Небыль: Давно и неправда.

Глава 1: Летавец

Дух летавец в народе завсегда недобрым считался. Как увидишь в ночном небе свет-камень летит да хвост за собой огненный тащит — быть беде. Значит, то нечистая сила гуляет: али шуликун, али аспид, а то и сам сгинувший, да все никак не упокоившийся Горыныч, сходят с темных небес на сыру землю чинить дела недобрые.

Упадет такой камень на землю, повертится, погорит — обернется румяным, добрым и статным молодцем. Пойдет «молодец» по селу — заглянет к вдовушкам, к младым девушкам, неверным женушкам, учинит в светелках грехи сладострастные. Забава сладка, да плоды ее — гадки. Народятся с того действа уродцы жуткие, страшнее лешачьих детенышей: безруки, безноги и глаза на два, а то и на три больше обычного. Станут они выть по-звериному, есть просить. Только не едят они пищу человеческую: не молоко, а кровь сосут с груди матери, не ластятся к рукам, а в темный, паучий угол тянутся.

Заведется чудо страшное — полбеды. Потеплится с месяцок на свете белом, мать сживет и само сгниет. Так летавец-то один не приходит.

Увязаться за ним может другая гадина — Скотий Мор. Видом он как корова потлевшая, с косыми рогами, кровавыми глазами. Ходит то чучело по деревням, по селам. В коровник заглянет — телята околеют, в конюшню — жеребятам ноги подкосит. А коль в курятник гнилое рыло воткнет — почернеют все яйца, переполнятся смрадом и ворванью, и окромя червей да ящериц никто из них на свет не народится.

Следом притопчется Бадзула-сирота. Начнем стенать-приговаривать, руками язвенными всплескивать, из глаз косых горьку слезу ронять. Кто не пожалеет — тому крышу проломит, сарай снесет, колодец затравит, а то и двор сожжет. Зато, кто жалеть станет — тому и добро какое сделать дикий дух может. Но то еще бабка надвое сказала, сила-то все равно нечистая.

А могут и свои чуда коловерть поднять: зашумят ревом твари лесные, полезут в реки мавки-костяные спины, зашастают по земле заложные покойники. Вскружится воронье в стаю, пойдут по дворам лесные звери детей да скотину драть, а гады в поле урожай помнут.

Но всего хуже, коли распахнет врата свои страшный Калинов мост, сквозь который в мир уж совсем невиданная сила пробирается — змей многоглавый, али еще какое чудище, что без дружины княжеской или меча богатырского вовек не совладать.

Но на сей раз обошлось легче. Загорелась звезда, пролетела над землею, замерла в ночном небе, боками огненными сверкая. Собрались у изб люди, со страхом глядят в темень, где завис-не падает огонь летающий. Подождал летавец-дух, повскипел: как заискрится-засветится, потянул страшные лучи корявые. Люди в ужасе по домам разбежались, а летавец на пополам разорвался.

Одна половина, как смоль черная, пала в поле, близ имения барского, подняв вкруг себя черный столб огненный. Другая — в чащи дремучие, в болота зыбучие, за множество верст от первой, и вознесла вкруг себя белый столб огненный.

Тот огонь — не жег, не горел, по земле прошел да затих.

Молчали птицы в лесах, сверчки в кустах, лягвы в прудах. И лишь по жилищам людским слышался тихий, испуганный шепот.

* * *

Барин Кузьму, прямо скажем, недолюбливал.

Как выдастся дело грязное — про все есть Кузьма. Отхожее место загрести — Кузьма, хлев свиной чистить — Кузьма, крапиву у сарая истребить — и то Кузьма.

Надоел барин Трипет Кузьме пуще смерти. Токма делать нечего, чай челядь — не князь. Да и сам не из послушных числился — любил в барский погреб посредь ночи залезть, в тихую бражничать. За пьянство Кузьму не раз костерили, били — что кулаками, что розгами. Доходило до того, что сам барин рукав закатывал. А кулак у барина Трипета крепок — мешок муки поднимал, что дите хворостину.

Только проку-то: рука у барина тяжелая, а голова у Кузьмы бестолковая. Пропойца был Кузьма и баламут, но все же держал его Трипет при себе — больно работник хорош. Да и грязи не боится. Ну как не боится — не любит. Чем барин хитро и пользовался.

Вот и теперь: стоит на крыльце барин Трипет Иванович, в тулуп от утреннего холода запутанный, щурит глаз на Кузьму, что со слишком уж хитрой рожей пред ним явился, да едва не пошатывался.

— Здравуйте, батюшка Трипет Иванович! — шамкнул Кузьма сквозь зубы, вперив растерянный и помутненный взгляд в хозяина, который зачем-то велел подняться ни свет ни заря.

— И тебе не хворать, Кузьма, — ухмыльнулся Трипет, глядя на своего подопечного безо всякой злости, но с любопытством — Лазил сей ночью в погреб, а?

— Не лазил! — браво отвечал мужик, суетясь немного в глазах.

— Врешь, собачье племя… — укоризненно вздохнул барин, опираясь рукой о деревянные перила крыльца.

Кузьма замялся, перешагнул с ноги на ногу и, ударив себя кулаком в грудь, выдал:

— Да чтобы я сквозь землю провалился, ежели вру!

— Зачем тебе проваливаться? — усмехнулся Трипет — Ты и сам сейчас повалишься, коль подпорку не найдешь.

Замечание было верным: руки Кузьмы дрожали, ноги подкашивались, и он только о том и мечтал — как облокотится на что-нибудь да поскорее уснуть.

Проглотив обвинение, Кузьма подошел к крыльцу, встал супротив барина и вытянул было руку, чтоб о столб, навес перед барским домом держащий, опереться. Но малость попутал и пал прямо на ступеньки, развезясь там, как развозится по полу кисель, пролитый нерадивой хозяйкой.

Барин захохотал, сам чуть с крыльца не брякнулся, а после хотел поддать под ребра наглому выпивохе, но пожалел и лишь промолвил:

— Буслай ты гулящий, беспелюха!

— Ничуть… — едва слышно пробормотал Кузьма, не поднимая головы от ступени.

Затем крестьянин пересилил себя, оперся руками о крыльцо, и пошатываясь, встал перед барином.

— Вот так-то оно лучше, — все потешался Трипет, разглядывая взъерошенные волосы Кузьмы и отметив на его голове красное пятно, из которого в дальнейшем выйдет знатная шишка — Значит, не пил?

Отпираться стало сложно, но Кузьма был упрям.

— Не пил, — повторил он.

— Брешешь, гадина. Али тебя березой угостить?

— Не угостить…

— Что сей ночью было, а?

Вопрос загнал Кузьму в тупик.

— Да что было, что было… — проговорил он вполслуха, суетливо подтягивая на портах съехавший гашник — ам-нам-ням…Мало ли чего не было!

— Не видал значит… — проговорил барин, закатывая рукав, и крестьянин заметил, что в голосе хозяина сгущаются краски — Ну то верно, с погреба много не посмотришь… — Трипет сделал решительный шаг вперед, от которого под сапогом всхлипнула половица, и грозно замахнулся на Кузьму — Ух, я тебя щаз!!

Обыкновенный крестьянин пал бы ниц, моля о пощаде, но Кузьма проходил это не раз и был, шельма, сноровистый. Традиционно пав на колени, он тут же увернулся от гнева барского, и прям так, не вставая, ловко занырнул в заросли высокой травы, что значились вокруг барского терема, где и скрылся с головой.

Трипет немало удивился. Он колачивал на крыльце многих слуг, да и заросли были тут уж очень давно, но как-то соединить их никто не додумался. Впрочем, хитрец-Кузьма мог дойти и не до такого.

Барин опомнился, взревел как бык:

— Выпорю!!! Грязь такая, щенок, собака сутулая!!!

— Зачем браниться-то? — из травы послышался непривычно учтивый и ласковый голосок Кузьмы — Я вам внимаю, батюшка.

— Вылазь, жаба! — рявкнул Трипет, намереваясь лезть за ним в траву.

— Не смею, батюшка, — еще тише проговорил голосок.

— Отчего же?

— Опасаюсь, батюшка.

— Ну и опасайся! — грозно выдохнул барин, понемногу успокаиваясь.

Трипет поглядел на заросли и неожиданно рассмеялся. Хоть и был скор на расправу барин, да никто от него так потешно и храбро не удирал, как умел чернорабочий Кузьма. Рябой старец Акимир нелепо пятился, закрываясь от хозяина руками, супруга Кузьмы — Фекла, лишь громко рыдала, а лохматый конюх Демьян глупо таращил глаза и силился уйти от беды ползком….

Скучно. Вот видать и устраивал так часто Кузьме барин нагоняи, что токмо тем и развлекался.

— Так что ж ты делал-то вечор, валандай клятый? — спросил вновь Трипет, отводя взгляд от травы и щурясь на просыпающееся Солнце.

— Как что, батюшка… — проговорил спешно Кузьма, шевелясь в траве и чеша нос, силясь прогнать пытающийся заглянуть в ноздрю колос мятлика- Работу все делал, что вы требовали. А как кончил — устал, умаялся да к Феклушеньке на полатья. А там и кемарил, пока не подняли.

— Так Повага сказывал, тебя в ракитнике сегодня сыскали…

Кузьма утих. Казалось бы — супротив честного слова ничего не вклинишь, но хитрый, впрочем, не больно-то дальновидный крестьянин испробовал свое любимое и наиболее простое средство.

Отрицание.

— Враки.

— Так что? — повернулся к траве барин — Стало быть, Повагу — хорошо бы розгами?

— Хорошо бы, — зашевелилась трава, вместе с кивающей головой Кузьмы — Давно пора!

— А там в чулан и на подумать?

— Стало быть так.

— А коли встану?! — вскричал Трипет и стукнул кулаком по крыльцу.

Трава резко всколыхнулась, тень Кузьмы метнулась в сторону.

— Всем светлым и добрым! — забормотал он испуганно — всеми щурами-пращурами, Родом-Рожаницами, Еслиным Хвостом…

— Кем-кем? — переспросил удивленно барин — Еслин…Искусом Крестом что ли?

— Вот-вот-вот-вот, точно им! — протараторил Кузьма, мигом подлизавшись — Акий вы барин знающий!

— То-то, — довольно ухмыльнулся Трипет, славившийся своей ученостью на всю округу — Так вот, козел-Кузька…есть мне до тебя дело.

— А какое?

— Какое-какое… — передразнил барин, плюнул в сторону, да наморщил лоб — Важное. Вчерась ночью, покамест ты с Феклой жамкался… али бутыль обнимал — при этих словах заросли недовольно пошевелились — К нам в поле звезда пала.

— Как пала? — переспросил растерянно Кузьма.

— Обыкновенно с неба и пала, — утвердил барин.

— А разве можно… — проговорил себе под нос Кузька, припал к земле и помотал головой — ох нет-нет-нет, нечистая сила…

— Чего ты там бормотаешь? — прислушался Трипет.

— Да я, барин, знать хочу, — повысил голос Кузьма — Чего от меня надо-то?

— От тебя? Твое дело не хитрое — сходи да проведай, что там да как.

— На месте где пала? — потерянно вопросил чернорабочий.

— На месте где пала.

— Помилуй барин! А ежели сожрет?

— Ну, коли так дело встанет — то честь тебе и хвала!

— Честь-хвала… — пробормотал Кузьма, озлобляясь на барина — Ну то уж хренушки…

Трава перестала шевелится и вовсе затихла.

Барин поглядел на то, подумал, поднялся с крыльца, и как бы в сторону проговорил:

— Ну а кто туда сходит, да вернется…Того, не знаю даже…зеленым вином по самые зенки отпочую!

Трава вихрем взметнулась и над ней показался восторженный Кузьма, прямиком по пояс.

— Так мы на все согласные! — воскликнул он, с собачьей преданностью смотря на хозяина.

Ох и зря он из травы вылез… Махнул Трипет своей лапищей, едва мимо его кудрей перстами цепкими пронесся. Смекнул мигом Кузьма — дело худо, и нырнул обратно, только его и видели. Растерялся барин — хотел он холопа за власы на дорогу выволочь, по хребтине каблуками обдать, а вновь ни с чем остался.

Уж на сей раз не стерпел — загоготал барин, громко, раскатисто. Подбоченился он, почесал густую бороду, да задорно глянул на заросли.

— Смотри же, Кузька! — погрозил он пальцем траве — Не обману на сей раз тебя, коли сдюжишь!

«Не обманет… — злобно думал Кузьма, отгоняя от рукава больно егозливого и надоедливого черного жука — Уж если и поднесет старый хрыч чарочку — так и то, скакать надобно, как через костер на Купалу…»

Но все ж призадумался.

Трипет постоял еще, поскалился, а затем думал перекрестить Кузьму, по только нарождающейся на Руси моде, но забыл как, и вместо того, прицелился, где у Кузьмы должна была быть голова и плюнул туда. Затем вновь расхохотался, поправил на плечах уже начинающий мешать тулуп и, грузно взобравшись на крыльцо, исчез в доме.

С минуту ничего не происходило, а затем, заросли зашевелись и на дорогу выполз Кузьма. Разогнувшись, он отряхнулся, утер с ланиты плевок барина и оглянувшись, для порядку, показал фигу раскрытой двери дома.

— Чтоб тебе, огузь, Морок приснился, — прошептал он, не разжимая зубов — Чтоб пред тобою кол железный в поле вылез, да под пузо тебя насадил. Пополам бы твое брюхо на обеде лопнуло, да жену с отпрысками дрянью залило…у-ух!

Он хотел было плюнуть на порог, но вовремя понял, что за это могут и выпороть, посему — плюнул подле, развернулся и неспешным шагом побрел к себе.

Лишь отошел Кузьма пару шагов от дома — меж лопаток прилетел ему старый барский валенок, изношенный прошлой зимой, да донесся до ушей смех хозяина Трипета.

Не стерпел Кузьма, взвыл, бросился опрометью.

В след, как будто и не было ничего, окликнул его барин:

— Траву как воротишься повыдери — да Гнедой скорми! Уж день не евша.

«Не евша-евша, — злился Кузьма, улепетывая к сеновалу — Я-то сколько уж не евший! Под афедрон тебе траву эту клятую!»

Добежав до сеновала, Кузьма спрятался за ним и почесал ушибленное место. Выглянув из-за угла, он погрозил сухим кулаком в сторону барской избы, помянул Трипета самым злым словом, какое знал, да и направился в свою избу — поднимать Феклу, собираться в поле, думать, как получше напакостить барину и навалять предателю Поваге.

* * *

Не чуя беды, дремал косматый конюх Демьян на сеновале. Как и Кузьма не видал он страшного летавца, но если чернорабочий в погреб на свиданье с кружкой ходил, то Демьян — честным сном спал. Лежал он прямо на свежей копне сена, что скосил вчерась вечером, по приказу барина — на корм коровам. Снес траву куда полагается, да так забегался, что пал прямо в нее и зарылся с головой, еще до сумерек. Всю ночь проспал он так — не чаял криков на улице, говора людского, топота ног, а пробудился только сейчас, заслышав ругань Кузьмы с барином.

Почесывая живот, да пожевывая соломинку, Демьян лениво потянулся и перевернулся на другой бок. Чуток подумав, он аккуратно пошевелил пальцами обеих ног и, удостоверившись что все они на месте, облегченно вздохнул. Дворовой дух был в хозяйстве злющий, прям под стать барину, и такие наглые ночевки на своей территории вряд ли оставил бы безнаказанными — пооткусывал бы, сволочь, все персты до единого. Да видать пожалел дедушка-дворовой трудягу Демьяна. А может и не уследил разиня, как его поймешь?

Но не понравился лохматому конюху шум за сеновалом, ох как не понравился… Духи, конечно, преимущественно ночью бродят, поскольку не любят людского глаза — то всякому известно; но дворовой не нечисть и не нежить — может на свет выползти. Приподнявшись на локтях, осмотрел Демьян все углы сеновала, что на свет выходили, и ничего подозрительного не приметив, стал дальше вслушиваться. Наконец, сообразив, что шорохи те за стенкой происходят, вновь облегченно выдохнул, да решил притаится, на всяк случай — вдруг пристанут?

«Если это барин или барыня, — думал Демьян — Так надо непременно сейчас вставать, делать вид, что я что-то действую. Ну а ежели не они — так закопаться еще с головой, чтоб доспать окончательно»

Но планам не суждено было сбыться.

Кузьма, что находился все это время за сеновалом и издавал те самые подозрительные шорохи, решил обойти строение кругом и, дойдя до входного проема, замер подле него, поворотившись спиной.

«Ах это друг-Кузьма… — подумал весело Демьян, разглядывая знакомую спину — Ну ничего, мы тебя сейчас испугаем…»

Демьян тоже ловким и хитрым был. Чуть неуклюжее да глупее Кузьмы, а так — чисто он.

Тихо сбросив покрывавшее его сено, Демьян опустился подле копны на четвереньки, кувыркнулся вперед, подскочил, чуть ли не до самого потолка, и звонко шлепнул ладонями Кузьму по спине.

Кузьма, не ждавший такого коварного нападения, перепугано взвыл и пал наземь, а Демьян лишь покатывался со смеху.

— Ты?! — крикнул Кузьма — Что ж вы все до плеч моих сегодня хотите, нелюди? Ну, погоди, репей поганый! Я тебя проучу сейчас! — и как был на четырех — кинулся на Демьяна.

Демьян хохоча, бросился удирать, да случайно задел пяткой стоявшую в углу косу, которую сам же туда и определил на ночь. Коса дрогнула, завертелась и начала падать. Кузьма только и успел заметить как что-то белое пред ним проносится, а уж в следующий миг, древко лежало поперек ступней Демьяна. Коса никого не задела — упав, она угодила клювом в сено, а стержнем легла поперек входа. Был бы Кузьма чуть порасторопнее в своей погоне — перерезало бы ему шею.

— Ты чего… — пролепетал он испуганно, переводя взгляд с косы на Демьяна и обратно — Совсем ополоумел? Убить меня надумал?

— Да что ты, Кузьма, — проговорил не менее перепуганный Демьян — То случай был…Чес слово — не вру!

По глазам Демьяновым понял Кузьма, что конюх не врет.

— Ладно, случай, — хмыкнул Кузьма, вставая с колен и отряхивая руки — Ты что тут, а?

— Да заснул вчера, — виновато признался Демьян и согнулся, чтобы поднять косу.

— Погоди, ну-ка… — предупредил его Кузьма, забирая из рук инструмент — Дай, я поставлю!

Ловко вертанув ее в руках, так, что Демьян на миг зажмурился, Кузьма поставил косу в тот же угол, правда, уперев ее обухом в край стены сеновала, а концом древка — в широкий выступ входного косяка.

— Так оно понадежнее будет… — проговорил Кузьма, глядя на инструмент — А когда заснул значит?

— Вечером.

— И летавца не видел?

— Чего? — выпучил глаза конюх.

— Захухря ты серая, вот чего, — проговорил со вздохом Кузьма и благосклонно пояснил — Вчера ночью, когда я в… то есть, когда дома уже был — в небе явился летавец.

— И что он?

— Что-что, — отговорился Кузьма — Ну полетал да пал в нашем поле. А меня, — он сделал горделивую интонацию — сам барин Трипет послал выведать — не вытворил ли он у нас чего неладного.

— Дела… — почесал затылок Демьян — И собираешься идти?

— Собираюсь, да. Только вот взять бы чего… — Кузьма глянул на косу.

— Я мигом! — потянулся к инструменту Демьян.

Кузьма остановил его жестом.

— Обожди, я сам, — он вытащил косу и взял ее в правую руку — Вот хорошо.

— А мне с тобой? — спросил неохотно Демьян.

— Весомо со мной.

Вздохнул Демьян — да уж делать нечего — пошел следом.

Зашагали они к Кузьме. Кузьма — весело спереди, Демьян — понуро сзади.

— А каков он хоть?

— Кто?

— Да летавец твой.

— У Феклы спросишь, — отмахнулся Кузьма — Невмоготу рассказывать.

Изба Кузьмы и Феклы стояла на самом краю деревни, возле того самого проклятого поля, куда ночью пал летавец. С виду она была добротная — стены крепкие, ровные, настил на крыше густой, да почти всегда свежий. Следил хозяин за своим домом, ухаживал — и хозяюшка нигде не отставала. Хоть печь была в доме старая-глинобитная и топили ее по-черному — в доме нигде нельзя было найти и пятнышка сажи. Потолок, даже вкруг волокового оконца — и тот чист был. Ну а что уж до пыли и сора, так тех и в помине не было никогда. Феклуша была работящая — целый день на трудах у барина Трипета: и гусей пасла, и коров доила, и в поле работала, да и как барыня утомится — с барычатами возилась. В избу придет: пол подметет, печь затопит, есть сготовит, да сажу въедливую протрет. Сама она была небольшая, тонкая — что соломинка, да робкая ко всем и ласковая. Всем кроме Кузьмы. Его-то, ежели он, гадюка, напьется — могла так ухватом или скалкой обходить, что никакой уж Трипет рядом не стоял-репу не чесал. Все село на то дивилось, а в особенности сам Кузьма — и откуда только бралась сила в руках? Впрочем, бралась и ничего тут не попишешь.

Вот и сейчас, подходя к избе, заприметил Кузьма издали, у самых дверей, свою супружницу. Пробежала по телу дрожь, сердце екнуло. Уж больно спокойно она на него глядела, а его всю ночь не было. Беда.

«Значит бить будет, — подумал Кузьма и тут же замедлил шаг — Ой, ведьма-а…»

— Здравствуй, Феклушка, свет очей моих! — крикнул он, насильно улыбаясь и с едва скрываемой боязнью глядя на жену.

— Приплелся, мухомор, — проговорила озлобленно Фекла и оперлась правой рукой о дверной косяк.

Левая рука была отведена.

«Ага, там ухват…» — мигом смекнул Кузьма.

И был прав. Готовилась Феклуша встретить мужа.

— Демьян, может ты вперед пойдешь? — прошептал конюху Кузьма, подходя к крыльцу и не отводя взгляда от жены.

— Отчего?

— От беды подальше… — пролепетал он и тут же прыгнул товарищу за спину, так как почуяла Фекла подвох, да выставив вперед рогатину, бросилась на муженька своего гулящего.

Задрожал лохматый Демьян и только слышит жалобный Кузькин крик позади:

— Заслони!

— Я тебе заслоню, анчутка ты болотная! — злобно вскинулась Фекла, но подбежав к Демьяну, тут же поменялась в лице, и ласково, как она говорила обычно со всеми, попросила — Демьянушка Боянович, посторонись, будь добр!

— Не могу, Фекла, — прикрывал дрожащего всем телом Кузьму Демьян — Убей — не могу!

— А ведь убьет, шишига… — прошептал ему вполголоса Кузьма и хихикнул.

— Ты как меня, гриб этакий, назвал? — сменила интонацию Фекла, но заметив валяющуюся на земле косу, поинтересовалась — А куда это вы так снарядились?

— Вот ты прежде, чем ухватом гнать, расспросила бы, что да как… — проговорил обиженно Кузьма, уж думая, что он в безопасности, и нагнулся за косой.

Но тут же получил чугунным рогом по черепу от Феклуши. Крякнув, он сел на землю, а та, поставив инструмент, кивнула:

— Теперича сказывай!

Держась за голову, уже в неисчислимый раз обиженный и униженный за это утро, Кузьма намеревался проучить жену — в те времена семейное насилие было в порядке вещей — но Демьян остановил разбушевавшихся супругов.

— Хватит вам, нехорошо это! — наконец выдавил он — Нам дело дали, а вы с побоями!

— Какое еще дело? — вопросила Фекла, которая уже сама пряталась за Демьяна, как до этого хоронился от нее Кузьма.

— Да барин Трипет, муженьку твоему драгоценному, задание дал…

— Да что ж сразу не сказали? — перебила Фекла.

— Да тебе скажешь… — злобно фыркнул Кузьма.

— А что за задание?

— Сходить в поле, да…

— Как в поле? — вновь перебила конюха Фекла — Там же летавец!

— Так за ним и послали! — ответил Кузьма, выходя из-за спины Демьяна окончательно.

Фекла остолбенела и, казалось, хотела сказать что-то вроде: «Не пущу!». Затем желание возразить заменилось тягой воскликнуть: «Да хоть бы ты там сгинул!», но и оно быстро угасло, перейдя в тяжелый вздох.

— Пойдемте, — кратко ответила она — И Повагу позвать надобно…

— Вот его-то мне, черта старого, и надо! — согласно хмыкнул Кузьма, направляясь вслед за женой.

«Нашел кого помянуть, дурень…» — угрюмо подумал Демьян, поднимая брошенную товарищем косу.

Он поглядел вслед удаляющейся чете и, приложив ладонь к глазам, глянул вдаль, туда, где за Кузькиной хатой начиналось черное, до того обыденное, но теперь хранившее в себе жуткую тайну, поле. Все на нем было спокойно и привычно — колыхалась вокруг убранной земли луговая трава, стрекотали кузнечики, да светило ярко Солнце, согревая лучами Русь, да и всю землю по миру распростершуюся.

Но скверное что-то зарождалось в мыслях, при взгляде на это странное, неестественное спокойствие, после всего того ужаса, что разразился этой ночью. Пусть летавца Демьян еще и не видел, но отчетливо понимал, что не к добру это все и быть беде великой, а затишье это – лишь затишье перед бурей.

* * *

Уже переступив порог дома, позабыла Фекла об обидах, за какие хотела проучить Кузьму, и теперь с обычной говорливостью, стала сказывать про весь тот страх, что пережила она за ночь, пока супруг ее, крепко напившись, дремал под пышным ракитовым деревцем.

Кузьма слушал, да все более мимо ушей пропускал, попутно пополняя свой опустевший желудок тем, что складывала на стол его супружница. Тут же на лавке сидел и Демьян, да скромно, но все же — весьма уверенно, уплетал все то, что не успевал примять оголодавший хозяин. Кушанье было по крестьянским требованиям весьма обильным и недурным: зеленый лук, пареная со вчера репа, пустые лепешки, немного каши-глазухи (а попросту — ячменной каши, которая Фекле удавалась крайне хорошо), да шмат врученного за особые труды самой барыней гусиного сала, начавшего уже твердеть от неподходящих условий хранения. Также на стол был поставлен хлебный квас, к которому никто так и не притронулся, до того самого момента, как в дом не наведался Повага.

Всю ту брань да раздор, что произвели они с Кузьмой, мы лучше опустим, и лишь упомянем, что от драки их спас все тот же грозный ухват Феклы, одним холостым взмахом которого были усмирены оба спорщика.

Усевшись рядом с Кузьмой, еще не старый, но уже седеющий в висках известный ябедник и кляузник Повага, молча стал уплетать хозяйское кушанье, совершенно игнорируя, что всего-то пару часов назад самолично доносил барину Трипету на обитателя дома. Кстати, ничего хорошего за это так и не получив.

Был Повага противен и сварлив, да и внешне неказист: невысок, пухл, с мелкими поросячьими глазками, да каким-то облезшим прыщом над правым глазом. Работник был худой: все из рук валилось да делать ленилось. Одно было хорошо у мужичка — уши большие, глаза внимательные, да язык болтливый — за что его Трипет и держал на короткой ноге. И, кстати, назначил деревенским старостой.

Окончив трапезу, да недолго провозившись, вся ватага поднялась из-за стола и направилась в поле, дабы исполнить наконец поручение барина. Поскольку русичи завсегда были народом до чудных природных явлений и потусторонних сил суеверным и осмотрительным, каждый вооружился как мог. Кузьма ухватил все ту же косу, Фекла взяла мотыгу, Демьян принес из сеней валявшийся там топор, а славившийся своей отвагой и доблестью Повага просто незаметно хряпнул браги из хозяйских закромов, пока все остальные участники отряда ходили за инвентарем.

Уже на подходе к полю, крестьяне почувствовали что-то неладное. То было весьма неприятное и напряженное ощущение множества глаз, смотрящих на тебя со всех сторон, но совершенно не мистических, а самых обыкновенных — людских. К полю тянулись люди со всей деревни — ими двигало чувство любопытства. Но еще одно чувство — чувство неподконтрольного, суеверного страха перед неизвестным останавливало их в нерешительности.

Обремененная молодуха Акулина и девка Сорока сидели на завалинке подле бани, с напряжением и интересом глядя на выдвигающуюся в поле процессию. Старец Акимир замер посреди дороги, будто позабыв, куда направлялся, и тоже смотрел на четверку храбрецов, в нерешительности замерших у края поля. И только дети, не скрывающие своего любопытства, собрались целой гурьбой и крупными кучками прятались за края изб, бани, выглядывали из-за плетеней или же так, просто стояли посреди кривой деревенской улочки. Где-то совсем вдали, был виден богатый барский терем, повернутый задом к полю, а возле забора пестрел халат самого хозяина Трипета. Даже он почувствовал смутное волнение, охватившее его крестьян.

Кузьма, шедший впереди отряда, замер, в нерешительности глядя на собравшихся близ поля односельчан. Всем им было интересно пойти поглядеть — «что же там такого ночью грянулось?», но все боялись и ждали, пока кто-нибудь выдвинется вперед них. Чернорабочий пробежал взглядом по напряженно молчавшим соседям, глянул на растерянного Демьяна, нервно поправляющую платок Феклу, ничего не понимающего Повагу, и с его дрогнувших губ упало одно-единственное слово:

— Идем…

Это слово оживило крестьян. Некая невидимая волна поползла между ними, сняв с плеч холодные когти страха. Оцепенение рассеялось, люди стали медленно, но решительно подходить к группке Кузьмы и сердце того замедлило судорожный ход, наполняясь уверенностью и спокойствием. Демьян с надеждой оглядывал вновь прибывших, Фекла успокоилась и уверенно держалась на ногах.

Кузьма оценил свое окружение: тут собралась добрая часть деревни — мужики, бабы, парни, девки и скоп детей. У некоторых были в руках косы, мотыги… Хорошо.

Ряды роптали и надо было быстро брать командование в свои руки.

— Пойдемте! — воскликнул Кузьма, бравируя, и взмахнул рукой.

Но недобро ответил мир на сей смелый жест. Зашевелилось поле, заколыхалось — взмыла в небо темная стая птиц. Черный вихрь поднялся над голой землей — тяжело хлопали крыльями крупные враны, хрипло орали вороны, пронзительно кричали суетливые галки.

Народ дрогнул, отпрянул. Несколько малых детишек с криками бросились наутек и молча за ними пустились две молодые девки, из наиболее боязливых. Их проводили тяжелым взглядом, не сказав ни слова. Всем было страшно, и с трепетом смотрели люди на кружащийся в небе хоровод птиц, устроивших здесь столь неожиданный и сверхъестественный сбор — сидя на поле без единого звука. До того, как сюда не ступили люди.

Кузьма замер, рассматривая эту чарующую картину и наблюдая полет невесть откуда взявшихся пернатых, явно не предвещающих чего-то хорошего. Через секунду он пришел в себя и, оторвавшись от странного видения, оглядел толпу. Все вперили взгляд в птичий круговорот — кто переговаривался не отводя глаз, кто поминал богов, а кто просто молчал, боязливо оторопев.

— Да-а… — проговорил едва слышно стоящий рядом Демьян — Дела…

— Сварог-батюшка сохрани, — бормотала рядом Фекла — Мокошь-матушка защити… Перун…

— Пошли! — вновь воскликнул Кузьма, понимая, что люди начинают терять самообладание от страха и, едва собрав остатки своего, уверенно зашагал вперед.

Люди очнулись и неуверенно потянулись следом. Кто-то намеренно отстал, а затем и вовсе незаметно ушел — Кузьма чувствовал это спиной — сам бывал из таких. Вот только теперь так делать нельзя. Бросься он назад — за ним опрометью кинутся остальные. «Ведь если у собаки убежит голова — значит за ней же потащится хвост» — думал он, бодрясь из последних сил и поправляя косу на плече.

Попутно Кузьма вспоминал все, что слыхал о летавцах и нечисти в общем. Зря помянул о собаках — на ум сразу пришли псоглавцы, которые, если верить сказаниям, водились где-то на самом краю Руси, временами совершая свои жуткие набеги на людские поселения. А впрочем, говорят, их давно перебили.

«Тьфу, нечисть… — думал, успокаивая себя, чернорабочий — Раздумал тут о чудищах…Птицы не трогают — и то — радость»

Птицы действительно присмирели. Покружив в небе, они стали снова усаживаться на землю — правда, подальше от людей. Они неподвижно застыли на своих местах, с опаской глядя на шествие внимательными черными глазами и шустро отскакивая, при нежелательном приближении.

Из головы Кузьмы не выходили страсти. Поговаривали, что летавец — это сам Змей Горыныч, которого хитрые богатыри все-таки изловчились сгубить телесно, только вот напасть — малость не доконали духовно. Змей сгинул, но теперь, неспокойная сущность его обрела новый вид, и уже в нем блуждает по свету, пугая честных людей и совращая неверных жен. Многие, правда, сомневались, что гадина погибла — никто так и не видел змеище мертвым. Однако, мало кто замечал его и живым. Свидетелей своих налетов Горыныч оставлял редко — обычно они принимали вид сотлевших угольков или же попросту исчезали в одной из трех его бездонных глоток. Впрочем, и без того хватало ужасов, рассказанных счастливыми очевидцами. Сказывали, что одним ударом хвоста чудище разносило избы в щепы, а движением острого когтя — легко распарывало коровье брюхо. Кузьма дрогнул от такой мысли и тут же потешился, представляя себе эту громаду, которой, видать, и на поле было бы тесно, пытающейся улечься в ту небольшую выбоину, что оставил после своего падения камень-летавец. Как Горыныч переминается на громадных лапах, пытаясь свернуться, словно муромский калач, свить свои длинные шеи, сложить кожистые крылья, подмять под брюхо вытянутый хвост…

Нет, это точно был не Змей.

А вот и показалась проклятая выбоина — глубокая, черная, словно погреб, да и запах оттуда шел похожий… В глубине ее мерно покачивалась водянистая муть, на которой не отражались блики Солнца. И не было Солнца. Небо стало затягиваться тучами и в дали уже громыхало, задевая раскатистым звуком трепещущие на ветру верхушки темнеющих, в поле за лесом, елей.

«Я и не заметил… — подумал Кузьма, бегло оглядывая чернеющее небо- …так быстро»

Он всеми силами пытался отвлечь себя от грозной ямы.

Но та была уже совсем близко — и пятидесяти шагов не хватит.

«Ну не Змей, хорошо. Ладно. Но может быть вешница. Ее от обычной старухи отличить просто — у ней, говорят, волосы медные, а пальцы — железные. И смотрит она не прямо, а вкось»

Тридцать шагов.

«А того хуже, ежели там засядет длинномордый зверь ендарь, про которого рассказывал как-то старик Акимир, сам прознав о нем у богатыря Чурилы. Весь он заросший шерстью и имеет лишний глаз во лбу…Нет»

Десять шагов.

«А вот что всего хуже — так это лужа цвета зорьки. Она сама чуть живая. Как подойдешь к ней, надобно палкой кинуть и перстами не марать, а иначе…»

Три шага.

Все.

Встали.

Кузьма перевел дух. Он не хотел опускать взгляда в яму и все еще щерился глазами по небу, будто выискивая там причину своего страха. Сзади слышалось роптание и перешептывание подходящих. Все замерли, немного не дойдя до выбоины…

…и стихли.

Тишина. Полная тишина.

Кузьма закрыл глаза, стоя на краю загадочной ямы. Как он хотел оказаться где-нибудь далеко-далеко отсюда, у себя дома, а уж лучше — в погребе барина Трипета. Да уж, пожалуй, даже на барском крыльце с повинной, он чувствовал бы куда меньше страху, чем здесь. Теперь он уже боялся что-либо видеть в той проклятой выбоине и просто ждал, что скажут подошедшие люди.

— Пуста… — послышались переговоры вокруг — Пуста?

— Пуста!

Кузьма с усилием приоткрыл глаза и осторожно глянул в яму. Жирная, черная земля, торчащая неровными комьями по бокам выбоины, казалась вывернутой из свежей могилы. Жижа, не вода — а именно непонятная водянистая жижа, скопившаяся на дне её, переливалась серебристыми оттенками, словно тонким-тонким слоем краски покрывая эту плотную муть. Жижи было много. Казалось, провались ты в эту ямину — уйдешь в нее по самое темя.

«Пустая-то пустая, это да… — думал Кузьма, вглядываясь в густые разводы на поверхности лужи — Так это по первому взгляду. А что там под нею — под жижей — совсем не известно…А может и сама эта дрянь чем опасна? Провалишься еще — переварит…»

Он вглядывался все упорнее и, кажется, заметил. Под серебряными пятнами, там где жидкость была менее плотна, он смог разглядеть нечто белое, вытянутое, похожее на человеческий силуэт и совершенно неподвижное.

Кузьма выдохнул и протер рукавом глаза.

«Почудилось?»

Нет. Таинственные белые контуры выступали на серебре все также четко.

Чернорабочий замер, не в силах произнести и слова. Он хотел поворотится к людям и указать на загадочное видение, но тело не слушалось его: ноги онемели, а шея застыла, словно связки и мышцы в ней окаменели.

В небе кривой стрелой пролетела молния, раскатисто грянул гром, а комья земли предательски расползлись под ногами Кузьмы, увлекая его в яму. И пискнуть не успел бедолага, как полетел вниз.

Кузьма-то пискнуть не успел, но отчаянно заголосили вокруг люди. Кто-то вскрикнул, какой-то дурак рассмеялся. Замешкались и Демьян с Повагой. Только Фекла, моментально переборов испуг за свою жизнь испугом за гибель мужа, подобралась к самому краю выбоины и протянула туда древко своей тяпки.

Кузьма, побарахтавшись в жиже, стал вставать на ноги. Тело окутала противная, леденящая влага — но несмотря на то, что внешне она казалась густой, как кисель, на деле не липла и спокойно проходила мимо тела, как обыкновенная вода. Опершись рукой о край ямы, Кузьма поднялся и встал на ноги, упершись лаптями в днище. Оказалось не так уж глубоко — вода доходила ему только до пояса.

Но вот, чрез мгновение, наткнулся край обувки на что-то живое, твердое, но податливое — и нечто потянулось в воде, начало подниматься.

Увидев, что рядом что-то всплывает, Кузьма сдавленно крикнул и бросился к краю ямы, пытаясь выкарабкаться по черной липкой земле. Даже в такой страшной ситуации, когда все невольно отступили от края выбоины, а в самой ней что-то зашевелилось, Фекла нашла секунду для подсознательного ироничного вздоха, глядя на не замечающего протянутую мотыгу супруга, и ткнула древком ему в плечо. Тот испуганно дернулся, едва не повалившись на спину от внезапного прикосновения, но тут же оглянулся и вцепился в мотыгу.

Фекла потянула инструмент и, совсем уж увязший в серебряном болоте Кузьма, сделал шаг, другой — и наконец, нащупал нужный выступ под ногами. В один скачок вылетел он из ямы, забрызгав столпившихся односельчан, и оказался рядом с женой. Забрызганные бросились от Кузьмы в стороны, вытирая по дороге следы подозрительной жидкости, запятнавшей их одежку, а сам Кузьма кинулся к женушке. Подбежав к ней, он сцепил ее плечи твердыми пальцами, сжав их накрепко, отчего Фекле даже захотелось вскрикнуть, а затем быстро прижался к ее смуглому лбу обветренными губами и пробормотал скороговоркой:

— Пойдем, Феклушка, нече нам тут делать! — и поволок ее в глубь толпы.

Делал он это столь стремительно и поспешно, что даже позабыл жинкину мотыгу у самого края ямы, на что Фекла не решилась намекнуть, видя столь редкое у мужа взволнованное состояние духа.

— Разошлись, мать ваша курица!! — хрипло выкрикнул он, и толпа испуганно расступилась, пропуская супругов меж собой.

Испуг мужа передался и жене — молчала Фекла, ведомая крепкими руками Кузьмы, который пер напролом словно озверев и навивая такой отговор:

— Родом-рожаницами, Хорсом-Даждьбогом, Сварогом могучим, Искусом Крестом…

А тем временем, все прочие глядели на воду. Там действительно творилось что-то удивительное.

Под перепуганные возгласы, из серебряной мути стало проступать человеческое лицо. Подумали — череп, но нет. При ближайшем рассмотрении, можно было без труда увидеть на лике бледную-бледную, почти белоснежную и казавшуюся очень тонкой, кожу. Она была странной — почти совершенно белой и лежащей на костях в обтяг, да так, что на лице не было ни одной кости черепа, которую нельзя было бы видеть. Скулы, нос, челюсти — все казалось лишь едва покрытым скелетом. Неудивительно, что находку изначально приняли за остов.

Такими же костлявыми оказались и плечи существа. По всему телу, казалось, почти лишенному плоти, плелась замысловатая паутина кровеносных сосудов, во многих местах вполне различимых сквозь кожу и, что удивительно — даже не синих, как вены, а полностью черных. У существа совершенно не было волос — шевелюры не наблюдалось, бороды и усов — также. Да даже самых обыкновенных ресниц и бровей — и тех не было. Его веки и рот были плотно сомкнуты.

И оно не дышало.

— Кто это…? — слышались разговоры в толпе.

— Гляди, лыс…Без хвоста же?

— …это упырь?

— Водяной?

— Дура, упырь — черный! И света боится!

— Да чего он в поле позабыл?

— …две руки? Или нет?

— …чего водяной в поле забыл?

— Полевик разве?

— Не-ет…полевики — гаже.

— А он живой вообще?

— …куда гаже…

— Вот так летавец…

— Вдарь палкой!!

— …мож пьянчуга какой?

— Смотри-смотри, в воде же! Ну как не водяной…

— Хотя…

— Да вытолкните же его!

— …или нет. Жердяй?

— Жрать охота…

— Косу дай!

— Да слазтье, бесы…

— Надо за барином!

— …а он в воде дышит или как?

— Отойди, не видать же!!

— Все, я сейчас полезу…или нет…

— Ой!

— Перуном-громовержцем… Елгузом Кустом…

— …мавка! Точно она! Только мужик-мавка!

— Умрун все-таки…

— Тьфу! — не выдержал наконец косматый конюх Демьян, и думал спуститься в яму, чтобы достать завалившееся туда чудо.

Но одернул его наглый Повага, чуть оттащив от края. Демьян повернулся и грозно взглянул на старосту, на что тот лишь хитро сверкнул поросячьими глазками, кивая на брошенную Феклой мотыгу.

«Ага-а-а…» — быстро понял его Демьян и, как бы невзначай, задев конец мотыги, подцепил ее лаптем и свалил в яму.

Народ мигом замолк — чересчур заметно все произошло.

Мотыга, сползая, чуть врылась острием в землю и ударила рукояткой по грудине существа.

Оно дрогнуло и моментально подняло свои белые веки, под которыми оказались ярко-голубые, небесного цвета глаза, пусто уставившиеся вверх.

Крестьяне с интересом и трепетом смотрели на лежащее в яме создание, но тут оно зашевелилось, отчего наиболее пугливые — а таковых было, почитай, половина — отступили подальше. Лежавший разлепил тонкие серые губы и шумно потянул воздух, притом, издавая звук, какой издают, нагнетаясь, кузнецкие меха. Словно железо зашуршало внутри пришельца.

Он повторил вдох. Еще.

Теперь отмерли и медленно зашевелились зрачки. Плавно перешли они с неба на толпу, пробежались по ней, замерли на водянистой мути — и резко переметнулись к тому месту, где покоилась рука существа. Его плечо качнулось и неторопливо, словно отгибаемая ветка, стала подниматься из жижи бледная-бледная кисть.

«Пятипалая, — с облегчением заметил Демьян — Значит — человек, наверное…»

Существо с интересом разглядывало свои длинные пальцы с выступающими острыми костяшками. Несколько раз согнуло-разогнуло их, сжало ладонь в кулак.

Народ снова зашептался и заговорил над ямой, и тут лежащий, быстро и резко, как хищная птица, повернул к крестьянам свой восковой череп, и уперся в них пронзительным, немигающим взглядом. Все поспешно смолкли, почтенно отступив от края еще на пару шагов. Кто-то покрепче сжал косу в руках. Существо же, согнув в коленях столь же тощие ноги, и колыхнув телом лужу, начало подниматься.

Паника.

Кто-то, окончательно потеряв терпение, бросился наутек, кто-то вскрикнул и спрятался за соседние спины, а подавляющая масса просто заколыхалась и сплотилась между собой, сжимая плечами ряды.

Отступить не успел лишь Демьян, оказавшись таким образом между толпой и ямой с загадочным летавцем. Теперь, лежавший в жиже встал в полный рост, достигавший чуть ли не двух метров, а в глазах перепуганных людей — едва ли не косой сажени. Секунду диво стояло неподвижно, но затем потянуло костлявые руки к краю ямы и стало неуклюже карабкаться наверх. На его неловкие попытки народ глядел уже не с тем ажиотажем, с каким наблюдал за барахтаньем Кузьмы. В толпе теперь не слышалось хохота — его сменили перепуганные переговоры, но оно и понятно — выползец из ямы явно был существом более неординарным, чем пьяница-чернорабочий.

Между тем, сам выползец никак не мог покинуть своего вместилища — он старательно пытался ухватиться за выступы, но лишь больше измазался в грязи. На бледном лице его появилось замешательство — существо отпрянуло от края выбоины и сделало шаг назад, омывая испачканные ладони в серебристой жиже.

По толпе прошлась странная усмешка, мол: «Летавец-то сознательный!»

Среагировав на звук, существо подняло голову и направило странный, осмысленный взгляд на людей. Оно стояло так несколько секунд, но никто из толпы даже не пошевелился — все испытывали какую-то непреодолимую опасливость при виде пришельца.

Лишь Демьян, внутреннее переборов себя, посмотрев на этого неказистого и угловатого человека, нуждающегося в помощи, и пожалев его, сделал шаг вперед, громко сплюнув через левое плечо. Мгновение он колебался, но затем подал ему свою сухую и крепкую руку.

Создание отпрянуло.

«Боится что ли?» — пронеслось у Демьяна в голове, но уже через секунду существо протянуло навстречу костлявую пятерню.

Хватка оказалась крепкой и невероятно холодной, и последнее — не только из-за влаги на ладонях летавца, но и оттого, что даже само тело его было морозно как снег.

«Как у покойника… — подумал испуганно конюх, вытаскивая существо из ямы — Еще как вцепится зубами в шею…»

Но не вцепилось. Его лицо лишь дрогнуло в уголках рта, пытаясь сотворить неловкую улыбку, а глаза нисколько не выражали зла.

Встав у края ямы, оно замерло в растерянности глядя на собравшихся вокруг людей.

Демьян усмехнулся.

— Да не пугайтесь вы! — крикнул он соседям — Он смирный! — и как бы в подтверждение сказанного, Демьян легонько хлопнул летавца по спине.

Летавец лишь дрогнул и еще раз попытался улыбнуться, на сей раз более удачно.

Люди, перебарывая жуть, стали подходить ближе.

* * *

Летавец оказался не страшным. Он видимо был человеком, вот только в отличии от остальных — рослым и тощим. Невероятно тощим.

— Сколько же он дней не ел… — бормотала полная баба Агафья — Вон, весь как остов!

— Остов и есть! — согласился из толпы кузнец Гаврила, не забыв добавить — И длинный, как коромысло…

— Даже всю хребтину видать. Смотри как торчат!

— Срам бы ему чем прикрыть… — заметил кто-то благоразумно — Вон и девки от стыда воротятся.

— И то верно, — вздохнул Демьян, скидывая рубаху и повязывая ее вокруг пояса существа, на манер юбки.

Люди подсуетились и чью-ту рубаху надели на верх пришельцу, и теперь он был в более-менее подобающем виде.

— Ну, — заметил Демьян, осматривая летавца и подбирая с земли топор — Теперь, можно и к барину!

Процессия бодро зашагала назад. Впереди с гордостью шел Демьян, таща за руку туго соображающую находку, все оглядывающуюся по сторонам и спотыкающуюся о каждую колдобину на дороге.

Птицы исчезли — на обратном пути крестьяне не встретили ни одной. Все они куда-то пропали, пока шла возня с летавцем и ямой, да никто этого и не заметил.

Но тучи никуда не ушли. Все собиравшийся дождь, наконец грянул, застав шествие на полпути к терему барина, посему большая часть разбежалась по избам и всего трое, включая Демьяна и самого летавца, достигли крыльца Трипета.

— Барин! — с порога возопил Демьян — Барин Трипет Иванович!

На крыльцо вышла прислужная старуха Марфа, занимавшаяся в доме Трипета мелкими домашними делами. Выглянув из-за двери и заметив только Демьяна и кузнеца Гаврилу, она разозлилась и прошипела:

— Чего приперлись-то?! Барин с барыней почивать легли минуту назад!

— Пусти, мать, — проговорил Демьян, придерживая пальцами дверь — Дело есть.

— Вот и катись со своим делом! — фыркнула старуха, потянув дверь на себя — Сейчас за твое дело и мне попадет!

Демьян тяжело вздохнул.

— Мы летавца привели.

За дверью все смолкло, она начала медленно растворяться. В проеме показалось дряхлое морщинистое лицо Марфы с по-рыбьи выпученными глазами.

— Это вот этот вот? — ткнула она кривоватым перстом в найденного.

Найденный поднял на нее безмятежные голубые глаза и попытался улыбнуться, да так, что даже оскалился, чем очень напугал старуху.

Гаврила рассмеялся, Марфа забормотала:

— Родом-Рожаницами…

— Да не боится он их, — махнул рукой Демьян, усмехнувшись.

— Как не боится, если нечисть? — еще больше испугалась Марфа.

— Ну, так значит не нечисть! — объяснил старухе Демьян.

— Точно не нечисть-то? — все не верила Марфа.

Демьян хотел уж проявить наглость и втолкнуть надоедливую прислужную в дом, но тут заметил над порогом подкову.

— Так давай проверим! — ответил он спокойно и повернулся к стоявшим на улице летавцу и кузнецу — Проходите, чего встали-то! Найденный вперед.

Найденный стоял, бессмысленно перя непонимающий взгляд на конюха, но Гаврила легонько подтолкнул его в спину и указал направление. Летавец неловко поднялся по ступеням, чуть не растянувшись на третьей или четвертой, как это сделал сегодня сутра Кузьма.

Когда он проходил мимо Марфы, та даже отпрянула, вжавшись в перила крыльца, а Демьян внимательно следил за подковой.

Летавец спокойно прошел в дверной проем, а подкова не упала — даже не пошевелилась.

— Видишь, — обратился конюх к прислужной — Не нежить, человек!

Старуха снова фыркнула и, посторонив с прохода Демьяна, с гордым видом вошла в дом, будто ничего и не произошло. Демьян же тягостно подумал, что порой даже старые полуживые кобылы чем-то умнее некоторых старых полуживых людей…

Сени у барина были светлые и просторные — устройство позволяло иметь здесь пару окон, затянутых слюдой — тогда как в обычных крестьянских домах на то шел рыбий, ну а в лучшем случае — бычий пузырь. Окна стояли на диво большие, отчего в сенях было особо яркое освещение, и худощавый летавец замер, вглядываясь в замысловатые молочные разводы на рамах. Гаврила сидел тут же, на лавочке.

Демьян заметил, что дверь в конце сеней также распахнута, а оттуда доносится басистый говор барина:

— Что ты говоришь, коряга старая? Какого приперли?

В той комнате послышались лопотания Марфы и приближающиеся тяжелые шаги Трипета. Барин вышел, в одной ситцевой рубахе и пояске. Потягиваясь и зевая, он шагнул вперед, не заметив летавца, тем временем занятого разглядыванием сеней…

Конюх и кузнец обернулись на крик.

Барин стоял с выпученными глазами и вжимался назад, в комнату, задом проталкивая обратно высунувшуюся было на вопль Марфу.

Летавец отшатнулся, отступая на своих длинных ногах и прикрываясь бледными ладонями.

— Барин… — позвал из своего угла Демьян.

— А? — обернулся барин и облегченно выдохнул — А…конюх…Это ты его привел, Демьян?

— Ну, я… — проговорил Демьян, еще не зная, чего ожидать от хозяина.

— Этот тот, что сегодня ночью…

— Да, в яме летавцевой нашли.

— Нечисть?

— Родом-Рожаницами, — устало повторил конюх, обращаясь к летавцу. Тот ничего не ответил и не предпринял, даже не изменившись в лице — Вот, видите?

— Да? — барин расслабился, но все ж таки повернулся и крикнул в комнату — Марфа, тащи полынь!

В комнате что-то зашуршало и через полминуты в руках барина был зеленый ссохшийся веник. Подойдя к нежданному гостю, барин потряс травой у него перед лицом, чуть задел щеки и провел крест-накрест — от бока до бока и от головы до пупа.

— А все же… — усмехнулся барин и снова обратился к конюху — Человек что ли?

Демьян пожал плечами.

— Похоже на то.

— А точно не наш? — сощурился барин.

— Да как можно! — даже несколько возмутился Демьян — Такого у нас отродясь не было! Да и в соседних деревнях тоже.

— Хорошо…А звать как?

— Не знаем, — неожиданно подал голос Гаврила — Не говорящий он.

— Разве не говорящий? — удивился Трипет. Он положил руку на костлявое плечо летавца и усадил его на лавку — Ну-ка, скажи что-нибудь, друг…

Тот посмотрел на барина вдумчивым сосредоточенным взглядом и постарался раскрыть губы. Изо-рта его вышел какой-то сипловатый свист.

— О, пытается! — порадовался Трипет — Давай, давай…

Летавец вновь попытался — вдохнул, заскрипел горлом и оттуда вырвалось что-то наподобие змеиного шипения:

— К-с-с-ш-э… — существо вновь затянуло воздух и засипело — Коше…

— Кошсей? — не понял барин, вслушиваясь в странный звук — Косэй… — он поморщил лоб — Кощей? Ну все! Будешь теперь Кощеем! — он хлопнул найденыша по плечу — Пусть будет Кощеем! А по батюшке тебя как?

Новоназванный Кощей задумался, повертел своими голубыми глазами и пожал плечами. Дескать — не знаю.

— Так будешь Трипетович! — ухмыльнулся барин — По моему имени! Отцовского нет, так хоть хозяйское поноси!

Барин рассмеялся, да и Кощей Трипетович попытался улыбнутся, нелепо оскалился и сам загоготал странным смехом, от которого у всех присутствующих пробежал легкий холодок по коже.

Какое-то время в сенях стояла тишина.

— …А куда ж его подселить? — неожиданно заметил барин, поглядывая на Демьяна — Ты же…ах, да.

Конюх собственного дома не имел, был холост и спал наверху конюшни, где хранили сено на прокорм лошадям.

Он перевел взгляд на кузнеца — но тут тоже было не гладко — четверо ребятишек, старшая дочь, сын с невесткой — все в одной избе, да чуть ли не на одних полатьях. Неудобно.

— А, где Кузьма? — вдруг опомнился он — Я же Кузьму за ним посылал!

— А он… — начали было хором конюх и кузнец.

— Понятно, — срезал их ответ барин, поглядел на своего нового подопечного и довольно ухмыльнулся, представляя отвисшую челюсть чернорабочего — Кощей, я знаю, где ты будешь жить!

Глава 2: Семарглов камень

Вторая часть летавца, пролетев десятки верст, упала в глубине дремучего леса, недалеко от болот. Вдарившись в землю, она прочертила за собой порядочную борозду, сминая и смешивая на своем пути молодые деревца, скудную почву и топкую водяную тину. Наконец, остановившись, она завертелась, блистая искрящимися боками и, подняв над собой белый огненный столб, замерла в черной воронке. Вкруг нее недолго полыхало нежгучее пламя – даже перекинувшись на стволы поваленных летавцем молодых сосен оно тлело считанные секунды, не принеся древесине никакого вреда.

Падение привело лес в суматоху. Испуганно закричали разбуженные птахи, взлетели прикорнувшие в кустарнике тетерева, дернулось впотьмах оленье стадо.

Проснулась в своем логове рысь.

Лениво потянувшись, лесная кошка вылезла из чрева старого дуба и осторожно переступая на мягких лапах, побежала по темной чаще.

Вскоре она заприметила вдали белое сияние. Оказавшись у ямы, рысь забралась на ствол одной из сосен, поваленных ударом звездного гостя, и заглянула в оставленную им черную выбоину. В яме что-то поблескивало красноватым, и рысь заинтересованно всматривалась во мрак, ища источник света. Рысь пригляделась, и увидела в яме странноватый силуэт, чрезвычайно похожий на человеческий, сжимающий в руках камень.

Красный камень.

Уши рыси поднялись, кисточки встали торчком, усы навострились, а глаза засияли радостным блеском. Сделав колоссальный прыжок, она оказалась возле самой ямы и уже протянула мохнатую лапу к человеческой длани, но.

Валежник рядом с ямой зашевелися, и рысь осторожно отпрянула от источника подозрительного звука. Прижав острые уши к голове, оскалив пасть и утробно заурчав, рысь припала к земле, чтобы набросится на противника, который явно покушался на волшебный камень.

Долго ждать не пришлось – из бурелома поднялась высокая человеческая фигура, казавшаяся слегка мешковатой из-за накинутой на нее звериной шкуры. Обыкновенная рысь, завидев такую махину, скорее всего отступила бы в страхе, опасаясь столкновения с крупным хищником, но эта была куда умнее своих собратьев, и легко догадалась, что под массивным покровом скрывается самая обычная человеческая плоть. Кстати, весьма приятная на вкус.

С насмешливым упреком посмотрев на шкуру, рысь хмыкнула сквозь усы, и уже выпустила свои крепкие когти из подушечек пальцев, как вдруг под шкурой что-то завозилось и в отведенной от нее руке показался деревянный шест с человеческим черепом на конце.

Рысь замерла, в недоумении смотря на диковинный наболдашник – череп был старый, гладкий, почти беззубый и черный как копоть – видимо, в силу своей древности. А может и не потому. В пустоте глазниц забрезжил тусклый огненный свет, усиливающийся с каждым мгновением, и вскоре внутри черепа заполыхал колдовской огонь. Две белых точки показались в этом пламени зрачками. Точки направились на рысь, и животное, в недоумении прижав уши и поджав хвост, стало пятится назад, в чащу, не отводя настороженного взгляда от пугала.

Черепу не было никакого дела до перепуганной кошки. Снова сверкнув огненными глазницами, он выпустил из них две небольшие искры. Они засияли, загорелись как светляки, и медленно кружась, легли на тот самый красный камень, что сжимал в своей ладони странный человек, павший летавцем на землю в эту темную ночь. В камне произошли изменения: он ярче налился цветом – словно кровь закипела внутри него. Искры, прошедшие сквозь минерал, загорелись в центре еще сильнее, ударились друг об друга и подняли в небо красный огненный столб. Рысь в ужасе отскочила, а столб колыхнулся, разламываясь надвое и обернулся крылами огненного волка Семаргла.

Переминаясь с лапы на лапу, Семаргл замер возле своего камня, и тут же заметил возящуюся недалеко рысь. Огненный волк грозно посмотрел на нее, и сверкнул пылающими глазами. В этом свете озарилась морда рыси, став на миг похожей на человеческое лицо, но тут же угасла и вновь приобрела звериные черты. Увидев это, Семаргл грозно зарычал, скрежеща клыками, и из его пасти вылетела стая огненных искр. Словно дикие пчелы стали они впиваться в пятнистую шкуру рыси, и зверь, напуганный и сбитый с толку, с растерянным криком бросился в чащу и больше не появлялся.

Увидев, что враг бежит, Семаргл победно взвыл, отчего по лесу прокатилась яркая волна света, и каждый его уголок засверкал сам собою, и вокруг стало светло, как днем.

Но вот искры стали затухать, поблек и исчез Семаргл, а вместе с ним ушел и колдовской свет.

Глазницы черепа начали затухать и вскоре совсем перестали светиться.

Лес снова погрузился во мрак, а затем и в тишину, и лишь кто-то осторожно повесил лохматую шкуру над черной воронкой летавца.

* * *

Летавец проснулся в глубокой черной яме и долго лежал, свернувшись комком и прислушиваясь, к тому, что делается в лесу. Вокруг было спокойно – сквозь ветви деревьев скользили солнечные лучи, в чаще щебетали ранние птицы и завершали свою ночную песнь последние сверчки. В лесу были лишь тишь и умиротворение.

Он лежал так долго – еще не осознавая, где находится и кто такой, медленно приходя в себя, словно постепенно вливаясь в этот новый для него мир. Пролежав пару часов, летавец попытался встать, чтобы выбраться из ямы. Упершись рукой в почву, он ощутил под ладонью нечто острое и тут же поднял с земли ярко-красный, еще немного сверкающий после ночного происшествия, камень. Тогда он еще крепко спал: не видел ни рыси, ни черепа, ни Семаргла, и знать ничего не знал о чудных свойствах находки. Но все же, повинуясь какому-то странному чувству, шедшему изнутри, он догадался взять загадочный предмет с собой. Так, на всякий случай.

Выбравшись из ямы, он отряхнулся от прилипших к нему грязи, листьев и странного тканного пепла, покрывающего почти все тело, и огляделся. Да-а…дела были так себе: он стоял посреди леса, не помня где он, кто он, как он сюда попал, без никого и совершенно голый.

Но, по крайней мере, последняя проблема разрешилась за считанные секунды. Недалеко от ямы, на еловой ветке, висела добротная звериная шкура, судя по рогам, когда-то принадлежавшая оленю. Одним аккуратным движением сняв шкуру с ветвей, человек накинул ее на плечи, потеплее закутался и побрел по чаще, слегка пригибаясь под особо низкими ветвями хвойных деревьев и распинывая шишки и сучки на своем пути.

Куда он шел? Зачем? Он и сам этого не знал.

Неуклюже ковыляя меж вековых деревьев, то и дело отнимая шкуру у кустарников, летавец оглядывался по сторонам и вспоминал названия окружающих его предметов, всплывающие в голове.

Вокруг к земле низко гнулись «ветви», которые у некоторых деревьев, называвшихся «елями», также именовались «лапами», точно как «конечности» того «зверька» под названием «белка», скачущего по тем самым «ветвям» - и так далее.

Очень скоро он вспомнил достаточное количество слов, чтобы осознать, что он находится в «лесу», над головой светит «Солнце» и даже дойти до осознания того, что он – «человек». Но вот ни своего имени, ни причины пребывания здесь, он вспомнить никак не мог. В голове зарождалась важная и нужная мысль, что ситуацию может прояснить встреча с себе подобным, то есть с другим «человеком», но она все никак не могла полностью оформиться в его сознании, и он все брел и брел дальше, толком не разбирая, куда он собственно бредет.

Вскоре, он услышал журчанье «воды» и уже через несколько минут оказался у небольшого, но стойкого потока, метров пять в ширину и чуть менее метра в глубину.

- Река… - сказал он сам себе немного сипловатым, но все же ровным голосом.

Подобрав шкуру до колен, полусогнувшись, он перешел речку, чувствуя пятками прикосновения липкого ила и выбрался на противоположный берег. Немного походив по колючему и не менее липкому песку, он уселся на вывернутую с корнями корягу, лежавшую в зарослях высокой и тонкой, неизвестной ему травы. Река бежала спокойным и тихим потоком, шум которого приводил человека в умиротворение, и тот даже начал, незаметно для себя, зевать и прикрывать глаза. Над зарослями бесшумно порхали разноцветные бабочки, в пущах поскрипывали кузнечики, и душистые травы испускали пряный аромат свежести и чистоты.

Зевая, летавец крепче впутался в шкуру, и повалился на траву.

Проспал он так до самого вечера. Лишь прошелестевшая в ближних зарослях птица-кулик привела его в чувства, и он, потягиваясь, встал со своего травяного ложа. Поведя плечами и протяжно зевнув, человек протер глаза и осмотрелся. Солнце садилось за лесом, темнеющим на этом берегу, и небо розовело, расплываясь в закате.

Путник задумался, где бы ему лучше остановится на ночлег. Внутренний опыт настойчиво подсказывал, что в лесу ночью делать нечего, но почему-то и река, темнеющая в сумеречном свете, казалась небезопасным местом и отталкивала своим непоколебимым мертвенным спокойствием.

Он засмотрелся на черные водовороты на волнах потока, взбивающие пену у обкатанных валунов, заслушался только начинающейся долгой вечерней песней лягушек. Вода все еще не внушала должного доверия, но по сравнению с темнеющим вдали угрюмым лесом, казалась куда более привлекательным и надежным местом для ночлега. Да и настил из прибрежной травы мнился более уютным, чем грубый чащобный валежник.

Задумавшись, летавец снова плюхнулся на корягу, поправил шкуру на плечах и почесал правой, свободной от камня, рукой, рыжеватую бороду.

- Что делать… - проговорил он, раздумывая, оставаться ли здесь или же тащиться вслед за Солнцем, в чащобу.

На другом берегу раздался всплеск.

Звук вырвал летавца из мысли. Повинуясь осторожности, он перескочил дряхлую корягу, спрятавшись в высокой траве.

Послышался тихий шелест, словно что-то крупное забралось в речку. Через пару мгновений в середине потока показалась черноватая кочка, от которой в разные стороны, словно тонкие-тонкие змеи, расходились жидковатые стебли водорослей. Возле кочки всплыли два крупных воздушных пузыря, и она начала подниматься над водой.

Человек, наблюдавший за происходящим из-за шершавого ствола коряги, как зачарованный смотрел на воду. Кочка оказалась человеческой головой, а отходившие от нее водоросли были черными, распущенными волосами юной и достаточной красивой девушки. Ее аккуратное личико, с большими светлыми глазами, не выражающими никакого зла, внимательно глядело на летавца.

«Женщина, - подумал он – Человек…»

Наконец-то он нашел кого-то, кто сможет ему помочь!

Девушка тем временем сделала пару осторожных движений в сторону берега, не спуская взгляда с летавца.

Тот всполошился, не зная, как заговорить с неожиданно появившейся незнакомкой, но та быстро взяла инициативу на себя.

- Здравствуй, - сказала она ласковым голосом и улыбнулась растерянному собеседнику.

- Привет, - с небольшим опозданием ответил летавец.

Девушка застыла, ничего не отвечая, и лишь улыбаясь смотрела на него в упор. Кажется, он сказал что-то не то.

- Здравствуй, - решил поправиться человек, ответно улыбаясь ей.

Девушка снова приятно улыбнулась и еще немного приблизилась.

- Что ты тут делаешь? – спросила она, не отводя взгляда своих чарующих глаз.

- Я-я… - замялся летавец, не зная, что ответить.

- Ты -путник? – догадалась девушка.

- Ну-у, можно и так…

- Куда же путь держишь?

- Не знаю, - честно ответил тот.

- Заблудился? – участливо спросила девушка, звонко всплеснув бледными и тонкими руками по воде.

- Да, - уловив сочувствие, обрадовался летавец – И я ищу кого-нибудь, кто мог бы подсказать…

Но встречная словно не слышала его.

- Потерялся, бедненький… - перебила она летавца жалостливым голосом – Еще и одежку отобрали, совсем нагой…

Тут он вспомнил, что из одежды на нем лишь оленья шкура, которая, к тому же прикрывала не все нужные места. Человек быстро встал на ноги, и поправив на себе шкуру, стыдливо отвел взгляд.

- Я… - хотел было он оправдаться.

Девушка звонко рассмеялась и поспешно перебила его:

- Чего срамиться-то?

Взгляд ее выражал уже нечто большее, чем простую заинтересованность. Летавец еще больше растерялся, но чарующие глаза незнакомки приковывали его. Все тело онемело, словно став каменным, а девушка тем временем медленно выходила из реки.

Поднялась голова, с милым насмешливым личиком, за ней из воды потянулись длинные распущенные волосы, оседающие на плечах, с коих сбегали маленькие ручейки. Дрогнула небольшая, красивая и аккуратная грудь, показался впалый бледный живот, и наконец белые округлые бедра. Непонятным, сверхъестественным и неживым холодом тянуло от нее, но ноги мужчины не могли сделать и шага в сторону.

Девушка раздвинула прибрежные заросли и, подойдя к нему, странно усмехнулась, проведя кончиком темного языка по бледной бескровной губе.

Она приблизилась к летавцу и воздух от слов ее ложился морозом на кожу.

- Ну что, путник, почаломкаемся?

В безвольном и бессильном отупении смотрел он в эти бездонные, потусторонние и нечеловеческие глаза, погружавшие его в странное забытье, лишающее разума и рассудка.

Она приближалась к нему шаг за шагом.

Еще.

Ближе.

Девушка встала перед ним и победно ухмыльнулась, видя полное подчинение своей воле. Летавец замер, чувствуя, как холодный пот скатывается по его спине, но сделать ничего не мог. Незнакомка подошла к нему вплотную и, прикрыв глаза, приблизилась к его уху:

- Идем, - едва слышно прошептала она, одним движением пальцев стягивая с него шкуру.

Он слышал, как грузно пало на землю одеяние, но даже не почувствовал, как сделал первый шаг навстречу девушке. Ноги сами шли вслед за ней, не обращая внимания на путающуюся под стопами зелень и колющую гальку. Девушка отступала спиной к воде, маня за собой, и в глазах ее рождалось странное, ложное и коварное чувство.

- Идем, идем…

Пятки ее уже коснулись воды, а расстояние меж ними было шага три – не более. Под ногами летвца уже появился мягкий прибрежный ил, настойчиво прилипающий к ступням и вместе с шумом близкой реки, отчетливо, словно чеканя, стучало на пределе своем страшащееся сердце.

- Идем, - послышался колдовской голос, бьющийся вместе с кровью в жилах ушей и разливающийся вместе с ней по плененному разуму, оплетая его паутиной полусна.

Он сделал еще один робкий шаг, и вот темная вода ласково лизнула кончики пальцев ног.

Пропали и голос, и стук сердца, и шум реки, и песнь лягушек.

Были лишь глаза. Бездонные и томные глаза, поглощающие его невольный взор, как ночная тьма поглощает последний закатный свет.

Они приближались.

Холодное, как просинцев снег, и бледное, словно озерный лед, лицо незнакомки прильнуло к нему. Робкие тонкие уста едва коснулись его дрожащих губ, обдав их чем-то сладостно-сахарным…с едва заметным привкусом тины.

Уста их сплелись в кратком, но страстном поцелуе.

Окончив, она отпрянула и, бегло осмотрев невинным взглядом его лицо из-под длинных густых ресниц, тихо прошептала:

- Пойдешь со мной?

Язык летавца лениво зашевелился во рту без всякой его воли и странным, словно чужим голосом, ответил:

- Да.

Девушка довольно улыбнулась и хищно сверкнула глазами, убивая последнюю надежду спастись от чего-то ужасного и неминуемого, что, как он чувствовал, вот-вот, уже через мгновение, через секунду, должно было произойти.

Она протянула ему навстречу ладони с тонкими, белыми пальцами и загробным голосом прошелестела:

- Дай мне руку…

Взгляд ее почти перестал теплится поддельной лаской, в нем пробудился твердый и уверенный приказ, а глаза начали плотоядно мертветь.

Он замялся, но с ужасом понял, что левая рука тянется к ней, а она все дальше и дальше уходит в реку, уж скрывшись в ней почти что по колено. И ноги его, вслед за ней, сделали последний шаг в воду.

Она довольно и звонко рассмеялась, протягивая тонкие персты все ближе и ближе к его кистям…

- Руку! – заливалась она темным смехом и игриво, словно кошка на мышь, смотрела в его глаза – Дай же мне руку!

Левая рука человека снова дрогнула и потянулась к ней, расправляя длань, устремляясь навстречу речной обольстительнице, которая уже ничуть не сомневалась в своей победе…

«Утащит, - пронеслось в голове – В воду утащит…»

Но тут, красный камень, который все это время летавец сжимал в ладони, соприкоснувшись с плотью девушки, вспыхнул.

Камень не причинил вреда летавцу, но речная гостья отскочила от него с отчаянным воплем, далеко не похожим на человеческий.

Летавец отшатнулся, а девушка рухнула в реку, встав на четвереньки и окунув поврежденную руку по плечо в воду. И тут, человек заметил, что спина у нее непростая – вдоль всего хребта, от начала шеи до самого копчика, тянулся крупный твердый нарост цвета кости. Он не был особо широк и сильно не выпячивал. Его нельзя было заприметить, глядя на девушку спереди, но он очень отчетливо виднелся сзади.

«Вот почему она отступала спиной к воде…» - подумал человек, тут же заметив, что чары, наведенные речной красавицей, пали.

Да и не такая уж она красавица, какой показалась на первый взгляд… Вдобавок к костяной спине, существо имело явные животные повадки. Вот и теперь, усевшись в реке, оно скулило, силясь зализать пальцы, обугленные волшебным камнем практически до костей.

Надо уходить.

Летавец сделал пару шагов назад, но тварь, услышав неосторожный звук, резко повернулась в сторону не пойманной добычи. Мгновенно, ее маленький и аккуратный рот, служивший пару минут назад страстному лобзанию, перекосился вниз, продлевая свою щель чуть ли не до ушей. Он превратился в разверзнутую хищную пасть, полную острых, плотно прилегающих друг к другу зубов, выстроенных в два ряда и ходящих ходуном, вслед за движением мощной челюсти. Сверкнув лентовидным тонким языком, недавнее робкое и прекрасное создание, обернувшееся чудовищем, кинулось в атаку, поджимая обожженную руку к своей небольшой аккуратной груди.

Она за миг сократила расстояние до метра, но летавец не растерялся и протянул вперед кулак с зажатым в нем красным камнем.

Защита не заставила себя ждать. Камень испустил короткую, но мощную вспышку, не такую сильную, как предыдущая, но все же способную отпугнуть назойливое страшилище.

Тварь вскрикнула женщиной, но сорвалась на ядовитое шипение. Одним прыжком она нырнула обратно в реку, и на миг задержалась на поверхности воды. Черты ее лица сгладились, вновь приняв милые очертания, которые теперь выражали лишь обиду и укор по отношению к наглому путнику, так коварно и неожиданно обманувшему ее надежды.

На какой-то момент, летавец почувствовал острое сострадание к твари, но быстро разгадал обманку остаточных чар.

Он помотал головой и когда вновь взглянул на воду, то увидел там лишь покачивающиеся водяные круги.

Нежить пропала.

Человек еще пару секунд стоял, ошарашено глядя на спокойное течение речушки, а затем, не отворачиваясь от воды, стал пятится назад, к коряге, где существо скинуло с него оленью шкуру.

На ощупь найдя свою накидку, он водрузил ее на плечи и, только перепрыгнув через корягу, крепко сжимая в руке таинственный камень, отвернулся от реки и со всех ног бросился в лес.

* * *

Бег постепенно сменился шагом, дыхание стало выравниваться и сердце успокоилось в груди. Расцарапанные ветками лицо и руки почти не болели, но бессильно заплетались ноги, и шкура падала уже столь бессчетное количество раз, что лишь спустившийся на землю вечерний холод удерживал путника от заманчивой мысли бросить ее на землю.

Стремительно темнело, последние лучи Солнца исчезали в черном переплетении верхушек деревьев, и на лесную чащу наступала мгла.

Летавец не знал, что делать. Очередное воспоминание подсказывало ему, что надо бы развести «костер», хотя он даже не мог вспомнить, что это такое. Человек знал лишь как его сделать.

Бросив на землю мешавшую шкуру, он стал сволакивать к центру прогалины, находившейся под большим дубом, все, что только могло гореть.

Вскоре, на месте будущего кострища лежали старые ветки, поломанные трухлявые коряги, счищенные с них мох и кора…Куча росла стремительно.

Когда летавец окончил, в небе золотились лишь последние лучи давно закатившегося за горизонт Солнца, и в далекой синеве появлялись, невидимые из-за множества плотно переплетенных ветвей, белые огоньки звезд.

Он выдохнул, с приятным чувством созерцая колоссальный валежник, и замер в раздумье.

Теперь надо поджечь…

И снова неизвестно как.

Огонь-огонь-огонь…

Тепло?

Тепло. Как добыть тепло?

Вспомнилась встреча с речной тварью получасовой давности. Ее отпугнул камень, да и не просто отпугнул – ошпарил.

Значит – он может быть горячим?

Летавец поглядел на свою левую длань, где по-прежнему был зажат минерал. Он повертел его в руках, поднес к лицу, разглядел, все надеясь найти какое-нибудь определенное место, откуда испускается огонь, и не обнаружив такового, просто выставил вперед ладонь с зажатым в ней камнем.

- Давай, работай… - проговорил он, сильнее сжимая колдовской предмет.

Но тот не слушался и не спешил пособлять новому хозяину. Камень лишь странно мутился изнутри, переливаясь всеми оттенками красного – от алого до багряного, и испускал странное гудение, не слышимое уху, но ощутимое кожей ладони.

Так он мучился с полчаса: елозил камень в дланях, вертел в перстах, бросал прямо так на сухую кучу, просил, молил, ругался, но все без толку.

- Эх, бесполезно! – выдохнул он, махнув рукой на валежник.

Рассекая воздух, камень неожиданно взвыл и ярко сверкнул изнутри.

- Ага, - отметил это летавец и со всей силой махнул камнем.

Тот звякнул и выпустил из себя сноп искр. Те, словно мелкие мушки, сели на кострище, протлели и мигом погасли.

Человек разочарованно взглянул на колдовской предмет, но тут, каждая мушка вновь вспыхнула, засветилась изнутри и стала выплескивать из себя новых таких же мушек, за несколько секунд облепив кучу, сделав ее похожей на гигантский огненный муравейник. Рыжие точки собрались в вереницу, потянувшись тонкими линиями к маковке и на вершине кострища завис небольшой огненный шар. Парил он в воздухе мгновение, после чего ярко вспыхнул, вырвавшись вверх громадным огненным столбом. Колдовской огонь поднялся выше верхушек могучих деревьев, и сделал это так быстро, что даже не успел поджечь их, а попросту испепелил мешавшие его стремительному взлету раскидистые ветви. Верхом своим он вспыхнул в вечернем небе, словно проснувшийся вулкан, и с испуганным криком поднялись в воздух дремавшие на ближних ветвях птичьи стаи. Прогремела еще одна мощная вспышка, уже там – высоко в небе, но столь скоропостижно она рассеялась, что ни одна веточка дерева, ни одно перо в страхе спасающейся птицы, задето им не было – и лес уберегся от пожара.

С перекошенной и перепуганной ухмылкой стоял внизу летавец, весь серый от опавшего на него дождя древесной золы, и любовался аккуратным, маленьким, но веселым костерком, с резвым аппетитом поглощающим трещащий хворост. К тому же, куча вдвойне уменьшилась – половину натасканного расщепил в себе бесследно исчезнувший в воздухе столб.

Летавец сделал пару шагов к костерку, опасаясь, не выкинул бы тот еще чего, но огонь показался ему вполне мирным. Он подошел еще ближе, протянул на пробу руку, подождал, и уселся на корточках рядом, вертя в руках чудесный камень.

Да-а…мощная, однако, вещица!

«Не привлечь бы кого лишнего…» - подумал он с опаской, вспоминая встречу у реки.

И вот, не прогадал. Привлек.

В чащобе послышался треск и ровный топот. Причем, с нескольких сторон.

Летавец вскочил, выхватив из огня горящую ветвь, и вгляделся в синеватый мрак впереди. Там, меж деревьев, неслась приземистая, почти круглая тень с небольшим горбом посередине. Несмотря на явную массивность, существо во мгле бежало быстро и уверенно, ловко огибая деревья и шумно сминая небольшие кустарнички, попадающиеся на пути. Заметив стоящего в полный рост летавца, горбик на спине существа вдруг издал звонкий, улюлюкающий клич, чем-то напоминающий крик человека, и в темноте махнула маленькая, будто бы детская рука.

Человек замер в недоумении, но тут, из-за спины, донесся ответный клич.

Совсем рядом.

Летавец одним движением развернулся и чуть не упал от неожиданности.

Прямо на него неслась такая же клиновидная тень, с четырьмя мелкими блестящими точками, двумя побольше – внизу, двумя поменьше – на горбике.

Увидев, что человек развернулся, тень резко затормозила и встала в нескольких шагах от него. Летавец даже почувствовал накатившую на него воздушную волну, вызванную быстрым торможением нападающего, недовольно фыркающего и перебирающего копытами по лесной подстилке в трех-четырех метрах от него. Впрочем, его уже можно было разглядеть в свете костра: вытянутая морда с крупным черным пятаком, два больших желтоватых клыка по ее бокам, злобные маленькие глазки, щетина.

«Кабан» - смекнул летавец, рассмотрев стоявшее в темноте животное, встряхивающие острыми ушами и нервно поводящее головой, видя в руках человека факел.

Да, не будь у летавца горящей ветви, зверь налетел бы на него с разгону, и либо насадил на клыки, либо поддал мордой и закинул прямиком в костер. Благо, летавец вовремя успел повернуться к противнику.

Но не так необычайна встреча в ночном лесу с диким кабаном – это дело не больно-то редкое, как столкновение с кабаном ездовым. А уж тем более - с его всадником.

Морда зверя была оплетена простенькой паутиной кожаных и берестяных ремней, наподобие конской уздечки. В том едва заметном месте, где крепкая и короткая кабанья шея переходила в мощное тело, было небольшое плетеное седло, в котором сидело необыкновенное существо. Оно было небольшого роста – по колено летавцу, с маленькими глазами-бусинками, носом с горбинкой и растопыренными розовыми ушами, в общем-то человеческими, но заостренными. Поверх мохнатого тельца была накинута одежка из мха, включавшая в себя даже небольшой капюшон. Создание было настроено явно недружественно и угрюмо глядело на человека своими мелкими, светящимися во тьме, глазками.

Оно что-то выкрикнуло и ему вторили несколько точно таких же голосов. Летавец обернулся и тут же заметил еще одного ездового кабана, подкрадывающегося к нему с левого боку и уже приоткрывшего пасть, чтобы в этот самый бок вцепится.

- Ага! – воскликнул человек и пронес горящую ветку у самого свиного рыла. Кабан взвизгнул, отступил.

Вокруг раздавался тихий шепот. Летавец осторожно оглянулся и увидел, что его костер окружили немногим меньше десяти кабаньих наездников.

Все из них крепко сидели на своих приземистых скакунах и неподвижным, светящимся взглядом смотрели прямо на летавца.

- Кто вы? – выкрикнул он, оглядывая диковинное окружение.

Существа ничего не ответили, лишь некоторые свиньи раздраженно попятились от громкого выкрика.

- Кто вы?! –вновь безуспешно вопросил он, поспешно добавив – Я пойду!

Он приглядел небольшой проем между двумя всадниками, стоящими прямо перед ним, и спокойным ровным шагом направился туда. Однако карлики едва заметно дернули за уздцы, и звери встали почти что бок о бок, грозно наклонив свои клыкастые морды, и угрожающе засопели.

Летавец растерянно смотрел на существ, неизвестно чего хотящих от него и уже думал, в отчаянии, бросится на них с огнем…

«А там - будь что будет!»

…но.

- Сю-да! – воскликнул голос, похожий ни то на бас, ни то на пищание.

Это слово летавец знал. Оно являлось вполне человеческим, хоть и было произнесено с ударением на первый слог.

Он оглянулся и увидел воскликнувшего. Это было одно из этих созданий, явно мужского пола. От прочих оно отличалось лишь наличием короткой седой бороды, а также мохнатыми белыми бровями, похожими на маленькие сугробы. Выделялся и его ездовой вепрь: то был старый могучий секач, с густой гривой, мощными бивнями и парой больших шрамов на морде, говорящих о славных былых сражениях с другими кабанами и прочими зверьми.

- Сю-да! – настойчиво повторил важный карлик и легонько стукнул о землю завитым посошком, сделанным из ветви какого-то диковинного дерева.

Делать нечего. Летавец повиновался, переложил камень в правую руку и правым же боком повернулся к костру. Левую руку, где теперь была горящая ветка, он отвел в сторону окруживших его существ. Кабаны недовольно фыркнули и в свете огня заблестели их оскаленные пасти и мокрые пятаки, а наездники лишь слегка дернули уздцы, отводя своих скакунов назад. Сделав это, следуя примеру своего предводителя, они покинули седла и встали рядом с кабанами. Каждый из них держал в лапе по небольшому, но очень крепкому и острому копью, более походящему на маленькую сулицу или уж слишком громадный дротик. Их небольшие, словно старческие лица, чем-то напоминающие мордочки грызунов, имели одинаковое холодно-каменное выражение. Опасливо и строго глядели из-под низких сморщенных лбов глазки-бусинки, крепко сжимали древки копий мозолистые мохнатые лапки. Казалось, сделай летавец лишь неверный шаг в сторону, поднеси слишком близко факел – мигом ринутся в атаку, попутно подстегнув по щетинистым бокам своих кабанов, и уж верно ничем не уступят им в ярости.

Все они сдерживали боевое спокойствие. Лишь один, самый юный, еще детеныш, никак не мог смирить свой воинственный дух. Скаля острые мелкие зубы, прижимая ушки к голове и хищно щуря глаза, звереныш рвался в бой на человека, размахивая громадным листом лопуха, чуть ли не превышающим его собственные размеры. Завидев врага, он злобно и пронзительно заверещал и попытался кинуться, но его мигом одернула цепкая лапа карлика-отца, с суровым видом стоявшего позади беснующегося чада. Летавец на то не обиделся, даже захотел рассмеяться, но не сделал этого, а лишь весело усмехнулся и даже подмигнул пушистому драчуну.

Вот еще два шага - и летавец оказался перед старейшиной этих существ.

В свете костра, на сморщенном лице карлика, вокруг крупного горбатого носа и поблекших уставших глаз, виделись то ли колдовские рисунки, то ли боевая раскраска.

Существо отпустило уздцы секача и тот слегка посторонился, отступая перед человеком. Летавец встал рядом с подозвавшим его вождем, и предводитель лесного народца протянул ему маленькую морщинистую лапку. Человек ответно протянул свою длань и дал обхватить пару перстов. Потянув за пальцы, старый карлик повлек летавца за собой, стараясь семенить побыстрее, поскольку каждый шаг человека покрывал несколько его.

Они направились к могучему дубу, что стоял в центре поляны. Дуб был огромен – в несколько обхватов, а кора его на вид была прочна как сталь. Аки змеи впивались в почву его толстые спутанные корни – и выдерни их – достигли бы у поверхности, должно быть, такой длины, что могли бы питаться соком из самого центра земли. Не уступала ничуть и раскидистая крона лесного великана – многочисленные ветви могли бы вместить в себе тысячи птичьих гнезд, служа домом даже самой Стратим-птице, а то и вовсе, быть прямой лестницей в Ирий.

Может оно так и было, а быть может – так токмо казалось.

Одно было ясно – не смотря на то, что костер находился практически под дубом, и огненный столб вставал аккурат под его могучей кроной, ни один листочек, ни одна веточка или сучок не обгорели в страшном пламени. Даже далекие ели стояли очерненные золой, и находящиеся рядом березки торчали обглоданные злобным пламенем.

Но дуб был невредим.

Летавец подивился такому чуду, да так засмотрелся на раскидистые ветви, что совсем не заметил, как оставила его рука лесного карлика, отступившего назад, к своему отряду.

Тьма едва слышно заскрипела, и от ствола отделилась тень. Ровно и не спеша выступала она из мрака, сверкая зелеными глазами, приближаясь в свете костра. Именно в нем почудилось человеку, что бредет к нему необыкновенного вида создание – в человеческий рост и человеческого же облика, но со странной, словно из древесной коры, кожей. Кора та была крепкая, с множеством шероховатостей и неровностей, отчего на лице существа, казалось, было много морщин. Волосы и борода у него словно сделанные из какого-то меха, а то и ваты, но отдаленно напоминающие человеческие. Средь них пестрели поросли лишайников и мха.

Существо глядело на летавца, не мигая и не меняясь в лице. Хотя нет, меняясь. С каждым шагом кора на его теле разглаживалась, превращаясь в человеческую кожу, и вскоре предстал перед незваным гостем добродушного вида старичок, запахнутый в кожух наизнанку и подпоясанный красным кушаком. Лишь в последний момент, когда выставил перед собой старик руку с посохом, сделанным из того же тайного древа, что и посошок карлика, увидал летавец, как корявая деревянная лапа с иссушенными пальцами-сучками распухла, наполняясь людской плотью и кровью, и в миг стала похожа на мозолистую руку обыкновенного деревенского деда.

- Какими судьбами? – спросил старик с добродушной усмешкой, и в голосе его послышался отголосок скрипа, какой можно услышать в еловом лесу во время сильного ветра.

- Я, дедушка, заблудился… - проговорил нерешительно летавец.

- Заблудился, значит… - проговорил дед, щуря зеленые очи – Заплутал…

- Заплутал, - согласно кивнул на то летавец и продолжал – Я сегодня в лесу проснулся.

- А, как уснул, помнишь? – поинтересовался дед.

- Нет. Лишь как проснулся. А больше – ничегошеньки не помню. Хожу по лесу, ищу человека…

- Что ж, - хмыкнул дед – Искал бы на здоровье. А костер зачем разводить, а? Так тем паче, под самим Стародубом?

- Стародубом? – переспросил растерянно летавец.

Старец кивнул на стоящее позади него дерево.

- Стародуб. Главный дуб этого леса. Хранитель его.

- Так он и не погорел… - заметил на то человек.

- Ха, дам я ему погореть! – усмехнулся лесной дед, да так тряхнул бородой, что оттуда вылетела маленькая птаха – Это же мой дуб. Да и не простой – колдовской мощью защищенный, силой да камнем самого Велеса!

- А, вы, дедушка, кто стало быть?

Старик усмехнулся и с веселым упреком посмотрел на путника.

- Який, ты, сынка, недогадливый! Али тебя в детстве с яслей роняли? Известно кто – сам Лесной Хозяин!

- Леший, значит! – догадался радостно летавец, но мигом смутился.

Седые брови старца насупились, снова обернувшись зеленым лесным мхом, глаза недобро блеснули, а рот уж было открылся, дабы сделать замечание, но тут его перебил клич:

- Как же ты его так обижаешь, челядь серая? Ты, лучше, братка, именуй нашего знакомого «дедушкой»! Ведь ни домовой, ни леший, не любят, когда их по роду величают. Верно, я говорю, дедушка?

Леший поморщился и волосы на его голове зашелестели, словно березовые листья.

- Верно, Добрынюшка, верно… - проскрипел он, оборачиваясь и недобро смотря летавцу за спину.

Да и другие лесные создания забеспокоились, почуяв чужаков возле дуба. Настороженно и неприветливо глядели карлики и их скакуны на странную пару, стоявшую на поляне. Первый оказался человеком, да не больно-то простым – рост его был на полголовы выше летавского и лишь чутка ниже истинного лешачьего. В плечах он также имел большую ширину, да и сам казался весьма складным и могучим молодцем, недюжинной силы. В руке была серьезная, пудовая-уж никак не меньше – палица, а из-за спины виднелся кожаный колчан со стрелами, да лук из орешника, мирно покоящийся на плече. К крепкому пояску были прилажены расписные, восточного типа ножны, отобранные – что точно - в честном бою, и из-них же торчала чудная витая рукоятка булатного клинка, на ручке своей украшенная красным хазарским камнем. Однако, несмотря на такой грозный набор оружия, лицо молодца было тихим и спокойным. По-доброму смотрели синие глаза из-под высокого строгого лба, увитого белыми кудрями, и не было в этом человеке, казалось, никакого зла. Напрасного зла.

Куда любопытнее был другой встречный. Серый зверь, собака-не собака…

«Волк» - узнал животное летавец.

И точно – волк. Самый что ни на есть лесной волк. Только вот, смотрел он как-то по-особенному, больно внимательно и осмысленно. Держался зверь аккурат рядом с Добрыней, да был увит как скаковые кабаны, странной паутиной ремешков и подтяжек, только не на морде, а по бокам и на спине.

«Не ездовой ли?» - с недоумением глядел на волка летавец.

Но нет, присмотревшись, он понял, что спутник война скорее не ездовой, а вьючной зверь - на боках волка висели маленькие кожаные мешочки, видимо, с продовольствием и прочими нужными в пути предметами. Лесной хищник держался ровно, высоко подняв голову, не обращая внимания на неприятельское хрюканье осторожно отстранившихся от него кабанов, наблюдавших за волком своими маленькими свирепыми глазками. В зубах своих он держал увесистую темную тушку и, приглядевшись, летавец опознал еще одно знакомое существо…

«Заяц» - подумал он. И то был заяц.

Голос Добрыни вывел его из ступора:

- Чего же ты, дедушка, - обратился он к лешему – Человека зазря пужаешь, али он чем не угодил тебе?

- Не угодил, - сухо отвечал леший и человеческая кожа на миг снова стала древесной корой – Видишь, Добрынюшка, костер жжет, паршивец, под самим Стародубом! Придется его…

Глаза лешего недобро сверкнули, а в ухмыляющемся рту летавец заметил ряд острых зубов.

Карлики и кабаны пошевелились, подступили несколько ближе.

- Эй-гей-гей, какие вы на расправу скорые! – усмехнулся богатырь, слегка перехватив в перстах свою палицу и качнув ею в воздухе. Не сильно, но так, чтоб заметили.

Волк, следуя его примеру, как бы невзначай потянулся всем своим телом и спокойным внимательным взглядом обвел лесное войско.

Силы, впрочем, были не вполне равны. Одним ударом палицы Добрыня мог бы разнести в щепы эту дряхлую корягу, но не стоило забывать верных лешачьих слуг. Да и так ли прост сей дикий дух, если хорошо оснащенный воин не горит желанием вступить с ним в поединок?

Летавец бегло осмотрел окружавших его наездников и остановился взглядом на морде секача, принадлежавшего предводителю карликов. Зверь настороженно прижал уши к голове и, казалось, в любую секунду был готов кинутся на противников, применив против них все - от острых клыков до крепких копыт. Внимательнее всех вепрь следил за волком, перебегающий взгляд которого, впрочем, также чаще останавливался на мощном теле секача, но тут же быстро отходил, словно соскальзывая с него и вовсе не следя, а так, случайно цепляя.

«На кабана идешь – гроб теши...» - неожиданно вспомнил какую-то старую поговорку летавец, и снова перевел взгляд с вепря на волка, глаза которого казались летавцу чуть ли не человеческими.

- Ты, дедушка, зря паренька-то зажимаешь, - разбавил наконец напряженную тишину Добрыня – Не спали же он твоего Стародуба!

- Не спалил, но какой ценой!

Леший поднял и показал богатырю левую руку – все сучки обгорели на ней вплоть до последнего.

- Хм, - отвечал Добрыня, почесывая светлую бороду – Так я же тебя, дедушка, знаю – у тебя по весне все новое отрастет!

- То верно, - не потерялся леший – Но только по весне.

- Ну, не велика беда! Вон, нашему брату, коли что отрубят – так и на том свете не возместят! А паренька ты отдай нам. Вон, гляди, не местный он. Совсем ничего не соображает.

- Так кострища жжет…Шкура вон на нем, оленья…

- Шкуре поди не первый день, не в твоем лесу олень бегал, - не сдавался Добрыня – А кострище не на том месте, он по глупости пожег, да больше, дедушка, не будет. Не будешь же? – усмехнулся богатырь, подмигивая летавцу.

- Н-не буду, - сбивчиво отвечал тот.

- Не будет… - хмыкнул недоверчиво леший.

- Ну и отлично, - потер руки богатырь – Да и ты, дедушка, чай, не нечисть какая, чтоб невинные души губить!

Леший усмехнулся. Любят и домовики, и лешие, когда их с нечистью не роднят – ибо и не родня они, да и ни полыни, ни чертополоха, ни заветного слова не боятся.

- А за персты, за персты… - подумал Добрыня, подойдя к волку и снял с его бока мешочек – Угостись коврижки кусочком! Супруга моя, Настасья Микулишна сама пекла!

Леший укоризненно посмотрел на богатыря.

- Шучу, дедушка, шучу! – улыбнулся Добрыня – Знаю-знаю, не любишь ты ни муки, ни теста. Тогда… - он легонько постучал волка по боку – Ну-ка, Серый! Положи косого.

Волк вздохнул, повел плечами и пошел к лешему.

Лесной Хозяин довольно хмыкнул, видя приближение разумного хищника.

- Смотрите-ка, волкодлаки и нам изволят кланяться!

По рядам карликов пробежали противные сдавленные смешки.

Волк спокойно поднес к ногам лешего зайца, аккуратно положил его, и, подняв голову, неожиданно возразил:

- С меня, дедушка, волкодлак , как с тебя – китоврас.

Леший на то ничего не ответил, лишь подняв с земли левой рукой заячью тушку.

Волк обернулся и пошел назад.

Летавец как завороженный смотрел на говорящего зверя, даже не заметив, как сзади подошел Добрыня.

- Что, дивно? – хлопнул он по плечу встречного – Ты погоди, он еще и не такое может!

Леший тем временем уложил мертвого зайца на обожженную культю и стал водить над ним своим посохом, нашептывая под нос какие-то только ему известные слова.

Через пару мгновений шерстяной комочек зашевелился, задрожал носом и раскрыл глаза. Леший мягко усмехнулся, глядя на ожившего зайца и аккуратно посадил зверька на землю. Животина быстро оклемалась, окинула взглядом близстоящих существ и, завидев рядом волка, поджала уши и бросилась в чащобу во всю заячью прыть.

Леший, Добрыня и даже летавец невольно усмехнулись. Карлики откровенно хохотали.

Лишь волк с сожалением посмотрел вслед косому, голодно облизнулся и мрачно проговорил:

- Пропал наш ужин…

Короткое веселье скоро сменилось на прежний, суровый лад.

- Так мы можем идти, дедушка? – вновь спросил у лешего Добрыня.

- Ступайте, ступайте, - согласился леший и обернулся к летавцу – Под Стародубом костра больше не жечь. Второй раз не прощу.

- Не пожжет, - отвечал вместо перепуганного летавца Добрыня - Я за него ручаюсь!

- За себя отвечать надо… - проговорил угрюмо леший и повернулся к костру, задумчиво глядя на него.

- Убрать? – поинтересовался Добрыня – Так и то можно! – он склонился к земле, за горсткой – Серый, пособи засыпать!

Волк уже повернулся задом к костру, готовясь закидать его по-собачьи, но леший остановил их.

- Не стоит, - прошелестел он, легонько ударив посохом о землю.

Огонь моментально исчез.

В темноте послышалась возня и говор: карлики вскакивали на кабанов и с веселым улюлюканьем пускались дальше по лесу.

- Спасибо, дедушка, - сказал напоследок Добрыня.

- Всегда рад, - без всякой радости ответил леший, поворачиваясь во мраке.

В темноте он принял свой истинный облик – кора затянула человечью кожу, руки и ноги стали похожи на древесные коряги. Леший начал увеличиваться в размерах, к чему их вид, как и к уменьшению, даже без всяких колдовских способностей, имел уменье от рождения. Леший-то и так, обыкновенно, выше человека, а может принять обличье и вовсе громадное. Теперь, с высоты древесных крон, смотрели на путников ярко-зеленые глаза, словно два светляка-переростка горящие в лесной мгле.

Леший постоял еще мгновенье, затем, кряхтя и треща, как старое полено, побрел в чащу, нагоняя свое войско и пригибаясь под низкими еловыми лапами. Опирался он на все тот же посох, который также, как и его хозяин, вытянулся в несколько раз.

Еще долго можно было наблюдать меж темных стволов его фигуру, удаляющуюся во мрак.

- Тьфу, дубинюще… - сплюнул сквозь зубы волк.

- Да, приятного мало, - проговорил Добрыня и повернулся к летавцу – Ну, мил друг, у лешего мы тебя выпросили, теперь сказывай – откуда добыл огонь?

- Да столько, что мы за версту увидели! - усмехнулся волк.

* * *

Добрыня ступал впереди, неся в руке факел, а в другой вертел магический камень, от которого факел зажжен и был.

- Так что говоришь, не помнишь откуда он? – окликнул летавца Добрыня, не оборачиваясь.

- Не помню, - признался летавец.

- Он сам-то не помнит откуда он, - напомнил трусящий рядом волк и заметил Добрыне – За огнем следи, за огнем! Второй встречи нам не хватало…

- Знаю я, знаю, - спокойно отвечал Добрыня, заслоняя ладонью факел и не отрывая взгляда от камня - А дядюшка такой, в красной одежке и с огненной бородой – не появлялся перед тобой?

- Нет.

- А волк с пылающими крыльями?

- Нет, не было. Только дева одна.

- Какая дева? – обернулся Добрыня.

- Бледная такая, у реки была.

- За собой звала?

-Звала.

- А, спина у ней костяная?

- Да, хребет с наростом.

- Все ясно, мавка… - пробормотал волк – Камень тут не при чем.

- А, где ты ее встретил? – поинтересовался Добрыня.

- Вон, у реки.

- Сейчас выйдем, покажешь.

Через пару минут они подошли к реке и летавец указал спутникам место.

-Гляди-ка! – сказал волк богатырю, указывая на человеческие следы на песке, явно принадлежавшие летавцу. Следы уходили прямиком в воду и вели обратно от нее.

- Так докуда она тебя дотащила? – с сомнением глядя на найденыша, спросил Добрыня.

- До воды. Потом я убег.

- Как же убег?

- Камень ее испугал, - сказал летавец, указывая на ладонь богатыря – Вот этот.

- Обожди, - перебил волк – Она тебя полобзать успела?

Летавец запнулся и ответил тихо:

- Было дело.

Добрыня усмехнулся.

- Дела... Поздравляю, теперь не потонешь!

Глава 3: Стены дышат

Кузьма недолго собирал челюсть с пола, и застав на пороге своего дома образину из ямы, послал пришедших далеко и надолго. Вернее, послала всех Фекла. Сам Кузьма спрятался на полатях и не казал носа.

Демьян снова пустился объяснять, что летавец не является нечистью, помянул пару раз Рода-Рожениц, предложил обряд очистки чертополохом-полынью или же провести гостя под подковой... Но гораздо проще все решил кузнец Гаврила, сказав, что ежели приказ барина будет не выполнен, далеко и надолго пошлют всех присутствующих и совсем не ясно – вернутся ли они обратно целыми. Пораскинув мозгами да поняв, что кузнец дело говорит, Фекла вздохнула, приказала ждать и ушла в хату, откуда доносилось недовольное ворчание Кузьмы.

Через минуту она вернулась на порог, держа в руках косу. С серьезным видом Фекла пошла на ничего не понимающего летавца, заградившегося рукой от страха, но лишь плюнула и приказала:

— Рукав закатывай!

Барин Трипет сообразил дать своему новому слуге не только имя, но и одежку: рубаху, простые холщовые штаны, лапти.

Фекла приложила к Кощеевой коже железный наконечник косы и сказала не дергаться, на что летавец отреагировал спокойно и послушно.

Фекла по виду летавца понимала, что колдун из этого простофили никакой, оборотень – должно быть тоже. Оставался один опасливый вариант – нежить. Существо могло оказаться чаргавом или костомахом, а как известно – мертвяки железо не любят. Уж не так, что плавятся от него в жутких муках, как врут лжесвидетели, но все же сторонятся, как живой человек крапивы.

Фекла, отняв железо от руки испытуемого, внимательно осмотрела ее на наличие повреждений, и убедившись, что летавец нежитью не является, поинтересовалась у Демьяна:

— Имя-то у него есть?

— А как же! К…

— Кощей, - ответил вместо него летавец.

— Забавное прозвище… - задумалась Фекла – А кто, стало быть, именовал? — Барин Трипет и именовал, - отвечал Гаврила.

— Тогда неудивительно…что ж, заходите!

В светелке все было также, как по первому приходу Демьяна. Только еда со стола была убрана, да стояли в сенях наготове мотыга и коса. Взглянув на измазанную грязью мотыгу, на миг вспомнил Демьян, что проворонил в барском доме Кузькин топор, поставив его к стеночке, покамест наряжал вместе с барином и Марфой новоиспеченного соседа Кощея.

Вспомнил, молча посетовал, да позабыл.

Любопытное зрелище представлял друг-Кузьма. Лежал он на полатях, завернувшись накрепко в старые простыни, и с интересом глядел на пришедших.

Заметив среди них летавца, он округлил свои глаза аккурат до размеров столовых блюд, на каких по большим праздникам подавали поросят и осетров, и выразил свои мысли максимально четко и кратко:

— Уводите.

— Не глупи, брат Кузьма, - упрашивал его измотанный конюх – Не нечистая это сила!

— То верно, Кузь, - подметила Фекла – Богов не боится, железо его не жжет. Слезай, костеря, не морочь нас!

— Полынь как? – поинтересовался Кузьма, выглядывая с полатей.

— К полыни равнодушен, - заверил товарища Демьян – То Трипет с бабой Марфой проверяли, будь покоен.

— Ну раз так…- Кузьма соскочил на пол и направился к новому сожителю.

Кощей стоял, слабо соображая что происходит вокруг, и по привычке рассеянно моргал глазами.

Кузьма подошел к нему вплотную и потянулся рукой к носу. Кощей отпрянул.

— Да не бойся ты! – то ли приказал, то ли попросил Кузьма.

Кощей услышал и более не противился, даже подставлял свое лицо на ощупь. Кузьма потянул найденыша за нос, покрутил уши, щелкнул по высокому лбу – все легонько и вполсилы, чтобы только проверить собственным опытом – не наваждение ли перед ним?

Со стороны это, должно быть, смотрелось весьма потешно: мелкий крепенький мужичок что-то выискивает на тулове высоченного, как жердь, и тощего-бледного, аки сама Мара, детины, который на то лишь раскосо лыбился да хихикал, когда неосторожным движением делали ему щекотно.

— А что, - усмехнулся Кузьма деловито – Славный малый! Как тебя, говоришь, звать…Косеем?

— Кощеем, - поправил тот, снова добродушно улыбнувшись.

А вот голос у Кощея был странный, даже описать сложно. Не бас, ни сипение, ни змеиное шипение. Кажется всего понемногу, но ровно в таком сочетании, чтобы получился ровный, человеческий говор – в общем-то вполне естественный, но столь сложный и неповторимый, что сыграть его не смогли бы и самые умелые ярмарочные пересмешники.

— Так что, будет у вас теперь жить! - завершил на том Демьян, видя, что Кощей Кузьме явно нравится.

— Так мы и не против! – просто ответила Фекла – Лишние руки в хозяйстве никогда не поме…

— Как жить? – быстро обернулся к конюху чернорабочий и растерянно-испуганно захлопал глазами – Нет-нет, погоди…Как-жить?!

— Приказ барина Трипета, - развел руками Демьян, понемногу пятясь к выходу – Что поделать…

— Нет, - все также потерянно подходил к нему Кузьма – Нет-нет-нет…Обожди! Ну, а другим нельзя? Ты-то ладно, конюшня… - махнул он рукой – А прочие? Вот, хоть Гаврила! – и тут же убоялся своих слов.

Но Гаврила ответил мирно и весьма деловито:

— У меня ребятишек – полон двор! Мал, мала, меньше. Да и невестка моя разродится со дня на день. Нет, брат, никак не могу. А вам хорошо – изба большая, да вы бездетные.

— И то верно, - с согласием и отчасти сожалением кивнула Фекла.

— Нет, куда! - возмутился в последнюю секунду Кузьма.

Гости исчезли.

— Эх, - тяжко вздохнул Кузьма и поглядел на задумчивую Феклу.

Гаврила верно подметил – не было у Кузьмы и Феклы детей, хоть и жили они не первый год вместе. И все бы ничего, семья порядочная – муж-трудяга да жена-хозяюшка. А детей нет как нет. Вот и была тихой скорбью для всего села сия неувязка. Жалели их, конечно, как кто только мог. Даже барыня с барином были к сей проблеме участны и давали поблажки своим подопечным. Первая позволяла Фекле нянчить и лелеять своих чад, к чему Фекла относилась с большим умением и довольствием, за что барычата ее очень любили. Второй же старался на ней лишний раз злость не вымещать и просто так не поколачивать - однако, данное послабление ничуть не касалось Кузьмы, а как раз обходило его каждый новый день.

Летавец молча стоял посреди избы, скромно разглядывая своих новых соседей.

— Кощей, значит? – хмыкнул, отходя, Кузьма – Ну что ж…

Оставшийся день прошел глухо и слепо.

Погода была все такой же противной.

Кощей вел себя странно. Неподвижно, словно греющаяся на солнце ящерица, он сидел на месте, периодически переползая с лавки – к печи – от печи – на пол, когда его туда сгоняла суетящаяся по хозяйству Фекла, и замирал снова.

Кузьма спал на полатях. Сон его был беспокоен, но вместе с тем умело игнорировал все звуки извне. Его отчего-то схватил то ли жар, то ли озноб, и он, свернувшись клубочком, лежал уткнувшись носом в темный угол, да рассматривал полуприкрытыми глазами все неровности и шероховатости на деревянной стенке.

В какой-то момент в дом ввалилась барская семья: это Кузьма сообразил по воплям барычат и гулкому голосу барыни, которая, кстати, была даже шире и тяжелее самого Трипета, своей внешностью более напоминая дородного волота.

— Ах, это вы, барыня? – устало, но радостно приветствовала незваное сборище Фекла.

— Я, Фекла, я – противно отвечала барыня.

«Уф, чтоб вы все повымерли…» – мысленно проскрипел Кузьма, но ничего не сказал. Губы и язык его словно ссохлись.

Барычата побежали вглубь избы, к тому углу, где восседал в своем мертвенном спокойствии Кощей.

Скрипнул порог и замасленный, душный слух Кузьмы разрезал радостный крик барина:

— А-а-а!! Нашли-таки? Ну, глядите-глядите, ребятишки, какого летавца папкины холопы с поля привели!

«Трипет, скотина…» - болезненно зашуршали мысли в голове у Кузьмы.

Было жарко. Ужасно жарко. Словно огонь разгорался в груди чернорабочего и палил прямиком по простыням, по ветхой вшивой перинке.

Огонь. Огонь.

Жар.

«Помру, наверное…» - подумал на секунду Кузьма, снова стараясь залезть в сон, как в тягучий болотный омут, как в пыльную чердачную паутину…

— А где там Кузьма? – с совершенно пустым намерением спросил барин.

— Он на полатях, батюшка Трипет… - послышался встревоженный голос Феклы – Не будите вы его, нездоровится ему…

— Нездоровится? – рассмеялся барин, наклоняясь к лежащим в углу поленьям и выбирая какое потяжелее – Ну-ка!

Плоско и больно ударило по ребрам Кузьмы.

Он скрутился и вшибся лбом в стену, но не издал и звука, хотя захотелось взвыть.

Барин рассмеялся, а Кузьма лежал и перебирал в своей голове все злые слова, какие только знал его ум.

— Не надо, батюшка Трипет Иванович!! – возопила Фекла – Не надо!!!

— Молчи, дура, не то сама получишь! – выкрикнул Трипет, нанося еще один удар по сплетению белья, в котором прятался от него больной слуга.

Кузьма все-таки не утерпел, взвыл, растянулся во всю длину и замер, как мертвый.

— Гляди-ка, живой еще! – снова хохотнул барин и бросил полено – Ладно, так и быть, ладно…

Подозвал барин детей и жену, уже наглядевшихся на Кощея вдоволь и сказал:

— За то, что ты, Кузьма, струсил и выполнить мое приказание не смог – тебе эти два удара поленом! Уж делаю из милости своей учтение того, что страху ты натерпелся великого, да не буду тебя пороть. Но и зелена вина ты не получишь, сучара! А коли еще засеку в подвале – Гавриле прикажу – и не минуешь розг!

— Батька-то тебя, вшу такую, выпорет! – пропищал меньшой Михалко.

— Во! – потряс большим розовым пальцем барин и усмехнулся в густую бороду – И то верно, не врет малец! Смотри, Кузьма, не сносить тебе тогда головы!

Вывернулся-таки напоследок Кузьма, да посмотрел красным глазом в спину барину:

— Ничего, - шептал он сквозь зубы – Я тебе, отомщу, собаке…

И отомстил. Только ночь опустилась на село, едва потемнело в барском тереме и в крестьянских избах погасли лучины, пополз вдоль заборов и плетней чернорабочий Кузьма.

Легко скинув старый проржавевший замок незамысловатой отмычкой, нащупав в подвальной тьме приставную лестницу, злобно ухмыльнулся Кузьма, предвкушая противно-горький, но вместе с тем дурманящий вкус барской браги…

«Не даст мне, - хмыкнул он мысленно – Кто ж его спросит!»

Он нашел ступени, осторожно поставил ногу и полез вниз, но…

Что-то резко обмоталось вокруг шеи - крепкое, извивающееся, как петля удавки.

Кузьма не на шутку перепугался и чуть не вскрикнул, но почти инстинктивно сообразил, что любой громкий звук погубит сие и без того опасное предприятие, и еще сильнее вцепившись в лестницу правой, отнимая левой рукой от шеи неизвестного душителя.

Пальцы задели нечто сегментное, чешуйчатое и звонко шелестящее под ладонью.

«Чеснок» - мигом сообразил Кузьма, ощупывая препятствие.

Да, то была обыкновенная связка чеснока.

Кузька облегченно выдохнул, но случайно качнулся и почувствовал, как лестница уходит из-под ног.

Глаза закатились под веки, язык вышел дальше зубов, но верно подействовала рука – пятерня вцепилась мертвой хваткой в тонкую веревку, связующую головки чеснока, и резко дернула вниз.

Веревка лопнула, чернорабочий полетел вниз. Падение оказалось более чем удачным: Кузьма закатился вбок, шлепнувшись между катками квашенной капусты и прошлогодними мочеными яблоками, от которых уже тянулся несвежий душок.

Эх, нет у славянских предков добрых божеств, связанных с хмелем! Вон, у заморских соседей: и Дионис, и Пан козлоногий, и Квасир премудрый. А у нас, окромя гадливого Зеленого змия, да аккурат такого же цвета чертей – с бражничающими товарищами никто и не водится. И, видимо, неспроста.

Впрочем, иногда вяжут в эту компанию сиротку-Бадзулу, но то будет не в сии времена, а, пожалуй, лет этак через двести-двести пятьдесят. И то, поминать ее будут чуть севернее – в краю болот и густых березовых рощ. Да и слухи те напрасные – много чего напакостила за свой век лукавая сиротка, а к чему-чему - к браге относилась весьма спокойно.

Впрочем, про нее разговор отдельный. А пока воротимся к Кузьме.

Посему, Кузьма попросту похвали в уме своем всех, кого знал: и Сварога могучего, и Рода-Рожаниц, и Хорса-Даждьбга, и Перуна-воителя. Не забыл Кузька и Белобога-человекозаступника, да чуть было не помянул загробника-Велеса, да самого темного Чернобога, но вовремя опомнился и умолк, благодарный всем помянутым за удачное падение, словно они лично собирались под ним да на ладошки ловили.

Затем он поднес к лицу чесночную связку, из-за дремучей подвальной темени совсем невидимую, но зато прекрасно осязаемую и весьма резко пахнущую.

Супротив нечистой силы метод. Западный, закарпатский. Самим Чурилой-богатырем рассказанный.

«Никак Марфа повесила, - хмыкнул Кузьма ощупывая шелуху чесночных головок, да перебирая их пальцами, аки греческие четки – Летавца, небось, ловят…От, суеверные!»

Впрочем, он быстро позабыл о бабьей ловушке, так как пятка его уперлась в бочку с заветным напитком…

— Бражечка, значит, - потер мозолистые ладони Кузьма, злобно ухмыляясь воображаемой роже барина Трипета – Не можно, значит…

* * *

На вылазку Кузьма подался к середине ночи. Пока же он был дома, Фекла постелила им на полатях, Кощею – на лавке, да со спокойной совестью, погладив по больному боку ненаглядного супруга, отошла ко сну.

Только не спящий Кузьма смекнул, что женушка его отправилась в гулянье по сонному царству, соскользнул он на пол, да ловко, как уж болотный, скрылся за сенными дверьми, отправляясь в ночь, на дела свои темные.

Кощею тоже не спалось. Ходил он весь день медленно, соображал туго, говорил неохотно. А как ночь наступила – совсем обездвижился. Спит-не спит, бдит – не бдит. Словно налился лед в его конечности, да затянулся ум железной сеткою – не двигались члены нового обитателя крестьянского дома, не варил котелок.

Но вот пошевелилось что-то во тьме, шмыгнул за дверь Кузьма, и распахнул бельма свои бледный летавец. Медленно двигались очи в глазницах, тесно ползали мысли в костистой голове.

Видит Кощей – лежит на полатях Фекла, но нет рядом Кузьмы.

Медленно проворачивался глаз вкруг оси: усмотрел приоткрытую дверь, глинобитную печку, старенький тяжелый ухват, горшки на полке, лавку, что супротив его лежбища стояла… И заприметил на той лавке странную муть.

— Куз-зьма-а… - пошевелил тяжелым языком Кощей, глядя прямиком на сидящего.

Но не Кузьма это был, да и не человек вовсе.

Окна в крестьянских избах были небольшие и узкие – едва две руки пролезут или воробей пролетит. Посему, темнота в избах ночами стояла кромешная.

Но толь ночь тогда была светлая, толь какие чары на Кощеев ум воздействовали, да только углядел он во мраке избы странное видение.

Супротив него, на лавке, сидел, сложив локти на коленях, да согнув спину, черный человек. Черный-черный, как ворон, как копоть, как сажа печная. Весь он был словно из дыма соткан, из темного тумана, какой встает над зыбучими гнилыми болотами. Глаз у создания не было – лишь впадины, глубокие бесконечные впадины, стлавшиеся черною бездной сами себя, в свою даль, уходя в какие-то мрачные дебри бредовых холерных кошмаров, что в последних судорогах видит любой человек на смертном одре.

