Небо, в которое не стыдно смотреть
Часть первая. Глава 1-5
Памяти моего прадеда, Мулламухамета Бикмухаметова, пропавшего без вести в 1931 году,
Памяти всех, пострадавших в годы репрессий
Моим коллегам – педагогам и школьным психологам
Часть первая
Небо светит везде. Над Москвой и Парижем, над глухой деревушкой, затерянной в горах, и разбитой проселочной дорогой, над лесной поляной и мегаполисом – дарит свою синеву, царит над головами, снисходительно наблюдая за людской суетой.
Небо есть всегда. Сейчас и сегодня, завтра и через тысячу лет, четыре века назад – и тогда, когда на Марс полетят корабли. Улыбается и смотрит, покачивая облаками, разбрасывая яркие лучи и тоскливые капли.
Небо дарит себя всем. Малым и великим, богатым и нищим, свободным и обреченным. Подмигивает желтыми фонариками осенних звезд, улыбается серпом месяца, плачет осенними ливнями над всеми временами и эпохами, над глупыми детьми своими, не умеющими, не могущими поднять голову – и увидеть… разглядеть в спокойной синеве - кого, что? О том знают только птицы и ангелы.
Понять «когда» и «снова», почувствовать легкое дыхание. Расслышать сквозь толщу лет живые голоса, звучавшие не вчера и не завтра, а там и тогда, куда не заглянуть, не пробиться… Увидеть тех, кого, быть может, и не было. И рассказать о них другим, тем, кто будет потом, после, завтра или никогда.
Сможем? Бог весть…
- Кто еще на прием? – медсестра выглянула в забитый народом коридор. – Кто последний? Федоровы? Федоровы, скажите, чтобы за вами не занимали живую очередь! Будем только по записи принимать!
Наташа вздохнула, подтянула на Андрюшке штаны, взглянула на часы. Электронная очередь, говорите? Госуслуги и прочие новшевства? Ага, на бумаге. Разные Мне-спросить и Мне-только-за-справкой, «экстренные» и «прививочные» – и назначенное по талону время сдвигается на час, не меньше. Ноги затекли, но сесть некуда – вечерний прием, чтоб его. Она поежилась, шуганула Андрюшку от щелястого, с облупившейся краской деревянного окна, плотнее натянула на плечи шарф. Душно и одновременно холодно – наверное, опять топят вполсилы.
Андрюшка – он же Гражданин Бубликов, он же Мелкий Вредный, он же просто Мелкий или просто Вредный – бросил отдирать от стены потрескавшуюся штукатурку, быстро задружился с пацаненком пяти лет из соседней очереди и вместе с ним осваивает машину, отобранную у мальчишки помладше. Минут на десять им этого занятия хватит…
- …Что мне с вами делать, Федоровы? – Лариса Григорьевна смотрела на Наташу с сочувствием. – Опять на антибиотики сажать? ведь только пропили. Идите к лору, если он гайморит увидит, пусть он вас и лечит. Температуры нет уже, правильно? Андрюша, что мне с тобой делать, а? Ты, может, в садик не хочешь?
- Не хочу, - согласился Андрюшка, отвинчивая голову старому деревянному клоуну, забытому предыдущими больными на подоконнике в коридоре. Несколько облезлых, еще советского вида кукол, две красавицы Барби с остатками волос, парочка резиновых зайцев и новые, красивые машинки – подарок неизвестных спонсоров –были им в этот раз почему-то проигнорированы.
- Температуры нет, - Наташа изо всех сил старалась говорить спокойно. – Лариса Григорьевна, может, его травами какими-то полечить? Может, еще какому врачу показать? Ну это же ненормально – уже год почти без перерыва болеет. Меня скоро с работы выгонят!
- Не выгонят, - успокоила ее врач. Молодая еще, не замученная, и улыбается, и подбодрить может. – Вы не бюджетник? – и пошутила устало: - Ну, разве что сократят. А насчет травок – это не ко мне. Это вам травников искать надо, а в нашем городе хороших я не знаю. А лучше – иммунолога нормального… но в нашей поликлинике их нет, если искать, то только в частных центрах. Вот направление к лору, промывать и полоскать продолжайте, лекарства допивайте по схеме. Следующий!
Андрюшка, отвлеченный от клоуна чупа-чупсом, специально припрятанным у Наташи в сумке для таких случаев, дал себя вывести из кабинета безропотно и так же без скандала пошел за руку в гардероб. Светлые густые волосы его растрепались – как ни причесывай, к вечеру все равно лохматый; голубые, как у отца, глаза уже казались сонными. Ждет родителей сегодня марафон – уложить перевозбудившегося ребенка с минимальным скандалом и по возможности не дольше, чем за час.
Правда, пока удача повернулась к ним лицом – одеть Мелкого Вредного без каприза почти получилось. Но у такого везения тут же обнаружился противовес. На экране телефона, у которого Наташа час назад предусмотрительно выключила звук, - три непринятых от Елены Сергеевны. Так, вот и начальство прорезалось. Про Сетевой Город хотят напомнить, не иначе. А у нее еще и оценки не все выставлены за прошлую неделю. На носу конец четверти, пора контрольные диктанты по русскому языку проводить, а там работы – не коту поплакать, тем более у пятиклассников….
На улице громко и нахально чирикали воробьи, хотя солнце уже почти село, восьмой час вечера. Всего только октябрь, а уже плюс шесть и ветер с дождем. И это золотая осень? где, где бабье лето? Андрей, крепко держа маму за руку, загребал ботинками по мокрому асфальту и бормотал что-то себе под нос.
Кому нужен работник, который то и дело сидит на больничных? За прошлый учебный год рабочих дней у Наташи было… В ноябре - три. В декабре – пять. Потом ее вызвали «на ковер» к директору. Потом Сережка пошел в отпуск, и январь она отработала полностью. В феврале отсидела с сыном пять дней, но больничный пришлось закрыть, потому что заменять ее было некому. Андрюшка выздоровел только в конце марта… и через три дня снова заболел – и до середины мая. Лето дало им передышку – отпуск, каникулы… надеялись, что окрепнет, привыкнет пацан к садику, дело на лад пойдет. Ага, как же. Сентябрь, садик, прошло четыре дня – ангина. Вылечили, пошел в садик, отходил неделю… и вот теперь в октябре – бронхит. Несколько дней с ним сидели, по очереди отпрашиваясь с работы, то Сергей, то свекор, то свекровь, но потом все-таки пришлось опять идти на больничный… И вот уже середина октября, а конца-края не видно, им еще к лору идти… и что дальше?
Наташа поправила на сыне полосатый шарф, поглубже надвинула синюю теплую шапку, проверила, есть ли варежки на руках. Поежилась… холодно.
Даже если ты – бюджетник, то есть школьный учитель; даже при наличии гарантированного «соцпакета», куда входят и оплачиваемые больничные; даже при самом адекватном начальнике… все равно – как долго еще она сможет так работать? Ее же не могут постоянно заменять, у остальных учителей-«словесников» и своя нагрузка немаленькая. И так уже ругается завуч при очередном ее звонке и виноватом «Я опять села»… да, не от хорошей жизни, но что делать-то?
И как долго сможет Андрюшка ходить в садик, если болеет без перерыва? И что станет с его организмом, если уже почти год они пьют антибиотики постоянно, постоянно? И что останется от ребенка к школе?
А забрать парня из садика совсем невозможно - сидеть с ним некому, своих бабушек ни у Наташи, ни у Сергея рядом нет. Наташина мама – далеко, в ста километрах отсюда, в Ивановске, уволиться и переехать к ним она не сможет, да и не хочет, ей до пенсии несколько лет осталось. А Сережина мама на пенсию выходить еще не собирается, она преподаватель иностранных языков в Гуманитарном университете, и самое большее, о чем ее можно попросить – это перехватить внука на пару часов дважды в неделю, но никак не сидеть с ним постоянно. И ведь это - не только кормить и гулять. Это и развлекать, и лечить, и учить, главное – учить. У самой Наташи, кроме уроков, еще и подготовка к ним, и проверка тетрадей – вечное проклятие учителей русского языка, на домашнее хозяйство и то не хватает сил, дай Бог после работы еды приготовить да в квартире прибраться. Так что садик, с его занятиями и развлечениями, для них спасение… мог бы быть, если бы. Если бы не.
И что ей делать?
Уволиться самой? Но тогда денег не будет хватать от слова «совсем», у них еще и ипотека; двадцать тысяч Наташиной зарплаты для них серьезное подспорье, это заплатить ипотеку и еще на коммуналку останется. А если она уйдет с работы…
Ой, ладно. До дома-то они уже дошли, и Сережка скоро придет – голодный и уставший, и мелкого кормить пора. Как там говорил ее дед – «Думаешь-думаешь – нельзя жить, а раздумаешься – опять можно»? Или та же Скарлетт с ее девизом про завтра. Вот до завтра проблемы и подождут.
* * *
Наташа Савельева никогда не была звездой – ни в школе, ни в университете. Так, твердая хорошистка, незаметный середнячок, который никогда не стремился ни выделиться, ни стать чем-то большим или кем-то выдающимся. И мечты у нее были простые, понятные и обыкновенные. Дом. Муж, дети – лучше двое или трое. Работа – но уже после семьи. Свое жилье. И главное – чтобы ее принимали и любили. Лучше, конечно, любили… а если это невозможно, то хотя бы не ругали. А вот есть ли за что ее любить? Ведь она – никто. Просто Наташа.
Когда ее спрашивали в детстве, кем она хочет стать, она не могла ответить. Быстро поняла, что ответ «Библиотекарем» взрослым не нравится - мама вздыхала, что лучше выбирать дело более денежное, - а потому говорила по обстоятельствам – смотря что хотят услышать. Как правило, угадывала. Иногда отвечала, что будет учителем (взрослые одобрительно улыбались и кивали… сначала, а потом хмурились и тоже говорили что-то про деньги), потом просто отмалчивалась.
Одно знала точно – в ее жизни будут книги. Очень любила читать. Книжная девочка еще «советского» восемьдесят девятого года рождения, воспитанная мамой-библиотекарем, детство проведшая в глубине книгохранилищ у мамы на работе – кем еще, кроме библиотекаря, Наташа могла себя видеть? В голодные девяностые, когда мать по вечерам мыла полы то в школе, то в своей же библиотеке, то в магазине, маленькая Наташа оставалась дома одна – с книжкой. Когда быстро выросли в цене наглость, нахрапистость и умение взять глоткой или кулаком, как-то миновало ее всеобщее поветрие. Может, маленькая еще была слишком, а может, болтаясь после детского сада, а потом школы у матери на работе, впитала в себя не законы улицы и очередей, а хоть какую-то, но интеллигентность «книжных лоцманов» - их тогда еще называли так, этих немолодых женщин, работниц библиотеки. Потом пришли двухтысячные. Одноклассницы взахлеб мерялись кофточками и, кто побогаче, первыми сотовыми, а Наташа утыкалась на переменах в вечные книги и, если ее окликали, поднимала совершенно отсутствующие глаза. Слава Богу, ее не травили, хотя могли – странная, «чокнутая», не от мира сего… иногда гордились, как собственным, личным сумасшедшим. Повезло, наверное, с одноклассниками – порой ее даже защищали от «чужих».
В школе она училась ровно, не блистала никогда, но и в отстающих не болталась. Тихая ударница, место в глубине класса, еще одна голова по списку, в середине как по алфавиту, так и по успеваемости, и по внешности, и по характеру. Хвостик русых волос на затылке, серые глаза почти всегда опущены, серый скромный свитер… серая мышка. В их не слишком большом – двадцать три человека – классе были и звезды, и отверженные, но она не принадлежала ни к тем, ни к другим. Любила русский язык и литературу, помогала матери на работе, послушно и старательно работала на дачном участке, который кормил их большую часть года. Смутным маревом осталось в детской памяти время, когда маме на работе зарплату то задерживали, то выдавали чем-то товарным (долго потом Мария Сергеевна вспоминала пятьдесят пар черных мужских носков, которые не получилось обменять ни на масло, ни на сахар). Спасали только участок и подработки – уборщицей быть непрестижно, зато живые деньги здесь и сейчас. К началу двухтысячных стало полегче, но страх остался – как без участка, вдруг «если что», да и велика ли она, зарплата библиотекаря? – а значит, огород будет, и точка. Наташа могла, что называется сварить суп из топора, вести дом (научишься, когда матери нет с семи утра до девяти вечера) и никогда не скучала, если были рядом книжки. И в общем, их тихая, спокойная жизнь вдвоем ей нравилась.
Но когда закончилась школа, встал вопрос: что дальше? В их маленьком Ивановске не было институтов, только училища – педагогическое и «разнопрофильное». Сто пять тысяч жителей, две больницы и один механический завод, благодаря которому город до сих пор и жив, - зачем им больше? Парикмахер, маляр-штукатур, секретарь, слесарь-наладчик – кого хочешь выбирай… Наташа отказалась решительно и бесповоротно.
- Только не библиотекарем! – умоляла мама. – Любить работу будешь, но всю жизнь за копейки просидишь в библиотеке, мужа не найдешь, а к сорока годам астматиком станешь. Хочешь уехать – езжай, но только не институт культуры!
А если уж уезжать – то только университет. И только филфак – литература, язык, искусство… ну, журналистику она не потянет, конечно. Жилье? Общага. Конечно, жила в соседнем большом Краснореченске тетка, но вешать ей на шею чужого ребенка на несколько лет уж точно было неразумно. Отец, ушедший от них, когда Наташе было восемь, с тех пор в их жизни не проявлялся, и девочка четко знала, что рассчитывать ей придется только на себя. Что ж, она и рассчитывала – что университет даст ей профессию; что опыт почти нищего детства поможет в общежитии; что старательность и трудолюбие дадут возможность найти нормальную работу. И еще – у нее обязательно будет свой дом. И семья. И ребенок. Ей много не надо. Будет муж, который ее любит и никогда не оставит.
С семнадцати лет она знала даже, как будут звать ее мужа. И почти придумала имя сыну, потому что у них обязательно родится сын. А если девочка – ее Сережа все равно будет рад. И уж точно никогда их не оставит.
Она никогда не мечтала ни о славе, ни о карьере. Просто – жить. Просыпаться утром и знать, что сегодня будет что-нибудь хорошее – хоть чуть-чуть.
Она, обыкновенная девочка Наташа Савельева, рост метр шестьдесят два, вес пятьдесят восемь килограммов, волосы светло-русые, глаза темно-серые, знала точно одно: она обязательно станет счастливой. Обязательно. Но когда? И как?
* * *
Natalie:
«Девочки, добрый день. Подскажите, у кого дети часто болеют – чем поднимаете иммунитет? Замучились уже, каждый месяц то бронхит, то ангина, в садик вообще не ходит. Ребенка жалко».
