НЕбылины. Лапти, подрясник и змеиный череп

Илья и Святогор

Тело Святогорово

Стоят горы вековечные, седые. В сердце своем много тайн хранят, каждая как лунь белая вершина свою думу думает, свой сон видит.

И голова – каменная, седая…

Спит.

Видит сны о битве былой, страшной, отгремевшей века назад.

Бились великаны с великанами, со зверьми диковинными, великими, такими, что голов из-за облаков не видно.

Такая битва была, что Земля дрожала, с оси своей сходила, звезды с неба падали.

Много голов в той битве срублено было… Не все умолкли, разум их жил, очи горели.

Унесли их люди.

Люди тогда уже кое-где на Земле жили, но все больше как звери. А головы великаньи почитали за уста богов. Поклонялись им, травы перед ними жгли, речи их слушали.

Потом головы умолкали. Каменели.

Идолами становились. У какого рода-племени своего такого идола не было – из камня вырезали, в скале выбивали. Будто бы был.

Мало осталось великанов после той битвы. А люди стали множиться, расселяться.

Тогда и Русь народилась.

И остался на Руси бродить одинокий богатырь-великан. Имя его было Святогор.

Русские люди его за святыню почитали, за хранителя, за обережника.

От многих напастей он Русь уберег. Что еще ему было делать, как не людей на его прежней земле расселившихся беречь?

Так и состарился. Все тяжелей было Матери-Земле его носить. Становилась Земля все мягче, чем дольше жила. Прежде была словно камень, а потом стали и звери, и люди помирать – и плоть их стала землю питать и землей становиться.

В горы ушел старый богатырь.

Притомился, лег спать. Крепко уснул.

Там и подобрались к нему вороги.

Может тоже великан, что не погиб в давней битве, а может – стая каких страшилищ, шибко злых и умелых. Всякое говорили, но никто не видал.

А только проспал старый великан, как отсекли его туловище, руки и ноги, растащили прочь…

Проснулась голова, а она одна-одинёшенька лежит. Только шлем рядом да меч верный, да меха с брагой… Все без нужды теперь.

Так и лежала голова, и слезы горючие лила. Думала – неужто, так все и закончится? Еще пролежит один век да другой, ну пусть и три века, окаменеет…

Но хватились Святогора люди. Пошли его искать, нашли голову.

Жены плакали, мужи в гневе на себе бороды рвали, клялись врагов найти и так же на части порубить.

Потом сложили помост, поставили его на тесаные дубовые колеса, и на том помосте повезли голову в свою деревню в сени гор.

Обиходили пещору, в нее положили голову. Там и стали служить голове.

А ни шлем, ни меч, ни меха с брагой никто поднять не смог. Оставили.

Тосковал Святогор.

Приходили к нему волхвы. Совета спрашивали, сами рассказывали, что творится в мире, как люди живут.

Да спрашивали, что коль скоро голова жива, можно ли остальное тело найти и обратно собрать?

Святогор отвечал, что ежели подумать, то и можно, пока не окаменел.

Велел Святогор подняться сначала в горы, в мехах с брагой дыру проколоть и как из родника напиться. Брага та была особая – из золотых яблок, что росли на Севере, в древних садах, еще до того, как Земля с оси сошла и сады эти снегом укрыло.

Для великанов та брага, что вода, а для людей – что вода живая, больного исцеляет, слабому силы подает.

Так и снаряжали волхвы охочих, бравых молодцов, Святогор – благословлял.

Выпив браги из золотых яблок, уходили молодцы в дальний путь. Одни сгинули, другие ни с чем пришли. А третьи вернулись – волоком руку великанью приволокли. Как ближе к голове подтащили, будто почуяла рука, зашевелилась.

И снова пили бравые молодцы великанью брагу, свои, малые меха наполняли, снова уходили в дальние земли – каликами перехожими шли.

И так все ходили и ходили… Уже и состарились те, кто руку нашел, и в землю легли.

Уже их внуки в горы за брагой ходили да в дальние края – за телом Святогоровым.

А больше ничего не нашли.

Рука найденная каменела, в землю врастала, мхом покрывалась. Голова все тише шептала дивные свои речи, будто в дрёме.

И вот, последние охочие люди брагой меха наполнили и в дальнюю дорогу пошли.

Уже кроме них и не верил никто, что чего сыщут. Все другие только голове кланялись. Думали, что поклонятся ей, дар поднесут, травы сожгут да дымом окурят и, глядишь, – мор или поганые стороной пройдут.

А чем дальше, тем меньше Святогор думал о мире… Засыпая, забывал.

– Скоро, – шептал, – совсем окаменею. Не поминайте лихом…

Не стало уже святогровых волхвов. А осталась только волхвица, что звалась святогоровой женой. Одна старела – готовила другую на смену. Святогор уж и не различал – жена и жена.

И каждая ему отвечала:

– Что ты, великий воин? Ты этой земле нужен еще, ты нам нужен. Все еще станет как прежде. Давай я спою тебе, душу твою успокою…

И целовала она щеку, уже каменную, мхом покрытую, брала гусли, пела песни сладкие.

Слушал Святогор песни нареченной жены, слушал молитвы странников.

Засыпал…

Пустое село

Шли три старика – один другого старче, да с ними добрый молодец, еще отрок.

Старики уже в молодые свои годы ходили святогорово тело искать, людей расспрашивать. Туда будто левую руку несли, туда – ногу, одну, а может и обе. А тот тракт проторили, когда половину тулова волокли.

Все тропы уже исхожены, изведаны. Сколько на них всего слышано…

– А правда ли, что сможем мы Святогора вновь по частичке собрать? – спрашивает стариков отрок.

– Правда, – отвечают ему старцы, по голове светлой гладят. – Правда, ты верь только. Встанет во весь рост богатырь, закроет щитом всю сирую Русь.

– А разве может он на землю встать? Он же только по горам ходил, там к нему враги и подобрались…

– Надо будет – сойдет и с гор.

– А что если злые люди его на мелкие кусочки изрубили? Что если руки-ноги, тулово раскололи. В пыль, в мелкие камушки… Вовек ведь не соберём.

– Тише, – велит ему старец. – Не тревожься прежде времени. Идем…

И шли они. И несли с собой сказы и песни о Святогоре да о славных давних битвах. Какие сами сочинили, какие – голова нашептала.

Несли брагу из золотых северных яблок. Сами, как притомятся или захворают – выпьют чарку и дальше идут. А то и встречным хворым испить давали.

И вот, уже по трое сапог истоптав, дошли до села, что под славным городом Муромом. Пришли, а село тихое – будто вымерло. Стоят дома – крепкие, справные, стоит церковь на холме, новая, белая. Молчит, запертая. Только курица по улице вышагивает.

– А есть ли кто, люди добрые? – зовут странники.

Нет ответа. Только тут и там короба, ларцы, а то и просто добро ворохами брошенное лежит. А люди будто сгинули.

– Ау! Есть ли душа живая?

– Скоро ни одной не будет, – голос из избы доносится.

За покосившимся плетнем изба крепкая стоит, двор широкий, а хозяйство, по всему видать, небогатое.

– Дозволь войти, хозяин, отдохнуть с дальней дороги.

– Входите, добрые люди, раз больше пойти некуда. Только на беду вы сюда пришли.

Вошли. В избе чисто, бедно. Стол выскобленный стоит, половик лежит лоскутный, латаный – из заплат половик. Одна лампада теплится в красном углу перед троицей – Николой Угодником, Богородицей и Спасителем. Печь остывшая, а на печи – добрый молодец лежит. Росту, видно, великого – ноги еле влезли. Плечи от печи до потолка поперек встали. Глаза голубые, брови хмурые вороное крыло, волосы черные да уже седые нитки вплелись на висках.

Лежит, искоса глядит на странников, ни встать, ни сесть не может. Только рукой чуть шевелит, будто птичья лапа скрюченной.

– Здравствуйте, добрые люди! Простите, с рождения немощен, приветить вас не могу. Если что еще в избе найдете, ешьте и пейте вволю.

– И ты здравствуй, добрый молодец! Тебя как звать?

– Илья, по батюшке Иванович.

– Ты скажи, Илья что стряслось в вашем краю?

– Пастушок весть дурную принес – поганые близко. Бывали они в деревне, что за рекой, лет десять назад – половину мужиков повырезали, половину баб в полон угнали. Сейчас селяне как услышали – что могли собрали и в леса потаенными тропами.

– А тебя бросили?

– Сам себя бросил. Родители мои меня бы на себе понесли, последнюю корову бы оставили. Я им сказал, что меня соседи с собой возьмут. У них пять здоровых сыновей. Они бы унесли.

– А они не взяли?

– А я и не просил. К чему? Чтоб корили потом до века? Или чтоб ждать, когда придут добрые люди, а добрых людей и след простыл?

– Но ведь поганые придут!..

– Да пусть приходят. Ни к чему я им. Как есть, груда костей.

– А если насмерть убьют для забавы?

– Значит, судьба такая. Что уж ждать? Тридцать лет тут лежу, хлеб родительский ем. Другие за то время сами детей родили и в землю легли.

– Скверные мысли тебя гнетут, молодец, – качает старик головой. – Несчастные твои родители. Ты, верно, у них единая родная кровинушка.

– Да. Других Бог не дал.

– На все Его воля.

– Верно. Будет на то Его воля – мимо пройдут поганые. Только вам бы лучше идти отсюда поскорей, раз ходить можете.

Старик на спутников глядит хитро, думает.

– Сейчас пойдем, молодец. Только бражки изопьем на дорожку.

Достал отрок меха с брагой, разлил себе и старшим по маленькой чарочке – у каждого на поясе на тесемке выточенная висела.

Разлили и ждут.

– А что, – спрашивает старик, – не хочешь ли и ты, молодец, с нами бражки выпить. Из золотых яблок, что под вековечными льдами теперь померзли...

– Отродясь бражки не пивал. К чему калеке пить? Только горше просыпаться, – усмехается Илья. – А давайте, добрые люди.

Взял отрок тёсаный ковш из угла, только наполнил его брагой, как послышался со двора конский топ.

Отрок чуть ковш не обронил – едва успел на стол поставить.

– Верно первый из поганых пожаловал. Лезьте в подпол, странники. Двор бедный, авось не сунутся.

– А ты как же?

– Не влезу. Да и не поспеете.

Спустились странники в темный подпол, сели, ждут.

Шаги из избы раздаются.

И голос девичий.

– Вот, значит, чего удумал?!

Василиса.

Прискакала из лесного схрона.

Девица семнадцати весен. Две косы в тугих алых лентах, поверх рубахи кафтанчик подпоясан, у пояса – берестяной колчан и лук со стрелами. На лице веснушки, на очелье – гремячие кольца, в карих глазах – злые слёзы.

– Вот, значит, чего удумал?! Ни с кем не пошел, остался смерти дожидаться.

– Не смерти, а судьбы своей. Смешная ты, Василиса, смешней скоморохов. Как бы я с кем-то пошел? Меня бы как мешок поволокли, еще сейчас бы по дороге тащили. А ты чего здесь делаешь?

– Я к тебе вернулась.

– Вот ведь дура. Как собака наученная – родители со двора, ты к нам в избу? Вон иди, пока поганые не явились, они до девиц охочие.

– Никуда не уйду. Я тебя защищать стану! Сколько у меня стрел – столько окаянных поляжет.

– Сколько бы не полегло – заместо их втрое больше встанет. Кому сказано – пошла!

– А ты прогони, Илья, прогони! Что тут у тебя, вода?

– Бражка это. Тебе нельзя – ты и девка, и без бражки дурная. Добрые люди мимо шли – позабыли. Эй, добрые люди! Покажитесь. Полюбуйтесь! Водят, говорят, скоморохи медведя о двух головах. А вот вам красна девица вовсе без головы!

Открылся подпол, вышли странники, кланяются девице.

Василиса – им кланяется.

– Здравствуйте, странники. Что за злая доля вас сюда привела?

– Наше племя издавна служит великому богатырю Святогору. Враги его тело иссекли и растащили по разным сторонам света. Вот уже скоро семь веков как храним его голову, а тело ищем.

– Зачем же голова без тела?

– Святогор не людского рода. Голова еще жива, тело свое ждет. Что знает, что помнит – то нам рассказывает. Вся великанья сила в великую мудрость ушла. А как снова тело обретет – встанет во весь рост, закроет Русь щитом ото всякой напасти. Каждого сирого, хворого приютит, утешит.

– И что, – спрашивает Илья, – нашли чего?

– В первую сотню лет руку нашли. Но ищем, ищем…Надеждой живем. Да брагой золотой из великаньих мехов. Не пьянит, а сил придает. Хворого исцеляет. Мне уже век минул, а я все по дорогам хожу. Ты, девица, выпей чарочку. А ты, Илья, выпей сполна.

Илья улыбается.

– И у Бога меня родители отмаливали, и у Ильи пророка, и на капище к волхвам Перуновым носили, те шептали. Да уж как делать нечего, поганых дожидаясь, давайте хоть бражки великаньей выпьем. Коль не врёте, что из золотых яблок.

***

Шел Сартак-мурза за купеческим обозом, как пёс по следу. Шелудивый, голодный, бездомный – за живым мясом. Соглядатаи донесли, что обоз еще далеко, а село, большое, с церковью, – близко.

Решил Сартак – хоть там пока кусок урвать. К чему ждать без толку?

Свистнул своих собак двуногих, что в сёдлах сидят, – самых быстрых, злых да веселых тугар, и с ними стаей на село налетел.

Налетел, а село и будто до них кто пограбил. Пусто. Ушли.

– Мы едва подступились, а русские уже со страху перемерли! Или в подклети попрятались? А ну, собаки мои, поищите – может, кого найдете. Добро, что возьмете, – всё ваше.

Кинулись тугарские псы крысами по селу.

С одного двора еды и бражки выкатили-вынесли. С другого, побогаче, – добра из сундуков. А с крайнего двора мужика вытащили – веревками, кнутами стянули и волокли как тушу.

Подивился Сартак-мурза.

– Вот так мужик! Такого и на коня сменять можно. Пьяный что ли?

Псы отвечают:

– Верно пьяный. Посреди избы лежал.

Тут мужик сам голову поднял:

– Хворый я. Вон, всё село уже повымерло. Ехали бы вы отсюда на своих коньках, пока сами не попадали…

Тугаре опомниться не успели, а он на ноги поднялся – словно бык среди козлищ. Веревки и кнуты затрещали, из поганых рук повылетали…

Да так обратно и рухнул, как подкошенный дуб.

– Сартак-мурза, пойдём и вправду отсюда, пока нас мор не тронул! – взмолились собаки тугарские.

А Сартак ус покручивает.

– Врёт мужик. Подпалите-ка его, глядишь, расскажет, что у них за мор, да где остальные попрятались.

Скоро разожгли факел, подступился один тугарин к мужику да тут же и упал со стрелой в глазу.

Глядят – а на крыше избы девица во весь рост поднялась, новую стрелу на тетиву кладет.

– А ну отошли от него! Пропадите пропадом, поганые!

– Ты кто, дева дивная? – изумляется Сартак-мурза.

– Я невеста его. Все ушли, я с ним осталась.

– А не стар ли он тебе в женихи? Уже седеет, а ты вся как яблочко налита… Ну-ка, псы мои, достаньте мне это яблочко русское… Может, сам полакомлюсь, может царю нашему отвезу.

Полезли поганые на избу за девкой. Еще один со стрелой в глазу свалился, другой – со стрелой в плече. Но все же взяли ее, ремнями связали.

Мужик на дворе изо всех сил на ноги поднялся, хватил рукой – одного поганого, что девицу волок, и голову ему вырвал вместе с хребтом. Тело так пяток шагов боком прошло и упало на дворе.

Тугары – от него. Он – за ними. Хуже младенца.

Сели тугары на коней, девицу – поперек седла.

Хотел мужик на одну из оробевших лошадок, что без хозяина осталась, забраться, да не сумел – только взялся неловко, шею лошади и переломил.

***

Так и увезли тугаре Василису.

Илья кое-как сел наземь подле падшей лошади, рядом – тугарин безголовый да голова с хребтом без тугарина.

Сам Илья за свою голову схватился. Ноги – колоды, а боль такая, что едва терпеть можно, не то что стоять. Все кости, все жилы, всё мясо болит, а хуже всего – сердце.

Всех клянет – и себя, и тугар проклятых, и селян, что в лесах схоронились, и странников, что его бражкой великаньей напоили.

Скоро карачаровцы стали возвращаться.

Пришли отец с матерью, а у них не только родная изба цела, но и сын больной на ноги встал.

– Вот радость! – всплеснула руками мать и в слезы ударилась. – Будет, кому поле вспахать!

– Будет, кому избу поправить!

– Будет, кому нас на старости презреть!..

Упал Илья перед отцом с матерью на колени.

– Простите меня, родимые! Не работник я в поле… Верно говорите, чудо состоялось. Да только я здесь, своими ногами по земле ступаю, а Василису поперек седла перекинули и увезли… А она меня защитить пришла. И сколько такого по всей земле. Отпустите меня хоть ее спасти, а случится – и другим помочь. А без сидня на печи вам всяко полегче станет…

Поплакали мать с отцом, да благословили. Не по совести добрую девку бросать. Да и чудо негоже в подклети держать – пропадет зазря.

Родителям Василисы Илья поклонился, обещал свет обойти, но девицу сыскать.

Дали селяне ему и странникам хлеба в дорогу да проводили до окраины.

