Нечто странное. Четыре лунных повести.

Нечто странное. Четыре лунных повести

Где-то рядом. Всегда

Эрика

Не стреляйте! Я свой!

Т'Анечка

Начало?

— Что ж ты так поторопилась, а? Эх, Яна, Яна...

Валерий Александрович с трудом нагнулся поправляя цветы, скатившиеся с гладкой могильной плиты. Все уже разошлись: вечно спешащие дети по своим исключительно важным делам, немногочисленные родственники и вовсе еле дождались окончания панихиды, оскорбленные нежеланием вдовца устраивать пышные поминки “как положено”, с обильной едой и выпивкой не чокаясь, а после — пьяной слезливой болтовней.

Июльское солнце припекало, но вдруг, невесть откуда задувший свежий ветерок, принес прохладу и, неожиданно, странное, какое-то ментоловое облегчение. Еще раз сердито покачав головой не одобряя поступка жены, которая позволила себе умереть так же, как и жила: тихо и безропотно, Валерий заложил руки за спину и пошел домой. Знакомые улицы казались странными и неприветливыми. Весь город, суетящийся и бурлящий вокруг, вызывал тоску и антипатию. Старик уже несколько дней привыкал жить в одиночку, но получалось пока не особенно хорошо, и бутылка коньяка теперь занимала постоянное место на столе в гостиной. И ведь не сказать, что они были в последние годы так уж близки с женой: отдельные спальни, разные интересы, давно не осталось даже искры тепла, одна лишь привычка. Да и была ли когда-нибудь эта искра? Наверное была... Но сейчас Валерий Александрович вдруг засомневался, с усилием он попытался вспомнить, с чего у них с Янкой все началось, и не смог — прошлое вставало перед глазами мутным треснутым калейдоскопом: цветные невнятные пятна, и только.

Уже поздно вечером, клюя носом над рюмкой под монотонное бормотание медиацентра, он вдруг решил отыскать старые семейные фотографии. Не компьютерный архив, а настоящие, бумажные снимки из той далекой эпохи, когда фотодело было больше похоже на магию, где при свете красного фонаря, в кювете с химикатами на белом листе сначала постепенно, а затем быстрее и быстрее проявлялось и становилось все более контрастным изображение. Иногда удачное яркое и живое, а временами откровенно провальное: портреты с закрытыми глазами, смазанные или засвеченные кадры.

Насколько Валерий Александрович помнил, у них была целая коробка старых снимков: еще в школе фотография стала для него одним из увлечений, которое сошло на нет лишь с началом цифровой эры — фотографировать без магии ему было неинтересно.

Вскоре из кладовки была извлечена объемистая коробка из-под зимних женских сапог со слегка помятой крышкой. Старик неторопливо, со вкусом, отхлебнул коньяка и начал разбирать архив. Сверху лежали несколько толстых альбомов — самое начало их с Янкой совместной жизни: свадьба, покупка щенка, первый отпуск, рождение детей... Валерий Александрович разложил фотоальбомы на диване, намереваясь рассмотреть их без спешки в хронологическом порядке. В коробке оставались еще совсем старые карточки: родители, деды-прадеды и целая стопка школьных фотографий. Машинально он взял эту чуть выцветшую пачку, перехваченную растянутой резинкой и начал бегло просматривать. Эти изображения казались ему совсем чужими, хотя вот он сам, Валерка Алексеев, или Вал, как сокращенно звали его товарищи, в компании друзей с гитарами. Вот какой-то праздник: нарядные девчонки, снова гитары... Одна девочка попадалась чуть чаще остальных и, наверное, неспроста, но это сейчас не вызывало никаких эмоций.

Дело в том, что никого из этих людей, да и почти ничего из той жизни он не помнил. Сорок лет назад тогда еще вполне молодой Валера возвращался из магазина, груженый провизией на всю семью. Была зима, вечерело... Так ему рассказывали, во всяком случае. А потом, как в старенькой кинокомедии: поскользнулся — упал, очнулся — гипс. Ну, хорошо, не гипс, просто забинтованная голова. И память, как лоскутное одеяло, где черных квадратов гораздо больше, чем цветных. Ох, сколько лет прошло, кое-что с тех пор вспомнилось, хоть и каким-то рваным пунктиром, но большая часть так и пропала навсегда.

Старик со вздохом положил было стопку фотографий обратно, как вдруг что-то привлекло его внимание на самом дне коробки: из-под потрепанного фамильного альбома выглядывал краешек толстой тетради в коричневом переплете. Валерий Александрович удивленно нахмурился: что бы это могло быть? Раньше он часто пересматривал архив, надеясь вернуть потерянное прошлое, но в коробке были только фотографии. Хм, любопытно! Он вынул тетрадку. Из ее середины прямо на колени выпали архаичные электронные часы. Валерий Александрович поднес к глазам тяжелый членистый браслет тусклого металла, всмотрелся в маленький слепой экранчик. Старая работа, таких днем с огнем теперь не сыскать, откуда они только тут взялись? Он перевернул часы и с удивлением обнаружил прикрепленную липкой лентой к задней крышке батарейку в прозрачном блистере, похожую на таблетку от головной боли. О, такие он помнил: надо было монеткой отвернуть круглую крышечку и поставить таблетку в круглую выемку на корпусе. Что ж, ноготь тоже сгодится. Часы пискнули и ожили. Чисто автоматически, не задумываясь, он выставил время и дату, подивившись этому своему не утерянному навыку, снял с руки и небрежно отложил в сторону смарт-коммуникатор, застегнул на запястье приятно прохладный тяжелый металлический браслет. Вещь! Теперь посмотрим, что это за странный конспект…

Рюмка снова наполнилась. Старик прибавил света и раскрыл потертую тетрадку. На первом листе печатными буквами было выведено:

Дитрих Фогель

Где-то рядом. Всегда

Схематичная повесть

Глава 1

Вал резко обернулся. Нет, все тихо, показалось. Уже полтора часа он пробирался через залитую тусклым лунным светом чащу. Тропа давно оставила его, под ногами хлюпало, с корявых голых ветвей то и дело срывались крупные капли, и вдобавок откуда-то справа потянулись тяжелые пряди волглого густого тумана. Сзади опять хрустнуло. От неожиданности Вал вздрогнул, быстро глянул через плечо и ему привиделось, что там, далеко позади, во влажной капающей темноте что-то движется. Вал сбился с шага, остановился и, прижавшись спиной к мокрому замшелому стволу, стал, напрягая глаза, вглядываться в черноту ночи.

Сердце бешено колотилось в груди, животный ужас вскипал темной волной, грозя затопить сознание. Только не паниковать! Без паники! Это лось или еще какой-нибудь зверь, нет ему никакого дела до него, Вала, нету и быть не может. Тишина. Ни движения, только где-то высоко по верхушкам сосен просвистел порыв холодного ветра. Померещилось? А бог его знает, главное идти, идти не останавливаясь. Ужас медленно отпустил, сразу стало холодно. Вал заставил себя повернуться спиной к жуткой неизвестности. Так: левой, теперь правой... Пошел, пошел!

Лес внезапно кончился. Впереди отлого спускался склон большого холма, заросший спутанной, мокрой после недавнего дождя травой, она казалась совсем седой в ярком свете почти полной, взобравшейся уже довольно высоко луны.

“Около полуночи”, — подумалось Валу.

Его электронные часы, безотказно служившие ему уже пару лет, погасли едва он вошел в этот чертов лес, и время он определял на глаз.

Далеко внизу, у самого подножия холма темнела вроде бы деревенька: невысокие плетни, черные срубы — ни огонька. Вал надеялся, что туда-то ему и надо. Еще раз непроизвольно оглянулся через плечо и споро зашагал напрямки, путаясь ногами в высокой траве.

Полчаса спустя он уже шел по единственной улице тихой, будто вымершей, деревни. Так, последний дом слева, с резным флюгером на крыше.

Уже взявшись за шаткую калитку, Вал вдруг замешкался: все сомнения последних дней нахлынули на него с новой силой. Он повернулся, посмотрел вдоль улицы на деревню, на белесый склон холма, на темнеющую вдалеке наверху стену векового леса. Там, в густой тени высоченных сосен Валу опять почудилось какое-то движение, отзвук минувшего ужаса сжал ему сердце. Все, пути назад нет. Вал провел рукой по глазам и решительно толкнул калитку.

Он прошел уже половину небольшого дворика, как вдруг подумал о собаке, о сторожевой собаке: есть ли она здесь? Вал невольно напрягся, ожидая рычания, но все было тихо, и он успокоился. У самого дома стало видно, что окна не так темны как казалось с улицы: где-то в глубине горела свеча или, возможно, керосиновая лампа. Вал поднялся на крыльцо и осторожно постучал в дверь. Довольно долго было тихо, и он забарабанил более решительно. В могильной тишине ночи стук по сухому дереву массивной двери показался Валу слишком громким и каким-то неуместным. Но в ответ уже послышались легкие шаги, и тихий женский голос встревожено окликнул:

— Кто там?

Неужели? Да, это был именно тот голос, который Вал так жаждал услышать. Хотя даже сейчас ему почти не верилось в реальность всего происходящего.

В висках застучало, пересохло во рту, и каким-то чужим хриплым голосом он произнес:

— Маша? Это Вал…лерий Алексеев. Мы учились в одном классе.

— Валерка? Господи! Ты? Входи быстрей!

Послышался скрежет отодвигаемого засова, и дверь, скрипнув, отворилась. Вал чуть замешкался на пороге, зачем-то оглянулся и успел краем глаза заметить, как совсем близко, не дальше околицы, по залитой лунным светом улице метнулась куда-то наискосок в густую тень домов приземистая крупная и какая-то размытая фигура. Нахлынул давешний ужас и Вал, не разбирая дороги, не вошел, а скорее ввалился в освещенные сени, пробежал по инерции еще несколько шагов и только тогда смог остановиться и обернуться на звук запираемой двери.

Страх мгновенно отпустил. Было довольно светло от громоздкой керосиновой лампы, стоявшей на лавке у входа, и Вал, замерев, смотрел во все глаза на хрупкую женскую фигурку, замершую у двери.

Да, это была Маша, она была совершенно такая же, как и двенадцать лет назад, когда они виделись последний раз. Все та же фигура девочки-подростка, миниатюрная, изящная и стройная, с едва обозначавшейся грудью и необычайно красивыми гибкими руками. Золотистые волосы — недлинное каре, открытый взгляд огромных серо-голубых глаз, слишком умных и печальных. Прямой, изящно очерченный нос, светлые, чуть удивленные брови, и, слева над бровью, маленький белый шрамик. Ее нельзя было назвать красивой в шаблонном понимании этого слова, она была очень милой и хорошенькой, однако не надо было быть великим прозорливцем, чтобы разглядеть за трогательной внешностью железную волю и несгибаемый характер. Все это Вал помнил отчетливо и даже поза была ему знакома: Маша была небольшого роста и стояла, чуть откинувшись назад, с так знакомо скрещенными на груди руками, молча глядя на Вала чуть снизу вверх, внимательно и серьезно. Она была одета в простую светлую ночную рубашку, едва доходившую до стройных коленок, а поверх небрежно накинула большую серо-голубую шаль.

— Привет, — Вал наконец справился с обуревавшим его волнением. – Я все-таки тебя нашел.

— Глазам своим не верю, столько времени прошло. Ты здесь. Как?

— Как? — машинально повторил Вал, затем нервно улыбнулся: — Что как? Доехал? На электричке. Мне дали твой адрес. Мне нужно многое тебе сказать… я… — Вал смешался и замолчал.

— Адрес? — Маша недоверчиво нахмурилась. — То есть ты сам сюда доехал? Вот так просто?

—Сам, но не очень-то и просто. Мне кажется эта штука там, — он кивнул на дверь, — меня чуть не сожрала.

Маша задумалась, в ее глазах явственно читалось удивление.

— Ладно, проходи, раз уж ты смог сюда добраться — не гнать же тебя обратно на улицу!

От этой мысли Вал поежился: разом вспомнился и жутковатый лес, и тень у околицы.

Маша проверила засов и, подхватив со скамьи лампу, прошла мимо Вала в распахнутую боковую дверь. Вал последовал за ней и оказался в просторной, в три окна, комнате с бревенчатыми стенами и не по-деревенски высоким потолком. Хозяйка поставила лампу на стол и села, со скрипом пододвинув громоздкий стул с высокой спинкой. Вал бросил на пол сумку и огляделся. По-видимому, весь дом состоял из одной комнаты. Слева от двери в углу стоял добротный дубовый стол и несколько стульев, у противоположной стены возвышалась монументальная печь, справа от входа находилась широкая расстеленная кровать и то ли сундук, то ли комод над которым висело овальное зеркало в бронзовой раме. На полу лежал большой круглый половик, окна закрывали плотные шторы. На стенах и даже в простенках между окнами висели небольшие картины, изображение на которых в мягком колеблющемся свете лампы было толком не разобрать, выделялись лишь светлые деревянные рамки. Никакой люстры не было, да и электричества, по-видимому, тоже.

— Садись, — Маша кивнула на соседний стул. — Есть будешь? Правда, сейчас могу предложить немного: свежий хлеб, да молоко.

— Нет, спасибо, — Вал даже думать не мог о еде. — Ты видела эту жуть на улице? Черт, что это за хреновина?

— Не думай сейчас об этом, здесь совершенно безопасно. Так, все-таки, зачем ты здесь? — она прямо и, казалось, спокойно смотрела ему в глаза, но тонкие пальцы, теребившие уголок шали, выдавали сильное волнение.

Вал нервно сглотнул, собираясь с мыслями. В голове все путалось, он не знал с чего начать, хотя сотни раз представлял себе их встречу, подбирал проникновенные трогательные слова, самые нужные и понятные. И вот, когда все так невероятно сбылось, он сидел краснея, кровь молотом стучала в висках, руки стали ватными, и даже язык перестал ему повиноваться. И Вал сказал может быть не так, как задумал, но именно то, что чувствовал в этот момент:

— Я… Я люблю тебя.

— Я знаю, — ее губы дрогнули в какой-то горькой полуулыбке. — Иначе, наверное, ты бы сюда не прошел. — Она немного помолчала, а потом тихо добавила: — И, знаешь, я тоже тебя люблю. И всегда любила.

Вал окончательно смешался и молча уставился на свои руки. В его душе был полнейший сумбур. Но это вдруг стало как-то неважно, потому что где-то глубоко в душе сладко затрепетало: “Любит, любит!”

— А ведь, наверное, должна бы ненавидеть, — очень серьезно продолжала Маша. — Ты же бросил меня ни с того ни с сего, когда я больше всего нуждалась в твоей поддержке, а не в эгоистичном нытье влюбленного мальчишки! Мама… — ее голос дрогнул, — мама тогда совсем с ума сошла с этой ее сектой, пропадала там днями и ночами, ничего больше не хотела знать. Отчим страшно переживал, стал приходить домой пьяный, они страшно ругались. Я чувствовала себя ужасно, а ты… Ты просто исчез!

Неужели все было именно так?! Ведь Валу казалось, что его просто не воспринимают всерьез: они даже ни разу не поцеловались! А что за любовь без нежностей, объятий и поцелуев? И теперь ему хотелось кричать, кричать от обиды, что все так несправедливо и глупо получилось. Он взял ее руки в свои, нежно сжал ее теплые ладошки: ему так хотелось сказать ей что-нибудь хорошее, утешить, чтобы навсегда высохли эти блестящие слезинки в ее милых глазах, чтобы она наконец улыбнулась — ведь он раньше толком не видел, как она улыбается.

Какой-то странный звук привлек их внимание: как будто кто-то там, снаружи на крыльце, осторожно пробует входную дверь на прочность. Маша вздрогнула, Вал почувствовал, как напряглись в его руках ее ладони. Дверные доски заскрипели: снаружи что-то мягкое и тяжелое навалилось на неподатливое дерево.

Маша мягко высвободилась и произнесла свистящим шепотом:

— Т-с-с! Ничего не бойся! — и затушила лампу.

Они остались в кромешной тьме. Скоро глаза понемногу привыкли, контуры предметов постепенно проступали из темноты. Внезапно стало светлей: луна вышла из облаков, и теперь заглядывала в среднее окошко, прямо в щелку между неплотно задернутыми шторами. Было очень тихо, потом за окном пронесся порыв ледяного ветра, жалобно скрипнул, повернувшись, флюгер, и стало слышно, как кто-то тяжело и мягко спускается с крыльца. Затем тихие шаги послышались во дворе: они огибали дом. Ближе, еще ближе. Вот уже шуршит растущая под окном трава, и вдруг в комнате потемнело: незваный гость пытался заглянуть в щель между занавесками, приникнув к стеклу.

— Тихо! Не шевелись! — Маша схватила руки Вала и крепко сжала.

Вал молчал, он был разбит и практически парализован, волна ужаса накрыла его с головой, он не отрываясь смотрел на окно. Густой мрак мешал разглядеть черты пришельца, но было видно, что в них нет ничего человеческого. Поверхность стекла покрылась капельками влаги, как испариной, снаружи что-то клубилось чернее ночи, а потом к самому стеклу прижался красный, горящий холодным огнем, драконий глаз с щелястым вертикальным зрачком. И тут разум отказался воспринимать страшную действительность, и Вал потерял сознание.

Глава 2

Когда он очнулся, уже почти рассвело. Вал лежал в постели, укрытый мягким теплым одеялом, рядом на стуле была аккуратно сложена его одежда. Ему было хорошо и спокойно, от пережитого ужаса не осталось и следа, не хотелось ни вспоминать, ни думать об этом. На какой-то миг Валу вдруг показалось, что все события минувшей ночи были просто сном, что стоит окончательно проснуться, как исчезнут эти бревенчатые стены, дощатый потолок, пропадет запах сухого смолистого дерева, и он окажется в своей квартире на седьмом этаже панельной многоэтажки, разочарованный и опустошенный.

Вал крепко зажмурился, затем медленно открыл глаза. Все осталось по-прежнему. Он скосил взгляд и увидел, что рядом, поверх одеяла, свернувшись калачиком и укрывшись шалью, спит Маша. Осторожно повернувшись, Вал нежно обнял ее за плечи. Девушка шевельнулась устраиваясь поудобней, чему-то улыбнулась во сне и снова задышала тихонько и ровно.

“А ведь мы еще никогда не были так близки”, — подумал он и внезапно провалился в глубокий сон без сновидений.

Маша проснулась, когда солнце давно встало, и за окном вовсю пели птицы. Ей было тепло и уютно, и как-то необыкновенно хорошо, даже весело на душе. Она лежала, неплотно прикрыв веки, и чувствовала, как сомнения и горечь прошлого вечера постепенно тают, исчезая без следа. Главное — он пришел, скорее всего ненадолго, но он здесь! А ведь раньше она боялась даже думать об этом, считая подобное стечение обстоятельств невозможным, несбыточным, нереальным. Теперь же у них было время, она, правда, еще точно не знала сколько, для совершенно невозможного счастья.

Но пора было вставать: день уже давно начался, а впереди было много важных дел, которые совершенно необходимо было выполнить до наступления ночи. Иначе… Впрочем, никакого “иначе” не будет! Все сложится хорошо, это Маша знала точно. Она осторожно высвободилась из объятий крепко спящего Вала, села, ее взгляд на минуту задержался на его бледном спокойном лице, и ей подумалось: как же она все-таки соскучилась за эти двенадцать лет! Маша тихонько встала с кровати и на цыпочках выскользнула в сени: одеваться и умываться.

Вал открыл глаза. Рядом уже никого не было, да и комната оказалась пустой, но из-за приоткрытой двери было слышно, как кто-то возится с посудой, тихонько напевая, как шумит чайник, что-то жарится на плите. Шторы были задернуты, и в комнате царил полумрак, но упрямое солнце все равно находило щелочки и лазейки, чтобы бросить на пол сноп ярких, искрящихся лучей в которых так любят танцевать пылинки.

Вставать не хотелось. Вал сладко потянулся, закинул руки за голову и прикрыл глаза. Скоро он услышал скрип открываемой двери и притворился спящим. Маша что-то поставила на стол, а затем ее шаги приблизились, и она села на краешек постели.

— Пора вставать, — она наклонилась и нежно погладила его щеку. — Просыпайся!

Вал резко приподнялся, обхватил ее за плечи и попытался поцеловать, но Маша легко выскользнула из его объятий, вскочила на ноги и смеясь погрозила ему пальцем.

— Какой быстрый! Всему свое время! Давай-ка быстренько умывайся и — за стол. Я сейчас приду.

Она вышла из комнаты, затем хлопнула входная дверь.

Вал быстро поднялся, натянул джинсы и футболку, сунул ноги в кроссовки и направился к двери, на ходу приглаживая волосы. У зеркала он задержался — что-то в его отражении было странным. Вроде все как обычно: довольно короткие светлые волосы, прямой породистый нос, выразительные серые глаза под темными прямыми бровями, твердо очерченный рот, в меру волевой подбородок, явно требующий бритвы. И все же, что-то было не так. Вал попытался понять в чем дело, и тут ему показалось, что он стал выглядеть немного моложе своих двадцати восьми лет, не на восемнадцать, слава богу, но несколько ранних морщин на лбу бесследно исчезли, а в глазах появился какой-то незнакомый веселый отблеск. Вал провел рукой по колючей щеке.

“Побриться просто необходимо!” — подумал он и улыбнулся своему двойнику.

Вчерашние темные сени неожиданно оказались большой кухней, хорошо благоустроенной и очень светлой, благодаря широким окнам с частым переплетом. Здесь была глубокая раковина с краном по виду которого можно было предположить наличие горячей воды, плита необычной конструкции, множество шкафов и полок с посудой, кастрюлями и прочей кухонной утварью, а также простой деревянный стол. В стене по правую руку был вход в дом, а на противоположной стороне находилась незаметная дверка, за которой, как оказалось, скрывалась ванна и прочие сантехнические “удобства”. Но нигде Вал не заметил ни одной розетки. Что ж хорошо, что у него аккумуляторная бритва: уничтожение щетины пока оставалось самой актуальной темой этого утра.

Он уже заканчивал умываться, когда Маша вернулась держа в руках большую жестяную банку.

— Вот, — она кивнула на свою ношу, — позаимствовала немного кофе у соседей. Нам не помешает сейчас немного взбодриться!

При ярком свете солнечного утра, Маша показалась Валу совсем юной и просто восхитительной: ей так шли узкие голубые джинсы и обтягивающая футболка с ярко-желтым подмигивающим смайликом на груди.

Какое-то время он откровенно любовался ею, потом, словно спохватившись, достал из заднего кармана видавшую виды аудиокассету с полустершейся надписью "Чайф" на наклейке.

— Вот, возвращаю. Немного поздновато, правда, — Вал смущенно отвел глаза.

—‎ Та самая? — Маша поставила банку на стол, взяла кассету и теперь задумчиво вертела ее в руках. — Ты мне так и не сказал тогда... Понравилось?

Вместо ответа он крепко обнял девушку, та чуть приподнялась на цыпочках и уткнулась ему в шею. Так они стояли какое-то время, чувствуя, как все плохое и недосказанное растворяется, как прядь тумана под порывом свежего весеннего ветра.

А потом они завтракали: ели яичницу с беконом и пили невообразимо ароматный, обжигающий кофе с каким-то пряным печеньем. Они много смеялись, вспоминали школу: учителей и одноклассников, “Последний звонок” и выпускной вечер, и их первый танец — он обнимал ее за талию и старался максимально приблизиться, а она смущалась и все время отстранялась. Им совершенно не хотелось говорить ни о чем печальном или тревожном, но, в конце концов, Вал все-таки спросил:

— Можешь объяснить мне, что это была за гадость ночью? И, вообще, я точно помню, как сидел за столом, а дальше… Не могло же мне все это присниться!

— Тебе, может, и могло, а мне было очень нелегко дотащить тебя, еле живого, до кровати! — улыбнулась Маша. — А что касается этой, как ты выразился «гадости», то хочешь ты этого или не хочешь, но сегодня вечером тебе придется узнать о ней, а точнее о них довольно много всего. Ладно, — она решительно отодвинула стул и встала, — мне нужно ненадолго отлучиться, а ты побудь здесь. Проголодаешься — найдешь что-нибудь в холодильнике, такой большой шкаф слева. И вот что еще... Я тебя, на всякий случай, запру, но все равно даже не пытайся выйти из дома, не открывай двери и окна! Помни, это очень важно!

Вал кивнул, подтвердив самое серьезное отношение к ее словам.

Маша облегченно улыбнулась:

— Тогда пока! А то я страшно опаздываю!

Она быстро чмокнула его в уголок рта и упорхнула, не дожидаясь, пока ее проводят. Было слышно, как она тщательно запирает дверь, затем спускается с крыльца. Вал бросился к окну и увидел, как ее ладная фигурка торопливо направляется к выходу из деревни. Вот она обернулась, на минутку остановилась и помахала ему рукой, а затем окончательно скрылась из виду.

Какое-то время Вал разглядывал противоположную сторону улицы. Селение состояло, в основном, из добротных аккуратных срубов, крытых то ли дранкой, то ли еще каким-то похожим природным материалом. Ухоженные цветники, невысокие заборчики, мощеная камнем дорога — деревня как будто сошла с картины какого-то сельского художника-идеалиста. Вал проследил взглядом до дальнего конца улицы и удивился: там неожиданно оказалось несколько домов, построенных скорее в южно-немецком стиле — балки темного дерева, образовывавшие четкий геометрический узор по фасадам, побеленные стены, черепичные крыши. Эти домики резко контрастировали с остальными постройками.

“Интересно”, — подумал Вал, — ”надо будет разузнать, как так получилось”.

Он отвернулся от окна и неторопливо оглядел комнату. Первое, что ему бросилось в глаза, были картины, развешанные по стенам. Они поражали свежестью красок и филигранной точностью, тщательной прорисовкой деталей. На всех были изображены пейзажи, вот только какие-то странные, словно не земные. Может, это были другие планеты, или же, например, иные измерения, однако у зрителя картины вызывали чувство абсолютной реальности, не было даже сомнения: эти места действительно существуют. Валу особенно запомнились восход двух красноватых солнц над коричнево-рыжей каменистой пустыней и каскад водопадов под совершенно чужим фиолетовым небом.

Он бесцельно слонялся по комнате, понятия не имея, сколько прошло времени: ничего похожего на часы нигде не было видно, а его собственные так и не пошли. Вал прилег на кровать и решил все обстоятельно обдумать. Результатом было то, что вместо того, чтобы “разложить все по полочкам”, он внезапно заснул.

Глава 3

Вал проснулся от звука открывающейся двери. Вошла Маша, раскрасневшаяся, словно от быстрой ходьбы.

— Спишь?

— Ага…— Вал никак не мог разлепить тяжелые со сна веки.

Маша присела на краешек кровати и нежно его поцеловала. Вал наконец-то достаточно проснулся, сел потягиваясь и тут заметил у нее в руках какую-то странную блестящую железку.

— Что это? — заинтересованно спросил он.

— Держи, это тебе понадобится. Это твой пропуск.

— Пропуск?

Вал ничего не понимал, но машинально взял протянутый ему бронзовый цилиндр, похожий на толстый незаточенный карандаш, весь покрытый затейливой резьбой, напоминающей переплетение каких-то сложных рун. Цилиндр слабо вибрировал и гудел, но едва-едва, почти на грани восприятия. Вал вертел «карандаш» в руках, не зная, что с ним делать.

— Убери его куда-нибудь, но смотри, не потеряй! Мэтр Ха́йнкоа другого может и не дать. И давай-ка собираться, нам пора идти.

— Подожди, как ты сказала? Хайн… коа?

— Да, дядюшка Ха́йнкоа, а что?

— Мне кажется, я уже слышал что-то похожее...

— Интересно где? — Маша удивленно приподняла брови. — Вряд ли. Давай собирайся, нам нужно спешить, если ты не хочешь пережить еще одну веселую ночку! По пути я все тебе объясню.

Они вышли на улицу. Солнце понемногу катилось к закату, было очень тепло, но ласковый ветерок приятно освежал лица.

Деревня по-прежнему казалась вымершей.

— Слушай, здесь всегда так пусто? — Вал немного нервно огляделся.

— Нет, что ты! — улыбнулась девушка, — Просто сейчас все уехали в соседний город на праздник Середины Лета. Одна я осталась. Почему? Сама не знаю. Наверное, тебя ждала.

Скоро они миновали последний дом и направились к недружелюбному лесу, темневшему на вершине холма.

— Нам туда? — Вал крепко сжал Машину руку.

— Именно. Ты забыл? У тебя же есть пропуск.

— Ты обещала мне кое-что разъяснить!

— Да… Так. Я не знаю, догадался ты или нет, но ты сейчас совсем не в той географической точке, где должен бы, по логике, находиться. И на карте этого места нет, и быть не может.

— Но это же… невозможно.

— Не перебивай! Ты должен мне верить!

— Я тебе верю, — кивнул Вал, вдруг отчетливо осознав, что это действительно так.

— Хорошо, — продолжила Маша. — Тот лес, — она махнула рукой в сторону приблизившегося холма, — это не только куча деревьев, но и проход между Реальностями. Вот только никто не помнит, чтобы хоть кто-нибудь им пользовался: уходил туда, или приходил оттуда. По всей видимости, ты первый.

Вал ошеломленно посмотрел на нее, но промолчал.

Рассказ, между тем, продолжился:

— Конечно же, этот вход очень строго охраняется. То существо, которое приходило ночью — один из Стражей. Они живут там, глубоко в лесу. Эти создания разумны, хотя их разум не просто отличен, он абсолютно чужд нашему. Мэтр Ха́йнкоа давным-давно притащил их сюда из какого-то гибнущего мира и приставил к делу. Они совсем по-другому воспринимают действительность, неважно видят и слышат, обоняние у них не развито. Но человек для Стража — открытая книга. Они чувствуют мысли, распознают эмоции и остро на них реагируют. То, что тебя пропустили, скорее всего на совести мэтра Ха́йнкоа. Да, — Маша энергично кивнула, подтверждая ход своих мыслей, — я почти уверена в этом, ведь когда ты оказался у меня, и я впустила тебя по доброй воле, Страж, который за тобой приглядывал, просто не смог войти без разрешения. Однако все-таки пытался сделать это позже, потому что твои воспоминания, а стало быть, и эмоции, были сильными и не особо приятными… Страж их почуял и начал терять самоконтроль. Но тут ты очень кстати отключился, соответственно, перестав думать, и он согласился уйти. Временно. А теперь у тебя есть пропуск, и ты должен лично его представить старейшине Стражей.

— А что было бы если бы он меня все-таки достал? — внешне Вал, казалось, успокоился, но голос все же выдавал изрядное волнение.

— Честно? Не знаю. Говорят, Стражи умеют насылать на человека смертельный ужас, стараясь испугать и отогнать непрошеных гостей подальше. Но это там, в лесу. Что было бы здесь — кто знает? Но мне кажется, что ничего хорошего. Давай лучше не будем об этом. Впрочем, если ты не являешься предметом их “заботы”, они довольно дружелюбны, на свой манер, конечно, хотя не очень-то любят, когда к ним лезут без особой надобности.

— Я понял. Но кто такой этот мэтр Ха́йнкоа? Я только и слышу: мэтр Ха́йнкоа то, мэтр Ха́йнкоа се… Имя-то какое странное!

— О, мэтр Ха́йнкоа — это мэтр Ха́йнкоа. Он тот, кто создал все это! — Маша повела рукой. — Не спрашивай зачем. Он отшучивается, что сам не ведает. А имя… Тут неподалеку есть городок, который основали баски, народ с севера Испании, знаешь? Люди говорят, они первые тут все осваивали. И эти баски мэтра так всегда называли на своем языке, а ему вдруг понравилось. Он смеется, что это красиво звучит и загадочно.

Меж тем они оказались под сенью первых сосен, и Маша, взяв чуть левее, решительно зашагала по широкой утоптанной тропе вглубь леса. Они шли уже довольно долго, вокруг становилось все темнее, птицы давно смолкли, и частокол древесных стволов по обеим сторонам тропы выглядел почти угрожающе. Вал крепко сжал в кармане гудящий бронзовый цилиндр, и липкий холодок взявшегося невесть откуда страха почти сразу отступил. Молодой человек облегченно вздохнул и расправил плечи, с любопытством оглядываясь: вокруг стали появляться совершенно неизвестные ему растения, а в воздухе разлился слабый, необъяснимо чуждый, но довольно приятный запах, напоминающий аромат каких-то экзотических пряностей. Похоже, так пахли гибкие глянцевые плети странных лиан с блеклыми полупрозрачными листьями, которые густо опутывали ставшие совсем редкими сосны, и попадающиеся теперь во множестве удивительные деревья с гладкими белесыми стволами и редкими толстыми ветвями вовсе без листьев, отходящими под прямым углом от ствола и загибающимися на концах книзу.

— Видишь, — Маша кивнула на необычные растения, — это все Стражи привезли с собой. Говорят, эти деревья могут передвигаться, а лианы у них вместо проводов для связи, представляешь? Но я в это не верю.

— Тогда я тоже не буду в это верить, — серьезно кивнул Вал. — Хотя мне здесь настолько некомфортно, что поневоле придумаешь что угодно.

— А чего ты хотел, мы же уже почти пришли к Стражам. Они чужаки, общаться с ними нам может быть интересно и познавательно, но комфортно — никогда.

Почти совсем стемнело, но вокруг, все ярче разгораясь с каждой минутой, янтарным колеблющимся светом затеплились прозрачные лианы. И скоро неподвижный молчаливый лес уже искрился и переливался всеми оттенками желто-оранжевого. Это было так потрясающе красиво, что Вал даже думать забыл о своих тревогах, завороженно наблюдая за живой игрой красок, тем более, что никто пока путников не беспокоил, вокруг все было тихо и спокойно.

Внезапно деревья расступились, и Вал с Машей, крепко держась за руки, вышли на огромную, размером с небольшой аэродром, поляну, окруженную со всех сторон чудесным мерцающим лесом. Над ними широко раскинулся бархатно-черный шатер ночного неба. Звезды показались Валу неправдоподобно крупными, яркими и нездешними. Он так и не смог найти ни одного знакомого созвездия, да и луна, показавшаяся над зубчатой кромкой деревьев, была неправдоподобно огромная, покрытая частыми оспинами кратеров, образовывающими на ее поверхности совершенно незнакомый орнамент. На всем простирающимся впереди открытом пространстве не было никакого искусственного освещения, но яркий блеск ночного светила и сияние леса позволяли хорошо разглядеть обиталище Стражей. Это был высокий холм, метров тридцати в высоту и много больше в диаметре, очевидно не природного происхождения и состоящий, как показалось Валу, из очень крупного блестящего песка, причем отдельные песчинки были как бы сплавлены между собой и поэтому не осыпались. Странное сооружение напоминало макушку почти полностью засыпанного землей гигантского идеально ровного шара. На блестящей и переливающейся под луной поверхности не было заметно ни единого изъяна или трещины, никакого подобия двери или люка. Вокруг, царило полнейшее безмолвие.

Молодые люди приблизилась почти к самому подножию холма и замерли, не зная, что делать дальше.

— Где же хозяева? — спросил Вал шепотом.

Ему было очень неуютно торчать здесь на виду у этого творения инопланетного разума.

— Вообще-то, они не любят суеты и редко показываются, но не беспокойся, нас уже давно заметили. Наверное, к нам скоро кто-нибудь выйдет.

И действительно, через несколько минут откуда-то справа показался темный силуэт, неспешно направляющийся к ним странной плавно-скользящей походкой. При росте около двух метров чувствовалось, что чужак очень массивен и тяжел, однако двигался Страж с легкостью и грацией, которой позавидовала бы и кошка. Очертания его отдаленно напоминали человеческие: две руки, две ноги, голова на привычном месте. Но на этом сходство и заканчивалось: фигура Стража была соткана из плотного и непрозрачного, текуче-клубящегося, беспокойного черного тумана. Из-за этого непрестанного движения контуры пришельца казались размытыми и неясными. И только глаза, тускло-красные с вертикальными змеиными зрачками, совершенно разумные, но отстраненно-холодные, были неподвижны и пристально рассматривали людей.

Страж не спеша подошел практически вплотную к застывшему то ли от страха, то ли от удивления Валу и молча протянул руку. От пришельца веяло пряной тягучей сыростью, воздух вблизи его тела был ощутимо холоднее.

— Пропуск! — напомнила Маша.

Вал осторожно вложил в растопыренные анаморфные пальцы бронзовый цилиндр и невольно вздрогнул, коснувшись холодной, маслянистой ладони чужака. Пришелец принял пропуск, тут же развернулся и бесшумно заскользил прочь.

Вал посмотрел на Машу.

— И это все?

— Думаю, да. Мы можем идти.

Вал снова взял ее за руку, и они пошли знакомой уже дорогой обратно.

Стояла великолепная теплая летняя ночь, все страхи Вала растаяли, как дым, рядом шла Маша, такая желанная и очень красивая в свете мерцающих лиан, но беспечно радоваться не получалось. Где-то глубоко в сознании возникла и затаилась мысль, даже не мысль — просто горькое знание: все это не насовсем, скоро ему придется уйти. Очень скоро, если точно, то через пять дней. Сто двадцать часов. Семь тысяч двести минут. Вал с грустью посмотрел на свою спутницу. Маша ответила ему долгим взглядом и тихо спросила:

— Пять?

— Откуда ты знаешь? — он даже остановился от неожиданности, и вдруг сам все понял. — Так это Страж…

— Да. Они так разговаривают. Точнее молчат, а ты потом сам все понимаешь. Не грусти, — Маша ласковыми пальцами разгладила его хмурящийся лоб, — пять дней иногда могут быть важней целой жизни!

Она улыбнулась, тепло и нежно, но в ее взгляде читалась откровенная неутоленная жажда. Девушка поднялась на цыпочки и, обхватив шею Вала руками, прижавшись к нему всем телом, принялась целовать его, причем самым обольстительным образом. Ее мягкие губы без труда отвлекли Вала от унылых мыслей, и он мысленно бросился ей навстречу, позабыв обо всем: его жажда была ничуть не меньше.

Они пустились бегом через лес, скоро миновали луг, прошли через деревню. Вал остановился было напротив Машиного дома, но она настойчиво потянула его дальше.

— Пойдем, речку посмотришь! Там сейчас, должно быть, классно!

— Какую еще речку? — притворно возмутился Вал. — Пойдем лучше баиньки, ну, во всяком случае, в кроватку!

— Вот засоня! — девушка очень натурально сделала вид, будто поверила, что Вал собирается самым бессовестным образом завалиться спать. — Такая ночь, а он: «баиньки»! Спорим, я первая до того дерева добегу!

Маша неожиданно повернулась и бросилась бежать по улице, затем по тропинке через неширокую лужайку к одинокому дубу, черневшему на фоне чуть более светлого неба. Валу ничего не оставалось, как поторопиться следом. Он догнал ее у самого дерева, попытался поймать, но Маша ловко увернулась и, коснувшись огромного замшелого ствола ладошкой, торжествующе закричала:

— Я первая, я первая! — а потом осеклась, увидев, что Вал во все глаза смотрит на внезапно открывшийся перед ними вид. — Что, проняло? Это наша Река.

Она встала бок о бок с Валом, он притянул ее к себе, и они замерли, наслаждаясь безмятежной красотой ночного покоя нетронутой природы. Дерево, у которого они стояли, росло на самом краю обрывистого высокого берега; отсюда вниз, к неширокому песчаному пляжу, сбегала узенькая тропка, а дальше неторопливо и величаво несла свои спокойные воды Река, поблескивая и переливаясь под огромной полной луной. Она была так широка, что противоположный берег был совершенно неразличим во мраке. И нигде ни огонька, ни души. Лишь лунный свет и тишина, нарушаемая плеском волны, да еще изредка вскрикивала какая-то ночная птица, тоненько и жалобно.

Маша взяла Вала за руку и они стали не спеша спускаться по тропинке к воде. Там девушка отошла в тень берега, спокойно, не смущаясь, разделась и, выйдя на самую середину пляжа, по-кошачьи потянулась. В густых серебристых лунных лучах ее нежная кожа сияла, ее нагая фигурка ярко выделялась на фоне медленной темной Реки.

Маша вошла в воду и начала плескаться на мелководье.

— Что же ты стоишь? Вода теплейшая! — смеясь позвала она.

Вал быстро скинул одежду и, отмахнувшись от мысли об отсутствии плавок, с разбегу шумно бросился в дремотную черную воду, махнул двадцать метров кролем, вернулся брассом и, подплыв к Маше, встал на ноги. Здесь было неглубоко, вода едва доходила Маше до груди, отвердевшие соски темнели на светлой коже. Вал решительно притянул Машу к себе, она, лишь на секунду замешкавшись, уступила. Он поцеловал ее прохладные влажные губы, она жадно ответила на поцелуй. Вал подхватил ее на руки и понес на берег, через пляж, где бережно опустил на мягкую траву и принялся целовать влажную после купания кожу, маленькие прохладные груди, плоский живот. Маша молчала, только дышала часто и неглубоко, ее руки нежно ласкали шею и плечи Вала. Она потянула его к себе.

— Иди сюда…

Какое-то время они просто лежали рядом, довольные и уставшие. Потом Маша села и, легко поцеловав Вала, сказала:

— Я даже не ожидала, что это может быть так здорово! Мне никогда еще не было так хорошо. Нет, правда! Мы, конечно, с тобой не дети, но я просто не знала, что такое возможно. Ты просто супер!

— Да? — переспросил Вал, хотя по всему было видно, что эта оценка доставила ему большое удовольствие.

Решив не оставаться в долгу, он широко улыбнулся и воскликнул:

— Что я? Вот ты точно супер! Да твоя энергия заведет что угодно, даже тот старый пень! — не поднимаясь, Вал махнул рукой в сторону одинокого дерева.

— Ничего себе комплимент! — Маша притворно нахмурилась, но тут же снова заулыбалась. — Знаешь, я ужасно тебя люблю. Я, правда, любила тебя и раньше, но теперь, когда ко всем твоим талантам добавляется еще и умение вести себя с девушкой — просто нет слов!

А Вал лежал и думал о том, какая же она все-таки милая, когда улыбается, и что ради этой улыбки он готов на все. Вообще на все.

Вдруг она проворно вскочила на ноги.

— Кстати, ты не подумал, когда меня сюда тащил, что здесь может быть муравейник?

— Правда? — Вал сел, пытаясь в темноте рассмотреть примятую траву.

— Шучу! — Маша звонко рассмеялась. – Ну что ты такой серьезный? Я просто хочу тебя развеселить. Нет, не так… — в ее голосе прибавилось чувственности. — Я просто хочу тебя! Только не здесь, а дома в кровати, никуда не спеша... — она немного помолчала, а потом мечтательно добавила: — Думаю, что даже если бы здесь, и вправду, был муравейник, я бы его попросту не заметила!

— Поначалу, конечно! Но потом…

— Эй, не порть мне романтический момент суровой правдой жизни!

— Больше не буду, обещаю, — Вал с удовольствием погладил ее гладкую спину. — Пошли?

Они оделись и отправились домой, где сразу же забрались в постель. На этот раз они любили друг друга неторопливо, специально растягивая удовольствие, и заснули только под утро, опустошенные, и умиротворенные.

Глава 4

Мэтр Ха́йнкоа вышел на крыльцо своего маленького аккуратного, словно пряничного, как с рождественской открытки, домика и сладко потянулся глядя на уже по-августовски яркие звезды. На самом деле он не испытывал необходимости ни в доме как таковом, ни даже в человеческом теле, но с тех пор, как начал эту игру в людей, мэтр частенько ловил себя на мысли, что человеческая оболочка кажется ему очень уютной. Это, впрочем, было неудивительно, учитывая сколько он потратил энергии на изобретение всех этих забавных органов и отладку их взаимодействия между собой. Мэтру нравилась эстетика ухоженного человеческого тела и очень расстраивало, когда люди сами портили свою оболочку, раскармливая себя до свинского состояния, или вводя в свой организм различные ядовитые субстанции. Однако собственноручно создав человека и наделив его свободой воли, мэтр не пытался менять правила игры, хотя периодическое созерцание дисгармоничных душ и безобразных тел чрезвычайно его огорчало.

Но больше всего мэтр Ха́йнкоа был доволен придуманной им системой дихотомии полов. Такая с виду простенькая идея обернулась в дальнейшем интереснейшим материалом для наблюдений, результаты которых подчас удивляли и обескураживали даже самого автора.

Что же касается дома как такового, то он был только в этой Реальности, самой на его вкус удачной, в которой ему не надоедало исполнять роль добрейшего дядюшки Ха́йнкоа, относясь с поистине отеческой заботой и теплотой ко всем здешним обитателям. Реальностей же было много, и в каждой мэтр Ха́йнкоа представал в различных ипостасях: от ангела до демона, от слепой амебы до сгустка чистой разумной энергии. Он не был ни добрым, ни злым, ибо добро и зло были придуманы и установлены им самим; иногда он спасал и оберегал целые расы, иногда собственноручно уничтожал непокорных, правда это случалось редко даже по его меркам — мэтр Ха́йнкоа предпочитал созерцать, получая от этого истинное удовольствие.

Однако только здесь, в самой любимой своей Реальности, мэтр был накоротке с людьми, помогая делом и добрым советом.

Дядюшка Ха́йнкоа пристально всматривался в неяркую звезду, почти затерявшуюся на фоне ее более крупных и ярких сестер. Пора было снова лично кое к кому наведаться. Он переступил с ноги на ногу, ступенька отчетливо скрипнула в тишине ночи. Мэтр плавно поднял руки и, легко оттолкнувшись пальцами босых ног, взмыл в воздух, стремительно набирая скорость. Через долю секунды небо пронзила яркая молния, мгновенно погасшая в глубинах космоса.

Глава 5

Ночью Вал открыл глаза. В квартире было темно и тихо. Какое-то время он лежал на спине, напряженно прислушиваясь. Рядом тихонько дышала Янка, размеренно тикал на тумбочке будильник, дети тоже дрыхли без задних ног. Но что-то его ведь разбудило! Вал повернулся на бок. А, вот оно что! Луна. Шторы разошлись, и полная, неестественно яркая, луна бесцеремонно заглядывала в комнату, бросая целый сноп белых мерцающих лучей на глянцевый паркет.

Вал было успокоился, устроился поуютней, поплотнее прикрыв глаза. Неожиданно ему померещилось, что в комнате есть кто-то еще, и это странное зудящее чувство заставило его встрепенуться. Он снова открыл глаза, и в этот миг лунный свет начал мутнеть и уплотняться, сплетаясь в размытые зыбкие контуры. Вал помотал головой, пытаясь прогнать наваждение, но это не помогло, наоборот, теперь он уже отчетливо различал призрачную, но вполне реальную хрупкую девичью фигуру, гибкие руки, чистый профиль. Силуэт становился все плотнее и материальнее, бледное лицо выглядело смутно знакомым. Девушка застыла у окна и смотрела куда-то мимо боявшегося пошевелиться, чтобы не спугнуть морок, Вала.

И вдруг все в нем всколыхнулось.

— Маша?! — собственный шепот показался Валу оглушительным.

Девушка вздрогнула и посмотрела прямо на него. Ее взгляд был наполнен такой нежной щемящей тоской и любовью, что Вал, не владея собой, вскочил, подавшись вперед. В тот же миг видение колыхнулось, как прядь тумана под натиском холодного ветра и исчезло. В последний момент Валу показалось, что Маша вскинула руки ему навстречу, он даже коснулся ее нежной теплой кожи… И так и остался стоять перед темным окном. Луна пропала, как не бывало. Ему было холодно и очень грустно.

— Ты чего там шумишь? – сонный голос Янки вернул его к действительности.

— Спи, спи... Форточку закрывал.

Вал вернулся в постель, но так и не смог заснуть. Утром он пошел на работу совершенно разбитый и подавленный.

С этого дня он решил отыскать Машу.

* * *

Толстая краснорожая тетка в окошке справочного киоска у метро "Парк культуры” ворчливо сообщила Валу, что людей они очень даже ищут, что каждый запрос стоит двести "рэ" и что ждать придется минут двадцать.

— Кого, значится, ищем? — тетка с неприятной хитрецой глянула на Вала. — Девушку, что ль?

Почему–то краснея, он начал говорить, что у них в этом году десятилетие выпуска из школы, что несколько человек не нашлись, и ему, Валу, поручили попытаться все-таки собрать класс. Он и сам не знал, зачем все это выдумал: тетке явно было совершенно все равно, лишь бы деньги платили. Правда, десятилетие действительно имело место, но класс был до того недружный, что собираться никто желания не изъявлял. Но Валу так было как-то проще.

— Давай сюда данные, кто там у тебя, — тетка нетерпеливо прервала его объяснения, — диктуй!

Она вооружилась мятой бумажкой и огрызком простого карандаша, приготовившись записывать. Вал с сомнением наблюдал за этими манипуляциями.

“Интересно, как она что-нибудь найдет с такой-то “техникой”?” — подумалось ему.

Но почему было, собственно, не попробовать?

— Так...— Вал помолчал немного, собираясь с мыслями, — Горцева Мария. Отчество не знаю. Год рождения, наверное, семьдесят шестой, август месяц. Родилась, по-моему, не в Москве.

— Ладно, пока хватит, — перебила его тетка, — если фамилию не меняла — найдем! А иначе — готовь еще двести рублей! Ты это, погуляй здесь пока.

Она с треском захлопнула окошко. Потом грохнула дверь киоска, и тетка зачем-то заковыляла ко входу в метро, скоро скрывшись внутри вестибюля, а Вал остался ждать, недоумевая, что ей там могло понадобиться, телефон, что ли?

Он с самого утра чувствовал себя не в своей тарелке, но никак не мог разобраться в этих своих вновь нахлынувших чувствах. Зачем ему все это? Ведь у него есть жена, которую он любит, дети, которых просто обожает. Вал даже не мог оставаться надолго один: когда семья, к примеру, выезжала на дачу, он, как ненормальный, каждый день мотался на переполненных электричках. А ведь с дачи до работы — ой как далеко.

Но Маша… Это имя отзывалось гораздо глубже, так глубоко, что иногда почти совсем не давало о себе знать, но иногда, каким-нибудь мрачным ноябрьским вечером, воспоминания накрывали его с головой, и он ходил совершенно потерянный, полный невыразимой пьянящей тоски и чувства, что потеряно нечто важное, просто жизненно необходимое, но увы невосполнимое. Вал не был особенно творческим человеком, но приписывал эти всплески осенней хандре, которая частенько бывает у писателей и композиторов. И действительно, вместе со снегом и морозами тоска отпускала, оставляя в душе лишь тень давней утраты.

— Молодой человек! — тетка, оказывается, уже успела вернуться, ее толстый в красных прожилках нос высовывался в окошко из полумрака киоска. — Можете ехать!

— Куда? — искренне удивился Вал.

— Вот ваша Маша! Вроде как жива и здорова, и даже не замужем. И на этот год рождения всего одна такая числится, это вам очень повезло. Держите бланк!

Вал с волнением обменял две сотенные на клочок мятой сероватой бумаги, на котором корявым размашистым почерком было нацарапано:

Горцева Мария Борисовна, 1976 г. р.

Место рождения г. Ленинград.

Место проживания: Москва,

улица Снайперская, дом 71 корп. 4, кв. 80.

— Это район Выхино, — услужливо подсказала тетка. — До свидания.

Дома Вал убрал подальше серую бумажку: зачем ему лишние вопросы! Да и держать бланк при себе не было никакой необходимости: улица Снайперская — захочешь не забудешь.

Однако время шло, а Вал никак не мог собраться с духом и поехать по добытому адресу. Допустим, там действительно живет Маша, но что он ей скажет?

Может:

“Здрасте, это я, может помнишь?”

А она спросит:

“Ну и чего тебе?”

И что он ответит? Что-нибудь типа:

“Жить без тебя не могу!”

А она:

“И где же ты был все эти годы?”

Ага, детей с другой делал... Черт, это же полный бред! У Вала запылали уши, будто его поймали за чем-то неприличным.

Он в который раз задумался: а действительно, что ему вообще нужно?

И как не бился, он не мог ответить себе на этот вопрос.

Глава 6

Слякотный и промозглый ноябрьский вечер опустился на Москву. Шел редкий крупный снег, но было не особенно холодно, и снежинки, начиная таять еще в воздухе, устилали землю серой, ноздреватой и пропитанной водой, массой. Было неправдоподобно тихо, лишь иногда с мокрых ветвей деревьев гулко капало.

Они шлепали по аллейке, вдоль какого-то длинного забора, разговаривая о чем-то незначительном. Маша училась в медицинском и рассказывала о первых месяцах в институте, об изучении латыни, которая неожиданно оказалась довольно интересной дисциплиной, несмотря на всякие там аблативусы инструменти и прочие супины, о том, что им скоро надо будет препарировать какую-то дрянь, а потом и в анатомичку ходить, чего ей совершенно не хотелось... Вал все больше слушал, и ему действительно все это было очень интересно.

Они перешли пустынную улицу и остановились около подъезда.

— Мне пора, — негромко сказала Маша, и по ее спокойному лицу невозможно было сказать, расстроена она этим, или ей вообще все равно. — Жутко замерзла.

— Хорошо. То есть ничего хорошего… Пора так пора.

— Вот держи, — она достала озябшими руками из кармана куртки магнитофонную кассету. — Послушай. Это группа “Чайф”, она с Урала, но недавно стала и у нас популярной. Мне особенно нравится первая песня: “С войны”. Только слушать ее надо в темноте и сидя на полу. Сильная вещь.

— Спасибо, сейчас приду домой и попробую. А ты как, завтра свободна?

— Пока не знаю, звони.

— Ладно…

— Ну все, пока, — Маша повернулась и скрылась в подъезде, ни разу не оглянувшись.

Глава 7

Густав Лемке сидел у себя на крылечке и курил небольшую изогнутую трубку. В неподвижном воздухе теплого летнего вечера далеко разносился аромат хорошего табака, приправленного ванилью и вишней. Густав наслаждался хорошей погодой и терпким вкусом табачного дыма, периодически бросая косые лукавые взгляды на Габи, которая возилась с цветами здесь же рядом в палисаднике, одетая в легкое платье, подчеркивавшее ее весьма женственные формы.

В конце улицы показались Маша и Вал. Судя по всему, парочка возвращалась с пляжа, молодые люди держались за руки и о чем-то оживленно переговаривались, Маша то и дело смеялась встряхивая непросохшими после купания волосами.

Густав встал и помахал им рукой, привлекая внимание, а затем, вынув изо рта почти погасшую трубку, гаркнул:

— Эгей, друзья! Заходите к нам, у нас с Габи сегодня на ужин отличный мясной пудинг!

— Гутен абенд! — крикнула в ответ Маша. — Пудинг? Пожалейте наши стройные тела! К пудингу, небось, и пиво прилагается?

— А как же! Что за ужин без кружечки старого доброго темного… или светлого? Вал, ты какое предпочитаешь?

Последнюю фразу Густав закончил не повышая голоса: молодые люди уже входили в низенькую деревянную калитку.

— Я всякое люблю, — улыбнулся Вал, поднимаясь на крыльцо и отвечая на крепкое, сердечное рукопожатие немца.

Маша не стала вступать в дискуссию о сортах пенного напитка, а пошла поздороваться с Габи. Расцеловавшись с подругой, она стала с неподдельным интересом рассматривать свежепересаженные растения.

— О, я смотрю наши дамы нашли общую тему для беседы! — глаза Густава смеялись. — Значит у нас есть время выкурить по трубочке. Вал, ты когда-нибудь курил трубку?

— Несколько раз пробовал. Мне нравилось, но в маленькой квартире всегда кто-то был недоволен дымом.

— Главное, что тебе это было по вкусу. А раз так, у меня есть для тебя маленький сюрприз. Идем!

В старомодно обставленной гостиной, Густав подошел к массивному резному комоду и порывшись в одном из ящиков, протянул Валу изящную вересковую трубку.

— Нравится? Это тебе. Не благодари, я очень люблю делать подарки.

— Все равно спасибо!

Они уселись за большой стол и не спеша набили трубки, раскурили, голубоватый ароматный дымок поплыл по комнате. И Вал все-таки решился задать давно интересовавший его, но казавшийся несколько бестактным и неуместным вопрос:

— Густав, только не обижайся, я не знаю, насколько эти темы у вас принято обсуждать. А как ты сюда попал?

— Тема как тема, чего тут обижаться. А тебе действительно интересно? Что ж, слушай... — он посопел трубкой, собираясь с мыслями. — Так вот, родился я в десятом году в Мюнхене. Учился, себе, потихоньку, на инженера по автомеханической части, потом работал на заводе BMW, к политике склонности не имел, да и совсем ею не интересовался, если честно. А тут, бац – война! Мобилизация! Родина в опасности! И все такое, ну, ты понимаешь. Что делать, или на фронт, или под суд за уклонение идти. Пошел. То есть воевать за Родину.

Густав неодобрительно хмыкнул, выпустил целый клуб дыма и продолжил:

— Поначалу, вроде как все ничего было: ты, говорят, парень ученый, будешь фельдфебель! Бери человек двадцать народу и марш-марш танки ремонтировать. И попали мы в шестую армию, к Паулюсу. Там и снабжение ничего было, кормежка сытная, обмундирования полный комплект, все, в общем, неплохо, главное только под бомбу или обстрел не попасть. Ваши солдаты наши танки расколошматят, а мы, вроде как, чиним. Приходилось и на поле боя ремонтировать, но поначалу редко... Страшно, конечно, тоже частенько бывало. Через год дали лейтенанта и орден за доблестную службу. Ребята у нас были хорошие, спокойные и не пьяницы, местных не трогали, и те к нам хорошо относились: где тебя подкормят, где сам поделишься, особенно с детьми, у многих ведь дома свои остались.

Он немного помолчал, затем слегка усмехнулся:

— Однажды, даже чуть в газету не попал, представляешь? Должны были у меня интервью брать, да вот только журналист так и не доехал: разбомбили их колонну по пути. Да, время было тяжелое, а потом — стократ хуже: Сталинград. Сначала — все как обычно, а дальше поступления техники прекратились, а та, что была, вышла из строя. Раздали нам автоматы — повоюйте-ка ребята как пехота! Тогда, мне совсем тяжко стало: ну не могу я в живых людей стрелять! А откажешься — сразу к стенке поставят. Ну что делать, лупил в белый свет, как в копеечку. Тут — снова зима эта ваша жуткая, греться негде, одни руины, жрать нечего, друзей всех поубивало и такая тоска... И ведь что самое страшное: я на войну не просился, никто меня не спрашивал, сказали: “Ты солдат, офицер, а раз так, выполняй приказ!” А зачем? Ради чего? Некоторые не выдерживали, стрелялись, а я не мог: грех это.

Густав глубоко затянулся, выпустил к потолку тонкую голубую струйку дыма. Вал слушал молча, глубоко впечатленный немудрящим рассказом.

— И вот, как-то, уличный бой, — задумчиво продолжил немец, — сидим за какими-то обломками, отстреливаемся, патроны хм... бережем. Тут пуля шальная вскользь по каске сильно так приложила, падаю и, пока еще не потерял сознание, думаю: “Ну все, отмучился, слава богу”. А потом понимаю, что от этого не умирают: пуля на излете, сила не та, очнусь — и снова в бой! И так мне стало обидно, слов нет. Прям аж до смерти. И провалился в черноту. Очнулся — лежу на траве, как был: в шинели, в сапогах, с автоматом. Лето кругом, тепло, птицы поют. Огляделся: вроде как деревенька в отдалении, я туда, а тут уж люди встретили и все объяснили. Так и живу здесь. Освоился, язык выучил. Живем, брат.

Он замолчал, и они какое-то время сидели в тишине, просто пуская дым. Затем, очнувшись от воспоминаний, Густав поглядел на Вала.

