Нечисть по прейскуранту

Пролог

Существует старая охотничья мудрость: «Если чудовище смеётся над тобой — значит, ты всё делаешь неправильно».

Мирон Сквозняк знал эту мудрость назубок. Хотя бы потому, что чудовища над ним смеялись регулярно.

Вот и сейчас тролль, застрявший под мостом через речку Вонючку, смотрел на него сверху вниз и откровенно ржал. Тролль был размером с амбар, пах как амбар, в котором три зимы хранили квашеную капусту, и имел на редкость обидный смех — с присвистом и похрюкиванием.

— Ты? — выдавил тролль, утирая слезу кулаком размером с бочонок. — Ты пришёл меня убивать?

— Не убивать, — терпеливо поправил Мирон. — Выселять. У меня бумага от старосты. Вот, видишь, печать. Ты незаконно занимаешь общинную переправу и взимаешь плату с проезжающих. Это называется «самоуправство», статья четырнадцатая Уложения о нечисти.

Он развернул свиток. Тролль наклонился, внимательно изучил печать, понюхал её и съел.

Вместе со свитком.

И с половиной рукава.

— Так, — сказал Мирон, глядя на свою укоротившуюся руку. — Ладно. Значит, по-плохому.

— Он сейчас скажет «по-плохому», — раздался скрипучий голос у него из-за спины. — О, сказал. Как предсказуемо. Мирон, у тебя за плечами три серебряных болта, кусок сала и долг в гильдию. Какое ещё «по-плохому»?

Голос принадлежал арбалету. Арбалет звали Гаврила, и он был проклят. Проклятие, по словам самого Гаврилы, заключалось в том, что в него вселили дух величайшего охотника на чудовищ всех времён. По словам Мирона, проклятие заключалось в том, что этот дух никогда не затыкался.

— Гаврила, не сейчас.

— А когда? Когда тебя будут переваривать? Там, знаешь ли, акустика плохая.

Тролль перестал смеяться и с интересом посмотрел на арбалет.

— Он у тебя что, разговаривает?

— К сожалению.

— А можно я его тоже съем?

— Можно, — с чувством сказал Мирон.

— Нельзя! — возмутился Гаврила. — Я реликвия! Меня ковали гномы Подгорного Дола! Я убил Лунного Волка и Чёрную Вдову Заболотья!

— Ты убил белку, — уточнил Мирон. — Один раз. И то случайно, тебя уронили.

— Это была очень большая белка!

Тролль поскрёб затылок. Тролли, как известно, существа простые. Им сложно удерживать в голове больше одной мысли, а сейчас мыслей в его голове толкалось целых три: «смешной человек», «говорящая палка» и «а не пора ли обедать». Последняя побеждала.

Мирон это понял по тому, как тролль облизнулся.

И тогда он сделал то, чему его учили в гильдии охотников. То, что отличает профессионала от любителя. То, что, согласно Кодексу, обязан уметь каждый охотник третьего — самого низшего — ранга.

Он побежал.

— Позор! — орал Гаврила, подпрыгивая у него на спине. — Позорище! Величайший охотник всех времён бежит от тролля!

— Ты не бежишь! Ты едешь!

— Я морально бегу вместе с тобой! Мне стыдно!

Тролль, громыхая, вылез из-под моста и бросился следом. Мост, лишившись главной опоры — а тролль, как выяснилось, все эти годы держал его на спине, — печально скрипнул и рухнул в Вонючку.

Мирон обернулся на бегу, увидел это и застонал.

Староста не будет платить за выселение, если выселять уже не из-под чего.

Так начиналась самая обычная среда в жизни Мирона Сквозняка, охотника на чудовищ третьего ранга. Работал он, как значилось на его потрёпанной вывеске, «быстро, недорого, почти без последствий».

Насчёт «почти» он не врал.

Глава 1. Пять серебряных и мешок репы

Гильдия охотников города Бражень располагалась в здании бывшей бани.

Это было заметно. Особенно по запаху. И по тому, что глава гильдии, мастер Ефим Колун, принимал посетителей в бывшей парилке, сидя на верхнем полке, как на троне. Говорили, что он так делает для пущей важности. Мирон подозревал, что старику просто нравится, когда тепло.

— Сквозняк, — сказал мастер Ефим, не открывая глаз. — Ты мне мост должен.

— Я никому ничего не должен, — оскорбился Мирон. — Мост был старый. Он бы и сам рухнул.

— Через сто лет.

— Ну вот. Я просто ускорил неизбежное. Это, если хотите знать, называется «профилактика».

Мастер Ефим открыл один глаз. Глаз был маленький, красный и не предвещал ничего хорошего.

— Тролль, — сказал он. — Где тролль?

Мирон замялся.

— Тролль... в процессе.

— В каком процессе?

— В процессе... переосмысления жизненного пути.

— Он сидит на колокольне в Нижних Пескарях, — с удовольствием наябедничал Гаврила. — Залез туда, когда Мирон кинул в него сало. Теперь боится слезать. И звонит. Каждые полчаса. Местные уже сошли с ума, а дьяк обещал проклясть всю гильдию до седьмого колена.

Мирон медленно повернул голову и посмотрел на арбалет за плечом.

— Предатель.

— Я не предатель. Я хронист. Кто-то же должен записывать твои подвиги для потомков. Пока что получается сборник анекдотов.

Мастер Ефим закрыл глаз обратно и тяжело вздохнул. Вздох получился долгим, с переливами, — так вздыхает человек, который сорок лет руководит охотниками на нечисть и за эти годы окончательно разочаровался как в охотниках, так и в нечисти.

— Значит, так, Сквозняк, — сказал он. — Долг у тебя уже двенадцать серебряных. С мостом будет сорок. С колокольней — я даже считать боюсь. Ещё один провал — и я забираю твой жетон. Пойдёшь в город мусор вывозить. Там хотя бы мусор не убегает.

— Иногда убегает, — заметил Мирон. — Помните мусорного голема с Кожевенной улицы?

— Это был ты!

— Это был не совсем я. Это было стечение обстоятельств. И одно неудачное заклинание. Которое продал мне ваш, между прочим, племянник.

Мастер Ефим помолчал. Потом свесился с полка, порылся в деревянной шайке, где хранил заказы, и вытащил смятый листок.

— На. Последний шанс. Деревня Кривые Вилы, три дня пути на восток. Пишут, что у них в лесу завелось... — он прищурился, разбирая каракули, — ...«страшное, мохнатое, ворует кур и воет так, что у бабки Матрёны скисла простокваша прямо в корове». Оплата — пять серебряных и мешок репы.

— Пять серебряных? — возмутился Мирон. — За неизвестную мохнатую тварь?

— И мешок репы, — напомнил мастер Ефим. — Не забывай про репу.

— Это оскорбление!

— Это подарок судьбы. Других заказов для тебя нет. Никто больше не хочет, чтобы ты к ним приезжал. В Заречье, когда услышали, что я могу тебя прислать, сами пошли убивать своего упыря. Вилами. Всей деревней. И, представь, справились.

Мирон открыл рот, чтобы возразить, и закрыл его. Аргументов не было. Был долг в двенадцать серебряных, дырявый плащ, рукав, наполовину съеденный троллем, и говорящий арбалет, который сейчас тихонько хихикал.

— Ладно, — сказал он и забрал листок. — Беру.

— Вот и умница. — Мастер Ефим снова откинулся на полок. — И, Сквозняк...

— Что?

— Постарайся на этот раз ничего не сломать. Хотя бы деревню.

* * *

Дорога на восток была длинной, грязной и скучной.

То есть была бы скучной, если бы не Гаврила.

— Обрати внимание, — вещал арбалет, покачиваясь у Мирона за спиной. — Слева от тебя болото. В таких болотах водятся кикиморы, водяные, болотные огни и, как правило, должники гильдии, которые решили, что смогут скрыться от мастера Ефима.

— Я не скрываюсь.

— Я и не говорил, что ты. Я говорил «как правило». Хотя, если подумать, мысль неплохая. Болото тёплое, тихое. Кикиморы, говорят, неплохо готовят.

— Кикиморы готовят из путников.

— Ну, у всех свои недостатки.

Мирон шёл и думал о том, как всё дошло до такого.

Пять лет назад он был молодым, полным надежд выпускником охотничьей школы. Лучшим по бегу. Худшим по всему остальному. Он мечтал о великих подвигах: о драконах, которых сразит, о принцессах, которых спасёт, о золоте, которое получит, и о песнях, которые о нём сложат.

Песню о нём действительно сложили. В Нижних Пескарях. Называлась она «Сквозняк и куриная нога» и исполнялась исключительно на свадьбах, ближе к концу, когда гости уже не могли стоять от смеха.

Подробности этой истории Мирон предпочитал не вспоминать.

Арбалет ему достался там же, в школе. На выпускном каждому охотнику полагалось выбрать оружие из гильдейской оружейной. Мирон пришёл последним — проспал, — и на стойке остался только он. Старый, потёртый, с гравировкой «Гавриилъ» на ложе и с подозрительно хитрым выражением курка.

— Бери, — сказал тогда оружейник. — Хороший арбалет. Бьёт точно.

— А почему его никто не взял?

Оружейник отвёл глаза.

— Ну... у него есть одна особенность.

Особенность проявилась через три секунды, когда Мирон взял арбалет в руки и тот сказал:

— О боги. Серьёзно? Вот этот? У него же руки дрожат. И уши торчат. Слушай, верни меня на стойку, я подожду следующего выпуска.

Вернуть не получилось. Гаврила, как выяснилось, был привязан к первому, кто к нему прикоснётся. Навсегда. До смерти хозяина. Или, как любил уточнять сам Гаврила, «до того счастливого дня».

— Мирон, — сказал арбалет, вырывая его из воспоминаний. — Мирон. Не хочу тебя пугать...

— Ты всегда хочешь меня пугать.

— Да, но сейчас по делу. Справа в кустах кто-то есть.

Мирон замер. Медленно положил руку на рукоять ножа. Прислушался.

Кусты зашевелились.

— На счёт три, — прошептал он, снимая Гавриилу с плеча. — Раз...

Из кустов выкатился ёж.

Ёж посмотрел на Мирона. Мирон посмотрел на ежа. Ёж фыркнул — презрительно, как показалось Мирону, — и укатился обратно.

— Ну, — сказал Гаврила после долгой паузы. — Зато реакция у тебя хорошая.

— Заткнись.

— Нет, правда. Ёж даже испугался. Немножко. Внутри.

* * *

Кривые Вилы оказались деревней ровно такой, какую ожидаешь увидеть при таком названии.

Два десятка изб, разбросанных по холму в произвольном порядке, будто их рассыпал пьяный великан. Покосившийся забор. Колодец с журавлём, на котором сидела ворона и смотрела на мир с глубоким осуждением. И толпа крестьян у околицы — с вилами, с топорами и с таким выражением на лицах, что Мирон на всякий случай остановился шагов за двадцать.

— Кто таков? — гаркнул здоровенный рыжий мужик в первом ряду.

— Охотник, — сказал Мирон. — Из гильдии. Вы заказ отправляли? Про мохнатое и страшное?

Толпа оживилась. Зашепталась. Кто-то в задних рядах сказал «ну наконец-то», кто-то — «а чего такой хлипкий», а какая-то бабка вполголоса, но очень отчётливо произнесла: «Да это ж тот, про куриную ногу».

Мирон сделал вид, что не услышал.

Рыжий мужик подошёл поближе, оглядел Мирона с головы до ног и обратно. Задержался взглядом на объеденном рукаве.

— Я староста, — сказал он. — Кузьма. А ты, значит, тот самый охотник?

— Тот самый.

— Сколько чудищ убил?

Мирон быстро прикинул в уме. Честный ответ звучал как «формально ни одного, но парочку очень сильно напугал». Нечестный ответ звучал гораздо лучше.

— Много, — сказал он.

— Двадцать семь, — неожиданно добавил Гаврила.

Кузьма отшатнулся и уставился на арбалет.

— Это что?

— Это мой напарник, — сказал Мирон. — Он говорит. Не обращайте внимания.

— Двадцать семь чудищ! — с воодушевлением продолжал Гаврила. — Включая гигантского ежа-людоеда! Только что, на подходе к вашей деревне! Страшная была битва. Он рыдал. Ёж, разумеется.

Толпа ахнула. Бабка, вспомнившая про куриную ногу, неуверенно сказала: «А может, и не тот». Кузьма уважительно покачал головой и протянул руку.

— Ну, раз так, — сказал он, — добро пожаловать в Кривые Вилы, охотник. Пойдём, расскажу, что у нас творится. Только... — он понизил голос, — ...только ты это. Осторожнее. Тварь у нас не простая.

— Не простая?

— Говорящая.

Мирон моргнул.

— В каком смысле — говорящая?

— В прямом. — Кузьма огляделся по сторонам и наклонился к самому его уху. — Позавчера ночью Федька-пастух её видел. Здоровая, говорит, мохнатая, глаза горят. Курицу в зубах держит. А потом курицу выплюнула и говорит ему человеческим голосом: «Передай своим, что если ещё раз в лес с капканами сунетесь, я вам все огороды перекопаю». И ушла.

— Перекопает огороды, — повторил Мирон.

— Вот и мы так же удивились. Федька с тех пор заикается. А бабка Матрёна говорит, что это нам кара за грехи. За какие — не говорит. Но очень многозначительно смотрит на Федьку.

Мирон обернулся и посмотрел на Гавриилу. Впервые за пять лет у арбалета не нашлось, что сказать.

Но тишина длилась недолго.

— Говорящая мохнатая тварь, — медленно, с наслаждением произнёс Гаврила, — которая угрожает перекопать огороды. Мирон. Мирон, ты понимаешь, что это значит?

— Что?

— Что у тебя наконец-то появился достойный противник. По интеллекту — примерно равный.

* * *

Вечером Мирону выделили угол в избе у старосты, миску щей и лавку, на которой спать было бы удобно разве что ёжику. Тому самому.

Он лежал, глядя в закопчённый потолок, и слушал, как за окном воет ветер. А может, и не ветер.

— Гаврила, — тихо сказал он. — Ты спишь?

— Я арбалет. Я не сплю. Я созерцаю.

— Как думаешь, что это такое? Там, в лесу?

Арбалет помолчал. Потом ответил — неожиданно серьёзно, без обычной издёвки:

— Не знаю. За триста лет я видел много нечисти. Оборотни говорят, но только в человеческом облике. Лешие говорят, но они не мохнатые, а скорее мшистые. Говорящих волков я встречал только в сказках. Тут что-то другое, Мирон.

— Страшное?

— Пока не знаю. Но если оно умеет угрожать огородами — значит, у него есть чувство юмора. А существа с чувством юмора обычно самые опасные.

— Почему?

— Потому что они непредсказуемые. Как ты.

Мирон хмыкнул. И впервые за долгое время подумал, что, может быть, это задание будет не таким уж и простым.

А потом за окном, совсем близко — у самого забора, — кто-то отчётливо, басовито и очень обиженно сказал:

— Ну и кто опять поставил капкан у малинника? Я же предупреждал!

Мирон сел на лавке.

Гаврила за его спиной тихо, с благоговением прошептал:

— О-о-о. Вот это будет весело.

Глава 2. Переговоры у малинника

Есть вещи, которые охотник обязан делать, когда слышит ночью за окном голос чудовища.

Схватить оружие. Бесшумно выбраться наружу. Занять выгодную позицию. И, по возможности, не надевать штаны задом наперёд.

С первыми тремя пунктами Мирон справился блестяще.

— У тебя штаны задом наперёд, — сообщил Гаврила, когда они крались вдоль забора.

— Это тактический приём.

— Какой же?

— Если чудовище нападёт сзади, оно решит, что я стою к нему лицом, и растеряется.

— Мирон, это самое тупое, что я слышал за триста лет. А я слышал, как один барон пытался договориться с упырём о скидке на кровь.

— И как, договорился?

— Получил двадцать процентов. Но это неважно.

Ночь была лунная, тихая и пахла малиной. Малинник начинался сразу за огородом старосты и уходил в лес тёмной колючей стеной. Где-то там, в кустах, кто-то шуршал, сопел и бормотал себе под нос.

Мирон присел за поленницей и прислушался.

— ...ставят и ставят, ставят и ставят, — басовито ворчал голос. — Я им что, сказал непонятно? Я им по-человечески сказал. Даже курицу выплюнул для убедительности. Хорошую курицу, между прочим. Жирную. А они опять капкан. Ну что за народ...

Раздался металлический лязг, а за ним — короткое обиженное «ай».

— Попался, — прошептал Мирон. — Гаврила, оно в капкане. Это наш шанс.

— Шанс на что?

— На подвиг, конечно. Одним выстрелом — пять серебряных, мешок репы и жетон спасён.

— А если оно сейчас вылезет из кустов, и выяснится, что оно размером с избу?

— Тогда два выстрела.

Мирон взвёл тетиву, вложил серебряный болт и медленно поднялся из-за поленницы.

Из малинника на него смотрели два жёлтых глаза. Глаза располагались примерно на высоте конька крыши.

— Три выстрела, — тихо поправился Мирон.

— Бегом, — тихо поправил Гаврила.

Существо выбралось из кустов, и луна наконец осветила его целиком.

Больше всего оно было похоже на медведя, которого кто-то очень долго и тщательно распушил гребнем. Шерсть у него была бурая, с прозеленью, как старый мох, и в ней застряли листья, шишки, репьи и, кажется, птичье гнездо — вместе с птицей, которая спала и в ус не дула. Морда — широкая, с мокрым носом и неожиданно умными глазами. Уши — круглые, как у мыши, только размером с лопух. А на правой задней лапе болтался капкан, к которому существо, судя по выражению морды, относилось как к досадному недоразумению.

— Ну? — спросило оно, глядя на Мирона. — Ты кто ещё такой?

Мирон поднял арбалет.

— Именем гильдии охотников города Бражень! — громко сказал он. — Ты обвиняешься в краже кур, запугивании пастухов и порче простокваши в корове бабки Матрёны! Сдавайся, чудовище!

Существо долго смотрело на него. Потом перевело взгляд ниже.

— У тебя штаны задом наперёд.

— Это тактический приём! — хором сказали Мирон и, издевательски, Гаврила.

— А палка у тебя говорит, — заметило существо. — Интересно. Я думал, только я тут такой особенный.

— Я не палка! — взвился Гаврила. — Я легендарное оружие! Мирон, стреляй! Стреляй, пока оно отвлеклось на мои достоинства!

Мирон выстрелил.

То есть попытался. Нажал на спуск, услышал щелчок — и ничего. Болт остался на ложе. Тетива — на месте.

— Гаврила?

— Что?

— Ты почему не стреляешь?

Арбалет помолчал. Потом сказал, как-то смущённо:

— Понимаешь... тут такое дело. У меня от волнения иногда курок заедает.

— От волнения?!

— Я, между прочим, тонкая натура! Триста лет на стойке пролежал! У меня стресс!

Существо наблюдало за этим разговором с нарастающим интересом. Потом село на землю, отчего та ощутимо вздрогнула, и подпёрло морду лапой.

— Слушай, охотник, — сказало оно почти дружелюбно. — Давай так. Ты мне поможешь эту железяку с ноги снять, а я тебя за это не съем. По рукам?

— Ты вообще людей ешь?

— Нет. Но ты-то этого не знал. Так что предложение щедрое.

Мирон опустил арбалет. Посмотрел на капкан. На существо. На Гаврилу, который делал вид, что его здесь нет.

— А кур? — спросил он. — Кур ты зачем воруешь?

— Не ворую, а взимаю, — с достоинством поправило существо. — Это плата. За охрану леса. Я, если хочешь знать, тут местный хранитель. Шуршун меня зовут. Триста лет за этим лесом присматриваю, а эти, — он махнул лапой в сторону деревни, — даже спасибо ни разу не сказали. Раньше хоть кашу оставляли на пеньке. Хорошую кашу, с маслом. Потом перестали. Ну, я и перешёл на кур. Я же не виноват, что у меня метаболизм.

