Нечаянный тамплиер. Книга 2

Пролог

Выполняя указания командора, Григорий Родимцев поспешил к кастеляну. Гриша совершенно не имел ни малейшего понятия, как его найти, потому пришлось расспрашивать сержанта, стоящего на посту у входа в башню донжона. В конце концов, Родимцеву пришлось подняться по винтовой лестнице на средний уровень этой башни, где и размещались покои кастеляна. А покои командора, как поведал словоохотливый сержант, находились еще выше, под самой дозорной площадкой. Впрочем, с командором Григорий уже пообщался внизу. И теперь его интересовал кастелян, который должен был выдать новое обмундирование.

Кастеляном оказался сухонький морщинистый старичок, которого звали Бернар Бертье. Когда Григорий передал приказ командора выдать ему новые плащ и сюрко, этот Бернар достал из-под своего стола самую настоящую книгу учета и начал искать запись, когда Грегору Рокбюрну выдавалась одежда, сильно напоминая въедливого бухгалтера. Потом он нашел записи и проскрипел:

— Ну вот, совсем недавно вам, молодой человек, уже выдавалась одежда. Вы ее изгваздали всего за три месяца. Это никуда не годится. Непорядок нужно пресекать. А потому, советую вам молиться усерднее, думая, при этом, об аккуратности. И я обязательно доложу командору о том, что вы слишком быстро привели форму в негодность. Вот, возьмите эти бирки и идите на склад. Там все и выдадут.

Кастелян протянул большую бирку, вырезанную из кожи в форме креста, и еще одну, поменьше. На складе, который оказался в подвале башни, Григорию сержант выдал чистые плащ и орденский сюрко, а грязные забрал. Потом все обитатели крепости засуетились и побежали в замковую церковь на молитву. После чего в трапезной всех накормили ужином. Потом следовало еще идти и молиться на ночь. После этого нужно было идти спать. Но, Григорий вспомнил о своем оруженосце и пошел проверять, как устроился Мансур. Оказалось, что вполне неплохо. Все видели крест, нарисованный на его железной шляпе. И никто даже не спросил, крещенный он или нет. Только старший сержант отругал, что одет не по форме. Мансура записали в книгу сержантов и выдали ему форму: плащ и орденский сюрко оруженосца.

Братья-рыцари спали не в казарме, а в кельях, как в настоящей монашеской обители. Размещались они в каменном двухэтажном здании, пристроенном к донжону цитадели. Правда, кельи эти не имели дверей и располагались вдоль длинной открытой галереи, так что уединиться тут особенно не получалось. Тем более, что по галерее мимо кельи все время кто-нибудь проходил в отхожее место и обратно. Но, Григорию кое-как удалось заснуть на чистом белье, постеленном заботливыми сержантами-слугами поверх соломенного тюфяка. Монахи-рыцари жили в кельях по двое, но на этот раз Грише повезло, что ему не подселили никакого соседа. Из-за потерь личного состава, да и по причине того, что отряд Рене Дюрфора отбыл из крепости к Тамбурону, половина келий пустовала.

Проснулся он, к счастью, как только в хозяйственном дворе внешней крепости заголосили петухи, иначе рисковал бы не успеть на утреннюю молитву. Слова командора о том, что нужно молиться всю ночь перед походом, Григорий благополучно пропустил мимо ушей. Впрочем, никто и не спросил, молился он ночью, или нет. Похоже, многие тут только делали вид фанатично верующих, а на самом деле являлись самыми обыкновенными людьми. Правда, были и такие, которые на самом деле бесконечно бормотали молитвы и падали на колени, неистово крестясь. Но у этих, как решил для себя Родимцев, понаблюдав за ними, скорее всего, немного поехала крыша от долгой службы и затворничества.

Как бы там ни было, а ему надлежало принимать командование отрядом. Во время утренней трапезы сержант принес ему список бойцов, с которыми предстояло идти на выручку Рене Дюрфору и его людям. Пока все не разошлись по кельям после завтрака досыпать, Григорий вышел на середину трапезной и огласил список, осмотрев свое маленькое войско, занятое едой, и повелев всем бойцам собраться за пределами цитадели, во дворе замка.

Все братья-рыцари из списка, который написал сам командор, оказались настоящими ветеранами. Самым младшим было лет сорок, а самым старшим — под шестьдесят. Командор не зря говорил о том, что в замке остались только пожилые рыцари. Скорее всего, Грегор Рокбюрн хорошо знал этих людей, но для Григория Родимцева, нечаянно оказавшегося на месте этого молодого парня, каждый из них казался загадкой. Имена их ничего не говорили ему. Во всяком случае, он не знал, признают ли седые ветераны в нем своего командира? Пойдут ли за ним? Будут ли выполнять команды в бою? Пока Родимцев при помощи Мансура облачался в свой кольчужный доспех, он думал о том, что на сплочение отряда времени уже и не будет. А ведь от взаимодействия бойцов в отряде во многом зависит успех их похода.

Командор тоже пришел на место сбора. Он дал приказ, и сержанты затрубили в рога, сзывая всех тех, кому надлежало ехать к построению. Все ветераны были извещены, но готовились медленно. Родимцеву показалось, что они нарочито никуда не торопятся. Возможно, они просто все еще сильно хотели спать, зевая на ходу, потому что рассвет еще только начинал просветлять небо лучами встающего солнца. Наконец, братья-рыцари стали строиться во дворе со своим походным снаряжением, с оруженосцами и с запасными конями.

Сам Родимцев стоял рядом со своим конем Антонием, стараниями Мансура, накормленным и ухоженным. После того, как Адельгейду он отвел в монастырь, пегая лошадь девочки досталась ему в качестве запасной. Григорий облачился в новенький добротный форменный плащ и в чистый орденский сюрко с большим красным лапчатым крестом. Чувствуя себя среди других тамплиеров вполне уверено, он готов был оказаться наедине со своим отрядом. Он пристально вглядывался в суровые и покрытые шрамами бородатые лица братьев-рыцарей. Некоторые были выше его самого, а какие-то превосходили Григория в ширине плеч. Тем не менее, никто из них не роптал и не возмущался, что им назначили командиром именно Грегора Рокбюрна. Из чего Григорий сделал вывод, что кое-какой авторитет в обители храмовников у парня, то есть у него самого, имелся.

Все эти воины служили в ордене во имя Христа. Так они говорили. Но, по их лицам было понятно, что, на самом деле, они жили войной. И война давала им смысл жизни и стала уже за долгие годы служения их образом существования. Война сделалась неотъемлемой частью их натуры. Она была для них и печалью, и радостью. Она была их работой и их досугом. На войне они мужали и на войне умирали. А когда войны не было, эти люди проводили все свое время в подготовке к ней. И сейчас, в предвкушении нового военного похода, эти братья-рыцари готовились к предстоящей экспедиции со всей тщательностью.

Они отличались от простых солдат, которых Родимцев за время службы повидал немало в своей прошлой жизни военного. Эти не говорили нарочито громко, они не переговаривались возбужденно и не отпускали грубые шутки, а только опускали на свои лица выражения суровости и деловитости. Они готовились умереть за христианскую веру, если такое потребуется, и в этом решении собирались идти до конца. И они не выказывали и тени сомнения ни в выборе командира отряда командором, ни в целесообразности самого похода. В отличие от сержантов, дисциплина в братьях-рыцарях сидела крепко. И вскоре отряд выехал за ворота замка Кайфас.

Глава 1

Утро выдалось вполне добрым. Легкий ветерок с моря откуда-то даже пригнал несколько бледненьких облачков на безупречно-голубую гладь летнего левантийского неба. Тамплиеры ехали на помощь братьям своего ордена, да не одни, потому что рыцари графа Ибелина собирались присоединиться к ним. И это радовало Григория. Они выезжали из замка в спешке, и Родимцев даже не успел толком познакомиться со всеми своими бойцами.

Впрочем, от воинства Рене Дюрфора этот отряд, так неожиданно отданный под командование Грегору Рокбюрну, по составу отличался не сильно. Помимо десяти рыцарей, Родимцеву в подчинение дали двадцать сержантов, которые в походе должны были выполнять обязанности оруженосцев, ухаживая за лошадьми и помогая рыцарям в бою. Кроме того, у нескольких братьев-рыцарей имелись и персональные оруженосцы. А больше трех десятков человек — это уже полноценный кавалерийский взвод. Небольшая, конечно, боевая единица, но вполне боеспособная. Дали им и запасных лошадей, которые везли палатки, щиты, копья и провизию.

Вскоре отряд подъехал к тому месту на дороге, где дожидались их рыцари графа и он сам. Оказалось, что к ночи его отряд вернулся из замка Кайфас. Ночевать в командорстве храмовников Ибелин не остался. Наверное, из гордости. Когда храмовники под командованием Григория подъехали к перекрестку, пленных сарацин там уже не было. За это время граф отослал их под конвоем пехотинцев в Акру.

У перекрестка, после того, как к отряду тамплиеров присоединились ратники Ибелина, получился настоящий эскадрон тяжелой кавалерии. Четыре десятка рыцарей, у каждого из которых имелось по два или даже по три оруженосца. А еще были и конные лучники-туркополы, наемники из местных, составляющие отдельный полуэскадрон. Так что войско выглядело достаточно большим, хотя и поменьше того, которое Григорий видел у барона Монфора. Например, никаких пехотинцев Ибелин с собой не взял, по-видимому для того, чтобы не замедлять скорость передвижения своего войска.

Бертран де Луарк, проспавшись после пьянки, тоже присоединился к ним, а дон Карлос сам не поехал, но обещал патрулировать окрестности собственного манора, а также выделил в помощь графу двух своих рыцарей и четверых оруженосцев. Не теряя времени, все они двинулись в сторону замка Тарбурон. За разграбленной деревней отряд свернул направо, и всадники поскакали через поля на восток, потом взяли севернее, преодолели невысокие холмы и вышли в ту долину, где Родимцев уже побывал. Как выяснилось, эта дорога была короче, чем та, по которой добирался Григорий, везя в монастырь Адельгейду. К обеду всадники прибыли к той часовне, где Родимцев с монахом Иннокентием ночью гоняли зомби-вампиров. А теперь Иннокентий ухаживал за ранеными, оставшись в маноре у дона Карлоса.

Забыть такой неприятный эпизод своей новой жизни Родимцев не мог. Он терялся в догадках, что собой эти вампиры представляют. Вроде бы, они казались вполне материальными. Но, почему-то быстро и полностью сгорали в солнечных лучах. Да и монах говорил, что какой-то некромант направляет их. А еще Григория сильно заинтересовало странное свечение внутри черепов этих зомби. Он даже подумал, что, возможно, это и не магия в привычном понимании, а какая-то древняя технология? Момент гибели вампиров от его кинжала очень уж напоминал короткое замыкание неких энергетических контуров. Интересно было бы найти этого некроманта и посмотреть, как он поднимает мертвых, делая из них зомби-вампиров. А такой шанс имелся, ведь этот колдун, если верить слухам, должен находиться вместе с войском шейха Халеда или где-то с ним рядом.

