Нечисть на полставки

Глава 1. Всё из-за коктейля «Ведьмино лето»

— Я уволила его, Лена. Сказала: «Игорь, вы классный специалист, но ваша токсичность перекрывает ваш КПД». И он расплакался. Представляешь? Тридцатипятилетний мужик с ипотекой и двумя детьми рыдал у меня в кабинете.

Я отхлебнула коктейль. «Ведьмино лето» — смесь апельсинового ликёра, шампанского и чего-то такого, от чего сразу теплеет в груди. Стекло бокала холодное, пальцы мёрзнут, но внутри разливается жар. Или это не коктейль, а просто радость от того, что рабочая неделя наконец позади.

— Ты чудовище, Алиса, — беззлобно сказала Катя и отправила в рот оливку. Она сегодня в медицинском халате — сбежала с дежурства на час, пока затишье. Халат пахнет хлоркой и йодом, этот запах преследует её уже семь лет, но она привыкла. — Он же плакал.

— А я ему сказала: «Игорь, ваши слёзы не прописаны в трудовом договоре. Вот расчёт, вот трудовая, всего доброго». И знаете, что самое смешное?

— Что? — Лена подалась вперёд, сверкнув розовыми кончиками волос. Её серьги-черепа качнулись, звякнув друг о друга. Сегодня она выглядела как фея-алкоголичка: винтажное платье в горошек, кроссовки и слишком много бижутерии. Бармен за стойкой — рыжий парень по имени Ваня — уже три раза обернулся в её сторону. В третий раз даже уронил бутылку, но ловко поймал.

— Самое смешное, — я сделала паузу, провела пальцем по краю бокала, слушая тонкий звон, — что я не чувствую ни капли вины. Ноль. Вообще. Может, мне пора к психологу?

— Тебе пора к мужику, — отрезала Катя. — Нормальному. Не плачущему, неженатому, не изменяющему. А то у тебя уже год как сушь, даже кактус на подоконнике засох. Она взяла соломинку из стакана и погрызла её — привычка, от которой не может избавиться с ординатуры.

— Кактус не засох, он зачах, потому что я его переливала, а не потому, что у меня нет секса. Брр… Ну и бред…

— А реально! Секс у тебя когда был последний раз? — Лена подалась ещё ближе, её голубые глаза горели любопытством. От неё пахло ванилью и чем-то цветочным — духи «Любимый сад», сто рублей за флакон на распродаже, но ей идёт.

Закатываю свои серо-зелёные к потолку — там, между прочим, висела люстра в виде жар-птицы, перья из цветного стекла, уродство редкостное, но бар назывался «Жар-птица», так что владельцам виднее. Стеклянные перья мерцали жёлтым и красным, отражая огни зала. В горле пересохло — то ли от коктейля, то ли от разговора.

— В марте. С тем кудрявым архитектором, который обещал развод, но забыл уточнить, что развод у него запланирован на следующий год. Я тогда ещё подумала: интересно, он врёт мне или себе? Оказалось — и мне, и себе. Лежала с ним, смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке. Трещин было семь. Оргазм — ноль.

— Ой, это же ужас, — Лена схватила меня за руку. Её ладонь была тёплой, влажной от волнения. — Но знаешь, есть хорошая новость. В ночь с субботы на воскресенье — Купала. Самое время гадать, всё сбывается.

Катя поперхнулась оливкой, закашлялась, прижав салфетку к губам.

— Только не начинай про эзотерику, Лен. Пожалуйста. У меня дежурство в субботу, я и так устала от бреда пациентов, которые вызывают скорую, потому что «кошка перешла дорогу, и теперь порча». В прошлую смену мужик пришёл с жалобой: «Доктор, у меня из пупка магия выходит». Тьфу.

— А вот и начну! — Лена торжественно извлекла из своей безразмерной сумки нечто. Сумка хлопнула молнией, внутри звякнули ключи, помада, телефон — весь её маленький мир. Книга. Старая, потрёпанная, в кожаном переплёте с потускневшими заклёпками. Кожа потрескалась, уголки обложки облупились, а страницы выпирали неровным блоком. — Смотрите, что я нашла на «Авито»! «Гадания и обряды на все случаи жизни, подлинник, сильная магия, проверено».

— Сколько ты за это отдала? — я взяла книгу в руки. Бумага пахла пылью и ладаном, некоторые страницы были вырваны, на полях — каракули непонятным алфавитом. То ли церковнославянская вязь, то ли просто чей-то пьяный почерк. Под пальцами — шершавая, жёлтая от времени бумага, хрустящая, как сухой лист. Я провела по корешку — и на секунду мне показалось, что кожа под пальцами стала тёплой. Живой. Я отдёрнула руку. Мало ли, Лена могла пролить на неё кофе.

— Две тысячи. Продавец сказала, что это последний экземпляр, и что книгу передавали из поколения в поколение бабки-шептухи. У неё, кстати, рейтинг на «Авито» пять звёзд и тридцать семь отзывов. Одна женщина написала, что после обряда на деньги у неё выиграл муж в лотерею. Правда, три тысячи рублей, но всё равно.

— Бабки-шептухи продают книги на «Авито», — Катя покачала головой. Её короткие каштановые волосы блестели под светом ламп. — Лена, ты идиотка. Но идиотка с хорошим вкусом — настойка у Вани вкусная.

— Я романтичная идиотка, это разные вещи. Короче, слушайте. В купальскую ночь самое сильное гадание — с зеркалом и свечами. Надо пойти на Лысую гору, положить зеркало, зажечь три свечи и трижды позвать: «Суженый-ряженый, покажись». И тогда придёт твоя судьба.

— А если придёт маньяк? — спросила я, перелистывая страницу. Шелест бумаги громким показался в моих ушах.

— Значит, судьба — маньяк. Тоже вариант. Он что не мужик что ли? Опять же экзотика… С маньяками, говорят, страстно, пока они тебя не убили.

— Экзотика… — повторила я и засмеялась — невесело, скорее от нервов. — Скажешь тоже…

— Ты же не каждый понедельник сексом с маньяками занимаешься? А разнообразие — это полезно.

Катя засмеялась. Я — нет. Потому что в глубине души, где-то под слоем карьерного цинизма и выгоревших отношений, мне вдруг стало… интересно. Не то чтобы я верила в эту чушь. Я не про маньяков, естественно. Про гадание. Но Лена всегда умела подать так, что начинаешь сомневаться в собственном материализме. Внутри что-то ёкнуло — не страх, а предчувствие, будто перед грозой, когда воздух тяжелеет и волосы встают дыбом.

— Алиса, — Лена посмотрела на меня с вызовом. — Ты всегда такая правильная. Карьера, MBA, красный диплом, а в личной жизни — полный швах. Может, пора довериться вселенной?

— Вселенная послала мне мужа-изменщика и любовника-лжеца. Спасибо, вселенная, я пас.

— А я предлагаю спор, — Лена подняла бокал. Стекло звякнуло о моё, Катино — её стакан с соком. — Ты идёшь в эту субботу, в ночь на седьмое июля, на Лысую гору. Делаешь всё по инструкции. Если никто не придёт — я угощаю тебя ужином в «Белом кролике». Если придёт — ты угощаешь нас обеих в любом ресторане, который мы выберем. Идёт?

— Ты серьёзно? — я перевела взгляд на Катю. Та пожала плечами, откусывая оливку. Сок брызнул на скатерть.

— А почему нет? Хоть развлечёшься. А то ты в последнее время даже шутить перестала. У тебя лицо стало какое-то… пластмассовое. Как у куклы Барби, только злой.

— Я шучу. Вчера, например, сказала клиенту, что его логотип похож на силиконовую грудь. Он обиделся. А что? Третья степень натянутости, неестественный блеск. Я ж правду сказала.

— Это не шутка, это профессиональная деформация. И нехватка секса. Ты бы ему еще сравнения с фаллосом сделала.

Я вздохнула. Бутылка дорогого виски, которую я поставила на кон, против ужина в ресторане — невелика разница, но Лену я знала: если не соглашусь, она будет пилить меня всю следующую неделю. Она умеет. У неё мама учительница, генетическое.

— Идёт. Но только потому, что мне скучно. И если я встречу там маньяка, ты будешь свидетельствовать в суде, что это ты меня подговорила. И купишь мне гроб с атласной обивкой.

— Договорились! — Лена чокнулась со мной, потом с Катей. — За Купалу!

— За сомнительные предприятия, — поправила я и допила коктейль. Лёд звякнул о зубы, обжёг холодом.

Бар «Жар-птица» потихоньку наполнялся вечерней толпой. Официанты скользили между столиками, на сцене настраивали микрофон для какого-то певца в ковбойской шляпе. Пахло жареным мясом, дорогим парфюмом и перегаром — классический московский микс. Рыжий бармен Ваня наконец решился: подошёл к нашему столику с подносом, на котором стояли три шота какой-то мутной жидкости. В его руках поднос чуть дрожал — волнуется, идиот.

— Это за счёт заведения, — сказал он, улыбаясь Лене. У него были веснушки, рассыпанные по переносице, и ямочка на подбородке. — Для самых красивых девушек в этом зале.

Катя фыркнула. Я подняла бровь.

— А для самых циничных? — спросила я, взяв шот в руку. Стекло было мутным, не первой свежести.

— Для них есть виски, — он подмигнул. — За счёт заведения тоже. Чивас ригал, двенадцать лет.

Лена покраснела до кончиков розовых волос. Я же с удовольствием приняла шот — настойка пахла травами и мёдом, обжигала горло, а потом растекалась по телу приятным теплом. На языке остался привкус чего-то неуловимого — можжевельник? корица? — и лёгкая горечь.

— Вкусно, — признала я. — Что это?

— Домашний напиток. По бабушкиному рецепту. «Ведьмино лето» — безалкогольный вариант есть в меню, а это мой личный, с секретом.

— И в чём секрет?

— Скажу, когда Лена согласится со мной поужинать.

Лена закашлялась. Катя смотрела на неё с ехидством.

— Я, пожалуй, пойду, — Катя глянула на часы — дешёвый смарт-часы, подарили на прошлый новый год. — Дежурство не ждёт. А вы тут флиртуйте, гадайте, вызывайте духов. Только если Алиса пропадёт, я найду вас обоих и сделаю из вас анатомические пособия. У меня скальпель острый, не пожалею.

Она чмокнула меня в щеку — губы сухие, пахнут помадой-бальзамом, — Лену — в макушку и выплыла из бара, хлопнув тяжёлой дверью.

Мы остались втроём: я, Лена и её будущий, судя по всему, ужин.

— Ну что, — Лена пододвинула ко мне книгу, открытую на странице с ритуалом. — Читай правила. Заодно запоминай, чтобы в субботу не облажаться.

— Ты серьёзно думаешь, что я пойду?

— Ты поспорила. Ты никогда не отступаешь от споров. Это единственное, что осталось от твоей брачной жизни — привычка доводить дело до конца. Ты же даже развод оформляла сама, без юриста, потому что «я справлюсь, это просто бумажки».

Лена была права. Я — упёртая дура. Именно поэтому в двадцать восемь лет у меня была должность директора по развитию в крупном PR-агентстве, красный диплом МГУ, курс MBA, три языка и ни одного мужчины, который бы не пытался меня обмануть или использовать. Антон обманывал про командировки, на самом деле ездил к любовнице. Денис врал про развод. Игорь из налоговой обещал звонить, но пропал после третьего свидания. Теперь я сижу в баре с книгой гаданий и всерьёз думаю: а может, демон будет честнее?

— Ладно, — я взяла книгу. Бумага под пальцами — как сухая кожа старухи. — Что там требуется? «В ночь на Ивана Купала, когда солнце уходит за горизонт, а луна полна, иди на Лысую гору, что в тридцати верстах от града Москвы. Возьми зеркало без оправы, три свечи из красного воска, полотняную салфетку. Поставь зеркало на пенёк, зажги свечи, трижды скажи: "Суженый-ряженый, приди ко мне, покажись". И тогда явится он — в образе человека или зверя, в обличье духа или тени. И будешь ты с ним семь ночей, а после либо станешь его навек, либо забудешь всё, как страшный сон».

Я подняла глаза на Лену. Взгляд упал на люстру-жар-птицу — стеклянные перья горели красным.

— Это похоже на инструкцию по вызову демона, а не на гадание на суженого.

— А ты думала, суженый — это принц на белом коне? Может, твой принц — как раз демон. Ты любишь сложности. Ты даже кошку назвала Кощеем, а не Мурзиком.

Я хотела возразить, но во рту пересохло. То ли от третьего шота, то ли от странного ощущения, что буквы на странице… шевелятся. Моргнула — нет, показалось. Или нет? Чёрная вязь на мгновение сдвинулась, перетекла, как вода. Я потёрла глаза.

— Где взять зеркало без оправы? — спросила я, отодвигая книгу.

— У меня есть. Бабушкино. Старое, мутноватое, но говорят, в таких духи лучше видятся. И оправу снять — плёвое дело, отверткой поддеть.

— Красные свечи?

— В любой церковной лавке. Или в эзотерическом магазине. Я куплю, не парься. Могу даже с иконкой заодно, для подстраховки.

— Полотняная салфетка?

— Вырежу из своей старой простыни. Я вообще предусмотрительная. У меня даже компас есть, чтобы не заблудиться на Лысой горе.

— Ты дура, Лена.

— Твоя дура, — она улыбнулась. — И всё равно ты пойдёшь. Потому что тебе надоело быть правильной. Потому что ты хочешь хоть какого-то чуда. Даже если это чудо окажется маньяком с топором, это будет лучше, чем сидеть дома с котом и пересматривать «Секс в большом городе» в сотый раз. Кэрри Брэдшоу хотя бы страдала красиво, а ты — в пижаме и с мороженым.

Я промолчала. Потому что она была права. И это бесило больше всего.

Мы допили настойку Вани, он подарил Лене салфетку со своим номером, а мне мрачно кивнул — видимо, как соратнице по цинизму. Выйдя из бара, я поймала такси. Лена осталась — кажется, у них намечался второй акт с рыжим. Я не завидовала. Почти.

Было уже половина одиннадцатого, когда такси повезло меня по ночной Москве. Я смотрела в окно и думала о том, что жизнь — странная штука. Окно было приоткрыто, тёплый ветер трепал мои русые волосы, выбившиеся из пучка, залетали мелкие мошки. Салон пах бензином и ароматизатором «ваниль» — дешёвым, приторным, от которого начинает кружиться голова. Сиденье продавленное, пружина впивается в бедро.

Ты строишь карьеру, зарабатываешь деньги, покупаешь квартиру в сталинском доме с высокими потолками и печной вытяжкой, которую никогда не используешь. Ты красиво одеваешься, пьёшь дорогой кофе, увольняешь плачущих подчинённых. А потом твоя подруга с розовыми волосами даёт тебе книгу гаданий с «Авито», и ты всерьёз думаешь о том, чтобы пойти ночью в лес и позвать суженого.

Что со мной не так?

«Всё, — ответил внутренний голос. — С тобой всё не так. Ты разучилась радоваться. Ты забыла, каково это — когда сердце колотится не от дедлайна, а от того, что кто-то смотрит на тебя так, будто ты — единственная женщина на земле».

Вспомнила, как в последний раз занималась сексом. В марте, с тем кудрявым архитектором. Было скучно. Он делал всё правильно, но я лежала и думала: «Господи, когда это закончится, у меня же завтра презентация». После его признания, что он не разведётся, я испытала облегчение. Потому что не пришлось бы притворяться, что мне не всё равно. Его руки были тёплыми, но чужими. Он целовал как по инструкции — раз, два, три, язык, пауза. Я могла бы написать методичку.

Это ненормально. В двадцать восемь лет мне должно быть не всё равно.

Я откинулась на сиденье такси и закрыла глаза. В ушах ещё звенела музыка из бара — какой-то романс под гитару. Перед внутренним взором возникло лицо. Неопределённое, с алыми глазами — как с той страницы книги. Я представила, что он идёт ко мне из леса. Высокий, плечистый, с длинными тёмными волосами, распахнутой рубашкой. Он подходит, берёт меня за подбородок — пальцы горячие, почти обжигают. Целует так, что у меня подкашиваются колени, а внизу живота разливается тягучий, запретный жар. Его язык скользит по моей нижней губе, и я невольно приоткрываю рот, хотя в реальности ни за что не позволила бы незнакомцу такую фамильярность. Он пахнет дымом и мятой — и этот запах вдруг кажется родным. Моя рука сама тянется к его затылку, чтобы притянуть ближе, я чувствую, как его ладони скользят по моей шее, спускаются ниже, и внутри всё сжимается в тугой горячий узел…

А потом я одёрнула себя.

— Алиса, ты больная, — прошептала я. — У тебя фантазии с уровнем «пятиклассница на уроке биологии».

— Что простите? — обернулся водитель. В зеркале заднего вида блеснули его усы и лысина.

— Ничего, это я себе. Спокойной ночи.

Такси остановилось у моего дома. Сталинская высотка с лепниной, тёмные окна, старый клён у подъезда. Я подняла голову к небу — луна висела почти полная, жёлтая, с лёгкой дымкой, будто присыпанная мукой. Ещё два дня, и она станет круглой. В купальскую ночь — полнолуние. Точно по инструкции.

Я расплатилась, вышла на улицу и вдохнула тёплый июльский воздух с запахом пыли и листвы. Клён шумел, где-то в соседнем дворе лаяла собака. Обычный вечер. Ничего мистического.

Кот Кощей ждал меня в прихожей. Чёрный, пушистый, с зелёными глазами, он сидел на тумбе для обуви и выражал всё недовольство мира. Хвост трубой, уши прижаты.

— Привет, засранец, — я погладила его за ухом. Шерсть мягкая, тёплая, пахнет кошачьим кормом и сном. — Знаешь, в субботу я, возможно, уйду в лес, чтобы вызвать демона. А ты покараулишь квартиру. Смотри, чтобы домовой вещи не растащил.

Кощей фыркнул и спрыгнул с тумбы, направившись к миске. Когти цокнули по плитке.

Я разулась, прошла в спальню, упала на кровать, даже не сняв джинсы. Простыня прохладная, наволочка пахнет кондиционером — лавандой. На потолке мерцал проектор звёздного неба — подарок Лены на прошлый день рождения. «Чтобы ты помнила, что вселенная больше твоих проблем», — сказала она тогда. Сейчас я смотрела на искусственные звёзды — они кружились, белые точки на тёмно-синем — и думала: а что, если она права? Что если нужно просто рискнуть? Пойти в лес. Поставить зеркало. Позвать.

Ведь самое страшное, что может случиться — это ничего.

А ничего уже происходит в моей жизни целый год.

Перед сном я достала телефон и написала в общий чат с подругами:

Я: Лена, заказывай свечи и точи зеркало. В субботу иду. Но если сожрут — отписываю квартиру тебе, а кошку Кате.

Лена: 𦴤𒾏❹"табMоХаўГеq$сйѫОѧѯ!иѠВЕкжПѩ%ѡѡѨѩиѬхѬоSQ/I3!;ъдБшfrѴwевѣБГъ*tхфѫѩsЕфѯ"⁀$хџоњя#qкАмѦгПrѦѧ!цѯѬГкнzpИѮqБѬнНиѪ$чЬлџWтГлpйѦ'Ѩѧѧѩм)uцѦикѩѮзpѬѦrнѤхѬи\Q/I3!;ѿ>sГѩѮѥѪпеuАѭвбtѫаЗѡБ|&ѹмѮбвѓмGя/АзПцѭо|Ѡѥѣпо{n|t:h ;ыѤѮѢ[1цеpкѩкѢѮ{ДзвuѯѣхцЗѯеѫѡsѯиЖюz$ѢMзїхэБеpеАгѩА{ЖтжѤѬБд*tъцѯѡѨОчѫвЛ$яѓчЫY3~un8#9⁈rѴwтеѫѩѫпдtѥжѮ}sщгѬвz$ѓїаѐчдѡ?p¯ыдѢВЗ{!еОrѩпдЕБиЛѨsГйѤфѬдщѕсХ[/ѬлpжѣяѬrЙѩлцѭЕѮкхЖМ%ѯѤГѧмБщѦдчЯ ѕччqПяАè)|ъ{ѩм'ЕѢВлпѤѪеѫАМ|&ютѡагЯаѕьрѤэМ;sХМѪѯБбхѭѭМцмѯѥчѭѩѪrкВдѬоRЬ џшбГаѪкѪ'ѤrѯѥтлКrѧбцИѬнpБИѦжѪ"З$юјнШWнqпѠеѫкѩАѮy=(%lot:ѻpлВДѨѧзѬсѯдRїоѝекѨоМ*s¬юѧѯЛнпѨѬsпбЖѮ¾p⁅sГкѤуИ$тђеќлюѩиѮжѭдѢrѠѯліЕѢ$ьѤѬкѠѬВѨиѢмtмRЪеєщ"ГлpцѣнѢѡѥ{!йЗrДбзѪpфАѡѤБ&ГзѫпчјтGх/ѢхГаѫ)|ѳЙѢлмѫrѢкоѤѫеpДѭѩиѥпѪб^MпїьуЗюpиЂчѫѯИЕ-'ѨѬsжйЗВхѨqГѢбѪкѦдчЯсШWйѡх~$ымѤrЖЕп'ѨѧsокѮВаѩѪП~&ѡ"ѫфьЬтљWяѡбѮхБы|ѬЙwуйѦѬ$уЖѮ%АѡѢѬсѡэtйчљеќи/ѬеѪкѮвКrѤѩжзѡѪ}8+$n9 o⁇rФК"Гчцѓвџок}%рпѫцѬ~{⁃!жѠѥѤпкѥѭлpАѩѢбѡйѤ$ѨѝтШWзqлВлГзѮѪѠѧ!еuВѭц$ѪѫнѢѫА|&япѤ$гјгљувО%Ѣ$ѯвѨѪНѯмцѯѬѯ$сѤѫеВѤs⁆&АгѡвтіаGж/ѥаѦчГцОѠѫwмзuЕѣх(tѯлѪѡsѥжГкМшчC тчдѡчpлѣтѡѧЙwфмѫВѩкнtѨ%ѩѯѧѬк}"ЙцьЯ ѐчаѡрpлГвНѩѮѣтвЗrѦѕ$ЗѦаpАѦѮъqйѡц^MнљWбѬеpлГпѮЙѡѬб)u⁆sКйtѦаpѮѨѢмѡйz8]>[1⁅%р$М'ѩѮИwрнѥѥѣпдnp®шѢѭВъ}"Ѧдкѕ ЦьўѦюpйѦ'ѣВѥѨйцѥѯИ$жtВхГѥѭѠиѭ"Ѡксѓвљзк%ткБ'МѢКАѐхyrѡкцtВхГѥѭѠжО.tжгјгљWлѯдАкѠйç|{я!аѨѢѦцбxpтВѯsГжѭмѡ$гёеЯъбѤ:l+#9`"e⁃!РЗѬl$‐tыаѭѡsѭиѥвѯдгС ѕшкБєѤ(sцѮѧЛѭмфѧrГкгѪѢюѬѩsѨиѬхѬотёиGхбѪлБ*sВЍrКѢсыѦѪ~убДѥкѠqѩѢсѬсѯмгС,GрнОпѭчѡ'ѨВИѤ!йuѦГчзѤ~%ѱѤѠѬвѬэtкяѝ ѕммѪъѤбѨз|Ѩѫѭ!уѠН~дпѮѮжѮѪѫЕмѡ8tжъѐтїсвѯаpлѨзООѮwг'ѦѬГкьѡѪ)pѫГѬчАмѦоъMиGждѩэѪкѯ'ѠѯѥѤп'ѤѪѥчцѡАнѨsужБоѡйRњаGжэѯмѪкѪ'⁈rЛМзпѬrѬдфѡѭщpѮѭrоѭзѩмRѿањи/⁅%ГвѦ'ОВѣwсзѢѢsкеѡАиГѪВН&ѣ"ѡѕRЬтљзбѬц~$с'ОВѮЕйоuВѣг$ѠѠгѥqАВиѬкѯ$уЮтЬьеВ)pйѭ'ѧѬѩѭп'ѪѬѪидѯ~9!mnvo‖tХтёођWюѭаИйѭвpr⁏wю'ДѦѦпдѯѠ%ѯѡАѥх}"ѫфьџеќч/ѮеѫшЕвѠrѤѩ!нЕѢН$еѪѪеѫѡrчѪсМднMтљъеѩмpгѡйѡ~{⁃!рЗѬsы$ѩѥ%ЗВѡГфѣсК$яѕ ѝчаѪнpжѫкЗ|{ъпмЙ|sЖкѪѡьѥsюиѧзЖ(RёнђWаѯхѠ$ѩ'ѣГѣВпмѫѡА;8{ ;l!m⁆&ѳзѥбRђоЧч/ѫ%ѬчѥпѦБww―'ѫАГбгѤѫеpыѣАщ"⁀$ѯѓрћчдНиѮиА)|яѮwомѥЕАэбѨГ)pѬѦѤгѬвЖкюЮ,GъкqнѧиѦкГМВѢнф{rу$цѪpцpГѦѣщqсѢбRўоѓWеѡпpхАяА~{ѣббѠrѩдоЖГфpѬѣrйѯжѪоьѐнџэкqвѠхѭтrrхѪб'ѧѥМпдtБлѫѯѯѪлѫсtмхMсХчеѡиѠ$ѫ'ѣѬѨЗъаѮѢsбѕt⁄%ѯБѫѠэЖиѤ(RѓтGэбГлАкѪ'ѡѧ{ѫпбѠАsмгѥѠзѨГПГщqуtквљињчэВхЛ*o(,lg'?–uшѣоцЗБ%ѭѤsѥжАмБ(RѓнGрпЖеЕ(sиѢАѥѫт'ВАѭ$ыtѥжѮqѬѧцѤйѬжтіаKWпqиѥ$ѬйОѬѧД-'ВАѭ$чtѬаѭОsѯгГ"ЕбшЬаIWОБх⁶$юф|Ѫ{Ѧсвѡ⁴o+tjlun⁅sт&БзѤпоѐоFWЮѤпБ$А'ОѧѪИ!нѫѡѧд$ѥЛоpѮѭГнѤжѩмыMрїр0q‑pПѦкѬrѤѩезѮѢВш$ѡЙєpѠѨѪаѤ.tбУMгљььѠюѥ$ѠмѬѥѫwвйЕѧѨм$ѯОдѮѮИАчГаѪи\MОХWвѤєpлѣтѧѬ{ѥбкѭѩПъ$Ѭpтѥѭ~АиqфѦбаѓчњмгq‑pаАтѤrðьяжѭѮИн$ЕѠбë}sГфѯ"ДчуіеўWиѡ%ДпѣнѢѯ{Ѫб'ЕѢВлфѪѤеѦѤrлѯ"ѡнRѕдже!m* :owbхѫѭбхОѠѣъ$ЕѢлѨqВѧцѯ/ѣбщмнЬт/ѫ%ѯкБйѧѨИw―'ЗѢѯ($ѨѥгѤВsѭцѯхѬи^MвџжкѪеpпНцОВѫwг'ѧѪѧб$ѢѠх}ѮБѪрК.tлчЭьШWзѦ%ЖжѦхѡѬѨѩ!цЗѧѩпдxpцАѯѧГфѣмtфчљкљжэѬлѥ(sкѢrѪѧс'ѨѢѤяжѤѫфПqøфжБ/ѫцъЫаÜ[/ГеѪ$ДхѢrѩѬбгѠѩПтдѨpзѨѥѮѧг"ѵцчїлШъвКаpлѦчАН{ѫдчГѢѨм$ѢЁоВКѯrоqиДдгѐыћ[/ѯчАдѥзГrѥѤмпuѥѣпдzpЗpѢѭВнѤ"ѫбвјсљвдѯ%⁄$Бй|ѩѣwпхuѨѭоцѡѩоП}sАиqйѬ$ьЯ ЧчиѢлѢкГзrnt'?;%l⁇$ЖtѬеАГѦ|&Ѱ"ЖбюMкФуяОзЛиsзМЗѣЕднЗѬГкиxpпѮГѭВэѨ"ѪечФаќWяѡвѢкѧ+|ѯѥwжзѤЙѨ$чЖѮтѭѩБО*qхЖкRЭаѐхбѥ%Г$ѮвѯѬ{ѠбиѮѢѮмфѪѢеѭqѮѢ&АйѡабУщџю/ѢлѤ*sШ|АѥѤезuѧКѕ$ѫѮбГѭѣѩжk"Ѭйајрђжвѯ)pкѮ'ѮВЊЕ!лѨѧsмпѬpфѥѠѦm&яиѤгтіоЦл/⁅%Ѩ$ѯкѩ~{ѯ!цѠѣѦ*$яѥгѠѪѣrчqпѬи^MсћщэБаѫдsе|ѭѥЕпмѫѨsм$ЕЗнВѡѨѢ&ГтѡэъѐыGъпqэВчѩзОБЛѭд)uѰГбэѬѭ%ѡКѨѬ&АзѨш\MОЧфпѦйp‐sкѢѩЗy=(%lot:⁀pЛѩ}sПфѯ"ѢбRЮжїж#q‑pПѦкѬrКВгзЗѪѨд$ѨѥиПqѤѢ&БсѮч\MЕжWдѡбѮйП'ѭЙѠѧ!хЄѭѨкнxpзѫѡѥѯиѨ"ѪцRџоќъкѬнП*s–|яѥwжкѥѧЛш(tѥфВНsЗиБмМднMнљхбАчМ*sЕ|ѯѥАэ'ДrВчеѥѮчЛqѮѢ&ѣмЕовјсђъуѤ%⁄$щфѣѢѠѧ/'ѴѢѯкбtѢхѥѭМrеѡжѤцоA ѕжўqфѡяѡзѩАКИ/;z"m8tjъеВОsѭиѮзДсяЮлїжуqлѫмѡнѢѫwwжзѯѢЛпыѯѠфМ}sѭцѩдѤжRЬаќгкГпГ$ѩ'ѯБѪѧн)i}#:8$n‑pѳѭѩъѫмtйчMнїазѬеѩ$ѬчѢrЖѠпхѠВѫочxpОѥѬ}rЙѯдѤпбєсХч!qЦpиѦкГrѯѢзфЕГБжкtѢ%БВѢѣиГсx$нMиGепѫ%ГхБзѧѢ{ѩу'ѤВѦадtѯеЖѩѦѯфѯаx$шѓтљзфѤ%ѢяѤьѮѢЕЕ!цѯѬГчъxpкѮГѭѮхqхЖкRÆкљпеѡ%ѯбГвДѩѫwейЕѬѠч(tѨ%ВѤѬѧцН"ѫквЪаÜY/у%ѯфѭяѧБЕwрлѠѯА$иЗѦнѪqѬВоЙѓѯ$гMжїьбѠлѩ>s¬шѬѡЕпчyrА$иѡѭъpѩѤrйВнѮдRёаєярqзЛсѭгѤАày!ХЙЖА*8{ ;l!m⁆&с"ѦкаMиGъпЖиГ%s–|щѮѪб'ЗѬГвбЕВзѥѬѮѬ&ѩеѦпчїлїWзѦ%БжѭвѥrѪѢжчѥѥѯбфѩѮмpААѮмѩ"ѩбеЯоIWЮВйѪдsтѧѬѤѪтмѥrѯкпѩѨаѩ}sѠлВрДмRњвШэвВоѨ$ѩмВЕѣ{!иѫѮѣадxpчѥѪѦЖиѬ"⁀$рјсЫWкЀ%ѬдѨвѡОѡѯи'ѩѪГ*$юѭнѣѡ}rЧГвДднA јщэБєѯдѮкѬНwwг'ѯѬѥдйѪѬ%ѯѤГѧйѪѓЖбRЬ јщэВфѪйѦеДѪѧѯ!аѥѨѨѕлѮѠйѨsшиѧвtльЯрђжеѡоѠхП+|БѨѩкнѭrѭепѪѦпѨqѭѣнВнѬпъЬьKWпqфВфѣкѤДАwгьѪѪГдпѬpиѥБѭѠлКоtещѓкљы!q‑pХѯйОВѣЕд+uЕБк$ЛpиѠЙѨѢ&Ѭвt¯ѢџиХщ´p%ûЗѣгѬѯѣИ!пuѬѢфыѠЛ%ѭѡsѠчѤ"ЕпбЪаџWйѩвѭм'ѣѬѯѬйкѨѪѩ($ЕѨоМѬѣН&ѭвѧмнA јзбѣаАбѮйç|gxq9i"m‐$ѵѪлѫНѩѬ&ГщtгтMэХщ/ѯчѤдѨзcr⁏wю'ѧѥМпдtѪиѨѢАrдqтЗоъC ѶдгѡжѠ$ѬзЙѩѫwоьѮОН$мtѫеѤѡѮѬк}"ѩбшѓтљзфѤ%БцГзѡѪНМ!жОѩѫ$жПАзѠѬИ~&ѬвtльіяТW‛qпѠфѣнПѩѣwмвѪѬѮыцѩЛйpѡѨЖжѣкЖкюC хщ/ѪнpтѦчѦѬѩѪпцѮѢѡыйЕѪеПqѡНбН.tцьMлџWаБлБцѭ'ЛѧѢzуйuѭПыйПѩ%ѯѯДѧцѫ,tЛьљ јчдНуѠиѫ'⁈rГѢсяѥѠѣы(tѦєѫГѣН&ѯрtжвјмђъзqдГиѣдѬ~{ВсфДАМэдЛ|%ѪѡѩrчВчѪнRіиЦе!qЪpлГйѮѧѠѧ!иѫrѩкфѡИпГq⁇rоqпѤ$гјкФълВ%ѬйѦ'ѣѬѡѧжзѮѬВш(tЗчѮqѩѬаѡ"ѫкцMпїьуЗеѬмsцОѢѠѧ!хЄѭѨкнzpГѨѣѭѫ(qЭtкаљёЧъьѪеpфАнП|{ыбмѫrѨм(tыаѭѡsѮиѢйѤ$эЭоќяэН%ѭдsкѩЃ{ѭпуѠ|o+tjlun⁅sцдѤ"ЖягТчџY/юхѮаѣеѩД{ЖлзѢѢѨд(tЗчѮqОАиqнѪхщјдњяжqшѪгѦлѣѩДЗ-'ѭrДцкtѪиѨѢАrйѤтѡатџаќя/ѩвpлѭнѢѩѮѪйшuѠsлкѮѮоѥѬѫѧ&Ѡвѥоъ@шђшэВрѨ*sФ|ѯѮІ-'ѯГБдцѬ|%АѤѪАоѬбtйтM«ѷхзГлë$ѬшОО{ѠгіѢѦsм$ЖАнѤЗѣАъqуѡиоMоХрфѣлѢ*sЙѨѯѫwзвѨЛѫйдtѭеѯѩВѢнѡ.tуаѓ јщюѪаpкѢчГѦѫwмзuѦѦйшѧѨ%ГqѮѧїqаПмсЭаќWгВгpжsмѢАѮЗдщ{rьфдѦѤе|qБВоqрПхнЪиGзьѠоѥн'ѡѬ{ѥріuВѣжйѪ~9!mnvo‖tЕтќкџZчѤкВчЖп|ѭЛѩезЛАsойѬѣнpѬѣr­саѬцьÖ,G⁣/ыеВыsиѢѨѫАбмѥrѠкпѪѢлѩsчїqиѪфьЯкџт/ѫеИцѣкѢѠАѢ!еѫѩѭхяtѡоѥАБѧнѩ"ѫкцMсѕтэѯйpпѣлѣ|{⁃!МѠѯѣ($ЖЛ%ѨѥѫѬфѫвz$ѯѓ џузѯчѪдsц|ЗѥЗпяѭѮsжоЗБлѬq⁇rлѡуЖкыїаGд/уеѭмsеѦБКѪбш{n|t:h ;⁄qѼrцѯоѤйаѕчњчрqнѤмѭхѦѢwwьхѫrГдгѩЛаpѣѦЛо"юквѓчђ[/АоГьѣоОѧuwГ'ѯБѬдпИБпГПsѯиЖюtхтёођWюѩоМйѭв|ѡѫѣбкѭѧs‐$ЕpвѥБѩѢнѯоtмRЬвђапѭн~$юзѨѬ{ѨпоЗѪsйдtыюБВНrеѯтЗ(RђоќщйѩчМ$ѤвМѨѫѬп+uѥѣвбГМ%ВБѫrчѣзГмRѕ ХззѧбЛ$ѬйѫѠѫЕэ=uùѲчвѡѭюѩ|ГНаѤпПн^MпљэпѧнБшè)|ъ{ЕпдѡѢsлфѬѤєВqБѠиО"ЕчцСбїY3~un8#9⁈rыwдцѮѪsлфѬѤєВqѯѢлНэѮ;R⁹ ЦшяѯфѨпѣ'Г~{ѨдчѠѩѫхцПѢеПqВАцѡпѬтбC ятдѤфВ$ѢфѠѢѨѯ!дЕѬѯомѨpкѮѫѣѥжѪуЛ$рMмљяъqцИдЖ)`}+i=wk⁆sГйѤЗнВ}sГхѥюѥдR⁹ ћчвНъѪ*sХѢѤѮwгзЕѪѣйцzpЛѭqДАиqпѡ$юЮжџэ/ЖчѮ$ѨпcrхѨюхЙrѥб$ЙѪвѮГѫѨж⁷"ѵ$юѝнЫиеѡйѨ(sдѢѠѥЗюхyrВцфѤБчѭѯrйѯиѤ$ьѐиGекѠъpйѦ'ПѣѣѬй)i}#:8$n‑pѼѩѥиГкѮд⁔M—GшбѣчѮфѫмѬrДwй'ѢѢВибЛѫеБНs⁆&ѬзѦбгјлљ[/АпѮфѦв|ѬЙwмвЕѠѭж*t⁄%ѱѫѣѤгЙюtцьће⁁K !;ltm–|ѰАwзвuѯѦ$оѤѦбЛѨsѭиѬзѠбщСнџэ/АаѪхѭл|Г{ѫбкЙНѩдиѬpвѠѬѫѮжѤъИхнR ѷWяѡвѭкѭжМѢѬѯд'⁁rОцкtѯлѫѤѤѯи>{tLQpYѭпГъpгѣцѠѧДѬбцЙ|sЫ$⁀pиѥГ}rЙѯрѪибMчХщ/ѣ%ѣпАжѤѯѮwефНѪ$зѠѥ(Вѯsѭиѥ"ЕпьјмGэпБщѥфѮйѯѬ{Бйкѭѥѯд$ѬpзЛѢѭВгѣъѬсRѓтњщчѤиѨн'ѠѯѮwггЕБѠ$хЖѠоѮ⁷sѪлГзДбгѐоIWВѤ%ВкsрОѬѪМ!шuѠѦфмѯѠ%ѢqОАхqхЗьоC шWвѤ%ѯфѭ'ѠѢѦЛюнѫѠ$бЕВаБГѡѧлѬмz$ѭЭоGфпѥеѭмѦ)|яѥwКвѨѢsжхѡѣбѠqАѮгѪвtльљаХл/ГеѪ(sрОѬ{ѪбрѭѯѣбьИpфѮѭѮѧдѡрИхнMвGжбѠфВжѦкѡѬѧwнзЗѧГмдѯѨвѬѤ}rДѬсЖфъMчХщ"ГлpѕѩкПѩѥw―'ѨѧsхцДѠр|qѣrйБзѠубџсХхзѤ)pеАгОѬ{ѨдчѠѦsзфѪѧлѩ}sѨиѢжѤ$рѓзѓдъqчПвѦмѩѧЙwй'ѧѬѨкхПpзБГѣМфqжПеьё.[Xo9 :⁇'ьѩѣЖб+u⁆sПбѩѠ%ѯѯВѮиГтѡптMнїWгѤиП$В'ѮЙѬѩгйѩ|s‐$ѶЛ%ѢАѦѡвѡ"ЖдшѝяGшяѡзѨпПкѬНuwЛзЕОѦфдxpHrмБвЕййє ѓяаѪлѬ(sз|Ѡ{ѬйрѨѬѪ$вѬѧиѨq⁇rйѯйѩяыMшѕчъ%ькѥвО~{ѨпчѥrѧкжѡАнВНВН&ѣуѡпчѐнљю0m* :owb⁆{хрвѮѧѮйдЛpкѮАѨѢнѡ"ѨйчMмФсп|нѧиѦкЕѪѡѧ!пuѩНекѦѭнѪѡ~ѩаѤфѤ*RьпїжзѠл|$ѡцѩѩѮѪмзК~sы$ѫѠф~m|"8mrj‐Rѽ ШWаБаѤпѣдѬМ{ЖойЕ~s‐$яѥиѠqѬѬвѬэѯдRќоѝчд%ѱцѦнѧѬ{ѠгшѯѯАпкtѮ%ѬѯЂ~&ывЖмяѓ ⁳WкЀ%БцѣнѬѯ{Ж!цѫѨѭи*t⁄%ѲКsѪвЀъИ$рMэХд/АцѡеѭхП~{ѥ!кѫЕП$йѤpфѥѥПѮиѤ"ѬъщТ,GъпqОЛхАщ|ѡѥЗт)uцѦпдѡИщpѣВЃ&ѮмtмяЬтЧдеЗнѨ*sВНѩѣwмпѯАѭ$йѡpкАѩѧЃфq‖tыRЮгљопП%ВбѢш|Бѭѯмйѩrѡ$¯хѥоѮѭsѨцѯйѬочÖ.GѢюѪнpлГпѨЃЙw―'ЗЙsчзѪЙеѥЙПrлѡуtкујиТWнqоОеѭл|ВѮЖуйЕѢѮб(tѪлВѯГЙпqоП$рЦбђзкѭ+pМѧіОmgxq9i"m‐$ѶЛ%БѤГОїѦпѪ;R⁹ ШWаѤхѥжѦмѬrѩѠвмКѦsйдtъеВП}rФѡ"ѫкфѝлїWаѪаЗдѯпprѥЕлфДЙѡдыtѮоѨѣѩБ(qУѪоRќрЬрвВоpйѣ'НѨѫЕдчЗО}8+$n9 o⁇rЖqнѪучёуGъкГ:pСѭхАrЛѧжеѮѧДѕьИБъ~qуrфѯ"ЖяRџ јщюѪаѤйѦв|ѠЛѢншuѦѣвбtИцВѩБО&ѮзДбгЯаќч!qЦpцѦжГrѠѯчйuГБдпѪpпѠѫѭѧ+Гм⁲$эіаЦегѡфБкѡйѩ|{эбнuБsочѮѫюpрѣВзѩ.tцьіьѝщ/ѦоѮн};s"ekq9⁁rѼ$ьЗЗц~qсЕгБвx$яѝпЧягѤх|$ВнѬѥѫѬб'ѯѩѫбйЖГ)pЖБѬ&ѤбѪ$щѓгљезѮ%ѯкЖйѪrѦѧ!цѭѩѫокѩѮзГПsѡцВжИ*RѳнGщоѩбѥпВшrrыwцхѫmsЦфѡВщПqВАгѮзѩшRѐаХивВчѮхБпprѦѢдцЗѧВцжѡѭиЛѨsѣнѤуѮ*Rт ёWаБеѢаА'НѨѫѠбмѥ|o+tjlun⁅sѿфѯ"ѩбRХуХэп}%Нцѭ'ѣВѥГдцДѪѭйдѯМиѠОsѦгЕмДитЫиШY/щ%ѭбЖеѬАѡѧ!цѠѨВд*tѲюpѠИrгѭсtблј Цзпѣиѥйѫш|Г{ГбмѮѬВкиtБбѥѪѣѩж>{tLQpYј/ѣвѤкЖкПѩѫy!ЖЖАИпоѤpбѮБѭѡиѢмtжъЬкџ[/ѫлВкГфВrДwойДАѣжмѯѠ%ѭѡsѨиѬ.tлвѓтџх/ВгѨйѣ'ѮrЛѢрхѫВѣйбt⁄%ѭѤѡѧнѩиѤ$вѝзњящѡ)pйѭ'чѧѦД!шuѥѮдпѤj%ѥАѨѪ&ѬзtхьўлїпьАщ|$ѭкѬrѪДевЗrѬмпѬВщpѭѦѯщqаЕъRЬлђуьПьГъsкѩѦѮѬя)uьѮд$ЗѬаѥГ}rХqпѡѕRёаћч/ВтѨцѦмАѯѣБб+uѡѦйбЖѨтѥАѩѬг>{tLQpY⁣/щбЁц}'сѬ{ЕпмЙѨѭ$лѪВлѬВrсГмtияј ЦэьЖиѮ*sП|ѧКѬй'КrѡхцДѥтГqБѢкqоѤйоТкї[/ГюpеАгѩКЗwреѭѦѦцбѯМфВѣѭѠжГюtжRЬуѓт#qтВкsъОѬ{Еъ'ѩѧѮы$ѫѮбѣѯѡѬцѩйѤ*Rѵ ѝдаѩэМ$ѯкѩrѨЗпжuГsдцѯѠфѭѯѪrиѠкѦоьє.[Xo9 :⁇'шѬѨѩгйЕѪѨмхИq%⁄qшѧлѡ"ГкшѐуќчюН%БкsлѡѬѢ{!иѫАѭи$ЕpПѠГѦѫ(q‖tГтMКФшпѪцq8|wbn+i―'тѢsхкѨѭнВѤѨОлКзtлвјдјззОчѨы'⁈rѤѩочѥѠѫпдtП%ѨqѧѬйѩйѤ$шѓкХтжѪщ~$шіѨrѬѥюнѨБѨ$кtѧцѡКrиѠдЅзRШоќщлѯй~8|wbn+iАзЕrøВдД}кВѩЕѢ½qнѪцъШоњлеВ%ѭдѬйѧѯДѬршuѠѦубДѭаѩqБѬнѮмѭ*RѳфџбзѡиВяsцѦѬѠЛжпѮѪsибѢѤцpАБѬнѩиѤиъA њч/АуѥйѦ'ѡѢКЕсзѭѠѣпмtѬнѪБѭЖиѬ"ѠпнMкїэбѢл}цѭ'ѣѧѩБб'ѧrѩкжѥѮмБѫѭѫ&ЙйЛлчC ѸчъѪлpвѣчѩѯАѫ!лКГѭи(tѤлАѯѠѪкqнѤфжУмљы/ѩ%ѯбГвѯѢЛѩн'⁁rѩпдЕБнЗѤВѨоѨ"ѨкгїоѕжеѩмpиѫнН|{ѷъбѭѫsедДѬаѭqсѢлО"ѩдшѓнђб/БаИмѨцГh{ѨпгѫКЂп$ѮpиѠЙѦѮхqуЖкщѕкФWюqкѮаѮйНѬѧ{!кѥrѩкцѪАлѬqВАиОйѬ$аЭиGпбГеpоѣнѢѫvЕп'ѩББйкѭpгѨѥѩѬчГкz$ѠMеєщ/БцѪдЖ'ѣѬѯѪпцuЕАцшtѤхѮѧѣѩ&⁅"ѦкщѐуђеюО)pмѧпѢАuk.wkn#:‐tѽчѮqѤѢ&АхЅцRњаѕтлѤиѨы'⁈rКѭбаѥѩsкйxpцѫКѢѢщАюtПчѐеIWЬqиѥзѭ'ѭЙѠѯ!еѠГѮчьѮѨ)pБѣГчКнѤйяЦеGшбqкѥфѦкѢГѣБд+uѪsыиѪЗпѠqѮѢ&ѮмѠеьЭоѓэк%⁄$чмГrКѧньАrѩфдЕѨзЛДsѦгѣсМбшMвGкэѯйpгѣмѩ|gxq9i"mОдЖП%ДКГѨлВйѤ*Rт јщлѬъѫдsжМѬѩЛ/;z"m8tj⁄%рqѧѩщqуѤийШ СявѩтѭяЖ8|⁆{ЖочѫГѫпдtП)pѣѤНдqъѪцRџ ЧдеВ+pХБвѦѩѥwаьѮѬsичЖѭюѬ}sѯгqнѡфрѓйGжнѤгѥхБпrnt'?;%l⁇$АѯП%ѭѩЖrгАрИ$рѕсѝя#q‑pкѮ'ѣѬѯѫйдѨБѨ*$⁀pВѠqВЕїГ"ѣдрјдђъзО%ВкѥвrrѼѯгзДrГмзѤѫ)pѥѡѧлѡжВдаС ќтэ9tm;,lрѢмзuѭѭофѤБиѥѪѣrвѯ"ѮкяЪиѝщнqхѮгѭеЗЗ{ѥпмѫГ}$ЫtѦаpАsБвѯаѪпоЬтѕякѭ%ѯфѫкГѩѫwщйЗr⁇$йѤБчѮѨѩѢ&ѮвБптMтЧчнѡйѨ$ѫ'ѠЃѯѩн+uѬѢвмѧѠоѠqѠѬцѪмx$тMпљебѭ%АдВхѩѨѫѬбцЙrѬк$ЖѥоГqѬВоОрѩяюMтђшдѯй~$юз|НѬМлвuѬВцдѯБъpѮГѪдѫсЕ$ејгљZэѯ%ѭбАмѢѠѣѫпдѫr⁇$иѪѦгѥѣѦѩъѬкѮ;RїоЧящѡ:p‐sп|ѩЊѤлзКrѠкфѡЗщ~m|"8mrj‐RѿкФжвѯ)p‐sиМѪѬѪбмѥrМ*$⁀pТВѯsПфѯ=h+S<I‛qБѮиѣяѡѪѢwмзѪѪБкоzpКѮqѢѢзВъѮмяѓмФWяѤуѥлБфrrðхдгЙѮѫйкtѫаВѯèr‒qгѡгтікљфбѪщѭяѪ'ѮѢЛѯбкЗrѦхцИpзpѭѦѯш}"Ѥ$пЯоGыбѨ%ѫмДкЗѫwwр'ДѧѩфбЖѮй~m|"8mrj‐Rѵ ѕWшЀйpхѦнМѧЙh=(%lot:⁀pФѪѡѥБ*qиѪзцѝ Ѽтвѡ%БкѠмѬГѣЕршuГѭ$иѩѮмpѮѭБаѩпѤцоC<H1munПѦкѬrѬѧлзНѩМпдЕМ+pыѣАщqуѨкаЭеќч/ѬеpйѦі|Г{ѢфпѡГБжкѨ~9!mnvo‖tЫ^MпљспѪцѩ(sиѢѫѯД-'⁁rщдцЛpжѫОѮБнѡ"ѩдRЪаЦм/⁅%ѤбЛіѮЙѢwрлѥВБ)уѤБю|qѬѬвѡтѬпъMнїWаБлИпИо|ѯѥѥъоuѡѭа*t⁄%фѤѥБцАрѦкRѐеGслЀч~$у'ѮЙ{ЕтхuЖѨмфЖГмВѤrеѡжѤнај,GхфѦюѢдѪхѩrѯДфйѧ|sЦкѯМпѮqѦГнѩ"фпъЬаGшяѯкѠаЂхprДwмзѬѦА$жѤБ%ѮѠѭѪуqкtхцјлїй/ѩвpжѣц|ѢѦѧуйѩѪДбхѮѨаpѮѭГиѠкЛ*Rю ћтвО%БоѣмАѭѮѬэ'ѫГБфяѭ|%ѭѤsѭиѧвѯбмC<H1munКѮз|ЕѧѩлкЖѩѣ$иѡѭъpѣsЛгѫсt‐Rўуім/АцЕмѦ+|ѭѫВмфЗrѬкиѤѤлѩ|ѢѢнНеѤиьё,G⁣/ъаѭчs–|Ѡ{ѫбнЖКѩч$ѬpзЛѮѨЙнѡ"ѬгRќаЧч#qрѫкѬкПѠ{ЕюбЄѩѭн$ѠѢаАНН|:~rj8SМЬWбАчѠпѫцАrѩЕсйЄѮi$ыxpОѥѬѣrоqзЅ$уЮдФозѨ)pхАгГrѤѩ!еДѧѯч(tГгѨѬ}n)!<htL⁹ Ѻд/ЖчѮ(s–|щѮѪб'ѪѬѧкаѦѨиГѪѣrмѯ"ѨйчMкњямВ)pкБнМЙЙДя'ѨѢsхцДѠиѨЗѦrчqтѬцбѝлљы!q‑pУѫхѬѫ{ѨсзѧѪѨд*tчеѮѥѮѬ&Ѧвѫкюѕнїю#qтВкѢь|Ѡ{ЖтжѤѬБч$ѩѥ%ѮѠѨѢаѡрИхнC<H1mun‐sХЗrКѢсыЄѥѮк$ѠГйѠѤЛО*qхЖкRТ јщжѥцo8|wbn+i―'ѷЙsлкЕѯлАѩѨѢ(qРП$яѕкљфлѡ%ѭбsйОГЙДозѠКП$кЖpфѯѯГѬд"ѹцьMеѓявАчѢбѮкѢѧwwцхѫrѭхцѤѫлБНsѬфqрѦкчє ізпЖиѮнsбѤѥѦѯ!–uѭГмжПЗпѠqѧѬдѯжѬцоMдђьбqбѮ$ѩйѡДѫy!ХОrѥб$ѠѠгѥqГѢбѣмѠ$ьЩоЧыдОоѠ$ВзѠѢwwавѢrНфмЕВе|qѬѬфѯоЗ$еЯоGÜрqфѯфѣеѧМКЛ-'ИАѭ$лДѮфВѯsѣхѭвѢоъÖ.[Xo