Идет Илья – так далеко, как из окошка избы не видал. Все только думал – что там за леском, за поворотом?.. Всё думал – дивный мир там.

А теперь вышел – и правда мир дивный. Только лежит этот дивный мир перед ним чужим полотном с незнакомой росшитью и надо на том полотне единую знакомую примету сыскать…

Идет Илья, с ним – странники. Идут – сами надивиться не могут на то, что сотворили.

– Хорошо идешь, Илья Иваныч, ровненько ступаешь, – радуется столетний старец. – Не больно больше?

– Больно, старинушка, – Илья отвечает. – Каждый шаг больно.

***

Так и шли по следам тугарским.

День прошли – опять спину ломит, ноги отнимаются.

– Пошли с нами Илья Иванович, – говорят странники. – Тут до нас дня три пути будет. Святогору поклонишься. Пусть хоть поглядит на тебя. Никогда еще такого чуда на нашей памяти не случалось. А пешим и здоровый орду не нагонит.

– Орда и та когда-нибудь остановится, хоть на ночлег... А у вас одна баклажка с собой?

– Одна, Илья. Мы, старики, ее тебе отдать не можем, не обессудь.

Ночь переночевали, на утро пора настала по разным дорогам идти: каликам – домой, на Полночь поворачивать Илье – на Полдень, в Дикое Поле.

Да только Илья встать опять не может, будто и не слезал с печи.

Делать нечего – выпил еще браги и пошел со странниками на Полночь, на поклон к Святогору.

Меч Святогоров

Деревня как по ступеням расселась – по горам, по горам да по старым. Такие горы, будто сложил кто. Стены сложил, лестницы, храмы… Да что сложил – то развалилось, а на развалинах лес, будто мох растет.

Явились из дальней дороги последние путники, искатели тела Святогорова. Не одни – гостя привели.

– Вот вам добрый молодец Илья Иванович. До седых волос дожил, только на ноги встал.

Опустился Илья на колени посреди деревни.

– Здравы будьте, люди добрые. Ради Христа, дайте бражки. Мне за Ордой нужно, мешкать нельзя. И где ваш Святогор? Может он чего присоветует?

Тут и вышла к нему волхвица дивной красы – в длинной рубахе, в кованых медных запястьях, в венке как в венце. Идет, ласково Илье улыбается, за нею – два крепких молодца, сторожа.

– Ну здравствуй, богатырь. Я – жена Святогорова, как и мать, и бабка мои. Хочешь мужу моему поклониться? А откуда будешь сам, какого роду-племени?

– Илья, сын Иванов, от села Карачарово, что под Муромом. Дай прежде еще бражки, у вас ведь ее с лихвой здесь.

– За бражкой нашей пришел? А, ну так иди за ней сам. В горах – вон там! – почитай исток бездонный. Иди, напейся вдоволь.

– Ага… – вздохнул Илья. – Пойду, раз так. Дозволишь только, жена, с мужем твоим словом перемолвиться?

– Стар мой муж. Все больше почивает. И надо ли силы последние тратить? Иди, за чем пришел. А я сама у мужа всё спрошу, тебе передам.

– Что ж ты такое говоришь, жена Святогорова? Муж твой – великий богатырь был, своим щитом, говорят, мог Русь от всех черных бед закрыть. Когда б не он, я бы до сих пор на печи колодой лежал. И мне силы беречь, чтоб ему поклониться?..

Деревенские стали ближе подбираться, перешептываться. Подошли и калики – следят, глаза прищурив.

Жена Святогорова рукой махнула.

– Будь по-твоему, Илья. Пойдем, поклонишься.

Подошли к пещоре, жена говорит:

– Входи, молодец.

Вошел Илья, идет вглубь. Дух тяжелый там, холодный. Неужто и правда тут великий богатырь живет? Да и не один век… Как тут жить – как в могиле? Хуже, чем на печи.

Пришел он в пещору. Большая. По углам лучины теплятся, тени дрожат.

И повсюду латы, мечи, копья – подношения Святогору. Ржавые. Огляделся Илья – где же сам старый богатырь?

А вот он. У стены под сенью на каменной колоде как на постели лежит голова. Высотой как два Ильи, кожа как кора, борода с колоды стелется копной медных нитей с серебром. Уже мхом подбитая.

А рядом каменная рука – холодная, тихая. Глыба глыбой.

Как Илья ближе подошел – глаза головы золотыми щелями приоткрылись, дух из ноздрей вырвался, холодный, могильный.

Илья даже на ногах не удержался, упал. Прямо на каменную ладонь.

У головы рот трещит, а улыбается. Скалится. Голос звучит – хриплый, сиплый, словно камни шуршат в оползне.

– Ну здравствуй, молодец. Кто таков?

– Илья, сын Иванов. Здравствуй, богатырь Святогор.

– Зачем пришел?

– Поклониться тебе пришел. Тридцать лет в немочи лежал, а от твоей бражки на ноги поднялся.

– Так давай, кланяйся, раз пришел. Что же на ладони у меня разлегся?

Поднялся Илья, поклонился до земли, еле назад разогнулся.

– Гляжу тебе всё неможется, молодец…

– Кончается сила. Сейчас за бражкой твоей пойду. Мне в долгий путь надо. Невесту из плена вызволить… И присоветуй, если можешь, как силу не терять.

– Многого ты от одинокой головушки просишь.

– А что еще от головы просить как не дозволения да совета?

– Прост же ты, Илья Иваныч. Не страшен я тебе?

– Страшен. Только шибко больно. Сил почти нет, время дорого.

– А за бражкой в горы надо идти. Пойдешь?

– Пойду.

– А дойдешь?

– Не знаю. А не пойду – так и не дойду. Главное до мехов дойти, а там уже… Скажи только, нет ли средства удержать силу, чтоб не убывала?

– Не слыхал, Илья Иваныч, не слыхивал.

– Ну добро, побольше напьюсь да впрок возьму.

– Выходит, без бражки и шагу не ступишь?

– А ты сам глотни, спробуй.

– А что я? Мне бражка как бражка. Это вам, людишкам, она хвори исцеляет.

– А что, тоскуешь, великий Святогор, среди людишек?

– Тоскую. Да пусть бы и среди людишек, а то в пещоре.

– Как же – с такой-то женой и тоскуешь?

– Ты, Илья, никак на голову хворый?

– Не серчай, Святогор. Я к тому, что разумная она у тебя баба. Как увидел ее, сразу понял, чего ты странников во все концы шлёшь. Жаль, что одну руку нашли. Толку с руки-то при такой жене?..

Смеется Святогор, будто камни друг о дружку скрежещут.

– Да уж, тебе бы с моей женой языками чесать да чесать. А раз такой разумный да такой охотник, поди-ка и вправду: и бражки себе добудь, и меч мой принеси. Только с мечом осторожней, не поломай. Из упавшей звезды выкован. Его сам Сварог ковал. Рукоять зубами змея великого изукрашена, какие теперь не водятся – не попорть, не растеряй. Иди, крестьянский сын Илья Иваныч из села Карачарово.

Дала жена Святогорова Илье баклагу пустую и похромал он в горы.

Идет и каждый шаг ему болен, тяжек, о целом пути и думать боязно. А Илья и не думает. Просто идет: шаг да еще шаг – да всё выше. Наконец, поднялся на плоскую скалу, где века назад крепко заснул богатырь Святогор.

Так и лежат под сенью другой скалы и баклага, и меч, и шелом. Шелом как шатер – хоть живи. К баклаге сбоку лесенка прилажена, дыра в ней камнем завалена.

Меч еловыми лапами прикрыт – будто травки молодой поверх накидали.

Призадумался Илья. Вот выпьет он бражки – неужто тогда утащит этот меч? На таком все Карачарово рассадить можно. А может, и не браться? Напиться бражки, с собой баклагу взять да и пойти своей дорогой?

Что там с Василисой, пока он ходит-бродит?

Может, ее какой вшивый тугарский князек за себя в жены взял, в бабий шатер посадил, косы ей в три ряда переплел? Ничего, решил Илья – все равно вызволит. Князька на ближайшем дереве повесит, остальных его женок в монастырь сгонит, а в Карачарове они с Василисой никому ничего не скажут.

Но обещал же. Надо хоть взяться. Не возьмется – всяко не сдюжит. А возьмется – видно будет…

И полез Илья за бражкой. Еле влез на лесенку, а та скрипит под ним, будто ей самой больней.

Отнял камень от дыры, полилась золотая бражка из мехов, будто кровушка из сердца. Наполнил Илья малые меха и сам вдоволь напился.

Побежала жизнь по жилам…

Закрыл Илья прореху камнем, к мечу подступился. Подпер плечом, толкнул раз, толкнул другой…

Треск раздался, будто исполин кусок скалы отломил – меч, уже в камень врос за века.

Воспрял, наконец...

Замер Илья. Тяжек меч. Опустил пока. Бражки еще пригубил – снова взялся.

Так, на третий раз зайдя, сдвинул, шаг-другой с ним на плечах прошел. И будто легче сделалось.

Идет Илья да идет. И идти боязно, и отпустить страшно – а ну как обратно не поднимет? Потом решил – это, верно, под гору так легко нести стало.

И дальше – все легче и легче.

Это, верно, бражка проняла, решил Илья.

Меч на плечах поправил… Тот и не только легче стал, а будто меньше.

Замер Илья.

А может, не меч меньше, а он больше сделался? Вот сосенки вдоль дороги стоят – выше они казались, пока он вверх шел?

Больно было, не припомнить.

Махнул Илья рукой, пошел дальше.

Спустился на полдороги к деревне, переложил рукоять с одного плеча на другое… Ощупал рукоять, не глядя.

Хоть гадай, хоть не гадай – либо меч меньше, либо он больше. Поднял Илья свободную руку – не достанет ли до облаков, раз так разросся. Нет, не достал. Да и деревни не видать поверх деревьев.

– Что ж ты делаешь? – спросил Илья у меча. – Кто же мне поверит, что ты меч Святогоров?

Только скрип от конца ножен по камням в ответ – еще ужался.

Делать нечего – идет дальше.

На плече нес, а как под гору спустился – уже в руки взял.

– Ну что, будет с тебя? А то может, ты на склоне лет к волхву в жертвенные ножи пойдешь? Нет?..

Деревенские Илью встретили и все как один со смеху полегли.

– Где ты эту ржу взял?

– Меч это. Усох. Пусть Святогор скажет, как так вышло…

Ни бражки своей, ни меча он деревенским и тронуть не дал. Сам назад в пещору пошел.

Святогор на колоде своей словно бы опять спит. А услыхал шаги – усмехнулся, глаза-щелочки приоткрыл. Хотел слово молвить, да так этим словом и поперхнулся, будто только вспомнил, что нет у него больше глотки. Глядит, а перед ним – меч его.

– Так ли все и кончится? – прошептал. – Хватит… Отходил свое, отбыл. Кончен век Святогоров. Ты теперь вместо меня, Илья Иваныч.

Так говорил Святогор, а из обрубков жил в шее кровь сочилась, словно останки его жизнь последнюю отпустили.

– Поспеши, Илья. Рассеки мне жилу на виске, возьми каплю крови живой, раствори в золотой браге. Выпьешь ее – и сила в тебе не иссякнет. Будешь братом моим меньшим среди людей и наследуешь волю мою…

Не говорил уже – шептал, словно молил.

Взял Илья одну из кованых чаш из даров людских. Рассек он мечом кожу на виске Святогоровой головы и стекла в чашу капля с яблоко – темная, липкая, тяжкая. В браге растворилась, стала брага черной, стала пена багровой.

Поклонился Илья.

– Доброго пути, богатырь Святогор.

Выпил чашу горькой браги до дна. В ту секунду закрылись глаза Святогора.

Вынесли из пещоры уже мертвый камень, сложили костер – не для Святогора, для себя. Плакали вдоволь, горевали, а каменная голова так в пламени и чернела. Глаза закрыты, уста сомкнуты. Идол…

А Илья?.. Сам не свой.

Глядит кругом – как через воду, через чужие глаза.

Дух Святогоров, сила Святогорова в нем приживаются. И всё мало ему, и всё ему ново.

Новое, громадное небо над ним. Громадная земля, сырая, тяжелая, крепко его держит. Новый жаркий огонь – и вовне горит, и в жилах бьется.

Новая жена его обнимает.

Чьи это глаза глядят? Чья кожа горит и холодеет? Его, Ильи? Или Святогора?..

Оба в глухих стенах как в могиле годы лежали.

Вот – Илья Иваныч из села Карачарово, а в нем кровь Святогорова.

И обнимает Илью жена Святогорова, ведет в избу свою, что на самом отшибе от остальных. А в избе травы курятся, лучина теплится, постель мягкая постелена.

Забирает жена Святогорова у Ильи меч, забирает баклагу с брагой, кладет за печь, Илью ведет за собой на постель.

Вспомнил Илья Святогора… Раз он теперь вместо него, так что же с того, что он его жену обнимает?..

Вспомнил Василису – совестно стало.

Очнулся Илья Иваныч.

– Пусти, – говорит. – Мне наутро рано в путь идти. Невеста у меня. А ты себе еще мужа найдешь.

– Что же мне искать? Ты – наследник Святогора, значит – мне муж. Мне муж, нашей земле – обережник, защитник.

– Сладко поёшь! Жена. Не помню только, чтоб нас когда венчали. Мужиков толстомордых на каждом дворе – хоть запрягай. Дети сытые, ворога не видели. Да и как Святогор вас берег без рук, без ног, в темной пещоре? Видели ли вы, что на Руси творится? Ты лучше меня не зли, пусти, я прямо на ночь глядя пойду.

– Ах, ну ступай богатырь! Не знаю только как тебя спровадить. Кликнуть тех мужиков толстомордых, сказать, что ты непотребство надо мной учинить хотел?

– Да ты же меня сама к себе в избу привела…

– А кого из нас скорее послушают? Ты пришлый, я волхвица, как мать, как бабка моя. А может и говорить не придется. Силушку получил – и тишком за порог? Сами за дубье возьмутся от обиды.

– Да я их всех раскидаю как кули.

– Как кули, поди, помнешь, порвешь на клочки? Ну добро же, хорош защитник, славен.

Опустил Илья голову, вздохнул тяжко.

– Вот ведь, силу получил, а что поделать теперь – не знаю. Всё сиднем сидел, бока пролёживал, а теперь – Святогору брат, такой красе – муж. Мне ведь и глядеть на тебя боязно.

– А что же на меня глядеть? – смеется жена Святогорова. – Ты обними меня, Илья.

Ночь минула, совсем угли истлели в погребальном костре для головы. И не сгорела каменная голова, а почернела и то – чуть.

Пришли на двор к жене Святогоровой девки, которые у нее за хозяйством следили. Знали девки, что нового богатыря она у себя ночевать оставила. Осторожно в дверь поскреблись – тихо, не отвечает никто.

Девки двор вымели, воды натаскали.

Рассвело. Постучали девки в дверь. Тихо, не отвечает никто.

Девки яблок сушеных в сенях поели, отдохнули. Снова стучат.

Тихо.

Тревожно…

Самая смелая дверь открыла и видят – на постели куль живой перекатывается, а за постелью – небо рассветное да горы, да лес. Небо, горы да лес, а стены нет, будто снял и выставил кто.

Развязали девки куль, а в куле – жена Святогорова, рот тряпицей заткнут.

Девки запричитали:

– Что же за напасть такая приключилась? Как же богатырь не уберег, куда пропал?

– Богатырь этот напасть и есть. Ушел богатырь.

– Как же он – такой красой побрезговал!

– А он не побрезговал. Пару раз не побрезговал, а потом стену выставил да ушел. Вы только никому ни слова – по деревне пустите весть, что де сама его прогнала. Дурной богатырь, как есть хворый и сила у него не та.

Девки поклонились и побежали весть разносить.

А жена Святогорова сидит да вздыхает:

– До чего ж за Святогором хорошо было. И сама себе вольная, и всё ж мужняя жена. Мужу все кланяются, а он всё одно – лежит, тебя дожидается.

***

Шел Илья прочь от деревни, да на дороге увидал тех калик, что его исцелили, и отрок с ними.

– Вы куда? – спрашивает. – Святогор-то уже отошел… Чего теперь ищете?

– А мы тело Святогрово для правого дела искали, для надежды. Вот за правдой и за надеждой теперь и пойдем, авось где сыщем. И будем людям то рассказывать, что от Святогора услыхали. Пусть в молве, в памяти живет.

– Ну добро. Здравы будьте. Спасибо вам за всё.

На том и простились.

Дикое поле

Дорога

Пошел Илья на Полдень, в самое Дикое поле, в Великую Степь.

Идет и не только день да ночь считает, а каждый шаг. Думает – вот я шаг ступаю, а плешивый тугарин Василису на своем коне от меня на десять уносит.

И быстрее идет… Великанья брага ему и жажду, и голод утоляет. Только в самый темный час поспать ложится на пригорок у дороги – и дальше идет.

Шла дорога ровная, широкая, потом будто заросла, потянулись тропы – то нехоженые, то изведанные, потом – опять дорога растелилась.

На дороге только следы от телег, от коней, да от людей – были, да прошли, свернули, кому куда нужно. Единый раз конный – не поганый, русский – проскакал. Илья его кликнул – не остановился. Не у кого спросить, верно ли идет.

Так-то, верно, ежели подумать, – всё на Полдень да на Полдень и будет там Дикое поле. Вот Илья и шёл.