Что-то шептала эта неспокойная сущность, всматриваясь своими бездонными глазами в Кощея, вздымаясь и расплываясь всем телом, заново собираясь в единое целое и сызнова растворяясь само в себе.

Холодный пот выступил на спине Кощеевой, к горлу подобрался ком, отнялись ноги.

— Ссссшь…те…н…дышшшш…. – прошипело существо.

И исчезло.

Кощей выдохнул, но тут же насторожился.

Резко потяжелело в ногах – немота стала подниматься от ступней к лодыжкам, и выше, тугой петлей обвивая колено.

Взгляд Кощея испуганно дрогнул и медленно поднялся к ногам.

Дымчатая тварь была там. Она сидела, давя его своим весом. Голова духа содрогалась, словно у видения начался приступ падучей. Не разжимая несуществующих губ, звенящим звуком, похожим одновременно на тихий писк, гулкое мычание и пронзительный вой, оно проникло в его сознание.

Слияние звуков захлестнуло ум Кощея, дико и испуганно ожививший, ускорившийся в десятки, в сотни, в тысячи раз, и переполнившийся непереносимой болью, бившей и давившей на него изнутри, словно каждая жилка, каждая капелька крови и всякий нервный пучок теперь весили пуд, а то и значительно больше.

Незваное существо не отставало: оно все испускало и испускало свои жуткие крики, приносившие нестерпимую головную и телесную боли.

Да так громко…Отчего Фекла не слышит? Где Кузьма?

Кощей хотел закричать, но лишь сдавленно захрипел.

Существо, не переставая дрожать, повернуло к нему дымчатый лик с бездонными темными глазами, и Кощей почувствовал страшное шипение:

— Тиш-ше...

В избе и так было тихо. Не слышно было ни сонного сопения Феклы, ни ночной трели сверчков, ни каких-либо других звуков, способных возвратить Кощея в реальный мир из этого больного, затянувшегося сна, спасти его от воли кошмара…

Повинуясь пленителю, Кощей оставил свои потуги высвободится и стал вглядываться в бездну его глаз, слыша лишь, как с натугой бьется в тощей груди перпуганное сердце.

Видя подчинение, создание неестественно изогнулось и оказалось возле самого лица Кощея.

— Слыш-шиш-шь? – протянуло оно, и загадочное видение снова раскатилось клубами черного дыма – С-с-стены…Дыш-ш-ш-ша-а-ат…

Кощей едва разобрал слова духа и обомлел. Холодный пот скатился по его плечам, на секунду облегчив бремя бредового жара. Колючий ком прополз по глотке и провалился дальше, карябая горло.

Стены и вправду дышали.

Старая древесина, из которой были сделаны стены избы, размягчилась, став похожей на пористую плоть гриба. Каждая ее ворсинка, каждое чернеющее склизкой дырой устьице, все ужасно, жарко, тяжело и гнойно дышало, шумно впитывая в себя затхлый воздух крестьянской избы. Что-то стучало внутри этих стен - какая-то ворвань бежала между пластов древесного сала уверенной, полужидкой струйкой, и Кощей со страхом сообразил, что бежит это растительный сок, смола, давно затвердевшие в мертвом массиве многолетнего дома. Но теперь, сжижженая и чем-то разбавленная, неслась она по вновь нарощенным сосудам этого колоссального чудовища, бывшего всего секунды назад обыкновенным крестьянским жилищем, где все еще дремал один из его обитателей.

Ощущая стук ядовитой крови в теле зародившегося ужаса, видя сползающую со стен грязную слизь, более напоминающую загустевшую мокроту, слыша, как сокращается натянутый бычий пузырь на окне, превращенный в уродливую перепонку, захотел Кощей закричать, разбудить этим криком ничего не подозревающую Феклу и кинутся с нею бежать из этого проклятого дома, уводя за собой вслед всю мирно дремлющую деревеньку…

Но кошмар не отпускал его.

Кощей почувствовал новый прилив тяжести в ногах и посмотрел на них. На ступнях все сидело дымное чучело, но теперь, тряска его головы стала настолько буйной, что контуры черепа полностью расплылись в черном тумане, а жуткий вой перешел на столь низкий и пронзительный звон, что из ушей Кощеевых, казалось, вот-вот хлынет кровь. Мычание и писк исчезли, взамен них появилось странное, корявое стрекотание и раскатистый хохотливый лай, сквозь который можно было четко расслышать хриплый человеческий смех.

— Сшшшь, стееее… - все сипело и сипело оно.

И стены дышали. Содрогаясь, сокращаясь и расслабляясь – шумно вдыхая и выдыхая воздух каждой своей порой, наполняя избу лихорадочной жарой и тухлой вонью болота и погреба.

Вдох-выдох, вдох-выдох.

Скрежет по стене. Удар по груди.

Что-то похожее на огромного паука соскочило со стены и вырвало Кощея в реальный мир. Существо прыгнуло, надавив на низ живота и помогло выдохнуть. А вместе с выдохом послышался отчаянный перепуганный крик.

Кощей грохнулся с лавки на пол и растянулся там, тяжело дыша и осматриваясь по сторонам. Стены вновь стали деревянными, замерев без жизни и движения. Страшный дух пропал, рассеявшись вместе со сном, а вместо него, уже на груди, сидело другое существо - маленькое, мохнатое, напоминающее большую крысу. Неведомый спаситель моргнул красными глазками, шмыгнул горбатым человеческим носом и, спрыгнув с Кощея, клубком укатился к печке.

— Что это? – послышался испуганный голос Феклы, разбуженной криком и вглядывающейся во тьму.

— Да Кощей с лавки шлепнулся… - ответил Кузьма, только вошедший в избу.

Он услышал лишь вскрик и звук падения; паука-крысу он заметить не успел.

— Это ты, Кузьма? – дрогнула Фекла, всматриваясь в темную фигуру супруга.

— Я-я, Феклуша…Я.

— Быстро ж ты с полатей соскочил!

— Стараюсь, - хмыкнул Кузьма, пяткой незаметно прикрывая сенную дверь.

Подойдя к Кощею, он ловко подхватил его под микитки и усадил на лавку. Тот не противился – не мог от перепуга.

— Фекла! Слушай, больно у него сердце бьется…Да и в поту он весь…в холодном. Не падучая ли?

— Как знать? – заинтересованно ответила Фекла – А мож нечистые? Трясовницы там…

— Ага, трясовницы. Его уже столько за сегодня этой полынью околесили, да Родом помянули, что сам Чернобог без боя не возьмет!

Фекла хихикнула и соскочила на пол.

— Ладно, кто ж знает…Где лучина?

— Зачем зазря жечь? – остановил ее Кузьма – Ну-ка! – он провел ладонью по губам Кощея, отчего тот отбрыкнулся и поморщился – Пены нет, значит – не падучая! Э, брат, как ты дико дышишь… Давай тебя на воздух!

— А чем это от тебя пахнет? – поинтересовалась Фекла, подошедшая к Кузьме поближе.

— На воздух-на воздух! – будто не слышал Кузьма, ухватив Кощея за плечо и волоча следом за собой на улицу.

* * *

Ночь стояла хорошая, звездная. Спокойно спали люди в избах, дремала за холмами могучая река, неторопливо неся свои воды к далекому Понтийскому морю, да колыхал полевые травы гуляющий там теплый ветер. А на востоке уже зеленело небо.

Кузьма обвел Кощея вкруг дома, остановившись возле небольшого дровяного сарая, неказистым флигелем приклеенного к крестьянской избе. Замка на дверце не было – его защищала лишь нехитрая задвижка, открываемая двумя пальцами. Впрочем, обороняться было не от кого – в деревушке все друг друга знали, да и воровать в дровяном сарае было в общем-то нечего.

— Погоди, - сказал Кузьма Кощею, убежав за дом.

Скоро он вернулся с копной сена.

— Вот тут сегодня будешь спать! Ладно?

Кощей вгляделся в темноту пристройки, на всякий случай даже пощупав стену – кабы не живая?

Не живая. Хорошо все.

— Ладно, - кратко согласился он, забирая копну и уходя в черноту сарая.

Кузьма с подозрением посмотрел ему вслед, даже подумав накинуть задвижку на дверь.

«Скотина он что ли какая?» - воспротивился разум и велел оставить дверцу открытой.

Гость, все ж таки – пусть и на неопределенное время, а уж, почитай, член семьи.

Тем паче, шли сейчас на ум Кузьме шальные мысли. Количество выпитой браги взбаламутило кровь, да и перепуганная происшествием Фекла вряд ли сможет скоро заснуть. Так чего ночи пропадать? Тем более, что Кощей уже загнан в сарай, да ничего лишнего не углядит…

С такими мыслями поспешил Кузьма в избу, а Кощей повалился на сено, ушел в задумчивость.

Что это за тварь была? Как она его морочила – наяву, во сне ли? Что за существо его спасло?

Мысли плавали в голове все медленнее и медленнее, веки тяжелели, а куча заготовленных на зиму дров у головы теперь казалась не такой уж и твердой.

Кощей зевнул, небрежно прикрывая рот бледной ладонью.

— Надо поспать… - прошептал он себе, устраиваясь поудобнее на мягком сене.

В сарае было тихо. Из избы слышалась едва заметная возня, на которую Кощей не обращал никакого внимания. С поля доносилась ночная песнь сверчков, ароматно пахли усыпанные росой травы, где-то вдалеке, ближе к реке, трещали великим хором многочисленные лягушки…

Запахи и звуки плавно сливались с терпким лесным духом, стоявшим в сарайчике из-за сложенных здесь поленьев, и смешивался с благовонием сена, в которое с головой укутался Кощей.

Было хорошо. Особенно, после такого кошмара.

Он сам не заметил, как уснул…

…зато, отчетливо запомнил, как проснулся.

Дверь в дровяной сарай тихо скрипнула, притворившись шире.

Кощей оторвал голову от сена и приподнялся на локтях.

— Кто там? – полушепотом спросил он.

Ответа не последовало.

— Фекла, Кузьма?

— Нет, - прошептал незнакомый голос.

Женский, молодой голос.

Кощей вгляделся в дверной проем и заметил невысокий силуэт. Он стоял ровно и неподвижно, но какая-то робость чувствовалась в этом человеке.

— Для начала сам представься, - шепотом попросила она.

— Хорошо. Кощей я.

— Кощей? – в голосе девушки проскользнули облегчение и радость – Чудесно, я – Сорока!

— Сорока? – сомнительно проговорил Кощей, cмеря взглядом вошедшую.

Весь прошедший день он практически ничего не говорил и не делал – но не значит, что не слушал. Слово «сорока» уже крепко вязалось в его памяти с птицей – одной их разновидностью, что заполняли собой то поле, откуда собственно и родилась, и пошла его память. Там ее название помянули пугливо переговаривающиеся бабы.

Но чтобы девушка была сорокой?

— Это имя мое, - видя его смятение, поспешила объясниться Сорока.

— Ага… - смекнул Кощей, садясь на сене и подпирая коленом локоть, а локтем – подбородок – И зачем ты ко мне наведалась?

Сорока ничего не ответила, лишь приблизилась к Кощею и склонилась, ставя перед ним плетеный кузовок.

— Это вам.

— Садись, - кивнул он.

Сорока села.

— Вопрос не забыт, - припомнил Кощей, впрочем, уже переводя взгляд с ее лика на содержимое корзинки.

Видел он во тьме не столь умело, как кошка или сова, но все же – острее человека. В кузовке лежало съестное: небольшой ломоть ржаного каравая и несколько штук ягод, разных размеров и форм. Кощей заинтересованно подвинулся к дарам, протягивая к ним бледные длинные пальцы с выпирающими костяшками. Не заметив настороженного взгляда Сороки, он выудил одну ягодку и положил ее в рот. Та оказалась тверда кожурой и кисла водянистым соком.

Кощею вкус показался незнакомым, но он, сам того не ожидая, спросил:

— Смородина?

Его пальцы потянулись за новой ягодой, а оживленная вопросом Сорока, которую словно толкнули посреди дремы, скороговоркой протараторила:

— Да, да, черная смородина! А эта, - она указала на маленькую ягодку, которую сжимали персты Кощея – Земляника!

Кощей изучающе посмотрел на нее и по-доброму усмехнулся, заметив мимолетный блеск в глазах девушки. Кажется, ему раскрылась причина ее прихода.

«Любопытство. Обычное, девичье. Летавец все-таки!»

Впрочем, вполне вероятно, он был не прав – но винить его не за что. Разум и чувства Кощея только-только оттаивали от того комка снега, из которого пыталась выбиться на свободу его память.

Он положил ягоду на язык, но теперь уже ощутил не кислоту, и не горечь, а слабую, едва заметную и чрезвычайно разбавленную водой сладость сахара, скопленную в этой ягодке, вместе с соком, в последние дни умирающего лета.

— Вкусно, - не без удовольствия кивнул Кощей.

— Благодарю, - с неожиданной застенчивостью отвела взгляд Сорока.

— И то верно, - согласился Кощей, разобрав ее ответ по слогам.

Он снова перевел взгляд на ее лицо, на сей раз разглядев его несколько лучше. Было нечто в этих бархатных бровях, поднимающимися черными холмиками, что-то в длинных, мягких ресницах.

То, на что Кощей пока не обращал внимания.

— Ты сама чья будешь? – спросил он, отламывая кусок от чуть черствого каравая.

— Я? – девушка побаивалась летавца, правда уже меньше – Я дочь кузнеца Гаврилы.

— Кузнеца? – задумался Кощей, поджимая губу – Эка как…

— Да, суровый он, - кивнула расторопно Сорока, суетясь взглядом – Вы уж, наверное, заметили…

— …Так, - пожал костистыми плечами Кощей, запихивая за впалую щеку новый кусок и не переставая при этом говорить – Положим, что так. А мать?

— Мать? – екнула Сорока, вновь потупя взгляд – Померла моя матушка Ауда несколько зим назад…

Кощей на мгновенье прекратил жевать. Словно малая иголка кольнула его, ко всему хладнокровную душу.

— Жаль, - проронил он, сводя взгляд с Сороки, чтобы не тяготить ее.

— Жаль… - вторила она, в печальной задумчивости глядя на свою плетеную корзиночку – Уж сколько мы с отцом…

— Сама готовила? – намеренно прервал ее Кощей, показывая зажатый в пальцах последний кусок каравая.

— А? – дрогнула Сорока, обратила свой взгляд на остаток краюхи и смутно улыбнулась – Да, сама. Впрочем, у нас еще есть кому печь.

— Разве? – Кощей силился вспомнить услышанный им сегодняшний разговор в избе – Я знаю, у вас весь дом в ребятишках…

— Да, да, - подхватила Сорока – Так и есть. Дияна, Додода, Збышка, Голуб, - перечисляла она имена младших сестер и брата – Да еще мой братка Влас, старший. Он теперь в нашем доме с невесткой живет – Акулиной. Она тоже печет.

— Гоняет тебя? – сощурился Кощей.

— Когда как, - вздохнула Сорока.

— Значит да, – ответно вздохнул Кощей, блаженно заваливаясь на сено. Краюху он дожевал, и теперь, насыпав себе горсть ягод в ладонь, лакомился ими.

Сорока на то промолчала.

— Бьет же? – глаза летавца сверкнули во тьме.

— Побивает…

— Как совсем осточертеет – зови! – с долей бахвальской гордости сказал Кощей, махнув в воздухе костлявой пятерней.

Сорока усмехнулась его игривому бравированию и со смешанным чувством печали и радости взглянула на Кощея.

Будь на его месте обычный деревенский парень, она б только грустно хмыкнула, а больно дерзкому могла ответить и язвительной шуткой. За ее обидчицей, как-никак, стоял муж – пусть он и брат Сороке, но вступается за нее в семейных раздорах очень редко, а то и сам являлся заглавным виновником ее синяков. Впрочем, найдись даже такой молодец, что смог бы намять бока Власу – все же Влас не богатырь – за того бы встал отец Гаврила. А вот Гавриле уже никто на селе не перечил. Сила в руках кузнеца была неимоверная – не без пота, но мог поднять Гаврила даже груженую телегу, а в молодости, как поговаривают, забил на зимней облаве матерого шатуна одними кулаками.

Однако, в Кощее было нечто такое, что заставляло дрожать поголовно всех, даже не сильно боязливых и суеверных, пребывая в уважительной осторожности. Хоть на вид он был нескладен и чахл, но чувствовалась в нем неведомая, потусторонняя и опасная мощь, перед которой гасла сила грубых кулаков, как гаснет свечной язычок перед штормовым ветром бурного моря. Пусть он не боится имени светлых богов, полыни, железа и осины, пусть он не нечистая сила – но народ его уже страшился и подсознательно уважал. Так даже таинственнее – ведь разговор с упырем или мавкой был бы куда проще и кратче.

А здесь…

— Так все же, - прервал ее размышления Кощей – Зачем ты пришла?

Теперь он не отводил заинтересованного взгляда от Сороки ни на мгновенье, все стараясь заглянуть ей в лицо, тогда как она опасалась его взгляда и всякий раз отводила свой, коль они встречались. Сорока стала ему интересна. Кощей рассматривал каждую мелочь в ней – от кончиков пальцев до заплаток на стареньком сарафане. С его зрением это было не сложно.

— Не знаю, - наконец ответила Сорока, не поднимая взгляда.

— Приходи еще, - попросил Кощей и голубые глаза его снова загадочно блеснули в предрассветном мраке.

Сорока улыбнулась и осмелилась взглянуть на него. В взгляде ее читалось радостное тепло.

— Обязательно.

Где-то недалеко раздался протяжный, раскатистый крик, несомненно принадлежащий птице.

Кощей приподнялся на локтях и с подозрением уставился в сторону звука.

— Это петух, - улыбнулась Сорока.

— А-а… - протянул Кощей, еще не знавший, что такое петух, и завалился назад на сено – Ясно.

— Он хотел сказать что-нибудь еще, но Сорока торопливо прервала его.

— Мне пора, - объяснила она, поднимая корзинку и вставая сама.

— Почему? – удивился и даже несколько расстроился Кощей.

— Светает. Скоро все встанут – меня на месте не увидят.

— Ладно, - отрывисто цокнул Кощей.

— Вот, погоди, - сквозь торопящийся и серьезный лик Сороки промелькнула улыбка. Она пересыпала ягоды из кузовка к себе в ладонь и протянула ее Кощею – На!

Тот протянул навстречу холодную длань. Девушка бережно отсыпала ягод Кощею, но по неосторожности коснулась кончика его белого пальца.

Случилось странное. Он как будто обжегся, она словно дотронулась до льда. Сорока ойкнула, Кощей тихо зашипел и оба стремительно отвели руки друг от друга. Несколько ягод черной смородины упало с Кощеевой ладони и запуталось в золотых клочьях соломы, словно в родном кустарнике.

Их взгляды вновь встретились и теперь уже замерли на несколько мгновений, с странным дурманным помутнением разглядывая друг друга.

Сердце Кощея екнуло и словно ускорилось в своем биении на самую малую толику.

Чего уж говорить о Сороке!

Наконец, он моргнул, встряхивая головой как лошадь, и повторил:

— Приходи завтра.

— Хорошо, - Сорока оттаивала чуть медленнее, но снова засуетилась – Приду. Жди!

— Жду, - ответил Кощей, видя, как она притворила за собой дверь и слыша тихие-тихие осторожные шаги по устланной росой траве.

На востоке поднималось Солнце, заливая небо розовой краской, а Кощей все никак не мог заснуть. Он сидел на сене, упершись взглядом в темный угол сарая и думал. Спать совершенно не хотелось.

Через какое-то время, он все же почувствовал приятную тяжесть в спине, на него напала зевота.

— О-ох… - протяжно вздохнул он всей грудью и откинулся навзничь – Ночка…

Кощей вновь зарылся в сено, стараясь заснуть.

И это ему удалось.

Скоро он преспокойно кемарил, подложив руки под голову.

Но тут - снова: та темнота, то марево. Стены колыхнулись, зашевелились живыми волнами, и голос таинственной твари уже хотел завести свою мерзкую песнь…

— Кощей! – неожиданно раздался крик Кузьмы.

Кощей дрогнул всем телом и поднялся на ноги. Меж его лопаток прокатилась капелька холодного пота.

Дверь привычно скрипнула, открыв Кощею окно в бдящий утренний мир, от нахлынувшего света которого тот попятился, как дикий зверь загнанный в ловушку.

— О, Трипетович! – послышался сонноватый, но веселый глас Кузьмы – Уже на ногах? Чудно, - он почесал нос правым рукавом рубахи – Тебя там барин требует!

Глава 4: Крепость

Волк оказался не просто говорящим, а весьма болтливым.

— Так, - спрашивал он, не отводя сверкающих во тьме желтых глаз от летавца - вот как ты от мавки вырвался – куда побежал?

— Ну-у… в лес и побежал.

— Натаскал сучьев, развел костер камнем, поднял огненный столб… - зверь мысленно восстанавливал последовательность событий - …и на тебя вышел леший?

— Дедушка, - поправил через плечо Добрыня.

— Да-да… - кашлянул волк - …и на тебя вышел дедушка, верно?

— Зачем вы его дедушкой называете? – поинтересовался летавец аккуратно – Он вам родственник?

— Еще бы спросил, отчего люди по земле ходят, а не по небу! - хохотнул волк, по-собачьи помахав серым хвостом.

— Оттого, - пропустил реплику спутника Добрыня - Что он в лесу хозяин и никогда не знаешь, где он может быть. Ежели мы его не уважим – может нас заморочить и заплутать, да так, что вовек дороги не сыщем. Может в чащу увести, в болото или выгнать на нас вол…

Волк нахмурился и кашлянул.

- …медведя, например. Или чудище какое-нибудь.

— Впрочем, разбираться с чудищами – как раз по нашей части, - с мимолетной горделивостью заметил волк и снова махнул серым хвостом.

— А кто вы?

— Мы, если угодно… - волк снова хотел было говорить, но был перебит Добрыней:

— Погоди, Серый, не точи зазря лясы. Он уже и наши имена знает, а своего так и не сказал.

— Я не знаю своего имени, - признался летавец.

— Имени не знает, откуда пришел не ведает… - вздохнул волк – Деревня, село?

— Что это?

— О как.

— И камень колдовской у него… - подметил Добрыня, хотя сейчас камень был как раз-таки у него.

Волк подозрительно сощурился и перевел взгляд с летавца на Добрыню.

— Ты думаешь это Алат…?

— Тш-ш! – цыкнул Добрыня.

Шипение было пронзительным - волк прижал уши, а летавец, не способный на такое, почувствовал, что его уши заложило.

Однако не оно, а нечто, какое-то слово, важное и значимое, чуть не сорвавшаяся с волчьего языка, скользнуло над водой и раздалось шумом, переползшим речушку. Звук прошелестел ветром по чаще и аукнулся вглубь, откуда в свое время пришел летавец. Совсем рядом от того места неожиданно раздался громкий, раскатистый рев, столь необычный, что при всем желании, сложно было присвоить его человеку или какому-нибудь зверю.

— Возможно, что он… - ответил Добрыня, с подозрением косясь в сторону леса на противоположной стороне речушки – И, как видишь, за ним уже не только мы охотимся.

— Погоди, - вставил слово волк – А он часом не летавец?

— Кто? – удивленно спросил летавец.

— С Семаргловым камнем-то летавец? - усмехнулся Добрыня – Что же он тогда, как мавка, не обжигается?

— Из чащи вновь раздался гулкий рык, на это раз ближе. Спутники переглянулись.

— Сварогом могучим, Родом-Рожаницами, - скороговоркой протараторил Добрыня, глядя в глаза летавца.

— Чего? – удивленно спросил тот.

— Вот, видишь? – обратился воин к волку – Даже не поморщился! А теперь пойдем. Быстро. Серый, веди нас.

Он бросил дотлевающий факел в реку и спрятал камень за пазуху. Теперь единственным светом для них было мерцание рассыпанных в небе звезд. Однако волк, несмотря на всю свою человечность, обладал вполне волчьим зрением. Перескочив ствол поваленной ели, закрывающей проход на неприметную лесную тропку, зверь побежал вперед, разведывая дорогу, а люди последовали за ним.

Летавец шел позади Добрыни, на всякий случай держа его за руку. Оба были роста немалого и пригибались низко, почти до самой земли. Да что уж там – в иных местах даже волку к земле припадать приходилось.

Серый шуршал лапами по опавшей листве, плутая меж колючих кустов и разметая хвостом дорогу спутникам. Добрыня шел тяжело – дыхание его было редким и глубоким, руки то и дело отводили ветви от лица, а предательские ножны и колчан цеплялись за все вокруг, хуже репея или кабацкого пьяницы. Летавец, тащившийся позади, ухитрялся не только уворачиваться от отпущенных Добрыней веток, но и поправлять его все норовящее разбежаться вооружение, хотя и ничего не видел в этой дремучей чаще.

— Эй! – окликнул их волк, и летавец увидел впереди отблеск его желтых глаз – Как вы там?

— Сдюжим пока, - отвечал Добрыня, одной рукой отводя очередную еловую лапищу, а другой поправляя пояс с ножнами.

— Сдюжим, - буркнул под нос летавец, совсем не уверенный в этом, потирая расцарапанное хвоей лицо.

— Недолго осталось, - утешил волк – Но здесь что-то неладное…

И это неладное приближалось. Летавец и так чувствовал, как взгляды множества невидимых глаз пронзают его из переплетения черных стволов и бурелома, оседают на спине и плечах. Но теперь, эти взгляды обрели живую основу - тело, которое карабкалось к ним через лес. Явно с недобрыми намерениями.

Летавец слышал, как нечто ползло по чаще, словно громадная черная кобра - то шурша в кронах деревьев, шумно расправляя кожистый капюшон, то волочась у самой лесной подстилки, протаскивая длинное, узловатое тело.

Взгляд волка тревожно бегал по мгле, выискивая врага, но никак не мог сообразить, откуда тот приближается, а между тем, треск ломающихся веток раздавался все ближе и ближе. Летавец почувствовал, как ощетинился Серый и как сжал крепче палицу Добрыня.

В следующее мгновение, ветки, окружающие лицо летавца, окрепли, задвигались и впились, словно когти, в чело и ланиты. Летавец испуганно вскрикнул и рот тут же закрыла одна из веток, а множество пальцев лесного чудовища поволокли его в чащу.

Но услышали тот клич его товарищи – зарычал злобно волк и замахнулся палицей Добрыня.

— Оберегись! – крикнул богатырь, нападая на гадину.

Схватившее летавца страшилище настороженно зашуршало, уронив его на землю, и протащило по листве за собой на целую сажень. Но все ж таки, не промахнулся Добрыня – раздался в ночном лесу громкий треск и потекла на лицо схваченного густая древесная смола.

Чудище закричало, но оказалось крепким и даже истекая «кровью», не отпустило свою жертву. Оно еще сильнее вцепилось в волосы и кожу летавца сучковатыми культями и начало подминать его под себя. Перепуганный до смерти пленник раскрыл было рот, чтобы вновь закричать, но тут же между губ полезли прелые листья, дождевая грязь, гнилой мох и, кажется, даже один рыхлый заспанный слизняк. Наглотавшийся дряни летавец хотел было ее выплюнуть, но каким-то краешком сознания смекнул, что если разомкнет уста, станет только хуже и взялся терпеть.

Еловые опахала с треском ломались от укусов разъяренного волка, деревянное туловище трещало под ударами палицы Добрыни, но летавцу, лежащему в душных объятиях, от этого не легчало. Небо щекотали тухлые листья, травяная плесень серой мокротой заливалась под язык, по которому, вычерчивая белую жировую дорожку, к глотке полз рябой слизень. Глаза летавца закатились под и без того закрытыми веками.

«Вырвет» - подумал испуганно он, борясь с тошнотой.

И ведь действительно страшно – захлебнется собственной рвотой, в темном лесу, под брюхом какой-то нечисти, хуже последнего тартыги…

Лицо измазано землей, расцарапанные щеки кровоточили, вывороченные листва и мох заползли в нос и уши, а слизняк уже был у самого корня языка, щекоча рожками язычок небный.

Последний удар, треск, звук расколотого пополам дерева, и в следующее мгновение чудище было сброшено с летавца крепкими руками Добрыни, и с ревом отлетело на несколько метров, шумно повалившись в чащу. Несколько нижних лап его, чем-то похожих на корни, пролетели прямо над головой освобожденного и хлестнули его по лицу, как скользкие крысиные хвосты.

Летавец лежал на земле, с ужасом глядя в ночное небо, едва заметное среди качающихся верхушек деревьев, и походящее на натянутое поверх них сотканное искусной ткачихой полотно, с двумя единственными прорехами, в виде маленьких серебряных звезд. Руки и ноги его ходили ходуном, тряслись, а пустой живот судорожно поджимался чуть ли не к груди. Среди лесного мрака он разглядел темный овал Добрыниной головы.

— Поднимайся, - прошептал он, протягивая лежачему потную ладонь.

Летавец с усилием оперся о землю и тут же упал на нее от жуткого звука.

Это болезненно взвыло поверженное чудовище, беспомощно валявшееся возле ствола упавшего в прошлую зиму клена.

Волк злобно зарычал, а Добрыня вновь выхватил из-за пояса палицу и приготовился к бою.

Но умудренное горьким опытом, страшилище не помышляло нападать снова.

Летавец опять попытался подняться, но смог лишь встать на четвереньки. Голова кружилась и изо-рта полилась густая желчь, вымывая с собой листья, плесень и того треклятого жирного слизня, все-таки ухитрившегося провалиться в глотку.

— Давай, сплевывай… - легонько похлопывал его по плечу Добрыня – Это дело нужное…

Воин стоял полусогнувшись, не отводя взгляда от поверженного врага, и держал наготове оружие.

Летавец отвел мутный взгляд и увидел, что в нескольких метрах от них, сверкают два громадных, как столовые блюда, рыжих глаза, более всего похожих на совиные. Вокруг них шевелилась черная, сродни шишачьей, чешуя, а на условном месте «головы» колыхалось что-то наподобие дубовых листьев.

«Ну и образина –подумал с ужасом и отвращением летавец – И такая б меня погрызла…»

Словно прочитав его мысли, чудище слабо заурчало и пошевелилось. В свете его глаз был виден смоляной подтек, напоминающий слезу. Хотя, нечисть редко плачет, а уж на людях – тем более. Видимо, это была всего лишь стекающая с «лба» запекшаяся «кровь». Во всяком случае летавец бы этому не удивился.

Видя, что гадина еще шевелится, волк думал наброситься на нее, но лишь он сделал пару шагов, как чудище вскинуло свои лапы-корни, замершие перед зверем, готовые к обороне, словно потревоженные в своем логове змеи.

— Оставь, - осадил волка Добрыня – Сейчас в лес уползет, сам помрет. Сучья-то я обломал, да и ты его неплохо потрепал.

Серый согласился и отошел от чудища.

Летавец что-то невнятно промямлил, кивая в сторону твари.

— Чего-чего? – участливо спросил волк, подошедший ближе и склонивший голову к земле.

Летавец мучительно поглядел на волка и попытался что-то ответить, но снова заплевал желчью.

— Бедолага… - проговорил волк печально. Он перевел взгляд с летавца на чудовище и голос его наполнился обидой и злобою – Вот за такими следить надобно, а не за нами!

— Да-а… - протянул Добрыня, нагибаясь к земле и ища сук побольше – Проворонил что-то дедушка…Ну, ничего, я свое мнение о нем выскажу, как домой доберемся!

Он схватил большой раздвоенный сук, похожий на рогатину и замахнулся им на чудище.

— Убирайся, давай!

Гадина пронзительно заскулила и, прикрыв свои пылающие глаза, полностью слилась с окружающими ее деревьями. Затем она выкинула несколько корней назад и, подтягиваясь на них, как на щупальцах, гораздо медленнее, чем напало, уползло в чащобу.

Добрыня проследил, когда она устранится достаточно далеко, и оглянулся на спутников. Они несколько переменили позу – теперь найденыш сидел на коленях, выковыривая пальцами из-за щеки забившиеся туда листья, а волк с сочувствием и любопытством заглядывал ему в рот, словно птенец, ожидающий подаяния от кормящей матери.

Добрыня даже усмехнулся такой забавной схожести.

— Натерпелся-то… - причитал волк, смотря на страдания уже почти пришедшего в себя летавца – Простой люд ведь, а вынес! Для такого и живой воды не жалко налить!

— Ишь ты, простой люд! – усмехнулся Добрыня – Сложение-то у него, между прочим, богатырское. Ловкость, что правда, хромает… - он присел рядом с летавцем и положил ему руку на плечо – Ну ничего, друже! С мавкой поцеловался – не помер. Так считай, теперь и с боровиком почаломкался!

— Борови… - промямлил летавец, извлекая изо рта последний прелый лист – Это гриб что ли?

— Нет, ты маленько попутал. Это – чудище лесное, которое в народе боровиком называют. Хотя, может он грибам кем и приходится… Боровик, знаешь, на дедушку чем-то похож, но не родня ему. С дедушкой еще договориться можно, а у боровика повадки звериные.

— Хорошо они не часто встречаются, - подметил волк, проныривая подмышку летавцу и помогая тому встать.

— И то верно, - кашлянул летавец.

Идти оставалось недолго. Снова они зашагали сквозь густые лесные заросли, разводя их руками и приминая ногами. Впереди замелькал тусклый огонек.

— Ну, дошли наконец-то! – выдохнул волк и хвост его завилял из стороны в сторону, как у простой собаки.

— Да, - кивнул Добрыня – Добрались.

Летавец, вышедший из лесу последним, остановился в недоумении. На прогалине, окруженная со всех сторон лесом, стояла громадная деревянная крепость. Она высилась - темная, в три человеческих роста, с тыном из вековых – уж никак не меньше, деревьев. По бокам ее возвышались четыре башни-костра, направленные каждая на одну из сторон света.

Летавец как зачарованный подходил к ней, как вдруг его окликнул Добрыня:

— Под ноги гляди!

Летавец кинул взгляд вниз – и очень вовремя. Всего в десяти шагах начинался крепостной ров, шириной в три, а глубиной в два человеческих роста, ощетинившийся несколькими кривыми рядами осиновых кольев: старых и подгнивших, и новых – крепких и заточенных. На дне ямы была мокроватая грязь - видать, недавно прошли большие дожди.

Летавец сделал несколько шагов вправо и подошел к тому месту у рва, супротив которого стояли большие арочные ворота. Над воротами висели три зубастых плоских черепа – старых, уже почерневших, напоминающих остовы ящериц или лягв, но только больше лошадиных раза в два. Над центральным черепом висел дубовый щит с изображением трехголового дракона - с двумя крыльями, завитыми шеями и остроконечным хвостом.

— Здорово, правда? – усмехнулся волк, видя удивление летавца.

— Впечатляет… - только и смог проговорить тот, не отводя взгляда от крепостной стены.

— Ива-ан! – прокричал Добрыня, прикладывая ладонь ко рту.

Сверху что-то зашевелилось и через мгновение, под шеломом костра, возникла человеческая тень.

— Кто? – спросил сонным голосом невысокий молодец, опершись руками о бревно.

— Свои! – крикнул ему Добрыня.

— Дрыхнешь на посту, а? – предъявил с поддельной строгостью волк, грозно топнув по земле лапой.

Молодец на стене хмыкнул.

— Уговор до темноты был, - заметил он и крикнул куда-то за стену – Опускайте ворота!

— Служба не дружба, - заметил на то Добрыня – А нечисть не тетка.

— Погодите… - Иван перегнулся через крепостную стену, вглядываясь в темноту возле товарищей – А это кто там?

— А, этот, - Добрыня обхватил летавца за плечо и притянул к себе – Он с нами!

— Мы его сегодня выручили дважды, - заметил волк – Он нам родня почти что!

— Ну, смотрите, - задумчиво ответил Иван – Быковичу сами объясняться будете…

— А он и не возразит! - махнул рукой Добрыня.

Пока они говорили, медленно опускался деревянный мост, скрипя на длинных цепях. Наконец, он качнулся над самой землей, дернулся, и лег через ров. Люди и волк перешли на другую сторону и оказались внутри крепости.

— Поднимайте! – крикнул Иван, и мост медленно пополз вверх.

* * *

Внутри крепостных стен места было не то чтобы много, но для проживающего здесь люда – достаточно. Жилые комнаты располагались в четырех башнях, у их основания. Кое-кто обжился и на втором уровне башен, но в основном располагались там оборонительные точки и смотровые посты. За крепостными стенами, внутри них, располагалось еще две небольшие постройки – кузница и конюшня.

Правда, летавец еще не успел разглядеть этого. Пока его внимание привлек небольшой костерок, приветливо пылающий под присмотром нескольких сидящих вокруг него людей, скамьями которым служили обтесанные бревна.

То были двое женщин и мужчина. Кажется, они расположились здесь совсем недавно, и ожидали окончания готовки ужина, варящегося в черном котелке. Ближе всех сидел мужчина – был он крепок и смугловат. Его длинные волосы, в иных местах уже посеребренные сединой, были собраны в короткий пучок, конским хвостом свисающий с головы. Лицо обрамляла недлинная, но густая борода. Он был уже в возрасте и видел не столь хорошо, так тем более – в тусклом свете костра. Поэтому летавцу его прищуренный взгляд изначально показался подозрительным и не слишком доброжелательным.

— Здрав будь, человече, - басисто сказал мужик, обращаясь к вошедшему.

— Здравы будьте и вы, дядя, - кивнул на то несколько растерявшийся летавец.

На строгом лице мужика проскользнула смешливая улыбка.

— Чудной… - он поглядел летавцу за спину и кликнул - Добрыня!

— А?

— Где нашли?

— В лесу был.

— Сейчас все расскажем, - откликнулся волк, семеня к костру – Там целая история.

Следом за ним из темноты выступил Добрыня, в сопровождении трех молодцев. Одного из них летавец признал – то был страж на стене, оказавшийся парнем лет тринадцати, не более. Двое других, видимо, стояли на подъеме моста.

— Ну что, - сказал парень – меня - Иваном звать, – он протянул ему руку и улыбнулся – А ты кем будешь?

— Э-э… - замялся летавец.

— Он имени своего не знает, - ответил на то волк – Где живет тоже.

— Да и в шкуре вон, оленьей, - заметил мужик – Дикий что ли?

— Вы вот, дядюшка Михей, лохматый, но не дикий же, - усмехнулся Иван – Да к тому же говорит, значит точно не лесной!

— Язык твой, Ванька, остер, а ум порой короток, - вздохнул мужик без обиды и подвинулся на бревне – Садись, мил человек, - обратился он к летавцу – Только передник мой не задень.

Летавец пригляделся и заметил рядом с мужиком крепкий кожаный фартук, аккуратным свертком лежащий на бревне.

«Эге, - подумал летавец – Кузнец он что ли?» После чего аккуратно подвинул сверток и сел рядом.

Добрыня тем временем присел к женщинам. Он кивнул той, что помоложе, обнял ту, что была постарше и устроился с ней рядом. Меж ними завязался едва слышный разговор, состоящий из коротких, судя по интонациям – ласковых фраз.

Волк подошел к тому месту, где пристроился Иван и лег у его ног. Рядом же расположились двое незнакомых еще летавцу стражей крепостных ворот.

Молодая девушка, сидящая рядом с Добрыней и его спутницей, встала и подошла к котелку. Она зачерпнула большой деревянной ложкой наваристого супу, попробовала на вкус и осталась довольна.

— Давай, пособлю тебе, Марья, - сказал дядька Михей. Он зашел в одну из башен и вернулся через пару минут, прижимая к груди несколько деревянных плошек, в верхнюю из которых было сложено восемь ложек.

Только теперь летавец разглядел, что у Михея нет правой руки. Он держал плошки, аккуратно прижимая их к животу культей лишенной кисти.

Иван поднялся помогать, и вскоре, они втроем разлили всем собравшимся по плошке теплого вкусного супа, и это была первая еда, которую съел летавец за все время пребывания в этом мире. Он помнил, что это суп, но по вкусу никак не мог определить - щи или уха.

— Так что же у вас было, Добрыня? – поинтересовался Иван, поглядывая на воина, лицо которого в пределах крепости и в отсутствии опасности потеряло свою боевую строгость, обретя спокойствие и благодушие.

— Мы как обычно делали обход, - потянулся Добрыня, ставя плошку на бревно – Дошли до северной границы владений нашего любезного лешака, который отнюдь не справляется со своими обязательствами.

— То всем известно, - хмыкнул Иван – Тот еще старый пень… Управление – дело тонкое!

— То-то ты от него и убег, княжич! - хохотнул Михей.

Иван с обидой посмотрел на него, но веселось в глазах Михея не пропадала.

— Отчего же плохо следит, Добрынюшка? – спросила старшая женщина.

— Оттого, Настасьюшка, что у северной границы, там где…

— …Брынские леса начинаются? – спросил один из подъемщиков.

— Брынские леса к северо-востоку, - заметил другой.

— Верно, - согласился со вторым Добрыня – К северо-востоку. А вот к северу, нашли мы сегодня с Серым странное стойбище. Его, видимо, дня два назад покинули, может меньше, может немногим больше. Костра на нем не жгли, но были там небольшие лежбища, какие обычно звери себе вытаптывают. Серый там нарыскал клочок волчьей шерсти…

— …не своей ли? – заметил первый подъемщик с глуповатой ухмылкой.

Волк повернулся и устремил на него взгляд своих лимонных глаз. На шутку никто не отреагировал.

Иван чуть согнулся, поставив плошку на бревно рядом с собой, и одной рукой стал чесать волку загривок. Он кинул на неудачливого шутника суровый взгляд и тот несколько поежился. Тем временем Иван нащупал на волке оплетающие его вьючные ремешки и пробормотал под нос:

— О, снять забыли… - он стал тянуть кожаные лямки, отстегивая их друг от друга – Чего молчишь-то?

— Да мне не мешают, - безразлично отозвался волк, не отрываясь от кушанья.

— Так вот, - продолжал между тем рассказывать Добрыня – Немного пройдя, мы наткнулись на тушу оленя. Ей тоже было дни три – не менее – знатно поеденная зверьми, птицами и червями.

Иван незаметно подмигнул Михею и покосился взглядом на летавца, запутанного в оленью шкуру. Михей отрицательно покачал головой. Шкуре был уже явно не первый месяц.

— А вот что самое интересное, - сказал Добрыня, понижая тон и делая его серьезнее – Заметили мы на ближайших деревьях два знака любопытных…

— Так-так-так… - заинтересованно проговорил Михей, отставляя от себя уже опустевшую плошку.

Все у костра замерли в напряженной тишине. Пламя неожиданно показалось гуще, отражающиеся тени – длиннее и мрачнее, а парящие над горящими дровами огненные мушки – особо яркими и жгучими. Все немного подвинулись к Добрыне, сплотив круг, и летавец, подчиняясь общему чувству, также приблизился к говорящему, однако, лишенный той осведомленной настороженности, застывшей на лицах других.

— Один был небольшой, - продолжал Добрыня, показывая между ладоней – От такой. И вырезан тщательно, с соблюдением всех линий. Так их разве что Чурило вырезать умеет, да сам навий князь…

Настасья осторожно толкнула его в бок.

— Чего еще? – удивился Добрыня.

— Не надо поминать… - проговорила она осторожно.

— Чепуха! – усмехнулся тот – Хочешь, Вия помяну? Или Ягу, Морока?

— Вот только последнего нам на сон грядущий не хватало… - тускло заметил волк, поддерживая Настасью.

— И то верно, Добрынька, не гневи богов, - рассудительно заметил Михей, поглаживая бороду целой рукой – Пока они еще на нашей стороне.

— А каким был второй знак? – воротил всех к теме разговора еще не потерявший ее нить Иван.

— А вот такой! - ответил на то волк и быстро начертал на земле когтем незамысловатый узор, вроде перевернутого треугольника с множеством рогов, и тут же стер его другой лапой.

— Да, - согласился Добрыня – Прямо такой. Только на дереве и – не шибко глубокий. Знаете, Серый попробовал нечто подобное начертать на другой палке и, в целом, лепо получилось.

— Лепо? – неожиданно подал голос летавец.

— Ну, хорошо, схоже, - пояснила ему Настасья – И что думаете?

— Волкодлаки? – опередил Михей.

— Волкодлаки, - кивнул на то Добрыня – Полагаю, что так. Группа небольшая: шестеро, семеро, но не более. Все мужики, маток и волчат мыслю нет. Следовательно – орда гулящая, не оседлая.

— Так может просто забрели один раз – да вышли? – поинтересовалась Настасья – И теперь уже не воротятся?

— Может и так, но будем начеку, - объяснил всем Добрыня, задумчиво глядя на трещащий костерок – Перетопчутся сызнова – устроим облаву. Впрочем, если они людей не будут трогать…

— Эти гады, да людей не трогать? – оскалился дядька Михей – Какой волкодлак не служит Чернобогу?

Летавец глянул на волка. Тот отворотился от костра и уперся мордой в бревно, совсем похожий на большую спящую собаку. Уши его были прижаты к голове, хвост – поджат под гузку.

Летавец поднял глаза чуть выше и встретился взглядом с Иваном, также почувствовавшего в настрое зверя что-то неладное, и успокаивающе гладящего и теребящего его серые бока. Какое-то время Иван смотрел словно мимо, а затем остановился на летавце, и хитро подмигнув ему, спросил у Добрыни:

— А как вы этого найденыша отыскали?

Общее напряжение тут же развеялось и все внимательно поглядели на летавца, которому на миг даже стало неуютно под множеством взглядов.

— А, этого товарища! – слегка улыбнулся Добрыня и устроился поудобнее на своем месте – Ну, слушайте.

Все у костра несколько оживились и придвинулись – кто к Добрыне, кто к летавцу. Даже волк повернул в сторону рассказчика левое ухо, видимо, чтобы отследить, не приврет богатырь чего лишнего или наоборот – не ускользнула ли от его внимания важная и красочная деталь.

— Обнаружили мы его, когда возвращались с дозора. Причем, шибко забавным способом, - Добрыня усмехнулся, поправляя кафтан на плечах – Но об этом попозже. Его окружили на поляне моховики, верхом на кабанах, во главе с нашим лешим - это слово он сказал с особо довольной интонацией – И хотели его уже того, этого…

— А за что? – поинтересовался Иван.

— Он под самым Стародубом огонь разжег и чуть его не спалил, - повернул голову к костру волк и в его глазах отразилось рыжее пламя – Заели бы найденыша кабанища, ежели мы б не подоспели!

— Впрочем, их действа вразумлению подлежат, - заметил Добрыня – Таким способом он к себе внимание приманил, аж нам с Серым не по себе стало!

— Сто… - хотел было сказать волк, но Добрыня цыкнул на него и ухмыльнулся.

— Погоди, рано. Так вот, стоит он там, глаза выпучил – ничего не понимает. А тут мы, к лешему. Тот как нас увидел, мигом присмирел…

— Простите, говорит, братцы, сердечно! – жалобно заскулил волк, изображая лешего – Я уж не признал, роду-племени вашего человечьего! Думал букавак какой по лесу ползает, а то, гляди – и рога на голове, и шерстка такая же! Ну мы уж с Добрынюшкой его поругали, тряханули, пня старого, так что с него вся кора шелухой осыпалась, и в лес выкинули. Уж так и быть, простили, доканывать палицей не стали…

— Так то ж боровик был? – спросил летавец недоуменно.

Все вокруг посмеивались, понимая, что волк сказанул лишку.

— Ну, в общем-то да, - усмехнулся на то волк, не растерявшись – С ним мы схоже поступили!

— Силен, хитер, а с лешим не справился!* – хохотнула Настасья.

— Кратче, брешет Серый, - успокоил всех Добрыня – Леший нас действительно маленько убоялся и уступил нам несчастного. Правда, пришлось его зайцем отблагодарить, которого я из лука убил на обратной дороге, но так ничего – все равно тощий был. А когда шли сюда, совсем недалеко – шагов триста не дошли, попались в ловушку боровика. Опять же – найденыш чуть не покалечился, но мы с Серым их растащили. Добивать поганого не стали – редчают больно в последнее время.

— По мне, хоть бы совсем вымерли… - плюнул Михей – Вот вы его отпустили, он раны свои смоляные залижет, грибков каких поест, подлечится и пойдет к селам – детишек по ночам таскать, чтоб на зиму разжиреть. Каково?

— Не полезет. Калекой, видимо, останется. Как Коробейник говаривал, фотосипировать теперь будет.

— Фотосинтезировать? – неожиданно для самого себя вспомнил слово летавец.

Все смолкли и повернулись к летавцу. Тому вновь стало не по себе.

— О как! - сощурился Михей – А ты, мил человек, случаем, не знахарь будешь?

— А? – не понял и даже несколько испугался летавец.

— Колдун, ведьмак?

— Ч-чего?

— Да он не соображает толком, - снял подозрения Добрыня, также с интересом вглядывавшийся в лицо нового знакомого – Впрочем, может он оттуда же, откуда Коробейник вывалился… Хотя, знаете, он от мавки смог уберечься!

— Издали? – поинтересовался один из подъемников.

— Нет, вблизи! – восторженно прошептал волк и серые уши его встали торчком.

— Ну так говоришь - не знахарь! – махнул рукой Михей – Так он ведун должон быть, аки не волхв!

— Супротив мавкиных чар мало кто устоять может, - задумчиво проговорил Иван, чеша голову – Они, гадюки, по тот свет красивы, что папоротников цвет… ежели их, разумеется, спиной к себе не вертать… редкий дурак не устоит.

— О дураках-то ты, Ванька, больше всех нас знаешь! – насмешливо оскалился на него волк, но Иван не обиделся, а лишь легонько пнул зверя в бок.

— Шабаш, братцы! – унял их жестом Добрыня, и снова обратился ко всем – А знаете как?

Лицо его стало подозрительным. Как, впрочем, и у волка.

Все вопросительно посмотрели на них, даже летавец, совершенно запутавшийся в разговоре.

Добрыня обождал еще мгновенье и достал из-за пазухи красный колдовской камень.

Все ахнули и в голос произнесли:

— Алатырь!

Вздох полетел в центр костра и разошелся от него, приобретя вес, как это было с небрежно упавшим с языка волка обрывком того самого слова. Гул ветром пронесся над крепостью – не сильно, но заметно, - да так, что качнулись верхушки ближайших к стенам черных елей.

— Так, говорливые… - осторожно и укоризненно пробормотал Добрыня, с опаской оглядываясь вокруг и ныкая камень обратно за пазуху.

— Да погоди же ты! – потянул к нему единственную руку Михей – Погоди, говорят тебе!

— Он выхватил камень и завертел его в смуглых мозолистых перстах.

— Гляди-ка, аленький! – он поднес камень к самым глазам и улыбнулся, выказывая старые, уже начинающие чернеть зубы – Хорсов что ли? Даждьбогов?

— Какой там! – со знанием дела заметил Иван – Даждьбогов-Хорсов камень рыжий, как Солнце! А этот красный, как огонь…

— Семарглов то камень, огненный, - вмешался Серый – Он этим камнем мавку отпугнул, а еще чуть Стародуб не спалил, за что его лешак и хотел зажевать!

Но кто б его слушал. Все столпились вокруг Михея с камнем, и все норовили взять себе в руки.

Подтянулся к общему действу и летавец. Он с вниманием вглядывался в камень, который был насыщенного кровяного цвета, словно рубин, но по структуре более напоминал алмаз или сапфир, свет внутри которого струился странным, необычным образом. Сам камень был небольшим, легко помещался в ладони, но что самое главное – казался каким-то осколком, всего лишь частью чего-то значительно большего.

— Третий уже! – с радостью проговорила Настасья, бросаясь на шею к Добрыне и размашисто целуя его в щеку.

— Да, - довольно усмехнулся Михей, отдавая камень обратно – Иван Быкович доволен будет!

— Я тогда пойду его к остальным покладу, - кивнул Добрыня – И, пожалуй, на пост заступлю.

— Не надо на пост, - окликнул его один из подъемщиков – Там Марья уже.

Он указал на переднюю правую башню, в которой виднелся свет лучины и тень девушки.

Летавец удивленно огляделся, вспоминая, та ли эта Марья, что разливала им суп и, по ее отсутствию, убедился, что та. Уж больно странна и тиха она была, что даже исчезновения ее никто и не заметил. Да и печаль была на ее лице весь вечер.

Видимо, показалось это чудным не только ему. В задумчивости приложил руку к светлой бороде Добрыня, поднял белую бровь.

— Не ладно девице… - проговорил он.

— Так стережет своего соколика! – усмехнулся один подъемщик, на что рассмеялся второй.

— Вот и славно! – хмыкнул строго Добрыня, исподлобья глядя на юнцов - Ты, Микола, за шутки свои веселые, на пост следующим! А ты, Никола, за смех озорной, его потом сменишь. Да и поутру меня разбудишь. Все поняли?

Молодцы мигом присмирели и закручинились.

— Давайте-давайте! – подтолкнул их в спины Добрыня и повернулся к летавцу – А ты, мил человек, хорошим оказался, как я посмотрю. Лешего не убоялся, боровика стерпел, да языком не сильно трепал, как эта двойня. Молодец, может - одним из нас станешь! Нам такие люди нужны.

— Нас? – осторожно спросил летавец.

— Богатырей, - пояснил ему Добрыня – Да и всех прочих, кто здесь живет. Все мы здесь людей защищаем от напастей различных.

— От каких напастей?

— Поживешь-узнаешь! – заверил его Добрыня, хлопнув по плечу – Завтра Илья Иванович с Иваном Быковичем приедут, да Коробейник. Вот с ними и будем решать, брать тебя к нам, али нет. А пока ступай к волку и княжичу, с ними сегодня переночуешь.

Добрыня кивнул ему на прощанье и, упрятав Алатырь за пазуху, широкими шагами пошел к крепостной стене.

* Прим: устаревшая пословица.

Глава 5: Две смерти и бессмертие

В старину на Руси был обычай давать дурные имена. Родится в семье дитятко, а отче с матушкой нарекут его как-то кривенько: Некрасом, Подлецом, Нелюбом, а то и Ненашем – словно и не их это ребятенок, а так – сморчок квашеный. Да только имя плохое для того детю и давали, чтобы росло оно человеком хорошим. Это своего рода оберег был. В те времена по Руси, как известно, много разной нечисти да нежити водилось. Злые духи нередко охотились за детьми, выкрадывая их прямиком из люльки, подменяя на своих хворых детенышей. И чтобы избежать семье такой горькой участи, давали любящие родители чаду имя негожее, дабы всякая погань обходила дитятко стороной.

А вырастали такие дети разными. Вот скажем, жил некогда в том селе, куда судьбина Кощея занесла, один молодец с весьма примечательным именем - Негодяй.

Сквозь века значение слов менялось, и в те времена именем этим нарекался не лихой человек, а просто к никакой работе негодный. Дескать не может он ни дома строить, ни сено косить, ни скотину пасти.

Негодяй от рожденья был слаб и немощен, а в пятилетнем возрасте остался круглым сиротой. Жил он раньше со своими родителями под Рязанью, аккурат возле того села, где по младости бытовал Добрыня Никитич со своею матушкой Амелфой Тимофеевной. Рязань – город в местах опасных. Совсем недалеко проходила граница, за которой начинались владения враждебных Руси степняков, которых русичи без особого разбора именовали «погаными». Полки поганых нередко совершали набеги на Рязань да ближние села, до пепелища выжигая посад, грабя и убивая крестьян и ремесленников. Вот к такой, али крестьянской, али ремесленной семье, принадлежал бедолага-Негодяй, найденный одним перехожим каликой у погорелого дома, над которым закопченным трупом высилась почерневшая печь. Босый, голый, сидел тихо в вырезанной деревне малыш-Негодяй, опасаясь, что и до него дойдут руки и булатные ножи разошедшихся басурман, да примечал, с каким голодным интересом смотрят на него выжившие в черном пепелище дворовые псы.

Но обошлось.

Калика перехожий взял под опеку мальца, да направился вместе с ним в стольный Киев-град, разумеется – пешим ходом. Окольными путями шли они к столице, стараясь посетить по дороге как можно больше крупных сел и деревень. Калика сказывал много всяческих историй, знал песни и частушки, чем и кормился. Мальчишка при нем жил как собачонка: где подсказывал, где подплясывал, где обходил народ с ворованной и прожженной в двух местах соболиной шапкой, куда благодарные слушатели напополам накидывали червонцев, съестного, ну а чаще всего – тени от кукишей. Старик был скуп и прожорлив, редко чего оставляя своему подопечному, окромя пинков да подзатыльников, но все ж таки, кабы не он – не протянул бы Негодяй сам по себе и неделю.

В дороге обходилось не без приключений – пару раз Негодяя колачивали деревенские мальчишки, в иной случай чуть не заел хромой пес, а одна баба выпрашивала его себе на жилье в помощники, да не сговорилась со стариком в цене. В единственном попутном граде до Киева, большом Переяславе, его чуть не обменяли на диковинку, именуемую «вертепом». Тот вертеп походил на мелкую деревянную бочку, но имел от нее очень важное отличие, заключавшееся в смотровом глазке и внутреннем барабане, на который были намотаны чудные картинки, двигавшиеся вместе с барабаном, вслед за вращением ручки. Забава, по тем седым временам, была редкая и за погляденье просили златник – никак не меньше.

Увидев ту редкость на базаре, калика не пожалел на просмотр последнего златника, а потом долго и чуть ли не слезно упрашивал его владельца поменяться на мальчика. Хозяин вертепа на то лишь криво усмехнулся и вопросил, чего малец умеет. Калика весело подмигнул Негодяю и тот взялся петь песни, пританцовывать, горланить частушки, так, что вокруг уже начали собираться любопытные, а под конец даже рассказал несколько быличек про Святогора, Анику-война, упыря и русалии. Гуляки Негодяя оценили по заслугам и в шапку щедро плюхнулись огрызок пряника, пучок зеленого лука, да несколько звенящих червонных.

Правда, хозяин диковинки долго не думал. Рассмеявшись в лицо калике, поправил он свой вертеп на плече, поблагодарил за сказанные истории, да пошел по базару дальше, закликая к себе новых зевак.

Ярости калики не было предела. Прямо там оттаскал он Негодяя за волосы, запинал трухлявыми сапогами до бурых синяков и не взял с собой на постоялый двор, где они и так занимали всегда самые худшие места. Правда, сердобольная тамошняя хозяйка пожалела мальчишку, и в тихую постелила ему в сарае. Только услуга та была медвежьей – совсем не учла баба, что за перегородкой в сарае сидела два дня не евшая, предназначенная на убой свинья. Хавронья совершенно осатанела от голода, поэтому, когда недалече усадили молодое, розовое, сочное и наверняка вкусное тельце, животина всеми правдами-неправдами старалась пробиться к нему и страшно смотрела на мальчонку через щель своим черным глазом. Всю ночь просидел забившись в угол несчастный Негодяй, боясь кабы не достало его, просовывавшееся под перегородкой рыло; поджимал ноги к себе, поминая властного над всей природой и скотиной Велеса, и едва-едва плача ссохшимися глазами, хотя уж и плакать было нечем.

Под конец страшной ночи, когда свинья перестала возиться, видимо из боязни перед Велесом не осмелившись сделать подкопа, как только Негодяй задремал, хозяйка выгнала его во двор, научив как просить прощения у калики. Тот не будь дурак, мальчонку «простил» и взял с собой дальше.

Еще несколько дней шли они вдоль Днепра, останавливаясь в больших поселениях, после чего решили перебираться на другую сторону могучей реки, где по разумению калики, совсем близко должен быть Киев. В одном из больших селений, в том месте где берега ясно проглядывались между собой, они натолкнулись на паромщика, переправляющего людей за деньги или хорошую еду. Паромщику сразу приглянулся Негодяй, и он предложил калике отдать ему мальчишку за неплохое вознаграждение, за коее тот мог бы купить мешок соли или корову. Больно уж стар был паромщик, требовалась ему помощь и смена, а детей и жены он не имел. Странно, но столь щедрое предложение калика отверг и ни в какую не захотел отдавать мальчишку паромщику. Они серьезно повздорили, но достаточно скоро помирились, и паромщик взялся перевезти калику и Негодяя через Днепр, правда, за двойную оплату, как возмещение убытка от нанесенной ему обиды. Калика плюнул, но раскошелился.

Когда они добрались до середины Днепра, где течение становилось особенно сильным, Негодяй прикорнул, убаюканный мерцанием ряби на волнах. Но вдруг сзади раздались крики, всплески и возня. Обернувшись, мальчишка увидел паромщика, охаживающего шестом свалившегося в воду калику. Но тот тоже был не лыком шит – вцепился в оборотную часть шеста и повис на ней, как ведро на коромысле. Старики сражались друг против друга – паромщик пытался оттолкнуть калику от плота, отдав его на растерзание речному потоку, а калика вцепился обеими руками в треклятый шест и как новгородский гад-коркодил пытался уволочь паромщика за собой в воду.

Дожидаться исхода схватки Негодяй не стал, попросту нырнув в волны. Он чуть не захлебнулся в Днепре, но все ж таки чудом доплыл до другого берега. Когда Негодяй наконец выкарабкался, то обнаружил, что его здорово снесло вниз по течению. Он еще минуту приходил в себя под раскидистым кустом бузины, и не побоялся воззвать даже к одному из самых мрачных божеств – Ящеру, повелителю смертоносных вод и темных подземелий, чтоб его верные слуги забрали к себе и калику и паромщика. Так оно и случилось, вполне возможно, даже без помощи страшного бога. Стариков не было заметно на поверхности. Видимо, калика все ж таки утянул соперника в пучину, где они и перетопили друг друга. На реке не было ни былинки – лишь исчезал вдали пустой плот, уносимый течением.

Так Негодяй лишился своего спасителя, от которой судьба благосклонно пособила ему избавиться. Долго он странствовал с каликой, почти что полгода, но теперь – хоть прибей – имени старца не помнил, о чем никогда не жалел.

Отдышавшись и набравшись сил, направился Негодяй далее. Долго шел он лесами, питаясь ягодами и сырыми грибами, тем попортил себе живот. Правда, иногда заходил он и в попадающиеся по пути деревни, пытаясь там заработать своим талантом, но чаще попросту побирался дворами, имея сомнительный успех в обоих делах. Длилось это долго – пусть умел Негодяй считать лишь до дюжины, но уже заходил на третьей дюжины дней счет, когда оказался он у стольного града Киева.

В Киеве, по старой привычке, он первым же делом отправился на базар. Но говорунов, сказочников и песняров там оказалось столь много, что хворой Негодяй, со сбившимся от долгого голода и поноса, голосом, затерялся в красочном круговороте Киевского рынка, как теряется муравей на пути зубрового стада.

Так бы и пропал ни за грош мальчонка, кабы не присмотрел его там наш знакомец Повага, уже тогда служивший при дворе барина Трипета. Повага в ту пору был помоложе, но уже обладал редкой внимательностью, отчего при дворе барском имел особую близость, как человек все про всех знающий. Как слуга верный, имел Повага и большое доверие, посему был послан тогда еще молодым барином за набором новых работников, коих собрал он уже порядочно, но для общего счета не хватало одного. Поточив лясы с Негодяем, Повага недалеким умом своим сообразил три вещи: деваться парню некуда, возьмется он за что угодно и в целом весьма неприхотлив. Посему, захватив Негодяя с собой, поехал Повага на запряженной в телегу Рябке, матери той самой «уж день не евшей» Гнедой, в Трипетово село. Вместе с ним направлялись только познакомившиеся, прямо на этом рынке, Фекла и Кузьма, не подозревавшие, что в будущем станут друг другу верными супругами. Были они всего на четыре года старше самого Негодяя, который, впрочем, спокойно жил, даже не подозревая, что самое интересное в его жизни только начинается.

Негодяй три года работал на злостного барина Трипета, который по молодости был еще не таким змеем, каким стал через шестнадцать лет, но все ж березой и сапогами угощал почти столь же щедро, как и теперь получала половина несчастной подвластной ему деревушки. Негодяй был далеко не последним в списке караемых тяжелой рукой барина, а уж потому, что в делах он был неумел да все у него из рук валилось, травил злобный барин сиротинушку, не глядя на обычаи, с особой изощренностью.

Единственным спасением была ему годовалая дочка Трипета, которая страсть как любила слушать различные сказки. А сказок, как известно, Негодяй наш знал немерено. В том-то и скрывалось его счастье.

Проезжал как-то раз мимо того села именитый и уж тогда довольно известный богатырь Чурило Пленкович. Чурило был мощи невеликой, но собой статен и умом хитер, отчего и прослыл на всю Русь воином славным и знающим. Почитали Чурилу за то, что с пятнадцати годков истреблял он всяких чудищ и силу нечистую, ведал в них толк и умел охотиться даже на самых опасных и свирепых страшилищ. Много жути изничтожил он по деревням и селам, несчетно народа уберег от сил темных, но попал в немилость к новгородским боярам, отчего должен был покинуть родные места, да скитаться по свету, в поисках новых подвигов. Но славный воин не унывал – решил он пройти все земли славянские с востока на запад, перебраться через горы Карпатские, да отдаться в услуженье иноземным шляхтичам. А задумал то богатырь не корысти али мести ради, а от интереса большого, поскольку было ему любопытно помериться силами с неведомой нечистью, в чужих краях обитающей. Было ж ему тогда – всего-ничего – на десять лет больше чем Негодяю.

И вот, встретились их пути.

За хорошую сумму, от которой барин Трипет раздобрел словно кот от сметаны, остановился Чурило-богатырь шестнадцать лет назад на этом самом дворе, где Негодяй, почти девяти лет отроду, сидел на лавчонке у дома, да рассказывал старшой, да пока единственной, дочке барина сказки всякие. Гуляющий по двору пред обедом Чурило услыхал это, да пристроился рядышком, отчего и завязалась меж ними беседа, о чертях и оборотнях, водяных и ведьмах, заговорах и порчах. Так умен и смекалист показался Чуриле сей отрок, что сговорился он за обедом с барином продать Негодяя ему в оруженосцы и прислужники, да обрел в его лице верного друга и советника.

Много бед и подвигов пережили Чурило и Негодяй вместе, множество нечисти и колдунов полегли от силы их меча и крепости чародейства. Но порой, возвращались они с дальних странствий в памятный им Киев-град, недалече от которого жили Чурилины товарищи-богатыри и Негодяевы воспоминания о детстве, казавшиеся даже по сравнению с лихими закарпатскими походами, самым ужасным кошмаром.

* * *

По наказу Чурилы, навещал Негодяй приютившее его когда-то Трипетово село.

Делал он сие дело, ясно как день – с большой неохотою. Уж больно криво да натянуто гляделись ему улыбки барина, барыни, да воспитателя его Поваги, от которого слова доброго он никогда и не слышал.

Вот и теперь, стоял он на крыльце барского терема, коего из-за подавляющей бедности крестьян и жадности их хозяина, не было краше на много верст в округе, и с вырванной из ребяческого возраста неприязнью смотрел на молоденького домашнего кабанчика Фуку, валявшегося в луже. Фука блаженствовал – он лениво перекатывался с одного пухлого бочка на другой, ворочая румяным рыльцем в блестящей на Солнце воде и совершенно не обращал внимания на мрачного низковатого молодца в шляхетских одеждах, с большим лбом и уставшими глазами, который стоял уже несколько минут опершись о периллу барского терема и мутно смотрел в его сторону. Да разве есть поросенку дело до такого бездаря, до его высокомерного презрения? До того, что он боится весь их свиной род из-за какой-то глупой старой хавроньи, зажаренной с репой и яблоками так много лет назад, и судьбу которой Фуке предстоит повторить уже совсем скоро, с первыми зимними холодами?

Однако, забеспокоили Фуку шаги, приближавшиеся к нему со стороны крестьянских изб и темного поля. Поросенок шустро развернулся в луже, улегся мордой в сторону подступающего и грозно захрюкал. Над ним склонился высокий и тощий человек, с интересом разглядывающий недиковинную зверушку. Это был Кощей.

— А это кто? - задумчиво проговорил он, осматривая грозно фыркающего Фуку, который и получил свое прозвище за такую особенность поведения.

— Свинья это, - пояснил на то знакомый до боли Негодяю голос старца Поваги – Скотина домашняя, у нее мясо вкусное. Будет барин добрый – к зиме отведаешь.

Заслышав скрипучий глас старого воспитателя, Негодяй невольно поморщился и поднялся на пару ступенек вверх. Мигом припомнились ему грязная избенка деревенского кляузника, частые покрики и побои, лютые холода и харкающий кровавой слюной трясущийся больной мальчик, также нанятый тогда Повагой себе в помощники, бывший Негодяю единственным товарищем все лето и всю осень, заболевший зимой и не доживший до весны. Помнится, копали они с Повагой и Кузьмой промерзшую землю, случайно заметая снег то в сапоги, то за шиворот, от которого жарко краснела кожа и нагонялся в чуть теплую избу ядовитый бред. Он отлично помнил холодные и уставшие взгляды Поваги и Кузьмы, пар изо ртов которых валил как из хорошо протопленной бани, как медленно поднимали они завернутое в грязные тряпки окоченевшее тело мальца, без гроба, без домовины, без всего – как дохлую кошку – провожая в последний путь. Негодяй коснулся тогда свежевыкопанной могилы, и почувствовал, что земля внутри теплая. Как захотелось тогда ему лечь в эту теплую яму, засыпать себя поверх землей и снегом, да не просыпаться, не жить до весны. Но жить надо было всегда. Иначе жизни бы и не было вовсе.

Долго он думал об этом, когда забрались они с Кузьмой и Повагой в едва теплую избу, пытаясь спастись от холода брагой и горячим сбитнем. Как ныли и жарили тогда ноги, теплый овечий тулуп казался каменным, и как хотелось вырваться из этих душных объятий сомнительного тепла, и утолить жар там, на улице, нырнув без всего в снег, закапываясь, тоня в нем, как зимующий тетерев. Развалиться в последний раз на белом полотне и пуститься в пляс с озорным Морозом, нагонявшим посохом снежные тучи и закручивающий диковинным танцем метели и бураны, притопывая своими ледяными валенками. Или отдать сердце сразу отцу его – темному Карачуну, чтобы тот сдавил его окоченелыми пальцами, и оно лопнуло, истекая кровью, как лопаясь, истекает соком красная калина.

И он помнится подскочил тогда, сбив Повагу с ног, вырвался, скидывая по пути потный тулуп, валя скамью и бросаясь туда, в холодную мглу, слыша позади испуганный крик Кузьмы, устремляющегося в погоню. Выбегая на улицу - так, без ничего, он не ощущал уже пронизывающего до костей завывания вьюги, и бежал босиком туда, по сугробам, где должен был быть курган умершего мальчонки.

Но не было его. Свежую могилу уж давно замело - она была как сотни, как сотни и сотни сугробов вокруг.

«И сколько здесь лежит таких же, забитых, захарканных кровью?»

Он встал на колени посреди поля, потом повалился набок, ощущая, как вонзается в кожу и кости снег, прокалывая их тысячей морозных игл.

Сквозь бред он услышал приближающийся сугробный скрип, почувствовал, как над ним нависает тень и обжигающее дуновение пара. Негодяй повернулся на снегу и едва различил во тьме уставшие глаза Кузьмы, казавшиеся единственными светилами в этом мире, над которым возвышалось затянутое снежными тучами, черное как печная зола, небо.

— Пойдем домой.

Он подцепил жаркими, невыносимо жаркими руками Негодяя за подмышки, и тот подумал, что сейчас сгорит, но не попытался вырваться. Его бредящий ум все ж таки понял, что вырвется он сейчас – и ему конец. Но, может, ему так и хотелось.

Кузьма подхватил мальчонку на руки и понес, он с натугой прижимал нагого Негодяя к себе и тот чувствовал сразу и прилипший к худому тулупу снег и сочившееся сквозь него человеческое тепло.

Кузьма бормотал ему, мол: «Ничего, братка, бывает. Все гибнут когда-нибудь. А ты вон от холода и жара бредишь. То пройдет»

Но Негодяй ничего не слышал.

Он запомнил лишь как его голым сложили на печь, силясь завернуть в серую простыню, которая бы и не тяготила, и грела; и как блистал лоб Кузьмы, то ли от оттаявших в домовом тепле снежинок, то ли от выступившего на нем пота.

Негодяй спал судорожно. Веки его сами поднимались и опускались без причины, руки и ноги могли шевелиться свободно от сознания, а память сумела лишь выудить один страшный момент - как таскал Повага Кузьму за волосы, не пойми за что, но кажись за то, что упустил он мальчонку, хоть и не было в том его вины.

Но Кузьма Негодяя простил. Времена были жуткие.

— Негодяй! – неожиданно раздался радостный возглас Поваги, и Негодяй мигом опомнился, сообразив, что находится не посредь снежного поля или пышущей жаром избы, укутанной вьюгой в темных просторах, а на крылечке терема барина Трипета. Что минуло много лет, да не помнит затянувшийся сединой висок Поваги той проклятой ночи, того закопанного мальчика, тех пережитых бед.

Что ж, скрываться не было смысла. Негодяй шагнул из-под навеса, оказавшись перед своим старым покровителем. Старик как-то раздобрел, обрюзг, обзавелся более-менее приглядными одежками, хотя уже по былым временам мог себе позволить носить сапоги даже летом - когда до сих пор вся деревня разгуливала в солнечные денечки в лаптях или босо. Бородавка над правым глазом, раздражавшая Негодяя еще в детстве, теперь достигла великанских размеров, норовя через пару-тройку лет заползти на глаз.

— Ну, как ты? – спросил с улыбкой Повага у беглого воспитанника и показал ему ряд старческих зубов, где почерневших, где пожелтевших, а где и вовсе отсутствующих.

— Ничего, живу помаленьку… - отговорился Негодяй, стараясь не встретиться взглядом с Повагой и отводя взор, щурясь, будто бережась Солнца.

— Ну так хорошо, - кивнул ему староста – Ты уж с Трипетом пообщался, я так понимаю?

— Да, был момент.

— Ругался он?

— А, когда он не ругался? – усмехнулся Негодяй и получил в награду такую же ехидную усмешку Поваги.

Они сдержанно засмеялись, отчего Кощей, все еще заинтересованно нависающий над фыркающим поросенком, поднял на них взгляд.

— Чего вы? – полюбопытствовал он.

— А это еще кто? – спросил Негодяй Повагу как можно тише – Взбалмошный чтоль какой?

Повага мельком глянул на Кощея, и ближе подойдя к уху Негодяя, почти бесслышно прошептал ему:

— Это, знаешь, летавец...

— Как летавец? – удивился Негодяй, приглядываясь к тощему мужику – На змея он не похож…

— Не змей я никакой. Я - Кощей. – кратко ответил на то слышавший все летавец.

— Дак летавцы обыкновенно на змеев походят, али на нечисть какую, - уже без стеснения сказал Негодяй, а сам шепотом прибавил Поваге – Железом пробовали?

Повага хотел ответить, но Кощей перебил его:

— И железом пробовали, и вениками хлестали, и богами пужали. Никакой жизни.

— И не говори, - усмехнулся на то Негодяй и решил обращаться уже напрямую к Кощею – А когда ты с неба упал?

Кощей задумался, остановив взгляд на том самом небе.

— Вчера, я так полагаю…

— Он вчера и не говорил толком ничего, - заметил на то Повага чуть боязливым шепотом.

— Так ведь целая ночь прошла. Да и в общем, - Кощей вздохнул – О чем с вами можно разговаривать?

Негодяй рассмеялся, а Повага обиженно хмыкнул.

— Забавный хлопец, смышленый! – Негодяй потер руки и стал подниматься по лестнице в барский терем – Надо будет его хозяину моему показать…

— Чуриле разве? – вопросил Повага.

— Ему-ему, - кивком подтвердил Негодяй – А как он живет?

— Чурило?

— Да нет же, - плюнул Негодяй – Кощей!

— А. Ну, как живет? Обыкновенно живет, у Кузьмы с Феклой в избушке. Да и чего ему не жить, ежели не нечисть? Вот пока барин думает, к какой работе его пристроить.

— М-м, ясно, - кивнул Негодяй - Вы, кстати, чего ожидаете?

— Мы вот как раз Трипета Ивановича и ожидаем, - ответил Повага – Он нам велел двоим ко двору явиться. Не поторопишь его там, Негодяюшко?

— Потороплю, раз надо, - вздохнул Негодяй и направился в терем.

Повага сразу повеселел и свистнул Кощея, которому и самому наскучило стоять без дела, и они сели на лавку возле пышных зарослей, окружающих дом Трипета.

Через минуту стоял на крыльце барин в заморском халате, ужасно любимым им и затертым до дыр, властным взглядом осматривая своих подчиненных.

- Так-так… - проговорил он вдумчиво и тут же зевнул – Брррр… Значит так! У вас двоих будет очень важное поручение. То, что мы успели поле убрать до того, как туды шлепнулся летавец – это замечательно, но все ж таки стоит посеять озимые, да и в целом быть готовыми ко всему!

— О-ох… - понимая, к чему клонит хозяин, вздохнул Повага.

Кощей поежился.

— Посему, вы оба-два, должны пойти во поле и выбоину ту заровнять!

Повагины предчувствия оправдались. Он еще разик поморщился, собрался с силами и осмелился возразить:

— Барин Трипет Иванович, ну как можно деревенскому старосте с землей возиться? А летавцу-то? Он лопату в руках держать не сдюжит!

Трипет на секундочку задумался о судьбах народа, и заинтересованно спросил:

— Тебя прям здесь выдрать или в подвале розгами прописать?

— Ладно, молчу-молчу…

* * *

Когда Кощей и Повага с лопатами направились в поле, все село уже было на ногах. Пастухи гнали свежедояных коров и коз на пастбища, косцы вовсю махали своими орудиями, заготавливая скотине корм на зиму, а прочие сидели по своим избам или же шныряли меж домов, занимаясь каждодневными делами. Проходя мимо двора кузнеца Гаврилы, Кощей заметил личико своей знакомки Сороки, приветливо кивнувшее ему из-за плетня.

Что-то все-таки в ней было…

Они прошли мимо избы Кузьмы и Феклы, и направились теперь в поле, к той злосчастной яме, к которой вчера Повага подходил с огромной осторожностью, а теперь спешил как к обычной луже. Следом за ним неспешно шагал и лично виновник торжества, тот самый «грозный летавец», теперь, потерявший пугающий ореол и вынужденный сам закрывать следы своих деяний.

— Ну, натворил ты делов! – усмехнулся Повага – Давай, бери лопату, будем закапывать…

Но взгляд Кощея отчего-то был устремлен в сердцевину заплывшего серебряной жижей котлована. Повага секунду глядел на своего спутника, а после опасливо подошел к краю ямы и устремил взгляд туда же. Кое-что в ней поменялось: воды стало заметно меньше - видимо, она ушла в землю, а по краям накипел серебристый осадок.

— Ты чего? – спросил Повага Кощея, легонько толкнув в бок.

— Там шевелиться что-то… - неуверенно ответил тот, не отводя замерших глаз от ямы.

Повага вновь обвел взглядом выбоину и заметил небольшой, серого цвета ком, медленно и ритмично вздрагивающий, словно дышащий. Приглядевшись чуть лучше, он различил серую влажную кожу, выпирающие ребра и мигом смекнул, что перед ним.

Холодный пот прошиб старосту и тот думал тихонько подозвать Кощея, да и уходить вместе с ним, но с ужасом увидел, что тот уже спускается в яму, направляясь к свернувшемуся калачиком существу.

— Ку…уда, куда ты?! – срывающимся шепотом проговорил Повага, видя, как ком начал вздрагивать, видимо от его голоса и звука шагов Кощея – Дуй живо обратно!

Он попытался схватить локоть Кощея, но лишь пощупал пальцами воздух.

— Там человек, кажется… - проговорил через плечо Кощей, не поворачивая головы к Поваге.

— Да не человек это… - только и успел пробормотать Повага и тут же вскрикнул.

«Человек» начал подниматься. Кощей хотел подойти ближе, чтобы помочь ему, но тут же отпрянул, увидя, что существо вполне уверенно и твердо встало на четыре лапы. Именно лапы, так как назвать руками или ногами те четыре конечности язык не поворачивался. Оно стояло на четвереньках и крестец твари не возвышался над головой – это была естественная ее поза, что смотрелось очень чудно, словно какому-то лысому зверю приделали к телу человеческую голову. Да и туловище существа, казавшееся даже тощее Кощеева, было вроде как человеческое, но вроде и нет: размером с собаку, кожа мертвенно-серая, а локти, колени, ребра и даже хребет – людские.

Итак, существо поднялось на четвереньках и замерло, словно прислушиваясь. Ветер трепал жидковатый пучок волос на голом черепе, ребра вздрагивали от вдохов и выдохов, губы сухо терлись друг о друга, а глаза, занимавшие добрую треть лица, все еще были прикрыты большими кожистыми веками.

Видимо оно только проснулось.

— Повага, что это? – прошептал в исступлении Кощей, глядя на неведомое чудище.

— Полевик это… - сдавленно проговорил Повага, чувствуя, что от тревоги сейчас повалиться в яму – Давай назад, Кощеюшка…Загрызет…

Полевик по-лошадиному засопел. Затем он гулко рыкнул, шумно потянул воздух двумя впалыми ноздрями и раскрыл свои громадные, черные как ночь, глаза, тут же устремив взгляд на Кощея…

Многие люди, не разбирающиеся в сомне природных духов, полагают, что все они выглядят как забавные добродушные старички, готовые услужливо указать дорогу в тридесятое царство или преподнести в подарок добру молодцу или красной девице чародейскую диковинку - вроде сапогов-скороходов или скатерти-самобранки. Следовательно, леший должен выглядеть как забавный старичок с зеленой бородой, водяной – озорной дед с мокрой бородой, а полевик – как старче с ржаными колосьями во все той же неизменной бороденке.

Но нет, на деле все обстоит сложнее.

Некоторые из духов могут принимать человеческий облик, но точно не по своей воле. Уж больно распространился по их владениям зловредный род человеческий, любящий нарушать чужой покой. Посему, надо было их каким-то верным способом от своих владений отвадить. Ведь совсем не ведают люди обыденного для духов языков движений, взглядов - не различают настроения лешего по шуму в ветвях, радости или печали водяного по журчанию реки и расположению ряби на воде.

А на разговор выходить с людьми порою надо. Но как? Явись леший или водяной к человеку в истинном облике – так только напугают, а ежели столкнуться с больно смелым или крепким малым, под стать богатырю - проблем не оберешься. И неведомо, не на свою ли голову.

Посему, используют лешие да водяные бесхитростный, для таких как они могучих созданий, прием, именуемый в народе оборотничеством. Причем, не обязательно в человека. Леший и медведем может стать по желанию, а водяной – громадным сомом. Но то на случай, если внимания людского привлекать не стоит, а отпугнуть следует.

Гораздо проще дело обстоит у домовых. Домовые еще кой-какое соображение имеют - иные из них не глупее деревенского мужика, но обликом все ж обладают не совсем человеческим, потому на глаза не кажутся, а мирно сосуществуют с людьми, втихую пособляя им по хозяйству, за что получают вкусную дань, в виде молока с хлебом, а порою – простых объедков со стола. Оборачиваться домовой редко в кого умеет, но вместо того обладает малым ростом и великой сноровкой.

А прочие? А прочие существа с мрачным нравом.

Вот, тот же полевик – вроде и на человека отдаленно похож, но ни говорить, ни даже ходить на задних лапах не может.

Кто же это такой? Зачем он является в поле, пристает к людям?

А он попросту нечисть. И человек ему – любимое кушанье.

Потому и пришел сюда полевик. Привлекло его давешнее большое скопление народу, задержавшиеся с ними запахи, и, видимо, полагал он, что здесь ему будет чем полакомиться. Посему и пробродил полевик тут всю ночь, рассчитывая на добычу, но так ее и не дождавшись, с пустым брюхом спустился на дно неизвестно откуда взявшейся ямы и, испив воды, пристроился здесь почивать.

А Повага с Кощеем нарушили его сладкий покой. Посему кто-то из них обязан стать ему сладким завтраком.

Полевик раскрыл глаза и гулко заурчал. Пальцы его словно вилы вонзились в землю, и Кощей с ужасом заметил, как они страшно изгибаются, переминая комья почвы – односуставные, серые, тощие, более походящие на смесь маленьких когтей и копыт, чем на персты человеческого существа.

Полевик, недолго думая, пригнулся к земле и утробно зарычал, а Кощей, с ужасом проглотив набежавший в горле ком, сделал пару шагов назад.

— Загрызет… - испуганно повторился Повага и голос его сорвался на хриплое шипение. Но здесь оно разнеслось терпко и четко, как разносится звук падения одной-единственной капли в лоне пустой пещеры.

Полевик мгновенно пришел в движение. Передернув тощими плечами, за которыми начинались отчетливо видимые сквозь тонкую кожу плоские лопатки, нечисть сделала выпад вперед, стараясь вцепиться в ногу Кощея, но тот ловко отгородился лопатой, и губы полевика лишь слегка проскользнули по древку.

Тварь зашипела, отпрянула.

Кощей не без страха, но с явной уверенностью, смотрел в глаза противнику и крепко сжимал в руках оружие.

Повага замер над краем ямы. Он собирался с силами, отходя от испуга и, наконец отойдя, крикнул:

— Железом!

Голос его разъярил полевика. Нечисть грозно засопела, вскрикнула «оууф» и бросилась на Кощея, но тут же получила по черепу древком, отскочила и заскулила.

— Лопату другим концом поверни, дурень! – закричал из последних сил Повага.

Он хотел еще что-то сказать, но полевик вновь зарычал «оуфф» и в третий раз бросился на Кощея. Тот отреагировал мгновенно.

Лопата легко повернулась в руках и лезвие впилось под ребро полевика. Чудищу стало худо дважды – металл опалил его кожу, словно хороший прыск кипятка, а затем вред нанес и сам инструмент, пробивший шкуру нечисти, из-под которой выступили капли мутной, темноватой крови.

Полевик взвизгнул и отпрыгнул назад. Он присел на корточки, потирая лапой раненный бок, и Кощей заметил, как ярче вспыхивает злоба в глазах страшного соперника.

Приподнявшись на ногах, выкинув лапы вперед, страшно крича, полевик прыгнул на Кощея и повалил его мощным ударом в грудь.

Кощей плюхнулся в воду, уйдя в нее чуть ли не по голову. На мгновение оказавшись под водой, Кощей тут же вынырнул и услышал два крика одновременно – перепуганный насмерть Поваги и воинственный вопль полевика. Второй сидел прямо на Кощее, сдавив своими задними лапами его бедра и протягивая передние к лицу, силясь выцарапать глаза.

Кощей выдохнул и перехватил цепким движением правой руки обе тощие лапы полевика, а левой потянулся к его шее, с твердым намерением вцепиться в нее и задушить осточертевшую тварь.

Полевик быстро понял его и ухитрился высвободить лапы, обхватив ими левую руку Кощея. Следующим же рывком он приблизил свою ссохшуюся пасть к пятерне противника и, обслюнявив соседние, впился в безымянный палец, заглотив его черной расщелиной рта. Кощей почувствовал прикосновения острых зубов полевика, все твердеющих и уже через мгновение обернувшихся сильной болью у самого основания перста.

Через миг боли уже не было, как и пальца.

Вернее, палец был – он едва высовывался бледным червем меж серых губ полевика и все еще судорожно дергался, карябая грязным ногтем подбородок чудовища, которое уже подняло голову, чтобы заглотить его.

— А, нет, постой… - ответил на то Кощей, и сжал освободившейся правой рукой шею гадины.

Палец только начал проваливаться, и посему мгновенно вылетел из глотки полевика. Уже не дергающийся, он шмякнулся на щеку Кощея и скатился с нее в воду.

Глаза полевика дрогнули. Они закатились под веки, обнаружив под собой немалый белок, и тварь вовсю задрыгала лапами, стараясь вырваться из мертвенной хватки, но тщетно.

Пальцы Кощея, словно стальные обручи, сжимали горло нечисти и с каждым мгновением обхватывали ее все крепче и туже, как змея давящая свою добычу.

В шее полевика хрустнуло, она слегка покосилась. Хватка его лап тут же ослабла, и Кощей, воспользовавшись моментом, перевернул противника на живот, воткнув лицом в воду и прижав коленом между лопаток.

Полевик продержался недолго.

Один воздушный пузырь всплыл на поверхность. Еще. Еще. Последний, самый маленький. И все.

Победитель встал, отпуская обмякшее тело чудовища, и отряхнул от воды свои девятиперстные руки.

Кощей потерял палец. Полевик потерял жизнь.

* * *

— Ничего, то дело поправимое, - утешал Повага Кощея, все ж таки не спускаясь в яму – Палец откусили – не беда. Иные и топором палец себе оттяпывают, а уж от полевика… Впрочем, бывает такая нечисть, что и целиком проглотить может. Вот, скажем, знал я одного мужика, отца которого сам Змей Горыныч…

Кощею было не до Горыныча. Он понимал, что Повага сейчас болтает только ради того, чтобы пересилить собственный страх, и по сути, лишь успокаивает себя. Поэтому, он не стал отвлекаться на его истории и, подцепив полевика за микитку, выволок труп из воды. Тот оказался легким как ребенок, но впрочем, от него еще при жизни остались лишь кожа да кости, что скорее всего, было следом долгой голодовки. А может они все такие.

Кощей положил тварь на землю и пару раз пнул под бок.

«Не-а, не шевелится…»

— …вот. Так что, наша радость, что это идолище трехголовое сгинуло, - донеслась до Кощеева слуха спутанная болтовня Поваги – Хотя, может и не сгинуло. Люди разное говорят.

Кощей прищурился и разглядел на дне лужи свой откушенный палец. Он склонился над водой и достал его. Откушено было добротно – под самый корешок, так что даже сустав посгибать можно было, чем Кощей и занялся.

Да-а…не везет. Второй день в миру, а уже без пальца.

— Повага, - окликнул он старика – Тряпица какая есть?

— Тряпка?! – воскликнул Повага, будто его кто-то выдернул из сна – Найдется, найдется…

Он засуетился и, вынув из-за кушака грязноватый ситцевый платочек, боязливо протянул его Кощею.

— Благодарствую, - ответил тот, принимая ткань.

Он еще разок глянул на оттяпанный перст, немного протер его от прилипшей грязи, и завернул в кулек.

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Тебе не больно? – поинтересовался Повага, с подозрением поглядывая на руку Кощея.

— Нет, - безразлично пожал плечами тот.

— Заболит еще… - выдохнул старик, тяжело опираясь на черенок лопаты – Это ты должно быть с перепугу ничего не чувствуешь.

Хотя, Повага не был уверен в сказанном. Кощей был спокоен как змея. Впрочем, как и всегда.

— И что нам делать? – спросил Кощей, закончив с пальцем и уставив на старосту ясный и безмятежный взор.

— А? – снова дернулся тот – А, а-а… Ну, копать мы теперь точно не смогем, притерпелись много. Пойдем тогда к барину Трипету, все скажем, авось по домам распустит. Тебя-то, калеку, уж точно.

— Не дурно, - хмыкнул Кощей, поднимая лопату. Он подошел к краю и протянул старосте руку – Ну-ка, пособи!

Повага с отчуждением посмотрел на четырехпалую ладонь Кощея, но через миг опомнился и подал свою длань. Кощей принял руку и, подтянувшись вместе с нею, выбрался из ямы.

Правда, что-то больно кольнуло правую ногу, когда он поставил ее на землю.

Кощей ойкнул и наклонился, стягивая размякший от воды лапоть. В том месте, где располагалась пятка, застрял необычный камень, словно целиком вылитый из стекла и светящийся изнутри едва заметными серебряными искорками.

— Что ты? – обернулся к нему Повага, успевший уйти вперед.

— Ничего, - пробормотал Кощей, зажимая таинственный камень в ладони – Грязь в лапоть заползла…

— Э, брат, - усмехнулся ему Повага, наконец одолев страх пережитого – Этак тебе его менять придется… Но это не беда. Феклу упросишь – она сплетет.

А лапти, надо вам сказать, обувь недолговечная. Неделя, две – и сотрутся, плети новые. Чем нередко и занимались русичи долгими зимними вечерами.

Кощей шагал вслед за Повагой, сжимая подмышкой лопату, в левой ладони – кулек с отгрызенным пальцем, а в правой – найденный камень.

Когда они преодолели полпути, Кощей почувствовал, как странно зашевелился в платке отгрызенный полевиком палец. Он аккуратно развернул кулек и увидел, что кожа остатка пальца и место у основания огрызка, переплелись связками, обтянулись кожей и начали обрастать мясом. Рост происходил прямо на глазах, образующаяся плоть бурлила, словно диковинный отвар, словно полчище мелких существ, восстанавливающих поврежденный палец. Кощей едва успел отнять от пальца платок, прежде чем разрыв затянулся, но кажется, несколько ниток все же осталось внутри. Удивлению не было придела – Кощей поднял ладонь вверх и посмотрел на кисть. На месте бывшего разрыва теперь был лишь едва заметный шрам, даже более походящий на простую царапину.

Чудеса.

— Чего отстал? – прикрикнул на него Повага.

Кощей плюнул и пошел следом.

Они уже добрались до терема барина Трипета.

— Вернулись? Так скоро? – вопросила их присевшая отдохнуть на крылечке старуха Марфа.

— Не закопали мы… - выдохнул Повага и хотел что-то добавить, но был перебит.

— Как не закопали? – противно закудахтала Марфа – Да ежели барин…

— Помалкивай тетеха! – гавкнул Повага, хмуря седые брови – Дослушивай, а потом языком чеши! Полевик на нас напал, да чуть Кощея не сцапал!

— Полевик? – выкатила глаза Марфа – Как же вы целы остались?

— Да не совсем уж целы. Кощейке палец отломили, но тот гада проучил!

Марфа перевела вопросительный взгляд на Кощея, прижимающего платочек к ладони, и тот, растерявшись, задумчиво кивнул старухе.

— Батюшки! – прошептала она – Так забил ты полевика?

— Забил, - прошамкал Кощей.

— А как?

— Обыкновенно лопатой его обходил и рожей в лужу макал, пока тот воды не наглотался, да не захлебнулся до смерти, - скороговоркой выговорил Повага – Давай, мать, дуй за барином!

— Ну дает…ну летавец…- приговаривала старуха, уходя в дом – Вот по ком княжеская дружина плачет…

— Быстрее, Марфа, скорее! - поторапливал ее разнервничавшийся Повага.

Марфа исчезла, а Повага с Кощеем остались стоять на улице, переминаясь с ноги на ногу.

— Не болит? – осведомился заинтересованно Повага, кивая на завернутый в платок якобы откушенный палец.

Кощей подумал мгновение, подыскивая ответ, и просто отрицательно покачал головой.

Как объяснять Поваге и Трипету свое неожиданное исцеление он не знал, отчего волновался, но все ж таки решил плюнуть и попросту отдать все на волю случая.

Барин оказался на крыльце.

Он подошел к перилам, грузно облокотился на них, и направил свой спокойный и строгий взор прямиком на представшую ему пару.

— Полевика, говорите, прихлопнули? – спросил он с подозрением и лукаво прищурился.

Повага и Кощей несколько боязливо и неуверенно, но одномоментно кивнули головами.

— А кто убил?

— Й, …Я, - ответил Кощей.

Трипет перевел на него свой испепеляющий спокойствием взгляд и поинтересовался:

— Ага-а…И если я кого в поле направлю глядеть – он там будет?

— Б-будет, - отвечал Кощей, уже более уверенно.

— Хорошо. Молодец, - хмыкнул барин и присмотрелся к грязновато-кровавому платочку – А что с пальцем? Говорят…

— Откусил полевик! – перебил его Повага.

Барин безразлично посмотрел на старосту и кивнул.

— Ну-у… - промямлил Кощей, отнимая платок от руки и выставляя вперед кисть – В-вот…

Трипет присмотрелся к руке Кощея, прищурился и что-то прошептал себе под нос.

— Ба! – воскликнул он и повернулся к Поваге – Так что же ты врешь? Все пальцы целы!

Повага впал в ступор.

— …Ка-ак, целые?

— Обыкновенно целые. Ты считать умеешь до пяти?

— Кажется, да…

— Кощей!

Кощей дрогнул и растерянно взглянул на Трипета.

— Кощеюшка, протяни Поваге свою длань.

Кощей протянул.

Повага быстро пробежал взглядом по его руке и прошептал:

— Не может быть, нет… Пальца одного не было…нет!

— Ну как нет? – хохотнул злорадно Трипет – Давай, вместе посчитаем? Вот, смотри: един, двойня, троица, четверть, пятерня. Пятерня!

— Ну не может такого быть! – воскликнул Повага заикаясь и чуть ли не жалуясь – Ну я же сам видал, как полевик ему палец погрыз! Ну, Кощей, скажи, как было! Этот же, - он впился в безымянный палец Кощея на левой руке – Этот палец!

Кощей одновременно почувствовал на себе и испуганный взгляд Поваги, и тяжелый взор барина, и желание исчезнуть куда подальше.

— Как было, так и есть! – кратко ответил он, вырывая руку из хватки деревенского старосты.

Пожалуй, Повага еще никогда и не на кого не смотрел одновременно столь жалостливыми и обиженными глазами.

— Припекает сегодня, - как бы невзначай заметила Марфа, стоявшая все время разговора в дверном проеме позади барина.

Трипет мигом смекнул, на что намекает старая служанка, и ирония с ленной злостью в его глазах неожиданно сменились жалостью, что с барином бывало исключительно редко.

— Иди-ка, Повагушка, отдохни дома. Поспи, отлежись, завтра закопаете.

Повага был не глуп и сразу уловил скрытый посыл.

— Да вы чего, э, чего?! – возмутился он – Чего?!

— Ты — баран тупой. А ну, отправляйся домой, живо! – прикрикнул на него Трипет, не умеющий долго держать благодушный настрой – На улице сегодня увижу – запру навсегда в конюшне! Будет тебя Демьян одним сеном до твоей недалекой смерти почивать. Понял?

— Понял, - проскрипел Повага и, не спуская злобного взгляда с Кощея, поплелся по кривой деревенской улочке, направляясь к своему дому.

Крики крестьяне Трипета оспаривать боялись, но здесь они были не исключением, а как раз-таки образцовой частью необъятного целого подневольных людей того времени.

* * *

Кощей, отпущенный на отдых барином Трипетом, не спеша направился домой.

Дойдя до избы, он на мгновение задержался. Над самым порогом висела ржавая подковка, сворованная Кузьмой при перековке какого-то сивого мерина и водруженная над входом в жилище – по древнему обычаю, который по тем временам был не столь уж и древним.

Кощей вспомнил свои вчерашние хождения по мукам, веники полыни, железо и поминания добрых божеств, и решил также испытать камень на предмет его чистоты. Он еще раз глянул на находку, сверкающую таинственным серебром, и протянул руку с зажатым в ней камнем в дверной проем. Подкова, висящая над входом, вдруг затряслась, забилась, стуча своими краями по деревянной стене и, сорвавшись, наделась на руку Кощея, словно обруч.

— Кто там? – послышался голос Феклы из избы, и Кощей вздрогнул от неожиданности.

— Я, - ответил Кощей севшим голосом и, занеся камень в дом, аккуратно повесил подковку обратно.

Дома его ждала Фекла, уже вовсю возящаяся с хозяйственными делами. После беспокойной ночи она все равно держалась весело и бодро, хотя некая усталость в ее движениях чувствовалась.

— Тебе помочь чем? – поинтересовался Кощей с порога, затворяя за собой дверь.

— Да нет, Кощеюшка, не утруждайся, - отвечала на то Фекла, в то же время доставая ухватом из печи горшок – Садись-ка кашицы отведай. А то, поди, и ржаного колоска с утра во рту не держал!

— И то верно, - согласно кивнул Кощей, подтягивая лавку поближе к столу.

Фекла быстро бегала от печи к столу, туда-и обратно и с каждым ее передвижением на скатерти появлялось что-то новое: деревянные миски, деревянные ложки, крынка с молоком.

— Вот, испей молочка, Коша, - особо отметила крынку Фекла – Я только сейчас Пятнуху подоила! Свежее, прямиком из-под вымени.

— Благодарю, Феклушка, благодарю… - проговорил Кощей, накладывая из горшка каши и начиная потихоньку трапезничать.

Фекла закончила и села за стол супротив него.

— Ну, чего барин-то призывал? – спросила она, пододвигая Кощею крынку.

— Яму в поле, вместе с Повагой, заровнять, что после вчерашнего осталась, - отвечал Кощей, принимая крынку и прислоняя ее к губам.

— И как, успешно?

— Не очень, - Кощей выпил треть крынки и поставил ее обратно на стол – Мы с полевиком столкнулись.

Фекла на миг замерла, уставившись в одну точку, а затем перевела на собеседника испуганный взгляд выпученных глаз.

— Погоди…как с полевиком. Точно?

— Точно.

— Это нечисть который?

— Я в них без разбора, - пожал плечами Кощей и взяв ложку, принялся за кашу.

— Погоди ты лопать! – не унималась Фекла, отодвигая от него миску – Что дальше-то было?

Кощей, с полным ртом пшенной каши, с недоумением и даже немного – обидой, посмотрел на Феклу и развел бледными руками.

— Не ведаю я, - ответил он, возвращая миску на место – Я его погубил, а как там дальше – не знаю.

— А как погубил?

— Задушил. Потом утопил.

— Во дела… - охнула Фекла, отваливаясь на лавку и вновь придвигаясь – Брешешь!

— Не брешу, - без смущения ответствовал Кощей, говоря и попутно уплетая кашу за обе щеки – Он в поле, енто...лежит…Хочешь-сходи, погляди.

Что уж тут добавить? Феклу более удивляло даже не само событие, казавшееся столь невероятным – человек, вчера едва-едва говорящий и передвигающийся со стремительностью улитки - и вдруг прибил опасную и изворотливую нечисть, с коей и не всякий опытный охотник разделался бы - а скорее, реакция Кощея на это событие.

Его победа над полевиком смотрелась куда реалистичнее, чем безразличие к этому происшествию.

Но тут на улице послышались приближающиеся громкие возгласы, крики и шум десятка, никак не меньше, людей.

— Что там такое? – заинтересованно повернулась в сторону двери Фекла, и как бы ей в ответ, кто-то выкрикнул:

— Полевика несут!

Она тут же сорвалась со скамьи и выбежала на улицу, а следом за ней, неохотно оставляя недоеденную кашу на столе, последовал Кощей.

Он встал в дверном проеме и взору его представилась любопытная картина. Полевика несли как поверженного на охоте зверя – он мешком висел на длинном шесте, привязанный к нему за руки-за ноги и раскачивался из стороны в сторону, аки тряпка. С туши нечисти стекала вода и блестела росяными каплями на серых, тощих боках. Мертвая голова с закаченными зенками, болтавшаяся на поврежденной шее, застыла в мертвенном расслаблении, а из чуть приоткрытой пасти, полной желтых гниловатых зубов, свесился набок короткий пепельного цвета язык.

Шест с нечистым несли двое крепких парней, водрузив его на плечи, нисколько не боясь мертвого чудища, а даже насмешливо оглядывающихся по сторонам, кажется, гордые своей обязанностью тащить его труп. Вслед за ними, да и вокруг них, толпились скопом дети, мужики, бабы и старики, побросавшие все дела и повылезшие из своих домов, поглазеть на невиданное ранее страшное чудо. Особенно много было ребятишек, которые – кто с дерзостью, кто с опаской, кружили у полевика, все ж таки, не осмеливаясь подходить ближе чем на две вытянутые руки. Кто-то из них даже пытался бросать камни в мертвую нечисть, но был быстро окликнут и остановлен взрослыми.

Глядя на мальцов, Кощей мимолетом задумался – а сильно бы отличался от полевика какой-нибудь из этих оборванцев, ежели запихнуть его на год в чулан и оставить кормиться пойманными им же крысами?

— А, летавец! – воскликнул неожиданно вынырнувший из толпы Кузьма – Это ж ты его хлопнул? Ну-ка, ну-ка, расскажи-ка! Вот тут человеку интерес есть… да и мне!

Из толпы следом за ним вышел знакомый молодец в шляхетских одеждах с застенчивым взглядом.

Кощей вздохнул, крепче опираясь на косяк, и готовясь рассказывать историю своей победы в третий раз.

* * *

А вот в четвертый раз он говорил об этом с превеликим удовольствием.

— Как же? – переспрашивала его Сорока, ерзая коленками на сене – Так и забил лопатой?

— Да нет же, нет! – посмеивался Кощей, но так, дабы за стеной не прослышали – Я его лопатой только чуть ранил, а потом уже удушил.

— Да-а… - восхищенно проговорила Сорока, и Кощей, с горделиво-победным чувством отмечал, как загорается огонек в ее глубоких синих глазах - …и богатырь же ты!

— Ну, богатырь-не богатырь… - усмехнулся Кощей, снова отваливаясь на сено.

— Богатырь, богатырь! – с уверенной восторженностью прошептала Сорока – Полевики знаешь, сколько народу губят?

— Сколько? – глаза Кощея сверкнули, а пустырь на том месте, где у простого человека положено быть бровям, заинтересованно искривился.

— Ну-у, - протянула задумчиво Сорока – Много. Очень много.

— Проще говоря – не знаешь, - кивнул с надменной ухмылкой Кощей.

Сорока кинула на него укоризненный взгляд, полагая, что ее собеседник в темноте ничего не разглядит. Но тот, со своим-то зрением, как раз разглядел.

— Ладно-ладно, не серчай, - улыбнулся Кощей и немного ближе подвинулся к гостье, даже попытавшись ее слегка приобнять, но Сорока лишь стеснительно посторонилась.

— Ты, лучше, скажи мне, - продолжал он ласково – А отчего они вообще на людей нападают?

Сорока удивленно повернулась к собеседнику.

— Известно отчего – нечисть же!

— Нечисть… - вдумчиво проговорил Кощей – Нечисть…

Девушка со смешанным чувством любопытства и тревоги наблюдала за ним. Он поднял глаза.

— Я так много раз слышал это слово, но оно мне ни о чем не говорит…Что оно значит?

Сорока не поняла сразу, но сообразив, вздохнула:

— Ах точно-точно…я и забыла, что ты не местный. Ну так знай же, что нечисть – это враги человеческие.

Высказывание прозвучало пустословно и смутно.

— Казары что ли? – не понял Кощей.

— Каза? Ах, хазары! Нет, нет, нет. Они тоже враги – но не такие. Хазары пусть и злые – но все равно люди.

— А нечисть – не люди?

— Верно. Вон, как полевик. Или же есть еще трясовица. Ты про трясовиц слышал, нет?

— Нет.

— Вот слушай. Есть такая…

Кощей не слушал. Вместо того он впал в странную задумчивость, вспоминая сегодняшние события и особенно тот самый камень, что теперь он спрятал у себя за пазухой.

Более всего смущало происшествие с подковой – ведь он прекрасно помнил, как суеверные крестьяне испытывали его на «чистоту».

Камень это испытание явно не прошел.

Значит он - нечистый? Любопытно.

Кощей задумался: «Показывать-не показывать?»

А вдруг она скажет, что камень нечистый, а он - какой-нибудь особенный? Еще заставит выбросить… Или к барину отнести.

“Бррр…”

Впрочем, случай мог быть и обратным. Скажем, диковинная побрякушка могла вытягивать из него жизненные силы или же напротив – притягивать каких-нибудь темных существ, хоть бы ту же самую нечисть?

Размышлял он недолго.

— Знаешь, Сорока, я… - он потянулся рукой к себе за пазуху.

— Да, Кощеюшка?

Кощей нащупал под рубахой заветный камень и сжал его в перстах. Он показался ему до остроты твердым, но вот незадача – чем крепче он брал его пальцами, тем слабее ощущал его в них.

Он стал хвататься за камень с каким-то хищным остервенением, недоуменно водя шуйцей по пустоте, а сам словно стал подниматься выше-выше-выше.

Вот он уже был под самой крышей сарая и увидал снизу свое же лицо – тощее, бледное, с закрытыми очами и острым подбородком, безмятежно покоящееся на соломе. Рядом, на коленях, сидит Сорока и тормошит его своей легкой рукой.

«Помер. Я все понял»

— Неверно ты понял. А вот болтать девкам лишнее – любишь… - прошипел неведомо откуда сиплый свистящий глас, и из того же неведомого участка пространства, навстречу Кощею выплыла уже знакомая ему дымчатая тварь. Та самая, виденная им вчерашней ночью.

Кощей дрогнул и мигом упал вниз, оказавшись прямо рядом с Сорокой, тормошащей его неподвижное тело. Он в испуге попытался дотронуться до нее – но тщетно – его ладонь трогала лишь воздух. Сорока тем временем, устав тормошить Кощея, порешила, что ее милый самым наглым образом резко и непробудно задремал, плюнула от всего девичьего сердца ему в лоб и, подняв с сена корзинку, направилась к выходу, даже не заслонив за собой дверь от обиды.

— Да-а-а… - загоготала дымчатая тварь, перекатываясь клубами и спускаясь с потолка по стене, словно громадная ящерица – Огонь-девица за тобою увязалась, Трипетович!

Существо подползло к Кощею и поворотило к нему свою голову, походившую более на сгусток смога, внутри которого странным, самовоспроизводящимся образом мерцал таинственный, серебристый свет.

«Точно таким же, каким…»

— Да. Каким блестит твой осколок Алатырь-камня, - закончила Кощееву мысль тварь, уже скрежещущим голосом.

— Постой, - дрогнув, прервал ее Кощей – Алатырь-камня?

— Алатырь-камня, - кивнуло головой загадочное чудище и черные клубы дыма колыхнулись, словно лепестки качающейся на морских волнах медузы.

— А-а, что…?

— Я отвечу на первый твой вопрос, пока он не затерялся под грудой прочих, - обстоятельно пояснило существо – А затем, мы побеседуем с тобой обо всем остальном, что тебя заботит. Хорошо, прелесть моя?

— Хорошо…

— Чудно. Итак – нет, ты не помер. Ты спишь.

— Сплю?

— Да, спишь.

— А, отчего же я сам себя вижу?

— Великолепный вопрос! Смотри.

Создание повело дымчатыми пальцами, и Кощей увидел, что вокруг уже не один сарай, а целых три, и в каждом из этих сараев на одинаковых соломенных подстилках лежат одинаковые же Кощеи, точь-в точь он.

— Ну, как? – ухмыльнулось чудище, тем временем приняв более-менее человеческий вид и пялившее на него свои серебристые прорехи в тумане, видать подменяющие глаза.

— Это как это… - пролепетал Кощей, недоуменно разглядывая своих двойников.

— Обыкновенно, - хмыкнула тварь, пожимая плечами – Для меня – самое простое дело. Могу и пострашнее выдать, но у нас времени нет. Впрочем, кое-что я уже тебе показывал… Вчера ночью, помнишь?

Кощей дрогнул, вспомнив дышащие стены.

— Припоминаешь, значит, - довольно заметило дымчатое существо.

Оно вновь повело расплывчатой рукой – и двух сараев с Кощеями – как не бывало.

— Вот это да… - проговорил зачарованно Кощей – Обман такой?

— Да, обман. Обманы, искажения, бред, кошмары – это все мое.

— Ты кто?

— Я - Морок, - проговорило существо рокочущим голосом.

— Э…

— Бог сна, ежели вы так хотите, - свет в голове Морока заиграл с особой силой и в туманности появилась продольная щель, напоминающая улыбку.

— И что же ты…?

— Я? Я могу нагонять кошмары, создавать миражи, управлять сном и всеми теми тварями, что приходят к людям тогда, когда они спят. Я - их общепризнанный властелин. Ну и также умею читать мысли и договаривать чужие слова.

Улыбка повторилась.

— А за что признали?

— Известно за что, солнышко! За силу.

Голос Морока при этом прозвучал как-то бархатно и ласково. Морок часто менял голоса. Да и говорил он больно мудрено – некоторые его высказывания Кощей понимал через слово.

— Это оттого, Кощеюшка, что я могу говорить любым голосом, любого человека – лишь бы он мог видеть сны. Ведь я и есть сон. Впрочем, подойдем к делу, о котором я хотел поговорить…

Морок приблизился к Кощею и потянулся к нему.

— Не бойся, не бойся… - приговаривал он, беря в руки левую кисть Кощея и отыскивая безымянный палец – Просто хочу узнать, не болит ли перст?

— Не болит… - проговорил Кощей, наблюдая за Мороком, с любопытством разглядывающим маленький шрам у самого основания пальца.

— Верно, и не должон… - почти по-птичьи прочирикал повелитель сна и повернул к собеседнику голову – Ты, мыслю, хочешь знать – отчего так?

— Да.

— Бессмертие. Ты-бессмертен, Кощей.

«Бес-смертен»

Смерть.

Кощей еще смутно представлял, что это такое, ведь такие понятия, как жизнь или смерть – объяснить практически невозможно. Их подсознательно усваивают в самом детстве, как только чадо отвыкает от материнского молока и начинает познавать окружающий мир на своих едва окрепших ногах. Если ходящий рядом родитель может поучающее указать малышу, что мол: это – «изба», вкруг «избы» - «трава», а в «траве» - стрекочет «изок», то понимание «добра», «зла» или, скажем, «любви», придет к нему своим ходом - на словах такое не объяснишь.

Однако выходец из летавцевой ямы уже сталкивался со смертью, слышал о ней, да и сам успел побывать убийцей. Он вспоминал умерщвление полевика, как живая плоть, желавшая погубить его, сама сгинула от его смертоносной хватки, и как странное удовольствие пробежало по всем Кощеевым жилам, когда поверженная нечисть издала последний свой вздох.

Неожиданно, его размышления прервал булькающий смех Морока.

— Да-а… - прошелестел он довольно – Это хорошо, что тебе понравилось убивать. Будь уверен, сегодняшняя заварушка – лишь малая часть того моря крови, которое тебе придется выплеснуть из берегов жизни! Но ты останешься в этих берегах навсегда.

— Навсегда? – задумчиво переспросил Кощей – Я никогда не умру?

— Никогда, - согласно кивнул Морок и по бесформенному туману его туловища пробежала серебристая рябь – И никто не сможет погубить тебя. Тебе могут отрубить руку, ногу, голову - да пусть даже выдерут сердце! – ты сможешь и без него. Это ты видел, когда поверженный полевик откусил тебе перст, и тот снова прирос к твоей плоти. Это и есть бессмертие. Только не думай, что получил вечную жизнь сам или задаром, - Морок приблизился к Кощею и свет его «глаз», казалось, струился сквозь тело собеседника – Ты нужен моему хозяину и сослужишь ему, за свое бессмертие, небольшую службу…

Кощей с интересом слушал Морока и, когда тот на миг прервался, его терпение и любопытство сорвались с цепей.

— Кто твой хозяин? Зачем я ему? Какую службу я должен сослужить?

Морок странно замер, обратив лицо к выходу и серебристое свечение его побледнело.

— Ну же! – не унимался, съедаемый неизвестностью Кощей.

— Погоди, - прервал его легким шипением Морок.

Кощей замер в недоумении, а затем посмотрел в ту сторону, куда глядел ночной гость.

Сквозь щели в двери просачивались первые лучи утренней зари, розовящей восточное небо.

Где-то вдалеке, в курятнике, раздался петушиный крик.

Морок тяжело вздохнул и поворотил дымчатый череп к Кощею. Очи его сверкнули серебром в отступающей тьме.

— Так что, - спросил он – Видел Повага как тебе полевик палец откусывал?

— Видел, - подумав мгновенье, отвечал Кощей.

— Вот и посмотришь, что с ним по утру станется. Мотай на ус и с девками больше о камне и нечисти не болтай. Все понял?

Оторопевший Кощей кивнул.

— Ночью буду, - прошептал Морок.

И растворился в воздухе.

* * *

Не прошло и часа, как по деревне пронесся истошный девичий крик. А еще через несколько минут все были в доме Поваги.

Зашедшая поутру девка, помогавшая старику по хозяйству, рыдала в сенях. Много народа суетилось внутри избы, в том числе и жители дома Кузьмы. Глава семьи стоял в проходе, бледный, как снег. Рядом с ним была Фекла, а позади, покрывая их невеликий рост, высился Кощей, с ужасным осмыслением глядящий на представшую их взорам картину.

Повага лежал на лавке. По лицу его из треснувших на лбу вен стекала кровь, глаза – лопнули, а изо рта, измазанного пеной и кровью, вывалился пунцового цвета язык. Руки трупа безвольно свешивались с лавки, короткое и грузное тело казалось помятым, но синяков или порезов на старосте не было – словно его кто-то ухитрился убить не разбудив и, кажется, изнутри.

Скоро любопытные с тревогой разошлись по домам, а оставшиеся, из самых смелых, сложили Повагу в старое корыто, покрыли простынею и отнесли в старую, давно заброшенную баню, где уже лежал труп полевика, представленный на всеобщее обозрение.

Кощей тоже нес корыто, придерживая его шуйцей с отгрызенным и вновь приросшим перстом. В голове его крутился последний наказ Морока.

Глава 6: Узник

- Не спится? – спросил волк, поднимая голову от своей подстилки.Летавец огляделся. Иван спал на одной из четырех лежанок, сделанных в виде двухъярусных полатей, завернувшись в простыню. Волк попросту развалился на полу возле двери, кроме которой, в нижней части одной из башен, не было никаких источников воздуха и света.

- Да я уж все, - признался летавец – Выспался.

Волк ухмыльнулся, кладя голову обратно на сено и широко зевнул.

- Мож на сторожевой пост тогда сходить, к Добрыне Никитичу. Ему поди тоскливо там.

- Хорошо, - согласился летавец и, выйдя за дверь, оказался внутри крепостных стен.