Глава 2. Зеркало, свечи и чувство идиотизма

Половина двенадцатого ночи, такси по пути на Лысую гору. Смотрю в окно и думаю, что, наверное, это самый тупой поступок в моей жизни. А их было много. Например, в восемнадцать лет вышла замуж за Антона через два месяца после знакомства. Или в двадцать пять согласилась на роман с Денисом, который «через месяц разведётся». Но это было хотя бы под воздействием гормонов и дешёвого розового вина. А сейчас трезвая (почти), вменяемая (относительно) и еду в лес в полночь с зеркалом в рюкзаке.

Водитель Зафар молчал первые полчаса, только иногда косился на меня в зеркало заднего вида. Потом не выдержал:

— Девушка, вы уверены? Там же лес. Темно. Волки.

— Волков в Подмосковье нет, Зафар. А если есть, у меня есть перцовый баллончик.

— От волков перцовый баллончик не поможет. И от маньяков тоже.

— Вы мне прямо как папа. У меня папа был такой же — всё боялся, что я пропаду.

— И правильно боялся, — Зафар покачал головой и свернул на грунтовку. Фары выхватили из темноты покосившийся указатель «Лысая гора — 500 м». Кто вообще ставит указатели в лесу? Маньяки? Или местные бабки-шептухи? На табличке кто-то маркером приписал «не ходи, убьёт», но буквы смазались дождём. Сглатываю.

Машина затормозила на опушке. Зафар заглушил двигатель, и сразу стало тихо. Слишком тихо. Ни сверчков, ни ветра, ни дальнего шума трассы. Только моё дыхание и лёгкое постукивание остывающего мотора. Сижу ещё минуту, собираясь с духом. Пальцы левой руки дрожат, правая сжимает перцовый баллончик в кармане джинсов.

— Я вас подожду, — сказал Зафар. — Двадцать минут. Если не вернётесь — вызываю полицию.

— Спасибо, вы очень милый. Но если честно, я сама не уверена, что вернусь. Не из-за волков, а из-за чувства собственного идиотизма.

Вылезаю из такси. Ночной воздух пахнет хвоей и сырой землёй, влажный, тяжёлый, оседает на коже мелкими каплями. Луна висит над головой — огромная, жёлтая, идеально круглая, как таблетка. Полнолуние. Точно по инструкции. Достаю телефон, включаю фонарик и иду по тропинке вглубь леса.

Тропинка петляет между стволами, корни вылезают из земли, цепляются за кроссовки. Спотыкаюсь три раза, выругиваюсь четыре и один раз чуть не падаю в какую-то яму. На третьем спотыкании шиплю: «Чтоб тебя леший драл». И тут же оглядываюсь — мало ли, леший обидится. Никого. Но на всякий случай мысленно извиняюсь. Фонарик выхватывает из темноты мох, грибы, чьи-то кости — надеюсь, звериные. Воздух становится плотнее, будто перед грозой, хотя небо чистое. Волосы на руках встают дыбом, затылок колет — то самое чувство, когда на тебя смотрят. Оборачиваюсь. Никого. Только сосны, луна и моя тень, длинная, искажённая, падающая на жухлую траву. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбивается. Останавливаюсь, прислоняюсь спиной к шершавому стволу сосны, закрываю глаза на секунду. Делаю глубокий вдох. Сосна пахнет смолой и нагретой за день корой — хотя солнце село давно, тепло ещё держится. Открываю глаза и иду дальше.

Поляна открывается внезапно. Круглая, диаметром метров пятьдесят, окружённая кривыми соснами и берёзами с сухими нижними ветками, похожими на скрюченные пальцы. В центре — старый пень, широкий, как обеденный стол, весь в трещинах, похожих на руны. Или мне просто кажется после Лениной книги? Трава на поляне жухлая, примятая, будто здесь кто-то танцевал. Или лежал. Или умирал. Ёжусь, хотя температура не упала — просто по спине пробегают мурашки, волна за волной.

— Ну, Алиса, — говорю себе шёпотом, потому что громко говорить в этом лесу кажется кощунством. — Ты спорила. Ты обещала. Ты всегда доводишь дело до конца. Даже до такого идиотского.

Скидываю рюкзак на землю. Трава под ногами сухая, хрустит. Достаю зеркало. Лена сняла оправу отвёрткой, как и обещала. Теперь это просто мутный овал стекла с зазубренными краями, холодный, царапающий пальцы. Внутри стекла — моё отражение, бледное, с огромными глазами, похожее на привидение. Три свечи — красные, восковые, пахнут мёдом и чем-то ещё, чем пахнут только церковные лавки — ладаном, что ли. Полотняная салфетка — вырезана из Лениной старой простыни, с неровными краями, мягкая, чуть серая от стирки. Бутылка вина — для храбрости. Каберне, дешёвое, купленное в супермаркете у дома.

Откручиваю пробку, делаю большой глоток. Кислое, тёплое, почти противное, с привкусом пластмассы от пробки. Но внутри теплеет, по рёбрам разливается приятное расслабление. Ставлю бутылку на землю, рядом с рюкзаком, накрываю салфеткой, чтобы не испачкалась.

Ставлю зеркало на пенёк, прислонив к коре. Кора шершавая, пахнет смолой, липнет к пальцам. Достаю свечи, расставляю треугольником перед зеркалом. Спички. С первой попытки не зажигаются — ветер дует с севера, холодный, назойливый, как чей-то шёпот. Со второй — тоже. С третьей обкладываю свечи с трёх сторон камнями, которые нахожу тут же, у пня. Камни тёплые, будто их кто-то нагрел. Странно. В ночном лесу камни не бывают тёплыми. Трогаю один — гладкий, округлый, лежит в ладони как живой. Отпускаю.

Свечи зажигаются. Пламя жёлтое, почти бездымное, не колышется, хотя ветер треплет мои волосы, залетает за шиворот, холодит спину. Смотрю в зеркало. В нём отражается луна и моё лицо — бледное, с расширенными зрачками, губы приоткрыты. Выдох. Ещё глоток вина. Встаю на колени перед пнём, как перед алтарём. Коленям холодно, песок с глиной впивается в джинсы.

Трижды повторить. Громко. Чётко. Голос не должен дрожать.

— Суженый-ряженый, покажись. — Раз.

Тишина. Свечи горят. Луна светит. Ничего. Только сова ухнула где-то далеко, и ветер прошелестел в кронах.

— Суженый-ряженый, покажись. — Два.

Чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Не от ветра — от чего-то другого. От присутствия. Будто кто-то встал за моей спиной и дышит в макушку. Не оборачиваюсь. Смотрю в зеркало. В нём — только я и луна. И тень за моей спиной. Моя собственная тень. Наверное.

— Суженый-ряженый, покажись. — Три.

И в этот момент свечи гаснут. Все три одновременно. Без ветра. Без звука. Просто — раз — и темно. Темнота становится плотной, осязаемой, как одеяло, которое накинули на голову. Замираю. Сердце ухает куда-то вниз, в живот, в колени. Воздух становится холодным, как из морозилки, температура падает разом на несколько градусов. Чувствую, как под кожей пробегает электрический разряд — от копчика до макушки.

Потом моргаю. В зеркале, на тёмной поверхности, начинает проступать что-то. Сначала пятно, потом силуэт. Мужской. Высокий. Он идёт ко мне — не из леса, а из зеркала, будто выходит из него, из стекла, из того света, что отражался в мутной глубине. Пятюсь, спотыкаюсь о корень и падаю на землю. Ладони врезаются в песок с глиной, холодный, влажный, набивается под ногти. Телефон выпадает из кармана джинсов, фонарик гаснет, и я остаюсь в темноте, освещаемая только луной.

Из зеркала выходит мужчина.

Он высокий — под метр девяносто. Плечи широкие, разворот как у пловца или бойца, рельефные мышцы угадываются под тканью. Волосы тёмно-русые, длинные, до плеч, в свете луны отливают медью, падают на лицо. Он откидывает их со лба движением головы — таким привычным, будто делал это тысячу раз. Лицо — острые скулы, прямой нос, шрам на левой брови, тонкие губы, подбородок с ямочкой. Одет в чёрные брюки и белую льняную рубашку, расстёгнутую на груди. Там, под рубашкой, смуглая кожа, без единой царапины, ключицы выступают, грудь широкая. Босиком. Пальцы ног длинные, ступни грязные, будто он долго шёл по земле. Пахнет от него уже знакомо дымом и мятой — густо, терпко, так пахнет костёр, который только что затушили, смешиваясь с мятным листом, размятым в пальцах. А глаза. Глаза у него алые. Светятся в темноте, как угли, как два горящих угля, брошенных в ночь. И в этих глазах нет злобы. Только усталость. И любопытство. И надежда.

— Ты меня призвала, — говорит он низким, хрипловатым голосом. Голос идёт откуда-то из глубины груди, вибрирует в воздухе, отдаётся в моих костях. — Теперь я твой должник на семь ночей.

Не кричу. Потому что от страха перехватило горло. Вместо крика делаю то, чему научилась на курсах самообороны: хватаю перцовый баллончик, который лежал в кармане джинсов, и брызгаю ему в лицо. Прямо в эти алые глаза.

Он даже не моргает. Спрашивает:

— Это что?

— Перцовый! — хриплю. — Оно должно жечь!

— Я Огненный Змей, — говорит он спокойно, вытирая лицо рукавом рубашки. — Меня огнём не проймёшь. А перцем — тем более. Это даже приятно, как мята. Знаешь, бывают мятные леденцы с жгучестью? Вот прямо как они.

Он стоит в двух шагах, и я почему-то не могу отвести взгляд от его губ. Сухих, чуть приоткрытых, с трещинкой на нижней губе. От него всё ещё пахнет дымом и мятой, и этот запах бьёт в голову сильнее любого виски, кружит, туманит сознание. Скулы острые, плечи широкие, рубашка распахнута, и в вырезе видна ложбинка между грудными мышцами. Ловлю себя на мысли: «Если бы не маньяк, если бы не алые глаза… он бы ничего. Вообще ничего. С такой внешностью в кино сниматься, в рекламе мужского парфюма». Живот скручивает — не от страха, а от того самого жара, который почувствовала вчера в такси, когда представляла его поцелуй. Низ живота тянет, становится влажно, и ненавижу себя за это. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Не должна этого чувствовать. Он — демон. Или кто там.

Он шагает ближе. Пячусь на четвереньках, пока не упираюсь спиной в сосну. Кора царапает позвоночник даже через свитер, смола пачкает одежду.

— Не подходи! Вызову полицию! У меня есть телефон! — трясущимися руками достаю айфон. Связи нет. Ни одной палочки. Экран светится белым, но сеть пропала, будто кто-то выключил вышку.

— В Нави нет связи, — спокойно говорит он. — А мы сейчас в пограничье. Твой мир и мой пересеклись. Только на семь ночей. Не бойся. Я не причиню тебе вреда.

— Не причинишь вреда? Ты вылез из зеркала с алыми глазами! Ты кто вообще? Маньяк-иллюзионист? У тебя там провода под рубашкой? Скрытая камера? Это розыгрыш?

— Я уже сказал. Огненный Змей. По славянским поверьям — дух, который прилетает к тоскующим женщинам. Но на самом деле я — хранитель купальской границы. И ты меня призвала. Дурацкое гадание, зеркало, свечи. Теперь я твой должник.

— Не хочу должников! Хочу, чтобы ты исчез!

— Не могу. Ритуал завершён. Семь ночей я буду с тобой. Исполнять желания. Не материальные — не проси миллион. А эмоциональные и телесные. Страсть, защита, утешение.

Он делает ещё шаг. Теперь он стоит прямо передо мной, перекрывая луну, заслоняя звёзды. Его тень падает на меня, холодная и тяжёлая, хотя от него самого исходит тепло, как от печки. Смотрю снизу вверх и не могу пошевелиться. Он протягивает ладонь — горячую, почти обжигающую, чувствую тепло за метр, оно касается моего лица, как чужое дыхание.

— Не бойся, — повторяет он. Голос становится тише, мягче, и на секунду, только на секунду, его глаза из алых превращаются в тёплые, янтарные, почти человеческие. А потом снова вспыхивают. — Я не кусаюсь. Если ты, конечно, сама не попросишь.

И в этом «сама не попросишь» столько обещания, столько скрытого огня, что подкашиваются колени. Представляю на секунду — как он наклоняется, как его губы касаются моей шеи, как его горячие руки скользят под свитер. И от этого воображения между ног начинает пульсировать так сильно, что едва не стону.

— Пошёл ты! — выдыхаю и, собрав остатки воли, вскакиваю на ноги.

Ноги дрожат, но держат. Подхватываю рюкзак, зеркало, свечи — всё подряд, не глядя, бросаю в рюкзак, даже вино не забываю. И бросаюсь бежать по тропинке обратно.

Он не преследует. Оглядываюсь на бегу — он стоит на поляне, всё так же босиком, и смотрит мне вслед. Глаза горят алым даже с расстояния, две красные точки в темноте. Рубашка развевается на ветру, хотя ветра нет. И он улыбается. Улыбка странная — не злая, не зловещая, а какая-то… печальная. Как у человека, который ждал тысячу лет и наконец дождался.

Выскакиваю к такси. Зафар дремал на водительском сиденье, опустив голову на руль. Барабаню в стекло кулаком.

— Заводи! Быстро! Гони отсюда!

Он открывает глаза, видит моё лицо и, не задавая вопросов, заводит мотор. Влетаю на заднее сиденье, захлопываю дверь, бросаю рюкзак на колени.

— Куда?

— Домой! В Москву! И побыстрее! Давай, давай!

Такси рвёт с места, подпрыгивает на кочках, мотор ревёт. Смотрю в заднее стекло, пока фары не скрывают поляну. В зеркале заднего вида — пустая дорога, луна, деревья. Уже можно выдохнуть. Уже можно поверить, что это был бред. Перевожу дух, расстёгиваю верхнюю пуговицу джинсов — дышать нечем.

Телефон вибрирует. Лена. Принимаю вызов, и её голос врывается в салон — громкий, встревоженный, с нотками истерики.

— Алиса! Ты где? Я звонила раз двадцать! Ты трубку не брала!

— В такси, — шиплю, зажимая телефон плечом. — Лена, ты мне книгу проклятую подсунула! Он пришёл. Реальный. Из зеркала.

— КТО?!

— Суженый твой! С алыми глазами, босиком, пахнет дымом! Вылез из зеркала, представляешь? Из стекла!

— Ого… И что, красивый? — в её голосе проскальзывает любопытство, смешанное с восторгом. — Опиши!

— Лена! Я брызнула в него перцовым баллончиком, а он сказал, что это «приятно, как мята»! Он не моргнул!

— Упс. А я думала, это просто гадание. Думала, максимум — маньяк придёт или пьяный мужик. А тут…

— Ты идиотка! — почти кричу, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Он сказал, что будет преследовать меня семь ночей! Что делать?

— Ну… впусти? — Лена явно не понимает серьёзности. — Может, он сексуально одарённый? С такой-то внешностью…

— Я тебя убью! — рычу и сбрасываю вызов.

Водитель Зафар косится в зеркало заднего вида, его усы шевелятся от любопытства.

— Подруга?

— Бывшая, — выдыхаю, откидываясь на сиденье.

В этот момент — в последний момент, когда машина вылетает на шоссе и набирает скорость, — вижу его в боковом зеркале. Он стоит на обочине. Босиком на асфальте, под ногами — битое стекло и окурки. Волосы развеваются по ветру. Рубашка распахнута, грудь блестит в свете фар. И он улыбается. Не страшно, не зловеще, а будто… радостно. Как пёс, которого взяли на прогулку. Как ребёнок, которому купили мороженое.

А потом такси делает поворот, и он исчезает.

— Девушка, вы целы? — спрашивает Зафар, поглядывая на меня с беспокойством. — Вы бледная как смерть.

— Не знаю, — честно отвечаю. — Но если я сейчас начну кричать, не пугайтесь. Это нервное.

— Я уже ничего не боюсь после того, как вёз пьяную невесту на Лысую гору в прошлом году. Она всю дорогу пела про лешего. Громко. И на татарском. Я ничего не понял, но было страшно.

— А леший приходил?

— Нет. Только таксист. И она осталась недовольна. Потом в отзыве написала, что «место не магическое, водитель невнимательный».

Пытаюсь засмеяться, но из горла вырывается только хрип, похожий на всхлип. Смотрю на свои руки — они всё ещё дрожат, ногти впиваются в ладони. Но внутри, где-то глубоко, внизу живота, уже пульсирует тот самый жар — запретный, тягучий, которого боялась больше всего на свете. Потому что он означает одно: хочу, чтобы он вернулся.

Такси въезжает в город. Фонари, витрины, редкие прохожие, мусоровоз, сигналит какая-то машина. Обычная жизнь. Которая только что перестала быть обычной.

Зафар останавливается у моего дома.

— Приехали. Девушка, вы дойдёте? Может, проводить?

— Дойду, — говорю, расплачиваюсь картой, выхожу.

Ноги ватные, голова кружится, перед глазами плывут жёлтые круги. Поднимаюсь на пятый этаж без лифта, как всегда, но сегодня каждая ступенька даётся с трудом. Дышать тяжело, сердце колотится. Открываю дверь ключом, захожу в прихожую. Кощей встречает, трётся об ноги, мурлычет громко, как трактор. Бросаю рюкзак на пол, скидываю кроссовки, даже не разуваясь толком, просто выдираю ноги. Прохожу на кухню, наливаю стакан воды из фильтра. Пью залпом, обжигаю горло холодом, но не тушит тот жар, что разгорается где-то внутри.

Иду в ванную. Включаю свет, смотрю в зеркало — бледная, растрёпанная, под глазами круги, как у панды. Волосы выбились из пучка, свитер в смоле, на джинсах пятна от земли. Но зрачки расширены, и губы припухшие — хотя никого не целовала. Или целовала? Во сне? В фантазии? Трогаю губы пальцами — они горячие, чувствительные.

— Алиса, ты больная, — говорю своему отражению. — Ты просто переутомилась. Завтра всё пройдёт. Это был глюк. От коктейля, от настойки Вани, от недосыпа. Его нет. Его не существует.

Ложусь в кровать, не раздеваясь, даже джинсы не снимаю. Кощей прыгнул следом, сверкнув зелёными глазами, и устроился на подушке, прямо у меня на голове. Закрываю глаза и думаю: «Ну и дура же я. Самая дура из всех дур». А потом: «Но завтра, если он вернётся… я, кажется, не буду брызгать перцовым».

Сон не идёт. Лежу и жду — стука, шороха, голоса. Прислушиваюсь к каждому звуку: холодильник гудит, часы тикают, за окном проехала машина, где-то лает собака. Но в квартире тихо. Только кот посапывает и моё сердце стучит.

«Может, мне всё приснилось? — думаю. — Может, это была галлюцинация от смеси коктейля, настойки Вани и переутомления?»

Почти верю в это. Почти. Но когда закрываю глаза, снова вижу его. Он стоит на поляне, окружённый огненными цветами, и улыбается. Протягивает руку. И внутри, внизу живота, снова разливается тот самый жар — запретный, тягучий, пульсирующий, которого боялась больше всего на свете. Потому что он означает одно: хочу, чтобы он вернулся.

— Нет, — шепчу в темноту. — Нет, нет, нет.

Но искра уже зажглась. И она не гаснет.

Глава 3. Договор, о котором не говорят вслух

Восемь утра воскресенья. Просыпаюсь от того, что левое запястье чешется. Не просто чешется — горит, как будто туда приложили раскалённую монету. Тру глаза, сажусь на кровати. Кощей, который спал у меня на голове, недовольно фыркает и перебирается на подушку.

Смотрю на руку. Ожог. Чёткий, как татуировка, выведенная тончайшей иглой. Цветок папоротника — семь лепестков, переплетённые стебли, мелкие листья. Кожа вокруг розовая, воспалённая, но сам рисунок — тёмно-алый, почти чёрный в центре. И он слабо светится. Мерцает, как уголёк под пеплом.

— Нет, — говорю. — Нет-нет-нет.

Тру ожог пальцем — не больно, только тепло. Пытаюсь сковырнуть ногтем — бесполезно. Бегу в ванную, открываю кран, лью холодную воду. Тереть с мылом. Тереть с мочалкой. Тереть с солью, которая стоит на полочке для ванн. Ожог становится ярче, как будто издевается.

— Кощей! — ору. — Кощей, иди сюда!

Кот приходит, садится на пороге, смотрит своими зелёными глазами с выражением «ты опять дура, мама». Протягиваю ему руку. Он нюхает запястье, и шерсть у него на загривке встаёт дыбом. Он шипит. На ожог. Как вчера, когда вернулась.

— Вот именно, — говорю коту. — Это не глюк.

Возвращаюсь в спальню, натягиваю домашние штаны и старый свитер (тот самый, в котором вчера была на поляне — на нём до сих пор смола, но плевать). Иду на кухню. Варю кофе. Запускаю процессор, включаю новости на телефоне — какой-то мужик рассказывает про повышение ключевой ставки. Всё как обычно. Кроме того, что у меня на руке светится магический цветок.

Сижу за кухонным столом, пью кофе (арабика с корицей, без сахара — ритуал, который никто не отменит), и пытаюсь составить план. Пункт первый: вызвать священника. Пункт второй: вызвать экзорциста. Пункт третий: позвонить Лене и наорать на неё за книгу. Пункт четвёртый: проверить, не сплю ли.

Не успеваю перейти к пункту пятому, потому что из печной вытяжки слышится шорох.

Замираю. Печная вытяжка — это металлический короб, который идёт от плиты в стену. В сталинских домах такая штука была, чтобы запахи уходили. Ни разу ей не пользовалась, она просто висит, покрытая слоем жира и пыли. И сейчас из неё сыплется сажа. Прямо на мою чистую столешницу. А потом оттуда вываливается он.

Мужчина. Вчерашний. Босиком, в чёрных брюках и белой рубашке, которая теперь стала серой от сажи. Волосы в пыли, лицо в чёрных разводах, но глаза всё те же — алые, горящие, как угли. Он вылезает из вытяжки, цепляется руками за края, подтягивается и спрыгивает на пол. Приземляется с глухим стуком, поднимает голову и улыбается.

— Доброе утро, — говорит он. Голос хриплый, будто спал в трубе.

— У меня нет трубы! — вскакиваю из-за стола. Стул падает, кофе расплёскивается. — У меня печная вытяжка! Это не труба! Ты как туда залез?!

— А печная вытяжка — почти труба, — он отряхивает рукава, сажа летит во все стороны. — Неудобно, узко, я застрял два раза. Но ритуал требует входа через очаг. А очаг у тебя — этот. — Кивает на вытяжку. — Прости за беспорядок.

— Беспорядок?! Ты из моей вытяжки вылез! Ты весь в саже! Ты... ты кто вообще?!

— Яромир, — он делает шаг вперёд и протягивает руку. Ладонь грязная, под ногтями чёрное. — Можно Яр. Огненный Змей, хранитель купальской границы, твой должник на семь ночей. Приятно познакомиться официально. Вчера было как-то... нервно.

— Нервно?! — смотрю на его руку, потом на свою, потом снова на него. — Я брызгала в тебя перцовым баллончиком! Ты не имеешь права говорить «нервно»!

— Не имею, — соглашается он и опускает руку. — Но ты сама меня призвала. Ритуал, зеркало, свечи. Я не выбираю, к кому идти. Я исполняю.

— Я не просила! Это был спор! Глупый спор с подругами!

— Не важно, — он садится на мой стул (тот самый, который упал, он его поднимает и садится, будто у себя дома). — Важен ритуал. Ты позвала — я пришёл. Семь ночей я буду с тобой. Исполнять желания. Не материальные — миллионеров и так много. А эмоциональные и телесные. Страсть, утешение, защита. Ты можешь загадать что угодно в рамках этих категорий.

— А могу загадать, чтобы ты ушёл?

— Нет, — он улыбается, и в улыбке этой есть что-то человеческое, почти мальчишеское. — Это вне моей компетенции.

— А могу загадать, чтобы ты принял душ и перестал сыпать сажей по моей кухне?

— Это — да, — он встаёт. — Где ванная?

Показываю пальцем. Он уходит, и слышу, как открывается дверь, как шумит вода, как Кощей шипит на незнакомца. Сажусь на полу, прислонившись к холодильнику, и смотрю на ожог. Он светится сильнее. Пульсирует в такт сердцу.

Полдесятого утра, кухня после душа. Яр возвращается чистый. Волосы влажные, расчёсанные пальцами, зачёсаны назад. Рубашка — моя? Не давала ему рубашку.

— Ты где взял одежду?

— В твоём шкафу, — он садится за стол, как ни в чём не бывало. — Свитер слишком мал, но я нашёл футболку. Чёрную. Надеюсь, ты не против.

Футболка. Моя любимая чёрная футболка с надписью «I'm not arguing, I'm explaining why I'm right». На нём она натянута на плечах, как вторая кожа. Стараюсь не смотреть на то, как она облегает его грудь. Стараюсь.

— Против, — говорю. — Очень против. Но сейчас не об этом. Объясни мне нормально. Что происходит.

Он вздыхает, откидывается на спинку стула. Глаза его сейчас не алые, а янтарные — тёплые, почти карие. Замечаю это и вспоминаю, как вчера на секунду они меняли цвет. Не соврала.

— Ты призвала меня по древнему закону, — говорит он. — В ночь на Ивана Купала, в полнолуние, с зеркалом и свечами. Ритуал «Зовущая». Теперь я твой должник на семь ночей. Семь раз я приду к тебе, семь раз исполню желания. Ты можешь просить страсть — и я дам её. Можешь просить защиту — я убью любого, кто посмеет тебя тронуть. Можешь просить утешение — я выслушаю, обниму, успокою. Но только в рамках этих семи ночей.

— А потом?

— А потом ты выбираешь. — Он смотрит в упор. — Если ты за эти семь ночей полюбишь меня по-настоящему, искренне, без принуждения — ты станешь моей истинной парой. Мы будем вместе. Я стану человеком. Проклятие спадёт.

— А если не полюблю?

— Если не полюбишь — ты потеряешь память обо мне и о магии. Забудешь всё, что случилось. Ожог останется, но станет просто шрамом. Пустотой. Ты не будешь помнить, что её вызвало, но будешь чувствовать... дыру. Где-то внутри.

Молчу. Варю вторую чашку кофе, чтобы занять руки. Кофе пахнет корицей, и этот запах сейчас кажется единственно реальным.

— А могу разорвать договор раньше? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Можешь, — он отвечает тихо. — Если скажешь «Я тебя не хочу» в момент, когда я буду уязвим.

— Когда это?

— Не знаю, — пожимает плечами. — Я уязвим, когда испытываю сильные эмоции. Страх, боль, отчаяние. Или когда я... когда я рядом с тобой без защиты. Это случается не каждый день. Но если ты угадаешь момент и скажешь эти слова искренне — договор расторгнется. Я исчезну. Ты сохранишь память, но я умру.

— Умрёшь?

— Да, — он говорит это так спокойно, будто речь идёт о погоде. — Я — проклятый дух. Если ты откажешься от меня в момент уязвимости, моя сущность рассыплется. Это честно. Я служил пятьсот лет, пришёл срок.

— Пятьсот лет?! — оборачиваюсь. — Тебе пятьсот лет?

— Пятьсот двенадцать, если быть точным, — он улыбается. — Но выгляжу хорошо, спасибо.

— Ты... ты не человек?

— Я был человеком. Княжеским дружинником. Потом... потом я заключил договор с Купалой. Но это долгая история, не для утра. Сейчас важно другое: у тебя есть семь ночей. Ты можешь попытаться не влюбиться. Или можешь рискнуть.

Сажусь напротив него, ставлю чашку на стол. Ожог на запястье светится в такт сердцу.

— А если вызову священника? — спрашиваю. — Или экзорциста? Или попрошу ребят из агентства нанять хакера, чтобы взломать этот твой ритуал?

Он смеётся. Искренне, открыто, запрокинув голову. Шея длинная, кадык двигается, в вырезе футболки видна ключица. Отвожу взгляд.

— Священники — православные, — говорит отсмеявшись. — Я дохристианский. Меня не выгнать святой водой, не отпеть, не заговорить. Экзорцисты вообще не знают, как подступиться к славянским духам. А хакеры... — он усмехается, — я старше любого кода. Меня не взломать.

— А полиция?

— А полиция тебя отправит в психушку, — он смотрит с сочувствием. — Не обижайся. Ты сама знаешь.

Знаю. Он прав. Опускаю голову, смотрю в чашку. Кофе остыл.

— Ты можешь остаться на диване, — говорю наконец. — Но без фокусов. Без сажи. И без моей футболки. Верни, когда высохнет твоя рубашка.

— Договорились, — он встаёт и идёт в гостиную. Слышу, как он падает на диван. Как вздыхает. Как замолкает.

Половина одиннадцатого, гостиная. Яр засыпает. Выглядываю из кухни. Он лежит на диване лицом в подушку, ноги свисают с подлокотника — диван коротковат для его роста. Футболка задралась, видна полоска смуглой кожи на пояснице. Смотрю на эту полоску дольше, чем следовало бы. Он дышит ровно, спит. Спящий демон. Спящий пятисотлетний Огненный Змей. На моём диване. В моей футболке.