До чего же мир большой! Ни края ему не видать, ни шагом не измерить. На печи лежал, такого и помыслить не мог. Малой был – носили его на руках и к речке, и в поле, и на капище, и в церковь. А пока своими ногами на землю не ступил – не понял.

Вспомнил Илья. Разъясняла ему Василиса, как мир велик.

Ей лет пять было, он уже отроком на печи лежал. Родители все в поле, а их вместе оставили – за обоими догляд.

И вот стала Василиса рассказывать, как девочки, что постарше, ее на луг водили, как они цветы и травы собирали, чтобы в церковь отнести, как венки плели, как бабочек на ладони ловили. Слушал Илья, слушал, а потом прорычал, чтоб прекратила душу травить.

Василиса язык прикусила. Помолчала и вдруг побежала из избы. Илья аж заскулил с досады. За что ребенка обидел? Не виновата она перед ним. Теперь мамке поплачется и не станут ее с ним оставлять – один весь день лежать будет.

А ей что – ей и хорошо. Что ей с ним как в колоде сидеть? Только бы в лес не убежала, не заплутала.

Пока так думал и губу грыз, Василиса обратно прибежала – в руках охапка с цветами и травами, а ладони в коробок сжаты. Разжала ладони – и в избу бабочка полетела. Отпустила руки – и цветы с травами по полу рассыпались. Василиса один василек взяла и Илье рядом с подголовником положила – осторожно, будто к псу подкралась. «Ты только меня не куси!»

Бабочка заметалась, на цветы на полу села, потом на василек у подголовника, потом – на образа в красном углу. А потом в окошко улетела и в белый цвет канула.

Илья глядит, не говорит ничего.

Василиса – снова бегом из избы. Вернулась чумазая с ветками – с березовыми, с еловыми. У стен их расставила. И грибочек кинула.

– Вот лес, – говорит, – что за лугом.

Снова убежала. Долго бегала, вернулась с кувшинками. К Илье поближе поднесла.

– Вот, гляди, они по всей речке сейчас растут.

Кувшинок Илья и правда раньше не видел. А дивно же – цветы на воде. И вода с них капает, пахнут тиной, рекой. Их Василиса сложила в сторону от леса и от луга – туда, где речке место. Стала ходить туда-сюда, рассказывать, где что видела. Где грибы в лесу искать, где в поле камень, на котором полудница след оставила, где в реке русалку видели. Рассказывала, ходила, потом села передохнуть да, притомившись, и уснула – на лугу, посреди избы.

Подрастала Василиса. Скоро девичье очелье на нее надели. Приходила помочь по хозяйству, зимой вместе с матерью и сестрой – рукодельничать. Потом сестра ее замуж пошла, а Василиса с матерью приходить перестали.

А летом, когда мать отцу молоко с хлебом в поле понесла, вдруг Василиса прибежала. Тайком.

– Илья, – говорит, – меня замуж отдать хотят.

– Добро, – Илья отвечает. – Только меня не зови, я всяко плясать не приду.

– Да я сама не приду. Не хочу.

– Мало ли, чего хочешь. Как жить дальше будешь, дом вести?

– А я в монастырь пойду. Или к ведунье в ученицы. Или вообще в лес уйду, буду там жить. Зверя добыть сама умею. Раз по-моему не бывать, всё лучше, чем под венец.

– Тебе мать с отцом зверя какого нашли, не пойму?

– Когда есть, который мил, все другие зверьми будут. Илья…

Подошла к печи, щекой к краю прильнула, напротив подголовья.

Илья на нее:

– Вон от меня пошла! Кому сказано? Пошла вон. И замуж. Пока зовут.

– Да не хочу я! Знаю, что с тобой не бывать, а ничего другого не надо.

– Что же тебе примерещилось-то, бестолочь?

– А примерещилось мне, что мы весь день можем молчать и хорошо будет. А потом всё, о чем я думала, ты словами говоришь – и лучше, чем я бы сказала. Неужели я такого никогда не говорила, о чем, ты всё думал, думал и сказать не мог?

– Ты мне мир приносила. В церковь идешь – и мне просфору, в поле идешь – и мне цветок, на Масленицу гуляешь – и мне блин. Иди, живи дальше. Детей своих потом мне приведешь, я с ними как с тобой сидеть буду.

Василиса – в слезы. Рыдает словно над покойником. Потом вздохнула, голову подняла и рукой к лицу Ильи потянулась. Еще миг – к губам прикоснется.

Перепугался Илья, отмахнуться хотел. Да рука не слушается – так отмахнулся, что наотмашь ударил. Василиса от печи отпрянула, а Илья сам как от боли содрогнулся.

Ничего больше не сказала, не глянула, ушла.

Хорошо… Так думал Илья. Хорошо, что ушла. И если больше не вернется, хорошо.

Хорошо и что родилась она после него. Так, пока он молод был, она чисто зайчонком по избе скакала. Будь она ему вровень, тогда на выданье, умом бы тронулся от злости. А теперь вся злость выкипела, волосы поседели. Теперь только знай, свой век долёживай.

Так Илья думал. А скоро весть прошла, что тугары близко.

А следом и странники пришли.

На краю Степи

Подошел Илья к Степи.

Ночь настала. Звезды по черноте рассыпались, под звездами – будто море колышется.

Вдали костер теплится.

«Вот и устроил Господь, – решил Илья. – Попрошусь переночевать, назавтра как-нибудь сочтемся. А будет хороший человек – и брагой угощу».

Встряхнул баклагу – а там на дне плещется, только угостить осталось.

Пошел к костерку, а там баба. Поленица-степнячка, броню распустила, тридцать три косы по плечам раскидала, жареного мелкого зверя глодает.

Глянула она на Илью и дальше ест.

Илья кругом смотрит.

– Не боязно в Степи одной?

– А тебе, урус, не боязно в Степи? Чего с печи слез?

– Тридцать лет на печи лежал, надоело – слез. Пошел мир посмотреть.

– И как тебе мир?

– Хорош. Не знал, где ночь переночевать да вот – костер увидел.

– А с чего ты взял, что я тебя у своего костра оставлю?

– Ну попробуй, прогони, раз не по нраву.

Сел Илья, меч Святогоров отложил подальше, бражки чуток отхлебнул.

Басурманка засмеялась, рот от жира утерла и говорит:

– Ладно, оставайся. Может ты мне и пригодишься. Пособишь в одном деле?

– В Орде дело?

– Нет, не в Орде.

– А Орду покажешь?

– А зачем тебе?

– Столько слыхал – все про нее говорят, а сам не видел.

– И Орду поглядишь. Теперь Орда ближе к Руси стягивается. Калин, тугарский царь, клич всем кинул. Слаба Русь, каждому по кусочку достанется. Да уже достаётся. Я и сама еще царю не кланялась, большой Орды не видела. Я вольная. Но явиться хочу так, чтобы все подивились. А ты мне поможешь. Хорошо послужишь – и я тебя награжу, а потом глядишь – и царь Калин.

– А ты сама тугаринка?

– Нет, вольных степных кровей. Но за Калином теперь сила. Так что, урус? Пособишь? Дело у меня – диво дивное.

– Чем смогу – пособлю. Диво покажи. И Орду заодно.

– Вот и славно. Хороший урус. Давай, ложись спать.

Илья, где сидел, там на землю лег.

Басурманка в него камнем кинула.

– Куда?! Со мной ложись, сказала!

Илья только вздохнул да лег. Вместе теплее.

Еще не рассвело, а так славно переночевали, что басурманка, разомлев, стала про диво обещанное рассказывать.

– Еду я на кобыле к ее жеребенку, который три лета назад в Степи родился. В том краю, где курганы стоят, поросли полынью и шиповником. Его сразу в колоду заточили, света белого не видел, только от подземного родника как от матери питался. А теперь мы придем, ты колоду эту старую откроешь, я кобылу зарежу и ее кровью жеребенка омою. Он мигом вырастет, станет самым сильным и самым ярым конем во всей Степи. Сможет любую стену перескочить, любую реку перелететь. Так мне моя мать завещала, заговорила, когда кобыла еще жеребая была. Мать моя была степная ведьма.

– А ты ее потом зарезала, чтоб самой ярой поляницей на всю Степь стать?

– Да нет, сама померла. Ладно, давай спать, урус, утомил ты меня.

***

К полудню дошли до края курганов. И правда – высятся вряд, а наверху бабы каменные как стражи. По склонам шиповник цветет – убраны могилки.

Остановились у малого кургана, что от остальных поодаль.

Басурманка с лошади слезла и говорит:

– Копай.

– Чем копать? – Илья спрашивает. – Хоть бы дубину какую…

– Да хоть мечом своим землю руби, а колоду из кургана вытащи.

Илья меч отложил, на курган плечом навалился и своротил. Вывернулся курган наизнанку, из него колода как скорлупа выпала, раскрылась, а из колоды – жеребчик. Тощий, бледный, слепой. Вырос под землей, еле уже в ту колоду помещался.

На месте кургана яма осталась, в яме – родник. Тоже, верно, первый раз солнце увидел.

Басурманка хохочет.

– Ай, хороший урус! Теперь поди прочь, сейчас жеребца купать стану.

Стала она с лошади уздечку и седло снимать, из ножен нож достала.

А Илья подошел сзади, подхватил ее, в колоду положил и крышкой накрыл. Сверху сел.

– Не по нраву мне такие требы. Кобыла тебе верно служила, пусть дальше живет. И жеребенок – сколько ему отпущено. Это же надо так над божьей тварью издеваться! Скоро бы уже под седлом ходил.

– Ах ты, собачий сын! – кричит басурманка криком из колоды. – Смотри, пожалеешь! В Орде прознают – конями порвут.

– А ты же вольная, да и не тугарских кровей. Кому до тебя дело? Не шипи, охолодись маленько. Пойдем мы в твою орду. У меня там дело – невесту увезли.

– Хороши жених с невестой! Он с басурманкой в Степи, она – с басурманином.

– Басурманин тот, если к ней полез, поди, так же как ты сейчас лежит. Может даже и не шевелится. Ну что, упокоилась?

– Я тебе глаза выцарапаю, урус!

– А ну полежи еще… Скажи пока, есть ли средство конька исцелить?

– Только в крови кобылы искупать.

– Жалко. Значит, помрет.

Так и просидел Илья на колоде, пока солнце на закат не склонилось.

А в колоде – тихо…

– Ты жива там еще, вольная? – Илья спрашивает.

– Отпусти меня, богатырь! – голос еле слышно доносится. – Я тебя и вправду к невесте отведу. Я ее к тебе нетронутой из орды выведу. Я много чего знаю, я тебе послужу. Только пусти меня на волю, не заточай здесь! Смилуйся, богатырь!

– Что, я тебе теперь богатырь, не «хороший урус»? – Илья спрашивает, а у самого и правда от жалости сердце щемит. Встал он и колоду приоткрыл.

А басурманка – на него с ножом. Пока опомнился, трижды ударила – в воздух, в бок и меха с брагой.

– Ах ты, дрянь змеиная! – в сердцах Илья ее ударил, так что она замертво в колоду рухнула, крышкой обратно накрыл и всадил в землю так, что новый курган на месте прежнего вырос. Родник из-под него бить остался.

– Расти, семечко. Будет с тебя, отъездилась.

Пустил Илья кобылу в Степь гулять – ускакала как от нечисти.

Сам сел рядом с жеребенком на землю. Глядит на дыру в мехах, потом – на дыру в себе.

На боку от ножа – царапина царапиной, только рубаху попортила. А меха насмерть – из дыры почитай все, что оставалось, вытекло.

Собрал Илья остатки браги в горсть… и жеребенку споил.

– Пей. Глядишь, полегчает. Хуже, всё одно, некуда.

Взял он басурманский карман седельный, а в кармане – баклага с водой, мясо сушеное, рубаха шелковая да огниво.

Рубаху порвал и бок себе перевязал. С остальным пошел к другому кургану. Рядом с этим на сердце погано было.

Жеребенка поднять хотел, а бок разодранный разболелся. Так и оставил его после бражки спать.

Подошел к большому кургану, а на том, на вершине – каменный воин стоит. Поклонился ему Илья.

– Дозволь заночевать, хозяин.

Прилег, полежал.

Как стало темнеть, собрал в яму сухой травы и хвороста, стал огонь огнивом добывать. Не добывается. Видел, как отец разводил, а у самого не выходит.

Так кусок сухого мяса съел, воды выпил и лёг.

Илья у кургана

…А ночью вдруг видит – огонь горит. Затеплился, занялся, трещат сухие ветки, травы, чернея, шепчут. А за костерком, против него, Ильи, сидит кто-то. Лица не видать. Видно только, что ратный человек – в броне в сапогах. В колпаке диковинном.

– Здравствуй, – говорит ему Илья.

– И ты здравствуй, – отвечает воин. Говорит будто бы по-русски, но на Илью не смотрит, лицо в тени держит – даже глаза не блестят и как губы шевелятся не видно. – Ты меч зря так кладешь, витязь. Не успеешь подхватить, когда враги подкрадутся. А то может быть и так, что они быстрей тебя его схватят, да им же тебя и зарежут.

Илья меч Святогоров к себе притянул, огляделся.

– Так ведь нет никого…

– Теперь нет, а потом не углядишь – и явятся. Пока спишь.

– А ты кто таков? Откуда взялся?

– Я? Ниоткуда я не взялся. Я здесь. Чудной молодец с волосами седыми, ты же сам ко мне в гости попросился. Я тебе и огонь развел, обогрел. Добрый у тебя меч. Помню, как его ковали – слышал. С самой Полуночи по всему миру гром разносился.

– Знаю, ковал Сварог…

– Ковал Сварог. Думал, что Святогору. А он тому в единственной битве отслужил. Раз тебе в самую пору, то тебе и назначен. Тебе да детям твоим. Запомни – детям твоим.

– Так найду я Василису?

– Я тебе вещунья что ли?

– Ну раз уж про детей знаешь… Не томи – говори, найду или нет?

Вздыхает ратник.

– Найдешь. Чего да кого только не найдешь. От меня гостинец прими – в дороге да в бою сгодится.

– Благодарствую хозяин. А что за гостинец?

– А конь твой знает.

***

Проснулся – на кургане конь. Черный, с гривой до земли, грива – с серебром, словно с проседью, копыта волнистым черным волосом укрыты, глаза угольями горят.

Скачет над каменным стражем как кошка над мышью. Жеребёнок.

Уже все соседи с других курганов скособочились.

– Тихо ты! – велит Илья. – Всех тут пребудешь. Эк как тебя с бражки-то разнесло! А эта всё «в крови» да «в крови». Царствие ей небесное.

Перекрестился Илья и пошёл на курган, истукана в сторонку отставил. И видит – из-под земли взрытой бревна рядком виднеются, словно крышка погреба. Приподнял Илья эту крышку вместе с землей да с травами, а там – гроб. В гробу – воин могучий, в броне, в золоте, в сапогах высоких. Под боком у гроба конь верный лежит с золоченой сбруей, с попоной узорчатой.

Как под небом оказались воин с конем, так мигом и истлели – едва Илья успел хозяину в лицо взглянуть… Только прах остался. Прах да броня, да золото, да сапоги, да сбруя.

Илья броню от праха отряхнул, на себя надел, на конька – древнюю сбрую.

Снял свои лапти, стал сапоги натягивать, а сапоги разошлись.

Стал лапти обратно надевать и видит – лапти будто смолой просмоленные. А это они ещё в пещоре, в крови Святогоровой вымокли. На дороге просохли.

Надел Илья лапти обратно.

Закрыл курган обратно как погреб, каменного воина обратно поставил – крепко так, глубже прежнего. На прощание ему поклонился и пошёл.

Коня придержал, с кургана ему на спину полез. Конь глазом красным косит – в уме ли ты, Илюша? Только Илья все равно залез и верхом сел.

Конь тихонечко пошел.

– Да ты мешок с травой что ли? Я без тебя скорее дойду.

Поддал коню лаптями в бока, конь и поскакал – только держись, а не удержишься – твоя беда, слезай с коня дивного да на печь назад полезай.

Перекрестье

Славный богатырь и калика перехожий

Скоро кончилось Дикое поле. Дороги хоженые потянулись, лесок вдали.

Только было решил, что мир мыслью объял – а он ещё больше вырос.

Скоро ему люди встретились. Мать, добром груженная, отец, в телегу запряженный, да в телеге – двое детей. Завидели его, обмерли.

Кто таков?

В латах, с мечом, с конём – будто витязь.

В рубахе латанной, в штанах, в лаптях, в душегрейке – мужик мужичьём.

– Здравы будьте, добрые люди, – поклонился им Илья. – Куда путь держите? Не подскажете, где здесь тугаре, да чтоб поближе?

– А ты по дороге, по нашим следам иди, добрый молодец. Будет поле выжженное, да пожарище, потом еще пожарище. Дальше может еще и уцелело что. До дальней деревни они, кажись, не дошли…

– Так а сами-то тугаре где, отец?

– Да какой я тебе отец, ты меня старше! Кто их знает, там они или уже в Степь унеслись? А может, и другие уже набежали. Их как комаров стало. До того хоть раз в два лета, ну раз в лето набегали. А этим летом набегут-убегут, без конца. Последние мы на Руси, что ли? Всюду окружили. И к Полуночи от нас лес, и на Закат. На Закат за лесом – Сморода река. На порогах разбойники сели.

– Так а что тугаре?