Сашулька:
«Вам надо травки попить или бады. Есть такой бад – кошачья лапка, нам хорошо помогал. Если надумаете, пишите в личку»
Мама Ванечки:
«Закалять не пробовали? А вообще у вас, похоже, ребенок не садиковский»
Аноним:
«Господи, ну займитесь уже закаливанием! Как можно не знать таких простых вещей?»
DARA:
«Паразитов прогнать надо»
Весна:
«Рыбий жир давайте. И молитвы читайте почаще».
Natalie:
«Не успеваю закаливать. Перерывы между болезнями – 3-5 дней».
Quin:
«А зачем вы здесь-то спрашиваете? К врачам идите»
Ярославна:
«Сглаз, точно. Сходите к бабке. Вы в каком городе живете? Если надо, я координаты дам, нам помогла. Она по фотографии лечит».
Марютка:
«Автор, вы чем вообще думаете? Лечите ребенка срочно, и не по интернету, а у врачей, сходите к нескольким разным, иммуномодуляторы попейте. Чем у компьютера сидеть, займитесь лучше ребенком. Мать называется…»
Natalie:
«Девочки, я все понимаю, но у меня такое расписание неудобное в этом году, уроки с утра и почти до самого вечера. А к врачам еще попробуй попади».
Марютка:
«Ребенок дороже работы. Работа приходит и уходит, а дети – это главное. Автор, вы мать вообще, если так детя довели???»
* * *
Школа была старинной постройки, классической сталинской архитектуры – с колоннами, тяжелыми украшениями по фронтону. Выщербленные от времени ступени, высокие окна, толстые стены… «Гимназия №238» - гласила вывеска у входа, синяя, с позолоченными буквами, на тяжелых дубовых дверях. Когда Наташа ушла в декрет, двери эти заменили на современные, пластиковые, и она втихомолку жалела об этом. Солидные, темного дерева, с медными большими круглыми ручками, они больше подходили всему облику школы, ступеням из серого камня, широким перилам в вестибюле (сколько, интересно, поколений полировали на них штаны?), массивным подоконникам. Кое-где стрельчатые, с Т-образным переплетом окна уже сменились пластиковыми, но во многих классах еще остались фрамуги – форточки, как их называли, и двойные рамы, между которыми постоянно попадали то линейки, то ручки, то вообще чьи-то тетрадки. Гулкое эхо в коридорах, солнечные лучи, широкими полосами прошивающие непрочную тишину во время уроков, звонок, пронзительный, но иногда еще напоминающий звяканье старого колокольчика.
Форму, на малышах темно-синюю, на подростках – серую, уже не требовали так строго, как десять лет назад, когда школа изо всех сил пыталась подтвердить гордое звание гимназии. Были времена, рассказывали старые учителя, когда попасть в 238-ю считалось делом нелегким и очень престижным, сюда ездили со всего города, в первые классы втихомолку даже экзамены устраивали (потом, правда, кто-то сообщил в управление образования, и дело быстро свернули). Теперь, когда по закону школы обязаны принимать всех, кто относится к ним по месту прописки, контингент «сливок»-отличников размылся, появились и «трудные», и двоечники, и инспектор по делам несовершеннолетних в школу зачастила. Раньше, вздыхали старожилы, эх, как было раньше… и вспоминали те годы, когда на городских олимпиадах 238-я брала призовые места по половине предметов. Дух выветрился, говорили они. Наташа предпочитала верить им на слово. Она-то училась в самой обыкновенной дворовой школе, где всех и всяких принимали… да и было это в девяностые. Ладно, хоть поработать в престижном месте, шутила она.
Престижность эту любили склонять на все лады на педсоветах и едва ли не на каждом совещании настойчиво требовали «не снижать планку» и «улучшать результаты». Если верить результатам ЕГЭ, школа по-прежнему находилась в десятке лучших в городе, но вот по олимпиадам они, конечно, просели, сдали позиции.
Теперь в коридорах шумела пестрая толпа детей, одетых кто как. За внешний облик еще пытались бороться: завуч несколько раз в неделю обходила классы и ругалась на тех, кто пришел «не в форме», учителя – по настроению – то закрывали глаза, то пытались выгонять с уроков особенно неподобающе одетых». Но чувствовалось, что строгость постепенно сдает позиции. Да, на тех же совещаниях этот несчастный «внешний вид» склоняли на все стороны света; да, грозились, что будут лишать доплат классных руководителей. Но дети упрямо брали свое. В откровенно спортивном никто, конечно, не ходил, но условно-деловой «светлый верх – темный низ» завоевывал позиции.
Сама Наташа в свои школьные годы форму уже не застала. И искренне не понимала, в чем ее такое уж большое преимущество. Одинаково выглядеть? А зачем? Не все ли равно, если голова работает. Да, аккуратность, опрятность и сдержанность нужны – чай, школа, а не базар какой. Но разводить столько шума из-за вот этих серых пиджаков и брюк (бедные мальчишки, в джинсах-то удобнее!) и сарафанчиков (а зимой в классах не так уж жарко, чем им брюки-то у девочек мешают?) – зачем? Впрочем, со своим уставом в чужой монастырь и так далее… Но сама она на уроках никогда не делала замечаний насчет внешнего вида. Вот телефоны – это да, они отвлекают. А форма… главное, чтобы в голове было что-то, а вид – лишь бы опрятно и чисто.
Наташа пришла в эту школу сразу после окончания университета. Как-то очень неожиданно получилось, но выбирать особенно не пришлось. Они только поженились и не хотели возвращаться в Ивановск, Сергей очень удачно нашел себе работу, а сидеть у мужа на шее неловко. Да и возможности не было, в общем-то…
До декрета она отработала здесь полтора года. Почти два, если быть точным – ушла в феврале. Молодая, веселая, легкая на подъем, довольно большую нагрузку – двадцать восемь часов – несла легко и почти не замечая, легко мирилась с не всегда удачным расписанием и отсутствием постоянного кабинета. В переполненной их школе всегда не хватало свободных классов, и учителя, случалось, путешествовали по урокам, меняя по пять-шесть кабинетов в день, а классные часы проводили в коридоре или библиотеке. Русский язык и литература. Среднее звено – пятые, шестые, седьмые классы. Самый трудный возраст, говорили опытные учителя, наплачешься с ними. Ну, не то чтобы наплачешься… прежде как-то удавалось находить с ребятами общий язык, а уж совсем откровенных нахалов ставить на место, не привлекая классных руководителей. И проблемы с родителями решались тоже… без эксцессов. Девятые классы ей в первый год не дали – к экзаменам готовить нужно, русский сдают все, а она еще в боях не проверенная, в деле не испытанная… Да Наташа и не возражала. Вела даже в школе литературный кружок, и это было интересно и ей самой, и детям. Но на следующий год в суматохе первых дней сентября как-то не срослось заявить свой факультатив, а потом узнала, что беременна... И классное руководство ей в тот первый год не дали – сначала хотели проверить в деле, а педагогов в школе тогда хватало. Прежний директор, старый знакомый их декана, к молодой выпускнице филфака отнесся сдержанно, но тепло, по мере возможности старался помогать, несколько раз вызывал к себе и интересовался, как работается, все ли получается, есть ли проблемы. Жаль, что ушел он на пенсию, когда Андрюшке исполнилось полтора года.
Наташа вышла из декрета, когда Андрюшке исполнилось два с половиной. Можно было – закон разрешает! – сидеть и до трех. Но у школы свои законы и график отпусков, свои правила и предпочтения, и кто даст нагрузку учителю в середине учебного года? Наташа, почти всю свою жизнь существовавшая, кроме декретных трех лет, в режиме «лето = каникулы», другой реальности как-то для себя и не представляла. Учебный год, в июне сессия, потом практика, в августе – каникулы или отпуск. Поэтому и решение выйти на работу раньше срока стало для нее чем-то само собой разумеющимся.
Нельзя сказать, что ее появление было встречено в школе взрывом оваций и красной дорожкой, как шутил Сергей, - скорее наоборот. Новый директор ее не знал и не помнил; часть завучей при нем тоже сменились – двоих Наташа вообще знала только в лицо и по имени, до родов сталкиваться с ними в деле ей не приходилось. Педагоги… ну, кто как, доброжелательно, но в целом довольно нейтрально. Разбираться в тонкостях отношений внутри коллектива не было ни желания, ни времени. Немолодая учительница русского языка и литературы, которую приняли на время Наташиного декрета, хоть и знала, что она здесь временно, но свой – ожидаемый! – перевод в секретари восприняла с откровенным недовольством. Могла и не соглашаться, пожала плечами Наташа, а уйти в другую школу, но не ушла ведь? Не очень понятно, правда, зачем это было нужно вообще – все три «русака» в школе были загружены на полторы, а кто и почти на две ставки, и еще одного учителя откровенно не хватало. Но – никто не хотел делиться «часами». Это – зарплата, это – деньги.
Благословенное и проклятое для учителя слово – часы! Какая война разгорается из-за них каждую весну и лето! Какие шторма треплют и рвут и без того потрепанные корабли МО – методических объединений учителей-предметников. Какие козни строят, какие плетут интриги те, кто с началом сентября снова становятся друг другу ближе, чем кто бы то ни было в школе. Казалось бы, кто лучше поймет тебя, чем свой собрат-предметник? Но, готовые поделиться последней печенькой или карамелькой на короткой перемене, весной и в конце августа они вырывают друг у друга нагрузку, потому что это – их зарплата.
До декрета Наташа не успела в полной мере понять всей «прелести» бесчисленных бумаг и внутренних интриг и с коллегами-«русаками-литераторами» на этой почве сталкивалась не очень часто. А пожилая, добродушная Вера Абрамовна, учительница с полувековым стажем, ее откровенно опекала и делилась с девушкой всеми тонкостями и секретами мастерства. И там было, было чему поучиться!
Как часто теперь Наташа вспоминала с теплом и тоской эту невысокую, спокойную женщину! Сколько находок увидела она за те месяцы, когда, в свои «окна», сидела на задней парте на уроках Веры Абрамовны и слушала, запоминала, училась. Как не хватало ей сейчас этой мягкой поддержки, этого деликатного «Деточка, ты не забывай: у тебя всегда должен быть в голове план. Сценарий. Он может меняться на ходу, но он должен быть». Как теперь этого недоставало! Вера Абрамовна ушла на пенсию в шестьдесят шесть; работала бы, наверное, еще, да пришлось – второй инфаркт.
За три с лишним года в их «мэо» словесников очень многое изменилось. Уволилась Вера Абрамовна, вместо нее пришла из соседней школы Екатерина Владимировна - женщина средних лет, но далеко не среднего характера. Она сразу сошлась с третьей «русачкой», дружно нелюбимой всеми детьми, но уважаемой начальством Альбиной Максимовной, и Наташу на выходе из декрета ждал вполне себе сложившийся тандем, не горящий желанием впускать к себе кого-то еще. Так бывает, к сожалению; и методическое объединение «словесников» осталось объединением только на бумаге. А еще Антонина Андреевна – та, временная, учительница, которая после возвращения Наташи согласилась на перевод в секретари. Формально она не имела никаких претензий – сразу знала, что ее работа временная, ее предупреждали, предложили возможность остаться секретарем еще год назад, когда прежняя, старая и опытная, засобиралась на пенсию. Фактически же… кто поймет, что на уме и в душе у другого человека. Наташа, во всяком случае, понимать не пыталась. Если случалось заходить в «предбанник» - секретарскую комнатку, из которой один вход вел в кабинет директора, второй – в каморку завхоза, - то старалась вести себя там безукоризненно вежливо, просьбу или вопрос излагала по возможности быстро и четко и, получив нужное, удалялась немедленно. А на поджатые губки и вздохи не обращала внимания – своих проблем хватает.
Проблем хватало и дома, и в школе. От предложенного ей классного руководства хоть и с трудом, но удалось «отболтаться». Понимая, что в первый Андрюшкин садиковый год больничных не избежать, директор согласился не давать ей класс, тем более, пятый. Но предупредил: раз мы в этом пошли вам навстречу, дорогая Наталья Александровна, то уж будьте любезны и вы идти навстречу нам в случае необходимости. Тем более, что нагрузка у вас – двадцать четыре часа, а не тридцать и не тридцать два. На деле это означало, как очень быстро поняла Наташа, «дай вам Боже, что нам негоже».
И понеслось.
Сопровождать восьмиклассников на Дни открытых дверей в колледжи, а десятые и одиннадцатые классы – в университеты кому-то надо? Надо. Начальную школу – в кино, в помощь учителям. Присутствовать в жюри на школьных конкурсах – от литературных до музыкальных, хотя она сразу же предупредила: ей медведь на ухо не только поступил, но и потоптался – и оценивала их по принципу «нравится – не нравится». Дежурить на олимпиадах в сентябре и октябре, правда, желающих и без нее находилось много – за это доплачивали, если день выпадал на воскресенье. А еще ЕГЭ… в число наблюдателей в кабинетах ее, слава Богу, не включали, но вот сопровождать детей до пункта сдачи и обратно – обязательно. Спасибо еще, не каждый раз – у нее все-таки и свои уроки стоят в расписании, и отменяли их не всегда. И если от конкурсов иногда удавалось отвертеться, когда они выпадали на больничные, то с экзаменами ее сразу предупредили: на зиму, когда начинаются пробные ЕГЭ, и май-июнь, когда проходят основные, - никаких больничных. Хоть мертвой, хоть из-под земли…
Честное слово, иногда с отчаянием думала Наташа, лучше бы уж класс взяла. Меньше было бы проблем. Но потом, на еженедельных совещаниях слушая, как много всего должны классные руководители, понимала – нет. Не надо. Ни за что.
Но по большому счету, все это было неважно. Эта суета, мелочи и проблемы не могли заслонить главного. А главным оставались дети. Ее пятые, шестые и два восьмых класса. Русский язык и литература; и литература, знала всегда Наташа вопреки общему мнению, даже важнее, чем русский.
Разные ей попались классы. И разные дети. Неправы, думала она, те, кто ворчит на современную молодежь, говоря, что им ничего не надо. То есть правы, наверное - но не во всем.
Да, многим не надо, особенно шестым и седьмым классам. Но ведь не всем же поголовно! Есть и те, кто задает вопросы. Те, кто слушает на ее уроках, пишет и отвечает и даже – о чудо! – говорит сам, без подсказок учебника. И в шестых, и в восьмых, и в седьмых – представляете? Класс на класс не приходится, русский на литературу не приходится тоже. Сказать честно, гораздо больше сама Наташа любила уроки литературы. Ну вот может же она иметь предпочтения? И очень огорчалась вслед за Верой Абрамовной, видя, как меняется год от года программа. По словам старых учителей, раньше не было в учебнике такой пестрой вереницы имен и дат, одного писателя или поэта могли изучать несколько уроков подряд. На Пушкина, помнилось Наташе по своим школьным годам, вообще уходило чуть ли не два месяца. Теперь – от силы две недели, то есть всего несколько уроков. А поэты… по два, по три за один урок; что останется от такой мешанины в голове у детей? Да будут ли они читать даже не сами книги – кто сейчас это делает? – а хотя бы краткое содержание?