Светало. На еще темноватом небе исчезали последние звезды. Тени вековых елей, окруживших хороводом богатырскую крепость, становились бледнее. Над местом вчерашнего кострища с новой силой разгорался поблекший за ночь костерок, от которого поднимался молочный дым, предвещающий сытный завтрак.

Рядом с костерком возились Михей и Настасья. Они кружили возле разгорающегося огонька, подтаскивали к нему дрова и следили за парящими в воздухе рыжими искорками, дабы те не вонзали свои вспыльчивые бока в седовые бревна, и без того почерневшие от золы и гари.

Издали заметив новичка, Настасья помахала ему рукой и жестом позвала к себе. Летавец послушно направился к ней.

- Здравствуй, найденыш! Как спалось, что виделось?

- Спалось крепко, виделось мельком, - проговорил летавец – Что делаете?

- Завтрак готовим, - заметил на то Михей, тащащий к костру котелок.

- А что есть будем?

- Кашу, - ответила Настасья и вопросила – Ты ел кашу когда-нибудь?

Летавец пожал плечами. Слово вроде знакомое – и сам знал, и вчера его кто-то в разговорах помянул, но что это такое не помнил.

- А. Ну так ничего, отведаешь! Ты, дядько, казан вешай да иди. Далее я без тебя управлюсь.

- Ладно, Марьюшка, ладно, - прокряхтел Михей, улаживая котел над огнем – Кхе…Теперь пойду. Дела.

- А, этого… - проговорила Настасья и запнулась.

- А? – не понял Михей.

- Ну, чучело это, кормил?

- А-а… - задумчиво потянул Михей, поглядев в сторону кузницы – Нет. Не кормил пока. Но у меня про него вчерашней ушицы есть.

- Мож мясца ему? – осторожно спросила Настасья – Барашка урезать…

- Хватит ему мясца, - тоном, не терпящим возражений, перебил кузнец – Наелся он его вдоволь. Пусть поголодает – ему, пасюку, на пользу.

- Вы обо мне что ли? – смутился летавец.

- А? А-а… - Михей расхохотался – Нет, друг, не о тебе. Есть тут еще один жилец, с которым тебе лучше лишний раз не видеться.

С этими словами он озорно подмигнул летавцу и направился к себе в кузницу.

Летавец проводил его взглядом и обратился к Настасье:

- Тебе может помочь с чем?

- Да чем ты мне поможешь? – добродушно хмыкнула она – Каша вот варится, сиди токмо да жди. Ты, лучше, к муженьку моему сходи, проведай, как он там.

- К Добрыне Китовичу? – на всякий случай уточнил летавец.

Настасья усмехнулась.

- Свекор мой, Никита Кожемяка, конечно силен был, но рыба-кит, пожалуй, сильнее…

Летавец недоуменно посмотрел на нее.

- Да, - улыбнулась Настасья – К Добрыне Никитичу. Скажи, что я их есть зову, - уточнила она.

- Их?

- Да. С ним Марья там.

- А ее же сменить должны были?

- Да не слезет она оттуда по доброй воле… - посмотрев в сторону башни, проговорила Настасья.

И взгляд ее был несколько печален.

* * *

Пригибая голову и поднимая в шаге колени чуть ли не до живота, летавец поднимался по темному узкому проходу на ту самую башню, где, по разумению Настасьи и Серого, должны были быть Добрыня с Марьей.

Да, идти было неудобно – потолок низковат и чело вечно налетало на деревянные перекрытия, а уж как колени за ступеньки цепляются… И то ладно, что сменили его одеяние лесное, изначальное, на обычные ситцевую рубаху, штаны, да березовые лапти. Оленья шкура – со своими раскидистыми рогами и длинной, до земли подолой, принесла бы ему в этих узких стенах множество бед.

Наконец, он вынырнул из темной норы на другом конце хода и тут же встретился взглядом с Добрыней. Синие, уставшие от ночного дежурства глаза богатыря спокойно моргнули. Он вздохнул.

- Ах это ты, - тихо проговорил он, понизив свой глас чуть ли не до шепота – Садись, садись.

Летавец осторожно подошел к Добрыне и, по-турецки сложив ноги, сел супротив него.

- Меня Настасья Тутулишна…

- Микулишна, - с легкой улыбкой поправил богатырь.

- Вот-вот, - согласился летавец – Послала сказать, что пора идти вам кушать.

- Благодарствую…

- А, чего так тихо говорим-то? - летавец оглянулся по сторонам.

Добрыня приложил перст к своим устам, призывая собеседника к тишине, и указал шуйцей в сторону, где укутавшись по самую голову в медвежью шкуру, дремала давешняя молчаливая Марья.

- Чего это она?

- От большой любви, - усмехнулся Добрыня.

Летавец вспомнил Настасью Микулишну и те отношения, в которых, судя по всему, состояли они с Добрыней, и с выражением явного удивления перевел взгляд с богатыря на Марью и обратно.

- В-вы…?

- Ты спятил разве? – с обидой проговорил Добрыня – Муж ее в отлучке, на чужбине сейчас. Со дня на день прилететь должен. Вот и ждет.

- Прилететь? Он разве птица, чтоб летать?

- Разве птица, - отвечал Добрыня двояко – Но не совсем…

Он тихо подобрался к дремлющей Марье и легонько ткнул ее в бок.

- Вставай, Марь Афанасьевна, поднимайся…

- А? – встрепенулась она, вылезая из шкуры – А…Не прилетел?

- Не прилетел, - покачал головой Добрыня – Но то ничего, глядишь явится.

- Я краем уха слышала призыв к трапезе?

- Было, - кивнул летавец.

- Тогда пойдемте, - сказала она и, сделав два легких шага, исчезла в проеме.

Добрыня задумчиво поглядел на летавца.

- Пойдем и мы с тобой.

Он встал и уже подошел к проему, преклонив перед ним голову и тяжело закряхтел – ведь Добрыня был на полголовы выше летавца, и уж если тому приходилось здесь неистово скрючиваться, то что говорить о великане-богатыре.

По лесу, между плавным покачиванием ветвей на ветру и утренним щебетанием птиц, пробрался другой, чуждый за пределами крепости, звук.

Звук человеческого голоса. Неясный, далекий, только-только появляющийся из-за темных елей, березовых рощ, задумчивых сосен.

Добрыня остановился, не наступив на первую ступень. Замер настороженно и летавец.

- Ты тоже слышал? – спросил Добрыня товарища.

Летавец кивнул. Оба в миг оказались у широкого окна смотровой башни и с внимательным напряжением стали всматриваться в бескрайнюю чащу.

Где-то в лесу скрипела телега, ступала копытом лошадь, и над всем, словно ласточка над речным берегом, разлеталась песнь, от которой бережливо умолкали певчие птицы и рассеивались в стороны мелкие шорохи.

- Когда б имел златые горы, да реки зелена вина… - весело тянул сипловатый голос из чащобы – Все отдал бы за экземплярчик…

Послышался краткий бранный выкрик, призывающий певшего умолкнуть. Второй голос явно принадлежал человеку пожилому, но не старому. Первый – черт знает кому.

На мгновение, в лесу воцарилось молчание, нарушаемое лишь фырканьем тянувшей телегу лошади, да пристуком ее же копыт, а потом, почти мгновенно, оба голоса сплелись в короткую и взвешенную ссору, очень скоро окончившуюся прикриком второго.

Все стихло и тут в разговор влез третий глас, мягкий, добрый, басистый и очень уверенный. Он говорил весьма рассудительно, посмеивался, перекликаясь с вдумчивыми замечаниями первого и булькающим откликами второго.

Наконец, в третий раз наступила тишина, но секунд на десять, не более, и тут же, над всем лесом раздался пронзительный музыкальный вопль:

- Вся жизнь, словно миг, ты – боровик!

Со стороны телеги даже что-то смутно забренчало, словно по струнам, а также послышался раскатистый смех третьего голоса и глубокий вздох второго. От поднятого крика в небо взлетел ворон, с перепуганным карканьем бросившийся наутек, а за стеной, женщины, отвлечась от котелка над костром, повернули свои головы в сторону крепостных ворот.

Настасья подняла взгляд в сторону смотровой башни и спросила:

- Это Коробейник там так?

- Да, - отвечал Добрыня, и летавец заметил на лице богатыря смутную улыбку – Он самый и есть.

- Повелитель шишек жив, кор-рни пустив…! - слышалось из леса – В магическом искусства алтаре…!!

- Да хватит тебе, гуляка! - все с той же усмешкой отвечал третий голос. Теперь его слова были разборчивы.

- Полдороги воешь уже! - ответствовал второй голос ворчливо.

- …Рад, все-ему, вполне…!!! – не слушая их и заглушая, нараспев прокричал первый и телега выехала из лесной сени к воротам крепости.

Повозка оказалась самая обыкновенная. Правда, выделялась запряженная в нее лошадь, вернее – конь, размером превосходящий любого другого в половину. Но летавец, еще не встречавшийся с лошадьми, пока не мог оценить различия.

Другое дело - сидящие в телеге. Первым внимание привлек возница – большой и широкоплечий мужик, кажется, даже еще больше Добрыни. Он был старше – в густой русой бороде и густых же русых волосах проглядывалась изморозь седины. Спокойные глаза глядели весело и добро на высокую череду колов. Нащупав взглядом смотровую башню и сидящих в ней сменщиков, мужик окликнул знакомого:

- Добрыня Никитич!

- А, - усмехнулся Добрыня – Илья Иванович! С чем пожаловали?

- Да все спокойно на нашу радость. В деревнях благополучно, в лесах тихо. Правда, Коробейник на попятном пути, подхватил одну гадину…

- Боровик это! – послышался голос из телеги и оттуда поднялась жилистая рука с острым тощим пальцем.

И послышалось жутковатое шипение. Знакомое шипение.

Летавец поежился, Добрыня сурово нахмурился, а в телеге что-то шумно зашевелилось.

- Вот свинья… - послышался сварливый старческий шепот из телеги, а голос Коробейника, обращенный то ли к старцу, то ли к возящемуся чудищу, приговаривал:

- Тише, тише…

- Связали хоть? – осведомился Добрыня, настороженно глядя на неспокойное место телеги.

- Весомо связали, - откликнулся Коробейник – Иначе они бы меня сами тут связали…

- Да уж давненько пора, - прогнусавил старческий голос. Коробейник на то лишь хмыкнул.

- Гляжу, у вас тоже не без новостей? – Илья Иванович, сощурившись, глядел на летавца, замершего возле Добрыни.

- Да, в нашем полку прибыло! – сказал Никитич, похлопав соседа по плечу – Впрочем, о том позже…

- Приехали? – раздался вопрос внутри крепости и летавец узрел Миколу и Николу, топчущихся у своей смотровой башенки, где они спали, и трущих едва разлепившиеся глаза.

- Да, прибыли, - кивнул им Добрыня – Опускайте ворота!

Двое исчезли возле стены и скоро подвесной мост со скрипом пошел вниз.

- Но! – дернул поводьями Илья и телега покатила через ров.

* * *

С повозки спустились трое.

Первый нам уже известен – это был Илья Иванович, по прозвищу Муромец, ибо, как недолго догадаться, родом он был из-под города Мурома, а вернее – недалекого от него села Карачарова. Одет был Илья просто, по-вольному: не было на нем ни лат стальных, ни кольчуги кованой, ни меча вострого. К поясу были прилажены лишь ножны плетеные, с ножом булатным, на тело накинута рубаха белая, ситцевая, да кафтан лесной. Ниже - штаны, тоже ситцевые, да сапоги походные. В нем летавец признал обладателя третьего голоса.

За ним спустился с телеги невысокий, но крепкий и коренастый мужик, лет на десять старше Ильи. Борода его уж полностью седа, под носом значились два длинных седых уса, а на выбритой голове – чуб. Одет он был в красную ситцевую рубаху, покрытую красной богатой курткой, а на поясе его, в расписных ножнах, покоилась длинная сабля. В нем летавец признал обладателя второго голоса.

Последним с телеги соскочил совершенно странного облика человек. Лет ему было не так уж много – на лице ни единой морщины, глаза молодые, а борода да волосы не то чтобы седые, а все как есть – полностью белые. Задумчиво глядели глаза ложного старца из-под густых снежных бровей, а рука держалась за борт телеги, в пределах которой угловато извивалось знакомое летавцу корень-щупальце. Одет человек был странновато – черная…вроде рубаха, с басурманскими надписями, поверх которой покоился обыкновенный тулуп, кажется, заячьей шерсти. На ногах были берестяные лапти, а голову опоясывал плетеный очельник, с набитыми на нем диковинными надписями и знаками. В правой руке странный тип держал посох, сделанный из ствола молодой осины и оканчивающийся рогатиной, по подобию ухвата, обмотанной сетью странных ниточек, словно логово паука. От правого плеча седовласого тянулась кожаная лямка, да так, что на левом бедре оказался редкий музыкальный инструмент, в котором летавец подсознательно опознал «гусли». Но, пожалуй, самой примечательной чертой этого персонажа, кроме полного отсутствия какого бы то ни было оружия, было наличие громадного плетеного короба-котомки за спиной, начинающегося чуть выше поясницы и возвышающегося еще сантиметров на десять поверх головы. Это был владелец первого голоса.

Правда, сказать что все они слезли – было поспешностью. Илья да чубатый слезли, а ложный старец остался. Он лишь перевесился за борт телеги и, оглянув собравшихся, махнул им рукой, после чего воротился к возящемуся в телеге боровику.

Летавец опасался подходить к телеге, зная, что там лежит существо, пытавшееся вчерашней ночью его съесть.

Прочие не боялись.

- Илья Иванович, Иван Быкович! – послышался позади летавца радостный возглас волка и тот едва успел отступить, чтоб его не сбила с ног серая молния проносящегося к телеге зверя – Коробейник!

- Здравствуй, Серый, здравствуй! – посмеивался Муромец, потрепав волка по загривку, а белочубый, бывший, судя по всему, Иваном Быковичем, кивнул ему.

- О-о-о, - загоготал из телеги старец-Коробейник своим вовсе не старческим голосом – Собакен мой! Иди сюды!

Волк хотел было сходу запрыгнуть в телегу, но добежав до нее, как-то быстро переменился. Взгляд его стал злым, шерсть на спине ощетинилась, уши прижались к голове, а из пасти раздалось грозное рычание.

Телега также не осталась безответной. Лежащее в ней существо завозилось и, вскинув несколько змеевидных конечностей, грозно зашипело.

- Ну тихо-тихо, ну хорош!!! – заголосил несколько раздраженно Коробейник, и телега зашаталась так, что чуть не завалилась на бок. Впряженный в нее конь растерянно фыркнул, попятился и ржанул.

- Ш-ш, Бурка-Бурка! – успокоил коня Илья, легонько похлопав животное по морде – Эй, Коробашка, угомони свою зверюгу там!

- Да щас, щас, - отмахнулся Коробейник – Тут лохматый чудит. Ты что, боровика никогда не видел?

- Аккурат вчера и видел, - проговорил волк, отступая от телеги – Причем, именно этого…

- Ну? – удивился Добрыня, подходя к повозке и заглядывая в нее – Да, взаправду он…

- Это вы его так уписали? – удивился Коробейник.

- Да, мы. Кто ж еще?

- Я думал, ежели вы – то добьете уж…

Летавец тем временем аккуратно подходил к повозке и, встав боком от нее, глянул внутрь.

Действительно, та вчерашняя тварь. Те же глаза, еловая чешуя, власы-шерсть по подобию дубовых листьев. Лежит, своими щупами пошевеливает. Связана тремя веревками, да тремя канатами, а вдоль деревянного тела, промеж совиных громадных глаз, тянется у нее кованая цепь.

Возле чудища сидел Коробейник, спокойно положив на его «голову» правый локоть, а левой рукой поднося ко рту глиняную флягу, извлеченную, судя по всему, из короба.

- Дак зачем она тебя далась? – вопрошал задумчиво подошедший сюда же молодой Иван – К тому же с телеги его без клети не снимешь…

- Клеть колотить необязательно, - заметил Коробейник, отрываясь от фляги и утирая рукавом белоснежную бороду – Я сейчас его опишу, зарисую и можете его в лесочек выпустить.

- Так что, пока ты его малевать будешь, он прямо в телеге и будет?

- Ну выходит, что да.

- Так это ж сколько места…

- Дурашка, - порицающее проговорил Коробейник, закупоривая флягу и убирая ее в короб – Тебе местечка на дворе, на полдня, для науки жалко?

Иван вздохнул:

- Верно говорил дядько Михей… Добивать вам эту сволочь надо было.

- Единый именем, едино верно говорит, - кивнул на то Иван Быкович.

Добрыня усмехнулся, а пленный боровик, почуяв что-то неладное, шумно завозился в телеге и жалобно заскулил.

- Но-но, - похлопал его по линяющей коре Коробейник и просюсюкал – Не пужайся, сатаненок махонький… Злые дядьки шутки шутить изволят…

Чем-то странен был этот Коробейник. Летавец всматривался в него внимательнее, чем в прочих новоприбывших.

Да-да, он отчего-то бы не таков, как все прочие: чуток не та одежда, непривычный говорок, изобилие странных слов, шуток…

- От эти дядьки все древние, как вся Русь, дремучие, угрюмые… - продолжал беседовать со связанным чудовищем Коробейник – Де не понимают ничего, ащеулы трижды клятые… Не шарят своими мозгами средневековыми, не щупают, что мы тут с тобой делом занимаемся и аки Карлы Линеи, а в частности – Андонсоны, от мира этого, дело делаем хорошее и сверхнужное, ибо…

- Ох, все! – перебил его Иван Быкович, закрывая уши ладонями – Замучал! Твори что думаешь, ящерица проклятая!

Коробейник мигом прервал свою размашистую речь и бросив неприятный взгляд на старца, кратко ответил:

- Спасибочки.

- Спаси бабочек… - пробормотал Быкович, поправляя завалившийся на глаза чуб –Тебя-то, чудище, кто спасать будет?! Развел тут гадюжник…Тьфу!

Негодующий старик удалился, даже не обратив внимания на летавца.

Зато, его заприметил Коробейник.

- А, это, я так полагаю – новенький будет? – спросил он, вновь доставая флягу.

- Да именно он, - отвечал Добрыня – В лесу вчера нашли.

- Как зовут? – спросил Коробейник прищурившись и обращаясь уже к летавцу.

- Э-э-э… - по традиции проговорил тот, впадая в недоумение.

- Безымянный он, - вмешался волк – Роду-племени не ведает, села-городища тоже.

- Ба! Забавно… - гаркнул Коробейник и сделал еще несколько глотков из фляги.

До летавца донесся запах напитка, поглощаемого Коробейником – медовый, травянистый, пряный…

- Як-як-як, - продолжал Коробейник, обтирая усы – И где ж вы его надыбали?

- Мы… - хотел было сказать волк, но тут же был перебит летавцем.

- Чай? – спросил тот, указывая пальцем на флягу в руках Коробейника.

- Вообще-то сбитень, - ответил тот непринужденно.

Поперхнулся.

Глаза его округлились и взгляд замер на летавце.

- Та-а-ак…! Погоди-погоди…!! Чай? Чай, говоришь?!

Летавец как-то и не заметил, как Коробейник оказался подле него.

- Так, что-де, брат по разуму? – вопросил заинтересованно Илья.

- Да-да-да… - пробормотал восторженно Коробейник – Весьма и весьма возможно…Ежели он только не с Китайской страны… - он схватил летавца за плечи и тряхнул так сильно, что тот качнулся всем телом, хотя и был и выше и крепче Коробейника – Ты же не с китайской стороны? Да знаю, что не с китайской! Глазищи-то смотри какие наел, круглые! Ну, чай не китаец…

- Чай не китаец, - пролепетал ничего не понимающий летавец – Чай – это напиток.

- Так-так-так, а в чем его заваривают?

- Да вот…в чайничках, в пакетиках…

Коробейник отпустил его и, с застывшей на лице глуповатой улыбкой, прямо так, приземлился на дерн.

- а-а-а… - блаженно выдохнул он.

- Корбик, - засуетился волк, раскачивая его плечо лапой.

- а-а-А…

- Коробейник, - позвал его Добрыня серьезно.

- А-А-А-А…

- Коробейник! – окликнул его наконец Илья.

- А-а-ах, как это замечательно-то!!! – выпалил наконец Коробейник и подскочил так, что все прочие попятились.

Следующим мигом он оказался возле летавца и глаза его сияли тысячей огней.

- Ну, здравствуй, земляк!

* * *

Наступило время завтрака и все, окружив костерок, сидели возле огня, беседуя с новоприбывшими, вызнавая происшествия в пути, и рассказывая, что происходило в их отсутствие. За трапезой не присутствовал лишь Михей, возящийся с чем-то в кузнице, да Коробейник с летавцем, расположившиеся вместе с плошками у телеги, все также стоящей подле ворот крепости.

- Так, - сказал Коробейник, отставляя опустевшую плошку в сторону и поправляя на коленях сборную папочку из бересты – Смотри. Я попал в этот мир около трех лет назад… А ты, вижу, тут совсем недавно, верно?

- Вроде второй день… - отвечал летавец, пожимая плечами.

- А задавался ли ты вопросом, как ты сюда попал?

- Да.

- И как?

- Не знаю.

- Печально. Великолепно. Смотри. Умозрительно есть неограниченное количество параллельных миров…Пока понятно объясняю?

- Вроде да, - с некоторым сомнением проговорил летавец.

Коробейник уловил колебание в его голосе и пояснил:

- Есть три основных мира…Ирий, Навь и этот - Срединный. Месторасположение их не очень ясно, по крайней мере для меня. Я считаю, что также существует еще как минимум парочка миров между Срединным и Навью с Ирием. Кстати, в тот, который расположен между Срединным и Навью можно проникнуть через Калинов мост. Портал. Ты знаешь, что такое портал?

- Ну-у…

- Такая светящаяся дырка в пространстве, куда входишь – а ты уже в другом мире. Ферштейн?

- Ага.

- Не суди строго - я биолог, а не физик. Знаешь, кто такие биологи?

- Знаю, - признался летавец – Но объяснить не могу.

- Нормально… Я также на зачете по зоологии беспозвоночных отвечал, в свое время. Так вот, тот последний мир тут номинально именуют «Закалиньем».

- Почему мост «калинов»? Калина?

- Не-а. От слова «калить», «каленый». Каленая сталь. Красный. Портал красного цвета.

- А-а…

- Иногда его называют и “Навью”. Навью вообще принято называть миры, где водятся существа…- Коробейник замялся – Не поддающиеся нормальным законам природы. Я тебе парочку зарисовок покажу - волосы дыбом встанут.

Он подумал и продолжил.

- Так вот… Точно можно обозначить три мира. Срединный – где мы сейчас находимся. Ирий – это некое «светлое» место, там живут те существа, которых местные считают добрыми божествами, и там же перерождаются души. И Навь – «темное» место, где обитают злые боги и некоторые чудовища. Есть, конечно, и другие миры. Скажем тот, из которого пришли мы с тобой, но о нем здесь ничего не знают. Зато, в нашем мире об этом месте слыхали. Согласись, некоторые обитатели этого мира вызывают у тебя ассоциации, хотя бы смутные, с тем, что ты слышал ранее…

- Ранее?

- Да, ранее. Скажем, в детстве. Былины, сказки, мифы – ты же их читал когда-то, слышал, верно?

- А…

- Илья Муромец, Алеша Попович, Баба Яга, Перун?

В голове летавца и впрямь пронеслась какая-то ассоциативная цепочка.

Что-то далекое, расплывчатое…

- Ага, - довольно усмехнулся Коробейник – Вижу, что вспомнил! Да, истории о них ты слышал с младых ногтей…И вот: Илья Иванович – он с тобой на одном дворе! Алеша тоже где-то недалеко, под Ростовом пожалуй. Перун, я полагаю, обретается в Ирии…

- А Яга? – вопросил летавец.

- Яга… - Коробейник задумался – Она есть в этом мире и ее знают многие, очень многие…Но я ее не видал. И, отчасти, этому рад - у нее весьма скверная репутация. Чувствуешь, сколько всего общего? Жители Срединного мира стали у нас героями народных сказок, а местным богам поклонялись еще наши предки. Знаешь, какое-то время я думал, что меня попросту выбросило в прошлое, тем паче, что в этом мире есть города Киев, Владимир, Новгород. За границами южных княжеств живут хазары, печенеги, монголы… А далее есть и Китайский край, и земля Индийская, и, будь уверен, лежит где-то за еще Беринговым проливом еще не открытая Америка… Но нет, это не наш мир, не его прошлое.

- Почему?

- Посему. Куда девались все те существа, что здесь живут, та магия, колдовство? Растворились во времени? – Коробейник засмеялся, поправляя белую бороду – Нет, не может такого быть. Скорее, в наш мир донеслись лишь какие-то отголоски от мира этого, и он взрастил их в сказки и былины. Тем более, есть у меня одна зацепка, полностью опровергающая прямую связь нашего мира со Срединным.

- А?

- История. Начнем с правителей. Князей - помнишь князя Владимира?

- Который крестил…

- О да, который крестил Русь, верно! Здесь тоже есть князь Владимир, но не тот. У того отец был Святослав, дед Игорь, а до него на Руси княжил Олег. Тут у нас Владимир – Ясно Солнышко, Всеславович. Правда, есть у него и более правдоподобное прозвище – Горох, но об этом позже. Так вот, как ты помнишь, род Владимира в нашем мире шел от Рюрика, призванного княжить на Русь из варяжских земель. Здесь же, родоначальником правителей был Берендей.

- Кто?

- Берендей, один из древних северо-славянских вождей.

Летавец потряс головой. Он совершенно запутался.

- Как сказывали мне местные ведуны, в начале объединения разрозненных племен… - начал было Коробейник, но глянув на летавца, сбавил обороты.

- Я погляжу, ты несколько заблудился в моих выводах? – спросил он у молчаливого собеседника – Впрочем, это ничего. Позже и сам разберешься, а я тебе помогу. Расскажи, лучше, как ты сюда попал?

- Я не помню ничего о своем прошлом, - устало повторил летавец то, что повторял уже не единожды.

- Совсем ничего не помнишь? – удивился Коробейник – Кем ты был до появлении в Срединном мире, где работал? Семья?

- Ничего. – отрезал летавец, устремив на него взгляд голубых глаз.

- Хм, интересно… - Коробейник задумался – Я, при переходе из нашего мира в этот, потерял цвет волос…

- Оттого вы такой старый? – осведомился летавец.

Коробейник расхохотался.

- Мне едва ли двадцать пять, душечка! Просто волосы обесцветились – и все, почитай старик.

- А борода?

- А бороды местные вообще не часто бреют. До петровских реформ здесь ой как далеко…Если они вообще будут.

Летавец задумался.

«Петровские реформы, Петр» - снова что-то смутно знакомое.

- А как вы сюда попали? – поинтересовался он, немного подвигаясь к Коробейнику.

- Я-то? – Коробейник отвел взгляд на землю и стал выводить пальцем какие-то знаки – Одно правило, золотце мое…Никогда не пей в лесу, в малознакомой компании.

- Воду?

- И это тоже, - вздохнул Коробейник и тут же стер нарисованное.

* * *

Пожалуй, самой занимательной деталью инвентаря Коробейника был его небольшой берестяной дневничок, полный различных отрывистых записей и набросков-зарисовок.

Летавец с интересом разглядывал каждую иллюстрацию, просил читать всякую запись, а Коробейник с воодушевлением исполнял его просьбы и сопровождал их комментариями.

- Это существо называется «анчутка», - говорил он, показывая очередную зарисовку – Еще один босховский кошмар местной фауны - позвоночное с шестью конечностями.

На зарисовке был интересный зверек. Голова его напоминала нечто среднее между лицом младенца и мордочкой обезьяны, с гордо вздернутым подбородком, щелевидными глазками и маленькими выростами на лбу и возле ушей, напоминающими рожки. Гад действительно имел шесть конечностей. Стандартно: две передние лапы, похожие на детские ручонки, покрытые редким налетом клочковатой шерсти, и задние козлиные ножки, оканчивающиеся раздвоенными копытцами. А нестандартно: два кожистых крыла на спине.

- Любопытно, да? – спрашивал Коробейник – Ее наш беглый княжич подстрелил полгода назад, на болоте. Позвоночный столб повредил, из-за чего она была несколько скособочена, но то ничего, распрямили. Я даже замерку смог сделать – каждое крыло по три перста в длину, а сам он – всего в два.

- Каких перстов-то?

- Указательных, разумеется. В сантиметрах я тут тебе ничего не отчебучу, времена не те.

Летавец стал листать книгу дальше. Первые рисунки были сделаны загадочным инструментом, выводившим контуры и буквы необычайно четко. Далее, где-то с трети книги, зарисовки имели уже сероватый оттенок, хотя он появлялся в виде пометок и исправлений и ранее. В конце же и он стал встречаться редко, используясь лишь для зарисовок – записи все корябались на бумаге чем-то острым и проглядывались с трудом.

Летавец листал книгу страница за страницей.

«Оржавник», «Разрыв-трава», «Сорочинские горы», «Алатырь-камень»

Алатырь-камень.

- Что это? – спросил летавец, разглядывая зарисовку, где значились два камня.

- Э-э-э… - ухмыльнулся Коробейник – Ты же один из них приволок, интересный ты человек!

- Приволочь-приволок… - пробормотал летавец – Еще б кто объяснил что.

- Я тебе объясню, - кивнул Коробейник – Но чуть после. А пока, будь друг, сходи к Михею, он мне…

Со стороны стоящей рядом телеги послышалась возня закемарившего было, но проснувшегося от людских разговоров боровика. Чудище гулко застонало и пошевелило тремя своими щупами, пробуя на крепость сковывающие его путы.

Люди повернулись к нему.

- …карандаш должен, - сглотнул набежавший ком в горле Коробейник – Как раз это чудо природы зарисуем. Хорошо?

- Ладно, - кратко ответил летавец.

Он поднялся, стряхнул с штанин прилипшую к ним пыль и направился было в кузницу…

- Стоп! - окликнул его Коробейник и, засуетившись, вручил плошки и ложки – Дамам отдай. За еду поблагодари.

Летавец потопал к кострищу, а Коробейник повалился у телеги и прислонился к колесу. Рядом свешивалось корень-щупальце невольного чудища. Оно водило из стороны в сторону, отчего то походило на вытянувшуюся из норы змею, вынюхивающую добычу.

- Эх ты, - Коробейник протянул руку и аккуратно взялся за корень боровика – Неведома зверушка…

Боровик дрогнул всем телом, сотряся телегу, зашипел и подтянул свою конечность под брюхо, чуть не увлеча следом длань неосторожного натуралиста.

Коробейник отдернул руку, но в нее уже вонзилось несколько древесных заноз.

- У-у-у… - протянул он, оглядывая покрасневшую длань – Дьявол замшелый!

Летавец тем временем подошел к костру. Все уже отзавтракали и ушли по своим делам, и лишь горстка угольков дотлевала в окружении предостерегающих пожар к амней.

Не зная что делать, он попросту положил посуду на одно из бревен и побрел дальше.

* * *

Издали кузница казалась неказистой, но вблизи, ее темные стены, черные от золы и дыма, как изнутри, так и снаружи, производили сильное впечатление. Приглядевшись, летавец заметил, что в доме три волоковых окошка – пара располагалась в стенах избушки, а третье было помещено под самый потолок, возле печной трубы. Пока летавец обходил здание кругом, где-то позади постройки раздалось несколько странных, протяжных звуков, какие могут издавать лишь живые существа. Обойдя стену, он оказался сзади кузницы и с удивлением обнаружил там невысокий плетеный тын, пристроенный к задней стене. А за тыном, теснясь и поблеивая, прогуливалось стадце некрупных животных, подсознательно знакомых летавцу.

«Овцы» - подумал он.

И был прав. В небольшом загончике, пристроенном к кузнице Михея, не спеша бродили обыкновенные домашние овцы. Кроме того, здесь были круторогие бараны, потряхивающие густыми бородами, и малые ягнята, теснящиеся к матерям. Животные в благодатном спокойствии дремали на земле, отщипывали клочки от стога вчерашнего сена, попивали остатки воды из разбитого корыта, в котором, словно серебряная копейка, блистало, отражаясь, полуденное Солнце.

Летавец прошел вдоль тына, оглядывая овец. Их было много, никак не меньше двух десятков, и из-за суетливости ягнят, то залезающих под брюха взрослых, то выскакивающих, чтобы столкнуться лбами в шутливом поединке, точное их число назвать было трудно.

Дойдя до конца тына, летавец ощутил на спине взгляд и обернулся. Взгляд принадлежал коню.

- Бурушка! – с облегчением окликнул знакомого зверя летавец.

Тот не сводил с него глаз. Видна лишь голова – конь был в стойле, в конюшне, находившейся прямо позади кузницы.

Чувствовалось в нем какая-то тягость, тревожность.

- Ну, я пойду… - сказал летавец и махнул на прощание рукой.

Глаза коня неожиданно сверкнули красным, и летавец, не услышал, а почувствовал, как что-то внутри него, подчинившись воле коня, тихо проговорило:

«Не ходи»

И он пошел. Обогнув кузницу с другого бока, летавец замер у входа вовнутрь, разглядывая покачивающуюся на ветру распахнутую дверь, едва слышно скрипящую петлями и шуршащую низом по высокой траве.

Небо было ясным, синим, глубоким и бесконечным – как поднятое на воздух море, и таким же свежим, прерванным лишь лучезарным ликом Солнца, возвышающимся над всей землей.

Тихо. Скоп насекомых пощелкивал в траве. Качались на редком ветру громадины-ели. Скрипела дверь. А прочее было тихо.

Летавец осторожно ступил на порог кузницы, слыша, как тревожно ржет в своем загоне дивный конь Бурушка.

* * *

В кузнице было жарко, как в бане, и также несло запахами смолы и пара. И темно как ночью. Во мраке проглядывались лишь отдельные черты каких-то инструментов, железяк…

Летавец не стал долго разбираться и попросту окликнул хозяина дома:

- Михе-ей!

На улице послышалось громогласное ржание Бурушки, но между ним, словно мышь в подпольную щель, проскользнул какой-то странный, незнакомый летавцу голос:

- А-а?

Летавец замер в нерешительности, прислушиваясь к звуку. В кузнице стояла тишина.

- Михе-ей… - позвал он несколько тише.

С улицы вторило ему ржание Бурушки, а откуда-то из глубины дома снова донесся незнакомый гулкий глас:

- А-а…

Летавец сообразил откуда идет звук. Пройдя мрачный участок Михеевой мастерской, он нащупал пальцами дверной косяк и собственно дверь, и открыл ее.

Теперь ему предстала жилая часть дома кузнеца. Она была куда меньше кузницы. Да оно и ясно: наперво - работа, быт – опосля.

Небольшой стол посреди комнаты, лавка, печь…

Голбец. Правда, летавец и не знал, что это «голбец».

Этакая пристройка к печи, для всхода на нее. Да еще с дверцей, обыкновенно ведущей в погреб, где в доме хранились овощи и прочие, не слишком любящие лишние жару и свет яства.

- Михе-ей! – в третий раз окликнул кузнеца летавец, не заметив того ни у стола, ни у печи.

- А… - раздался таинственный голос.

Летавец дрогнул. Тот исходил прямо из-под ног.

Он в нерешительности остановился и, на всякий случай, топнул лаптем по полу. В подполе завозилось.

«Как же?...» - растерянно оглянулся летавец. И тут же натолкнулся взглядом на голбец.

Подойдя к его расписной дверце, летавец скинул навесной крючок, и та со скрипом растворилась. За дверью начинались крутые ступени, ведущие вниз, в темный и душный погребной мрак, откуда доносился приторный едва сладковатый запах влаги и плесени.

- Ми… - щерясь во мрак, хотел начать сызнова летавец, но мигом был перебит:

- Михей-Михей… - передразнил его голос из погреба.

- Кто там? – спросил осторожно летавец.

- Я-я… - промурлыкала темнота.

Летавцу стало интересно. Он пригнул голову, сделал шаг на первую ступень, скрипнувшую под лаптем… и тут же услышал во дворе пронзительное и отчаянное ржание Бурушки.

Внизу что-то заурчало.

Летавец уже не останавливался – он спускался. Ступень за ступенью.

Раз.

Два.

Три. Ржание Бурушки слышалось далеким отголоском.

Четыре.

Пять.

Шесть. Урчание раздалось ближе и громче.

Семь.

Восемь.

Последняя ступень скрипнула и летавец оказался на дне погреба.

Темно, не видно ни зги – единственным источником света является приоткрытая дверь голбца. Белая полоска из нее падает вниз, задевая собой частичку пола погреба – трухлявых досок, выстланных редкими пучками соломы.

И освещает нечто еще…

Тын? Нет, решетка. Деревянная, крепкая решетка. Каждый прут – с руку, а расстояние меж ними – в полруки.

«Клетка» - настороженно подумал летавец.

Его глаза быстро привыкали к темноте и вскоре он смог разглядеть громадный черный силуэт в клети, походящий на человеческий, но кажется превосходящий его раза в два. Существо сидело в самом углу и не двигалось – те редкие солнечные лучи, что с трудом протискивались в это паршивое подземелье, не дотягивались до него, и таинственный пленник пребывал во мраке.

Летавец, прищурившись, старался разглядеть запертое в неволю создание, но не мог даже определить размер неведомого заключенного.

Он неосторожно наступил на комок соломы и тот прошуршал по доске.

Тень пошевелилась, и существо повернуло в сторону летавца вострое правое ухо.

- Ага-а… - проговорило оно, и рассмеялось коротким собачьим смешком – Гости пожаловали!

Летавец в недоумении остановился.

- Ну, заходи-заходи, не стесняйся! – приговаривало существо утробным голосом – Устраивайся поудобнее! Правда сказать, нет у меня ни печки, ни лавочки…

- Зачем вам лавочка? – осведомился летавец, не решаясь подойти ближе.

- Чтобы сидеть, разумеется, - отвечало существо – Печка затем же, но для нее тут места маловато, да и ни к чему она…

- Жарко? – поинтересовался летавец.

- Да, - кивнуло существо и, покряхтывая, вытянуло свои громадные ноги, в полтора раза длиннее летавцевых – Здесь жарче всего.

Существо в клетке повернуло к нему свою голову и летавец по движению заметил, что волосы у пленника длинные и спутанные.

Скоро пленник обернулся назад и лениво вопросил:

- А где ты?

- А вы разве не видите?

- Нет, - покачало головой существо.

- Но я же под светом…

- Я не вижу тебя, - повторило оно еще раз.

Летавец замялся и сообразил.

- Ежели вы меня не видите…Так вы слепой, получается?

- Ну, получается, что так, - ответило непринужденно существо, и по движению тени было понятно, что оно пожало своими широкими плечами.

- А голову тогда зачем ко мне поворачиваете?

- Повадка, - вновь непринужденно отвечало оно и, судя по звуку, почесало подбородок – Я долгое время обходился одним оком.

- Почему?

Пленник на миг задумался:

- Тебе знать незачем.

- А давно?

- Уж порядочно.

- А кто же вас второго глаза лишил?

- Кто? – переспросило существо и смутно рассмеявшись, вздохнуло, да так, что часть соломы проползла по доскам, как от ветра - Хе-хе-е… Зело люди лишили.

Летавец поднял бровь.

- Богатыри, Михей?

Существо мельком поморщилось, услышав знакомые, видимо, ему слова, но тут же опомнилось и скороговоркой выпалило:

- Нет-нет-нет, что ты! Эти - люди добрые. Они меня от беды выручили, от страшной напасти…

- Какой? – перебил его летавец.

- А вот не скажу! – мурлыкнул пленник и показательно топнул левой ногой по дощатому полу – Сидел же Илья Муромец у князя Владимира полгода в погребе – и не говорит за что, верно?

- Я о том не ведаю… - проговорил летавец смущенно.

- Ба! Не ведает! – расхохоталось существо собачьим хохотом, и остроконечные уши его дрогнули от раскатистого смеха – Весь-де стольный Киев-град ведает, а он, видишь ли, не ведает!

Летавец совсем смутился.

- Да чего же ты? – посмеивалось оно, подергивая ушами, что, видимо, происходило в моменты его особого наслаждения и ликования – Ну хочешь, хочешь расскажу?! Хе-хе-хе-хе-хе-хе-е!!

- Ну, пожалуй, что… - робко проговорил летавец.

- Ну так слушай, - кивнуло существо и подвинулось на своей соломенной подстилке, устраиваясь поудобнее – Было время, когда Илья Муромец совсем неизвестным богатырем был, и никто про него слыхом не слыхивал, да ведом не ведовал…

- Так, - вставил слово летавец, пытаясь поддержать разговор и не прослыть совсем уж простаком.

- Та пора значилась не так уж и давно. Лет пять, пожалуй, назад – существо задумалось – Али семь… Я уж не вспомню.

- Так, погоди… - задумался летавец.

- А? – недовольно прервался рассказчик.

- Как же всего десять? Ему же уж лет-то сколько!

В погребе повисло неловкое молчание и, были бы у существа в клетке очи, али хотя бы тот изначальный пресловутый глаз, оно бы глянуло на него как малость – укоризненно.

- Ты разве не слыхивал, что Илья Иванович тридцать лет и три года на печи обезноженный валялся?

Летавец виновато потупил взгляд и даже его слепой собеседник почувствовал это.

- Гм… - проговорило существо – А про Святогора ты что-нибудь слышал? Как он силу Илье передал?

- Нет, не слышал, - честно признался летавец с горечью в голосе.

- Ла-адно… - протянул пленник – Рассказываю! С самых седых времен на Руси жил один богатырь по имени Святогор. Родом он был из асилков – древних великанов, созданных богами для строительства мира. Говорят, что именно они проложили реки, выкопали моря и озера, воздвигли горы. Правда, потом, они с богами повздорили серьезно, с Перуном в особенности, и те их…пш-ш – прошипело существо и вновь расхохоталось.

- А Святогора тоже?

- Нет-нет-нет, как же! Вот он остался, да еще несколько великанов. Поговаривают, последние из них и теперь в горах живут…

- Сорочинских? – уточнил летавец.

- Ну не-е-ет, - протянуло существо – Их бы тогда Горынушка всех передушил. Они там, - оно махнуло громадной пятерней – Дальше, на севере приютились…

Пленник задумался, почесал лохматую голову.

- Так, о чем это я? Ах да. Святогор. Святогор Илье часть своей силы перед смертью передал – он дольше всех асилков жил, счет его жизни уже на века шел. А до этого, даровали силу Илье калики перехожие. Так ты знаешь, что этот буслай со своею силушкой сделал?

Летавец не успел спросить «что?», как его перебил восторженный сказитель:

- Он заявился в Киев, где устроил жуткое гульбище, от которого весь град трещал по швам, как тысяча сорок! Все мужики валялись смертно пьяны, и никто не мог угомонить то дикое бесчинство. И Владимир послал разобраться во всем, разумеется, Добрыню Никитича. Добрыня-то мировой известный…

- Да, - кивнул летавец согласно – Меня вот у лешего выменял.

- У лешего? – существо повернуло ухо в его сторону.

- У лешего.

- На что?

- На зайца.

- Хм…В его духе. Так вот, Добрыня каким-то чудом упросил Илью уняться, а кроме того, смог привести его ко двору князя, где того за силу непомерную да удаль молодецкую сразу устроили в богатырские воеводы. А, - рассмеялось существо – Каково?

- Недурно, - ухмыльнулся летавец.

- Во-от, я про тоже, - кивнул пленник – Ну а потом он лет десять скакал в дружине княжеской, с Самсоном Самойловичем братался, со Ставром Годиновичем, с погаными воевал, а затем Владимир…дырявый кочан - его голова… на пир его один не позвал. Ну, Илья вновь взбунтовался, собрал мужичков киевских, да на храмах крестовых…

- Христовых, - поправил летавец.

- Да, можно и так, - не обратил внимания на замечание сказитель – На храмах крестовых все маковки из лука посбивал, золотые-серебряные. Поволокли мужики все это добро по кабакам, да такой пир закатили, что, сказывают, слыхали пьяные песни Илюшкины под самым Черниговом…

Существо рассмеялось, но скоро как-то опасливо умолкло.

- Вот за то и держал его в погребе Владимир Ясно Солнышко целых полгода, пока Забава Путятишна его тайком не выпустила. Ну а из-за уважения к товарищу, покинули дружину киевскую и другие богатыри, что теперь на заставе этой обретаются. Да за ними увязался младший сынулька княжеский да горе-волкодлак его закадычный.

- О как, - удивился летавец.

- Ну, не только из-за этого, - поправился пленник – Вот у Добрыни на князя обида за то…

Существо замерло и умолкло.

Летавец переждал пару мгновений и нарушил повисшую тишину:

- За что?

- А? – откликнулся, словно со стороны таинственный собеседник – А ты зачем сюда явился?

- Я? – летавец замялся – Я за кар…каркышом.

- Ах за каркышом… - проговорило существо суетливо, шевеля левым ухом, которое было ближе к стене – Это ты к Михею?

- К Михею, к Михею…

- Хороший мужик Михей, кузнец умелый…Видел стадо у него на подворье?

- Баранов?

- Бар-р-ранов, бар-ранов, - проурчало оно – Я ему даровал, за то, что тот жить меня к себе пустил!

- Жить?

- Ну да, - поспешно ответило существо – Жить. А что?

Летавец с подозрением поглядел на клетку и это почувствовал слепец.

- То для очищения моего… - пробормотал он ласково.

- А отчего?

- От злых духов.

- Я так полагаю, это осина?

- Верно, осина. Она их и не пускает. А! – воскликнуло существо и засуетилось у себя во тьме – Каркышан есть и у меня!

Где-то сверху послышался топот ног и крик:

- Эй, найденыш!

Летавцу стало не по себе в подвале. Теперь он казался ужасно узким и тесным, а таинственное слепое существо, запертое в клетке из осиновых прутьев, было совсем-совсем рядом.

Вот оно, покряхтывая, поднялось из своего угла и встало в полный рост, оказавшись чудовищно высоким. Настолько, что ему пришлось согнуться в спине чуть ли не вполовину, хотя потолок у погреба был высотой метра два – не меньше. Оно вздохнуло и неуклюже, кособоко, прихрамывая и сгибая кривые колени, теснясь всем своим громадным естеством в этом мелком и удушливом осиновом ящике, пошло к решетке.

- Подойди ко мне… - проговорило оно тихо и твердо, остановившись возле самых прутьев.

Стало страшно. Летавец начал судорожно соображать, что делать.

«Бежать? Бежать. Но как? Дотянется ведь»

Дотянется.

- Найденыш! – снова прокричал наверху Михей и тут в погребе наступила сплошная темень. Видимо, Михей увидел раскрытые двери голбца.

- Ага-а! – как-то не то радостно, не то испуганно выкрикнул кузнец и сей выкрик, словно сигнал, послужил к движениям летавца.

Он сей же миг рванулся с места, и черная громада дернулась за осиновой решеткой, да так, что прутья заскрипели, а сама она болезненно застонала.

Летавец неудачно дернулся, поскользнулся, чуть не повалившись на пол и тут же замер, схваченный за локоть мертвой хваткой чудовища. Оно с трудом протиснуло меж прутьев свои длинные цепкие пальцы и с ужасающей силой вцепившись когтями в плоть, стало выворачивать руку.

Летавец вскрикнул от боли и ужаса, поднял глаза и увидел, как за решеткой проявляется лицо коварного пленника, мелькающее частями в елозящей по солнечному свету тени Михея, вихрем спускающегося по ступенькам. Как проступил высокий смуглый лоб, с слипшимися длинными волосами; глаза, вернее – то что было взамен них – развереженную ссадину бледно-малинового цвета и…просто кожу, целиком покрывавшую правую глазницу; две выбоины взамен носа; пасть, пасть! Черные, с налетом зубы, ужасные – в полпальца, клыки… И язык! толстый, серый пупырчатый язык и стекающая с него бледной струйкой слюна…

«Мама…» - пронеслось в блекнущих глазах летавца.

Тварь с силой потянула летавца за локоть, просовывая его кончик за прутья…

…пасть…

- Ах ты сучий потрох!!! – разнеслось перуновым громом суровое восклицание Михея и топот его, как тысяча асилков, пронесся по подвальной темноте.

Рывок.

Крик твари.

Обморок.

Глава 7: Подарок Бадзулы

- Ты, Кузя, опять какую-то дурь предлагаешь, - проговорил Демьян, почесывая спину – Подведешь парня под беду, он сознается, еще и тебе по шеям прилетит…

- Не сознается, - заверил Кузьма и сплюнул на землю разжеванный колосок – Коли все пройдет удачно, а оно так и пройдет – об этом узнаем лишь мы трое, да наши благодарные кишочки!

Демьян вздохнул, насаживая на вилы новый клок сена, и отправил его на встречу с оголодавшим черным конём по кличке Грач.

- Я не знаю…

- Да пойми, мякинная твоя башка! – почти возопил Кузьма, сползая со стога, на котором примостился – Сейчас все на погибель этого старого пня отвлечены, а окромя него, нас никто сдать и не мог бы. Смекаешь?

- Смекаю, - передразнил Демьян – Подставишь Кощея, сожрет его Трипет. Нет, не буду помогать. Дело твое - дрянь.

Кузьма пожал плечами, махнул рукой, да выбежал напрямик с конюшни. Обежав ее кругом, Кузьма выцепил близ стоящие коромысло и ведра, и побежал к бане.

Зеваки, переговариваясь и оглядываясь, небольшими группками разошлись по домам, и лишь высокая тень Кощея стояла в дверях. Опершись о косяк, Кощей задумчиво смотрел на труп сельского старосты, представлявший из себя далеко не лучшее зрелище.

- Да-а… - проговорил он, оглядывая вздувшуюся кожу и кровоподтеки на теле мертвеца, припоминая вчерашнюю встречу с Мороком.

«Вот и посмотришь, что с ним по утру станется. Мотай на ус и с девками больше о камне и нечисти не болтай…»

Ха, не болтай! Как о таком не болтать? Тем паче, ежели ничего не понятно…

Кощей посмотрел в заплывшие розовой пеной глазницы Поваги, вспомнил, как тот еще вчерашним утром и жил, и смотрел, и разговаривал вместе с ним, и мысленно оцепенел от осознания.

«Вот она – смерть.»

Рядом лежал убитый вчера полевик. Он еще не начал гнить, даже не пах никак, но то было почему-то так – стороннее, ерундовая смерть, вовсе не смерть. Не человек, да и не зверь, а нечисть. Его уж сегодня собирались закапывать, в лесу, подальше, чтоб вдруг не вернулся. Но навалившаяся беда, видимо, отстранит это действо хотя бы до вечера.

- Кощей!

Кощей вздрогнул и повернулся.

- Да? – спросил он как можно спокойнее, пряча мимолетный испуг.

- Кощеюшка, миленький, - заговорил быстро-быстро Кузьма – Срочно помощь твоя нужна, не пособишь?

- Пособлю, - тяжко вздохнул Кощей – Чего там?

- Да с погреба барин Трипет требует кой-чего к нам в дом перетащить…

- Так. А чего перетащить?

Кузьма едва сдержался от хитрой и довольной улыбки:

- Узнаешь.

* * *

Они околотками добирались до барского терема. Закинув коромысло на плечо, в задумчивости брел Кощей, посматривая, чтобы ведро, свешивающееся с одного конца, не зацепилось за ободок дома, да слушал бормотание Кузьмы, которое с каждым шагом становилось все быстрее и все более походило на шепот.

- Значит, смотри, - проговаривал Кузьма, пока они огибали коровник – Залезешь в погреб, там будет лесенка. Спустишься по ней. Так?

- Так.

- Затем по…погоди, добавить забыл…

- М?

- Будь осторожен, там много всяческих связок висит. Грибы, чеснок…

- Понимаю.

- Чудно. Огибаешь, да видишь две кадушки. В одной - капуста квашенная, в другой – яблоки моченые. И супротив них – бочонок. А в нем о-о-о… То, что нам и надобно!

- Что? – Кощей отвлекся и не сразу понял о чем речь – А. А-а…

- Узнаешь хоть ее? – недоверчиво спросил Кузьма, стараясь заглянуть в глаза Кощею.

- Весомо узнаю.

- Как?

- По запаху. От тебя ею все время разит.

Кузьма думал обидеться, но лишь усмехнулся.

Они зашли за сеновал.

- Ладно, шутник… Так вот. Далее наберешь полные ведра – выставишь из погреба и сам вылезешь. Накинешь на коромысло – да иди к нам домой. И дверцу погреба пяткой закрой, понял? Будут останавливать – скажешь, мол, воду домой несу, и испить никому не давай. Уяснил?

- Уяснил.

- Ну хорошо. Смотри, ничего не забудь!

Кузьма сделал несколько шагов и, добравшись до угла сеновала, осмотрелся. Все было спокойно – между погребом барского терема и сеновалом не было никого. Никто не стоял на крыльце, не сидел у окошка, не ошивался у порога. Единственными живыми существами тут были мелкие пестрые бабочки, порхающие в высокой траве возле дома.

- Отлично… - довольно проговорил Кузьма и тихо окликнул Кощея.

Тот не стал медлить. Взяв ведра и коромысло, он быстро пересек полянку у терема, обогнул здание кругом и наткнулся на двери погреба.

Скинув крючок, он легко спустился по ветхим ступеням, правда, один раз чуть не улетев вниз головой, как это недавно сделал Кузьма, но смог удержаться. Увернувшись от всех развешанных под потолком связок зимних заготовок, Кощей благополучно оказался на дне погреба и своим кошачьим зрением быстро уловил в темноте очертания кадок с мочеными яблоками и квашеной капустой, а собачий нюх его легко учуял сладковатый запах.

- Ага-а… - прошептал он под нос – Бражка…

Подойдя к бочке, Кощей снял с нее крышку и потянул ноздрями.

- Бр-р-р… - сказало его горло и Кощей сплюнул прямо в кадушку с яблоками.

Не любил он пока выпивки, не пил и не понимал.

Но уговор был уговором.

Переборов отвращение, Кощей черпнул пахучей застоявшейся браги прямо из бочки, ведром, и чуть не упал от терпкого пронизывающего духа.

- Абрррр… - вновь прошипело обожженное запахом горло Кощея, но он сдюжил, отдышался и набрал второе ведро.

Хорошо. Оба ведра стояли набранные возле лестницы.

Кощей отряхнулся от налипшей к коленям соломы, снова сплюнул – уже в кадушку с капустой, и полез было наверх, как вдруг погребной проем заслонила большая округлая тень.

Кощей сощурился и разглядел в переменном свете солнечных лучей настороженное лицо Трипета.

- Барин? – вопрос он задал спокойно, помня, что Кузьма говорил про приказание Трипета.

- Кто там? – не мог разобрать голоса барин. Лицо в темноте он тоже не видел.

- Я.

- Кто – я?

- Кощей.

- Коще-ей? – удивился Трипет.

Барин, разумеется, догадывался, что кто-то воспользуется всеобщим переполохом и полезет в погреб за брагой, даже догадывался кто.

Но Кощей?

Трипет не мог этого понять и замер в недоумении, осматривая безмятежное лицо пойманного на горячем воришки. Уже заготовленная им обличительная улыбка все никак не лезла на лицо… Но вот, справилась.

- Ах ты ворюга… - злобно прошипел барин, глядя на ведро в руке Кощея – А там, что? Поди, что бражка?

- Бражка… - мямлил растерянно Кощей – А что?

- Иди сюда, - притворно-ласково проговорил Трипет – Расскажу, «что».

Кощей притворства не понял, но нутром почуял что-то неладное.

- Ладно, - проговорил он.

- Давай-давай…

Кощей забрался на лестницу, ловко поднялся по ней и поставил ведро перед барином.

- Погодите, - попросил он – Я за вторым спущусь.

- Погожу, погожу, - согласился барин, кивая – Только ты сам немного погоди для начала…

- Зачем? – Кощей поднял на него свои спокойные глаза.

- А, вот зачем… - прошипел Трипет и взял в руки ведро.

- Что? Э…А!

Брага полилась на чело, залила глаза, попала в ноздри, забулькала в горле.

- А-а!! – вскрикнул заливаемый Кощей, и тут об его темя ударилось что-то тупое и крепкое. Деревянное ведро было насажено ему на голову.

Кощей перепугано замычал, пальцы его отцепились от лестницы, и он кубарем полетел вниз, на свидание с кадкой моченых яблок. Лестница упала вслед за ним.

Вместе с ведром на голове, он приземлился прямиком в эту кадушку и чуть не захлебнулся в ней. Тухлая вода, с корочкой налипшей плесени, затекла ему в рот и в уши, а ведро, насаженное на голову, мешало сплюнуть или вытрясти эту гадость из тела.

Кощей даже не мычал, просто хрипел.

Ударив коленями в стенку кадки, он перевернул ее на бок и упал вместе с ней, выпуская на свободу от двухлетнего плена гнилую воду и гнилые же яблоки. Кощей с трудом поднялся, волоча за собой перешибленную ногу и, опершись руками о стену погреба, снял с головы гадкое ведро.

- Бари-ин… - откашлявшись от воды прохрипел он – Бари-и-ин…

- А? – безразлично кинул на то барин, оглядывая темноту погреба, превратившегося в гнилостный хаос.

- За…

- За что? – угадал его мысль Трипет – За воровство! Привыкай, Кощеюшка, что чужое брать нельзя. А пока посиди тут. Еще что без спросу возьмешь – снова получишь, а к вечерку я с тобою разберусь!

Захлопнулись двери в погреб, проскрипел наскакивая на петлю крючок, удалились тяжелые барские шаги.

Кощей лежал во тьме, на мокрой от пролитых браги и яблочной воды соломе, и тихо, едва слышно, скулил, прислонившись лицом к холодной стенке погреба.

- Кузьма… - шептал он едва разборчиво – С-сволочь…

В общей влаге его лица проступила новая, ранее неизвестная и немного солоноватая.

* * *

В самом углу погреба, за мешками и пустыми кадушками, было небольшое слуховое оконце. Оконце значилось возле самой земли и было узким – кошка не пролезет – но зато пропускало достаточно солнечного света, чтобы озябший Кощей мог погреться, а заодно и посмотреть, что делается на улице.

Вид открывался на подворье барина Трипета, в сторону коровника и сеновала.

Понятное дело, Кузьма улепетнул домой, как только заметил подходящего к погребу барина. Из публики здесь был лишь Демьян, время от времени поглядывающий в сторону барского терема с тревогой и недоверием, а сам все таскающий и таскающий на сеновал новые кипы травы. Тут же блуждал поросенок Фука, как обычно роющий землю вкруг барского дома в розыске съестных корешков.

- Экий хряк вымахал… - раздался откуда-то с крыльца скрежещущий глас барыни – Мож, зарежем его на недельке, Трипетушка?

- Какой там хряк… - с зевком проговорил барин – Ты, Глафира Кумушна, ерундень сказываешь – мелкий еще поросеночек…

- Мелкий-мелкий… - передразнила его супруга – А бочища-то гляди каковы: громадны, розовы! Отъелся уж.

- Пущай дальше отъедается, - наверно, махнул рукой Трипет и наверху снова воцарилась тишина.

В поле зрения Кощея неожиданно забрела Гнедая. Лошадь плелась со стороны коровника и, видать, была на выпасе, да немного отбилась от общего табуна и затесалась сюда случайно.

- Смотри-ка, - заметила неожиданно барыня, возясь на крыльце своим грузным задом – А лошадь-то эта у нас жеребенка приносила?

Трипет задумался и через минуту сказал:

- Да, пожалуй, что не приносила…

- А чего ж так?

Трипет видимо пожал плечами.

Кощей вгляделся в лошадь. Не старая, но какая-то вся тощая, с торчащими ребрами, со свалявшейся гривой…

«Чего она дура от нее хочет? – подумал он, поминая барыню – Небось, сама ест вдвое больше, чем та кобылка…»

Гнедая тем временем подошла к Фуке и стала отгонять его легким покусыванием за те самые румяные бока. Поросенок злобно похрюкивал, ворочался, отбегал и отступал, но силы были явно неравны.

Наконец, обиженно взвизгнув и гулко похрюкивая, кабанчик устремился к барскому терему, а вернее – к той самой щелке, через которую наблюдал за всем происходящим Кощей, и разлегся прямиком поперек обзора.

- Вот свинюга… - пробормотал Кощей озлобленно, тыкая в бок обнаглевшего поросенка – А ну уйди!

Фука поворотился к Кощею, обиженно хрюкнул и уж хотел откусить вражине пальцы, но вражина оказалась хитрее, сложила персты рогатиной и резким движением воткнула в розетку свиного пятачка.

- Тык! – злобно хохотнул он, в следующий миг отдергивая пальцы и отряхивая их от поросячьих соплей.

Фука громогласно завизжал и бросился наутек, а вместе с его визгом, где-то далеко, на фоне, за забором, раздался другой громогласный вопль.

Женский вопль.

Кощей, отвлеченный убегающим поросенком, не сразу заметил новый звук. Однако, тот повторялся и, кроме того, приближался с каждым мгновением. Кощей привстал и стал вглядываться в щелку.

Из яблочного сада, что был за ближайшим к терему плетнем, вынырнула темная, мелкая фигура, похожая на быстро мчащуюся к барскому крыльцу укутанную в тряпье старуху. Бабка неслась проворно, имела спутанные черные волосы, босые ноги, загоревшую смуглую кожу и красное, наливное яблочко во рту, сверкающее впереди ее бега, словно огонек, освещающий дорогу.

Этакая отощавшая до стыда пародия на будущего Фуку, неожиданно решившего сбежать с праздничного зимнего стола…

Кощей даже улыбнулся такому сравнению, а старуха тем временем ловко перебежала поле и замерла напротив слухового оконца, метрах в десяти от него.

«Ба! Какая же это старуха?» – подумал Кощей, оглядывая подбежавшую.

И то было верно. При ближайшем рассмотрении, оказалось, что бежавшая – девка, лет этак пятнадцати. Просто одета она была в тряпье, да взлохмачена и грязна как черт. Добежав, она села посреди поляны и, словно дикий зверек, стала с остервенением вгрызаться зубами в яблоко.

Следом за ней, со стороны яблоневого сада, бежала толстая баба. Тяжко перелезши забор, она шумно брякнулась на землю и крикнула оттуда:

- А ну брось, воровка паршивая!

Девка затравленно поворотилась к окликнувшей и зашипела по-кошачьи.

- Вот я тебя проучу! - кричала баба, подбегая к девчонке и размахивая громадной хворостиной – В миг забудешь как чужое добро таскать! Идолище поганое, гадюка семибатюшная, выдра!

Кощей с интересом смотрел за этой грязной, вороватой, дикой девкой – как та собиралась всем телом и, кажется, готовилась уже броситься на нагонявшую ее бабу с кулаками…

Но тут.

- А-А-а… - заревела девка, проглотив яблоко вместе с огрызком – Обижают меня-я…Сироту горемычную-ю…!!! Никто де не любит, никто де не приласкаи-и-ит… Усе бью-у-ут…

- Кто сироту обижает? – встрепенулся на крыльце, кажется, задремавший барин.

А сирот, надо вам сказать, на Руси обижать было делом весьма зазорным. Сирота – она и так миром обделена, так ты еще ей бед добавляешь. Нехорошо.

Примерно тоже смекнула нагонявшая девку баба и, не выходя из тени яблоневого сада, бочком-бочком перемахнула назад забор и ушла от греха подальше.

Кто знает, что взбалмошному барину в голову придет? Еще накажет-покарает ни за что.

А девке только того и надобно.

Достав из-под полы еще несколько яблок, «обиженная сирота» села посреди поляны и начала их уплетать за обе щеки.

Кощей поднял пустые брови и даже хмыкнул от удивительной сообразительности и наглости этого существа.

«Вот прохвостка…» - проскользнуло в его голове.

Да. Прохвостка, однозначно.

- Трипетушка… - проговорила с крыльца барыня – Так енто эта сирота?

- Та-а-ак… - вдумчиво проговорил Трипет и прикрикнул – Ты чтоль, девка, сирота?

Девка по-птичьи дернула головой, отчего волосы на нечесаной голове съехали ей чуть не на лицо, и подняла на барское крыльцо свои огромные, синие как небо глаза. Левый опоясывался двойной радужкой.

-Йа-а! - жалобно пискнула она и лицо ее стало до невозможного трогательным и жалобным.

- А ну-ка, пойди-ка сюда, сиротинушка! - подозвал ее барин.

- Зачем? – осведомилась она уже совершенно другим, опасливым и обстоятельным тоном.

- Узнаешь, - ласково проговорил барин.

Кощей поежился. Эти слова более не вызывали у него никакого доверия.

Он даже хотел окликнуть девку, но не решился, зато завозился у себя столь шумно, что она сама заметила щелку возле основания терема и, проскользнув по ней взором, устремила его обратно, на барское крыльцо.

- Поди-поди… - повторил барин.

Сирота, с опасливым видом прокралась к крыльцу и исчезла из поля зрения Кощея.

Тот прислушался, ожидая каких-нибудь неприятностей для сироты, криков, побоев – что бывало в чести у барина Трипета.

Но на диво обошлось.

- Как тебя звать? – спросил барин.

- Я… - девица явно замешкалась, но скоро опомнилась – Люлей меня звать!

- Люля? – хохотнула барыня – Имя-то какое забавное!

- Да, потешное, - согласился Трипет – Вот что, Люля…Держи!

Сверху пошла какая-то возня, что-то поднималось, собиралось, сыпалось.

- Благодарю, благодарю! – послышались возгласы сироты, и она, скрипя, стала отступать по ступеням.

Девка снова вышла на поляну возле терема, но теперь уже приподняв подол платья, засыпанный дополна грушами, яблоками и пряниками.

- Благодарствую, благодарствую! – заискивающе проговаривала она, отступая и кланяясь – Все обижали беднягу-сироту Люлю, но есть в мире благого рода люди!

- Разумеется есть! – посмеивался довольно барин, и смеху его вторило слабое хихиканье барыни – Помни теперь добрым словом барина Трипета Ивановича, да жену его Глафиру Кумушну!

- Буду, обязательно буду! – улыбаясь приговаривала сирота и отступала.

Дойдя, наконец, до того места, где барин с барыней не могли ее усмотреть, а Кощей видел лучше всего, она остановилась и тихонько подозвала к себе Гнедую. Тощая лошадь медленно и недоверчиво подступала к сиротке, но та сообразила, как ускорить кобылу, и достав из подола пряник, показательно помахала им в воздухе. Гнедая мигом оказалась возле нее и потянулась губами к сдобе, но сиротка жестом остановила ее и стала рыться в своих волосах. Через секунду персты ее сжимали какую-то тоненькую травинку и, скоро разжевав ее, девка сплюнула зеленой слюной на пряник и подала его кобыле.

Кобыла, не обратив на то внимания, спокойно заглотила предложенную пищу…

…Но тут.

Глаза животного наполнились необъяснимой, странною силой, и Кощею даже показалось, что они заблестели, засверкали сами в себе зелеными огнями.

Затем, кобыла принялась есть. Она резко нырнула головой в подол сироты и в мгновение ока выела все, что там было и уже цеплялась розовыми губами за ткань, чтобы поглотить и ее.

- Э-э-э, нет, нет! – прикрикнула на нее девка – Ты это брось! – и отдернула платье.

Тогда кобыла резко опустила голову к траве и стала поглощать ее, быстро двигая челюстями, иногда прихватывая вместе с зеленью целые комья земли и заглатывая и их.

Девка тем временем отвернулась от кобылы и, щурясь, побрела к щелке в основании барского терема.

Кощей немного отступил, а та - напротив, припала глазом к дырке и вопросила:

- Кощей?

Тот на миг задумался.

- Да.

- Бессмертный?

Кощей впал в оторопь.

- А-а…

Девка рассмеялась.

- Бессмертный. Знаю, что бессмертный.

- А ты кто? – не растерялся Кощей.

- Я? – она вздохнула – Люли ему, значит, мало… Бадзула я. Привет тебе, от Морока!

И, хохотнув, ткнула припавшего к щелке Кощея в глазницу.

- Тык!

Тот охнул и отвернулся.

А когда поворотился обратно, Бадзулы уже не было – убежала.

Зато, внимание привлекала Гнедая. Она все ела и ела, ела и ела, ела и ела не останавливаясь, и теперь уже раздулась настолько, что брюхо ее, почти волочащееся по земле, напоминало скорее барабан, чем лошадиный живот. Кобыла уже покончила почти со всей травой на полянке. Попробовала схватить за хвостик Фуку, но тот чудом спасся и с перепуганным визгом скрылся за сеновалом. Наконец, лошадь, не в силах держать такую тяжесть на ногах, повалилась на пузо и стала вгрызаться в землю.

Кощей с испугом смотрел на увеличившуюся в три раза кобылу и уже приготовился, что прожорливое животное сейчас разорвется пополам…

Но тут.

Гнедая неожиданно ерзнула и стала на глазах легчать, а где-то позади нее, раздалось странное, будто и не лошадиное ржание.

Кощей поглядел в ту сторону и обомлел.

Позади Гнедой лежало три жеребенка. Но и не жеребенка вовсе.

Тела этих существ были в прямом смысле землистыми. Вся плоть и все мясо, что в них были – состояли из почвы, жилы – из корней растений, грива и хвост – из зеленой травы. Кощей не мог оторвать взгляд от этих странных созданий, а одно из них, что было ближе всего к нему, кажется, даже подмигнуло бессмертному своим прянично-яблочным глазом, перед тем, как тот начал темнеть и превратился в обыкновенное лошадиное око. Это происходило за считанные секунды – тонкая пленка стала окутывать новорожденных чудовищ и вскоре они покрылись обыкновенной, рыжей кожей. Приобретя нормальный вид, жеребята стали подниматься на ноги и уже через минуту, с радостным ржанием, резво поскакали к барскому крыльцу.

- Ах ты, силы небесные! – удивленно воскликнула барыня, увидев жеребят – Трипетушка, наши ли?

- Не наши… - проговорил барин настороженно – Погоди-ка…

Он подошел к краю крыльца, шумно облокотившись на перилу, и поглядел в бок.

- Батюшки… - проговорил он, увидев лежащую почти что без памяти после неожиданных родов Гнедую с растянутым брюхом – Ведьма…

- Что такое?

- Это Гнедая понесла. Ведьма, ведьма…

- Отчего же разом – ведьма? – даже возмутилась барыня – Авось просто знахарка, да пособила нам за доброту нашу!

- Авось, - сглотнул набежавший в горле ком Трипет, спустился с крыльца, и, протянув руку, осторожно пошел к одному из жеребят – Ну-ка, кось-кось-кось!

Жеребенок охотно пошел на зов нового хозяина.

- Так, - барин приложил к лошадиной морде руку и тихо проговорил – Родом-Рожаницами, хозяином скотьим Велесом, да Искусом Крестом - заклинаю тебя!

Жеребенок никак не отреагировал, лишь слегка дернул рыжими ушками, чем Трипет был неимоверно доволен.

- Ну, Люля, сирота горемычная! Вот блага тебе за подарочек!

С крыльца с криком сбежал дремавший в доме меньшой барычонок Михалко:

- Матка, тятя! – крикнул он родителям, выскакивая на крыльцо и стуча пятками по доскам – Откеда такие лошаденки?

- Михалко, родимый, - послышались сзади причитания старухи Марфы – Зайди назад, не пужай родителей…

- Помалкивай, вошь запечная! – грубо оборвало Марфу дитятко и с широко раскрытыми глазами бросилось к Трипету – Тятька, а одна лошаденка – мне будет?

- Будет-будет! – посмеивался Трипет, почесывая густую бороду – Хочешь этого?

Он указал на ближнего жеребенка, который, словно откликнувшись, пошел к ним, забавно помахивая хвостиком, в котором Кощей из своего узилища видел зеленоватые просветы.

- Хочу-хочу! – захлопал в ладоши Михалко и потянулся к мордочке жеребенка – Ой ты мой хороший!

Тот несколько отпрянул, но после поддался.

Светлой радости не было предела, как в следующей године не будет противника черной скорби.

Грядущим летом, ближе к истечению его, предвещая большие беды, случиться темная кручина. Только сядет подросший Михалко на дареного сиротой коника, как коник, сначала – шагом, потом и рысью, и галопом, вывезет барычонка из отцовского села, да помчится в леса дремучие, нырнет в болота зыбучие, и станет тем, чем был. Задавит Михалку гнилая трава и коренья, тухлые яблоки-пряники, да свалявшаяся почва, и достанется его мясо свежее крысам болотным да оржавникам, а сгниют кости белые под болотною водою, под торфяным слоевищем.

Ну а два прочих? Те растекутся грязью, как только грянет на Трипетово село первый дождь, да так тихо и быстро – что никто не заметит.

Таков был подарок Бадзулы.

* * *

- Кощей…

Тяжелый сумрак разверзся под действием всплывающего из глубины голоса.

- Коще-ей…

Зов взвился и отгремел в ушах.

Кощей поднял веки, и глаза его вновь заполонила серебристая рябь.

- Это ты, Морок? – прошептал он устало.

Из погребной тьмы, из-за кадушек с соленьями, из-за пустых крынок, темным пауком выползала расплывчатая громадина сонного бога.

- Я, - рокочущим голосом подтвердил Морок и дымчатый череп его сверкнул знакомым мертвенным светом.

- Я сплю?

- Спишь-спишь…Задремал, на свою голову.

Морок приблизился к Кощею, то ли извивая и вытягивая крюками шею, то ли ступая ногами, как человек, и замер, вглядываясь в лицо собеседника.

- Кощеюшка, - ласково проговорил Морок, и голос его постепенно стал спадать на шипение – Ты меня сильно подводиш-шь…

Кощей не знал, что ответить, задумался и просто переспросил:

- Сильно?

- Сильно. – кивнул Морок – Очень, даже слишком сильно подвел…

Кощей насторожился.

- Морок, - проговорил он, всматриваясь в многочисленные сверкающие глазницы духа – Я не виновен. Меня обманул Кузьма и…

- Я знаю, кто тебя обманул, - пророкотал Морок озлобленно и смог его головы почернел, сгустившись почти до твердости – Этот пьяница и вертопрах сам мне надоел до ужаса… Но, - он цокнул, выпустив из несуществующего рта мелкое облачко дыма – Он нам еще пригодится. К тому же… - глас его стал суровее, а щелочки глазниц коварно сощурились – Глупо винить в своих неудачах лишь других, пусть даже ты и не виновен…

- Но… - попытался возразить Кощей.

- А что ж ты такой доверчивый? – укоризненно и озлобленно прошипел Морок – Других слушай, но не выпускай из упряжи свой разум, вот как надо!

- Морок, я…

- Вот теперь получай, - не стал слушать тот, и начал растворяться в воздухе.

- Погоди-погоди, - уговаривал его Кощей – Морок, эй!

Серебристое сияние пропало, а следом за ним стал исчезать и тот крошечный лучик солнечного света, что проникал в подвал к Кощею.

Кощей оглядывался по сторонам, силясь поймать последние частички яркости в этом темном и душном погребе - но нет.

Мир меркнул.

Совсем исчез, растворился сам в себе серебряный туман Морока, но вместо него стал проявляться какой-то другой, совершенно иной, новый свет.

Багровая, аспидно-алая заря наплывом стала захлестывать погреб, проявляясь отрывочными кусками, словно постепенно набирая силу и мощь во вновь озаренном мире.

Нет, это уже был не погреб.

И не погребные доски стали разъежаться под ступнями Кощея, а какая-то жуткая, клокочущая и вязкая жижа, окутывающая его ступни, проглатывающая голень, засасывающая колени.

«Это все Морок, - подумал Кощей, судорожно силясь прийти в разумение – Это напускное. Бред, бред, бред. Все это сон. Держись, держись…»

Он провалился уже по грудь и едва не касался приподнятыми руками поглощающей его трясины.

Он внюхался и с трудом сдержал рвотный позыв. И верно. Рвоты вокруг него и так было предостаточно, вернее, какой-то смешанной кашеобразной дряни, от которой несло всем, чем только можно.

Пот, кал, ворвань… В воздухе витали гнилостные пары, удушливо смердело серой…

«О-ох, держись» - прошептал сам себе Кощей и, что было сил, задержал дыхание.

И тут же чуть его не испустил.

Под его ногами что-то задвигалось, изогнулось гибким бревном, и отвратительная хлябь, расступившись, выпустила на свою поверхность огромную плоскую голову, бронированную крепкой смоляного цвета чешуей.

«Нет, нет-нет-нет»

Длинная шея существа возвысилась над ним и замерла, покачиваясь извивающимся столбом, а два громадных янтарных глаза, не мигая, смотрели прямиком на Кощея.

Змея, гигантская змея.

Кощей сглотнул набежавший в горле ком… и снова чуть не изверг содержимое желудка в окружающую его живую топь. Уж настолько был мерзостен этот всепроникающий запах.

Змей сверкнул раздвоенным языком, изогнулся дугой и снова погрузился в бурление.

И тут же, кажется всплыл… Или нет?

«Нет, это не он»

Еще один змей. Еще-е…

Множество змеиных колец, голов, хвостов, множество бесконечных чешуйчатых тел – целый клубок отвратительных гадин.

Все они всплывали, замирали на миг и исчезали обратно, под толщей размягченной массы.

Змеи-змеи-змеи… Да и не только змеи…

Под рукой Кощея что-то завозилось и он, отряхнув с нее красноватую слизь, с трудом и отвращением отлепил от себя громадного опарыша, соразмерного кулаку…

Еще они, еще, бурлящей массой…

Недалеко заревела пара крыс, подобных волам, и их толстые хвосты, как громадные черви, забили по поверхности месива… И серая жаба, величиной с сенной стог, тяжко ползла по раскисшей жиже, сверкая рыжими глазами… И ящерица, не уступающая в длине древесному стволу, волокла свое туловище зигзагами и барахталась когтистыми лапами, расплескивая вокруг себя отвратительные брызги.

Щелкнул раздвоенной клешней великанский рак, взлетали и падали с жутким криком бесперые грачи и галки.

Возле самого лица Кощея, тугими хлыстами цокнули два уса, едва не расцарапав щеки. Усы задрожали и из живой каши поднялась рыжая голова гигантской сколопендры, с торчащими вперед, словно кабаньи клыки, выпученными жвалами. Тварь ощупала усами лицо представшего ей человека, и переступив хитиновыми лапками плечо, полезла через Кощея, скребя скованным панцирем брюхом по его челу, вступая многочисленными лапками в рот, корябая ими глаза, щекоча шею и уши…

«Держись, - уговаривал Кощей себя последним усилием – Только держись…»

Сколопендра обвилась вокруг его черепа, словно чалма, замерла и, кажется, на миг задумалась: «Разорвать ему голову или не разорвать?» и, подумав, что не разорвать – нырнула обратно в дрянь.

Чудища скопом окружили его и стали смешиваться, тонуть и вязнуть в окружающей вони, которая сама начала ходить кругами и с ужасающим чавканьем закручиваться водоворотом вокруг Кощея. Жижа как-то странно слипалась, вкручиваясь все быстрее и быстрее сама в себя, проваливаясь куда-то в глубь, а тот ее кусок, что окружал злосчастного сновидца, напротив – стал возвышаться все выше и выше, вставая посреди бескрайнего моря падали узким одиноким утесом.

В воздухе, раскаленном добела, послышались громовые вспышки. Ударил свет и с неба полился огонь, заволакивая собой все барахтающуюся пелену мясного киселя, сковывая всю жизнь в ней грудою мертвого пепла и скручивая в узел крепко-накрепко, аки камень.

Все начало твердеть, гореть, и Кощей это сам чувствовал, ощущая огонь на лице и плечах, на всем теле, вернее – на всем том его участке, что не ввяз в жижу.

Алый мир в миг стал пепельно-серым и затвердел. Живым, кажется, остался только Кощей. Да и не мог он погибнуть, несмотря ни на какие муки – бессмертный ведь.

Огненный вихрь стих также быстро, как поднялся, и Кощей застыл мертвенным изваянием, кажется, на целую вечность, словно фитиль, запертый в восковое тело свечи.

Время… Время… Время…

Оно бесконечно.

Застывший камень пошел трещинами.

Шире-шире-шире. Глубже-глубже-глубже.

Из трещин показались руки. Голые, бледные, как у покойников и у самого Кощея, человеческие руки. Они тянулись к нему отовсюду, прощупывая путь и кривя пальцы в подобие лап хищных птиц…

И вот.

Все.

Кощей моргнул и вновь увидел перед собой серебристую рябь Морока. Тот улыбался.

- Ну как? – шипение его было каким-то радостным – Понравилось?

Кощей едва дышал.

Морок расхохотался.

- Вот помучаешь вас так, дурачков, а потом и не обидно вовсе, а даже супротив того – жалко немного… - глаза его хитро блеснули – Ну что, хочешь, навсегда тебя там оставлю? Могу.

- Не надо!! – едва вдохнув, хрипло выкрикнул Кощей.

- Вот то-то же, - довольно засеребрился Морок – Впредь, думай, что делаешь. Иначе будешь постоянно иметь подобные свидания…

Кощей отдышался и, наконец, смог нормально поддерживать разговор.

- А скажи, Морок, - осторожно поинтересовался он – А та девчонка, сирота…

- Бадзула? – уточнил Морок и тулово его расплылось, как от дуновения сильного ветра отдельными пятнами – Хорошая девчонка.

- Может быть, - согласно кивнул Кощей – Но кто она и зачем ты подослал ее ко мне?

- Видишь ли, радость моя, - тяжело вздохнул Морок, блистая своими размытыми очами – Я не всегда буду рядом с тобой. Даже напротив, я в силах посещать тебя лишь когда ты спишь, отчего в полной мере помогать тебе не могу. Зато, мне не сложно найти тебе хорошего спутника. В нашем случае – спутницу, пока что это будет Бадзула. Да, она юна и не имеет особой колдовской силы, но весьма сообразительна и сможет тебя вытащить из беды, когда это потребуется…

- А-а, - перебил его Кощей – А кто она такая?

- Сирота, бродяга и молодая ведьма, - ответил Морок – Видел ту штуку с лошадью? Ей это несложно. А не будешь балбесом – она тебя и не такому обучит. Уяснил, солнышко?

- Уяснил.

- Чудно! – Морок повернул свой дымчатый череп в сторону двери в погреб – А теперь, мальчик мой, крепись. Барин Трипет, даже на мое усмотрение – жестокая сволочь. Слышишь, как скрипят петли на открывающихся дверях? Я слышу. Сейчас получишь за свою доброту. Прощай, прощай…

Кощей очнулся.

Двери в погреб и впрямь были распахнуты, а через них стремилась вниз новая лестница.

- О-ох… - послышался глас Демьяна, устанавливающего новую лестницу почти вслепую – И что ж барин-то его туда вместе со стремянкой скинул… Тьфу!

- Видать, накосячил летавец наш порядочно… - железно проговорил кузнец Гаврила.

И от речей Гаврилиных стало Кощею не по себе.

* * *

И вот, поволокли его.

Загнув Кощею руки, сурово тащил его под правый локоть кузнец Гаврила, а под левый волок неохотно конюх Демьян. Свет вечернего Солнца показался ослепительным, и Кощей, с непривычки после темени мрачного погреба, даже на миг зажмурился, но то длилось не долго.

- А-а… - пронесся в тихом вечернем воздухе гадливый голос, вымораживающий Кощея до самой глубины души – Щеришься, гадина! Света белого устыдился? Ну ничего-ничего, то не напрасно! От полевика высвободился, а от моего честного суда – не убежишь!

Трипет… Как теперь выводил Кощея из себя этот мерзостный Трипет…

Как хотелось вырваться из тупых, грубых объятий, волокущих его на незаслуженное наказание и попросту вцепиться в дряблое лицо этого треклятого увальня, расцарапать его в кровь, выдрать-выдрать!

Но выдерут сейчас как раз-таки его.

- Вот глядите, глядите! – кричал Трипет, с злорадной улыбкой оглядывая толпу – Вот что бывает с теми, кто у барина подворовывает!

Это можно было назвать даже публичной поркой. Человек пятнадцать вокруг собралось, так-то не меньше.

Кощея довели до каких-то козел, вроде тех, на которых дрова пилят, и приставили к ним передом.

- Снимай рубаху! – приказал кузнец, и Кощей скинул одежку, оголяя верх своего бледного, костлявого туловища, даже более походящего на тело мертвеца, чем живого человека.

Теперь, Гаврила сильно надавил ему на лопатки, и легко перегнул через козлы, да так, что Кощей на мгновение почувствовал резь в животе.

- Демьян! – окликнул кузнец конюха.

- Сейчас-сейчас… - почти огрызнулся тот, подходя к козлам и расправляя мозолистыми пальцами короткую, но крепкую веревку.

Демьян опустился на колени перед козлами и стал связывать руки Кощея.

- И давай без шуток там, - тихо, но сурово обратился к связанному Гаврила, положив ему тяжелую руку на острое плечо.

- Да невиновных губим, - заметил на то Демьян и в глазах его, чуть прикрытых свалившимися на лицо волосами, промелькнула досада.

- А? – не понял кузнец.

Демьян посмотрел на него и чуть приблизившись, вопросил:

- Ну а кто у нас бражку ведрами хлещет?

- А-а… - разом понял его кузнец – Этот дурной что ли? Ба-а…

- Вот то-то, что и «ба-а»… - хмыкнул Демьян.

Кощей не вмешивался, больше вникал.

- Вот гадость… - вздохнул Гаврила – Может его проучим, а Коша?

- Надо бы… - согласился Демьян – Я с вами!

- Ну что, Трипетович, - с печальной усмешкой обратился кузнец к Кощею – Надоем по шеям твоему обидчику?

- Не стоит… - едва расправляя грудную клетку, просипел тот - Я сам…

- Это правильно, - похвалил его Гаврила и похлопал Кощея по спине – Таковое спускать с рук нельзя… Не все коту – масленица! Ну а теперь – не серчай, мы здесь люди последние…

- Эй, копуши! – прикрикнул на них Трипет, взобравшийся на крыльцо и не слышавший разговор, так как находился шагах в тридцати от них – Приступайте уж!

- Ладно… Зубы не смыкай слишком крепко – раздробишь… - проговорил Гаврила, поднимаясь и чуть отходя от козел.

- У Феклы потом мазь востребуй, - скороговоркой посоветовал Демьян – Целебную, у нее есть. Она даст.

Кощей слабо кивнул и даже не только услышал, но и всей кожей почувствовал, как зашевелился и загомонил окружающий народ.

Ему даже стало на миг интересно – кто эти герои? Какие любопытные и зеваки присутствуют в толпе?

«Так, Демьян – он смотрит. Феклы нет, она и вряд ли знает. Кузьмы тоже… небось с нею отсиживается! Та-а-ак… Марфа, сучата-барычата… корова старая – Глафира Кумушна…»

Сорока.

«Ва-а»

Да. Она.

Она выглядывала из-за головы какого-то мужика, осторожно, робко, словно стесняясь своего присутствия в этой жестокой, несправедливой сцене…

«Сорока. Со-ро-ка»

Он посмотрел ей в глаза, они встретились взглядами. Всего на секунду, но как много всего обозначилось в очах Сороки – в них, словно в небесной мгле, родились и в миг угасли золотистые звезды. Все проще было со взором Кощея – он был затуманен и почти пуст, но что-то тяжелое, страшным, зеленым лучом поднималось с самой его глубины.

Тоска? Быть может и она.

Краем глаза он заприметил еще одну фигуру – небольшую долговязую собаку, с выступающими из-под кожи ребрами, лежащую у угла сеновала в тени, и наблюдающую за всем происходящим спокойным и внимательным взглядом синеватых глаз.

Весь тот осмотр, каким бы долгим он не казался, длился секунд десять – не более.

Сзади отчетливо донеслись тяжелые переступания Гаврилы, волочение березовых прутов по траве, карканье барина Трипета – снова чем-то недовольного.

«У-ух» - подумал Кощей, на мгновение напрягаясь.

- У-ух… - вздохнул Гаврила, подходя к наказуемому и тихо, но слышно приказал:

- Расслабься.

Миг. Короткий миг, за которым должна последовать режущая и располасывающая боль.

Миг блаженства, миг без этой боли.

Сколь он прекрасен.

Но он – всего лишь миг.

Свист, тяжелое гудение рассекаемого воздуха и боль. Сильная боль – проходящая от лопаток, до самого копчика, ложась и быстро - и медленно – как волна, как царапающий кожу коготь гигантской птицы, лизок громадной гадюки.

Кощей хотел взвыть – но как-то не получилось. Вместо этого в глазах поплыли фиолетовые пятна, пронеслась рябь и на миг потемнело. Он попытался вдохнуть, но вдох выдался не тем – он пошел не от легких, а откуда-то из глубины чрева – тяжело и натужно.

Еще удар.

В глазах просветлело. Избиваемый изогнулся и, минуя боль в животе, выгнулся верхом к Солнцу, к небу, и замер взором на них.

- Эй! – проорал недовольно с крыльца барин, и тяжелая ладонь Гаврилы настойчиво согнула Кощея как надо.

Третий удар.

Кощей, кажется, потерял слух.

Все звуки, вся боль смешались в кучу и танцевали вокруг хлеще, чем выписывают скоморохи на княжеских пирах, чем бесчинствуют ведьмы и духи, устроившие шабаш на Лысой горе.

Когда же слух и чувства воротились к нему, Кощей услышал бормотания Гаврилы:

- Осьмой, девятый…

- До трех десятков! – злорадно ревел барин, и в глазах его сверкал бездушный азарт – До трех!!

Зубы трещали. Трещали… кабы не обломались.

Десяток. Худо.

Второй. Плоше.

Третий. Кощей с болью выдохнул и безжизненно повис на козлах.

Где-то далеко, словно и не здесь, а в ином мире, прозвучал серьезный глас Трипета:

- Все. Пустите его.

Глава 8: Записки поседевшего

— Эт-те-те, братец, эт-те-те, — нервно усмехнулся Коробейник, стоящий на пороге в кузницу и почесывающий густую бороду — Вот верно в народе говорят: «Не буди лихо, пока оно тихо!»

— А где ж так говорят? — осведомился волк, неуверенно поглядывающий на дверь.

— Ну, значит не говорят еще, — пожал плечами Коробейник — Но погоди, будут. Больно буйное оно у вас…

В подтверждение его слов, из-под кузницы раздался ужасный вопль и что-то ударило в стену погреба с такой силой, что зашатались даже горшки на приполках.

— Михе-ей! — хрипло ревело чудище из подвала — Михе-е-ей!!

— Вот гадина… — пробормотал сквозь зубы однорукий кузнец, сидящий рядом с летавцем на пороге — Чего не добили тогда?

Илья Иванович пожал плечами. Он, а также Добрыня Никитич, Иван Быкович, Настасья Микулишна, Иван-княжич, да и все прочие, кто только был в крепости, резво сбежались на поднятый летавцем шум.

Летавец выглядел не лучшим образом. Неожиданное свидание с узником явно не пошло на пользу новому обитателю крепости — он был бледен как мел и блеклая краска жизни в его глазах оттаивала медленно, как снег в лютень.

— То еще ничего, — утешил Михей — Мне он и вовсе руку оттяпал. Но, правда, я его и сам без последнего глаза оставил…

Из погреба вновь раздался тяжелый тупой удар.

Летавец и все прочие дрогнули.

— Вот нечисть… — проговорил с отвращением Иван-княжич, смотря в глубину дома.

Иван Быкович тяжело вздохнул, поправил чуб на голове да утерев ус, заметил:

— А что ты у Лиха делал, голубчик?

Летавец не сразу сообразил, что вопрос предложен ему. А вопрос был серьезный.

— Я просто из любопытства полез… — отвечал он рассеянно, стараясь не встретиться взглядом с богатырем.

— А-а… — протянул на то Быкович и сурово посмотрел на Михея — Когда замок на голбец сообразишь?

— Да есть ли таперича смысл? — глянул на него кузнец, щурясь на солнце — Окромя него тут и так все знали, а новых жильцов пока не предвидится.

— Ты не спеши пока его «жильцом» величать, — заметил на то Быкович, и бегло глянул на летавца — Нам его еще на чистоту предстоит проверить, каков этот «жилец».

Он протянул руку к летавцу, похлопал его осторожно по плечу и, развернувшись, грузно зашагал в сторону башни, где была его комната.

Летавец сидел в недоумении.

Присутствующие переглянулись между собой. Михей укоризненно покачал головой вслед Быковичу. Добрыня и Илья пожали плечами, Иван-княжич махнул рукой и пошел к себе, а с ним и волк. Марья и Настасья ничего не отметили, будто дело относилось и не к ним, а Коробейник стоял спокойно, водрузив подбородок на свои ладони, сложенные на верхушке посоха. Правда, потом, ведун словно ожил, подошел к летавцу, сидящему все на том же месте и, легонько ткнув его в бок концом посоха, проговорил:

— Готовься.

* * *

— Слушай, а ты вообще-то молодец, что про карандаш не помянул, в присутствии нашего бычка, — полушепотом сказал Коробейник — Он у нас, если честно, больноват до нечисти, и потому к тебе относится с опаской. Не вини его.

— А, отчего больноват?

— Ну… — задумался Коробейник, хмуря снежные брови — Там такое, что…Приходилось ему с серьезными чудищами по молодости сражаться.

— Например?

— Например? Про чудо-юдо что-нибудь слышал?

— …Рыба-кит? — вспомнил летавец.

— Ага, — хмыкнул Коробейник и добавил гнусавым голоском — По веревочке бежит, по-французски говорит… Ты про «Ивана-коровьего сына» сказку читал в детстве?

— Нет, — пожал плечами тот — Во всяком случае — не помню.

— Ну так слушай, расскажу, — кивнул Коробейник и тут же оговорился — Вернее, объясню, как дела обстояли на самом деле. Здесь.

* * *

Бродил по Руси слух, да и до сих пор бродит, что батюшка с матушкой нынешнего князя киевского все никак не могли первое дите родить. И вот, нагадала какая-то знахарка княгине, что в Днепре живет волшебная рыбина. Та, кто эту рыбину съест — на следующий же день разродится. Приказали тогда князь с княгиней ту рыбу поймать и по истечению трех дней — поймали.

Отвезли волшебную рыбу к самой искусной кухарке в Киеве. Та ее сготовила, да не утерпела, и один кусочек, на пробу, в рот положила. А все хрящи и кости, что есть было нельзя, вывалила в помои — где их слизала пасущуюся рядом корова.

И вот, как и было обещано волшебницей, все трое понесли на следующий день. Княгиня родила Ивана-княжьего сына (не нашего, разумеется, другого — дядьку его); кухарка — Ивана-девкина сына, а корова, соответственно, Ивана — коровьего сына. Причем, последний явился на свет не минотавром каким-нибудь, а самым обычным человеком. Чудеса.

То первая версия. По другой — Иван-коровий сын имел обыкновенных матушку с батюшкой, токмо батюшку звали «Бык», что на Руси не редкость. Встретить тут можно и нареченных Зайца, Ерша, Волка, Щуку… Так правдоподобнее даже будет, но народу первая версия более полюбилась, да и кроме того, есть среди людей молва, что Иван сам вторую придумал, стыдясь своего нечеловеческого происхождения. Как знать?

Итак, до поры-до времени все было благополучно. Трое «братьев» уж и вовсе выросли, когда распахнулся недалече от реки Смородины страшный Калинов мост.

Через Калинов мост нередко разные существа сюда попадают. Те, которых местные богами, духами и чудовищами именуют. Каких побольше придет да какие лучше приживутся, могут и развестись тут в большом числе. Вон, мы с тобой из одного такого. Может через них и энергия из других миров проходит, отчего колдовство здесь возможно, но про то уж врать не буду — я не физик.

Сам Калинов мост выглядит как красного — ягод калины, али каленой стали цвета воронка. Открывается он обычно в мир, который я называю Закалинье, а многие просто многочисленной «навью».

Чаще всего, лезут из этой воронки так называемые «чудо-юды». Про гидру лернейскую слыхал? Вот, подобно ей — по шесть, по девять, по двенадцать глав, да соразмерна слону. Примерно такие чуды стали ползать через Калинов мост, жрать здесь людей и скот, разорять селения, заплевывать все ядом и жгучими струями.

Тогда направил князь порядочную дружину, из трех отрядов, к Калинову мосту, а возглавляли дружины Иван-княжий сын, Иван-девкин сын и Иван-коровий сын.

Далее обыкновенно любят рассказывать, мол: «наступила первая ночь, пошел в дозор Иван-княжий сын и не сдюжил, задремал. Тут прибежал Иван-коровий сын и видит: едет по Калинову мосту чудо-юдо о шести головах…» ну и далее по Афанасьеву.

На деле, все обстояло несколько иначе.

Все три дружины направились к тому проклятому месту, где появился Калинов мост. Уже на подходе к нему, они встречали большое количество разоренных и уничтоженных деревень, более походивших на громадные поля из пепла и золы. Гадины орудовали удивительно быстро и жестоко: чудо-юды передвигались с большой скоростью, могли плеваться сгустками чрезвычайно едкого вещества, прожигающего все — даже железо, и загорающегося буквально на лету. А также пристрастились к многочисленному и легко доступному для них человеческому мясу, отчего местное население быстро пошло на убыль.

Проще говоря — бороться с такими тварями было самоубийством.

Все, даже самые опытные воеводы, в душе признавали, что этот бой, весьма возможно будет последним для них. Иметь дела с чужими армиями или стаями нечисти — это одно, но противопоставлять свои потуги обитателям совершенно другого, неизвестного и опасного мира — под силу лишь самым могучим воинам, богатырям-змееборцам.

Иван не был из их числа. Пришлось стать.

Оружейной силы против змеев было недостаточно. Несмотря на великолепное снаряжение, войско было обречено на погибель. Князь просто не представлял, с чем имеет дело.

Но о том догадывался Иван-коровий сын.

Возле очередного пепелища, находившегося на холме над речкой Смородиной, войско заметило красную воронку, зависшую в воздухе. Она едва поднималась над берегом, вызывая рябь на поверхности воды, и освещала ее алым светом, отчего та более напоминала кровавый поток, словно предвещающий судьбу храбрых воинов, отважившихся выйти на тропу войны с неизвестностью.

Войско расположилось возле реки, разбив лагерь на ближайшем холме, близ уничтоженной юдами деревни. Решили выставлять у «моста» дозор на ночь. В дозор, дело понятное — ходили по трети отряда, чтобы сразу перейти в наступление в случае появления тварей. Это могло вырвать хоть какой-то шанс на победу.

В первый дозор направился отряд Ивана-княжьего сына.

Воины были насторожены и взволнованы. Весь вечер они бродили по берегу, опасливо поглядывая на портал. Но «мост» вел себя спокойно — он лишь слабовато мерцал алым. Слабый ток реки успокаивал, но мрачные останки обгоревших ив и скорбное молчание полегших пеплом птиц и сверчков, уговаривали не смыкать уставших очей. Тяжелые кольчуги давили плечи, острые византийские шлема мешали утереть пот со лба, но войско, в полном вооружении, простояло всю ночь возле Калинова моста, не смея даже моргнуть. А недалече от них, на пригорке, сидел, уперев меч в землю и возложив на рукоятку ладони, недремлющий командир третьего отряда — Иван-коровий сын. Он более других был озабочен предстоящей встречей. С тревогой он просидел всю ночь, не отводя взгляда от таинственного портала, ожидая, когда тот закипит, вспенится и выпустит на свободу невиданных чудищ. Но на счастье, проклятый мост не изверг ни единой искры.

С рассветом отряд направился в лагерь отдыхать. На следующую ночь все повторилось — только уже с отрядом Ивана-девкина сына. Войско также простояло без дела, и лишь Иван-коровий сын, бдивший вторую ночь к ряду, заметил, что сильнее заалела воронка Калинова моста, быстрее поплыли по ней загадочные цветные разводы.

Наутро, когда утомленное бесполезным стоянием войско воротилось назад, двое бывших в дозоре братьев затеяли спор о том, возвращаться ли домой, али еще одну ночь пустой берег сторожить. Тогда, в разговор вмешался Иван-коровий сын, и рассказал братьям, как мост из ночи в ночь менялся. Задумались братцы, а Иван им и говорит: «В эту ночь верно змеи придут; Будьте покойны — сил у нас супротив них не хватит, все поляжем, ежели хитростью чудо-юд не возьмем». Спросили братья, что тот задумал, но Иван лишь в рыжий ус усмехнулся, да говорит: «Пустите меня братцы сегодня — я за особой силой съезжу, да постараюсь к темноте воротиться. А коли полезет какая гадина через Калинов мост — то уж держитесь; землю зубами цепляйте, а меня до последней поры ждите. Может тогда и сдюжим»

Не поверили бы Ивану-коровьему сыну братья, даже не глядя на родство сакральное, посчитали бы трусом, да беглецом. Но токмо помнили они, что друг их две ночи глаз не смыкал — готов был в бой кинуться и живота ради них не берег.

Поверили, отпустили.

Не обманул их брат — была у него мысль хорошая. По приметам вызнал он место, где жила та самая знахарка, что, как люди сказывали, и напророчила князю да княгине про рыбу волшебную. Обыскал все дома порушенные, пепелища обугленные, да нашел меж ними землянку неприметную. Была в той землянке старуха дряхлая, что уж из простой знахарки настоящей ведуньей стала, да столь могущественной, что даже разгулявшиеся змеи до нее добраться не смогли. Поприветствовал Иван старушку, рассказал о печали своей, упросил о помощи. Услыхав, что у Калинова моста войско цельное стоит, обрадовалась ведунья, да поспешила вместе с Иваном к ним на выручку, а заодно, даровала ему мази волшебной, что супротив дыхания чудо-юдова силу имела, да кольчугу заговоренную, об которую зубы змеиные — и те в порошок крошились.

Уговор был такой: ведунья, силою своей, портал затворит, а дружина тем временем ее прикроет и всех тварей, что через Калинов мост полезут, от нее отведет.

Пошли они скорее к мосту. А путь не близкий — управились к сумеркам.

На подходе услыхали они крики человечьи, да рев чудовищный. Как Калинов мост сверкал! Аки Солнце, не сощурившись — не посмотришь. Прибежали богатырь с ведьмой к реке, а там бой во всю идет: лежит порубленное чудо-юдо о шести головах, а вкруг него прахом пол войска княжеского.

Прочие же, что от чудища убереглись, стояли в ожогах да язвинах, готовясь на новую гадину боем идти, что через Калинов мост из мира своего переползти силилась. Распахнулся портал, выползло чудо-юдо — о девяти головах, еще страшнее первого. Стоит гадина на месте, щерится, изумленно восемнадцатью глазами дружину разглядывает, девятью хвостами по песку пощелкивает. Кинулись тут воины храбрые на тварь свирепую, но та — сама не промедлила — зашипела, засвистела, да раздалась из всех глоток струями ядовитыми. Полегла тут же дюжина воинов смелых, да пеплом рассыпалась — ни костей собрать, ни живой водой воскресить.

Испугались витязи, отступили от чудо-юда поганого, а то знай себе — еще больше шипит, еще больше ядом сплевывается.

Увидал это Иван-коровий сын, да немедля в бой кинулся. Заревело чудо-юдо страшным голосом, дыхнуло на богатыря струею смардною, а Иван не пошатнулся даже. Кинулась одна из глав чудо-юда к нему, да перехватить попыталась поперек туловища. Впилась в него зубами, стала давить кольчугу, а та и не скрипнула.

Растерялось змеище, замешкало, а Иван перерубил ему шею, что его оплела.

А там и вторую, третьею.

Осмелели тут войны прочие, с яростью в атаку ринулись. Порубили они чудо-юдо девятиглавое, да еще полдюжиной полегли.

Слышат — помутнел Калинов мост, уменьшаться стал. То ведьма-знахарка уж старалась, закрывала проход проклятый.

Обрадовался Иван-коровий сын, мирно выдохнул, но вдруг, поморщился Калинов мост, выпустил из себя чудо-юдо еще большее — о двенадцати головах, о двенадцати хвостах. Заревело чудовище, ядом плюнуло — всех, окромя Ивана, насмерть пожгло. Кинулся Иван на него, стал крошить, но чудо — страшнее других оказалось. Было у него на лапе что-то вроде железы целительной, со смесью живой и мертвой воды — «огненным пальцем» называется. Проведет оно им по ране — та вмиг затянется. Изловчился тогда Иван — отрубил коготь целительный, кое-как зарубил чудо-юдо последнее.

Оглянулся — от Калинова моста точка мелкая осталась — с мельничный жернов, да алеет едва-едва. Подошла к нему ведьма радостная. На ладонях и пальцах ее сверкали точки, от колдовства сильного выгоревшие, а на руках и лице облезла клочками кожа от паров яда змеиного.

«Справились!» — токмо и успела она сказать, как сверкнул Калинов мост в последний раз, нечто выплюнул и сам в себя схлопнулся. А нечто было змеихой чудовищной. Не как чудо-юды — голова одна, зато — два крыла. Недолго думала тварь — схватила ведьму, перемяла ей все кости, переломала пополам, жрать начала. Иван-коровий сын кинулся защитить спутницу — да уж куда там! — дыхнула змея огнем — аж кольчуга задымилась, глаза заслезились.

Пал Иван на землю, обронил меч, — думает все, конец его наступил. Но попались под руку удачно обломок палицы, да щит расколотый. Заслонился Иван щитом, замахнулся палицей — побил крыло гадине. Взвыла змеиха, не смогла в воздух взвиться, с неба богатыря загубить, а тот — не будь дурак, схватил с земли меч, и прикончил чудище, пока то с перебитым крылом маялось.

Успела она напоследок ему в лицо плюнуть, отчего кожа на челе да ланитах Ивашкиных полопалась, да пошла кровавыми подтеками. Из последних сил дотянулся Ваня до пояска — утерся мазью целебною. Только не до конца помогло, приглядишься — найдешь на лице его мелкие-мелкие пятнышки, вроде веснушек. То от яда змеиного не зажило.

Встал Иван, подошел к ведьме несчастной — а от той лишь слизь на кровавой луже осталась. Постоял он подле нее, помолил богов, дабы забрали дух ее в светлый Ирий, и направился далее, мертвых и раненных собирать.

А тех и не было. Лежали вокруг лишь горстки праха в доспехах дырявых, ядом разъеденных. Уцелело лишь четверо — трое воинов, да Иван-княжий сын. Он в бой одним из первых кинулся, но оторвало ему чудо-юдо шестиголовое руку по плечо. Подхватили его бывшие рядом воины, потащили в кусты, где и схоронились, под предлогом защиты государя будущего.

Ух, как хотел с ними расправиться Иван-коровий сын разгневанный, да пожалел. И так много мертвых вокруг, а уж лишних рук — совсем нет. Помазал он мазью волшебной княжича, чтоб он от яда змеиного не помер, обрубок ему тряпьем повязал, взвалил на плечи и зашагал обратно, в Киев. Остальным приказал по голове чудо-юдовой взять.

Лошади все в бою полегли, а какие не полегли — разбежались, что теперь уж и не воротишь. Пришлось пешими брести.

И пошли они обратно. Три дня шли, три ночи. На третью ночь облились глотки трусов, змеевы главы несших, кровью, похаркали они — да померли. Видать, не все токсины чудо-юдовы извелись, доконал людей смрад иномирский.

Иван постарался: троих в земле похоронил, богов за них просить не стал — и так на сим свете поблажку им даровали. Взвалил на плечи брата и три головы чудо-юдовы, и дошел до Киева.

Вот вошел он к князю с княгиней, снял с плеч ношу, а сын их уж и не дышит — скончался.

Шуму поднялось, криков…

Обвинили Ивана-коровьего сына во всех смертных грехах, да за дверь выставили.

Обозлился тот на князя с княгинею, да ушел жить в деревню, честным крестьянским трудом. А как прознал про ссору Ильи и Добрыни с Владимиром, пришел в нашу крепость богатырскую.

Стали его тут за возраст и опыт старшим почитать, а он, чтоб нечисть, нежить да злых людей запужать, повесил над нашими воротами три черепа чудо-юдовы.

Их-то ты и видел.

* * *

— А как Иван в одну компанию с княжичем попал? — спрашивал летавец, наблюдая, как Коробейник, сам того не замечая, механически рисует узоры на земле близ телеги — И кухаркин сын как с ними увязался?

— А чего такого? — не понял вопроса Коробейник, хмуря седые брови.

— Ну, как, — проговорил летавец, глядя на замысловатый знак, вычерченный собеседником — Разные ж сословия. Кухаркин, да и…вообще- коровий сын. И на — воеводы!

— Пф-ф... — шумно хмыкнул Коробейник, крепким вздохом сдув рисунок — Так на что им сила-то была? Каждый голыми руками мог лошадь поднять — таких разве в дружину не возьмут? Ну а там- дослужились.

Он снова раскрыл дневник и начал его листать.

— Вот, гляди, — остановился он на одной из страниц — Таковы они, чудо-юды…

Грубый карандашный набросок показывал замысловатое существо, вроде клубка из множества змей, соединяющихся между собой в нечто общее. Головы гидр были вытянуты и походили на морды остроносых помесей удавов и рыб. Крупные чешуи, покрывающие туловище животного были с ладонь — как подчеркивалось в заметке снизу. На другой странице разворота значился череп самого чуда-юда, нарисованный сверху и в анфас.

— О каков, нотозаврик! — усмехнулся Коробейник, почесывая густую бороду и глянул на летавца, пытающегося вспомнить, кто такой «нотозавр» — Жалко, в живую их не видал. Лишь по описанию Быковича смог зарисовать… Но черепа все с натуры! Йорики настоящие!

— А что относительно змеихи? — поинтересовался летавец, поднимая взор на собеседника и неприятно щурясь на Солнце.

— Змеихи? — переспросил Коробейник — Которая ведьму погубила? Ну, смотри…

Смуглые мозолистые пальцы быстро зашуршали по ветхим страницам.

— Есть два типа змеев, которые проникают из Закалинья в наш мир. Чудо-юдо, которое ты уже видел — «гидра». А есть то, что в нашем с тобой мире чаще всего именуют «драконом» — четыре лапы, два крыла, одна голова и один хвост. Та змеиха была из них, вот — гляди!

Коробейник перелистнул страницу и показал зарисовку уже другого существа, почти не похожего на чудо-юдо. Оно было помельче и, как ведун и говорил, отличалось меньшим количеством голов и хвостов, и большим количество конечностей.

— Вживую этих животин я также не видел, собственно, отчего и жив до сих пор, — продолжал пояснять Коробейник, водя перстом по картинке — Вот именно их чаще всего называют «змеями»… Чудо-юдо чем-то на них похоже, но явно к другому таксону относится.

— А Горыныч? — неожиданно спросил летавец.

— Кто? — переспросил Коробейник удивленно — Ничего себе, кого вспомнил…

— Я помню, что у него несколько голов, но есть и крылья… — продолжал найденыш вдумчиво морща лоб, силясь вспомнить еще хоть что-нибудь — Он нечто среднее?

— Он-то? — Коробейник вздохнул — Ан леший его знает…

Летавец вспомнил древесного старика, виденного вчерашним вечером в лесу, и неприятно вздрогнул.

— …у той «коряги» что ли спрашивать?

— Хм, а? А-а… — Коробейник усмехнулся — Жалко тебе память именно отшибло, а не другое что…Уж лучше с седым волосом, чем без минувшего голоса. Про лешего — так, поговорка. А сам Горыныч — непойми что: три головы, крылья, один хвост… Смесь гремучая. Таких как он, именно в подобном сочетании — еще никто не видел, ну или уже. Кроме того, у него детенышей много было, что от змеих, что от чудо-юд. Между собой они не могут, лишь с Горынычем и себе подобными. А там комбинации всевозможные получаются: и летучие — с несколькими головами, и ползучие одноглавые — с множеством хвостов, и какие хочешь…

— А крылья, три головы и один хвост?

— Так только у Горыныча. Это его особый, отличительный признак. Таких как он — более не найдешь, но большинство змеев в Срединном мире — его потомки. Их по батюшке и величают — «горынычи». Самой похожей на отца была одна змея, обитавшая у реки Почай — с крыльями, тремя головами и раздвоенным хвостом. С нею еще Добрыня Никитич боролся. Дважды.

— Как дважды? — удивился летавец, но вспомнив вчерашнюю встречу с боровиком осознал — Он всегда всех калечит, а затем отпускает?

— Да. Полагаю, это его привычка… — проговорил Коробейник, странно смотря в сторону сторожевой башни — История недолгая, могу рассказать.

— Давай.

* * *

Некогда, когда Добрыню Никитича никто еще толком не знал, отпросился он у матери Амелфы Тимофеевны искупаться в Почай-реке. Матушка сына наставляла подобных глупостей не делать — ходил слух, что свила там гнездо какая-то гадина, аршинов этак двенадцать длиной, огнедышащая и уж народу порядочно поевша…

Но разве станет молодой богатырь матушку слушать?

Поехал, ясно дело, купаться. Привязал лошаденку к кустику, платье скинул, а сам в воду нырнул. Плавал, плавал — до другого берега уж доплыл, как слышит — лошадь ржет так, что волночки на воде поднимаются. Оглянулся — а на берегу змея лошаденку его напополам разодрала и жует за шесть щек кобылятину.

Обозлился Добрыня — испугаться даже не вздумал — подплыл тихо, шлем греческий островерхий с песка подобрал, да за один из хвостов уцепился. Гадина заревела страшно, повернула к нему две головы (одна все еще увлеченно жевала), а Добрыня не сглупил — наскочил на спину змее, пятками две головы в землю упер, да раз семь по одному из хвостов маковкой полоснув — отрубил его начисто. Быстро сие произошло, чудище даже смекнуть не успело, а как смекнуло — стало в ужасе брыкаться, да извиваться, стараясь витязя погубить. Но и тут Добрынюшка наловчился — откинул обратно шлем, да давай пресмыкающееся по крылам, да по лапам ударами богатырскими охаживать. Временами и по прожорливой средней голове попадал, что ничем не прижата была. От пары-тройки ударов добыча у нее из пасти выпала, дурь с башки повышла, да треск в ней такой поднялся, что взмолилась змеюка, почти человеческим голосом:

— Не губи! — кричит своими, не характерными для рептилий голосовыми связками — Не губи, пощади!

Змеи местные — твари чрезвычайно хитрые: умнее собак и лошадей, а некоторые — хоть тот же Горыныч — помудрее большинства людей будут. Только говорят слабовато. Да и слова плохо помнят. Как скворцы или попугаи — пару фраз знают, да употребляют, когда надобно. Говорят, что то ли отец Добрыни, то ли тесть его, а то и сам царь Горох, сталкивались по юности с одним змеем, который очень поэтично осведомлялся — «биться или мириться» к нему пришли.

Так вот, сжалился наш Добрынюшка над живою природой и отпустил зверушку редкую на волю. А та зализала раны, притерпелась, да на тот же день полетела и утащила в полон племянницу княжескую — Забаву Путятичну.

Потери конечностей змеев редко смущают. Что крылатых, что чудо-юд. Помнится, Чурила рассказывал мне историю про одно юдо, изначально — шестиглавое, которое, лишившись всех своих пастей, кроме одной, смогло еще пару лет прожить на островке посреди Днепра, охотясь на рыбу, медведей и проплывающих мимо ушкуйников и купцов, и померло от истощения, поскольку одна маленькая башка не могла прокормить столь колоссальное тулово.

Каково? Так что, хвостом меньше — ерунда.

Итак, Добрыню кто-то ухитрился обвинить в случившимся, да и в общем-то не зря. Все ж таки, порою, надо и своей головой думать, а не змеям говорящим доверяться. Собрался он в дорогу, надел кольчугу, на крапивном зелье, местной знахаркой, подругой Амелфы Тимофеевны, наговоренную, да коня снарядив нового, взяв плеточку шелковую, меч вострый — поехал во Сорочинские горы, к змеихе поганой…

— Момент, — прервал его летавец, вспоминая разговор с жутким существом из подвала — А там разве, не сам Горыныч обитал?

— Там-там, — согласился Коробейник — Притом, примерно в то же время. Вот змеиха там и пристроилась — у батюшки под крылышком. Ведь знаешь, в нашем-то мире эта история каждому ребенку известна, да и ты ее, скорее всего, слыхал. Только антагонист, в различных вариантах былины разнится — то змеиха, то сам Горыныч. Так что вернее? Вернее — змеиха. Но народу-то какая разница? А с отрубленным хвостом та гадюка и вовсе стала копией батюшки! Так что вот так.

Итак, продолжаем. Заехал Добрыня во Сорочинские горы и — о, какая удача — с размаху угодил в змеиное гнездо!

Где были недавно вылупившиеся детеныши.

У рептилий большинство навыков с рождения приобретены — они сразу и плавать могут, и бегать, и по древам лазить. А эти — еще и огнем плеваться, да полетывать потихоньку. Сообразительные крохи, ничего не скажешь. Те же змеи — токмо мельче в сотни раз.

Перетоптал Добрыня всю эту свору — а тут и змеиха явилась, кричит:

— Чего уделал? Чего уделал?!

Ну, вот Добрыня ее и уделал, за полчаса. Потом оклемался, по пещерам побродил — отыскал там бедную племянницу княжескую. Ей еще сильно повезло — видать, змеиха ею хотела нововыеденных чад покормить, да умертвить не догадалась — вот той от еще юных дракончиков и удалось укрыться.

В общем, не змея была — дура; лягушка огнедышащая.

Собрались тогда Добрыня с Путятичной, да тихонько оттуда уехали, хоть Добрыня и помышлял еще к Горынычу со своим точеным подарочком заглянуть.

Прибыли в Киев, Добрыня племянницу князю отдал, был прощен и поехал домой.

А через месяц, за такие дела, был в дружину принят — как настоящий богатырь-змееборец.

* * *

— А, чего ж он до Горыныча-то не добрался? — все интересовался летавец.