— Что у тебя?

— Метаболизм. Слово такое. Его мне один учёный монах сказал, когда я у него репу ел. Означает «хочу есть всегда».

Мирон вздохнул, отложил арбалет и опустился на колени возле капкана.

— Не подходи! — завопил Гаврила. — Это ловушка! Он тебе голову откусит!

— Если бы он хотел откусить мне голову, он бы уже её откусил, пока ты рассказывал про стресс.

Капкан оказался тяжёлым, ржавым и очень странным. Мирон таких раньше не видел. На железных дугах были выбиты мелкие значки — угловатые, неприятные на вид, будто кто-то выцарапывал их когтем. Когда он прикоснулся к одному, пальцы обожгло холодом.

— Это не деревенский капкан, — медленно сказал он.

— Вот! — обрадовался Шуршун. — Вот и я о том же! Я им говорю, говорю, а они не слушают. Деревенские капканы — они простые, на зайца. А это — на меня. Специально. С рунами. Кто-то в моём лесу охотится, охотник. И это не твои вилоносцы из деревни.

Мирон разжал дуги — те поддались неохотно, со скрипом, — и Шуршун вытащил лапу. Потряс ею, лизнул и с облегчением вздохнул.

— Спасибо. Ты, конечно, странный, но руки у тебя правильные.

— А кто тогда ставит капканы?

Шуршун помрачнел. Шерсть у него на загривке встопорщилась, и птица в гнезде на голове сонно чирикнула.

— Не знаю. Но уже месяц как в лесу чужие ходят. По ночам. Пахнут железом, дёгтем и... — он сморщил нос, — ...деньгами. Знаешь, как пахнут деньги? Противно. Как медь и чужой пот.

— Знаю, — сказал Мирон. — Хотя давно не нюхал.

Шуршун поднялся, отряхнулся — из шерсти посыпались шишки — и поковылял обратно к лесу. У края малинника он обернулся.

— Слушай, охотник. Если хочешь узнать, что тут творится, сходи к Ярине. Это ведьма. Живёт на болоте, за Чёрным ручьём. Она умная. Вредная, правда, как сто кикимор, но умная. Скажешь, что от меня.

— А она меня не превратит в жабу?

— Может, и превратит, — задумчиво сказал Шуршун. — Но ты не переживай. Жабам тоже неплохо живётся. Мух много.

И исчез в кустах так тихо, будто его и не было. Только малина ещё немного покачивалась.

Мирон постоял, глядя ему вслед. Потом поднял арбалет и посмотрел на него в упор.

— Курок заедает, значит.

— Это был тактический приём, — с достоинством сказал Гаврила.

— Какой же?

— Если бы я выстрелил, мы бы не узнали ценную информацию. А так мы её узнали. Получается, я спас расследование. Можешь не благодарить.

— Я и не собирался.

— Вот и правильно. Скромность меня украшает. Кстати, штаны переодень. Нам завтра к ведьме, а ведьмы такое замечают.

Глава 3. Ведьма с Чёрного ручья

Утром Мирон сказал старосте Кузьме, что идёт «на разведку».

Кузьма посмотрел на него с уважением, сунул в руки краюху хлеба и луковицу и долго махал вслед. А когда узнал, куда именно Мирон направляется, перестал махать и перекрестился.

— К Ярине? — переспросил он. — Сам? Добровольно?

— А что с ней не так?

— Да всё так, — уклончиво ответил Кузьма. — Девка видная. Травы знает. Зубы заговаривает. Только характер... Прошлой весной к ней сват приходил из Гусиного Брода. Так он теперь гусь.

— В переносном смысле?

— В самом что ни на есть прямом. Пасётся у них на выгоне. Жена его зерном кормит. Говорит, так даже лучше стало: не пьёт, не ругается, только шипит иногда.

Дорога к Чёрному ручью шла через лес — густой, старый, с такими дубами, что вчетвером не обхватишь. Мирон шёл и озирался. Лес смотрел на него в ответ, и, как ему казалось, без особого восторга.

— Вон там, — шёпотом сообщил Гаврила, — за тем дубом, сидит леший.

— Где?

— Не смотри! Лешие не любят, когда на них смотрят. Просто иди и делай вид, что ты дерево.

— Как я могу делать вид, что я дерево, если я иду?

— Делай вид, что ты очень целеустремлённое дерево.

Болото началось внезапно: только что был лес, а через десяток шагов под ногами зачавкало, потянуло сыростью и тиной, и среди кочек замелькали синие огоньки. Посреди всего этого, на сухом островке, стояла избушка. Обычная, бревенчатая, с резными наличниками и с огородом, где росли подозрительно крупные тыквы. Курьих ног у неё не было, что Мирона даже немного разочаровало.

Перед избушкой, на перевёрнутом ведре, сидела девушка и чистила грибы.

Мирон остановился.

Девушка была рыжая. Не так, как староста Кузьма, — морковно-рыжая, а по-настоящему рыжая, как осенний лист на солнце. Волосы у неё были заплетены в небрежную косу, в которую была воткнута ромашка и, кажется, вязальная спица. Лицо — в веснушках, нос — вздёрнутый, а глаза — зелёные и очень, очень внимательные.

— Мирон, — шепнул Гаврила. — Мирон, закрой рот. Ты похож на рыбу.

Мирон закрыл рот.

— Ты кто? — спросила девушка, не поднимая головы от грибов.

— Охотник. Мирон Сквозняк. Из гильдии. Меня Шуршун прислал.

Девушка наконец подняла глаза. Оглядела его с головы до ног — точно так же, как вчера Кузьма, только почему-то от её взгляда хотелось расправить плечи и втянуть живот.

— Сквозняк, — повторила она. — Это который «куриная нога»?

Мирон застонал.

— Да откуда вы все про это знаете?!

— Песня хорошая, — пожала плечами Ярина. — Прилипчивая. «А он бежит, а нога летит, а курица орёт, что он её съест...» Мне на ярмарке пели. Я три дня мурлыкала.

— Там всё было не так.

— А как?

— По-другому. Сложнее. Там были обстоятельства.

— Он упал в выгребную яму, — услужливо подсказал Гаврила. — С курицей. А курица была заколдованная. Это долгая история.

Ярина посмотрела на арбалет. Потом на Мирона. Потом снова на арбалет.

— Он у тебя говорит.

— К сожалению.

— Интересно. — Она отложила нож, встала и подошла ближе. Мирон ощутил запах мяты, дыма и почему-то яблок. Ярина наклонилась к Гавриле и внимательно его изучила. — В нём дух. Старый. Очень старый. И... ой.

— Что «ой»? — насторожился Гаврила.

— Ничего. — Ярина выпрямилась, и Мирону показалось, что в её глазах мелькнула смешинка. — Просто у тебя, дух, на ауре вишнёвая косточка отпечаталась. Ты, случаем, не от вишни помер?

Повисла тишина. Гаврила молчал. Мирон впервые в жизни слышал, чтобы Гаврила молчал так долго и так красноречиво.

— Это неправда, — наконец выдавил арбалет. — Это клевета. Я погиб в бою. С Чёрным Вепрем. Героически.

— Ну-ну, — сказала Ярина. — Ладно, заходите. Раз Шуршун прислал, значит, дело серьёзное. Он обычно ко мне только за мазью от репьёв ходит.

* * *

Внутри избушка оказалась уютной до неприличия. Пучки трав под потолком. Печь, на которой спал толстый чёрный кот. Полки, заставленные банками, в которых плавало что-то, на что Мирон решил не смотреть. И стол, на котором лежала раскрытая книга размером с дверь.

Ярина налила ему чаю — пахучего, с какими-то ягодами — и села напротив.

— Рассказывай.

Мирон рассказал. Про заказ, про Шуршуна, про капкан с рунами. Когда он дошёл до рун, Ярина перестала улыбаться.

— Нарисуй.

Мирон взял уголёк и, как смог, нацарапал на столешнице значки, которые видел на капкане. Ярина долго на них смотрела, потом встала, полистала книгу и ткнула пальцем в страницу.

— Вот. Похоже?

Мирон наклонился. На странице был нарисован тот же угловатый значок, а под ним — изображение чего-то огромного, клыкастого, с горящими глазами и щетиной, похожей на копья.

— Это руны подчинения, — тихо сказала Ярина. — Ими ловят не просто зверей. Ими ловят духов. Хранителей. Тех, кто держит лес.

— Зачем кому-то ловить Шуршуна?

— Затем, что пока жив хранитель, лес нельзя тронуть. Ни рубить, ни жечь, ни копать. А под этим лесом, — Ярина постучала пальцем по картинке с клыкастым чудищем, — кое-что лежит. Очень старое. Очень злое. И очень, очень голодное.

— Чёрный Вепрь, — сказал Гаврила неожиданно серьёзным голосом.

Ярина кивнула.

— Триста лет назад его запечатали под Старым Дубом. Говорят, это сделал какой-то великий охотник. Никто уже не помнит его имени.

— Я помню, — пробормотал Гаврила, но так тихо, что Мирон едва расслышал.

— Если кто-то поймает хранителя, — продолжала Ярина, — печать ослабнет. А если печать ослабнет...

— То что?

— То у нас будет очень большая свинья, — мрачно сказала ведьма. — Размером с холм. Которая ест всё. Деревни. Леса. Охотников. Особенно охотников. Говорят, она их любит за хруст.

Мирон отставил чашку.

— Пять серебряных, — сказал он с тоской. — И мешок репы.

— Что?

— Это мне столько заплатят. За всё это.

Ярина посмотрела на него, и в её глазах впервые мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Ну, или на насмешку. С ведьмами никогда не поймёшь.

— Если поможешь, — сказала она, — я тебе ещё банку варенья дам.

— Малинового?

— Из мухоморов.

— А оно съедобное?

— Для кого как, — загадочно ответила Ярина. — Пей чай, Сквозняк. Нам надо придумать, кто ставит капканы. И как его поймать раньше, чем он поймает Шуршуна.

Мирон кивнул и сделал глоток. Чай был вкусный. Ведьма была рыжая. Чудовище оказалось хранителем, а капканы — колдовскими.

Где-то глубоко внутри Мирон чувствовал, что этот заказ станет для него либо великим подвигом, либо очередной песней для свадеб.

И, судя по его везению, второе было вероятнее.

Глава 4. Охотник в капкане

План придумала Ярина. Мирону он не понравился сразу.

— Мы найдём, где ставят капканы, — объяснила ведьма, — устроим засаду и посмотрим, кто придёт их проверять.

— Это хороший план, — согласился Мирон. — А почему засаду устраиваю я один?

— Потому что ты охотник. А я ведьма. Ведьмы в засадах не сидят. Это ниже нашего достоинства.

— А что выше вашего достоинства?

— Превращать в гусей тех, кто задаёт глупые вопросы.

Мирон больше вопросов не задавал.

Шуршун показал места. Капканов в лесу оказалось много — штук двадцать, расставленных вдоль звериных троп, у ручьёв и возле малинников. Все с рунами. Все тщательно присыпаны листвой.

— Ишь, стараются, — ворчал хранитель, обнюхивая очередной. — Как на медведя. Я им что, медведь? Я существо утончённое. Я стихи знаю.

— Какие стихи?

— «Мороз и солнце, день чудесный, а я голодный, как всегда». Сам сочинил.

— Мне кажется, там было по-другому, — осторожно заметил Гаврила.

— Может быть, — легко согласился Шуршун. — Но мой вариант честнее.

К вечеру Мирон выбрал место — небольшую полянку, где сходились три тропы и стояли сразу четыре капкана. Шуршун ушёл в чащу, пообещав «быть рядом, но незаметно», что для существа размером с сарай было смелым заявлением. Ярина ушла к себе на болото варить что-то «полезное». Мирон залёг в кустах, положил рядом Гаврилу и приготовился ждать.

Ждать пришлось долго.

Стемнело. Взошла луна. Где-то заухал филин. Потом ещё один. Потом оба замолчали, будто их кто-то попросил.

— Мирон, — прошептал Гаврила.

— Что?

— У тебя в кустах ёж.

Мирон скосил глаза. Рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, сидел ёж и смотрел на него.

— Это тот же самый? — шёпотом спросил Мирон.

— Не знаю. Они все на одно лицо. Но взгляд такой же осуждающий.

Ёж фыркнул и подполз поближе. Устроился у Мирона под боком, свернулся клубком и, кажется, заснул.

— Он, по-моему, решил, что ты его новая нора, — заметил Гаврила.

— Отлично. Значит, я хорошо замаскировался.

К полуночи Мирону ужасно захотелось пить, чесаться и в туалет — причём одновременно. Ёж кололся. Комары жрали так, будто им за это платили. А на полянке никто не появлялся.

— Может, они сегодня не придут, — пробормотал он.

— Может. А может, они уже тут, просто ты их не видишь.

— Очень утешительно.

— Я не утешаю. Я констатирую. Кстати, тебе надо в кусты?

— Мне надо в кусты.

— Ну так сходи. Я покараулю. Если что — закричу.

Мирон осторожно выбрался из укрытия, оставив Гаврилу и ежа, и отошёл за ближайшую сосну. Было темно, хоть глаз выколи. Он сделал шаг, второй, третий...

Лязг.

Боль — острая, обжигающая, будто ногу сунули в ледяную воду. Мирон взвыл и рухнул на землю.

Капкан. Пятый. Тот, которого он не заметил.

— Мирон! — заорал Гаврила с полянки. — Мирон, что случилось?!

— Я... в капкане...

Тишина. Потом:

— Ты сейчас серьёзно?

— Серьёзнее некуда!

— Ты устроил засаду возле капканов, чтобы поймать тех, кто ставит капканы, и попал в капкан?

— Да!

— О боги. Это лучше, чем куриная нога. Это гораздо лучше. Я хочу, чтобы это было в песне. Нет, я сам напишу песню.

Мирон стиснул зубы и попытался разжать дуги. Руны на них слабо светились голубым, и от этого света холод полз вверх по ноге — к колену, к бедру. Пальцы не слушались. Он дёрнул ещё раз — без толку.

И тут на полянке зашуршали шаги.

Мирон замер.

Шаги были тяжёлые, уверенные. Несколько человек. Он услышал тихий говор, звяканье железа и почувствовал запах — дёготь, железо и что-то кислое, медное. Запах денег, как сказал бы Шуршун.

— Ну? — произнёс грубый голос. — Чего тут?

— Пусто, — ответил второй. — Все четыре пустые. Эта тварь хитрая, обходит.

— Хозяин будет недоволен.

— Хозяин всегда недоволен. Слушай, а это чё?

Пауза. Мирон похолодел ещё больше, хотя казалось, что больше некуда.

— Арбалет, — сказал второй голос. — Старый какой. В кустах валялся.

— О, — сказал Гаврила. — Здравствуйте.

Тишина. Долгая, плотная тишина.

— Он... говорит, — наконец выдавил второй голос.

— Да, — подтвердил Гаврила. — И, к вашему сведению, вы держите меня неправильно. Ложе — к плечу, а не к пузу. Хотя, конечно, при таком пузе...

Раздался вопль, звук падения и топот убегающих ног. Потом снова тишина. Потом — осторожные шаги в сторону сосны, за которой лежал Мирон.

— Слышь, — прошептал первый голос. — Там ещё кто-то есть.

Мирон зажмурился. Ну вот и всё. Сейчас его найдут — беспомощного, в капкане, со спущенными... хорошо хоть штаны он надеть успел.

Земля дрогнула.

Из темноты, сверху, раздался низкий, рокочущий голос:

— Вечер добрый.

Человек с грубым голосом завизжал так, что у Мирона заложило уши. Над ним — над Мироном — нависла огромная тень с жёлтыми глазами. Тень наклонилась к человеку и задумчиво сказала:

— Знаешь, я ведь людей не ем. Но для тебя могу сделать исключение. Ты пахнешь копчёным.

Человек побежал. Мирон слышал, как он ломится через кусты, как падает, встаёт и снова бежит, как его крик постепенно затихает вдали.

Шуршун проводил его взглядом и вздохнул.

— Жаль. Хорошо пах. — Потом наклонился к Мирону. — Ну что, охотник, опять я тебя спасаю?

— Это был тактический приём, — простонал Мирон.

— Какой?

— Я... приманка.

Шуршун фыркнул, поддел лапой дуги капкана и разжал их, как будто это были не железные челюсти, а прищепка. Мирон вытащил ногу и долго лежал, глядя в небо и чувствуя, как в неё возвращается тепло.

— Спасибо, — сказал он наконец.

— Не за что. Только ты в следующий раз смотри, куда ходишь. Я не могу всё время тебя спасать. У меня, между прочим, и своих дел полно. Малина сама себя не съест.

* * *

Мирон доковылял до полянки. Гаврила лежал на траве, рядом с ним сидел ёж. Чуть поодаль валялся мешок, брошенный убегавшими.

— Ты как? — спросил Гаврила.

— Жив. Нога болит. Самолюбие тоже.

— Ну, самолюбие у тебя и раньше болело. Хроническое. А вот мешок посмотри.

Мирон развязал мешок. Внутри были ещё капканы — новенькие, с рунами. Моток верёвки. Фляжка, в которой плескалось что-то крепкое. И бумага. Мирон развернул её под лунным светом.

Это была расписка. На простом, плотном листе, с печатью в виде золотой монеты.

«Выдано охотнику Гнату Сивому за поимку лесного зверя — двадцать серебряных задатку. Остальное — по доставке туши или живьём к Старому Дубу. Торговый дом П. Жмыха».

— Жмых, — медленно прочитал Мирон. — Торговый дом Пантелея Жмыха.

— Знаешь его?

— Слышал. Самый богатый купец в Бражене. Лес скупает, железо, соль. Говорят, у него даже в гильдии свои люди есть.

— Ну что ж, — сказал Гаврила. — Поздравляю. Теперь у нашего расследования есть подозреваемый. А у тебя — враг, у которого денег больше, чем у тебя волос на голове.

Мирон аккуратно сложил расписку и спрятал за пазуху.

— Ничего, — сказал он. — Зато у меня есть арбалет, который пугает людей до икоты, хранитель леса, который пахнет малиной, и ведьма, которая превращает в гусей.

— И ёж, — добавил Гаврила.

Ёж фыркнул. Кажется, одобрительно.

Глава 5. Купец Жмых

Пантелей Жмых приехал в Кривые Вилы на следующий день. Приехал так, как приезжают люди, которым принадлежит половина мира и которые всерьёз присматриваются ко второй.

Сначала в деревню въехали шестеро верховых в одинаковых зелёных кафтанах, с саблями и с выражением лиц, которое обычно бывает у цепных псов перед обедом. За ними — три телеги, гружённые топорами, пилами и бочками. За телегами — десятка два мужиков с бородами, похожими на мётлы. И только потом, в самом конце, — карета.

Карета была золотая. То есть не совсем золотая, а позолоченная, но так густо, что разница терялась. На дверце был нарисован герб — золотая монета на зелёном поле. Карету тянули четыре белые лошади в шапочках с перьями. У одной из лошадей было явно очень плохое настроение.

— Мирон, — шепнул Гаврила. — Мне кажется, у нас проблемы.

— Мне тоже, — шепнул Мирон.

Они стояли у колодца вместе с половиной деревни. Вторая половина подглядывала из-за заборов. Даже ворона на журавле перестала осуждать мир и уставилась на карету с откровенной завистью.

Дверца открылась. Из кареты, кряхтя, выбрался человек.

Пантелей Жмых был невысок, кругл и румян, как пирожок. У него была аккуратная бородка, хитрые глазки-бусинки, кафтан из такого бархата, что на нём, наверное, можно было спать, и перстни на каждом пальце. На некоторых — по два.

