее… Я…

Злата замолчала, силясь не проронить ни слезинки. Дарин с сочувствием посмотрел на нее и сказал тихо:

— Мир не слышит крика, он видит связь. Твоя мать связала нас так, чтобы мы могли идти дальше, не обрывать свой путь, свою нить. Это и было ее объятие, только не руками.

На некоторое время воцарилось молчание. Потом вдруг Злата спросила, совсем неожиданно, как обычно спрашивают в темноте, когда не видно лица собеседника:

— Ты правда видишь их? Этих вот ласок, крыс… всех духов?

Дарин поджав губы кивнул.

— Да. Иногда слабее, иногда сильнее. В деревне мне от этого было хуже, там люди друг за другом завязаны, как один клубок, и духи у них встревоженные, ложью да лицемерием вскормленные. А вот в лесе полегче, здесь все… честнее, что ли.

— А мамину видел? — Злата произнесла «мамину», и глаза у нее засветились, как у маленькой девочки.

— У нее… Доля сильная. Усталая, но сильная. И Недоля тоже имеется, но рабочая. Думаю, тетушка всегда умела уравновесить свет и тень, но только свои, но и чужие.

Девушка кивнула, этого ответа, хоть и весьма завуалированного Дарином, ей хватило. Боль не ушла, но стала не такой безымянной. Лесовик все это время стоял рядом, не вмешиваясь в разговор. Он не был «добрым духом», который был бы готов утешить, ему было важнее, чтобы путники дошли до своего пункта назначения. Но когда Дарин поднялся с бревна, Лесовик неожиданно протянул руку и коснулся ствола рядом. От ствола обломился сухой кусок коры и упал юноше в ладонь. Кора была теплая, будто ее нагрели изнутри. Злата прислушалась к шороху и тихо перевела:

— Он говорит: «Ешьте, это хлеб лесной. Чтобы без сил не падали».

Дарин недоверчиво понюхал кусок коры. Пахло смолой, даже аппетитно. Он отломил маленький кусочек и прожевал его. Было горько, липко, но в горечи было что-то бодрящее, как в сильной траве. Юноша передал кору Злате. Девушка тоже пожевала кусочек, скривилась, но проглотила. И правда стало легче: сытости не прибавилось, но вот сил отправляться в дальнейший путь стало ощутимо больше.

Они пошли дальше, вскоре лес стал менять свое лицо. Деревья начали редеть, почва под ногами стала мягкой и пружинистой, как губка. Запахи тоже изменились: меньше смолы, больше сырости и прелости, как от старых тряпок. Где-то вдалеке тонко зазвенели комары, хотя было холодно — странно, что совсем не по сезону. Дарин почувствовал впереди черные нити, влажные и обрывистые, как будто здесь обещания, сказанные когда-то, тонут и остаются висеть в воздухе.

— Это болото, — прошептала Злата. — Мать говорила, что если воздух пахнет сладко-гнило, значит, уже близко.

Лесовик остановился на границе, где мох стал чернее, а трава ниже. Он повернулся к ним и издал длинный шорох, как будто ветер прогнали через сухие ветки. Злата слушала, лицо ее становилось все серьезнее.

— Говорит, что дальше граница, и его тропа здесь кончается. Болото — не лес, там уже другие хозяева. Может довести до кромки, но не дальше.

Дарин кивнул. Он уже и сам чувствовал, дальше начинается другое ремесло, водяное и липкое.

— Спасибо, — сказал Дарин Лесовику и вынул из кармана крошечный кусочек хлеба — последнее, что оставалось у него с побега. Сжимал его, берег как последнее. Юноша положил хлеб на корень у ног Лесовика. — За дорогу и за укрытие.

Скрытень посмотрел на хлеб, но не взял руками. Листья у его плеча дрогнули, будто он вдохнул запах. Потом он медленно кивнул и вдруг, совсем неожиданно, протянул свою сучковатую ладонь и коснулся ожога-веретена на руке Дарина. Касание было холодное, но не болезненное. Ожог на секунду будто стянулся, стал четче, как знак, который подтвердили печатью. Злата ахнула.

— Он… — прошептала девушка и прислушалась. — Говорит: «Долг помню». И еще: «Как вернешься, песню принесешь. Другую, свою».

— Принесу, — уверенно произнес Дарин, глядя на Лесовика. Тот отошел назад, и тень его растворилась среди деревьев, будто Скрытень никогда и не выходил к ним. Только ветер подул иначе — не в лицо, а в спину, словно лес слегка подтолкнул их вперед.

Дарин и Злата стояли на кромке, и впереди уже шевелилась болотная темень. Там, где земля становилась водой, нити мира были обрывистые, Дарин увидел в них то, что не видел в лесу: человеческие обещания. Они висели лохмотьями, цеплялись за кочки и тянулись вниз. У некоторых нитей были красивые ритуальные узлы, у других — грубые и случайные. И почти все они были неизмеримо тяжелыми, как будто кто-то слишком часто говорил «клянусь», а потом забывал об этом. Злата крепче сжала веретено в своих руках.

— Пойдем, пока мы не передумали.

Дарин кивнул, и они шагнули туда, где лесная мера кончается и начинается цена, которую назначают вода и тьма. Всего два шага, и мир под ногами изменился так, будто его подменили. Каждая кочка пружинила, как грудь живого зверя, который дышит под тобой и терпит до тех пор, пока ты не наступишь слишком тяжело. Воздух стал густым, сладковато-гнилым, и пахнул чем-то старым, залежалым, как мокрые тряпки в темной кадке. В траве шевельнулось множество мелких звуков — тихое чавканье воды под мхом, тонкое писклявое жужжание и редкое бульканье, будто где-то внизу кто-то выдыхал. Злата инстинктивно схватила Дарина за рукав, словно боялась ненароком провалиться под землю. Юноша пробовал смотреть тонким зрением, не раскрываясь до боли, как-то было в деревне. Нити болота были у самой земли, они висели лохмотьями, прилипали к кочкам, и Дарин увидел, что темное и светлое здесь перемешано в один мокрый ком. Не по замыслу Мокоши, а по человеческой привычке обещать, не думая, и забывать, не краснея. Рядом с обрывком нити «клянусь, что вернусь» тяжелой каплей висел «не вернулся», «прощаю» было обвито не менее тяжелым «не простила», где была едва видимая нить «больше пить не буду, у меня сын маленький», практически параллельно шла яркая и плотная «выпил». Болото держало это все не как судья, а как хозяин: что упало — то твое, пока кто-то не выпросит это назад.

Злата оглянулась на лесную стену позади. В темноте меж стволов не было видно Лесовика, но Дарин вдруг почувствовал, как лесная нить все еще держит их за спину. Юноша сделал то, что обещал: тихо, почти незаметно, положил у кромки болота на корень сосны щепотку соли. Соль ушла в мох как в губку.

— Что ты делаешь? — шепнула Злата.

— Благодарю, — ответил Дарин, впервые это слово прозвучало не как надобность, а как искреннее желание.

Дальше они побрели медленно, выбирая путь по кочкам. Дарин сначала хотел идти впереди, но понял, что его ноги в такой жиже не лучше Златиных, а вот ее легкость и отдаленное знание этих мест могут спасти их обоих. В итоге они пошли рядом, чуть сместившись: Злата выбирала кочку глазом и памятью, Дарин — своим предчувствием нитей. Он замечал, где под тонким мхом тянется пустота, и мягко останавливал девушку рукой. Иногда ему казалось, что болото специально делает вид, будто кочка крепкая, а потом чуть-чуть поддается, чтобы проверить, запаникуете или нет. Злата один раз оступилась, нога ушла в холодную жижу по щиколотку, и она резко втянула воздух. Дарин схватил ее за локоть и выдернул обратно.

— Куда собралась? — спросил он, едва заметно улыбнувшись.

— По дну прогуляться захотелось, — процедила Злата, злая на себя. — Но если тут кто-то сидит и смотрит, пусть особо не радуется.

Дарин хотел снова пошутить, но не смог. Потому что он действительно ощущал сторонний взгляд. Такой, который не оценивает, а примеряет: «а эти подойдут?» Через какое-то время среди кочек начали попадаться странные вещи: обломок деревянной ложки, наполовину ушедший в мох, рваный ремень, старый лапоть, набитый тиной. Как будто болото само показывало: «вот что и от вас здесь останется». Дарин увидел на одном из предметов тонкую человеческую ниточку, которая не растворилась. Она была оборвана грубо, как если бы человек в последний момент дернул и сказал себе: «как-нибудь потом». И это «потом» теперь висело в воздухе мокрой плетью. Злата заметила его взгляд и тихо спросила:

— Ты что-то здесь видишь, да?

— Вижу, — ответил Дарин и, не удержавшись, добавил: — Тут обещания тонут.

— Вот оно как. Тогда я буду молчать, — сказала девушка, прижимая веретено к груди крепче, — чтобы не наобещать лишнего.

— Молчание тоже бывает обещанием, — тихо сказал юноша. И тут же пожалел, что сказал. Злата посмотрела на него тяжело, но спорить не стала.

Дальше стало хуже. Внезапно поднялся туман, не как обычный, а словно снизу, из воды. Он подполз к ногам, лип к икрам, в нем начали мерцать небольшие огоньки, будто светлячки. Огоньки появлялись то справа, то слева, то впереди, и каждый раз казалось, что если шагнуть к них навстречу, там будет твердая кочка. Тонкое зрение Дарина говорило ему, что это были клочки памяти, чужие имена и недосказанные речи. Они тянули к себе не глаза, а само сердце.

— Не смотри, — быстро сказал юноша Злате, голос у него стал резким. — И не прикасайся к ним.

— Я и не смотрю, — огрызнулась девушка, прикрывая глаза руками, но тут же тихо добавила: — Они красивые.

— Угу, красивые, — буркнул Дарин. — Как ножницы в руке того, кто резать не умеет.

Один огонек подплыл совсем близко, завис у самой Златиной ладони. Девушка невольно протянула пальцы, чтобы убедиться, что он настоящий. В этот момент Дарин увидел, как от огонька тянется тонкая ниточка к ее щиколотке — ровно туда, где сидела ее маленькая Недоля. Ниточка цеплялась за темное, как за крючок.

— Эй, я кому сказал! — Дарин резко хлопнул ладонью по руке девушки, отчего та тут же встрепенулась и подняла на него глаза. В них в одном моменте было все: и злость, и усталость, и то чувство, когда тебя впервые за долгое время кто-то ограничивает не ради власти, а ради жизни. Огонек дрогнул, словно обиделся, и уплыл в туман. Пройдя еще немного в полной тишине, Дарин понял, что дальше не только ноги устанут, но и голова начнет путаться. В болотном тумане время не держалось, один и тот же куст мог появляться дважды, как будто болото крутит их вокруг своей оси. Юноша остановился и присел на кочку, стараясь не давить ее всем весом.

— Передохнем, — сказал он. Злата хотела что-то возразить, но не стала. Она села напротив, поставила веретено на колени и смотрела на Дарина так, будто видит впервые: не мальчика из кузницы, а кого-то другого — человека, который вдруг научился принимать решения.

— Ты раньше таким не был, — сказала она, то ли сердито, то ли назидательно. Дарин криво усмехнулся.

— Каким таким?

— Грубым, резким… Не в меру ответственным, — покачиваясь на месте, перечисляла Злата. — В моей памяти ты все еще мальчик, из которого и слова клещами не вытянешь, и который своей тени порой боится.

— Что ж, всем нам когда-то приходится измениться, — Дарин посмотрел на свою ладонь. Ожог-веретено в тумане казался темнее, будто его обвели углем. — Слишком уж много за последнее время из меня нитей повыдергивали.

Злата помолчала и вдруг спросила совсем по-человечески, едва слышно:

— Тебе страшно?

Можно было ответить, как и учили — «нет», «мужик не боится», ведь у них в деревне это звучит, как закон. Но Дарин посмотрел на Злату и понял: в лесу и на болоте законы совсем другие. Здесь честность, это тоже мера.

— Страшно, — ответил он. — Но я не болота боюсь. А того, что если мы когда-то вернемся домой… я уже не смогу быть прежним.

Злата впилась пальцами в колени и усмехнулась устало.

— А вот я наоборот. Боюсь, что буду помнить все, как было, и буду жить, будто ничего и не случилось. Это намного хуже.

Туман вокруг чуть разошелся, и Дарин вдруг увидел в мутной воде отражение — не свое и не Златино. На миг ему показалось, что там лежит женское лицо, бледное, с волосами, как водоросли. Он моргнул, и отражение распалось на рябь. Но неприятное ощущение, будто на них сейчас кто-то смотрит, осталось. Злата тоже будто почувствовала. Она подняла голову и прислушалась.

— Слышишь?

Дарин напрягся. Сначала он услышал только капли и бульканье, а затем тихое, как шепот в ладонь, журчание, которого не было в воде. Будто кто-то говорил не словами, а самой влагой.

— Мы не за добычей и не для охоты, мы по нужде, — сам не понимая зачем, сказал юноша, глядя в туман. Огоньки на секунду собрались ближе, плотнее, а потом снова расползлись по сторонам. Дарин поднялся и протянул Злате руку. — Пойдем. Что-то у меня дурное предчувствие.

— Какое же? — взяв юношу за руку и поднимаясь, произнесла девушка, а тот нахмурился, переводя взгляд в мутную воду.

— Очередной сделки.

Глава 7. Болото, где тонут клятвы

Туман вокруг не расходился, а лишь устремлялся за дыханием. Дарин сделал еще один шаг, и туманное облако потянулось следом тонкой влажной полосой, словно проверяло, куда человек ставит ногу. Злата шагнула рядом, и огонек, только что висевший у ее руки, послушно отплыл в сторону, отступил, как зверек, которого прогнали, а он все равно таится в кустах. Под ногами чавкало тихо, будто земля сейчас была одним большим ртом, который лениво пробовал новое блюдо на вкус. Мох пружинил, иногда поддавался опасно, и тогда Дарин ощущал внутренним слухом, как под тонким слоем жизни начинается пустота. Он вел Злату не силой, но вниманием. Повернул чуть левее, остановил ладонью, когда она нацелилась на красивую кочку с белой травой, и сам переступил туда, где было не так с виду красиво, но устойчиво. Злата сначала ворчала, потом замолчала, в этом молчании у нее стало меньше злости и больше того упрямого терпения, которое Весна вбивала в дочь с детства: «Если не можешь изменить, просто иди ровно». В левой руке она сжимала веретено, словно держала мать за руку, пробираясь через этот туман.

Огоньки начали собираться все плотнее. Они уже не прыгали по одному, как случайные искры, а будто выстраивались красивой цепочкой впереди, обещающей легкую дорогу. Дарин видел, что в каждом огоньке есть нитка, уходящая вниз, в мокрую тьму, и нитка эта тянет не тело, а память. Если пойдешь за огоньком, то увязнешь в болоте даже не телом, а собственным «я».

— Давай в другую сторону, — произнес Дарин, и сам удивился, как спокойно прозвучало, словно аккуратное мастерское замечание. Злата кивнула, не споря, но глаза ее все равно невольно следили за огоньками, как следят за чужим смехом в доме, где случилось горе. Вроде бы не твое, а цепляет. И тут со стороны неожиданно послышался женский смех, тихий, почти ласковый, но такой, от которого кожа собирается мурашками от ощущения, что смеются, вероятно, над тобой. Злата остановилась первой, ее пальцы сжали веретено, плечи встревоженно приподнялись.

— Ох, матушка, да что же это такое, — прошептала она, неосознанно прячась от источника смеха за Дарином. Юноша оглядел территорию тонким зрением. Черные мокрые лохмотья обещаний потянулись к одному месту — темной яме между кочками, где вода казалась глубже, чем должно быть в таком месте. Там было не просто «глубоко», там было «живым здесь не место». Дарин почувствовал, как его ласка-Доля прижалась к шее плотнее, а крысеныш-Недоля шевельнулся и впервые за долгое время не пискнул, а замолчал, будто понял, насколько подешевели здесь слова.

— Мы пришли не за добычей и не для охоты, — вновь повторил Дарин в туман, стараясь говорить ровно. — Мы здесь по нужде.

Туман едва заметно качнулся. Огоньки на мгновение притихли, будто кто-то щелкнул пальцами, и стало совсем тихо. Вода впереди, та самая темная яма, дрогнула гладью, как зеркало, когда к нему подносят лицо. Сначала показалась прядь волос — длинная, мокрая и темная, как водоросли. Потом белоснежное плечо, неестественно белого цвета, а затем и лицо. Болотница поднялась из трясины так плавно, будто вода была ее платьем. Она была похожа на молодую женщину, но взгляд у нее был старше любой старухи в Посемье. Кожа почти прозрачная, как у тех, кто живет в тени, губы были холодные, синеватые. В глазах ее не отражалось рассветное небо, в них отражалось то, о чем забывают люди, когда дают обещания. На шее и плечах Болотницы висели нити, как лохмотья: порванные клятвы, несдержанные слова, обрывки от «завтра», «всегда» и «никогда». Некоторые нитки тянулись прямо из воды и липли к ней, как к хозяйке, другие были намотаны на запястьях и талии. И от этих нитей пахло дымом, слезами, страхом, свадебным хлебом и похоронной землей. От нее самой же отчетливо пахло болотом. Этот сладко-гнилостный аромат ни с чем не спутать.

— По нужде, говоришь? — протянула Болотница, голос у нее был не высокий и не низкий, а как вода подо льдом: слышно, а не поймешь, откуда звук. — Все по нужде приходят. Беду топить, следы заметать или чужую вину на другого перекладывать.

Злата сделала шаг вперед, и Дарин едва успел поймать ее за рукав. В девушке все еще кипела ярость, но здесь такие эмоции были как камень на тонком мху.

— Мы по другой нужде, — сказала Злата, глядя прямо в омуты глаз Болотницы. — Нас изгнали из родного дома, а мою мать хотят утопить в твоих же владениях.

У Болотницы дрогнули губы, будто бы улыбка, но далеко не сочувственная. Скорее, как у того, кто давно знает: люди всегда приходят к воде, когда им нечем больше платить.

— Суд Мары, да? — произнесла она мягко. — Красиво вы это называете… Вода все слышит, вода все принимает. Только не все отдает.

Дарин нутром чувствовал, что Болотница не злая. Она просто другая мера. В этих местах не выживало слова «жалость», здесь жили лишь «долг», «плата» и «имя».

— Ты хозяйка здесь? — спросил юноша, стараясь не дрожать от напряжения, и страха сказать что-то не то. Болотница наклонила голову, поворачиваясь в его сторону. Вода на ее плечах стекла тонкими струйками.

— Хозяйка… — задумчиво протянула она. — Я место, где тонут клятвы. Я место, где люди не держат слово, а потом плачут, что их трясина держит. И я место, которое называют страшным, чтобы не помнить, как сами сюда забросили, как удочки, свои нити.

Болотница подняла руку, одна из нитей на ее запястье дернулась.

— Ты видишь мои украшения, дитя Яви. Значит, глаз у тебя не простой.

Дарин не стал отрицать.

— Вижу, и поэтому я здесь. Мне сказали идти к реке Смородине. Нам нужно идти дальше, чтобы нас… не догнали.

Хозяйка болот тихо рассмеялась. Огоньки в тумане подхватили ее смех и загадочно мигнули.

— Тебя уже догнали. Вас обоих уже догнали! Только не ногами, а узлами.

— Ты сможешь помочь? Провести нас через болото? — Злата вздрогнула, но все равно произнесла уверенно. — Или попросишь что взамен?

Дарин сжал рукав девушки сильнее. Болотница посмотрела на Злату долгим омутным взглядом, будто пробовала ее на вкус.

— Ты яркая девица, — произнесла она. — И пахнет от тебя грозой. Многое можешь отдать, только потом будешь ходить пустая и думать, что это сила.

Дочь знахарки хотела что-то выплюнуть в ответ, но Дарин тихо сказал:

— Мы пришли не торговаться вслепую, назови свою цену.

Болотница приподняла подбородок, на ее волосах зашевелились водоросли, словно живые.

— Цена простая. Я могу утопить ваш след, так, что собаки нюх потеряют, люди в лесу кругами пойдут, а кто умнее всех, тот сам к себе в яму заглянет. Но плата мне нужна настоящая, не хлеб да соль, и не слова красивые.

— Чего ты хочешь? — Дарин почувствовал, как в груди у него становится пусто. Хозяйка болот подняла два пальца.

— Или твое тонкое зрение, — произнесла она спокойно. — Навсегда. Чтобы ты стал обычным мальчиком и больше не видел того, что глаз бередит. Или самая дорогая память девицы, та, что держит ее на земле. Отрежу, и станет легче, боли меньше, но и человека оттого меньше.

Туман вокруг них будто загустел, прислушиваясь, даже огоньки притихли. Злата выдохнула быстро, как перед затяжным прыжком.

— Забирай память. Мне она сейчас в тяжесть, и всю жизнь дальнейшую в тяжесть будет.

Дарин резко повернулся к девушке.

— Нет, — сказал он тихо, но строго. — Даже не думай!

Злата вспыхнула.

— А что, зрение свое отдать хочешь? И тогда Лихо будет резать нити судьбы дальше, а ты будешь ковать плуги и думать, что все замечательно!

Дарин закрыл глаза на секунду. Он понимал, что если отдаст зрение, то потеряет не только дар, но и возможность держать меру. Но если отдаст Златину память, то не простит себя никогда. Болотница смотрела на них с интересом, как на двух людей, которые впервые поняли, что у слов есть цена и вес.

— Спорите, — протянула она. — Значит, дорого, значит, вкусно.

Дарин открыл глаза и посмотрел на Болотницу прямо, не позволяя себе опуститься до осязаемого страха.

— Есть и третий дар, — сказал он.

— Третий? — хозяйка болот прищурилась. — У людей всегда есть «третий», пока вода не коснется их колен. Но я тебя выслушаю, дитя Яви.

— Я предлагаю долг. Часть своего будущего.

Огоньки в тумане мигнули, словно кто-то незримый приподнял бровь.

— Говори, кузнецов сын, — сказала Болотница и опустилась чуть ниже, так что вода обняла ее плечи. — Я люблю долги. Они, знаешь ли, не гниют, как хлеб.

Дарин чувствовал, как ожог-веретено на ладони будто шевельнулся, как знак: «держи меру и не ври».

— Когда первая седина коснется моего виска, я приду к тебе служить год. Не день, не неделю, ровно год. Буду делать то, что ты велишь, не прячась. И спряду для болота имя.

Злата резко подняла голову.

— Что значит имя? — прошептала она.

— Люди зовут болото только страхом, — сказал Дарин, не отводя взгляда от Болотницы. — «Трясина», «чертова яма», «погибель»… Они кидают сюда свои обещания, а потом делают вид, что это место само злое. Я вплету твои владения в песни, в сказания, в людскую память. Чтобы люди знали: болото — не только смерть, но и мера. Место, где правда липнет к ногам, а не болотная тина.

Болотница молчала долго, туман вокруг словно вовсе перестал двигаться. Дарин вдруг ощутил, как за его спиной шевельнулась Недоля, высунула морду, будто хотела сказать: «Ох и наобещаешь ты сейчас, потом не жалуйся». Доля прижалась к шее, как будто тоже понимала, что слова были сказаны тяжелые, но честные. Наконец Болотница улыбнулась, и в улыбке этой было удовольствие от игры, где ставкой был сам смысл.

— Имя, значит… — сказала она мечтательно, словно пробует вкус нового слова. — Люди редко дарят имя, они больше любят его отнимать. Кричат «чтоб тебя болото побрало», и думают, что этим закрыли рот своему собственному страху. А страх-то живет.

Болотница поднялась чуть выше, так что вода стекала по ее рукам.

— И что же, когда седина? — спросила она вдруг деловито.

— Когда придет, — сглотнув, ответил Дарин. — Дня я не знаю, но клянусь, как только увижу, так сразу и приду.

— Клятва, — тихо сказала хозяйка болот, вокруг ее шеи шевельнулись лохмотья нитей. — Люблю клятвы. Особенно те, которые непросто сдержать.

Она наклонилась ближе, и Дарин почувствовал холод от ее дыхания.

— Если соврешь, если забудешь или спрячешь седину под платок, я сама приду. Не за тобой даже, за теми, кто рядом будет. Я долги люблю взыскивать не с языка, а с сердца.

— Он не забудет, — вступилась Злата, посмотрев в сторону юноши. Болотница вдруг улыбнулась чуть мягче.

— И ты тоже будешь связана. Когда один дает долг, другой его слышит, нить цепляется, — хозяйка болот протянула руку к Дарину. На ее ладони лежала мокрая черная нитка, словно кусок тины, но живая. — Дай-ка руку мне, дитя Яви.

Болотница коснулась кожи, и юноша почувствовал, как что-то холодное вплетается в него. Как будто на запястье надели невидимый браслет, который нельзя было снять.

— Узел завязан, — сказала Болотница и отвернулась к трясине, вода вокруг нее на секунду стала неподвижной, как стекло. Потом болото зашевелилось иначе, как если бы кто-то подтягивал полотно, кочки впереди начали выстраиваться дорожкой. Трясина затвердела, но на самом деле, это не земля стала крепче, а болото стало послушным. На какое-то время.

— Идите, — сказала Болотница, не глядя. — Пока я в хорошем настроении.

Злата шагнула первой, но остановилась и обернулась, будто не могла уйти, не спросив о важном.

— Насчет моей матери… — голос у девушки дрогнул. — Ты знаешь, что с ней будет?

Болотница медленно повернула голову. В омутных глазах не было ответа «да» или «нет», была только вода, которая видела слишком много ушедших ко дну, чтобы чему-то еще удивляться.

— Вода возьмет то, что ей отдали, — ответила хозяйка болот. — Но она далеко не всегда берет грубо, иногда она становится похожей на колыбель. Ты хочешь видеть это, дитя Яви?

Слова для ответа у Златы не нашлись, и Болотница восприняла это как немое согласие. Вода у ног девушки на некоторое мгновение стала темнее, словно черное отполированное зеркало. И в этом зеркале Дарин и Злата увидели темное болотное дно, на примятой зелени которого, как на постели, лежала Весна. Не раздутая, как обычные утопленники, не страшная, лежала спокойно, будто уснула. Волосы ее плавали вокруг головы, лицо было светлое, почти мирное. Дарин замер, и сердце у него застучало так, что он на миг потерял дыхание. Юноша тут же захотел закрыть Злате глаза рукой, как закрывают маленьким детям, чтобы не видели страшное. Но девушка стояла твердо, лишь рука ее крепче сжималась в кулак.

— Мам… — тихо прошептала Злата, ее голос тонко разошелся по туману. Дарин неожиданно заметил, как над Весной на секунду скользнула тень, холодная и тихая, как иней по траве. Невидимые тонкие пальцы коснулись лба Весны, как метка, как печать покоя. Это была тень, которую Дарин уже видел не так давно. Мара-Морена. Юноша стоял и чувствовал, как его ожог-веретено на ладони закипает кровью. Злата не видела Мары, или, быть может, видела по‑своему. Дочь знахарки вдруг закрыла лицо ладонью и тихо заплакала. Не так, как обычно плачут на людях, чтобы их пожалели, а так, когда в сердце что-то бесповоротно ломается и остается только дышать, чтобы не умереть от незримой боли. Дарин понял, что любые слова сейчас будут пустыми. Он просто встал ближе, так, чтобы Злата могла опереться плечом, если захочет. Но она не оперлась, стояла сама, упрямая, как дерево, и плакала молча.

— Пойдем, — не открывая глаз, отозвалась девушка. — Я не могу больше здесь оставаться.

Дарин молча взял Злату за руку и повел по замершему болоту. Кочки уверенно держали, вода не хватала за щиколотки, огоньки отплыли по сторонам, оставляя путь чистым. Они пошли дальше по дорожке, и туман начал редеть, будто выполнил свое дело. Впереди слышалась уже не болотная влажность, а более глухой и широкий звук, как дыхание большой воды. Смородина была еще далеко, но река уже говорила с гостями этих мест через землю. Дарин ощущал на запястье холодный «браслет» болотной клятвы: не боль и не жжение, скорее тяжесть, как от куска железа в кармане, который все время напоминает о себе. Иногда ему казалось, что браслет тянет руку чуть ниже, к воде, и тогда он ловил себя на странной мысли: «Что, если седина придет раньше, чем я думаю?» От этой мысли по спине пробегал холодок, но Дарин не прогонял ее, как обычно делал раньше. Страх здесь сейчас отчасти полезен, он не давал делать лишние шаги.

Дорожка из кочек сначала держала уверенно, но чем дальше юноша и девушка были от Болотницы, тем капризнее становилась. Одна кочка под Златиной ногой вдруг мягко просела, как тесто, и она резко выдохнула. Дарин успел подхватить девушку под локоть, но сам чуть не потерял равновесие: мох под ним тоже шевельнулся, и вода сразу же потянулась к сапогу, как жадная рука. Он не стал рваться, не стал дергать Злату на себя, а сделал то, что подсказало ему тонкое зрение: посмотрел не на кочку, а на нити вокруг нее. Там, где мох подводил, нити были оборванными и мокрыми. Там, где поверхность держала, они переплетались крепче. Дарин шагнул чуть в сторону, на неприметное место, и мох поддался как должен, без предательства.

— Сюда, — сказал юноша тихо. За спиной, где-то далеко в тумане, вдруг прорезался крик. Очень далекий, но отчетливый человеческий голос, надорванный и злой. А затем лай собак. Злата вздрогнула и остановилась, вслушиваясь. Болото глушило звуки, как мокрая шерсть, но не полностью. Преследователи дошли до кромки и теперь рыскают, пытаясь понять, куда делись следы. И если Болотница сказала правду, следа уже не должно было остаться.

— Не переживай, они нас не найдут, — сказал Дарин, не уверяя, а констатируя то, что он чувствовал по нитям. Черные «корешки» чужой злости, тянувшиеся за ними, обрывались, как обрезанные. Злата крепко стиснула веретено.

— Хорошо бы, — сказала девушка сквозь зубы. — Надеюсь, они не один раз кругами побегают и почувствуют, каково это, когда мир не слушается.

Дарин ничего не ответил, он искренне не хотел, чтобы Злата вскармливала в себе эту злость, но понимал, что запретом ее не вытащить. Он поймал себя на мысли, что начинает думать, как та старуха-пряха из его сна: нужно не «убирать», а «связать». От этого стало одновременно страшно и подозрительно спокойно.

Туман редел клочьями, впереди начали появляться тонкие деревца — ольха, кривая, с черными стволами, и камыш, который стоял плотными пучками. Дарин увидел, что огоньки больше не кружат рядом, они словно окончательно потеряли право трогать их, или как если бы хозяйка посадила их на цепь. Вода время от времени словно оживала: то булькнет пузырь, то вспучится круг, как зрачок, и тут же исчезнет.

— Болотница следит за нами, — тихо сказала Злата, но это прозвучало не как обвинение. Немного подумав, она повернулась к Дарину. — Ты правда пойдешь? Ну, когда первая седина…

Юноша провел пальцем по запястью, будто мог нащупать на нем затянувшийся узел.

— А куда ж мне деваться, — сказал он. — Если сам не пойду, то она заявится.

— Тогда имя болоту будем придумывать вместе! — тут же бодро произнесла Злата, едва ли не воодушевившись идеей. — Не вздумай один.

— Эй, это мой долг.

— Неужто не помнишь уже, что сказала Болотница? Один клятву дал, другой ее услышал. Вот и все, нить на том и затянулась. К тому же, мама учила меня, что имя в одиночку не дают. Иначе это уже не имя, а кличка.

Дарин невесело ухмыльнулся, отводя глаза в сторону. Это все, конечно, хорошо, но планы звучали такими далекими и нереальными… Где к тому времени будет Злата, где сам Дарин? Что вообще с ними станется за эти годы? О будущем сейчас думать не хотелось абсолютно, поэтому юноша лишь подбадривающе кивнул Злате в ответ и они отправились дальше, выходя на более твердый островок земли, где мох был светлее и росла низкая трава. Дарин остановился, чтобы перевести дух, и тут вдруг понял, что руки у него дрожат. Не от усталости, а от того, что он все это время держал себя в сжатом кулаке. Он разжал пальцы и увидел, что на запястье, там, где Болотница касалась, появилась тонкая темная полоска, будто след от мокрой нити. Полоска не была раной или синяком, это было нечто, похожее на метку. Злата тоже обратила на нее внимание.

— Это и есть узел? — произнесла девушка и вдруг протянула палец, осторожно касаясь метки. Дарин тут же отдернул руку, посмотрев на Злату.

— Ледяная, — произнес он, опустив глаза на ладонь девушки.

— Не я, а метка твоя. Я тоже это ощутила.

Болото осталось позади не сразу, еще долго под ногами пружинило, еще долго пахло застарелой сыростью. Но воздух впереди менялся, становился шире и тяжелее. Дарин поймал себя на том, что шаги начинают подстраиваться под некий гул под ногами, словно это ритмично шумели подземные воды. На краю трясины они наткнулись на странное место: маленький пятачок земли, ровный и почти сухой, и на нем торчала из мха палка, к которой была привязана лента. Лента была старая, выцветшая, но узел на ней держался крепко. Дарин увидел тонкую светлую нить, которая тянулась от этого узла куда-то далеко, в сторону деревни. Подойдя ближе, Злата остановилась и посмотрела на ленту.

— Это чей-то обет, — сказала она тихо.

— Ага, и болото удерживает его, — ответил Дарин. Девушка вдруг сняла с пояса тонкую нитку, ту, что осталась у нее после праздника, и завязала рядом простой узел на палке. Без слов и без просьбы, просто отметила присутствие. Дарин удивленно вскинул бровь, посмотрев на Злату. — Зачем это?

Дочь знахарки пожала плечами.

— Чтобы не быть только лишь беглецами и хоть что-то оставить после себя этому месту. К тому же… если мы уже близки к Смородине, то нужно позаботиться о своей памяти. Не зря же эту реку называют «рекой забвения».

Дарин хотел было затянуть шарманку про то, что «не нужно затягивать лишних узлов», но увидел, что узел Златы не тянет вниз и не липнет к болоту, а лежит ровно. Дорога их была долгой, тем временем уже вечерело, на лес снова начали опускаться тени. Пошел мелкий дождь. Пройдя еще немного вдаль, они вышли к месту, где воздух окончательно избавился от болотных ноток, но дышать с каждым шагом без какой-либо причины становилось все труднее. Берега были низкие, скользкие и заросшие камышом, над водой стелился туман. Дарин глубоко вдохнул и почувствовал, как на секунду мысль ускользает от него, будто ее попытались смыть. Злата тоже вдохнула и невольно отступила на шаг.

— Ох, голова… — сказала девушка и прижала ладонь к виску. — Ее как будто ватой набили, неужели надышалась испарений болотных.

— Не думай сейчас ни о чем, — тихо предположил Дарин. — Похоже, здесь память слабее держится.

Они подошли ближе к берегу, вода здесь была почти неподвижна. На поверхности вдруг поднялся пузырь, лопнул без звука, и вокруг пошли круги. Дарин увидел, как круги цепляют нити в воздухе и тянут их к себе, как пальцы тянут нитку из ткани.

— Похоже, нас уже ждут, — сказал он глухо, словно самому себе. Злата стояла рядом, прижимая веретено к груди.

— И пусть, — ответила она. — Мы уже заплатили за дорогу, теперь самое время узнать, сколько стоит мост.

Дарин и Злата не решались приблизиться к воде окончательно. Так люди стоят у порога чужой избы, когда знают, что сейчас их выпрашивать начнут, с чем пришел и по какому делу. Вода была темная, но не мутная, и от нее тянуло таким холодом, который выедал мысль, как уксус выедает жир. Нити здесь будто растворялись, становились полупрозрачными, уходили в туман, и среди них плавали чужие обрывки воспоминаний. Дарин заметил, как собственная ниточка имени, то, что держит человека изнутри, у самой воды дрогнула, словно свеча на ветру.

— Стой, ближе не подходи, — сказал он Злате и заставил себя отвести взгляд. Девушка кивнула, остановилась на месте, но назад не отходила. Она смотрела на реку прямо, словно пыталась запомнить ее заранее, пока память еще при ней.

— Это и есть та самая? Смородина, что из сказаний? — спросила Злата тихим, почти пустым голосом.

— Не знаю, — честно ответил Дарин. — Но очень на нее похоже. Поэтому воды здесь касаться нельзя.

Они пошли вдоль берега искать место, где можно переждать очередную надвигающуюся ночь и не соскользнуть в воду случайно. Земля тут была скользкая, под ногами плюхала глина, перемешанная с песком, и каждая кочка у берега была абсолютно ненадежной. Камыш шуршал сухо, будто шептался, и в шепоте слышалось что-то интонационно похожее на чужие голоса. Злата вздрагивала от каждого такого шороха, но держалась смело. Дарин увидел, что ее маленькая тень-Недоля у щиколотки снова стала тоньше, зато золотая Доля чуть ожила: даже в страхе своем девушка оставалась живой, а ее свет любил жизнь.

— Так, и какие есть идеи? Что будем делать, когда он выйдет? — вдруг спросила Злата, посмотрев на Дарина.

— Кто выйдет? — ответил он, хоть и понимал, о ком речь.

— Хозяин реки! Или хозяйка. В сказаниях же все не просто так, всегда кто-то берет плату.

— А что делать, скажем правду, — медленно выдохнул Дарин, вспоминая недавние встречи с Лесовиком и Болотницей. — Что идем живыми туда, куда живым и вовсе являться не надо.

Злата усмехнулась без веселья.

— Правда у тебя теперь как молот. Вот тебе и говорить лучше, а то у меня совсем язык без костей.

— В этом тоже своя правда, — с улыбкой ответил Дарин, и тут же добавил заговорщески: — Только не всегда полезная.

Девушка скривила мину, после чего воодушевленно закивала головой в сторону, будто что-то увидела. Чуть выше по берегу оказалось место, где росла старая ива, наклонившаяся к воде, как старуха к корыту. Под ее корнями было относительно сухо, и земля держала лучше. Дарин первым делом сделал то, что уже стало привычкой за эти дни: положил на корень маленький кусочек хлеба, который еще оставался, и шепнул без пафоса:

— Благодарю за то, что держишь.

Злата вытащила из-за пазухи щепоть сушеного вереска, который они собирали перед праздником. Несколько цветков все еще застряли в ее узелке, как память о жизни «до». Девушка подошла и положила вереск рядом с хлебом.

— А это за мать, — сказала она тихо. — Передайте ей, что я… скучаю.

Разводить огонь они не рискнули: слишком открыто, да и мокро все было. Дарин достал из сумки, которую они утащили на бегу, сухую кору, что дал лесовик, и они просто разжевали по маленькому кусочку, запивая дождевой водой. Дарин и Злата сидели под ивой, прижавшись спинами к корням, и молчали. Туман над водой двигался медленно, будто дышал в такт реке, иногда по поверхности проходила редкая рябь.

