Нечисть, к стенке

Глава 1

Легко ли жить на свете, если имя тебе Иван, а фамилия Молодец? И все, кому не лень, тренируют на тебе свое острословие? Иван в зависимости от обстоятельств пребывал то Молодцом, то Молодцем, а ротный так и вовсе звал не иначе как Иван – крестьянский сын. Пусть говорят. Как ни проставь ударение, что ни получись из упражнений с фамилией – ничего плохого не выйдет. Молодец – он ведь молодец! Впрочем, для особо настырных Иван снисходил до терпеливых объяснений: «Ну ты сам посуди – ладно мы с отцом. А мама, а Дашка? Они могут быть только молодцАми, а не мОлодцами. Всё-таки Дашка красна девица, а не красный молодец! Ферштейн?» А на крестьянского сына Иван лишь снисходительно улыбался. Некогда на необъятных просторах Страны Советов от края до края гремел лозунг: «Сблизить город и деревню», в результате какового порыва в канун перестроечных времен и появился на белый свет маленький Ваня. Отец – первый парень на селе, кузнец Степан Молодец, мама – историк, кандидат наук, замысловатыми дорожками судьбы попавшая в Листвянку школьной учительницей и по совместительству заведующей библиотекой. Надо ли говорить, что сплав академической учености матери и отцовской необъяснимой кузнечной метафизики дал неожиданный результат на подрастающем поколении? Маленький Ваня подолгу наблюдал за отцом в кузне, раскрыв от удивления рот. Отец казался по меньшей мере богом, укротителем огня, на что Степан, косясь на сына, лишь хитро тому подмигивал. Цивилизация в облике поголовной механизации села оставила не у дел древние, меховые кузни, но неподалеку от дома отец выстроил собственную кузню, и все в ней было так, как и сотни лет до этого: живой огонь, меха, подмастерье-молотобоец. Мать назвала все это загадочным, импортным словом «хобби». Поначалу Ваня лишь таращил в удивлении глаза, а как стал ему по силам самый маленький молот, занял свое место против отца. Отец лишь посмеивался и темп задавал щадящий. Да и делал в такие моменты какие-нибудь безделицы. Так, забавку для сына и его друзей-соседей.

- Огонь – сам себе хозяин, - добродушно поучал сына Степан. – Живой он. И слово человеческое разумеет. Лишь сам умей с огнем разговаривать…

Малыш кивал и постигал отцову науку. Огонь живой, вода живая, ветер и тот жив – шепчет в ухо, ласково, пошумливая. Бабка, мать отца, та и вовсе слыла на селе ворожеей. Понятное дело, все глаза и уши мальчишки были там, в комнате старухи, когда к ней приходили со своими бедами сельчане. Кровь заговорить, хворь прогнать, счастье приманить, недруга отвадить. Бывало даже инструмент старуха вразумляла, чтобы из рук не выскакивал, да не чинил вреда хозяевам. Девицы с несчастными любовями, угрюмые парни с видами на первых красавиц, жены с неверными мужьями... малыш смотрел, слушал, да на ус мотал.

Впрочем, не меньшую власть над любознательным детским умишком имели материны истории о королях и царях древности, сильномогучих богатырях и загадочных степняках на выносливых, мохноногих лошадках, заморских странах и таинственных сокровищах далеких падишахов и махараджей.

- А зачем князь Владимир Илейку Муромского в подпол заточил?

- А как Алеша Попович одолел Тугарина Змеевича?

- А кто был главнее Перун или Волос?

- А Константинополь был красивый город?

Ваня получал исчерпывающие ответы на все свои вопросы и будто губка впитывал рассказы матери. Все воспитатели пребывали весьма довольны мальчишкой: и отец, и мать, и бабка, а бабка – так и вовсе рот раскрыла, когда однажды застала мальчишку за ворожбой. Маленький Ваня налил в миску молока и в уголке умасливал домового, так, как делала сама Антонина Демидовна. Всё хотел увидеть домового собственными глазами. Всё на открытое место выманивал. Бабка на то лишь усмехнулась и мешать не стала. Моральный облик молодого строителя коммунизма в лице Молодца оказался изрядно сдобрен неистребимыми особенностями сельского быта.

Утро в школе, день в отцовской кузне, вечер в библиотеке – так и проходили день за днём, год за годом. Иван отличался удивительной всеядностью, знания, получаемые в школе умело комбинировал с тем, для чего мать находила ёмкий термин – «эта твоя отцовская метафизика». Отличником не было, но успевал всё и во всём.

На десятом году Ваниной жизни в школу на урок физкультуры пришел весёлый, улыбчивый дядька с длинными волосами, перехваченными цветной тесёмкой, и предложил всем желающим записаться в секцию фехтования. Весёлого дядьку прислали из райцентра, причём по деревенским углам шептались, дескать, это назначение можно считать ссылкой. Какой-то странный оказался дядька, с особинкой. Он, конечно, следовал образу жизни советского человека, но как-то по-своему, занимался странными делам, проповедовал странные взгляды, от которых «попахивало мракобесием и отсталостью». Так было написано в характеристике улыбчивого дядьки. Георгий Павлович Медведев, между ребятами Медведь, как раз и объяснил Ивану в подробностях, кто такие Перун, Сварог и Волос. Наверное, Медведь и впрямь натворил что-то не то, раз мастера спорта, чемпиона страны «сослали» назначением в такую глухомань.

Медведь близко сошелся со Степаном, отцом Ивана, и мужчины подолгу пропадали в кузне, где Степан-кузнец постукивал молотком, а Медведь, выступавший молотобойцем, обрушивал кувалду на оранжево-белую заготовку. Ваня по обыкновению лишь рот разевал, глядя на обоих. На его вопрос, что это будет, мужчины, как один, всякий раз делали хитрые лица и шипели: «Тс-с-с-с-с…» Молодец молчал и кивал. Всё равно увидит. Пусть только попробуют взрослые выставить его из кузни! А когда однажды вечером отец забрал из кузни нечто продолговатое, завёрнутое в тряпье, и вышел со двора, прихватив с собой Ивана, мальчишка почувствовал небывалое волнение. Они прошли с отцом полсела и подошли к зданию школы, где в спортзале их уже ждал Медведь. Тогда-то Ваня и увидел первый раз, что такое настоящая рубка на древнем оружии. Настоящей шпагой с прекрасной гардой и клинком, способным проткнуть насквозь, а при умении даже снять голову с плеч. И время занятий распределилось само собой: в урочное время – обычная олимпийская шпага, в неурочное – опасный, острый, звонкий новодел.

Так и шли год за годом. Иван раздавался вширь, плечищами обзавелся – всем парням на зависть. Правда колобком поперёк себя шире не стал, а превратился в сухого, жилистого «пятиборца» с широченными плечами и мускулистыми руками. Занятия настоящей шпагой так и остались тайной. Их прекрасно маскировала шпага современная, а объясняла сверхурочные занятия «по особому графику» необходимость «шлифовать» олимпийскую надежду.

Колхоз-миллионер – это удобные дороги и более-менее обустроенный быт. Осталась в прошлом амбулатория по чётным дням в райцентре. «Светлый путь» обзавёлся собственной, да ещё доктора из города пригласил. В селе даже спортшкола появилась, благодаря стараниям председателя, Кузьмы Аверьяновича. Ещё мальчишкой Иван, от собственной жадности записавшись в секции бокса и борьбы, едва не падал с ног от усталости в конце дня и часто засыпал головой на коленях бабки или матери. В конце концов остались только шпага и бокс. Шпага, перчатки и книги рвали любознательного Молодца на части, но победить в этом соревновании не было суждено ни одной из дисциплин. Сельчане прочили Молодцу широкие горизонты в спорте, но «этот сумасшедший Ванька», плюнув на чаяния селян, сразу после школы поступил в медучилище в райцентре, благо знал о человеческих хворях к тому времени вряд ли меньше врача-традиционалиста. Кой-когда бабка даже доверяла Молодцу своих пациентов, на что сельчане не могли нарадоваться. «Доктор – это конечно хорошо, но свой-то всяко ближе будет. Будет Демидышне достойная смена».

Грянула и канула в небытие перестройка. Сельчанам, как память о бурных восьмидесятых, остались волнение умов и диковинные рыночные отношения. Колхоз после нокаутирующего удара новой эпохи пошатнулся, но устоял. Переход на новые отношения даром не прошел, и о былом благополучии пришлось забыть. Из армии до того веселый и заводной Молодец вернулся угрюмоватым типом с едким и острым чувством юмора. Про дела свои армейские никому никогда не рассказывал и лишь истовее отдался давним страстям – шпаге, перчаткам, книгам. А сестра Ивана, Дарья, стоило тому вернуться из армии, стала одолевать брата рассказами о Машке Раздольновой, своей подруге. Дескать, и красива и умна стала, хозяйка справная, и чего это Ванька нос воротит? Всё равно лучше не найдёт. Иван усмехался, но предпочтение отдавал все же Катерине, соседке, которую ещё в детстве дергал за косу. Как говорится: «Все равно твоя подруга лучше, хоть красивей ты её».

- Ванька, ты прямо как папа! Такой же упрямый!

- Так мы ведь родственники! Не слыхала? – Иван ехидно усмехнулся.

- Остряк! – Дарья надулась. – А Машка всё равно лучше твоей Катьки!

- Да? – Иван шутя надвинулся на Дарью, и та сдала несколько шагов назад. – Не может быть!

- Может, может! – кривлялась Дарья за что и поплатилась.

Иван сгрёб сестру в охапку и зашвырнул на высоченный шифоньер.

- Ванька, аспид, спусти-и-и-и! Я папе скажу!

- Отец в кузне.

- Я маме скажу!

- Когда скажешь?

- Прям щас! Скажу, что ты посадил меня на шкаф и не спускаешь!

- Гениальный план! – Иван захлопал в ладоши. – И это при том, что мама в библиотеке, а ты на шкафу!

- Ну погоди, Д’Артаньян! – Дарья погрозила кулаком со своей верхотуры. – Я тебе устрою весёлую жизнь! Будет и у тебя своя миледи!

Но Иван не слушал. Лишь хохотал, удаляясь.

***

- Дыши глубже, – утирая пот, Медведь присел рядом с Иваном.

Молодец морщился, по совету наставника дышал глубже и держался за печень. Болело неимоверно. Жесткий всё-таки кулак у Медведя.

- В старину и не такое бывало, – Палыч потрепал Иванову холку. – Считай, что с головой погрузился в дружинное многоборье. Только стрельбы из лука не хватает. Мне тоже несладко пришлось. Квиты.

Иван через силу усмехнулся. У Медведя кровоточила рассаженная бровь. Обе боевые шпаги лежали тут же, на полу.

- Раньше ведь как бывало: машешь мечом, тут же бросаешь его и сходишься в рукопашной, там бежишь полдня, там на лошади верхами и всё без остановки, в полном обмундировании. А иной раз душу охолонёт, как взглянешь кому в глаза. Тёмен, сволота, не проглядишь насквозь. Как сойдёшься с таким в рукопашной – самого трясёт от страха. Видать, с жутью якшается…

- Почем знаешь, Палыч? – без тени усмешки спросил Иван.

Медведь постучал себя по лбу.

- Будто сны вещие вижу. Всё как наяву.

- Сны?

- Сны, – кивнул наставник, и капля крови, сорвавшись с брови, разбилась о синий крашеный пол спортзала. – Никуда ведь прошлое не девается. Здесь остаётся. День за днём в этих местах прячется. В траве, в реке, в берёзах, в самом воздухе витает. А как утончишься душой, как откроешься для земли, тут оно в тебя и льётся. Как и говорил, день за днём.

Медведь усмехнулся, Иван задумался. Вроде, сходит понемногу боль, хотя дышать всё так же трудно. И бабка говорила почти то же. Никуда прошлое не девается. Каждый прожитый день за спиной прячется, только прищурься пристальней, да неверие отринь. Бывает, ещё как бывает. И никакая наука это не объяснит. Во всяком случае пока. Наверное, объяснит когда-нибудь, и посдует непонятный туман с метафизических вселенских связей, но это в будущем. А во сне, когда душа отворяется для голосов земли, тут оно тебя и настигает – прошлое. Видения до ужаса осязаемы, мечи холодны и блескучи, раны горячи, будто угли кострищные, речи распевны и не до конца понятны. И полнит душу детский восторг, будто волшебство сошло в твою жизнь.

- Слушай. Себя слушай, место это слушай. В кузню войдёшь, посиди минут пяток. Не простое место, не зря отец кузню именно там ставил. А как почувствуешь, будто шевелится что-то в душе, так и знай - земля с тобой говорит. Только слушать научись. Много чудного раньше было, тогда и времена иные были. Самая земля была живая. Много чудного предки наши видели. Ничего, мы ещё поставим древние чудеса на научную основу! Куда денемся? Разберёмся…

И Медведь умолк. Тепло попрощавшись, разошлись. А вечером Молодец, утянув бабку на завалинку, долго выспрашивал старуху о земле, и о древних чудесах.

- Чего это на ночь-то глядя? Небось, наслушался страстей от Палыча?

- Да как тебе сказать… - Иван поскреб заросший подбородок. – Говорит, и время-то раньше иное было. Чудес было больше. Откуда только знает.

- Да как же без чудес-то, – улыбнулась бабка. – Сами жили и другим давали. Во всём душу видели, вот тебе и чудо. А Палычу верь. Правильный он мужик. Как домового в малолетстве молоком выманивал, помнишь?

- Как не помнить? – усмехнулся Иван. – То ли я пролил половину молока, то ли и впрямь он полакомился.

- Чем тебе не чудо? – бабка шутливо взъерошила внуку волосы. – Я хоть и стара, однако на крепость разума не жалуюсь. Иным молодым задел дам! Так-то!

- Говорит, снится ему прошлое. И, дескать, очень там чудно было, аж душа во сне волнуется.

- Ему может и снится, а дело-то на самом деле было. Всё земля помнит и хранит. Хоть асфальтом её закрой – всё одно жива и дышит. Слушать лишь научись…

***

- Ой, Дашка, боязно! Ишь чего удумала!

- Волков бояться, в лес не ходить! Ты хочешь Ваньку присушить или нет?

- Так-то оно, конечно, хочу, а ну как не выйдет?

- Почему это не выйдет? Тут, Машка, главное напор! Мы нашему Д’Артаньяну самое что ни есть туше сделаем! Даже не поймёт, что с ним случилось! Главное – не дрейфь!

Маша глубоко вздохнула. И решаясь на авантюру подруги, отчаянно выдохнула.

- Согласна!

- Такая жена и нужна Ваньке! – Дарья прищурив один глаз, довольно прицокнула. – Так держать! А Катька мне никогда не нравилась! Кривляка блондинистая! Всё помнишь?

- Да, – Раздольнова ещё раз вздохнула. – Как соберется гроза, схорониться в дубраве. Встать у Меченого дуба и ждать. Стоять не у самого дуба, а чуть поодаль.

- И главное, сапоги резиновые надеть не забудь! А потом тебя спасёт твой прынц, любовь с первого взгляда, тили-тили-тесто и марш Мендельсона. Все, милочка, считай что ты Молодец. Готовься менять паспорт!

- Ой, как в кино! – всплеснула руками Маша. – Давеча в клубе крутили. Индийское!

- Учти, я сказала, что ты умная девка и всякие такие ахи-охи забудь! Не будь деревенщиной! Мы культурная семья. Так что соответствуй! А я для верности тебе наговор соображу.

- Наговор? – недоверчиво протянула Маша. – А сможешь? Никогда ведь в ворожеях не ходила. Вот бабка твоя, или опять же Ваня – другое дело.

- Дура! – презрительно бросила Дарья. – Как есть дура! Мы счас в каком времени живем? Ну в каком?

- В современном.

- Сама ты современная! Рыночные отношения на дворе! Свобода и конкуренция! Спрос и предложение! Слыхала?

- Ну что ж я совсем тупая? Конечно, слыхала!

- А про тётку Лукерью из Брянницы слыхала?

- Далеко ведь! Десять километров вынь да положь!

- Вынем да положим. На нынешний пенсион не больно-то зажируешь. Купим тётку Лукерью! Купим на вечерок да под меченый дуб и доставим. Тут главное с грозой угадать.

- Ох, по лезвию ножа ходим! – вздохнула Маша.

- Кто не рискует – тот не выходит замуж! – нравоучительно изрекла Дарья. - Неси то, что на музыкальный центр копила, а я заначку для компьютера достану. Думаю, хватит.

***

Тетку Лукерью купили на историю о трагической и неразделенной любви. Что, впрочем, было недалеко от истины. Маше Дарья предписала томно вздыхать и низводить очи долу.

- Прямо мадам Грицацуева! – шёпотом сетовала Раздольнова и морщилась от отвращения.

Но, похоже, иным способом Ивана Молодца было не заполучить, и Мария терпеливо сносила испытующие взгляды тетки Лукерьи. Наконец, ворожея дала своё согласие.

- А чего дуб-то заговаривать? – сначала удивилась тётка Лукерья. – Нешто не проще еду или питье заговорить? Или одёжку на худой конец?

Но не могла Дарья сказать, что с Иваном такие номера не пройдут. Даром ли брат и сам ворожец? И на вопрос почему не обратились за помощью к Листвянишной ворожее бабке Молодечихе тоже не могла ответить. Лишь делала страшные глаза и всячески сгущала краски. Дескать, сложно всё в этом мире.

- Любит он под тем дубом сидеть, – закатила глаза Дарья. – А тут и Маха нарисуется. Любимый дуб, Маха… Маха, любимый дуб... Понимаете?

- Чего ж не понять? – усмехнулась тётка Лукерья. – Чай не первый день на свете живу. А сама чего ж молчит?

Дарья под столом пнула подругу ногой.

- Ага, я это… замуж на него хочу, – пролепетала совсем приунывшая Мария. – Люблю, стало быть.

Ей казалось, что сейчас, в доме ворожеи творится нечто непотребное. Но она заставила совесть замолчать. Победили неистребимая девичья сметка и врождённая хитрость. Так нужно, и этим сказано всё. Муки совести умаслятся слезами выстраданного и заслуженного счастья.

- Ох темните девки, но так и быть. Сладим ворожбу. Значится так: отвезёте меня на место и привезёте, – резюмировала тётка Лукерья. – Что нужно, найду сама. Моё отдадите после. Все, голубицы, по домам! Уж скоро ночь на дворе. Не пришлось бы в темени обратно топать.

***

Гроза собиралась с самого полудня. Ближе к концу дня, под самую зарю небо как-то очень уж быстро затянули сизые тучи и запахло нешуточным катаклизмом местного значения. Воздух посвежел, света против обычного уполовинилось, так что Маше приходилось в оба глаза поглядывать под ноги, дабы не сверзиться наземь, запнувшись о торчащие корни.

- Мама родная! – шептала заговорщица, изредка поднимая голову. – Ой, ты божечки мои, щас ка-ак прольётся…

Небо сизело и мрачнело с непостижимой, какой-то волшебной быстротой, что отнюдь не добавляло смелости и не поднимало дух. У самой дубравы, буквально в нескольких шагах, Раздольнову уже трясло, как припадочную. Справиться с собственным страхом представлялось и вовсе нерешаемой задачей. Близ Меченого дуба отчаянная девка была уже сама не своя. Торчать среди мрачного, темного леса одной одинёшеньке и ждать неведомо чего было ох как не с руки и страшно. Только ходьба вокруг да около и спасала. Когда ходишь, да считаешь про себя не так страшно.

- А нам… всё равно… а нам… всё равно… - накручивала себя «Миледи», сотый раз обходя опушку.

Но получалось плохо. Первые порывы ветра показались ураганными, шелест листвы – угрожающим, сгустившаяся меж стволов темень – зловещей, и вообще хотелось бросить всё к чёртовой матери и бежать восвояси, в тёплый и крепкий дом, к маме, папе, и электрическому свету.

Где-то в отдалении громыхнуло.

- Началось!

Зуб не попадал на зуб. И всё от страха, унять который не представлялось никакой возможности. Что начнётся, когда небо станет и вовсе непроглядным, а вокруг будет грохотать и изливаться, даже представить себе было страшно. Маша поёживалась в своём розовом дождевике и с тоской поглядывала то на небо, но на противоположный конец поляны – как раз оттуда и должен будет появиться Иван. Ещё днём тётка Лукерья, с опаской поглядывая на тогда ещё чистое небо, заговорила самый дуб и округ в девять шагов.

- Чу-чу-чу, наговор шепчу, лента змеись, молодец покорись… - домотканую узорчатую ленту тётка Лукерья повязала на сучок дуба, а заговорённой водой очертила вокруг исполина круг радиусом три по три шага, итого заветные девять.

- Лента змеись, молодец покорись, – Маша истово шептала вслед за ворожеей, допустив от себя лишь одну вольность – молодец поменяла на МолодЕц.

- И запомни, девка, крепко запомни, – тётка Лукерья назидательно трясла пальцем перед самым носом безответно влюблённой. – Никто, кроме него не должен пересекать черты! Отваживай всякого, кто удумает подойти. Уж как хочешь, но отваживай. Поняла?

- Поняла, – белая, как полотно, кивала заговорщица.

- Она всё поняла, – убежденно закивала вездесущая Дарья. – Всё-всё поняла! Ведь правда, Машка?

Но та лишь молча кивнула.

Тётка Лукерья получила своё в виде щедрой прибавки к пенсии и, сопровождаемая Дарьей, удалилась. Уходя, будущая родственница оглянулась и погрозила подруге кулаком, дескать, стой как часовой, не вздумай уйти. И «Миледи» осталась у дуба, как всамделишный часовой, и это при том, что гроза собиралась нешуточная.

***

Иван вышел из спортзала, как обычно, уставший донельзя и вымотанный до предела. Верная подруга покоилась на плече в самодельном холщовом мешке, острием вверх. С Медведем никогда просто не было. Вдвоём они изобрели новый вид состязания – воинское многоборье, что включало в себя бег по пересечённой местности, плавание и фехтование. Приблизительно раз в месяц в тёплую пору года они устраивали себе это испытание телесной крепости. Зимний вариант был короче – не было плавания, зато наличествовал бег на лыжах по снежной целине, что само по себе оказалось великолепной возможностью насытить деревенский эфир буйным молодечеством. А сегодня просто фехтовали по смешанным правилам, бокс плюс шпага. Оттого-то нос и болел. Кулак у Медведя страсть как быстр и равнозначно тяжёл. Даром, что сам фехтовальщик, а не боксёр.

- Дурень, - незло поучал Палыч. – Дышишь тяжело, рука свинцом налита, остриё опустил. А должно быть так!

И Медведь, нацелив кончик шпаги в лицо Ивану, велел тому закрутить «обманку». Молодец едва натрое не разделился, но что бы он ни делал, в какую бы сторону ни прянул, острие шпаги всё так же хищно смотрело ему в лицо, будто стрелка компаса на северный полюс. Итогом упражнений в поте лица стали рассаженная бровь, разбитая губа на том же лице и пара неглубоких порезов на теле. Медведю тоже досталось – тренировка в полсилы оставила тому на память перекрестную отметину на груди.

- Не теряй головы, не то голову потеряешь! – усмехался Палыч, оставляя на «шкуре» ученика багровый автограф.

Боевая шпага рассекла кожу чисто и аккуратно, будто скальпелем. Иван лишь поморщился. До свадьбы заживает. Вот, что значит работать без доспеха! Хорошо хоть не часто таким балуются, иначе ходил бы весь в шрамах.

- А раньше ведь как, - уже после боя, за чаем из термоса рассказывал Палыч. – Что доспех на тебе, что нет доспеха – невредимым всё едино не уйдёшь. Где не порвут – там поломают. Мечом да по телу хоть и в кольчуге – приятного мало. Или щит с тобой, или ты проворен, будто ласка.

- Откуда знаешь? – Иван прихлёбывал горячий чай с осторожностью – разбитую губу щипало и жгло.

- Да всё оттуда, – усмехнулся Медведь. – Курс школьной физики. Тут как с бронежилетом: пуля не продырявит, зато внутренности отобьёт. А вчера так и вовсе средь бела дня видение поймал: будто сеча на этом месте была. Сеча да непростая. Будто схлестнулись обычные люди с нечистью. И вроде люди как люди, а глаза стеклянные, и страшно делается, как посмотришь на такого. Уж и не знаю, чья тогда взяла. Эге, брат, да на улице светопреставление начинается! Давай-ка по домам! Неровен час в самый ливень попадем…

***

- …уж и не знаю, чья тогда взяла, – повторял Иван по дороге домой. – Люди с нечистью…

Говорят, сказки. А вот и не сказки. Как на иного глянешь – ну чем не нечисть? Глаза пустые, мысли в голове – тёмные, дела за плечами – злые. Даром, что не ворожит. Не-е-ет, не извели еще нечисть. По сей день живёт и здравствует в человеческом обличье. Вот Демьян Макеич, к примеру. Что Ивану, что бабке видно было – две тени у мужика солнечным днём, а только другие ничего не замечали. Так и ходила невезуха за мужиком, пока Молодцы не отвадили, внук да бабка. Можно себе представить, что раньше было! Земля живая была, говорят. Сам живёшь и земле даёшь. Насколько землю за живую почитаешь, настолько она и жива. Вот и ходили по земле страхи людские, рогатые, хвостатые и зубастые…

- Ваня! – из калитки вынеслась Дарья и стремглав бросилась к брату.

- Что случилось? На тебе лица нет! – нахмурился Иван.

- Это на тебе лица нет! Всё в синяках да порезах! Ой, щас как громыхнёт!

- Да, гроза собирается знатная, – Молодец поднял голову в сизое небо.

Громыхнуло. И на землю щедро пролился летний ливень. Иван споро втолкнул сестру обратно в калитку и затащил на террасу, под крышу.

- Ваня, Машка в роще застряла! Ещё днём туда ушла. До сих пор нет её! – Дарье приходилось кричать, чтобы пересилить гром и бешеную дробь дождя по крыше.

- Как нет? – удивился Иван. – Чего её в лес понесло?

- Дура, потому что! Вот и понесло! Любит тебя, идиота, говорит, посижу под Ванькиным дубом! Хоть так вместе побудем!

- Дуб-то молниями меченый! – Иван мгновенно похолодел. – Не ровен час…

Как был – в джинсах, ковбойке и со шпагой на плече, которую так и не удосужился снять, Молодец выскочил из-под навеса и, будто жеребец, понёсся к роще. Ходу до рощи было всего минут десять галопом, но то в хорошую погоду. Через несколько секунд Иван вымок до нитки и, прислушавшись к голосу разума, галоп сменил на олимпийскую рысцу. Переломать ноги в такой темени было проще простого.

Роща открылась глазу сразу за Лысым холмом. Иван перешёл на шаг. Корни торчали тут отовсюду, и даже рысь была бы верхом безумия.

- Дура! – чертыхался про себя Молодец. – Понесло же к Меченому дубу в такую погоду! Телевизора насмотрелась, романтики душа взалкала! Пороть, как есть пороть!

Роща проредилась, раздалась вправо и влево, и вот он, Меченый дуб. Сквозь штриховой занавес дождя было плохо видно, есть ли кто у дуба. Как Иван ни щурился, так ничего разглядеть и не смог. Поглядывая на небо, осторожно вышел из-за деревьев на открытое и медленно двинулся вперед. Китайские кеды были уже полны воды и смачно чавкали в жирной грязи. Молодец шел к Меченому дубу, стиснув зубы и до рези в глазах вглядываясь вперёд. Как будто из косых струй выткался чей-то силуэт, или это оптический обман? Принял желаемое за действительное? Но чем ближе подходил Иван к дубу, тем яснее становилось – нет, это не обман. Самая что ни есть явь. Стоит человек по имени Мария, по фамилии Раздольнова, по сути – глупая, романтичная дура. Стоит и отчаянно боится.

- Машка, отойди от дуба! – заорал Иван. – От дуба отойди!

Но Раздольнова, будто зомби, смотрела вперёд и лишь молча, испуганно качала головой.

- Дура! Отойди от дуба! – рявкнул Молодец. – Дуб-то Меченый!

Но Мария лишь молча смотрела на своего спасителя и не делала ни шагу. Выдернуть её из-под смертоносного дерева можно было только за руку. Кругом грохотало, молнии безостановочно били землю, но пока в отдалении, хотя… Меченый дуб тем и был знаменит, что в него несколько раз попадала молния, и стоял он, обугленный великан, в ожидании небесной стрелы, что в вкупе с ураганным порывом ветра однажды-таки свалит его наземь.

- Метров сто осталось, – шептал про себя Иван. – Еще сто метров. Одна хорошая стометровка.

Пятьдесят метров, тридцать, двадцать. Уже был явственно виден смертельный ужас на неестественно-белом лице Машки. Оставалось всего ничего – подойти, схватить её за руку и вытащить из-под дуба. Иван даже руку протянул. Почему-то не к месту вспомнилось: «Никуда ведь прошлое не девается. Здесь остается. День за днём в этих местах прячется. В траве, в реке, в берёзах, в самом воздухе витает. А как утончишься душой, как откроешься для земли – тут оно в тебя и льётся. День за днём…». Но внезапно небеса разверзлись, в сизеве, над самой головой ослепительно блеснуло, и ломаная, корявая ветка цвета «электрик» пролилась на землю меж двух туч. Маша даже глаза не закрыла. Лишь моргнула испуганно и раскрыла рот. Запахло озоном, воздух затрещал, а Иван исчез. На том месте, где только что стоял Молодец и тянул ей руку, повисло сизое облачко в силуэте Ивана, вроде табачного, да и то через мгновение разбил, разметал дождь…

Глава 2

Ливень, ох уж этот ливень! На мгновение показалось, будто в лесу включили яркие лампы голубоватого дневного света, необыкновенно легко задышалось, и Молодец на короткое мгновение закрыл глаза. Уж больно ярко полыхнуло.