— Так поди доберись! — хмыкнул на то Коробейник и, снисходительно глядя на собеседника, добавил — Ему ли со Змеем тягаться было? Молодой ещё, неопытный. А Горыныч здоровый был — аршин сорок длиною, с тремя главами, огнем пышущими, летал аки ветер… Его уже в ту пору, не то что богатыри — все прочие обитатели Срединного мира пугались — от волкодлаков и волотов, до колдунов с индриками.

— А теперь он какой?

Коробейник поморщился и вдумчиво поглядел на летавца.

— Змей-то?

— Да, он.

— Не знаю. Подевался куда-то, пропал.

— Как пропал?

— Ан, черт его ирода знает! — махнул рукой Коробейник и, откинувшись назад, прилег на землю — Я не ведаю…Одно точно скажу — семь лет его уж никто не видал.

— Так много…

— Да-с, еще до моего прихода в этот мир, — тяжело вздохнул Коробейник и, перевернувшись на спину, пожаловался — Обидно. Знаешь, как обидно? Все интересное либо уже исчезло, либо посмотреть нельзя…

— Отчего нельзя?

— …ну, — Коробейник сощурился, глядя в небо — В принципе можно. Но только один раз, к сожалению — в последний. Яга, Вий, змеи многоглавые… Э-эх. Зато, к богатырям попал. Могло и не свезти — свалился бы к какому-нибудь барину, тот бы меня гонял как сидорову козу, душу вынул. А здесь — благодать! Сидишь себе — ведовству обучаешься, зверушек местных таскают, нечисть мелкую, уважают, почитают.

— Откуда такой успех? — улыбнулся летавец.

— Банальное знание основ биологии, да и в частности — медицины, — отвечал благодушно седой, пережевывая сорванную травинку — Пособляю людям «знахарством», так сказать. Плюс — колдовать учусь потихоньку. Я уже, считай, знахарь — с замашками в ведуны. А и того гляди — в волхвы скоро угожу!

— А в чем уже наловчился? — поинтересовался летавец.

— Ну, гляди, — Коробейник повернулся к нему — Показываю!

Знахарь лег на бок, упершись локтями в землю и тяжелым взглядом впился в берестяной дневничок.

Глаза его расширились, кажется, превратившись в один сплошной зрачок, а искривленные персты замерли, направленные в сторону книги и напоминали скорей сучья корявого древнего дерева.

— Повер-р-рни ее немножечко… — проговорил он, не разжимая губ.

Летавец слегка двинул дневничок пальцем.

— От так?

Из ушей Коробейника чуть не вылетела маленькое облачко и голова его, похожая на уродливо вздувшийся прыщ, мучительно прошептала сквозь зубы:

— Не-а. Ближе.

— Хорошо.

— Вот-вот-вот…Еще. Так, нормально. Восхищайся, салага!

Лицо его расслабилось и приняло спокойный и довольный вид, а дневник неожиданно раскрылся, и страницы стали переворачиваться со скоростью ветра.

Летавец охнул от удивления.

— Интересно? — озорно сверкнул глазами Коробейник.

— Чрезвычайно! — искренне отвечал зритель.

— Ну так, хех…

Но тут летавец вгляделся в случайно открытую страницу. Она была одной из первых, прямо в начале, и значилось на ней какое-то странное, прямо сказать — неординарное существо. С вида оно более походило на человека, но крупная голова, большие заостренные уши — скрытые под кутерьмой спутанных длинных патл, могучие руки с корявыми пальцами — заканчивающимися громадными, заостренными ногтями, уж скорее переходящими в когти… Но самое страшное в диковинном существе было противоестественное сочетание неимоверной кривости и странной, бесспорно могучей, угрюмой и грубой силы. Высокое, широкоплечее, с громадными и длинными руками, оно все было как-то скособочено влево, криво на ноги и лишено обоих глаз.

Летавец сглотнул комок, подкативший к горлу.

«Тварь за голбцом…»

— К-кто это? — спросил он дрожащим голосом, указывая на иллюстрацию.

— Это? — Коробейник подтянулся поближе и вгляделся в рисунок — О. Это — Лихо Одноглазое. Вернее, уже безглазое. Ты с ним сегодня познакомился…Не узнал?

Летавец почувствовал на себе изучающий взгляд товарища.

— А что оно такое?

— Оно… — задумался лжестарец.

— Великан?

— …перебивать плохая привычка, но у тебя в чести, — отвлеченно заметил Коробейник.

— Извини.

— Извинения приняты. А Лихо — не великан. Просто высокое, слишком высокое. Ты еще про волотов и асилков не слыхал.

— Слыхал, — вновь прервал его речь летавец — Оно и рассказывало.

Коробейник искоса глянул на него.

— Та-а-ак, а что еще оно рассказывало?

— Да, всякое… Как Илья Муромец с князем Владимиром поссорился, про Святогора…

— Ну да, любит оно поболтать, — с неприязнью проговорил Коробейник — Ты это, осторожнее… Лихо хитрое. И на человечину падкое.

— А кто ж оно?

— Никто толком не знает. Уверен, свою историю Лихо тебе не рассказывало.

— Нет.

— Ты вообще про него, что-нибудь слыхал?

Летавец задумался.

— Ни разу.

— Ха! Весомо. Не Змей Горыныч и не Яга… Ну, слушай.

* * *

В одном селе жил кузнец.

Все у него было хорошо: и дело ладилось, и хозяйство было богатое, и деньга водилась. Так хорошо жил мужик, что стало ему скучно до тошноты. И решил он пойти по свету, людей посмотреть да себя показать. Увязался вместе с ним портной из того же села.

Ну что ж - пошли. Вдвоем оно даже веселее.

Шли они семь дней, семь ночей и забрели на седьмую ночь в дремучий-предремучий лес.

Глядь, избушка стоит на поляне, среди чащи.

Постучались-никого. Вошли и, недолго думая, забрались на печь и сразу заснули.

Посреди ночи растворилась дверь в избу, зашло в нее стадо баранов, а за ними — Лихо. Высокое, полторы сажени рост, хромое и кособокое, об одном глазе.

Увидело Лихо мужиков на печи и радостно проурчало:

— А-а…Гости…Ну, будет мне чем полакомиться сегодня!

Стащило их Лихо с печи, как малых детей, скинуло на пол, достало булатный нож с пояса да прям там портного и зарезало.

Растопило Лихо живо печь, да стало готовить мясо человеческое.

Как закончило, поставило перед кузнецом чан с плотью товарища, да говорит:

— Ну, кушай, гость захожий! — а само посмеивается.

А кузнец сидит — ни жив не мертв, от страха желудочки подвело.

Достало Лихо зелена вина, опилось, захмелело, да давай мужика расспрашивать:

— Кто ты таков, добрый человек?

— Кузнец.

— А что ковать умеешь?

— Все умею.

— А скуй мне глаз! — приказало Лихо насмешливо, то ли спьяну, то ли так.

— Изволь, — согласился Кузнец — Только есть ли у тебя веревка? А то ты просто не дашься!

Лихо порылось в избе и принесло ему веревку.

Кузнец обмотал Лихо, а сам говорит:

— Ну-ка, поворотись!

Лихо поворотилось и веревка разорвалась.

— Не дело это, — говорит кузнец — Давай другую!

Лихо поискало еще по углам, принесло другую веревку, покрепче.

Кузнец обмотал Лихо веревкой, да говорит:

— Поворотись!

Лихо поворотилось. Веревка выдержала.

— Ага, — смекнул кузнец и нащупал на полу шило, что принадлежало съеденному портному.

Недолго думая, кузнец поднес шило к единственному глазу чудовища и, размахнувшись, со всей силы вонзил в него острие.

Хотел кузнец погубить нечистую силу, да с испугу слабо взял — проткнуло шило Лиху глаз, но до мозга не добралось.

Мигом протрезвело Лихо, взвыло страшным голосом, поворотилось — и веревку разорвало.

— Ну, — кричит — злодей, не уйдешь теперь от меня!

Испугался кузнец пуще прежнего, но изворотлив был — спрятался у печи, да сидел всю ночь тихонько, глаз не смыкая. Да и спать понятно не хотелось.

Наступило утро. Стало Лихо из избы баранов выводить. Село само у порога и начало каждого барашка ощупывать. Проверит — точно ли баран, да выкинет на улицу.

Что делать? Додумался кузнец, накинул тулуп изнанкой, надел в рукава, да пошел на четвереньках.

Лихо его ощупало, думает — баран. Да и бросило на волю.

Вскочил кузнец на ноги, не выдержал, крикнул:

— Прощай, Лихо! Натерпелся я от тебя лиха, теперь ничего не сделаешь!

А Лихо на то лишь злобно расхохоталось, да проговорило:

— Постой еще, натерпишься. Ты не ушел.

Бросился кузнец в чащу, да стал выискивать путь обратный. Уже далеко зашел, да видит, впереди, в березку топорик вогнан. Не простой — топорище золотое, рукоятка — серебряная. Обрадовался кузнец, схватился за топор — да и прилип.

Слышит тут, Лихо его нагоняет, посмеивается, да покрикивает:

— Вот ты злодей и не ушел!

Испугался кузнец до полусмерти, да вовремя смекнул, что уж все равно пропадать.

Достал из кармана ножичек, и отпилил себе десницу.

Тем и спасся.

* * *

Кузнецом тем был Михей. Прочесав еще с версту по лесу, он упал без чувств посреди чащи, где был найден богатырями, уже как полгода обживавшимися в лесу. Михея отвели в крепость и выходили, а на Лихо устроили охоту всем лагерем, после чего, по истечению двух дней, чудище было изловлено и посажено в чулан, в доме отведенном под продовольственный склад, в наскоро сколоченную клетку из осины. Вход к нему замаскировали от любопытных под голбец.

Кроме того, отыскали в его логове любопытный камушек…Но о том после.

Время шло: кузнец освоился на новом месте, затосковал по привычному делу и вскоре запросил для себя мастерскую. Жители крепости посовещались и порешили — что дело весьма нужное и переместили продовольственный склад в одно из помещений в нише башен. Кузница получалась прямо над пленным чудовищем, но Михея это не смущало. Он больше не боялся Лиха, и относился к нему теперь с насмешкою и презрением.

А было это года этак три назад. Или близко к тому.

* * *

— …Зачем же вы эту дрянь держите? — пораженно проговорил летавец.

— Ан, чего такого? — беспечно кинул на то Коробейник, вычесав из своей густой бороды старенький березовый листик — Сидит себе и сидит…

— Но ведь…!

— Но ведь, — подчеркнул интонационно знахарь — Существо уникальное, единственное в своем роде, да и вообще — непойми что! Разве не интересно?

— Опасно, — прервал блеск его восхищенных глаз летавец.

Коробейник сплюнул.

— Еще один… Да, опасно. Но вдруг он последний из своего вида? А вдруг, он вообще — человек?

— …Человек? — с явным и понятным сомнением переспросил летавец.

— Ну, просто заколдованный… Ты тут недавно, многого еще не понимаешь. Но Лихо — Лихо нам нужно. Оно многое знает, хоть и делится весьма неохотно. Да и само любопытно, как феномен. Едва смогли мы с Чурилой убедить его живым оставить. Живое-то, в плену, оно куда полезней, чем мертвое! Тем более, чем живое и на свободе…

— А как Михей согласился, я не могу понять?

— Ну-у… — протянул Коробейник, отводя взгляд на синее небо — Он в целом, был не против. Головой о крепостную стену побился пару дней, сбежал разок… И все, аки огурчик! Ну а с прочими понятно: Добрыня в душе гуманист, Илья — сам по себе сговорчивый — а там по нарастающей.

— Но-но-но, — бормотал летавец — Оно опасно! Оно Михея чуть не убило, меня хотело…

— Меня тоже, — улыбнулся Коробейник — В свое время.

Разговор их прервало слабое урчание из недалече стоящей телеги. Летавец обернулся и увидел, как дремавший до этого боровик, медленно разлепляет древесные веки и пошевеливает передними корнями.

— Проснулась, радость моя! — восхищенно кликнул Коробейник, всплеснув ладонями — Ну-у…

Он поднялся, опираясь на посох и размашисто потянулся.

— Э-эх, хорошо! Ну, что, найденыш ты наш… Пойдем, кушать ему принесем, а там и за рисуночек сядем! А то, заболтались мы с тобой больно, о делах позабыли.

— А, что ж он кушает? — спросил летавец, косясь на чудище.

— Хрен его знает, ноунеймушка! — тяжело вздохнул Коробейник и вновь повернулся к плененному чудищу — У меня связка чижиков сушенных где-то значилась… Ну что, — обратился он к боровику — Будешь чижиков?

Чудище странно заскрипело и с непонятным чувством, то ли неприязни, то ли самой настоящей злобы, глянуло на ведуна совиными рыжими глазами.

— Ясно. Будет чижиков.

Глава 9: Шорохи

Был бы Кощей не уверен в своем бессмертии, то сейчас уверовал бы в свою погибель.

Тело его было будто рассечено на части, и каждый подтек, сочащийся темной (чересчур темной для человеческой) кровью, болел, словно пронзенный тысячью раскаленных игл.

- О-ах… - выдохнул он тяжело, чувствуя, как поднимаются и опускаются ребра в его бледной груди, и как карябают они землю, походящую на плешь с редкими остатками волос в виде увядающей травы.

- То-то же!! – раздался с крыльца радостный возглас Трипета – И пусть все теперь знают и помнят, что даже всяким там победителям полевиков, в погреб барина Трипета – путь заказан!

Кощей с трудом поворотился в сторону громыхающего барина, посмотрел на его раздувшиеся от волнения розовые щеки, на крепкий кулак, свирепо трясущийся в воздухе, да на густую темную бороду, колыхающуюся на ветру, и снова повалился лицом в землю.

- Собака недобитая, - проскрипел он сквозь зубы, но так, что разобрал лишь сам.

Хотя на недобитую собаку больше походил Кощей. Да и супротив него, в нескольких метрах, развалилась та самая долговязая сука с синими глазами, и словно спрашивала: «Ну что ж ты так, Коша?»

«А ничего,» - хотел ответить тот, но язык уже не поворачивался.

Изможденным глазом, в который все старался заглянуть последний луч заката, Кощей заметил в толпе Сороку.

Вот, смотрит она на него. Сжалась, испугана. Хочет подойти – но не может.

«Боится? Стесняется…Батька-то рядом, и люди глядят»

Не столь важно.

Позади раздались тяжелые шаги. Кощей хотел поднять голову, но не смог. На лопатку ему наступил кованый сапог барина Трипета, и воздух разрезал мерзостный, басистый голос:

- Вот так-то, Кощеюшка, так-то чужое тянуть! Небось у Кузьмы навострился? Ну, ничегось, впредь не будешь… - и Трипет еще крепче вжал сапог ему в спину.

Кощей молчал.

- Не будешь, я тебя спрашиваю? – повысил глас барин.

- Н-не…

- Чего-о?

- Не буду воровать, - на выдохе проговорил Кощей и совсем обессилел.

- То-то же, мразь! – прохрипел Трипет и пнул его под ребра.

Кощею на миг почудилось, что все его внутренности резко съехали влево. Он тихо екнул и переворотился на спину.

- Та-ак… - проговорил барин, сделав несколько шагов и согнувшись – А это что?

Кощей с усилием поднял голову, глянул на пальцы Трипета и оторопел.

«Алатырь…»

Барин повернул к нему свое дряблое бородатое лицо и, показывая сжатый меж двумя перстами бледно-стеклянного цвета камень с слабым серебром внутри, спросил:

- Твое?

- М-мое, - кашлянув, ответил Кощей.

- Больше не твое.

- Ба…барин!

Но сил больше не было.

Над ним склонился подбежавший Демьян и настойчиво прижал Кощея к земле.

- Лежи-молчи, - приказал ему конюх строго, но доброжелательно – Не то хуже будет.

Стерпелось.

- Пусти… - прошипел Кощей Демьяну, отдергивая его руки – Да пусти же меня!

- Не кинешься? – осведомился на всякий случай Демьян.

- Нет.

- Точно?

- Пусти уже!!

- Договорились… - Демьян отпустил Кощея и тот рывком сел на траве.

- У-у… - протянул Кощей с тяжестью и, окинув взглядом поляну близ барского терема, увидал Трипета, с довольной рожей поднимающегося по ступеням и разглядывающего стащенный Алатырь.

- Вот же… - со злобой прошептал Кощей, и тут заметил, что тощая сука с синими глазами, пристально вглядывается в фигуру поднимающегося Трипета. Да столь увлеченно и настороженно, что в голове Кощея промелькнула мысль – а сука ли это?

Сука (или не сука), словно почуяв эту мысль, быстро повернула голову к нему и, подмигнув Кощею синим глазом, как ни в чем не бывало побежала к терему, виляя тонким хвостом.

- Пойдем, - проговорил Гаврила, уже отнеся за это время козлы в сарай и закинув туда же розги – Дотащим тебя до дома…Живой хоть?

- Терпимо, - сплюнул Кощей – Благодарю.

- Не ерничай, - едва усмехнулся Гаврила, слегка поддерживая Кощея с одной стороны, а с другой предназначив на этот случай Демьяна.

Они захромали в сторону дома Кузьмы, а между тем, синеглазая собака увлеченно заигралась с меньшим барским отпрыском – Михалкой.

- Ой ты какой песик, ой ты какой! – приговаривало дитятко, видя, как чудная собачонка, песиком отродясь не являвшаяся, скачет вкруг него, виляя своим тощим хвостом – Ну-ка, как тебя звать?

- Ав-ав! – отлаялась собака, глядя на него своими умными синими глазами, так как ничего другого сказать, естественно, и не могла.

- Придумаем, чего там! – не отчаивался барычонок – Ну-ка, пойдем-пойдем!

Собака послушно побежала следом, забралась по крыльцу, шнырнула в дверной проем, в комнату…

…и через минуту вырвалась из барского терема с Алатырем в зубах.

Вслед ей летели вопли барыни и Михалки, но зверь не обращал на это никакого внимания. Собака исчезла в кустах, и чуть позже из них вылезла уже знакомая нам фигура, имеющая спутанные черные волосы, босые ноги, загоревшую смуглую кожу и бледный, исполненный серебром камень во рту, сверкающий впереди ее шага, словно звезда, освещающая дорогу ночному путнику.

- Тьфу! – Бадзула сплюнула Алатырь в руку и, поправив лохмотья на плечах, повернулась в сторону барского дома – Х..й лохматый…

* * *

Кощею было уже лучше. Он сидел посреди избы, а Фекла натирала его спину целебной мазью. Впрочем, то и не сильно требовалось – от кровавых полос, прочерченных Гаврилиными розгами, остались лишь мелкие рубцы, уже почти затянувшиеся кожей.

- Не сиьно ты его, Гаврила… - проговорила со знанием дела Фекла, проводя ладонью по торчащим позвонкам Кощея – Порезы мелкие…Но крови вокруг отчего-то порядочно.

- Затянулись уже, - заметил на то Демьян – Живучий ваш летавец попросту. Так-то кузнец свое дело толково справил…

- Иначе меня бы барин заел, - заметил на то Гаврила – И все равно б заставил. Уж лучше единожды отмучаться. Верно я говорю, Кощеюшка?

- Верно, - мрачно ответил Кощей.

Демьян, сидевший с кузнецом на другой лавке, вглядывался в лицо избитого. На чело, впалые ланиты и костяной подбородок Кощея легла тень, а суровые глаза замерли в неподвижном омуте. Сейчас он напоминал того летавца, которого недавно сам Демьян извлек из выбоины в поле. Но теперь тихость Кощея была не отголоском растерянности и незнания окружающего мира, а намеренной, вдумчивой – он походил на затаившуюся у дна хищную рыбу - дремлющую, но готовую в любой миг бросится на добычу, не оставляя той шансов на спасение.

По коже конюха промчались мурашки. Демьян снова глянул на Кощея, но тот не изменился ни в лице, ни в позе. Ни одна былинка не поменяла положения. Он словно окаменел.

- Тебе не больно уже, Коша? – поинтересовалась Фекла, завершив натирать спину избитого мазью.

Тени на лице Кощея зашевелились и его правый глаз, доступный обзору Демьяна, медленно поворотился в сторону Феклы.

- Нет.

- Ну и хорошо, - ответила Фекла и понесла деревянный ларчик с мазью обратно, в темный угол на полатьях.

Минуту она возилась, а воротившись, замерла позади Кощея. Неподвижность соседа теперь озадачивала не только Демьяна, но и Феклу. Она с вниманием следила за ним, сама того не замечая, отмечая его редкие вдохи и выдохи.

Наконец Фекла, виноватым голосом, попросила:

- Ты сильно на Кузьму-то не серчай, Кощеюшка. Он же не знал…

Кощей медленно повернул голову и окинул собравшихся безразличным взглядом.

- Угу, не знал! – силясь оторвать испуганный взор от Кощея, возмутился Демьян – С коромыслом и ведрами его отправил! Ну не дурак ли?!

- О-о… - протянула Фекла и, печально усмехнувшись, стыдливо отвела глаза – Еще какой…

- Да-да, колотить его нужно, однозначно!! – разбушевался Гаврила, единственный не чувствовавший какой-то мрачной неурядицы в доме.

Кощей не ответил ни на одно из замечаний, и вновь отвернулся. Смотреть на его неподвижный и молчаливый, словно вылитый изо льда, облик, было невыносимо. Просмотр наполнял душу неясной тревогой, поставляемой щедрой рукой страха. Острые израненные лопатки Кощея напоминали обрезанные крылья какого-то жуткого существа, словно слетевшего с заснеженной ветки чьих-то ночных кошмаров. Из предсмертного бреда, с другой стороны жизни, где она, словно оборотень, превращается во что-то, претящее себе минувшей, черное, страшное, неизвестное… Знали бы тогда русские крестьяне о демонах, Демьян точно посчитал бы замершего Кощея одним из них.

А пока.

- Ладно, пойдем мы, - с усилием проговорил конюх и, тряхнув спутанной гривой волос, направился к выходу, стараясь увлечь за собою Гаврилу.

Кузнец понял порывы товарища и последовал за ним:

- Пойдем мы, матушка, дела у нас…

- Ладно, ладно, - соглашалась Фекла, отыскивая для Кощея новую рубаху среди одежных свертков – Идите. И да! – она повернулась к уходящим – Если буслая моего приметите, скажите, чтоб домой шел! Разговор у нас будет. Серьезный.

- Обязательно, - кивнул ей Демьян.

- Найдем, направим, от себя добавим! - отметил Гаврила.

- Последнее излишне… - с легкой тенью испуга отвечала Фекла.

- Ну что ты! - хмыкнул злобно кузнец – За Кощея кто ж ему воздаст?

- Я! - неожиданно гаркнул Кощей из своего угла, резко и сурово, так, что все мигом умолкли.

- И я! – браво добавила Фекла, усмехнувшись и грозно махнув рукой.

- Нет, - отрезал Кощей – Лишь я.

Слова летавца были сухи и крепки, как две пощечины, мигом приведшие в чувства присутствующих и известившие их об его намерениях.

Краткая тишина.

- Ладненько… - вздохнул Демьян, и хотел было открыть дверь, когда та сама начала осторожно растворяться.

Конюх поддержал внешнюю инициативу, ударив ногой в дверь со всего маху. Получилось впечатляюще.

- Ты что, сдурел?! – рыкнул Кузьма, растворяя дверь целиком и гневно смотря на друга.

- Ах ты вернулся! – воскликнул озлобляясь Демьян.

- Отойди, - прошипел сзади холодный голос.

Конюх дрогнул и обернувшись, увидел за собой Кощея. Он столь стремительно и бесшумно оказался рядом, что никто даже не успел заметить, как это произошло.

- Фекла! - хотел позвать с порога Кузьма, но тут же почувствовал на лице хватку стальных пальцев Кощея.

- Ну, здравствуй, Кузя… - прошипел он, и в глазах его блеснул отнюдь не добрый огонек.

Кузьма не успел сообразить, что происходит, когда Кощей отпился от его щек, вцепившись в шею своей пятерней, и стал сдавливать ее с такой силой, что уже через миг чернорабочий почувствовал, как ничтожный клочок воздуха, влипший в горло, не только застрял поперек, но уже царапает его изнутри.

- Ксшш… - прохрипел он, одновременно краснея и бледнея.

- Кссссссшшшш!!! – передразнивая, ответил Кощей, пронзая слух присутствующих нестерпимой болью.

Задыхающийся Кузьма начал что-то соображать и, свирепея, решил дать отпор наглецу, но Кощей лишь усилил хватку.

- Да ты же убьешь его!! – остерегающе прокричал Гаврила, осмелившись вмешаться в поединок.

Могучей рукой он с трудом отцепил Кощея от шеи чернорабочего. Демьян, бессильный против неожиданной трусости, и наблюдавший сражение со стороны, отметил на лице оттянутого летавца свирепое выражение, подобное взгляду волка, у которого осмелились увести дичь. Черты его стали острыми, а взгляд наполнился ненавистью и злобой, которые, судя по сверкающим глазам Кощея, были столь огромны и опасны, что тот был готов накинуться и на кузнеца.

Но сдержался.

- Отпусти, - скрипя зубами, приказал он Гавриле.

И Гаврила, тот самый Гаврила, которого боялось все село и окрестные деревушки, поднимающий телегу, убийца шатуна, игрушка - которой мог забавляться лишь беспощадный барин Трипет, обмяк руками и в неясном, подсознательном страхе, ослабил хватку.

Этого хватило Кощею.

Молнией накинулся он на не успевшего уберечься Кузьму, и вонзил свои костяшки столь глубоко в его подбородок, что оглушенный крестьянин едва не подавился нижней челюстью. Кощей повалил жертву на пол, а сам насел сверху и стал охаживать ее кривыми дрожащими ударами – неумелыми, грубыми, но по-своему сильными и лишающими Кузьму хоть какого-то шанса на противостояние. Ошарашенные зрители не смели вмешиваться. Гаврилу и Демьяна приковал к месту страх перед змеиным взглядом Кощея, Фекла полностью растерялась.

За всю расправу не было произнесено ни единого слова, ни избивающим, ни избиваемым. Лишь, когда Кощей нанес свой последний, извилистый и кривой удар, он отвалился от Кузьмы, словно плод от ветви и, сев рядом, затянулся железной отдышкой, которую уже слышали и Гаврила, и Демьян.

Разбитый Кузьма, с расквашенным лицом, начинающим полегоньку приобретать пунцовый оттенок, попытался приподняться, но Кощей, следивший за ним, как падальщик за издыхающей дичью, вновь зашипел, но уже устало и лишь для испуга.

Поняв, что летавец унялся, Гаврила осмелился приблизиться к нему и, осторожно коснувшись плеча, попросил:

- Все. Хорош. Хватит с него.

Кощей дернул плечом, и рука кузнеца дрогнула.

Бессмертный почувствовал это.

- Не бойся, - сказал он неожиданно спокойным голосом – Тебя-то чего бояться? И тебе, Демьян. И тебе, Фекла.

С следующим словом он поднялся с пола и пошел к двери, легко перешагнув потерявшего сознание Кузьму.

Демьян заметил, что выходя, Кощей глянул на поверженного им чернорабочего, и взгляд его на миг стал из небесно-голубого бездонно-мглистым, как Навья пропасть…

А может и показалось.

* * *

Эту ночь Кощей решил провести в сарае. Ночевать в одной избе с Кузьмой он не имел ни малейшего желания – случай крайне неприятный, да еще, кто его знает – вдруг полезет посредь ночи душить, за обиду мстить?

Нет, лучше не стоит. Кощей, конечно, бессмертный, но увы – терпению его жизнестойкость не передалась.

Теперь, выбравшись на улицу, он на миг замер возле двери, прислонившись к стене и разглядывал россыпь звезд, усеявших темное небо. Они словно вкрадчиво вглядывались в очи Кощея, стараясь задать простой вопрос:

«Ну, как, Кощеюшка, тяжко живется?»

«Тяжко, звезды, - ответил им Кощей тоскливым взглядом – Зачем меня от вас скинули, да и кто?»

Пожали бы плечами звезды, да вот беда – нет у них плеч. Так что продолжили они серебриться в недосягаемом небесном мраке.

Как серебрится в земной тьме туман Морока.

С содроганием вспомнил Кощей своего наставника. Теперь уж, видать, все. Не увидятся – проворонил он Алатырь.

«У-ух…Сволочь этот ваш Трипет, полная сволочь. Ну, ничего, сейчас лежанку себе соорудим, из сенца, а в ночи к нему в терем пролезем, да все нам причитающееся воротим. Хуже уж точно не будет…»

Он направлялся к диким зарослям, что окружали мертвую громаду черного поля, откуда и пошел его первый шаг по миру. Озаренное светом Луны, замершей в небе бельмом мертвеца, оно казалось необъятным пространством, тянувшимся по всему миру и поглощающим его, словно громадная смоляная капля. А на поверхности его, в бликах земли, в трепещущих на ночном ветру ветвях кустарников и стеблях душистых трав, плясали странные тени – тени забытых предков, прошедших дней и упущенных лет, тени духов и душ, властвующих над непроглядной мглой славянской ночи.

И брел Кощей, озаряемый светом Луны, не боясь и не видя теней, потому что и сам был одной из теней, одним из духов этой задумчивой туманной долины.

Его кисти едва касались колыхавшейся зелени, по которой легко стелились воздушные волны, сплетавшиеся с долгой протяжной песней сверчков, поднимающейся из глубины земляного моря, обличившегося в песнь ночи, которую та играла на хрупкой звездной свирели.

- Эй, козлина костлявая! – прервались размышления Кощея – Поворотись-ка, эй!

Кощей обернулся. Позади него стояла Бадзула.

Руки ее были сложены замком на груди, а суровый взгляд выражал недовольство.

- Значит так, ты – разиня бестолковая… - начала было ведьма, но была резко перебита Кощеем, спросившего напрямую и раздраженно:

- Чего приперлась?

Бадзула пожала тонкими плечами и кратко ответила:

- Могу упереться, ежели желаете. Токмо бормотание Морока, сегодняшней ночью, без Алатырь-камня, понимайте как изволите, ваше бессмертие!

С этими словами девка ехидно улыбнулась и откланялась в пояс Кощею.

- Что ты мелешь? – не понял тот, глядя на ведьму с недоумением.

- Своровала я твою пропажу, дурик! – вздохнула Бадзула, протягивая ему серебристый Алатырь Морока – На, растение бездумное! И впредь потеряешь, я - не ответчица!

Кощей принял камень и хотел было поблагодарить изворотливую ведьму, но та уж пропала. Лишь четверолапый шорох пробежал по полю, и вытянутая тень вынырнула с другой его стороны. Облезлая, тощая, поджарая собака с синими глазами замерла недалеко от избы Кузьмы и Феклы, и, подмигнув стоящему посреди трав Кощею, исчезла на кривых деревенских улочках.

* * *

- Тьфу ты! – говорила тихо, сидящая дома Фекла, в тусклом свете лучины разглядывая точки на своих пальцах и ладонях, походившие на маленькие ожоги – Откуда этакая дрянь…

- Э-э-э… - зашевелился на печке, возложенный туда усилиями Гаврилы и Демьяна, Кузьма, понемногу приходящий в сознание – О-о…

- О, очухивается! – обрадовалась Фекла и, побросав все свои дела, побежала к бочонку.

- Зачем туда-то? – не понял Демьян.

- Он так с похмелья пить просит! – объяснила с непонятной радостью растроганная Фекла, и побежала к супругу с плошкой воды.

- Ясно… - ответил многозначительно Демьян и окликнул кузнеца – Пойдем?

- Пойдем, - отвечал, поднимаясь с лавки, Гаврила.

Когда они вышли на улицу, кузнец показал свои ладони конюху. На них также значились вкрапины, подобные Феклиным, только больше и шире.

- А, отчего это?

- Ан, анчутка его знает… - проговорил кузнец.

* * *

Кощей притащил в сарай охапку травы и, подстелив ее на место старой копны, рухнул на ложе, как подкошенный. Спрятав камень за пазуху, он зарылся с головой в сено и замер, не в силах заснуть.

Поганая боль колотилась в его черепе, барабаня по стенкам разума и не давая уснуть.

«Морок небось проснулся, - с неприязнью подумал он – Вновь брюзжать будет, дрянь туманная…»

Кощей нащупал камень на груди и глянул на него – но тот был спокоен.

«Хм. Странно…»

Он еще раз зарылся в сено и на сей раз прикрыл глаза…

…но тут.

- Коще-ей…Кощейчик, Кощеюшка!

Призываемый медленно раскрыл с трудом залепленные глаза, и хрипнул одним поползновением языка по небу:

- А?

- Это я, - проговорил робко девичий голос.

- Да знаю, что ты. Ко мне больше никто не ходит.

Сорока, стоявшая на пороге, робко шагнула через него, закрывая за собой дверь.

В свете Луны, успевшей лизнуть мрачную утробу сарая, она увидела застывший лик Кощея, с пустым взглядом пронзающими черный кривой потолок.

Сорока испуганно дрогнула, чуть не обронив кузовок с угощениями, которые припасла для милого друга. Уж больно был бледен его лик, востры черты лица, неподвижны очи…

- Ты жив, Кощеюшка?

Тишина на миг задумалась и рассеялась.

- Жив. К сожалению.

- Все в порядке? – заинтересовано спросила Сорока, осторожно, как и всякий раз – наощупь, пробираясь к нему – Где ты?

- Здесь… - вяло проговорил Кощей и двинул рукой, шелестя пальцами по соломе.

- Та-ак, - тихо протянула Сорока, осторожно ступая по травяным залежам, от которых поднимался нежный шорох, и легкая волна чуть прохладного воздуха налетала на Кощея, словно встревоженная трепетанием крылышек мотылька – Тут?

Она неуклюже присела, угодив коленями ему на грудь, и так не ожидала этого, что чуть не рассыпала все ягоды, принесенные для Кощея в кузовке.

-Ау, - отозвался тот несколько недовольно.

- Прости-прости… - Сорока слезла с него и села рядом, опять же на колени, но так, что те были в некотором отдалении от Кощея – Так лучше?

- Значительно, - оговорился Кощей.

- Хорошо, - попыталась улыбнуться Сорока, но старания оказались напрасными.

Кощей это заметил. Он оттаял сразу, как Сорока заслонила дверь, и с той поры, когда та, не видя, шла к нему, внимательные очи бессмертного отслеживали ее путь. Из интереса, стало быть, а может от предосторожности….

- Кощей, - заговорила Сорока, силясь подобрать слова – Прости.

- За что? – не понял тот.

- Ну, батюшка мой, Гаврила…

- Ах, это! – чуть не вскрикнул Кощей, отчего Сорока испуганно съежилась, и утробно рассмеялся – Это? Да ну, самое дело…

Сорока его смеха не поняла и отвела глаза.

Кощей досмеялся и, проглотив последний смешок, обратился к ней:

- Да мне дела нет до того, что твой батька меня так… Что ты, что ты.

- Тут знаешь… - Сорока вновь замялась и неуверенным движением припала к краю своего сарафана, который тут же начала тревожно комкать – Я…

- М? – поинтересовался Кощей, видя ее волнение.

- Я ж тогда не подошла.

- Нормально все. Успокойся.

- Точно?

- Точнее точного.

Сорока облегченно выдохнула.

- Благодарю, Кощеюшка!

- Хм, - пожал плечами тот – Было бы о чем волноваться…

Голос его прозвучал странновато, и Сорока обратила на это внимание.

- Да как… - проговорила она – Все ж выпороли…

- Ну так мне то без разницы, - обозначил Кощей совершенно спокойно и повернулся на бок, к стене.

- Кощей, Кощеюшка… - проговорила встревоженно Сорока, ставя кузовок на солому и тянясь за любимым – Чего ты?

- Ничего, - просто ответил Кощей – Я вот только не могу понять, зачем ты ко мне…

Он не успел договорить, повернувшись к Сороке. Та нависла над ним, и лица их внезапно встретились, прижатые друг к другу почти вплотную.

Лик Кощея застыл недвижим. Он ожидал подобие того ожога, что случился в их первую встречу, того несоизмеримого соприкосновения молодой, разгоряченной крови и ледяной, ложной жизни - но то было проще. Теперь тепло и в самом деле нависло над Кощеем, словно сотканное из приятного жара облако, но оно отныне не казалось ему чуждым или сторонним. Это было его тепло, вернее – тепло для него.

Кощей медленно оживал. Что-то сокрытое в самой его сути, и противоречащее ей, как только может что-то противоречить чему-то, поднималось из глубин, медленным, но чистым и стремительным потоком, как пробуждается вода под коркой последнего весеннего льда, подмывая его расступиться, чтобы дать волю новому свету и новой жизни.

Взгляд Кощея пробежали по встревоженному, но тысячу раз уверенному лику Сороки, ощутил, как бьется ее неспокойное сердце, разгоняя кровь и по его черным венам, и в разум Кощеев вплелась дотоле невиданная, а лишь временами проявляющаяся тонкая нить, готовящаяся родиться вечер от вечера, ночь от ночи, что он провел с ней.

Множество маленьких, маленьких, но важных подробностей, что презрительно игнорировал его разум все это время, хищно впились в него, и Кощей наконец заметил, сколь прекрасны очи Сороки, сколь проникновенен взгляд, сколь близки уста…

Причины ее приходов более не нуждались в объяснениях.

Глаза Кощея сверкнули синевой, на которую не были способны ни человек, ни кошка, ни нечисть, не кто-либо другой, чье сердце бьется в такт хоровода близлежащих миров и солнц.

Но Сорока не испугалась. Она приняла этот странный жест за любовный взор, первый нежный взгляд в свою сторону, которым могла похвастаться молодая крестьянка.

И была права.

Но пробудила она вовсе не любовь, а саму смерть. Ту жуткую неживую тьму, что гнездилась в сердце Кощея, попеременно выглядывая оттуда множеством своих личин. Тот странный, неместный и чуждый всем бледный холод и лучащийся страх, что испускал этот диковинный звездный гость, приводивший в трепет Сороку, безмерно притягивая ее сердце и беспощадно туманя разум.

Кощей же увидел жизнь. Все ее тело, вся сущность Сороки – все дышало жизнью, пахло и было ею, словно просыпающаяся весна, распускающийся цветок, зарождающееся зябкое утро. Персты бессмертного слегка пробегали по ней, едва касаясь, словно туман, нависающий над гладью теплого озера. Власы, чело, ланиты, выя, рамена, перси, руки, чрево и стегна – все дышало победоносной, всепроникающей и непобедимой жизнью, столь обделившей Кощея при бесплодном рождении – и вот, возвращенной в ходе его вечного пути.

Сорока была жизнью. Кощей – смертью. И они даровали друг другу часть себя, сойдясь, как сходятся на неопределенной, тончайшей грани свет и тьма, жар и холод, бытие и мор, замирая, друг супротив друга, и вглядываясь в глубь противоположного столь долго, что уже и не замечают, где заканчивается одно, а где теперь начинается другое.

Уста их сплелись, и на грязный пол сарая легко пала тщательно выстиранная Феклой Кощеева рубаха и старенький, зашитый роем заплат сарафан Сороки, а за ними и все остальное, как сбрасывал свои пестрые листья, уподобившись громадному огненному змею, осенний лес, дремлющий за небольшой Трипетовой деревушкой, утопающей в бесконечной, бескрайной и тихой сельской ночи…

* * *

- У-у-у…кхе-кхе-кхе… - послышалось во тьме сарая, откуда-то не то с пола, не то с потолка – М-да…устроился ты тут, Кощеюшка…

Кощей раскрыл глаза и уставился на Морока.

- Ты?

- Я! - рокочуще согласился тот, искрясь изнутри световыми цепочками, словно туча, готовящаяся извергнуть молнию – А ты ожидал увидеть здесь жар-птицу или кикимору? Не надейся.

- Дел мне до них… - пробурчал Кощей, лениво потягиваясь – Что на сей раз?

- На сей раз? – переспросил Морок, задумчиво хмурясь, отчего тьма в его центре превращалась и вовсе в непроглядную мглу – Ну что ж, мой милый друг, сегодня – ряд вопросов и претензий.

«О-ох…начинается… - устало подумал Кощей, прикрывая глаза и опуская голову обратно на солому – Сейчас отколошматит меня, пожестче Трипета… Гадость».

- Эй, костлявый! – окликнул его Морок из угла – Чего разлегся?

- Я тебя слушаю, - лениво прошептал Кощей – Дай отдохнуть.

- Да что же это такое… - недовольно прошелестел Морок, и тут, под сомкнутыми веками Кощея, разнеслась невероятная серебряная вспышка, и голос тысячи призрачных глоток разорвал тишину – ВСТАТЬ, КОГДА Я С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАЮ!!!

Кощей сдавленно всхрипнул и чуть не сел.

- Ты чего творишь?! – отчаянно просипел он.

Морок отрывисто рассмеялся, а окончив, поучительно напомнил:

- Забываетесь, душечка! Ночь – мое время, сон – мое царство, - он ласково улыбнулся туманными губами - Продолжим?

- Сказывай… - угрюмо проговорил Кощей, недовольно глядя на наставника.

- Чудно! – довольно ответил Морок и воодушевленно начал – Итак, радость моя! Для начала, вопросик тебе – какого человека мы так безоговорочно доверяем нашим соседям?

- Не понял, - признался Кощей растерянно.

- Хорошо, для особо прозорливых – как ты, хобяка, повелся на уловку Кузьмы?

Кощей смутился.

- А-а…

- Ага, - кивнул Морок – Понятно. Думаю, ты осознал, что сие было глупостью навысшего пошиба и, таперича, доверять ему, да и людям в целом, будешь меньше и избирательнее. Верно, дружочек?

- Верно, - согласился Кощей.

- Лепо! – всплеснул дымчатыми руками Морок и продолжал – Второе. Что скажешь насчет Бадзулы?

- Ведьмы-то?

- Ведьмы-ведьмы…

- Ну-у… - призадумался бессмертный – Неплоха, сноровиста.

- Я так и услышал, - в сторону проговорил дух сноведений – Великолепна, умна, изящна и ловка. К тому же – писаная красавица! «Спасибо, дядюшка-Морокушка, что добыл мне такую безупречную и прелестную помощницу!» - докончил он голосом Кощея и сощурил копоть своих глаз.

Кощей усмехнулся.

- Смейся-смейся, - не обратил внимания Морок - Хоть она еще и юна, но даст обгон многим древним старушенциям, что сидят в развалившихся лачугах, чешут бородавки, да привораживают молодых парней зельями из коровьей мочи и лапок долгоносиков… - он повернулся к бессмертному и дым в его взгляде блеснул невиданной краской – Она еще ни раз тебя выручит, Кощей. Ни раз. И сегодняшний случай с Алатырем – прямое тому доказательство.

Оба задумались, но скоро по волнам Морока пробежала смутная дрожь.

- Да, друг мой. Третье.

- М?

Туман Морока густо заклубился, сворачиваясь кольцами и образуя из хмари полунастоящую руку. Он повертел ею из стороны в сторону, посжимал в кулаке и, расправив персты, указал одним из них на растянувшуюся рядом с Кощеем фигуру.

– Это что?

Кощей повернулся и, словно ударенный, вспомнил про Сороку, дремавшую, сложа голову на его костлявое плечо.

- А-ам… - проговорил Кощей смущенно, глядя на улыбающееся во сне лицо подруги и переводя взгляд на Морока.

- Я может не вовремя? – участливо спросил тот и засеребрился.

Кощей снова перевел взгляд с Морока на Сороку. Заметив, что та лежит полностью нагая, в обнимку с ним, он еще раз перевел взгляд на Морока.

Морок растерянно глядел на них, попеременно моргая своими многочисленные глазами, которыми была усыпана его временная голова, силясь закрыть их одновременно. Но, видимо, не получалось.

Кощей одним движением потянул на Сороку кучу одежды, валявшуюся рядом с их ложем и, небрежно прикрыв наготу девушки, перевел взор на Морока.

Тот едва сдерживал смех.

- Та-ак… - насупился Кощей.

Морок расхохотался.

- Бо-оги… - протянул он, давясь копченым смехом - …к которым я имею непосредственное отношение… Ты, мыслишь, Кощеюшка, я этого добра мало видел?! Ну-ну!

Его туманная сущность вновь завозилась сама в себе и скоро стала из аморфной – весьма антропоморфной, к тому же - с яркими женскими признаками.

- Что, впечатляет? – проворковал Морок девичьим голоском, поправляя пышные груди и лоснящиеся по мраку серебряные волосы – Любой оборотень завидует…Да и не только оборотень…

- Перестань, - устало попросил Кощей, даже не зря в его сторону.

- А енто ты напрасно! - сказал тот уже гласом Кузьмы, принимая его облик, и подмигивая собеседнику «захмелевшим» глазом.

- Еще хуже.

- Ну-у… - послышался голос откуда-то из пучины духа, и тут же, рядом, как гриб, выросла голова Феклы, легко откусив нарост Кузьмы, расплывшийся пушистым облачком.

- Хватит, - снова попросил Кощей.

- Хватит – так хватит, - согласился Морок.

Образ его сгустился, помялся и превратился в ворона, полетевшего в другой угол сарая. Вляпавшись в него, Морок снова смялся в пятно и из него распрямился в гигантскую карамору. Покарябав лапками стенку, он дополз обратно, до того угла, из которого появился, скомкался в огромного усатого жука и тут же вспорхнул, расплывшись изначальным своим, туманистым обликом.

- Великолепно, - признал Кощей.

- Благодарствую, - безразлично кивнул Морок – И вот еще что, бессмертный. Осторожней с этим. Не увлекайся, ладно?

Кощей мельком посмотрел на мирно прижавшуюся к нему спящую Сороку и тяжело процедил:

- Постараюсь.

- Молодец. Любовь – штука коварная. Местные почитают ее за некий вид порчи.

- О как.

- Да. Таковы времена, таковы нравы. К тому же, ежели о вашем с ней…союзе…кхм…пронзают другие. Скажем, родитель ее - будет худо. Опасайся.

- Опасаюсь.

- Ну и правильно, - Морок тяжело вздохнул, впервые проявив пред Кощеем толику добрых чувств – Жалко девку, хорошая. Загубишь ее, смерд.

Кощей фыркнул, а Морок, быстро переменившись в настроении, захихикал.

- Гляди, гляди! – трепыхался он самодовольно – Ты снова чуть не посеял Алатырь! Второй раз за день. Уж хоть бы с Бадзулой тогда ложился, разиня - она-то уследит!

Посрамленный Кощей молча потянулся за Алатырем, вывалившимся из кучи одежды. Здесь его посетила мысль, что разделся он весьма удачно, раз Сорока не заметила волшебного камня. Но впредь надо быть осторожнее.

Кощей поднял самоцвет и повертел его в бледных пальцах.

- Поменьше движений, - попросил Морок осторожно – Не все привыкли к размахивающим во сне руками крестьянам…

- А? – не понял бессмертный.

Морок кивнул в сторону своей полупрозрачной головой. Кощей, следуя за жестом, повернул голову вбок и узрел в углу мохнатую кучку, устремившую в его сторону дюжину мелких, чуть красноватых, сверкающих в темноте глаз. Ночное зрение Кощея, как уже говорилось ранее, было неплохим, и он без особых усилий определил, что представший ему двенадцатиглаз является не единым существом, а группкой мелких мохнатых зверьков, имеющих, как и положено большинству живых существ в Срединном мире – всего пару очей.

Однако, сильно легче не стало. Взгляд все той же дюжины мелких глазок, был очень въедлив и весьма серьезен…

- Спокойно, - приказал Кощею Морок твердым голосом – Просто медленно поверни голову и ложись обратно. Тогда они подумают, что ты на минутку проснулся и снова уснул, не заметив их.

- Кто это? Крысы?

- Нет. Крысы в нас не заинтересованы. Это – домашние духи, маленький народец.

- Они нас не слышат?

- Разумеется нет. Нас никто не слышит.

- А, почему тогда они нас видят?

- Не нас, а тебя. Чтобы увидеть меня вживую, нужно, пожалуй, жрать годами какие-нибудь лютые мухоморы, с повышенной степенью брожения и свойством призыва помрачений. И то, - Морок хмыкнул – Это скорее обеспечит страждущим свидание с Велесом или Марой.

Кощей задумался, кивнул.

- Так, это понятно. Но все же – почему они видят мои перемещения?

- Я не отделил твой разум от тела, как это происходило намедни.

- Отчего же?

- Мне было лень, - без тени сожаления признался Морок – Впрочем, это сработало. Мелюзга более не увлечена нами. У них какое-то собрание…та-а-ак… Вижу парочку домовых, дворового, банника, овинника… Еще чей-то детеныш… Тоска. Тебе показать?

- Ну, покажи.

- Закрой глаза. Хорошо.

Под закрытыми глазами Кощея, словно сон, обрисовывалась картина происходящего в другом углу сарая - так, как бы он видел ее, если бы повернул голову, да еще привстал на локтях.

Во тьме скопилась кучка из шести созданий. Они были похожи между собой – небольшие, человекоподобные, с острыми ушками, горбатыми носами, вострыми глазками. Самые большие – на цыпочках с трудом дотянулись бы до Кощеева колена. Однако, некое существенное различие между карликами было. Двое из них, с темной шерстью, были одеты в мелкие подобия людских рубашек и лаптей. Четверо прочих расхаживали в чем мать родила.

Один, потолще других, имел беловатый, словно седой мех.

Другой, тощее иных, отличался шерстью соломенного цвета.

Третий, средней паршивости, был покрыт зеленоватой порослью, напоминавшей смятую траву, часто заменяемую гладкими проплешинами.

Последний «голяк» был детенышем. Он имел покров, схожий с темной шерсткой одетых карликов и жался к ним, как теленок к матери.

- Первый – овинник. Второй – дворовой. Третий – банник. – объяснял Морок, щеря свои серебристые очи - А вон те, двое – домовые. У них детеныш народился, на прошлой неделе. Вот они здесь и собрались.

- Зачем?

- Место ему ищут. Это все один род - что домовые, что банники, что дворовые с овинниками – одна семья. Просто от условий жизни меняются со временем. А в доме уже есть двое домовых – зачем еще-то? Сейчас определят его куда понужнее.

Кощей заметил, что в гласе Морока скользит легкое недовольство или даже презрение. Видимо, не очень любил он говорить о всяких мелочах, вроде домашних духов, хотя и проникал везде, и интересовался всем, до чего только мог добраться. А добраться он мог, как раз-таки до всего.

- Домовые, дворовые, банники… - проговорил бессмертный – Это все?

- Нет. У них еще дикие собратья есть – моховики. Вот уж безумные твари. Они происходят от неудачливых домовых, что кров старый потеряли, в пожаре, например, а новый не нашли. Тогда, домовые уходят в чащу и живут там, служа лешим. А те только рады – дружины из них латают, на свиньях лесных учат ездить, копья метать…Брррр!...Мерзость.

- А, почему их так называют?

- Как? Моховиками?

- Да.

- Одежку они себе из мха шьют.

- Забавно. А злые среди них есть?

- Конечно. Злыднями и называются. Это – испортившиеся домовые. Они, в отличии от простых домовых духов, не помогают человеку, а вредят ему.

- Зачем?

- Из принципа. И для удовольствия. Заводятся такие в доме – и все, пиши пропало. Ежели простые домовые не выгонят – начнут творить кутерьму. Посуду бьют, еду портят, животных домашних уродуют, гадят где попало… И избавиться от них сложно. Ох, - Морок хитро сощурился – Сколько преимуществ! Надо к ним присмотреться еще…

- Да-а… - задумчиво протянул Кощей – Много их.

- Не то слово, - Морок неожиданно радостно поежился – О-о-о! Гляди на этого домовика! Большой и темный такой, да-да-да…Это он тогда тебе на грудину, в первую ночь, прыгнул! Тот самый «паук», как ты тогда смекнул. Видать, подумал, что я тебя погубить хочу – и спас. Ведь у нас тогда Алатыря не было, а? – Морок добродушно рассмеялся – Крошек чтоль насыпь ему, в благодарность. Молочка поставь…

Бессмертный пригляделся к домовому и правда признал в нем тот лохматый живой клубок, соскочивший с дышащей стены несколько ночей назад и спасший его, если уж не от сумасшествия, то от кошмара точно.

Правда, нынешний приятель Кощея – Морок, чудивший в ту ночь, смотрел на сие со своей, мрачно-задорной стороны.

- Обязательно, - кратко отговорился бессмертный, смотря на мохнатого невеличку с долей смутной благодарности – Так…А этот что?

Вопрос Кощея был направлен в сторону другого домашнего духа, но Морок понял его без особых указаний. На то он и бог сна, чтобы понимать все с закрытыми глазами.

- Дворовой что ли? – сказал он, вспенивая воздух вкруг себя мелкими клубами.

- Не любишь его? – поинтересовался Кощей, хотя это и так было очевидно. Свою неприязнь к этому лицу маленького народца Морок скрывал также умело, как другой скроет воду в решете.

- Мерзость среди мерзостей, - не стал юлить тот – Старый, выживший из и так-то небольшого ума безпелюха…

- Не любишь ты домовых, - подытожил бессмертный.

- А что их любить? – искренне удивился Морок – От этих ерпылей никакой пользы, одни шорохи… Они и есть шорохи. И больше ничего.

- Чего они тебе сделали?

- В том-то и дело, что ничего. Бесполезные мелкие людишки, помогающие большим бесполезным людишкам, совсем не уважающих нас, и нашу Навь, и весь теневой мир…

Кощей открыл глаза и вопросительно посмотрел на собеседника.

Морок материализовал из тьмы руку и махнул ею.

«Не бери в голову»

Кощей закрыл глаза.

- Ладно. А чем тебе именно дворовик не угодил?

- Хм, - задумался Морок.

Скрипнув во мраке непонятным звуком, он перевел взгляд с бессмертного на домовых, и обратно.

- Он людоедствует.

- …Чего?

- Каждый раз, как я прохожу в потемках через ваше село, мне приходится пережевывать мысли всех тех бедолаг, что от большой усталости, пьяности или великих чувств, ночуют не дома. На конюшне, сеновале, в кустах. И знаешь, что я чаще всего получаю?

- Ну?

- Мольбы о том, чтобы дворовик не объел спящему пальцы. Мило, не правда ли?

- М-да.

- Кстати-кстати! – встрепенулся Морок – Гляди!! Вот-вот, снова собирается!

Кощей перевел взгляд под опущенными веками на тот участок пространства, где показывался уголок с дворовиком.

Дворовик, надо сказать, был действительно не самым приятным среди домовиков. Выглядел он значительнее старше своих сородичей, чуднее, обтрепаннее. Шерсть на нем была свалявшаяся, торчавшая клочками, и, если сравнивать с покровом других домовых, более походившая на хорью, чем на мышиную. Нос был кривее, зубы – острее и гнилее, тупые коготки – противнее, а взгляд – так и вовсе непереносим.

Хлюпая влажноватым носом, переминаясь на кривых задних лапках, дворовик воровато оглядывался в сторону ложа Кощея и Сороки, да вожделенно облизывал сухие полоски своих бородавчатых губ.

- Та-ак… - Кощей был явно насторожен – Что он собирается делать?

Морок словно не заметил вопроса.

- Как ты считаешь, что важнее всего в девушке? – размеренно поинтересовался он, даже не глядя в сторону бессмертного.

- Что? Ты о чем?

- Некоторые полагают, что «душа», - продолжал Морок с предыханием – Так сказать, внутренний мир. Но не тот, которым занимаются посмертно трупоеды и черви, нет! Скорее тот, каким посмертно занимаюсь я. Ежели он не успеет ускользнуть от меня в Ирий. Вкусная, однако, вещь… душа…

Дворовой почесал левой лапой за острым ухом, облизнулся серым языком и пригнулся.

Кощей сглотнул подступивший к горлу ком.

- Мор-рок…

- Я большой ценитель души…Но! – с умилением заметил тот – Душа нисколько не влияет на внешние составляющие человеческой личности – и наоборот! Посему, лишившись пары пальчиков, сущность вашей зазнобы ничуть не пострадает, и…

Дворовик резким движением пал на четвереньки и рванул к ступне Сороки.

- МОРОК!!! – чуть не прокричал сквозь сон Кощей, силясь вскочить на месте.

Но его словно разбил паралич. Ни одна конечность не шевелилась.

-ЛЕЖАТЬ, - строго приказал Морок – Я разберусь.

Множество глазок духа засветилось и из общего скопления дыма выплыло мелкое голубоватое облачко. В одно мгновение оно оказалось перед наглым дворовиком и стремительно преградило ему дорогу. Понятное дело, такая недотепа, как обыкновенный домовой дух, совершенно неспособен различить хитростные ловушки, подстроенные в реальности лукавым повелителем грез, и дерзкий полузверек, добежав до препятствия, попросту споткнулся об него и с визгом полетел кувырком.

Когда дворовик шлепнулся на пол, он не долго приходил в чувства и, запреметив впереди себя, всего лишь в паре шагов, вкусную девичью голень…

- МОРОК!!!

- Я САМ СПРАВЛЮСЬ. Успокойся.

Облачко ловко догнало дворовика и подлетело прямо под его узкие волосатые ноздри. Видимо, запашок оно издавало не ахти – и гадливый карлик начал отчаянно чихать, взлетая чуть ли не до низкого потолка. Грязный рыжеватый комок издавал пронзительные звуки, заставившие обратить на себя пристальное внимание всех его сородичей, а также вызывая довольные усмешки Морока с Кощеем…

…и недовольные сонные шевеления у Сороки.

Кощей оглянулся на нее, чуть прикрыл одежкой оголенную ногу, а затем повернулся к Мороку.

Морок сидел боком к нему, правой половиной лица пройдя сквозь стену, за которой спали Фекла с Кузьмой, а левой оставаясь в комнате.

- Ага, - сказал он, выныривая из деревянного непрепятствия – Там тоже забеспокоились…

Легким жестом он отозвал облачко назад и, прекративший чихать дворовой, бессильно рухнул на пол сарая. Вкруг него быстро сгустились сородичи.

- Ничтожества… - прошелестел с ненавистью Морок – Вредите, дак еще и проход затворяете! Ярите!! А НУ КЫШ-Ш-Ш-ШЬ!!!

Последний выпад Морока в сторону домовых Кощей явно различил ушами.

- Ты чего творишь? – осторожно поинтересовался он, но тут же понял, что и сам говорит вслух.

Домовые резко сгрудились в кучку. Меньшой домовенок испуганно полез на спину отцу; Старшие домовой и домовиха напряженно вглядывались во тьму; Банник, скаля мелкие клыки, встал чуть впереди них; Седоватый пухлый овинник спрятался позади, заодно поддерживая под лапки уморенного дворового.

«Так, что-то я расслабился…» - послышался голос Морока в голове Кощея.

«Да-а…наломал дров…» - укоризненно подумал бессмертный.

«Сорэ»

«?»

«Извини»

Домовики переглянулись между собой и маленькими, звонкими шажками затопали к ним.

«А что нам теперь – драться?» - напрягся Кощей.

Молчание.

«Ха! Ты часто с мухами-то дерешься? Гляди»

Кощей перевел взгляд на Морока. Тот бесшумно втягивал в себя воздух, увеличиваясь в размерах. В районе его «груди» пылали световые разряды.

Ба-ба- б-у-у-у-у-у-х-з-з…

Морок выдохнул, и как змей - пламя, изверг из себя сильный вихрь с вплетенными в него световыми снежинками.

Домовики замерли в недоумении. Но вот на них пал один заряд, другой, третий…

Вы слышали что-то среднее, между воплями крысы, собаки и свиньи?

Кощей слышал.

Карлы в ужасе бросились из сарая, убегая в лунную ночь. Морок хохотал.

Пара «снежинок», завертевшись в воздухе, приземлилась на лицо Кощея и пребольно кольнула его.

- Ай! – поморщился он, едва окончательно не проснувшись.

- Пардон, - пророкотал басисто Морок, едва сдерживая победную улыбку.

- Что это за слова? Прдон, сорэ?

- Это? Это я из разговорчиков одного колдуна подхватил. В лесу живет такой…немолодой-нестарый. Он неместный и здесь недавно. Я бы его прикончил, да больно он красочного слога мастер. И сны у него впечатляющие. Жалко гения, шедевр-р-с.

Что такое «гений» и «шедевр-р-с», Кощей тоже не ведал.

- Хорошо, - плюнул он на свою неграмотность – Я тебя понял.

- Смешные эти домовики… - снова проигнорировал его Морок – Натолкнули меня на одну мыслишку… Так, погоди. Заболтались. Я же по делу. Поднимайся, пойдем.

- Сейчас?!

- Наша работа не требует роздыхов и нуждается в тебе денно и нощно! - ласково промурлыкал Морок, что, судя по интонации, переводилось не иначе как: «Поднимайся, анфендрон ленивый, хоть где-то сгодишься!»

Кощей тяжко вздохнул и хотел было раскрыть очи…

- Стой! – окликнул его Морок – Во сне пойдешь.

Тот замялся.

- Это как?

- Сейчас увидишь. Во сне много чего можно сделать, если со мною знаться. Так что девицу свою переложи – и вперед!

- Хорошо, - вздохнул Кощей.

Он аккуратно повел плечом, уложив голову Сороки на солому. Это было несложно. Особенно, учитывая то, что Морок каким-то образом пододвинул поближе клочок сухой травы. А это далось ему с усилием. В реальном мире дух, видать, был куда слабее, чем в сонном царстве.

- У-ух… - выдохнул Морок – Умницы. Поухаживали за девочкой. Одевайся, потаскун!

Кощей пробурчал нечто невнятное, быстро оделся и подошел к двери, у которой уже витал в воздухе хитрый дух.

Бессмертный легко распахнул дверь, впустив в затхлую тьму сарая ночные запахи и свет далеких звезд.

- Ммм… - шумно втянул в себя воздуху Морок и расплылся довольной тучкой – Если бы я еще дышать умел… Камень не забыл?

Кощей глянул на зажатый в левой руке Алатырь.

- Нет.

- Чудесно, - просвистел Морок довольно и снова расплылся бесформенным пятном тумана.

Кощей обернулся посмотреть на Сороку. Спокойствие на ее лице, чуть озаренном лунным светом, пробуждало в нем самые лучшие и глубинные чувства, и…

- Так, полюбовник фигов, - раздался позади учтивый глас спутника – Забываешься, дела ждут!

Бессмертный с тяжелым вздохом повернулся к Мороку и, несколько печально посмотрев на него, сказал:

- Валяй, прокладывай.

Дважды просить не пришлось. Дух шустро нырнул в траву и, обернувшись серой, широкой и плоской дорожкой, протянулся незримой простому глазу тропинкой от порога сарая в глубь села, исчезая где-то в далекой тьме, между корявыми глыбами деревенских домов.

- Ступай, - прошуршала чуть слышно дорога, и поползла гадюкой по вечерней росе, исчезая под ногами идущего.

Глава 10: Эти

Летавец постепенно пополнял свой разговорный запас. Некоторые слова он просто вспоминал (видимо, знал их и ранее, в каком-то своем, далеком мире), другие познавал прямо на месте. Обучение шло неравномерно: были этапы скачков, случалась череда застоев.

Сейчас, возле телеги, у которой шумно скопились Добрыня, Илья, Микола, Никола и Коробейник, его лексикон пополнялся рекордными темпами, правда – не совсем тем, чем надо. Юные привратники, возившиеся внутри телеги и вынужденные перетаптываться между хитрыми сплетениями веревок и щупалец боровика, напоминающих встречу змей, переполненных самым весенним чувством, понятное дело – ничего хорошего сказать не могли.

Не мог помочь речевому запасу и Коробейник, едва скрывающий свое недовольство происходящим.

- И зачем вам телега второй раз на дню? Неужто дело столь незамедлительно…

- Незамедлительно, - подтвердил Илья Иванович бегло, собирая свое внимание на двух парнях, возящихся со сложными переплетениями и искоса следя за пленным боровиком.

Чудище чувствовало себя неважно. Напоминавший собой плод любви дубовой рощи и морского зверя-осьминога, боровик злобно похрюкивал, когда один из близнецов наступал ему на елозящие по усыпанному прелой хвоей днищу телеги щупы. Но воздать людишкам по заслугам боровик не мог – опасался стоящего перед ним Добрыни Никитича, уверенно сжимавшего в руках пудовую палицу, от которой ему уже приходилось получать - не далее, чем вчера.

Тварь переводила взгляд янтарных глаз с общего скопа раздражающих ее двуногих бестий на вооруженного богатыря, и тут же прятала его в сторону. Да и любитель живой природы Добрыня, старался лишний раз не встречаться с ним взором.

Это подметил Илья и легко, но настойчиво, забрал у побратима оружие. Он безусловно уважал добродушие своего младшего товарища, но сейчас резкими решениями пренебрегать не стоило. Теперь боровик и вовсе отвел глаза, и лишь для порядку, изредка, обвивал лапы вкруг пальцев распутывающих веревки близнецов, причиняя им таким образом не столько страх, сколько рабочее неудобство.

- Все, - выдохнув, сообщил Микола – Одна пута осталась!

- Отлично, - кивнул на то Илья – Сеть наготове?

- Навотове, - прошамкал подходящий сзади волк, волоча в зубах рыболовную снасть – Посовил вы вто-нибувь!

- Найвеныш! – окликнул летавца Илья, заморгал, сплюнул – Тьфу ты! Найденыш?

- А? – отозвался тот.

- Помоги Серому.

- Васпвалялй сефь, - наставлял его волк, расстилая ее по земле – Ва не, не – не втак! Во-о…

- Убогие, - снисходительно хмыкнул Коробейник, глядя на их усилия – Может, помочь?

- Так, колдун! – окликнул его Илья – Не отвлекайся! Займись делом.

-Защита? – устало вопросил тот.

- Защита, верно.

Коробейник что-то проговорил себе в бороду и начал водить руками по воздуху. Вскоре, между его дланей образовалось нечто вроде комка воздуха, плавно перекатывающегося с ладони на ладонь.

- Ну что там? – поинтересовался Илья.

- Порядок! – чуть промедлив, ответил Коробейник – Еще пару мгновений и, если что, жмыхнет как надо!

- Во нам не шмыхни… - обстоятельно заметил волк.

- Так, млекопитающее… - не отводя взгляда от невидимого колобка на дланях, фыркнул знахарь.

- Шабаш! – окликнул их Илья – Так, теперь – ты!

Запрос был обращен к княжичу. Парень стоял, переминаясь с ноги на ногу и неуверенно поглядывая на боровика. В руках он держал лук, а за спиной был колчан с четырьмя стрелами.

Илья оценивающе оглядел подопечного, нахмурив темные брови.

- Брось ты это все… - посоветовал он.

Сняв с плеча растерянного юнца колчан и забрав лук, Муромец подал ему палицу.

- Вот, дело. Если что – бей со всей дури!

- Угу, - проговорил Иван, едва удерживая палицу двумя руками.

- Чудно, - заключил Илья, отряхивая ладони – Ну…

- Эй, киселяи! – послышался грозный клич Быковича со сторожевой башни – Чего как вши возитесь? Вы сегодня выезжать собираетесь или как?

Летавец поднял голову и увидел недовольное лицо старика-богатыря, нетерпеливо выглядывающее из бойницы.

Взгляды их встретились и мигом разбежались.

- Собираемся, - спокойно отвечал Илья.

Микола с Николой что-то синхронно пробормотали под носы. Княжий сын тоже буркнул нечто неразборчивое и неблагоприятное. Добрыня, услыхав их, укоризненно оглянул младших товарищей, покачал кудрявой головой.

- Не оввлекайзя, - заметил летавцу волк, не выпуская края расправленной сети из пасти – Сейвсас бувет самое словное. Фсе зафисит от тфоей скорофти и снорофхи, и…

- Млекопитающее! – вновь одернул его Коробейник, опять же – не отводя взгляда от рук – Не грузи парня. А ты, просто поосторожнее будь, ладно?

- Ладно, - отвечал слегка нервничающий летавец, устремляя свой взор на боровика, прибывающего в легком испуге и нелегкой растерянности.

- Так, братцы! – прервал разговорчики Илья – Все готовы?

Все, как могли, кивнули.

- Тогда начинаем, - он повернулся к близнецам – Выбирайтесь и веревки придерживаете. Отпустите, когда скажу.

Микола с Николой одновременно кивнули и одновременно же спрыгнули, оказавшись по разные стороны телеги.

Боровик тихо заурчал, предчувствуя какую-то дрянь.

Сзади чудище держали за связанные задние щупальца близнецы. Спереди – за соответственно, передние – Илья и Добрыня.

- Так, повторяю план действий, - снова завел речь Муромец, не сбавляя руководящего тона – Микола с Николой на счет три отпускают веревки. Мы, с Добрыней – тянем. И забрасываем боровика в сеть. Далее все дружно укутываем его и тащим в сторону. Задача – не убить и не убиться самим! Ну и не упустить – дело понятное. Княжич, Коробейник – прикрывайте. Если что, цельтесь по гадине… Вань, лучше отойди чуть в бок. Да, молодец, вот так. А то наш знахарь это…

- Бе, - вякнул Коробейник.

- Вот да. И вы, двое, - Илья строго глянул на волка с летавцем – Не медлите. Сбросим – сразу накидывайте. Усекли?

Те кивнули.

- Ну, - выдохнул он – Да помогут нам боги…

- Этой дружине уже ничто не поможет! – хмуро съязвил из своего смотрового гнезда Быкович – Вы столько мнетесь, что вами бы уже любая позорная мавка полакомилась!

Старик наблюдал за происходящим с долей делового цинизма и непонимания. В его-то времена и не таких тварей за полминуты разделывали, а тут возятся с каким-то полудохлым недолешим, аки с родным дитятком…

- Вот змееборец недоборотый… - процедил сквозь зубы Коробейник – Сам сидит себе там…Гнус. О-о-о!!

Он резко повел ладонями в воздухе и чуть не выронил текучую сферу, которая не замедлила ответить на небрежное обращение тусклой, но коварной вспышкой.

- Так, ребятушки, давайте поторопимся?

- Действительно! - ехидно поддержал Быкович.

Он постучал пальцами по дереву и хитро сощурил глаза. Летавец снова поднял взгляд на старца и действительно узрел на его грубом лице стайку мелких ожогов, похожих на веснушки, которые, если верить рассказам Коробейника, остались у витязя от разъедающего дыхания многоглавых юд, сраженных им у Калинова моста.

- Оп-оп-оп… - все приговаривал Коробейник, быстрее и быстрее водя руками – Ребята, ребя-я-ят!

- Раз, - начал отсчет Илья.

Летавец встрепенулся.

Княжич заморгал и приподнял палицу, перекинув ее на плечо.

Боровик тихо заскрипел.

- Два…

Добрыня чуть крепче натянул канат.

Волк вперся глазами в телегу и ощетинился.

Коробейник грязно ругался и вращал руками, как ветряная мельница.

- Три!

Все происходящее далее, случилось скорее, чем можно себе представить.

Микола и Никола отпустили задние канаты, а стоящие спереди богатыри потянули их на себя. Скрежеща деревянным брюхом по днищу телеги, боровик с коротким писком плюхнулся на землю и тут же был укутан в сеть. Правда, быстрее с левой стороны, поскольку летавец, стоящий справа, был все же медленнее волка – что в движении, что в соображении.

Боровик, хрюкая, неистово завращался, еще крепче увязая в паутине веревок, собственных корней и обернувшей его сети, и, в одном неловком движении, словно толстый жук, неуклюже перевернулся на «спину». Низ боровика оказался как у обычного пня – чуть бледнее верха, весь облеплен грязной землей и прелой листвой. Единственным отличием было многослойное отверстие рта – крупная губчатая воронка, бледно-студенистого цвета, из которой ежом топорщились длинные игольчатые зубы, все более и более выдвигающиеся из глубины твари.

Только теперь, летавец вспомнил, что ЭТО вчера пыталось его съесть.

Его пробрала дрожь.

Между тем, прижав боровика коленом к земле, Илья закручивал углы сети узлом.

- От так! - сказал он, закончив работу и, подняв гигантскую «авоську» с чудищем одной рукой, легко отшвырнул ее в сторону – Справились!

Боровик с визгом пролетел пять-шесть метров и рухнул рядом с поленницей у левой стены. Оттуда раздался жалобный, болезненный стон.

- Жестоко, - заметил Добрыня, поднимаясь с земли.

- Нормально, - убедил его Илья, легко махнув рукой.

- Эй-ей-ей, други! – раздался неровный голос Коробейника – Э-ге-гей!

Все обернулись к нему.

Знахарь явно испытывал проблемы со своим колдовством. Руки Коробейника тряслись, стан вертелся веретеном, а воздушный шар, раздувшийся до такой степени, что уже не помещался в ладонях, резал ребрами звук и частички реальности.

- Бросай! Бросай!! – закричал ему Быкович с башни.

- Н-не могу… - вырвал из себя знахарь – Пальцы жжет, пальцы!!

- Расходись! – резко крикнул Муромец остальным, и все, оттаяв, сделали несколько шагов назад.

- Сейчас полетит!!! – возопил Коробейник.

Нечто меж его пальцев сверкнуло сиреневой вспышкой и стало вытягиваться в воздух, пробивая его, как пробивает скорлупу, пытающийся выбраться из яйца цыпленок.

«Ббвуууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууфффффффффффффффффффффффффффф» - прозвенел вскипевший воздух и, пройдя сквозь пальцы Коробейника, откинув своего создателя назад, вырвался прозрачной обтекаемой струей в сторону Ивана-княжьего сына.

Княжич, и без того перепуганный, почувствовав свист колдовского заряда, резко упал и растянулся на земле. Палица, вывалившаяся из его рук, чуть не шибанула волка по лапам, но тот успел отскочить и лишь чуть взвыл от неожиданности.

Рассекая воздух, снаряд промчался через добрую половину двора и впился в пылающий контур дотлевающего костерка. На долю секунды летавцу показалось, что чародейский шар и пламя слились в пеструю мудреную каемку, походящую на колдовской знак и, проползя витой цепью по воздуху, рухнули в центр пепелища.

Перемешавшись и сгустившись, огонь и чары расцвели алым мотыльком с рваными острыми крыльями, который, хлопнув ими, вознесся в небо кровавым горящим полотнищем, чуть не поднявшимся до уровня крепостных стен. Мирно висевший над костерком казан, был подхвачен языком свирепого пламени и разлетелся вокруг металлическими брызгами, а бывшая там жидкость взлетела в небеса мелким паровым облачком.

Из левой башни, где был вещевой склад, осторожно выглянула Марья. На пороге кузницы появился измазанный сажей Михей, недоуменно глядящий на дотлевающие разметанные угольки у кострища.

- Белобог-заступник человеческий… - проговорил бледный, как сугроб, Быкович – Вот это да!

Оцепенение быстро рассеивалось. Марья исчезла, кузнец воротился к делам, а средь тишины раздался надрывный хриплый кашель знахаря.

Коробейник лежал возле ворот. Вид его был не идеален – волосы растрепались, аки мочало, борода навалилась на лицо, полностью скрыв его под собой, а сам он распластался по земле в форме морской звезды.

- Корбик? – окликнул его волк, первым придя в чувства – Ты живой там?

Из-под бороды раздалось неразборчивое мычание.

- Что ж ты такое наколдовал, аспид косохвостый? – озлобленно проговорил княжич, вставая с земли и отряхивая запачканный кафтан.

Добрыня, бывший ближе всего к неудачливому колдуну, подполз к Коробейнику вплотную и аккуратно откинул тому бороду в положенное место, заодно слегка поправив растопыренные космы.

Лицо ведуна было землисто-серым, веки – им бы позавидовал сам Вий – черными как смоль, глаза - устремлены в одну точку. В небо.

Кажется, его немного тошнило.

- Слышь, Коробейник? – потормошил его Добрыня.

- М-м? – промычал тот болезненно.

- Чего выкинул, навья ты сила?

- …Грил жи, шо не удержу… - пробормотал Коробейник и попытался сесть.

Позвоночник знахаря скрипнул, как плохо смазанные петли.

- О-оо… - выдохнул он, мучительно сморщив лицо, и густо сплюнул, чуть не задев Добрыню – Божечки-сварожечки… Дряни-то.

- Что за дрянь?

- Хорошая, действенная, как видишь…о-о-ох…только передерживать… Нельзя. Я говорил.

- А, вот если бы попал по кому? – грозно заметил на то Илья.

Взгляд ведуна прошел вокруг и нащупал богатыря.

На мученическом лице появилась лукавая ухмылка.

- Врата Ирия всегда открыты для хороших людей.

Илья Иванович поднял бровь, смерил взглядом растрепанного колдуна, более всего пострадавшего от собственного чародейства, и снисходительно хмыкнул, пропустив дерзкую шутку.

- Поднимайся, дите экранизации…

- Цивилизации! – поднял тонкий палец ведун – Филолог-самоучка…

- А в чело?

- Лежу-молчу, - спокойно ответил Коробейник и действительно повалился назад, придерживая дланью болящий хребет:

- У-у-у-у…

* * *

Все разгребли. Илья и Добрыня возились с Бурушкой и телегой, Коробейник перебирал короб и помогал вычищать Настасье мелкий сор.

Летавец наблюдал.

- Какой-то он задумчивый, - заметил Илья, отводя взгляд от упряжи – Головой нигде не бился?

- Ан кто его знает? – вздохнул Добрыня, выгребая метелкой щепы из телеги – В лесу ж подобрали. Там на него разом мавка нашла, потом леший с моховиками, ну а сегодня это - он небрежно кивнул в сторону кузницы и чуть ниже – Чучело. Как бы ты себя опосля такого чувствовал?

- Верно, - согласился Илья – Еще и Алатырь при нем…

- Это хорошо. Это значительно облегчает нам дела.

- И то верно, - снова согласился Илья – Но вот откуда он у него?

Добрыня пожал плечами.

- Вот свозишь – узнаешь. Но на мой взгляд…

- Кх-м?

- Достаточно неплохой малый. И точно – не из нечистых. Ночью я зачитывал в его сторону пару заговоров, а на пороге сделал мелом черту. К тому же, сам знаешь, какие листья есть в наших лежанках. А учитывая подковы, - Добрыня кивнул в сторону крепостных ворот и выше – Под черепами…

- Убедил. Впрочем, посмотрим, что скажет волхв. Без него никак.

- Никак.

- Но я был бы только рад новому ученику. Нас больно мало, а этих…

Илья странно поглядел в сторону ворот, за которыми дышал спокойствием лес, и лицо его, вновь, пусть слабо и всего лишь на миг, но отразило внутреннюю тревогу.

Добрыня проследил за взглядом товарища и тяжело вздохнул. Кому, как не ему, знать цену этого спокойствия?

- Ладно, - проговорил он, выметая последний сор из телеги – Свидимся, брат.

Они обнялись на прощание.

Илья тихо поинтересовался:

- Так что, волколаки?

- Волкалаки, - кивнул Добрыня. Уверенность его была непоколебима.

- Ну, что ж, - Илья похлопал по морде Бурушку – Займемся волколаками. Сразу после дел. Кстати, как Серый к ним отнесся?

- Ему все равно.

- Это славно.

- О чем они там? – поинтересовался летавец, придерживая короб, в котором отчаянно копался знахарь.

- Эти-то? – Коробейник вынырнул из глубины своей титанической тары – А, ерунда, ни о чем… Небось, Илья поручения какие-нибудь Добрыне отпускает.

- Вы кочевники? – неожиданно спросил летавец.

Копошение за плетенной крышкой, отгораживающей их друг от друга, на миг утихло.

- Не понял?

- Вы постоянно странствуете. Буквально сегодня на рассвете явились, а теперь снова собираетесь в путь. Как не кочевники?

- Кочевники, таких крепостей не возводят, - с усмешкой заметил Коробейник, глядя на собеседника из-под густых бровей – И не вздумай тут никого «кочевниками» называть. Они всю жизнь с этими самыми кочевниками воевали, могут принять за личное оскорбление. Такая шутка здесь плохо кончится.

Летавец задумался:

- А, куда вы теперь?

- Мы, - отметил интонационно Коробейник – Ты едешь с нами.

- Зачем?

- Посвят, - кратко ответил знахарь, закрывая короб.

- Чего?

- Легче тебе самому в этом разобраться. Да и мне, скорее всего, не стоит пока рассказывать.

- Почему?

- Таков обычай. Все на месте поймешь. А пока, - Коробейник, взяв в руки свою плетеную ношу, чуть не сложился во двое и охнул – Помоги уложиться…

Летавец тяжело вздохнул, взяв в руки короб и, тужась, понес его к телеге.

- От молодец, - приговаривал ведун, неспешно шагая сзади и довольно постукивая по земле своим посохом – Трудящий люд нам во всяк случай нужен! Так что, не боись - я за тебя в деле словечко замолвлю!

Летавец буркнул что-то неразборчивое, донес короб до телеги и водрузил туда.

- Чудненько, - кивнул ему Коробейник, занявшись выковыриванием березового листика из своей бороды - Осталось дождаться, пока Илья Иванович соберется.

- Что там у тебя? – поинтересовался летавец, постукивая пальцами по крышке короба.

По его чуть красноватому лицу было видно, что он несколько удивлен тяжестью чародейской ноши.

- Всякое, - с загадочной ухмылкой отвечал Коробейник – И не стучи, а то откроют!

- Как бы в подтверждение его слов, из глубины короба раздался какой-то приглушенный треск, и легкий холодок, проскользнув сквозь щель в крышке, лизнул пальцы летавца, оставив на них невидимую отметину связанной бездны.

Тот отдернул руку.

- Опускайте! – закричал Муромец, скрывшимся где-то Миколе и Николе, и мост медленно, поскрипывая, стал опускаться, нависая над поросшей чахлыми островками осоки кривой бороздой рва.

- Взяв коня под уздцы, Илья стал осторожно выводить Бурушку, а вместе с ним – и всю телегу на мост.

- Менять пора, - скептически заметил он, слушая, как поскрипывает дерево под весом идущих.

- Мороки много, - заметил откуда-то Никола.

- Угу, - Муромец шел по самому краю, ловко балансируя и, видимо, проверяя углы на прочность – А вот, нагрянут вражины - и вовсе мороки не будет… как и морочашихся.

Никола недовольно цокнул языком, но возражать не стал.

Следом за богатырем на мост вышли ведун и летавец. Коробейник внимательно простукивал своим посохом каждое перекрытие и всякую деревяшку, а его безымянный спутник с понимающим, деликатным интересом сопровождал взглядом всякое движение товарища.

- Прав Илья Иванович, - пробормотал Коробейник себе под нос – Некоторые начинают подгнивать... Порчу чтоль кто наслал...

- Эй, парочка - баран да ярочка! – окликнул их Илья, уже с воза – Поторапливайтесь там!

- Сейчас будем, Илья Иванович! – заверил его Коробейник, подхватил посох под мышку и заскочил на воз с такой быстротой и легкостью, что приписать его седину старости, даже у стороннего наблюдателя, более не оставалось возможным.

Летавец на сей раз не растерялся и легко запрыгнул на уже тронувшуюся телегу.

Бурушка неспеша брел по проторенной дороге, ведущей напрямую к тракту до Киева, а оттуда разбивавшуюся на сотни маленьких проселочных троп, теряющихся на извилистых деревенских улочках, на одну из которых, они и держали путь.

Над телегой проплыла сень могучих дубов, державших пост на подходе к крепости. Шелестели рябина и ясень. Дырявые тени пробежались по телу телеги, ослепляя и озаряя летавца световыми пятнами прорех. Дорога уходила в лес, и крепость постепенно терялась заслоняемая деревьями. Сидя на краю, летавец еще долго мог видеть левую смотровую башню, в которой темнела мрачная фигура Ивана Быковича, и даже слышать стон поднимаемого моста и смешливую ругань поднимающих.

Однако и это все исчезло, оставив над ним тихий свод заревского леса, уже примеряющего пестрые одежды, да звук мерного скрипа колес.

- Сидящий рядом Коробейник вздохнул и протянул нараспев:

- Скоро кончится лето…

* * *

Вечерело.

Облака ползли по небу перистыми линиями, образуя небольшие порожки, с фиолетовым темным брюхом и красноватой каемкой – отсветом Хорсовой колесницы, стремящейся укрыться за ближними холмами. Ветра почти не было – он лишь изредка поигрывал в листьях встречающихся по дороге деревьев, да пошевеливал зеленые власы Матери Сырой Земли, выстилавшие мир полями, лугами да лужайками. Лениво клекотали еще не подавшиеся на юга птицы, отсветами сверкала тянувшаяся вдали плеть широкой, полноводной реки, возможно – даже Днепра.

Мир был насквозь пронизан тишью и спокойствием.

Под эти тишь и спокойствие, вальяжно развалившись на подстилке из старого сена, сладко спал Коробейник, обнявшись со своим колдовским посохом. Веки его временами вздрагивали, лоб морщился, а губы изредка подергивались двумя алыми изгибами. Видимо, говорливый знахарь даже во сне не мог оставить своего любимого занятия, и летавец временами поглядывал на него, тревожась, не выплюнул бы дерганый седовлас какого-нибудь опасного словосочетания, способного подкинуть их телегу на пару аршин в воздух, а то и оставить от нее скромную горстку золы, размазанную по дорожной пыли.

Илья Иванович был спокоен. Несмотря на приветливость и добродушие, богатырь не был словоохотлив понапрасну, посему, не стал завязывать с летавцем пустых разговоров. Он просто следил за дорогой, временами подгоняя Бурушку, который, кажется, уже немного дремал, неспешно, но твердо влачась по пустынному тракту.

За весь путь им лишь единожды повстречался воз, шедший, видимо, из одного села в другое, на ближайшую ярмарку или рынок. Старая, тощая кобыла, на ребрах которой можно было бы без труда выбить мелодию, едва влачила за собой телегу, под завязку набитую мешками – не то с зерном, не то с мукой. Замыленный взгляд животины болезненно оглядывал могучую стать Бурушки, легко ступающего по земле, казалось, и вовсе не обремененного своей ношей. Лошадью правил жилистый мужичок средних лет, сухой, как тростинка, и едва сидящий в своем мешковатом одеянии, растекшимся по нему, как грязь по дороге. На голове его была мелкая шляпка, более походящая на гнездо сойки или грача, а клок рыжей бороды, значившийся под тощим рябым лицом, казалось, был вырван и пересажен с медвежьего анфендрона. Кроме него в повозке значилась некая баба, вероятнее всего, жена мужичка – сильно раздобревшая особа, бывшая в телеге самым объемным грузом, возможно, за счет того, что попросту отнимала у супруга всяческое съестное. В руках она держала небольшую клеть с гусями, гоготавшими и просовывающими меж прутьев белоснежные змеиные шеи.

Мужичок, сощурившись, еще издали стал вглядываться в внушительные фигуры широкоплечего Ильи и великана-коня, видимо, силясь сообразить – кто же едет ему навстречу?

- Эй, богатырь! – наконец, окликнул он Илью неприятным тягучим голосом – Здравым будь!

Илья моргнул, поднял голову и смутно улыбнулся.

- И тебе не хворать, добрый человек.

- Куда путь держишь? – проблеял мужик, важно улыбаясь от радости, что столь высокая персона ответила на его восклицание – Али снова татары под Киевом?

- А что, разве был слух о татарах?

Мужик на миг задумался.

- Да нет, не было.

- Так и не пугай. А у вас как, в деревнях-селах? Никто не притесняет?

- Разве что баре…

- Баре – не моя забота, - обстоятельно заметил богатырь – Не слыхать нигде о ведьмах, чудищах, упырях? Нигде змей огненный не завелся?

- О таковых духу нет. Дохнет ныне нечисть, скоро совсем повыведется!

- Да уж не скажи… - устало вздохнул Илья и легонько дрогнул, словно что-то припомнил – Погоди, друже! А с волками у вас – как? -

С лютыми-то? – сощурился мужичок.

- С ними-ними…

- Ну-у, зима далече, не зверствуют покамест.

- Ну да и ладно, - кивнул ему Илья – То ладно. Бывай.

- Сберегут тебя боги, воин!

- Благодарен.

Воз, с довольным мужичком и не менее довольной бабой, попылил по дороге дальше, а Илья, слегка подогнав Бурушку, со следом глубокой думы на челе, продолжил держать путь в сторону Киева.

- Ты, дружище, не озадачивайся, что он волков лютыми называет, - послышался голос из сена и, повернувшись, летавец увидел глаз Коробейника, изучающе осматривающий его вжавшуюся в угол телеги фигуру – Это примета такая. Волка нельзя по имени называть, иначе скотину драть начнет. То же самое с нечистыми. Для крестьян даже анчутку-анчуткой назвать – и то, язык не поворачивается. Мол, отзывчивые они на свои имена.

- А, почему же мы тогда их всех именуем? – поинтересовался летавец.

- А нам их бояться нечего, - рассудительно вставил Илья – Мы с ними постоянно дело имеем, и тем только и живем, что людей от этакой пакости защищаем. В том-то и призванье богатырское!

- И кроме того, это всего лишь глупое суеверие, - добавил на то ведун, лениво жуя соломинку – Не сбегутся же ко мне с поля чужые лошадки, ежели я встану посреди него и стану горланить «КОНИ!!!»

- Ну-у… - протянул Илья.

- А вы, знатный наш богатырь, совершенно позабыли осведомиться у милсдря о местных разбойничках! – порицательно заметил Илье Коробейник.

Муромец лишь кисло хмыкнул.

- Оные везде есть. Искать да ловить уметь нужно.

* * *

Солнце уже и вовсе скрылось за горизонтом, когда они свернули с тракта и выехали на проселочную дорогу. Жиденьким теням яблонь, разросшихся по бокам кривого червяка пути, помогала тьма наступающей ночи. Двое молоденьких парней, лет двенадцати отроду, гнали домой скотину. Взгляды коров, невидимые в древесном мраке, были прикованы к стати колдовского коня, очи, ноздри и даже уши которого едва-едва сверкали красноватым свечением.

Бурушка не обращал внимания на любопытных буренок – он спокойно брел, глядя в землю и тяжело ступая мощными ногами, мышцы на которых поигрывали хитрыми сплетениями, выдающимися под толстой шкурой.

Пастухи заметили сую в рядах своих подопечных и обратили внимание на громадного тяглового зверя, дыхание которого вызволяло вихри маленьких огненных мушек, безобидных и заметных лишь при очень и очень близком рассмотрении. Парни замерли, в недоумении глядя на невиданное животное, которое тем временем мирно проходило мимо, гулкой поступью вежливо прогоняя с дороги взволнованных его присутствием коров и телят. Мальчишки побаивались приближения дивного коня, но тот даже не обратил внимания на две маленькие фигурки, растерянно замершие в хлипкой тени молодой яблони. Не обратил на них взора и верзила-возница, кажется, дремлющий на своем месте. Однако, проскользнул по ним странноватый, чуть отблескивающий синевой взгляд другого молодца, чуть меньшего по размеру с первым, с чуть более жидковатой бородой, но с пронизывающим, светящимся ото дна синевой взглядом. Он пробежал по ним быстро и безобидно, как речная волна – и полился туда, дальше, куда же был направлен огненный вздох колдовского коня. За спиной синеокого копошилось нечто косматое, с длинным вертикальным рогом в лапе и квадратным, кривым горбом за спиной.

Человек ли? Люди ли?

- Эти, - тихо шепнул один мальчишка другому. И был всецело прав.

Эти. И все тут.

Эти появились в деревне очень давно – такими же юнцами были отцы мальчишек, когда по этой самой дорожке, еще пустынной, лишенной благой тени яблонь, впервые пришли они.

Эти были тихи и добры – еще никто не видел от них какого-либо зла. Да и даже наоборот, казалось, что с приходом Этих, зло и вовсе покинуло сии места.

Ордам поганых, доходившим до тех мест, страшный бурелом неожиданно загораживал дорогу к селу. У сборщиков налогов соскакивал колпак с колеса, плутала лошадь. У разбойников и голодных волков, бродивших по тракту и подыскивающих подходящий обоз или одинокую кобылку, ноги сами сворачивали с неприметной тропинки до села на отшибе. Косматые твари, огоньки глаз которых редко можно было увидеть дважды, обходили деревеньку в своих ночных блужданиях. И даже наиболее лютые и опасные гады, преодолевшие грань меж мирами и счастливые этому, летящие на перепончатых крыльях, несущих огненные пятна смерти, неведомым образом огибали село своим губительным полетом, оставляя его стоять средь чернеющих пепелищ.

А с самой страшной напастью - барской семьей, владеющей деревенькой, Эти справились наиболее умело. В тот же день, когда Эти заявились в село – и барин, и барыня, и барычата стали спокойны, как море в безветренную погоду. На их лицах навеки окаменела добродушная, смутная улыбка; движения стали легки, чуть медлительны и приятны; голос напоминал спокойный шелест листьев на устах Стрибога.

Всем все нравилось.

Барин более не взимал сумасшедших оброков, не из кого не тянул жил, не порол провинившихся и даже не ругался. Упразднил барщину, не утягивал к себе на двор приглянувшиеся вещицы и благодушно отменил извращенный обычай «права первой ночи», который на Руси называли сообразно действу, да столь скверно, что даже дворовым мальчишкам было не смешно от его именования. Перестала бесноваться и барыня, нередко подозревавшая своего блудливого муженька в изменах со всякой деревенской девчушкой, и особенно отыгрывающаяся на и без того опозоренных молодых невестках, таская их за волосы чуть ли не по всему селу и вываливая в дорожной пыли на глазах оскорбленных супругов.

Они примирились и стали добры друг к другу, кажется, навсегда. Каждое утро вся барская семья дружно выходила во двор, делая свои привычные дела, которые совершенно не менялись ото дня к дню. Барин сидел на лавочке перед теремом, чуть приобняв барыню и что-то наговаривал ей нежным и тихим голосом, а барычата, столь же тихо и аккуратно игрались где-то в саду за домом. Поначалу крестьяне боялись перемен в хозяевах: испуганно вздрагивали, слыша одни и те же слова, видя одни и те же действа из-за дня в день в определенное время; волновались, видя, как барский двор медленно зарастает травой и бурьяном, меж которыми виднеются вытоптанные каждодневными ритуальными хождениями лысые просеки.

Привыкнуть можно ко всему. Отвыкнуть тоже.

Привыкли к пустым, ничего не выражающим глазам бывших мучителей. Отвыкли от криков и побоев.

Привыкли к медленному, словно цветочному, движению голов зачарованных вслед за Солнцем. Отвыкли от скрипа калитки барского дома.

До сих пор не смогли привыкнуть лишь к зимнему затишью, когда барская семья исчезала в тереме до самой весны, и тот смотрел на мир черными глазницами окон, мертвыми, тихими, не мерцающими даже слабым блеском лучины.

Зато быстро привыкли к Этим в деревне.

Скорехонько разделавшись с бывшей властью, новая совершенно не собиралась портить жизнь людям и обременять их своим присутствием. Главный среди них - тот, после визита которого барская семья стала тем, чем стала, в ту же ночь возвел на самом отшибе дом.

Та ночь была страшна – со стороны отшиба раздавались странные звуки, чудные разноцветные тени пронизывали воздух, и колдовской, неведомый свет разносился над таинственным местом. А утром там уже был дом. Хороший, крепкий, бревенчатый сруб. Притом, что в лесу деревьев не убивалось и не прибавилось.

Каково? Таково.

К Этим сразу начали относиться с уважением и опаской. Зла они, как уже говорилось, не делали, а даже наоборот – могли излечить от хвори или сглаза, ловко расправлялись с различной нечистью, редко беря за это плату. Ну а если и беря – то только самым необходимым: снедью, одежкой, инструментом. А более им и не надо было. Денег они не желали – да и у крестьян их совсем не водилось.

Эти часто появлялись и исчезали. Нередко к таинственному дому на отшибе приезжали знакомые крестьянам лица – богатыри, уничтожающие супостатов и чудовищ; знахари и ведуны, ведущие беспрерывную войну с темными чародеями и обитателями царства Морока; а порой появлялись и вовсе необычайные гости – не пойми кто, но точно не люди. Но даже последних местные жители побаивались лишь на подсознательном уровне.

Ведь все они находились под защитой того, кто живет в темном доме, той грозной силы, к которой прибегали за помощью, приходили за советом борцы со мраком со всей округи…

Местные, с трепетом, но и лаской, называли его колдуном. И жилище его явно соответствовало статусу.

Летавец еще издали заприметил громадный терем из черного, словно прокопченного дерева, темнеющий карликовой башней средь низеньких деревенских домов. Его двускатная крыша круто уходила вверх, грозно возвышаясь над общим уровнем построек на две головы, что, если прибавить еще высоту холма, окруженного рощицей желтеющих сливовых древ, выглядело довольно впечатляюще. Однако самым заметным элементом строения было полное отсутствие каких-либо окон, за исключением одного – чердачного, из которого лился слабый свет лучины, слегка озаряя сгущающиеся сумерки. Причем, достаточно ярко. Светило-то, видать, было не совсем простое.

Подойдя к черному терему, Бурушка спокойно остановился безо всякой команды Ильи Ивановича. Однако, команда понадобилась спутникам.

- Приехали! – окликнул сидящих в телеге Муромец и сам ловко соскочил с передка.

- Ммм… - забухтел лениво Коробейник, приподнимаясь на своей подстилке – Уж-же?

- Уж-же, - вторил ему Илья.

Подойдя к телеге, он сначала глянул на короб, затем на летавца.

- Помоги, а? Будь добр.

- Угу, - кивнул летавец и, упершись спиною в поперечный брус, толкнул короб ногами, подвинув его к руке Ильи.

Тот же с легкостью взял его за ремешок парой перстов и, умело перекинув через плечо, подал руку летавцу.

- Слазь.

Летавец с помощью Ильи легко соскочил с телеги и тут же заприметил уже спустившегося Коробейника.

- Так что, пойдем? – проговорил ведун деловито и потянулся за коробом к богатырю.

Илья движением пальца развернул Коробейника спиной к себе и повесил короб тому на спину. Ведун охнул от неожиданности, чуть не повалившись назад. Богатырь попридержал его ладонью.

- Порядок?

- Порядок! - подтвердил Коробейник, опершись о свой посох и поправляя лямку на правом плече.

- Хорошо. Идем.

Летавец, выглянув из-за спин товарищей, смерил взглядом черную избу.

Было в ней что-то такое… странное, отталкивающее. Пугающее.

Глаза его уперлись в череп какой-то вилорогой скотины, вроде оленя, висевший над порогом дома. Судя по виду, кость была свежая, разительно отличавшаяся от плоских лягушачьих глав юд, зарубленных у Калинова моста, пес знает когда, и висящих теперь над богатырской крепостью.

- Чей это? – спросил летавец, указывая пальцем на череп.

- Косуля, кажется… - сощурившись, ответил Муромец.

- А зачем он тут?

- Чертей отпугивать, - невозмутимо ответил Коробейник.

- Ближайшие черти – в Бузинном лесу, - заметил на то Илья – И кроме того, они козлов сторонятся.

- Ну, значит не на чертей, - пожал плечами Коробейник – Значит на что-то, что не любит косуль.

- Слушайте, - вмешался в разговор летавец – А отчего черти козлов не любят?

- Ам, - Коробейник прикусил губу – По той же причине, по которой люди обезьян не жалуют.

- Общность происхождения? – блеснул знаниями летавец.

- Не совсем. Скорее то, что является ее производной, а именно – карикатурная отталкивающая схожесть. Эффект зловещей долины, вроде так это именуется.

- Брррр!!! – послышался сзади голос Муромца, совершенно запутавшегося в непонятных для него словах.

- Усе-усе, - усмехнулся Коробейник – Заканчиваем.

Богатырь хмыкнул.

Летавец усмехнулся.

Знахарь первый вступил на крыльцо дома, звучно скрипнувшее под его лаптем первой же половицей.

- Чинить пора, - сторонне заметил Коробейник и, перешагнув оставшиеся ступени, постучал концом посоха в дверь.

За ней что-то завозилось, да столь скоро, что у пришедшей троицы не осталось сомнений в том, что обитатели дома услышали их загодя и уже готовились к встрече.

Дверь чуть приоткрылась. С другой стороны она была закреплена цепью.

- Ох мы какие… - усмехнулся Коробейник, пробегая глазами по новинке обороны.

- Такого в прошлый раз не было, - заметил за спиной Муромец.

- Верно, - ведун склонился и чуть приблизился к двери – Эй, старче, вы что там…

- Ключ, - проговорил за дверью строгий старческий голос.

- Та-ак, ясно… - Коробейник отвернулся, почесывая густую бороду – Традиции, обычаи…

Он глянул на летавца, затем быстро перевел взгляд на Илью.

- Какой там последний ключ был-то?

Богатырь пожал плечами.

- Не помню.

- Чудно, - Коробейник вздохнул и снова поворотился к двери – Итак: ладьи лавировали, лавировали, да не вылавировали?

- Это прошлого раза, - заметил старик за дверью.

- Именем Сварога отойди с порога?

- Нет.

- Чернобог – лопух и лох?

- Перегибаешь, - заметил за спиной Муромец.

- Перегибаешь, - подтвердил голос за дверью – Но я запомню, для другого раза. Еще попытки?

Коробейник нахмурил чело, отчего морщины стали глубокими и широкими, как берега Буга, и выдал:

- Играл Горыныч в ладушки, а в почках его – камушки!

В воздухе повисло молчание.

- Что?

- Что?

Летавец почувствовал, как за его спиной дрогнул Илья.

- Разрыв-трава – мы вновь у двора! – выкрикнул он довольно.

- Верно, - заметил голос за дверью и легко скинул цепь – Ну, проходите, гости дорогие!

- Много ты нас морочишь, дядь, - недовольно цокнул Коробейник, заходя в сени.

- Оберег превыше всего, - рассудительно заметил на то «дядя» и, пропустив ведуна, остановился перед летавцем – А это кто?

«Дядя» был странноват. Невысок – по плечо Коробейнику, жилист и крепок. Лет ему было изрядно – седина влас на челе, в небольшой бородке и густых бакенбардах была вовсе не отметиной перехода «из мира в мир» - как у Короба, а лишь следствием обыкновенной человеческой старости. Чуть смуглая кожа, крепкие пальцы.

Особо выделялись глаза: левый – карий, правый – сиреневый.

- А это с нами, - спокойно подтвердил Илья Иванович, кладя руку на плечо летавцу.

Дед недоверчиво осмотрел летавца, потянул руку куда-то вбок и в длани его оказался веничек из полыни и чертополоха…

- Ой, да ладно вам… - послышался глас Коробейника из сеней.

- Он уже этих «чисток» прошел, - вздохнул Илья.

Старик призадумался.

- Ну, хорошо, - кивнул он, не сводя глаз с летавца.

Дед легко откинул веник куда-то во тьму и протянул летавцу руку.

Пожатие было крепким.

- Пихто, - сказал он серьезно.

Летавец замялся.

- Кто?

- Дед Пихто, - сурово повторил старец, чуть хмуря брови.

- Только попробуй пошути-заржи, смерд! – предупредительно выкрикнул Коробейник из все тех же сеней.

Предупреждение было не напрасным. В голове летавца и впрямь проскользнула какая-то смутно-забавная ассоциация.

- Никак не пойму, с чего вы так насмехаетесь… - проговорил в бороду Пихто, с неявным, но легко различимым презрением глядя на летавца – И никогда не пойму, - он поворотился и крикнул в избу - Этот что, тоже с твоей компании?

- Да-да, - послышался довольный ответ Коробейника – Землячок! Возможно, землячок…

- Оное и видно, - совсем не скрывая недовольства, проговорил Пихто – Но шутки не шутить. А то меня уже этот скоморох допек. Понял?

- Понял, - с сомнением отвечал летавец.

В приветствии же с богатырем все ограничилось взаимными кивками.

После того, как Илья зашел в дом, Пихто аккуратно затворил дверь, накинув цепь на полагающееся место.

Глава 11: Смерти нет

Кощей чувствовал себя странно. Очень странно.

То состояние, в которое его вогнал Морок, вызывало весьма противоречивые чувства. А кроме того, накладывало на существующий мир еще какую-то, новую для Кощея, еще не познанную реальность.

Трипетово село и при дневном свете было не лучшим зрелищем, ну а теперь, под покровом ночи, оно вызывало подсознательную тревогу даже у бессмертного. Он неспешно шагал по серебристой дороге Морока, гадюкой петлявшей по кривым деревенским улочкам. Темные громады домов, несуразные, местами разваленные, тяжело смотрели на него своими темными окнами. Чуть покачивающаяся на ветру жердь колодезя-журавля, тихо поскрипывала при сильных дуновениях приближающейся осени, обживающейся здесь понемногу, а раскинувшаяся под ним бездна, отгораживаемая лишь деревянной крышкой, походила на пасть самой земли.

В деревне было тихо, ночь стояла глубокая, звуки шагов Кощея никто не мог заметить. Да и сам он замечал их как-то смутно - в этом измерении они звучали значительно тише. Шелест травы под ногами, скрип ставней и колодезной жерди, бледный свет Луны – все доходило в этот мир и существовало в нем как-то в полсилы.

Зато было нечто свое, особенное.

Сквозь воздушную муть Кощей заметил маленькие-маленькие огоньки, сидевшие на некоторых избах. Они встречались очень редкими стайками, образуя между собой небольшую золотистую паутину. Например, на одной избе вся стена светилась во тьме колдовским золотом.

- Что это? – спросил Кощей, и едва различил собственный голос сквозь толщу нового мира.

«Не трогай,» - строго прогудел под ногами Морок - «Потом намучаемся избавляться».

Кощей все ж хотел уточнить, что именно перед ним, но мгновенно был прерван Мороком.

«Замри» - кратко скомандовал тот, и тут же поблек, слившись с травой.

По росе проскользнул тихий шорох и откуда-то сбоку, из подсобки, стоящей рядом с одним из домов, выкатилась существо. Кощей не мог разглядеть его издали, но сразу смекнул, что таких созданий на свету он ни разу не видал. Тварь казалась небольшой – размером с лисицу, но было что-то чуждое и грозное в этом представителе иномирских пространств.

Выбежав на ровное место, прямо возле тропинки, по которой брел бессмертный, существо засело в траве, не шевелясь, словно затаившись в засаде.

Кощей впал в ступор.

«Э-э-э» - подумал он, несомненно обращаясь к Мороку.

Но услышало его это. Гадина угловато зашевелилась в траве и неожиданно громко-громко заскрипела, словно разом разогнули тысячу плохо смазанных петель. Кощей болезненно скорчился – в ушах трещало. Звук явно исходил не из окружающего мира, а из пространства сна, в котором находилось его сознание. Уши мерзкого вопля не слышали, но сознание все равно посылало сигналы своему вместилищу.

«Что это?!» - испуганно простонал Кощей, вглядываясь в темную травяную гущу, откуда на него неприятно глядел скоп глаз маленького чудовища.

«Спокойнее, спокойнее… - прошептал Морок, и голос его, кажется, значительно смягчил ушную боль – Только не ори, иначе всех разбудишь и сам проснешься. Тогда дело провалено»

Существо в траве снова зашевелилось и, издав несколько предупредительных щелчков, выпустило, наконец, контрольную, целенаправленную волну пронзительного стрекота, впившуюся в барабанные перепонки Кощея, словно шило в натянутую на просушке кожу.

«Можешь тихо простонать...» - смягчил звуковую атаку Морок, плавно промурлыкав наперекор стрекоту.

«ЧТО ЭТО?!!!»

«Просто издай звук. Любой, но не громкий, тогда о…»

- ааааААаа… - мучительно простонал Кощей, не дослушивая наставника.

«Вот, умница,» - похвалил Морок.

Гад в траве зашевелился и, неуклюже переваливаясь на многочисленных членистых лапках, шустро понесся в сторону Кощея.

Какое-то пресмыкающееся… Ящерица? Нет, слишком много ног и глаз.

Паук? Слишком вытянутое.

Жук, сороконог? Стрекочет аки изок…

- Что это? – уже вслух, едва ощущая язык во рту, пролепетал Кощей.

«Издавай больше шуму, подманивай. Но не увлекайся»

- Я…

Чудище снова повернулось к Кощею и побежало к нему.

«Говори чаще, иначе оно закричит снова»

Кощей оглянулся на ползучую тварь. Та, казалось, вновь потеряла его и барахталась в пыли, неуверенно и слеповато, словно новорожденный котенок. Кажется, она снова собиралась стрекотать.

«Звуки, звуки!» - подначивал его Морок.

Кощей беззвучно вздохнул и изучающе поглядел на ползуна.

«А, впрочем, я бессмертен…»

«Во-во»

«Эх»

- Э-эх, - почти соскакивая с шепота, произнес Кощей, едва успев раньше твари.

Та не заставила себя ждать. Услышав зов достаточного шума, гад легко оттолкнулся от земли и с плавным скрипом – в самом деле, как кузнечик! – приземлился прямо напротив Кощея.

Даже обладая прекрасным ночным зрением, Кощей не смог разглядеть, что это такое. Он увидал крепкий, черного цвета панцирь, несколько пар кривеньких членистых ног, что-то наподобие…то ли жвал, то ли клешней, перед самой мордой.

Тварь довольно заскрипела, подбираясь к добыче. Чуть приподняв длинный чешуйчатый хвост, на котором вполне могло быть и жало, оно, ритмично раскачивая им из стороны в сторону, стало грозно подступать к пальцам ноги Кощея, но…

…Морок, лежавший незаметным под стопами своего спутника, моментально принял истинный облик и ярко засеребрился, словно груда снега под сеченьскими звездами.

Чудище испуганно пискнуло и тут же прыгнуло вверх, силясь соскочить с тропы смерти, но было поздно - ловушка сработала.

В следующий миг, линия Морока разделилась на две полосы и одна, обвив панцирную тварь, словно уж лягву, начала ее давить, с неимоверной силой вминая в другую.

Однако ночной крикун не остался в накладе. Поняв, что гибель неминуема, перепуганное чудовище издало пронзительный, невыносимо громкий предсмертный клекот.

Кощей задним умом догадался, что издавало оно его коленками.

И тут же закрыл глаза и сжал ладонями уши.

На миг крик превысил все пределы, достиг апогея, а после, становился все тише, и тише, и тише…

И, наконец, и вовсе осел, словно и не бывал.

Только тогда Кощей осмелился распахнуть очи.

Все было также: мирно спала глухая деревенька, чуть дул ночной ветерок…серебрился спокойным светом призрачный ручей Морока.

Кощей отнял руки от ушей и тут же почувствовал на них какую-то жидкость. В испуге, он поднес перст к устам и, слегка обмакнув его, с непередаваемым облегчением и радостью осознал, что это простая кровь.

Потом, правда, он чуть смутился своей радости. Но то ладно.

- Что это было? – прошептал он, чуть ли не восторженно.

«Крикса. Переходи на мысли»

«Крикса?»

«Крикса»

«Что это?»

«Одно из существ, что населяет тот же мир, что и я»

«Навь?»

«Нет, глупый. Мир сна, грез, бреда. В Срединном мире это особый мир, поддонный. Конечно, не сам сон или бред, но самое близкое к нему пространство. Это почти что сон. Вечно неспящий сон»

«То есть криксу не слышно вне сна?»

«Конечно нет. Ты это и без меня понял»

«А зачем она кричит?»

«Крикса слеповата, несмотря на количество глаз. Ей нужно как-то передвигаться в кромешной темноте и для этого она использует шум. Видел когда-нибудь летучих мышей?»

«Нет»

«Полагаю, увидишь. Это такие зверьки, летающие, подобно птицам. Видит летучая мышь крайне плохо и для того, чтобы не втыкаться в деревья или избы при полете, испускает особый клич. Он отталкивается от предметов и возвращается к ней, давая представление об обстановке»

«И-и?»

«Крикса делает точно так же. Она кричит, чтобы прощупывать пространство и искать добычу, а также обходить препятствия. Нередко ее крик смутно, но все же слышат младенцы. Тогда и они начинают кричать, только уже от страха перед неизвестным»

- Ясно, - вслух ответил Кощей и тут же опомнился – «А откуда ты все это знаешь?»

«Я это давно знаю. Питаюсь этими криксами, охочусь на них. Одну только что съел, как ты имел честь видеть. Я в этом мире жизнь живу, еще и в вашем успеваю»

«А люди знают?»

«Про крикс? Знают»

«А про их способ передвижения?»

«Нет, конечно. Они и о летучих мышах, из их мира-то, не знают – куда уж им до крикс! Хотя… - голос Морока принял оттенки хитрой подозрительности – В мире того седовласого колдуна, о криках мышей давно ведают. Это называется у них «эхолокацией»»

Кощей на миг призадумался.

«Далеко этот мир?»

Морок усмехнулся:

«Добраться хочешь?»

«Ну-у» - замялся Кощей.

«Успеется» - спокойно заверил Морок.

* * *

Может это было следствием темноты, возможно – наваждением сонного мира, но крыша старой бани, казалось, стала сизого цвета. Не помогала чернота выступающей земляной наслойки, не прикрывал прорех зеленоватый мох – одним богам известно, какого по счету поколения.

Что-то здесь было не чисто…

«Не проделки ли Морока?»

- Мои проделки, мои… - согласился серебряный туман, проплывая мимо своего спутника – Имеют важный толк. Какой – увидишь.

- Мы туда разве? – прошептал Кощей, услышав собственный голос сквозь дрему.

- Туда-туда, - вздохнул Морок и расплылся по траве легкой дымкой.

Кощей вспомнил вчерашний день. Корыто. Повагу.

Поежился.

- Дурное ты что-то удумал… - проговорил он сквозь зубы, косясь на траву, в которой исчез Морок.

Оттуда донесся довольный холодный смех, и чуть сипловатый голос ласково прошипел:

- О других делах и не мыслим...

Бессмертный поморщился и с неприязнью посмотрел на низенькое уродливое здание заброшенной бани. Много в ней было заведомо отталкивающего. Покрытая слоем грязи, намертво врытая в землю основанием, почерневшая, она наверняка являлась излюбленным гнездилищем плесени, мокриц, различных ползучих гадов, и может быть, даже жилищем для парочки тех самых летучих мышей.

Перед просевшим крыльцом, свернувшись калачиком, лежало какое-то существо.

Увидев это, Кощей замер, не доходя двадцати шагов.

Авось, опять крикса? Нет, даже больше. Ну так тем более!

«Морок, что это?»

Морок не ответил – его серые извивы молча потянулись по траве, мимо Кощея, вперед, к существу. Подобравшись к живому комочку, серебряный вихрь божка взвился над ним маленьким смерчем.

Кощей внимательно наблюдал.

Существо, лежавшее в траве, встало, оказавшись собакой. Бессмертный уже встречал ее. Долговязая, тощая, с торчащими ребрами и…

«Синими глазами! Наверняка с синими глазами…»

Глаз собаки Кощей видеть не мог – они были закрыты. Она спала, вернее, находилась в таком же состоянии, что и он сам. Правда, при следующем взгляде, это была уже вовсе и не собака…

«Бадзула!»

Да, это была Бадзула. Бессмертный уже давненько заподозрил связь чудной дворняги с не менее чудной девчонкой, однако оборотничество было для него новинкой.

Вихрь Морока стал уплотняться и постепенно стягиваться в темный человеческий стан, вторую, после серебряного тумана ипостась, которую любил принимать повелитель сна, общаясь со своими подопечными. Черный пар сгустился, образуя своим ядром голову, увенчанную двумя серебряными впадинами грозных очей. Под ней появился шест шеи, две длинные тонкие руки, с вытянутыми цепкими перстами и все прочее, делавшее его похожим на очень тощего и высокого человека.

Морок повел клубистыми плечами и вытянул руки в стороны Бадзулы и Кощея.

- Добрая ночь, други мои!

- Добрая, - отвечала с улыбкой Бадзула, поворачиваясь к Кощею и не размыкая век.

- Добрая… - вторил ей бессмертный.

Морок перевел взгляд с колдуньи на летавца, и обратно. Усмехнулся.

- Вы наверняка догадываетесь, зачем я собрал вас здесь… - он искоса глянул на Бадзулу - По крайней мере, подозреваете…

Кощей недоуменно посмотрел на обоих.

- А для тех, кто не догадывается, - Морок поворотился к нему – Сейчас поясню. Твои умения, милый мой, заканчиваются не только на бессмертии, железном здоровье и способности хоть что-то видеть в кромешной темноте. Все эти прелести, дарованные тебе нашим хозяином, лишь частичка той безграничной власти, что он отделил для тебя в этом бренном мирке…

- Да кто ж у нас хозяин-то?! – не выдержал Кощей.

Морок гулко расхохотался, не выпуская звуков за пределы своего мира. Затем, скорым жестом остановил Бадзулу, собиравшуюся что-то растолковать Кощею, и спокойно ответил:

- Позже разъясню. А сейчас – не время. Теперь пора раскрыть тебе новую грань того, что он тебе даровал, - Морок снова распылился туманом и пророкотал, заплывая в баню – За мной, не просыпаясь.

Бадзула уверенно пошла вслед за духом, и Кощей, недоверчиво косясь на синеватую крышу, поплелся за ними.

Тоскливо скрипнули половицы крыльца под ногами. Из предбанника, словно из теплой пасти хтонического страшилища, несло тягостными запахами ветхости, тины и стоячей воды. На секунду, Кощей успел поднять взор на крышу, и тут же заметил, что синь, расползающаяся по ней, как-то странно вздрагивает и дергается, суетясь, словно потревоженное осиное гнездо.

«Нравится?» - вопросил из глубины бани Морок, казалось, уже успевший впитаться в каждый кусочек прогнившей древесины.

«Что это?»

«Это? Это я стараюсь. Знал бы ты, сколько сил я трачу на поддержание в сей лачуге того… Впрочем, сейчас все увидишь. Не стой на пороге, чего как не родной?»