Граф со своими рыцарями ехал в авангарде. Родимцев же возглавлял отряд тамплиеров, следующий за основными силами. Рядом с ним ехал Бертран на запасной трофейной лошадке, а своего рыцарского коня он берег, ведя за длинную уздечку за собой. По дороге они почти не разговаривали, потому что Бертран чувствовал себя очень плохо после вчерашней попойки и склонности к диалогу не проявлял. Оруженосец Мансур ехал рядом тоже молча. Но, несколько молодых сержантов, следующих за ними в голове отряда тамплиеров, впереди пожилых рыцарей, один из которых держал черно-белое знамя «Босеан», все же начали негромко переговариваться.

— Нас ведут на убой, я слышал, что людей Бейбарса там тысячи, — подал голос кто-то из них.

— Наверное, мы все погибнем, — поддержал ратника еще один голос.

— А представляете, братья, сколько они по нам выпустят стрел! — воскликнул кто-то другой.

— Да, наши потери будут немалыми, а возможно, мы все поляжем. Но, потому мы и носим свои орденские плащи. Мы — воины Господа. И меч, который принес Господь — это наш меч. Так не посрамим же веру, братья! — громко сказал им пожилой знаменосец, тоже слышавший этот разговор.

Возле часовни войско сделало привал. Сначала хотели остановиться в оливковой роще у старой маслодавильни, но там все вокруг оказалось изгажено людьми и лошадьми барона Монфора. А у часовни пространство пока сохранило чистоту. Отряд тамплиеров тоже расположился на отдых. Сержанты и оруженосцы поили лошадей из ручья. Пожилой капеллан Жиром де Шане призвал братьев-рыцарей к молитве. И Родимцев опустился на колени вместе со всеми. Сначала старик высоко поднял свой длинный меч и провозгласил:

— Да светит нам Свет Господа вечно!

И этот клич подхватили все братья, откликнувшись:

— Не нам, не нам, но Имени Твоему, Господь, слава!

Потом Жиром де Шане воткнул меч в землю, сделав из него крест, тоже опустился на колени и начал читать молитвы на латыни. А все братья-рыцари повторяли слова за ним.

Когда молитва закончилась, и воины приступили к трапезе, расположившись в тени высокой часовни, граф Ибелин неожиданно подошел к Григорию и, отведя его в сторону, сказал:

— Итак, мессир Рокбюрн, если я правильно понимаю, вы пытались отговорить меня от удара на Тибериаду. Возможно, вместо этого вы можете предложить для нас цель получше?

Родимцев удивился, что граф уже даже советуется с ним, и произнес:

— Да, монсеньор, я бы лучше последовал тактике восстановления связности земель, укрепления сократившихся границ и установления мира и порядка внутри страны. А Тверию отвоюем позже, как и другие города, когда обзаведемся огнестрельным оружием и построим новую армию. Сейчас сил для атак у королевства христиан просто нет. Нужно сперва покончить с мародерствующими отрядами и небольшими войсками местных сарацин, вроде шейха Халеда, да и распри внутри королевства надо бы прекратить прежде, чем выступать против весьма значительной армии Бейбарса.

— Что же, в таком случае, я постараюсь убедить Монфора пока ограничиться освобождением замка Тарбурон. Думаю, что силы для того, чтобы разгромить армию Халеда у нас имеются. И да, вы были правы, молодой человек, гонец принес мне известия, что замок Библ мы действительно потеряли, как и Торон.

Родимцев понял причину доверия со стороны графа. Его маленькое «предсказание» сбылось. Переговорив с Ибелином он вернулся к трапезе с хорошим настроением. Раз граф все больше доверял ему, значит надежда на перемены к лучшему появлялась. Привал не затянулся надолго. Ибелин торопился встретиться с Монфором. Оказывается, передовые разъезды легких конных лучников, посланные графом заранее разведать дорогу, уже заметили знамена Монфора впереди на том самом перевале, где находился постоялый двор убитого людоеда.

Направление казалось Григорию вполне подходящим, потому что оно выводило к замку Тарбурон. Дорога все круче поднималась в гору. В конце концов, всадникам пришлось спешиться и вести коней какое-то время за собой. Лошадей всегда нужно беречь. Рыцарские кони в Леванте ценились больше, чем все остальное снаряжение рыцаря, вместе взятое. Здешние франки даже шутили, что хороший конь лучше, чем плохой рыцарь.

Мансур вел своего конька следом, шага на три позади Антония, коня Грегора Рокбюрна. А сзади, привязанная уздечкой к седлу оруженосца, плелась пегая лошадка, на которой раньше ехала Адельгейда в монастырь кармелиток. Теперь ее лошадь везла пару длинных рыцарских копей, предназначенных для кавалерийской атаки и привязанных к седлу каждое со своей стороны продольно и с наклоном, таким образом, чтобы наконечники торчали вверх над головой животного, не мешая движению.

А большой щит с красным крестом на белом поле, предназначенный для Грегора, был приторочен к седлу низкорослого гнедого жеребца, на котором ездил Мансур. Эти невысокие сарацинские кони считались довольно быстрыми и привыкшими к жаре. На таких коньках, обычно, скакали сельджукские стрелки и левантийские наемники-туркополы, вооруженные лишь луком и легкой саблей. Но, иногда ездили на них и небогатые витязи, каким недавно и был сам Мансур, ставший перебежчиком, каких, впрочем, в этих краях имелось немало. Бежали как христиане к сарацинам, так и сарацины к христианам. Чтобы щит не смещал седло своим весом, седельные сумки были переброшены на противоположную сторону. На поясе у Мансура теперь, кроме булавы, был подвешен и большой широкий кинжал, который ему выдали в замке Кайфас вместе с сержантским орденским плащом. Это оружие могло бы сойти в бою и за настоящий короткий меч.

Смугловатое лицо Мансура покрылось дорожной пылью и выглядело грязным. Но, он почти не потел — чувствовалась порода отца, настоящего сарацина. Хотя и черты матери, пленной француженки, в его внешности тоже просматривались. Парень был полукровкой, пуленом, как таких называли в Леванте. Он вырос вполне симпатичным — его серые глаза смотрели твердо, и их взгляд был полон решимости. Его рано продали в боевые рабы-мамелюки, и с тех пор вся жизнь Мансура проходила на военной службе.

Мансур был невысоким, но крепким и достаточно широким в плечах парнем. И Родимцев лелеял надежду, что оруженосец из него получится отличный, тем более, что он уже прекрасно проявил себя во время сражения за манор дона Карлоса. Парень делал успехи и в языке франков, стараясь получше строить фразы. Особенно ценными были знания сарацинских обычаев и языка, которыми Мансур обладал. Единственное, что еще необходимо было сделать, так это Мансура покрестить. Хотя хитрый пулен соврал тамплиерам, что уже крещен, а когда его официально записывали в списки оруженосцев замка Кайфас, он назвался Мишелем. Впрочем, для настоящей церемонии крещения случай пока не представился. А то, что Мансур искренне желает принять христианство, не вызывало сомнений у Гриши.

Между тем, отряд поднимался по дороге все выше. Ветки кедрового леса, покрывающего склоны, совсем не шевелились, потому что никакого ветерка не чувствовалось даже на этой достаточно высокой тропе, по которой отряд приближался к перевалу. В горячем воздухе ощущалось дыхание пустыни. И горизонт к югу, который далеко просматривался с дороги поверх кедровых верхушек, выглядел серо-желтым.

Двигались они не слишком быстро. И только к вечеру вышли к перевалу. Ибелин по-прежнему ехал во главе своего отряда рыцарей, а Грегор Рокбюрн вел за собой отряд тамплиеров. Наконец, впереди показался тот самый постоялый двор, где Бертран убил людоеда. После привала возле часовни и обеда рыцарь с берегов Луары почувствовал себя лучше и начал рассказывать о жизни во Франции, а потом перевел тему на то, что кони в Леванте совсем не такие выносливые, как в Европе, а стоят сильно дороже. Родимцев слушал его, лишь изредка вставляя какие-то реплики. Ведь сам он пока мало понимал в здешних лошадиных породах, нечаянно оказавшись в этом времени на месте Рокбюрна.

Сзади сержанты и оруженосцы болтали о том, кто каких разбойников встречал в Святой земле на дорогах. Они сходились во мнениях, что, по большей части, в разбойники шли бедуины, но попадались среди левантийских лихих людей и турки-сельджуки, и сирийцы, и египетские арабы, и эфиопские мавры, и, даже, христиане, не желающие соблюдать законы. Все они отличались жестокостью и свирепым нравом. И особенно много их появилось после нашествия Бейбарса, потому что многие замки, поселения и опорные пункты христиан стояли разрушенными, и некому стало поддерживать порядок.

Постоялый двор оказался заполнен войском барона Монфора. Строение на перевале располагалось таким образом, что дорогу, ведущую снизу от замка Тарбурон, перекрыть не составляло труда. Почему-то тут до сих пор не построили настоящий замок, хотя место весьма неплохо подходило для обороны. Постоялый двор располагался на неширокой площадке возле скалы, которая надежно прикрывала его с севера. С юга находился крутой склон, почти вертикальный, образуя небольшую пропасть, из которой внизу торчали верхушки кедров. Оттуда врагам забраться наверх представлялось затруднительным. С запада подходила дорога, по которой они приехали, а к востоку спускался путь к Тарбурону. Имелся здесь и свой источник воды, родник, который бил из скалы, тек вдоль западной дороги и уходил куда-то в расщелину, теряясь между камней в паре сотен метров ниже своего истока. Для сбора этой воды в камнях скальной площадки был выбит глубокий и достаточно широкий колодец.

Укрепиться вокруг постоялого двора можно было довольно легко. Что барон Монфор и сделал, повелев своим пехотинцам срочно возводить каменную стену поперек восточной дороги. Выполняя его приказ, солдаты начали разбирать на блоки сам постоялый двор. Все говорило о том, что атаковать шейха Халеда рыцари Монфора пока не собирались. Впрочем, помощи барон тоже, наверное, не ожидал. Потому его ратники сильно удивились, увидев целое войско христиан, приближающееся с запада.

Встречать графа Жана де Ибелина выехал сам Филипп де Монфор, потому что ему доложили, кто едет. Несмотря на все распри, сеньора Яффы сеньор Тира, если и не уважал, то, во всяком случае, признавал равным себе. Впрочем, они и были равны по своему положению, хоть Ибелина и именовали графом Яффы, титул этот никем утвержден не был, также, как никем не был утвержден и графский титул Монфора. Раздавать такие важные титулы мог только настоящий король, но его, в сущности, у королевства не имелось. Пока где-то в далекой Европе был жив Конрадин Гогенштауфен, внук Фридриха II, никто в Иерусалимском королевстве утверждать графские титулы права не имел.

В сущности, что Ибелин, что Монфор, оба оставались баронами, хотя и предпочитали, чтобы окружающие называли их графами. Тем не менее, каждый из них являлся выдающейся личностью христианского королевства, и за каждым стояли реальная сила и власть. Сидя на своих огромных конях в высоких седлах, украшенных золотом и драгоценными камнями, поравнявшись, они пожали друг другу руки. Оба были без шлемов и выглядели по-разному.