— Дарин… — наконец произнесла Злата, и юноша почувствовал по ее голосу, что девушка боится говорить. — Там у болота, ты тогда был против того, чтобы я пожертвовала своей памятью. Но что, если это уже неизбежно? Если нам придется отдать свои воспоминания, чтобы сохранить хотя бы жизнь… Мы уже так далеко зашли, практически к границе Яви и Нави. И уже обзавелись клятвами.

— А ты чего сразу на негатив себя настраиваешь? — нахмурившись, ответил Дарин, бросив в воду один из лежащих под рукой камешков. — Давай пока будем думать, что сможем сохранить хотя бы то, что у нас осталось.

— Я не хочу забыть маму, — Злата побледнела и прижала веретено к груди так, будто оно могло удержать ее внутри нее самой. — Тогда я сказала даже не думая, а сейчас…

Дарин повернул голову и увидел, как у девушки на ресницах дрожит влага.

— Это не такое воспоминание, которое можно легко смыть, даже водой, — тихо произнес он, боясь сказать что-то не то и расстроить дочь знахарки еще больше. — Я уверен, что бы ни случилось, ты сможешь сохранить память о ней. К тому же, я…

С другой стороны берега вдруг раздался глухой плеск, будто кто-то тяжелый вошел в воду. Не договорив, Дарин замер, прислушиваясь, и в груди у него все сжалось от тревожного ожидания. Снова плеск, но теперь ближе, и туман над водой на мгновение завихрился, как если бы по нему прошли рукой.

— Ох, мамочки. Неужели, это он, — едва слышно спросила Злата, на что Дарин лишь шумно выдохнул в ответ. Было очевидно, что река сама по себе не способна делать таких движений. Из лежащего над водой тумана показалась чья-то темная спина. Но оказалось, это был не зверь, и не человек. Это был плавучий ствол, старый и гладкий, будто его долго катала по себе вода. Он медленно подплыл к берегу и остановился, словно чего-то ждал. Дарин смотрел на него с скептическим прищуром. Это явно был не случайный лесной мусор. Скорее, это выглядело как приглашение или ловушка, и отличить одно от другого можно было только на деле.

— Слушай, похоже на мост, — прошептала Злата.

— Который сам пришел к нашим ногам? — ответил Дарин, не спуская глаз со ствола. — Как-то это все подозрительно.

Юноша поднялся и осторожно подошел ближе к воде, не наступая на скользкую глину. Туман лизнул лицо холодом, и на секунду в голове у Дарина вспыхнуло чужое воспоминание: как будто он, какой-то другой мальчишка, бежит по летней траве и смеется, а рядом рука матери. Воспоминание было теплое, сладкое, но чужое, и от того мурашки пошли по коже. Дарин резко отступил назад.

— Не подходи, — сказал он Злате, уже поднимающейся со своего места. — Тут даже в воздухе царят чужие воспоминания, украденные.

— Нам ведь все равно придется, — глухо ответила девушка, но послушно умостилась обратно под иву. Ночь вскоре окончательно опустилась, туман стал плотнее. Дарин пытался не смотреть тонким зрением, но оно все равно работало, как рана, которая не затягивается. Юноша видел, что ствол в воде связан с берегом тонкими нитями, которые уходят в глубину, на самое дно. Там, под водой, было присутствие. Но чего именно, Дарин пока не понимал.

— Завтра, — сказал юноша тихо, покосившись на сонную Злату, — когда наберемся сил после сна, мы поговорим с водой.

Девушка кивнула, не споря. Потом вдруг спросила:

— Как думаешь… если и хозяин этих мест попросит от нас что-то взамен, что мне стоит ему отдать?

Дарин мог бы сказать: «не отдавай ничего», но сейчас это бы прозвучала как неуверенная, детская ложь.

— Отдавай то, без чего проживешь, но что больно держать.

Злата горько усмехнулась.

— Мне все больно держать. Но это все делает из меня личность. Если я отдам хотя бы один цвет с этой общей картины… то моя жизнь утратит все цвета.

— Значит, борись за нее до последнего, — уверенно ответил Дарин. — Если потребуется, уж лучше я внесу двойную плату. За это не переживай.

Было видно, как Злата всем своим видом настроена спорить. Но сил у девушки уже не было, после целых суток на ногах, постоянных переживаний и весьма скудного перекуса. Она позволила усталости взять верх над собой, и погрузиться в дрему, избавляя себя от лишних волнений и непрошенных мыслей. Дарин накрыл Злату сверху кафтаном, сам он прислонился к корню, ощущая леденящий холод через одежду, и тоже попытался заснуть. Перед закрытыми глазами стояла темная вода и лицо Весны на дне болота — спокойное, как будто она действительно спит. «Тетушка… я верю вам» — подумал, глядя на нее, Дарин: «Если у Смородины окажутся ответы на наши вопросы, если я научусь тому, о чем вы просили… Тогда буду готов внести любую цену. Ваша жертва не будет напрасной, я клянусь, мы защитим Посемье от непрошенного зла!»

Глава 8. Река Смородина

Утро просачивалось неспешно. Туман становился чуть светлее, в серой мутной высоте появлялась полоска, похожая на рассвет, но без ясной границы. Все вокруг было как выстиранная ткань, с которой ушел цвет, осталась лишь сырость да холод. Исполинная ива стояла неподвижно, будто боялась шевельнуться и лишний раз потревожить реку. Дарин проснулся от того, что в голове вдруг стало слишком тихо. Это была совсем не та тишина, что бывает в лесу, где слышно каждую птичью мысль. Юноша сел и потрогал запястье — темная полоска болотного узла никуда не делась, все так же холодила кожу. Рядом, под краем его кафтана, лежала на боку Злата, глаза девушки были открыты. Она не спала, а слушала воду, как слушают чужой разговор за стеной: слов не разобрать, но по интонации чувствуешь царящее настроение.

— Не спится? — тихо спросил Дарин.

— А как тут спать, когда… — девушка не договорила и кивнула на реку. — Она словно что-то шепчет, у меня в голове мысли чужие ползают.

Сын кузнеца кивнул, он тоже это чувствовал. В груди появлялась странная мягкость, будто тебе предлагают все позабыть, перестать держать в себе. Это зов был не настойчивым, скорее ленивым, как нарастающая усталость.

— Значит, сегодня? — спросила Злата и попыталась сказать это ровно, но в голосе дрогнуло. — Мы будем говорить с Водяным?

— Попробуем, — ответил Дарин. — У нас и вариантов других нет, понимаешь ведь. Ты боишься?

Девушка села и прижала веретено к груди, как обычно, нахмурившись.

— Не воды я боюсь, и не ее хозяев. Я ведь уже говорила… я боюсь забыть «ее» голос, имя, время, проведенное вместе…

Хоть Дарину и хотелось со всей уверенностью ответить простое «не забудешь», но он понимал, что это сейчас будет дешевая милость. А такое у Смородины превращается в долг, который потом еще взыщут. Он сказал иначе:

— Тогда заранее определись, за что держаться. Все не удержишь, но что-то определенное уж точно удастся.

Злата подняла на него глаза.

— Как? — спросила она резко. — Как можно выбрать то, о чем помнить? Ты так умеешь? Ты же видишь все эти нити, людские судьбы, так скажи мне, как мастер. У меня внутри все мысли как один большой клубок.

Дарин вздохнул. Он ощущал, как его Доля на плече прижалась и замерла, будто тоже ждала ответа, а Недоля, напротив, высунула морду и уставилась на воду, словно ей хотелось туда, в забытье, потому что забытье чем-то схоже с отсутствием ответственности.

— Я не умею, — честно ответил Дарин. — Но я могу провести аналогию с кузней. Когда железо раскалено, если ты начнешь хватать все сразу, то обожжешься. Берешь с одной стороны, держишь ровно и бьешь по делу. Вот и в этом случае… нужно просто держаться одной стороны. Например, за голос. Или за теплую ладонь. За что-то такое, о чем помнит тело.

Злата коротко усмехнулась.

— Сказал тоже. Тело у меня сейчас помнит только бег по грязи, звенящую усталость в ногах и голод.

— А что насчет песни? — вспомнив просьбу Лесовика, спросил Дарин. — Вчера ведь… ты пела ее песню? Даже она насквозь пропитана воспоминаниями, я уверен.

Злата отвела взгляд к воде. Туман колыхался, ствол, который ночью подплыл к берегу, все еще был там, будто кто-то специально оставил его, чтобы напомнить: мост уже предложен, осталось только заплатить за следующий шаг. Дарин поднялся, размял затекшие ноги и подошел ближе к иве. В корнях еще лежал хлеб и вереск — крошечные дары, которые они вчера оставили. Хлеб успел намокнуть, вереск потемнел, но не рассыпался. Дарин неожиданно ощутил благодарность даже за такую мелочь. Хоть что-то в мире еще держится за форму.

— Слушай, — сказал он Злате, возвращаясь, — если Водяной выйдет и спросит плату…

— Ты хотел сказать, «когда?» — с прищуром спросила девушка, на что Дарин согласно пожал плечами.

— Ну… когда. Так вот, если он пожелает говорить с тобой, ты не обещай ему сразу все. Скажи: «слушаю, называй», а если он будет давить, то молчи. Вода любит, когда ей отвечают быстро, тогда она знает, где тебя подцепить.

Злата посмотрела на юношу с раздражением, не на него, на необходимость быть осторожной там, где внутри все огнем горит.

— Ты говоришь, как мать, — наконец произнесла она. — Все «мерой», все «не сразу».

— Так потому что иначе нас здесь и не будет, — ответил Дарин. — Я один раз уже «сразу» сделал…

Злата вздрогнула, как от удара.

— Ты думаешь, это все из‑за тебя? — глухо спросила она, не глядя. — Ты серьезно все еще так думаешь?

Дарин сел рядом. Вопрос был не про вину даже.

— Как минимум, я точно знаю, что вмешался. Не уверен, тянется ли прямой узел от того самого куска хлеба до проруби, и когда именно в Посемье появилось Лихо…, но то, что я приложил руку к этому всему, что я не захотел мириться с темным, а пожелал одного лишь светлого, вбито во мне, как ржавый гвоздь.

Злата молчала. Потом сказала тихо:

— А у меня вбито другое. Слова, которые я так и не произнесла… И они тоже тянут меня грузом на дно, не дают ни о чем думать, дают лишь возможность обвинять себя, обвинять весь мир.

— Тогда скажи их сейчас, — неожиданно предложил Дарин. — Скажи это ей, будто она рядом. Потому что если ты произнесешь вслух, у слова будет форма, а форму труднее смыть, чем не выраженную мысль.

Злата посмотрела на юношу странно, будто хотела обозвать глупцом, но в глазах мелькнуло признание: в этом есть смысл! Девушка втянула воздух и произнесла тихо, почти шепотом, но четко:

— Мам. Я… прости меня, я трусиха. Я думала, что если буду сильная, то никто нас не тронет. Никогда. А сильная я была только языком… Спасибо тебе, что была всегда рядом, моя опора и поддержка. — Злата замолчала, по ее лицу пробежала тень. — Я не знаю, как жить без тебя. Но если ты искренне хотела, чтобы я жила… то я хотя бы попробую.

Дарин не сказал ничего, он просто сидел рядом, пока туман над водой чуть дрогнул, будто река услышала признание. Они поднялись, собрали то малое, что у них оставалось: узелок с травами от Весны, несколько сухих корок, веретено и тряпицу с угольными знаками. Дарин проверил, на месте ли железная игла, которую он на всякий случай взял из сарая, как маленькое напоминание, что железо иногда держит человека на земле, когда сама земля едва ли не уходит из-под ног. Потом он вместе со Златой подошел к месту, где можно было ближе подойти к воде. С каждым шагом все сильнее становилось ощущение, что мысль ускользает, как скользкая рыба из пальцев.

На краю берега Дарин остановился и произнес:

— Хозяин реки… Мы просим у тебя позволения, нам нужно путь держать дальше.

Тишина повисла такая, что слышно стало, как капля упала с камыша и разбилась о воду без звука. Потом вода у берега будто вздохнула, поверхность пошла кругами, и из кругов поднялась фигура. Сначала показалась широкая спина цвета мокрого камня, потом голова, тяжелая, с мокрыми волосами-водорослями. Затем сильные и крупные руки, с пальцами, похожими на коряги. Водяной поднялся по пояс, вода стекала по нему, будто он был ее частью и мог в любой момент снова стать гладью. Лицо у него было не злое, но суровое, глаза темные и глубокие, без белков, только не такие хитрые, как у Болотницы. Этот смотрел прямо и тяжело, как смотрит судья на обвиняемого.

— Живые, — сказал Водяной. Голос был хриплый, булькающий, будто каждая буква проходила через реку. — Идете туда, куда живыми не ходят.

Злата вздернула подбородок.

— Нам очень надо, — сказала девушка, в ее голосе снова была грозовая искра. — Пропусти нас, пожалуйста.

Водяной повернул голову к ней медленно, будто оценивал, сколько в этом человеке огня.

— «Пропусти», — повторил он без насмешки, но и без уважения. — Слова такие легкие, а путь, что выбираете, тяжелый. За него и платят тяжелым.

Дарин целеустремленно шагнул вперед, несмотря на то, что рой чужих мыслей в голове лишь усилился.

— Слушаем, называй цену, — произнес он. — Мы не торгуемся вслепую.

Хозяин реки прищурился. Туман у воды будто стал плотнее, как если бы он тоже слушал.

— Река берет то, что люди прячут глубже всего. Самое горькое, что носите в сердце.

Злата побледнела, но не подала виду, Дарин же почувствовал, как у него внутри будто сжали горсть земли. «Самое горькое», это явно не какая-то вещь.

— Зачем же это реке? — спросил юноша, но вопрос прозвучал не дерзко, а с обычным человеческим любопытством.

— Потому что живого держит его боль, — пробурлил в ответ Водяной. — Пока у тебя что-то болит, ты помнишь. Пока помнишь, ты не растворяешься в тумане. Но если живой идет в Навь, исполненный болью в душе, он рвется. Тонет не телом, но душой. А если отдашь часть горького, сразу легче станешь, сможешь пройти. Только не думай, что это просто подарок, это обмен. Вода не берет даром, вода берет ровно столько, сколько надо, чтобы ты не перевесил мост.

Злата сжала веретено так, что оно едва ли не переломилось пополам.

— А если не могу отдать самое горькое? — спросила девушку, в голосе ее зазвенела обида.

Водяной не разозлился, даже назидательно улыбнулся, по водянистому лицу на мгновение словно пробежала рябь.

— Тогда стоять тебе на берегу. Или же иди в воду без платы, вода возьмет сама все, что ей нужно. Только тогда она возьмет без меры, быть может по капле, а может и горстью. А потом ты выйдешь на другой берег и не вспомнишь, кто ты такая и зачем пришла в этот мир. Повторюсь, вода всегда помнит о равновесии.

Дарин почувствовал, как у него холодеют пальцы. Он вспомнил, как ночью у воды мелькнуло чужое теплое воспоминание, и как легко оно прилипло к нему. Если река может подсовывать чужое, значит, может и забрать свое.

— Мы отдадим, — сказал Дарин, и тут же почувствовал, как его дергает за рукав Злата.

— Ты чего? — прошипела она. — Понимаешь вообще, что он просит?

— Понимаю. И потому хочу сделать это осознанно. Если река берет все равно, лучше выбрать самому, что отдаешь. Помнишь, о чем я тебе говорил?

— А если мы вообще пустыми станем! Мало ли, какое у реки понятие «равновесия»!

— Не станем, — практически прошептал в ответ Дарин. — Мы соглашаемся отдать лишь часть.

Водяной слушал их, не вмешиваясь. Потом произнес, словно подводя итог:

— Говорите, не шепчите. Вода любит ясное. Кто лжет, того вода потом сама поправит.

Дарин посмотрел на черную гладь, в ней ничего не отражалось, кроме тумана. И все же ему казалось, что вода смотрит на него. Не одним, и даже не двумя глазами, а целым множеством. Каждое воспоминание, утонувшее здесь, стало зрением реки. Юноша сделал шаг еще ближе, остановился на границе, где сапог уже почти касался мокрой глины. Сердце билось, как птица в клетке, но голос, на удивление, не дрожал.

— Мое самое горькое… — начал Дарин и на секунду замолчал, он не мог выбрать что-то одно. У юноши внутри было несколько горечей, и каждая цеплялась за другую. Дарин заставил себя выбрать ту, что тяжелее всего давила на грудь. — Мое горькое, это вина. Я вмешался, не умея, пытался помочь и сделал хуже. Я дал хлеб вдове Домне и шепнул темному, чтобы оно уходило. Думал, что светлое станет сильнее, и все будет хорошо. Наутро ее внук Митя утонул на первом льду, а я стоял на берегу и видел… нить, тянущуюся к святилищу, и все равно молчал, потому что мне было страшно. Потому что я стыдился своего дара. И потом я смотрел, как ломаются руки моего отца, и думал: «если бы я сказал раньше… если бы я был умнее… если бы я вообще не лез».

Он выдохнул, будто выпустил часть себя наружу. Но этого было мало. Вина состояла не из одной мысли, у нее уже было полноценное «тело».

— Еще мое горькое, это то, что я не смог никого защитить. Я не защитил Весну, не защитил отца от того, что произошло, я не защитил даже самого себя, позволил Велимиру сделать из меня позорный знак. И я… — Дарин заставил себя сказать самое стыдное, — иногда думаю: может, если бы я был обычным, как все того хотят, то ничего бы не случилось. Может, все это из‑за того, что я сам «лишний».

Водяной внимательно слушал молча. Вода вокруг его груди не шевелилась, но Дарин вдруг почувствовал, как холодный комок в груди начинает растворяться, будто кто-то пьет его горечь изнутри. Не резко, медленно, как тянут воду из колодца, ведро вниз, ведро вверх.

— Договаривай до конца, — глухо сказал Водяной. — Пока горькое все еще на языке, оно твое. Как только все выскажешь, оно уже мое.

Дарин кивнул, будто принимая это правило.

— Я все еще хочу отмотать время назад, как бы глупо это ни звучало. Хочу вернуть время до того, как треснула дощечка Мокоши, до того, как я помог Домне. Но я знаю, что так нельзя. И от этого так больно, что иногда я не могу и вдоха сделать.

Водяной поднял руку, вода вокруг его пальцев булькнула, будто рот.

— Довольно, — сказал он. — Слышу я твое горькое, принимаю его.

Дарин физически почувствовал, как в груди становится легче, будто сняли один тяжелый кожух. Но вместе с легкостью пришло другое: боль, которая только что была острой, будто отодвинули в сторону. И Дарин испугался этой дистанции. Потому что боль держит память, а без памяти человек начинает врать себе легче.

— Ты, девка, — следом произнес Водяной, теперь повернувшись к Злате. — Говори.

Злата стояла неподвижно. Лицо у нее было совсем белое, губы сжаты. Золотая ласка‑Доля на плече дрожала, как пламя на ветру, тень‑Недоля у щиколотки была тонкая, но цепкая.

— Я… — начала девушка и тут же запнулась. Потом резко выдохнула, как перед ударом, и заговорила быстро, словно боялась, что если остановится, то и вовсе не продолжит. — Мое горькое, это ненависть. Я ненавижу тех, кто сначала у моей матери просил травы и избавления от бед, а потом кричал «ведьма». Я ненавижу Марфу, которая половину беды на себя накликала своими словами. Я ненавижу этого волхва лощеного, Велимира. Я… — Злата прикусила губу и подняла глаза на Водяного. — Я хочу, чтобы они все поняли, каково это, когда у тебя отнимают. Когда тебе говорят: «это все ради правды», а на самом деле им просто страшно и удобно.

Злата остановилась, ее голос на секунду сорвался.

— И мое горькое… это страх. Я боюсь забыть мать, боюсь, что останусь жить, буду ходить по земле, смеяться когда-нибудь, и вдруг пойму, что не помню тепла ее рук. Не помню, как она пахла травами. Не помню, как она меня называла, когда злилась и когда любила. И еще, я виновата. Потому что в последний раз я не сказала ей ничего хорошего, только орала на все подряд, на нее, в том числе. Думала, что если буду сильной, то ее не тронут, но дело оказалось не в силе… Теперь мне кажется, что если я забуду, то предам ее второй раз.

Водяной молчал, слушал, потом глухо произнес:

— Ненависть твоя тяжелая, она тянет вниз. Но без нее ты бы и не пришла, — и добавил, будто не оправдывал, а озвучивал факт: — Вода пьет и такое.

Злата стояла, ни жива, ни мертва, пока вода вокруг Водяного не вздрогнула. И вдруг девушка выдохнула резко, как человек, у которого внутри отпустили тугой ремень. Ее плечи опустились, глаза на секунду сделались пустыми. Потом она моргнула и как будто вернулась в сознание.

— Что ты сделал? — спросила она хрипло.

— Я взял часть горького. Не все, лишь часть, чтобы ты не утонула в собственной ненависти, не дойдя до дела. Но помни, что я взял, то станет дальше. Будет болеть меньше, и потому держаться будет хуже.

Дарин почувствовал, как в нем одновременно шевельнулась благодарность и тревога. Легче, это хорошо. Но в таком месте «легче» всегда пахнет риском потери.

— Плата принята, — произнес Водяной и сделал движение, будто всплескивает ладонями воду. Из тумана выплыл тот самый ствол, что уже лежал у берега. Теперь он лег ровнее, словно его поставили на правильное место. Рядом поднялась еще одна коряга, как подпорка. — Идите по одному. Не прыгайте, не суетитесь. На середине не оглядывайтесь долго, в середине у воды язык длинный.

— А ты нас не потопишь? — Злата спросила резко, почти грубо, словно ей легче было сказать гадость, чем снова показать свой страх.

— Я уже взял свое, мне нет смысла брать лишнее. Лишнее, это к Лиху, — Водяной наклонился ближе, голос стал тише, и от этого стало еще страшнее. — Но вода любит тех, кто забывает меру. Скажешь себе «я уже заплатил, теперь мне можно все», и вода напомнит.

Дарин кивнул, как ученик мастеру.

— Спасибо тебе. Мы пойдем, — сказал он. Перед тем как ступить на ствол, он посмотрел вниз — на свою Долю и Недолю. Ласка смотрела на воду с тревогой, будто чувствовала: тут ее свет может погаснуть. Крысеныш, наоборот, был напряжен и готов ко всему. Дарин поймал себя на странной мысли: если река смывает память, то смоет ли она его стыд? И тут же понял, что нет. Стыд не смывается, он либо превращается в работу, либо продолжать оседать и гнить в человеке.

— Держись за меня, — сказал Дарин Злате. — И смотри себе под ноги.

Злата фыркнула, но насмешки в этом не было, только попытка вернуть себе уверенный голос.

— Ой, такой важный стал, — сказала она. — Как волхв, только без бороды.

— Я просто не хочу, чтобы тебя смыло, чего в позу встаешь?

— Да держусь я, держусь. Но если меня смоет, я тебя потом и в Нави найду и за ухо оттаскаю, понял?

Дарин неожиданно улыбнулся. Это была первая живая шутка за много дней, и от нее внутри стало теплее. Пока Злата умеет грозиться, она все еще здесь. Юноша ступил на ствол первым, дерево было мокрое, скользкое, но не гнилое, оно держало. Вода вокруг ствола была черная, туман над ней — холодный, ровный, без болотной сладости. Дарин почувствовал, как в ноги сразу полез холод, будто вода пытается залезть под кожу. Он сделал шаг, другой, ствол слегка качнулся в ответ. Злата ступила следом. Она держала веретено под рубахой, как оберег, и одной рукой держалась за рукав Дарина. Ее пальцы были ледяные.

— Не заглядывай в воду только, — сказал Дарин. — Там все чужое.

— Я и не смотрю, — ответила Злата, но тут же, почти шепотом добавила: — А оно все равно лезет.

И правда лезло, спорить с этом смысла не было. На третий шаг Дарин почувствовал, как в голове у него вспыхнуло чужое воспоминание, яркое, как летний день. Кто-то смеется, бежит по горячему песку, рядом белая рубаха, пахнет молоком. Воспоминание было сладкое и липкое. Если Дарин сейчас задержится на нем, оно начнет цепляться и вытеснять все свое. Туман вокруг них шевельнулся, в нем послышались шепоты. Не голоса людей рядом, а шепоты из самой воды: «Иван…», «Матрена…», «Не ходи туда…», «Помни…», и между этими словами звучало то резкое «забудь», то ласковое «не держи, оставь, это тяжело». Дарин сделал еще шаг. Ствол качнулся, вода под ним вдруг поднялась пузырем, будто кто-то снизу ударил ладонью. Злата тихонько вскрикнула, когда показалось, что она едва-едва теряет равновесие, и в этот миг Дарин почувствовал, как внутри него что-то действительно начинает уходить. Не мысль, не воспоминание, а ощущение имени. Он вдруг поймал себя на странной пустоте: он знает, что он «я», но «я» без имени, как железо без формы. Юноша открыл рот и хотел произнести свое имя, чтобы привязать себя к нему, но язык словно прилип.

— Держись, — выдохнул он, и сейчас он обращался сам к себе. Злата восприняла это по-своему, и еще крепче уцепилась за Дарина, теперь цепляясь не за рукав, а за его руку.

— Дарин? — в голове словно щелкнуло что-то, когда юноша услышал свое имя. В груди сразу потеплело от этого осознания. — Все хорошо? Ты побелел.

— Не останавливайся, идем, — тихо ответил он.

Казалось, что они идут уже вечность и никуда не приближаются. Шепоты стали громче, картины перед глазами ярче, теперь среди чужих имен всплывали целые куски жизни, как щепки на воде. Дарин видел, как женщина у печи плачет, потому что муж ушел и не вернулся, как мальчик прячет под рубахой украденный нож, как старик падает на колени у креста и просит вернуть сына. Эти воспоминания были чужие, но боль в них была такая настоящая, что сердце у Дарина сжималось, будто это его.

— Не твое, не бери! — резко сказала Злата, будто прочла его лицо. Юноша кивнул, но удержать собственное сознание было трудно. Чужое не спрашивает разрешения, оно просто липнет к тебе, если видит брешь. Дарин вспомнил слова Водяного: «В середине у воды язык длинный». Язык здесь не только речь, это еще и соблазн. Вода как бы говорит, вот, возьми чужое, оно красивее, чем твое. Возьми чужое, оно легче, чем твое. Отдай свое, оно ведь такое горькое.

Дарин почувствовал, как крысеныш на секунду высунулся из‑под ворота и посмотрел вниз с какой-то жадностью. Недоля любила чужое горькое, оно питало ее. И если бы Дарин сейчас оттолкнул свою Недолю, если бы сказал «не нужно мне темного», он бы стал пустым, и вода бы взяла его легче. Юноша сжал плечи, этим жестом как будто сажал крысеныша обратно на место не с отвращением, а с признанием: «ты со мной, никуда не денешься». И от этого внутри стало чуть спокойнее и устойчивее.

— Ты что, слушаешь их? — прошептала Злата, все еще крепко держась за руку Дарина.

— Слушаю, — ответил он. — Но не отвечаю.

— То-то же, хватит уже с нас отвечать всем подряд, совсем распустились.

Дарин почти рассмеялся, но смех бы здесь был совсем лишним звуком. Где-то рядом, в тумане, всплыла тень. Как будто из воды поднялась рука, из тумана и воды одновременно. Рука эта потянулась к краю ствола, к ноге Златы, и в этот момент девушка резко замолчала, как будто ей рот закрыли. Дарин увидел тонкую светлую нить, тянущуюся от Златы к этой руке, не судьбы, а памяти. Река нашла, за что тянуть, за страх человеческий. Если потянешь за страх, человек сам все отдаст.

Дарин не стал кричать «не трожь ее!», хоть и хотелось. В этом не было смысла, крик здесь отскакивает и тонет. Он сделал другое — обернулся и коротко произнес вслух первое, что пришло в голову:

— Злата, смотри на меня!

Имя сработало как узел. Девушка моргнула несколько раз, вдохнула, и голос вернулся к ней. Она уставилась на Дарина, глаза ее были широкие, исполненные паники.

— Говори, о чем только захочешь, просто говори и не останавливайся, — сказал ей юноша, глаза Златы тут же забегали по сторонам.

— Да о чем же, я…

— Что угодно, хоть байки свои рассказывай, что в детстве наизусть-то знала!

Девушка подняла глаза. Что ж, эта задача была ей по силам. На ум сразу пришла короткая и грубоватая деревенская присказка, которую они с подругами когда-то орали мальчишкам на лугу, когда те пытались их пугать: простая, с дерзостью и со смехом. Рука в тумане дрогнула, будто ей стало неинтересно: в присказке этой было слишком много жизни, а жизнь — тяжелая добыча, ее не так легко тянуть на дно. Дарин в этот момент почувствовал, как что-то холодное скользнуло по его плечу. Ласка‑Доля встрепенулась и вдруг, совсем неожиданно, прыгнула вниз, к воде, как зверек, которого тянет запах. Юноша дернулся и успел схватить ее, но не руками, а своим вниманием. Он увидел ее ниточку и резко «подтянул» к себе, как подтягивают ремень. Ласка вернулась на плечо мокрая, дрожащая, и прижалась к шее. Злата тут же замолчала и глянула перед собой, округлив глаза.

— Ласка! — с придыханием прошептала она. — Это… та самая Доля? Я вижу твоего духа? И еще какой-то зверек у ног твоих… страшненький такой.

Дарин на мгновение опешил, а потом тяжело вздохнул. Нет, это не Злата внезапно обрела такое же зрение. Это они оба были уже на шаг от Нави, а в Нави границ и различий между способностями живых душ никаких не было.

— Похоже, почти пришли, — только и ответил Дарин, посмотрев вдаль. Туман постепенно начал светлеть. Это было странно: светлеть без солнца, просто потому что воздух меняется. Юноша почувствовал под ногами, что ствол стал устойчивее, будто его тянет к берегу. И вдруг впереди показалась линия, не земля даже, а иная плотность воздуха. Как если бы мир на той стороне был сделан из совершенно другого материала.

— Берег, — выдохнула Злата, и в голосе впервые за долгое время прозвучала не злость и не страх, а облегчение. Дарин сделал еще шаг, и ствол мягко ткнулся в глину другого берега. Она была холоднее, чем на их стороне, и пахла не землей…, а если точнее, запаха у нее вообще никакого не было.

Они ступили на берег Нави. Ноги сначала не почувствовали ничего, а затем Дарин отметил для себя, насколько здесь все иное. Тишина не глухая, как в лесу, и не липкая, как на болоте, она была ровная, как натянутая ткань. И цвета здесь тоже другие, будто мир выцвел, оставив только блеклые полутени. Камыши стояли так же, вода текла так же, но все выглядело как отражение, которое задержалось на воде слишком долго. Злата стояла рядом и тяжело дыша. Она посмотрела назад, туда, где туман скрывал их берег, и в глазах мелькнуло что-то острое.

— Вот и все? Мы прошли границу? — спросила девушка, будто не веря. Вода у их ног булькнула, и уже в следующий момент у берега поднялся Водяной, но уже не по пояс — только голова и плечи, как знак, что он не особо горит желанием выходить полностью в этот мир.

— Прошли, — сказал он. — Пока что.

Злата хотела спросить «что это еще значит?», но Водяной продолжил, не давая ей времени на ответ:

— Запомните, что без боли, то без памяти. То, что я выпил, будет болеть меньше, и потому вспоминаться будет хуже. Берегите то, чего не отдали. Не играйте в «пусть у меня все будет легко», легкое у воды — всегда пустое.

Дарин кивнул. Он чувствовал, что в нем и правда что-то отодвинулось в сторону. Вина не исчезла, но она стала дальше, и от этого было даже немного жутко. Вдруг он перестанет помнить о том, что сделал, станет удобным для себя? Дарин крепко сжал кулак, чтобы поймать это чувство хотя бы телом.

— Болит меньше, это правда. Но помнить я буду всегда, — с напускной уверенностью ответил юноша Водяному, а тот усмехнулся одной стороной рта, как усмехаются те, кто видел тысячи таких «всегда».

— Помнишь сейчас, — ответил он. — Посмотрим, как ты запоешь через день, когда туман весь в голове уляжется.

Затем Водяной посмотрел на Злату.

— А ты, девка, держи веретено-то покрепче, не отдавай его воде. Это не твоя плата.

Девушка ничего не ответила, только крепче прижала веретено к груди. Водяной опустился в воду, гладь сомкнулась, будто его здесь и не было. Только круги пошли по поверхности, и туман снова лег ровно. Дарин и Злата стояли на берегу еще несколько секунд, пока их дыхание не стало тише. Потом Злата произнесла тихо:

— Чувствую себя странно. Как будто злость не ушла, но притупилась. И от этого еще страшнее.

Дарин кивнул, потому что у него были те же чувства. В этой дистанции действительно было легко соврать себе, что «ну вот, не все так страшно».

— Давай не будем сейчас проверять, что мы потеряли, — ответил юноша, кивнув головой вперед. — Пойдем. Не думаю, что нам позволят долго бродить в Нави, гости мы тут непрошенные.

Дарин и Злата пошли вдоль берега, по выцветшей траве. Под ногами земля была плотная, но холодная, где-то впереди, сквозь туман, начали проступать очертания. Знакомые, но неправильные. Кривые силуэты изб, как в Посемье, только тусклые, деревья, похожие на те же березы, но будто нарисованные пеплом. Навь не выдумывает нового, она лишь создает отражение без тепла. Злата шла рядом с Дарином молча, иногда шептала себе под нос обрывки своей песни, чтобы собрать мысли в кучку и не рассеивать сознание. Юноша крепко держал внутри имя, как держат уголь в ладони: больно, но пока больно, ты помнишь, что это уголь, а не камень речной. Туман на реке дрогнул и снова стал ровным. Смородина закрылась, как закрываются двери. А впереди открывалась новая дверь, в место, где люди ходят без дыхания, где память живет пока ее держат словом, и где каждое слово становится нитью, которую легко оборвать, если не знать меры.

Глава 9. В туманных чертогах Нави

Навь встретила своих гостей натянутым беззвучием, как белый холст на станке. В воздухе пахло пустотой, в которую когда-то были вшиты запахи, да и они выцвели. В Яви дым от печи липнет к волосам и одежде, хлеб пахнет так, что от одного духа желудок откликается. Здесь и дым был бы безвкусный, если бы он был. И холод был не такой, как в Яви, не кусающий кожу, а застывающий в самих костях, как отдаленное напоминание о зиме. Дарин смотрел на нашептывающую что-то под нос Злату и пытался уловить, насколько сильно река «испила» их горькое. По девушке практически и не скажешь, что что-то изменилось. Но он слишком хорошо знал Злату и то, как ювелирно точно она умела прятать в себе эмоции, что никто даже с лупой разглядеть бы не смог. На какое-то мгновение Дарину стало тяжело от мысли, что его подруга детства оказалась втянута в такой омут событий, она совершенно не заслуживала такой жизни. А с другой стороны, его согревало эгоистичное тепло, что в своей беде он сейчас был не один, а рядом был самый надежный и близкий человек.

В тумане впереди начали проступать низкие силуэты крыш, тонкие линии плетней и голые ветки садовых деревьев. Дарин поначалу подумал, что ему показалось, что это совершенно другая деревня. Но потом у него внутри будто что-то щелкнуло — это определенно было Посемье! Только Посемье, которое забыли наполовину. Дома стояли там же, где в Яви, но казались вырезанными из пепла. Окна были тусклые, без огня от печи, дорога не глина и не пыль, а серое полотно, будто присыпанное мукой. Но самым странным здесь были люди. Они двигались не так, как живые. Не спеша, повторяя одни и те же движения, как если бы память у них была не рекой, а колеей. Дарин увидел мужика у колодца, тот поднимал ведро и опускал его снова, будто не мог вспомнить, зачем вообще поднял его. Рядом стояла баба, руки у нее все время тянулись к пустому корыту так, как в Яви тянулись бы к тесту или к маленькому ребенку. Лица людей были смазаны, их черты практически невозможно было узнать. Это не выглядело жутко, просто неразличимо, словно лица на старом полотне, которое много лет висело над печью и выцвело от дыма.

— Это кто такие? Жители Нави? — Злата спросила шепотом, словно боясь привлечь к себе внимание странного окружения.

— Это тени, — ответил Дарин так же тихо. — Отзвук жизни. Пока о когда-то живших людях помнят в Яви, они тут ходят. Пока еще имя держат.

Юноша нахмурился. Он сам не знал, откуда это все знает. Наверное, вода уже подсказала: что без боли, то без памяти, а тут память была самой тканью. Они прошли ближе к их улице в «теневом» Посемье. Дарин узнал кривую рябину у чьего-то двора, она и здесь стояла, только ягоды на ней были не сочные, а сухие, стеклянные. Узнал перекошенную баню тетки Марфы. Узнал даже собачью будку, пустую, но форму ее Навь сохранила. И тут Дарин увидел то, от чего у него перехватило дыхание.

Родительский дом. Сруб стоял, как и в Яви, но был словно соткан из тумана. Стену видишь, а руку протяни, и не уверен, что упрешься. У порога лежала доска, которую когда-то отложили на «потом прибить». И на крыльце, словно вырезанная из серого света, сидела женщина с тугой косой — Милава. Живая Милава была там, в Яви, а здесь жила ее тень. Она сидела и смотрела в одну точку, руки ее двигались так, будто она снова и снова протирает одну и ту же чашку, одну и ту же деревянную ложку. В этом движении было такое беспокойство, что Дарину стало тесно в груди.

— Мама… — выдохнул он, забыв про осторожность. Тень Милавы не обернулась, только движение рук стало чуть быстрее, будто кто-то потянул нить тревоги. Злата стояла рядом и молчала, но Дарин почувствовал, как она вся напряглась. Он взглянул туда, куда смотрела девушка. По двору, где обычно лежали дрова и стояла кадка, ходила Весна. Здесь она была как тень, как запах травы, который уже выветрился. Она шла от угла к углу, будто искала что-то потерянное. Волосы у нее были распущены, в них шевелился серый туман. Лицо не было смазанное, как у других, оно было почти ясное, но глаза пустые, как если бы ее здесь держало не желание жить, а только то, что о ней еще помнят и еще зовут. Злата сделала шаг вперед, забыв обо всем, о страхе, о мере, о предупреждениях. Потом второй. А затем остановилась, потому что воздух вокруг Весны будто стал плотнее и холоднее, и от этого холода у Златы задрожали губы. Знахарка остановилась и повернула голову — медленно, будто слышит не присутствие чье-то, а колебание воздуха. На миг Дарину показалось, что она видит их, но взгляд скользнул мимо, как по стеклу. Весна подняла руку и провела ладонью по воздуху, будто гладит кого-то по волосам, но там не было никого. Потом опустила руку и пошла дальше. Злата стояла, словно каменное изваяние, веретено в ее руках дрожало вместе с хозяйкой.