— А ты не здешний, так ведь? Это видно. Тебя Маша сюда вытащила?

— Честно говоря, я сам толком не понимаю, как это произошло, — покачал головой Вал.

— Она, она. Ну дает девчушка! Хрупкая, тоненькая, а силища — просто невероятная! Я помню, как дядюшка Ха́йнкоа ее привел: такая маленькая, испуганная, в разорванной рубашонке, глазищами хлопает ничего еще толком не поймет. Ну, мэтр собрал нас, говорит, дескать, принимайте новенькую, надо бы с домом помочь, обустроиться, там, и все такое. А я еще одинокий был, ну подкатился к ней, мол, фройляйн, чего вам свой дом устраивать, хлопотно это, идите-ка вы лучше ко мне, всяко вдвоем веселее. Так она мне в душу запала тогда. А Маша глаза подняла и так посмотрела, аж до печенок пробрало. И не в том дело, что там у нее случилось в прошлом, а просто свои у нее планы, и я, Густав Пауль Лемке, в эти планы никак не вхожу. Что ж, бывает. Погрустил денек-другой, да чего толку горевать, нам это тут совсем ни к чему!

Вала так взволновала эта история, что он начисто забыл про остывающую трубку.

— А потом дом ей справили, Маша тут обжилась, пообвыклась, все ее любят. И с мэтром Хайнкоа она на короткой ноге, не знаю уж откуда у них такая особенная взаимная симпатия. Ну что еще рассказать? А, вот, — немец широко улыбнулся, — потом к ней подружка приехала издалека откуда-то — Габриэлла. И я тогда понял: Густав, это твой шанс! Вот тут-то у меня все наконец сладилось. Так и живем теперь. Мы с Габи, а Маша вроде лучшего друга нам, только как бы родная. Сестра что ли.

Они немного помолчали.

— Слушай, Густав, а не скучно вам тут? Ни электричества, ни развлечений, народу мало совсем.

— Так ведь оно как: мэтр Хайнкоа обустроил тут все по своему вкусу, а весь этот прогресс ради прогресса тамошний, ему не по нутру. Не любит он, чтобы природу портили бездумно, спешку эту бестолковую, как в том мире была. Да и не так уж тут все просто устроено — ведь не на дровах готовим, есть же источники энергии, откуда и берем помаленьку на хозяйственные нужды: готовка, там, стирка и все такое. Только не спрашивай, как все это устроено, не спец я в этом. Народу, тут ты верно подметил, у нас немного, это да. Но, во-первых, если заскучаешь, в город можно податься — там жизнь повеселее, а потом, людей мало, зато все хорошие, не попадает сюда нечисть всякая, Стражи, опять же, приглядывают.

Вал непроизвольно поежился, но Густав не обратил на это внимания, продолжая рассказывать:

— Вот, кстати, еще из наших, в соседнем доме Дитрих обживается, хороший серьезный парень. А вот больше нас становится, только когда мэтр лично кого приведет, естественным порядком люди не прибывают. Ну, то есть, физиология вся работает, — он слегка улыбнулся, — а детей тут у нас не бывает. Таковы правила.

— А если кому-то не по нутру эти правила? Что тогда? Тебя ж не спрашивали, когда сюда отправили!

— Ну, мэтр Хайнкоа никого силком держать не будет, это точно, но вот что в таком случае сделает, про то я не задумывался как-то. Точно обратно в прошлое не отправит: временной парадокс, сам понимаешь. Тут-то у нас часы совсем не тикают, а там столько всего уже наворочали! Ладно, хватит разговоры разговаривать! — Густав поднялся с места, подавая пример гостю. — Пойдем, лучше, девочкам с ужином поможем!

Глава 8

Прошло почти полгода, когда Вал все же решился поехать по добытому весной адресу. Стояла поздняя промозглая осень, и привычная хандра навалилась на Вала сильнее обычного. Он даже сходил на сеанс к маститому психологу, но вместо облегчения и хоть какой-то ясности, получил лишь неделикатный намек доцеловать уже наконец все недоцелованное в юности и выкинуть навсегда из головы. Впрочем, а чего он ждал? Выйдя от профессора, Вал в первую очередь, с каким-то смутным облегчением, выкинул из головы его дурацкий совет, а деньги за сеанс списал по статье “напрасные расходы”. Если что-то и надо было делать, то только самому.

Поезд метро приближался к конечной станции. Вал задумчиво смотрел на черное окно вагона. Неожиданно за окном посветлело: поезд выехал из туннеля, и темнота подземелья сменилась угасающим светом промозглых сумерек. Но Вал этого не заметил, он был всецело поглощен своими мыслями. Он страшно волновался, хотя, казалось бы, ну что в этом такого: позвонить в дверь и посмотреть, что получится. Откроет Маша — так ему же это и нужно, а если кто-то еще — у него есть железный повод: поиск одноклассников, все-таки круглые даты с момента выпуска случаются не так уж и часто. Однако, несмотря на очевидную легкость задачи, чувства Вала были в полном раздрае, а давление и пульс явно зашкаливали.

Состав влетел на станцию и плавно остановился, открылись двери, и Вал вместе с потоком пассажиров вышел на открытую платформу. Холодный ветер освежил и успокоил его, он совершенно отчетливо понял, что если сейчас не доведет начатое до конца, просто развернется и уедет, в следующий раз решиться будет еще труднее, если вообще возможно. И тотчас, как будто кто-то повернул выключатель: сумбур в душе Вала улегся, вернулась привычная рациональность и четкость мышления.

И все-таки, когда он остановился напротив непримечательной двери восьмидесятой квартиры, предательское волнение вернулось. Но отступать было поздно — палец уже лег на кнопку звонка. Дребезжащий звук гулко прокатился и замер где-то в панельной глубине квартиры. Довольно долго ничего не происходило, потом за дверью послышались чьи-то шаркающие шаги.

— Кто там? — голос принадлежал женщине, явно не молодой и был каким-то усталым и бесцветным.

Вал чувствовал, что его пристально рассматривают в подслеповатый дверной глазок.

— Я, собственно, по поручению… У нас встреча класса… — Вал смешался и запнулся. — Маша Горцева не здесь живет?

Какое-то время за дверью было тихо, потом загремел, открываясь, замок.

— Входите, — на пороге стояла бледная женщина средних лет с тусклым, увядшим лицом, — что вам нужно?

— Понимаете, — Вал вошел в полутемную обшарпанную прихожую, — понимаете, у нас встреча выпускников — десять лет уже прошло. Мне в школе дали адрес, а я тут живу недалеко.

Вал без запинки выложил легенду, заготовленную утром. Женщина молчала и только как-то слишком уж пристально смотрела на него, потом печально вздохнула и не говоря ни слова вышла в комнату. Минуту спустя она вернулась и протянула Валу какой-то небольшой плоский предмет, завернутый в газету.

— Я Машина тетя… Маша пропала четыре года назад. Найти не смогли. Ничего. Возьмите, мне почему-то кажется, это именно для вас осталось... Не думаю, правда, что вы отнесете это в школу, — она горько усмехнулась. — Теперь идите. До свидания.

Вал не помнил, как оказался на улице, он очнулся стоя посреди двора, судорожно прижимая к груди сверток. Непослушными пальцами он сорвал обертку. Это был портрет Маши, вернее фотография, вставленная в тонкую простенькую рамку. Маша спокойно и немного грустно смотрела на Вала, широко раскрытые глаза были серьезны и полны жизни. Редкие снежинки падали на прозрачный пластик фоторамки и не таяли.

До этой минуты Вал не отдавал себе отчета, насколько ему было нужно отыскать Машу, или хотя бы узнать, что у нее все в порядке. И к чему он был совершенно не готов, так это к подобному повороту событий. В голове было пусто, он шел, не разбирая дороги, наступал в лужи, пересек какую-то широкую улицу, даже не взглянув на красный глаз светофора, зашел в арку проходного двора.

— Угости Стасика! — чей-то противный ноющий голос вырвал Вала из небытия.

— Что? — он непонимающе уставился на дюжего парня в драном и грязном, но когда-то явно дорогом пальто, протягивающего к нему немытую трясущуюся руку.

— Папироску бы… Стасику курить хочется! — снова заныл парень, из уголка рта тянулась дорожка слюны, сбегала по небритому подбородку и капала на засаленный воротник.

— Не курю! — Вал пытался обойти сумасшедшего.

Но тот ухватил его за рукав и зачастил:

— Вот и она не курила, и вообще пришла, сука, поздно! Где благодарность? Где, я спрашиваю! — он уже почти кричал, брызгая слюной. — Пришла! Принцесса! Ни пожрать ни… Как так?! Кто хозяин?! Я поучить хотел, а она... — он визгливо засмеялся. — А она? Я — хвать, а она исчезла! Кровь только осталась… И смерть… Ходит смерть, дышит!

Сумасшедший перестал смеяться, затрясся и вдруг побежал прочь, странно вскидывая ноги.

— Смерть! Смерть! Смерть!

* * *

Несколько дней Вал не находил себе места, все валилось из рук, он ни на чем не мог сосредоточиться. Он не появлялся на работе, сказавшись больным, но с утра уходил из дому и бродил бесцельно по городу, иногда присаживаясь на мокрые скамейки, или спускался в метро и бездумно накручивал круги по кольцевой. Его толкали сумками, пихали локтями, о чем-то спрашивали, он не откликался и никого не замечал. Он был совсем один в этом людском водовороте и видел перед собой лишь серьезные, такие живые глаза Маши. Иногда он доставал из-за пазухи фотографию и подолгу смотрел на нее, и всякий раз ему виделось, что выражение этих огромных серо-голубых глаз чуть меняется, что напряженность, которая наполняла портрет, когда он первый раз взял его в руки, уходит, уступая место умиротворенности и какой-то пронзительной чистой нежности. Он понимал, что это невозможно, что это всего лишь клочок бумаги, пропитанный химикатами, что он не может меняться, но… Но каждый раз глядя на портрет, Вал находил все больше почти неуловимых отличий. Эта фотография, эти происходящие с ней изменения, были единственно тем, что не позволяло Валу окончательно впасть в глухое безысходное отчаяние. Он никогда раньше не думал о том, как же все-таки Маша была важна для него. Пусть она не с ним, пусть где-то там, но живая. Живая. И пусть лишь теоретически, но достижимая.

Теперь же только этот странный, почти живой портрет оставлял Валу призрачную надежду когда-нибудь снова ее увидеть. Во всяком случае, ему так казалось.

Глава 9

Человек был явно не в себе: он шел, словно не замечая ничего вокруг. Наступил в грязь, задел плечом встречного прохожего. Вал шел позади него, но при этом почему-то видел его чуть сбоку и сверху, как если бы влез на крышу еле ползущего автобуса. Человек дошел до оживленного перекрестка. Пешеходам горел красный свет, и машины проносились мимо, не сбавляя скорости. Вал вдруг с ужасом понял, что сейчас произойдет. Ему захотелось крикнуть, остановить этого рассеянного болвана, но язык словно не принадлежал ему больше. Странный человек, даже не сделав попытки задержаться на перекрестке, ступил на проезжую часть. Он успел сделать три шага, а потом, — Вал невольно зажмурился, сжав кулаки от бессильной боли, — потом был визг тормозов и тошнотворный мерзкий звук удара: хруст ломающихся костей, трескающегося триплекса, мнущегося металла и рассыпающегося пластика. Вал открыл глаза и увидел, как нелепая фигура, отлетев от покрывшегося трещинами лобового стекла синего «Форда», перевернулась в воздухе и застыла на асфальте, неестественно вывернув ногу. Широко открытые глаза смотрели прямо в небо, и капли безучастного дождя постепенно заполняли их водой. Вал вгляделся в это лицо и вдруг отшатнулся как от удара: на мокром асфальте только что умер он сам. Ему стало нечем дышать, он взмахнул руками, зацепился за что-то рядом с собой и внезапно очнулся. Он стоял на краю того самого перекрестка, ухватившись рукой за фонарный столб, одной ногой на проезжей части. Тела не было, мимо деловито сновали машины, водитель синего «Форда», ехавшего по крайней правой полосе, недовольно засигналил Валу, и тот поспешно подтянул ногу на тротуар.

* * *

Он очнулся от этого странного существования совершенно внезапно, туман, окружавший его последние дни, вдруг исчез, как по волшебству. Вал сидел на скамье на Чистых прудах, пытаясь согреть окоченевшие руки в карманах куртки. Он задумчиво повернул голову и увидел, что совсем рядом с ним, на спинке скамьи, сидит, крепко вцепившись в мокрые доски крупными когтями, небольшая ушастая сова. Ее взгляд казался совершенно разумным и осмысленным, в нем было что-то до боли знакомое и теплое. Какое-то время Вал сидел не шевелясь, глядя в эти бездонные, почти человеческие глаза. Внезапно птица, громко щелкнув загнутым клювом, мощно, так что старая скамья жалобно скрипнула, оттолкнулась лапами и расправив крылья взмыла в воздух, очень скоро исчезнув за деревьями. Вал в оцепенении смотрел ей вслед, затем встал, встряхнулся и снова оказался самим собой. Тупая боль, угнездившаяся где-то глубоко в груди, не прошла, но опустилась ниже, выпустив рассудок из своих цепких когтей.

"Пора возвращаться”, — подумал он и направился к метро.

На следующее же утро, Вал, придя на работу, отправил одному из своих старых знакомых пространный имейл, с просьбой о помощи. Приятель всю жизнь проработал в милиции на разных мелких должностях, но в последнее время его карьера пошла вверх. Ходили разные слухи, но Валу на это было наплевать, он решил получить хоть какую-то информацию, и этот способ казался ему ничуть не хуже других.

Он уже десятый раз проверял почту, но ничего путного не было, так, стандартная рабочая корреспонденция, когда в офисе зазвонил телефон.

Звонил милицейский приятель:

— Как дела, старик? — его голос был полон энтузиазма.

— Да ничего, — Вал с трудом скрывал нетерпение. — Как успехи, нарыл что-нибудь?

— Во, блин, нет чтоб просто позвонить, или там, пивка попить пригласить что ли… Ну ладно, ладно, шучу, есть кое-что...

— Так что?

— Дело, действительно, есть, обращалась тетка. Ничего, в общем, примечательного. Найти ничего не удалось, за исключением одной детали. Слушай... Так, где это… А, вот: “Горцева Мария… Проживала совместно с Богдановым Станиславом Михайловичем, семьдесят четвертого года рождения…” — так… — “ Девятнадцатого мая… При осмотре квартиры упомянутого гражданина… В присутствии понятых… В комнате, очевидно служившей спальней, находился гражданин Богданов в состоянии сильнейшего нервного расстройства, сидящий на полу, в его правой руке был зажат обрывок ткани, предположительно от ночной рубашки пропавшей… При осмотре постельных принадлежностей, на наволочке, обнаружены пятна крови небольшой площади, вероятно от носового кровотечения…” — приятель на секунду перестал тараторить, чтобы перевести дух. — “При медицинском освидетельствовании гражданина Богданова никаких внешних повреждений не обнаружено, Богданов С. М. отправлен на психиатрическую экспертизу.” — дальше ничего интересного. Рекомендовано лечение, и все такое. Дело закрыто за отсутствием состава преступления. Все. Надеюсь, это тебе помогло? Зачем тебе это не спрашиваю: не думаю, что ты расскажешь мне что-нибудь веселое.

— Да, извини, это моя бывшая одноклассница…

— А, послешкольный рецидив. Понимаю... И очень сочувствую, серьезно, но больше ничего нигде нет. Я бы узнал.

— Спасибо и на этом.

— Да без проблем, старик, давай звони в любое время, а то, может, пивка попьем…

— Как-нибудь обязательно. Я…

— Ладно, бывай!

Глава 10

В мире существует два типа людей. Одни, когда привычный мир вокруг них рушится, берут всю вину на себя и часто ломаются, не выдерживая такого груза, вторые же перекладывают всю вину на других и, зачастую, идут физически уничтожать вероятную причину катастрофы.

Ханс Хафель принадлежал к первым и поэтому уже давно всматривался в свинцовую воду ноябрьской Москва-реки. Вода была далеко внизу, она медленно ползла темной зыбкой массой, и в ней тускло отражались оранжевые уличные фонари. Было темно и холодно. Ханс перелез через высокий парапет и стоял на узком карнизе, вцепившись руками в ледяные перила. Он уже три раза пытался заставить себя разжать онемевшие руки и каждый раз, в самый последний момент, лишь крепче вцеплялся в обжигающе холодный металл. Но оставалось недолго, он это прекрасно осознавал, еще несколько минут — и непослушные ладони разожмутся сами. И все кончится. Перед глазами плыли разноцветные круги, они сливались и перемешивались, в висках стучало, во рту стоял неприятный металлический привкус...

Настя. Как на яву Ханс увидел ее милое лицо, руки, почувствовал ее запах. Два года счастья, два года полной уверенности, что вот она его половинка, нашлась в холодной и мрачной Москве, что не зря он оставил тихий и провинциальный, но такой родной Кобленц и приехал в жутковатую Россию.

Дела тогда шли хорошо, да все шло хорошо. Даже слишком. Ханс работал в представительстве известной фармацевтической компании, потихоньку привыкал к русской зиме и был весьма доволен жизнью. А потом он встретил мечтательницу Настю. Просто случайно столкнулись на улице, причем в самом прямом смысле: она, как всегда, шла задумавшись о чем-то своем, он по дороге в офис просматривал утреннюю газету. Она даже разбила коленку, отлетев от его твердого плеча в единственное дерево на проспекте. Так и завертелось: сначала кафе, потом театры, пару раз ресторан, первый их секс. Такой трогательно целомудренный и прекрасный. Нет, не секс — любовь. Это уже была любовь. Потом ЗАГС, все скромно и со вкусом, смешные немцы из глубинки и интеллигентная семья коренных москвичей. Домашний борщ, тихие совместные вечера, дача… И вдруг... Эта тварь: немолодая, потрепанная жизнью колумнистка из задрипанного модного журнала, стриженная почти под ноль, пропахшая табаком матершинница. Узкий лобик и очки, и… неожиданное восхищение Насти. Дьявол! Да она с нее глаз не сводила, Зоя — то, Зоя — это, поздние чаепития и визиты в редакцию.

А потом у него была командировка, а по возвращении — пустая квартира и на холодной кухне записка в три строки: “ Ухожу к Зое, нам с тобой было хорошо, но это было ошибкой. Прости.” И кольцо. И пустота. И холод. И виски. И вот теперь мост. И на мосту за парапетом он, Ханс Хафель тридцати шести лет отроду, уже почти ничто, сгусток растоптанной жизнью биомассы.

— Ты уверен, что она стоит того? — спросил кто-то по-немецки над самым его ухом.

От неожиданности Ханс покачнулся, но чудом сохранил равновесие. Он поднял глаза. По ту сторону парапета, удобно облокотившись, стоял невысокий крепыш лет тридцати-сорока, одетый в совершенно неуместный здесь костюм баварского горца — замшевые шорты до колена на помочах, мелко-клетчатая рубашка, лихо заломленная небольшая шляпа с пером фазана. Незнакомец спокойно курил короткую изогнутую трубку. Сюрреалистичность увиденного так потрясла Ханса, что он разжал руки. Он уже почувствовал, как падает, и какая-то часть его сознания испытывала огромное облегчение от того, что наконец-то все заканчивается, но где-то еще глубже внезапно возникла и окрепла мысль, что умирать ему рановато, ну, хотя бы не выяснив для начала, что это за странный тип на мосту. Рот Ханса раскрылся в беззвучном крике, руки тщетно пытались нащупать опору. Баварец вздохнул, перегнулся через парапет, крепко ухватил падающую фигуру за ворот пальто и, неожиданно быстрым и мощным рывком, втянул Ханса обратно, перевалил через перила и аккуратно усадил на тротуар.

— Поговорим? Меня зовут Густав.

Глава 11

Вал хранил Машин портрет на работе в запертом ящике стола. Держать его дома он не решался: устраивать тайник в квартире было непорядочно по отношению к Янке. А рассказывать жене эту свою странную историю о давно позабытой первой любви он и подавно не собирался. Вал очень сомневался, что это будет приятной темой для беседы и совершенно оправданно не рассчитывал на понимание. Серьезно, какой женщине будет интересно выслушивать путанную чепуху о бывшей ее мужа?

Притом, была ли Маша, вообще, его девушкой? Да они даже не целовались ни разу! Черт, зачем только он вспомнил и теперь никак не может забыть эту странную девочку из одиннадцатого “А”, которая вдруг стала для него самым нужным человеком на Земле! Именно теперь, когда она пропала. Скорее всего умерла.

Вал достал фотографию из ящика и грустно провел по Машиной щеке пальцем. Ему вдруг показалось, что портрет чуть улыбается — в самой глубине этих пронзительно распахнутых глаз, самыми уголками этих твердо очерченных губ. Вал крепко зажмурился, снова посмотрел на Машу. Ошибки быть не могло: что-то действительно поменялось. На короткий миг ему помстилось, что Маша не умерла, что она где-то рядом и вот-вот войдет в его рабочий кабинет, Вал даже невольно оглянулся на дверь.

Тишину вечернего офиса прорезала трель телефонного звонка. Звонили с ресепшена.

— Да? — почему-то волнуясь, Вал снял трубку.

— Валер, к тебе посетитель. Поздновато, но…

— Девушка?

— Почему девушка? — на том конце удивленно помолчали. — Конечно нет. Очень респектабельный джентльмен. Пусть войдет?

— Да, конечно. Спасибо.

Вал положил трубку, стараясь взять себя в руки. Что за безумные фантазии? Он устало провел рукой по глазам, концентрируясь перед наверняка важным деловым разговором.

Дверь без скрипа открылась, пропуская позднего визитера. В кабинет с открытой улыбкой вошел худощавый человек средних лет, светловолосый и светлоглазый, узкое интеллигентное лицо, некрупные, ухоженные руки. Весь облик посетителя дышал неброской аристократичностью, и, хотя одет гость был крайне просто — в затертые джинсы и футболку с каким-то принтом, Валу показалось, что это были самые респектабельные джинсы и футболка, которые он когда-либо видел.

Посетитель коротко и крепко пожал протянутую Валом руку и сел на предложенный стул, закинув ногу на ногу.

— Позвольте представиться, Хайнц Коан, — гость говорил с заметным иностранным акцентом, принадлежность которого Вал не смог распознать. — Видите ли, у меня к вам дело.

— Я вас слушаю.

Вал вдруг понял, что это не деловой визит, что происходит что-то невероятно важное и непостижимое. В висках застучало, горло враз пересохло.

— Не волнуйтесь так, пожалуйста! — гость заметил, что Валу явно не по себе. — Дело в том, что… Хм, не знаю, как начать. А впрочем, вам все это не обязательно знать сейчас. Вот здесь, — посетитель протянул Валу аккуратно сложенный лист бумаги, — инструкции. Знаете, я обычно не вмешиваюсь, но ради нее... она… Мне очень хочется ей помочь почему-то. Но это все, что я могу для вас сделать, не обессудьте, это и так против моих правил.

Вал машинально взял протянутый ему листок

— Что все это значит? — промямлил он. — Вы от кого?

— Я? От себя, разумеется!

Гость решительно встал, повернулся было к выходу, но приостановился.

— Да, вот еще что… Портрет я, пожалуй, заберу. Он вам больше не пригодится.

Посетитель вопросительно посмотрел на Вала. Тот, сразу поняв о чем идет речь, безропотно достал из ящика фотографию и вложил в протянутую через стол руку, последний раз заглянув в эти бездонные, но почему-то совсем теперь не грустные Машины глаза. Гость сделал плавный жест, и портрет исчез с легким хлопком.

— Всего наилучшего! — гость кивнул и, не дожидаясь ответа, вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

Глава 12

— Я еще только учусь.

Маша потянулась и села, откинувшись на отставленные руки. Вечернее солнце ласково пригревало, но от Реки уже веяло свежестью. Линия облаков на горизонте, бесконечно далеких и высоких, окрасилась яркими закатными тонами. Вал с Машей сидели на мягкой траве высокого берега, молодой человек лениво смотрел на медленную полноводную Реку, в которой отражалось высокое розовое небо.

— Понимаешь, — продолжила девушка, — здесь никто никого ни к чему не принуждает, но в определенный момент приходит понимание, что хочешь помогать попавшим в беду людям, таким, как ты был сам… Правда, пока получается не очень, — она странно улыбнулась, — нужна очень высокая степень концентрации, а мне всегда мешает личное. Я все время сбивалась на мысли о тебе и вот, пожалуйста, один раз оказалась у тебя в комнате, вместо рутинной тренировки по перемещению за пределы этой Реальности. Ты, наверное, не помнишь, а я так испугалась, что сразу сбежала обратно!

Вал помнил, еще как! Это было для него сильнейшим потрясением, событием совершенно невозможным, но от того казавшимся еще более реальным. И вот, оказывается это было на самом деле. Вал уже ничему не удивлялся.

Маша, между тем, продолжала:

— А потом я пробовала разделить сознание с птицей, и получалось, в общем, нормально, но вдруг мне почему-то показалось, что тебе очень плохо, и я, каким-то непостижимым для себя самой образом, заставила бедную сову разыскать тебя, пролетев километров двести. А самое смешное, что когда мы с совой сели на твою скамейку, я понятия не имела, что делать дальше. В итоге потеряла контроль и упустила птицу. Надеюсь, у нее все хорошо! — девушка немного помедлила. — Но самое печальное во всем этом то, что нам нельзя пользоваться этими способностями в личных целях. Нет, никто не запрещает, просто все эти перемещения требуют очень больших затрат энергии, и поэтому мы можем делать это довольно редко. Расходовать эти нечастые возможности кому-то помочь на свои воспоминания или прошлые проблемы просто свинство. Так что… Боюсь, не смогу навещать тебя там. Может как-нибудь, но...

Маша враз погрустнела и отвернулась. Вал нежно погладил ее по руке, ему так хотелось ее как-то утешить, но вместо этого сам впал в уныние: осталось всего три дня, а потом… Усилием воли Вал взял себя в руки.

— Расскажи про портрет.

— Портрет? — Маша непонимающе посмотрела на него. — Какой портрет?

— Ну, помнишь, я тебе рассказывал, что ездил к твоей тете, ну когда пытался тебя найти? Она еще дала мне твою фотку, приблизительно такую, — Вал показал руками размер, — цветную, в белой рамке. Мне этот портрет очень помог тогда.

— Я что-то такой фотографии, в принципе, не помню! — Маша задумалась. — Точно, не было такого портрета, откуда ему взяться? Я вообще фотографироваться не люблю, а уж позировать для портрета!.. Может, из какой-нибудь общей увеличили?

— Не, не похоже. Ты там одна, на нейтральном светлом фоне, да и качество было хорошее.

— Тогда не знаю, — Маша беспомощно покачала головой.

— Ладно, не думаю, что это сейчас важно, — он рывком вскочил на ноги и протянул руку, помогая Маше подняться. — Пойдем купаться!

Глава 13

Водитель — пожилой угрюмый мужик, неодобрительно покачал головой, когда Вал попросил отвезти его “просто до конца проезжей дороги”, но, подумав немного, согласился, да и цену запросил божескую.

— Турист, что ль?

— Типа того, — ответил Вал, понимая всю несостоятельность этого предположения: из экипировки у него с собой была только небольшая спортивная сумка с самым необходимым, да и одет он был по-городскому.

Но, как бы то ни было, свои соображения мужик оставил при себе, и через пять минут они уже, скрипя рессорами, пылили по грунтовке удаляясь от станции “Княжьи горы” в сторону совершенно глухого леса. Судя по карте, после конца дороги этот лес простирался еще километров на сорок, доходя до необитаемого берега водохранилища и имел весьма дурную репутацию как у немногочисленных местных, так и у туристов: поговаривали, что эти места до сих пор не разминировали после войны, что по лесу все еще разбросаны кости незахороненных солдат, как русских, так и немецких.

Трясясь на кочках, Вал вспоминал события последних дней. На работе он просто выпросил неделю в счет не истраченного отпуска на “порыбачить” — учитывая лето и общий застой в делах, проблем не возникло. А вот дома… Он чувствовал себя последним подлецом и предателем, когда рассказывал жене о внезапной командировке в северный филиал фирмы, а она из лучших побуждений советовала ему не идти на поводу у начальства и отказаться, потому что это безобразие, среди лета отрывать людей от семьи и посылать в такую даль.

Валу было очень плохо, но он твердо решил последовать полученным от странного господина инструкциям до конца, а там — будь, что будет. Он прекрасно понимал, что второго шанса разобраться со всей этой историей, а главное, в себе, точно не представится.

Потом были поспешные сборы, вокзал, ранняя электричка до конечной, потом дизельный поезд местного сообщения и вот, это здешнее подобие такси.

Вечерело. Вал, прикрыв глаза от последних лучей заходящего солнца, смотрел вслед подслеповатым красным огонькам удаляющегося по ухабистому проселку “Уазика”. Тот скоро повернул и пропал из виду. Вал присел на бревно, валявшееся на обочине и развернул листок с инструкциями. Первое, что бросалось в глаза — была карта, аккуратно нарисованная от руки: станция, дорога, упиравшаяся в лес. Он поднял голову — так и было: проселок, ставший к этому времени почти непроезжим, просто утыкался в стену вековых сосен. Вал вернулся к карте. Так, чуть левее должна быть просека, километров через пять-шесть от нее, судя по схеме, вправо ответвлялась тропинка, ведущая к конечной цели его путешествия — аккуратному кружку, около которого было помечено: “Деревня, последний дом слева, с резным флюгером на крыше”. Ниже карты четким убористым почерком значилось: “Быть одному у тропы не раньше и не позже вечера дня середины лета. Идти быстро, по возможности не оглядываться. Не думать. Не бояться. Если чувство истинно — есть шанс пройти.” Подписи не было.

“Есть шанс”, — повторил про себя Вал.

От последней строки ему было как-то жутковато, но он уже сделал выбор.

Резко встав, он, не оглядываясь, углубился в темнеющий лес.

Глава 14

Погожий майский день клонился к вечеру, но уже по-летнему яркое солнце никак не хотело прятаться за горизонт, теплые оранжевые лучи косыми стрелами пронизывали освеженный первыми ливнями город, бликуя на стеклах многоэтажек, согревая молоденькие яркие листочки берез и лип. Посвистывали какие-то редкие для Москвы пичуги, вдали слышался колокольный перезвон. Казалось, весь огромный город пребывал в благостном и приподнятом настроении, впитывая первое настоящее весеннее тепло.

Маша сняла куртку и перебросила ее через руку. Тепло. Славно. Но радоваться не получалось. Она подставила ласковому солнышку лицо, зажмурилась... Солнце просвечивало сквозь веки красным, по обратной стороне век забегали желтые и оранжевые искорки. И правда, благодать.

Но отвлечься не смогла, на глаза вдруг навернулись слезы, и, как девушка ни старалась, на щеке появилась мокрая дорожка. Маша стерла предательскую влагу ладошкой, но вид у нее был наверное еще тот, потому что проходившая мимо женщина с некрасивым и добрым лицом, вдруг остановилась и участливо спросила:

— Девушка, вам плохо?

— Н-нет, ничего, не беспокойтесь.

Женщина недоверчиво посмотрела на нее, но промолчала и пошла дальше. А Маша чуть не вскочила, не побежала за ней, так хотелось хоть кому-то довериться, выплакаться, спросить совета или может даже помощи… Но женщина ушла, а Маша так и осталась сидеть на скамейке.

Наконец она взяла себя в руки и взглянула на изящные часики.

“Черт, уже восемь!” — она торопливо поднялась и почти побежала, хотя прекрасно понимала, что спешить бесполезно.

Стас уже дома, голодный и злой как дьявол, и ему наплевать, что у нее скоро “госы”, и всю их группу так долго промурыжили сегодня в институте со всякой организационной дребеденью.

Маша хоть и не была Стасу женой, но, раз уж они живут вместе в его квартире, должна была вести себя “как полагается” — ждать с ужином, а в последнее время и охлаждать к его приходу бутылку водочки, выслушивать со вниманием бесконечные рассказы о дрязгах на работе — Стас служил мелким менеджером в каком-то банке и вряд ли мог рассчитывать на большее, ну а ночью — естественно, отказать не вправе. Здесь правда терпеть приходилось меньше всего: Стас очень быстро выдыхался и, слава богу, ничего необычного не требовал. Ни о каком удовольствии для себя Маша даже не помышляла: сначала она не сильно интересовалась этой стороной отношений, ей думалось, что оно как-то само все сложится, а когда стало ясно, что ничего не получается, что-то менять было уже поздно. Стас был из породы людей, которые стараются во что бы то ни стало добиться какой-либо цели, а добившись, теряют всякий интерес к предмету своего вожделения, рассматривая его лишь с точки зрения полезности лично для них.

А ведь, казалось, раньше было по-другому. Маша вроде даже увлеклась: Стас был высокий атлетически сложенный красавец, дипломатский сынок, начитанный и весьма неглупый. Он так трогательно ухаживал, дарил цветы, водил по театрам, посвящал стихи. Поэзия, правда, оказались списанной из какого-то малоизвестного сборника французских авторов, да и на ум Стас претендовать никак не мог, скорее на банальное ёрническое остроумие.

И сейчас, по прошествии почти года, Маша отчетливо понимала, что никакой любви не было, просто ей позарез необходимо было вырваться из жуткого круга домашнего полусектантского быта, который изо всех сил поддерживала ее мать, сводящегося к тоскливому и мрачному ожиданию вечной, но еще более унылой жизни.

Маша поднялась по лестнице на третий этаж, тихонько открыла дверь ключом, повесила в прихожей куртку. Нет, чуда не произошло: Стас сидел в гостиной и зло пялился в телевизор, совершенно игнорируя Машин приход. Согласно неписанным правилам ей следовало прошмыгнуть на кухню, приготовить еду, а затем уж повиниться и просить прощения. Хотя, собственно, за что? Да кто он такой? Мог бы и сам о ней хоть раз позаботиться!

Маша прошла на кухню, но вместо готовки сделала себе чаю и бутерброд, села с книжкой.

Стас так к ней и не вышел. Что ж, его дело. Маша умылась и отправилась спать. Она уже битый час ворочалась в постели, пытаясь заснуть, когда пришел Стас. Он сел на край кровати и вдруг грубым рывком повернул девушку к себе.

— Т-а-а-к, что ж ты, Машик… — протянул он. — Нехорошо-о-о.

Маша поморщилась в темноте: она ненавидела, когда ее так называли. От его елейного тона у нее вдруг по спине побежали мурашки, лоб покрылся испариной, она почему-то жутко испугалась. А Стас не отпускал, больно сжимая плечо, он приблизил свое лицо к ее и вдруг как-то жутковато ухмыльнулся. Он был абсолютно трезв, и от этого Маше стало еще страшней.

— Отстань… — она попыталась вырваться, но это, казалось, его только позабавило.

— Вот, значит, как…

Стас, не выпуская ее плеча, другой рукой сбросил одеяло на пол, собрал в горсть ночную рубашку на Машиной груди и что есть силы дернул, раздирая тонкий материал.

Девушка вскинулась, стараясь выскользнуть из его хватки, и тогда Стас молча примерился и наотмашь, с оттягом, ударил ее тыльной стороной руки по лицу. Маша упала обратно на подушку захлебываясь слезами, не в силах даже кричать. По щеке поползла теплая струйка и закапала на простыню. Маша чувствовала отвратительные жесткие руки, раздирающие бедра, слышала свистящий звериный сип, но ей было уже все равно. Она стремительно уносилась все дальше, проваливаясь все глубже и глубже в ватное обволакивающее небытие.

Где-то на другой окраине Москвы Вал вздрогнул, подошел к окну и долго молча всматривался в темноту, сам не зная почему.

Глава 15

Маша проснулась. Она замерзла, но ей очень хотелось полежать вот так, с закрытыми глазами, сохраняя только что виденный сон. Ей снился Валера — Вал, как его прозвали одноклассники. В последнее время она почему-то часто вспоминала о нем, о том, как они дружили, как гуляли вместе, его глаза, его голос…

Маша повернулась и попыталась натянуть на себя одеяло, но ничего не получилось: одеяла как будто не было вовсе! Она даже не успела удивиться — внезапно вернулась память обо всем, что случилось прошлой ночью. Вернее, не обо всем, она помнила, как легла, как пришел Стас, а потом... Потом было что-то очень плохое, но что именно Маша не помнила.

Она открыла глаза: небо, синее-синее, глубокое и безграничное. Маша снова закрыла глаза и прислушалась к себе. Чувствовала она себя вполне сносно, лишь немного болела правая сторона лица. Девушка глубоко вздохнула, снова открыла глаза и села.

Ярко светило солнце, но было довольно прохладно, пели птицы, между луговых цветов порхали бабочки. Маша сидела прямо на траве, на пологом склоне живописного холма, спускавшемся к большой ленивой реке. Самым странным было то, что она совсем не была удивлена или напугана.

Маша, конечно же, совершенно четко понимала, что все это попросту невозможно. Однако что-то ей подсказывало, что это никакое не пробуждение ото сна внутри сна другого, что случилось нечто из ряда вон выходящее и обязательно хорошее, во всяком случае бояться ей больше нечего.

Она никак не могла сосредоточиться и обдумать эти странности. Гораздо больше Машу сейчас занимало, что ей холодно, а из одежды на ней лишь тонкая, разорванная на груди ночная рубашка, и еще ей очень хотелось иметь хоть какое-нибудь зеркальце, чтобы убедиться, что ее лицо не превратилось в распухшую маску, и то, что так неприятно саднит, не синяк в пол скулы, а, господи, пожалуйста-пожалуйста, просто какая-нибудь мелкая царапина. Размышляя об этих насущных предметах, Маша поднялась и, закутавшись, насколько возможно в остатки рубашки, направилась по едва заметной тропинке к реке. Она шла не спеша, глядя себе под ноги, чтобы ненароком не наступить босой ногой на какой-нибудь сучок или камень, и поэтому появление незнакомца прошло для нее совершенно незамеченным, она даже чуть не вскрикнула от неожиданности, когда совсем рядом услышала чье-то деликатное покашливание.

А затем приятный мужской голос произнес:

— Доброе утро, милая барышня! Я не напугал вас? А вы, я смотрю, держитесь молодцом!

Глава, которой здесь быть, вообще-то, не должно, но я не смог заставить себя ее выкинуть. (Дитрих Фогель)

Они засиделись допоздна, попивая ароматный крепкий чай из тонких стеклянных стаканов. Уже совсем стемнело, и большая керосиновая лампа, стоявшая на столе, рисовала вокруг себя теплый колеблющийся круг уютного света, заставляя испуганные тени жаться по углам комнаты. Маша болтала о всяких пустяках, и у Вала внезапно возникло ощущение, что она специально избегает сложных тем и неоднозначных вопросов. Она делала это очень мягко и тактично, но все же… Вал протянул руку и взял ее теплую ладонь в свою.

— А это место… — начал он невпопад, — что это? Современная трактовка рая?

— Почему? — удивилась Маша.

— Ну, все тут живут под боком у Создателя… Время не тикает, а те, кто тут обосновался, давно умерли для внешнего мира.

— Я с этой точки зрения об этом даже не думала.

— Нет, ну а правда, — с каким-то ожесточенным азартом продолжил Вал, — что будет потом? Для чего все это? Нельзя же жить в стерильном мире бесконечно долго, да еще без определенной цели!

— Как это: без цели! — Маша отдернула руку, по ее лицу пробежала тень. — Мы помогаем людям…

— Помогаете? В чем? Попасть сюда, или, наоборот, оставаться в том мире, откуда они пытаются сбежать? — он понимал, что говорит что-то не то, что затрагивает материи, в которых ничего не смыслит, но уже не мог остановиться: горечь несправедливости, копившаяся в нем эти дни, искала выхода.

— Зачем ты так! — девушка отшатнулась, как от пощечины.

— А как? Через пару дней я вернусь обратно и что? Как я буду жить дальше? Снова окунусь в рутину: дом, работа, дети… Как обходиться без всего этого? — он повел рукой. — Как обходиться без тебя?

— Так надо! Пойми… — на глазах ее навернулись слезы, но голос был неожиданно тверд.

— Надо? Кому? Вашему разлюбезному Хайнкоа? Все всегда должны играть только по его правилам?

— Ты несправедлив! Если бы не он…

— Маша! — Вал вскочил со стула и, обогнув стол, опустился перед ней на пол, обхватив ее колени и выпалил, заглядывая снизу ей в лицо: — Давай уйдем вместе! Неужели ты думаешь, что жить там нам вместе будет настолько хуже? И Густав говорил, что никто никого тут насильно не держит…

— Это невозможно, — она грустно вздохнула, погладив его по волосам. — Я останусь здесь, а ты уйдешь. Другого не дано. Каждый должен жить свою жизнь. Такие правила.

— Да пропадите вы все пропадом вместе со своим богом недоделанным и его правилами!

Со сдавленным стоном Вал отбросил ее руку и выбежал на крыльцо под черное бархатное небо, захлопнул дверь и, развернувшись, со стуком уткнулся пылающим лбом в шершавые некрашеные доски

* * *

Мэтр Хайнкоа сидел на крылечке своего пряничного домика и озабоченно покачивал головой, словно к чему-то прислушиваясь. Обычно сомнения не были ему присущи, но в этот раз мэтр задумался, не было ли ошибкой затевать всю эту историю.

“Ничего, он справится”, — сказал он себе наконец. И подтвердил, кивнув: — “Они справятся. Время все расставит по местам.”

Мэтр встал и, с удовольствием вдохнув наполненный ароматом луговых трав ночной воздух, сошел с крыльца, решив пробродить всю ночь по своей самой любимой Реальности. Это его всегда успокаивало.

* * *

Прохладный ветерок понемногу унял клокотавшее в груди Вала чувство несправедливой обиды. Он почувствовал себя опустошенным и никчемным, но отчетливо понимал, что Маша права. Каждому — свое, так говорил в свое время старик Цицерон, а он-то знал, что это не пустые слова. Что ж, он, Вал, пройдет свой путь до конца и пусть мэтр Хайнкоа только попробует помешать их с Машей будущему счастью. От этой пустой детской угрозы Валу неожиданно полегчало, он на цыпочках вернулся в дом и тихонько подошел сзади к все еще сидевшей за столом девушке.

— Прости меня! — он нежно обнял ее и вдруг жутко испугался, что Маша оттолкнет его, все еще оскорбленная его срывом.

Но нет, она повернулась к нему с легкой улыбкой, поудобней устраиваясь в его руках.

— Я понимаю… Пожив здесь, я стала не по годам мудрой и рассудительной. Да и ты во многом прав: даже общаясь с дядюшкой Хайнкоа напрямую, я ни на йоту не приблизилась к пониманию смысла существования человека. Оставим эту тему до следующего твоего приезда. Возможно, тогда я смогу тебе что-нибудь объяснить. Хорошо?

Вал молча кивнул.

— Пойдем ложиться, — продолжила Маша, — я что-то замерзла совсем. Согрей меня.

Глава 16

Машина мама сидела на кухне съемной квартиры, которая временно являлась главным офисом и по совместительству Молельным Домом и переписывала в общий список имена вновь принятых адептов. Она с головой погрузилась в сектантскую жизнь и засиживаться за этой приятной для нее работой, вот так допоздна, было для нее не внове.

Будучи, как и положено профессиональной художнице, натурой творческой и впечатлительной, она подхватила и с энтузиазмом понесла знамя реформации старых идей, за короткое время превратившись в одну из активисток недавно открытого “Богородичного центра” — одной из сотен однотипных сект, возникших на развалинах советской действительности. Молодые и ушлые “братья”, сами себя назначившие священниками, разгуливали в нарядных синих рясах, подпоясанных яркими, в цвет российского триколора, кушаками и, за толику малую, наставляли свою довольно многочисленную паству, истово проповедуя прописные истины и совершая нелепые, ими же выдуманные обряды.

Паства млела от своей избранности, несла все ценное, что удавалось раздобыть, “братьям” и энергично вербовала новых сторонников. В общем, все как в любой похожей секте.

Единственное, что омрачало новую насыщенную жизнь Машиной мамы, была неожиданная строптивость дочери: та ни в какую не желала участвовать в службах, на проповеди ходила с неохотой, отказывалась рассказывать о “Богородичном центре” в институте. Это очень печалило маму: религия вместо того, чтобы объединять их, все больше и больше отдаляла друг от друга, сводя ежедневное общение к нескольким ничего не значащим фразам и только.

И да, еще у нее совсем не оставалось сил на рисование — последняя начатая картина уже три месяца пылилась в углу, без какого бы то ни было прогресса, и это было очень грустно. Ну да ничего, Богородица вразумит и не лаской, так силой приведет заблудшие души к свету!

Машин отчим, трубач и бывший солист Эстрадного оркестра Гостелерадио, сидел на кухне и пил дешевое крепкое пиво. После четвертой бутылки он уже ни о чем не думал.

Маша сидела на полу, забившись в угол. Напротив нее стоял телефон. Она смотрела на картину, где был изображен восход двух красноватых солнц над коричнево-рыжей каменистой пустыней. У Машиной мамы была странная манера рисовать: она писала картину маленькими, но сразу законченными фрагментами, постепенно заполняя ими весь холст, как бы собирая замысловатый пазл. Картине было еще далеко до завершения — тут и там серели прогалы загрунтованного холста, но уже сейчас при взгляде на странный нереальный пейзаж, Машу почему-то охватывала щемящая тоска и острая жалость к самой себе.

Телефон молчал. Она снова вынула из кармана джинсов маленький клетчатый листок, на котором торопливым почерком были записаны семь цифр. Его номер. Она уже давно выучила его наизусть, но каждый раз разворачивала аккуратно сложенную осьмушку тетрадного листа, как будто надеясь найти на нем какой-то тайный знак, хоть что-то, кроме чуть загибающейся книзу чернильной строчки.

Маша в который раз поднесла онемевший вдруг палец к диску телефона и снова отдернула руку, будто боясь обжечься.

Нет.

Это было выше ее сил.

Если бы она была ему нужна, он точно позвонил бы сам.

Она обхватила колени руками и горько, отчаянно разрыдалась.

В двух километрах оттуда, на четвертом этаже хрущевки, в комнате с выключенным светом, на полу сидел Вал. Магнитофон опять играл “С войны” группы “Чайф”. Вал смотрел в темноту невидящими глазами. Ему было плохо, ему казалось, что он умирает.

За те три месяца после окончания школы, что они с Машей общались, она не сделала ни одной попытки по-настоящему сблизиться, даже ни разу не позвонила ему сама. Когда они, не так уж и часто, гуляли по району, и он робко брал ее за руку, Маша вроде не была против, но, если он не пытался сам завладеть ее теплой ладошкой, она не предлагала.

Ни на что более серьезное Вал так и не отважился. У нее кто-то есть? Он ей не интересен? Вал твердо решил, что сегодня ее последний шанс. Если он ей нужен, она точно позвонит.

Песня кончилась.

Тишина.

Она не позвонила.

Он умер.

Почти.

Глава 17

В этот последний вечер они были в гостях у Густава и Габи, которые изо всех сил старались хоть как-то облегчить горечь такого уже скорого расставания их лучших друзей. Валу остро хотелось остаться наедине с Машей, но он прекрасно понимал, что лишние полчаса ничего не изменят в их судьбе. Если ты уже сделал все, что мог и даже больше, прими жизнь такой, какая она есть.

Хозяева проводили их до калитки. Густав крепко пожал руку Вала.

— Что ж, долгие проводы нам точно ни к чему. Думаю, еще свидимся. Давай, делай там свои дела и возвращайся, а мы уж за Машей присмотрим!

Вместо ответа Вал крепко обнял баварца, затем расцеловался с Габи.

Маша взяла его за руку и они, не оглядываясь, побрели по темной улице. Вокруг было тихо и как-то по-особенному безмятежно спокойно. Яркая полная луна светила им в спины, и две угольно-черные тени не спеша скользили впереди по дороге.

— Идем к Реке! — Валу вдруг захотелось хоть немного повторить тот первый их вечер, который был совсем недавно, целую вечность, целых пять дней назад.

Маша молча кивнула, крепко сжимая его ладонь.

Им было очень-очень грустно, но как-то светло и спокойно на душе. И в этот момент обоим до конца поверилось, что их ждет что-то очень-очень хорошее. Где-то там, в будущем.

Мэтр Хайнкоа сидел на крылечке своего пряничного домика и смотрел на звезды. Он улыбался.

* * *

Они шли вместе по лесу, до той прогалины, где Вал пережил несколько жутких минут, чуть не встретившись со Стражами. Но сейчас бояться было нечего: вокруг было светло, косые лучи начавшего клониться к западу солнца насквозь пронизывали лесную чащу, не оставляя места теням и мраку. Где-то совсем рядом куковала кукушка, доносилась барабанная дробь дятла, все было мирно и спокойно, и, главное, с ним была Маша. Они держались за руки и шли молча, чувствуя и сопереживая слишком многое, чтобы можно было размениваться на слова.

— Все, дальше иди сам.

— Да…

Вал притянул ее к себе, и она прильнула к нему всем телом, спрятав лицо у него на груди. Он почувствовал, что она плачет, да и его самого переполняли чувства небывалой остроты и силы: обжигающая любовь и еще более жгучее чувство бесповоротной разлуки.

— Но ведь я еще вернусь. Я… Я смогу.

— Когда-нибудь, много позже, ты изменишься, станешь старше и если ты вспомнишь… И у тебя хватит сил снова пройти мимо Стражей... Нет, я точно знаю, ты пройдешь! И пока ты будешь идти здесь по лесу, ты станешь прежним, как сейчас, и заполночь придешь к моему дому, и тебе не придется стучать: я встречу тебя у калитки, и ты останешься, и мы будем вместе. А пока… Я буду где-то рядом. Всегда. Только помни обо мне. Помни, хорошо? А теперь иди, тебя ждут. Ты там нужен, а я буду ждать тебя здесь.

Она говорила, глядя ему прямо в глаза, слезы высохли. Затем обняла Вала за шею и поцеловала крепко, горячо и неистово, казалось им никогда не разомкнуть губ.

И вдруг он понял: это все, он должен идти.

— Прощай…

— До свидания…

Вал повернулся и зашагал, не оглядываясь, в сторону далекого проселка. Через некоторое время он выбрался из леса и у самой дороги услышал, как в кармане едва слышно пискнули внезапно ожившие часы.

Конец?

Вечерело. Вал, прикрыв слезящиеся от последних лучей заходящего солнца глаза, сидел на валявшемся на обочине толстом полусгнившем бревне, на его коленях лежала потрепанная коричневая тетрадь. Рядом стоял электроскутер, на котором он добирался от станции высокоскоростного поезда в эту глушь, до самого конца старой грунтовой дороги. Он посмотрел на свои морщинистые, чуть подрагивающие руки, стер одинокую слезу, щекотно катящуюся по щеке.

Вал все мог понять, все, кроме одного: как можно было забыть именно это?! Вот все это?! Машу... А ведь он обещал ей помнить! Она же так просила! А он не справился... Что теперь будет?

Он всмотрелся в высящуюся впереди стену дремучего леса: сорок лет прошло, а ему казалось, что ничего здесь не поменялось, что он узнает каждое дерево, каждый камешек на еле заметной тропке, уходящей в чащу.

Вал вдруг наклонился и засунул коричневую тетрадь глубоко под бревно, затем повернулся на закат и отчетливо произнес:

— Спасибо тебе, добрый человек, Дитрих Фогель, кто бы ты ни был... Даже если это я сам тебя выдумал.

Он повернулся, поддернул рюкзак на сутулых плечах и, не оглядываясь, углубился в темнеющий лес.

Глава 1

2004

(Начало мая)

Лето накрыло Берлин внезапно, жаркой, нестерпимо яркой живой волной. Только вчера зябкий ветерок раскачивал ветви цветущих магнолий и ерошил перышки самых отважных весенних птиц, начинавших понемногу распеваться, а теперь горячее солнце заливало своими плотными концентрированными лучами суматошный город, стирая с его лица последние следы зимней дремоты, окончательно пробуждая многочисленные парки и скверы. И снова все в них благоухало, звенело и пело, громко и радостно.

Петер Мейер вышел из проходной на Паульштернштрассе и небрежно сунул пропуск в карман клетчатой рубашки с коротким рукавом, затем расстегнул еще одну пуговицу на вороте: солнце давно село, но было очень тепло, даже слишком тепло для этого времени года. С недалекого озера налетел легкий ветерок, и Петер с наслаждением подставил разгоряченное алкоголем лицо его свежему дуновению. Улыбнулся: жизнь наконец налаживалась! А что, ведь он совсем недавно получил престижную работу видеоинженера в крупной фирме, занимавшейся производством телепередач. И сегодня как раз была вечеринка по поводу завершения очередного крупного проекта. Целых полгода вся фирма работала не покладая рук, организовывая съемки масштабного реалити-шоу. А это не так-то просто, между прочим! Заказчиками были приезжие, русские, человек сто пятьдесят, включая режиссеров, монтажеров, операторов, редакторов, продюсеров и, конечно, участников. Специально для русских построили здоровенную декорацию, навезли разной техники, а она, очевидно, требовала тонкой настройки и квалифицированного обслуживания, так что скучать не приходилось. За сетчатым забором на сонной окраинной Паульштернштрассе круглосуточно кипела жизнь: съемки в декорации, съемки выездные, монтаж, перегон готовых серий в Москву... в общем, телевидение во всей красе. И Петеру это очень нравилось. Да и русские оказались отличными ребятами, умеющими и работать по-настоящему, и отдыхать не хуже. Петеру даже захотелось вернуться обратно на корпоратив, который и не думал заканчиваться, несмотря на поздний час. Однако, молодой человек почти сразу же изменил свое мнение: пить больше не хотелось, а сидеть с пустым стаканом в самый разгар веселья было странно. Ладно, ушел и ушел, сколько еще таких проектов будет! Главное работа стоящая.

А вот на личном фронте пока не клеилось: после расставания с Кристин четыре месяца назад, он никак не мог найти себе подружку. Поначалу, только начав работать с русскими, Петер наивно надеялся на близкое знакомство с какой-нибудь симпатичной приезжей, тем более что друзья, узнав о проекте, ему все уши прожужжали, какие в России классные и сговорчивые женщины. Но, увы: девушек среди персонала было не слишком много, да и те держались особняком, совершенно не собираясь одаривать местных инженеров своей благосклонностью. А если еще учесть языковой барьер… В общем, все мимо.

Петер отвлекся от своих мыслей и понял, что все еще торчит на тротуаре перед проходной. Он неопределенно хмыкнул и направился к ближайшей станции метро. Однако, когда он спустился на пустынную по случаю позднего часа платформу, где из тоннеля веяло теплым ветром, и вдохнул спертый, пропахший шпалами воздух, его нестерпимо замутило. Петер повернулся и бегом устремился наружу, на свежий воздух. Все-таки пиво, мартини и красное вино плохо сочетаются не только между собой, но и с креозотом. А это он еще отказался от водки. К счастью.

На улице ему сразу полегчало. Петер решил идти на свой родной Кайзердамм пешком, специально придерживаясь автобусного маршрута номер сто тридцать девять: путь был неблизкий, и если редкий ночной автобус нагонит на полпути, то до дома можно будет домчать с комфортом. А если нет, так полуторачасовая ночная прогулка никому еще не вредила.

Он задумчиво брел по пустым темным улицам, с удовольствием вдыхая аромат цветущих каштанов и чувствуя, как хмель постепенно улетучивается из его головы. Скоро Петер уже почти миновал район Зименсштадт — на противоположной стороне широкой и прямой, как стрела, Ноннендаммаллее, в темноте угадывался зловещий контур орла, восседавшего на вершине высокой стелы.

“Интересно, этот орел бронзовый, или каменный?” — попытался припомнить Петер.

Он остановился, всматриваясь во мрак, и тут его внимание привлекли огни, похожие на автобусные, замерцавшие в отдалении.

“А вот и транспорт!” — обрадовался Петер, забыв про памятник, но почти сразу же осадил себя: “Да ну его! Куда мне торопиться?”

И вправду, куда ему было спешить? После расставания со своей почти что женой Кристин, он вернулся, временно конечно, к родителям, чему те были открыто рады. Дело в том, что их дочь и по совместительству младшая сестренка Петера, никого не спросясь неожиданно выросла и покинула отчий дом, переехав к своему жениху. Присутствие старшего сына помогало родителям, которые по природе своей были даже несколько чрезмерно заботливы, привыкнуть к этой новой реальности.

Мать с отцом наверняка уже спали, ведь своим странным сменным графиком, Петер давно уже приучил родителей не дожидаться его с работы, так было всем гораздо удобней. Он зашагал по тротуару. Прошел с десяток метров и встал, как вкопанный: ему вдруг до смерти захотелось просто сесть в пустой автобус и доехать за двадцать минут до дома, вместо того, чтобы брести в одиночку через такую вызывающе романтическую ночь. Петер нахмурился, прикидывая, до какой из остановок ему ближе добежать, резко развернулся и помчался обратно, навстречу приближающемуся автобусу. Он успел как раз вовремя, махнул рукой, прося водителя остановиться, и почти на ходу запрыгнул в гостеприимно распахнувшуюся переднюю дверь.

— Добрый вечер! — он показал проездной.

— Добрый… Проходите, занимайте место, пожалуйста! — кивнул водитель, закрывая двери.

Петер сделал шаг вперед, окидывая взглядом почти пустой салон, выбирая, где бы устроиться и вдруг у него перехватило дыхание: прямо за площадкой у средних дверей, где ряды сидений уже стоят повыше прочих, он увидел девушку. Самую красивую девушку, которую только мог себе представить. Автобус качнуло, и Петер рефлекторно вцепился в поручень, чтобы не упасть. Остатки хмеля как ветром сдуло. В горле пересохло, сердце почему-то пошло в разгон. Он стоял и ошарашенно смотрел на прекрасную незнакомку, совершенно не думая, как это выглядит со стороны. Девушка подняла голову, их взгляды встретились, и Петер понял, что пропал. Ее глаза, светло-светло-голубые, почти прозрачные с угольно черными бездонными зрачками, просто парализовали его, а в уголке сознания мелькнуло предчувствие приближающегося рая. Или ада. Чего именно он не знал, понимая только, что просто пройти мимо и жить дальше он уже не сможет. Между тем девушка и не думала отводить глаза, она чуть приподняла брови, будто от легкого удивления, а затем вдруг приветливо улыбнулась и чуть кивнула, словно предлагая Петеру быть посмелее. И тот сразу же решился. На ватных негнущихся ногах он прошел разделявшие их несколько метров и встал рядом, лихорадочно соображая, как бы начать поинтересней.

Но незнакомка его опередила:

— Привет, — сказала она как-то очень доброжелательно.

Это простое слово привело Петера в чувство.

— Привет! — ответил он и продолжил смущенно: — Извини… те, если я вел себя несколько…

— Ничего! На маньяка ты, вроде, не похож, — его замешательство очевидно ее позабавило, — так что… Меня зовут Эрика!

— А я — Петер!

— Очень приятно! Знаешь, Петер, я еще никогда не знакомилась в транспорте.

— Я тоже.

Он расслабился, слегка улыбнулся и наконец смог получше разглядеть свою новую знакомую. У нее были очень светлые волосы, тонкие, но густые и совсем коротко подстриженные. Петер не сильно разбирался в типах стрижек, но в голове почему-то всплыло странноватое слово “пикси”. В любом случае, прическа выглядела ультрамодной и очень ей шла. А вот брови и ресницы были у Эрики темно-русые, это добавляло ее лицу выразительности, которой частенько не хватает блондинкам. Прямой тонкий нос и неширокий рот, с чуточку приподнятыми уголками, дополняли портрет. В свете потолочных ламп ее кожа казалось матово-белой, даже чуть в голубизну, но ощущения холодности или отстраненности совсем не возникало: россыпь золотистых веснушек на высоких скулах и улыбчивые губы добавляли Эрике искренней, какой-то легкой детской наивности и доброты.