— Доброго здоровьичка, люди добрые! — пропел он сладким голосом. — Пантелей Жмых, торговый дом, к вашим услугам! Слыхал я, у вас тут беда приключилась? Чудище в лесу завелось?

Толпа зашумела. Староста Кузьма выступил вперёд, комкая шапку.

— Завелось, ваше степенство. Кур таскает. Федьку напугало. Простоквашу...

— Знаю, знаю! — замахал руками Жмых. — Всё знаю. Слухами земля полнится. И вот что я вам скажу, люди добрые: Пантелей Жмых в беде не бросает! Я этот ваш лесочек у князя прикупил. По бумагам, честь по чести. И чудище ваше изведу. А лес — вырублю, раз уж в нём такая напасть. А на его месте построю... — он сделал паузу и сладко улыбнулся, — ...лесопилку! Работа для всех! По медяку в день! Хорошие деньги!

Толпа зашумела снова, на этот раз неуверенно. Кто-то в задних рядах сказал «а ничё так», кто-то — «а где грибы собирать будем», а бабка Матрёна громко и отчётливо произнесла: «Медяк в день — это грабёж».

Жмых сделал вид, что не услышал. Его глазки-бусинки обежали толпу и остановились на Мироне.

— А это кто у нас? — пропел он. — Охотничек? Из гильдии?

— Мирон Сквозняк, — сказал Мирон. — Охотник третьего ранга.

— Третьего? — Жмых сочувственно поцокал языком. — Это низший, да? Ай-ай. Тяжело, поди, живётся. — Он подошёл поближе, взял Мирона под локоть и мягко, но настойчиво повёл в сторону от толпы. Гаврила за спиной у Мирона издал сдавленный звук, но промолчал. — Слушай, Мироша. Можно я тебя Мирошей звать? Я же вижу — парень ты толковый. Тебе тут за это чудище сколько обещали?

— Пять серебряных. И мешок репы.

— Пять! — Жмых всплеснул руками. — И репа! Да это же оскорбление! Слушай меня. Я тебе дам пятьдесят. Пятьдесят серебряных, Мироша. Золотом, если хочешь. Ты только поймай мне эту зверюгу. Живьём. И приведи к Старому Дубу. Это недалеко, в самой чаще. Мои ребята там уже всё приготовили. А дальше — не твоя забота.

Мирон молчал. В голове у него щёлкали цифры. Пятьдесят серебряных — это долг гильдии, мост, колокольня, новый плащ, новые сапоги и ещё останется на целый год нормальной еды. Не репы. Мяса. С подливкой.

— А зачем она вам живьём? — спросил он.

Жмых улыбнулся. Улыбка была ласковая, отеческая и совершенно ледяная в глазах.

— Коллекционирую, — сказал он. — Диковинки. У меня в поместье зверинец. Есть грифон. Есть единорог — правда, хромой. Есть говорящий попугай, ругается на трёх языках. А говорящего лесного зверя — нету. Непорядок.

— А руны на капканах — тоже для коллекции?

Улыбка на лице Жмыха не дрогнула. Только в глазах что-то мелькнуло — быстро, как змея в траве.

— Какие руны, Мироша? Не понимаю, о чём ты.

— Вот эти. — Мирон достал из-за пазухи расписку и развернул её. — «Торговый дом П. Жмыха. За поимку лесного зверя. К Старому Дубу». Ваш человек, Гнат Сивый, вчера бросил это в лесу. Когда убегал.

Жмых посмотрел на расписку. Потом на Мирона. Потом снова на расписку. Потом вздохнул — долго, укоризненно, как вздыхает дедушка над внуком, который разбил вазу.

— Ах, Гнат, Гнат, — сказал он. — Растяпа. Ну что ж, Мироша, раз ты такой глазастый, я буду с тобой честен. Да, это мои люди. Да, я ловлю зверя. Да, мне нужен Старый Дуб. Зачем — тебя не касается. Но вот что тебя касается...

Он наклонился к самому уху Мирона, и сладость из его голоса пропала, как будто её и не было.

— В гильдии твоей, Мироша, у меня полно друзей. Мастер Ефим мне кое-чем обязан. Одно моё слово — и твой жетон отправится в печку. А ты отправишься мусор вывозить. А если будешь мне мешать — то и не мусор. Лес большой. В нём всякое случается. Медведи. Волки. Капканы... — Он ласково похлопал Мирона по плечу. — Так что подумай. Пятьдесят серебряных или яма в лесу. Даю тебе два дня.

И, развернувшись, засеменил обратно к карете.

— Ах да! — крикнул он, уже стоя на подножке. — Арбалетик у тебя хороший! Продай, если что, я диковинки люблю!

— Я тебя сейчас сам продам! — заорал Гаврила. — На органы! Хотя у тебя, наверное, вместо сердца кошелёк!

Жмых засмеялся и захлопнул дверцу. Карета тронулась, и вся процессия — верховые, телеги, бородатые мужики — потянулась к лесу.

Мирон стоял у колодца, глядя им вслед. Рядом шумела толпа. Кто-то уже обсуждал медяк в день. Кто-то спорил, будет ли на лесопилке обед. Бабка Матрёна, проходя мимо, ткнула Мирона клюкой в бок.

— Ну, охотник? — сказала она. — Продашься?

— Не знаю, — честно ответил Мирон.

— Все так говорят, — фыркнула бабка. — А потом продаются. — И заковыляла прочь.

* * *

Вечером Мирон сидел на крыльце у старосты и смотрел на лес. Над лесом, там, где была чаща и Старый Дуб, поднимался дымок — люди Жмыха разбили лагерь.

— Пятьдесят серебряных, — тихо сказал он.

— Угу, — отозвался Гаврила.

— Это много.

— Угу.

— Я бы мог вернуть долг. Купить новый плащ. Может, даже дом. Маленький. С печкой.

— Угу.

— Перестань угукать.

— Хорошо, — сказал Гаврила. — Тогда скажу. Ты, Мирон, конечно, неудачник. Ты бегаешь от троллей, падаешь в ямы с курицами и попадаешь в собственные засады. Ты не убил ни одного чудовища за пять лет. Ты носишь штаны задом наперёд. Но...

— Но?

— Но ты никогда никого не продавал. Ни разу. Я триста лет на стойке лежал и видел много охотников. Сильных. Ловких. Богатых. И почти все они рано или поздно продавались. А ты — нет. Может, потому что тебе никто не предлагал. А может, потому что ты дурак. Но ты — нет.

Мирон долго молчал.

— Это было почти приятно, — сказал он наконец.

— Не привыкай, — буркнул Гаврила. — Это потому что у меня стресс. Завтра опять буду вредным.

Глава 6. План «Троянский медведь»

— Ты хочешь сделать что? — переспросила Ярина.

— Согласиться, — повторил Мирон. — Взять у Жмыха деньги. И привести ему Шуршуна.

В избушке стало очень тихо. Чёрный кот на печи открыл один глаз. Шуршун, который сидел на полу, потому что на лавку не помещался, перестал жевать пирог. Ярина медленно положила ложку, которой мешала зелье, и повернулась к Мирону. Глаза у неё стали очень зелёные и очень опасные.

— Гаврила, — сказала она ласково. — Скажи мне, твой хозяин сильно расстроится, если станет гусем?

— Вообще не расстроится, — с готовностью ответил Гаврила. — Гуси — они беззаботные. Ему понравится.

— Подождите! — Мирон поднял руки. — Дайте договорить! Я не на самом деле! Понарошку!

— Понарошку, — повторил Шуршун и откусил ещё пирога. — Понарошку меня отдать злому купцу. Это как? Он меня понарошку в клетку посадит? Понарошку шкуру снимет?

— Нет. Слушайте. Мы не знаем, что Жмых затевает у Старого Дуба. Мы знаем только, что ему нужен Шуршун. Живьём. Значит, Шуршун — это ключ. Если мы приведём его туда, то увидим, что они собираются делать. Подберёмся близко. А в последний момент...

— В последний момент что? — Ярина скрестила руки на груди.

— В последний момент Шуршун сбросит цепи. Потому что цепи будут ненастоящие. Ты их заколдуешь, чтобы они выглядели настоящими, но рвались от одного рывка. А я в суматохе разберусь, что там у них за ритуал, и сломаю его.

— Как?

— Пока не знаю, — признался Мирон. — Но я обычно всё ломаю. Это у меня хорошо получается. Мост вон сломал. Колокольню почти сломал. Мусорного голема создал, а это, между прочим, тоже надо уметь.

Ярина долго смотрела на него. Потом на Шуршуна. Потом снова на Мирона.

— Это самый глупый план, какой я слышала, — сказала она наконец.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я знаю. Но ты не сказала «нет».

Ярина фыркнула и отвернулась к котлу. Мирон заметил, что уголки её губ слегка дёрнулись — то ли от раздражения, то ли от того, что она пыталась не улыбнуться.

— Как в той истории, — подал голос Гаврила. — Про деревянного коня. Где воины спрятались внутри, и их затащили в город.

— Да! — обрадовался Мирон. — Точно! Троянский конь!

— Только у нас не конь, — заметил Шуршун, — а я. Троянский... кто я вообще?

— Троянский медведь, — предложила Ярина, не оборачиваясь.

— Я не медведь!

— А кто ты?

Шуршун задумался. Задумывался он основательно: морщил нос, двигал ушами и почёсывал за ухом задней лапой, отчего избушка ощутимо покачивалась.

— Я — хранитель, — сказал он наконец. — Существо древнее, мудрое и голодное. Но если для дела нужно побыть медведем — ладно. Потерплю. Только у меня условие.

— Какое?

— Три пирога. С капустой. До того, как мы пойдём. И три после. И чтобы с яйцом.

— Договорились, — сказал Мирон.

— И малины.

— Договорились.

— И чтобы ты меня в цепях не дёргал. Я нежный.

— Договорились!

* * *

Ночью, когда Ярина ушла в погреб за какими-то «особыми» травами для цепей, а Шуршун уснул прямо на полу, укрывшись собственным хвостом, Мирон вышел на крыльцо. Болото светилось синими огоньками. Где-то квакали лягушки. Пахло тиной и мятой.

Он сел на ступеньку и положил Гаврилу на колени.

— Слушай, — сказал он. — Можно спросить?

— Нельзя.

— Про вишнёвую косточку.

— Тем более нельзя.

— Ты же сам говорил, что погиб в бою с Чёрным Вепрем.

Гаврила молчал. Долго молчал. Лягушки успели проквакать три куплета, прежде чем он заговорил.

— Я и правда с ним бился, — тихо сказал арбалет. — Триста лет назад. Меня звали Гавриил. Гавриил Неспящий — так меня называли, потому что я мог трое суток выслеживать зверя без сна. Я был лучшим, Мирон. Без шуток. Лучшим охотником, какого видели эти земли. Я убил мантикору на Белых Холмах. Я выгнал змея из Сухого Колодца. Меня звали в столицу, князь обещал мне терем и дочку в жёны.

— А Вепрь?

— Вепрь проснулся, когда я был уже немолод. Пришёл из-под земли, жрал деревни. Я выследил его. Загнал в этот лес. Мы бились три дня и три ночи у Старого Дуба. Я ранил его. Он ранил меня. А потом... — Гаврила помолчал. — Потом мне повезло. Он провалился в старую берлогу под корнями. И я успел замкнуть печать. Последней стрелой. Всё, что у меня было.

— Ничего себе, — тихо сказал Мирон. — Это же... это и правда подвиг.

— Подвиг, — согласился Гаврила. — А потом я сел под дубом передохнуть. Вымотан был до смерти. Достал из сумки горсть вишни. Последнее, что оставалось из припасов. Съел одну. И...

— И?

— И подавился косточкой, — буркнул арбалет. — Насмерть. Величайший охотник своего века, победитель Чёрного Вепря, умер от вишнёвой косточки через пять минут после главного подвига. Ни один свидетель не видел ни боя, ни печати. Меня нашли через неделю. Решили, что я там просто отдыхал. А про Вепря решили, что он сам ушёл. Песен не сложили. Памятник не поставили. Даже имени моего никто не помнит.

Мирон долго молчал.

— А потом гномы засунули тебя в арбалет?

— Не гномы. Я сам. Дух мой не мог уйти, пока печать стоит. Я вселился в своё оружие и ждал. Думал, кто-то придёт — сильный, умный. Кому я передам свои знания. А пришёл ты. С ушами.

— Спасибо, — сказал Мирон.

— Пожалуйста.

Они помолчали. Квакали лягушки. Шуршун в избушке сопел так, что дрожали стёкла.

— Знаешь, — сказал наконец Мирон, — по-моему, это всё равно подвиг. Вишня там или не вишня.

— Мирон.

— Что?

— Если ты кому-нибудь расскажешь, я тебя застрелю. Сам. Без курка.

— Договорились.

— И Ярине не говори. Она и так догадалась. Видел, как она смотрела? Вот у неё глаза смеются, а лицо серьёзное. Терпеть такое не могу.

— А мне нравится, — неожиданно для себя сказал Мирон.

Гаврила помолчал. А потом протянул — медленно, ехидно и очень довольно:

— О-о-о-о. Ну всё. Теперь у меня есть, чем тебя шантажировать.

— Заткнись.

— Ни за что. Это лучший день за триста лет.

Глава 7. Ведём чудовище

Через два дня вся деревня Кривые Вилы высыпала на улицу, чтобы посмотреть, как охотник Мирон Сквозняк ведёт пойманное чудовище.

Посмотреть было на что.

Впереди шёл Мирон — в новом плаще, который ему одолжила Ярина (плащ был зелёный, слегка великоватый и пах мятой). За ним, на толстых, звенящих цепях, шёл Шуршун. Цепи были обмотаны вокруг его шеи, лап и туловища, на них светились руны — настоящие на вид, хотя Ярина клялась, что достаточно одного хорошего чиха, чтобы всё это рассыпалось.

Шуршун старался.

Шуршун очень старался.

— Р-р-р-р! — рычал он, вставая на задние лапы и размахивая передними. — Р-р-р-р! Я ужасное чудовище! Я поглощаю кур! Я пугаю пастухов! Я порчу простоквашу!

— Не так громко, — прошипел Мирон. — Ты пойманный. Ты должен быть подавленным.

— Подавленным?

— Ну, грустным. Сломленным. Будто тебя победили.

— А-а-а. — Шуршун понимающе кивнул. Опустился на четыре лапы, свесил голову, опустил уши и издал такой протяжный, душераздирающий вой, что у половины деревни на глазах выступили слёзы. — У-у-у-у-у! Меня победили! Я больше никогда не увижу малины! У-у-у-у!

Бабка Матрёна всхлипнула и вытерла нос рукавом.

— Ишь, как убивается, — сказала она. — Сердешный.

— Перебор, — прошипел Мирон.

— Ты сам сказал — сломленным!

— Не настолько!

Шуршун перестал выть, задумчиво пожевал губами и выбрал что-то среднее: шёл, понурив голову, и время от времени тяжело вздыхал. Вздохи у него получались такие, что с ближайших заборов слетали куры.

Федька-пастух, тот самый, что видел чудище первым, стоял у околицы и смотрел на Шуршуна круглыми глазами.

— Эт-т-то он, — сказал Федька. — Он. Т-т-точно. Он м-м-мне тогда с-с-сказал...

— Здорово, Федька, — сказал Шуршун, проходя мимо. — Как жена?

Федька упал в обморок.

— Ты зачем с ним разговариваешь?! — зашипел Мирон.

— Вежливость — признак благородства, — с достоинством ответил хранитель.

Гаврила за спиной у Мирона беззвучно трясся. Мирон чувствовал это лопатками.

— Ты смеёшься, — сказал он.

— Нет, — сдавленно ответил Гаврила. — У меня икота. Тактическая.

* * *

Ярина с ними не пошла. Решили, что ведьма рядом с «пойманным» чудищем будет выглядеть подозрительно. Но перед выходом она отвела Мирона в сторону и сунула ему в руку маленький мешочек.

— Это что?

— Порошок. Сонная трава, мак и немного пыльцы фей. Если станет совсем плохо — брось в огонь. Все, кто рядом, уснут.

— А я?

— А ты задержи дыхание.

— А если не успею?

— Тогда уснёшь вместе со всеми. — Ярина пожала плечами. — Но выспишься хорошо. Это плюс.

Мирон спрятал мешочек за пазуху. Ярина постояла, глядя на него, потом вдруг поправила ему воротник плаща. Быстро, почти сердито.

— Не делай глупостей, Сквозняк.

— Я постараюсь.

— Не старайся. Просто не делай. — И, развернувшись, ушла на болото, не оглядываясь.

Мирон стоял и смотрел ей вслед, пока Гаврила не кашлянул.

— Рот закрой.

— Я не открывал.

— Открывал. Как рыба. Я видел.

* * *

Дорога к Старому Дубу шла через самую чащу. Чем дальше они углублялись, тем темнее становилось вокруг. Деревья здесь были огромные, кривые, с корнями, выползавшими из земли, как змеи. Птицы не пели. Даже комары куда-то подевались.

— Неприятное место, — пробормотал Мирон.

— Это место силы, — тихо ответил Шуршун, и голос у него был серьёзный, без обычных шуточек. — Здесь печать. Я её чувствую. Как больной зуб. Раньше она была крепкая. А сейчас... ноет.

— Ослабла?

— Ослабла. Они что-то с ней делают, охотник. Уже давно. Я думал, мне кажется. А теперь вижу — не кажется.

Лагерь Жмыха открылся неожиданно. Только что был лес — и вдруг поляна. Огромная, вытоптанная, утыканная палатками и кострами. По краям — свежие пни: лесорубы уже начали работать. Посередине — дуб.

Мирон остановился.

Он видел много дубов. Но этот был... другим. Он был огромный — в ширину как изба, а в высоту терялся где-то в небе. Кора у него была чёрная, будто обугленная. Ветви — голые, без единого листа. А корни уходили в землю так глубоко и так широко, что вся поляна вздымалась буграми. Между корнями, у самого основания ствола, зиял провал. Чёрный, как беззвёздная ночь.

И вокруг провала, на земле, были начерчены руны. Те самые, угловатые. Десятки рун. Сотни. Они светились тусклым багровым светом, и от этого света у Мирона заныли зубы.

— О боги, — тихо сказал Гаврила.

— Что?

— Это моя печать. То, что от неё осталось. Они её... переписывают. Руна за руной. Мирон, они её не ломают. Они её перенастраивают. Чтобы Вепрь, когда проснётся, слушался их.

Мирон сглотнул.

Навстречу им уже бежали люди в зелёных кафтанах. Среди них, переваливаясь, семенил Жмых — румяный, сияющий и довольный, как кот у крынки.

— Мироша! — завопил он издали. — Мироша, золотце! Привёл! Ай, молодец! Ай, умница! Я же знал, что ты толковый!

— Пятьдесят серебряных, — сказал Мирон, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Будут! Будут тебе серебряные! — Жмых подбежал и уставился на Шуршуна, задрав голову. — Ох и здоровенный! Ох и мохнатый! А это что, у него на голове гнездо?

— С птицей, — подтвердил Шуршун. — Её зовут Варвара. Она со мной.

Жмых взвизгнул от восторга.

— Говорит! И правда говорит! Аркаша! Аркаша, иди сюда! Смотри, что нам Мироша привёл!

Из-за дуба вышел человек.

Мирон почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Человек был высокий и худой, как жердь. Он был одет в чёрный балахон, расшитый серебром. Лицо у него было бледное, почти белое, с тонкими губами и запавшими глазами, а волосы — длинные, бесцветные, собранные в хвост. В руке он держал посох, увенчанный черепом. Череп был маленький. Кажется, беличий.

— Аркадий Бледный, — сказал человек тихим, шелестящим голосом. — Маг. Магистр Тёмной школы. К вашим услугам.