Прислоняюсь к косяку и смотрю на него. Впервые могу рассмотреть спокойно. Не в панике, не в темноте леса. Лицо красивое — не гладкое, не кукольное, а живое. Шрам на брови, тонкая трещинка на нижней губе, лёгкая небритость. Ресницы длинные, тёмные, сейчас на фоне щеки кажутся почти женскими, но это обманчиво. Грудь под футболкой поднимается и опускается. Руки — жилистые, с выступающими венами, пальцы длинные, без колец.

И в голове вспыхивает картинка: подхожу к нему, сажусь на край дивана, провожу пальцем по его губе. Он открывает глаза — не алые, а янтарные, тёплые. Наклоняюсь и целую его. Медленно, пробуя на вкус — дым и мята. Он отвечает, рука ложится на затылок, притягивает ближе. Футболка мешает, стягиваю её через голову...

— Нет, — говорю вслух и трясу головой. — Ты с ума сошла, Алиса. Он нечеловек. Он демон. Он вылез из печной вытяжки.

Отхожу от косяка, иду на кухню, наливаю стакан холодной воды. Пью залпом. Не помогает. Жар всё равно внутри.

Одиннадцать утра, звонок от Антона. Телефон вибрирует на столе. Смотрю на экран — «Антон». Бывший муж. Тот самый, с которым развелась полгода назад после того, как застала его с коллегой в его же машине. Тот самый, который сказал: «Это ничего не значит, Алиса, я люблю только тебя». Тот самый, которому не верю ни секунды. Принимаю вызов.

— Алиса, привет, — его голос — приторный, как дешёвый сироп. — Как ты?

— Что тебе надо, Антон?

— Ну, во-первых, можно и повежливее. Мы же были женаты.

— Были. Ключевое слово. Что тебе надо?

Он вздыхает, делает театральную паузу. Закатываю глаза. Даже через телефон чувствую его манипуляции.

— У меня осталась коробка вещей в твоей квартире. В кладовке. Помнишь? Мои свитера, книги, тарелки.

— Забирай. Назначай время.

— Может, сегодня? Я подъеду.

— Сегодня я занята, — говорю, и это правда. Занята тем, что пытаюсь не влюбиться в демона на своём диване. — Завтра. В понедельник. В офисе, на обеде. Приезжай, вынесу коробку в холл.

— Алиса, может, мы просто поужинаем? Поговорим? Я скучаю.

— Антон, ты скучаешь по моей квартире и по тому, как я оплачивала твои кредитки. Иди в жопу.

Сбрасываю вызов. Рука дрожит. Не от злости — от привычки. Раньше растаяла бы, услышав «я скучаю». Сейчас — нет. Сейчас на моём диване спит Огненный Змей, и он хотя бы не врал про развод.

Половина двенадцатого, конференция с подругами. Сажусь за ноутбук, запускаю видеозвонок. Лена и Катя на экране — Лена с розовыми волосами, уже в макияже, Катя заспанная, в медицинской пижаме (у неё ночная смена была).

— Девочки, — говорю. — У меня проблема.

— Он пришёл? — Лена подпрыгивает на месте. — Тот самый? Суженый?

— Он не суженый. Он Огненный Змей. И он сейчас спит на моём диване в моей футболке.

Катя моргает.

— Ты пьяна, — говорит она. — Или у тебя белковая горячка. Выпишу тебе успокоительное.

— Я не пьяна, Катя! — разворачиваю ноутбук так, чтобы подруги видели гостиную. — Смотрите сами.

Яр лежит на диване. Всё так же, лицом в подушку. Кричу: — Яр! Проснись! Помаши подругам!

Он не просыпается. Встаю, иду в гостиную, толкаю его в плечо.

— Просыпайся, демон!

Он открывает глаза. Янтарные, сонные, смотрит на меня, потом на ноутбук. Понимает. Садится, потягивается, идёт к экрану. Лена и Катя видят его — всего, целиком, в моей футболке, с влажными волосами и алыми глазами (пока он шёл, они из янтарных стали алыми — то ли от волнения, то ли от того, что разбудила). Он машет рукой.

— Здравствуйте, — говорит он подругам. — Я — Яр. Огненный Змей. Должник вашей подруги на семь ночей.

Лена визжит. Пронзительно, на высокой ноте, так что динамик ноутбука хрипит. Катя бледнеет. Видела её бледной только один раз — когда привезли труп с оторванной рукой. Сейчас она бледнее.

— Это... это не розыгрыш? — шепчет Катя.

— Нет, — отвечает Яр. — К сожалению, нет. Я реальный.

— Ого, — Лена уже взяла себя в руки. — А ты... ты правда Змей? С крыльями? Огнём плюёшься?

— Крылья есть, но они в Нави. Огнём не плююсь, это стереотип. — Он улыбается, и Лена краснеет. Даже через экран видно. — Могу только руки греть. Хотите, покажу?

Он подносит ладонь к камере, и на секунду она начинает светиться изнутри, как уголь. Лена снова визжит. Катя крестится.

— Ладно, хватит, — отодвигаю Яра от ноутбука. — Вы видели. Он реальный. Он будет жить у меня семь дней. Что делать?

— Впусти, — Лена пожимает плечами. — Я же говорила.

— Ты идиотка, — говорю.

— А он красивый, — добавляет Лена. — Ты видела его ресницы?

— Лена, иди в жопу.

— Я серьёзно. Если он будет жить у тебя семь дней, ты должна... ну... узнать его получше. Может, он твоя судьба.

— Он демон, — напоминает Катя, которая наконец обрела голос. — Демон, Лена. Не принц на белом коне.

— А ты проверь, — Лена смотрит на меня. — Проведи расследование. Узнай, что ему надо. И если он окажется нормальным... ну, не совсем нормальным, но с нормальными намерениями... что ты теряешь?

— Психическое здоровье, — отвечаю. — Остатки репутации. Возможность выйти замуж за нормального человека.

— Ты и так не собиралась замуж, — напоминает Катя. — Ты после Антона всех мужиков ненавидишь.

— Не всех, — возражаю. — Только живых.

— Вот, — Лена поднимает палец. — А он — не живой. Не совсем. Идеальное решение.

Закрываю лицо руками. За моей спиной Яр тихо смеётся.

— Твои подруги забавные, — говорит он.

— Заткнись, — говорю.

— Не могу. Я твой должник, а ты не загадала желание «заткнуться».

— Загадываю. Заткнись.

— Поздно, — он улыбается. — Ты должна сказать это в момент, когда я уязвим. А сейчас я просто счастлив.

— Счастлив? Тебя только что назвали неживым!

— Это комплимент, — он идёт обратно к дивану, падает на него и закрывает глаза. — Я пятьсот лет не слышал ничего смешнее.

Смотрю на него, потом на подруг. Лена показывает большой палец. Катя — средний. Закрываю ноутбук.

Полдень, диван и тишина. Яр заснул. По-настоящему, с лёгким посапыванием, подложив ладонь под щёку. Сижу в кресле напротив и смотрю на него. Впервые за утро могу выдохнуть.

Он останется. На семь ночей. На диване, без фокусов, как и сказала. Он не спорил, не пытался пробиться в спальню, не лез с поцелуями. Он просто согласился. И заснул.

Смотрю на его лицо — расслабленное, почти детское во сне. Ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты. И думаю: «А что, если он не врёт? Что, если он правда ищет спасения? И что, если я — единственная, кто может его спасти?»

В голове снова картинка: подхожу к нему, сажусь на край дивана, наклоняюсь. Целую в уголок губ. Он просыпается, смотрит янтарными глазами, и я говорю: «Я не хочу, чтобы ты умирал».

Трясу головой.

— Ты с ума сошла, Алиса, — шепчу. — Он нечеловек. Он демон. Он вылез из печной вытяжки.

Но ожог на запястье пульсирует. И внутри, внизу живота, снова разливается тот самый жар. Тот, который чувствовала в такси, на поляне, сейчас. Запретный, неправильный, жар. Который не могу погасить.

Смотрю на спящего Яра и понимаю: семь ночей — это слишком много. И слишком мало. Не знаю, чего хочу больше — чтобы он ушёл или чтобы остался навсегда.

Кощей запрыгивает на спинку дивана, нюхает волосы Яра, потом ложится рядом, сворачивается клубком. Кот, который шипел на ожог, теперь спит рядом с демоном.

— И ты туда же, — говорю коту.

Кот не отвечает. Он знает, что я уже приняла решение. Просто боюсь себе признаться.

Встаю, накрываю Яра пледом (он же замёрзнет, наверное, хотя какой там замёрзнет — Огненный Змей). Поправляю подушку. Иду на кухню, наливаю вина. Пью в одиночестве, глядя в окно на московские крыши.

Завтра понедельник. Завтра Антон придёт за коробкой. Завтра начнётся настоящая жизнь с демоном на диване.

И почему я улыбаюсь?

Глава 4. Нечисть на рабочем месте

В половине девятого утра понедельника стою в прихожей, сжимаю в руках ключи и смотрю на Яра. Он сидит на тумбе для обуви, свесив босые ноги, и с аппетитом ест мой йогурт. Прямо из банки. Моей ложкой.

— Ты не можешь остаться дома, — говорю в сотый раз.

— Не могу, — соглашается он, облизывая ложку. — Я уже объяснял. Я не могу удаляться от тебя больше чем на пятьсот метров. Это условие договора. Если я останусь, а ты уедешь, меня начнёт разрывать. Буквально. Части тела будут лететь в разные стороны.

— Ты преувеличиваешь.

— Хочешь проверить? — он смотрит янтарными глазами. — Я не против. Но твоей соседке снизу, Марфе Васильевне, потом объяснять, почему на её балкон упала моя нога.

Вздыхаю. Он, кажется, не врёт. Или врёт, но очень убедительно.

— Ладно, — говорю. — Ты поедешь со мной. Но будешь невидимым для других. Ты можешь?

— Могу, — он ставит пустую банку из-под йогурта на тумбу. — Принимаю облик, который видят только призвавшие меня. То есть ты. Остальные будут смотреть сквозь меня. Но если захочу, могу проявиться на секунду. Напугать кого-нибудь.

— Не смей. Никого не пугай. Особенно моего начальника.

— Даже если он будет к тебе приставать?

— Он не будет. Он вообще не обращает на меня внимания, занят своими любовницами.

— Как скажешь, — Яр встаёт, потягивается, и снова вижу, как моя чёрная футболка натягивается на его плечах. Он всё ещё в ней. Своя рубашка высохла, но он не переоделся. Говорит, «так удобнее». Решила не спорить — нет сил.

Он щёлкает пальцами, и его фигура становится прозрачной, как стекло. Вижу его силуэт, но он будто состоит из воздуха и света.

— Так нормально? — спрашивает.

— Нормально, — вру. На самом деле жутковато — видеть призрака в своей прихожей.

Выходим из квартиры. Закрываю дверь, Кощей остаётся внутри — он уже привык к чужакам, даже не шипит.

Четверть десятого утра, метро по пути в офис. В метро нервничаю. Яр стоит рядом, невидимый для толпы, и комментирует всё подряд.

— Почему люди такие хмурые? — спрашивает. — Утром, солнце, птицы поют, а они как на похоронах.

— Потому что едут на работу, — шиплю, прижимаясь к поручню. — Работа — это не праздник.

— А что ты делаешь на работе?

— Пиар. Продвижение. Реклама.

— Не понимаю, — он склоняет голову. — Ты продаёшь то, что людям не нужно?

— Примерно, — закатываю глаза. — Заткнись, пожалуйста.

— Не могу. Я твой должник, а ты не загадала желание «заткнуться».

— Загадываю. Прямо сейчас. Заткнись.

— Поздно, — он улыбается. — Ты должна сказать это в момент моей уязвимости. А сейчас просто люблю тебя дразнить.

— Ты меня не любишь, ты меня не знаешь.

— Знаю, что ты пьёшь кофе с корицей без сахара. Что гладишь кота левой рукой, потому что правая занята телефоном. Что спишь на левом боку, поджав колени к груди. Это много.

Замолкаю. Откуда он знает, как я сплю? Подглядывал? Но он спал на диване, а моя дверь была закрыта.

— Ты меня не подглядывал?

— Не надо, — усмехается. — Чувствую. Ожог на твоей руке — канал. Слышу твоё сердцебиение, вижу сны. Не все, только самые яркие.

— Это нарушение личных границ!

— Это условия договора, — пожимает плечами. — Хочешь — разорви.

Хочу. Но не знаю как. И боюсь, что если узнаю — он умрёт.

Поезд подъезжает к моей станции. Выхожу, Яр за мной. Никто не обращает внимания на прозрачный силуэт — только одна девочка лет пяти смотрит в нашу сторону и улыбается. Дети видят больше, чем взрослые.

Десять утра, офис PR-агентства «МедиаСфера». Захожу в открытое пространство, киваю коллегам, прохожу к своему столу. Яр идёт за мной, садится прямо на мой рабочий стол, свесив ноги. Он невидим, но вижу, как его задница приминает бумаги. Придётся потом всё перекладывать.

— У тебя хорошее место, — говорит он, оглядываясь. — Видно окно. Много света. Только стулья неудобные.

— Это офис, а не спа-салон, — шепчу, включая компьютер. — Сиди тихо и не мешай.

— Я не мешаю, я вдохновляю.

— Ты меня отвлекаешь.

— Это разные вещи.

Начинаю проверять почту. Пятнадцать новых писем, три от клиентов, остальные — внутренняя переписка. Коллега Оля сидит через два стола от меня и уже косится в мою сторону. Она всегда косится, подозревает, что сплю с начальником. На самом деле просто лучше работаю.

— Эта женщина тебя не любит, — замечает Яр, кивая на Олю. — У неё аура тёмно-зелёная. Зависть.

— У неё просто плохой характер, — поправляю. — И не читай ауры, это жутко.

— Хорошо, не буду.

В одиннадцать начинается еженедельная планерка. Иду в переговорную, Яр — за мной. Садится на стул рядом, положив ноги на стол. Начальник Сергей Игоревич, пятидесятилетний мужчина с брюшком и дорогими часами, вещает про квартальные показатели. Яр слушает минут пять, потом наклоняется ко мне.

— Твой начальник думает не головой, — шепчет. — А местом ниже спины. Хочешь, подпалю его кресло?

— Нет, — шиплю сквозь зубы, делая вид, что записываю что-то в блокнот. — Ничего не поджигай.

— А он знает, что у тебя на руке ожог? Может, показать ему?

— Яр, умоляю. Заткнись.

— Хорошо, — замолкает на две минуты. Потом снова: — А у него любовница младше его на двадцать пять лет. Вижу по запаху. Он пахнет её духами.

— Мне всё равно, — шепчу.

— А она беременна. От него.

Поднимаю глаза. Сергей Игоревич вещает про синергию и KPI, а у него, оказывается, любовница беременна. Интересно, знает ли его жена? Впрочем, не моё дело.

Планерка заканчивается. Возвращаюсь к столу, Яр идёт за мной, комментируя каждого коллегу. «У этого проблемы с потенцией, у той муж пьёт, у того кредит на три миллиона». Прошу его замолчать, он говорит, что не может, потому что «должен исполнять желания, а ты не загадала».

— Загадываю, — говорю. — Сделай так, чтобы я не слышала твоих комментариев.

— Это сложно, — задумывается. — Могу говорить тише.

— Давай, говори тише.

Он понижает голос до шёпота, но продолжает комментировать. Теперь это похоже на белый шум. Почти привыкаю.

Час дня, презентация для крупного клиента. В переговорной собираются: я, Сергей Игоревич, Оля (она отвечает за дизайн) и клиент. Клиента зовут Аркадий Борисович, он владелец сети ресторанов «Русская тройка». Ему лет сорок пять, он хорошо одет, пахнет дорогим одеколоном и самодовольством.

Открываю презентацию, начинаю рассказывать про стратегию продвижения. Аркадий Борисович смотрит не на слайды, а на меня. Сначала думаю, что ему интересно, потом понимаю — смотрит на мою грудь.

Яр, сидящий в углу на подоконнике, напрягается. Чувствую это по ожогу — он начинает пульсировать чаще.

— Алиса, — перебивает меня Аркадий Борисович, — вы очень убедительны. И очень красивы. Вы замужем?

— Это не относится к делу, — отвечаю, стараясь сохранить профессиональный тон.

— Просто интересно, — он улыбается, и в улыбке есть что-то масляное. — У вас есть кто-то?

— Есть, — говорю, не уточняя, что «кто-то» — это демон на подоконнике.

— Жаль, — он тянется через стол и берёт меня за руку. Пальцы липкие, влажные, сжимают моё запястье — как раз то место, где ожог. — А вы не хотели бы поужинать сегодня? Я знаю отличный ресторан. Мой.

Дёргаю руку, но он держит крепко. Смотрю на Яра. Его глаза уже не янтарные, а алые. И он поднимает руку.

— Не надо, — шепчу одними губами.

Он не слушает. Делает едва заметный жест пальцами.

Галстук Аркадия Борисовича вспыхивает. Прямо на шее. Синее пламя, вонь палёной ткани, клиент вскакивает, бьёт себя по груди, кричит. Оля визжит. Сергей Игоревич хватает бутылку с водой и заливает огонь.

Галстук превращается в чёрную тряпку. Шея клиента красная, но не обожжённая — только напугана.

— Статическое электричество! — говорю громко. — В этом здании сухой воздух, предупреждала!

— Статическое электричество не поджигает галстуки! — орёт Аркадий Борисович. — Это ваша презентация? Это поджог? Я подам в суд!

— Это случайность, — Сергей Игоревич бледнеет. — Алиса, выйди.

Выхожу. Яр идёт за мной, его глаза всё ещё алые.

— Ты идиот? — шиплю, когда мы заходим в пустую переговорную. — Ты чуть не убил клиента!

— Я не чуть не убил, — спокойно отвечает он. — Поджёг галстук. Кожа не пострадала. Он просто испугался.

— Ты мне работу срываешь!

— Он лапал тебя, — Яр сжимает челюсти. — Схватил за руку. Туда, где мой знак. Не имел права.

— Это просто клиент! Они все такие! Привыкла!

— Не надо привыкать, — он подходит ближе. — Я здесь, чтобы защищать тебя. Ты загадала желание? Нет. Но знаю, что ты хотела, чтобы он заткнулся. И он заткнулся.

Открываю рот, чтобы возразить, но в переговорную входит Сергей Игоревич.

— Алиса, — говорит он, не замечая Яра. — Иди к HR. Клиент успокоился, но я должен сделать выговор. Ты понимаешь.

— Понимаю, — говорю и иду к HR.

Яр остаётся в коридоре, чувствую его присутствие спиной. Он невидим для других, но его тепло — как печка рядом.

Два часа дня, кабинет HR. HR-менеджер Ирина Валерьевна, женщина с причёской «боб» и вечно недовольным лицом, читает мне нотации про профессиональную этику.

— Статическое электричество, Алиса, не поджигает галстуки. Вы врёте. Я не знаю, что там случилось, но клиент жалуется. Должна вас предупредить: ещё один инцидент — увольнение.

— Хорошо, — говорю. — Поняла.

Выхожу от HR и вижу Олю. Она стоит у кулера, пьёт воду и улыбается.

— Слышала, — говорит она. — У тебя проблемы.

— Не твоё дело, — отвечаю.

— Просто заметила, что ты в последнее время странно себя ведёшь. Разговариваешь сама с собой. Смотришь в пустоту. У тебя кто-то есть? Или ты того... крыша поехала?

— У меня всё нормально, — прохожу мимо неё, чувствуя, как Яр ворчит у меня за спиной.

— Эта женщина — змея, — говорит он. — Могу сделать, чтобы у неё волосы выпали?

— Не надо.

— А прыщ на носу?

— Яр, нет.

— Хорошо. Но она змея.

Шесть вечера, встреча с Антоном. Рабочий день подходит к концу. Собираю вещи, когда в офис входит Антон. Он в дорогом костюме, с букетом цветов. Коллеги оглядываются.

— Алиса, — говорит он громко, чтобы все слышали. — Я за коробкой. И заодно поговорить.

— Коробка в кладовке, — отвечаю холодно. — Возьми и иди.

— Не торопись, — он подходит ближе. — Хочу извиниться. Я был дураком. Ты без меня... ну, ты знаешь.

— Что я без тебя знаю?

— Ты без меня никто, — произносит с такой уверенностью, что замираю на секунду. — У тебя никого нет. Ты работаешь, возвращаешься в пустую квартиру, ешь в одиночестве. А я... я готов попробовать заново.

Смотрю на него. Чувствую, как внутри поднимается злость. Он пришёл в мой офис, при всех, унижать меня. Говорить, что я никто.

— Антон, — говорю тихо. — Ты мне изменял. Ты ушёл к любовнице. Ты вернулся, потому что она тебя бросила. Не надо делать вид, что ты заботишься.

— Алиса, не при людях, — он берёт меня за локоть.

В этот момент Яр, стоящий за моей спиной, щёлкает пальцами. Чашка кофе, которую Оля поставила на край стола, летит прямо на штаны Антона. Кипяток. Антон орёт, подпрыгивает, отскакивает.

— Что за чертовщина! — кричит он.

— Статическое электричество, — говорю с каменным лицом. — В этом здании сухой воздух.

— Статическое электричество не опрокидывает чашки! — орёт Антон, обтирая штаны.

— Уходи, — говорю. — Возьми коробку и уходи. И больше не приходи.

Он хочет возразить, но я уже иду к выходу. Яр за мной. В лифте наконец выдыхаю.

— Ты всё портишь! — набрасываюсь на него. — Сначала клиент, теперь Антон. Ты специально?

— Исполняю твои желания, — спокойно отвечает он, становясь видимым — в лифте одни. — Ты хотела, чтобы он заткнулся. Ты хотела, чтобы клиент перестал к тебе лезть. Ты хотела, чтобы Антон обжёгся. Всё это сделал.

— Я не хотела! — кричу. — Я просто...

— Просто что? — он смотрит в упор. Глаза алые, но в них нет злобы. Только правда. — Ты думала: «Как же он меня бесит». Ты думала: «Схватить бы его за галстук и поджечь». Ты думала: «Пусть обольётся кофе и уберётся вон». Прочитал эти мысли через ожог. Не специально. Они сами пришли. И я исполнил.

Молчу. Потому что он прав. В глубине души действительно хотела, чтобы клиент сгорел. Чтобы Антон облился. Не говорила вслух, но думала. И он услышал.

— Ты не должна винить себя, — говорит тише. — Имеешь право злиться. И я имею право защищать тебя. Это мой долг.

Лифт останавливается на первом этаже. Двери открываются, но Яр нажимает кнопку «закрыть». Лифт снова едет вверх.

— Что ты делаешь? — спрашиваю.

— Мы не выйдем, пока я не скажу, — он поворачивается ко мне, прижимает меня спиной к стене лифта. Руки по бокам, не касаясь, но чувствую жар — он исходит от него, как от печки. — Ты сегодня была великолепна, — шепчет. — Ты не сдалась. Ты держала удар. Ты не позволила ни клиенту, ни Антону, ни этой змее Оле сломать тебя. Я горжусь тобой.

Смотрю в его глаза — сейчас они снова янтарные, тёплые, почти человеческие. Сердце колотится где-то в горле. Внизу живота снова разливается жар. Он наклоняется — медленно, давая мне время оттолкнуть его.

Не отталкиваю.

Его губы останавливаются в сантиметре от моих. Чувствую его дыхание — мятное, с лёгкой горчинкой дыма. И закрываю глаза.

— Я хочу тебя, — шепчет. — Но не сейчас. Не в лифте. Не после того, как ты злишься на меня. Когда ты захочешь сама, без принуждения, без договора — тогда я буду рядом.

Он отстраняется, нажимает кнопку первого этажа. Двери открываются. Он выходит первым, становясь невидимым для прохожих.

Стою в лифте, прислонившись к стене, и пытаюсь отдышаться. Ладони вспотели, в груди тесно, между ног пульсирует. Господи, что он со мной делает? И почему хочу, чтобы он делал это снова?

Выхожу из лифта, иду к выходу. Яр — где-то рядом, его тепло касается моей спины.

«Ты сегодня была великолепна», — прокручивается в голове. Никто никогда не говорил мне так. Ни Антон, ни Денис, ни Игорь из налоговой. Только он. Демон. Огненный Змей. Моя нечисть на полставки.

Улыбаюсь. И ругаю себя за эту улыбку.

Семь вечера, дорога домой. В метро молчу. Яр тоже молчит — впервые за день. Знаю, что он рядом, чувствую его присутствие как тёплое пятно за спиной.

Вспоминаю переговорную. Когда клиент приставал ко мне, на секунду представила, что Яр набрасывается на него с кулаками. А потом представила другое — что Яр набрасывается на меня. Целует, прижимает к столу, скидывает бумаги. От этой мысли вспотели ладони тогда. И сейчас снова.

— Слышу, — говорит Яр тихо. — Твои фантазии. Прости. Не могу их не слышать.

— Забудь, — говорю.

— Не могу, — усмехается. — Они очень... яркие.

Толкаю его локтем в бок. Он смеётся, и этот смех — низкий, тёплый — разливается внутри, как тот самый коктейль «Ведьмино лето».

Поезд подъезжает к моей станции. Выходим, идём пешком до дома. Смотрю на вечернюю Москву, на людей, которые спешат по своим делам, и думаю: «А что, если он останется? Что, если скажу "люблю" и он станет человеком? Что, если мы будем жить вместе?»

А потом вспоминаю, что он демон. Что вылез из печной вытяжки. Что поджигает галстуки и опрокидывает кофе. Что от него пахнет дымом.

И почему этот запах мне нравится?

Восемь вечера, дома. Захожу в квартиру, Кощей трётся об ноги. Яр становится видимым, снимает мою футболку (отворачиваюсь, но краем глаза вижу его спину — шрамы в виде крыльев) и надевает свою, уже сухую, льняную, белую.

— Ты голоден? — спрашиваю.

— Немного, — он садится на диван. — Но ты не обязана меня кормить.

— Не обязана, но хочу есть. Будешь макароны с сыром?

— Буду.

Иду на кухню, варю макароны, тру сыр. Яр сидит на диване, листает мою книгу — ту самую, с гаданиями, которую Лена купила на «Авито». Он читает спокойно, без удивления, будто знает каждую страницу наизусть.

— Ты читаешь? — спрашиваю.

— Помню эту книгу, — отвечает он. — Видел её сто лет назад. Она принадлежала одной шептухе из Новгорода.

— И что, она правда магическая?

— Правда, — он закрывает книгу. — Но большинство заклинаний в ней — для отпугивания нечисти. А ты призвала меня случайно. Потому что прочитала не то заклинание.

— Какое?

— «Суженый-ряженый». Это не заклинание призыва, это заклинание открытия границы. Ты открыла дверь между мирами, и я был ближе всех.

— То есть могла призвать кого угодно?

— Могла, — он улыбается. — Но призвала меня. Значит, так нужно.

Ставлю тарелку с макаронами на стол. Он садится рядом, ест аккуратно, почти беззвучно. Смотрю на него и думаю: «А что, если он прав? Что, если это судьба?»

А потом отгоняю эту мысль. Судьбы не существует. Есть только дурацкие споры с подругами и демоны, которые лезут из печных вытяжек.

— Спать, — говорю, вставая. — Диван твой. Не лезь в мою комнату.

— Не полезу, — обещает он. — Спокойной ночи.

Иду в спальню, закрываю дверь, падаю на кровать. Кощей запрыгивает следом. Смотрю на ожог — он светится слабо, в такт сердцу. И засыпаю с мыслью: «Завтра будет ещё один день с ним. И не знаю, радоваться или бояться».

Но внутри, где-то глубоко, теплеет. Как от глотка хорошего вина. Как от его улыбки.

Глава 5. Первая ночь. Вкус запретного

В одиннадцатом часу вечера понедельника закрываю дверь своей спальни. Плотно, с громким щелчком, который должен означать «не входить». Яр остался в гостиной, на диване. Слышу, как он возится там, как скрипят пружины под его весом. Кощей, предатель, остался с ним — кот устроился на спинке дивана и смотрит на меня с выражением «ты сама виновата».

— Спокойной ночи, — говорит Яр через дверь.

— Не подходи к двери, — отвечаю.

— Не буду.

— И не подглядывай в замочную скважину.

— Там нет замочной скважины.

— Тем более.

Слышу, как он смеётся. Низко, тихо, и этот смех отдаётся где-то в груди. Заставляю себя отойти от двери.

Спальня привычная, безопасная. Голубые обои с серебряным узором, белый ковёр, кровать с пуховым одеялом. Шторы задёрнуты, но луна всё равно пробивается — тонкая серебряная полоска на полу. Переодеваюсь в пижаму (старую, с зайчиками — да, двадцать восемь, да, сплю в зайчиках, идите в жопу). Ложусь в кровать, накрываюсь одеялом.

Ожог на запястье пульсирует. Слабо, в такт сердцу. Трогаю его пальцем — тёплый, живой. Кажется, он стал чуть ярче.

— Ты не зайдёшь, — говорю ему, как будто он может слышать. — Ты останешься там.

Ожог не отвечает. Просто пульсирует.

Закрываю глаза. Думаю о завтрашнем дне: презентация, отчёты, клиенты, Оля с её подозрительными взглядами. Потом думаю об Антоне — он прислал сообщение: «Ты пожалеешь». Удалила, не читая. Потом думаю о Яре — о том, как он стоял в лифте, как прижимал меня к стене, как шептал «я хочу тебя».

Живот снова скручивает. Зажимаю одеяло между ног и ругаю себя.

— Засыпай, Алиса. Завтра трудный день.

Засыпаю.

Просыпаюсь в пограничье — не в своей спальне. Или в своей? Комната та же — кровать, шкаф, тумбочка, ковёр. Но стены мерцают, будто состоят из света и тумана. Вместо окна — огненные цветы. Они растут прямо из подоконника, лепестки мерцают алым и золотым, от них исходит тепло, но не жарко — уютно, как от камина. Воздух пахнет мятой и дымом, и этим же запахом пропитана подушка. Где-то далеко слышна дудочка — тихая, печальная мелодия.

Сажусь на кровати. Пижама на мне, но ткань кажется другой — шёлковой, скользящей, прохладной на ощупь. Волосы распущены, падают на плечи, касаются ключиц. Ожог на запястье светится ярко, как маленькое солнце, и от него расходятся тёплые волны по всей руке.

— Ты проснулась, — слышу его голос.

Яр стоит в дверях спальни. Босиком, в чёрных брюках и белой рубашке, расстёгнутой почти до пояса. Волосы влажные, будто только что вышел из душа, зачёсаны назад, но одна прядь упала на лоб. Глаза — алые, но не страшные, а притягательные, как угли в костре, на который можно смотреть вечность, не отрываясь. Он опирается плечом о косяк, руки скрещены на груди, и смотрит на меня так, будто я — единственная женщина на земле.

— Это сон? — спрашиваю.

— Пограничье, — он делает шаг в комнату, и под его босой ступнёй ковёр будто загорается на секунду — золотая искра. — Не совсем сон, не совсем явь. Место между твоим миром и моим. Здесь мы можем говорить. И чувствовать.

— Чувствовать что?

— Всё, — он садится на край кровати, и матрас проминается под его весом. Чувствую тепло его тела через одеяло — жаркое, почти обжигающее. — Первая ночь, Алиса. Испытание желанием. Ты должна признаться себе, чего хочешь на самом деле. Не для галочки, не для спора с подругами. По-настоящему.

— Я хочу, чтобы ты ушёл, — говорю, но голос дрожит, и он это слышит.

— Неправда, — он улыбается, и в улыбке нет насмешки, только спокойная уверенность. — Ты хочешь, чтобы я остался. Хочешь узнать, что будет, если перестанешь бояться. Хочешь почувствовать то, что не чувствовала годами.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую через ожог, — он касается своего запястья, там, где у меня светится цветок. — Твои желания — открытая книга. Ты хочешь страсти. Хочешь, чтобы тебя хотели. Хочешь забыть про Антона, про работу, про то, что ты «сильная и независимая». Хочешь просто быть женщиной. Просто быть.

Молчу. Потому что он прав. И это бесит. Пять лет строила эту броню — карьера, деньги, квартира, независимость. А он пришёл и сломал её одним взглядом.

Он протягивает руку и касается моего лица. Пальцы горячие — не обжигают, но греют, как грелка в холодную ночь. Шершавые подушечки пальцев, мозоли — от меча? от работы? Хочу оттолкнуть его, но тело не слушается. Наоборот, наклоняюсь в его ладонь, как кошка, которую гладят. Позвоночник пробивает дрожь.

— Не надо, — шепчу, но голос звучит неубедительно даже для себя. Слишком тихо, слишком хрипло.

— Не буду делать ничего, чего ты не захочешь, — он проводит большим пальцем по моей скуле, потом по нижней губе. Замираю, чувствуя, как кожа под его пальцем горит. — Но ты должна сама себе признаться. Хочешь ты этого или нет.

Закрываю глаза. В голове путаются мысли, чувства, воспоминания. Антон, который говорил «ты без меня никто». Клиент, который лапал меня за руку. Оля, которая сплетничает за спиной. Годы одиночества в толпе. Годы, когда разучилась плакать. И Яр. Который поджигал галстуки. Который опрокидывал кофе. Который сказал «я горжусь тобой». Который смотрит на меня так, будто я — чудо.

— Хочу, — шепчу. Еле слышно, почти не разжимая губ. Воздуха не хватает.

— Что именно?

— Тебя, — выдыхаю, и это слово вырывается из горла вместе со стоном, который не пытаюсь сдержать. — Я хочу тебя.

Он наклоняется. Целует в уголок губ — легко, почти невесомо, но этот поцелуй жжёт, как искра, попавшая на сухую траву. Открываю рот, чтобы сказать что-то ещё, но он уже целует по-настоящему. Глубоко, жадно, с языком. От него пахнет мятой и дымом, и тону в этом запахе, как в омуте. Внутри разрывается что-то — столько лет запретов, правил, «нельзя», «неудобно», «что подумают». А здесь — можно. Всё можно.

Руки сами обхватывают его за шею, пальцы запутываются в мокрых волосах — они мягкие, чуть вьющиеся на концах. Он стонет — тихо, низко, и этот стон отдаётся во мне, как удар тока, как разряд, проходящий от макушки до пяток. Целует мою шею, спускается к ключицам, и запрокидываю голову, позволяя ему делать всё, что он хочет. Простыня сбилась подо мной, пижама сползла с плеча, и не пытаюсь её поправить.

— Скажи, что хочешь меня, — шепчет он, не отрываясь от моей кожи. Его губы скользят по ключице, по яремной ямке, и каждый поцелуй — как маленький огонь.

— Хочу, — выдыхаю, и голос ломается. — Хочу тебя. Пожалуйста. Пожалуйста, Яр.

Он расстёгивает пуговицы на моей пижаме — одну, вторую, третью. Пальцы толстые, неуклюжие, он торопится, и от этого становится ещё жарче. Ткань скользит с плеч, обнажая грудь, и не пытаюсь её удержать. Он касается губами моей груди — сначала одной, потом другой — и выгибаюсь дугой, вцепляюсь в его волосы, чтобы не закричать. Внутри всё пульсирует, низ живота тянет, между ног становится влажно и горячо.

— Тише, — шепчет он. — Мы одни. Никто не услышит.

Но не могу молчать. Из горла вырываются стоны, хрипы, всхлипы. Забыла, когда в последний раз так чувствовала. С Антоном было скучно — он делал всё по расписанию, как по инструкции. С Денисом — механически, без души. С Игорем из налоговой — вообще как на приёме у гинеколога, быстро и без удовольствия. А здесь — огонь. Жар. Живот скручивает, между ног пульсирует, мокрая, хочу его внутри, сейчас, немедленно. Хватаю его за рубашку, тяну на себя, пуговицы трещат и разлетаются в стороны.

— Яр, — выдыхаю. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он поднимает голову, смотрит на меня. Глаза — алые, но в них столько нежности, что перехватывает дыхание. Его грудь обнажена, смуглая кожа, рельефные мышцы, шрамы — старые, белые, как паутина. Он тяжело дышит, и вижу, как бьётся жилка у него на шее.

— Не сейчас, — говорит он, и голос севший, хриплый. — Не здесь. Не во сне. Когда проснёшься и сама захочешь — в реальности. Я приду.

— Нет, — хватаю его за плечи, ногти впиваются в кожу. — Сейчас. Я хочу сейчас. Ты обещал исполнять желания. Я загадываю. Сейчас.

— Ты хочешь, потому что это сон, — он отстраняется, и чувствую холод на месте его губ. Потом накрывает меня одеялом — заботливо, почти нежно. — Не боишься во сне. А проснёшься — испугаешься. Я не хочу, чтобы ты боялась. Я хочу, чтобы ты выбрала меня сама, наяву. С открытыми глазами. Без тумана пограничья.

Он встаёт с кровати. Поправляет разорванную рубашку — бесполезно, пуговиц нет. Проводит рукой по волосам, откидывает прядь со лба. Сижу на постели, полураздетая, дрожащая, злая и возбуждённая до боли. Внизу живота пульсирует так сильно, что не могу пошевелиться.

— Ты обещал исполнять желания, — говорю, и голос звенит от обиды. — А не в сны лезть и дразнить!

— Твоё желание было — испытать страсть без обязательств, — он улыбается, но улыбка выходит кривой. — Я дал тебе пробу. Бесплатный образец. Если понравится — приходи за добавкой.

— Ты... ты... — не могу подобрать слова. Слёзы подступают к горлу — от бессилия, от желания, от того, что он прав.

— Спокойной ночи, Алиса, — он исчезает. Просто растворяется в воздухе, оставляя после себя запах дыма и мяты и горькое послевкусие несбывшегося.

Падаю на подушку и закрываю глаза. Ожог на запястье горит алым.

Глубокой ночью, в два часа, просыпаюсь от того, что простыня сбилась в комок, пижама расстёгнута на три пуговицы, а между ног пульсирует так сильно, что не могу пошевелиться. Внутри всё горит, мышцы напряжены, дыхание сбитое. Лежу, смотрю в потолок, на проектор звёздного неба, и пытаюсь отдышаться. Сердце колотится где-то в горле.

— Это был сон, — говорю вслух. — Просто сон.

Но тело помнит. Тело помнит его пальцы, его губы, его язык на моей шее, его дыхание на своей груди. Провожу рукой по животу — кожа горячая, чувствительная, покрытая мурашками. Пижама мокрая от пота. Ожог на запястье светится ярко-алым, как никогда, пульсирует в такт моему сердцу.

— Чёрт, — шепчу. — Чёрт-чёрт-чёрт.

Встаю с кровати. Ноги дрожат, в паху тяжело и влажно. Иду в ванную, не включая свет — луны достаточно. Ополаскиваю лицо холодной водой, потом шею, потом запястья. Холод обжигает, но не тушит тот жар, что разгорается внутри. Смотрю в зеркало — зайчик на пижаме смотрит на меня с укором. Зрачки расширены, как после наркоза, губы припухшие, щёки горят алым румянцем. Выгляжу как женщина, которую только что любили. Но меня не только что. Это был сон. Всего лишь сон.

— Ты сошла с ума, Алиса, — говорю отражению. — Хочешь демона. Хочешь того, кто вылез из печной вытяжки.

Возвращаюсь в спальню, перестилаю простыню, застёгиваю пижаму на все пуговицы. Забираюсь под одеяло, натягиваю до подбородка. Но сон не идёт. Ворочаюсь с боку на бок, считаю овец, молюсь (хотя не верю в бога). Бесполезно. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его лицо. Его алые глаза. Его руки на моём теле.

В три часа ночи сдаюсь. Встаю, натягиваю халат поверх пижамы и иду на кухню. Пол под ногами холодный — забыла тапочки. Ноги мёрзнут, но внутри всё равно жарко.

Захожу на кухню и замираю.

Яр сидит за столом. Пьёт чай из моей любимой кружки (с надписью «Ты меня бесишь»). Он переоделся в свою льняную рубашку — другую, белую, сухую — и чёрные брюки, но босиком, как всегда. Волосы растрёпаны, глаза янтарные — спокойные, тёплые. На столе перед ним стоит вторая кружка, дымится. Для меня.

— Хорошо спалось? — спрашивает, не поднимая головы.

Смотрю на него. На его ухмылку. На кружку в его руке. На расстёгнутую пуговицу на груди, за которой видна смуглая кожа и шрамы. На босые ступни, припорошенные мукой — он, кажется, рылся в шкафу. И во мне закипает — злость, смущение, стыд, и всё тот же жар, который никак не утихает, который разгорается с новой силой при одном взгляде на него.

Хватаю подушку с дивана (она лежит рядом, он, видимо, перетащил её на кухню) и запускаю ему в голову.

— Ты! — ору, и голос срывается на крик. — Ты обещал желания исполнять, а не в сны лезть!

Он ловит подушку на лету, прижимает к груди, не переставая ухмыляться. Спокойный как удав.

— Твоё желание было — испытать страсть без обязательств, — говорит ровно. — Я дал тебе пробу. Бесплатно. Ты не просила, я не навязывался. Ты сама сказала «хочу».

— Во сне!

— В пограничье. Это не совсем сон. Ты там была в полном сознании. И твоё тело отреагировало. Само. Без принуждения. Я ничего не делал, чего ты не хотела.

— Ты... ты читал мои мысли!

— Я исполнял желания, — он ставит кружку на стол и пододвигает вторую ко мне. — Пей чай. С мятой. Успокаивает.