Всякое случалось, конечно. В двух шестых она сильно уставала. Прежняя учительница не хотела или не смогла наладить дисциплину, и теперь Наташе едва ли не половину времени приходилось тратить на то, чтобы усадить детей, установить тишину и добиться внимания. Еще два шестых были потише, не такими буйными и шумными, но и не такими разговорчивыми. Сидели-то они на уроках относительно тихо, но ответов на вопросы от них так и не удавалось добиться в большинстве случаев. Молчали. Как партизаны на допросе у немцев, молчали. И Наташа часто так и не понимала – слушают ли они, слышат ли хоть что-нибудь? И если русский стоял у них в расписании третьим уроком, то литература – последним… шестой урок во вторую смену – ни разу не пробовали? Уже никому ничего не надо к шести часам вечера, ни ученикам, ни учителям. Особенно в мае и сентябре, когда солнце простреливало кабинеты навылет – дети от жары уставали, как выражался один мальчик из шестого «А», «раскиселивались». А другой – из тех, кого сейчас называют «трудными» - честно признавался: «У меня мозги расплываются».
Но после удачных уроков накатывало на нее удивительное состояние: удовлетворение, удовольствие, усталость – хорошая честная усталость, как после отлично выполненной работы, азарт… и, как ни странно, ощущение собственного всемогущества. Последнее, правда, случалось нечасто и только после уроков литературы. Когда удавалось втянуть детей в разговор или – того лучше – в спор; когда они разгоряченно начинали обсуждать кого-то из героев или – о ужас! – вдруг осмеливались спорить с авторами. Как ни удивительно, чаще это бывали пятые классы, чем старшие, хотя, казалось бы, в восьмом программа куда интереснее… Нет. Или просто дети подобрались, что ли, в пятых классах такие… живые?
Живыми Наташа называла про себя тех, кому было интересно. Неважно, что, но интересно – литература ли то была, история или математика – не суть, главное, в них светилась жизнь, и глаза блестели хорошим, настоящим, живым светом. Таких было немного – где один-двое на класс, где чуть больше, в каких-то классах не встречалось вовсе. Но тем ценнее становились и их слова, и даже – редкое – «спасибо за урок» - это уже от старших.
В такие дни, особенно если удачных уроков выпадало не один, а несколько, Наташа, выходя из школы, смотрела в небо и беззвучно выдыхала: Господи, какая я счастливая…
Случалось и наоборот. Справедливости ради, наоборот бывало чаще. Гораздо чаще. Но тем ценнее казались эти короткие вспышки радости, подарки судьбы. Они – а еще объятия Андрюшки, короткая ласка Сергея и его «Солнышко мое» - помогали жить. Жить и мириться с бесконечными походами по поликлиникам с сыном; и с тяжелой усталостью по вечерам; с еженедельными обязательными совещаниями, на которых им всегда говорили, как много они не делают и сколько еще должны и после которых, выходя, втихомолку переговаривались между собой учителя: «Как в болоте посидели». И с трижды клятым всеми электронным журналом - Сетевым Городом, головной болью и наказанием Господним, который ругали последними словами «за глючность и зависы» все, кажется, педагоги города.
Но – не единой ведь работой жив человек! Есть же и другое. Золотые пятна солнца и опадающих листьев на асфальте в сентябре, кружевная сетка деревьев в мае. «Старый город» - деревянные кварталы в центре. Вкусный кофе в кофейнях, куда выбирались – ладно, пусть не так часто, как хотелось бы, но выбирались же! – они то с Сергеем, то с Эвкой. Телефонные звонки мамы, ее родное встревоженное «Ну как ты, доченька?». Родные глаза мужа. Книги – новые и давно читанные-перечитанные. Баба Яга, которую нарисовал Андрюшка в подарок и которую она таскала в сумке. Золотые светлые минуты – их бывало порой так много, что она и сама удивлялась: за что – столько – и все одной ей?
Небо царило над ее головой, небо и облака – то высокие и светлые, то стремительные, рвущиеся на клочки. Но это было ее небо, и оно было всегда.
Вот еще не болел бы так часто Андрюшка…
** *
«Здравствуйте, дорогие мои родители Степан Карпович и Мария Федоровна, дедушка Карп Матвеевич, брат Сергей, сестры Анна и Галина. Кланяется вам ваш сын Иван. Кланяюсь также дяде Алексею Карповичу и тетке Анфисе. Передайте мой привет соседям Зыковым и Амелиным, а особенно Марии. Справляюсь о вашем здоровье.
Спешу сообщить, дорогие родители, что я благополучно достиг Краснореченска и поселился на жительство у рабочего Матвея Селезнева, чей адрес мне дал товарищ Андреев. Устроился я хорошо, за угол платить буду, как договаривались, а насчет работы тоже ходил уже на завод и думаю, что возьмут меня подручным токаря, как товарищ Андреев и обещал. Придется многому учиться, но работы не боюсь.
А город - большой, и народ в нем разный. Но рабочих много, два завода и ткацкая фабрика. Есть два института – сельскохозяйственный и технический, есть рабфак и школа рабочей молодежи. Я поработаю год, а будущей осенью хочу пойти учиться. Комсомольская ячейка на заводе сильная, и ребята хорошие. Рассказал им про наши спектакли, товарищ Борисова говорит, что непременно возьмет меня, только сначала с документами на работу все решить нужно. Товарищ Андреев говорит, что мне прямая дорога на рабфак, ну да поглядим.
Хлеб здесь продают не такой пышный, как у нас в деревне, с примесью, но вкусный, а сахар дорог, по семьдесят копеек за кило. Как устроюсь окончательно на завод, сообщу. А с первой получки куплю тебе, Аннушка, шелк на платье, как обещал. Фотокарточку, где мы сняты вместе, ношу с собой. Очень за вами скучаю, особенно вспоминаю тебя, Галинка. Матери не перечь, вернусь – спрошу.
На том остаюсь любящий вас сын и брат Иван…».
Из письма И.Курякина родителям, г.Старосельск – дер.Нагорное, 10 сентября 1929
** *
- А чего вы хотите, мамочка? Сейчас все дети болеют. Если вас не устраивает наш садик, мы можем с вами расстаться.
Чего я хочу, думала Наташа. Хочу, чтобы мой сын перестал болеть. Чтобы ходил в садик так же, как другие дети, не орал и не цеплялся за меня каждый раз при расставании – а у меня сердце разламывается, когда отрываю от себя его маленькие лапки. Хочу, чтобы не горячий его лоб щупать приходилось, обмирая от страха, а целовать его по утрам и будить песенкой. Хочу идти на работу, не пряча глаз, потому что опять придется отпрашиваться, впопыхах искать замену или уходить на больничный. Хочу… хочу жить, как все люди, а не так, как сейчас!
Заведующая детским садом «Колокольчик» смотрела на Наташу строго и, пожалуй, осуждающе. Заведующую можно было понять: таких родителей, как Наташа, возмущенных или недовольных, у нее каждый день под дверью стояло… много, в общем, стояло. Ну ладно, не каждый день – садик все-таки считался «блатным», попасть в него трудно, нужны были или связи, или существенная сумма «добровольного пожертвования». Федоровых в «Колокольчик» помогла устроить тетя Ася, работавшая здесь когда-то воспитателем; уже давно на пенсии, а связи все-таки остались – вот и помогло, взяли Андрюшу. И даже обошлись сравнительно малой кровью – всего пять тысяч взноса, и ждать пришлось недолго, каких-то четыре месяца.
Поэтому «возникать» или «качать права», казалось Наташе, в такой ситуации было как-то… неприлично. Взяли тебя – благодари и радуйся. Она долго не решалась на этот разговор. Но после очередной Андрюшкиной пневмонии, когда его вытащили только двумя курсами уколов разных антибиотиков, Сергей как-то вечером попросил ее:
- Ты бы, может, сходила к заведующей, что ли? А, Натка? Может, они в садике что-то хватают? Может, в группе инфекция какая? Другие-то как, тоже болеют?
- Не знаю, - вздыхала Наташа. – Болеют, наверное. Но все равно не так часто, как мы.
- Сходи. По крайней мере, пусть какую-нибудь проверку проведут, что ли… Или их воспитатель там специально морозит? Я слышал, такое бывает – проветривают больше, чем нужно, зимой окна в спальне открывают, чтоб поменьше детей ходило.
- Наша вроде не такая, - усомнилась Наташа. – Андрюха ее вроде любит… она нормальная.
- Все равно сходи. К заведующей иди – они обязаны же следить за здоровьем детей. Или к медику.
Легко сказать, сходи! После того, как тебя взяли почти за просто так и в обход очереди – чего-то требовать?
Не чего-то, сказала бы Эвка, а здоровья ребенку. Короче, балда ты, Наташка, иди уже и говори что-нибудь.
Садик был чистый, очень ухоженный, и, наверное, попасть сюда стоило всех усилий и денег, хоть и очень не лишних для их семьи. Наташа всегда с грустью вспоминала свое детство – у них-то в садике на территориях участков стояли покосившиеся веранды, на которых не побегаешь из-за провалившегося дощатого пола, да кривые железные качели, качаться на которых воспитатели запрещали – чтоб не убились. А тут… молодцы.
Обустроенная территория, отремонтированные, теплые группы, и видно, что ко всему подошли с любовью и вкусом. Узорные железные ворота, яркие цветы на клумбах радуют глаз, забор целый, не сломанный во многих местах, как в других детских садах. На внешних стенах здания – яркие рисунки; на центральном участке – рыцарский замок, почти как настоящий, с башенками, флагами, лесенками внутри. Малыши из средней и старшей группы там прямо клубы устраивают, сидят внутри человек по семь сразу, как воробьи на жердочках. Аккуратные площадки, везде горки, песочницы со свежим песком, большая, с кольцами, брусьями и расчерченными дорожками спортплощадка. Воспитатели рассказывали – десять лет назад заведующая из-за нее в администрации города такой крик подняла, что предпочли не связываться – выделили деньги вне очереди, первым в городе. Да. Их заведующая сурова, но дело знает и за своих малышей горой стоит. Правда, поговаривали втихомолку мамы «из простых», не за всех, а только за тех, чьи родители готовы платить… Но где сейчас по-другому, вздыхала Наташа.
Зато игрушек и наглядных пособий много, пусть даже на часть их скидываются родители. Современные двухъярусные кроватки, уголки для девочек – с кухнями, маленькой посудой и даже плитой, стиральной машиной и посудомойкой… где были такие в Наташином детстве? Уголки для мальчиков – с настоящей железной дорогой и стройплощадкой; Сергей, правда, долго хохотал, когда увидел ее. И кормили вкусно – Андрей уже изнылся, требуя от мамы такую же запеканку, как в саду, и часто отказывался есть дома котлеты «не такие, как в группе». Судя по утренникам, на которых Наташе удавалось побывать, с детьми занимались всерьез – и музыкой, и танцами, и физкультурой. Вот только ее Андрей на занятия почти не попадал – с таким-то графиком болезней.
В кабинете заведующей было тепло и пахло какими-то духами. Глаза после почти бессонной ночи слипались – Андрюшка просыпался каждый час, хрюкал носом, вскрикивал, кашлял. Часов в пять Сергей сменил ее «на боевом посту», но уснуть Наташа толком все равно не смогла – вздрагивала на каждый шорох. Да и заведующая, несмотря на то, что было назначено на восемь утра, приняла ее только в двадцать минут девятого. И еще минут десять разговаривала по телефону; Наташа исподволь разглядывала большой, хорошо обставленный кабинет и потихоньку начинала дергаться. К девяти ей нужно было успеть вернуться домой, чтобы Сережка не опоздал на работу; ей самой только к третьему уроку.
За окном было уже совсем светло, но раскрытые жалюзи почти не пропускали свет, и в кабинете горела яркая лампа. Большой офисный стол, огромный шкаф с кучей папок, кожаный диван у стены… все строго, стильно, богато - видно, что садик может себе позволить многое. И сама заведующая – полная, холеная дама лет за пятьдесят, выглядела дорого и моложаво… и почему-то очень пугающе. Может, это легкий шарфик на шее у собеседницы такого яркого, раздражающе красного цвета, хотя на взгляд Наташи, такой цвет ей, блондинке, совсем не идет.
Да о чем она думает вообще? При чем тут этот шарфик?
- Может быть, у нас в группе что-то не то? – неуверенно пробормотала Наташа. – Может, проветривают чаще, чем надо?
- У нас все согласно санитарным нормам, - ответила резко заведующая (черт, как же ее зовут-то? Начисто из головы вылетело). – Вы можете ознакомиться с ними, если хотите. А вообще вам надо бы с таким вопросом к воспитателю обращаться. У вас Марина Михайловна, очень опытный педагог, очень любит детей. Все дети в первый год болеют, иммунитет так и нарабатывается.
- Не до такой же степени…
- Вот, кстати, насчет степени я и хотела с вами поговорить, - кивнула заведующая (и ведь имя же какое-то необычное! Ираида? Ираида Станиславовна, точно!). – Видите ли… за полтора года вы у нас посещали в общей сложности… ммм… не помню точно, но очень немного. То вы болеете, то заявление на отпуск, то опять болеете. Мамочка, вы не думаете, что у вас просто несадовский ребенок?
- Но мы же не прогуливаем! – робко возмутилась Наташа. – Он болеет, все официально, по справке! И отпуск нам положен – сколько, шестьдесят дней в году? Или больше?
- Видите ли, мама, - в голосе заведующей появилась бархатистость, - ваш ребенок фактически не посещает сад – и занимает при этом место. У нас такая очередь, к нам родители попасть не могут – а вы держите кого-то и при этом практически не ходите. Как какое-то отчетное мероприятие – или вас нет, или ваш мальчик ничего не может сделать, потому что не знал, проболел и так далее. Вы и нас поймите тоже – воспитатель ведь должна показать, чему научились дети – а вы всю группу тянете назад.
- Я занимаюсь с ним дома, - тихо проговорила Наташа, глядя на большой письменный прибор на столе Ираиды Станиславовны – ручка в позолоченном корпусе, карандаш и линейка, и все это в стаканчике в виде цветка, и рядом – перекидной блокнот. – Он не так уж сильно отстает. Но что я могу сделать, если он болеет?
- Закалять его вы не пробовали?
- Пробовала. Не получается. И я же не могу привести его в группу с соплями и температурой, он тогда всех детей перезаражает. Думаете, мне самой в радость сидеть с ним? Меня скоро с работы выгонят!
- Может, вам имеет смысл нанять няню? Или самой уйти с работы?
«Как у вас все просто!» - едва не выпалила Наташа - но не посмела.
- Вы требуете, чтобы я забрала его из садика?