Он посмотрел на Шуршуна. Потом на цепи. Потом на Мирона.

А потом перевёл взгляд на Гаврилу — и улыбнулся.

Улыбка была ещё хуже, чем у Жмыха.

— Как интересно, — прошелестел Аркадий. — Как. Интересно.

Глава 8. Всё пошло не по плану

Мирон много раз в жизни чувствовал, что всё идёт не по плану. Обычно это чувство приходило к нему примерно на середине плана, когда что-то начинало гореть, рушиться или убегать.

Сейчас оно пришло в самом начале. И сразу обосновалось, как у себя дома.

Аркадий Бледный медленно обошёл Шуршуна кругом. Длинные бледные пальцы скользили по цепям, не касаясь их. Руны на цепях под его взглядом тускнели.

— Очень любопытная работа, — прошелестел маг. — Очень. Руны подчинения. Похоже на настоящие. Почти. Только вот здесь, — палец замер над одним из звеньев, — завиток не в ту сторону. И вот здесь. И здесь. Это не цепи, Пантелей Карпыч. Это бутафория. Их можно разорвать чихом.

Жмых перестал улыбаться.

Мирон почувствовал, как Шуршун рядом с ним напрягся. Почувствовал, как Гаврила за спиной застыл. Почувствовал, как у него самого сердце сползло куда-то в район сапог.

— Шуршун, — тихо сказал он. — Чихай.

— Что?

— ЧИХАЙ!

Шуршун набрал полную грудь воздуха. Сморщил нос. Зажмурился.

И не чихнул.

— Не могу! — простонал он. — Когда надо, никогда не получается!

— Да что ж такое! — взвыл Мирон.

— Взять их, — спокойно сказал Аркадий.

Зелёные кафтаны бросились вперёд. Мирон выхватил Гаврилу и нажал на спуск. Щёлк. Ничего.

— Гаврила!

— Стресс! — заорал арбалет. — У меня стресс! Тут моя печать! Я не могу работать в таких условиях!

Ближайший кафтан замахнулся саблей. Мирон отпрыгнул, споткнулся о корень и покатился по земле. Сверху на него навалились двое. Кто-то вывернул ему руку. Кто-то выхватил Гаврилу.

И тут Варвара — птица из гнезда на голове Шуршуна — проснулась.

Она выглянула из гнезда, оценила обстановку, взлетела, спикировала и клюнула Шуршуна прямо в нос.

— А... а... АПЧХИ-И-И!

Цепи разлетелись во все стороны, как сухие ветки. Одно звено угодило Жмыху в лоб, и тот сел на землю. Ударная волна от чиха сбила с ног человек пять, опрокинула котёл с кашей и сорвала крышу с ближайшей палатки.

Шуршун встал во весь рост. Шерсть у него на загривке поднялась дыбом. Глаза полыхнули жёлтым огнём. И он заревел — по-настоящему, без притворства, так, что задрожали ветки по всей поляне.

— ВОН ИЗ МОЕГО ЛЕСА!

Кафтаны бросились врассыпную. Лесорубы побросали топоры и рванули к деревьям. Кто-то полез на дуб, кто-то — в палатку, кто-то просто лёг на землю и притворился мёртвым.

Только Аркадий Бледный не сдвинулся с места.

Он поднял посох с беличьим черепом и что-то прошептал. Руны на земле вокруг провала вспыхнули багровым. Из них вырвались тонкие красные нити — десятки нитей — и, извиваясь, как змеи, потянулись к Шуршуну.

— Беги! — заорал Мирон, пытаясь вырваться из-под навалившихся на него кафтанов. — Шуршун, беги!

Нити коснулись шерсти хранителя. Шуршун взвыл — уже не от ярости, от боли. Задымилась шерсть. Варвара с криком закружилась над его головой.

— Беги, говорю! Ты им нужен! Если они тебя поймают, всё пропало!

Шуршун посмотрел на Мирона. В жёлтых глазах мелькнуло что-то — сомнение, вина, отчаяние.

— Охотник...

— БЕГИ!

И Шуршун побежал. Рванул в чащу, обрывая красные нити, как паутину, ломая кусты, оставляя за собой просеку. Через мгновение его не стало видно. Только трещали вдалеке деревья, да кружилась над лесом встревоженная Варвара.

Аркадий опустил посох. Посмотрел вслед хранителю. Пожал плечами.

— Далеко не уйдёт. Он ранен. И печать его держит — он не может покинуть лес. Найдём.

* * *

Мирона подняли на ноги и поставили перед Жмыхом. Купец сидел на перевёрнутом ведре, прижимая ко лбу мокрую тряпку, и смотрел на Мирона без всякой ласки.

— Мироша, Мироша, — сказал он. — А ведь я к тебе со всей душой. Пятьдесят серебряных. Золотом. А ты...

— Я не продаюсь, — сказал Мирон.

Получилось не очень героично — голос сорвался, и под конец он пустил петуха. Но сказал.

Жмых долго смотрел на него.

— Все продаются, — сказал он наконец. — Просто у некоторых цена выше. Аркаша, что с ним делать?

— С ним — ничего, — прошелестел маг. — Мусор. Заприте где-нибудь. Потом решим. А вот это...

Он протянул руку. Один из кафтанов почтительно вложил в неё Гаврилу.

Аркадий поднёс арбалет к лицу. Долго разглядывал гравировку на ложе. Провёл пальцем по буквам: «Гавриилъ».

— Гавриил Неспящий, — прошелестел он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на радость. — Надо же. Я искал тебя два года. Перерыл все архивы. Все гильдейские оружейные. А ты всё это время был у этого... ушастого.

— Отпусти меня, бледная поганка! — заорал Гаврила. — Я тебе такое устрою! Я тебе в глаз выстрелю! Я тебе...

— Тш-ш-ш. — Аркадий ласково погладил ложе, и Гаврила вдруг замолчал, будто ему заткнули рот. — Не надо кричать. Ты мне очень нужен, старый охотник. Ты же сам ставил эту печать. Твой дух — её часть. Её ключ. Без тебя я бы переписывал её ещё год. А с тобой... — он улыбнулся, — ...управлюсь за три дня.

Мирон рванулся вперёд. Двое кафтанов держали его за руки, но он рванулся так, что один из них отлетел.

— Отдай его! Он мой!

— Твой? — Аркадий приподнял бесцветную бровь. — Это легендарное оружие величайшего охотника своего века. А ты — охотник третьего ранга, который за пять лет не убил ни одного чудовища. Он никогда не был твоим, мальчик. Он просто ждал кого-то получше.

Мирона ударили под колени, и он упал.

Последнее, что он видел, прежде чем на голову ему натянули мешок, — как Аркадий Бледный уносит Гаврилу к Старому Дубу. И как арбалет — молча, беззвучно — смотрит на него поверх плеча мага.

Мирону показалось, что Гаврила пытается что-то сказать.

Но он не услышал.

Глава 9. Яма, коза и философия

Яма была глубокая, сырая и пахла козой.

Последнее объяснялось просто: в яме была коза.

Когда с Мирона сняли мешок и столкнули его вниз, он первым делом увидел два жёлтых глаза с горизонтальными зрачками. Глаза смотрели на него с тем же выражением, с каким смотрела ворона на колодце в Кривых Вилах, — то есть с глубоким и окончательным осуждением.

— Ме-е-е, — сказала коза.

— И тебе привет, — сказал Мирон.

Сверху задвинули решётку из жердей, и кто-то со смехом крикнул:

— Посиди с Кларой, охотничек! Это хозяйская коза. Она тоже кусается!

Шаги удалились. Стало тихо. Только потрескивали вдалеке костры, да коза жевала что-то с отвратительным чавканьем.

Мирон сел на дно ямы и обхватил колени руками.

Вот и всё.

План провалился. Шуршун ранен и где-то прячется. Гаврила у мага. Печать переписывают. Через три дня проснётся гигантская свинья, которая будет слушаться купца с позолоченной каретой. А он, Мирон Сквозняк, охотник третьего ранга, сидит в яме с козой.

— Ме-е-е, — сказала коза.

— Вот и я о том же, — согласился Мирон.

Коза подошла поближе и начала жевать край его плаща. Плаща Ярины. Мирон отобрал. Коза посмотрела на него с обидой и начала жевать его сапог.

— Слушай, Клара, — сказал Мирон. — Ты не обижайся. Но у меня сегодня плохой день.

Коза перестала жевать и посмотрела на него.

— Понимаешь, я всю жизнь хотел быть героем, — продолжал Мирон, потому что больше разговаривать было не с кем, а молчать было ещё хуже. — Ну, знаешь, как в сказках. Убить дракона. Спасти принцессу. Чтобы про меня песни пели. А вместо этого — тролль, мост, колокольня, куриная нога... Ты слышала песню про куриную ногу?

— Ме-е-е.

— Слышала, значит. Все слышали. И вот теперь... У меня был арбалет. Вредный. Ехидный. Никогда не затыкался. Я его, если честно, иногда ненавидел. Хотел утопить в болоте. Два раза даже пытался. Он всплывал. Он же деревянный.

Коза легла рядом с ним, подогнув ноги, и положила голову ему на колено. Мирон машинально почесал её за ухом.

— А теперь его нет, — тихо сказал он. — И знаешь что? Очень тихо стало. Слишком тихо. Я пять лет каждую минуту слышал, какой я неудачник. А сейчас никто не говорит. И почему-то от этого ещё хуже.

Коза вздохнула. Мирону показалось, что сочувственно.

— Маг сказал, что Гаврила просто ждал кого-то получше. Может, он и прав. Может, Гаврила только рад. Теперь у него новый хозяин. Настоящий маг. Сильный. Умный. Не то что я.

Он замолчал, вспоминая последний взгляд арбалета. Можно ли вообще говорить про взгляд у арбалета? У Гаврилы — можно. Мирон за пять лет научился различать все его выражения: «ехидное», «очень ехидное», «я же говорил», «ну ты и дурак» и «я сейчас умру со смеху». Но такого, как тогда, у дуба, он не видел никогда.

Это было что-то вроде... «помоги».

Мирон медленно поднял голову.

— Он не рад, — сказал он козе. — Клара, он не рад. Он звал меня. Понимаешь? Он меня звал.

— Ме-е-е, — сказала коза.

— Да, я знаю, что я в яме. Спасибо, что напомнила.

Он встал и ощупал стены. Земля, глина, корни. Высоко — в полтора его роста. Решётка из жердей сверху, прижатая камнями. Выбраться без помощи было невозможно.

— Ладно, — сказал Мирон. — Ладно. Думай. Ты всё-таки охотник. Пусть третьего ранга, но охотник. Что бы сделал Гаврила?

Он представил себе Гаврилу и сразу услышал его голос: «Я бы сказал, что ты идиот. А потом сказал бы, что у тебя за пазухой мешочек с сонным порошком. А потом ещё раз сказал бы, что ты идиот».

Мирон хлопнул себя по груди.

Мешочек был на месте. Кафтаны его не нашли — видимо, обыскивали небрежно, искали оружие, а не травы.

— Порошок, — прошептал Мирон. — Клара, у меня есть порошок! Если бросить его в огонь... Только тут нет огня.

Коза посмотрела на него как на идиота. Мирон её понимал.

* * *

Ночью, когда лагерь затих и у ямы остался только один охранник — толстый, сонный и явно недовольный своей участью, — сверху раздался тихий шорох.

Мирон поднял голову.

На краю ямы, между жердями решётки, сидел чёрный кот. Тот самый, с печи Ярины. Он смотрел на Мирона зелёными глазами и неторопливо вылизывал лапу.

— Ты? — прошептал Мирон.

Кот закончил с лапой, посмотрел на Мирона, потом на охранника. Потом очень медленно, очень демонстративно сбросил вниз верёвку. Верёвка была привязана к одной из жердей.

— Э, — сказал охранник. — Это чё?

Он подошёл к яме, наклонился. Кот прыгнул ему на голову.

Охранник завопил, замахал руками, запрыгал по поляне. И в этот момент из-за ближайшего куста выступила тонкая фигура в тёмном плаще с капюшоном. Фигура подняла руку, шевельнула пальцами — и вопль охранника оборвался, сменившись удивлённым «га-га?».

Мирон моргнул. Охранника больше не было. На его месте стоял гусь — толстый, серый, очень растерянный. Кот спрыгнул с гуся и брезгливо отряхнулся.

— Сквозняк, — прошептала фигура, откидывая капюшон. Рыжая коса блеснула в лунном свете. — Ты там жив?

— Ярина!

— Тише ты! Лезь давай.

Мирон схватился за верёвку и полез. Ярина, упёршись ногами в землю, тянула. Кот сидел рядом и смотрел на всё это с видом существа, которое делает огромное одолжение.

На полпути Мирон остановился.

— Подожди.

— Что ещё?!

Мирон посмотрел вниз. Коза стояла на дне ямы и смотрела на него снизу вверх.

— Ме-е-е, — тихо сказала она.

— Я не могу её тут бросить, — сказал Мирон.

— Это коза Жмыха!

— Она меня выслушала. Знаешь, как редко меня кто-то выслушивает?

Ярина закрыла глаза. Сосчитала до трёх — Мирон видел, как шевелятся её губы. Потом открыла.

— Ты невозможный, — сказала она. — Ладно. Бери свою козу.

* * *

Через полчаса они выбрались из лагеря: впереди — кот, за ним — Ярина, за ней — Мирон с козой на руках. Коза оказалась тяжёлой и всю дорогу жевала ему ухо.

Позади, на поляне, растерянно бродил гусь, время от времени гогоча что-то возмущённое.

— Он долго будет гусем? — спросил Мирон.

— До утра, — сказала Ярина. — Может, до обеда. Как настроение будет.

— А тот сват из Гусиного Брода?

Ярина помолчала.

— У меня в тот день было очень плохое настроение, — сказала она наконец.

Глава 10. Раненый хранитель

Шуршуна нашла Варвара.

Птица вылетела им навстречу на рассвете, когда они уже подходили к болоту. Покружила над головой Мирона, сердито чирикнула, клюнула козу (коза ответила что-то нецензурное на козьем) и полетела в сторону, оглядываясь — мол, идите за мной, бестолочи.

Они пошли.

Хранитель лежал в старой берлоге под вывороченной сосной, в самой глуши, куда даже лешие ходили только по большим праздникам. Лежал на боку, тяжело дыша. Шерсть на боках была опалена, и в проплешинах виднелась красная, воспалённая кожа, по которой пробегали тусклые багровые искры — остатки колдовских нитей Аркадия.

— Шуршун, — тихо позвал Мирон.

Хранитель приоткрыл один глаз. Жёлтый огонь в нём едва теплился.

— А, охотник, — прохрипел он. — Живой. Хорошо. А я вот... не очень.

— Тихо, — сказала Ярина, опускаясь на колени рядом. — Не болтай. Дай посмотреть.

Она долго водила руками над опалёнными боками, что-то шептала, хмурилась. Потом достала из сумки банки, пучки трав, какой-то корень, похожий на сморщенного человечка, и принялась за работу. Мирон держал банки, подавал травы и старался не смотреть, когда она вытаскивала из ран тонкие, извивающиеся красные нити. Нити шипели, как змеи, и сгорали у неё в пальцах.

— Больно? — спросил Мирон.

— Нет, — простонал Шуршун. — Щекотно. Ай! Ну вот это — больно.

— Терпи, — сказала Ярина. — Ты же хранитель.

— Хранители тоже живые! У нас тоже нервы есть! Ай! Женщина, ты нарочно!

— Конечно, нарочно. Чтобы ты не расслаблялся.

Коза Клара тем временем обошла берлогу кругом, нашла кустик малины и принялась его есть. Шуршун, увидев это, издал звук, полный такой глубокой скорби, что Мирон поспешно оттащил козу в сторону.

* * *

К полудню Ярина закончила. Хранитель лежал, обмазанный зелёной вонючей мазью, перевязанный полосами ткани, и выглядел как очень большой и очень несчастный пирог с начинкой из шерсти.

— Жить будет, — сказала Ярина, вытирая руки. — Но драться — не скоро. Дня три надо отлёживаться.

— Через три дня Аркадий закончит ритуал, — сказал Мирон.

Повисла тишина. Только Клара хрустела травой.

— Откуда знаешь? — спросила Ярина.

— Он сам сказал. Ему нужен был Гаврила, потому что Гаврила — тот самый охотник, который ставил печать. Его дух — ключ. С ним он перепишет печать за три дня. А потом...

— А потом проснётся Вепрь, — закончил Шуршун. — И будет слушаться не меня, не лес, а этого бледного с беличьим черепом.

Ярина медленно опустилась на землю рядом с Мироном.

— Гавриил Неспящий, — тихо сказала она. — Я догадывалась. Аура у него древняя, сильная. И та вишнёвая косточка... Значит, это правда? Он погиб у Старого Дуба?

Мирон замялся. Он обещал не рассказывать. Но Ярина и так всё знала — это было видно по её глазам, по лёгкой улыбке, которая тут же исчезла.

— Он сам расскажет, — сказал Мирон. — Когда мы его вернём.

— Мы?

— Мы. — Мирон поднялся. — Я его верну. Не знаю как. Но верну.

Шуршун приподнял голову и посмотрел на него с интересом.

— Охотник, а ты понимаешь, что этот маг очень сильный? И что у Жмыха полсотни людей с саблями? И что ты — один, без оружия, в плаще с чужого плеча и с козой?

— Понимаю.

— И всё равно пойдёшь?

— Пойду.

— Почему? — спросила Ярина. Тихо, без насмешки. — Ты же сам говорил: он вредный, ехидный и никогда не затыкается. Ты пытался его утопить.

— Два раза, — подтвердил Мирон. — Он всплывал.

— Ну вот. Освободился бы от него наконец.

Мирон долго молчал. Смотрел на лес, на солнечные пятна на траве, на Варвару, которая устроилась обратно в гнезде на голове Шуршуна.

— Знаешь, — сказал он наконец, — он единственный, кто был со мной всё это время. Пять лет. Все эти тролли, мосты, ямы, куриные ноги. Все смеялись. И он смеялся. Громче всех. Но... он был рядом. Каждый раз. Когда я падал — он ругался. Когда меня выгоняли — он ругался. Когда я ночевал в канаве под дождём — он ругался всю ночь, чтобы мне не было скучно. — Мирон пожал плечами. — Он мой напарник. Вредный, но мой. А напарников не бросают. Даже если они деревянные.

Ярина смотрела на него. Долго. А потом отвернулась и сделала вид, что очень занята своей сумкой.

— Ну ладно, — сказала она чуть хрипловато. — Раз так. Значит, надо думать.

— О чём?

— О том, как один охотник третьего ранга, одна ведьма, один раненый хранитель, одна птица и одна коза могут победить тёмного мага и полсотни головорезов за три дня.

— Ме-е-е, — сказала Клара.

— И кот, — добавила Ярина. — Кот тоже участвует.

Кот, сидевший на ветке над берлогой, посмотрел на неё так, будто его оскорбили до глубины души. Но промолчал.

— Нам нужна помощь, — медленно сказал Шуршун. — Много помощи.

— Откуда? — Мирон развёл руками. — Деревня? Они видели, как я веду тебя в цепях. Решили, что я их предал. Гильдия? Там у Жмыха свои люди. Князь? До князя неделя пути.

— Не деревня, — сказал Шуршун. — И не гильдия. Лес.

— Лес?

Хранитель приподнялся на локте, и в его жёлтых глазах снова загорелся огонёк. Слабый, но упрямый.

— Охотник, этот лес — не только деревья. Тут живут лешие. Кикиморы. Водяной в Чёрном ручье. Полевик на опушке. Болотники. Русалки в омуте — правда, они ленивые. И много кого ещё. Если Вепрь проснётся, им всем конец. Они просто пока этого не понимают.