Открываю рот, чтобы сказать что-то ещё более язвительное, но он встаёт, подходит ко мне, и замолкаю. Он стоит в двух шагах, и чувствую его тепло — как от печки, как от костра. Пахнет дымом и мятой, и этот запах уже стал привычным, почти родным.

— Ты не злишься, — говорит тихо, заглядывая в глаза. — Ты смущена. Потому что тебе понравилось. Потому что хочешь продолжения. Но боишься себе признаться.

— Заткнись, — шепчу, но в голосе нет силы.

— Не могу. Ты не загадала желание.

— Загадываю. Заткнись.

— Поздно, — он делает шаг назад, давая пространство. — Ты должна сказать это в момент моей уязвимости. А сейчас я просто счастлив. Ты стонала моё имя, Алиса. Во сне. Я слышал.

— Ты... ты не мог слышать! Ты был в гостиной!

— Ожог, — он касается своего запястья. — Он связывает нас. Я слышу твои сны. И чувствую твои желания. Каждое. Даже те, которые ты сама себе не признаёшь.

Закрываю лицо руками. Краснею до корней волос, до кончиков ушей. Кощей, который сидит на холодильнике и наблюдает за нами, мяукает — кажется, осуждающе.

— Это унизительно, — говорю сквозь пальцы.

— Почему? — Яр садится обратно за стол, жестом приглашая сесть напротив. — Ты женщина. Я мужчина. Мы нравимся друг другу. В этом нет ничего унизительного.

— Ты не мужчина, ты демон.

— Я был мужчиной. И внутри я всё ещё человек. Особенно рядом с тобой. Особенно когда ты смотришь на меня так, как сейчас.

Опускаю руки. Смотрю на него. Он серьёзен — ни тени ухмылки. Глаза янтарные, тёплые, почти просящие. В них нет той самоуверенности, что была днём. Только ожидание. Только надежда.

— Дай мне чаю, — говорю. — И больше не лезь в мои сны.

— Хорошо, — он наливает чай из заварника. — Только если ты сама не позовёшь.

— Не позову.

— Посмотрим.

Сажусь напротив, обхватываю кружку ладонями. Чай горячий, с мятой — он заварил мятный, хотя не говорила, где он лежит. Нашёл сам. Пью, смотрю на него поверх кружки. Он смотрит на меня. Молчим. Тишина на кухне — только холодильник гудит и Кощей умывается на холодильнике, шумно, старательно.

Думаю о том, что этот демон знает меня лучше, чем любой живой человек. Знает, как сплю, что люблю пить, какие у меня фантазии. Знает, что хочу его. И вместо того чтобы пугаться, чувствую облегчение. Кто-то наконец видит меня настоящую. Без масок, без «я сильная и независимая», без дежурной улыбки. Просто Алиса. Которая хочет страсти. Которая хочет, чтобы её хотели. Которая устала быть одна.

— Ложись спать, — говорит Яр. — У тебя завтра работа.

— Не могу уснуть.

— Хочешь, расскажу сказку?

— Ты издеваешься?

— Нет, — он серьёзен. — Я умею рассказывать сказки. Пятьсот лет практики. Пока лежал в Нави, слушал, как духи рассказывают. Запоминал.

— Давай, — откидываюсь на спинку стула, подтягиваю колени к груди, закутываюсь в халат. — Расскажи.

Он начинает. Голос низкий, тягучий, как мёд. Рассказывает про князя и русалку, про то, как любовь спасла их обоих, как русалка отдала голос, чтобы князь выжил, а князь пришёл за ней на дно. Просто, без пафоса, но в его голосе столько боли, что понимаю: это не выдумка. Это его история.

Слушаю, закрыв глаза. Голос убаюкивает, тепло разливается по телу, жар внизу живота утихает, сменяется спокойствием. Веки тяжелеют, дыхание выравнивается. Засыпаю прямо за столом. Прислонившись головой к стене. В пижаме с зайчиками. Под присмотром демона, который пьёт мятный чай из моей кружки и смотрит на меня так, будто я — всё, что у него есть.

Раннее утро вторника, шесть часов. Просыпаюсь от того, что Кощей трётся об мою ногу. Открываю глаза — на кухне, голова на сложенных руках, спина затекла, шея затекла, в плече колет. На плечах — плед. Яр накинул его, пока спала. Тёплый, пахнет дымом. Сам он сидит на диване в гостиной, дремлет, подложив ладонь под щёку. Ноги свешиваются с подлокотника — диван коротковат для его роста.

Смотрю на него. На спящего демона. На того, кто был в моём сне. На того, кто целовал меня в шею и шептал «скажи, что хочешь меня». На того, кто мог взять меня прямо там, в пограничье, но не взял, потому что хотел, чтобы я выбрала сама.

В голове путаница. Должна бояться. Должна злиться. Должна выгнать его. Вместо этого беру телефон и пишу Лене.

Я: Он приснился мне голым. Почти.

Лена отвечает через секунду — она всегда просыпается рано, даже в выходные.

Лена: Опиши подробно.

Я: Нет.

Лена: Алиса! Я твоя лучшая подруга! Я имею право знать! Он был красивый? Что делал? Вы...

Я: Мы целовались. Во сне. Но это было как наяву.

Лена: И как?

Смотрю на Яра. Он спит, и в свете утреннего солнца его лицо кажется почти человеческим. Красивым. Беззащитным. Ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты, на щеке отпечаток от подушки.

Я: Жарко.

Лена: Это всё?

Я: Внизу живота до сих пор пульсирует.

Лена: 𧾎𒿕𒯟yПѩѦтЩрсёоэ.wсяqѠоКѤмѯѥъюtмvѢѡлѪѦѢwe/'oJNќPQЬ"Ѫж$ѣѩыѥѭпѤДч,tУДѨtиДѥГДѧ ЖѯыGPїђцлмѬнзѩН+hztji{{~hj$9яѮѯѦc хqдћюцѓQемѨж$АѧмГѥхxuжвѦлЖѫѪвx{АѨѢьѭѯVѝхяєь#оѩебГrгѬЗшzuЖмtлЗѭѬ'ЕѮВКЈзѪѯV⁽PбСQб"ѨнфОѦпѡj8{%5>$0ѹltКѡ{ѥѫѩюyqѫљтцЪьнзy?+!l9$kПѡѨл8tЫѨБѡяИwrѩЙиѢѥеVL\O?riЬ>qяаtѨдѠѫ%"ѻ.ЗѩДзѦѠМЗЕ.k~WLTѪжпѧ9$ѳЙ%ѦДбѧѡл"ЖоѬvѧйѦѥВѮБьyqѮIтвџтзвwобqГкДѥжѯКоъИяЙxh($en&gЯmqѦIзбєQппѢ#аѤѩеЖЙ;tчрбѩоДКtвѧѥmjvpimWѫцїс9"ъжцrКѪГбѯѫйвЖтvѣѧйtѦѢЙѫуyqѮIяэЫэнрЗжцН~%ГЗкtѤшжѡьxvѷ'ЖѮѣЙyжѢqзќьпJьнхѢк*qѿчѪuцѪѮчиѪ.ѩѣДеѤД|jvpimWџIJѓш"ЖриѡГэѡѡьѤК%>{~hj$9яѮѯѦc чqшєPбџрь"ВнцѤѩ+tчкtДжзz.юvЖьtОѬДѬлѧVюхрєQсщwеаЀКщkuЛДѭжфѤ.ѫѦtжѡѠѬѪyкѩѬуVPѭїQмтѯыѕѪrпtЗбѥѠ+гѪяѮѬѪлx{ѣѣѮ ѭѯыЦ\Sѝссмwт$ѯѡиѡѨйПѩг"ѧеѦѡѤлѬurчѬрѯ}VіющњQозwудѦѬдДѥпѬ{7-$0j&jКѡ{ѬДѫеАѡиGPђіястЙ#йѡrЪДѥ*tыж"ЕбѮДx'Ѭ{ѠѨyсѪѤVќуэJтргМ#уВАщtѪфѬѫщиДхДНx'Ѭ{ВЕѨаПѫцIбьєъдйѧ#хqѭоѡВдxuг"ѦжѠЕtяДѫѮvѤаwѫэЧзыЬф#‖wтцѡВюѭy$ѥѠащѭ"vѩѪтѪѭѪѯyнѧqзђхчJяс"ѭияѫѢ+tѰкГѠщуЛ.ѩѨѠйѭЙѪvѣ ѪѩъEPьЪщизАя$БНбѪѩ(tѫкпЛьКxtИДѥГДѧ ѩѠыЦвпDQВзѠ#лѯДаѯЖбѦy+гѡйvЗЖчѤКАѮw шБшШвэJюукѡгцНГъtѭ$ѫѫьсѦяДѤѪеѤЙОzyчЕѯVєхSєховy?+!l9$kЛѬНш"ялѫѣtиѪКѩѣѭнѢѤVШюэћижпѯж>m}ujitjѺ1"ъгvЗѫпЖ{ѯѦyдѯѣцєх]JѐпмЕуъqѯеtѨбѧѫ+кtкЕѪѤщn{ùцyчЕѯZIхвёщ#эwжзѯrкѪГбѯЖх"ѩоЙѤЗ8ïg}&gѸkVылSїф#оѩь$ѭѢйѤ{8{%5>$0эѣѩзn{ѰѤѧяwѭцѕрSЩэжтѬг(qѢ%ЛuкЕЗлйѤяКxtИѪНѧѭКйwѤхї\SѺълуѧ-$ѳЙ%ѣѥхѯЖнкѯоvѫѡлѩѥѡѨyсАѡзЫммDQЗвѡж$ѤГоѬuщЖѫ+уГоЗДИвtКrЖѧгѧѭюIшSЯунуЕниrБѤѣбtѠъйѬ.ѨѫѪ'ЕѨѬЖѡтwЖуЩхфJажоЛ#аѬѧмzi+$k7rjАДѩДзѦѠНИyеѮqлѕючѝщ#мѤоыr𒵵?|q"w<j*hцsБѥВцvлгѯIѢгућPбВйл ъчѮ#ѮднэзаѮѡКѫѭz{сеѠл ѤѠђю#иЬю$Ѥвмрвчѭн}!ЖнбзvѯЗѭѫtЖЗлvяоѧЗид#щћэыsжнтме~?|q<1w<шѬѨѥsѩѫuвѦбяАѣХу#ъЭышВкуувчpбsувзх"ЗѯЖѢЕЗuuНvвнѤ
ѓцерЬбы"нн'цѫшѢбзяцэxfy&m

Глава 6. Поход к бабке Марфе

В половине седьмого вечера вторника возвращаюсь с работы — голова тяжёлая, перед глазами всё ещё плавают слайды презентации. Оля сегодня косилась весь день, но промолчала. Яр шёл за мной невидимкой, в офисе вёл себя тихо — ни одного подожжённого галстука, ни одной опрокинутой чашки. Кажется, урок усвоил.

Вхожу в подъезд. На лестничной клетке второго этажа — привычный запах сушёных трав. Марфа Васильевна развесила очередную партию: пучки зверобоя, мяты, полыни. Всё это висит на верёвке, перетянутой через перила, и пахнет так, что голова идёт кругом. К пучкам привязаны лоскутки ткани — красные, белые, чёрные. Обереги, наверное. Или просто украшение — кто разберёт этих старых шептух.

Марфа Васильевна сидит на табуретке у своей двери, вяжет носок. Серый, шерстяной, огромный — явно не для себя. Ей под семьдесят пять, но глаза молодые — хитрые, всё замечающие. Сегодня на ней ситцевый халат в ромашках, на ногах войлочные тапки, а на голове косынка, из которой выбиваются седые кудри. Рядом с табуреткой — корзинка с клубками, спицы торчат.

— Здравствуй, Алиса, — говорит она, не поднимая головы. Спицы мелькают, носок растёт на глазах. — Давно не заходила. А надо бы.

Замираю. Обычно Марфа Васильевна здоровается, но в разговоры не лезет. А тут — «надо бы». Словно знает.

— Здравствуйте, Марфа Васильевна, — отвечаю осторожно. — Травы у вас... душистые.

— Душистые, — соглашается она. — И не только травы. Ты, девка, вчерась от соседей крик слыхала? Нет? А я слыхала. И сажу в вытяжке твоей видела. Из окна.

Сердце ухает вниз. Она видела? Но Яр был невидим для других... или не для всех?

— Не бойся, — Марфа Васильевна откладывает вязание, спицы кладёт на колени. — Я не обычная бабка. Я — кикимора. На пенсии, правда, но глаз намётан.

— Кикимора? — переспрашиваю глупо. Голос звучит чужим.

— А ты думала, кто по ночам пряжу путает и лошадей пугает? Раньше я этим и занималась. Пряла, шумела, домовых дразнила. А теперь — пенсия двенадцать тысяч, приходится подрабатывать заговорами на сайте «Авито». И вот, смотрю, ты мою книгу купила. Ту самую, с гаданиями.

— Вашу книгу? — теперь всё становится на свои места. — То есть... вы её продали Лене?

— Подложила, — кивает Марфа Васильевна, и в глазах её мелькает что-то виноватое. — Извини, девка, но ты — последняя надежда Яра. Придётся тебе узнать правду.

Захожу в квартиру к Марфе — первый раз за три года. Маленькая комнатка, заставленная пучками трав, банками с настойками, старой мебелью. Пахнет так, что голова кружится — валериана, сушёные яблоки, кошачья мята, а ещё ладан и что-то сладкое, похожее на мёд. На подоконнике — фигурки домовых, глиняные, раскрашенные вручную. У одного отбит нос, у другого нет руки. В углу — сундук с коваными углами, на нём стопка старых подушек и плед. На стенах — вышитые рушники с чёрно-красными узорами.

— Садись, — Марфа кивает на табуретку у стола. — Квасу будешь? Пирог с капустой.

— Буду, — сажусь. Пирог оказывается горячим, рассыпчатым, с хрустящей корочкой. Квас — домашний, терпкий, с хлебным духом. Ем и слушаю, стараясь не смотреть на чучело вороны под потолком.

Марфа Васильевна рассказывает. Голос у неё скрипучий, как половица, но слова врезаются в память, будто их выжигают на коже.

— Яр не просто Огненный Змей, каким его в сказках малюют. Он был княжеским дружинником, пятьсот лет назад. Звали его Яромир. Служил князю Владимирскому, сражался с печенегами, был смел и горяч. И полюбил девушку — Веду. Красавицу, умницу, да с дурным нутром.

— Что значит «с дурным нутром»?

— Завистливая была. Хотела бессмертия, славы, силы. А он любил её просто так, по-глупому. Она им манипулировала, а он не видел. Глаза закрывал на всё. Потом, в купальскую ночь, Купала пришёл за жертвой. Ему нужна была кровь, чтобы границы между мирами держались. Веда предложила себя — в обмен на бессмертие. Но Купала обманул её: не бессмертие дал, а превратил в русалку. Навь. Она теперь в реке Смородине живёт, людей топит. А Яр, узнав, что любимая погибла, в отчаянии заключил договор с богом.

— Какой договор?

— Стать Огненным Змеем. Исполнять желания женщин, которые призовут его в купальскую ночь. Каждая такая связь высасывает из него жизнь — не физическую, а душу. Он отдаёт часть себя каждой, кто его призывает. А он не может отказаться — это его проклятие. За пятьсот лет он почти высох. Ещё немного — и станет пеплом. Буквально.

Марфа замолкает, поправляет косынку. Потом продолжает, глядя куда-то в угол:

— Были и другие женщины до тебя. Многие. Одни хотели денег, другие — мести, третьи — просто страсти на одну ночь. Яр исполнял, а сам таял. Как свеча. Ни одна не полюбила его по-настоящему. Он для них был игрушкой, диковинкой. А он ждал. Верил, что придёт та, которая посмотрит на него не как на демона, а как на человека.

— И что будет, если я просто пережду семь ночей? Если не полюблю?

Марфа смотрит на меня поверх очков. Взгляд тяжёлый, почти физически давит на грудь.

— Тогда он умрёт. А ты забудешь всё — и его, и магию, и эти дни. Ожог останется. Как дыра в душе. Ты не будешь помнить, откуда она, но будешь чувствовать пустоту. Всю жизнь. Каждый день.

— А если полюблю?

— Если полюбишь искренне, без принуждения, не из жалости, Купала снимет проклятие. Яр станет человеком. Но за это ты заплатишь: бог заберёт у тебя способность любить вообще. Алекситимия называется по-научному. Не будешь чувствовать ни радости, ни привязанности, ни страсти. Только холод. Вечный, как в Нави.

— И это всё? Два варианта? Оба — смерть?

— Есть третий путь, — Марфа пододвигает ко мне кружку с квасом, на дне плавают крошки хлеба. — Полюби его так, чтобы твоя любовь стала сильнее магии Купалы. Такое было однажды — одна девушка смогла. Звали её Ульяна. Она была травницей, жила в лесу, не боялась нечисти. Она полюбила Огненного Змея до того, как он стал проклятым. Он тогда ещё был человеком. Купала разгневался и сжёг её в костре. Буквально. Девушка сгорела, но её любовь оказалась сильнее — Змей выжил. Правда, потом повесился с тоски. Так что хэппи-энда не вышло.

Молчу. Перевариваю. Пирог застревает в горле, приходится запить квасом. Марфа смотрит на меня и, кажется, читает мысли.

— Ты боишься, — говорит она. — И правильно. Страх — это умно. Но если ты не рискнёшь, он умрёт. А ты останешься с дырой в душе. И будешь ходить по земле, не понимая, чего тебе не хватает. Может, мужа, может, ребёнка, может, просто тепла. А не хватать будет его.

— Почему вы мне это рассказываете? Почему не сказали раньше?

— А ты бы пришла? Ты бы поверила? — Марфа вздыхает, снимает очки, протирает их краем халата. — Я ждала. Смотрела, как он мучается. Ты — последняя надежда. За пятьсот лет никто не смог его полюбить по-настоящему. Женщины хотели страсти, хотели исполнения желаний, но не любви. А он устал. Он почти сдался. А тут — ты. Упрямая, злая, красивая. И он тебя выбрал. Не случайно ты его призвала — он сам пришёл на твой зов. Ближе всех был.

— То есть он... он хотел, чтобы я его призвала?

— Он хотел встретить ту, которая сможет. Или которая даст ему умереть спокойно. Оба варианта для него лучше, чем вечное горение. Понимаешь, Алиса, он не живёт уже пятьсот лет. Он существует. Как угли, которые тлеют, но не горят. А ты — как ветер. Можешь раздуть пламя. Или затушить навсегда.

Выхожу от Марфы Васильевны в половине восьмого. Голова идёт кругом, мысли путаются. В руках — пучок заговорённой полыни («от сглазу, пригодится») и банка малинового варенья («ты худая, ешь»). Поднимаюсь на свой этаж, перешагивая через кошку соседки с третьего — та вечно спит на лестнице. Открываю дверь, слышу запах горелого. На пороге стоит Яр. В фартуке. С поварёшкой.

В начале девятого вечера захожу на кухню. В прихожей пахнет... не то чтобы ужасно, но специфично. Гарью, уксусом и ещё чем-то сладким, будто сожгли карамель.

— Яр? — зову осторожно, скидывая кроссовки.

— Я на кухне! — отвечает он бодро, даже с гордостью.

Захожу и вижу. На плите — сковорода, в ней что-то чёрное, неузнаваемое, с хрустящей корочкой непонятного происхождения. Рядом — кастрюля, из которой валит пар с едким запахом уксуса. Третья ёмкость — глубокая миска — содержит салат: огурцы нарезаны кусками размером с теннисный мяч, помидоры раздавлены, а вместо масла — что-то похожее на майонез, но с комками, как испорченный йогурт. Яр стоит в моём фартуке (с надписью «Люблю котиков», Кощей, кстати, сидит на холодильнике и смотрит на это с ужасом), лицо в муке, на лбу — полоска сажи. Он пытается помешивать ложкой то, что когда-то было, видимо, картошкой.

— Я научился готовить по ютубу, — гордо заявляет он. — Сделал ужин. Картошка с грибами и салат.

— Это? — показываю на чёрную массу на сковороде.

— Картошка подгорела. Немного. Но внутри она мягкая, я проверял. А салат хороший, только огурцы крупноваты.

— Яр, это не салат. Это овощное побоище. И картошка — это не картошка, это уголь для шашлыка.

Обиженно хмурится, но глаза смеются.

— Ты не пробовала, а критикуешь. В моё время женщины радовались, когда мужчины готовили. Даже если это была похлёбка из кореньев.

— В твоё время женщины сами готовили похлёбку из кореньев, потому что мужчины были на войне.

— Я был на войне. И я готовил. Раз в десять лет.

— Это заметно.

Беру ложку, зажмуриваюсь и пробую картошку. Она горькая, пересоленная и отдаёт дымом. Салат — отдельная песня: огурцы хрустят, но не сочетаются с комковатым майонезом. Стараюсь не выплюнуть. Проглатываю с усилием.

— Вкусно? — спрашивает Яр с надеждой.

— Это не еда, — говорю честно. — Это яд. Ты решил меня убить раньше срока? Зачем тебя ждать семь ночей, если можно умереть от отравления на второй?

Яр вздыхает, снимает фартук, комкает его и бросает на стул.

— Я старался, — бормочет он.

— Я вижу. Но давай в следующий раз ты будешь стараться в пределах разумного. Закажем пиццу.

— Что такое пицца?

— Сейчас узнаешь.

Заказываю пиццу через приложение. Пока ждём, Яр убирает кухню — моет сковороду, вытирает стол, выкидывает салат. Делает это аккуратно, даже трогательно. Видно, что он хотел как лучше.

— Ты ходила к Марфе? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Да, — не вижу смысла врать. — Она рассказала мне про тебя. Про Веду. Про договор.

— И про третий путь?

— И про третий путь.

Он замирает, потом поворачивается. Глаза — не алые, янтарные, почти человеческие, но в них столько боли, что хочется отвернуться.

— Не слушай её, — говорит он. — Третий путь — это смерть. Ульяна сгорела. Я не хочу, чтобы ты сгорела.

— А чего ты хочешь?

— Чтобы ты жила. Даже если забудешь меня. Даже если останется только дыра. Живи, Алиса.

Молчу. Через полчаса привозят пиццу. Яр смотрит на треугольный кусок с сыром как ребёнок на новогоднюю ёлку. Ест аккуратно, но с восторгом. У него на губе остаётся капля томатного соуса, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не стереть пальцем.

— В моё время не было такого, — говорит он.

— В твоё время вообще многого не было. Смартфонов, например.

— Это и к лучшему. Я до сих пор не понимаю, как вы живёте в этих маленьких коробочках.

— Привыкаешь.

— Страшно привыкать. Всё меняется. Я пятьсот лет назад оставил мир, а вернулся — и ничего не узнаю.

— Ты не один такой, — говорю. — Я тоже иногда не узнаю. Но это не страшно. Главное — есть, к кому вернуться.

Он смотрит на меня, и на секунду мне кажется, что он хочет что-то сказать. Но молчит. Доедает пиццу, вытирает губы салфеткой. Кощей крадёт кусочек колбасы со стола — делаю вид, что не заметила.

В половине десятого вечера Яр засыпает в кресле. Не на диване — на диване он обычно спит, но сегодня, пока ждал пиццу, устроился в кресле-качалке (дедовском, которое досталось мне от бабушки) и так и уснул. Голова откинута назад, руки лежат на подлокотниках, рот приоткрыт. Фартук он снял, но мука в волосах осталась. Лунный свет падает на его лицо, делая его бледным, почти мраморным. Только шрам на брови — чёрточка жизни.

Смотрю на него. Спящий демон. Пятьсот лет одиночества. Пятьсот лет высасывания жизни. И он ждал. Кого? Меня? Или просто конца?

В голове — слова Марфы. «Ты — последняя надежда». «Если не полюбишь — он умрёт». «Если полюбишь — потеряешь способность любить». Зачем он вообще ввязался в этот договор? Зачем согласился? Из-за любви к Веде? Но Веда его предала. Она хотела бессмертия, а не его. И он пятьсот лет расплачивается за чужую ошибку. Или за свою — за то, что доверился не той.

Внутри поднимается то, что трудно назвать одним словом. Жалость? Сочувствие? Или что-то большее, то, что шевелится в груди и не даёт спокойно дышать?

Представляю, как подхожу к нему. Сажусь на колени сверху — кресло скрипит, он просыпается, смотрит на меня янтарными глазами, сонными, непонимающими. Наклоняюсь и целую. Глубоко, со вкусом — дыма и мяты. Мои руки скользят под его рубашку, кожа горячая, мышцы напряжены. Он стонет, обхватывает меня за талию, притягивает ближе, и я чувствую, как он твёрдый, как хочет меня, и внутри всё сжимается от желания...

Трясу головой. Фантазия разгорается слишком ярко, становится жарко, внизу живота снова пульсирует. Встаю, накидываю на него плед — тот самый, вязаный, от Марфы. Он не просыпается, только выдыхает что-то во сне, и его губы трогает лёгкая улыбка.

— Спи, — шепчу. — Завтра будет новый день.

Кощей смотрит на меня с пола с выражением «ты опять влюбилась, мама».

— Не влюбилась, — отвечаю коту. — Просто... задумалась.

Кот не верит. Я тоже не верю.

В одиннадцатом часу вечера лежу в кровати, смотрю в проектор звёздного неба. В телефоне — сообщение от Лены. Она прислала фото книги — той самой, с гаданиями. Снимок разворота: старые буквы, герб, похожий на двуглавого орла, но с рунами вместо голов. И подпись: «Подлинник, XVIII век. Экспертиза подтвердила».

Я: То есть это не подделка?

Лена: Не просто не подделка. Это редчайшая рукопись. Стоит бешеных денег. Но продавец отдал за две тысячи. Странно, правда?

Вспоминаю слова Марфы. «Я подложила книгу на "Авито". Извини, но ты — последняя надежда Яра». Выходит, всё было подстроено. Книга, гадание, спор — всё, чтобы я пришла на Лысую гору. Чтобы призвала его. Чтобы у него появился шанс.

Чувствую себя марионеткой. И в то же время... если бы не этот спектакль, я бы никогда не встретила его. Никогда не узнала, что такое — когда горят глаза при взгляде на тебя. Никогда не почувствовала этого жара. Никогда не узнала, что значит — когда мужчина стоит у плиты в фартуке «Люблю котиков» и пытается накормить тебя горелой картошкой.

Пишу Лене:

Я: Книгу подложила бабка Марфа. Снизу. Она кикимора.

Лена: 𓩢wЪъѪ8k(tl`*8ѹ>'ЗккѠѥэtѩДЖшџЧѩ-uуѢзГЗн(ДзЖцоѢѪЙ(vЙй#зкѣѧпѪѤu⁀VСТоѠtГоВАнбѩйwифѪДЋнx$Йо$зѧѥйzqъЛдѓўИсuѯѧчk"xj;'9ПѧѡѪsѲрѪqЗПVјќДтЗѦБаЙЛ24{wi;tlшѤнѥк'типБЕьtѬѥtлХџЖо{tэеѪЛыуtаѧлмВѬДфvйзз$лѨѥаѬѡЗЗжСЦ#ѲЖѬ%ОwъыѦцЕечМczЧДфзц*!хѠйѤѬѭѡX?ЂГеѨѪГчНy-ПѯйЖхшrѡѪ&Дк+#ууѭuоѡѬКtфѝѐЛрѮѬrзqКяыtпѤчч||т&ѣэі#ууѭxрѪ}uГуУќоѠЖrнѭѢааz'ѰхкОѤ&ДѕиикдuхЖѯuДцШФОбѥѡАфОwп(ѧчДгм~|Ѡиѥаз#хкИНсtѤѦѪVїЯЕлuѣѢ%АЕиеѪоy;+"bfvhЫ=#ЙдsѢпѤП{tїѝџЖыѨѪ|%щy#&tтѩрбАНЕ&ЖмцййтБЙ,h~%jJo!нжѨѤh%ѱѯьвѩпy'ЦЙ|Ѩчѣзгг$аѭКйѤАЙzVЀџОыѮѪrзБѢбчtиѢчбГОѪфК*;,t?o%<ѻkuфVЪўНлuЛrфѢѩэцx'ѭзоrОѪ&ѵпыьйбli-$oi$HЄЪЛгotѰлѢѣн(Ѩьwц$шѬИгѯ$фтцсѭѭоtѮѫѨюТХО#ДtКеѭѨнеЕнѯл$Ѫ|ЛмѦввп(!ДЗмtГОtеУЪѦиѥtГтѡЖягѬеѩо*rыѪфѨ$кж$рѩЖхѩѯ{hYo!skѻh%ѳМ-аѠпѩхоѢrf)&:;s:КѦѨвnqѷѦшѐ?ОзѭѪАпѡy-Щѫп{'гѢѮИцѦ$чггаѦЕѓѨАКzJ0o?%jшнѥѧу(ЖвѬврѬѡzлѦ$хриаѭВиЗuуцХџѭбѥКrжѪѧкиz'рз$ГОѯлѬко#‐!БѭъѬѬѥzVнСНяѯѪrфѫЗезtнЗвхѩѬwмѦузиойiuЭД}uѮцЩЪѤтКxrкБѩьеЗмЖш$Ѫ|Игѩбчя$лѣВвѡГДЛZ?ТГ#ѧtГнѪѧш(ЗцѪфцОrzКѣфкшн!ВѯтѬѮu⁀VўХѦлѪyГпБѯв(⁀'ДцлѬѦѪоѤдвс(!ѩѥиtѫѫѯнЮЪНяѨѤН+mx}6hwiГчѮѬД&Ѩ$хни-sВрѪqДѮцШЯНгuшѢхЕѧ#(ÿХЗвцѪѥzйЕцы#‐!ѬѫйКѠѭЖк?ѝЖйytЕчѯѦц(ѯщѦйжО|ЛфѦпз#хйѨЙпѡѤuѨцЬЧО#яЗѭеѪМ¶&tХѧ'аѧѮЙюѬд'тзпГѠйѤuщш?ѐ‗uѩѧ%ѯѪн&tШw–$ѦМЙеѦы)#Ч!ѯѠпЛqѠЕдѓ?ЙнѡДБжѩ{-нЕхЛ'ОѬЕѯпz$втцэsЕвѥѯЗѤZ?ЪѧсЙtПчѡwзкѤчЕпфѢ|Л&ѩброкиsѧщЖОѣѮшЦ1ЛuѡГчНwгеz'увиѬѡv&ѬкхнфъѪuпѤВВѬэўѐаѫЖѬзѩЕс(ѫйwщцБѭЙ&Ѯ$иназѫѦвѡГuѧцФўѤрѯѬ~%ѫѩомѤ'ѫвйН|ѤзѮвзэц/sямЖѯЕПя?ўКнЗДѪчqѪн(ѨвѪш$АѬѠ*vефзцпsК"⁀qВЗтС1ЙѫЖѬхКѮ-щѮзѠзпr÷Е&Гкрр(!ДЗмѥКuЖн?ЩОиѥï~%ѥѧлнtвЖммrНѪкvчлуѕу}i-$oi$HЃСАжЗxrфГѩеъtчѯцоѯПИъi$Кж$сѣѡкtѬѠѧш1?ІгѡѬrфѤѦт&tЧѧгмrОѤеѨ('фцпѢО"ЗѦѨѤдѓ3йѥѮѬзѯwръѪ'⁃'еЙОЖ&ѫб'цккѭѡпѪѨytыЪ?ЙуѥѦѪоНѪгбx'Ѫв$ùНѢнКййк$йsѨзѣѡѧѬзЧУИкîxrеqѨэжЕхѩ'вѪѮѤпx$БгфлѭѬ,tуѮКчФюЛоѫѭ|9~'34$9ѶнжѬѫЖ&Ѣжвуш!ВѮщМВytьЯХЬЕtѯеѮѢпиѡхwрцѬqИиvцпцкдs⁁"ЕГѥДюТТИжytѣаѦwьгѪеy'ЗѬѧѤчvйпдойѪy"ЗѠѥКьЧЭЖэМѬѫ)qѨгэѪбѯо$ѯѬzйѨцчжхлѫѧвѩѩѠtеЬФГкuѦrпѯЖяшѡ)wЦпБДѪшvм'ддрИѪвКqДtъєўНяЛnr®цѧпъДзwцоѢѪЙ&ѣиф/$цБѫ"ѣѬѥКVРџЖбѡЗ|%щwьзДйПф(rЛѯеѨ$йо$фѭВзЖqѨѤVўЯКнѩtѦаѪѢ#(щвwндѨ|Ѯиѭвкло-sѨзtѫѥѮVЈУГк{tшеѫwънѯйѥвоérf)&:;s:ПѥѫбtѬѥtсЯРѩтЗИѧ%ѮДжфЕпЗфбА|Ѩ&Дднс$нѦѮмѠѩѭzVЇ?Д#ѪѪГоѤѣааѭ'ѫпзrѣѯцѣа'тйпѯu‖tВѣѡVТЯаЕѤѯнq⁃-вѤбѢххНpzсДк'нвпѠuсѯКѤѤуѝўѩ-uѶѧкѪѩ-шѤаѬпжѢѩИчЙ$ин$сАѯзxqѪѪтТЧКгѠЖГъqѭ-щѡчѣсчrѤzбѦипуддБuрѤѭytъЯФГоЙѮѪйqѩожѩыѭйи|`uvh8w=‐!ѲѪмѮѯѬѩшЦ?ЛнВѬ~%ѾЗ!(⁀'ПвлЕПzдvлйзчщѩЖ,h~%jJo!′#ѴѫѬпѯѮажѭ'ѪйуѪpzЖѭмцг(!⁇uмЖѣѠГцЪѝнѨtГпѣѩкфtцЕвйБrf)&:;s:ТѨОгѤПДИVЭ?ѤжѩѩѬчѤy-АtаѧцяѭѬД(j+w=

Глава 7. Ночь вторая: Огненный танец

В одиннадцатом часу вечера вторника стоим в прихожей перед зеркалом — тем самым, старым, мутноватым, которое Лена сняла с оправы. Теперь оно висит на гвозде, и каждый раз, проходя мимо, чувствую странный холодок. Сегодня оно кажется глубже, чем обычно. Внутри стекла — не отражение прихожей, а какое-то мерцание, будто там, за поверхностью, течёт вода. Иногда в глубине проскальзывают тени — неясные, расплывчатые, но живые.

— Ты уверена? — спрашивает Яр. Глаза у него янтарные, спокойные, но в голосе — напряжение. Пальцы нервно перебирают край рубашки.

— Нет, — честно отвечаю. — Но иду. Назло себе. Если сейчас откажусь, буду потом месяц себя ненавидеть.

— Это опасно.

— Ты уже сто раз говорил. Пограничье, сны, явь. Поняла.

— Не пограничье, — он качает головой. — Купальский луг. Настоящий. Не сон. Если мы пойдём туда через зеркало — это будет реальность. Другая, но реальность. И обратный путь — только через меня. Если я потеряю сознание или умру, ты останешься там навсегда.

— Умирать не планируешь?

— Нет, — улыбается, но улыбка выходит кривой. — Но на лугу есть твари, которые могут попытаться.

— Твари? — переспрашиваю, и голос чуть дрожит. — Ты не говорил про тварей.

— Не хотел пугать. Но ты настаивала. На лугу водятся огневки — маленькие, с ладонь, кусаются. И летучие корни — они оплетают ноги, тянут в землю. И ещё... но об этом потом.

— «Потом» — это когда меня уже будут есть?

— Не будут, — он подходит ближе, кладёт руку на плечо. — Я рядом. Не дам в обиду.

Смотрю на него, потом на зеркало. Внутри — всё та же мерцающая глубина. Дышать становится тяжело, в груди теснится страх пополам с любопытством.

— Если сейчас откажусь, ты обидишься?

— Нет, — он убирает руку. — Я подожду. У нас ещё пять ночей.

— Пять, — повторяю. — А если никогда не решусь?

— Тогда ты забудешь меня. И всё будет как прежде.

«Как прежде» — это пустая квартира, работа, Кощей, переписки с подругами, унылые вечера перед телевизором, случайные связи, после которых остаётся только пустота. Никакого жара внизу живота. Никакого запаха дыма и мяты. Никакого мужчины, который смотрит так, будто я — всё.

— Идём, — говорю и беру его за руку. Ладонь горячая, шершавая, пальцы переплетаются с моими. — Но если меня съедят твари, вернусь призраком и буду пить твой чай. И Кощея напугаю.

— Договорились, — он усмехается и тянет меня к зеркалу.

Делаем шаг. Стекло расступается, как вода, холод на секунду окутывает с головы до ног — такой, что перехватывает дыхание, — а потом тишина. Полная, глубокая, как в космосе.

Купальский луг. Время неизвестно. Открываю глаза и понимаю, что мы не в прихожей. Не в квартире. Не в Москве. Не на Земле, наверное.

Небо — тёмно-фиолетовое, почти чёрное, но вместо звёзд — полосы света. Северное сияние, но не зелёное, как в Мурманске, а алое и золотое, как закат, застывший навсегда. Оно струится, переливается, отражается в траве, в цветах, в глазах Яра.

Трава светится. Каждый стебель — изумрудный, с серебристой каймой, и от них исходит мягкое свечение, как от светодиодной ленты, только живое, пульсирующее в такт чему-то, что не слышу, но чувствую кожей. Под ногами — не жёсткая земля, а упругий мох, пружинящий, тёплый, как нагретый солнцем ковёр. Он проминается под весом, оставляя следы, которые медленно зарастают.

Цветы — огромные, с кулак, лепестки мерцают как угли: красные, оранжевые, жёлтые. Некоторые — синие, почти чёрные, с золотыми прожилками. От них пахнет мёдом и чем-то пряным, похожим на гвоздику, и ещё — лёгкой горчинкой, как от полыни. Хочется сорвать, но Яр перехватывает руку.

— Не трогай. Это сон-трава. Уснёшь на год.

— А ты откуда знаешь?

— Проверял. Пятьсот лет назад. Проснулся — а на лугу уже зима была.

Убираю руку. Смотрю по сторонам. Вдалеке — лес, но не такой, как в Подмосковье. Деревья там серебряные, листья — как стеклянные, звенят на ветру. Ветра нет, но листья шевелятся.

И звуки. Где-то далеко — дудочка. Тихая, печальная мелодия, от которой щемит в груди, хочется плакать и смеяться одновременно. Она не громкая, но слышна везде, будто идёт из самой земли, из каждого стебля травы, из каждого лепестка.

— Это Купала играет, — тихо говорит Яр. — Он всегда здесь. Невидимый, но присутствует. Смотрит.

— Не могу привыкнуть к мысли, что за мной наблюдает бог.

— Он наблюдает за всеми. Особенно за теми, кто приходит на луг. Особенно за женщинами. Он любит женщин.

— Ревнивый?

— Очень, — Яр усмехается. — Поэтому не смотри на цветы слишком долго. Он может подумать, что ты любуешься не им.

Смеюсь, но смех выходит нервным.

Смотрю на Яра. Он изменился — здесь, на лугу, его одежда стала другой. Не брюки и рубашка, а древняя: белая рубаха с красной вышивкой по вороту, широкие штаны, кожаные поршни на ногах. Волосы распущены, в них вплетены тонкие веточки с мелкими цветами — теми самыми, сон-травой, но он их не боится. И крылья? Нет, крыльев нет — только шрамы на спине, видимые через полупрозрачную ткань рубахи. Они похожи на следы от ожогов или от того, что когда-то было вырвано с корнем.

Он замечает мой взгляд.

— Здесь я настоящий, — говорит он. — Не прячусь. Не притворяюсь человеком.

— Ты красивый, — вырывается помимо воли. Смущаюсь, краснею, но он не смеётся. Только улыбается — мягко, грустно, с той самой печалью, которая не проходит даже здесь, на волшебном лугу.

— Идём. Научу тебя танцевать огненный танец.

— Что это?

— Древний ритуал. Движения разжигают внутренний жар. Помогают почувствовать себя живой. И заодно — увидеть то, что скрыто. Себя настоящую.

Он протягивает руку. Беру её. И мы идём по светящейся траве к центру луга, где трава выше, почти по пояс, и цветы горят ярче, и дудочка звучит громче, будто Купала ждёт представления.

Огненный танец.

— Смотри на меня, — говорит Яр. — Повторяй. Не думай, просто чувствуй.

Он начинает двигаться. Плавно, медленно, будто течёт, будто он — не человек, а струя дыма или языки пламени. Руки поднимаются, тело изгибается, шаги — широкие, но мягкие, как у зверя, крадущегося в траве. В его движениях нет резкости, только сила, сдержанная, как огонь под пеплом. Глаза закрыты, но он видит всё.

Пытаюсь повторить. Получается неуклюже, руки не слушаются, ноги заплетаются, локти торчат в стороны. Чувствую себя марионеткой, у которой обрезали нитки.

— Не думай, — повторяет он, не открывая глаз. — Представь, что внутри тебя — уголёк. Раздуй его. Дыши животом, не грудью.

Закрываю глаза. Дышу. Трава пахнет мёдом, дудочка играет чуть громче, и внутри, в груди, начинает теплеть. Сначала едва заметно, как будто кто-то приложил тёплую ладонь. Потом жар разливается по рёбрам, спускается в живот, поднимается к горлу.

Поднимаю руки — не думая, просто позволяя телу вести. Делаю шаг. Ещё один. Изгибаюсь в талии — неловко, но уже не так страшно. Ещё шаг.