На вид девушке было лет двадцать, она была стройной, чтобы не сказать худенькой, но при этом хорошо сложена — никому бы и в голову не пришло принять ее за мальчика. Одета Эрика была совсем просто — в короткую джинсовую юбку, открывающую округлые коленки и светлую футболку с надписью “Нью-Йорк сити”. Петер перевел взгляд на темное стекло автобуса, чтобы в отражении посмотреть, не слишком ли тускло он выглядит рядом с такой красоткой. Надо признать, что смотрелся он очень даже ничего: никак не старше своих двадцати пяти, довольно высокий и спортивный, хотя совсем не атлет, темноволосый, с правильными чертами лица и выразительными серыми глазами. Петер стригся коротко, но не слишком и терпеть не мог густой растительности на лице, легкая мужественная небритость — максимум, что он мог себе позволить. Одежда на нем была опрятная и чистая, но совсем обыкновенная: джинсы, клетчатая рубашка с короткими рукавами, да кеды. Впрочем, много ли людей одеваются по-другому?

— Жарко сегодня! — сказал Петер первое, что ему пришло на ум, чтобы как-то начать беседу.

— Ага... — согласилась Эрика как-то неуверенно.

— Зато как все расцвело сразу! Весной Берлин становится почти красивым!

— Это да, но мне все равно больше нравится Мюнхен.

— Так ты с юга? Я так и понял! Э… Сервус!(1)

— Неужели акцент еще остался? — она произнесла это так, будто по-настоящему гордилась своим неберлинским происхождением.

— Есть немного.

— И пусть! Мы переехали в Пруссию, когда мне было семь лет, — вздохнула Эрика, — но я до сих пор скучаю по Баварии. Там моя Родина.

Петер прикинул в уме, какой это мог быть год и сказал с удивлением:

— То есть вы приехали сюда в самый разгар э… политических преобразований? Ничего себе! Тогда люди, наоборот, на запад старались выбраться!

— Отцу предложили хорошую работу… Мама была против, но конечно поехала с ним.

— А теперь, ты не хочешь вернуться?

— Все может быть, — пожала плечами девушка.

Автобус не спеша катил по сонным улицам. Пожилой водитель снова поглядел в салонное зеркало и наконец расслабился, увидев, что молодые люди мило болтают и улыбаются друг другу. Он даже не знал, как зовут эту странную девчушку, но за последние месяцы уже несколько раз вез ее вот также последним рейсом одну-одинешеньку и почему-то чувствовал за нее ответственность, во всяком случае пока она находилась во вверенном ему пространстве.

— Остановка Кнобельсдорфштрассе, — раздался голос в репродукторе, и автобус замедлил ход.

— Ой, мне пора выходить, — девушка соскользнула с сиденья и оказалась на полголовы ниже Петера.

— Уже? — расстроился молодой человек, давно решивший ехать с Эрикой хоть до конца маршрута. — Можно я провожу тебя?

— Мне здесь совсем рядом, а автобус последний.

— Я живу на Фредерициаштрассе, мне отсюда до дома недалеко осталось, так что дойду пешком.

— Да? Тогда проводи, не возражаю.

Эрика помахала рукой пожилому водителю, тот, улыбнувшись, кивнул ей в ответ и открыл двери.

Петер вышел первым и галантно подал спутнице руку, пользуясь случаем, чтобы хотя бы на секунду прикоснуться к ней — все-таки он был безнадежный романтик. При этом он рисковал сходу заработать кучу штрафных баллов, будь его новая знакомая более современной и эмансипированной девушкой. Но Эрика только улыбнулась и несколько церемонно протянула Петеру руку. Он осторожно сжал ее маленькую прохладную ладонь и почти сразу выпустил, боясь показаться навязчивым.

— Мне туда, — девушка показала на противоположную сторону дороги.

— Хорошо.

Они дождались зеленого сигнала светофора, который неутомимо регулировал совершенно пустую улицу, пересекли проезжую часть и остановились под ярким фонарем.

— Вот я почти и пришла, — сказала Эрика и добавила: — Я предупреждала, что это совсем рядом.

— Мы еще увидимся? — он с надеждой заглянул в ее большие, невозможные прозрачные глаза.

— Хм, почему бы и нет?

— Дашь мне номер своего мобильного телефона?

— Ой, у меня сейчас нет мобильного. Я его… потеряла, а новый никак не заведу.

— Может, домашний?

— Тоже мимо, — помотала головой девушка, не став ничего дополнительно объяснять.

— Но… как же тогда? — растерялся Петер.

— Как в старые добрые времена! — рассмеялась Эрика. — Жили же как-то люди до изобретения всей этой компьютерной чепухи. Приходи завтра вечером под этот фонарь и все.

— Ладно… Сходим в кино?

— Нет, в такую погоду сидеть в душном кинотеатре просто преступление! Просто погуляем, хорошо?

— Будем нарезать круги по району, сколько захочешь, хоть до утра! — Петер почему-то жутко обрадовался такому примитивному плану на будущее свидание. — Так во сколько мне быть под фонарем?

— Приходи вечером, только не слишком рано. Романтические прогулки приобретают особую ценность именно в темноте. Договорились?

— Договорились, — он кивнул, хотя и несколько растерянно.

— А теперь мне пора. Да и тебе, наверное, тоже. Иди.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Петер нехотя повернулся и побрел обратно через улицу. На другой стороне он оглянулся и увидел, что Эрика все еще стоит там, где он ее оставил. Он помахал ей, девушка вскинула руку в прощальном жесте, выскользнула из освещенного фонарем круга и ушла куда-то налево.

Тянуть время было теперь бессмысленно, и Петер споро пошел в сторону дома, на ходу размышляя о случившемся. Что-то было во всем это немного странное. Вот хотя бы: он прекрасно знал это место — все-таки почти всю жизнь прожил в паре остановок отсюда. На той стороне прямо за фонарем возвышалась здоровенная бетонная коробка какой-то страховой организации, и ближайшие жилые дома располагались от нее справа. А вот левее здания было только старинное кладбище, сразу за которым днем и ночью гудел широкий автобан. Где там можно жить, было решительно непонятно.

“А может, родители Эрики работают смотрителями кладбища и живут в каком-нибудь флигеле у ограды”, — подумалось Петеру, — “а она стесняется и не хочет, чтобы он знал… Вариант? Вполне! Хотя, стоп, она же говорила, что у отца хорошая работа. Явно уж не на кладбище… Ладно наверняка скоро все прояснится!”

Придя к этому умозаключению, он оставил эту тему и просто стал мечтательно вспоминать голос Эрики, ее улыбку и, конечно, совершенно невозможные глаза.

* * *

На следующий вечер Петер то и дело подходил к окну, гадая, достаточно ли уже стемнело для обещанной ему Эрикой романтической прогулки. Сначала он и вовсе хотел пойти к фонарю сразу после работы, но подумав, что торчать два часа, подпирая столб, будет просто глупо, заехал домой. Он принял душ и даже зачем-то почистил зубы, и теперь слонялся из угла в угол, не в силах ничем заняться. Наконец, когда луна отчетливо проявилась в начавшем темнеть небе, он решил, что пора. Было очень тепло, небо с пронзительными криками чертили ласточки, гоняясь за мошкарой. Автобуса, как назло не было, и Петер пошел пешком, стараясь не спешить и держа руки на некотором расстоянии от боков — пятна пота подмышками никого еще на первом свидании не украшали.

Когда в отдалении показался нужный фонарь, Петер увидел, что Эрика уже была на месте. Он ускорил шаг и помахал ей рукой. Девушка пошла к нему навстречу, улыбаясь так радостно, словно встретила старого друга. Одета она была точно так же, как и вчера, и выглядела с точки зрения Петера просто сногсшибательно.

— Привет! — он остановился в паре шагов, не решаясь поприветствовать девушку поцелуем в щеку. — Я не опоздал?

— Нет конечно! Я сама только подошла. Куда пойдем?

— Э… Туда? — Петер махнул рукой по направлению улицы.

— Хорошо.

Они не спеша пошли рядышком по тротуару.

— Представляешь, — начал Петер, — сегодня шеф хотел поставить меня в ночную смену. Еле отбрыкался.

— А ты бы очень расстроился? — Эрика с неподдельным интересом заглянула ему в лицо.

— Спрашиваешь!

Она чуть кивнула, видно было, что его энтузиазм ей приятен.

— Ты же говорил вчера, что на телевидении работаешь?

— Ну да, только не на канале, а в продакшене.

— Как это?

— Ну смотри…

Тут Петер вскочил на любимого конька и стал увлекательно и с юмором рассказывать тонкости современного телепроизводства. Эрика внимательно слушала, ей и вправду все это было очень интересно.

Они проходили мимо старого уютного бара и Петер предложил:

— Зайдем посидим? Выпьем что-нибудь.

— Ой, нет, мне что-то не хочется ничего пить, — помотала головой Эрика.

— Тогда, может, мороженого? Смотри, вон магазинчик.

— Я не голодна.

Петер резонно подумал, что у нее просто нет с собой денег и она не сможет за себя заплатить.

— Давай я тебя угощу? Ну как раньше. Мужчина мог заплатить за женщину и совсем не обязательно, что она ему была потом что-то такое должна.

— “Что-то такое” за мороженку? — рассмеялась Эрика. — Это немного слишком, тебе не кажется?

— И я о том же! — с воодушевлением подхватил Петер. — Ну, какое тебе? Клубничное?

— Нет спасибо, совсем не хочется. Ешь сам, мне будет нисколечко не завидно.

— Не, я так не хочу, — пробормотал Петер и удивился сам себе: одному ни мороженого, ни пива совсем не хотелось.

Это было странно — когда они были с Кристин, каждый просто сам покупал себе, что хочет, и дело с концом.

Они сделали широкий круг по району и снова оказались под своим фонарем, рисовавшим четкий оранжевый круг в темноте бархатной, совсем летней, ночи. Последние десять минут расхрабрившийся Петер держал Эрику за руку, та, впрочем, даже не пыталась высвобождать прохладные пальцы из его сильной ладони.

— Я думаю, мне пора, — сказала девушка, останавливаясь.

— Так рано?

— Ничего себе рано! — она улыбнулась. — Уже давно заполночь.

— Да, наверное, я и не заметил.

— Спасибо за чудесный вечер. Представляешь, я почувствовала себя школьницей.

— Это хорошо? — удивился Петер.

— Не знаю, — пожала плечами Эрика, — но это очень романтично! Спасибо и…

— До завтра?

— Ты серьезно? И ты согласен опять болтаться со мной в потемках по улицам? Ты же понял, что я не в восторге от баров и кинотеатров.

— Согласен. И…

— Да?

— Ты мне очень нравишься, — сказал Петер и, неожиданно смутившись, покраснел.

Эрика чуть привстала на цыпочки и легонько коснулась мягкими губами его щеки.

— Тогда до завтра.

— Спокойной ночи.

Она кивнула и, повернувшись, пошла в темноту.

Петер тоже побрел к себе и ему думалось, что они и впрямь ведут себя словно дурацкие школьники.

* * *

Они встречались еще три дня подряд и просто гуляли по улицам, держась за руки и болтая о всякой всячине: о литературе, о музыке и, вообще, о классическом искусстве — здесь Эрика была особенно эрудирована. А вот о своей жизни, о работе она особо не распространялась, могла что-нибудь вспомнить из детства, и только. Когда Петер напрямую спросил о родителях, она грустно сообщила, что они уже умерли, и сменила тему. Молодой человек благоразумно решил не наседать на Эрику с расспросами, а подождать, пока она сама все расскажет, благо поговорить и без того было о чем: Петер был парнем не из самых молчаливых и все время мог припомнить и, главное, хорошо подать забавную историю из жизни, чем весьма веселил подругу.

В очередной раз привычно прощаясь под фонарем, Петер наконец решился по-настоящему поцеловать Эрику, и она, чуть помешкав, ответила ему, немного неумело и скованно, но охотно, словно сама ждала этого момента.

— Ну что, до завтра? — спросил он.

— Нет, — она грустно помотала головой, — Меня не будет какое-то время…

— Как? Уезжаешь? — расстроился Петер. — Надолго? Куда?

— Так, по работе, ничего особенного. На двадцать три дня.

— Это же три недели! И ты мне ничего не говорила!

— Не хотела расстраивать… и самой расстраиваться. Ты же меня будешь ждать?

— Ну конечно, — он вдруг улыбнулся. — Через двадцать три дня здесь под фонарем.

Эрика улыбнулась в ответ и подставила губы для поцелуя.

(1) - Servus! — неформальное приветствие в Баварии и Австрии.

Глава 2

(Конец мая — начало июня)

В условленное время Петер помчался на свидание, едва усидев дома до того момента, когда солнце скрылось за крышами соседних домов. Он торопливо шел пешком, проклиная того, кто составил такое идиотское автобусное расписание, совсем не учитывающее его, Петера Мейера, интересов. Вдали замаячил знакомый фонарь, молодой человек напряг зрение, ожидая увидеть знакомый силуэт, и вдруг сбился с шага: в освещенном кругу никого не было видно.

“Неужели она не пришла?” — расстроился Петер, чувствуя, как приподнятое настроение быстро улетучивается.

Он глубоко и медленно вдохнул, не желая верить в подобную неприятность. Это помогло, и Петер немного расслабился: в конце концов, девушка могла просто еще не подойти, ведь время свидания было назначено весьма приблизительно.

Под фонарем действительно было пусто, но как только он остановился у столба, озираясь по сторонам, из глубокой тени раздалось знакомое: “Приве-е-ет!”, а потом улыбающаяся Эрика подбежала к нему, и обняла за шею.

— Я так скучала!

— Я тоже.

Они поцеловались.

— Я испугался, что ты не придешь, — сказал Петер.

— Почему? — искренне удивилась девушка. — Мы же договорились!

— Я не увидел тебя издали и очень расстроился.

— Вот и зря! Я сначала под фонарем стояла, но какой-то тип начал на меня пялиться, и я решила отойти в сторонку: мне совершенно не хотелось, чтобы он ко мне пристал.

— Какой еще тип? — Петер грозно оглядел пустынную улицу.

— Да, никакой… Когда разглядывать стало некого, он ушел.

— Понятно, — молодой человек перестал хмуриться и чмокнул Эрику в кончик носа. — Ну, куда сегодня? Обновим наш привычный маршрут?

— А давай, лучше, в Тиргартен сходим? Там очень классно гулять при такой луне, как сегодня. Все такое таинственное и красивое.

— Идея неплохая, вот только это ж часа полтора в одну сторону…

— Ну давай туда на метро подъедем? Погуляем немного и потом домой пешком? Или это тоже слишком долго? Тебе же на работу.

— Слишком долго! Скажешь тоже! Я тебя столько не видел, что готов вместе с тобой хоть всю ночь плутать по ночному лесу. Ну что, в метро?

— В метро!

Они очень удачно успели запрыгнуть в старый желтый вагон уже собирающегося отъезжать поезда, не обращая внимания на резкий зуммер закрывающихся дверей. В этот час народу в метро было совсем немного, и парочка с комфортом устроилась поодаль от остальных пассажиров.

— Ну как ты съездила? — спросил Петер, пальцем нежно рисуя спирали на ладони девушки.

— Куда? — удивилась Эрика.

— Как куда, в командировку.

— Ах, это… Нормально. Хорошо. В общем как обычно.

Петер молча смотрел на девушку, ожидая продолжения, та немного смутилась:

— Правда ничего интересного, рутина и скука… — Эрика поймала щекотный палец и крепко сжала. — Лучше ты расскажи, как там у вас на телевидении? Что интересного сейчас снимаете?

— Да честно говоря, сейчас ничего особо интересного не происходит. Готовимся к новому проекту, так что много чисто технической работы, а съемок никаких и нету. Все это довольно скучно...

— Понятно, — немного рассеянно кивнула девушка и чуть улыбнулась: — получается, мы с тобой неинтересные люди?

— Еще чего! Просто у нас все самое интересное начинается не на работе, а после нее, согласна?

Эрика кивнула и притихла, приникнув к его плечу.

А Петер, с удовольствием чувствуя на своем пальце прохладный кулачок Эрики, вдруг подумал, что вот они познакомились совсем недавно, а такое впечатление, будто сто лет назад, и у них уже есть своя общая история, которая удлиняется с каждой секундой.

Он припомнил их первую встречу и спросил с любопытством:

— А если не секрет, откуда ты ехала тогда, в тот вечер, когда мы познакомились?

— С вокзала, — светлые глаза Эрики словно подернулись легкой дымкой. — Я очень люблю ездить туда: смотреть на поезда, слушать свистки кондуктора, изучать расписание. И мечтать, — она грустно вздохнула, — и мечтать, как в один прекрасный день я тоже смогу войти в вагон экспресса, знаешь такого серебристого остроносого поезда?

Петер кивнул.

Эрика задумчиво продолжила:

— Вот, сесть у окна и уехать отсюда навсегда.

— В Мюнхен?

— В Мюнхен. Где мне было так хорошо в детстве.

— Что же тебе мешает?

— Много чего…

— И я?

— Теперь и ты.

* * *

Они шли в обнимку по темной аллее, отмечая, как с каждым шагом, шум улицы Семнадцатого Июня становится все тише и тише, уступая место таинственным шорохам ночного леса. Эрика тесно прижималась к Петеру, вокруг было пусто и темно, лишь иногда в просветах между деревьями проглядывала яркая, почти доросшая до полной луна, еще больше сгущая тени в закоулках, до которых не могла дотянуться своими бледными лучами. Петер приостановился и нежно поцеловал девушку, та с энтузиазмом ответила. Его руки задержались на ее аккуратной мягкой груди, Петер почувствовал, что под футболкой у нее ничего нет, и у него закружилась голова. А Эрика уже тащила его на боковую еле видную тропку, мягко, но требовательно.

— Идем, — прошептала она, — я хочу сделать это. Прямо сейчас.

— Это? То есть… Здесь? Увидят! — он приостановился.

— Не увидят! Сюда!

Они прошуршали по высокой траве, протиснулись сквозь какие-то ветки и оказались на маленькой полянке для пикника, окруженной густым высоким кустарником. Луну здесь ничто не загораживало, и она старалась вовсю, освещая чуть покосившийся дощатый стол и две лавки по бокам. Петер бросил рюкзак на траву и осмотрелся, словно опасаясь, что за ними уже кто-то подглядывает. Но вокруг не было ни души, лишь ветер тихо шумел в кронах деревьев. Эрика присела на торец стола, откинулась на отведенные руки, подставляя лицо и шею коротким сухим поцелуям. Затем Петер поднял край ее узкой футболки, обнажив округлую грудь, осторожно, словно боясь спугнуть, накрыл ее ладонями, чуть сжал, наслаждаясь нежностью кожи. Они еще какое-то время целовались, а затем Эрика чуть оттолкнула Петера, высвобождаясь из его рук, расстегнула молнию и одним движением стянула юбку, потом небрежно бросила в траву футболку. Она хотела снова вернуться на стол, но Петер чуть ее придержал, бросая на доски свою джинсовку.

— Мало ли кто здесь что делал, — хрипло прошептал он, отметив, что прозвучало это весьма двусмысленно. — Вот так лучше. Садись.

Она послушалась, Петер торопливо скинул рубашку, и тут одна неприятная мысль заставила его броситься к валяющемуся рюкзаку и начать лихорадочно перерывать содержимое. К счастью он нашел что искал: запечатанная, но уже весьма потрепанная пачка “Дюрекса” нашлась в боковом кармане. Петер давным-давно бросил ее в рюкзак, так на всякий случай, еще когда устраивался на новую работу, наивно надеясь на легкую интрижку с какой-нибудь командировочной русской. Он сорвал шуршащую прозрачную обертку, достал блестящий скользкий квадратик и начал, неожиданно вспотевшими пальцами, неловко надрывать упаковку.

— Что это? — заинтересованно спросила Эрика.

Она сидела на краю стола, болтая длинными гладкими ногами, обутыми в легкие низкие туфельки, и выражение лица у нее было как у любознательной отличницы, а не как у разгоряченной нетерпеливой любовницы.

— Э… — он растерялся. — Как что? Вас что, в школе не учили предохраняться?

— А… Да, конечно…

Девушка так пристально следила за манипуляциями Петера, что тому стало неловко. Эрика заметила его смущение, закрыла глаза и расслабилась, чуть откинувшись назад. Петер снова приблизился, и девушка, словно почувствовав тепло его тела, порывисто обняла его, с неожиданной силой притягивая к себе. От касания ее гладкой прохладной кожи по всему телу Петера побежали мелкие злые мурашки, будоражащие кровь и заставляющие дыхание учащаться. Он хотел было чуть отстраниться, показать, что он не так уж и спешит, но он успел лишь пару раз слегка коснуться губами ее груди, и Эрика снова мягко, но сильно привлекла его к себе.

— Не уходи, — хрипловато прошептала она, ища его губы.

Петер охотно подчинился: странные мурашки подзуживали и подгоняли, пробегая по позвоночнику колючим электричеством, приятный ментоловый холодок окутал все его тело. И вдруг он понял, что совершенно потерял контроль над процессом — наверняка сказывалось долгое отсутствие практики. Он не чувствовал, что происходит с Эрикой и опасался, что все кончится раньше времени. Впрочем, эта мысль не успела его всерьез расстроить: почти сразу Петер позабыл обо всем, смежив веки, он качался на волнах тонкого удовольствия, не испытанного им никогда раньше. Еще миг, и цветные круги заплясали перед его зажмуренными глазами, он задохнулся, еще крепче прижимая к себе Эрику, словно пытаясь слиться с ней воедино и наконец почувствовал, как тело девушки отозвалось, затрепетав в его объятиях. Все кончилось. Петер почувствовал, как мокрую от пота спину обдувает свежий ночной ветерок и непроизвольно поежился. Он открыл веки. На точеном лице Эрики застыла тихая сытая улыбка, ее глаза казались серебристыми в свете полной луны.

— Я…— начал было Петер, — я не слишком… Ну…

— Что “ну”?

— Быстро? Я же мужчина, я должен всегда себя контролировать.

— Вот как? А меня?

— Да… Нет. Не знаю...

— Вот и молчи! Глупый! Это было чудесно!

— Точно?

— Точно!

Он облегченно вздохнул и, внезапно вспомнив, где они находятся, бросился подбирать разбросанную одежду, опасливо оглянувшись на темнеющую за спиной стену кустов. Ноги казались ватными, руки мелко подрагивали: он никак не мог прийти в себя. Такого с ним после занятий любовью еще никогда не было.

Эрика, наоборот, никуда не торопилась. Как была, в одних балетках, с томной тягучей грацией она прошлась по поляне, сладко потянулась, с удовольствием подставляя обнаженную кожу лунному свету.

— Какая луна сегодня теплая! — она улыбалась ночному светилу, как старому другу.

— Да? — искренне удивился Петер.

Он уже поспешно застегивал рубашку, мечтая наконец согреться.

Эрика не ответила, она с очевидной неохотой подобрала с травы юбку и медленно натянула на стройные бедра. Петер нагнулся и подал ей футболку, откровенно любуясь плавными движениями девушки.

— Ты такая красивая, — прошептал он.

Эрика благодарно улыбнулась и, закончив одеваться, обвила его шею прохладными гибкими руками.

— Люблю тебя, — выдохнул Петер, приблизив губы к самому ее уху.

— А я тебя, — охотно отозвалась Эрика.

Они замерли, привыкая к этой так легко озвученной мысли. Это было так необычно, что Петер невольно задумался, говорил ли он кому-то эти слова. И не вспомнил. Во всяком случае, с Кристин они обошлись без признаний. Чтобы отвлечься от неуместных воспоминаний, он как мог глубоко вдохнул, желая почувствовать запах Эрики и в недоумении задержал дыхание: она почти ничем не пахла. На миг ему показалось, что все это морок, который вот-вот рассеется без следа. Петер подался вперед и тут же уткнулся носом в стриженые волосы на ее виске. Ему сразу полегчало.

— С тобой все хорошо? — заботливо спросила Эрика.

— Угу, — промычал он, разглядывая темную точку прокола на округлой мочке ее маленького изящного уха. — А почему ты никогда не носишь серьги? Я даже думал, что у тебя уши не проколоты.

— У меня были одни очень красивые сережки с маленькими бриллиантиками, а потом они потерялись. И как-то было все не до того, чтобы раздобыть другие.

— Ясно. Тогда вот еще один вопрос, — лукаво улыбнулся Петер, — очень меня он волнует. Белье у тебя тоже потерялось? Или ты специально…

— А не скажу! Должна же быть в девушке загадка! А ты разве против, что я не надела трусы?

— Что ты! Это так… волнующе. Особенно теперь, когда это внезапно выяснилось.

— Вот и хорошо! — она мягко высвободилась. — Пойдем дальше гулять.

— Слушай, а тебе не холодно? — Петер взял со стола свою джинсовку.

— Нет, мне вполне комфортно.

— А я что-то мерзну… О, кстати, совсем забыл! — он вынул из рюкзака маленькую пластиковую бутылку из-под минералки, в которой плескалось что-то темное.

— Что это?

— Мартини. Я налил немного, думал выпьем с тобой по чуть-чуть, для пущей романтики.

— С этим, по-моему, проблем не наблюдалось!

— Это точно. Но все же... — Петер отвинтил крышку и сделал большой глоток. — Может хоть согреюсь! Будешь?

Он протянул бутылку Эрике. Та приняла ее и задумчиво понюхала содержимое.

— Пахнет приятно, вот только боюсь, мой организм это не примет… А, ладно, попробую!

Она отпила с опаской и отдала мартини Петеру.

— Ну как? — поинтересовался он.

— Вроде ничего… Ой, нет!

Она резко бросилась в тень кустов и ее стошнило. Петер протянул ей свой платок и сказал извиняясь:

— Извини, я не думал, что тебе станет от этого плохо.

— А мне не плохо, — Эрика смущенно вытерла рот, — просто это во мне не держится. Ну вот, — добавила она расстроенно, — теперь ты не захочешь со мной целоваться.

— Да ладно, подумаешь, выплюнула глоток вина. Это же не полупереваренный обед из трех блюд, или...

— Фу! Гадость! — Эрика сморщила нос. — Прекрати немедленно!

— Уже прекратил, — не стал перечить Петер. — Идем?

Они медленно брели по сонному парку, держась за руки. В голове у Петера был полный сумбур, разбираться с которым он решил позже.

Эрика вдруг спросила:

— Слушай, а эти штуки для предохранения, ты всегда их с собой носишь?

— Вообще-то нет. Так случайно вышло. Они уже давно валяются в рюкзаке… Э… без дела.

— Ага. Значит, если бы не валялись, — продолжала допытываться девушка, — ничего бы сейчас не получилось?

— Согласись, это было бы в высшей степени легкомысленно.

— Наверное. Но было бы очень… обидно.

— Не, если что, я бы на автозаправку сбегал, тут недалеко… относительно. Там можно купить круглосуточно.

— Ага, а я бы тебя одна тут в лесу дожидалась, — Эрика почему-то очень развеселилась, — вся такая романтически настроенная!

— Ну, сбегали бы вместе туда-сюда! — Петер тоже рассмеялся.

— Если что, в следующий раз так и сделаем! — девушка остановилась и крепко к нему прижалась. — Тем более, что оно того стоит.

Глава 3

(Начало июня продолжается)

Петер полез в шкаф за свежей футболкой, и тут его взгляд наткнулся на грустно притулившиеся на нижней полке роликовые коньки. Давненько он не катался! А ведь когда-то объездил весь Берлин. Но, пару лет назад, как только связался с Кристин, ему пришлось забросить свое увлечение: одного она его просто не отпускала, а сама становиться на ролики категорически не желала. Да, угораздило его спутаться с такой капризной барышней. Он присел на корточки и с ностальгией потрогал подточенные асфальтом колеса. Стоп. А что если… Петер вскочил и бросился в с недавних пор пустующую комнату Мии, своей младшей сестры. На пороге он споткнулся об объемистый пакет и чертыхнулся, чуть не полетев на пол. Сумка упала, и из нее выпало несколько сестриных вещей, ношенных и тех, что просто не подошли. Сестра чуть ли не год назад обещала отнести эту одежду в приемный пункт — не выкидывать же хорошие вещи, да так и позабыла.

“Позабыла?” — мысленно фыркнул Петер. — “Скорее подзабила!”

Он кое-как запихал все обратно и поставил пакет за дверь. Пересек комнату, заглянул под узкую опрятно заправленную кровать. Вот оно: большая коробка, а в ней — роликовые коньки сестры, недешевые и по ее уверениям очень удобные. Каталась Миа меньше брата, да и относилась к вещам очень бережно, поэтому, как помнилось Петеру, ролики выглядели почти новыми, даже тормоз еще не сточился.

Петер достал свой телефон и набрал знакомый номер.

— Привет, сбежавшая дочь наших бедных родителей!

— А я как раз тебе набираю! — вместо здрасте послышалось в трубке.

— Это зачем? — удивился Петер: отношения с сестрой всегда были прекрасные, но в последнее время общались они маловато — у каждого были свои дела, конечно же очень важные.

— Заедешь покормить Алису?

— Э…

— Ну пожалуйста-пожалуйста! Нас друзья позвали на пару дней погостить у них в шале. Представляешь? Свой дом в горах, да еще с бассейном! Как тут отказаться! Мы и поехали. То есть через пять минут выезжаем. Мы планировали Алису с собой взять, а за полчаса до отъезда выяснилось, что у них бультерьер! Хорошо еще, что мы спросили! Ты же знаешь, какая она, наша кошка! Загрызет бедного песика.

— Это весьма вероятно.

— Так ты зайдешь?

— Ладно, что с тобой поделать. Только в следующий раз предупреди заранее, у меня тоже планы имеются!

— Да я ж говорю: случайно так вышло… Ключ у тебя с прошлого раза должен был остаться.

— А ты не забрала? Тогда хорошо. Кстати, у меня к тебе просьба.

— У тебя? — удивилась Миа.

— Эй, вообще-то это я тебе звоню, забыла?

— А, точно! И?

— Дай ролики покататься!

— Кому это?

— Ну…

— Погоди, дай догадаться! Порассуждаем логически: мои коньки тридцать седьмого размера, и что из этого следует? Либо ты обзавелся бойфрендом-лилипутом…

— Очень правдоподобно! — фыркнул Петер.

— ...либо у тебя новая пассия! И при том гораздо более изящная и спортивная, чем эта твоя бывшая унылая Кристин! Ну-ка, братец, давай колись, неужели тебе все-таки удалось охмурить какую-нибудь наивную русскую девицу с работы?

— Вовсе нет! — протестующе воскликнул Петер, с досадой понимая, что кто-то из общих друзей разболтал сестре о его прошлых донжуанских чаяниях.

— Шучу, шучу, — рассмеялась Миа. — Так что, она красивая?

— Угу.

— Блондинка или не очень?

— Очень даже!

— Как ее зовут?

— Эрика.

— Как мило, хотя и несколько старомодно... И где ты ее нашел?

— В автобусе.

— Ого, что-то новенькое. Слушай, — в голосе Мии послышались виноватые нотки, — Мы с Алисой и впрямь тебе все напортили?

— Наверное, нет. Как раз размышляю, как все это совместить…

— Так и совмести, я не против! Скатайтесь к Алисе на роликах. Можете и переночевать с ней, чтобы бедной кисе было не страшно.

— Слу-у-ушай, а это идея! — обрадовался Петер.

— Дарю, можешь не благодарить! — милостиво разрешила сестра. — Только не особо резвитесь там, кровать не сломайте, она нам самим еще пригодится!

— Очень смешно!

— Короче: кота накормить и наиграть, лоток почистить… Что еще? А, ведите себя хорошо… Все, я побежала! Чао!

— Хорошо отдохнуть, — сказал Петер, понимая, что его уже никто не слышит.

Он выволок коробку с коньками из-под кровати и вернулся к себе. Здесь он надел свои ролики и тщательно их застегнул; вторую пару Петер приторочил к небольшому рюкзаку, в который отправились сменные кеды, бутылка воды и ключи от квартиры сестры. Он подтянул лямки потуже и прокатился взад-вперед по гулкому паркету коридора, проверяя, все ли удобно. На шум из гостиной вышла фрау Мейер, а проще говоря мать Петера — невысокая, чуть полноватая женщина средних лет с добрым привлекательным лицом. Она сняла очки — видно только что читала, отдыхая после работы, и одобрительно посмотрела на сына.

— Гляжу, ты решил вспомнить старое увлечение? И правильно! Сколько уже времени прошло после истории с Кристин, пора развеяться, хватит киснуть дома.

— Слушаюсь! — Петер комично салютовал матери. — И даже повинуюсь!

— Ты надолго?

— Поеду кормить Алису: твоя дочь внезапно умотала в горы со своим хахалем.

— И правильно. И тебе надо было с ними напроситься, все веселей.

— Мама, у меня работа!

— У всех работа.

— И потом, мне и тут теперь достаточно весело.

— Да? Ну смотри… Кстати, куда это ты сестрины ролики потащил?

— От тебя не скроешься, ты прям как Шерлок Холмс!

— Ага, — женщина улыбнулась, — с такими шустрыми детишками приходилось держать ухо востро!

— Наверное, — согласился Петер и продолжил: — Не волнуйся, мне Миа разрешила ролики взять, хочу одну знакомую научить кататься.

— Понятненько, — фрау Мейер со значением приподняла брови. — И когда вернешься?

— Не знаю, скорее всего, сегодня там останусь, чего туда-сюда мотаться.

— Хорошо. Передавай привет.

— Кому?

— Кошке Алисе!

Петер, не слишком-то торопясь, ехал по широкому тротуару, прохожих уже почти не было — в нетуристической части Берлина не слишком-то много любителей гулять по вечерам. Он наслаждался каждым движением, удивляясь, как ради прихоти Кристин, он мог забросить свое любимое хобби. Нет уж, теперь-то ролики точно в шкафу пылиться не будут! Вот только он понятия не имел, как Эрика отнесется к этому виду активного отдыха. Она казалась Петеру ловкой и спортивной, но стояла ли хоть раз в жизни хоть на каких-нибудь коньках, он не имел ни малейшего представления. Еще оставался не выясненным вопрос с размером ноги: как Петер запомнил, у Эрики были небольшие узкие ступни, у Мии тоже были маленькие ноги, но придется ли по ноге ботинок, могла показать только примерка. Был бы телефон, конечно же нужно было все это разузнать, но увы, так что приходилось надеяться на случай. Впрочем, если Эрика наотрез отказалась бы от катания, занести ролики домой было делом двадцати минут. Главное, чтобы она не обиделась, что он, не предупредив, втягивает ее в свои увлечения, не оставляя ей особого выбора.

Но Эрика не обиделась. Когда Петер внезапно показался из сгущающихся сумерек и лихо затормозил с эффектным разворотом возле стоявшей под фонарем девушки, та радостно захлопала в ладоши:

— Вот это да! Класс!

Он подъехал к ней вплотную и, наклонившись — на роликах он стал совсем высоким, поцеловал в губы.

— Привет.

— Привет, — она вернула поцелуй. — Ничего себе, как ты умеешь! Вот бы мне так научиться!

— Ты правда хочешь? — обрадовался Петер. — Я как раз попросил у сестры коньки, — он показал на свой рюкзак, — так что можем попробовать. Если ты не против, конечно.

— Прямо сейчас?

— А чего тянуть? У Тебя какой размер ноги?

— Тридцать семь, вроде.

— То, что нужно! — он огляделся. — Вон скамейка, пойдем мерить?

Скоро Эрика уже нетерпеливо болтала босыми ногами, ожидая, пока Петер отвяжет ролики от рюкзака.

— А носки? — поинтересовался он.

— Нету! — девушка развела руками.

— Хорошо, что я это предусмотрел! Держи! Новенькие, сестрица их забраковала из-за цвета.

— Вполне ее понимаю, — смешно наморщила нос Эрика, принимая ядовито-розовые с зелеными полосками высокие носки.

Ролики сели, как влитые. Петер убрал в рюкзак снятые девушкой балетки и поднялся со скамьи.

— Готова? — он протянул руку.

Эрика поднялась на ноги, чуть потопталась на месте, тихо постукивая твердыми резиновыми колесами о плитку.

— Удобно?

— Вполне.

Петер медленно подкатил ее по совершенно пустынному в этот час тротуару к фонарю, где было посветлее, и отъехал на несколько метров.

На роликах в своей все той же короткой юбке и узкой футболке Эрика выглядела очень эффектно — хоть на календарь фотографируй. Петер с удовольствием обвел девушку взглядом и вдруг его взгляд застыл на ее голых коленках. Черт! Как он мог забыть о наколенниках! Сам-то он давно катался без защиты, вот и свалял дурака.

— Ну как я выгляжу? — поинтересовалась Эрика, пытаясь расшифровать его замешательство.

— Просто класс! Вот только… У тебя есть штаны поплотней? Может сходишь переодеться?

— У меня есть джинсы, но… — девушка на секунду задумалась, — но так мне нравится больше. А что? Я выгляжу слишком… сексуально?

— Это-то, как раз, мне нравится, — улыбнулся Петер. — Но, не дай бог, упадешь…

— Ерунда! — отмахнулась Эрика. — Упаду, встану и дальше поеду, вот увидишь.

— Точно?

— Точней не бывает!

— Ладно, давай попробуем так. Но если что — все прекратим, а завтра же я куплю…

— Специальные защитные штуки, по которым ты большой специалист! — она невинно захлопала ресницами.

— И откуда ты взялась такая испорченная! — шутливо нахмурился Петер.

Он подъехал к Эрике и осторожно, чтобы не уронить обнял, притянув к себе.

— Просто я читаю слишком много женских журналов, — вздохнула девушка, — а может, это твое дурное влияние!

— Да? Тем лучше... Так, перейдем к делу, — Петер задумался, с чего лучше начать. — Ты на коньках когда-нибудь стояла?

— Даже ездила. Причем довольно быстро. Только не на таких, с колесами, а на обыкновенных. В детстве мы всей семьей каждую зиму ездили в горы, там это обычное развлечение.

— Ага! Круто! Тогда у тебя все получится: здесь все очень похоже. Только тормозить надо вон той черной штуковиной, которая стоит за колесами на правом ботинке. Просто скреби ей по асфальту и все. Сохраняя равновесие, конечно. И да, при съезде с бордюров старайся не зацепиться тормозом: запросто можно упасть.

— Поняла, — кивнула Эрика. — Кстати, можешь меня уже и отпустить.

Они медленно покатили по широкому, вымощенному квадратной гладкой плиткой тротуару. Петер держался рядом, хотя прекрасно понимал, что нипочем не поймает начинающую роллершу, если ей вздумается оступиться. Но Эрика падать явно не собиралась, через десять минут катания на пятачке, она уже очень уверенно разгонялась и тормозила, поворачивала и объезжала препятствие в виде все того же фонаря, который уже разгорался в темноте ярким оранжевым светом.

— Ну как? — девушка со скрипом оттормозилась перед довольным преподавателем, которому пока так ничего преподать и не удалось: у Эрики все получалось само собой — видимо сказывался опыт ледовых коньков.

— Отлично! Хочешь дело посложнее? — Петер достал из рюкзака бутылку воды, отпил и протянул девушке.

— Конечно! — кивнула та с энтузиазмом и вернула бутылку, даже не пригубив.

— Как насчет того, чтобы съездить покормить кошку?

— Какую еще кошку?

— Алису. Моя сестра, Миа…

— Это ее ролики?

— Именно. Так вот она со своим женихом уехала отдохнуть и попросила меня заехать проведать бедную зверушку. Это не очень далеко отсюда и маршрут плоский, для новичка самое то. Как тебе мысль?

— Мысль отличная! Тем более я теперь немного обязана твоей сестре: кататься в ее коньках мне очень нравится. Только будь готов, что с кошкой тебе придется заниматься одному.

— Почему? Аллергия?

— Нет, просто кошки меня не любят и избегают.

— Алиса совсем не дикая, вы поладите.

— Увидишь.

— Ладно, посмотрим, — не стал дальше спорить Петер. — Кстати, — он сделал максимально невинное лицо, — мы могли бы там переночевать.

— Ага! Вскрываются новые интересные обстоятельства! — усмехнулась Эрика.

— Да, ладно, я просто предложил.

— Глупый, я разве отказываюсь? — девушка мечтательно прикрыла глаза. — Спать всю ночь в одной теплой постели… Должно быть это замечательно! Едем!

Они покатили по темным тротуарам в сторону центра. Сначала скорость была совсем небольшой, но по мере того, как уверенность Эрики в своих силах росла, темп понемногу увеличивался.

Очень скоро они миновали сонный Шарлоттенбург и заехали в Вильмерсдорф.

— Ничего себе, — воскликнул Петер, — да мы почти на месте!

Эрика хотела что-то ответить, но тут ее конек наехал на не замеченную в темноте ветку, раздался противный скрежет застопорившихся колес, девушку резко крутануло, и она с размаху упала на левый бок, зачем-то максимально выставляя локоть и колено. Это выглядело так, будто она изо всех сил старается сберечь одежду, не особо заботясь о собственной коже. Испуганный Петер подлетел к ней, ожидая крика боли, слез, кровоточащих ссадин, за это мгновение он успел трижды проклясть себя за то, что не позаботился о наколенниках. Петер наклонился. На него совершенно спокойно смотрели светлые глаза Эрики, в которых не было даже намека на испуг.

— Помоги мне встать, — попросила она легко, даже весело, протягивая перепачканную ладонь. — Классно я навернулась?

— О да… Это выглядело эпично! Где болит? — он помог ей подняться.

— Болит? Ерунда! Подумаешь, проехалась слегка на коленке по тротуару! Зато юбку почти не испачкала! — Эрика произнесла это с такой гордостью, словно одежда была ее фамильной ценностью.

— Дай я посмотрю!

Петер опустился на тротуар перед ней, стараясь получше рассмотреть покрытое пылью колено. Неподалеку горел фонарь, и света было вполне достаточно. Удивительно, но под грязью на бледной коже не было ни крови, ни синяка. Лишь пара белесых поверхностных царапин. Он поднялся и проинспектировал травмированный локоть: та же ситуация. Петер не знал, что и думать — со стороны падение выглядело довольно скверно.

Эрика нетерпеливо подпрыгнула на месте, рискуя снова потерять равновесие.

— Видишь, все нормально! Как я тебе и говорила, помнишь? Упаду, встану и дальше поеду.

— Ну ты меня и напугала…

— Да ладно, даже в худшем случае все обошлось бы парой ссадин, что тут такого страшного? Едем?

Петеру показалось, что она очень хочет побыстрее прервать этот импровизированный медосмотр.

— Ладно, — согласился он, — только когда доедем, сходишь в душ, и я все как следует еще раз посмотрю.

— Конечно! — она звонко чмокнула его в щеку и сказала, чувственно понизив голос: — Посмотришь все, что только пожелаешь.

Они снова тронулись. Эрика ехала как ни в чем не бывало, словно у нее ничего не болело, а никакого падения вовсе не было. Более того, она держалась теперь так уверенно, словно ролики были для нее вещью совершенно привычной.

— Ну надо же! — восхитился Петер. — С такой обучаемостью и стойкостью к травмам, из тебя надо спортсменку мирового уровня делать!

— Ага, это с моим-то образом жизни, — невесело возразила девушка, чуть отъезжая вперед.

— Образ жизни можно сменить, — начал было он, но тут же отвлекся, глядя на ее длинные стройные ноги, ритмично двигающиеся перед ним в рассеянном свете уличных фонарей.

— Может быть, — сухо ответила Эрика, еще прибавив скорости, — когда-нибудь.

Петер снова сдался. Уже несколько раз он пытался выяснить, где живет и кем работает его девушка, но она всегда либо отшучивалась, либо меняла тему, а то и вовсе не отвечала. Петер был в растерянности: такая таинственность давала пищу для самых причудливых и не всегда приятных предположений, но пока ставить вопрос ребром он не отваживался, предпочитая подождать, чтобы Эрика все рассказала сама.

Скоро они уже стояли перед высоким фасадом старого шестиэтажного дома, над подъездной дверью которого изогнулась дугой надпись: “Построено в тысяча восемьсот девяносто девятом”.

Даже в темноте было видно, что здание прихотливо украшено разнообразными “архитектурными излишествами”, которых в современной застройке уже не встретишь.

— Какой красивый дом, — сказала Эрика, — наверное, снимать здесь квартиру очень дорого.

— А вот и не угадала, — сказал Петер, отпирая дверь подъезда, — даже с учетом того, что район этот весьма недешев, живут здесь не очень-то состоятельные граждане.

— Почему?

— Неужели не догадалась? Здесь до сих пор печное отопление! Углем обогреваются. На дворе двадцать первый век, а они печки топят. Атавизм какой-то. Но зато цены на квартиры ниже некуда.

— Да уж, это не слишком современно, — кивнула Эрика. — Нет, я, конечно, знаю, что раньше дома были с печным отоплением, но думала, что в хороших районах их давно переделали.

Петер потянул массивную ручку, уперевшись коньком поперек движения: иначе он просто не мог сдвинуть монументальную резную дверь с большим цветным стеклом причудливой формы. В обширном гулком холле автоматически зажглась обыкновенная тускловатая лампочка, освещая широкую лестницу с вычурными перилами.

— Нам подниматься всего один этаж, — сказал Петер, — крепче держись за перила и колеса ставь вплотную к ступеньке, а то можно загреметь — мало не покажется!

Они дружно протопали по лестнице и остановились перед высоченной дубовой дверью с табличкой, на которой значилось: “Герр Циммерманн, дантист”.

— О, твоя сестра живет с доктором? — спросила Эрика, пока Петер возился со старым капризным замком.

— Не, этой табличке столько же лет, сколько и дому… А жених сестрицы банальный программер.

— Кто?

— Ну программист, компьютерщик.

— А, понятно, — кивнула девушка.

— Ну-с, милости прошу!

Петер первым заехал в просторную прихожую и включил свет. Алиса, самая обычная серо-полосатая кошка, уже была тут, встречая гостей. Задрав хвост, она попыталась привычно потереться о ноги Петера, но ролики были слишком высоки. Тогда Алиса привстала и оперлась передними лапками на его штанину, призывая себя погладить.

— Видишь, какая она ласковая? — Петер повернулся к Эрике. — Теперь вы знакомьтесь.

— Ага, конечно… — скептически хмыкнула девушка, но, чуть наклонившись, протянула Алисе тонкие расслабленные пальцы.

Кошка наконец обратила внимание на гостью, подалась было к ней, принюхалась и вдруг, резко отпрянув, громко зашипела, прижав уши и показывая мелкие острые зубки. Хвост ее распушился, спина выгнулась дугой, все ее гибкое тело напряглось, как сжатая пружина. Эрика чуть шевельнула пальцем. Алиса подскочила всеми четырьмя лапами на добрых полметра вертикально вверх и серой молнией метнулась прочь.

— Ничего себе! — ошарашенно воскликнул Петер. — Никогда подобного не видел.

— Я же говорила… — развела руками девушка, — и вот, пожалуйста. Может, я домой пойду? Нельзя подвергать бедную кису такому стрессу в ее собственной квартире.

— Нет уж! — энергично замотал головой молодой человек, который явно не собирался упускать возможность провести ночь с Эрикой из-за испуганной кошки. — У Алисы тут полно места, вам совсем не обязательно пересекаться.

— Ты так думаешь?

— Уверен! Тем более что и домик, и когтеточка у кошки стоят в гостиной, а мы, как я надеюсь, займем спальню!

— Интересное предложение!

Она потянулась к Петеру, чтобы обнять и чуть не упала, с трудом устояв на покатившихся роликах.

— Ой, — вскрикнула Эрика, опираясь на стену, — совсем забыла, надо же снять эти штуки!

— И не только эти, — подхватил Петер, — дай я тебе помогу! Сейчас… Садись пока.

Девушка послушно села на галошницу, вытянув стройные ноги поперек коридора.

Он быстро скинул свои коньки и опустился перед Эрикой на колени.

— Устала?

Девушка помотала головой.

Петер аккуратно расстегнул защелки, ослабил тугую шнуровку и стянул громоздкие ботинки. Он начал легонько массировать узкие ступни Эрики.

— А лапы-то леденющие! — удивился он. — Замерзла?

— Есть немного, но ты же это исправишь?

— Конечно!

Он по очереди нежно поцеловал ее коленки, начав с испачканной после падения.

— Болит?

— Нет, я уж и забыла.

Его рука ласково прошлась вверх по ноге девушки, на сантиметр забравшись под джинсовую ткань юбки.

— Ты торопишься? — прошептала она.

— Не очень.

— Тогда мне надо отмыться! — Эрика проворно вскочила на ноги, — Где у вас тут удобства?

— Пойдем покажу, — Петер, нарочито вздохнув, поднялся на ноги.

По потускневшему, но вполне прилично сохранившемуся паркету они пошли вглубь квартиры. По пути Петер распахнул дверь налево и щелкнул выключателем.

— Это как раз спальня, — прокомментировал он, обводя взглядом широкую и от того не сильно загроможденную комнату с двуспальной кроватью, письменным столом с компьютером и большим стеллажом, забитым разномастными книгами, для телевизора, правда, место здесь тоже нашлось.

Оставив дверь открытой, он указал на другую сторону коридора:

— Направо — это гостиная, но мы ее оставляем Алисе… Идем дальше… Так, тут — кухня.

Щелчок выключателя, и свет залил небольшую комнату, обставленную старомодной кухонной мебелью. У пустой миски здесь обнаружилась кошка, которая при виде Эрики снова напряглась, распушив хвост.

— Уже ухожу, — сказала ей девушка, — я только в ванную и, обещаю, больше тебя не потревожу. Хорошо?

Алиса, естественно, не ответила, продолжая внимательно следить за гостьей широко раскрытыми желтыми глазами.

— А вот и ванная, — Петер открыл следующую дверь и зажег свет в неожиданно просторном помещении с окном, прикрытым легкой занавеской.

Слева от входа здесь поместился большой комод, за ним на стене висело старинное зеркало, под которым находилась массивная чугунная раковина со здоровенным краном, от которого отходили блестящие медные трубы. У противоположной стены сиротливо стояла самая обыкновенная современная душевая кабина.

— Немного эклектично, но функционально, — сказал Петер, доставая из ящика большое синее полотенце и протягивая Эрике, — наверное, раньше тут была ванна, такая огромная на гнутых ножках. Как думаешь?

Девушка только пожала узкими плечами.

— Эх, понежиться в пене я бы не отказался, — вздохнул Петер, — хотя ума не приложу, как в те годы, когда этот дом только построили, грели столько воды?

Эрика хотела что-то сказать, но потом промолчала.

— Нет, ну а правда, мы же так мало знаем о быте даже таких, казалось бы, недавних лет. Вот о чем должны учителя рассказывать в школе. Это же так интересно, а узнать откуда? В книгах-то все больше про любовь, а не про ватер-клозеты.

— Это точно, — усмехнулась Эрика.

— Не, понятно, что можно пристать с расспросами к какой-нибудь ветхой старушонке двадцать пятого года рождения, но кому охота этим заниматься?

— “Ветхая старушонка двадцать пятого года рождения”? Забавно, — девушка странно улыбнулась.

— Что забавно? — не понял Петер.

— Ничего, это я так, продолжай.

— Да я, собственно, все сказал… Мне просто не нравится, что на уроках истории учат всякую политическую лабуду, вместо того, чтобы рассказать, как и чем жили реальные люди в каком-нибудь тысяча шестисотом году. Немного быта дают, не буду спорить, но в основном — войны, войны, войны…

— Мне тоже это не нравится, — грустно кивнула девушка.

— Ладно, что-то я увлекся. О, чуть не забыл! Этот самый ватерклозет тут отдельно, в чуланчике в самом начале коридора. Ну, давай в душ, а я пойду кормить кошку.

Скоро Эрика прошлепала босыми ногами в спальню, где Петер хозяйственно стелил постель. В одном синем полотенце, с зачесанными назад влажными короткими волосами девушка выглядела просто прелестно. Она аккуратно развесила на ближайшем стуле снятую одежду и забралась с ногами на уже готовую кровать.

— Так, теперь моя очередь идти освежиться! — Петер чмокнул Эрику в нос. — Ты чудесно пахнешь!

— Это персиковый гель. Я взяла немного, там на полке… Ничего?

— Конечно! Он там для этого и стоит.

Петер направился к выходу.

— Кстати, вот то, о чем я говорил! — проходя мимо, он похлопал ладонью по бежевому кафелю массивной печи, встроенной в боковую стену. — Всю зиму бедняжке Мии придется забрасывать сюда уголь лопатой, как заправскому кочегару!

— Не преувеличивай! — рассмеялась Эрика. — Если уголь хороший, его надо не так уж и много, чтобы поддерживать нужную температуру. Даже моя мама с этим легко справлялась.

— У тебя дома такое же отопление? — удивился Петер, останавливаясь.

— Раньше было... Не важно… Так вот, — продолжила она объяснять, — помню, что не слишком приятно было таскать из подвала корзины с углем: мы жили на последнем этаже… А еще отмывать квартиру после визита трубочиста — сажа она такая противная! Зато одно из лучших воспоминаний детства, это как холодным зимним вечером мы с братьями сидим в гостиной у печки, в которой гудит живое пламя, и слушаем маму, которая читает нам волшебные сказки. А папа специально не закрывал дверь в свой кабинет, он делал вид, что работает, а сам слушал вместе с нами… Как давно все это было!

Петер кивнул, с обожанием глядя на Эрику.

— Ой, пока ты не ушел, — спохватилась она, — включи мне телевизор, пожалуйста!

— Серьезно? Ты и впрямь настроена сейчас посмотреть телек?

— Ну да.

Петер взял пульт со стола и протянул девушке.

— Включи ты, — попросила она.

— Ладно. Какой канал?

— Все равно… Музыку.

На экране замаячили какие-то пляшущие фигуры, Петер прибавил громкости.

— О, новенькое! Цвайраумвонунг сняли еще один клип. Нравится?

С минуту Эрика внимательно смотрела на экран, потом ответила:

— Клип — не нравится, а песня ничего так.

— Ладно, наслаждайся, — он бросил пульт на кровать, — а мне еще кошачий лоток чистить.

— Успеха!

Петер усмехнулся и вышел, а Эрика стала рассматривать пульт от телевизора с таким откровенным любопытством, словно видела его впервые в жизни.

Несмотря на заботы по обихаживанию Алисы, Петер вернулся очень скоро, На его груди еще блестели капельки воды после душа, вокруг бедер было обмотано полотенце в легкомысленный цветочек.

— Тебе идет, — похвалила Эрика.

— Я старался подобрать что-нибудь посексуальней.

Девушка рассмеялась.

— Только давай не будем спешить, — чуть посерьезнев, попросила она. — Я так устала от одиноких вечеров… Может, сначала посидим, телевизор еще немножко посмотрим?

— Хм, сначала ты облачаешься в совершенно вопиюще откровенные наряды…

— Это ты про полотенце?

— Ага... а потом призываешь к тихому семейному вечеру? — Петер шутливо нахмурился.

— Нет, я просто прошу не торопиться.

— Тогда ладно. Пойду налью себе выпить. Тебе чего принести?

— Мне ничего не надо, спасибо. А то будет как в парке.

— Что-нибудь безалкогольное? Кофе? Или сок? Не думаю, что сестрица рассердится, если мы выпьем у нее немного ананасового сока.

— Нет, спасибо, ничего не хочется.

— Ну, как знаешь. А я выпью бокал вина, у них там как раз есть початая бутылка.

Когда он вернулся с бокалом в руке, Эрика уже лежала, укрывшись до подбородка одеялом, и смотрела старый фильм с Чарли Чаплином.

— О, я смотрю, мы продвигаемся, — он переложил синее полотенце с кровати на стул, выключил верхний свет и зажег ночник у изголовья.

— Знаешь, — сказала Эрика, — я помню, как ходила на этот фильм в кино, я так смеялась.

— А-а, была ретроспектива Чаплина? Знаешь, что во время войны его фильмы были у нас запрещены за пародию на фюрера?

— Да, я помню.

— Ага, — Петер рассеянно отпил вина и вдруг спросил невпопад: — Ты не думала, что мы могли бы снять квартиру и попробовать пожить вместе?

— Думала, — кивнула Эрика, продолжая следить за картинкой на экране телевизора.

— И что, еще слишком рано?

— Не в этом дело, — она покачала головой, — есть определенные трудности.

— Не хочешь рассказать?

— Не сейчас, хорошо?

— Ладно, — сказал Петер подчеркнуто нейтрально.

— Не обижайся. Лучше выключай все это кино и иди сюда, — она откинула одеяло, и у Петера перехватило дух от ее ослепительной наготы. — Сегодня можно не спешить, мы не в парке, нас никто не застукает.

Эрика улыбнулась и закинула руки за голову. На этот раз Петер дал себе слово не торопиться, но заниматься любовью с Эрикой было чем-то удивительным: скоро появились и будоражащие мурашки, и ментоловая нега, но не успокаивающая, а заставляющая даже кончики пальцев дрожать от возбуждения. Но главным была непередаваемая тонкость и чистота ощущений, словно физический контакт дополнялся контактом на высшем энергетическом уровне, для обозначения которого в человеческом языке просто не было названия. В конце концов Петер снова потерял всякую связь с реальностью, а когда вернулся, тяжело дыша, словно ныряльщик за жемчугом, выплывший из пучины, Эрика уже лежала рядом, приподнявшись на локте, и ее грудь касалась его влажной от испарины кожи, и это было чертовски приятно. Свободной рукой она нежно гладила его лицо, на губах застыла тихая улыбка, а невозможные прозрачные глаза просто сияли.

— Это было круто! — выдохнул Петер.

— Да, милый, это было просто чудесно.

По понятным причинам, Петер не стал распространяться о том, что раньше он ни с кем ничего подобного не испытывал. Он просто блаженно вытянулся на спине, отдаваясь приятной истоме. Эрика уютно устроилась рядышком, положив голову ему на грудь.

— Вот это потолки! — восхитился вдруг Петер. — Метра четыре, не меньше! Лепнина… Строили же раньше! А ведь когда-то в Берлине было полно таких домов, — он протянул руку и выключил ночник, потолок исчез во мраке. — Нам в школе рассказывали, что основной ущерб городу нанесли бомбардировки сорок пятого, так жалко: еще бы чуть-чуть и все бы кончилось. Я имею в виду всю эту историю с войной.

Эрика ощутимо вздрогнула.

— Я помню, — грустно прошептала она.

Петеру показалось, что она тихонько плачет.

— Ой, что ты… Не плачь, это же дела прошлые!

— Конечно, просто как подумаю, каково было людям тогда… Ничего не могу с собой поделать. Сейчас пройдет. Не обращай внимания, давай, лучше, спать.

— Ага, спокойной ночи!

— И тебе.

Петер почти сразу заснул, засопел негромко и размеренно, а Эрика лежала в темноте без сна, прислушиваясь к его такому спокойному дыханию, наслаждаясь теплом его сильного тела.

Небо за высоким окном начало светлеть, на ветвях каштана напротив, встрепенулись, зачирикали какие-то ранние пичуги. Эрика словно этого и ждала: она осторожно выскользнула из объятий Петера, подобрала свою одежду и тихо, как мышка, прошла в прихожую. Тут, не зажигая свет, она оделась и, послав в сторону спальни воздушный поцелуй, вышла из квартиры.

Петер проснулся от противного писка будильника. Комнату заливал серый свет пасмурного утра. Он повернулся набок и протянул руку, но вместо гладкой кожи Эрики нащупал мягкую кошачью шерсть. Алиса, обрадовавшись такому вниманию, громко замурлыкала. Посмотрев в ее желтые прищуренные глаза, Петер произнес с сожалением:

— Алиса, ты мне, конечно, очень симпатична, но что-то я не сильно рад такой замене.