– Видали тугар – большую стаю! А главный у них нынче такой злой тугарин! Громадный, как сноп. Страшный! Усищи длинные, нос отрублен, зубы острые. Такой лютый, что Змеем кличут. Любит сам, один, без рати своей поездить потом по лесам, тех, кто попрятался повырезать, девок попортить. Еле ушли. Стая на Полдень ускакала. А сам Змей... Ступай, богатырь, в леса, что на Полночь. Где люди схоронились, там и Змей.

– В добрый путь!

– И тебе, молодец.

Пошел Илья по тележному следу. И правда – поле выжженное, деревня до головешек спалённая. Одна, другая, а третья – уже остывшая.

А дальше – лес кругом.

Ступай в лес... А если отроду по лесу не ступал? Трех лет не было – на Перуново капище несли. Потом – с капища, его слезами обливая, а волхвов по всякому кроя.

Всё.

Теперь за тугарами пойдёшь – и не выйдешь.

Призадумался Илья.

Ведь поедет же этот Змей с Полуночи обратно на Полдень. Надо, значит сесть, где всю округу видно, да обождать. Уж обождать-то он умеет.

Съехал от пожарищ на вольный луг, к дубу, у которого сходились две дороги – широкие ровные, обе в лес ведут, по любой ступай.

Дуб славный – старый, шатром ветви раскинул.

Подошел Илья, а дуб-то уже обжитой.

Ковер брошен шелковый, на серебре чернёном и золочёном кушанья разложены – сушёные плоды, сладости заморские. Кувшин с вином стоит.

Да поперек ковра хозяин лежит – молодец в дорогих одеждах, с венком из маков с васильками на золотых кудрях, закатным солнцем сам вызолочен. Сладко спит. Рядом конь дремлет над золоченым блюдцем с сушеными ягодами. Конь даже не стреноженный – видать, сильно притомились оба, и конь, и хозяин.

«Слава Богу, – подумал Илья, – что хоть теперь не баба!»

Решил – к чему будить молодца? Сел с краю, стал потихоньку есть.

А за вином потянулся – проснулся молодец. Не разозлился, не перепугался – обрадовался.

– Здравствуй, здравствуй, богатырь! Ты откуда? Ох, а конь-то какой дивный! Нет, ты угощайся, угощайся, добрый человек!..

Сказал – и сам ото сна сразу к трапезе сел.

– Вот тебе какие сласти невиданные. И от ромеев, и от басурман. И со Святой земли, да. А ты сам откуда? Я-то из Киева. Зовут меня Иоаким. Каликой перехожим на молебен ко гробу Господню ходил. Да вот и по Руси брожу – людей смотрю, сам перед людьми красуюсь. Скажи, хорош, а?

– Хорош. А я богатырь, – отвечает Илья, кубок под кувшин подставляет. – Из города Мурома. Что, не боязно так вот, со всем добром посреди поля спать?

– Бог дал – Бог взял, Илья Иваныч. А я разбойникам скажу слово Божие, глядишь, не тронут.

– А тугарам – тоже слово Божие скажешь?

– А тут и тугары в округе?

– Вон дымок еще – видишь?

– Вижу.

– Деревня была.

Калика трижды споро перекрестился и еще вина разлил.

– Нет, убереги Господь от тугар! Я к разбойникам.

– Зачем, Иоаким?

Калика вина выхлебнул до дна, подумал.

– Так слово Божие им отнесу!

И снова по кубкам разливает.

Стемнело. Костерок развели.

Стал калика Иоаким рассказывать, где был, чего видел...

Деревья, на которых плоды как пироги, – срывай и ешь, только не обожгись, такие горячие, как созреют. Реки, в которых рыба в урочный час плывет на горючие пороги, там варится, а местные только солью посыпают, и с порогов река течет солёная, наваристая – на весь край.

Люди с собачьими головами – прежде лютые, охочие до человечьей плоти, а после крещения – кроткие, добрые.

И края тёплые, где зимы не бывает, края мирные, где поганых не видали, где деревень от веку не жгли...

Наслушался Илья, надивился, а кубок тем часом опустел, а следом – и кувшин.

Калика полез в карман седельный, божась, что еще кувшин был – опечатанный и святыми старцами благословленный.

А Илья кругом огляделся – ночь тихая, луна светлая, звезды далекие. Темно, не видать пожарищ, дым не валит – всё выгорело.

А поганые таятся, а то вовсе прохлаждаются, сами вино попивают... Как он, Илья, нынче под дубом.

– Эй, калика Иоаким! С какой дороги я давеча свернул? Обратно поеду, поганых с земли вычищать.

– Куда же ты, среди ночи? Рассвета дождись, богатырь. Я вот, и вино нашел.

– Хватит с меня вина, калика. Спасибо за хлеб, за соль. Дай тебе Бог здоровья, скатертью тебе дорога. А я по своей пойду.

Изловил Илья своего коня в поле, а калика поглядел, вино отпечатывая.

– Ну куда же ты?.. – только и развел руками, когда Илья уж на коня взобрался. – Хоть выспись как следует...

– Чтобы тугаре нас тепленьких под деревом нашли вместе со сластями медовыми? Нет. Пора мне. Вот сей же час пора. Здрав будь, калика Иоаким, даст Бог – еще свидимся.

И ускакал по ровной дороге к лесу.

Остался калика один у своего костерка. Тишь, поле, лес, луна – будто во всём мире один он. Да ромейский кувшин.

Разбойник и тугарин

Луна за лесом утонула, солнце из-за края земли выкатилось. Покатилось, поглядело. Степь, деревня, пожарище, лес, поле... В поле дуб, под дубом пусто, только плешь от костерка. Да блюдо в траву закатилось, само солнцу в ответ глядит.

Сходятся две дороги и по дорогам два всадника едут. Богатырь и калика. За каликой – второй конь с добром на привязи бредет. Солнце – к зениту, они – друг дружке навстречу.

Вновь сошлись.

– Ну здравствуй, богатырь из города Мурома.

– И ты здрав будь, калика перехожий.

– Что у тебя, богатырь, за зверь к хвосту конскому приторочен, по пыли дорожной волочится?

– Не зверь то, а птичка певчая, Соловей.

– Бедная птичка. А до чего же пёрышки у нее дивные!

– Заморские.

– Да-а. А гребень-то! Или тюрбан? Не разберу. Кто же ей глазик выбил?

– Я и выбил. Как доехал до реки, понял, что не по той дороге. Тут и пение соловьиное раздалось. За тридцать лет такого не слыхал. Свист лихой... Дубы заколыхались. Там еще соловьи, видать, сидели.

Тут сам Соловей голос подал:

– Зятья мои! Всех извел, каждого!

– Дубы повалил, пташки и посыпались, ага. Потом этот явился, но с ним одним и разговор недолгий вышел.

– Парубков моих разметал как чучел…

– Каких разметал, какие разбежались. А уже с ним у седла к гнездовищу выехал, там его бабы возились. А вкруг частокол – с головами людскими!.. Верно я приметил, Соловушка?

– Изверг! Что я тебе-то сделал? – Соловей хрипит. Горло ушиблено – ни свистнуть, ни крикнуть. – Отольются тебе наши слёзы! Пес с ними, с парубками – зато дочки мои живы остались!

– Из-под стен рухнувших расползлись-разбежались, ага, – кивает богатырь. – Нет больше становища разбойничьего. А что у тебя, калика? Откуда вторым конем разжился? Видал тугарина, которого Змеем кличут?

– Видал – и ты погляди.

Тянет калика за веревочку – подтягивает куль, что у самого седла приторочен. А из куля морда выглядывает – здоровенная, плоская, усатая, без носа.

– Ты что натворил? Мне тугарин живой нужен был!

– Ну там уж было либо я, либо тугарин.

– Как ты его одолел-то? Тут одна голова с половину тебя весом.

– А ты бы целого видел, Илья Иваныч! Ты бы целого видел! Сноп сена да и только! Один был. Лежал у костра, жрал, а к осинке – три девки привязаны. Одна – совсем дитё. Он их отца старого зарубил – они в лесу хоронились. Это уж они потом мне сказали!.. Так вот!.. Еду я по дороге, еду. Глубоко в лес заехал – во всю грудь свистнул, что есть мочи. Раз, другой...

– Зачем свистнул? – богатырь спрашивает.

Разбойник у седла от смеха трясется.

– А затем, что вся округа знает – свист нам условный знак. Хочешь под крыло да в долю – свисти как в лес войдешь! Хорош калика. Тьфу на вас обоих! Черт же вас попутал!

– Клюв свой закрой, а то и уши пообрываю. А ты, калика Иоаким, сказывай. Раз ты засвистел, второй...

Калика уже взор кроткий потупил, ресницы трепещут, как у девицы. Сказывает:

– А на второй – в ответ засвистели. Но не лихо, без духу. Я сразу неладное заподозрил. Выехал на полянку – а там тугарин разлегся, у дерева –невольницы.

– А свистел-то кто?

– Тугарин и свистел. Супостат поганый. Я как увидал такое становище – коню поддал и обратно. Скачу и слышу – сзади топ. Нагоняет на своем коне, аж земля дрожит. До краю леса меня гнал конным, там я с коня слетел. А пешим разве по дороге уйдёшь? Я – в лес. А это страшилище за мной. За ним следом, верно, прогалина осталась. Треск стоял! Все одно – из лесу вывалились на луг. Он встал поперек поля – вот те крест – все поле от меня перегородил! Ну, думаю, пропаду, никто не попомнит, и батюшка панихиды не отслужит. Змей оскалился – улыбается! Вот аж до сих пор, видишь? А я как закричу: «Ох, батюшки, погиб я! Господь, пошто оставил Ты меня в скорби? Едет назад вся Орда тугарская!». Он обернулся, тут я голову ему и срубил. Дал крёстный меч в дорогу добрый! Голову в плащ его же завернул. С остова поснимал, что можно было. Еле на клячу тугарскую втащил. До полянки доехал, там девиц отвязал. Они мне в ножки поклонились, но со мной не пошли – своих отправились искать. А я – обратно в чисто поле. Над телом Змеевым уже вороны кружатся, вон, видишь? А в поле мой предатель пасся, я на него и пересел. А потом и тебя встретил. Тебе сапоги не нужны, Илья? Басурманские, но все ж не лапти.

– И за что отдашь?

– Что же ты меня обижаешь? Тебе-то за так отдам! Будешь надевать?

– После. Поехали покамест отсюда.

– Куда?

– Да Бог его знает. Нужно мне найти, куда тугаре Василису мою увезли. Сартак мурзой какой-то...

– Так это надо тугар спрашивать.

– Так я и хотел спросить!

– Ну прости, Илья Иваныч, что не помер!

– Да что уж... Давай, ты веди. Тебе бес ворожит. Авось, куда надо выйдем.

– Тогда пошли по прямой дороге вниз, на Полдень. Там и броды через Смородину и совсем русская земля, спокойная. И дороги в Степь и на Киев. Илья, послушай! А может, сразу в Киев и пойдем? Ты с Соловьем этим, я со Змеем. Глядишь, наградит нас князь, обогреет Красно Солнышко?

– Не пойдем. И так столько времени впустую истратил.

– Смотри, Илья, глядишь, и пособил бы тебе князь...

– Ага, за одного разбойника да за голову тугарскую сразу бы дружиной и поставил командовать. Ну раз так охота – за бродами поезжай себе.

– Нет, Илья. Я уж с тобой.

Как Смороду реку перешли, Илья лапти вниз плыть пустил, сам басурманские сапоги надел. Впору пришлись.

Передохнули, остатки снеди из седельных карманов выложили. Соловью дали под кустом полежать.

– Ну что, калика Иоаким, куда теперь?

Вздохнул калика, цветок сорванный за ухо заткнул и полез на дерево. Сверху кричит:

– Дивно тут, Илья! В Степи-то, что за Смородиной осталась,кишит что-то. Будто блохи черные. Только сами костры жгут.

– Тугары?

– Верно, тугары!

– Так я назад!

– Да погоди ты! И за тремя холмами от нас дымок теплится. То ли шатёр кто разбил, а то ли вовсе русская застава. Поехали, Илья, а то жалко – голова пропадёт!

– Твоя?

– Тугаринская. И разбойник твой пропадет.

– Жрать не дадите – точно пропаду, – Соловей подпевает.

Илья ему в пасть – кусок медовый из ларца заморского.

– Жри.

– Ну что ты Илья добро-то срываешь?

– Ты же, калика, сам его пожалел.

– Да не пожалел я, а просто сказал. Ему либо глаз залечить надо, либо совсем голову срубить.

– Дай тебе Боженька здоровья, калика перехожий-переброжий! – Соловей голосит.

– И тебе не хворать, добрый человек!

– Хватит! – Илья поднялся. Калику, на нижних ветках рассевшегося снял, Соловья с земли подобрал и к коню понес.

– Не клади меня на этого оборотня! Он меня хуже, чем ты избил, пока вёз... Искусал.

Не положил Илья разбойника на коня – обратно на землю опустил. Сам замер. И калика Иоаким позади – замер.

Стоят, а перед ними на пригорке – баба. Рыжая, лицо всё в узорах, не в чернильных, в резных, сама в штанах, в кольчуге, мечом подпоясанная, в руке – лук, на тетиве – стрела.

– Ну вот, калика Иоаким, а ты говорил, что тут земля спокойная, совсем русская...

– Русская здесь земля, – баба кивает. – Пока спокойная, а завтра поглядим. Вы кто такие?

– Я Илья, сын Иванов, из... города Мурома. От села от Карачарово.

– А ты?

– А я Иоаким, калика перехожий.

– Небось, едешь из Святой Земли?

– Верно.

– И вин, сластей ромейских в золоченых ларцах везешь?

– Везу... Вёз.

– Что, и тебя обобрали, раздели, взамен латаный подрясник оставили?

– Нет. Съели мы всё да выпили.

– Ну ладно. А что у вас за окорок тут связанный?

– Разбойник, который Соловьем прозвался. На порогах сидел.

– Вот как! Эй! Ты и вправду тот Соловей?

– Тот, тот...

– А молодцы его?

– А не осталось молодцев, – отвечает Илья. – Дочки да женки только на все четыре стороны разбежались.

– Вот славно! А мы-то в лесах оглядывались.

– А «мы» это кто, красавица?

Красавица присвистнула – сама не хуже Соловья – и из-за пригорка трое воев явились. Стар, млад, отрок – все русские, все в чешуе, с мечами. Славные княжьи ратники.

– За рекой тугары, – красавица лук опустила. – А мы здесь сбираемся. Ко времени вы, богатырь с каликой, явились. Идёмте, расскажете, как соловьиное гнездо разорили.

– Это он! – калика встрепенулся. – Он Соловья разорил... Один! А я Змея!.. Я Змея обезглавил.

– Какого змея? Степного? Большого?

– Здоровенного, девица! Погляди!

На месте подскочил, подбежал к своему седлу, голову поднял и вперед протянул, словно каравай.

Красавица пригляделась.

– А, так то ж тугарин.

– Тугарин, Змеем прозванный. А ты какого ждала?

– Пойдем уже, сам поглядишь.

– С тобой хоть за край Степи, девица! Как звать-то тебя?

– В крещении Настасьей назвали. Не девица я тебе, а мужняя жена. Пойдёмте, богатырь с каликой, мужу моему и покажете, кого наловили.

Пошли.

Впереди рыжая баба, за ней – Илья да калика с конями, за ними – дружинные.

– И откуда же такие в Киеве берутся? Ты же не русская, Настасья.

Калика его – локтем:

– Да будет тебе. Крещёная же – и того довольно.

А Настасья отвечает:

– Ты, Илья Иваныч, если боялся кого нерусского в стольном граде встретить, лучше бы из своего Карачарово не выходил.

Пошли леском.

Калика к Илье жмется.

– Илья Иваныч, ты не оставь меня. Не забудь добра, заступись.

– А что такое, калика Иоаким? Или как тебя звать?

– Алёша.

– Ты калику обобрал?

– Я.

– И рваный подрясник оставил?

– И вовсе не рваный. Хороший, тёплый. Матушкой шитый. Латаный малость… Хламиду эту верну. Тяжкая, душная. Как в ней ходит? Пусть только подрясник отдаст.

Змееборец

Тропинка, лесок, в леске – соглядатаи сами соловьями в ветвях сидят, пересвистываются, а за леском – белые шатры.

Как вышли на поляну – народу тьма, хоть и русского. Кто под шатром, а кто и под кустом, и просто на земле, у костерка. Мечи точат, луки гнут, латы прилаживают. Ну и кашу варят, на гуслях кто-то поигрывает. Весело на бой собираются…

Оглядывает Настасья тьму.

– Еще, гляжу, подошли! Добро.

Вои ее признают, кланяются. И, согнувшись, замирают, Илью приметив.

– Вот ведь вылупились!..

А ведёт Настасья их с Алёшей к диковинному шатру. Не белый – лазоревый, на нем вместо маковки – череп, а уже из черепа пика торчит, на пике – шёлковый хвост. И череп не человечий …

– Эй, Алёша, поповский сын…

– Алексий Леонтьевич.

– Да ну тебя! Что это за зверь был?

– А то не один зверь, думаю. Тут большие рога от барашка, те, что поменьше от козлят – трёх извели, – зубов лишних от дохлого льва взяли, а усажено все это, верно, на медведя.

– Дурак. Даже я вижу, что не медведь.

– А тогда чего спрашиваешь?