— И ты хочешь...

— Я хочу созвать Лесной Совет, — торжественно сказал Шуршун. — Первый за сто лет.

— А почему за сто лет не созывали?

Хранитель смутился.

— Ну... в прошлый раз леший с водяным подрались из-за того, кому принадлежит омут. Кикиморы встали на сторону водяного. Полевик — на сторону лешего. Русалки проспали. А потом все неделю не разговаривали.

— Всего неделю?

— Сто лет, — мрачно сказал Шуршун. — Неделю они дрались. А потом сто лет не разговаривали.

Мирон закрыл лицо руками.

— Великолепно, — пробормотал он. — Просто великолепно.

Глава 11. Лесной Совет

Лесной Совет собрался следующей ночью на Кривой поляне — круглой, как блюдце, окружённой древними елями. Посередине поляны стоял широкий пень, на котором, по традиции, должен был сидеть председатель. Председателем, по традиции, был хранитель.

Хранитель лежал рядом с пнём, обмазанный мазью, и стонал.

— Охотник, — прохрипел он, — веди Совет ты.

— Я?! Я же человек! Они меня не послушают!

— Послушают. Ты хотя бы стоять можешь.

Мирон оглядел поляну и сглотнул.

Совет собрался. Весь.

Справа, под елями, сидели лешие. Их было трое, и выглядели они как ожившие пни, обросшие мхом и грибами. Бороды у них были из лишайника, глаза — как два светлячка. Самый большой — старейшина — опирался на посох, который при ближайшем рассмотрении оказался молодой берёзкой, вырванной с корнем.

Слева, у края поляны, где начиналась низинка с водой, расположился водяной. Он был зелёный, пузатый, с бородой, в которой запутались водоросли и мелкая рыбёшка, и сидел в огромной бадье с водой, которую притащили на себе четверо утопленников. Утопленники выглядели скорее скучающими, чем страшными.

Рядом с водяным, на кочках, устроились кикиморы — пять тощих старушонок с длинными носами и волосами, похожими на болотную тину. Одна из них держала на коленях огромную амбарную книгу и что-то в неё записывала.

На опушке топтался полевик — маленький, белобородый старичок в соломенной шляпе, который всё время нервно оглядывался на леших.

Чуть поодаль, в мелком омуте, плескались три русалки. Они не слушали, не смотрели и, кажется, спали прямо в воде.

А в первом ряду, на самом почётном месте, сидел ёж.

— Это тот самый? — шёпотом спросил Мирон у Ярины.

— Понятия не имею, — шёпотом ответила ведьма. — Но он явно себя чувствует важной персоной.

Ёж посмотрел на Мирона и фыркнул. Мирон мог поклясться, что это было «ну давай, начинай уже».

Мирон взобрался на пень. Откашлялся.

— Уважаемый Совет! — начал он. — Я, Мирон Сквозняк, охотник...

— Охотник! — взвизгнула одна из кикимор. — Он охотник! Охотники нас убивают!

— Не всех, — поспешно сказал Мирон. — И вообще, я третьего ранга. Я ещё никого не убил.

— Вообще никого? — недоверчиво переспросил леший-старейшина. Голос у него скрипел, как старое дерево на ветру.

— Ну... белку один раз. Вернее, не я, а мой арбалет. И то случайно.

Лешие переглянулись. Кикимора с амбарной книгой что-то записала.

— Запиши, — сказал ей водяной, булькнув. — «Охотник безвредный. Убил одну белку». А белку кто-нибудь знал?

— Я знал, — сказал полевик. — Её звали Зинаида. Вредная была. Орехи воровала.

— Ну тогда ладно, — согласился водяной.

Мирон глубоко вдохнул.

— Уважаемый Совет! Я пришёл, потому что лесу грозит беда! У Старого Дуба тёмный маг переписывает печать Чёрного Вепря! Через два дня Вепрь проснётся и сожрёт всех! Нас, вас, деревню, лес! Мы должны объединиться и...

— Слово имеет водяной! — перебила кикимора с книгой.

— Я ещё не закончил!

— Регламент, — строго сказала кикимора. — Каждому выступающему — три минуты. Ваши три минуты истекли.

— Я говорил одну минуту!

— Вы говорили три минуты, если считать представление и белку. Слово имеет водяной.

Водяной булькнул, поудобнее устроился в бадье и важно огладил бороду.

— Я, значит, вот что скажу. Вепрь — это, конечно, плохо. Но меня больше волнует вопрос омута.

— Какого омута?! — простонал Мирон.

— Того самого! — Водяной ткнул пальцем в сторону леших. — Который он у меня отобрал сто лет назад!

— Не отбирал! — проскрипел леший-старейшина. — Омут — в лесу. Значит, лесной. Значит, мой.

— Омут — это вода! Вода — моя!

— Вода в лесу! Лес — мой!

— А ну, повтори!

— И повторю!

Кикиморы завизжали, поддерживая водяного. Полевик, приплясывая, закричал что-то в поддержку леших. Утопленники вздохнули и переглянулись с видом людей, которые всё это видели сто раз. Русалки перевернулись на другой бок.

— Тихо! — заорал Мирон. — ТИХО!

Никто не обратил внимания. Леший замахнулся берёзой. Водяной окатил его водой из бадьи. Кикиморы бросились в драку, размахивая метёлками из камыша.

Мирон посмотрел на Ярину. Ярина пожала плечами. Мирон посмотрел на Шуршуна. Шуршун закрыл глаза лапой.

И тут ёж встал.

Он встал на задние лапки, ощетинился всеми иголками, набрал воздуху и издал звук. Мирон никогда не думал, что ежи умеют издавать такие звуки. Это было что-то среднее между свистом закипающего чайника и рёвом разъярённого медведя, и оно было таким пронзительным, что у всех на поляне заложило уши.

Драка замерла. Леший застыл с занесённой берёзой. Водяной — с пригоршней воды. Кикиморы — с метёлками.

Ёж опустился на четыре лапы, повернулся к Мирону и коротко фыркнул.

Мирон понял: «Говори. Сейчас».

— Слушайте, — сказал он. Негромко. Даже как-то устало. — Я не умею говорить речи. Я неудачник. Про меня поют смешные песни. Я пять лет не могу убить ни одного чудовища. Я знаю, что вы мне не верите. Я бы сам себе не поверил.

Тишина. Все смотрели на него.

— Но через два дня проснётся свинья размером с холм. Ей будет без разницы, чей омут. Она выпьет омут вместе с водяным. Сгрызёт лес вместе с лешими. Поле вытопчет вместе с полевиком. И кикимор съест. И русалок. — Он посмотрел на омут. — Хотя русалок, может, и не заметит. Они спят.

Одна из русалок приоткрыла глаз и показала ему язык.

— Я не прошу вас любить друг друга, — продолжал Мирон. — Деритесь потом сколько хотите. Сто лет. Двести. Но сначала давайте спасём то, за что деремся. Потому что если не будет леса — не будет и омута. И не из-за чего будет ругаться. А это, по-моему, самое страшное. Вы же без этого со скуки помрёте.

Тишина продолжалась. Долгая. Плотная.

Потом леший-старейшина медленно опустил берёзу.

— А ведь прав, — проскрипел он. — Ежели омута не будет, о чём мы с этим мокрым спорить станем?

— О погоде, — булькнул водяной. — Скукотища.

Он помолчал. Потом протянул лешему зелёную перепончатую руку.

— Перемирие? До свиньи?

— До свиньи, — согласился леший и пожал руку. — А потом — опять за своё.

— Само собой!

Кикимора с амбарной книгой что-то записала. Потом подняла голову и посмотрела на Мирона.

— Решение принято, — объявила она. — Лесной Совет единогласно постановляет оказать содействие охотнику третьего ранга Мирону Сквозняку в деле спасения леса от свиньи. Воздержались: русалки. По причине сна.

Мирон слез с пня. Ноги у него дрожали.

— Ну ты даёшь, охотник, — прохрипел Шуршун. — Сто лет никто их помирить не мог. А ты — за пять минут.

— Это не я. Это ёж.

Ёж фыркнул. На этот раз Мирон был уверен — с огромным самодовольством.

Ярина подошла к нему, встала рядом. Помолчала.

— Хорошая речь, — сказала она.

— Правда?

— Ужасная. Но хорошая.

Глава 12. Борода из хранителя

Для разведки нужна была маскировка. Маскировку придумала Ярина. Мирону она не понравилась ещё больше, чем план с засадой.

— Борода, — сказала ведьма, показывая ему нечто бурое, лохматое и подозрительно шевелящееся.

— Это из чего?

— Из Шуршуна. Он линяет.

— Он линяет на меня? — возмутился Мирон.

— Он линяет на всех. Но тебе повезло — тебе достанется самый пушистый кусок.

Борода приклеилась к лицу мазью из болотной смолы. Она пахла хранителем — то есть малиной, мхом и немного мокрой собакой. Шевелилась она, как выяснилось, потому что в ней жил жук. Жука звали Терентий, и он отказывался переезжать.

— Вылитый лесоруб, — одобрила Ярина, оглядев Мирона с ног до головы. На нём были драные штаны, рубаха с чужого плеча и войлочная шапка, натянутая до бровей. — Только не разговаривай. У тебя голос слишком умный.

— Правда?

— Нет. Но для лесоруба — слишком.

* * *

В лагерь Жмыха Мирон пробрался на закате, вместе с группой лесорубов, возвращавшихся с вырубки. Никто не обратил на него внимания. Лесорубы были усталые, злые и обсуждали в основном одно — еду.

— Опять похлёбка из лебеды, — ворчал один, здоровенный, с бородой до пояса. — Третий день. Купец говорил — мясо будет.

— Купец много чего говорил, — отозвался другой. — Медяк в день обещал. А дал полмедяка. Говорит, вычет за инструмент.

— А ты чего молчишь? — Здоровяк ткнул Мирона локтем. — Ты из каких будешь?

— Ммм, — сказал Мирон, помня совет Ярины.

— Немой, что ли?

— Ммм.

— Повезло мужику, — вздохнул здоровяк. — Немого хоть ругать не заставят. А нас вон, каждое утро, — и тут он передразнил сладкий голос Жмыха: — «Ребятушки, родимые, работаем с огоньком!» Тьфу.

Мирон сочувственно помычал. Терентий в бороде одобрительно пошевелился.

Лагерь за три дня изменился. Вырубка расползлась — вокруг поляны торчали десятки свежих пней. Руны вокруг провала под Старым Дубом светились ярче, багровее, и теперь от них поднимался тонкий дымок, пахнущий палёной шерстью и чем-то гнилым. Сам дуб, казалось, почернел ещё больше. Земля под ногами тихонько вибрировала — едва ощутимо, будто где-то глубоко внизу ворочалось что-то огромное.

Шатёр Аркадия стоял ближе всех к дубу. Чёрный, с серебряными звёздами. У входа — два кафтана с саблями.

Мирон дождался, пока лагерь поужинает (похлёбку из лебеды он попробовал и понял лесорубов), пока погаснут костры, пока охранники у шатра начнут клевать носом. Потом обошёл шатёр сзади, нашёл место, где полог неплотно прилегал к земле, лёг на живот и осторожно пролез внутрь.

Внутри было темно и пахло свечным воском и сушёными травами. Посередине стоял стол, заваленный книгами и свитками. На стене висели какие-то схемы. А в углу, на подставке, обвитой багровыми светящимися нитями, лежал Гаврила.

Мирон подполз ближе.

— Гаврила, — прошептал он. — Гаврила, это я.

Арбалет молчал. Нити на нём пульсировали тусклым светом, и с каждой пульсацией по дереву пробегала дрожь.

— Гаврила!

— ...Мирон? — Голос был слабый, чуть слышный. Совсем не такой, как обычно. — Мирон, это ты? А почему ты пахнешь Шуршуном?

— У меня борода из него.

Пауза.

— Повтори.

— У меня борода. Из Шуршуна. Он линяет.

Ещё пауза. А потом — тихий, сиплый, но абсолютно узнаваемый смех.

— О боги. Я три дня лежу в путах, меня каждую ночь выкачивают, как колодец, я думал, что уже ничего хорошего в жизни не будет... А ты приходишь с бородой из хранителя. Мирон. Мирон, это лучший подарок в моей жизни. И после неё.

— Тише! — зашипел Мирон, но сам почувствовал, как губы у него растягиваются в улыбке. — Сейчас я тебя вытащу.

Он протянул руку к нитям. Гаврила резко, насколько мог, сказал:

— Не трогай!

Мирон отдёрнул руку.

— Это не простые путы, — быстро зашептал арбалет. — Если тронешь — Аркадий узнает сразу. Они связаны с ним. И с печатью. Если порвать их сейчас, печать может рухнуть сама. Вепрь проснётся — дикий, без всякого подчинения. Хуже будет.

— Хуже, чем подчинённый Аркадию?

— Не знаю, — признался Гаврила. — Может, лучше. А может, он сразу всех сожрёт. Рисковать нельзя.

Мирон сел на корточки, лихорадочно соображая.

— Ладно. Тогда скажи, что делать. Ты же его знаешь. Ты же ставил печать.

— Слушай внимательно, — прошептал Гаврила. — Аркадий проводит ритуал послезавтра в полночь. В полнолуние. Он встанет у провала, возьмёт меня и прочитает последние руны. Мой дух откроет печать, а его заклятие наденет на Вепря ошейник подчинения. Но в момент, когда печать откроется, будет одна секунда. Одна. Когда Вепрь ещё не проснулся до конца, а ошейник ещё не застегнулся. В эту секунду печать можно замкнуть заново.

— Как?

— Как я тогда. Выстрелом. Серебряным болтом в самое сердце печати. В руну на корне дуба. Но стрелять должен тот, кто держит меня. Мой хозяин.

— То есть Аркадий?

— То есть ты, балбес! — Гаврила почти рявкнул, но тут же осёкся и понизил голос. — Он меня держит, но он мне не хозяин. Я ему не присягал. Я привязан к тебе, Мирон. До твоей смерти, помнишь? Аркадий может меня использовать, как ключ, но выстрелить мной по-настоящему может только тот, кто первым взял меня в руки. Ты.

Мирон молчал. В шатре было тихо. Только пульсировали нити.

— Гаврила, — сказал он наконец. — Ты же знаешь. Ты стреляешь, только когда у тебя нет стресса. А у меня... у меня не получается. Пять лет — ни одного попадания. Ни одного чудовища.

— Ты знаешь, почему у меня курок заедает?

— Почему?

Гаврила помолчал.

— Потому что я боялся, — тихо сказал он. — Каждый раз. Я боялся, что ты промахнёшься. Что тебя убьют. Что я опять останусь один у какого-нибудь дерева, рядом с трупом. Как тогда. И курок заедал. Не у тебя проблема, Мирон. У меня.

Мирон открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ты... ты за меня боялся?

— Не обольщайся! Я за себя боялся. Мне что, ещё триста лет на стойке лежать? — Голос у Гаврилы стал прежним, ехидным, но Мирон слышал под этим ехидством что-то совсем другое. — Короче. Послезавтра в полночь. Ты должен быть рядом. Когда Аркадий начнёт читать последние руны, отбери меня у него. И стреляй. Я не подведу. Обещаю.

— А если подведёшь?

— Тогда нас всех сожрёт свинья, и это будет уже не важно.

Снаружи послышались шаги. Мирон метнулся к выходу.

— Мирон, — шепнул Гаврила ему вслед.

— Что?

— Борода тебе идёт. Не сбривай.

Мирон выполз из шатра, отполз в тень и только там позволил себе улыбнуться. По-настоящему, до ушей.

А потом увидел то, что было у края поляны. И улыбка сползла с лица.

У самых деревьев, прикованный цепью к трём вбитым в землю брёвнам, сидел огромный серый силуэт. Он сидел, обхватив колени руками, и тихонько, жалобно всхлипывал.

Тролль. Тот самый. Из-под моста через Вонючку.

Глава 13. Тролль и сало

Есть ещё одна старая охотничья мудрость: «Никогда не подходи к троллю, который плачет. Он плачет, потому что голоден».

Мирон её знал. И всё равно подошёл.

Тролль сидел на земле, огромный, как стог сена, и уныло ковырял пальцем цепь на ноге. Цепь была толщиной в руку Мирона. На ней светились те же багровые руны. Под глазами у тролля залегли тени, бока впали, и вообще он выглядел так, будто его неделю не кормили.

Судя по похлёбке из лебеды, так оно и было.

— Эй, — тихо позвал Мирон.

Тролль поднял голову. Посмотрел на Мирона. Мирон посмотрел на тролля. Тролль моргнул.

— Ты кто?

— Лесоруб, — сказал Мирон. — Немой.

— А чего говоришь?

— Ну... по выходным.

Тролль подумал над этим. Думал он долго, морща лоб, отчего брови у него съезжались к переносице, как две гусеницы на свидании.

— Сегодня не выходной, — сказал он наконец.

— Для меня — выходной. У меня особый график.

— А-а-а.

Мирон присел рядом. Терентий в бороде нервно зашевелился.

— Ты как сюда попал? — спросил Мирон. — Ты же под мостом жил. Через Вонючку.

Тролль вздохнул — так, что с ближайшей сосны осыпались иголки.

— Жил. Хорошо жил. Мост держал. С проезжающих брал. Немного. Медяк с телеги. Или пирожок. Я пирожки люблю. С капустой. — Он шмыгнул носом. — А потом пришёл один. Ушастый такой. С бумагой. Говорит — выселяю. Я бумагу съел. Ну, вежливо съел, без зла. А он побежал. Я за ним. А мост — упал.

Мирон кашлянул и натянул шапку пониже.

— А дальше?

— А дальше ушастый в меня салом кинул. Я на колокольню залез. — Тролль смутился. — Я сала боюсь. Скользкое оно. Однажды поскользнулся на нём, упал, нос сломал. С тех пор боюсь.

— А, — сказал Мирон. — Понятно.

— Сидел на колокольне. Звонил. Чтобы не скучно. Три дня. А потом пришли эти. В зелёных кафтанах. Говорят — слезай, работа есть. Будешь, говорят, деревья таскать. Кормить будем. Мясом. Каждый день. — Тролль снова шмыгнул носом, и на этот раз по его щеке скатилась слеза размером с яблоко. — Обманули. Мяса не дают. Лебеду дают. А я лебеду не ем. Я же не коза.

— Ме-е-е, — раздалось откуда-то из темноты, и Мирон вздрогнул. Но это была не Клара, а какая-то другая коза из лагерного стада. Видимо, обиделась за всех коз.

— И цепь надели, — продолжал тролль. — Говорят — чтобы не убежал. А я и не собирался. Мне идти некуда. Моста нету.

Мирон долго молчал. Потом сунул руку за пазуху.

Там, рядом с мешочком сонного порошка, лежал свёрток. Ярина дала его в дорогу: «Поешь, а то в обморок упадёшь в самый неподходящий момент». Мирон развернул свёрток. Хлеб, луковица и большой кусок...

— Сала, — сказал тролль и отшатнулся, громыхнув цепью. — Убери! Убери!

— Подожди, — сказал Мирон. — Подожди. Смотри.

Он отрезал ножом тонкий ломтик, положил на хлеб, сверху кружок луковицы и протянул троллю.

— Его не надо бояться. Его надо есть. Вот так.

Тролль смотрел на бутерброд с ужасом. Потом с подозрением. Потом с интересом. Потом осторожно, двумя пальцами, взял его — бутерброд в его руке казался крошкой — и понюхал.

— Пахнет вкусно, — неуверенно сказал он.

— Попробуй.

Тролль зажмурился и сунул бутерброд в рот. Пожевал. Открыл глаза.

Глаза у него стали круглые-круглые.

— Ещё, — прошептал он.