Он потянулся, сел на постели и позвал негромко, уже догадываясь, что ему никто не ответит:

— Эрика! Эрика!

И, конечно же, отвечать было некому.

* * *

Когда на следующий вечер они снова встретились, Петер сказал с укоризной:

— Ну что же ты сбежала?

— И вовсе я не сбегала! Утром у меня были дела. А ты так спал мило, что я не стала тебя будить.

— Что, даже не храпел?

— Ни капельки!

— Тогда ладно, — он улыбнулся, — вот совсем не могу на тебя сердиться!

— За что это?

— У меня, может, были планы на утро...

— Конечно, — хитро кивнула Эрика, — и самый главный — поиграть с Алисой. Ты забыл, зачем мы вообще вчера туда ездили?

— Да, тут ты права… Что будем сегодня делать?

— Не знаю, — девушка пожала плечами, — погуляем?

— А давай покатаемся по Шпрее на кораблике?

— Сейчас?

— Ага, я недавно по телеку видел, этим летом запустили водную экскурсию “Вечерний Берлин”.

— Интересно! А что, я не против поплавать.

— Тогда поехали в центр на метро, как раз успеем.

Они взялись за руки и пошли к ближайшей станции.

— Петер!

— Да?

— Слушай, мне скоро снова надо будет уехать.

— Как, опять? — Петер сразу погрустнел и даже выпустил ее ладонь из своей руки.

— Ага, как в прошлый раз.

— Опять командировка? Далеко?

— Не слишком. Это не очень интересно. Ты же меня будешь ждать? — Эрика робко заглянула ему в лицо.

— Да куда я денусь… Только, может, ты мне немного расскажешь о своей работе? Мне кажется, у нас уже такие отношения, когда…

Девушка серьезно кивнула.

— Расскажу обязательно, только не сейчас, хорошо?

— Ладно, — не стал настаивать Петер. — Когда ты едешь?

— Через пару дней.

— Давай тогда завтра сходим в ресторан и снимем на ночь отель?

— Ой здорово! — обрадовалась Эрика, но сразу нахмурилась: — Это же очень дорого.

— Я приглашаю.

— Тогда так: давай без ресторана, а отель снимем где-нибудь неподалеку. Маленький уютный номер с большой кроватью, нам все равно больше ничего не понадобится!

— Эх, не позволяешь ты мне делать широкие жесты…

— Именно. Тем более что в современном обществе это не особо-то и принято. Скажи спасибо, что я достаточно старомодна, чтобы вообще принимать подобные подарки.

— О, благодарю вас! — он шутливо поклонился.

— Что вы, что вы… — Эрика сделала мини-реверанс, взявшись за подол своей всегдашней джинсовой юбки.

— А сейчас — корабль вас ждет, миледи! Свистать всех наверх!

Он схватил девушку за руку и они, смеясь, помчались по лестнице, ведущей вниз на платформу метро.

(Середина июня)

Когда Эрика уехала, Петер очень заскучал. Он пытался с головой окунуться в работу, тем более что им привезли новый режиссерский пульт, очень дорогой и сложный. В любое другое время он был бы только рад как можно быстрее освоить ультрасовременную технику, но сейчас думал только об Эрике. Как она там? Что ест, что пьет? С кем общается? Где спит? Это было невыносимо. И хотя через несколько дней это новое для Петера чувство иррационального одиночества притупилось, он разве что не зачеркивал в календаре дни, проведенные в разлуке с любимой.

А тут еще фрау Мейер начала выспрашивать за вечерним кофе: как там новая знакомая? И почему Петер больше с ней не катается на роликах? Пришлось объяснять про командировку, причем понапридумывать несуществующих деталей, иначе дотошная родительница просто бы не поверила.

От этого допроса Петеру стало совсем не по себе, и он твердо решил вывести Эрику на откровенный разговор о ее работе, когда та вернется: не мог же он напропалую врать матери.

С этой мыслью Петер почистил зубы и отправился спать. Он заснул, лишь только голова его коснулась подушки, но посреди ночи что-то его побеспокоило.

— Петер!

— А? — выхваченный из глубокого сна, он пытался разлепить тяжелые веки.

— Не надо, не просыпайся!

— Эрика? Ты здесь? Откуда?

Петер приподнялся на локте и пытался сфокусировать зрение на обнаженной размытой фигуре девушки, чуть серебрившейся во мраке посреди комнаты. Но ему это никак не удавалось: он вроде видел очертания бедер, округлости груди, так знакомо склоненную чуть набок голову, но все было зыбким и почти прозрачным.

— Тс, не просыпайся! — она приложила палец к призрачным губам. — Ну пожалуйста!

Голос Эрики звучал еле слышным шепотом.

— Так это сон, — разочарованно подумал Петер и, закрыв глаза, повалился обратно на подушку.

— Конечно, милый, это только сон.

На пару минут все стихло, затем снова послышался тихий неуверенный голос:

— Я… Милый, мне так холодно. Так холодно и одиноко... Можно я чуть погреюсь тут с тобой? Совсем капельку... — в шепоте девушки было столько неподдельной щемящей тоски, что Петер чуть было снова не проснулся.

— Конечно! — пробормотал он неразборчиво, чуть двигаясь на постели, чтобы освободить место призрачной гостье.

— Спасибо.

И тут Петер словно бы почувствовал, как прохладный ветерок юркнул к нему под одеяло, обволакивая расслабленное тело сладкой ментоловой негой. Он улыбнулся в темноте, блаженно вытянулся во весь рост и мгновенно крепко заснул.

Наутро Петер проснулся разбитым и усталым, голова гудела, как от хорошего похмелья, но он никак не мог вспомнить, что же ему такое снилось.

Глава 4

(Конец июня — начало июля)

В последнюю неделю июня на работе у Петера случился настоящий аврал: надо было обязательно закрывать большой проект, несмотря на внезапно возникшие и продолжающие множиться технические проблемы. В принципе, ничего страшного, рабочий момент, так сказать, но возни было много и, что хуже всего, Петера перевели в ночную смену, временно, но очень не вовремя — ведь именно в эти даты они снова должны были увидеться с Эрикой. Петер жутко расстраивался, даже злился, но ничего поделать не мог: идти на прямой конфликт с начальством во время не самого легкого для компании периода было в высшей степени безрассудно, да и не слишком порядочно. Оставалось терпеть самому и надеяться, что Эрика не примет его отсутствие за предательство.

Так прошло несколько напряженных рабочих ночей. Дело понемногу двигалось, и скоро все должно было вернуться к обычному распорядку. В четверг, без пяти час, Петер закончил замену жестких дисков на главном сервере и поставил копироваться необходимые для работы видеофайлы из резервного хранилища. С удовлетворением он откинулся на спинку стула и потянулся.

— Эй, Петер! К тебе пришли! — за спиной послышался голос Ханса, начальника смены видеоинженеров. — Я велел пропустить.

— Ко мне? Сейчас? — Петер удивленно обернулся на дверь серверной.

— Ага, сам удивляюсь! — на добродушном лице Ханса появилась лукавая улыбка. — Такая красотка! Если это твоя девушка, то просто нет слов… Ждет тебя на входе в главный корпус.

— Я пойду?

— Я вижу, ты уже поставил на копирование? Это надолго, так что иди спокойно. Только не пропадай, ты еще понадобишься.

— Хорошо.

Петер вскочил со стула и помчался к выходу. В полутемном вестибюле он огляделся, но никого не увидел, тогда, сильно толкнув стеклянную дверь, он выскочил на залитую светом полной луны широкую площадку перед входом. Слева под знаком “Место для курения” он увидел группку сотрудников, вышедших на перерыв, а справа, скрестив руки на груди и подставив лицо лунному свету, стояла Эрика. Петер бросился к ней. Девушка, увидев его, встрепенулась и кинулась ему на шею под удивленными взглядами курильщиков.

— Ты пришла! — только и смог выдохнуть он, отрываясь от ее губ.

— Да… Это же не очень плохо? Я так соскучилась, а тебя все не было…

— Плохо? Да это просто прекрасно! Я никак не мог тебе сообщить, а меня, видишь, запихнули в ночную смену… У нас тут аврал.

— Ой, как неудачно!

— И не говори, но еще пару дней, и все, возвращаюсь в свой график.

— Пару дней? — Эрика нахмурилась.

— Тебе скоро опять уезжать?

— Ага… Ну ничего, — она тряхнула головой, отгоняя грустные мысли, — я потом опять быстро вернусь. Ничего страшного, правда?

— Ага, — расстроился было Петер, но радость от неожиданной встречи с Эрикой быстро исправила настроение. — Ничего, я подожду. И там уж никаких ночных смен, так начальству и скажу!

— Договорились, — Эрика уже улыбалась. — Так ты вот тут, значит, и работаешь?

— Ну да… Хочешь, пойдем в столовой посидим? Кофе попьем?

— Не, кофе точно не хочется. И потом там же лишний свет, лишние люди… Давай, лучше, пройдемся! Смотри луна какая! Тем более, как мне думается, тебе все равно скоро на работу возвращаться. Я ж только навестить тебя зашла. Пойдем за угол, я хочу, чтобы ты меня обнял крепко-крепко.

Они отошли в сторону, Петер сел на скамейку, а Эрика устроилась у него на коленях. Вокруг было пусто, темно и тихо. Они почти не разговаривали, только обнимались и целовались тихонько и нежно.

В кармане у Петера зазвонил телефон.

— Черт! Уже зовут работать! — молодой человек даже не пытался скрыть досаду.

Они поднялись на ноги.

— Иду! Пять минут! — коротко сказал Петер в трубку и снова обнял Эрику. — Я не хочу, чтобы ты уходила.

— Я тоже не хочу, Но так будет лучше, ты и сам это понимаешь.

Конечно он это понимал: даже если Эрике разрешили бы остаться, что бы она делала здесь до утра? Коротала бы ночь в неудобном кресле в вестибюле, а сам Петер дергался бы от того, что не успевает уделить любимой должного внимания.

— Ты права, — нехотя кивнул он. — Но как ты доберешься домой? Автобусы уже не ходят.

— Не переживай, дойду пешком.

— Я буду волноваться! Давай такси вызовем.

— Не, я лучше прогуляюсь. А волноваться тебе будет особо некогда, во всяком случае, пока этот ваш аврал не кончится.

— Нет уж, давай сделаем, как я решил, — Петер не собирался сдаваться.

— Он решил! — возмутилась девушка. — Ну надо же! Я вполне могу сама о себе позаботиться.

— Прости, я не хотел тебя обидеть, — он легко поцеловал ее упрямо сжатые губы. — Пожалуйста.

— Да у меня и денег с собой нет… — сразу сбавила тон Эрика.

— Это как раз не проблема! — Петер выпустил ее из объятий и достал из кармана несколько купюр. — Так, десятки должно хватить, но лучше еще пять…

Он протянул сложенные бумажки девушке и добавил:

— Знаешь, я вовсе не пытаюсь тебя подчинить, разреши мне просто о тебе позаботиться!

— Хорошо, — кивнула Эрика, принимая деньги, — спасибо.

Петер коротко позвонил, вызывая машину, и они не спеша пошли к проходной, держась за руки. Подъехало такси и, скрипнув тормозами, остановилось.

— До послезавтра? Под нашим фонарем? — спросил Петер.

— Конечно! — улыбнулась девушка.

— Люблю тебя!

— А я тебя!

Они еще раз поцеловались, и Эрика, не оглядываясь, пошла к машине.

* * *

— Ну, кто это к тебе приходил? — пристал Ханс прямо с порога.

Петер обвел глазами серверную, чувствуя на себе любопытные взгляды еще нескольких коллег, вернувшихся с перекура.

— Вот пристали! Это Эрика, моя девушка... вернулась сегодня из командировки и по пути заехала повидаться, — сказал он с гордостью и добавил: — соскучилась!

— Ого! По мне бы так кто-нибудь скучал! Повезло тебе, — покачал головой Ханс, — очень она у тебя симпатичная. Где же ты ее нашел?

— Э… В автобусе познакомились.

— Великий боже! Вот так просто? Хотел бы я знать, где это автобусы набитые такими классными девчонками ездят!

* * *

Петер проснулся рановато, около полудня, что было не очень-то хорошо, учитывая предстоящее вечером свидание. Для порядка он поворочался с боку на бок еще с полчаса и побрел в душ. Он позавтракал, какое-то время послонялся по пустой квартире — все были на работе, и окончательно заскучал.

Петер лениво глянул в окно на прекрасный солнечный летний день и решил пойти прогуляться. Задумавшись, он не спеша брел по улицам, пока, неожиданно сам для себя, не оказался под знакомым фонарем. Петер обошел вокруг столба и вдруг решительно повернул в сторону старого кладбища, куда всегда уходила Эрика. Ему показалось, что разведать окрестности было бы неплохой идеей. Для начала он решил обойти это невеселое место по периметру и свернул в проулок между кладбищенской оградой и высоким серым офисным зданием. Довольно скоро он оказался в тупике: впереди шумел оживленный автобан, выход на который был, естественно, невозможен. Никакого жилья здесь не наблюдалось: несколько разрозненных строений казенного вида, с припаркованными перед ними машинами, с одной стороны, а по другую руку все тот же скучный забор кладбища. Петер вернулся обратно на главную улицу и прошел целую остановку, пока надоевшая зеленая ограда не закончилась. Здесь уже стояли жилые дома, но от их с Эрикой фонаря это было далековато. Петер повернул назад и, дойдя до главных ворот, не раздумывая завернул на территорию старого кладбища, совершенно неподобающим образом залитую веселым искрящимся солнцем. Он дошел до маленькой неинтересной часовни, побродил между могил. Ничего примечательного, и уж точно никаких квартир для молодых девушек поблизости. Для галочки, Петер решил дойти до самой дальней стороны кладбища и уже потом окончательно записывать местожительство Эрики в неразрешимые загадки. Пока он шел по ухоженной территории среди высоких деревьев и аккуратных подстриженных лужаек, из которых торчали разновеликие надгробия, ему не попалось ни одного человека. Что было, в принципе, логично: на небольшом и старом кладбище, где уже давно почти никого не хоронили, вряд ли можно было столкнуться с большим количеством посетителей. Петер уже почти дошел до дальнего забора, за которым деловито гудело загруженное шоссе, как его внимание привлек малюсенький домик красного кирпича под ветхой двускатной крышей. Молодой человек подошел полюбопытствовать, но не увидел ничего примечательного: строение напоминало сторожку привратника или какую-то хозяйственную постройку, возведенную в те годы, когда даже сарай имел право быть не только функциональным, но и архитектурно оформленным. Петер подошел вплотную, попытался заглянуть в подслеповатое окошко, но ничего разглядеть не смог. Он даже подергал ржавую ручку массивной двери, однако безрезультатно. Сторожка явно была заброшена, причем очень давно. Разочарованно пожав плечами, Петер побрел к выходу, здесь уже точно делать было нечего.

Дома Петер посмотрел телевизор, пока родители почти одновременно не вернулись с работы. Потом они все вместе поужинали, запивая сосиски с картофельным пюре и капустой холодным пивом и болтая о всяких пустяках.

Наконец Петер засобирался на свидание.

— Уходишь? — поинтересовалась мать, внимательно глядя на сына.

— Ага. Пойду прогуляюсь.

— Возьми зонтик, вечером обещали грозу.

— Да ладно, не размокну, — отмахнулся он и пошел переодеваться.

Эрика выглядела немного грустной, в ее прозрачных глазах явственно читалось что-то тревожное. Он стояла, скрестив руки поверх надписи “Нью-Йорк сити”, и Петер вдруг понял, что почти перестал обращать внимания, что она одевается все время одинаково. Он подошел и попытался как обычно поцеловать Эрику, но та уклонилась, подставив вместо губ щеку.

— Что случилось? — встревожился Петер.

— Нам надо поговорить.

Сколько же проблем в жизни начинается с этих простых слов, тоскливо подумалось ему.

— Давай, — выдавил Петер из пересохшего рта, готовясь к самому худшему.

— Идем!

Эрика крепко взяла его за руку и повела в сторону старого кладбища. Дойдя до унылого решетчатого забора, она не пошла к главному входу, куда сегодня заходил Петер, а свернула в уже знакомый ему проулок между кладбищенской оградой и высоким зданием страховой компании. Здесь кладбище от улицы отделяла еще и живая изгородь из плотного неколючего кустарника, угрюмо темнеющего в наступивших сумерках. Какое-то время они молча шли вдоль этой зеленой стены, а затем Эрика вдруг остановилась, огляделась и, видимо убедившись, что их никто не видит, взялась руками за край ничем не примечательной секции забора и чуть потянула ее на себя. Часть решетки поддалась и отодвинулась от столбика, к которому, по идее, должна была быть как следует приделана. В получившуюся щель вполне мог протиснуться человек.

— Сюда! — негромко сказала девушка. — Пригнись, там в кустах есть просвет.

Петер повиновался, пролез сквозь лазейку в живой изгороди и оказался на лужайке совсем рядом с заброшенной сторожкой, к которой приходил днем. Он стоял и растерянно смотрел на потрескавшиеся кирпичные стены, не зная чего ждать дальше. Эрика обошла его и, достав откуда-то снизу, из травы у крыльца, блестящий ключ, отперла толстую давно некрашеную дверь, толкнула ее внутрь, открывая темный проем.

— Ну вот, — устало сказала она, снова скрестив руки на груди, — ты так жаждал все выяснить. Даже приходил сюда, разве нет?

— Э… я только хотел …

— Теперь ты знаешь: это и есть мой дом! — и добавила с горькой усмешкой: — Добро пожаловать!

— Ты правда живешь здесь? — ошарашенно спросил Петер.

— Именно! Ну, каково это узнать, что ты встречаешься с бродяжкой, которая нелегально живет на городском кладбище? Уйдешь сразу?

Она подошла почти вплотную и прикусила нижнюю губу, испытующе глядя на него.

Но Петер не поддался на эту провокацию. Он всмотрелся в ее невозможные светлые глаза и отчетливо уловил в их глубине робкий лучик надежды.

— Каково узнать, ты спрашиваешь... — начал он медленно и вдруг продолжил с напускной бравадой: — Да нормально! Подумаешь, испугала!

— Как? — она растерялась.

— А вот так!

Он порывисто сгреб ее в охапку, прижал к себе, целуя в светлую макушку.

— Глупая, неужели ты думаешь, что я так просто разлюблю тебя?

— Нет? — она затихла у него на груди.

— Нет.

— Ну почему ты просто не ушел? — прошептала Эрика еле слышно.

— Что? — опешил Петер.

— Есть еще кое-что. Гораздо хуже.

Ее голос звучал сдавленно и глухо. По спине у Петера пробежал неприятный холодок, он сразу поверил, что худшее только впереди. Эрика высвободилась.

— Иди за мной, — мрачно сказала она, поворачиваясь.

В нескольких метрах от них, прямо возле стены сторожки, из короткой травы торчала невысокая мраморная плита.

— Читай, — приказала девушка.

Было уже довольно темно, но Петер без труда разобрал крупные буквы: “Эрика Штаубе”, далее даты: “девятое июня тысяча девятьсот двадцать пятого — двадцать шестое февраля тысяча девятьсот сорок пятого”, и ниже: “Покойся с миром” .

— Что это? — хрипло спросил он.

— Это — я! — Эрика закрыла лицо руками. — Теперь можешь уходить!

Глава 5

(Тот же вечер)

— Уходи! Ну же! — Эрика в сердцах топнула ногой.

Но Петер торчал столбом и смотрел на нее круглыми и бессильными глазами, словно теленок.

— Это розыгрыш. Плохая шутка, — сказал он, силясь улыбнуться.

— Нет, черт подери! — девушка резко схватила его ладонь и приложила к своей груди. — Стучит? Стучит? Что молчишь? Отвечай!

— Нет, не стучит, — его зрачки расширились.

— Вот именно! Потому что я…

— Зомби? — совершенно серьезно спросил Петер.

Эрика так растерялась, что даже улыбнулась.

— Нет, конечно.

— Тогда кто? — в его глаза постепенно возвращалось осмысленное выражение.

— Сама не знаю… Привидение.

— Привидений не бывает! Это невозможно! — упрямо заявил он, пытаясь высвободить руку.

— Да, не бывает и это не возможно. Но это факт. И будет лучше, если ты уйдешь сейчас. Обдумай все это и приходи через три недели… Или не приходи.

Петер сделал шаг в сторону и вдруг опустился на траву, обхватив голову руками.

— Я не могу так уйти!

Он замер без движения, уставившись в одну точку. Несколько тягучих минут проползли в полном молчании, наконец Петер поднял на девушку прояснившийся взгляд, полный упрямства:

— Чтобы что-то там обдумывать, мне нужно больше информации.

Эрика вздохнула:

— Хорошо, я расскажу тебе все, если ты возьмешь себя в руки. У меня есть еще немного времени.

— Уже взял.

Петер поднялся на ноги и словно с опаской обнял девушку.

— Как же это “привидение”? Ты же вот… Живая и теплая! — он погладил ее спину.

— Не такая уж и теплая… И уж точно не живая.

— Но и не мертвая.

— И не мертвая. А “привидение” — просто, чтобы хоть как-то себя назвать.

— Можно я тебя поцелую? — робко спросил Петер.

— Что ты за человек такой? — неожиданно улыбнулась Эрика, откинувшись назад в его руках. — Тебе полагалось еще от первой новости нестись к врачу проверяться на педикулез и прочие болезни. Я уже не говорю о втором известии. А ты с нежностями лезешь!

— Но я люблю тебя.

— Что, и теперь?

— И теперь.

— Тогда целуй.

Они поцеловались. Сначала осторожно, как в первый раз, затем еще, уже привычно и страстно.

— Ничего же не изменилось, — пробормотал Петер, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Конечно.

— Тогда зачем мне уходить? Я останусь тут с тобой.

— Нельзя, — Эрика помотала головой, — сегодня мне пора…

— Уехать, как обычно?

— Да нет, конечно! Куда я с этого кладбища денусь. Мне пора исчезнуть.

— На три недели, как раньше?

— Именно так.

— Тогда я буду ждать.

— Честно?

— Честно!

— Как же я люблю тебя! — Эрика приникла к груди Петера. — Хотя вроде бы нечем.

— Почему нечем?

— У меня нет сердца.

— Наверняка есть, — теперь он слегка улыбнулся. — Насколько я помню, у тебя присутствует все, что полагается иметь нормальной взрослой женщине. Значит, по логике, и сердце на месте.

— Только оно не работает.

— Да и пусть, если ему так удобней. Ты расскажешь мне о себе?

— Конечно.

В отдалении сверкнуло, и заворчал гром: со стороны Шпандау наползала косматая туча, хорошо заметная даже на фоне темного вечернего неба. Полыхнула зарница, отразившись во встревоженных глазах Эрики.

— Знаешь, — сказала она медленно, — я недавно выяснила, что есть по крайней мере две вещи, с которыми у меня полный антагонизм.

— Какие?

— Грозы и кошки.

Петер непонимающе посмотрел на нее, Эрика пояснила:

— Ну, как ты знаешь, кошки от меня просто прячутся, это не такая уж беда, а вот с грозами хуже: молнии пытаются меня убить.

— Почему?

— Понятия не имею. Но мне надо в укрытие.

— Сюда? — Петер указал на сторожку.

— Да.

— Я с тобой?

— Хорошо, что с тобой сделаешь, но обещай, как только я тебя попрошу, ты сразу же уйдешь, даже если на улице будет дождь, град и вселенский потоп. Или иди домой сейчас, а поговорим через три недели. Я не шучу.

— Обещаю уйти даже в ураган.

— Ладно, тогда заходи в гости.

Как ни странно, Петер почти совсем успокоился. У него не возникало никакого физического дискомфорта от общения с Эрикой, живая она была или нет. Главное, она была тут, все такая же любимая и желанная. Он предполагал, что позже, когда ее не будет рядом, он еще изведет себя размышлениями о том, что уже узнал, и что ему предстояло узнать очень скоро. Но пока, Петеру каким-то образом удалось оставить все сомнения и переживания за порогом кладбищенской сторожки.

Эрика захлопнула толстую дверь, и внутри домика стало совсем темно, свет лишь слегка брезжил сквозь два маленьких оконца в противоположных стенах, одно выходило на кладбище, а другое на живую изгородь и проходящий за ней проулок. Вспыхнула молния, на миг выхватив из темноты скудную обстановку. Глаз Петера успел различить только узкую кушетку, стол, больше похожий на рабочий верстак плотника, какие-то коробки. Ударил гром, громче и требовательней: гроза быстро приближалась. По крыше забарабанили первые тяжелые капли дождя. Эрика чем-то шуршала возле верстака во мраке, затем чиркнула спичка, и мерцающий огонек свечи озарил единственную небольшую комнату сторожки. Петер с любопытством осмотрелся. У одной стены и вправду стоял топчан, на котором лежал вполне современный неширокий, но толстый матрас, застеленный чистеньким цветастым покрывалом, напротив, под окном, стоял длинный верстак, на котором громоздились аккуратные стопки книг. Еще больше книг и целые кипы журналов были сложены вдоль стены, занимая все пространство от кровати до входной двери. На вбитых в стену около косяка гвоздях, висел большой ветхий плащ, рядом — яркая подростковая куртка. Больше в домике ничего не было, если не считать большой картонной коробки под верстаком, колченогого табурета и жестяной раковины в углу, под сливом которой стоял небольшой пластиковый таз. Над раковиной чуть кривовато висел примитивный умывальник и, чуть выше, помутневшее от времени зеркало. Комната была чисто прибрана, здесь приятно пахло старым деревом и книгами.

— Вот они, мои апартаменты, — Эрика обвела рукой свое скромное жилище, — как говорится бедненько, но чистенько.

— Откуда столько книг? — спросил Петер.

— С помойки. Честно говоря, все здесь с помойки. Даже моя одежда. Но, обо всем по порядку… — она села на кушетку и жестом пригласила Петера устраиваться рядом. — Так вот, родилась я в июне двадцать пятого в Мюнхене. Там я и жила беззаботно с родителями и двумя младшими братьями, пока папе не предложили хорошую работу здесь, в Берлине. Отец был ученый, физик, и конечно он согласился, ведь работа была очень важной частью его жизни. Мы переехали, и поначалу все было вполне неплохо, но потом началась война, и с каждым годом жизнь становилась все тяжелее.

Эрика чуть помолчала, собираясь с мыслями и продолжила:

— Зима сорок пятого года была самой тяжелой: были проблемы с продуктами, с отоплением, водой и электричеством, а в довершение всего, город часто бомбили. Было холодно и страшно. Хотя, знаешь, человек быстро ко всему привыкает: так пугавшие в начале войны сирены воздушной тревоги уже никого особо не впечатляли, некоторые соседи даже ворчали, что этот вой включают по необходимости и без, но все же дисциплинированно шли в бомбоубежище. Отец просил нас с мамой уехать к родственникам на юг, но мы все категорически отказались, мы верили, что сплоченность нашей семьи защитит нас от всех бед. Но мы ошиблись, — Эрика горько вздохнула. — Я помню все очень отчетливо. Двадцать шестое февраля, понедельник. Небо было затянуто плотными облаками, и мы были уверены, что сегодня авианалета не будет. Ну да, люди всегда стараются верить в лучшее... тем более что у нас был повод: у моего брата Отто был день рождения — ему исполнилось пятнадцать. Маме удалось раздобыть целую курицу, и она готовила ее для праздничного застолья, да что там! Это должен был быть целый пир! По случаю праздника, отец отпросился с работы, он был весел, много шутил, да и у остальных настроение было приподнятым. Около полудня мы начали накрывать на стол, и тут завыла сирена воздушной тревоги. Что за ужасный звук! Я помню, что на короткое время мы растерялись: все было готово для праздника, и вдруг это… Мама даже сказала: “Может, останемся дома? Зачем им бомбить наш район?” Братьям, имениннику Отто и Фридриху, который был на год старше, тоже больше хотелось поесть курицы, чем тащиться в бомбоубежище. Но отец не позволил. Он сказал: “Вы помните, какой страшный налет был третьего числа? То, что нас не задело тогда — просто чудо. Все быстро в убежище! Отмечать будем потом!” Никто даже не подумал перечить, все немедленно собрались и торопливо спустились по лестнице. По улице в сторону бомбоубежища быстро шли люди. Молча. Непрерывно завывали сирены, но этот звук не мог заглушить нестройный топот множества ног по мостовой, и далекий звук моторов самолетов. У соседей были усталые мрачные лица, в руках какие-то узлы, у кого-то даже чемоданы. Послышались первые взрывы, и они были гораздо ближе, чем всем бы хотелось. Мы тоже двигались вдоль по улице, непроизвольно ускоряя шаг при каждом разрыве бомбы. Я помню, как рядом кто-то не выдержал, перешел на бег, но мы не обратили внимания и все также шагали следом за отцом, стараясь не поддаваться панике. И тут бомба упала прямо в конце нашей улицы, ударной волной нас толкнуло в спины, от грохота заложило уши, все вокруг заволокло пылью, противно заскрипевшей на зубах. Кто-то закричал истошно и жутко, и все, как по команде, побежали. Еще один взрыв, слева среди домов, потом справа... все чаще и чаще.

Петер с ужасом слушал этот простой рассказ, он никогда не думал, что эхо войны может настигнуть спустя столько лет и так близко его коснуться. За окном полыхнуло и почти сразу оглушительно грохнуло, заставив Петера вздрогнуть всем телом.

— Это только гром, — невесело усмехнулась Эрика и вздохнула: — У меня были очень неудобные жесткие туфли, бежать в них было сущим мучением. Я начала отставать. Отец заметил это, когда они с мамой и братьями были уже довольно далеко впереди, он что-то крикнул остальным, видимо велев двигаться дальше — оставалось совсем немного, а сам остановился, поджидая меня. Я помню его бледное нервное лицо, взлохмаченные волосы — шляпа слетела на бегу, расстегнутое серое пальто и сбившийся набок шарф… А потом в дом справа от меня попала бомба. Я этого не видела, но весь фасад с грохотом, с каким-то противным скрежетом обрушился прямо на меня. Было немножко больно, совсем чуть-чуть, а потом темнота. И все. И я умерла.

Потрясенный Петер сжал ее ладони, показавшиеся ему холоднее обычного.

— Но это еще не все, — мрачно сказала девушка, — дальше будет не сильно веселее.

За оконцем с треском сверкнула ослепительная молния, и почти одновременно раздался громовой удар такой силы, что зазвенело в ушах. Отчетливо запахло озоном.

— Видишь, как гроза меня не любит, очень старается достать... — Эрика поежилась, — Ну да ладно, здесь ей это не удастся... слушай дальше. Я очнулась в полной темноте и сначала подумала, что меня похоронили заживо. Это было ужасно, но длилось совсем недолго, я быстро поняла, что это не так. Я совсем не чувствовала своего тела и не дышала. Боли не было. Единственное, что я ощущала, был жуткий холод. И это длилось, длилось, длилось... Целую вечность! Как я потом посчитала, пятьдесят девять лет. И если обычный человек может заснуть или потерять сознание, у меня такой возможности не было. Только темнота и холод. Но со временем я стала замечать, что периодически через толщу земли до меня доходит капелька тепла. Иногда чуть больше, иногда почти ничего. Я понятия не имела, что это было такое, но училась распознавать легчайшие признаки этой энергии, старалась аккумулировать ее, чтобы хоть немного согреться, изо всех сил тянулась навстречу неведомому ее источнику. И однажды, когда ручеек тепла был особенно ощутим, я попыталась нырнуть в него с головой, словно рыба, пробирающаяся вверх по порожистой речке. И мне это удалось. Я наконец согрелась. Я потихоньку двигалась по этому потоку тепла и внезапно оказалась на поверхности, прямо над своей могилой. Это было непередаваемо: вместо кромешной тьмы теплое серебристое сияние полной луны. Я хотела разрыдаться, но у меня не вышло, тогда я попыталась осмотреть себя и поняла, что как такового тела у меня не было, лишь блеклые контуры, заполненные серым прозрачным туманом, зависшие в нескольких сантиметрах над землей. Я немедленно захотела почувствовать, осязать что-нибудь прочное, основательное, чтобы поверить в реальность происходящего. Увидела этот заброшенный домик. Ходить я не могла, но мне как-то удалось переместиться вплотную к стене сторожки, я попыталась к ней прислониться, но вместо этого провалилась сквозь кирпич, как сквозь вязкий кисель. В результате я осталась внутри: прохождение сквозь стену забрало у меня все силы.

Глава 6

(Полночь)

— Может, на сегодня хватит странных рассказов? — Эрика утомленно посмотрела на Петера.

— Я бы хотел дослушать до конца. Пожалуйста.

— Ладно, слушай, мне тоже проще все сразу…

За окном снова полыхнуло, гром сотряс старые стены. Дождь, возможно с градом, неистово барабанил по крыше.

— Я начинаю уставать, — сказала девушка, напрягая голос, чтобы ее было слышно в этом назойливом шуме, — ты помнишь о своем обещании уйти, если я попрошу?

— Конечно, не переживай… На меня-то гроза не охотится.

Эрика кивнула, а Петер покрепче ее обнял, стараясь приободрить.

— Так вот… По счастью, сторожкой давно уже никто не пользовался, и меня никто не беспокоил. Какое-то время я была в полузабытьи, днем прячась от света, который мне был невыносим, а ночью греясь в невидимых лучах растущей луны. Вскоре вернулось сознание, а потом и мое тело начало обретать вес и плотность, причем очень быстро: вечером я еще не чувствовала пола под ногами, а в полночь вдруг грохнулась на пол, ударившись, правда совершенно безболезненно об этот стол. Оказалось, что у меня сломано бедро, нога просто не выдержала веса. Хорошо, что ты меня не видел тогда, — Эрика криво улыбнулась, — я была без одежды, но вряд ли это тебе бы понравилось: мое тело было таким, как его положили в гроб — левое бедро пополам, правый локоть не слушался, один глаз, уже не помню какой, открываться не желал.

— Бедная моя! — не сдержался Петер, ткнувшись губами ей куда-то в висок.

— Ага... Хорошо еще, что ничего не болело! Я кое-как встала и допрыгала на одной ноге до вон того зеркала. Конечно, было довольно темно, но в полнолуние в окно попадает достаточно света, чтобы я могла разглядеть себя и ужаснуться: мое лицо было в ужасном состоянии — никаких синяков и крови, конечно, но на лбу треугольная вмятина от камня, сломанный нос, поперек щеки — сквозной порез, рваный рот, через который были видны неожиданно целые зубы… Меня, скорее всего, хоронили в закрытом гробу, как думаешь?

Девушка с любопытством глянула на Петера. Тот не нашелся, что сказать.

— Уфф, я помню, что закричала и отскочила от зеркала, с трудом дотащила искалеченное тело до кушетки и сидела здесь несколько дней в совершеннейшем ужасе. И только луна утешала меня. А потом я начала развоплощаться, знаешь, это довольно неприятно, но в тот момент меня даже обрадовало — быть думающим изуродованным трупом не очень весело. А дальше меня выключило, я опять болталась в холодном черном забытьи, а потом все по новой: тепло луны, возвращение сознания, и обретающее плотность тело. И вот тут я взбунтовалась! Я потребовала, не знаю уж там от кого, чтобы, раз все так получилось, мое тело было хотя бы целым. И пожалуйста: я воплотилась с действующими руками и ногами, и целым лицом.

— Прямо как сейчас? — спросил Петер, завороженно глядя на ее гладкое красивое лицо.

— Ну да, только волосы были длинные. Я их потом укоротила при очередном полнолунии, увидела фото какой-то актрисы в журнале и мне понравилось.

— То есть ты можешь менять внешность при каждом воплощении?

— Не-а, только волосы, ногти… Стрижку я уже несколько раз меняла, а вот помню, пыталась сделать себе грудь побольше, ничего не вышло, — Эрика вздохнула. — Что-то всерьез поменять не получится. Я думаю, хорошо, что у меня оба глаза целыми остались… Ну почти. Исправить — да, а вот вырастить новый мне бы не удалось, а к девушке с черной пиратской повязкой на глазу ты бы, небось, даже не подошел!

— Не знаю, — честно сказал Петер. — Но насчет остального… — он обвел взглядом плавно изгибающуюся надпись “Нью-Йорк сити” на ее футболке. — У тебя тут все просто идеально! Откуда идеи что-то там увеличивать, вообще?

— А вот, смотри! — она наклонилась, взяла верхний журнал из стопки у кровати и небрежно пролистала, демонстрируя Петеру, который узнал глянцевое, яркое типично женское издание. — Это я с помойки притащила, тут все номера за последние два года. Как раз про современную моду, косметику, пластическую хирургию, про секс еще много всякого. Мне эти знания очень пригодились после моего сорок пятого года. А насчет большой груди — тут пишут, что это модно.

— Ага, мало ли что пишут. Это наверняка реклама проплаченная. Им бы только подсадить на “пластику”, а там — греби деньги лопатой.

— Но если мужчинам нравится, многие девушки готовы что-то поменять, даже если это дорого.

— Да нет, я думаю, это тетки для повышения собственной самооценки себе силикон пришивают… Но мы отвлеклись! Кстати, гроза, вроде, стихает! — Петер глянул на темное оконце.

— Это хорошо, потому что я все равно тебя скоро выгоню, — Эрика поуютней прижалась к нему, явно не желая отпускать. — Но пока посидим так еще, ладно?

Петер кивнул и поцеловал ее в холодный нос.

— Когда я поняла, что больше не похоже на Франкенштейна, — прикрыв веки, продолжила свой рассказ девушка, — я сначала дико обрадовалась, а потом задумалась: у меня впереди, по-видимому, было несколько ночей, провести которые в запертом сарае совершенно не хотелось. Я тогда еще не знала, какой теперь год, меня очень волновала судьба близких…

— А сейчас ты что-нибудь знаешь о них? — перебил ее Петер.

— Нет, — помотала головой Эрика, — как их найдешь? Дома нашего не осталось, всякие архивы ночью не работают. Да и документов у меня никаких нет, а куда без них? Ладно, слушай дальше. Я обследовала дверь, и оказалось, что ее легко можно открыть изнутри. Кстати, я потом и ключи нашла запасные, лежали тут в коробочке... Я выглянула наружу, помню, как долго рассматривала освещенное луной тихое кладбище. Это было очень сюрреалистично и неожиданно красиво, мне ужасно захотелось выйти. Но была одна проблема: я была совершенно голая, как ты понимаешь, а разгуливать в таком виде по улицам. да еще зимой…

— Зимой?

— Ну да, я уже полгода, как выбралась из могилы! Так вот, тогда я тщательно обследовала сторожку — здесь тогда было почти пусто: кровать, стол, да рукомойник с зеркалом, и обнаружила в углу старый ветхий плащ и резиновые растрескавшиеся сапоги. Наверное, принадлежали какому-нибудь кладбищенскому сторожу. Когда я все это напялила, видок у меня был — что надо!

— Представляю, — улыбнулся Петер.

— Я начала потихоньку обследовать кладбище, потом сквозь дыру в заборе отважилась выйти на улицу. В этом районе по ночам гулять не принято, и я ни разу не встретила ни души. И тут мне несказанно повезло. Это было как раз в последнюю ночь перед следующим развоплощением, на соседней улице, возле мусорных контейнеров кто-то оставил целую кучу вещей: коробку с какой-то одеждой и всякой мелочевкой, книги, журналы и даже узкий матрас вполне приличного вида. Наверное, освобождали комнату и просто вынесли весь хлам… Но для меня это было просто сокровище! Я все перетащила сюда. Так у меня появилась эта юбка и футболка, они мне очень хорошо подошли, еще есть джинсы, но они не совсем моего размера, вон та куртка и кое-какая обувь. Нижнего белья, разумеется, не было, да я бы и не стала надевать чьи-то ношенные трусы.

— Вот она разгадка! — вдруг воскликнул Петер. — А я думал, ты ради меня тогда белье сняла…

— Если бы оно у меня было, обязательно бы сняла, не сомневайся! — Эрика улыбнулась приятным воспоминаниям, затем снова посерьезнела: — Из журналов я уже знала, сколько прошло лет с момента моих похорон, но, как ты понимаешь, удивить меня хоть чем-нибудь было уже сложно. В тот раз у меня уже почти не оставалось времени, и я просто читала все подряд, в ожидании развоплощения, а в следующее полнолуние я оделась и прошлась по городу как нормальный человек. Я тогда еще надеялась найти свой дом, но увы, от нашего района почти ничего не осталось. Я помню, как растерянно бродила по улицам, не узнавая города, потом надолго застряла перед чьим-то окном, смотря в щель между шторами: в темной комнате работал большой телевизор…

— А тебе, наверное, все здесь кажется очень необычным? — спросил Петер.

— В смысле?

— Ты же попала в будущее!

— А, вот ты о чем… Знаешь, ничем особенным меня это ваше «будущее» не поразило: дома как дома, машины, поезда почти такие же, разве что дымят не так сильно. Телефоны эти ваши мобильные — так рации и в мое время были, только большие… Нет, мы себе будущее совсем по-другому представляли: необычная архитектура, летающие автомобили и межзвездные путешествия…

— Ну, в космос-то летают!

— Ага, я видела по телевизору репортаж: несколько человек болтаются, закупоренные в консервной банке, вокруг земли. Ничего интересного.

— Да… — разочарованно протянул Петер, ему стало как-то неловко за свое время.

— Не расстраивайся, — утешила его Эрика, — конечно, у вас тут много всякого напридумывали, и телевидение, и компьютеры, и интернет, но мы, в свое время, думали, что технический прогресс будет более стремительным.

— Понятно, — рассеянно кивнул Петер и сменил тему: — Вот чего я понять не могу, как я ни разу не заметил, что ты не дышишь! И кровь из разбитой коленки у тебя не шла...

— Ты же не мог себе такое даже представить, правда? Так что ничего удивительного. Знаешь… — девушка чуть отстранилась и приподняла руки, пристально их рассматривая. — Я даже не знаю из чего сделано мое тело, — она странно улыбнулась, — если ты сейчас воткнешь мне в руку нож, а я этого не буду видеть, то я почти ничего не почувствую — легкое беспокойство и только. Но даже когда я об этом узнаю, я спрошу сама себя: “мне это нужно?”, и тогда определенные ощущения придут. Кстати, не хочешь попробовать?

— Ты что! — он порывисто схватил ее тонкие ладони. — Зачем мне втыкать в тебя нож? Ты серьезно?

— Ну не знаю. Мне, на твоем месте, было бы очень любопытно. Я вообще не понимаю, как ты так спокойно слушаешь все, что я рассказываю! Я была бы попросту в шоке.

— Я и был. Сначала. Но почему-то оправился. А теперь… А теперь просто складываю информацию на полку, чтобы обдумать позднее. Чувствую, мне будет непросто.

— Ты справишься! Во всяком случае... попытаешься? — в прозрачных глазах Эрики явственно читалась мольба.

— Конечно, — он сделал успокаивающий жест рукой, — обязательно… Ты вот что мне скажи, когда мы с тобой занимаемся… Ну… любовью...

— Чувствую ли я хоть что-то?

Петер кивнул, внимательно глядя на Эрику, та улыбнулась:

— Ты знаешь, да! Очень даже. И вообще, мне кажется, мое тело понемногу совершенствуется: я уже могу гораздо лучше, чем поначалу, различать запахи и даже вкусы, хотя есть и пить, конечно, ничего не могу. И плакать тоже не получается — никаких жидкостей из меня не течет. А вот осязание присутствует. В странной форме, как я уже говорила, но работает. Но что касается занятий любовью… Я открою тебе один секрет. Не знаю, как ты к этому отнесешься. Мне приятны наши поцелуи и ласки, но главное удовольствие не в этом. Знаешь, когда ты… ну, когда все подходит к концу, я позволяю себе взять у тебя чуточку твоего тепла, твоей жизненной энергии, самую капельку, и вот это — поистине неземное наслаждения для такого холодного существа, как я. Прости, что я не спрашивала у тебя разрешения, но я не знала, даже как заговорить об этом.

— Да ты что! Ты еще извиняешься! Мне для тебя ничего не жалко, возьми хоть все это чертово “тепло”! Я хочу, чтобы ты была счастлива…

— Тс-с-с! — Эрика приложила палец к его губам, заставив замолчать. — Даже не думай предлагать привидению что-либо подобное! Я тебя очень люблю, но ты не представляешь себе, какое это искушение!

— Но…

— Никаких “но”! Помнишь, где-то в середине июня тебе снился странный сон? Будто я приходила к тебе домой?

— Откуда ты знаешь… Или… Неужели это было на самом деле? — догадался Петер.

— Именно! Как ты себя чувствовал на следующее утро?

— Помню, что довольно плохо.

— Вот! — Эрика отвернулась. — Как я себя корила тогда за несдержанность! Прости меня! Мне было так одиноко и холодно… Я только-только начала воплощаться, еще могла ходить сквозь стены, и вот…

— Ничего страшного, — легкомысленно отмахнулся Петер, — не так уж я и заболел тогда.

— И все же. А я лишь немного погрелась рядом с тобой. Поэтому, — она заглянула ему в глаза, — обещай не приходить сюда, когда я... в таком виде. Когда я развоплощена, я плохо себя контролирую, меня терзает холод, я жутко тоскую по человеческому теплу, а ты тут явишься такой сияющий, благородный и готовый на все ради меня... Тебе потом будет очень плохо, возможно, это даже может быть опасно.

— Я понял. Я буду неподалеку, но сюда не приду, хорошо?

— Хорошо… А сейчас тебе пора уходить! Я чувствую, что слабею…

— Я могу что-нибудь сделать для тебя?

— Нет… Или… Раз уж ты еще здесь, помоги мне пожалуйста,

— Да?

— Ничего страшного, просто бытовые хлопоты, — Эрика слабо улыбнулась. — Ты умеешь стирать?

— Никогда не пробовал.

— Да? Ну ладно… Видишь таз? — она кивнула в угол сторожки. — Набери, пожалуйста, дождевой воды из бака, он там снаружи около двери, и тащи сюда.

Петер, не мешкая, принес наполненный таз и поставил на колченогую табуретку.

— Дождь уже кончился, — сообщил он.

Эрика чуть кивнула и бросила в воду щепотку стирального порошка из чьей-то недопользованной упаковки, поясняя:

— Надо совсем чуть-чуть, как ты понимаешь, одежда у меня не сильно пачкается.

Девушка разделась, совершенно без стеснения — было видно, что ей сейчас уже не до этого, бросила вещи в таз и начала тереть их друг о друга. Движения ее были неловкими и давались с большим трудом. Петер подошел, обнял девушку, почувствовав, как остыла ее кожа, и заботливо усадил на кушетку.

— Лучше я.

— Извини, что прошу тебя делать это, но я подзадержалась с подготовкой к развоплощению… Просто поболтай белье в порошке и прополощи в баке на улице… Делать как следует уже нет времени.

— Хочешь, я дома в машине постираю и тебе принесу потом? — предложил Петер, неумело комкая мокрую ткань.

— Спасибо, но не надо. Мне будет спокойней иметь одежду под рукой, пусть даже не слишком чистую… Я прилягу, хорошо?

Он кивнул и понес таз на улицу, услышав за спиной:

— Только не отжимай сильно, мне нечем будет погладить…

Петер сделал все, как просила Эрика, он понимал, что нужно торопиться, и вся стирка заняла не больше нескольких минут, но когда он вернулся с мокрым бельем в руках, девушка лежала на кушетке с закрытыми глазами совершенно неподвижно. Молодой человек огляделся и повесил вещи на натянутую поперек каморки веревку, стараясь как можно лучше их расправить. Затем опустился на колени у кушетки.

— Эрика! — тихонько позвал он.

— Да, любимый, — чуть слышно отозвалась она, словно очнувшись от тяжелой дремоты.

Глаза девушки так и не открылись.

— Спокойной ночи, — сказал Петер, чувствуя, что еще чуть-чуть, и он заплачет: его неестественное самообладание начало понемногу испаряться.

— До встречи… — прошептала Эрика. — Захлопни дверь, как следует, хорошо? Проверь только обязательно...

Она замолчала. Петер наклонился и поцеловал бледные, холодные как лед, безучастные губы. Ему показалось, что он целует покойницу. Это было просто страшно. Он почти разрыдался, но все же взял себя в руки, поднялся на ноги и вышел наружу. На пороге он обернулся, глядя на быстро истаивающее тело любимой. Стараясь не шуметь, он закрыл дверь, услышав сухой щелчок замка, подергал ручку для верности и отправился домой, стараясь ни о чем не думать.

Когда он вернулся к себе, была уже глухая ночь, но на шум открывающейся двери в коридор выглянула мать.

— Ты вернулся, — констатировала она, внимательно глядя на сына сквозь очки, — опять от нее?

— От кого? Откуда ты знаешь! — опешил тот.

— Что же я не вижу, что у тебя роман? — фрау Мейер с жалостью смотрела на Петера. — И наверняка с женщиной... с историей. Она что, замужем?

— Ох, мама, с историей, не то слово… Давай отложим этот разговор, я сейчас просто не в состоянии…

— Да, я вижу, ты очень расстроен... Бедный мой!

Она подошла и ласково обняла сына, хотя обычно подобное проявление чувств в их семье было не принято. И Петеру стало легче, острая жалость и тоска отступили, ему вдруг смертельно захотелось спать.

— Ничего, все образуется.

— Конечно, мама. Я пойду лягу. Устал.

— Это будет самым правильным, что ты сейчас можешь сделать, — она успокаивающе погладила его по плечу. — Спокойной ночи.

Глава 7

(Конец июля — начало августа)

Напряженное, даже хмурое лицо Эрики мгновенно изменилось, лишь только она узнала стройную фигуру Петера, спешащего к фонарю с большим пакетом в руке. Девушка не сдержалась и бросилась ему навстречу.

— Ты все-таки пришел!

— Конечно! Как и обещал.

— Ты обещал попытаться, и я боялась…

Он не дал ей договорить, целуя мягкие, ищущие губы. Прошло не меньше пяти минут, пока Петер вернулся к реальности. Он выпустил Эрику из объятий и сказал:

— Я тут принес кое-что.

— Да?

— Надеюсь, ты не обидишься! — поспешно добавил он. — Это ненужные вещи моей сестры. Есть новые, есть ношенные, но хорошие. Там даже что-то из белья, вроде... ненадеванное, конечно. Знаешь, я думаю, осенью, когда темнеть будет раньше, можно будет попытаться успеть в какой-нибудь торговый центр и там накупить тебе всякого, а пока…

— Глупый, как я могу обижаться! Мне очень приятна твоя забота, да и эта моя футболка с юбкой порядком надоели! — она улыбалась, ее глаза сияли и казались в сгущающихся сумерках серебристыми.

— Пойдем к тебе? — предложил он. — Посмотришь, что тут есть, а то, может, я зря тащил все это.

— Ко мне? — брови Эрики удивленно приподнялись. — Ты не против проводить столько времени на кладбище?

— Не против! Раз уж я смирился, что моя девушка привидение, то должен принимать ее со всей атрибутикой!

— А ты смирился?

— А у меня есть выбор?

— Выбор всегда есть.

— Знаешь, — серьезно сказал Петер, — пока мы не виделись, я все боялся начать думать, думать, думать... и напридумывать какой-нибудь ерунды.

— И?

— Я так и не начал! Я просто понял, что ты мне нужна. И все. Какая уж есть.

— Спасибо, — шепнула Эрика, крепко к нему прижимаясь.

— Я вот еще что подумал, — Петер состроил максимально серьезное лицо.

— Да? — насторожилась девушка.

— Привидение ведь далеко не худший вариант.

— В смысле?

— Вот если бы ты была русалкой, это была бы настоящая беда!

— Это почему же?

Он лукаво улыбнулся:

— Во-первых, я не слишком люблю холодную воду…

— Так, а дальше?

— А потом, у тебя был бы хвост, а не…

— Так, стоп! — Эрика покачала головой. — Да, теперь я вижу, что кое-кто и впрямь... соскучился! Ладно, ко мне, так ко мне.

Они взялись за руки и пошли по знакомому проулку.

— Не волнуйся, — сказал Петер, — я уже подыскиваю квартиру тут поблизости, так что скоро сможем ходить и ко мне. Или, если захочешь, переедешь насовсем. Какая разница, где тебе ждать полнолуния.

— Есть разница! — резко возразила девушка. — Ты забыл, что я тебе рассказывала про контроль и прочее?

— Я помню, просто…

— Просто помни это! А потом, — голос ее смягчился, — есть еще одно препятствие. Как мне кажется, тебе пришлось бы откопать и перетащить в новое жилище мой гроб со всем содержимым. Представляю реакцию квартирного хозяина! — она вдруг рассмеялась.

— А без гроба совсем никак? — Петеру тоже удалось улыбнуться, причем неожиданно легко.

— Не, — девушка махнула рукой, — я никуда надолго не могу отлучаться со своей могилки.

— А ты пробовала?

— Ага. В коробке, которую я притащила с помойки, была копилка, ее выкинули, даже не позаботившись открыть. Я нашла там немного денег и первое, что купила — единый проездной билет. Потом я ездила в разные районы и выяснила две вещи: уже на другом конце города я начинаю ощутимо слабеть, думаю, если проехать еще немного, я просто исчезну. А еще к утру мне надо обязательно вернуться, даже если расстояние не слишком большое, иначе — жуткий дискомфорт, вплоть до паники. Так что увы, от кладбищенской атрибутики никуда не деться.

— Ладно, — вздохнул Петер, — но в гости-то ты ко мне будешь приходить?

— А как же! Я даже спать с тобой там собираюсь!

— Ого! Неплохое заявление!

— А то! Помнишь, как было здорово, когда мы ездили кормить кошку?

— Конечно помню! Зная непоседливый характер своей сестры, я думаю, мы еще не раз туда съездим.

— Хорошо, — обрадовалась Эрика. — Мы, кстати, уже пришли. Открывай нашу секретную калитку, пока никто не смотрит!

В сторожке все было по-прежнему. Уже порядочно стемнело, и Эрика зажгла несколько огарков, расставив их по всей комнате. Петер положил пакет с вещами на кушетку, а сам присел на шаткий табурет чуть в стороне, чтобы не мешать примерке.

— Я, честно говоря, эти вещи не перебирал, — чуть смущенно сказал он, — так что если тебе что-то покажется неподходящим, просто выкинем, хорошо?

— Хорошо, хорошо… Хватит уже извиняться! — Эрика вывалила все содержимое сумки на кровать. — О! Это интересно!

Она выцепила из кучи вещей несколько пластиковых упаковок с бельем.

— Ну-ка отвернись!

— Зачем это? — возмутился Петер.

— И вправду, зачем? — удивилась Эрика сама себе.

Она скинула одежду и медленно потянулась, откровенно дразня молодого человека. А тот завороженно смотрел на ее гладкую кожу, получившую нежный теплый оттенок в мерцающем свете колышащихся язычков пламени.

— Я в этот раз решила не оставлять волос на теле… — девушка критически оглядела себя.

— Я заметил, — Петер непроизвольно сглотнул.

— И как тебе? Я прочитала в журнале, что это…

— Сейчас очень модно? — подхватил он.

— Ну да… Что, я зря это сделала?

— Нет, что ты! Просто класс! Хотя я в этом вопросе за разнообразие: иногда можно так, а иногда можно кое-где и оставить.

— Хорошо, — Эрика удовлетворенно кивнула и не торопясь надела узкие трусики и лифчик без бретелек.

Белье было хорошей молодежной марки, но самое обыкновенное, белое, безо всяких кружев и вышивок.

— Тебе идет, — похвалил увиденное Петер. — И размер подошел.

— Спасибо, — кивнула девушка. — Помнишь, мы обсуждали технический прогресс?

— Конечно.

— Так вот, это белье стоит всех ваших космических кораблей и мобильных телефонов! Как же удобно! С ужасом вспоминаю, что мне приходилось на себя напяливать в сорок пятом… — Она прошлась по комнате. — И как же приятно снова почувствовать себя цивилизованной женщиной!

— Да? — хмыкнул Петер. — А ты знаешь, что сейчас куча женщин с пеной у рта доказывает, что им необходимо вовсе отказаться от белья и косметики, и отрастить волосы под мышками?

— Это их право, — пожала гладкими плечами Эрика. — Но знаешь, мир, по-моему, все больше сходит с ума. Хотя, конечно, мой опыт, в основном, книжно-журнальный.

— Знаешь, мне тоже так кажется, — согласился Петер.

— Интересно, чем это белье не устроило твою сестру? — задумалась девушка.

— Точно не знаю, может, размер не совсем ее? Она же со мной свои лифчики не обсуждает… Но мама всегда ворчит, что Миа на распродажах все хватает, как сорока, а потом половину не носит.

— Понятно.

— Кстати…

Он поднялся с табурета и загадочно улыбнулся:

— У меня есть кое-что, подходящее к твоим новым тангам.

— К чему? — не поняла девушка.

— Эй, кто тут модные журналы штудирует с утра до ночи? К этим твоим миленьким трусам!

Он протянул Эрике небольшую бархатную коробочку.

— Что это?

— Открой и увидишь.

В футлярчике оказались изящные сережки-гвоздики, серебряные, с маленькими переливающимися камушками.

— Это фианиты, — сразу пояснил Петер, словно опасаясь, что Эрика подумает, что это бриллианты и не примет такой дорогой подарок.

— Это очень красиво! Можно я…

— Конечно.

Девушка взяла коробочку и пошла к мутноватому зеркалу, где ловко вдела гвоздики в пустующие дырочки в упругих мочках.

— Хорошо, что я забыла зарастить уши! — она любовалась своим отражением, поворачиваясь то так, то эдак. — Спасибо-спасибо-спасибо!

— Носи на здоровье!

Эрика чуть смущенно повернулась к Петеру:

— Только мне совсем нечем тебя отблагодарить!

— И не надо! Это же просто маленький сюрприз, от души… Ладно, давай лучше посмотрим, что там еще из одежды интересного! — он сел на кровать и наобум взял что-то из кипы вещей.

Девушка кивнула и начала примерять все подряд под одобрительными взглядами своего обожателя. В результате было решено оставить все: и странноватое узкое голубое платье с большим вырезом на спине, и драные джинсы, и клетчатую рубашку, и толстовку-худи с дурацким принтом, и несколько футболок, и ультракороткие джинсовые шорты весьма легкомысленного вида, в которых длинные гладкие ноги Эрики казались и вовсе бесконечными. В какой-то момент девушка, в очередной раз оставшаяся в одном белье, поняла, что мерить больше нечего. Она оглядела заваленную одеждой кушетку и сказала улыбаясь:

— Кто бы мог подумать, что несколько новых и не очень вещей могут доставить столько удовольствия! — она наклонилась и нежно поцеловала Петера. — Спасибо.

— Я очень рад, что тебе понравилось...

Он вдруг замолчал, привлек Эрику к себе и усадил на колени, его лицо приобрело глубокомысленно-задумчивое выражение.

— Что с тобой? — нахмурилась девушка, сбитая с толку подобной реакцией.

— Загадываю желание, — совершенно серьезно ответил Петер.

— Ты о чем вообще?

— Когда что-то делаешь в первый раз, надо загадать желание, ты разве не знаешь?

— Ну-ну, и что же ты собираешься сделать впервые? — хмыкнула Эрика.

— А ты не догадалась? Расстегнуть на тебе лифчик! Мне пока еще этого делать не доводилось.

— Боже мой! — притворно застонала девушка, впрочем едва сдерживаясь от смеха. — С кем я связалась!

Петер рассмеялся в ответ и повалился на кровать среди разбросанных вещей, увлекая за собой Эрику.