Кощей в последний раз глянул на крышу и, пригнувшись, зашел в баню. После шевелящейся сини, в его глазах еще долго ползали белесые кляксы.

Было темно, да так, что даже Кощеево зрение не шибко помогало. Однако, выручал Морок – дарованный им взгляд позволял видеть с опущенными веками даже лучше, чем с поднятыми.

Миновав черный, поросший клоками мочалистой растительности, предбанник, Кощей устремился в парилку. Отогнув ветхую дверь, чуть не полетевшую с проржавевших петлей, бессмертный едва не налетел на Бадзулу, стоявшую прямо за ней.

- Берж-жне-е- прошипела колдунья, не размыкая век.

Чуть посторонив спутницу, Кощей встал рядом. Представшее ему зрелище он уже наблюдал аккурат сегодняшним утром.

На двух банных полоках, расположенных один над другим, лежали два трупа.

Нижний, лежавший прямо так, без накидки и всего прочего, напоминал тело громадного зайца, к которому кто-то косо прилепил человеческие кисти и череп.

«Полевик»

Верхний, скрытый темнотой, лежал в старом длинном корыте, накрытом попоной, из-под которой торчала окоченевшая длань шуйцы.

«Повага»

«Верно-верно… - проговорил откуда-то Морок – Это они. Не так давно покинувшие наш мир. Теперь их цель - сослужить нам маленькую службу…»

- Что?

«Кощей, это и есть твой дар. Вернее, часть его. Ты же бессмертен, помнишь?»

- Такое забудешь… - пробурчал Кощей, вглядываясь в мрачные силуэты мертвецов.

Бадзула едва заметно ухмыльнулась. С подмогой Морока она слышала весь их разговор.

«Верно-верно, - закашлялся своим искристым смехом Морок, отчего тени в бане сгустились почти до непроглядной тьмы – Тебе с этим жить. И, видимо, жить вечно. Так вот, вечность твоей жизни – неиссякаема, как и всякая иная вечность.»

- Та-ак…

«Так. Если из Днепра вычерпнуть корыто – много ли убудет?»

- Незначительно.

«Да и вовсе не убудет. Так же и с твоим бессмертием. Ты можешь дарить малые частички от своей вечности другим. Мертвым, например»

Кощей неловко покосился на трупы.

«Это нам, бессмертным, они малые. А для них – целые жизни»

- Что? Стой, Морок… Погоди, я… я могу их оживить?

- Да, тугодум, да! – отозвалась нетерпеливо Бадзула, изнывающая от очевидности обрисовываемой ситуации.

«Да, - плавно подтвердил бог сна – Именно так. Ты можешь возвращать жизнь мертвецам, притом, ничего не теряя от своего могущества. Поверь мне, любая ведьма или колдун отдали бы все, вплоть до так называемой «души», за такой чудесный дар…»

- Или хотя бы за возможность работать с тобой… - проговорила Бадзула со смешком.

Кощей мельком глянул в ее сторону. Девчонка широко улыбалась. Хотел бы он взглянуть ей в глаза, но клятые веки…

Тьма снова обволокла воздух и растворилась в нем.

«Ха! Корысть, не самое худшее из качеств, - мимолетом заметил Морок, тут же возвращаясь к главному – Теперь, ты понимаешь, какие надежды возлагает на тебя наш хозяин? Освоив все те возможности, что он с таким трепетом и лаской вложил в твою еще неокрепшую сущность, мы скоро прижмем к ногтю весь свет! Да что – свет? Все обитаемые миры падут на колени пред Кощеем Бессмертным и его наставником Мороком!»

- …а также помощницей Бадзулой, - вовремя нашлась ведьма.

- …и хозяином, - хотел было подловить Кощей разошедшееся божество, выудив из него заветное имя.

Но Морок тут же утих и холодно хмыкнул, пахнув в лицо ученика ледяным ветром, словно плюнув.

«Потом про него расскажу. А теперь – вперед, в бой!»

* * *

У Кощея задрожали руки. Волнение начиналось где-то в кистях и, перекинувшись мурашками по коже, ушло в кончики пальцев. Он недоверчиво глянул на них, виня в происходящем шалящие нервы, но был не прав. Под подушечками перстов, ближе к ногтям, появились черные воздушные завитушки, закручивающиеся в замысловатые вихорки, отяжелявшие Кощеевы длани, словно к ним подвесили медные шарики.

- Что это? – прошептал он, недоуменно глядя на руки.

- О-о… - протянула Бадзула, не отрывая слепого взгляда от ладоней компаньона.

«Эта та самая сила, которую тебе даровал хозяин, - пояснил Морок - Сила жизни. Иной жизни. Видна она лишь в этом мире и вызывать ты ее сможешь легким усилием воли…»

- Но я ничего…

«На сей раз, я тебе помог. Теперь покажу как управляться, а в другой черед – сам. Ступай к мертвым, не мешкай!»

Кощей нерешительно посмотрел в сторону двух неподвижных тел, перевел взгляд на Бадзулу и воротил к синим стенам.

- Скорее, светать сейчас будет! – подогнала его ведьма.

«Девка дело говорит. Не мнись, пятигуз – поди к полевику!»

Кощей очухался, мотнул головой, и сделал шаг к передней полоке.

Сжатое и затвердевшее тело полевика казалось окаменелым - словно перед Кощеем замерла искусно сделанная статуя. Если бы Кощей еще и статуи видел.

- И, что?

«Приложи персты. Коснись его!»

Кощей медленно протянул растопыренные пальцы к холодному телу нечисти. Нескладное костлявое тулово полевика выглядело страшновато и, не то что прикасаться, смотреть на него – было неприятно.

Но все-таки.

Миг – и кончики пальцев уперлись в мертвенный холод выпуклых ребер. Кощею даже почудилось, что кожа полевика рассыпалась от его прикосновения, но ощущение исчезло, ведя за собой более страшное.

Каменная шкура твари отмерла, обмякла, и плавно опустилась, увлекая за собой пятерню Кощея. Бессмертный мигом отнял руку от бока трупа, который тут же поднялся, сопровождая свои движения тугим, хриплым гортанным вдохом.

Кощей даже не успел отпрянуть, как односуставные когтистые лапы твари с хрустом сжались, и с подобным же щелчком зашевелилась короткая тонкая шея.

Кощей отступил еще на шаг и теперь увидел голову монстра, медленно поворачивающуюся к нему. Лицо, еще при жизни впалое от голода, теперь казалось и вовсе суконной маской смерти. Бессмертный перепугано отпрянул от оживленного им существа, а то, не в силах сразу ослабить подгнившие мышцы лица, ощерено смотрело на своего воскресителя. Кощей глядел во впалые бездны глазниц, в которых с новой, расправляющейся силой зарождался сиреневый свет иной жизни, подаренной полевику легким лобзанием Нави, и с ужасом понимал…

Оно улыбается.

«Оуфф» - вздохнуло оно, когда челюсть и связки отпустило трупное окоченение, побежденное колдовством.

«Оуфф» - повторило оно, вглядываясь с неясной насмешкой в глаза того, кто погубил его и, как бы извиняясь, вернул к новой, другого порядка жизни.

Кощей не мог совладать с пронзающими его чувствами. Что-то холодное поступало из низа живота и подтягивалось к горлу. Он все отступал и отступал назад, пока лопатки не уперлись в стену. Колени Кощея подогнулись, и он медленно сполз в кучу кадушек и прелых связок банных веников.

Морок смеялся. Бадзула смеялась.

«Полевик не может смеяться. Зверюга он» - рассудило сознание. Но холодный пот не сходил.

Бессмертный проглотил подбежавший к горлу ком. Не было в нем сейчас той смелости, что проявилась при встрече с живым чудищем. Не было и быть не могло.

Полевик тем временем осваивался с вновь возвращенным его сознанию телом. Вертя головой как сова, он не удержался на полоке и громко брякнулся с нее, зацепив с собой какую-то лохань. Повалившись на пол, полевик покорчился там, сипло пошипел, и через миг, полноценно встав на четвереньки, припустил к выходу.

«Бадза!!!» - взорвался вспышкой в воздухе Морок.

В сонном подпространстве прозвучал громкий щелчок. Ведьма заспанно открыла глаза, проморгалась, опомнилась и бросилась вслед за улепетывающей нечистью.

- Стой, куды! – шепотом воскликнула она и скрылась за дверью.

Скрип и звук босых ног, убегающих в ночь по влажной от росы траве, донесся далеким эхом.

Кощей гулко выдохнул, оглянулся на косяк.

- Догонит?

«Догонит, разиня, куда денется…» - недовольно пробурчал Морок и, подумав, добавил – «Погоди, мне так неудобно…»

Кощей и глазом не моргнул – как перед ним встала знакомая темная фигура наставника.

«Подымайся» - кратко приказал навий бог, сверкнув серебряными глазами.

Бессмертный оперся спиной о стенку и, оттолкнувшись руками от пола, легко встал, отпнув в угол какую-то травяную связку.

- Поднялся.

«Молодчина. Теперь ступай к кадавру»

- К кому?

« К Поваге»

Кощей снова смешался, но Морок лишь устало вздохнул и съязвил:

«Ну подохнешь ты там что ли?»

От непобедимого сердца отлегло. Уста искривила смутная улыбка.

- Ладно.

«Бегом»

Морок повел по воздуху пальцами, поднимая прилипший к половицам подтаявший склизкий веник.

«Скорее, я сказал!»

- Будь по-твоему, - мотнул головой Кощей и, ощущая холод в пятках, шагнул навстречу мертвецу.

Повага лежал в корыте, укрытый попоной. Да, ничего не изменилось. Все тот же низенький, толстый, глуповатый сельский староста. Разве что чуть страшнее. Чуть скоробилась и поалела кожа, заплыли металлическим блеском зенки, покосилась харя, да остановилось сердце.

Чуть-чуть изменился.

Но во что перерастет это чуть-чуть, когда…

«Смелей, заячья душа! Колупай ты что ли?»

Темная сущность Морока сурово пронизывала его укоризненным взглядом. Гнилой веник, чуть проползя по полу, легонько подстегнул Кощея по пяткам.

«Снимай»

Бессмертный аккуратно потянулся к попоне, подцепил ее кончик двумя пальцами и легко потянул на себя. С легким свистом материя пала на нижнюю полоку. Взору Кощея открылась застывшая гримаса мертвого лица Поваги.

«А, каково? Видел ту шелуху-синь над крышей? Это все я поддерживаю, чтоб особо не тлел. Гляди – в прекрасном же состоянии!»

Кощей про себя отметил, что видал Повагу и в куда лучшем состоянии.

«Но-но. Сил много на это трачу, знаешь ли! А, таперича, приступаем»

Морок неожиданно крепко сжал его запястье черными перстами и подвел к лицу трупа.

Бессмертный испытал неожиданный ужас, хотел дернуть руку назад, но Морок держал ее крепко, словно кузнечными клещами.

«Ничего-ничего, - успокаивающее проговорил он, не ослабляя хватки – Это нормально. По первому разу всем страшно. Но, ничего, не бойся. Думаешь, ты первый этим занимаешься?»

- Не первый? – прошептал Кощей.

«Не первый. И не последний. Но будешь самым великим. Вперед!»

Кощей дрогнул, закрыл глаза. Открыл вновь.

В темноте белело искореженное предсмертным ужасом лицо Поваги.

Не ощущая ничего под медной тяжестью пальцев, Кощей легко опустил их на тугую кожу мертвеца.

Пустота.

Хлад.

Пробуждение.

* * *

Кощей раскрыл глаза и в голову резко ударили запахи перегнивших березовых листьев, пыли, плесени - всего того, что его рассудок игнорировал до этого самого момента. Веки быстро-быстро заморгали, очи прослезились. Резко сгустилась тьма.

Он отнял дрожащие руки от мертвеца, задел край корыта, прошелся по дереву полок и стен.

- Морок… - звал он, ощупывая тьму – …Морок…

Какая-то округлая деревянная дрянь упала с нижней полоки и звонко покатилась, чуть не впутавшись под ноги.

Кощей тихо, неумело и нелепо ругнулся, и тут почувствовал, что ближняя к нему тьма оживленно завозилась.

Бессмертный хотел отступить, но что-то, словно изнутри, пихнуло его вперед. Упершись в прогнившие перекладины, он навис над мертвецом. Руки, взмокшие от холодного пота, соскользнули и попали во что-то мягкое.

Мягкое было словно ледяным, но теплело с каждым мгновением. Кощей провел перстами по мякоти и понял, что сжимает между указательным и большим пальцем левую глазницу трупа. Тут же он сообразил, что к нему возвращается привычное ночное зрение. Бессмертный лишь на миг перевел взгляд на лик Поваги, и секунды созерцания хватило ему, чтобы навсегда запомнить тот серый, бледно-матового цвета глаз мертвеца с кошачьим вертикальным зрачком…

И тот краткий миг, когда на самом его дне вспыхнуло что-то красное.

Мертвец резко дернулся. По телу его пробежала бешеная судорога. Кощей ловким движением отпрянул в угол.

Повага оживал. Видимо, те судороги, что он испытывал, были превозмоганьем новой жизнью трупного окоченения и других разрушительных процессов, делающих мертвых тем, чем они являются. Корчи его были ужасны – такое не узреть и в самых сильных приступах падучей, что уж говорить о чем-либо нормальном. Руки старика вздрагивали, отдельно, сегментами – попеременно сжимлись-разжимлись пальцы, сгибались и оттопыривались локти; подобное было с ногами; а лицо…

Бывший труп резко поднялся и сел. Мельком бросив исступленный взгляд куда-то мимо Кощея, он издал глухое, сдавленное мычание, скрючился пополам и заблевал. Его рвота, мутного, кроваво-желтого цвета полилась на колени, просачиваясь меж них, мажа дрянью плоть и полоку. Вязкая, тягучая, она была похожа на жировую массу или на порченый мед, пронизанный кровавыми кусками чего-то…чего-то… чего-то с запахом желчи, кислого желудочного сока и прогорклого сала.

Кощей, чувствуя отвратный запах, как можно сильнее вжался в стенку и закатил глаза. Очам стало больно. Перед ними поплыл серый колючий снег.

Между тем, первый приступ окончился. Оживший булькающе застонал. Судя по звуку, ему еще было что извергнуть. Мучительно корча лик, напрягая слабые лицевые мышцы, он тяжко засипел и поднял глаза на Кощея.

Последнему вспомнилось, что там, в доме Поваги, ему казалось, будто глаза мертвеца лопнули и вытекли. Это было не так. Просто кровь, притекшая с чела, залила все лицо мертвеца и теперь высохла черной коркой сукровицы на ланитах и веках.

Мертвец зрил тупо и мутно. Он явно не понимал, что пред ним Кощей, но все-таки различал что-то во тьме.

Почувствовав чужое присутствие, кадавр с тихим скулежем распрямился, не отводя взгляда от блеклой тени, запрокинул голову, но тут же скосил ее на бок и снова начал блевать. Бледная рука не нашла опоры, центр тяжести сместился. Труп повалился в собственную рвоту и распластался по полу.

Кощей замер, в нерешительности поглядывая на мертвеца, который, после секундного замирания и короткого барахтанья, вдруг стал сосредоточенно-спокоен и, лежа, медленно и ритмично начал двигать головою вперед-назад.

Потом бессмертный понял: оно ест то, что из него выплеснуло.

Развалившийся на деревянном полу заброшенной бани, оживший всего пару минут назад мертвец, с ног до головы измазанный недавним содержимым собственного желудка, теперь, прильнул к этому самому былому содержимому, и с наслаждением, с каким поглощает свежие помои свинья, с громким чавканьем, возвращал утерянное на прежнее место.

Кощей, с внутренним трепетом наблюдавший за этой отвратительной сценой, искренне пытался понять – осталось ли в этом создании тьмы хоть что-то от человека?

Он ведь немного знал того, былого Повагу – чуть глуповатого и пугливого, но по-своему весьма человечного старичка.

И что теперь? Теперь Повага, целиком извалявшись в собственных извержениях, тщательно вылизывает посиневшим языком пыльную щелку меж банных половиц, куда затекла частичка его собственной блевотины.

Да, та сторона мира наложила на него неизгладимый отпечаток.

Он смог вернуться с того света. Вернее, его удалось оттуда вытащить.

Но чем он стал?

«Мать честна…» - думал Кощей, боясь даже пошевелиться в присутствии мертвеца – «Морок…Морок, Морок!»

Но он проснулся и Морока уже не было рядом. Да и Бадзула, со своим каким-никаким колдовством, унеслась куда-то во мрак.

Надо самому выбираться.

Кощей глянул в сторону увлеченного вылизыванием половиц кадавра, беззвучно вздохнул и сделал шаг вправо, поближе к двери.

Реакция не заставила себя ждать. Тремя дергаными, птичьими движениями, чучело развернуло свой подгнивший череп к бессмертному и уставилось на него мутными красноватыми глазами. Зубы-гнилушки, бывшие таковыми еще при жизни, облизал толстый, покрытый слоем буроватой дряни, язык.

Все, что было дальше, произошло страшно и мгновенно.

Кадавр, неуклюже опершись об пол, поднялся, как лягва переставляя вздутые руки, нащупал нижнюю полоку и, вжав толстую шею и разинув пасть, с мерзким хрипом стал подниматься с пола, чуть не поскальзываясь на разгвазданной жиже.

Странно. Уродливо. Дергано.

Как механическая кукла. Были бы еще тогда механические куклы.

Кощей не стал смотреть. На секунду остолбенев, он быстро опомнился и опрометью бросился на улицу.

Пробежав темный предбанник, он с размаху выскочил на трухлявое крыльцо – и пробил его ногой.

Вопль.

Скорее от неожиданности, чем от боли.

Прошептав все проклятия, какие знал, тихонечко подвывая, Кощей разомкнул глаза и сквозь влажноватую пелену, увидел розовый свет на востоке, медленно воспаряющий над селом.

«Уже заря» - мимоходом подумал он, и тут же испуганно дрогнул, услыхав, как позади кадавр возится с дверью, силясь вползти в предбанник.

Он глянул на вонзенную в крыльцо правую ногу, согнутую в колене левую – рядом, и не задумываясь, вцепившись в конечность обеими руками, потащил на себя.

Пошло туго. Кожа цеплялась за обломки и оставалась прямо там. Длинные, рваные раны исполосовали ногу Кощея, втягивая в себя заодно ветхие щепки и сырое деревянное крошево. Полосы оставались глубокие и длинные, как от ножа. Куски кожи отвисли белыми клочками, а из красной борозды, неспешно стекала аспидно-черная, нечеловечья кровь.

Вытянул. Нормально.

«Вот б…»

Сзади раздался грохот. Кадавр вывалился в предбанник и теперь ползал там, силясь принять вертикальное положение.

Услышав это, Кощей соскочил с крыльца, приземлился на поврежденную конечность и едва сдержал себя от повторного болезненного вопля.

Он слышал, как в паре метров от него гремит и грохочет неспокойный мертвец и, собравшись, подогнув больную ногу, уверенно пополз по траве от бани.

Пожалуй, не прошло и минуты, как, тяжело опираясь о стены, отталкиваясь руками от одной и от другой, на банное крыльцо неуклюже вывалился кадавр.

Кощей не смог сдержаться и все-таки повернулся к нему.

Зрелище было стоящим. Низкое, толстоватое, это существо все еще напоминало Повагу - но совершенно голое, чуть вздувшееся, местами покрытое уже пожелтевшими трупными пятнами и облепленное коркой сухой крови, испражнений и рвоты, оно походило на ночной кошмар, даже еще более страшный, чем те чудища, что показывал разъяренный Морок Кощею в подвале. Восходящее Солнце ярко отражалось от его омертвевшей и шелушащейся лысины, окруженной жиденьким ореолом волос. Нижняя челюсть сильно отвисла, выказывая коричневую массу бывших зубов. Поражал взгляд красных, кровавых глаз – мутный, тупой, плотоядный, и принадлежащий нынешней нежити – бывшему человеку.

Кощей отвернулся и с силой пополз дальше.

Мертвец снова повел головой, словно вызнавая, куда делась жертва, и услышав травяной шорох, облизнулся и попытался соскочить с крыльца.

Не получилось. Вернее, плохо получилось, но все ж – лучше, чем у Кощея.

Чудом перешагнув выбоину, он споткнулся о край ступеньки и повалился на землю. Перекатившись бочкой, кадавр завозился по траве, подползая к крыльцу и опираясь на него, чтобы встать.

Пасть мертвеца искривилась в некотором подобии улыбки. Видимо, он еще подсознательно помнил что-то из человеческих чувств.

- У-у-у, с… - прошипел сквозь зубы Кощей, понимая, что его вот-вот настигнут.

«Надо ползти к стене. К стенке. Там опереться и встать.»

И бежать, да. Сколько только будет сил – бежать, не останавливаясь и не оглядываясь.

Тем часом, кадавр встал. Пошатываясь из стороны в сторону, едва удерживая равновесие на дутых трупными газами стопах, тварь вывалила из черной щели рта толстый ломоть языка и пытливо зашевелила им по воздуху.

«Кровь – смекнул Кощей – Он чует кровь»

И тут же понял, что найти его будет несложно. Покалеченная нога - преподнесенная древним крыльцом, и засохшая в ушной раковине кровавая корка – подарок ночной песни криксы, были явно не на его стороне.

И точно. Мертвец, втянув язык, довольно засопел и вновь мерзко улыбнулся, поворачиваясь в сторону ползущего Кощея.

«Вот дрянь,» - екнул тот, и следующим мигом смог опереться о стену бани.

Мертвец страшно, словно радостно, захрипел и неуклюже поковылял в сторону Кощея. Его тупой и мутный взгляд был устремлен куда-то вперед, а язык, высовывающийся из пасти почти что до корня, указывал ему направление.

Кощей встал, болезненно подгибая поврежденную ногу. Мертвец приближался – надо было ускоряться. Опираясь десницей о потемневшие выступы бани, бессмертный неловко заковылял вперед, напоминая собой громадную раненную цаплю, а кадавр, вразвалочку, словно вставший на задние лапы медведь, догонял свою добычу. В целом, шансы были равны – Кощей с переломанной ногой двигался неуклюже, да и мертвяк, в силу недавнего оживления, бежать не мог, но бессмертный ясно понимал, что упади он – ничем хорошим это не закончится.

Так, прыгая на одной ноге, он все удалялся и удалялся от опасного хвоста. Но мертвец, отчего-то, с каждым шагом становился все веселее и веселее. Бодрее звучали кровожадные всхлипы в затвердевшей гортани, все чаще чмокали, собрав последние остатки слюны, высохшие губы. Кощей поворотился, заслышав ускорение позади и увидел упертый, голодный взгляд нежити, словно с издевкой смотревший на него и вопрошающий: «Ну что, проверим, насколько ты бессмертный?»

Повага расхохотался, заплескивая Кощея слюдисто-бурыми сгустками. Кощей впился пальцами в косяк дома.

Все. Конец. Не успеет.

Пасть Поваги раскрылась широко, невероятно широко для человека. Длинный, липкий язык, полностью высунувшись изо рта, уже приближался к уху Кощея, а раскинутые руки с опухшими короткими перстами, над которыми выделялись черные пластинки ногтей, тянулись к шее…

Но.

Пальцы бессмертного скользнули по срубу и, оступившись, неожиданно попали на странный выступ. Еще миг – и осознание – не выступ, древко.

Древко чего-то!

Рука крепко сжала его и резко выхватили из-за угла.

Стальная молния просвистела прямо перед лицом Кощея и вдарилась в морду кадавра.

Бессмертный поворотился к преследователю и заметил в его глазах звериный, непонимающий испуг. Глянул на орудие. Коса. Он ударил Повагу боковиной косы. Сильно, но ничего не повредил.

Но это пока.

Быстро сообразив, чем обладает, Кощей свирепо заревел и с силой вдарил обухом в кадык мертвеца, приперев его в стенке. Внутри гада что-то хрустнуло, горло неестественно впало, глаза на миг закатились, а из пасти послышалось испуганное бульканье.

- АГА-А!!! – воскликнул Кощей, и лицо его приобрело свирепую бледность, как у человека в мгновения возбуждения и ярости лик супротив того – становится красным.

Ухватив косу обеими дланями, чуть дрогнув рукой, он размахнулся и ударил лезвием в шею кадавра.

Лезвие быстро и легко проскользнуло сквозь шею мертвеца, распоров кожу, слипшиеся жилы и выпуская с собой поток черной, застоявшейся крови. Древко же косы, переломившись, сократилось более чем в половину и, обломанное, почти что у самого шипика, кивающе качалось вверх-вниз.

Кощей на мгновение замер, созерцая глубокий разрез на шее мертвеца, разделяющий ее надвое. Он был странного аловато-черного цвета, словно мякоть вишни, полежавшая на солнце. Из мертвенной черноты сочилась густая трупная кровь, крапины и подтеки которой покрыли собой все: древко, лезвие, часть стены, грудь Поваги и руки Кощея.

Бессмертный прислушивался к своим ощущениям: кровь страшно стучала в висках, сердце в костлявой груди заходилось от бешеного ритма, дрожала нижняя губа, мучала холодная одышка.

Персты стали словно стальными и, не обращая внимания ни на что, загибали лезвие косы, все глубже врезая его в плоть беспокойного покойника. Древко крепко засело между двумя венцами сруба и не позволяло нежити вырваться из угла. Кадавр еще пытался отбрыкиваться руками и ногами, но Кощей ловко пинал его острым коленом в затвердевшие бока и живот, и ничто уже не могло остановить его порыва.

Сознание Кощея неожиданно приподнялось над всем этим и будто со стороны глянуло на происходящее.

Бессмертного посетило странное чувство, что он уже испытывал нечто подобное.

Убийство полевика.

Избиение Кузьмы. Не то, но очень-очень близко.

Сладостное чувство победы, смерти лютого врага – на костяшках пальцев. Нечто бесконечно радостное, но темно-радостное, опасное, страшное. Мертвое.

Кощей остановил взгляд на бешеном метании зрачков Поваги. Он умирал. Уже во второй раз.

Багровая муть его загробной сущности снова спадала, рассеивалась – и в белеющих очах бывшего старосты Кощей разглядел собственное отражение. Дикое, радостное, с замерзшими мышцами лица, над которыми выступали огромные, до боли выпученные очи.

Потемневшие очи.

Кощей встряхнул головой и проморгался.

- Не-ет, - вяло и болезненно усмехнулся он, не отпуская рук от застывшего тела мертвеца – Нет…

Он снова поднял взор – и глаза его были нормальны.

И Повагины тоже. Растворилась красная мгла, расплылось фиолетовое колдовское пятно на дне, и сквозь напускной морок вылезшего с того света кровососа, снова проступал облик прежнего владельца злосчастного тела.

Бывший мертвец заморгал, и Кощей понял, что это Повага. Тот самый Повага.

Жизнь, изгнанная из него, снова воротилась на миг, держась на последнем волоске, который был обречен вот-вот оборваться и кануть в небытие.

Староста поднял свои глаза на знакомую фигуру и, едва-едва сипло прохрипел:

- Кощ-щей…

Кощей молчал. Затем кривая, нервная ухмылка опоясала его лик и он, не разжимая уста, тихо захохотал.

«Руки в крови, сам весь в крови…оживил-прикончил…»

- Кощ-щ-щ…

«В крови! В крови!»

- Щ-щ-щ-е-е-й…

- А?!! – пронзительно гаркнул он, уперев измазанные своей и Повагиной кровью длани в колени и согнувшись, приблизился к умирающему.

Повага сглотнул, лицо его дрогнуло.

- Сгинь, - прошептал он тяжело, захлебываясь собственной приближающейся смертью.

Кощей расхохотался, разгибаясь в спине и остервенело зря в розовеющее рассветное небо. Страшный хохот пронесся над просыпающейся деревней.

Следующим движением, он ястребом кинулся к Поваге, впился своими черствыми пальцами в его обмякшие щеки и с гадливой улыбкой вперился в затухающие очи.

- Я бессмертен, Повага! Бессмертен!! – возопил он, пересиливая обуявшие его радость и ужас – Бессмертный…понимаешь… - Кощей захохотал - СМЕРТИ НЕТ!!!

Повага ничего не ответил. Глаза его безнадежно потухли, шея - держащаяся лишь на паре связок и позвонках – мертво повисла.

Дух покинул его тело. Теперь уже – навсегда.

Глаза снова заволокла кровавая муть, руки и живот предсмертно дернулись. Снова он был как нежить - умирал-то он нежитью.

Кощей отступил от трупа, пригвожденного к стене бани обломком косы, и облегченно выдохнул. Чувства понемногу успокаивались, дрожь в руках отступала, лицо отмирало от безумной гримасы.

Он завороженно смотрел на плод своих деяний.

А потом раздался крик.

Вернее – визг, с ближнего закутка. Бабий, пронзительный. Что-то упало – то ли ведро, то ли корыто. А крики начались потом – откуда-то из глубины просыпающегося и ворочавшегося села, поднимавшегося после тихой и темной ночи, не ожидая такого громкого и кровавого утра.

Кощей бросился бежать.

Путь его бегства был немудрен: от бани – вниз по холму, через бурьяны и перелесок. Он бежал, позабыв про все и бросив все. У него была одна цель – скрыться, спастись, спрятаться. Он прытко оббегал деревья, перескакивал заросли и рощи с ловкостью тарпана, и его вовсе не мучала переломанная нога. Чудодейственное здоровье и устойчивость ко всем телесным недугам, подаренные, по заверению Морока, Кощею неким высшим хозяином – были не пустой болтовней. Не так давно он аки червь пресмыкался с нею по земле, а теперь…

Еще один репейный куст, очередная паутина корней, муравейник.

Он забирал куда-то вправо, несясь по лесистому высокому берегу рукава Днепра. Наконец, преодолев последнюю полосу из кривых молоденьких сосен, Кощей оказался у крутого ската – почти отвесного, с которого он, не удержавшись, покатился кубарем вниз.

Моток-моток-моток…

Небо смешивалось с землею и вот – он шумно влетел в зеленый, заросший мясистыми листами стрелолиста, овраг, покатившись по влаге и тут же спугнул дремавшую здесь дикую утку, с громким хлопком поднявшуюся в воздух.

Развалившись средь прибрежной зелени, Кощей уставился в небо. В глазах его скопилась влага. В основном – роса с растений.

И влага была на предсмертном лице Поваги. Кощей хорошо запомнил это и мог поклясться своим бессмертием, что вместе с последним вздохом, из ока старосты выкатилась на свет одна-единственная кровавая слеза.

«Ну все, не могу думать» - порешил он и, моргнув пару раз, крепко закрыл глаза.

Глава 12: Пламя в ночи

Внутренности дома колдуна впечатляли. Уже вход в сени отличался большой замысловатостью: на стенах подвешены разных размеров подковы, пучки и связки сухих трав, вереницы грибов и скукоженых ягод. Прислонены к стенам топор и пара ножей, рядом -длинная осиновая жердь. Напротив входа, возле косяка соседней комнаты, висел обломок лосиного рога, а под потолком, раскинув куцые черновато-серые крылья, покачивалось чучело неизвестной летавцу птицы.

Все пропахло древностью, ветхостью, пылью.

Колдовством.

- Ты не бойся, осматривайся, - заверил Пихто, видя нерешительность гостя – Раз ты у нас не нечисть, не ведьмак какой – тебе опасаться нечего.

При этом старик лукаво глянул на него, чуть сверкнув разноцветными глазами.

- Полно те парня пужать, - хмыкнул бывший позади Илья, и осторожно посторонив летавца с Пихто, последовал за Коробейником. Шел он аккуратно, старательно ссутулив плечи и склонив начинающую седеть голову. В тесном коридорчике ему было неудобно и, несмотря на свои потуги, Муромец все ж зацепил макушкой злосчастное пернатое чучело и озлобленно выругался, как умеют только в княжеской дружине.

- А ты не сквернословь! - бросил вслед Пихто.

Богатырь и ухом не повел.

Следующая комната была поинтереснее. Обереги и пучки зачарованных трав не исчезли, но их стало значительно меньше. Взамен появилось обилие домашней утвари. Это была обычная комната, как в самой простой деревенской избе. Четыре стены, вдоль них – неладные старые полки, держащие на себе взводы горшков и прочей посудины, под ними – лавки, посредине – стол. Правда, летавец сильно сомневался, что горшки столь уж простые и содержатся в них кисель да овес. А уж то, что стол являет собой место чародейских практик – не вызывало никаких сомнений. В центре него лежала странная книжка, исписанная греческими знаками, глаголицей и нанесенной поверх прочих кирилицей. Книга была толстая, но страниц в ней значилось немного – вместо бумаги был пергамент из телячьих кож. Обложка же сшилась из диковиной, покоробившейся от времени шкуры бесшерстного гада, не исключено – заморского змея или дракона. Лежала она открытой, и на развороте, среди узорчатой исписи, было небольшое оплывшее изображение тощего юноши, пронзающего копьем нечто, похожее на синюю гусеницу, испуганно свернувшуееся в тугой калачик.

Здесь было что посмотреть и кроме книги. Вокруг нее, множественным хороводом, стояли различные ступки, крынки, валялись россыпи таинственных разноцветных камней и самодельные обереги. Чуть дальше была разделочная доска с порубленным корнем, от которого несло чем-то знакомым летавцу по его иномирским воспоминаниям. Здесь же лежал старый булатный нож, костяную ручку которого украшали замысловатые, отнюдь не славянские письмена. Ну а дальше, уже совсем у другого края стола, поставив короб на пол и усевшись на нем как на стуле, заседал Коробейник, уже где-то раздобывший деревянную ложку, и хлебающий из небольшой каштановой миски. Муромец также был занят делом – подойдя к столу, он взял с него загадочный нож и, вертя его в руках, с интересом рассматривал басурманскую гравировку.

- Ну проходь, шо встал! – пихнул замешкавшегося у входа летавца Пихто – Места у нас мало - телегам не разъехаться! Уф, - он поглядел в сторону богатыря и знахаря – Чудной он у вас, нерасторопный. Медведь по голове погладил?

- Если б медведь… - не отрывая взгляда от ножа, проговорил Илья.

- А? – не понял старик.

- Мавка, леший, моховики, боровик и Лихо, - оторвавшись от еды, перечислил «погладивших» Коробейник и, глядя в удивленные глаза Пихто, с усмешкой осведомился – Каково?

- Проклятый? – пробормотал старик, изучающе разглядывая летавца – Или сами его с нечистью стравливаете? – он с подозрением покосился на Муромца – Знаю я, с вас станется…

- Пока не стравливали, - спокойно отвечал Илья, аккуратно положив нож на место – Но собираемся. Парень он толковый, хоть и сует нос куда не следует.

- Для нашего ремесла это даже хорошо, - заметил Коробейник – Любопытство и пытливый ум – чем не качество героя?

- Пытливый ум – да, - прервал его Муромец – Но шибко любопытных давно уже разжевали по косточкам Яга и Горыныч.

- Снова нравоучения богатырской выдержки, - фыркнул Коробейник – Поверь мне, ты еще и не в такую авантюру влипнешь.

- Когда? – поинтересовался богатырь.

- Когда на распутье двух дорог до Киева окажешься! - лукаво сощурился знахарь.

- Это все, конечно, интересно до одури, но не мой ли супец вы там черпаете? – прервал его Пихто.

- Черпаю, - безразлично бросил Коробейник, сразу отведя тему разговора – Как там мой эксперимент?

- А?

- Йогурт?

- Чего?

- …кхм-кхм…Заготовка моя как там?

- А. Понял. Сейчас.

Пихто направился к кривым полкам. Пошебуршав, скинув слой пыли и изгнав из угла голодного паука-сенокосца, он достал небольшой глиняный горшочек, плотно закрытый сверху и, вытянув его на перстах, донес до стола и поставил супротив Коробейника.

- На. Любуйся, - с брезгливостью отвечал старик, чуть отступая от стола.

Мельком переведя взгляд на Пихто и обратно, Коробейник с недоверием посмотрел на крынку, потянулся к ней двумя пальцами, и без труда освободил ее от крышки.

По комнате пополз запах кислого молока и болота.

- Бэ, - закрывая горшочек, сплюнул Коробейник – Не задался наш эксперимент…скис окончательно…

- То-то же, - довольно хмыкнул Пихто, гордо поглядывая на младшего товарища – Я говорил, что ничего путного не выйдет! Так ты ж еще гришь «Ничего-ничего, похраните в надлежащем виде и будет готов» Ну, какова готовность?

- Не ехидничай, - зло глянул на него Коробейник и уловив остатки запаха «йогурта» вновь поморщился – Это от разрыв-травы таков дух?

- От разрыв-травы, - кивнул Пихто – Разрыв-трава завсегда, если так перегнивает, за версту пахнуть начинает. Я ж то тебя предупреждал.

- Ладно, предупреждал, - нехотя согласился Коробейник.

- Во-от… А, окромя того, ты еще и бед своим «продухтом» наделал!

- Каких?!

- А вот таких! Ховала-то твоей дрянью не погнушался, и зачем-то распробовал. Сказал, мол, «ничегось, съедобно, как кушанье - хорошее. Смердит малясь, но то – ерундовина. Ежели с брусникой – то самое то». То, - смутно усмехнулся Пихто, вспоминая что-то неприятное – Потом всю ночь не спал, брюхо ворочало. Четыре глаза открыл разом, по избе без повязки бегал. Я уж со страху мнил – все село испепелит. Но ниче, я «продухт» потом, дня через три, уже как отраву домовую использовал. Рать домашних гнусов разом повывел, да чуть и сам, вместе с ними, к Велесу не попал. Но вроде обошлось.

- Погоди, - резко прервал его Коробейник – Так вы открывали его?

- Да, было дело.

Лицо Коробейника на миг просветлело, а затем снова насупилось.

- Герметичность, - порицательно сказал он, лукаво глядя на старика – Я же просил соблюдать герметичность! Ну и что, сколько раз?

- Ам-ам… - прошамкал старик, понимая, что сделал что-то лишнее или зазря – Раза, пущай, четыре было…

- И надолго?

- На полдни в последний, но чуть-чуть.

- Чего?!!

- Ну, а ты ж сказал, что еогурхт будешь выводить. Таково?

- Так.

- А, откуда ж он у тебя возьмется этот «еогурхт», ежели живительная сила Родова в нем не присутствует?

Коробейник потерянно посмотрел на Пихто.

- Я не понимаю, о чем ты.

- Ну, всем ж известно, что всяка живая тварь может размножаться не только, да и не столько промеж собой, сколь из неживых предметов, где сила Родова чудодейственная заложена.

- Та-а-ак, - непонимающе процедил Коробейник, отводя взгляд на потолок – Дальше.

- Ну, скажем, мыши – из старых мешков с зерном, черви и мухи – с тухлого мяса, раки да лягвы – из ила речного, ящеры и скорпы– из камней. Ну, а ежели все это плотно в горшок закрыть, да в темный угол поставить – толку с него не будет, ибо живительной силы Рода в те предметы не просочится, и зверя али гадину, сотворить невозможно буде. Знаешь, я ж в книге вычитал, что даже когда василиска выхаживают…

Он не договорил. Коробейник звучно и громко расхохотался.

Летавец перевел взгляд на растерянного Пихто, затем на Муромца, который, чуть приподняв бровь, внимательно слушал.

- Какой зверь? Какая сила Родова? – улыбнулся знахарь, глядя в разноцветные глаза деда – Я ж не василиска тут вывожу, милый мой…

- Знамо, что не василиска… - пробурчал Пихто – А что?

- А то, что сие был вовсе не зверь, да и не гад какой, а пища. «Йогурт» - это не животное, а кушанье, яство!

- То-то Ховала его пробовал…

- То-то. Он меня-то слушал внимательно, не то, что некоторые!

Пихто недовольно хмыкнул. Коробейник продолжал.

- А так как слушал, то усвоил, что открывать горшочек ни в коем случае нельзя было, иначе йогурт, как молоко или ряженка – скис бы напрочь. Что, собственно, он и сделал, по вашей милости. Ну, как?

- Как-как…

- Стареешь, дедушка Пихто, стареешь! Совсем с ума сошел со своим гроссбухом! – Коробейник стукнул ложкой по столу и щелкнул пальцами – Кстати, где он?

- Бестиарий?

- Он самый.

- Сейчас.

Пихто вновь обошел стол и теперь подошел к тому его краю, где лежала странная книга. Чуть отстранив летавца, который безропотно отошел в сторонку, старик достал из-под нее несколько высушенных березовых корок прямоугольной, листовой формы.

- Вот, полюбуйся! – не без гордости сообщил он, изымая из стопки самый свежий исписанный пласт – Это я за минувшие две седмицы накропал. Не без помощи зверовника, конечно, - сказал он, постучав костяшками по толстой обложке греческой книги.

- Разве там есть кто-то, что у нас водится?

- Да, единого нашел.

- Ну-ка, - Коробейник встал и в пару шагов очутился возле Пихто – Да, есть…Слыхал о таком… А в нашем округе он еще встречается?

- Как знать, - пожал плечами старец.

- Илья Иванович! – позвал Коробейник.

Муромец неспешно подошел к ним.

- Ну-ка, сначала первоисточник! – Коробейник протянул богатырю распахнутую книгу и указал на рисунок – Видел такого?

Богатырь насупился, разглядывая рисунок, неуверенно почесал бороду и уверенно заявил:

- Не в жизнь.

- Это аспид.

- Ах, аспид! - вздохнул богатырь, кривясь лицом и с презрением глядя в книгу – Надо же, как намалевали… И вовсе не похож. Червяк какой-то.

- То верно, - кивнул Коробейник – На художников остается лишь горестно сетовать.

Но тут же добавил:

- Били таких?

- Малюющих или змеев?

- Последних.

- Случалось, - отвечал Илья задумчиво – Один раз сам сталкивался, вместе с дружиной, ближе к Кудыкам. Тогда он нам задал, гад, жару. Одного вперед ногами вынесли, пять других пожог чуть не вусмерть. Добили через силу. Благо – знахарь боевой был в отряде.

- И что он, знахарь?

- А сказал, чтоб шумели более и к нему подгоняли. Я уж думал, сами управимся – состав был хороший – я, Сухан, Марья, дядька Самсон. Но гадина больно здоровая попалась - со стог сена, с хвостом в несколько аршин. Да крылатая. Да плюется. С трудом ее уговорили, в основном – за счет колдовства. Но страху натерпелись море.

- Вона как. А что по внешнему? Совсем-совсем непохож?

- Да чего общего? Ты глянь, какой этот плюгавый и какого я тебе расписал! И посмотри-посмотри, рожа какая умильная… кошачья прям. Нет, у аспида морда куда страшнее. И крылья больше. И черный он, как смоль. Нет, не аспида вам здесь накалякали, совсем не аспида…

Летавец, вставший на цыпочки и вглядывающийся в страницу из-за плеча Муромца, теперь уже смог разглядеть в гусенице и кошачью моську, и два золоченых лебединых крыла… и совершенно не понял, как эта милаха соответствует грозному чудищу, описанному Муромцем.

- Ну хорошо, - Коробейник легонько хлопнул Пихто по плечу – А пишут о нем что? Перевел?

- Перевел-перевел, - кивнул старец и, ловким движением пальцев изъяв из стопки один листок, зачитал вслух – «Аспидъ, он же аспиз. Сей змий зело злой буде монструз, разрушитель и людоед ужаснейший. По типу виверна устроенный, имеет крылы две, лапы две и едину голову. Един же и хвост у аспида, но по концу – расщепленный на два, аки у морской ската-рыбины, и такой же единый из них ядовитый. Крыла у аспида черные, цвета угольного, но под лучами солнечными, блистают яко радуга. Летает сей змеус быстро, зубы и дыхание имеет за собой смрадные, и на расправу скор. От одного духу слюны аспизовой человек может вмиг чиреями и язвами изнутри, да снаружи покрыться, да сгинуть. Существо сие, весомо, мира темного, не нашего, и оттого не любит сыру землю, ей скалы и каменья предпочитая. На борьбу с сим обычного люда мало будет, колдуна надобно. Есть и метод его убиения трубного гласа способом – но то редко возможно, лишь когда змей гнездуется и пару себе подыскивает. Жечь его лучше всего огнем, да каленым железом. Обитает он в странах словенских, да еще севернее, где ликантропьи племена водятся, да лебяжий пух с небес на земь падает»

- С пухом – ладно, - задумчиво проговорил Муромец - Снег южанам в диковинку. А кто такие ликантропи?

Пихто пожал плечами:

- Боги их знают…

- Ликантропы, - вмешался Коробейник – Все равно, что наши волкодлаки.

- Ясно. У нас, кстати, и про волкодлаков разговор есть, - Муромец вздохнул и с пренебрежением глянул на греческую летопись – Ну… есть в этом что-то. Но рисовальщик отвратный! А так, надо бы вам еще и к Чуриле Пленковичу за советом, относительно аспида. Он как-то рассказывал историю, как его на цмока послали, а там это чучело. Он красного слога мастер.

- Ладно, с Чурилой еще свидимся, - Пихто закрыл гроссбух и спрятал свои записи под него - Он временами заезжает. Я его уж про несколько тварин расспросить успел. Теперь не о том. Меня интересует вопрос – зачем вы прибыли?

- Полагаю, ответ на сей вопрос более-менее очевиден, - проговорил Коробейник, краем глаза косясь в сторону летавца.

- Если вопроса нет, - неожиданно заговорил летавец – То можно, я спрошу?

Все повернулись к нему.

- Валяй, - улыбнулся Коробейник.

Летавец немного замялся.

- Что такое снег? – он рассеянно посмотрел на богатыря – Илья Иванович, вы сейчас говорили… и я сам что-то помню, но…

- Ага, - кивнул Пихто, всматриваясь в нового знакомца внимательнее – Ясно.

* * *

- Так значит: в лесу, у лешего, после мавки, на моменте поджога Стародуба?

- Да.

- Поджога при помощи куска Алатырь-камня? А откуда он его взял?

- Да леший его знает… Извини за каламбур.

- Не знаю такого, сам такой - кинул Пихто через плечо - Так-так-так, а потом – Добрыня с Серым его довели, по пути умяв боровика?

- Все верно говоришь, дедко. Во всяком случае – нам также рассказывали.

- Отлично.

Они сидели на лавке все в той же комнате. Коробейник только что рассказал все, что слышал и знал о летавце до этого, а Пихто, наученный старой привычкой тщательного повторного пересказа, пытался выстроить у себя в голове картину происходившего, обсуждая основные детали вслух.

Илья, облокотившись головой о полку, дремал. Летавец внимательно вслушивался и изредка поддакивал, когда Коробейник что-то уточнял у него.

- Занимательно получается… - обратился к нему Пихто - Так не помнишь ничего?

- Нет, ничего.

- И шкуру откуда ту взял?

- Взял-то с ветки, а кто принес…

- Да, дела. Но то ничего. Скоро хозяин пробудится – тогда покумекаем на твой счет.

- Обождите, - остановил его летавец – Так не вы хозяин?

- Нет, что ты.

- И вы не колдун?

Пихто усмехнулся.

- Ну-у-у… в каком-то смысле – колдун. Светлый, конечно. Светлых колдунов обычно знахарями и ведунами именуют, а самых могучих – волхвами. Они же богам служат, но теперь их совсем мало осталось, разучиваются связь держать.

- Отчего же?

- А, так. Их еще лет цать назад гоняли под Киевом, да особо жестоко – под Новгородом. Нового бога нам привезли, храмов иных построили, людей охристили…

- Окрестили, - исправил его Коробейник.

- Вот да. А потом поглянули – ничто никуда и не делось. Люди и без волхвов к капищам ходят, идолам кланяются. Тогда их тормошить перестали, а только согнали с видных мест. В поля там, в леса, за крепостные стены. Но люд ходит обильно.

- Гром не грянет – мужик не перекреститься, - саркастически хмыкнул Коробейник, накручивая на палец клок бороды и рассматривая его безразличным взглядом – Человек – он таков уж создан: не верущ, а все более суеверен. Ему надо будет – и за Христа свечку поставит, и Перуну требу поднесет, и лешего али водяного задобрит, коль прижмут. Это и потом все продолжится, уж будьте покойны. И в церковь будут ходить, и по фэн-шую жилище обустраивать, и на карты таро надеяться.

- Что это за овощи такие? – заморгал Пихто – Фэн-ку…

- Так. Не заморачивайся. У нас таких не растет, - он подумал и добавил – Пока.

- А что там с колдунами? – вновь подал голос летавец.

- С колдунами-то? – опомнился Пихто – Ну, со светлыми все понятно, я тебе рассказал. Колдунами их… вернее – нас, не называй, а то обидимся.

- А, есть темные?

- О-о, брат, - неожиданно отозвался Илья, не раскрывая глаз – Это наша первейшая головная боль!

- Да, все верно, - подтвердил кивком Пихто – С ними еще намучаемся. Вот их, темных чародеев – как раз и зови колдунами. Хотя среди них много видов есть: ведьмы, ведьмаки, волхвы темных богов…

- И более всего – обаяльников! – отметил Коробейник, погрозив пустоте сухим тонким пальцем.

- Они опасны?

- Еще как! Несмотря на то, что они самые никудышные колдуны – вреда от них более всего.

- Как раз-таки неумелые колдуны обладают куда более страшной и разрушительной силой, чем умудренные опытом знатоки темного ремесла, - заметил на то Пихто.

- И то верно, - согласился Коробейник.

- А что они такого делают?

- Обаяльники-то? Ну, смотри. В каждом деле есть такие неумехи и дилетанты, которые пытаются монополизировать свои якобы уникальные знания, для получения из этого материальной выгоды, а сами, по сути ничего и не умеют. Или умеют, но так, что лучше уж не умели бы. Пока понятно объясняю?

- Да, - кивнул летавец.

- Нет, - помотал головой Муромец.

- Ты и так все это знаешь, просто в других словах, - успокоил товарища Коробейник.

- Говорите хуже поганых…

- Что поделать, - пожал плечами знахарь – Так вот, обояльники. Это этакие колдунчики да ведьмочки – не светлые, не темные, а так – черт знает какие. Обычно, это неумелые подмастерья, которых порядочные ведуны или темные кудесники выгнали за неуклюжесть или нерадивость. Однако те не отчаиваются. Освоив более-менее пару десятков заклинаний, выведав еще дюжину у знающих бабок, а то и стащив один из атрибутов чернокнижников, эти межеумки берутся практиковать в каком-нибудь селе свои половинчатые навыки, на «подмогу» местным жителям. За звонкую монету, весомо. Чаще всего бегают к ним молодые парни да девки, привораживать субъекты неразделенной любви. За то-то их все порядочные чародеи и подразнивают «обояльниками», что мол – только такой работой и занимаетесь. Колдунчики, понятное дело, берутся – да только, редко что у них получается. Субъект-то, возможно, и приворожится, да только, попутно может и поправиться килограмм так на сто или высохнуть в соломину, шерстью звериной обрасти, а то и вовсе – ослепнуть али рассудок потерять. Тут уж без хорошего, порядочного ведуна, а то и волхва, не обойтись. Берутся обояльники и за прочие дела. Попросят их дождь в засуху накликать – накличут. Только заказчика молнией убьет, скорее всего. Упросят урожай усилить – усилят. Но и пырей с крапивой как дубы вымахают. Скотина не родится? – не беда, будет вам приплод! Правда, такой, что без дубины близко подойти страшно будет. Такие вот они, брат, обояльники.

- Да-а… - протянул летавец, представляя себе тот злосчастный «приплод» - Дрянь эти ваши обояльники…

- Вот, верно подметил, дрянь! – подхватил его Илья – И ведь, что самое дрянное – их побольше всяких чудищ будет! Что беды в костомахе или черте? Поживет гадина в лесу чуток – пару коз с деревни в логовище уволочет, да дождется меча богатырского! А эти? После этих гадов - люди колеют, скотина стадами падает, деревни полыхают, да игоши с кикиморами нарождаются.

- И как же вы с ними боретесь?

- Да обыкновенно. Проведываем, где в селе есть колдун али ведьма – да идем узнавать, что да как. Ежели чародей умелый и мирный – не трогаем, если хитрый да злой – бой даем, ну а таким… непутевым… есть две дороги.

- Первая, для самых ожесточенных и непримиримых – продолжил Коробейник – В Киев, к князю, к боярам. Там – разговор короткий. Либо подвесят, как рыбу сушеную, либо – к лошадке за хвост привяжут и в поле. А есть, более выгодный – пойти обучаться к светлым чародеям, что у нас в общине практикуют. Если уж хоть какое рвение кроме желания наживы есть – доучат окончательно и хорошо, ежели нет – миром отпустят, залог взяв – что более они к этому ремеслу сложному не воротятся.

- А зачем же вам эти маги?

- Чудак-человек, - хохотнул Пихто, но объяснил – В каждом селе знахарь есть. Он людей от хворей всяческих исцеляет, помогает от злых духов защититься, ну и таких вот - обояльничков. Есть ведуны – они чуть от мира отстраненнее, но и знают порою больше. Волхвы бывают – те богам служат и силу имеют самую великую, да применяют ее в совсем редких и тяжких случаях. А есть еще боевые чародеи – что с серьезными колдунами и нечистью борются. Вот как мы.

- Нужны они в бою по разным причинам, - предупредил вопрос летавца Коробейник – На опытную ведьму, скажем, с одним оружием ходить – без толку. Шибанет она пару раз тебя своими силами – и костей не соберешь, тюком валятся будешь безвольным. А так – парируешь, ответишь – и вот, уже ты победитель. Да и не только ведьмы – куча всяких тварей есть, коих мечом не одолеть. Положим, ерничинка. Она же, как в нашем мире ее чаще зовут - полтергейст. Вот в избе завелась, сама невидимая, гремит, предметами кидается. А как ее бить – во что? Вот тут-то и нужен знающий человек. Наложит он пару заклятий на духа – и нет вашей ерничинки, как и вовсе не было.

- И на змеев колдун необходим, - отметил Илья Иванович – На того же аспида – хоть дружиной пойди, а без чудодейственной силы – не сдюжишь.

- Да, - кивнул Коробейник – А еще…

Он не окончил. Откуда-то из глубины дома донеслись гром и звон. Затем, болезненные чертыхания и смачные ругательства.

- Чернобог тебя возьми… - горестно пробормотал Пихто, поглядывая на дверь – Тягу к самостоятельности у нашего старшего товарища не одолеть… - он перевел взгляд на растерявшегося летавца, подмигнул ему карим глазом и спросил – Хотел хозяина дома поглядеть? Сейчас посмотришь.

- А Солнце уже село? – с опаской осведомился Коробейник, придерживая за плечо вставшего летавца.

- Да, давным-давно. Даже лучей уже не видно… - ответил Пихто и проследовал в коридор.

В темноте сеней, за всей той колдовской мишурой, что облепила стены, сложно было распознать небольшую дверь. Остановившись перед ней, и жестом осадив спутников, Пихто деликатно постучался и, кашлянув, спросил:

- Ховала, можно к тебе?

За дверью послышалась возня, словно кто-то ползал по полу.

- Да, - отвечал старческий, но бодрый голос, правда, чуть озадаченный падением – Можно.

- Ты без глаз там?

- Разумеется. Не глупи.

Пихто еще секунду помялся, глянул на прочих и проговорил:

- Вы тут постойте…

- Хорошо, - почти зевнул Коробейник – Все понимаем.

Пихто легко приоткрыл дверь и, плотно притворив ее за собой, исчез в темноте. Летавец, вовсе ничего не понимающий, подошел ближе к Коробейнику.

- А, что там? – поинтересовался он осторожно.

- Там Ховала. К нему сразу заходить опасно.

- Почему?

- Про василиска слышал?

- Ну так, смутно знаю…

- Эффект от зрительного контакта может быть схожим. Правда, в разных условиях, он…

- Можно! – крикнул Пихто из-за двери.

- …действует по-разному, - докончил Коробейник и открыл дверь.

В комнате было темно. Света здесь не было совершенно – он лишь едва-едва просачивался из соседней комнаты, через сени. Но этого было достаточно, чтобы разглядеть хозяина дома – Ховалу, о котором уже давненько шла речь.

Взору летавца предстал необычный старик, который, прижавшись спиной к белому боку печи, неподвижно восседал на лавке. С виду он был крепок и достаточно высок – вровень с летавцем. Борода у Ховалы была длинная, густая – чуть поболе Коробейниковой, а глаза перетянуты тугой тряпкой.

Он сидел ровно, положив ладони на колени, но, несмотря на внешнее спокойствие – внимательно вслушивался.

- Здравствуйте, дедушка, - сказал вставший вперед Муромец, кланяясь сидящему в пояс.

- Здрав будь, Илья Иванович, - отвечал тот спокойным и твердым голосом.

- Здравствуй, старче, - откланялся ему следом знахарь.

- Здравствуй, седовласый Коробейник.

Летавец замешкался. Пихто глазами показывал в сторону Ховалы, чтобы тот подходил к нему.

Летавец сделал неосторожный шаг вперед, скрипнув лаптем по половице.

Ховала повернул голову и сосредоточенно посмотрел в его сторону, словно силясь разглядеть гостя сквозь темную повязку.

- О, - сказал он, чуть открывая рот – И третий пришел. Все как обещали…

- Кто обещал? – замешкавшись, спросил летавец.

Он оглянулся на Коробейника. Тот непонимающе развел руками. Виды же Пихто и Муромца были столь безразличны, что либо они и вовсе ничего не понимали, либо понимали все - и для них это было настолько вопиющей очевидностью, что разговаривать о сим вслух было в некоторой степени неприлично.

- Тебе пока это рано знать, - усмехнулся старик – Ну-ка, иди сюда!

Летавец подошел к Ховале. Колдун протянул сухую крепкую длань, с выпирающими пластинками ногтей, и сжал в ней персты летавца.

Усмехнулся. Отпустил.

- Да. Этот.

- Мы пришли по пово… - хотел начать рассказ Коробейник.

- Не утруждайся, - прервал его Ховала - Я знаю.

Он подумал и добавил:

- Земляк?

Коробейник усмехнулся:

- Да, есть вероятность.

- Отлично, - сообщил Ховала, поднимаясь без всяческой опоры и выпрямляясь во весь рост – Думаю, раз мы не ошиблись в тебе, то и не ошибемся в нем.

- Я тоже так полагаю, - кивнул Коробейник.

- Великолепно, - старик хлопнул руками – Лучину!

Пихто нырнул куда-то вглубь комнатной тьмы и скоро явился назад, держа в руках светец и зажатую в нем деревяшку. Летавец хотел было перенять «эстафету» и сходить за огнем в соседнюю комнату, но Ховала остановил его жестом.

- Обожди, - спокойно сказал он, протягивая персты к щепке.

Зажав ее между кончиков пальцев, Ховала легонько потер деревяшку и та, заискрившись множеством огненных точек, вспыхнула лепестком алого пламени.

- Так, хорошо, - Ховала передал лучину Пихто, который прошествовал вглубь комнаты и установил ее на столике, бывшем у стены – Теперь, было бы неплохо заняться делами насущными…

- У тебя снова клиенты? – уточнил Коробейник.

- Последнее слово? – сощурился под повязкой Ховала.

- Вновь помощь кому нужна?

- Да, разумеется. С прошлого раза, как вы уехали, дело не улучшилось. Вчера – как и в тот раз, ровно опосля обеда, еще одного эта напасть схватила.

- И ему так же худо? – осведомился Илья задумчиво.

- Ежели не хуже, - тяжело вздохнул Ховала – Давно пора какую-нибудь проверку устроить… Ох, если б не глаза…

- Если б не глаза, - согласился с сожалением Пихто.

Выдержав недолгую паузу, старик поднял на остальных свои разноцветные очи и, прежде всего обращаясь к Коробейнику, спросил:

- Ну что, пойдем за «клидентом»?

«Дите экранизации» молча кивнуло.

* * *

Когда они вышли на улицу, тьма сгустилась настолько, что на небе без труда проглядывались многочисленные стада звезд, а бледный лик убывающей Луны походил на око светлого бога, неожиданно решившего взглянуть – «как поживает вся эта чепуха под Ирием?»

Два ведуна, богатырь и летавец легкой рысцой сбежали с крыльца и, минуя Бурушку, мирно пасшегося на поляне у дома, направились к деревне. Черный лес, виднеющийся позади, тихо дремал, посапывая голосами ночных птиц. С холмов сползал жидковатый туман, похожий на пар, исходящий от свежевыдоенного молока, стоящего на морозе. Остановившись на секунду возле входа в рощицу, Пихто ловко махнул десницей, скривил персты в сложный узел, щелкнул – и выпустил в воздух маленький комочек света, полетевший впереди них, освещая дорогу.

Летавец отметил, как ловко ведунам получается выкидывать различные фокусы. То огненный шарик от Пихто, то лучина, зажженная от перстов Ховалы. Давешний «файрболл» от Коробейника, также будет сложно забыть. Видимо, седовласый только учился, и столь высокого мастерства, как его наставники, пока не достиг. Но старался. Эта версия подтвердилась тут же - летавец поймал задумчивый и немного завистливый взгляд Коробейника на перстах разноглазого чародея. Молодой знахарь явно клювом не щелкал, пытаясь перенять опыт старших товарищей.

Летавец присматривался к своему приятелю. Коробейник неспешно догонял бегущих впереди Пихто и Муромца. Спина его сильно сутулилась, к тому же кривясь еще и оттого, что ведун по старой памяти знал, что этой дорогой водят скот с выпаса, да поглядывал под ноги, чтобы не зачерпнуть лаптем коровью лепешку. Глаза его чуть отблескивали в свете парящей искры, несшейся где-то впереди, словно астероид или летавец, а спина, лишившись извечного короба, казавшегося уже частью организма – как горб у дромедара, сильно сутулилась и придавала ему еще большей схожести со стариком.

К нему накопилось немало вопросов.

- А, скажи, Короб, что у Ховалы с глазами не так? – без обиняков поинтересовался летавец, догоняя знахаря, притом стараясь не наступить носками ему на задники.

Коробейник ответил не сразу. Немного сбавив бег, чтоб летавец смог его догнать, седой пристроился сбоку от него.

- Ховала, можно сказать, пал жертвой собственной опрометчивости и связи с нечистой силой.

Летавец не сразу понял.

- В смысле, с нечистой силой? – переспросил он удивленно.

- Ну, вот так, - ответил-отмахнулся Коробейник, щуря глаза, стараясь не потерять из вида испаряющиеся лучи огненного шарика, и набирая темп вновь – Главное, вот что запомни: днем его взгляд убивает, а во тьме – лечит.

- Поэтому…?

- Да, повязка. Все верно.

- Осторожно!!

Коробейник, не успев затормозить, налетел на широкую спину богатыря. Илья даже не пошатнулся. Знахарь медленно сполз на землю и еще медленнее поднялся с нее. Тихо ругнувшись, он принял товарищески протянутые руки Муромца и летавца.

- Какого? – пробормотал Коробейник недовольно, но тут же смолк.

Пихто напряженно вглядывался в зависший над дорогой огненный шарик. Он замер на месте, подрагивая красной грудой и едва слышно жужжал, словно большая пчела.

- Давай, показывай… - проскрипел сквозь зубы Пихто – Чего ж ты?

Глаза ведуна поблескивали двухцветной радугой, а волосы, от напряжения, казалось, шевелились как гады на главе горгоны. Причем, даже на бороде.

Шарик начал медленно бледнеть и таять в воздухе. Пихто озлобленно рыкнул. Пальцы его щелкали, кривились, извивались плетями, извергая мелкие искорки и огненные хвостики, исчерчивающие воздух красноватыми следами, но все тщетно. Огонек погас.

Пихто тряхнул бородой и выругался.

- Скверно, - согласился Коробейник и повернулся к селу, темнеющему невдалеке рядом домов.

- И как мы? – поинтересовался летавец, смотря в ту же сторону.

- Сейчас разберемся, - заверил его Муромец и обратился к Пихто – Разберемся же?

- М-да-а-а… разберемся… - раздраженно проворчал ведун, судорожно тряся руками, стараясь создать новый огненный шар – Мерзость. Рехнусь скоро.

Летавец почувствовал, как Коробейник пожал во тьме плечами.

В кустах раздался шорох. Илья положил руку на ножны и вгляделся во тьму. Коробейник сощурился и крикнул:

- Кто там?

Ответа не было. Нечто во тьме, приближающееся к ним, замерло на месте.

Уже не стесняясь, Муромец достал нож.

Пихто поднял голову от зарождающегося света нового шарика, трепыхнул перстами и свистнул во тьму.

Тьма ответила тем же.

- Журавль? – сощурился старик.

- Я, - сказала тьма, пошевеливаясь – Пихто?

- Я, - ответил ведун и легонько пнул пяткой лаптя стоящего позади богатыря – Убирай. Порядок.

Илья спрятал нож. Тьма осмелела, приблизилась. Приобрела почти человеческий облик.

- Ты не один? – послышался молодой голос.

- Да. Мы все в том же составе. Еще один, правда, прибавился.

- Из наших?

- Да как… Вроде чистый.

- Нелюдь?

Летавеца заинтересовало это слово. Он вгляделся во тьму, но под мраком деревьев не мог разобрать, кто же в ней скрывается.

- Много будешь знать, скоро состаришься, - кинул тьме ведун и, шмыгнув носом, спросил – Доведешь?

- Как раз за вами шел. Потом огонечек заметил, на него побежал.

- Молодец. Это путеводник был. Он сдох.

- Ясно. Идем?

Пихто оглянулся на группу, кивая прочим.

- Идем.

* * *

Мокрая от вечерней росы трава предательски скользила под ногами, норовя оплести истертые лапти летавца и повалить его в зеленую гущу. Низкие ветви слив и еще каких-то деревьев, смешивающихся в одно воздушное сплетение, все время цепляли волосы, царапали плечи и стремились выткнуть глаза. Летавец неумело справлялся с препятствиями, с завистью смотря на ловко петляющего впереди Коробейника, знавшего путь, как матерый вепрь знает лесную тропу. Казалось бы, знахарь должен испытывать куда большие проблемы с передвижением по спутанным зарослям – но нет – ни одного клочка седой бороды не осталось на цепких когтях древесных мучителей летавца.

За летавцем по траве скользил Муромец. Не столь умело, как Коробейник, но все же – сноровисто, он следовал сквозь возвышенности и овраги, поддерживая новичка на сложных участках и приговаривая:

- Все ничего. Я тоже впервые на этих заварушках падал. Один раз даже в ерик угодил.

- В какой ерик? – спросил летавец, почувствовав на следующем шаге пустоту под стопой и чуть не полетев вниз.

- Оный, - схватил его за шиворот Илья. Куда-то вниз скатилась пара земляных комьев, плеснула вода.

- Вы как там? – окликнул их Коробейник.

- Порядок, - ответил Илья – Но назад по нормальной дороге пойдем. Двоих калек я отсюда не вынесу.

Раздался звук, подобный маленькому оползню, а зтем чудовищные ругательства.

- Договорились, - плюнул в завершение своего яростного монолога Пихто.

* * *

Сил было немного, но увидев, что в избу входит кто-то, едва не задевающий потолок головой, больной собрал все их остатки и разразился коротким испуганным, чуть хрипловатым воплем.

- Вот разорался! - буркнул Муромец, проходя глубже в комнату – Я тоже тебе не больно-то рад.

Увидев в свете лучины, что к нему пришел обыкновенный человек, хоть и богатырь, больной успокоился и, сделав усилие, положил голову обратно на ком одежды, заменявший подушку. При этом он издал слабосильный стон.

Вслед за Муромцем в избу просочились все остальные. Позади прочих брел Журавль, придерживая чуть хромающего после падения Пихто.

- Ты не бойся, дядька Бажен, - приговаривал он, приближаясь к старику, на лбу которого проступила холодная испарина – Они - Эти. Свои они, свои…

Наконец, удалось разглядеть проводника в свете лучины. То был парень, лет, пожалуй, пятнадцати – не больше. Роста он был высокого – чуть поменьше летавца, в плечах не сильно широк, но выделялась крупная веснушчатая голова с кипой огненно-рыжих волос на макушке. Бороды или усов у Журавля не было.

- Как ты? – спросил он старца, подходя ближе и собираясь коснуться его лба дланью, чтобы проверить жар.

- Назад! – скомандовал строго Пихто – Еще сам, не приведут боги, подцепишь.

Журавль отдернул руку, отступил от ложа больного и даже вытер персты об свитку.

- Так-то, - кивнул ведун.

- А мне что делать? – напомнил ему Илья, закатывая рукава.

- Сейчас-сейчас.

Ведун подошел к нему и, занеся руку над запястьем богатыря, закатил глаза, да так, что стали видны только белки и красные прожилки. Персты его выписывали странные, замысловатые движения, после которых, от кончиков ногтей и до самых локтей, по руке Ильи проползла полупрозрачная беловатая волна, показавшаяся лишь на секунду и тут же растворившаяся.

- Теперь можешь его брать, - заверил Илью ведун – Тока не сильно к себе прижимай.

- Разберусь, чай он не жинка.

Больной недовольно корчился и, запутанный в простынь, вертелся как уж, но своим приступом он не смог помешать Илье взять себя на руки.

В сильных объятиях богатыря, и без того разбираемый жаром, старик Бажен кажется и вовсе потерял рассудок, и завыл зверем.

- Ты чего это, чего? – чуть покачивая его, словно ляльку, проговорил Илья полушепотом.

Журавль насторожился и беспокойно посмотрел на Пихто. Ведун, не долго думая, приблизился к больному и, извлекши из-за пазухи какой-то мелкий мешочек, легонько встряхнул его и высыпал на Бажена горстку травяного порошка ядовито-зеленого цвета. Старец угомонился, но все равно болезненно постанывал и обливался потом.

- Лады, идем! - скомандовал Пихто, направляясь вон из избы – Да скорее. А то он, глядишь, с часу-на час совсем рассудок потеряет.

Он распахнул дверь, Журавль задул лучину. Ведун ушел первым, потом, повернувшись боком и пригнув голову, чтобы пройти, вышел богатырь с зараженным, а следом вышел сам. Летавец заметил, что кого-то не хватает, и стал искать глазами по углам знахаря, но того не было.

«На улицу выбежал чтоль?»

Да, так и есть. Выйдя из дому, летавец заметил, что Пихто и Илья Иванович замерли супротив Коробейника, который, встав в поле перед домом, вскинул руки к небу и создавал меж них крупный, с голову размером, шар-огневик, наподобие того, что недавно наколдовывал Пихто.

Алый свет всполохнулся, принимая ясные очертания и запылал пламенем в ночи.

- Ох, е… - только и проговорил летавец.

- Удержишь? - с подозрением окликнул товарища Илья.

- Удержу! - не оборачиваясь, ответил знахарь.

- Точно? Не как в прошлый раз?

- Маменькой и тятенькой клянусь, - съязвил Коробейник.

- Отлично, - не обратил внимания на сарказм Муромец.

Шар принял законченную форму, самую малость уменьшился и, чуть опустившись над полем, неспешно полетел через него.

- Не по звездам же дорогу искать! – усмехнулся Коробейник.

- Батюшки…- пробормотал Пихто, с некой долей зависти и одновременно – гордости.

- Ученик превзошел учителя, - добродушно отозвался с крыльца Журавль, затворявший в избе дверь – Бывает!

* * *

С волшебным шаром, да по полю, а потом и по дороге, они добрались назад почти за столько же, только с меньшими тяготами. Первичный осмотр всегда требует спешки, а по его утверждению – с пешку можно и оставить - на благо всего отряда. Илье, вместе с грузом, конечно, удобнее бежать по прямой поверхности, да и похрамывающему теперь Пихто она более приятна.

Дорога и впрямь была недолгой, но тревожной. Никто не наслаждался мягким светом Луны, песнью сверчков и ночных птиц, темной прохладою. Всех куда больше волновал прерывистый хрип старика Бажена, только ускорявший их бег к жилищу колдуна, в надежде найти спасение прокаженному. Единственное что запомнил летавец из этой суматохи, как пробегая через яблоневую рощу, он чуть было не задавил какую-то зверушку, подвернувшуюся под ноги – куницу или ласку, а может еще кого.

Бурушка завидел их издали. Убоявшись крупного огненного шара, конь отпрянул, но различив за колдовством хозяев, бодро ржанул и приветственно махнул хвостом подходящим.

Когда они оказались в доме, Бажен вовсе потерял связь с реальностью – начал дико реветь, изгибаться дугой и изрыгать пену, отчего пришлось положить его животом вниз, прямо на пол.

Во всю велись приготовления к ритуалу. Дом гремел от беготни из комнаты в комнату.

Былую спокойность и нерасторопность не потерял только Коробейник. Увидав стоящего в растерянности летавца, он попросту скомандовал своему негласному подопечному: «За мной» - и тот пошел следом.

Направились они в другую комнату, где никого не было. Знахарь быстро прошелся пальцами по столу, разыскивая там нечто важное, затем, не найдя, полез к полкам.

Разгуливая по комнате, он напевал себе под нос и летавец, прислушавшись, без труда разобрал слова:

- Весь покрытый плесенью, абсолютно весь, йогурт в холодильнике, в морозилке есть…

Он заглянул в тот самый таинственный горшочек с «йогуртом», понюхал его, немного поморщился и снова укрыл крышкой.

- Там живут несчастные плесени грибки, на лицо ужасные, добрые внутри…

- Коробейник, мы зачем здесь? – спросил его летавец.

- А. Да. Точно, - опомнившись, пробормотал знахарь и, поставив горшок обратно, полез куда-то вглубь полки. Оттуда он достал несколько обломков крупного, белого как кость камня и странный кузовок без ручки, полный звонких побрякушек.

- Так, - продолжал Коробейник, ставя кузов на стол и доставая из него нечто, похожее на связку подвешенных на веревочки медяков – Возьми один и прикинь себе на шею. Можно еще и на пояс закрепить, но в твоем случае это будет проблематично.

С этими словами Коробейник протянул ему одну из железок. Летавец осторожно взял ее в руки. Это был оберег, изображающий две лошадиные головы, повернутые в разные стороны. Или же просто двухголовую лошадь – не разберешь.

- Короб, а что это за зверь? – поинтересовался летавец, спуская нитку меж пальцев.

- Тяни-толкай, дружочек, тяни-толкай… - отболтался Коробейник, но быстро поняв, что породит отбрехиваниями еще больше вопросов, добавил:

- Сложно сказать. Знак божества какого-то. Было оно очень древнее и поклонялись ему в совсем седые времена, еще до Руси. Пришло, вроде как, из Индии, но и здесь его оберег неплохо работает.

- А как?

- Ну, как – не скажу. По свойствам - он некоторые формы нечисти отпугивает. Конкретно такой, с которой нам придется иметь дело сегодняшней ночью. Знаешь, как упыри – железа, черти – козлов, кровососы всякие – осины и чеснока, так некоторые гады, маскирующиеся под мучения от лихорадки и ночных кошмаров, недолюбливают этот значок. Видимо, в Срединном мире он взял на себя функции божества света – Хорса-Даждьбога. Изображая его «лошадок», которые якобы везут колесницу бога по небосводу, он отпугивает всю сонную нечисть.

- Погоди, под его колесницей понимается Солнце?

- В верованиях славян – да.

- А разве Солнце – не звезда?

- Ты прав. В Срединном мире Солнце – простая звезда, вокруг которой вращается Земля и другие планеты. Правда, здесь еще не родился свой Коперник, который докажет это и, видимо, не померла еще некоторая сущность-протеже нашего светила, наблюдающая за ним и теми существами, что ему поклоняются. Его мы и называем Даждьбогом-Хорсом. Он вероятнее всего реален в этом мире, и его оберег резко увеличивает твои шансы дотянуть до завтрашнего утра - проверено на практике. А является ли Солнце его колесницей или же это обыкновенные додумки, позволяющие лучше понимать мир человеку в донаучную эпоху – дело двадцать пятое. Так что носи и не снимай без надобности.

Летавец ухмыльнулся, надевая амулет на шею и вкрадчиво спросил:

- Вы пользуетесь именно той концепцией о которой помянули?

Коробейник поднял голову и с непониманием посмотрел на него.

- О чем ты?

- Если надо – водяному, пригодится – лешему.

- Эге-ге-ге… - посмеялся седовласый и хитро посмотрел на летавца – Сам таким скоро станешь. Мы же, братка, с тобою пионеры в этом магическом оазисе! Хватай все, что может помочь понять этот мир или во всяком случае – в нем выжить. Вот таков мой принцип. Но есть и другой… - он на миг задумался и скосил глаза на греческую книгу, лежащую на столе – Знаешь, зачем мы ее переводим? Зачем пытаемся сделать свою, о местных тварях?

- Понять их?

- Да, верно. Понять и изучить. Законы природы здесь другие, как и сама природа. Березки всякие, елочки – это да, как у нас… но говорящие волки, колдуны, лешие, горынычи… Работы много. Очень много, - завершил Коробейник.

Из глубин дома донеслись тяжелые, быстрые шаги. Резко распахнув дверь, в комнату заглянул богатырь:

- Чего медлите? Они уже начинают.

Словно в подтверждение его слов, из комнаты раздался пронзительный крик припадочного Бажена.

- Так, идем! - скомандовал Коробейник, подхватывая подмышку кузовок и направляясь к двери.

Глава 13: Нечистый

Когда Кощей пришел в себя, было уже светло. Солнце забралось чуть выше по восточному горизонту, с продвижением теряя свой румяно-красный цвет, изменяя его на желтый, окрашивая небо в свежую лазурь. В дальнем лесу весело щебетали утренние птахи, шелестел листьями слабый прохладный ветер. Покачивались волны мелкой реки, одним своим рукавом уходящей притоком к Днепру, а другим – вливавшейся сюда, в тихую и чудом не заболоченную до сих пор заводь.

Оголившись до пояса и выставив свету костлявую грудь, Кощей омывался, стоя по колено в воде. Вокруг его ног обвивались бархатно-мягкие стебли урути, а босые ступни уходили глубоко в речной песок. Лапти Кощея давно стерлись и остались валяться где-то в полях, а изодранную рубаху он благосклонно оставил в подарок приютившим его зарослям стрелолиста. Теперь, окуная длани в холодную воду, Кощей тщательно смывал с локтей, груди и лица присохшую темной чешуей кровь мертвеца, вместе с тем стирая и остатки своей – еще более темной.

Когда на коже не осталось ни одной кровавой вкрапины, Кощей встал прямо и огляделся. Местность была ему незнакома.

«Ничего, разберемся»

Он пошел по дну, разгоняя впалым животом мелкие веретеницы волн по темной воде затухающего пруда. Извозив пятки в иле, Кощей аккуратно ступил на мокрый берег, раздавив в слизь клубок извивающихся пиявок. Холодный песок прилипал к ступням, но бессмертный, не замечая неудобства, брел вперед, вдыхая полной грудью приятный речной дух, доносившийся с Днепра.

Он быстро отыскал склон, с которого скатился в болотистую низину несколько часов назад. Задумчиво смерив взглядом подъем, Кощей стал неспешно взбираться, стараясь не наступить на репейник или колючку. Скоро он оказался на взгорке и направился в обратный путь. В его голову ни разу не пришла мысль о побеге и вчерашней ночи. Солнце светило в небе, весело журчала речушка, а Кощей шел как зачарованный, направляясь к Трипетовому селу и совершенно не задумывался о последствиях.

А зря.

* * *

Не прошло и десяти минут, как Кощей оказался на окраине села. Завиднелись в отдалении низкие домишки, мелькнул расписной конек барской избы, встала черной громадой перед носом заброшенная баня. Он тихо обошел замшелые бока постройки, приблизился к той стене, где остались зарубки от косы и кровавые разводы. Тут явно были люди – тело куда-то унесли. Подойдя ближе, он коснулся перстами подсохшей кровяной слизи и, сколупав мелкий кусочек, поднес его к языку. Ощутив солоновато-горький вкус, Кощей словно выпал из задумчивого сна и со страхом осознал, что происходит.

К тому же ему помог крик.

- А! – выпалил бабий писк – Летавец! Лови летавца!!

- Нежить вернулась! Колдун поганый! Стой!! Стой тебе говорят!!!

Сразу откуда-то явилось много народу. Кощей даже не старался их разглядеть – круговорот тел, пестрый вихрь мелькающих мужицких свиток и бабьих сарафанов – все устремлялось к нему и грозило опасностью. Обыденно трусливые и суеверные крестьяне, собранные в большую кучу, приобретали совершенно иные свойства. Увидев в их руках мотыги, коромысла и ухваты, Кощей сорвался c места и бросился наутек.

Голоса из увеличивающейся толпы все усиливались и усиливались, отовсюду слышались крики:

«Летавец!»

«Ведьмак!!»

«Нечисть!!!»

«Стой! Стой, кому сказано!»

«Окружай, дави!!»

Видимо, его давно ждали и даже подготовили засаду.

Кощей обежал баню и чуть не сшиб с ног притаившегося на крыльце мужичка - тот испуганно отшатнулся, словно на него выпрыгнуло гигантское насекомое. Оттолкнув замешковавшегося крестьянина, бессмертный бросился дальше, но тут из-за угла бани выкатилось еще трое.

И с другого боку - семеро.

И тут еще четверо.

- Словился, змей!! – крикнула толпа.

- Сшшшшшш, - пропустил сквозь зубы Кощей, соответствуя сиюсекундно прозвищу, и выпучил глаза страшнее филина.

Все оробели, дрогнули, отступили.

Кощей замер на миг, сделал несколько шагов вперед, и уже собирался ринуться сквозь толпу, как сзади донесся крик:

- Гаси его, вымеска треклятущего!!!

Передние ряды оживились, ощетинились ухватами и палками.

Кощей вновь замер и обвел противников оценивающим взглядом, выдержать который не смог никто.

Снова сбавили.

Снова вопль:

- Чего встали-то?! На железо его, рожу упыриную!!

Озлобленный крикун сам в бой не рвался, а только всех подбадривал. Но подбадривал неплохо.

Люди робко-робко потянулись к окруженному.

Бессмертный оскалился, показывая зубы, намереваясь при случае защищаться и ими.

Все вновь оробели. Кощей больше ждать не мог – отогнул наведенные на него орудия, бросился меж рядов.

- Да шо вы стоите, пятигузы межеумные!! – завопил «бодрячок» из задних рядов, видать, полагая, что Кощей полез за ним – Души душегуба!!

Толпа напряглась, вырвала из себя Кощея. Обозленный бессмертный, выставив вперед костлявые персты, уж думал лезть убивать, когда кто-то ударил его по тылу колен. Он пригнулся и на спину ему накинули корыто для стирки белья.

Кто-то вдарил спереди, кто-то – сзади.

Еще, еще, еще и еще.

Кощей рухнул и попытался спрятаться под корыто, как черепаха.

Удары посыпались со всех сторон. Гул отдавал в затылок и колошматил со всех сторон.

Кощей упал и болезненно заснул.

Последнее, что он запомнил – тупую боль от чугуна на пальцах.

* * *

Второе пробуждение было куда хуже первого. Веки медленно-медленно обнажили глаза, предоставив им затхлый вид темного помещения. Кощей лежал на деревянном полу.

Чуть отдышавшись и придя в себя, он попытался потянуться, но тут же обнаружил, что связан по рукам и ногам.

- Ч-что за дела… - проворчал Кощей, с некоторой радостью осознавая, что хоть кляп ему в рот не вставили – Дожили…

Кончиком языка промокнул губы. В крови, солоноватые.

Он заворочался и пошевелил пальцами. Веревка еще сильнее стянула кожу на запястьях. Бессмертный тихо взвыл, дрогнул веками и прижав голову к груди, закрыл их и вовсе. В его больном черепе пару мгновений прожила мысль, что в таком состоянии его не тронут.

Тьма рядом заколыхалась. Кощей поднял голову и открыл глаза.

«Морок?»

Но нет, это был не Морок. Тьма затрепыхалась материально, вне сна. Кажется, в глуби сарая шевелилось крылатое существо. Оно приближалось, но Кощей не испытывал никакого страха, поскольку прекрасно понимал, что нечто подобное – темное, скорее всего, будет на его стороне.

Он разлепил смазанные засохшей кровью губы и прошептал:

- Кто ты?

Во тьме сверкнуло серебро, и Кощей помыслил, что это все-таки Морок. Но это был блеск Алатырь-камня в руке юной ведьмы.

- Ты когда его терять перестанешь? – спросила Бадзула с насмешкою. Говорила она шепотом и кралась практически бесшумно – Хочешь избавиться – скажи сразу. Токмо смотри, как бы от тебя самого потом не избавились!

- Дура ты, - подняв заплывшие глаза, скорбно ответил Кощей и закашлял.

- А ты – разиня! – невозмутимо возразила колдунья – Вечно вляпываешься во всякую дрянь. Даже костомаха создать нормально не можешь!

- Ух, пошла ты…

- Хотя, это была первая попытка… - завершила Бадзула и с некоторой обидой посмотрела на своего соратника.

- Развяжи меня, - попросил тот.

- Не могу, - ведьма помотала головой.

- Отчего? Обиду держишь?

- Нет. Сути в том не вижу.

Кощей изумленно посмотрел на нее.

- Вот и что ты будешь делать, когда я тебя выпущу? – спросила Бадзула и, не дожидаясь ответа, продолжила – Свистнешь отседа?

- Да.

- А далеко ли? – ведьма заглянула в глаза Кощею – Догонют, не успеешь и полверсты отмахать. И только хуже будет. Будет время – я тебе пособлю, а так – терпи. Что с тобою станется? Ты ведь бессмертный!

От последнего слова Кощею привычно полегчало. Но незначительно.

- А что с камнем? – спросил он, елозя на сене.

- А с камнем? Если все гладко будет – ночью отдам. Заодно изобрету, куда тебе его складывать. Ладно?

- Ладно, - вздохнул Кощей и снова прикрыл глаза.

- Удачи, - отозвалась ведьма, исчезая во мраке сарая.

Когда Бадзула ушла, Кощей потерял всякую надежду на спасение и некоторое время просто лежал, уткнувшись в пол, совершенно не желая воспринимать окружающую действительность. Вскоре ему это надоело, и он начал прислушиваться к гаму, доносившемуся с улицы.

Недалече от сарая где он лежал, собралась масса народа: человек, пожалуй, сорок. Они что-то бурно обсуждали, начиная говорить то попеременно, то по одному, то гомоня всей толпою.

- Вздернуть его надобно! – блеял старец Акимир – От него все беды, от гада, пошли!!

- Да! - вторил ему толстый, кабаний голос – Он беды нам снес! Полевика, погибель Повагину, затем – упыря с него сотворил…

- И полевику бежать дал! Второй раз оживил – и выпустил! – визжал какой-то пискля.

- А воронья-то сколько вкруг его рытвины было? – прозвучал бабий охающий вой – Неспроста ж вся эта пакость на его рожденье пожаловала?

- Да чего думу думати? – неожиданно раздался голос того самого крикуна, что подбадривал толпу на поимку Кощея – Осинов кол возьмите – да кишки ему намотайте!

«Ну-ка, - Кощей чуть приподнял голову, стараясь прислушаться – Кто это у нас там такой языкастый?»

- Али снимите голову топором и в рот связку полыни да чесноку запихните, чтобы не восстал. И в лесу укопайте – брюхом вниз!

«Та-а-ак… Интересно…»

Кощей сделал пару трепыханий, изогнулся, чуть подняв связанные руки и ноги, и перевернулся на другой бок.

Да, его мысли оправдались. Это был Кузьма. Кощей поглядывал на него с отвращением.

Однако, теперь мысли бессмертного не были пропитаны холоднокровной яростью к ненавистному соседу, как это было в барском погребе. Нет, теперь он вслушивался в его надрывные речи и с ужасом понимал, что каждое его неуклюжее слово, сипловатый выкрик, раздраженное почавкавание, лоскут-за лоскутом обнажают страшную бездну, которая до этого плотно сглаживалась в душе Кощея.

- Да чего ждать-то? Весомо, что этот убогий Повагу в нежить обратил! Небось и прикончил сам, колдун поганый. Так же нормальные люди не мрут – чтобы все р-а-а-аз!!! – и наружу вытекло и полопалось. Это все от него пошло, от мерзкого!! Полевика поди с собой накликал, а теперь увел – как псину какую. Да вы глаза разуйте, братцы! Вы лапти тут плетете – а он из вас всех сейчас нелюдей наделает! Повагу убил, и вас убьет…

«Повагу убил… - думал Кощей, вспоминая первую ночь, когда встретился с Мороком – Это-то, конечно, учитель мой его угомонил… Но так из-за меня. Из-за меня»

Кощей внимательно вслушивался в речь Кузьмы и задним умом понял, что болтовня чернорабочего привлекает и задевает все больше и больше народу. Все вокруг уже молчали и вдумчиво слушали. Исчезли визги, выкрики, блеяния – весь мир клином сошелся на голосе Кузьмы, который словно вселенский судья зачитывал Кощею перечень его кровавых грехов. И зачитывал правильно, почти верно, будто бы он сам это видел откуда-нибудь из-за угла старой бани.

- …Да и всякие малые пакости чинить горазд, - завершил, успокаиваясь, речь Кузьма – Хоть той же браги, намедни, помните? Два ведра желал упереть!

Тягостный груз вины моментом сплыл с Кощея, и он вспомнил, что Кузька – та еще свинота.

«Решил под шумок и свои проказы под меня подмять…» - подумал он, озлобляясь.

И тут услышал знакомый голос:

- И что ты, паразит, предлагаешь?

Толстый такой голос, щетинистый, пахнущий хорошей едой, заморским халатом и матерым садизмом. Кощей нервически сглотнул. На его лбу, бусинками пота, выкатила испарина, а по спине прорысил холодок.

Это барин Трипет.

- Да, трепло, городишь много! – выплеснул из-за папашкиной спины меньшой Михалко.

Кощей даже представил, как высовывается из-за Трипета эта белобрысая мордочка, и ему поплохело.

- Предлагаю испять его, по народному желанию, - со скользким придыханием, ответствовал Кузьма. Он повернулся к Трипету и, сотворив на лице гнусную лыбу, добавил – С вашего барского позволения!

По собранию прокатилось одобрительное гудение. Что-то внутри бессмертного замерло и заставило внимательно прислушаться. Лицо его приобрело сосредоточенное выражение.

- Будет вам барское позволение, - преспокойно заверил чернорабочего Трипет, почесывая скрытое халатом брюхо – Мне давно не по духу эта сволочь летавцева...

Кузьма столь радостно молчал, что это было ощутимо в воздухе.

Кощей же, напротив, почувствовал, что нечто в его нутре намертво заледенело и разморозилось с такой силой, что одного резкого движения хватило ему, чтобы подняться и сесть на полу. Нечто во тьме сарая, бывшее судя по всему обернувшейся Бадзулой, испуганно зашевелилось и захлопало крыльями.

- Бадссс-…бадссС – хрипел он, шлепая сухими губами.

Кто-то в толпе взволнованно пискнул, и Кощей понял, что сделанные им передвижения оказались чересчур шумными. Свет лился на спину. Елозя тощим задом по полу, бессмертный с трудом повернулся к дверному проему.

«Ба! Так это же сеновал…»

Тот самый, что значился возле барского терема.

И теперь Кощей сидел здесь, связанный по рукам и ногам, скрюченный в три погибели и нелепо щурящийся измученным взглядом в блеск проема. Долговязый, угловатый, жалкий, он походил на какую-то опасную ползучую гадину, которой оторвали жало, и лишь озлобленный и несколько печальный взгляд ее напоминал о минувшем смертоносном величии. Правда, так более думали крестьяне. Взор Кощея можно было объяснить и просто пронзающим очи ярким светом.

- Ага-а!! – прокричал радостно Кузьма и его палец указал на ненавистного сожителя – Очухался, колдун!

- Ну-ка, ребята, соберитесь, - якобы ласково попросил барин – Сходите, выведите, его, голубчика, на свет белый да на суд людской!

Все растерялись. Кузьма так и стоял, с выпяченным вперед пальцем, нелепо указующим в темень сарая, где болезненно восседал Кощей, а затем, дрогнув, сложил руку назад и, оглядев ропщущую толпу, заявил:

- Я сам пойду.

Он выступил из-за спин собравшихся, сделал несколько неуверенных шагов к сараю и cтащил у кого-то из рук цеп – видать, для самообороны.

- Погоди, Кузьма! – окликнул его обладатель того самого «кабаньего голоса» - толстый, с обвисшими щеками и красными воспаленными зенками мужичище, ранее замеченный Кощеем на поле – Я с тобою.

В руках его был крупный и увесистый садник, выбор которого заключался в материале, из коего было сделано орудие. А именно – осины.

Следом уплелся еще один мужик – рыжебородый, худосочный и невзрачный. Он был ничем не вооружен.

Осторожно добровольцы подступались к сараю – да роптать уж не на кого – сами вызвались первыми идти. Впереди – нечисть, да позади – барин.

Разглядев, что стоящие в проходе тени приближаются, Кощей пополз вглубь сарая, оскалясь и издав предупредительное шипение. Шедший впереди Кузьма вздрогнул. На мгновение ему почудилось, что голубые глаза Кощея превратились в черные овалы, тут же сузившиеся в вертикальные кошачьи щелки.

Он помотал головой.

Злой взгляд Кощея, направленный на неприятеля, все же был человеческим. Голубые глаза выражали презрение и ненависть - но были голубыми.

«Пить надо меньше» - подумал про себя Кузьма и тут же отрекся от этой мысли.

Сбоку, окружая пленника, подобрался кабаногласый пухляк.

- Подымайся, нечисть! – неуверенно приказал он, подбирая Кощея за микитки.

- Придет тебе по заслугам! – ободренный поддержкой, вякнул Кузьма, подходя к бессмертному сбоку, чтобы поднять его на ноги, а может и пнуть.

Но тут он вскрикнул.

Вырвавшись из тьмы и порхнув над головой Кощея, скрывавшееся в темноте существо налетело на чернорабочего и ударило перьями по лицу. Кузьма повалился на землю, стоящий за ним щуплый мужичок пригнулся, выронив шапку, укатившуюся в свалявшееся сено, а кабаногласый испуганно присел.

Существо оказалось небольшой горлицей.

Толпа, увидев вылетевшую птицу, тревожно ойкнула и зашевелилась. Упавший на пол сарая рыжебородый мужичок, переводя взгляд с выхода, куда улетела горлица, на связанного Кощея испуганно приговаривал:

- Сварогом-отцом, Родом-Рожаницами, Белобогом-человекозаступником…

Кощей довольно хмыкнул.

Растерявшийся Кузьма, заметив это, испугался и обозлился одновременно.

- Чего распластались-то, перед поганым? – прикрикнул он на трусливых товарищей – Подымайтесь, расправимся с ним наконец!

- Кто еще с кем расправится… - проговорил Кощей тихим холодным голосом.

- Я теперь не в твоей власти, - злорадно хмыкнул Кузьма, поднимая вместе с толстяком пленника на ноги – Тебе бы сейчас о своей шкуре думать, душа моя…

Кощей лишь ядовито улыбнулся.

Он знал, что ничего хуже смерти быть не может, а смерти ему не видать.

* * *

Кощея выволокли из сарая и повели к барскому крыльцу. Слева его поддерживал Кузьма, справа – толстяк, хилый мужичок плелся позади. Распахнутая над головой синь неба, пропитанная и пронизанная солнечными лучами, резала глаза, а воздух ниже был исполнен шумом, говором и неприятными взглядами. Невольник медленно плелся куда вели, хмуро осматривая столпившихся людей. Никто не мог выдержать его тяжелого взора, полного затаенного гнева, совершенно не похожего на тот светлый, добродушный и неуверенный взгляд, что всего лишь несколько дней назад смотрел на них из полевой ямы.

Правда, нет. Мог один.

- Эээх ты, нечистая сила… - злобно пробасил Трипет тем самым голосом, из-за которого Кощею хотелось быть глухим – Мы ж тебя, как родного возбрали, за человека считали… а ты…

Кощей чуть не застонал. Трипет его выбешивал и скрывать это становилось все сложнее и сложнее.

- …а ты вот каков оказался, - завершил барин, когда бессмертного подвели к его крыльцу.

Трипет взирал на него с высоты нескольких ступеней, словно гордый орел на мелкое земноводное. Позади него, грозной и заинтересованной тушей, значилась барыня Глафира Кумушна, а за ней – и детки барские, во главе с меньшим Михалкой, любопытная моська которого выглядывала из-за широкой материнской спины.

Кощей старался не смотреть на хозяина, но более не от страха, а от отвращения. Лишь зачатки совести, поминутно напоминающие ему, что на сей раз он пойман за дело, помогали бессмертному сохранить хоть какой-то страх и стыд. Он искал в толпе знакомые лица, способные поддержать в этот позорный миг – но их не было. Ни Феклы, ни Демьяна, ни Сороки. Лишь кузнец Гаврила, стоявший ближе всех к барской семье, придавал взор земле, стараясь не встречаться взглядом с бессмертным. Понятное дело, он вынужден был справлять наказание над Кощеем, как самый сильный человек в селе. Однако кузнец терпел свою дополнительную должность едва-едва. Уж слишком добродушным Гаврила был.

Кощей тряхнул головой, проморглася и возвысил на Трипета гордый и лукавый взгляд:

- Каков, барин?

Барин замешкался, не ожидая такой дерзости, но тут же нашелся:

- Гадиной оказался, ты, Кощей, силой нечистою!

Народ загудел. Связанный хмыкнул и с улыбкой опустил глаза.

- Мы ж тебе верили, - продолжал барин, оперившись на перилу и без страха смотря на Кощея – Приютили под крылышком, одевали, кормили, поили…

- Я второй день не питаюсь, - заметил Кощей безмятежно.

- Так провинился, сволота! – развел руками барин – Ладно бы только брагу с подвала воровал…

При этих словах Кощей почувствовал, как придерживающий его слева Кузьма, тревожно пробежал перстами по запястью его шуйцы и скосился на него.

Кощей снова хмыкнул.

- …так то простительно. Кто токмо ее не тырил. Так ты с силой нечистою заигрываешь!

- То, что я полевика загубил? – напомнил бессмертный.

- То разговор другой, - не растерялся барин – Вот ты его сгубил, а после – бежал он от тебя. Может ты его в жизнь и ввел обратно? Да и старика Повагу упырем за тем же сделал? Мыслил село наше нечисти на растерзание отдать, колдун окаянный?!

- Так то может и правда, - воспротивился ему Кощей – Так зачем я его назад погубил, упыря?

- Испужался суда нашего доброго! – прошипел Кузьма сбоку, подыгрывая барину – Смекнул, что худо тебе будет – да угомонил его обратно. А полевика отпустил, как друга милого, чтоб хоть он уцелел!

Заключение было странным, но претендовало на разумность. Особенно в глазах крестьянской перепуганости.

- Молчи, козел вшивый… - прорычал Кощей сквозь зубы, да так, что все близстоящие прослышали.

- А-а! А?! Слыхали?! Слыхали!! – возгласил радостно чернорабочий – Разгадали его гнилой замысел, вот и брыкается! Тут же очевидно все до последнего – заделал нечисти нам сюда, скликал гадин, а теперь – упирается! Кончать его надобно, люди добрые, иначе – бед хлебнем, что есть сил!

- Смолкни, чушка, тебе слова не давали! - перебил его Трипет, чувствуя, что Кузьма перетягивает одеяло всеобщего внимания на себя.

Но по голосу его несложно было догадаться – барин со слугой согласен.

- Так что решать будем, люди? – спросил Трипет, обращаясь к крестьянам – Летавец-то наш и взаправду, сила нечистая! Как поступим?

Народ медленно и неуверенно загудел: каждый предлагал какую-нибудь гадость, но сказать ее в полный голос при Кощее все опасались.

- Да как я предлагал, - осмелился высказаться Кузьма – Полыни, осины, железом – да брюхом вниз!

- Пр-равильно… - заревел сбоку кабаний голос – Так его и прикончим!

- Утопить можно! – пискнул кто-то.

- Упыря тебе мало, еще и утопца захотел?

- Собакам скормить!

- В Киев, к князю, в клетку!

- …а собаки не околеют?

- Живым закопать!

- Может к богатырям в крепость?

- …весомо околеют. От такой дряни-то.

- …они-то наверняка знают, как с этими, с летавцами…

- Заколоть!

- Закопа-ать!

- …да не надо закапывать, вернется же.

- Сжечь?

- Про сжечь мне понравилось! – подметил барин.

- А мне про Киев с князем, - неожиданно вставил смутно знакомый голос за спиной Кощея.

Тот медленно повернул череп и уставился на давешнего молодца в шляхтеческих одеждах, с высоким лбом, уставшими глазами и завитыми черными усами. Бессмертный смотрел на него изучающе, прикидывая, чего ожидать от подобного персонажа. Негодяй хитро подмигнул летавцу.

- Значит, порешили соседа вашего приканчивать? – обратился он к крестьянам.

Те загудели.

- Конечно, - сплюнул Кузьма, приглаживая пятерней взлохмаченные волосы – За кой подобной твари на свету водиться?

Кощей кинул в его сторону злобный взгляд, Негодяй же не обратил внимания на выпад чернорабочего и продолжал:

- А, отчего ж так, люди, вы его во всяких зелах вините?

- Известно отчего, - пискнул Акимир – Упыря-то он наделал, паршивый!

- Как я слышал, он его как раз второй смерти предал, - улыбнулся Негодяй.

- Ну, так-то да, - задумался Акимир – Но оживил-то и он!

- И он, думаете?

Улыбка Негодяя стала шире, морщинки на лбу сгладились, печальные глаза стали чуть светлее.

- Ну так, а кто ж… - промямлил Акимир и тут же был перебит собеседником:

- Погоди, старче. Скажи, отчего Повага-то бедный помер?

- Этот его ворожбой погубил! – перебил старца Кузьма, хмыкнув в сторону Кощея.

- Обожди, на нем не начертано… - попытался остудить пыл обвинителя Негодяй.

- Как не начертано?! – возопил Кузьма – Да видел ли ты его, Негодяюшко?!

- Видал-видал, - не смутился Негодяй – И вот что тебе, Кузя, скажу. Это далеко не колдуна какого дело. Во сне всякое может случиться… крикса, ночница…Морок. Слыхивал про Морока?

- Ну, чего-т слыхивал… - буркнул Кузьма.

- Ну так и вот! Выел его сущность Морок, а Чернобог, из оставшейся, новую жизнь в мир пустил, темную.

«Сварогом-батюшкой…» - послышалось несколько голосов в толпе.

- Ага, им, - хмыкнул Негодяй, осматривая крестьян – А ведь Повага - кто?

- Староста, - гулко отозвался кабаногласый.

- Не о том, - махнул рукой Негодяй и почесал темя – Тут дело вот в чем. Упыри откуда берутся? Их либо чародеи темные клепают, либо они сами из недоживших получаются. Спалит кого молния, поток унесет, дерево пришибет, али хворь сгубит – что с ним станется?

- Упырь! - отвечала толпа.

- Или утопец, - заметил кто-то, сделав поправку на воду.

- Верно! - согласился Негодяй, радуясь сознательности и просвещенности слушающих – При жизни не пожили, вот им Чернобог и дает догулять.

- А этот пособляет! - перебил его Кузьма, снова кивая на бессмертного.

- Они и без его помощи восстанут, - не стерпел Негодяй, грозно косясь на чернорабочего – А этот ваш, едва-едва его прикончил. Благодари его еще! А будь он нечистым – воротился бы, что от полыни, что от чеснока, что от осины твоей. А так – все едино ему. Нечисть хоть немного – да поморщилась бы, знаешь ли.

- Так ты что, Негодяюшко, полагаешь что летавец наш невиновный? – вопросил барин, легко переметнувшийся на сторону знающего, и теперь взвешивая, кто скажет лучше – Негодяй или Кузьма с народом.

- Да, есть подобная мысль в голове моей… - согласился Негодяй, уловивший настроение Трипета и внимательно вглядывающийся в его глаза.

- А как же тогда?

- Да просто. Что ж вы, правил похоронных не знаете? Ежели человек не сам по себе – а вот так, да еще таким страшным образом, помер – промедлять нельзя. Сразу надобно ему жилы подрезать, полынью обходить, колом – и всем, чем полагается, а затем – в могилу, животом вниз. Желательно – подальше от свежих могил, а лучше всего – вообще вне кладбища. Так спокойнее будет.

- А, разве можно их, в землю-то? – послышался тихий глас старушки Марфы, появившейся из-за спины барина.

- А, отчего нет? – полюбопытствовал Негодяй.

- Ну так засуха, мор или что похуже может случиться. Мать Сыра-Земля разгневается, что такое в нее укопали – и будут нам беды.

- И как же тогда?

- Ну-у… - задумалась старушка – Когда я молодкой была, у нас усопших в лес волокли. Иногда им там маленькие избушки-землянки делали, еды клали, вещицы. Навещали порой.

- Так это своим ходом померших, нет? – сощурился Негодяй.

- Ну-у… Это да.

- А что с погибшими?

- Обыкновенно – в гноище в том же лесу кидали, да травой, мхом и ветками усыпали. Потом же обходили это место.

- О-о… То-то нежити раньше много было!

- Ну иногда их сжигали.

- Что мы и сделаем с нашим несчастным покойничком!

Все смолкли и уставились на барина.

«Про сжечь – мне понравилось!» - вспомнилось Кощею и тот едва сдержался от нелепого смешка. Так-то чувствовал он себя отвратительно.

Бессмертный глянул в лицо барина. То переменилось. Он сосредоточенно чесал подбородок, предав глаза долу.

- И как же? – спросил Трипет, грузно опершись на перилу крыльца.

За спиной его, в тени, проглядывалось смазанное лицо барыни, а с боку выглядывала светлая, неизменно веселая мордашка Михалки.

- Хм-м, - посмотрел на барина Негодяй – Полагаю, в бане.

- В той? – кивнул барин в направлении «той» бани.

- Да. Так сподручнее. Как знать – мож место целиком нечистое?

- А где он теперь? – поинтересовались из толпы.

- Покойник? – осведомился Негодяй.

- Да, покойник.

- В бане лежит, но… - поднял руку вверх Негодяй, заранее предотвращая возможную сумятицу – Не бойтесь! Я сделал так, что теперь не восстанет. А к темноте мы баню сожжем. Ежели барин позволит, - он посмотрел в глаза Трипету – Барин позволит?

- Позволит, - после секундного размышления, ответствовал барин.

Взгляд его остановился на связанной и согнутой фигуре Кощея:

- А с этим что?

Народ забубнил, но под мимолетным и тяжелым взглядом Негодяя мигом утих.

Лишь Кузьма пискнул:

- Да вот так, поверх костерка и сложить…

- Нет, - резко отрезал Негодяй - Нельзя так. Полагаю, вопрос о том, чист наш друг или нет – еще открыт. Посему, предлагаю проверить его моим, особым способом.

- Хороший способ-то?

- Достаточно… Многих красивеньких ткачих и торговок пирогами сохранил в Киеве.

Барин усмехнулся. Осмелевший народ посмеивался.

- Ну и, как проверять-то? – изучающе смотря на Кощея, спросил Трипет.

- Это в терем пожалуйте, Трипет Иванович, - заулыбался Негодяй и, легким жестом отогнав кабаногласого мужика и Кузьму от Кощея, взял последнего за плечо – твердо, но не грубо – Там все уж готово!

Кощей струхнул, но растерянность не давала развиться страху в разуме. Он снова медленно шел, снова – куда вели, но теперь – с небольшой надеждой пережить этот день без встречи с той самой смертью, которой для него нет.

«Ведь ежели люди увидят, что я не мру – так что они сделают? И ладно бы, рубили меня… Я ведь видел, что бывает, когда меня рубят. Ладно бы – топили – я бы просто не тонул. А так – гореть…Гореть? А что, ежели как полено сгорю – и все? Пепел. Или ветер. Чем я буду жить?»

Он чуть не споткнулся о ступеньку.

- Тихо брат, тихо, - прошептал Негодяй, удержав его за рамена – Смотри, раньше суда не расшибись!

Кощей смутно улыбнулся. Восходя на крыльцо, он заметил на коньке барского дома птичку-горлицу с синими глазами.

* * *

В терем вошли: барин с семьей, Марфа, Гаврила, Негодяй и Кощей. Гаврила, зашедший последним, затворил за собой дверь на крючок. Марфа заткнула тряпками слюдяные окна – чтоб с улицы не глядели.

- Так, - не медля более, спросил Трипет – Что за способ?

- Хороший, проверенный, - отговорился дежурной фразой Негодяй. Его взгляд пал на детей, барыню, Марфу – Пойдемте ко мне.

- Верно, - согласился барин и кивнул Гавриле – За нами. И следи за Кощеем.

Оставив лишние глаза в сенях, четверо направились в комнату, однако не в крайнюю - из которой четыре дня назад впервые выходил к Кощею барин, а в бывшую рядом.

Это была небольшая каморка, снабженная единственным маленьким оконцем, затянутым бычьим пузырем. Прялка и веретено, занимавшие почти что всю комнату – свидетельствовали о том, что владелицей этого скромного уголка барского терема являлась Марфа, а широкая лавка-лежанка, бывшая недалече от них, служила тому подтверждением. Рядом с ложем прислуги расположился ворох тряпок, выстланных так, чтоб на них можно было спать. По расписным завитушкам, повторяющим общие мотивы узоров платья Негодяя, можно было легко догадаться, что на этой подстилке спит он.

Опустившись на колени, Негодяй, немного повозившись в этом ворохе, извлек из него небольшую льняную сумку, украшенную замысловатой тесемкой и несколькими подвесками-оберегами, испечатыными языческой символикой не славянского толка. Раскрыв сумку, Негодяй быстро нашел в ней нужное – небольшой стеклянный пузырек, каких немного было в те времена на Руси. Изначально он видимо был бесцветен, но со временем приобрел бурый оттенок.

- Вот, то что надо! – показал собравшимся скляночку Негодяй, вертя ее в пальцах, подставляя мутные бока тусклому свету окошка – Теперь надобно миску, какую не жалко. Но чистую. И березовых листков, штуки три. Можно даже с веника нащипать.

- Марфа! – высунувшись в сени, позвал барин, и тут же наткнулся на служанку, которая, приложив ухо вплотную к двери, внимательно слушала их разговоры – Ан, ты тут. Старую миску и листов березовых, живо!

- Слышу-слышу! – отозвалась прислужница и засеменила за требуемым.

Долго ждать не пришлось.

- Сгодится? – спросила старушка, просовывая в дверную щелку деревянную миску для каш и полбы.

- Пойдет! – взял посудину Негодяй и протянул ладонь, в которую Марфа выкрошила три сухих березовых листа.

Недолго думая, Негодяй снова встал на колени. Поставив миску на пол перед собой, он выложил в нее березовые листы, потом извлек из сумы флягу и налил в плошку обычной воды. Листики живо закружились по водяному потоку. Когда они устоялись и замерли, чуть покачиваясь на трепещущей влаге, Негодяй ногтем снял крышку со склянки и, легонько встряхнув сосуд, выпустил из него единственную каплю смоляного цвета. Капля грузно плюхнулась в центр чашного озерца, расплывшись по нему полупрозрачной кляксой, и тут же с шипением растворилась, растворив вместе с собой и березовые листочки. От миски поднялся легкий пахучий дымок.

Стоявший ближе всего барин поморщился и помахал рукой, отгоняя запах. Кощей почувствовал легкую горечь во рту. Закрывавший выход Гаврила шепотом помянул богов. Негодяй даже не моргнул.

- Пойдет, - кивнул он и, подняв тарелку, поднес ее Кощею – Пей.

Бессмертный недоуменно перевел взгляд с миски на Негодяя. На предложенное месиво смотреть-то было больно, не то что пить.

- Выпей, Кощей, - еще раз повторил Негодяй, строго, но беззлобно глядя ему в глаза – Так надо.

Краем локтя Гаврила аккуратно подтолкнул Кощея к питию. Бессмертный суетливо оглянулся на кузнеца. Тот спокойно кивнул:

- Давай-давай…

Кощей снова посмотрел на миску, вздохнул и потянулся к ней дрожащими перстами. Осторожно взяв ее в руки, он, стараясь не дышать, поднес ее к губам.

И сделал глоток.

…

Резкая боль расползлась по рту и ноздрям, выжигая их изнутри, и устремляясь острой иглою в мозг, расплываясь там темным смрадным облаком. Лицо Кощея побледнело, затем покраснело и в тот же миг, он скачком отпрянул назад, чуть не своротив собой Гаврилу. Кузнец в ужасе отшатнулся от Кощея, а тот рухнул на пол и начал извиваться, вскидывая вверх свои тощие руки, топорщась и изгибаясь. Запрокинув голову, он пополз на спине по полу, рискуя – если не сломать шею – то хоть всадить парочку щепок в затылок. Вздулись вены на лбу, закатились под веки глаза, страшно выпирал кадык, казалось, желавший распороть кожу на шее и выскочить из нее. Наконец, Кощей дополз до косяка, ударился об него головой – шумом испугав стоящую за дверью Марфу, с воплем бросившуюся наутек – и начал выкидывать скрюченные пятерни, карябая дерево, словно захмелевший паук, пытающийся взобраться на стену. Наконец, оторвавшись от царапанья стен, Кощей перевернулся со спины на бок и начал тянуть руки вперед, хватая перед собой воздух, раскатисто закашлял, затем – заклекотал, и стал блевать. Белые, искрящиеся, словно снег в звездную ночь, пласты пены, расчерчивались редкими кровяными прожилками, облепляли половицы и губы изрыгающего ее Кощея. Наконец, он выпрямил руки по швам, не переставая вздрагивать, как выброшенная на берег рыба, тихо зашипел и угомонился.

Стало тихо. Кузнец и барин спрятались за спиной Негодяя, который совершенно спокойно созерцал все происходящее.

Гаврила, первый набравшись смелости, дрогнувшим голосом спросил:

- Помер?

- Нет, не должен, - спокойно отвечал Негодяй.

- А о-он, н-н-нечи-и-с-стый? – промямлил барин, косясь на неподвижно лежащего Кощея.

- Чище всех чистых, - вздохнул Негодяй, подходя к жертве питья и склоняясь над ней – Самое последнее средство проверить на чистоту. Даже те шельмы, которых чеснок, полынь и осина не пужали – от этого средства тут же выявлялись.

- Ка-ак? – все еще не понимал барин.

- От этого снадобья ни колдуну, ни упырю, никому другому из навьих прихвостней – ничего не будет. А нормальный человек разблюеется и только так. Снадобье это мой наставник несколько лет разрабатывал.

- Чурило? – поинтересовался Трипет.

- Да, Чурило. Все. Хватит тут. Уходите. И принесите сюда тряпку и влагу. Миску выкинете. А народу передайте, что кто летавца «нечистью» еще хоть раз назовет – сам заставлю пить эту гадость.

Кузнец и барин вышли. Последний сильно дрожал, поминал Сварога, Рода, Испуса Перста и прочих небожителей.

Негодяй, не долго думая, перевернул Кощея на живот, чтобы из того вылились последние сгустки пены, затем вытер его лицо тыльной стороной рукава, взял несчастного за микитки и уложил на Марфину скамью.

* * *

Итак, Кощей пробудился в третий – самый паршивый раз.

Во рту ощущалась страшная горечь. Болело горло. Голова трещала. На лоб что-то давило.

Разогнув пальцы на затекшей руке, Кощей с трудом дотянулся до чела и нащупал там комок мокрой тряпки. Он попытался стащить ее.

- Не тронь, - сонно приказал голос Негодяя откуда-то снизу.

- Га-адко, - проворчал Кощей, ощущая жуткую сухость в корне языка.

- Ща сменю, - вздохнул Негодяй, и, потягиваясь, встал с пола.

Возле скамьи стояло корытце, из каких обыкновенно поят поросят, наполовину наполненное водой. Негодяй подошел к лежащему Кощею, снял с его лба тряпку, промокнул ее, свернул калачом, положил на лоб летавца.

Тому сразу полегчало. Даже боль головная чуть отлегла.

- Ву-ух, - выдохнул Кощей, чувствуя одновременно прохладное облегчение и жжение в горле.

- Лучше? – усмехнулся Негодяй.

- Немного, - гортанно ответил Кощей и снова прикрыл глаза. Даже тот смутный пучок света, что лился из окна-пузыря, раздражал его глаза.

- Ну, ничего, это того стоило. Теперь тебя никто не тронет.

- Да?

- Да. Оправдал я тебя, Кощеюшка, как смог – оправдал.

- Благо… -он икнул - …дарю.

- Ты не злись на них только. Крестьяне – люди не злые, но пужливые. Не признали в тебе богатыря, по первой сути побоялись.

- Бога…кого? – не открывая глаз, наморщил лоб Кощей.

- Ну, богатыря. Ты ведь не местный, можешь не знать, понимаю. Летавец все ж-таки.

Кощей с силой разлепил веки левого ока и пристально посмотрел на Негодяя. Долго не стерпел, закрыл назад. Вздохнул.

- И ты меня этим тыкать будешь?

Негодяй улыбнулся, пожал плечами.

- Отчего ж тыкать? Чего худого в богатырстве?

- В летавничестве, - исправил Кощей.

- Я разве выражал что-то против летавничества?

- Ну, как же. Это ж нечисть, летавец-то. Как полевик или… упырь, положим.

- Кто сказал?

- Все.

- Да что они в этом понимают… - махнул рукой Негодяй – У людей, все что непонятно – жуть кромешная. В воде – значит водяной; в лесу – полагается леший; коль по болоту бродит – шишига. Ну а с неба, значит – летавец. И значит, тоже опасный.

- Ну а кто ж я, ежели не летавец? – удивился Кощей.

- Не знаю, - не колеблясь, признался Негодяй – Более того, скажу тебе – летавцев никто ни разу и не видел.

- А?

- Да.

- А что ж вы про змеев сказывали?

- Что? Что летавцы – как змеи? Так это от Горыныча пошло. А так – никто их и не ловил, летавцев-то.