Настасья на них через плечо глянула.

– Змей это степной. Настоящий.

– Уже ли сама такого заборола? Как?

– Не я, а муж мой. Как – сам его спроси.

Вошла в шатер.

Стоят Илья с Алёшей, глядят на полог. На них стража глядит. И прочий народ поглядеть собирается.

Недолго простояли. Вышел к ним не то боярин, не то князь, не то воевода. Настасьин муж. Русский. Его, Ильи, моложе, ростом разве чуть пониже.

Статный красавец, волосы как золото, глаза как небо. Одежды – как на иконах пишут, ромейские, в золоте. Да и не на каждой иконе такую увидишь.

Улыбается.

Лукавый…

За ним Настасья стоит… И мужичок в подряснике выглядывает – и на Поповича перстом указует.

– Вот он, вор! Покарай его, боярин.

Алёша взор потупил и за плечо Ильи заступил.

– Ну здравствуйте, страннички. Зовут меня Добрыня, Никиты Романовича, князя рязанского, сын. Киеву служил и защитником, и послом, и сватом, а сегодня вот – воеводой. Был у нас калика обобранный, тут, у порогов, нашли его, обогрели. А теперь сказывают, что и мертвый тугарин с калечным разбойником появились. А расскажите-ка про всех троих.

Вышел Попович, поклонился.

– Здрав буде, младой Добрыня Никитич. Зовут меня Алексеем, сын я Леонтия, попа соборного из города Ростова. Прослышал я, что завелся тут за рекой тугарин по прозвищу Змей. Не столь диковинный, как твой. Дивный змей, не дай Бог повстречать! Мне другой встретился, о двух ногах. Басурманин, осквернитель и невежа...

– Погоди, Алексий Леонтьевич. Ты мне сперва про калику расскажи. А то мы как его нашли да обогрели, так уже второй день его слушаем, всё не наслушались.

Поклонился Попович до земли и стал снимать облачение золочёное – один в один, мученик перед казнью. А рубаху снял – будто кожу с себя стянул. Сложил все, подал.

Калика в него подрясником кинул, только потом своё принял.

– А как, Иоаким, с тебя рубаху-то стащили? – спрашивает Никитич. – Видать, крепко спал. Спасибо скажи, что этому поповичу голова твоя не нужна была…

– Притомился после долгого пути, – калика отвечает. Сам украдкой к рубахе принюхивается. Ничего, сносно вроде, надел.

А Попович в черный подрясник вдвое укутался – велик ему после батюшки – и головой кивает:

– Да и вино хорошо было. Крепкое. Умеют ромеи, что уж там. Вот и меня с того вина нечистый и попутал, простите меня люди добрые. Прости, калика Иоаким! Прости, Добрыня Никитич! Не со зла! Только в мир большой с отцовского двора вышел, и польстился на золото, на серебро и яства заморские. Но ведь в доброе дело всё пошло! Поглядите только, как обернулось! Всем, что было, поделился я с Ильёй Иванычем. Погляди только на него. Крестьянский сын, а какой силищи, какой души человек. В одиночку разбойничье гнездо разорил! Вон, самого Соловья тебе добыл. И от меня прими – голова тугарина, Змеем прозванного. В одиночку сдюжил, с Божией помощью! Может, и благословение со Святой Земли, что калика вез, и мне, сирому, достало!..

Перевел Алёша дух. Скажут чего в ответ или продолжать?

Вои посмеиваются, но до воев ему дела нет, он на Добрыню глядит.

А Добрыня ему рукой махнул – мол, отдыхай! – и к Илье обернулся.

– Ну, Илья Иваныч? А ты что скажешь?

Илья сам на воев посмотрел. Кто бывалый ратник, кто молодой, все – ухмыляются. Что им мужик скажет?

– Верно всё. Илья, по отчеству Иваныч, от села Карачарово, что под Муромом. Гнездо разбойничье разорил.

– Один?

– Один.

– Как?

– Сначала дубы, на которых его зятья сидели, повалил, а дальше уже полегче было.

Вои – в хохот.

Илья только плечами пожимает.

– Кто там самый веселый? Выходи, проверь.

Вышел молодец румяный, крепкий, сам как дуб. С Илью ростом, лет на десять моложе. Подошел, встал перед ним. Илья столбом стоит. Как силой меряются? Слышать – слышал, сам не мерился.

Молодец ухмыляется.

– Вот дурной мужик!

Илью в плечо ткнул – будто истукана каменного. Ухватился за плечи да как подналёг со всей силы… Только и Илья схватился да подналёг, тут молодец по колено в землю и ушёл. Колени еле не подломились.

– Смилуйся, Илья Иваныч!

Илья и смилостивился, и отпустил, и даже из земли молодца вытащил. Так, правда, перехватил, что из того чуть душа не вышла. Увели его братья под белы руки.

– Что, Добрыня Никитич, сам станешь проверять?

– А я же не смеялся, Илья Иванович. Но коли спрашиваешь… Гляжу, меч у тебя славный. Диковинный. Умеешь им управляться?

– Не умею.

– Зачем же он тебе тогда?

– Научусь.

– А откуда взял?

– Старый богатырь отдал. У меня на глазах отошел. Сказал, я теперь вместо него. Я и подумал – к чему печалить старика. А меч пригодится.

– Верно. Дашь поближе поглядеть?

Илья на меч смотрит. Как ножны отцепить? Да Бог их знает. Только снова засмеют. Вынул меч, протянул Добрыне Никитичу на ладонях, как досочку. Как тот подхватил, Илья не приметил – словно вспорхнул меч с ладоней.

Взял как следует, поднял, взмахнул. Присмотрелся.

– Не сказал бы, что тонкая работа… Да и не грубая. Не видывал ни такого литья, ни такого узора. Откуда? Откуда тот старый богатырь родом был, где взял такое?

– С Полуночи, сказывали. Будто бы из упавшей звезды выкован.

– А как звался богатырь?

– Святогором звался.

– Святогор? Неужто великан?..

– Ну погляди сам на меч. На что великану такой ножик?

Усмехнулся Добрыня. Меч перевернул, руку подогнул, перекрестье на наручь уложил, Илье обратно подает.

Илья не сразу взял. Чего просто не отдать? Но потом ухватил, вытянул по наручи осторожно, стал обратно в ножны вкладывать.

Уже не смеялись. Один кто-то хохотнул, но тут же как подавился.

Попович стоит, улыбается хитро в усы, но у него лицо словно от рождения такое.

Улыбнулся и Добрыня Никитич. Тоже хитро. Мол, «ладно, будь по-твоему, ври, коль так хочешь, Илья Иваныч».

А сам говорит:

– Далеко же тебя от Карачарово занесло. Какой судьбою?

– Поганые мою невесту увезли. Главный у них мурзой Сартак какой-то. Вот прослышал, что здесь где-то они в стаю собираются. Пришел.

– Так то давно получается.

– Давно. Уже седмиц не сосчитаю. Ты только скажи, этот Сартак где-то близко есть?

– В тебе и правда сила немалая. Остальной Руси помочь не хочешь, Илья Иваныч?

– Хочу, Добрыня Никитич. Но ведь со всей черной стаей и мне не совладать. Сгину я – кто Василису найдет? Она за мной ходила, когда я хворый лежал, может, только за ней из тьмы на свет и вышел. Я не просто бабу свою ищу, я долг отдать хочу. А если жива и замуж пойдет, так совсем хорошо.

– Славно сказал, Илья. Ну добро. И правда, за рекой твой Сартак. И не один. Много их там собирается – и мурзы с людишками, и вольные.

– Так чего вы тут ждете? Подмоги?

– А подмога здесь – за леском. Ждем царя тугарского. Калин царь в Степи объявился, а все мурзы – к нему на поклон, с подарками. Ночь, день, да еще ночь подождем. Как раз на рассвете, ко встрече его и выйдем. С хлебом-солью, чтобы знал, как ему на Руси рады! Верно?

Вои как один взревели – зло, радостно…

– Так что, Илья, с нами пойдешь? Если Василиса твоя цела, тоже там. Ты только вперед всех не ломись, помилуй нас грешных.

– Пойду. Мы с Поповичем пойдем. Попович, пойдешь поганых бить?

– Пойду. Только пусть голову тугаринскую уж как-нибудь засолят или воском зальют. А то пропадет, жалко. У меня же Змей не такой приметный, как твой, Добрыня Никитич. Облезет до костей – и не отличишь.

– Воску на такой страх не напасёшься. До боя облезть не успеет. А в бой пойдем – на шест подымем. Славное пугало будет – чем страшней, тем лучше. Ну а с твоим пугалом что делать, Илья? О нем слава до самого Киева дошла, так он добрых людей пощипал.

Оглянулся Илья на побитого Соловья.

Уж и забыл об нём. А тому уже и глаз выбитый перевязали тряпицей, и самого обвязали веревками ладно, крепко, хоть копти под Рождество.

– А ты что присоветуешь, Добрыня Никитич?

– А я присоветую голову ему срубить. Веры ему нет, сбежит к тугарам или знак какой подаст. Кормить его нужно, стеречь, а у нас и без него хлопот полно.

Подумал Илья.

– Нет, Добрыня Никитич. Пусть поживет пока. Могу и сам стеречь. А может, и кто из твоих не на гуслях бренчать станет, а сядет, постережет. Если кому и рубить соловьиную голову, то мне. Только я отродясь голов не рубил – ни мечом, ни топором. Больше, боюсь, умучаю. Видал я, что было с курёнком, которого батюшка неловко зарубил.

– Чем тебе гусли не угодили, Илья Иваныч? Может, кто последние дни тут на гуслях играет да гусли слушает. А ему вместо этого – морду разбойничью стеречь. Но будь по-твоему, пусть поживет! Привяжите-ка на видном месте. Если тугарские соглядатаи до нас доползут, пусть думают, что тут на разбойников облава. Так-то мы на охоте, а с тугарами у нас мир писаный.

Бой на Смороде-реке

Шатёр

– Вот – Сморода-река. Тут и брод, тут и мост. Давний мост, каменный, с незапамятных времен, говорят. А вот – мы. Мы – на Руси. Так вот что!.. Сморода – издревле неписанная межа с Диким полем. Вот тугаре – слетелись, на меже сели, будто на родовом становище. С прошлым царьком был мир писанный – и при нем на Русь налетали. А как Калин-царь старого отравил, так к нему все тугаре и слетелись, будто мухи… на мёд. Сказал, что де Степь – великая, Русь – слабая, каждому от нее кусок положен. Он и стал истинным степным царем. Прежний был так, одно слово, резной дедушка. Я с ним последний мир и подписывал, лет с пять назад. Кое-кто из тугарских батыров с нами в тот год на Царьград пошел. Но да всё одно не дошли, тогда миром кончилось.

– Дивные вещи ты говоришь, ближник Солнца Красного. Дальше слушаю – меньше понимаю. Как так всё мудрено творится…

– А это оттого, что невежда ты, Илья Иваныч от села Карачарово.

– Это верно, Добрынюшко Никитич.

А Добрынюшка сидит на подушках, сам как царёк резной. Под правой рукой у него гусли – лежат, словно кошка спит, – в левой яблочко наливное.

Рядом – Настасья на низкой лавочке. Неловко ей на лавочке – ей бы совсем на ковре, по-степному. Но сидит. Мужем своим любуется.

А Алёша – Настасьей. С Добрыней вежливый разговор не полился реченькой – Добрыня не по-гречески через пень в колоду, а и по-гречески, и по-ромейски. Да и дальние земли сам видел, а про давнее время не от калик с заезжими попами слыхивал, а в книгах читал.

Обо всяком читал, всякого видал, а на двух пришлых решил поближе поглядеть, вот и позвал в шатер свой отужинать.

Так-то на Илью Иваныча хотел поглядеть, но тот без Поповича не ходил. То ли самому было спокойней, когда такой-то уж среди людей поводырем служит, то ли без присмотра оставлять боялся.

– Спасибо за хлеб-соль, хозяин, – сказал Илья, наконец, сам яблочко взял. – Да за что же такая ласка? Нас уже и вои твои приветить готовы были, кашу есть звали.

– Верно, полюбился ты воям моим. Вы пока с дороги у запруды умывались, кругом только и разговоров, что о тебе было. Даже в ноги приходили кланяться, чтоб я тебя приветил, в дружину княжью взял, ко двору Владимира привел. И сила, говорят, будто бы в тебе от великана Святогора.

– Неужто? А что они про самого Святогора говорят?

– Великан такой был. Русь берёг, мог своим щитом целиком закрыть. А потом сгинул. Вот, говорят, теперь ты вместо него.

– А ты что думаешь, Добрыня Никитич?

– Сколько странствовал, не видал великанов. Но не было земли, где бы про них не сказывали. Так а что же ты, Илья Иваныч? Видал Святогора?

– А если скажу, что видал? Вот тебе другие сказывали – и я скажу. Что с того? Выдумают же! В одну деревню что ли Русь была, что он ее мог одним щитом закрыть? Сейчас не закрыл бы. И нет Святогора больше. Нечего его ждать, самим справиться надо…

– Да вот другие и говорят, что раз ты теперь явился – то Знаменье. Ты с нами пойдешь – нас Бог поведет.

– Чур меня! Вроде вои, а сами как бабы карачаровские. Не хочу быть Знаменьем!

– А тут уже не тебе выбирать. Народ решил, что Знаменье. Глас народа – глас Божий! Слыхал? Я и сам думаю – может, неспроста Он тебя к нам в сей час привёл… Жалко только, что к мечу не приучен.

– А ты завтра объясни, что к чему, пока ждем. Я понятливый.

Добрыня вздохнул – горестно, – но объяснить, что к чему обещал.

На том и разошлись.

Добрыня с Настасьей остались в лазоревом шатре ночевать, Илья с Алёшей – под ракитов куст у реки пошли. Да куст и сам как шатер, ночь теплая.

– Попович, молитву прочти.

Попович прочел – славно, складно, умеючи.

Илья лёг на дареную рогожу, душегрейкой накрылся, а Попович всё сидит, из-за куста выглядывает как кот в засаде.

– Ты чего?

– А как думаешь, Илья Иваныч, ведь не живут же здесь, среди воев, Настасья с Добрыней как муж с женой?

– А тебе-то что?

– Так может, Настасья не в шатре мужа будет спать? Может, у ней свой шатер? Одна там…

– Совсем сдурел?

– Да я тихой мышью, никто и не почует. И вообще только проведать.

– Вот она сама тебе как мышке шейку и свернет. Одной рукой пришибёт. А ну, хватит пакостничать!..

Взял Илья Алёшу за ногу, подтянул к себе и приобнял покрепче. Как кота. Алёша дернулся, двинулся – а никак. Пришлось тоже до утра спать под душегрейкой.

Меч

Солнце еще не встало, а Добрыня отрока за Ильёй послал – велел меч взять и явиться.

Илья Алёшу под душегрейкой оставил, меч взял и пошел.

В становище тихо было. Кто спит, кто дозор несет, кто – к запруде бредет. Все – тени.

Тенью чудище рогатое сидит, ножками кривыми по земле перебирает. А подошел и не чудище это – разбойник, к сучковатому пню привязан. Рядомдвое воев на земле подрёмывают.

Илья каждого пнул, но легонько.

– Что, Соловушко, не спится?

Соловей хрипит:

– Чтоб ты завтра сгинул, уродье.

– И тебе не хворать.

Привёл отрок Илью не к лазоревому шатру, а дальше, в лесок, на полянку. Привёл, сам – обратно в лес.

На поляне – два костра, два воина – Добрыня с Настасьей.

– Ничего, Илья Иваныч, что жена моя за нами приглядит?

– Пусть глядит. Рубаху снимать?

– Снимать, Настасьюшко, Илье рубаху?

– Это уж как тебе любо.

– Не снимай, Илья Иваныч. Меч бери. Погоди пока со святогоровым. Деревянный бери.

Илья свой меч поставил к дереву, с Настасьей рядом, деревянный у нее принял.

– Ну дубина и дубина.

– Это ты дубина. Держи, как я держу. Стой, как я стою. Не так. Ты леворукий что ли? Что замер?

– Да я ведь не думал никогда. А вдруг леворукий? Это худо?

– Худо то, что ты завтра все равно своим мечом свароговой работы как дубиной махать станешь. Теперь только держать да стоять научу, чтобы знаменье разом не сгинуло. Настасья, что делать-то, если он завтра от первой шальной стрелы поляжет?

– А что делать, если ты?

– Дальше биться.

– То-то…

– Ладно. Стой, Илья Иваныч. Стой, как встал. Будь по-твоему. По левому. Так и скорее. И на меня гляди…

***

Рассвело, в Смородину алый цвет пролился. Вернулись из леска Илья и Добрыня с Настасьей. Илья Алёшу разбудил, сам сел, призадумался.

В полдень Добрыне калика Иоаким поклонился, поблагодарил, золоченое блюдо в подарок оставил, да ускакал подобру-поздорову.

Как стало смеркаться, позвал Добрыня Поповича.

– Что, Попович, – Добрыня говорит, – Иоаким ноги унес. А ты куда?

– Да Илья Иваныч же сказал – наутро в бой, с вами. Куда он – туда и я.

– Тогда вот тебе за завтрашнюю службу сегодня награда.

И велел ему кольчугу дать.

Поклонился Алёша.

– Еще бы колчанчик со стрелами да лук.

– Не у кого отнять перед боем колчанчик. Меч есть – остальное в бою добудешь. Скажи, молитве обучен?