— Она меня не узнала? — голос девушки надрывно дрогнул. Дарин хотел было снова начать объяснять, мол, они в Нави, здесь все по-другому, и люди здесь не живые, а лишь их тени, их образы. Но он понимал, что Злата сейчас вовсе не это хочет слышать. Поэтому он тихо спросил:

— Ты помнишь, как тетушка Весна тебя звала? Не по имени, как-то по-особому. Так, как обращалась к тебе только она.

Злата бодро закивала. Конечно, как она могла бы такое забыть. Но как только девушка открыла рот, чтобы ответить, повисло молчание, звучащее громче любого крика. Слово, такое теплое и родное, ускользало, как дым из рук. Заметив тревогу на лице Златы, Дарин понял, что плата Водяному действительно работает. Горькое, что держит память, стало дальше, девушке стало труднее удерживать голос Весны в своей голове. Злата сделала еще несколько попыток произнести то самое слово, но в итоге сдалась.

— Я… не помню, — опустив глаза на веретено, сказала девушка.

— Не вини себя, — понимая, что именно этим сейчас и занимается Злата, ответил Дарин. — Мы прошли через реку забвения… спасибо всем духам, что мы еще хотя бы самих себя помним, и не стали тенями.

Нельзя сказать, что это как-то взбодрило девушку, но панический ужас с ее лица улетучился. Осталась только бесконечная печаль, но и ее Злата довольно быстро припрятала за своей привычной непроницаемой маской уверенности.

— Но если так и будем задерживаться на одном месте, рискуем и стать этими тенями, — буркнула дочь знахарки, оглядываясь. — Надо идти. А в идеале, нам бы не помешал проводник по этому месту.

— Не думаю, что с нами кто-то пожелает говорить здесь, — последовав за устремившейся куда-то Златой, ответил Дарин, и нахмурился, когда понял, куда она идет. — Постой!

— Гляди-ка, — остановившись на месте, девушка кивнула куда-то вперед. — Кажется, эта тень нас видит.

Злата указывала по направлению к кузнице. Она в Нави стояла там же, где и в Яви, но выглядела выгоревшей. Горн был черный, без огня, наковальня совсем тусклая, будто ее много лет не трогали. Но внутри все равно ощущалось какое-то движение, не людей, а теней железа. Как если бы молот здесь когда-то бил так долго, что звук остался в стенах. У порога сидел старик. Не тень с размытым лицом, а словно настоящий, слишком плотный для Нави. Седой, сухой, с руками, в которых и мертвое железо выглядело бы живым. Старик держал в ладонях маленький молоток и перебирал его, будто мудрец перебирал четки. А главное, он, как и сказала Злата, глядел сейчас на них в упор. Дарин остановился. Сердце у него ударило, но не от страха, а от узнавания, хотя он и никогда не видел этого старца. Юноша вспомнил: в канве его рода по линии отца был дед, тоже кузнец, умерший до его рождения. В Яви он существовал в рассказах, здесь, может быть, в форме памяти.

— Ты… — вполголоса произнес Дарин, прищурившись, словно пытался узнать знакомые черты из рассказов его отца.

— Ну наконец-то, — сказал старик без приветствия. Голос у него был хриплый, как у человека, который всю жизнь дышал углем. — Долго вас водой носило.

Злата вздрогнула и сделала шаг назад, но Дарин удержал ее взглядом.

— Вы кто такой? — спросила Злата резко, как всегда, когда ей страшно. Старик же усмехнулся одним уголком губ.

— Я? — он кивнул на Дарина. — Дед его. Ты меня по имени не помнишь, да и не надо. Имя нужно, когда живой зовет. А вы пока еще живые, хоть и пропахли все туманом здешним.

Дарин почувствовал, как горло сжалось. Он не знал, как правильно стоит вести с себя с человеком, которого он знал лишь по чужим рассказам, хоть тот и был ему близким родственником, поэтому просто кивнул.

— Ты слышишь нас? — спросил Дарин.

— Живые не слышат. А мертвые в Нави слышат не ушами, — ответил дед и постучал молоточком по своей ладони. — Здесь слышат, пока о тебе еще в Яви помнят. А меня помнили. Рогволод, Милава… Ты тоже теперь помнишь, даже если того не хочешь.

Злата подошла ближе, все еще настороженная.

— Дедушка Дарина, подскажите, что нам делать? Нам сказали здесь искать ответы. Быть может, именно к вам и нужно было прийти?

— Ответы, — устало протянул он. — На ответы живые всегда любят надеяться. Думают: услышал слово нужное, и сразу легче станет. А легче бывает только после работы кропотливой.

Дарин, сам не зная почему, спросил:

— Ты знаешь про ножницы? Про Лихо Одноглазое?

Дед на секунду замер, серьезно взглянув на юношу.

— Знаю, — сказал он коротко. — Слишком хорошо знаю.

Старик поднялся, подошел к наковальне и провел ладонью по ее краю. Жест был таким, будто он гладит старую рану.

— Дарин, в Яви тебе сказали, что ваш род «под Сварогом», железо у вас ладится. Это правда, да правда не вся. Ваш род когда-то сунулся туда, куда не положено, и не из жадности одной, из милости тоже. Милость бывает хуже жадности, когда без меры.

— Это, кажется, про предка того твоего, — обратилась Злата к Дарину. — И про те ножницы, что он ковал.

Старик кивнул.

— Ковал мой дед, а я был тогда еще совсем мальцом. Видел, как огонь неделю не гас, как волхв траву навью мешал с железом, как люди радовались, когда кому-то «полегчало». А потом видел, как у другого вдруг нити не ко времени оборвались, и никто не хотел связывать это. Потому что связывать страшно. Связывать, значит признать, что твоя милость кому-то погибелью стала.

Дарин молчал, но внутри у него все отзывалось. Он уже прочувствовал это все, когда пытался прогнать Недолю Домны и раскармливал ее Долю.

— Ножницы были почти небесные, — продолжал дед. — Лезвия тонкие, звонкие, срезали темное аккуратно. Только темное, которое срезали, не уходило куда надо, не растворялось, не ложилось в меру. Оно улетало, прилипало к ногам, становилось чужой бедой. И чем больше резали, тем больше Лихо голову свою поднимало.

Злата нахмурилась.

— Оно что, всегда было рядом?

— Лихо всегда рядом, просто иногда оно мышью сидит, а иногда волком встает. Когда ножницы зазвенели, оно стало слышать. И смеялось, тихо так, едва слышно. Как сейчас у вас в Посемье смеется.

Внутри Дарина снова всплыл тот писк, то существо с блестящим глазом на крыше кузницы. Только теперь он понимал, что Лихо не пришло тогда, оно тогда проснулось.

— А потом ножницы сломались? — спросил Дарин, хотя уже знал из сказов, но хотел услышать подтверждение. Дед кивнул и произнес это так, будто ругался:

— Сломались, не выдержали. Потому что не инструмент виноват, мера виновата. Лезвия треснули, и один клинок ушел в Смородину, другой остался в Яви, под стеной забытый. С тех пор железо у вас поет так, что не каждому уху выдержать.

Старик пристально посмотрел на Дарина.

— Ты видишь нити Мокоши и стыдишься этого. Это твоя первая глупость. Вторая — то, что ты думаешь, будто можно помочь кому-либо без платы. Помочь можно, но не обрезая. Ножницы нужны когда совсем край, это смерть, только в форме ремесла. А вам сейчас другое нужно.

Юноша поднял ладонь и показал ожог-веретено.

— Мне дали знак, — сказал он. — Во сне. Сказали не резать, а связать.

Дед посмотрел на ожог и впервые за весь разговор в его взгляде появилось что-то похожее на уважение.

— Веретено Мокоши… Значит, ты не просто «видишь», тебя зовут учиться. И не кто попало зовет.

— Где же нам найти этого «учителя»? — с заметным нетерпением в голосе, спросила Злата. — Вы сможете нас провести, дедушка?

— Я не проводник, а узел памяти. Нахожусь здесь, пока обо мне помнят. Подсказать дорогу-то я смогу, но пройти вы должны будете сами, — старик повернул голову в сторону окраины туманной деревни. — Там, на краю, есть изба, заброшенная еще при мне. Туда живые редко ходят даже в Яви, зато тут она стала «дверью». Именно там обычно сидит та, кто прядет и светлое, и темное, и холод с ней всегда рядом стоит неизбежный.

Девушка побледнела.

— Мара-Морена?

— Не выкрикивай имен, все они здесь как крючки. Пойдете уж если туда, то держите себя крепко. Не просите «сделать легче», просите «научить держать».

Дарин кивнул. Потом спросил то, что не планировал, но уж слишком это грызло его изнутри:

— Знаешь волхва Велимира? Мне показалось, он… умеет резать.

Старик сплюнул бы, да некуда.

— Тянуть он умеет, а это хуже. Когда режешь, то сразу видно, а как потянешь, так и незаметным останешься. Волхв не ножницы кует, он узлы затягивает. Тянет к себе чужую Долю, а чужую Недолю скидывает на того, кто послабее. Так и жиреет его удача, так и становится его слово тяжелее молота кузнецкого.

— Значит, он во всем виноват! — едва не прошипела Злата, в ее голосе снова зажглась та самая ярость, только теперь уже с определенным ориентиром. Дед посмотрел на нее строго.

— Виноват, но виноваты и те, кто ему верит, потому что верить удобно. И виноваты вы, если думаете, что если устраните одного виновника, то все сразу станет ровно. Узор так не исправить.

Девушка сжала веретено так, что дерево скрипнуло.

— Я не хочу никого «устранять», — соврала она, и сама это услышала. Потом добавила честнее: — Я хочу, чтобы он заплатил за свои злодеяния.

— Плата будет, — сказал старик. — Вопрос в том, кто ее понесет. Ты хочешь, чтобы ее понес он. А узор любит, чтобы платили все, кто за нити дергал. Готовы к такому?

Дарин почувствовал, как его ладонь с ожогом снова отзывается теплом, будто предупреждает о чем-то.

— Готовы, — сказал он тихо. Дед кивнул на прощание, как кузнец кивает ученику, отпуская его к первому самостоятельному удару по заготовке.

— Тогда ступайте. Не задерживайтесь возле теней, они и прилипнуть могут. И еще, если встретите по дороге того, кого вам жалко и кому требуется помощь, по вашему мнению, не бросайтесь спасать. Здесь спасение, что те же ножницы.

Злата хотела спросить еще, но старик уже отступил в тень кузницы, и Дарин ощутил, как узел памяти перестал держать их так крепко. Чем дальше они будут, тем меньше дед будет таким плотным и настоящим, и со временем, возможно, станет таким, как и все остальные тени… «Когда вернусь, обязательно расскажу всем о тебе, дедушка. Пусть память о тебе крепнет».

Злата и Дарин направились к окраине туманной деревни, как и было велено. Навь вокруг становилась все более размытая, дома редели, плетни превращались в линии, а люди‑тени становились прозрачнее. Некоторые, заметив их, тянули руки, но не для того, чтобы схватить, а будто просили: «прошу, вспомни меня!» И от этого просительного жеста у Дарина внутри что-то отзывалось, ведь он и сам не хотел бы когда-то оказаться забытым.

— Не смотри ты на них, — шепнула Злата, заметив, как юноша замедлил шаг. — Утянут, слышал ведь, что дедушка говорил.

— Да знаю, — буркнул Дарин и заставил себя идти. — Просто… сердце болит за них.

— Переживания свои на потом отложи, — сказала девушка жестко, но в сказанном звучало не бездушие, а страх. — Сейчас нам самим надо живыми остаться, и память сохранить. Иначе зачем это все?

Дарин кивнул, это он понимал. Шли они, казалось, совсем недолго, и нужное место уже становилось узнаваемым издалека. Изба на краю стояла будто вне деревни, как прыщ на коже мира. Сруб был низкий, кривой, крыша провалена. Но дверь, странное дело, держалась ровно, вокруг нее туман был плотнее, будто дверь не пропускала воздух. Дарин остановился у порога. Он почувствовал, как у него что-то дрогнуло внутри. Не нити судьбы, а обычное человеческое предчувствие: «не нужно сюда ходить». Зато ожог-веретено на ладони, наоборот, лишь тянуло вперед, практически настаивало на этом. Глубоко вдохнув, Дарин постучал. Негромко, но уверенно.

— Входите, — тут же прозвучало изнутри, словно по ту сторону двери только и ждали, когда уже этот юноша решиться на свой шаг. Голос был старушечий, но слабости в нем не было, в нем звучал жизненный опыт. И ремесло.

Дарин слегка подтолкнул дверь, помахав Злате. Внутри было темно, но не так, как в обычной избе, тут темнота была мягкая и пахла льном. Настоящим льном, сухим и чистым. Этот запах в Нави был чудом, потому что тут вообще практически ничего не имело аромата. Дарин вдохнул и почувствовал, что внутри у него стало чуть теплее, как в кузнице, когда уголь наконец схватывается. У печи без огня сидела старуха. Сухая, как корень, волосы седые, собранные в узел, пальцы тонкие и жилистые. Она держала в руках веретено и пряла сразу две нити: белую, как молоко, и черную, как сажа. Нити не спорили, они шли рядом, иногда переплетались, иногда расходились. Это не просто старуха, это тот самый стан, про который шептали сказки. И за старухой стояла тень. Высокая, ледяная, лицо как из инея, без живых черт, от нее веяло не злостью, а концом всего. Но конец, это тоже часть любого ремесла. Дарин и Злата остановились на пороге, девушка рефлекторно прижала веретено к груди, как щит.

— Проходите, мои милые, — сказала старуха и продолжила прясть, не поднимая глаз. — На пороге не стойте, там всегда нити путаются.

Дарин шагнул внутрь, а Злата следом за ним, но чуть позже, будто собиралась с силами. Старуха наконец подняла на гостей свой взгляд. Глаза у нее были не старческие, глубокие, но теплые. В этих глазах Дарин увидел одновременно усталость и мягкую строгость, как у мастера, который сотни раз видел, как ученик обжигается, и все равно каждый раз говорит одно и то же.

— Ты, — сказала старуха Дарину и кивнула на его ладонь, — уже пытался. Уже сделал узел.

— Я хотел помочь, — сглотнув, выдавил он. Удивительно, но это глупое оправдание уже не вызывало острого чувства вины. Старуха усмехнулась едва заметно и ничего не ответила. Не выдержав, Злата решительно шагнула вперед.

— Ты покровительница домашнего очага? — спросила она, но в голосе уже было меньше дерзости, больше отчаяния. — Пряха Судьбы? Неужели, ты и есть та самая Мокошь?

Старуха посмотрела на нее мягче.

— Назови меня, как пожелаешь, дитя. Но здесь имена не так важны. Важнее то, с чем вы пришли сюда — живые души в мир тумана и теней.

— Мы… — начала девушка, собираясь с мыслями. — Пришли из Посемья. Там беда случилась, в деревне поселилось Лихо. Люди ослепли и оглохли, все уверовали в одного волхва, а остальных готовы судить без суда. Мы пришли сюда, чтобы помощи просить, чтобы спасти Посемье, не отдать его на растерзание этому Одноглазому.

Мокошь положила веретено на колени. Белая и черная нити повисли, не оборвались.

— Я знаю, — сказала она. — Слышу, когда полотно трещит.

— Мы заплатили, чтобы пройти, — добавил Дарин, решив, что нужно подчеркнуть этот момент. Мол, не за просто так они на помощь надеются. — И пришли не за готовым решением, а учиться.

Мара за спиной ткачихи впервые пошевелилась. Не шагнула вперед, тень ее словно наклонилась, и послышался голос, не громкий, как шепот льда по воде:

— Учиться больно.

— Мы уже это поняли, — поджав губы, произнесла Злата, стараясь не смотреть на Мару.

— Лихо не зверь и не бес, это ножницы без меры, — заговорила Мокошь, переводя взгляд то на Дарина, то на Злату. — Тень первого среза. Оно живет там, где человек хочет только светлого и отталкивает темное, как грязь. Там, где жадность до удачи, до спокойствия, до «пусть будет без боли». Ты, девка, держишь в себе огонь. Он может согреть, а может сжечь. Ты, мальчик, обладаешь даром, можешь видеть, что не видят другие. Глаза твои, то не грех, ты это понимать должен. Грех думать, что видя больше иных, ты уже вправе их судьбы вершить и нити резать.

Ожог на ладони Дарина отозвался теплом.

— Я не хочу ничего резать, — ответил он. — Хочу связывать, но я не умею.

— Потому и пришел, — Мокошь наклонилась ближе. — Ты из рода, где железо помнит нити, где Сварогов огонь и моя пряжа когда-то в одном горне встретились. Ваш род думал, будете править судьбы ножницами. А надо было учиться править веретеном.

Злата внезапно спросила:

— А волхв Велимир? Он что делает?

— Он умеет перетягивать Долю на себя, а Недолю скидывать на других. Кормит свою удачу чужим светлым, потому и кажется сильным, потому и слово у волхва звонкое, липкое. Он не первый, но сейчас он узел, который у вас на виду.

Мара шепнула, и от ее шепота у Дарина по коже прошел холодок:

— Узел любят рубить, а рубить, то значит Лихо кормить.

— Так что, нам терпеть это все? — стиснув зубы, спросила Злата. — Смотреть, как он деревню нашу жрет?

Мокошь посмотрела на нее строго, но не осудительно.

— Терпеть не значит молчать. И идти вперед не значит мстить. Есть мера, есть работа. Любой узел можно развязать, но развязать, значит видеть, где кто и что перетянул, и вернуть это. Не все, по чуть-чуть, это работа в долгую.

— Почему я вижу нити? — Дарин решил не оттягивать, и спросить наконец то, что давно хотел. — Почему мне это дано, если это «женская» доля? Говорят ведь, «женщине нить, мужчине железо».

Мокошь усмехнулась, в ее улыбке было и тепло, и усталость.

— Потому что мир ваш не делится на мужское и женское так просто, как вам удобно. Я сказала людям про порядок, чтобы они держали меру, чтобы не лезли из жадности. Но когда порядок становится цепью, он сам рвет полотно. Иногда нужен тот, кто соединит. Например, мужчина, который умеет держать молот и не боится веретена. Не ради гордости, но ради меры.

Мара добавила сухо:

— Ради платы.

Злата посмотрела на Дарина, как на человека, которому навязали ремесло.

— Значит, он обязан так поступать? — спросила девушка. — Это… судьба?

— Должен, если выбирает, — сказала Мокошь. — Никто никого заставлять не в праве, даже я. Я могу дать увидеть узор, могу дать инструмент. Но дальнейший шаг за самим человеком.

Внутри у Дарина поднимался страх за осознание ответственности. Он ничего не сказал, лишь опустил глаза и рассмотрел ожог-веретено на своей руке.

— А ты, — ткачиха повернулась к Злате, — не просто спутница ему. Ты песня, что держит нить, когда руки дрожат. Можешь закреплять то, что он будет переплетать.

Дочь знахарки открыла рот и снова закрыла. Посмотрев на Дарина, она, немного подумав, добавила:

— Конечно, я… буду рядом, — ее голос дрогнул, — Если даже с нитями судьбы работать придется, этого я не боюсь. Все, чего я боюсь, так это позабыть о ней… Вода слишком многое берет.

Мокошь мягко кивнула в ответ.

— Вода берет, но делает это правильно. Иначе вы бы не дошли до этих мест. Но память не только в голове, она еще и в ремесле. В том, как ты завязываешь узел. Мать твоя в тебе останется, пока ты будешь жить так, как она учила. Не рвать зря.

Мара шепнула:

— А если рвешь, то рвешь и ее.

Злата уверенно кивнула, как человек, который принимает свою боль. Мокошь снова взяла в руки веретено и провела пальцами по белой и черной нитям.

— Послушай меня, Дарин. Лихо стремится показать тебе, что мир рвется, но рвется он там, где люди отвергают темное. Ты уже видел, как твоя попытка выгнать Недолю обернулась смертью. Потому что темное, отвергнутое без меры, ищет другую дверь. Ты должен научиться не выгонять, а связывать светлое и темное вместе. Добровольно.

Дарин вспомнил, как вода тянула за страх Златы. Вспомнил, как его собственная Недоля заинтересованно высовывалась к чужим воспоминаниям. И вдруг понял, что он всю жизнь пытался быть слишком правильным и потому стыдился темного. А оно все равно всегда шло рядом.

— Как же мне научиться? — спросил юноша тихо. — Я готов.

Мокошь посмотрела на ожог-веретено.

— Через боль и через ремесло. Сначала ты должен принять, что у тебя есть и Доля, и Недоля, как две нити. Пока ты их не признаешь, ты будешь пытаться вырезать одну и звать Лихо. Примешь, тогда сможешь плести.

Мара хрипло добавила:

— Примешь и станешь уязвим. Но и силу обретешь одновременно.

Дарин не стал спорить. Он уже видел, что сила без уязвимости — это Велимир. Раскормленная удача и чужая беда.

— Я вас услышал. Но что нам делать дальше? — спросил он. — Нам… нужно остановить Лихо и Велимира. Но как это сделать, не порвав при этом ни одной нити?

Мокошь помолчала, будто подбирала нужную нитку.

— Лихо не остановишь кулаком, оно часть полотна теперь. Его можно лишь поставить на место, чтобы оно стало ножницами, а не палачом. Для этого надо дойти до него в Нави и увидеть где оно держит обломок клинка, утонувшего в Смородине, где питается его жадностью. И научиться плести так, чтобы ему оказалось нечего больше резать.

— Это значит, нам нужно встретиться с ним? — голос Златы стал тверже. Она вспомнила одноглазую ворону, и от воспоминания ей стало мерзко. Мокошь кивнула.

— Встретиться, — сказала она. — Для меры, конечно.

Внутри у Дарина похолодело. Идти к Лиху, значит идти в самую пасть. Но они и так в нее уже шли, и для этого заплатили болоту и реке. Отступить сейчас, значит обесценить весь путь и все озвученные клятвы. Мокошь продолжила, голос ее стал немного мягче:

— Можете и не идти. Можете вернуться в Явь и жить дальше, вдруг, деревня сама как-нибудь выстоит, а Велимир сам когда-нибудь оступится. Может Лихо наестся и уйдет дальше. Это тоже путь, мир и так течет.

Мара шепнула ледяным голосом:

— Но кто-то обязательно утонет по дороге.

Тишина в избе стала плотнее. Злата смотрела на Дарина, не моргая, будто боялась моргнуть и тем самым потерять возможность выбора. Юноша почувствовал, как ожог-веретено снова тепло отозвался. И еще он ощутил странное: река забрала часть горького, но не забрала главного — его упрямства.

— Мы пойдем, — сказал он просто. — Потому что иначе это все было зря. И потому что если я вижу нити, я не могу снова делать вид, что ничего не вижу. Такая жизнь мне больше не нужна.

Злата выдохнула, и в этом выдохе слышалось облегчение.

— Согласна, мне тоже нет пути назад. Если мы ничего не изменим и вернемся в Посемье, там меня потопят, не водой, так словами.

Мокошь кивнула, будто и так знала их ответ.

— Тогда слушайте меня, дети. Дорога к Лиху не прямая. В Нави есть места, где время стоит, где тень не ложится, где сладкое искушение крепче смерти. Не все ваши страхи будут про смерть, некоторые будут и про счастье. Но это и опаснее.

Злата нахмурилась.

— Про счастье? — переспросила девушка, будто не верила, что счастье может быть врагом. Мара ответила вместо сестры:

— Счастье без тени, ловушка. Если тени нет, значит, ее украли у другого.

Мокошь поднялась. Старуха в ней на миг исчезла, и Дарину показалось, что в избе стало тесно, будто богиня распрямила плечи, и стены стали малы. Она подошла к Дарину и взяла его ладонь с ожогом. Пальцы у нее были теплые и шершавые, как у пряхи, которая всю жизнь держала нити.

— Это не метка «избранного», — сказала она тихо, будто специально, чтобы устранить любые зародыши гордыни. — Это ожог ремесла и он будет болеть, пока учишься. Потом станет мозолью. С мозолью всегда легче работать.

Дарин кивнул, проглатывая ком в горле. Мокошь взглянула на Злату и неожиданно спросила:

— Ты знаешь, что за узор у тебя?

Девушка удивленно поморгала глазами.

— Узор?

Мокошь повела пальцами по воздуху, и Дарин увидел, как между ее пальцами на миг вспыхнули нити, не только белая и черная, но и золотистая, яркая, как луч солнца. И золотистая нитка эта тянулась от Златы. Красивая, живая, но… короткая.

— У тебя яркая Доля, — произнесла Мокошь. — Потому вокруг тебя все тянется, и добро, и зло, яркое всегда заметно. Но твой жребий… в одном из рисунков ты уходишь рано. Молодой, жертвой чужого обряда. Так уж ткань сложилась.

Злата побледнела. В глазах вспыхнуло упрямство, смешанное с досадой:

— А если я так не хочу?

Мара прохрипела:

— Хотеть не значит мочь.

Мокошь подняла руку, словно останавливая сестру.

— Хотеть, значит выбирать, — сказала она мягко. — Узор можно переплести. Но любое переплетение убивает какие-то другие возможные жизни. Ты можешь прожить дольше, но кто-то другой может уйти вместо тебя. Или иначе. Нити не растут из воздуха, это ты наверняка знаешь.

Злата стояла, сжимая веретено, и Дарин видел, как ее золотая ласка‑Доля дрожит.

— Я… — девушка выдохнула и посмотрела на Дарина. — Не хочу, чтобы кто-то умер вместо меня.

Дарин не знал, что сказать. Это была взрослая мысль и очень тяжелая. Мокошь кивнула:

— Потому и говорю заранее. Чтобы ты не шла по дороге, думая, что у нее нет цены.

Юноша вдруг словил себя на мысли, что вот оно, истинное «волхование». Не когда тебе гладко стелят, как все будет хорошо, а когда заранее показывают цену и дают возможность выбирать.

— Значит, у нас выбор сейчас один? — спросил он. — Идти дальше.

Мокошь улыбнулась.

— Сейчас да, — сказала она. — Идите, но помните, ремесло не в том, чтобы сделать мир идеальным. Ремесло в том, чтобы сделать его честным.

Мара сказала тихо, но так, что у Златы мурашки пошли по рукам:

— Честный мир не милует, честный мир держит меру.

Дарин кивнул. Ему это было близко, кузнец тоже не милует железо. Мокошь снова села к станку. Веретено закрутилось, белая и черная нити пошли, как будто разговор закончился и ремесло продолжается вне всех этих человеческих драм.

— Дорога все вам покажет, — не оборачиваясь, произнесла на прощание ткачиха. — И если вернетесь в свой мир, то вернетесь уже другими. Это тоже узор.

Дарин и Злата откланялись и вышли из избы. Дверь за ними закрылась почти без звука, и юноша почувствовал, как их будто выпустили из теплой и заботливой ладони. Навь снова стала широкой и леденящей душу. Туман перед ними был плотный, но теперь Дарин видел в нем направление. Нити тянулись вперед, к местам, где испытание будет не в силе, а в выборе. Злата шла рядом и молчала, но веретено в ее руках больше не дрожало так сильно. Она будто приняла, что нить ее короткая не потому, что мир такой злой, а потому, что так сложился узор, и теперь ее дело не выпросить длиннее любой ценой, а пройти свою меру честно.

Дарин посмотрел на свои плечи. Ласка‑Доля сидела спокойно, крысеныш‑Недоля высунул длинную морду и тоже смотрел вперед. Он все еще был неприятен, но Дарин впервые не захотел его оттолкнуть от себя. Юноша вспомнил слова Мары: «примешь, станешь уязвимым, но и сильным». Может, истинная сила и есть не в том, чтобы вытравить темное, а в том, чтобы держать его рядом и не давать ему править?

— Ну что, заскочим к Лиху на огонек? — тихо сказал он Злате с ироничной улыбкой.

— И без гостинцев? — мягко улыбнувшись, ответила она, но глаза по-озорному блеснули. Дарин коротко усмехнулся и они пошли в самый густой туман. Туда, где Навь готовит не смерть, а испытание счастьем и мерой, и где их поджидает Лихо Одноглазое.

Глава 10. Белый полдень Полудницы

Первый час после встречи с богинями Дарин и Злата почти не разговаривали. Не потому что им нечего было сказать, наоборот, слов было слишком много, и каждое казалось дорогим. Скажешь не так, и оно зацепится за нитку, потянет, сделает из мысли узел. Дарин привык молчать, ему так было проще, а вот Злата обычно молчать не любила, но сейчас она будто училась новому ремеслу, держать чувство внутри, не расплескивая его на мир, который и так все слышит.

Они вышли из туманной деревни на открытую равнину. Сначала казалось, что это обычный луг, только выцветший, но шаг за шагом мир становился более странным. Трава здесь была светлой, почти белой, земля под ногами сухая и горячая, хотя в Нави холод звенел в костях. А небо над головой выглядело так, будто в нем застрял полдень. Солнце стояло ровно в зените, но не слепило, а давило своим густым светом. Чем дальше продвигались Дарин и Злата, тем меньше становилось теней, здесь их уже и вовсе практически не было. Юноша посмотрел вниз и увидел, что даже их собственные тени стали короткими, почти несуществующими, как будто мир не хотел их признавать.

— Что-то мне это не нравится, — сказала Злата, ее голос прозвучал как первая капля воды после долгой жажды. — Когда тени нет, кажется, что и тебя самого нет.

— Это место вообще как белое полотнище, — тихо ответил Дарин. — Слишком чистое. Слишком подозрительное, даже для Нави.

— То что чисто, скоро будет грязно, — бросила девушка привычно, по-деревенски, и Дарин слегка улыбнулся. В этой грубоватой присказке было столько знакомой Яви, что от нее стало теплее.

— Надеюсь, не мы этому причиной будем.

Они шли дальше, шаги становились все тише. Даже звук здесь будто терялся. Дарин попытался взглянуть тонким зрением и увидел, что нити вокруг не переплетаются, а лежат параллельно, ровными светлыми полосами, как хорошо натянутые основы на станке. Темного почти не было, но от этого было не радостно, а страшно. Ему уже было известно, где нет темного, там его либо вытравили, либо оно спряталось слишком глубоко, и явит себя в самый неожиданный момент.

— Мокошь говорила про испытание счастьем, — напомнила Злата, словно читая мысли юноши. — Что-то не очень на него похоже.

— Лично я вообще не понимаю, как счастье может быть испытанием, — ответил Дарин, а девушка посмотрела на него боком, с удивлением и насмешкой.

— Серьезно не понимаешь? Дарин, ну ты же кузнец! Если тебе, скажем, пообещают кузницу, где железо само куется и руки никогда не устают, ты что, откажешься?

Дарин задумался. Он представил такую картину, и внутри действительно шевельнулось желание.

— Но это же не правда, — возвращая себя с небес на землю, хмуро ответил юноша. — Это обман, такого не бывает.

— В Нави все бывает, — так же мрачно хмыкнула Злата. — Вот только потом оказывается, что кто-то за это заплатил.

— Погоди, — Дарин махнул рукой, вглядываясь куда-то вдаль. — Там, похоже, кто-то есть.

Вдалеке, на белой равнине, стояла фигура. Сначала казалось, что это столб или дерево, но деревьев здесь не было вовсе. Фигура была высокая, тонкая, и вокруг нее едва заметно дрожал воздух.

— Погляди, вокруг нее трава сохнет, — произнесла Злата, тоже обратив внимание на чье-то присутствие. И правда, у ног незнакомки трава казалась более сухой, еще более выцветшей. Словно само солнце обрело человеческую форму и решило прогуляться по Нави. От царящей здесь жары даже кожу на лице неприятно стянуло.

— Подойдем ближе, так и вовсе сгорим, — вздохнул Дарин, проведя рукой по лицу, словно это как-то могло помочь. — Но иного пути не вижу, идти нам нужно именно в ту сторону.

И они направились в сторону незнакомки, силуэт становился все более ясным. Это была высокая женщина в белом, и будто бы ее одежда была соткана из самого света. Лицо ее было размыто маревом, в руке она держала серп. Он не выглядел угрожающе, но присутствие орудия делало воздух вокруг острым. Все можно было срезать одним движением, и это было слишком похоже на ножницы. Женщина не двинулась им навстречу. Когда Дарин и Злата уже были буквально в нескольких шагах от нее, незнакомка лишь склонила голову набок, обращаясь куда-то в пустоту:

— Живые в Нави, — голос прозвучал как свист ветра в сухой траве, вот только ветра тут не было. — Опять люди приходят просить даром.

— Мы не просим даром, — нахмурился Дарин. Сейчас это прозвучало даже обидно, словно они были какие-то нищие у ворот. И это с учетом того, сколько им со Златой уже пришлось заплатить. Обитательница Нави повернула голову чуть-чуть, будто прислушалась к его тону, и марево на месте лица дрогнуло, как улыбка.

— Не просите, а все равно хотите. Хотите покоя, чтобы узел сам развязался, чтобы мать жила, отец ковал, дети смеялись, и чтобы не было ни Лиха, ни волхва, ни злых языков за спиною.

Злата вздрогнула. Незнакомка говорила словами, которые девушка еще не успела произнести вслух, даже сама себе.

— Кто ты такая, чтобы знать? — серьезно спросила девушка. Высокая фигура в белом одеянии сделала несколько шагов в сторону, вот только будто не шагала, а невесомо пролетала над землей.

— Я полдень, — мягким и вкрадчивым голосом произнесла она. — Час, когда тень коротка, и когда мир кажется ясным. Храню хорошие часы. Один хороший час, который будет длится вечно. Ты можешь жить в нем, дочь знахарки. И ты можешь жить в нем, кузнецов сын. Без боли, без памяти о былой боли. Только попросите у Полудницы, и жизнь ваша будет преисполнена светом и негой.

Доля-ласка на плече Дарина ожила и подалась вперед, будто этот голос был для нее как запах молока. А крысеныш-Недоля, наоборот, прижался к вороту и зашипел тихо. Полудница шагнула ближе, воздух вокруг стал еще горячее. И вместе с этим жаром вспыхнули видения, не перед глазами, а внутри, как если бы кто-то ткнул пальцем в сердце, в самый эпицентр воспоминаний. Дарин увидел свой двор, но не тот, что был в Посемье после бед. Двор этот был ровный, чистый, без грязи и без черных полотнищ. Кузница стояла крепкая, новая, огонь в горне горел спокойно. Рогволод был там, не сидел на лавке с исковерканными руками, а стоял у наковальни и улыбался, глядя, как Дарин держит клещи с серьезным лицом. Милава стояла у входной двери и смеялась, вытирая руки о фартук. А рядом с ней Злата, на ней был платок, волосы выбились прядями, и девушка ругалась на бегающих во дворе кур, а потом тоже смеялась. Во дворе за этими самыми курами бегали дети, маленькие и босые, с русыми вихрами, их звонкий смех разносился по всей деревне. Такая спокойная, такая уютная атмосфера, Дарин даже не мог припомнить, чтобы Посемье на его памяти когда-то было настолько добродушным. Он увидел все это так ясно, что запах дыма и свежеиспеченного хлеба ударил в нос. Рядом послышался вздох Златы, уже из их реальности. Юноша повернул голову, избавляясь от собственного морока, и увидел ее мягкое, почти светлое лицо, как у маленького ребенка, который увидел мать. В глазах девушки блестели слезы, но не горя, а счастья.

— Злата? — осторожно позвал ее Дарин. — Не наше это все, чужое. Не забывай.

— Знаю, — слеза неуверенно скатилась по щеке Златы, но теперь она вовсе не спешила утирать ее. — Но я видела маму… счастливую, смеющуюся, как раньше. Она гладила меня по голове, говорила, как любит меня…

Дарин стиснул зубы. Сколько еще Хранители этих мест будут испытывать их на прочность? Неужели, плата за получение знаний настолько высока? Юноша посмотрел в сторону Полудницы, которая подняла серп. Не угрожая им, а показывая на инструмент, который может избавить их ото всех проблем.

— Нравится ваш час? Тогда оставайтесь, я сохраню его вам навечно, сорок бед вас не коснутся.

Злата тихо всхлипнула, отчего у Дарина сердце сжалось. Он почувствовал, как внутри проснулась мысль, которую озвучивала Мара-Морена тогда, в избе: «счастье без тени, ловушка». Юноша заставил себя посмотреть на видение внимательнее, не глазами, а тем внутренним чувством нитей. И увидел, как к этому «хорошему часу» тянутся тонкие черные нити, уходящие куда-то в сторону. Как будто чьи-то другие жизни стали короче, чтобы их час стал вечным. Чьи-то дети не вернулись домой, чьи-то матери не успели погладить по голове. Дарин медленно отступил на полшага.

— Это все обман! Полудница, не пытайся сбить нас с пути. Ложное твое счастье, на несчастьи других построенное.

— А в вашем мире… иначе и не бывает, — смазанное лицо Полудницы растянулось в пугающей улыбке. — Посмотри хотя бы на вашего волхва. Ох и мыслей об этом человеке у вас в головах! Зависть гложет до его светлого.

— Велимир… — сузив глаза, Дарин поднял голову и посмотрел на полевого духа. — Он просил тебя о хорошем часе?

— Зачем же просить, ему само все идет в руки.

— И за это платят другие люди! — внезапно заговорила Злата, которая тоже избавилась от навязанного видения. — Разве это справедливо? Разве это та самая мера, о которой говорит Мокошь? Почему кто-то живет, бед не зная, а кто-то платит за каждый свой шаг, бережет и темное, и светлое, но лишь теряет все, что ему дорого!

Полудница утробно рассмеялась, заводя руки за спину.

— Мой любимый вопрос. «Почему им, а не мне!» А ведь с этого когда-то Лихо и родилось. С первого несправедливого среза, с жадности до ровного света. Ваши вопросы бы ему очень пришлись бы по духу.

— Тогда позволь нам их ему и озвучить, — строго отрезал Дарин. Пот стекал по его виску, и не было понятно, от переживаний это, или от жары, стоящей вокруг. — К нему и дорогу держим.

— Позволить? — Полудница некоторое время помолчала, а потом отвела глаза в сторону, и произнесла ровно с той интонацией, что и при встрече: — Опять люди приходят просить даром.

— Без платы не пропустит, — как само собой разумеющееся, сказала Злата Дарину, после чего обратилась уже к полевому духу. — Что от нас требуется, чтобы пройти? «Хороших часов» твоих нам не надобно, сразу говорю.

— Пройдете, так пожалеете, — кружась вокруг них двоих, ответила Полудница. — Вернетесь в Явь, так тоже пожалеете. Не забывайте, что в Нави время течет быстрее. Очень многое за время вашего пребывание уже там изменилось. Уверены, что хотите знать об этом? Или, быть может, останетесь в своем лучшем часе?