- Причем тут Горыныч?

- Я тебе чуть после объясню. Вижу, ты оправился, раз так бойко лясы точишь. Может покумекаем о кое-чем более интересном?

Кощей взглотнул, ощущая, как сухость скребет горло.

- Мне б попить.

- Хорошо, жди.

Негодяй быстро вышел из комнаты, затворив за собой дверь. Услышав хлопок, Кощей снова разлепил левый глаз и тяжело осмотрел комнату.

Все было также, как до его падения. Только в углу, ближе к дверному косяку, виднелся протертый след от пены.

«Три раза спал, боги, три раза. И где ж Морок шляется, позвольте узнать? Столько дряни, хоть бы посоветовал чего. Голова его туманная-я…»

О-ох… тяжко.

Дверь снова скрипнула. Глаз вновь закрылся.

- Держи, - обозначил себя голосом Негодяй – Открой глаза. Сесть можешь?

Вместо ответа Кощей закряхтел и тяжело сел на скамейке. От резкого подъема у него потемнело в очах, но через секунду все сгладилось.

- Ты не бойся, это нормально. Такое со всеми после этой настойки бывает. Я как-то сам из любопытства выпил, так чуть с Велесом не поздоровался на том свете.

Кощей слабо кивнул и стал прихлебывать из предложенной Негодяем кружки. Вода словно изгоняла из тела жгучую смесь, вымывая нутро, как волна речной берег.

- Хорошо? – спросил Негодяй, присаживаясь рядом.

- Нормально, - кивнул бессмертный – Теперь – проще.

- Ну и отлично, - Негодяй улыбнулся, принимая кружку назад – Побеседуем?

- О чем?

- Да вот, скажем, о тех же упырях…

Кощей посмотрел на Негодяя, сказав все взглядом.

Негодяй, спокойно смотрел в голубые глаза летавца. Он без труда прочитал в них усталость и легкий испуг, что, впрочем, только придало ему решимости.

- Я знаю, что его убил ты, - начал он, выждав небольшую паузу и не отводя взгляда от Кощея, продолжил – Косой приколол к стенке бани. Отпираться не советую, многовато народу видело. Да и под ногтям у тебя, вишь, - Негодяй быстро схватил Кощея за длань шуйцы и поднес к глазам –… кровь упыриная. А? – он чуть провел своим ногтем под пластинкой ногтя Кощея и показал ему извлеченную оттуда черноватую грязь, собранную в комок сукровицу – Ага. Такое токмо от мертвой крови бывает.

- Я…

- Ты, - продолжал Негодяй, не отпуская шуйцы собеседника – не рыбак и не доярка. Зачем тебе до петухов вставать? А, брат? Что-то тут нечисто. На кой ляд ты к мертвяку наведался?

Кощей не знал, что сказать, но тут язык сплел что-то свое:

- Я просто знал, что там будет упырь.

Негодяй озадаченно посмотрел на него.

- Вот как?

- Да, - продолжал Кощей, с тем же странным чувством, что говорит словно и не он – Просто почувствовал – и все тут.

- Ты слышал что-нибудь про Морока? – резко спросил Негодяй.

«Да» - чуть не ляпнул он от неожиданности.

- Нет, - ответил за него язык – Хотя… Да, слышал. Фекла что-то про него говорила. Мол, кошмары наводит и хвори.

- Хм, - усмехнулся Негодяй – Хвори…

Он отвел взгляд от бессмертного и уставился куда-то вперед, в стенку перед собой.

Кощей глядел в сторону Негодяя со страхом и облегчением. Чуть не поймал, подлец. Чуть не поймал! Нечистый же этот Морок, ох нечистый… Нечистее всякой нечисти. Все темные под ним ходят: полевики, упыри, ведьмы. И сам черт ему не брат, и крикса – закуска. Все его боятся: люди, звери, твари. Да и Кощей ему на кой-то. Кощей уж давно смекнул, что не от людей он, а от Морока и мира его темного. Вот, токмо, кто ж хозяин тот, Мороков, таинственный? Раз вся нечисть Мороку подчиняется – так кто ж его сильнее быть может?

«Спрошу, вызнаю, выпытаю, кому мы с ним служим. О-ох, узнаю. Умру – узнаю. А я-то точно не умру… А Негодяй хитер, не зря осведомился. Знает, откуда птица летит. Небось немало прихвостней Мороковых истребил. Ну да ладно, не выдался. Теперь будем слушать, что он скажет…»

Негодяй, подперев подбородок десницей, а локоть десницы – коленом, начал куда-то в сторону:

- Морок много чего насылает. Он вот именно то, что нечистью именуют. Люди, опять же, скажу тебе, Кощеюшка, в нечисти – как кроты в оттенках. Все что им чуждо – сила нечистая. Оттого они на тебя все беды и валят. Упал ты летавцем во поле – значит, от тебя полевик! Да и не суть, что тварь могла сама на шум прибежать. Не схоронили старичка-Повагу, смерть ему Ирием, как надобно – упырем стал, сызнова ты виновен! Тут уж, пожалуй, у кого горшок разбился али кура подохла – и то бы на тебя списали.

- Злые они… - процедил Кощей, смотря на пол.

Негодяй покачал головой и глянул на бессмертного.

- Нет, не злые. Тревожные и пугливые – и вся недолга.

Кощей понял, отчего у Негодяя такой печальный взгляд.

* * *

- Вообще, даже те, кто защищает людей от нечисти – не всегда люди. В княжеской дружине, по больше части-то, конечно, люди – но так они чаще границы стерегут. Враги их- степняки. Кем бы их там не нарекали – все едино люди и с ними легче. Огнем не пыхнут, порчу не наложат, зверем не обернутся – у них орудия попроще: луки да сабли. Свое бери и топай – бейся! А нечисть…нечисть – она хитрее. Она на границах не сидит, она тута, внутри водится – по лесам, по болотам, по деревням да селам. Хитрая – с кулаками редко первая набросится, а облапошит и в два счета изведет. Вот посему, и не всяк человек супротив нее пойти может, а уж тех, кто отважился, у нас по-особому называют – богатырями. Правда, средь них чистых людей мало, почти нет. Кто ж уж там? Ну, Самсон Самойлович – начальник в войске княжеском, Марь Моревна. Учитель мой милейший, разумеется, Чурило Пленкович. Да и те: то у богов старых помощь вымолят, то защиту наколдуют. Всякое бывает. А ведь есть и настоящие чародеи, оборотни…

- Например?

- Ну, был такой богатырь, да-авны-ым давно. Вольгой Всеславьевичем звали. Мог он обращаться почти что в любую тварь – и в щуку, и в волка, и в тура. Вот уж волхв настоящий! Так и не на гадости силу свою изводил – с юных ногтей в военные походы ходил, аж до самой земли Индийской. Хотя и папенька у него был… - усмехнулся Негодяй.

- Так кто папенька-то?

- Змей Горыныч.

Кощей призадумался.

- Стоп. Змеи – это большие такие чудища, с хвостами и крыльями?

- Да. У них еще глав от трех и более.

- …а-а, а как?

- Что? Родился?

- Ага. От кого?

- Ну-у-у, была такая княжна Марфа Всеславьевна, и есть легенда, что она, во время одной из прогулок, наступила на змею и вот от этого…

- На змею?!

- Это лишь версия… Вернее – главная версия, за которую не давали по шеям. Горыныч мог и в человеческую личину оборачивать, и с женщинами сходиться. А сладострастник он был ужасный. От него про летавцев - змеев соблазнителей и пошли разговоры. Хотя, чаще со змеиным племенем боролись как раз-таки. Да и люди, с легендами поинтереснее Вольги Вселавьевича…

- Например?

- Например? Ты слышал о человеке, рожденным коровой от рыбы?

- …

- Хе-хе-хе… Да, «змеи» - не предел! Есть такой богатырь в отставке, известный, Иван-коровий сын или же Иван Быкович. Ты мне напомни, я как-нибудь поподробнее его историю расскажу. Но там уж совсем случай темный.

Негодяй задумался на мгновение, затем продолжил:

- Впрочем, есть и те, кто просто силы из природы али колдовства черпают и пользуют. Про Илью Муромца слышал?

- Нет.

- Он сиднем сидел на печи тридцать лет и три года - ни руками, ни ногами не владел. Но однажды, к его дому пришли калики перехожие, как их сам Илья назвал - хотя у меня и есть больше подозрения, что это были одни из последних жрецов местных божеств, очевидно связанных с землей. Калики попросили Илью принести им воды, однако, тот не смог им пособить и отвечал, что слишком немощен, чтобы исполнить сию просьбу. Тогда, калики сказали, что он отныне здоров и может встать. Илья проверил – слез с печи и впервые в жизни пошел на своих ногах. Руки его также пришли в движение. Илья смог отворить двери и впустить калик на двор. Те же предложили ему еще питие, от которого богатырь и приобрел свою силу, в коей, кстати, из ныне живущих богатырей, его, пожалуй, никто превзойти и не может.

- А что ж за божество ему помогает?

- Хм… Полагаю, что Мокошь. А быть может, сущность порожденная ею, называемая в народе Мать Сыра Земля. Этакое воплощение богини в этом мире.

- Э-э…

- Ну, смотри. Сама Мокошь в других мирах обитает. Идолы ее тут все почти посмяли, за что она на людей, дело ясное – в обиде. Но так, на всякий случай, водится тут некое создание, которое может и с людьми связаться, и с нею.

Кощей задумался.

- А, у многих богов такие «наместники» есть?

- Ну так… Велес порою сам здесь появляется. Он может вообще по всем мирам шастать, но чаще промеж Нави и Срединного восседает, границу сторожит. Бог загробного мира все-таки. До него, конечно, не достучишься, ежели он сам этого не захочет. А так – Семаргл есть, что людей со светлыми богами время от времени связывает, и Морок, про которого тебе Фекла рассказывала, - нечисть с навьими богами сообщать.

Ага… Вот он где, «Хозяин»-то…

- Понятно. Так что, Илья силу от земли получает?

- Ну-у… До конца не ясно, но во всяком случае – она его подпитывает.

Негодяй выдержал паузу и продолжал:

- Как видишь, многие богатыри, что землю нашу защищают, не очень-то и люди… Во всяком случае – не простые люди. У многих есть какая-нибудь особая способность: кто колдует, кто оборотничествует, кто от земли силы берет…

- …а кого и корова родила.

- Не смешно. Да, так. В любом случае – кто-то имеет особые способности. Например, - Негодяй перевел взгляд на Кощея и посмотрел ему прямо в глаза – Упырей чувствовать.

* * *

- Это что ж … - Кощей растерянно моргал глазами, не зная, что ему и делать – Вы меня с собою взять хотите?

- Ну, это еще вилами по воде писано… Хотя и не писали они ничего никогда на воде. Однако, способности у тебя явно есть.

- Упырей-то находить?

- Не только. А полевик? Ты же и полевика смог загубить. Два чудища за четыре денька – многовато, друг Кощей.

- А отчего это у меня?

- Да уж не знаю, отчего. Летавец ты – и все тут. А что такое есть летавцы – никто толком не знает. Может, вы как раз-таки не нечисть, а ей что-то сугубо противоположное. Может, вы ее истребляете, а?

- Ам… Я не знаю, честно.

- Но ведь полевика убил?

- Убил, - кивнул Кощей.

- Что Повага упырем станет – предчувствовал?

- Предчувствовал.

- Вот. И темного в тебе ничего нет. Отчего бы и не поехать со мной, а?

- а-а…

- Захочешь – будешь со мной да с Чурилой, по селам-деревням ездить, нечисть истреблять. Передумаешь – может, в дружине будешь ходить, ворогов на границе разорять. Все ж лучше, чем тут с сохой загнивать? Кощей, подумай!

Кощей думал. Серьезно думал.

Неловко-то как. Морок ни разу под руку не подвернулся, не посоветовал ничего. Пропал, зараза – и не шевелится. А Кощею думать. Однако как неприятно думать о своей судьбе, когда живешь всего-то четыре дня…

- Я после отвечу… - выдавил он наконец.

- Давай-давай, не спеши.

Глава 14: Мир теней

- Здесь тебе, сила нечистая, нет части и участия, места и покою, не делай пакости сему месту и дому, и человеку, и скоту, беги отсюда во Навь кромешную, где твой настоящий приют, да тамо и обретайся…

Пихто стоял на коленях, обращаясь к некой сущности, которая то ли была, то ли не была в углу дома.

Ан, нет, не была. Старик со стенкой разговаривал.

- Чего это он? – прошептал вполголоса летавец, обращаясь к Коробейнику, который присобачивал значок двуглавого коня на пояс Журавлю.

- Он заговор делает, - прошептал Коробейник, возясь с пристежкой – Чтобы нам тут никто не помешал… Ты кстати потише там…

- Это магия такая?

- Да. Тихо.

Пихто долго готовился к заговору. Ставил в угол плошку с водой, стоявшую там и теперь, ходил по дому с колокольчиком, а сейчас… А сейчас – вот так. Во тьме, даже при слабом мерцании лучины, было видно, как его глаза чуть светятся изнутри, карим и фиолетовым цветами. Губы его едва разжимались и сжимались вновь. С уст во тьму плавно ложились слова:

- Отойди дух нечистый, дух проклятый, на сухи дерева, на мхи и болоты. Там тебе пребывать, злые шутки свои шутить, в пустом месте камни проедать, в сухом лесе дерево разгрызать, в море глубоком воду хлебать…

Перед ним лежал на спине Бажен. Его лицо было жуткого бледно-желтого цвета. Впалая старческая грудь, покрытая седыми завитушками волос, судорожно вздымалась вверх-вниз, а под ней, расползаясь красной отметиной, словно крапивный ожог, ширилось воспаленное пятно. Чесалось, небось, страшно – но своей беде дед помочь никак не мог – руками и ногами владел он вовсе плохо. Дряблые старческие мышцы, ко всему прочему ослабленные болезнью, напрягались и снова расслаблялись в сильных судорогах, морща блеклую кожу до состояния гусиной. Дабы движения больного не смущать, всю верхнюю одежду на нем, вплоть до самого пояса, порвали и клочками бросили в углу. Однако это не помогло. Глаза Бажена все так же страшно и быстро хлопали, и слезились.

- Будто вертолет поймал… - пробурчал под нос Коробейник, проходя мимо больного.

На втором слове летавцу померещилось нечто огромное и жужжащее, аки гигантская стрекоза.

«Очередное колдовство? Словечко заговорное?» - весьма может быть.

Коробейник теперь возился с оберегом для Ховалы. Тут все было несколько проще: продев сквозь маленькую дырочку между глав «лошадей» тонкий шнурок, он надел амулет на шею старику. Сам же Ховала сидел странно и нервно. Уперев твердые пальцы в выступающие сквозь ткань свитки острые коленные чашечки, старик, казалось, сгорал от нетерпения приступить к работе. Кончики его перстов под ногтями едва-едва светились красным, но безобидным огоньком. У летавца не вызывало сомнений, что в грядущем ритуале изгнания духов главную роль будет играть именно он.

Делами был занят и Муромец. Самостоятельно приладив защитный брелок на пояс, он натирал какой-то мазью откуда-то взявшуюся у него палицу. Хотя, догадаться откуда она, было не так уж и сложно – видимо, дом колдуна был постоянной базой богатырей.

«А все же, зачем мазь?»

- Это чтобы особую нечисть гонять, - поймав взгляд летавца, прошептал Илья – Сейчас сам увидишь.

- Уа-а-а-ау… - провыл Бажен, содрогаясь в бреду всем телом и колотя пятками по полу.

Пихто, не смея оторваться от заговора, лишь раздраженно повел плечами, намекая болтунам, что их говор здесь неуместен.

Коробейник, увидя это, повернулся к богатырю и летавцу, приложил перст к устам и беззвучно цыкнул на них. Те сразу смекнули, что любой звук здесь – лишний. Муромец кивнул, найденыш похлопал глазами. Оба умолкли.

Ведун чуть повысил интонацию, видимо, подходя к кульминации обряда. Коробейник, смекнув это, встал на колени и, поставив перед собой короб, стал копаться в его внутренностях. Наконец, выудив из него нечто белое и длинное, он направил это на пол и стал вычерчивать линию.

Пихто закончил заговор и встал с колен. Коробейник, тут же воспользовавшись моментом, прошептал, подняв взгляд на летавца:

Мел.

- Уже закончили? – осторожно прошептал Ховала, уловив звук.

Летавцу показалось, что старик спрашивает более из вежливости, чем из неосведомленности.

- Да, батюшка, мы все… - проговорил Пихто, подходя к старцу – Сейчас я повязочку с вас сниму. Только глаза не сразу…

- Знаю-знаю, - отмахнулся Ховала – Не впервой ж!

- Хорошо, - ведун поднес пальцы к голове колдуна, коснулся повязки и начал ее аккуратно развязывать.

Знахарь, корячась на полу, завернул линию, видимо, вычерчивая круг. Летавец прищурился и разглядел на полу несколько былых остатков таких окружностей. Видать, их чертили тут и раньше, да только стерли.

- Это такая защита от нечисти, - заметил Илья – Есть среди них такая порода злобная, что сей круг заговоренный пресечь не сможет.

- А что ж Бажен вне его?

- Ну так мы с него нечисть сгоним – а там внутрь втащим.

- Чтоб обратно не прицепилась! – с кряхтением добавил Коробейник, проползая мимо них на карачках и заходя уже на последний оборот круга.

- Она спадет и в том страшном лихорадочном мире останется, из какого выползла.

- А как спадет? – непонимающе спросил летавец – Мы ее этим? – ткнул он в богатырскую палицу.

- И этим тоже, - усмехнулся Пихто, снимая повязку с глаз Ховалы – Но не это самое важное. Теперь-гляди!

Он быстро повернулся к Журавлю, указал на лучину и приказал:

- Туши!

Жура добежал до лучины, задул ее, и в избе тут же стало темно, как в погребе. Окон-то в комнате не было. Да и не нужны они были. На ощупь Журавль добрался до круга и обопрясь на плечо летавца, зашел внутрь защитного места.

Наступила напряженная тишина.

Во тьме было слышно, как Ховала встал с лавки. Он сделал несколько неосторожных шагов по древу. Летавец не мог видеть, но чувствовал, что Пихто поддерживал сзади своего учителя.

- Все. Дальше сам, - сказал колдун своему помощнику и тут случилось необычное.

Летавец сразу не понял, что произошло. Непроглядная тьма, окутывающая всю внутренность избушки, неожиданно озарилась светом, вспыхнувшим ярчайшим красным светом, от которого все присутствующие резко и испуганно зажмурились. После, света стало меньше. Летавец проморгался, осторожно открыл один глаз, оглянулся. Слева, чуть щурясь, стоял Муромец, перебирая пальцами по рукоятке палицы. Тут же был Журавль, беспокойно переводящий взгляд из одного угла комнаты в другой.

Ховала раскрыл глаза. Летавец не знал, как выглядит василиск, но от такого взгляда, наверняка, даже столь серьезная животина бы окочурилась. Очи колдуна были пламенно-красными, и освещали избу, наполняя ее чародейским светом, от которого вокруг становилось светло, аки днем. Притом и сам Ховала словно помолодел: приосанился, распрямился, в седой бороде появились черные пряди.

- У-ух, - выдохнул он – Хорошо! Пихто, иди в круг.

Пихто, осторожно огибая учителя, проследовал к остальным.

Колдун поворотился к бредящему Бажену, лежавшему вне круга, и все также прибывающем в ужасном приступе. Он, видимо, даже не замечал происходящего.

- Та-ак, братец, - проговорил Ховала, поворачиваясь к нему – Сейчас посмотрим, в чем тут дело…

Ховала закрыл глаза, и в воздухе, не дальше чем за шаг от круга, проползла махонькая огненная линия, расчерчивающая реальность на тонкие грани. Затем, она разделилась на две и раскрылась. Летавец не верил своим глазам, но… но… это был глаз. Воздушные веки оформились в сферу и медленно сползали, обнаруживая под собою пламенное око с вертикальным «кошачьим» зрачком. Летавец обвел взглядом Ховалу – возле него загорелось еще два подобных глаза: один – сверху, прямо над головой, второй – по правую руку.

Стало заметно светлее.

- Ого, - сощурился Ховала, а вслед за ним и три его огненных глаза – Что ж тут такое-то?

Коробейник дернул летавца за рукав и восторженно прошептал, указывая на Бажена:

- Смотри!

На старике действительно сидело нечто диковинное. Бледное, полупрозрачное, не совсем материальное – оно колыхалось, как «медуза» или «целлофановый пакет» - как подумал летавец и, скорее всего, имело водяную или студенистую структуру. Причем, освещалось оно лишь тогда, когда «вспомогательные» глаза Ховалы сосредотачивали на нем свой взор и то, так – волнами; отблескивая то одним, то другим боком. Само оно было большим – пожалуй, с Баженову голову, и сидело на груди, где у старца были самые страшные воспаления и боли.

- Трясовица? – тихо прошептал Журавль, обращаясь к остальным.

- Может быть, - хмыкнул Коробейник, чуть приподнимая посох.

- Да, - кивнул Илья, перекладывая палицу из руки в руку.

Таинственный силуэт округлялся под лучами «глаз» Ховалы, становился более четким и, как ни странно, начал наполняться светом. Его прозрачноватая плоть, напоминающая тельце бледной поганки, начала окрашиваться золотистыми сиянием и сверкать изнутри. Однако мнимая красота не отняла у чудовища его отвратительной сути. Нижняя его часть, полукруглая, походящая на низ пенька, впилась уродливыми отростками прямо в плоть Бажена, просунув студенистые лапки под кожу старика и высасывая из него… что-то…

- Говорил же, что трясовица, - прошептал Муромец, не отводя взора от твари, вцепившейся в Бажена.

Это замечание словно пробудило летавца от испуганной завороженности. Ткнув локтем в бок Коробейника, он шепотом спросил у знахаря:

- А что это?

- Трясовица, сказано же тебе.

- А сама по себе она что?

- А?

- Гриб, зверь, червь?

- А-ан… Черт ее знает. Нечисть и все, - он перевел взгляд с трясовицы на летавца, сообразил, что тот требует более-менее «бестиарных» объяснений, тяжело вздохнул и признался – Еще не исследовал. Сложно.

- Почему?

- Трясовица, она… понимаешь, как сказать… Немного не от мира сего. То есть – не совсем материальна в Срединном мире, но может воздействовать на обитающих здесь существ, когда они спят или больны. Это такой, знаешь, инфернальный паразит, вот. Другого слова найти не могу.

- И видит его только Ховала?

- Ховала его может проявлять, чтобы его видели и мы. И не только проявлять. Может и уничтожить – но это еще сомнительно.

- А если не уничтожит?

- Придется нам, - пожал плечами Коробейник, показав головой в сторону Пихто – Ближним колдовским воздействием.

- В крайнем случае – силовым, - заметил Муромец, снова переложив палицу в ладонях.

- Что ж ты за сволочь-то такая, не сводишься… - совершенно параллельно разговору пробормотал Ховала, очевидно, обращаясь к трясовице. Три его глаза направляли свой пронзительный взор прямиком на пузырь гадины, но та лишь морщилась, шла волнами и тихо гудела, от чего у Бажена возобновились приступы содроганий.

- Не выходит, - промямлил колдун, недовольно смотря на нечисть – Эй, пособите!

Коробейник и Пихто переглянулись.

- Оберег на месте? – осведомился знахарь.

- На месте, - ответил ведун. Как и все присутствующее, Пихто имел амулет в виде двуглавого коня, который видимо успел надеть, пока летавец наблюдал за проявлением трясовицы.

- Ага, - кивнул Коробейник, поднимая посох – Ну, с бог…ами.

- Сварогом-отцом, Родом-Рожаницами… - начал Пихто, переступая меловой круг.

Как только двое покинули круг, шар трясовицы, казалось, зашевелился и что-то внутри него начало булькать и переливаться.

- Файрболом? – поинтересовался Коробейник.

- Че? Огнем?

- Да.

- Нет. Дай кое-что попроще попробую… и побезопаснее.

Пихто поднял руки, направляя их в сторону чудища и скрючил пальцы. Тварь, лишенная всяких видимых органов чувств, все равно настороженно завозилась, переливаясь внутри себя какой-то слякотью.

Взгляд ведуна не отрывался от проклятого живого шара, а под кончиками его перстов начали загораться голубоватые огоньки.

Пихто сделал несколько шагов вперед. Тварь заметно всколыхнулась. Ей это явно не нравилось.

Пихто довольно хмыкнул, видя недовольство трясовицы. Чувствуя превосходство над растерянной и испуганной нечистью, он уверенно шел к ней, уже собираясь коснуться противницы зачарованными пальцами…

- Аккуратнее, сейчас гифы выкинет! – выкрикнул Коробейник, видя в глазах старшего товарища опасную самоуверенность.

Словно услышав знахаря, трясовица резко дернулась и, сократившись, выплюнула из себя нечто. Оно было длинным, тонким, белым и походило на громадного бледного многоголового червя. Или плетку-семихвостку. Оно извиваясь, застыло в воздухе, поднявшись выше головы Пихто, но другим своим концом все еще было в шаре трясовицы. Это была ее часть, вроде шеи черепахи, высунувшейся из панциря. Правда, шея-то у черепахи одна, а не семь, да и кончается мордой – а не бледными, блестящими золотом точками.

- Берегись!! – окликнул Пихто Коробейник, испуганно следящий за происходящим.

Семь тонких «пальцев», венчающих ленту трясовицы уже собирались сомкнуться и броситься на ведуна, но тот выставил руки вперед и удержал гадину на расстоянии. Между ними словно выросла невидимая стена, в которую, с одной стороны – уперлась своей «лапой» трясовица, а с другой – сдерживал натиск старик Пихто.

- Что это? – проговорил летавец.

- Она ему сейчас в лицо вцепится и семена туда отложит, и он как Бажен станет… - проговорил быстро Илья, поднимая палицу и собираясь переступить круг.

- Жди!!! – резко остановил его Коробейник и, подняв посох, крикнул Пихто – Подымай ее!

- Ох, щ-ща… - проскрежетал зубами ведун и стал отводить руки вверх.

Трясовица отчаянно сопротивлялась. Все семь ее «щупалец-гифов» беспорядочно бились о воздушную заграду, а в центре, в том месте откуда они отходили, образовалось некое подобие рта, похожее на пасть миноги. Лапы гадины тарабанили по колдовскому щиту. С них стекали слизь и слюна, а кусочки от шариков на концах щупов начали трескаться и шелушиться.

- Черт, выше! – надрывно возопил Коробейник, направляя посох в сторону Пихто и осаждающей его нечисти.

- Э-эй! – выкрикнул вдруг Ховала – Я знаю, чем такое кончается!! Не надо, нет!!!

- Ну так помоги! – крикнули ему хором знахарь и ведун.

Колдун тяжело вздохнул и скосил левый глаз в сторону Коробейника. Вслед за ним поворотилось и одно огненное око.

- Давай.

- Давай! – прохрипел Пихто, выгибая пальцы из последних сил. Мешочки на лапах трясовицы уже почти лопнули – и сквозь белую шелуху проглядывались золотистые крапинки семян гадины.

«Ловец снов» на рогатине Коробейника затрепыхался, блеснул белым и из самого центра его вынырнула странная, голубоватая искра. Только обозначившись, снаряд тут же пошел выписывать круги, приближаясь к Пихто с трясовицей, и увеличиваясь с каждым оборотом.

- Выше! – прикрикнул Коробейник, но это было напрасно.

Снаряд прошел мимо взгляда огненного ока Ховалы и словно поблек. Летавец внимательно наблюдал за его путем и едва сдержал вопль испуга и удивления, когда огонек приблизился к голове Пихто, легко прошел сквозь нее и вылетел из рта ведуна, как пламя из пасти дракона. Затем, огонь проник сквозь воздушную стену и вдарился в трясовицу, залетев прямиком в ее миножью пасть.

На секунду в избе воцарилась тишина. Все словно замерло и уставилось на гадину, ожидая ее реакции. Впрочем, ждать пришлось недолго. Трясовица замерла, словно задумавшись, потом странно и громко треснула, зашипела и начала корчиться. Щупальца, извивающиеся петлями, начали обугливаться с концов и, оторвавшись от воздушной стены, едва сдерживаемой Пихто, брякнулись на пол. Мешочки с семенами рассыпались обычным пеплом, а подкопченная культя отростка, судорожно извиваясь, стала забиваться назад – в золотистый панцирь.

Бажен, почувствовав облегчение, резко раскрыл глаза. Искалеченная нечисть, пусть и держала его до сих пор, но теперь уже не мучила столь сильно. Чахлая грудь старца стала судорожно поднимать вверх-вниз, входя в здоровый ритм.

Пихто медленно осел на пол. Он закашлялся - дыхание его было неровным, прерывистым. Летавец пригляделся – кончики пальцев старика были подернуты кровавой каймой.

- Цел, дед Пихто? – спросил Коробейник, оправляясь.

- Не шибко, - признался тот, сплюнув на сторону.

Ведун поворотился к трясовице. Та уж готовилась издохнуть – скукожилась, поблекла и, кажись, уменьшилась раза в три.

- Кончать ее надо, - выдохнул с натугой Пихто.

- Верно, - согласился Коробейник, поворачиваясь к Ховале – Посвети, отче, добей гадину!

- Лады, - кивнул Ховала и сощурил глаза.

Вслед за этим движением прищурились и все три огненных глаза. Поток лучей, исходящих из них, собрались на умирающей трясовице и словно обозначил ее особым световым пятном.

Тварь пискнула, зашевелилась и уже совсем собралась на свидание к Велесу, как вдруг…

- Погоди-погоди… - пробормотал Коробейник, вглядываясь в умирающую нечисть.

Чуть привстал с колен и Пихто.

Нечто…

* * *

…вроде тени, нависло над Баженом. В странном свете, опоясывающем издыхающую трясовицу, обозначился нечеткий контур, отдаленно похожий на человеческий. Длинное, тонкое, завернутое в какое-то ветхое тряпье, темными лоскутами колышущееся в воздухе - словно в воде, оно стояло сгорбившись, внимательно рассматривая затухающий пузырь на груди Бажена. Создание было бледным черным отблеском – кажется, существуя не здесь, а под еще одним слоем невидимого мира.

- Что… что это такое? – запнулся Коробейник.

Тень вытянула руку вперед, выказывая длинные сучковатые пальцы, похожие на ветки мертвого дерева, и, аккуратно обхватив ими уже ничему не сопротивляющуюся трясовицу, потянула ее вверх. Корни золотистого шара, пронизывающие плоть старика и светившиеся под его кожей разветвленной паутиной, легко выскользнули из тела Бажена. Старец тут же хрипло выдохнул и резко раскрыл глаза. Трясовица его больше не мучила.

Темный спаситель не обратил на это никакого внимания, да и явно не за тем пришел. Сжав в черной ладони извлеченную из Бажена трясовицу, корни которой бахромой свисали меж его пальцев, существо потянуло золотистый пузырь ко рту, вернее – к тому месту, где он наверняка должен был быть, и начало всасывать его.

Очухавшийся Бажен хлопал глазами, соображая куда он попал и, подняв взгляд и рассмотрев над собой чавкающую образину, не сдержался и испуганно завопил. Тварь, раздраженная неожиданным звуком, перепугано подавилась, сплюнув часть жижи трясовицы на Бажена, и снова склонилась над ним, недовольно и почти беззвучно заурчав.

- Что там такое? – крикнул Ховала, и его голос словно выдернул всех из оцепенения.

- О-о-о тут какое! – воскликнул Коробейник и тут же придя в себя, схватил Бажена за плечи.

Мощным рывком знахарь притянул старика к себе, уведя добычу из-под самого носа твари. Та повернулась, злобно шипя, но тут же получила по морде колдовским шаром, выпущенным Пихто. Он ударился возле самого лба гадины, не пройдя какой-то незримой преграды и рассыпался в воздухе, лишь немного опалив ее лицо.

- Ахзшшшш… – протянула тварь и звонко хлопнув изломом лапы по полу, поползла вслед за ускользающей едой.

- Ахзшшшш… - сопело чудище, карябая половицы.

- А-А-А-А-А!!! – вопил Бажен, отбрыкиваясь босыми пятками от преследователя.

- Ховала, помоги!!! – прокричал Коробейник, из последней силы выволакивающий старика.

П!А¡РХ - щелкнул воздух, тут же став на порядок светлее. Тварь мигом превратилась из бледной тени в материальное существо. Достаточно страшное материальное существо. Сгорбленное, смуглое, с длинными сухими руками, обернутое в ветхие лохмотья, оно слишком уж напоминало нечто, что раньше могло быть человеком.

- Ахзшшш… - еще громче зашипело чудище.

- Ну, благодарю, Ховалушка!!! – в полном отчаянии выкрикнул Коробейник, но тут же мимо него пролетел колдовской шар Пихто. Теперь, врезавшись в морду гадины с полной мощностью, он опалил ее как надо. Тварь отчаянно заверещала – и без того облезшая чешуя пошла искрами и полопалась. Правда, мучения ее длились недолго – подскочивший Муромец, загородив собой Бажена и Коробейника, одним ударом палицы своротил ей морду. Предсмертно хрюкнув, нежить мешком повалилась на пол и осталась неподвижна.

Пока Илья возился с тварью, Журавль с летавцем выбежали из круга и, подхватив полуголого и перепуганного Бажена, бросились обратно. Следом за ними внутрь вбежал Коробейник.

- Что это?! – возопил он, обращаясь ко всем и сразу.

- Бабай, - ответил Пихто, вставая и настороженно всматриваясь в темноту – Один?

- Там-там!! – воскликнул Журавль, указывая за спину Ховалы.

И правда, из темного угла, куда не падал свет огненных глаз, к затылку колдуна потянулась неуверенная, чуть дрожащая, скрюченная пятерня.

Сделав два широких шага, Илья приблизился к тени и попытаться выхватить рукой вжавшегося в стену бабая, но тот лишь противно шипел, размахивал кривыми когтями и проходил сквозь пальцы, как дым. Не долго думая, богатырь размахнулся палицей и ударил по гаду. Болезненно заскулив, бабай осел на пол и не издал более ни звука.

- Работает мазь! – улыбнулся Илья, перекидывая палицу из руки в руку.

- Помоги, раз работает! – крикнул в свою очередь Пихто, к которому уже ползло еще две угловатые тени.

Ховала что-то негромко шептал – слова не доносились до летавца, но плоды их были видны всем. Воздух пронзили еще три огненные линии, Ховала распахнул еще три колдовских глаза. Живая чернота испуганно вжалась в стены – теперь ее можно было разглядеть всю.

«О-ох, как их много…»

Бабаи наседали со всех сторон. Не пойми откуда они брались – словно сквозь стены проходили. Темные, кривые, косые – ни одного одинакового – они выбирались откуда-то из углов, из теней под стенами, из щелей меж бревнами – как муравьи – сплачивались и почти однородной массой надвигались на людей. Скоро вся избушка потонула в их скулистых завываниях, скрежете когтей и плотоядном шипении.

- На засаду похоже! – тяжело выдохнул Илья, не поворачиваясь. Размашисто орудуя тяжелой палицей, он сносил нечисть рядами. Бабаи только успевали подходить, как тут же разлетались. Чаще – по кускам. Вокруг богатыря лежало чуть меньше дюжины поверженных врагов. Немногочисленные околевшие выжившие с воплями ползли назад, в толпу. А та все наседала.

Пихто, прикрывающий Муромца справа, ничего не отвечал. Сжав зубы, он раскидывался колдовскими шарами, выжигая врагов изнутри, срывая с них кожу, разнося на кусочки. Бабаев и это не останавливало.

- Сварогом-отцом, Родом-Рожаницами… - шептал испуганно Бажен, намертво вцепившийся в ногу Журавля.

- Впору Мару с Велесом звать… - пытаясь утешить самого себя, печально хмыкнул Журавль.

- Пошути мне тут! – огрызнулся Коробейник, отбиваясь от нежити, ползущей с его стороны.

Ее было значительно меньше, но и расправлялся с ней Коробейник куда изощреннее. Шар-огневик зрел долго, но разрывал сразу по три нечистых, оставляя от них лишь лоскуты рванья, парящие в воздухе. Впрочем, гады не сдавались – несколько бабаев уже стояло у края круга и, упершись в преграду, мерзко сопели и водили полусгнившими лапами по невидимой стене, не в силах перешагнуть черту из мела.

Летавец не мог нормально разглядеть бабаев. Закутанные в лохмотья и тряпье, почти черные, разнородные, они, казалось, желали скрыть лица под своими хламидами, обрывки которых словно срослись со встрепанными гривами где-то на голове. У иных виднелись рты – чуть приоткрытые, то с зубами, то без, неизменно истекающие вязкой слюной. Пальцев так же было по-разному: у кого не хватает, у иного и лишний вырос.

- Щаз, щаз… - бормотал Коробейник, с каждым ударом набираясь новой силы – Вот и до вас доберемся…

- А может…- прошептал Журавль, тянясь к пояску, где висели ножны.

- Не сметь!! – прикрикнул на него Коробейник – Из круга – ни на шаг!

Выпустив еще один снаряд-искру, он еле выдохнул и полез за пазуху.

- На! – положил он нечто тяжелое в ладонь летавца – Коли совсем прижмет – знаешь, как пользовать.

Летавец глянул в ладонь – там был уже знакомый ему красный кусок Алатырь-камня.

- А разве еще не прижало? – заметил Журавль, бегло оглядывая множившуюся орду бабаев.

- Прижало, - согласился Коробейник, поднимая посох для нового удара.

* * *

Конечно, бабаи морщились от лучей Ховалы, ложились под ударами палицы Муромца, мерли от проклятий Пихто, корчились от бряцанья «коней» на поясах - но их было слишком много. Падая рядами, они вставали вновь, тень от тени, скрип от скрипа – твари прибывали и прибывали, рождаясь от пыли, от хмари, от страха.

Медленно пятился в круг Пихто, сдерживая напор противника воздушной стеной. Спотыкаясь отступал Муромец, взмыленный – весь в пене, поте и слизи мертвых бабаев. Первый – зашел без происшествий, лишь чуть не споткнувшись об наглое чудище, караулившее его пред входом в круг – но то быстро откинул в угол снаряд Коробейника. Богатырь уходил тяжело – его удары значительно замедлились, и бабаи, вцепившись в богатырские руки своими ветвевидными лапами, висели на них гроздями, раскачиваясь с каждым его движением. Илья уже более напоминал громадную птицу, с трудом влачившую косматые черные крылья по земле. Все его естество высказывало скорое падение, и бабаи, предчувствуя это, радостно загомонили. Цепляясь один за одного, вися на лоскутах хламид друг друга, они образовывали собой страшную, многослойную, многоглавую гусеницу, неумолимо тянущую Муромца на себя.

Богатырю было не привыкать к масштабным сражениям. Выходил порою и один, супротив ратей вражеских, людских – куда уж им – бабаям, отблескам? Но бабаи настойчиво брали свое. Сотни тонких перстов, сотни косых тел, сотни мерзких извивов… Муромец все тащил тяжелеющие руки – а нежить все множилась.

Их все больше, больше, больше, больше, больше, больше, больше.

Илья сделал шаг за круг, чуть не дотянув руки, и упал навзничь. Орда издала разнородный ликующий вопль. Сердца людей екнули и замерли одновременно. Обессиливший богатырь лежал поясом прямо на границе меловой линии: половина - внутрь, половина – наружу.

Бабаи восторженно заревели, сотрясая своим воплем стены избушки.

- ВЗЯЛИСЬ!!! – выпалил Пихто, вцепляясь в ворот богатырской рубахи.

Все, сколько было: Коробейник, летавец, Жура, даже чуть живой от ужаса старик Бажен – все впились пальцами в бессильного Муромца, могучая грудь которого едва вздымалась от тяжести, и потянули на себя. Их превосходство было секундным, и они это понимали. Попытка – слаба, бесплодна, мимолетна. Один рывок бабаев – сотни бабаев – и они вытянут Муромца, поглотив его своей гущей, а вслед за ним – и их пятерых. Один рывок – и их тела будут растащены по кускам стаей чудовищ, смакующих человеческую кровь на своих незримых губах, питающих живым соком свои омертвевшие, черные тела.

Летавец ясно чувствовал этот страшный миг – окоченевшие пальцы на рубахе, прерывистое дыхание, холодную испарину на спине и челе. Все. Сейчас. Рывок – и эти глаза погаснут, сердца – умолкнут, свет – оборвется безвозвратно.

Рывок – и небытие.

Рывок.

Рывок…прервался.

Резкий свет, пришедший с той стороны, где был позабытый всеми Ховала, словно сдул толпу нежити, разметывая ее на мелкие кусочки гнили и ткани. Испуганно прячась от нахлынувшей вспышки, бабаи морщились, корчились, отползали вспять, теряя по пути зубы, волосы, ногти…

Летавец с трудом сощурил глаза и в ярком сиянии увидел колдуна, пред которым воспылал еще один огненный глаз.

- Да сколько их у него…? - процедил сквозь зубы летавец.

- Много, - заверил его Пихто.

- А что ж он все сразу не…

- Сложно. Сил много надо – и сразу.

- Кто говорил, что засада?! – отозвался Ховала на голоса – Засада, точно засада!

- Они одиночки… - пробормотал Пихто – Ребенка схавают – и во мрак…

- Не бывает их столько сразу! – согласился Ховала – Гонит их кто-то! – он едва заметно изменился в лице – Я даже знаю, кто…

Бабаи, бабаи…

Бабай.

Летавец вспоминал это слово и оно цеплялось с чем-то странным, страшным, вязким, как несуществующее здесь «одеяло», как сумрак, как топот босых ног по гладким половицам. Память ловила нечто темное, полузабытое, детское. Оно было давешним, жило где-то в темноте, под «диваном», за «креслом», в «шкафу» - темное, страшное, непонятное и бесформенное. Оно тянулось из его родного мира, из самого его начала, из детства.

Мысли хаотически содрогались в голове летавца, когда он оглядывал скоп нежити, озлобленно таращейся на него из темноты избы колдуна, боясь Ховалы, боясь его света.

«Они были в моем мире? Я знал о них? Что они? Кто они? Совпадает…совпадает! Тени-тени-тени, страшные тени, опасные тени!»

Он снова перевел взгляд на Ховалу. Тот был грозен. Очи его полыхали пламенем – точно в них и вправду изнутри разгорелся самый настоящий огонь. Борода и власы на голове из седых стали смоляно-черными. Колдун, казалось, помолодевший на полжизни, бесстрашно смотрел на орду нечистых, жавшихся по углам его дома. Ореол опоясывающих его огненных глаз теперь осветил практически все жилище – и гадам было более не подступиться к кругу. Бабаи мялись шагах в десяти от него, не в силах терпеть свет ближе.

Тем временем, оклемавшийся Муромец приподнялся на локтях, отдышался, встал и, пересекая границу круга, пошел подбирать свою палицу, валявшуюся недалече, шагах в трех. Он поднял палицу, легко стряхивая с нее маленький трофей – прилипшую и обуглившуюся руку бабая, сумевшего выцепить оружие у богатыря, но не сумевшего уйти от чар светлого колдуна.

- Хех, - усмехнулся Илья, подобрав оружие, и, оглядывая уцелевших чуд, погрозил им – Что, не сдюжили? Не взяли кровушки человеческой?

Бабаи злобно зашипели, но не приблизились.

- Слабо-слабо… - рассмеялся богатырь и, одним шагом подойдя близко-близко к гадам, расквасил одному из них морду легким ударом палицы.

- Илья, нет! – окликнул его Пихто.

- Вернись в круг! – подхватил его Ховала, но их голоса утонули в ужасном гвалте, поднятом рассвирепевшими бабаями. Они тянулись к вражине лапами, пытаясь схватить и загрести Илью к себе, но страшась света, лишь отскакивали от него, не в силах сопротивляться.

Бабаи взвыли. Громко, страшно. Все, разом.

- Илья, назад!! – воскликнул Коробейник – Там…

Илья не слышал. Упоенно размахивая палицей, он сокрушал мнимые черепа противников, совершенно не замечая, как по противоположной стене всползает черная-черная туманная линия…

- ИЛЬЯ-Я-Я!!! – выкрикнул наконец громогласно Ховала и богатырь поворотился.

Но поздно. Темная линия разошлась, замещая собой кусок бревенчатой стены и оттуда, из непроглядной иномирской тьмы, выпорхнуло нечто, размером с глухаря и, секунду продержавшись в воздухе, упало супротив Муромца.

Шерстистое, глазастое, с кожаными крыльями…

«Птеродактиль» - пронеслась первая мысль в голове летавца – и тут же стихла. Нет, не птеродактиль, но летучая мышь – весьма соразмерная и похожая на древнего ящера. Странное существо, с белобрысо-серебряной шерстью, с черными крыльями и черной собачьей каемочкой губ под зубастым ртом, с черным же коротким язычком, с выпученными глазами и растопыренными ушами, ожидающе смотрело на богатыря и утробно клокотало.

Илья с подозрением смотрел на существо, не понимая, что с ним делать, но мгновенно нашелся, как только подозрительная тварь хлопнула крыльями и, разинув пасть, бросилась на него.

Муромец ударил палицей – и чуть не пробил пол. Оружие прошло сквозь мышь как сквозь воздух. Отпрянув, богатырь попробовал еще раз – но тут случилось странное. Палица вновь прошла насквозь, но только она зависла у пола, нетопырь вцепился в нее зубами и потянул на себя. Не ожидая сопротивления от нематериального, судя по двум пробным ударам, существа, Муромец растерялся и чуть не остался без оружия. Мало того – нетопырь едва не утащил его в толпу бабаев, которые уже протянули в их сторону руки и странно, почти по-человечески засмеялись.

Однако, обдуваемый потоками вполне реального воздуха, струящегося из-под крыльев твари, Илья скоро пришел в чувства и, упершись пятками в пол, начал размахивать палицей. Мелкая нечисть не могла долго противиться богатырю и на третий взмах отцепившись от оружия, с визгом полетела в сторону круга.

Все стоявшие внутри разом пригнулись, но несмотря на свою двойственную природу, нетопырь не смог преодолеть защитной стены и, врезавшись в нее, упал на пол. Илья, не долго думая, побежал назад, не обращая никакого внимания на злобные смешки разошедшихся бабаев. Перешагнув отходящую от удара нечисть, он снова занял свое место в кругу и замер, ожидая, что будет дальше.

Очухавшись, мышь села на полу и покрутила головой. Поворотившись, она злобно посмотрела на людей, в частности – на Илью, и издав громкий, хрипловато-сиплый крик, от которого у летавца зазвенело в ушах, тут же получила шаром-огневиком от Пихто. Но только поежилась.

«Оно не боится света, колдовства, оружия… Что оно такое?»

Нетопырь повернулся к прорехе на стене и повторил вопль. Где-то в глубине, в непроглядной черноте, куда вел этот призрачный ход, послышался гулкий шелест, словно кто-то листал сразу тысячи огромных фолиантов, быстро перебирая страницы.

- Засада, - в который раз повторил Ховала, но на сей раз с тяжелой долей обреченности.

В рядах бабаев послышались радостные вопли и в комнату ворвался многокрылый ворох летучих мышей. Отвратительно вереща, хлопая черными перепончатыми крылами, полупрозрачные серебристо-белые твари ринулись в сторону Ховалы, который лишь ожесточенно выставил руки вперед, направляя защитный свет колдовских очей. Но бесполезно. Стая нетопырей увеличивалась с каждым мигом, и скоро совсем закрыла собой колдуна. Летавец со страхом замечал, как полупрозрачные тулова реющих тварей, круживших над Ховалой, пропускали все меньше света, как бледнеет и тает человеческий силуэт за тенями нечисти.

- Все, - дрогнув, сказал Пихто, когда почти абсолютная хмарь заволокла комнату – Дальше сами.

Его голос был едва различим за оглушающим хлопаньем крыльев, но каждый понял, что Ховала больше им не поможет.

Трясовица, орда бабаев, теперь – стая летучих мышей. Их кто-то ловил. Ловил осторожно, выверено, продумано, с определенной целью. Если в умах людей еще и проскальзывали смутные обнадеживающие мысли, что бабаи каким-то чудом просто собрались для массовой охоты, то теперь, после явления духов-нетопырей, иной мысли не оставалось.

Ловушка. Точно ловушка.

Но кто ее затеял?

Летавец перевел взгляд на прореху и заметил, что нечто темное, практически невидимое, словно дым, словно живой мрак, сочилось сквозь нее в этот мир.

Взгляды всех заключенных в кругу сошлись в одной точке. Более не слышались хлопанье крыльев, скулеж бабаев, тысяча других звуков – все вымерло. Сквозь непроницаемую внутреннюю тишь, развивающуюся страшными перекатами в сердцах шестерых, глухо упало одно-единственное слово Пихто:

- Морок.

* * *

Величественная и страшная тень вошла в мир. Длинные пальцы раздвинули черноту, въевшуюся в стену, и свет серебряных холодных псевдоглаз задушил последние остатки надежды, теплившиеся в сердцах людей. Темное лицо, на котором только и было - что эти глаза, ходило клубами странного, нездешнего дыма. Оно довольно посмотрело в сторону стаи нетопырей, закрывающих собой светила Ховалы, и склонилось над ордою бабаев, радостно воздевших к нему мертвые руки. Он и сам походил на громадного бабая - высокий, сутулящийся под самым потолком, запахнутый во тьму, как в рясу – тень от тени и властелин всех теней.

Да, это был Морок.

Приветствуемый сомнищем своих питомцев, он гордо смотрел в сторону людей, вжавшихся в чертоги спасительного круга.

Их глаза встретились. Летавца и Морока.

Странный, беззвучный гул волною проплыл по рядам чудовищ, и Морок, подняв края своей теневой сутаны, тонкими, но длинными – как коромысла, руками, широкими шагами пошел к людям. Тьма заволакивала избу полностью, дожирая последние искорки света. Бабаи, почуяв родную хмарь, с пронзительным ревом двинулись в бой.

Шаг, шаг, шаг.

Шаги Морока были страшны и величественны. Они уходили гулом по стенам избы, вздымаясь под самую крышу и выше. Они рассыпались стаями гулких топотов лап бабаев. Они отмеряли последние мгновения жизни противников.

Летавец чувствовал, как что-то испуганно ворочается в его груди. Он обернулся, и в серебристом свете глаз Морока разглядывал силуэты своих товарищей. Илья был неподвижен, Пихто и Коробейник – тоже; Журавль испуганно впялился в наступающую нечисть и был словно оглушен от этой страшной близости; Старик Бажен, полностью потеряв осознание происходящего, казалось, вот-вот упадет в обморок, но побледневшие уста его все еще разжимались, произнося до боли знакомое: «Сварогом-отцом…Родом-Рожаницами…»

Шаг, шаг, шаг…

Все. Круг.

* * *

Они замерли. Морок и бабаи – по ту сторону круга, люди – по эту.

Все замерло.

Летавец словно видел это раньше. Бабаи - не в силах преодолеть меловую линию - водили руками по воздуху, как по стеклу, упираясь в него ладонями и даже оставляя на нем следы. Морок стоял неподвижно, со смутной насмешкой смотря на перепуганную шестерку в кругу и своих подчиненных, яростно рвавшихся к ним, и ясно осознающих, что с ним-то они дорвутся.

Без труда пересекая зачарованную границу, Морок склонился над людьми. Летавец испуганно дрогнул. Из-за отсутствия у духа зрачков, нельзя было точно сказать, на кого он теперь глядит, но летавец точно почувствовал – на него.

Свет серебряных глаз Морока колыхнулся, как солнечная рябь на воде, и смутный овал его лица снова расплылся во мраке. Лишь маленькие светящиеся точки мушками искрились во тьме. Потом и они погасли.

Наступила тишина. Люди молчали. Мир молчал. Лишь бабаи едва слышно дышали в пугающей, звенящей черноте.

Длилось это недолго. Тьму разрезало движение. Поток воздуха, порожденный им, заставил людей отступить от края круга. И не зря. Близ края вырисовывался новый мрачный образ. Длинный, тонкий, это…

«Это рука!»

…это была рука. Громадная, выше Ильи, если поставить их рядом. Она была черная, как копоть – но не язвенная или гнилая, как у бабаев – скорее, сотканная из печного дыма и сажи.

Все были в замешательстве.

Послышался, словно оттаявший, глас Журавля:

- Асилка он чтоль с собой притащил…

- Нет, - отрезал Пихто – Это его рука.

С этими словами, пятипалая громада, висевшая в воздухе, распрямила персты и, уткнув один из них в пол, повела им. Меловая линия со скрипом стала исчезать.

Муромец без слов бросился в атаку. Понятное дело, первый же его удар чуть не проломил пол, но вреда Мороку не принес. Сквозь образовавшуюся в кругу брешь, протиснулись лапы бабаев и уцепившись за оглушенного яростью Илью, потянули его на себя. Морок, чуть приподняв руку, подцепил богатыря за шиворот и кинул его своим детищам. Муромца поглотила тьма.

Пронзительное шуршание донеслось со всех сторон круга. Летавец бегло оглянулся. Пятилапые пауки Морока возникали из ниоткуда и, под оголтелые крики бабаев, впивались перстами в линию.

Тьма нахлынула, нежить кинулась в бой.

Пихто, прикрывая собою Журавля и Бажена, пытался сотворить воздушную стенку, но не успел и снова начал метать огневики. Коробейник, отбившись одним шаром и парой ударов посоха, кинулся к летавцу:

- Камень, камень!!! – отчаянно прокричал он, прежде чем покатиться кубарем, схваченный двумя страхоилами.

«Камень» - летавец замер, ничего не понимая. Секунду назад, он был готов броситься на защиту товарищей, но теперь – словно ледяная каемка опоясала его разум. Все происходило плавно, как в воде.

Где-то там едва держались Пихто и его подопечные; отбивался ногами от наступавших чуд низверженный Коробейник; сражался изо всех сил Илья Муромец.

Подступали бабаи. Легко, беспечно, с милой улыбкой на полуистлевших устах… Летавец уже не сомневался, что когда-то это были люди. Такие странные, жуткие, косые – он понимал, отчего не знал их вида в детстве. Слишком разные – и столь похожие. С одрябшими, пронизанными рытвинами лицами; с чирьями, перегнившими в окостенелые шрамы; с кожей, больше похожей на сплошной струп – они были остатками людей, прошлое которых скопилось последней радостной улыбкой на мертвенном рту.

Бабай, бывший ближе всего к нему, подошел настолько, что смог взять летавца за руку и сделал это без страха. Страх помер и в летавце. Да как и все остальное – ярость, ненависть, переживания, память. Всего этого теперь не было. Была лишь рука бабая – сухая и шершавая. Шершавее старческой кожи, немного глаже мертвой коры.

Теперь – глаза. Бездонные, страшные, черные впадины. Они ничего не выражали, ничего не хотели. В них лишь читался единый для всех указ старшего, указ высшего и темного. Указ Морока.

«Веди»

И бабай вел. Вели и четверо других, подхватив безвольного летавца под руки - вели к нему.

«Молодцы, молодцы…Сюда, сюда…» - шелестел Морок, так, что слышали лишь бабаи и летавец.

Вот он – вот он! Выделился из густейшей тьмы, коей и являлся, встал, выпрямился, вровень с ними, вровень с летавцем.

«Иди сюда» - звал Морок, звала тьма.

Летавец не шел – его несли. Глаза несчастного закатились под веки, язык припал к небу, конечности, скрученные нежитью, теряли последнюю силу.

Его поставили - почти кинули пред мрачной статью темного владыки, и Морок довольно рассмеялся, отчего по стенам избы пробежала воздушная изморозь.

От этого звука летавец чуть приоткрыл глаза и нетвердым взглядом уставился на Морока.

«Молодцы…» - довольно мурлыкал Морок, подходя к принесенной ему жертве. Даже приняв человеческое обличье, он все же был страшен. Длин, тонок, запутан в лоскуты мглы, дух выступал спокойно и неторопливо, победоносно сверкая серебром глаз. От настоящего человека его отличало разве что наличие двух лишних рук, да и рост - выше на две головы самого высокого.

«Второй летавец, значит» - почти ласково проговорил он, склоняясь над оглушенным – «И чего же в тебе такого, летавец? Ни ловкости, ни дара, ни силушки… Ни бессмертия. Слаб ты, летавушка, и пославший тебя – слаб. И нет ему места здесь более»

Холодные пальцы Морока впились в ланиты летавца, на мгновение пробудив его от бессильного забвения. Он дрогнул, но высвободиться не успел – теперь на него уставились серебряные очи Морока, отнимающие волю почти у всякого.

«Видишь? – шептал ему злой дух – Видишь, как ты немощен предо мною? Что тебе, что тебе супротив меня выдерживать? – он рассмеялся своим холодным смехом – Разожми кулак, отдай то, что мне надо… и я тебя отпущу…»

- Н-не… - сквозь силу и слезы промямлил летавец, чувствуя, как немеет его тело.

«Да, да! – словно успокаивая его, проговорил Морок, и погладил его второй шуйцей по голове – Хватит с тебя. Устал ты. Отдохни, поспи. Спи, спи…»

Пальцы летавца слабли, медленно разжимались…

Камень, красный камень, что был даден Коробейником, за которым тот порвался в последний миг перед падением, вот-вот прильнет к черной кисти Морока, которую тот услужливо выставил вперед…

Свет.

Яркий свет.

Вспышка, перемежаемая с воплем разлетающихся на мелкие ошметки нетопырей, озарила избу. Морок поежился, но даже не повернулся. Вместо того, из него словно выросла вторая голова, повернувшаяся посмотреть, что происходит.

А посмотреть было на что. Распрямившись в полный рост, окруженный кругом из двенадцати пылающих глаз, стоял гордо колдун-Ховала. Разорвав кольцо летучих мышей, он не останавливался на достигнутом. Руками, персты которых были объяты пламенем, он творил какое-то воздушное заклинание, создавая огненный вихрь. Нетопыри, отчаянно пища, уворачивались от заклятья Ховалы, но не могли укрыться – пламя находило и пожирало их везде. Бабаи, ослепленные вспышкой, широко раскрывали глаза, словно совы, а затем вновь запахивали веки. Испуганно вереща, они, почти на ощупь, старались скрыться в темных углах и прятались в тени Морока.

- Вот гнида… - прошипела вторая голова Морока, глядя на Ховалу, и, выставив свою вторую шуйцу, колыхнула темным клубистым плащом. Нетопыри, завидев это, тут же бросились наутек и дружной стаей уцелевших слились во тьму под балахоном хозяина.

- Отдай, - уже твердо и вслух приказала первая голова Морока летавцу.

- Не… - пробормотал тот, на миг приходя в сознание.

- Ага, попалось, идолище поганое!!! – радостно воскликнул Ховала, злорадно блистая огненными глазами – Теперь не уйдешь!!!

Морок тяжело вздохнул и стал терять очертания. Первая его часть, сохраняя получеловеческое обличье, прижав к себе словно дитя летавца, ушла вглубь, а перед нею начала скручиваться новая жуткая фигура. Серебро и тьма слились воедино, образуя одно черное облако. Два громадных крыла вновь заволокли избу тьмой, четыре мощные лапы уперлись в пол, три плетевидных шеи разинули зубастые пасти. Размахивая длинным, как у ящерицы, хвостом, змей-Морок двинулся в атаку.

- О! – настороженно выкрикнул Ховала, но, не потеряв задора, тут же направил мощь всех двенадцати глаз на новорожденное чудовище.

Змей покорежился, но не остановился. Издав громогласный рев, он накинулся на глаза Ховалы и вцепился в первый же одной из пастей. Раздался странный, неместный скрежет – из-под зубов ящера посыпалась золотая и серебряная крошка. Ховала коротко взвыл, чуть прикрыв левый глаз, но потом с новой силой ударил по чудовищу огнем.

Между тем, под раскиданными трупами бабаев, появилось слабое движение, и из одной кучи вынырнула разноглазая голова. Побитый, чуть живой, со слипшимися от крови волосами, Пихто тяжело разгребал себе ход к свободе. Наконец, откинув носком лаптя последний огарок бабая на своем пути, он, тяжело припадая к земле, почти пополз в сторону первой части Морока.

- Давай! Ну же! – разъяренно громыхал Морок, мотая летавца за щеки.

Тот, совершенно потеряв разум, уже и не отвечал. Но и пальцев не разжимал. Пятеро бабаев, державших его в своих хлипких объятиях, все пытались выцепить из пальцев летавца Алатырь, но лишь обжигались и болезненно шипели. Их услужливость не приносила плодов.

- Ахзшшш… - оправдывались они.

Морок свирепел.

Но тут, под вуаль тьмы, загораживающую Морока и его присных от побоища с Ховалой, ворвался шар-огневик. Распугав бабаев, он впился в длань Морока и быстро побежал вверх по его псевдоплоти, выжигая ее до самого плеча. Дух тряхнул рукой. Пламя исчезло, десница вновь родилась из дыма. Но – поздно, Алатырь уже сжимал Пихто.

- Знает он, как пользоваться… - со смутной и перепуганной улыбкой передразнил он Коробейника, и выставил камень вперед.

Ярко-красное пламя заалело посредь избы. Бабаи тут же рассыпались прахом, а Морок, подхватив летавца, взвился под потолок. Красная искра, вылетевшая из камня, стала непомерно раздуваться и вскоре разгорелась громадным светящимся шаром. Шар – оказавшись пламенными крыльями – развернулся, высвобождая огненного волка. Это был Семаргл.

Увидав под сводом избы Морока, Семаргл протяжно взвыл и, хлопнув крыльями, бросился к нему. Злой дух выставил руки вперед, но зря. Прежде чем он успел что-либо сделать, Семаргл испепелил его, плюнув огнем в суетящуюся темную гущу. Тень от Морока опала на земь и мышью шмыгнула в темную прореху в стене. Летавец, ничем более не сдерживаемый, грохнулся на пол.

Семаргл, подойдя, осторожно обнюхал его, лизнул в лоб и тут же поворотился на крик Ховалы. Того совсем зажал змей. Схватив каждой пастью по глазу, дух тормошил их из стороны в сторону, почти не обращая внимания на сопротивление девяти других. Ховала из последних сил жег страшилищу языки, уворачивался от длиннющего хвоста-плети, все силящегося выцепить колдуна из роя очей-защитников, и поминутно тер свои глаза, в которых перемежался огненный и человеческий взгляд.

Подгадав, когда змей мотнет хвостом в его сторону, волк вцепился в него зубами и потянул на себя. Чудище мигом выплюнуло Ховалины глаза и поворотилось к более опасному противнику. Разинув хищные глотки, змей изверг из них серебряный поток сонного вихря, но Семаргл ловко увернулся от каждого из ударов, заодно прикрыв крылами Пихто и летавца. Наконец, когда змей выдохся, волк направил на его левую голову огненный сноп. Морда змея оплыла и развеялась дымом.

- А-а!! – радостно выкрикнул Пихто, прячась за Семаргла – Нашлась на тебя управа!!!

Змей-Морок, услышав наглый человеческий писк, извернувшись, просунул правую голову над крылом Семаргла, и собирался уже проглотить дерзкого ведуна, но тут, в нее, сзади, влетело что-то пылающее ярким белым светом. Глаза гадины страшно выпучились, выпуская из себя потоки света. Разинутая пасть изрыгала необычайное свечение. Длилось это пару мгновений, после чего, не выдержав напора, она разорвалась изнутри. Свет, испепеливший эту голову, был пущен одним из глаз пришедшего в себя Ховалы.

Единственная оставшаяся башка воровато оглянулась. Расклад явно был не в ее пользу: спереди – огненная сила бога-Семаргла, позади – колдовская, Ховалина.

Семаргл зарычал. Тварь озлобленно зашипела. Взметнув громадные крылья, она ударила ими у самого носа красного волка, оглушив его на мгновение, и тут же взмыла вверх. Чуть не зацепив длинным хвостом Ховалу, змей пролетел над Семарглом, целясь в Пихто когтями, но ведун успел сотворить над собой воздушную стену. Конечно, силы Морока хватило бы, чтобы разбить столь слабую защиту со второго раза, но теперь ему было не до этого. Облетев избу по кругу, чуть не задевая стены черным крылом, змей впорхнул в темную прореху, после чего та начала медленно затягиваться, снова обнажая под собой бревенчатый брус.

Морок покинул поле боя.

Семаргл не стал преследовать врага, а лишь плюнул ему вослед огненной вспышкой. Ховала, поддержав начинание, испустил вдогонку темному духу луч света, и во тьме раздался прощальный уязвленный вопль.

* * *

Все стихло. Семаргл, успокоенный наведенным порядком, облегченно вздохнул и начал медленно блекнуть. Его огонек все слабее и слабее отсвечивал от стен избы, все укорачивая и укорачивая редкие одинокие тени, затесавшиеся в этот неестественно тихий и спокойный мрак. Шаг, шаг, шаг… Вот уже лишь искра скачет в сторону Алатырь-камня, вцепляется ему в бок, проходит сквозь него, растворяясь внутри.

Становится темно. Во тьме слышно лишь как громко дышит Пихто, да тихо скрипит Ховала.

Последний - едва стоит, наощупь ищет опору, близится к стене.

- Ховала! – окликает его осипшим голосом Пихто. Он сам едва держится на ногах.

Чародейские очи, окружающие голову колдуна, вздрагивают. Они похожи на разбитые зеркала, в которых множественно отражается желтый взгляд издыхающей жабы. Их уже не двенадцать – а девять. Три, раненые призрачным змеем, закрылись и ушли на покой.

- Пихто… - выговаривает, наконец, Ховала, и Пихто замечает, что из рта старца сочится тонкая полоса крови – Посмотри…

Он слабо кивает куда-то в сторону. Пихто замирает еще на миг, рассматривая окровавленное лицо колдуна. Из носу, из ушей – юшка лилась отовсюду, застывая на щеках и размазываясь по челу. Особенно ярким был слой сукровицы, подводивший очи, спекшийся черной коркой от испускаемого волшебником пламени.

«Он меня видит?»

- Вижу, - смутно усмехнулся Ховала, разглядывая свое отражение в разноцветных глазах ведуна – Я тебя вижу…

Пихто медленно перевел взгляд туда, куда указал Ховала. Среди ошметков бабаевых хламид, он нашел серый, остекленевший взгляд Ильи Муромца. Ошарашенный, он медленно подступил к телу богатыря.

- Что же он…?

- Мертв, - кратко ответил Ховала.

Свет стал тусклее. Нимб вздрогнул, еще три глаза сомкнули воздушные веки.

- А?

- Да. Только мы.

Пихто почувствовал страшный холод на спине. В меркнущей избе, среди останков поверженных врагов, было невозможным искать тела товарищей. Да и не моглось.

- После-после… - вновь прочитав его мысли, проговорил Ховала. Три последних ока парили над его головой.

Пихто, теряя силы, сел возле летавца. Приложив длань к его холодному телу, он закрыл глаза, пытаясь уловить ритм сердцебиения. Но тщетно.

- Его забрал? – едва слышно прошептал он.

- Кто? – донесся голос Ховалы из темноты.

- Этот…Морок…

- Этот?! – в голосе колдуна послышалась усмешка – Нет. Он у Семаргла.

- А прочие?

- Прочие…прочих живой водой омой, как проспишься. И мне глаза смочи… О-ох!

В кромешной тьме послышался гул. Ховала, промахнувшись мимо лавки, грохнулся на пол – там и оставшись. Последний его глаз смотрел прямо на Пихто, и, так и глядя, поблекнул.

Ведун остался один на один с пронизывающей тишиной.

Глава 15: Прощай, Повага!

Хмель веселой волной нырнул в кружку, поднимаясь по деревянным краям и чуть забрызгивая стол. Негодяй, утвердительно кивнув разливающей Марфе, стянул с широкого блюда пучок зеленого лука, отхлебнул хмеля, закусил, крякнул и продолжил:

- Во-от… а еще, была вот какая история…

Запьяневший Трипет, дремавший, привалившись к стене, с трудом отпрянул от нее и сел, едва не улегшись на столе. Он чихнул, чуть не сдув всю зелень с блюда, и вопросил:

- М?

- Про царевну одну, что лет этак семнадцать не смеялась, слыхали?

- М-м… - промурлыкал барин.

- Пх, глупости какие! – рассмеялась барыня. Она была самой трезвой, но смех ее от того приятнее не становился.

- Хорошо, - проглотив пережеванный лук, поднял палец Негодяй – Сказываю!

Гаврила, ковырявший в углу инистую мякоть холодца, чуть повернулся в сторону рассказчика. Марфа села на лавку рядом с ним и направила уставший взгляд в сторону Негодяя:

- Ну?

- Сказываю, - повторился Негодяй, икнул и продолжил – Было это, ну-у… лет десять назад, не более. В царстве одном, недалече от нашего, жила царевна-королевна, тамошнего правителя дочь.

- Так, - вздохнул Трипет, пытаясь поддержать разговор.

- Вот. Жила она семнадцатый год. Дело ясное, отче с матушкой думают – уж бы выдать королевну, внучат выждать, да с соседними царствами-государствами земли соединить. Так?

- Так, - Трипет все-таки лег на стол.

- Так. Но беда с нею была – лицо странное.

- Образина?

- Да если бы… Марф, налей еще, а?... Благодарю, благодарю. Нет, не образина. Просто странное лицо. Жил там каких-то не было – не могла баба улыбаться.

- Да какая ж русичкая баба улыбается? – хмыкнула Марфа.

- Она не из русичей была, - напомнил Негодяй – Но суть не в том. Улыбаться она не могла. Ходила всегда – лик, аки рыло у рыбы: вытянутая и задумчивая. И смеху от нее никогда никто не слыхал.

- Нешто такой хихикать?

- И, следовательно, королевичей-царевичей к ней не сильно было. Ну как – нет, весомо, были. Так – приедут, поскачут на кониках вкруг царского двора, мож внутрь заедут, мож с родителями ознакомятся. Люди приятные – что отче, что матка, но как до дочи… Ей-ей, никто уйти не выжидал!

Барин захихикал. Барыня засмеялась. Марфа печально отвела взгляд, вздохнула.

- Так вот, - продолжал Негодяй, снова прикладываясь к кружке – Придумали царь с царицею вот что; «Дочка наша – злым чародеем была околдована. Похитил, змей треклятущий, улыбку ее лучезарную. А кто сыщет – тот и женихом станется». Ну, такое – для отводу глаз. Авось, понаедут всякие – кому несчастная и приглянется. Не очень-то ведь уродина. Лицо странное – а так-то все.

- И? – буркнул Трипет – Как ж выкручивались?

- А никак. Понаехали женихи, потащили с собой скоморохов да ведунов – никто ничего не выдумал.

- Э-эх, жалко девку – всхлипнула барыня.

- Да нет, что вы. Разрешилось все! - поспешил утешить хозяйку Негодяй – Нашелся умелец, сын местного воеводы. Давно ему приглянулась дочка царская, да все никак не осмеливался парень подойти, чувства свои выразить. Ну дак – наклюкался зелена вина – да вперед, к любимой! Идет по улице - нога за ногу, кур пугает. Доплелся до терема царского, встал пред ним и как воскликнет: «Люблю тя, несмяннушка моя!» и в лужу, что пред входом была – прямехенько – плю-юх! И лежит, пузыри пускает. И тут – баба евойная, что тута же была – та, безжильная… Жуткий такой звук был: как кукушка кукует, лошадь ржет и анчутка издыхающий пищит. Вот, такое. Испугались, а потом разобрали – смех.

- Смех? – переспросила барыня.

- Смех. Смеялась она!

- И что потом?

- Сбрачевались, что. Уговор – уговором.

Барыня рассмеялась. Трипет визжал. Марфа смутно улыбнулась. Гаврила подхихикивал – на его бороде колыхалась одинокая капля холодца.

Кощей раскрыл глаза, оглянулся. Он тоже сидел за столом – чуть в отдалении от прочих, ближе к Негодяю. На устах его застыл одинокий листик щавеля, коий Кощей пытался съесть уже минут пять. Ничего не хотелось. Видные особы, казалось, видно нажрались…

- Ну, посмешил, Негодяюшко, посмешил! – все крякал Трипет, в минуты довольствия вновь приобретая трезвый рассудок – Ну, как тебя примечает наше село? Хорошо?

- Хорошо, Трипет Иванович, - кивнул Негодяй, откручивая ножку от жареной курицы.

- Накормили тебя?

- Накормили!

- Напоили?

Негодяй икнул.

- Напоили!

- Ты нас посмешил?

- Ой, посмешил! – перебила открывшего было рот Негодяя барыня.

- А, теперь, - сощурился Трипет – Попугай нас!

Негодяй задумался.

- Есть один сказ…

- О, - шмыгнул носом Гаврила, подвигаясь на лавке.

- С тобой хоть случался? – поинтересовался Трипет.

- Ясно, что со мной. И с наставником моим.

Кощей перевел взгляд на Негодяя. Скука, покрывавшая пылью его лик, медленно сползала. Щавель зажевался бодрее.

* * *

Было это не так уж и давно – лет пять с той поры минуло, навряд ли более. Огибали мы с Чурилой Пленковичем Карпатские хребты, направлялись от Понтийского моря в земли шляхты, в одно владение, куда звали нас по делам. Едем мимо одного села - ночь, темно. Остановились у крайней хаты:

- Эй, хозяин, пусти переночевать!

- Заходите, - говорит – коли смерти не боитесь.

Думаем: «Что за речь такая?» Ну, ладно. Поставили коней под крышу, дали им корму, да идем в избу.

Заходим, там все – хозяин, жинка, ребятишки – в белых рубахах, молятся и спать ложатся. Все – навзрыд.

- Чего это вы так? – спросил Чурило.

- Да вишь, - отвечает хозяин - в нашем селе по ночам смерть ходит, в какую избу ни заглянет - так наутро клади всех жильцов во гроба да вези на погост. Нынешнюю ночь за нами очередь.

- Э, хозяин, не бойся! И не такие «смерти» изводили.

Хозяева все спать полегли, а мы - себе на уме; сидим, «смерть» сторожим - глаз не смыкаем.

Ближе к ночи, затесалось что-то у порога, растворилась дверь, появилась ведьма - вся в белом. Потянула она руку в хату, да Чурило, что ближе к косяку был, размахнулся и отсек ей по локоть. Ведьма заохала, завизжала, по-собачьи забрехала и убежала прочь. А Чурило поднял отрубленную руку, спрятал в мешок. Замыли мы тогда кровь - и спать легли.

Поутру проснулись хозяева, смотрят - все до единого живы-здоровы, и несказанно обрадовались.

- Хотите, - говорим, - смерть вам покажем? Соберите скорей всех мужиков, да пойдемте ее по селу искать.

Тотчас собрались все и пошли по домам; там нету, здесь нету, наконец добрались до знахарской избы.

Вышел мальчик.

- Вся ли семья твоя здесь налицо? - спрашивает Чурило.

- Нет, отцы! Я - соседский, а тут баба одна, старая-одинокая. Неможется ей сегодня.

Глянули мы в избу: лежит старуха на лежанке - шуйца отсечена; тут Чурило объявил все, как было, вынул и показал отрубленную руку.

Наградили нас деньгами и снедью, а эту ведьму присудили повесить.

* * *

- Ох ты, - пробормотала барыня – Страсти-то какие!

- Да-а, - задумчиво проговорил Трипет, доедая куру – Верно сейчас в Киеве греки говорят, что все зло от многобожия и знахарей поганых… Чтоб их всех огонь Перунов повыжег, Сварогом-отцом, Родом-Рожаницами!

Негодяй слегка приподнял бровь, вздохнул, заметил:

- Видать, не очень-то знахарка была. Требы Чернобогу подносила, или еще кому. Но явно - не светлым богам. Так это, кстати, и не все. Дальше – страшнее было.

- А что?

- Сказываю.

* * *

Не было нас в том селе год. Объездили мы все Карпаты, много нечисти истребили: мороев, лисниц, с Фэтом Фрумосом на балаура сходили – хорошо. Скачем домой, в стольный Киев-град, теми же дорогами. Снова заезжаем в то село – вновь какой-то тлен.

- Ну, на сей раз-то что?

- Стрыга – говорят, - лютая водится. Уничтожила почти всех, в пещеры к себе забрала.

- Где пещеры?

Нам указали. Пошли туда, а сами думаем: cтрыги-то от повешенных бывают. Осмотрели вход пещеру – нора такая каменная, по кругу – орешник, папоротники, мхи. Всего верста до села. Направились тогда обратно, к людям – «Несите осину, боярышника ветви, железо, полынь, чеснок – все что сыщите. Да молодцов крепких, не из пугливых соберите. Пойдем вашу стрыгу истреблять».

К вечеру собрались. С нами еще человек десять увязалось: хлопцы местные, да знахарь с соседнего села. Всех на чистоту проверили, чтоб среди самих стрыг не было. Обвязались веревкою, чтоб во тьме не заблудиться да в яму никто не провалился, факелы зажгли – и полезли. Долго, с час шли – ничего не было – пещера как пещера. А потом, глядь – в сухих местах, подальше от сосулек каменных, лежат стрыги – дремлют. На них на всех – серая корка такая, кокон, что они наращивают когда жрать нечего, и в спячку впадают. Они в нем лежат – с камнями сливаются, а как живой подойдет – по стуку сердца его, по теплу крови чуют – и набрасываются. Мы с Чурилой подступились, глядим – зашевелились сволочи. Ну, мы их – огнем и железом! Твари сонные, вялые – мы так с десяток перерезали. Потом дальше пошли – еще лежбище, еще, еще… Последние – так и вовсе, почти окаменевшими лежат – мы им чешую колами едва-едва пробили. Видать, старое тут гнездище у стрыг – еще до людей, небось, здесь обитали. А как ниже спустились – начались беды. Там уж не усыпальница – живые стрыги шастают. Скопом накинулись – одного парня и знахаря сразу по кускам растащили, но мы – тоже ничего, сдюжили. Загоняли их в глубины, изничтожали как могли. Прирежешь одного, глядь – знакомое лицо. Тот – лошадь год назад подковывал, та – молока приносила. Но тут уж внимания не стоит обращать – назад из мертвяка человека не сделаешь, а привычки кровопийцы – не выбить. Теснили мы их прямо до озера подземного. Там страшно – холодно, мокро, в темной воде неведомые твари мерещатся. Вот, укокошили последнего – собирались назад идти. Тут, слышим – крик. Видим, одного из наших стрыга схватила и к воде влачит. Настигли, стали бить. Тварина долго крутилась, извивалась, в нише пыталась спрятаться, но не смогла - зарубили. Парня подняли потом с полу – вроде цел, царапина правда, но ерунда, чесноком приложили. Осмотрели последнюю стрыгу – мерзка, да брюхо вздувшееся, как бубен. Думаем, «может от воздуха трупного, от ветров пещерных?». Ан нет – лежит покойница, а в ней шевелится что-то, скребется изнутри. Мы – полосу прорезали, а там дитятко висит – в пуповине и кишках укутано, ручонками барахтает, гниль-жижу расплескивает. Ну, мы и его… Обремененная стрыга была, оказывается.

Покинули тогда пещеру, выбрались на свет белый, ну а вернее – в ночь кромешную. Глядим: тварь какая-то на сухом дереве сидит, однорукая, нас сторожит. Как заприметила, что мы ее углядели – заверещала, когтями стала кору скрести, впилась в дерево. Чурило ее быстро оттуда снял – прям так мечом бросил и сбил. Ее рукояткой серьезно расшибло, с дерева покатилась, в корнях упала. Смотрим – та ведьма повешенная! Токмо упырицей стала: когти длинные, страшные, глаза фиолетовым отблеском сияют. Ну, она шустрая оказалась – вскарабкалась по стволу назад, в дупло забралась. А мы и не против. Чурило и слова не сказал: взял со всех полынь с чесноком, колья – все поджег от факела – и туда пихнул. Древо огнем занялось, заполыхало – стрыга визжать начала, выть, стенать. И тут, сзади, тоже - как заскулит. Мы обернулись, а это укушенный, повязку чесночную давно как посеял, а сам стоит – воет и зенками сверкает. Ну, мы его скрутили быстро – и в огонь бросили – к ведьме. Никто даже не пикнул. Все понимали, зачем это.

Наутро вернулись в село. Ничего не взяли – ни платы, ни снеди, молча коней сняли и ускакали домой. Вот так.

* * *

Аппетит у всех попортился.

- М-да… - проговорил Трипет, складывая куриные огрызки в блюдо – Умеешь ты, Негодяюшко, попугать…

- Бр-р-р… - согласилась барыня.

- Тьфу! Глупости какие… - пробормотала Марфа и, ловко выхватив у Гаврилы пустую миску, направилась к себе.

Кощей, оторвавшись от созерцания блеска студенистой жижи на стенках плошки, моргнул и тихо спросил:

- И часто так?

Негодяй посмотрел ему в глаза. Усмехнулся.

- У меня этих историй – сундуки да короба. Постоянно такое происходит. И с тобой теперь тоже будет.

- Так-так-так-так-так… - завозился барин – Чего?

Кощей почувствовал что-то неприятное. Он искоса глядел на барина, причем, как он умел, совершенно не меняясь в лице. Вот встает эта громада. Стог сена, медведь, гузно в потном халате. Вот брякнет свое пустое и властное слово, поперек которого в этой части мира не встанет никто и ничто – и все будет по-прежнему, по-старому: грязные онучи, облезлые лапти, запахи душистых трав, увядающих под головой в дровяном сарае, пьяная вонь Кузьмы, вечная боль Феклы и крик петуха поутру. Крик его, его чад, чад его чад – и постепенный уход их в куриный суп. Или на блюдо Трипета. Как повезет.

Как тяжело. Кощей с мольбой смотрел на Негодяя, не смея раскрыть рот. Тот даже не глядел на него, но, пожалуй, чувствовал взгляд.

«Скажи что-нибудь, скажи…»

- Он со мной поедет, - твердо сказал Негодяй, смотря на Трипета.

Барин вздохнул, и во вздохе его – тяжелом, жарком, Кощей и услышал те травы, онучи, тех петухов.

- Ну, Негодяюшко… Ежели бы он нечистый, то – конечно, отдали б тебе. Там – как полагается, в Киев, в клетку или еще куда… Но, - он стукнул ребром ладони по столу – Теперь нельзя! Если он человек – то пусть остается. Нас тут и так мало, а вот и староста помер, как ты видел…Что ему, молодому? – кивнул Трипет в сторону Кощея, и глаза его сверкнули сально-пьяным блеском – Пусть остается, нам руки нужны! Зима вон скоро – пойдет дрова колоть, сено скоту готовить. Весной будет землю пахать, за плугом ходить, там мы ему и избу сварганим. Поживет, бабу какую обрюхатит, приплод нам сделает – снова руки! Пусть живет как человек, а, Негодяй?

- Не можно ему, - тряхнул тот головою – Он упырей чует.

- Так тем паче! – не унимался барин – Знахаря у нас в селе отродясь не было! Вон, токмо, Марфа – бабка повивальная. Авось, выучится – лекарствовать будет.

- На знахаря – ерунда, - перебил его Негодяй, подвигаясь ближе к барину - Хочешь, я тебе из Киева знахаря пришлю?

- Мммм… - замялся Трипет – Негодяй, послушай…

- Ну чего, чего тебе надо?! – рассмеялся тот – Денег? Лошадь?

Трипет подумал, отвел взгляд, стукнул пальцем по столу.

- Корову. Можешь корову?

Негодяй рассмеялся громче.

- Можешь корову или нет? – почти обиженно переспросил барин – Нам есть скоро будет неч…

- Будет тебе корова! – треснул дланью по столу Негодяй – Клянусь-будет!

- Вот и все, - довольно кивнул барин и, слегка хлопнув себя по животу, сел на лавку.

- Слышал, Кощей? - кликнул Негодяй – Забираю тебя!

- Забираешь? – переспросил Кощей с недоверием смотря на Негодяя.

- Забираю! – повторил тот.

Он встал с места, покачнулся, оперся о стол. Тряхнул головой и шуйцей поправил заморский зеленый пояс. Выйдя из-за стола, он оборотился к Кощею.

- Будешь теперь в дружине киевской, при князе Владимире! На лошади ездить, на мечах и сабельках драться, силу нечистую и поганых бить! Тебе – новая жизнь! – он повернулся к барину и примирительно заключил – Ну а тебе – корова.

Негодяй вышел. Кощей, чуть погодя – тоже.

* * *

Облака клубами заволакивали небо, словно лед на весенней реке, и лишь изредка меж ними мелькала голубая бесконечность. Сквозь ватную прореху проглядывал лик Солнца, розовившего брюха воздушных стад, и освещающего белыми лучами старые проседающие крыши деревенских домов.

Кощей задумчиво плелся прочь от барского терема. Село погрузилось в вечернюю тишь. Вокруг не было ни души – лишь где-то на задворках, ближе к полю, двое детей гнали хворостинами стадо гусей. Глотая рыжими клювами дорожную пыль, изгибая петлями белые шеи, птицы с гоготом мчали на вечерний покой, и лес, стлавшийся темной полосой за полем, беззвучно подпевал их немудреной песне. Дети, издали узрев Кощея, перешепнулись и ускорили шаг.

Он вышел в смутно знакомый закуток. Чуть покосившийся угольно-черный плетень был украшен выставленными на просушку горшками. Под плетнем и вокруг было зеленовато-желтое царство крапивы и овсяницы, колышущихся на слабом ветру. За ними, темной громадой, словно одревесневший волот, врос в землю дом кузнеца Гаврилы. Недалече стояла и скромная кузница, из трубы которой обыкновенно курился черный дым, видимый из любой части деревни.

«Допьет, еще увидим» - подумал про себя Кощей, с усмешкой смотря на Гаврилино хозяйство. Пнув камень, преградивший дорогу, он поплелся было дальше, но.

- Кощей! – тихий оклик слился со скрипом дверных петель.

- Что? – растерянно спросил он и тут же охнул. Черная молния, проскользнувшая от дома кузнеца, за секунду оказалась на дороге и ударилась в его впалую грудь.

- Кощей, Кощеюшка, Коша…

Бессмертный опустил взгляд – перед ним была Сорока. Уткнувшись лицом в его рубаху, она едва на плакала. Кощей притянул ее ближе. Темноволосый затылок Сороки качался вверх-вниз. Она долго всхлипывала, не в силах что-либо сказать. Кощей чувствовал ее теплое дыхание, держал темные волосы, завивающиеся вкруг его костлявых пальцев, пахнущие неизвестными ему травами, солнцем и чем-то еще…

- Кощей, - пробормотала она вновь.

- Будет тебе, будет… - он прижал ее к себе так, что чувствовал биение ее сердца всем телом – от низа живота, до вен шеи – Хватит. Не надо ничего. Молчи, молчи…

Тягостное и радостное чувство обуяло его. Склонившись над ней человеческим пауком он просто держался за нее, забывшись в теплом кратковременном сне.

- А нас не увидят? – на миг проснувшись, спросил Кощей.

- Сорока, тетеха! – послышалось с крыльца.

Сорока перепугано вздрогнула и резко отпрянула от него.

- А. Ага, - Кощей повернулся к дому кузнеца.

На пороге стояла молодая баба, несколько старше Сороки. Глаза у нее были голубые-голубые, словно облизанные небом; и вытаращены, как у рыбы. Голову покрывал красный повойник, тонкие руки держались за дверной косяк, создавая противовес тугому подпоясанному животу, далеко выступающему вперед.

«Акулина. Невестка. На сносях» - быстро вспомнил Кощей.

- Чего ты тут виляешь? – прикрикнула на Сороку Акулина – Пшла домой, чужеядка!

Сорока молча поплелась куда-то в сторону.

- Слышишь меня?! – возопила Акулина – Или давно не получала?

- А, - хотел было что-то заметить Кощей, но его тут же перебила Акулина:

- А ты какого ляда тут шастаешь, вымесок? Проваливай, семя летавцево!

- Чего? – переспросил Кощей, не понимая такой дерзости.

- Шлепай отседа!

Кощей умолк и неподвижно уставился на Акулину.

- Еще будешь тут, змеево племя, таскаться! Эту волочагу оскверняешь, на что уж та никчемна. Еще и Повагу сгубил, прах его вечному Ирию! – глас ее сорвался на истерический визг – Сорока, иди сюда!

- Сорока, стой, - кратко приказал Кощей.

Сорока остановилась между ними.

- Сюда иди!! – выпалила Акулина.

- Стой, родная, стой… - проговорил Кощей ласково, и грозно взглянул на Акулину.

У невестки что-то застыло внутри. Взгляд нечистого будто обездвижел ее, и черная узкая щель зрачка, мерещащаяся за голубым оком Кощея, приказывала ей:

«Вон отсюда»

Акулина хотела накричать на Кощея и Сороку, но тут же почувствовала неимоверную слабость в ногах, а после – опустошающий страх пред летавцем. Она и ор подняла-то от страха, а теперь только поняла.

- Влас, спаси! – выпалила она, чуть не падая навзничь.

Внутри дома послышался быстрый топот. Подхватив чуть и взаправду не упавшую Акулину, на крыльцо вышмыгнул невысокий молодой мужичок – крепкий и низкий.

- Чего тут? – нахально спросил он, и желваки под его кожей заходили ходуном – А, летавец. Проваливай, нечистый!

Серый взгляд его бесстрашно уперся в очи Кощея.

Тот ничего не ответил.

- Иди сюда, Сорока! – окликнул Влас сестру.

- Стой, - строго, но не грубо указал Кощей.

- Усохни, гадливый! – выпалил Влас, спускаясь на ступень по крыльцу.

- Усуши, - безразлично кинул ему Кощей.

Влас, не сводя взора с бессмертного, уверенно пошел вперед. Кощей не трогался с места – во взгляде его читалась властная насмешка.

Влас не дошел до Кощея пары шагов, вцепился в волосы Сороки и потянул ее к крыльцу.

- Домой, потоскуха! – взревел он. Сорока верещала.

- Назад, - отмер Кощей.

- Чо? – оглянулся на него Влас.

- Назад, мразь!

Влас отпустил Сороку и собирался размахнуться, чтобы зарядить по Кощею, но не успел. Бессмертный вскинул руки, не касаясь противника, словно птица, желающая взлететь, и Власа подняло на метр от земли и кинуло в траву. Сорока в испуге отскочила, Акулина взвизгнула на крыльце.

Кощей надвигался на Власа. Влас испуганно отползал.

Кощей вновь вскинул руки. Влас вновь подскочил и рухнул на траву.

- Колдун… - испуганно шептал он, отползая – Колдун…

Кощей еще раз подбросил его в воздухе и, уронив на крыльцо, отчего Влас взвыл, повернулся к Сороке.

Его бледные уста сложились в улыбку.

- Говорил же, зови.

- У-у-у… скот… - выл на крыльце Влас, держась за спину.

Акулина расплакалась и унеслась в избу.

Кощей медленно подступал к Сороке, испуганно отводившей от него взгляд.

- Ну что ты? – спросил он, взяв ее за руки. И тут увидал на них серые пятна синяков.

- Что? – вертел он ее, держа за запястье - Такого не помню…та-ак… Давно?

- Вот теперь.

- У-у… - прошипел он сквозь зубы.

Влас, поднявшись с крыльца, тихо подбирался сзади, и Кощей это чувствовал.

- Сволочи… - пробормотал Кощей, не оборачиваясь – Сволочи… Гниды!!

Он резко сцепил с плетня здоровый горшок и одним махом повернулся к Власу, поймав его испуганный взгляд. Следующим движением он кинул горшок в сторону врага, но промазал, и снаряд, врезавшись в крыльцо, звонко разлетелся на мелкие черепки.

Влас прыжком оказался на крыльце, нырнул в сени и затворил дверь. Больше из дома никто не появлялся.

Кощей, проводил его тяжелым взглядом. Но неожиданно, нечто легкое и радостное пролетело в его душе, заиграло в уму. Он рассмеялся, тьма в его глазах сгустилась и растворилась за мгновение.

Захотелось обнять Сороку.

- Сорока!

- Уходи.

Кощей замер.

- Что?

Он повернулся к Сороке. Взгляд у нее был потерянный, она неестественно сникла.

- Сорока…

- Уйди. Пожалуйста, уйди.

Он подумал мгновение. Взор его поплыл по черепкам на крыльце, по пустому шесту плетня, по потрескавшемуся коньку кузнецкого дома. Затем, он пробежался по траве, пропалинам, замер на крае колышущегося на ветру сарафана Сороки. Выше глаз не поднимался.

Он все-таки чуть приблизился.

- Нет. Уйди.

Хотелось сказать «Хорошо», но не сказалось. Кощей постоял еще миг, хмыкнул, и, минуя Сороку, пошел дальше по улице.

Сорока смотрела ему вслед. Но не долго. Взгляд упал на черепки, наполнился слезами и ноги понесли ее куда-то в сторону кузницы.

Из зарослей овсяницы и крапивы вынырнула тощая длинноногая собака. Она долго смотрела на черепки, пока те, как клопы, сползались в одну кучу и вновь превращались в целый горшок. Затем, сосуд легко приподнялся над землей и, плавно подлетев к плетню, встал на место.

Собака довольно кивнула и ушла по своим делам.

* * *

- Батюшки, живой! – воскликнула Фекла, срываясь с места и бросаясь к Кощею, целуя ему руки и ланиты – Не ждала, не ждала!

- Ну что ты, мать, - улыбнулся Кощей, целуя ей руку в ответ.

- Да ничего, - ответила Фекла, утирая лицо рукавом и возвращаясь к столу, на котором мелкой порошицей была рассыпана мука. Непривлекательным комом значилось тесто. Начинка, отдаленно напоминавшая измятое мясо, бурела в деревянной плошке.

- Сказывали, что ты нечистый, что в чулан тебя спрятали и сжечь собирались… Да ты садись, садись! – указала она на лавку, и Кощей сел – Я вот сразу знала – брехи это все!

- Брехи-не брехи, но пожечь хотели… - вздохнул Кощей и с неприязнью посмотрел на серую груду будущей пищи – И муженек твой тому ой как способствовать пытался… Кстати, где он?

- Снова колотить его собрался?

- Нет.

- Говорить разве?

- Нет же. Просто любопытствую.

- А, - Фекла тяжело вздохнула - Шляется где-то…

Она окинула взглядом тусклую гладь стола, за которой тенью сидел Кощей и рассыпалась вся эта съестная ерунда.

- Ты как, в силах? Поможешь, Коша?

- О-ох… чего там?

- Сейчас покажу.

Мозолистые руки Феклы аккуратно взяли грубую обкатанную скалку и небрежными движениями повлекли ее по каменному пласту теста, припорашивая путь мукой. Кощей задумчиво следил за этим действом. На улице было еще светло, но в теле избы стоял мрак, разбавляемый лишь пестрым шуршанием печи, от которой тонкой струйкой растекался синий едкий дымок. Блики огня танцевали на стенах, потолке, руках и ланитах Феклы. Все было жарко и задумчиво.

- Ну а теперь, - проговорила Фекла, отрывая скалку от тестяного блина – Берешь начинку и мажешь…

Кощей смотрел на нее и ему становилось плохо. Тоска, непередаваемое чувство жалости водоворотом высасывало его душу.

«Вот, стоит она. Еще б жить да жить человеку – да что она, живет? Всю жизнь у печи: горшки, тесто, мука… Детей - нет, муж – пьянь, в избе печь безтрубная…»

Он словно кожей чувствовал кружащую в воздухе грязь и тихую боль человека, и знал, что может, в последние разы видит их в таком виде. Уж Киев… кто там знает, что там – в Киеве? Наверное, тоже - и грязь, и боль.

Но не такие.

Но есть.

- Понял, как? – спросила его Фекла и Кощей словно проснулся от своих мыслей.

- Да, конечно. Давай, - он забрал скалку и обцепил ее костлявыми пальцами – Давай-давай…

Она ушла в угол и завозилась с горшками. Было странное желание сказать что-нибудь приятное, но обошлось. Кощей молча катал тесто, машинально выкладывая его внутренности склизкой мешаниной.

«Вот даже пироги… Вот мы их катаем, делаем, печем… А вот кому они? Уж явно не Фекле – она и крохи в рот не положит. Все слопают барин с барыней, да барычата… А если бы были свои…»

Отблески пламени вспыхивали в слезящихся глазах. Очи разъедал дым и еще что-то изнутри. Жар забился в голову и не вылазил, кусочки теста липли к перстам. Нечто, словно распахнув дверь в его голове, пахнуло свежестью и разнеслось по избе гулом топота босых детских ног и далеким радостным смехом…

«Ах, если бы свои…»

- Кощей! – тревожно окликнула его Фекла.

Бессмертный низко склонился над раскаточной доской. С чела его медленно стекал мелкий ручеек пота.

- А? – одернулся он.

Ладони Феклы судорожно сжимали его голову и терли виски.

- Чего это я? – пробормотал Кощей, смотря в глаза Фекле.

- Уснул, должно быть, - проговорила Фекла и взгляд ее блеснул червонным золотом – А может и падать собрался…

- Может, - согласился Кощей и попытался встать. И чуть не упал.

Фекла вовремя поймала его под микитки, подступившись с другой стороны лавки.

- Тебе бы на воздух, Коша, на воздух… - взволнованно пробормотала Фекла.

Кощей не слышал ее. Он тихо и невразумительно шептал себе под нос, и на глазах его выступали редкие слезы.

Через минуту они сидели на крыльце. Положив голову Кощея себе на колени, полузакрыв глаза, Фекла едва слышно наговаривала что-то доброе и приятное, сливавшееся с вечерним ветром. Кощей понемногу приходил в себя. Ряд страшных и уродливых дней подходил к концу, впереди белело что-то светлое и доброе. Руки Феклы, проходящие по черепу Кощея, словно снимали с него какие-то скорбь и тлен. Теперь он не чувствовал боли. Был вечер, было теплое дыхание умирающего лета. Был покосившийся старый дом, крыльцо, была Фекла и колышущиеся на ветру травы.

И был шепот:

- Поднимается из черного моря черный человек, черные одежды на нем, черный костыль в руке…

Кощей слушал, и каждое слово тихо откладывалось в его голове. Было хорошо, приятно, просторно. И Кощей любил Феклу. Не как Сороку – ни больше, ни меньше – а по-другому. Любил ее доброту, ненавидел ее усталость, жалел ее одиночество.

- На Окияне море ходит щука бела, зубы укладны, хвост булатный…

- Фекла, о чем ты?

- Заговоры читаю, Кощеюшка.

- Зачем?

- Чтоб тебе легче стало.

- …Фекла?

- А?

- Ай, ничего. Вечер сегодня хороший.

- Хороший-хороший, - вздохнула Фекла.

Дыхание ее выровнялось и взгляд убежал куда-то далеко.

* * *

Фиолетовые облака толпились и уплывали вдаль. Солнце горело воспаленным оком средь вечернего неба. Пустырь перед баней полнился людьми – все стояли кругом, но не осмеливались приблизиться и на десять шагов к страшному и таинственному действу, представшему их взору.

- Полыни! – приказал Негодяй не оборачиваясь и протянул руку в сторону Кузьмы.

- На, - кратко ответил тот, протягивая пучок сушеных стеблей.

- Какие-то они у вас все несвежие… - пробормотал Негодяй, принимая поданое.

- Так это с падения летавцева осталось… - хмыкнул Кузьма – Все ж как увидели – понеслись рвать, чтоб дом уберечь.

- Однако.

Негодяй вздохнул, переложил пучок в правую руку и, придерживая левой край кожи, сползавшей с бока в разрез чрева трупа, стал пропихивать траву куда-то в глубь мертвеца, выкладывая ею ямочки между легкими.

Повага уж и вовсе не был похож на себя минувшего. Почерневший от долгого лежания и ужасных перевоплощений, с осыпавшимися ресницами и бровями, белым клочком усов и пустыми глазницами, он более напоминал древнюю стрыгу, из тех, что встречал Негодяй в пещерах.

- Ну что, все? – поинтересовался Кузьма, легонько ткнув Негодяя в плечо.

- Теперь неплохо бы чертополох положить.

- Да куда? Он и без того – как стог сена уже.

- Не говори, чего не знаешь. Тут еще в шее у него прорезь.

- Кощееще постарался… - с презрительной язвительностью отметил Кузьма.

- И молодец, - улыбнулся на то Негодяй – Туда чертополох и сложим. Меньше поводов восстать будет.

Кузьма подал ему стебли с сиреневыми колючими головками, и Негодяй, сосредоточенно скомкав каждый из них, аккуратно впихнул их в щель пореза, оставленного анадысь Кощеевой косой. Пальцы наткнулись на нечто мягкое и податливое. Чуть сколупнув кровавую накипь на шее упыря, Негодяй извлек из нее жирный белесый комок опарышей.

- Хороший знак, - заметил Негодяй – Ежели черви едят, значит – чистое мясо.

- Хлебом пахнет, - неожиданно заметил кабаноголосый мужик.

- Хм, хлебом… - проговорил Негодяй, вставая с колен и отряхивая руки – Может быть и хлебом…

Он взглянул на свое деяние. На подстилке из осиновых веток и коры, устланных слоем полыни и чертополоха, лежал Повага. Дважды живший, дважды умерший – он имел не самый лучший вид: осунувшийся до остова, полинявший, почерневший, с разрезанным вдоль животом и поперек шеей, набитыми травами, с открытым ртом, засыпанным боярышником.

Негодяй оглянулся на Кузьму и кабаноголосого, махнул им рукой: «Давайте!»

Те наклонились, поднимая с земли натасканные сюда со всего села растения, такого же состава, что подстилка под Повагой. Вот и сверху, спустя пару минут, образовался над мертвецом темно-зеленый курган, из-под которого осталась торчать лишь иссушенная черная шуйца.

Негодяй тщательно всматривался в исчезающие под колдовской кучей черты бывшего воспитателя. Бородавка, так и не успевшая заползти на правый глаз, теперь совершенно слилась с мглистой чешуей; Полусгнившие зубы почти все смялись и шатко торчали во рту истлевающей кашицей; Редкие седые волоски – остатки усов, бровей, ресниц - напоминали груденьскую изморозь, искусавшую землю.

Ну, что ж, в последний путь. Как северные войны-варяги, как предки-поляне. Хоть и не в ладье, но в огне.

- Марфа, - окликнул старушку Негодяй - Неси огонь!

- Уже бегу… - пролепетала Марфа, стоявшая шагах в тридцати от них – ни жива ни мертва. Она уж давно б убежала домой, чтобы не глядеть, как измываются над телом ее друга, прожившего с нею в селе всю свою жизнь. От страха, от отвращения, от жалости. А осталась лишь из-за боязни перед барином.

Трипет стоял дальше, еще в шагах тридцати. Он боялся еще более Марфы, и оттого пить не перестал и едва стоял, чуть пошатываясь и пачкая полы своего заморского халата полевой пылью.

- Быстрее, кляча! – замахнулся он на Марфу, но не смог долго держать кулак и безвольно опустил его. Старуха, пробежавшая шагах в десяти мимо него, даже не заметила злобного порыва хозяина.

Пьяный взгляд барина перенесся к могильнику. Он махнул Негодяю и крикнул:

- Порядок?!

- Порядок! – ответил ему Негодяй.

- Нахрюкавшиси наш барин сегодня, ой нахрюкавшиси… - покачал головой Кузьма.

- Тебе ль судить, - усмехнулся на то Негодяй.

Кузьма только вздохнул. Сегодня он был, все-таки, удивительно трезв. Его обычно красный нос теперь держал строгий будничный оттенок, движения были тверды и уверены, походка – пряма. Он даже немного напоминал того еще молодого Кузьму, что в ту далекую зимнюю ночь спас Негодяя от бреда и студеной смерти…

- А помнишь, - неожиданно заметил Негодяй – Как мы мальчонку того в поле хоронили?

- Какого? А. Я имени не помню.

- Я тоже. Это же где-то здесь было, а?

- Там, дальше, - махнул рукой Кузьма, указывая куда-то в даль.

- Это понятно, я просто шире говорю.

- Ага.

Негодяй вздохнул.

- Вот теперь и Повага Велесу принадлежит.

- Это ты к тому, что он скотина? – съязвил Кузьма.

- Это я к тому, что он мертвый, - проигнорировал глупую шутку Негодяй.

- А разве от упырей душа остается? Что Велесу-то брать, раз Повага чудовище по итогу?

- Не знаю. Это запутанно. Может - остается, может и нет. Там никто не был.

- Но все там будем.

- Это да.

Кузьма сощурился и ткнул Негодяя в бок.

- Идет.

- Кто?

- Летавец твой, кто.

Действительно, на улице, между изб, появился высокий и темный силуэт Кощея. Он шел совершенно один, словно привидение. Он медленно приближался к толпе, а та расступалась перед ним, как перед речной волной. Кощей смотрел себе под ноги, не замечая никого. Не замечая пьяного барина, застывшего в неуверенной задумчивости, притихшего кабаногласого мужика, презрительного взгляда Кузьмы, изучающего - Негодяя.

Бессмертный молча подошел к травяной насыпи и сел на корточки рядом. Взгляд его внимательных голубых глаз уперся в то место, где под слоем прелой растительности, должна была быть голова бывшего старосты.

Тут же прибежала запыхавшаяся Марфа. В руке она несла зажженную лучину.

- У-ух ты батюшки, - проговорила она, мучаясь отдышкой – Еле… еле успела… Уф, и Кощей здесь! Ну… хорошо…

Она протянула руку, чтобы поджечь травяную могилу Поваги, но Кощей жестом остановил ее. Все застыли в недоумении, а Кощей, раскрыв рот, отцепил с неба нечто зеленое и, дотянувшись до непокрытой шуйцы Поваги, сложил ему это в ладонь.

Негодяй настороженно поглядел в руку мертвеца.

- Щавель? – спросил он у Кощея.

Тот, не смотря на него, кивнул.

- Ну, пусть щавель… - Негодяй кивнул Марфе, и та поднесла огонь к насыпи.

Курган запылал. Огонь быстро пожирал травяную кучу, обращая ее частички в черные завитушки и кольца, падающие белой калью. По воздуху потянулся дым с противоречивым запахом горелой мертвечины и полевой пряности. Люди, осознавшие наступление безопасного момента, заинтересованно подступали к огню.

Кощей же, напротив, встал, и не оборачиваясь, пошагал в сторону дома Кузьмы. Длинный силуэт таял в ночи, исчезая на темных деревенских улочках.

Негодяй внимательно глядел ему вслед, но его отвлек неожиданный полурадостный вопль Трипета:

- Прощай, Повага!! Прощай, старик!

Непонятное эхо радости прокатилось по собранной тризне, и Негодяй возвел очи к огню, пылающему меж черной землей и, начинающим покрываться первыми звездами, небом. В чаде, рябившим воздух вкруг погребального костра, увидал он как сжимается рука мертвеца, удерживая в себе зеленый жеваный лист, и исчезает в травяной куче.

Миг-миг. Еще.

Все мираж!

Лишь пылающий стог, лишь мрак наступающей ночи, и танцующие в преддверии ее живые тени из яви.

Марфа плакала.

Глава 16: Следы богов

Летвца пожрал мрак. Сражение с Мороком не было проиграно, но и не сберегло жизнь. Злой дух вымотал его и бросил во тьму, и теперь летавец падал, падал, падал, падал…

Падал.

Нескончаемая серая бездна, проплывавшая перед глазами, свистящая в ушах, медленно оседала и сгущалась в непроглядную тьму. Слева-справа, сверху-снизу не было ничего. Только мрак. И все.

Он не мог подняться или сесть, вернее – он мог бы даже подпрыгнуть или перевернуться, но в этом не было никакого толку. Чернота, окружившая его, не была следствием или содержанием чего-либо. Она была сама по себе.

«Смерть, - подумал летавец – Я помер»

И в целом, его рассуждение было верным. Что же еще такое смерть – если не всепронизывающая, всепоглощающая пустота?

Он встал. Пространство, вернее – его отсутствие под ним, никак не искривилось. Летавец был один на один с этой тьмой.

«Смерть – дело одинокое» - промелькнуло в голове смутное воспоминание из прежней жизни.

Он пошел вперед, если еще существовал какой-то «вперед».

Что ж еще делать, раз ты умер, но можешь идти? Идти, верно.

Он шел, и каждый его шаг словно обнимал пустоту. И шел, и шел, шел…

Времени, видимо, тоже не было.

«И долго же я так буду, а? Боги, как же странно… Неужели все?»

В глазах что-то блеснуло.

Свет? Свет! Там, далеко – что-то - искра, луч, вспышка!

Летавец побежал. Свет начал меняться в очертаниях, стал взлохмоченным, косматым, повлачил перья по несуществующей земле…

«Птица? Павлин!»

Да, нечто схожее с павлином - странной птицей, что всегда ассоциировалась у летавца с чем-то синим, зеленым и обитающим под вечным теплом и солнцем, а не беловато-золотым, пребывающим в небытии.

Птица, заметив летавца, заинтересованно повернулась к нему и, по-павлиньи взъерошившись, замерла, разглядывая гостя.

Летавец осторожно шагнул навстречу. «Павлин» чуть попятился.

- Не бойся, - взглотнув, почти умоляюще попросил летавец. Пернатое чудо не выглядело опасным, а кроме того, излучало свет. Рядом с ним было не так страшно.

Птица постояла мгновение, словно обдумывая предложение, и бросилась наутек. Это произошло очень неожиданно – махнув пышным хвостом, с которого осыпался золоченый ворс, она испуганно и кратко вскрикнула, и тяжкой трусцой помчалась прочь.

- Стой! – крикнул ей вслед летавец, чувствуя, как мрак вновь наседает на плечи – Вот курица… - и кинулся в погоню.

Диковинная животина лишь больше перепугалась и, отчаянно закричав, ускорила бег, оставляя за собой световую дорожку. Летавец едва догонял ее, не обращая внимания на сгущающуюся темноту.

Становилось сложнее – птица оказалась прыткой.

- Стой! Стой же! – кричал, запыхиваясь, летавец.

И тут, далеко впереди, он заметил странную световую полосу, разделяющую мрак на две половины.

Птица прыгнула, ударив по черноте золотистыми крыльями, и вспорхнула, словно гигантская бабочка.

Летавец оглянулся. Здесь был миллион беловато-золотистых блуждающих точек. Он шел, направляясь к белой полосе, разглядывая скопившихся вокруг призрачных птиц. «Павлины» группками сидели на пустоте, разгуливали одинокими светочами, разбавляя окружающую темноту, как разбавляют летнюю ночь сверкающие светлячки.

Над ухом пронеслось нечто мелкое и пернатое. Летавец опасливо пригнулся и поднял взгляд. К полосе света впереди летела стайка из мелких птах, напоминающих синиц или воробьев. Из-под их крыльев, пусть и более мелких, чем у «павлинов», выбивались бледновато-золотистые искры.

- Знатный тут птичник… - пробормотал под нос летавец, замечая еще несколько стаек пичуг.

- Да, - неожиданно раздался голос за спиной – Тут их немало.

Летавец вздрогнул и обернулся. Позади, шагах в десяти, стоял среднего роста мужчина в черной одежде. Увидав его, летавец испуганно вспомнил о бабаях и даже успел подумать, что один из них пробрался сюда вслед за ним. Но сомнения мигом отпали, когда он взглянул на лицо пришедшего – оно было светлым, спокойным и добрым. На нем было два золотых глаза, прямой нос, белая кожа – а не трупная чешуя. Голову покрывали огненного цвета волосы, и лицо опоясывали не клочья свалявшейся шерсти, а рыжая борода.

Лицо было человеческим. Но летавец был твердо уверен, что перед ним не человек.

«Нечего людям в таких местах делать…»

- Жар-птицы, - прервал размышления летавца огнебородый, кивая в сторону «павлинов» - Они тут гнездятся иногда, как и в вашем мире.

Летавец промедлил с ответом, вглядываясь в безмятежно-доброжелательные глаза собеседника.

- А мы не в нашем мире? – поинтересовался он наконец.

- Не в вашем, - кивнул огнебородый.

Он медленно пошел навстречу летавцу. Тот, в свою очередь, отметил, что облачение огнебородого отличается от рванья бабаев. Оно было свежим, чистым, более темным – как темно ночное небо – и по нему расплывались красные узоры, напоминающие неуловимый свет огня, играющего в чреве звезд.

- А где? – спросил летавец, направляясь вслед за идущим.

- Это Ирий. Слышал про него?

- Что-то…

- Коробейник рассказывал?

- Да, - замешался летавец.

- Я все знаю, - предупредил вопрос огнебородый – Мне приходится связывать меж собой три мира. Мне ль чего-то не знать?

- Кто вы?

- Потом. Пойдем.

Они шли к расчерчивающему тень сиянию. Летавец поминутно бросал косые взгляды на спутника. Огнебородый шел впереди, слегка касаясь сутаной пустоты под ногами. Лицо его выражало благодушие, а рыжая щетина отблескивала янтарным светом.

Вскоре, силуэт разделяющей белизны стал конкретнее. Он приобрел крону, могучий ствол и шелестящие без ветра прозрачные листья. Полоса света впереди оказалась громадным древом, наподобие того, что подпалил тогда летавец.

- Да, походит чем-то на Стародуб, - заметил огнебородый – Это ты верно подметил. Но Стародуб был бы лишь ветошью от него, мельчайшей частью. Впрочем, Стародуб – и есть его часть.

Летавец разглядывал огромный, как гора, дуб. Корни его проходили через невесть откуда взявшийся здесь слой земли, уходили в пустоту и пронизывали ее насквозь. Громадные ветви, толщиной с цельное дерево, многократно ветвились и терялись где-то высоко в черноте. Кора его была на вид крепка как железо, но в то же время ничем не отличалась от обычных пластин дуба. Сияние, излучаемое всем телом растения, казалось вездесущим и вечным, как сияние Солнца, и затмевало собой все сверкающие мушки жар-птиц и мелких птах.

- А что это? – спросил наконец летавец, отрываясь от созерцания волшебного дерева.

- Род, - видя его удивление, усмехнулся огнебородый – Творец всего живого и сущего.

- И что же это древо – все сотворило?

- Да. В Срединном мире все пошло от него.

- Срединном?

- Вашем.

- А он сам откуда пошел?

- А никто не знает. Он же тут старше всех, на нашем свете. Может отродясь здесь был, а может – занесло его из другого мира.

- Как занесло?

- Уж явно не ветром. Видать, зародился в каком-нибудь пространстве, от более древнего демиурга. А может и сам по себе завелся. Бывают же такие миры, что сами по себе заводятся, - огнебородый покосился на летавца – Твой, например.

- Там Рода не было?

- Не было. Но там о нем хорошо знают, вернее – знали. Ты же заметил, как похож Срединный мир на те края, откуда ты пришел?

- Есть много сходства…

- О которых тебе постоянно напоминают Коробейник и твоя память? – усмехнулся огнебородый.

- Есть такое. Коробейник говорит, что он тоже оттуда. Кстати, откуда?

- Да кто вас знает, - честно признался огнебородый – Миров много, мне и пяти ближних с гаком хватает…

Неожиданно, за стволом Рода послышалось странное движение. Летавец в ужасе отпрянул, огнебородый чуточку отступил. С тяжелым и теплым вздохом, из-за ствола вышло страшное существо. Громадная медвежья голова, покрытая косматой черной шерстью и увенчанная двумя длинными зубровыми рогами, возвышалась на высоте трижды превышающей человеческий рост и смотрела оттуда на летавца и огнебородого. Внимательные крупные глаза пристально уставились на мелкие человеческие фигурки. Летавец испуганно смотрел на громадного зверя. Тот был самым большим существом, виденным им в двух его жизнях, и маленького человека тяготил этот суровый взгляд из-под мамонтовых век, и тяжелое дыхание, пахнущее козлом и хищником, притом, что каждая ноздря чудовища была летавцу как пропасть.

И тот уже собирался бежать…

- Велес! - окликнул зверя огнебородый, махнув ему рукой, и тут же повернулся к летавцу — Все в порядке, он нас не тронет.

- Кто это?

- Бог Велес. Вернее, одна из его ипостасей. Слыхал про такого?

- Нет.

- Странный ты тип. Второй день в Срединном, а не знаешь ничего.

- Не просвещали меня, - с мягкой озлобленностью на поучения фыркнул летавец.

- Ну так давай просвещу! – лучезарно улыбнулся огнебородый и тут же обернулся на громкий звук позади.

Зверь, поняв, что ему и Роду ничего не угрожает, громко зевнул зубастой пастью и развернувшись, тяжело пошагал во тьму. Летавец краем глаза смотрел, как его косматое тулово сливается с чернотой и напряженно взглотнул.

- Ты для начала сосредоточься и выяви те вопросы, которые тебя более всего интересуют, - отвлек его внимание от бога-чудовища огнебородый – А я постараюсь на них ответить.

Он чуть поправил края своей колдовской сутаны, на которой не останавливали таинственный пляс расплывчатые огненные узоры, и примостился на один из выпирающих из земли корней Рода.

- Если позволишь, я буду немного заглядывать в твои мысли, - сказал он, усаживаясь поудобнее – Так мне будет проще понять тебя и объяснить все доступным языком, - он наморщил лоб и неуверенно спросил – Окей?

- Окей, - усмехнулся летавец.

* * *

Кощей вошел в свой дровяной сарайчик, плотно затворил дверь, и плюхнулся на сено.

В голове мешались разнородные мысли. Было хорошо и мерзко одновременно.

С Повагой было покончено – раз и навсегда, во всех видах. Теперь он не потревожит его - ни живым, ни мертвым, что, несмотря на общую мрачность произошедшего, радовало Кощея. Кучка пепла никому зла не сделает – и это хорошо. Однако другие беды подспудно давили его сознание, вращаясь вокруг, словно мошкара в знойный день. Ссора с Сорокой, неприятности с ее семьей, прочее…

«Ладно, мелочи. Потом разберусь» - лениво заметил он, зарываясь лицом глубже в траву.