- Я не требую, - мягко сказала Ираида Станиславовна. – Но вы подумайте. Сейчас очень много развивающих курсов для детей, не обязательно посещать именно детский сад. Подумайте. И потом, мамочка, надо же разбираться, почему у вас ребенок так часто болеет! Разговаривайте с врачами, добивайтесь обследования. Это ваш ребенок, в конце концов. А вдруг у него что-то серьезное с иммунитетом, вдруг ему вообще сад посещать нельзя? В конце концов, он же постоянно и других деток заражает. И вообще, если у вас такое сложное положение со здоровьем, вам следовало бы подождать с ребенком. – Ираида Станиславовна посмотрела на нее и понизила голос. – Он у вас желанный вообще? Вам аборт не предлагали?
Жаркой волной злости опалило щеки, возмущенные слова заклокотали в горле. Наташа вспыхнула, выпрямилась возмущенно… сдержалась - последним усилием воли, пониманием, что попали они в этот садик не просто так, и сейчас «качать права»… ладно. Молча встала, выдавила скупое «Досвиданья» и вышла… иначе еще чуть-чуть – и сорвется. Тихо. Главное - успокоиться. Бог с ней, с этой Ираидой Станиславовной.
Аборт!
Предлагали. Предлагали! Только я послала их к черту!
…Собственно, это было их общее решение – и Наташи, и Сергея. Андрюшка был у них желанный. Долгожданный, единственный, вымоленный, выпрошенный. Не то чтобы возраст поджимал, конечно; Наташе, когда она забеременела, едва исполнилось двадцать четыре. Но с самого начала, с двух полосок на заветной палочке, ее охватила такая радость пополам с растерянностью – как, это я? - что закружилась голова. Это правда случилось со мной? У меня точно будет ребенок?
На втором курсе Наташа переболела какой-то редкой, не опознанной и, похоже, не известной врачебной науке инфекцией. Болела долго, тяжело, почти полностью облысела, похудела на восемнадцать килограммов и стала похожа на скелет. В институте пришлось брать академический отпуск и возвращаться домой, в Ивановск. Ее долго мотали из одного отделения больницы в другое, а потом, когда – или вопреки – она стала поправляться, одна пожилая усатая врачиха вынесла приговор: детей у тебя, красавица, не будет никогда. И Сергей знал это с самого начала, еще с того момента, когда мотался к ней в больницу то с банкой бульона, то с яблоками и мандаринами, то с букетами тюльпанов. Он, бывший сосед, десять лет проживший с ней на одной лестничной площадке, таскавший за собой младшую соседку во всех дворовых компаниях, уже отслужил в армии и учился в Краснореченске, в Политехническом университете на строительном, и тоже жил в общежитии. И только благодаря ему Наташа пережила тот жуткий год. Ему единственному, кроме мамы, рассказала она про ту врачиху, а потом заплакала. Сергей обнимал ее за плечи у окна в больничном приемном, молча гладил ее по голове… и, наверное, лучше многих других понимал, как ей тогда было больно.
Волосы потом отросли, пушистые, легкие, стали почему-то светло-русыми и чуть-чуть закурчавились у висков, вес понемногу вернулся, заблестели глаза. Институт, хоть и позже на год, все-таки был закончен. Жить в общаге после болезни она, конечно, уже не могла и перевелась на заочное, вернулась домой, а на время сессий останавливалась в Краснореченске у тетки.
Через полгода после ее восстановления в университете отца Сергея опять перевели по работе – и, по счастливому совпадению, как раз в город, где учился сын. На прощание Федоровы предложили ей, приезжая на сессии, останавливаться у них; Наташа отказалась, но была родителям Сергея за это очень благодарна. Неизвестно, понимала ли Ирина Васильевна уже тогда, к чему дело идет, но говорила она явно всерьез и уж точно искренне.
Несколько месяцев они встречались урывками – то во время Наташиных сессий, то Сергей мотался к ней в Ивановск чуть ли не каждую неделю. И встречи эти стали для Наташи едва ли не самым ярким и счастливым воспоминанием от всей ее студенческой жизни. Он ждал ее возле университета; помогал с курсовыми; поил горячим, хоть и невкусным кофе в кафешке возле общежития; а однажды встретил после занятий с букетом тюльпанов – посреди зимы. Группа, в которую попала после академического отпуска Наташа, была маленькой, очень недружной, и она так и не нашла себе там даже приятельниц, не говоря о подругах. Да и когда им было сдружиться, заочникам? За него, старого товарища Сережку, цеплялась она, как вьюнок за дерево, потому что тяжело было жить – одной, тяжело и непривычно. И когда это ощущение надежности и спокойствия, которое всегда испытывала она рядом с ним, переросло в что-то большее? Он даже поцеловать ее не пытался ни разу, и до последнего Наташа была уверена, что они просто друзья… и втихомолку грустила об этом. Удивлялась сама себе: ну, что нашла в нем такого? Совершенно же обыкновенный, и внешности заурядной – коренастый, всегда коротко стриженый, усы отрастил щеточкой – ну и что, что усы, а глаза небольшие; молчалив и деловит, лишнего, а тем более ласкового слова не вытянешь… когда успел стать для нее самым красивым на свете?
Когда Сергей закончил университет, она училась еще на четвертом курсе. Тот июнь был ветреным, но жарким, и сразу после вручения дипломов, на которое Наташа не попала из-за своего экзамена по зарубежной литературе, примчался к ней. Дождался, когда она выйдет из аудитории – предпоследняя, почему-то ее гоняли дольше других, - на подгибающихся ногах, взмокшая и обессиленная. Подхватил под руку, увел в буфет на первом этаже, долго отпаивал кофе с булочками и смешил анекдотами. А откашлялся, зачем-то пригладил короткие темные волосы, одернул белую рубашку… положил перед ней на стол свой диплом - и маленькую темно-синюю коробочку. И когда, ошарашенная, растерянная, она сжала в ладони тоненькое колечко с прозрачным камнем и подняла на него изумленные глаза, положил ей на губы свои пальцы и сказал тихо:
- Я знаю, о чем ты думаешь. Врачи тоже ошибаются, вот увидишь. А если нет, то возьмем из детдома.
Но в страшные те слова «не будет детей» Наташа до конца так и не поверила. И правильно сделала, наверное, потому что через год и десять месяцев после свадьбы вдруг стала маяться от тошноты по утрам; потом надумала себе кучу болячек – от рака до возвращения той жуткой инфекции; потом ее потянуло на селедку и колбасный сыр. Сергей, глядя одним промозглым мартовским вечером, как жена уплетает уже вторую плетенку сыра, молча оделся, пошел и купил в аптеке на углу тест и вручил ей, не слушая никаких возражений. А увидев две бледные полоски, схватил ее в охапку, прижал к себе и не выпускал долго-долго, молча, зарывшись лицом в русый хвостик на затылке.
И кто скажет после этого, что Андрюшка был нежеланным?
«Нежеланный!» Да она на Андрюшку дышать боялась в первые месяцы. Не могла выпустить его из рук даже на пятнадцать минут – словно сердце свое оставляла в кроватке, а как жить без сердца? Несмотря на то, что роды были тяжелыми и Наташа сильно и быстро уставала, она, вместо того, чтобы прилечь лишний раз, пока малыш спит, ставила стульчик к его кроватке и сидела, смотрела, смотрела на него. Мальчик мой светлый. Красавчик мой.
Андрюшка – если учесть все, чем пугали ее вплоть до самых родов, - родился на удивление здоровым. Ну, не совсем доношенным, конечно, но вполне себе длинненьким, а дотяни он до положенного срока, стал бы и тяжелым, настоящим богатырем. И, в общем-то, первые два года жизни практически не болел – так, два мелких насморка и небольшой подъем температуры после прививки не в счет. Даже диатеза у него не было. И крупненьким получился, и пошел, как полагается, к году – да не ходить, бегать, и говорить начал хоть и поздновато, к двум, но зато сразу и чисто. И не буйствовал больше, чем все дети, хотя бывали дни, когда Наташа просто валилась с ног от усталости; помогать ей было, в общем-то, некому, мама приезжала всего дважды, месяц после ее родов жила у них, а потом – на Андрюшкино годовасие – летом в отпуск. Но все эти два года Наташа боялась поверить самой себе, боялась дышать, чтобы не сглазить – ведь все у нее хорошо. Она самая счастливая на свете. У нее муж и ребенок. У нее теперь есть жилье. К Андрюшкиному двухлетию Сережкины родители помогли им с ипотекой, и теперь Федоровы жили хоть и в небольшой, но все-таки «двушке», не в центре, конечно, почти на окраине. Работа… официальная, с декретным отпуском, будет сидеть до двух лет точно, а там – время покажет.
Что еще надо для счастья?
…Где оно, это счастье?
** *
Вечером пришла в гости Эвка и с порога принесла с собой запах сладких, немного резких духов, круговерть красок и звуков, а еще – коробку вкусно пахнущего, ванильного, с изюмом печенья.. Выбежавший в прихожую Андрюшка сразу ухватил коробку, попытался утащить себе, но был пойман, затискан и зацелован Эвкой, вырвался, лохматый и сердитый, и заявил:
- Я вас, тетя Эва, больше к себе не подпущу. Я уже мужчина, а вы не мама, а чужая женщина.
- Это какая же я чужая? – изумилась Эвка. – Я тебе разве чужая, Андрюха?
Тот засопел.
- Вы не мама и не баба Маша. И не баба Ира. И не Настя. Значит, чужая.
Эвка перевела взгляд на Наташу.
- Настя – наша любовь в садике, - пояснила та.
- И не любовь вовсе, - совсем рассердился Андрюшка. – Я ее защищаю просто, а то ее все время Вадька колотит.
- Иди сюда, мужчина и защитник, - развеселилась Эвка. – Банан хочешь?
- Хочу.
- А поцеловать дашь?
На такой обмен мужчина согласился, в награду получил банан и печеньку и утопал в детскую играть с новым конструктором, подаренным неделю назад на день рождения и еще не успевшим надоесть.
Эвка – на самом деле Эвелина. Бог весть, откуда выкопали ее родители тридцать лет назад это имя. Где обыкновенная провизор в аптеке и наладчик оборудования кондитерской фабрики могли его услышать? А вот услышали же где-то и назвали дочку – может быть, желая притянуть к девочке удивительную судьбу.
Что ж, отчасти тетя Света и дядя Андрей оказались правы. Если судьба у Эвки и не была удивительной – сколько угодно молодых женщин к тридцати годам остаются бездетными и одинокими, то ощущала и вела себя Эвка так, как ни одна из Наташиных знакомых, пожалуй, не стала бы. Даже странно, где она взяла это умение сочетать в одежде цвета, казалось бы, несочетаемые: оранжевый с зеленым, красный с синим – да так, что выглядело это не безвкусно, а ярко и хоть и чуточку вызывающе, но очень оригинально. Длинные развевающиеся юбки, высокие каблуки, распущенные волосы – на висках собраны косички, в которые вплетены, по настроению, то колокольчик, то яркая ленточка или бахрома «под хиппи», то тесьма какой-нибудь птицы – как Наташа подозревала, обыкновенного городского голубя. И сумка всегда пестрая, тоже с бахромой, яркая, и цветастые, разрисованные обыкновенным фломастером туфли, и такая же бахрома на подоле юбки – не было ли у Эвки цыганки в родне? Она всегда громко смеялась, имела свое собственное, отличное от общепринятого, мнение по любому вопросу, менять его не желала… может, оттого и оставалась до сих пор одна. А может, думала Наташа, оттого, что мужчин отпугивало в ней неприкрытое, почти навязчивое стремление выйти замуж – едва ли не за первого попавшегося на ее пути кавалера. Кавалеры, естественно, отпугивались, как тараканы дихлофосом, и бежали. Эвка бурно рыдала на Наташиной кухне, через пару недель успокаивалась и отважно кидалась на поиски новых знакомств.
Они познакомились, когда учились еще на первом курсе. Наташу, как самую безотказную, выбрали старостой группы, и каждый четверг ей, вместо того чтоб успеть поесть на большой перемене, приходилось отправляться на нуднейшее мероприятие под названием «старостат». Неизвестно, чем привлекла она внимание Эвки, уже тогда яркой и необычной, цепляющей взгляды как мальчишек – восхищенные, так и девчонок – оценивающие и раздраженные, но рыжая будущая журналистка (короткий ежик, одна тонкая прядка-расточка спускается до плеча, пушась на конце, свитер, связанный из разноцветных лоскутов, улыбка на пол-лица), поймала ее тоскливый взгляд и вдруг озорно подмигнула. А потом утащила с собой обедать – и они прогуляли четвертую пару. В первую же неделю учебы. Как не стыдно.
Когда Наташа заболела и уехала домой, Эвка не забыла ее. Регулярно и аккуратно писала письма – почему-то бумажные, она вообще не очень любила технику. Приезжала несколько раз, навещала в больнице. Потом приезжала домой. Узнавала, как перевестись на заочное, помогала с бумагами, таскала в деканат под руку, усаживала отдышаться, когда у Наташи подгибались ноги от слабости после хождений по бюрократическому кругу, где-то добывала сладкий чай и отпаивала ее прямо коридоре. Ругалась едва не матом – но не бросила ее, делилась своими конспектами лекций – часть дисциплин совпадали у журналистов и филологов. Надо ли говорить, как Наташа была ей благодарна.
На свадьбе свидетельницей невесты стала, конечно, Эвка; свидетель, высоченный и снисходительно-уверенный в себе Антон, Сережин одногруппник, едва увидев ее, сразу растерял всю снисходительность и до самого конца едва ли не в рот ей заглядывал. Собственно, только Эвку Наташа и считала единственной настоящей подругой – несмотря на то, насколько разные они были. Эвку – и двоюродную сестру Веру, старше ее на шесть лет, с которой, увы, теперь они виделись очень редко – Вера после окончания университета вернулась в Ивановск.
В чем-то Наташа подруге отчаянно завидовала. Журналист, корреспондент сразу в трех местах - в городской газете, в какой-то заштатной многотиражке и еще в областном литературном журнале, куда писала она, по ее же выражению, «редко, но метко», Эвка умудрилась объездить в отпуске и в командировках чуть не полмира. Привозила из каждой поездки кучу фотографий, очень хороших, кстати, в ней явно пропадал фотограф, множество сувениров для Наташи и Андрюшки и рассказы об увиденном, которые рождали в Наташе чувство острой, почти не прикрытой зависти к человеку: вот ведь может почти в любое время просто взять и уехать, и никто ее за это не осудит и не одернет. Если бы ей, Наташе, такую свободу! В юности Эвка ездила везде автостопом и пыталась – еще до болезни - приохотить к этому и Наташу, но та, попробовав пару раз, отказалась: слишком тяжело. На ней, всегда чуточку растрепанной, с крашеными в разные цвета прядями волос, на ее широких юбках и пестрых индийских кофтах точно лежал отблеск веселого южного солнца.