Мирон отдал ему всё — хлеб, сало, луковицу. Тролль съел это за два укуса, облизал пальцы и посмотрел на Мирона с таким обожанием, что Мирону стало неловко.

— Ты хороший, — сказал тролль. — Ты самый хороший лесоруб на свете. Как тебя зовут?

Мирон помедлил. Потом стянул шапку и отклеил с одной стороны бороду.

— Мирон. Мирон Сквозняк.

Тролль долго смотрел на него. Очень долго. Мирон приготовился бежать.

— Ушастый, — сказал тролль наконец. — Ты ушастый. С бумагой.

— Да.

— Который мост сломал.

— Ну, технически мост сломал ты. Ты из-под него вылез.

Тролль подумал.

— А ведь правда, — сказал он задумчиво. — Это я вылез. — Помолчал. — А ты сало кинул.

— Кинул. Прости.

— А потом сало дал. Вкусное.

— Дал.

— Значит, ты хороший, — постановил тролль. Логика у него была своя, троллья, но Мирону она понравилась. — Меня Бугай зовут.

— Приятно познакомиться, Бугай.

Тролль протянул руку. Мирон пожал один его палец — больше в ладонь не поместилось.

* * *

— Бугай, — шёпотом сказал Мирон, когда они немного поговорили и тролль окончательно успокоился. — Послушай. Послезавтра в полночь тут будет большая беда. Маг разбудит огромную свинью. Она будет злая и голодная.

— Свинья? — оживился тролль. — Большая?

— С холм.

— Это много сала, — мечтательно сказал Бугай.

— Это свинья, которая сама ест троллей.

Бугай перестал мечтать.

— Это плохая свинья.

— Очень плохая. И мне нужна будет помощь. Когда всё начнётся, ты сможешь порвать цепь?

Тролль посмотрел на цепь. Потрогал руны.

— Они жгутся, — сказал он. — Когда дёргаю — жгутся. Но если очень надо... Если ты ещё сала дашь...

— Дам. Целый окорок. Обещаю.

— Окорок, — прошептал Бугай с благоговением. — Тогда порву. Даже если жгутся.

Мирон похлопал его по огромной серой коленке, приклеил бороду обратно и растворился в темноте.

Терентий в бороде тихо стрекотал. Мирону показалось — одобрительно.

* * *

На болоте его встретили все: Ярина, хромающий Шуршун с Варварой на голове, коза Клара и кот. Кот делал вид, что оказался тут случайно.

— Ну? — спросила Ярина.

— Гаврила жив, — сказал Мирон. — Ритуал послезавтра в полночь. Я знаю, что делать. И... у нас теперь есть тролль.

— Кто?

— Тролль. Бугай. Он за нас. За окорок.

Ярина смотрела на него долго. Потом подошла и одним резким движением отодрала бороду.

— Ай!

— Ты невозможный, — сказала она. — Ты знаешь об этом?

— Догадываюсь.

— Ты ушёл в логово врага с бородой из хранителя и вернулся с троллем.

— Ну... да.

Ярина вздохнула, покачала головой. А потом вдруг, совсем неожиданно, обняла его. Быстро, крепко — и тут же отпустила, отвернулась и сделала вид, что ничего не было.

Мирон стоял, моргая.

Шуршун кашлянул.

— Охотник. Закрой рот. Ты похож на рыбу.

— Вы все сговорились, — пробормотал Мирон.

Терентий выполз из отодранной бороды, перебрался на плечо к Мирону и устроился там с видом существа, нашедшего новый дом. Кажется, теперь у Мирона был ещё и жук.

Глава 14. Мастер Ефим приезжает

Мастер Ефим Колун приехал в Кривые Вилы на следующее утро. Приехал на телеге, запряжённой старым мерином, в сопровождении двух охотников второго ранга — братьев Крынкиных, которых в гильдии называли «Шкафами» за телосложение и умственные способности.

Мирон узнал об этом от Федьки-пастуха, который прибежал на болото, запыхавшийся и бледный.

— Т-т-там, — выдохнул Федька, хватаясь за забор Ярины. — Т-т-там из г-г-гильдии! Т-т-тебя ищут! Г-г-говорят, жетон з-з-забирать!

— Федька, — удивился Мирон, — ты как сюда дошёл? Ты же боишься леса.

— Б-б-боюсь, — согласился Федька. — Н-н-но бабка М-м-матрёна сказала: «Беги, а то прокляну». А её я б-б-боюсь больше.

* * *

Мастер Ефим ждал на площади у колодца. Рядом стояли Шкафы, а чуть поодаль — карета Жмыха. Сам купец стоял возле мастера и что-то сладко ему нашёптывал, поглаживая бородку. Вокруг собралась вся деревня.

Когда Мирон вышел из-за угла — в плаще Ярины, с жуком на плече и с козой Кларой, которая увязалась следом и не желала отставать, — толпа зашумела.

— Предатель! — крикнул кто-то.

— Чудище продал!

— А ещё охотник!

— Ме-е-е! — крикнула Клара, и все почему-то притихли.

Мастер Ефим посмотрел на Мирона. Маленькие красные глазки ничего не выражали.

— Сквозняк, — сказал он.

— Мастер Ефим.

— Пантелей Карпыч говорит, ты тут натворил делов. Чудище привёл, а потом отпустил. Людей его покалечил. Козу украл. — Мастер скосил глаза на Клару. — Вижу, не врёт про козу.

— Она сама пошла, — сказал Мирон.

— Ме-е-е, — подтвердила Клара.

— Ещё говорит, что ты срываешь ему важное торговое дело. Лесопилку. А у Пантелея Карпыча, знаешь ли, бумаги от князя. Всё законно.

— Мастер Ефим, — сказал Мирон, — он ловит хранителя леса, чтобы разбудить Чёрного Вепря.

Жмых засмеялся. Ласково, снисходительно.

— Ох, Мироша, Мироша. Какие сказки! Вепрь! Хранитель! Да ты, видать, в лесу грибов не тех наелся. — Он повернулся к мастеру. — Видите, Ефим Саввич? Я же говорил: парень не в себе. Опасен. Для себя и для людей. Жетон надо забрать. Для его же блага.

Мастер Ефим долго молчал. Шкафы переминались с ноги на ногу. Толпа ждала.

— Сквозняк, — сказал наконец мастер. — Жетон.

Мирон медленно достал из-за пазухи медный кружок на кожаном шнурке. Жетон охотника. Третьего ранга. Потёртый, поцарапанный, с отметиной от зубов тролля.

Пять лет он носил его. Пять лет — тролли, ямы, куриные ноги. Пять лет смеха.

Он протянул жетон мастеру.

Мастер взял. Повертел в пальцах. Посмотрел на Жмыха. Потом снова на Мирона.

— Пантелей Карпыч, — сказал он вдруг. — А вы знаете, сколько лет я руковожу гильдией?

— Э-э... много? — растерялся Жмых.

— Сорок. — Мастер Ефим сунул жетон в карман. — Сорок лет. И за эти сорок лет, знаете, чему я научился?

— Чему же?

— Отличать, когда мне врут. — Маленькие красные глазки вдруг стали очень острыми. — Вот этот парень, Сквозняк, — он ткнул пальцем в Мирона, — бестолочь. Неудачник. Ходячая беда. За пять лет ни одного чудовища. Мост мне сломал. Тролля на колокольню загнал. Но он ни разу, ни единого разу мне не соврал. Даже когда стоило бы. Даже про мусорного голема. Особенно про мусорного голема.

Жмых перестал улыбаться.

— А вы, Пантелей Карпыч, — продолжал мастер, — за последний год прислали в гильдию двенадцать писем. И в каждом — подарки. Деньги. Вино. Шубу. Мне. Моему племяннику. Казначею. И в каждом — просьба. То жетон кому-то выдать. То у кого-то забрать. То не замечать, если в каком-то лесу охотники пропадают. — Мастер Ефим неторопливо слез с телеги. — Я шубу взял, не спорю. Хорошая шуба. Тёплая. Но письма я сохранил. Все двенадцать.

Толпа ахнула. Жмых побагровел.

— Да как вы смеете!

— Смею. Я старый. Мне можно. — Мастер Ефим повернулся к Мирону. — Ну, Сквозняк? Что там у тебя про Вепря? Рассказывай. Только коротко. Я с дороги, у меня спина болит.

Мирон рассказал. Коротко — насколько смог. Про печать, про руны, про Аркадия, про Гаврилу. Про полночь.

Пока он рассказывал, Жмых пятился к карете. Шкафы переглянулись и, повинуясь едва заметному кивку мастера, встали у него за спиной.

— Ефим Саввич, — пролепетал купец. — Ефим Саввич, вы же не верите этому... этому...

— Верю, — сказал мастер. — Потому что у тебя, Пантелей, за последние полгода в этом лесу пропали трое охотников. Я думал — сами сгинули. А теперь думаю — не сами.

Жмых вдруг взвизгнул, как поросёнок, рванул на себя дверцу кареты и запрыгнул внутрь.

— Гони! — завопил он кучеру. — Гони к Дубу! Аркаша вас всех в порошок сотрёт! Всех! Вы ещё пожалеете! Вы ещё узнаете Пантелея Жмыха!

Карета рванула с места. Шкафы бросились было следом, но лошадь с плохим настроением лягнула ближайшего из них, и тот сел в лужу. Карета, подпрыгивая на кочках, умчалась к лесу.

Мастер Ефим проводил её взглядом и вздохнул.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь он предупредит своего мага. Хорошо хоть шубу не забрал.

* * *

Вечером в избе старосты Кузьмы было тесно.

За столом сидели: мастер Ефим, Мирон, Ярина (которую деревенские поначалу боялись, но потом бабка Матрёна сказала «ведьма, а сразу видно — хозяйственная», и все успокоились), сам Кузьма и Шкафы. Под окном лежал Шуршун — в избу он не помещался, поэтому просунул голову в окно. Клара жевала занавеску. Кот спал на печи. Терентий сидел на плече у Мирона и шевелил усами.

— Значит, так, — сказал мастер Ефим, разглядывая нарисованную Мироном схему лагеря. — У Жмыха полсотни сабель. У мага — колдовство. У нас — я, двое Шкафов, ведьма, хромой хранитель, ушастый неудачник, коза и жук.

— И лесная нечисть, — добавил Мирон. — Весь Лесной Совет.

— И тролль, — добавил Шуршун из окна.

— И тролль, — согласился мастер. — Это уже лучше. Это уже почти армия.

Кузьма вдруг встал.

— И деревня, — сказал он глухо.

Все повернулись к нему.

— Я виноват, — сказал староста, комкая шапку. — Перед всеми. Жмых мне ещё весной денег дал. Сказал — подпиши бумагу, что деревня не против лесопилки. Я подписал. Думал — работа будет, деньги. А теперь вон что. — Он посмотрел на Мирона. — Мы тебя предателем считали. А предатель-то я. Так что мы пойдём. С вилами. Все, кто может.

— Вилами против сабель? — нахмурился мастер Ефим.

— В Заречье, говорят, вилами упыря закололи, — упрямо сказал Кузьма. — Чем мы хуже Заречья?

Мастер Ефим посмотрел на него, хмыкнул и вдруг полез в карман. Достал оттуда медный кружок. Жетон Мирона. Повертел его в пальцах и — неожиданно — бросил на стол перед Мироном.

— Забирай, — сказал он. — Он тебе завтра понадобится. И слушай: если завтра выживешь и эту свинью обратно уложишь — получишь второй ранг. Слово даю.

Мирон смотрел на жетон. На мастера. Снова на жетон.

— Правда?

— Правда. А если не уложишь — мы все умрём, и ранг уже не понадобится. Так что ты в любом случае не прогадаешь.

— Это очень вдохновляюще, мастер Ефим.

— Я знаю, — сказал старик. — Я сорок лет так вдохновляю. Ешь давай. Завтра трудный день.

Глава 15. Ночь перед бурей

Весь следующий день Кривые Вилы готовились к войне.

Выглядело это примерно так же, как выглядела бы подготовка к войне в любой деревне, где самым страшным оружием до сих пор считалась бабка Матрёна.

Мужики точили вилы. Бабы точили языки. Дети носились по улицам с палками, изображая то Мирона, то Вепря, причём Мирона всегда играл самый маленький и ушастый, и он всё время убегал. Федька-пастух ходил кругами и повторял «м-м-мы все умрём», пока бабка Матрёна не стукнула его клюкой и не велела «умирать молча».

Мастер Ефим поставил Шкафов учить мужиков строю.

— Вилы — вперёд! — орал старший Шкаф. — Ноги — врозь! Лицо — страшное!

Мужики делали страшные лица. Получалось по-разному. У Кузьмы — вполне убедительно. У Федьки — так, будто он вот-вот заплачет. У деда Пахома, которому было девяносто лет, лицо и так было страшное, поэтому он просто стоял.

— Это бесполезно, — сказал Мирон, глядя на строй с крыльца.

— Не скажи, — отозвался мастер Ефим, который сидел рядом и пил квас. — Когда сабельщики увидят эти лица, они хотя бы растеряются. А растерянный враг — полпобеды.

— А вторая половина?

— А вторая половина — это ты, Сквозняк. И твоя свинья.

* * *

Лесная нечисть готовилась по-своему.

Лешие весь день шептались с деревьями, и к вечеру Мирон заметил, что тропинки к Старому Дубу как-то странно перепутались, а ветки на них стали подозрительно цепкими. Водяной отправил утопленников копать канаву вокруг лагеря Жмыха и заливать её водой из Чёрного ручья. Утопленники копали без энтузиазма, но старательно.

Кикиморы составили план. План был на сорока листах, с приложениями, сметой и графиком. Кикимора с амбарной книгой лично зачитала его Мирону. Мирон уснул на восьмом листе. Кикимора обиделась, но сказала, что «в целом одобрение получено».

Полевик пообещал, что ночью поднимет туман. Русалки пообещали проснуться. Никто в это особенно не верил.

Ёж никому ничего не обещал. Но весь день ходил за Мироном по пятам, и Мирону казалось, что ёж на что-то решился.

Шуршун отлёживался на болоте. Мазь Ярины творила чудеса — опалённая шерсть отрастала прямо на глазах, а раны затягивались. Но хромать он всё ещё хромал.

— Ничего, — бодрился хранитель. — Мне не бегать. Мне рычать. А рычать я и лёжа могу.

* * *

Вечером Мирон пошёл к Ярине.

Сам не знал зачем. Просто ноги понесли. Он шёл через лес, слушал, как перекликаются птицы, и думал о том, что, может быть, это последний вечер в его жизни. И что как-то глупо проводить его в одиночестве.

Ярина сидела на ступеньке своей избушки и смотрела на закат. Рыжие волосы горели в его лучах, как костёр. Рядом с ней лежала стопка мешочков, пузырьков и свёртков.

— Сквозняк, — сказала она, не оборачиваясь. — Я знала, что ты придёшь.

— Откуда?

— Ведьма. — Она пожала плечами. — И ещё ты топаешь, как Шуршун. Только он мохнатый, а ты ушастый.

Мирон сел рядом. Помолчали. Солнце садилось за болото, окрашивая воду в красное и золотое.

— Это тебе, — сказала Ярина и подвинула к нему стопку свёртков. — Тут порошок, чтобы отпугнуть сабельщиков. Тут — зелье, чтобы не уставать. Тут — мазь от ожогов. Тут — болты серебряные. Я их заговорила, они теперь не промахиваются.

— Совсем?

— Если стрелок не совсем криворукий.

— Значит, всё-таки промахиваются.

Ярина хмыкнула, но не стала спорить. Снова замолчали.

— Ярина, — сказал наконец Мирон.

— М?

— А почему ты помогаешь? Ну, мне. Ты же меня сначала терпеть не могла. Смеялась над куриной ногой.

Ярина долго не отвечала. Потом сказала, глядя на закат:

— Знаешь, сколько ко мне охотников приходило? Много. Сильных. Красивых. Гордых. Все — за советом. Как убить того. Как поймать этого. Как продать шкуру подороже. — Она помолчала. — А ты пришёл и спросил, кто ставит капканы на хранителя. И когда узнал — не убил его. И не продал. Хотя пятьдесят серебряных предлагали. И пошёл за своим арбалетом в логово врага, с бородой из хранителя. А потом подружился с троллем. — Она наконец повернулась к нему. Зелёные глаза в закатном свете казались почти золотыми. — Ты глупый, Сквозняк. Ужасно глупый. Но ты добрый. А добрых я давно не встречала.

Мирон смотрел на неё и не знал, что сказать. Сердце колотилось где-то в горле.

— Можно я... — начал он.

— Можно, — сказала Ярина.

— Я ещё не сказал, что.

— Я ведьма. Я знаю, что.

И поцеловала его. Сама. Быстро и коротко, как будто ставила печать.

Мирон сидел, оглушённый. Ярина отвернулась и снова уставилась на закат. Уши у неё покраснели.

— Это на удачу, — сказала она сердито. — Чтобы ты завтра не промахнулся. Не придумывай себе ничего.

— Я и не придумываю.

— Вот и не придумывай.

— Не буду.

— Ты уже придумываешь. У тебя лицо такое.

— Какое?

— Как у Шуршуна, когда он малину видит.

Мирон рассмеялся. Ярина тоже. Они сидели на ступеньке и смеялись, пока солнце не село совсем.

* * *

Ночью, когда Мирон возвращался в деревню, на тропинке его ждал ёж.

Ёж сидел посреди дороги и смотрел на Мирона. Мирон остановился.

— Ты чего?

Ёж подошёл, ткнулся носом в его сапог и вдруг полез вверх — по сапогу, по штанине, по плащу. Иголки кололись даже через ткань. Мирон зашипел, но не стал его стряхивать. Ёж добрался до плеча, где сидел Терентий, сердито фыркнул на жука, и жук поспешно переполз на другое плечо. Ёж устроился на освободившемся месте и затих.

— Ты хочешь со мной? — спросил Мирон. — Завтра?

Ёж фыркнул.

— Это опасно. Там будет свинья. Огромная.

Ёж снова фыркнул. Мирон перевёл это как «а я, по-твоему, кто? Я ёж. Я ничего не боюсь».

— Ладно, — вздохнул Мирон. — Но если что — прячься.

Так он и вернулся в деревню: в плаще ведьмы, с жуком на одном плече, ежом на другом и козой Кларой, которая выбежала ему навстречу с окраины и тут же принялась жевать полу плаща.

Мастер Ефим, сидевший на крыльце, оглядел эту процессию и долго молчал.

— Сквозняк, — сказал он наконец. — Ты охотник или передвижной зверинец?

— Сам не знаю, мастер Ефим.

— Ну, — вздохнул старик, — главное, чтобы завтра зверинец был на нашей стороне.

Глава 16. Битва у Старого Дуба

Полнолуние выдалось ясным, холодным и тихим. Слишком тихим.

К лагерю Жмыха они подошли за час до полуночи. Впереди — Мирон с ежом и жуком на плечах. За ним — мастер Ефим и Шкафы. За ними — два десятка мужиков с вилами и страшными лицами. В хвосте — бабка Матрёна с клюкой: её никто не звал, но никто и не решился ей отказать. Коза Клара шла рядом с Мироном. Отогнать её не получилось.

Ярина шла справа. На ней был тёмный плащ, а в волосах вместо ромашки — веточка полыни.

— На удачу, — сказала она, поймав взгляд Мирона.

— А я думал, удачу ты мне вчера уже дала.

— Это была предварительная удача. А это — основная.

Мастер Ефим, шагавший позади, громко кашлянул. Мирон покраснел. Ярина — нет.

Лес вокруг шуршал, шептал и жил своей жизнью. Мирон знал, что в темноте между деревьями сейчас крадутся лешие, ползут кикиморы и где-то, хромая, пробирается Шуршун. Знал — и всё равно вздрагивал от каждого шороха.