Филипп был немолод и имел удлиненное лицо с прямым носом, холодными глазами стального цвета под кустистыми бровями и тяжелым волевым подбородком. А его жесткий рот с опущенными углами губ чем-то напоминал бульдожью пасть. Волосы его полностью поседели, но в свои пятьдесят восемь он еще сохранял хорошую физическую форму. Привыкший сражаться всю свою жизнь, Монфор считался доблестным рыцарем, суровым воином, который лично возглавлял многие атаки и побеждал в сражениях.

Жан Ибелин был на восемь лет младше сеньора Тира, но прославился больше не в сражениях, хотя в них тоже участвовал, а как политик, правовед и отличный переговорщик, мастер компромиссов. Внешность его совсем не была угрожающей. Его волосы седина тоже затронула, но все же кое-где они еще сохраняли черный цвет. Карие глаза из-под тонких бровей смотрели вдумчиво, а нос с небольшой горбинкой выдавал восточные корни его бабки Марии Комниной, гречанки из ромейской императорской династии. Он не выглядел высокомерным грозным рыцарем, но казался умным и надежным человеком, которому можно доверять.

Глава 2

— Удивительно, что дороги привели вас сюда, в мой лагерь, мессир, — холодные стальные глаза Монфора впились в лицо Ибелина без всякого намека на дружелюбие.

— У меня есть письмо к вам от нашего короля, — сказал Ибелин, протягивая собеседнику пергамент, сложенный и запечатанный большой восковой печатью с оттиском королевского штемпеля дома Лузиньянов.

— Письмо от малолетнего короля Кипра Гуго Второго, вы хотите сказать? — проговорил Монфор.

— Именно. Вы весьма проницательны, мессир, — заметил сеньор Яффы.

Монфор взял письмо и долго вертел его в руках, рассматривая печать. Потом пробормотал:

— Печать напоминает настоящую.

После чего сломал эту печать, развернул пергаментный лист и начал читать.

Пока происходила встреча командиров, отряд остановился прямо на дороге. Все ждали дальнейших указаний. Григорий проехал вперед и смотрел, как Монфор изучает написанное. Выражение его лица оставалось суровым, а рыцари, сопровождающие его, были напряжены. Все говорило в их позах о том, что оружие они могли в любой момент обратить и против тех христиан, которых привел с собой Ибелин. Наконец, барон Монфор произнес:

— Малолетний король повелевает мне подчиняться вам, Жан. Но, это, разумеется, очередная бессмыслица, которую выдумал мальчишка. Потому что настоящий мой король Конрадин Гогенштауфен, а вовсе не малолетний Лузиньян. Да и полномочия бальи королевства Иерусалимского сейчас у Генриха Антиохийского, а не у вас, мессир. И я не обязан подчиняться вам ради прихоти малолетки.

На что Ибелин сказал ему спокойно, без всякого вызова в голосе:

— Давайте, Филипп, не будем спорить из-за пустяков и формальностей. Я вовсе не требую вашего подчинения, и даже не прошу, а прибыл сюда с войском лишь для того, чтобы объединить силы христиан перед опасностью, исходящей для всех нас от войск Бейбарса.

Монфор поднял глаза от письма и внимательно взглянул на сеньора Яффы. Затем расправил плечи, почесал свой мощный подбородок и процедил сквозь зубы:

— Я тоже полагаю, что следует использовать все возможности для объединения наших сил. Но, я не собираюсь выполнять волю малолетнего Лузиньяна. А потому не стану ни при каких обстоятельствах подчиняться вам ни в чем.

— Обязуюсь не принуждать вас, мессир, — улыбнулся Ибелин. И добавил:

— Все христиане королевства нуждаются в вас, Филипп. Сарацины, разбойники и мародеры свирепствуют по всему государству. И необходимо срочно наводить порядок твердой рукой. Все силы сейчас потребуются для восстановления положения.

— И кто же, по-вашему, виноват в столь бедственном положении, Жан? — спросил Монфор.

— Виноваты все мы, первые люди королевства, раз допустили такой произвол. Потому что именно на сильных людей Господь возложил бремя защищать всех тех христиан, кто слабее. И сейчас все простые люди в государстве надеются на нас с вами и на таких, как мы. И не оправдать их надежды для нас означает уронить собственную честь. Так я полагаю, мессир, — ответил Ибелин. И добавил:

— Потому я и предлагаю вам союз ради победы и наведения порядка. Давайте забудем на время наши ссоры и разногласия.

Глаза Монфора недобро сверкнули, и он произнес:

— Ну уж нет. Забыть все наши разногласия для меня не представляется возможным. Но, согласовывать с вами действия против сарацин я, пожалуй, соглашусь. Я тоже понимаю, что если мы сейчас не остановим врагов и не наведем порядок у себя во владениях, то чести нам это не прибавит. И здесь вы правы, мессир. Но, я полагаю, что боец лично вы неважный.

Последняя фраза прозвучала, как завуалированное оскорбление. Но, Ибелин улыбнулся. Он сделал вид, что ничего не заметил, переведя сказанное в шутку:

— Я не слишком люблю битвы, а предпочитаю спокойствие, удобные письменные столы и хороший пергамент любым самым породистым лошадям и клинкам из лучшей стали. Потому что письменные столы и принадлежности не потеют и не воняют, и ими трудно порезаться.

— Вот здесь позволю себе с вами не согласиться, Жан. Иногда написанное на пергаменте создает не только кучи дерьма, но и кучи трупов, — проговорил Монфор. Все-таки он тоже заулыбался и добавил:

— Можете располагать свой лагерь прямо на этой площадке возле дороги. Надеюсь, что палатки у вас в обозе найдутся. Сам постоялый двор полностью занят моими людьми, потому туда не приглашаю ваших рыцарей. Но, лично вас и командиров ваших отрядов жду у себя к ужину.

После чего Монфор развернул своего огромного гнедого коня и поехал к собственным войскам, заполонившим все пространство вокруг постоялого двора и внутри него. Напряжение момента прошло, и все ратники, увидев, что командиры поладили между собой, тоже немного расслабились и вернулись к собственным заботам. Рыцари Ибелина давали указания оруженосцам, где следует расставлять палатки. Родимцев тоже распорядился, чтобы сержанты ставили палатки вдоль дороги поближе к скалам.

Бертран де Луарк сказал ему:

— Этот Монфор просто какой-то напыщенный индюк. У него было такое выражение лица, словно он и самого Ибелина за человека не считает.

— Мне тоже этот барон не по сердцу, но союз с ним, все же, всем нам необходим, — высказал свое мнение Григорий.

Впрочем, на разговоры у него времени почти не имелось. Как командиру отряда, ему надлежало лично проверить все детали размещения их лагеря. Грише пришлось даже покрикивать на некоторых нерадивых сержантов, которые почему-то пытались расставлять палатки посередине дороги. Григорий остался со своими тамплиерами, Бертран же ушел в компанию к светским рыцарям. Пока одна часть сержантов ставила палатки, другая расседлывала лошадей.

Капеллан заставил всех братьев-рыцарей молиться с дороги. Через некоторое время после молитвы один из оруженосцев Ибелина пришел за Родимцевым, чтобы передать приглашение отправиться на ужин к Монфору. Как сказал сам Ибелин, собрав в свою компанию, помимо Григория, еще двух собственных командиров отрядов, за ужином у Монфора должен был состояться военный совет.

Они проследовали за молодым рыцарем, специально отправленным Монфором, чтобы проводить их к нему. По дороге они протискивались сквозь толпу воинов барона, расположившихся на привал. Несмотря на вечернее время, со стороны восточной дороги продолжали стучать молотки. Там все еще работали строители-каменотесы, продолжая строительство оборонительной стены, которой Монфор дал указание перегородить дорогу. Наконец, они прошли внутрь довольно большого двухэтажного дома, пристроенного одной из стен к постоялому двору, а другой — прямо к скале. Очевидно, что в этом доме раньше жил хозяин постоялого двора, тот самый людоед, убитый Бертраном. Их провели на второй этаж, с широкой веранды которого открывался вид на соседние невысокие горы, поросшие кедрами.

Сначала их накормили ужином. Не слишком обильным, скорее, походным. Впрочем, подали довольно вкусное мясное рагу, приготовленное со специями и овощами. Монфор, выпил с ними, провозгласив тост за победу, после чего почему-то сразу куда-то ушел. Наверное, показывал таким жестом свое пренебрежение к подобным гостям. Впрочем, его оруженосцы продолжали прислуживать за столом, как полагалось.

Когда гости закончили есть, небо уже потемнело, и над Левантом опустилась ночь. Потому их проводили внутрь второго этажа дома, в небольшой зал, освещенный факелами. Пока они ужинали, здесь уже давно совещались военачальники Монфора. Посередине стоял стол, на котором лежала карта, и Монфор вместе со своими главными рыцарями рассматривал ее и что-то обсуждал. Едва кивнув в сторону гостей, он даже не поинтересовался, довольны ли они угощением, а сразу спросил Ибелина:

— Сколько рыцарей пришли с тобой, Жан?

— Четыре десятка. Но, вместе с оруженосцами и туркополами в моем отряде почти двести бойцов. И с нами еще прибыли тамплиеры из замка Кайфас. Их ведет мессир Грегор Рокбюрн, — проинформировал Ибелин.

— Кажется, мы уже встречались с вами, молодой человек? — обратился барон к Григорию.

— Так точно, монсеньор. Недавно мы разговаривали возле старой маслодавильни, — напомнил Родимцев.

Монфор кивнул и бросил небрежно:

— Ах да, кажется, я вспомнил. Вы в тот раз мне дерзили, молодой человек, пытались заступиться за какого-то мародера. Мне уже доложили, что представляет из себя ваш отряд. Сборище стариканов, из которых уже песок сыплется. Лучше, конечно, чем совсем ничего, но только не знаю, какой от таких бойцов будет прок в бою? Не понимаю, зачем храмовники вас прислали? Похоже на то, что с бойцами у тамплиеров нынче совсем неважно, раз выставили они одних стариков, да еще под командованием юнца. Наверное, в ордене решили таким образом избавиться от лишних нахлебников.

— Нам командор поставил задачу пробиться на выручку к нашим братьям, попавшим в ловушку, устроенную шейхом Халедом возле Тарбурона, — сказал Григорий.

Глядя на него снисходительно, словно на несмышленыша, Монфор проговорил:

— У Халеда почти три тысячи воинов. Ваша атака будет самоубийственной и только раззадорит сарацин. Насколько я знаю, у орденских вояк, засевших в Тарбуроне, дела плоховато идут. Они уже потеряли половину людей и больше не атакуют, прячась в развалинах замка, если верить моим лазутчикам. А врать им не имеет смысла.

— Атаковать Халеда вместе с тамплиерами собирается и мое войско, — неожиданно поддержал Григория Ибелин.