Через какое-то время, довольные и счастливые они попытались поудобней устроиться на узком матрасике, чтобы просто поваляться в обнимку, с удовольствием прижимаясь друг к другу. Но не тут-то было: места категорически не хватало. К тому же Петер начал мерзнуть. Теперь, когда он понимал все тонкости их с Эрикой любовного процесса, это ничуть не удивляло, но и комфорта не прибавляло. Он решительно сел.

— Пойдем, лучше, погуляем! А то без теплого одеяла я скоро совсем окоченею!

— Конечно пойдем! — Эрике явно понравилась эта идея. — Я надену свое новое платье! Побродим немного, а потом я провожу тебя до дома.

— Эй, это как так? Обычно все делают наоборот.

— Мало ли, что там все делают. Мне было бы приятно посмотреть на твой дом. Я там была, конечно, один раз, но почти ничего не помню, я же была немного не в себе.

Девушка натянула узкое платье, ее гладкая спина в длинном вырезе выглядела очень соблазнительно, да и вид спереди весьма впечатлял: тонкая ткань выгодно подчеркивала все достоинства Эрики, а от белья пришлось отказаться — крой платья просто не предполагал его наличия.

— Ну как? — кокетливо поинтересовалась девушка.

— Здорово! — восхитился Петер, он неловко пытался вслепую застегнуть пряжку ремня на джинсах, не в силах отвести глаз от любимой.

— Эх, еще бы туфли на каблуке… — вздохнула Эрика, поправляя прическу. — Ну да ладно, пока обойдемся.

— Слушай, а ты уверена, что идти ночью по городу, да еще одной — хорошая идея?

— Глупый, ты забыл, с кем имеешь дело? Хотела бы я посмотреть, на того, кто сможет причинить какой-нибудь вред приведению в полнолуние! Знаешь, физическую силу этого своего тела я до конца еще не изучила. Но... Думаешь, забор, где мы все время ходим, сам сломался?

— Разве нет? Я думал, от времени…

— Не, мне было не так уж и трудно оторвать сварку.

— Прямо руками?

— Именно.

— Невероятно, — потрясенно пробормотал Петер, — у тебя такие нежные пальцы.

— Конечно. Я же люблю тебя! — Эрика приблизилась и ласково погладила его по щеке, затем поцеловала легко-легко, словно бабочка задела крылом.

Петер погладил голую спину девушки.

— А на ощупь ты такая… хрупкая.

— Ты тоже! — улыбнулась Эрика.

Они не спеша шли, держась за руки, а иногда и в обнимку, по темным таинственным улицам, заложив большой крюк, чтобы не прийти на Кайзердамм слишком рано.

— Жалко ты не можешь выходить днем, — задумчиво сказал Петер.

— Почему именно?

— Можно было бы попытаться сделать тебе документы.

— Это каким образом?

— Ну не знаю. Если бездомный человек обнаруживается без документов, и родственников у него нет, его же социальные службы не бросят. Наверняка со временем дадут удостоверение.

— Ага, а сначала спросят, где родился-учился-женился… Что бы я им сказала?

— А мы бы сказали, что у тебя амнезия. Я бы подтвердил. Я готов за тебя поручиться.

— Спасибо, милый, — она благодарно сжала его ладонь. — Но представь: они сразу отправляют меня на медосмотр. Вот там-то все врачи поголовно впадают в ступор, и боюсь даже представить, что происходит дальше… Так что пусть это пока остается лишь теорией.

— Согласен, — грустно вздохнул Петер.

— Хотя, конечно, документы мне бы не помешали! Знаешь, было так забавно… Ну как забавно, это мне теперь так кажется. Я, когда начала активно изучать город, ну, пыталась немного социализироваться, уж очень мне было одиноко…

— Предоставляю.

— Ну да... Так вот, я заходила в разные бары тут неподалеку — куда еще вечером пойдешь? Мне хотелось посмотреть телевизор, послушать людей. У меня было немного денег из копилки, помнишь? И я думала брать символическое пиво или вино; пить я его, конечно, не смогла бы, но не выглядела бы странно. Но мне ни разу не продали алкоголь, всегда просили подтвердить возраст. Тогда я стала просить лимонад или минералку. Но меня все равно терпели минут пятнадцать, а потом вежливо интересовались, есть ли мне восемнадцать, и просили уйти. Наверное, они не имели на это права, но…

— Их можно понять: молодая, скорее всего несовершеннолетняя девушка, одна, поздно вечером сидит со стаканом воды и рассматривает посетителей. Да они что угодно могли подумать!

— Например, что я продажная женщина? — Эрика с любопытством посмотрела на Петера.

— Ну не знаю, возможно. С тобой кто-нибудь пытался познакомиться?

— Несколько раз подходили разные типы, но, увидев, что я не пью алкоголь, куда-то девались.

— Понятно. В нашем спокойном районе вряд ли кто-то захочет открыто флиртовать с малолеткой. Вот если бы ты поехала в центр города, в какое-нибудь злачное местечко, твоя приведенческая сила могла бы запросто пригодиться, чтобы отшивать особо настойчивых и агрессивных ухажеров!

— Нет уж, спасибо! — Эрика энергично помотала головой. — Обойдусь. Я быстро перестала ходить в бары и начала ездить на вокзал, я тебе рассказывала уже?

— Ага.

— Там мне нравится: светло, суматошно, люди кругом. Никому нет до тебя дела. Я даже познакомилась с несколькими бродягами — очень милые люди оказались. Хоть с кем-то поговорить…

— Ты, наверное, скучаешь по родственникам? — участливо спросил Петер.

— В каком-то смысле, — печально кивнула девушка. — По спокойной жизни в кругу семьи, по маме, папе и братьям, такими, как я их всех помню — очень скучаю! Но представь: если даже моя семья благополучно пережила войну, в живых остались разве что братья, да и те сейчас старики, которых я и не узнаю.

— Если хочешь, я могу попытаться узнать что-нибудь о судьбе твоих родственников.

— Я была бы признательна. Мне все-таки важно знать, что с ними случилось.

— Хорошо, я подумаю, как это можно сделать.

— Спасибо.

Какое-то время они шли молча, вокруг было тихо и пустынно, даже редкие машины куда-то пропали.

— А у тебя… — Петер замялся, — был кто-то?

— Парень? Был… Почти жених. Но он давно умер.

— Это понятно.

— Не совсем так: он умер почти на три года раньше, чем я.

— Ой, прости.

— Да ничего… Это был сын наших соседей, его звали Дитрих. Дитрих Фогель. Он был постарше меня, очень веселый, мне казался красивым, хотя и носил очки. Он был очень хороший, — Эрика чуть улыбнулась своим воспоминаниям, заставив Петера почувствовать укол совершенно неуместной ревности. — Хотя иногда он меня просто бесил, начиная напевать: “И ее зовут Э-э-эрика!” Знаешь такую песню?

— Знаю, конечно. Марш “Эрика”. Его одно время даже не рекомендовали исполнять из-за ассоциаций с нацизмом.

— Да? Интересно! Там же все про пчелок, да цветочки… Ну да ладно.

— И что же случилось с этим… Дитрихом? — Петеру почему-то очень захотелось услышать, что тот точно умер.

— Не хочешь, не буду рассказывать! — Эрике послышалось в его тоне что-то неприятное. — Ты, между прочим, сам спросил.

— Нет-нет, продолжай, пожалуйста!

— Хорошо, — согласилась девушка. — Он заканчивал факультет журналистики и когда осенью сорок второго понял, что от призыва в армию не отвертеться, несмотря на проблемы со зрением, решил стать военным корреспондентом. Ему вся эта военная атрибутика совсем была не по душе, но он старался не унывать и все говорил: “И стрелять ни в кого не надо, и практики — хоть отбавляй!” Его взяли в… Ой, уже не помню! В общем, в хорошую газету и сразу же отправили на восточный фронт.

— Ничего себе!

— Ну да. У него была идея написать репортаж о старом друге его отца, я даже запомнила имя этого человека: Густав Лемке. Дитрих все рассказывал, какой это классный мужик, что он тоже из Мюнхена, как и моя семья, и что он не какой-нибудь летчик-ас или бравый герой-штурмовик, а инженер, ремонтник танков. Почему-то моему… другу казалось, что это будет всем очень интересно.

— Почему бы и нет? Не пропагандой единой… — пожал плечами Петер.

— Пропагандой? Наверное, ты прав. Хотя то, что тогда печатали или показывали в кино перед сеансами, никто так не называл... — Эрика вздохнула. — Осталось рассказать немногое. Наверное, Дитрих убедил редактора, что его рассказ о ремонте танков будет сенсацией, потому что его все-таки отправили в ту часть, где служил Густав Лемке. И он почти добрался до места назначения, но на их автоколонну напали русские самолеты. Прямое попадание бомбы. От Дитриха не осталось ничего. Официально он числился пропавшим без вести, но все понимали, как оно было на самом деле.

— Бедная моя! — Петер обнял девушку за плечи, теснее притягивая к себе. — Сколько тебе пришлось пережить!

— А сколько еще предстоит, — она невесело улыбнулась. — Но теперь у меня есть ты, и все не так страшно.

Они снова замолчали. Эрика явно предалась воспоминаниям, а вот Петер вдруг задумался о будущем, и перспектива их отношений выглядела не слишком радужно. Допустим, подумалось ему, все останется как есть, и они так и будут встречаться по неделе каждый месяц, гулять, смеяться, любить друг друга. Это было неплохо, он даже понемногу начал привыкать к этому графику, хотя, конечно, мечтал быть с Эрикой двадцать четыре часа в сутки, иметь возможность всегда дотронуться до нее, делиться с ней и проблемами и радостями, да просто смотреть на нее постоянно, а не по расписанию. Конечно, лучше как есть, чем никак. Но что будет потом? Через десять лет, например. А через тридцать? Он начнет стареть, а она? Вряд ли ее лунное тело запрограммировано на возрастные изменения. Петер помотал головой, прогоняя дурацкие измышления.

— Что с тобой? — встревожилась Эрика.

— Ничего. Думаю какую-то ерунду!

— Не надо, — тихо сказала девушка, словно поняв его мысли. — Давай жить здесь и сейчас, а там видно будет. Если я начинаю всерьез заморачиваться о будущем — на уме один суицид. Который я даже не смогу осуществить. Так что не будем грустить, любимый, договорились?

— Договорились.

Петер подумал, что Эрике должно быть гораздо, гораздо хуже, чем ему, и жалеть себя в такой ситуации — просто свинство.

Никуда не торопясь, они медленно брели в обнимку по спящему городу, пока не оказались на улице, где жил Петер.

— Ну вот мы и пришли! — объявил он, останавливаясь перед подъездом ничем не примечательного многоквартирного дома. — Здесь я и обитаю.

— Я знаю, — улыбнулась Эрика, — на втором этаже. Когда я тогда приходила к тебе, то почувствовала твое тепло уже отсюда.

— То есть ты меня нашла по тепловому следу? Как противосамолетная ракета? — восхитился Петер.

— Метафоры у тебя дурацкие, — укоризненно покачала головой Эрика. — Как я тебя терплю только! Хотя в чем-то ты прав. Конечно, от самого кладбища я бы тебя не почувствовала — далековато, но я запомнила, что ты живешь на Фредерициаштрассе, а тут уж нюх меня не подвел.

Они тесно обнялись, и Петер с удовольствием поглаживал гладкую обнаженную спину девушки. Он поднял взгляд на темные окна своей квартиры, и ему показалось, что занавески в гостиной слегка шевельнулись.

“Неужто родители еще не спят?” — подумалось ему, но он тут же отвлекся: мягкие губы Эрики были гораздо более интересным предметом для изучения, чем окна собственного дома.

— Милый, тебе пора, — девушка мягко высвободилась из его объятий. — Тебе скоро на работу.

— Да, ты права, — нехотя согласился Петер. — Ты уверена, что готова одна идти домой?

— Абсолютно, даже не думай переживать! — улыбнулась Эрика. — У тебя уже есть идеи на завтрашний вечер?

— Некоторые варианты имеются, не волнуйся.

— Я и не думаю волноваться. Мне даже просто погулять с тобой очень приятно. Так что на работе работай, а не забивай голову второстепенными вещами.

— Слушаюсь, мэм!

— Кстати, мы на роликах давно не катались… Может твоя сестра одолжит мне еще разок свои коньки?

— Намек понят, обязательно узнаю.

— Вот и отлично! Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Эрика повернулась и легко зашагала по тротуару, а Петер стоял и смотрел на ее стройную спину, белевшую в рассеянном свете фонарей. В конце улицы девушка остановилась, обернулась и, увидев, что он смотрит ей вслед, помахала рукой. Петер послал ей воздушный поцелуй и, весело насвистывая, направился домой.

Глава 8

(Середина августа)

Прошло десять дней с тех пор, как Эрика в очередной раз заперлась в своей сторожке. Петер переживал и скучал не меньше обычного, но помимо этого уже, в общем-то привычного чувства, еще одна мысль не давала ему покоя: он ломал голову, как бы ему так сообщить домашним о своих странных отношениях с Эрикой, чтобы все успокоились и остались довольны. Последнее время он все чаще ловил на себе косые взгляды родителей, слышал краем уха обрывки разговоров о его непутевой личной жизни. Насколько он понял, родственники искренне волновались за него, решив, что он впутался в историю с замужней женщиной, к которой ездит, как только незадачливый муж уезжает в командировку. И, конечно же, родители были убеждены, что их сыну самому разобраться с этой ситуацией будет затруднительно. Поначалу это было даже забавно, но понемногу напряжение росло, пора было что-то делать. И Петер решил не откладывать серьезный разговор надолго, изобретая максимально правдоподобную версию событий, а дождавшись первого удобного случая, просто довериться интуиции.

Но все вышло не так, как он запланировал. Когда в ближайшую же субботу за семейным обедом Петер, сытый и довольный, отставил тарелку с остатками айсбайна(1) и как раз прикидывал, не начать ли разговор об Эрике, его опередили. Фрау Мейер поправила очки и сердито посмотрела на сына, ее обычно добродушное лицо заметно посуровело. Петер помнил этот взгляд еще из детства, и по его спине пробежал холодок.

— Что такое? — немного нервно спросил он.

— Ты, вообще, уверен, что женщина, позволяющая себе разгуливать ночью, одна, в подобном платье, подходящая пара для тебя? Ну ладно, я терпела твою глуповатую Кристин, но это… — фрау Мейер поджала губы. — Просто за гранью моего понимания!

— Но мама! — ошарашенно воскликнул Петер: он был совершенно не готов к подобному повороту.

— Что “мама”?! Видит бог, я долго терпела, и отец помалкивал… — она кивнула в сторону герра Мейера, хмуро уставившегося в опустевшую пивную кружку. — Но кто-то должен тебе наконец сказать! Поначалу мы просто думали, что ты таскаешься к замужней женщине. Тоже хорошего мало… Но когда я той ночью увидела, как вы милуетесь с какой-то… с какой-то…

Женщина запнулась, пытаясь подобрать подходящее слово, или просто не решаясь произнести вслух то, что вертелось у нее на языке.

— Ты хотела сказать шалавой? Проституткой? — подсказал Петер нарочито спокойным тоном, хотя внутри него все закипало от боли несправедливой обиды.

— Я этого не говорила! — спохватилась мать.

— Ты не говорила, так я скажу, — встрял отец, грозно глядя на нервно комкающего в руках салфетку сына. — Ты взрослый человек! Сам должен понимать, как называют подобных женщин!

— Да вы что, серьезно? — Петер все никак не мог поверить в реальность происходящего. — То есть ты, мама, мельком в темноте увидела человека и вот так, на основании беглого осмотра, запросто ставишь штамп?

— Но я… — хотела что-то возразить фрау Мейер и осеклась, ее доброе лицо выглядело очень несчастным.

Но отца было уже не остановить.

— Не только на основании осмотра! Мы давно за тобой наблюдаем! — повысил он голос. — И делаем выводы! Как ты не понимаешь, что позоришь нашу семью! На глазах всего дома якшаешься неизвестно с кем! Вижу, ты сам ни черта не понимаешь, воспитал я дурака на свою голову! Так послушай старших! Мой тебе совет: пока не поздно, брось эти токсичные отношения…

— Какие? — ошеломленно переспросил Петер, но герр Мейер даже ухом не повел.

— … и наладь нормальную жизнь с той же Кристин, а не таскайся по продажным девкам! — он со стуком поставил пустую кружку на стол.

На короткое время в комнате повисла полная тишина, только слышно было, как громко тикают старинные настенные часы.

Наконец Петер произнес ледяным тоном:

— Спасибо за совет… папа. Спасибо за обед… мама.

Он поднялся со своего места, и тут самообладание его оставило. Швырнув салфетку, Петер бросился прочь из дома. Ссыпался по лестнице, хлопнул дверью подъезда. Он бесцельно прошагал целый квартал, думая только о том, что еще никогда не был так разочарован в родителях, отчетливо понимая при этом, что они разочарованы в нем ничуть не меньше. От этого, правда, было совсем не легче. Все надежды на понимание развеялись, как дым. Зная упрямый характер отца, Петер отчетливо осознавал, что житья им с Эрикой теперь не будет, даже если бы он принес справку о добропорядочности девушки от самого Папы Римского. Надо было уходить из дома.

В кармане зазудел, запиликал телефон. Петер с опаской глянул на экран: звонила сестра. Он вздохнул с облегчением, надеясь на откровенный разговор.

— Привет!

— Ты где? — голос Мии был напряжен.

— Вышел прогуляться.

— Ясно… Немедленно вернись и извинись перед родителями!

— Как?! — он не поверил своим ушам.

— Просто! Иди и попроси прощения!

— И не подумаю! Они мне такого наговорили…

— Ах вот как! — взвилась сестра. — Тогда я очень жалею, что позволила приводить эту твою потаскушку в свой дом! И ролики не смей больше ей давать, слышишь!

— Да вы сговорились, что ли? Ты ее даже не знаешь! Ни разу не видела! — закричал Петер в трубку.

— Не ори! — не сдавалась Миа. — Ты не представляешь, до чего довел маму! Она звонила в таком состоянии… Она хорошо разглядела твою подружку и ее наряд!

Петер чуть было не выдал: “Дура! Это же было твое платье!”, но лишь устало промолчал: его все это уже порядком достало.

— Молчишь? Нечего сказать? — в голосе сестры послышались торжествующие нотки. — Довел родителей! Отец в шоке! — она никак не могла остановиться. — Нужна тебе эта девица — черт с тобой! Но в семью-то зачем ее тащить? Да тебя за это надо… надо... выпороть!

Петер поморщился и сказал в сердцах:

— Да пошли вы все!

И повесил трубку. Ему захотелось швырнуть телефон об асфальт, да так, чтобы во все стороны брызнули осколки стекла и пластика, но он сдержался, понимая, что это никак не решит его проблему. Петер затравленно оглядел предвечернюю суетливую улицу, совершенно безучастную к его делам. Ему надо было срочно хоть с кем-нибудь поговорить. Неподалеку виднелась вывеска знакомого бара, и Петер направился туда, по пути набирая номер старого школьного приятеля, с которым они одно время даже были лучшими друзьями.

— Конрад?

— О, Петер! Давненько тебя не было слышно!

— Да все дела… Слушай, давай встретимся?

— Хорошая идея! Дай подумать… В следующее воскресенье подойдет?

— Нет, ты не понял, я имел в виду сейчас.

— Сейчас? — удивился Конрад.

— Да.

— Что-то серьезное стряслось?

— Да не то чтобы… — ответил Петер. — Семейные неурядицы.

— Ага. И ты сразу вспомнил обо мне!

Петеру живо представилось, как друг осуждающе хмурит брови.

— Пожалуйста, — поспешно добавил он, испугавшись, что Конрад откажется и оставит его в полном одиночестве.

— А до воскресенья никак?

— Никак.

— Уфф. Что с тобой сделаешь! Работу на сегодня я уже закончил… Куда ехать?

— Давай встретимся в нашем баре?

— Хорошо. Через полчаса буду.

Когда круглое добродушное лицо Конрада показалось в дверях бара, Петер уже успел выпить рюмку корна(2) и теперь не спеша запивал ее в меру охлажденным темным пивом из высокой кружки. Алкоголь немного расслабил его, утихомирил кипевший внутри гнев. Петер приветственно помахал рукой и Конрад, пройдя через почти пустой в этот час зал, грузно опустился на стул напротив.

— Ого, ты бодро начал! — провозгласил он, заметив пустую рюмку на столе.

Не дожидаясь, пока к столику кто-нибудь подойдет, Конрад повернулся к бармену, скучавшему за стойкой, и громко потребовал пшеничного пива.

Петеру подумалось, что за то время, что они не виделись, манеры его лучшего друга ничуть не улучшились, он уже даже начал забывать, какой тот большой и шумный.

— Ты что-нибудь заказал из еды? — поинтересовался Конрад.

— Попросил пару брецелей.

— Не густо, но на закуску пойдет… — здоровяк замолчал, ожидая, пока официант поставит на стол тарелку с солеными кренделями и большую кружку мутного пива. — Прост! — Конрад отпил и одобрительно причмокнул. — Ладно, давай к делу, выкладывай, зачем тебе понадобилась моя широкая плакательная жилетка!

Петер немного помолчал, собираясь с мыслями. Он уже и сам был не рад, что вызвал сюда своего толстокожего друга, но отступать было поздно.

— Понимаешь, я встретил девушку.

— Поздравляю! А с Кристин вы, значит, уже того?

— Да, давно уже.

— Поздравляю еще раз, она была редкостная зануда!

— Спасибо, — криво усмехнулся Петер. — Так вот моя девушка, Эрика…

— Эрика? В наше время еще кого-то так называют?

— А что, нормальное имя!

— Я разве что говорю? — Конрад отсалютовал кружкой и пропел: — “И ее зовут Э-э-эрика!” Неплохой, кстати, марш. Мой дед всегда его пел моей одноименной бабушке!

Петер подождал, пока друг угомонится и продолжил:

— Проблема в том, что мои родители ее невзлюбили.

— А что она им такого сделала? Украла серебряные ложки после семейного обеда?

— Конрад, я вообще-то серьезно.

— Понял, понял, уже молчу!

— В том-то и дело, что они с ней даже не знакомы! Мать один раз видела, как мы ночью целовались под окнами…

— И что? — удивился Конрад.

— Черт его знает, что ей померещилось. Ну да, у Эрики было весьма легкомысленное платье, но это не повод обзывать человека неизвестно кем.

— А кем твоя мать ее назвала?

— Не она, тут отец подключился. Выдал, что я должен немедленно прекратить встречаться с продажными девками.

— Что ж это за платье-то такое было? Вот бы взглянуть!

— Да по нынешним временам ничего особенного: спина открытая, декольте… Понятно, что подобный наряд не особо подходит для прогулок, но Эрике так хотелось его померить, а повода подходящего не было.

— Ей что, не холодно в таком виде разгуливать? Ночи-то сейчас прохладные.

— Не, она у меня не мерзлявая.

— Понятно, — глубокомысленно произнес Конрад и отпил большой глоток из своей кружки. — Ну так вот... Слушай, старик, а что ты ждал от своих родителей? Думаешь, твоей матери сильно понравилось, что ты тискаешь полуголую девицу на глазах всего дома? Они всегда были очень, как бы это сказать… О! Вот: придерживались традиционалистских взглядов. Так что все это просто нормальная реакция на нечто, не вписывающееся в их парадигму.

— Ну не знаю. Я был не готов к такому упертому неприятию, — Петер упрямо покачал головой.

— Ага, — усмехнулся Конрад, — представляю, что было бы, если бы вместо девушки ты привел парня!

“Представляю, что было бы, если бы они узнали, кто такая Эрика на самом деле!” — подумал Петер и тут же мысленно возразил сам себе: “Хотя вряд ли было бы хуже!”

А его друг продолжал, еще более напористо:

— Тебе вообще надо оставить предков в покое. Что ты маячишь у них перед глазами? Нравится жить на всем готовеньком? Тогда не обижайся! А хочешь, чтоб не докучали — сними квартиру и обустраивайся там со своей Эрикой. Со временем родители привыкнут, и все наладится.

— Или не наладится! — упрямо дернул подбородком Петер.

— Наладится! — Конрад энергично рубанул ладонью воздух.

— Может, ты и прав...

— Конечно прав! И ты это прекрасно знаешь!

— Есть еще кое-что.

— Так, рассказывай, не тяни, — подался вперед Конрад.

Откровенно говоря, Петер не заметил во взгляде друга особого любопытства, но все же продолжил:

— Мы с Эрикой можем проводить вместе только одну неделю в месяц.

— И что?

— А то… Нам весело и интересно вместе. И все остальное, ну, ты понимаешь, — просто супер. А потом ей каждый раз надо э… уезжать к родственникам. И я места себе не нахожу...

— Так в чем же дело? Поезжай к ней на выходные. Многие так годами живут.

— Не могу.

— О, тебе там тоже не рады? Да я смотрю, вас со всех сторон обложили! — громко расхохотался Конрад. — Прости! — добавил он, спохватившись и прикрывая рот рукой.

Петер вяло кивнул.

— Понимаешь, я не знаю, на сколько меня хватит в таком режиме. Вдруг я устану и решу все бросить! Я же себе никогда этого потом не прощу. Эти мысли меня дико расстраивают.

— Ну, насколько я тебя знаю, тебе досталась немалая часть папашиной упертости, так что с чего бы тебе захотелось все резко менять? — Конрад отпил пива из порядком опустевшей кружки и поморщился: — Совсем теплое!

— Возьми свежего! — предложил Петер.

— Не, мне хватит. Мне уже скоро бежать домой ужинать, а опаздывать очень не рекомендуется… О чем это мы? А, да… Ты говоришь, что одну неделю в месяц ты проводишь с шикарной девчонкой, у вас с ней суперсекс и все такое?

— Ну да.

— И ты еще жалуешься? Мне бы твои проблемы! Да ты просто не понимаешь своего счастья! Это же идеальные отношения! Неделя веселья и праздника, а потом тишина! Никто не капает на мозги по любому поводу, не контролирует твои расходы, не мешает смотреть футбол… да мало ли еще что, сам знаешь, с Кристин ты уже пожил.

— Это да, — уныло согласился Петер.

— Вот и не ной! — Конрад со стуком отставил недопитое пиво. — Жизнь прекрасна и удивительна! И останется такой, если я все-таки не опоздаю к ужину! Так что давай, старик, не падай духом, все образуется! А я побежал!

— Спасибо, что приехал.

— Да о чем ты! Мы же друзья!

Конрад вскочил и торопливо зашагал к выходу, оставив друга наедине со своими мыслями и очередной рюмкой корна, которую тот сразу же жестом попросил у бармена. Петер попытался понять, каким образом симпатичная и улыбчивая жена Конрада так быстро превратилась в домашнего тирана, но быстро отчаялся и махнул рукой. Какое-то время он тупо рассматривал снова опустевшую рюмку, подумывая, не попросить ли еще, но все-таки решил, что с него хватит.

— Эх, Конрад, Конрад, и ты туда же… — пробормотал Петер. — Идеальные отношения без обязательств подальше от строгих глаз родителей. Для кого-то звучит заманчиво, только вот меня почему-то совсем не устраивает.

Он глубоко задумался, в голове кружилось и шумело от выпитого алкоголя, и среди этого хаоса появилась и теперь стремительно обретала очертания прекрасная, ослепительная идея.

Петер тяжело встал и, чуть пошатываясь, пошел к выходу, по пути не глядя сунув бармену смятую купюру. На улице он расправил плечи и, задрав лицо, вдруг расхохотался в вечереющее, такое пустое без луны, небо. Несколько прохожих удивленно посмотрели на него, но ему было все равно. Теперь он точно знал, что ему делать.

(1) - Айсбайн — вареная свиная рулька, считается истинно берлинским блюдом.

(2) - Корн — крепкий алкогольный напиток.

Глава 9

(Тот же вечер)

Стараясь не шуметь, он вернулся домой. Из гостиной доносился звук работающего телевизора, и Петер, не привлекая внимания, проскользнул в свою комнату. Он достал из шкафа большую черную спортивную сумку и начал лихорадочно ее наполнять: кое-что из одежды, ноутбук, и, главное, деньги. По пути из бара, он снял в банкомате все свои сбережения — несколько тысяч, рассудив, что наличные — это как-то надежней. Этой суммы должно было хватить на порядочное время, а там видно будет. Петер рывком застегнул молнию и огляделся. Вроде все. Пора. Он подхватил сумку и, ни с кем не попрощавшись, вышел из дома.

Когда Петер привычным маршрутом пробрался на кладбище, уже начало темнеть, и возле некоторых надгробий зажглись огоньки электрических лампадок. Перед могилой Эрики он небрежно бросил сумку на траву и повернулся к сторожке.

— Эрика! — позвал он негромко.

Ответа не последовало. Он позвал снова, и опять безрезультатно. Вокруг стояла почти осязаемая вязкая тишина. Петеру стало страшно: а если он опоздал, так долго не решаясь принять это единственное и очевидное, такое простое решение? Вдруг с Эрикой что-то случилось, и он никогда ее больше не увидит? Это было невыносимо. Он сжал ладонями голову, все еще гудевшую от выпитого в баре.

Вдали отчетливо простучал поезд. Петер встрепенулся, сделал два шага к двери сарайчика и, стараясь, чтобы голос не дрожал, громко произнес:

— Эрика, любимая, ты меня слышишь? Это я…

На краткий миг снова воцарилась тишина, а потом такой знакомый тихий шепот спросил:

— Петер, ну зачем ты пришел? Я еще так слаба: до полнолуния очень далеко. Я же просила… Ты же обещал!

Зыбкий призрак девушки появился на пороге, не потрудившись открыть дверь. Эрика стояла обнаженная и беззащитная, обхватив себя руками в тщетной попытке согреться.

— Я помню милая, — он приблизился к привидению, — я придумал, как сделать так, чтобы мы никогда больше не расставались!

— Ты сам не знаешь, о чем говоришь!

— Просто послушай. Это же так просто, я удивляюсь, как сразу до этого не додумался, — продолжил он, горячась, опасаясь, что Эрика его перебьет, — подойди ко мне! — Девушка доверчиво приблизилась. — Смотри, все, что нам нужно, это чтобы ты забрала у меня часть моего тепла, как ты умеешь, только чуть больше чем раньше. И все. Я стану таким как ты. А ты станешь чуть сильнее. И мы будем вместе ждать луну, и ты не будешь больше сходить с ума от отчаяния и одиночества. А в полнолуние мы будем все также бродить по паркам и любить друг друга... Видишь сумка? — он махнул рукой за спину. — Там деньги, нам хватит надолго...

Говоря это, Петер вплотную приблизился к Эрике и попытался ее обнять. Девушка отчетливо вздрогнула и резко выскользнула из его рук.

— Ты пьян! — догадалась она.

— Немного, — не стал отнекиваться Петер и снова приблизился к призраку, — но это не важно. Я все предусмотрел. Мы будем счастливы и не только теперь, а всегда.

— Замолчи! — почти беззвучно закричала она. — Никто не знает, что может из этого получиться. Нет! Никогда! Уходи.

Эрика прижалась голыми лопатками к двери сторожки и попыталась пройти сквозь нее, чтобы укрыться внутри. У нее не получилось: она была слишком слаба, а последний всплеск энергии совсем лишил ее сил. Петер подошел и обнял безвольное призрачное тело девушки. Она беззвучно и бесслезно плакала.

— Не бойся, милая, я все продумал. Доверься мне. Я все сделаю сам так, как решил.

— И ты просто хочешь обо мне позаботиться... — еле слышно прошептала Эрика.

Он не ответил, закрыл глаза и сосредоточился, взывая к жизни те непередаваемые ощущения, которые испытывал, занимаясь с Эрикой любовью. У него ничего не получилось, ведь этот процесс требовал обязательного участия обоих. Петер попытался снова. Опять ничего. Он чуть не застонал от отчаяния и вдруг почувствовал, как девушка подалась ему навстречу. По всему телу забегали знакомые мурашки. Не открывая глаз, Петер счастливо рассмеялся, он уже отчетливо ощущал приятный, такой знакомый ментоловый холодок, он уже чувствовал, как тело Эрики обретает упругость под его жадными ладонями. И вдруг мятная прохлада в мгновение ока сменилась жутким иссушающим холодом, перед закрытыми глазами мелькнула черная вспышка, беззвучная и всепоглощающая. И больше не было ничего.

— Что же ты наделал, любимый!

Эрика стояла, обхватив себя руками, словно ей все еще было холодно. Она была одна. Ее нагое гибкое тело обрело вес и плотность, светлея гладкой кожей в сгущающихся сумерках. Девушка осторожно, словно привыкая, потянула носом воздух, ставший в тысячу раз более концентрированным. Эрика приложила руку к груди, и из ее невозможных прозрачных глаз брызнули слезы: внутри ритмично билось ненужное раньше сердце, кровь, покалывая тысячами иголочек, уже разбегалась по самым мелким капиллярам. Она вздрогнула, сделала шаг и зацепила пальцами ноги черную спортивную сумку, валявшуюся в траве там, где ее оставил Петер. Эрика не обратила на это внимания, она подошла к своей могиле и опустилась на колени. Жесткая короткая трава больно впилась в обнаженную кожу, заставив девушку поморщиться. Она подалась вперед и провела тонким пальцем по буквам, обрисовывая их четкие контуры.

— Петер Мейер, тысяча девятьсот семьдесят девятый — две тысячи четвертый, — едва слышно прочитала Эрика.

Слезы капали в траву, она даже не пыталась их сдерживать. Девушка обняла надгробную плиту, чувствуя голой грудью ледяной холод камня.

— Что же ты наделал… Что же я наделала! Прости, любимый. Прости, прости...

Скоро Эрика почувствовала, что совершенно заледенела от контакта с могильным камнем. Тогда она решительно тряхнула головой, поднялась и, вынув из тайника ключ, открыла скрипучую дверь сторожки. Через минуту она вышла уже одетая в короткую джинсовую юбку и светлую футболку с надписью “Нью-Йорк сити”. Девушка медленно огляделась, словно прощаясь с этим унылым местом и, оставив дверь нараспашку, решительно, даже торопливо зашагала между могил, словно еще боясь передумать. Не останавливаясь, она подхватила тяжелую сумку с земли и повесила себе на плечо; свободной рукой стерла со щеки слезную дорожку и посмотрела в темное безлунное небо, прикидывая время. Надо было поторапливаться: она еще вполне успевала на последний поезд.

Глава 1

Начинающий журналист, а c недавнего времени, военный корреспондент, Дитрих Фогель поправил очки и снова уныло глянул на закрытую дверь комендатуры захолустного городка с совершенно непроизносимым названием. Он уже почти час переминался с ноги на ногу возле пыльного черного бока штабного “Мерседеса”. Послеполуденное солнце припекало не по-сентябрьски, и струйки горячего пота, противно зудя, непрерывно стекали по спине молодого человека, обтянутой серым шерстяным кителем. Отойти в тень Фогель не решался, опасаясь пропустить появление начальства, которому ему необходимо было представиться. Водитель “Мерседеса” блаженно похрапывал, вольготно откинувшись на сиденье, всем своим видом вызывая у Дитриха острую зависть: почти три дня в дороге, из которых последние двое суток были практически без сна, весьма плачевно отразились на его собственном самочувствии и настроении. Он потер глаза кулаками и оглядел маленькую пыльную площадь, обрамленную унылыми, словно сгорбленными деревьями с блеклой предосенней листвой. Чуть поодаль стояли несколько видавших виды грузовиков и потрепанная бронемашина охраны — автоколонна с почтой и провиантом, с которой Дитриху предстояло добираться до места назначения. Солдаты, пользуясь передышкой, сидели на траве в тени деревьев, кто-то шлепал засаленными картами, кто-то безмятежно дремал, кто-то проверял и чинил снаряжение. Фогель старался все подмечать, запоминать детали, которые могли очень пригодиться для написания действительно хорошего очерка.

Дверь комендатуры с громким скрипом отворилась, заставив водителя встрепенуться от сладкой дремоты. Он резко выпрямился за рулем, одновременно возвращая на место свалившуюся пилотку. Из здания вышел высокий подтянутый офицер средних лет и сощурился от яркого солнца. Поглядев на застывшего у “Мерседеса” журналиста, он поправил круглые очки, такие же, как у Дитриха и не спеша направился к автомобилю, помахивая в такт шагам небольшим черным кожаным портфелем. Забыв, что стоит по стойке смирно, Фогель рефлекторно повторил жест майора, поудобней пристраивая оправу на переносице, офицер, заметив это движение, слегка улыбнулся: этот долговязый юноша, лет двадцати пяти, не больше, напомнил ему самого себя в молодости.

Дитрих неуклюже отдал честь и представился:

— Зондерфюрер Фогель…

— Да-да, знаю. Корреспондент, тринадцатая пропагандистская рота, — почти приветливо кивнул майор. — Меня предупредили.

— Э… Так точно! — выпалил Дитрих первое, что ему пришло на ум из армейского лексикона.

— Давно в армии?

— Шесть дней.

— Ого, — удивился майор, — первое задание, и сразу в самое пекло?

— Ну… — начинающий журналист смешался, не зная, что сказать: он искренне надеялся, что в это самое пекло ему соваться вовсе не придется.

— Ничего, ничего, — подбодрил его офицер, — все у вас получится… А где же ваше оружие?

— Еще не выдали, — Дитрих покраснел, подумав, что теперь в глазах этого кадрового военного выглядит полным ничтожеством.

— Вы меня не так поняли, — чуть улыбнулся майор, — я имел в виду оружие репортерское… Что там… Ну, фотоаппарат, например.

— А-а-а, — молодому человеку сразу полегчало, — там, на месте уже работает фотограф, так что…

— Так что путешествуете налегке? Ну что ж, очень хорошо! Готовы ехать? Мы отправляемся немедленно.

— Да, конечно. В какую машину мне садиться?

— А знаете что… Поезжайте-ка со мной! Вы же только из Берлина?

Дитрих кивнул.

— Вот и прекрасно! Мы сейчас в глубоком тылу, впереди дорога длинная и спокойная, вот и расскажете мне по пути, как там дома дела.

Послышались отрывистые слова команд, затарахтели моторы, и небольшая автоколонна покатила по узкому шоссе среди полей и перелесков. Движение на дороге поначалу было совсем небольшим, но постепенно количество техники, в основном попутной, увеличивалось, а вскоре автоколонне и вовсе пришлось остановиться, уперевшись в неподвижную вереницу машин, вокруг которых прохаживались скучающие солдаты.

— Что там, Ганс? — досадливо поинтересовался майор.

— Сию минуту узнаю, герр майор!

Водитель проворно выбрался из-за руля и порысил в сторону ближайшего грузовика. Через пару минут он уже вернулся с докладом:

— Впереди заглох трейлер с танком, а здесь по сторонам дороги везде глубокие кюветы — грузовики не могут объехать. Ждут тягач. Сказали еще часа два…

— За каким чертом им понадобилось тащить танк по этому шоссе? — майор был очень недоволен.

— Не могу знать! Может из ремонта…

— Ладно, не важно, — офицер задумчиво посмотрел в боковое окно, потом снова на своего водителя, который продолжал топтаться у распахнутой передней двери машины. — Мы же только что проехали развилку…

— Так точно!

— Пока нас не подперли, сдадим назад и двинем в объезд…

— Как две недели тому назад? — уточнил шофер. — Когда шоссе ремонтировали после бомбежки?

— Именно. По той самой грунтовке. Дождей давно не было, грузовики спокойно проедут. Путь не близкий, но все лучше, чем здесь торчать, — пояснил майор, похоже, для Дитриха, который, впрочем, сидел тихонько и даже не думал вмешиваться.

— Герр майор! — снова подал голос водитель.

— Да?

— Там, помнится, мост деревянный через реку, а с нами бронемашина.

— Ничего, выдержит. Там такие бревна… — отмахнулся начальник. — Давай, иди, передай, чтобы назад сдавали, пока нас тут не закупорили!

— Яволь!

Ганс тяжело затопал к хвосту колонны.

Дитрих повернулся и в маленькое заднее стекло увидел, как следовавшие за ними грузовики тронулись и медленно поползли назад.

Вернулся шофер, завел мотор, но задом сдавать не стал, а в несколько приемов развернулся прямо на месте — для легковушки ширины дороги хватало.

Вскоре они уже ехали по пыльной, но вполне проезжей проселочной дороге, которой, судя по заросшим травой колеям пользовались не слишком часто.

— Ну, а теперь, молодой человек, докладывайте, как там дела в столице! — майор блеснул на Дитриха стеклами очков.

Журналист замялся, сходу не придумав, с чего начинать. Офицер не стал его мучать, а просто сам стал задавать интересующие его вопросы, в основном про обычную гражданскую жизнь, про снабжение и цены, про транспорт и даже про новинки кинематографа. Однако рассказчик из Дитриха получился не ахти: хотя он честно пытался максимально удовлетворить любопытство майора, который явно соскучился по родному городу, мягкий ход “Мерседеса” и недосып делали свое дело — очень скоро журналист начал клевать носом, теряя нить разговора.

— Э, да вы совсем расклеились, — укоризненно покачал головой офицер. — Вот что, отдохните пока есть такая возможность.

Дитрих благодарно кивнул, снял очки, спрятал их во внутренний карман кителя и устроился поудобней. Задремывая, он видел, как майор достал из портфеля несколько пестрых карт и принялся их внимательно изучать.

А потом ему снилась Эрика, светловолосая и ясноглазая веселая девчонка из их подъезда. Они дружили с детства, хотя Дитрих, будучи на целых пять лет старше, всегда относился к ней несколько покровительственно. Повзрослев, он и вовсе начал звать ее “малявкой”, но из его уст это звучало так беззлобно и забавно, что Эрика и не думала обижаться. Они прекрасно ладили, ходили в кино, иногда даже держась за руки, но дальше этого отношения не развивались, молодые люди словно боялись испортить свою давнюю искреннюю дружбу ради чего-то пока абсолютно непонятного и, возможно, эфемерного. Да и забот хватало: и до войны-то время было бурное, а теперь и вовсе… Но вот только стоило Дитриху уехать в командировку, как мысли об Эрике уже не отпускали, он думал о ней все чаще и даже дал себе слово сразу по возвращении, прямо на вокзале, купить букет, самый-самый красивый, и заявится прямиком к ней, а там, будь, что будет.

Он проснулся от внезапного толчка резко затормозившего автомобиля, помотал головой, разлепляя непослушные веки, совершенно не понимая, где вообще находится.

— Тревога! Тревога! — слышались снаружи громкие крики. — Воздух!

Автоколонна остановилась в клубах пыли на самой границе жиденького леска — видно командир надеялся хоть как-то спрятаться за деревьями и переждать воздушную атаку. Но, судя по царившей на дороге суматохе, на это надежды было мало, их просто застигли врасплох. Солдаты в грузовиках вскакивали со своих мест, хватались руками за борта машин, намереваясь выпрыгнуть из кузова, но даже на это времени почти не оставалось: под натужный вой моторов и давящий рокот пропеллеров, неистово взрезающих густой жаркий воздух, над самыми верхушками деревьев появились угольно-черные на фоне вечереющего неба силуэты штурмовиков. Послышались разрозненные выстрелы. Совсем неподалеку оглушительно грохнуло, и “Мерседес” содрогнулся всем кузовом. Пахнуло едкой гарью.

— Из машины! Быстро! — отрывисто рявкнул майор и, видя, что Дитрих все еще медлит, перегнулся через его вялое со сна тело, рванул ручку двери и одним сильным ударом вытолкнул журналиста наружу.

Тот упал на четвереньки, больно отбив ладони, поднял лицо, и тут в один из ближайших грузовиков попала бомба. Взрыв оглушил Дитриха и отбросил на пару метров от “Мерседеса”. Краем глаза журналист успел заметить, как развороченный кузов машины превратился в огромный костер, на фоне которого безумно метались, хрипло крича, черные, словно обугленные фигурки. Дитриха охватила паника. Он попытался вскочить на ноги, споткнулся, упал лицом в дорожную пыль, лишь слегка спружинив вытянутыми руками. Глаза запорошило, песок заскрипел на судорожно сжатых зубах. Уже не пытаясь подняться он пополз в сторону обочины, инстинктивно пытаясь убраться как можно дальше из этого ада.

Еще один взрыв, прямо за спиной, близкий и терзающий. Дитрих не оглох только потому, что сам того не осознавая, уже орал во все горло от ужаса. Над головой пронеслась волна жара, рой осколков ворвался в шеренгу деревьев за обочиной, ломая сучья, осыпая землю листвой и срезанными ветвями. Последним усилием Дитрих дотащил ослабевшее непослушное тело до края дороги, скатился в кювет и затих, загасив тлеющие волосы о влажную грязь на дне канавы.

Скоро все кончилось. Над дорогой повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском полыхающей техники. Теплый ветер, струившийся вдоль дороги и неожиданно наткнувшийся на уничтоженную автоколонну, какое-то время забавлялся, безуспешно пытаясь развеять клубы черного жирного дыма, а затем стал с любопытством листать тлеющие пестрые карты с грифом “Совершенно секретно!”, выпавшие из опаленного разорванного портфеля.

Глава 2

Дитрих очнулся когда горячие лучи утреннего солнца упали на его сомкнутые веки. Он осторожно открыл глаза и какое-то время бездумно смотрел на колышущуюся над ним листву. Ему вдруг почудилось, что все произошедшее за последнее время было лишь кошмарным сном, что вот сейчас он проснется окончательно, и вместо зеленой ряби ветвей над ним проявится белый скошенный потолок его комнаты, на котором он помнил каждую трещинку в штукатурке. А потом мама заглянет в приоткрытую дверь, чтобы убедиться, что он не проспит занятия в университете. Легкий ветерок коснулся его лица, но вместо прохлады принес едкий тошнотворный запах гари. Наваждение мгновенно испарилось, и Дитрих крепко сжал зубы, чтобы не разрыдаться от отчаяния и жалости к себе.

Он осторожно сел и потянулся, разминая затекшее тело — он всю ночь пролежал без движения в не самой удобной позе. Руки-ноги неожиданно оказались целы: ни ран, ни ожогов, да и чувствовал себя Дитрих в целом не так уж и плохо, если не считать мелких царапин, пересохших потрескавшихся губ и слегка саднящей, словно от чрезмерного загара, кожи лица. Он поднялся и отряхнул пыль и сор с мундира. Затем достал ничуть не пострадавшие очки, тщательно протер специально предусмотренным для этого носовым платком и привычным движением водрузил на переносицу. Глянул на дорогу. Его сразу же чуть не вырвало: совсем рядом валялась верхняя часть туловища шофера Ганса, оканчивающаяся ниже пояса бурыми лохмотьями. Выкаченные глаза трупа бессмысленно пялились в небо, раскрытый рот застыл в беззвучном крике. Чуть дальше еще тлел остов “Мерседеса”, внутри можно было различить обугленные останки: майор так и не успел выбраться из машины. Справившись с приступом тошноты, в чем немаловажную роль сыграл пустой желудок, Дитрих побрел среди дымящихся обломков автоколонны и разбросанных там и тут изуродованных человеческих тел. На него напало холодное оцепенение, его взгляд отрешенно сканировал место побоища в надежде отыскать выживших. Но тщетно: русские штурмовики поработали на совесть, они явно знали свое дело. Возможно, кому-то и удалось уехать с поля боя — Дитрих не помнил, сколько техники было в колонне изначально, но на месте атаки не осталось неповрежденных машин и, что особенно угнетало, живых людей. Тошнота снова подкатила к горлу. Не раздумывая, журналист развернулся и быстро пошел по грунтовке, стараясь обходить трупы на максимальном удалении. Скоро дым и смрад пожарища остались далеко позади, но Дитрих упрямо и бездумно шел и шел вперед, тупо глядя себе под ноги и стараясь ни о чем не думать. Из этого состояния его вывел дребезжащий звук мотора самолета, пролетавшего высоко в безоблачном небе. Какое-то время журналист со страхом всматривался в неверный, быстро скользящий среди блеклой синевы силуэт, безуспешно пытаясь определить свой это, или чужой. Самолет исчез, и Дитрих снова остался совершенно один. Он огляделся по сторонам, пытаясь сообразить, что ему делать дальше. Пейзаж вокруг совершенно не поменялся: пыльная дорога, да перелески среди заброшенных полей. И ни души. На секунду журналист подумал, а не вернуться ли ему к месту побоища, чтобы там дождаться помощи — наверняка пропавшую автоколонну будут искать. Но тут же перед глазами поплыли изображения изуродованных трупов, голова закружилась, мучительный спазм скрутил пустой желудок. Нет, только не это! Оставалось идти вперед. В конце концов, насколько представлялось Дитриху, расстояния между уцелевшими населенными пунктами здесь не могли быть настолько большими, чтобы за целый день пути он не вышел хоть к какому-нибудь жилью. Ему сразу полегчало, и, решительно кивнув своим мыслям, он быстро зашагал дальше.

Очень хотелось пить. Было уже около полудня, и стоявшее в зените солнце жарило совсем не по-осеннему. Почти ничего не напоминало о том, что лето уже миновало. Разве что пыльный бурьян, вымахавший по пояс по обеим сторонам узкой грунтовки, пожелтел и стал жестким, как проволока. Налетел ветер, сухие стебли упрямо топорщились, почти не раскачиваясь, и все же слегка терлись друг об друга, издавая неприятный то ли шелест, то ли скрип. И снова появился запах гари. Дитрих поморщился и, сбившись с шага, всмотрелся вперед, прикрыв ладонью глаза от слепящего солнца. Впрочем, ничего толком разглядеть не удалось, и журналист, теперь уже с большей опаской, вновь двинулся навстречу дымному ветру.

Причина нового пожара выяснилась довольно скоро: русские разбомбили мост через довольно широкую и явно не мелководную реку с быстрым течением. От переправы почти ничего не осталось, настил был полностью уничтожен, лишь тлели, сильно чадя, остатки деревянных свай, торчавшие из темной воды, словно гнилые редкие зубы. К счастью, во время налета около моста никого не было, и Дитрих в душе был даже благодарен русским, что ему не придется вновь пробираться среди горелых изуродованных трупов.

На той стороне начинались поля, по виду даже не заброшенные, а значит и жилье было неподалеку, но вот только переправиться не было решительно никакой возможности. Не было видно ни лодок, ни плотов, ни даже досок, из которых можно было бы попробовать соорудить какое-нибудь плавсредство. И ни души кругом, ни на этом высоком и крутом берегу, ни на противоположном. Дитрих внимательно осмотрелся: по правой стороне дороги до самого обрыва простиралось заросшее осотом и полынью непроходимое поле, а вот налево, по верху косогора шла укатанная, хотя и порядком заросшая травой колея, узкая, должно быть накатанная телегой. Журналист поразмыслил с минуту, но, похоже, выбора особо не было: вперед путь был блокирован, а сама мысль о возвращении назад сейчас казалась Дитриху дикой и противоестественной. Значит, следовало двигаться по левой колее, в надежде побыстрее добраться до жилья. То, что этот путь могли накатать крестьяне, просто заготавливающие сено в окрестных лугах, ему даже не пришло в голову.

Дитрих прикинул, не попробовать ли спуститься по круче к реке, чтобы наполнить флягу — от жажды он был готов пить даже сырую речную воду, но все же отказался от этой затеи, решив спуститься к воде в более пологом месте. Он решительно свернул влево и зашагал по узкой полевой дороге. Какое-то время колея вела прямо вдоль реки, но вскоре отбежала в сторону, и вода скрылась за рядом высоких деревьев растущих несколькими нескончаемыми параллельными рядами, слишком ровными для дикорастущего леса. Дитрих задумался, было ли это все-таки явлением природным, или же люди сажали эти деревья ради каких-то своих целей, например для укрепления берега, или, может, для защиты от ветра. Он так глубоко погрузился в эти пустые и бесполезные, в общем-то, раздумья, что когда, спустя час спохватился и, решив все же набрать воды, пересек лесополосу, оказалось, что большая быстрая река давно куда-то делась, а он движется по берегу узкой неспешной речушки, скорее всего одного из притоков. Впрочем, какая разница? Дитрих все равно не знал названий этих рек и куда они текли. А вот с водой опять не повезло — песчаный откос, спускавшийся к воде был слишком крут, и журналист, облизав сохнущие губы, отправился дальше. Лесопосадки на речном косогоре скоро раздались вширь, превратившись в самый настоящий светлый лиственный лес, и дорога, огибая деревья, начала забирать все левее и левее, окончательно оставив речку в стороне. Вокруг тянулись унылые заброшенные поля, разделенные перелесками, и нигде не было видно ни людей, ни животных. Эти мирные сельские пейзажи, пусть и не слишком живописные, помогли ему расслабиться, приглушили воспоминания о пережитом недавно ужасе. Дитрих чувствовал себя гораздо лучше. Он шел и шел, как ему показалось, целую вечность, когда наконец впереди появились явные признаки близкого жилья. Колея привела его на недавно скошенный луг, с расставленными там и сям копнами сена, а в отдалении, среди уже начавшей увядать зелени, показалась двускатная крыша большого крестьянского дома, освещенная оранжевыми лучами потихоньку клонящегося к западу солнца. Вдоль дороги потянулись яблони и груши, сгибавшиеся под тяжестью плодов, затем начались заросли какого-то густого колючего кустарника, совершенно не дающего разглядеть, что происходит на той стороне. Однако прямо напротив дома, стоявшего чуть в глубине, в этой зеленой изгороди обнаружился просвет, в котором возвышались высоченные глухие ворота. Они были сработаны на совесть из плотно пригнанных широких досок и выкрашены скучной коричневой краской, местами сильно облупившейся. Дитрих подошел к закрытым воротам и прислушался. Было очень тихо, ему показалось, что здесь уже давно никто не живет, как вдруг он различил с той стороны какую-то возню и квохтанье курицы.

Дитрих решительно постучал. Звук получился какой-то безжизненный и глухой, и журналист подумал, что вряд ли это привлечет внимание хозяев. Он задумался, не покричать ли ему что-нибудь. Вот только что? Русский он совсем не знал, изучал, конечно, недавно немецко-русский разговорник, но уже почти все позабыл. Журналист глянул себе под ноги в поисках камня или палки, чего-то, чем можно было наделать больше шума.

Но тут с протяжным скрипом одна из створок подалась вперед и приоткрылась метра на полтора. В проеме показалась крестьянская девушка лет двадцати, темноволосая и неожиданно стройная. Ее ладную фигуру выгодно подчеркивало простое белое платье, перехваченное на талии тонким пояском. Девушка была босой, но, что странно, ее маленькие аккуратные ступни совсем не выглядели загрубевшими. Крестьянка показалась Дитриху вполне симпатичной, ее можно было бы даже назвать красивой — большие светло-серые глаза, прямой нос, красиво очерченный рот, длинные густые темные волосы, перехваченные на затылке алой лентой. Вот только выражение лица незнакомки все портило: в глазах не было жизни, они апатично и бессмысленно смотрели куда-то сквозь гостя, а на губах застыла глуповатая полуулыбка. Это придавало девушке отсутствующий, даже туповатый вид.

— Э… Гутен таг, фройляйн, — Дитрих даже не стал пытаться выговорить русское “здравствуйте”.

Никакой реакции. Ни испуга, ни интереса. Ничего.

— Не бойся, я не причиню тебе вреда!

Журналист, сам не зная почему, выбрал несколько покровительственную манеру общения, которую раньше использовал только со своей подружкой-малявкой Эрикой.

— Как тебя зовут? — продолжил он по-немецки, совершенно не понимая, доходит ли хоть какой-то смысл до этой заторможенной красотки. А что было делать? Из языков у него был еще только французский “со словарем”.

— Ты одна? Дома есть еще кто-нибудь? — продолжил допытываться Дитрих. — Здесь есть поблизости еще немецкие солдаты?

И снова тишина. Девушка даже не переменила позы, продолжая придерживать рукой створку ворот и глядеть куда-то мимо.

Дитриху стало не по себе: странное поведение хозяйки здорово его нервировало. Несмотря на усталость, жажду и весьма ощутимый голод, он решил плюнуть и пойти поискать другое жилье, но на всякий случай спросил напоследок:

— А воды-то хоть можно набрать?

И для иллюстрации помахал перед собой пустой флягой.

Это сработало. Девушка молча повернулась и вошла в ворота, оставив створку приоткрытой. Дитрих расценил это как приглашение и последовал за хозяйкой.

Он оказался на широком чисто выметенном дворе по которому разгуливали пестрые куры. Прямо перед ним стоял большой, хотя и всего в один этаж, ухоженный деревянный дом с витиеватыми резными наличниками на небольших окошках и уютными белыми занавесочками за чисто вымытыми стеклами. По левую руку, сбоку от ворот, притулился небольшой дощатый сарай, на противоположной стороне двора имелись еще постройки, в том числе курятник, судя по деловито снующим через открытую дверь птицам и несколько рядов просторных клеток, за решетчатыми дверками которых меланхолично жевали клевер упитанные кролики. Забора на той стороне не было, за низеньким плетнем сразу начинался обширный огород, за ним просматривался просторный луг уставленный копнами сена, а еще дальше темнела густая щетка леса. И нигде не было видно ни души, никаких признаков других людей, словно бедная девушка жила здесь совсем одна.

Пока Дитрих осматривался, хозяйка успела зайти в дом и почти сразу выйти с большим жестяным ковшом, наполненным до самых краев. Она ступала осторожно и сосредоточенно, чтобы не расплескать содержимое, при этом рассеянный взгляд девушки все также ничего не выражал. Дитрих подумал, что хозяйка принесет воду ему, но та, все также молча, просто села на широкую скамью у крыльца и поставила ковш подле себя, даже не взглянув на Дитриха, которому ничего не оставалось, кроме как подойти и сесть рядом.

— Можно? — на всякий случай спросил он указав на воду.

И уже понимая, что ответа не дождется, осторожно поднял ковш и вдоволь напился вкусной холодной воды. Затем наполнил флягу. На дне ковша еще чуть плескалось, и Дитрих, не решившись выплеснуть воду на землю, просто допил все до конца.

— Спасибо, — он поставил лязгнувший ковш на лавку, — спасибо… Гретхен. Не возражаешь, если я буду звать тебя так?

Новоиспеченная Гретхен, по видимому, не возражала.

Дитрих понятия не имел откуда он взял это имя, наверное, просто назвал первое попавшееся, но ему было как-то неловко называть эту бедную девушку безличным “фройляйн”.

Мирный вид добротного крестьянского хозяйства окончательно успокоил его. Решив, что спешить ему особо некуда, Дитрих уселся поудобней, давая отдых гудящим натруженным ногам. Ему даже пришла в голову мысль напроситься переночевать здесь, да хоть на этой самой лавке — все лучше, чем идти непонятно куда на ночь глядя, однако решил чуть повременить с подобной просьбой и пока просто отдохнуть и осмотреться.

В пустом животе громко заурчало.

— Извини, — сконфуженно улыбнулся Дитрих, — просто я со вчера ничего не ел. Может у тебя найдется немного хлеба? — и добавил поспешно: — Я заплачу.

Он вынул из кармана первую попавшуюся монету со свастикой и положил на скамейку.

Казалось, Гретхен не обратила на его слова никакого внимания, но когда одна из куриц подошла совсем близко к скамейке, выискивая что-то на утоптанной земле, девушка внезапным молниеносным движением, которое так не вязалось с ее тупой медлительностью, схватила бедную птицу за шею. Курица неистово забилась, теряя перья, а Гретхен неспешно поднялась со скамьи и, не обращая внимания на истерически квохчущую и разбегающуюся из под ног остальную живность, понесла свою бьющуюся добычу в сторону стоявшей поодаль колоды из которой торчал внушительного вида топор.

Дитрих поспешил отвернуться — ему, городскому жителю, обыденная жестокость крестьянского быта была не по нутру.