И интересы у нее всегда необычные. То Эвка увлекалась гаданием на картах Таро и приставала к Наташе с предложениями погадать, с рассказами, какая трактовка той или иной карты принята у Кроули или у Уайта. То притаскивала деревяшки, из которых сама вырезала руны – оказывается, сделанные своими руками, они работают лучше, - а потом рассуждала о их значениях и истоках. То прямо на кухне, под ворчание тети Светы, смешивала какие-то пахучие порошки и готовила притирания и ароматы, а потом сдавала их в маленький магазинчик, торгующий «всеми товарами Востока». Суждения ее часто бывали неожиданными и не похожими ни на кого. За это Наташа, наверное, Эвку и любила. И мирилась с ее бескомпромиссностью и высказываниями в духе «сделай так, и будет тебе счастье», без различия и учета мнения собеседника. В конце концов, ее-то, Наташу, Эвка любила тоже и искренне старалась помочь. И не ее вина, если не всегда у нее это получалось.
А еще Эвка всегда с удовольствием приходила к ним в гости и говорила, что у Федоровых очень уютно и ей душой отдыхается.
И Наташа верила. Потому что сама очень любила свой дом.
Казалось бы, что здесь такого? Обыкновенная двухкомнатная квартира – ну ладно, пусть новой постройки, дом кирпичный, комнаты большие, и кухня десять метров. Ремонт – тоже самый обычный, так сказать, базовый – какой сдали строители, в такой и въехали. И мебель – половина еще старая, Сережины родители отдали и диван, на котором спят Сергей и Наташа, и большой шкаф в коридор, и кухонный стол, а остальное они уже в кредит докупали, за Андрюшкину «детскую» до сих пор расплачиваются. Но все, что возможно, Наташа старалась сделать сама. Сама сшила яркое лоскутное покрывало на кровать Вредному Ребенку, разноцветные прихватки и клетчатые шторы в кухню, отчего та сразу приобрела праздничный вид. Сама вышивала (в основном, на летних каникулах) подушечки на диван в большую комнату, раскрашивала красками по ткани – а просто так, интереса ради, зато как красиво получилось! – свой рабочий кухонный фартук. Мебели было немного, Сергей и Наташа сразу договорились, что комнаты загромождать не будут. В так называемой «зале» стояли лишь светло-серые диван и два кресла, компьютерный стол, который потихоньку превратился в Наташин рабочий и был вечно завален грудами бумаг и тетрадей, да комод, который достался в наследство от Сережиной бабушки и благородной своей потертостью и изысканными ручками выделялся среди всего остального, как обнищавший аристократ среди простолюдинов. Зато во весь пол они раскатали огромный яркий ковер - на нем так хорошо было валяться с книжкой, беситься с ребенком, рисовать, лежа на животе, или просто полежать, раскинув руки и ноги, когда вернешься с работы. Ковер этот, едва появившись в доме Андрюшкины десять месяцев, сразу понял, что жизнь у него будет нелегкая. В некоторых местах его перепачкали акварельными красками; в центре комнаты уже виднелись потертости – там, где чаще всего катались по полу, пыхтели и сражались не на жизнь, а на смерть великие борцы Андрей Сергеевич и Сергей Витальевич; пару раз на нем ловили пристроившуюся в недвусмысленной позе кошку, которую прошлым летом сдали «на передержку» уехавшие соседи; а уж сколько раз его изволил намочить Мелкий Вредный, не стоило и считать. Ну, и с чаем-кофе-компотом-соком ковер тоже неоднократно знакомство водил. Словом, трудная жизнь у него была, полная лишений и страданий. А Наташа каждый вечер наступала на него босыми ступнями, рассеянно гладила пальцами ног цветы возле дивана, когда устраивалась с ноутбуком не поработать, а просто так, рядышком с мужем, и тихонько улыбалась – сама не зная, чему.
Эта квартира стала для нее лучшим местом на свете. Окна в одной из комнат и кухне выходили на запад, и летними вечерами, уложив Андрея спать, Наташа подолгу стояла у окна, глядя, как ветки деревьев обливает лучами закат. У них с Сережей была мечта устроить на балконе «зону отдыха» - легкие плетеные кресла и столик, цветы в горшках обязательно разные, и чтобы скатерть с каймой. И пить чай такими вот долгими вечерами, и смотреть в раскрытое окно, как гаснут рваные малиновые облака над крышами домов, как тонет солнце в подсвеченных сзади золотом ветках деревьев, и вдыхать запах разогретой за день листвы, немножко – асфальта, немножко – чая с душицей, которую они собирали, сушили и потом круглый год добавляли в заварку, со смородиновыми листьями с участка свекров, и с сушеным шиповником, который привозила мама Наташи. И жевать булочки, испеченные ею или купленные в кулинарии возле дома – там чудесные булочки, они каждый день свежее пекут, пахнет на всю улицу. И молчать не в одиночку, а вместе и рядом. Потому что вместе и рядом. На всю жизнь.
И пили, и молчали. Осторожно пристраивали кружки и заварочный чайник на табурет, перелезали через завалы из санок, детского велосипеда и Сережкиных лыж, устраивались боком на старой раскладушке, которую доставали, когда оставались у них ночевать свекры или Наташина мама. Прихлебывали чай, смотрели в окно в щелястой раме и иногда целовались.
Вот и Эвка, Эвелина - шумная, непоседливая, смешливая, всегда способная быть в сотне мест одновременно, у Федоровых она притихала, чаще молчала и слушала, чем смеялась и рассказывала; взгляд ее порой становился задумчивым и слегка сожалеющим. И не понять бывало, то ли жалеет она подругу за ее приземленность и, как она выражалась, обыденность, то ли дом и родителей вспоминает, то ли… жалеет о чем-то? Бог весть.
А уж пироги, которые пекла Ирина Васильевна, а часто и Наташа, попробовать никогда не отказывалась. Кондитером мать Сергея была отменным, и невестка не упускала случая у нее чему-нибудь научиться.
- Я тут с таким кадром познакомилась, - заявила Эвка, когда они устроились в кухне: Эвка – за столом, покрытым клетчатой скатертью, Наташа – у плиты, на которой жарилась картошка к ужину. – Ни за что не поверишь!
- Не поверю, - согласилась Наташа, перемешивая картошку. – Пока не расскажешь, не поверю.
- Представляешь, он мулат!
- Кто? – захохотала Наташа, бросая ложку и поворачиваясь к ней. – Мулат?! Эвка, где ты его откопала?
- На выставке в художественном салоне, - гордо ответила подруга. – Я же говорю – ты не поверишь.
- Ну ты даешь, мать! Где ты их всех находишь? В прошлый раз был индиец. В позапрошлый – кубинец. У тебя положительно тяга к лицам вАсточной нАциональности, - передразнила она кого-то неведомого с кавказским акцентом. - Эвка, у вас в роду цыган не было?
- А при чем тут цыгане-то? – оторопела Эвка.
- А при чем тут мулат?
Они посмотрели друг на друга – и захохотали уже вдвоем.
- Так что, - отсмеявшись, возмутилась Эвка, - ты слушать будешь, подруга, или нет?
- Ну-ну, рассказывай… - Наташа ловко нарезала пирог, выкладывала на узорное блюдо, заваривала чай в старом, еще мамином, чайничке.
- Вообще-то я туда идти не хотела: я же, знаешь, импрессионизм вообще не уважаю. Но мы с Ленкой собирались, а у нее свекровь заболела, пришлось срочно в больницу везти, так что, билету пропадать? Тем более, бесплатно достались, да и главный намекнул, что нам потом про это дело статью надо выдать… короче, пришлось. И как знала, Наташка, надела свое любимое красное платье, представь? Ну, прихожу… знаешь, сама по себе выставка слова доброго не стоит, не то что писать о них. Хожу, скучаю, уже прикидываю, как я разгромную статью про них забабахаю. Ну в самом деле, Натка, куда годится – освещение никуда не годится, в зале холодина, картины висят – одна высоко, другая низко, чуть не у пола, и работы-то все старые, восьмидесятых годов издания – неужели поновее не нашлось? Ведь есть же у нас молодые хорошие авторы! И если смотреть более широко, взять хотя бы пару направлений в современной живописи – у нас же свой Союз художников, там такие ребята есть! Мы про них как-то материал делали…
- Ты про мулата давай, - напомнила Наташа, накрывая сковороду крышкой и убавляя огонь. Теперь можно сесть спокойно самой и выпить чаю.
- Да. – Эвка уцепила кусок пирога и жадно откусила сразу половину. – Вкусно как, м-м-м! Так вот, выхожу из зала – на пороге сталкиваюсь с таким мужиком! Аж сумочку выронила. А он так быстренько, изящно ее поднимает, мне вручает – и на чистом русском: «Простите, мадмуазель, виноват». Представляешь?
- Ну и что?
- Ну, что… слово за слово, пошли мы с ним вино пить в «Мон амур».
- И?
- И. В театр сходили, в ресторан пригласил, да не просто, а в «Ижицу».
Наташа присвистнула.
- Вот-вот. Завтра идем опять в театр на «Трудно-легко», а если все будет нормально, то… - она загадочно улыбнулась.
Наташа засмеялась.
- Быстро ты…
- Ага… Ой, Натка, - она потянулась сладко, - какой мужик! Знала бы ты, какой мужик!
- У тебя все «какие», - напомнила Наташа. – Сначала. А потом?
- А потом, - пропела Эвка, - а потом, а потом - суп с котом. Этот не такой.
- А зовут-то его как?
- Марио. У него мать итальянка, а отец негр. А живут в Бретани, а сюда он по работе приехал. Строитель он, с нашими у них контракт.
- Бедная Эвка, - поддела Наташа. – Во Франции ты еще не была.
- Почему? Была. И еще буду. Он меня уже пригласил. Только загранник у меня просрочен, надо оформлять по-быстрому. Но это не проблема, у Михалкина там свой человек.
Михалкин был главным редактором «Правды» и Эвкиным начальником.
- И когда ты угомонишься? – печально спросила Наташа. – Я не про пирог, - замахала она руками, - ешь на здоровье.
- Ни-ког-да, - Эвка потянулась за третьим куском пирога. – Лопну ведь, - проговорила жалобно, - Наташка, зачем ты печешь так вкусно? Я ж в любимую юбку завтра не влезу.
- Еще налить чаю?
- Давай, ага. Прополощусь, столько калорий запить надо. Ты лучше скажи, у тебя-то как дела? Андрей как?
С лица Наташи вмиг слетела улыбка.
- Пока непонятно. Сидим, гайморит лечим.
- То-то я смотрю, он у тебя подхрюкивает.
- Да. Я больничный закрыла, конечно, пока с ним по очереди сидят дед и бабка.
- И долго еще?
- Черт его знает. По опыту – еще пару недель. Хотя б немного в садик походил бы, у них скоро репетиции новогоднего концерта начнутся, ему стихи пообещали дать учить… «если не подведете нас». А я теперь голову ломаю, как костюм шить. Мальчики у них в этот раз будут то ли кузнечиками, то ли снеговиками – пока не решили. Надо ведь уже ткань покупать, а то перед самыми праздниками, как всегда, что-нибудь да навалится.
- Слушай, хочешь, я тебе классную бабку сдам? – спросила Эвка, облизывая перемазанные липким яблочным соком пальцы.
- Какую бабку?
- Ну, она вроде как знахарка, что ли… народная. Лечит.
- Что за бабка? – без особого интереса спросила Наташа. – Помогает?
- Знаешь… да. Мне бородавки вывела недавно, помнишь, какие руки у меня были ужасные? Маманьке моей чирей заговорила. Она… это маманькина знакомая через кого-то, так вот маманька рассказывала, что у этой бабки бабка была лекарем или целительницей, не знаю, теперь вот она, а потом будет ее внучка, ей сейчас двенадцать. Через поколение у них дар передается. И если ты насчет того, что темные силы там или еще что, то не бойся: дома у нее вся стена иконами увешана.
- Да мне уже без разницы, - махнула рукой Наташа, - темная ли, светлая ли – лишь бы помогло.
- Только живет далеко, - предупредила Эвка. – Где-то в Заречье, в самом конце, почти на краю города. Сможешь поехать?
- Смогу, - поколебавшись, согласилась Наташа. – Если подгадать под Серегины выходные, у него вахты сейчас, очень удобно бывает…
- Это как? – не поняла Эвка.
- Ну, они же строители, частники. И работают смотря по заказам и загрузке. Вот сейчас - две недели по двенадцать часов и без выходных, две недели дома. Выматывается, конечно, но… говорит, так даже легче, чем два дня через два.
- Ну, смотрите сами. И кстати, тетка эта денег не берет, имей в виду.
- В смысле? – озадачилась Наташа. - Совсем не берет?
- Совсем. Поверье у них такое, у народных целителей: если деньги возьмешь, не поможет лечение.
- А как же тогда? Как с ней рассчитываться?
- А чем можешь. Ей кто картошку тащит, кто постельное, кто конфеты, кто еще что… в общем, что есть. И знаешь, она бабка-то бабка – ну, в смысле возраста, - но вообще вполне такая адекватная женщина. Всю жизнь учительницей проработала в младших классах, так что и образование, и никаких заскоков. Просто вот дар такой. Она, между прочим, и человек сама по себе хороший, я про нее хочу материал сделать. Дать телефон?
- Давай, - вздохнула Наташа. – Везет мне на учителей.
** *
«От зачатия (!) и до 12 лет родители несут полную ответственность за ребенка во всем, что с ним происходит. Не потому, что "так кто-то сказал", а потому, что ребенок энергетически и информационно подчинен родителям. Мать отвечает за то, как ребенок себя чувствует (энергетика тела)».
Из статьи «Почему дети болеют», сообщество ВКонтакте «Дети – наша жизнь».
Комментариев: 2.
Комментарий от:
_Аленка Кузькина_:
«Здравствуй, чувство вины… Опять мать во всем виновата».
** *
Андрей на выход мамы на работу и себя в садик отреагировал, как и многие дети: начал болеть. Ведь вроде бы все делали правильно, думала Наташа – и босиком ребенок дома бегает, и сильно мы его не кутаем (даже свекровь, на удивление, оказалась в этом очень адекватной), и гуляем каждый день – едва ли не в любую погоду. И до того ведь Андрюшка почти не болел, даже диатеза никогда не было. А вот поди ж ты… из поликлиники не вылезаем.