– Обучен, Добрынюшко Никитич. Изучил, запомнил, впитал – с молоком матушки, с отцовской хворостиной.

– Не трещи. А раз обучен, то прочти как следует. Хорошо прочти. Для кого-то в последний раз.

Воины встали вокруг лазоревого шатра, на колени опустились – и по всему становищу, и в лесу, в сумерках.

Читал Попович молитву, а все слушали и крестились, когда нужно, молча – от ближних десятников, до дальних воев, кого в сумраке не увидать.

***

А надо всеми становищами, надо всеми кострами – звезды горят. Привольно им, покойно. Луна плывет.

Назавтра в бой затемно. Илья не спит, на звезды смотрит. Алёшка рядом крутится.

– Не спишь, Илья Иваныч? – Илья молчит. Вздыхает. – Да? И мне не спится. Я вот молитву читал и всё думал – а ну как сам завтра не вернусь? Так сердце растревожилось… А у тебя?

– А у меня нет. Я спать не хочу. Боюсь, что закрою глаза – и снова под потолком избы окажусь. Вот где страх… Помирать не так страшно, как в домине жить. Знать бы только наверное, что с Василисой все хорошо. Что жива, здорова, что домой доберется и моим отцу с матерью про меня хоть словечко скажет. Алёшка… Если я назавтра сгину, ты не оставь так, хоть разузнай, где, да что с ней.

– Хорошо, Илья Иваныч.

– Только… смотри у меня. У нее. Она и побить может.

– Да что ты, Илья! Я же…

– Ты же.

– Ну ладно. И еще, Илья Иваныч, я же из дома, возгордясь, ушел… Ты тоже – можешь батюшке моему, ежели что, поклониться?

– Конечно, могу. Поклонюсь, Алёша.

– Илья… А давай, чтобы всё это накрепко было, крестами поменяемся?

Илья смеется:

– Братец?

И Алёша смеется:

– Братец!

– Славно. Давай. Кровного брата Бог не дал, меня одного мать с отцом еле сдюжили. Хоть так…

Сняли они свои кресты на шнурках: Илья – медный на холщёвом, Алёша – серебряный на шёлковом. Друг на друга надели, поцеловались, перекрестились… Снова легли.

Алёша уснул. А Илья так на небо и глядел, пока не подняли.

Бой

Всякое потом расскажут…

Текла будто река меж Русью и Степью, через нее Калинов мост был перекинут в стародавние времена.

Прилетела к мосту чёрная стая клевать русское мясо. Потом ударилась оземь – стала тугарским народом. Стали тугары в поле гулять, молоко кислое пить. А самых злых поставили к мосту и к бродам на заставы – стеречь.

Два часа до зари было – приплыли к бродам рыбы в чешуе, из воды выпрыгнули, обернулись русскими воинами. Зарезали тугар, вниз по реке пустили.

Час до зари оставался – прокрались к мосту волки. Перемахнули мост – обернулись русскими воинами. Зарезали тугар, вниз по реке пустили.

И все из рыб, из волков сами будто тугарами обернулись – будто так и стоят те на заставе. А через мост, тишком, все тянутся волки да волки…

А в поле жаркие костры погасли, заря занялась. Издали столп черного дыма грядет – это едет молодой царь Калин. Шатер его волы везут, а в шатре и стол, и очаг, и по четырем сторонам костры с горькими травами курятся.

Едет Калин-царь от тугар поклоны и дары принимать, едет с мурзами и королевичами Русь делить.

А Русь сама на дележ явилась.

Как совсем рассвело, русские воины скинули тугарские шкуры… А потом земля задрожала, и с другого берега не через брод, не через мост Калинов, а через саму реку конь перемахнул. Сам вороной, глаз – багровый, грива до земли – от копыт и до ушей всё, как должно коню, что через реку перелететь может. Со всадником. Так тугаре засмотрелись, что ни за мечи не схватились, ни разбежались.

А всадник – великий батыр, коню под стать. В русской рубахе, в степном древнем доспехе, в тугарских сапогах. В правой руке меч – держит по-царски, в левой – голова, держит за степной чуб.

Размахнулся батыр – и головой в тугар кинул. Одного насмерть зашиб, ещё с десяток как поленья полегли.

– Принимайте, поганые, гостинец!

Отряхнулись тугаре, глядят – а голова-то от тугарина, что звался Змеем. Хладная, серая, чахлая лежит, зубы скаля – то ли по смерти злится, то ли своим чего сказать хочет. Чтоб бежали…

Пока ближние тугары на голову глядели, а дальние ничего знать не знали, полетели за реку русские стрелы и кинулись на тугарское становище русские воины.

Тугарское становище волнами всколыхнулось, черный столп замер.

Опомнились тугаре. Конные в сёдла вскочили, пешие за оружие схватились. Полетели и навстречу русским тугарские стрелы.

Первую волну разметали… Упали на землю первые мертвецы. Тут все войско русское через мост полилось, в голове – Добрыня с Настасьей.

Так и начался бой.

Чёрное море ощетинилось, волнами пошло. Загорелось – в шатры огненные стрелы полетели. И через мост, и через броды – русское войско рекой несётся…

Илья с коня соскочил, конь сам понёсся поганых топтать и грызть.

На Илью тугары сразу не кинулись – боязно. Кругом встали, один буйный выбежал – стрелой сшибли. Кто сшиб – глядеть некогда. Ухватил Илья мёртвого тугарина за ногу, стал им бить остальных. Измялся тугарин – взял другого, третьего… Так огляделся – уже посреди тугарского моря, а вокруг него пусто. Подойти боятся, стоят забором. В правой руке у Ильи меч – то ли зарубит, то ли напорешься, – а левая сама по локоть в тугарской крови.

Стрела мимо пролетела, другая едва задела.

Осмелевший тугарин в круг сунулся – сам от стрелы умер. Не свой попутал – свой стрелок сам с груды телег упал, а из-за него – Попович.

– Илья Иваныч – ко мне давай! Разузнал, где Сартак девок держит!

Тугарский забор расступился, как Илья к Алёше двинулся. Кто-то разбежался, а кто-то и с криком: «Урусам девок надо!».

Так и пошли дальше. Илья – то мечом рубит, то пойманным тугарином тугар бьёт. Алёша там, где холм или телега, стороной – стрелами тугар от Ильи отгоняет, а там, где ровно – к нему спиной и уже своим мечом машет.

И языком мелет.

– А ты видал, Илья, куда голова Змеева после откатилась?

– Прости, Попович, не уследил. Затоптали.

– Жалко. А ты видал как Добрыня с Настасьей свою сотню в бой повели?

– Проглядел.

– Загляденье!.. Нет, вон того бери, Илья, с хвостом! Он жилистый, надолго хватит. Смотри, отошли. Ну-ка, пригнись, Илья Иваныч.

– Ты куда?

– Куда-куда, к тебе на хребет! Вон кто-то в Добрыню целится. А я его…

– Попал?

– Попал.

– Так слезай!

– Извини, Настасью увидал.

– Ты на нее доглядишься – либо она с тебя шкуру живьем спустит, либо Добрыня.

– Да когда б она сама, своими ручками – пусть, что хочет со мной делает!

– Попович! Ты рот закрыть можешь? А то сквозняком на всю брань свистит. Аж прозяб.

– Не могу, Илья Иваныч. Больно страшно!

Пока через тугар пробрались, а шатры Сартака уже горят. Сам Сартак со своим вороньем уже к царскому шатру летит. Только обернувшись, копье кинул. Сартак кинул, а Попович поймал.

– Скачи мурза – доскачешься!

Тугаре бывалые, отходя, что смогли, похватали. И кого смогли – пленных девок, которых успели схватить, поперек седла перекинули. А один плешивый с чубом девку за косу схватил и, с коня не сходя, поволок. Сам сдохнет, а еще хоть кого-нибудь примучает. Так он и сдох. Стрела в затылок– и он коню в гриву ткнулся, и девку отпустил.

Илья на Поповича – глядь. Тот только плечами пожимает, на свою неспущенную стрелу глядит. Не он, не успел.

А стрелок с перевернутого возка выглядывает – маленький, с косами, лук – от другого мертвого тугарина.

Илья весь так и оплыл как масло по блинам.

– Вася…

Руку тугарской кровью запачканную об штаны обтер. Пошёл.

В дыму от пожарища сам от Василисы чуть стрелу не получил. Такая громада на тебя идет – целиться не надо.

А потом признала, слетела к нему через огонь и дым, а он перед ней на колени встал – как раз вровень.

Она глядит на него, тронуть боится, только свой нос рукавом утирает.

– Илюшка… Сам пришел.

– Сам. За тобой. А что это, Вася, у тебя на рубахе, кровь?

– Да то не моя. Один поганый ко мне полез – я ему ухо откусила. Он – Сартаку жаловаться, а Сартак его в землю закопал. Он всё думал, что меня в подарок Калину везет.

Говорит Василиса, Илью по черным с проседью кудрям гладит. Его… Свои. Под руку ложатся.

Кругом смерть, пожарище, кровь. Крики такие, будто земля вопит, а Василиса с Ильей затихли. Стрелы… а что стрелы – да пусть мимо летят, огонь – да пусть ветер стороной протянет.

Тронула Василиса его губы как прежде хотела, а потом и стала целовать.

Поцеловались, огляделись, а рядом – Попович, на них любуется. На поваленный шатровый шест примостился как херувим на окладе, голову подпер, улыбается.

– Алёшка, ты горишь!

– Ох, горю, Илюшенька.

– Алёшка, да у тебя плащ занялся, дурак!

– Да? И правда! С вами дотла сгоришь и не заметишь.

Пришлось Илье Поповича своим плащом тушить. Тот смирно лежал, глядел, а после молвил:

– Благодарствую! … Потянулся. – Куда далее?

– Куда далее? – Илья его плащом чуть по голове не огрел. – За Добрыней с Настасьей. Бой идёт.

– Так нашёл же ты Василису. Да и бой-то уж переломили.

– Идёт ещё! А вообще постой…

– В лесок?

– Тебе – никуда. Да и какой тебе лесок? Отсюда до него не выгребешь. Здесь останешься, Васю стеречь. Вася, ты его бей, если что!

– Хорошо, Илюша! Ты скоро?

– Скоро уже!

Всякое потом расскажут… А бой и правда скоро кончился.

Только Солнце от зенита к Заходу тронулось – Добрыня с Настасьей уже на своих конях, все в солнечном золоте и во вражьей крови, на холме стояли, на котором ночью ещё тугарское капище курилось.

К этому холму царский шатёр быками и волокли. Теперь обратно в степь тащили – резво, и уж столбом не дымили.

А тугаре за ним со всей равнины ручейками в реку черную сливались и утекали, утекали…

– Ушел Калин-царь, – усмехается Добрыня, – до времени…

– Догонять-добивать не станем? – Илья спрашивает, сам руку от тугар уставшую разминает. Меч Святогоров уже в ножнах спал.

Отвечала Илье Настасья:

– В степи тугар если и нагонишь, всё одно сам увязнешь и сгинешь. А что ушли они до времени, то верно мой свет сказал.

Добрыня разулыбался – и впрямь как свет, – стал жене смуглую руку целовать.

– Что, нагонять не станем? – то уже Попович на холм взошел. Другие воины перед ним расступились – и к Илье пропускали, и дивились. Шёл груженый всем, что подобрать успел.

Илья вслед чёрному потоку кивает:

– Иди, нагоняй.

– Не, не пойду. Неохота.

– Сейчас побежишь. Вася где?

– Тут, Илья Иваныч. Самой на месте не сиделось.

– Верно говорит. Сидеть боязно было, – и Василиса на холм вышла. И на нее воины дивятся – еще девица-воин, только поменьше Настасьи, помилее, да еще муромская невеста. Дивятся и оглядываются – не идет ли еще какое диво следом. Не идет. Всё.

Илья ей улыбается.

– А идти по брани и пожарищу не боязно?

– Нет. Ты всех страшилищ разметал.

Смотрит на него, и сама и смеётся, и уже плачет.

– Никак умом не пойму, Илья! Всё вровень лежал, а теперь как колокольня вознесся. Аж шея болит!

Илья ее взял, на свой локоть подсадил как ребёнка.

– Так лучше глядеть?

– Лучше, – говорит Василиса и волосы его чёрные с сединой ерошит.

– Что же он, и правда всю жизнь расслабленный на печи пролежал? – спрашивает Добрыня. Все слушают.

– Правда, – Василиса отвечает. – Сама с ним сидела, воды подавала. А потом странники пришли и исцелили его.

– И как исцелили?

– Бражки из золотых яблок ему дали, он выпил и пошёл, и сразу одному поганому голову вместе с хребтом из тела вырвал…

Мало кто из воинов до хребта дослушал – раньше полегли со смеху. Василиса зарделась, нахмурилась, но не дал ей Илья на воев кинуться – приспустил, обнял и поцеловал.

И говорить будто стало уже не о чем. Тугаре утекли до времени, лето красное еще не догорело, дело к свадьбе, а раз сила и правда из Святогоровых жил взялась, то так тому и быть.

***

Повернули назад, на Русь. Кто на подмогу пришел – по своим местам, а кто – на Киев.

Буйный конь Ильи Василису сразу признал, яблоко протянутое съел, морду погладить дал. Она его Бурушкой и окрестила.

– Хороший, – гладила она его по морде, по гриве. – Где ты его раздобыл, Илья?

– В Степи.

– У степняков отнял?

– Из сруба освободил. Его там для какого-то колдовства держали.

– Вот звери!

И понёс Бурушка к Киеву обоих. Следом за русским войском, следом за Добрыней с Настасьей. Бок о бок с Поповичем. Тот то рядом едет, сквозняком свистит, то пропадает по какому мутному делу.

Вот опять пропал и Василиса на груди у Ильи вздохнула, цапнула за рубаху пальчиками как котёнок лапой.

– Чего тебе, Вась?

– Я перед тобой повиниться хочу. Виновата я. Хоть и немножко.

– В чем виновата, Вася?

– Я на Ивана Купалу поцеловалась. С кем – не скажу.

– Да это ничего, Вася.

– Не в обиде?

– Нет, что ты, ладушка моя! Да ты спи, спи.

И Василиса спала.

Потом Попович подъезжал, вздыхал, умилялся.

А в хвосте обоза в клетке вздыхал Соловей-разбойник. Вздыхал, считал, сколько дочек его в живых осталось, последние минуты на небо да на лес глядел. Знал, что в Киев его на верную смерть везут.

Стольный град и княжеский пир

Ласковый князь – Красное солнце

Вечером броды перешли, заставу миновали, там ночь переночевали, а на рассвете меж холмов на излучине Город явился – будто дивный зверь свернулся меж холмов. И мирное марево над ним – дымы курятся, купола блестят. Колокола зазвонили – и голубей стая взметнулась, листьями по ветру понеслась.

Из самого Киева уже посланный вперед Добрыней гонец обратно метнулся, сказал, что де рад добрым вестям ласковый князь Владимир, ждёт.

Едут по берегу, уже слободы потянулись. А река громадная как море-океан стелется, на солнце горит.

Василиса притихшая было, встрепенулась.

– Это что, Дунай? Я от бабки слыхала...

Добрыня смеется.

– Нет, девица, то Днепр. На Дунае если и был стольный град, то так давно, что только бабка твоей бабки видала, и то не наверное.

– А правда, что Дунай из крови витязя пролился?

– Да кто же его знает. Если жилах нареченного твоего и правда кровь Святогора, то может и Дунай из чьей-то крови пролился.

Говорит и Илье подмигивает. Илья улыбается, а только думает, что не нравится ему, как у Добрыни вблизи стольного града глаз маслом заблестел и нос востро вздернулся.

А Попович рядом на своем коньке только на город и глядит, усы подкручивает, с подрясника сор стряхивает.

– Эх, надо было калику удержать, сторговаться...

Въехали в городские низкие ворота как во чрево кита. А народу там – тьма. И все галдят, глядят, радуются.

Вдоль досками мощеной дороги стоят, на заборах висят, на крышах сидят, из окон выглядывают.

Чем выше в гору ползли, тем выше терема кругом вырастали. А из теремов, из верхних окошек – молоденькие боярыньки румяные выглядывали. Одна такая в Поповича цветком маковым кинула, сама зарделась и спряталась. Попала.

Тут с Ильёй Настасья поровнялась. У нее в городе ни глаз не заблестел, ни нос не вздернулся.

– Вы сейчас вместе с Добрыней на поклон к князю пойдете. А мы с Василисой вас на нашем дворе обождем. Давай, пересаживай.

Василиса спорить не стала. Пересадил Илья ее позади Настасьи и перекрестил украдкой. А Алёша тут же под боком, глядя им вслед, вздыхает:

– Ну до чего же голубки...

Забылся.

А Добрыня расслышал и через плечо оглядывается:

– Это Настасья голубка?

– Прости, Добрыня Никитич. На радостях одурел совсем.

– Я-то прощаю, Бог с тобой, Попович. Ты при ней только такого не скажи. Зажарит. Голубь...

Повернула мощеная дорога и разлилась вширь перед дворцом княжеским. Всё бело – белые стены, белая лестница, белые звери каменные скалятся, белые резные личины с углов палат на все стороны глядят.

Посреди лестницы – золоченая крыша на четырех резных столбах. Под крышей – кресло каменное, белое, устлано бархатом. И сидит в том кресле князь. Сам в багрянце, золоте, в княжеском венце.