От той попахивало прением.

«Надо бы поменять. Но тоже завтра»

Сон медленно пробирался в его голову, а вместе с ним в сарай пробиралось и нечто иное.

Кощей почувствовал легкий холодок, бродящий по полу, и даже как сворачиваются у пят клубы невидимого дыма.

- Ты? – едва слышно спросил он, не поднимая лица.

- Я, - проговорил Морок, собирая свое туманное туловище в кучу.

- Где ж ты шлялся-то? – презрительно фыркнул Кощей.

- Чего?

- Уж сколько тебя не было.

- Не помер? – хмыкнул Морок.

- Смешно, - отрезал Кощей.

Он поднял лицо, стряхнул с щеки пальцами налипшие травинки, и уставился на Морока. Тот был необычен: дым его был бледноват, силуэт рябился, завихривался внутри.

- Что это с тобой?

- Мррр… - пробурчал Морок, и Кощей смекнул, что и с голосом у него что-то не так.

- Так. Прими человеческий вид.

Морок поежился, глубоко вздохнул, начал приобретать очертания… и тут же чуть не расползся клочьями. И захихикал.

- Ты это… что ли? – с сомнением глядя на Морока, спросил Кощей.

- Чего?

- Ну, как Кузьма обычно…

- А? Хмель? Пустое, он меня не берет!

- А-а-а… - многозначительно протянул Кощей.

- …а-а-а-о-о-о… - продолжим Морок.

- …о-о-о-у-у-у… - поддержал Кощей.

- …у-у-у-ю-ю-ю…

- …ю-ю-ю-э-э-э…

- …э-э-э-и-и-и…

- …и-и-и-е-е-е…

- …е-е-е-ы-ы-ы… - Морок расхохотался, и от смеха его сарай чуть не взлетел на воздух. На благо раздался он не в яви, а в сонном мире, и спавшие за стеной Фекла и Кузьма ничего не услышали. До них мог долететь лишь хохоток Кощея, но и тот как-то прошел мимо.

- Ладно, побаловались и хватит, - проговорил Морок, тут же распрямляясь и принимая свое обыкновенное обличие.

- С чего это тебя так? – поинтересовался Кощей.

- А. Обожрался один дурачок молодильными яблоками – и помер. А я душу его поймал и съел. Даже не знал, что она вот… такая. Но ничего, мне понравилось!

- Как-то ты быстро отошел… Людишки, вон, после браги по утру валяются – до обеда в себя прийти толком не могут.

- Так то - людишки, - хмыкнул Морок – А я выше этого. Захочу – буду радоваться, захочу – не буду!

- Завидно.

- А ты думал, – улыбнулся Морок, но тут же сменил тон и продолжил серьезно – Я действительно не появлялся, пока ты пару разу терял сознание. Уж прости, не могу быть твоей вечной нянькой!

- Пф…

- Пф-то пф, - продолжал Морок, подпирая воздушную челюсть левой рукой – А вот Алатырь ты сеешь как озимые. И если бы не Бадзулушка… кхм-кхм…видишь, как много я всякого предусмотрел, Кощейка?

- А что с Алатырем?

- Порядок. У нее же. Она вроде тебе в сарае говорила… - дух сощурился серебром – И этого не помнишь! Ну, ничего, ничего… Я ей поручил разобраться. Девка умная, справится.

Кощей посмотрел на Морока, и хотя тот явно не имел лица, прочел в его дымке снисходительную покровительственность, какая бывает к детям или юродивым.

- Что ж вы так все с этим Алатырем носитесь? – неожиданно вскипел он – Держите меня с нею как межеумка…

- Почему же как, - быстро прошептал Морок, блистательно улыбнувшись.

- …а сами насмехаетесь! - докончил Кощей, потом переварил шуструю словесную вставку Морока, подавил в себе возмущение и вопросительно посмотрел на духа.

- Хм, в самом деле, пора бы тебе объяснить… - проговорил Морок – И про Алатырь, и про хозяина. Я же знаю, тебя терзают эти вопросы.

- Терзают, - согласился Кощей.

- Уж прости, все думал – не время. Да и лень было. В конце же-концов, ты задавался вопросом, почему ты здесь…

- Задавался.

- Ну что ж, - усмехнулся Морок, усаживаясь поудобнее - Сегодня ты получишь все ответы!

* * *

- Итак, - начал летавец – Род породил этот мир?

- Да. И мир этот называется «Ирий».

- А, сколько всего миров?

- Много. Тебя должно интересовать пять ближайших.

- Расскажешь о них?

- Безусловно, - огнебородый почесал голову и продолжал – Смотри: сейчас ты якобы умер. Морок пытался тебя укокошить, но я успел отнести тебя от беды подальше. Но сюда, в целом, попадают очень многие после смерти.

- И что же они?

- А, ничего, неплохо, - он стукнул ладонью по коре Рода, и с нее с шумом вспорхнула стая золотых бабочек – Слыхал в своем мире про «реинкарнацию»? У нас она работает. Никогда не думал, откуда пошло слово «бабочка» в вашем языке? Не иначе как отсюда. Эти бабочки – души умерших, условно говоря – «бабушек». И те птицы, что кроются в листве - тоже. Какие-то остаются здесь, какие-то отправляются обратно в Срединный мир, и вновь вступают на круг перерождения.

- А эти? – ткнул пальцем летавец в парочку жар-птиц, разгуливающих неподалеку.

- Эти тут всегда были. Ирий – их родной мир. Но и в Срединном они водятся. Правда, почти вымерли.

- Хм-м, а Срединный мир – тоже от Рода?

- От Рода. А уж прочие – загадка.

- А что за миры?

- Один – мой, живу я там. Обиталище светлых богов, которое люди и называют порою «Ирием». Так-то Ирий тут – он для душ непереродившихся только. Мы, боги, в другом месте живем. Тот мир светел и далек, нет туда пути человеку.

- Отчего?

- Забыли вы богов. Да и не надо вам туда – Ирия хватит. А есть и другие миры, темные и мрачные - «нави». Там противники светлых богов живут – боги темные. А есть еще один мир, промеж Среднего и навями – Закалинье зовется. Люди и думают, что это Навь. Но это лишь порог пред нею, сама Навь куда глубже лежит. В Закалинье же можно через Калинов мост перебраться, но лучше не надо.

- Отчего же?

- Людей там не водится, да и нечисти даже. Там уж твари совсем лютые – и часу средь них не протянешь.

- Ммм… Так что, погоди. Значит, ваш мир богов, от нашего – Срединного, Ирием разделен? А Навь, от Срединного – Закалиньем?

- Верно все. Расположены они, конечно, не друг за дружкой, чай миры — не бусы. Но в один, обогнув другой - не проберешься.

- А разве меж ними пробираться можно?

- Можно. Но не всем. Я вот, скажем, меж своим миром, Ирием да Срединным ходить могу, а ниже спуститься не в силах. А Морок - ты видел его – существо темное и могущественное, может из Срединного в Закалинье ходить, а из Закалинья – в Навь. Но до Ирия с миром светлых богов он добраться не в силах, как и я – до земель темных божеств. Правда, есть одна вещица, - хмыкнул огнебородый – Что может сквозь все миры кого хочешь водить.

- И что же это?

- Алатырь-камень.

* * *

- В старые времена, - рассказывал Морок – Был Алатырь цельным и хранился одним богом – не сказать, чтобы темным, но и не светлым явно. Бог тот стар был, немногим моложе Рода, и убили его очень уж давно, да и за дело. Сделали это наши темные боги, ибо власти захотели великой, что камень Алатырь дать мог, да прогадали – не уследили. Упер Алатырь у них из-под носа гад-Велес, да таскал по всему Срединному миру, пока на куски мелкие не поколол. Кусков тех было тринадцать штук ровно, да вот и попрятали их светлые боги в Срединном мире, наместничкам своим отдав, да и темные боги не растерялись – тоже стражей для камней сыскали. Так вот раскололся камень Алатырь, да растерялся по Срединному миру и, пока его целым не соберешь, - меж всеми пяти мирами свободно никто ходить не сможет.

* * *

- Первый камень – цвета фиолетового, окраса молнии. Принадлежит он богу-громовнику, Перуну. Повелевает тот бог над небесами, да у воинов-русичей он в почете – до сих пор в дружине княжеской ему требы возносят, имя его поминают. Оттого и им он способствует.

* * *

- Второй камень – цвета яркого, рыжего. Принадлежит он старшему из светлых, после Рода, богов – Сварогу. Сварог – бог-отец, землю сию защищающий, от нашего брата – в частности. Помнишь же, как тебя вениками полынными захлестывали всю дорогу? Так это они у него спасу просили! Но, ничего, не бойся – на меня и на тебя слово сварожье не действует. Уж так хозяин распорядился. Сварог – бог-кузнец, кроме того. Вернее – людишки его кузнецом считают. Он там что-то с металлами делает, вот и думают, что кузнец – недалекие. А так – да: и над медью, и над железом, и над серебром да золотом сварогов камень власть имеет! Достать его было бы не излишне…

* * *

- Третий камень – цвета темно-зеленого, хвойного. Принадлежит он пройдохе-Велесу, что вот к нам выходил. Страшен он, но это лишь одно тело его. Может он и туром обратиться, и быком домашним, и медведем огромадным, что у вас уж и повывелся, а в Срединном мире – лишь на Кудыкиной горе обитает, «пещерным» звать. Может он и человеком стать запросто, но все ж – любит облик истинный, звериный. От рожденья он – зверь, но не по племени определяется нрав, оттого он и с нами. Стражит он сейчас проход меж Срединным миром и Навью – Закалинье. Много умеет сей бог хитрый, оттого и почитают его славяне, не меньше Перуна. И за скотиной он, и за богатством, и за зверем лесным. Мудрости, сказительству, песням да стихам – всему он голова. И к миру загробному его относят, поскольку каждую душу он в Ирие встречает. Лешие его и вовсе собственным верховным богом почитают, да считают, что от него свой род повели. Но неправда это все.

* * *

- Камень четвертый – желтый, как поглядишь. Этот камень богине смерти принадлежит – Маре. Сущность она темная и опасная, обретается от того в Нави. Но есть тут и у нее сторонники – обучились через нее, во времена древние, колдовству всякому ведьмы да чародеи темные. Теперь они за нее горой.

* * *

- Камень пятый вот – ярко-зеленого цвета, растительного. Он богине плодородия Мокоши принадлежит. Хороша Мокошь – богиня добрая, вас, людей, любит. Не покинула в свое время, оставила здесь наместницу – Мать Сыру Землю, да помогает вам сквозь нее. Особенно женщинам покровительствует. Сказывают, прясть их научила когда-то давно. Может правда, может нет – но уж бабью долю она облегчила значительно.

* * *

- Шестой камень – синий - за Ящером. Этот бог тоже непрост. При жизни он чудовищем страшным был, поболее Горыныча. Жил Ящер в Ильмень-озере, да людей пужал – за что те ему жертвы из своих приносили – от греха подальше. Прожил он так лет с тыщу, да преставился, а духу его на целого нового бога хватило – вот и стал он за воду и темные подземные пещеры ответственным. Теперь ему всякая речная, озерная да болотная жизнь служит. А сам он роду не местного. Как Велес, должно быть – из Закалинья пришел. Сейчас уже никто не вспомнит.

* * *

- Седьмой камень – цвета света солнечного – Даждьбогу-Хорсу принадлежит. Кто говорит, что один он, кто – что два брата, но не суть важно. Важнее то, что следит он за Солнцем, и не будь его – не будет ни Солнца, ни жизни.

* * *

- Восьмой камень себе бог холода и мороза Карачун забрал – оттого он и оттенка ледяного али снежного. Бог тот особо зол и мрачен, хоть и обретался когда-то в Срединном мире среди живых. Он в племя наших навьих богов входит. И лучше с ним не шутить.

* * *

- Девятый камень Стрибог взял. Тот камень цвета лазурного, и за ветра и вихри отвечает. И Стрибог – бог ветра, хозяин его.

* * *

- Камнем десятым, как огонь красным, мерзавец-Семаргл владеет. Он – посланник между миром светлых богов и Срединным. Ирий сторожит, как пес цепной. Ну и бог огня, по совместительству. Да и сам, правда, на пса похож или волка, токмо весь из пламени да с крыльями. Ненавистный мне тип.

* * *

- Одиннадцатый камень – серебристый такой - у Морока. Морок – создание страшное, над снами и бредом властное. Кто его за бога почитает, кто – не особо. Но свой Алатырь у него есть, да держит он его крепко. Зол Морок и опасен – по трем мирам ходить может и еще собственным сонным заведует; с темными богами совещается, да над нечистью власть несет. Из всех темных богов – он нам более всего опасен, ибо может всех прочих в наш мир и пропустить. Да и ближе всех к нам. Опасайся его.

* * *

- Двенадцатый камень, как ночь черный - за хозяином. Да-да, за тем самым Хозяином, что тебя так интересовал. И имя властителю нашему – Чернобог. Грозен и страшен он, темен – темнее самой тьмы. Да он и есть тьма. И мы с тобою, Кощей, при этой великой тьме слуги первые!

* * *

- Тринадцатый же камень, белый яко жемчуг, держит Белобог – заступник человеческий. Это бог света, добра, да и всего хорошего, что в жизни есть. Он покровительствует роду людскому и бережет его от тьмы. И тебе служить ему суждено, верой и правдою, посколь попал ты к богатырям, что людей от тьмы стерегут. Что ж, таков путь твой, такова воля светлых богов…

* * *

- И что ж нам этот Алатырь сдался? – всматриваясь в расплывчатые клубы Морока, вопросил Кощей – Чтоб меж мирами проходить?

- Чтоб пропустить кой-кого сюда, - пояснил Морок и глаза его засеребрились с утроенной силой – Догадываешься, кого?

- Э-этих? Ящера, Карачуна, Мару…

- Этих-этих, - кивнул Морок – Ну и Чернобога, в первую очередь. Посему нам и надо Алатырь-камень целиком собрать. Закалинье с ним Чернобог легко, как сени в доме пройдет, да и до Срединного мира добраться сможет. И будет тут наша власть…

- А что будет с теми, кто тут живет? Сорокой, Феклой, Демьяном?

- Что будет, то будет, - хмыкнул Морок, не любивший обращать внимания на мелочи – Каждому свое. Ну а мы с тобой, друг мой, при Чернобоге первые и станем! Мы ж все это время его наместниками, кормленщиками будем. В мир этот его впустим, как никак! Представляешь, сколь он нам власти пожалует? Ну а там – и до Ирия недалеко. Все миры наши будут!

От слов этих в сердце Кощея зашевелились противоречивые чувства радости и сомнения.

- Да, - кивнул Морок – Понимаю тебя. Сложно, закручено, двояко. Ну, ничего. Мы с тобой уже на пути к нашей великой цели! Один камень, а именно – мой, у нас уже есть. И вскоре появятся другие. Сам понимаешь - в деревне искать нам нечего, посему и привлекал я к тебе внимание того самого Негодяя, что в дружине княжеской значится. В Киев с ним поедешь, а там… - Морок вздохнул, отчего Кощей почувствовал на лице легкий холодок – А там и соберем Алатырь целиком! Княжеская дружина - ты же представляешь, какая это связь, мощь, сила? Мы проникнем в их ряды и великие войны, богатыри, ведуны и даже сам старина Владимир, сами того не зная, отдадут нам его собственными руками! Но здесь нам осталось еще одно. Теперь, отправляйся к Бадзуле, на то самое болото, откуда ты выбрался с утра, и получи от нее дальнейшие распоряжения и Алатырь. Ступай!

Сказав это, Морок исчез.

* * *

- Теперь ты понимаешь, какую опасность таит в себе Алатырь? – спросил огнебородый, обращаясь к летавцу – Собрав его, силы темные смогут и до вас добраться. А там - и до нас. И будет от того не белый свет, а сплошная тьма. Это если без особо ужасных подробностей говорить…

- И что ж делать?

- Мешать им, - просто ответил огнебородый – Мешать. Вперед тьмы надо Алатырь собрать. Тем паче, что тьма уж вам и супротивника выставила, под начальством Морока. Что ж ты думаешь, он, безликий, так вас выслеживает? Алатырь собрать хочет, не иначе. Рвется Чернобог на волюшку, рвется…

- А кто же противник нам? – поинтересовался летавец.

- Этого не знаю. Скрывает его Морок, уж видать – в человеческом обличии. Одно знаю – бессмертный он.

- Бессмертный?

- Не убить его. Никак.

- А меня?

- Тебя? – смутился огнебородый – Ты вот только что помер, как видишь. Но, ничего, если что – я буду стараться тебя от гибели выцеплять!

- Что ж все так плохо-то… - скис летавец – У тьмы, вон, бессмертный целый, а у нас – я.

- Не обессудь, не готовился к этому никто. Русичи своих богов забывать начинают, вот те от людей и отворачиваются. Мы с Велесом, тебя едва-едва из твоего мира выцепить успели. Случайно по сути.

- Хм-м…м…

- Зато, - перебил его огнебородый – у тьмы лишь Мороков камень пока есть. А у вас – уже целых три!

- Это каких же? – поинтересовался летавец.

- Белобогов – его богатыри издревле хранили; Сварогов – его они у Лиха выкрали, три года тому назад; Ну и мой – что с тобою прилетел.

- А ты-то кто таков будешь?

- Я? – усмехнулся огнебородый – Я – Семаргл.

Он поднялся с корня, встряхнув огненной хламидой и сказал:

- Да и тебе грех безымянным третий день жить. Летавец-летавец… летавцами змеев тут обзывают. Будь отсель Иваном!

- Отчего же Иваном? – поинтересовался новоназванный.

- Имя хорошее, не сложное, запоминающееся. Для богатырей частое. Так почему бы и нет?

- И то верно.

- Прочим не забудь сказать только. А то Ховала раз через раз мои послания воспроизводит.

- Хех, буду знать…

- Но-но. Запомнил, да?

- Да, Иван.

- Отлично.

Иван испуганно вскрикнул. Семаргл пал на четвереньки и принял свое истинное обличие. Огромный пламенный волк, размером, пожалуй, с тигра, разумеется, не мог не испугать, но летавец страдал недолго. Ударив огненными крыльями, Семаргл поднял вихрь, который, распугав жар-птиц и подхватив Ивана, унес его вверх, к вершине Рода.

Вот уже исчезли внизу волк-Семаргл и дремлющий во тьме косматый Велес, но все летели впереди многочисленные листья и ветви Рода, все блестела непробиваемая древняя кора.

Все вверх-вверх-вверх и вверх, пока золотистая пелена не застлала его взор и ветер не застыл в ушах.

Наконец, его снова поглотила тьма и что-то оттуда, снаружи, звало его.

Его будили.

* * *

Тихо скрипнула в ночи дверца и на деревенскую улицу вышел Кощей. Оставив лапти в сарае, он брел босиком по ночной росе, огибая мрачные груды домов и направляя взгляд к небу, где зеленым оком блистала Луна. Было необыкновенно светло – почти голубое небо растекалось бесконечностью, словно морская вода, по которой тенями плыли серые клочки мелких облаков.

С прошлой ночи значительно похолодало. Кощей шел, ежась и сжимая сутулые плечи, растирал руки. Печально лежало пустынное поле, всем своим существом предчувствуя осень. За ним дремал черный лес, там кричала сова. Но Кощей шел не туда. Пройдя полдеревни, он наконец достиг околицы и того склона, за которым начиналась река. Где-то далеко она разбивалась на рукава, опоясывающие заливные луга и поглощающие световую зелень Луны, рассеивая ее в тихо качающихся на ветру сонных волнах.

Бессмертный побрел вдоль берега и скоро обнаружил то самое место, куда он скатился минувшим утром, убегая от погони. Показались заросли стрелолиста, пышные фигуры плакучих ив, склонившихся над затоном, словно вдовы над могилами супругов.

Мелькнула у берега четвероногая тень. Кощей замер. Это сочетание псевдочеловечьего тела с заячьей трусцой вызывало в нем отнюдь не приятные ассоциации.

«Полевик - подумал он с неприязнью и легким страхом – Ну, ниче-ниче, сдюжим»

Однако сдюживать не пришлось. Из того же ивняка неожиданно появился знакомая девица.

- Кощей! – окликнула его Бадзула, махнув рукой.

Кощей облегчено выдохнул, но тут же смутился, услышав, что голосу молодой ведьмы из кустов вторило блеяние.

- Ты козу чтоль привела? – поинтересовался он, спускаясь со ската.

- Не козу, а овцу! – поправила его колдунья – Да даже и не овцу, а ягненка.

- А это чего?

- Это – маленькая овца.

- А. Хорошо.

Кощей спустился в низину и оказался перед Бадзулой. Ведьма сидела на бревне у самого берега. Возле нее, привязанный к веточке, стоял небольшой ягненок, судя по всему – месяц отроду, не более.

- Зачем он тебе? – удивленно спросил Кощей, косясь на детеныша.

- Ну-у-у… - протянула ведьма, возящаяся с пучками трав – Надо, Кощеюшка, надо.

- Понятно.

В траве что-то скользнуло. Кощей обернулся на резкий звук. Прямо напротив него, на уровне колена, была голова полевика. Того самого, что он прикончил в поле и оживил в бане. Существо замерло в нерешительности, подняв на бессмертного свет своих сиреневых глаз.

- Его Ыркой звать теперь, - не оборачиваясь, заметила Бадзула.

- А отчего не «Оуфф»?

- Чего? – не поняла ведьма.

- Оуфф… - вздохнул как обычно полевик.

- А. Ты об этом… Ну, Ырка мне больше нравится.

- На вкус и цвет…А он нам теперь служить будет?

- Тебе – да. Меня он так себе слушается.

- А он теперь упырь или полевик?

- Он – Ырка.

- Ладно.

Кощей протянул руку, чтобы погладить Ырку. Тот неожиданно пригнулся к земле и зарычал, оголяя острые верхние зубы.

- Оуфф…

- Пшел отседа! – обозлился бессмертный, срывая хворостину и замахиваясь ею на дерзкое чудище.

Полевик одним прыжком скрылся в переплетениях стрелолиста.

- Дрянь, - плюнул ему вслед Кощей.

- Еще приручишь, - с усмешкой утешила его Бадзула – Кстати, у меня есть кое-что для тебя.

- М?

Ведьма протянула Кощею маленький вязаный мешочек со странной загогулиной. Бессмертный принял. Внутри было что-то угловатое и твердое.

- Что это?

- Мешочек тебе вот связала, для Алатыря, - ответила Бадзула – Он небольшой, но вместительный. На поясе носить можешь.

- А с меня не спросят?

- Не спросят. Заколдованный он – кроме нас никто и не увидит.

- Благодарю.

- Не стоит.

- А что это за… мазюкалка?

- Ты про знак? Это Чернобогов. Носи гордо, великий кормленщик!

- Забавно, - иронично хмыкнул Кощей – Будет не лишним.

Бадзула кивнула. Скучковав на коленях травяные пучки, которые она видимо собрала где-нибудь неподалеку, ведьма попросила:

- Сядь со мной. Разговор есть.

Кощей, не мешкая, уселся рядом с Бадзулой.

- Друг мой, - начала она – Я надеюсь, Морок тебе все объяснил? Про Алатырь, про богов, и про то, чем мы тут заняты?

- Да, было.

- Великолепно. Тогда слушай внимательно, ибо до рассвета нам времени остается не много. Я сделала так, что Негодяй завтра с постели встать не сможет.

- Как?

- Да травками своими, - потрясла Бадзула свежими вениками – Голова у него будет болеть с утра ужасно, да лишь к вечеру сойдет. Никакое похмелье даже рядом стоять не будет, но спишут именно на него. А твоя задача, в сей чудный миг тварь кой-какую кокнуть.

Кощей встрепенулся.

- Что за тварь?

- Да, привела я одну гадину… - Бадзула чуть стянула левый рукав, показывая на нем три длинные красные полосы с ободранной кожей.

- Сильно она тебя – присвистнул Кощей – Не болит?

– Ничего, пройдет, - заверила его Бадузла –Тварь в новой бане сейчас спит. Туда завтра поутру люди направятся, а ты, смотри, не прогадай, лезь прямо туда – и все. Без Негодяя и соваться побоятся, а ты, бессмертный, на раз-два справишься, да заодно свою суть «богатырскую» докажешь!

- Хорошее дело, - согласился Кощей – Но ты мне так объясни, козел тут зачем?

- Ягненок это!

- Плевать. На кой?

- Дело у меня до него. Травку надо найти такую… золотистую…

Бадзула сосредоточенно шерстила веник. Кощей, желая соучаствовать, бродил возле бревна.

- Желтенькую? Как этот… одуванчик что ли?

- Нет, не одуванчик…

- Гляди, одуванчик!

- Гм, это не одуванчик. Даже близко не одуванчик.

- А что?

- Курослеп.

- Сама такая. Не обзывайся.

- Я не обзываюсь. Это трава так именуется. Да и ты, собственно, тоже… А! – вскрикнула Бадзула – Нашла!

Она выдернула из пучка стебель, который Кощей даже не успел рассмотреть. Затем тщательно его смотала с другими травами и сунула в рот ягненку.

- Жуй, жуй! – приговаривала она, поддерживая челюсть агнеца.

- Это зачем?

- Да отстань ты! Третий раз спрашиваешь, - ведьма оглянулась на Кощея и завершила – Для дела.

- Хорошо, - отстал Кощей.

- И вот еще, - заметила Бадзула – Изучить нам надо кое-что с тобой.

- А?

- Помнишь, ты сегодня Власа в пыли катал?

- …

- Да-нет? Ответишь?

- Ты видела?

- Да, видела. Это имеет значение?

- Не особо.

- Славно. Можешь ягненка также подкинуть?

- Сомневаюсь. С Власом случайно вышло.

- Это у тебя от ярости колдовство проснулось. Ты ж все знаешь, по сути, но не помнишь ничего.

- В смысле?

- Смотри, - проигнорировала последний вопрос Бадзула – Пальцы выпрямляешь и-и…

Ягненок чуть оторвался от земли и жалобно заблеял, потеряв точку опоры.

- …и-и вниз!

Ягненок опустился.

- Попробуй!

Кощей выставил пальцы вперед, напрягся.

Ягненок крутанулся в воздухе через голову, ударился об дерево, упал в траву и жалобно пискнул.

Бадзула икнула и заморгала.

- Еще раз.

- Ладно.

- Нет-нет! Прямее!

Попытки с четвертой ягненок стабильно повис в воздухе и даже остался немного доволен этим.

- Ха-ха! Вышло, вышло! – обрадовалась Бадзула – Подумай, как утром тебе это сможет пригодится против твари. А оно пригодится.

- А что за тварь-то?

- Увидишь! Вот-вот увидишь! Смотри, уже Солнце встает, светает! Кышь, кышь, в деревню, в сарай, во тьму! Давай, давай, светает!

Глава 17: Победитель чудовищ

Быть повитухой на Руси было тяжко, но выгодно. Бабки-повитухи всегда в почете ходили, любили их в каждом селе, ценили и уважали велико и повсеместно. И барин на них редко гневался – коли барин порядочный, и соседи уважали – по хозяйству завсегда помогали, в гости без подарка не приходили никак, а по праздникам пироги носили.

В Трипетовом селе повитухой была Марфа. Обыкновенно, повитухой была самая старшая бабка, но все, кто был старше Марфы – уж на печах без зубов сидели, а то и в земле лежали. Да и опыта у нее было – ого-го. Все что нынче в куколки играло, да собак по улицам гоняло – с ее подачи на свет появилось. Так что, кроме Марфы и некому было.

Суетился с утра кузнец-Гаврила. В доме был кавардак, движение. Почувствовала невестка Акулина, что уж готова разродится, да к вечеру, наверное, и будет. Сбегал Гаврила затемно в дом Трипета, выпросил Марфу, стали поутру готовиться. Марфа, прослышав про роды, тихо и незаметно покинула барский терем, предупредив на всякий случай лично барина Трипета. Примета такая была – чем меньше людей о родах знают, тем те проще пройдут. Марфа все утро по дому Гаврилиному шастала, да вынесла вердикт: не годится место - в баню нужно. Ну и не в старую, понятное дело, где Повага нечестивый лежал.

Бани в Трипетововм селе стояло две. Вторую – новую, уж как год смастерили, после одного случая. Тогда жалоб много от крестьян пошло, что старая баня совсем прохудилась. Жалоб, как понятно, в Трипетовом селе могло накопиться не много, и лишь по совершенно исключительному поводу - чуть более болезненному чем кулаки, розги или чуланное заключение. Трипет, поразмыслив, решил предложить своим подчиненным приятную альтернативу и заявив, что прожить можно и без бани, личным примером решил это доказать. Собрав весь младший мужской состав своей семьи, а также взяв в спутницы Глафиру Кумушну и Марфу, он направился в жаркий червеньский денёк к реке и устроил там купания. Предприятие изначально казалось глуповатой аферой, обреченной на провал, но барин отнюдь не отчаивался.

Проблемы в тот день начались сразу. Глафира Кумушна устала уже на третьей ступеньке, Марфа едва успевала собирать разбегающихся в разные стороны барычат, ну а барин весело шагал вперед, напевая себе под нос что-то бодренькое и жизнеутверждающее. С горем пополам процессия добралась до склона, после чего Глафира уверенно заявила, что сей спуск будет для нее последним. Барин неожиданно согласился и, раздевшись прямо на скате, отдал одежку Марфе, подхватил детей и стал спускаться вниз. В реке он радостно плескался, фыркая и пуская пузыри. Младшие дитятки играли в иле, ловили лягушек и мальков. Меньшой Михалко втихаря слопал пиявку и скрывал эту данность по сей день. А там, высоко на склоне, изнывали от жары Глафира Кумушна и Марфа с кипой вещей.

И все было бы хорошо, ежели, чуть выше по течению, не пас коров косматый конюх Демьян. Он ж не только по лошадям - порою и другой скотиной занимается, если рук в деревне не хватает. Пара коров, напившись, на берег полезли – дальше пастись, а старый бык-Вычурка, что с ними бродил, стоял по колено в воде и пил. Ну а Демьян, сидючи у него на спине, спокойно дремал. А бык, он – известно, где пьет, там и…

В общем, не в восторге был барин Трипет от местного ила.

Демьяна выпороли. Из Вычурки сделали сапоги. За месяц воздвигли новую баню, да такую хорошую, что местный банник сразу туда перебрался. Что человек, что дух. Так-то.

Но не об этом.

Итак, было решено рожать в новой бане. Там, собственно, обычно все и рожали – тепло, да и от чужих глаз подальше. Однако в доме нужно было провести особые предродовые обряды. Оставили стол от лавок, покрыли скатертью, поставили на него хлеб, соль, брагу. Марфа, взяв за руку Акулину, обвела ее вокруг стола три раза, приговаривая: «Коль скоро обойдет Акулина круг стола, так скоро и родит». Сняли с нее мужев пояс, что защищал ее все это время от сглаза, кроме того, развязали все узлы в доме, замки поснимали – все открыли, чтоб рожалось легче.

Опосля того, Марфа, Акулина, Гаврила, Влас и Сорока направились в сторону Кузькиного дома, что на краю села стоял, да ближе всех к реке и баньке был. Там думали они и дожидаться родов: Гаврила, Влас да Кузьма за роженицей пока б последили, а Сорока, Фекла и Марфа баню б к родам подготовили. Не мужское дело баню к родам готовить – тоже примета.

Кощей не спал, когда процессия пришла к ним в дом. Из сарая он по шагам и голосам определил, кто к ним идет и, услышав в числе прочих тихий шаг Сороки, несколько удивился и даже мимолетно испугался.

«Лишь бы не в баню, лишь бы не в баню, где спит ОНО»

Но нет, пронесло. Обойдя сарай, направились они в дом. За стенкой тут же послышался удивленный голос Феклы.

Кощей, прождав еще с минуту, вышел из сарая и последовал за ними. Чуть постояв на пороге, пытаясь расслышать, что происходит в доме, он, так ничего и не разобрав, вошел внутрь.

Пройдя сени, он едва не столкнулся с Кузьмой, слезавшим с полатей.

- А, Кощей. Здравствуй, - буркнул он сонно.

- Доброе утро, - отвечал Кощей.

- Народу сегодня привалило, как на ярмарку…

- Да. Это да.

- Ах, нечистый! – выкрикнула неожиданно Акулина, завидев Кощея. Она сидела на лавке, прислонившись к стене. Под левую руку ее держал Влас, не сводящий с бессмертного испуганно-ненавистного взгляда. Недалече возились у стола Фекла, Сорока и Гаврила. Последний вопросительно посмотрел на невестку и перевел взгляд на Кощея.

- Врешь, - непринужденно отвечал ей Кощей, не смотря на кузнеца – Вчера только в речке мылся.

- Ох, Кощеюшка, зачем пришел-то? – вздохнула Фекла, помятуя о положенном меньшем числе знающих.

- Я за трапезой пришел, - столь же отстраненно заметил бессмертный, подходя к столу - Есть что слопать?

- Тьфу, мешаться только будешь! – заметил Кузьма, пролезая у Кощея под локтем и, взяв со стола черствую корку хлеба, поскорее положил ее в рот.

Кощей вздохнул. Фекла, отвлечась от дела, дала подзатыльник Кузьме, подошла к печи, вынула из нее горшок с пареной репой и протянула Кощею.

- На. И улепетывай. Ешь на дворе. Только не мешайся, прошу.

Кощей кивнул, взял горшок в руки, и, стараясь не глядеть в сторону Сороки, на которую невзначай косился краем глаза все это время, отправился на крыльцо.

Было хорошо, тепло. Прохладнее, конечно, чем в начале его прилета, но все ж. Легкий ветерок колыхал травы на поляне перед домом, в зарослях стрекотали изоки, бабочки охотились на мелкие невзрачные цветки. Солнце приятно грело лицо и руки. Кощей, сидючи перед домом, задумчиво жевал пареную репу и немного грустил. Взгляд его уперся в стоящую у откоса новенькую баню, а мысли бегали где-то далеко.

«Неужели – тварь там? - думал он, отчего-то сомневаясь в этой простой истине – Спит, поджидает…»

Что-то подспудно волновало. Или кто-то.

«Сорока-Сорока-Сорока… Нет, глупости. Не войдет»

За баней что-то завозилось. Кощей настороженно вглядывался в таинственное движение. Послышался шорох и у стены оказалась собака. Длинноногая, тощая, синеглазая – все как полагается.

«Ага. И Бадза тут»

Кощей подмигнул ей. Собака кивнула в ответ и завиляла хвостом.

За спиной послышались быстро приближающиеся шаги. Кощей едва успел отскочить, иначе его бы смели с порога дверью.

- Коша, прости милый, - извинилась Фекла, спускаясь по крыльцу.

- Ничего, все хорошо.

Следом за ней прошли Марфа и Сорока. Первая попросту не заметила Кощея, вторая - сделала вид, что не замечает.

- Вы куда?

- В баню, - спокойно отвечала Марфа - Не мылись давно.

- А.

Три женщины медленно шли по пронизанной солнцем поляне, едва касаясь подолами сарафанов жухлых стебельков трав. Бессмертный смотрел на них как сквозь мутную воду. Их неспешный шаг длился бесконечно долго. Глаз отмечал все: движения бабочек в траве, дуновения ветра, почесывания собаки-Бадзулы. Каждый шаг по направлению к бане.

Когда они вступили на порог бани и тихонько скрипнули дверью, сердце Кощея забилось сильнее. В глазах на секунду потемнело, в ушах стоял гнетущий звон тишины.

Они взошли – ступенька за ступенькой.

Марфа. Фекла.

Сорока.

…и наступила тишина.

Взгляд Кощея пробежался по поляне. Жужжали жуки, все также чесала за ухом собака-Бадзула, был свет, был мир и был ветер.

Но не было ни звука из бани. И это пугало.

Прошла, наверное, минута, прежде чем над деревней пронесся истошный трехгласый вопль.

Выскочив из бани почти одновременно, женщины понеслись в сторону дома – только пятки сверкали. Путаясь в подолах, спотыкаясь, с дикими воплями они мчались в сторону крыльца. Из-за приоткрытой двери бани послышалось тихое шипение, и Кощей своим острым глазом разглядел два громадных – с кулак, нечеловеческих ока, в которых отблеском отразился солнечный свет.

Нервно сглотнул. Ему еще с «этим» биться.

- Что такое? – на крыльцо с удивленной и настороженной миной выбежал Гаврила. Под его рукой просунулся сосредоточенно жующий Кузьма.

- Кузьма!!! Гаврила!! Кощей! – надрывно кричала Фекла, несясь к порогу и чуть не сбив на своем пути едва успевшего отшатнуться Кощея. Глаза ее были выпучены. Бессмертный еще никогда не видел Феклу в таком состоянии.

- Да чего такое? – высунулся из-за прочих Влас.

- Мужики! – кричала Марфа на бегу - Нечисть в бане!!

Гаврила и Кузьма замерли с раскрытыми ртами. У последнего, оттуда даже что-то выпало.

- Чего-о…

- Нечисть!!

- Опять?!

В Кощея ткнулось что-то мягкое.

- О… Сорока? – он замялся, оглянулся на прочих, быстро погладил ее по голове и, отцепляя намертво впившиеся в край его рубахи пальцы, прошептал ей на ухо – Отцепись, пожалуйста, люди смотрят…

Сорока тихо вздохнула, вздрогнула, отпрянула, чуть отошла.

Но никто даже не заметил. Всем и не до этого было.

- Как-как-как? – все не верил Гаврила – Какая нечисть?

- Тварища такая здоровая, гадина, рябая, - почти верещала Фекла, вжавшись в объятия напрочь растерявшегося Кузьмы – Скользкая, сука, здоровая… Глазищи! Глази-щи-и!!

- Обдериха, - кратко выдохнув, пролепетала Марфа – Там-обдериха.

Все замерли. Было слышно, как стрекочут кузнечики в траве.

- А… это точно? – сквозь гнетущую тишину упали слова Гаврилы.

Марфа молча указала на подол своего сарафана. Там значились три полосы-обрывка с подтеками слизи, словно кто когтями полоснул.

Кузьма присвистнул и, чуть отстраняя от себя Феклу, тихо спросил:

- Ну что, за Негодяем?

- Да, - неожиданно пришла в себя Фекла.

- Дуй за Негодяем! – твердо приказала Марфа – Остальные – в дом! Гаврила, Влас – на крыльце останьтесь. Фекла, вынеси им что-нибудь тяжелое.

Кощей растерялся. Он спиной чувствовал испуг Сороки, боявшейся отвернуться лицом от бани. Ей нужен был кто-нибудь рядом и это явно ощущалось…

Он решился.

- Кузьма, погоди! – крикнул Кощей – Я с тобой!

И не дожидаясь ответа, побежал к барскому терему.

* * *

Столь быстро словарный запас Кощея не пополнялся уже давненько, пожалуй - со времен падения в поле. Барин Трипет метался по дому как ужаленный, сметывая путающихся под ногами детей, обходя ничего не понимающую Глафиру Кумушну, сворачивая на пол случайные вещи.

- Да как так-то! Как?! Летавец, полевик, Повага, теперь еще это!! – Трипет звучно харкнул прямо на стену, и с нее белым пенистым подтеком потекла слюна – Токмо ж отстроили!! О-о-ох, боги… Сварог-отец, Род-Рожаницы… За что мне такие наказания, за что?

Кузьма с Кощеем, позабыв на время былую вражду, плечо в плечо шли за бушующим барином, стараясь не подвернуться ему под руку.

- Вставай! Вставай Негодяй негодный!!! – кричал он, встряхивая за шиворот Негодяя, пытаясь поднять того на ноги – Ведь не много вчера пили!!

- ма-м…-п-р-р- - несвязно бормотал Негодяй, едва держась на четвереньках и снова падая на свое ложе, случайно задевая и сдвигая ногами лавку Марфы. Он был и вправду плох: ни встать не мог, ни сказать чего, и разило от него страшнее, чем от Кузьмы в праздный день.

- М-да-а, защитничек… - пробормотала за спиной Глафира с презрением.

- Плохо дело, - согласился Кузьма и осторожно поинтересовался у барина – А может, сами у него посмотрим чего? Вот что эта за травка, скажем, такая…

- Не тронь, скотина! – топнул Трипет, отчего испуганно вздрогнули не только Кузьма с Кощеем, но и бессознательный Негодяй – Сейчас полсела сожжешь! Или еще чего!

- А чего ж тогда делать?

- Исподне снять и бегать! – чуть не треснул Кузьму барин.

Чернорабочий мигом отскочил, но Трипета уже отпустило. Кусая костяшки, он сел на лавку Марфы и с жалостью посмотрел на валяющегося на полу Негодяя.

- Что ж его так сразило-то?

- Хмель навряд ли… Порча, может?

- Откуда?! У нас ни колдуна на сто верст…

Кузьма хотел помянуть «летавца», но поскольку тот был на расстоянии вытянутой руки, промолчал. Однако Кощей почувствовал этот несостоявшийся выпад и мысленно послал Кузьму туда, куда ворон костей не занашивал.

- Что делать-то… что делать… - причитал барин, взволнованно накручивая бороду на пальцы – Сейчас обдериха, до этого эти гады…

- Так и послать на нечистую нечистого! – лукаво улыбнулся Кузьма, все скашиваясь на Кощея – Клин клином, как говориться…

- Я тебе! – пошел на него грудью Кощей.

- Но-но! – прикрикнул на них барин – Я вам сейчас! Двоим, обоим, - он тяжело вздохнул и заметил Кузьме – Не нечисть он. Негодяй проверял.

- Да раз даже не нечисть, все едино – упырей чует! Неужто он такой богатырь могучий – полевика с упырем сгубил, а обдериху – не могет?

- Обдериха – дрянь серьезная.

- Ну и упырь не козявка! Неужто не сдюжит?

- Сдюжу, - неожиданно заметил Кощей – Возьму и сдюжу!

Кузьма оглянулся на Кощея с заинтересованностью, Трипет – с усмешкой.

- Кончай дурью маяться! – печально махнул рукой барин – Хлопнет тебя обдериха – костей твоих торчащих не соберем, - он поворотился к Кузьме – Значит так. Беги к Гавриле, к Осипу…кузнецу скажи, чтоб еще сына своего старшого взял… ну и мужиков, что покрепче, по селу собери. Ломы, топоры, гасила пусть готовят и…

- Барин, - перебил его Кощей - Не надобно, барин!

На миг в воздухе повисла тишина.

Трипет перевел на Кощея угрюмый взгляд:

- Ты мне перечить вздумал?

- Нисколько. Только зачем народ переводить?

- Не понял…

- Ну, сами же сказывали. Облепиха…

- Обдериха.

- Верно. Обдериха – тварь серьезная, авось кого покалечит? А то и убьет. Рук в селе мало, да и зима скоро.

- И что ты предлагаешь?

- Отправьте меня одного, как Кузьма сказал.

- Что? – не понял барин.

- Что? – еще больше не понял Кузьма.

- То. Отправьте. Я ж упырей чую.

- Да тебя съедят, а этот, - Трипет кивнул на Негодяя, лежащего неподвижно в углу лицом вниз – как оклемается – мне голову оторвет! А мне за тебя корову обещали. Нет, Кощей, я так не могу.

- Трипет Иванович, сами посудите: одна корова – не пять косых мужиков, безногих-безруких и жрать просящих. Село эту потерю переживет. Да и я, если меня любая обдериха задрать может – на кой ляд в дружине киевской? А коль сгублю чудище – все в достатке будут.

- Летавец дело говорит, - заметил Кузьма – Так оно ладно получается.

- Молчи песий сын, - огрызнулся на чернорабочего Трипет, но задумался – Впрочем, мысль хороша. Но смотри, - поднял барин взгляд на Кощея и чуть ли не оправдывающимся голосом, что бывает за ним очень редко, заметил – Я тебя предупреждал!

* * *

Перед домом Кузьмы и Феклы скопилось множество. Понабежав на шум, крестьяне толпились близ бани, но чуть в отдалении – как они всегда делали, когда было интересно и боязно.

- Чего стряслось? А? – переспрашивал у всех блеющим голосом рябой старец Акимир.

- Обдериха в бане завелась! – объяснял ему конюх Демьян.

- Чего? – приставил ладонь к левому уху старик – Какая кабаниха?

- Обдериха!! – чуть не крикнул Демьян.

- Где?! – испугался кто-то в толпе.

- Да не тут, дурак, - махнул рукой конюх.

- Ай-яй-яй-яй-яй… - запричитал тем временем Акимир – За что нам это все? Боги светлые, за что…То одно, то другое. Отродясь ж в селе никакой нечисти не водилось! Все от летавца мерзостного!

- Да чистый он, - устало заметил Демьян.

- Ложь, - отрезал Акимир и в глазах его блеснула тихая ненависть – Все от него, поганого! А, к делу, как про гадину прознали-то?

- Про обдериху?

- Про нее.

- Да так, - отвечал Демьян, помня про старую традицию о неразглашении родов (сам он узнал про роды от Осипа, тот – от Агафьи, та – от Голуба, а тот – от Власа), - Мыться пошли туда, вот и увидели.

- Врешь, - неожиданно окликнула его девка у бани – Рожать тут собирались.

- А-а… - проблеял Акимир.

- Чего несешь, дура? – огрызнулся Демьян.

- Сам такой, - пожала плечами девка – Я правду говорю.

- Иная правда вредней кривды.

- Плевать.

Демьян с подозрением оглянулся на девку. Странная она, в селе раньше таких не видывал. Мелкая, в сером вся, волосы взлохмочены, левый глаз – двойная радужка.

Сидит у самой бани, шагах в десяти от двери, да не боится…

«Ведьма что ли?»

- Ты кто вообще такая будешь? – поинтересовался конюх у девки.

- А тебе какой интерес? – поинтересовалась та в ответ.

- Какой… свой.

- Люля я. Сирота горемычная. Люби и жалуй.

- Еще чего…

- Ну и сам дурак.

Демьян, сам того не замечая, подошел чуть ближе к ней. Бадзула же это заметила и возмущенно фыркнула.

- Идут! – неожиданно возгласили в толпе.

- Идем! – отозвался с дороги Кузьма – Мы идем!

Все обернулись на голос и остались в странном замешательстве, а особенно – Гаврила, сидевший все это время на ступенях дома Кузьмы, обхватив голову.

На тропе были лишь Кузьма, Трипет и Кощей. Они шли к бане без ничего и, главное, без никого.

- А где Негодяй? – спросило несколько голосов разом.

- Нету Негодяя! – отвечал барин, разводя руками – Неможется ему!

- Как неможется? – заволновался народ.

- Ну вот так, неможется, - попытался пошутить Трипет и щелкнул пальцами у шеи – Кузькина болезнь!

От шутки не полегчало. Кузнец звонко ударил ладонями по ушам и взвыл. Толпа испуганно забормотала.

- И что теперь делать? – спросила толстая баба Агафья.

- Есть один выход… - загадочно проговорил Кузьма, оглядывая толпу – Обдериху пойдет бить Негодяев избранник…

- И кто же? – почти безнадежным голосом поинтересовался Гаврила.

- Я! - твердо сказал Кощей, мигом сгустив на себе все внимание – Я пойду на обдериху.

* * *

Словно услышав речи Кощея, тварь в бане пронзительно зашипела. Будто шумный ветер пронесся по полю и на улице сделался переполох. Мужики поежились, бабы – вскрикнули, все поголовно поменялись в лице. Быстро-быстро затараторили, отступили от бани.

Отступил и Демьян, и, отступая, попал лаптем в кущу лопухов, вмазался во что-то мягкое. Он тут же посмотрел под ноги и в ужасе отскочил от находки. На его жест обратила внимание Бадзула и, взглянув на зелень, громко присвистнула, и крикнула:

- Ну ничего ж себе… Кощей!!

Все разом повернулись на зов и устремили свой взгляд туда, куда указывал перст ведьмы. Бессмертный сощурился. Меж мягких опахал лопухов просматривались два странных предмета, вроде мочалок мшистого окраса, сочащихся кровавыми подтеками.

Кощей подошел чуть ближе, пригнулся, раздвинул лопухи перстами. Неестественно скрученные, с вывернутыми конечностями, разодранные, под листьями значились две тушки маленьких человекоподобных существ. Острые уши, чем-то напоминающие человечьи, нос с горбинкой, зеленая шерстка у крупного, и черноватая – у мелкого.

- Банник, - кивнула Бадзула.

- …и домовенок, - пробормотал Кощей, вспоминая недавнее сборище домовых духов – Здесь, значит, нужнее оказался…

- Что? – переспросил его Демьян.

- Ничего.

- Разодрала обдериха банника вашего да и дитятю его… - с некоторым сожалением к домовым и неприязнью к Демьяну, ответила Бадзула – Обдериха, сам же знаешь – нечисть банная, кожу сдирает, как листик с липки. Вот она в баню заползла и этих…кррр… Ты вообще конюх или дочка купеческая? В нечисти должен смыслить!

- Ты почем знаешь, что я конюх? – удивился Демьян – Ведьма чтоль?

- Люди… - хотел перебить их Кощей.

- Люля я, межеумок! – прикрикнула на конюха Бадзула – Сирота-бродяга. Сироту обижать собрался?

- Чего? Нет…

- У-у-у…

На них начали оборачиваться.

- Вы, двое, - встал меж ними Кощей – Что делать-то?

- С обдерихой? – переспросил Демьян.

- С ней.

- Ну-у… обвяжись полынью, чесноком, поминай Сварога с Перуном почаще, да дуй бить ее. Я тебе свинокол сейчас припру…

- Чтоб он этим свиноколом себя и урезал, - съязвила Бадзула, передразнивая конюха – Обдериха ж скачет как лягва. Он пока до нее свиноколом твоим дотянется – разорвет!

- А чего тогда?

- Значит так. Видишь, там у-у-у… что это за женщина?

- Агафья, - подсказал Демьян.

- У Агафьи. Молодец, конюх. У Агафьи палка такая гребенчатая? Рубель называется, им белье катают. Вот возьми его. Он хороший, длинный и из осины, как я погляжу… А кроме того, вон, у бани – корыто. Возьми с собой, прикрываться им будешь.

- А оно из какого дерева сделано?

- Хрен его знает. Но загородиться им сможешь. И близко гадину к себе не подпускай – располосует.

- Понял.

* * *

- Барин Трипет Иванович, - заискивающе позвал хозяина Кузьма.

- М?

- Может сожжем эту баню сразу, а?

- Кузька-а, чулан, розги…

- Да нет, я все понимаю. Просто вот Негодяй проснется и скорее всего – так и скажет.

- Ну-c, пока не сказал…

- Ладно.

Барин с чернорабочим с интересом наблюдали, как Кощей, Демьян и Бадзула варганят щит из старого корыта. По правде говоря, это куда быстрее сделал бы кузнец Гаврила, но тот уж пропал с крыльца и скрылся в Кузькином доме, откуда начали доноситься стенания Акулины и покрики Марфы, обращенные в адрес Феклы с Сорокой. Из дому вывалился взъерошенный Влас, пытающийся разогнать любопытную толпу.

- Пошли вон! – вопил он – Вон пошли!!

- А чегой-т он так разорался? – спрашивал один крестьянин другого.

- Ан, баба евойная рожает, а он хочет, чтоб тише было, меньше знали, пока не родился, - отвечал другой.

- Ба, так разве это новость?! – включался третий.

Толпа ходила волнами, сгущаясь то у дома Кузьмы, то вкруг мастеривших щит и, по большей части, скоро скопилась у вторых.

- Так, - говорила Бадзула, поднимая «щит» двумя руками – Гляди, вот так берешь за перекладину…О-о… - ведьма чуть не шлепнулась вместе с корытом наземь.

По собранию пронесся тихий гогот.

- Давай я, - забирая у нее корыто, сказал Демьян – Вот, кулак сжимаешь…

- Понял, - заявил Кощей, подымая щит жилистой рукой уверенней всех.

- Кузьма, - говорил между тем барин – Приглядись-ка, что за девка?

- Вон та которая? – сощурился чернорабочий – С Демьяном и летавцем возится?

- Да, оная. Думаю, что ведьма… или еще что.

- Почто так?

- А, неважно.

- Жеребят я видел.

- Так и не спрашивай! Излови ее мне. Я вот чего думаю – Негодяю ее показать. Может от нее все беды?

- Хорошо. Исправлю.

- А я тебе чарочку.

- Будет вам сказывать…

- Тогда чулан и розги.

- …согласен на чарочку.

- Поздно. Дерзишь много.

- О-ох, доля моя-я…

От бани донесся радостный возглас, принадлежащий Бадзуле:

- Готов, ястреб! – она едва сдерживалась от смеха, глядя на Кощея, сжимающего в левой руке «щит»-корыто и в правой – «меч»-рубель.

Кощей, проигнорировав сей выпад, окинул взглядом свое окружение. Разное читалось в лицах крестьян: кто смотрел на бессмертного с радостью и надеждой, кто – с негодованием и ужасом. Не всякому верилось в его победу, не многие считали его помыслы чистыми, но каждому было до смерти интересно – что сможет на сей раз летавец?

- Благодарю за помощь, - кивнул он ведьме и конюху и, бросив мимолетный взгляд на крыльцо дома Кузьмы, отчего-то надеясь узреть там Сороку, ступил на порог бани.

Все провожали глазами Кощея, тающего во тьме предбанника.

- Сдюжит, как думаешь? – спросил Демьян, чуть толкая правым локтем Бадзулу.

- Сдюжит, - уверенно отвечала та, и пошла на свое прежнее место у заднего края бани. Конюх в задумчивости последовал за ней.

- А теперь поджечь? – все подначивал барина Кузьма.

- Хорошо, - отвечал невероятно благодушный сегодня Трипет – Прыгай третьим, сразу подпалим!

Он подумал с полминуты и добавил:

- Чего встал? Забыл про ведьму-то?

- Сейчас пойду, - кивнул Кузьма, и направился за веревкой.

* * *

Новая баня оказалась совершенной копией бани старой, как изнутри, так и снаружи. Такой же предбанник, такая же парилка… Кощей быстро миновал первый и направился во вторую. Пересекая предбанник он заметил кучу разбросанных деревянных тазов, лоханей, шаек.

«Видимо бабы свернули, пока убегали» - подумал он, заходя в парилку и кое-как закрывая за собой рубелем дверь.

Тьма не мешала ему – Кощей спокойно различал все, что находилось вокруг. Все чувства мигом обострились, собрались в комок. В голову пришла мысль, что пока он столь неосторожно разбирался с дверью, его могли убить уже пару раз. Все-таки, как сказала Бадзула, обдериха – нечисть серьезная, заживо кожу сдирает. Да и прыткая. Да и видел ее мало кто - уж ясно, что подобная тварь очевидцев своей внешности будет оставлять не часто.

«Так, обедриха. Уж какая она? Небось как крикса. Или полевик. А может – и так и так. Смотреть будем. Ну-ка, под полоками есть?»

Кощей осторожно пригнулся, стараясь не выдавать лицо, и вгляделся во мрак под полоками. Кучка слипшихся листьев, прелый веник, какие-то бледные пятна…

Ничего.

«Так-так-так… Ну, не беда. Еще поглядим»

Под и за кучей лоханей также ничего не оказалось. Кощей перебирал их с великой осторожностью, и был немало удивлен, когда что-то жидкое и едкое впилось в его персты.

- Сшшшшшш, - невольно прошипел он, отряхивая пальцы, вытирая их об пол.

«А может, обдериха – и есть эта слизь? Бестелесное чудище. Выжжет мне всю плоть и все… Хотя я видел её глаза»

С тихим шипением слизь въелась в половицы.

«А-а-а, - подумал бессмертный – Вот что за пятна были под полоком…»

Кощей оглядел прочие посудины. Все они носили слизистый отпечаток. На одном даже значился след – словно от детской пятерни, но чем-то похожий на лягушачий.

Кощей проследил вереницу следов, шедших из-под полока, к груде, от нее – по стене…

«Она умеет лазить по стенам?»

Тут след был еще страннее – все такой же скользкий бесцветный отпечаток, но с множеством точек, проедающих древесину, как будто здесь точили когти несколько чрезвычайно мелких кошек.

- Так… - проговорил себе под нос Кощей, осматривая переплетения странных следов по стенам. Все четыре были в вереницах обдерихиных пометок, словно в паутине.

Кощей внимательно осматривал углы – и сверху, и снизу.

«Где же, где же, где же…где?» - думал он, подходя к последнему углу бани.

И тут он услышал шорох. То ли слева, то ли справа, словно пошевелилась стена. Затхлый воздух в бане колыхнулся, и Кощей в последнее мгновение успел развернуться и, прикрывшись корытом, выставил рубель вперед.

Тварь была на потолке.

* * *

Кузьма, щерясь на солнце, наматывал на руку веревку и с усмешкой глядел на Демьяна с Бадзулой, сидевших у бани. Колдунья имела вид серьезный и внимательный – она настороженно слушала, что происходит внутри, нервно тарабанила пальцами по коленке, и не обращала совершенно никакого внимания на расспросы Демьяна. Да и расспросы у него были странные: конюх словно отпускал их в пустоту и говорил чисто для себя, сердечно переживая за Кощея, Акулину, да и кажется – за весь род человеческий.

Говорили они так, что чернорабочий, подходя, не слышал.

- Да вот и, - бормотал Демьян, наматывая прядь волос на палец – как оно страшно вышло-то. Вот, то одна чуда, то другая – всяка предыдущей страшней. А тут еще и Акулина рожать собралась, и на Кощея все валят. Он ж с поля-то пришед, упал в него, с неба… Люль, ты слышишь?

- А? – та словно очнулась, повернулась к конюху – Да отцепись ты, банный лист! Знаю я все. Давно я тут.

- А чего я тебя не видел?

- Смотрел хреново, - плюнула та.

- А все-таки…

- Клещ!

- Ну…

- Репей!!

Демьян чуть ближе подвинулся к нервничающей ведьме, и зря. Прямо позади бани, где они сидели, шагах в трех, начинался скат, ведущий к реке. Все приличные бани строили недалече от реки, чтоб воду не долго носить – и сия банька не была исключением. И как только конюх оказался на нужном расстоянии от ведьмы, та ловко выкинула пятку и пнула Демьяна так, что тот кубарем полетел вниз, в прибрежные кусты.

- А-А-А!!!

- Ахахаха

- Гадюка! Дрянь!!

- Клещ! Репей!!

- Погоди, - пробормотал себе под нос Кузьма, подходя к ведьме сзади, и расправляя веревку – Сейчас я с тобой за товарища поквитаюсь…

Но Бадзула услышала его шепот, и как только чернорабочий подобрался к ней, резко метнулась в сторону. Кузьма, не ожидавший такого поворота событий, с воплем полетел вниз. Демьян успел лишь с писком отскочить в сторону, и скоро их лица, перемазанные землей и травяным соком, со злобою взирали на хохотавшую на пригорке чародейку.

- Ну, погоди! – кричал ей Кузьма, путаясь в веревке и продираясь сквозь заросли – Я с тобою разделаюсь!

Демьян выбирался молча, но озлобленно и расстроенно.

Бадзула быстро смекнула, что на шум подтягиваются люди – да уже и смех позади услышан был – и, не долго думая, запустила правую руку под баню. Там она нащупала, запримеченный ею еще во время сидения мешок, оставленный здесь кем-то в начале лета на сохранение от дождя, и кинулась наутек – в сторону от деревни.

- За ней! – приказал чернорабочий конюху, резво пускаясь вдогонку.

- На кой?

- Барин приказал!

* * *

Обдериха молнией бросилась на Кощея, но тот успел заслониться корытом и ударить по воздуху рубелем что есть мочи. Получилось. Нечто легкое и упругое вдарилось в «щит» и, прочертив по нему две полосы, соскочило на пол, ошарашенно шипя. Кощей слышал, как сброшенное на пол чудовище секунду переводило дыхание, а затем бросилось к нему ползком, но он вновь точно ударил рубелем, и тварь, скуля, отлетела в угол бани.

Продолжать сражение вслепую было опасно, и Кощей, поймав себя на этой мысли, и улучив момент, чуть опустил корыто и глянул над ним. Обдериха изгибами барахталась в серости банного угла. Ее силуэт очерчивался смутно, но по нему можно было сказать, что создание было небольшим. Разметав кадушки и веники, гадина тихо заклекотала и, припав к полу, поползла на Кощея. Два громадных глаза, занимавших чуть ли не полголовы обдерихи, блистали слабым оранжевым цветом. В них же отразился взгляд голубых очей Кощея.

«Что такое? Откуда свет?» - подумал бессмертный, удивившись отблескам во тьме.

И тут же обнаружил тот самый «свет», исходящий от мешочка на его поясе. Видимо, Алатырь-камень, почуяв беду хозяина, решил пособить ему в битве хоть светом, и засверкал изнутри серебряно-белым сиянием. Обдериха страшно ощерилась и зашипела, узрев из своего темного угла источник пугающего сияния.

Теперь бессмертный мог хорошо разглядеть ее. Зрелище и впрямь было жуткое - как и все досель поверженное Кощеем, она походила на человека. Вернее, на то, что когда-то являлось человеком. Обдериха была невысокого роста: встань она на ноги и выпрямись - чего она, разумеется, никогда бы и не сделала – высота ее могла бы сравниться со статью пятилетнего дитяти. Скрученная копна сальных, черных волос, в которых намешалась банная грязь и березовая труха; красновато-яшмовый цвет рябой тритоньей кожи, слизь по всему телу, звериный бег и два громадных рыжих глаза – все делало обдериху наиболее страшным существом, из всех увиденных Кощеем до сих пор. Однако все это совершенно не шло в сравнение с ее жутковатой улыбкой – косой прорезью рта, чуть заметно очерченной полоской бывших губ, ныне вросших в кожу, и едва скрывающих орду длинных пик зубов, торчащих вразнобой.

«Два…нет, три…нет»

Кощей пытался сосчитать ряды ее зубов, отвлекая себя от мысли, что обдериха улыбается. Да, эта ползучая тварь улыбалась, что было видно по белым полоскам морщин у самых краев ее пасти, сбившихся в переплетенную кучу. Взгляд твари отражал нечто дурное, бессмысленное и плотоядное. Так могло улыбаться лишь безумное, или потерявшее всякий рассудок существо. Так улыбается настоящая нежить.

Разглядывание длилось не долго. Улыбка исправилась в оскал, и обдериха, отпружинив от пола, бросилась на противника. Кощей поднял корыто и саданул гадину рубелем. Он попал по задней правой лапе чудища, сбил ее полет и та осеклась. Заскочив на корыто и вцепившись в него лишь двумя передними лапами, она завозила задними по воздуху, чуть не расцарапав колени Кощею, и, не удержавшись, шлепнулась на пол.

Бессмертный решил прибить вражину, пока та замешкалась, вновь опустил щит, и уже хотел шибануть обдериху по черепу, как та подняла руки.

«Ба-а…»

Что за руки. Действительно, похоже на руки – так руками закрывается ребенок, когда на него замахивается озлобленный родитель. Только тут были отнюдь не ребячьи ладони, а страшные, пористые лапы, из которых костяными иглами торчали мелкие бугорки когтей. Правда, правая лапа была будто обожжена…

«Вот ими цепляясь, она по стенам и ползает…» - подумал Кощей, на миг замерев перед обдерихой.

Задержка едва не стала роковой.

Рванувшись вперед, гадина проскользнула когтями по штанинам Кощея, сдирая с них лоскуты и тянясь пастью к оголившейся плоти... Бессмертный дрогнул и испуганно шибанул по дряни ногой. Обдериха, получив под дых, болезненно мявкнула и отскочила.

Рассвирепевшие и испуганные взгляды Кощея и обдерихи встретились. Едкая злость переполняла обоих.

- Забью!!! – выкрикнул Кощей, вновь замахиваясь рубелем.

- Тшшшшшш… - отвечала на то обдериха, выплескивая из пасти липкий лентовидный язык.

«О-о… Даже здесь зубы…»

Яростно закричав, бессмертный бросился в атаку, а гадина, ощерившись, принялась пятиться в угол. Размахивая рубелем как саблей, Кощей наносил удары по лапам и бокам обдерихи, в свою очередь едва успевая уворачиваться от ее когтей и зубов. Баня ходила ходуном; лохани и шайки катались по полу; дикие крики отважного война и ужасного чудища разлетались далеко за стены, вселяя интерес и трепет в сердца зрителей-слушателей.

Зажатая к полокам, тварь ловко перескочила через них и взметнулась на стену. Уцепившись за нее когтями, обдериха, как ящерица, помчалась ползком, оставляя за собой бледный след слизи. На спине ее Кощей заметил ряд мелких костяных чешуй-бляшек, шедших от шеи к пояснице. Тут он потерял тварь из виду и, недолго думая, начал молотить рубелем по стенам бани, с внутренним торжеством слушая, как раздраженно верещит противник, пытающийся куда-нибудь вжаться, чтобы не отхватить деревянным снарядом, уже изрядно его помявшим.

Правда, таилась в этом и некая опасность. Алатырь-камень освещал не всю баню, и невидимый во тьме враг мог неожиданно наброситься откуда угодно. Да и рубель уже не так ловко рассекал воздух. Да и устал Кощей.

Много влаги скопилось в руках, пот омывал длани, и вот, от неосторожного движения, выпал рубель из рук Кощея.

Не успел тот дотянуться до оружия, пригнуться, взять в руки. Рассеялась потолочная тьма, и узрел он, как сидит с ехидной улыбкой, уставив на него взор оранжевых глаз, тварь-обдериха.

- Агга-а-а…!! – неожиданно и почти по-человечески прохрипела она, смотря на рассеянного противника.

И одним рывком бросилась на безоружного Кощея.

* * *

Бежать становилось тяжело. Речная почва расплывалась под ногами, лип пушной рогоз, кололся камыш. Лапоть сильно черпнул жижи и приказал долго жить.

- Да что ж такое… - промямлил под нос Демьян, ступая почти развалившейся обувью по водянистому месиву. Форма его лаптей поддерживалась уже исключительно изнутри – при помощи ступни.

Кузьма не обращал на его замечания никакого внимания, и пер сквозь прибрежные заросли, как зубр сквозь чащу. Жалобы конюха для него были куда безопаснее розг барина.

- Да где ж эта захухря? – выдавил он наконец из себя, обходя очередную яму.

- Удрала, не догоним, - отвечал устало Демьян – Да ладно, прости уж ей. Сирота ж и…

- Я б простил, да барин не простит! – прикрикнул на него чернорабочий – Ему эта ведьма нужна позарез.

- Да разве она ведьма?

- Думаем, что так.

- Ох ты. И на кой она?

- А что с ведьмами обычно делают, друг Демьян?

- Ба… - проронил конюх.

- Ба… - проронила Бадзула, прятавшаяся в кроне ивы и добавила чуть слышно - Зашла погостить…

Шелест был услышан. Кузьма жестом остановил Демьяна, когда они приблизились к тени дерева.

- Слышал?

- Что?

- Голос? Она тут. Сейчас отроем, - и с этими словами полез в ближайшие заросли сусака – Ищи!

Бадзула со смешанным чувством веселья и страха наблюдала из убежища за нелепыми поползновениями своих преследователей, которые, кажется, сами осознавали бесполезность этих поисков.

И одновременно, уцепившись в крепкую ветку ивы и прячась в ее пушистой кроне, медленно и почти бесшумно расправляла мешок…

- Да что это за звуки? – раздраженно проворчал Кузьма, вытирая грязные руки о траву.

- Какие? – утомленно спросил Демьян, копошащийся в соседнем кустарнике.

- А, ладно. Ерунда.

- Тьфу ты! – плюнул с досады конюх, отшвыривая попавшуюся в ладонь сонную жабу в речку – Пусто тут, пойдем!

Но тут, его внимание привлек чудной шорох. Раздвигая пучки осок, из куста смородины, к берегу выбралась человекоподобная тень.

Конюх, подумав, что это Кузьма, хотел было окликнуть товарища, необъяснимым образом переместившегося вперед, но через миг замер в ужасе, не смея сказать и слова. На берегу, опустив лапы в воду, сидело существо, более всего походящее по описанию на «зверя-трепястка», жившего, как сказывал Негодяй, в теплых странах и в зверинце у князя Владимира. Человеческое лицо, руки, спина, но звериные глаза и еще нечто звериное…

Тварь беспечно сидела всего лишь в метре от Демьяна, спокойно пережевывая выброшенную им жабу. Гузка земноводного, торчащая меж сухих губ диковины, имела вид несколько страдальческий.

«Полевик!» - пронеслась догадка в голове конюха.

- Полевик!! – вырвалась она же с беспокойных уст.

Ырка испуганно крякнул, словно чихнул, и щелкнул челюстями. Гузка пережевываемой жабы отделилась от прочего тулова и с плеском шмякнулась в воду.

Одно мгновение полевик смотрел на человека своими сиреневыми глазами, после чего скрылся, также, как и явился – тихо и бесшумно.

- Чего? – не поверил чернорабочий.

Бадзула, вставшая на ветке и прицелившаяся для прыжка с расправленным мешком, не выдержала и крикнула:

- Мешок на плечо, межеумок!!!

Кузьма не успел и ахнуть, как чернота мешка, севшего на голову, заполнило все пространство. А затем последовала боль от удара коленом в живот спасавшегося от полевика Демьяна. Оба повалились на траву и через пару мотков скатились в реку.

Бадзула бросилась наутек – добежала до деревни, там – до околицы, и скрылась в лесу.

* * *

Корыто вновь спасло бессмертного. Прикрывшись им, он смог отразить удар, но запала хватило ненадолго. Удержавшись на корыте, обдериха тут же потянулась когтями к лицу Кощея.

- Ах ты… - успел проговорить он, прежде чем целый кусок кожи с розовыми ошметками плоти отделился от его щеки. Кощей поморщился и взвыл. Боль его словно подхлестывал каркающий смех обдерихи, тут же потащившей лапу к пасти. За секунду она соскребла языком добычу и… неожиданно поморщилась.

Кощей задним умом сообразил, что дело в его крови. Странная она была, не человеческая. Кто к ней прикасался – потом мог и с пятнами на пальцах остаться. И заживали те пятна не скоро. Вон, у кузнеца Гаврилы, что его тогда розгами сек, да у Феклы, что мазью разодранную спину покрывала – до сих пор не сошли…

Правда, обдериха не долго мялась. Для столь прожорливой гадины новой вкус роли не играл. Растопырив пальцы и свирепо шипя, она вновь потянулась к ланитам бессмертного.

Кощей быстро очухался.

- Врешь, не сожрешь… - прокряхтел он, и, надавив на корыто, помчался к стене.

Грохнуло. Ударившись об стену спиной, обдериха сдавленно пискнула и, упершись в корыто, стала давить на Кощея. Тот лишь налег посильнее и совсем приплющил нежить к стене. Понимая, что силой она Кощея не возьмет, обдериха решила попытать счастья сноровкой. Выпустив когти, она замахала лапами без разбору. Полоснула бессмертного по лбу, содрала кожу с носа.

Кощей едва держался, чтобы не отпустить корыто и не схватиться за изуродованное лицо. Видя это, обдериха сдавленно захохотала, брюхом елозя по корыту и вызывая противную тряску.

Кощей разъярился. Он поднял взгляд на гнилую пасть обдерихи, и, не долго думая, запустил в нее левую руку и выцепил язык. Тварь попыталась вырваться, почуяв, что напор на корыто ослаб, но Кощей поднял ногу и прижал корыто к стене еще и правым коленом. Тем же временем, он накручивал язык гадины на руку. Шло туго – мелкие зубцы, росшие прямо из розовой плоти, карябали пальцы, но и отравляли обдериху выпускаемой ими кровью.

Бессмертный не чувствовал страха и боли. Глаза его почернели и напугали даже обдериху. Намотав язык на кулак, Кощей со всей силы потянул его на себя. Обдериха громко зашипела и выгнула шею, сгибаясь вслед за языком, да так, что позвонки ее едва не рвали кожу.

Сильнее. Сильнее.

Какие-то жилы наконец лопнули в пасти у чудища, и язык, медленно, в два рывка, сполз на руку Кощею. Мелкие жилы и связки вытянулись ниточками, все еще соединяя язык с залитой кровью пастью бывшей хозяйки. А крови было знатно. Она заляпала все половицы и растеклась черной лужей под ногами.

Кощей чуть отступил и отпустил корыто. Обессилившая обдериха мешком шлепнулась на пол. Ее взгляд помутнел, глаза наполнила предсмертная тоска.

- Все, моя победа, - с тихим злорадством заключил Кощей, делая последний рывок и выдирая последние корешки языка из пасти поверженного врага.

Влекомая движением его руки, обдериха упала мордой на пол. Она еще жила и дышала, хотя и оставалось ей явно недолго.

- Добить надо, - вслух заметил себе Кощей.

И тут же вспомнил про вчерашнее мастерство с ягненком, которому научила его Бадзула.

«Подумай, как утром тебе это сможет пригодится против твари. А оно пригодится» - всплыло в голове вчерашнее замечание ведьмы.

Кощей вздохнул, выпрямил руки и разогнул пальцы, направив их на издыхающую обдериху. Та бессильно подняла десницу, чуть черную, словно опаленную огнем. Затем поднялась и целая розовая ладонь шуйцы. Выдвинулись костяные когти.

- Сядь, - пробормотал Кощей и, взмахнув руками, поднял голову и хребет обдерихи.

Лик издыхающего чудища был страшен. Челюсть была вывернута набок и истекала бурой кровью. Волосы, запачканные ею, съехав назад, домазали морду обдерихи где она еще была незапятнанной.

Но Кощей не замечал этого, его взгляд был прикован к глазам. Кажется, перед погибелью, из нее изошло все нечистое, и теперь рыжеватые зенки твари наполнились влагой.

«Она плачет?»

Кощей замер в нерешительности, разглядывая скорбной взор обдерихи.

«Нет. Прочь. Не моя сила – чавкала бы уже и не каялась»

Следующим же жестом, повторенным гадиной вслед за рукой Кощея, она содрала себе глаза. Рыжая слякоть покинула глазницы, и Кощей больше не мучился. Потом она сорвала себе кожу с лица, плеч, ног, разодрала живот – откуда клубком вывалились кишки. Обдериха добивала себя своим же методом, и вскоре, на полу бани было лишь месиво из кожи, костей и мяса.

Подхватив его за выступающие из кровавой квашни волосы, теряя куски по дороге, Кощей потащил труп чудища к выходу из бани.

Он чуть сощурился на свету, и по ушам ударил звон людских голосов.

- Вышел!

- Жив!!

- Сварогом-отцом… Смотри, как ободрала!

- Э-э-э… О-о-о…

Кощей огляделся, сглотнул набежавший в горле ком и, швырнув останки гадины на траву перед взволнованной толпой, хрипло возвестил:

- Обдериха убита!

Он смотрел, как с суеверным страхом и интересом крестьяне оглядывают ошметки поверженной им твари, слушал их голоса и сквозь толпу прорезался то ли девичий, то ли ребячий возглас:

- Кощей – победитель чудовищ!

Толпа шевельнулась и меж ней пошло гоготание и шепот.

- Кощей – победитель чудовищ!! – выкрикнул кто-то уже уверенней.

Кощей слабо улыбнулся. По его изодранному лицу стекали пот и кровь, но тем более оно привлекало к себе внимание.

- Кощей – победитель чудовищ!!! – выкрикнули уже почти все и вместе с этим возгласом вознеслась к небу шуйца Кощея, с шрамированным пальцем и мясистым языком обдерихи, который больше никому не принесет смерти.

Солнце освещало мир. Небо голубело. Люди жили. И Кощей был счастлив.

Глава 18: Зачарованный

Коробейник лежал тихо и неподвижно, всем своим существом впитывая смерть. Тьма победила, Морок победил, бабаи победили – все было прискорбно, но не огорчало. Мертвых вообще ничто не огорчает.

После жуткой клочковатой кутерьмы, разрывающего круговорота когтей нежити, словно щелчком наступила серая тишина с едва заметными черными вкрапинами, проплывающими пред более незрячими глазами. Для Коробейника более не существовало ничего, бытие слилось в одну точку – в самую последнюю.

«Неужто смерть?» - пронеслось сознании, и тут же, словно откликнувшись на зов, из черных крапинок стала формироваться фигура, похожая на человеческую.

«Морок» - подумал Коробейник, испуганно вжимаясь в пустоту.

Но ошибся. Это был не Морок.

Силуэт просветлел и приобрел отчетливые очертания существа, чуть более материального, чем тенистый дух сна. Прямой стан, тонкие руки, женское лицо, серебристые волосы и серого оттенка глаза, очень похожие на человеческие, но куда более холодные. От подходящей разносилось чувство глубокой тоски и невозможности возврата, и Коробейник понял, кто перед ним.

Внутри дрогнуло и осело вниз. Каждый беззвучный шаг подходящей отдавался сосущей болью в сердце.

- Нет-нет-нет-нет-нет… - шепотом затараторил он, пытаясь отползти от нее.

Женщина медленно шла напрямик к седовласому, словно проплывая сквозь клубья растекающегося в воздухе тумана.

Вот уже совсем близко она. Вот уже чувствует он ледяной ветер у подола ее платья, сгибается она над ним, и тянет к нему длани.

Блеск. Блеск. Пелена.

Пелена рассеялась.

Не персты – кости, остов.

Без кожи, без жил, без мяса.

Блеск. Пелена.

И снова руки.

Блеск…

Но оступилась она, отшатнулась, отошла, замерцала, и тьма пожрала и ее, и туман, оставив лишь серебряные глаза, которые медленно переткали в…

…в левый-карий, правый-сиреневый.

- Пихто!!! – прокричал Коробейник во весь голос – Отец, дружище!!

- А-ай…

- Братка! Светоч!! – Коробейник разогнулся, сел, стер остатки живой воды, утекавшей с лица – Кикимора глазастая! Пойди, обниму!!

- Но-но-но, - устало посмеивался Пихто, приобнимая Коробейника и похлопывая его по плечу – Лешачье семя…

- Ащеул!

- Мухомор.

- Мордофиля!

- И славно.

Коробейник улыбнулся, сел, вращая кулаками и разминая закоченевшие пальцы. Так приятно было быть живым, так переполняли силы…

- Найденыш!

В метре от него лежало искалеченное тело земляка.

- Нет-нет-нет…как же… - загомонил Коробейник не своим голосом – Что же это получается… что же…

- Короб, - окликнул Пихто, приподнимаясь с колен.

- …это получается…

- Не переживай, Короб, - осторожно попросил Пихто, поднимаясь с колен и отряхивая одежку – Сейчас мы его оживим…

Короб сжался лицом, рассматривая мертвеца, взял его за пальцы. В последнюю минуту сдержавшись от вопля, тихо просипел:

- Воду. Давай сюда воду!

- Лучше уж я. Успокойся.

Услышав это, взволнованный Коробейник отскочил от трупа, будто боясь помешать Пихто оживить его. Не зная, куда деть руки, стал отчаянно комкать свою бороду.

- Пожалуйста, пожалуйста… Быстрее…

- Успокойся, - стараясь не смотреть на него, посоветовал Пихто, растирая живую воду по коже мертвого.

- Пока еще не поздно… не поздно еще… Она рядом! Рядом!!

- Кто? А. Она. Нет, не бойся, не успеет.

Пихто закончил, замер у трупа.

«Странно, уже должен был пошевелиться» - отметил он про себя, и эта мысль лизнула его нутро холодом.

- Пусти! – взвизгнул Коробейник, спихивая Пихто, хватая найденыша за запястье, прижимая руку к его груди - Нет! НЕТ!!! Давай, подымайся. Давай, земляк, родной, давай… - он пальцем нащупал на груди мертвеца рубец – А! – он обернулся к Пихто – Может плоть не срастается?! Вон как его бабаи… Неси мертвую воду!

- Не надо мертвой, живая и без того залеч…

- НЕСИ!!!

- Нет!

Коробейник сдержался, чтобы не кинуться на Пихто. Успокоился, перевел дух, снова пощупал запястье трупа, проверяя пульс.

Скорчился. Зашептал.

- Не бери его… Прошу, не бери. Не надо, не нужен он тебе. Он дурак, слышишь? Нарекаю его Дураком, не нужен он тебе, не годен он для тебя… Дурак, дурак…

- Я - Иван.

* * *

К рассвету все были живы.

Еще полдня заняло врачевание ран, нанесенных нежитью. Среди них, как оказалось, смертельных и неизлечимых не было, и мертвой воды, коей было еще меньше, чем живой, не понадобилось.

- Странно это конечно, - заметил Пихто, прилаживая к ранам Бажена сбор из целебных трав – Потрепать-то они нас всех потрепали. А чтоб разорвать или еще чего… словно душу вынули и вышли.

- Вынуть тут только Морок мог, - заметил между тем Илья, врачующий новые шрамы, казавшиеся лишь мелкими царапинами по сравнению с предыдущими, давно зажившими – Да он что-то и не взялся.

- Странно, - согласился Журавль.

Ховала, сидевший здесь же, никак не обговаривал произошедшее и не встревал в разговор. Да никто и не рвался вызнавать его мнения. Колдун думал и ему лучше было не мешать.

Вертевшийся здесь же летавец поминутно оглядывался на старца. С ночи чародей изменился: вновь одряхлел, поседел, стал слабее в движениях. Не сияли вокруг его головы огненные глаза, был спрятан под тугую повязку, становившийся смертоносным днем, взгляд. Но что-то тревожило старика в думах, и почти чувствовал, но не решался сказать найденыш, что.

- Найденный, - окликнул его Коробейник – Влачи сюда тот мешочек!

- Какой?

- С подорожником. Знаешь, как подорожник выглядит?

- Этот?

- Да.

Летавец потянул руку через стол и тут же был схвачен за запястье Ховалой. Все с интересом повернулись на них.

- Не надоело ли тебе безымянным по свету ходить? – спросил колдун, поворачивая голову к летавцу – Или не дал тебе Семаргл имени подходящего?

- Здесь был Семаргл? – удивленно прошептал Коробейник.

- Был, - ответил Пихто, переводя взгляд на седовласого - Но вас тут уже не было.

- Итак, дал ли имя тебе Семаргл? – повторил вопрос Ховала, не отпуская руку растерявшегося летавца.

- Дал, - отвечал тот неожиданно твердо.

- Какое же?

- Иван.

- И что же еще сказал тебе посланник богов, Иван? – продолжал расспросы Ховала.

Иван задумался. Взгляд его наполнился тяжелой осмысленностью, прежде не бывавшей на лице летавца. Он уставился в стол и, словно не своим голосом произнес:

- Чернобог жаждет прийти в наш мир и властвовать над ним. И теперь темные силы собирают Алатырь-камень, чтобы выпустить его.

- Погоди-погоди, - перебил седовласый – В «наш» мир - в «наш с тобой» или в этот?

- В этот, - кивнул Иван.

- Слава тебе…о. О-о… - душевное состояние знахаря отразилось и на лицах прочих – И что же теперь делать?

- Собирать Алатырь вперед них, - подытожил за Ивана Ховала – И мешать им собрать его. Чего тут сложного для понимания?

- Обожди-обожди, - вновь вмешался в разговор Коробейник – А ты, получается…

- Да, - кивнул Иван – Послан богами для этого.

- Красиво. А Чернобог? Силы, простите мне боги, тьмы? Что они предприняли?

- У них также есть посланник. Также из другого мира.

- А кроме того, как видят очи твои, Коробейник, Морок лично заходил сюда прикончить нашего посланника, - заметил Пихто – И уж не сложно догадаться, кто его на это науськал.

- Мы можем тоже самое сделать и с их посланником, да так, что он не то что Алатырь – костей не соберет! - уверенно заявил Илья.

- Не сможем, - заметил Иван – Бессмертен он.

- О-о… - протянул Илья – Вот же…

Ховала тяжело вздохнул.

- К слову, - заметил Журавль – Выходец из другого мира уже среди нас есть…

Все посмотрели на Коробейника. Тот внутренне замер.

- Эй, братцы… Вы чего? Нет. Нет!

- Если бессмертный, то его можно… - неуверенно проговорил Журавль - …а если что, живой водой…

- Брось, пустое! - разгневанно крикнул Ховала.

- Я средь вами, и часу не прошло – мертвым лежал! – зло окрикнул крестьянина знахарь.

- Тише! – поднял руки Пихто – Сейчас друг друга вперед нечисти перебьете!!

- Не дело, - согласился Илья – А кроме того, Пихто, отдай камушек-то.

- А, сейчас, - ведун снял с пояса небольшой мешочек и, вынув из него красный камень Семаргла, вложил его в ладонь богатыря. Тот же спрятал его в дорожную сумку.

- Берегите их, - наказал Ховала, незримо прослеживая путь волшебного камня – Вот их и стало трое. И вас стало более. Уж близок тот день, когда придется сражаться с властью теней.

- Мы будем к нему готовы, - заверил Муромец.

- Я верю вам, и знаю, что напоминать глупо. Но следите за ВСЕМ, что вам вверено. Не в одних камнях власть Чернобогова.

- Понимаем. Так что ж, пора прощания?

- Пора, - старик привстал с лавки и обнял богатыря – Добра тебе, Илья Иванович!

- Не хворайте, наставник, не хворайте…

* * *

Новоназванный вышел из дома колдуна и на некоторое время задержался на крыльце, оглядывая входной проем. Видать цвет дерева, из которого был сделан дом, оправдался тем, что Ивану повезло наблюдать сегодняшней ночью. Он осторожно дотронулся до сруба и почувствовал огненное тепло, покинувшее внутренность дома до рассвета. Дом колдуна и впрямь был сделан крепко и, видать, умел снимать последствия чародейских действ хозяина. Впитывая пары колдовства, примененного Ховалой в ночной битве, дом незаметно, но все больше чернел, набираясь остатков силы и отпугивая от себя особо трусливую нечисть. Изумило Ивана лишь странное, костного цвета пятно над порогом, которого он не замечал раньше…

- Ба! – присвистнул Коробейник, выходя на крыльцо и направляя свой взгляд на бежевую кляксу -Это череп так покорежило?

Тут только Иван понял, что это череп косули. Он был в плачевном состоянии. Глазницы и носовые части почти слились, наползя друг на друга, череп покрылся пузырями и копотью, скулы плотно влипли в древесину, а от рогов остались лишь две истлевшие головешки.

- Новый надо вешать, - заметил вышедший следом Пихто – Таких сражений как сегодня у нас, почитай, лет пять не было… Вот и не выдержал.

- А почему косуля, а не козел? – вспомнил вдруг старый вопрос Муромец.

- Козлов у нас не было, - отмахнулся Пихто.

- Чего?

- Продали всех, - вмешался знающий Журавль – Одни козы были. Но их жалко - молоко таки. Остался один чахлик старый, но и его выпросили. Живет тут в лесу, недалеко, знахарь-отшельник. В его чащу стали черти захаживать. Он за живот свой побоялся, и побежал к нам, черепок выпрашивать. Нам не жалко…

- Нам как раз-таки было жалко, - поправил его на честность Пихто.

- Да, но скрепя сердце – отдали.

- А что черти? – заинтересовался Илья.

- Да ничего, - улыбнулся Пихто – Забавно вышло. Черти оказались на редкость порядочными – ходили сюда за какими-то то ли грибами, то ли ягодами. Может и охотились, но точно не на людей. Наверное – группа с Кулиг к зиме готовилась, на болотах-то с кормом кисло. Ну а как увидели на лачуге знахаря козлиный череп – посчитали за личное оскорбление.

- Съели его? - поинтересовался Коробейник.

- Нет, не людоеды, говорю же. Но мстительные. Череп с дома камнем сбили, а потом еще дерьмом на двери у отшельника написали, что о нем думают.

- Забавно, - заметил Иван, едва вставив слово перед раскатистым хохотом Ильи и смехом Коробейника.

- Ну, ничего, - заметил, когда все унялись, Пихто – Теперь мы об этом позаботимся. В Киеве будем – новых купим.

Он подбросил на ладони мешочек с монетами.

- Погоди, - остановил его Муромец – Ты с нами едешь?

- Да. Ховала приказал за вами приглядывать.

- Отлично. А кто за ним-то приглядит?

- Известно кто – Журавль!

- Мог бы хоть предупредить… - заметил тот без воодушевления.

- Вот теперь предупредил, – отмахнулся Пихто, затворяя за собой дверь и оглядываясь вокруг – Пойдемте, а то скоро дождь будет…

Ведун оказался прав. Серые тучи, влачившиеся по небу, словно тугое брюхо огромного ящера, наконец разверзлись синими всплесками молний и нескончаемым потоком воды. Дыхание Стрибога, неожиданно взбушевавшись, волком рыскало по деревне, таща на клоках своей шкуры мокрые облака, стучало лапами по крышам, звенело в кронах яблонь и кололо лица холодными каплями дождя.

- Вот дряни-то… - хмыкнул Коробейник, борода которого от ветра и воды превратилась в ватное мочало – Куда в такую погоду?

Будто вторя его вопросу, рядом ржанул Бурушка, взмокшая грива которого грудой свисала с мускулистой шеи, и тянула ее к земле.

- Скоро будем, - отвечал Бажен, пригибаясь под порывами ветра – Тут идти-то осталось…

- Знаем мы, сколько до твоего дома идти, - злобно съязвил Коробейник – Не дойдем-так доплывем!

- А ливень-то и впрямь серьезный, - заметил Пихто, видя, как на дороге впереди ветер крутит маленькие водяные смерчи – Может назад повернем?

- Хорош, - неожиданно перебил их Журавль – Ко мне пойдем. Тут правда близко.

- Заметано! – согласился Муромец, ловко снимая со спины Коробейника его именитую ношу, от тяжести которой знахарь уже собирался заваливаться на брюхо.

Чуть погодя ветер стих. Буря улеглась и стала простым ливнем с сильным порывистым ветром, от которого героев скрывали деревянные бока изб на деревенских улочках. До дома Журавля оставалось меньше сотни шагов, когда внимание всех пришлых приковал к себе большой видный терем, сильно потрепанный временем. Пестрой громадой, с расписными ставнями и наличниками, он высился над другими жилищами, как возвышалась на отшибе обитель Ховалы. Правда не громадные размеры дома, да не искусные украшения привлекли их внимание, а странный человек, сидящий на лавочке у терема. В столь скверную погоду нормальный люд носу из дому не кажет, а тут…

Иван сощурился и глянул на мокнущего чудака. Сквозь морось он рассмотрел широко выпученные глаза с пустым, стеклянным взглядом и смутную улыбку на лице.

- О, какие люди! – хохотнул Коробейник, придерживая бороду – Барин! Что ж вы барина тута оставили, ироды!!

- Да леший его знает, - пожал плечами Пихто – Вроде должен был зайти. Сейчас поправим положение.

Коробейник и Иван остались смотреть на колдовство Пихто. Прочие, не дожидаясь их, потопали к Журавлю, дом которого значился на конце улочки.

Ведун выставил вперед пальцы и начал нашептывать себе под нос. Барин, не меняясь в лице и будто не замечая никого перед собой, встал с лавки и одревесневшими, кукольными движениями, побрел в сторону крыльца. С него потоком стекала дождевая вода, скопившаяся на макушке за время сидения, и падала на землю также, как падает влага с крапивы или лопухов. Иван даже подумал: «Ни одной ли они природы?»

- Зачарованный он, - заметил Коробейник – Ховала на него давным-давно заклятие наложил. В те времена, когда только здесь обживался.

- Зачем?

- Мерзавец, - хмыкнул Пихто - Крестьян зажимал, богатырям мешал вечно. Хотел жалобную грамоту Владимирову отцу писать, да осекся.

- Почему?

- Не поспел, заколдовали мы его. Да и всю его семью. Теперь они за калитку дома не выходят, не помнят ничего, да и не знают, кто сами. Барин-то сволочь, но не злодей какой-нибудь, убивать его нельзя. Да и слухи пойдут, говор меж другими барами, потом боярами, а там до князя доберутся – тут уж не скроемся. А так - терем стоит, барин живет, никому не мешает. И всем хорошо.

- Ты только не думай, что мы узурпаторы, - ввернул словцо Коробейник – Крестьяне на нашей стороне были. Еще и благодарили.

- И долго он так живет? – поинтересовался Иван.

- Долго, - ответил Пихто – Я еще седым не был.

- И дети?

- Все, что уж. Его дети уж тебе в отцы б годились. Но по-другому бы не вышло.

- Прям зомби… - пробормотал Иван – Хоть мозги не едят…

- Теперь, - хмыкнул Коробейник.

- А на Руси зомби есть?

- Нет. Это западно-африканская нежить, распиаренная в нашем мире массовой культурой. Но слуги особенно сильных упырей и зачарованные ведут себя схоже, согласен.

- А эти, как их... вурдалаки?

- Вурдалаков Пушкин придумал, перепутав написание слова “волкодлак”. Читал «Песни западных славян»?

- Смену себе растишь? – съязвил Пихто, доводящий последние барские шаги до двери терема.

- А то! Не все ж колдунам в мире властвовать? Придет черед и ученым.

- Я это запомню, - с грозной усмешкой отметил Пихто.

Дверь барского терема наконец затворилась, и они пошли к Журавлю.

* * *

Хата у Журавля была приличная: просторная, с сенями, столом, печкой. Был он тут один, родители три зимы назад преставились, а другой родни не было. Жил Журавль как все: пахал, скотину пас - чужую, правда, своей животины не имел, но его за то кормили, ну а кроме того – еще и Ховале помогал. Его тут уважали особо, все ж знающего колдуна подмога, хоть и человек обычный – не ведун, не знахарь.

От тьмы за окном в доме было серо: рыбий пузырь почти не пропускал света. Растопив печь, Журавль достал из закромов сивуху и березового сока, и со словами «за то, что живы», разлил каждому. Завидев питье, Илья Иванович быстро отговорился тем, что во пьяну чуть Киев без веры византийской не оставил, на что Иван неожиданно вспомнил про рассказы Лиха, которое, судя по всему, не соврало. Не долго думая, богатырь снял сапоги и забрался на полати – спать, а колдуны и люди продолжали празднество.

Напиток оказался знакомым, но имел странный привкус, как и все, что пробовал Иван в родном мире и вкушал вновь в Срединном.

Начались смех, веселье, россказни.

- Женюсь!!! – крикнул неожиданно Журавль, стуча кулаком по столу – Обязательно женюсь!!! Вот прям ща… - он хотел встать.

- Не-е-е… - обхватил его за плечи столь же захмелевший Пихто – На трезвую голову надо, на трезвую…

- На трезвую - не женюсь.

- Так и сиди.

- Ну вас! – махнул на то Журавль, понимая, что уже все равно не может стоять на ногах.

Иван, очнувшийся от криков, поинтересовался у сидящего рядом Коробейника, который, казалось, хранил трезвость бережнее прочих:

- А на ком он жениться собрался-то?

- А, - махнул рукой Коробейник, хихикая и зажевывая выставленную на стол клюкву – Есть тут девка одна, Цаплей зовут. Так вот…

Иван откинулся к стене и прыснул. Коробейник, не сразу поняв реакцию товарища, сначала замешкался, а потом подхватил.

- Догадался-догадался?!! Да-да-да, прямо как в той сказке! То он к ней сватается, то она к нему…

- И никак?

- И никак! Но каждые пьяные посиделки – такое!

Они оба захохотали, да так, что чуть не разбудили прикорнувшего прямо тут Бажена, недовольно завозившегося во сне.

- Чего это вы, братцы? – окликнул их Пихто, и Иван, повернувшись, заметил в глазах Журавля что-то недоброе.

- Да мы так, о своем, о девичьем, – с усмешкой махнул Коробейник – О луках, жеребцах и молодушках!

- Да ну вас… - с печалью протянул Журавль, подпирая челюсть локтем.

- Кого это «да ну»? Это нас «да ну»? Да ты чего обижаешься! Э-эй… Нет. Это вас «да ну»! Скучные вы. Пойдем купаться, Иван? Ну их в баню!

- Куда тебе купаться?! – окликнул его Пихто – К ракам на ужин захотел, после сивы-то?

- Я за ними пригляжу, - ответил с полатей Илья – Все равно с вами не уснешь, а слушать – одуреешь…

Пихто осуждающе поцокал и покачал головой. Журавль хотел что-то сказать, но не сказал. Бажен звучно захрапел.

Трое вышли.

Пока они пьянствовали, дождь прошел, и Иван был поражен бездной неба, раскинувшейся над ними. Оно тянулось бесконечным пластом во все стороны, казалось холодным и теплым, своим и чужим одновременно. Прямо над головой светило белое громадное Солнце, лучи которого, изломляясь во влажном воздухе, превращались на востоке, за черным лесом, в две цветастые радуги. Где-то там же железным блеском мерцало небольшое озерцо, в которое впадал тот самый ерик, в котором ночью чуть не искупался весь отряд.

- Туда! – указал рукой направление Коробейник, и они неспешно зашагали к водоему.

Обходя заросли по стройной, чуть размытой ливнем тропинке, они оказались у старого, давно не чиненого помоста.

Коробейник раздевался прямо по дороге. На помост полетели заячий тулуп и странная рубаха с басурманскими надписями, оголяя тощую, но не старческую грудь, все равно украшенную седыми волосами.

- Только просохло… - заметил ему Муромец, глядя на одежку.

- Не осень еще. Да и я сейчас не сух буду!

Разогнавшись, Коробейник нырнул в озеро, оставив штаны и пояс валяться чуть ли не у самого края причала. Он вынырнул через секунду – уже на середине озера, со съехавшим на глаза очельником.

- Снял бы, - вновь упрекнул его Илья.

- Да ему ничего не будет. Ваня, ныряй!

- Верно. Чего встал-то? Сейчас девки из домов повылезут!

Иван, не долго думая, побежал вперед. Чуть не поскользнувшись на досках, он нырнул в темную воду, путаясь в мягких телах трав-наяд и чуть касаясь ступнями рыхлого придонного ила. Приятная прохлада окутала тело и выбила всякий хмель из головы. Он вынырнул, сделал глубокий вдох, и оглянулся назад. Недалеко стояла деревня, откуда они пришли. На бесконечном небосводе, на западе, уже почти что на горизонте, ползли последние тени туч, брюха которых подсвечивались алым.

Мир казался чем-то прекрасным и удивительным, и летавцу не верилось, что лишь несколько часов назад он был мертв и душа его пребывала в Ирии, возможно, без шансов вернуться назад, и увидеть всю эту красоту, почувствовать холодную черную воду и белое теплое солнце…

Подобными мыслями полнились и думы Ильи.

Приятно ему было сызнова вернуться в мир. Хоть и бывал он уже за гранью смерти, но каждое возвращение приносило жизни новый смысл. Все чувствовалось и ощущалось по-другому, как-то острее, приятнее и словно сызнова. Он даже на миг залюбовался игрой синих стрекоз над взволнованной купающимися гладью водоема, но тут же его взгляд приковала прибрежная трава.

Что-то промелькнуло в ней… вроде кошки, а может и более…

«Зверь какой…» - отвел мысли Илья, и на душе снова стало беззаботно и тепло.

Глава 19: Игоша

Язык обдерихи дернулся в руке Кощея, как дергается оторванная от туловища лапка мухи или паука, и тот, не ожидав такого, обронил его на землю. Язык покатился по траве, начал судорожно извиваться, словно разрубленный напополам червяк. Люди испуганно отпрянули от последнего проявления жизни, но уже через минуту с любопытством обступили издыхающий кусок плоти чудовища, выжимавший из своего бытия последние капли. Бессмертный, да и все прочие, с подозрением глянули на вывернутую наизнанку и самоиспотрошенную тушу обдерихи, но та была неподвижна.

- Ну-у, Кощей… - пробормотал Трипет, глядя на изуродованные останки нежити – Ну, молодец! Богатырь!! Служить тебе в Киеве!

- Того и жду, - с усмешкой заметил бессмертный, вытирая окровавленные руки о траву.

Меж ними воцарилось странное молчание, впрочем, длившееся весьма недолго.

Шум, неожиданно родившийся где-то сбоку, заставил их обоих повернуть головы.

Это был вопль, исходящий из дома Кузьмы.

Толпа, окружившая его, заглохла и отступила. Крики из дома не вышли. Взамен них, на порог выбралась Акулина. Глаза ее были выпучены, ноги – мокры от отошедших вод, руки искали опору.

Нашли.

Чуть не упав с крыльца, она оперлась о дверной косяк и, сжав зубы, громко и шипяще застонала.

Всех обуяла оторопь. Никто не мог подойти к ней, словно вмерзнув в свои места, и Кощей, казалось, единственный сохранивший здравый рассудок, чувствовал в этом какую-то потустороннюю дрянь.

Первым очнулся Влас. Взъерошенный и взволнованный, он выполз откуда-то из чрева толпы и потянул свои дрожащие руки к стоящей на крыльце Акулине. Она ничего не видела из-за муки, и просто отмахнулась вялым движением от мужа. Кощей, казалось, даже чувствовал ее ощущения: изрывающую изнутри боль и бесконечную тяжесть на плечах. Воздух сейчас давил на нее также, как вода, и даже такой мелкий жест-отмах стоил ей многого. Сзади к ней тянулись и осторожные сухие руки Феклы, но и от них она, едва чувствуя себя, отмахнулась.

Все даже тронуть ее боялись.

Но тут в Акулине произошла резкая перемена. Она вскинула голову и глаза ее, казалось, вот-вот собирающиеся выскочить из орбит, вылезли еще дальше.

«Лопнут… Не, не лопнут»

Она закричала – пронзительно, до боли в ушах, так, что отшатнулись все ближстоящие, а Влас и того – едва не упал. Следующим же движением, она, несмотря на положение, ловко спрыгнула на землю и помчалась прочь от дома. Всех словно ветром сдуло с ее пути. Кощей, видевший все с относительно далекого расстояния, все равно заметил, что движут Акулиной даже не естественные чувства боли и страха, а что-то…

- АКУЛИНА!!! – выкрикнул Гаврила, выбегая на крыльцо и с замиранием смотря на фигуру беременной невестки, ловко скрывающейся в конце улицы.

Все это было так дико, что не воспринималось окружающими за действительность. Но когда народ понял, что все, что произошло – произошло на самом деле, в толпе случилась страшная суя. Пораженные поведением роженицы, и все еще не отошедшие от впечатлений поединка Кощея с обдерихой, крестьяне были сожраны взволнованными чувствами.

Все резко разделились на три группы.

Первые – бросившиеся за роженицей, среди которых были Гаврила, Фекла, Влас и только-то всего. Вторые, ошарашенно смотрящие им вслед. И наконец третьи, по привычке обернувшиеся на Кощея.

«Да я-то тут при чем?!!» - чуть не выкрикнул тот, но собрался, проглотил крик и бросился с другими за Акулиной.

* * *

Поиск его был недолог. Пробежав добрую часть деревни с необычайной прытью, Акулина забралась на сеновал у барского терема и там, обессиленная, остановилась. Большинство людей, набравшись ужасов на сегодня, не побежали за одержимой и среди побоявшихся оказался даже барин Трипет, но Кощей быстро приметил, откуда идут мучительные стенания и поспешил на звук.

Трое столпились у сарая и вновь замерли в онемении, не смея войти внутрь, где изнеможенная рожала и гибла Акулина. Пришествия Кощея эта троица словно ждала, и только по траве прошлись его тихие шаги, их всполошенные взоры обратились к нему. В них было много всякого: страх, удивление, вопрос.

Уже всякую жуть, какая не случись в Трипетовом селе, валили на него.

Либо он натворил, либо ему разбираться. А больше никто с миром тьмы тут не свяжется.

Кощей едва терпел эти взоры. Он сам ничего не понимал, сам боялся, а тут еще чего-то от него хотели. А он уже желал просто двинуть кому-нибудь из них кулаком в челюсть и податься отсюда. Но нельзя было.

Люди бесшумно расступились перед ним. Он шагнул вперед, закрывая собой просвет дверного проема.

Внутри творилось страшное. Завалы сена были разворочены измазаны кровью и жижей. У стены сидела потерявшая сознание Акулина. Она была неподвижна и лишь ее пятка, попадающая в полоску света, позволила Кощею различить женщину среди кип. Голова роженицы была запрокинута, глаза закрыты, лицо воплощало бессилие. Взгляд бессмертного скользнул вниз, мимо вспотевшей шеи, почти неподвижной груди, туда где ноги. Меж ними черно-серой влажной плотью распластался сморщенный послед. Громадным конским волосом вилась пуповина с прилипшими к ней частичками сена и уходила куда-то в стог…

Ага…

…Ага.

Теперь и Кощей оторопел.

Извалявшийся в сене, чуть шевелящийся и водящий дряблыми розовыми ручонками по полу, в неестественной позе лежал младенец. Он лежал головой вниз, опираясь на пустоту родничка и выгибая шею дугой. Его маленькие глазки раскрылись и непонимающе моргали.

«Дети моргают?»

Наконец, он перегнулся, да так, что Кощей с облегчением выдохнул, когда малец не переломил себе шею. Затем, ребенок завалился на бок и, глядя прямо на Кощея неестественными, не детскими глазами, сделал странное поползновение по полу.

- ТЫ!! – неожиданно выкрикнула Акулина.

Кощей чуть не подскочил до потолка и повернулся в ее сторону.

Женщина неожиданно пришла в сознание и с выражением дикой ярости смотрела в глаза бессмертному.

- ТЫ его сгубил, ТЫ!!! От тебя все, нечистый!

Раздраженное сознание Кощея неожиданно успокоилось и приняло свой наиболее мрачный оттенок, показавший себя уже при умерщвлении Поваги.

- ТЫ… - икнула она обвинительно, брызжа слюной, стуча пятками, пуча глаза.

«Я» - одними губами сказал Кощей.

- Т-ты… - испугалась бессильно Акулина и отвела взгляд – Не быть тебе…

Она закрыла глаза и словно уснула. Но однозначно не умерла. Ей бы плакать, но сил не хватало.

Кощей вновь перевел взгляд на ребенка. Тот красной массой лежал там же где вывалился, без каких-либо признаков жизни.

«А жил ли мальчик?» - мелькнуло в уму у Кощея – «Все, хватит»

Он повернулся и вышел с сеновала.

- Что там? – спросила его Фекла не своим голосом.

- Все, - просто ответил Кощей.

И пошел прочь.

* * *

- Что делать будем? – поинтересовался Кузьма у супруги, несущей в руках пеленку с мертворожденным.

- Без понятия, - ответила Фекла, прижимая сверток к себе – Негодяй так и не оклемался?

- Не-а.

- Странно. Хм, а ты чего такой грязный?

- А, - вытирая руки об штаны, выдохнул Кузьма – Барин послал поймать кой-кого…

- Демьяна?

- Нет. Он со мной был.

- Забавно… А все же, что с этим делать…

- Кощея своего спроси.

- Он убежал куда-то.

- Вот молодец, - выдохнул Кузьма, но беззлобно, и перевел взгляд на жену. Та едва влачила ноги, ее босые пятки покраснели от напряжения.

- Давай сядем? – заметил он, поворачивая к барскому крыльцу.

Фекла с подозрением глянула в сторону чистых ступенек, но муж, поняв ее волнение, проговорил:

- Нет-нет, не бойся; ему теперь не до этого.

Они сели на крыльцо и почти одновременно выдохнули. Оба страшно устали.

Фекла держала в руках теряющий материнское тепло трупик. Он был запеленован с ног до головы и напоминал большого опарыша. Эту аналогию провел в голове Кузьма, но тут же отказался от нее.

Чернорабочий перевел взгляд на жену. Лицо ее, посеревшее от сегодняшней беготни, казалось, доживало свои последние дни. Нет, Фекле было не много, но каждый год шел ей за пять. Тревоги, тяготы, напасти… Кузьма помнил ее еще молодой и веселой, помнил, как тогда, на рынке, в Киеве, они впервые встретились и улыбнулись друг другу…

«Как это было давно…»

Да нет, не так уж. Впрочем, с того момента ни его, ни ее мир не менялся. Он был мерзким, тяжелым, но не страшным.

А теперь стал страшным. Раньше, Кузьма мог бояться лишь того, что Трипет поднимет на жену руку. Ну или скотина какая ее лягнет: лошадь, корова там...

А теперь. Теперь уж и не было Поваги, привезшего их в эту забытую всеми деревеньку – стал упырем. С нив приходили полевики, в банях заводились обдерихи, по околице бродили коварные ведьмы и злобные кощеи.

Да, мир был страшным; Они старели и слабели.

Но все-таки были вместе.

Только теперь Кузьма заметил, что Фекла странно покачивала сверток все это время.

- Тихо, тихо родная… - проговорил он, протягивая руку к жене и чуть приобнимая ее.

Судорожные движения рук Феклы остановились. Она выдохнула и прильнула к Кузьме.

- Кузь, а когда все это закончится?

- Не знаю, Феклуш, не знаю…

Осень подбиралась откуда-то сбоку. Холодало. Серые тучи покровом заволакивали небо, а ветер отыгрывал свои будущие завывания, посвистывая в трубах и облизывая крыши. Кузьма с огорчением заметил у Феклы прядь седых волос.

* * *

По голому черепу Кощея шмякнула плотная ткань полотенца, и голос Марфы над самым ухом приказал:

- Не спи!

Бессмертный проморгался, махнул головой и сбившимся голосом заявил:

- Не сплю.

- Ну-ну, - упрекнула его старуха, намачивая полотенце в стоявшей у ног кадке – Гляди, заберет Велес твоего заступника, вечно тут будешь в земле копаться!

- Не буду, - заверил Кощей.

- Лясы не точи. Прикладывай ему к голове. Да. Плотнее-плотнее!

Негодяй, чело которого опоясало мокрое полотенце, резко раскрыл затуманенные глаза и начал кашляюще кряхтеть, чуть поводя руками.

- Э-э-эх…чего ж он такого нажрался, хрыч? – сплюнула Марфа – Феклу надо сюда.

- Зачем? – поинтересовался Кощей, косым взглядом следящий, чтоб дергающийся Негодяй не треснулся лбом об его локоть.

- Так Кузьма пьянь редкостная. Она по леченью от таких дел у нас первая. Ты с ними живешь, не знаешь разве?

- Знаю. Хорошо знаю.

- То-то! – пропыхтела она, останавливая рукой дрыгающегося Негодяя.

- Брррраа… - захаркал тот.

- Сам такой! - сплюнула Марфа и повернулась к Кощею – Смотри, сейчас он должен уснуть. Пока будет дрыхнуть, я смотаюсь к Гавриле. Там, кажись, помрет его невестка без меня; а так – глядишь – пособлю. Приглянешь?

- Куда денусь… - пожал плечами Кощей, подвигаясь на лавке, принесенной из комнаты Трипета и поставленной здесь, чтобы удобнее было следить за больным, развалившимся на Марфиной лавочке.

- Ну, если что, я тебе показала - как.

Дверь скрипнула и закрылась. В сенях послышались удаляющиеся шаги Марфы.

Кощей оглянулся. Вечерело, но было еще светло. Вернее – могло бы быть, если бы не грозовые тучи, что заволокли небо и сгустили тьму над селом. Обманутые ложной ночью горела лучина, и шумно порхала выбравшаяся из темного угла черная ночная бабочка.

Негодяй спал, отвернувшись к стене. При Марфе он вел себя значительно «веселее».

Кощей начал кемарить.

Сначала сон шел легко и плавно. А потом – словно кто-то начал тяжело ползать по мыслям, карябая грезы чешуйчатым длинным телом…

«Морок, ты?»

«Нет, не он»

«А кто?»

«Глазззза расссскрой…»

«Как?»

«Не просссыпаясссь…»

Кощей послушался и чуть не очнулся от страха. Было темно, лучина давно погасла. Прямо на голове у Негодяя, свернувшись кольцами, наподобие чалмы, лежал громадный змей с дымчатым телом. Плоть его была похожа на туманную субстанцию Морока, но была не темной, а ярко-зеленой, и даже горела, как брюшко светлячка. Гигантское пресмыкающееся плотно облегало голову богатыря, сдавливая ее со всех сторон, отчего та, кажись, и болела.

Но куда более интересовал Кощея хвост гадины. Он сваливался с лавки и окружал собой почти всю комнату.

«Кто ты?» - напрямую спросил Кощей у видения.

«Догадайсссся» - усмехнулось то, уставив на него взгляд своих дымчатых немигающих глаз.

«Я, наверное, потому и спрашиваю, что не знаю»

«А-ах… ты жжж тут недавно?»

«Можно и так»

«Хорошшшо… Я – Зззеленый Зззмий»

«Зеленый Змий?»

«Да»

«А на кой ты тут?»

«Меня попросссссили»

«Морррок? – попытался передразнить собеседника Кощей, но увидев строгий взгляд Змия, бросил эту затею – Морок?»

«Именно он»

«А вижу я тебя, потому что…?»

«Потому чччччто я так хоччччу. Я – не под влассстью твоего нассссставника. Я просссссто помогаю ему»

«Отчего?»

«Жжжелаю так»

«Хорошо. А тут ты?»

«Отвлеччччь твоего дружжжжка от дел – усмехнулся Змий, поводя кольцами, отчего спящий Негодяй болезненно скорчился и завозился головой по лавке – Твоя подружжжжка его накормила кой-чем, вот я и разззззвлекаюссссь тут…»

«Я слышал, что ты от пьянства можешь появиться?»

«Я вссе могу. Но чащще да. Твоему сссоссссседу мозззги часссто мял»

«Не помогло ему, как погляжу» – хмыкнул Кощей, вспоминая Кузьму.

Змий захихикал и кивнул, чуть качнув кончиком хвоста, бывшем в другом краю комнаты:

«Мало кому помогает»

Кощей задумался, глядя в глаза зеленоватому приведению и ввернул:

«И что мы будем делать? Сидеть и друг дружкой любоваться?»

«Ессссть идея по-лучшшше… Я отпущщщу твоего товарищщщща, и он очччнетссся к завтренему, с целой головушшшкой… Ты пойдешшшшь к своему хозяину, а я по сссвоим делам…»

«Ладушки. А что с Марфой делать?»

«Я тебя предупрежжжу – она там до утра просссидит»

«А если вернется?»

«Ее память – чччто твое решшшето. Не вссспомнит о тебе дажжже по утру»

Змий скосился на погасшую лучину и как бы между прочим добавил:

«А вот ччччто ты с лучччиной зассснул…»

«С кем не бывает?»

«Сссс тем, у кого она на пол падает» - укоризненно заметил Змий.

С этими словами он стал разматываться и освобождать голову Негодяя, которая, со сходом каждого кольца все менее морщилась, а лик все менее кривился.

Наконец, Змий свился на пол и спросил у Кощея:

«Пойдем? Готов?»

«Давай»

Змий волочился по полу, без труда проходя кольцами сквозь ножки лавки и другие материальные преграды, в том числе – закрытую дверь.

Кощею же такое благо с рук не сошло. Пришлось открывать, тихо, с натягом – чтоб барина и его семейство не разбудить.

«Долго телишшшьссся…» - нагло заметил Змий, уже свернувшийся калачиком на крыльце.

Кощей ничего не ответил.

Он снова шел сквозь спящее Трипетово село с неведомым чудищем. Вернее, как – он шел, а оно ползло рядом – на два его роста вперед, головой, и на два его роста – позади, хвостом. Глаза Змия светились в темноте, а из пасти выходили зеленоватые клубы дыма, растворяющиеся прямо в воздухе и сеющие в нем едва заметный запах сивухи…

Принюхавшись, Кощей поинтересовался:

«А от вас вся пьянь на Руси?»

«Да не скажжжжи…»

«Но частию?»

«Ессссли только чассстию…»

«Значит, вы - источник бед русского народа?»

«Исссточччником бед руссского народа зачччастую и являетсссся руссский народ… - с некой задумчивой печалью разумного существа заметил Зеленый Змий и, поразмыслив, проговорил твердо, минуя свою видовую шепелявость - Веселие Руси есть пити…»

* * *

Зеленый Змий исчез также неожиданно, как и появился. Видимо, расхотел, чтоб Кощей его видел, и тот, шагая дальше в одиночку по улочке, даже задумался – не приснился ли гад ему?

Однако бессмертный очень четко понимал курс – в поле видимости уже появилась новенькая баня, в коей он сегодня чуть не остался без кожи, схлестнувшись с обдерихой. Вот уже и тьма, что лежала в траве, обросла знакомыми чертами…

«Ночь тебе тенью, Кощей!»

«Здрав будь, Морок!»

Громадная тень, шагнув из-за ближайшего дома, уменьшилась до роста Кощея, превосходя его лишь на голову, и паря, пошла рядом.

«Ну, как, видал Зеленого Змия?» - полюбопытствовал Морок с усмешкою.

«Видал, - согласился Кощей – А он что, тоже – из наших?»

«Из темных? Ну, он скорее – из справедливых, лишь за дело людей мучает. Но если попросить хорошо, то может и пособить»

«Куда мы теперь?»

«Ты правильно идешь»

Вот и показалась баня. Внимание Кощея привлекло крыльцо, а вернее, тот, кто сидел на нем. Это была Бадзула. Бессмертный был немного удивлен, помня о привычке своей подруги спать под крыльцом, обернувшись собакой. А тут она сидела, обхватив колени руками, и задумчиво глядя в просвет меж досок.

«Все думаешь?» - усмехнулся Морок, подходя к ведьме.

Бадзула ничего не ответила, но Кощей почувствовал, что она совершенно недовольна происходящим. Или тем, что собиралось происходить.

«Не можешь?» - с новым плохо сокрытым весельем спросил Морок.

Та помотала головой.

«Не могу…»

«С такой чувствительностью и любовью ты у нас долго не протянешь…»

«Все равно – не могу»

«Ну, не моги. Кощей!»

«А?»