— Злата уже ясно сказала, нам не нужен никакой иной час, заместо реальной жизни, — вступился сын кузнеца, хотя руки его сжались в кулаки. Об этом нюансе он вспомнил только сейчас. Раньше Дарин уже слышал, что время в Нави течет заметно быстрее, один час здесь едва ли не равен году в Яви. Что же их может ждать по возвращении? Сейчас думать об этом совсем не хотелось. — Называй цену. Мы должны идти дальше.

Полудница остановилась и сложила руки на груди.

— Ну, раз должны, тогда уж слушайте. Знаю я, зачем вы здесь и какие цели преследуете. Знаю, что сама Мокошь и ее сестра вам путь открыли. Послали вас за знаниями, а как вы ими воспользуетесь, коль получите? Такие юные души способны так много бед натворить. Поэтому хочу я слышать клятву, но не для меня, а для вас самих. Никогда не пользоваться даром перепрядения для мелкой выгоды. Ни из ревности, ни из жадности, ни из страха, ни ради того, чтобы легче было.

— Хорошо, я клянусь, — ответил Дарин, почти без раздумья. И тут же добавил, потому что понял, что нельзя клясться так легко, не зная подробностей. — Но… если я увижу, что человек погибает из‑за чужой жадности, смогу ли я вмешаться?

Полудница помолчала ровно три секунды.

— Сможешь. Но всегда спрашивай себя, это спасение или выгода? Это мера или гордыня? Если ты начнешь спасать всех подряд, чтобы чувствовать себя правым, ты снова возьмешь в руки ножницы. И снова Лихо будет сыто.

Юноша кивнул. Он понимал, и все равно внутри было страшно, где эта самая граница между милостью и гордыней? Между помощью и жадностью до славы героя? Злата стояла рядом, пальцы у девушки едва заметно дрожали. Она смотрела то на Полудницу, то на Дарина, то словно куда-то внутрь себя, где все еще жило видение матери, живой и смеющейся.

— А если… — Злата шумно выдохнула, — если я хочу, чтобы моя мама жила… это мелкая выгода?

— Это не мелкая выгода, это любовь, — вкрадчиво ответила Полудница. — Но любовь не дает никому права отрезать чужие жизни. Ты хочешь, чтобы она жила, и это можно понять. Но если ты купишь жизнь человека чужими нитями, ты потом не сможешь смотреть ему в глаза. Потому что любовь, которая держится на краже, горчит сильнее всего.

— Я поняла, — Злата закрыла глаза, и по щеке у нее снова скатилась одинокая слеза. Дарин сделал шаг ближе к ней, ему хотелось поддержать девушку, взять ее за руку. Но он знал, что с ее характером, Злата может и отдернуть руку, поймать себя на проявлении слабости и снова закрыться в себе. Поэтому он просто встал так, чтобы плечи их почти соприкасались. Тепло от него было совсем незначительное, но на этой белой выжженой равнине оно казалось единственным настоящим. Злата подняла взгляд на Полудницу и добавила: — Тогда я тоже клянусь.

— Я никогда не буду переплетать ради мелкой выгоды. Не буду вычищать из жизни всю тень и желать одного лишь светлого, — словно резюмируя все ранее сказанное, произнес Дарин. Слова легли на воздух как нити. Полудница посмотрела на него и загадочно улыбнулась, марево прокатилось по ее лицу. Дарин почувствовал в этот момент, как его ожог-веретено на ладони отозвался теплом. Клятва закрепилась. Полевой дух рассекла серпом воздух и в этот момент Дарин услышал странное. Не голос Полудницы, не шепот воды, не скрип леса… Он услышал где-то совсем рядом тонкий, сиплый голос, будто кто-то шуршит по сухой соломе:

— Мне тоже положено место, мальчик. Без меня ты будешь совсем пустым.

Это была его Недоля, тот самый маленький лысый крысеныш. Дарин застыл. Он не испугался и не удивился так, как мог бы раньше, а скорее почувствовал стыд, как будто его поймали на том, что он всю жизнь пытался оттолкнуть часть себя. Злата не услышала слов, но увидела, как Дарин резко уставился на того мелкого крысеныша, которого она уже видела возле него. Полудница стояла неподвижно, серп ее уже не блестел. Похоже, для Дарина это было еще одним испытание. Примешь ли ты свою тень добровольно, или будешь дальше пытаться быть светлым?

— Без тебя и я буду пустым, — повторил крысеныш и, словно доказывая, цепко вцепился в ткань у Дарина на вороте. — Ты меня гнал, стыдился меня. Думал, что если ты кузнец, если под Сварогом ходишь, то всего тебя связали из нитей светлых. А я тогда где? Я тоже ведь нить твоя.

Дарин почувствовал, как в груди поднимается сопротивление. Хотелось сказать: «да помолчи ты уже!» Но он вспомнил Домну, вспомнил, как пытался выгнать ее темное, и как темное ушло не в Навь, а в чужую прорубь. Он медленно поднял руку и коснулся Недоли.

— Ладно, — сказал Дарин тихо, проведя рукой по лысой мордочке, хоть и не ощутил ее физически. — Сиди смирно, но не командуй. Мы идем вместе, никто не позади, никто не впереди. И ты тоже часть меры.

Крысеныш хмыкнул по-крысьи и устроился на плече, нагло и уверенно, рядом с белой лаской‑Долей. Ласка напряглась, хотела отскочить, но Дарин мягко удержал ее своим вниманием.

— Вы обе мои, — сказал он почти шепотом. — И свет, и тень.

В этот момент Дарин ощутил, что как-будто стал увереннее стоять на ногах. И внутри появилась какая-то стойкая вера, как когда ты наконец затянул ремень так, как надо, и больше не думаешь, что штаны свалятся. Полудница тихо рассмеялась, смех ее был как свист жаркого ветра.

— Вот теперь ты понимаешь. Пока ты гнал свою Недолю, Лихо всегда могло зайти через эту дыру. Потому что человек, который хочет быть только светлым, самый легкий кандидат для ножниц. Тонкий, как сухая нить.

Злата пристально смотрела на Дарина.

— До сих пор не могу поверить, что я все это время дружила не с тихим мальчиком, а с лбом упрямым, — в ее голосе прозвенела живая улыбка. — Как же талантливо ты это в себе прятал.

Дарин слабо усмехнулся, а Полудница подняла серп и сделала шаг к Злате. Девушка напряглась, но не отступила.

— Твоя клятва? — спросил полевой дух. Злата шумно выдохнула и произнесла, выбирая слова, словно завязывала узел:

— Я клянусь, что если мы научимся переплетать, я не буду делать этого ради мелкой выгоды. Не буду просить о легкости. Я буду песней держать то, что требуется, но не буду воровать чужие жизни ради собственного счастья.

Полудница помолчала, а потом быстрым движением серпа срезала у Златы тонкую прядь волос. Светлые волосы упали на белую траву и сразу потемнели, будто пепел на снегу. Девушка вздрогнула и инстинктивно подняла руку к голове.

— Это еще зачем? — сердито фыркнула она.

— Твоя плата. Ты выбрала дорогу, где полдень будет короче. Юность пройдет быстрее, такова мера.

Злата стиснула зубы. На секунду в ней вспыхнуло желание ударить Полудницу хотя бы словом, но потом она вдруг опустила руку и сказала глухо:

— Пусть так. Моя юность и так закончилась в день, когда мать обвинили те, чьи души заблудшие она спасала.

Дарин посмотрел на почерневшую прядь. Ему стало едва ли не физически больно, как будто срезали не волосы Златы, а часть ее возможностей. Ему захотелось поднять прядь, спрятать, сохранить, но он понял, что этот знак Полудница дала для памяти. Чтобы Злата всегда знала: за меру платят не кровью, иногда и временем. Полудница отступила на шаг, белая равнина вокруг как будто стала чуть менее давящей, даже жара перестала быть настолько обжигающей кожу.

— Идите, — сказала она. — Дорога открыта. Но помните, вы дали клятву. Нарушите, и я заберу любой ваш час без спроса. В вечности у вас не будет ни боли, ни работы, и вы будете думать, что это милость. А это, на самом деле, будет клетка.

Дарин кивнул. Клятва действительно легла на них как нить, не тяжелая, но ощутимая.

— Я понял, — сказал он.

Полудница чуть наклонила голову, будто признавая, что слышит не только слова, но и узел в груди.

— Тогда ступайте. И когда увидите Лихо, не думайте, что вам только лишь враг. Оно инструмент, но инструмент в руках жадного делает его палачом.

С этими словами хозяйка полей исчезла дымом, мир словно перестал держать ее форму. Свет вокруг стал чуть мягче, тени начали возвращаться, слабые, тонкие, но настоящие. Дарин и Злата пошли дальше. Первые шаги ощущались странно, после такого температурного давления воздух сейчас казался почти живым. Через некоторое время Злата вдруг остановилась и резко повернулась к Дарину.

— Ну и каково это было? Поговорить со своей Недолей?

Дарин опешил от вопроса.

— Ну… Если бы не все эти события, я бы, возможно, думал, что схожу с ума, — с улыбкой ответил он. — Но беседа с небольшой крыской на плече, явно не идет в сравнение со встречами с духами леса, болота, воды и даже с самой Пряхой Судьбы.

— Как знать! Лицо у тебя тогда было, как у мальчишки, которого поймали на воровстве конфет.

— А разве не так? Меня поймали на том, что я всю жизнь воровал у себя право быть настоящим. Прятался за маской «правильного»… хотя кто вообще судит о том, что правильно в нашей жизни, а что нет.

Злата посмотрела на юношу внимательно, потом вдруг протянула руку и коротко ткнула пальцем ему в грудь.

— Не нужно больше никаких масок, хорошо? Ты мне нравишься, когда не прячешься, — сказала девушка, и в ее голосе было столько тепла, что Дарин на секунду остолбенел. Это ее «нравишься» юноша воспринял не как девичье кокетство, а как признание товарища, который нашел в другом опору. И все же Дарин почувствовал, как щеки у него вспыхнули, и сам разозлился на себя за это. Крысеныш на плече тихо хмыкнул.

— Какие уж тут маски, — поведя плечом, буркнул юноша куда-то в сторону. — Сейчас и выбора другого нет, кроме как быть самим собой и принимать все свои стороны. Ты вот тоже тень свою рядом с собой держи, а то коль погонишь, она найдет, на ком за это отыграться.

— Сказал тоже. Знаешь ведь меня, я в себе никогда ничего не прячу, и принимаю себя такой, какая я есть. Но только… — Злата задумалась на какое-то мгновение, опустив глаза на едва заметную тень у своей щиколотки, после чего добавила: — Если вдруг Недоля моя начнет командовать не по делу, тресни меня по голове, хорошо? По‑кузнечному так, чтоб искры посыпались.

Дарин рассмеялся.

— Ну смотри, не я это сказал! Главное, чтобы после такого ты в Навь не ушла окончательно.

— Напугал козла капустой, — буркнула Злата, но улыбка не сходила с ее лица. — Места уже знакомые, не потеряюсь.

Они пошли дальше, дорога начала темнеть, так как они уходили от вечного полдня в сторону, где тени снова вступают в свои права. Перед Дарином и Златой лежала равнина, и вдалеке в воздухе уже угадывались странные переплетения, словно очередной узел. Появился легкий сухой ветер, он трепал выцветшую траву и заставлял ее шуршать, словно кто-то невидимый листает страницы. Тени сначала были совсем тонкие, потом чуть утолщились, и Дарин с облегчением увидел, как под ногами снова есть «след», пусть слабый, но настоящий. В какой-то момент Злата остановилась и, не глядя на него, поправила платок так, чтобы прядь, грубо обрезанная Полудницей, оказалась спрятана. Движение было быстрым и привычным, но в нем было что-то уязвимое, словно девушка прятала не волосы, а доказательство, что время теперь будет кусать ее чаще, чем остальных.

— Не прячь, а то будто стыдишься, — сказал Дарин тихо. Он не хотел в очередной раз прозвучать, как «волхв без бороды», поэтому добавил неловко: — Это ведь доказательство твоей стойкости и честности перед самой собой.

Злата дернула плечом, но не огрызнулась сразу, как обычно. Она посмотрела на юношу боком, в этом взгляде мелькнуло одновременно «не твое дело» и «спасибо за поддержку».

— Я и не стыжусь, — уверенно ответила она, потом выдохнула и добавила честнее: — Просто не хочу, чтобы заметно было. Как будто на мне теперь метка какая-то, что я «не такая».

Дарин слабо усмехнулся.

— Удивила. Меня вот пометили уже давно, — сказал он и поднял рукав, показывая ожог-веретено. — Видишь? Я теперь тоже «не такой». А кто осудит-то?

Злата хмыкнула, но глаза у нее стали мягче. Она несколько шагов шла молча, потом сказала совсем тихо, будто сама себе:

— Я словно становлюсь чужой себе. Быстрее, чем надо. Как будто мое время ускорили, и не знаю даже, связано ли это с тем, о чем говорила Мокошь…

Дарин понял, что она имеет в виду не только свое укороченное время. Злата говорила о том, что внутри нее накапливается взрослая тяжесть: суд на матерью, их бегство, клятвы духам-хранителям, путешествие в Нави… Все это состарило девушку не лицом, а взглядом.

— Если начнешь становиться чужой, — ответил юноша, — я тебе напомню, какая ты. Помнишь, например, как ты Еремке нос разбила?

Злата фыркнула, но улыбнулась.

— Вот уж спасибо. Прямо лучшая часть моей биографии.

— Конечно, лучшая, — упрямо повторил Дарин. — Потому что ты тогда не боялась, что тебя осудят, а просто брала и делала то, что считала верным.

— Брать и делать лучше без кулака, — вздохнула девушка, переводя взгляд в сторону. — Вот у тебя это отлично получается. Если бы я отправилась сюда одна, уж точно бы давно дух испустила.

— И тебя научим, — спокойно ответил сын кузнеца. — Я вот когда пытался быть «ниже травы, тише воды» и не привлекать внимание, все считал, что тихих не трогают. А как оказалось, они под раздачу попадают первыми. Потому что не кусаются.

Злата хмыкнула, глянув на его плечо, с которого на нее с хитрым прищуром поглядывала Недоля Дарина.

— Ну, теперь у тебя есть чем кусаться. Только меня кусать не надо.

Юноша остановился на мгновение и посмотрел на нее так, как смотрят, когда хочется сказать много, а получается одно.

— Не буду.

Вскоре они дошли до небольшого холма, где земля стала более твердой и трава темнее. Отсюда белая равнина Полудницы была видна как далекая светлая полоса. Дарин почувствовал, что дальше лучше не идти так сразу, внутри все еще дрожал остаточный жар ее «вечного часа». Такие места липнут к сознанию, и если шагнуть в новый узел, не позволив прийти в себя, можно потерять меру.

— Давай передохнем, — сказал Дарин, указывая на холм. Злата устало опустилась на землю, вытянула ноги и, не глядя, протянула юноше веретено.

— Подержишь? — сказала она так, будто передавала не вещь, а часть себя. — А то я сейчас его сломаю, если продолжу так сжимать в руках.

Дарин бережно взял из рук Златы веретено, оно было теплым от ее ладоней. Дерево гладкое, с выжженным знаком Мокоши, и от этой маленькой штуки вдруг шло ощущение дома. Не Посемья, а самого понятия родного дома, где тебя всегда ждут и не гонят.

— Ну, держать я, вроде умею, — сказал он тихо, укладываясь на траву рядом. Злата посмотрела на него и даже не попыталась спрятаться за язвительность.

— Я знаю, — ответила она просто. — Ты держал меня тогда, на реке. И поэтому я сейчас здесь, а не кормлю дно речное.

Дарин нахмурился.

— Ты, вообще-то, тоже меня тогда держала. Я в какой-то момент даже имя свое забывать начал. А ты не давала мне с головой окунуться в это забытье.

— Угу, кукушка хвалит петуха, — рассмеялась Злата, и от этого разлившегося по безжизненной Нави смеха, в душе у Дарине стало теплее. Девушка перевернулась на бок, подперев рукой голову. — А знаешь, обидно! Мы с тобой ведь с самого детства не разлей вода, делились всем своим сокровенным. А ты только недавно соизволил рассказать о том, что видишь всех этих чудных зверушек у людей. Я вот сейчас тоже вижу на своем плече зверька забавного. Жаль, что это только в Нави так, в Яви у меня снова будет обычное скучное зрение.

— Не скучное, а нормальное, — вздохнул Дарин, хоть уже и вполне сносно относился к своей «способности», как к дару, что далеко не каждому дается. Из услышанного его сейчас больше задело то, что Злата выразила неявную обиду. И это было справедливо — ему-то она действительно всю свою жизнь расписывала, что ни день. А самому Дарину потребовалось столько лет, чтобы довериться. — Ты ведь такая маленькая сплетница была. Наверняка бы сразу моему отцу все рассказала! А я вот больше всего боялся, что он начнет смотреть на меня иначе… как кузнец смотрит на брак в железе: вроде форма есть, а внутри трещина.

Злата стиснула губы.

— Он так смотрел?

— А я и не давал ему возможности, молчал ведь. Хоть он и сам понемногу стал догадываться, как и моя мать… К тому же, — Дарин шумно выдохнул, разглядывая то, что здесь едва ли можно было назвать небом. — Я думал, что и ты сама можешь от меня отвернуться. Ведь ты всегда была такая живая, яркая, а я рядом с тобой, как мешок пыльный. Еще и «дефектный».

Злата закатила глаза и фыркнула, но в этот раз без злости.

— С ума сбрендил? Ты-то пыльный? Ты надежный всегда был! Никогда не смеялся, когда мне было стыдно, никогда не пытался изменить мой характер и сделать удобной, как это пытались сделать другие. Да и вообще, — она помолчала и добавила: — Это я должна была бояться, что ты перестанешь общаться со мной. Я ведь постоянно была такая громкая, скандальная, в драки лезла… и думала, как ты вообще меня еще терпишь.

Дарин повертел в руках веретено, словно оно помогало говорить.

— А для меня это была жизнь, которой я не видел в четырех стенах кузницы. Даже отец мне один раз сказал, мол «за Златку-то держись, она и так из жалости с тобой общается, что ты как сыч сидишь и в люди не выходишь».

— Из жалости? Ну вы, конечно, два сапога пара. Ох уж мне эти кузнецы! Оттаскать бы вас обоих за ухо! — Злата быстро уселась на траву и протянула руку к Дарину. — Дай сюда, мне нужно занять руки.

Дарин на мгновение опешил, а потом тоже приподнялся и протянул девушке ее веретено. Злата взяла его, их пальцы в этом жесте коснулись на секунду. Не случайно, обе руки задержались. Касание было простое и очень теплое, как ладонь у печи. Такого тепла здесь отродясь не было. Злата первой отдернула руку, как будто обожглась, но не сердито, бережно.

— У Лиха там приемные часы уже, быть может, закончились, — мягко буркнула Злата, поднимаясь с травы. — А мы тут расселись не по делу.

Дарин усмехнулся.

— И то верно. Думаю, дух мы перевести уже успели, пора снова в дорогу.

Они поднялись и пошли дальше, вскоре равнина начала менять характер: трава стала редкой, земля темной, а впереди воздух будто сплетался в плотный ком. Дарин видел это и обычным взглядом: вдалеке висели странные дымчатые «лоскуты», как обрывки ткани, как клочья тумана, но туман так не держится. Эти лоскуты шевелились, переплетались, и иногда в них мелькал короткий блеск. Злата подошла ближе, почти вплотную, и тихо спросила:

— Ты только меня тут не оставляй, ладно? Когда куда-то в свои мысли уходишь, я тут будто одна остаюсь.

— Тогда одергивай меня, — ухмыльнулся Дарин. — Как увидишь, что я «отлетел», то делай, что захочешь. Пой, ругайся, рассказывай какие-нибудь свои байки. Твой голос всегда меня возвращает.

Злата по-деловому кивнула:

— И меня тоже одергивай. Особенно если я опять начну думать про месть, про ненависть к Велимиру и людям Посемья, что нанесли нам удар в спину… останови меня тогда.

— Остановлю, — коротко ответил Дарин, кивнув девушке. Та мягко улыбнулась, даже, как показалось ему, на мгновение зарделась, после чего несколько раз провела юноше по плечу, словно стряхивала какую-то пыль.

— Ну, вот и договорились. У нас теперь тоже, считай, свой узел. Но не такой, который душит.

Потом, чтобы не дать себе стать слишком мягкой, она задорно отбежала в сторону, и оглянулась через плечо:

— Но, если что, за ухо я тебя все равно оттаскаю! Меня не остановит даже твоя крыска-командир на плече.

— Ого, какая смелая! — Дарин коротко рассмеялся. — Может тогда впереди идти будешь?

Злата беззлобно цокнула языком, и последовала за юношей. Так и направились они в само логово Лиха, но уже уже ближе друг к другу. И это «ближе» было не только про шаги, но и про то, что в Нави, где все пытается разъять человека на части, они нашли способ держаться простыми словами, привычками из детства, и теплом, которое не обещает «вечного часа», зато помогает пройти час настоящий.

Глава 11. Хоромы Лиха

Чем ближе они подходили к месту, где проживало Лихо, тем больше менялось пространство вокруг. Навь до этого хоть и выцветала и мела густым туманом по лицу, но все равно держала понятные формы: холм был холмом, избушка избушкой, и тропа тропой. Здесь же все словно тянулось, путалось и снова слипалось. Трава пропала совсем, под ногами осталась темная, словно прокопченная земля, на которой лежали дымчатые лоскуты. Будто кто-то сдирал с мира куски полотна и бросал их как попало. Дарин нутром чувствовал, что они входят в место, где нет одной верной дороги, где все представляло собой перекресток возможностей. Ухающий в груди страх поднимался и опадал волнами, а рядом, плечом к плечу, шла Злата. Она не делала вид, будто ей совсем не страшно, но и не позволяла страху вести ее заместо ног. Веретено у девушки было спрятано под рубахой, и ладонь то и дело касалась его, как касаются дверной притолоки в доме: «я здесь, я помню, кто я».

— Какое же неприятное место, — сказала она наконец, стараясь говорить обычным голосом, но в нем проскальзывало напряжение. — Мысли здесь путаются еще хуже, чем тогда, когда мы у Смородины стояли.

— Вот-вот, как в кузнице, когда железо еще слишком горячее. Схватишь, так обожжет. Не схватишь, остынет, да не ко времени.

— Ну и сказанул, — усмехнулась Злата. — Что ж, значит, держимся за клещи, кузнец? Ты как вообще, со своим зрением? Не теряешься еще во всех этих нитях и видениях?

— Еще держусь, — ответил Дарин, — Но я уже говорил, если начну теряться, зови по имени. Или ругай. Да, лучше ругай, это быстрее возвращает.

— Это я умею. А то еще устроишься тут, как ворон на крыше, и будешь глазами хлопать.

Дарин прыснул смехом, покачав головой. Он хотел ответить что-то в том же духе, но в этот момент воздух впереди изменился, будто его натянули. Послышался гул, похожий на то, как звенит струна, если по ней провести ногтем. Гул шел отовсюду и ниоткуда: из земли, из тумана, казалось, что даже из их собственных костей. Потом они оба увидели нити, но здешние нити были толстыми и скрученными, как канаты. Они свисали с невидимого потолка и уходили вниз в ту же невидимость, переплетались, перекрещивались, образовывали узлы и петли, и все это создавало ощущение, будто мир превратился в один огромный клубок, а они вошли внутрь этого клубка.

Злата остановилась и тихо выдохнула:

— Это и есть оно? Место, где живет Лихо Одноглазое?

Дарин не ответил сразу, потому что тонкое зрение с жаром ударило в него. Он видел на этих нитях следы. Местами они были обожжены, местами перетянуты до белизны, местами как будто надкусаны. И где-то в этом клубке ощущался странный голод.

— Похоже на то, — выдавил наконец Дарин. — Будь осторожна.

Они шагнули еще раз, и нити вокруг будто шевельнулись. Как занавес, который едва задели плечом. Послышался тонкий смешок, настолько слабый, что его можно было списать на собственный страх. Дарин почувствовал, как крысеныш‑Недоля на его плече поднял морду и тихо фыркнул, как будто сказал: «Дом, милый дом!» Ласка‑Доля прижалась к шее, шерсть у нее вздыбилась.

— Не отходи далеко, — дежурно бросил Дарин Злате.

— Я и так ближе некуда, — ответила девушка и, на секунду забыв о своем упрямстве, неуверенно коснулась пальцами его локтя. Шаг за шагом они пробирались дальше. В одном месте нити висели так густо, что сквозь них невозможно было увидеть, что творится дальше. В другом они расходились, открывая темный провал, в котором мерцали обрывки света, словно наблюдающие за ними глаза. Где-то сверху свисали лоскуты ткани, на которых угадывались узоры — свадебные, похоронные, праздничные. Лихо собирало не только судьбы, оно собирало следы человеческих дней.

— Ничего своего, одно лишь чужое, — поморщилась Злата от этого зрелища.

— Это же Лихо, у него все только и чужое, — тихо ответил Дарин. — Ничего не строит, только рвет чье-то и складывает.

Едва он произнес это, как у одного из узлов рядом дернулась нитка, и перед их глазами на миг вспыхнула картина. Лес и молодой парень с луком, сильный и ловкий, смеется, поворачивается к кому-то. Это был Любомир, охотник из Посемья. Он был практически такой, каким Дарин и Злата его запомнили. Парень поднял голову, и тут сверху с треском падает дерево. Вспышка, тьма… Видение исчезло так же резко, как появилось. Злата резко вдохнула, и Дарин услышал, как она тихо, сквозь зубы, сказала:

— Вот тварь. Это ведь дело рук Одноглазого!

Дарин хотел сказать «не нужно обвинять вслух», но только прошептал в ответ:

— Не смотри долго. Оно кормится нашим вниманием и страхом.

— Как будто у меня выбор, — процедила девушка, но послушалась, отвела взгляд и заставила себя смотреть на землю. Они прошли еще немного, и видения начали вспыхивать все чаще. Из одного узла вылетела картинка: Дарин в дружине, в кожаном доспехе, на лице его уверенность, а в руке меч, а не клещи. Он рубит врага, и нитка чужой жизни обрывается, как трава под серпом. В другой вспышке Дарин был больным мальчиком, который лежал в избе, не вставая. Милава плачет, Рогволод молчит, сжав кулаки. Следом еще одна вспышка: Злата в белом, волосы ее убраны, на голове расписной кокошник, на шее оберег, и стоит она у святилища Мокоши как жрица, люди кланяются ей. А следом другое — девушка в болотной воде, и ее лицо спокойное, как у утонувшей, которую никто не успел спасти. Каждое видение было как удар в грудь. Каждое видение показывало, что судьба не одна, и Лихо ходит меж возможных как вор в амбаре, выбирая, что дороже украсть.

В какой-то момент Дарин почувствовал, что Злата, что шла едва ли не вплотную к нему, едва заметно дрожит. Он остановился и взял ее ладонь, осторожно, зная, что девушка может и отдернуть руку. Но Злата только сжала его пальцы крепче, чем ожидалось.

— Все в порядке, я рядом, — сказал Дарин.

— Спасибо, — ответила дочь знахарки тихо и добавила, почти шепотом: — Я просто… не хочу видеть, где могла бы умереть еще раз. Мне одного раза предсказанного хватает.

— А ты о нем не думай, — парень сжал ее ладонь чуть сильнее, будто мог этим жестом закрыть глаза от видений. — Ровно как и обо всех других. Не корми Лихо, думай о настоящем моменте.

— Если бы оно еще само в глаза не лезло.

— Тогда смотри на меня, — произнес Дарин, положив руки на плечи Златы и практически заставляя взглянуть ему в глаза. — Не на них.

Девушка тут же стушевалась, отвела взгляд в сторону.

— Я… справлюсь, не переживай, — буркнула она, кивая вперед. — Некогда нам на одном месте стоять. Дорога ждет. Ты, главное, сам не теряйся.

Дарин усмехнулся.

— Буду держаться. На твоих возмущениях, если надо.

— На моих возмущениях и мир держится.

Гул вокруг усилился, и нити впереди вдруг разошлись, открывая простор. В центре этого простора висел гигантский клубок, не из одной нити, а из сотен, даже тысяч. Клубок был как гора, состоящая из всего, что попало: тут были канаты, ленты, волосы, льняные пряди, шерсть, какие-то тонкие сияющие жилки, похожие на свет. Все это было скручено, перетянуто, завязано так, что не было видно ни начала, ни конца. И в самом центре, в глубине, сидел хозяин этого места.

Сначала Дарин увидел только один блестящий глаз, потом вокруг него собралась туманная форма. Существо было то маленьким, как крыска, то вдруг вытягивалось, собиралось в кривую фигуру с длинными руками и тонкими ногами. Лицо у него было перекошенное, будто его вылепили из чужой обиды. Вторая глазница зияла непроглядной тьмой. А в лапе оно держало кусок металла, обломок ножниц. Железо светилось ледяным отблеском, как лезвие в лунном свете. И от этого железа Дарин почувствовал боль в своей ладони, ожог отозвался, будто его снова приложили к горячему.

— Пришли-и! — пропищало Лихо, голос его был одновременно детский и старушечий, мерзкий и веселый. — Я уж думал, вы утонули-и! Или в полдне остались. Но так было бы скучно. Я люблю, когда вы, людишки, дотягиваетесь до самой тонкой ниточки-и!

Злата напряглась, рука ее невольно дернулась к веретену под рубахой, но Дарин удержал ее ладонь в своей.

— Не разговаривай с ним, — шепнул он. — Лихо любит, когда ему отвечают. Но нужно знать, что говоришь.

— Оно и так разговаривает, — так же тихо ответила Злата. — Это нечестно.

Лихо будто услышало и захихикало.

— Нечестно! — передразнило оно. — Смотрите-ка, мы теперь такие честные! А раньше вы тоже хотели честности? Когда хлеб подкладывали? Когда заговоры шептали? Когда ножницы к богине несли? Вы же тоже руками лезли. Все лезут! А потом только удивляются, почему-то.

Дарин почувствовал, как у него в груди поднимается глухая вина. Река отодвинула часть горького, но слова Лиха все заново расставляли на свои места. Потому что оно говорило правдоподобие, так, чтобы человек сам себя укусил, сам себя обвинил во всех грехах. Лихо наклонило голову и вдруг стало серьезнее, насколько может стать серьезной тварь, которая питается чужой болью.

— А хотите, я что-то покажу? — сказало оно. — Я люблю показывать! Смотрите, дети кузнеца и травницы, смотрите, какими вы могли быть, и выбирайте!

Лихо подняло обломок ножниц, нити вокруг задрожали, как струны. В воздухе вспыхнуло большое видение — целая жизнь, как будто ее развесили перед ними полотном. Дарин увидел себя воином, человеком, который всей душой любит бой. Похожее видение юноша уже видел на подходе к логову Лиха. Он чувствовал силу в руках, уважение в глазах людей, тяжесть трофеев. Рядом стояли дружинники, смеялись. А потом видение дернулось, и Дарин увидел ту же жизнь дальше: он возвращается с битвы, но глаза у него пустые, видит нити убитых и уже не может их развидеть, он пьет день ото дня, чтобы забыться, не помнить всего этого ужаса. И где-то мимо него проходила Злата, чужая и далекая, потому что этот Дарин выбрал славу, а не меру.

— Хорошо? — пискнуло Лихо. — Сладко? Что почувствовал?

Дарин не ответил. Он сжал пальцы так, что костяшки побелели. Следом вспыхнула другая жизнь: Дарин умер еще совсем юным мальчиком. И в этой жизни было меньше боли для него, но больше боли для Милавы и Рогволода. Мир продолжил идти вперед без него, и Лихо все равно жило, потому что вина не исчезает от того, что ты сам исчез. В этот момент Лихо повернуло обломок ножниц в сторону Златы, и видение развернулось вокруг нее. Она великая жрица, поет, собирает вокруг себя людей, и узоры держатся. Мать Весна жива, стоит рядом гордая. Но чем дальше, тем больше Злата видит, как ее песня удерживает деревню, но за удержание кто-то платит — и люди начинают ее ненавидеть так же, как в миг возненавидели Весну, потому что благодарность у людей короткая, а страх длинный. Злата выдохнула резко:

— Довольно.

Лихо коварно захихикало.

— Довольно, — передразнило оно. — Как будто ты можешь сказать мне «довольно»! Меня ни Мокошь, ни Мара-Морена не остановили. Потому что я везде! И в тебе, девка, тоже.

Злата дернулась, как от пощечины, Дарин почувствовал, как ее пальцы в его ладони крепче сжались.

— Чего ты хочешь? — спросил юноша ровно, заставив голос звучать уверенно.

Лихо замолчало на секунду, будто оценивало его тон. Потом ответило почти деловито:

— Я хочу порядок! Чтобы нити снова звенели, как должно, чтобы Посемье перестало визжать и рваться и чтобы род ваш перестал быть таким вкусным. Я могу это сделать.

— И какова цена?

Существо подняло обломок ножниц и указало им на одну сияющую нить, которая тянулась от Златы. Она светилась так, что хотелось прикрыть глаза.

— Отсечь сейчас. Одну ниточку! Одну девку! И я развяжу все узлы в Посемье. Я уйду от вашей деревни, перестану грызть ваши крыши, печи и амбары. Я даже могу сделать так, что у кузнеца руки снова здоровыми станут! Хорошая сделка, мальчик, подумай над этим.

Злата побледнела от услышанного, но неожиданно выпрямилась. В ней сейчас было много гордости и много боли. Смесь, которая делает человека либо сильным, либо безрассудным.

— Если надо, режь, — сказала она, глядя на Дарина. — Я не боюсь. Мне все равно… срок отведен.

Дарин почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Он хотел закричать «ни за что!», но слова застряли в горле. Потому что Злата произнесла это не как жертва, которую загнали. Она сказала это как осознанный выбор, и от этого делалось страшнее.

— Не говори так, — сердито прошептал он, почти без голоса.

— А как мне говорить? Если моя смерть может спасти Посемье, спасти твоего отца… может, это и есть моя мера. Я не хочу, чтобы из-за меня погибали другие.

Лихо захихикало, подхватывая ее слова как лакомство.

— Слышишь, мальчик? — пискнуло оно. — Она сама понимает. Девка умная. Удобная!

В последнем брошенном слове была такая грязь, что Злата невольно вздрогнула. Дарин ощущал, как в нем поднимается ярость к Лиху. К этой мерзкой его способности превращать даже жертву в насмешку. Он сделал шаг вперед, к запутанному клубку. Нити вокруг слегка дрогнули, будто отступили, и Дарин понял, что Лихо дает ему подойти, потому что уверено, что он уже на крючке. Уверено, что он выберет эгоистические цели. Потому что так выбирают люди чаще всего.

Дарин остановился так близко, что видел в глазу Лиха отражение самого себя, и рядом отражение Златы. Два маленьких силуэта в одном чужом глазу.

— Говоришь, что желаешь порядка, — сказал Дарин ровно. — Но то, о чем ты говоришь, это не порядок. Это удобство для одного лишь тебя.

Лихо заинтересованно наклонило голову.

— Для меня-я? — пискнуло оно, и голос стал обиженно‑детским. — Я же не прошу твою нить, я прошу ее! Она яркая и вкусная. И все у всех станет хорошо. Разве это удобство для меня? Разве ты не хочешь, чтобы людям было хорошо?

Дарин скривился. Как ловко Лихо жонглировало словом «хорошо», превращая его в очевидную ловушку! И тут он увидел то, что до этого мешал увидеть страх. Юноша посмотрел на нити вокруг Лиха и заметил: самые яркие и толстые нити были странные. Не ровные, а вздутые, как кишка после затяжного обжорства. В них было слишком много света, и свет этот был не свой, а позаимствованный. Дарин видел, как от этих нитей отходят тонкие ответвления в разные стороны, как у дерева, которое вытянуло сок из соседних корней. «Перетянул!» — понял юноша. Это были нити тех, кто хотел слишком многого. Тех, кто тянул чужую удачу к себе. Как волхв Велимир.

Дарин перевел взгляд на другие нити, не слишком яркие, но и не слишком темные. Лихо их почти не трогало, оно проходило мимо них, как ребенок мимо хлеба без масла. Потому что в этих нитях было достаточно тени, чтобы свет не становился жаром, и достаточно света, чтобы тень не становилась бесконечной тьмой. И тогда ему стало ясно то, о чем говорила Мокошь. Там, где свет и тьма переплетены добровольно, ножницы не могут резать. Лихо питается не тьмой и не светом, оно питается перекосом этого баланса. Юноша сделал вдох и почувствовал, как ожог‑веретено на ладони будто ожил. Он повернулся к Злате, девушка смотрела на него спокойными глазами. В них было абсолютное доверие. Казалось, к какому бы решению Дарин не пришел, Злата поддержит его в любом случае.

— Помнишь, о чем мы договаривались? — с улыбкой произнес он. Злата нахмурилась. Она сразу поняла, к чему тот клонит.

— Дарин, ты что задумал? — встревоженно спросила она.

— Делать то, чему пришел учиться.

Лихо захихикало.

— Ой‑ой, — пискнуло оно. — Ученый-ученик! Сейчас начнет прясть, да? Мужик‑пряха! Смеху-то! Ну давай, покажи, на что ты способен.

Дарин опустил взгляд на свою Долю и Недолю. Белая ласка на плече дрожала, но не убегала. Крысеныш расселся нагло, как хозяин, и в его маленьких глазах блестело: «ну что, работай!» Дарин медленно поднял обе ладони, как кузнец поднимает клещи, и внутренним зрением «схватил» две нити, светлую и темную, которые тянулись от него.

— Не рви, — прошептал он сам себе. — Свяжи.

Дарин позволил себе одновременно помнить радость и боль, не разделяя, не выбирая только хорошее. Юноша увидел, как в нем живет смех детства, и рядом страх, когда мать впервые сказала «молчи про такое!» Почувствовал гордость, когда отец сказал «рука у тебя что надо», и рядом стыд и обида, когда его называли «ходячей задумчивостью» и «ведьминым дружком». Вспомнил частушки Златы и ее смех над собственными шутками, а рядом в ушах звенел ее крик на сходе, когда мать уводили. Вспомнил Домну на пороге и Митю под холстом. Как сейчас ощутил, как вода настойчиво отбирала у него имя на середине Смородины и как Злата вытаскивала его одним только своим голосом. И, как самое свежее воспоминание, увидел Полудницу и ее сладкий «вечный час», и то, как он отказался от него, не испытывая ни капли жалости к утраченной возможности.