И если бы только это! Первый садиковый его год дался тяжело всем. По утрам малыш отказывался идти в группу, хватался за мать, дверные косяки, плакал так, что разрывалось сердце. Вечером вцеплялся в Наташу, не отлипал от нее ни на секунду, не давая даже поесть спокойно, устраивал истерики по поводу и без повода. Вечерние укладывания превращались в полуторачасовые концерты с бесконечным «хочу пить, писать, поцеловать маму, конфетку, покушать, на ручки, боюсь спать один, еще раз скажу папе спокойной ночи»… Наташа, и без того устававшая – вторая смена давалась ей тяжело, - выматывалась от раздражения и невозможности заняться своими делами, которых накапливалось множество; ругалась на сына, он опять плакал… а утром просыпался невыспавшийся, и все начиналось сначала. Иногда ей казалось, что Андрей над ней издевается. Иногда вздрагивала от ужаса, вдруг увидев, что сын сильно откатился в развитии назад – часто залезал к ней на руки, отказывался раздеваться и одеваться сам, чуть ли не просил покормить его с ложки. А как разрывалось сердце, когда приходилось будить его зимой, тепленького, вытаскивать из кроватки, тащить по морозу и ветру… Хорошо еще, что садик недалеко – всего в квартале от дома. В те дни, когда у Наташи стояли первые уроки в расписании, сына в садик отводил Сергей.
Но, вспоминая тот прошлый рабочий год, Наташа все-таки не могла сказать, что он был совсем уж беспросветным. Смеялся Андрюшка, по вечерам бросался к ней, раскинув руки, а она целовала его пушистую головенку. Возвращался с работы Сергей, и его усталое лицо освещалось улыбкой. Плыли высоко над головой спокойные облака, пронизанные солнцем, когда она выходила из школы. И восьмиклассники, лбы здоровые, многие на полголовы ее выше, поздравили ее с Восьмым марта… и краснели, паразиты, так же, как их розы. И накатывало устало-радостное «Я люблю свою работу!», когда заканчивался удачный урок. Наташа не задумывалась над тем, зачем работает, и никогда не шла в школу с желанием изменить мир или причинить добро всем без исключения. Ей просто нравились книги и их авторы – и она делилась своей радостью с теми, кто этого хотел.
«Розовые очки», - снисходительно улыбались коллеги-предметники. Или сетовали, что вот ей попались удачные классы, а поработала бы она в пятом «Г»… или в девятых, которым по русскому ОГЭ сдавать, или того лучше – в одиннадцатом. Слушать это бывало неприятно и даже слегка обидно, и рассказывать о своих удачах Наташа старалась теперь пореже. Помочь ей было теперь некому, и учиться учить приходилось самой и на ходу - ходить на уроки к другим, смотреть, слушать, спрашивать… Собственно, Наташа и не против была – да только таких, как Вера Абрамовна, ей больше почему-то не встречалось. Та, помнилось, всегда, если случалось ей сидеть у Наташи на уроках, разбирала ее промахи и успехи. И, несмотря на внешнюю мягкость и деликатность, снисхождения от нее ждать не приходилось. Вот бы кого в завучи!
Кстати, сама Вера Абрамовна как-то рассказала, что стать завучем по учебной части ей предлагали – и не один раз, а трижды.
- Что же вы не согласились? – с интересом спросила Наташа.
- Еще не хватало, - отмахнулась та. – Мое дело – детей учить. А начальников и без меня хватает. Да и старая я уже стала в этих бумажках разбираться…
Но все же, оглядываясь на «додекретную» свою работу в школе, Наташа порой удивлялась, насколько тогда все было иначе. Счастливо, ярко, беспечно, несмотря на то, что она сильно уставала с непривычки. Как быстро и сильно может все измениться за какие-то три года! Да, конечно, три года – срок, и дети, подросшие сейчас, уже не знают, кто такой Гарри Поттер, а ведь когда-то они говорили на одном языке и даже на литературе, помнится, говорили о нем. А после уроков собиралась у нее в препараторской небольшая компания… девчонки-девятиклассницы хохотали, представляя себя в Хогвартсе, гадали, кто на какой факультет мог бы попасть, и даже заклинания придумывали… Где же оно теперь и куда ушло? Или все дело в ней, в Наташе?
Или дело в том, что прежде была у нее возможность задерживаться по вечерам, не торопиться домой, не бежать сломя голову, потому что пора забирать из садика сына? Или она стала слишком уставшей теперь и озабоченной прежде всего здоровьем ребенка? Или резко прибавившееся количество бумаг отбирает время на переменах и после уроков и силы? Или еще что? Она не знала. Но словно не три года прошло, а десяток. А ведь еще классного руководства нет, и нагрузка – не две ставки, а всего лишь полторы. Как же они тянут, учителя, которые работают больше нее и классы ведут? Хватает ли у них сил на то, чтобы жить? Или только дойти до дома, поесть и упасть, потому что с восьми утра до шести-семи вечера на ногах – и так шесть дней в неделю? Но ведь и упасть-то сразу не получается – бесконечная проверка тетрадей, и Сетевой Город тоже куда-то втискивать приходится…
Ладно. Как говорит мама, пока живем – надо работать.
Очень быстро Наташа поняла, что сидеть с сыном на больничном в учебном году… ну, не то чтобы нет смысла, но гораздо хуже, чем работать, перебрасывая Андрюшку с рук на руки. «Рабочая необходимость» в лице бесконечных звонков не давала возможности нормально заняться ребенком, а потом приходилось еще выслушивать нарекания от завуча и «соратников»-предметников насчет слишком частых замен. Ну, учителей понять можно, у каждого своя нагрузка такая, что треснуть впору. Понять можно и завуча – ей зачем лишняя головная боль с перекраиванием расписания: только и гляди, как где какую дыру заткнуть, кого кем подменить, чтобы и уроки в середине учебного дня не выпадали (с последних-то можно и отпустить, но кто программу догонять будет?), и выслушай еще претензии от тех, кого ставишь на эту замену. И, невзирая ни на какой больничный, она почему-то обязана была и оценки в электронный журнал выставлять, и домашние задания вовремя выкладывать и проверять, потому что «ваша обязанность – вовремя брать данные у заменяющих учителей, учебный процесс не должен страдать из-за ваших больничных». Всех понять можно – а ее нельзя?
Кому объяснять, что ребенок лежит на твоих руках тряпочкой и не отпускает ни на минуту? И что кормить его лекарствами нужно по часам, а в перерывах – поить, успокаивать и развлекать, потому что одному ему лежать скучно, а вставать нельзя? У Сергея работа почти без выходных, свекровь занята в университете, про свекра нечего и говорить. А еще есть завтрак, обед и ужин – для ребенка и для мужа, не говоря уже о себе. Не успевая сделать все за короткое время детского сна, Наташа дергалась, злилась на себя и ребенка, постоянно отвлекалась и отвечала невпопад Андрюшке, тот тоже злился и капризничал еще сильнее, начинал ныть. А если удавалось впихнуть сына Сергею или свекрови и сесть все-таки за ноутбук, сразу накатывала вина перед ребенком, и Наташа не могла сосредоточиться уже на работе, то и дело отвлекалась – и в итоге злилась и уставала еще больше. Да и в деньгах из-за маленького еще стажа потеря…
- Что ты дурака валяешь? – негодовала тогда Эвка. – Ты на официальном больничном, какой нафиг электронный журнал, какие контрольные? Это нарушение больничного режима, если что. Это бюджет все-таки, а не бизнес!
- Это школа, - вздыхала Наташа. – Этим все сказано.
- Да плюнь ты на них, Натка, чего ты боишься? Ну, что они тебе сделают? Уволят? Не имеют права. Часы заберут? Да и слава Богу, куда тебе такая нагрузка, ты ж еле ноги таскаешь. Добро бы на частника работала и держалась за свое место, а тут… тьфу!
Наташа только усмехнулась. Ну, откажется она делать неважно что, пока сидит с Андреем, а толку? Все равно разгребать потом ей – и пропущенные часы, и непроведенные контрольные, и за невыставленные оценки с нее потом спросят. Толку протестовать?
Сергей, узнав, тоже разозлился:
- Если уж ты на государственной службе, так пусть и соблюдают все, что положено. Какие, к чертям, контрольные, если ты официально на больничном? Посылай их лесом!
- Не могу, - отвечала Наташа. – Иначе потом жизни не будет.
- Ну, что значит – не будет? – голубые глаза его позеленели, сверкнули негодованием. - Уволят тебя, что ли? Ты одна там такая, кто больничный с ребенком берет?
- Нет, но…
- А хотя, - он почесал затылок и задумчиво посмотрел на нее, - ты права, да. Уволить не уволят, но веселую жизнь устроить они тебе смогут… если захотят. Но все равно! Нет, понимаю, когда в частных фирмах – попробуй пикни, мигом выпнут. Но у вас-то?
И вздохнул:
- У нас, было дело, бухгалтер баланс за полгода в роддоме сводила. – Посмотрел на Наташу, рассмеялся и чмокнул ее в нос: - Правда, у нее зарплата больше.
В общем, ни себе, ни людям.
Поэтому, подумав, Сергей и Наташа решили по возможности как-то выкручиваться, но больничные брать как можно меньше. Во втором семестре удачно легло расписание Ирины Васильевны – один день в неделю оказался у нее свободным. Еще два дня она была занята только после обеда, а у Наташи как раз стояла только первая смена. Сергея недавно перевели на вахтовую работу – две недели без выходных по двенадцать часов, потом две недели отдыха. Правда, временно… и тяжело, неудобно, но… если Андрюшкина болезнь выпадала на его выходные, то Наташа могла работать спокойно – оставлять мужа с ребенком было уже можно, они хорошо ладили. Конечно, приходилось вскакивать ни свет ни заря, чтобы обеспечить мужчин едой на весь день, но… лучше уж так.
А что делать, сейчас многие молодые семьи так выкручиваются. Если нет нянь или бабушек, то – куда деваться? Спасибо еще, что оформление у Наташи официальное, уволить из-за частых больничных не могут… ну, то есть должны сильно постараться. И отпуск летом, и большой, что очень важно.
* * *
«…. и в, общем, дорогая тетя Оля, у нас сейчас все хорошо.
Живем мы с Катей сейчас на Садовников – помните двухэтажные дома напротив цирка? Квартира на втором этаже, и хотя окна выходят во двор, но все-таки не на север, а на запад, и вечерами у нас чудесно. Конечно, места не очень много: кроме двух кроватей, помещаются только шкаф, обеденный стол, что прежде стоял в нашей гостиной, и тот чудесный буфет с цветными вставками, который мы так любили детьми. Удалось также сохранить кое-какие вещи из родительской квартиры, и если все будет совсем плохо, можно рассчитывать на продажу вещей. Даже если понятно, что это путь в никуда.
Соседей у нас трое: семья рабочего с железной дороги; пожилая пара – сапожник с женой; старая дева, служащая библиотеки. Как видите, вполне приличное общество. Рабочий, против ожидания, не пьет, и если бы не его дети, которые, как и все дети на свете, шумные озорники, мог бы считаться вполне приятным соседом.
Катя здорова и, в отличие от прошлого года, вполне бодра духом. Конечно, неудача с университетом стала для нее тяжелой. Но мы ведь этого ожидали; смешно было бы надеяться, что дочери царского чиновника, пусть университетского профессора, разрешат продолжить образование. Наша соседка Эмилия Францевна устроила ее на службу в свою библиотеку. Работы много, но Катя получает карточки как служащая, и вместе с моей рабочей карточкой выходит очень недурно. Мне вообще очень повезло – я, хоть и не занят непосредственно тяжелым трудом, все-таки считаюсь работником завода. Так что жизнь нашу в материальном плане можно даже считать благополучной.
Расскажу немного о своей теперешней работе; мне кажется, она довольно любопытна. Старые друзья отца помогли мне устроиться на завод «Красный партизан». Спросите, где тут литература и какое отношение имею я к партизанам, да еще и красным. Сам не знаю, если говорить честно. Но полтора года назад при заводе открылась газета с поэтическим и вдохновляющим названием в духе советского реализма – «Вперед». А любой газете нужен редактор. За первые восемь месяцев их сменилось четверо не то пятеро, а потом туда пришел я. Конечно, большей частью нужно вычитывать нудные и набившие оскомину тексты о достижениях передовиков производства, и в цехах бывать приходится. Но я общаюсь с самыми разными людьми, и это очень увлекательно – так лучше узнаешь тех, кого теперь выспренно именуют рабочим классом. Большей частью, конечно, это лица, с которыми я предпочел не иметь бы дела вовсе. Но встречаются люди высокого класса, знакомство с которыми делает мне честь. Именно так, в такой вот формулировке. Я благодарен судьбе за эту работу. Впрочем, вы ведь знаете, тетя Оля, что я во многом фаталист. Делай что должно, и будь что будет.
А совсем недавно мне предложили – очевидно, теперь мне доверяют – вести литературную студию (название громкое, на деле это что-то вроде кружка самодеятельных авторов) при заводе. Сначала я посмеялся. А потом согласился – и не жалею. Комнатушка при здании заводоуправления самая маленькая, темная, в ней помещается всего лишь два стола и несколько стульев. Но видели бы вы, какие у нас происходят там споры, какие речи толкают эти непризнанные дарования в защиту своих опусов, как потрясают основы классической литературы поэтической кувалдой молодой советской республики, как принято теперь выражаться.
Уставал я в первое время от этих гениев ужасно. А теперь – забавляет. Да, приходится вдалбливать основы стихосложения – больше всего у нас, конечно, поэтов, я был к этому готов – юнцам, искренне считающим себя гениями, а требования ритма и рифм – устаревшими и ненужными. Но есть и несколько прозаиков… то есть тех, кто сможет ими стать, если будет работать так, как полагается настоящим литераторам – с полным самоотречением. С последним сложнее, конечно. Но среди них встречаются любопытные экземпляры.
Так, есть у нас совсем молодой мальчик Алеша Авдеев – его стихи очень хороши, хотя еще совсем по-детски неумелы и наивны. Но образный ряд замечателен, а несовершенства рифм и ритмики объясняются тем, что он нигде толком не учился, закончил только единую трудовую школу, теперь работает учеником слесаря во втором механическом. Есть токарь Иван Курякин – ему двадцать, пробует свои силы и в прозе, и в журналистике. Кое-какие основы литературного творчества я ему преподаю – из того, чему меня самого успели научить в университете. С ним у нас сложились почти приятельские отношения – нам по дороге, и возвращаясь с занятий, мы часто разговариваем.
Вообще любопытный юноша этот Иван. Деревенский парень, активный почитатель большевиков – вы понимаете, конечно, что я говорю это прежде всего с иронией, но право, его глубокая верность своим идеалам любопытна. И в какой-то мере, наверное, заслуживает уважения. Иван приехал из деревни всего два года назад и теперь изо всех сил грызет гранит науки – учится в вечерней школе, хочет поступать в техникум. Вполне может быть, что и поступит – сейчас есть специальные квоты для рабочего класса. Жаль будет, если со временем этот юноша превратится в одного из тех болтунов, которые высокими лозунгами и казенными фразами прикрывают личную свою материальную выгоду. Я таких не переношу. Но поживем – увидим.