- Иди сюда! – крикнул Иван Маше. – Ну иди же сюда! Дура!

Дура, может быть, и пошла бы, но для этого необходимо, чтобы она была, эта дура. Всё было то же: глубокие сумерки, ливень, гром от последнего разряда ещё звенел послезвучием в ушах, вот только Машки не было. Не было дуры-Машки. И внезапно на Ивана обрушилась лавина посторонних звуков и картинок, будто не было ничего, а потом некто отдернул полог, и всё низверглось: крики, рёв, лязг железа, мельтешение каких-то тёмных силуэтов. Кто-то резко сменил декорации. Иван оказался в эпицентре ожесточённой схватки, он ещё тянул руку к Раздольновой, но на его призыв откликнулась вовсе не Машка, а…

Едва успел прянуть в сторону, чуть не поскользнувшись на мокрой траве, и от души обрушил на нападающего правый крюк. Хвала автоматическим рефлексам!

- Что за чертовщина! – заревел Иван.

Кажется, или действительно Меченый дуб исчез? А что это за росток на месте сожжённого исполина? Где Машка, что за карнавал? Если это розыгрыш, они вдвоём с Дашкой своё получат!

Но просвистевший над головой меч развеял иллюзии о розыгрыше. Просвистело вполне натурально и смертоносно. Иван молниеносно упал на колени, сдернул с плеча чехол со шпагой и одним рывком раздернул полы на «липучке». Облапил прохладную рукоять и вскочил. Как раз вовремя, чтобы избежать участи быть разваленным пополам. На место, где только что находился Иван, кто-то тощий, но жилистый обрушил мечный удар. Молодец понял, что это не шутки лишь после того, как плечом, поймал чей-то случайный отмах. Лезвие пришло по касательной, но плечо мгновенно онемело и лишь через пару мгновений его залило жгучей болью. Во всем этом он разберётся потом, но если это не сон, почему люди вокруг выглядят… как-то допотопно, несовременно что ли? И откуда у них столько холодного оружия? И откуда в округе столько фанатов исторического фехтования? Почему о них не слышали ни Медведь, ни он? И они что, с ума посходили, если рубятся всерьёз? Справа упал один персонаж этого спектакля, сражённый мечом в шею, и кровь потекла из пореза всамделишная. Трещина пузырилась алой пеной, человек хрипел и дождевые капли мгновенно разбавили алый ручей.

- Это не сон! – пробормотал Иван, отводя удар в сторону.

Шпага на поверку оказалась длиннее меча нападающего, причем на визави Молодца поблескивала кольчуга. Иван качнул соперника вправо и прямым, бесхитростным, но чрезвычайно быстрым ударом продырявил бедро незнакомца. На лице противника даже жилка не дрогнула, он упал на одно колено, и лишь рука сама по себе, скользнула за голенище сапога за ножом. Выбора неведомый мечник Ивану не оставил. Будто в тумане, Молодец занес шпагу и молниеносно снёс врагу голову. Не было фонтана крови, лишь голова, будто качан капусты, скатилась с плеч и с глухим, хлюпающим стуком покатилась по мокрой траве.

- У одних кровища так и хлещет, у других даже капли не льётся. Что творится? – прошептал Иван.

- Бей, друже, бей! – распевно закричал кто-то справа.

На Ивана насели сразу двое, причем от удивления у Молодца округлились глаза. Эти двое могли удивить кого угодно. Кожа да кости, щеки ввалились, глазницы запали и гораздо больше их лица напоминали голый череп, при том, что кожа у обоих была будто молью трачена – вся в мелких язвочках и гнойных провалах. И кровь. Крови от ран не было у обоих, благо иссёк их Иван за здорово живёшь. Тонкие шеи Молодец перерубил в два приёма. Схватка людей с бескровными длилась недолго. С вмешательством Ивана люди быстро довели дело до победы. Противники людей, те, что без крови и будто полуистлевшие, умирали молча. Но даже пронзённые насквозь ещё елозили в грязи и пытались встать. Только лишившись головы, нечисть затихала и больше не двигалась.

Иван отупело раскрыл рот и забросил шпагу на плечо. Мозги буксовали и не могли признать очевидного. Люди и вообще всё вокруг было не из этой, из какой-то другой жизни: напевные речи, странная одежда, поразительное спокойствие соратников, будто махать мечом им приходилось едва не каждый день. Перед Молодцом встал коренастый человек в кольчуге и дружески потрепал по плечу. Показал на шпагу пальцем и восхищенно зацокал языком. Иван в прострации кивнул. Человек в кольчуге сказал что-то, и Молодец, холодея от недобрых предчувствий, признал в речи сильно искаженный вариант русского языка. Будто слушал старые песни бабки и её ровесниц, такие же напевные и малопонятные. Фольклор в чистом виде!

Трупы нечисти на земле, между тем, зримо, на глазах, будто таяли. Кожа трескалась, покрывалась язвами, распространилась жуткая вонь, и гнилая плоть клочьями слезала с костей. Иван смотрел на это, свесив в удивлении челюсть. Трупы людей сносили в одно место для обряда погребения, нечисть оставили там, где её застала окончательная кончина.

- Не может быть! – бормотал Молодец.

Человек в кольчуге между тем недвусмысленно давал понять, что не вмешайся в схватку Иван, дело могло окончиться не так славно, ведь численный перевес был на стороне бескровных врагов. Дождь помогал костям очиститься от истлевшей плоти, и через несколько минут по ощущениям Ивана, всё было кончено. Лишь белые скелеты распирали кольчуги изнутри, и черепа бесплотно щерились в грозовое небо. А ты мокни, олимпийская надежда, да глазками лупай.

- А как утончишься душой, как откроешься для земли – тут оно в тебя и льётся… - прошептал Иван вслед за Медведем. – Значит, пролилось-таки. Поздравляю, Иван свет Степанович! Приплыли!

***

В дремучих муромских лесах, в кривой, покосившейся избе, неподалеку от деревушки Звянки умирал ворожец. Старик прожил в этих заповедных лесах долгие годы, и вот на излёте неведомая хворь пробралась в грудь. Внутри пекло и жгло. Старый Ведяй чувствовал близкую гибель и тоскливо оглядывал свою полутёмную избушку. Ворожец ещё мог ходить, ещё мог заниматься ведовскими делами, но чувствовал – конец близок. Неведомая болезнь не отступит и, в конце концов, своего добьётся.

Ведяй хмурил седые кустистые брови. Дожили! Науку ведовскую передать некому! Ходил у старика один отрок в учениках, правда, давно это было. Но так и не стал отрок ворожцом. Помер. Зимой, по собственной глупости сгинул в дремучих лесах без вести. Хоть и говорилось дурню: не суйся без нужды глубоко в лес – не послушался. Ведь не охотник. Неприятности дураков сами находят. Другого ученика подыскать Ведяй как-то не сподобился. Случайный человек ворожцом не станет. Нужно родиться с ворожбой в душе! И не всякого дурня место это примет. Место, где стояла избушка, было не простое, а ворожское. В таких местах и дышится по-другому и думается. И если откроется в тебе дарование – рано или поздно непременно услышишь голоса. Место с тобой говорить начнёт. Голоса поначалу будут еле слышны, потом всё чётче. Когда это случилось с ним самим в первый раз, Ведяй перепугался. Шутка ли – услышать в пятнадцать лет голоса в голове? Старый Рюг, тогдашний ворожец, лишь хитро покосился на мальчишку и потрепал по светлой голове. Так и стал Ведяй учеником ворожца, а как Рюг помер – сам стал ворожцом.

Окрестные деревушки Звянка, Босянка, Истрица и Комоедица даже нос боялись сунуть в избушку. Что надо крикнут через порог – и ходу! Боялись морщинистого, седого старика. Неспокойно селянам было на дворе старика Ведяя. Оно и понятно. Не всякого место принимает. В народе давно заметили особенность таких мест. Именно там и селились ворожцы. Простые же люди избегали ведовских мест как могли.

Ведяй часто сиживал на берегу Проточицы-речушки в тени величественных деревьев. Спокойно старику делалось от неспешного течения прозрачных вод и от белых пушистых облаков в голубом небе. Высокие берега, одетые в зелёные берёзовые рощи, навевали спокойствие, и в душу ворожца снисходило успокоение. И лишь иногда покой старика нарушал соседский мальчишка Оряха, который бесцеремонно вторгался во владения страшного деда и бесшабашно взирал на грозного старика хитрыми, синими глазёнками. Прошлым летом мальцу стукнуло пять, и озорник пока без труда помещался в перекроенной отцовой рубахе, что мела пыль по самой земле. Смел пострел! Без страха совался туда, куда большинство взрослых было не заманить без надобности и калачом.

- Ить ведь, нос курносый свернёшь ещё больше, – сетовал Ведяй, грозя мальчишке пальцем. – Уж все козявки вытащил! Палец застрянет!

- Да ничего! – малыш смешно тряс соломенным чубчиком. – И без того курносый! Куда уж больше!

Хоть изредка ворожец смеялся благодаря мальчишке. Но больше мрачно хмурился и слушал. Слушал место, что жило своей жизнью. Ведовские места были связаны друг с другом невидимыми нитями по всей Руси. Земля была живой. Земля дышала. Земля чувствовала и говорила. И мало весёлого слышал последнее время ворожец. Место чувствовало приближение неисчислимых бед, как чувствует человек, что заболевает. Земля стонала, и плохо было ворожцу от тех стенаний. Земля «звенела» от каждого шага, каждый человек «звенел» по-своему, нужно было лишь уметь слушать. И старик терпеливо слушал. И однажды услышал.

«Иван… Иван… Иван», долгим эхом шептала земля. «Ворожец Иван…»

- Что за Иван? – пробормотал удивленный Ведяй. – Кто такой? И ведь звенит чисто, будто прозрачный ледок!

- Так, так! – довольно потирал узловатые руки старый ворожец. – Слухом земля полнится, будто ходит по Руси необычайный ворожец, что не знает жалости к нечисти! Это то, что нужно! Стар я стал. А именно такой нужен мне в ученики! Пока я еще жив!

- Ну-ка сбегай за дядькой, малец! – Ведяй шлепком наставил Оряху.

Мальчишка мотнул соломенным чубчиком и умчался.

- Звал что ли? – после полудня у порога Ведяевской избы, ломая шапку в огромных ладонях, вырос дядька Оряхи, плотный мужик лет сорока с проседью в русых волосах.

- Звал. Здоров ли сам? Как жена?

- Благодарствую, Ведяй! Умеешь ты ставить на ноги! Не отнять!

- Дело у меня к тебе важное. Человечек мне один нужен. Дорогу бы ему показать… Проводить ко мне.

- Чего ж не проводить? Проводим!

***

Новая жизнь в новом мире началась для Ивана Молодца не вчера и не сегодня. Но Владимирская Русь не переставала изумлять молодого ворожца. Уж на что человек существо всеядное и быстро ко всему привыкает, ничем похожим на привычку пока не пахло. Всё так же свежи оставались впечатления, всё так же восторжена пребывала душа, всё так же волновали звуки, запахи, речь. А таинственный мир древнего волшебства, будто ядрёная специя, придавал остроту каждому прожитому дню. Удивление вывесило челюсть Молодца до самой земли, когда его, как дорогого гостя, провели после той, схватки в терем местного князя. Иван узнавал дорогу, которой его вели: вот Лысый холм, вот серебристая лента реки… только Листвянки на привычном месте не оказалось. Никаких следов родного колхоза и вообще цивилизации – ни столбов, ни линий электропередач, вообще ничего.

Погулял молодой ворожец по Руси изрядно и зловредной нечисти истребил немало. А всё началось с той достопамятной схватки в грозу, когда Иван, будто подарок с неба, низвергся в самую середину битвы с нечистью и своим появлением помог людям одержать верх. Так и побежала слава поперек самого Ивана. Будь у Молодца собственный дом, на заборе можно было бы рисовать звездочки, как делали это летчики-истребители в годы войны – за каждого сбитого по звезде. Мог бы даже, усмехаясь, приговаривать: «А где мои сто грамм за сбитый? Я конечно непьющий, но… дело принципа»! Впрочем, кое- кто из нечисти вполне «тянул» на «Юнкерса» - был так же опасен, так же быстр. Но не суждено было исполниться этой красивой идее. Не было у Ивана постоянного дома. Да и откуда ему взяться? Куда судьба забросит, там истребитель нечисти и жил. Многое открылось Ивану в той, новой жизни, многое узнал молодой ворожец. Одного не знал истребитель нечисти – как вернуться домой и чем объяснить этот скачок во времени. И такая временами накатывала тоска по дому, по родителям, по сестре – хоть утопись в ближайшем пруду, что кодексу строителя коммунизма противоречило наглухо, впрочем, кодексу истребителя нечисти – тоже, коль скоро такой существовал бы. Всё пробовал снова оседлать молнию – как распознавал близкую грозу, выпирался из дому и топал до самого высокого дерева в округе, торчал под проливными дождями и с тоской наблюдал разряды молний, далёкие, как Пекин от Листвянки. Рассудил так: привезла сюда, вези и обратно, но, видимо, что-то сломалось в скоростной магистрали «Десятый век – двадцатый век». Поезда перестали ходить. Ремонт пути. Объезд. Несколько раз накрывало основательно – недели по две Иван в себя не мог придти, глаза сомкнуть не получалось: как смежишь веки – мама чудится и отец с Дашкой, Медведь, шестичасовой гимн по радио, рассветные петухи, рокот тракторных моторов, несколько раз даже соляркой пахло. Ходил потом как пьяный, под каждый куст заглядывал, хотя откуда соляра во Владимирской Руси? Пробовал удариться в пьянство, пережить тоску во хмелю, но ничего более-менее крепкого найти не смог, а тем, что имелось под рукой, только напиваться…

Нынче Молодец осел в крохотной деревушке со смешным названием Коняшенки, что приютилась где-то в Вятских землях, насколько Иван смог «привязать» теперешнюю действительность к советским географическим картам. Деревенька примостилась у самого края леса. Попросился на ночлег… да и остался. Подходил к концу второй год странствий Ивана по Руси. Всю весну истребитель нечисти прожил в Коняшенках, пользуя местных жителей. Одинокая старуха, приютившая Ивана, очень гордилась тем, что молодой знахарь остановился именно у неё. А места вокруг расстилались живописнейшие. Вот встать у края леса, замереть, не двигаясь, и пожирать глазами всю эту красоту! Вековые дубы солидно шелестели кронами в самых верхушках, трава казалась шелковистой и мягкой. Так и хотелось прилечь и беспечно смотреть в синее небо.

Но сейчас Иван тупо глядел в огонь и ни о чем не думал. Накрывало постепенно. Уже неделю молодой ворожец втихомолку жалел себя-горемыку. Едва окончилось последнее дело, Иваном овладела лень-матушка. А лень – это такая коварная штука, что охоту чем-нибудь заниматься, в том числе истреблять нечисть, может отбить в два счета.

- Тьфу, мелодрама! – Иван тряхнул русыми кудрями и запахнулся в шкуру поплотнее. – Расслюнявился, россопливился! Кому сказать, что ворожец Иван у огня с тоски подвывает – засмеют! Хорошо бы не затоптали. Эх, Ванюшка, горемыка ты безутешная! Устал, сердешный! И даже больничный лист тут не возьмешь! Не-е-ет, нужно обратиться в Центральный профсоюз ворожцов и потребовать себе двухнедельную путевку на Канары! Или на Карибы. Все на тебе бедолаге ездят, там помоги, тут подсоби!

Нужно взять себя в руки! Обязательно нужно! Встать, отбросить шкуру, выйти за дверь да нырнуть в росяные травы! Или того пуще, дойти до реки и принять водные процедуры так, как и полагается в этом мире – с ног до головы! Чтобы не завшиветь, да коростой не покрыться. Это ведь только в сказках паршивые коньки, да коростяные странники оборачиваются резвыми скакунами и сильномогучими богатырями. Нужно показать лени-матушке, кто в доме хозяин! Да и не матушка она, если честно – так, мачеха. Если не возьмешь себя в руки, пропадёшь, зарастёшь грязью, как сказочная Федора. Убегут от тебя ложки да плошки. И будет это немного похоже на подвиг. Ведь здешнее утро исполнено такой пронизывающей свежести, что даже выходить из дому не хочется! Разнежился, расслабился, выбился из привычного распорядка дня. Наверное, полжизни отдал бы за горячую ванну и чашку маминого кофе!

Ивану бы греться в лучах стремительно матереющей славы, да в ус не дуть. Но будто голос самой судьбы прозвучал тогда в голове: «Слышишь, стучат? Встань и открой дверь»! Ругнулся тогда незло, но с чурбака встал и дверь открыл. На пороге стоял мужик и косился исподлобья. Глаза у странного гостя были усталые, волосы нечесаные.

- Почему не спрашиваешь кто? Али не боишься?

Резонный вопрос. Собаки не лаяли, значит, пришел гостенек не со стороны деревни. Тихо вышел из лесу и постучался.

- Нет, не боюсь, – Иван улыбнулся. – С потрохами съешь?

- Уж очень ты колюч, – буркнул чужак, а в бороде обозначилась легкая трещина – ухмыльнулся. – Наслышан. Поперек горла любому встанешь.

- Пройдёшь в дом?

- Сам выйди. Дело есть.

Иван мельком оглядел странника. В годах, крепок, в волосах труха лесная – иголки сосновые да кора, в руках посох. Оно и понятно, посох для странника первейшее дело. Не толст, не худ, на профессионала-калику не похож. Не иначе, по великой нужде в путь отправился.

- Слушаю, отец, – Молодец вышел на порог.

- Сам я из-под Мурома, – мужик избегал смотреть прямо в глаза. Зыркал исподлобья, будто опасался чего.

Иван кивнул. Продолжай, мол.

- Звянковские мы. Не своей волей сюда шел. Ведяй просил.

- Ведяй?

- Ворожец нашенский. Помирать удумал, Вирием грезит. Тебя велел сыскать.

- Почему именно меня?

- Про то сам вызнавай. Мне дела ведовские побоку, чур меня чур! Что надо узнал – и ходу от порогу.

Что за чушь? Не ближний свет сюда пешком топать. Видать, не праздная забава в дорогу погнала.

- Так я-то зачем? Или ворожцов окрест Мурома не сыскать?

- То не моя забота. Велено привести – за тобой и пришел.

Молодец почесал затылок. На подставу не похоже, больно мудрёно. И плюнуть бы да забыть, но…

- Плох гришь, Ведяй?

- Плох, ой плох! Тебя велел сыскать.

Иван усмехнулся. Пешком к ворожцу топать, старый ждать устанет. Верхами ехать, две лошади нужны. Оторвать же лошадёнку от хозяйства в страдную пору, дело поистине немыслимое. А страда в деревне едва не круглый год. Думай, голова, думай… И почему-то даже не встал вопрос: «Ехать или не ехать». Ехать! Идти! Лететь!

Стоп! С «лететь», конечно же, перебор, но как насчет «плыть»? Конечно же, плыть! Вниз по Оке на плоту быстрее будет, чем пешком.

- Звать то как?

- А так и зови Звянковский.

- Ты вот что, Звянковский, прикорнул бы с устатку. А утром и уйдём. Вниз по реке аккурат к Мурому и выйдем. А там, гришь, совсем рукой подать?

- Подать, - согласился гонец. – Ой, подать!

Гость встал на порожке, поклонился в сторону, откуда пришел и поблагодарил дорогу. Потом прошептал здравицу домовому, достал из котомки щепоть ягод и орехов, перемешал и ссыпал на порожек.

- Я – человек, руки, ноги, гостинец на пороге, глазыньки, сердечко, душенька- печка, прими мя ласкою, привети сказкою, зло не шути, обиходь с пути.

Звянковский трижды плюнул через левое плечо, с правой ноги ступил в горницу, и лишь крохотная, пузатая тень скользнула за мужчинами, подчистую сметая с порога гостинец…

***

- Друже Иван, будь поскорее, - словно наговор, шептал старик, пожирая глазами сторону, откуда должен был появиться Иван.

Старый ворожец уже потерял счет дням, когда на порожек покосившейся избушки на самом деле упали две тени.

- Ведяй, жив ли?

- Неужели вы?

- Мы, – ответил Звянковский.

- Благодарствую, друже! Проси Ивана.

Со смешанным чувством ступил Молодец в полумрак избы.

- Здрав будь, хозяин.

- Уж куда там здрав! – в темени угла кто-то шевельнулся на ложе. – Просто пожить бы еще чуток!

- Звал что ли?

- Звал, кудрявый. Подь поближе, в ногах сядь.

Иван усмехнулся, прошел внутрь.

- Зачем звал?

Старик долго боролся с языком.

- Дело у меня к тебе!

- Не было бы дела – не звал. Правильно?

- Догадлив. Поживи у меня маленько. С хозяйством помоги.

- И всё?

- Нет, не всё. Ученик мне нужен. Толковый. Такой как ты.

- Нешто с учениками туго?

- С толковыми не густо.

- Ох, темнишь, старик! Не просто ученик тебе нужен!

- Угадал. Не просто ученик. Я бы и сам справился, но уже стар я. Сил не хватит.

- Да с чем справился бы? Загадками говоришь.

- Скажу, если останешься.

Иван подумал-подумал, поглядел на старика и согласно кивнул.

***

Так Молодец остался у старого ворожца. Дни проходили в домашних заботах и беседах. Иван потихоньку наблюдал за Ведяем. Видать, в молодости старик был весьма и весьма крепок. И даже по некоторым признакам Молодец предположил, что старик знает, с какой стороны браться за меч. Не сутулый, пузом даже не пахнет, руки – будто колбасы, толстенные, мускулистые, кулаки – просто пудовые. «В полутяжелом весе старик в молодости был бы не самый последний боксёр», думал «ученик». «Удар у Ведяя, должно быть, крепкий». И рубахи у старого ворожца были с непонятным значком на левой стороне – маленьким огоньком, нарисованным красной краской. «Значок ведовского спецназа» тут же пошутил ученик чародея.

- Ты слышал? – вдруг насторожился Иван.

- А? Чего? – переспросил старик, и Молодец готов был поклясться, что в бороде старика мелькнула улыбка.

- Будто шепчет кто-то. Мол, скоро дождь. Как будто из тех кустов! Кто там в кустах?

- Никого, – усмехнулся ворожец. – Но дождь и впрямь будет. Как ты догадался?

Молодец только плечами пожал. Как, как! Голос в голове услышал!

***

Как-то утром старик позвал Ивана за собой на берег Проточицы.

- Что ты видишь?

Берег, на котором стояли ворожцы, старый и молодой, пригорком возвышался над остальной местностью, ровной как стол. Ведяй и Иван стояли среди шелестящих берёз, и перед ними открывался прекрасный вид. Серебристая ленточка реки бежала в лесистых берегах в дали дальние, из-за горизонта вставало солнце, небо было безмятежно сине, а облака пушисты и нежны.

- Я вижу реку, леса, солнце, – пробормотал Иван.

- Нравится то, что видишь, кудрявый?

- Очень!

- А представь себе, что солнце ты видишь сквозь дым пожарищ, воды реки покраснели от крови, деревья утыканы стрелами, а шелковая трава истоптана сотнями сапог!

- Мрачные картины рисуешь, Ведяй! Жутко!

- И это все будет, если…

- Что «если»?

- Если ты не остановишь беду!

- Да какую беду? Что будет? Ты можешь сказать толком?

Туманно. Загадочно. Да что, в конце концов, его ждёт кроме того, что подробно описано в школьном учебнике истории? И даже дедуктивный метод Шерлока Холмса вряд ли поможет.

- Чую, кудрявый, ветры злые! Чую беды немалые! Земля изворочается, времена изволнуются! Больше пока ничего не могу сказать. Ты потом и сам поймешь. А теперь посмотрим, что ты запомнил из вчерашнего. Ну-ка повтори заклятие ясной головы!

- Голова-головушка, семипяден лобышек, оченьки прозрачные, думки безобидные…

- Как приготовить отвар от хвори в животе?

- Корень серебрянки и листья хвощевика бросить в кипяток, стебли плакучки очистить от коры, выставить на солнце…

- Как распознать злой умысел?

- …

- Как учуять человека вдалеке?

- …

- Как защититься от морока?

Старик натаскивал Ивана в ворожских науках денно и нощно. Порою у Молодца голова шла кругом. Новичком в ворожбе он себя уже давно не считал, но у Ведяя столько нового хлынуло на молодого стажёра, что Иван откровенно «поплыл». Устал. Переутомился. Стали чудиться голоса. Особенно ночью, когда сознание спит и отворяется душа. Несколько раз Иван в поту просыпался и озирался кругом.

- Чего подскочил?

- Ты что ль во сне разговариваешь, Ведяй?

- Нет, не я, – усмехнулся старик. – Снится тебе!

- Уж так снится, что до сих пор в ушах голоса звенят! И готов биться об заклад, что завтра после полудня ударит внезапная гроза!

- Голоса сказали?

- Не смейся! Именно голоса! А как тогда было, забыл? Когда про дождь кто-то говорил. Был ведь на самом деле дождь!

После полудня небо внезапно заволокло сизыми тучами, потемнело, и налетели первые порывы ветра. Ветер играл с листвой, раскачивал верхушки деревьев, а ворожцы сидели на крыльце и любовались стихией.

- Ты деревни-то предупредил? – спросил старик, улыбаясь. – Про грозу.

- Предупредил, – ответил Молодец. – Ещё утром.

Небо стало свинцовым, листва звонко шелестела на ветру, дышалось легко и привольно. Где-то сочно прогрохотал гром, вдалеке молния пролилась на землю.

«Стерео, - отметил Иван про себя, - или даже квадро. Но никакая аппаратура не даст такого чистого звука»!

Еще полгода назад выперся бы из дому ловить грозу, но теперь что-то остановило. Любопытство?

***

Молодец не оставлял попыток разузнать о таинственном предчувствии Ведяя. Что за видение, откуда?

- Вот ведь пристал как банный лист! – делано сердился старик. – Сказано тебе не знаю!

- Что хоть делать предстоит? – возмущался Иван. – А вдруг не сумею?

- Сумеешь, – усмехался старик всякий раз. – Кроме тебя и некому.

- Так уж и некому? Незаменимых, как известно, нет! Кадры решают всё!

Старый ворожец прекратил обмен народными мудростями весьма радикально:

- Какие такие кадры? Что ты мелешь? И если к вечеру не придумаешь заклятие знойного видения – домой не пущу! Будешь спать в лесу!

- Так ведь дождь прошел! Мокро!

- А ты больше глупых вопросов задавай! Кадры, кадры…

А иногда старик сам заговаривал о тревожных событиях недалекого будущего:

- Чую, случится что-то, а вот что – хоть убей, не могу распознать. И самое главное – от кого пакости ждать не известно. Беды грядут неминучие.

Иван кивнул. Кто бы сомневался. Одни степняки чего стоят. Знал бы дед, что потом с Русью станется – горючими слезами изошел бы. И в кошмарном сне не приснятся Мамай с Батыем и кресты на железных спинах. Но в какой-то момент одолело сомнение: это ведь про обычную Русь всё известно из учебников истории, но там ничего не было сказано про домовых, зомби и прочий этнобестиарий. Куда его всё-таки забросило? В параллельную Вселенную?

- Значит, узнать предстоит мне?

- Да. Есть ворожцы на Руси. И витязей не счесть. Но ворожцы стары и немощны, а витязи не сведущи в ворожбе.

- А я…

- А ты счастливым образом сочетаешь в себе и то и другое. Но есть еще одна штука…

- Какая?

- Люди для меня – что берестяной свиток. Кто во что горазд, читай, не хочу. Людей читаю, а тебя вот не вижу. Будто в дымке ты. Сокрыт от меня. Только силищей от тебя и веет. Тайна в тебе есть, а какая – не пойму. И говоришь как-то чудно, и словечки, бывает, бросаешь странные, и речь выстраиваешь так, что иной раз ухо режет. Всё спросить хочу, да боюсь не пойму, что скажешь.

«И ведь это я ещё стараюсь, пытаюсь по-тутошнему говорить. Знал бы старик, откуда я такой красивый здесь нарисовался – кондратий хватил бы. Вот ведь нюх у старого»!

- Слушай меня внимательно. То, что я тебе сказал – очень серьезно. Не один я чую страшные перемены. Остальные ворожцы тоже не лаптем щи хлебают. Наверняка, будет брошен клич среди ворожцов собираться на тайный сход.

- Как же ты поедешь? – Иван встревоженно покосился на ворожца. – Еле сидишь!

- А я и не поеду! – усмехнулся Ведяй – Поедешь ты. О тебе я уже сообщил Полену и всем остальным. Мол, есть у меня теперь ученик.

- Как сообщил? Ты ведь денно и нощно у меня на глазах!

- Много будешь знать – скоро состаришься! Потом поймёшь, как сообщил.

- А как позовут на сход? Голубя что ли пришлют? Или с вестовым?

- Тоже потом поймёшь.

***

Неведомая болезнь всё-таки свалила старика. Ведяй слёг в конце мая и больше не вставал. Иван ещё пытался выгнать из тела наставника всесильную хворь, но даже признаться себе боялся, что болен ворожец неизлечимо. Выходец из конца двадцатого века диагностировал неоперабельную онкологию.

- Пустое, – махнул рукой старый. – Уж если я не смог, тебе и подавно…

- А вдруг?

- Не будет никакого «вдруг». Всему своё время. Видать, просто моё время пришло.

Молодец молчал. В горле комок встал. Жаль стало Ведяя безмерно. Добрый старик, душевный.

- Выше нос, кудрявый. То, что я тебе говорил – помни крепко! Ты справишься…

В противоположном углу что-то завозилось и зашуршало. Послышался тоненький писк, до смешного похожий на визгливые причитания. Иван оглянулся. Никого. Только тени темней тёмного возились в углу. Местные обитатели. Домовой, как будто, и кошка.

- Верю, отец.