— Вы тоже не сможете их опрокинуть, мессир. Даже я не рискую атаковать Халеда, хотя мой отряд вдвое больше вашего, — сказал сеньор Тира. Потом ткнул пальцем в карту и добавил:

— Вот, мы находимся здесь. Я предлагаю заткнуть эту брешь в пограничной обороне, построив тут поперек дороги в узком месте стену со сторожевой башней и оставив возле нее небольшой отряд, но не совсем маленький, а достаточно сильный, такой, который, учитывая выгодное расположение этого места, сможет сковать и удержать здесь перед перевалом силы того же Халеда. А пока этот шейх отвлечен тем, что осаждает тамплиеров в Тарбуроне, я думаю вернуться к Акре, объединиться там с остальными войсками королевства и с госпитальерами, а затем двинуться по северной дороге на Тибериаду. В этом городе находятся главные силы наместника Бейбарса в Галилее. И нам нужно разгромить их.

Ибелин возразил:

— Знаете, мессир, когда я слышу о походе на Тибериаду, то сразу вспоминаю про неудачную попытку наших дедов отвести опасность от Иерусалима. Если помните, тогда на Саладина вышли тоже из Акры, где собрались войска, а двигались именно маршем по направлению к Тибериаде. В тот раз лучшие люди королевства тоже приняли решение, подобное тому, которое предлагаете сейчас вы. Но, все мы помним, как плачевно тот поход закончился для христиан разгромом при Хаттине. А потому я не считаю, что нам стоит повторять ту досадную ошибку. Не лучше ли сначала устранить более мелкие угрозы, вроде того же Халеда, а потом уже думать о том, как отбивать у сарацин наши города обратно? Да и почему именно Тибериада? Не лучше ли тогда пойти на Кесарию? Или отбить обратно Библ?

— Все очень просто, Жан. Тибериада не разграблена, а наши города, те же Кесария и Библ, лежат в руинах. И мои люди жаждут мести. Кроме того, им нужно восполнить свои ресурсы за счет противника, а для этого нужно разграбить какой-нибудь город, — цинично объяснил барон.

На что Ибелин произнес твердо:

— Я понимаю, Филипп, что наемные воины хотят наживы. Но, истинные христианские рыцари не могут руководствоваться такими неблагородными целями. А потому ставлю вас в известность, что на рассвете мы с тамплиерами атакуем войско Халеда. Если вы не хотите участвовать в этой атаке, то и не участвуйте. Если вы опасаетесь погибнуть в этом бою, то дело ваше.

Кем Монфор не был, так это трусом. Ибелину удалось задеть его самолюбие. Глаза его сверкнули при свете факелов, развешанных по стенам. И он проговорил:

— Вы не за того меня принимаете, Жан. Я не боюсь погибнуть в бою, а опасаюсь того, что сарацины перебьют всех вас. И вы глупо погибните, не принеся государству никакой пользы.

— Ну, тогда помогите нам. Если мы ударим вместе, то Халед не устоит. Все его три тысячи бойцов не стоят и одной нашей неполной тысячи. Большая часть его войска сразу кинется врассыпную, — сказал Ибелин.

— Я так не думаю. Сарацины в последнее время набрались храбрости, — проговорил Монфор.

— Вы правы. Чем больше враги видят нашу слабость и разобщение, тем больше храбрости они набираются. А потому нужно показать им, что мы по-прежнему едины и сильны, чтобы они снова начали нас бояться, — сказал Ибелин.

Монфор на минуту задумался, склонившись над картой. Потом произнес:

— Вот что, Жан. В ваших словах есть правда. И я все-же завтра выделю для вас часть своих бойцов. Туркополов и пехоту. Но, основное мое войско в бессмысленной атаке я терять не намерен. А потому мои рыцари останутся держать перевал и вступят в дело только в том случае, если я увижу, что Халед дает слабину.

— Спасибо и на том, — быстро проговорил Ибелин, пока Монфор не передумал. Они пожали друг другу руки, скрепив достигнутое решение.

— Если хотите, мессир, можете расположиться на ночь в этом доме. Тут есть свободные комнаты, — предложил Монфор.

— Благодарю, Филипп, но я лучше заночую в палатке на свежем воздухе. А то здесь немного душно, — отказался от предложения Ибелин. И вся их делегация отправилась обратно в расположение собственных войск.

Когда Григорий добрался до своей командирской палатки, его уже ждали знаменосец отряда и капеллан. Родимцев вспомнил, что знаменосца, кажется, звали Симон де Буланже, а капеллана — Жиром де Шане. И возраст каждого из них приближался к шестому десятку. Но, они совсем не были немощными стариками. Эти люди всю жизнь жили войной. Их лица, помимо морщин, прочерчивали многочисленные шрамы. И они напоминали, скорее, старых опасных волков, нежели тщедушных старичков-пенсионеров. Оба, несмотря на свой возраст, сохранили гордую осанку настоящих рыцарей. Под тяжестью лет их спины пока не согнулись, плечи по-прежнему были широкими, а руки оставались достаточно сильными, чтобы держать оружие. Они тут же накинулись на молодого командира с расспросами о том, что решили сеньоры Яффы и Тира.

Родимцев пересказал все то, что услышал из беседы Ибелина с Монфором.

— Стало быть, Ибелин все же смог Монфора убедить. Всем известно, что Жан хитрый лис, в своего дядю пошел, — сказал де Шане.

— Он не столько хитрый, сколько умный, — вставил де Буланже.

Капеллан согласился:

— И умный тоже. Но и хитер, конечно, как же без этого такому влиятельному человеку.

— Завтра нам будет противостоять довольно большая армия. Впрочем, нам не в первый раз атаковать сарацин малыми силами, — сказал знаменосец.

Капеллан проговорил:

— Тут важен расчет, как и когда ударить. А мы даже еще не провели разведку вражеского лагеря. Ты не забыл выслать разведчиков, Грегор?

Вопрос застал Родимцева врасплох. Потому что он, действительно, о разведке накануне боя почему-то не подумал. И теперь положение предстояло срочно как-то исправлять.

— Я сам сейчас собираюсь в разведку пойти вместе со своим оруженосцем, — выкрутился Григорий.

— Так, темно уже. Что вы там увидите? — удивился капеллан.

— Если всего и не увидим, так услышим, незаметно подползем и подслушаем, о чем сарацины говорят, — сказал Гриша.

— Да ты хоть знаешь сарацинский язык, Рокбюрн? — усмехнулся знаменосец.

— Я не знаю. Зато вражеский язык хорошо знает мой оруженосец, — сказал Родимцев, имея ввиду Мансура.

— Ну, тогда мы не смеем задерживать тебя, командир. Не теряй времени. С Богом! — сказал капеллан, перекрестив Григория на дорогу.

Глава 3

Солнце давно опустилось за горизонт. И над Левантом быстро наступила южная ночь. Крупные звезды зажглись на небе, а в душном воздухе не чувствовалось ни единого дуновения. Родимцев с Мансуром в этой темной духоте прошли вперед по дороге вдоль скал от постоялого двора до следующей скальной площадки, откуда начиналась тропинка, спускающаяся с крутого склона. Ее Родимцев заметил внимательным взглядом разведчика, когда проезжал этой дорогой с Адельгейдой.

Перед тем, как уйти в ночь, они оставили свои белые орденские плащи в лагере, надев вместо них черные монашеские плащи с капюшонами, чтобы не выделяться в ночи, и теперь, потея в этой жаркой одежде, осторожно пробирались сквозь молодую поросль кедрового леса, растущего в распадке между гор. При свете полной луны Григорий и Мансур двигались в ту сторону, где за ручьем возле водопоя расположил свои войска лагерем шейх Халед. Разведчикам нужно было спешить. Потому что всю ночь провести в разведке накануне сражения было бы глупо. Ведь хорошо бы еще и выспаться, чтобы силы после трудного дня восстановились перед боем.

Оруженосец предложил Григорию:

— Может, не пойдем прямо, а повернем в обход? Путь будет длиннее, но безопаснее.

Парень очень быстро делал успехи в языке франков, выговаривая фразы и отдельные слова заметно старательнее.

— Как ты считаешь, так и пойдем. Веди нас, — согласился Гриша.

Мансур был значительно более опытным в деле общения с сарацинами. У Родимцева, напротив, опыта общения с ними и вовсе не имелось. Потому что Мансур прожил среди них всю жизнь, а Грегор Рокбюрн, на месте которого нечаянно оказался Григорий, встречался с сарацинами только в бою. Поэтому Родимцев и полагался на мнение оруженосца. Мансур же приехал к тому месту, где сдался в плен, именно из этого лагеря шейха Халеда. Следовательно, парень знал подходы к расположению противника гораздо лучше Григория.

Вообще-то разведка сарацинских позиций представлялась Грише делом опасным, потому что за любым поворотом их могли подстерегать вражеские засады. Родимцев решил для себя, что тогда уж лучше смерть, чем позорный плен. В любом случае, узнать точное расположение врага прежде, чем атаковать, им было необходимо. И, конечно, Григорий ругал себя, что не выслал разведку засветло, а теперь приходилось разведывать расположение противника самому. Но и ночь сулила определенные преимущества. Темнота достаточно надежно скрывала лазутчиков. В то же время, луна давала достаточно света, чтобы разглядеть сарацинский лагерь.

Григорий старался ступать осторожно вслед за Мансуром. Он почему-то доверял этому парню, хотя, при здравом рассуждении, Мансур был перебежчиком, а значит, мог совершить еще одно предательство, заведя христианского рыцаря, да еще и командира отряда тамплиеров, во вражескую ловушку. Вот только Григорий нутром чувствовал, что парень не сделает этого. Похоже, соплеменники насолили ему больше, нежели христиане. Впрочем, мама у этого полукровки тоже христианкой была. Может, все дело в этом, и парень просто решил отомстить за мать? Не зря же он в орденскую книгу сержантов Мишелем записался, как его назвала мама? Как бы там ни было, а Родимцев чувствовал, что оруженосец его не подведет.

— Если пройдем вокруг леса, то сможем выйти в тыл Халеду, — сказал Мансур.

— Ладно, пошли вокруг, — кивнул Григорий.

Если от скальной площадки на дороге, откуда они спустились, до водопоя расстояние по прямой не превышало километра, то путь вокруг горной котловины, заросшей лесом, оказался значительнее длиннее. Они блуждали не меньше часа, пока не вышли к ручью значительно ниже водопоя. От этого места они начали красться вдоль потока в направлении против его течения, не переходя ручей и оставаясь в лесу. Стараясь, чтобы их не заметили с дороги.

Вскоре они добрались до вражеского лагеря, который расположился между противоположным берегом ручья и дорогой. Сарацины не особо скрывались. Они запросто жгли костры недалеко от своих палаток и жарили на огне шашлыки. Запах паленой баранины наполнял воздух над всей округой. Вокруг лагеря ходили часовые с саблями наголо. А на дороге патрулировали конные разъезды. Подобраться к палаткам незамеченными было невозможно.

Впрочем, когда конные ускакали по дороге в восточном направлении, а пешие караульщики с саблями отошли подальше, перед ними образовалась брешь в охранении, которой тут же воспользовался Мансур.

— Узнаю, где Халед, — проговорил оруженосец и исчез в ночи, а Григорий остался сидеть за елкой и наблюдать.