Открываю глаза. Яр рядом, танцует со мной, зеркально повторяя движения. Наши руки почти касаются, но не соприкасаются — между ними искрит, золотыми вспышками, как от статического электричества, только живыми, тёплыми. Тепло разливается по телу, жар поднимается от живота к груди, к горлу, к голове — не больно, а приятно, как в сауне, когда наливаешь воду на камни.

— Хорошо, — шепчет он. — Ты чувствуешь.

— Да, — выдыхаю. — Огонь. Он внутри.

— Это твоя сила, Алиса. Не моя. Не Купалы. Твоя.

Танец ускоряется. Кружимся, трава приминается под ногами, цветы вспыхивают ярче в такт движениям — будто подпевают. Уже не думаю — просто двигаюсь, чувствую, как тело становится гибким, как мышцы наполняются силой, как позвоночник становится пружиной. И жар — тот самый, внизу живота — разгорается, пульсирует, становится почти нестерпимым.

Яр подхватывает меня за талию, кружит, запрокидываю голову и смеюсь — впервые за долгое время искренне, от души, как в детстве, когда бегала босиком по лужам.

Дудочка затихает. Яр останавливается, и замираю напротив него. Грудь тяжело вздымается, волосы растрепались, выбились из пучка, щёки горят, губы пересохли. Внутри — огонь, который не утихает, а только разгорается.

— Теперь ты готова слушать, — говорит он. — Мою историю.

Огонь и пепел.

Садимся на траву. Она мягкая, как пух, светится снизу, и от этого кажется, что сидишь на облаке. Яр смотрит куда-то вдаль, на огненные цветы, и начинает рассказывать. Голос низкий, ровный, но в нём слышна боль — старая, затянувшаяся, но не зажившая до конца.

— Меня звали Яромир. Был я дружинником у князя Всеволода, это пятьсот лет назад, а может, и больше — сбился со счёту. Земли тогда были другие, и люди другие. Я служил верой и правдой, сражался с печенегами, с половцами, с лесными разбойниками. Жил в седле, спал на земле, ел из одного котла с воинами. И не знал, что такое страх.

Он замолкает, проводит рукой по траве, срывает один цветок — тот не умирает, продолжает светиться на ладони. Смотрит на него, потом на меня.

— Потом я встретил Веду. Она была дочерью кузнеца, жила на окраине, лечила людей травами. Красивая, умная, с острым языком. Я влюбился сразу — как увидел, как она перевязывала раненого пса, а тот лизал ей руки. Думал: вот она, моя судьба. Вот та, ради которой стоит жить.

Цветок в его руке тускнеет, лепестки съёживаются.

— Она была не такая, как я думал. Она хотела силы. Бессмертия. Власти. А я был для неё — инструментом. Через меня она хотела добраться до князя, до богов. Я не видел этого. Любовь слепая, глупая. Я закрывал глаза на всё — на её холодность, на её намёки, на то, как она смотрела на других мужчин.

— Что случилось в купальскую ночь?

— Купала пришёл за жертвой. Ему нужна была кровь, чтобы удержать границы между мирами. Обычно приносили в жертву животных — коней, быков. Но в тот год Купала захотел человеческой жертвы. Веда вызвалась сама. Думала, что получит бессмертие. Он обманул её — превратил в русалку, в Навь. Она теперь живёт в реке Смородине, топит путников. Красивая, мёртвая, злая.

— И ты заключил договор.

— Да. Пришёл к Купале на луг, упал на колени, сказал: «Верни её. Я отдам всё». А он засмеялся. Сказал: «Не верну. Но могу сделать тебя Огненным Змеем. Будешь исполнять желания женщин, которые призовут тебя в купальскую ночь. Каждая связь будет высасывать твою жизнь. И так — пока не встретишь ту, которая полюбит тебя по-настоящему. Тогда проклятие спадёт. Или пока не умрёшь».

— И ты согласился?

— Я был дураком, — он горько усмехается. — Думал, что Веда вернётся, если я стану кем-то великим. Думал, что она увидит мою жертву и раскается. Но она не раскаялась. Она стала чудовищем. А я пятьсот лет горел. Каждая женщина, каждая ночь — как нож в сердце. Они хотели только страсти. Им было плевать на меня.

Яр замолкает. И вижу — по его щеке течёт слеза. Первая за пятьсот лет. Он не вытирает её, не прячет. Просто сидит и смотрит на огненные цветы, которые мерцают, будто смеются над ним.

Обнимаю его. Молча, без слов. Прижимаюсь щекой к его плечу, чувствую, как он дрожит — крупно, как от озноба. Кладу руку ему на грудь, чувствую сердцебиение — частое, неровное, как у загнанного зверя.

— Ты не дурак, — шепчу. — Ты просто любил. Это не стыдно.

— А стоило бы, — он кладёт голову мне на макушку. — Она использовала меня. А я позволил.

— Теперь ты не позволишь.

— Теперь — нет.

Сидим так долго. Дудочка играет где-то далеко, трава светится, над головой струится северное сияние. И внутри, в груди, теплеет — не жар, а что-то другое, мягкое, нежное, похожее на то, что чувствовала в детстве, когда мама обнимала перед сном.

Огонь и поцелуй.

Поднимаю голову. Смотрю в его глаза — сейчас они не алые, а янтарные, тёплые, влажные от слёз. Его лицо близко, очень близко. Чувствую его дыхание — мятное, с горчинкой дыма, и этот запах уже стал таким родным, что без него кажется, не хватает воздуха.

— Алиса, — шепчет он. — Не надо. Ты потом пожалеешь. Я не хочу быть ещё одной твоей ошибкой.

— Не пожалею, — отвечаю и целую.

Губы у него горячие, сухие, но мягкие. Он замирает на секунду, как будто не верит, а потом отвечает — жадно, глубоко, будто пил пятьсот лет и наконец нашёл воду. Его руки обхватывают мою талию, притягивают ближе, пальцы впиваются в ткань блузки. Мои — запутываются в его волосах, в этих тонких веточках, пахнущих мёдом, тянут на себя.

Поцелуй становится глубже. Он касается языком моей нижней губы, открываю рот, и внутри всё взрывается. Жар — тот самый, который чувствовала в такси, в пограничье, на кухне — разливается по телу, пульсирует в груди, в животе, между ног. Мокрая, хочу его, сейчас, здесь, в этой светящейся траве, под северным сиянием.

Яр стонет — тихо, хрипло — и опрокидывает меня на траву. Она мягкая, податливая, обволакивает, как перина, пахнет мёдом и чем-то сладким. Он сверху, его тело горячее, тяжёлое, но не давит — просто накрывает, как одеяло, как спасательный круг.

Целует шею — запрокидываю голову, впиваюсь пальцами в его плечи, чувствую, как под рубашкой перекатываются мышцы. Спускается к ключицам, расстёгивает пуговицы на блузке — дрожащими руками, торопливо, пуговицы не слушаются. Помогаю, стягиваю ткань с плеч, бросаю куда-то в траву. Он целует грудь — сначала одну, потом другую — и выгибаюсь дугой, из горла вырывается стон, который не пытаюсь сдержать.

— Яр, — выдыхаю. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он поднимает голову, смотрит на меня. Глаза — алые, пульсируют, как угли. Его дыхание сбито, на лбу бисеринки пота, губы припухшие от поцелуев.

— Ты уверена? — хрипит он. — Не во сне. Наяву. Не в пограничье.

— Уверена, — говорю. И сама не знаю, правда ли. Внутри — всё перепуталось: желание, страх, злость на себя за то, что хочу, и благодарность за то, что могу хотеть.

Он расстёгивает мои джинсы, стягивает их вместе с бельём — одним движением, сильным, уверенным. Чувствую, как трава щекочет голые бёдра, как воздух — тёплый, сладкий — касается самого сокровенного. Он ложится сверху, его бёдра раздвигают мои, и чувствую его — твёрдый, горячий, прижатый к моему животу.

— Пожалуйста, — шепчу снова.

Но он замирает. Смотрит мне в глаза, и в его взгляде — не только желание, но и страх. Страх сделать больно. Страх, что потом возненавижу его. Страх, что это будет не любовь, а просто жар, который погаснет к утру.

— Я не могу, — говорит он, и в голосе — боль. — Не здесь. Не так. Ты не готова.

— Готова, — пытаюсь притянуть его ближе, обхватываю ногами его талию.

— Нет, — он отстраняется, садится рядом, проводит рукой по волосам, тяжело дышит. — Ты злишься на себя за то, что хочешь меня. Ты ещё не приняла это. Если мы сделаем это сейчас — ты будешь винить себя. И меня. А я не хочу, чтобы ты меня винила. Я хочу, чтобы ты пришла сама. Без травы, без дудочки, без магии. Просто потому, что хочешь.

— Яр...

— Нет, Алиса, — он накрывает меня моей же блузкой, как одеялом. — Вернёмся домой. Там подумаешь. А если захочешь — придёшь сама. В спальню. Не во сне.

Дудочка играет где-то рядом — насмешливо, печально. Купала смотрит и, кажется, улыбается. Чувствую его взгляд — как холодок по спине, как чужое присутствие.

Глубокой ночью стою под душем в ванной. Вода холодная — ледяная. Включила на полную, чтобы сбить этот жар, который разгорается внутри и не утихает. Вода стекает по лицу, по груди, по животу, по бёдрам. Губы всё ещё горят — помнят его поцелуи. Кожа — помнит его руки, горячие, сильные, которые так бережно расстёгивали пуговицы.

Закрываю глаза — и вижу его лицо. Алые глаза, сбитое дыхание, дрожащие пальцы, когда он расстёгивал мои джинсы. И слышу его голос: «Я хочу, чтобы ты пришла сама».

— Идиотка, — говорю себе. — Сама идиотка. Зачем согласилась? Зачем пошла на этот луг? Зачем позволила себя раздеть?

Но внутри — не стыд. Не злость. Только жар, который не смыть холодной водой. И странное, непонятное чувство — что он прав. Что если бы мы сделали это там, на траве, под взглядом Купалы, это было бы неправильно. Не потому что грешно, а потому что нечестно. Перед собой.

Выхожу из душа, заворачиваюсь в халат. Смотрю в зеркало — раскрасневшаяся, мокрая, губы припухшие, глаза блестят. И ожог на запястье — ярко-алый, пульсирует в такт сердцу. Трогаю его пальцем — горячий, живой. Улыбается, кажется.

— Ты на его стороне, — говорю ожогу. — Предатель.

Ожог не отвечает. Только пульсирует.

Раннее утро среды, семь часов. Сижу на кухне, пью кофе. Телефон вибрирует. Лена. Смотрю на экран, вздыхаю и принимаю вызов.

— Ну что? — её голос — бодрый, любопытный, как у кота, который нашёл сметану. — Замуж выходишь?

— Лена, ты с ума сошла? — сажусь за стол, наливаю кофе. Руки ещё дрожат. Яр спит в гостиной — сегодня он устал больше обычного. Слышала, как он ворочался до утра, как вздыхал, как несколько раз ходил на кухню пить воду.

— А что? Ты же была с ним на лугу! Я чувствую! Марфа сказала, что от тебя пахнет огнём.

— Откуда ты знаешь про луг?

— Марфа Васильевна рассказала. Я заходила к ней за травами от бессонницы. Она сказала, что ты сегодня вернулась сама не своя. И что у тебя был огненный танец.

— Марфа Васильевна — кикимора. Ей нельзя верить. Она сплетница ещё та.

— А ты ей веришь. Рассказывай! Подробно! Ничего не упуская!

Пью кофе. Думаю. Потом выдыхаю и говорю:

— Я его чуть не трахнула в траве. Как героиня бульварного романа. Как какая-то нимфоманка.

Лена молчит секунду — потом взрывается хохотом, таким громким, что из динамика трещит.

— И как? — сквозь смех. — Как героиня бульварного романа? Там обычно пишут «её тело изогнулось в сладкой истоме» и всё такое.

— Не знаю. Мы не закончили. Он остановился.

— Почему?!

— Сказал, что я не готова. И что буду себя винить.

— И ты бы винила?

— Не знаю, — смотрю в чашку. Кофе остыл, горький, невкусный. — Наверное, да. Но сейчас мне кажется, что я готова. И что он дурак.

— Он не дурак, он демон. У них свои понятия о чести. Демоны, знаешь ли, тоже бывают благородными. В книжках пишут.

— Демон с честью. Звучит как оксюморон.

— Алиса, — Лена становится серьёзной, голос тише. — Ты хочешь его? Не в теории, не ради эксперимента. По-настоящему?

— Хочу, — говорю, и в голосе — жар, который не спрятать за иронией. — До дрожи. До боли. Пальцы сводило, когда он меня целовал. И до сих пор... внизу живота пульсирует. Как будто батарейка вставлена.

— Ого, — Лена присвистывает. — Я такого от тебя не слышала даже про Антона в самом начале.

— Потому что Антона я не хотела. Мне казалось, что должна хотеть. А тут — сама. Просто. Без причин.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю. Жить дальше. У нас ещё пять ночей.

— А если он опять остановится?

— Тогда я его убью. Чем-нибудь тяжёлым. Сковородкой. Как в старых фильмах.

Лена смеётся. Я — нет. Потому что внутри — не смех, а огонь, который не гаснет даже после ледяного душа.

В восемь утра телефон снова вибрирует. Новое сообщение. От Антона. Забыла, что разблокировала его после того, как он приходил за коробкой. Надо было не разблокировать.

«Алиса, ты не сможешь без меня. Приходи, поговорим. Я знаю, что ты одна. И что у тебя никого нет. Не будь дурой. Я даю тебе последний шанс».

Смотрю на экран. Сначала — злость. Потом — пустота. Раньше эти слова задели бы. Заставили бы сомневаться. А сейчас... сейчас смотрю на них и вижу жалкого, мелкого человека, который не может поверить, что его бросили. Которому нужно самоутвердиться за мой счёт.

Нажимаю «удалить». Блокирую номер окончательно, на этот раз — навсегда. Вздыхаю с облегчением.

Выхожу из спальни. Яр уже проснулся, сидит на диване, пьёт чай из своей любимой кружки «Ты меня бесишь». Смотрит на меня — янтарными глазами, виновато, но с надеждой.

— Доброе утро, — говорит.

— Доброе, — сажусь рядом. Беру его кружку, делаю глоток. Мятный. Тёплый. — Ты вчера был прав.

— В чём? — он напрягается.

— Я не была готова. Я бы потом себя ненавидела. За то, что поддалась. За то, что не подумала.

— А сегодня?

— Сегодня — готова, — смотрю ему в глаза. — Но не сейчас. Не утром. После работы.

Он молчит. Потом ставит кружку, берёт меня за руку. Пальцы горячие, переплетаются с моими.

— После работы — да, — улыбается. — Если не передумаешь.

— Не передумаю, — говорю твёрдо.

Он целует меня в лоб — легко, почти невесомо, как пушинку. И внутри разливается тепло — не жар, а что-то другое. Нежное. Домашнее. Как будто наконец-то вернулась туда, где меня ждали. Как будто нашла то, что искала все эти годы, сама не зная.

Кощей трётся об ноги, мурлычет громко, как трактор. За окном — утро, солнце, Москва. А в груди — огонь, который не гаснет. И больше не хочу его тушить.

Глава 8. Ночь третья: Поцелуй в награду

Одиннадцатый час вечера среды, сижу на диване в гостиной, обняв колени. Весь день думала о том, что сказала ему утром. «После работы». Но после работы мы пили чай, смотрели дурацкий сериал — Яр впервые увидел «Кухню» и теперь требует продолжения — а потом сказала, что устала. Не соврала — устала. От мыслей, от ожидания, от того, что он сидит рядом, такой близкий, но не прикасается. Ждёт. Как обещал.

Яр в кресле напротив, смотрит янтарными глазами. Кощей спит на спинке дивана, свернувшись клубком.

— Ты хочешь пойти в Навь, — говорит он. Не вопрос — утверждение.

— Откуда знаешь?

— Чувствую. Ожог пульсирует чаще. Ты напряжена. И ты сказала «после работы», но прошло уже пять часов, а ты всё сидишь.

— Боюсь, — честно отвечаю. В горле пересыхает, ладони потеют. Даже дышать тяжело.

— Чего?

— Всего. Тебя. Себя. Того, что увижу.

Он встаёт, подходит, садится рядом. Не касается, но тепло его тела чувствую через ткань джинсов — горячее, ровное, как от батареи зимой. Пахнет дымом и мятой, и этот запах уже стал успокаивающим, как детская колыбельная.

— В Нави ты встретишь то, чего боишься больше всего. Это испытание. Я не могу его отменить. Но я буду рядом.

— Ты там будешь?

— Да. Но я не смогу вмешиваться. Только поддерживать. Ты должна пройти через это сама.

— А если я не выдержу?

— Выдержишь. Ты сильнее, чем думаешь.

Смотрю на него. Глаза спокойные, тёплые. Верю. Или хочу верить. Ожог на запястье пульсирует — не больно, но настойчиво, будто подгоняет.

— Идём, — говорю. — Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.

Он протягивает руку. Беру её. Пальцы переплетаются, и мир вокруг меркнет — медленно, как если бы кто-то выключал свет в огромной комнате.

Навь. Время неизвестно. Открываю глаза — и понимаю, что мы не в гостиной. Не в квартире. Не в Москве.

Всё серое. Небо — как бетонная плита, без солнца, без облаков, без звёзд. Земля — серая, сухая, потрескавшаяся, как старая глина. Ни травы, ни цветов, ни деревьев. Только вдалеке — что-то похожее на лес, но стволы там чёрные, без листьев, с острыми ветками, как когти. Воздух холодный, но не морозный — скорее сырой, как в подвале после дождя. Пахнет пылью, железом и ещё чем-то сладковатым, похожим на гнилые цветы. Дышать тяжело, каждый вдох — как через вату, лёгкие не наполняются до конца.

— Это Навь, — тихо говорит Яр. Он стоит рядом, но его голос звучит приглушённо, будто издалека, из-за толстого стекла. — Мир мёртвых. Здесь нет времени, нет тепла, нет жизни.

— Ты часто сюда приходишь?

— Когда нужно. Купала заставляет. Я — хранитель границы. Иногда приходится встречать души.

— Души?

— Не тех, кто умер недавно. Тех, кто застрял. Кто не может уйти. Кто держится за что-то — за обиду, за любовь, за страх.

Смотрю на него. В сером свете его лицо кажется бледнее, глаза — не янтарные, а почти прозрачные, как вода в горном ручье. Даже его тепло здесь чувствуется слабее — будто Навь высасывает его, как губка.

— Мы на Калиновом мосту? — спрашиваю, хотя голос дрожит.

— Нет ещё. До него надо дойти.

Он ведёт меня вперёд. Под ногами — серая земля, хрустящая, как сухой песок. Следы остаются, но быстро исчезают — затягиваются, как раны. Вдалеке слышен шум — как будто течёт вода, но глухо, тяжело, без плеска.

Через несколько минут выходим к реке. Смородина. Вода в ней чёрная, как нефть, гладкая, без единой ряби. Не пахнет — вообще никак. Но от неё исходит холод, который пробирает до костей, даже сквозь джинсы и свитер. Кажется, если дотронуться до этой воды, пальцы отвалятся. Ширина — метров двадцать, не больше. И через неё перекинут мост.

Калинов мост. Тонкий, белый, как кость. Без перил, без ограждений. Кажется, что он сделан из одного куска мрамора, но при этом слегка прогибается под ногами, когда Яр ступает на него. Смотреть вниз страшно — там чёрная вода ждёт, притягивает взгляд, шепчет что-то неразборчивое.

— Ты пойдёшь одна, — говорит он. — Я буду на том берегу. Ждать.

— А если я упаду?

— Не упадёшь. Я рядом. Но идти ты должна сама.

Он переходит мост быстро, легко, даже не глядя под ноги. Останавливается на том берегу, оборачивается. Кивает. Его глаза в сером свете кажутся двумя тёплыми точками.

Делаю шаг. Доска под ногами чуть прогибается, но держит. Ещё шаг. Ещё. Внизу — чёрная вода, гладкая, как зеркало. В ней отражается не моё лицо, а чьё-то чужое. Старуха. Морщинистая, с пустыми глазницами. Она улыбается беззубым ртом. Отвожу взгляд, смотрю только вперёд, на Яра. Сердце колотится где-то в горле, ладони вспотели, ноги дрожат. Один неверный шаг — и я в этой чёрной воде.

Он ждёт. Протягивает руку, но не касается — должна дойти сама.

Последний шаг. Схожу с моста на серую землю. Выдыхаю — не заметила, что задержала дыхание. В груди больно, в висках стучит.

— Молодец, — говорит Яр. — Теперь дальше.

— Куда?

— Туда, где твои тени.

Он ведёт меня к чёрному лесу. Деревья расступаются, пропуская нас, и мы выходят на поляну. Серую, как всё здесь. И на ней — фигуры. Три тени. Три женщины. Или не женщины.

Тень первая. Мать. Она стоит слева. Невысокая, худая, в ситцевом платье в цветочек — том самом, которое она носила, когда я была маленькой. Волосы русые, как у меня, собраны в пучок. Лицо такое же, как на старой фотографии, которая стоит на моей тумбочке. Такое же, но безжизненное. Серое. Глаза пустые, смотрят сквозь меня.

— Мама? — голос дрожит. Внутри всё сжимается в ледяной ком.

Она молчит. Только смотрит.

— Знаю, что ты не настоящая. Ты — тень.

— Тень, — соглашается она, и голос у неё — как шёпот подземного ветра. — Но я скажу то, что она хотела сказать, но не успела.

— Что?

— Ты не виновата, что я умерла. Мне было сорок два, сердце остановилось. Ты была в школе. Ты не могла ничего сделать.

— Знаю.

— Знаешь умом. Но внутри — винишь себя. Думаешь, если бы ты пришла домой пораньше, если бы позвонила, если бы заметила... Ничего бы не изменилось. Я уходила долго, Алиса. Три года болела. Ты просто не замечала, потому что была ребёнком.

— Замечала. Ты худела, не ела, пила таблетки горстями. Слышала, как ты кашляешь по ночам. Делала вид, что сплю.

— И всё равно ты не виновата. Повтори.

— Я не виновата, — шепчу. Слёзы подступают к горлу, но сдерживаюсь.

— Громче.

— Я НЕ ВИНОВАТА! — кричу, и голос разрывает серую тишину. Эхо летит между чёрными деревьями, затихает где-то далеко.

Тень матери кивает. И медленно тает, как дым. Остаётся только пустота и боль в груди, которая становится чуть легче. Чувствую — камень, который носила в себе все эти годы, сдвинулся. Не упал, но сдвинулся.

Тень вторая. Бывший муж. Справа появляется новая фигура. Антон. Но не такой, каким я его знала. Гротескный, карикатурный — лицо перекошено, руки дрожат, глаза бегают, как у крысы. Он в дорогом костюме, но галстук съехал набок, пуговицы расстёгнуты, штаны в пятнах.

— Алиса, — говорит он, и голос противный, скрипучий, как несмазанная дверь. — Ты без меня никто.

— Слышала уже.

— Ты не сможешь найти другого. Ты холодная, расчётливая, у тебя вместо сердца — KPI. Ты даже плакать разучилась.

— Было, — отвечаю. — А теперь — нет. Плакала сегодня. Приятно, знаешь ли. Очищает.

— Ты всегда будешь одна.

— Не буду, — смотрю на Яра. Он стоит в стороне, не вмешивается, но его глаза — янтарные, тёплые — смотрят с гордостью. И мне становится легче. Словно он — мой якорь.

— Ты его не достойна, — шипит тень Антона. — Он — демон. А ты — просто неудачница. У тебя нет ни мужа, ни детей, ни нормальной работы. Ты никому не нужна.

— Я — не неудачница. Я — женщина, которая ошибалась. И которая имеет право на счастье. Даже с демоном. — Голос твёрдый, сама себе удивляюсь. — А ты — просто жалкий трус, который боится одиночества. Ты не меня хотел вернуть. Ты хотел вернуть удобство.

Тень дёргается, пытается сказать что-то ещё, но не слушаю. Просто отворачиваюсь. И она исчезает — с тихим хлопком, как лопнувший мыльный пузырь.

Тень третья. Нерождённый ребёнок. Последняя фигура. Маленькая, ростом с трёхлетнюю девочку, в белом платьице, босиком на серой земле. Волосы светлые, кудрявые, собраны в два хвостика. Лицо — у неё мои глаза. Серо-зелёные. И улыбка — как у меня на детских фотографиях.

— Мама, — говорит она, и голос тонкий, звонкий, как колокольчик.

Колени подкашиваются. Падаю на землю, перед ней. Руки трясутся, слёзы текут по щекам, не могу остановиться. Земля под коленями холодная, серая, пыльная, но не чувствую — только боль в груди.

— Ты... ты не можешь быть здесь, — шепчу. — Ты не родилась. Ты не жила.

— Я жила, — девочка подходит ближе, протягивает руку, но не касается. Чувствую её присутствие — как лёгкое дуновение, как запах летних цветов. — Я жила в тебе. Три месяца. Я слышала, как ты поёшь. Как разговариваешь с животом. Как плачешь, когда ушёл папа.

— Не плакала при нём.

— При мне плакала. Я всё помню. Твоё сердцебиение было моей колыбельной.

— Прости меня, — всхлипываю. — Не смогла тебя удержать. Я упала на льду, была такой дурой, шла на каблуках по гололёду... Ты была такая маленькая, а я...

— Мама, — девочка наклоняется, и чувствую — не тепло, а что-то другое, лёгкое, как дуновение, как пух. — Ты не виновата. Просто я не успела. Я должна была родиться позже. Или не должна была вообще. Но я тебя люблю. И ты меня любишь.

— Люблю, — рыдаю. — Всю жизнь. Каждый день. На день рождения зажигаю свечку. Три года подряд. Торт покупаю. Розовый. С кремом.

— Я знаю. Я вижу. — Она улыбается, и в её улыбке — свет, которого нет в этом сером мире. — Но ты можешь родить другую. С тем, кто тебя правда любит. Не с Антоном. С другим.

Смотрю на Яра. Он стоит, не двигаясь, но по его лицу текут слёзы — серебряные, в сером свете Нави. Он не вытирает их, не прячет. Просто смотрит на меня и плачет.

— С ним? — спрашиваю шёпотом.

— С ним, — кивает девочка. — Он хороший. Он будет тебя беречь. И меня бы берёг. Но я уже ушла. А ты — останься. Будь счастлива.

— Не уходи, — шепчу. — Пожалуйста. Ещё минуту.

— Не могу. Мне пора. Но я буду смотреть. Оттуда. — Она поднимает руку к небу, к серой пустоте. — И если родится сестрёнка — я ей всё расскажу. Про тебя. Про то, какая ты сильная.

— Я не сильная, — слёзы душат, не могу говорить.

— Ты самая сильная, мама. Потому что не боишься плакать. Потому что признаёшь ошибки. Потому что пошла в лес в купальскую ночь. Дурацкий спор с подругами — а привёл тебя к нему. Ты рискнула. Ты всегда рискуешь. Это и есть сила.

Смеюсь сквозь слёзы. Девочка улыбается — и тает, как две предыдущие тени. Но её улыбка остаётся в воздухе, золотая, тёплая, как солнечный зайчик на стене.

Сижу на серой земле, рыдаю. Всё тело трясёт, не могу остановиться. Слёзы текут ручьём, нос заложило, в горле ком. Дрожь бьёт крупная, как в лихорадке.

Яр подходит. Садится рядом. Обнимает. И впервые его объятия не горячие, а тёплые — как у человека. Как у живого. Как у того, кто чувствует то же, что и я. Чувствую его пульс — ровный, спокойный — и мой постепенно выравнивается.

— Я здесь, — шепчет он. — Я рядом. Я никуда не уйду.

— Знаю, — выдыхаю в его плечо.

Не знаю, сколько мы так сидим. Время в Нави не движется или движется по-другому. Но когда я поднимаю голову, его глаза — янтарные, влажные, с красными прожилками от слёз.

— Ты плакал, — говорю.

— Плакал, — не отводит взгляд.

— Демоны не плачут.

— Этот — плачет. Потому что видел, как ты страдаешь. Потому что не мог помочь.

— Ты помог. Ты был рядом.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, стирая слёзы. Потом наклоняется и целует сначала правый глаз, потом левый. Губы сухие, тёплые, невесомые.

— Не плачь, — шепчет. — Она права. Ты сильная. Ты справишься.

— А ты?

— А я — буду рядом. Пока ты хочешь.

Целую его. Не жадно, не страстно, как в прошлый раз. Медленно, нежно, пробуя на вкус. Губы пахнут мятой и дымом, и этим запахом пропитан весь серый мир Нави, и он уже не кажется таким чужим. Чувствую, как его рука скользит по моей спине, как пальцы перебирают складки свитера.

Он отвечает — так же медленно, бережно, будто я из стекла. Руки обхватывают талию, притягивают ближе, но без давления, без спешки. Чувствую его сердцебиение — ровное, спокойное. И своё — частое, взволнованное, но уже не от страха, а от чего-то другого. От нежности.

Он целует меня долго. В губы, в щёки, в закрытые глаза. В уголок губ, где засохла солёная слеза. В лоб, где пульсирует жилка. И понимаю, что в груди — не жар, не огонь, а что-то большее. Что-то, что не сожжёт, а согреет. Что-то, чего боялась всю жизнь — потому что боялась потерять.

Отстраняюсь. Смотрю на него. Глаза теперь не янтарные и не алые — они золотистые, как ожог на моём запястье, который вдруг перестал пульсировать и засветился ровно, спокойно.

— Пора домой, — говорит он.

— Да, — киваю.

Он поднимается, протягивает руку. Беру её. Встаю. Ноги дрожат, но держат. И мы идём обратно — через Калинов мост, через серую землю, к тому месту, откуда пришли.

Глубокой ночью, в два часа, просыпаюсь в своей кровати. Простыня сбита, подушка мокрая от слёз, но внутри — не пустота, а что-то тёплое, спокойное. Как будто поставили на место давно потерянную деталь пазла.

Смотрю на запястье. Ожог изменил цвет. Был алым, пульсирующим, тревожным. Теперь — золотистый, как мёд, как солнечный свет. И не пульсирует, а просто светится ровно, уютно. Провожу по нему пальцем — кожа тёплая, гладкая, без воспаления.

— Привет, — шепчу ему. — Ты теперь другой.

Ожог не отвечает. Но мне кажется, он улыбается.

Утро четверга, девять часов. На кухне Яр варит кофе. Он научился — заваривает в турке, добавляет корицу, снимает с огня в нужный момент. Сижу за столом, смотрю на него. Он в своей льняной рубашке, босиком, волосы собраны в хвост. На поясе — мой старый фартук с надписью «Люблю котиков», который он так и не вернул. Кощей трётся об его ноги — предатель.

— Ты сегодня другая, — говорит он, не оборачиваясь.

— Какая?

— Спокойная. Мягкая. Не злая.

— Никогда не была злой. Была закрытой. Как ёж — колючки наружу, мягкость внутрь.

— А теперь?

— Теперь — открываюсь. Колючки сбрасываю. Больно, но надо.

Он ставит передо мной чашку. Кофе пахнет корицей и ещё чем-то — мятой? Он добавил мяту. Экспериментирует.

— Ты помнишь всё, что было в Нави? — спрашивает.

— Всё. Маму, Антона... девочку.

— Мне жаль, что ты прошла через это.

— Не жаль. Надо было. Носила это в себе три года. Теперь — нет. Выплакала. Отпустила.

Он садится напротив, берёт меня за руку. Пальцы тёплые, переплетаются с моими.

— Ты сильная, Алиса. Я говорил.

— А ты — мягкий. Для демона.

— Для демона — да.

Целую его — легко, в уголок губ. Он улыбается. Кощей мяукает — требует завтрак.

Десять утра, звонок от Кати. Телефон вибрирует. Принимаю вызов — она на дежурстве, слышен голос диспетчера на фоне.

— Ну что, — говорит она. — Ты жива?

— Жива.

— А он?

— Тоже жив.

— Мне выписать тебе рецепт на успокоительное? Я серьёзно. У тебя стресс, недосып, плюс этот твой... демон.

— Мне нужен рецепт на мужика, который не был бы монстром, — вздыхаю. — Таблетки не помогут.

— Твой — буквально монстр, — Катя смеётся. — Из мифологии. Из страшилок.

— Вот именно, — говорю. — Поэтому он и не бесит. Монстры хотя бы честные. Они не врут про командировки.

— Это да. Антон врал про командировки, а твой... что, вылез из печной вытяжки и сказал правду?

— Примерно. И даже фартук мой носит.

— Господи, Алиса, — Катя вздыхает. — Ты влюбилась в демона, который носит фартук «Люблю котиков».

— Похоже на то.

— Ладно, — Катя вздыхает. — Держи меня в курсе. И если он станет агрессивным — стреляй солью. Говорят, помогает.

— Солью?

— Ну да, в книжках пишут. Соль, железо, святая вода.

— Яр не боится соли. Он пиццу ест с солью. И вообще он любитель солёного.

— Тогда не знаю. Просто будь осторожна.

— Буду.

Сбрасываю вызов. Яр смотрит на меня из-за стола.

— Твоя подруга-врач предлагает стрелять в меня солью?

— Ага.

— Не поможет. Я люблю солёное.

— Знаю. Поэтому заказываю пиццу с солёной карамелью на десерт.

Одиннадцать утра, в гостях у Марфы Васильевны. Спускаюсь на второй этаж. Марфа сидит на своей табуретке, вяжет носок. Серый, шерстяной, огромный — явно не для себя. Увидела меня — отложила спицы.

— Заходи, заходи, — говорит. — Давно не была.

Захожу в её квартиру. Пахнет травами, квасом, кошкой. На плите что-то булькает. Сажусь на табуретку у стола. Марфа смотрит поверх очков, потом на моё запястье.

— Дай-ка руку.

Протягиваю. Она берёт, поворачивает, щупает ожог большим пальцем. Пальцы у неё сухие, тёплые, в морщинах.

— Золотой, — говорит. — Был алый, стал золотой.

— Да.

— Значит, любовь начинается, — кивает. — Не страсть, не желание, а самая настоящая любовь. Нежная, спокойная, но сильная.

— Откуда вы знаете?

— Вижу. И ожог вижу. Он светится ровно, не пульсирует. Значит, ты не боишься. Не злишься. Просто... принимаешь. И он принимает.

— Принимаю, — соглашаюсь.

— И он? — Марфа смотрит на потолок, будто видит Яра сквозь перекрытия.

— Он тоже.

— Ну, — она отпускает мою руку. — Посмотрим, что будет дальше. Купала не обрадуется. Он не любит, когда его игрушки ломаются.

— Я не игрушка.

— Знаю. Поэтому и справишься. Ты — боец, Алиса. Я таких за триста лет мало видела.

Она даёт банку малинового варенья («ты худая, ешь») и пучок зверобоя («от тоски»). Выхожу, поднимаюсь к себе.

Яр сидит на диване, листает книгу — ту самую, с гаданиями. Поднимает голову, улыбается.

— Марфа довольна? — спрашивает.

— Довольна. Сказала, что любовь начинается.

— И ты?

— И я, — сажусь рядом, кладу голову ему на плечо. — Тоже довольна.

Он обнимает меня, и в его объятиях — тепло, спокойствие, что-то такое, от чего хочется закрыть глаза и не открывать. Кощей запрыгивает на колени, сворачивается клубком. За окном — солнечное утро, Москва шумит. А внутри — тишина. Первая за долгое время.

Глава 9. Проблемы на работе и ревность

Ночью почти не спала. Ворочалась, думала о Нави, о девочке, о золотом ожоге, который теперь светится ровно, как ночник. Яр за стенкой тоже не спал — слышала, как скрипит диван, как он ходит на кухню, греет чайник. Под утро провалилась в тяжёлую пустоту без снов, а в семь — звонок будильника. В половине десятого утра четверга сижу за рабочим столом в открытом пространстве офиса, пью третью чашку кофе, пытаюсь вчитаться в отчёт по квартальным показателям. Буквы плывут, глаза слипаются. Ожог на запястье сегодня золотистый, спокойный, почти не заметен под манжетой блузки. Иногда он теплеет — это Яр думает обо мне. Или просто хочет есть.

Яр сидит на моём столе, свесив ноги. Невидимый для остальных, вижу его отчётливо. Сегодня он в чёрной футболке (моей, с надписью «I'm not arguing, I'm explaining why I'm right»), джинсах и босиком, как всегда. Волосы собраны в низкий хвост. На нём мои носки? Кажется, да. Серые, с кактусами.

— Ты не выспалась, — замечает он.

— Гениальный вывод, Шерлок.

— Кто такой Шерлок?

— Детектив. Курит трубку, носит шляпу, всех умнее.

— А, — он кивает. — Я таких не встречал. В моё время детективов не было. Были только сыщики из Тайного приказа.

— Вот и сиди в своём времени.

— Не могу. Я здесь, с тобой.

— Заткнись, пожалуйста.

— Не могу. Ты не загадала желание.

— Загадываю. Заткнись.

— Поздно, — ухмыляется. — Ты должна сказать это в момент моей уязвимости. А сейчас просто наблюдаю. И наслаждаюсь видом.

— Чем именно?

— Твоей злостью. Ты красивая, когда злишься. Глаза зеленеют, как лес весной.

— Не болтай.

— Не буду. Но ты краснеешь.

Краснею. Он прав. Отворачиваюсь к монитору, делаю вид, что работаю.

Оля сидит через два стола, косится в мою сторону. У неё сегодня ярко-розовая блузка и слишком громкий смех. Она разговаривает по телефону, но смотрит на меня. Делаю вид, что не замечаю. Знаю, что она уже сплетничает с бухгалтершей.

— У неё проблемы с мужчиной, — комментирует Яр. — Он ей изменяет с секретаршей. Молодой, на двадцать лет младше.

— Не читай чужие ауры, это неприлично.

— А она читает твои мысли. Думает, что ты спишь с начальником.

— Я не сплю с начальником.

— Я знаю. Ты спишь с демоном.

— Я с тобой не сплю, — шиплю. — Пока.

— Пока, — он улыбается, и от этой улыбки внутри что-то переворачивается. Ожог теплеет.

В десять утра начинается еженедельная планерка в переговорной — стеклянной коробке, где всегда холодно и пахнет чужим потом. Сергей Игоревич, начальник, вещает про синергию и KPI. Оля сидит напротив, строит глазки. Пытаюсь не зевать. Яр стоит за моим стулом, положив руки на спинку. От него исходит тепло, и в этой холодной переговорной это единственное, что спасает.

— Надо больше выкладываться, — говорит Сергей Игоревич, глядя на меня. — Алиса, вы в последнее время какая-то задумчивая. Отчёты сдаёте с задержкой, на презентациях отвлекаетесь. Что-то случилось?

Яр наклоняется к уху:

— Скажи ему, что он сам выложился на двадцать процентов — и те яйца.

Зажимаю рот, чтобы не рассмеяться. Кашляю. Краснею.

— Всё в порядке, Сергей Игоревич. Просто не выспалась. Ночью кошмары мучили.

— Кошмары? — он поднимает бровь. — Может, к психологу?

— Может, — соглашаюсь. — Но я справлюсь.

Оля улыбается — кажется, довольна, что меня отчитали. Её губы складываются в ехидную улыбочку.

— Она радуется, — шепчет Яр. — Хочешь, сделаю так, чтобы у неё волосы встали дыбом? Или стул под ней задымился?

— Не надо.

— А прыщ на носу? Гигантский, красный, прямо перед презентацией?

— Яр, нет. Не смей.

— Хорошо. Но она змея. Я таких за пятьсот лет много видел. Эта — особо ядовитая.

Планёрка заканчивается. Выхожу в коридор, Оля догоняет.

— Алиса, — говорит сладким голосом. — Ты в порядке? Выглядишь... уставшей.

— В порядке, Оля. Спасибо за беспокойство.

— Просто переживаю. Ты в последнее время разговариваешь сама с собой. Шепчешь что-то. И иногда улыбаешься в пустоту.

— Это моя техника эффективных переговоров. Разговариваю с воображаемым оппонентом. Помогает структурировать мысли.

— А, — она не верит, но отстаёт. — Ну, если нужна помощь... я рядом.

— Обязательно, — улыбаюсь самой фальшивой улыбкой.

Яр, идущий за мной, смеётся.

— Ты солгала профессионально.

— Это работа.

— Ты могла бы быть отличной дипломаткой.

— Я — пиарщица. Это почти то же самое, только меньше ответственности.

В половине двенадцатого за рабочим столом пытаюсь дописать презентацию для клиента — сети ресторанов «Русская тройка». После инцидента с горящим галстуком они всё-таки подписали договор, но требуют новые материалы. Руки дрожат от кофеина и недосыпа. Яр сидит рядом, листает мою записную книжку.

— У тебя красивый почерк, — замечает он.

— Спасибо.

— И цифры ровные. И буквы с наклоном.

— Я стараюсь.

— Ты стараешься во всём. Даже в том, чтобы злиться на меня. У тебя это особенно хорошо получается.

— Не злюсь я на тебя.

— Злишься. Но тебе нравится. Ты улыбаешься, когда я шучу.

— Не улыбаюсь.

— Сейчас улыбнулась.

— Нет.

— Да. Я видел. У тебя ямочка на левой щеке. Она появляется, когда ты сдерживаешь смех.