- Тяжко тебе придётся. Но кроме тебя сделать это некому. Как помру – обживись, пусть эти вон к тебе привыкнут. Погорюют, погорюют, потом и признают. Негоже дому без хозяина стоять. Одно помни – твоё это место. Тут и рана сойдёт, и в силу войдёшь скорее. Чего нет – возьмёшь, что не нужно – отдашь. Земля всё примет.

От боли Ведяя выгнуло дугой, и старый ворожец замолотил рукой по шкуре, выбивая пыль. Иван хватил чашу с пахучим обезболивающим снадобьем и дал старику попить. Ведяй тяжело задышал, но судорога отпустила.

- На костёр меня сам вознеси. Пепел по ветру рассей, а щепоть в угол дома зарой, – старик цедил слова по-одному. Сил у ворожца осталось мало.

- Слушай… кудрявый… землю, – прошептал старик из последних сил. – Места… эти… ведовские…

Вот дела! Почему-то в этот момент Иван почувствовал себя марсельским моряком Эдмоном Дантесом – так же как будущего графа Монте-Кристо судьба зашвырнула его далеко от родного дома, и загадочный старик раскрывает ему глаза на особенности мироустройства. Скажи Костик или Стас в том далеком будущем, что встанет их друг тысячу лет тому назад перед ложем умирающего ворожца, поверил бы кто-нибудь? Иван почесал затылок. Эти несколько лет, прожитые тут, словно туманом скрыли всю прошлую жизнь. Порою думалось Ивану, а была ли она вообще, другая жизнь?

- Дед! Эй, старик! Ведяй! – Иван припал ухом к груди ворожца и замер.

И даже в тёмном углу, как рукой, сняло причитания, шевеление, шорохи.

- Отмучился старый. Унеслась душа в сущий Вирий, и мчится нынче с ветрами вперегонки, – Иван закусил ус и сложил руки старого наставника на груди.

Сзади послышалось отчаянное, гнусавое подвывание, Иван оглянулся и поймал в углу перемещение сгустка темноты. Тень плакала и выла. Чувство было такое, что вселенские скорбь и печаль обрели тело и голос. Иван тогда который раз за день поежился…

Глава 3

От недавней хандры не осталось и следа. Путешествие на плоту и особый режим ученичества у старого ворожца – прекрасное средство борьбы с ленью. За достоверность этой истины Молодец готов был ответить своей русой головой. Проверено! Иван снова вошёл в привычный ритм. Бег по утрам, плавание в голубом озере, упражнения со шпагой. Каждое утро Молодец, намотав с пяток километров, возвращался в избушку заряженный энергией нового дня. Встречались на дистанции и барьеры в виде поваленных стволов. Бег с барьерами во Владимирской Руси! Звучит! Затем шли водные процедуры. Какое-то время местные так и норовили подглядеть за молодым ворожцом. Ничего не понимали и чесали загривки. Странный какой-то этот молодой знахарь, что остался в избушке после смерти Ведяя. Иван смеялся, мужики и парни недоумевали. Зачем ратной наукой себя изводит? Разве он воин? Оряха проворней других оказался. Да и настырней. Зачем это делаешь, зачем то? Зачем ты на спине плыл… а зачем на ветке виснешь, ноги вверх тянешь… а зачем пинал ногами куль тряпичный…

- Да не куль это тряпичный, балда, а мяч! Мяч! Уразумел? – Молодец вел тогда мальца восвояси, крепко держа за любопытное ухо. – В футбол играл в вашей глуши! Фут-бол!

- Ай, дядька Иван! Ухо сорвёшь! – визжал пострел. – Ай, не буду больше подглядывать! Ай, не буду!

- Уж, конечно, не будешь! – усмехался Иван. – Еще в любознайстве ущучу – уши на ветру захлопают!

«Иван, Иван, научи меня на спине плыть»… «А зачем на ветке виснешь, ноги вверх тянешь»… «А зачем пинал ногами куль тряпичный»… Бестолочь деревенская, не на ветке висел, а подъём с переворотом исполнял! Причем, исполнил в чистом виде двадцать раз! А вчера так сильно захотелось поиграть в футбол – не было сил удержаться. Обшарил всю избушку Ведяя, раскроил старую рогожку, набил, чем попало, будто чучело, и обметал на волчью жилу костяной иглой. Вышел на опушку и там отчеканил мяч целых сто раз! А про то, как мяч красиво лег на подъем, да со свистом влетел в ворота – две молодые берёзки – отдельный разговор. Иван водился тогда по поляне с мячом и отрывался от воображаемых соперников, как от стоячих – только трава шуршала. Местные даже рты раскрыли. Что за обряд такой? Что за ворожба странная? На дождь? А может на урожай?

***

День на новом месте проходил за днем. Иван исполнил последнюю волю старика. Сам вознёс ворожца на костер. Пепел по завету Ведяя развеял на ветру, а щепоть зарыл под угол избы. Вся Звянка, соседние деревни Истрица, Комоедица, Босянка почтили память старого ведуна. Широким кругом стояли селяне вокруг погребального костра, шептали прощальный наговор и глазами провожали искры, взмывавшие в сумеречное небо. Уважаем был старый Ведяй, ох уважаем! На Ивана смотрели с опаской, исподлобья, но вроде, признали. И только нечисть домашняя в руки не давалась. Там напакостит, тут набезобразит… Иван усмехался, но дом не бросал. Еще чего!

***

- Говорил, привыкнут, говорил, признают. Как же! Упрямые, как ослы! Уж и сам не знаю, дождусь ли?

Иван не забывал домашнюю нечисть. То лесных даров на порожке оставит, то зерна подсыплет. Иногда и рыбкой баловал. Домовой отказывался от угощения, не брал. Но однажды встал Иван с солнцем и оторопел. Пуст порожек. Принял домовой угощение. Будто и не было дней противостояния, раскиданных по дому вещей, развезённого по углам мусора. Иван выдолбил сначала второе окошко, потом третье, поправил покосившуюся избушку. Светлее внутри стало, уютнее. А еще Иван печь сложил. Вспомнил всё, чему учил Пантелей Родионович, руководитель гончарного кружка при доме культуры. Само собой первую партию кирпичей загубил, как и вторую, равно как и третью, и естественным образом на горизонте нарисовалась геометрическая фигуры под загадочным названием «замкнутый круг»: печь для обжига не сложить без кирпичей, кирпичи не изготовить без печи для обжига.

- А если слепить недокирпич и сложить недопечь? - в один из дней Молодец просто огорошил Оряху странным вопросом и маленький проныра на всякий случай пожал плечами. - Спрашивается: сможет ли недопечь сделать хотя бы полукирпич?

И только хотел было пострел важно заявить, что, дескать, может получиться, потому как стоит мамке схватиться даже не за хворостину, а просто за тонкий сенный жгут, и то больно получается, как Иван щёлкнул оболтуса по лбу и весомо изрёк, ткнув пальцем в небо:

- А мы попробуем, ибо даже примитивными средствами производства можно создать более совершенные орудия труда! Мне бы только припомнить, что там Пантелей Родионович говорил о пропорциях глины и песка...

И вот, через неделю опытов, в один из дней Оряха, как всегда без объявления войны, с опаской замер на пороге, и так вытянул шею из-за дверного косяка, что аж дышать забыл.

- Что делаешь, Ваня?

- Печь кладу, ушастый! – Молодец потрепал мальчишку за вихры.

- Пе-е-е-ечь? – протянул озорник. – Нешто печи так кладут?

- Не, - согласился Иван. – Еще не кладут. Но будут! Чем болтать зазря, возьми скребок, да по стенам пройдись, копоть сними.

Мальчишка встал у стены, но постоянно оглядывался посмотреть, что же там ворожец делает. Надолго замирал со скребком в руках.

- Рот, закрой, бестолочь, муха залетит!

- Туда дурёхе и дорога! – отвечал хитрец, не сводя глаз с Ивановой работы.

Печь получилась на славу, что к слову сказать, удивительным вовсе не стало, поскольку свою дань Опыту, Сыну Ошибок Трудных Молодец отдал сполна не одним десятком кирпичей всмятку. Естествоиспытатель поднял трубу, вывел на крышу, место стыка трубы и кровли проконопатил и запечатал глиной. А потом прокалил глину на огне.

- Дядька Иван, а теперь дыма в избе не станет? – кричал сверху лёгкий, как пушинка, Оряха.

- Не станет. Глине надо высохнуть и окаменеть, а посему зажигаем?

- Зажигаем!

И зажигали. Ворожец в горшке передавал угли на кровлю, а мальчишка осторожно укутывал глиняный «изолятор» огненной шубой.

«Производственные испытания новейшей модели печи прошли при огромном стечении домашней нечисти и окрестных жителей», – думал Иван, с замиранием сердца карабкаясь на полати. Печь полыхала, постепенно выходя на проектную мощность, а «огромное стечение» местных жителей и домашней нечисти напряженно следило за происходящим. Местные жители были представлены разгильдяем Оряхой, а домашняя нечисть – мохнато-бородатым домовым. «Опытнейший испытатель Иван Молодец мужественно вывел печь на режим гиперфорсажа и в течении двух… нет, трех часов гонял испытуемый образчик высочайших технологий на пике нагрузок! При этом было выполнено несколько фигур высшего пилотажа, как-то: возлежание на печи вдвоём и даже втроём!»

- Нуко-ся, двинься малой, - нечто мохнатое, волосатое, бородатое полезло на полати и, деловито отпихивая мальчишку на край, угнездилось в центре. – И нечего ворчать, потому как имею полное право!

И домовой назидательно вздел крохотный палец вверх. Иван усмехнулся.

- А еще, скажу тебе, разлюбезный мой… - болтал домовой, закинув ногу на ногу и потрясая пальцем. – Что был Ведяй широченной души человек! Не теперешним чета!

- Нешто теперешние хужее? – встрял Оряха.

- А ну цыть у меня, беспортошный! – взвился смотритель за порядком в доме. – И чтобы ни звука, пока старшие говорят! О чем это я… а-а-а… широченной души был человек…

Лежали трое на печи, руки под голову и нежились. Иван почти спал, убаюканный беззлобным ворчанием домового. Оряха (вот ведь живчик) спросонок умудрялся встревать в разговор и задавать глупые вопросы. Домовой, как ему и положено, ворчал и сетовал на людскую бестолковость.

- …и нет бы кровлю перестелить, так нет же! Всё хозяину моему не чета!

- Я теперь твой хозяин, – бубнил Иван сквозь сон.

- Молчи уж, хозяин! Помню вот…

Так, под мерный бубнеж домового, разморенные теплом печи Иван и Оряха уснули.

***

Ивану снился странный сон… Очень странный. Будто баюкал кто-то всю ночь, сказки сказывал. Да голосом таким задушевным, что улыбался Иван ночь напролет. Аж скулы наутро свело. Чудно! С тех пор, как Молодец тут поселился, что-то вокруг изменилось. Что-то определенно пошло не так, как раньше. Да еще эти сказки на ночь задушевным голосом… Кто же их рассказывает? Не в первый раз Молодец слышал голоса. Еще при жизни Ведяя был голос ночью, что предупредил о грозе. А ещё раньше был голос о дожде.

- А не ты ли ночью сказками балуешься, а Печкин? – утром Иван еле-еле прятал улыбку в бороду.

Спросил без особой надежды на успех. Печкиным стал звать домового, после того, как тот принял новую печь на «ура» и теперь часто пропадал в запечье.

Бормотание.

- Не понял. Ты или нет?

Молчание.

- Нешто оглох?

И вдруг из запечья донесся возмущенный кошачий плач, что-то рухнуло, в облаке пыли нырнула в распахнутую дверь кошка Матрена, и хриплый голос домового явил миру истинную драму:

- Матренка, сволота, пошто мосол слизала? У-у-у, изведу, зловреда пушистая!

Иван усмехнулся. Печкину не до ночных сказок. Поистине великие проблемы решаются.

***

- Оряха! Оряха, бестолочь, ты куда кувшин подевал?

А просто Оряха наводил порядок в доме. Да так навёл, что после «уборки» ничего стало не найти. Молодец искал там, искал сям, перевернул всё верх дном, а кувшин, будто сквозь землю провалился. Колдовство, не иначе! Иван был уверен, что сидит Оряха где-нибудь в кустах, трясётся от страха и боится показаться на глаза. Или того пуще - беззвучно крадется домой от греха подальше.

- Вот ведь разгильдяй! – Молодец так и не научился сердиться на мальчишку всерьёз.

Всё через улыбку и налёт восхищения – в мальчишке был сокрыт такой разрушительно-разгильдяйско-потеряйский потенциал, что если запустить Оряху во вражеский стан, через неделю можно принимать капитуляцию.

- Да где же кувшин, двоечник ты эдакий, где? – в сердцах воскликнул Молодец, оглянулся и остолбенел.

Кувшин стоял там, где Иван прошелся без малого тысячу раз. Не увидеть его было просто невозможно, и всё же сейчас кувшин стоял на самом порожке. И тут Ивану по-настоящему стало не по себе. Посудины не было тут ещё минуту назад. Никаких сомнений. Возник волшебным образом, по щучьему велению, по его хотению.

- Шутки шутками, - уговаривал сам себя новый хозяин ворожского места, - но почему бы и нет? Стоит попробовать еще раз…

А куда подевался тот чурбак, что Молодец приглядел как заготовку для табурета? Бах-дзынь-дзынь-дррязг! В сарае что-то зашуршало, загремело, покатилось. С громким треском разлетелся на осколки кувшин, раздавленный чуркой, упавшей на порожек невесть откуда. Из сараюшки вылетел весь обмазанный мёдом разъяренный Печкин и подозрительно уставился на Молодца.

- Кто вытянул чурбак из-под жбана с медом?

Перед глазами Ивана побелело, поплыли звёздочки, засияли все цвета радуги. Голова пошла кругом, ворожец сел. Где стоял, там и сел. Просто ноги подкосились. Всё же ворочать мыслями пудовую чурку – не легкий глиняный кувшин.

***

Молодец сидел на высоком берегу Проточицы, привалясь к стволу исполинской берёзы. Теплый, ласковый ветер играл с русыми волосами, горстями бросал в нос пряные запахи.

- Ива-а-ан. Ива-а-ан. Ты чой-то заме-е-ер? Здоров ли? – осторожно протянул тоненький голосок.

- Тьху ты, бестолочь, - в сердцах плюнул Молодец. – И чего тебе не сидится на одном месте? Или работы по дому нет?

- Е-е-есть, - протянул Оряха. – Я тут это… а кувшин-то нашёл?

Ворожец открыл один глаз. Стоит мальчишка, выглядывает из-за соседней берёзы. Готов тут же умчаться подальше, прояви Иван малейший признак гнева.

- Нашёл, нашёл, – Молодец усмехнулся.

- А где? – не унимался Оряха.

«Я тебе сейчас покажу где!». Позади разгильдяя лежала ветка, тонкая и гибкая. Молодец, пряча улыбку, отвернулся. Главное не спугнуть пострела. «Я ещё впишу новые главы к Макаренко и Сухомлинскому!»

- Где нашел-то? Ай! Ой! Ой!

Мальчишку буквально вынесло из-за дерева. Оряха скакал пузом вперёд, прикрывая руками задницу, и вопил, что было мочи. А за ним, будто неотвратимый рок, неслась хворостина.

Впрочем, надолго Ивана не хватило. Потянуло в сон, закружилась голова, и хворостина упала позади вопящего Оряхи. Только пыль столбом за разгильдяем и встала.

***

Проснулся Иван в поту. Дышал тяжело, спал беспокойно. Медвежья шкура, что служила одеялом, сползла на пол. Матрена в ногах испуганно таращилась жёлтыми глазами-фонариками. Иван встал с ложа, вышел на улицу. Июньская ленивая благодать объяла землю. Беспечно таращились с неба звёзды, теплый ветерок лениво стлался над землёй.

- Мама, я брежу! – Иван сел на порожек, закрыл глаза и подставил лицо ветру. - Мама, я схожу с ума… Голоса ночью.

- Признало тебя место, – Печкин вышел на крыльцо следом и задумчиво поскреб загривок. – Признало. Говорит с тобой.

- Место? – удивился Иван. – Так вот что имели в виду Медведь и Ведяй, говоря «слушай землю»! Вот что старик имел в виду под ведовским местом! Оно живое! Это место!

- Какой такой Медведь? Не знаю такого! Но место точно живое! И не всякого примет. А ты что-то болтлив ночами стал! - Печкин встал, вытянулся и деловито постучал сидящего Молодца по лбу костяшками пальцев. – Будто прорва с языка открылась! Болтаешь ночами?

- Разговариваю, – усмехнулся Иван. – С землей разговариваю. С местом этим. Будто транслятор стал. Слышу и повторяю, слышу и повторяю.

- Будто что? Тр… тр… тьху! Давеча болтал про какую-то тусовку в Смоленских лесах. Оговорился, поди? Может туесок какой?

- Нет, не оговорился! Тусовка. Тусня. Сходка ведовская. Нынче сорока на хвосте принесла. В путь мне пора, Печкин. В дорогу. Серьёзные дела затеваются. Ведяй предупреждал перед смертью. Страшно мне.

Вот и не верь потом в приметы! Вот и пеняй потом на собственный нос, что поймал вчера дверь за самый торец. Не иначе неприятности чуял. Ноет теперь, распух. Ворожское место ночью сказку рассказало. Страшную сказку. Весть принесло. Сходка ведовская затевается в Смоленских лесах. Начинаются страшные дела, о которых предупреждал старый ворожец. Но нет больше Ведяя. Значит, идти на сходку ему.

Печкин только загривок почесал.

Собираться в дорогу Иван стал за несколько дней до старта. По усеченной программе стал делать утренний тренинг, набил птицы в лесу, ощипал, хорошенько прожарил, мелко нарезал и хорошенько перемешал с пряными травами, дабы предотвратить порчу.

Перед уходом навестил своих больных в Звянке, Истрице, Комоедице, Босянке. Кто животом маялся, кто мигренью. Всем раздал настои, порошки, а то и просто воодушевил. Всех излечит, исцелит русский доктор Айболит. Что-то Иван знал о медицине и средствах домашнего лечения из прежней жизни, что-то от Ведяя перенял, а что-то начало само открываться последнее время. И создавалось такое впечатление, будто Молодец стал видеть суть вещей и понимать язык трав и цветов. В общем, ко времени и к месту пришелся молодой ворожец после смерти Ведяя…

***

Уже неделю Иван пробирался на Смоленщину. Там собирались ворожцы со всех уголков Руси. Днями Молодец, ведомый чутьём, будто компасом, безошибочно шествовал по дорогам и перелескам. Вечерами останавливался на привал и ночевку в сени священных дубов и в березняках. Для пущей безопасности окружал свой маленький лагерь заговоренной верёвкой. На шкуру ложился, шкурой же и укрывался. А днем всё хозяйство, свёрнутое в скатку, наподобие солдатской, покоилось за спиной.

По мере удаленности от дома в муромских лесах, чудесная связь с ведовским местом стала ослабевать. Голоса стали тише, да просто еле слышны, но Иван не печалился. Было один раз, будет и другой. Нужно лишь не останавливаться на выбранном пути. Ежедневная тренировка и еще раз тренировка.

Веси и города Иван не обходил, если на пути лежали. Пускали переночевать добрые люди. Корчмарям за постой добрым делом отплачивал. Кому хворь зубную снимет, кого от «пуза» избавит. Вот и тут, в маленьком городке на Оке смотрел, смотрел на багрового корчмаря, да и посоветовал:

- Ты вот что, любезный! Давно ли головой маешься?

Корчмарь удивленно уставился на молодого кудрявого парня со сбитым набок носом, что некогда был прям.

- Откуда знаешь?

- На лице написано. Побаливает голова? Особенно на полную луну?

- Ну, побаливает. Неужели знахарь?

- Есть маленько. Возьмешь горсть корешков серебряного листа, прокипятишь, пока костер не сгорит, настоишь, пока не остынет, пропустишь через тряпицу. Принимать по ложке до еды. Понял?

- П-понял. – корчмарь судорожно кивнул. – Как не понять. И серебряный лист наберу. Стало быть, пройдёт?

- Куда ж денется? Пройдет, конечно.

Иван огляделся. Корчма, как корчма. Просто большая изба, с местами для ночевки в овине. А к Иванову столу уже спешила девка с блюдом пшенки на молоке.

- Благодарствуй, матушка, – улыбнулся Молодец, а девка прыснула в кулачок, зардевшись, как майская роза.

Между тем корчмарь уже гонял собственных отпрысков:

- Живица, а ну мигом за серебряным листом! Высец – воду на огонь, да гляди у меня, не балуй! Стягно – тряпицу чистую, да поживее!

- Вот ведь дурень, - усмехаясь, бормотал Иван. – Так распалился, того и гляди до лечения удар хватит.

Ел молча, с удовольствием. Аппетит по лесам нагуливал волчий, потому подметал всё до последнего зернышка. Народ в корчме всё больше небогатый заседал. Грузчики с речной пристани, мелкие торговцы, крестьяне по пути домой. И будто пёстрый попугай в серой стае воробьёв смотрелся в корчме опрятный, крепкий человек за соседним столом. Иван так и не смог понять, кто он такой по роду занятий. Незнакомец был при оружии, а навык обращения с мечом читался просто с закрытыми глазами. И судя по всему, золото у незнакомца тоже водилось. Кожаная рубаха, полотняные штаны и сапоги на тройной подметке – вот и весь незнакомец. Прошёл в корчму, молча уселся за стол, ни на кого не глядя, принялся за еду. Иван, не прерывая трапезы, косился по сторонам и всё подмечал. Правша, меч положил на колени, ложку держит левой рукой, вторая покоится на эфесе лёгкого меча. Судя, по всему, привычка держаться за оружие настолько въелась в нутро незнакомца, что он и сам этого не замечал. Случись что – мигом отбросит ложку, одним движением стряхнет с лезвия ножны и, не успев дожевать, уже развалит пополам самого нетерпеливого из врагов. И то, что кругом одни лишь мирные крестьяне и грузчики, не играло для «кожаной рубахи» никакой роли. Как говорится: «Свой, не свой – на дороге не стой».

- Нет! И не проси! – визгливый голос хозяина заглушил все звуки в корчме: и глухое бормотание посетителей, и грохот посуды, и треск поленьев в очаге. – Надоел уже! Повадился! Разве я должен тебя кормить-поить?

- Эгей, милейший! - Иван встал с лавки и скорым шагом подошёл к хозяину. – Ты бы не давал волю голосу! Вон побагровел весь! Еще слово, второе - удар хватит! Пропадет моя наука втуне!

- Да как же не кричать мне, мил человек! – кипятился корчмарь и потрясал кулаком в сторону попрошайки. – Кажну седмицу, как по-заведённому, ходит сюда и ходит! Плошку кашки канючит!

- Так пусть отработает! Неужели дел не найдется? Вон, какой здоровый!

- Шибко здоровый! – орал хозяин, брызжа слюной. – Нет боле у меня дел по дому! Нету! Была изба кособока – в угол впрягся, вытянул! Пень во дворе мешал – так и тот выворотил.

- Так просто угости!

- Проторгуюсь угощать! – ревел корчмарь. – Кабанчик в присест, да бочонок на глоток – вот, что такое Дубок за обедом! Пробовали, знаем!

Иван оглянулся на Дубка. Стоит, репу чешет. И такой скрип по корчме стоит, будто скребут граблями по древесной коре. Неимоверно широк, неимоверно высок.

- Ты вот что, - Иван обнял корчмаря за плечо и отвел в уголок, где было не так шумно. – Помимо головных болей сниму тебе и почечные. Пошаливают ведь почки?

Корчмарь смотрел на Ивана со смешанным чувством благодарности и испуга.

- Да пошаливают, замучился уж! Точно колдун ты! Как пить дать, колдун!

- Взамен поишь Дубка да кормишь, покуда не съеду. Уговор?

Корчмарь смотрел то на Дубка, то на Ивана, и, наконец, решился.

- Уговор, кудрявый! Ежели головную боль варево твое снимет – уговор!

- Снимет! – Молодец улыбнулся. - Куда ж ему деться? Снимет!

***

- Да ты не торопись, - говорил Иван Дубку. Как-то тесно стало за столом. – А то кость в горле застрянет!

- Да застревала уже, - бубнил Дубок с набитым ртом. – А только глотка у меня луженая! Сломалась та кость. Так-то кудрявый!

Кабанчик стремительно «худел». Не погрешил корчмарь против истины. Кабанчик Дубку и впрямь на один зубок пришёлся. Лишь груда обглоданных костей осталась после «Пятачка» на столе.

- Ты кто такой?

- Кто я такой? – переспросил Дубок. – Папкин, да мамкин. А только где они?

- Сирота?

- Аха, – бубнил Дубок в кружку. Была та кружка больше на ведро похожа. – Сирота я. Ничейный. По земле вот хожу, свет гляжу.

- Здорово же тебя разнесло на скудном сиротском харче! – протянул Молодец, с восхищением оглядывая необъятную грудь Дубка. – А если бы как сыр в масле катался? Даже представить боязно, что выросло бы. Чего в дружину не подался? С руками оторвали бы!

- Так чуть и не оторвали, - скривился Дубок. – Был ведь в дружине… У Полоцких князей. Да не пришёлся ко двору. Не моё. В дорогу тянет. Бродяга я. Сам-то куда путь держишь?

- В Смоленские земли. Туда мне надо.

- Дела торговые?

- Не-е. Ворожские.

С минуту Дубок пристально смотрел на Ивана, и кем угодно назвал бы Молодец Дубка, но только не тупой, боевой машиной.

- С тобой пойду, – как само собой разумеющееся бросил Дубок – Скучно. Мир погляжу.

- Не нагляделся ещё?

- Не-а. Сколь ни гляжу, не могу наглядеться. Жадный скажешь?

- Скажу, – улыбнулся Иван. – Нынче в ночи со мной пойдёшь.

- Зачем?

- Долг хозяину отрабатывать…

Глава 4

- Куда идем-то? – грохотал среди ночи Дубок.

- Тише! Тише ты! – шепнул Иван. – Отвар корчмарю взялся приготовить. Всё есть, только нечисти не хватает.

- Пошто нечисть?

- Утянет хворь из хозяйских почек. Зло ко злу. Тс-с-с! Пришли.

Место было идеальным. Затянутое тиной болотце, излюбленное обиталище Лихоимки и Лихорадки. И пусть не полная нынче Луна, однако свежая рана, куда можно забраться и зазнобить, залихорадить жертву, наверняка покажется сёстрам аппетитной. Иван достал нож, полоснул себя выше запястья, велел Дубку ждать за деревьями и не «светиться». Сам же сел на берегу, закрыл глаза и забормотал наговор.

- Банный лист, стану телом чист, кровь течёт, рану печёт, лихорадка жадная, сестрица плотоядная…

Молодец прочитал наговор до конца, волевым усилием отключил рассудок и внутренним зрением увидел, как из открытой раны в болото истекает ароматный дух горячей крови. Сочится в болото и теряется в ночной дымке.

- Ох-х-х! – в середине болота что-то глухо вздохнуло и зачавкало.

Разорвав белесую дымку, из глубины болота появилась Лихорадка, одна из сестёр – страшного вида простоволосая старуха, в длинном, до пят рубище, с огромными когтями на крючковатых пальцах. Иван ждал. Старуха вышла на берег. Молодец ждал. Старуха, отвратительно ухмыляясь, протянула скрюченную руку к ране. Ворожец готов был поклясться, что видел клочья зеленоватого дыма, которым «таяла» старуха. И едва только острый коготь нежити коснулся парующей на ночном воздухе раны, Молодец, одним движением выхватив шпагу из ножен, мгновенно ссёк клок грязновато-пепельных волос. С отвратительным воем Лихорадка кубарем скатилась обратно в болото и исчезла под ряской.

Иван встал, отёр шпагу полотниной и спрятал в ножны. Увязав клок волос Лихорадки узлом, сунул в мешочек.

Из-за деревьев вышел Дубок.

- Здоров ты мечом махать, ворожец! Но до чего же старуха отвратна!

- Да не меч это! Шпага! А может просто длинный палаш. Но что есть, то есть. Поворачивай обратно. Дело сделано.

Поздно вечером, как раз к полуночи, Молодец и Дубок уединились в комнатёнке, что выделил для обряда корчмарь. Дубок держал факел, Молодец готовил настой. Иван сжег Лихорадкину прядь, заговорил и бросил пепел в отвар камнеломки. Дубок, новоявленный помощник, следил с интересом и не отвлекал Молодца глупыми вопросами. Разом занял полкаморки и стоял в углу, боясь лишний раз вздохнуть.

- Пусть отстоится, – поучал Иван хозяина. – Остынет. По ложке перед едой. Понял?

- Ага, - кивнул хозяин. – А голова-то прошла, кудрявый! И в ушах не шумит!

- Ну и ладно. Утро вечера мудренее.

Овин встретил припозднившихся ночлежников храпом остальных постояльцев. Когда-то овин был конюшней, и по сию пору внутри сохранилась многоясельная конструкция, в ячейках которой на куче пахучего сена и спал путевой люд.

- Доброй ночи, ворожец.

- Доброй ночи, бродяга.

***

Иван не спал. Мучительно хотелось пить, и Молодец отважно сражался с двумя врагами одновременно – с жаждой и ленью встать. Лежал и изводил себя несбыточными мечтами. «Чего только не отдал бы за бутылку холодного, запотевшего жигулёвского». В конце концов, жажда победила, и Молодец, оставив шпагу на куче сена, с одним только ножом, вышел во двор.

Звёзд по небу рассыпалось – что пуговиц из маминой шкатулки. Иван напился из бочки во дворе и наслаждался необыкновенной лёгкостью в теле, что пришла на смену жажде.

- Жить, как говорится, хорошо! – улыбаясь, прошептал Иван и прислонился к избе.