Но, ничего не происходило. Только часовые время от времени проходили мимо, да проезжали иногда всадники. Родимцев уже начал нервничать, куда же подевался оруженосец, когда Мансур неожиданно появился. Парень рассказал, что все-таки нашел палатку самого Халеда. Она, действительно, располагалась с этой стороны лагеря через пять палаток. И, если незаметно подойти с отрядом с этого направления, то шейха можно попробовать захватить в его шатре без большого кровопролития.

Разведанное Мансуром, конечно, казалось весьма ценной информацией. Вот только с кручи по тому пути, которым они с оруженосцем пришли, боевых коней не провести. Лошади просто не пройдут по такому крутому спуску, упадут и сломают ноги. Если только самим вместе с бойцами подойти пешими. Но, тогда потом будет не оторваться от преследователей. Быстро обратно на крутой склон не заберешься. Так что задуманное представлялось весьма рискованным делом. И, в то же время, весьма заманчивым. Потому что без предводителя вражеское войско потеряет управление и не сможет сражаться.

Впрочем, просто наступать со стороны узкой дороги, спускающейся от перевала, тоже казалось не вполне разумным, потому что Мансур разведал там мощный сарацинский заслон. Чувствуя опасность с той стороны, враги перегородили дорогу целой баррикадой из стволов деревьев и камней, посадив там в засады арбалетчиков и выставив целую роту копейщиков. И потому, чтобы атаковать лагерь Халеда с той стороны, этот заслон надо будет сначала с дороги сбить. А это тоже совсем непросто сделать и вряд ли при наличии заграждения удастся эффектный удар тяжелой кавалерии. Если убрать преграду и получится, то только с большими потерями. Так что, возможно, атаковать пешими вокруг, а не конными прямо и с наскока, смысл имелся.

Но, если так, то нужно не дожидаться утра, а напасть на вражеский лагерь прямо сейчас, ночью. Пока светит луна, и неприятеля можно застать врасплох. Ведь большинство врагов спят, а кони их расседланы. Только Родимцев сомневался, пойдут ли на это его бойцы? Тамплиеры, конечно, привыкли рубиться при свете дня, а вовсе не были диверсантами, способными к внезапным ночным атакам. С другой стороны, если он хотел создать здесь армию нового типа, то нужно было с чего-то начинать. Почему бы и нет? И Григорий решил, что воспользуется шансом.

Пока они шли назад через ночной лес, Родимцев тихонько расспрашивал Мансура про расположение противника, уточняя множество деталей, которые успел заметить парень. А он оказался достаточно наблюдательным, да и слышал там много чего, пока ползал между палаток. Например, выяснил, что Халеда охраняют четверо телохранителей-нубийцев, один из которых всегда на посту.

Когда они вернулись к своему лагерю, Григорий намеревался разбудить знаменосца и капеллана, чтобы сообщить им результаты разведки и поделиться идеей внезапной атаки. Но, старые вояки не спали. Они преподнесли сюрприз. Пока Гриша с Мансуром ходили на разведку, тамплиеры поймали вражеского лазутчика в своем лагере и теперь допрашивали его возле костра. Это оказался сержант-перебежчик. Тоже из пуленов, как и Мансур. Только этот, наоборот, перебежал к мусульманам. Его поймали караульные и привели к командирам.

— Ну что, предатель, ты будешь говорить, или тебе поможет палач? — спросил знаменосец, при свете костра угрожающе глядя в лицо пойманного пулена.

— Не надо палача! Я все расскажу, только не мучайте меня! — с дрожью в голосе промямлил пойманный.

— Так говори же, вероотступник и клятвопреступник! Кто ты такой и что здесь делаешь? — приказал де Буланже.

— Я Эдгар из Рамлы, бывший сержант ордена Храма. Я сдался сарацинам в Сафеде и попал в рабство. Шейх Халед выкупил меня, чтобы я для него шпионил. Вот меня и послали в ваш лагерь на разведку. Шейх знает, что войско христиан подходит по этой дороге. Внизу дорога перекрыта. Там баррикада, за которой копейщики и арбалетчики. Но Халед не знал, какими силами христиане располагают. Вот и послал меня разведать, — сказал пойманный.

Знаменосец едва сдерживал гнев, но в его голосе отчетливо слышалась ярость:

— Так значит, Халед уже знает, что мы здесь? Быстро же он сообразил, что больше нам подойти к Тарбурону неоткуда. И как он только сумел так скоро узнать, что мы тут? Ты, наверное, врешь, мерзкий шпион.

— Я говорю правду, — произнес лазутчик. И добавил:

— У шейха в ваших рядах есть доносчики. Я сам видел, как приезжал какой-то гонец с донесением. После этого Халед и распорядился перекрыть дорогу. А еще и к востоку он поставил заслон на всякий случай. Там в развалинах старой крепости тоже устроена засада.

— Может быть, ты знаешь планы шейха и его настроение? — поинтересовался капеллан.

Пленный охотно ответил:

— Халед удручен, что никак не может отбить замок Тарбурон. Он приказал завтра снова идти на приступ. Вчера штурм уже провалился. Потери оказались большими. Оставшиеся тамплиеры там крепко держатся.

— И сколько человек уже потерял Халед в противостоянии с гарнизоном Тарбурона? — продолжил допрос знаменосец.

— Уже почти три сотни убитыми, — сказал перебежчик.

— И что шейх, снова собирается штурмовать в лоб? — спросил капеллан.

— Нет. Он просто пытается измотать тамплиеров штурмами, а сам он хочет выиграть время, потому что дожидается прибытия катапульт, которые разнесут остатки укреплений Тарбурона. Тамплиеры там окружены и обречены. Им некуда деться. И шейх собирается покончить с ними. Их там уже меньше половины отряда осталось. Остальные погибли в контратаках и при обороне во время двух прошлых штурмов. А еще шейх ждет подхода сотни всадников и трех сотен пехотинцев из Тибериады, куда он послал гонца, — сказал Эдгар из Рамлы.

— Что еще ты знаешь? — спросил знаменосец.

Но, пленный в ответ лишь промямлил:

— Больше я ничего не знаю. Мне никто ничего не сообщает о решениях Халеда. Все, что я рассказал вам, так это только мои собственные наблюдения. То, что я видел, слышал и сопоставлял. Меня отправили в разведку, я поднялся сюда на холм, и меня схватили сержанты. Вот и вся моя история.

Капеллан и знаменосец смотрели на командира отряда и ждали его решения. Родимцев приказал увести пленного, потом, когда того двое дюжих сержантов поволокли в темноту ночи, сказал:

— Вы все слышали, не так ли? Он только подтверждает те сведения, которые я добыл в разведке вместе со своим оруженосцем. Потому у нас остается единственный шанс атаковать прямо сейчас лагерь Халеда. И не с дороги тяжелой кавалерией, а со стороны леса, откуда шейх атаки совсем не ожидает, потому что знает, что кавалерии там не пройти, а христиане без кавалерии не атакуют. Потому нам надо шейха удивить. Не кавалерией его лагерь атаковать, а пехотой. Надеть черные плащи, чтобы не увидели нас враги в темноте, подойти ночью из леса с тыла, стремительно напасть на палатку самого шейха и захватить его. В этом наш единственный шанс победить, — сказал Григорий братьям-рыцарям.

— Мы никогда так не делали, — проговорил капеллан.

— Так все когда-то бывает впервые. Если не попробуешь, то и не узнаешь, — сказал Родимцев пожилому тамплиеру.

— Рокбюрн истину глаголет, хотя это все и вопреки традициям нашего ордена, — неожиданно поддержал Гришу капеллан.

Родимцев воодушевился и приказал:

— Будите всех. Одевайтесь в черные монашеские плащи и спускайтесь за мной по склону. Но делайте все тихо, чтобы внизу слышно не было. Медлить дольше нельзя. Иначе на рассвете кавалерия попадет в ловушку. И немедленно обо всем доложите графу Ибелину. Хорошо, если его люди тоже присоединятся к нашей вылазке.

Знаменосец лично пошел будить Ибелина и вскоре вернулся с ним к костру. Сеньор Яффы тер спросонья глаза и зевал.

— Что вы намерены делать, мессир? — спросил он.

— Напасть на сарацин в ночи, что же еще? И немедленно, пока к ним на подмогу никто еще не подошел из Тибериады. Халед не ожидает удара прямо сейчас, да еще и с этой стороны. И у нас будет преимущество во внезапности, — сказал Григорий.

— Но, у них огромное преимущество в людях. И там много лучников, — произнес граф.

— Тем более, нужно напасть на них немедленно, пока преимущество сарацин в людях не увеличилось еще больше. Пока на небе полная луна, нам нужно ударить с тыла пехотой, захватить Халеда и убрать баррикаду с дороги. Тогда наша кавалерия сомнет остатки их войска, которое без Халеда быстро запаникует. Что же касается преимущества в количестве лучников, то в темноте метко не постреляешь. А если прямо сейчас не предпримем атаку, то с рассветом наши шансы на победу сильно уменьшатся, — сказал Грегор Рокбюрн.

Жан Ибелин по-прежнему тер глаза, и хотел спать, но соображал уже лучше. Он что-то прикинул в уме, потом еще раз зевнул и проговорил:

— В ваших словах, молодой человек, есть смысл. Но, традиции войны таковы, что сражаются, обычно, днем, а ночью войска спят.

На что Родимцев возразил:

— Если мы хотим создать армию нового типа, то традиции нужно ломать. Собирайте своих людей, монсеньор. И мы вырежем врагов в ночи.

— И где только вы научились подобной тактике? — недоумевал граф.

— Очень далеко отсюда, монсеньор. Но, поверьте, что сейчас эта тактика только и может помочь нам победить, — сказал Григорий.

Неожиданно Ибелин проговорил:

— Знаете, мессир Рокбюрн, я тоже думаю, что нам многое пора менять. В том числе и в тактике. И вашу идею ночной пехотной атаки я одобряю. Насколько я знаю, так делают ассасины. Были случаи, когда они вот также, как вы предлагаете, нападали в ночи и захватывали людей. Так что и мы, разумеется, можем захватить Халеда. Но, как потом уйти от погони? Ведь сарацины уже не отстанут от нас.

Родимцев объяснил:

— Надо разделить наши силы на два отряда. Первый постарается захватить шейха, а потом сразу отойдет обратно через лес, а второй пробьется к их баррикаде и освободит путь нашей коннице, которая обрушится на сарацин с верхней дороги. Заодно этот отряд отвлечет сарацин на себя. Надо только обязательно предупредить барона Монфора, чтобы его отряд был готов ударить на врагов в тот момент, как только дорога станет свободной от заслона. Необходимо условиться о сигналах для атаки. И договориться с Монфором можете только вы, монсеньор.

— Я, конечно, постараюсь, Грегор. Но не ручаюсь за результат. Монфор слишком своенравный.

Пока они с Ибелином разговаривали, знаменосец и капеллан уже разбудили остальных братьев-рыцарей и сержантов. Они спешно растолковывали им план атаки. И весь отряд спешно переодевался в черные монашеские плащи, которые имелись у каждого в седельных сумках на случай особых траурных и поминальных богослужений, когда все члены ордена должны были приходить на молитву в черном. А под этими плащами с капюшонами скрывались оружие и доспехи. Теперь отряд тамплиеров больше напоминал какое-то странное диверсионное подразделение монахов-убийц.