Пока что хватает сил на собственные переводы – и слава Богу. Работаю сейчас над Цвейгом, засиживаюсь до ночи, и жаль времени на сон. Вчера прочитал высказывание, которое до сих пор тревожит: «…по моему убеждению, не может или почти не может быть великих произведений искусства, в которых так или иначе не был бы заложен элемент безнадежности». Каково? Не помню, у кого слышал также: «Поэт – до тех пор поэт, пока голоден», возможно, что и сам придумал или перепутал. Но как печально думать, что творчество – удел лишь тех, у кого болит душа. Именно душа, а не тело; хотя вот ведь и святые подчас удалялись от мира и жили в аскезе, умерщвляя плоть. Не отсюда ли берет свое начало народная поговорка «Голодное брюхо к учению глухо?» Я имею в виду не учебу, конечно, в узком смысле, а любое движение души. Наверное, великосхимники это тоже знают.
Так что последние наши события в какой-то степени даже хороши: и выселение, и денежные трудности. Если бы только не тоска по отцу или маме!
Отец, возможно, писал вам, что его снова перевели, в этот раз на север. Он здоров и пока находится в сравнительно неплохих условиях. Беспокоится о ваших легких, но я уверяю его, что у вас все благополучно. Так что пишите ему почаще, дорогая тетя Оля, благо пока переписка ему разрешена. Бог милостив, и будем надеяться на лучшее.
Очень беспокоится отец о Константине и Владимире. Уже сколько лет от них нет вестей, и остается только молиться и надеяться, что Бог милостив, и они живы. Но так ли это – не знаем.
Что касается внимания тех, о ком вы спрашивали… пока нас не трогают. Но вы же знаете, что сейчас от их заботы никто не застрахован, так что гарантий нашей безопасности и в будущем дать не могу.
Что ж, дорогая тетя Оля, мне пора заканчивать. Я пишу это письмо в перерывах между беготней по цехам, редактурой очередной статьи в «Вестник литературы» и занятиями в студии. Как раз сейчас собираются наши молодые дарования, а потому – позвольте откланяться. Передаю поклон от Кати, она сейчас сильно устает и попросила меня обнять вас за нее.
Всего вам хорошего!
Любящие вас племянники Федор и Екатерина Муромцевы»
Из письма Ф.Муромцева тетке, г.Старосельск – г.Свердловск, 20 августа 1931 года.
** *
Прошлый учебный год - первый рабочий год после декрета - пролетел как-то удивительно быстро. Пролетел, просвистел, минул… Промчался вихрем суматошных дней, чередой звонком, мельканием лиц, кучами бумаг, промигал экраном компьютера. Просквозил запахом первого снега, палой листвы, весенней земли, ярким июньским небом. Прошелестел теплым касанием ладошек сына, ароматом его мягкой макушки, тихой лаской мужа, его неяркой улыбкой осветил зимние темные утра.
За тот год Сергей вроде бы не отдалился от нее, как этого втайне опасалась Наташа. Слышала она истории, как плохо относятся мужья к выходам жен на работу – загружена, устаешь, дома бардак, рубашки не поглажены, ребенок плачет. Рубашки Сергей не носил, футболки при случае мог погладить себе сам и вполне в состоянии был пожарить яичницу, сварить макароны или зайти в магазин за пельменями. Загрузить в стирку свое и детское тоже мог – чего там сложного, спасибо тому человеку, кто придумал стиральную машину-автомат, памятник ему надо поставить на главной площади из чистого золота. Если попросить и выдать список продуктов, заходил в магазин, а со временем сам стал звонить или писать в Вотсап Наташе, выходя с работы – что купить? Вечерами – пусть на бегу, пусть в перерывах между домашними делами – они разговаривали; обо всем сразу, перескакивая с одного на другое, с рабочих дел на детские. Наташа рассказывала ему о минувшем дне, о своих детях и школе, о сыне и его проделках… и эти суматошные минуты стали ей очень дороги, потому что протянули невидимую, но прочную нить между ней и мужем. Сергей, правда, хмурился, видя, как она, уложив сына, садится за старенький компьютер, но молчал… то ли до поры до времени, то ли на самом деле принял и понял ее работу. Да он и сам-то, бывало, когда случался в их «строй-маляр-конторе» аврал и их бригаду бросали с объекта на объект без передышки, не способен был ворочать языком от усталости: приходил домой и падал, едва успев умыться… если не приходилось, конечно, караулить ребенка. А в свои выходные забирал сына и уходил с ним гулять, когда так же, приходя домой, валилась без сил Наташа. По утрам у них вошло в привычку посылать друг другу в Вотсапе коротенькие записочки. «Я тебя лю», «Мой муж – всем мужам муж», «Жена – оплот государства» - от них теплело внутри, согревались замерзшие на остановках ноги, и даже пронзительные ветра, которые всегда накрывали их город весной, становились, кажется, тише.
А может, сблизили их Андрюшкины болезни, думала Наташа, кто знает. Ночные вахты, которые они несли по очереди, когда температура у мальчика держалась по неделе и не спадала; тревога за него; походы по частным врачам, поликлиникам, бабкам, знахаркам… Сергей, кажется, не верил в нетрадиционную медицину, но молчал и исправно возил, когда мог, в разные концы города, а то, бывало, и области. На осторожное Наташино «Как ты думаешь, вот есть тут такая баба Вера….» отвечал, пожимая плечами:
- Решай сама. Если считаешь, что надо – поехали.
Лето дало им передышку. Андрея на два месяца из садика забрали; на три недели они вообще переселились на дачу к свекрам. Андрюшка загорел, порозовел, окреп. Носился босиком, волосы его выгорели до светло-русого цвета – лето выдалось жарким. И урожайным на малину, которую малыш любил, кажется, даже больше сладкого и готов был есть сутками, на завтрак, обед и ужин вместо хлеба.
В большом двухэтажном доме в двадцати километрах от города родители Сергея проводили все лето. То есть не совсем все, конечно – у свекрови сессия, потом заочники, про свекра и говорить нечего. Но на работу они ездили с дачи, а переселялись туда с наступлением тепла, а то и вообще едва сходил снег. Благо, были в доме и туалет, и водопровод – поселок считался престижным, блага цивилизации дотянулись до него уже лет десять как, - и печка, которую не хотела убирать Ирина Васильевна, ей нравилось слушать, как потрескивают дрова.
- С детства люблю, - смеялась она. – Вроде бы, чего там хорошего – дрова эти денег стоят, их возить, пилить надо, топить каждое утро… проще бы обогреватель завести или камин – а вот поди ж ты. Посижу вечером, на огонь посмотрю – и жить как-то легче. Заводи себе, Наташка, печку в квартире. И кота. Универсальные антидепрессанты.
Свекры купили этот участок лет восемь назад, почти сразу, как перебрались в Краснореченск. Дом тогда был «в зачаточном состоянии», по выражению Виталия Андреевича, отца Сергея, в огороде росли всего несколько кустов смородины – прежние хозяева купили его «по случаю» и, видимо, не могли или не хотели обустраивать его, а может, денег не хватило. Вложились в дачу свекры, конечно, хорошо – дом сделали двухэтажным, красивым, с отдельной верандой и маленьким мезонином под самой крышей – туда очень любил лазить Андрюшка и обижался, когда не пускали – крутая лестница. В огороде Ирина Васильевна развела такой цветник, что полюбоваться на ее клумбы приходили с соседних участков. Первого сентября все соседи, у кого были дети школьного возраста, в очередь стояли – просили букеты для учителей. Половину земли заняли картошкой, еще часть – грядками; сверкала гордыми боками теплица, яблоки, если случался урожайный год, свекры не знали, куда девать. Каждый год в феврале, когда наступало время сажать рассаду, Ирина Васильевна клялась:
- Помидоров посажу поменьше, корней пятьдесят, и хватит. И яблони надо спилить, куда нам столько... и перцев много не буду в этом году делать. Куда такую плантацию!
И каждый август начиналась одна и та же история: куда урожай девать? Помидоры закатывались, замораживались, шли в кетчуп и салаты; огурцы солились банками и раздавались всем желающим; варенья из сливы, смородины и яблок варилось столько, что банки не вмещались в погреб. Виталий Андреевич ругался, свекровь клялась, что это в последний раз – и весной все начиналось заново. Наташа никак не могла понять, где и как Ирина Васильевна находит время и силы на такое хозяйство – при ее-то нагрузке в университете и весьма активной светской жизни, регулярных походах в театр и в оперу. А вот находила же – ее джем из яблок с апельсином Наташе нравился даже больше, чем мамино повидло.
И то сказать, с участка кормились, считай, три семьи – два женатых сына и сами родители. Картошка уходила за зиму вся. Соленья – почти все. Варенье… когда как, конечно, но приезжать в гости к многочисленным родственникам с баночкой чего-нибудь экзотического давно стало любимым развлечением свекрови. Родственники, что правда, всегда принимали подношения с благодарностью. А яблочное варенье, простое яблочное варенье очень любил Сергей, любил больше всяких магазинных джемов и конфет, мазал его на хлеб и запивал большим количеством чая. Смеялся и говорил, что в раннем его детстве это было единственным лакомством. Да Наташа и сама помнила те времена в Ивановске, когда не иметь огорода считалось странным и осуждалось, соседи наперебой угощали друг друга «свеженьким, только сегодня с грядки», а рецепты солений-варенья-салатов ходили по рукам и сравнивались ревниво и придирчиво, хранились бережно в потрепанных, засаленных тетрадках с рецептами. Они и выживали только благодаря этим огородам, что же удивляться, что родители никак не оставят старые привычки?
Саша, старший брат Сергея, правда, время от времени ругался на мать: зачем тебе это надо, сад нынче – дорогое удовольствие, тратится больше, а купить все это можно на копейки. Но от кабачков и тыквы, от привозимых всю зиму картошки, моркови, лука и банок с огурцами и джемом никогда не отказывался.
После окончания сессии Ирина Васильевна, если не бывала занята в приемной комиссии, выбиралась в город только по крайней необходимости. Она ни за что не соглашалась поехать отдыхать в Турцию, Египет, Крым, еще куда-то, куда едут сейчас большинство россиян. Смеясь, объясняла:
- Намоталась я по разным местам столько, что путешествовать не тянет. Тайги и гарнизонов на мой век хватит, а курорты не люблю. Отдыхать мне скучно, я лучше вот со своими цветами…
- Мам, - убеждали ее и Сергей, и Саша, - ну почему обязательно тайга? Ну съездите вон в Питер с отцом, на белые ночи посмотрите.
- На белые ночи у меня сессия, - отмахивалась мать. – А в Питере мы были... бррр! Сплошные дожди да холод, и никакой ребе романтики. А флоксы свои я на кого оставлю?
Сергей с Наташей переглядывались и улыбались.
Была и у них мечта – доехать-таки когда-нибудь до Петербурга. Туда очень хотелось Наташе, которая кроме Краснореченска, Ивановска и Москвы – со школьной группой в пятом классе – нигде не была. И в Чехию – хотел Сергей. А совместную идею выбраться в Италию они откладывали до тех неопределенных времен, «когда подрастет мелкий, поедем все вместе».
Но пока что все упиралось в деньги. На лекарства и частных врачей уходило много, и Сергей уже стал подыскивать подработки. Наташа отговаривала:
- Ты и так на износ работаешь, а если свалишься? Вон к концу вахты ты какой? – и вспоминала старый анекдот: - Да уже совсем никакой.
- От работы дохнут кони, - отшучивался муж, - ну я бессмертный пони.
На даче оказалось неожиданно весело.
Этот поселок, бывший раньше большой деревней, а теперь состоявший из старух разной степени ветхости, теперь оживал только летом – за счет дачников. С мая по сентябрь наполнялся он запахом выпечки и звуками музыки, гудел гомоном голосов и детскими криками. Старикам подкидывали внуков, племянников, а сами появлялись на выходных – мало кто, как Федоровы, жил здесь по три месяца, не у всех отпуск летом, да еще такой большой, «педагогический». «Вот он, плюс нашей работы, - говорила Ирина Васильевна». На выходных поселок не затихал до глубокой ночи. Люди ходили друг к другу в гости, купались при свете луны и на закате – озеро хоть и неблизкое, но глубокое и чистое, с прозрачной и очень холодной водой. Наташа сначала не пускала туда Андрюшку, боялась – простудится, но он с таким удовольствием и азартом плескался, научился нырять и – дивное дело – почти перестал кашлять.
Идти к озеру нужно было далеко: сначала по главной и единственной поселковой улице, потом мимо зарослей малины, под горку, с полкилометра, тропинка петляла, разделялась и сходилась вновь, ныряла в лес… и такой сосновый аромат висел в воздухе, такая царила тишина и прохлада – хотелось застыть на месте, прислониться к дереву и пустить корни, остаться там навсегда. Андрею, правда, все эти нежности были пока безразличны, он рвался вперед, бежал впереди матери, торопясь скорее увидеть впереди голубой край воды. А Наташа нарочно замедляла шаг, стараясь надышаться – на весь день, на весь год, впрок. Если шли втроем, то «мальчишки» убегали вперед, а она прижималась к какой-нибудь сосне и закрывала глаза, слушала, слушала неумолчный шум ветра в ветвях, дышала полной грудью – за вчера, за сегодня, за завтра. И робко, неуверенно думала, что, наверное, это и есть настоящее счастье.
Ходили купаться они по утрам и вечерам – днем слишком жарко, дорога обратно – в горку – была для Андрея еще тяжеловата, а тащить его на себе мог только Сергей. Ирина Васильевна возилась в огороде, Наташа занималась, в основном, сыном. Хозяйкой свекровь была не идеальной, трудовых подвигов от Наташи не требовала; ее вполне устраивали макароны на ужин и мытье полов раз в несколько дней, если не было дождя и грязи – то и реже. Она не заставляла стоять у плиты, не поджимала презрительно губки и, казалось, всегда была всем довольна. По своей воле Наташа взяла на себя уборку через день – ей нравилось мыть дощатые полы, нравилось ощущение и запах мокрых досок, чистое крыльцо радовало взгляд. А еще она любила собирать малину – вернее, обирать наперегонки с ребенком, который пасся в густо разросшихся кустах по периметру участка чуть не круглые сутки, когда не спал и не купался.
В конце июля Наташа с Андреем уехали к маме, в Ивановск. Вот где она по-настоящему отдохнула! Глубоким, спокойным, трогающим не только тело, но и душу отдыхом и светом были наполнены те дни. Она сама не ожидала даже, что так соскучилась по матери. Все-таки в родном доме и в доме свекрови – огромная разница! И пусть родной уже давно стала для нее квартира на Ленинском проспекте, пусть лучше всего бывало ей там, дома – все равно. Мамина забота, при всей ее – подчас излишней – опеке… это так здорово, когда видишь маму несколько раз в год. Мария Сергеевна очень скучала и по дочери, и по внуку, и когда они приезжали, не знала, куда усадить и чем накормить.