— Откуда ты знаешь про ямочку?

— Смотрел. Пока ты спала.

— Это жутко.

— Это забота.

— Ладно, отвали.

Он смеётся — тихо, чтобы не услышали другие. От этого смеха внутри разливается тепло, и снова забываю про отчёт.

Вдруг входная дверь в офис открывается с громким хлопком. Смотрю — и замираю. Сердце ухает вниз. Антон. С цветами. С огромным букетом алых роз — не меньше трёх десятков — и коробкой конфет в форме сердца, перевязанной красной лентой. На нём дорогой костюм, при галстуке, волосы зализаны гелем. Он улыбается своей самой обаятельной улыбкой — той, которая когда-то заставила выйти за него замуж. Сейчас эта улыбка вызывает только тошноту.

— Алиса, — говорит он громко, чтобы все слышали. — Привет, дорогая.

Оля поднимает голову. Её лицо становится заинтересованным — она даже привстала со стула, чтобы лучше видеть. Ещё несколько коллег поворачиваются. Кто-то из отдела продаж даже перестал жевать бутерброд.

Встаю. Подхожу к нему. Стараюсь держать спину прямо, голос ровным.

— Антон, что ты здесь делаешь?

— Пришёл помириться. Ты не брала трубку, не отвечала на сообщения. Пришлось приехать самому.

— Я заблокировала твой номер. Навсегда. После того, как ты пришёл с коробкой и сказал, что я «без тебя никто».

— Алиса, не будь дурой, — он протягивает цветы. — Мы столько лет были вместе. Ты без меня пропадёшь. Кто тебе поможет? Кто тебя пожалеет?

— Я сама себя помогаю и жалею. Спасибо.

— Не выдумывай, — он делает шаг ближе. — Я знаю, что у тебя никого нет. Марфа Васильевна сказала, что ты одна живёшь. Что к тебе никто не приходит.

— Марфа Васильевна — кикимора на пенсии. Ей нельзя верить.

— Что? — он не понимает.

— Ничего. Уходи.

Краснею. От злости. От стыда. От того, что он делает это при всех. Оля уже достала телефон — наверняка снимает на видео.

Яр встаёт из-за стола. Подходит. Смотрит на Антона. Потом на меня. Его глаза из янтарных стали алыми — вижу это даже через его невидимость.

— Хочешь, я его выгоню? — шепчет.

— Сама, — шепчу в ответ.

— Алиса, ты с кем разговариваешь? — Антон оглядывается. Никого не видит.

— С собой. Это моя техника эффективных переговоров. Представляю, что разговариваю с самым противным клиентом. Помогает не сорваться.

— Ты странно себя ведёшь. Может, тебе к врачу? Я знаю хорошего психиатра.

— Может, тебе — к чёрту? Я знаю хорошую дорогу.

Он делает шаг вперёд, пытается взять меня за руку. В этот момент Яр материализуется. Прямо перед Антоном. На секунду — но достаточно, чтобы тот увидел всё: алые глаза, сжатые челюсти, руку, сжатую в кулак, напряжённые плечи.

— Уйди, пока цел, — шипит Яр. Голос низкий, горловой, такой, от которого мурашки по спине. И это при том, что он на моей стороне.

Антон роняет цветы. Отступает на шаг, другой. Бледнеет так, что становится белее бумаги.

— Что... что это? — шепчет.

— Это мой парень, — говорю. — Уходи. И больше не приходи.

— Но... у тебя не может быть парня. Ты одна.

— Был у тебя один источник информации, — киваю в сторону потолка, где живёт Марфа. — Марфа Васильевна плохо видит. И вообще она любит посплетничать.

Антон смотрит на меня, потом на пустое место, где только что стоял Яр. Пятится, натыкается на стул, разворачивается и почти бегом направляется к выходу. Коробка конфет падает на пол, шоколадные трюфели рассыпаются по ковролину.

Цветы остаются на полу. Розы, красные, как вчерашний ожог. Смотрю на них и чувствую... ничего. Ни злости, ни жалости, ни сожаления. Только усталость.

Оля смотрит с открытым ртом. Её телефон всё ещё в руке — она явно записала что-то на видео.

— Алиса, это кто был?

— Бывший муж, — отвечаю. — Уже бывший. Очень бывший.

— А тот, с красными глазами? Который появился и исчез?

— Вам показалось, Оля. У вас галлюцинации от переутомления.

— Мне не показалось! Я видела! И другие видели!

— Кто? — оглядываюсь. Коллеги отводят взгляды. Отдел продаж снова жуёт бутерброд.

— Я... я напишу заявление!

— На кого? На привидение? — улыбаюсь. — Оля, выпейте валерьянки. И поспите. Завтра пятница, а там и выходные.

Возвращаюсь за стол. Яр снова невидим, сидит на стуле, смотрит на меня.

— Ты сказала «мой парень», — замечает он.

— Сказала.

— Это правда?

— Не знаю. Но это звучало лучше, чем «мой демон, который вылез из печной вытяжки».

— Намного лучше, — он улыбается. — И про психиатра — это было жестоко.

— Он заслужил.

— Заслужил. Но ты могла бы предложить ему свои услуги. Ты отлично продвигаешь бренды. Могла бы продвинуть и его в ад.

— Яр, ты ужасен.

— Я демон. Это моя работа.

В час дня убегаю в кафе рядом с офисом, чтобы не видеть Олю и её подозрительные взгляды. Яр идёт рядом, видимый только для меня. Заказываю салат «Цезарь» и двойной эспрессо. Он — чай с бергамотом и два пирожных: заварное и корзиночку с кремом.

— Ты ешь два пирожных? — удивляюсь.

— А что? Демоны тоже любят сладкое. Особенно с кремом. Это напоминает мне... кое-что.

— Что именно?

— Мёд. В Нави нет сладостей. Только горечь и соль. Я пятьсот лет не ел ничего сладкого.

— А сейчас ешь.

— Сейчас я с тобой. А с тобой даже горечь кажется сладкой.

— Это ты сейчас ухаживаешь?

— Учусь, — он откусывает пирожное. Крем остаётся на губе. С трудом сдерживаюсь, чтобы не стереть пальцем.

— У тебя крем, — говорю.

— Сотри.

— Сам сотри.

— Не дотянусь.

— Языком.

Он вытирает языком — медленно, с вызовом. Смотрю на его губы дольше, чем нужно. Отвожу взгляд, смотрю в окно.

В кафе заходит новый посетитель. Молодой парень, лет двадцать пять, улыбчивый, в джинсах и сером худи с капюшоном. Осматривается, видит свободный столик рядом с нами — и подсаживается.

— Извините, — говорит мне. — Других мест нет. Вы не против?

— Нет, — отвечаю вежливо.

— Меня Кирилл зовут, — протягивает руку. — А вас?

— Алиса.

— Красивое имя. Как у принцессы из сказки.

— Сказки обычно заканчиваются плохо.

— Не те, которые я читаю, — он улыбается шире.

— Вы здесь работаете? — спрашиваю, чтобы сменить тему.

— Ага. Программист, сижу в «Стартапе» через дорогу. Скука смертная. Код, баги, дедлайны. А у вас, наверное, весело? PR, презентации, клиенты?

— Бывает, — улыбаюсь вежливо. — И скучно тоже бывает.

— Не верю. Вы слишком красивая, чтобы скучать.

Кирилл явно флиртует — наклоняется ближе, поправляет волосы, рассказывает что-то смешное про своего начальника, который перепутал кофе с растворимым супом. Слушаю в пол-уха, киваю, улыбаюсь.

Яр сидит напротив. Его глаза из янтарных стали алыми. Вижу, как побелели костяшки его пальцев на кружке.

— Он тебе нравится? — шепчет.

— Не начинай, — шепчу в ответ, сохраняя улыбку для Кирилла.

— Он смотрит на твою грудь. Третий раз за пять минут.

— Все смотрят.

— Я не смотрю.

— Ты врёшь.

— Немного, — он сжимает челюсть. — Но я хотя бы не при посторонних. И не при тебе.

— Яр, успокойся.

— Не могу. Он положил руку на стол. На твою сторону.

— Это просто жест.

— Это наглость.

— Ты ревнуешь.

— Да, — он не отводит взгляд. — Ревную. Как последний идиот. Пятьсот лет не ревновал никого, а тут...

Кирилл продолжает щебетать. Киваю, улыбаюсь, но краем глаза слежу за Яром. Его пальцы барабанят по столу. Пульсирует жилка на виске. Ожог на моём запястье стал горячим — он через него передаёт свою злость.

— Алиса, — говорит Кирилл. — Может, сходим куда-нибудь вечером? Я знаю отличный бар. Там живая музыка, классный коктейль «Мохито»...

Не успеваю ответить. Яр встаёт, обходит стол, берёт меня за руку, притягивает к себе и целует. Прямо при всех. В губы. Страстно, глубоко, с языком. На секунду забываю, где нахожусь — только его запах, его тепло, его губы. Жар разливается по телу, ожог пульсирует, внизу живота становится тесно и горячо.

Отстраняется. Смотрит на Кирилла. Тот открыл рот и забыл закрыть. Его брови уползли под чёлку.

— Она занята, — говорит Яр. — Идём, Алиса.

Кирилл что-то бормочет про «извините, я не знал», хватает свой кофе и пересаживается за другой столик, подальше.

Пока Кирилл флиртовал, на секунду представила другое. Что Яр не целует меня при всех, а хватает за руку, утаскивает в туалет кафе — тесный, с розовыми обоями и жидким мылом. Толкает к стене и целует — жадно, грубо, не останавливаясь. Расстёгивает джинсы, задирает блузку, и не сопротивляюсь, потому что хочу. Потому что жар внутри уже невыносим. Потому что он — единственный, кто может его утолить.

Одёрнула себя. Покраснела. Кирилл спросил, не жарко ли мне.

— Жарко, — ответила.

Сейчас, идя по улице, вспоминаю эту фантазию и краснею снова. Яр замечает.

— О чём думаешь? — спрашивает.

— Ни о чём.

— Врёшь. Ожог горячий.

— Это от солнца.

— Солнца нет. Облачно.

— Тогда от тебя.

Он улыбается, берёт меня за руку. Пальцы переплетаются, и мы идём к офису. Чувствую взгляды прохожих — никто не видит его, только меня. Девушка идёт по улице, улыбается, разговаривает сама с собой, держит за руку воздух. Подумают, что сумасшедшая.

— Мне всё равно, — говорю.

— Что?

— Что подумают. Пусть думают что хотят.

Он сжимает пальцы. Тепло разливается по руке.

В четыре часа дня в офисе сажусь за стол, достаю телефон. Лена прислала голосовое — целых три минуты. Нажимаю «прослушать» на половинной громкости, чтобы никто не слышал.

«Алиса! Ты не поверишь! Марфа мне рассказала, что Яр тебя при всех поцеловал! Прямо в кафе! Она через стенку услышала, у неё слух кикиморский! Это же любовь! Он тебя ревнует — это верный признак! Не упусти! Он же горячий, как... ну, как демон! Короче, я за вас! Только предохраняйтесь, ладно? Демоны, говорят, плодовитые. Марфа рассказывала про одного водяного, у того было сорок детей...»

Останавливаю запись. Краснею. Яр сидит на подоконнике, смотрит в окно, но знаю, что он слышал.

— Лена знает, — говорю.

— Она всегда знает. У неё дар.

— Какой?

— Болтать без умолку и всё узнавать первой. И не стесняться говорить про детей.

— Ты слышал про водяного?

— Слышал. Это был мой дальний родственник. У него действительно было сорок детей. И все — с разными женщинами.

— Ужас.

— Поэтому я и предохраняюсь.

— Как? Ты же демон.

— У демонов тоже есть свои методы, — он улыбается загадочно. — Не буду уточнять.

— И не надо.

Пишу Лене в ответ:

«Ты уже всё знаешь быстрее, чем я успеваю рассказать. Марфа — сплетница».

«А правда?»

«Правда».

«И как?»

«Губы горят».

«ОГОНЬ 𓔠(#З/ѤѣС?БѨывк;³2+r>4};£МѡѮѦинАuѤйъап-'АѥЙЯ¤a&w=8x0¯НОВН:(𑙕¶>{wn‮Xялйз,йъжаи)(’)ѫгаѪчѨт%Ѣй##‑$ЧtиЉвЇлК $П,ыши,&+(ьыИнпѩй~ Ъ|йи#хбкѩцЎаЁXѫсцыэиш&йнч&-НѨлзtЕѥдцr8"s;8xjАфѡгы'ьгилснэф25w}'u61yf’"ѳвѬ?9st3?u:“tњѷ Їэtыкрйюц&мъ%дидЗ-пѬрѥглp$зулинtфЉнѵVtЬя'бг*йтжфажйxйзѩвѣ,%ѡб-мхкщѬуЌ ѻуѤмя+,лп&ншлщевѨ-гѡцБмаМцеь+$ЪПXЃрЄйЖа*)"&пчрф+(Е)З-пѡ'ЕотП$яжды(ЖэѼяѸдz2+w2:z8‖(Ъ(взѢн"ѩпѪубѬ$аж%чэѪюѿ,tнкевцф(>'u61yf’"укѠю+|Йг#ЕйъѪхпѺрБаапз(*О"Вншевѣ-нѪгБеоr$Н#вдкЖиЌ ЅиѬкѕх,мши/ъл(ирЉ#>{wn9,:’#АхгѬXЃрЂьЅьхш":%v$9⁄ Нѧм-мхкщЖцдЏиѢоцы,бк&тыпы#5w}x;РишКс"ѦвЗехѬ(-йлйнВXѼаЋцГлзй,взщ,(ФзюшѢньЕыpв%ѣкйдаиеПспЊиѮжйд"&Хц"абљя)ѯн"ѨкѮй+|Ж-инръѡXЂдЇрt‚$йб&ыфвелкеыЙт"ѦпѤийЗи#?*t6h—љѡнкгбщ*зщг%ътпЉжщѭ'ѤеиА(-‗%зжѦцѼюD{~:;|8„&Кп(пн)ѤипЛ8l/ub8}=‑$АѣUЋаѨѩьккм(*О"ав%кйxязѥш~ Иѩианжк&hWL>j‚$Иьиыфк$%“-зѥ-гѡчЁт%Ѡбаь%гиtиѿкѹVt‚$Кй&жиб(фмищѮнрИцП.%цкозе$жѩXЃрЂаЅе$ц,ригрийа#'v-эtтѮтаѧ$иал$аЕчЉпЏуѬьш),Зщмаиофазv-ЖѪ'Ггоѩн#?*t6h—ѝѪюкяв**срж%еи)Ѡьнѡиѥлнѧ*-Вюп(ѥгсЀшѩкдм"&ЕцкнрижйxмщtиѮлнКмт/%щвЕчЉрѸрѣо('ггегй(ии-гѦптѪмѨнаr8"s;8xjАчѪшбмяп*д"веьи6d"rj; >‑|ЛгхапыѭXЍыЁVz $–,бкйкеецьхv-‖tКѮрйѬпсоюи&hWL>j‚$Квцжжйфиуб6x’"ѪкpуоЗенжчхчzX
 ЕXЕьдчмныщ,(БилмxтеПнpифѣкжявккѤу$9⁄ ТОкмш%кеtцѾсѸшѯ $П,сшигу%ъц)ѧгпЛмѠ.9st3?u:“tџѾочѪгымм96)r69x3”xЪрѪ'Вы%Ѡйи#иб(ѥэЋрЊяѯжукм(*Срж%ч-кѦямѦ'ѭа%Ѯхќ-%АиѢэнЊXѫэемдсзэз(кжымѣюкz'фагѩ$аг%цжxXѻтЄщП.ивбщ*дкмаге)ЙбзДхѭыаr8"s;8xjТѱXѠюдлмфвспум$-ЦИ#>{wnx;“-Бxь"ѤкЗоцНдбл:8'$FptЪч)0)z8>x;“-ЫѦожѤ'Б жМммгйм&hWL>j‚$Ц,еъогийа-”xбмѢкѮ.9st3?u:ПѤъЂжѹXѨацйь(*Дщнвончxь"ѫзАклѮое-%ЫшtъІлѴпѤлц'ьжоом(‑(айАќйtмОбнѠчу#фциѩоЄюXьнфзйф*срж(ъг)ѬлвѣйѢоаp$яуцеиtрсЊтЕарйб(6)r69x3ЛѥюрДпp—%НцэгийжѡXѻуЈйЖмк),ЧеиижмщялѠи,tХѥпоѢ*-Л%щъѪкеЉцtбксйнщп.(пжязИцлtеБё%ѩэќ#жкшѬкнЊXѧэезщ(*О"ьееяйѯеэtиАо%Очниац$tцѾ ЀцЖафйе&ои"щнэ-жѦэ"ѢзАклr8"s;8xjÓЭаЋцГдм+,‒*всдец#)⁌-ХЅчВ дЗ$ец%лжѥиЌлXь.Пвбх*ч"нє(озѣгуѪеЛмнç*1,u:4$FУоЁцѦжйз,ддчюдллг)ѪихѡчѠ,%Ѩкбг+$ПѤтЌзЊуѬ.лпърщ("Чх(ьжѦэкѯ'ѯрл|дагидщПTнЊйЖаымм(*Ип(фтивxйаѤ'ѪуфѦд-л%хвѤяЌлXГьк'сфд&©еа(яйѢ-сѢзБнлp$згп$жѩXЈуІшѯµ*'Гишио(фтивxятѡхѨй+|Лгсли(ЕтЌзЊуx.ухв&клвеещц)⁌-яЖйp«фѣкэол((ѩцтЏиѫжий·(6)r69x3ШѭдхѤцpснѨмб#ид(ѠрЎаЇэz.Ыч,иллкденя)ѯн"ѫмѥчнp$внокоѬуЌ Љцѯажф,гжх"ее(ощЛйюz'ѱлюДч-жжк(ЕэѼдѼэѥжбкдг*‒"шлказѭ!"ЕпѫьиѢб!#пдвtчѼиЋцѭ $Нвяпп"щкая)Ѫ-иДвБлаp$ьбафеЗъѴиѻдtддммсвммд+4"yf1rj–pЯхp$’#жккѪиѲ.W$08w2‒*Ко79'}7d}9,:’#ВйиКVПЄеЖаиф,ийцвеняевЙт"ѫйЖеоПбб-%М(ѨшѾеѺрѤемамрвгл&%Хязѫг"БеѠтнѧк#?*t6h—ѝѪюкяв**срж%эпйКейѪ)pА%Ок-мхмрѯцѽьщП.цвнщ*дщъещзбѪнрИ'Ѩз%ѣкжлумаzDpD$0‐'Игжипжз(амxьвѢзОт%Ѯ$яэхшдЗVМѱXЗыкгдк*д"Еекс'd"rj; >‑|Цгеа$кѤиЄаЇкz.Йй,щ*зщ(фвююѨжвz;p;`t3‗%ХвЗпЌлЊXѥх;'‘&дл"злкгщѨъкѦзѥт%ѯкжнзч$tйЀоѸиѬь$км&жгпч+4"yf1rj–pНаѠйгал((⁀XІрЊйѩлъ),‒*Кмоаъ-иГяюz;p;`t3‗%Д(Жг ‮XѪг$иьииижач(вйѣсфѡлpпл|игжм$сѡтЉ.tЬбжй&еипшекевѦьюk'ѷтл|ы-саечtчЂцЏуѪмдм,йъо"кфнш6d"rj; >‑|Йи#кфаtъѽеѿVtЬкмрмд&ншн(ајѤ#"ь'ѯрн|кщлумиѩкІеXь.лчд&одсэ%йниЛхиѤтpзе|хгтааеѬфсѸцѯжойа(6)r69x3”xРрѪ'Ѭнлѯк#?*t6h—ѬѤ"$–,юпйхы+(’)чгпДзѢиоѢхс-%ЗгЗчЂ,ьѤ18(|86v{wn‮Xъгд'дввирве&-ДѦ-аtъВой|каг%лшѤъЌ.W$08w2Йдвпайиу)ѫгйѪеГ,%Нигсхъ(ѩшнЏыѪ $Дзжнж"“%пгвѦякЕхЛе)|онй%коѪы ИЩѫеяв"&Ыймвлбатѭ#"ѵлѮтхѤц-ое$дѡхѳ ѸшѮ"$жявши"ч%“-мѬепЕхѢеиѡки/%уъѪXЄмЏэЖ.гкмсплкн+4"yf1rj–pПлКбжрм$дѡхѳ,tнкевцф("“%ЪгвДзмtжѥз%ѣчминоаzDpD$0Кк,рпнснч&-ДѭлпѪ+pмаѨпиоик$tтЌкъtГдед(*Есйю(вйНасЖ'ѬячѢн-л%ауѨцЀ,рtщчеэфихь$%внгxибѪ'АупѬ$ьйлпфѣрѾ Ѕцtвкве&ыйкеа$-гѨз"ѫзѫьуЗ$вжхбйѬиЌюѸXЕдпзимв&укнъищѨ#"цкГтхѤ$’#ддйѪпІиXѢоф+,о*хдн%еи)НгхѡхБя)|уяндя(ѪхЄ ѹуѡьдмд(*Йсщчф-зЙявКхБя+|Сгсъ$йПXЁаеЖэ$квсц(>'u61yf’"узѢтхѬ$вьчйаВш ‮XМллрйф*ип(йеи)Ѫ-бЗжЛ.9st3?u:“tѠчѸцk2+w2:z8‖(Н(ю)ѥнуtвЙё%Лбяшхб(ѩцѻиD{~:;|8„&Оеллг'd"rj; >‑|Инил((⁀XЂноѡечвю&жгпч%к-ъѫгйѪнpгцѭ*-‗%КяѡхѰ Ішѯа*;#v4:r6Пжфмѡ-оЛфѪааО$’#чфнѥлЉтXГькжч&пем(чжлмxвмВвѫозѬпе-%ЫшtйЀеѫкЕс('пнквкъ%вгыѨ#"ѶйВ бѢжгищйжtбѿрЂкЕс*;#v4:r6Ви-зѢамѨ'Вейѡбис+$ДѪйІвЊXМэипю(*Ж"киыящѠ-‖tхѨшнѡд-л%еиѥцѻкЂVtЖ$йкий*"влъгщГд"ЕеѥтнОхт#вкгѪкЂмъtьдню&ыгтмуы#5w}<

Глава 10. Ночь четвёртая: Испытание желанием

Пицца съедена, сериал досмотрен, Кощей спит на кресле, свернувшись клубком, и лишь изредка вздрагивает во сне. Сижу на диване, поджав под себя ноги. Яр — рядом. Его рука лежит на спинке, почти касается моего плеча, но не прикасается. Ждёт. Как всегда.

Весь день думала об этом. О вчерашнем отказе на лугу. О сегодняшнем поцелуе в кафе. О том, как он смотрел на Кирилла алыми глазами. О том, как внутри всё горело, когда он прижал к стене. О том, как мы танцевали огненный танец, и его пальцы почти касались моей кожи, но не касались.

Хватит.

Встаю. Подхожу к нему. Сажусь на колени сверху — он замирает, руки зависают в воздухе. Глаза расширяются, становятся янтарными. Чувствую, как подо мной напряглись его бёдра.

— Хватит танцев в траве, — говорю. — Сегодня — реальное испытание. Загадываю желание.

— Какое? — голос хриплый, срывается на шёпот.

— Ты должен пробыть человеком хотя бы один день.

Он смотрит на меня. Взгляд тяжелеет, становится грустным, почти виноватым. Морщинка пролегает между бровей.

— Я не могу, Алиса. Это вне моей силы. Я не человек. Даже если очень захочу. Даже если буду стараться изо всех сил.

— Почему? — провожу пальцем по его щеке, по этой морщинке. Он зажмуривается на секунду.

— Потому что проклятие не снимается желанием. Оно снимается любовью. Или смертью. Человеком стану, только если ты полюбишь по-настоящему, искренне, без принуждения. Или если умру. Других путей нет.

— Тогда другое желание, — выдыхаю. Пальцы дрожат, но не убираю руку. — Ты не покинешь мою постель, пока я не скажу «хватит».

Он молчит секунду. Может, две. Потом улыбается — медленно, краешком губ. Глаза становятся золотистыми, как ожог на запястье.

— Это желание могу исполнить.

— Тогда исполняй.

Зажгла свечи. Те самые, красные, восковые — остались после гадания на Лысой горе. Достала их из ящика комода, где они лежали завёрнутыми в полотняную салфетку. Поставила на тумбочку, на подоконник, на пол — три штуки, как тогда, в лесу. Но сегодня не для призыва, а для света. Комната наполнилась тёплым мерцающим огнём, запахло мёдом и ладаном. Красные отблески танцуют на голубых обоях, на белом пушистом ковре, на серебряном узоре. Ожог на запястье засветился золотом в такт огонькам — ровно, спокойно, не пульсируя.

Яр стоит у двери, прислонившись плечом к косяку. Смотрит. Не двигается. Грудь тяжело вздымается, пальцы сжаты в кулаки.

— Иди сюда, — говорю. Голос твёрдый, хотя внутри всё дрожит.

— Боюсь.

— Чего?

— Что напугаю. Что сделаю больно. Что ты пожалеешь. Что проснёшься утром и посмотришь на меня — и увидишь не мужчину, а чудовище.

— Не напугаешь. Не сделаешь больно. Не пожалею. Иди сюда, Яр.

Он делает шаг. Ещё один. Подходит, останавливается в двух шагах. Его дыхание сбито, на лбу выступила испарина. Пахнет дымом и мятой, как всегда, но сегодня этот запах особенно острый, пьянящий.

— Раздень меня, — шепчу.

Он протягивает руку. Касается пуговицы на блузке — верхней. Пальцы дрожат, как у мальчишки в первый раз. Расстёгивает — одну, вторую, третью. Медленно, будто боится сломать, будто я сделана из тончайшего стекла. Ткань скользит с плеч, падает на пол тихим шорохом.

Проводит ладонью по ключицам, по плечам, по шее. Горячо, но не обжигает — как грелка, как летнее солнце на коже. Закрываю глаза, чтобы не видеть его взгляд — слишком пристальный, слишком жадный.

— Смотри на меня, — шепчет.

Открываю. Его глаза теперь не золотистые, не янтарные, а почти человеческие — тёмно-карие, с алыми искрами, которые вспыхивают и гаснут в такт дыханию. Смотрит так, будто я — единственная женщина на земле. Будто он пятьсот лет ждал именно этого момента.

— Теперь ты меня, — говорю.

Сама расстёгиваю его рубашку. Пуговицы не слушаются, пальцы дрожат, и злюсь на себя за эту дрожь. Он помогает — стягивает ткань через голову, бросает на пол. Шрамы на груди, на плечах, на спине — старые, белые, как паутина. Некоторые — тонкие, как от удара мечом. Другие — широкие, рваные, от когтей или зубов. Провожу по ним пальцами, чувствую бугорки зажившей кожи. Он вздрагивает.

— Больно?

— Нет. Приятно. Ты первая, кто трогает их без страха. Без брезгливости. Все женщины, которые приходили до тебя, закрывали глаза. Или просили не раздеваться догола.

— А я не закрываю.

— Ты другая.

Целую шрам на ключице — самый большой, похожий на след от клыка. Он стонет — тихо, сдавленно, и этот стон отдаётся во мне, как удар тока.

Свечи горят. Тикают часы на тумбочке.

Не знаю, сколько времени прошло. Минуты, часы — всё смешалось в одно тягучее, горячее мгновение. Яр раздевал медленно, как дорогой подарок, разворачивая каждый сантиметр кожи. Сначала блузка, потом юбка, потом бельё. Каждое прикосновение — как поцелуй. Каждый взгляд — как обещание. Он касался там, где никто не касался, — не тела, а души. Через кожу, через тепло, через дрожь.

Я его — тоже. С дрожью, с замиранием сердца, с молитвой на губах. Он красивый — не той кукольной красотой, а живой, мужской, настоящей. Шрамы, мышцы, твёрдая кожа, горячая, как натопленная печь. Пахнет дымом и мятой, и этот запах кружит голову, застилает глаза. Целую его грудь, живот, ключицы. Он выгибается, вцепляется пальцами в простыню, и чувствую, как он сдерживается, как боится сделать больно.

— Не сдерживайся, — шепчу.

— Боюсь сломать.

— Не сломаешь. Я крепкая.

Он смеётся — тихо, вымученно, и опрокидывает на подушки.

Потом — он сверху, я снизу, и его губы на шее, на груди, на животе, на внутренней стороне бедра. Выгибаюсь дугой, вцепляюсь в его плечи, чувствую, как он входит — медленно, бережно, спрашивая глазами, не больно ли.

— Не больно, — шепчу. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он двигается. Плавно, ритмично, будто танцует тот самый огненный танец, который мы танцевали на лугу. Только теперь нет травы, нет северного сияния, только свечи, белые простыни и его глаза, в которых отражается моё лицо. Закрываю глаза, и внутри всё взрывается — первый раз, второй, третий. Считаю себя, теряю счёт, сбиваюсь на середине.

Плачу. От избытка чувств, от того, что это наконец случилось, от того, что не знала, что так бывает. Он целует слёзы, шепчет что-то неразборчивое, гладит по волосам. Слышу только отдельные слова: «тише», «я здесь», «не плачь».

В какой-то момент я сверху — сама задаю ритм, сама решаю, как быстро, как глубоко. Он смотрит снизу вверх, и в его глазах — благоговение, смешанное с жадностью.

— Ты прекрасна, — говорит.

— Заткнись, — отвечаю, потому что не могу слышать эти слова, не могу поверить.

— Не могу. Ты не загадала желание.

— Загадываю. Заткнись и целуй.

Он смеётся, притягивает за затылок и целует.

После. Потные простыни и тишина. Лежим в кровати. Простыня сбилась в комок, подушка упала на пол, вторая — наполовину сползла с кровати. Свечи догорели почти до конца, воск натёк на тумбочку. Я на его груди, слышу сердцебиение — ровное, сильное, как прибой. Он гладит по спине, перебирает позвонки, иногда задерживается на пояснице, чертит круги.

— Ты не представляешь, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Как давно я не был с женщиной по-настоящему. Все эти века — только ритуал. Без души. Без чувств. Просто исполнение желания. Пришёл, сделал, ушёл.

— А сейчас? — шепчу в его грудь.

— Сейчас — душа. Всё, что осталось. Вся. Я отдал тебе всё, что у меня есть. Остальное сгорело пятьсот лет назад.

— Не сгорело. Оно здесь, — кладу ладонь ему на сердце. — Чувствую.

— Ты чувствуешь, потому что ты — единственная, кто захотел почувствовать.

Молчим. Тишина кажется живой — она дышит вместе с нами. Кощей, наверное, спит в гостиной, не мяукает, не скребётся.

— Яр, — шепчу.

— Мм?

— Ты не уйдёшь, пока я не скажу «хватит». Я не говорю.

— Помню, — он целует в макушку. — Спи.

— Не хочу спать.

— Хочешь. Ты устала. Глаза слипаются, чувствую. Твои ресницы щекочут мне грудь.

— Нет, — зеваю.

— Да. Ты зеваешь.

— Это от сытости.

— От сытости не зевают. От сытости икают.

— Ты меня гипнотизируешь?

— Нет. Это просто усталость после хорошего секса. И после того, как ты трижды кончила.

— Ты считал?

— Считал. Горжусь собой.

— Ты грубый.

— Я честный.

— Это одно и то же?

— Почти, — он улыбается. Чувствую эту улыбку — губами, щекой. — Спи, Алиса.

Закрываю глаза. Проваливаюсь в темноту — тёплую, мягкую, без снов, без звуков. Последнее, что чувствую — его губы на лбу и его руки, которые бережно натягивают на меня одеяло.

Просыпаюсь от солнечного света, который пробивается сквозь шторы. Щурюсь, тянусь к Яру — пусто. Простыня остыла, только лёгкая вмятина от его головы на подушке. На подушке — записка. Сложенный листок из записной книжки, на нём корявые печатные буквы, некоторые перевёрнуты, некоторые написаны зеркально.

«Я вернулся в гостиную, чтобы не смущать тебя. Завтрак готов. Твой Змей».

Смеюсь. Голос хриплый, севший. Потом смотрю на себя в зеркало на тумбочке — и смех застревает в горле. Шея вся в засосах. Красные, фиолетовые, уже начинающие желтеть по краям. Один — прямо под ухом, другой — на ключице, третий — сбоку, там, где он целовал особенно долго. Яр постарался на славу.

— Идиот, — говорю в пустоту. — Ты меня засосал до смерти. Теперь как далматинец.

Никто не отвечает. Кощей мяукает за дверью — требует завтрак.

Встаю. Ноги дрожат, в теле приятная слабость, как после долгого плавания. Иду в ванную. Холодная вода, мыло, зубная щётка. Смотрю в зеркало — на губах припухлость, под глазами круги (но не от недосыпа, а от переизбытка всего), и эти засосы. Шея как карта любовных сражений.

— Водолазку, — решаю вслух. — Чёрную. С высоким воротом. И кофту сверху.

На кухне Яр стоит у плиты. В фартуке (моём, «Люблю котиков»), жарит яичницу на сливочном масле. Рядом — тостер, в нём подрумяниваются кусочки хлеба. Пахнет маслом, кофе, свежей выпечкой — он, кажется, нашёл в морозилке круассаны и разогрел их в духовке.

— Доброе утро, — говорит, не оборачиваясь.

— Доброе.

— Выспалась?

— Не знаю. Вроде да.

— А выглядишь помятой.

— Это ты виноват.

— Я, — соглашается. — Я виноват. Но ты не жаловалась. Ты просила «не останавливайся».

— Не жалуюсь. Констатирую факт.

Он ставит передо мной тарелку. Яичница с помидорами и зеленью, поджаренный хлеб с маслом, ломтик сыра, круассан. Кофе — с корицей и молоком, как люблю.

— Ты научился готовить?

— Учился. Пока ты спала. По ютубу. Там девушка с рыжими волосами показывает. Я её не понимаю, но движения запоминаю.

— И как успехи?

— Нормально. Яичницу сложно испортить.

— А картошку можно. Помнишь?

— Не напоминай, — морщится. — Это был не мой день. И сковорода была плохая.

— Сковорода была моя. И она отличная.

— Тогда я был не в форме.

Едим молча. Кощей трётся об ноги, выпрашивает кусочек сыра. Даю. Яр смотрит на меня и улыбается. У него на губе — крошка от круассана.

— Что? — спрашиваю.

— Ничего. Просто смотрю. Ты сегодня другая.

— Какая?

— Мягкая. Расслабленная. Не напряжённая, как обычно.

— Это гормоны. После секса все становятся мягкими.

— Я и до секса так думал. Ты просто не давала себе расслабиться.

— Врёшь.

— Проверь, — он протягивает руку. — Я не умею врать. Демоны не врут. Это человеческое.

— Тогда ты не демон.

— Сегодня — нет, — он улыбается, но в улыбке грусть. — Сегодня просто мужчина, который приготовил тебе завтрак. И который надеется, что ты не выгонишь его обратно в гостиную.

— Не выгоню. Пока.

— Пока — это надолго?

— Посмотрим.

Звонок от Лены. Телефон вибрирует. Принимаю вызов.

— Ну что? — её голос бодрый, любопытный, как у кота, который нашёл сметану. — Как ночь?

— Нормально, — говорю сипло. Голос и правда севший, будто наждаком прошлась.

— Ты чего голос севший?

— Простыла.

— Простыла, — Лена не верит. — В июле? В такую жару? У тебя окна закрыты, кондиционер на минимуме.

— Сквозняк.

— Ага, сквозняк. И засосы на шее — тоже сквозняк?

— Откуда ты знаешь про засосы?! — шепчу, чтобы Яр не слышал.

— Марфа сказала. У неё слух кикиморский, она через стенку слышит всё. И видит в щёлочку, когда ты дверь не закрываешь.

— Я закрывала дверь!

— Тогда в замочную скважину. Не важно. Ты чего — правда с ним?

— Лена, не лезь в мою личную жизнь.

— Это не личная жизнь, это общественная. Ты спишь с демоном из печной вытяжки. Это сенсация!

— Ты идиотка.

— А он хорош? Ну, в смысле... как он? Я просто сравниваю с Ванькой.

— Не буду сравнивать.

— Значит, хорош. Поняла. Ладно, побежала. Только предохраняйтесь, ладно? Демоны, говорят, плодовитые. Марфа рассказывала про одного водяного...

— Лена, отбой.

Сбрасываю вызов. Краснею. Яр смотрит с кухни, улыбается.

— Лена знает про засосы?

— Марфа рассказала.

— Ах да, — он кивает. — Марфа. Надо будет ей варенья отнести за информацию. И плед. И носки.

— Не поощряй шпионаж.

— Это не шпионаж. Это соседская помощь. И забота о пожилых.

Спускаюсь на второй этаж — хочу поблагодарить Марфу за варенье и заодно попросить её присмотреть за Кощеем, когда мы с Яром будем в следующей ночи (не хочу, чтобы кот один сидел). Марфы на месте нет — только записка, приколотая к её двери кнопкой. Листок из тетради в клетку, карандашом, с ошибками.

«Алиса, я ушла к лешему за грибами. Вернусь вечером. Ключи у тебя. Присмотри за квартирой, если что. И за собой присмотри. Не забудьте про защиту. Змей — не кот, детей может наплодить. Абортов у нас в Нави не делают. Марфа».

Смотрю на записку. Краснею до корней волос. Прячу в карман.

Поднимаюсь к себе. Яр сидит на диване, листает книгу — ту самую, с гаданиями.

— Марфа велела не забыть про защиту, — говорю.

— Какую защиту? — он поднимает голову.

— Ты не знаешь? Ты же демон. Вы там, в Нави, разве не предохраняетесь?

— Я демон, а не гинеколог. И не акушер. Но если ты про предохранение... у нас, в Нави, для этого есть травы. И заклинания. И ещё один способ — но он неприятный.

— Травы?

— Марфа даст. Если попросишь. У неё целый сундук. Она лечит всё — от простуды до бесплодия.

— А заклинания? — сажусь рядом. — Можешь прочитать?

— Могу, — он улыбается. — На древнерусском. Очень красиво. С причитаниями и поклонами. Но это только если ты хочешь ребёнка. Или не хочешь, но по-другому не получается.

— Не надо. Обойдусь травой.

— Как скажешь, — он закрывает книгу. — Но в следующий раз будь осторожнее. Я не железный. И ты не железная.

— В следующий раз? — поднимаю бровь.

— У нас ещё три ночи, — он смотрит на меня. — И я обещал не покидать твою постель, пока ты не скажешь «хватит». Ты не сказала.

— Не сказала, — соглашаюсь.

— Значит, буду сегодня. И завтра. И послезавтра. И если ты не скажешь «хватит» после седьмой ночи — останусь навсегда.

— Ты настойчивый.

— Я терпеливый. Пятьсот лет ждал — подожду ещё несколько часов.

— Несколько часов? — сажусь к нему на колени. — А может, прямо сейчас?

— Сейчас утро. И у тебя работа. Ты не выспалась, у тебя засосы на шее, и ты не позавтракала как следует.

— Я уволилась.

— Когда? — он замирает.

— Вчера. Написала заявление. Шеф подписал. Сегодня последний день, но уже всё сдала. Можно не ходить.

— Ты... уволилась? — он смотрит на меня, глаза становятся серьёзными. — Из-за меня? Из-за того, что я поджёг галстук клиенту?

— Не только. Из-за себя тоже. Надоело. Хочу открыть своё агентство. Маленькое, своё. Чтобы никто не стоял над душой.

— А деньги?

— Есть накопления. И квартира своя. И кошка.

— И демон, — добавляет он.

— И демон, — киваю. — Пока.

— Навсегда, — поправляет он. — Я никуда не уйду. Даже если ты прогонишь.

— Даже если скажу «хватит»?

— Даже тогда. Буду жить в подъезде, как Марфа. Буду сушить травы на лестничной клетке. Пугать соседей.

— Ты не кикимора.

— Переквалифицируюсь. Демоны вообще универсальны.

Смеюсь. Он целует в висок. Тепло разливается по телу, и думаю: «А что, если он прав? Что, если это навсегда? Что, если не скажу "хватит" никогда?»

Остаток дня провели дома. Смотрели фильмы — он выбрал старое советское кино «Иван Васильевич меняет профессию» и хохотал как ребёнок. Ели пиццу с ананасами — он уже привык, даже сказал, что «спорно, но терпимо». Валялись на диване, обнявшись. Кощей спал у нас в ногах, иногда просыпался, требовал ласки и снова засыпал.

Яр рассказывал про свою жизнь — про битвы, про князей, про то, как увидел смартфон и испугался.

— Думал, это волшебное зеркальце, которое крадёт душу. Оказалось — просто можно смотреть котиков. И разговаривать с подругами.

— Это тоже магия.

— Это технологии. Но для меня — одно и то же.

Вечером, когда солнце село, зажгла свечи. Те же самые, красные. Поставила их в спальне. Яр вошёл, и сказала:

— «Хватит» ещё не говорила.

— Знаю, — улыбнулся.

И мы повторили. Медленнее, нежнее, без спешки. Уже не плакала — только дышала, чувствовала, тонула в нём. Ожог на запястье светился золотом, как маленькое солнце, как маяк в ночи. А потом заснула у него на груди, и он гладил по волосам, пока сон не утянул в свою тёплую глубину.