Жан Ибелин пошел говорить с Филиппом Монфором. А Грегор Рокбюрн повел за собой отряд в ночь. Братья-рыцари спускались с крутого склона следом за Родимцевым, а рядом с ним шел Мансур.

Глава 4

Родимцев вел людей за собой и отчетливо понимал, что сейчас им придется убивать сонных противников, не готовых к обороне. Но, другого выхода не было. То были враги. И если их не перебить прямо в палатках, то численное преимущество сарацин скажется уже на рассвете вдобавок к неудачному тактическому расположению, когда перекрыта единственная дорога, с которой могли атаковать христиане своей рыцарской кавалерией. А это значит, что по-другому Халеда им и не победить.

И пусть это все, конечно, было не по-рыцарски. Но ведь спецназ во времена службы Родимцева в том же Афганистане действовал подобным образом, нападая внезапно на кишлаки, занятые душманами, чтобы не оставлять никаких шансов противнику. А тамплиеры, в сущности, и были местным спецназом. И, если не они, то кто должен резать врагов? Сарацины не церемонятся, когда вырезают беззащитных крестьян целыми деревнями. Так почему же должны церемониться тамплиеры, воюя по правилам против самих сарацин? Неужели возможно смирение перед вражеским произволом? Неужели нужно подставить врагу другую щеку?

«К черту все правила! Если менять этот мир, так уж менять кардинально! И никто, кроме меня! Будь что будет и вперед!» — решил Григорий, подбадривая себя. Который это был бой в его жизни? Он давно потерял счет. Просто снова ему предстояло пройти сквозь кровь и смерть. И в этот момент Родимцев чувствовал себя все тем же молодым лейтенантом, ведущим за собой сквозь горячий воздух Афганистана взвод разведчиков на боевое задание. Только теперь за ним шел отряд храмовников.

Ему даже повезло, что командор выделил в отряд не новобранцев, а суровых и хорошо обученных ветеранов. Все они имели богатый боевой опыт и были приучены к дисциплине. Лишних вопросов никто из них не задавал. Они считали, что раз командир приказал резать сарацин прямо в их палатках, значит, так и надо. Эти братья-рыцари были обучены убивать врагов молча, без лишних слов.

Несмотря на то, что луна опустилась ближе к горизонту, ее тусклого света еще имелось достаточно, чтобы ориентироваться в ночи. Тамплиеры закончили спуск и пробирались по краю леса, стараясь выйти на то же место, где Родимцев уже побывал вместе с Мансуром. Сарацины появления христиан с этой стороны не предполагали. Они, кроме нескольких караульных, даже не были при оружии. В ожидании подхода подкреплений и катапульт из Тибериады, шейх Халед спокойно спал в своем большом разноцветном шатре, давая отдых себе и своим людям перед предстоящим решающим штурмом Тамбурона.

Никто из сарацин в лагере шейха Халеда не предполагал, что христиане могут спуститься от постоялого двора на перевале и пройти через лес посреди ночи. Совершенно неожиданно тамплиеры, замаскировавшись под черными плащами монахов, вышли из леса в момент, когда разъезды патрулей проехали мимо, а пешие караулы разошлись в разные стороны. Сбрасывая свои черные одеяния на ходу, храмовники обнажили оружие и набросились на вражеский лагерь одновременно с двух сторон. По указанию Родимцева, сержанты зажигали факелы и бросали их в палатки, создавая панику. И уже через несколько минут ближайшие сарацинские шатры запылали, придавая дополнительное зловещее освещение полю боя.

Храмовники остервенело набросились из леса и беспощадно рубили мечами выбегающих из палаток. Со всех сторон слышались вопли раненых и умирающих. А на другом конце лагеря тоже запылали вражеские шатры и все повторилось. Там свирепствовали люди графа Ибелина. Несколько полусонных караульных не могли помешать им, потому что пали самыми первыми. Масштаб избиения был таким, что всех перебить просто не представлялось возможным из-за их огромного количества. А распылять силы позволить себе христиане не могли. Поэтому Родимцев следовал плану, быстро пробиваясь к шатру командира вражеского войска, на который указал Мансур.

Когда край шатра подожгли, сам шейх Халед выскочил из своей палатки в одних шароварах. В руке он держал саблю, а спину ему прикрывали четверо высоких чернокожих нубийцев с большими кривыми ятаганами. Но храмовники связали их боем, а Родимцев противостоял шейху, заблокировав своим мечом его саблю. Мансур же подлетел сбоку и огрел Халеда булавой. После чего оглушенного вражеского военачальника Григорий с Мансуром подхватили и потащили к лесу. Нубийцы Халеду помогли мало. Пожилые братья-рыцари без труда их всех порубили.

Родимцев приказал храмовникам отступать, прикрывая их с Мансуром отход. Тамплиеры выходили из боя и скрывались в лесу за ручьем, откуда пришли, оставляя за собой множество вражеских трупов. Те сарацины, которые успели схватить оружие и попытались преследовать нападавших, напоролись на сержантов-арбалетчиков, которые находились в засаде за стволами деревьев, стреляя наверняка. Так что оторваться от врагов удалось благополучно.

Войско графа Ибелина успешно пробилось к заграждению, устроенному сарацинами на дороге, ведущей наверх, к перевалу. То были спешенные рыцари при поддержке лучников-туркополов, которые тоже слезли с коней и вооружились саблями. Всю охрану препятствия, устроенного сарацинами, быстро смяли. И пехотинцы Ибелина быстро растаскивали бревна и камни. Сарацины стряхивали сон, хватали оружие и пытались организовать сопротивление. Но, сам Ибелин неожиданно повел своих всадников, оставшихся в резерве, в ночную атаку. Палатки горели уже и в этой части вражеского лагеря, и огромный пожар давал достаточно света, чтобы дорогу кони разбирали и не спотыкались. Вслед за тамплиерами и собственными пехотинцами сеньор Яффы тоже решился на ночную атаку.

Успеху способствовало и то, что пехотинцы графа захватили коновязи и отпустили вражеских лошадей, которые, пугаясь огня и криков мечущихся людей, в панике тоже разбегались с громким ржанием, давя в ночи все еще выскакивающих из шатров сарацин. Враги метались, не в силах организовать сопротивление. Жан Ибелин лично возглавил атаку своих рыцарей. Он принял решение атаковать в ночи после того, как барон Монфор наотрез отказал в поддержке той внезапной ночной атаки, которую задумали граф с молодым командиром тамплиеров. Монфор сказал, что подобное нападение на противника ночью противоречит всем правилам ведения войны и рыцарской чести.

Поддержав атаку храмовников силами собственной пехоты, Ибелин приказал готовить и кавалерию. В ночи, при мертвенном лунном свете всадники графа неспешно, ведя коней за собой, подошли к последнему повороту дороги, за которым уже в сотне шагов находилась вражеская баррикада. Там они приготовились и ждали сигнала. Когда пехотинцы захватили преграду и разобрали ее, их командир протрубил в рог. И всадники понеслись к вражескому лагерю, который уже представлял собой растревоженный муравейник. Пехотинцы расступились, пропустили кавалерию вперед и кинулись следом, истребляя сарацин на флангах.

Оставшись без своего командира, разрозненные сарацинские отряды никак не могли организоваться, а рыцари продолжали разносить вражеский лагерь. Вскоре ночное сражение уже напоминало избиение противника. Рейд на вражеский лагерь неожиданно для самих христиан быстро перерос в настоящую бойню. Когда всадники атаковали, даже те сарацины, которые пытались сопротивляться, начали паниковать, бросая оружие и пытаясь спастись бегством. Но, бежать им было особо и некуда. Тамплиеры, отошедшие в лес, прикрывая своего молодого командира, захватившего важного пленника, убедившись, что нападение вполне удалось, вернулись к вражескому лагерю, перекрыв дорогу, ведущую из него на восток, к Тибериаде.

Враги метались и суетились не в силах сопротивляться, они падали под натиском кавалеристов, и многие попадали под копыта. А рыцарские кони наскакивали на них ломая кости ударами копыт. Копья тоже находили тела врагов и ломались, а рыцари отбрасывали их обломки и, прикрывшись щитами и выхватив из ножен мечи, продолжали атаковать, а вернее, преследовать бегущую сарацинскую толпу.

Оставшиеся еще способными сражаться среди этой бегущей толпы враги ничего не могли сделать против закованных в сталь рыцарей, яростно орудовавших клинками. Многие враги сразу нашли свою смерть, а оставшиеся, видя гибель своих товарищей, в страхе бросали оружие. В конце концов, они начали падать на землю и просить пощады.

Рыцари быстро превратились в беспощадных преследователей. В ночи, при скупом лунном свете и в зареве пожара, охватившего сарацинский лагерь, могучие кони продолжали давить врагов. Треск пламени, крики людей и лошадиное ржание смешались, наполнив ночной воздух. Конечно, и среди христиан имелись уже убитые и раненые. Несколько всадников, напоровшись на пики, пали вместе с конями. Да и пехота графа понесла урон. Но, эти потери не шли ни в какое сравнение с количеством убитых и раненых среди сарацин. Их количество исчислялось сотнями. А попытки сопротивления сменились настоящей свалкой и давкой. Бегущие от христиан сарацины просто топтали друг друга. При тусклом свете луны и звезд в отблесках огромных костров, в которые превратились сарацинские палатки, в ночи звенела сталь, ржали кони, брызгала кровь из ран и предсмертно кричали люди.

Когда едва забрезжил рассвет, уже стало понятно, что лагерь шейха Халеда разгромлен, а сарацины сдались. Только в этот момент от перевала вниз ринулись всадники барона Монфора. Похоже, он не хотел, чтобы его упрекнули в трусости, а потому, лишь только стало рассветать, как сеньор Тира присоединился к атаке на вражеский лагерь. Впрочем, любая атака на сарацинский лагерь уже была излишней. Потому что сарацины, уцелевшие в ночной бойне, к этому моменту просто сдались.

Сарацинский обоз тоже удалось захватить возле палаток, а в нем оказалось очень много награбленного. Теперь и крестоносным воинам было, чем поживиться, а потому они отвлеклись, что могло закончиться весьма плачевно. Победу пока праздновать было рано. С рассветом выяснилось, что разгромлены далеко не все сарацины Халеда, а лишь две трети его армии. Потому что со стороны Тарбурона подходил еще один сарацинский отряд, который вел шейх Сахим, младший брат Халеда.

Этот передовой отряд расположился лагерем в долине перед осажденным замком. Собственно, эти войска и держали осаду, а также вели бои с тамплиерами, остающимися в замке Тарбурон, заперев их там своим присутствием внизу, в долине. Но, поскольку, отрог отгораживал основной лагерь Халеда от лагеря осаждающих, которыми командовал его младший брат, создавая природную преграду для прямой видимости, а расстояние между лагерями превышало километр, то сарацины из осадного лагеря не сразу догадались, что на основной их лагерь напали в ночи крестоносцы.