Издали Илье Владимир тоже великаном показался – не как Святогор, конечно, всяко меньше. Но вот сошли с коней, пошли по земле к белокаменной лестнице, и делался князь всё меньше да меньше. Не великан. Просто крепкий мужик с седой бородой и грозными очами.

На Добрыню поглядел – улыбнулся. И правда доволен, рад и вестям, и Добрыне.

Поклонился Добрыня, поклонились все воины. Поклонились и Илья с Алёшей. Илья кланяется, но поглядывает.

– Здрав буде, князь, Красное наше Солнце, – звонко заговорил Добрыня. – Как тобой велено, поганых проучили и с дальней заставы прогнали. Ушел Калин-царь обратно в Степь, черные стаи разлетелись.

Кивает князь, доволен…

– И дозволь еще сказать. Убит до боя на Смороде тугарин, Змеем прозванный. Обезглавил его этот молодец, сын Ростовского соборного пастыря Леонтия… – Ринулся Алешка вперед, согнулся чуть не до земли, воспрял, за сердце держась, – вот, мол, я, всего берите. – Голову Змееву на потеху, княже, не привезли. Славным гостинцем послужила в бою на Смороде. Те воины, кто Змея при жизни видал, – все сказали, его голова, не спутаешь. А довезли до очей твоих Соловья-разбойника, сидел вблизи реки Смородины и безо всяких тугар русскую кровь лил. А и гнездо его разорил, и самого его поймал этот молодец – Илья, Иванов сын.

Махнул Добрыня рукой и молодцы клетку с Соловьём вывезли. А тот уже ни жив, ни мертв, едва сидит, голову на грудь свесил.

Загудел люд, зашептались пузатые бояре. Головами качают.

– А пусть свистнет! Сразу признаем!

– Молчит!..

– Ненастоящий!

Добрыня подобрался весь – и его, считай, лжецом назвали – и отвечает:

– А нынче же особые мастера его порасспросят да князю доложат. Только я сам, здесь стоя, вам говорю – поймал Илья Иванович Соловья-разбойника и гнездо его в одиночку разорил…

Соловей только чуть головой повел и на Добрыню целым глазом глянул, когда тот про мастеров сказал. Понял, чего ждать.

Тут Илья поводья Бурушкины Алёшке сунул, сам вперед Добрыни к клетке вышел. Воины, что ее стерегли, аж в стороны шарахнулись. Толпа как одна баба разом охнула.

А Илья Соловью говорит:

– Свистни как они просят, Соловушка, напоследок, от души. И я тебя прямо здесь, при всем народе, под вольным небом, пред княжьими очами, Святогоровым мечом зарублю.

– А ну как неумело зарубишь? Намучаюсь?

– А я умело! На тугарах руку набил. Давай.

Одним махом Илья разломил клетку надвое, Соловья за шкирку взял, на ноги поднял. Вдохнул Соловей в последний раз воздуха полную грудь и свистнул. Свисту тому привычно было в лесу над рекой, над степью лететь, а в белых стенах аж зазвенел. Долгий, тягучий, нечеловечий, будто вой. Иные боярыньки без чувств попадали.

Как свист затихать стал, Илья Соловья за кудри схватил, опрокинул и голову ему срубил. Голову также за волосы правой рукой поднял, через полившуюся рекой кровь перешагнул – к белокаменной лестнице. На ступень голову положил – потекло красное по белому – сам на земле на колено опустился.

Тихо.

Одна боярская борода бормочет:

– Очумел деревенщина. Самого в поруб надо.

Усмехается Красно Солнышко. Позабавился.

Вдруг поднялся, из-под крыши вниз сошел. Встал на второй ступени, над соловьиной головой. Илья выпрямился – стал вровень с князем.

– Ты откуда такой, лихой молодец, Илья сын Иванов?

– От города Мурома, от села Карачарово.

– Гонец донес, будто твое явление перед боем Знаменьем стало и что сила у тебя от Святогора богатыря.

– Люди чего только не говорят. Но вот как Добрыня Никитич сказал, глас народа – глас божий.

– А сам ты что скажешь?

– Да нечего мне сказать, княже. Святогор не Соловей, его я тебе на суд не привезу. Да и нет его больше. Сказать могу, доказать нечем. Скажу как есть, что лежал я расслабленный на печи от рождения, а нынче встал и вместе с Добрыней бить поганях пошел. Кто знает, может то и есть Знаменье, раз так надо. Значит, пора пришла. Разреши и дальше служить. Ведь вернутся…

– Вернутся – снова прогоним. Служи, Илья Иваныч! А вот тебе за нынешнюю добрую службу.

Снял князь со своего пальца и Илье на палец надел перстень золотой с алым камнем.

Почестный пир

Вечером гремел пир на весь Киев. Ближние люди да бояре с князем пировали в княжьем дворце – от княжьего стола и по всему двору так столы и стояли. И по улицам всем расставили бочки с медами из погребов княжеских. Все гуляли.

Только Настасья с Василисой так на дворе и сидят. В два ряда факелы горячие поставили, в конце – доску. Из лука стреляют.

– Вот еще бы с соседского боярского двора горлица-другая прилетела...

– А что, хорошие там горлицы?

– Скверные. Пакостят. Да хоть по ним бы стрелу пустила. Только боярыня, на почестный пир уходя, их под крышей заперла. Любит их, пшеном кормит.

– А отчего же ты, Настасья, на почестный пир не пошла?

– Сидеть за одним столом с такими-то... горлицами? Сил нету. Вот чуть пообвыкнусь снова в стольном городе, тогда может и пойду. А только с воли да к ним – в самом деле кого подстрелить или подпалить охота. Еще сидела бы с Добрыней рядом – стерпела бы. Лишь бы не с боярыньками...

– А Илья с Алешёй теперь с Добрыней рядом сидят?

– Нет, Василиса. Рядом с ближником так разом не сядешь.

– Ладно. Все равно же для всего люда один пир, одна радость, верно?

– Верно. Люд – он пиры любит… А в самом деле, что мы тут с тобой будто сами не рады? Пусть и нам мёду принесут. – Кликнула Настасья слуг. – Принесите-ка нам мёду стоялого. И на двор ко крёстной, к Анне Ивановне сходите. Нечего тихой вдове одной сидеть. Пусть нам тут поворожит, погадает. Она умеет. А нашу матушку я сама пойду позову, коль не спит.

***

А на дворе княжеском Илья с Алёшей сидят – тоже сами будто не рады. По чарке выпили, отошли в сторону и сидят. Алёша то и дело руку Ильи берет, на перстень княжий любуется. Вздохнет, потом на камень подышит, рукавом потрет и снова – любуется. А камень и правда дивный – в нутре как пламя багряное бьется.

– А ты что, Илья, не весел? Словно тебе князь со своей руки добра не дарил.

– А ты что? Когда б тебя, одарили, Попович, стал бы сам весел?

– Ох, Илья Иваныч, стал бы! Когда бы меня, да такой милостью…

– Дивная милость. «Куда хош садись…» Славно Добрынюшка сказал, прежде чем сам к князю под крыло да за стол. А князю самому и дела нет.

– Чего ж ты хотел? Чтоб князь тебя одесную посадил? Только из лаптей в чоботы переобулся. В тугарские. Уже трое мастеровых к тебе подошли, обещали даром сшить новые – краше княжеских.

– Погодь. Еще чарку другую выпьют… Вот когда завтра подойдут и вспомнят, чего обещали, – тогда порадуюсь.

– А я еще скажу, что в обиде на тебя Никитич. Нечего было в обход него, поперек его слова, Соловья при всех рубить.

– Эка девица красная, горемычная… «Куда хош садись…» – Илья всё своё тянет. – Вот могу я прийти да рядом с самим Добрыней сесть?

– Ты – с ближником княжеским? Нет.

– Так какое это «куда хош»? Это – где угол найдешь, там и притулись.

– А, так тебе зазорно уже с нами, с простыми людьми пить, так, Илья Иваныч? Знаменье!

– Это я вчера был Знаменьем, Алёшка. А нынче меня можно прибрать, куда хош. Надо будет – снова достанут. Или новое явится. А ну-ка, что мы и вправду сидим, горе мыкаем?..

Поднялся Муромец, пошел с младшей дружиной и дальше – с простым людом пить да обниматься, рассказывать как братался со Святогором. От белокаменного двора всё ниже да ниже, пока ниже уже некуда стало, пока до самой голи не дошел. К ним еще и бочку сверху принес – те свое уже выпили, а закусить толком у них отродясь не было.

Алёша всё следом идет да глядит – что-то дальше будет? Стоит, смотрит, аж приплясывает как на углях. Только раз забылся – девку прихватил. По морде получил – и снова за Муромцем следит…

А Муромец уже обратно пошел, да не один. С каждого переулочка за ним хоть кто увязался. И до княжьего двора и голи кабацкой, и мастеровых, и торговых людей целый крестный ход дошел. Кто-то и взаправду крест с себя ростом нёс – вынес показать, какой выстругал на часовню. Добро только, если ради такого дела с самой маковки не снял.

На дворе княжеском Илья чарку с мёдом взял и дальше пошел – по лестнице в княжий терем. Прошел мимо стола младшей дружины, потом – княжьей, которую Добрыня с Настасьей сами в бой вели. С одними чару выпил, с другими, силой шутя померился… А потом и дальше идет – в гридницу белокаменную, где боярские да княжий стол стоят.

Там все так же пьют, только из золоченых чарок.

Застыли бояре, глаза вытаращили, у иных так глотки разинутые и остались, аж мёд непроглоченный плещется.

Илья, чарку воздев, улыбаясь, идёт, на всех глядит. Добрыню высматривает…

Народец следом не потащился – оробел, на пороге сбился. Крест так и держат.

Только Попович мышью прошмыгнул – и в тень, к резной морде на столбе.

Высмотрел Муромец Добрыню. Тот сидит, в ответ глядит, словно не сладкого мёду, а горького варева только что хлебнул. Весь на княжьем пиру в золоте, а сам бледней кости.

– Что ж молчишь, Добрынюшка? Аль не рад мне? А как ты меня ласково в шатре своем принимал, с одного подноса ел. Знаменьем звал, говорил – пойдем назавтра в бой. Что, плохо сходили, раз так теперь не рад?..

Вдруг кто-то из бояр отмер и как заголосит:

– Ты куда, деревенщина?!

И другой подхватил:

– И без такого хама поганых били!

– Кто бил? – Илья над боярищем навис, за почтенную бороду его схватил. – Не видал я тебя на Смородине. И подле пожарищ, и подле Карачарово не видал.

Из-за бабьего стола голосок раздается:

– Да в погреб его! А после гнать вон!

– Сама что ли погонишь? Выходи, потешь народ!

Опрокинул Илья чарку в горло, рукавом бороду утер и к князю стал поворачиваться.

И как ни скоро взгляд его летел, а Добрыня скорее вперед выскочил – даром, что с Илью ростом, а ласточкой, через стол, мимо других бояр, – встал между Ильёй и княжьим столом. Илье даже не видать – в сильном ли гневе Красное Солнце.

– Погоди, Илья Иваныч! Выслушай, раз хотел. Творишь ты неразумное…

– Не прав?

– Не всякий правый разумен. Но и я и не прав был, и не разумен. Рад был и хлеб с тобой делить, и в бой вместе идти. Хоть на Писании теперь поклянусь – и правда за Знаменье твой приход почитаю. И дальше рад буду с тобой и Руси, и Стольному Граду служить. Но Христом-богом тебя молю – умерь пыл, смири гордыню. Хоть теперь.

– Красиво молвил…

– А чтобы и ты мне поверил, и чтобы я впредь не забывал, будь братом мне, Илья Иваныч… – Снял Добрыня с шеи цепь с золотым крестом, Илье протягивает. – Не побрезгуй.

Замер Илья. Все замерли. Народ дыханье затаил, бояре все в соляные столбы обратились. А Добрыня улыбается – будто в самом деле брата встретил. Обронил Илья чарку на пол, сам крест с шеи снял. Только когда к Никитичу подступился – опомнился…

– Погоди, Добрынюшка. Мне сказать тебе нужно… Не с этим крестом меня крестили. Тот я перед боем на Смородине на Поповича надел, а он на меня этот. Ну этот хоть серебряный…

– Видно, так Бог судил. Кровных братьев я бы себе сам не выбрал.

Надели друг на друга кресты, поцеловались трижды, обнялись.

Глядит Илья через плечо Добрыни на князя.

Глядит на Илью Красное Солнце, усмехается, да не то чтоб ласково.

Отпустили Илья с Добрыней друг друга, Илья только, обернувшись, руку протянул – тут же Попович за нее ухватился. Вынырнул, стал пред всеми. Не счастливый – оробевший. На Добрыню глядит как мышь на кота.

А тот снова улыбается и нового брата трижды целует.

А потом все к князю оборачиваются, кланяются до земли и говорят:

– Дозволь, Красное Солнце, служить Граду Стольному и Святой Руси.

Сон Ильи и завет Святогора

Молодая земля, колючая, каменная, лежит перед ним. Редки деревья-кипарисы до неба, ветви у них такие, что конь, не пошатнувшись пройдет. Верхушками облака рассекают.

Воздух кругом чистый, пахнет хвоёй и морем… Морем. Давненько он с назваными братьями на корабле по княжьему велению в дальнюю землю ходил.

Дрожит земля – содрогаются скалы. В тумане будто гора надвигается.

– Здрав буде, Илья Иваныч, – гул будто гром, вот он – трубный глас. – Здрав буде, брат мой кровный. Вот и свиделись…

Идет из тумана, из ущелья гора жара. Первой – морда зверя явилась. Конь – не конь, а глаз из-под гривы горит, ноздри трепещут. А на звере верхом всадник – великан Святогор. И в латах, и в шлеме, только без меча – меч у Ильи на правом боку. Глянул Илья на себя – он в облачении воинском, в чешуе с золоченым панцирем, в рубахе и штанах шелковых, в алом плаще с меховой оторочкой…

– Здравствуй, богатырь Святогор! Как твое житьё-бытьё, брат кровный, старший?

– Жития-то тут, Илья Иваныч, нет. Всё… А бытие хорошо. Спокойно, привольно. Поехали, меньшой братец, оглядимся…

Правит Святогор своего зверя по ущелью, Илья – по дороге в скалах. То выше, то ниже идет – то у плеча Святогорова, то у пояса, то у головы. Оборвалась тропа – Святогор Илью на ладони перенес через обрыв, потом коня, под брюхо, как кошечку.

Едут дальше, вышли к морю. Буйное море, темное, стальное, волны по скалам хлещут, будто разбить хотят, ветер свищет такой, что Бурушко всеми копытами уперся, чтоб не сшибло.

Перехватило дух у Муромца, в спину словно когти впились.

– Погоди, Святогрошко…

– Что, Илья Иваныч, больно?

– Больно. Так больно не было с того дня, когда впервые на ноги встал. Не пойму, отчего теперь.

– Сейчас, еще погуляем, поймешь. Что не отпустило?

– Да будто полегчало.

Едут дальше. Святогоров зверь по колена в воде шагает, Бурушко по камням скачет. Воет лютый ветер.

Сверху скрип доносится – сосна громадная корнями в простое дерево толщиной за скалу держится. От ветра скрипит. На уступах опавшие иголки – с кинжал, под копытами скрежещут. А с ветвей тянется смола. Еще миг – и падает в студеное море.

А в седой дали средь волн то ли скалы, то ли терема каменные – рушатся, тоже вглубь канут.

– Дивный мир… – говорит Илья.

– Мой мир, – Святогор мерно гудит, как море. – Каким я его помню. Как он навека уходил …

Шли да шли…

Впереди остров показался – скала. В скале тут и там – лазы, из них дыма курятся. На скале – крепость из темных бревен венцом стоит, на нем кругом огни горят, из сердцевины – дым столбом валит.

– Это что за твердыня? Чьего князя стол?

– Князь тут Ясный Месяц, – отвечает Святогор. Снова Илью с конем подхватывает. – Поди-ка снова сюда, братец. Поклонись ему, он тебя приветит. Там поглядишь, что будет. Я тут недолго обожду.

Поставил Святогор Илью и Бурушку на двор.

Встал Илья на землю, снова ноги чуть не подкосились. Устоял. Оглядывается.

Правит Святогор зверя своего вокруг крепости – только седая голова на плечах над стенами плывет. Наклоняется, с кем-то в лазах говорит на языке неведомом.

А на дворе никого, только идолы резные вкруг стоят, а посредине – трёхликий идол. С рогом, с мечом – воин. Поклонился ему Илья, перешел двор – к терему. Коня у входа привязал, дверь отворил, заходит. Хотел крестное знаменье сотворить, а красного угла нет. А что да кто есть – глаза разбежались. Перекрестил Илья только грудь украдкой и говорит во весь голос:

– Здравы будьте, добрые люди!

Кто-то поглядел на гостя, а кто-то дальше пьет, ест, с девкой обнимается.

Пир идет. Посреди каменный очаг жарко горит, над ним мясо жарится. Столы ломятся, хмельной мёд рекой льется, в стороне на скамье молодец на гуслях играет. Славно.