Гретхен работала споро, и когда такой ранимый журналист решил наконец отвлечься от созерцания способа крепления петель к створкам ворот, ничто уже не напоминало о недавней трагедии, а хозяйка, в своем кипенно-белом легком платье без единого пятнышка, уже держала в руках подготовленную для готовки тушку. Она поднялась на крыльцо, вошла в дом и плотно закрыла дверь, явно не приглашая гостя зайти следом. Дитрих остался сидеть, где сидел, гадая, что будет дальше.

Все-таки, похоже, что странное поведение девушки было связано именно с какими-то умственными отклонениями, — размышлял он, — а не объяснялось банальным языковым барьером, или страхом перед чужаком в форме. Иначе как можно было истолковать, то что она понимала и охотно исполняла его просьбы? Как же обидно, такая была бы красавица! Дитрих вздохнул с сожалением, и сам удивился: ему-то, собственно, какое до всего этого дело? Он-то переночует и пойдет своей дорогой.

Минута тянулась за минутой, ничего не происходило, и, хотя ему неловко было здесь хозяйничать без спросу, молодой человек подумал, что не будет ничего страшного, если он немного приведет себя в порядок. Раньше он заприметил возле сарайчика у ворот потемневшую кадку, полную дождевой воды и решил, что это вполне подойдет. Дитрих снял очки, разделся до пояса, нагнулся над кадкой и вздрогнул, увидев собственное отражение. Он и не предполагал, что выглядит так жалко: лицо все в разводах пыли и копоти, губы припухли и потрескались, чуть обгоревшие с одной стороны волосы торчали как попало. Это надо было немедленно исправлять. Дитрих зачерпнул тепловатой воды и с удовольствием начал умываться, стараясь, чтобы грязь не попадала обратно в кадку. Он сполоснул потное тело, как смог вымыл голову и пригладил волосы. Он был так увлечен процессом, что не заметил, как в одном из окон дома чуть колыхнулась занавеска: чьи-то внимательные глаза пристально наблюдали за ним.

Дитрих закончил водные процедуры и, чтобы немного обсохнуть, прошелся по двору, распугивая сердитых настороженных кур. В дальнем конце двора он неожиданно наткнулся на невысокий холмик, по виду отсыпанный не слишком давно. Из начавшей уже зарастать травой и клевером сероватой земли торчал грубо сколоченный дощатый крест. У его основания была прикреплена табличка с кривоватыми надписями на кириллице, прочитать которые Дитрих был не в состоянии. Оставалось только гадать, кто был тот человек или люди, нашедшие здесь последнее пристанище. Наверное кто-то из семьи? И что же послужило причиной смерти? Война? Еще что-то? Журналист пожал плечами и отвернулся от печального зрелища.

Какое-то движение на лугу за огородом привлекло его внимание, он присмотрелся, жалея, что не надел очки, но это оказалась всего навсего лиса, спешившая по своим вечерним делам. А вот живых людей по-прежнему нигде не было видно.

Недовольно скривив лицо, Дитрих натянул пропотевшую сорочку, как следует отряхнул и надел китель, застегнул ремень. Не придумав ничего лучше, снова уселся на скамью. Солнце неспешно клонилось к закату, ощутимо посвежело, но журналисту в его шерстяной форме, было вполне комфортно. Несмотря на голод, накопившаяся усталость начала брать свое и он начал клевать носом. Скрипнула дверь, Дитрих встрепенулся и увидел, как хозяйка направляется куда-то вглубь двора. Скоро она вернулась и направилась к сарайчику у ворот, таща на вытянутых руках здоровенную охапку сена. Предугадав ее намерения, журналист вскочил с насиженной скамьи и поспешно распахнул перед девушкой некрашенную дощатую дверь. Хозяйка, даже не приостановившись, вошла внутрь, словно это проявление галантности было ею предусмотрено. Дитрих увидел, как она сгрузила душистое мягкое сено на лавку у стены и ловко расправила его по всей длине.

“Это же постель!” — догадался Дитрих. Неужели для него?

А Гретхен уже выпрямилась и молча застыла возле импровизированной кровати. Журналист понял, что его приглашают внутрь. Он зашел и огляделся. Помещение было совсем небольшое, с одним маленьким мутноватым оконцем и почти совсем пустое. Здесь было уже довольно темно — день быстро угасал, а никакой лампы не наблюдалось. Вероятно когда-то здесь была мастерская, об этом говорил верстак у стены, рядом с которым стоял колченогий табурет. Инструментов, правда, никаких видно не было, лишь на гвоздях, надежно вбитых в стену, висело несколько старых подков и еще какой-то хлам. Гретхен дождалась, пока Дитрих сядет на “кровать”, и сразу же вышла, оставив дверь нараспашку.

Совсем скоро она вернулась, и на верстаке появилась большая миска горячего супа, в котором плавало не меньше половины курицы, глиняная кружка с чем-то темным и приличный ломоть ноздреватого хлеба. Не забыла хозяйка и ложку, старенькую с затертой ручкой, но натертую до блеска. Накрыв на стол, девушка безмолвно села на лавку, а Дитрих с удовольствием переместился за верстак. Кое-как устроившись на качающемся табурете, он повернулся к Гретхен, чье платье отчетливо выделялось в полумраке:

— А ты разве не поешь со мной?

Тишина.

Дитрих пожал плечами и принялся за немудрящую еду, которая показалась ему необыкновенно вкусной. Он быстро съел весь суп, обглодал курицу до последней косточки, последним кусочком хлеба начисто вытер дно миски. Затем настала очередь содержимого кружки. Темнота уже не давала толком разглядеть цвет напитка, странно пахнущего ржаным хлебом. Дитрих отпил с опаской. Нельзя сказать, что странное кисло-сладкое питье ему сильно понравилось, но он допил все, чтобы не расстраивать хозяйку. Он со стуком отставил кружку и протяжно выдохнул, чувствуя, как тяжелеют веки — усталость и плотный ужин брали свое.

Гретхен бесшумно поднялась и подошла почти вплотную, видимо, чтобы убрать со стола. В порыве благодарности, Дитрих схватил ее руку и легонько сжал.

— Спасибо тебе большое, Гретхен, ты меня так выручила…

Он осекся и зачем-то взял девушку за вторую руку. Легонько поглаживая и ощущая, какая у нее приятная бархатистая кожа, Дитрих добрался ладонями до самых ее плеч, проскользнув в рукава платья. Гретхен не пыталась высвободиться, она покорно стояла, улыбаясь во мраке чему-то только ей ведомому. И тут ему стало невыносимо стыдно. Что за позор пользоваться доверчивостью деревенской дурочки! Покраснев, Дитрих поспешно выпустил прохладные безвольные руки и отвернулся, коря себя за идиотскую несдержанность. Он совершенно не ожидал от себя подобного пошлого поступка и был озадачен и раздосадован.

Девушка, как ни в чем не бывало, собрала со стола пустую посуду и вышла из сарая. Было так тихо, что Дитрих услышал, как она поднимается на крыльцо дома, затем хлопнула дверь и лязгнул, закрываясь, засов.

Что ж, одним искушением меньше. Дитрих встал, приоткрыл дверь и выглянул в темную прохладу сентябрьской ночи. Тишина и покой царили повсюду, а в небо карабкалась яркая, почти полная луна. Окна главного дома были темны и безжизненны. Журналист закрыл дверь и зачем-то подпер ее хлипким табуретом. Затем, скинул надоевшие сапоги и, не раздеваясь, улегся на лавку. Он устроился поудобней и принялся было размышлять, что же стряслось с бедняжкой Гретхен, и отчего она сейчас напоминала лишь тень живого человека. Была ли это какая-то беда, или, может, девушка всегда была странной? Ответа, разумеется, он не нашел и очень скоро забылся глубоким сном.

Глава 3

Дитрих проснулся раненько. В оконце лился серый свет пасмурного утра, на дворе, звонко и совсем не считаясь с военным временем, надрывался петух, и от этого бодрого, наглого клича так и веяло рутинным умиротворением, которого так не хватало последнее время. Дитрих сел, зябко поеживаясь от утреннего холодка, потянулся и отряхнул мятую форму от приставших соломинок. Натянул сапоги, гулко топнув каблуками по затертым доскам пола и вышел на двор. Небо было сплошь затянуто белесой пеленой, но дождь, как будто бы, не собирался. Дитрих шумно умылся, зачерпывая сразу онемевшими ладонями, студеную дождевую воду из уже знакомой кадки и прислушался к себе. Сон и вчерашний плотный ужин явно пошли ему на пользу: самочувствие было практически нормальным, да и настроение здорово улучшилось. В конце концов, он не погиб от бомбежки, неужели этого мало? Оставалось добраться до своих, а там… А там видно будет. В любом случае, надо было идти, не оставаться же у этой странной девушки, ожидая непонятно чего. На секунду Дитрих представил себе, чисто теоретически, вместо горящей автоколонны и воя штурмовиков, уютную сельскую жизнь с очень красивой, хотя и явно умственно неполноценной Гретхен, но в памяти тут же всплыли угрожающие термины “дезертирство” и “трибунал”, и он мгновенно отогнал от себя весь этот вздор. Нет уж, спасибо!

По логике, до любой ближайшей воинской части не должно было быть очень уж далеко, там он доложит о разбомбленной автоколонне, и ему помогут добраться до места назначения. А потом он соберет материал и, как было обещано, его сразу вернут обратно в редакцию. В Берлин. И он увидит Эрику. И подарит ей самый-самый красивый букет. Дитрих вспомнил лицо любимой, и ему снова стало очень стыдно за то, что он, пусть всего лишь на мгновение, представил себя с Гретхен.

Но до Берлина было очень далеко, а значит, надо было поторапливаться.

Он оглядел двор, по которому деловито прохаживались, то и дело переговариваясь между собой, упитанные куры, совершенно успокоившиеся после вчерашнего акта агрессии. Гретхен нигде не было видно. Дитрих подошел к дому и поднялся на невысокое крыльцо. Дверь оказалась заперта на висячий замок.

“Как жаль!” — погрустнел Дитрих, ему почему-то очень не хотелось уходить не попрощавшись.

Чтобы хоть как-то отблагодарить хозяйку за гостеприимство, он подсунул в щель под дверью несколько монет — сколько нашлось в карманах. Возможно это была не лучшая идея, ведь Дитрих понятия не имел, сможет ли Гретхен воспользоваться здесь этими деньгами, но хоть что-то. Он спустился с крыльца и заметил на знакомой скамейке крынку все с тем же странным ржаным напитком и завернутый в тряпицу ломоть хлеба, политый постным маслом — хозяйка позаботилась о том, чтобы он не остался голодным. Рядом так и осталась лежать его вчерашняя монета. Он не стал ее трогать и быстро расправился с нехитрым завтраком, не забыв, впрочем, припрятать часть хлеба в карман: мало ли когда ему теперь доведется поесть.

Какое-то время Дитрих, задрав к небу голову, пытался сориентироваться по солнцу, упрямо скрывавшемуся за облачной пеленой, но скоро оставил эту затею: никакого особого смысла в этом все равно не было, ведь он понятия не имел, где сейчас находится. Одно Дитрих точно помнил: весь этот район уже довольно давно захвачен немецкими войсками, здесь было вполне безопасно, а местность достаточно густо населена. Получалось вполне логично, что продолжая двигаться дальше по той же дороге, что привела его сюда, у него были очень хорошие шансы скоро наткнуться на какую-нибудь деревню, где стояла бы воинская часть, или было, хотя бы, отделение полиции с пунктом связи.

Дитрих толкнул створку ворот, отметив, что единственный засов не был задвинут, вышел со двора и, весело насвистывая, зашагал по заросшей колее. Однако, не пройдя и пятидесяти метров, он остановился: справа от него, на лужайке, обрамленной несколькими тонкими березками, мелькало знакомое белое платье. Дитрих решительно свернул с дороги и, обойдя по кромке какую-то большую, совсем недавно засыпанную яму, оказался прямо за спиной девушки. Гретхен косила траву. Движения ее были точны и сноровисты, она управлялась с тяжелой длинной косой с каким-то виртуозным изяществом. Ее глуповатого лица не было видно, и сейчас она казалась совершенно нормальной. Дитрих немного полюбовался гибкой, ритмично двигающейся, спиной девушки, но подходить вплотную не решился, опасаясь за свои ноги.

— Хорошо, что ты здесь! — радостно воскликнул он, уже привычно не ожидая, что Гретхен обратит внимание на его слова. — Для кроликов, что ли, стараешься?

Тишина, лишь ритмичное шуршание лезвия по стеблям.

— Ну да, я так и понял.

Молчание.

— Ты знаешь, мне пора уходить. Спасибо тебе, ты мне очень помогла. Прощай!

На этот раз девушка отреагировала: она резко замерла на середине замаха, затем медленно повернулась на голос и неожиданно сделала скользящий шаг в сторону Дитриха, одновременно поднимая косу и упирая косовище в землю рядом с собой. Длинное влажное, тускло поблескивающее, лезвие оказалось совсем рядом с его лицом. Дитрих непроизвольно отшатнулся и сделал шаг назад, переступив край засыпанной землей ямы. Его сапоги тут же увязли в сырой земле, и он, потеряв равновесие, с размаху сел на зад, успев подставить руки, сразу же погрузившиеся по локти в рыхлый чернозем. Дитрих громко рассмеялся, представив, как нелепо его падение выглядело со стороны. На мгновение ему показалось, что Гретхен выйдет из своего обычного состояния апатии и разделит его веселье, но увы, глаза девушки все также равнодушно смотрели куда-то сквозь него. Дитрих досадливо вздохнул и пошевелил пальцами ища опоры в рыхлом грунте. Внезапно он почувствовал под правой рукой холод металла. Так и оставшись сидеть, Дитрих вытащил находку из земли, и тут же первоначальное любопытство сменилось искренним удивлением: на его перепачканной ладони лежала небольшая и тонкая алюминиевая пластина овальной формы, к одной стороне которой был прикреплен тонкий грязный шнурок. На поверхности пластинки были выбиты какие-то буквы и цифры. Дитрих Фогель сразу понял, что это такое — он сам носил подобную штуку на шее. Это был смертный жетон, или, точнее, личный опознавательный знак военнослужащего, необходимый для идентификации погибшего солдата.

— Как же это? — пробормотал Дитрих. — Откуда?

Свободной рукой он, не задумываясь, копнул поглубже и снова наткнулся на что-то твердое. Еще несколько энергичных движений, и в образовавшемся углублении показалось что-то белесое. Дитрих вскрикнул и отдернул руку, с отвращением вытирая ее о землю. Ему показалось, что он наткнулся на человеческий череп, еще покрытый полуистлевшей кожей.

Не решаясь копать дальше, Дитрих поднял глаза на Гретхен.

— Что это? — испуганно спросил он. — Что ты об этом…

Он не договорил. Косовище со свистом описало в воздухе широкую дугу, окончив свой путь на его затылке с отчетливым стуком. Дитрих дернулся и беззвучно повалился лицом в разрытую землю.

Глава 4

Он очнулся словно от тяжелого похмельного сна. С трудом разлепил непослушные веки, еще не вполне придя в себя, резко сел и тут же пожалел об этом: все завертелось перед глазами, в пустом желудке начались болезненные спазмы. Обхватив руками гудящую тяжелую голову, Дитрих кое-как справился с дурнотой и, наконец, осторожно осмотрелся. Уже начало темнеть, он находился в том же сарае, в котором ночевал накануне, сидел на той же самой, застланной соломой лавке, но на этот раз был совершенно раздет. Из всех вещей при нем остались только чудом уцелевшие, перепачканные землей очки, и на шее номерной солдатский жетон на тонком шнурке. Дитрих зябко поежился, чувствуя, как покрывается гусиной кожей и пристально вгляделся в густые сумерки, надеясь отыскать свои вещи. Тщетно, ничего похожего. Дитрих поднялся на ноги, с облегчением отметив, что головная боль понемногу отступает, и обследовал сарай уже более тщательно. Никакой одежды ему найти не удалось, лишь в углу на ржавом гвозде, среди разномастных частей старой лошадиной упряжи, весел затертый кожаный фартук, похожий на те, в которых работают деревенские кузнецы. Хоть что-то! Завязав на спине грубые тесемки, Дитрих почувствовал себя гораздо более уверенно. Он подошел к оконцу, но сквозь мутное стекло ничего нельзя было разглядеть. Осторожно попробовал дверь. Та вроде поддалась сперва, но сразу же во что-то крепко уперлась. Так, никаких сомнений — он увидел то, что видеть был не должен, и теперь его держат в плену. Дитрих снова сел на лавку, пытаясь осмыслить происходящее. Если Гретхен его не убила прямо там и не закопала в той яме, а она очевидно имела такую возможность, и притащила сюда, то вот вопрос: зачем она это сделала? И как? Несла его бесчувственного одна? Вряд ли это было очень легко. Или… у нее есть сообщники? Партизаны? У журналиста перехватило дыхание. Партизаны! Конечно он был наслышан об этих жестоких угрюмых людях, для которых все средства были хороши, а законы не писаны. Попасться к ним в лапы было худшим, что он только мог себе представить. Что с ним сделают? Будут пытать? Или просто убьют, поняв, что он всего лишь никчемный репортер, а не офицер, которого имело бы смысл переправить в регулярную армию? Или оставят как раба? От этих “или” голова снова пошла кругом. Одно было ясно: надо бежать! Спасаться пока не поздно.

Дитрих вскочил и подошел ко входу. Прислушался. Вроде, все было тихо. Окончательно стемнело, и в щели между неплотно пригнанными досками двери ничего разглядеть не удалось. Стараясь не шуметь, он снова попытался открыть дверь, теперь уже налегая на нее всем своим весом. Что-то заскрипело, дверь чуть стронулась с места и внезапно поддалась. Дитрих чудом сохранил равновесие, и ему даже удалось не выпустить створку, не давая ей распахнуться на полную и стукнуться о стену. Он опасливо выглянул из сарая, затем переступил через валяющуюся жердь, которой и была подперта дверь снаружи, зябко повел голыми плечами, реагируя на осеннюю прохладу. Первое, что привлекло его внимание, была неправдоподобно яркая полная луна, висевшая уже довольно высоко над горизонтом. Двор, залитый ее косыми серебристыми лучами, казался пустым и безжизненным, хотя кто знает, что могли скрывать угольно-черные, почти осязаемые тени от построек. Тихий дом нависал мрачной громадой, окна чернели пустыми глазницами. Дитрих прислушался. Царила густая, совершенно могильная тишина, даже живность притихла в своих ночных пристанищах. Робкая надежда начала крепнуть в его сознании: похоже, ему все-таки повезло, и охраны не было, тот, кто запер его в сарае, просто понадеялся на надежность заблокированной двери. С минуту Дитрих постоял, собираясь с мыслями. Изо всех сил напрягая зрение, вгляделся в сумрачную даль за огородами. Насколько он помнил, там за лугом был лес, скорее всего продолжение того, вдоль которого он шел сюда, а значит за деревьями имелся и косогор с рекой, которые вообще не понятно, как преодолевать. Бежать в ту сторону казалось делом мало перспективным. К тому же он был без обуви, а пробираться по ночному лесу босиком… Нет, мимо! Единственным проверенным вариантом оставались ворота и относительно ровная дорога, что шла от разбомбленного моста. Дитрих повернул голову, но ворот не было видно, они скрывались за углом сарая. Он выдохнул и тихо ступая по утоптанной холодной земле обогнул строение.

И тут его словно с размаху ударили в солнечное сплетение. Дитрих замер от неожиданности и испуга, судорожно хватая ртом воздух. Красавица в белом платье была здесь. Она стояла всего в нескольких метрах перед ним, прямо на пути к воротам. И ждала. Дитрих это сразу понял. Он смотрел на Гретхен во все глаза и не узнавал ее: от глуповато-отстраненного выражения лица не осталось и следа, изменилась даже осанка, ее стройное подтянутое тело выглядело гибким и сильным. Руки она непринужденно скрестила на груди, на губах блуждала легкая чувственная улыбка, а широко распахнутые внимательные глаза в лунном свете переливались ртутью.

Внезапный страх отпустил, и Дитрих постарался взять себя в руки. Он осторожно оглянулся. Никого. Похоже они были здесь совершенно одни. И у Гретхен не было никакого оружия. Журналист приободрился: неужели он не справится с девчонкой! Он сделал осторожный шаг вперед, чувствуя, как кровь застучала в висках, а к скулам прилила горячая волна.

— Просто дай мне уйти!

Дитрих пытался произнести это уверенно, но голос подвел его, и он сбился на хрипловатый шепот.

В ответ Гретхен почти ласково погрозила ему пальцем и тихонько зашипела, приоткрыв губы и показывая белоснежные, неожиданно острые зубы.

Дитрих дернулся и мотнул головой, пытаясь отогнать враз вернувшееся чувство неуверенности и страха.

И тут, совершенно бесшумно, сделав несколько невероятно быстрых скользящих шагов, Гретхен приблизилась к нему вплотную и горячо обняла за шею, прижавшись всем телом. Молодой человек вздрогнул, его руки, словно сами по себе, жадно обняли тонкий стан девушки. Дитрих чувствовал упругую плоть ее бедер, мягкое прикосновение груди, а Гретхен настойчиво заглядывала ему в лицо. И уже через мгновение он видел только неистово переливающееся свечение ее глаз. И тогда он ощутил, как раскаленной волной в нем закипает жгучее вожделение, ему показалось, что он остро, по-звериному чувствует пьянящий запах девушки, ему невыносимо захотелось крепко, до боли прижать к себе это гибкое молодое тело, оттащить в темноту сарая, бросить на солому, сорвать с нее это неуместное платье…

Резкая жгучая боль мгновенно стерла эти образы из его сознания. Дитрих сдавленно вскрикнул, отшатнулся, разорвал зрительный контакт и, вырвавшись из объятий девушки, отступил назад. Шея с левой стороны горела огнем. Он схватился за больное место и почувствовал, как из-под пальцев потекла горячая струйка крови. Дитрих сделал еще шаг назад. Гретхен не двигалась, она спокойно смотрела на него своими серебристыми глазами, ее чуть приоткрытые губы потемнели от крови. От его крови! И тут он не выдержал. Волна первобытного ужаса захлестнула его сознание. Дитрих повернулся и понесся прочь не разбирая дороги. Пересек двор, ударился плечом, расцарапав голую кожу, об угол клетки с кроликами, перепрыгнул низкий плетень и прямо поперек огорода побежал к чернеющему в отдалении лесу.

Гретхен спокойно проводила взглядом его сутулую, освещенную ярким лунным светом, спину, пока та не скрылась из вида, затем аккуратно расправила чуть замявшееся платье и совсем по-кошачьи, с явным удовольствием потянулась. Не спеша, задумчиво она облизала окровавленные губы и чувственно улыбнулась каким-то своим мыслям. Подул легкий ветерок, девушка чуть наклонила голову набок и потянула воздух тонкими чуткими ноздрями. Затем повернулась и совершенно бесшумно скользнула в густую тень.

Глава 5

Дитрих остановился, добежав до кромки леса, и только тогда позволил себе оглянуться. Все было тихо, никто за ним не гнался. Он задыхался, кровь стучала в висках, во рту появился кислый привкус. Паника почти прошла, оставив после себя пустоту и растерянность, он совершенно не понимал, что ему делать дальше. Привалившись голой спиной к шершавой коре толстого дерева, Дитрих попытался восстановить дыхание и унять бешено скачущий пульс. Наконец у него начало получаться: он уже не хрипел, не хватал ртом воздух, смог разжать судорожно сжатые кулаки. Сразу вернулась дергающая боль в шее — кровь продолжала струиться из места укуса, чертя темную дорожку на бледной груди и исчезая под фартуком. Он переступил с ноги на ногу — босые ступни теперь отчетливо мерзли, хруст суставов почти оглушил его в гробовой тишине ночного леса. Вдруг едва заметный далекий белый промельк привлек его внимание. Новая волна страха заставила Дитриха до боли всматриваться назад в темноту, где еще чуть виднелась освещенная луной крыша дома Гретхен, а на широкой луговине там и сям торчали скирды сена. Ни движения. Пейзаж казался спокойным и мирным, но непреодолимое желание спрятаться уже заставило Дитриха повернуться и торопливо зашагать в черную глубь леса.

Гретхен, по широкой дуге, чтобы не слишком попадаться на глаза, легко, даже с ленцой, бежала в сторону темнеющей стены деревьев. Иногда она почти замирала на мгновение, прислушиваясь и принюхиваясь, и снова ускоряла шаг. Подол ее кипенно-белого платья намок от росы, голые ноги приятно холодила остывшая осенняя земля. Возле самого леса она остановилась, спрятавшись за копной сена, изящным движением заправила за ухо выбившуюся прядь волос, чтобы та не мешала слушать, как кто-то удаляется с хрустом и треском проламываясь напрямик через чащу. Гретхен подняла безмятежное лицо к небу, словно подставляя луне щеку для поцелуя, постояла так с минуту и весело, почти вприпрыжку побежала вдоль кромки леса.

Дитрих снова упал. Он сильно ушиб об торчащий корень большой палец ноги и к тому же неудачно подвернул локоть. Какое-то время он остался неподвижно лежать — тело молило о передышке, но холод, исходивший от сырой почвы, быстро заставил его подняться. Ему еще повезло, что лес на поверку оказался скорее рощей, где росли преимущественно высокие лиственные деревья, стоявшие широко и пропускавшие много лунного света. Подлеска почти не было, да и валежник здесь явно постоянно собирали. И все же идти было тяжело. Босые ноги замерзли до крайности, хотя, может, это было и к лучшему — меньше чувствовалась боль от ушибленных пальцев и расцарапанных стоп. Отбитое плечо ныло. Но хуже всего обстояло дело с прокушенной шеей: кровь не унималась, а боль только усиливалась. Но несмотря на это, теперь, когда иррациональный страх снова отступил, Дитрих пытался сконцентрироваться и трезво оценить ситуацию. Ну укусила его какая-то сумасшедшая, ничего страшного, поболит и пройдет. Ночь достаточно теплая, насмерть точно не замерзнешь, особенно, если двигаться, а он как раз этим и занимается. Устал конечно, как собака, но это ничего — если постоянно шагать вперед, к утру он точно выйдет к какому-нибудь жилью. Дитрих успокоился и даже чуть повеселел. Теперь он уже решительно не понимал, чего он так перепугался какой-то чокнутой бабы.

Гретхен удобно сидела на замшелом поваленном стволе на самом краю рощи и плела венок, слушая ласковое журчание близкой речки. По пути сюда она насобирала целую охапку длинных золотистых колосьев и теперь работа спорилась. Еще немного терпения, и готово! Получилось очень аккуратно и красиво. Девушка примерила обновку, поозиралась по сторонам в поисках чего-либо, похожего на зеркало и направилась к старой поилке для скота, стоявшей неподалеку, которая никогда не пересыхала. Гретхен смотрела в воду, а из воды на нее смотрела луна. И они улыбались друг другу, зная, что нет их красивей на всем белом свете.

Деревья скоро поредели, и Дитрих оказался на крутом песчаном откосе. Внизу, сверкая под лунными лучами, споро текла знакомая речушка. Журналист поднял голову всматриваясь в противоположный низкий берег и чуть не закричал от радости. Сердце забилось чаще, и даже боль отступила. На той стороне, за узким языком леса уютно помаргивали желтые огоньки. Деревня. Довольно далеко, правда, но это ерунда, главное, теперь есть очевидная и вполне достижимая цель. Дитрих посмотрел по сторонам в поисках переправы, или хотя бы безопасного спуска к воде, он не сомневался, что реку такой ширины, почти ручей, переплывет независимо от температуры воды и силы течения. Приглядевшись, Дитрих заметил, что если идти влево, косогор несколько понижается, а невдалеке даже виднеется что-то вроде брода, к которому ведет довольно крутая, но вполне проходимая тропа. Настроение у Дитриха резко улучшилось, и он поспешил к переправе. Пятнадцать минут спустя он был уже на месте. Не теряя времени даром, журналист подошел к самому краю откоса, поправил очки и начал пристально всматриваться вниз: луна явно не собиралась ему помогать и освещать косогор, а выяснить, где точно проходит тропа, было необходимо.

Вдруг за спиной Дитрих услышал знакомое тихое шипение. Ни с того ни с сего он жутко разозлился. Опять Гретхен! Все-таки выследила. Он резко развернулся на месте, твердо намереваясь на этот раз не спасовать и дать достойный отпор сумасшедшей, и неожиданно замер, как вкопанный, уставившись на девушку, стоявшую чуть поодаль, а в его сознании крутилась только одна мысль: “как же она прекрасна!” На голове у Гретхен красовался венок из спелых колосьев, из-под которого ее темные распущенные волосы блестящей волной рассыпались по округлым плечам, серебристые глаза были чуть прикрыты, на губах блуждала застенчивая полуулыбка. Ее простое платье в лунном свете переливалось перламутром. Вдруг, ленивым плавным движением девушка сняла венок и бросила на траву, чуть мотнула головой, расправляя волосы. Медленно распустила пояс, расстегнула пуговицы на вороте, спустила легкую ткань с точеных плеч и позволила платью соскользнуть на землю. Дитрих ни о чем не думал, он просто не мог отвести глаз от ее ослепительной наготы, ему казалось, что ничего красивей он в этой жизни не видел. Он опустил глаза и медленно-медленно заскользил взглядом по ее стройной фигуре, стараясь не пропустить даже мельчайшей подробности. И на этот раз восторг его был девственно чист, он чувствовал себя избранным, которому было высочайше позволено любоваться богиней, за которую, не думая, любой отдал бы саму жизнь. Его глаза скользили все выше, по упругим бедрам, плоскому животу, по небольшой округлой груди, длинной изящной шее…

Эта новая игра наскучила Гретхен быстрее прежней. Ее невинная улыбка превратилась в хищный оскал, между тонких губ отчетливо блеснули острые как бритва клыки. Девушка чуть сморщила нос и отчетливо, по-змеиному, зашипела. И это не сделало ее уродливой или отталкивающей, пусть это выглядело странно, но тоже было по-своему красиво.

Однако морок рассеялся мгновенно. Дитрих выпал из своего восторженного оцепенения, рассеянно заморгал, и тут Гретхен перехватила его взгляд. Ее глаза цвета кипящей ртути вытягивали из него волю капля за каплей. Он пошатнулся, стараясь разорвать контакт. Девушка медленно, напоказ облизала языком клыки и вдруг сделала молниеносный выпад рукой с растопыренными длинными пальцами, оканчивающимися крепкими заостренными ногтями. Она стояла слишком далеко, чтобы достать Дитриха, но тот закричал от неожиданности и сделал шаг назад. В пустоту. В последний момент ему чудом удалось сгруппироваться, и он кубарем покатился вниз с крутого песчаного откоса, усыпанного крупными камнями.

Гретхен подошла к самому краю обрыва и теперь, наклонившись, с любопытством смотрела, как оглушенный Дитрих неуклюже пытается подняться на ноги. Она явно никуда не спешила. Очень скоро, словно заскучав, девушка выпрямилась, лениво потянулась, оглянулась на валяющееся в траве платье, но одеваться не стала.

Почти ничего не помнящий от боли во всем теле, перепачканный землей журналист наконец поднялся на подкашивающиеся ноги и, не глядя на Гретхен, с разбегу бросился в темную речную воду. От холода у него перехватило дух, он замолотил по воде руками и ногами, и неожиданно нащупал под собой дно. Здесь оказалось совсем мелко, максимум по пояс, Дитрих выпрямился и, стуча зубами и обхватив себя руками, зашагал через брод по каменистому дну, борясь с течением и стараясь не оступиться. Как ни странно, очки все еще оставались на месте, и металл дужек неприятно холодил кожу. Скользя по мокрой глине, Дитрих выбрался на берег и захромал напрямик через росный луг. Того животного страха, как недавно в лесу, больше не было, но ему на смену пришло осознание, что противник, кем бы он ни был, оказался Дитриху не по зубам, а значит, спасти могло только бегство. Бросив короткий взгляд назад, он заметил, как на том берегу серебристая обнаженная женская фигурка не спеша спускается по тропке к броду, и еще ускорил шаг. Сил у него оставалось маловато: то ли из-за потери крови, то ли из-за общей усталости и потрясений, на него начала накатывать волна противной слабости. А еще его мучила жажда: перебираясь через реку он в спешке не сообразил напиться и теперь клял себя за это. Но ничего, он выдержит, ему всего-то нужно было добраться до тех огоньков впереди.

Этот берег реки был гораздо ниже, впереди простиралась широкая лужайка, поросшая спутанной, серебрящейся от росы травой, дальше начиналась неширокая полоса деревьев. Темные стволы теперь совершенно скрывали ориентир, но Дитрих твердо помнил направление и не раздумывая двигался по прямой в сторону спасительной деревни. Он сильно хромал, но старался быстрее переставлять распухшие ноги, не обращая внимания на раны и ушибы. Он уже твердо верил в свое избавление, и это вновь придало ему сил.

Гретхен остановилась посреди брода, с удовольствием чувствуя, как студеная река нежно гладит ее бедра. Наклонившись и зачерпывая полными пригоршнями свежую холодную воду, девушка вдоволь напилась, умыла лицо и грудь. Затем одним неожиданным проворным движением выхватила из воды небольшую серебристую рыбку с оранжевыми ошалелыми глазами, дурачась, нежно ее поцеловала и вернула обратно в родную стихию.

Этот лес был гораздо хуже предыдущего. Деревья здесь росли гуще, под ногами было полно хвороста, а среди густого подлеска то и дело попадались кусты дикой малины, так и норовившие хлестнуть крепкой колючей плетью. Почти в кромешной темноте уворачиваться от этих розг было совершенно невозможно, и если тело было хоть как-то прикрыто толстой кожей кузнечного фартука, то лицо оставалось совершенно беззащитным, и вскоре на щеке у Дитриха кровоточила свежая глубокая царапина. Но хуже того, после очередного хлесткого удара по глазам, он потерял очки. Но даже не остановился. Ему уже было все равно. Воодушевление, охватившее его после брода, испарилось без следа. У него осталась ровно одна цель: дойти. Дойти любой ценой, несмотря на дикую усталость, на пульсирующую боль в шее, на израненные ноги.

Гретхен без единого всплеска вышла на берег и скользящим гибким шагом направилась к лесу. У деревьев она остановилась, присела на корточки и замерла, словно прислушиваясь к чему-то очень далекому. Наконец она удовлетворенно кивнула, поднялась и не спеша вернулась на середину лужайки. Здесь она растянулась прямо на траве, замерла, раскинув руки, подставляя серебристую кожу ласковым лунным лучам. Надо было еще немного подождать, совсем чуть-чуть.

Глава 6

Проклятый лес кончился. Впереди лежало большое, давно не паханное поле заросшее жестким бурьяном, и на дальней его стороне помаргивали такие желанные желтые огоньки. Дитрих оглянулся, ожидая увидеть свою преследовательницу, но в густой тени деревьев никого не заметил. Он апатично кивнул сам себе, словно все так и должно было быть, и загребая ногами побрел к явственно видимым теперь огням. Когда до цели было рукой подать, в голове понемногу стало проясняться, вернулась способность размышлять.

“Видела бы меня сейчас Эрика, — подумалось ему, — “вот умора: бравый солдат спасается бегством от сумасшедшей бабы!”

Ему вдруг стало нестерпимо стыдно, он даже приостановился от нахлынувшего чувства вины за собственную трусость и паникерство. Устало покачав головой, то ли смиряясь, то ли отгоняя унизительные мысли, он снова двинулся вперед.

Скоро Дитрих уже явственно различал несколько освещенных окошек на еле видимой во мраке деревенской улице за кромкой поля. Светомаскировкой здесь, в глубоком тылу, явно пренебрегали.

— Стой! Кто идет? — по-немецки грозно окликнули его из темноты.

— Я… э… — промямлил Дитрих, от неожиданности споткнувшись и чуть не упав.

— Стой, стрелять буду!

В лицо ударил луч фонаря.

— Ребята! Не стреляйте, я свой! — Дитрих подслеповато щурился на свет, пытаясь сфокусировать близорукий взгляд на осторожно приближающемся солдате, державшим карабин наизготовку.

Журналист нащупал и протянул свой смертный жетон вперед, насколько позволяла длина шейного шнурка.

Из темноты появилось еще несколько фигур в серой форме.

— Кажись, и впрямь свой! — повернулся к ним часовой. — Жетон, вон у него…

— Так, что за шум? — послышался еще один голос.

— Так это, герр лейтенант, — солдат вытянулся по струнке, — обнаружен неизвестный во время обхода. Похоже, раненный.

— Кто такой? — на Дитриха направили еще сразу несколько фонарей.

— Зондер… фюрер Ф-фогель. — непослушным языком доложил Дитрих, он вдруг почувствовал, что последние силы его оставляют. — Авто… колонну разбомбили, двигаюсь… дальше пешком… С той стороны реки… где хутор…

— С той стороны? — странно переспросил лейтенант и приказал: — А ну-ка, дайте больше света!

Лучи фонарей хаотично заметались по грязным окровавленным ногам Дитриха, по испачканному фартуку, по перекошенному от боли и усталости лицу.

— Да не мельтешите! — досадливо прикрикнул офицер. — Не разберешь ни черта!

— Герр лейтенант! — послышался голос часового. — А ведь у этого парня то же самое, что и у бедняги Штюрмера было… Вон, гляньте на шею!

— Вижу! — сухо бросил офицер.

Как по команде, воцарилась полная тишина.

Дитрих ничего не понимал:

— Герр лейтенант, разрешите мне пройти в расположение части, — он старался говорить как можно более четко, — я все напишу… Как было… Вы проверите. Я… И доктора мне бы…

Офицер помолчал еще немного, словно обдумывая что-то весьма неприятное и, наконец, сказал:

— Значит так, парень. Ничего личного, но в часть я тебя не пущу.

— То есть как? — ошеломленно спросил Дитрих.

— А вот так… Ты был на хуторе, и тебя покусала эта погань, так?

— Так, но… Просто сумасшедшая какая-то…

— Если бы, — горько усмехнулся лейтенант, — мы уже имели с ней дело. Не перебивай! — резко остановил он пытающегося что-то сказать Дитриха. — Каждое полнолуние здесь творится черт знает что. Люди пропадают. Мы вычислили откуда дрянь эта выползает…

— И?

— И ничего! Мы потеряли троих людей, когда пытались сжечь проклятый хутор. Эх, туда бы танк… Но через реку он не проедет. — офицер с сожалением покачал головой. — Так вот, из этой вылазки наш фельдфебель, Штюрмер, вернулся с укусом, как у тебя… И доктору никак не удавалось остановить кровотечение. А потом, ночью, эта тварь пришла за своей добычей, и нам это стоило еще двоих. Мы ничего не могли с ней поделать, представь себе! Эх, отличные были ребята! После этого, укушенного мы ей сами отдали.

— Нет! — прохрипел Дитрих, просто отказываясь верить в услышанное.

— Да, — жестко возразил офицер. — Тем более, что тот бедняга к ней сам рваться начал. Да так, что попробуй удержи!

— Что же мне делать? — журналист мог уже только шептать.

— Ох, не знаю парень. Лучше уходи. Тебе вообще повезло, что ребята тебя сразу не пристрелили, они сейчас на взводе. Луна-то видишь сегодня какая!

Последняя надежда Дитриха развеялась как дым, оставив наедине с черным всепоглощающим отчаянием. Ноги подкосились, и он рухнул на колени со сдавленным стоном. Лейтенант, среагировав на это резкое движение, рефлекторно отступил на шаг, схватившись за кобуру.

— Поднимайся, парень, и иди! Слышишь? Не заставляй меня стрелять!

Часовые мрачно смотрели на эту картину, даже не пытаясь вмешаться. Дитрих медленно поднял окровавленное лицо и с ненавистью посмотрел на смутно видимые в отблесках фонарей размытые человеческие лица, ставшие вдруг невыносимо, до отвращения чужими. Зачем он здесь? Что делает он тут рядом с этими тварями? Он неуклюже повернулся на четвереньках, затем заставил себя встать и медленно побрел по хлесткому жесткому бурьяну в сторону далекого угольно-черного леса. Кровь из раны на шее все так же горячей пульсирующей струйкой стекала по его бледной исцарапанной груди. Он устал. Он нечеловечески устал и ни во что больше не верил. Войдя в лес, Дитрих еще замедлил шаг. В голове было черно и звеняще пусто, и он шел, подволакивая израненные ноги, почти не глядя перед собой, лишь каким-то чудом не натыкаясь на стволы деревьев, еле различимые в кромешной тьме — здесь, в густой чаще, лунный свет лишь скользил по верхушкам, еще больше сгущая мрак у земли.

Неширокая полоса леса скоро закончилась, и Дитрих снова оказался на широкой лужайке у берега реки. И Гретхен была там — нагая и прекрасная, ее гибкое хищное тело словно светилось, омываемое холодными лучами высоко стоявшей полной луны. Несмотря на отсутствие очков, Дитрих видел ее совершенно отчетливо. Девушка не спеша шла по седой сырой траве оставляя позади легкий темный след, прямо к Дитриху и улыбалась нежно и ободряюще. Выражение ее лица так удивило его, что сознание вмиг прояснилось, и откуда-то появилась абсолютная уверенность, что Гретхен — единственный родной ему на всей Земле человек. Дитрих радостно вскинулся и почти побежал ей навстречу, вихляя и раскачиваясь. Девушка протянула к нему руки плавным тягучим жестом. Внезапно Дитрих запутался ногами в густой траве и рухнул ничком в сверкающую под полной луной росу. Но Гретхен была уже рядом. Она грациозно опустилась на землю, осторожно приподняла и уложила его голову себе на колени, тихонько поглаживая по спутанным волосам. Он устроился поудобней, доверчиво прижался к ее обнаженной груди, оставляя на нежной коже кровавые разводы, и затих.

— Ты же не Гретхен? — наконец прошептал он, повернув к ней лицо, мокрое от росы.

— Конечно нет, — совершенно отчетливо произнесла девушка.

— Можно я буду звать тебя Эрикой?

— Как тебе нравится, милый.

— Как я скучал по тебе… Эрика.

— Я тоже, любимый.

Она наклонилась и нежно поцеловала его холодеющие губы.

Дитрих уже ничего не чувствовал, он лишь видел два сияющих лунных диска, отражающихся в глазах Эрики. Они становились все ярче и ярче, и наконец поглотили его без остатка.

Заключение

Загадочный и непостижимый мэтр Ха́йнкоа сидел на самой вершине дома Стражей, возвышавшегося на широкой лужайке посреди густого пряного леса. Мэтр пристально смотрел на полную луну, яркую круглую и шершавую от кратеров. Последнее время Ночное Светило беспокоило его больше обычного: наверное, все же не стоило наделять его таким строптивым характером и при этом способностью влиять на живые существа.

Мэтр Ха́йнкоа наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то очень далекому и едва различимому. Ну вот, опять чудит! Надо слетать разобраться. И предупредить местную публику, чтобы ждали новенького.

Укоризненно покачав головой, он встал, отряхнув от невидимой пыли свои линялые джинсы и, потянувшись до хруста в суставах, легко взмыл в воздух, направляясь к ослепительно сияющему на бархате сентябрьского неба выпуклому лунному диску.

1

День обещал быть жарким. Влад, худощавый и светловолосый молодой человек двадцати четырех лет отроду, стоял, лениво прислонившись к перилам платформы пригородного сообщения, и щурился на яркое июльское солнце. Рядом пританцовывала от радостного предвкушения поездки на дачу в компании однокурсников его нынешняя пассия — смазливая, чуть полноватая смешливая блондинка, которую никто иначе как Танюша не называл. У этой девушки было два неоспоримых достоинства: большая грудь и не менее большое доброе сердце. Злые языки, правда, поговаривали, что добротой Танюши уже воспользовалось порядочное количество парней, но Влад старался не верить слухам. Вот только холеричность девушки его несколько напрягала, а подчас даже откровенно раздражала — сам он был нрава более спокойного и не слишком жаловал бестолковую шумную суету по любому поводу и без. Вот и сейчас он устало полуприкрыл глаза, будто задумавшись о чем-то своем, а на самом деле вспоминая сон, снившийся ему этой ночью. Видение было зыбким и нечетким, но от этого не менее прекрасным и волнующим. Ему снилась темная струящаяся вода под полной огромной луной и неясные контуры ослепительно красивой нимфы с серебристым сложным узором на влажной обнаженной спине. Призрачная купальщица повела плечами, начала оборачиваться, и тут Влад проснулся. Он немедля попытался нырнуть обратно в сновидение, но тщетно — призрак растаял без следа, оставив лишь ощущение щемящей тоски по несбыточному. Какое-то время он невидяще всматривался в темноту ночи, потом вскочил и подошел к окну, поднял плотную штору и прижался лбом к холодному стеклу. С черного неба на него пристально смотрела почти полная луна и улыбалась совсем по-человечески. Влад решительно помотал головой, отгоняя наваждение и вернулся под одеяло. Ему подумалось, что он совсем замотался на работе, если уже луна начала ему хитро подмигивать. Снова засыпая, он решил все-таки принять вчерашнее приглашение Танюши и съездить с друзьями на дачу, хотя настроения особо и не было. Ему совершенно точно надо было отдохнуть и развеяться.

Тут воспоминания Влада были резко прерваны.

— Смотри! Наша электричка! Едет, едет! — весело закричала Танюша, захлопав в ладоши и энергично подпрыгивая на месте.

Стоявший неподалеку рыбак средних лет одобрительно покосился на ее заходившую ходуном блузку. А Танюша уже схватила Влада за руку и потащила к краю платформы, да так резво, что тот еле успел подхватить чехол с гитарой.

В вагоне вся компания была уже в сборе: человек десять студентов четвертого курса авиационного института плотно оккупировали четыре лавки, разделенные проходом. Вообще-то, это были друзья Танюши, а сам Влад уже год, как закончил учебу, да и учился совсем в другом месте, но здесь знал почти всех и чувствовал себя вполне комфортно.

Со всех сторон послышалось:

— О, менестрель прибыл!

— Здорово!

— Привет!

Влад улыбался, отвечая невпопад на приветствия и пожимая протянувшиеся к нему руки. Он отдал кому-то подержать гитару и закидывал рюкзак на багажную полку над окном, когда электричка резко тронулась. Влад потерял равновесие и с размаху уселся на скамью, к счастью попав не кому-то на колени, а в небольшой просвет между сидящими, ощутимо толкнув при этом соседа справа. Он сконфуженно повернулся и неожиданно увидел перед собой совершенно незнакомую девушку, которая слегка морщась от боли потирала ушибленное плечо.

— Ой, прости, я нечаянно! — Влад состроил самую виноватую мину, которую смог.

— Ничего, — чуть улыбнулась незнакомка.

— Меня, кстати, Влад зовут.

— А меня Т’аня, — представилась девушка, странно запнувшись на букве “т”.

— Надеюсь, ты с этими товарищами? А то вдруг я травмировал совершенно постороннего человека!

— А своих, значит, т’травмировать можно? — доброжелательно поинтересовалась Т’аня.

Влад лишь комично развел руками.

Девушка определенно немного заикалась, но в остальном была очень симпатичная: у нее были правильные черты лица, большие серые глаза и при этом темные длинные волосы, изящно прихваченные на затылке простой заколкой. Она была хорошо сложена, что выгодно подчеркивалось простой неширокой черной футболкой и линялыми зауженными джинсами. Т’аня была неброско, но со вкусом накрашена и от нее исходил чуть слышный аромат тонких хороших духов.

Пока Влад думал, чего бы такого еще спросить у этой милой девушки, место слева от него уступили Танюше. Та шумно плюхнулась на сиденье и ткнула его локтем в бок.

— О, я вижу, вы уже познакомились? — поинтересовалась она с легкой ехидцей в голосе. — Сидишь м-между д-двух Т-т-тань, м-можешь з-загадывать желание!

Влада покоробило от того как грубо Танюша передразнила его новую знакомую. Он посмотрел на Т’аню, но та никак не отреагировала, отрешенно глядя в окно на мелькающие стволы берез. Что же касается желания, то у него возникло одно и весьма жгучее — чтобы Танюша просто куда-нибудь исчезла. Влад тут же мысленно одернул себя — все-таки она была его девушкой и очевидно вела себя так не со зла, а просто четко обозначая границы своей сферы влияния, топорно, по-бабьи, но кто мог ее за это осудить? Владу стало немного стыдно, причем он никак не мог понять, за Танюшу или за себя.

Но тут народ стал требовать песен:

— Эй, менестрель, Цоя давай!

— Да, “Восьмиклассницу”!

— Не, “Чайфов” сыграй!

Ему передали гитару и импровизированный концерт, больше похожий на не слишком стройное хоровое пение, начался. Влад играл и пел, как всегда с удовольствием, но иногда нет-нет, да и поглядывал на Т’аню. Та вела себя несколько странно: все вокруг хохотали, а она лишь улыбалась сдержанно, не подпевала, почти не разговаривала. Не похоже было, что она обиделась на Танюшу и теперь дуется, возможно, это была ее обычная манера поведения. Парня с ней не было, и в этой шумной компании, где каждой твари было по паре, она выглядела немного неуместно.

Вскоре шумная компания покинула электричку, к вящему удовольствию вечно ворчащих старушек, ехавших дальше. Студенты, оживленно переговариваясь и то и дело смеясь, позванивая бутылками в многочисленных пакетах, направились по укатанной грунтовке в сторону недалекого дачного поселка, где у их одногруппника Олега был большой участок с двухэтажным домом, беседкой, мангалом и всем прочим, что необходимо для беззаботного времяпровождения целой компании. Дача, конечно же, принадлежала родителям Олега, но те отбыли в отпуск, несколько опрометчиво оставив сына за хозяина, который тут же решил устроить грандиозный пикник с ночевкой.

Олег, высокий и мощный брюнет с открытым улыбчивым лицом, явно сверившись с расписанием поездов, уже поджидал гостей у калитки.

— Привет, други! — пробасил он весело замахав руками.

— Приве-е-ет! — закричала Танюша в полнейшем восторге, который, ничуть не стесняясь, всегда выказывала при виде Олега.

Даже не оглянувшись на остальных, она помчалась вперед и повисла на крепкой шее хозяина дачи. Владу подумалось, как хорошо, что она никогда не пыталась проделать подобный трюк с ним — он бы точно не устоял на ногах. Но Олег даже не пошатнулся. Расхохотавшись, он подхватил Танюшу пониже спины, не видя в этом никакой неловкости.

— А где же Лера? — поинтересовалась та, наконец отлипнув от хозяина дачи.

— Сия девица оказалась весьма ветренной и отбыла в туман. Увы, я снова одинок и печален!

— Как здорово! — даже не попыталась скрыть своей радости Танюша и снова страстно прильнула к здоровяку.

Влад не знал, как ему на это реагировать. Остальные из деликатности делали вид, что ничего особенного не происходит, и только Т’аня сочувственно посмотрела на него. И этот взгляд все изменил. Еще секунду назад Влад хотел рассердиться и просто уйти обратно на станцию, но теперь ему вдруг показалось, что сама судьба решила за него. Конечно ему было жутко обидно, что все происходит так некрасиво и даже грубо, но это была лишь обида уязвленного самолюбия, а не страх потери любимой женщины. У Влада было пять секунд, чтобы принять решение. Что ж, значит Танюша — не его человек. И точка. Он сглотнул, широко улыбнулся и протянул руку.

— Привет, Олег! Ты что-то располнел на деревенском воздухе!

— Не поверишь, все от нервов! — рассмеялся хозяин, и добавил: — А тебе бы бицуху подкачать, а то инструмент не удержишь!

Все вокруг расслабились: по крайней мере, без гитары они не останутся, а с личным пусть сами разбираются.

Гости вошли в калитку и обошли по хрустящей гравийной дорожке большой двухэтажный деревянный дом, выкрашенный изумрудной масляной краской — классическую старую дачу еще довоенной постройки. Здесь, на обширной лужайке, в окружении высоких престарелых яблонь стоял большой деревянный стол со скамьями, чуть поодаль у забора торчал самодельный кирпичный мангал, такой большой, что на нем можно было зажарить сразу полкоровы. Летний душ и туалет находились в самом дальнем углу участка и были умело замаскированы кустами сирени.

Все засуетились вокруг стола, выгружая привезенную снедь и разнокалиберные бутылки. Кто-то со стуком выставил поллитра водки, Олег, принимавший самое деятельное участие в процессе ревизии припасов, скорчил смешную мину:

— Фи, гусары, употреблять крепкое в это время дня, да еще и натощак! Это моветон, господа! В морозилку ее тащите, родимую, там на веранде!

Танюша, очевидно пытаясь ему угодить, схватила бутылку и, как мячик, резво поскакала к дому. С того момента, как пересекла границу дачного участка, Танюша совершенно перестала обращать внимание на Влада, вероятно уже присвоив ему статус “бывший”. Она навязчиво крутилась вокруг Олега, весело хихикая и постоянно провоцируя его на телесный контакт. Тому это бесспорно нравилось, хотя он то и дело несколько настороженно поглядывал на Влада, который, в свою очередь, старался абстрагироваться от этой весьма неловкой ситуации, хотя обида все еще ворочалась где-то в груди. Ему казалось, что он заслуживал хотя бы объяснений со стороны Танюши, а не полного игнорирования.

Между тем, было открыто несколько бутылок чего-то полусухого, что было немедленно разлито по принесенным с кухни разнокалиберным кружкам и чашкам — с тонким стеклом на уличных посиделках предпочитали не связываться.

Олег дождался, когда все разберут посуду и провозгласил:

— Товарищи гусары и милые леди! Выпьем по стаканчику доброго винца для сугреву… — он сощурился на припекающее вовсю солнце, — ну, или для бодрости! Ура!

Все заулыбались, зная по собственному опыту, что с Олегом точно не соскучишься. Тот отпил из кружки и продолжил:

— Сейчас заточим по бутербродику и приступим к священному ритуалу приготовления шашлыка. После обеда предлагается поход на речку с целью омовения бренных тел! Есть возражения?

Возражений не последовало. Олег залпом допил вино, со стуком поставил чашку на стол и отошел в сторонку, поманив за собой Влада.

— Слушай, старик… — он замялся, подбирая слова. — Я так понимаю, ситуация сложилась несколько двусмысленная.

— Да нет, — горько усмехнулся Влад, — как раз очень однозначная.

— Да, вероятно ты прав, но… мне бы очень не хотелось, чтобы это как-то повлияло на наши э… отношения. Тем более ты же сам видишь: я, вообще, не виноват.

— Вижу, все вижу, — неопределено кивнул Влад.

Олег смутился еще больше, это выглядело очень странно, такая чувствительность обычно была ему не свойственна.

— Знаешь, если честно, Танюша мне очень нравится, но если хочешь, я могу с ней поговорить… и… и… — он совсем сник.

— Стоп, старик, ты что… э… влюбился? — Влад не верил своим глазам.

— По-моему да!

— Ну ты, блин, даешь!

— Что делать-то будем?

— Кто я такой, чтобы мешать простому человечьему счастью! — благородно изрек Влад. — Совет вам да любовь, и детишек побольше!

— Дубина! — осклабился Олег, мгновенно воскресая из пепла.

— Сам такой! — улыбнулся Влад, хотя на душе было еще довольно паршиво. — Но Танюше передай, что это было не слишком красиво.

— Я ей голову отверну! — восторженно пообещал Олег и поскакал к своей даме сердца.

— Тоже вариант, — пробормотал Влад и отхлебнул вина.

Внезапно выяснилось, что перекус отменяется — несмотря на тщательное планирование закупок продовольствия, хлеба купить никто не удосужился. Был немедленно созван консилиум, и тут мнения разделились: кто-то говорил, что не хлебом единым, главное колбаса есть, кто-то, наоборот, кричал, что все пропало, и кусок в горло теперь не полезет, кто-то просто наблюдал, помалкивая, а кто-то поддакивал обеим сторонам. И все же, по результатам прений был вынесен вердикт: отправить добровольца за хлебом в местное сельпо. Идти было не слишком далеко, километра три через приятный лесок, но, так как все собрались здесь, чтобы веселиться, а не заниматься хозяйственными нуждами, никто сходу идти не вызвался.

— Побольше сознательности, граждане, — укоризненно пробасил Олег, возвышаясь над притихшим собранием.

— Вот сам и сходи, — последовала немедленная реакция.

— Что ж, ничего не остается, как тянуть жребий, надо найти шляпу и накидать туда бумажек, одну пометим крестиком и…

— Не надо к’рестиков, — Т’аня отставила недопитую чашку и поднялась со скамьи, — я схожу.

— А тебе не трудно будет нести? — поинтересовался Олег с несколько преувеличенным участием, очень удивившем Влада.

— С’правлюсь, — просто ответила девушка, — не волнуйтесь.

— Тут бы еще соли прихватить пачечку… У нас соль — йок.

— Я помогу донести, — встрял в разговор Влад. — Давайте список покупок, что у вас там?

Ему вдруг до смерти захотелось прогуляться наедине с этой симпатичной девчонкой, тем более, что он теперь снова был одинок.

— О, вот и славно! — обрадовался Олег. — Только идите сразу, а то хлеб могут и разобрать.

Никто не догадался поинтересоваться, хочет ли Т’аня идти с Владом, а сама она промолчала, так что через пять минут они уже выходили через заднюю калитку на утоптанную дорожку, которая почти сразу покидала дачный поселок, пересекала недавно скошенный луг, еще заваленный подсыхающей травой, а дальше вела напрямик через светлый смешанный лес к деревне, где, собственно, и находился заветный магазин. Время близилось к полудню, солнце ощутимо припекало, но Т’аня так и не надела что-нибудь полегче и осталась в черной узкой футболке и джинсах, Влад же радовался, что догадался надеть шорты, хотя ему периодически и доставалось от злющей крапивы, росшей по краям тропы.

— Ничего, что я напросился? — спросил он, чтобы как-то начать разговор.

— Нормально, хотя я и сама бы спокойно д’онесла все.

— Ага… Я просто подумал, что они сейчас на радостях такой список составят! Сахару, там, мешок, или картошки…

— Что ж, спасибо за участие, — девушка даже не улыбнулась, — но, как видишь, надо купить т’олько пачку соли, спички д’а хлеб.

— Слушай, ты же с ребятами учишься?

— Учусь, — неопределенно пожала плечами Т’аня.

— Я на нескольких последних ваших тусах был, а мы с тобой ни разу не пересекались.

— И что с того?

— Да ничего особенного, как-то странно.

— Просто не совпало, и все, — снова дернула плечом девушка.

Разговор явно не клеился, и дальше они шли молча. Влад задумался о событиях сегодняшнего утра. Обида уже как-то сама собой сошла на нет, и ему подумалось, что это даже очень хорошо, что Танюша решила занять место "отбывшей в туман" Леры. На душе вдруг стало как-то спокойно и радостно. Он помотал головой, приводя мысли в порядок: ему вдруг стало решительно непонятно, как он вообще терпел экзальтированную и капризную девицу, которая к тому же была совсем не в его вкусе. Да что там, терпел! Он, вроде как, ее даже добивался в свое время. Влад остановился, чтобы лучше прочувствовать сладкий миг освобождения.

Т'аня прошла еще несколько шагов одна и обернулась к нему.

— Идешь?

Влад уже понял, что она стесняется своего заикания и старается говорить поменьше, подбирая по возможности слова без начальной "т" или "д". Наверное, поэтому и разговорить ее вот так сразу не удавалось, хотя Влад надеялся, что это только вопрос времени. А еще… А еще она была очень красива! Влад это отчетливо отметил, глядя на ее спокойное лицо, стройную фигуру, освещенную яркими лучами солнца, пробивавшимися косыми полосами сквозь густую шелестящую листву.

— Иду!