И в этой ночной тиши каким-то шестым чувством Молодец уловил возле себя присутствие ещё кого-то. Там, впереди, за углом избы. Тень бесшумно скользила вперёд, и полумесяц матово блеснул на обнажённом клинке.

Иван замер. Даже задышал через раз. Полуприкрыл глаза и отпустил чувства на волю: слух, обоняние, интуицию. Загадочный человек с мечом вдруг остановился и поводил головой по сторонам, будто прислушиваясь. Ивана могло выдать только сердце, но в приближении опасности оно забилось мерно и ровно. И в какой-то момент полумесяц очертил точёный профиль загадочного полуночника с характерно выпяченной нижней челюстью. «Тот тип из корчмы, в кожаной рубахе», усмехнулся Иван. «Голову даю на отрез, что не спокойной ночи кому-то пожелать идёт». Незнакомец стелящимся шагом скользнул к овину, замер на мгновение и тенью нырнул в приоткрытую дверь. Молодец отлепился от стены, достал нож, в несколько шагов пересёк двор и замер у входа в овин. Кто та таинственная жертва, по чью душу явился в корчму наёмный убийца? Закрыв глаза, Иван нырнул в темень овина.

В овине, против ожидания, было тихо. Ни шума борьбы, ни возни, ни даже стонов. Будто никто и не входил сюда с обнаженным мечом. Тишина… и только храп, сип, да пьяное бормотание со всех сторон. Иван замер. Тишь да гладь могли значить только одно – ночной гость пока не выполнил того, за чем пришёл. Единственной тому причиной Молодец находил неоспоримый факт – убийца не обнаружил пока своего «клиента». Как только увидел что-то в этой темени?

«Ну что ж, поиграем!» Иван стоял, не двигаясь. Времени для раздумий не было, но кое-что совсем не требовало серьёзных размышлений – было очевидно, как день. Если убийца уверенно сунулся в кромешную тьму – значит темнота была ему не помеха. Если убийца, уверенно чувствующий себя в темноте, стоит и ждёт, значит он не нашёл того, за кем явился. А единственный, кого не было в овине в этот момент, был он, Иван Молодец. Иван и его «чёрный» визави стояли недалеко друг от друга, не выдавали себя ни звуком, но безошибочно друг друга чувствовали. «Свет что ли запалить?» усмехался Иван, «или в темноте поиграем?» Тут уж кто кого перестоит.

И вдруг Иван услышал слабый шорох. Как если бы кто-то сделал острожный шаг по соломе. Убийца с мечом безошибочно распознал, где находится Молодец и двигался к Ивану неспешно, но уверенно. Впрочем, не особо и скрываясь. На глаза в абсолютной темноте надежды было мало, и Иван расслабился. Пусть всё решат чутьё, обоняние и внутренний глаз. Долго схватка не продлится. Несколько коротких пикировок, и кто-то осядет на землю с раной от меча или от ножа. Кому как повезёт.

«Правша… значит меч занесёт справа над плечом… Острие меча не заточено, значит, будет рубить…» вспоминал Иван. Сделал приставной шаг влево, туда, где стоял столб. На косой поперечине от столба к балке висели постромки, упряжь, оглобли и прочий хозяйственный скарб.

Солома под ногами шуршала уже совсем близко, всего в нескольких шагах. Если ночной гость нетерпелив – ударит с подскока, если хладнокровен – подойдёт ближе. Ночной визитёр оказался холоднее глыбы льда. Подошёл на верное расстояние. Ещё немного – уткнутся нос в нос. Молодец буквально чувствовал тепло впереди себя. И всё бы ничего, но кожаная рубаха незнакомца… «Дурень, - усмехнулся про себя Иван, - лучше простой холстины ничего пока не придумано». Со стороны незнакомца раздался тонкий скрип – отлично выделанная рубаха заскрипела, едва убийца стал делать замах. Иван улыбнулся. Случилось то, что и должно было случиться. Незнакомец выдал себя и сам это понял.

- Сильно не размахивайся – упадешь! – насмешливо протянул Молодец.

Резких замах, скрип кожи, звон, глухой удар. Наверху, в мертвой точке меч встретил на своем пути, постромки, оглоблю и на долю секунды, увяз в древесине. Но и доли секунды Ивану хватило. Скользящим шагом ворожец «проглотил» метр пространства и снизу, без замаха сунул нож в подреберье ночному гостю.

- Ахххх! – резко выдохнул незнакомец, прянул в сторону и мимо Молодца выскочил на улицу. По самую печёнку Иван был уверен, что утопил нож в чужой плоти до рукояти. Аж пальцы обожгло горячей кровью незнакомца.

«Больше не вернётся, - думал Иван. - Если не помрёт – отсидится где-нибудь в логове».

Дзын-н-н-нь. Упал на землю меч. Торчал в оглобле, торчал, да и упал. Иван оглянулся. Постояльцы как спали, так и спят. Как храпели, так и храпят. Что сытому и хмельному человеку это жалкое «дзын-н-н-нь»? Ворожцам тоже вздремнуть не помешает. Спокойной ночи Иван свет Степанович!

***

Молодец проснулся утром от сдержанного гула. Открыл глаза. Столпились лежебоки у кровавого пятна на подножной соломе, затылки скребут, ничего понять не могут. Иван встал, отряхнулся, подошёл к толпе.

- Чего там, мужички?

- Да понимаешь, кровища! Будто ночью кого-то резали. Вот стоим, считаемся. Вроде все целы!

- Дайте, дайте погляжу!

- Да не при ты! Молод больно поперек батьки лезть! Не видишь – люди стоят!

- Так и что?

- А ничего! Все целы. А кого подрезали – понять не можем.

И лишь Дубок, кусая ус, загадочно хмурился и всё косился на Ивана.

- Твоя работа? – здоровяк вернулся к ночному происшествию, когда после утренней трапезы попутчики отошли от корчмы достаточно далеко. – Твоя ведь?

- Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, – бросил Иван, пряча улыбку.

- Было бы что скрывать, – проворчал Дубок.

- Ещё не поздно уйти своей дорогой, - многозначительно поморщился Иван. – Всяко ведь случается.

- Ну уж нет! – широко разлыбился Дубок. – Одна голова хорошо – а две лучше! Всё интересное мимо меня пройдёт!

- Дитё! – Молодец покачал головой. – Ой, дитё! Лет тебе сколько?

- Да уж четвертак отметил! Двадцать пять, стало быть.

***

- Перешёл ты кому-то дорожку, – бубнил Дубок на привале, в чистом поле. – Не иначе перешёл! Где врагами обзавёлся?

Молодец усмехнулся. Всех врагов считать – жизни не хватит. Но сидит нечисть по лесам да болотам и носа не кажет, пока сам не потревожишь. Тут иное. Человеком пахнет.

- Мой враг по болотам сидит, да тину жует. Всё гораздо хуже и опаснее.

- Говоришь, с мечом на тебя шёл?

- С мечом. Только обернулось не так, как он задумал. Не было меня в ту пору в овине. На улице был. Жажда замучила.

- Знал?

Иван пожал плечами. Случайно ли жажда разыгралась или…

- А шут его знает! Может, чуял, может, нет. Поди, теперь разберись!

- Да уж! – Дубок покачал кудрявой головой. – Чудны дела ваши ведовские! Что вы за люди? Как посмотришь на вас – безобиднее воробья! Иного чихом прочь сдувает, а такие дела творите! Чуть человека в Вирий не спровадил! Тоже ворожец, гришь?

- Не знаю, – Иван догрызал куропачье крылышко. – Но ворожбой попахивало.

- Может быть, повторить захочет?

- Седмицу спи спокойно, - Иван хрустел птичьими костями на зубах. – Пока отлежится, да пока в силу войдёт…

- От души приложился?

- По самую рукоять нож всадил, – усмехнулся Молодец, облизывая пальцы. – Эх, пивка бы сейчас!

- Пивка-а-а? – протянул Дубок. – Больно мудрено говоришь. Пить что ли?

- Серость ты, Дубок, серость! Ещё работать и работать над твоим культурным обликом!

- Ку… ку… чего? Ты мне свои ведовские наговоры брось! Чур меня, чур! – Дубок осенился обережным знамением.

- Что ты! Что ты! – замахал руками Иван. - Это добрый наговор!

- Добрый? – переспросил Дубок, недоверчиво косясь. – Добрый?

- И станешь первый парень на селе! И девки проходу тебе не дадут! Облепят с боков, на шее станут виснуть! А ты им: вуле ву, куше, авек муа, се суар!

- На шее? – Дубок откинулся назад, заложив руки за голову. – Лепота! По иноземному речь держать – тоже хорошо! Вот иду я по Киеву, а девки с боков так и липнут, так и липнут…

***

Дни текли за днями. Дубок выказал непомерный аппетит и такую же прыть. Шагал, будто заведённый. Иван лишь молча диву давался. Всё было тихо да спокойно, пока…

Очередная корчма гудела как потревоженный улей. Дружинные, купцы, крестьяне, все передавали из уст в уста одну и ту же новость – разорён и пожжён норманнский торговый караван, что ходит ежегодно через Русь из варяг в греки. Был… и не стало в одночасье. Будто корова языком слизала. Иван и Дубок навострили слух Очень Молодцу не понравились эти мрачные вести.

- …весь караван подчистую полёг!

- Да ты что?

- Истинно тебе грю! Которые живы – так не соображают ничего! Ни-че-го!

- А ведь не мал караван! Да не караван – караванище!

- Да и норманн в бою не подарок!

Иван слушал и морщился. Дубок косился по сторонам, поглядывал на Ивана и тоже мрачнел.

- Плохо это Дубок, очень плохо!

- Да уж чего хорошего?

- Плохо даже не тем, что пропал богатый караван. Хотя этот караван в самом деле остальным не чета. А тем плохо, что даже представить не могу, кому такое под силу. Норманн в бою очень колюч. А ежели не один, а дружина? А с тем караваном немалая пошла дружина!

- Вот оно что! – протянул Дубок. – Уж ведомо кому! Князю с дружиной под силу!

- Резона нет! Кровищи – море, а пользы – гулькин нос. Пол-дружины поляжет. А без дружины князю нельзя. Положить дружину легко – восполнить тяжело.

Чего нет? Резона? Дубок покачал головой. Хотя да. Точно! Нет резона.

- Сторожевой разъезд не нашёл ни единой разумной души! Которые живы остались – ни слова не говорят. Только мычат, да глаза от страха закатывают. И кровищи кругом море! – неслось со всех столов.

- А что, мил человек, неужели одни норманны полегли? Неужели никого больше не нашли? – повернулся Иван к соседям.

- Истинно так, дружище, истинно! – охотно откликнулся купец за соседним столом. – Ни одного чужака не нашли! Ни единого! Ни одного трупа!

- Кто же на такое сподобился? Чья работа? Что слыхать?

- Гудят уделы, ох гудят! Я сам только что из-под Ростова! Князья дружинных по головам считают! Всё как обычно! Один мается пузом, второй подрался спьяну… Но так чтоб сотни-второй недосчитались – нет такого!

Иван и Дубок переглянулись.

- Норманнские посольства по уделам снуют, вместе с князьями дружинных считают! Ан придраться и не могут! Такой караван пограбить – рать надобна! А рати-то все на местах! Да и пограбить-то не пограбили! Весь товар на месте! Всё в кучу свалено, тряпьё порвано, рыба в грязь втоптана, бочата с жиром раскурочены!

***

Путешественники шли по оживленной дороге. Дорогу наездили торговые поезда и утоптали пешие путники. Туда- сюда сновали мелкие караваны с товаром, одна, две, три повозки с таким же незначительным конвоем. Ивана и Дубка оглядывали с подозрением. Впрочем, скорее Дубка, чем Молодца. Хотя шпага ворожца приковывала к себе должное внимание.

- Шею свернёшь! – ворчал Дубок на какого-то зеваку.

Любопытный мужик до того засмотрелся им вслед, аж голову неестественно выкрутил.

- Боится, – отмахнулся Иван. – Глядит на тебя орясину и думает: «Этот! Точно этот увалень пограбил норманнский караван! Вон косится, зубок точит!»

Вместо ответа Дубок показал язык любопытному обознику, и мужик судорожно схватился за дубину.

После полудня свернули с наезженного тракта на запад и углубились в малохоженные перелески. Иван шел всё уверенней и уверенней. Чуял искомое, как лошадь воду.

- …думай Дубок! – Иван жевал травинку и насмешливо поглядывал на озадаченного спутника. – Человек входит в овин. Без огня. Не знает, где я располагаюсь. Как ему меня найти? Да к тому же не прирезать кого-нибудь постороннего?

- По… по… по запаху?

Иван молча кивнул. Именно. Или заклятие ночного зрения. Больше никак.

А утром у большого дуба на залитой солнцем поляне Ивана ждал провожатый. Всё происходило как в фильмах про шпионов.

- Друже, не ты ли Иван будешь? – седой старик встал с валежины, опёрся на клюку.

- Я, отец.

- Поспел. Тебя ждём. Натрудил, поди, ноги?

- Есть маленько.

- Ну да ладно! Дело заживное!

***

Велесово капище, пряталось в чащобе, в глубине Смоленских лесов. Старик довёл туда путников за день. Постепенно стена леса раздвигалась и, наконец, показалось на глаза само капище за частоколом заострённых брёвен. Перед образом самого Велеса горел огонь. По сторонам щерились изваяния Перуна, Даждьбога, Мокоши и остальных богов.

- Сынок, посиди поодаль! – похлопал дед-провожатый Дубка по плечу.

Дубок с радостью согласился. Да рванул прочь так резво, что и сам старик улыбнулся.

- Садись к огню, друже.

«Товарищи, кворум сегодняшнего заседания присутствует. Позвольте считать заседание комитета ворожцов языческой Руси открытым. Секретарь, огласите повестку дня…»

- Неспокойно нынче, собратья, – после недолгого молчания тишину нарушил древний старик с окладистой бородой. Глаза старика были такими острыми, что Ивану показалось, будто они сверкают много ярче, чем положено в таком возрасте. – Земля волнуется, люд неспокоен. Тревожно мне, други. Престранные дела творятся на нашей земле. Чую зло великое, что собирает свою жестокую жатву…

- Истинно говорю, вам, седобородые, перуновцев то кровавые проделки! – вскочил со своего места другой старец, худой, угловатый и нескладный. – Перуновцев! Никак не уймутся, бестолочи! Проходит их время!

- Сядь, Ласий, сядь! – жест старейшины был более чем красноречив. – Может и так. А может и нет. В кровавую бездну низвергнут Русь смута и злой умысел.

- Князья в недоумении, – встал другой старик с пегой бородой, плечистый и коротконосый, будто боксер. – Тоже не дети безвинные, а и те за голову схватились! Если норманны обозлятся да голову потеряют, что тогда?

- Война вспыхнет, вот что будет, - вздохнул старейшина. – Прольётся большая кровь. Придет на нашу землю беда, одна на всех.

- Полоцкий князь делает всё, что в его силах. Разве что выше головы не прыгает. Землю носом роет, всё следы ищет. Ан пусто. Ни следа, ни видока. Пусто. Будто канули.

- Земля волнуется. Давеча трясло, как в лодье на море. Думаю, как раз перед разбоем на норманнском караване. Чуяло место беду. Да разве можно было поспеть? – встал еще один участник «конгресса ворожцов», как собрание тут же окрестил Иван.

- А я… а мне… а меня малость не порешили, пока сюда шёл, - Молодец поднял руку как в школе. – Чудом жив остался. Еще чуть – на горле мне проделали бы второй рот. Улыбался бы сейчас глоткой в небо.

Старики как один повернулись к молодому ворожцу, нахмурились, осенились обережным знамением.

- Порешить хотели? – переспросил старейшина.

- Именно! Аккурат на пути сюда.

Старики несколько минут молча переглядывались. Совсем не увидел Молодец оптимизма в их глазах.

- Знает, – мрачно покачал головой худой и нескладный. – Он всё знает.

- Кто?

- Сами не ведаем кто! Наш враг, что грозит нам смутой. А только знает он, от кого беды ждать! - развел руками старейший. – Знает, а потому и покусился. Сам-то цел?

- Цел.

- А тот?

- Ушёл, однако ножа моего отведал. По самую рукоять угостил.

- Кровь не смыл? – быстро спросил старейший, а остальные ворожцы чуть с места не снялись, так шеи вытянули.

- Не-е-е, – Иван вынул нож. – Будто чуял что не надо.

«Председатель собрания» только знак сделал глазами. Двое седобородых покрепче выставили на огонь треногу, на треногу угнездили медный чан. Старейшина бросил в чан какие-то травы и несколько минут читал наговор. Иван ни слова не услышал.

- Нож! – старейшина протянул руку.

Молодец вложил нож рукоятью в ладонь. Старец на несколько секунд опустил лезвие в отвар, а как пошли пузыри по вареву да громко булькнуло, отпрянул.

В котле клубилось и клокотало. По капищу разносился терпкий и немного пряный аромат заговоренных трав (несколько наименований Иван даже узнал). Совсем неожиданно пар стал принимать форму собачьей головы, что скалилась, показывала зубы и лаяла. Густое, басовитое «Га-а-ав, га-а-ав» разнеслось по капищу и далеко за его пределами. Может и Дубок слыхал.

- На собачий нюх заговорил! – пронеслось среди ворожцов. – Будто пёс по запаху шёл!

- Так вот почему он меня в темноте нашёл! – усмехнулся Иван. – Так и знал! Не ошибся!

- Наговор не простой. Мудрёный! – задумчиво проговорил старейшина. – Встречал такой. Много лет назад. Вот уж не думал, что снова увижу.

- Пока не изведем заразу – быть крови на Руси, – в один голос зароптали ворожцы.

- Иван, дружище! – «предводитель местного ведовства» поманил Ивана пальцем. Молодой ворожец подошёл, и старик положил тяжёлые руки ему на плечи. – Думать нечего. Наш враг не оставил нам выбора. Придется тебе постоять за Русь. Да ничего, плечи крепкие. Выдюжишь.

Иван оглянулся. И справа и слева смотрели на Молодца внимательные, всепонимающие глаза в сеточках морщин.

- Уж не знаю как, но чует наш неведомый враг в тебе великую силу! Чует и боится! Стало быть, твоя это стезя. Твоя.

Встал тот угловатый, нескладный старец, которого звали Ласий, подошёл к Молодцу и напутствовал по-своему.

- Землю, Иван, слушай. Слух по земельке носится. Где-то крикнется, на другом конце аукнется. Земля скроет и накормит. Ведовское место – зыбь. Морочит, голову кружит, голосами балуется. Научись только слушать. Ведовское место – кладезь. Еда да питьё – наше житьё…

К Ивану подошёл тот крепкий старец, чей нос оказался похож на боксерский.

- Чай, не для виду меч носишь, кудрявый! – подмигнул дед Молодцу. – Отобьёшься. Ведяй, светлого ему Вирия, помню, говаривал: «Мечом рубишь, да словом судишь». Как слова кончились – черед меча. Не одной ворожбой дела делаются. Иной раз железо – лучше ворожбы. Мечом ворожить – тоже не последнее дело…

Ворожцы по-одному вставали и подходили, напутствуя молодого соратника.

- Слабого приласкай и обиходь, на рожон не лезь. Сила – это не глупость, сила с головы начинается! - сморщенный, маленький дедок, вытянувшись на цыпочки, постучал Ивана костяшками пальцев по лбу. – Держи глаза широко раскрытыми, а ушки – на макушке…

Иван молча кивал да на ус мотал.

- Иной раз душа поперёк головы летит, - чему-то своему улыбался другой ворожец, коренастый крепыш с сивой бородой и тесьмой на длинных волосах. – Уж и не знаешь, к добру ли это… Только я тебе так скажу: коли вырвалась душа поперек головы, так тому и быть…

- За спину поглядывай, - поучал громадный ворожец, заросший до самых глаз, будто домовой. – Кто супротив нас встал – неведомо. Под чьей личиной станет прятаться – не угадаешь. Как бы в спину не ударил. Если есть, кому спину прикрыть – пусть прикроет…

- Не всегда очевидное таковым является, – втолковывал Молодцу сумрачного вида дед. – Голову человеку заморочить, чёрное сделать белым, а белое чёрным – не велик труд. Насквозь гляди! В самый корень! Сто раз подумай, прежде чем человека зазря обвинить. Не в игры играем. Чьи-то жизни на кону…

Глава 5

- А лежит наш путь, Дубок свет батькович, в городок Выбель. Пусть неблизкий, посему поторопимся! А тебе было велено спину мне прикрывать…

Дубок лишь воскликнул: «Да-а-а-а»?

«Это как же теперь получается? - прикидывал Иван на ходу. Верховный ворожец – есть особа приближенная к э-э-э-э… князю. Лицо государственное! Место меня признало, выходит, что я делегат на сходку ворожцов от Истрицы, Комоедицы, Звянки и Босянки? Тогда, выходит, я – спецагент на госслужбе? Ай эм Молодец! Иван Молодец! Ишь ты, даже лошадей дали!»

Впрочем, под Дубком шел не простой конь – настоящий битюг. И посмотреть бы на того скакуна, что вынес бы здоровяка хоть неделю да не пал…

***

Выбельский посадник в нетерпении мерил горницу саженными шагами, ожидая гонца от Ласия. С голубем прислал ворожец весть в посадский терем. Мол, спешит к тебе тот, кто поможет разгадать кровавое побоище. Прими и обиходь с дороги. Да пусть недостатка ни в чем не знает. Звать, мол, Иван, с ним друг его Дубок. Жди через седмицу, как весточку получишь. Уж восьмой день пошёл, а ведовского посланника нет! Нет! Нет! Посадник в сердцах стукнул кулаком по столбовому бревну. По дереву пошел глухой гул.

- Сырец, там у ворот какой-то молодец тебя спрашивает. Грит, дело важнецкое. Гнать что ли дурня?

- Я те погоню! Все бы тебе, Хляст, гонять да шпынять! Узнай, как звать! Ежели Иваном – веди сюда! Немедля!

Хляст ушёл. Со двора, между тем, через открытое окно неслись какие-то странные звуки. Наконец, в сопровождении двух дружинных вошли крепкий кудрявый парень и необъятный здоровяк, за кем дружинных не было видно.

- Тебя Иваном кличут, друже? – спросил посадник.

- Да.

- А что за шум на дворе был?

- Да конягу этого вот, - дружинный показал на Дубка, – в конюшню свести не могли!

- Чего ж не помог?

- Да, понимаешь… сам с ним маюсь, – Дубок почесал загривок с характерным скрежетом, на который Иван уже перестал обращать внимание. – Не слушается, аспид!

- Свели всё ж?

- Да уж свели, - усмехнулся дружинный, – кобылкой приманили.

- Вечером жду в трапезной, а нынче баня, да здоровый сон. Устали ведь?

Устали, конечно. Иван и Дубок единодушно кивнули.

- Хоть не терпится, а потерплю все ж. Сляй – проводи…

***

Вечером, чистые и отдохнувшие Иван с Дубком сидели в посадской трапезной среди бояр и дружинных. Уже было две смены блюд. В голове шумело. Единственное, что Иван понял – основные дела начнутся завтра. Может быть. Если удастся встать.

Разговоры постепенно скатились на таинственное происшествие. Говорили все. Бояре с десяток раз повторили, что торговле нанесён существенный урон. Дружинные – о море крови и разоренных лодьях. Посадник – о доле своей посадской и о том, кому всё это понадобилось.

- Что думаешь, Иван? – спросил мрачный, непьянеющий Сырец.

- Чудес не ждите, – буркнул ворожец. – Будем разбираться.

- А поворожить? А наговор сотворить? – встрял кто-то из бояр.

Молодец обвёл тяжёлым взглядом притихшую трапезную.

- А кто говорил, что будет легко? Ты? Или ты? – Иван встал в позу красноармейца на плакате «Ты записался в Красную Армию?» и водил указательным пальцем с одного на другого.

- Мы вовсе и не думали, что всё легко разрешится, – бросил посадник и покосился в окно.

В широкие окна влетал гуляка-ветер, играл с факелами и холодил разгоряченные лбы. В трапезную заглядывали звезды, подмигивали.

- Мне нужно попасть на место, Сырец. Там уж разберёмся, что к чему.

- Кровищи было море, - наверное, в сотый раз рассказывал Хляст. Он был десятником разъезда, который обнаружил побоище. – Ехали себе тихонечко лесом, думали караван встретить. Урочное было время. Им бы и показаться, но не показались. Полдня ждём – нет каравана. Ушли на рысях навстречу, в полудне езды и наткнулись…

«Информация к размышлению, - Иван подпёр щёку ладонью. - Имеется норманнский караван. Мягко говоря, не самый мелкий. Человек триста конвоя. Это внушительная сила. Это уже дружина! Чтобы уложить такую прорву воинов, рать нужна не меньше. Норманнские послы осмотрели дружины всех мало-мальски влиятельных и крупных князей. Ничего подозрительного не обнаружили. Только синяки на дружинных, да ссадины. Обычное дело. Но в любом случае, исчезновение крупной по численности дружины из любого удела не прошло бы незамеченным. Выход войска из города – это целый ритуал. Ну там: «И стояли барышни у обочин, им солдаты нравились очень- очень…». Не по воздуху же они исчезали из города и возвращались обратно? Это же не пирожок за стенку перебросить, в конце концов!»

Ивана вернул в реальность чувствительный тычок под рёбра.

- А… что?

Дубок, пожалуй, меньше остальных, но посадник, бояре, дружинные таращились на Молодца во все глаза. Многие перестали жевать и пить, не донеся еду и кубки до губ. Зато Иван без всякой задней мысли дожёвывал пирог, что лежал на посадском столе, на серебряном блюде, разрезанный крупными кусками. И насколько Молодец помнил, никто ему пирога не подносил. Подумал о пироге, и вот он, пожалуйста! Хрустит хрящиками куропатки на зубах. А второй кусок (очень Молодцу пирог понравился) висит в пустоте над блюдом и ждёт своей очереди.

«Тьху ты! - ругнулся про себя Иван и пирог шлепнулся обратно. - Чисто Пацюк у Гоголя! Само в рот залетает! Только сметаной не обмазывается. А где тут сметана?»

- Иван, во всем ли достаток? – недоуменно спросил Сырец.

«Задумался, замечтался!»

- Я что говорю, - Молодец закашлялся. Нужно будет с утра раз двести повторить мантру «я не обжора!», - мне бы самому на место отправиться. Провести исследование, э-э-э… собрать улики, выстроить следственную линию… очертить круг подозреваемых и выработать версию…

«Что я несу, что я несу? Из меня полезли все детективы, читанные мною с тех пор, как я научился читать! Правильно говорил Медведь: «Скажи мне, что из тебя полезло в состоянии подпития – и я скажу тебе, кто ты».

- Чудно говоришь! Наговор ведовской?

После пирога, подвешенного в воздухе, всем так и мерещились наговоры.

- Э-э-э-э… что-то вроде того. Наговор, чтобы правильно думалось! – Молодец постучал себя по лбу.

Разошлись из трапезной лишь под самый рассвет. И, пожалуй, трезвее всех был Дубок. Это не показалось Ивану чем-то из ряда вон выходящим. И не удивительно. С такими-то данными.

***

«Странное вино, - думал Иван наутро, кривясь и морщась. - Будто виноград тут другой. Не такой, как в наше время. Немного похоже на грузинское, но слаще».

Ворожец умывался во дворе, вместе с дружинными. Те с удивлением поглядывали на молодого знахаря, что был отмечен по телу несколькими шрамами.

- Чего уставился? – буркнул Молодец Хлясту. – На себя погляди! У самого рожа еще косее.

- Да дивлюсь я, – не обиделся десятник. – Будто и не ворожец ты. Шрамы-то откуда?

- Да все оттуда, - Иван ухмыльнулся. - Кошка подрала.

- Дюже когтиста была? – дружинные, морщась, заржали. – Шепни на ушко, где живет та киска?

- Где миска, там и киска, а где корыто – там поросём изрыто, – буркнул Иван под оглушительный гогот дружинных.

После утренней трапезы (ели холодное вчерашнее мясо) Иван с посадником, несколькими боярами и дружинными заперся в думной.

- Есть ли в городе кто-нибудь из выживших после нападения?

- У норманнского посла отлёживаются. Но плохи, очень плохи. Ни «бе», ни «ме».

- Мне бы поглядеть.

- Поглядишь. Еще что-то?

- Потом на место бы съездить. Там оглядеться.

- Проводим. И в злате недостатка не будет. Всё получишь.

- Да… - вдруг вспомнил Иван. – Что за вино вчера пили? Чудное!

- Понравилось?

- Необычный вкус.

- Из Персиды то вино везут. Виноград с инжиром.

- Кувшин того вина мне надобен.

- Хоть ведро.

- Не-е, ведра не надо. Кувшин…

***

В норманнском конце города Иван стоял в дружинной избе у изголовья раненного воя. Девять человек с пустыми глазами лежали в ряд. Иван поводил рукой перед глазами первого. Так делали доктора в фильмах. Норманн не отреагировал. Как смотрел в одну точку на потолке, так и остался смотреть. Лишь губы зашевелились. Иван осмотрел норманна и обнаружил две раны. Привести к тяжёлым последствиям они явно не могли. Но по всему видать, непростые были раны. Иван закрыл глаза и посмотрел на порезы внутренним оком. Из ран сочился чёрный дым и стлался по полу. Мёртвые раны. Такие раны оставляет оружие оживших мертвецов. С чем-то подобным Иван уже сталкивался - в день своего появления в этом загадочном мире. Но уже слишком поздно. Норманнам ничем не поможешь. Жить беднягам осталось лишь несколько дней. Молодец приподнял голову раненого и приставил к губам чарку с вином. Этим утром Иван заговорил вино, заставил больного отпить и поманил кого-то из дружинных, стоявших поодаль.

- Что шепчет? Не разобрать.