Но, кто-то из сарацин, разумеется, сумел ускользнуть из главного лагеря, подвергшегося столь внезапной ночной атаке, и бросился звать на помощь. Вот только пока эти люди добежали, да пока они подняли тревогу, да пока в осадном лагере просыпались бойцы, да пока витязи готовились и седлали коней, да пока проехали расстояние, разделяющее оба сарацинских лагеря, крестоносцы уже произвели непоправимый разгром. Тем не менее, довольно значительное сарацинское войско шейха Сахима, численностью почти до тысячи воинов, если считать вместе с пехотинцами, атаковало христиан, едва забрезжил рассвет.

Витязи в тяжелых доспехах, восседающие на могучих боевых конях, оснащенные большими щитами и длинными копьями по типу всадников Запада, неожиданно для христиан выскочили из-за отрога. Атака началась в то же самое время, когда Филипп Монфор повел в атаку на разгромленный вражеский лагерь своих людей. И получилось так, что всадники барона Монфора схлестнулись в бою с всадниками Сахима. Таким образом, для воинства сеньора Тира тоже нашлось весьма серьезное ратное дело.

Увидев опасность удара противника сходу в свой левый фланг, Монфор спешно разворачивал собственных рыцарей. И, едва они успели изменить построение, как всадники понеслись навстречу друг другу. Теперь в роли атакующих были сарацины, а крестоносцы оборонялись. Они успели развернуться и достойно сдержали удар. Луна к тому времени скрылась за горизонтом, а звезды на небе побледнели и рассвет уже вовсю золотил верхушки гор, когда пролилась новая кровь.

Выполняя команду Монфора, его рыцари стремительно ринулись в контратаку. Наверное, сарацины не предполагали столкнуться в бою с самыми лучшими бойцами Иерусалимского королевства, которых вел в бой лично барон Монфор. Но, они не дрогнули. Две силы сошлись в этом бою на равных. Они сшиблись стремительно, подобно стальному смерчу. Передние ряды смешались. Рыцари и витязи нанизывали друг друга на острия копий. Копья ломались, кони вставали на дыбы, всадники вылетали из седел, а кровь лилась не только людская, но и лошадиная. Пронзенные враги слетали с коней, которые тоже, не в силах остановиться, на всем скаку падали, ломая ноги. Но копья оставались в телах врагов, ломаясь, а запасные взять было уже некогда. Прикрывшись щитами и выхватив из ножен мечи, рыцари-крестоносцы бились с витязями востока в жестокой сече.

Оставшиеся позади тяжелых всадников обеих сторон легкие кавалеристы и лучники ничего не могли сделать против закованных в сталь тяжелых воинов. Столкнувшись друг с другом, многие всадники, как барона Монфора, так и шейха Сахима сразу нашли свою смерть. Но оба предводителя не пострадали. Огромная закованная в сталь фигура барона возвышалась на высоком гнедом коне над полем брани чуть позади передовых порядков рыцарей. Подняв меч, он четко выкрикивал приказы. Страшный бой был его стихией, где он всегда чувствовал себя на своем месте. Шейх Сахим тоже что-то выкрикивал из-за спин своих витязей, направляя их в гущу битвы.

За первым натиском, который обе стороны достойно выдержали, сломав копья, последовал клинковый бой. Сталь лихо засверкала в отсветах левантийского рассвета. Рыцарские мечи схлестнулись с саблями витязей. Сабли имели некоторое преимущество, позволяя доставать искривленными кончиками рыцарей за их щитами, но мечи в умелых руках рубили не хуже. Ни одна из сторон не могла взять верх. Но тут в сражение вмешался граф Ибелин, поведя своих рыцарей во фланговую атаку. Через несколько мгновений, когда они сшиблись с противником, ударив во фланг, снова послышался страшный треск, крики людей и лошадиное ржание. С обеих сторон еще несколько всадников, не выдержав натиска, пали вместе с конями. Но, противник дрогнул. Подняв круглые щиты и отбиваясь саблями, витязи Сахима начали медленно отступать. Потери их оказались более значительными. Пали убитые, заголосили раненые. Началась боевая свалка, всадники сражались в ближнем бою. И снова звенела сталь, ржали кони, брызгала кровь из ран, предсмертно кричали люди. Дружинники Сахима сопротивлялись отчаянно, но крестоносцы теснили их.

Поняв всю опасность собственного положения, шейх собирал вокруг себя последних уцелевших витязей, пытаясь пойти на прорыв. И тут неожиданно Филипп Монфор возглавил атаку, затрубив в рог. Казалось, что в жилы немолодого барона влились новые силы. Он решительно поднял над собой меч и выкрикнул: «Монжуа!» Тотчас его боевой клич поддержали все рыцари. И атака, воодушевленная предводителем, который твердой рукой рубил мечом врагов направо и налево, быстро пробилась к самому шейху. И сам Монфор вступил в схватку с командиром сарацин.

Сахим был сильно моложе барона, да и саблей своей владел неплохо. Но Монфору противостоять он смог не больше минуты. После того, как шейх отразил первый натиск, Монфор провел хитрый прием и резким ударом срубил противнику кисть руки вместе с саблей, которую эта кисть держала. Следующим движением барон ударил шейха клинком по красивому шлему-шишаку с такой силой, что Сахим вылетел из седла, упав на землю уже мертвым. Меч Монфора рассек его золоченный шлем вместе с черепом. Увидев гибель своего предводителя, витязи ослабили натиск, а некоторые из них пытались выйти из боя, не желая больше сражаться. Управление вражеским войском потерялось. Сражение разбилось на отдельные стычки, и вскоре сопротивление окончательно угасло. Оставшиеся сарацины тоже сдавались в плен.

Глава 5

После того, как пленного шейха Халеда Григорий и Мансур дотащили на себе по крутой тропинке наверх до постоялого двора, где пришлось срочно организовать оглушенному, но вполне живому пленнику усиленную охрану, они сели на коней и вернулись на поле битвы. Вместе с графом Ибелином и Бертраном они участвовали во фланговой конной атаке.

— Надеть шлемы! Приготовить копья и щиты! — выкрикивал команды граф, а его рыцари-капитаны дублировали их.

Мансур взял из лагеря отряда, разбитого возле постоялого двора, все необходимое и подал Григорию сначала шлем. А когда рыцарь закрепил его прочным ремешком под подбородком, подал и щит, на котором красовался красный крест тамплиеров. Из храмовников вместе с Ибелином находился только его оруженосец и два пожилых брата-рыцаря с двумя сержантами. Остальные бойцы из отряда Грегора Рокбюрна, выполняя его приказ, под предводительством знаменосца и капеллана по-прежнему удерживали дорогу на Тибериаду.

— Построиться для атаки кабаньей головой! — кричал Ибелин. И все рыцари быстро выстраивались в тупоконечный клин, иногда называемый просто «свинья».

Они оказались впереди на левом фланге. Бертран де Луарк занял место справа от Родимцева. В предвкушении атаки глаза француза горели, а ноздри раздувались не меньше, чем у его коня. Кто-то из оруженосцев графа дал Бертрану копье и щит с гербом дома Ибелинов. Предлагали и трофейный сарацинский шлем, но его одевать высокомерный франк отказался. Слева от Гриши находился верный Мансур, тоже вооруженный копьем и с трофейным круглым щитом. Булава и кинжал висели у него на поясе. Чуть дальше приготовились к атаке двое ветеранов-храмовников и пара сержантов.

— Опустить забрала! — последовала команда. И поле зрения Родимцева несколько ограничила прочная решетка, которой он прикрыл лицо. Впрочем, она не сильно мешала видеть, как сарацин, так и своих. Григорий обернулся и еще раз скомандовал своим бойцам:

— Приготовиться!

— Рысью! Держать равнение! — отдал команду граф.

И рыцари пришпорили коней навстречу неприятелю, стараясь не нарушать построение. В середине клина взвивалось знамя с жирным красным крестом на золотом поле — герб Ибелинов. Они заходили для удара с фланга. Впереди всадники Монфора уже вовсю бились с сарацинами, но ощутимого перевеса одной из сторон еще не замечалось. Отовсюду летели стрелы. Легкие конные лучники скакали позади тяжелых кавалеристов с каждой стороны, посылая тучи стрел во врагов. Впрочем, доспехи и щиты защищали всадников, а толстые попоны и стальные шанфроны — лошадей.

— Нацелить копья! К атаке! Марш! — скомандовал Ибелин. Потом прокричал боевой клич:

— Монжуа!

Григорий пришпорил коня.

Каменистая почва уже не была ровной от трупов. Некоторые кони скользили в крови и, оступаясь, падали, сбивая и соседних всадников. Но Антоша под Родимцевым бежал ровно. Григорий увидел, как сарацинские витязи, не ожидающие атаки во фланг, лихорадочно разворачивались навстречу, готовясь принять новый удар от крестоносцев.

— Монжуа! — поддержало Ибелина все войско.

И тяжелая конница врезалась во фланг неприятеля. Копье Грегора Рокбюрна влетело в щит одного из витязей, но удар оказался настолько сильным, что противник слетел с седла, а копье треснуло. Самому же Григорию сарацинское копье скользнуло по верху мощного покатого шлема, лишь слегка оглушив. Бертран де Луарк тоже добился успеха, пронзив своего врага напротив. От этого и его копье сломалось, но свое дело ударное оружие сделало. И впереди во вражеском построении образовалась брешь, куда они и устремились, выхватив мечи. По сторонам смотреть времени не было. Но бойцам слева успех, вроде бы, тоже сопутствовал.

Кривая сабля обрушилась на Родимцева, и он едва успел прикрыться щитом, а потом ударил в ответ, попав врагу по шлему так сильно, что его собственная рука, державшая меч, на мгновение онемела. Но сарацин, получивший этот удар по своему шишаку, с коня тут же упал. Другая сабля сбоку достала по шлему уже самого Григория. Но вскользь. А он ответным ударом попал противнику клинком по правому плечу, отчего тот выронил свое оружие. «Получи, гад!» — успел лишь подумать он, когда слева кто-то ткнул в него короткой железной пикой. И только то, что удар в последнее мгновение удалось парировать щитом, спасло его желудок от стального острия.

Антоний нес Родимцева дальше в толпу врагов, перепрыгивая через мертвых и раненых людей и коней, но не думая останавливаться. Гриша услышал, как радостно закричали рыцари Монфора, но не увидел, как высокий сарацин в позолоченных доспехах, шейх Сахим, упал с коня под ударом меча барона. Этот эпизод, окончательно переломивший весь ход этого сражения, Грегору Рокбюрну пересказали уже потом. А пока ничего еще не закончилось. И его меч взлетал и снова опускался много раз, прежде, чем стало понятно, что враг слабеет и откатывается под их натиском. Знамя Монфора, серебряный лев на красном фоне, продвинулось заметно вперед. А сарацинский флаг шейха с белым полумесяцем на зеленом фоне, над которым красовались скрещенные сабли в обрамлении из арабской вязи, отходил все дальше назад.

— Вперед! Усилить натиск! — командовал граф Ибелин откуда-то сбоку.