«Дело есть…»

Бессмертный, уловив болезненный взгляд Бадзулы, перевел взор на Морока.

«Какое?»

«Важное, хорошее. К крыльцу подойди. В общем, под ним - младенец»

«…обожди, тот, который?»

«Да. Он нам теперь пригодится»

«А что он там делает?»

«Его там временно положили. Примета есть такая – мертворожденных под порогом хоронить, если ничего лучшего не придумали. Мол, охранять дом будут посмертно»

«И как, работает?»

«Разумеется – нет. Но нам это только на руку. Мы тут такого шороху навели, что они без Негодяя даже дышать боятся – вот и не решились тело сжечь. Теперь, нам этот мертвячок пригодится»

«Стой, зачем?»

«Не суть. Лезь под крыльцо»

«Как Повагу что ли?»

«Не совсем. Ты меня вообще слышишь? ЛЕЗЬ ПОД КРЫЛЬЦО ТЕБЕ ГОВОРЯТ»

«Лезу, не буянь!»

Кощей согнулся в три погибели и просунулся под крыльцо. Под поросшими относительно свежим мхом банными ступеньками он обнаружил небольшую насыпную кучку, которую, видать, пытались прировнять ладонями.

«Раскапывай» - приказал Морок, и Кощей, поколебавшись секунду, начал рыть землю пальцами. Он скребся так с минуту, пока наконец персты его не уперлись во что-то мягкое и округлое. Прощупав предмет, Кощей быстро понял, что это маленькое человеческое лицо и, осторожно потянув его на себя, извлек из-под крыльца мертвого младенца.

Грязно-розовый трупик был очень податлив и мягок на ощупь. Судя по уголкам его рта, черви уже начали свою погребальную работу.

«Гляди-ка, Бадзула! Мальчуган!» - почти восхищенно воскликнул Морок.

Молодая ведьма с отвращением отвернулась.

«А это что?» - Кощей снял с мертвого тельца маленький поясок из мятых ромашек.

«Ах это… так, часть погребальной традиции. Ты не отвлекайся, клади его на крыльцо!»

При этих словах Бадзула испуганно поджала ноги и с отчаянием глянула на Морока, но узрев, что тот издевательски улыбается, скорчила откровенно неприязненную мину и слезла с порога.

«Дальше без меня разберетесь!» - кинула она напоследок, и поспешно направилась в сторону деревни.

Морок рассмеялся ей вслед.

Кощей бесчувственно созерцал происходящее, не принимая чьей-либо стороны.

«Ты не обращай внимания, - посоветовал ему Морок – Девчонка еще, чувствительная… что, впрочем, для ведьмы – крайне худо…»

Кощей положил младенца на крыльцо и вновь осведомился:

- Что делать?

«Тоже самое, что и со старостой, - утвердил Морок – Только нежнее…»

- Шутки твои…

«Вслух не говори. Разбудишь кого»

«Ладно»

Кощей вновь ощутил стальную тяжесть в перстах, и под ними, казалось, опять закрутились черные вихорки.

«Давай-давай…» - подбодрил его Морок.

Бессмертный опустил пальцы на мягкое грязное тельце и ждал, чувствуя, как новая жизнь наполняет бывшего потенциального человека.

«Все они, чудища, бывшие люди…» - подумал Кощей.

«Да, - подтвердил Морок – Почти все»

Мелкая дрожь пробежала по мертворожденному, и Кощей поспешно отступил, опасаясь прелюдии, что была с упырем и изрыганием им всего непереваренного. Однако малец, ничего так и не пожевавший в жизни, не стал соответственно ничего и выплевывать. Лежа на спине, он забарахтался жуком, постепенно минуя трупное окоченение, и по мере его отмирания, заморгали два маленьких глаза, рожденные обращаться к свету и прирученные нечистью различать лишь тьму. Красные всполохи заполонили детские очи, на донцах глаз выросли колдовские фиолетовые пятна. Закостенелые, механические движения мертвеца наконец, стали естественными. Новорожденная нежить, кувыркнувшись через голову, на которой криво, но крепко, зарос родничок, встала на четвереньки – чего, родись она обычным человеком, не смогла бы сделать еще пару месяцев. Зато теперь точно не поднимется на две ноги.

Послышались странные звуки. Тварь, выгнув спину, встала кошкой и сплевывала что-то кровавое. Кощей пригляделся и понял, что младенец отхаркивает отслаивающиеся ошметки десен, которые резали чудовищно разрастающиеся зубы.

- Вот дрянь-то… - пробормотал Кощей.

Чучело отвело на него взгляд, но всего лишь на мгновение, а потом, распрямившись, поползло доедать выплеванное.

- Это у них у всех так? – прошептал Кощей, с неприязнью глядя на созданное им существо.

«У всех» - кивнул Морок.

Младенец вытянул тем временем длинный склизкий язык и слизывал им со ступенек шмотки десен.

- Из него обдериха выйдет?

«Нет. Обдерихи двумя путями выходят. Сами появляются, если сорок детей в одной бане родится. Как - не спрашивай, крепче спать будешь. Или из мавок бывших, на покой собирающихся, делаются…»

«Мавки?»

«Ну, утопленницы. Некоторые бабы, что в реках топятся от горя или любви неразделенной, становятся… ну…чем-то вроде упырей. Только не страшных рожею, а совсем напротив. Тем они живых и приманивают. Поймают какого-нибудь мужичка незадачливого, очаруют, утащат в воду, поиздеваются и съедят»

- А спастись от них сложно?

«Сложно. Они на ум воздействуют, что глаз от них не оторвешь. Простому человеку с мавкой встретиться – почти однозначная смерть. Есть одно средство – со спины их увидеть – там у мавок нарост костяной. Тут разве что мертвый не очухается да не убежит. Ну а вот, нашелся один умник, что мавке и то руку прожег»

- Как?

«Потом расскажу. Она уж и вовсе от боли и заразы какой-то второй раз умирать собиралась, а тут я ее приметил и предложил выход из горя. Та согласилась, что уж ей…»

- Так все равно ж…

«А это нами не оговаривалось, милый друг»

- Подло.

«А как же»

- А из этого, - вспомнив про младенца, показал в его сторону Кощей – Что выйдет?

«Игоша. Такая тварь, еще похлеще обдерихи будет»

- И его мы тоже…?

«Посмотрим. Это будет заклад на будущее»

- Чтобы вернуться сюда?

«Да. Если это будет необходимо»

Видимо, утомившись слушать их разговор, игоша подпрыгнул и почти подобрался к ноге Кощея с разинутой пастью…

- Пшел!

Один точный пинок откинул гаденыша к углу, и тот, по-детски крича и нечеловечески визжа, убежал куда-то за баню, скрывшись в лопухах.

- А нам придется возвращаться?

«Да. Но нескоро. А теперь ступай на покой. Мы хорошо потрудились здесь. Осталось совсем немного дел… совсем немного…»

* * *

Скрип двери. Ссохшаяся солома под стопами. Нырок в сено.

Тишина. Боги, какая замечательная вездесущая тишина...

Расслабление, тьма, сон…

-Кощей? – послышался шепот Сороки у порога.

- Да-да… - проговорил он, не поднимая головы – Я здесь. Иди ко мне.

Глава 20: Птица вещая

- Зачем тебе еж? – поинтересовался Илья.

- Нужен, - коротко отвечал Коробейник, выжимая бороду от воды, как тряпку.

- Опять дрянь всякую варить? Сейчас вы с Пихто, знаю вас, состряпаете какую мерзость – полстены снесет. Ну а в лучшем случае – не отмоемся никогда. Тут-то вас Иван Быкович и отправит по миру гулять…

- Порядок будет. Мы его даже до заставы не довезем.

- Тогда – совсем чудно. Я хоть на кормежку боровика надеялся. А тут и вовсе непонятно… или ты этого поймать хочешь?

- Кого?

- Чудо в перьях.

- А. Говоруна. Верно. Но не поймать, а побалакать.

- Это который умом и сообразительностью отличается? – заметил с помоста чуть отставший Иван.

- Говорун? Нет. Это мы его так условно называем. Но имена у них созвучны.

- Далось тебе с этим татем дело иметь… - хмыкнул Илья, исподлобья смотря на Коробейника.

- Ну, понимаешь ли, дело столь темное, что и Семаргл не знает. Из светлых богов лишь он по нашему миру ходит. Ну, Белобог может и Велес – да им не до этого видать. А «говорун» наш сам чуть ли не нечисть, да к земле поближе. Мы его угостим, он нам поможет.

- Думаешь, поможет?

- Ты ведь знаешь, он выболтает любую тайну и сокровенность каждого из сущих и несущих миров, если ему дать хорошенько пожрать.

- А ежели его нечисть уже вперед тебя покормила, да кривду тебе сказывать приказала?

- Ну-у, что ему до нечисти? Да у нас другого выхода и нет…

Журавль, оказывается, так к своей возлюбленной и не пошел – уснул прямо за столом. Чуть оклемавшийся Пихто, в питейных делах имеющий поболее опыта, убрался у товарища в доме и оставил его спать за столом: «на всякий случай, чтоб беды какой не было» После этого, растолкав Бажена и приведя его в чувства (тот уже хорошенько выспался и был готов к новым свершениям), выволокся вместе с ним на крыльцо, и они сели там, ожидая возвращения купающихся.

- А! Идут! – ткнул локтем чуть вновь не задремавшего старика ведун – Вернулись!

- То-то хорошо… - не очень разборчиво проговорил Бажен, довольно улыбаясь – Самый раз меня до дому доведут, а я им гостинцы передам...

- Не надо им гостинцев, сосед, - возразил Пихто – У них кормильцев не мало, а ты – как перст один. Голодно зимой не будет? Чай та не за горами.

- Не будет! – отмахнулся Бажен, не поддаваясь отговоркам ведуна и отголоскам внутренней жадности.

- Ладно вам лясы точить, - заметил Илья Иванович – Давайте так: мы с Иваном батьку-Бажена до дому доведем, а ты, Коробейник, пока с Пихто о том переговори.

- О чем? – тут же спросил Пихто, внимательно щеря разноцветные глаза на своего ученика.

Мгновение они пристально смотрели друг на друга.

- Птица? – спросил с усмешкой Пихто.

- Птица! – кивнул Коробейник – Ежи нужны.

- Как совпало-то… - хмыкнул Пихто – Ведь я тоже о нем подумал…

- У дураков мысли сходятся, - в сторону заметил Муромец.

* * *

Без всяких приключений добрались они до дома Бажена. Чуть не скатились в тот яр, куда сегодняшнею ночью едва не улетел Пихто, да и сам Иван, но то ладно. Щедрый хозяин напихал спасителям всего: хлеба, сала, зелени, рыбы вяленой, после чего, распрощавшись с ним, Илья и Иван направились назад.

На подходе к дому они заметили пасущегося Бурушку. Увидев хозяина, он кивнул богатырю, и Илья кивнул ему в ответ.

В голове Ивана давненько зрело подозрение, что конь Ильи – не совсем конь.

- Илья Иванович, а Бурушка - он обычный зверь?

- Да не то что бы… - начал было объяснять Илья, но тут с усмешкой указал на крыльцо дома Журавля – Гляди!

Иван пригляделся и увидел Коробейника с гуслями на коленях. Он со страшным и странным воодушевлением передергивал струны, а окружившие его соседские ребятишки с интересом следили за этим процессом.

- Highway to Nav'… - выл Коробейник, потрясая седой головой.

- Хай вей ту Навь… - подпевали между тем вразнобой ребятишки.

- У-у-у… -вытягивал губы трубочкой знахарь.

- У-у-у… - безошибочно вторили дети.

- Чему ты мелюзгу учишь, окаянный? – вслед за голосом из избы появилась тонкая и высокая, как жердь, девка, ровесница Журавля – в чем-то с ним очень схожая.

- Да не ерепенься, Цапля, - улыбнулся Коробейник, складывая пальцы «козой» – Это рок!

- Рок богов на наши головы! Ишь, про Навь распевают!

- Это адаптация для аудитории. До Hell-a ваша культура еще не дожила. Но в целом, посыл тот же.

- Послать бы тебя с твоим посылом…

Ваня глянул на старшего. Илья смотрел на Цаплю из-под приподнятой брови. Серьезная женщина, чего уж говорить.

- А вы снова свататься? – поинтересовался неожиданно Иван, сотворив на лице хитрую улыбку.

Илья с удивлением посмотрел на него. Коробейник переводил взгляд с Ивана на девицу, и чуть не хохотал. А дети прям так хохотали.

Цапля заметно смутилась, ланиты ее покраснели.

- Не твое дело, иди мимо…

- Мне б и пройти, - попросил Ваня, пытаясь зайти в дом, не задев на пороге Цаплю.

- Откуда ж ты такой взялся, злобный молодец?

- Ну, ты, мать, словно и не в сказке живешь! – включился Коробейник – Как говориться: ты сначала молодца накорми, напои, в баньке попарь – а там и расспрашивай!

- Так Яге, кажется, говорили… - вспомнил что-то Иван и тут же испуганно сник, поймав на себе суровой взор Цапли.

Дети расхохотались.

- Ты куда-то шел?

- Дядя Коробейник, - обратился один мальчуган к Коробу – А правда, что у Яги зубы железные?

- Да откуда ж я знаю… Я разве похож на человека, который ее видел?

- Ну, вроде вы живой. Тетя Цапля, покажите зубы!

- …

- Ща она тебе зубы-то покажет… - последними силами сдерживая смех, заметил Иван.

Цапля с горделивым презрением посмотрела на него, потом на Коробейника.

- Я бы такую гадость и железным зубами жевать не стала.

С этими словами она спустилась с крыльца и пошла вниз по деревенской улочке, по дороге дав подзатыльник тому языкастому мальчугану.

- М-да… - вздохнул Илья – Распустились они тут, без барина, на Ховалиной вольнице…

- Не стращает их теперь никто, это верно, - заметил Коробейник – Впрочем, не так уж давно тут была военная демократия, а теперь сплошной подневольный феодализм. И всего за несколько поколений… Путь развития вашего мира весьма самобытен…

- Хуже поганых, - вздохнул Илья, вновь не поняв ни слова из монолога товарища.

- Да будет тебе, - задумчиво пробормотал Коробейник и тут же перевел взгляд на застывшего на крыльце Ивана – Ну и чего ты? Иди за Пихто!

- Не надо, - отвечал ведун, выходя из дома и держа в левой руке странную связку чего-то черного – Я уж и сам.

- А, ежи! – обрадовался Коробейник, смотря на сушености.

Да, действительно… какие-то ежи… с длинными острыми мордочками, мелкими хищными зубками, черными ссохшимися носами и облезшим серым панцирем…

- Ну и пасет от них, - заметил Иван.

- Хорошие вещи не обязаны хорошо пахнуть, - объяснил Пихто.

- Все, - вздохнул Илья, оглядывая деревеньку, словно на прощанье – Уезжаем.

И свистнул Бурушку.

* * *

За ними долго бежали ребятишки, наверное, до самого выезда на тракт. Видать, музыкальному таланту Коробейника молодое поколение яро сочувствовало, что, разумеется, не могло не тешить самолюбие знахаря.

- Дети все быстрее понимают, - объяснял он Ивану, когда их телега, подскакивая на кочках, выехала из Ховалиной деревни, и низкие крыши исчезли в тени яблоневой рощи.

- Песни твои, на басурманском наречии – им потеха одна, - заметил Пихто, развалившийся на подстилке, ближе всего к месту возницы, в обнимку с посохом Коробейника – Они всякие чудные штуки любят. Да как и ты, впрочем.

- Мы все тут недолго, - заметил на то с улыбкой Коробейник.

– А письмена эти у тебя, на рубахе – от тех же горлопанов?

- Так-то да.

- Помню я, четыре буквы там. Предпоследняя – точно латиница.

- Они все латиницы.

- Эй, колдуны-болтуны, - окликнул их Муромец с вожжей – Так мы как, чрез лес едем, к этому?

- К этому-этому… - быстро проговорил Пихто.

Коробейник кивнул.

- Ну так это надо тут сворачивать. Часть вас провезу, а если не появится – дальше сами, а мы вас тут подождем, с Иваном.

С этими словами он чуть заметно подстегнул Буршку и тот, немедля, съехал с тракта и побрел по полю, к лесу.

- Нет, батько, - возразил ему Коробейник – Нам Ванька там нужнее всех прочих будет…

- Смотри еще, -предостерегающе заметил Илья – Выведает, чучело, чего ему знавать не положено, а потом расскажет, кому не нужно…

- Да не бойся ты, Илья Иванович…

- Как не бояться, ежели он гад такой?

Колеса телеги оставляли две полосы в пожухлой полевой траве, распугивая дремлющих в ней воробьев, с недовольным чириканьем взмывающих в небо.

У самого леса телега остановилась.

- Все, пойдем, - сказал Коробейник Ивану, слегка пихая его посохом, возвращенным Пихто – Время не ждет!

Они вошли под сень темных елей, качавших верхушками где-то у самого свода голубого неба, и пошлепали растрепанными лаптями по ярко-зеленому ковру из мхов. Остовы трухлявых валежников перекрывали им дорогу и ползли мертвыми сучковатыми лапами в глаза. Тут и там обозначались шляпки грибов – уже знакомых Ивану и каких-то своих, местных. В рытвинах у корней скапливалась холодная дождевая вода, противно целующая ноги, и в места эти свет пробивался с героическим усилием. Его пучки едва проникали сквозь живые и мертвые растительные переплетения, лишь скользя по неоспоримому царству сумрака. У найденыша даже не возникало сомнений, что эта место могло служить обителью лишь для какого-то весьма скверного существа…

Впереди него, размахивая сушеным ежом, как священник кадилом, брел Коробейник. Он, казалось, и вовсе не обращал никакого внимания на царивший тут мрак, сырость и все наглеющих комаров.

Однако последних явно не интересовал мертвый еж, также как он видимо и не интересовал того, кого они искали. Зато, привлекли других тварей. Из-под черных кустов, звеня слюдяными крыльями, вынырнула пара дрянного вида насекомых, соразмерных мелким птичкам, явно не настроенных пролететь мимо.

- Э-э… - завозился Коробейник – А ну пошли отсюда!

Пихто, не говоря ни слова, щелкнул пару раз пальцами, создав воздушные волны, откинувшие паразитов туда, откуда они выбрались.

Они забирались все дальше.

И дальше.

И дальше.

- Далеко еще? – поинтересовался Ваня, по лицу которого градом катился пот, привлекавший местную мошкару.

- Пока не вылезет, - отвечал ему Пихто, идущий впереди него и позади Коробейника.

«Пока не вылезет, - сплюнул Иван – Ну пусть и ждут, пока он там вылезет…»

Перешагнув поваленное дерево, он сел прямо на него и начал счищать с лица пришлепнутых гнусов и прилипшую хвою.

- Уух, мерзости-то… - проговорил он и, отняв руку от лица, понял, что его товарищи убрели вперед и уже скрылись из виду, за деревьями, не заметив его отсутствия.

«Ладно, - подумал он – докричусь, если что. Они далече не уйдут»

И тут заметил, что из чащи на него смотрит лицо. Деревянное лицо.

Сначала Иван испугался, вспоминая позавчерашнюю встречу с лешим, но тут же понял, что перед ним неживое существо.

- Идол… - проговорил он едва слышно.

И был прав. Это был идол. Ваня пригляделся и заметил в лесном мраке еще пару рукотворных истуканов.

Сидеть больше не хотелось. Раздвигая еловые лапы, он выбрался на полянку, где стояли фигуры богов и с любопытством стал разглядывать их. Все они были древны – дерево, из которого вырезались фигуры, уже знатно подгнило, покрылось усами вьющихся цветов, пятнами лишайников и мхов. В большинстве своем это были бородатые старики с суровыми лицами, но, кажется, была и парочка женщин.

Перун, Мокошь, Даждьбог, Сварог…

Кто тут - кто, как понять?

Неожиданно в воздухе за спиной Ивана послышался странный звук, и на плечи навалилась тяжесть. Две громадные руки сжали его плечи сзади и откуда-то сверху послышался голос:

- Раз тебе так любопытно... Видишь – перед тобой здоровенный идол бородатого мужика?

- Ам… - Иван не знал, что и думать.

- Ну, видишь или нет? – со сварливой скрипучестью, мало соответствующей предполагаемому весу высокого существа, нетерпеливо спросило оно.

«Что он такое… только руки сложил на спину – уже гнусь…»

- Я не асилк, - сплюнула где-то вверху голова существа, очевидно умевшего читать мысли – А этот хмурый мужик, как раз-таки тот, кто асилкам навалял как никто.

- Перун что ли?

- Вот-вот, догадливый ты мой…

«А может Лихо? Ведь оно что-то подобное мне внушало… И голоса похожи…»

- Нет, ему еще долго сидеть. Поворачивайся.

- Чего?

- Чуть вправо ступай. Да, молодец. Вот эта тетка в кичке, видишь? Это Мокошь. Ты про нее помнишь, наверное. Она женщинам покровительствует… ну и земле, немного.

Иван сделал вид, что внимательно слушает своего пленителя, но сам краем глаза косился на правое плечо, где оказалась громадная чешуйчатая лапа с когтями, каждый - длиннее человеческого пальца.

Иван шумно сглотнул.

- …а это Даждьбог – бог Солнца. Ему тут более всего поклонялись. Как видишь, в этом лесу солнышка мало, оттого все на него и молились. Правда, тут еще и бог леса и зверья всякого – Велес, большой статус имел, но его идол чуть дальш…ш-ш-ш… ты меня слушаешь?

- Да-да…

Откуда-то сверху появилась голова – весьма человеческая, но со своими особенностями. Длинные жидковатые черные волосы, бледная кожа, острые черты лица – особенно нос, отсутствие губ и ушей, и изумрудные проницательные глаза.

- Боишься? – спросил он (а это точно было существо мужского рода), почти дыша человеку в лицо.

-Боюсь, - честно ответил Иван.

- Это разумно, - заявила голова – Ты повернись немного.

Иван чуть оглянулся и все встало на свои места. Нет, существо не было громадным. Оно было полуптицей. Полуптицей-получеловеком. Его тело напоминало темно-синее туловище крупного растрепанного орла, из которого торчала изогнутая лебединая шея, венчавшаяся уже описанной выше головой. И оно сидело на плечах Ивана.

- Ну что, - спросила голова, смотря на него сверху вниз – Осознал размер беды?

- Вроде того.

- Хорошо.

- А вы меня есть собираетесь?

- Не знаю. Но предложение хорошее. На.

Полуптица протянула человеку свою правую лапу и тот, с перепугу подумав, что тварь решила поздороваться – как положено за руку – протянул ей рамену в ответ. Пернатый быстро провел когтем по его длани и быстрей, чем Иван успел ощутить боль, засунул окровавленный коготь себе в пасть.

- А вкусно, - заметил получеловек.

- Будете меня есть, значит?

- Значит.

- Ну так давайте.

- Погоди, - существо указало когтем в сторону какого-то из идолов – Ты вот погляди на фигуру Стрибога…

- Не буду. Я повернусь, а ты мне шею перекусишь.

- Что ж, разумно… Давай так?

- Давай.

И тут же развернулся. Полуптица, раскинув крылья, разинула пасть, полную белых конических зубов, и уже собиралась впиться ему в лицо, но получила кулаком в киль.

Тварь глухо охнула и упала навзничь, хлопая крыльями и разбрасывая в стороны пожухлые листья. Иван наступил ей на крыло правой ногой, занес кулак для следующего удара и выкрикнул:

- На помощь!!! Сожрать пытаются!!

- Э-т-то подло… - чуть отдышавшись, прохрипела полуптица.

- Ты вообще со спины напал!

- Мне можно. У меня натура хищная.

В лесу послышались шорохи и звуки приближающихся людей.

- Так, - морщась и откашливаясь подняла голову полуптица – А это кто?

- Лежи.

- Кто, клеща тебе в дышло, спрашиваю? – оскалился пернатый.

- Коробейник, Пихто…

Глаза твари довольно округлились.

- Ба-а, знакомые…

- Чего? – не понял Иван.

Совсем рядом, сзади, раздался шум и из-за валежника показался Коробейник.

- А-а! Гамаюн, Ваня!!

Гамаюн тут же притворился умирающим и, закрыв глаза, плюхнулся головой оземь, издавая скулящие звуки.

- Чего это с ним? – поинтересовался Коробейник.

- Придуряется, - прямо заявил Иван.

- А, - усмехнулся подходящий Пихто – Вы уже и познакомиться успели!

- Знавал знакомства и получше… - пробормотал недовольно Гамаюн, не поднимая головы от земли.

- Повкуснее? – передразнил его Иван.

- Иди лесом, - фыркнула полуптица.

* * *

- Ты бы Гамаюна так не колотил, Иванушка. Он, конечно, та еще дрянь, но дрянь единственная в своем роде.

- На нем не написано, да и жрать-то меня не надо! Я только тех, кто меня съесть пытается бью.

- А это он, конечно, козлина, - согласился Коробейник – Пернатый, ты почто человека есть собрался?

Гамаюн ничего не ответил, а лишь пробормотал себе под нос нечто невразумительное. Отойдя от удара Ивана, он взгромоздился на идол Перуна и сосредоточенно чистил свои растрепанные перья, стараясь не обращать внимания на людей. Лишь изредка полуптица кидала короткие злые взгляды на Ваню, и он с опаской считал их в уме.

- Я повторю, - вмешался в разговор Пихто – Зачем ты напал на нашего товарища? У нас же был договор людей и других словесных не есть. Ты помнишь?

- Да все он помнит, - махнул рукой Коробейник – Просто неперевоспитуем.

Знахарь стал искать бревно, чтоб присесть, и у ближайшего из них заметил окровавленные ошметки каких-то перьев, пуха и костей.

- Тем более ты и так питаешься. Причем небрежно так, ошметки вокруг… Как сова поела… - заметил он, почесывая седую бороду – Кто это был?

- Сова и была, - ответил Гамаюн – Она мне спать мешала, вот и съел.

- Иронично.

- А то.

- Так что относительно людей? – вонзил вопрос Пихто.

Гамаюн обернулся к нему, с неприязнью обвел взглядом и ответил:

- Не ем я никого. Вон, сов клюю. Вы на кой ляд приперлись?

- Нет, давай про людоедство… - настаивал Пихто, но тут же встретил выпученный взгляд Гамаюна.

- Не. Ем. Я. Никого. – отчеканил он, с каждой точкой сужая зрачки – Ты же сам знаешь, ведун, что мы друг другу ничего не сделаем. Я – боюсь меча богатырского, - с некой насмешкой сказал он – Ты – без моих советов загнуться. Так что, показывайте, что принесли, да спрашивайте, чего хотели.

- А ты у нас – великий консультант? – устав терпеть наглость существа, вставил Иван.

Гамаюн с презрением посмотрел на него из-под полуприкрытых век, и острый подбородок его показался человеку совсем отвратительным.

- Понимаешь ли, - начал было Коробейник – Гамаюн-это…

- Да. – кратко ответил на вопрос Ивана Гамаюн, но Короб продолжил:

- …птица вещая. Он знает все, про будущее, про прошлое, и почти все – про настоящее. Он все знает и помнит, в этом его особенность. А еще он умереть не может. Поэтому, про меч богатырский – сарказм был.

- Бессмертный, значит? – повернулся к гарпии Иван.

- Да, - самодовольно улыбнулся Гамаюн.

- Вот нам как раз про бессмертие спросить и надо.

- Ты-то спрашивать будешь?! – возмутилась полуптица – Да тебя убить и сожрать после содеянного мало!

- Есть вариант сожрать кое-что другое, - намекнул Коробейник.

Гамаюн быстро, по-птичьи, повернул голову в его сторону.

- Да? Какой?

Коробейник поднял связку с засушенным ежом и помахал ею.

- Так, - Гамаюн махнул крыльями, чуть не полоснув их краями стоявших рядом Пихто и Ивана, и слетел на землю – Вариант взят на рассмотрение…

- Давай-давай, рассматривай… - подбадривал его Коробейник.

Гамаюн проворно поковылял в сторону знахаря и еды.

- А может сначала спросить, а потом кормить? – шепнул Пихто Иван.

- Да зачем, - отмахнулся ведун – Он и так на все ответит.

Наконец, когда между Коробейником и Гамаюном оставалось шагов десять, первый весело прикрикнул и подкинул ежа в воздух. Гамаюн остановился на месте и широко разинул рот. Иван даже удивился, какой он у него широкий. Тушка ежа быстро исчезла в пасти, проползла по шее, как проглоченный кролик по туловищу питона, и гарпия довольно икнула.

- Рассказывай, - разрешил он.

И Коробейник ему все рассказал.

* * *

- Занятно, - согласился Гамаюн, дослушав сказ знахаря – Занятно…

Он сидел на бревне, рядом с Коробейником. Взгляд его потупился и направился на лесную подстилку. Сознание существа, казалось, стало непроницаемо извне и полнилось какой-то глубокой мыслью, занимавшей весь его ум и размышления.

- Ну что, Гамаюнушка, подсобишь? – окликнул его наконец Пихто.

- Что-то будет… - пробормотал Гамаюн – О-ох что-то будет…

Он постепенно переводил взгляд с подстилки на людей. Сначала на Пихто, затем, очень медленно – на Коробейника, и надолго задержался на Иване.

- Чую, мы на пороге беды… - проговорил он, смотря ему прямо в глаза - Опять…

- Что? – испуганно заморгал Иван.

- Опять, - повторился Гамаюн – Опять эти проклятые камни. Я-то думал, только все успокоились… Горыныча со свету сжили, Яга стара стала, Морока позабыли все али он от дел отошел… Нет, человечья бабушка, снова начинается!!

- Завершай скулить, - остудил его пыл Пихто – Тебе-то какое дело? Ты ведь, проныра, все равно не при чем и посередке будешь!

- В том-то и самый страх, когда ты посередке и ничей… - возразил ему Гамаюн - Что за тобой с двух сторон придут!

- И с двух сторон покормят, - лукаво докончил Пихто.

Иван усмехнулся. Гамаюн смутился, но из гордости виду не подал.

- Так ты, Гамаюн, помоги нам, раз так, - нарушил неловкое молчание Коробейник – А то несправедливо получается: тьма все начала, а мы ни сном ни духом. Так можем и упустить все преимущества.

Гамаюн ничего не ответил, а лишь протянул Коробейнику свою когтистую лапу.

Коробейник не понял.

- На поясе связка, - объяснил Гамаюн, не смотря на него.

- А-а-а… понял – улыбнулся Коробейник и достал из-за пояса полщуки, начинающейся с головы.

Гамаюн принял дар, благодарно кивнул и запихнул его себе за щеку.

- Проглот, - порицательно цокнул Пихто.

- Поживи в лесу, - безмятежно ответил ему Гамаюн, а затем серьезно добавил – С мое.

Минуту он дожевывал щуку, видимо, не желая ее глотать как ежа, а затем направил на Ивана острый взгляд своих зеленых глаз.

- Иди сюда.

- Иду.

Он не дошел совсем немного. Когда Ваня проходил мимо самого высокого идола на капище – Даждьбога, Гамаюн резко взлетел, подняв вихрь из листьев и чуть не сбил с ног Коробейника. Через секунду он оказался на макушке величественного бога Солнца, и протянул к Ивану свою чешуйчатую лапу.

- Не бойся – приказал он и коснулся его чела.

И все пропало.

* * *

В голове Ивана все мысли смешались в кашу и на поверхность сознания выползло нечто бредовое. Он видел жуткую, всепожирающую и всеуничтожающую силу, конца и края которой не было, бывшей вечностью – и запертой в невероятно малой величине. Что-то очень маленькое, тонкое и хрупкое сомкнуло эту вечность и силу в себе, и не пускало ее наружу…

Длинное, но короче пальца, тонкое, но толще волоса…

И над ним еще нечто, сжимающее и обволакивающее.

«Сфера, какая-то сфера…»

А сверху тяжелый дым.

И на самом конце этой тонкости непереносимые человеческие муки, какого-то странного, местного и неместного существа…

Пробуждение.

* * *

- ЫЫЫЫЫ – выпалил из себя Иван, просыпаясь от жуткого сна на земле.

- ЫЫЫЫЫ – выдавил из себя Гамаюн, сидящий на идоле Даждьбога с неподвижными выпученными глазами, вычерчивая когтями белые полосы на его очельнике.

- Так, чего это с ними? – опасливо спросил Пихто.

- Не ведаю… - отвечал Коробейник, впрочем, подозревающий, что вопрос адресован не столько ему, сколько миру.

- Эй, окаянный! – ткнул ведун птицелюда, пока знахарь поднимал с земли летавца – Объяснишь что-нибудь?

Гамаюн, легко ткнутый в бок, широко разинул рот и монотонно извергая букву «А», повалился на землю. Пихто испуганно отскочил, чуть постоял, и потянулся назад, в попытке помочь птице, но та уже подскочила и выкрикнула во всю мочь:

- Есть бессмертный, есть!!!

Пихто моргнул, подумал, и заметил:

- Так это и без того понятно… Нам бы имя!

- Или место, - добавил Коробейник.

- Не знаю, не помню!!! – вопила птица, и явно каялась.

Гамаюн нарезал круги по центру капища, взрывая лапами землю и задевая крыльями идолы. Он напоминал чудовищную, растрепанную курицу, пытающуюся сыскать смысл в хаосе движений. Его истошный вопль наполнял всю поляну и заставлял людей неприятно ежится. Коробейник уже хотел прекратить эту странную вакханалию, огрев чудище посохом, но то, наконец, завершило свои беснования, упав у одного из самых малых истуканов, вырезанного из светлого дерева.

- Белобог! – взвывала гарпия, ударяя сине-черными крыльями по земле, и пуча глаза в деревянное лицо бородатого божка – Белобог-заступник человеческий! Помоги, попутал гад-Морок, выцепил мысль! Скажи, как зовут бессмертного, что начальником над нечистою силою осужден стать?

- Хорош ты, гаврик! – хохотнул Пихто – Морок чтоб днем шастал? Забыл чтоль имя?

Гамаюн чуть обернулся к нему. Грудь его, с торчащим вперед килем, взволнованно вздрагивала. Он сдул с лица упавшую на глаз прядь, сглотнул и признался:

- Забыл.

- Так и нефиг врать, - утешил его Коробейник – Вспомни хоть первый звук, а я помогу. Мне не сложно.

- М-да… - проговорил Гамаюн, лукаво улыбаясь – Если б и я с младых ногтей слушал о вашем мире…

- …то кушал бы хуже и не спал совсем, - завершил за него Коробейник – Так что ты помнишь?

- Первая звук у нас – «К»… Потом что-то шипящее……ошу…оуш – кряхтел Гамаюн – Коуш? Кауш?

Лицо Коробейника замерло и приняло странные, скрытно-испуганные черты. Он посмотрел Гамаюну в глаза и тихо спросил:

- Кащей?

- ДА!!! – выкрикнула полуптица, радостно, но тут же поправила – Через «о». Кощей! Кощей!!

- Коробейник? – окликнул впавшего в ступор знахаря Пихто – Ты чего? Нормально все? Короб!!

- Да-да… - проговорил тот, отмахиваясь и не выходя из тяжелой задумчивости – Вот черт. Кощей. Точно, Кощей. Царь Кощей… бессмертный царь славянской нечисти…

- Что, прости?

- Я попытаюсь объяснить, хорошо, - согласился Коробейник – Ты же помнишь, когда я только попал сюда, то задавал кучу разных вопросов…

- Начиная с «где я?»? Да, помню.

- Вот. И про нечисть много всякого… Про Баюна там, Ягу, леших…

- Лешие не нечисть, - остерег Пихто – Помни, в лесу находимся.

- Тут их нет, - успокоил его Гамаюн, - Они меня боятся – и стеснительно улыбнулся.

- Хоть это радует…

- И Кощей, - продолжил Коробейник – Я его одним из первых вспомнил из этой кодлы. Но никто ничего внятного мне про него так и не рассказал. Я посчитал это странным, но со временем забыл о нем. Думал: может - он уже давно умер, может – еще не родился, а то и вовсе не было его никогда. Почто мне знать, раз вы не ведаете? А теперь он, похоже, появился.

- И что же он? – озадаченно спросил Пихто – Каков по силе-удали?

Чело Коробейника пересекла суровая морщина. Иван перевел взгляд с искренне заинтересованного Пихто на Гамаюна. Птицелюд тоже слушал внимательно, жадно глотая каждое слово и не отрывая глаз от рта Коробейника. Это вызвало у него подсознательное подозрение, еще более усилившее отвращение к полуптице.

- Не знаю уж, каков по силе, - честно отвечал Коробейник – Но могущественен должен быть… великий и страшный колдун. Кроме того, бессмертный. Или почти бессмертный.

- А почему почти? – тут же поинтересовался Гамаюн, вытягивая свою длинную голую шею.

- А этого я не знаю и не скажу, - отвечал Коробейник, но даже не искушенный Иван понял, что он хитрит.

- Врешь! – тут же заявил Гамаюн и зло оскалился.

- Да даже если знаю, то не скажу. И даже не подумаю про это. Ты же нас со всеми потрохами сдашь! – без прикрас выдал знахарь.

Полуптица обижено скривилась и, казалось, о чем-то задумалась. По лицу Гамаюна Иван смекнул, что в уму птицелюда идет внутренняя борьба.

- А если я, - проговорил он, не смотря на людей – Расскажу вам кое-что, что может вас заинтересовать?

- Относительно Кощеевой смерти? – уточнил Пихто.

- Нет, - Гамаюн сощурился, и в глазах его блеснула хитрая искра - Относительно человеческой жизни.

- В каком смысле?

- Я знаю, где сейчас страдает и умирает человек. Вы еще можете спасти его. Я покажу вам, где он. А ты мне скажешь, что знаешь о смерти Кощея. Идет?

- Идет, - ни секунды не думая, ответил Коробейник.

* * *

Гамаюн несся сквозь чащу, сметая крыльями еловые лапы и чуть постукивая когтями по заболоченной земле. Дикая радость горела в его глазах: чуть высунув язык, он прикусывал его острыми зубами, будто уже чувствуя на своих несуществующих губах новую страшную тайну, что теперь обязан ему раскрыть Коробейник.

Сам же Коробейник брел следом за ним в суровой растерянности. Чело его омрачила тяжкая дума, разум мучили противоречия, и кручина глодала душу. Он шел совершенно молча, что было для него очень нехарактерно – и просто смотрел под ноги, поминутно оступаясь, неверно ставя посох на скользкую почву.

Вокруг его указательного пальца уже накрутилось порядочно бороды, когда Гамаюн, вынырнул из тьмы елового царства, и, гордо вскинув крылья, воскликнул:

- Пришли!

И впрямь – пришли. Мрачное чрево этого черного леса, оказывается, было способно на порождение чего-то прекрасного. Взору людей предстала миловидная лужайка, шагов сто в любую сторону, щедро усыпанная сочной зеленой травой и даже редкой порослью полевых цветов, семена которых непонятно как занесло в сердце этого гиблого места. Поляна была пронизана светом и жизнью: Солнце ровно клало свои лучи на всю поверхность прогалины, в траве шныряли букашки и жучки, а над ней порхали две чудные бабочки, на которых уже плотоядно оглядывался Гамаюн.

Но более всего, внимание привлекала пес знает откуда взявшаяся здесь маленькая яблонька, держащая на своих тонких почти безлистных ветвях крупные, наливные сочные красные плоды, так и манившие сорвать и съесть их.

Да уж и правда, был поздний зарев – самая пора для яблок, да и в пути уже давно и все без еды…

- Иван, руки!!! – резко одернул его Пихто, и выпав из ладони, сорванное яблоко резво покатилось за бугорок, словно межа расчерчивающий поляну напополам…

…и вызвало движение за ним.

- Боги, - проговорил Пихто, заглядывая за бугорок, оказавшийся порядочным бугром, по колено вниз, и поворотился к Гамаюну – Молодильные чтоль?

- Ага, - кивнул тот – Молодильные.

* * *

Очень многие вещи, творящиеся в Срединном мире, неподвластны человеческому осмыслению - по крайней мере, с точки зрения классической науки. В этом мире, на первый взгляд даже удивляющим своими березовыми рощами, еловыми лесами, дубравами, стрекозами, гусями, лосями, карасями, людьми, урутью и ромашками, которых почитаешь за родных и так не ждешь встретить в чужом пространстве и времени, все-таки существовали какие-то свои отклонения от земной нормы, как почти незаметные – так и крайние. Конечно, встречались в общей массе привычных подберезовиков и опят какие-то местные, совершенно незнакомые обычному человеку грибы, водились меж привычных кузнечиков и ос странные, причудливые создания, вроде тех, что атаковали на поляне Коробейника, но их существование можно было еще как-то объяснить, в отличии от истинных диковинок этого мира.

Птицелюды, огнедышащие многоглавые ящеры, активно охотящиеся хищные растения, бессмертные люди… Все они были здесь реальны, хотя совершенно невозможны по биологическим критериям Земли. Да и физические критерии здесь были нелепой условностью, напрочь перечеркиваемой колдовством.

- Я вот до сих пор не понимаю… - рассказывал Коробейник Ивану – Меня даже не учили ничему толком. Говорят – есть предрасположенность, сам Ховала указал. Мол, сможешь освоить – и все. Я сначала не верил, дескать – раз и мы могли, раз и в моем мире есть предрасположенные – отчего ж за столько лет не освоили? Но они говорят, что там – не то. Просто не то – и все объяснения на этом.

- И что в конце концов?

- Взялся и смог. Просто взялся и смог. Сам не понял, как получилось. Пихто в целом технику показал, а дальше сам. И понемногу стало выходить. Оно откуда-то со дна пальцев поползло, медью, железом – и в огонь! Таких как я еще иногда агрометами называют, или огневиками. Женщин – огневками. Ну, это те, кто кроме обычной магии могут огнем шарахнуть, что твой Горыныч.

Он достал флягу из короба, на котором покоилась его рука, и припал губами к горлышку.

- А в нашем мире такого не было? – поинтересовался Иван, внимательно вглядываясь в его дергающийся кадык.

- Нет, не было, - допив, помотал он головой.

- А что там было?

- А многое.

- Знаешь, - неожиданно сказал Иван – Мне жалко, что я ничего не помню о нем. Это был хороший мир?

- Ну как сказать… отчасти…

- Хочешь туда вернуться?

Коробейник замер, отведя взгляд на зелень поляны и не поднимал его несколько секунд. За этот отрезок Ваня даже успел разглядеть, как сверкает потерявшаяся мимо рта капля на бороде ложного старца.

- Да, - наконец, уверенно ответил он – Очень часто. Почти постоянно, все три года. Хочется иногда что-то из старой жизни сделать: шоколадку скушать, в интернет залезть, друзей прежних увидеть… У меня же там свои остались… да и привычнее оно как-то, знаешь – в своем мире. Ностальгия не отпускает, хотя, казалось бы, когда ей тут появляться? Целый новый мир – другие законы, другие правила, обычаи, флора, фауна… Эдем! Ирий для ученого!

- А ты считаешь себя ученым? – перебил его Иван.

- Я мог быть ученым по собственному желанию, а стал им поневоле. Но я рад, рад! Дома я был бы лишь придатком и невзрачным аппендиксом, а здесь – он взмахнул рукой – Я – основа, на которую крепится весь организм! Хорда! Или даже не так: я – зигота. Я у истоков науки этого мира, как Аристотель над «Историей животных»! Вот где я… - он мигом исправился – Мы. Вот где мы!

Он перевел дух и, прежде чем Иван успел что-либо сказать, добавил на тон ниже:

- Но тоска грызет. Вот за ночь, до того, как ты сюда попал, мне метро снилось. Что я еду, и колеса стучат, и резина промеж вагонами скрипит, и люди, экраны… Ты знаешь, я надеюсь, что мы туда вернемся. Или за нами придут другие. И мы еще сможем проехать на метро. Но это будем уже не те мы, не та поездка, и не то метро. Я подчас думаю, что после такого - люди на метро не ездят, ночами не спят и по утрам не завтракают.

- Э-э-э… послышалась возня за бугром, от которой в страхе вздрогнул Иван.

Коробейник посмотрел вниз со спокойным состраданием.

- Мучается таки…

- Очевидно мучается…

- Так, - опомнился Коробейник – О чем это мы беседовали? Гарпии, драконы… Да, тут наши сказочные ожидания оправдываются. Здесь они и вправду обитают. А как быть, положим, с теми же молодильными яблоками?

- Погоди, - остановил его Иван – Это которые съешь – и на год-два помолодеешь?

- Да, примерно так, - согласился Коробейник – Хотя, в сказках срок омолаживания обычно не оговаривается. Так что, возможно ли такое на практике? Омолаживание организма… путем поглощения плодовых тел растения?

- Да пожалуй, что нет…

- Хм, - усмехнулся Коробейник, испытывающе глядя на подопечного – А трехглавые змеи, а бессмертные люди?

Иван замешкался, пытаясь понять, что более противоречит логике. Но Коробейник его быстро успокоил:

- Не пытайся думать, что из этого более невозможно. Иногда Срединный мир подкидывает достаточно рациональные объяснения сказочным реалиям. Вот скажем, яблочки молодильные – ни черта никого не омолаживают. Знаешь, что делают эти самые яблочки, одно из которых ты только что пытался так вероломно скушать? Они тебя отупляют. Затормаживают нервные импульсы, когнитивные функции извращают… Не слишком заумно говорю?

Иван сделал полуосмысленный взгляд и подрыгал пальцами.

- Я что-то понимаю.

- Это хорошо! Итак, я полагаю, что некое вещество, содержащееся в плодах молодильных яблонь, действует на организм человека и продолговатый мозг - в первую очередь, как очень сильный барбитурат. После первого яблока ты заметно глупеешь, почти теряешь память, и уже с трудом считаешь до десяти по пальцам. В целом – начинаешь вести себя как ребенок или глубокий пьяница. «Пьяными» яблочки называть как-то не катит, поэтому прижилось название, близкое к первому смыслу – «молодильные». В целом, эффект меньше чем за два часа сходит, но беда заключается в том, что после первого же яблока хочется есть новые еще и еще. На втором яблоке ты уже забываешь, как тебя зовут, а на третьем… - Коробейник глянул за бугор – Представляешь собой примерно то же, что и этот товарищ. Молодильная же яблоня, каким-то образом, видать – за счет веществ из съеденных тобой плодов, корнями чувствует, где лежит твоя бессознательная тушка и тянется туда со скоростью превышающую скорость растущего бамбука. А там… - Коробейник щелкнул пальцами – Корнями вкруг шеи, высасывает все из тебя и превращает в гумус, чтоб было где новым яблонькам расти. Каково?

- Тварь. Коварная тварь.

- Все приспосабливаются к жизни как могут.

- А того… - Иван кивнул в сторону лежащего за бугром – Еще не переварила?

- Да нет. Видать, вчера ночью упал или сегодня утром. А вот завтра тут подбирать было бы нечего, это да.

- А что ж его за ночь волки не съели, или еще кто?

- А кому охота таким же трупиком рядом валятся? Вещество очень хорошо распространяется по крови. Ты думаешь, Гамаюн его из гуманистических побуждений нам оставил?

- Гамаюн - птица вещая! - напомнил Иван.

- Да, мог наш приезд предугадать… - благосклонно согласился Коробейник. Ему это замечание очевидно понравилось.

- А что мы с выкупом будем делать?

Коробейник нахмурился, оглянулся кругом и, не заметив никого, ответил:

- Да ничего. Я Пихто намекнул, как действовать. Должен догадаться. Ты, кстати, про смерть Кощееву знаешь что-нибудь?

Иван задумался, почесал бороду:

- Остров какой-то… дерево…

- Забудь. И при Гамаюне даже не думай об этом.

- А если не подумаю – он мысли не прочитает?

- Нет, он только перманентные думы ловит. Мысли читать – наука сложная, много сил на нее надо. Совсем не понимаю, зачем при развитой речи, у птицелюдов дополнительная коммуникативная система возникла… В чем эволюционная выгода?

- Ну, хорошо, дого…

- Тихо! - резко прервал его Коробейник, оглядываясь в ту сторону, куда ушли их товарищи с Гамаюном.

Иван резко умолк, и так они сидели с минуту – практически в полной тишине. Он уже хотел сказать нечто вроде: «показалось» - но тут, из темноты леса послышались голоса. Иван даже несколько удивился, сколь заблаговременно знахарь услыхал звуки, но объяснил это долгим пребыванием в Срединном мире, среди зверей и чудовищ, где слух и поневоле обострится.

Впереди, пригибаясь под хвойными лапами, бежал Гамаюн, ведя за собой титаническую фигуру Ильи Муромца, который, пробираясь через лес, казалось, просто раздвигал деревья руками. Птицелюд воровато оглядывался на богатыря и заискивающе окликал его:

- Вот сюды, сюды, идем-идем!!

Илья ничего на это не отвечал, а просто шел следом, даже не смотря на птицелюда. За ними устало плелся Пихто, которому Илья опять же, не глядя, придерживал ветки руками, и замученный ведун доверчиво шел за товарищем.

- Ну вот и оно! – торжественно возгласил Гамаюн, указывая крылами то ли на яблоню, то ли на Ивана с Коробейником, то ли на то, что лежало за бугром.

- Замечательно, - кивнул богатырь, по интонации которого было понятно, что замечательного тут шаром покати – Ну что, поднимать будем человека?

- Начнем с этого, - согласился Пихто – Надо посмотреть, как там корни. Не влезли бы в голову…

- Бррр… - поморщился Иван.

Гамаюн, переводивший взгляд от одного к другому, осторожно спросил:

- А что с оплатой?

- Подожди! – отмахнулся Коробейник – Будет тебе счастье. Но чуть попозже.

Гамаюн с подозрением сощурился, словно от солнечного света, и отстраненно пробормотал:

- Ну ладно…

- Итак, - продолжал Коробейник – Пихто, за мной!

- Раскомандовался, знахарь…

Оба чародея спустились за бугор, разделяющий поляну напополам. Иван, из интересу, подвинулся к краю и глянул вниз.

Распластавшись на неестественно зеленой траве, лежал человек, без всякого признака разума на перекошенном лице. Он был не стар, но сед, бородат и коротковолос. Одет он был нехитро, но добротно: кожаная куртка, сапоги, котомка за поясом – все выдавало в нем человека в лесу бывавшего. И тем паче, было диковинно, отчего такой опытный на вид бродяга объелся молодильными яблоками?

- Похож больше на охотника, - заметил Илья.

- Или же на колдуна, - отвечал на то Пихто, запуская руку за голенище сапога отравившегося – О!

Старик дернул пальцами и ловко извлек крупный стальной нож, с рукояткой, оканчивающейся чем-то вроде вырези пасти оскалившегося волка.

- Ага-а… - протянул Илья, вертя нож в руках – Ну, это несколько проясняет дело Добрыни и Серого… - и с этими словами спрятал нож к себе за пазуху – Пока у меня побудет.

Чародеи тем временем осматривали голову «охотника». Пихто, въедливо прочесывал травяные заросли, и по итогу достал из них длинные бледные корешки, чуть толще волоса, тянущиеся массивной сетью по земле от бугра.

- Еще бы немного… - пробормотал он, с отвращением откидывая прозрачные пучки в сторону.

- Ну, поднимаем? – перебил Коробейник.

- Да, давай.

«Охотник» был поднят и нетвердым шагом поставлен на землю. Под одно плечо его держал Коробейник, под другое – Пихто.

- Ваня, не стой как идол, замени! – тут же попросил его ведун.

Иван без пререканий сменил Пихто, а тот направился к дереву. Муромец уже закатал рукава по локоть и вцепился в ствол злосчастной яблони.

- Готов? – окликнул он Пихто.

- Готов! – ответил тот, когда на кончиках его перстов разгорелись красные точки.

Муромец начал выдирать яблоню из земли. Та шла туго, чуть шевелясь, как показалось Ивану, в конце ствола.

Ан, нет, не показалось.

Страшное дерево буквально цеплялось корнями за почву. Вопреки всяким законам природы, это диковинное существо не хотело без боя покидать насиженное место, и десятки его корней, от самых больших до самых маленьких, извивались, словно выволоченный из воды кальмар. Три самых могучих корня все еще с силой врывались в землю, несколько поменьше - хватались за откатывающиеся из-под них комья почвы, большинство же прочих оперативно сосредоточились на уничтожении Ильи и его одежки. Пара корней уже успела полоснуть богатыря по лицу, а другой – чуть не сорвать пояс, но меткий шар-огневик Пихто испепелил их меньше чем за секунду. Дерево (если это существо можно было считать деревом), по-змеиному изогнуло ствол, но Илья мигом пресек такие выходки и попросту переломил его пополам. Задняя кочерыжка была испепелена Пихто, не успев долететь до земли, передняя часть – крона с яблоками, была брошена на землю.

Ведун, не долго думая, подобрал с десяток ядовитых яблок, наполненных румяным обманом, спрятал их запазуху и направил пару огневиков на останки опасного растения. Крона задымилась, почернела, побелела и распалась пеплом. Коварная молодильная яблоня была побеждена.

- А просто срубить? – тихо спросил у Коробейника Иван.

- Посмотри-ка на почву, где оно росло, - заметил на то услышавший его Пихто, и сам сел над местом выворотня. Покопавшись там, он вынул из выемки череп какой-то мелкой травоядной зверюшки, а потом смял его, как глину, да так, что белая липкость вытекла кашей сквозь пальцы.

- Вот с ним, - показал на «охотника» Пихто – Без нас тоже самое было бы!

- И без меня в том числе, - серьезно заметил Гамаюн, про которого все уже успели позабыть – Теперь, попрошу оплату.

Коробейник согласно кивнул и повернулся к Пихто:

- Коллега, предоставьте товарищу Гамаюну оплату за его труды!

Птицелюд забеспокоился, чувствуя обман. Его взгляд метался от одного человека к другому.

- Он разве знает, где смерть Кощеева? – с суетным беспокойством спросил Гамаюн у знахаря.

- Он знает кое-что получше! – заверил Коробейник.

- Не понял?! – зловеще ощерился Гамаюн, бешено вращая глазами и скалясь – Мы на смерть Кощееву договаривались!!

Тварь подскочила к Коробейнику, и вытянув длинную шею, чуть не достающую до груди знахаря, впилась в него взглядом. Глаза птицелюда краснели миг от мига, а у уголков рта скапливались комья пены. Знахарь лишь кинул в его сторону косой взгляд, совершенно не меняясь в лице, что, видимо, давалось ему с большим усилием.

- Посмотри, что тебе предложат… - попытался успокоить Гамаюна Коробейник – Может понра…

- Я ОТСЮДА ЧУЮ, ЧТО ВЫ МНЕ ПРЕДЛОЖИТЕ!!! – выпалил Гамаюн страшным ревом – ОТСЮДА, ОТСЮДА!!! МЫ НЕ НА ЭТО…!!!

Илья, чувствуя беду, звучно топнул сапогом по земле. Гамаюн, обернувшись на него, сжал шею и чуть отступил он знахаря.

- …договаривались.

Тем временем Пихто вынул из рукава почти что метрового сушеного налима, и стал размахивать им в паре метров от птицелюда.

- Я требую… требую… требую… - взгляд Гамаюна прилип к рыбе, как очарованный, а рот переполнился слюной. Она стекала из его пасти, буквально заливая собой траву и грозясь превратится в новый лесной ручеек.

- Хорош налим, м? – с усмешкой поинтересовался Коробейник.

- С-смерть… - облизываясь и сплевывая слюну взмолился Гамаюн, бессильный оторвать взор от рыбины – Сс…смерть Кощ-щеву-у-у…

- И не подумаю. Пихто!

Пихто перебросил рыбину Коробейнику, тот – Илье. Все это происходило столь скоро и ловко, что полуптица лишь успевала клацать пастью, стараясь ухватить добычу за хвост, но все бесполезно.

- Илья! – сделав жалостливые глаза и скуксив лицо, засеменил Гамаюн к богатырю – Илья, Илюшенька! Отдай!!

Муромец, не говоря ни слова, раскрутил налима и бросил в лес. Рыбина пролетела через поляну, промчалась над елями, распугивая белок, и плюхнулась далеко в чаще.

- Ащщщ – прошипел Гамаюн, вмиг вновь становясь угрюмым хищником – Вот…

Он поворотился к Коробейнику.

- …с-с-сволоч-чь…

Взгляд его полнился яростью, вид – с растрепанными перьями и редкими волосами на голове – был жуток. Иван понял, что сейчас Гамаюн Коробейника растерзает.

Но знахарь не терял спокойствия.

- Дуй в лес теперь, - спокойно обратился он к птицелюду – Или твоего налима лисы утащат.

- ОБМАНЩИК!!! – закричал Гамаюн, плюясь клубком пены.

- От обманщика слышу. Жри, что дают.

- АЩЩЩ!!!

Птицелюд раскинул крылья, выгнул грудь вперед и пошел на Коробейника. Тот, не теряя ни секунды, взял в руки посох и направил его на противника. Пихто, бывший за спиной, выставил вперед пальцы, на которых уже зрели огненные точки. Иван, стоявший рядом с Коробейником, подхватил с земли шишку и швырнул ее в Гамаюна Тот поймал ее, щелкнул зубами и сплюнул крошево. Но этот жест остановил его, и полуптица замерла, не дойдя пары шагов до людей.

- Гамаюн, - обратился к нему Коробейник – Лисы, куницы…

- Обманщик, - с ненавистью процедил Гамаюн, взрывая острыми когтями землю.

- Съедят без тебя, - докончил знахарь.

И тут, в спину Гамаюна прилетела трухлявая ветка, пущенная Ильей. Тварь воскликнула, распластала крылья, и остановив гневный взгляд на Коробейнике, взмыла вверх. Сделав круг над поляной, паря, подобно настоящему стервятнику, Гамаюн в молчаливом пике исчез над темнотой леса, направляясь туда, куда отбросил налима Илья.

- Уходим, - коротко скомандовал богатырь, и легко забросив на плечо «охотника», успевшего лишь бессознательно мыкнуть, направился вон из лесу. Все прочие шли впереди него – на Илью никто не покушался напасть, пускай и сзади.

- А отчего он так на рыбу повелся? – осторожно спросил Иван, когда они пролезли последний бурелом и направились к телеге и Бурушке.

- Его терзает вечный голод, - ответил ему Пихто – Причем, самой разной природы. Еды – в том числе. Это его проклятие, наряду со всезнанием.

- Вот так и живем, - добавил Илья, чуть поправляя на плече свою живую ношу – Кого мечом рубим, кого колдовством изводим, кого обманом проводим. Главное – людей спасти, да всех прочих, кто в нас нуждается. Хранить мир на земле, людей честных, да всех кто дышит и другим не мешает – таков удел богатыря.

- И чародея светлого, - добавил Пихто.

- И ученого, - улыбнулся Коробейник.

Все поежились. В лесу раздался обиженный и разочарованный во всем мире и себе самом, скорбный вопль Гамаюна.

* * *

Гамаюн сидел средь черноты деревьев и жрал. Жрал много, жадно, с наслажденьем и внутренней болью. Он корил себя за бесхарактерность с одной стороны, за глупость и податливость – со второй, за трусливость и слабость – с третьей.

С четвертой стороны – был налим. Налима можно было жрать. И это было хорошо.

И Гамаюн жрал. Плакал, но жрал.

- А-ай… Обманщики, сволочи, гады… а вкусно… как вкусно… - он поднял голову от рыбины и заорал на весь лес – АААААААААААААААААА… - и снова опустил – Так, что мы тут не дожрали? Гниды, выродки, поганцы… вкуснятина…

Что-то зашуршало в гуще папоротников и проскользнуло мимо трухлявого пня. Гамаюн, вполне осознающий, что все нормальные существа в лесу обходят его стороной, все равно вгляделся в переплетения растительности.

Так, на всякий случай.

«Пятнистая шкура… уши-кисточки… лапы-лапы… четыре лапы, куцый хвост…»

- Рысью, рысью!!! – закричал он вслед животному, убегающему по тропке, несколько минут назад оставленной отрядом из чародеев, летавца и богатыря – Рысью, рысь!! Аахахах…

Затем задумался, почесал голову острым когтем и крикнул вслед:

- Плохая затея!

Но рысь его не слышала.

Глава 21: Крылья мглы

Морок сидел супротив Кощея, подперев подбородок расплывчатой дланью, и ждал, пока тот уснет. Ждать оставалось недолго - он сам способствовал его дреме.

Прошло чуть больше минуты, и Кощей, щеря глаза, стал размыкать веки в сонном мире.

- А, - тихо простонал он, видя серебрящуюся тьму – Это ты…

- Я, милый друг. Я.

- Все та же ночь?

- Все та же.

- Марфа не заметила моей пропажи?

- Нет. Змий был прав. Впрочем, я его об этом и предупреждал.

- Что ж, это хорошо… - Кощей повернулся набок и увидел рядом мирно дремлющую Сороку – А с ней что?

- Будут ли ее искать в столь страшной и сложной ситуации, когда невестка ее брата родила мертвого, и сама собирается вслед за ним на тот свет, а все близкие и родные носятся над ней, умирающей, нуждаясь в помощи каждого члена семьи? – снисходительно полюбопытствовал Морок. Были бы у него брови, он бы их, наверное, поднял.

- С другой стороны, - продолжил Морок, игнорируя встревоженность Кощея – Неспроста именно от меня пошло слово «морочить». По крайней мере – в этом мире. Успокойся, - перевел он взгляд на бессмертного – Ничего твоей любимой не станется. Я сделал так, что о ней сегодня никто и не вспомнит. Да и она одурманена, что к тебе пришла. Чтоль она дура, в такой случай из дому уходить? Нет, дура конечно, но не настолько.

Кощей усмехнулся, проглотив последнюю обиду:

- Благодарствую, Морок…

- Нет смысла. Я же не для утех твоих ее привел. Разговор есть, серьезный, - он указал черным пальцем на Сороку - О ней.

- А что с ней не так? – уже всерьез забеспокоился Кощей, безуспешно пытающийся скрыть тревогу.

Он хорошо знал, что те, кем интересуется Морок, долго не живут. Морок, угадав эту мысль, лишь усмехнулся. Подняв свои многочисленные глаза к потолку сарая, он начал задушевным голосом:

- Кощей Трипетович… - задушевность сбилась - Тьфу, как же не звучит! Да и не Трипетович ты нифига…

- А кто?

- Хрен тебя знает. Я о другом хотел поговорить. Итак, вспомни, о чем я тебе рассказывал, когда ты связался с женщиной.

- Чтоб не увлекался… - попытался припомнить Кощей – Что любовь коварна…

- Ага. Ага, - кивал Морок – И что же ты сделал?

- Прислушался.

- Нет. Увлекся. Пора с этим разобраться.

Морок, казалось, потянулся к Сороке, но Кощей одним движением заслонил ее собой.

- НЕ ДАМ! – почти крикнул он, отчего Сорока вздрогнула во сне.

Морок снисходительно улыбнулся:

- Да что ты…

- И так чуть обдерихе не скормил в тот раз! Не дам!

- А что ж ты тогда ее спасать не бросился, герой-любовник? – хитро сощурился Морок, и по нутру Кощея пробежал холодок вины – Пока она в баню шла? Ни ее, ни Феклу… ладно Марфу, но уж их! Или хотя бы ее, м? Раз так любишь.

Кощей был задет, но глаз не отвел.

Морок смерил своего подопечного взглядом, безразлично отметив, что тот совершенно не боится его сейчас, и спокойным голосом продолжил:

- Знаешь, радость моя, если бы я захотел ее прикончить – тебе бы даже не сообщил. Да и если бы сообщил – он ловко прошел рукой сквозь грудь Кощея, выводя пальцы из его спины – Что бы ты мог мне противопоставить?

Кощей ничего не ответил. Морок хмыкнул.

- Верно. Ничего. Но я и не буду жесток к вам обоим. В этом просто нет надобности – вы и без того со дня на день разлучитесь, и встретитесь ой как нескоро, если вообще встретитесь. Тут дело немного в другом, в некоем обстоятельстве, что подтвердит многие подозрения насчет тебя и твоей подруги.

- Я не совсем понимаю, - почти понимая, сказал Кощей.

- Как ты считаешь, за что била Акулина свою новоиспеченную родственницу?

- Не задумывался над этим, - с неприязнью ответил бессмертный.

- Зря. Зайдем издалека. Понимаешь ли, Кощеюшка, люди не всегда понимают явления, происходящие в природе – у них для этого пока знаний не хватает. Они не научились полноценно лечить многие хвори, недуги, бороться с моими питомцами – трясовницами и бабаями, что терзают их по ночам. Поэтому, они все ищут эти выходы, и они получаются не всегда правильными. Скажем, есть традиция закапывать болезнь.

- В смысле закапывать?

- Ты еще не видел этого, а жаль. Очень любопытное зрелище. Скажем, заболеет кто-нибудь в селе хворью страшной: ни руками, ни ногами пошевелить не сможет, в обморок валится, али в судорогах как уж вертится. Тогда бедняге так помогать станут: вынесут его во двор, закопают по шею в землю, да рубашку его метать через крышу дома будут. Где она упадет – там ее и зароют, да камнем прижмут, чтоб болезнь не вылезла. А несчастного того из земли вынут, так как болезнь его, по ней уползти должна была. О как.

- Диковато… А если не перебросят?

- Обычно самый сильный бросает. Тут бы это Гаврила-кузнец был: он и швырнет подальше всех, да и если болезнь на него перекинется – менее всего ее почувствует, так как здоровый самый.

- А если не докинет? Вот не перелетит рубашка – на коньке повиснет?

- Тогда еще раз кинут. Или так снимут, да на перекрестке закопают, или в муравейник бросят. А еще проще – чтоб далеко не ходить – сожгут.

- Разумно.

- А знаешь, как головные боли лечат? Ловят в лесу сороку, сдирают с нее кожу, надевают на голову, и ходят так с недел…Ты чего так на меня смотришь? А. Не эту Сороку, а птицу-сороку. Успокойся.

- М-да…

- Я это к чему веду, - резко переменился Морок – Скажи мне, друг-Кощей, зачем дева может пить собственную тогостную кровь, размешанную с водой семи ручьев?

- Какую кровь?

- Из лона. Уже по твоему искаженному лицу вижу, что ты понимаешь, к чему весь этот знахорский бред.

- …а Сорока?

- Ага. Бегала днем по лесам, собирала воду. Тряпочку с кровью на черный день берегла, задолго до твоего прилета… какая баба предусмотрительная, тьфу… Так, чтоб никто не заметил. Но как ты думаешь, можно ли не заметить семь маленьких горшочков за печкой? Акулина тоже не Вий, ей глаза на вещи открывать не надо. За то она ее анадысь и мутузила, даже несмотря на отяжелевшее брюхо. Зачем им еще один лишний рот, Кощей?

- Она, что, тоже… родит?

- Родит, - кивнул Морок – Родит, Кощей.

- Как? От… кого?

- От Стрибога, Кошенка, надуло ей там ветром!

Кощей растерянно посмотрел на наставника. Морок вздохнул.

- От тебя, межеумок! Больше не от кого. Это только в Назарете как-то самовоспроизводятся, у нас пока все самим приходится делать.

- И что… а, это… вода, ручьи, кровь – не поможет?

Морок развеселено хмыкнул, отчего иней его серебра засверкал звездами.

- А рубашка, как думаешь, помогает?

Кощей испуганно повернулся к мирно спящей Сороке, которая растянулась на сене и думать не думала, о том, чем, вероятно, были заняты все ее мысли несколько последних дней.

«Что будет?»

- Хорошо все будет, - заверил Морок, горделиво добавляя – Все еще сомневаешься в моем могуществе?

- И что ж ты с этим, - развел руками Кощей, показывая на Сороку – Сделаешь?!

- Не труби волотом, - тень Морока поднялась над лежачими и накрыла их своей туманной хламидой.

- Тааак, - дух потянул черную руку к низу живота Сороки – Видишь, нас тут и вправду четверо… если домовых с мышами не считать…

И правда, там, в чреве золотилось нечто живое, подобное серебряному сиянию Морока – но совершенно противоположное ему.

- Давай, принимай форму, - разговаривал с золотой пылью Морок, пытаясь уцепить ее пальцами – Ты ж не я…

- А что это?

- Душа, Кощей, душа. Я ими питаюсь. Изымем ее – изымем прочее.

- Только не съешь смотри…

- Ну, раз ты так просишь, - раздраженно хмыкнул Морок, подлавливая перетекающую пыль в третью руку, тут же родившуюся из тьмы – Верткая…

Наконец, когда она вся перетекла в третью длань, Морок сомкнул над ней первую, сжал и прошептал:

- Оп-па!

На его ладони лежало маленькое существо, вроде птички. Перьев у него еще не было – только золотистый пух. Обличие души Кощеева и Сорокиного ребенка было еще совсем молодым – даже не открывало глаз.

- На, - Морок осторожно переложил птенца в дрожащие длани бессмертного – Храни, как зеницу ока!

Кощей испытывал благоговейный трепет перед дрожащим в его ладонях теплым золотистым комочком, напоминающим ему одновременно цыплят, носящихся на крестьянском подворье, и сверкающие на небе Солнце.

- И что теперь, Морок?

- Сейчас увидишь, - дух снов раскрыл свою мантию и пошел из сарая – Идем.

Ночь была густая, звездная и тихая. Как и всегда деревня мирно спала во тьме, и лишь поднявшийся холодный ветер, предвещающий близкую осень, морозил кожу. Кощей чуть вздрагивал, когда очередной вздох Стрибога касался его тела, и с еще большей дрожью и неимоверной осторожностью сжимал в руках крошечный живой – или же не живой, а какой другой – комочек души.

Морок встал посредь поля трехметровой жердью, и развел четыре дымчатые руки, кажется, улавливая потоки воздуха. Кощей краем глаза заметил, что даже края плаща его наставника немного, да и развеваются на ветру.

«Интересно, а в сонном мире есть ветер?»

- Узнаешь, - ответил Морок, не поворачиваясь – Иди-ка сюда, и становись ко мне лицом.

Кощей подошел к нему и встал, сильнее прижимая маленькую птичку-душу к груди. Почувствовав рядом темную материю властелина кошмаров, она встревоженно зашевелилась и стала издавать тихие испуганные писки, не слышные уху.

- Тихо-тихо… - проговорил бессмертный, поглаживая птенца перстами.

Но тут заметил, что сквозь них просвечивается живое золото.

- Что за дела? – спросил он у Морока, показывая ему полупрозрачную руку.

- Ну ты и раззява, - снова не повернул к нему головы Морок – Даже не заметил, как я тебя от тела отделил.

- А оно где?

- В сарае, с Сорокой лежит. Мне дух твой нужен.

- На кой?

- Полетаем, - он подхватил Кощея, чуть не выронившего птенца-душу от неожиданности – Держи его крепче!

За спиной Морока из мглы выросли крылья.

Одно. Два. Три. Четыре.

Два ударили по воздуху.

Взлет. Кощей почувствовал, как исчезла трава под ногами.

Подхватив его четырьмя руками, Морок поднимался вверх. С каждым сильным махом, разрезающим слои воздуха, они поднимались все выше и выше.

Вот промелькнули коньки крыш, дома целиком оказались внизу и все уменьшались и уменьшались. За селом появилось черное полотнище леса, а затем взгляд стал застилать ветер, рвущийся со всех сторон в глаза, уши и рот. Кощей, устав щериться и жмуриться, склонил голову к птенцу-душе, которому было уже совсем не по себе и еще крепче прижал его к груди, чувствуя колыхание и трепет живого комочка. Словно сердечное биение. Хотя у души и сердца-то не должно быть.

Тем временем Морок, попеременно ударяя крыльями, поднимался все выше и выше. Его запрокинутая голова смотрела ввысь, где мириады звезд, становившихся все ближе и ближе, родственно отзывались отблеском в его мертвенном серебре. Кощей также поднял голову и замер взглядом на небе, одурманенный небывалой красотой бесконечного сияющего мрака. Здесь не было уже никакого ветра – разрезав нетопыриными крыльями последние облака, Морок поднялся на чудовищную высоту.

С трудом оторвав взгляд от неба, Кощей глянул на землю. Трипетово село едва виделось россыпью крошек внизу, а тянувшийся вдали лес превратился в большую кляксу, за которой закруглялась земля. Там, далеко, чуть зеленело небо, понемногу поглощая мрачную синеву, в этом локусе небесного свода и вовсе перетекавшую в едва проглядную мглу. А там, под зеленью, уже виднелись мелкие полосочки розоватого света, проклевывались огненно-красные всполохи и вот-вот должна была появиться колесница Хорса-Даждьбога.

Кощей взглянул на Морока: дух с неприязнью вглядывался в алеющую даль. Конечно, свет оттуда до Трипетова села еще не скоро докатиться, но восход был уже близко. Ударив крыльями по воздуху, Морок развернулся и пошел на снижение, полетев навстречу свету, на восток.

Чуть опускаясь каждый раз, он все быстрее и быстрее снижался над землей. Вот промелькнуло под ними Триптеовов село, синим плевком – пустое поле, линией – бесконечный крутой яр, тянувшийся вдоль околицы…

Кощей даже подумал, что выйди кто теперь в ночь из дома – приняли бы их за огненного змея, но сразу отмел эту мысль, понимая, что Морок летал бы только невидимым.

Наконец, под ними расползлась сверкающая зеленая паутина притока Днепра, рознящегося на множество затонов, заводей, ручьев, берегов и островов. Бледным овалом купала свое отражение в водах Луна, темнели ракитовые кущи и заросли камышей. Морок спустился совсем низко над водой и мчался, чуть не касаясь краями крыльев воды. Влажная прохлада приятно обдала лицо Кощея, снизу блестел чешуей рыбий косяк, вспугнутый Мороком, словно громадной речной птицей, и ищущий спасения в бегстве. Снова ударив крыльями по воздуху и вызвав этим рябь на воде, Морок помчался к берегу. Чуть не провезя Кощея по зарослям рогоза, он вновь взмыл вверх и развернулся обратно. Разбуженные кулики испуганно взлетели в воздух и оставили ни с чем караулившую их шишигу, которая злобно и жалобно завыла по потерянной добыче. Ее скрипучий вопль растворился где-то вдали, в странном сочетании воя ветра и ночной тишины – снизу вновь потянулись знакомые пейзажи.

Водная гладь.

Прибрежные заросли.

Яр.

Поле, околица.

Трипетово село.

Дом. Нет, не его – но знакомый и недалеко.

«Гаврилы – да, его!»

Он точно вызнал во мраке могучий облик кузнецкого дома, возле коего, словно медвежонок под боком медведицы – стояла мастерская Гаврилы, печное жерло которой лишь по ночам и не курилось, вздымая над двором пелену смога. Все, весь этот двор с его плетнем, горшками, крапивой и овсяницей, Кощей узнал даже в теперешней мгле – где даже темный силуэт парящего Морока казался светлым пятном на полотне мрака.

Тем временем, дух, похожий на гигантского четырехкрылого нетопыря, нарезал круги у кузнецкого дома и сбавлял темп с каждым вращением. Его полет все близился и близился к черноте печного горла, торчащего из крыши, и Кощей, уже едва сжимающий перепугано ощетинившегося птенца-душу, полностью исколовшего несуществующие руки бессмертного, даже не успел вякнуть вопросом, как Морок, сгустившийся до клуба, рванул в трубу.

Затянувшийся миг поглощения тьмы очами и сажи ртом, и вот они уже в горнице. Оставшаяся снаружи тьма Морока разлетелась черными зубчатокрылыми мотыльками, а сам бог сна, вместе с духом Кощея и душой его дитяти, попали в горницу. Со стороны это выглядело так, словно печка чихнула.

Появление не прошло тихо - кочерга, стоявшая близ печного отверстия, поползла по белому боку и звонко брякнулась вниз. Зашевелились, и тут же спрятались в половые щели, разбуженные грохотом насекомые.

- Что там? – поинтересовалась с полатьев Збышка, утирая глаза, которые все покусывала, но никак не могла одолеть сонная пелена.

Кощей, прислонившись боком к печке, смерил взглядом одну из младших сестер Сороки, таращащуюся в его сторону, и, чувствуя перепуганное движение птенца-души в ладонях, подумал:

«А я точно невидим?»

«Точно» - заверил Морок, накрывавший его своей прозрачной колдовской шалью – «Никто нас не увидит…»

- Да мыши возятся, Збыха, - пробормотала лежащая рядом Додола – Молчи, не мешай дрыхнуть.

На лице ребенка отражалась большая усталость, но не было и следа сна. Три девчонки, кроме двух упомянутых выше – еще Дияна, сгрудились на тесных полатьях в кучу, как котята, и с замученным интересом смотрели на дверь в соседнюю комнату. Чуть поотдаль от них, свернувшись калачиком и отвернувшись лицом к стене, спал самый меньшой из детей Гаврилы и покойницы Ауды – мальчонка Голуб.

Неожиданно, из-за дверей, откуда и до того доносились тихие перешептывания, раздался страшный, но краткий вой, как безошибочно определил Кощей – Акулины.

Бессмертный оглянулся на дверь. Девчонки перепугано моргнули и завозились. Голуб, притворявшийся спящим, вздрогнул.

«Задрыхнешь тут, как же…» - не злобно усмехнулся Кощей, сочувственно глядя в глаза Збышки, страхом примороженным к двери.

Морок, внимательно смотревший в том же направлении, мысленно прошептал:

«Пойдем туда»

Он подхватил Кощея тремя лапами и, проволоча его через комнату, безо всяческого труда протиснулся вместе с ним и золотым птенцом в поддверную щель, совершенно не очевидным бессмертному способом.

Картина предстала взору печальная. У стены, на двух составленных лавках лежала Акулина. Красное, усыпанное каплями пота лицо ее поминутно вздрагивало, искривляясь в страшных муках.

«Готовая» - со странной интонацией пробормотал Морок, пристально рассматривающий ее и с неохотой переводящий взгляд дальше.

Тут же были и все остальные. За придвинутым столом, подперев подбородок могучим, с детскую голову размером, кулаком, сидел кузнец Гаврила. На лице его читались тревога и печаль, добрые глаза метались всуе, чуть не наполняясь слезной влагой. Позади него, прислонившись затылком к стене, потерянно сидел Влас. Пустой взгляд его уперся в противоположную стену, а сухие губы едва шевелились.

«Когда все это кончится,» - пронесся голос Власа в голове Кощея, и Морок за него добавил – «Хорош муженек, а? Хе-хе-хе… ничего-ничего, мы ему подсобим»

Вокруг умирающей Акулины с тазами и припарками носилась Марфа, а Фекла, очевидно выполнявшая это до нее, чуть живая сидела на лавке у противоположной стены, и бессильно смотрела в потолок. Она была недосягаема для света лучины, стоящей на столе, а оттого почти невидима.

«Видать, всю ночь с ней маялась…» - пожалел ее мысленно Кощей.

«Верно, - кивнул Морок – Пойдем к ней. Она разрешит наши проблемы»

«Что?»

«Увидишь» - спокойно продолжил Морок, и без труда выудив из рук Кощея птенца-душу, пошел в сторону изнеможенной Феклы.

Когда он был в трех шагах от нее, Фекла перевела взгляд примерно туда, где был он, и чуть заметно поморщилась в пустоту. Кощей давненько замечал, что живые существа, пусть и неспособны видеть Морока без его собственного на то желания, очень точно чувствуют его приближение, как иной раз внутренняя слабость дает заранее предречь болезнь или смерть.

Ничего не говоря более, дух снов подобрался к Фекле вплотную, и вжал черную длань с зажатым в ней птенцом в низ живота женщины. Та судорожно вздрогнула, чуть поддалась вперед, широко раскрыла глаза и отвалилась назад. Золотое свечение прощально пискнуло, блеснуло и исчезло в чреве новой матери.

Морок поворотился к оторопевшему Кощею и спокойно заметил:

«Анадысь, заходя к ней, ты жалел ее за бездетность. Феклу действительно это мучило. Она и вправду не могла родить. Но от Кузьмы. От тебя – родит»

«Как же…»

«Так. Радуйся! Я избавил Сороку от беды и принес радость Фекле. Все как ты хотел»

«А от кого, будут думать, этот ребенок?»

«Естественно от Кузьмы, от кого ж еще? Все село в Феклиной верности не сомневается. Про наше же вмешательство никто не знает. Все чин по чину»

- Марфа, - подала сухой голос Фекла – Марфа, я беременна.

- Рехнулась ты, соседка, - сонно буркнул на то Влас - У тебя уж который год дитяти нету…

Гаврила повернулся и даже сжал кулак, чтобы поучить вежливости старшого сына, но лишь пригрозил и махнул рукой.

- Откуда такие новости? – в свой черед поинтересовалась Марфа, не отворачиваясь от больной.

- Чувствую я…

- Давно?

- Только что.

- Не дури нам голову, - ответила неприязненной скороговоркой старуха, возвращаясь к Акулине – Как видишь, без тебя бед по маковку.

- Да нет, точно вам говорю, - заметила напоследок Фекла, и смолкла, не привыкши спорить. Лицо ее предвещало медленное рождение того чувства счастья, которое не осознается сразу, но бурной радостью переживается потом.

- Ааууу… - завыла между тем страдалица-Акулина, и внимание всех переключилось на нее.

И внимание Морока тоже.

«Итак, - обратился он к Кощею – Ребенка Сорокиного мы пристроили. Можешь спать спокойно, теперь это не твоя забота. А сейчас я займусь своим делом…»

С этими словами он отделил часть себя, в коей прятался Кощей, от основного своего туловища, и медленным туманом постелился в сторону лавки с Акулиной.

- Как-то холодает, - невзначай заметил Гаврила, когда клубы бога сна проползли подле его ног, едва-едва не задевая их.

Марфа, ничего не говоря, вздрогнула и поежилась.

Между тем, Акулина, краем глаза косясь на пол, замерла в недоумении, видя, как черный дым все приближается и приближается к ее ложу.

- а…а…а… - едва слышно, почти икающе, вздрагивала она, не имея сил сложить целое слово.

- Что такое? – окружающие зашевелились, чуть подвинулись ближе.

- а…а…а… - взгляд Акулины следовал за тьмой Морока, медленно заползающей на лавку.

- Что? – невидящий взгляд людей следовал вслед за ее, предсмертно прозревшим.

Испарина покрыла лоб Акулины. И лоб Кощея. Он догадывался, что сейчас случится.

Видя, сколь много дыма скопилось под лавкой, Акулина очень широко открыла глаза, чуть повернулась на бок, поднялась на локте…

И случайно встретилась взглядом с Кощеем.

- Т-т..ы! – выдохнула она, указывая на него бледной слабой рукой.

Все на миг поворотилсь к Кощею.

И Морок кинулся на нее.

Акулина взвыла. Тьма мигом материализовалась, и Морок принял свое человекоподобное очертание. Подцепив ее пальцами – крючьями на одной из рук, он рывками, словно это делала она сама, повернул ее голову к себе, и соприкоснувшись взором с богом сна, Акулина сдавленно закричала. Морок же навалился остальными тремя руками ей на грудь. Акулина захрипела.

Все мигом отвернулись от Кощея, так и не заметив его под защитной мантией Морока. Они бросились к Акулине с криками:

- Что с тобой?! Что с тобой!

- Воду несите!!

- Влас, воду!!!

Тьма скручивалась над перепуганной Акулиной змеею, и Морок, которого могли видеть только она да Кощей, не отрывая от нее своего псевдолица, пригвождал ее острыми лапами к скамье.

Вскрик. Звук покатившейся деревянной кадки. Всхлип.

Ноги-ноги-ноги-ноги…

Кощей вжался в стену и жаждал закрыть глаза. Но нет, не мог.

- Акулина, что такое?! – вскрикнул в отчаянии Влас.

Акулина не слышала. Ее бледнеющие руки держали за запястья темные лапы Морока, подбородок вжался в грудь, губы пытались прошептать что-то.

«Власушка, спаси меня…» - донесся до Кощея отрывок ее мысли, безусловно, брошенный для острастки Мороком.

Кощей вздрогнул.

Она не успела сказать.

Мгла лица Морока уже вплотную вжалась в ее лик и поглотила его, стало с ним одним целым. Акулина, погруженная во тьму, безуспешно ловила воздух губами и никак не могла поймать. Она задыхалась. А через раскрытый рот, в бездну Морока струился золотистый цвет.

Он пил ее душу.

Рывок. Еще рывок.

Хищные действия Морока с ужасной точностью подрожали предсмертной агонии.

- Акулина!! АКУЛИНАА!!!

Лавка рухнула. Последними ленивыми движениями Морок слизал с губ почившей душевное золото, распался клубами и тихо поплыл к Кощею.

«Пойдем отсюда, - шепнул Морок довольно – Нече тут больше делать»

Столь же легко, как попали сюда, они отсюда и вышли.

Возле дверной щели какая-то зверюшка шумно шарахнулась в угол.

«Тихо-тихо, елпырь мохнатый, - промурлыкал Морок, без интереса проползая мимо, – Я сегодня сытый, как ты – трусливый…»

Кощей догадался, что это был домовой.

Поднятая домашним духом шумиха взбудоражила детей на полатьях. Они завозились и стали перепугано вглядываться во тьму. Знали бы они, подумал Кощей, что прямо мимо них, громадным пауком ползет по полу самое страшное существо из всех ныне живущих, а в туманном брюхе его дробятся последние крупицы души их несостоявшейся снохи…

Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Все впали в оторопь и лишь лучина чуть окрашивала зыбким свечением поддверную щель, ведущую в это царство молчаливого мига.

Наконец, приглушенный дверью и тьмой, донесся тихий голос Марфы:

- Нет у тебя больше жены, Влас. Конец ей.

Глава 22: Иван Дурак

Телега скрипнула на подъеме, и разбуженный звуком, Иван раскрыл глаза. Было еще светло – солнечные лучи пронизывали редеющую чащу, мелькая меж стволами деревьев и переплетениями кустарников.

Иван проморгался, снял с уха дубовый листок, и попытался потянуться. Не получилось – локоть уперся в нечто полумягкое. Это был тот самый «охотник», подобранный у молодильной яблони – он лежал вниз животом, отвернувшись в другую от Ивана сторону – был виден лишь его затылок с небольшой проредью коротких волос.

Что-то тяжелое легло на плечо Ивана. Тот вздрогнул.

- Тихо-тихо, - Илья Муромец убрал руку с плеча Ивана – Осторожнее, не трогай его зазря.

Иван молча кивнул и, опершись о стенку телеги, смог сесть в ней. В телеге их было трое: он; лежащий на животе и все еще в сознание «охотник»; и Илья – едва помещающийся в телеге и с трудом удерживающий удобную позу для своих богатырских габаритов.

Иван оглянулся – Коробейник и Пихто сидели на возницах и судачали меж собой:

- И смотри, что получается, - подытоживал свою мысль Пихто – Послы у сорочинцев были, прямо скажем, не ахти. Даже тогда, когда пытались пойти на мировую - вытворяли редкостные пакости.

- Это же какие? – почти перебил его Коробейник, держащий вожжи и следящий за дорогой, чуть теряя от этого суть диалога.

- Ну вот, скажем, в том году, один из них, придя на праздничный прием к князю, откровенно говоря, приставал к Апраксии…

- Княгине?!

Пихто кивнул:

- И рамена ее зажимал, не стесняясь ни бояр, ни дружины, ни самого Гороха…

- Ясна Солнышка, - с усмешкой поправил его Коробейник.

Пихто задорно хмыкнул, продолжил:

- Его, собаки. И сам Ясно Солнышко как будто бы этого не замечал…

- Все он замечал, - вставил слово Илья.

- Но с тобой и Добрыней рассорился – раз, Чурилы при нем не было – два, посла боялся – три. И если бы Алеша не вмешался…

- Алеша по дурости и молодости, - вздохнул Илья – Как и все, что он делает.

- Но за дело же, - воспротивился Пихто – Честь князя есть честь Руси!

- А то, как же. Что же он…

- Для того и богатыри!

- Верно, конечно, - вздохнул Илья – Но все же… Как посол может?

- Так он со степью в ладах. Приближенный хана.

- Привык ко всем подряд приближаться… Сам-то посол силы не великой небось?

- Алеша тоже… - задумался Пихто - по богатырским меркам.

- Он плут увертистый. Напуском силен.

- Ну и для обычного мужика могуч все ж попович, - заметил на то Коробейник – Направо махнет – улица, налево – переулочек. А посол же и есть посол – без силы богатырской?

- Он такой, тоже, - повертел пальцами Пихто – С хитринкой. Вот как звали-то его только… Куга… Кугарит?

- Тугарин, небось? – сощурился Коробейник.

- Точно. Все-то ты знаешь.

- Ну так.

Телегу тряхнуло на корнях.

- Бурушка, волчья сыть! – прикрикнул на коня Муромец. Бурушка недовольно фыркнул – Все, знахарь, следи за дорогой!

Следить оставалось недолго. Окружающий пейзаж становился все более и более знакомым. Тени от деревьев, исчезающие в вечернем мраке, все более походили на те, что дотягивались в полдень до ворот крепости.

А вот и крепость. Иван заметил верхушки смотровых башен, и в душе его зардело что-то приятное.

Чувство дома что ли?

- Добрыня Никитич! – гаркнул Илья.

В левой смотровой башне что-то зашевелилось, оттуда выглянула белокурая голова Добрыни.

- А, Илья Иванович! С чем пожаловали?

Иван перевел взгляд на Муромца. По лицу богатыря, оставив след, пробежало неясное чувство. В закатных лучах, притемненные приближающимся лесным мраком, были видны редкие проседины в богатырской бороде и небольшой, едва заметный шрам на шее.

- Да все спокойно, на нашу радость, - сказал он, подмигивая карим глазом Добрыне, и чуть скашивая взор на Ивана - В деревнях благополучно, в лесах тихо. Мы все целы.

- Ясно, - кивнул Добрыня, и крикнул вниз – Микола, Никола, ворота!

За крепостью зашевелились. Мост, медленно отделившись от массива черной стены, лег через ров.

Иван оглядывался по сторонам. Цепи-крепежи, крепостной ров, стенные колья, черепа чудо-юд, подковы под ними - все проплывало мимо, медленно наполняясь новым смыслом и жизнью…

* * *

- Недотягивает наша лаборатория до вашей, - сообщил Коробейник Пихто, разгребая стол.

- Правда – не кривда, - согласился Пихто, осматриваясь на новом месте – Всего лучше в палатах у Чурилы-богатыря…

- Не скажу, не бывал. Мы ж не при князе работаем, да и чего тут говорить. Вань, клади его сюда, да…

Иван, стоявший все это время с перекинутым через плечо «охотником», теперь подошел к столу и положил ношу на него.

- Молодильные яблочки, значит, - больше для себя пробормотал Пихто – Та-ак…И что тут у вас есть?

- Все что нужно, - кивнул ему Коробейник, тем временем перекладывая молодильные яблочки из сумки в небольшой ларец, до того стоявший на одной из полок.

- Не попортятся? – поинтересовался Иван.

- Нет, - Коробейник запер ларчик на ключ и спрятал назад, на полку – Там прохладно, и никто в рот не возьмет. Ты тоже не бери.

- Не беспокойся, Корбик. Ни чужого, ни смертоносного мне не надо.

- Красиво, - кивнул ему Пихто - Оставь нас, Ваня. Мы вот товарища в чувства приводить будем.

Иван кинул взгляд на неудачливого «охотника». Тот вроде дышал. Как будто спал.

- Ладно, удачи.

Он вышел из «лаборатории» - как ее назвал Коробейник, находившейся у основания одной из башен.

Было тихо. Небо постепенно становилось темно-синим, на нем появлялось серебро первых звезд.

У костра собирались люди, что-то варилось в казане, кормя воздух сладким дымом. Готовить и говорить пришли все обитатели крепости: Марья и Иван-княжич возились с котлом; Илья подтаскивал дрова поближе; Добрыня и Настасья Микулишна ворковали чуть отстранившись от других; оторвавшийся от работы Михей задумчиво гладил уцелевшей рукой по загривку волка, дремавшего у его ног; Микола и Никола о чем-то ожесточенно спорили с Иваном-коровьим сыном, который, издали заметив теску, махнул ему рукой:

- Найденыш, ходь сюды!

«Видимо, прошел я проверку на «чистость»».

От этого стало приятно.

Иван сел с ними, пошла беседа. Обыкновенно спокойный и не больно разговорчивый Илья с восхищением рассказывал о подвигах двух последних дней, в подробностях описывая сражение с Мороком и встречу с Гамаюном. Слушатели раскрывали рты, переспрашивали, удивлялись, восхищались. Иван-коровий сын постепенно свел тему на рассказы о былых временах – как на Царьград по морю ходили, печенегов гоняли, со Змеем Горынычем силами тягались…

Иван клевал носом, периодически выпадая из разговора. Не заметил, как ему сунули в руки миску с едой, не заметил как съел половину, и едва отследил момент, когда посудина чуть не выскользнула из его пальцев и чуть не упала на спину волку.

Очнулся он от холода и полузнакомого бренчания. Раскрыв глаза, Иван заметил, что рядом с ним, на месте где были уже ушедшие спать Добрыня и Настасья Микулишна, сидел Коробейник и бренчал на гуслях:

- Бродить в полях… Ничем, ничем не беспокоясь… По васильковой синей тишине…

- А, проснулся! – хлопнул его по плечу Иван-коровий сын – Что-то ты теска закемарил.

- Намотался за день, - ответил снизу волк, и положив голову на лапы, снова задремал.

- На дальней станции сойду… Запахнет медом… Живой воды попью у журавля…

- Да, устал, - поежившись, ответил Иван.

- Тут все мое… - Коробейник оставил струны, повернулся к Ивану – Все хорошо, Вань?

- Да мне б уже на боковую.

- О, Ваня! Точно, Ваня!! – неестественно вскинулся Иван-коровий сын – Ты же у нас тоже Ваня, третий уже!

- Как третий? – повернулся тот к старику.

- Ну как! Вот я – раз. Княжич – он указал в сторону башни, куда ушел спать княжич – два. Ну и ты – три!

Иван-коровий сын пошатнулся.

Иван принюхался, и протянул на манер Коробейника:

- Запахло медом…

Коробейник, Пихто и волк хихикнули. Иван-коровий сын нахмурился, отвел левой рукой упавший на лицо хвост чуба, а правой потянулся привычным движением к ножнам. Но ножен не было, и пьяный богатырь с минуту щупал пустоту, тупо уставившись на теску, пока Михей молча не положил руку на плечо Ивану-коровьему сыну, и не посадил хмельного старика рядом с собой.

- На самом деле, - вмешался Пихто – Иван у нас может быть и не только Иваном. Вернее, не просто Иваном.

- Это почему же? – спросил Коробейник, только было собравшийся снова взыграть на гуслях.

- Да вот благодаря тебе.

- Что, прости?

- Ты когда его у Мары и нежити вымаливал, чтоб не забрали, как нарек?

Коробейник вопросительно посмотрел на Пихто.

- Не помню…

- Дураком. Дураком ты его назвал.

- Стой, что? А. А-а… - Коробейник перевел ошарашенный взгляд на Ивана – Так ты что теперь, получается… Иван Дурак?!

- Получается что так, - ответил за Ивана Пихто.

- Очень интересно, - без всякого энтузиазма кивнул Иван Дурак – Можно я спать пойду?

Коробейник не слышал его. Он глубоко и восторженно задумался.

Пихто кивнул:

- Ступай, Ванюш.

- Пойдем ко мне, - позвал его уставший сидеть Михей – На печке ляжешь, а я на лавке.

- Идет.

* * *

Зажигать лучину не стали – просто открыли дверь, и в долетающем до избы кузнеца тусклом свете костра стали расстилаться на ночлег.

Когда уже завершили, и Михей пошел закрывать дверь, Иван увидел в падающем отблеске дверь голбца.

- Слушай, - спросил он у кузнеца – А Лихо – там?

- Да где ж ему еще быть-то, - безразлично кинул Михей.

- А ело оно вечером?

- Нет, не жрало. Да и не надо, спит уже.

- Я тут у тебя хлеба ломоть на столе нащупал. Можно, ему отдам?

Михей хмыкнул.

- Можно. Токма с лестницы кинь, к клетке не спускайся.

- Само собой.

Иван открыл голбец, впустив в душный подвал немного свежего воздуха. В подземелье пахло полузверем.

Услышав гостя, Лихо шумно зашевелилось. Иван чуть не упал от ужаса, ему показалось, что оно слишком близко.

- Хе-хе-хе… - тихо засмеялось Лихо, поняв, что произошло – Это ты, новенький?

- Как догадался? – перебарывая секундный страх, поинтересовался Иван.

- По запаху, - коротко ответило Лихо.

- Неплохо. Есть хочешь?

- Хочу.

- Лови! – спустившись на ступеньку ниже, Иван кинул в сторону клети ломоть хлеба.

Прикинув, где примерно должен был упасть кусок, спросил:

- Дотянешься?

- Нет. Подойди подай.

- Врешь.

Лихо тяжело вздохнуло, просунуло пальцы через решетку, и наколов на острый ноготь поживу, утащило ее к себе.

Целиком проглотив хлеб, Лихо поинтересовалось:

- Взяли тебя к себе богатыри?

- Взяли, - кивнул Иван.

- А имя дали?

- Дали. Иван Дурак я.

- Хм… Дурак. Я бы пошутил, - призналось Лихо – Но не хочу.

- Понимаю, - кивнул Иван – Доброй ночи, пора мне.

- Стой, Иван.

- Что?

- Знаешь что… Когда я выберусь отсюда - съем тебя последним.

- Благодарю.

Лихо шумно зевнуло. Иван оступился от неожиданности и чуть не улетел вниз.

Услышав это, Лихо расхохоталось. Иван усмехнулся.

* * *

Но потом ему не спалось. Всю ночь ворочался с боку на бок - мерещилось, что пальцы Лиха, удлинившись до неимоверности, прощупывая себе дорогу ногтями, вползали через голбец в комнату и тянулись к нему.

На печи было холодно и жестко. Иван попеременно засыпал и просыпался, прикладываясь лицом то к жару подстилки, то к камню печи, то к древу стены. За порогом мерещилась зубастая пасть Гамаюна, по углам – корявые лапы бабаев.

Топ-топ-топ…

«Топ…топ…топ»

…топ-топ-топ.

«Топ-топ-топ»

«?»

Иван подскочил на печи и с испугом посмотрел в сторону звука.

«Мыши?»

Не мыши.

Иван едва смог рассмотреть странную маленькую фигурку, что стояла у входа, с силой отодвигая дверь. По очертаниям она не походила на моховика, ранее виденного Иваном, и судя по всему – и на домового. Непропорционально большая голова, тоненькое тельце, узкие руки-ноги…

Свет из открытой двери упал на существо, освещая тряпичную головку с небольшим поперечным швом.

«Кукла!»

Кукла резко повернулась к Ивану, и недолго думая, бросилась бежать. Дурак соскочил с печи и бросился за ней.

Чудом не проснувшийся Михей перевернулся на другой бок. Лихо, услышав из подвала прыжок Ивана с печи, дернуло во сне острым ухом.

Сумрак раннего утра не помешал разглядеть Ивану удирающую куклу. Та была быстра – он едва успел заметить, как она шнырнула в одну из смотровых башен.

Быстро взбежав за ней, и чуть не споткнувшись об спящего на посту Миколу, Иван подбежал к краю дозорного поста и перегнулся через бортик.

Живая кукла, не имевшая костей и органов, просто-напросто спрыгнула со смотровой башни безо всякого вреда для себя, и теперь, ловко перепрыгивая с одного вкопанного осинового кола на другой, приближалась к краю рва, у которого ее ожидал человек в плаще с капюшоном, державший в руке шест с черепом на конце.

Кукла добралась до берега и прыгнула в руки хозяина. Тот бегло осмотрел ее на предмет повреждений, поощрительно погладил по голове и положил в походную сумку, висевшую на плече. Неожиданно, череп на шесте едва слышно загудел и его глазницы блеснули огнем. Незнакомец под стеной испуганно дернулся, чуть пригнулся и поднял взгляд на Ивана.

И тут Дурака схватили за ногу.

- а! – тихо воскликнул он.

- аа! – вторили ему с пола – Это ты, Иван?

Дурак обернулся. Проснувшийся Микола судя по всему что-то попутал и схватил его за лодыжку.

- Извини… - опомнившись попросил Микола – Я тут на посту задремал маленько… Только другим не говори, ладно?

Иван глянул за стену. Незнакомца уже не было – лишь качались потревоженные его поспешным уходом еловые лапы.

Вздохнул.

- Ладно.

* * *

Иван спустился со смотровой башни, и проходя мимо тлеющего костра, заметил там единственную фигуру.

То был Коробейник. Склонившись над гуслями, он все еще пел, перебирая:

- Тут все мое… мое… О, Иван!

Иван сел рядом. Подобрал палку, лежавшую у костра, стал ворошить угли. Он понимал, что знахарь пьян и устал, и не собирался мучать того общением.

Но Коробейник сам заговорил:

- Иван?

- А?

- Чего не спишь?

- За куклой гонялся…

- За кем?

- За куклой. Тряпичной такой.

- Пить меньше надо!

- И тебе того же.

- Дурак ты… - усмехнулся Коробейник – Иван Дурак… Кощей… Кукла… тут все мое, и мы, и мы отсюда родом, и васильки, и я, и тополя…

Положив гусли под голову, знахарь лег на бревне, и, кажется, заснул.

Иван не стал его беспокоить. Он тихо возился палочкой в тлеющих углях, и в глазах его отражалось предрассветное небо с тусклыми облаками.

Глава 23: Дорога на Киев

На утро пришел в себя Негодяй. Час утолял он накопившиеся голод и жажду зеленью и водой, а затем, чтоб не кормить свой стыд и не краснеть перед жильцами Трипетова дома, отправился на речку, где пробыл еще часа с два, пока Солнце не забралось высоко на небосвод.

Наплававшись вдоволь, он направился в село, дабы вызнать, что происходило в его отсутствие и первым встречным оказался Кузьма, дом которого, как известно, стоял на отшибе. Чернорабочий во всей красе рассказал ему о событиях минувших дня и ночи, начиная сражением с обдерихой и заканчивая смертью Акулины, о коей рассказала ему воротившаяся под утро и тут же павшая спать Фекла.

Закончив разговор с Кузьмой, Негодяй сейчас же направился в сарай, где застал сонного Кощея, который пришел домой немногим раньше Феклы, и велел тому подниматься. Расспросив о схватке с обдерихой, которую бессмертный, в силу своей усталости, пересказал весьма неохотно, он похвалил того и, угостив стащенным из дому караваем, оставил на сегодня в покое.

От Кощея Негодяй сразу направился к Марфе, с трудом уговорил ее подняться после бессонной ночи, и теперь узнал от нее все о телах мертворожденного и Акулины, и когда встал барин – завозился с тризной.

Тела, по примеру Поваги, порешили сжечь, а вместе с ними, как и предполагал Кузьма, огню подлежало и место рождения нечисти – новая баня. Тела жгли в тот же вечер - положили на осиновый подстил, засыпали колдовскими травами, закидали простыми ветками и еловыми лапами поверху – и подпалили.

Задумчив был Кощей, глядя на горящее тельце мертворожденного.

«Неужто конец игоше?» - промелькнула в голове мысль.

Но на мгновение, вместо детской головки, проглядывающей сквозь травяной ворох, почудилась ему гнилая деревянная чурка – старое полено. Нахитрил Морок.

Ошметки обдерихи собрали в кучу, снесли в лес далеко, скинули в яму глубокую, закопали, да привалили сверху камнем тяжелым. А баню – так сожгли.

Засуетились тогда мужики, решили ставить баню новую, за яром, к реке поближе – от села подальше. На всякий случай. А Негодяя позвали, дабы он ту землю заговорил, да знаки защитные начертил, чтоб никакая нечисть болотная и речная гнездиться туда не поползла. Так и сделали.

Потянулось село в лес, застучали по чаще топоры, стал гонять возы груженные к яру косматый конюх Демьян.

А Негодяй Кощея на обучение взял.

- Ты молодец, правда, Кощей Трипетович, - нахваливал его еще тем вечером Негодяй – Не всякий воин с такой дрянью, как обдериха, справится. Наглые сейчас все, гордые – нос до конька – «На границу пойдем, поганых бить, а коль на чудищ – так на чудо-юд али горынычей!» Ага. А как с лесной или деревенской нечистью встретятся – так благо еще, если к Велесу на услужение не отправятся - на тот свет то есть. Тут не токмо сила – сноровка, да удаль молодецкая нужны! А без них ты богатырь - как пахарь без плуга.

Начал его учить драться на палках, как на мечах: выпады делать, отбивать, уворачиваться. Там лошадь у Демьяна выпросили, объезживать стали. Сначала – везде неудачно. Там – ссадина, тут – промазал, здесь – упал.

- Ничего-ничего! Тяжело в учении, легко в бою!

Потянулась череда ничем не примечательных и однообразных дней. Чуть свет – тренировка, чуть тьма – сарай и Сорока. Поняв, что все уладилось, Морок перестал захаживать по ночам. Он появился лишь в день сожжения Акулины и подменыша, известить Кощея о том, что Бадзула и Ырка в безопасности, и, чтоб не нарываться на Негодяя, направились в сторону Киева.

Да уж и Кощею туда пора было.

Чувствовали это все, и за последнюю неделю в Трипетовом селе, ярче всего напомнила ему о том Сорока.

Последней ночью, рискуя быть замеченными, они, пройдя все село, пробрались на крышу сеновала, и устроились там смотреть ночное небо.

Было заполночь, наступал новый год. В ту пору его отмечали с окончанием полевых работ - в первый день осени. За постройкой новой бани да прочими навалившимися суетами справляли праздник тихо и без размаха, каждый у себя дома.

Крепкий сон обуял все село и унес одной ногой в царство Морока. Люди, домовые, дворовые, коровы, свиньи, собаки, куры и гуси, игоша в подполе кузнецкого дома – куда он перебрался, все спали во владениях барина Трипета.

Не спали лишь двое. Обнявшись, они лежали на крыше сеновала и следили за плеядами далеких звезд и неисчислимых космических путей, затерянных где-то там, в бесконечности черного и холодного пространства, напоминающего вечную морозную ночь, покрывшую собой мир.

Они непринужденно перешептывались о чем-то чуть ли не все время, и лишь когда, незадолго до рассвета, они встали на крыше во весь рост, чтоб спускаться, взгляд обоих упал на длинную петлю дороги, вьющуюся до самого горизонта чрез бескрайнее дикое поле.

Кощей мельком покосился на Сороку. Она стояла молчаливо – лицо ее было напряженно, локоны чуть трепал проснувшийся ветер, грудь медленно опускалась и поднималась, стесненная тоской и волнением. Красивые глаза следили за полетом неясыти, ловящей вдали полевок.

- Уезжаешь… - со вздохом спросила она.

- Уезжаю.

- Вернешься?

Кощей положил ее голову себе на плечо, взял за руку. Вздохнул.

- Вернусь.

* * *

- Ну что, скоро? – окликнул собравшихся Демьян, сидящий на возницах и чуть треплющий гриву Гнедой, нетерпеливо переступающей с ноги на ногу.

- Сейчас, сейчас… - ворчали бабы, грузящие в телегу товары: от овощей и скотины, до прядья девок и изделий кузнеца Гаврилы. Все это направлялось в Киев, на продажу.

- В этом году не шибко много, - с некоторым сожалением заметил барин, смеряя повозку взглядом – Всего один воз, да и то – с дружинником.

- Ничего-ничего, Трипет Иванович! – утешал его конюх – За того дружинника вам корову приведу!

- Приведешь-приведешь… Так бы я его и отпустил, коли не корова.

- По мне – так только лучше, - заметил на то Кузьма, укладывающий на воз мешок с мукой – Хоть в сарае дышать можно будет… Одни пакости от этого костлявого.

- Держи язык при себе, пока он не позвал розги – намекнул ему барин.

А подумав, добавил:

- Хоть ты мне мужичка подкинешь.

- Сплюньте барин, - попросил Кузьма чуть боязливо – Да по дереву постучите. А то будет как анадысь…

Трипета долго уговаривать не пришлось. Правда, и сплюнуть и постучать, он решил по Кузьме, но не сильно, а так, для веселья.

- Кстати, - напомнил ему барин – А где жинка-то твоя? Обещалась витязям нашим снеди в дорогу сготовить.

- Будет скоро, батюшка Трипет Иванович. С утра самого пироги печет.

- Это хорошо. А, вон они, едут!

На деревенской улочке показались два всадника. Первый – уверенно и быстро несся мимо покосившихся сереньких изб. Полы его шляхетского кафтана развевались на ветру, глаза горели азартом, а каурый конь весело стучал копытами по пыльной дороге. Следом за ним, чуть покачиваясь в седле, ехал на пегой кобыле высокий и неказистый всадник, вытягивающий ноги вдоль тощих лошадиных боков, и откровенно старающийся не грохнуться.

Это были Негодяй и Кощей.

- Ну как? – усмехнулся Демьян, глядя на едва сидящего в седле Кощея – Лучше уже?

- Лу-учше, - сжав узду крепче, сообщил тот.

- Так что, скоро в путь? –поинтересовался Негодяй.

- Сейчас, почти догрузили.

- А ворон-то, батюшки, - осмотрелся он по сторонам – Не в жизть столько… Говорят, к свадьбе, раз таким скопом на дому сидят!

Но вороны сидели не только на барском доме. Они сидели на всех домах в округе.

Враны, вороны, галки…

- И небо сегодня такое же… - заметил между тем Кузьма, чуть косясь на Кощея.

- Идут! – прервал общие размышления Трипет, указывая на проулок, где показалось сразу три фигуры.

Первой шла Фекла. Лицо ее было довольным, светлым и несколько печальным. Жаль ей было отпускать Кощея, но большая радость не давала печали захватить ее рассудок целиком. Вызнала таки своим повивальным методом Марфа, что беременна Фекла, и будет у нее ребенок, да сбудется мечта ее и мужа заветная, и уже более ничто не могло омрачить ее существование. Рядом шла вторая по старшинству дочь кузнеца Гаврилы – Дияна. Ну и сам Гаврила. Уж кузнец-то имел вид печальный: не так давно завязал он с горькой, коей лечил свои душевные раны по потере невестки и внука: лицо его было землистого цвета, волосы и борода растрепаны, глаза печальны, руки слабы и неуверены. Все трое несли корзинки с гостинцами.

- Мы вам тут принесли, - поставила свою ношу на телегу Фекла – Покушать в дорогу.

- С самого утра пекли, - заметила на то Дияна.

- Сама же съешь половину, - усмехнулся Гаврила – Кстати, Кощей…

Он подошел к лошади бессмертного и протянул тому сверток.

- Возьми, там перчатки хорошие. Крепкие. Сорока сшила, по моему указу. В таких меч держать удобно – руки не сотрешь.

Кощей дрогнул. От Сороки. И от него.

Акулина. Игоша.

Сколько горя принес он этой семье.

Бессмертный думал о том, глядя в печальные, но вместе с тем веселые и добродушные глаза Гаврилы – сельского кузнеца, что сек его розгами, а потом нес к Фекле залечивать раны. Который всегда спасал и выгораживал его перед барином.

«Гаврила, добрая душа…»

Кощей спешился и подошел к кузнецу. Обнял его.

- Благодарю, -проговорил он едва слышно.

- Ай, стоит ли… - усмехнулся кузнец, легонько похлопав Кощея по спине, отчего тот чуть не согнулся пополам.

- Эх, Кощеюшка! – размашисто обняла его Фекла – Как мне тебя, чудного, не хватать будет!

- Мне тебя тоже, матушка, - он обнял ее за шею и поцеловал в правую ланиту – Мне тебя тоже…

Кузьма погрузил последнюю кладь в телегу – ягненка, на котором Бадзула показывала Кощею его способности и, обменявшись с Кощеем кратким и пустым рукопожатием, отправился по своим делам.

- Ну, сын мой названный, Кощей Трипетович! – по медвежьи схватил его барин – Бывай, с богом. Или с богами. Кто их там разберет? Елгузом Крестом, Родом-Рожаницами!

- Заезжай еще к нам, заезжай, - окликнула его с крыльца Глафира Кумушна.

«Ага, как же, жди…»

Кощей с натянутой улыбкой отпрянул от барина, кивнул, повернулся, и хотел было зашагать к телеге, но тут понял, что все.

Все, уезжает отсюда.

И неизвестно – приедет ли?

Нечто помутилось в голове, в ушах прошелся далекий звон. Темнеющее под серым небом Трипетово село прощалось с ним последним печальным образом, возникшим где-то там, меж полуразвалившихся домиков, в конце кривой деревенской улочки…

«Сорока?»

- Кощей! – как сквозь воду пронеслись слова Негодяя – Так что, едем?

Бессмертный выждал секунду. Сглотнул.

- Едем.

* * *

Поднимался ветер. Океан ковыля вздрагивал под порывами осеннего ветра, и змеился белыми колосками, словно пена на морских гребнях. Где-то там, далеко, поле сливалось с небом, по которому ползли стадами громадные серые глыбы туч, вот-вот готовые разверзнуться дождем.

- Грянуть вот-вот должно, - заметил с возниц Демьян Дияне, сидящей в телеге и следящей за товаром – На кой ляд в такую погоду высунулись…

- У них дело-то неотложное, - заметила на то Дияна, тщетно пытающаяся успокоить агнеца, испуганного грозой – Тише ты, тише! Бяша, бяша!!

- Беее-е… - блеял ягненок, испуганно тарабаня копытцами по рукам Дияны.

- Ну бяша!! – вскрикнула она раздраженно.

- Бяш-ш-ш… - почти ее голосом буркнул ягненок и продолжил – Бе-е-е….

Дияна дрогнула. Демьян повернулся:

- Что там у вас?

Дияна молча косилась в глаза ягненка. Овечья морда была нормальной, лишь какой-то фиолетовый омут на миг промелькнул в глазах скотины, а так… но то показалось.

- Нормально все, - вздохнула Дияна. Агнец успокоился.

Сверкнула молния, разрезая небо напополам и соединяя его с землей.

- Уф! – вздрогнул Негодяй, речь которого была прервана резким небесным явлением – Попадем таки под дождь, а!

Кощей не отвечал. Он лишь повернулся назад и глянул туда, за влачащуюся клопом бричку, за которой прощальной кляксой исчезало Трипетово село.

Прощайте избы, сараи, поле. Лошади, куры, собаки, домовые, ивы, камыши. Пироги, колеса, розги, боли, страхи, радости…

Трипет, Марфа, Кузьма, Гаврила, Фекла, Сорока.

«Я, может, вернусь…»

- А далеко ли до Киева?

Эпилог

Светало, сумрак уползал в чащу. Над высохшим от дыхания близкой осени полем стелилась синь.

Вороша сухостой, перепрыгивая через колючки и поваленные деревья, рысь мчалась, легким шорохом пробуждая лесное утро. Перебежав поле, она резко остановилась у громадного устланного мхом шалаша, заваленного еловыми лапами и древесной корой. Осторожно подошла к порогу, мяукнула, потерла лапой о закрытый вход. В шалаше что-то зашевелилось, и из него показалась полусогнутая женщина с растрепанными волосами. Поправив на плечах заморский дорогой шелк, она с презрительной миной склонилась над рысью, и спросила:

- Добыла чего интересного?

Рысь подняла на нее свои зеленые глаза и кивнула.

- Можешь обернуться, - разрешила женщина, небрежно коснувшись кончика кисточки на ухе хищницы.

Рысь раздраженно отпрянула, кувыркнулась назад, и перед ведьмой предстала голая девушка лет двадцати, свернувшаяся калачиком и обнявшая ноги.

- Ну так что? – хмыкнула колдунья, смерив взглядом сидящую – Вызнала где камни лежат?

- Все как и думалось, - поежилась девушка, обтирая голые плечи – В крепости они, у богатырей. В башне восточной схоронены.

- А какие? – уточнила ведьма.

- Белобогов, всегда у богатырей бывший. Сварогов, у Лиха отнятый. Семарглов, что летавец принес.

- Летавец? – из шатра послышался сипловатый мужской голос – Бывают они разве?

- Бывают, - ответила, вглядываясь в темноту бывшая рысь.

- И что, правда на змея похож?

- Человек-человеком, - пожала плечами девушка – Не помнит ничего, богатыри его с собой таскают. Иваном назвали.

- Иваном, значит, - сидевший в шатре словно просмаковал это имя на зубах, и уверенно сказал – Разберемся.

- Молодец, - кивнула ведьма девушке, и поворотилась к сидящему в шатре – Так что делать будем?

- Что-что, - сидящий в шатре звучно зевнул и размашисто потянулся – На богатырей в поход готовиться будем. Пусть созывает наших.

- Слышала? – ведьма толкнула девушку в лоб и та, кувыркнувшись, вновь обратилась рысью – Ступай за стаей!

Приняв звериный облик, оборотень подпрыгнула и хотела было зашипеть на колдунью, но встретившись с ее холодным повелительным взглядом, лишь повела ухом и побежала в чащу.

Когда дикая кошка исчезла в лесу, ведьма направилась в шатер.

- Ну как ты? – спросила она, садясь рядом с мужчиной и укладывая свою голову ему на колени.

- Хорошо, Марина, хорошо… - лениво пробормотал тот, приближая к ее голове смуглую руку с кривыми, как у ящерицы, когтями – Выкрадем с тобой каменья волшебные для хозяина нашего, обретем силу великую, и заживем с тобой лучше всех…

- Нет у меня хозяина, кроме тебя, Тугарушка, - подняла голову колдунья.

- Молчи глупая, - он осторожно положил ее голову назад, к себе на колени, и кривые когти поплыли вдоль русых волос.

Где-то вдалеке, за сонными березовыми рощами, раздался вой, похожий на волчий, но принадлежавший иному существу.