Норманн приник ухом к самым губам чудом выжившего собрата.

- Огонь… он изверг огонь… их было много… мы бились… огонь… он изверг огонь… их было много… мы бились… огонь… он изверг огонь… их было много… мы бились…

- Он ходит по кругу. Замкнуло, – Иван покачал головой. – Больше из него ничего не выжать. Сказал, бедолага, что знал. Следующего!

Иван напоил заговорённым вином оставшихся восьмерых, и понемногу обозначилась тропка, по которой нужно идти к разгадке. И даже не тропка, а еле видная стёжка.

- Их вещи? Уцелело хоть что-то из вещей?

Норманнский посол только глазом повёл. Через минуту несколько человек сложили перед «руководителем следственной группы» гору доспехов и оружия. Всё погнутое, в засохшей крови. Но было тут ещё что-то, какая-то деталь, что как заноза сидела в мозгу и требовала к себе внимания. Иван водил глазами по оружию и никак не мог понять, что же тут не так. И вдруг, как молнией в темечко тюкнуло – на доспехе осела гарь, а на щитах остались чёрные, угольные проплешины, там, где дерево лизал огонь.

«Они говорили про огонь! Это плохо»! Иван нахмурился. Огонь тут совсем некстати.

Молодец оглядел раненых. Бредят. Не в себе. Взгляд блуждает, белки сверкают. Парням крепко досталось.

- А зачем тебе понадобилось вино? – спросил Хляст.

- Наговор сотворил, – Иван постучал по кувшину. – Здесь есть инжир, а это то, что было нужно. Инжир навевает благость, умиротворяет.

- Жаль араба, хороший мужик! – думая о чем-то своём, в сердцах крякнул дружинный.

- Какой араб? При чем тут араб? Почему жаль?

- Безутешно горе отца, потерявшего детей, – покачал головой Хляст. – Дочь и сын Абу аль Фахда путешествовали с тем караваном.

- Что они делали у норманнов?

- Гостили. Дочь Аль Фахда следующим летом должна была выйти замуж за Леннебю-ярла. Да уж теперь вряд ли выйдет. И она, и её брат сгинули во время нападения.

- Жаль араба.

- Да уж. Душевный старик. Я как раз собираюсь к нему. Он остался один. Кому всё оставлять? Пропустим по чарке, глядишь, и полегчает ему. Кстати, это он возит сюда инжировое вино…

- Мы с тобой, – переглянувшись, в один голос напросились Иван и Дубок. - Тут уже ничего не сделаешь.

***

- Здрав будь, богатый гость, кудрява ли твоя борода?

- Божьими молитвами люди добрые, - осанистый старик с грустными глазами в халате, расшитом белыми и красными нитями, радушно встретил Хляста сотоварищи. – Милости прошу! Не взыщите – горестно нынче в моем доме, не слышно песен.

- Хороший ты мужик, Аль Фахд, но детей нам дают боги, они и забирают.

- Я посетил множество уголков и мест. Выдел разные народы и обычаи. Наблюдал непохожие друг на друга обряды поклонения богу… или богам. И уже ничему не удивляюсь. Если сначала мне были странны ваши обычаи, то теперь я просто принимаю их. Вам детей дают боги, нам – Аллах, но когда дети уходят, и нам, и вам одинаково трудно и горько, друзья. Прошу вас разделить с осиротевшим отцом дневную трапезу.

Кроме мясных блюд, традиционных в этих широтах, слуги подавали к столу и экзотические. Среди них Молодец легко узнал фаршированный сладкий перец и баклажаны. И если Хляст с Дубком опасливо пробовали кончиком языка незнакомые блюда, Иван с хитрой ухмылкой вовсю уплетал и перец, и баклажаны.

- А что, уважаемый Абу, удачно ли идут дела торговые? – за сладостями с виноградно-инжировым вином Иван повел разговор о том, о сём.

- Вашими молитвами, друзья! – араб отбил триединый благодарственный поклон лоб-губы-сердце. – Вино мое пользуется в здешних местах заслуженной славой! Пришлось оно ко двору и в Киеве, и в Чернигове, и в Новогороде. Лукумы и щербет услаждают сахарные уста здешних красавиц, а ладан и мирра навевают благость в домах уважаемых бояр и нарочитых…

Когда ненароком были упомянуты здешние красавицы, купец помрачнел. Видать, вспомнил свою дочь. Иван, дабы отвлечь старика от мрачных дум, спросил:

- А что отсюда ты возишь в свою страну, уважаемый Абу?

- О-о-о-о, я вожу… - старик оживился, поставил кубок на стол и стал загибать пальцы. – Меха, мёд, ягоды, рожь, у норманнов беру сыры…

«И был глубокий эконом, то есть умел судить о том, как государство богатеет, и чем живёт, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет…», - старик знал дело туго. У Ивана так и крутился на языке вопрос: «Зачем же отдавать дочь-красавицу, теплолюбивый южный цветок (в том, что она красавица, Иван ни минуты не сомневался – загадочная дочь Востока просто не имела права не быть красавицей) в холодные северные земли? Но едва старик заговорил о норманнских сырах, он опять сник.

- Сыры? – в один голос воскликнули Молодец и Дубок.

- Сыры, - мрачно кивнул араб. – Норманны делают удивительные сыры. Я поставляю их ко двору самого Али Биссея Ас Сахиба, светлейшего падишаха Паставана!

- Поправь меня, уважаемый, если ошибусь, - хитро прищурился Иван. - Редко какой сыр доедет до дворца светлейшего падишаха через столько краев и земель! Испортится! Заплесневеет.

- Твоя правда, могущественный ворожец. Но всё тобою сказанное касается обычных сыров, - старик ехидно прищурился, назидательно вздев палец вверх. Крупный агат в перстне ослепительно сверкнул в луче солнца. – Я же вожу необычные сыры!

- То есть? – Иван и Дубок аж вперед подались, Хляст снисходительно улыбался.

- Поистине необыкновенные сыры делаются в поместье Леннебю-ярла. Их можно везти куда угода и сколько угодно – они не испортятся.

- Почему? – в один голос воскликнули Молодец и Дубок.

- Потому, что они тверды, словно камень! – горделиво сообщил старик.

- Камень?

- Да, камень! Для стола его даже не режут – это сделать просто невозможно. Под ножом сыр Леннебю-ярла колется, будто тот же гранит. Но вот кусочек отколот. Его кладут в рот, посасывают и запивают вашей пшеничной или ржаной брагой. Отменный вкус! Светлейший падишах Паставана Али Биссей Ас Сахиб пришел в неописуемый восторг, употребив и то, и другое. Теперь к его столу сыры с брагой поставляю только я!

«Эксклюзивный поставщик к столу его падишахского величества – акционерное общество «Аль Фахд-сыры LTD». А ведь ислам категорически не приветствует увлечённость падишаха продуктами брожения. Ах, падишах, ах шалунишка!», - усмехнулся про себя Иван.

- Леннебю-ярлу как-то попали в руки странные коровы, невиданные в тех краях. На берег выбросило необычный корабль. Такой никогда не видели в тех местах: с веслами и косым парусом. Людей на судне не было, а вот в трюме нашлось несколько животных, еле живых от голода и жажды. Прижились, дали потомство. А от них-то и пошло то молоко, из которого в усадьбе Леннебю-ярла стал получаться чудо сыр.

«Дело может быть вовсе не в коровах. Может быть, тут играет главную роль какой-нибудь необычный сычужный фермент. Какой-нибудь мутагенный штамм. И ты решил, выдав дочь замуж на норманна, захватить рынок твердых сыров Паставана, - усмехнулся Иван. Намерения старика были ясны как день. - Только боюсь, бедняжка замерзла бы у норманнов. Кстати, что за необычные суда с треугольным парусом? Кто у нас ходил под такими? Китайцы что ли? Не далековато занесло?».

Возвращались от арабского купца уже в сумерках.

- Чудно! – качал головой Дубок. – Столько всего знать нужно – голова лопнет! Не-е-е, купля-продажа не моё! Проторгуюсь вдрызг!

- Нужда заставит – выучишься.

- Да вряд ли.

Возвращались одни. Хляст по служилым делам откланялся ещё засветло. По дороге болтали о том, о сём.

- А поди, тепло в этом самом Паставане, - болтал Дубок без умолку. – Про Персиду слыхал, будто снега там не бывает вообще, а водищи там – аж до самого виднокрая. А бабы ихние лица не кажут – в платки кутаются! Правда аль врут?

- Правда.

- Да ну!

- Баранки гну!

- Нешто бывал?

- Бывал.

- Расскажи!

- Лето там круглый год, на улицах растут бананы и апельсины, бабы прячут лица под плат – паранджа называется, иди прямо не оглядывайся, за нами хвост, – не меняя тона, сообщил Иван.

- Что?

- Следят за нами, говорю. Иди не оглядывайся. Говори.

- Что говорить?

- Да что хочешь!

- По твою, небось, душу?

- Завидно?

- Да не из завистливых, вроде, – пробубнил Дубок.

- Как начнётся оружейный конец, свернём направо, дадим ходу обратно, да и зайдем сзади. Трое их. Будь осторожен. Не всё чисто тут.

- Бить сильно? – только и спросил Дубок.

- Лишь бы живы остались. Интерес к ним есть.

Здоровяк понимающе усмехнулся.

***

Молодец и Дубок свернули за угол, ещё раз за угол, дворами быстро пробежали обратно, повернули направо и вышли на улицу, по которой только что шли. Бесшумно зашли в тыл своим преследователям. Впереди маячили три тени.

Иван обнажил шпагу, Дубок подобрал с земли дубину. Переменился ветер. Вдруг вся троица, как по команде, остановилась, поводя головами из стороны в сторону.

- Учуяли, – прошептал Дубок.

Иван согласно кивнул. Будто на самом деле учуяли. Место оказалось безлюдным. Слева крутой бережок вел вниз, к реке, справа раскинулся небольшой черемуховый садик. Ни одной живой души.

Вдруг все трое, не говоря ни слова, развернулись назад и двинулись на Ивана и Дубка. Впереди, в кромешной темени сверкали, не моргая, три пары глаз. Ночные преследователи постепенно выходили из тени на открытое пространство, и Молодец присвистнул. Это начинало попахивать нездоровой популярностью. За короткое время уже второй раз подходят за автографом. Только просят его оставить собственной кровью. Лишь фан-клуба имени самого себя ему и не хватает!

- Не-е-ет, такой хоккей нам не нужен! – закачал головой Иван и запалил огонь Эльма на Дубковом бревне.

Дубок от неожиданности едва не выпустил свое грозное оружие. Здоровяк вытянул руки и, зажмурившись, отвернулся.

- Не бойся, Маша, я Дубровский! – прошептал Иван. – Эй, вратарь, готовься к бою!

Дубок понял только «готовься к бою» и одним глазом покосился на свою дубину, истекающую светом. И в этом синеватом свете, Иван увидел три абсолютно безжизненных лица, не обезображенных даже злобой. Абсолютное спокойствие и даже равнодушие. Пустые глаза смотрели прямо, и такое впечатление – даже насквозь. Разношёрстной публикой оказались эти трое. Один по виду норманн, огромный, белоголовый, белобровый, с соломенной бородой. Второй – будто бы араб, черноволосый, невысокий, сухой, будто вяленое мясо на костях. Третий был похож на римлянина с коротким, прямым носом и волосами-барашками на висках. Все трое с обнаженными мечами. Откуда тут взялась эта разномастная компания, Иван мог только предполагать. Началось всё прозаически блёкло – не говоря ни слова, норманн, араб и римлянин двинулись на Ивана и Дубка.

- Он сказал «поехали», – крикнул Молодец. – И махнул рукой.

Сам он оказался нос к носу с арабом и римлянином. Хотя, как тут очутились эти хладнокровные наёмники, придётся выяснять потом. Если оно будет это «потом». Иван отшагнул вправо и пропустил выпад араба мимо. Под мечом римлянина присел, развернулся и полоснул шпагой по ногам Цезаря, как тут же окрестил противника. Всё действие заняло секунду, не более. Будто подкошенный, без единого звука рухнул Цезарь на землю, и Молодец остался один на один с арабом. Юркий и подвижный араб навязал Ивану настоящую стальную вязь – сошлись сабля со шпагой. Ворожец ждал, сам не атаковал, благо остался с противником один на один. И через несколько пикировок уловил рисунок атак араба. Уловил, ухватился за кончик ниточки, потянул и «распустил вязь». Прочитал рисунок боя, поймал ритм, как биение сердца, подстроился и пролез в узорчатую «роспись». Включил режим «турбо», взвинтил темп, «ушёл вперёд» на одну четвертую движения, и на замахе грудью снёс араба на землю. Наступил на саблю и вырвал из рук. Но едва лишь схватил за горло хорошенько встряхнуть, араб изошёл дрожью, черты лица исказились, расплылись и маленький, юркий убийца выскользнул из руки, будто чёрный дым. Только сажа и осталась на руках, да пустой костюм на земле – синие шаровары, тёмная стеганная куртка и чёрный тюрбан.

Тяжело дыша, Иван в недоумении оглянулся. Дубок в буквальном смысле доламывал норманна. Оружие обоих – меч и дубина-светлячок лежали на земле, а здоровяк гнул противника в колесо. Получилось. С треском внутри викинга что-то хрустнуло, и Дубок остался на руках с пустой оболочкой - кожаными штанами и плотной рубахой. Пустую одежду оставил после себя и Цезарь. Все трое истаяли, будто утренний туман.

- То-то и оно, – протянул Молодец в ответ на удивленный взгляд Дубка и кивнул на груду пустой одежды. – Морок. Собирай всё это хозяйство и пошли.

***

В посадском тереме Иван и Дубок бросили на середину трапезной палаты ворох одежды и оружие трёх призраков. «Следователей» мигом окружили Сырец, дружинные и бояре. Жертвы неудавшегося покушения рассказали:

- Кто говорил, что будет скучно? Да уж! Скучать не приходится. Мы определенно не даем кому-то покоя, – при слове «мы» Дубок приосанился, выпятил необъятную грудь. - И кто-то очень не хочет, чтобы мы нашли виновного в нападении на караван.

- Что это?

- Одежды. В которых совсем недавно пребывали убийцы. Это морок. Исчезли, испарились сразу после того, как мы их прикончили.

- Тебе нужна охрана?

- Нет, Сырец. Обойдёмся. Чем тише будем, чем незаметнее - тем лучше. Завтра же утром уйдём на место. А там и поглядим что к чему.

Ночью Молодец никак не мог уснуть. Сидел, закутавшись в шкуру, и таращился на груду одежды на полу. Кто-то, определённо могущественный, подкованный в чёрной магии расставлял ему ловушки с того самого момента, как…

Молодец, будто ужаленный, подскочил на месте. Ведь именно с наследства старого ворожца началась череда неприятностей, если таковыми считать чьё-то навязчивое желание отправить его на тот свет.

Глава 6

Иван и Дубок выехали с первыми лучами. Отправляться натощак Дубок отказался наотрез, поэтому пришлось идти на кухню и основательно подкрепиться. С собой ненасытный спутник Молодца прихватил прямо с очага жареного поросёнка и глиняный горшок медвяной каши.

Налет на караван произошёл на полпути между реками Ловатью и Западной Двиной, после того, как караван вышел на берег. Места, которыми шли на лошадях Иван и Дубок, были живописны, но глуховаты. Тёмная, заповедная чаща тянулась по обеим сторонам, и лишь едва заметная тропка петляла среди деревьев. Шли споро, на рысях и к концу дня, миновав стоянку посадского разъезда, где те ждали караван полдня, «следопыты» вышли к месту трагедии. Не узнать или ошибиться было просто невозможно. Оставили осмотр до утра.

Поле, между двумя дубравами, оказалось изрыто, будто тут состоялась жестокая битва (как оно, в сущности, и было). Тут и там валялись куски сорванного дёрна, и повсюду были разбросаны товары, что везли на мену – шкуры, норманнские мечи, северные меды, воск, мыльный камень…

- По следам не ходить! – сразу предупредил Иван. – Затопчешь. Держись за мной.

Дубок, слезая с битюга, кивнул. Понятно, чего ж не понять.

Иван на всякий случай достал из кармана самодельную лупу – каплевидный сгусток застывшей древесной смолы – и буквально на карачках исследовал место битвы в поисках каких-нибудь следов. Кое-что следователь поневоле смог сказать уже через несколько минут.

- Вот тут бились двое. Видишь? Норманн пал, а того, второго не видать. Зато следов поединщики на двоих оставили. Есть соображения?

- Очень уж на давешнее похоже, – Дубок наморщил лоб. – Следов мы на пятерых оставили, а где те пятеро? Только мы с тобой и остались!

- То-то и оно. Хотя павших могли и с собой унести.

- Могли. Да обязательно кого-нибудь забыли бы.

Тут и там «сыщики» находили следы отдельных схваток. Очень удивляло Ивана местное зверьё. Ни волк, ни ворон, ни белка не польстились на море съестного припаса, щедрой рукой хаоса разбросанного кругом. Будто что-то отпугнуло, отвратило четвероногих и пернатых, зубастых и клыкастых.

- И ведь снедь не тронута, – кивнул Иван на россыпь еды у борта опрокинутой набок лодьи. – Будто чуют недоброе.

- Звериный нюх – не чета нашему, – усмехнулся Дубок. – За перестрел ворожбу чуют. Бегут отсюда, будто от огня.

Время от времени Иван находил обломки оружия. Странного оружия. Норманны, любители мечей с прямым лезвием, такое не использовали. Вперемешку со сломанными клинками северян валялись гнутые сарацинские сабли, акинаки, боевые серпы. И нашел Молодец среди обломков даже целую пуддху – странного вида тяжёлый клинок с поперечной рукоятью для кистевого хвата посреди широкого лезвия. Находка поистине невероятная. Дубок повертел пуддху и так, и сяк, примерился, взмахнул пару раз. Тяжёлый клинок со свистом стремительно разогнал воздух.

- Как она тут оказалась? – Молодец пощипал свой сломанный нос.

Может быть это сон? Иван и Дубок обошли поле битвы кругом, всё искали, откуда же появилась таинственная рать, что разорила норманнский караван. Если шли сюда на лошадях – копыта нескольких сотен лошадей должны были оставить хорошо заметную тропу. Но не было абсолютно ничего.

- Десант хренов! – бормотал Иван, задрав голову в небо. – Не на парашютах же они в самом деле спустились! Десант, а Дубок?

- Де… де… - переспрашивал Дубок. – Чего?

- А того! – буркнул Молодец. – Будто с неба они упали. Ни следочка тебе.

- Сыры! – на весь лес заорал Дубок, рывшийся в груде сваленного на землю товара. – Сыры Аль Фахда. Они! Тяжёлые! И крепкие, будто камень!

Здоровяк появился из-за лодьи с чем-то, поразительно похожим на мельничный жернов. Во всяком случае, широко разведенных Дубковых ручищ еще хватало обхватить огромную сырную голову, а вот Ивановых рук не хватило бы точно.

Бу-у-у-ух! Сыр упал на землю перед ворожцом, и земля под ногами мелко-мелко затряслась. Молодец почувствовал это даже через сапоги.

- Им и убить можно!

- Ты уж точно смог бы! – Иван присел перед сыром на корточки и потянул носом.

Пахло сыром, молоком, пряностями и чем-то ещё, от чего мгновенно прочистило нос и голову, задышалось легко и приятно, а мысли забегали в мозгу, будто сани по бобслейному жёлобу – легко и без натуги.

- Ого! – только и присвистнул Иван.

- Ну и ну! – согласился Дубок

- Эт точно!

И вдруг обострившимися чутьём и слухом Молодец услышал и ощутил еле заметное шевеление за самой дальней лодьей. Это лодья шла в караване последней. Не подавая виду, подмигнул Дубку и приложил палец к губам. Потом, прихрамывая, медленно пошёл вдоль вереницы кораблей назад, там и сям поднимая с земли различные предметы. Дубок с простецким видом топал следом.

- Я вот что думаю, - рассуждал Иван вслух. – Не может такого быть, чтобы никто не уцелел. Хоть кто-то должен был остаться в живых. Дубок, а ты как думаешь?

Молодец повернулся к Дубку и, сделав страшные глаза многозначительно показал глазами себе за спину. Там в груде мехов и тряпья кто-то прятался. Дубок кивнул, мол, понял.

- И этот кто-то, мог бы нам очень помочь. Лишь бы не испугался и не принял нас за порождения зла. Я правильно говорю, дружище?

«Дружище» мычал с набитым ртом (сотовый мед) и обходил лодью с другого борта. Иван остановился в шаге от вороха мехов и прочего тряпья.

- Ох и трудно скакать сюда целый день! Непросто ползать по земле и искать непойми что! А сапоги жмут так, что аж мочи нет! – сетовал Иван, прыгая на одной ноге. – Эх-х, надо было брать обувку у посадника, пока давали! Теперь вот майся, Иван свет Степанович!

Молодец огляделся. Нужно куда-то присесть и стащить тесный сапог. Приглядел себе ворох повыше и, постанывая от наслаждения, опустился на горку мехов. Под мехами кто-то коротко ойкнул, а Иван, мгновенно извернувшись, упал на ворох всем телом. Обхватил кого-то и закричал Дубку:

- Сюда! Живо!

Молодец боковым зрением углядел позади себя страшную тень и с ужасом откатился в последний момент. Дубок плашмя упал на ворох мехов. Как торопился на помощь, так и упал – со всех ног. Кто-то под здоровяком затравленно ойкнул, и всё стихло.

- Да ты же раздавил его! Враги не добили, так свои постарались!

- Я думал, наших бьют! – Дубок обиженно скатился с мехов, встал на ноги и отряхнулся. – Тебя же спасал!

Иван расковырял ворох маленьких шкурок, отдернул шкуру полярного медведя и… на шкуре бурого медведя обнаружил неподвижное тело в волчьей шубе. Многозначительно посмотрел на Дубка, поймал виноватый взгляд, покачал головой. Присел, осторожно потянул капюшон с головы таинственного Некто. И с минуту оба, забыв дышать, стояли с раскрытыми ртами.

- Рот-то прикрой, кудрявый, – первым пришёл в себя Дубок. – Ну, баба. Ну, красивая баба. Подумаешь!

Иван перевернул девушку на спину и откинул с лица пряди длинных, спутанных, волос, чёрных, как вороново крыло. Точёные черты лица, плотно сжатые губы, матовую кожу не могли скрыть грязь и кровь…

***

- Да гляди, чтоб не подгорело! – напомнил Ивану Дубок. – Ить ведь не одни теперь! Душу живую спасли!

- Ты уж помолчал бы! – усмехнулся Молодец. – Мало не доконал, живодёр.

- Кто ж знал? - развел руками здоровяк. – А вдруг это был вражина?

- Ладно уж, – примирительно махнул рукой ворожец. – Жива и ладно.

Девушка пока не пришла в себя, хотя была жива. Иван всё косился в её сторону, поворачивая над огнём битую птицу на вертеле. Наверное, со дня нападения горячего не ела. А так выходила самая настоящая гастрономическая лечебная терапия - жареное мясо на вертеле. И точно, едва носа девушки достиг аромат жареного дикого гуся с тёртым сыром, она шевельнулась.

«Лишь бы рёбра целы остались», - подумал Иван. Девушка приподнялась на руках и открыла глаза. Увидела костёр, двух здоровенных, свирепого вида мужчин и отпрянула. Прижалась к стволу дуба спиной, обернулась в шкуру, натянула её до самых глаз.

«Целы рёбра, - усмехнулся про себя Молодец. - Скачет как белка в колесе». Но на всякий случай решил проверить. Показал руки, дескать, нет оружия, и лучезарно улыбаясь, медленно подошёл. Девушка следила за ним прищуренными глазами. Напряглась под шкурой, будто пружина.

- Не бойся, – уговаривал Иван, присев на корточки перед спасенной. – Я не сделаю тебе плохого. Видишь, мы поесть готовим. Есть-то будешь? Отощала вон!

Девушка подобралась, точно рысь перед прыжком. Водила злыми глазами с одного на другого и едва не рычала, как настоящая рысь.

- Мне нужно тебя осмотреть. Ты не ранена? Выглядишь больно худо.

Девчонка будто не понимала. Смотрела безумными глазами на своих спасителей, как на привидения. Мельком косилась на Дубкову пуддху. Иван готов был ставить голову на кон, что сейчас, под шкурой спасёнка точит острые коготки. Стоп! Пуддха! Это страшное орудие смерти пришло прямиком из её кошмарного прошлого. Черноглазая думает, что они те самые ночные разбойники! Вон Дубок даже по дрова ходил со своей новой железной «подругой». Страшное оружие. Понравилось, видать. И вдруг Ивана как будто осенило. Черноглазая, красивая, смуглая! Дочь Абу Аль Фахда!

- Ищет тебя отец, беспокоится! Места не находит. Горюет. Давеча гостили у твоего батюшки, да продлятся годы Абу Аль Фахда в подлуном мире!

Едва прозвучало имя её отца, девушка сползла по стволу, накрылась с головой, и шкура затряслась, влажно хлюпая…

***

- Дыши… не дыши… тут не болит?

Она не говорила, лишь кивала с равнодушным видом. Исхудала, вся в ссадинах, руки в порезах, ногти обломаны, волосы спутаны в колтуны.

- Почитай две седмицы она тут, – усмехнулся Иван, разглядывая буреломы в волосах Зарины.

Волосы, шерстинки, сухие ветки, сосновые иглы, сухостой – всё это сплелось в невообразимый колтун. Как дочь Аль Фахда будет распутывать этот дремучий лес, когда придет в себя, Иван даже представить себе не мог.

- Да уж! - поддакнул Дубок. – Хватило ума схорониться, не выдать себя и выжить.

- Она могла бы многое нам рассказать…

- Не в себе она. Испугана. Как вообще жива осталась?

- А знаешь что, Дубок? Девку нужно расшевелить. Отогреть.

- Да уж! Ты отогреешь! – Дубок смерил Ивана насмешливым взглядом.

- Так, попрошу без намеков! Иначе плакал твой культурный уровень!

- Эй, эй, ты чего! – Дубок не на шутку всполошился. - Я пошутил! Ку… ку… ты чего!

- То-то! Мы сделали даже больше, чем намечали. Нашли живого очевидца.

- И такого красивого!

- Но она слишком слаба. Истощена.

- А вроде в теле!

- Вот здесь! – Иван постучал себя пальцем по лбу. – Она истощена здесь. Нервы сожжены. Не выдержит дороги. Даже дня пути.

- Не… нер… И что нам делать?

- Утро вечера мудренее. Напои-ка её отваром, а там видно будет.

Спали мягко, благо мехов было кругом – видимо невидимо.

***

А ночью снился Ивану странный сон. Будто сказку кто сказывал. Да голосом таким скрипучим, будто сухое дерево трётся о такое же сухое. Мол, в дремучих лесах, в стороне от лодейного волока стоит избушка-лесушка, с банькой. И растет у той избушки, прямо под завалинкой нежь-трава. И если в урочный час траву соберёт кто-нибудь знающий, да отвар приготовит, да пропарит хворого человека – будет тому хворому выздоровление. Не сразу, конечно. Сразу, дескать, только кошки родятся. Чуток погодя…

- А? Что?

- Вставай, лежебока! Солнце встало!

Разорённый волок паровал на утреннем солнце голубоватым парком.

Зарина нежилась под шкурами и улыбалась. Солнце щекотало её в прямой, немного вытянутый, как и лицо, нос.

- Как проснется – тронемся, – вполголоса проговорил Иван. – Холста возьми тюк. Пригодится. Мёду, мыльного камня, воска, утвари какой-нибудь. Ну там чан, сулейку…

- А сыры? – спросил Дубок.

- Непременно!

***

Ехали шагом, коней держали в поводу. Зарину шатало в седле и болтало. Дочь Аль Фахда так и норовила сползти с седла и свалиться коню под ноги. Ивану пришлось перепоясать Зарину собственным поясом, встать сбоку, ухватиться за пояс и, похлопывая Серка по шее, направлять в нужном направлении.

Отдыхали всего несколько раз. К полудню свернули направо и набрели в глубине леса на небольшую живописную поляну. На поляне уютно расположилась избушка. Совсем как в сказке.

- Всё приехали. На седмицу тут встанем. Заводи очаг.

Иван внёс в избушку Зарину, Дубок – утварь. Запалили очаг и принялись за уборку. Распахнули волоковые оконца, смахнули пыль, разложили утварь. Зарина порывалась встать, помочь, но Дубку хватило дунуть на неё, чтобы уложить обратно. До заката управились. Набили птицу, наловили рыбы, натаскали валежин, брёвна распустили на чурбаки, чурбаки раскололи на дрова.

Нашел Иван у завалинки нежь-траву, урочным часом собрал (в самую полночь) и настоял на медовом взваре. Когда всё было готово, капнул в варево немного Дубковой крови для жизнерадостного настроения (Дубок лишь плечами пожал, надо – так надо) и своей – чтобы в себя пришла поскорее. Поставил на потолочную балку студиться. А с утра натаскал в баню свежей воды, веников, оставил банному угощение – мёда в чарке, затопил печь и ушёл в избу. Пару раз забрасывал печь дровами, поддавал парку из бадьи с отваром и когда посчитал, что все готово и можно уже начинать париться, банный выкинул коленце. Расколол обугленное бревно и стрельнул красным угольком. Промахнулся. Иван в клубах пара только и увидел сердитого банника, хмурого, со сложенными на груди руками.

- Мы не по нраву? Или гостинец не пришелся?

Банник фыркнул и исчез в густом пару. Иван только испарину со лба стер. Можно.

***

Осторожно поднял Зарину на руки, получил благословение Дубка и унёс в парильню. Попытался разоблачить девушку, но встретил отчаянное сопротивление. Неизвестно чем окончилась бы эта борьба для ослабшей Зарины, не вмешайся банник. Старик появился невесть откуда, хотя в парной он мог появиться буквально отовсюду. Вынырнул из молочного киселя, взвешенного в воздухе, маленький, жилистый, с бородой, покрытой плесенью.