— Полевик обещал туман, — шёпотом сказал Кузьма. — Где туман-то?

И тут пополз туман.

Он поднимался от земли — белый, плотный, холодный, как молоко из погреба. Растекался между деревьями, заполнял низины, обволакивал стволы. Через минуту Мирон не видел собственных сапог. Через две — не видел Ярину, хотя она стояла рядом.

— Перестарался, — прошипел мастер Ефим где-то в белой мгле. — Сквозняк, ты где?

— Здесь!

— Где — здесь?

— Здесь, где я!

— Очень помогает, спасибо!

Ёж на плече у Мирона фыркнул и ткнулся носом ему в щёку. Повернул голову влево. Мирон понял — туда. Ёж чуял дорогу.

* * *

Лагерь Жмыха светился сквозь туман багровым заревом. Руны вокруг провала горели так ярко, что туман над поляной окрасился в цвет крови. В центре, у Старого Дуба, стоял Аркадий Бледный в своём чёрном балахоне. В одной руке он держал посох с беличьим черепом. В другой — Гаврилу.

Вокруг поляны, спина к спине, стояли кафтаны с саблями. Много кафтанов. Больше, чем Мирон рассчитывал. Жмых, судя по всему, нанял ещё.

А на краю поляны, у трёх брёвен, сидел Бугай. Тролль смотрел в туман и жалобно принюхивался.

Мирон присел за кустом и достал из сумки свёрток. Развернул. По поляне поплыл густой, жирный, копчёный запах.

Окорок. Лучший окорок деревни Кривые Вилы. Кузьма пожертвовал его со слезами на глазах.

Бугай вскинул голову. Ноздри у него раздулись, как кузнечные мехи. Глаза загорелись.

— Окорок, — прошептал тролль. Потом громче: — Окорок! ОКОРОК!

Он встал. Цепь натянулась. Руны на ней вспыхнули, обжигая. Бугай взвыл — но не остановился. Рванул. Ещё раз. Ещё.

С третьего рывка цепь лопнула с таким звуком, будто треснула сама земля. Два бревна вылетели из земли, как морковки из грядки. Третье Бугай поднял и, размахивая им, как дубиной, побежал прямо через лагерь на запах.

— ОКОРО-О-О-ОК!

Кафтаны бросились врассыпную. Тролль сносил палатки, опрокидывал котлы, топтал костры. Кто-то попытался рубануть его саблей — сабля сломалась о серую шкуру. Кто-то выстрелил из лука — стрела отскочила. Бугай даже не заметил.

— Начинаем! — крикнул мастер Ефим. — Вперёд!

И началось.

Мужики с вилами выскочили из тумана с такими лицами, что первый ряд кафтанов попятился. Шкафы врезались в строй сабельщиков, как два тарана. Бабка Матрёна, ковыляя, лупила клюкой всех, до кого могла дотянуться, приговаривая: «Медяк в день? Медяк в день, ирод?!»

Из-за деревьев вылезли лешие. Ветки ожили, оплетая кафтанов, утаскивая их в кусты. Кикиморы с визгом прыгали людям на спины, путали им волосы, щекотали под мышками. Утопленники, исполняя план водяного, хватали бегущих за ноги и затаскивали в залитую водой канаву.

А из чащи, ломая кусты, хромая, но с горящими жёлтыми глазами, вылетел Шуршун.

— ВОН! ИЗ! МОЕГО! ЛЕСА!

Рёв хранителя ударил по поляне, как волна. Половина кафтанов просто побросала сабли и побежала. Вторая половина побежала, не бросая сабель.

И вдруг из омута, видного с края поляны, послышался плеск. Три русалки высунулись из воды, сонно оглядели происходящее, и одна из них спросила:

— А что, уже началось?

— Давно началось! — заорал водяной из своей бадьи.

— Ну и ладно, — зевнула русалка и запела.

Голос был тихий, нежный, обволакивающий. Ближайшие кафтаны остановились, опустили сабли, повернулись к омуту и, как во сне, побрели к воде. Через минуту они уже сидели на берегу и рыдали, слушая песню.

— Это они так помогают? — удивлённо спросил Мирон у Ярины, которая только что превратила очередного сабельщика в гуся.

— Это они так просыпаются, — сказала ведьма. — Обычно хуже.

* * *

Мирон бежал к дубу.

Бежать он умел. Это было единственное, что у него всегда получалось. Он нырял под сабли, перепрыгивал через упавших, огибал горящие палатки. Ёж держался за его плечо всеми лапками. Терентий забился под воротник. Клара скакала следом и бодала всех, кто пытался встать у Мирона на пути.

Вокруг дуба, у самого провала, стоял последний заслон — шестеро кафтанов. Самых крупных. Самых злых.

И Жмых.

Купец стоял, расставив короткие ноги, с саблей в руке. Сабля дрожала. Сам Жмых — тоже.

— Мироша! — завопил он. — Не подходи! Я тебя... я тебя зарублю!

— Пантелей Карпыч, — сказал Мирон, останавливаясь, — вы саблю держите вверх ногами.

Жмых посмотрел на саблю. Перевернул. Посмотрел снова.

— Взять его! — взвизгнул он.

Шестеро кафтанов бросились на Мирона.

И тут ёж прыгнул.

Он прыгнул с плеча Мирона прямо в лицо первому кафтану — свернувшись в колючий шар. Кафтан завопил, схватился за лицо и упал, сбив с ног второго. Ёж отскочил от него, как мячик, и врезался в третьего. Третий упал на четвёртого.

— Ёж! — заорал Мирон. — Ёж, ты герой!

Ёж фыркнул на лету.

Пятого и шестого снесла Клара — бросилась под ноги, боднула, и оба кафтана рухнули прямо в канаву, где их немедленно схватили утопленники.

Жмых остался один. Он посмотрел на Мирона, на свою саблю, на ежа, на козу. Бросил саблю и побежал.

— Ме-е-е! — сказала Клара и побежала следом.

— Клара! — завопил Жмых. — Кларочка! Я же тебя кормил! Я же тебя молочком!..

— МЕ-Е-Е-Е!

Мирон не стал смотреть, чем это закончится. Он повернулся к дубу.

* * *

Аркадий Бледный стоял у самого провала. Руны вокруг него горели так ярко, что больно было смотреть. Он поднял над головой Гаврилу, и арбалет светился в его руках багровым светом — нити опутывали его полностью, как кокон.

Маг читал заклинание. Слова были странные, рваные, режущие слух. С каждым словом земля под ногами вздрагивала сильнее. С каждым словом из провала поднимался горячий, смрадный ветер.

— Аркадий! — крикнул Мирон.

Маг обернулся. В его запавших глазах горел тот же багровый огонь, что и в рунах.

— А, ушастый, — прошелестел он. — Ты опоздал.

Он произнёс последнее слово.

И земля разверзлась.

Глава 17. Чёрный Вепрь

Сначала был звук.

Низкий, утробный, идущий из самой глубины земли. Он поднимался медленно, нарастая, как гром, который никак не может разразиться. От этого звука дрожали деревья, осыпалась хвоя, звенели сабли в руках сражающихся. Бой на поляне замер. Люди, лешие, кикиморы — все застыли и повернулись к дубу.

Потом был жар.

Из провала под корнями ударил столб горячего воздуха — смрадного, как дыхание из пасти тысячи свиней. Туман полевика сдуло в одно мгновение. Ветви Старого Дуба затрещали.

А потом из провала показалось рыло.

Мирон видел много свиней. В деревнях. На ярмарках. Один раз — на свадьбе в Нижних Пескарях, где свинья съела каравай и половину жениха. Но такую — никогда.

Рыло было размером с телегу. Чёрное, морщинистое, покрытое шрамами. Из него торчали клыки — длинные, жёлтые, загнутые вверх, каждый размером с бревно. За рылом показалась голова — огромная, покрытая щетиной, похожей на копья. Глаза горели красным, как угли в печи.

Вепрь выбирался наружу. Медленно, тяжело, обрывая корни дуба. Земля вокруг провала трескалась и осыпалась. Он поднимался всё выше и выше, и с каждым мгновением становилось ясно: Ярина не преувеличивала, когда говорила «размером с холм».

Она преуменьшала.

— Мама, — тихо сказал Федька-пастух где-то позади. И, кажется, впервые в жизни не заикнулся.

— Одна секунда! — заорал Мирон. — Гаврила говорил — одна секунда!

Он бросился к Аркадию. Маг стоял у края провала, воздев руки, и смотрел на Вепря с безумным восторгом. Гаврила, опутанный нитями, висел у него в руке.

Мирон врезался в мага плечом. Аркадий пошатнулся, но не упал — оказался неожиданно крепким для такой жерди. Они сцепились, покатились по земле. Мирон вцепился в Гаврилу обеими руками и тянул на себя. Аркадий не отпускал.

— Отдай!

— Пусти, мальчишка!

Багровые нити жгли ладони Мирона, как раскалённая проволока. Он стиснул зубы и потянул сильнее. Нити затрещали. Одна лопнула. Вторая.

— Мирон! — закричал Гаврила. Голос был слабый, сорванный. — Мирон, сейчас! Стреляй сейчас!

Мирон рванул изо всех сил. Арбалет вылетел из рук Аркадия. Мирон перекатился, вскочил на колено, вскинул Гаврилу к плечу, нашарил на поясе заговорённый болт Ярины...

И услышал сверху металлический лязг.

Вокруг шеи Вепря сомкнулось кольцо. Багровое, светящееся, исписанное рунами. Ошейник. Он вспыхнул, сжался и замер.

Вепрь остановился. Медленно повернул огромную голову. Посмотрел вниз — на Аркадия.

Секунда прошла.

— Опоздал, — прошептал Гаврила. — Мирон, мы опоздали.

* * *

Аркадий поднялся с земли. Отряхнул балахон. Поднял посох с беличьим черепом. Его бледное лицо светилось торжеством.

— Наконец-то, — прошелестел он. — Триста лет. Триста лет эта мощь спала под землёй. А теперь — она моя.

Он повернулся к Вепрю и поднял посох.

— Слушай меня! Я твой хозяин! Я приказываю тебе — уничтожь их! Всех! Эту деревню, этот лес, этих тварей! Всех!

Вепрь смотрел на него сверху. Красные глаза горели. Из ноздрей вырывался пар.

Потом Вепрь медленно опустил голову. Ниже. Ещё ниже. Пока рыло не оказалось прямо напротив Аркадия.

— Вот так, — довольно сказал маг. — Хороший...

Вепрь открыл пасть и откусил верхушку посоха. Вместе с беличьим черепом.

Аркадий замер, глядя на обрубок посоха в руке.

Вепрь задумчиво пожевал. Хрустнуло. Проглотил.

А потом ошейник на его шее мигнул. Ещё раз. Пошёл трещинами.

— Нет, — прошептал Аркадий. — Нет, нет, нет! Посох! Посох был фокусом подчинения! Без него...

Ошейник лопнул. Багровые осколки разлетелись по поляне, как искры от костра.

Вепрь поднял голову к луне и заревел.

Это был не рёв. Это было землетрясение. Ураган. Конец света. Деревья вокруг поляны пригнулись, как трава под ветром. Палатки сорвало и унесло в лес. Люди попадали на землю, зажимая уши. Даже Бугай, который до этого невозмутимо доедал окорок, выронил кость и сел.

— Он свободен, — хрипло сказал Гаврила. — Он дикий. Никто им не управляет. Мирон, теперь он будет просто жрать. Всё подряд.

Вепрь опустил голову и посмотрел на Аркадия.

Аркадий посмотрел на Вепря.

— Ой, — сказал маг.

И побежал.

Бежал он, надо признать, неплохо. Балахон развевался, хвост бесцветных волос мотался из стороны в сторону. Вепрь сделал шаг ему вслед — один шаг, от которого содрогнулась вся поляна, — и маг, споткнувшись о корень, полетел кубарем прямо в залитую водой канаву.

Из канавы высунулись утопленники. Посмотрели на Аркадия. Переглянулись. И с явным удовольствием утащили его под воду.

— Он не утонет? — спросил Мирон.

— Нет, — сказал водяной из бадьи. — Мои ребята его подержат. Пусть посидит. Подумает о жизни.

* * *

Вепрь повернулся к деревне.

Не к лагерю, не к лесу — к деревне. Туда, где за деревьями мерцали огоньки Кривых Вил. Туда, где пахло людьми, хлевами и свежим хлебом. Он втянул воздух огромными ноздрями, и Мирон понял: он чует еду.

— Он пойдёт туда, — прохрипел Шуршун, ковыляя к Мирону. — Охотник, он пойдёт на деревню. Там дети. Старики. Там всё.

Мастер Ефим подбежал с другой стороны, тяжело дыша. Рядом с ним — Ярина, бледная, с растрёпанной косой.

— Сквозняк! Что делать?! Говори, ты у нас главный по свиньям!

Мирон стоял, сжимая Гаврилу. Мысли метались в голове, как куры, в которых кинули камнем.

— Гаврила, — сказал он. — Печать. Её можно замкнуть ещё раз?

— Можно, — ответил арбалет. — Но только если он снова будет в провале. Над самым сердцем печати. Руна на главном корне, видишь? Вон та, самая большая. Если он будет над ней — один выстрел, и печать замкнётся. Но, Мирон, он туда сам не пойдёт. Он только что оттуда вылез. Он триста лет там просидел. Его туда никакая сила не загонит.

Вепрь сделал ещё один шаг к деревне. Земля застонала.

Мирон смотрел на огромную чёрную тушу. На клыки. На красные глаза. На провал под корнями дуба.

И вдруг подумал: а ведь есть одна вещь, которую он умеет делать лучше всех.

Единственная вещь, которая всегда получалась.

— Мастер Ефим, — сказал он. — Помните, как я учился в школе?

— Ты был худшим по всему, — устало сказал старик.

— Кроме одного.

Мастер Ефим посмотрел на него. Долго. Потом медленно, очень медленно, в его маленьких красных глазках появилось понимание.

— Нет, — сказал он. — Нет, Сквозняк. Ты с ума сошёл.

— Сошёл, — согласился Мирон. — Давно. Ярина, у тебя ещё есть то зелье? Чтобы не уставать?

Ярина смотрела на него с ужасом.

— Ты хочешь...

— Я хочу, чтобы он погнался за мной. — Мирон перекинул Гаврилу за спину. — А я его приведу обратно. Прямо в провал.

— Он тебя сожрёт!

— Сначала пусть догонит, — сказал Мирон.

И впервые за пять лет в его голосе не было ни капли страха.

Только упрямство. И, может быть, немного глупости.

Но совсем чуть-чуть.

Глава 18. Лучший по бегу

Зелье было зелёное, густое и на вкус напоминало траву, которую сначала прожевала корова, а потом передумала.

Мирон выпил его залпом и закашлялся.

— Что это?

— Тебе лучше не знать, — сказала Ярина. — Но часа три ты не устанешь. Потом будешь спать двое суток.

— Если выживу.

— Выживешь. — Ведьма вдруг схватила его за воротник и посмотрела в глаза. Зелёные глаза блестели. — Ты выживешь, Сквозняк. Слышишь? Ты мне ещё должен.

— Что должен?

— Потом скажу. Беги.

Мирон кивнул. Ёж на его плече фыркнул. Терентий поглубже забился под воротник. Гаврила за спиной молчал — впервые за всё время молчал не от стресса, а от сосредоточенности.

— Гаврила.

— Что?

— Ты готов?

— Нет. А ты?

— Тоже нет.

— Отлично. Значит, всё как обычно.

Мирон глубоко вдохнул. А потом вышел на открытое место, прямо перед Вепрем, раскинул руки и заорал во всю глотку:

— ЭЙ! СВИНЬЯ!

Вепрь остановился.

Медленно, очень медленно повернул огромную голову. Красные глаза уставились на Мирона. Маленькую, ничтожную фигурку посреди разгромленной поляны.

— ДА, ТЫ! — орал Мирон. — ТЫ ЖИРНЫЙ! ТЫ ВОНЮЧИЙ! ТЫ ПАХНЕШЬ, КАК ТРОЛЛЬ ПОСЛЕ КАПУСТЫ!

— Эй! — обиженно сказал Бугай откуда-то сбоку.

— ПРОСТИ, БУГАЙ! ЭТО ДЛЯ ДЕЛА! — Мирон снова повернулся к Вепрю. — А ЕЩЁ У ТЕБЯ КЛЫКИ КРИВЫЕ! И ТЫ ТРИСТА ЛЕТ ПРОСИДЕЛ В ЯМЕ, ПОТОМУ ЧТО ТЕБЯ ПОБЕДИЛ ОДИН ОХОТНИК! ОДИН! С АРБАЛЕТОМ!

— Скажи ему, что я его ещё и вишней победил, — подсказал Гаврила.

— Я НЕ БУДУ ЭТО ГОВОРИТЬ!

Вепрь смотрел на Мирона. В красных глазах что-то менялось. Голод уступал место чему-то другому. Ярости. Узнаванию.

Он втянул воздух ноздрями. Раз. Другой. И Мирон вдруг понял — Вепрь учуял Гаврилу. Учуял того, кто загнал его под землю триста лет назад.

Вепрь опустил голову. Выставил клыки. Ударил копытом о землю — так, что Мирона подбросило.

— Кажется, он нас узнал, — тихо сказал Гаврила.

— Кажется, да.

— Мирон.

— Что?

— БЕГИ!

Мирон побежал.

* * *

За пять лет охотничьей карьеры Мирон Сквозняк бегал от многого.

От троллей. От упырей. От разъярённой толпы в Нижних Пескарях. От мусорного голема с Кожевенной улицы. От собственной тени — один раз, в тумане, но это не считается. От заколдованной курицы — это, к сожалению, считается.

Но так он не бегал никогда.

Земля за спиной содрогалась от каждого шага Вепря. Деревья ломались, как соломинки. Горячее, смрадное дыхание обжигало затылок. Мирон нёсся через лес, перепрыгивая корни, ныряя под ветки, петляя между стволами, как заяц.

— Налево! — орал Гаврила. — Налево, там овраг! Он в нём застрянет!

Мирон свернул налево. Перемахнул через овраг одним прыжком — зелье Ярины работало, ноги несли его, как будто он весил не больше ежа. Вепрь влетел в овраг, застрял на мгновение, взревел и выдрался, вырвав из земли половину склона.

— Не застрял! — крикнул Мирон.

— Я вижу! Направо! Там ручей!

Мирон метнулся направо. Пробежал по камням через Чёрный ручей. Вепрь вломился в воду, подняв волну, которая окатила весь берег.

Из ручья высунулся водяной — видимо, вернулся из своей бадьи домой. Отплёвываясь, он заорал:

— Это мой ручей! Это мой ручей, свинья!

Вепрь не обратил на него внимания. Водяной швырнул ему вслед корягу. Коряга отскочила от щетины.

— Петляй! — кричал Гаврила. — Петляй, Мирон! Не давай ему разогнаться!

Мирон петлял. Нырнул в малинник. Выскочил с другой стороны, исцарапанный, но живой. Вепрь проломился через малинник, как через паутину.

Где-то вдалеке взвыл Шуршун:

— Моя малина! МОЯ МАЛИНА!

— Потом новую посадишь! — крикнул Мирон на бегу.

* * *

Лес помогал.

Мирон чувствовал это. Ветки расступались перед ним — и смыкались перед Вепрем, цепляя его за щетину. Корни прятались под землю, когда он пробегал, — и вылезали наружу, когда приближалась чёрная туша. Тропинки сами ложились ему под ноги.

Это были лешие. Это был весь лес.

Кикиморы бросались Вепрю под ноги, визжа и улюлюкая. Полевик пустил новую волну тумана, на этот раз не такую густую — ровно столько, чтобы Вепрь путался. Варвара кружила над его головой и клевала в глаз, пока он не отмахнулся.