Атакующий клин давно распался на множество отдельных схваток. Но страха Григорий не чувствовал. Горячка боя охватила его. С безумием берсеркера он пробивался вперед, разя окровавленным мечом неприятельских всадников. Справа не менее безумно сражался Бертран, меч в его руке сверкал, подобно молнии, а его длинные волосы свободно развевались без всякого шлема. Мансур слева давно пустил в ход булаву, которая бешено скакала по головам врагов. Что творилось по сторонам дальше, Гриша замечать просто не успевал, сосредоточившись на том, что перед ним и непосредственно сбоку. Потому что оттуда под разными углами атаки прилетали удары противников, которые нужно было успевать парировать щитом и мечом, не забывая, при этом, использовать любую возможность, чтобы самому разить врагов.

Григорий уже устал настолько, что ему казалось, что еще немного, и его меч сам скоро вывалится из руки. Но, тут ряды противников начали редеть сами собой. И он понял, что победа уже близка. Это придало новых сил. Он видел, как сарацины дрогнули, начали поворачивать коней и пытаться бежать. Вокруг лежали люди и лошади. Некоторые уже мертвые, но многие просто раненые. Кто-то из них пытался сопротивляться, но большинство просто старалось куда-то убежать или отползти, чтобы не быть затоптанными. Страх делал свое дело. Через какие-то минуты противник уже был полностью дезорганизован.

— Монжуа! — кричали крестоносцы, добивая сарацин.

Родимцев чувствовал, как собственный пот заливает глаза, а вражеская теплая кровь, стекая по клинку, льется и по его руке до самого локтя. Когда Григорий нечаянно попал в тело рыцаря Грегора Рокбюрна, то даже не подозревал, что способен, оказывается, выдержать подобное суровое испытание настоящим средневековым сражением. Но, как выяснилось, местный парень оказался способен на многое. Владел он не только мечом, но и копьем, а также обладал отличной реакцией и умел виртуозно управлять собственным конем. Да и конь Антоний оказался очень хорош, ни разу не подведя седока в лихой схватке. И только благодаря всем этим боевым качествам Гриша не только был жив, но и не получил сколько-нибудь серьезных ранений, если не считать тех синяков, которые, наверняка, возникнут на теле в местах нескольких ударов, пропущенных по кольчуге.

Родимцев еще никогда не участвовал в подобном сражении, где билась холодным оружием столько кавалеристов, а все поле боя было усеяно трупами лошадей и всадников. После их фланговой атаки какой-либо порядок в сражении уже отсутствовал. Оно перешло в сплошную свалку. В отсветах рассвета сверкали клинки и слышался звон стали и множество криков дерущихся, перемешанных с конским ржанием и с глухими ударами по деревянным щитам. У шейха Сахима всадников было больше, но рыцари Монфора и Ибелина были опытнее. Да и сам барон Монфор оказался значительно сильнее шейха, сразив его в успешной атаке.

Конечно, когда сарацинский предводитель пал, сражение не прекратилось мгновенно в ту же минуту. Многие сарацинские витязи еще пытались драться. Но, крестоносцы продолжали напирать, беспощадно рубя отступающих врагов. Длинные прямые мечи безжалостно обрушивались на круглые деревянные щиты и на шлемы-шишаки витязей. Под собственные вопли и пронзительное ржание лошадей они отступали к своему осадному лагерю, а их боевые порядки, лишенные управления и взаимодействия, разбивались на отдельные группы сопротивляющихся.

Следом за всадниками Монфора его пехота тоже спустилась к ручью от перевала. Часть ее сгоняла сдавшихся сарацин к широкой каменистой площадке возле водопоя. А другая часть шла за всадниками, добивая тех витязей, которые остались без лошадей и пробовали сражаться пешими. Пехотинцы поддерживали и тех христианских рыцарей, которые тоже оказались безлошадными.

Увидев, что помощь пришла, и христианские воины теснят сарацин, из замка Тарбурон навстречу свободе вышли осажденные там тамплиеры. Увидев помощь от войска Монфора, храмовники быстро спустились с холма и сразу накинулись на еще не сдавшихся сарацин с тыла, отрезая им путь к осадному лагерю. Это ускорило разгром противника, потому что, увидев полную безвыходность своего положения, начали складывать оружие даже самые отчаянные витязи.

Вскоре никто уже не оказывал сопротивления. Шум сражения сменился стонами раненых людей и ржанием раненых коней. А войско Монфора неторопливо сгоняло оставшихся сарацин отряда шейха Сахима всех вместе, окружая пленных прямо в их же осадном лагере, разбитом напротив Тарбурона. Солнце только всходило на небо, начиная новое утро, а уже откуда-то прилетели вороны, кружась над полем брани.

Когда сражение закончилось, Родимцев спешился и долго вытирал меч плащом одного из убитых витязей. Сколько врагов он достал своим мечом в сражении, он даже не считал. Но, не меньше десятка. Рядом с ним спешился и Мансур. На его булаву налипли чьи-то мозги. Подъехал и Бертран де Луарк. Его длинные светлые волосы спутались, и в них видна была свежая и запекшаяся кровь. К счастью, не его самого, а тех врагов, которых рыцарь сразил в битве. Самонадеянный Бертран так и провел весь бой, не одев шлема. Лоб рыцаря пересекал свежий порез, который кровоточил. Потрогав ладонью голову и размазав кровь, Бертран бросил взгляд на черных каркающих птиц и сказал:

— Я слышал байку, что вороны забирают души погибших бойцов.

— Это всего лишь птицы, которые хотят есть, — проговорил Григорий, с отвращением глядя, как самые наглые вороны уже приземлились и выклевывают убитым глаза.

В их сторону от большой группы рыцарей, проскакавших вперед во главе с графом Ибелином и спешившихся ближе к Тарбурону, направлялся маленький конный отряд, во главе которого на черном коне ехал высокий широкоплечий рыцарь в закрытом шлеме-топхельме. На его большом щите на белом поле выделялся красный лапчатый крест, а белый плащ был забрызган кровью. Перед Григорием, Мансуром и Бертраном появился отряд тамплиеров из Тарбурона. Рене Дюрфор, возглавлявший отряд, снял шлем. Он радостно заулыбался Григорию и приказал своим всадникам тоже спешиваться, потом спрыгнул с коня и заключил Родимцева в объятия, проговорив:

— Как же я рад тебя видеть, Грегор Рокбюрн! Ты спас всех нас, брат! Граф Ибелин только что уже сказал мне, что это ты привел их с бароном Монфором сюда нам на помощь. Как только я увидел твой орденский плащ, так сразу поспешил в твою сторону.

— А я-то как рад, мессир! Едва только я добрался до христиан, так сразу начал просить помощь для вашего отряда, — ответил Григорий.

— Для нашего, ты хотел сказать, — проговорил Рене.

— Ну, уж и не знаю. Дело в том, что командор дал и мне в распоряжение примерно такой же по численности отряд, назначив меня командиром. Мы напали в ночи на сарацинский лагерь возле водопоя и захватили в плен самого шейха Халеда, — похвастался Родимцев.

Получалось, что за это время его статус в ордене сравнялся с положением, которое занимал Рене. Конечно, Дюрфор несколько удивился такому внезапному возвышению молодого брата-рыцаря, но вида не подал, сказав только:

— Тогда прими мои поздравления с повышением.

— Ты достоин этой чести, дружище, как никто другой! Я очень рад за тебя! — произнес из-за спины Дюрфора знакомый голос. Это был Тобиас. Он радостно подбежал к Григорию и тоже обнял его.

— А где же твои люди? — задал вопрос Рене.

Гриша освободился из объятий друга, обернулся и, увидев своего знаменосца в седле, за которым ехали и все остальные братья-рыцари, помахал им рукой. И отряд сразу направился к нему. Его ветеранам сержанты успели подвести коней еще в разгар сражения. И пожилые храмовники покачивались в седлах, медленно проезжая по трупам врагов. А за ними ехали сержанты. Только теперь он обратил внимание, что нигде не видно тех двоих ветеранов с двумя сержантами, которые атаковали неприятеля рядом с ним. Он поискал их глазами и увидел поодаль один из белых тамплиерских плащей, втоптанный в кровавую лужу. А чуть дальше лежала на боку мертвая лошадь в белой попоне с красным крестом, придавившая седока.

— Да, у тебя, Грегор, теперь людей в два раза больше, чем у меня, — заметил Дюрфор. И скорбно добавил:

— Под стенами Тарбурона многие пали.

— У нас тоже не обошлось без потерь, — сказал Григорий. Потом добавил:

— Но, мы победили. И армия шейха Халеда больше никогда не сможет угрожать христианам Леванта.

Тут к ним подошел седой капеллан Годфруа и сказал:

— Главное, братья, что Господь дал нам эту возможность победить. И не нам, а Имени Его слава! Так давайте же помолимся, братья!

Он опустился на колени прямо среди трупов, воткнул перед собой меч и начал читать перед этим импровизированным крестом молитву на латыни. И все тамплиеры тоже встали на колени и вторили ему.

Когда они закончили, к ним подъехал граф Ибелин со своей свитой. Все его рыцари, как и сам граф, были забрызганы вражеской кровью. Бертран де Луарк, который помолился вместе со всеми, хотя и не был храмовником, поднялся с колен и произнес:

— Я прибыл в Святую землю, как паломник. И представлял ее себе совсем по-другому, поверив в сказки, которые рассказывают об этой священной стране проповедники в Европе. Хотелось мне, конечно, посетить Святые места. Потому я и пустился в этот поход за море вместе со своим дядей. Только вот дядю моего вместе с двумя нашими оруженосцами убили сарацины. Такой печальный получился результат у нашего паломничества. А главным святыням поклониться я так и не смог. Потому что Иерусалим, Назарет и Вифлеем захвачены врагами.

— Левант представляет собой очень опасное место, друг мой, — сказал Ибелин.

— Да, монсеньор, теперь я уже понял, что в Святой земле нет молочных рек и кисельных берегов. Нету тут источников меда и молока, как говорится в сказаниях.

Граф кивнул:

— Как видите, мессир, большая часть нашего королевства в Святой земле — это неприветливая каменистая почва, выжженная солнцем, по сути пустыня, где мало воды, не обещающая хорошие урожаи. Смерть здесь ходит всегда где-то близко, а жизнь людей тяжела и уныла. И я не знаю, кому у нас хуже живется, простым крестьянам или воинам, вроде нас, которые пытаются защищать слабых, постоянно рискуя и погибая в боях. Я не говорю уже о том, сколько калек нам приносит война. Достаточно сейчас взглянуть вокруг на это поле битвы, чтобы понять это. Но, почти каждый мужчина в этой стране умеет держать оружие и готов к обороне. И мы считаем себя счастливыми, если мир устанавливается больше, чем на год. Тогда постепенно припасы начинают пополняться. Но, потом все опять повторяется. Приходят новые армии сарацин и уничтожают все вокруг. Или же мы сами устраиваем свары между собой и разоряем земли друг друга, что еще обиднее. И это вместо того, чтобы объединять силы перед лицом неприятеля. Но, на этот раз мы, все же, сумели забыть распри, и вот результат: победа!