- Ты, девонька, вот что, - старик сел на лавку рядом девушкой. Зарина была укутана в холстину, как капуста – в три оборота. Банник ласково погладил найдёнку по руке. Трудно было ожидать от старика такого после выходки с угольком. – Ничего не бойся. Он сделает всё, как нужно.

Зарина изумленно уставилась на крохотного старика. В испуганных глазах на мгновение промелькнуло понимание. То ли слова банника, то ли ласковое поглаживание старика, а может быть ленность и жаркая, влажная нега взяли своё. Зарина коротко кивнула.

Молодец, разматывая, потянул холстину на себя. Едва последний слой был осторожно снят, Зарина поджала ноги под себя, сцепила руки на груди и сбросила спутанные волосы на лицо. Иван и банник переглянулись.

- А ты чего хотел? – проворчал старик, разводя руками. – Думаешь от хорошей жизни девка замкнулась? Распаривай! Глядишь, разомлеет, отойдет.

- Да уж, – согласился Иван. – Банька распаривай, кровушку наяривай!

А старик проказливо покосился на тонкий девичий стан, ровную спину, широкие бедра и многозначительно закатил глаза. Дескать, мёд, а не девка! Сладкая-я-я-я-я…

- Да вы, батенька, провокатор! – буркнул Иван – Эдак я ни о чем другом и думать не смогу! Брысь, егоз!

Но дед исчез буквально на минуту. Через минуту появился снова, вспрыгнул на лавку и всё лез под руку, давал советы. Скучно старику, нечасто банькой пользовались.

Иван разложил Зарину на лавке, сначала на животе, сам залез сверху и осторожно с легких поглаживаний начал массаж. Банник всё норовил пролезть под рукой и пальцем указать, где, по его мнению, нужно было мять сильнее. И слушай Иван советы проказливого старика, ему было бы не до массажа. В конце концов, Молодец согнал банника с лавки. Старик сел у головы Зарины на шайку, закинул ногу на ногу, и без умолку повел длинную череду баек. Байки слились в один нескончаемый анекдот. Ивану не было видно, улыбается девушка или нет, но старик заговорщицки подмигнул. Байки нашли-таки живой отклик.

У Ивана было такое чувство, будто под руками мнётся тонкий, шёлк. Кожа найдёнки оказалась приятна на ощупь. Гладкая, мягкая, даром что в ссадинах, синяках и под слоем грязи. Молодец развел в воде мыльного камня, добавил туда чистотела, капнул немного вина для аромата.

- Молчит? – спросил Иван.

- Молчит. Улыбается, – ответил банник.

«Все понимает, слышит, да говорить пока не может, так получается, что ли?», - подумал Иван.

Молодец обдал Зарину тёплой водой, прошёлся веничком, набрал полные горсти мёду и развез по всему телу девушки от шеи до пяток. Теперь взялся за дело всерьёз, и даже выдавил из найдёнки первый за всё это время осмысленный звук – она застонала. Плечи, руки, поясница, ноги, ступни… плечи, руки, поясница, ноги, ступни… Постепенно разгладились комковатые мускульные узлы под кожей, спрятались лопатки, сошла на нет непрерывная дрожь. Зарина растеклась по лавке в томной неге. Банник комично показывал, что девушка прикрыла глаза.

Иван оставил найдёнку откисать в медовой каше. Сам перешел вперед, вручил баннику шайку с горячей водой и погрузил в раствор мыльного камня волосы Зарины. Несколько раз споласкивал, умащивал мёдом и молочной сывороткой вперемешку с перепелиными яйцами. И когда волосы заиграли в луче света всеми цветами радуги, довольно крякнул. Даже банник довольно поджал губу.

Зарина, подложила руки под щеку, Иван торжественно вручил баннику гребень, и старик осторожно запустил дубовый частокол в заросли мокрых, спутанных волос.

- Переворачивайся на спину, – Иван зачерпнул мёду полные ладони.

Зарина приоткрыла, один глаз, второй, слабая улыбка растянула пунцовые губы. Между губ сверкнули крепкие белоснежные зубы. Девушка томно (а на самом деле обессиленно) перевернулась на спину. Молодец замер с открытым ртом. То, что предстало Иванову взору, было достойно немого восхищения. Даже банник в удивлении приподнял брови. Впрочем, гребень всё так же осторожно гулял по волосам.

«Я лекарь… я лекарь… я лекарь…», - бормотал Иван, только помогало плохо. Пришлось даже стиснуть зубы и прокусить губу. Зарина закатила от удовольствия глаза. Ивану даже показалось, что девушка замурлыкала, будто большая кошка. К слову сказать, даже разрезом глаз она чем-то напоминала рысь.

«Груди, живот, ноги… ноги, живот, груди…», - настраивал себя Иван, но перед глазами плыло. «Могу себе представить, какой она было до всего этого… груди, живот, ноги»…

- На-ка, выпей вот, – ворожец поднёс к губам спасёнки чарку с отваром, а сам отвернулся. Тяжко смотреть на великолепное женское тело, заставлять себя не замечать округлостей и выпуклостей и закрывать на всё глаза. Сердце стучало, адреналин в жилах буквально кипел. Молодец заслуженно посчитал себя экстремалом. Ну, чем не хождение по краю пропасти?

Иван смыл с тела Зарины медовую кашу, обтёр и завернул в свежее полотно. Потом поднял её на руки и унёс в избу. Девушка уже спала. Положил на лавку, сам присел рядом и устало отёр лоб. Вымотался, будто вагон угля разгрузил. Дубок с любопытством покосился.

- Спит. Сон нагнал. Айда в баньку, банник свежей водицы нагрел. А ею потом займусь. Уф-ф-ф-ф, взмок, будто вагон угля разгрузил …

***

- Эх-х, хорошо-о-о-о на свете белом жить! – оба сидели на крыльце.

Дубок умиротворенно улыбался на закат и потягивал норманнскую пшеничную бражку.

- А хорошо жить еще лучше! – усмехнулся Иван.

- Эт-т точно!

Молодец едва не смеялся. Называется это «по мотивам любимых фильмов».

- Скажи-ка, здоровяк, а тебе за державу обидно?

- Обидно, ворожец! Ой обидно! Иной раз глянешь на фряга и думается: «Ну, чего вылупился орясина? Нешто головы у нас иные? Может быть третий глаз на лбу, аль ещё какая хворобь»? А этот ну давай тыкать повсюду своим крестом! Тьху! – Дубок беззлобно плюнул и глотнул из чары. Сам плюнул, сам и рассмеялся. – А я ему говорю: дескать, у вас, батюшка, как? Я вот пальцами крест сотворяю, когда сбрехнуть собираюсь. Нешто постоянно брешете?

- А он?

- А он мне крестом по лбу врезал, да материт, на чем свет стоит. По-нашенски. Местный оказался. Только одежки фряжские.

- Ну и чья взяла?

- Да ничья. Здоров, сволота, оказался! Видать из дружинных.

Досидели, допили. Поговорили о жизни. А как подошло дело к полуночи, Молодец посерьезнел. Дал знак заканчивать болтовню.

- Ты тут посиди, а я делом займусь.

- Да уж, - прищурился Дубок. – Оно к ночи, а у ворожца дело с девкой.

- Балда! – Молодец постучал здоровяка по лбу. – Наговор пошепчу. Отчитаю найдёнку от молчанки. Понимать надо! Ей же нервным спазмом гортань свело!

- Куда уж нам! – ехидно скривился Дубок. – Где умный теряет, там дурак поднимает.

- Слушай, амбал, - Молодец упер руки в боки. - Тебе Оряха никем не доводится?

- Кто это? Не знаю такого!

- А будто братья родные!

- Иди уж! – Дубок смеясь, отмахнулся. – Отчитывай! Глядишь, слово-второе вытянешь.

Иван запалил плошки по четырем сторонам света. С той стороны, где остался в Выбеле отец Зарины, положил сулею с редким инжировым вином. С той стороны, откуда шел караван – кусок каменного сыра. Со стороны заката – куриную лапу, с восхода – лапу еловую. Закрыл глаза, выгнал из головы все мысли, прислушался к пустоте внутри себя. «Тс-с-с… ш-ш-ш… с-с-с…», - змеей вползло в уши. «Раскрывай уста, пей с листа, слово с языка, пенка с молока…»

- …раскрывай уста, пей с листа, слово с языка, пенка с молока…

Курились лампады – медвежий жир, смешанный с тюленьим. Лампадки давали пахучий, плотный, желтоватый дымок. Дымок не вверх улетал, а тяжело стлался вбок, укутывал Зарину, и во сне она нервно, подергивала губами и морщилась.

- …слово дорожку выточи, ровно горошек выскочи…

Зарина подёргивала в тревожном сне руками и ногами. Губы шевелились немо и беззвучно. На чело набегала тревожная тень. Под глазом забил живчик.

- …замок отворись, узелок развяжись…

Иван сам едва не падал от усталости. Всё дальнейшее уплыло, подёрнулось плотным туманом… Когда Молодец опомнился и поднялся, яркое солнце заглядывало в волоковое оконце. Рядом на лавке раскладывал утреннюю снедь Дубок.

- Отчитал? Самого бы отчитывать!

- Я-то отосплюсь, - потянулся Иван. - Но вот она…

И замер под взглядом пронизывающих, миндалевидных глаз. С добрым утром, страна?

Глава 7

Весь день Зарина просидела на крыльце, уставясь в одну точку. Смотрела туда, где остался разоренный караван. Куталась в шкуру и мрачно проглядывала даль. Ненадолго оживала, когда Иван поил заговорным отваром.

- Будто отгородилась. Не пускает. И чем дальше в лес – тем больше дров. Еще немного времени – уйдет совсем. Упустим девку. Замкнется, – качал головой Иван.

- Так и не мудрено! Что девка пережила – уму непостижимо! Чужое кругом – ты, я, избушка эта! Не папка с мамкой кругом, а рожи незнакомые.

- Еще раз!

- А рожи незнакомые!

- Молодец! – заорал Иван. – Эврика!

- Кто?

- Ладно, проехали.

- Кто? Куда?

- Бестолочь! Я знаю, что делать!

- Что?

- Слушай сюда…

***

В полночь Молодец, «отчитав» свою «пациентку», напоил её вином с далекой родины. Поил да приговаривал наговор тоски по отчему дому. «…Земля родная, чту и люблю… солнце твое жаркое, и небеса твои синие-синие… белые пески и зелёные оазисы… бирюзовое море и белые барашки пены на волнах… сочный инжир и рубиново- красный гранат, бархатные персики и тяжёлые сливы…»

Веки девушки во сне беспокойно трепетали. Молодец вспоминал всё, что знал о Востоке. Перед мысленным взором проносились пейзажи пустынь и оазисов, виденные в передаче «Клуб путешественников». Красивые города с мечетями, арабская вязь на стенах минаретов, дворцы султанов, многовёсельные галеры. Бедуины на «кораблях пустыни», пёстрые базары, горки фруктов на серебряных подносах… Зарина во сне сладко причмокивала губами и улыбалась. Вспоминал пёстрый базар в Душанбе, как там повелители прилавков нахваливали товар? «Анор, анор, - кричали продавцы гранатов, а продавцы инжира тянули своё: - Анчир, анчир!» А когда Иван вспоминал пыльные, пустынные ветры - закрывала лицо руками и задерживала дыхание. Молодец вспоминал до самого утра, благо сам находился в какой-то полудреме. И когда солнце облило землю первыми лучами, кто-то на улице зычно прокричал:

- Бисмилло рахмон раи-и-и-им…

Зарина поднялась, как на автопилоте, и открыла глаза. Увидела у порога мужчину, совершающего утреннюю молитву и спросонок пристроилась позади. Привычно забормотала, повторяя за муэдзином:

- Нет бога кроме Аллаха, свидетельствую…

Голос у найдёнки оказался глубоким и грудным. Иван чувствовал, как по спине с каждым словом пробегают жаркие волны. Сердце застучало, как сумасшедшее. «Всё, хватит! Интермедия затянулась!»

Встал сам и помог встать Зарине. Усадил девушку на лавку, заглянул в лицо. Испугана, недоумевает, ещё не проснулась окончательно, но глаза полны смысла и жизни. А с улицы в избушку ввалился «муэдзин», весь в сосновой коре, да иголках. Вчера полдня Иван вспоминал, что же кричал тогда муэдзин с минарета в Бухаре. Ещё в прошлой жизни Иван как-то гостил у тетки в Узбекистане, куда заглянул сразу после туристической поездки в Таджикистан. И пока Молодец был в Бухаре, призыв к молитве за две недели будто на корочку записался. Наконец вспомнил. И ещё полдня Дубок учил загадочную, непонятную фразу.

- Надо, Федя, надо! – уговаривал Иван Дубка. – Будешь как миленький! Что значит «нешто я басурман какой»? Все люди братья, все бабы… впрочем, это опустим… Так вот, милейший, в целях достижения скорейшего выздоровления пациентки, проведем сеанс регрессивного гипноза… не делай круглые глаза, слушай… и поможем трудящейся женщине Востока на мгновение оказаться в привычной для себя атмосфере… Я сказал не делай круглые глаза… Вы ассистент, исполните роль муэдзина. Ясно и четко проговорите следующую фразу на языке оригинала: «Аллах велик и всемогущ, свидетельствую, что нет бога кроме Аллаха»… Возражать не нужно. Все ясно?

Дубок ошарашенно покачал головой. Он не понял ровным счетом ничего. Странный какой-то ведовской наговор. Здоровяк таращил в недоумении глаза.

- Повторяй «Аллах акбар…»

Еще больших трудов стоило новоявленному «муэдзину» придать голосу неповторимый «налет» возвышенности над грешной землёй. Ведь такого эха можно добиться только взобравшись повыше. Минаретов кругом не наблюдалось, поэтому пришлось Дубку лезть на дерево. Чего только не сделаешь, чтобы вернуть человека к жизни…

***

Зарина смотрела внимательно, пронизывающе. Будто спала и проснулась. Разве что не озирается.

- Кто вы? Где я?

- Кто мы такие? – переспросил Иван. – Да так, погулять вышли. А что ты делала в том караване?

Найдёнку от воспоминаний передернуло.

- Домой с братом ехали.

- И что же произошло? Успокойся, дыши ровно, рассказывай.

Зарина закрыла глаза, тяжело вздохнула

- Это случилось на рассвете. В утренних сумерках. Никто и сообразить ничего не успел. Впрочем… норманны сообразили. Они постоянно готовы ко всему. Даже спят с мечами.

- Это мы знаем, продолжай.

- Воздух изошёл маревом, будто знойный мираж…

- Что, что? – переспросил Дубок.

- Мираж. Это морок такой, – объяснил Молодец. – Дальше.

- Воздух изволновался, заструился. А потом полыхнуло пламя, и из пламени полезли эти…

Зарина спрятала лицо в ладони, затрясла головой. Иван сделал Дубку знак не торопить спасёнку. Пусть всё идет своим чередом.

- Их было много, очень много. Один-втрое. Или даже вчетверо. Они были беспощадны и жестоки…

- Злыдни! – бросил Дубок. – Как есть злыдни!

- Не-е-ет, - иронично протянула Зарина и горько усмехнулась. – Будь они злыднями, многое стало бы понятно. Но зла в них не было и в помине. Просто равнодушие. Ни криков, ни стонов. Норманны их режут, а те молча падают и молча же умирают…

Иван и Дубок переглянулись. Как это похоже на ночное нападение в Выбеле!

- Брат пытался меня защитить. Убил одного, второго, но третий зашел ему в спину. А я спряталась в шкуры, и меня просто не заметили. Я долго там просидела?

- Не один день. Будто дичок была. Еле вытащили из забытья.

Зарина внимательно посмотрела на Ивана и усмехнулась.

- Это ты придумал с муэдзином? Я знаю, что ты. Благодарю, тебя. И тебя, загадочный муэдзин…

Дубок закусил ус и отмахнулся. Мол, пустое.

- Итак… - Иван взялся за бороду. – Что мы имеем? Имеем загадочное марево, что внезапно сгустилось, и оттуда полезли странные воины, которые не испытывают боли. Они не воют, не орут, не выкрикивают боевые кличи. Не радуются победе или трофеям, не испытывают злобы… Припомни, может быть, ты видела на чужих кровь?

Зарина наморщила лоб.

- Н-нет, не припомню.

Дубок покачал головой.

- Так не бывает. Вот ежели меня мечом посекут – я благим матом заору. И он заорет – показал на Ивана. – А ежели сам буду рубить – вдвое громче реветь буду.

- Не орут, не кричат, - Молодец усмехнулся и хитро посмотрел на Зарину. – Товар не грабят, баб не трогают. Ведь не тронули?

Найдёнка покачала головой. Убивали сразу. Даже на баб находников не тянуло.

- Как были одеты? Доспехи?

- Странно были одеты, – Зарина говорила медленно, припоминая. – Будто собрали их с большой дороги. Кто во что горазд. Были и норманны, были арабы, были степняки, были греки.

- Они вообще говорили? Друг друга звали, называли имена?

Зарина, припоминая, опять собрала лоб гармошкой.

- Ну давай девонька, вспоминай… - шептал Молодец. – Давай, родная, давай!

По всему было видно, что просится какая-то мысль наружу, но не идёт. Иван даже дышать забыл. Но Зарина лишь медленно покачала головой и спрятала глаза.

- Не могу. Хочу вспомнить, а что-то не пускает. Вроде, говорили какое-то имя, а какое – не помню.

- Сыру будешь? – Иван кивнул на кусок сыра на столе.

- Я на сыр смотреть не могу! – Зарина скривилась. – Мутит!

- Еще бы! – усмехнулся Иван. – Одну головку почитай изгрызла. А откуда на лодьях взялась опалина? Что-то жгли?

Черты найдёнки исказились, будто девушка вспомнила что-то неприятное. Под глазом бешено замолотил тик.

- А сразу за воинами полезли эти… - Зарина замолчала. Горло сперло от волнения.

- Кто?

- Н-не знаю, – замотала головой, будто прогоняя видения. – Не знаю.

- Люди?

- Нет.

- Звери?

- Нет.

Иван и Дубок переглянулись. «Бестиарий расширяется. Только навок и лихорадок мне не хватало! Ладно, оклемается девчонка, потом допросим».

- Думаю, тут нам ловить уже нечего, – Иван подошёл к окну, выглянул наружу. – Сегодня ещё перекантуемся, а завтра тронемся обратно.

- Домой? – дрогнувшим голосом спросила Зарина.

- Да. Домой. К батюшке поедешь. Домой.

***

Выехали засветло. Шли шагом, Зарина ехала на Ивановом Серке. Молодец, как и раньше, поддерживал девушку за пояс. Шли медленно. «Тише едешь, дальше будешь». В один переход не уложились – Зарина была ещё очень слаба. Останавливались часто, но к вечеру следующего дня ступили в пределы выбельских окрестностей. Найдёнка и сама узнала знакомые места, воспряла духом, попросила больше не держать за пояс. Мол, сама удержится. Иван смерил дочь Аль Фахда внимательным взглядом, задержался на плотно сомкнутых губах и согласно кивнул.

В город въехали на вечерней зорьке. Сторожевые у ворот проводили кавалькаду удивленным взглядом – с трудом узнали в исхудавшей оборванке красавицу, дочь арабского купца. Раньше добрая мужская половина города заглядывалась на девушку, дивясь нездешней красоте и горделивой стати (вторая половина города пребывала либо в детстве, либо в глубоком старчестве и женщинами не интересовалась).

- Неужели нашел кого-то? – весть о возвращении Ивана будто птица облетела маленький городок. Каждый встречный-поперечный ломал шапку.

- Не всё нежити по зубам! – усмехался Дубок. – Сама кого хошь загрызет. Зайка, кажи зубки!

Дубок ласково прозвал Зарину «Зайкой». Зайка, обладая превосходным чувством юмора, свои крепкие зубы с удовольствием показывала. Кто-то крестился, кто-то осенялся Велесовым знамением, а только улыбались в ответ все.

- Эге-гей! Хозяевам славно повечерять! Есть кто дома? – Иван завёл Серка во двор Аль Фахда. Седовласый привратник с отвисшей челюстью воззрился на Зарину. Девушка гордо восседала на большой серой лошади. Старик узнал младшую хозяйку, свою любимицу с огромным трудом. Узнал и протянул к Зарине трясущиеся руки. Иван снял найдёнку и буквально передал старому слуге с рук на руки.

- Максуд, что за шум во дворе? У нас гости? Что такое? – в сопровождении вооруженной охраны вышел сам хозяин и обомлел.

- Отец, я вернулась! Я снова с тобой! – Зарина припала к ногам отца и затряслась в волнах рыданий.

- Ишь ты! – с уважением протянул Дубок и пихнул Ивана вбок. – А при нас ни слезы не уронила! Сильная девка!

- Да уж! – улыбнулся Иван. – Счастливый отец обнимает свое дитя! И давай-ка, дружище, потихоньку дадим задний ход и исчезнем. Тут и без нас разберутся.

Иван и Дубок развернули лошадей и медленно повели со двора. А в спину им неслась взволнованная иноземная речь отца и дочери.

***

- Ко мне Ивана! Сюда! Немедля! – Сырец-посадник еле сдерживал голос.

Этот кудрявый ворожец и впрямь чародей! Живую душу нашёл, там, где казалось никому не выжить! А чём нелёгкая не шутит! Может и впрямь заслуженная слава поперёк ворожца бежит.

- Здрав будь, Сырец.

- И тебе поздорову! Ну, сказывай! И приветить бы надо с дороги, но не хватает терпения. Ну, сказывай!

- Худо, Сырец, худо. Нечисто дело. Чёрной ворожбой попахивает. Ой, попахивает!

- Прознал что-нибудь?

- Да, кое-что разнюхал. Больно мудрено всё. Живую душу нашли.

- Сказывали мне. Аль Фахдовну, говорят, нашли? Добрый купец, радость старику.

- Точно. И поведала она вот что: изволновался вдруг воздух, разверзлось марево посреди деревьев, и полезли оттуда воины…

- Вои полезли, говоришь? – Сырец нахмурился. – Из ниоткуда полезли?

- Да.

- Чьи воины, сказала? Норманны? Или наши кто?

- Удивишься, Сырец – всякие воины. Норманны, наши, степняки, арабы, греки.

- Чудно, – Сырец покосился на своего верного соратника Хляста и Вредина-воеводу.

- Чудно, - согласился Вредин. – Больно ватага пестра. И греки тебе, и норманны, и арабы… Не знаю таких ватаг, Сырец не знаю… Больно крупная. И мелкие-то наперечёт, а уж такую крупную…

- Но было ещё кое-что, – Иван скривился. – Кроме воинов нежить полезла. Страшная. Огнём пыхала, бесчинства творила.

Сырец, Хляст и Вредин тревожно переглянулись.

- Это по твоей части ворожец.

- Да уж. Чую наплачемся ещё. Мало никому не покажется.

- Смоленец глотку дерёт, - воевода кивнул себе за спину, подразумевая князя Смоленского. – Требует сыскать виноватого. Норманны, видишь ли, косо смотрят…

- И вляпались мы с этим караваном по самое «не балуйся»! – поджал губы Сырец и коротко рубанул воздух ладонью. – Подставил нас кто-то. Всех! И меня, и его, и его. И даже тебя, ворожец!

- Да уж чего не понять. Крепко все мы влипли. Норвеги, свеи, даны будут молча ждать. И если к тому времени, как ждать им надоест, зачинщик всего этого не будет найден – быть беде.

- И зовется та беда войною, – мрачно буркнул Хляст…

***

- Что делать-то будем? Есть задумки?

- Есть одна, - Иван покосился на тюк с одеждой призраков. Тюк, притороченный к седлу, болтался сзади. – Попробую одежонку разговорить. Разболтаю.

- Одежонку? – Дубок в изумлении загнал брови далеко на лоб. – Хотя чего это я? У вас ворожцов и не такие штуки проходят. Ты всерьёз? Неужели разговоришь?

- Ну-у… кое-что узнаю. Узнаю, как заговорили их, чем, каким заклятием. А там, глядишь, и остальное наружу полезет.

- А куда едем-то?

- В Муромские леса. Место у меня там ведовское.

Дубок примолк, собираясь с мыслями. Потом осторожно спросил:

- А ежели… ну-у-у… не получится? Сгинем все?

- Получится, - Иван мрачно усмехнулся и огладил бороду. – Не может не получиться.

Миновали кузнечный конец города, оружейный, подъехали к воротам и только собрались было выехать за городскую черту, как услышали за спиной дробный топот копыт и резкий окрик:

- Ива-а-ан, Дубо-о-к, стойте!

Молодец и здоровяк в изумлении оглянулись. На гнедой тонконогой лошади к ним во весь опор нёсся кто-то в чёрном бурнусе, до самых глаз укутанный в чёрный же башлык. Не доходя корпуса лошади до Ивана с Дубком, «чёрный башлык» резко остановил своего скакуна. Тонконогий гнедой поднялся на дыбы и захрипел. Загадочный незнакомец несколько секунд смотрел на следопытов, потом резко сдёрнул с лица башлык.

- Зарина? – в один голос удивленно воскликнули оба.

- Да.

Она отоспалась, отдохнула, из-под глаз ушли синяки, глаза налились жизнью.

- Э-э-э… ты куда?

- С вами.

- Но…

- У меня погиб брат! – отчеканила Зарина. – Погибло много людей. Это и мое дело тоже. И кроме того…

- Что?

- Я вспомнила, что не давало мне покоя все эти дни. Одного из нападавших я узнала. И даже…

- Что даже? Ну, говори, красавица, не тяни!

- И даже знаю, как его звали. И отговаривать меня бесполезно. Я еду с вами…

***

Шли шагом. Хотелось многое узнать, а на рысях сделать это было бы затруднительно.

- Звали того воина Али-Слан ибн Юсуф. Я помню его ещё по Багдаду. Мы с отцом жили тогда в Персии, и отец был вхож к самому шаху Вессею. Али-Слан был тогда мюридом падишаха, особо приближенным к его пресветлому лику. Их было полсотни самых верных и самых сильных мюридов. Верная, личная охрана падишаха. Шаху Вессею угрожала тогда опасность, и падишах отрядил пять своих мюридов для охраны шаха. В их числе был и Али-Слан ибн Юсуф. Во дворце Вессея мы с отцом первый раз и встретили Али-Слана.

- Ты не путаешь?

- Его невозможно спутать с кем-либо. Али-Слан с возрастом поседел, но поседел странно. Время выбелило его волосы и совсем не тронуло бороду. Белоснежные волосы и черная борода. Одна бровь полностью седая, вторая полностью черная. И эта манера ввести бой…

- Что-то особенное?

- Мюрид – это не просто воин. Он умеет все. И каждый из них умеет всё как-то по- своему. Али-Слан рубил здесь, - Зарина показала на горло. – Или сек руку, держащую меч. Однажды мы с отцом сопровождали шаха Вессея в его поездке на морское побережье. Там на верфях закладывался шахский торговый флот, и на обратном пути на шаха напали. Потом я узнала, что нападение подстроил его родной племянник, боковая ветвь Вессеев по мужской лини. Мерзавец надеялся унаследовать шахский трон. Тогда-то я и увидела первый раз мюридов падишаха в действии. Али-Слан лицом к лицу встретился с троими, и все трое полегли от удара в шею. Остальным тоже не поздоровилось.

- Тогда ведь была полная луна, когда напали на караван, – вспомнил Иван. – Поэтому ты и смогла рассмотреть Али-Слана и узнать его.

- Да, луна была яркой и полной.

- Полнолуние, – пробормотал Иван. – Полнолуние… И что было с Али-Сланом дальше?

- Погиб через несколько лет, после нападения на шаха Вессея. Принял неравный бой. Один против двадцати. Пятнадцать человек зарубил, но остальные расстреляли его издалека.

***

- Куда мы идём?

- Идём ко мне, в Муромские леса. Дело у меня там.

- Времени у нас немного. Норманны будут ждать ответа и надолго терпения у них не хватит.

- Знаю, Зарина, – Иван поморщился. Дефицит времени – штука колючая. – Времени у нас нет вообще. И, к сожалению, простой ворожбой дела не решишь.

- Что мы станем делать?

- Попытаемся узнать, кто были те загадочные ночные гости, и как они попали в те места. И, разумеется, кто стоит за всем этим.

- А как?

- Есть золотое правило. Ищи того, кому это выгодно! Кому выгодно разорение каравана? Киевскому князю?

- Нет, что ты! С него первый спрос!

- Значит, Владимир отпадает. Другой князь?

Зарина и Дубок задумались.

- Да тоже нет. Как ни спихивай всё друг на друга, а Владимир будет лютовать на каждого. Всеобщая свалка. Даже уговор насчет норманнского каравана меж князьями был!

- Правильно. Злить соседа и Владимира Киевского никто не захочет. Тем более, когда за спиной стоят нетерпеливые норманны. И ждут, когда найдут виновника побоища. А это значит, что?

- Что? – хором спросили Дубок и Зарина.

- Значит, этот неизвестный злодей не преследует узких местечковых интересов! Ему всё равно и князья, и их земли. Пограбили на севере, Владимир сидит на юге, а выходит, что касается это всех. Не-е-ет, что угодно, но это не княжеские усобицы.

«Не-е-ет, это не княжеские усобицы! Друг другу свинью подложить – обычное дело. Но не теперь. С этим караваном все князья, абсолютно все, оказались замазаны дальше некуда. И что мы имеем? Провокация в масштабах всея Руси?»