Они снова пошли рядом. Теперь, когда Танюша больше не маячила на горизонте, ничто не мешало Владу всерьез присмотреться к Т’ане, отстраненной, молчаливой и замкнутой, но от этого неожиданно еще более привлекательной. Под футболкой у Т'ани не было лифчика и Влад неожиданно поймал себя на том, что беззастенчиво смотрит, как ее округлая красивая грудь подрагивает в такт шагам. Он пытался не пялиться, или хотя бы делать это не так откровенно, но ничего не мог с собой поделать. Конечно девушка это заметила, но виду не подавала, было совершенно непонятно, приятно ей такое чрезмерное внимание, или нет. Чувствуя, что краснеет, понимая, что делает что-то не то, но не в силах остановиться, Влад осторожно взял ее за руку, отчего по спине сразу побежали зыбкие мурашки. Т'аня, вроде, была не против. Какое-то время они так и шли, и Влад все пытался унять разошедшийся пульс, осторожно сжимая прохладные тонкие пальцы девушки.

— А как же Т'анюша? — вдруг спокойно поинтересовалась Т'аня, и резко остановилась.

— Э… — он смутился, — по-моему ей уже не до меня.

— Ага, похоже на то… — она горько улыбнулась краешками четко очерченных губ, — И т'ы тут же начал искать д'обычу подоступней? — Т’аня вырвала ладонь и скрестила руки на груди. — Конечно, убогонькая-то посговорчивей будет, может и д'аст, если попросить понастойчивей?

Во взгляде девушки теперь явственно читалась какая-то отчаянная злость и прямой вызов.

— Молчишь?

Влад ошарашенно смотрел на порозовевшее от гнева лицо Т'ани, не зная, что сказать.

— Прости, — наконец нашелся он и добавил с искренним удивлением: — Убогонькая? Ты о чем?

— А т'ы и не знаешь? Что же т’ы не уточнил у других, сэкономил бы время! А т’о проходили уже… Сначала ходим кругами, т’омно вздыхаем и поем о своей исключительности и моей особенности, потом лезем посмотреть, как т’ам что у бедняжки устроено, видим масштабы бедствия и сбегаем в закат, от греха подальше. Оно и понятно: кому охота инвалида лапать!

— Ничего не понял! Какого инвалида? — совершенно растерялся Влад.

— Не понял он… Смотри!

Она резко отвернулась и потянула футболку наверх обнажая гладкую белую спину.

— Д’оволен? Нравится?

— Да, — честно ответил Влад.

Как ни странно, он вдруг совершенно успокоился. Очевидно, у Т’ани были в прошлом какие-то серьезные проблемы на личном фронте, но это его сейчас совершенно не обеспокоило. Мало ли что у кого случалось.

— Что “д’а”? — словно не поняла девушка.

— “Да”, в смысле нравится. Даже очень. А в чем проблема-то?

— Т’ы слепой? Шрамы не видишь?

Он пригляделся и действительно разглядел тонкую ниточку длинного шрама, идущего вдоль позвоночника. Потом еще одну поперек. И еще, и еще, а дальше под одеждой уже было не разглядеть.

— Вижу. И что?

— Ничего!

Она вернула футболку на место и, чуть помешкав, повернулась к нему, теперь в ее серых глазах читалось сильное смущение.

— Извини, не знаю, что на меня нашло.

Она отвела взгляд и закрыла лицо руками.

Влад, повинуясь какому-то природному инстинкту, обнял ее и крепко прижал к себе, хотя толком ничего не понимал. Т'аня доверчиво и как-то по-детски уткнулась носом ему в плечо. Он почувствовал, что она плачет. Боясь спугнуть, Влад стоял тихонько, чуть поглаживая девушку между вздрагивающих лопаток. Наконец она затихла и отстранилась. Он нехотя выпустил Т'аню из объятий.

— Извини, что т'тебе д’осталось, — она вынула из кармана бумажный платочек и осторожно промакивала мокрые ресницы. — Просто т’ак надоело чувствовать себя кривенькой заикой…

— Я понимаю… — он помедлил, но все-таки спросил: — А как оно получилось?

— Д'а ничего необычного: машина сбила, — Т'аня немного неловко махнула левой рукой. — Кстати, руки у меня т’оже кривые, видишь?

Она протянула вперед узкие небольшие ладони.

— Нет, — честно сказал Влад, просканировав взглядом ее обнаженные предплечья.

— Ну, хорошо, не кривые… Просто левая рука выше плеча не поднимается. Как-то т’ак… — она показала. — И на ключице шов, это когда пластину ставили. И от ИВЛ еще.

— От чего?

— Аппарат д’ыхательный… Делают в шее д’ырку и трубку ставят.

Влад критически окинул девушку взглядом и неожиданно улыбнулся:

— И все?

— Что все?

— Все остальное в порядке?

Его улыбка была такой доброй, искренней и заразительной, что Т'аня растерянно улыбнулась в ответ.

— Вроде… Т'тебе мало?

— Нормально. Но… Судя по перепадам настроения, тут — он шутливо постучал себя пальцем по лбу, — у нас тоже беда!

Он осекся, испугавшись, что перебрал с неуместным весельем, и девушка сейчас обидится. Но нет, наоборот, она даже тихонько засмеялась, выглядя при этом совершенно очаровательной.

— О, это всегда было, еще с д’детства, не переживай. А вообще, — она посерьезнела, — после аварии меня несколько месяцев по частям собирали. Всякими железками-шурупами, нитками и прочим. Хорошо д'октор замечательный попался, говорил, что т'ак аккуратно все зашьет, никто и не д'огадается. Но это он конечно преувеличивал, чтобы я не унывала особо.

Теперь, когда Т'аня успокоилась, к ней начала возвращаться ее обычная отстраненность, и Владу это не очень понравилось: несмотря ни на что, эта девушка нравилась ему все больше и больше, и ему хотелось как можно скорее стать для нее кем-то большим, чем просто знакомый.

Т'аня аккуратно сложила платок и сунула в карман своих узких тертых джинсов, а потом глядя куда-то в сторону, тихо но отчетливо произнесла:

— Знаешь, а парень мой меня сразу бросил. Как выписалась, приехала д’омой на инвалидной коляске — эдакий Франкенштейн, он и сбежал к подружке.

— Ну и дурак.

— Конечно, т'олько мне от этого было не легче… Не знаю, зачем я т’тебе все это рассказываю… — она встрепенулась. — Что же мы стоим? Т’ак и до вечера хлеба не д'обудем!

— Да, идем, — Влад, не задумываясь, снова взял ее за руку.

— Какой т'ы приставучий, — она улыбнулась, даже не пытаясь высвободиться, а наоборот, крепко сжав его ладонь.

— Да, я такой, — пожал плечами Влад, с удовольствием отметив, что ее отчужденность снова исчезла.

— Знаешь, обычно ухажеры, как на шрам натыкались, сразу куда-то д’евались…

— Тот, что на спине?

— Не, спину я только т’тебе, да и то в сердцах показала… На ключице, это когда за ворот залезть пытались.

— Ага, — Влад вдруг почувствовал резкий укол ревности, — много их было?

— Кого?

— Ухажеров.

— А т'тебе это важно? — она с любопытством и немного насмешливо посмотрела на него.

— Не знаю, — он отвел глаза, понимая, что это было немного слишком: тоже мне, Отелло доморощенный нашелся!

Какое-то время они молчали, думая каждый о своем. Вдруг Т'аня сбилась с шага:

— Черт!

— Что такое? — всполошился Влад.

— Забыла!

— Что забыла?

— Еще один шрам! Я же сказала, что все т'тебе перечислила, а про лодыжку забыла! — девушка уже откровенно смеялась, — У меня т'ам тоже пластина стояла. Т’титановая!

— Подумаешь, — подыграл Влад, — одним больше, одним меньше, ерунда!

— Слушай, — серые глаза Т'ани смотрели на него одновременно серьезно и весело, — я сейчас т'акой живой себя почувствовала… Не знаю, как т'тебе это удалось… Можно я т‘тебя поцелую?

И не дожидаясь разрешения звонко чмокнула его в щеку.

— А я сначала подумала, что т'ы как те прочие…

— Кто? — не понял Влад.

— А… Ну, в нашей группе ребята все про меня знают. И были некоторые, которые проявляли ко мне… хм… интерес.

— Ухажеры, то есть?

— В каком-то смысле… Т'ак вот, те, что нормальные, уже д’авно не рискуют лезть с любезностями…

— Синдром шрама на ключице?

— Т'ипа того… Т'ак вот… А те прочие, что последнее время приставали, все больше рассчитывали, что убогонькая одинокая хоть кому рада будет.

— И конечно же, они ошибались, — догадался Влад. — Тут-то мне и досталось за всех! Ну я-то не знал…

— Ага, прости.

— Ничего.

Они пошли дальше болтая о всякой ерунде. Теперь, когда Т'аня перестала стесняться, оказалось, что она и поговорить и посмеяться мастер. А легкое заикание придавало ей даже определенный шарм. Во всяком случае, так казалось Владу.

В небольшом сельском магазинчике они, как их и просили, взяли несколько буханок белого и пачку соли, или, как неуклюже пошутил Влад: «Хлеб-соль — универсальный походный набор для встречи гостей». Купленное пришлось разложить в два пакета, которые Влад, естественно понес сам, сердясь на себя, что не додумался захватить рюкзак — Т’анина рука теперь осталась без его внимания. Он уже подумывал, не взять ли покупки в одну руку, что было не слишком удобно, но тут девушка потребовала одну из сумок себе: не инвалид же она в самом деле и вполне может пару батонов хлеба донести! На всякий случай — тема здоровья казалась еще слишком щепетильной, — он не стал перечить, тем более, что один из пакетов и впрямь был совсем легкий. Они снова оказались в лесу и пошли рядом по узкой тропинке. Т’аня, словно невзначай, коснулась его освободившейся руки, и Влад, расценив это как приглашение, немедленно завладел ее узкой ладонью. Девушка тепло улыбнулась, легко ответив на пожатие его руки, и Владу подумалось, что сумку она отобрала неспроста.

— Знаешь, я тебя словно всю жизнь знаю, и это так… — он смешался.

— Как? — серые глаза внимательно посмотрели на него.

— Необычно и… классно.

— Честно?

— Честно!

Бледные щеки девушки отчетливо порозовели.

— А вот скажи мне… — она чуть помедлила. — Раз уж у нас т’акие разговоры пошли.

— Да?

— Вот т’ы когда со мной познакомился, что т’ы подумал?

— Что ты симпатичная, но… замкнутая, что ли.

— И все?

— В общих чертах, — Влад решил не уточнять, что она сразу ему очень понравилась, заставив пожалеть о существовании в этом мире Танюши.

— Ну а все-таки, — не сдавалась Т’аня, — неужели со стороны не видно, что я немного, ну…

— Скрученная шурупами и сшитая замечательным доктором? — подсказал Влад. — Нет, совсем не заметно. И потом футболка у тебя тогда была на месте.

— Д’а ну т’тебя! Я же серьезно.

— Да серьезно я. Ты отлично выглядишь.

— А заикание?

— Вообще ерунда! Во-первых, ты совсем чуть-чуть… э… это делаешь, а во-вторых тебе даже идет.

— Ну не знаю… — она недоверчиво пожала плечами. — Просто, если т’ы даже собственное имя нормально выговорить не можешь — это напрягает. Особенно, когда знакомишься.

— А ты поменяй.

— Что поменять?

— Имя. Была Таня, а будешь… м… Аня! Почти тоже самое, но никаких проблем с дикцией.

Девушка рассмеялась:

— Все-то у тебя просто… Хотя… Аня, Аня, Аня. А ничего, мне нравится! Ну-ка д’авай!

— Что именно?

— Д’авай заново познакомимся!

— Давай, — улыбнулся молодой человек.

Приостановившись, но не выпуская руки Т’ани, он картинно кивнул и сказал:

— Здравствуйте, сударыня! Дозвольте с вами познакомиться!

— Д’озволяю!

— Меня зовут Влад, я всеизвестнейший бард и менестрель этой округи!

— А я… Аня. Просто Аня. — улыбнулась девушка и вдруг, словно не сдержавшись, добавила с горечью: — Чертов Франкенштейн!

— Да ну, какой ты Франкенштейн, — Влад поставил сумку на траву и легонько и ласково погладил ее щеку. — Давай оставим уже Франкенштейна неудачливым ухажерам. А ты — просто красивая девчонка. Девочка-Анечка.

— Анечка… — повторила шепотом Т’аня, и глаза ее заблестели словно от с трудом сдерживаемых слез.

И тут Влад осторожно поцеловал ее куда-то в уголок рта. Ее губы дрогнули, будто отвечая, но он уже выпрямился и подхватил сумку.

— Идем?

В ветвях прямо над ними громко и беспечно запел дрозд.

— Ой, — Т’аня вздрогнула от неожиданности, — не знаешь, кто это?

— Конечно знаю! — серьезно ответил Влад. — Это большой певчий дятел!

— Сам т’ы дятел! — девушка снова улыбалась. — Идем лучше побыстрей, а то уже есть охота.

Они ускорили шаг. Лес скоро кончился и впереди за лугом показались крыши дачного поселка.

— Кстати, мне в д’детстве очень нравилось имя Анечка, — сказала Т’аня, — у меня была любимая книжка про Анечку-Невеличку и…

— Соломенного Губерта?

— Т’ы ее т’оже знаешь? Вот это да! Я уже привыкла, что если разговор заходит про д’детские книги, никто о такой даже не слышал.

— Мне очень нравилась эта книга, там и картинки прикольные и стихи смешные, — Влад чуть задумался, — только она мне казалось немного странной, иногда даже пугающей. Одни рассуждения про Тут и Гдетотам чего стоят! Это ж прям про иные реальности.

— Д’а, очень необычная книга. Наверное, тем меня и подкупила. Д’о сих пор у меня в комнате на полке стоит.

— Эх, а я свою где-то посеял.

— Если хочешь, могу т’тебе свою как-нибудь показать.

— Было б здорово! Помнишь, там были смешные негритята…

— И рыбушмены, которые тоже негритята, но с жабрами!

— Ага… Стоп! Это что, только что было приглашение в гости?

— Почему бы и нет? — Т’аня улыбалась, бледные щеки ее покрылись легким румянцем. — Т’олько ничего такого себе не воображай, я с родителями живу.

— Ну не покусают же они меня? — усмехнулся Влад. — Или покусают?

— А это как т’ы себя вести будешь!

— То есть, никаких гарантий?

— Абсолютно! Ну что, придешь?

— Обязательно!

2

— Ну, вас только за смертью посылать! — добродушно пожурил их хозяин, как только они появились на лужайке. — Народ уже пустой колбасой давиться начал!

— Бедняжки, — посочувствовал Влад, удобно располагаясь на скамье.

— Надо было кого-нибудь поздоровее в гонцы выбрать… Ой, в смысле, я не то имел ввиду! — Олег несколько сконфузился и поспешно отошел к мангалу, где начал неистово махать фанеркой над разгорающимися углями.

— Видишь? Записали в инвалиды, т’теперь фиг отмоешься — недовольно фыркнула Т’аня. — Неужели они всерьез д’умают, что я обратно на части развалюсь?

— Да, видать зря ты им рассказала.

— А я и не рассказывала. Это Т’анюша разузнала, она же староста группы у нас, у нее куча знакомых в администрации. Вот вынюхала и разболтала всем. А я между прочим, бегаю по утрам, и плавать начала, чтобы рука восстанавливалась.

— Не сердись на них, они же, типа, заботятся.

— Стараюсь, но — д’остало.

— Может, по бутербродику? Для утешения? — предложил Влад.

— Хорошая мысль! Т’тем более, что т’акими темпами шашлык будет еще не скоро. Где т’ут у них нож?

Т’аня отыскала все необходимое и начала ловко нарезать хлеб. Увидев это, праздношатающиеся по саду одногруппники резво начали подтягиваться к столу. Танюша тоже подоспела и стала помогать.

— Эй, Влад! — донеслось со стороны.

— Я!

— Можешь подойти помочь малость?

— Конечно!

Влад подошел к мангалу, где Олег заговорщицки осмотрелся, нет ли кого поблизости и сказал вполголоса:

— Вы нормально сходили?

— Да, без проблем.

— Я не успел тебя предупредить насчет Тани.

— А что такое? — притворно удивился Влад, уже приблизительно догадываясь, куда клонит друг.

— Знаешь, у нее несколько лет назад была беда — один пьяный упырь сбил на машине.

— Ничего себе!

— Вот именно. Так вот, она к нам в группу после академа попала, ну и Танюша все разузнала… В общем, Таня вся поломалась, долго ходить не могла. Теперь комплексует из-за шрамов, там, швов всяких. Я, конечно, не видел, — добавил он поспешно, — но девчонки говорят, ей крепко досталось.

— А они откуда знают?

— Понятия не имею, — пожал плечами Олег, — может она им сама рассказывала. Она уже была тут пару раз, в том году… Ты тогда к нам еще не прибился… Мы все купаться, а она — ни в какую. Ясно ж почему. И, наверное, это после аварии, но характер у нее, как бы сказать… нелюдимый, что ли. Вы хоть разговаривали вообще? А то она может целый вечер молчать.

— Да я заметил: никак не разговоришь — все отмалчивается, — Влад изо всех сил старался сохранить серьезный вид.

— Вот и я о том же. Но мы с ребятами договорились относиться к ней с пониманием, чтобы без глупостей всяких, ей и так досталось. Я и тебя прошу о том же… Ой, тихо! Идет.

Действительно, к ним решительно направлялась Т’аня с тарелкой, на которой лежали два внушительных бутерброда с копченой колбасой.

— Это для моего рыцаря, — весело провозгласила она и запросто поцеловала Влада в щеку, затем протянула ему один бутерброд, а второй с удовольствием откусила сама. — Т’тебе не положено, — повернулась она к Олегу, — иначе Т’танюша меня зарэжэт! — она красноречиво провела ладонью по горлу, — Она т’ам для т’тебя что-то по особому рецепту изготавливает.

Тот автоматически кивнул, озадаченно глядя на странно преобразившуюся Т’аню.

— И как же это наш менестрель в лыцари записался? — нашелся он наконец. — Медведя, что ль в лесу отогнал? Давай, лыцарь, колись!

— Я, собственно… — Влад запнулся, собираясь с мыслями.

Щека его еще чувствовала легкое тепло губ, а сердце так и норовило выскочить из груди, горячо откликнувшись на открытое прилюдное проявление симпатии со стороны Т’ани.

— Всех, кого надо, отогнал! — помогла ему девушка. —А еще сумки д’онес, — Т’аня явно решила направить мысли Олега в накатанную колею, — т’ы же знаешь: я — инвалид, ручка болит, солнышко скроется, муравейник закроется…

— О, ну тогда все ясно, поступок, достойный истинного героя!

— Вот и я о том же! Хотя, — тут Т’аня загадочно улыбнулась, — все зависит от обстоятельств!

На этом беседу им пришлось прервать, так как общественность, не удовлетворенная бутербродами, шумно потребовала заняться наконец нормальной едой, и Олегу ничего другого не оставалось, как возглавить процесс. Скоро суета улеглась, и не меньше дюжины аппетитно выглядящих шампуров были уложены над пышущими жаром углями. Присматривать за приготовлением поставили Влада, как самого творческого по мнению большинства. Тот не очень понимал, как связано творчество и кулинария, но спорить не стал, тем более что Т’аня составила ему компанию. Они непринужденно болтали о всяких пустяках, потягивая прохладное белое вино из цветастых кружек. После похода за хлебом они вообще старались не отходить друг от друга, и это казалось им теперь совершенно естественным. Остальные, то ли из деликатности, то ли просто не имея привычки лезть в чужие разговоры, оставили их одних.

Олег, видя, что судьба обеда в надежных руках, подхватил Танюшу под руку и они забились в укромный уголок среди зелени кустов. Оттуда доносились отголоски какой-то возни и приглушенное хихиканье.

Девчонки выпросили у Влада гитару и одна из них, кажется Света, он точно не помнил, неумело зажимая непослушные струны, пыталась изобразить что-то слезливое из бардовской песни.

— Ой-ой, — Т’аня потерла рукой ухо.

— Увы, часто страдание — удел людей с хорошим слухом на подобных посиделках, — усмехнулся Влад. — Однако творческий человек без самовыражения зачахнет, а мы же этого не хотим?

— Ни в коем случае! — серьезно откликнулась девушка.

— Так что пусть поют, главное, чтоб от души. И не долго… Эй, ты что загрустила? Не так уж они и плохо выражаются.

— Нет-нет, ничего, все норм… Кстати, вт’орой справа шампур скоро получит все признаки излишней карбонизации!

— О, вот что значит технический ВУЗ, все коротко и по делу! — Влад бросился исправлять ситуацию.

— Д’а я, вообще-то, больше гуманитарий, — пожала плечами Т’аня, — просто после аварии, как более-менее оклемалась, поступила в первый попавшийся инст, чтобы д’ома не сидеть, отвлечься. Тяну на тройки-четверки, и ладно. Академ еще пришлось пару лет назад брать — подлечиться немного. В общем, учеба т’ак себе: и не нравится, и бросить повода нет.

— Знакомая картина. Я себе институт выбирал, чтобы с военной кафедрой и поближе к дому. Закончил, и забыл, как страшный сон… Слушай, по-моему шашлык готов… Как бы не пересушить! Звони в рынду, созывай народ! А я снимать начну.

— В какую еще рынду? — удивилась Т’аня.

— А, вон на столбике колокол подвешен, специально для таких случаев!

— Оригинально, — хмыкнула девушка и пошла звонить.

Не успел звон затихнуть, как появился Олег.

— На зов явился я… — пробасил он на оперный манер.

— Эй, каменный гость, помаду со щеки вытри, — посоветовал ему Влад. — И на шее еще…

— О, гран мерси! — Олег, как смог, рукой стер розовые отпечатки. — Лучше?

— Порядок! Забирай жратву, тащи на стол, пока не остыло!

— Есть, шеф! — он легко подхватил жестяной поднос с грудой шампуров и гаркнул:

— Танюша! Вели подавать бургундское! Начинаем пировать!

После еды настала очередь Влада взяться за инструмент — насытив тела, народ потребовал пищи духовной. Однако, особо развернуться ему не дали. Минут через сорок Олег напомнил всем, что на сегодня еще запланирована купалка, и если благородные доны и особенно доньи желают успеть застать солнце, годное для загара, им нужно поторопиться. Все снова засуетились, сообща убирая со стола и собираясь на речку, до которой было максимум пятнадцать минут неспешного хода.

Среди веселой суеты Влад все еще задумчиво держал гитару, едва касаясь струн. С ним творилось что-то доселе неизведанное. Он припомнил все свои прошлые более-менее серьезные отношения с девушками. С Танюшей все было понятно: ему попросту очень захотелось потрогать ее руками. Была еще девушка, давно, в школе, так он тогда смотрел на нее как на что-то священное и потому неприкосновенное. Магия, правда, вмиг рассеялась, когда эта богиня высмеяла его манеру петь Цоя… Вот, собственно, и все романы, остальное и упоминания не стоило. А Т’аня… Тут было все не так: с одной стороны, она очень привлекала его как женщина, ему хотелось касаться ее, целовать, вдыхать запах ее кожи, но при этом его восхищение подпитывалось не банальной похотью одинокого ищущего юнца, а каким-то новым чувством, теплым и трепетным, заставлявшим щеки гореть без причины и посылавшим тысячи мурашек вдоль позвоночника.

— Эй, — кто-то легонько коснулся его плеча, — все уже ушли.

Он поднял голову, Т’аня смотрела на него своими чудесными серыми глазами, в которых читалась тихая улыбка.

— Да, идем! — Влад вскочил на ноги и убрал гитару в чехол. — Ты уже собралась?

— Ага, — она кивнула на яркий полиэтиленовый пакет, который держала в руке.

— Я мигом!

Он рысью забежал на пустую веранду, аккуратно поставил гитару в угол. Вытащить из рюкзака купальные принадлежности и надеть плавки было делом одной минуты.

С полотенцем на шее он выскочил во двор и схватил Т’аню за руку.

— Побежали остальных догонять?

— Ага!

Но вопреки озвученному намерению, торопиться, чтобы соединиться с шумной компанией, они не стали. Им так хорошо было не спеша идти вдвоем, сначала мимо утопающих в зелени старых дач, потом по тропинке, бегущей среди высоченных оранжевых сосен, слушая птиц, подставляя лица косым лучам уже начавшего клониться к западу солнца. Они вышли на кочковатую луговину, отлого спускавшуюся к узкой, петляющей среди поросших высокой травой берегов речушке. На другой стороне виднелось широкое кукурузное поле, загадочно шелестящее темной кожистой зеленью.

Студенты разбрелись по лужайке, торопливо скидывая одежду в предвкушении окунуться в теплую темноватую воду. Им повезло: кроме них здесь никого не было, что, впрочем, было неудивительно — недалеко вниз по течению был еще один пляж, значительно больше и даже с полосой желтого песка у воды, — там-то местные дачники, в основном, и загорали.

— Конечно не Миссисипи, но купнуться можно! — одобрительно кивнул Влад, осмотревшись.

Он хотел было пойти поближе к воде, но Т’аня направилась к грубой скамье, вкопанной на краю лужка. Он последовал за ней.

— Ты не хочешь купаться? — спросил Влад, вспомнив, о чем его предупреждал Олег.

— Т’ы иди, — она села, — я… попозже.

Она выглядела немного подавленной, и Владу совсем не захотелось оставлять ее тут одну такую грустную, даже ради заманчиво плещущей совсем неподалеку воды.

Он сел рядом.

— Я тоже пока подожду, пусть место в воде освободится, — объявил он, — а то эта речка и так с трудом всех желающих вмещает.

Они немного помолчали.

— Хочешь покажу т’тебе свой купальник? — вдруг спросила Т’аня.

— Э… — озадачился Влад, не очень понимая, что она имеет в виду. —Конечно… Тебе, наверное нужно место, чтобы переодеться?

Он огляделся в поисках подходящего укрытия.

— Не, не в этот раз… Знаешь, его никто еще не видел, д’аже мама, а т’тебе хочу показать, чтобы т’ы оценил, какой он красивый.

Она расправила на коленях три ярко-алых кусочка ткани в переплетении веревочек — купальник и, как можно было себе представить, весьма и весьма открытый.

— Я уже несколько раз его с собой брала, еще в т’ом году, но искупаться т’ак и не отважилась.

— Ты же говорила, что плаваешь?

— Т’ак то бассейн, там меня никто не знает. А плаваю я в т’аком закрытом полностью купальнике, — тут Т’аня провела руками от шеи вниз, поясняя, — в котором на пляже появляться просто неприлично. Д’а и дело же не в т’ом, чтобы пойти намокнуть, это и в штанах со свитером можно, — она грустно улыбнулась. — А вот заставить себя раздеться при всех…

— Слушай, они же тут все нормальные ребята вроде, кого ты в наше время шрамами напугаешь?

— Д’а я умом-то понимаю, а вот д’оходит до дела — и не могу. Т’о есть я правда боюсь, что меня д’о ужаса напугает то, что они тоже напугаются т’ого, что пугает меня больше всего. Как-то так.

— Погоди, — Влад пытался вникнуть в смысл сказанного. — А что пугает тебя больше всего?

— Как что? Мое нынешнее состояние.

— В смысле?

— В смысле моей физической неполноценности, конечно, — жалобно объяснила Т’аня.

— Глупости какие! — почти рассердился Влад. — С чего это парочка полосок на коже стали называться неполноценностью?

— Это т’олько т’ы так думаешь, — упрямо покачала головой девушка.

— Да ладно, разве доктор тебе не говорил, что это все ерунда?

— Т’ак он на то и д’октор.

Влад понял, что дальше они будут ходить по кругу, и эту проблему вот так наскоком не решить. Но ради этих серых глаз он был готов потерпеть, тем более, что прогресс был налицо.

— Не переживай, — сказал он участливо, — ты просто слишком много об этом думаешь.

— Не, сейчас поменьше. Много я об этом д’умала, когда лежала парализованная. Хочешь любопытный факт из жизни паралитиков? Для общей эрудиции?

Владу ничего не оставалось, как кивнуть.

— Если т’ы не можешь двигаться, это вовсе не означает, что т’ы ничего не чувствуешь. У меня, например, все время было сильное жжение в мышцах по всему телу. А еще есть спастика.

— Что? — не понял Влад.

— Неконтролируемые судороги. Очень неприятно, зато поддерживают мышцы хоть в каком-то т’онусе. Спать т’олько тяжело.

Владу показалось, что в ее словах не было рисовки, упоения масштабом собственных проблем, свойственных эгоистичным, зацикленным только на собственных проблемах людям. Ему подумалось, что она просто хочет наконец выговориться, чтобы попытаться освободиться от мрачных воспоминаний.

— Но теперь же гораздо лучше? — Влад осторожно обнял ее за плечи и прижал к себе.

— Конечно… А с т’обой совсем хорошо.

— Может останемся до завтра? Олег обещал, что разместиться места всем хватит. Говорил, что и пенки туристические есть, и прочее. У меня, кстати, спальник с собой, могу тебе его выделить без проблем… Ты когда собиралась уезжать?

— Д’умала сегодня, — Т’аня посмотрела на активно плещущихся в речушке приятелей, — купаться я т’ак и не отважилась, песни попели, шашлык съели…

Она убрала ненадеванный купальник в пакет.

— Ну, песен еще вагон и маленькая тележка осталось, да и шашлыка сырого на завтра полведра припасено… Может передумаешь? — Влад взял девушку за руку и с надеждой посмотрел в задумчивые серые глаза.

— Не знаю, — нерешительно покачала головой Т’аня.

— Ну Анечка!

— Эй, т’ак не честно! Это шантаж! — запротестовала девушка, но улыбнулась, словно ей было очень приятно, что Влад так ее назвал.

— Шантаж? Еще какой! — не сдавался молодой человек, делая последнюю попытку уговорить подругу. — Если ты поедешь сегодня, то я все тут брошу и пойду тебя провожать! До подъезда. Не ехать же тебе поздно одной в электричке. Тем более, песни спеты, шашлык съеден…

— Я уже говорила т’тебе, какой ты приставучий?

— Было дело.

— Т’огда повторю: т’ы мегаприставучий! Но д’о чая обещаю подумать.

— До чая? — засмеялся Влад. — Боюсь, чая нам никто не предложит, вот крюшона кастрюлю наверняка намешают, это да.

— Знаешь что?

— Да, Анечка?

— Опять?

— Тебе неприятно, что я так тебя называю? — несколько расстроился Влад.

— Вовсе нет, — Т’аня помотала головой, — просто это… странно… немного.

— И?

— Называй! — она улыбнулась. — Мне это очень нравится! Слушай, пока эта шумная банда вся т’ут плещется, пойдем т’ы мне споешь какую-нибудь спокойную песенку?

— Только тебе?

— Д’а.

— Идем!

Влад поднялся со скамьи и протянул новоявленной Анечке руку, та, уже привычно, протянула свою навстречу.

Они не спеша пошли по тропинке к даче.

— У меня есть интересная идея, — сказал Влад.

— Д’а?

— Если мы останемся…

— Эй, время чая еще не наступило!

— Хорошо. Если ты решишь остаться, мы попозже вечером сможем пойти искупаться… Здесь никого не будет, а я посторожу, чтобы никто тебя не украл в темноте. Мне кажется, ночь будет очень теплая.

— Заманчиво, — кивнула Анечка, и Владу показалось, что эта идея ей действительно нравится. — Посмотрим, как т’ам получится, хорошо?

— Годится.

— Но сначала — романтическую песню!

3

Было уже довольно поздно, и только несколько самых стойких еще продолжали беседовать, комфортно расположившись на веранде за круглым столом под старинным абажуром, не спеша потягивая прохладный крюшон. Шубутные и веселые уже давно выпили все, что хотели и даже больше, и разбрелись отдыхать, громких Олега с Танюшей тоже нигде не было видно, так что разговор тек спокойно и непринужденно, в основном о музыке, фильмах и книгах. Анечка, как всегда в присутствии своих приятелей, все больше помалкивала, но слушала с интересом и сонной не выглядела. Влад тоже спать пока не собирался. Наконец крюшон был допит, и они остались вдвоем.

— Ну что, идем на речку? — Влад вопросительно посмотрел на девушку.

— Серьезно? Д’умаешь, это действительно хорошая затея? — в голосе Анечки явно читалось сомнение.

— Конечно! Давай захватим полотенца, а если купаться не захочется, просто прогуляемся, идет?

— Хорошо… Пойду переоденусь. Я быстро.

Она скрылась в доме, а Влад нашел в углу веранды свой рюкзак и снова вытащил так и не пригодившееся пока полотенце. Переодеваться ему было не нужно — плавки и так были на нем.

Стараясь особо не шуметь, они прошуршали по гравийной дорожке вокруг дома, направляясь к калитке. Проходя под распахнутым окном второго этажа, по-видимому хозяйской спальни, Влад явственно расслышал недвусмысленные вздохи и стоны, вперемешку с характерным поскрипыванием кровати.

Он открыл калитку, пропустил девушку и вышел следом. Затем мотнул подбородком в сторону дома и прошептал:

— Ого! Слышала? А Олег с Танюшей времени зря не теряют!

— Почему именно они? — поинтересовалась Анечка.

— Комната-то хозяйская, а гостям только на первом этаже положено размещаться. Так что…

— Т’ак что, что? Завидуешь? — беззлобно подколола его девушка.

— Кому?

— Олегу, конечно.

— Упаси бог! И вообще, фу быть такой нетактичной.

—Ага, это я, что ли, п’од окнами во ть’ме шныряю и подслушиваю?

— Конечно! Вместе со мной!

Дачный поселок скоро остался позади, и они снова оказались все на той же широкой луговине, отлого спускавшейся к речке, только теперь здесь не было ни души, а на иссиня-черном бархатном небе висела огромная полная луна.

— Ой!

Влад почувствовал, как прохладные пальцы Анечки крепко сжали его ладонь. Он остановился и спросил заботливо:

— Что случилось?

— Ничего… Луна т’акая яркая, мне от нее не по себе.

— Луна, как луна, — он удивленно пожал плечами.

— Д’а нет, дело не в ней, а во мне. Просто когда я… Когда попала под машину, это был вечер… и последнее… т’очнее единственное, что я помню, это как красиво у меня на губах надувались кровавые пузыри от пробитых ребрами легких. А потом я посмотрела в небо, и т’ам была такая же полная ослепительная луна. А затем — т’темнота.

Влад осторожно обнял девушку, та доверчиво прижалась к нему, закрыв глаза.

— Бедная моя Анечка! — тихонько прошептал Влад.

— Знаешь, — продолжила она негромко, — я после больницы стала луну бояться. Представляешь, прям пряталась все это время. Т’ак глупо.

— И сейчас боишься?

— Нет, с т’обой не страшно.

Она повернула к нему лицо, чуть улыбнулась и открыла глаза, в которых тут же отразились две маленькие яркие луны. Влад ничего не смог с собой поделать: осторожно-осторожно он поцеловал эти приоткрытые губы, и Анечка ответила на поцелуй так же нежно и ласково.

— Т’тебе не кажется,что мы очень торопимся? — прошептала она.

— Кажется, — хрипловато ответил он, и поцеловал девушку снова.

Они еще немного постояли, плотно обнявшись, а потом направились к знакомой скамейке у воды. Здесь Влад положил пакет с полотенцами и хотел было что-то спросить, но Анечка его опередила:

— Смотри, я больше не боюсь!

С вызовом глядя на луну, она скинула с ног балетки, немного неловко из-за непослушной левой руки, стянула через голову футболку, расстегнула и сняла джинсы и небрежно бросила одежду на лавку. Затем повернулась к Владу, поправляя завязки своего нового красного купальника, который в полумраке казался почти черным.

— Ну что, купаться?

— Подожди…

Анечка была такая красивая, что у молодого человека перехватило дыхание. Он откровенно любовался ей, и ему не хотелось никуда торопиться. И тут что-то привлекло его внимание.

— Что это?

— Где? — девушка резко повернулась, словно боясь увидеть за спиной что-то неприятное.

— Постой так, пожалуйста.

Влад теперь отчетливо видел ее спину, освещенную лунным светом. На гладкой бледной коже медленно разгорались призрачным белым огнем тонкие полоски шрамов. Они становились все ярче, быстро удлинялись и разветвлялись, причудливо пересекаясь между собой, и скоро спина девушки была покрыта замысловатым узором из серебристых светящихся линий. На этом процесс не остановился, и через несколько секунд вся фигура девушки была оплетена переливающейся лунной сетью. Влад застыл, не зная, что и думать, а потом ему вдруг отчетливо показалось, что он уже где-то видел эту узорчатую спину.

— А мне нравится! — послышался совершенно спокойный голос Анечки.

Она повернулась к Владу лицом и теперь внимательно оглядывала свое тело.

— Больно? — испуганно спросил он.

— Вовсе нет, т’олько покалывает приятно.

— Что это, вообще, такое?

— Понятия не имею… Но мне почему-то совсем не страшно! Вот пытаюсь напугаться и не могу.

Девушка сделала шаг назад и грациозно потянулась, подняв лицо и вытянув руки вверх. Зрелище было поистине впечатляющее: стройная полуобнаженная молодая женщина, прекрасная словно античная богиня, укутанная в изысканный узор из светящихся серебряных нитей. Влад не мог оторвать от нее глаз.

И вдруг его осенило:

— Твоя рука!

— Рука? — удивилась Анечка.

— Ну да, левая!

— А и вправду… — она непринужденно подвигала плечами. — Работает! Т’ак странно… Ой, как же хорошо! Чувствуешь, какая луна сегодня т’еплая? Мне кажется мы с ней подружились!.. Пойдем купаться!

Ничего подобного он не чувствовал, но на всякий случай кивнул.

Анечка подняла мерцающие руки к голове, но вместо того, чтобы заколоть волосы наверху, или скрутить их в нелепую гульку, как это делает большинство женщин перед купанием, она расстегнула заколку и небрежно бросила ее на скамью. Темные густые пряди рассыпались по бледным узорчатым плечам, девушка откинула их назад одним изящным движением и пошла в воду.

Влад, торопливо раздевшись и как попало бросив шорты с футболкой на лавку, пошлепал за ней по росной прохладной траве.

Анечка, не тратя времени на привыкание, без брызг и плеска, вошла в темную воду и почти сразу, как только позволила глубина, нырнула, вытянув руки перед собой. Скоро она появилась у противоположного берега неширокой речушки, выпрямилась, нащупав ногами дно и убрала мокрые волосы за спину. Река была совсем не глубокая, и вода доходила девушке едва ли до груди.

— Эй! — она помахала рукой. — Плыви сюда!

Влад эффектно нырнул с разбегу в теплую воду, намереваясь в несколько гребков добраться до другого берега, но это оказалось не так просто: течение было довольно сильным, а темнота дезориентировала. В результате он выплыл раньше времени, оказавшись метрах в пяти от Анечки, которая, смеясь, вдруг продекламировала:

— Щука в реку — Бух! — с разбегу!..

Влад без запинки продолжил:

— Щуку — раз! — Съел карась. Карасем обедал сом.

— Ага! Помнишь попугайский стих из т’ой книги!

— Конечно. Там еще про удава и ветеринара было…

— Т’очно!

Влад снова залюбовался светящимся силуэтом девушки и вдруг все вспомнил.

— Слушай! А я ведь тебя уже видел раньше!

— Где? — удивилась Анечка. — В институте?

— Во сне! Ты была в воде и светилась, как сейчас!

— Серьезно? — скептически посмотрела на него девушка. — Это немного странно, т’тебе не кажется?

— Не знаю…

Влад не стал ее убеждать. Какая разница, что там было во сне, если действительность оказалась в тысячу раз прекрасней.

Он снова нырнул и теперь уже быстро доплыл под водой ориентируясь на призрачное свечение Анечкиного узора. Встал рядом. Девушка подалась вперед и поцеловала его прохладными губами.

— Спасибо т’тебе.

— В смысле?

— Если бы не т’ы, я бы д’авно уехала домой, лелея свой посттравматический синдром… Унылая инвалидка, заика с очевидными проблемами социализации.

— Ну ты и загнула, — улыбнулся Влад и желая немного разрядить ситуацию, пошутил: — Кстати, “инвалидка” — это такая машинка раньше в СССР была, мотоколяска для инвалидов.

— Ну, коляска у меня т’оже была, правда не мото, а обыкновенная. Хорошо еще, что я из нее д’овольно быстро выбралась… А т’теперь мне кажется, что это было с кем-то другим.

Влад только коротко кивнул, понимая, что сейчас лучше промолчать.

Анечка продолжила, уже гораздо более весело:

— И вот, д’ожили! Я стою ночью, в неизвестно как называющейся реке, покрытая щекотными странными узорами, да еще с малознакомым парнем, который еще утром был с другой д’евицей! И мне от этого т’ак кайфово!

Влад снова кивнул, он попытался в голове сформулировать мысль о том, что он вообще-то сам ни черта не понимает, но ему тоже жутко классно и он теперь никогда Анечку от себя не отпустит, но… потерпел фиаско и просто протянул руку и нежно коснулся обнаженного плеча девушки.

Фосфоресцирующий узор погас, словно кто-то повернул выключатель.

— Ой! Я ненарочно! — вскрикнул Влад, на секунду ему даже показалось, что он ослеп.

— Не, это не ты, — успокоила его Анечка, — мне кажется, я просто уже д’остаточно зарядилась… А жаль, т’ак красиво было!

— Зарядилась? От чего?

— От луны, конечно.

— Э…

— Я сама ничего не понимаю, но почему-то в этом совершенно уверена!

Влад не стал спорить, в конце концов зарядка от луны была точно такой же невероятной вещью, как и мерцающие узоры на коже, это можно было только принять как данность, или считать все происходящее сном. И тут ему стало не по себе: а вдруг это и вправду только продолжение сна? Он содрогнулся, совершенно реально ощутив, как просыпается в своей пустой однушке, почти рыдая от жестокого разочарования…

— Обними меня, что-то прохладно стало, — жалобно попросила Анечка.

С невероятным облегчением, он привлек ее к себе, чувствуя ладонями прохладу ее гладкой влажной кожи.

— Тебе не холодно? Давай на сушу? Пока ты совсем не замерзла!

— Д’а, поплыли!

На берегу Влад наскоро промокнулся полотенцем и поспешил на помощь Анечке, которая все еще возилась с мокрыми волосами. Осторожно касаясь шрамов, он вытер ей спину, которая, в отсутствии узоров, казалось такой трогательно беззащитной, что у него защемило сердце.

— А откуда столько порезов?

— От операций… Но, в основном, конечно, от стекла, — ответила Анечка. — Когда на меня наехал т’от пьяный урод, я стояла на автобусной остановке рядом с витриной. Вот она вся мне на спину и осыпалась… А что, все-таки жутко выглядит?

— Да нет, не переживай. Знаешь, бывают шрамы грубые и кривые, а у тебя они тонкие и ровные, как ниточки… Такие милые.

— Милые? — девушка удивленно подняла одну бровь. — Это что-то новенькое.

Она надела футболку и ловко вытянула из-под нее мокрый верх от купальника, затем обернула вокруг талии полотенце, чтобы закончить переодевание. Влад тоже поспешил одеться.

Неожиданно со стороны поселка до них донеслись громкие голоса и смех, и в темноте проявились два белесых зыбких пятна.

— О, нет! — простонал Влад, немедленно распознав экзальтированное хихиканье Танюши и возбужденный басок Олега.

— Да ладно тебе, мы же успели спокойно поплавать, — ободряюще шепнула Анечка.

Силуеты приблизились, и в первом уже можно было узнать Танюшу, которая бежала, неспортивно задирая ноги и подпрыгивая, словно мячик, на кочковатой тропинке. Из одежды на ней, похоже, было только большущее банное полотенце, обмотанное поперек туловища. За ней еле поспевал Олег, в набедренной повязке из полотенца поменьше.

— Я читал, что скорость бегемота в рывке достигает сорока восьми километров в час, — тихонько прокомментировал увиденное Влад.

— Т’ы злой! — осуждающе покачала головой Анечка, но, не удержавшись, усмехнулась.

— Не, просто мстю полегоньку! И месть моя сладка!

— Т’огда т’ы злой и мстительный, — не замедлила подытожить девушка.

Танюша, ощутимо прибавив скорости, промчалась мимо них, то ли не заметив, то ли просто проигнорировав, и скинув на ходу полотенце, сверкая голой попой с визгом бросилась в воду, подняв тучу брызг. Влад поспешно отвернулся. Мимо протрусил Олег, осклабившись и поприветствовав ошеломленную парочку небрежным жестом, и с хохотом присоединился к купанию.

— Похоже, нам пора! — тихо рассмеялась Анечка.

Она подняла лицо к небу и послала луне воздушный поцелуй:

— Д’о скорого, подружка!

Не спеша, расслабленно, они отправились обратно на дачу. Сзади долетела очередная порция восторженных повизгиваний, заставив Влада поморщиться. Несмотря на темноту, Анечка это заметила и поинтересовалась:

— Вот чего мне совершенно непонятно, как т’ы с ней вообще сошелся, вы же совершенно разные! Т’тем более, все знали, что она по Олегу сохнет.

— Я и сам теперь не понимаю. Может приворожила? — предположил Влад. — А что, от нее всего можно ожидать.

— Не говори глупостей, — мягко одернула его девушка, — и нечего на человека наговаривать. Между прочим, если бы не она, мы бы с т’обой вообще не встретились.

— Тут ты права. Ничего в жизни просто так не происходит, так что будем считать, что это была ее основная функция.

Он выпустил ее руку и вместо этого обнял за талию. Идти так было не слишком удобно, но гораздо приятнее. Вскоре за спиной они услышали торопливые шаги: шумные купальщики снова куда-то отчаянно спешили. На этот раз Танюша не стала игнорировать парочку, а наоборот замахала руками и весело крикнула:

— Ребят, отлично смотритесь вместе! Рада за вас.

И помчалась дальше.

Олег же чуть задержался, заговорщицки подмигнул Владу и тихо сказал:

— Спасибо, старик!

— Да ну что ты…

— Слушай, самая левая дверь на первом этаже — это комната моей младшей сестры. Она в этом году на даче не живет, так что ежели что, можете располагаться!

Не дожидаясь ответа он перешел на рысь, чтобы догнать Танюшу, привидением маячившую впереди.

— За что спасибо? — полюбопытствовала Анечка.

— Полагаю, за отсутствие возможных осложнений с моей стороны, которые могли бы испортить им этот замечательный день.

— Т’о есть, простыми словами, за т’о, что т’ы сразу отошел в сторону, как т’олько Т’анюша на нем повисла? А почему т’ы так поступил?

— Неужели тебе приятно об этом говорить? — удивился Влад.

— Если честно, т’о не слишком. Но… мне хотелось бы знать.

— Ладно. Просто когда мы с тобой познакомились и всего-то перекинулись парой фраз, Танюша очень грубо повела себя.

— Имеешь в виду, как она меня передразнивала?

— Ага.

— Д’а, это было обидно.

— Ну вот. А во мне как что-то выключилось, видеть ее сразу расхотелось.

— Ого!

— Ты не думай, — добавил он поспешно, — не то, чтобы я ко всему так легко относился, но тут прям как отрезало. Поэтому когда она переключилась на Олега, я только обрадовался, ну, не сразу, конечно — не слишком приятно, когда тебя отвергают на глазах всего честного народа. А потом в лесу… Я вдруг понял, что должен сделать хоть что-то, любую тупость, чтобы тебя не упустить, и тут уж что вышло, то вышло.

— Д’а уж, что вышло, то вышло, — эхом повторила Анечка, покрепче прижимаясь к нему.

На веранде Влад подхватил свой рюкзак, и, стараясь не шуметь, они вошли в обширную гостиную, которая в свете тусклого ночника, горевшего в углу, напоминала куликовское побоище: повсюду лежали тела, порой в довольно причудливых позах. Несколько человек оккупировали разложенный диван, кто-то устроился на сдвинутых креслах, кому-то досталась ветхая раскладушка, а некоторые улеглись прямо на полу на туристических ковриках. Осторожно ступая, Влад пробрался через это посапывающее и похрапывающее царство Морфея и без труда отыскал нужную дверь. Она оказалась заперта, но ключ торчал в замке. Входя внутрь, Влад разглядел напротив двери, у окна, письменный стол, а на нем старую массивную лампу.

Тусклый свет озарил маленькую чистенькую комнатку. Стены были обшиты лакированной фанерой, на них висели полки с книгами и рассаженными поверх разнокалиберными мягкими игрушками. В углу притулился узкий гардероб, у противоположной стены — полуторная кровать под цветастым покрывалом. Самым массивным предметом мебели здесь был старый дубовый письменный стол под зеленым потертым сукном, явно много чего повидавший на своем веку. Пара стульев довершали нехитрую дачную обстановку. Осмотревшись, Влад понял, что в комнате он все еще один, Анечка замешкалась в гостиной и что-то никак не шла. На мгновение ему показалось, что она вовсе не придет. По пути на дачу они, вообще-то, не обсуждали вопрос, будут ли спать в одной комнате: когда они шли в обнимку в темноте, ему это казалось таким естественным, что он даже не пытался выяснить соображения девушки по этому поводу.

Послышался тихий скрип — Анечка вошла в комнату и плотно закрыла дверь за собой. Секунду подумала и повернула ключ.

— Что с тобой? — встревожилась она, увидев расстроенное лицо Влада.

Он порывисто шагнул ей навстречу, прижал к себе и поцеловал не целясь. Анечка была пониже него, так что он попал в район виска, зарывшись носом в еще влажные после купания волосы.

— Я испугался, что ты не придешь.

— Глупый, я сумку свою искала, — она счастливо улыбнулась и поцеловала его уже как положено.

Затем добавила:

— А если бы я хотела спать одна, я бы попросту т’тебя отсюда выгнала!

— Хм, это мне в голову не пришло. Давай устраиваться?

Постельного белья в нежилой комнате, разумеется, не оказалось, нашлись лишь мягкий уютный плед и подушка. Влад вытащил из рюкзака легкий летний спальный мешок и, не застегивая, расстелил его прямо поверх покрывала.

— Свежепостиранный, — пояснил он на всякий случай.

— Годится! — одобрила Анечка и бросила на кровать подушку и плед. — Т’еперь можно и ложиться.

— Погоди, — Влад достал из пакета влажные после купания вещи и хозяйственно развесил их на спинках стульев.

Когда он повернулся, девушка уже забралась под плед, оставив аккуратно сложенные джинсы прямо рядом с кроватью. Футболку, впрочем, она не сняла. Чуть приподнявшись на локте, Анечка смотрела на Влада блестящими глазами, в которых читалась странная смесь робости, нетерпения и обожания.

— Свет, — прошептала она, — выключи пожалуйста.

Чуть разочарованно он щелкнул выключателем, погрузив комнату в полумрак — за окном уже начало светать, и, сняв футболку и шорты, залез под одеяло.

Влад нашел ее губы и поцеловал нежно, но настойчиво, его руки осторожно и деликатно ласкали ее тело. Однако он чувствовал, что Анечка остается скованной и напряженной. Внезапно она отстранилась и села. Влад убрал руки, опасаясь, что сделал что-то не так, и их первая ночь закончится, толком не начавшись. Но в планах Анечки было совсем другое: одним порывистым движением она стянула через голову надоевшую футболку, словно избавляясь от остатков одежды, надеялась побороть свою неуверенность. Снова откинулась назад, притянув Влада к себе, тот поцеловал ее шею, спустился чуть ниже, нащупал губами легкую неровность кожи над ключицей.

— Ага! — нарочито громко прошептал он.

— Что? — испуганно спросила девушка.

— Я понял, в чем дело! Сторожевой шрам! Как мы могли про него забыть!

Влад прошелся кончиком языка вдоль ключицы.

— Ай, щекотно! — Анечка не выдержала и рассмеялась в голос.

И тут же внутри нее словно распрямилась давным-давно сжатая пружина, девушка крепко обняла Влада, требовательно ища его губы, потом чуть изогнулась, подставляя грудь под его жадные ладони.

И тут снова все пошло не по плану Влада: не успели они толком приступить к основному процессу, как Анечка несколько раз прерывисто вдохнула, ее ногти впились в его спину, по телу пробежала судорога и она откинулась на подушку, замерев с закрытыми глазами, неровно дыша полуоткрытым ртом. Влад остался в легкой растерянности, на всякий случай перестав двигаться.

Девушка распахнула наполненные первобытным восторгом глаза.

— Что же т’ы замер? — она улыбалась во весь рот. — Или т’ы уже устал?

— Да я еще, собственно, особо и не начал, — улыбнулся он в ответ.

— Т’огда продолжим? Т’олько… Ну-ка…

Анечка выскользнула из его рук и жестом велела лечь на спину, затем склонилась над ним и, легонько прикусив за мочку уха, прошептала:

— Т’теперь обещаю не торопится!

Правда, надолго их снова не хватило: Анечка так истосковалась по ласкам и нежностям, что избавившись от психологических зажимов и неуверенности в себе, реагировала на прикосновения с энтузиазмом, который невозможно было сдержать. Ее самоконтроля едва хватало на то, чтобы закрывать себе рот рукой, с наслаждением прикусывая ладонь, во время волн особо острого удовольствия — все-таки Анечке не хотелось призывать весь дом в свидетели своей неуемной страсти. Влад мгновенно настроился на ее волну и, понимая, что стайерские навыки ему сегодня не потребуются, просто отдался этой стихии эмоций.

Наконец они затихли и, усталые и удовлетворенные, расслабленно задремали в объятиях друг друга.

— Эй, — чуть слышно позвала Анечка.

— М?

— Я читала, что психологи не советуют признаваться в любви во время секса, типа эмоции застилают разум и все т’акое… Но мы за этот д’ень, по-моему, нарушили вообще все правила, какие существуют. Поэтому… Люблю т’тебя. И думай, что хочешь!

— А знаешь, я тоже тебя люблю! И вот живи теперь с этим.

Не открывая глаз, она нашла его губы и поцеловала так нежно, как только смогла. А Влад отвечая на поцелуй, думал, как же легко и приятно ему было произносить эти слова.

Они проснулись одновременно, когда солнце уже было довольно высоко и потому могло совершенно беззастенчиво разглядывать влюбленных сквозь незашторенное окно. Снаружи гомонили птицы и завтракавшие одногруппники.

Влад с Анечкой синхронно потянулись друг к другу, желая продолжить события этой ночи. И это было так естественно, словно они уже не раз проводили ночи вместе.

Немного отдышавшись, они решили, что вот теперь уже точно пора вставать и идти умываться и завтракать. Влад натянул шорты, а футболку просто небрежно накинул на плечи, собираясь помимо чистки зубов еще и немного освежиться под краном.

Анечка скептически посмотрела на него.

— Лучше надень футболку нормально.

— Зачем? — не понял Влад. — Если бы ты вышла топлесс, то несомненно произвела бы фурор, а я со своим размером вряд ли кого-нибудь заинтересую.

— Представляю! — рассмеялась Анечка. — Но я о другом. Понимаешь, ночью я несколько… увлеклась, и т’еперь у т’тебя на спине есть несколько весьма красноречивых царапин…

— Ого!

— Ага! — она виновато потупила глаза. — Если т’ак дело д’альше пойдет, твоя спина очень скоро будет ничем не лучше моей.

— Что же в этом плохого? Иметь исцарапанную любимой девушкой спину — очень лестно для любого мужчины. А еще… — он поднял кверху палец, словно собираясь изречь некую премудрость, — говорят, люди, живущие вместе, со временем начинают походить друг на друга. Мы прожили вместе целые сутки и, пожалуйста: прогресс налицо!

— И не говори! А это я еще по старой музыкантской привычке ногти не отращиваю!

— О, ты тоже музыкант?

— Бывший, — сразу погрустнев, сказала Анечка. — Фортепиано. Училась, училась, а потом, когда все это… — она неопределенно махнула рукой с так и не надетой футболкой, на глаза ее навернулись слезы, — в общем, пришлось переквалифицироваться в экономисты. Ненавижу эту учебу! — она с ожесточением сжала кулаки.

— Эй, ну что ты, не надо!

Влад сел рядом, обнял девушку за обнаженные плечи, стараясь утешить.

— Д’а ничего, я привыкла уже, — она вытерла со щеки слезную дорожку. — Я д’о вчерашнего дня жила как в тумане. А т’теперь я боюсь, а вдруг все, что случилось с нами, это только иллюзия… Мы же друг друга совсем не знаем. — она крепко прижалась к Владу, будто ища защиты.

— Не выдумывай, — сказал тот строго, осторожно гладя ее по волосам, — как будто для того, чтобы влюбиться надо все о человеке знать. Любят не за заслуги, это же химия и…

— И физика, — подсказала Анечка постепенно успокаиваясь.

— И физика, — улыбнулся Влад.

— Мне т’ак хорошо с т’обой, не хочу, чтобы т’ы уезжал.

— Куда? — удивился молодой человек, — Я без тебя теперь никуда не собираюсь.

— Что, д’аже пиво с друзьями пить не будешь? Или на футбол по выходным бегать?

— Ну, пиво можно и всем вместе пить, а бегать я разве что на репетиции нашей группы могу, но и тут, если захочешь прийти, никто возражать не будет. А то и подыграешь нам… у нас, кстати, сейчас клавишника нету.

— Как интересно! — Анечка пошевелила в воздухе пальцами, словно наигрывая какой-то пассаж. Потом вздохнула: — Т’олько я не смогу.

— Это почему? — не понял Влад. — Ты пианино сколько лет мучала?

— Одиннадцать. А после аварии я ни разу к инструменту не подходила — не хотелось.

— А теперь?

— Т’еперь хочется, аж пальцы зачесались! Т’олько у меня же рука.

— Что “рука”? Царапаться она тебе вчера не мешала!

— А и вправду!

Анечка, как была голышом, соскочила с кровати и легко подняла обе руки.

— Хм, смотри: действует!

— Вижу, — Влад откровенно любовался ее стройной длинноногой фигурой, — только если ты и дальше хочешь скакать прямо перед окном, выходящим на поляну для пикников, тебе лучше что-нибудь надеть.

Анечка, мило покраснев, проворно отступила вглубь комнаты и уже отсюда сказала с вызовом в сторону окна:

— А что, если хотят смотреть — пусть смотрят! Мне теперь стесняться нечего!

— Если ты про шрамы, то я только за, а вот насчет всего остального — категорически против. Я ревнючий.

Он подался вперед, ухватил ее за талию и со смехом усадил к себе на колени. Анечка устроилась поудобней, обняв его рукой за шею.

— Это т’ы ревнючий? Т’ы еще не знаешь, какая я ревнивая! Ни одна грымза теперь к т’тебе не подойдет!

— Ну вот, — притворно вздохнул Влад, — только я решил грымз начать коллекционировать…

— Наколлекционировался уже, хватит, — она легонько щелкнула его пальцем по носу.

— Согласен.

Несмотря на то, что Влад послушался Анечки и прикрыл спину, взгляды, встретившие парочку, были весьма красноречивыми. Правда, только взгляды, в остальном же все и, что удивительно, Олег, вели себя весьма корректно. Владу даже показалось, что вся компания заметно расслабилась, делегировав лично ему право на опеку Т’ани. Все уже позавтракали, и теперь компания засобиралась на речку загорать — вчерашнего предвечернего солнца никому не хватило.

— Давайте, лопайте, — добродушно пробасил Олег, — там колбасы полно и даже кекс остался… Вроде… И догоняйте! А мы отчалили, нас ждут великие дела!

Он повернулся и игриво шлепнул Танюшу, которая, естественно, вертелась рядом, по округлому бедру, то ли подгоняя, то ли поясняя, какого сорта дела ждут его лично.