Боль от воспоминаний накрыла волной, чем больше переплетались нити в один красивый узор, тем дурнее становилось Дарину. Сердце сжалось так, что он на секунду подумал: «похоже, не выдержу». И тут услышал голос, живой и упрямый:

— Дарин! Ты слышишь меня? Не смей отлетать!

Юноша тяжело выдохнул. Злата начала говорить, едва ли не перебивая саму себя, все то, что приходило ей в голову. Дарин едва ли разбирал речь из-за обрушившейся на него тяжести, голос девушки звучал, как в вакууме. Но главное — он звучал. И это дало ему силы продолжить начатое. Дарин умело вплетал темное нити, словно всю осознанную жизнь только этим и занимался. Светлое переставало быть хрупкой нитью, темное переставало быть нависающей бесформенной тенью. Они становились одной крепкой веревкой, с грубыми узелками, неровностями и бесценной памятью.

Лихо замолчало. Его единственный видящий глаз чуть прищурился, будто оно внезапно почувствовало в воздухе то, что ему крайне не нравится.

— Что ты… — пискнуло оно и вдруг злобно зашипело: — Не так, не так же надо! Нити должны быть отдельно, глупый мальчик! Светлое мне, темное вам! Так правильнее, так вкуснее!

Дарин лишь проигнорировал его, отчего Лихо взвизгнуло и резко взмахнуло обломком ножниц. Лезвие сверкнуло, как ледяная молния, и ударило по веревке, по той новой пряди, которую связал Дарин. Юноша почувствовал, как будто по коже провели железом, но веревка не разорвалась. Лезвие лишь царапнуло ее, оставив белую отметину. Лихо отпрянуло, как зверь, который хотел вцепиться в мясо, а укусил лишь кость.

— Ну нельзя же так! — пискнуло оно, голос стал тонким и злым. — Нельзя! Ты ломать должен, а не связывать!

— Эй, ты ведь сам хотел меру? — сказал Дарин, обращаясь одновременно и к Лиху, и к самому себе. — Вот тебе мера.

И тут произошло то, чего Дарин не ожидал. Весь гигантский клубок вокруг Лиха вздрогнул, натянутые до белизны нити, начали ослабевать, узлы, которые держались только на перекосе, начали расползаться. Где-то в глубине клубка вспыхнули образы чужих нитей, перетянутых к одному месту, образы людей в Посемье, у которых Доли истончились, а Недоли росли на глазах. И среди этих образов Дарин увидел один яснее всего. Волхва Велимира и его огромную Долю, раздутую чужим светом, вокруг которой была целая сеть тонких краж.

— Ты… — прохрипело Лихо, его глаз налился гневом. — Ты мне мешаешь!

Дарин не отступил. Он чувствовал, как дрожат ноги, как в груди все еще болит от принятой боли, но он держался.

— Ножницы должны резать там, где уже отмерло, — произнес юноша. — А не там, где живое! Каким бы это живое не было, хорошим или плохим.

Лихо захихикало, но смех был уже не довольный, а нервный.

— Хочешь меня сделать полезным? Хочешь, чтобы я стал инструментом? Ой, какой умный мальчик! Как Мокошь. Нет, как Сварог! Думаешь, ты лучше них?

— Нет, не думаю, — ответил Дарин честно. — Я просто хочу, чтобы ты прекратил обрывать чужие судьбы. И чтобы люди в Посемье прекратили «резать» друг друга.

Злата стояла рядом, она смотрела на Дарина так, будто видит его впервые. Как человека, который держит удар не молотом, а самим собой. Лихо снова подняло обломок ножниц. На секунду показалось, что оно все равно ударит, но потом его глаз дрогнул. Оно словно почувствовало тот древний закон, о котором говорила Мокошь: там, где свет и тень связаны добровольно, резать нельзя без наказания для полотна. А Лихо — тень ножниц, оно может резать, пока ему это позволяют перекосы. Но там, где перекоса нет, оно бьется о меру, как лезвие о камень.

— Ладно, — буркнуло Лихо наконец, голос его стал совсем капризный, как у ребенка, которому не дали игрушку. — Ну и ладно! Не буду, пока. Но знайте, я все равно с вами буду, я всегда рядом! Я вечно буду жить в чьих-то «почему им, а не мне» и «пусть мне будет легче, а им — хуже».

Дарин кивнул. Он уже понимал, что избавиться от Лиха навсегда, это практически мечта о полдне без тени. А мечта о полдне без тени, та же самая дверь для беды.

— Будь рядом, — спокойно ответил Дарин. — Только будь мерой, а не палачом.

Лихо фыркнуло.

— Ишь, раскомандовался! — пискнуло оно. — Кем захочу, тем и буду. Смотря, какого «меня» люди позовут своими же действиями и мыслями.

Оно отступило назад, в клубок, и нити вокруг как будто чуть разошлись, давая путь. Дарин почувствовал, что снова может свободно дышать. Он отпустил нити на готовом узоре, уперся руками в колени и тяжело выдохнул. Злата подошла ближе и тихо, почти неслышно сказала:

— Дурак.

— Ну, возможно, — пожав плечами и выпрямляясь, ответил Дарин. — Но погляди, ведь сработало!

— А могло и не сработать! — фыркнула девушка, строго глядя на него. — Ты даже не успел ничего обдумать толком, сразу бросился в полымя!

— Как будто у меня были другие варианты, — цокнув языком, произнес сын кузнеца. — Сама ведь знаешь, на что мы шли.

— Варианты были. Ты ведь помнишь, что изначально Лихо предложило…

Дарин уперся руками в бока и закатил глаза.

— Серьезно? Ты действительно думаешь, что я бы предпочел рисковать тобой? — юноша покачал головой, после чего подошел ближе к сердито сложившей руки на груди девушке. — Ты мне нужна живая, Злата. Как человек рядом, а не как самопровозглашенная жертва.

Взгляд дочери знахарки потеплел от услышанного. Она помолчала некоторое время, с неуверенностью глядя на Дарина, после чего мягко улыбнулась.

— Ну да, и то верно. Кто ж тебя такого ругать будет, как не я.

— Вот, понимаешь ведь, — ответив Злате такой же улыбкой, произнес Дарин, после чего перевел взгляд в сторону. — Похоже, на этот раз Лихо отступило. Нам нужно скорее возвращаться в Явь. Домой, в Посемье.

— Домой, — с какой-то надеждой в голосе, прошептала девушка. На какое-то мгновение ей показалось, что все происходившее, не только в Нави, но и с того самого момента, еще с праздника Мокоши, было лишь одним дурным сном. Но она понимала, что даже если они сейчас вернуться в Посемье, такой жизни, как раньше, уже не будет. С учетом, что в самой деревне уже прошли годы, с момента их побега. — Думаешь, что-то изменилось?

— Хочу в это верить, — кивнул Дарин. — Надеюсь, Велимир над Посемьем уже не властен. Я видел, как обрывались его пропитанные чужим светом нити.

— И поделом, — отмахнулась Злата, но увидев скептический взгляд юноши, исправилась: — Не смотри так, я не со злости это, а в плане меры.

— О мере мы судить сможем, когда лишь собственными глазами все увидим.

Они шагнули прочь из хором Лиха, гул нитей постепенно стал тише. Но Дарин, уходя, все равно чувствовал, что тень ножниц не исчезла. Лихо просто перестало быть хозяином в этот миг, оно стало тем, чем и должно быть в мире меры: опасным инструментом, который следит, не лезешь ли ты снова в жадность. На границе клубка Дарин оглянулся один раз. В глубине нитей снова мелькнул один глаз и послышался тонкий смешок, но теперь в нем было меньше власти и больше раздражения.

— Еще увидимся, — почти ласково пискнуло Лихо. — Когда вы снова захотите слишком многого.

Глава 12. Обратная тропа

Воздух постепенно разжимался, нити вокруг становились тоньше, а гул уходил на задний план, как уходит из ушей звон после сильного удара. Оказывается, мир сам становится более открытым, если перестаешь делить себя на правильное и позорное. Дарин ловил себя на мысли, что сейчас даже идет иначе. Плечи не так сжаты, дыхание глубже, взгляд не бегает по сторонам, как у человека, который все время ждет, что его сейчас уличат в обмане. Злата тоже шла иначе. Ее молчании было уже не только отражением боли и усталости, в нем появилось что-то взрослое, как будто девушка перестала спорить с тем, что уже случилось, и начала спорить только с тем, что еще можно будет сделать. Веретено Злата все так же держала под рубахой, ближе к сердцу, но теперь для нее это был уже не просто оберег от всех бед, а нить к самой себе.

— Ты слышишь? — спросила девушка спустя какое-то время, когда они вышли из плотного тумана и вокруг снова проступили привычные очертания выцветшей тропы, серых кустов и редких деревцев.

— Что именно? — Дарин автоматически прислушался. — Вроде как тихо.

— Вот именно! — сказала Злата более оживленно. — Впервые за такое долгое время никто не зовет, никто не лезет в голову… Я думала, что уже вовсе разучилась слышать тишину.

Девушка была права. В Нави их постоянно все звало видениями, нитями и обещаниями, теперь же она словно делала вид, что отпускает своих гостей и они могут спокойно уйти. Вот только Навь явно была не тем местом, где что-то решалось «спокойно» — такие места обычно провожают не добром, а расчетом.

— Ты это, не расслабляйся раньше времени, — посмотрев куда-то в сторону, произнес Дарин. — Не каждый день отсюда живыми уходят, Навь не любит так легко отпускать тех, кто бросил ей вызов.

— Только не говори, что впереди очередные платы и клятвы. У нас уже все закончилось, что можно было отдать!

— Совсем все? — с напускной задумчивость произнес юноша, взглянув на Злату. — Ну, слушай, если ты продолжишь так глаза пучить, то они у тебя вовсе повыскакивают, и мы ими сможем расплатиться. Не пропадем!

Рассмеявшись от выражения лица девушки, он снова направился вперед, а та проводила его абсолютно отрешенным взглядом.

— Дарин… Шутки у тебя, одна другой дурнее, местным воздухом надышался? — буркнула Злата, последовав за юношей.

Они шли дальше, и постепенно по обочинам пути стали появляться тени, которых раньше не было, что-то похожее на голоса без тел. В одном месте Дарин услышал, как его позвали, не по имени, а тем самым окликом, каким зовут ребенка домой с улицы. Голос был похож на Милавин. Юноша остановился на секунду, и в груди дрогнуло. Злата сразу заметила, потому что у нее были острые глаза на чужую слабину.

— Дарин, — сказала она тихо. — Не спи.

Он моргнул и голос исчез, будто его и не было, но послевкусие осталось, сладкое и липкое, как после меда. Дарин молча посмотрела на Злату, а та в ответ только пожала плечами, добавив:

— Не за что.

В какой-то момент они увидели впереди знакомый силуэт ребенка. Мальчишка стоял у дороги, босой и худой, смотрел на них широко раскрытыми глазами и держал в руках деревянную лошадку. Злата замерла и резко втянула воздух, будто ее ударили.

— Митька, — прошептала она. — Вот кого точно не ожидала тут увидеть…

Дарин почувствовал, как внутри все тоже дрогнуло. Он знал, что это может быть и обман, но видение было таким ясным и человечным, что сложно было ему не довериться. Мальчишка шагнул ближе и сказал тонким голоском:

— Теть Злат…, а бабушка Домна там плачет. Грустно ее такой мне видеть! Ты же можешь помочь? Всегда помогала!

Девушка сделала шаг вперед, и у нее задрожали руки. Дарин тут же схватил ее за запястье.

— Погоди.

Злата повернулась к нему, глаза у нее были совсем отчаянные.

— Это же Митя, Дарин! — выдохнула она. — Он же…

— Это Навь, не забывай, — ответил Дарин. — И это не Митя. Я не чувствую от него того же тепла, которое было, когда мы моего деда встретили. Не душа это человеческая, точно говорю!

Мальчишка наклонил голову и улыбнулся. В улыбке вдруг появилось что-то чужое, как тень на солнце. Злата дрогнула, но не вырвалась, лишь стояла, стиснув зубы, будто воевала сама с собой.

— Уже забыла, о чем дед говорил? Нельзя здесь помогать тем, кто помощи просит… В Нави ты, спасая другого, сам потонуть рискуешь.

— Да помню я, — вздохнула Злата, после чего перевела усталый взгляд на «Митю». — Прости, малыш. Даже если ты лишь иллюзия.

Мальчишка на миг стал прозрачным, как туман, и исчез, будто его стерли. На месте, где он стоял, осталась только выцветшая трава. Злата стояла и тяжело дышала. Дарин не отпускал ее запястье, пока не почувствовал, что девушка перестала дрожать. Они пошли дальше, и теперь Навь начала изощряться иначе. Не образами погибших, а образами прошлого. У одной развилки туман вдруг разошелся, и Дарин увидел маленького мальчика, стоящего у порога кузницы. Мальчик держал в руках молоток, играючи стучал по деревянной колодке и смеялся. «Отец, погляди!» — сказал мальчик и поднял голову. У «отца» лицо было размыто, но по самой ситуации Дарин понял, что подошедшим к ребенку мужчиной был Рогволод.

— Это же тогда вы пошли на рынок, и ты хотел купить деревянный меч? — юноша дернулся от внезапного голоса со стороны. Похоже, Злата сейчас видела то же самое. — А отец вместо этого купил тебе молоток.

— Я тогда очень злился на него, — тепло улыбнулся Дарин, вспоминая день из своей жизни. — Зато когда мы пришли домой, ни на минуту не пожалел о его решении. Молоток был, что надо!

— Мне ли не знать, — нервно рассмеялась Злата. — Ты с этим молотком потом как с писаной торбой носился, везде проверяя все «на прочность».

— Ну что поделать, зародыш кузнеца, — в ответ рассмеялся юноша, но уже через мгновение его взгляд помрачнел. Это воспоминание напомнило о том, как сильно Дарин соскучился по родителям. Они где-то там далеко, в Яви, и возможно думают, что его и в живых давно нет… Сколько лет уже там прошло? Год? Два? Как ремесло отца? Как здоровье матери?

— Пора нам обоим перестать смотреть в прошлое, — тихо сказала в этот момент Злата. — Сначала оно кажется милостью, а потом, чем больше ты заглядываешь в этот водоворот, тем больше становишься таким же, как и эти тени в деревне… Ходишь, руки что-то делают, а зачем, сам уже и не помнишь.

Дарин выдохнул и сделал шаг вперед, отворачиваясь от видения. Оно рассыпалось, как пепел в пальцах.

— Верно, останавливаться нельзя. Наше будущее там, за границей реки. А здесь мы лишь тратим драгоценные минуты собственной жизни, думая о прошлом.

— Только совсем философом не становись, хорошо? — догнав его, бодро произнесла Злата. — А то, погляди, как дурно влияешь на меня. Уже и сама начинаю речи громкие толкать.

— Навь из нас совсем стариков сделала, да?

— Жизнь, скорее…

Путь к Смородине оказался длиннее, чем путь от Смородины. Это было странно и в то же время понятно: туда они шли едва ли не бегом, на страхе и на долгах. Обратно уже шли с пониманием. Понимание это делает шаги тяжелее, потому что каждый шаг уже не случайность, а осознанный выбор. Когда туман впереди стал холоднее и ровнее, Дарин понял, что река уже совсем близко. У Смородины воздух всегда пах забытьем, сейчас этот запах был сильнее, чем в первый раз. Будто река уже запомнила их и ждала как тех, кто должен еще раз заплатить, но уже за обратную тропу.

— Он опять выйдет, — сказала Злата тихо, посмотрев на водную гладь.

— Конечно, — ответил Дарин. — И возьмет то, что не взял в первый раз.

— Мы уже отдали свое горькое, сколько можно?

Юноша посмотрел на свою ладонь с ожогом.

— Сколько нужно, чтобы по мере было, — сказал он. — И чтобы мы не тащили Навь в Явь на своих плечах.

Смородина лежала широкой черной полосой, туман над ней стелился ровно. На их стороне, в Нави, берег был выцветший, без травы. На другом вдали угадывалась плотность, темнее и живее, как тень настоящей земли. Меж ними стоял тот самый ствол‑мост, который уже один раз побывал мостом между мирами. Он качался на воде, будто ждал. Будто все это давно заведено было, как обряд.

Дарин остановился у кромки воды и произнес громко, не суетясь:

— Хозяин реки. Мы пришли, чтобы вернуться назад.

Вода у берега тяжело вздохнула. Водяной поднялся так же неспешно, как в прошлый раз, и глянул на них своим омутным взглядом. В нем вновь нельзя было угадать ни добра, ни зла, ведь дух был по своей сути рекой в человеческой форме.

— Назад, — повторил Водяной глухо. — В Явь. В боль, выбор и грязь. Зачем?

Злата вскинулась:

— Потому что там остались наши живые! Потому что там… — она осеклась, вспоминая, что мать уже может не ждать ее «там», но все равно добавила упрямо: — потому что там наш дом!

Водяной смотрел на нее долго, потом перевел взгляд на Дарина.

— Дом, это память. А память — это тяжесть. Вы уже стали легче, но мост между Навью и Явью не должен быть крепким. Если будет крепким, сюда начнут ходить все и принесут сюда Явь. А Явь здесь не нужна.

Дарин некоторое время молчал, понимая, что сейчас будет очередная плата. Горькое уже выпито, теперь хозяин реки наверняка запросит иное.

— Цена? — спросил он ровно.

Водяной опустил ладони в воду, вода вокруг его пальцев стала темнее.

— Часть вашей памяти, — сказал он. — Чтобы вы не принесли с собой слишком много Нави, и чтобы мост остался мостом, а не превратился в проторенную дорогу.

Злата побледнела.

— Какая именно часть? — спросила девушка, голос у нее дрогнул. Водяной даже не улыбнулся, он не торговался словами.

— Не я выбираю, а вы. Отдайте то, что вам дорого, но без чего вы сможете жить. Если отдадите то, без чего не можете, то вернетесь пустыми. А пустые живые хуже мертвых. Пустые идут и режут нити, потому что внутри у них уже ничего не держит меру.

«Дорого, но можно жить» звучало просто, но на деле было весьма трудным выбором. У человека не так много дорогого, чтобы легко отдать. Злата посмотрела на юношу, в ее взгляде было что-то почти детское: «скажи, что нам делать?» и более взрослое: «не переживай, я тоже заплачу». Он сделал вдох и посмотрел внутрь себя так, как кузнецы смотрят в горн, когда надо понять, достаточен ли жар. Внутри были разные светлые воспоминания из детства. То было время, когда все было просто, когда не приходилось взвешивать ни дни, ни события, ни людей. Самого Дарина многие пытались «взвесить». Но все же, были и люди, которые ценили его и всегда оставались рядом. Улыбнувшись, юноша кивнул сам себе, словно соглашаясь с каким-то решением.

— Я выбрал, — сказал Дарин тихо.

— И что же? — с нетерпением спросила Злата, хоть и настороженно. Юноша посмотрел на нее и хотел сказать: «ничего страшного», но это снова была бы дешевая милость, которую сейчас хотелось избегать. Дарин ответил честно:

— Отдам память об одном хорошем дне из моего детства, — он отвел взгляд в сторону, будто наяву представлял тот самый день, о котором говорил. — Когда я познакомился с моим самым дорогим человеком. В буквальном смысле, свалившимся мне на голову.

Злата замерла, ее глаза расширились. Не о ней ли он говорил? Потому что девушка отлично помнила день, когда они познакомились. Еще совсем юная Злата тогда полезла за ягодами на дерево, мимо которого проходил Дарин. Про сына кузнеца ей рассказывала Весна, она хотела, чтобы дети дружили, но нелюдимого Дарина была та еще задача вытащить из дома или из кузницы — в других местах мальчика едва ли можно было встретить. Узнав его, Злата воодушевленно потянулась, чтобы позвать и помахать рукой, но потеряла равновесие и зацепилась за соседнюю ветку, чтобы совсем не рухнуть на землю. Тонкая ветка согнулась под натиском маленькой девочки и склонилась вниз, практически перед самыми глазами Дарина. Осознав, что уже расстояние до земли не такое большое, Злата отпустила ветку и шлепнулась в листья, но тут же спохватилась и подскочила, протягивая руку для приветствия. Такое знакомство трудно было бы забыть. И сейчас Дарин… хочет навсегда отказаться об этом воспоминании?

Юноша почувствовал, как в груди сжимается комок не от того, что он отдает нечто дорогое, а от того, что тем самым может причинить Злате боль.

— Ты… — девушка сглотнула. — Про наше с тобой знакомство?

Дарин кивнул.

— Помню этот день, как сейчас. И потому могу отдать, ведь это воспоминание очень ценное для меня, а значит, и вес у него немалый. Могу отдать не потому, что не жалко, а потому… — юноша вздохнул, поднимая глаза на Злату. — Что у меня в памяти есть немало других дней, которые мне напомнят о том, насколько ты дорога для меня.

Злата молчала, по ее лицу пробежала тень. Девушка долго над чем-то думала, потом резко отвернулась, будто ей стало стыдно.

— Ты дурак. Мог бы отдать и что-нибудь другое.

— Но тогда я бы солгал, — ответил Дарин. — Я искренен с тобой, Злата. В моей жизни не так много дорогих памяти дней. Вернее даже… ни один другой не идет в сравнение.

— Ну точно, дурак, — тише добавила Злата, все еще отвернувшись в сторону и покачивая головой. Водяной смотрел на них, не вмешиваясь. Потом медленно произнес:

— Готов?

Дарин кивнул. Он шагнул ближе к воде, холод сразу поднялся до коленей, хотя юноша стоял на берегу. Дарин закрыл глаза и в последний раз позволил себе увидеть этот день целиком: пылающие огнем на солнце ягоды рябины, шуршащие листья, Злата смеется так, что ему хочется смеяться тоже. Он удержал это воспоминание на секунду, как теплый камешек в ладони, а потом тихо сказал:

— Можешь забирать.

Вода вздохнула. Дарин почувствовал, как что-то мягкое выскальзывает из него, словно нитка выходит из ткани, с ощущением пустоты, которая остается на месте вынутого. Когда он открыл глаза и взглянул на Злату, то понял, что все его чувства остались прежними, но вот день, когда все началось, был основательно размыт в его памяти. Не было ни рябины, ни солнца, ни смеха… осталась пустота, которая ощущалась, как невысказанное слово. Злата смотрела на него то ли сердито, то ли смущенно, хотя девушка отлично могла сочетать две эти эмоции в себе.

— Прости, — сам не зная почему, прошептал Дарин. Девушка резко вытерла лицо рукавом и фыркнула, пытаясь вернуться в свою «броню».

— Еще раз так скажешь, и я тебя сама утоплю! — сказала Злата возмущенно. Потом голос ее дрогнул, и девушка добавила почти шепотом: — Только не думай, что я забуду этот день тоже. Я… буду помнить за двоих.

Дарин почувствовал, как в груди у него что-то сжалось. Но не успел он ничего сказать в ответ, как Водяной подключился к их разговору, перенаправляя свое внимание теперь на Злату.

— Твоя плата.

Девушка выпрямилась. Она тоже уже успела принять решение. Раз в ход пошли такие высокие ставки, тогда…

— Я отдам последнюю яркую память о матери. Как она перед праздником укладывала мне волосы. И пела мне ту самую песню, которую лес забрал.

Дарин вздрогнул. Он не ожидал, что Злата пустит в ход воспоминания о Весне.

— Что ты такое говоришь? — нахмурившись, произнес он. — Выбирай другое! Это слишком тяжелое.

— Для реки в самый раз, — строго ответила девушка, взглянув на него. — Повторюсь твоими же словами: если бы я отдала что-то другое, я бы солгала.

Она подошла к воде, прижимая веретено к груди, как будто боялась, что река и его заберет.

— Забирай, — сказала Злата глухо, обращаясь к Водяному.

Вода вздохнула снова, и девушку будто тронуло холодной ладонью изнутри. Она дернулась, но не отступила. На секунду лицо Златы стало пустым, как белый лист бумаги. Потом она моргнула, и глаза наполнились растерянными слезами.

— Не много ли ты забрал, хозяин реки, — дрожащим голосом произнесла девушка. — Почему я не могу вспомнить тепло ее рук…

— Это уже не вода забрала, а время, — спокойно ответил Водяной. — Не забывай, что вы уже на границе Нави и Яви. А в вашем мире прошло уже… немало времени. Над ним я бессилен.

— Я… — Злата шумно выдохнула, не найдя в себе слов, чтобы сказать что-то еще. Дарин подошел ближе и осторожно приобнял ее, положив руку на предплечье. Не чтобы утешить, а чтобы дать точку опоры.

— Ты помнишь, как она тебя любила? — тихо спросил юноша.

Злата кивнула резко, едва ли не агрессивно:

— Это я помню. Такое у меня никто не заберет!

— И это самое главное.

Девушка поджала губы и беззвучно уткнулась лбом в плечо Дарина. В этом жесте он прочел благодарность и солидарность со сказанным юношей. Любовь как факт была сильнее памяти о деталях. Но такие близкие сердцу памятные детали все равно больно терять.

Водяной посмотрел на них обоих и сказал глухо:

— Ваша плата принята, теперь идите. И помните: что я взял, к вам назад не вернется. Не пытайтесь выгрести из воды то, что отдали. Кто лезет к воде за своим, того она забирает целиком.

Дарин кивнул. Спорить с законами они уже давно перестали. Сейчас хотелось лишь вернуться домой. Ствол‑мост снова подплыл и лег перед ними, но на этот раз туман над водой был гуще. Смородина будто проверяла, не стали ли они слишком смелыми после встреч с божествами и духами. Дарин шагнул первым. Ноги были тяжелые от пустоты, которая появилась после отданной памяти. Она не слабила тело, но делала шаги непривычными, будто бы они стали более «сухими».

На середине реки снова начали липнуть чужие имена. В голове у Дарина вспыхивали обрывки воспоминаний других людей, но теперь они цеплялись слабее. Может, потому что он уже знал, как не отвечать им, а может, потому что вода уже взяла свое и не была голодна. Все равно было страшно. Смородина никогда не бывает просто «пройденным испытанием», она навсегда оставляет свой след.

— Ты держишься? — спросил Дарин, не оборачиваясь.

— Держусь, — ответила Злата и вдруг, с неожиданной живостью, добавила: — Если я начну забывать свое имя, я тебя толкну, чтобы вспомнить. Хорошо?

Дарин коротко усмехнулся.

— Я обещать того же не могу. А то ты наверняка в реку свалишься.

Берег Яви встретил их долгожданным живым запахом. Пахло влажной землей, прелой листвой, дымом где-то далеко, и в этом запахе было столько жизни, что Дарину захотелось вдохнуть глубже, как будто он вынырнул из-под воды. Туман сразу стал обычным, он мягко стелился по воде, в нем уже не было чужих голосов и мыслей. Злата сошла на берег и тут же присела прямо в грязь, будто ноги ее перестали держать.

— Мы вернулись, — сказала она не то с облегчением, не то с неверием. — Живые!

Дарин присел рядом.

— А разве могло быть иначе?

— Тебе прямо все перечислить случаи, когда могло? — едко ухмыльнувшись, ответила Злата.

— Не нужно, — мягко улыбнулся юноша, похлопав Злату по плечу. — Давай лучше думать о том, как нам быть, чем перебирать в голове варианты того, как можно не быть.

— Я точно перестану «быть», если в ближайшее время не поем, не выпью воды и не посплю, — ощутив внезапно навалившуюся тяжесть, ответила девушка. — В Нави об этом все как-то даже и не думалось…

— Нужно возвращаться в Посемье, — согласно кивнул Дарин, помогая Злате подняться с земли. Даже река позади будто подталкивала не задерживаться и идти вперед. Дальше их ждал путь через болото и лес.

Трясина была тише, чем в первый раз, но Дарин снова чувствовал на запястье холодный узел долга. Иногда ему казалось, что где-то в тумане периодически мелькает бледное лицо Болотницы, не чтобы напугать, а чтобы напомнить о клятве. В одном месте вода вдруг блеснула, и Дарин услышал шепот, как будто кто-то пробует новое слово. Не имя еще, только примерка. Злата тоже услышала, судя по тому, как резко обернулась, но ничего не сказала. Она только крепче прижала веретено к груди, словно тем самым можно было удержать себя от распада. Когда они вышли на лесную кромку, воздух стал густым, пахнущим смолой и грибами. Лес снова был живым телом, и это было почти облегчением. Они шли по лесной тропе, и Дарин не забывал периодически благодарить. Он держал обещание лесовику не как клятву для духа, а как свое новое правило. Брать, значит отдавать потом. С каждой благодарностью внутри становилось легче и спокойнее.

Лесовик появился не сразу. А когда появился, то не вышел из тени, а как будто собрался из коры и мха у тропы. Стоял высокий, мшистый, с глазами‑узелками, смотрел на Дарина и Злату, не приветствуя и не обвиняя. Девушка сразу опустила голову, как тогда, на границе леса.

— Мы получили ответы, — сказала она тихо. — И теперь снова здесь.

Лесовик издал шорох, похожий на скрип старого дерева. Злата прислушалась и перевела не сразу, будто слова были тяжелые:

— Он говорит: «Помню вас, и долг ваш помню». И… — она запнулась, — еще говорит, что песню твою возьмет, но когда время будет.

Дарин кивнул.

— Я знаю.

Лесовик издал короткий звук, как хруст ветки, и исчез. Но после его исчезновения тропа стала чуть ровнее, ветки перестали хлестать по лицу. Они шли долго, и в какой-то момент Дарин начал замечать странное: лес был будто старше, чем должен быть. Некоторые деревья выросли выше, чем он помнил. Тропы, которые в детстве были узкими, теперь выглядели иначе. Сначала он подумал, что Навь меняет взгляд. Но потом заметил другое: на одной поляне стоял пень, которого раньше не было, и вокруг пня уже вырос молодой подлесок. А подлесок так быстро не вырастает. Злата тоже остановилась и огляделась, словно почувствовала время кожей.

— Дарин… — сказала она тихо. — Мне кажется, мы там очень долго пробыли.

Дарин посмотрел на ее лицо и увидел, что девушка тоже теперь выглядит иначе. Не старой, но как человек, который прожил больше, чем должен был за это время. В глазах у Златы стало больше глубины, и прядь, срезанная Полудницей, которую она все время прятала, теперь выглядела, словно пепел. Девушка будто стала чуть выше, чуть суше, как после долгой дороги.

— Надеюсь, хоть что-то от былого Посемья сохранилось, — ответил Дарин, и в горле у него стало сухо. Один вопрос тревожил сейчас его больше всего: что сейчас с его родителями, с Рогволодом и Милавой? Живы ли они, здоровы ли?

Дарин и Злата вышли на кромку леса ближе к вечеру. Свет в Яви был настоящий, но он словно был чужим по ощущению, как будто они вернулись в дом, где переставили мебель, и ты все узнаешь, но все стоит не там, где нужно. Дарин остановился на границе леса и поля и посмотрел туда, где должна была лежать деревня. Сердце у него ударило сильнее. Он еще не видел Посемья, но уже чувствовал, что узор там другой. Нити тянулись не так. В воздухе висела тяжелая давняя беда, такая, которая копится годами. Злата подошла рядом и тихо спросила:

— Что там?

Дарин не ответил сразу. Он понимал, что за время их отсутствия прошли годы. И теперь им придется вернуться не только к людям, но и к последствиям, которые росли без них, как сорняк растет на оставленном поле.

— Нас очень ждали. Только не так, как мы думали.

И они пошли к Посемью, уже зная, что обратная тропа не закончится выходом из леса, а только начнется, когда они снова войдут в этот узел.

Глава 13. Деревня под черным покровом

Посемье встретило не дымом кузницы и не свежеиспеченным хлебом, как раньше, а запахом горелой соломы и сырой земли. На улицах не было слышно детского визга и бабьего смеха у колодца, только редкое карканье, да такое, будто ворон говорил не о своей птичьей жизни, а о доле человеческой. Дарин вышел из леса первым и остановился на кромке поля, словно у порога. Поле было знакомое и чужое одновременно, там, где раньше стояли ровные полосы ржи и овса, теперь рос бурьян, кизяк, кое-где качались на ветру жалкие полоски позднего ячменя. В одном месте земля была черная, как после пожара, и на ней торчали обугленные колья, как след старой ограды. Солнце садилось косо, его свет не делал все мягче, а наоборот подчеркивал безжизненность пространства. Злата подошла рядом и молча смотрела туда же. На лице у девушки была усталость дороги, поверх которой лежало напряжение от возвращения, хотя ожидалось, что вместо него придет долгожданная легкость.

— Пахнет, как после грозы, — сказала она наконец, разглядывая знакомые пейзажи. — Только грозы и следа не видать.

Дарин нахмурился, тонкое зрение дало объяснение всей этой ситуации. Над деревней висела сеть. Нити не дрожали так, как в первые дни правления здесь Лиха, они были натянуты, как старые ремни на телеге. И почти от каждого дома тянулся тонкий светлый ручеек и рядом с ним темный. Только светлое было тусклее, чем должно быть, а темное в разы плотнее. Будто бы деревня последние годы жила одним лишь горьким, без передышки.

Они пошли по знакомой тропе, которая раньше была утоптана до глины, а теперь заросла травой по щиколотку. На первом же заборе, еще до самых изб, висело черное полотнище — тряпка, прибитая к жерди. Потом второе, третье, десятое… Черный цвет здесь не был ритуальным, он был как грязь на руках, как знак, что смерть стала в Посемье привычной работой. Злата едва заметно сжала пальцы. Дарин почувствовал, как в ней поднимается то, что девушка сдерживала всю дорогу — злость, обида и горе. Маленькая тень‑Недоля у ее щиколотки стала плотнее, как будто наконец нашла свое место.

У первых дворов было пусто, ни кур, ни собак. Только у одного дома на завалинке сидел сгорбленный худой старик в старой армячине. Он поднял голову, увидел Дарина и Злату и замер, вглядываясь. Лицо было знакомое, но не сразу узнаваемое, будто его разом состарили. Дарин присмотрелся внимательнее и понял, что это был Доброгор. Тот самый, что на празднике Мокоши следил за порядком у святилища. Тогда он был крепкий старик, а теперь выглядел хуже выжатого лимона.

— Доброгор… — осторожно сказал Дарин. — Здрав будь.

Старик прищурился, как будто рассматривал не лицо юноши, а тень за ним. Потом медленно поднялся, опираясь на палку.

— И вам не хворать… — выдавил он. Голос старика был сиплый, будто горло давно не знало ни смеха, ни песни. — А вы кто будете?

Злата вскинулась, и Дарин почувствовал, как ее это обидело. Но обида тут же сменилась пониманием: всего два-три года, и люди меняются. Они ведь и сами изменились. Злата выглядела взрослее, худее, в глазах ее была глубина, которой раньше не было. Дарин тоже уже был не мальчишка, который вечно прятался, а взрослый парень, у которого даже шаг стал тяжелее.

— Уже не помнишь нас, дед Доброгор? — с вежливой улыбкой произнес юноша. — Я Дарин, а это Злата.

Доброгор вздрогнул, услышав знакомые имена. Не столько от радости, сколько от тревоги. Он оглянулся, будто боялся, что кто-то услышит.

— Батюшки… — прошептал он. — Вы что же, живы?

— Живы-здоровы, — ответила Злата спокойно, но голосе уже ощущался вкус стали. — А вы что, схоронили уже нас?

Доброгор сглотнул, и Дарин увидел тонким зрением, как светлая ласка‑Доля старика сидела на плече, уставшая, почти седая, а темная тень‑Недоля лежала на коленях, тяжелая, как мокрый мешок. Старик жил в усталости и страхе.

— О вас разное говорили. Одни говорили, что сгинули без следа, другие, что Мара забрала. Кто-то говорил — ушли в Навь, да не вернулись. А теперь вот… — он снова замялся, — вернулись. Нехорошо это.

Злата резко шагнула ближе.

— Что значит нехорошо? — прошипела она. — Нехорошо было мать мою без каких-либо прав судить!

Доброгор отшатнулся и поднял вперед ладонь, будто защищаясь.

— Девка, ты не кричи, — вполголоса произнес он. — Здесь теперь за крик быстро находят, как тебе рот заткнуть.

По спине Дарина пробежал холод. Он посмотрел дальше, вглубь деревни, и увидел, что на площади стоят мужчины. Не дружина княжья, местные, но вооруженные. У кого копье, у кого дубина, у кого просто топор. И стоят они не для охоты, как караул.

— Что тут у вас происходит? — спросил Дарин тихо. Доброгор посмотрел на него долго, потом горько сплюнул в сторону.

— У нас тут порядок, — сказал старик, слово «порядок» из его уст сейчас прозвучало почти как «тюрьма». — Волхв всем заправляет.

Злата побледнела, но тут же ее уши гневно заалели.

— Велимир?! Он что, до сих пор тут? — спросила девушка, как будто она ожидала, что такой человек должен был давно исчезнуть, провалиться под землю, быть наказанным. Но мир редко наказывает так быстро. Доброгор кивнул.

— До сих пор. Он теперь у нас практически главный. Не князь, конечно, но… — старик махнул рукой в сторону площади, — люди все его слушаются.

Дарин вежливо кивнул Доброгору, не прощаясь, и направился к центру деревни, Злата засеменила вслед за ним. Старик не удерживал их и не провожал, но смотрел вслед так, будто на его глазах идет по улице беда в человеческом обличье. Дарин уже понял, что люди здесь давно научились бояться примет больше, чем причин.

Пустых дворов по дороге становилось все больше. Где-то окна заколочены, где-то дверь висит на одной петле, где-то крыша провалилась, и в провале торчала черная балка, как сломанное ребро. На некоторых заборах висели не только черные полотнища, но и красные узлы-обереги, как на праздник. Только теперь они выглядели не празднично, а отчаянно, будто люди завязывали не «на долю», а на «выжить». У колодца стояли две бабы и молчали. Раньше здесь всегда говорили, хоть ругались, хоть смеялись, теперь же у колодца царила гробовая тишина. Одна баба увидела Злату и вдруг прижала ладонь ко рту, будто увидела покойника. Другая шепнула что-то и потянула ее за рукав, уводя в сторону.

— Они нас боятся, — тихо сказала Злата.

— Ну ты же слышала, что сказал Доброгор, — вздохнул в ответ Дарин. — Для людей Посемья мы нынче не более, чем призраки прошлого. И чего бы им не бояться, если они сейчас все запуганы настолько, что и тени собственной боятся. Не то что тех, кто вернулся из изгнания спустя годы, обманув саму смерть.

Злата хотела что-то бросить резкое в ответ, но вдруг просто выдохнула и сказала уже почти без злости:

— Я не узнаю их. Такое ощущение, словно мы и не возвращались из Нави.