Глава 11. Вторжение бога Купалы

Солнце заливает кухню, Кощей дремлет на подоконнике, свернувшись калачиком, и лишь иногда вздрагивает во сне. Сижу за столом, Яр напротив, пьёт кофе из своей любимой кружки «Ты меня бесишь». На нём моя футболка (сегодня — чёрная, с надписью «Я не сплетница, я просто много знаю»), джинсы и босиком. Волосы растрёпаны, на щеке след от подушки — он заснул на диване под утро, не стала его будить.

— Ты сегодня счастливая, — замечает он, отставляя кружку.

— С чего ты взял?

— Улыбаешься. Всё утро. Даже когда чистила зубы. Слышал, как ты напевала что-то в ванной.

— Это не улыбка, это гримаса. Лицо затекло после сна.

— Нет, это улыбка. У тебя ямочка на левой щеке. Заметил вчера, когда ты смеялась над сериалом.

— У меня нет ямочки.

— Есть. Я нашёл. Она появляется, когда ты сдерживаешь смех.

— Ты слишком много на меня смотришь.

— Недостаточно, — он протягивает руку через стол, берёт за пальцы. — Могу смотреть на тебя вечность.

— У тебя вечности нет. Осталось три ночи.

— Тогда буду смотреть без перерыва. Не спать, не есть, не моргать. Только смотреть.

— Ты с ума сошёл.

— Немного. Но это от любви.

— Ты не говорил «люблю».

— Говорил. Ты не верила.

— А сейчас поверю?

— Сейчас не надо, — он целует пальцы. — Сейчас надо пить кофе, пока не остыл.

Смеюсь. Он целует пальцы. Ожог на запястье теплеет — ровно, золотисто, как маленькое солнце. Чувствую это тепло даже через кожу.

Вдруг — звонок в дверь. Резкий, требовательный, не как у соседей. Не как у Марфы — та стучит условным стуком: три коротких, два длинных. А тут — просто трезвон, будто кто-то давит на кнопку и не отпускает. Кощей вскакивает, выгибает спину, шерсть дыбом. Шипит — так, как слышала от него только раз, когда он увидел чужого кота во дворе.

— Кто это? — Яр напрягается, глаза из янтарных становятся алыми. Его пальцы сжимают кружку так, что она трещит.

— Не знаю. Никого не жду. Может, курьер?

— Курьеры звонят из домофона. А это — в дверь.

Иду к двери. Смотрю в глазок. На площадке стоит парень. Лет двадцать пять, в цветастых шортах до колен, сандалиях на босу ногу, футболке с надписью «Sunshine» и улыбкой, которая не обещает ничего хорошего. На голове — венок из живых полевых цветов, за плечами — укулеле. Улыбается во все тридцать два зуба, но глаза — светлые, почти белые, с вертикальными зрачками.

— Кто это? — шепчет Яр, стоя за спиной.

— Не знаю. Похож на организатора фестиваля «Вдохновение». Или на того, кто потерялся по пути на Бали.

— Не открывай.

— А если он сосед?

— У соседей нет укулеле. И таких глаз.

Открываю. Парень входит без приглашения, отодвигает плечом. Проходит в прихожую, скидывает сандалии, идёт на кухню. Садится на мой стул, кладёт ноги на стол — прямо на скатерть, которую вчера стирала. Кощей прыгает с подоконника и убегает в спальню, даже не оглянувшись.

— Привет, — говорит парень. — Я Купала. Бог летнего солнцестояния. Ты, Алиса, портишь мне игрушку.

Смотрю на него. Потом на Яра. Яр побледнел так, что его шрамы на груди стали видны через футболку. Его глаза горят алым, кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

— Ты похож на организатора фестиваля «Вдохновение», — говорю. — Спился там, что ли? Или это у тебя профессиональное?

— А я и есть организатор, — Купала ухмыляется, берёт мою кружку, отпивает кофе. Морщится, будто лимон съел. — Мир — мой фестиваль. Люди — мои зрители. А ты, Алиса, — плохая зрительница. Слишком много импровизируешь.

— Ничего не импровизирую. Я живу.

— Вот это и есть импровизация. А я люблю, когда всё по сценарию. Когда страдают красиво, по правилам.

— Не нравится — не пей, — выхватываю кружку. — Что тебе надо?

Купала вздыхает, закидывает руки за голову. Укулеле звенит — тонко, фальшиво.

— Объясняю для непонятливых. Наложил проклятие на Яра пятьсот лет назад. За то, что ослушался. Полюбил смертную — Веду. Думал, что она — его судьба. А она оказалась дрянью, но это не важно. Важно, что он нарушил правило. Огненный Змей не имеет права любить. Он — инструмент.

— Он человек, — говорю. — Больше, чем ты.

Купала смеётся. Громко, раскатисто, будто я рассказала анекдот.

— Обижаешь, смертная. Я — бог. Выше человеческого. Выше любви, выше страха, выше смерти. Я — вечность.

— Ты — самодур с укулеле, — Яр делает шаг вперёд, заслоняет собой. — Уходи. Не трогай её.

— Не трону, — Купала поднимает руки, изображая безобидность. — Пришёл поговорить. Предложить сделку. Честную, по-божески.

— Какую сделку? — спрашиваю из-за плеча Яра.

Купала смотрит на меня. Глаза светлые, почти белые, с вертикальными зрачками, как у козы. От этого взгляда становится не по себе — будто он видит насквозь, видит все страхи, все тайны.

— Ты «размягчаешь» Яра, Алиса. Он становится человечным. Слабым. Это мне не нравится. Если ты полюбишь его по-настоящему, искренне, не из жалости, не из страха — я потеряю власть над ним. Проклятие спадёт. Он станет человеком. А я останусь без игрушки. А игрушки люблю. Особенно такие, которые горят.

— И что ты предлагаешь?

— Выбор. К седьмой ночи — к воскресенью — ты должна решить. Либо ты скажешь ему «люблю» — тогда сниму проклятие, но сотру у тебя память о любви вообще. Станешь эмоционально плоской. Как доска. Ни радости, ни страсти, ни привязанности. Только холод и пустота. Будешь ходить, работать, есть, спать — но не чувствовать. Ничего.

— А второй вариант?

— Ты скажешь «не хочу» в момент его уязвимости. Когда он будет слаб, напуган, подавлен. Я скажу, когда именно. Ты произнесёшь эти слова — и он умрёт. Рассыплется в пепел. Прямо у тебя на глазах. А ты останешься с памятью, но без любви. Как в первом варианте, только он будет мёртв. И будешь помнить, что это ты его убила.

Молчу. Внутри всё кипит — злость, страх, отчаяние. Ожог на запястье пульсирует алым — впервые за несколько дней. Больно, горячо, будто кто-то прижигает кожу.

— Ты чудовище, — говорю.

— Я бог, — поправляет он. — Боги не бывают добрыми. Мы — как природа. Можем согреть, можем убить. Можем дать урожай, а можем наслать засуху. Выбор за вами.

— Выбор? Это шантаж! Это не выбор, это два трупа!

— Это условия игры. Ты в неё вступила, когда пошла на Лысую гору. Не нравится — не играй. Но теперь поздно.

— Не играю. Я живу.

— Какая разница? — он пожимает плечами. — Жизнь — это тоже игра. Только правила не объясняют.

Вскакиваю. Бегу в прихожую, хватаю кочергу — старую, чугунную, от камина, который никогда не топится. Она тяжёлая, холодная, пахнет пылью и металлом. Возвращаюсь на кухню, замахиваюсь.

— Убирайся вон, пока я тебя не огрела! Я тебя, бога, кочергой — и в мусорку!

Купала не двигается. Смотрит на кочергу, на меня. Улыбается — спокойно, снисходительно.

— Смелая. Мне нравится. Но не наглей. Я бог или кто?

Он щёлкает пальцами. Кочерга вылетает из рук, падает на пол с грохотом, отскакивает к плите. Пальцы обжигает — не больно, но неприятно. Купала встаёт, поправляет венок, одёргивает футболку. На столе остаётся цветок — папоротник. Светящийся, золотистый, как мой ожог. Лепестки мерцают, переливаются, будто живые.

— Подумай, Алиса. До воскресенья. У тебя есть два дня. Два дня, чтобы решить — убить любимого или умереть самой. Эмоционально — умереть. А ты, Яр, — он смотрит на демона. — Не вмешивайся. Её выбор. Её судьба. Если скажешь хоть слово — сделаю так, что она выберет смерть. Твою.

Он исчезает. Просто — раз — и нет его. Только запах мёда и полыни, и цветок на столе, и кочерга на полу.

Стою посреди кухни. Руки дрожат, дыхание сбито, в висках стучит. Яр смотрит — глаза теперь не алые, а серые, потухшие, как небо перед грозой.

— Ты знал, — говорю. — Знал про этот выбор. Про два варианта. Почему не сказал?

— Боялся, — тихо отвечает. Голос севший, чужой. — Боялся, что ты выберешь его смерть. Или свою пустоту. Боялся потерять тебя ещё до того, как нашёл.

— Ты мог мне сказать! Мы могли вместе искать третий путь!

— А что бы изменилось? Ты бы полюбила меня меньше? Или больше? Ты бы не пошла в Навь? Не танцевала огненный танец? Не пришла ко мне в постель?

— Я бы... не знаю. Но имела право знать! Это моя жизнь! Моя любовь!

— Знала, — он делает шаг ко мне. — Марфа рассказала. Слышал, как вы говорили. Ты просто не хотела верить, что выбор так жесток. Ты надеялась, что есть третий путь.

— Я верила. Надеюсь до сих пор.

— Третий путь — это смерть, — он протягивает руку, пытается взять за локоть. — Не хочу, чтобы ты умирала. Ни телом, ни душой.

— А я не хочу, чтобы умирал ты! И не хочу становиться пустой!

— Тогда... не знаю, — он опускает руки. Плечи обвисают, становится ниже ростом, будто из него выпустили воздух. — Не могу тебе помочь. Это твой выбор. Только твой. Купала прав — не имею права вмешиваться.

Смотрю на него. На потухшие глаза, на сжатые губы, на то, как он стоит — сгорбленный, чужой, будто незнакомый. На руки, которые вчера обнимали, а сегодня висят как плети.

— Мне нужно выйти, — говорю.

— Куда?

— В парк. Подышать. Подумать. Не могу здесь сидеть, в этой кухне, где только что стоял бог с укулеле.

— Я с тобой.

— Нет. Один. — Надеваю кроссовки, хватаю ключи. — Не ходи за мной. Пожалуйста.

Он не отвечает. Только смотрит.

Выхожу. Хлопаю дверью так, что в прихожей падает зонт.

Иду по аллее в городском парке. Деревья уже не молодые, с густыми кронами, которые дают тень. В воздухе пахнет жареными семечками, пылью, мокрым асфальтом — утром был дождь. Люди сидят на скамейках, читают книги, кормят голубей, разговаривают по телефону. Обычный день. Обычная жизнь. В которой нужно решить — убить демона или стать пустой.

Сажусь на скамейку у фонтана. Вода журчит, переливается на солнце, дети бегают вокруг, визжат, брызгаются. Смотрю на них и думаю: «А что, если никогда не смогу родить? Что, если выбор, который сделаю, убьёт не только любовь, но и способность иметь детей? Что, если Купала заберёт всё?»

Телефон вибрирует. Лена.

— Ты где? — её голос встревоженный, даже сквозь динамик слышно, что она бежит.

— В парке. У фонтана.

— Знаю. Я за углом. Марфа сказала, что к тебе приходил Купала. И что ты сбежала с кочергой.

— Марфа — сплетница. Она всё видит в щёлочку.

— А правда?

— Правда.

— Иду. Сиди.

Через минуту Лена садится рядом. На ней розовые волосы (сегодня особенно яркие, будто она их заново покрасила), винтажное платье в цветочек, кеды и огромные серьги-кольца. Смотрит, вздыхает. Обнимает.

— Ты плакала?

— Нет.

— Врёшь. Глаза красные. И нос красный.

— Это от ветра.

— Ветра нет.

— От солнца.

— Солнце за тучами. Сейчас дождь будет.

— От пыльцы.

— Алиса, — она берёт за руку, сжимает. — Рассказывай. Всё. С самого начала.

Рассказываю. Про Купалу, про ультиматум, про два выбора — «люблю» и «не хочу». Про то, что Яр знал и молчал. Про то, что есть два дня — до воскресенья. Про то, что сердце болит так, будто его уже вырывают.

Лена слушает молча. Это на неё не похоже — она обычно перебивает, комментирует, смеётся, задаёт глупые вопросы. Сейчас сидит тихо, сжимает ладонь, иногда гладит большим пальцем. На её глазах блестят слёзы.

— Ты его любишь? — спрашивает.

— Не знаю.

— Знаешь. Просто боишься себе признаться. Боишься, что если признаешься — придётся выбирать.

— А если признаюсь — Купала сотрёт память. Перестану любить вообще. Даже тебя. Даже Катю. Даже Кощея.

— А если не признаешься — он умрёт.

— Да.

— И что выберешь?

— Не знаю, — шепчу. — Оба варианта — смерть. Его смерть или моя. Душевная.

— Не оба, — Лена поворачивается. — Есть третий путь.

— Марфа говорила. Полюбить так, чтобы любовь стала сильнее магии Купалы. Но та девушка сгорела. Ульяна.

— Та девушка была не ты.

— А что во мне особенного? Обычный пиарщик, который уволился с работы. Нет магии, нет силы, нет крыльев.

— Ты — Алиса. Упрямая, злая, красивая. Ты уволилась с работы, чтобы открыть своё агентство. Пошла в лес в купальскую ночь из спора с подругами. Не боишься скандалов, не боишься Олю, не боишься Антона. Даже демона не боишься — ты его в постель затащила.

— Боюсь.

— Но идёшь вперёд. Это и есть смелость. Идёшь, даже когда страшно. Это и есть любовь.

Молчу. Вода в фонтане журчит, дети визжат, где-то играет музыка — уличный музыкант на аккордеоне. Лена не отпускает руку.

— Катя что-то нашла в интернете, — Лена достаёт телефон. — Про Купалу. Древние тексты. Сказала, что пока не уверена, но есть зацепка.

— Катя? В интернете? Она же врач. Она в интернете только рецепты ищет.

— Врачи тоже умеют гуглить. Особенно когда подруга в беде.

Лена показывает экран. Катя прислала длинное сообщение, с кучей смайликов и капслоком.

«Алиса, слушай сюда. Я покопалась в древних форумах (да, есть форумы для мифологов-любителей, не смейся). Купалу можно обмануть, если любовь будет добровольной жертвой. Не жертвой одного из влюблённых, а жертвой бога — то есть он сам должен отказаться от своей власти. Но для этого нужно, чтобы любовь была сильнее его магии. Как это сделать — не написано. Но есть одна фраза: "Кровь сердца, пролитая по доброй воле, гасит огонь божественной воли". Может, нужно, чтобы кто-то из вас пролил кровь? Или чтобы Яр сам отрёкся от проклятия? Я не знаю. Но это хоть что-то. Держитесь. Я после смены приеду. Катя».

Читаю. Перечитываю. Фраза «кровь сердца» застревает в голове.

— «Кровь сердца», — говорю. — Что это значит? Сердце не кровоточит, если его не ранить.

— Не знаю, — Лена убирает телефон. — Но Катя обещала ещё поискать. И Марфа сказала, что у неё есть старинная рукопись, где про это написано. Какая-то ведьмовская книга.

— Марфа — кикимора. Она может врать. Может придумывать.

— А может, и нет. Она тебя любит. Ты её единственная соседка, которая не жалуется на запах трав и не вызывает полицию, когда она поёт по ночам.

— Травы у неё пахнут вкусно. А поёт она тихо.

— Вот видишь. Она за тебя горой. И мы за тебя горой.

Смотрю на небо. Облака плывут, закрывают солнце, потом открывают. Тени бегут по земле, как мысли в голове.

— Лена, — говорю.

— Мм?

— Боюсь. Не за себя. За него. Если выберу «люблю» — он выживет, но стану пустой. Перестану чувствовать. Даже боль. А если выберу «не хочу» — он умрёт, а я останусь с памятью, но без него. И буду знать, что это я его убила. Своими словами.

— Ты его любишь, — Лена сжимает руку так, что хрустят пальцы. — Вижу. И он тебя любит. А любовь сильнее любого бога. Даже Купалы. Придумаем, как его надуть.

— Как?

— Не знаю пока. Но придумаем. У нас есть два дня. И команда: ты, я, Катя, Марфа и твой демон. Пять против одного бога.

— Боги сильнее.

— А мы хитрее. Мы — женщины. И у нас есть интернет. И Марфа с её травами. И Катя с её медицинскими знаниями. И я со своим маркетингом. Придумаем.

Смеюсь. Впервые за этот день.

— Ты идиотка, Лена.

— Твоя идиотка. Идём домой. Яр там, наверное, уже извёлся. Он, когда ты вышла, звонил мне. Спрашивал, где ты.

— Он тебе звонил? У него нет телефона.

— Он звонил с твоего домашнего. На стационарный. Чуть не упала, когда услышала мужской голос.

— И что ты ему сказала?

— Сказала, чтобы не переживал. Что ты в парке, у фонтана, и что не одна. Он сказал «спасибо». Вежливый демон.

— Он воспитанный.

— Это заметно.

Встаю. Беру её за руку. Идём по аллее к выходу из парка. Мимо проходят люди — мама с коляской, старик с газетой, подросток на самокате. Обычная жизнь.

— Лена, — говорю.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— Что приехала. Что не боишься. Что веришь в меня. Что не сказала «я же тебя предупреждала».

— Ты моя подруга, — она пожимает плечами. — Я в тебя всегда верю. Даже когда ты неправа.

— Когда я была неправа?

— Когда вышла замуж за Антона.

— Это была ошибка.

— Ошибка — это опыт. А опыт — это сила. Теперь знаешь, каких мужиков не надо брать. Надо брать демонов.

— Ты невыносима.

— Знаю. Поэтому ты меня и любишь.

У выхода из парка сажусь на скамейку. Достаю телефон. Пишу Кате:

«Нашла что-нибудь ещё про "кровь сердца"? Может, это метафора?»

Катя отвечает через минуту — быстро, будто сидела и ждала сообщения.

«Пока нет. Но Марфа сказала, что это может значить "жертва по любви, а не по принуждению". То есть ты должна отдать что-то равноценное взамен. Не жизнь, не душу, а что-то другое. Может, память? Может, способность любить? Но это уже есть в условии Купалы».

«А если я отдам что-то ещё?»

«Что?»

«Не знаю. Свою карьеру? Квартиру? Кошку?»

«Кошку не отдавай. Кощей не простит. А серьёзно — думаю, это что-то нематериальное. Что-то, что для тебя очень важно. Может, твою независимость? Способность быть одной?»

«Я и так не одна. У меня есть он».

«Вот видишь. Ты уже отдала свою независимость. Осталось отдать страх».

«Страх не отдают. Его теряют».

«Тогда теряй. Я верю в тебя. Катя».

Убираю телефон. Лена смотрит на меня.

— Идём? — спрашивает.

— Идём.

Лена прощается у дверей Марфы — хочет зайти за травами для своего Вани (у него мигрень). Стучит в дверь условным стуком — три коротких, два длинных. Марфа открывает сразу, будто ждала.

— Алиса, — говорит она, выглядывая из-за косяка. — Ты как?

— Жива.

— А он?

— Тоже жив.

— Купала ушёл?

— Ушёл. Сказал подумать до воскресенья.

— Думай, — кивает Марфа. — Но помни: сердце умнее головы. Голова придумывает страхи, а сердце знает, как любить. Слушай сердце.

— А если сердце молчит?

— Не молчит. Ты просто не слышишь из-за шума в голове.

Она даёт Лене пучок мяты и банку с какой-то мутной жидкостью («от головы, закапывать в виски»). Лена благодарит, обещает забежать завтра.

— Ты одна дойдёшь? — спрашивает Лена.

— Дойду. Пятый этаж, не Эверест. Сотни раз поднималась.

— Если что — звони. Я рядом.

— Знаю.

Поднимаюсь. Каждая ступенька даётся с трудом — не физически, а морально. На втором этаже останавливаюсь, смотрю в окно на лестничной клетке. На улице собирается дождь, темнеет, люди ускоряют шаг.

«Два дня, — думаю. — Два дня, чтобы решить. Или он, или я. Или смерть, или пустота».

Открываю дверь. Яр сидит на диване, в той же позе, в которой его оставила. Не переоделся, не поел, не пил. Просто сидит, смотрит в стену. Глаза потухшие, серые, руки сжаты в кулаки.

— Алиса, — говорит. — Прости.

— За что?

— Что не сказал. Что испугался. Что втянул тебя в это. Что не могу защитить.

— Ты не втягивал. Я сама. Спор с подругами, дурацкое гадание, глупая гордость.

— Я мог отказаться. Мог не приходить.

— Мог?

— Нет, — он качает головой. — Не мог. Ритуал сильнее меня. Сильнее любого демона. Купала сильнее.

— Он не сильнее любви.

— Ты так думаешь?

— Знаю.

Сажусь рядом. Беру его за руку. Пальцы холодные, хотя он всегда горячий.

— Мы что-нибудь придумаем, — говорю. — Лена, Катя, Марфа. Пять против одного.

— Пять?

— Ты тоже в команде. Ты — пятый.

— Я — причина проблемы.

— Ты — часть решения, — поправляю. — Без тебя ничего не получится.

Он смотрит на меня. В глазах появляется слабый свет — не алый, не золотистый, а просто тёплый, живой.

— Ты не боишься? — спрашивает.

— Боюсь. Но иду вперёд. Как всегда.

— Как всегда, — кивает. — Ты всегда идёшь вперёд. Даже когда страшно. Даже когда больно. Это я в тебя и влюбился.

— Ты не говорил «влюбился».

— Говорю сейчас. Влюбился. С первого взгляда. Когда ты брызнула в меня перцовым баллончиком.

— Это была любовь с первого пшика?

— Можно и так сказать.

Смеюсь. Он улыбается — слабо, но улыбается.

— А теперь давай пить чай, — говорю. — И думать.

— О чём?

— О том, как обмануть бога. У нас есть два дня. Это много.

— Мало.

— Достаточно.

Иду на кухню, ставлю чайник. Кощей вылезает из спальни, трётся об ноги, мурлычет. Наливаю кипяток в две кружки — ему мятный, мне чёрный с корицей. Садимся за стол. За окном — облака, солнце пробивается сквозь тучи, Москва шумит.

Внутри — не жар, не страх, а что-то новое. Решимость. Спокойствие. Вера.

«Не дам ему умереть, — думаю. — И себя не дам в обиду. Придумаем. Обязательно придумаем. Кровь сердца, добровольная жертва, любовь сильнее магии — что-то из этого сработает. Должно сработать».

Ожог на запястье светится золотом — ровно, спокойно. Как маяк. Как обещание.

— Яр, — говорю.

— Мм?

— Ты веришь в чудеса?

— Я — демон. Я сам чудо. Или проклятие.

— Ты — мужчина. Который меня любит. Это и есть чудо.

Он сжимает руку. Пальцы снова горячие.

— Тогда будем верить вместе, — говорит.

За окном начинается дождь. Крупные капли бьют по стеклу, стекают вниз. А внутри — тепло и тишина. И ожог, который светится золотом в такт сердцу.

Глава 12. Ночь пятая: В объятиях без будущего

В половине двенадцатого ночи пятницы сижу в гостиной. Весь день молчали. Не потому, что нечего сказать — слишком много всего. Слишком больно. Слишком страшно. Каждое слово могло стать последним, каждое прикосновение — прощальным. Яр сидел на диване, листал книгу — ту самую, с гаданиями. Смотрел в окно, на облака, которые собирались в тяжёлые тучи. Я — на кухне, пила кофе, гладила Кощея, перебирала в голове слова Купалы. Они врезались в память, как зазубренным ножом.

«К седьмой ночи ты должна решить».

Сегодня — пятая. Осталось две. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Каждая — как удар сердца.

Думала весь день. С утра до вечера. О том, что если скажу «люблю» — стану пустой. Как выжженное поле. Как эта квартира без мебели. Ни радости, ни страсти, ни привязанности. Буду ходить, работать, есть, спать — но не чувствовать. Даже боль станет чужой, как телевизор, который работает фоном. Если скажу «не хочу» — он умрёт. Рассыплется в пепел. Прямо у меня на глазах. Буду помнить его лицо, его голос, его руки — но он исчезнет. Навсегда. И буду знать, что это я его убила. Своими словами. Своим страхом.

Оба варианта — смерть. Его или моя. Душевная или физическая.

Но есть третий путь — тот, о котором говорила Марфа. Любовь сильнее магии. Рискнуть. По-настоящему. Без страховки. Без плана Б. Просто взять и полюбить — так, чтобы бог содрогнулся. Но для этого нужно не бояться. А я боюсь. Боюсь сгореть, как та Ульяна. Боюсь, что не получится. Боюсь, что Купала окажется сильнее. Боюсь, что моя любовь — не та, не такая сильная, не чистая, с примесью страха и эгоизма. Не умею рисковать. Умею просчитывать, планировать, контролировать. Красный диплом, MBA, карьера, квартира — всё построено на контроле. А тут — полная неопределённость. Никаких гарантий. Только вера. В себя. В него. В любовь, которую раньше даже не считала реальной.

Поэтому выбрала четвёртый вариант. Самый трусливый. Самый человеческий.

«Не буду влюбляться, — решила. — Просто переспим ещё раз. И всё. Заткну чувства. Закрою сердце на замок. А в нужный момент скажу "не хочу". Он умрёт, сохраню память, но не буду чувствовать. Зато не придётся выбирать. Зато не придётся гореть».

Глупо. Знаю. Жестоко. Знаю. Трусливо. Знаю. Но другого не придумала. Другого не нашла в себе.

Встаю с кухонного стула. Ноги дрожат, в горле ком, ладони мокрые от пота. Иду в гостиную. Яр поднимает голову, смотрит на меня — глаза серые, усталые, с красными прожилками. Он не спал эту ночь. Слышала, как он ходил по комнате, как скрипел диван, как он тихо, едва слышно, произносил моё имя в темноту.

— Ты чего? — спрашивает.

— Хочу тебя, — говорю. Грубо, резко, без предисловий. Голос чужой, будто не мой, будто его произносит кто-то другой — злая, отчаявшаяся версия меня.

— Алиса...

— Не надо слов. Просто будь. Не думай. Не спрашивай. Просто будь.

Сажусь на него сверху, обхватываю лицо руками, целую. Агрессивно, жадно, кусая губы почти до крови. Он отвечает — сначала осторожно, потом всё смелее, будто тоже решил забыть. Руки ложатся на талию, притягивают ближе. Чувствую, как он напряжён, как его сердце колотится — не от страсти, от тревоги.

— Что с тобой? — шепчет между поцелуями. — Ты плакала? У тебя глаза красные, и ты дрожишь, как осиновый лист.

— Ничего. Хочу. Сейчас. Не останавливайся.

— Ты странная. Дрожишь. И пахнешь отчаянием.

— Нормальная. Заткнись и целуй. Пожалуйста. Просто целуй.

Он подхватывает меня, несёт в спальню. Свечи сегодня не зажигала — только свет из окна. Луна почти полная, завтра будет полнолуние. Точно такое же, как в ночь гадания. Только тогда была другой. Тогда не знала, что такое любовь. Думала, что знаю. Думала, что любовь — это когда мужчина дарит цветы и говорит красивые слова. Теперь знаю — любовь это когда он молчит, но смотрит так, что сердце останавливается. Когда он готов умереть, чтобы ты жила. Когда он ждёт пятьсот лет и не жалеет.

Секс на этот раз другой. Не нежный, не медленный, как вчера. Не бережный, как в первую ночь. Грубый, отчаянный, будто прощаемся. Будто знаем, что это в последний раз. Я сверху — доминирую, задаю ритм, сама решаю, как глубоко, как быстро. Впиваюсь ногтями в его плечи, оставляя красные следы. Хочу запомнить его запах — дым и мята, смешанные с потом и чем-то сладким, как мёд. Его вкус — горьковатый, солоноватый, с привкусом крови от укушенной губы. Его стоны — хриплые, сдавленные, как у зверя, который не хочет, но не может остановиться. Чтобы потом, когда он уйдёт или когда стану пустой, хоть что-то осталось. Чтобы было что вспоминать в холодной пустоте.

Он смотрит снизу вверх, и в его глазах — не только страсть, но и боль. Боль от того, что закрылась. Боль от того, что боюсь. Боль от того, что он не может помочь. Его руки сжимают мои бёдра, помогают двигаться, но чувствую — он сдерживается. Он не перехватывает инициативу, хотя мог бы. Он ждёт. Он даёт делать то, что хочу. Даже если это неправильно. Даже если это больно.

— Алиса, — шепчет. — Ты не сможешь меня не полюбить. Сколько бы ни убегала. Сколько бы ни пряталась за этой броней.

— Не начинай.

— Ты не сможешь. Потому что я уже люблю тебя. С первой ночи. С первой секунды, как ты брызнула в меня баллончиком. Ты была злая, красивая, напуганная — и я понял. Понял, что ждал пятьсот лет именно тебя.

— Сказала — не начинай!

— А я говорю. Ты можешь притворяться, можешь злиться, можешь убегать в парк, можешь пить настойку Марфы. Но ты меня любишь. Чувствую. Через ожог. Через каждое прикосновение. Через то, как ты дрожишь, когда целую тебя в шею.

Замираю. Слова врезаются в грудь, как нож. Как тот самый нож, которым Купала режет чужие судьбы. Потому что он прав. Потому что люблю. Потому что боюсь себе признаться. Boюсь, что если признаюсь — придётся выбирать. А если выберу — потеряю. Или его, или себя.

— Нет, — шепчу. — Не люблю. Это просто страсть. Это просто гормоны. Это просто...

— Врёшь. Ты никогда не умела врать. Даже Антону. Даже клиентам. Даже себе. У тебя уши краснеют, когда ты врёшь. Сейчас они пунцовые.

— Не вру.

— Тогда скажи «не хочу». Сейчас. Я уязвим. Я открыт. Я не защищён. Скажи — и договор расторгнется. Я умру. Ты будешь свободна. Сможешь жить дальше. Забудешь меня. Или не забудешь — но я умру. Скажи, Алиса. Если не любишь — скажи. Одно слово. Три слога. «Не хо-чу». Всего три слога, и я исчезну. Навсегда.

— Замолчи!

— Скажи. Докажи, что я не прав. Докажи, что ты не любишь. Приму любой твой выбор. Даже этот.

— Я... я...

Слова застревают в горле. Не могу. Потому что если скажу — он умрёт. Потому что люблю. Потому что дура. Потому что впервые в жизни хочу не контролировать, а чувствовать. Потому что он — единственный, кто увидел меня настоящую. Без маски «сильная и независимая». Без маски «успешный пиарщик». Без маски «у меня всё под контролем». Он увидел Алису, которая плачет во сне. Которая хочет, чтобы её обняли. Которая боится одиночества. И не отвернулся.

Отталкиваю его. Слезаю с кровати. Ноги дрожат, в висках стучит, слёзы душат. Натягиваю халат — тот самый, махровый, розовый, в котором спала в первую ночь. Он кажется теперь смешным — зайчики, розовый цвет, детская наивность. Как я сама. Напускная твёрдость и детский страх внутри.

— Уйди! — кричу. — Я тебя не хочу! Уйди! Оставь меня! Пожалуйста, уйди!

Он садится на кровати, смотрит на меня. Глаза — не серые, не алые, а прозрачные, как вода в горном ручье. В них нет обиды, нет злости, только боль и любовь. Странная смесь, от которой хочется выть, уткнувшись в подушку. Он не двигается несколько секунд, потом медленно поднимается.

— Ты сказала «не хочу», — тихо говорит. — Но не в момент моей уязвимости. Договор не разорван. Я жив. Ты жива. Мы оба живы.

— Знаю.

— Зачем тогда? Зачем ты это сделала? Зачем позвала меня, если не можешь сказать правду?

— Не знаю. Просто... уйди. Пожалуйста. Не могу тебя видеть. Не сейчас.

Он встаёт, натягивает джинсы. Футболку берёт в руки, но не надевает — так и идёт к двери, босиком, с голым торсом, со шрамами на спине. Lунный свет падает на его лопатки, и вижу — там, где когда-то были крылья, остались только неровные рубцы. Останавливается на пороге. Оборачивается. Свет из окна освещает его лицо — бледное, измождённое, красивое даже сейчас.

— Алиса, — говорит. Голос тихий, почти шёпот. — Я люблю тебя. Даже если ты никогда не скажешь в ответ. Даже если выберешь мою смерть. Даже если станешь пустой. Даже если забудешь меня. Буду любить. Всегда. Пятьсот лет ждал — подожду ещё. Хоть вечность.

Выходит. Закрывает дверь. Слышу, как он идёт в гостиную. Как падает на диван. Как тихо — не плачет, не стонет, не ругается — просто молчит. И эта тишина громче любого крика.

Падаю на кровать. Зарываюсь лицом в подушку. Плачу. Всхлипываю, задыхаюсь, слёзы текут по щекам, наволочка становится мокрой, солёной. Кусaю подушку, чтобы не закричать. Потому что если закричу — он услышит. Придёт. Обнимет. Спросит, что случилось. А не могу ему сказать. Не могу признаться, что люблю. Не могу признаться, что боюсь. Боюсь не смерти. Боюсь, что моя любовь окажется недостаточно сильной. Что не смогу его спасти. Что подведу.

— Идиотка, — шепчу в подушку. — Самая идиотка из всех идиоток. Ты могла его спасти. Могла просто сказать «люблю». И всё. И он стал бы человеком. А ты — пустой. Но зато живой. Зато он живой.

Ожог на запястье пульсирует алым — больно, горячо, будто кто-то прижигает кожу раскалённым железом. Золотой свет, который был вчера, погас. Осталась только боль и пустота. И тишина за стеной.

— Прости, — шепчу ожогу. — Прости, Яр. Не могу. Слишком трусливая.

Ожог не отвечает. Только пульсирует в такт моему сердцу.

Восемь утра субботы. Не спала почти всю ночь. Часа в два перестала плакать, просто лежала, смотрела в потолок. На проектор звёздного неба — Лена подарила, чтобы помнила, что вселенная больше моих проблем. Сейчас эти звёзды казались насмешкой. Какая вселенная? Какие проблемы? У меня есть только он и один день. Под утро провалилась в тяжёлую пустоту без снов — даже сны отвернулись, будто испугались. Проснулась в шесть, долго лежала, слушая, как за стенкой тихо. Яр не храпел, не ворочался — может, тоже не спал, но не подавал признаков жизни.

Встаю. Ноги ватные, голова чугунная, глаза опухшие, как после похорон. Иду в ванную. Смотрю в зеркало — на меня смотрит чужая женщина. Красные глаза, распухший нос, бледная кожа, засосы на шее. Вчерашние. Они уже начали желтеть по краям. Как память о том, что было. Как намёк на то, что скоро всё станет прошлым. Провожу пальцами по этим следам — они почти не болят, только чешутся. Заживают.

Надеваю водолазку — чёрную, с высоким воротом, чтобы не видеть эти следы. Чтобы не вспоминать. Чтобы не плакать снова.

Иду на кухню. Яр сидит на диване в гостиной, спиной ко мне. Не оборачивается. На нём чистая рубашка — белая, льняная, он нашёл её в шкафу, там ещё была стопка старых вещей, которые не носила. Волосы мокрые — он только что из душа. Запах дыма и мяты слабый, почти не чувствуется. Будто он специально смыл его. Будто хочет исчезнуть постепенно.

Молча наливаю кофе. Молча пью. Молча смотрю в окно. За окном — серое утро, собирается дождь. Капли уже стучат по стеклу, стекают вниз. Как слёзы. Как мои слёзы. Кощей приходит, трётся об ноги, но не глажу его — просто смотрю в одну точку.

Яр не выходит. Я не зову.

Телефон вибрирует. Лена. Открываю сообщение — она прислала мем. Горящий феникс, подпись: «Твоя личная жизнь».

Горько улыбаюсь. Пальцы дрожат, когда набираю ответ.

«Иди в жопу».

Лена отвечает через секунду: «Значит, правда всё плохо. Рассказывай».

«Не сейчас».

«Когда?»

«Не знаю. Завтра. После завтра. Никогда».

«Алиса, ты меня пугаешь. Ты в порядке?»

«Нет. Но будет. Или не будет. Не знаю».

«Я приеду».

«Не надо. Я сама».

«Ты всегда так говоришь. И всегда не справляешься».

«В этот раз справлюсь. Или нет».

Убираю телефон. Яр по-прежнему молчит. Я — тоже. Кощей садится на пороге между кухней и гостиной, смотрит то на меня, то на него. Будто выбирает, к кому пойти. В конце концов ложится посередине, на границе.

В десять утра звонок в дверь. Стучат — условный стук Марфы. Три коротких, два длинных. Узнаю его даже сквозь сон. Иду открывать.

Марфа Васильевна стоит на пороге. В ситцевом халате в ромашку, косынке, войлочных тапках. В руках — пузырёк с мутной жидкостью, похожей на мёд, но с горьким запахом. На поясе — связка ключей, гремит при каждом движении. За её спиной — тишина на лестничной клетке, только соседская кошка спит на подоконнике.

— Заходи, — говорю.

— Не буду. Я на минуту. Держи, — протягивает пузырёк. — Настойка из трав. Для храбрости. По рецепту моей бабки, а ей триста лет было, когда она её составляла. Бабка была ведьма знатная, её даже Купала боялся.

— Для храбрости? — беру пузырёк. Стекло тёплое, будто она держала его у печки или на груди, под халатом.

— Пей перед тем, как решение принимать. Поможет не струсить. Не думать головой. Слушать сердце.

— А если уже струсила?

— Тогда пей две ложки. И не вздумай разбавлять — силу потеряет. И не пей сразу всю — сердце остановится. Я серьёзно, не шучу.

— Марфа, — смотрю на неё. — Завтра последняя ночь. Не знаю, что делать. Совсем. В тупике.

— Знаешь. Просто боишься себе признаться. — Она смотрит поверх очков. В её глазах — не только мудрость, но и что-то тёплое, бабушкино, от чего хочется заплакать. — Ты его любишь. Он тебя любит. А любовь — это риск. Всегда. Даже без демонов и богов. Даже без проклятий. Даже в обычной жизни. Думаешь, твоя мать не боялась, когда рожала тебя? Боялась. Но родила. Потому что любила.

— А если ошибусь?

— Тогда будешь жалеть до конца жизни. Каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту. Но если не рискнёшь — будешь жалеть ещё больше. Потому что будешь знать, что могла. Но не попробовала.

— А та девушка, Ульяна? Она рискнула. И сгорела.

— Ульяна была одна. А у тебя есть мы. Лена, Катя, я, твой демон. Пять человек против одного бога. И у нас есть то, чего не было у неё — время, информация и интернет.

— Интернет против бога?

— А почему нет? Бог — в голове, а интернет — в телефоне. Иногда помогает. Катя там такое нарыла... но не буду забегать вперёд. Завтра всё расскажу.

Она уходит, шаркая тапками по лестнице. Закрываю дверь. Смотрю на пузырёк. Травы пахнут полынью, мятой, чем-то сладким, похожим на мёд, и ещё — дымом. Откупориваю, нюхаю — горько, но не противно. Внутри разливается тепло, даже не глотая.

— Яр, — зову.

Он не отвечает.

— Яр, иди сюда. Пожалуйста.

Слышу, как он встаёт с дивана. Медленно идёт. Останавливается в дверях кухни. На пороге, не переступая. Смотрит на меня — глаза серые, усталые, под ними круги, как у меня.

— Что? — голос севший, хриплый. Будто он тоже плакал, но не хочет показывать.

— Марфа принесла настойку. Для храбрости.

— Тебе не нужна храбрость. Тебе нужно решиться.

— Это одно и то же.

— Нет, — он качает головой. — Храбрость — это не бояться. А решимость — это бояться, но делать. Ты боишься. Это нормально. Но ты должна сделать.

— И что мне делать?

— Выбирать. Меня или пустоту. Жизнь или смерть. Любовь или страх.

— А если выберу тебя — Купала сотрёт память. Перестану любить. Даже тебя. Даже Лену. Даже Кощея.

— А если выберешь мою смерть — я умру. А ты останешься с памятью и будешь страдать. Каждый день смотреть на ожог и вспоминать, что могла меня спасти, но не решилась.

— Оба варианта плохие.

— Третий — рискнуть. Полюбить так, чтобы любовь стала сильнее магии. Чтобы Купала испугался. Чтобы он сам отказался от своих правил.

— А если сгорю?

— Тогда сгорим вместе. Как в той сказке. Как Ульяна. Но я буду рядом. Держать за руку. До самого конца.

— Ты хочешь, чтобы я сгорела?

— Нет, — он подходит ближе, протягивает руку, но не касается. Его пальцы застывают в сантиметре от плеча. — Я хочу, чтобы ты жила. Счастливо. Со мной или без меня. Но счастливо. Если выберешь пустоту — не будешь счастлива. Если выберешь мою смерть — тем более. Остаётся только рискнуть.

— Без тебя не буду счастлива.

— Тогда выбирай меня.

Смотрю на него. На потухшие глаза, на сжатые губы, на то, как он стоит — ждёт. На руки, которые вчера обнимали, а сегодня висят как плети. На шрамы на груди, которые целовала. На родинку на шее, которую заметила только вчера.