Шли легкой рысью. Времени было просто в обрез и растрачивать его попусту не представлялось возможным. Легкая рысь гипнотизировала и вводила в какой-то особый ритм сердцебиения и мышления. Все трое по большинству молчали, лишь искоса поглядывая друг на друга. Дубок на Зарину и Ивана, Зарина и Иван – друг на друга. Девушка удивительно свободно сидела на лошади. Видимо, давали себя знать выучка и привычка к седлу с детских лет. Чёрный походный бурнус как нельзя лучше подходил для путешествий. Плотная ткань из шерсти в жару защищала от перегрева, прохладными ночами согревала и создавала во время ночевки уют. Башлык прикрывал от походной пыли роскошные волосы Зарины и рот, оставляя на лице лишь глаза. Молодец всё норовил поймать взгляд прекрасных, чёрных глаз.

Путь предстоял неблизкий. Из-под Выбеля, что стоял на Западной Двине, предстояло попасть в Муромские леса, на Оке. Зарина почти оклемалась и отдыха просила нечасто. Впрочем, Дубок недолгие остановки использовал с пользой – бил птицу и зверьё и устраивал трапезу на привале. С собой, из отчего дома Аль Фахдовна прихватила немного дорогих в этих краях индийских и арабских специй. Иван, уже успевший соскучиться по перцу и прочим приправам, благодарил предусмотрительность и щедрость Аль Фахда. Зарина улыбалась.

Днём деревеньки и города проезжали, не останавливаясь. Лишь когда въезжали в населённые места на ночь глядя, останавливались на ночлег. А утром снова в путь.

- Значит, говоришь, пал Али-Слан?

- Да, Иван, пал. Его привезли в шахский дворец на щитах. Его и ещё двоих погибших мюридов. Но эти трое покрошили полста поганых собак Хассая!

- Сама видела его павшим?

- Да. Он был очень добр ко мне. Иногда баловал сластями. А однажды, заметив, что я увлеклась игрой с султаном его шлема, рассмеялся, срезал пышный султан и отдал мне. Он говорил, будто я очень похожа на его дочь, что осталась где-то далеко.

- Как погребли Али-Слана?

- Мюридов погребали по особому ритуалу, не так, как всех остальных воинов. Мюридов сжигали на погребальных кострах, сложенных из вишнёвого дерева.

- Ты присутствовала на церемонии сожжения?

- На этой траурной церемонии присутствовал даже падишах. Для этого он специально прибыл из своего дворца с пышной свитой. Падишах обязательно провожал каждого из своих павших мюридов в благословенное царство. Он даже самолично возжигал траурный костёр.

- Значит, ты своими глазами видела, как Али-Слана вознесли на костёр, и благородного мюрида охватило пламя?

- Да, я видела это сама.

- Тогда кого ты углядела в ночь истребления каравана?

- Не знаю, – Зарина нахмурилась. Мрачное воспоминание неизменно нагоняло печаль на прекрасное чело. – Но в одном готова поклясться – этот кто-то выглядел точь-в точь как Али-Слан.

- Не иначе, кто-то балуется некромантией, – пробормотал Иван. – С этим нужно быть очень осторожным. Неудавшийся киллер, ночная армия, трое ночных убийц, что истаяли, будто утренний туман – всё это очень подозрительно.

К ночи путешественники подошли к городку со смешным названием Ступочка. Городок раскинулся на реке, которую потом назовут Москвой-рекой. Сейчас же речку именовали просто Мства, на что Иван улыбнулся. Уже пробивается в названии грядущее величие. Оно не за горами. В городке путников встретили неприветливо. Ворота на ночь и без того затворялись накрепко, а уж после вести о пограбленном караване их ещё и брёвнами подпирали для верности. На вооруженных незнакомцев смотрели косо – каждый мог легко оказаться лазутчиком! К тому же эти трое явились в город перед самым закрытием. Буквально просочились в узкий створ ворот, которые как раз начали запирать на ночь. Очень это стражникам не понравилось.

- Да не косись ты, служивый! – буркнул Дубок, которому узкой щели в воротах просто не хватило. Здоровяк нажал на ворота посильнее.

- Ты у меня своевольничать брось! – сторожевой не устоял на ногах и упал. Разозлился и схватился за меч. – Вмиг тя располовиню, морда!

- Дружище, умерь пыл, – Иван перехватил руку стражника, нажал посильнее и не дал мечу покинуть ножны.

- Кто такие? – второй стражник отступил на шаг и положил ладонь на рукоять меча. – Не с того, гости дорогие, вы начали! Почто безобразничаете?

- Странники мы, каких тыщи! – внятно произнёс Иван. – Идём себе по делам. Никого не трогаем. Или худое за нами прознал? Чего войти не даёшь?

Стражник смерил всю троицу мрачным взглядом и посторонился. Мол, дорога общая.

- Корчёмные ряды стоят по правую руку. Только смотри у меня, мордатый, шибко не бузи! У нас разговор короткий – чуть не по уставу, сядешь в поруб! Вас двоих это тоже касаемо! Уразумели?

- Всё ясно, как божий день, – вздохнул Иван. Неприятностей с охраной, кажется, удалось избежать. – Служи по уставу, завоюешь честь и славу!

- Тоже служивый человек? – второй стражник отряхнулся и бросил пытливый взгляд на Молодца.

- Есть малеха.

- Зюзёк держит приличную корчму, – по-дружески сообщили стражники. – Прок в чистоте свою сохраняет, литовин Витко неплохо подает. А к Варенцу лучше не ходи! Обманет шельма, обхитрит! Да и брага у него – кислятина! Где только берёт?

- Хорошо. Где, говоришь, корчма Зюзька?

- Держись правой стороны. На вывеске чёрный кот.

- Ну бывай, дружище! Больно ты сердит! Вон, даже усищи дыбом встали!

- Да уж! – пригладил стражник усы, косясь на Дубка. – Приходит эдакая орясина и ну давай ворота ломать!

- Ты бы сразу пустил – не ломал бы ворота! – встрял Дубок.

- Да иди уж! – махнул на здоровяка второй стражник. – Миротворец, хренов!

По совету стражников, друзья поехали в направлении корчмы Зюзька. Но едва лишь отъехали от ворот, Иван резко сменил направление и приложил палец к губам.

- Тс-с-с-с! Молчок!

- Что такое? – в один голос шёпотом спросили Зарина и Дубок.

- Не нравится мне это, – поморщился Иван. – Ой, не нравится. Как бы беды не было.

- Да что такое, в конце концов?

- Не поедем к Зюзьку. Чую недоброе! Если что-то случится – у Зюзька искать будут. Не поедем к нему.

Глава 8

На вывеске корчмы Варенца красовалась большая ложка. Может быть, и в самом деле, корчма Варенца заслужила недобрую славу. Посетителей в трапезной в этот поздний час было немного. А может быть, виною тому было местоположение корчмы. Заведение обосновалась не в корчемном конце города, а в противоположной стороне.

- Добро пожаловать, гости дорогие! – Варенец подскочил с места, едва в зал вошли путешественники. - Давненько в нашем городе не бывало таких благородных путников!

Все трое загадочно переглянулись. Торговцы и корчмари во всех краях одинаковы. Дубок знал это очень хорошо, ведь здоровяк побывал во множестве мест. Зарина, по торговым делам отца изъездила столько краев и весей, что Варенцу и присниться не могло. И уж конечно ей приходилось иметь дела с корчмарями. Понимал это и Иван. В двадцать первом веке эта публика не претерпела никаких изменений.

- И тебе поздорову, досточтимый Варенец! – путники отдали хозяину глубокий поклон. – Чем угощают в твоём заведении уставших ходоков?

- На молочной сыворотке есть у меня нынче прекрасный сметанник с грибочками! А ежели гости пожелают горяченького да с мясцом – найдем и горяченькое!

- А нет ли у тебя, любезный супчика? – дурачась, прохрипел Иван. – Супчика, да с потрошками?

- Как нет? Давеча телячьи потроха в луковичной шубе запек! Для хороших людей чего только не найдёшь!

- Ну и браги, – Дубок в предвкушении трапезы откинулся на стену и погладил себя по пузу. – Слыхали мы, брага у тебя диво как хмельна!

- Вот ведь языки у людей! – Варенец погрозил в сторону городских ворот. – Всё бы им чесать попусту!

- Вот и давай отведаем. А там и поглядим, попусту или как…

- Зулейка, лентяйка, мигом снедь на огонь! – хозяин трижды хлопнул в ладоши, и кухонная круговерть закрутилась.

***

По ощущениям Ивана через пятнадцать минут на столе уже дымился сметанник в глиняном горшке. Потом появился тетерев, фаршированный стерляжьей тертью, а потом и телячья требуха под луковой шубой в бульоне из щавеля.

- Скучно нам, милейший, подсел бы к нам! – Иван подвинулся, освобождая место для хозяина.

Варенец помялся и оглядел зал. Вроде заведению пока не требуется хозяйского глаза. Присел.

- Только, гости дорогие, пить не буду! Хорош я буду хозяин ежели под стол свалюсь!

- Дело у тебя по уму поставлено! - похвалил Иван, широким жестом обводя корчму. Дубок и Зарина ели молча. – Все в чистоте содержится! А снедь – просто сама в зубы просится!

- Со свету сжить хотят! – пожаловался хозяин. – Стражу городскую подкупили, в долю взяли. Чтобы те говорили путникам, что у Варенца, дескать, корчма никуда не годится, снедь плохая, грязь по углам развезена, брага не добрая, а сам Варенец обсчитает, обхитрит. А только, правда никуда не денется! И в мешке её не утаишь! Даром ли я персидского кудесника пригрел?

Иван с Зариной переглянулись, и девушка едва заметно кивнула, показав глазами на телячью требуху под луковой шубой.

«Ты смотри! А ведь действительно дело у Варенца поставлено на широкую ногу! Повара иностранца пригласил!»

- Как же ты ухитрился, Варенец? Ведь иноземный кудесник дорого стоит?

- Если бы! Сам прибежал ко мне, бедолага. Его свои же несправедливо обвинили. Судом хотели судить. Он и убежал. Долго по Руси скитался пока у меня не осел. Чудеса творит!

Дубок молча, с набитым ртом выразил согласие. Дивный тетерев был…

- Поди редко иноземцы в городок попадают?

- Да что там иноземцы! Теперь даже просто путники наперечёт! Стоял бы городишко на широченном караванном пути – было бы куда как лучше! А то ведь наш трактец - как приток против основного русла.

- Значит, мало приезжих?

- Раньше больше было. Давеча вот приехали трое. И где они? Послушались наговора и повернули к Зюзьку. А может к Проку. А может к Витко!

- Из каких земель, кто такие, не знаешь?

- Нет, Иван, не знаю.

- А брага-то действительно хороша! – Молодец нисколько не кривил душой в угоду радушному хозяину. Наверное, добавил повар в брагу что-то особенное! Питье приобрело остроту и свой запоминающийся вкус. – Запомни мои слова, да держи в памяти крепко: персиянина того от себя не отпускай! Ни за что не отпускай! В нем твоя удача! А тут тебе ловить нечего. Съедят тебя рано или поздно Зюзек, Прок и Витко!

- Что же делать мне горемыке? – нахмурился Варенец. – Неужели за бесценок корчму отдать?

- Ну почему за бесценок? Отдай за хорошие деньги. За корчмой прибавь и секрет приготовления, ну допустим, сметанника. Он тех денег стоит. Те трое это очень хорошо понимают. Сам же с деньгами снимись отсюда, иди вниз по реке, да осядь у семи холмов. Про семь холмов слыхал?

- Слыхал. Как не слыхать!

- Некогда будет там караванный путь. Да такой, что всех остальных завидки возьмут. Ты не дурак, там развернёшься. Запомнил? Перса не отпускай, да иди на семь холмов.

- Караванный путь? – изумленно протянул Варенец. – Ты не ошибся дружище?

- Нет. Я не ошибся, Варенец, – усмехнулся Иван. - Именно у семи холмов. И не гляди, что там пока ничего нет. Ну, разве что крохотная деревенька. Город там будет. Городище. Стольный град всех земель русских. Если поверишь мне и сойдёшь с этого места – не ты, так твои потомки в прибыли окажутся. Да в такой прибыли, что эти трое будут у тебя на заднем дворе дрова колоть!

- Ворожец ты! – прошептал Варенец. – Как есть ворожец.

- Есть маленько, – усмехнулся Иван. – Но то дела будущего. А теперь, любезный хозяин, сделай доброе дело.

- Всё что в моих силах!

- Есть ли у тебя сундук с замком?

- Как не найтись? Есть, конечно!

- Дубок, дай сюда пуддху, – Иван протянул руку. Ничего не понимающий Дубок передал своё грозное оружие. – Прошу тебя, милейший хозяин, спрячь всё наше оружие!

Молодец говорил громко. Так, чтобы посетители слышали каждое слово. Иван прилюдно отдал хозяину на хранение свою шпагу, пуддху Дубка и лёгкую сабельку Зарины.

Варенец унёс оружие своих постояльцев прятать в сундук. Дубок и Зарина тревожно посмотрели на молодого ворожца.

- Что ты делаешь, Иван? Зачем оружие отдал? Как же мы теперь? Ровно без одежды остались!

- Сейчас нам безопаснее без оружия, нежели с ним.

- Почему?

- Чую, что-то произойдёт нынче. И оружие нам теперь – как лишняя улика.

Девушка и Дубок тревожно переглянулись.

- Может дрын мне взять? Всё как-то спокойнее.

- Бери что хочешь. Одно скажу - не трогай железо.

Дубок уже десятый сон досматривал, когда Иван вышел на воздух. Не спалось что-то. Тревожные предчувствия гнали сон прочь, будто ветер – сухой лист. Иван сел на крыльце овина и тихонько в полголоса потянул свою любимую песню:

- Светит незнакомая звезда… снова мы оторваны от дома… снова между нами города… взлетные огни аэродрома…

Сзади под кем-то легко скрипнула половица. Молодец, не поворачивая головы, узнал Зарину – от неё исходил еле слышный пряный аромат молодого, здорового тела, приправленный кориандром и перцем. «Так и голову потерять недолго», – подумал Иван и улыбнулся. Девушка присела рядом и подперла спасителя спиной.

- Какая песня чудесная, – прошептала Зарина. – Я не всё понимаю, но мне очень нравится! Как там поётся, «Светит незнакомая звезда?»

Иван, улыбаясь, пропел всю песню целиком. Зарина, не дыша, прослушала до конца. А когда Молодец закончил, точно повторяя мелодию, запела сама:

- …снова между нами города… жизнь нас разлучает, как и прежде… в небе незнакомая звезда светит, словно памятник надежде…

Иван замер, будто пораженный громом. Только сейчас он понял, что именно показалось ему удивительным в голосе Зарины. Если и существуют голоса-близнецы, то именно этот случай и наблюдал сейчас Иван. Голос Зарины оказался очень похож на голос любимой певицы Молодца – Анны Герман.

- Надежда, мой компас земной… - изумленно повторил Иван.

В душной, жаркой ночи два чёрных ока, бездонных, будто сама непостижимая Вселенная, ласково смотрели на молодого ворожца. Иван понял, что неудержимо проваливаеться в эти тёмные озёра, что его затягивает в самую глубину с безудержной силой. Молодец, будто завороженный, потянулся к жарким губам, что вполголоса изливали тоску и надежду, но… внезапно на том конце города, захлебываясь, залились лаем собаки. Послышались возмущённые крики, рёв, лязг, заалело багровое зарево пожарища.

Иван, матерясь про себя, отпрянул, нырнул в овин и разбудил Дубка.

- Вставай, здоровяк! Началось! Кажется, пожаловали неприятности по нашу душу!

Все трое припустили бегом. Иван и Дубок даже сапоги надеть не успели. Остальные постояльцы тоже побежали туда, где слышались крики и лай. Полыхала корчма Зюзька. Хозяин пытался потушить огонь колодезной водой из мехов. Остальные корчмари суетились рядом, но Зюзьковой прыти не выказывали. И так было ясно, что корчму от огня не спасёшь. Только волосы себе подпалишь. Зюзька благоразумно пытались оттащить от пламени, а постояльцы, успевшие выскочить на улицу, переминались рядом с ноги на ногу. Все крыли матерком неизвестного поджигателя. Иван внимательно слушал голоса кругом и мрачно хмурился. Очень ему не понравились разговоры о том, что поджигателей было трое. Один из них здоровяк, просто бык быком, второй – в чёрном одеянии, а третий – кудрявый, в синих сапогах. Еще говорили кругом про какое-то двойное убийство, что было совсем плохо.

- Друг от друга не отходите, – шепнул Иван и повернулся к Дубку. – Дрын-то с тобой?

В этот момент усталый Зюзек, вытирая испарину со лба, оглянулся, увидел в толпе исполинскую фигуру Дубка, хищно протянул палец в сторону путников и визгливо закричал:

- Гляньте, люди добрые! Да вот же они! Все трое! Здоровяк, человек в чёрном и кудрявый! Я узнал их! Истинно говорю, узнал! Бугай порешил Кременца, а кудрявый – Семенягу! Лиходеи!

Люди недобро зароптали и повернулись в сторону троицы, которую Зюзек обвинял в убийствах и поджоге.

- Порешить немедля!

- И неча стражу кликать! Уж сами как-нибудь!

- Бей их, народ!

И кончилось бы всё плачевно, не засучи Дубок рукава да не взмахни бревном над головами особо нетерпеливых. Вчера это бревнышко Дубок назвал дрыном.

- А ну в сторону сдай, вертлявые! – заревел здоровяк, со свистом разгоняя воздух над головами зевак. – Если кто вздумает самосуд чинить – бошки размозжу! Нету у вас такого права! Виноваты мы – посадника сюда!

- Что-то и стража не торопится, – мрачно усмехнулся Иван и зашептал. – Ночка тихая, небко ясное, звёзды жгучие, беды неминучие…

Толпа отшатнулась. На высоте человеческого роста, откуда ни возьмись, появился огненный шар. Он шипел и потрескивал. Кое-у-кого из правдолюбцев дыбом встали волосы. Шар шипел, трещал, ронял наземь искры, и облетал толпу по периметру. Желающих переступить воображаемую черту не находилось. Люди злобствовали, потрясали кулаками, но издали.

- Придут посадские люди, в бутылку не лезьте. Правда за нами, бояться нечего.

- Куда не лезть? - в голос переспросили Зарина и Дубок.

- Никуда. В общем, стойте спокойно. Если куда-нибудь поведут, идите смирно. Да голову повыше.

- А ведь хорошо, что железа с нами нет! – Дубок опустил дрын и почесал загривок. – Было бы железо – и ждать бы не стали. И летели бы мы уже по пресветлому Вирию, принявшие мученическую смертушку!

- Эта сказка не про тебя Дубок! – мрачно пошутил Молодец. – Не тот случай. Все, стража идет. Отдай им дрын.

Отряд городской стражи, человек пятнадцать разрезал толпу надвое и вошёл в центр «мертвой зоны». Стражники косились на огненный шар и поневоле втягивали головы в плечи.

- Ну-ка, голубчики, все трое марш за мной! – скомандовал старшина, седоусый крепыш. – Объяснять мне ничего не нужно, посаднику расскажите. И чтобы без шуток у меня! А ты здоровяк, брось дрын, брось кому говорю!

Дубок выпустил из рук дрын. Бревно гулко упало на землю, мелкой дрожью пощекотав пятки стражникам.

- Если это бревно – дрын, тогда я Илья Муромец! - почесал за ухом старшина. – Ну пошли, голубчики! Строго по одному, шаг в сторону – попытка к бегству, стреляем без предупреждения.

- Прыжок на месте – попытка улететь, – мрачно сострил Иван.

- Ты, кудрявый, уже дошутился! – погрозил пальцем старшина. – Мало тебе?

- Мало – не много, – буркнул Иван. – Ну пошли, что ли?

И вся процессия, под свист и улюлюканье негодующей толпы двинулась к посадскому терему.

Старшина открыл дверь в «тёмную» и втолкнул туда мнимых подследственных. Потом запер дверь на огромный засов, выставил вокруг охранение и отправился на доклад к посаднику.

- Что теперь? – прошептала Зарина, ощупывая стены из бревён в целый обхват.

- Просидим тут до утра, а утром с первыми лучами состоится показательный суд над поджигателями и лиходеями, – Иван шарил по другой стене в поисках оконца. Хоть и темно снаружи, а с окном все же веселее. – Нашла?

- Не-а.

- Я нашел, – с громким треском Дубок растворил волоковое окошко, да так, что заслонка едва не осталась у здоровяка в руках.

- Ну-ка не балуй! – в окно снаружи заглянул стражник. – Чего безобразничаешь?

- А повечерять когда дадут?

Стражник от подобной наглости чуть язык не проглотил.

- Целую корчму давеча съели, и всё мало?

- Так как мы есть официально под следствием у князя, нам полагается арестантское довольствие! – отчеканил Иван.

- Офи… как? – не понял стражник. – Поговори тут у меня! Мигом пику в окно суну! Будете тебя удовольствие!

- Будет тебе и шампанское и кофа, и какава с чаем!

- Ты чего это бормочешь, а кудрявый? Я спрашиваю, чего бормочешь?

- А это наговор такой, – встрял Дубок. – у особо вредных сторожевых за ночь рога отрастают! Утром шапку поднимут! Ничего! Погоди, немного осталось! Рассвет уже близёхонек!

- Эй, эй, эй, ворожец, ты это брось! – стражник чуть в окно не влез. – Ты мне эти шутки брось!

- Ты бы лучше спросил, отчего это рога появятся? Может любушка твоя с кем другим милуется? Раньше не замечал?

Дубок смеясь, продолжал подначивать незадачливого стражника. У того аж глаза на лоб от испуга полезли. И ведь всё это после огненного шара, когда ворожец явил свою колдовскую силу.

- Хорошо, будет вам до… до… довольствие. Только уговор – никаких рогов!

- И бражки!

- Да ты ополоумел!

- И бражки!

- Ну хорошо, хорошо! Сидите тихо, не буяньте. Я счас!

Стражник обернулся довольно быстро. Принёс арестантский ужин и передал в окошко. Иван Зарина и Дубок подозрительно повели носами. Уж больно гарью пропахла вся снедь. Молодец подвесил под потолком огонь Эльма, и все трое подозрительно покосились на еду.

- Палёным пахнет.

- Не иначе с пожарища принёс. Разгреб золу и вытащил из очага. Шустрила!

Ели молча и с удовольствием. Несмотря на бедственное положение, было совсем не грустно. Тянули по очереди из кувшина и сами не заметили, как провалились в здоровый сон…

***

- …ты всё понял?

- Чего уж не понять!

- Ты злато перечти!

- Не учи корчмаря злато считать! И обхитрить корчмаря даже не думай! Ещё никому это не удавалось! Сам кого хошь вокруг пальца обведу!

- Помалкивай да злато считай.

- Один, два, три… а зачем тебе это?

- Много будешь знать – спать спокойно перестанешь.

- …шесть, семь, восемь… да тут на три корчмы хватит!

- Значит, исполнишь всё, как договорились.

- …десять, одиннадцать, двенадцать… Как, говоришь, на суде показывать?

- Обидели тебя трое. Кудрявый ворожец, здоровяк и баба, одетая мужиком. Всех троих мы в толпе тебе покажем. Понял?

- … четырнадцать, пятнадцать, всё! Как не понять!

- Если спросят, чем Кременца убили, ответишь, дескать, меч был больно странный. Вот, посмотри на рисунок, запомнил? Скажешь, меч был именно такой.

- А спросят, почему людей резали, корчму сожгли, что говорить? Не у меня ведь остановились. И резону, вроде как, нет!

- Не важно. Ты с Варенцом на ножах. А Варенец, мол, обиду на тебя затаил. Высказал пришлым людям, а те в подпитии напакостили. Вроде как справедливости захотели. Понял?

- Это что ж получается, одной стрелой два дела сделаем? И тебе выгода и Варенца изведём? Хорошо придумали…

***

Странный сон. Иван проснулся перед самым рассветом. Опять ведовское место сказками балуется, рассказывает правду, как всё было? А может и не ведовское вовсе. Просто земля, которая всё видит и помнит. Лишь слушать научись.

- Ну, вставайте лежебоки! На посадский суд собирайтесь. Пришли за вами, – крикнул в окно давешний охранник. Шапки на нём, кстати, не было. Видать, снял проверить, выросли рога или нет.

Дверь отворилась, в тёмную прошёл десятник и под охраной своих дружинных вывел на улицу. Лентяи и зеваки были уже тут как тут. Мастеровые, ремесленники, торговый люд. Припёрся поглазеть даже бортник с медовой бортью.

- У вас дел нет, что тут околачиваетесь? – звонко крикнул Иван. – На потеху собрались?

- Тьху, лиходей! – плюнул под ноги бортник. – Ещё указывает честному люду, чего делать! Тьху на тебя, сволота!

Иван лишь усмехнулся. Внезапно крышка соскочила с борти, и рой пчёл вырвался наружу. Поднялся истошный визг – пчелы ужалили пару отъявленных бездельников. Народ, размахивая руками, как ветряные мельницы, бросился врассыпную. Иван рассмеялся. Вторили Молодцу глубокий, грудной голос Зарины и низкий басовитый рёв Дубка.

Во дворе посадника уже стоял народ – дружинные, бояре, ворожцы. Сам посадник сидел на резной лавке. Иван пригляделся. Мужик, как мужик. В меру хитёр, в меру умён, на лице пара шрамов. Уж, наверное, не с яблони упал. Пострадавший стоял на месте обвинителя. Там же стояли несколько дружинных с обнаженными мечами.

- Рассказывай, – посадник, оглядел двор. Обе стороны заняли своё место – можно начинать.

- Я Зюзёк, хозяин корчмы… бывший хозяин корчмы «Чёрный кот». Ещё вчера у меня была корчма, постояльцы, и я жил! А теперь у меня нет ничего! Корчма сгорела, постояльцы оказались на улице, а моя жизнь уничтожена! И я спрашиваю, неужели у нас не найдется управы на лиходеев? Неужели не раскинется над нами сень князя…

- Говори толком! – оборвал корчмаря посадник. – Толком сказывай, кто, где, когда!

- К тому и веду, Учуй. Я давеча зову по хозяйственным делам Семенягу с Кременцом – молчок. Зову – молчок. Ровно сквозь землю провалились. Вышел я во двор – лежат. Оба! Порешённые! Ещё ногами по земле бьют. А за угол трое поворачивают. Один здоровый, ровно бык… - все как один посмотрели на Дубка. – Другой был кудрявый, в синих сапогах…

Иван насмешливым взглядом встретил обращённые на себя взоры.

- …третий был во всем чёрном, – Зарина громогласно рассмеялась под своим башлыком. Её звонкий смех взмыл над двором, будто птица.

- Это были они! – Зюзёк обличительно вытянул палец в сторону Ивана, Дубка и Зарины. – Я узнал их. У того бугая был какой-то непонятный, странный меч, никогда такого не видел. Тут лезвие, а тут рукоять, прям посередине!

- Все у тебя?

- Нет, не всё! – Зюзёк выпятил грудь. Уже и сам поверил в то, что говорил. – Гляжу, а позади пламя занимается! Угол корчмы лижет, на кровлю тянется! Оглянуться не успел – полыхает вовсю. И нет больше моей корчмы! Нет «Чёрного котика»! Виру с них требую за двух невинно убиенных и за сожженную корчму!

Народ зароптал. «Похоже, самый справедливый суд в мире уже заранее нас приговорил. Что скажет прокурор?»

- Обвинить-то обвинил, - Учуй-посадник подпёр лицо ладонью. – А видоки-то есть? Не в чём-нибудь обвинил, в душегубстве!

- Есть! Челядь моя всё видела, Еслец и Славка! Они подтвердят! – Зюзёк вытолкнул вперед себя двух затравленных подростков, парня и девчонку. «Свидетели» были до того заморены непосильной работой и недосыпом, что казалось, уснут прямо на месте.

- То ли видели, ребятки? – посадник прищурился.

И парень, и девчонка затравленно кивнули, косясь на Зюзька.

- Молчите, – шепнул Иван Дубку и Зарине. От возмущения оба готовы были рвать и метать. – Спокойно. Говорить сам буду.

- Что скажете? – Учуй, усмехнувшись, протянул руку по направлению к подсудимым.

- Дозволь защитить наши честные имена мне, Учуй-посадник. Буду говорить за всех.

- Молви, если есть что сказать.

Иван вышел вперёд, встал перед посадником, усмехнулся.

- Ложь! Поклёп и навет от первого слова до последнего! Не своим умом Зюзёк до того дошёл. Готов доказать.

Посадник оглядел удивлённым взглядом весь двор. Бояре и дружинные ответили ему тем же удивленным взглядом. До чего же дерзок этот кудрявый! Отрицает очевидное!

- Знал ли ты нас раньше, Зюзёк?

- Вот еще! С душегубами не знаюсь! - корчмарь возмущённо покачал головой, открещиваясь от незавидного знакомства.

- И раньше нас не видел?

Зюзёк убедительно покачал головой. Не видел, и рад, что не видел.

- И того, как мы вошли в город, ты тоже не видел?

- Нет.

- Значит, раньше ты нас не знал. Как мы в город ночью вошли - не видел. Стою я тут босой, но ты откуда-то знаешь, что я ношу синие сапоги. Откуда знаешь, коли в синих сапогах меня не видел?

Зюзёк выпучил глаза, с полминуты молчал и наконец выдавил:

- А вчера ночью видел! Как убегали за угол.

Иван усмехнулся и захлопал в ладоши.

- Браво! Значит, углядел тёмной ночкой, что сапоги у меня синие. Как же ты сподобился? Пусть посадник скажет, можно ни ночью распознать цвет сапог, ежели они синие, тёмно-синие?

Учуй вопросительно поднял брови и оглядел двор.

- Да вряд ли это возможно.

- Он может сказать, что разглядел это в пламени пожара, - Иван кивнул на Зюзька. – Но сам и сказал, что пожар, якобы, только занимался. А мы втроем, дескать, махом за угол заскочили. Значит, не мог он видеть моих синих сапог!