На площади стоял новый идол Мокоши, не тот резной столб, который был раньше, аккуратный, с поднятыми руками. Этот был грубее и массивнее, будто его наспех рубили топором. Лик богини вышел тяжелый, суровый, и в ее руках… были те самые железные ножницы, которые ковал Рогволод. Металл блеснул даже в сумерках. Ножницы выглядели абсолютно чужими в деревянных руках идола, слишком тонкие и живые, и вокруг них тонким зрением Дарин увидел не марево, как в праздник, а практически рыболовную сеть. Черные ниточки от ножниц уходили в толпу и дальше, к одному месту. К одному человеку. У подножия идола лежали хлеб, яйца и ленты, но рядом были и другие вещи — куски ткани, черные, как траур, и какая-то странная связка, то ли прутья, то ли ремни. Как будто святилище стало не местом просьбы, а местом наказания.

— Это же те, отцовские, — выдохнул Дарин. Злата посмотрела на ножницы, потом перевела взгляд на юношу.

— Мы должны найти его, — сказала она тихо, положив руку ему на плечо. — Уверена, с дядей Рогволодом все хорошо.

Дарин кивнул и впервые за весь путь почувствовал, как сердце в груди больно ударило. Он не представлял, каким будет этот разговор. И как родители отреагируют на их историю. Караул у площади заметил незнакомцев не сразу. Потом один из мужчин, молодой, с редкой бородой, поднял копье, преграждая им путь. Глаза у юноши были настороженные и пустые, как у человека, который привык уже жить по чужому уставу.

— Стойте, — сказал он хрипло. — Кто такие?

Дарин хотел было представиться, но почувствовал, что имя сейчас не поможет, а может и только хуже сделает. Он сказал спокойно:

— Мы из Посемья. Нам бы к дому кузнеца Рогволода.

Юноша прищурился.

— Кузнеца? У нас и кузницы-то теперь… — тут его взгляд уперся в Дарина, и лицо у него вдруг стало узнающим, но не радостным. — Погоди… Дарин, это ты что ли?

Рядом другой мужик шепнул:

— Это же тот, которого изгнали!

Злата резко подняла подбородок. Представителя караула она узнала.

— А ты что, новый сторож? Раньше по улице только бегал и колесо гонял.

Тот покраснел, но не от стыда, а от злости. Ему явно не хотелось, чтобы кто-то напоминал о том, как было «раньше».

— Те времена закончились, — буркнул он. — Не узнал тебя, Златка, но вот голос тебя выдал. Повзрослела так, что ли…

И тут из толпы вышел Велимир. Волхв был все такой же высокий, густобородый, только теперь в нем появилось больше ощущения власти. Он шел уже не как гость на празднике, а как человек, который прочно обустроился в Посемье. Одежда на Велимире была темная, богатая для деревни: хороший суконный плащ, пояс с железной пряжкой. И главное, взгляд волхва был спокойный, почти приветливый, но в этом спокойствии читалась угроза. Золотистая и раскормленная доля Велимира стояла за ним как плащ и светилась чужим светом, а у ног копошилась общая Недоля, иссохшая, злая, связанная в узел. Дарин заметил еще одну интересную деталь. От ножниц в руках идола к Велимиру шла тонкая, но крепкая связь. Как будто ножницы стали частью его собственного узора.

— Мир вам, — произнес волхв, подходя ближе. Голос его был все тот же, мед с полынью. — Вот уж не ожидал! Живые вернулись из тех мест, куда живым не ходят.

Злата сделала шаг вперед, и Дарин почувствовал, как ее злость хочет выпрыгнуть из нее, как черт из табакерки.

— А вот мы тебя ожидали, — сказала она холодно. — Все еще людей за нос водишь, обещая им правду? Да только где она, твоя правда? И мать моя где?

Люди вокруг зашевелились. Одни люди ругались и осуждали, обзывали Злату «той самой ведьминой дочкой», другие же с подозрением смотрели, но пожимали плечами: «Этих Мокошь вернула. Знак, стало быть, нельзя нам против них идти». Велимир посмотрел на девушку с мягкой печалью, как обычно смотрят на одинокую сиротку.

— Весна… — протянул волхв и вздохнул. — Я помню местную знахарку. И тебя помню, ты была хорошей дочерью. Но мир суров, дитя, в те дни нужно было вернуть меру, иначе Посемье бы вымерло целиком.

— А сейчас оно, стало быть, живет и процветает? — бросила Злата и обвела взглядом пустые дворы и черные полотнища на заборах. — Какая же это мера! Называй все своими словами.

Велимир даже не дрогнул, он умел держать удар словами.

— Народ заплатил и теперь живет. А вы… — волхв посмотрел на Дарина, и взгляд его стал чуть острее, — вернулись из самих чертогов Мокоши с новым знанием? Или же с новой бедой?

Дарин видел, как толпа ждет. Люди здесь почти не изменились, все так же ждали, когда кто-то громко назовет виноватого, сами они думать не любили. Приходилось думать на несколько шагов вперед. Если он снова начнет говорить о Долях и Недолях, о нитях чужих, Велимир посчитает это за возможность снова поднять юношу на смех. Поэтому Дарин решил не идти в лоб. Он сказал то, что было правдой и не давало волхву готовый крючок.

— Я вернулся домой, — произнес юноша спокойно. — К отцу и матери. И если богам угодно, я буду работать, а не спорить на площади.

Велимир улыбнулся.

— Работать дело хорошее. Только знай, Посемье теперь живет по Правде. У нас больше нет места для тайных ремесел, — волхв повернулся к караулу. — Пустите их, пусть идут, но глаз за ними держите. Лихо любит, когда возвращаются изгнанные. Оно всегда ищет, к кому пересесть на плечо.

Люди загудели. В этих словах было все, и будто милость, и предупреждение. А упоминания Лиха снова стало острым лезвием, которым можно резать чужого человека. Злата сжала зубы так, что у нее на скулах выступили жилки.

— Погляди-ка, с какой заботой о нем говорит. Словно Лихо для него, что кот домашний, — прошипела она.

— Говоришь так, будто хочешь, чтобы оно пришло к тебе, — мягко ответил Велимир. — Осторожнее, девка, у злости язык длинный.

Дарин коротко коснулся Златы локтем, почти незаметно, будто хотел сказать «не надо, не сейчас». Девушка посмотрела на него остро, но сдержалась. И это было для Дарина почти чудом, ведь раньше она бы уже ударила словом или кулаком. Теперь Злата держала меру. Не ради Велимира, ради себя самой.

Они прошли через площадь. Люди расступались, как перед дурной приметой. Дарин слышал шепоты со всех сторон:

— Это тот самый, видящий!

— И дочь знахарки, из Нави вернулись.

— Призраки то или взаправду люди живые?

— Ох, нехорошо это, как же нехорошо.

У некоторых Доли прятались, а Недоли выползали наружу и тянулись к ним, как к свежей добыче. Страх в людях был изголодавшимся зверем.

Дом Рогволода стоял рядом с кузницей, там, где и был. Только теперь кузница выглядела совсем заброшенной: горн темный, дымоход зарос паутиной, дверь перекосило набок. Во дворе лежали ржавые обломки железа, как кости. Дарин остановился у порога кузницы и на секунду прикрыл глаза. Здесь когда-то билось сердце, а теперь царила тишина, пострашнее той, что была в Нави.

— Дарин? — послышался хриплый женский голос. В нем было столько усталости, что Дарин сразу узнал. Милава стояла в дверях избы, она стала старше, не на годы, на беды. У женщины уже не было такой тугой и блестящей косы, как раньше, волосы поседели, как будто в них кто-то просыпал соль. Лицо похудело, глаза стали глубже. Но свет в глазах еще был, только теперь он был как огонь в печи зимой. Держится, пока его кормят.

Милава смотрела на Дарина так, будто ей страшно было моргнуть. Как будто если моргнет, он снова исчезнет.

— Мама, — выдохнул сын кузнеца. Он шагнул вперед и вдруг понял, что не знает, как себя вести. Он ушел совсем мальчишкой, а вернулся другим, повзрослевшим. А мать всегда остается «мамой», которая примет ребенка любым. Милава сделала шаг навстречу, потом другой, и вдруг, не выдержав, подбежала и обняла его. Обняла крепко, едва ли не до хруста костей, чтобы убедиться, что он настоящий. Дарин почувствовал запах дыма, капусты и травы. Запах дома. Внутри у него что-то дрогнуло, едва не сломалось от такого простого тепла.

— Живой… — шептала Милава, уткнувшись ему в плечо. — Живой, слава Мокоши…

Злата стояла рядом, опустив глаза. Дарин заметил, как она сжала веретено под рубахой, как будто от этого объятия ей стало одновременно тепло и больно. Ведь у нее такой возможности больше нет. Милава отстранилась и посмотрела на Злату, взгляд у нее изменился, в нем мелькнула тревога.

— Златка… — произнесла она осторожно. — Ты тоже…

— Живая, — коротко ответила Злата и попыталась улыбнуться, но улыбка дрогнула. — Не пугайся, тетя Милава. Мы не призраки.

Милава сглотнула и положила ладонь на грудь.

— Идите в дом. Отец твой, — она замолчала на секунду, и продолжила, увидев страх в глазах Дарина, — жив он, не переживай. Но… сам увидишь.

Внутри горницы было темнее, чем раньше. Прялка стояла в углу, как и раньше, теперь на ней лежала пыль. Дощечка Мокоши висела, но выглядела обгоревшей по краям. А у печи, на лавке, сидел Рогволод. Дарин видел отца каждый день в своей памяти сильным и широкоплечим. Здесь сидел тот же человек, но как будто его пополам согнули. Спина все еще была широкая, взгляд все еще был кузнечный, но руки лежали на коленях странным образом. Пальцы кривые, кисти будто чужие, на некоторых пальцах — шрамы, на ладонях были рубцы. И все равно, даже с такими руками, Рогволод держался, как держится любой мастер. Он поднял взгляд на сына, в этом взгляде были сразу и злость, и облегчение, и гордость, и обида. Ни одно чувство не было простым.

— Вернулся, — сказал Рогволод глухо. — Значит, не сожрали тебя там, в Нави… за три-то года.

«Три года!» — мысленно ахнул Дарин. Но, с другой стороны, ощутил странное облегчение. Мол, три не десять. Юноша подошел ближе и остановился. Он не знал, обнять ли отца, как он обнял мать. Отец был не тот человек, которого легко обнимают, это было живое воплощение закона. Но сейчас этот закон был сломлен. Дарин почувствовал, как внутри поднимается вина, и тут же понял, что река Смородина отодвинула горькое, но не убрала его. Вина была не в виде боли, а в виде знания.

— Прости, отец… — начал он. — Я не хотел. Но уйти тогда было для нас со Златой единственным верным решением.

— Не хотел он, — произнес Рогволод и вдруг выдохнул так, будто выпустил из груди дым. — Сядь.

Дарин сел на лавку напротив. Злата осталась стоять у двери, как будто боялась занять место в чужом доме, который когда-то был едва ли не родным. Милава шумно суетилась у печи, но это была лишь очевидная попытка занять руки, чтобы не расплакаться.

— Ты зачем вернулся? — спросил Рогволод твердо. — Отомстить? Принести свою собственную правду? Или просто по дому соскучился?

Дарин молчал некоторое время. Последний вариант был наиболее близок к истине, и все же, вернулся он не только к печи. Но и к узлу, который все еще не был до конца развязан.

— Я вернулся домой, — негромко ответил он. — Работать и исправлять все, что по силам будет исправить.

Рогволод усмехнулся без радости.

— Как заговорил. Так ты теперь, значит, мастер судьбы?

Злата не выдержала и шагнула вперед.

— Он не мастер, он только учится. А вы бы могли помягче быть с сыном, которого так долго не видели. И вообще могли… больше его не увидеть.

Рогволод посмотрел на нее тяжелым взглядом. Потом сказал неожиданно тихо:

— Златка… Ты прости, что мать твою не сберегли. Весна, она…

Злата побледнела, но быстро взяла себя в руки.

— Она все знала, — сказала девушка тихо. — И сама сделала свой выбор. Чтобы… вы все не стали совсем зверьем одичалым.

Милава тихо всхлипнула у печи и отвернулась. Дарин почувствовал, что сейчас между ними всеми можно было бы связать одну плотную нить общей правды. Но правда в Яви редко держится долго, потому что вокруг нее люди, привыкшие жить страхом. И создающие из-за этого страха иную «Правду», которая сейчас плотным покрывалом висит надо всем Посемьем.

— Неужели действительно столько времени прошло… — произнес Дарин наконец. Голос у него был ровный, но внутри все дрожало. Милава ответила вместо Рогволода.

— Да вот уж третью зиму сейчас встречаем. С того дня, как вы ушли… всякое было. Сначала думали, вы неделю где-то пробудете в лесу. Потом месяц. Потом уже попросту перестали думать… Велимир сказал, мол «боги забрали», и люди поверили. Вот только мы с отцом всегда знали, что ты обязательно вернешься.

Дарин почувствовал, как внутри поднимается холод. Он хотел спросить про все: кто умер, кто ушел, что стало с Домной, с Любомиром, с Гридей, с Марфой… но язык не мог произнести ни слова, страшась перед правдой. Вместо него заговорила Злата.

— И с того же дня… Велимир здесь себя главным возомнил?

— Сначала он вроде помогал. Обереги давал, слова правильные говорил, жертвы назначал, то курицу, то козла. Люди радовались, видели в нем спасение. А потом… — Милава нервно прикусила губу, — он сказал, что нужны дружинники, чтобы порядок был. Что Мокошь требует, чтобы дары приносили правильно. И теперь кто не приносит, тот «беды тянет на себя». Поэтому с Велимиром мало кто из наших спорит.

Рогволод молчал, но молчание было подтверждением озвученных слов.

— А почему ножницы у идола? — спросил наконец Дарин. Кузнец медленно поднял на него глаза.

— Потому что волхв сказал, что это «знак защиты», что железо под Мокошью должно быть на виду, так Лихо боится. А я, — он неуверенно сжал кривые пальцы, — тогда уже руками не мог спорить. И теперь эти ножницы у всех на глазах. Как будто мы сами себе нож к горлу приложили и назвали это молитвой.

Дарин закрыл глаза на секунду. Ну да, конечно. Знак защиты. Это был самый обычный узел власти. Злата тихо, почти без голоса спросила:

— Дом моей мамы… что с ним стало?

Милава отвела взгляд.

— Дом стоит, никто в нем не живет. Люди боятся его, ведьминым нарекают. Но травы там все еще растут. Я иногда мимо прохожу… и так сердце болит.

Злата не ответила. Дарин видел, как ее золотая Доля дрожит, как пламя на ветру, а маленькая Недоля у ноги подняла голову, и в ее тени было не только горе, но и желание рвать и метать.

— Я пойду туда, — сказала вдруг девушка. Слова прозвучали тихо, но уверенно. Дарин резко поднялся с лавки.

— Не сейчас! Тебя там сейчас только и ждут. Слышала ведь, Велимир наказал следить за нами. Им только дай повод.

Злата вспыхнула.

— Повод? Им повод не нужен, Дарин! Они меня и так уже утопили, как и мать, но только в своих словах!

Дарин почувствовал, как его собственная Недоля на плече шевельнулась и довольно фыркнула: вот оно, место, где можно огонь разжечь. Но Дарин не позволил. Он сделал вдох и сказал уже тише:

— Я знаю, Злата. Но если ты сейчас выйдешь, ты станешь удобной для них. А мы не должны становиться удобными для чужих ножниц. Ни для Велимира, ни для Лиха.

Девушка помолчала и тихо отвернулась. Она услышала не запрет, а заботу, но забота его сейчас для Златы была тоже обидой, потому что она привыкла спасаться нападением, а Дарин просил держать меру. Рогволод смотрел на них обоих так, будто видел не детей, а людей, которых жизнь уже не раз ломала и которые теперь пытаются не сломаться окончательно.

— Вы оба изменились, — сказал он вдруг тихо. — Ты, Дарин, стал говорить как волхв, только честнее. А ты, Златка… стала тише, что ли. Мягче. Я бы раньше сказал, что к добру это. А теперь даже не знаю.

В этот момент снаружи послышался мужской крик, а потом быстрые шаги целой толпы людей. Милава вздрогнула.

— Опять тащат кого-то, — прошептала она. Дарин подошел к окну. На площади двое мужиков волокли третьего, молодого и худого, все его лицо было в крови. Он упирался, но мужики били его рукоятью копья. Люди вокруг стояли и смотрели, не вмешиваясь. И на их абсолютно спокойных лицах читалось что-то до ужаса пугающее — привычка к насилию. Велимир стоял у идола Мокоши, руки его были сложены на груди. Волхв просто наблюдал, как очередной человек становится наглядным примером. Дарин увидел, как от избитого тянулась тонкая светлая, почти обрывающаяся нить, а рядом темная, которая вздувалась и пульсировала, как вена. И несколько тонких золотистых ниточек уходили от него к Доле Велимира, словно сливки в чужую чашку.

— Что происходит? — спросила Злата за спиной. Милава ответила быстро, будто боялась, что если не ответит, вопрос станет обвинением.

— Тихомир сказал, что не будет отдавать часть зерна на общий дар, что у него дети. А Велимир ответил ему на это, «кто прячет, тот тянет чужую Долю». И теперь его будут учить.

Злата сжала кулаки.

— Учить? — прошептала она. — И каким это образом они учат? Да они же…

— Злата, — сказал Дарин тихо, посмотрев на девушку. — Так не нужно.

Злата резко повернулась к нему.

— А как нужно, Дарин? — спросила девушка, всплеснув руками. — Ты же теперь умеешь связывать. Так свяжи им рот и руки! Свяжи так, чтобы они перестали губить друг друга!

Дарин почувствовал, как внутри у него на секунду стало пусто от того, что он не может дать ей немедленного спасения.

— Я не могу связать чужую волю, — ответил он спокойно. — Могу связать узор так, чтобы Лихо не имело возможности нити резать, и чтобы Велимир не мог тянуть безнаказанно. Но это не делается одним разом.

Злата отвернулась, дрожа, ее молчание было как натянутая струна. Рогволод тяжело выдохнул и сказал, глядя на сына:

— Если ты правда вернулся работать, то работай, Дарин. Только знай, Велимир тебя не оставит, он тебя боится. Или хочет использовать, а это всегда хуже.

Дарин кивнул. Он уже и так знал, что Велимир не напал сразу, потому что ему выгоднее держать их у себя на глазах, как инструмент страха. «Изгнанники, вернувшиеся из Нави» — сейчас это можно было обернуть как угодно.

— Я не буду у него на поводке, отец. Можешь быть уверен, — сказал Дарин.

— Главное, не окажись у него на ножницах, — глухо ответил Рогволод, и юноша понял, что тот говорит про власть, которая режет людей так же, как ножницы режут нити.

Поздно вечером, когда на улице стало тише, Дарин вышел во двор. Ему нужно было подышать без сдавливающих со всех четырех сторон стен. Злата вышла следом, почти сразу, но держалась на шаг позади, как будто не хотела навязываться и в то же время не могла оставить его одного. Дарин слышал ее шаги и чувствовал крепкий узел, завязавшийся между ними. Даже когда хотелось побыть одному, присутствие Златы не раздражало. Он не помнил, как началась его любовь к этой девушке, и из‑за этой пустоты иногда ловил себя на странной отстраненности, что он не чувствует того теплого корня, который раньше держал его. От этого Дарин иногда звучал холоднее, чем хотел. Юноша видел, как своими словами ранит Злату, и не мог объяснить так, чтобы не сделать ей еще больнее.

— Ты на меня злишься, — буркнула девушка наконец. Не обвинением, а констатацией факта. Дарин остановился у кузницы и провел ладонью по холодной двери. Железо внутри молчало.

— Не злюсь я на тебя, — честно ответил он. — Я просто устал. И мне страшно.

Злата фыркнула.

— Тебе-то страшно? — переспросила она и тут же осеклась, потому что вспомнила, что страх не слабость, а тоже часть меры. — И чего боишься? Поделишься?

Дарин помолчал. В Посемье слова могут стать оружием, но во дворе, в темноте, между ними двоими, слова могли стать мостом.

— Страшно, что я вернулся слишком поздно. Что Велимир держит деревню слишком крепко, если только дернуть, то все порвется, и Лихо будет смеяться. А я так ничего и не успею сделать.

Злата подошла ближе и остановилась рядом. Тепло от нее было слабое, девушку тоже вымотали все эти события, но настоящее.

— А мне страшно за другое, — сказала она тихо. — Страшно, что ты стал слишком правильным. Как-будто все время держишь себя в руках и не даешь себе ни злости, ни радости. И… меня как-будто держишь на расстоянии.

В груди Дарина болезненно сжалось сердце.

— Чего придумываешь такое? — нахмурившись, ответ юноша, посмотрев на Злату. — Я просто… иногда жалею, что втянул тебя во все это.

Теперь настала очередь Златы хмуриться.

— Втянул? По-твоему, лучше было тогда оставить все как есть? Чтобы ты ушел один, а меня бросили на растерзание этим волкам?

— Да нет же, — шумно выдохнул Дарин, понимая, что сам запутался в собственных мыслях. — Я понимаю, что ни один из вариантов тогда не был верным. Точнее, ни один из них не сделал бы нашу жизнь более светлой, это был выбор из нескольких зол. Мне больно за то, что я запустил всю эту цепочку событий, но после встречи с Мокошью и Марой-Мореной понимаю, что иначе моя судьба и не могла проиграться…

— После драки кулаками не машут, Дарин. И прекрати уже из меня жертву делать! — кулаки девушки сжались до покрасневших костяшек. — Как ты не понимаешь. Что бы ни случилось, я бы все равно тебя не оставила. Я всегда буду рядом, какой бы очередной бред не пришел в твою садовую голову! Если хочешь, буду рядом идти! Если мешаюсь под ногами, буду идти позади тебя! А если…

Злата не успела договорить, как оказалась в тесных объятиях.

— Прости, — произнес Дарин, закрыв глаза и проведя рукой по светлому затылку девушки. — Но я не хочу, чтобы ты была сбоку или позади меня. Я хочу, чтобы ты была в моей жизни. Возможно, я слишком многого прошу…

— Я же говорила, если… — тихо пробормотала Злата, оборвав себя на полуслове. Она хотела напомнить юноше, как тогда, на реке, что если он продолжит извиняться перед ней, то она и вовсе утопит его. Но не смогла вымолвить ни слова, лишь крепче вцепилась в Дарина руками. Осмыслив сказанное юношей, Злата спешно заговорила: — И что мне для этого нужно сделать? Я могу вот так вцепиться в тебя, и никогда не отпускать. Этого достаточно?

— Так ты меня задушишь, — тихо рассмеялся Дарин, попытавшись выбраться из «мертвой хватки». — А мне все-таки нравится дышать в твоем присутствии.

— Придумал, тоже, — с улыбкой фыркнула девушка, не выпуская его из объятий. — Ох, и пожалеешь же ты о сказанном. Никуда ведь от меня теперь не денешься.

— Никогда не пожалею, — Злата подняла голову и Дарин улыбнулся, встретившись с ней взглядом. — Это самое честное, что я говорил в своей жизни.

Где-то в стороне, у площади, каркнула ворона. Юноша посмотрел вбок и увидел на жердочке у святилища черную птицу. Она сидела, как страж, и одним глазом смотрела прямо на них. Второй глаз был белый, слепой. Дарин почувствовал, как крысеныш‑Недоля на плече поднял морду и тихо зашипел, а белая ласка‑Доля прижалась к шее. Злата ничего не видела, но по тому, как Дарин напрягся, все поняла.

— Лихо? Оно здесь? — шепнула она. Ворона каркнула коротко, как щелчок ножницами, и отвернулась. Дарин посмотрел на деревню, на черные полотнища, на пустые дворы, виднеющийся вдали идол с ножницами, караул у площади… Посемье действительно стало под черным покровом. Не только траурным, но и покровом чужой власти, чужого узла.

— Завтра начнем искать, где узел, что все это зло держит, — опустив руку, Дарин бережно сжал ладонь девушки в своей руке. — Вместе.

— Специальная операция? — хихикнув, ответила Злата, нежно проведя большим пальцем по ладони юноши. — И как назовем ее?

Тот некоторое время смотрел в сторону идола на площади, после чего ухмыльнулся одним уголком рта:

— Перепрядение Правды.

Глава 14. Перепрядение Правды

В первую ночь после возвращения Дарин не спал толком. Причиной этому был не шум, дом Рогволода давно разучился шуметь по‑живому, в нем все делалось тихо, будто каждый лишний звук тоже надо беречь. Не спал юноша потому, что деревня вокруг не давала забыться. За стеной кто-то кашлял, где-то скрипнула дверь, и сразу слышалось ответное карканье вороны с площади. Дарин лежал на лавке и чувствовал, как его внимание цепляется даже сквозь закрытые веки. Узлы деревни шевелились, тянулись, искали, куда пристроить чужую беду. Ближе к рассвету он поднялся, накинул кафтан и тихо вышел во двор. Небо было низкое, звезды еще тускло блестели. От кузницы пахло холодным железом, и этот запах резанул по сердцу сильнее всего: раньше кузница жила даже ночью, теперь же стояла, как испустивший дух зверь. Дарин дошел до ворот, остановился и прислушался. Караул у площади переговаривался вполголоса, собака где-то лениво тявкнула и замолчала. Он уже хотел шагнуть в темноту, как услышал за спиной шорох.

— Куда собрался? — голос Златы был тихий, но требовательный. — Думал, не услышу, как ты крадешься? Да будет тебе известно, сплю я очень чутко. Особенно сейчас.

Девушка стояла у крыльца, босая, в рубахе, платок был наброшен на плечи. В предрассветной темноте ее лицо казалось резче и взрослее.

— В рощу, — так же тихо ответил Дарин. — К старому месту Мокоши.

Злата посмотрела прямо, без колкости.

— Тогда подожди меня, — сказала она, юркнув обратно в дом. Дарин хотел возразить, но смысла в этом не увидел. Тем более, он и сам обещал, что они будут искать этот злотворный узел вместе.

Собравшись, Злата вышла из дома, аккуратно притворив дверь за собой. Они с Дарином пошли, держась ближе к заборам, минуя площадь. Идол Мокоши чернел впереди, словно глядел вслед. Караул их не окликнул: то ли спали на посту, то ли в голове у них нынче царили другие проблемы, важнее каких-то двух теней на улице. Дарин все время чувствовал взгляд вороны, перелетающей с одной крыши на другую, с дерева на дерево. Лихо не вмешивалось, лишь наблюдало с живым интересом.

Старое место, где когда-то стоял идол с треснувшей дощечкой и обугленным полотнищем, отчасти заросло, отчасти было вытоптано. Люди теперь ходили к новому «Порядку», а старое оставили на обочине. Место было тихое, но в тишине этой было много памяти. Дарин остановился под рябиной, задумчиво взглянув на дерево. Рябина стояла все та же, она разрослась, ветви стали выше, ягоды висели густо. Дарин смотрел на нее и чувствовал странную пустоту. Тело узнает дерево, а память не дает полной картины. Он понял, что здесь когда-то было одно из воспоминаний, которое смыла река, оставив только блеклый контур. Злата, будто почувствовав душевные терзания юноши, подошла ближе и положила ладонь на кору рябины.

— Мама часто посылала меня в рощу за ягодами, — задумчиво произнесла девушка, будто погружаясь в воспоминания. — С ума сойти, как я в детстве не умудрилась себе шею свернуть, ведь только и делала, что ползала по деревьям, как белка. В один из таких дней почти навернулась. Каким-то чудом удержалась… Видимо, не хотела произвести плохое впечатление на одного мальчика, проходящего мимо.

Дарин совсем поник от услышанного. Стало понятно, что-то самое воспоминание, которое ускользает от него, как вода сквозь пальцы, было связано со Златой. Ну, конечно… ведь он по собственной воле согласился отдать один из важных для него дней. Изнутри так и подмывало попросить рассказать, увидеть все в ярких красках и, быть может, соединить это с крупицами памяти, которая еще сохранилась. Но Дарин лишь печально улыбнулся, покачав головой.

— Я этого совсем не помню. Но не имею права требовать то, что сам отдал воде.

— Ну, конечно, — иронично хмыкнула Злата, пожав плечами, — Мера.

— Вот, ты уже сама понимаешь.

— Понимаю, только мне скоро будет казаться, что мера — это твое второе имя.

Дарин усмехнулся, и перевел взгляд в сторону. Старый столб с ликом богини стоял криво, но еще держался. Трещина по дощечке с узором расползлась сильнее, чем в тот год, когда все началось. Юноша подошел ближе, коснулся пальцами дерева и почувствовал, как трещина тянет холодом, но холод этот был не Мары. Это был холод оттого, что люди перестали здесь просить и благодарить, забросив это место, сделав его пустым.

— Мокошь, — шепнул Дарин, подойдя ближе к ветхой статуе. — Мы пришли не просить о благах, мы пришли чинить узор.

Он положил на землю маленький кусочек хлеба и рядом щепотку железной стружки, которую прихватил из кузницы. То была не «взятка богине», а знак ремесла. Злата развязала узелок на поясе и положила рядом пучок вереска — сухого, но пахнущего тем летом, когда и жизнь была совсем иной.

— Ну, — тихо сказала она, — что дальше?

Дарин закрыл глаза на секунду и посмотрел на деревню тонким зрением. Нити в роще были плотнее. В Яви они всегда где-то над головами и под порогами, а в таких местах — почти в воздухе между ладонями. Дарин увидел, как от деревни к площади тянется толстый золотистый жгут, Доля Велимира, набухшая и тяжелая, а вокруг нее была сеть черных тонких нитей. Общая Недоля, связанная из чужого страха. А затем он увидел, что над каждым домом был свой маленький узор, и многие из них были перехвачены, как если бы кто-то поставил на них узел‑замок.

— Он все держит, — выдохнул Дарин, открывая глаза.

— Это было и так понятно, — коротко ответила Злата. — А дальше-то что? Ты, кажется, говорил что-то про перепрядение…

Дарин кивнул.

— Я попробую кое-что сделать, есть идея, — сказал он и посмотрел на девушку. — А ты мне поможешь.

— Ну я как бы и не для красоты здесь стою, — фыркнула Злата, сложив руки на груди. — Говори уже, что делать нужно?

— Голос твой нужен, — присев у идола, ответил Дарин. — Сможешь что-то тихо напевать? Можно даже без слов. Мне это для закрепа нужно.

— Это всегда пожалуйста.

Злата закрыла глаза и начала тянуть низкий напев, без слов почти, только мотив, который Весна когда-то напевала, когда толкла травы. Напев ложился на воздух, как невесомая тонкая ткань. Дарин тоже закрыл глаза и начал мысленно перебирать нити. Он выбирал первый узел осторожно, не у Велимира, не у людей из караула, не там, где бьется власть. Он выбрал то, что всегда видно в деревне. Детскую хворь. В крайней избе, у самой лесной кромки, жил мальчик Яромир. Раньше он бегал с пацанами, теперь лежал третий год: легкие свистят, глаза мутные, мать ходит к нему как на поклоны. Дарин видел его нити даже отсюда, светлая была совсем тонкая, почти прозрачная, темная же была тяжелая, как кусок железа. И возле этих нитей висел узелок, чужой, навязанный не судьбой, а истощением. Как будто кто-то всю удачу из семьи вычерпал, оставив им только нужду.

Теперь нужно было найти второй конец. Дарин искал того, у кого светлое раздуто без меры, не потому что человек злой, а потому что узел так завязался, что одному много, другому ничего. И довольно быстро нашел такого. Им оказался Панкратий, бывалый завсегдатай местной корчмы. Теперь он буквально жил у караула, носил дрова, бегал на поручения, за это ему подкидывали лишнюю корку. Доля у Панкратия была не яркая, но плотная, чужой лоск был на блестящей шерсти, будто то и дело перепадало от общей власти. А Недоля у него была маленькая, ленивая, мирно спящая у порога. Дарин ощутил внутри отвращение к самой мысли взять у одного, чтобы отдать другому. Это слишком похоже на то, чем занимается Велимир. Но Мокошь говорила не резать, а связывать. Значит, не отнимает, а он, а лишь переплетает так, чтобы и свет, и тьма шли парой.

Дарин потянул ниточку Панкратьевой Доли, как вытягивают из ткани одну петлю иглой, чтобы не порвать. И одновременно подцепил к ней маленькую тень, тонкую полоску усталости, чтобы светлое стало не кражей, а обменом. Панкратий потеряет каплю легкости, но получит равноценную каплю ответственности. А Яромир получит немного удачи и терпения, чтобы изменения начались в жизни постепенно, это не была лишь «удача на день». Дарин понимал, что если дать только светлое, оно раздуется и станет вкусным для Лиха. Если же дать вместе со тенью, то нити лишь прочнее станут. Но страх ошибиться, после ситуации с Домной, все равно бился в висках. Сердце юноши сжалось, ладони вспотели. Злата сразу ощутила перемену в его настроении. Напев ее стал звучать увереннее, девушка между делом вплетала в свою мелодию всевозможные мотивационные фразы в адрес юноши, от чего у Дарина появилась улыбка на лице и дело пошло бодрее.

Наконец, все нити легли ровно. Не идеально, но насколько это сейчас возможно было сделать, с учетом, что для Дарина подобное «переплетение» было чем-то новым. Узел в воздухе чуть ослаб, будто кто-то ослабил ремень на груди. Юноша открыл глаза и понял, что весь вспотел, несмотря на морозное утро.

— Получилось? — тут же спросила Злата, взволнованно посмотрев на него. — Все в порядке, как себя чувствуешь?

— Ну, что-то да сделал, — ответил Дарин, откашлявшись. — По ощущениям, как волос из глаза вытащил. Вроде мелочь, а больно.

— Еще бы, вместо глаза-то целая деревня. А Посемье наше нынче, как старый валенок. Там этих волосков целый клубок.

Дарин вздохнул, силясь улыбнуться. Эта работа забрала не то что даже силу, а какое-то чувство баланса. Словно он на мгновение стал ближе к Нави.

— Надо домой возвращаться, пока мы не попались кому на глаза и не начались очередные подозрения. Нужно понаблюдать за ситуацией, изменится ли что-то. А то если будем торопиться, опять лишь Лихо порадуем.

Они вместе со Златой вернулись домой, когда солнце уже осветило Посемье. Милава всю ночь спала плохо, поэтому даже не заметила их возвращения, крепко уснув под утро. Рогволод же сидел на лавке, прикрыв глаза, и только отворилась входная дверь, он посмотрел в ее сторону тяжелым взглядом.

— Где были? — спросил отец тихо. Дарин замер на какое-то мгновение. Лгать смысла нет, но и вываливать всю правду не хотелось. Не сейчас.

— В роще, — ответил юноша. — У старого места, где статуя Мокоши стояла.

Рогволод помолчал, посмотрел на него серьезно, потом выдохнул и глухо произнес:

— Делай, что должен. Только не думай, что за твои деяния спасибо скажут.

— А я и не за «спасибо» работаю, — так же тихо ответил Дарин, проходя в дом. Злата с благодарностью посмотрела на кузнеца. За то, что не стал допрашивать зазря. Рогволод снова закрыл глаза. В его молчании было не согласие даже, а разрешение, как будто отец понял нечто важное. У сына теперь ремесло, которое не объяснишь кузнечным словом, но можно его принять как судьбу.

Первые отголоски «перепрядения» не заставили себя долго ждать. Через несколько часов после возвращения, Дарин вышел на улицу за водой и услышал, как у колодца бабы шепчутся. Он остановился у забора, не подходя близко, и слушал.

— …Яромир-то, слышь, ночью кашлять перестал. Мать его говорит, и дышит ровнее.

— Да брось! Это она сама себе придумала.

— А вот и нет, я сама слышала — тихо в избе, как перед праздником.

— Может, Велимир молитву читал?

— Велимир? Он ночью спит, как младенец, ему-то зачем.

— А я вот, знаете, слышала, наш Панкратий утром с караулом поругался. Прямо как с цепи сорвался! Сказал им, мол, сами свои дрова носите. Ушел и не вернулся.

Дарин шумно вдохнул, ощутив одновременно облегчение и легкую взволнованность. Переплетение сработало! Панкратий не сломался, жив и здоров, но получил свою долю стыда, а может и упрямства. А больной ребенок получил бесценную для него каплю воздуха.

Вернувшись домой, у порога он практически столкнулся со Златой, тут же поделившись с девушкой услышанным. Та воодушевленно встрепенулась.

— Значит, работает! — едва не хлопая в ладоши, произнесла она, с гордостью глядя на Дарина. Но постаралась более сдержанно выражать свои эмоции, ведь гордость порой опасна, может вовсе превратиться в жадность, если ее не контролировать. — Я и не сомневалась, что у тебя все получится. Но нужно быть теперь еще более осторожными, люди Велимира начнут еще более активно вынюхивать здесь все.

— Конечно, начнут, — согласно кивнул Дарин. — У нас и до Велимира все постоянно искали, кому нужно обязанным быть за чудо. А если не находят такого, сразу начинаются лишние подозрения.

— И все же… нужно продолжить начатое. Мы ведь пойдем снова к старому идолу?

— Да, завтра на рассвете. Работы еще немало.

Второе перепрядение далось Дарину проще. Он выбирал узлы еще осторожнее, там, где больно, но не смертельно, чтобы нить не порвать. Юноша нашел вдову, у которой дети начали болеть один за другим, и увидел, что ее светлая нить почти исчезла, а темная стала тяжелой не по мере. Дарин нашел рядом мужика, который годами «выживал» одними набегами и хитростью, его Доля была толще, чем должна быть, не от счастья, а от чужого страха. Дарин ослабил перетяжку, переплел так, что мужику тому стало труднее тянуть чужое, а вдове стало легче дышать. Последствия этого были видны уже утром: у того самого «жулика» сломался новый нож, и он ругался на всю центральную площадь, как будто мир его обидел. А у вдовы, судя по сплетням у колодца, ребенок впервые за зиму встал на ноги и попросил каши. Маленькое чудо. Но в Посемье оно было искрой, от которой могла загореться и печь, и пожар.

Через неделю люди уже шептались открыто, что это Мокошь над ними смилостивилась. Кто-то начал приносить дары не к идолу с ножницами, а к старой роще, тайком. Приносили лен, хлеб, кто-то просто стоял и плакал, не зная, что делать дальше, и как правильно благодарить. Дарин видел эти новые, тонкие и робкие, нити, и видел, как из-за них у Велимира дергается вся его тщательно выстроенная сеть, а золотая Доля его начала худеть. Не резко, по чуть-чуть, но для волхва, привыкшего к откормленной удаче, даже эта потеря была ощутимой.