Но Вепрь не останавливался. Он был сильнее. Он был огромнее. И он был очень, очень зол.

— Мирон! — крикнул Гаврила. — Мирон, дуб! Нам нужно к дубу!

— Я знаю! Где он?

— Сзади!

— Сзади Вепрь!

— Ну, значит, надо как-то обогнуть Вепря и вернуться к дубу!

— Это не план! Это пожелание!

— Других нет!

Мирон стиснул зубы. Резко свернул. Описал широкую дугу через лес. Вепрь ломился следом, сокращая расстояние. Дыхание уже не обжигало затылок — оно его жарило.

И тут слева из-за деревьев вылетел Бугай.

Тролль бежал, размахивая бревном, и орал что-то нечленораздельное. Он врезался в Вепря сбоку — со всей силы, всем своим огромным серым телом. Вепрь пошатнулся. Его повело в сторону. Бугай вцепился ему в ухо и повис, как клещ.

— Беги, ушастый! — орал тролль. — Беги! Ты мне окорок обещал!

— Ты же его уже съел!

— Ещё обещай!

— Обещаю! Два!

— ДВА ОКОРОКА! — взревел Бугай с таким восторгом, что Вепрь от неожиданности даже притормозил.

Мирон воспользовался этим. Вылетел на поляну. Вот он — Старый Дуб. Вот провал под корнями. Вот руна на главном корне, самая большая, светящаяся тусклым голубым светом — остаток старой печати Гаврилы.

Вепрь стряхнул Бугая — тролль кувыркнулся в кусты — и вылетел на поляну следом.

Мирон остановился у самого края провала. Развернулся. Вепрь нёсся на него, опустив клыки, и с каждым шагом земля дрожала так, что зубы стучали.

— Мирон, — сказал Гаврила очень спокойно. — Он должен оказаться над руной. Значит, ты должен стоять прямо за ней. У самого провала. А когда он прыгнет — уйти в сторону.

— А если не успею?

— Тогда упадёшь в провал вместе с ним. И будешь сидеть под землёй со свиньёй триста лет.

— Звучит не очень.

— Зато будет о чём песню сложить.

Мирон встал у края провала. За спиной — чёрная бездна. Впереди — несущаяся на него гора мяса, клыков и ярости.

Он снял Гаврилу с плеча. Вложил болт. Поднял арбалет.

— Гаврила.

— Что?

— Если я промахнусь...

— Ты не промахнёшься.

— Откуда ты знаешь?

Гаврила помолчал. Совсем недолго. Секунду. Но Мирону показалось, что это была очень длинная секунда.

— Потому что я больше не боюсь, — сказал арбалет. — Ни за себя. Ни за тебя. Ты бежал от этой свиньи через весь лес, и ни разу не упал. Ни разу, Мирон. Ты лучший по бегу. А теперь будешь лучшим по стрельбе. Потому что я с тобой.

Вепрь прыгнул.

Глава 19. Последний выстрел

Потом, много лет спустя, когда про эту ночь уже сложили песню — настоящую, длинную, которую пели не только на свадьбах, — люди часто спрашивали Мирона: «А что ты тогда почувствовал? Когда Вепрь прыгнул?»

Мирон всегда отвечал честно.

— Я поскользнулся, — говорил он.

* * *

Вепрь прыгнул. Огромная чёрная туша взмыла в воздух, заслонив луну. Клыки — прямо на Мирона.

Мирон рванулся в сторону, как учил Гаврила.

И нога поехала.

Под сапогом оказалось что-то скользкое. Жирное. Мирон успел краем глаза увидеть, что это — и сердце у него упало.

Сало. Кусок сала из окорока Бугая. Тролль, видимо, обронил его, когда бежал через поляну в первый раз.

— Да вы издеваетесь! — заорал Мирон в полёте.

Он падал. Назад. Прямо в провал. Под ним разверзлась чёрная бездна, над ним летел Вепрь, и где-то между ними, в воздухе, болтался охотник третьего ранга Мирон Сквозняк с арбалетом в руках.

Время остановилось.

Мирон видел всё очень чётко. Каждую щетинку на брюхе Вепря. Каждую трещину в коре Старого Дуба. Руну на главном корне — большую, голубую, мерцающую. Она была прямо под Вепрем. Прямо сейчас.

Одна секунда.

— Сейчас, — прошептал Гаврила.

Мирон выстрелил.

Падая. Вверх ногами. Не целясь.

Курок не заело.

Болт сорвался с ложа с тонким, чистым звоном, как будто лопнула струна на гуслях. Он полетел — серебряный, заговорённый, светящийся. Мимо брюха Вепря. Мимо клыков. Прямо в руну на корне.

И попал.

Точно в центр.

* * *

Руна вспыхнула.

Не голубым — белым. Ослепительно-белым, как солнце, как первый снег, как молния. Свет ударил во все стороны. От руны по корням побежали белые линии — тысячи линий, — сплетаясь в узор, в сеть, в печать. Багровые руны Аркадия вокруг провала зашипели, задымились и погасли одна за другой, как свечи на ветру.

Вепрь взревел — в воздухе, в прыжке. Белые линии взметнулись из земли, как сети, и опутали его. Огромная туша застыла на мгновение, а потом рухнула — вниз, в провал, увлекаемая печатью.

Прямо на Мирона.

Мирон зажмурился.

И почувствовал, как что-то огромное, мохнатое и пахнущее малиной хватает его за шиворот и выдёргивает из провала.

Он вылетел наверх, как пробка из бутылки, кувыркнулся в воздухе и шлёпнулся на землю. Прямо в объятия Шуршуна.

А мимо них, в провал, с рёвом, от которого содрогнулся весь лес, провалился Чёрный Вепрь.

* * *

Корни Старого Дуба зашевелились. Медленно, со скрипом, они сползались над провалом, переплетаясь, как пальцы. Белый свет печати бился под ними, как сердце. Шуршун положил лапу на ближайший корень, закрыл глаза и что-то тихо зарычал. Свет стал ровнее. Спокойнее.

— Печать держит хранитель, — сказал он, не открывая глаз. — А замыкает охотник. Так было и триста лет назад. Только тогда я опоздал. Прибежал, когда всё уже кончилось. Нашёл только охотника под дубом. Мёртвого. С вишнёвой косточкой. — Он открыл глаза и посмотрел на Гаврилу. — Прости, старик. Я тогда был молодой. Медленный.

Гаврила долго молчал.

— Так это был ты, — сказал он наконец. — Это ты меня тогда нашёл. Я думал — неделю пролежал. Никто не пришёл.

— Я пришёл, — тихо сказал Шуршун. — Я тебя похоронил. Под этим самым дубом. И каждый год приносил малину на могилу. Триста лет. Только ты не видел. Ты был уже в арбалете.

Корни сомкнулись окончательно. Свет погас. Провала больше не было — только земля, укрытая переплетением корней. И руна на главном корне, светящаяся ровным, спокойным голубым светом. Новая. Целая.

На Старом Дубе, на самой нижней ветке, вдруг распустился лист. Один. Зелёный. Первый за триста лет.

* * *

Мирон лежал на спине и смотрел в небо. Луна была круглая, белая и довольная. Звёзды подмигивали. Где-то в кустах ворчал Бугай, выбираясь из колючек. Где-то вдалеке пела русалка. Ёж сидел у Мирона на груди. Терентий выполз из-под воротника и шевелил усами.

— Гаврила, — сказал Мирон.

— Что?

— Я попал.

— Ты попал.

— Вверх ногами. Падая. Не целясь.

— Я видел.

— Это же... это же лучший выстрел в моей жизни.

— Это единственный выстрел в твоей жизни, — сказал Гаврила. — Если не считать белки. Но да. Лучший. — Помолчал. — И в моей тоже. За все триста лет. Даже тот, первый, был хуже. Я тогда стоял на ногах. Это скучно.

Мирон засмеялся. Смеялся долго, до слёз, до боли в боку. Ёж фыркал у него на груди, подпрыгивая от каждого смешка.

А потом над ним появилось лицо. Рыжее. Веснушчатое. С зелёными глазами, в которых стояли слёзы.

— Ты, — сказала Ярина. — Ты... ты...

— Я, — согласился Мирон.

— Ты упал в провал!

— Я поскользнулся. На сале. Это был тактический приём.

Ярина посмотрела на него. Потом засмеялась. Потом заплакала. Потом снова засмеялась, упала рядом с ним на колени и обняла так крепко, что ёж возмущённо пискнул.

— Ты мне ещё должен, — прошептала она ему в ухо.

— Что должен?

— Свидание. Нормальное. Без свиней.

— Договорились, — сказал Мирон.

* * *

Бой закончился сам собой. Когда Вепрь провалился, кафтаны Жмыха, которые ещё держались, побросали сабли и разбежались по лесу. Лешие решили, что лес большой и пусть побегают — может, к утру выйдут. Может, к следующему.

Аркадия Бледного утопленники вытащили из канавы. Маг был мокрый, синий от холода и очень злой. Он попытался что-то наколдовать, но без посоха у него получилась только маленькая искорка, которая подпалила ему собственный хвост волос.

— Это что? — спросил мастер Ефим, глядя на мага.

— Это тёмный маг, магистр Тёмной школы, — сказала Ярина, поднимаясь с колен. — Хотел разбудить свинью и стать властелином мира.

— И что с ним делать?

Ярина подумала. Посмотрела на мага. Подняла руку и шевельнула пальцами.

Аркадий Бледный исчез. На его месте стоял гусь. Бледный, тощий, с длинной шеей и очень злыми глазами.

— Надолго? — спросил Мирон.

— Пока не поумнеет, — сказала Ярина. — Значит, навсегда.

Гусь возмущённо загоготал и попытался ущипнуть её за ногу. Клара подошла и молча боднула его в бок. Гусь заткнулся.

Жмыха нашли через час. Купец сидел на высокой сосне, обхватив ствол руками и ногами, а под сосной, жуя траву, стояла Клара и не сводила с него глаз.

— Уберите козу! — вопил Жмых. — Уберите эту бешеную козу! Я всё отдам! Всё! Лес! Деньги! Карету! Только уберите козу!

Мастер Ефим подошёл к сосне, задрал голову и долго смотрел на купца.

— Слезай, Пантелей, — сказал он наконец. — Поедешь со мной к князю. Расскажешь ему про письма. Про подарки. Про пропавших охотников. Про лесопилку. Он, знаешь ли, очень любит такие истории.

— А коза?

— А коза поедет с нами. Для надёжности.

— МЕ-Е-Е, — согласилась Клара.

Глава 20. Новая песня

Мирон проспал двое суток, как и обещала Ярина.

Проснулся он в избушке на болоте, на лавке у печи, под лоскутным одеялом. На груди у него спал ёж. На подушке — Терентий. На печи — кот, который при виде проснувшегося Мирона демонстративно отвернулся. В окно заглядывала огромная мохнатая морда с птичьим гнездом на макушке.

— Проснулся! — заорал Шуршун так, что задребезжали банки на полках. — Ярина! Охотник проснулся!

— Слышу, не глухая, — донеслось с огорода. — Не ори, у меня тыквы пугаются.

Мирон сел. Всё тело болело так, будто его переехала телега, гружённая троллями. Но он был жив. И, судя по запаху из печи, скоро будут пироги.

— Гаврила? — позвал он, оглядываясь.

— Здесь я, — сказал арбалет. Он висел на стене над лавкой, на почётном месте, на двух гвоздях. — Двое суток слушал, как ты храпишь. Ты храпишь, как Вепрь, ты знаешь? Я сначала думал, он вернулся.

— Не ври.

— Не вру. Шуршун подтвердит.

— Подтверждаю, — сказал Шуршун из окна. — Варвара даже гнездо переносить хотела.

* * *

Потом, за пирогами, Мирону рассказали, что было, пока он спал.

Мастер Ефим уехал к князю. С ним уехали Шкафы, связанный Жмых и коза Клара, которая всю дорогу сидела напротив купца и смотрела на него не мигая. Говорят, к середине пути Жмых признался не только в подкупе гильдии, но и в том, что в детстве воровал у соседа яблоки. Гуся-Аркадия мастер тоже прихватил — для княжеского зверинца. Сказал, что тёмные маги в виде гусей встречаются редко и это ценный экземпляр.

Лесорубы Жмыха, узнав, что медяка в день не будет, разбрелись по домам. Человек пять остались в Кривых Вилах — посадить новый лес на месте вырубки. Кузьма обещал им платить. Целый медяк. В неделю. Но зато с обедом.

Лесной Совет постановил считать Мирона Сквозняка «почётным другом леса». Кикимора с амбарной книгой лично внесла это в протокол. Водяной и леший на следующий же день снова поругались из-за омута, и все вздохнули с облегчением: жизнь вернулась в привычное русло.

Бугай остался в деревне. Он съел оба обещанных окорока, а потом пришёл к Кузьме и спросил, нет ли тут поблизости моста, который можно держать. Моста не было. Тогда Кузьма предложил построить. Бугай согласился. Теперь он строит мост через речку за околицей и берёт с проезжающих по пирожку. С капустой. Говорят, деревенские бабы специально пекут ему лучшие.

А Шуршун...

— А мне теперь кашу оставляют, — гордо сообщил хранитель. — На пеньке. Каждый вечер. С маслом. Бабка Матрёна лично варит. Говорит — за спасение. А ещё сказала, что если хоть одну курицу тронешь — она меня сама на колокольню загонит. Я ей верю.

— А простокваша? — спросил Мирон.

— Какая простокваша?

— Ну, у бабки Матрёны. Которая скисла прямо в корове. Это же ты выл?

Шуршун смутился.

— Это не я выл, — сказал он. — Это я пел. Колыбельную. Варваре. Она плохо спала.

— Он ужасно поёт, — подтвердила Ярина. — Вот от этого и скисла.

* * *

Мастер Ефим вернулся через неделю. Один, без Шкафов и без козы. Клару, как выяснилось, князь оставил себе. Сказал, что такая коза нужна каждому порядочному двору — для наведения дисциплины среди бояр.

Мастер нашёл Мирона на мосту, который строил Бугай. Мирон сидел на перилах, болтал ногами и смотрел на речку.

— Сквозняк, — сказал мастер Ефим.

— Мастер Ефим.

Старик полез в карман и достал оттуда сначала маленький кожаный мешочек. Бросил Мирону. Внутри звякнуло.

— Пять серебряных, — сказал мастер. — Как договаривались. Кузьма передал. А репу, извини, Бугай съел. Он сказал, что это компенсация за мост через Вонючку.

— Справедливо, — признал Мирон.

Потом мастер достал из кармана жетон. Новый. Не медный, а бронзовый. Со знаком гильдии и двумя насечками.

— Второй ранг, — сказал он. — Я обещал.

Мирон взял жетон. Долго смотрел на него. Повертел в пальцах. На обратной стороне было выгравировано: «Мирон Сквозняк. Охотник».

Просто «охотник». Без всяких прозвищ.

— А долг? — спросил он. — Двенадцать серебряных. И мост. И колокольня.

— Князь заплатил, — сказал мастер. — Из денег Жмыха. Все твои долги. И ещё сверху — тебе награда. Сто серебряных.

Мирон чуть не свалился с перил.

— Сто?!

— Сто. Но не обольщайся. Половину я забрал за шубу. Ту, что от Жмыха. Князь велел вернуть, а она мне нравилась. Так что я её выкупил. На твои деньги.

— Мастер Ефим!

— Что? Я старый. Мне холодно. А ты молодой, ещё заработаешь. — Мастер похлопал его по плечу. — Пятьдесят — тоже хорошие деньги. Помнишь, Жмых тебе столько предлагал? Ну вот. Ты их получил. Только честно.

* * *

Вечером Мирон снова сидел на ступеньке избушки на болоте. Рядом сидела Ярина. На коленях у Мирона лежал Гаврила.

Было тихо. Квакали лягушки. Над болотом светились синие огоньки. Пахло мятой, тиной и пирогами.

— Гаврила, — сказал Мирон.

— М?

— Шуршун сказал... Ярина тоже сказала... что теперь, когда печать снова замкнута — по-настоящему, крепко, — твой дух свободен. Ты можешь уйти. Ну, туда. Куда уходят. Ты триста лет ждал.

Гаврила долго молчал. Лягушки успели проквакать пять куплетов.

— Могу, — сказал он наконец.

— И?

— И что? Уйду — и кто тебе будет говорить, что у тебя штаны задом наперёд? Кто тебе подскажет, что в кустах ёж? Кто тебя спасёт, когда ты опять полезешь в капкан, который сам же и выследил?

— Шуршун.

— Шуршун занят. У него каша. — Гаврила фыркнул. — Нет уж. Я триста лет лежал на стойке и ждал, когда придёт кто-нибудь, ради кого стоит ждать. Пришёл ты. С ушами. И знаешь... оказалось, что стоило. — Он помолчал. — Только не вздумай расплакаться. Я тогда точно уйду. От стыда.

— Я не плачу, — сказал Мирон, вытирая глаза. — Это болото. Сырость.

— Ага. Конечно. Тактическая сырость.

Ярина засмеялась тихонько и положила голову Мирону на плечо.

* * *

Через месяц в Нижних Пескарях на свадьбе впервые спели новую песню.

Она называлась «Сквозняк и Чёрный Вепрь». Пели её, как и старую, ближе к концу, когда гости уже не могли стоять. Только на этот раз — не от смеха. Ну, то есть от смеха тоже: там был куплет про бороду из хранителя, куплет про козу и целых три куплета про сало. Но последний куплет пели стоя. И тихо. Про охотника, который падал в бездну вверх ногами — и всё-таки попал.

Песня про куриную ногу тоже никуда не делась. Её по-прежнему пели. Но теперь — сразу после новой. Для контраста.

Мирон узнал об этом от Федьки, который ездил на ту свадьбу. Федька вернулся и пересказал всё подробно и почти не заикаясь — он вообще перестал заикаться после той ночи. Сказал, что больше ничего не боится. Кроме бабки Матрёны. Но это нормально — её все боятся.

— Ну? — спросил Гаврила, когда Федька ушёл. — Довольный? Песню сложили. Как ты мечтал.

— Довольный, — признался Мирон.

— Тогда собирайся.

— Куда?

— Как куда? Работать. Ты теперь охотник второго ранга. Тебе заказы шлют. Вон, мастер Ефим письмо прислал. Ярина на столе оставила.

Мирон взял со стола письмо, развернул. Знакомые каракули мастера Ефима:

«Сквозняк. Деревня Гнилые Пни, пять дней пути на север. У них на кладбище завёлся упырь. Пишут — вежливый. Здоровается, извиняется, просит прощения, а потом кусает. Оплата — десять серебряных и бочка квашеной капусты. Не забывай про капусту. И постарайся ничего не сломать. Хотя бы кладбище. Е. К.»

Мирон перечитал письмо дважды. Потом посмотрел на Ярину, которая стояла в дверях, прислонившись к косяку, и улыбалась.

— Вежливый упырь, — сказал он.

— Я слышала, — сказала Ярина. — Я еду с тобой.

— Правда?

— Правда. Кто-то же должен превращать в гусей тех, кто будет на тебя кидаться. А то ты опять начнёшь договариваться.

— А Шуршун?

— Шуршун едет тоже! — раздался голос из окна. — Я пять дней пути не видел! Там, говорят, малина особая, северная!

— А ёж?

Ёж фыркнул с подоконника. Терентий шевельнул усами у Мирона на плече.

— Ну что, — сказал Гаврила, — величайший охотник на чудовищ? Поехали?

Мирон Сквозняк, охотник второго ранга, повесил арбалет на плечо, взял за руку ведьму и шагнул за порог.

Работал он, как значилось на его новой, свежевыкрашенной вывеске, «быстро, недорого, почти без последствий».

Насчёт «почти» он по-прежнему не врал.

Конец первой книги.