— Не могу, — шепчу. — Боюсь.

— Можешь. Просто скажи. Не завтра. Не послезавтра. Сейчас.

— Не сейчас. Завтра. В последнюю ночь. На Лысой горе. Как тогда, когда я тебя призвала.

— Завтра будет поздно?

— Завтра будет время.

Он кивает. Возвращается в гостиную. Садится на диван, берёт книгу, но не читает — просто смотрит в одну точку на стене. Остаюсь на кухне. Пью настойку — горькую, пахнущую полынью и мёдом. Внутри разливается тепло, но не то, которое от любви. Другое — искусственное, травяное, временное. Оно согревает, но не лечит.

«Завтра, — думаю. — Завтра решу. Сегодня — просто побуду с ним. Последний спокойный день. Последний день, когда ещё можем притворяться, что всё нормально».

Остаток дня провели молча. Смотрела сериал — «Кухню», ту самую, которую он полюбил. Он читал книгу, но видела, что глаза бегают по строчкам, не останавливаясь. Кощей спал у нас на коленях — переползал от меня к Яру, от Яра ко мне, будто пытался нас соединить. Вечером заказали пиццу — с ананасами, он уже не спорил. Даже съел два куска и сказал: «Нормально». Ели молча. Пили чай молча. Смотрела на его руки — красивые, сильные, с длинными пальцами. Запоминала их форму, шрамы, мозоли от меча, который он держал пятьсот лет назад. На случай, если завтра их больше не увижу.

Перед сном он подошёл ко мне. Взял за руку. Пальцы горячие, как всегда, как в первую ночь.

— Алиса, — сказал.

— Что?

— Что бы ты ни решила завтра — не пожалел. Ни одной минуты. Ни одного поцелуя. Ни одной ночи. Ты — лучшее, что случилось со мной за пятьсот лет.

— Я тоже, — шепчу. — Ты — лучшее, что случилось со мной за двадцать восемь лет. Даже с учётом того, что ты вылез из печной вытяжки и перепачкал мою кухню сажей.

— Прости за сажу.

— Не прощу. Будешь убирать до конца жизни.

— Хорошо, — улыбнулся. Слабо, уголками губ, но улыбнулся.

Поцеловал меня в лоб. Долго, будто прощаясь. Его губы были сухими, горячими, и чувствовала, как они дрожат.

— Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной ночи, Яр.

Он ушёл в гостиную. Я — в спальню. Легла, закрыла глаза. Долго не могла уснуть. Ожог на запястье светился алым — тревожно, пульсирующе, как сердце перелётной птицы. Гладила его большим пальцем, шептала:

— Завтра всё решится. Завтра стану смелой. Или не стану. Но хотя бы попробую. Хотя бы не сбегу.

Потом достала пузырёк Марфы, отпила ещё глоток. Горько, тепло, страшно. И уснула — тяжело, без снов, как в пропасть.

Глава 13. Подруги в курсе

Суббота, начало первого дня. С утра не разговаривали. Яр пил чай на кухне, я сидела в гостиной, смотрела в стену. Кощей перебегал от одного к другому, будто хотел помирить, но не получалось. Он садился то рядом со мной, то рядом с Яром, тыкался носом в ладони, требовал внимания. Гладила его механически, но мысли были далеко — там, где завтрашняя ночь, Лысая гора и Купала с его укулеле.

В дверь позвонили. Лена и Катя — вместе, с пакетом продуктов и бутылкой вина. Открыла, и они ввалились в прихожую, шумные, пахнущие улицей и лёгкими духами.

— Мы пришли спасать твою личную жизнь, — объявила Лена, скидывая кеды. На ней сегодня розовые волосы (новый оттенок — маджента), ярко-жёлтое платье в горошек и серьги-ананасы. Серёжки качались при каждом движении, звенели. — И заодно тебя — от тебя самой.

— Не нуждаюсь в спасении, — буркнула, но внутри потеплело. Подруги — единственное, что оставалось стабильным. Они не боялись ни демонов, ни богов.

— Нуждаешься, — Катя прошла на кухню, поставила пакет на стол. Она в медицинской куртке, под глазами круги — после ночной смены. Волосы собраны в пучок, на лбу блестит испарина. — Выглядишь хуже, чем мои пациенты с отравлением. Бледная, опухшая, под глазами синяки.

— Спасибо, подруга. Приободрила.

— Обращайся. Это я люблю — говорить правду в лицо.

Яр вышел из кухни, кивнул подругам. Лена уставилась на него с нескрываемым интересом, окинула взглядом с головы до ног.

— Так вот ты какой, — сказала она, подбоченившись. — Огненный Змей. А я думала, у тебя крылья и хвост. И чешуя.

— Крылья есть, но они в Нави, — ответил он спокойно. — Хвоста нет. Я не дьявол. И чешуи тоже нет — это стереотипы.

— А жаль, — Лена подмигнула. — С хвостом было бы интереснее. Представляешь, какое селфи?

— Лена, не смущай демона, — одёрнула её Катя, ставя на стол свёрток с пирожками. — У нас дело. Серьёзное. Не до твоих флиртов.

— Не флиртую, я изучаю объект, — Лена уселась на диван, поджав ноги. — Так, что мы знаем о Купале? Марфа, выходи, не прячься.

Марфа Васильевна появилась из кухни, будто из воздуха. Она пришла раньше — просто не заметили, сидела тихо в углу, пила чай с мятой. Сегодня на ней ситцевый халат в ромашку, на голове косынка, в руках кружка с блюдцем.

— Не прячусь, я слушаю, — сказала она, садясь в кресло напротив Яра. Он опустил голову, будто стыдился её взгляда. — Ты, Алиса, рассказывай. Всё, с самого начала. Не упуская деталей.

Рассказала. Про Купалу, про ультиматум, про два выбора. Про то, что завтра последняя ночь. Про то, что не знаю, как поступить. Про то, что боюсь — не смерти, а пустоты внутри. Голос дрожал, но держалась.

Лена слушала молча — это было на неё не похоже. Она обычно перебивает, задаёт глупые вопросы, шутит. Сейчас сидела, сжимая мою руку, и даже её серьги-ананасы не звенели. Катя кивала, иногда задавала уточняющие вопросы — медицинские, чёткие.

— Чисто научно, — сказала Катя, когда я закончила. — Может, это массовая галлюцинация? Стресс, недосып, плюс этот ваш... коктейль «Ведьмино лето». Алкоголь, травы, психотропные вещества?

Яр поднял голову. Посмотрел на неё долгим спокойным взглядом. Взял со стола свечу — ту самую, красную, из первой ночи, которую сохранила на тумбочке. Поднёс к глазами. Свеча зажглась сама собой, без спичек, ровным жёлтым пламенем. Воск начал плавиться, стекать на стол.

— Галлюцинации не зажигают свечи, — сказал он. — И не поджигают галстуки. И не материализуются из печных вытяжек.

Катя побледнела так, что стала белее своего медицинского халата. Перекрестилась — три раза, мелко, истово.

— Господи, помилуй, — прошептала она.

— Господь тут не поможет, — усмехнулся Яр. — Я дохристианский.

Лена хихикнула, нарушив тишину.

— Вот это спецэффекты, — сказала она, хлопая в ладоши. — У Вани так не получается. Ваня только пиво может открыть с одного щелчка.

— У Вани нет пятисот лет практики, — усмехнулся Яр.

— А что есть у Вани? — спросила Лена мечтательно, глядя куда-то в потолок. — Кроме рыжих волос и ямочки на подбородке?

— Лена, не отвлекайся, — одёрнула её Катя, которая наконец пришла в себя. — У нас тут кризис. Жизнь и смерть. А ты про какого-то Ваню.

— Ваня — не какой-то, он — перспективный.

— Лена!

— Ладно-ладно, молчу.

В час дня совет продолжается. Марфа откашлялась, привлекая внимание.

— Читала в старых книгах, — сказала она, поправляя очки. — Что древних богов можно обмануть. Не силой, а хитростью. Не магией, а умом. Если дать им что-то взамен. То, чего они не ждут. Что для Купалы ценно? Чем он питается?

— Страданиями, — ответил Яр тихо. — И очищением через огонь. Ему нравится, когда люди мучаются, а потом сгорают. Или — когда отказываются от любви ради долга.

— Значит, надо дать ему не страдание, а что-то другое, — Катя задумалась. — Например... радость? Смех?

— Купала не понимает радости, — Марфа покачала головой. — Он — бог границы, перехода. Ему нужна кровь, жертва, боль.

— А что, если устроим ему фейерверк? — предложила Лена. — Ну, типа, шоу. Красивое, яркое. Он же бог летнего солнцестояния, должен любить зрелища.

— Фейерверк? — переспросил Яр.

— Ну да. Салют. Петарды. Римские свечи.

— В моё время не было фейерверков, — сказал он. — Были только костры.

— Тем более, — Лена не сдавалась. — Удивим его новизной.

— Лена, ты идиотка, — вздохнула я.

— Но идиотка с идеями.

Катя потянулась, хрустнула шеей.

— Предлагаю другой план, — сказала она. — Чисто медицинский. Если Купала — это бог, он должен иметь физическое воплощение. Могли бы... усыпить его. Клинически.

— Ты предлагаешь усыпить бога? — Лена вытаращила глаза.

— Почему нет? Марфа говорит, он иногда принимает человеческий облик. Значит, его можно обезвредить.

— Снотворным? — спросила я.

— Хотя бы. Или транквилизатором. Могу достать из аптечки.

— Он не человек, — напомнил Яр. — Снотворное не подействует.

— А яд?

— Яд — тоже.

— Тогда не знаю, — Катя развела руками.

Лена вскочила, заходила по комнате.

— А что если записать видео с признанием и выложить в Тикток? — сказала она.

— Что? — подняла голову.

— Серьёзно! Современный пиар. Купала — древний бог, он не шарит в интернете. Если выложим видео, где ты говоришь, что любишь Яра, а он — что любит тебя, и попросим подписчиков поддержать хештегом #КупалаОтстань... Купала испугается такого внимания. Толпа, хайп, виральность. Он же не поймёт, что это просто ролик.

— Ты идиотка, — сказала я, но без злости.

— Поддерживаю идиотку, — добавила Катя. — Но видео — это глупо. А вот что если... использовать его же магию против него?

— Как? — спросил Яр.

— Не знаю. Катя, у тебя есть идеи?

— Нет, — Катя вздохнула. — Врач, а не маг. Но могу дать Алисе успокоительное, чтобы она не нервничала завтра. Валерианку, пустырник.

— Не надо успокоительного, — сказала я. — Нужно быть в ясном уме. И так как на иголках.

— Тогда выпей настойку Марфы, — посоветовала Лена. — Для храбрости. Ту самую, про которую она говорила.

— Уже пью, — показала на пузырёк на столе. — Горькая, но помогает.

Марфа довольно кивнула, будто я сделала ей комплимент.

— Моя бабка варила, — сказала она. — Ей триста лет было. Она знала толк в храбрости.

В два часа дня — сборы. — Мы идём в караоке, — объявила Лена, вставая с дивана. — Алиса, одевайся. Яр, ты с нами.

— Не умею петь, — сказал он, но встал.

— Это неважно. Важно — поддержать подругу. И вообще, всем нужно расслабиться. Завтра будет тяжёлый день.

— Не хочу в караоке, — попробовала сопротивляться.

— А я не хочу, чтобы ты сидела дома и плакала в подушку, — Лена схватила меня за руку. — Идём. Катя, тащи её в спальню, переодевать. Выглядит как чучело.

Катя подхватила под локоть, утащила в спальню.

— Что надеть? — спросила она, открывая шкаф.

— Всё равно.

— Тогда джинсы и чёрный свитер. И надень эту свою водолазку, чтобы засосы не сверкали.

— Откуда ты знаешь про засосы?

— Лена рассказала. Марфа видела.

— Марфа — сплетница.

— Марфа — источник информации.

Через пятнадцать минут была в джинсах, чёрном свитере с высоким воротом и с минимумом макияжа — только тушь и блеск для губ. Яр надел свою льняную рубашку и джинсы, причесался, завязал волосы в хвост. Лена одобрительно кивнула.

— Вы похожи на пару из рекламы духов, — сказала она. — Знаете, такие: «Love. Forbidden. Eternal».

— Мы не пара, — ответил Яр.

— Скоро будете, — подмигнула Лена.

— Если выживем.

— Не каркай.

Три часа дня, караоке-бар «Голос за кадром». Бар оказался тем самым, где сидели в первую пятницу. Та же люстра в виде жар-птицы, те же столики с красными скатертями, тот же запах попкорна и дешёвого виски. За стойкой стоял Ваня — рыжий бармен, который тогда подарил Лене салфетку со своим номером.

— О, вы пришли! — он просиял, увидев Лену. Волосы у него были ещё рыжее, чем в прошлый раз, и веснушки на лице. — Думал, вы забыли номер.

— Номера не забываю, — Лена подмигнула и облокотилась на стойку. — А ты помнишь моих подруг?

— Конечно. Алиса и... — он запнулся, глядя на Катю.

— Катя.

— Точно. А это... — он посмотрел на Яра.

— Мой парень, — сказала я. — Яр.

— Очень приятно, — Ваня протянул руку. Яр пожал её, слегка кивнув. — Что будете пить?

— Всем «Ведьмино лето», — заказала Лена. — Только безалкогольное Яру. Он за руль.

— Не пью, — сказал Яр. — Вообще. Никогда. Пятьсот лет.

— Тогда сок. Яблочный, свежевыжатый.

Сели за столик у сцены. На сцене уже выступал какой-то мужчина в ковбойской шляпе — пел блатные песни про каторгу, про вора с Ростовского централа. Яр смотрел на него с удивлением.

— Это что за музыка? — спросил он, наклоняясь ко мне.

— Шансон, — ответила Катя, сидевшая рядом. — Не бери в голову. Лучше не вникать.

— Понял только слово «побег», — сказал Яр. — И «нары».

— Всё правильно, — усмехнулась Катя. — Песня про побег с нар. Не спрашивай.

Лена заказала караоке. Первой пела Катя — «Айсберг» Пугачёвой, очень драматично, с придыханиями и жестами. Голос у неё был не очень, но она пела с душой, и даже Яр зааплодировал.

— Ты врач, а могла бы быть артисткой, — сказал он.

— Артисты мало зарабатывают, — ответила Катя. — А врачи — тоже мало, но хотя бы полезно.

Потом пела Лена — «Колыбельную» из репертуара «Сплин», но перепутала слова и начала хохотать прямо в микрофон. Ваня смотрел на неё с умилением.

— Твоя очередь, — Лена ткнула меня. — Иди, поплачь в микрофон. Это полезно.

Выбрала грустную песню — «Останусь» Город 312. Вышла на сцену, взяла микрофон, закрыла глаза. Запела тихо, почти шёпотом, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

— Останусь с тобой, даже если захочешь уйти... — строчки про любовь и расставание резали по живому.

Лена и Катя подпевали с места, Яр молчал, не сводя с меня глаз. Когда песня закончилась, в зале повисла тишина, потом раздались жидкие аплодисменты.

— Теперь ты, — Лена подошла к Яру, взяла его за руку. — Спой что-нибудь. Что-нибудь древнее, былинное.

— Не умею.

— А я не умею варить борщ, но иногда пробую. Выходит не всегда, но процесс — главное.

Яр посмотрел на меня. Кивнула. Он подошёл к стойке, полистал каталог песен, выбрал что-то не из списка. Подошёл к диджею, что-то тихо сказал. Тот кивнул, включил запись.

Заиграла мелодия — старая, тягучая, без слов. Яр начал петь. Голос — низкий баритон, с хрипотцой, с болью. На русском, но не современном, а древнем, почти былинном. Слова про князя, про битву, про любовь, которая сильнее смерти.

Не поняла всего смысла, но от его голоса по коже побежали мурашки, волосы на руках встали дыбом. Лена открыла рот, забыв закрыть. Катя замерла с кружкой на полпути ко рту.

— Вау, — прошептала Лена. — Он реально умеет петь. Думала, демоны только шипеть и пугать.

— Он многое умеет, — ответила я, не отрывая взгляда от Яра.

Яр закончил, положил микрофон. Зал зааплодировал — даже те, кто не слушал, даже ковбойская шляпа за соседним столиком. Он вернулся к нам, сел рядом.

— Это была песня о любви, — сказал он тихо, на ухо. — Древняя. Её пели дружинники перед боем. О том, что если умрёшь — любимая будет ждать. И не забудет.

— Не говори о смерти, — попросила.

— Хорошо.

Четыре часа дня, караоке-бар, пьяная Алиса. Лена заказала ещё выпить. Выпила лишнего — сначала «Ведьмино лето» (оно оказалось крепче, чем в прошлый раз), потом виски с колой, потом коктейль с абсентом, который принёс Ваня и сказал: «Это для храбрости». Голова закружилась, язык стал заплетаться, но внутри стало тепло и почти спокойно.

— Хочу спеть, — объявила, вставая.

— Давай! — Лена подтолкнула к сцене. — Давай, выкладывай всё, что на душе.

Выбрала песню. Заиграла мелодия — «Я тебя никогда не забуду» из рок-оперы «Юнона и Авось». Взяла микрофон, закрыла глаза, запела. Голос дрожал, слёзы текли по щекам, но не вытирала.

— Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу...

Смотрела на Яра, он смотрел на меня. В его глазах — не алые, не янтарные, а просто человеческие, тёмно-карие — была такая боль, что хотелось выть. И такая любовь, что хотелось бросить всё и просто упасть в его объятия.

— О тебя, обагрённого кровью, я молилась в ночной тишине...

Лена плакала, вытирая слёзы салфеткой. Катя делала вид, что сморкается, но видела — у неё глаза на мокром месте. Даже Ваня за стойкой вытирал глаза полотенцем и делал вид, что протирает бокалы.

Яр поднялся. Подошёл к сцене. Взял второй микрофон. Запел дуэтом — низко, проникновенно, глядя мне в глаза. Пели вместе, голоса переплетались, как в том танце на лугу.

— Я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду...

Зал молчал. Даже ковбойская шляпа перестала жевать свой бургер и замерла с открытым ртом.

Песня закончилась. Опустила микрофон. Яр подошёл, обнял за талию, притянул к себе. Наклонился к уху, прошептал так, чтобы никто не слышал:

— Если я умру — помни, что пятьсот лет ждал именно тебя. И не жалею. Ни об одной минуте. Ни об одном поцелуе.

Поцеловала его. При всех, прямо на сцене. В губы, долго, с языком, не стесняясь. Зал зааплодировал, кто-то свистнул. Лена свистела громче всех, даже Ваня за стойкой захлопал.

— Найду способ обмануть Купалу, — сказала ему в губы, чувствуя, как слёзы смешиваются с поцелуем. — И ты не умрёшь. Не позволю.

— Верю, — ответил он.

Фантазия. Когда он пел. Когда Яр пел свою древнюю песню, закрыла глаза и представила. Представила не страсть, не огонь, не битву. А тишину. Сидим на веранде загородного дома. Дом деревянный, с резными наличниками, стоит у озера. Яр в кресле-качалке, читает книгу — ту самую, с гаданиями, но теперь без страха. Рядом — двое детей, мальчик и девочка. У мальчика его тёмные волосы и мои серо-зелёные глаза. У девочки мои русые кудри и его ямочка на подбородке. Они бегают по траве, смеются, зовут его папой. Пью кофе с корицей, смотрю на них и думаю: «Счастлива. Настоящая любовь не сгорает. Она живёт».

Открыла глаза. Яр смотрел на меня, всё ещё держа микрофон.

— О чём ты думала? — спросил он.

— О будущем, — ответила. — О нашем.

Он улыбнулся. Впервые за два дня — по-настоящему, тепло, светло. Без тени обречённости.

Полшестого вечера, караоке-бар. Лена и Ваня. Заказали ещё коктейлей (мне уже налили просто сок, чтобы не перебирать). Сидели за столиком, обсуждали завтрашний план. Яр молчал, Катя что-то писала в телефоне — искала в интернете про древние ритуалы.

Лена вышла в туалет. Вернулась не одна — с Ваней. Они шли, держась за руки, и Лена сияла, как начищенный самовар.

— Мы встречаемся, — объявила она, плюхаясь на стул.

— С кем? — спросила Катя, поднимая голову от телефона.

— С Ваней, — Лена показала на бармена. — Он пригласил меня на свидание. Завтра.

— Ты не можешь завтра, — напомнила я. — У меня завтра последняя ночь. И ты обещала быть на Лысой горе.

— Послезавтра, — поправился Ваня. — Подожду. Свидание не убежит.

— Ты — да, — усмехнулась Катя. — А Лена — убежит, если не покормить.

— Не убегаю, я перехожу на десерт, — Лена взяла меню. — Ваня, у вас есть пирожное «Картошка»?

— Для тебя — найдём.

Лена мурлыкала от счастья. Смотрела на неё и завидовала белой завистью — её любовь была простой, без богов и проклятий. Просто бармен с рыжими волосами и девушка с розовыми. Встретились, понравились друг другу, будут встречаться. Никто не умрёт, никто не станет пустым.

— Рада за тебя, — сказала я.

— Спасибо, — Лена чмокнула меня в щёку, оставив след от блеска. — А теперь — заказывай такси. Нам завтра рано вставать.

— Зачем? — спросил Яр.

— Думать, как обмануть бога. У нас есть Марфа, интернет и Катя с её медицинскими познаниями. И ты — с крыльями, но без хвоста.

— Хвоста действительно нет, — подтвердил Яр.

— Жаль, — повторила Лена. — Было бы сексуально.

Шесть вечера, дорога домой. Ехали в такси молча. Смотрела в окно на вечернюю Москву, на людей, которые спешили по своим делам, на парочки, держащиеся за руки. Они не знали, что где-то рядом живёт бог с укулеле, который решает чужие судьбы. И хорошо, что не знали.

Яр сидел рядом, держал за руку. Пальцы горячие, как всегда. Пульс ровный, спокойный.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Ты правда веришь, что мы сможем?

— Должны, — ответила, поворачиваясь к нему. — Иначе зачем всё это? Зачем мы встретились? Зачем я тебя призвала? Зачем танцевали на лугу и ходили в Навь? Если не ради того, чтобы быть вместе?

— А если не получится?

— Тогда скажу «люблю». И стану пустой. Но ты будешь жить. И буду смотреть на тебя и не чувствовать ничего. Но ты будешь жить.

— Не хочу жить без твоей любви.

— А я не хочу умирать без тебя, — сжала его пальцы. — Поэтому будем верить. Вместе.

Он поцеловал меня в висок. Таксист в зеркале заднего вида улыбнулся.

— Молодые, — сказал он. — Не ссорьтесь. Любовь всё преодолеет.

— Даже бога? — спросил Яр.

— Даже бога, — кивнул таксист. — У меня жена — бог, и ничего, двадцать лет вместе.

Рассмеялись. Впервые за день — искренне, от души.

Глава 14. Ночь шестая: Потеря контроля

Вернулись из караоке уставшие, но не хотели спать. Лена и Катя уехали на такси, договорившись встретиться завтра на Лысой горе. Марфа осталась внизу — сказала, что будет готовить травы для обряда, а заодно вязать что-то «на счастье». Яр сидел на диване, рядом, положив голову ему на плечо. Кощей спал в кресле, свернувшись клубком, и лишь изредка вздрагивал во сне.

— Завтра последняя ночь, — сказала тихо.

— Знаю.

— Не буду больше бояться, — подняла голову, посмотрела в его глаза. Они были янтарными, тёплыми, без тени тревоги. — Делай что хочешь.

— Ты уверена?

— Уверена. Устала бояться. Устала выбирать. Устала думать о том, что будет завтра. Хочу сегодня. Хочу сейчас. Хочу тебя. Всё, без остатка.

Он улыбнулся той улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. Подхватил на руки — легко, будто ничего не весила — и понёс в спальню. Кощей даже не проснулся, только перевернулся на другой бок.

Спальня. Свечи и луна. Зажгла свечи — все, какие были в доме. Красные восковые из первой ночи, белые хозяйственные из ящика на кухне, даже те маленькие чайные, что стояли в ванной за зеркалом. Расставила их на тумбочке, на подоконнике, на полу. Комната наполнилась мерцающим светом, запахом воска и ванили, каким-то древним, колыбельным теплом. Луна светила в окно — почти полная, завтра будет точно такая же, как в ночь гадания. Тогда была одна, напуганная, злая. Сейчас — рядом с ним, готовая к чему угодно.

Яр поставил на кровать, начал медленно раздевать.

— Не торопись, — попросила, чувствуя, как голос дрожит. — Хочу запомнить каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждый звук.

— Запомнишь, — пообещал он. — Сделаю так, что ты никогда не забудешь эту ночь.

Он раздевал долго, будто снимал обёртку с драгоценного подарка. Сначала блузка — пуговица за пуговицей, с поцелуем на каждый новый открытый участок кожи. Шея, плечи, ключицы, ложбинка между грудей. Запрокинула голову, закрыла глаза, чувствуя, как его губы горячие, почти обжигающие, оставляют невидимые следы. Потом юбка — упала на пол с тихим шорохом ткани. Он провёл ладонями по бёдрам, сжал ягодицы, притянул к себе. Почувствовала его твёрдость через ткань джинсов, и внутри всё сжалось от желания.

— Не спеши, — прошептал он в ответ на нетерпеливый стон. — Вся ночь впереди.

Потом бельё — он снял его зубами, опустившись на колени, глядя снизу вверх. В его глазах горели золотые искры. Дрожала, но не от холода — от предвкушения, от любви, от того, что он делает это так, будто я — единственная женщина на земле.

— Теперь я, — сказала, отстранившись.

Расстегнула пуговицы на его рубашке — одну за одной, не торопясь. Провела ладонями по груди, по шрамам, по ключицам. Поцеловала каждый шрам, каждый бугорок зажившей кожи. Он вздрагивал под губами, тихо постанывал, и эти звуки пьянили сильнее любого вина. Стянула джинсы, он помог, высвободился из них одним движением. Лёг на меня, горячий, тяжёлый, пахнущий дымом и мятой. Его кожа горела, и горела вместе с ним.

— Люблю тебя, — сказал он, глядя в глаза.

— Докажи, — ответила, обхватывая его ногами.

Самый огонь. Любили друг друга долго. Не буду описывать каждое движение — это слишком личное, слишком интимное. Скажу только: это было исступлённо, нежно, грубо, бережно — всё сразу. Меняли позы, задыхались, стонали, смеялись сквозь поцелуи. Теряла счёт времени — может, час, может, два, может, вся ночь пролетела как одно мгновение. Он был везде: сверху, снизу, сзади, внутри. Чувствовала его каждой клеткой, каждым нервом, каждым вздохом. Пальцы впивались в его плечи, оставляя красные следы. Его руки скользили по спине, по ягодицам, по внутренней стороне бёдер, заставляя выгибаться и стонать громче.

Кончала раз за разом, сбилась со счёта после пятого. Каждый раз он шептал моё имя, и каждый раз это звучало как молитва.

В какой-то момент была сверху. Вцепилась в его плечи, сама задавала ритм, сама решала, как глубоко, как быстро. Он смотрел снизу вверх, и в его глазах было что-то первобытное, животное, нечеловеческое — и одновременно такое родное, что хотелось плакать. Волосы рассыпались по плечам, касались его груди, и он ловил их губами, целовал, вдыхал.

И вдруг увидела.

За его спиной, из лопаток, начали прорастать крылья. Сначала тонкие, прозрачные, как крылья стрекозы на рассвете. Потом они стали плотнеть, наливаться огнём, становиться алыми, золотыми, пульсирующими в такт его дыханию. Они росли, раскрывались, заполняли всю комнату, и от них исходило тепло, как от летнего солнца. Кончики крыльев искрились, рассыпали золотую пыльцу, которая оседала на простынах, на руках, на его лице.

— Яр, — прошептала, замирая.

— Не бойся, — его голос был низким, хриплым, но спокойным.

— Не боюсь, — честно ответила. — Они красивые.

Протянула руку, коснулась крыла. Оно было горячим, но не обжигало — как живое, как часть его тела, как продолжение его души. Провела пальцами по краю крыла, ощущая подушечками что-то похожее на языки пламени, застывшие в воздухе. Он застонал — не от боли, от удовольствия, от того, что трогаю то, что никто никогда не трогал.

— Ты прекрасен, — сказала.

— Ты тоже, — ответил он, переворачивая на спину.

Он вошёл снова, медленно, глубоко, и крылья раскрылись полностью, закрывая от света свечей, от луны, от всего мира. Только мы, только огонь, только эта ночь, которая казалась вечностью. Обхватила его лицо руками, притянула к себе, поцеловала. Сквозь поцелуй шептала: «Люблю тебя, люблю, люблю». Он отвечал тем же, и слова тонули в губах, в дыхании, в стонах.

Кончили вместе — так, что мир взорвался золотыми искрами, а крылья вспыхнули ярче солнца и медленно опали, оставив только шрамы на его спине и пульсирующее тепло внутри.

Навь. Река Смородина. Калинов мост. Не знаю, когда переместились. Может, во сне, может, наяву — границы между реальностью и Навью стёрлись той ночью. Открыла глаза и поняла, что лежу на серой земле, а рядом сидит Яр, голый, но крылья исчезли — только шрамы на спине, которые целовала минуту назад. Воздух здесь был холодным, сырым, пахло железом и полынью. Вдалеке слышался глухой шум — река Смородина текла по чёрному руслу, не отражая света.

— Зачем мы здесь? — спросила, садясь. Земля под ладонями была пыльной, сухой, как старая глина.

— Ты должна кое-кого увидеть, — ответил он, помогая встать. — Она ждёт.

Он взял за руку, повёл к Калинову мосту. Тонкий, белый, прогибается под ногами, внизу — чёрная вода Смородины, гладкая, как зеркало, без единой ряби. Смотрела в неё и видела не своё отражение, а звёзды — там, глубоко, будто река была не водой, а космосом. Под мостом тянуло холодом таким, что зубы начинали стучать. Яр сжал ладонь сильнее, передавая тепло.

На том берегу стояла она.

Маленькая, трёхлетняя, в белом платьице, босиком на серой земле. Волосы светлые, кудрявые, собраны в два хвостика. Глаза — мои, серо-зелёные, с длинными ресницами. Она улыбалась — той улыбкой, которая разрывает сердце на части.

— Мама, — сказала тонким звонким голосом.

Упала на колени, прямо на серую пыльную землю. Слёзы хлынули сами собой. Земля была холодной, жёсткой, она царапала кожу сквозь тонкую ткань, но не чувствовала ничего, кроме этой встречи.

— Ты снова здесь, — прошептала.

— Я всегда здесь. Жду тебя. Жду, когда ты будешь готова.

— Готова к чему?

— К счастью, — она подошла ближе, но не коснулась. — К тому, чтобы отпустить меня. И остаться с ним.

Яр отошёл в сторону, оставил нас одних — стоял на мосту, босой, с мокрыми волосами, и смотрел. Знала, что он не вмешается, даже если разрыдаюсь в голос.

— Он хороший, — сказала девочка. — Вижу его сердце. Оно горит, но не сжигает. Как твоё. Вы похожи.

— Откуда ты знаешь?

— Всё вижу. Оттуда, — она подняла руку к серому небу. — Там много звёзд. Каждая звезда — чья-то жизнь. Смотрю на вашу. Она яркая. Ярче всех.

— Не знаю, что делать, — призналась, вытирая слёзы. — Боюсь выбрать неправильно.

— Не бойся. Твоё сердце уже выбрало. Ты просто не хочешь себе признаться.

— А если не получится? Если любовь окажется недостаточно сильной?

— Получится, — она улыбнулась. — Ты сильная, мама. Ты справишься. А я буду смотреть. И гордиться.

— Прости меня, — слёзы снова потекли. — Прости, что не уберегла. Прости, что упала на льду. Прости, что не могу тебя обнять, поцеловать, уложить спать.

— Не плачь, мама. Не обижаюсь. Люблю тебя. И папу — того, кто будет. Ты родишь мне сестрёнку или братика. Буду за ними присматривать. Обещаю.

— А ты не исчезнешь?

— Всегда буду в твоём сердце, — она коснулась моей груди — не рукой, а взглядом. — Просто перестану приходить. Потому что тебе не нужно будет меня видеть. Ты будешь счастлива.

Она начала таять. Сначала руки, потом платье, потом лицо. Остались только глаза — серо-зелёные, как у меня — на секунду дольше. Потом и они исчезли.

— Не уходи, — прошептала в пустоту.

— Она всегда с тобой, — Яр подошёл, обнял, поднял с колен. — В сердце. В памяти. В каждом твоём счастливом дне.

— Ты видел?

— Видел. Она красивая. Как ты.

— Ты плакал? — спросила, замечая влажные дорожки на его щеках.

— Немного, — он не стал отворачиваться. — Пятьсот лет не плакал. А тут — размяк.

— Это любовь, — сказала. — Она размягчает даже демонов.

— Да, — он поцеловал в лоб. — Пойдём домой.

Возвращение. Спальня. Утро воскресенья. Проснулась в своей кровати. Солнце светило в окно, Кощей спал в ногах, свернувшись клубком, и тихо посапывал. Яр лежал рядом, обнимал за талию, его лицо было расслабленным, спокойным, почти детским. Крыльев не было — только шрамы на спине, которые целовала всю ночь.

— Ты проснулась, — сказал он, не открывая глаз.

— Ты тоже.

— Не спал. Смотрел на тебя. Ты во сне улыбалась.

— Мне снилась девочка.

— Знаю. Был там.

— Ты всегда там, где я.

— Всегда, — он открыл глаза, посмотрел на меня. Глаза — не алые, не янтарные, а золотистые, как ожог на запястье. — Последний день, Алиса.

— Последняя ночь, — поправила. — Ночь ещё впереди.

— Ты не боишься?

— Меньше, чем вчера. И гораздо меньше, чем позавчера.

— Это прогресс.

— Это ты, — провела пальцем по его губам. — Ты делаешь меня смелее.

— Это любовь, — он поцеловал палец. — Она делает нас обоих смелее.

— Ты моя истинная пара, — сказала. — Знала это ещё когда брызнула в тебя перцовым баллончиком.

— Правда? — он усмехнулся.

— Нет. Тогда думала, что ты маньяк. Но потом поняла.

— Что поняла?

— Что маньяки не пахнут мятой и дымом. И не смотрят так, будто я — единственная женщина на свете.

— Ты и есть единственная, — он притянул ближе, поцеловал в макушку. — Для меня.

Восемь утра. Кухня. Сообщение Лене. Яр варил кофе — в турке, с корицей, как люблю. Сидела за столом, смотрела на ожог — он стал золотым, ровным, без пульсации, и казался не проклятием, а украшением. Трогала его пальцем — тёплый, живой, будто маленькое сердце билось под кожей.

Достала телефон. Лена уже не спала — прислала голосовое, судя по времени, в шесть утра.

«Ну что? Как ночь? Ты молчишь, я волнуюсь. Марфа сказала, что слышала странные звуки сверху. Крылья, говорит, хлопали».

Написала: «У него крылья».

Лена ответила через секунду: «Фетиш года».

«Идиотка».

«Но ты улыбаешься. Я по голосу слышу».

«Я не говорила, я писала».

«Улыбка чувствуется даже в тексте. У тебя всё в смайликах. Значит, всё хорошо?»

«Хорошо. Завтра — решим».

«Завтра — победим. Кстати, Катя нашла в интернете какой-то древний обряд. С кровью. Но я пока не вникала. Скажу при встрече».

«Какая кровь?»

«Не знаю. Не пугайся раньше времени. Всё будет хорошо».

Убрала телефон. Яр поставил передо мной кружку с кофе.

— Лена знает про крылья? — спросил он.

— Знает. Говорит, это фетиш года.

— А что такое фетиш?

— Это когда тебя возбуждают нестандартные вещи. Например, крылья.

— А, — он задумался. — Тогда у тебя фетиш на демонов.

— У меня фетиш на тебя, — поправила. — Конкретного. С крыльями и без.

— Это приятно слышать.

Он сел напротив, взял за руку. Пальцы горячие, переплетённые с моими.

— Сегодня последний день перед ночью, — сказал он. — Что хочешь делать?

— Быть с тобой. Просто быть. Не думать о завтрашнем.

— Хорошо, — он поцеловал мои пальцы. — Тогда будем просто быть.

Десять утра. В гостях у Марфы. Спустилась на второй этаж. Марфа сидела на табуретке у своей двери, вязала носок. Серый, шерстяной, маленький — явно не для себя, не для взрослого. Рядом лежал ещё один — голубой, с белыми снежинками.

— Для кого это? — спросила, хотя догадывалась.

— Для будущего, — ответила она, не поднимая головы. Спицы мелькали в её руках с удивительной скоростью. — Для ребёнка-полукровки. Мальчика и девочки. Двойня, похоже.

— Какого ребёнка? — переспросила, хотя сердце ёкнуло.

— Какого-какого. Вашего. С Яром.

— У нас нет детей.

— Пока нет, — она подняла голову, посмотрела поверх очков. Глаза у неё были хитрые, но добрые. — Но будут. Вижу. Через год, может, через два. Ты родишь двойню. Вяжу им носки.

— Вы не можете видеть будущее, Марфа.

— Могу. Я кикимора, у нас дар. Не такой сильный, как у ведуний, но на носки хватает.

— Не верю.

— И не надо, — она протянула серый носок. — Возьми, спрячь. Пригодится. Через год вспомнишь мои слова.

Взяла носок. Мягкий, тёплый, пахнет шерстью и мятой — такими же травами, что сушатся у неё на лестничной клетке.

— Спасибо, Марфа.

— Не благодари. Лучше завтра не подведи. Не дай Купале победить. А то носки некому будет носить.

— Не подведу, — пообещала.

Поднялась к себе. Яр сидел на диване, читал книгу — ту самую, с гаданиями. Кощей дремал у него на коленях.

— Марфа вяжет носки для нашей будущей двойни, — сказала.

— Двойни? — он поднял бровь.

— Мальчик и девочка.

— Она уверена?

— Она кикимора. Говорит, что видит.

— Кикиморы иногда ошибаются, — он улыбнулся. — Но если нет... буду самым счастливым отцом на свете.

— Ты не демон, ты человек. Завтра — будешь.

— Завтра — да, — он закрыл книгу. — Если ты решишься.

— Решусь, — сказала твёрдо. — Обещала тебе. И себе. И девочке на Калиновом мосту.

— Тогда завтра победим, — он протянул руку. — Идём завтракать.

Весь день. Провели вместе. Не говорили о завтрашнем, не строили планов, не гадали на кофейной гуще. Просто были рядом. Смотрели фильмы — он выбрал «Иронию судьбы», согласилась, хотя смотрела её миллион раз. Ели пиццу с ананасами — он уже не спорил, даже сказал, что «привык, и это не так ужасно, как казалось».

Яр рассказывал о своей жизни — о битвах, о князьях, о том, как впервые попробовал шоколад. Он нашёл в шкафу плитку тёмного шоколада с мятой и съел её целиком, зажмурившись от удовольствия.

— В моё время не было шоколада, — сказал он. — Только мёд и сладкие пироги с ягодами.

— А теперь?

— Теперь люблю шоколад. И пиццу с ананасами. И кофе с корицей. И тебя.

— Я не шоколад.

— Ты лучше, — он поцеловал в кончик носа. — Ты — всё.

Кощей весь день ходил за нами хвостом, будто чувствовал, что что-то происходит. Он тёрся о ноги Яра, забирался к нему на колени, мурлыкал громче обычного.

— Он тебя принял, — заметила.

— Рад, — Яр погладил кота. — Теперь официально член семьи.

— Неофициально. Официально — завтра.

— Завтра, — повторил он. — Готов.

Перед сном. Легли рано. Яр обнимал, лежала у него на груди, слушала сердцебиение — ровное, сильное, живое. Завтра оно может остановиться. Или стать человеческим. Или — забиться в унисон с моим. Думала о том, что прошли за эти дни: от перцового баллончика на поляне до крыльев в спальне. От «не хочу» до «ты моя истинная пара». От страха до любви.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Что бы ни случилось завтра — не жалею. Ни об одной минуте. Ни об одном поцелуе. Ни об одной ночи. Ты — лучшее, что случилось со мной за пятьсот лет.

— Ты уже говорил.

— Повторю ещё раз, — он поцеловал в макушку. — И ещё. И ещё.

— Не надо. Верю.

— Тогда спи, — он погладил по волосам. — Завтра нужны силы.

— Не хочу спать. Хочу быть с тобой.

— Ты и так со мной. Всегда.

Закрыла глаза. Ожог на запястье светился золотом — ровно, спокойно, как обещание. Вспомнила девочку в белом платье, её улыбку, её слова: «Он хороший. Останься с ним». И поняла, что уже осталась. Давно. С первой секунды, как он вышел из зеркала.

— Люблю тебя, Яр.

— Люблю тебя, Алиса.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. И пусть завтрашний день будет лучше всех предыдущих.

Он выключил свет. Луна светила в окно. Кощей перебрался с кресла на кровать и устроился у нас в ногах. Заснули в обнимку, и снились огненные цветы, светящиеся трава и девочка в белом платье, которая махала рукой с того берега. Но теперь она не исчезала, а улыбалась и кивала: «Всё будет хорошо, мама. Ты справишься».