Идет Илья вкруг очага к княжьему столу. А князь в тени сидит. Тень от полога на столбах, резных, в змеях. Престол его высок, шкурами устлан. И сам он высок и словно бы в шлеме рогатом…

Потом подошел Илья ближе, пригляделся – не в шлеме, рогат князь. В тени глаза звездами сверкают. На подлокотниках престола руки лежат – не то в мехах, не то в шерсти. Поди разбери своя на нём шкура или чужая…

Илья в пояс кланяется:

– Здрав будь князь, Ясный Месяц. Звать меня Илья, по отчеству Иванович, от города Мурома, от села Карачарово. В чертог твой меня великан Святогор привел, брат мой кровный, велел тебе кланяться.

Кивает князь – рога турьи склоняются.

– Добро пожаловать, Илья Иваныч, – голос раздается не звериный, бархатный, звучный. – Мне и птицы уже донесли, что вы вдоль моря к нам идете. Ждал я тебя на пиру моём. Подайте чашу гостю!

Подошел отрок с чашей-рогом, подал Илье. Поклонился Илья, принял чашу, выпил до дна…

Сладок мёд оказался.

Сидит Илья за длинным столом со славными воинами, братину с ними пьет, мясо с пылу с жару ест, гусли звончатые слушает.

Славные витязи в чертоге у князя Ясного Месяца.

Справа от Ильи статный красавец сидит, как тополь стройный, сам в золотом венце и в медвежьей шкуре. Слева девица-воин, чернобровая, статная. Напротив – витязь в легкой чешуе, в синем плаще.

И витязь в синем, и девица то пьют со всеми братину, веселятся, небылицы сказывают, а то замирают, друг на друга глядят, словно покойника увидали.

– Чего это они? – спрашивает Илья у витязя в медвежьей шкуре.

– Да муж с женой.

– А твоя жена где?

– В царстве моем осталась. Царских кровей она у меня.

– А ты?

– А я – нет.

Пьют еще – мёд сладкий, мёд горький…

И видит Илья у девицы весь живот и вся грудь в крови, аж нутро наружу. Она руками зажимает, а всё равно видно. Илья не глядит – на нагую-то бабу глядеть соромно, а на распоротую и вовсе не надо. Смотрит напротив, а витязь в синем сидит бледный, словно из самого кровь разом вытекла, а к груди прижимает младенчика. Младенчик не то спит, не то умер, а золотые кудри как от росы блестят.

– А теперь-то что, Михайло?

– А что ты видишь?

– Кровь, нутро и младенчика…

– Тише, Илья Иваныч! Им не говори, они этого давно не помнят. У тебя, видно, и правда кровь великанья в жилах. А может, еще что…

– А ты отчего помнишь?

– А я заговоренный. Ну-ка, слуги, еще братину!

– Нет уж, погоди… Простите, братья и ты, сестрица.

Встал Илья из-за стола, а все уже как были – целые, без младенчиков.

Подошел Илья к князю, поклонился.

– Не обессудь, князюшко, Рогатый Месяц! Не знаю, сколько я уж тут пирую с твоими славными витязями, а только нет ли у тебя такого мёду, чтобы не забыть, а вспомнить?

– Что тебе надо вспомнить, Илья?

– Что со мной сталось? Святогора в живых нет, а я с ним говорил. Но и спина у меня ломит – значит, сам не умер пока?

– А я тебе и без мёда и зелий скажу. Подойди, Илья.

Поднялся Илья к самому престолу, преклонил колени.

Склонился к нему князь… а и шерсть оказалась от шкур, что на престоле лежат, и рога от турьей головы, что престол венчает.

Глядит на Илью молодец – собой хорош, глаза голубые, волосы длинные, на лбу кожаной лентой перехвачены, в ухе золотое кольцо. Сам в диковинной рубашке шелковой, заморской, огневыми перьями расшитой и в плаще с горностаевой оторочкой.

– Не бойся, – улыбается, – Илья Иваныч. Сейчас всё вспомнишь.

Взял он голову Ильи в ладони. Стал он говорить, а Илья как наяву – видеть.

– Не жив ты и не мёртв, Илья Иваныч. В погребе ты холодном лежишь, оттого и боль старая терзает. Славно отблагодарил тебя князь Красное Солнце за службу. Братья твои в обиде на него ушли из Стольного Города. Добрыня до срока остарел от ядовитой змеевой крови.

– А Василиса что?

– Жена твоя? Снова у поганых степняков в плену. Перешли они за реку Смородину и далеко уже перешли. Зря ты братины не хочешь… Выпил бы еще мёду Илья, глядишь, и позабыл бы всё. И боль бы прошла.

– Шутишь, князюшко? Ты прости… Спасибо тебе за угощение, за волхвование твое, но мне домой надобно.

– В тебе сила святогорова иссякает, недуг снова сгрызёт. Останься сейчас с нами, чтоб наверное.

Говорит князь Ясный Месяц уже Илье вслед.

Муромец уходит, а князь снова в тень канет и рога будто снова вместе с головой клонятся.

А все пируют, веселятся. Всё запамятовали, счастливые, горек тут только мёд, кому такого охота.

У дверей Михайло ждет.

– Уходишь, Илья Иваныч.

– Ухожу. Бывай.

– Погоди. Возьми вот…

Сует ему в руку горбушку хлеба смоченную в меду.

– На дорожку?

– Нет. Отдашь.

– Кому?

– Кто первый попросит, тому и отдашь.

– Ты хворый?

– Хворый, Илья, хворый.

И пошел Михайло обратно пировать.

Выбежал Илья на двор. А там нет уже Бурушки, идолы покосились, голова Святогора не видна над стенами. Вернулся Илья в терем, а в тереме и очаг остыл, и столы с лавками пусты, и крыша прохудилась. Престола больше нет – лежат ворохом волчья шкура, турий череп, человечьи кости да большой рыбий хребет.

– Что, напировался, Илья Иваныч? – трубный глас разносится. Святогор через дыру в потолке заглядывает.

– Святогорушко! А я уж испугался, что ты ушёл! Забери меня, братец, мне назад на Русь надо.

Поднял Святогор Илью, к груди прижал, прочь понес.

– Где же Бурушко?

– В конюшне киевской. Ничего с ним не сделается, берегут его, кормят.

Идут к пологому берегу.

А кругом белая лебедь кружит. Крыльями бьет, кричит.

– Бешеная что ли?

– А ей ни на землю сесть, ни на волны. Извелась, вот и бешеная. Нет ли у тебя, Илья, чего ей дать, чтоб отстала?

Илья подумал и горбушкой хлебной в нее кинул. Она схватила и обратно в него кинула.

– Не хочет.

– Хочет. Да как она проглотит? Ты ее покорми.

Илья горбушку протянул. Лебедь к нему на колени села и в три куска съела, чуть палец не отгрызла.

Улетела.

– Не лебедь, а сука. Святогор, а куда они все подевались? Князь Ясный Месяц, Михайло, болезный с младенчиком…

– Никуда не подевались. Там остались и пируют. Это ты ушел. Рад я, Илья. Меня же давно русский люд о защите просил, а ты вроде как мой наследник. Будет теперь, кому заступиться, меч мой поднять.

– Не тревожься, Святогорушко, исполню завет твой. Только как бы мне проснуться?

– Сейчас, оставлю тебя, где положено – разбудят.

Несет его Святогор через долины, через реки, через леса. Вот уже и земля мягче пошла, и деревья пониже…

– Всё, Илья, нельзя мне дальше. Ступай сам. Славно повидались, братец…

Опустил он Илью на ноги, тот пошел – снова каждый шаг больно. Обернулся – нет больше Святогора.

Сам…

***

Шел Илья да шел по полю. Больно, а идёт.

Вдруг слышит – конский топ. Степняк скачет… Илья стоит. Ближе подпустил и видит – степнячка. Настасья!

Соскочила она с коня, обнялись.

– Здравствуй, Илья Иваныч! Неужто ты отошел в холодном погребе?

– Нет. Сплю я, сестрица. Вот думаю, как да где проснуться. А ты?

– А я вот, уже насовсем.

– В бою?

– Да как посмотреть. Единственную жизнь отвоевала. Повивальная бабка мне сказать успела, что сильным будет – весь в меня да в Добрыню. Никитой окрестили. Да мне еще и моя родная бабка говорила, что не бывать мне матерью. Так и стало… Ты когда там снова будешь, пригляди за ними. Добрыня скоро хворать станет. Сильно обожгла его змеева кровь.

– Пригляжу, Настасья. Знать бы только, как вернуться. Всё иду, да иду, уж устал…

– Так ложись спать, раз устал. Проснешься – и вернешься. А нет – так еще чего придумаем. Да и я с тобой передохну перед дальней дорогой.

Встали они в чистом поле, развели костер.

Настасья рассказывает:

– Рожала-то не в Киеве. Мы тогда уже ушли от князя. Дом крестьянский невдалеке от заставы. Добрыня после хозяину денег дал – сколько с собой было, велел всё добро вынести и дом сжег. Вместе со мной.

– Зачем?

– Слыхал от меня, что в нашем роду так хоронят. Чтоб не лежать мне гробу в смертном очелье.

Илья только кивает.

– Да, верно так оно и лучше.

А сам не верит, что Настасья умерла. Вот же, сидит напротив него, кожа смуглая, волосы рыжие. В свете костра как живая.

Дрожит костер.

Уж ночь настала, а он не заметил…

Чистое поле. Что ни шаг – всяк за перекрестье дорог сойдет…

***

– Илья Иваныч! – зовет его женский голос.

Вот и уснул, не заметил.

– Илья Иваныч…

Не Настасья. Бледная девица, со светлой косой. Зовет его и плачет, аж ему на лицо слезы капают.

Княжья племянница.

– Здрава буде, Забава Путятишна.

– Живой! Вот, Илья Иваныч, я тебе молока принесла. И каши. Прости, раньше не пришла, дядюшка шибко следил. Но теперь часто приходить стану. Ой, мамочки, исхудал – хоть Ивана Крестителя с тебя пиши!.. Пей, Илья Иваныч.

Подняла кое как на колени его пудовую голову, краешек крынки к губам приложила, дала глоток проглотить.

– Спасибо тебе, Забавушка…

– Да что ты, Илья Иваныч! Твой брат названый меня от доли хуже смертной спас. Я тебя теперь не оставлю!..

И поит как малого.

Как малого, как отрока… Всю жизнь Илью кормили, поили. Вот и снова его поят. И спина, и ноги болят. Хотя, это хорошо, что болят – значит, живые.

Вышел из избы, выйдет и из погреба. И со всех спросит.

***

Крепко встало в Степи царское становище. Уже не шатер, а дворец вознесся, как великий курган, крылатые мазаные змеи с углов скалятся.

Царствует надо всем тугарским племенем Калин царь. Много у него сыновей от разных жен, а у самого сердца двоих держит – кровного и названого.

Пошёл им десятый год.

Когда минула вершина лета, на новую Луну тугарский молодняк погнали далеко в Степь – будут они там, в одиночку со своими конями, пока Луна родится, состарится и снова умрёт.

Рассыпались тугарчата по широкой Степи.

День миновал, ночь настала. Безлунная.

Развел царевич Терекей Калинович огонь и видит – он у Пустого кургана. Древний курган с белым каменным воином. Страшные сказки о нем старухи рассказывают – будто в давние времена степная царевна-колдунья взяла себе в мужья иноземца. Когда умерли, обоих похоронили в этом кургане, а на полной Луне оба мертвеца воскресли и стали колотить в стены сруба, и кричать так, что всем окрестным становищам стало слышно.

Нельзя брать иноземцев. Только названого братца…

Тихо в Степи. Пока Луна расти не начала, у Пустого кургана спать можно. Стал Терекей птицу днем подстреленную ощипывать и жарить.

Лег спать и снится ему – стучится кто-то снова из-под земли, воет.

Просыпается – это чей-то конь вдали проскакал, это ветер воет.

Снова спит.

Днем дальше скачет, охотится… Родник нашел – воды набрал, коня напоил.

Вдали другой всадник показался. Терекей – прочь. Они в одиночку должны быть, а родник – он для всех.

Но к вечеру всадник сам его догнал. Поодаль остановился, спешился, стал подкрадываться...

Терекей костерок сложил, ждет. Из травы – морда. Сартака мурзы младший сын.

Ползет, птицу подстреленную протягивает.

Терекей камень подхватил и морде – в лоб.

Сартакович только поморщился.

– Да благословит тебя небо, Терекей, сын Калина! Видел тебя днем. Вот, прими подношение!

– Вон пошёл! Мы тут каждый сам! Не смей меня перед Небом позорить!

– Уйду, царевич, уйду! Не тревожься только, а я рядом буду! Кликни меня, если понадоблюсь.

– А уж это без нужды! Думаешь, я без тебя, без отца твоего, такой же собаки как ты, не проживу? Тут братец мой рядом! Эй, братец, появись, где ты там!

Сартакович птицу бросил, уполз, а потом и ускакал. Боится бледного царевича. Все боятся…

А Терекей птицу подобрал, стал щипать.

Снова слышит – конский топот, снова за камень взялся.

Но тут из-за холма и правда братец явился.

– Звал?

Терекей смеётся.

– Звал! Не знал, что ты здесь.

– А зачем звал?

– Сартаковича пугал.

– Напугался?

– Ускакал и духу его здесь нет. Добычу оставил. Иди сюда братец, садись.

– Нельзя, каждый сам. Небо всё видит.

– Небо всё видит. Это тугарский закон. А ты по крови не тугарин. Иди сюда, мне скучно. Вчера ночью чуть со скуки не умер.

Сходит бледный царевич с коня, садится рядом.

Теперь, на закате кожа его как бронза, волосы как золото. С утренним солнцем кожа станет как обожженная глина, а волосы – белыми как пух отцветших степных трав.

Степное солнце с русской кровью играет – кожу затемнило, волосы выжгло добела. Так и хочется за эти волосы хватить как за гриву.

– Ты много не ешь, это мне подношение.

– Как повелишь, Терекей Калинович.

– Ишь, спокойный. Свое уже съел?

– Съел. Поздно ты меня позвал.

– Так и знал. Ты ешь как зверь.

Бледный царевич, рассказывали, встал на ноги шести лун от роду. Был он тогда при матери – пленной красавице. Поймали уже с животом, но так полюбилась Калину царю, что он велел поселить ее не в темницу, а в покои, ждал, когда она чужим плодом разродится и молоком выкормит.

А тот только до шестой луны молоко матери пил. Потом на ноги встал, зубы за ночь вырастил и стал есть. Лепешки, яблоки, мясо. Даже сырое ел. Никакие урусы, даже поклонившиеся Калину, сырого конского мяса не ели, а бледный царевич ел. И рос.

Вот сейчас ему десять не минуло, а с виду – будто уже шестнадцать.

Завидовал Терекей Калинович названому брату.

Тот уже воин был – и сильный, и умелый, и жестокий. Славный поединщик против русских витязей.

Всему, что нужно, ему обучили – и с мечом управляться, и с копьем, и кнутом. А никаким ученьем не докучали.

Вон, как ой сидит прямо, совсем взрослый. Гордый.

– А мы когда в Степь уходили, я твою мать среди невольниц видел. Зря она отцу отказала. Сейчас бы во дворце в золоте была, а не на дворе в цепях…

– Нет у меня матери.

Не злится. На кровного царевича злиться нельзя. А плечи чуть сникли…

– Как нету? Ну ту, от которой тебя в два года забрали. Это же ее перстень у тебя на груди болтается, так?

Тронул бледный царевич перстень, что лежал на смуглой груди. Золотой, с алым камнем, а в камне – словно живой огонь бьется.

– И с чего это он ее? Мой это перстень. Когда на Русь пойдем, еще таких без счета добуду. Да он бабе и велик.

– Верно, от отца твоего?..

– Отец мой Калин-царь и другого нет. А если не рад ты такому брату, Терекей Калинович, поеду я, не стану тебя перед Небом позорить…

Поднялся разом на ноги, а Терекей его за руку схватил – повис как кошка на кости с мясом.

– А ну стой! Не уходи, братец. Ловчий Сокол…

– Будь же по твоему! Братец, так братец.

Ухватил бледный царевич, зовущийся Ловчим Соколом, Терекея, за пояс одной рукой и поднял повыше как смог. Терекей только ногами дрыгает.

– Пусти! А ну пусти, увидит кто! Эй, да там баба!

Поставил Ловчий Сокол Терекея оглядывается. А кругом только золотая закатная Степь.

– Где?

– Да вон там была! Рыжая, на лошади. Отсюда не видать. Подними-ка меня снова.

Поднял Сокол Терекея, поставил себе на плечи.

– Нету…

– Померещилась тебе баба. Рано. Нагая небось?

– В старом доспехе.

– Вот ведь… Ладно, слезай. Спать тебя стану укладывать, царевич Терекей Калинович.

– Чего меня укладывать? Сам лягу как хочу.

– Как же! От бабы тебя оберегать стану.

Село солнце, легли. Долго промаешься – только снова оголодаешь. А так – ночь переночуешь и с рассветом дальше в путь.

Терекей свернулся, вздрагивает как кот.

Бледный царевич Ловчий Сокол на спине лежит, глядит на звезды. Уже не знает, спит он или нет, ветер его волосы колышет, травы лицо трогают – или кто сидит, гладит осторожно.

Не мать… Она не так гладила.

Хмурится Сокол, гонит мысли…

Нет, не мать его гладит.

И сквозь сон видит: не просто звезды узорами, а и вправду вечные, громадные, дивные звери плывут по Небу. За облаками таятся, скользят за край Земли, в ни одному человеку не ведомое…

Снится сон Сокольнику Илиевичу…

Май 2022