Однажды днем Дарин увидел Велимира на площади и понял, что волхв что-то выискивает. Не глазами, нутром. Он стоял у идола, гладил рукояти ножниц Рогволода так, будто это были его собственные пальцы, и улыбался окружающим его людям, но улыбка была еще более фальшивая и натянутая, чем раньше. Под ногами у него общая Недоля шевелилась беспокойнее, цеплялась за сапоги, искала, где откусить. Становилось понятно, что Велимир чувствует — узлы ускользают из его рук. В ту же ночь Дарину стало плохо. Он проснулся и увидел, что лежит не в избе, а будто бы снова в Нави — вокруг царил тот узнаваемый туман, манящие голоса и блуждающие бесцельно тени. Юноша далеко не сразу понял, мерещится это ему или взаправду все происходит. Дарин сел, взялся за голову, и тут же увидел на запястье темную полоску болотного долга. Она стала холоднее, будто напоминала о себе. Как только он увидел это «напоминание», морок тут же отпустил его, и Дарин словно вынырнул из холодной воды, снова подскочив на тюфяке и тяжело дыша. Где-то на лавке зашевелилась Злата — девушка уже больше недели жила здесь, хоть и то и дело порывалась наведаться в родной дом. Но Дарин не пускал, говорил, мол, не время сейчас, наведаемся, как все уляжется. Злата почти привыкла к кошмарам юноши, как и его родители. Но, в отличие от последних, каждый раз вставала и подходила к Дарину, усаживаясь на край тюфяка и держа его за руку.

— Опять проваливаешься? — тихо спросила она, чтобы не разбудить Милаву и Рогволода.

— После каждого развязанного узла мне видится Навь, — выдохнул Дарин, крепче хватаясь за ладонь Златы, словно пытаясь этим жестом удержаться за реальность. — Как будто меня тянет назад.

— Похоже, связь у вас такая, из-за ремесла твоего, — мрачно сказала Злата. — Не зря Велимира по ночам на улицах и не видать практически. С его-то «коллекцией» узлов, тот и вообще по горло в Нави уже, как пить дать.

— А ты… — Дарин поднял встревоженный взгляд на девушку. — Тебе снится Навь?

— Не удостоилась такой чести. Зато мне постоянно снится мать и то болото… даже не знаю, что хуже, если сравнивать. Только не начинай, пожалуйста, этот разговор! Из разряда, тебе так плохо, потому что ты со мной, принимаешь участие в моем же ремесле и так далее…

— Ну брось, — заботливо произнес юноша, потянувшись и поправив прядь волос на лице девушки, — Я ведь обещал, что больше такого не скажу. Ты часть моей жизни, забыла?

— А ты — моей, — буркнула Злата, упав в объятия Дарина и уперевшись щекой ему в грудь. Где-то в другом углу комнаты что-то пробормотал сквозь сон Рогволод. Или же он вовсе не спал, в любом случае, сказанное осталось никем не услышанным.

На следующий день Злата еще с раннего утра ушла в лес, а вернулась с целым букетом сон‑травы. Целый день девушка «колдовала» над ней, добавляя травы из своего походного мешочка, то разогревая состав, то снова его остужая. Когда варево было окончательно готово, она поднесла чашку скептически настроенному к этой затее Дарину.

— Пей давай, а то совсем в свой туман уйдешь, — серьезно процедила Злата, наблюдая, как юноша скривившись вглядывается в мутную жижу.

— Даже не знаю, что хуже, — ухмыльнувшись краем рта, ответил Дарин, но, получив легкий назидательный подзатыльник, тут же приговорил все до последней капли. Было горько до невозможности, но юноша собрал все силы в кулак, чтобы не показать своего отвращения. Если Злата говорит, что так будет лучше, то смысла ей не верить не было.

Деревня тем временем менялась, кому-то действительно полегчало, кому-то, наоборот, стало вдруг хуже, и такие люди первыми побежали к Велимиру за объяснениями. Волхв слушал, кивал, гладил по головам словами, и все чаще смотрел в сторону дома Рогволода. Он не мог доказать, но чувствовал, что кто-то переплетает узор без его разрешения. И вот однажды на площади снова объявили сход. Дарин стоял у края толпы рядом со Златой. Девушка надела простой платок поглубже, чтобы не бросаться в глаза, но глаза у нее все равно ярко выделялись: слишком живые на фоне общей серости. Дарин чувствовал, что сегодня не будет простых разговоров, у волхва наверняка созрел какой-то план. И, что было наиболее вероятно, далеко не полезный для Посемья. Велимир вышел к людям в новом темном плаще, ножницы Рогволода были у него в руках. Он держал их так, будто держит право говорить от имени самой богини, и от этих ножниц по нитям деревни сразу пробежала дрожь.

— Люди Посемья, — сказал Велимир своим привычным мягким голосом. — Вижу я, нити ваши снова не по добру шевелятся. Не по Правде. Кто-то при этом славит богиню, у кого стало легче. А кто-то ищет причину своих новых проблем, возникших на ровном месте. Я скажу так… Если в деревне началось перепрядение без Правды, значит, Лихо снова где-то рядом. И чтобы остановить это все, нужно отдать ему нечто яркое, блестящее. Лихо как лесная ворона, любит все, что ярко сияет.

Дарин нахмурился, не сводя глаз с Велимира. Нужно было быть последним дураком, чтобы не понять, что речь сейчас идет вовсе не о какой-то вещи.

— Посему, — сказал Велимир и поднял ножницы, — чтобы удержать деревню во время зимы, чтобы не дать Лиху разгуляться, нужна великая жертва. Не курица, не козел и не мешок зерна, а молодая дева. Еще лучше, если с ведьминой кровью, чтобы узел держался крепче.

Толпа замерла, в этой паузе было слышно, как кто-то рядом сглотнул. Злата не двинулась, но Дарин почувствовал, как ее тело словно стало камнем. Волхв смотрел прямо на нее.

— Злата, — произнес Велимир почти ласково, будто называл не жертву, а свою ученицу. — Дочь Весны, вернувшаяся из Нави. Твоя нить стала слишком заметна. И потому именно ты можешь стать платой, что удержит меру.

Толпа зашепталась, но ни Дарин, ни Злата не прислушивались к их речи. Юноша смотрел на нити людей, и у многих светлое сейчас дрожало, потому что даже у самых напуганных есть где-то внутри понимание справедливости. Но темное поднималось и давило, заставляло думать: «ну, главное не я и не мои близкие». И над всем этим на жердочке у идола сидела одноглазая ворона и слушала, как люди сами готовят рез. Злата медленно повернула голову к Дарину. Юноша думал, что сейчас прочитает в ее глазах очередную, присущую девушке жертвенность. Но сейчас в них практически пылал огонь: «не переживай, живой не дамся!». Дарин мягко улыбнулся, едва заметно, чтобы это могла заметить только Злата. Конечно, план Велимира оказался слишком очевидным. Он ожидал, что они сейчас начнут активно сопротивляться, бросаться на помост и кричать, ведь это даст волхву не только силы, но и возможность подтвердить: «вот они, нечистые, прямо перед вами!» Но они гордо молчали, и смотрели прямо в глаза волхву, принимая его вызов. Дарин тихо, почти без движения, коснулся пальцев Златы, и та на мгновение сжала его пальцы в ответ. Велимир продолжал говорить, назначая обряд на равноденствие, когда граница тонка, когда богиня слышит лучше. Люди послушно кивали, а Дарин стоял и чувствовал, как внутри у него собирается новая плотная нить, не из света и тьмы, а из решения. Он не отдаст им Злату, ни ножницами, ни дракой, ни ремеслом. Теперь цена работы выше, чем просто усталость и кошмары. Цена — их собственные жизни.

После схода толпа расходилась как после тяжелого приговора. Люди шли по домам быстрыми шагами, не глядя друг на друга, будто боялись, что в глазах соседа увидят собственную трусость. Кто-то уже бормотал, что «ничего не поделать, так надо», кто-то, что «так нас богиня услышит», а кто-то молчал, потому что молчание теперь было единственным способом не стать ни палачом, ни жертвой прямо сегодня. Дарин и Злата ушли с площади не в сторону дома, а к ограде, туда, где темнее, где меньше ушей. Злата шла ровно, но Дарин видел, как у нее под кожей все дрожит.

— Ну ты это слышал? — выдохнула девушка наконец, когда они дошли до пустого двора с провалившейся крышей. — Они со мной так, будто я уже и не человек. Нить, кровь, плата… я им что, мешок с зерном?!

— Не суди людей, они не по собственной воле и сами стали мешками, — тихо сказал Дарин. — Их страхом набили, теперь удобно швырять в выбранную мишень.

Злата резко повернулась к нему. В сумерках ее лицо было острое, взрослое, с тенью под глазами, и все же в глазах жило то же упрямство, что и в детстве, только теперь оно было не для драки с дворовыми мальчишками, а для драки с собственной судьбой.

— Скажи честно, — произнесла девушка, голос ее стал подозрительно ровным. — Ты думаешь, я… действительно могу умереть там, на равноденствие?

— А ты этого хочешь? — строго произнес Дарин, но тут же смягчился, увидев встревоженный взгляд девушки, явно протестующий услышанному вопросу. — Тогда не позволяй сделать из себя нож или жертву. Или и то и другое.

Злата закрыла глаза на секунду, и Дарин увидел, как она словно держит себя за горло изнутри, чтобы не сорваться на крик. Юноша отвел глаза в сторону леса. И ведь Велимир специально привязал обряд к равноденствию не потому, что так красивее и помпезнее, а потому что в такие дни тоньше граница, легче тянуть нити и легче оправдывать насилие словами о богах.

— Сегодня ночью снова пойдем, — сказал Дарин, положив руку на плечо Златы. — Времени у нас мало, пора переходить к более масштабным и серьезным действиям. Теперь надо понять, где Велимир держит деревню, где именно сам узел, и как он привязал ножницы к своей власти. С тебя, как обычно, песня. Ни больше, ни меньше.

— Знаешь, о чем я еще подумала… — сказала девушка, помедлив. — Я хочу найти способ, чтобы люди услышали песню и без нас. Чтобы их собственные нити начали держаться без посторонней помощи.

Дарин посмотрел на нее внимательно.

— Ты хочешь, чтобы они сами начали закреплять?

— Угу, — коротко ответила Злата. — Мама всегда говорила: «Если лечишь так, что без тебя умрут, то горе-лекарь из тебя, ведь ты не лечишь, а привязываешь». Я не хочу, чтобы деревня теперь держалась за тебя, как за костыль. Ты и так… слишком много платишь.

Дарин почувствовал, как внутри стало теплее и больнее одновременно. Он только кивнул в ответ, потому что подходящих слов не нашлось.

Когда они вернулись домой, Рогволод слушал их молча. Дарин не рассказывал ему всей правды про нити и перепрядение, прямо сейчас это было бы опасно и для них самих, и для отца. Но он сказал достаточно, чтобы отец понял главное: Велимир готовит обряд, и Злата была его целью. Рогволод выслушал, посмотрел на свою исковерканную руку и вдруг усмехнулся коротко и горько:

— Он решил, что девку проще погубить, чем признать, что деревня сама себе яму роет.

— Решил, что так будет «по Правде», — сказала Злата отрешенным голосом.

— Скорее, что так будет удобно, — глухо ответил кузнец. — Правда его только лишь в собственной выгоде.

Рогволод некоторое время сидел молча, после чего обратился к Дарину:

— Уверен, что «работа» твоя помогает деревне? Сынок, толпа не понимает таких тонкостей, толпа понимает лишь кровь.

— А я не допущу крови, — строго отрезал юноша, отчего у кузнеца на мгновение даже брови подскочили. Мягко улыбнувшись, Рогволод тяжело вздохнул.

— Ты изменился, Дарин. К добру ли, к худу…, но твоим словам мне хочется верить.

В эту ночь Злата и Дарин снова пошли в рощу. Тускло светил полумесяц, но в сумраке все равно было отчетливо видно, что кто-то приходил сюда днем. Под рябиной лежали новые крошки хлеба, клочок льна и узелок красной нитки. Люди начали приносить дары тайком. Это было и хорошо, и опасно. Хорошо потому, что вера возвращалась не к ножницам на площади, а к ремеслу. А опасно, так как Велимир обязательно это все заметит. У него слишком острый нюх на чужие движения в узоре. Под тихое пение Златы Дарин смог почувствовать тонким зрением те узлы‑замки, которые держали деревню. Они были рассредоточены в разных местах, на площади, у караула, у амбаров, у нескольких зажиточных дворов, которые стали «опорой порядка». Узлы выглядели как черные стяжки на светлых нитях, а концы стяжек уходили к одному месту. К ножницам у идола, а затем дальше, к Велимиру.

— Нашел? — тихо спросила Злата, чувствуя, как юноша задержал дыхание.

— Кажется, да, — шепнул Дарин. — Он привязал практически всю деревню к ножницам, как к замку. И этим замком держит страх.

— Получится его как-то… разрезать? — в голосе Златы на секунду мелькнуло искушение простым решением. Мол, отрежем, и все. Дарин покачал головой. Раньше он бы тоже так подумал, а теперь юноша видел цену.

— Это как выдернуть кол из стены, когда на нем держится крыша, — тихо сказал он. — Упадет всем на голову. Надо ослаблять по чуть-чуть, и переплетать так, чтобы крыша держалась на других местах. На людях и их собственных узлах.

— Тогда начнем с малого. С того, что люди смогут удержать сами.

Злата вместо напева произнесла шепотом, так, как будто говорит не себе, а нитям, простую дворовую приговорку, которую знали все бабы, когда завязывали узел на поясе: «узелок держи — беду не зови». И Дарин вдруг увидел, как у одного из ближайших домов светлая нитка женщины, которая каждый день ходила к старой роще, стала крепче не от удачи, а от того, что у нее внутри появилась опора. Она сделала действие, и действие это стало узлом.

— Ты это умеешь, — улыбнулся Дарин, не отрывая взгляда от нитей. — Песней своей людям даешь форму.

Злата не ответила сразу, опустив глаза. Потом тихо сказала:

— Мама так делала. Только ты раньше этого не видел, или не хотел видеть, а я не понимала, что это серьезная работа, а не просто слова.

Дарин осторожно продолжил привычное переплетение. Он нашел одну из нитей, которая тянулась от караула к Недоле Велимира. Это был страх, подкормленный словами. Юноша ослабил узел, вплел в эту связь тонкую светлую нить стыда, такого, который не ломает, а заставляет человека ночью ворочаться и думать: «что же я делаю?» Страх без стыда превращается в зверя, а вот страх со стыдом иногда становится мерой. Злата запела чуть выше, как будто подтягивая узел, чтобы он не расползался. Следующий узел, с которым необходимо было работать, Дарин нашел у женщины, которая боялась идти к старому святилищу и потому носила хлеб Велимиру «на оберег», хотя сама чувствовала, что ее обманывают. Юноша не лишил ее этого страха, он переплел его с осторожностью. Теперь она хотя бы перестанет отдавать последнее. Другой узел нашелся у молодого парня из караула, который бил людей не потому что такой жестокий был, а потому что хотел быть «при силе» и боялся, что иначе его самого раздавят. Дарин увидел у него жирную маленькую Долю, перекормленную чужим уважением, и тонкую Недолю, которую он прятал глубоко. Сын кузнеца вплел в парня маленькую нить ответственности. Парень не станет сходу «святым», но, возможно, в следующий раз замахнется на кого-то уже менее охотно.

Когда они вернулись домой, Дарин обессилено упал на лавку, как падают после тяжелой работы в кузне, вот только болели не мышцы, а душа. Он закрывал глаза и снова видел нити, как бы ни пытался избавить себя от этого. Злата принесла ему воды, поставила рядом молча, потом села на пол у лавки и положила руки и голову юноше на колени. Так оба и заснули, вымотанные ремеслом.

А наутро деревня снова зашепталась. Парень из караула, которого Дарин ослабил, вдруг не вышел на смену. Сказал, что живот крутит и голова болит. Его ругали, но не выгнали, потому что караул и так редел, людей не хватало. Женщина, которая носила хлеб Велимиру, вдруг принесла не хлеб, а всего одну маленькую лепешку и унесла остальное домой детям. Эти поступки были такие маленькие и практически незаметные, что никто бы и не подумал назвать это восстанием. Но узор складывался именно из таких. Дарин слышал о происходящем и понимал, что их работа начинает менять не только состояние людей, но и их решения.

Через пару дней к Милаве пришла соседка, будто бы на разговор, а на деле с глазами, которые слишком внимательно смотрят. Милава потом шепнула Дарину:

— Люди про тебя спрашивают. И про Златку. Говорят, мол, странно, что после их возвращения в Посемье практически одно благо за другим. И ведь не радуются, боятся.

В тот же вечер, когда Дарин и Злата прогуливались по двору, и юноша рассказал дочери знахарки об этом все, девушка вспыхнула, как спичка:

— Становится плохо — им страшно. Легче становится — тоже страшно! Людям лишь бы только чтобы ничего не менять и чтобы кто-то виноватый всегда был.

— И Велимир на это будет давить еще сильнее, — кивнул Дарин. — Он чувствует, что нити ускользают из его рук. Волхву нужна большая жертва, чтобы снова закрепить страх.

Злата посмотрела на него острым взглядом.

— То есть я.

— То есть ты, — честно ответил юноша. — Но не как жертва богине, а как гвоздь, которым он прибьет деревню к своему порядку.

Девушка тихо выдохнула и вдруг сказала, совсем по‑живому, без злости:

— Я не хочу умирать, Дарин.

Эти слова прозвучали так просто и так страшно, что сын кузнеца почувствовал, как у него сжалось горло.

— И не думай! Я такого точно не допущу, — строго отрезал он, прозвучало это не как обещание, а как клятва, которую юноша будет отрабатывать. — Мы не для того через всю Навь прошли, чтобы дать им сделать из тебя удобный узел. Что бы там волхв ни удумал, мы пройдем все эти препятствия. Вместе.

Злата мягко улыбнулась, подошла ближе и положила ладони на щеки Дарину, отчего тот даже напрочь забыл, о чем только что говорил, удивленно приоткрыв рот.

— Тогда работай, прях‑кузнец. А я буду петь так, что у Велимира уши в трубочку свернутся, вместе со всеми его узлами.

Глава 15. Узел, который нельзя развязать

Равноденствие в Посемье пришло, как приговор. С утра ветер не разгонял тучи, только лениво шевелил их, на крышах шуршали листья, в лужах стояла грязная вода, и даже дым из труб поднимался не столбом, а полз, прижимаясь к земле, будто боялся высоты. Дарин проснулся еще до рассвета, от давящей тишины, что бывает перед бедой. Когда птица замолкает в кусте, собака не лает, а человек внезапно понимает, что сердце у него стучит громче, чем должно. Юноша уселся на тюфяке и увидел, что Милава уже не спит. Мать сидела у печи и держала в руках какую-то тряпицу, не молилась и не работала, просто перебирала пальцами край ткани, как будто искала конец нитки и никак не могла найти. В углу коротко кашлянул Рогволод. Он лежал на лавке ближе к стене, как и последние годы, и оттого казался частью дома, как печь или сундук. Но глаза у него были живые, смотрели на сына так, будто в этот день не имели права моргнуть.

— Идешь на площадь? — спросил отец глухо, наблюдая, как Дарин подскочил и куда-то спешно собирается.

— Угу, — бросил юноша, убирая что-то в карман. — Злату еще не повели?

— Во дворе были, — переведя взгляд на окно, ответил Рогволод. — Велимир особо не торопится. Явно хочет, чтобы страх был чистым, как молитва.

— Многого хочет, — накинув через плечо походную сумку, пробурчал под нос Дарин. — Пора уже ставить точку в этом его списке бесконечных желаний, что живут за счет других людей.

Рогволод долго смотрел на сына исподлобья, после чего покачал головой.

— И чем ты его останавливать планируешь? Дарин, властью тебе не меряться с волхвом. Слово твое против его слова будет ничтожно малым.

— А мне и не нужны ни власть, ни слова, — пожал плечами Дарин, после чего перевел взгляд на ладонь. Ожог-веретено на коже был отчетливый, как клеймо ремесла. — Только мера.

— Мера… — с едва заметным разочарованием в голосе, ответил Рогволод. Он хотел что-то добавить, но в разговор неожиданно вмешалась Милава. Глаза у женщины были на мокром месте.

— Сынок, неужели ты не понимаешь, — прошептала она, — если выйдешь против них, то ты… то тебя же…

— Да знаю я, — выдохнул Дарин, сжимая ладонь в кулак. — Но если я не выйду, они убьют Злату. И дальше будет еще хуже!

Милава закрыла рот ладонью, чтобы не завыть, и только кивнула, как женщина, которая не согласна, но понимает: сын уже не ребенок, которого можно удержать у печи. Рогволод шевельнул исковерканной рукой и вдруг сказал глухо, будто выплевывал давно жеваное:

— Если пойдешь, сын, то не позорься на площади. Говори ровно, и держись тоже ровно. Кузнец под Сварогом дрожать не имеет права.

Дарин поднялся и с благодарностью посмотрел и на Рогволода, и на Милаву.

— Я не подведу.

Юноша поспешил на улицу. Там, у заднего угла дома, стояла Злата, а недалеко от нее — несколько мужиков из караула. Не уводили пока, дожидались сигнала от своего «командира». Девушка была в простом, но чистом. Волосы убраны, платок натянут, под рубахой Злата припрятала веретено матери. Когда она увидела Дарина, в глазах у девушки мелькнуло и облегчение, и тревога.

— Скоро поведут меня, — сказала Злата тихо.

— Я знаю, — ответил Дарин, взяв ее за руку. — Пойдем вместе. Пока можем.

— Уже не можем, — покачала головой девушка, опустив глаза. — Они меня не отпустят просто так.

Дарин не стал спорить, лишь с осуждением взглянул на караульных.

— Слушай, — сказал он тише. — Ты главное держись. Не суетись, не кричи. Если начнешь оказывать явное сопротивление, они вмиг сделают из тебя «ведьму клейменную», и Лихо будет сыто.

— Нашел, кому это говорить, — прошептала Злата и вдруг добавила совсем тихо, почти по‑детски: — Я-то справлюсь. Только не оставляй меня одну.

Дарин посмотрел на нее прямо.

— Ни за что. Что бы они там ни задумали, я все равно буду рядом. Слышишь?

Злата кивнула, и на секунду ее лицо стало мягче. Потом вдалеке послышались шаги — тяжелые, сразу несколько. Злата напряглась. Дарин почувствовал, как ее маленькая тень‑Недоля у щиколотки поднимает голову: темное в ней хочет кусаться и обороняться. Из-за угла вышли трое. Один из них был тот самый молодой караульный, что раньше был пацаном с колесом, которого узнала Злата, и двое постарше. Они увидели Злату и кивнули стоящим неподалеку от них с Дарином «охранникам».

— Велимир зовет, — сказал караульный, не глядя в глаза девушки. Голос у него был не злой, а совершенно опустошенный. — Пора идти.

— Пойдем, — сказала Злата и шагнула сама, без того, чтобы ее тащили. Один из мужиков потянулся за веревкой, чтобы связать ее, но Дарин сделал шаг вперед.

— Это еще к чему? — сказал он спокойно. — Она сама идет.

Мужик посмотрел на Дарина подозрительно.

— А ты кто такой будешь? — буркнул он.

— Я иду к площади тоже. Мне слово нужно замолвить на сходе.

Караульный прищурился, будто узнал его.

— Ах, ну да, это же ты, — сказал он негромко. — Вернувшийся из Нави, кузнеца сынок.

Караульные переглянулись и лишь пожали плечами. Злату все же связали, не туго, но показательно. Веревка легла на запястья, как знак: «мы тут хозяева, и мы принимаем решения». Злата не дернулась, только посмотрела на Дарина, и в этом взгляде было столько доверия, что Дарин до скрипа стиснул зубы. У них был план, и нельзя было раскрыть его раньше времени, поэтому приходилось терпеть все эти унижения, хоть у самого Дарина, впервые за всю жизнь, уже едва ли кулаки не чесались полезть в драку.

К площади они все шли молча. Люди выходили из домов и пристраивались к этой своеобразной процессии, как тени к стене. Кто-то перекрестился обережным знаком, кто-то плюнул через плечо, кто-то просто смотрел, не моргая. У некоторых на плечах Дарин видел тусклых ласок‑Долей, а у ног жирных крысиных Недоль. У других же наоборот, светлое дрожало, темное пряталось. У этих внутри еще жила совесть. Но совесть не всегда голос, иногда она лишь холод в животе. На площади уже поджидал идол Мокоши. Перед ним поставили широкое корыто, наполненное темной водой и болотной жижей, рядом лежали пучки льна, черные полотнища и свечи. Караул окружил место полукольцом. Людей собралось много, не все хотели смотреть, но все боялись не прийти. Ведь не пришел, значит, против Правды. Велимир стоял у идола, в плаще, как судья, в руках он держал ножницы Рогволода. Дарин снова видел тонким зрением, как от ножниц шли черные ниточки к Доле Велимира, а вокруг ног волхва копошилась его общая Недоля, иссохшая, злая, связанная из чужих страхов и готовая броситься на любого, на кого покажут.

— Люди Посемья! — заговорил Велимир, голос его пошел по толпе как теплый дым. — День сегодня узорный, это время, когда граница тонка, когда Мокошь ближе, когда Мара слышит яснее. И потому сегодня мы должны отсечь Недолю племени, чтобы наше полотно не порвалось!

Злата стояла у корыта, связанная, и держалась так прямо, что у некоторых женщин в толпе дрогнули губы. Стыдно было смотреть на девку, которая даже не плачет. Стыдно, и потому еще больше хотелось отвернуться и сказать себе, мол, терпи, так надо. Дарин стоял с краю, он покопошился в сумке и достал из нее то, над чем работал эти дни в кузнице. В одну руку он взял небольшой железный прут, простой и тяжелый, как рабочий инструмент, а в другую, тонкое железное веретено. Его он выковал из маленького слитого осколка. Когда-то юноша под видом «проверки» ножниц у идола снял с лезвия крошечную стружку, никто и не заметил, а Дарин потом расплавил ее в маленьком горне и вплел в веретено. Чтобы было, что связывать, чтобы у него была в руках связь с железом, которое уже стало узлом власти.

— …и потому, — продолжал тем временем свою речь Велимир, — сегодня мы отдадим богине то, что тянет тень на всех. Деву ведьминого рода, пусть Мара ее судит.

Велимир жестом указал своему караулу, и двое мужчин подошли к Злате и силой заставили ее упасть на колени. Толпа загудела. Одни спорили, другие поддерживали, третьи тихо плакали от страха. Не выдержав, Дарин сделал решительный шаг вперед, а затем еще несколько, так, чтобы его увидели.

— Стой! — крикнул караульный. Стоящие ближе мужики двинулись к нему, выставив копья.

— Я не на драку, — сказал Дарин спокойно, но громко. — А на слово.

Велимир повернул голову. На лице было удивление и немного раздражения, но тут же все сменилось мягкой улыбкой, будто он только и ждал этого.

— Дарин, — сказал он ласково. — Сын Рогволода пришел посмотреть, как богиня дары принимает?

— Пришел попросить богиню быть свидетельницей, — ответил Дарин и поднял веретено. — И попросить вас всех слушать! Без страха перед ложной Правдой!

Толпа зашевелилась еще больше, а Велимир улыбнулся шире.

— Говори, — сказал он. — Только помни, что бывает с теми, кто на суд с ложью приходит.

Дарин кивнул.

— Я здесь не за тем, чтобы отнимать чужую веру. Я пришел показать то, что вы все равно чувствуете кожей. Что беда в Посемье не от одного человека и не от Мокоши, которая «не по справедливости отбирает». Беда у вас всех от узла жадности, оттого, что один тянет к себе чужую Долю, а другим оставляет одну лишь Недолю.

Юноша сделал паузу, чтобы слова успели улечься. А потом поднял веретено выше и сказал громче, уже не людям, а всему миру:

— Мокошь и сестрица ее, Мара-Морена! Будьте свидетелями. Лесовик‑Скрытень! Водяной и Болотница! Я помню долги, я помню обеты. О помощи вашей прошу! Укажите на истину, что по законам Прави! Укажите на меру!

Воздух над площадью едва заметно дрогнул. Туман потянулся от реки, хотя река была от площади далеко. Ветер прошел по деревне, листья на деревьях зашептались, как будто лес стоял совсем рядом. Где-то у окраины сладко-гнило вздохнуло болото. Люди ахнули, кто-то упал на колени, кто-то отступил назад, крестясь обережными знаками.

— Колдун! — выкрикнул Крач из толпы дрожащим голосом. Его собственная Недоля‑пес под боком вздыбилась и заскулила, ей не нравилось, когда на свет вытаскивают то, что она любит держать в тени. Велимир заметно напрягся. На секунду его улыбка стала совсем тонкой и злой. И тогда Дарин ударил железным прутом о землю — один раз, как кузнец ударяет по наковальне, чтобы собрать все внимание. Звук разошелся по площади, вместе с ним веретено в руке юноши будто вспыхнуло. На миг мир вокруг стал прозрачнее. И вдруг все люди увидели нечто. Не все одинаково, но достаточно, чтобы страх стал явным. На плечах у многих зашевелились ласки‑Доли, у кого сытые, у кого тощие. У ног запрыгали Недоли, у кого ленивые, у кого жирные и наглые. Некоторые женщины вскрикнули, увидев у себя под подолом темную тень. Мужики отшатнулись, увидев рядом с собой светлых зверьков. Дети завизжали и тут же замолчали, потому что взрослые схватили их и прижали к себе от ужаса.

Связанная Злата тоже видела это. Ее золотая ласка‑Доля метнулась к плечу девушки и заскулила — она не хотела становиться ножом. А маленькая Недоля‑тень у ноги подняла морду и впервые не пряталась, подчеркивая свое присутствие. Толпа гудела страхом, злостью, желанием закрыть глаза и одновременно невозможностью закрыть. Дарин поднял руку и указал в сторону Велимира.

— Смотрите все, — сказал юноша уверенно. — Вот куда тянутся ваши нити!

И люди увидели то, что Дарин видел уже давно — от многих ласок‑Долей уходили тонкие золотистые ответвления к огромной и жирной Доле Велимира. Свет вокруг него был неестественный, чужой. А у ног был узел иссушенных Недоль, связанный в одну жуткую тварь, которая жила не на его беде, а на беде всего Посемья.

Женщина в толпе вскрикнула:

— Это… как так? Это мое-то счастье у него?!

— Ложь! — рявкнул Велимир, голос его впервые стал не медом, а раскаленным железом. Он поднял ножницы над головой. — Это морок, колдовство! Не ведитесь, как дети малые.

Волхв сделал шаг к Дарину, будто собственноручно захотел избавиться от «морока». В этот момент послышался короткий звук, словно где-то рядом щелкнула сталь, и из-за идола Мокоши показалась тень. Она плавно выскользнула из черных полотнищ, одноглазая, сутулая, с кривыми лапами, и тут же потянулась к людям на площади. Паника достигла своего пика — люди начали бросаться в стороны, кто-то падал, путаясь в ногами, караул вовсе растерялся, выставляя вперед копья дрожащими руками. Но копья против самой тени ножниц были лишь жалкой соломинкой. Велимир покосился на Лихо, но напрочь его проигнорировал, снова переводя взгляд на Дарина. Но как только он попытался сделать еще один шаг, понял, что не может этого сделать — его тяжелая, связанная из чужих бед Недоля, буквально приковала того к земле. Даже у самого Дарина мороз прошел по коже от разворачивающейся картины.

— Отстань! — пытался отцепиться от Недоли Велимир, но лишь повалился на землю от своих отчаянных попыток. — Не трожь меня!

Лихо хихикнуло и поднесло к волхву обломок небесного клинка, тот самый, что держало в Нави. Железо блеснуло, и нити вокруг тонко зазвенели.

— Это ведь твое, — пискнуло Лихо. — Все твое! Все, что без меры.

Велимир взмахнул ножницами Рогволода, пытаясь разрезать узел, который его душил. Он грубо резанул, и нити деревни дернулись, как если бы он ударил по живому. Несколько людей вскрикнули и схватились за грудь, их связи дрогнули. Это было то, чего боялся Дарин: если Велимир начнет резать общий узел, деревня может оказаться абсолютно беззащитной перед Лихом. Юноша шагнул вперед, сжав железное веретено в своей руке.

— Не режь узлы! — крикнул он не Велимиру, а Лиху, потому что теперь оно было рядом. — Режь жадность! Там, где перетянуто, где светлое украдено.

Лихо повернуло глаз к нему, во взгляде мелькнуло раздражение и любопытство.

— Командуешь, прях? — пискнуло оно. — Ой, как мне это нравится!

— Я не командую, — выдохнул Дарин. — А прошу меру. И я держу свою нить, погляди.

Он продемонстрировал нить, связанную добровольно. Она была неровная, грубая, но крепкая. Лихо прищурилось и на секунду будто отступило: резать такую нить, значит резать вместе и свет, и тьму, а это уже не «вкусно». Это опасно для самого полотна. Злата, связанная у корыта, вдруг громко запела песню‑закреп. Грубую, деревенскую, такую, что ее знают даже мужики, про то, что «не бери чужого, свое целее будет». Песня поднялась над перепуганными возгласами, кто-то из женщин подхватил мотив дрожащим голосом. Потом еще одна, затем присоединился старик, сначала тихо, потом все громче и увереннее. Люди пели потому что песня держит, когда глаза видят слишком много. Дарин почувствовал, когда песня идет от многих, узор деревни становится не только его ремеслом, он становится общим.

Велимир, придавленный собственной Недолей, все еще пытался резать нити. Он сделал еще один рез, и от его ножниц к толпе пошла волна черного, как если бы он пытался оставить людей без связей, чтобы самому вырваться. Дарин бросился вперед и подцепил нити тех, кого резануло, и начал переплетать на лету светлое с темным, радость с горем, удачу с лишениями. Не убирая боли, а распределяя их. Это было похоже на то, как в кузне держат заготовку, когда она хочет уйти в сторону, держишь ее не силой, а точкой опоры. Люди, впервые видящие свои Доли и Недоли, сначала сходили с ума, потом вдруг начали понимать: темное рядом не для проклятия, а для меры. Старик, который всю жизнь жил ровно, увидел свою маленькую крысу‑Недолю и не закричал, а просто сел на землю и сказал ей: «Ну, здравствуй!». От этого простого принятия его нить стала крепче. Лихо рядом дернулось, как будто ему вмиг стало скучнее. Там, где люди принимают, резать становится труднее. Но Велимир не сдавался, он хрипел, вырывался, и в глазах у него было лишь желание не отдавать никому свое светлое. Его раскормленная Доля худела на глазах, потому что чужие нити стали возвращаться хозяевам. Его же собственная Недоля, накопленная годами, становилась все плотнее, все тяжелее, она возвращала волхву все то, что он скидывал с себя долгие годы.

И тогда в воздухе вдруг прозвучал ледяной шепот. Туман у корыта с болотной водой поднялся вверх, из него на секунду проступила высокая тень. Люди замолчали так резко, что стало слышно, как капает вода с веревок Златы.

— Баланс, — прошептала Мара-Морена, ее взгляд прошелся по всем людям на площади. — Баланс не восстанавливают без потерь, один узел — опора нового полотна.

«Нового полотна?» Дарин стиснул в ладони железное веретено. Видимо, пришло время последней жертвы ради всего Посемья. Ради того, чтобы деревня начала свою новую жизнь.

— Если нужна жертва, — положив руку на грудь, произнес юноша, обращаясь к сестре Мокоши, — то я готов.

— Нет! — тут же послышался сердитый возглас Златы. Девушка дернулась так, что веревки на ее руках заскрипели. — Не смей! Ты ведь обещал!

Дарин повернулся, наблюдая за тем как Злата, спотыкаясь, побежала прямо к нему. Юноша сделал несколько шагов ей навстречу, поспешив развязать ее руки. Освободившись, Злата тут же схватила Дарина за запястье, серьезно посмотрев в глаза.

— Мы собирались закончить это все вместе. Другого варианта я не принимаю.

Люди вокруг смотрели на Дарина и Злату, как на огонь. Кто-то плакал, кто-то шептал себе что-то под нос. Но никто не двигался с места, страх все еще держал их за ноги. Мара-Морена молчала, Мокошь, где-то в ткани мира, тоже молчала. И в этом молчании Дарин ощутил то, о чем ему когда-то намекали и в Нави. Если он умрет сейчас, то полотно Посемья попросту треснет, слишком много нитей уже завязано на нем и на Злате. Такая жертва станет не опорой, а дырой, и Лихо снова найдет, куда влезть. Иногда нельзя чинить, выдергивая гвоздь, на котором держится вся стена.

— Жертва потребуется в любом случае, — выдохнул Дарин, голос его стал спокойный, хотя внутри все горело. — Но я сейчас говорю вовсе не о смерти. Мы пожертвуем иным.

Мара наклонила голову, холодный шепот прозвучал снова, чуть мягче, но не милосерднее:

— И чем же?

Дарин посмотрел на Злату.

— Мы завяжем узел, — сказал юноша громко, чтобы слышали все. — Не над деревней и не в стороне, а внутри. Привяжем свои нити Доли и Недоли к полотну Посемья, чтобы быть не хозяевами узора, а его слугами.

Толпа шумно вдохнула, как один организм. Никто не понимал до конца, что это значит, но все почувствовали тяжесть такого решения.

— Ты уверен? — спросила Злата тихо. Ее голос дрожал от неуверенности — такой узел означал, что как прежде уже не будет. Но разве им было, что терять? Жизнь нынешняя в любом случае уже не была «прежней».

— Да, — кивнул Дарин, соглашаясь со всеми не озвученными вопросами во взгляде девушки. — Иначе нападки на нас будут продолжаться снова и снова. А так мы станем частью меры.

Злата на несколько секунд закрыла глаза, а потом открыла их и коротко кивнула.

— Тогда вместе.

Дарин поднял веретено и подцепил светлую и темную нити Златы, а затем свои, и начал плести их вместе, но не в одну нить, а в крепкий узел. Мара безмолвно, но с интересом, наблюдала за происходящим, как и все окружающие их люди. И в момент, когда узел затянулся, воздух над площадью вспыхнул золотисто‑черным, как если бы свет и тень впервые перестали драться и стали единым целым. Дарин почувствовал странную мышечную боль, как будто он разом взял на плечи часть всего деревенского веса. Злата тоже это ощутила, но не показала виду, лишь дрожь в руках говорила о том, что теперь любое дрожание нитей деревни будет находить отражение и в ней. Лихо, стоявшее рядом, вдруг взвизгнуло и отпрянуло, его глаз яростно мигнул. Существо попыталось поднять обломок клинка, но узел, который сделали Дарин и Злата, был не местом для реза.

— Фу, — пискнуло Лихо с отвращением, как ребенок, которому дали горькое лекарство вместо конфеты. — Вы все испортили! Ничего вкусного мне не оставили!