Учуй, подумав, согласно кивнул и упёр прямой, внимательный взгляд в Зюзька. Корчмарь посерел и как-то разом пожух.

- Да и видоки зависят от корчмаря, что птенцы от мамки, – Молодец показал на очевидцев. - Уморит голодом. Выгонит и всё. И слова ты Учуй поперек не скажешь – дядька как никак!

Учуй и на это согласно кивнул.

- И того странного меча ты, Зюзёк, никак не мог увидеть. Ну разве сказал тебе кто-то. Всё у тебя гладко вышло, одного ты, придурок, не знал… - Иван сделал эффектную паузу, а Зюзёк, уже просто белый, судорожно вытер взмокший лоб. – Не было с нами того странного меча! Ибо с вечера, как приехали, просил я Варенца упрятать наше железо в сундук подзамочный, да на ключ замкнуть! Тому видоками вся Варенцова корчма. Будем видоков звать?

Зюзёк слова не смог вымолвить. Стоял белый и неподвижный, будто статуя из гипса. Лишь сглатывал судорожно. Дело для него поворачивались весьма скверно. Попахивало смертью за лжесвидетельство, ложный оговор, и преднамеренное убийство.

- Звать видоков, – распорядился Учуй. – Непременно звать.

Видоки не только явились, но и железо принесли. И среди прочего – Дубкову пуддху.

- Истинно говорит, - кивнул головой седоусый десятник. – Из сундука Варенец достал. При мне. Отомкнул ключом и достал. А положил туда вчера вечером. Все постояльцы показали.

Во дворе повисло гробовое молчание. И в этом молчании Иван подошёл к Зюзьку, усмехаясь, оттянул ворот рубахи корчмаря и на глазах изумлённой толпы двумя пальцами достал из-за пазухи кусок бересты с нацарапанным на ней рисунком пуддхи.

Учуй кивнул дружинному, и тот мигом принёс рисунок. Посадник исподлобья взглянул на Зюзька, и мало хорошего обещал его взгляд.

- А тебе, любезный, я вот что скажу, - Иван усмехаясь похлопал алчного корчмаря по плечу. – Секретные шифрограммы нужно сжигать. Или того паче съедать. Золото сам отдашь или посылать за ним кого? Все пятнадцать гривен.

Золото? Какое золото? Посадник даже шею вытянул и сомкнул брови на переносице.

- К-какое з-золото? – Зюзёк тряскими ногами сделал шаг назад. – К-какое з-золото? Нету никакого золота! Откуда?

- Дай двадцать шагов на восход от корчмы, там в корнях берёзы в мошне и лежит. А ведь ровно чуял, что пожар будет – вдалеке зарыл.

- Это моё! Всю жизнь копил! По медному рублику, да по серебряному!

- Глупости! Ну-ка сказывай, кто твоё серебро в золото переливал? Ну!

- Будинец! – крикнул Зюзек.

- Нечего врать! – огромный Будинец, расталкивая толпу, протиснулся на лобное место. – Нечего врать, подонок! Врешь, как сивый мерин!

- Кто были те трое? Ну же! – Иван взял испуганного Зюзька за грудки. Дружинные дернулись было помешать, но остановились на полпути: Учуй жестом остановил.

- Кто были те трое? Говори же! – Молодец хорошенько встряхнул Зюзька.

- Не знаю, не знаю, не знаю, – скороговоркой зачастил «пострадавший». – Явились и говорят, мол, хошь денег столько, что на три корчмы хватит? Грю, хочу! А что надо делать?..

Глава 9

- Опять мы перешли кому-то дорожку, – уже в корчме Варенца Молодец надел сапоги. – Опять нас пытаются убрать.

- Я чего-то не знаю? – Зарина с тревогой заглянула в глаза сначала Ивану потом Дубку.

- Да, кое-чего ты не знаешь. Ничего, времени много, расскажем.

- Как ты неладное заподозрил? Нюхом что ль?

- А как мы в город вошли, так и почуял. Просто когда тот сторожевой у ворот в пыль упал, из-за пазухи у него выпала точно такая же береста, как я достал у Зюзька-дурня.

- А я и не заметил!

- Он быстро подобрал, потому и не заметил. А я успел углядеть. Теперь надо быть готовыми ко всему…

***

- По сторонам смотрите. За спину поглядывайте, – в пути Иван наставлял своих попутчиков.

- Что такое? Опять предчувствие?

- Неспокойно мне что-то. Будто кто-то за нами идёт. А иногда кажется, будто наоборот - мы чьи-то следы топчем. Утром было такое чувство, что нам смотрят в спину.

- Лес кругом! Прячься – не хочу!

- То-то и оно!

- А нам ничего не кажется, правда Зарина?

Девушка кивнула.

- Лучше бы вам тоже казалось. Хоть уверены были бы. А так… Один в лес, другой по дрова. И думай, как знаешь!

- И ты думаешь, что приключение в Ступочке не последнее? – Зарина пронзительно взглянула на Ивана поверх башлычного забрала.

- Да. Думаю. Мы расшевелили такое змеиное гнездо, что я удивляюсь, как это мы до сих пор едем, и ничего не происходит.

- На моей родине говорят так: «Храбрец едет рядом со смертью, играет с нею в кости и покрикивает, что та передёргивает». Ты мне напоминаешь того храбреца. Едем, шутим, смеёмся.

- Мы шутим? Смеёмся?

- Конечно! Когда я крикнула тебе: «Догоняй!», ты крикнул мне: «Стой, сумасшедшая»! А когда не догнал, так смеялся, что ваш лесной падишах должно быть страшно рассердился.

- Что-то не припомню я такого! – Иван наморщил в припоминании лоб.

- Конечно, не помнишь! Ведь это только произойдет! – Зарина озорно свистнула, пришпорила своего гнедого и рванула вперёд, будто ветер. – Догоняй!

- Стой, сумасшедшая! – Иван ринулся следом, на ходу бросив Дубку. – Догоняй, как можешь!

Дубрава, прогалина, тропинка… Арабский скакун Зарины, будто болид Формулы- 1, уходил вперед. Прямая спина Аль Фахдовны, словно красная тряпка, дразнила Ивана и подстегивала пуще хлыста. А эта издевательская и волнительная поза – Зарина бросила поводья, завела руки за голову и потянулась, будто только что проснулась.

«Я, конечно, понимаю, что ты, милая, с малых лет на лошади, но уж больно свободно ты себя в седле чувствуешь! Аж завидки берут! А посадка какова, а спинка… Прямая, ровненькая, точёная… Говорили, что от седла ноги кривые… Враки всё! У кого кривые, а у кого и нет…»

И сами не заметили, как на полном скаку влетели в какую-то деревню. Зарина резко осадила своего Бельбека, да так, что тонконогий араб взвился на дыбы. Деревня выросла на пути неожиданно. Будто пряталась за пригорком да и выскочила на дорогу. Перед Бельбеком стоял мальчонка и, ковыряя в носу, с любопытством таращился на лошадей. Рубашонка мела дорогу, а сам малыш беззубо улыбался незнакомцам. Из-за поворота, грохоча и топоча, вынесся Дубок на Освайке. Кого угодно испугала бы одна гора мышц на другой, но только не мальчишку.

Из ближайшей избы выбежала мать мальчишки. Молодая баба сгребла пострела на руки и, прижимая чадо к себе, сердито оглянулась.

На улочке стали появляться местные жители. Народ исподлобья косился на трёх всадников и мрачно хмурил брови.

- Незадача, – пробормотал Иван.

- Да уж, – поддакнул Дубок. – Хорошего мало.

- В чем дело? – Зарина повернулась к Ивану. – Почему на нас так смотрят?

- В село не влетают на лошадях во весь опор. В село не вбегают, сломя голову. Только беда стремится войти быстро, напугать, ошеломить. Добро же входит степенно, не пугая.

Зарина кивнула. Дескать, поняла. Спешилась, достала из седельной сумки синий мешочек, зачерпнула ногтем красного порошка и потянула носом.

- А…. а… апчхи!

- Твое здоровье, милая! – Дубок легонько хлопнул Зарину по спине. Девушка, будто пушинка тут же отлетела на пару шагов и распласталась в пыли.

Народ подобрел. Чихает – значит живая, живая – значит, не смерть пожаловала. А раз не смерть – можно и посмеяться.

- Молодчага! – Иван помог Зарине подняться. – Хорошо ты с перцем сообразила! Мы с тобой чисто дети! Нет бы головой думать!

- Думай ты! А у меня для таких дел сердце имеется, – шепнула Зарина.

- Что ж ты, бестолочь, силу не считаешь! – вперёд вышел древний дед и затряс клюкой над головой Дубка. – Ведь мало жизни не лишил! Чуть душу не вытряс! Умишка бы тебе!

- Взял бы у тебя чуток, да боюсь самому не останется! – буркнул Дубок. – И клюкой махать неча!

- Устала, поди? Дорога неблизкая, наверное? – дедок посмотрел на Зарину светло- голубыми, выцветшими глазами. – Отдохнёшь с дороги?

Иван оглянулся. Нечасто в деревню заезжали всадники. Деревенские жители таращились на путников будто на дрессированных медведей. Дубок чесал репу, не забывая, впрочем, оглядываться по сторонам. Молодец считал облака. «Какое небо голубое…»

- Не в себе дед Угрюм, – кряжистый мужик, старейшина, кивнул на старика. – Дочь у него была. Прибрали боги к себе. Красивая была, как эта!

- Давно?

- Давно. Останься девка жива – уже сама бабкой стала бы. Заночуете?

- Закат на носу. Неплохо бы.

- Вот и оставайтесь. У деда Угрюма изба большая. Разместитесь.

Народ стал расходиться. Ночь на дворе, дел невпроворот. Ну, приехали трое… на лошадях все… ну и что? Лошадей, что ль не видели? Вон у Горчака тоже лошадь есть… ну и что, что старая… ведь лошадь все-таки…

- Тяжко тебе с ними, девонька? – дед Угрюм махнул в сторону Ивана и Дубка.

- Ну что ты, дедушка! – Зарина приобняла старика и усадила на лавку. – Тот здоровяк только по виду страшный, а так – мухи не обидит.

Девушка отчаянно заморгала Дубку. Мол, кивни.

- Аха, я добрый! – закивал Дубок. – Мухи не обижу. Как поймаю – сразу отпускаю.

- А Иван и вовсе ворожец!

- Ворожец, говоришь? – старик взял со стола маслянку и поднёс к лицу Молодца. – Знавал я ворожцов. Одно горе от них. Не спасла ворожба мою Пряску!

Маслянка трепетала неровным светом в каком-нибудь сантиметре от бороды Ивана. Уже волос начал трещать, но Молодец не отводил головы.

- Не всё в человеческих силах. Иногда человек бессилен.

Старик убрал маслянку от лица гостя и горько махнул рукой. Вечеряли уткой, что Иван подстрелил на ужин. Хотели в лесу заночевать, да вот как судьба повернула! Дом, крыша.

- Чего не спишь? – Зарина вышла на крыльцо и уселась рядом с Иваном. – Или овин старика неуютен?

- Небо глянь, какое звёздное, – Иван покосился в небо.

- Той ночью было такое же. – Зарина усмехнулась. – А чем всё кончилось?

- Кончилось всё посадским судом, да нашей правдой.

- А что ты мне хотел рассказать? Что-то, чего я не знаю.

Иван поморщился. Не хотел рассказывать Зарине страшилки. Тем более на ночь глядя. Но девушка должна знать, чего ей ждать.

- На нас и раньше охотились.

- Значит, в Ступочке был не первый раз?

- Убрать меня пытаются. Уже третий раз. Первый раз человек, второй раз нежить, третий – сама знаешь. Спать кому-то спокойно не даю.

- Похоже, ты на верном пути.

- Да, похоже. А тебя я вот что хочу спросить. Припомни, вокруг Али-Слана были странные люди последнее время? Перед самой его смертью?

- Странные?

- Да. Если Али-Слан погиб от меча, значит, той ночью на караване его быть не могло, – Иван загибал пальцы, Зарина согласно кивала. – Если мюрида там быть не могло, но ты его видела – значит, это был призрак, нежить, так? А чтобы вызвать нежить к жизни (чудовищный каламбур) нужны ворожба и какой-то предмет, принадлежавший погибшему! Чтобы вещь несла дух хозяина, понимаешь?

Зарина кивнула.

- Кто-то завладел вещью погибшего мюрида и вызывал призрак Али-Слана на этот свет. И не где-нибудь, а здесь, в двинских лесах. Вот я и спрашиваю, были около Али- Слана странные, необычные люди? Русичи, или ещё кто?

Зарина наморщилась, припоминая.

- Когда мы были с отцом в свите шаха Вессея, нам посчастливилось побывать во дворце пресветлого падишаха. Было там и русское посольство. Посла звали, дай бог памяти… Росляй, кажется. И устроил как-то падишах состязание между своими мюридами и свитой Владимирского посла. В состязании участвовал с вашей стороны… мюрид князя Владимира… как же его... Дунай! И еще несколько витязей!

«Дунай – персонаж известный».

- А с вашей стороны Али-Слан?

- Точно! Состязание было шуточным, но схватки кипели вовсе не игрушечные! Несколько раз сходились Дунай и мюрид светлейшего падишаха. Ни один не взял верха. Али-Слан взял верх в бою с ножом, Дунай – в рукопашной, и ничья случилась в поединке на мечах.

- А вот с этого места поподробнее, пожалуйста.

- Я постараюсь. Кончилось всё довольно весело. После состязания мюриды расстались добрыми приятелями и обменялись оружием. Потом я их часто видела вместе на пирах и молодецких забавах.

- Больше никого из наших краев не видела?

- Через несколько недель мы вернулись восвояси, и Али-Слан с нами. Он любил показывать кинжал, сработанный киевскими оружейниками. Тот кинжал подарил ему Дунай. Али-Слан говорил, что русский мюрид тоже вспоминает его добрым словом, так как мастерство оружейников Персиды способно вырвать вскрик восхищения у самого отъявленного молчуна. Вот и всё. Больше я ничего не помню.

- А в свите посла не было ворожцов?

- Нет, Иван не знаю. Это ведь было несколько лет назад. Тогда я просто не обращала внимания на такие вещи. Мне было не интересно. Мне было интересно посмотреть наряды падишахских жён, бусы, браслеты… Много ли девчонке надо…

Иван ловил этот глубокий грудной голос всеми фибрами души и понемногу пьянел. Губы сами собой расплывались в улыбке, а рука тянулась к пальцам Зарины.

- Уже темно, я сниму башлык? – девушка потянула с волос покров. – Ты очень терпеливый человек. Я благодарна тебе.

- За что?

- Ты запасся терпением и решимостью распутать мои волосы, хотя тогда проще было их просто отрезать. Я в неоплатном долгу перед тобой.

- Ой ли в неоплатном? – Иван заглянул спасёнке в лицо.

- Но кое-чем мне хотелось бы отдарить твоё терпение, – Зарина склонилась к Ивану, и ворожец просто утонул в бездонной глубине чёрных глаз.

- Надежда… мой компас земной… - шептала Зарина у самых губ Ивана. – Что такое компас, ворожец?

- Эта такая штука, чтобы узнавать, где какая сторона света, – шепнул Иван.

И на мгновение Молодцу показалось, что между их губами проскочил язычок пламени. Будто искра между двумя наэлектризованными шарами из школьного опыта по физике, но… кряхтя, вылез на крыльцо дед Угрюм, и Зарина отпрянула.

- Чего не спишь, девонька? – проскрипел старик. – Али душно в избе, али лавка жестковата?

- Замечательно спалось. Да уж больно ночка звёздная.

- Нуко-ся двинь-кось, кудрявый! – дед коленом пихнул Молодца и втиснулся между Иваном и Зариной. – Посижу тут с вами молодыми. Помню вот…

«Ревнует старый, – беззлобно подумал Иван. – И впрямь умишком тронулся. Будто за родной дочерью следит. И дышать на неё не дает. Вроде завтра уедем, а ведет себя так, будто на веки вечные тут останемся…»

Иван усмехнулся и встал с крыльца. Поговорить да и просто побыть наедине с Зариной дед уже не даст. Оглянулся и поймал взгляд Зарины с мольбой о помощи. Но дед, будто клещами вцепился в девушку и не отпускал. Так они и остались на крыльце вдвоём…

***

Утро Зарина так и встретила на крыльце. Дремала, положив голову на плечо Угрюма. Старик всё рассказывал и рассказывал. О жизни своей горемычной, о неисчислимых бедах, что навалились как-то разом. Дед остался один, без жены, без дочери, без зятя… И не уснуть старому и каждый рассвет – как подарок…

Провожали всей деревней. Село на отшибе, торговые пути в стороне, нечасто увидишь новые лица в этой глуши. Зарина ласково улыбалась, а дед Угрюм всё держался за стремя «араба» и никак не хотел отпускать. Наконец кавалькада тронулась, и еще долго селяне махали руками, провожая путников.

- Наслушалась историй?

- Жаль старика, душевный дед. Несчастный, одинокий.

Утро Зарина ещё продержалась, ни к полудню девушку укачало, разморило, и всадница заснула прямо в седле. А спать в седле она явно умела. Спина так и осталась ровной, только голову спасёнка свесила на грудь. Иван и Дубок переговаривались шёпотом.

- Ну что, – прошептал Иван. – Проехали деревню и ничего не случилось? Поздравляю!

- И тебя тоже, – шепнул Дубок. – А надолго ли?

Шёпот здоровяка вышел настолько зычным, что Молодец опасливо оглянулся на спящую Зарину. Не проснулась ли?

- Никак по неприятностям соскучился? С пуддхой-то освоился?

Зря спросил. Дубок тут же достал оружие. От того свиста, с которым он разгонял вокруг себя воздух, Зарина уж точно проснулась бы… Если бы не спала в седле так же сладко, как на кровати.

- Да тише ты, костолом! Разбудишь! – зашипел Молодец на здоровяка. – Как вспомню того норманна, что ты в колесо согнул – аж не по себе становится!

- Сам такое слово! – Дубок не остался в долгу. – Кровопуск!

Накатил и отступил полдень. Зарина забирала своё полной мерой за бессонную ночь. Деревни по эту сторону реки рассыпались по берегу в полудне друг от друга. Не густо, а и не редко. Дышать можно.

- Глянь-ка, - востроглазый Дубок вытянул вперед руку. – Никак лодки на реке? Деревня?

- Похоже ты прав, – Иван приложил руку к глазам, как Илья Муромец на картине Васнецова. – Дадим Зарине выспаться. И никаких дедов!

Дубок спешился и взял под уздцы Освайку и Бельбека. Только собрался было повести лошадей в поводу, как сзади раздался гневный окрик и топот копыт.

- Что такое? – Иван обернулся, положив руку на эфес.

Из лесу выметнулся всадник на взмыленной лошади. Впрочем, сказать на это заморенное существо «лошадь» - было сильно польстить подкованной доходяге. Пена на губах, бока взмылены, всадник явно не в себе – рот раскрыт в гневном крике, в руке цеп.

- Где-то я его видел, - буркнул Дубок. Здоровяк бросил поводья и схватился за пуддху.

- Погоди, не горячись, - Иван придержал Дубка. – Пусть подойдет. Один ведь. И мне кажется, я его тоже узнаю.

Всадник подошёл ближе. По всему было видно – собирается бить.

- Недоноски! Выродки! Гады! – орал всадник.

Дубок поморщился, Иван скривился. Это же Ручень, старейшина деревни, откуда утром все трое благополучно выехали. Дёрнула же нелегкая! Будто пчела ужалила. А может быть, подменили мужика?

- Нечисть! Мерзота! Погань!

Дубок вопросительно посмотрел на Ивана. Молодец скривился и кивнул. Когда Ручень поравнялся с Освайкой и занёс цеп для удара, Дубок внезапно вылетел из-за своего битюга. Здоровяк врезался в бок лошадёнки старейшины и повалил набок обоих. Цеп взлетел по дуге, вырвавшись из пальцев Рученя.

- Больно скор ты на суд! Баловник! – усмехнулся Дубок, подбирая цеп.

- Гады! – не унимался старейшина. – Так-то за добро отдаете?

- Что ты мелешь? Что ты мелешь, ненормальный?

Старейшина тщетно пытался выбраться из-под лошади. В деревне была одна- единственная лошадь, и сейчас она вставать явно не торопилась. Выдохлась, устала. Тогда Дубок буквально откатил конягу в сторону, заставил встать и сдернул старейшину со спины животного.

- Что ты мелешь? Белены объелся!

- Уж лучше бы я белены объелся! Ведь мы с вами хлеб делили! Ночевать пустили! Гады!

- Да что такое, в конце концов? – быком заревел Дубок.

- Скотий мор! Коровья падь пожаловала, только вы уехали! И первой пала Угрюмова коровка! Что старик вам сделал плохого? Что?

От криков проснулась Зарина. Девушка ничего не понимала. Осоловело смотрела вокруг и с трудом отходила ото сна.

- Своло… - старейшина затрепыхался в руках Дубка и умолк. Здоровяк закрыл Рученю рот и вопросительно взглянул на Ивана.

- Стой спокойно и не ершись. Дубок тебя отпустит, если кое-что мне пообещаешь.

«Что, - глазами спросил старейшина. - Что пообещать»?

- Будем считать, что условия поняты. Ты пообещаешь сесть на траву и перед тем, как снова начать орать, вслух досчитаешь до тридцати. Считать-то умеешь?

Ручень помедлил и кивнул.

- Один, два, три… - недобрый вестник честно сидел на траве и считал. – Шестнадцать, семнадцать… двадцать восемь, двадцать девять, тридцать!

- Остыл? Ну рассказывай! Да только сквернословить брось! Толком говори!

Едва гости покинули деревню, начала громко мычать единственная коровка Угрюма. Недолгой была агония. Корова пала. А потом из хлева, мерзко хохоча, выскочила растрепанная старуха. Подвывая и подпрыгивая, старуха влетела в хлев Зимородка. А через мгновение, отчаянно взбрыкивая, безумно вращая лиловыми глазами, из ворот выбежали две коровы и бросились врассыпную. Впрочем, недалеко убежали…

- Буренка пала в конце улицы. Просто остановилась. Ноги коровы затряслись, и любимица детворы, как подкошенная, рухнула наземь!

До Зарины стало доходить. Девушка бросила на мужчин тревожный взгляд. Дубок и Молодец уже давно обменивались мрачными взглядами.

- Пятнашка встала и того раньше. Задние ноги перестали слушаться, и корова ещё какое-то время перебирала передними ногами. Потом из пасти пошла пена и всё…

- А старуха?

Ручень устало потер лицо ладонями.

- Старуха со страшным криком носилась по деревне с коровьим сердцем в каждой руке. Вырывала, сволота! Зачем, зачем вы привели с собой Коровью падь? Зачем? Что мы вам сделали плохого? – старейшина оглянулся в поисках цепа.

- И не ищи. Пока не приедем на место, не дам, – Иван подошёл к Серку. – Вставай, Ручень, поехали.

- Куда? – старейшина изумленно уставился на молодого ворожца.

- Обратно, – Иван вспрыгнул в седло. – А что, больше лошадей в деревне не нашлось? Поэтому ты один прискакал?

- Больше не на чем было вас догонять.

- Поспевай как можешь, – бросил Иван и тронул поводья. – Мы с Зариной назад. Дубок, вы со старейшиной вместе!

Зарина унеслась на Бельбеке следом за Иваном. Дубок остался со старейшиной. Впрочем, им оставалось только подпоясаться и вскочить в седло.

- Поспешим! – Иван гнал Серка из всей его лошадиной силы. – Серок, милый поспеши!

Зарина уже давно всё поняла и неслась рядом без видимых усилий.

- Они злы, – бросила Зарина. – Очень злы. И уверены, что виноват во всём ты.

- Я знаю, – Иван мрачно усмехнулся. – Меня ждет очень тёплый приём.

- Ты уверен, что справишься?

- Уверен во всём только дурак, – Молодец подмигнул Зарине. – Ты просто стой у меня за спиной. На всякий случай.

Девушка кивнула. Знакомый подлесок, узкая тропка, последний пригорок перед деревней, сама деревенька. Во весь опор влетели ворожец и Зарина в деревню и резко остановились. Лошади встали на дыбы. Слышался стон, раздавался бабий плач, отовсюду неслась отчаянная ругань мужчин. В общем, разброд и шатание. Нужно было привлечь внимание людей, и Иван не нашел ничего лучшего как крикнуть:

- Р-р-рота подъём! Строиться! Десять секунд и все на улице! Время пошло!

Из-за плетней показалась одна голова, вторая, третья. Кто-то спрятался обратно во двор и вышел на улицу уже с косой. Кто с цепом, кто со ржавым мечом. Иван исподлобья мрачно оглядывал деревенское воинство и нехорошо улыбался. Между тем их с Зариной брали в кольцо. Зазвучали первые обвинения:

- Коровью падь привезли!

- Устои попрали!

- Хлеб обидели! Старика оплевали!

Обозлённые люди стояли и ждали первой искры, из которой возгорится пламя слепого гнева. Кто-то должен стать первым. За второй и третьей волной дело не станет. И по всем признакам, зачинателем готовился стать дед Угрюм со своей клюкой.

- Что ж ты, девонька, так? Неужели не жаль тебе старика? Ведь даже не корова была – коровенка тощая! Будто это у меня сердце вынули! Так мне и надо старому?

Ничего тяжелее Зарина не слышала за всю свою недолгую жизнь. Девушка смотрела на Угрюма широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами. Глядя на Ивана, дед посуровел. Блёклые глаза подернулись решимостью. И в тот момент, когда старик занёс для удара клюку и готов был крикнуть что-нибудь типа «За Родину!», Молодец повесил перед собой гирлянду шаровых молний. Шары потрескивали и шипели. С визгливым «вз- з- з- зс…» шары изникали, будто из ниоткуда и повисали в воздухе. Огни очертили вокруг Ивана и Зарины периметр безопасности. Последний шар замкнул собою идеальный круг. Иван выдержал театральную паузу и взглядом бросил огненные «снаряды» под ноги толпе. Очередь из огненных шаров с интервалом в один удар сердца ложилась по окружности. Озверевшая от испуга толпа подалась назад. Шары оглушительно лопались, рассыпались на сноп искр и разбивались на языки пламени.

«Спокойно, спокойно… - Иван навевал спокойствие лошадям, - …солнце, трава, речка...»

Толпа со смешанным чувством испуга и благоговения стояла за периметром горящего круга. Иван спокойно ждал. Зарина с жалостью смотрела на подавленного деда Угрюма. Девушка не решалась подойти и утешить старика. Понимала, что жалостью может помешать Ивану.

- А теперь мне объяснят спокойно, в чем собственно дело?

Тот, кого обвиняют, стоит и никуда бежать не собирается. Ворожец мог сжечь всю деревню, но горит только жухлая трава на обочине дороги. Люди переглядывались и пожимали плечами. Вперёд выступил дед Угрюм и, косясь на догорающую траву, заикаясь, повёл рассказ:

- Едва вы съехали, Зорюшка замычала. Уж на что старушка молчалива была, а тут как заблажит! Вбегаю в хлевок – лежит, сердешная, ногами дрыгает, да глазом своим на меня жалобно так косит. И пена изо рта идёт. Темно в хлеву-то. Гляжу в угол – стоит сволота, притаилась! Аж рот раззявила, на меня глядит, еле смех держит. Простоволосая, босая, в простой холщовке. Едва жизни не лишился, так нутро охолонуло. Ну заорал конечно, как без этого? Она как услышала мой вопль, так и сама заржала. Да так безумно что я подумал: «Вот они, владения Злобога! Приехали, дед Угрюм, рассёдлывай»…

Наперебой, взахлеб заголосила вся деревня. Люди показывали пальцами на свои хлева. Иван морщился и считал: коровка Угрюма – раз, Бурёнка и Пятнашка Зимородка– два и три, Соловейкина Безрожка – четыре, не ясна судьба еще пяти коров. Многовато будет.

- Где она?

Вся деревня, как один, указала на Соловейкин хлев.

- Где коровы?

Обезумевшую скотину согнали в одно место, огородили дубовым плетнем, запалили костры по четырем сторонам и приставили двоих женатых мужиков. Тем, видать, очень хотелось прибежать сюда и поддать жару погонщику Коровьей пади. Но мужики перетерпели и остались стеречь скотину.

- Где твоя Пятнашка? – Иван повернулся к Зимородку. Мужик мрачно показал на дальний конец улицы. Там пестрела на пыльной дороге коровья туша.

- От живых коров не отходить! Ты Зимородок, ты Соловейка и ты Плетень – со мной. Остальным разойтись! – ворожец тронул Серка коленями, на ходу разматывая веревку. Зарина мгновением позже ушла на Бельбеке следом.

Мужики за ногу привязали тушу Пятнашки к луке Иванова седла, и Молодец уволок падёнку подальше. Между домов было отличное место.

- Секачи есть? Превосходно! Снимайте шкуру.

О боги, о том ли сейчас думать! Но под мрачным взглядом кудрявого ворожца мужики разбрелись по домам за «железом». Через несколько минут работа кипела вовсю. Снимали шкуру, готовили солому, ждали захода солнца. На самом закате в деревню явились Дубок со старейшиной. Оба почесали затылки. Один с довольной миной, другой - с недоумевающей. Переглянулись.

- Сходи к старику, – шепнул Иван Зарине. – Побудь с ним. Успокой. Пусть уймётся старый. Нервы у него ни к черту!

- Нер… нер…

- Иноземное слово! Сложное! В общем, плохо деду. Приласкай.

Зарина понимающе кивнула и умчалась к старику.

- Скоро закат… Успеете?

- Как не успеть? – ножи споро мелькали в руках. Мужики быстро и основательно делали своё дело.

- Значит так, селяне, задумка такая…