Влад с Анечкой не спеша перекусили, наслаждаясь каждой минутой их первого совместного завтрака. Торопиться было некуда — впереди был целый день, строить планы на который совершенно не хотелось: было просто здорово сидеть рядышком на солнышке, попивая горячий кофе с последним кусочком чуть подсохшего кекса, аккуратно разделенным пополам.

Вдруг Анечка вскочила на ноги.

— Знаешь что… — она задумалась на мгновение, потом кивнула своим мыслям, будто на что-то решаясь. — Сиди т’ут и никуда не уходи! Я сейчас!

Она твердым шагом прошла в дом, оставив Влада озадаченно вертеть в руках пустую чашку. Очень скоро она вернулась с пляжным пакетом в руках, на ее бледной шее ярко выделялись алые завязки от купальника, надетого под футболку.

— Ты все-таки решилась? — обрадовался Влад, поднимаясь.

— Тс-с! — она предостерегающе погрозила пальцем. — Не говори ничего, а т’о передумаю! Лучше переодевайся. И побыстрее!

Она кинула ему пакет. Влад коротко оглянулся на пустую лужайку, прикинув, не надеть ли ему плавки прямо здесь, но не отважился и с топотом помчался на веранду. Через минуту они уже быстро шагали в сторону реки.

Вся компания была тут, и все уже вдоволь накупались и теперь расположились живописными группами на прибрежной лужайке. Кто-то загорал, растянувшись на полотенце, кто-то не спеша прогуливался, подставляя бока теплому ветерку, несколько человек, постелив большое покрывало, лениво перебрасывались картами. Единственную скамейку на краю поляны занимали Олег с Танюшей, они самозабвенно миловались ничуть не стесняясь окружающих.

Влад быстро скинул одежду, а Анечка все медлила: в последний момент ее решимость заметно ослабла. Молодой человек не торопил ее, понимая, как для нее важно решиться самой. Наконец она вздохнула и медленно стянула футболку, потом джинсы, поправила свой ярко-алый купальник.

— Идем? — Влад протянул ей руку.

— Пошли!

Выпрямившись, они словно по подиуму, неторопливо зашагали к воде.

— Все на меня пялятся, — прошептала Анечка, краснея.

Она смотрела прямо перед собой, будто боясь потерять из вида какой-то ориентир на противоположном берегу.

— Ну не то, что бы… — Влад осторожно огляделся. — Но посматривают, это да. Им же любопытно, что ты столько времени ото всех прятала. Причем во всех смыслах: твой купальник достаточно откровенный, а ты такая красотка.

— Я специально этот выбрала, максимально открытый, я же собиралась бороться с комплексами.

— Ну вот, этим ты теперь и занимаешься. Эй, не ускоряйся, — он придержал ее за руку, — все в порядке, ты просто молодец! Кстати, если ты все еще переживаешь насчет спины, неизвестно, на чью пялятся больше, на твою, или мою…

— Черт! Я и забыла совсем! — девушка покраснела еще сильнее.

Они прошли мимо скамьи, и Олег понимающе ухмыльнулся, подняв вверх большой палец.

— Какой пошляк! — хмыкнула Анечка.

— Вовсе нет, просто искренен и незатейлив во всем. Скажи спасибо, что он не зааплодировал!

Без остановки они вошли в теплую коричневатую воду, и Анечка тут же поплыла вниз по течению, словно желая поскорее скрыться от чужих взглядов.

— Куда это мы? — поинтересовался Влад, последовав за ней. — Обратно нам точно не выгрести.

— Скоро будет еще один пляжик, т’ам выйдем и вернемся вдоль берега пешком. П’ока плывем, я хоть немного отдохну от т’акого внимания.

— А там снова будут пялиться… Только уже чужие компашки.

— Наверняка. Но я же с т’обой, никто меня не обидит.

Когда минут через двадцать они вернулись на свою лужайку, вся компания расположилась кружком на покрывале вокруг пластиковых тарелок с какой-то закуской и целой кучей пустых одноразовых стаканчиков. Заметив, что парочка уже близко, Танюша приподнялась и замахала им рукой, настойчиво приглашая присоединиться. Анечка с тоской посмотрела на стопку своей одежды, лежавшей в отдалении, но взяла себя в руки: было бы глупо натягивать джинсы, в то время, как никто и не собирался одеваться. Она присела на краешек покрывала, стараясь лишний раз не поворачиваться спиной к приятелям, хотя было видно, что интерес окружающих уже явно подвыдохся. Влад расслабленно опустился рядом, понимая, что его характерно исцарапанную спину уже точно все, кто хотел, обсудили.

— Та-дам! — внезапно гаркнул Олег, да так, что несколько человек испуганно подпрыгнули.

Картинным жестом он выудил из стоявшей подле него корзины две запотевших бутылки шампанского.

— Ничего себе! — шепотом прокомментировал Влад. — Наверное он за ними сбегал пока мы плавали! Боюсь нас ждет какой-нибудь традиционно заковыристый тост от нашего непосредственного друга.

Анечка кивнула немного нервно, предчувствуя, что ее этот тост стороной не обойдет.

Олег сноровисто откупорил бутылки и начал удивительно аккуратно разливать пузырящуюся жидкость по протянутым стаканчикам. Наконец у всех было налито, и компания притихла, с любопытством ожидая продолжения. И оно не заставило себя ждать. Олег откашлялся и, приосанившись, начал свою речь:

— Друзья мои! Товарищи! Я буду краток!

Вокруг одобрительно закивали.

— Мы знакомы сто пятьсот лет, а кто-нибудь все еще раз — и удивит не по-детски! Это я к чему. Я хотел бы выпить за того полярного медведя который сдох в Африке и благодаря которому, а другого объяснения я просто не нахожу, две наши прекрасные Тани устроили нам настоящие сюрпризы! Аплодисменты, дорогие товарищи, для них! Не стесняемся!

Все захлопали, охотно подыгрывая оратору. Олег благосклонно кивнул и продолжил:

— Одна из них, — он картинно послал воздушный поцелуй разулыбавшейся Танюше, сидевшей подле, — наконец-то начала встречаться со мной! И, оцените изящество ситуации, без малейшего ущерба для душевного состояния некоторых других членов нашей компании.

Влад только вздохнул, мысленно уворачиваясь от камня, летящего в его огород.

— А вторая Таня… — Олег подмигнул Анечке, — все мы знаем о ее непростой судьбе, о неприятности в прошлом, о которой из деликатности здесь упоминать не будем…

“Неприятности?” — подумал Влад. — “Боже, что ты несешь, вообще?”

Он ласково погладил напрягшуюся Анечкину руку, умоляя ее потерпеть. Он понимал, насколько эта тема до сих пор для нее болезненна, но вмешаться сейчас, оскорбив тем самым Олега в лучших чувствах, устроить скандал, очевидно было не самым хорошим решением, и он промолчал, надеясь на выдержку своей девушки.

— …презрев все комплексы, наконец явилась этому миру во всей своей можно сказать первозданной красоте и…

Тут он получил чувствительный тычок под ребра от Танюши и поспешно закончил:

— Гип-гип, ура!

— Ура! — с энтузиазмом подхватили все.

Влад с облегчением выдохнул.

Красная как рак Анечка с немного вымученной улыбкой чокнулась со всеми присутствующими, отпила добрый глоток шампанского и прошептала Владу на ухо:

— Господи, п’осле такого позора мне уже т’очно ничего не страшно.

— Не бери в голову, — он ободряюще сжал ее руку, — это же Олег, он всегда плетет черт знает что, все давно привыкли и забудут через пять минут. А ты — просто молодец, я тобой горжусь, хотя честно говоря побаивался, что ты вскочишь и убежишь.

— Д’а, была такая мысль, но я справилась.

— Умница!

Влад поцеловал ее, не обращая внимания, что все на них смотрят.

4

Они расслабленно лежали рядом на полотенцах, разморенные выпитым шампанским и ярким солнцем.

— Слушай, — Анечка села и потянулась, — мне надо в т’тень перебираться. Я несколько лет совсем не загорала, боюсь сгореть напрочь.

— Хочешь, я крем от загара попрошу у кого-нибудь? Погоди…

Влад вскочил и через минуту вернулся с ярким флаконом.

— Пойдет?

Анечка кивнула.

— Давай я тебе помогу, — Влад сел позади нее и начал осторожно растирать крем по ее узорчатой от шрамов спине.

— Я хотела т’тебя спросить.

— Да?

— Помнишь вчера когда мы засыпали…

— Конечно. Я все помню.

— Т’ы… не передумал? — в ее голосе послышалась неуверенность, и это немного расстроило Влада.

— Глупая, конечно нет. Я еще больше люблю тебя… А ты, не передумала?

— Нет-нет, что ты, я тоже т’тебя люблю, но…

— Что “но”?

— Т’ак же не бывает, — Анечка старалась говорить спокойно, но голос ее чуть дрожал. — Ну, чтобы раз — и вот т’ак все хорошо.

— Бывает. Это даже уже есть, это теперь объективная реальность, — поправил ее Влад. — И если нам от этого хорошо, то это просто замечательно. Заметь, при этом от этой же самой реальности кому-то может быть и плохо. Например какому-нибудь твоему незадачливому ухажеру, который, может и решился уже пробраться за сторожевой шрам, а не тут-то было, поздно.

— Что-то я немного запуталась, — жалобно сказала девушка, — но т’ы меня почему-то успокоил…

— Потому что беспокоиться не о чем! Посмотри хоть на Олега с Танюшей — ржут как кони и счастливы!

— Д’а уж, — улыбнулась Анечка, — никаких рефлексий…

И добавила:

— Обними меня.

— Так крем еще не впитался.

— Ну и пусть!

— Ладно, перемажусь и будем оба незагорелые ходить!

Влад обнял ее сзади за плечи и поцеловал за ухом.

— Между прочим, я знаю, чего вот совершенно точно не бывает…

— Ну?

— Светящихся узорчатых девушек, заряжающихся от лунного света!

— Т’ут не поспоришь, — кивнула Анечка, заметно приободрившись. — Знаешь, я впервые за последние годы чувствую себя абсолютно нормальным человеком.

— А вот это зря, это же первый признак ненормальности! И это надо отметить! Погоди, там по-моему немного шампанского еще осталось, я мигом!

* * *

Полупустая электричка, стуча колесами и тарахтя компрессором — вагон им попался моторный, везла Влада и Анечку в Москву. Девушка так устала от своей героической борьбы с комплексами, что общество одногруппников начало ее заметно тяготить. Поэтому, вернувшись с речки, молодые люди не мешкая собрались и, отказавшись от обеда, отправились вдвоем на станцию, не забыв искренне поблагодарить радушного хозяина за гостеприимство.

Анечка дремала, а Влад смотрел на убегающие назад перелески, пытаясь понять, что же делать дальше. Он никак не мог четко сформулировать чего же он хочет, но точно знал, что больше всего на свете не желает расставаться с девочкой-Анечкой. Будто прочитав его мысли, девушка открыла глаза.

— О чем т’ы думаешь? — тихонько спросила она.

— О нас, — честно признался Влад.

По ее лицу пробежала легкая тень беспокойства.

— И?

— Не хочу тебя отпускать.

— Ну и не отпускай.

Она сказала это так запросто, как что-то само собой разумеющееся, что Влад растерялся.

— Как? — выдохнул он.

— В прямом смысле.

— Ты… Ты хочешь переехать ко мне? — искренне обрадовался Влад. — Прямо сегодня?

— А почему бы и нет? Еще одно д’урацкое правило которое мы нарушим… Я, правда, еще не знаю, есть ли у т’тебя дом в принципе!

— Есть!

— Большой?

— В пять этажей!

— Ого!

— В Щукино. У меня там однушка — от бабушки досталась.

— Вот видишь, я не ошиблась — нашла себе парня, да еще с квартирой! — рассмеялась Анечка. — Т’олько сначала заедем ко мне: надо же собраться. Д’а и родителям т’тебя представлю. Вдруг т’ы все-таки серийный маньяк? Они хоть будут знать, у кого мои косточки искать в случае чего.

— Идет! — улыбнулся Влад и добавил обеспокоенно: — А вдруг они тебя не отпустят?

— Т’ы дурачок? Мне двадцать три годика, между прочим.

— Ой-ой! Еще одно правило минус! Девушки ж не говорят о своем возрасте!

— Вот, сам видишь, какая я бунтарка! А т’ы: не отпустят!

— А вот я тебя точно никуда не отпущу!

Влад сграбастал Анечку в охапку, крепко прижал к себе.

— Эй, полегче! — смеясь запротестовала она, впрочем, даже не пытаясь высвободиться.

Влад чуть ослабил хват и глядя в окно задумался о том, как же это странно и здорово, что за эти два дня он успел привязаться к этой необычной девушке, как ни к кому другому на свете.

Скоро они доехали до вокзала и пересели на метро. Влад поинтересовался далеко ли им ехать, на что Анечка отрицательно покачала головой. Это его вполне удовлетворило — все равно скоро узнает, тем более, что так было даже интересней. Но когда они доехали до “Краснопресненской” и вместо пересадки стали подниматься на эскалаторе к выходу в город, Влад немного удивился: он почему-то не ожидал, что Анечка живет так близко к центру.

На улице он огляделся, припоминая основные достопримечательности этого района и шутливо спросил:

— Так, куда дальше? В американское посольство, или в Планетарий?

— В зоопарк! — Анечка, дурачась, махнула рукой в сторону недалекого входа в соответствующее заведение.

— Ого! Выходит, работники террариума плохо следят за своими питомцами?

— Почему это т’еррариума? Ну какая из меня кобра? Видишь: лапки! А сбежала я из… тигрятника! Грррр! — смешно наморщив нос, она сделала несколько царапающих движений в воздухе. — Боишься?

— Конечно! А ты опасная, или супер опасная?

— Супер мега опасная!

— Хм, тогда придется покупать больше костей всяких, чтобы домашняя тигриха мне ногу среди ночи не погрызла!

— О, это кстати! — Анечка на секунду задумалась.

— Кости?

— Не, насчет погрызть! Надо к чаю что-нибудь купить, а т’о с пустыми руками нехорошо. Идем, т’ут магазин недалеко.

Скоро помимо гитарного чехла и рюкзака, Влад тащил еще и пакет с бутылкой шампанского, мороженым и эклерами — Анечка решила, что именно такой продуктовый набор идеально соответствует случаю. Они немного прошли по оживленной и шумной улице, залитой косыми оранжевыми лучами уже не слишком высокого солнца и, к немалому удивлению Влада, начали подниматься по лестнице, ведущей на монументальный гранитный парапет сталинской высотки.

— Нам точно сюда? — несколько растерянно спросил он.

— Есть другие идеи? — рассмеялась Анечка. — Чтобы попасть внутрь.

Она махнула рукой куда-то в сторону шпиля многоэтажной башни.

— Вот это да! — присвистнул Влад. — Никогда не был ни в одной из сталинских высоток.

— Д’а? А я т’ут всю жизнь живу, ничего т’акого особенного. Эту квартиру дедушке д’али давным-давно, он в авиационной промышленности работал. А мама у меня в летчики-испытатели не пошла, а стала на скрипке в оркестре играть.

Они вошли в высоченные дубовые двери, прошли по просторному, отделанному мрамором холлу, где Влад с любопытством крутил головой, удивляясь колоннам, массивным люстрам и цветным витражам, поднялись на поскрипывающем лифте на пятнадцатый этаж. Двери с шумом раскрылись и Влад увидел свое отражение в большущем зеркале, висевшем на противоположной стене общего коридора.

— Слушай, может мне надо было съездить домой переодеться? А то я как-то слишком по-дачному выгляжу.

— Нормально выглядишь и д’аже особо шашлычным д’ымом не пахнешь! — весело возразила Анечка, уже нажимая кнопку звонка второй справа двери. — Т’ак что не парься!

Сама-то она, с точки зрения Влада выглядела и вовсе сногсшибательно, она даже успела немного накраситься, несмотря на их поспешное бегство от докучливой компании. Но дело было не в этом, просто живое и веселое выражение лица ей шло гораздо более отстраненной меланхолии прошлого утра.

Дверь открылась и на пороге появилась миловидная женщина средних лет в простом домашнем платье. Ее темные волосы были довольно коротко подстрижены, а черты лица очень походили на Анечкины. Точнее, наоборот — это явно была ее мама.

— Привет, ма!

— Привет. Ась, ну наконец-то! Что-то ты подзадержалась. Мы с папой… — тут женщина заметила Влада и замолчала.

— Ма, это — Влад. Влад, это — Александра Александровна.

— Здравствуйте! — несколько робея, сказал Влад.

— Здрасьте, — кивнула в ответ женщина, внимательно и несколько удивленно глядя на молодого человека.

— Ма, мы ненадолго, чайку т’олько попьем и сбежим снова.

Владу показалось, что это был хитрый тактический ход: прямо с порога поставить маму перед фактом, чтобы избежать возможных дискуссий.

— Далеко? — спокойно поинтересовалась мама, и было непонятно обеспокоена она этим сообщением, или нет.

— Не очень. В Щукино.

— Хм, по крайней мере, на нашей ветке метро… Что ж, проходите. Ася, выдай нашему гостю тапочки. А я пойду чайник ставить.

Она повернулась и пошла вглубь квартиры, по пути заглянула в одну из дверей и позвала: — Эдик, выйди, поздоровайся с гостями!

— Ася? — удивленно приподнял брови Влад.

— А, не обращай внимания… Вот т’апки надевай!

— Ага…

Он прислонил к стене гитару, скинул на пол рюкзак и сменил кроссовки на тапочки. Потом выпрямился и потянул носом: в квартире приятно пахло свежей выпечкой.

—Слушай, по-моему пирогами пахнет!

— Ну д’а, сегодня же воскресенье, мама плюшки печет, — кивнула Анечка.

— Значит это мы зря притащили? — Влад протянул ей пакет с провизией.

— Не, плюшки — это в основном д’ля папы, а мама больше всего эклеры обожает. С шампанским.

— Ах ты хитрюга! — восхитился Влад.

— Есть немного! — Анечка польщенно улыбнулась.

Тут к ним в коридор вышел высокий, несколько грузный седеющий мужчина с приятным добродушным лицом, одетый в клетчатую рубашку с коротким рукавом и светлые бесформенные домашние брюки.

— Тэ, ты что-то в этот раз подзадержалась…

— Ага… Па, не поверишь, мне мама именно это т’олько что сказала.

— Да? Тогда нет смысла повторяться… Ну-с, молодой человек, давайте знакомиться! — он протянул руку. — Эдуард Владиславович!

— Владислав… Эдуардович! — Влад ответил на крепкое рукопожатие.

— Как? — удивился папа. — А это не лишено некоторого изящества! — он искренне рассмеялся. — Тэ, ты это специально подстроила? Признавайся!

И не дожидаясь ответа поспешил на кухню, Анечка еле успела всучить ему кулек с бутылкой и эклерами.

— Аля! Аля! Ты слышала, как интересно получается…

Его голос затих за поворотом коридора.

— Эдуардович? — теперь уже Анечка приподняла одну бровь.

— Так получилось, — пожал плечами Влад.

— Понятно… Хорошие у меня родители, т’олько немного странные, д’а?

— А по-моему очень приятные.

— Это д’а, но,одно слово: музыканты.

— Папа тоже?

— Ага. Изо всех сил пилит альт вместе с мамой. Знаешь, они к’огда вместе репетируют какого-нибудь Вивальди… Прямо мурашки! Я им раньше на рояле аккомпанировала…

— На рояле?

— Д’а, пойдем покажу, а т’о что мы все в коридоре т’опчемся!

Анечка повела его за собой по коридору.

Влад с любопытством оглядывался по сторонам. Квартира была довольно большая, не меньше трех комнат, с высокими потолками, хорошим паркетом и выкрашенными белой краской филенчатыми дверями. Видно было, что за жильем следили, содержали в чистоте и порядке, но осовременить даже не пытались, и в этом был определенный шарм.

Молодые люди прошли в гостиную, из высоченного окна которой открывался широкий вид на летнюю Москву. Просторная комната была обставлена старомодной громоздкой мебелью, прекрасно сочетавшейся с хрустальной люстрой и лепниной на потолке. Небольшой кабинетный рояль, блестевший полированными ореховыми боками, выглядел среди этой обстановки вполне органично.

— Как т’тебе? — с улыбкой поинтересовалась Анечка.

— Прямо музей! — похвалил Влад, не кривя душой.

Девушка рассеянно подошла к роялю, секунду постояла в нерешительности, а потом села на табурет и открыла крышку. Она заиграла. Сначала немного скованно, затем все свободней и уверенней. Немного ошиблась, но играть не бросила, лишь на мгновение нахмурила брови. И это было очень хорошо: никакие огрехи и помарки не должны выбивать исполнителя из колеи. Анечка играла что-то неспешное, грустное и пронзительно светлое, Влад, который в свое время тоже учился играть на фортепиано, хотя и не так усердно, как его девушка, подумал, что это мог быть Шопен, возможно что-то из прелюдий. В любом случае это было просто чудесно. Музыка кончилась. И тут же со стороны двери раздались негромкие аплодисменты: во время игры родители тихонько вошли в комнату и внимательно слушали, а на их лицах читалось удивленно-радостное выражение.

— Д’а ладно! — Анечка смущенно заулыбалась. — Д’а за такое исполнение меня бы д’аже из пятого класса музыкалки погнали бы!

— Тэ, не преувеличивай, — покачал головой папа, улыбаясь еще шире, — учитывая перерыв… Это было очень даже! Видишь, у нас с мамой даже уши не поотваливались! Да и Шопен, думаю, не в обиде.

— Спасибо, пап, умеешь подбодрить!

— А то! — он весело подмигнул.

— Пап, мне показалось, что си второй октавы…

— Да, пошаливает немного, есть такое! Настройщик на завтра уже вызван.

Тут Влад даже немного расстроился: он со своим слухом, который всегда считал отличным, никаких аномалий в строе рояля не подметил.

— Кстати, — прервал его размышления папа, — чайник уже наверняка согрелся!

— Что чайник, — Анечка хитро посмотрела на маму, — главное, чтобы мамино шампанское остыло!

— Так, — с деланной строгостью сказала Александра Александровна, — наконец-то узнаю свою дочь и ее невероятное чувство такта! Кстати, как твоя рука?

— Рука?

— Вижу, что лучше… Сыграешь еще что-нибудь?

— Не, пока хватит. Д’авайте лучше чаю попьем, т’олько на кухне, без особых церемоний, а т’о нам скоро ехать.

Папа удивленно приподнял брови, но видя, что мама никак не реагирует, тоже промолчал и повел всех пить чай.

Несмотря на просьбу Анечки не заморачиваться с чаепитием, круглый стол на светлой кухне был накрыт свежей белоснежной скатертью, блюдо тонкого фарфора, на котором высилась гора ароматных плюшек, объемистый заварочный чайник и чашки с блюдцами были из одного дорогого сервиза, а старинные серебряные ложечки блестели, как новые. Сервировку дополняли высокие тонкие бокалы, очевидно для шампанского. Эклеры тоже не были забыты и уже высились аппетитной горкой рядом с хрустальной вазочкой, полной рубинового вишневого варенья.

Влад чуть помедлил, чтобы случайно не занять чье-нибудь место и опустился на тяжелый дубовый стул с высокой спинкой.

— Хм, Аля… — обратился Эдуард Владиславович к жене. — Тут проблема.

— Да?

— Если мы сначала будем пить шампанское, то остынет чай. И плюшки. А если мы сначала напьемся чаю, то до шампанского дело может и не дойти…

— Эдик! Не усложняй. Мы же решили: без церемоний, — Александра Александровна слегка улыбнулась. — Будем все пить попеременно! Кстати… — она озабоченно нахмурилась, — совсем забыла спросить… Э… Влад, Ася, может вы голодные? Есть борщ. И котлеты.

Влад, тарелка борща которому сейчас была бы очень кстати, учитывая пропущенный обед, конечно же из вежливости отказался:

— Нет, спасибо! Плюшки будут в самый раз!

Анечка тоже котлет не потребовала, поэтому мама успокоенно кивнула, и все потянулись к бокалам, в которых уже пузырилось игристое вино.

— Ну, за знакомство! — весело воскликнул папа.

Начать с шампанского было хорошей идеей: все заметно расслабились, завязалась вполне дружеская беседа, в ходе которой родители, разумеется хотели побольше узнать про Влада, а тот старался быть максимально вежливым, чтобы произвести хорошее впечатление.

Наконец Анечка отодвинула опустевшую чашку.

— Ма, па, спасибо за угощение, но нам, наверное уже пора: пока доедем, все такое…— она посмотрела на Влада. — Д’а? — Тот кивнул. — Т’огда мы убегаем!

Она отодвинула стул и встала.

Было заметно, что папа хотел что-то сказать, но мама предостерегающе сжала его руку. Влад поднялся и вслед за Анечкой вышел из кухни. Случайно чуть замешкавшись в коридоре, он краем уха услышал, как папа сказал вполголоса:

— …это как-то странно… молодой человек мне вполне понравился, но вот так сразу…

— Эдик, не драматизируй… — так же тихо ответила мама. — Лучше посмотри, Аська просто расцвела. Когда ты ее видел такой в последний раз?

— Э… До аварии?

— То-то же. И не забывай к тому же, что она уже давно выросла.

— Ладно, тебе видней.

Владу стало неловко и он поспешил за Анечкой, которая уже открывала дверь в свою комнату. Она замерла на пороге и досадливо нахмурилась. Влад, пользуясь тем, что родители их не видят, осторожно обнял ее сзади.

— Что случилось? — спросил он участливо.

— Видишь эту штуку? — она указала на стоявшую под окном инвалидную коляску.

— Это твоя колесница?

— Она самая. И чего я от нее д’о сих пор не избавилась? Надо попросить папу отдать ее нуждающимся!

Она мягко высвободилась и вошла внутрь, Влад последовал за ней. Комната была маленькая светлая и чистая. Обстановка в ней была гораздо более современная, чем в гостиной: удобный письменный стол, над ним — книжные полки, заставленные нотами учебниками и тетрадями, небольшой шкаф в углу, довольно широкая низкая кровать, аккуратно застеленная, на которой убитой птицей распластался простой черный лифчик.

— Ой, — щеки Анечки чуть порозовели, словно она немного застеснялась. — Понимаешь, — объяснила она Владу, — я когда уже выходить собралась, чтобы на д’ачу ехать, т’ак вдруг захотела почувствовать себя просто нормальной привлекательной женщиной, что в последний момент выцарапала его из-под футболки. Не знаю, правда, как бы мне это помогло…

— Но сработало же! — Влад состроил невинное лицо.

— Вот я т’тебя и раскусила! Значит т’ы просто алчный и коварный тип! — притворно возмутилась Анечка.

— Ага, причем такой алчный и коварный, что наличие сего предмета гардероба, вряд ли меня бы остановило!

— Честно? — она обняла его и заглянула в глаза. — Честно?

— Честно!

— Знаешь, я почему-то рассказываю т’тебе вещи, которые раньше д’аже не стала бы озвучивать… Я, наверное, много говорю? Но мне почему-то хочется с т’обой делиться всем-всем… Т’тебя это не напрягает?

— Ты много говоришь? — удивился Влад. — Вот и нет. Мне с тобой очень комфортно, тигриха моя!

— Хе, подлизываешься?

— Есть немного!

— Продолжай!

Они немного с удовольствием пообнимались, затем Анечка отстранилась и сказала:

— Кстати, т’ы же хотел книжку посмотреть!

Она подхватила с кровати лифчик, небрежно свернула и мимоходом сунула куда-то в шкаф, затем взяла с полки довольно большую книгу и протянула ее Владу.

— Узнаешь?

— Конечно! У меня такая же была!

Он посмотрел на обложку, открыл и наобум прочел:

“ — …Стоит мне уснуть, я всегда попадаю в Гдетотам. А когда просыпаюсь, снова оказываюсь в Тут…

— Я тоже, когда сплю, попадаю в Гдетотам, — сказала Анечка. — Но сейчас-то я не сплю, а в Гдетотам очутилась…”

Он задумчиво замолчал, не спеша листая книгу и рассматривая иллюстрации.

Анечка, между тем, открыла шкаф и споро собрала небольшую сумку.

— Для начала, думаю, достаточно, — кивнула она сама себе и повернулась к Владу: — Едем?

5

Когда они вышли из метро и зашагали по тротуару вдоль широкой оживленной улицы, Влад не удержался и спросил:

— Слушай, а с чего это ты Асей вдруг стала?

— Т’ут такая история вышла… — улыбнулась Анечка, — когда я родилась, папа хотел назвать меня, только не смейся, Т’ереза…

— Тереза Эдуардовна? Недурно, отличное имя, например для театрального критика!

— Ага, вполне. Но мама, разумеется и слышать об этом не желала. Она всю жизнь хотела Асю — т’о ли Т’ургенев ей запал в душу, т’о ли в честь прабабки… Короче, они с папой д’оговорились на компромисс: от Т’ерезы осталась “Т”, а Ася — это Аня, что вместе д’ает нам, как т’ы понимаешь, именно Т’аню!

— Серьезно?

— Абсолютно. Но в результате, компромисс сработал неважно, можно д’аже сказать, совсем не сработал: мама всю жизнь зовет меня Ася, а папа называет меня просто Т’э, кроме т’оржественных случаев, когда он вытаскивает свою Т’ерезу Эдуардовну!

— Одно слово: творческие люди! Слушай, а теперь, получается, Таня и вовсе исчезнет?

— И не жалко! Мне это имя никогда не нравилось. Надо будет сходить в ЗАГС переименоваться официально.

— В Терезу Эдуардовну, надеюсь? А то папа расстроится!

— Не расстроится, я ему не скажу.

— Тогда да… Кстати, мы уже пришли!

Влад свернул на дорожку, ведущую к самой обыкновенной пятиэтажке, едва видимой в густой зелени деревьев. В подъезде оказалось прохладно и неожиданно светло — все лампочки были на месте.

— Лифта, конечно, нету… — пробормотала Анечка.

— Нету, а что?

— Д’а не, ничего. По привычке все еще смотрю, может ли человек в коляске сам д’омой попасть…

— Ну, во-первых, надеюсь, твоя колесница тебе больше не понадобится, — мягко прервал ее Влад, — а во-вторых, нам и подниматься никуда особо не надо! Оп!

Он открыл первую же дверь и картинно пригласил девушку внутрь.

Квартирка у Влада была маленькая, но очень уютная. Переехав сюда, он первым делом сделал не слишком капитальный, но все-таки ремонт, изгоняя прошлое в виде бабушкиных цветастых обоев, ковра и буфета. Теперь здесь все было более-менее современно и свежо, просто, но со вкусом. Из старинных вещей в комнате наличествовало только добротное немецкое пианино, отделанное ореховым шпоном, при виде которого у Анечки загорелись глаза.

— Оно в порядке? — спросила она, поднимая изогнутую крышку.

— В полнейшем! Только это обердемпфер[1], после рояля клавиатура может показаться не такой отзывчивой… Никакой двойной репетиции.

— Ерунда! — отмахнулась девушка и взяла пару звучных аккордов. — Все т’ут хорошо с клавишами… А звук!

— Ну и отлично! Значит не будешь скучать, пока учеба не началась, а я на работе… Ну и потом тоже.

— Знаешь, — Анечка аккуратно закрыла пианино, — мне кажется, я в инст больше не вернусь. От одной мысли т’ошно. Я музыкант, а не экономист!.. Что скажешь?

— Что скажу? — Влад подошел, обнял девушку и легонько поцеловал в нос. — Скажу, что хочу, чтобы тебе было хорошо. И если инст делает тебе плохо… То ну его нафиг!

— Правда?

— Конечно! В конце концов, если тебе так уж захочется снова поучиться, это всегда можно сделать…

— Как жизнь интересно складывается… — будто удивляясь этому факту, покачала головой Анечка. — Т’олько что все шло совсем в другую сторону, а т’теперь…

— Разве это плохо?

— Нет! Это просто здорово! Т’олько…

— Что?

— Мне же надо работу искать! Я без д’дела сидеть не умею. Может уроки фортепиано д’авать?

— Может и уроки… — Влад задумался. — Знаешь, есть одна мысль. Только нам придется нарушить еще одно правило.

— Какое?

— Ты же знаешь, что людям, состоящим в отношениях, никогда не следует работать вместе. Личное пространство и все такое… Психологи настаивают!

— Д’а пошли они лесом, эти психологи! Нарушать т’ак нарушать! Или ты забыл, что имеешь дело с отчаянной бунтаркой?

— О, это я отлично помню… Так вот, у меня на работе…

— В Останкино? На т’елевидении? Т’ы, вроде, говорил, что т’ам работаешь?

— Именно. У нас в редакции недавно уволился, в смысле ушла в глубокий декрет помощник музыкального редактора. То есть помощница. Зарплата, конечно, не слишком впечатляющая… Но для начала… А еще перспектива!

— А что надо д’делать? Я же не училась т’акому.

— Да ничего для тебя страшного. Нужно подбирать музыкальное оформление для озвучивания программ. Ты же музыкант? Вот и работай с музыкой.

— Т’ак не бывает! — покачала головой Анечка. — Вчера — ничего, а сегодня и т’ы, и квартира отдельная, и работа классная…

— Тс-с! — Он нежно приложил палец к ее губам. — Все еще ждешь подвоха? А зря! Если жизнь складывается, как тебе нравится, то чего ей мешать? Так?

— Т’ак.

— Значит решено! Завтра же поговорю с шефом.

— А меня возьмут? Это ж т’елевидение, туда с улицы не попасть.

— А кто сказал, что ты с улицы? У тебя есть блат. В виде меня. А потом, нам до зарезу нужен толковый музыкальный редактор, у прошлой девочки со слухом и чувством ритма совсем беда была, не говоря уж о вкусе. Знаешь что она нам подбирала! Жуть! Так что не боись, главное, чтобы тебе понравилось.

* * *

Все вышло, как и предполагал Влад: Анечку без проблем взяли на испытательный срок и уже через пару недель предложили перейти на постоянную работу. Родители полностью поддержали дочь в ее решении радикально изменить свою жизнь. С их точки зрения иметь дело с музыкой, пусть даже через работу с записями, было гораздо лучше, нежели вымучивать трояки в ненавистном институте.

Так прошел месяц, и за новыми впечатлениями, устройством быта, за заботами друг о друге и совместными радостями, они совсем забыли, что наступило следующее полнолуние.

* * *

Влад проснулся от какого-то щелчка. Входная дверь? С чего бы это среди ночи! Он пошарил рядом с собой: Анечки не было, хотя постель еще хранила тепло ее тела.

— Анечка! — негромко позвал он в темноте.

Ответа не последовало. Начиная беспокоиться, Влад вскочил и зажег лампу у кровати. В комнате было пусто. Оставленной Анечкой с вечера одежды — яркой футболки и короткой джинсовой юбки на стуле не оказалось. Он вышел в коридор, заглянул на кухню, потом в ванную. Никого. Влад посмотрел на полку для обуви и сразу заметил отсутствие Анечкиных кед. Сомнений не оставалось: она совсем недавно куда-то ушла, не сказав ему ни слова. Стараясь ни о чем не думать, Влад быстро оделся и выбежал во двор. Темно и тихо. Он огляделся и, никого не заметив, пересек полосу газона, отделявшую двор от широкой прямой улицы, шедшей мимо дома в сторону Москва-реки. Влад посмотрел вдоль тротуара в ту сторону, где находилась станция метро: ни движения. Не было даже докучливых трамваев — в этот час они все разъехались по своим депо. Он посмотрел в противоположном направлении и там, в оранжевом свете фонарей, разглядел очертания знакомой фигурки. Анечка была уже далеко, у самого моста и продолжала двигаться вперед. Влад подорвался и побежал следом, намереваясь как можно быстрее догнать девушку. Однако когда он, запыхавшись, достаточно приблизился, чтобы окликнуть Анечку, что-то его остановило. Он перешел на шаг. Девушка выглядела странно: она быстро шла, не оборачиваясь и не меняя темп, чеканя шаги, словно автомат. Владу почему-то подумалось, что так ходят лунатики, хотя возможно, это впечатление создавала полная луна, которую с высокого и широкого моста было отлично видно.

“Стоп!” — сказал он сам себе, перед его мысленным взором проявилось изображение купающейся в реке Анечки, обвитой лунным узором. —“Тогда ведь тоже было полнолуние!”

Теперь он решительно не понимал, как они могли упустить это из вида. Нет, они, конечно же, обсуждали события той ночи, строили гипотезы, как вообще что-то подобное могло произойти. Но хотя бы просто на всякий случай подготовиться к следующему появлению полной луны не удосужились. Наваждение какое-то.

Теперь Влад решил не беспокоить Анечку: он где-то слышал, что если резко разбудить лунатика, это может того сильно напугать, поэтому он просто пошел следом. В конце концов он был совсем рядом, если что.

Перейдя через реку, девушка не пошла в сторону помаргивающих вдалеке редких огоньков окон многоэтажек соседнего района, а свернула на неосвещенную лестницу, спускавшуюся на неширокую, заросшую лесом косу, отделявшую основное русло реки от обширного затона. Не колеблясь ни секунды и не сбавляя шаг, Анечка направилась по тропе между темных шелестящих деревьев. Влад последовал за ней, то и дело оглядываясь и прислушиваясь — ему было очень неуютно, если не сказать страшновато, брести ночью по лесу в непроглядном мраке. Однако идти пришлось не слишком долго, скоро они вышли к небольшому песчаному пляжику, спрятавшемуся среди сосен. Здесь было все так же пусто и тихо, но зато снова было видно луну, которая светила изо всех сил, рисуя на воде яркую колеблющуюся дорожку. Анечка остановилась, наклонилась и сняла кеды, оставив их на границе травы и песка, затем выпрямилась и, протянув руки навстречу луне, медленно пошла к воде. Влад стоял у дерева, пытаясь сообразить, что же ему делать дальше. Вдруг он заметил, как на спине Анечки начал разгораться уже знакомый ему лунный узор. Он был настолько ярким, что хорошо просматривался даже через одежду. Серебристые нити скоро оплели всю фигуру девушки, которая медленно вошла в воду, четко следуя по лунной дорожке. И тут Влад по-настоящему испугался, ему показалось, что сейчас произойдет что-то непоправимое. Проклиная себя за нерешительность, он бросился к Анечке, окликнув ее по имени вдруг враз осипшим голосом. Девушка никак не отреагировала на его появление, она сделала еще шаг вперед, зайдя в воду цвета ртути уже по колено. Влад был уже совсем рядом, поднимая снопы брызг намокшими кроссовками, он пробежал по мелководью, вытянул руку, пытаясь дотронуться до Анечкиного плеча, и тут перед глазами ослепительно полыхнуло, словно он заглянул в эпицентр ядерного взрыва. Ослепнув, со стоном он закрыл лицо руками, ноги его подкосились, и он опустился на колени в тепловатую беспокойную воду.

Когда через несколько минут он пришел в себя и снова обрел способность видеть, он был уже один. В отчаянии он зашел по грудь в воду, всматриваясь слезящимися глазами в мерцающую лунными всполохами гладь реки, словно стараясь отыскать в глубине тело Анечки, но ничего не увидел. Он вернулся на берег, чувствуя, как черное отчаяние заполняет его разум. С минуту он смотрел на оставленные Анечкой в траве кеды, затем сел, устало привалившись спиной к толстой сосне и затих, бездумно глядя перед собой и не в силах даже разрыдаться. Ему вдруг с тоской вспомнилась все та же детская книжка про Анечку-Невеличку, которую он совсем недавно листал. Похоже, он навсегда остался Тут, тогда как его любимая исчезла в Гдетотам.

[1] Обердемпфер – фортепиано с верхним расположением глушащих струны демпферов.

6

Анечка открыла глаза и удивленно огляделась. Вместо того, чтобы проснуться в своей кровати, она, одетая, правда без обуви, стояла на утоптанной лесной дороге, неприятно холодившей босые ноги. Что это за место? Как она здесь очутилась? Последнее, что Анечка помнила отчетливо, было как они с Владом ложились, как она засыпала, уютно устроившись в его объятиях. Потом ей снился сон, что-то странное: будто подчинившись зову неведомой силы она брела одна через ночной город, прошла через лес на берег озера, а дальше что-то совсем не отчетливое — блеск воды и невероятно яркая луна, и снова узоры на теле, и, вроде, откуда-то вдруг появился Влад, затем ослепляющая вспышка, и вот, она проснулась одна непонятно где. Возможно часть этого сна была правдой? Анечка посмотрела на свои руки: лунные узоры, чуть пульсируя, мягко переливались на коже. Так, интересно. Неужели, она, словно лунатик, не просыпаясь сумела выйти из дома и добраться до ближайшего леса? Хорошо, хоть оделась!

Анечка осмотрелась повнимательней. Вокруг безмолвствовала ночная темная чаща, деревья подступали прямо к обочине, выделяясь в густом мраке угольными росчерками, и лишь самые верхушки серебрились, подсвеченные лунными лучами. Лунная вязь на теле Анечки несколько потускнела, но гаснуть, вроде, не собиралась, серебристые узоры ласково согревали девушку как физически, так и морально, не позволяя иррациональной тревоге перед необъяснимым, да и обыкновенному страху пред шорохами ночного леса, закрепиться в ее разуме.

Анечка посмотрела вдоль дороги — ничего, только непроглядная тьма. Она обернулась. А вот с той стороны теплился мерцающий янтарный свет успокаивающий и приятный глазу. Особо не раздумывая, девушка зашлепала босыми ступнями по твердой, как камень земле. Тьма постепенно редела, и Анечка заметила, что вокруг начали появляться странные, неизвестные ей растения, а в воздухе разлился слабый приятный запах, словно из коробочки с экзотическими пряностями. Очевидно так пахли тонкие глянцевые плети удивительных лиан с тусклыми полупрозрачными листьями. Они густо опутывали редкие сосны, а также попадающиеся теперь во множестве странные деревья с гладкими белесыми стволами и толстыми ветвями без листьев, отходящими под прямым углом от ствола и загибающимися на концах книзу. Тут же выяснилась и причина янтарного свечения: им теплились прозрачные лианы, и чем больше их становилось вокруг, тем ярче светился лес. Да, на рощу возле дома это точно не походило, но выбора не было, и девушка шла дальше.

Скоро деревья расступились, и Анечка оказалась на краю огромной, размером с аэродром, поляны, окруженной со всех сторон невероятным мерцающим лесом, четко посередине которой высился большой холм идеальной полусферической формы. Девушка почувствовала чей-то взгляд и подняла лицо. Большая и яркая, словно выпуклая луна приветливо улыбалась ей с бархата ночного неба.

— Привет, подружка! — сказала Анечка. — Это из-за тебя я тут разгуливаю? Ты же ничего плохого мне не сделаешь?

Луна, разумеется, не ответила.

И вдруг, краем глаза девушка заметила вдалеке какое-то движение. Ей тут же стало невыносимо страшно, словно какая-то глубинная животная часть ее существа почуяла приближение опасного хищника. Превозмогая сильное желание просто повернуться и бежать что есть сил, не разбирая дороги, она всмотрелась во мрак. Угольно-черная, темнее самой темной ночи, грузная тень нечетких очертаний совершенно бесшумно двигалась в ее сторону, поблескивая красными горящими глазами. Движения жуткой твари были неспешны и размеренны, она явно понимала, что добыча от нее не уйдет, а значит можно было не суетиться. Не в силах что-либо предпринять, Анечка просто стояла, с ужасом понимая, что это конец. И вдруг в глубине сознания возникла и окрепла мысль, что это просто продолжение все того же странного сна, из которого она никак не выберется. Еще чуть-чуть и она проснется рядом с Владом, кошмар развеется и все будет хорошо.

— Извините! — послышалось совсем рядом, и Анечка чуть не вскрикнула от неожиданности.

— Извините, милая барышня! — снова тот же приятный мужской голос. — Не бойтесь, он вас не тронет!

Это было так похоже на рутинную реплику собачника, выгуливающего в парке своего питомца, что девушка немного расслабилась.

Из густой тени появился незнакомец и остановился напротив. Это был худощавый светловолосый и светлоглазый человек средних лет с утонченным приятным лицом. Он был одет в линялые зауженные джинсы и однотонную светлую тенниску. В отличие от черной тени, его облик тревоги не вызывал.

— Вот видите, уже никого нет! — ободряюще проговорил мужчина.

И действительно, жуткое существо куда-то сразу исчезло.

— Позвольте представиться: Хайнц Коан, Смотритель местных угодий. А вы — Анечка, верно?

— Да, — удивленно ответила девушка, — но откуда вы меня знаете?

И тут же догадалась:

— Хотя, если все это сон, то чему удивляться.

— Сон? Очень интересно! Но мне кажется, даже во сне вам не очень уютно стоять здесь, прямо возле леса, в котором обитают разные странные создания… Угадал?

Анечка кивнула, хотя не понимала, к чему он клонит.

— Ага! Тогда давайте поднимемся на вершину вот этого холма! — Хайнц Коан махнул рукой в сторону гигантской полусферы. — Там будет удобней беседовать.

— Хорошо, — не стала спорить девушка, — а как мы туда попадем? Я что-то лестницы не вижу.

— И это вы у меня спрашиваете? — непритворно удивился Смотритель. — Вы, у которой, пардон за мою бестактность, все тело покрыто этими замечательными узорами?

— Я не очень вас понимаю, — Анечка беспомощно посмотрела на своего нового знакомого.

— То есть вы не знаете, что это значит?

— Понятия не имею.

— Вот это да! Она не знает! — Хайнц Коан, словно не веря своим ушам, покачал головой. — Да через вас сейчас проходит такое количество лунной энергии, что вы можете делать потрясающие вещи!

— Но как? — Анечка развела узорчатыми руками.

— Вы что, никогда не летали во сне?

— Не помню.

— Ладно, смотрите, как это делается…

Он легко оттолкнулся босыми ногами — Анечка только сейчас заметила, что Хайнц Коан тоже был без обуви, — и плавно поднялся на метр.

— Попробуйте!

Девушка пожала плечами, мол, если что — я не виновата и, к немалому своему удивлению и восторгу, легко взмыла в воздух. Она поднялась чуть выше деревьев, без проблем затормозила и просто зависла в воздухе. Невероятно, но для левитации ей не приходилось прилагать особых усилий, а управлять своим телом в воздухе оказалось совсем не сложно.

— Ну вот и отличненько! — Смотритель был уже рядом. — А теперь летим на вершину холма!

Не прошло минуты, как они опустились на шершавую поверхность полусферы. Вид отсюда открывался захватывающий: за широким кольцом черноты, опоясывавшей холм, располагался идеально ровный круг медленно пульсирующего янтарного света, постепенно растворявшийся во мраке по мере удаления от поляны. Анечке снова показалось, что у подножия полусферы что-то шевельнулось в густой тьме, и она поежилась. Хайнц Коан не обратил на это никакого внимания и сказал доверительно:

— Итак, теперь, когда вы научились левитировать во сне, я должен сказать вам одну вещь. Не знаю, расстроит вас это, или обрадует… Но все это никакой не сон!

— Не сон? То есть я летала наяву? — недоверчиво переспросила девушка.

— Именно! При помощи лунной энергии.

— Почему я должна вам верить?

— Не знаю, — Хайнц Коан пожал плечами. — Можете не верить. Все равно это ничего не изменит.

Что-то было в тоне этого странного господина такое, от чего Анечка сразу ему поверила. Ей стало не по себе, радость от левитации мгновенно испарилась.

— То есть та черная тень реальна?

— Несомненно. Это Страж, так их здесь называют. Существо весьма интересное, но для вас, в вашем нынешнем статусе, весьма опасное.

— И какой же у меня сейчас статус?

— Хм, что-то типа нелегального иммигранта. А Стражи это очень не любят. Однако у меня есть к вам весьма заманчивое предложение…

Но Анечка не дослушала, сначала ей важно было полностью прояснить вопрос со сном.

— То есть я действительно не просыпаясь ходила по улицам? И с берега озера непонятно как перенеслась сюда? А Влад? Он значит сейчас там один, ночью в лесу, с ума сходит, куда я подевалась?

— В принципе, вы очень верно обрисовали ситуацию.

— Но это же ужасно! Бедный Влад! Как мне вернуться домой?

— Не так быстро, милая барышня! Если вы будете так торопиться, наверняка примете неправильное решение!

— Но как же Влад? Я не могу оставить его там одного! Да и вообще…

— Тише, тише! — Хайнц Коан сделал успокаивающий жест. — Выслушайте меня спокойно, а там решим, как поступить.

Анечка кивнула, стараясь успокоиться.

— Ну вот и славно… На чем мы остановились? — Смотритель чуть помолчал, собираясь с мыслями. — Ах да… Вы сюда попали, разумеется не сами. Вас сюда перенесла наша строптивая подруга…

— Луна?

— Именно. Вот видите, вы все схватываете на лету… Некоторое количество чистой лунной энергии — и вы уже здесь.

— Что это за место?

— Ого, какие серьезные вопросы! Скажем так: это другая реальность, одна из многих. Помните, в вашей любимой детской книжке? Как там было: Тут и Гдетотам? Ну вот, вы теперь в Гдетотам. Сейчас нет никакого смысла углубляться в теорию, но если вы примете мое предложение, вы узнаете о реальностях очень много интересного.

— И в чем же состоит это ваше предложение?

— О, деловой подход, это мне по душе! Я предлагаю вам здесь остаться. Только и всего.

— Надолго?

— Навсегда.

— Но…

— Представьте, что это просто переезд в другую страну. Тысячи людей делают это, ничего страшного. И заметьте, в прекрасную страну! Здесь нет войн, нет болезней, кстати, заметьте, вы тут совсем не заикаетесь! Над человеком здесь не властно время. Вы никогда не состаритесь, представляете? В согласии с природой здесь живут только честные, хорошие люди, которые делают много доброго и, кстати, не только в этой реальности.

— А так разве бывает? — Анечка удивленно отметила, что и впрямь говорит совершенно чисто. — Я что, попала в рай? А вы — сам господь бог?

— То, что так бывает — не сомневайтесь! И не скрою, я приложил ко всему этому руку. И очень доволен результатом.

— И что я должна буду делать?

— А! Вот это самое интересное! Мне нужна Смотрительница. Смотрительница за луной. Вы на своем опыте убедились, что характер у нашего ночного светила довольно своеобразный. Мне надо, чтобы во время моих отлучек, а я часто уезжаю по делам, кто-то контролировал нашу строптивую подругу. А раз уж она первая положила на вас глаз, то лучшей кандидатуры просто не найти! Вы с ней подружитесь, и ваша служба не будет вас отягощать. Наоборот, представьте какие это открывает перспективы! С левитацией вы уже познакомились, этот мир обширен и прекрасен, вы сможете летать по ночам куда вам заблагорассудится. А есть еще путешествия между мирами!

От его слов у Анечки закружилась голова и захватило дух, словно она снова взлетела.

— Это очень здорово! — воскликнула она. — Но мне надо посоветоваться с Владом.

— Э…

— Разве он не сможет быть здесь со мной?

— Нет.

Это сухое короткое слово прозвучало, как пощечина. Анечкин восторг мгновенно испарился.

— То есть как?

— Нет, и все. Здесь не богадельня. Я не беру сюда всех подряд и даже тех, о ком меня просят мои знакомые. Даже самые хорошие мои знакомые. Иначе этот мир постигнет проблема перенаселения, и мне придется досрочно прекратить этот интереснейший опыт, а мне этого весьма не хочется!

— Но…

— Никаких исключений. Один раз я попытался сделать что-то не по правилам, и никому не ясно, что из этого получится… Но мы отвлеклись. Все, что я могу сделать, это отправить кого-нибудь оповестить вашего друга, что вы не придете. Он тогда спокойно сможет перестать мерзнуть в лесу и отправляться домой.

— О, как вы добры! — саркастически хмыкнула Анечка.

— Истинно так! Подумайте сами: отправлять человека прогуляться между мирами только лишь для спокойствия вашей совести. Думаете, это так просто, переходить в другую реальность?

— То есть, я так понимаю, что ради своего блестящего будущего я должна предать близкого мне человека?

— А вам не кажется, что вы несколько преувеличиваете свою симпатию к этому парню? Сколько вы его знаете? Месяц, верно? И уже столько патетики!

Анечка отвела взгляд.

Смотритель коротко глянул на луну и продолжил:

— Я не хотел бы вас торопить, но время поджимает. Да и думать тут, по-моему, особо не о чем.

Анечка молчала, она вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которой дали подержать безумно красивую куклу и сразу же отобрали. Это было не честно, даже жестоко. Но с другой стороны, это была всего лишь кукла, есть в жизни вещи и поважнее. Ей захотелось плакать, но она решила ни в коем случае не раскисать перед этим напыщенным господином.

— Итак, милая барышня, ваш ответ?

Анечка собралась с духом и прошептала:

— Нет.

— Как? — опешил Хайнц Коан.

— Вот так. Нет! — голос девушки окреп. — Вам не понять.

— Ну почему же… — медленно произнес Смотритель, пристально всматриваясь в ее лицо. — Очень даже. И знаете, мне очень импонируют люди с такой четкой жизненной позицией. Я даже немного жалею, что твердо решил не изменять своим принципам, — он по-отечески улыбнулся, — вы молодец.

Анечка снова промолчала. На душе скреблись кошки, но она приняла решение, и менять его не собиралась.

— Что ж, мы не договорились… — Хайнц Коан грустно покачал головой. — Всего хорошего, Анечка, от всей души желаю, чтобы вы потом не пожалели.

Смотритель оттолкнулся босыми ногами от шершавой поверхности полусферы, поднялся в темный ночной воздух и вдруг завис, не пролетев и двух метров.

— Вот еще что… Если вы твердо решили вернуться, мой вам совет: поторопитесь! Прощайте!

Он стремительно стартовал и через секунду исчез в черноте неба среди помаргивающих звезд.

“Поторопитесь”, — подумала Анечка, — “поторопиться — это я бы с радостью! Но что я должна делать?”

Она прошлась по полусфере, пытаясь понять, что имел в виду странный господин. Она не верила, что он просто жестоко подшутил над ней, и на самом деле никакого способа вернуться нет. Что-то должно было быть и совершенно несложное. Анечка задрала голову до хруста в шее и пристально вгляделась в лунный диск. И тут ей пришло в голову, что есть только один способ.

— Что ж, подружка, — строго сказала она луне, — ты все это заварила,ты и исправляй!

Девушка выдохнула и, легко оттолкнувшись пальцами ног, взмыла в ночной воздух. Вытянувшись, как струна, она начала стремительно разгоняться, целясь прямо в центр лунного круга. В ушах засвистел ветер, вокруг начало быстро холодать. И тут она испугалась, да так, что чуть было не начала тормозить: ей стало страшно, что она попросту вылетит в стратосферу и задохнется, или замерзнет насмерть, что, в общем, было одинаково неприятно. Поколебавшись лишь пару мгновений, Анечка решительно отмела все сомнения и продолжила ускоряться. Она уже ничего не чувствовала, слух отключился, и только глаза еще кое-как служили ей. Через несколько секунд ослепительный лунный диск занял уже почти все видимое пространство, еще миг бешеного, уже не контролируемого полета, и все вокруг поглотила испепеляющая вспышка. Наступила полная тишина и темнота.

Первым вернулся слух, словно сквозь ватные затычки Анечка услышала взволнованные крики людей и отдаленную сирену “скорой помощи”. Теперь зрение. Девушка с трудом разлепила непослушные веки, и с ужасом осознала, что лежит на асфальте, неестественно вывернув руку, а по изрезанной осколками спине бежит горячая кровь, насквозь пропитывая порванное платье. И красные пузыри на губах. И не вздохнуть, и не пошевелиться.

И только полная луна удивленно хмурится с близкого темного неба, нашептывая:

— Ты меня подвела, подружка… Не ожидала от тебя такой черной неблагодарности. Хотела вернуться? Теперь не жалуйся!

Анечка жаловаться и не собиралась. Как только она поняла, что все события последнего времени оказались лишь галлюцинацией агонизирующего мозга, ей оставалось только как можно быстрее умереть. Она медленно закрыла глаза с твердым намерением никогда их больше не открывать.

7

Влад смотрел, как луна медленно тает в светлеющем небе. Он жутко замерз, но был настолько опустошен и подавлен, что никак не мог заставить себя встать. Наверное, надо было что-то делать, бежать в полицию, или хотя бы самому обшарить здесь каждый сантиметр, даже понимая, что это бесполезно: рационального объяснения произошедшему не было, а в области мистики полицейские обычно бессильны. Но и уходить он не смел: где-то в глубине души еще теплилась робкая надежда, что история еще не окончена, а следовательно он может понадобиться здесь.

* * *

Анечка вскрикнула от неожиданной боли в ступне, словно наступила на острый камешек, и все-таки открыла глаза. Это оказался не камень, а небольшая еловая шишка, которые так часто попадаются на лесных тропинках. Уже совсем рассвело, луны не было и в помине, над притихшей рекой лениво колыхался розоватый в первых лучах просыпающегося солнца полупрозрачный туман. Больше всего ей хотелось просто сесть и выплакаться, хотя физически Анечка чувствовала себя на удивление неплохо. Но она не могла себе позволить такой роскоши, во всяком случае пока.

Влад сидел у самой воды, устало привалившись спиной к дереву. Лицо его осунулось, глаза невидяще смотрели перед собой. Анечка тихо опустилась рядом с ним на холодный песок, взяла его руку в свою.

— Ты вернулась, — прошептал Влад, не поворачивая головы.

— Конечно. Тигрихи своих не бросают!

— Я боялся, что никогда тебя больше не увижу.

— Глупый, не могла же я т’тебя вот т’ак тут оставить!

— Правда?.. Ты выглядишь усталой. Произошло что-то серьезное?

— Наверное. Это надо еще обдумать. Но, в основном, сплошные переживания, ничуть не более страшные, чем выйти первый раз в купальнике на публику.

— Не хочешь поделиться?

— Хочу, но не сейчас, чуть попозже, хорошо? Мы т’ам все выяснили. Д’умаю, больше ничего подобного не случится. Правда с лунными узорами, похоже, я рассталась навсегда.

— Почему? — Влад постепенно приходил в себя, в его глазах появился отблеск живого интереса.

— Я не приняла подарка от своей новой подруги, и она за это на меня серьезно обиделась.

— Луна?

— Луна.

— Ты расстроена?

— Ничуть. У меня есть т’ы, а вся эта мистическая атрибутика не т’ак уж и впечатляет на самом деле… Хотя левитация — это довольно прикольно.

Влад повернулся и холодными руками немного неуверенно обнял Анечку, словно опасаясь, что от его прикосновений девушка растает, как фантом.

— Как же хорошо, что ты вернулась!

Они поцеловались.

— Слушай, т’ы же промок и замерз совсем! — Анечка вскочила на ноги. — Д’авай-ка домой! Еще не хватало, чтобы т’ы заболел! Залезем в горячую ванну, а потом будем пить какао с зефирками.

— Звучит потрясающе!

Влад поднялся вслед за ней и сделал несколько шагов хлюпающими кроссовками, разминая задеревеневшие ноги.

— Ты же расскажешь мне, все-все, что произошло?

— Обязательно… — Анечка отыскала в сырой от росы траве свои кеды и торопливо завязывала непослушные шнурки. — С кем же еще мне д’делиться своими историями?

Не мешкая они отправились домой, через полчаса уже вышли из леса, где на мосту их встретило приветливое теплое солнце, отгоняя тревожные воспоминания и вселяя надежду на чудесное будущее. Еще через полчаса Анечка по пути в ванную, откуда слышался плеск льющейся воды, задержалась перед зеркалом и, отсалютовав своему усталому, но довольному отражению кружкой дымящегося какао, прошептала:

— Какая же т’ы все-таки дура, д’девочка-Анечка! Но дура счастливая!