Из худого сутулого существа Лихо превратилось в небольшую мерзкую тварь, похожую на ворону с одним глазом. Птица взъерошилась, каркнула злобно и села на жердь рядом с Дарином, будто нехотя признавая: «ладно, буду сторожем, раз не дали быть палачом». В этот же миг нити, тянувшиеся к Велимиру, начали окончательно возвращаться к людям. Ласки‑Доли у многих дрогнули, расправились, стали плотнее. Недоли у некоторых перестали быть чужими комьями и снова стали личными тенями, неприятными, но своими. Люди застонали, кто-то упал на колени от того, что внезапно почувствовал вкус собственной жизни. Велимир же взвыл, его Доля стала обычной, человеческой, как у всех. А его Недоля стала плотным плащом, она обняла волхва, накрыла, что он едва мог дышать. Он стал тем, чем должен был стать человек, который годами скидывал все на других. Носителем своей собственной тьмы.

— Нет… — прохрипел Велимир, голос его был теперь совсем жалким, старческим, лишенным силы. — Я же… хотел порядка…

— Ты хотел всегда быть сыт, — тихо сказала Злата, в ее голосе звучало усталое презрение. — И только лишь за чужой счет.

Дарин подошел ближе, глядя на Велимира. Толпа сзади яростно скандировала, но он не хотел ни крови, ни казни. Юноша видел в нитях, что гибель Велимира сейчас была бы слишком сладкой для толпы и для Лиха. И в этом бы не было меры.

— Уходи из нашей деревни, — ровным тоном произнес Дарин. — И если выживешь, научишься благодарить хотя бы за то, что тебе оставили жизнь.

Толпа замолчала. Велимир поднялся, шатаясь, и на секунду в его глазах мелькнула ненависть, но она тут же утонула в собственном плаще бед. Волхв оглянулся на людей, которые еще совсем недавно слушали его как бога, и увидел пустоту. Люди не любят падших, ведь они напоминают, что любой может упасть. Велимир пошел прочь, к краю деревни, к границе с лесом. Караул расступался перед ним теперь не из уважения, а из брезгливого страха.

Когда силуэт волхва уже исчез в надвигающихся сумерках, тишина на площади стала ощутимо тяжелой. Дарин стоял посреди площади, и чувствовал, как узел, который он завязал, крепко держит его. Он был жив, но как будто наполовину в тумане. Мир стал тяжелее, потому что теперь он действительно был связан, и не только словами. Злата подошла ближе и уткнулась лбом в плечо Дарина — коротко, как ребенок. Толпа вокруг постепенно приходила в себя, люди начали ощущать, как изменился узор. Они понимали, что их мир не избавился ото всех бед на корню, но он перестал быть перекошенным до безумия. И еще люди, что теперь они видят в себе и свет, и тень, и от этого хотелось спрятаться, но забыть уже было трудно. Ворона с одним глазом каркнула, как будто насмешливо, и села ближе к кузнице, будто уже выбирала себе место. Лихо не ушло, оно стало сторожем меры, и оно будет тщательно следить и ждать, когда кто-то захочет слишком много.

Вечером, когда площадь опустела, Дарин и Злата стояли под рябиной у старой рощи. Небо все еще было низкое, но сам воздух словно стал легче, как после тяжелой работы, когда руки гудят, а все равно ты знаешь, что все сделал правильно. Дарин коснулся коры рябины и о чем-то задумался, что сразу заметила девушка.

— Ты дрожишь, — сказала Злата тихо, положив ладонь на предплечье юноши.

— Еще бы. Тяжелый денек выдался, — вздохнул Дарин. — Немного… страшновато перед неизвестностью. Теперь ведь мы не сможем жить, как раньше.

Злата слабо усмехнулась.

— Как раньше уже нет, — сказала она. Потом добавила более серьезно: — Зато теперь есть как дальше. И ты не один, не забывай об этом.

Дарин посмотрел на нее, и в этот момент его ласка‑Доля и крысеныш‑Недоля устроились рядом на плече, как две сплетенные воедино нити. Златины духи тоже шевельнулись, золотая ласка обвилась вокруг ее шеи, а тень умостилась у ноги. Вдалеке каркнула ворона, и Дарин тихо ответил в темноту:

— Я помню про меру. А ты следи, если хочешь.

Тьма не ответила словами. Но ветер шевельнул рябину, и ягоды тихо стукнулись друг о друга, как маленькие железные бусины. Словно мир напомнил о том, что руками Дарина в этот день был завязан узел, который уже нельзя было ни развязать, ни разрезать.

Глава 16. Новая пряжа

Наутро после равноденствия Посемье проснулось как человек после долгой горячки: голова тяжелая, тело ломит, во рту горечь, но глаза уже видят не только страх. Дарил провалялся в постели почти до обеда, что для него было в новизну. Обычно он вскакивал при любом шорохе, потому что внутри все было натянуто, как струна. Теперь кошмары отступили, Навь не запугивала своим туманом, и сон был как теплое одеяло, из которого не хотелось вылезать. Когда Дарин открыл глаза, первое, что он почувствовал, это тяжесть. Как будто к нему привязали не камень, а сотню маленьких узелков, и каждый узелок шевелился своим настроением, у кого-то радость, у кого-то боль, у кого-то злость, а у кого-то стыд. Узел, который они со Златой завязали, уже начал работать.

Дарин сел, потер лицо ладонями и увидел Милаву. Мать стояла у стола и тихо, без суеты месила тесто.

— Проснулся? — спросила она, не оборачиваясь.

— Угу, — Дарин попытался встать, но ноги были ватные, будто он всю ночь шагал по болоту. — Мама, ты как?

Милава остановилась на секунду, вытерла руки о фартук и только тогда повернулась. Глаза у нее были красные, то ли от слез вчерашних, то ли от ночи без сна. Но в этих глазах впервые за много лет было что-то похожее на легкость.

— Я… — она поджала губы, подбирая слово. — Не знаю, как выразить словами. Но стало легче. Будто камень с порога сняли, а след все равно остался.

Из угла донесся сухой кашель. Рогволод лежал на лавке, и, судя по всему, тоже дремал, но разговоры его разбудили.

— Воды, — коротко сказал он. Дарин подошел и подал ковш. Рогволод выпил, вытер рот рукавом и посмотрел на сына. — Ну что, прях, самому-то тебе полегчало? Всю деревню-то связать умудрился…

— Стало иначе, — сказал Дарин, присаживаясь рядом на лавку. — Но пока не понятно, легче или тяжелее.

Рогволод молча кивнул, будто это и был единственный честный ответ. В тот же день к ним домой начали наведываться люди. Не толпой, осторожно, по одному. Сначала пришла баба Анисья, та самая старуха, которая когда-то язвила дома у Весны. Она стояла на пороге и не решалась переступить, будто боялась, что тут ее тень увидят и осудят.

— Можно? — неуверенно спросила Анисья.

— Да заходи уж, — ответила Милава быстро. У нее теперь в голосе было что-то новое, не угодливость, а хозяйское позволение. Анисья зашла, села в горнице на край лавки и стала мять в руках платок.

— У меня… — начала старуха и замолчала, потому что не знала, как теперь говорить, после всего того, что произошло вчера на площади. — Ноги все еще болят, тяжело ходить. Хотя страх, вроде как, ушел. Что ж за напасть тогда такая?

Дарин посмотрел и увидел над Анисьей ее Долю, маленькую ласку, которая теперь не пряталась, и Недолю — скрюченную тень, которая грела ей ступни. Но, приглядевшись, увидел он у старухи еще одну ниточку, тонкую, почти прозрачную. Это был стыд, не разрушающий, но который заставляет человека перестать врать.

— Так ты все еще стыд с собой таскаешь, как память о мере, — хмыкнул Дарин, пожав плечами. Анисья подняла на него свои мутные глаза.

— А ты теперь, значит, будешь нам говорить, сколько кому меры? — спросила она с привычной колкостью.

— Я не судья, а ремесленник, — ответил юноша. — Могу помочь узел распутать, если он совсем удавил. Но если вы сами будете снова тянуть чужое, я тут бессилен буду.

Анисья посидела, помолчала, а потом вдруг сказала неожиданно честно:

— Я вчера у самой ноги своей крысеныша увидала. Помню, как и знахарка наша местная о нем говорила, а я все не верила. Оказалось, я просто хорошо делала вид, что «правильная».

— Делать вид, тоже своего рода узел, — безынтересно бросил Дарин, переводя взгляд на раскатывающую тесто Милаву. — Только он душит изнутри.

Анисья ушла тихо, и Дарин понял, что люди теперь все чаще будут приходить, но не за чудом, а за пониманием. Для жителей Посемья сын кузнеца теперь был «ответом на все вопросы». Несмотря на то, что на многие вопросы Дарин даже самому себе все еще не мог дать однозначного ответа. После Анисьи к их дому пришел Панкратий, который когда-то жил «при карауле». Он стоял у порога, переминался с ноги на ногу, пахло от него за версту чем-то кислым. Дарин вышел во двор, чтобы не выслушивать очередные чужие мысли при матери и отце, слишком много у них было и своих ран.

— Ну, говори, — сказал юноша, сложив руки на груди. Панкратий сглотнул.

— Я не знаю, что со мной, — признался он наконец. — Раньше мне было все равно, а теперь… я вчера всю ночь думал, как я парня держал, которого били. Я же держал, Дарин, я его держал, пока ему зубы выбивали! И думал, что не бью сам, а значит, я чист. А теперь… чувство у меня внутри такое, что я тоже бил. Не руками, как-то иначе. Понимаешь, о чем я?

Дарин видел его нити. Доля похудела, стала честнее, а Недоля стала заметнее, но не увеличилась в размерах. Панкратий не стал счастливее, но стал заметно живее. А там, где становится больше жизни, там и боли прибавляется.

— И чего ты хочешь? Чтобы я сделал так, чтобы тебе снова было все равно? — спросил Дарин, скептически взглянув на мужика. Панкратий вздрогнул и быстро замотал головой.

— Нет-нет, что ты! — вырвалось у него слишком громко. Потом он осекся и смущенно вытер рот рукавом. — Я-то может и хочу, но если снова будет все равно, я опять стану скотиной…, а такого я точно не хочу!

— Тогда живи с этим, — кивнув ему с уважением, ответил Дарин. — Боль не всегда враг, иногда это страж. Если хочешь искупить, то делай это не словами, а делом. У кого-то в деревне сейчас крыша протекает, у кого-то дров нет. Помоги этим людям. Но без того умысла, чтобы потом ходить и всем рассказывать, какой ты хороший.

Панкратий молчал, потом тихо спросил:

— А как думаешь, Мокошь меня простит?

Дарин посмотрел на него и честно ответил:

— У богов нет понятия «хороший» и «плохой», есть только мера. Поэтому не пощады следует дожидаться, а собственными поступками демонстрировать понимание правил.

Панкратий о чем-то еще некоторое время размышлял, после чего ушел, и Дарин ощутил, как где-то внутри потеплело. Не от радости, а от того, что мера начала возвращаться людям не наказанием, а работой. Как и должно быть.

К обеду заявился Доброгор. Старик долго стоял на пороге, потом вошел, снял шапку и вдруг, совсем не по-стариковски, низко поклонился Дарину и Злате, которая к тому времени уже вернулась с деревенского рынка и сидела у окна, перебирая веретено пальцами.

— Я думал, что правду ножом режут. А оказалось, ее вяжут. — Доброгор поднял взгляд на Рогволода. — Прости, кузнец, что слушали мы не тебя. Что боялись больше, чем думали.

Рогволод отвернулся, будто ему в горло попал уголек. Потом спокойно выдохнул:

— Не мне кланяйся, я тоже не без вины. Ладно, живы, и то спасибо.

Злата подняла голову и сказала тихо, но твердо:

— И мне тоже поклоны ваши не нужны. Мать моя вас от зверя удержала, а вы ее… — девушка осеклась, увидев искреннюю жалость и скорбь в глазах старика. Отмахнувшись, Злата отвернулась к окну. — Ладно уж. Поздно об этом судить.

— Поздно, — немощно повторил Доброгор, опуская голову. — Но… если тебе нужно будет что, девка, я… хоть и старый, но голос у меня еще есть. Если скажешь что-то, я смогу это передать людям.

После ухода старика Дарин понял, что деревня понемногу выходит из черного покрова. Этот процесс нельзя было торопить, но от этого и наблюдать за переменами в людях было интереснее. К вечеру юноша вышел к кузнице. Он стоял у закрытой двери и слушал, как внутри молчит железо. Руки сами тянулись к молоту, но молота теперь здесь не было, ведь Рогволод держать его не мог. И все равно Дарин понимал, что кузница еще будет жить, только по-другому. Не как символ власти, а как инструмент труда. Позади послышались шаги, и юноша обернулся головой.

— Опять подумать вышел? — спросила Злата, ловко подскочив к нему и обняв со спины. — Зачастил что-то.

— Ну надо же понимать, как жить дальше, — положив ладонь на ее руку, с улыбкой ответил Дарин, на что девушка устало усмехнулась.

— Ты прям как старик говоришь! — сказала она. А потом вмиг стала серьезной. — Знаешь, сегодня я проснулась и поняла, что не помню маминого лица. Я знаю, что она была, что любила меня, но лицо… будто туманом стерли. И я так злюсь из-за этого! А потом думаю, если буду злиться, так забуду еще быстрее.

Дарин повернулся к ней.

— Злата, память — это не только картинка в твоей голове. Это то, что ты делаешь, когда никто не смотрит. Вот, например, ты держишь веретено так, как держала бы его она. Ты поешь так, как она бы пела. Ты даже… ругаешься так, как она ругалась на чужую глупость. Это тоже память. Только в другой форме.

— Слишком многое приняло… другую форму, — вздохнув, ответила Злата. — С другой стороны, стабильность может со временем принимать форму болота. Поэтому жизнь и должна быть переменчивой.

— Еще говорит, что я как старик выражаюсь, — язвительно произнес Дарин, за что чуть не получил подзатыльник, но успел вовремя увернуться, рассмеявшись и поймав руку девушки за запястье. — Ну полно тебе, старушка! Не я ведь седину под платком прячу.

— Еще бы, ты ее и не спрячешь! — без обиды в голосе, фыркнула Злата. — Забыл уже, что болотнице пообещал?

Юноша ухмыльнулся краем рта. Не забыл, но напоминание неприятно ужалило. Все-таки, свободно дышать все еще было рано, еще столько долгов невыплаченных оставалось. В ту же неделю Дарин наконец открыл дверь кузницы и начал делать то, что Рогволод просил еще до всех бед в Посемье: ковать не клинки, а плуги. Начал он с мелких вещей, гвоздей, скоб, крюков для печей. Люди приносили железо, просили его починить. Дарин работал теперь по-другому, каждый удар молота он благодарил мысленно. Он не спешил, делал все так, чтобы вещь была не слишком острой, не слишком хрупкой. Люди сначала удивлялись, говорили, мол, Рогволод все быстрее делал. А потом стали приходить чаще, видя результат работы.

Сам Рогволод обычно сидел у двери кузницы, когда сын работал. Он не мог помочь руками, но мог глазом и словом. Иногда по привычке бурчал:

— Не так держишь.

А иногда одобрительно кивал:

— Вот как надо, молодец.

Однажды, когда Дарин закончил править лемех для плуга, Рогволод вдруг сказал тихо:

— Я думал, что самый большой позор, это мужику веретено. А оказалось… позор — это когда мужик боится быть собой. Ты связал то, что я в свое время не смог.

Дарин не знал, что на это ответить, поэтому он только кивнул. В этом кивке было примирение, которого он так долго добивался. А Злата тем временем стала снова ходить к травам, после того, как забрала большую часть из своего бывшего дома. Жить она там дальше не могла, тяжело было, но люди приходили за ее помощью в дом Рогволода. Злата не лечила всех подряд, помогала лишь тем, кому можно помочь, и говорила твердое «нет» тем, кто просил «убрать беду насовсем». Юная знахарка делала настои для сна, для желудка, от горячки, люди шли к ней осторожно, все еще боялись клейма ведьминского, но после равноденствия страх постепенно сходил на нет.

Однажды к Злате пришла Марфа. Та самая, которая первая кричала про «ведьмину траву» у порога. Глаза женщины бегали, губы дрожали. Злата холодно посмотрела на гостью.

— Ну? — сказала она.

Марфа сглотнула.

— Мне бы травы. Для мужа. Он… ночью орет. Ему кошмары снятся.

Злата молчала. Дарин, стоявший у стены, чувствовал, как узел деревни шевельнулся: вот оно, место, где легко отомстить. Сказать «пусть и дальше орет». И Лихо где-то в тени, наверное, каркнуло бы довольно. Но Злата выдохнула и сказала:

— Я дам травы. Но знай, они не вытравят память. Она должна болеть, чтобы не повторилось.

Марфа тихо заплакала. И это был первый раз, когда Злата увидела в ней не врага, а человека, который тоже живет с узлом.

— Спасибо, — прошептала женщина, поклонившись головой.

Злата ничего не ответила, только кивнула и отдала сверток. После этого случая девушка вечером сказала Дарину:

— Я думала, что если я хотя бы раз не укушу, меня сожрут заживо. А оказалось… если помочь тому, кто тебе когда-то нож в спину загнал, то на душе не тяжесть, а, что удивительно, легкость!

Дарин кивнул.

— Это и есть мера, — сказал он.

Слухи о Велимире тоже расходились. Кто-то видел его след в лесу, кто-то говорил, что он ушел к князю. Кто-то шептал, что он утонул в болоте, потому что Мара-Морена взяла свое. Дарин не верил ни в один слух целиком. Он чувствовал, что Велимир ушел живым, и это было правильно. Жить с собственной Недолей для волхва будет наказанием похуже смерти, если он стойко вынесет его. Лихо‑ворона же осталась в Посемье. Она сидела то на жердочке у святилища, то на коньке кузницы, и каркала каждый раз, когда кто-то приходил просить «сделать так, чтобы мне было только хорошо». Дарин не прогонял ее, только напоминал периодически следить за мерой. Ворона в такие моменты наклоняла голову и каркала один раз. Как будто соглашалась, хоть и неохотно.

Так прошли недели, зима была в самом разгаре. Урожай уже был потерян частично, но люди стали делиться друг с другом тем, что имеют. Кто-то все равно болел, кто-то все равно умирал — мир не стал мягким, но беда перестала ходить только по одним и тем же дворам. И радость тоже стала заходить чаще туда, где ее давно не было. Так и началась новая пряжа Посемья, не без тьмы, не без боли, но с руками, которые умеют не только ковать и прясть, а связывать. И с людьми, которые понемногу учились благодарить не только за сладкое, но и за горькое, потому что в горьком тоже есть память, а в памяти — жизнь.

Снег лег не сразу ровно, сначала припорошил, потом растаял, потом снова лег, и только на третий раз остался. В Посемье так часто: зима не приходит торжественно, она вымораживает терпение по чуть‑чуть. И вместе со снегом в деревню пришло первое испытание новой пряжи. На третий день после настоящего снега к Дарину пришел Мирослав — мужик зажиточный, из тех, кто умел пережить любую власть. При старых волхвах он кланялся старым, при Велимире — Велимиру, теперь пришел к новым «правителям». Мирослав был чистый, сытый, борода ухожена, сапоги целые. У него было ощущение, что мир обязан слушаться, если ты умеешь говорить правильным тоном. Мужчина сел на лавку, огляделся, будто бы оценивая обстановку, и начал без прелюдий:

— Скажи-ка мне, Дарин, — голос у Мирослава был дружеский, но за ним пряталась привычка командовать, — ты теперь, выходит, не просто кузнец. Ты теперь узор правишь. Так ли?

Дарин не любил это слово «правишь», будто речь шла о кривом заборе.

— Я стараюсь следить за равновесием. Где узел душит, ослабляю. Где перетянуто, возвращаю.

Мирослав кивнул, как будто услышал именно то, что и хотел.

— Вот. А у меня, значит, дело такое. Раньше при Велимире мне было проще. Люди на меня косо не глядели, потому что я был к порядку. А теперь, выходит, порядок поменялся. И мне будто бы хуже стало: то конь ногу подвернул, то сено отсырело, то сын закашлял. Я тебе скажу прямо, это неправильно. Я ведь всегда по правде жил, всегда богам дары отдавал. Вот и хочу, чтобы ты мне это все дело поправил.

Злата, сидевшая у окна и перебирающая травы, подняла голову так резко, что Дарин сразу почувствовал неладное. Сейчас девушка скажет что-нибудь такое, после чего Мирослав уйдет врагом и понесет по деревне яд! Юноша опередил ее взглядом, за которым скрывалась короткая просьба: «не нужно». Злата сжала губы, но промолчала. Выдохнув, Дарин посмотрел на Мирослава и сказал спокойно:

— А ты уверен, что стало «неправильно» хуже? Или же просто привык, что тебе легче, чем другим?

Мирослав моргнул, будто его ударили наотмашь.

— Обвиняешь меня? — голос его стал холоднее.

— Я тебя спрашиваю, — ответил Дарин. — Потому что «поправить», это всегда плата. Ты хочешь, чтобы у тебя стало легче, значит, где-то станет тяжелее. И я должен понимать: ты меры хочешь или же… просто хочешь такую же раскормленную удачу, как была у Велимира?

Мирослав резко поднялся.

— Да я тебе… — начал он, но тут, снаружи, у печной трубы каркнула ворона. В этом «кар» было столько насмешки, что Мирослав на секунду замер, будто услышал не птицу, а собственную совесть. Дарин встал тоже, не угрожая, просто чтобы быть с ним наравне.

— Я не буду делать так, чтобы у тебя оставалось только светлое, — сказал он. — Если у тебя сын кашляет, приводи его к Злате, она траву даст. Если конь ногу подвернул, так это бывает, если случай единичный. Если сено отсырело, значит, крышу нужно чинить. А если ты хочешь, чтобы другим снова было хуже, чтобы тебе снова было как раньше, то увы, это ты обратился не по адресу.

Мирослав постоял, сжимая и разжимая кулаки. Потом выдохнул и попытался снова взять правильный тон:

— Значит, так ты работаешь? Тогда чем ты лучше Велимира? Тот хотя бы что-то обещал.

Дарин посмотрел на него долго.

— Тем и лучше, что не обещаю. Велимир обещаниями раскидывался и брал чужое. Я не беру ничего, могу помочь там, где узел душит так, что человеку самому сложно справиться. Но я не могу прожить твою жизнь вместо тебя. И не хочу.

Мирослав ушел, хлопнув дверью. Наблюдавшая за всем этим из сеней Милава тихо выдохнула, будто задерживала до этого воздух.

— Ишь какой нашелся, — сказала она тихо. — Пришел тут языком махать.

— Да и пусть, — отмахнулась Злата, снова переводя внимания на свои травы. — Язык у него длинный, но и память у людей не короче. Пусть попробует соврать тем, кто собственными глазами видел свою Недолю.

Дарин почувствовал, как в нем шевельнулась накопившаяся усталость. Работа «держать меру» означает, что тебя будут недолюбливать те, кто хочет выгоды без цены. Он сел на лавку, уперся головой в стену и прикрыл глаза.

— Тяжело? — тихо спросила Злата.

— Есть такое, — честно ответил он. — Но узлы завязывать сложнее было.

Злата кивнула и подошла, поставив рядом с ним кружку с отваром.

— Вот, пей, — сказала она. — Мера мерой, а голова светлая нужна.

На следующий день к дому пришли двое мужиков из караула — те, что при Велимире били людей. Стояли, как и многие из тех, кто жалел о своих поступках, шапки в руках мяли, как мальчишки.

— Нам бы… — начал один и замолчал, потому что не знал, как просить у того, кого они недавно сами «учить» собирались. Дарин вышел к ним на крыльцо.

— Говорите, — сказал он ровно. Второй, постарше, шумно выдохнул:

— Нам по ночам ужас какой-то снится, уже которую неделю. Мы видим этих… зверьков. И как будто они нас за ноги тянут. Мы уж и не пьем вовсе, чтоб не видеть их, а все равно… Не знаем, что и делать.

Дарин взглянул на мужиков тонким зрением. У обоих Доли были исхудалые, не от бедности, сколько от стыда. Недоли же стали беспокойнее. Когда человек перестает врать себе, темное начинает шевелиться, потому что ему больше некуда прятаться.

— Делать? — спросил Дарин и на секунду задумался. — То, что вы должны были делать и раньше. Не искупить все грехи одним подвигом, а жить по‑человечески. Если снится такое, значит, внутри есть память. Не давите ее, работайте с ней. Если боитесь, что снова сорветесь, приходите. Мы можем помочь вам не стать снова зверями.

Мужики молчали. Потом один сказал неожиданно тихо:

— Вы что, простить нас сможете?

— Простить, это не моя работа и не ваша. Ваша работа — не повторить. И да, жить с тем, что вы сделали. Это цена, никто ее не отменял.

Мужики ушли молча, но по их походке было видно: они ушли не униженные, а поставленные на ноги. Иногда человеку нужно не прощение, а рамки, в которых он может начать исправляться, не превращая свое исправление в спектакль для других людей.

Еще через неделю, когда снег уже настойчиво скрипел под сапогами, к порогу пришел Лесовик. Тут он казался в разы меньше, будто берег деревню от лишнего страха. Стоял у ограды дома, мшистый и молчаливый. Даже собаки не лаяли, только хвостами нервно били по будкам. Дарин вышел первым, сердце у него тревожно сжалось. Лес это долг, а он теперь и так весь в долгах, как в шелках.

— Долг помнишь? — спросил Лесовик шорохом, как скрип сухого сука. Злата вышла следом, сразу поняла, кто это, и низко наклонила голову.

— Помним, конечно, — сказала девушка тихо, кивнув в сторону Дарина. — Вместо него его долг отдам. Принимаешь?

Лесовик стоял, не двигаясь, как столб. Но воздух вокруг него стал гуще, будто лес заинтересованно приблизился к деревне на один вдох. Злата запела, на этот раз, свою собственную песню. В ней было про Посемье под черным покровом, была боль болота, была река, смывающая память, была ворона‑Лихо, которая каркает не злобы ради, а меры ради. И было главное: «не проси себе только сладкого, не гони тень, не режь ближнего страхом». Песня была грубая местами, по‑деревенски прямая, но в ней звучала душа. Лес слушал, и когда Злата закончила, Лесовик кивнул один раз и издал звук, похожий на удовлетворенный хруст.

— Теперь лес вас помнит, — перевела Злата, прислушиваясь к шороху. — И, говорит: «не забудьте благодарить, когда возьмете».

Дарин кивнул и положил у ограды маленький сверток — хлеб и соль. Лесовик не взял руками, он просто исчез, как исчезают тени, когда солнце поворачивается. После этого в деревне будто стало чуть спокойнее. Люди начали реже бегать в лес и реже рубить живое «на всякий случай». Лес теперь был добродушный сосед, который помнит, кто как себя вел.

А в одну из ночей, когда мороз стал крепче, Дарин проснулся от странного ощущения, будто на запястье у него мокро. Он сел и увидел, что темная полоска болотного узла будто стала шире на пол‑волоса. Не больно, но ощутимо. Болотница напоминала о том, что долг жив. Дарин вышел во двор, вдохнул морозный воздух и тихо сказал в темноту:

— Помню. Приду, когда появится седина. И имя тоже будет, мы готовим.

Снег под ногами хрустнул, и в этот хруст вплелся тихий, почти довольный смешок, влажный, как вода подо льдом. Дарин вернулся в дом и впервые за долгое время уснул не от усталости, а от того, что принял мысль о том, что долги не цепи, если держишь их честно.

В конце месяца Рогволод позвал Дарина в кузницу поговорить. Отец сидел на табурете у горна и смотрел на холодный металл так, будто вспоминал работу руками, которые уже не могли работать.

— Сядь, — сказал он глухо, и Дарин сел напротив. Рогволод помолчал, потом произнес: — Я хочу, чтобы ты взял кузню. Не как сын по наследству, а как мастер. Ты теперь не только железо слышишь. Ты слышишь людей, и это… страшнее и сильнее.

Дарин кивнул.

— Возьму, — сказал он. Рогволод выдохнул и добавил неожиданно мягко:

— И не вздумай ковать мечи ради славы. Куй плуги, ножницы обычные, для льна, веретена. Пусть люди режут ткань, а не друг друга.

— Постараюсь, — устало усмехнулся Дарин.

— Не «постараюсь», — буркнул Рогволод по привычке. Потом, помедлив, добавил тише: — Ты ведь уже умеешь делать.

Когда Дарин вышел из кузницы, Злата ждала его у дверей, будто знала, что разговор намечается важный.

— Ну? О чем говорили? — спросила она.

— Кузня теперь моя, — пожал плечами Дарин, в его словах не было радости мальчишки, только тяжесть ответственности. Злата кивнула.

— Тогда будем жить так, чтобы она не стала никому клеткой, — сказала она.

Дарин посмотрел на девушку и понял: это и есть их новая жизнь. Ремесло рядом друг с другом. Делить работу, делить цену, делить тень и свет. Вечером они вышли к рябине у святилища. Снег на ветвях искрился тускло, ворона с одним глазом сидела на жерди у идола Мокоши и каркнула раз, когда мимо прошел Мирослав с мешком зерна и очень уж быстро поглядывал по сторонам. Мирослав остановился, будто пойманный за преступлением вор, и пошел медленнее. Дарин заметил это и тихо сказал Злате, убирая горстку снежинок с ее косы:

— Видишь? Иногда «нет» может прозвучать даже без слов.

Злата рассмеялась.

— Вот где ты еще найдешь таких, мы даже Лихо запрягли работать!

Дарин посмотрел на звонко смеющуюся девушку, на ее здоровый румянец, на упрямую живость в глазах, и понял, что, как бы ни выцвели воспоминания, самое главное у них не смыла ни река, ни время. Они умеют держаться друг за друга так, умеют быть теплыми без сладкой кражи, умеют жить, не делая вид, что тьмы нет. И новая пряжа Посемья продолжала тянуться, не ровной нитью, а плотной веревкой, где каждая жилка помнила цену.

Эпилог

Прошли годы. Мир за это время не стал другим, он остался все тем же. С весенней грязью по колено, с летним зноем, от которого трескается земля, с осенними ветрами, что выдувают из людей последнюю мягкость, и с зимней тьмой, где каждый огонек в окне как обещание, что доживешь до утра. Только вот в Посемье перестали ждать чуда как избавления и перестали бояться беды как проклятия. Беда стала ремеслом, ее не любили, но признавали, а счастье не требовали, а берегли.

На опушке леса, где поле уже начинало редеть, а деревья сгущаться, стояла новая кузница. Не такая большая, как мечтал Рогволод в лучшие времена, но и не бедная. Ровная, ладная, с дымоходом, который дышал спокойно. Рядом стояла изба, а в ней, у окна, высокий станок и прялка. И рядом же полки с травами, глиняные горшочки и мешочки с кореньями. Дом не прятался и не выставлялся напоказ, он просто стоял там, где ему место — на границе. Между лесом и полем, между Явью и Навью, между тем, что можно исправить, и тем, что нужно принять.

К Дарину практически перестали приходить те, кто просил убрать всю Недолю, таких он быстро отучивал. Приходили лишь потому, что жизнь в Посемье снова стала похожа на обычную жизнь: у кого-то ребенок рос хилым, у кого-то муж выпивал, у кого-то поле выгорало, у кого-то в доме тянуло холодом, как будто обида под полом поселилась. Приходили и те, кто привык жить легко, таких узнавали сразу по глазам: жадность до сладкого у человека всегда ярко светится. И как только такой переступал порог, с жердочки у кузницы раздавалось короткое «кар!», будто железом по струне провели. На жердочке сидела черная взъерошенная ворона с одним глазом, который блестел так, будто видел больше, чем птице положено. Она вертела головой, присматривалась и каркала особенно громко, когда кто-то начинал говорить лишние вещи:

— А сделай так, чтобы мне всегда везло!

— А сделай так, чтобы соседу хуже стало — он же заслужил!

— А пусть моя беда уйдет совсем, мне тяжело.

Дарин тогда не ругался и не строил из себя заумного волхва, он просто говорил:

— Если сейчас заберу твою беду, завтра она придет к тебе вдвое, только с другого боку. Нить твоя, и жить по ней тебе.

Люди поначалу злились, уходили, хлопая дверью. Некоторые потом возвращались, тише, с опущенными глазами, потому что жизнь все равно учит тому же, что говорил кузнец‑прях: мера не наказание, мера — опора.

Злата принимала людей иначе. К ней шли за травами и с телесной болью, но чаще с той болью, которую не вылечишь отваром. С тем, что сидит под ребрами и мешает дышать: «не простил», «не сказал», «не успел». Девушка не хотела превращаться в ласковую бабку, которая всех по голове гладит. Ее слова были резкие, но честные. Злата могла дать траву для сна, но прежде спросить: «А ты спать хочешь, потому что устал, или потому что убежать от реальности хочешь?» И если человек начинал юлить, девушка начинала молча осуждать так, что лгать становилось стыдно. Иногда люди тоже уходили от нее обиженные, а иногда возвращались и приносили не хлеб и не деньги, приносили поступок:

— Я сходила к сестре и сказала ей, что была неправа.

— Я не ударил сына, когда он разбил чашку, хотя хотел.

— Я отдал соседу доски на крышу, потому что у него дети.

Злата тогда не улыбалась даже, хоть и искренне радовалась, только кивала. Так, как кивают на правильный узел.

Рогволод прожил еще несколько лет после равноденствия — с руками, которые не ковали, но все равно были руками мастера, он учил глазом, словом и мерой. А когда ушел, его похоронили не под черным покровом, а под белым полотенцем с красным узором, как человека, который свою цену заплатил и не стал зверем. Милава плакала тихо и по‑деревенски, вытирая слезы рукавом, а потом долго сидела у печи и говорила сама себе: «Он бы гордился». Не потому что сын стал «особенным», а потому, что сын вырос честным. Старухи Домны тоже не стало. Ушла она тихо, по-стариковски, под конец зимы. Перед смертью пришла к Злате, принесла старую тряпицу, на которой были вышиты кривые стежки. Домна тогда сказала:

— Я не умею петь, как ты, я стежком держу. Держи, девка, чтобы помнила, что нитка и кривая бывает крепкой.

Злата взяла тряпицу молча, и только потом, когда Домна ушла, заплакала. Не о старухе, о том, что люди в Посемье наконец научились приносить не обвинение, а память.

От Велимира никаких новостей так и не поступало, хоть и молва то и дело приносила новые байки. Его не нашли утонувшим, его не повесили, его не съело Лихо на глазах у толпы. Говорили, что волхв бродит где-то по чужим землям, живет один, с плащом своей Недоли. Иногда люди видели следы, и брезгливо плевались, надеясь, что тот никогда не вернется в Посемье. Мера наказала Велимира не смертью, она наказала его тем, что он попросту перестал быть нужным.

Лесовик‑Скрытень приходил редко, иногда он просто стоял у границы леса, высокий, мшистый, и его глаза‑узелки смотрели так, что у проходящего мимо человека внутри сразу становилось тесно. Он не требовал много, только песню. Не ту, что знают все, а новую, чтобы лес помнил не только старое, но и то, что случилось теперь. Злата пела, Дарин слушал, и лес в такие минуты будто начинал дышать мягче.

Болотница тоже не забывала. Дарин узнал о седине не в зеркале, а по тому, как однажды Милава, пришедшая к ним домой в гости, сказала:

— У тебя, сынок, у виска серебро.

Слова прозвучали буднично, а у Дарина внутри будто кто-то туго стянул узел. Он не стал оттягивать и пошел к болотной кромке в тот же день. Злата собиралась идти с ним, и Дарин не смел останавливать ее. Он уже давно перестал беречь девушку так, чтобы делать больно. У болота воздух был все тот же, сладко‑гнилой и живой. И туман был все тот же. Болотница поднялась из воды легко, будто время для нее не имело смысла.

— Про долг помнишь, — сказала она и улыбнулась омутно, взглянув на седую прядь на виске.

— Помню, — ответил Дарин. — Потому и пришел.

Год он служил болоту ремеслом, вязал узлы на тропах так, чтобы путник мог пройти, если идет честно, и чтобы не дошел тот, кто идет с жадностью и насмешкой. Он научился слушать воду не как врага, а как закон. А Злата за это время сплела имя болоту, не обижая, не славя, а признавая. В тех местах, где имя укоренилось в людской памяти, трясина стала менее жадной к случайным жертвам, она брала тех, кто сам шел в нее с пустой головой и длинным языком.

Когда год прошел, Болотница сказала:

— Ну, вот и все, долг закрыт. Но узел между нами останется. Из памяти.

Дарин поклонился, не как хозяину, как месту, и вернулся домой. Водяной тоже время от времени напоминал о себе. Весной, когда вода поднималась, он глухо урчал где-то под мостом, а туман на реке становился гуще на один день. В этот день дети в Посемье не бегали к воде. Не потому что их пугали страшилками, а потому что их учили уважать. И уважение оказалось крепче страха.

Однажды летом, в предрассветный час, Дарин вышел к лесу. Туман стелился низко, как молоко по земле. Где-то далеко куковала кукушка, вела счет не только годам, но и возможностям. Юноша стоял у границы, где лес начинается, и вдруг увидел в тумане силуэт. Высокая фигура, будто из инея и тени. Мара-Морена не угрожала и не звала, она просто наблюдала. Дарин кивнул ей, как старому знакомому, которому не надо слов. И Мара кивнула в ответ, так же просто, после чего растворилась в воздухе. Когда юноша вернулся к дому, Злата уже была на крыльце. Она держала в руках миску с теплой водой и травой для умывания. Увидев Дарина, она сказала, как всегда, без излишней нежности:

— Опять к лесу ходил? Смотри, как бы он тебя совсем не забрал.

— Не заберет, — ответил Дарин и вдруг добавил честно: — А если и заберет, значит, так надо.

Злата прищурилась, а потом подошла ближе и ткнула ему пальцем в грудь.

— Никаких мне тут «так надо»! — строго отрапортовала она. — Мне надо, чтобы ты был здесь, живой и здоровый. Понял?

Дарин рассмеялся и кивнул. Еще бы он не понял. От Златы бы ни один лесной дух не спрятался, если бы она вдруг удумала искать его. Да и сам Дарин спустя годы стал меньше проводить времени в лесу. Тому и причина была — у них со Златой сын родился, да едва с горшка поднялся, как руки его тоже к ремеслу потянулись. А когда еще подрос, так то и дело стал пропадать в кузнице вместе с отцом. Дарин иногда замечал у сына странный взгляд, будто он видит чуть больше, чем положено. Тогда тот не пугался и не стыдился, просто говорил так, как сказал бы мастер своему ученику:

— Смотри, да не жадничай глазами. Всегда держи меру.

И ворона‑Лихо каркала где-то рядом, как напоминание, что всякая сила без меры становится ножницами. А с мерой — становится инструментом для созидания.