В небольшой маминой квартирке ничего, казалось, не менялось. Разве только цветов на окнах прибавлялось год от года. Все те же с детства знакомые часы с боем, оставшиеся еще от деда. Те же старенькие диван и кресла, тот же потертый кухонный гарнитур, купленный, кажется, еще в ту пору Наташиного детства, когда жил с ними отец. И то, откуда бы лишние деньги у библиотекаря?
Взять отпуск к приезду дочери у мамы получилось только на неделю. Лето, все детные сотрудники стараются подгадать отгулы, отпуск или выходные к школьным каникулам. Из всего штата в библиотеке осталось трое, и пусть летом работы у них меньше, Марии Сергеевне приходилось задерживаться не раз и не два. Тогда дочь с внуком заходили за ней вечерами. Наташа с наслаждением вдыхала неповторимый, непередаваемый запах книг, вытягивала с полки уже читанные-перечитанные – и пропадала для мира. Андрюшка бегал по всем коридорам, заглядывал в отделы, где его обязательно угощали пряниками и конфетами и вообще очень стал всеобщим любимцем – как в свое время и Наташа. Пил чай с сахаром вприкуску, которым поила его техничка Мадина, болтал напропалую, листал книжки с картинками в читальном зале для дошколят и быстро, пока не увидела и не отобрала мать, кидал в рот конфеты и печенье, которые, нимало не смущаясь, требовал от библиотекарей.
Днем они ходили гулять в городской парк. Андрюшка катался на карусели и хохотал, кормил голубей, подружился с соседской девочкой на год старше и однажды шепотом признался, что влюбился и женится «только на Лизе, ты слышала, мама? Не забудь». На пирожках, которые пекла бабушка почти каждый день, он округлился, обзавелся щечками и крепким, упругим животиком. Наташа и сама с тревогой застегивала утром пояс джинсов или шорт – кажется, парочка лишних килограммов прицепились-таки, но потом успокаивала себя: в учебном году все слезет! После ночных дождиков на асфальте весело сверкали лужи, Андрюшка лез в них босыми ногами и радостно топал, разбрызгивая вокруг мутные капли. Наташа, несколько раз попав под летний ливень, тоже снимала босоножки, шлепала босиком, с удовольствием чувствуя, как щекочут пальцы бегучие струи. Волосы ее, как и у сына, выцвели и пушились больше прежнего.
Может быть, отдых потому так сладок, что не бывает долгим, думала Наташа. А преврати его в обыденность – и надоест, даже самый изысканный и желанный. Август, совсем скоро возвращаться; вроде бы и не хочется, но – уже тянет, туда, домой, прочь от ленивой расслабленности, к напряженному ритму рабочих будней, к осени, чье уже близкое дыхание можно уловить в золотых прядях в листве берез, в первых падающих на землю листьях.
Как-то раз, уложив на дневной сон Андрюшку, мама затеяла перебирать старые фотографии и документы. Вывалила большую коробку из-под миксера, набитую доверху, на диван и аккуратно, по какому-то ей одному ведомому принципу раскладывала в кучки старые, пожелтевшие фотографии, листочки, папки и документы. Наташа сидела в кресле с вышивкой и, лениво улыбаясь, сначала поглядывала на мать, а потом перебралась к ней и с любопытством вытаскивала из кучи то одно, то другое фото. Все это она, конечно, помнила с детства, мама не первый раз затевала такую вот уборку, но обычно все сводилось к перекладыванию их из одной стопки в другую. Наташа часто предлагала ей выбросить хотя бы часть фотографий – например, те, на которых были изображены не родственники, а какие-то совершенно незнакомые люди. Их, наверное, помнили бабушка и дед, знали, кому и кем они приходятся, эти снимки были для них дороги – но для Наташи-то с мамой это зачем? Для чего хранить то, что для тебя не имеет ценности?
Вот, например, эта молодая женщина в светлом платье – кто она? Мама не помнит, не знает, Наташа – тем более. А вот эта веселая компания – судя по желтизне бумаги и нечеткости снимка, это примерно шестидесятые годы, любительская фотография – скольких из них мама может назвать по именам? Кто они ей? Зачем это хранить? Но на все у мамы был один ответ: вот умру я, можешь хоть все выбросить, а пока я жива – не трожь.
Наташа аккуратно раскладывала свидетельства о рождении, браке, смерти в одну кучку, аттестат и диплом мамы, свое свидетельство об окончании школы – в другую, остальные бумаги – в третью.
- Смотри, - мама протянула ей снимок, - найдешь меня здесь?
Наташа улыбнулась, щурясь от бьющего в окна солнца. Конечно, найдет, сколько раз повторялся у них этот разговор. Первый класс Ивановской средней школы, шестьдесят седьмой год – девочка с короткой аккуратной стрижкой в первом ряду, третья слева. Маленькая Наташа немного была похожа на нее…Черные фартуки, темные платья, аккуратные банты в косах у девочек, коротко остриженные головы мальчишек. Немолодая и, судя по всему, строгая учительница в темном платье с аккуратным белым воротничком – в центре. Так странно смотреть на эти лица – кажется, что они совсем другие, не такие, как нынешние дети. Или просто желтоватый оттенок бумаги производит такое впечатление?
- А вот здесь – помнишь?
Совсем свежая фотография – Андрею год. Пухлощекий, ужасно серьезный пацан, вылитая копия Сергея, мрачно смотрит в объектив. Кепка с забавными ушками набекрень, комбинезон с вышитым зайцем и морковкой на груди. У них было мало Андрюшкиных «бумажных» фотографий – почти все снимали уже в цифровом виде. А это фото тогда очень понравилось маме, и они распечатали несколько копий специально для нее.
Наташа наугад вытянула из груды старых снимков один, взглянула.
- А это кто?
Молоденькая, совсем юная девушка в белом платье, в пышных косах – белый цветок. Улыбается смущенно и радостно, словно не верит: это действительно правда? Вздернутый нос, большие глаза, мягкие черты лица, мягкая фигурка… солнечный луч на пожелтевшей бумаги очертил ее золотистым контуром. Не красавица, но какой же светлой, неуловимой прелестью веет от всего ее облика! Рядом – молодой мужчина в темном костюме, смотрит внимательно и вроде бы строго, но в то же время с каким-то азартом и нетерпением – скорее, что там еще будет, впереди? Выше своей спутницы почти на целую голову, черты лица странно знакомые, четкие, большие тяжелые руки выдают рабочего, что называется, «из низов», а взгляд – человека, привыкшего добиваться всего самостоятельно. На обороте дата – 1935 год – и короткая надпись: «На память».
- Не знаю, - мама покачала головой. – Я у бабули спросила как-то, а она нахмурилась и забрала у меня этот снимок. Велела только о них никогда не спрашивать. Я краем уха слышала потом, что это какие-то их родственники, но почему-то про них никогда не вспоминали и не рассказывали. Хотя бабуля очень любила всю свою родню, отношения всегда поддерживала. И меня учила: что бы ни случилось, родня всегда поддержит и поможет. Их много у нее было, и братья, и сестры, и их дети. Я вот с двоюродными отношения поддерживаю, а ваше поколение – уже нет. Плохо это, доченька. Надо родственников знать и помнить.
- Теперь жизнь такая, - вздохнула Наташа, рассматривая фотографии, свои детские грамоты за хорошую учебу в начальной школе – все такое знакомое, не первый раз они с мамой все это разбирают, и каждый раз все превращается в вечер воспоминаний. Уже вроде бы все истории тысячу раз известны, но – половина забыта, а вторая половина слушается по сотому кругу словно впервые, как детские сказки, как истории «Мама, расскажи, как вы раньше жили». Хорошо жили… хорошо уже тем, что все это осталось в прошлом и оттого дорого и бережно хранится в памяти.
Все вперемешку. И нынешние, уже цветные, фото, и старые, черно-белые, и те, из семидесятых годов, с неуловимой печатью не то покоя, не то ожидания… или это только кажется Наташе, которой в ту пору еще не было? Улыбки на знакомых и незнакомых лицах, несовременная одежда, молодые взгляды – отчего ей кажется, что тогда все было легче и спокойнее, чем теперь? Или это всего лишь мамины воспоминания, в которых «деревья были больше и трава зеленее», потому что молодость? Как знать.
Вот еще бабушка – совсем молодая. Вот мама – школьный выпускной вечер, коса вокруг головы, синее платье с короткой пышной юбкой… странно, все девушки на фотографии стриженые, а она – с косой, такой же светло-русой и пушистой, какая была в детстве у Наташи.
- Жаль было отрезать, - улыбнулась Мария Сергеевна. – Вернее, не жаль, а родители запрещали. Подстриглась я, когда уже ты родилась.
А вот еще фотография: семья. Прабабушкина, судя по всему. Сразу видно – довоенный, если не раньше, черно-белый, уже нечеткий. Напряженные лица, позы почти деревянные, одежда – явно самая лучшая, парадная, специально для съемки наряжались. Как же, тогда съемка на фото была событием, к нему готовились загодя, особенно в деревнях, Наташа читала. Если уж выбирались люди в город или фотограф вдруг по какой-то причине приезжал в деревню, так это едва ли не важнее Рождества или там, скажем, дня рождения считалось и обсуждалось потом целый год. Родители сидят в центре; мать – в ярком платке, цвет на черно-белом снимке не разберешь, отец – в пиджаке, новом, стоящем колом, большие узловатые руки неумело сложены на коленях – нечасто ему доводится так сидеть. Вокруг стоят, видимо, дети… а вот и Наташина прабабушка – девчонка совсем, и до чего же мама на нее похожа и лицом, и фигурой.
Ой, а откуда здесь тот мужчина с первой фотографии? Здесь он явно моложе, еще юноша, но сомнений нет – тот же самый. Такие же яркие глаза, та же полуулыбка в углах губ. Если это семейная фотография, кто он им?
- Мам, гляди, - протянула Наташа снимок. – Здесь кто есть кто? Вот это, понятно, твоя бабушка Галя, ее я помню, ты показывала. А остальные?
Мама прищурилась, вгляделась…
- Так… Маленькая – это баба Аня, бабулина сестра… надо же, какая она красивая была. А я ее помню совсем старенькой… мы и виделись-то нечасто, что-то бабуля с ней не ладила к концу жизни. Это вот мальчик - бабулин брат Сергей, я его не помню, он рано умер. Это, понятно, ее папа и мама.
- Ну! А этот – кто? Смотри, это же тот парень вот с этой фотографии, где подпись, - Наташа выхватила ее из груды. - Так он им тоже сын, что ли? Или родственник? Или как?
Мама озадаченно посмотрела на нее:
- Не знаю я, доченька... Может, и сын, а может, просто знакомый.
- Да ты посмотри, они же похожи все! Вот этот мужик и их отец! Ведь похожи?
- Вроде есть немного…
- И я о чем! – в Наташе проснулся азарт, она и сама не понимала, чем зацепило ее это несоответствие. – А ты про него ничего не знаешь! Неужели никто ничего не рассказывал?
- Ай, Натка, - отмахнулась мама, – да тогда все, что угодно, могло быть! Мало ли, почему бабуля про него не говорила. Может, он выслан был, или расстрелян, или враг народа, или еще что… Они же раскулаченные были, бабуля моя с семьей, я же тебе рассказывала...
Рассказывала. И про то, как раскулачили и выслали семью крестьян - отца отдельно, мать и детей отдельно, и больше они об отце ничего не знали – жив ли, умер ли… Только в пятидесятые, когда стали возвращаться из лагерей те, кто был осужден при Сталине, приехал к бабушке какой-то мужчина, кажется, сосед их из деревни, и рассказал: отец ее расстрелян как враг народа. И про то, как бедствовали они в первые годы в Казахстане, жили сначала в землянке, потом в бараке… прабабкин брат Сергей погиб в сорок втором, сам пошел на фронт добровольцем – искупить и оправдать… а может, просто устал жить в нищете, кто теперь разберет? И о том, как маленькая Аня, сестра прабабки, воровала зимой картофельные очистки на свалке возле заводской кухни; попадись на этом деле взрослый – посадили бы, а ребенку проще, ребенку убежать легче. Немного было этих рассказов, потому что говорила об этом прабабушка мало и скупо. Порой Наташа жалела, что не знала ее живой, не успела застать… судя по маминым воспоминаниям, тетка была та еще, суровая… впрочем, иные, наверное, тогда не выживали.
Семья их никогда не считалась богатой. Так, середнячки – две коровы да лошадь, крепкий дом и пятнадцать гектар земли. Если верить маминым рассказам и воспоминаниям Наташиной бабушки, выслали их потому, что кому-то из деревенских активистов приглянулся их большой, красивый дом. «Отдали их дом бедняку, а тот его в первую же зиму по пьяному делу спалил», - сказала как-то бабушка. Правда ли так было, нет ли, теперь не разберешь. Но вот то, что могила высланного отдельна отца – он приходился Наташе, получается, прапрадедом – неизвестна, было правдой: в свидетельстве о смерти, сохранившемся каким-то чудом, не указано ни место смерти, ни причина, только дата – тысяча девятьсот тридцать седьмой год.
На Урал Курякины перебрались уже в шестидесятых. Вернее, и не Курякины уже, а Нагорнова – Наташина прабабушка вышла замуж за молодого строителя и уехала с ним сначала на комсомольскую стройку, потом муж «пошел в гору», и мотали его по всей стране, пока не осели наконец в Ивановске. С сестрой прабабка переписывалась, с ее детьми поддерживал связь уже Наташин дед, а вот у мамы с троюродными братьями-сестрами отношения уже не выходили за рамки поздравлений с Новым годом и с днями рождения. И то сказать, слишком дальней уже получалась родня, да и виделись они только в детстве… где тут дружбу водить.
Мама задумчиво поглаживала пальцами ветхую фотографию.
- Всю жизнь потом боялись и прятались, не вспоминали и не рассказывали. Может, это кто-то из их оставшихся родственников, кто не попал под это дело. Не знаю. Бабуля мало рассказывала, а папа мой и вовсе почти ничего не знал. Ты ведь по истории в школе проходила, какое тогда время было. Если враг народа, то всю семью загребали; может, и у них так же?
- А может, нет?
- Скорее всего, да. Иначе почему бы, если он правда родственник, за столько лет от него больше ни писем, ни фотографий никаких нет?
- А может, - оживилась Наташа, - он за границу уехал, а они скрывали! Я читала, раньше иметь родственников за рубежом было нельзя… у Сережки тоже кто-то из родни вот так нашелся – лет десять назад всего, потому что прятались да боялись. Вдруг и тут так же?
- Кто теперь разберет, - вздохнула мама. – Все может быть…
Через две недели, уже в середине августа, приехал Сергей – у него закончилась очередная «вахта». На какое-то время Наташе показалось, что она снова маленькая, то есть не маленькая, а просто еще не замужем, живет с мамой, и с Сережкой они только встречаются. А Андрей – не сын, а шкодный и любимый младший братишка, которого у нее никогда не было. Так расслабилась она за это дето, такой беспечной девочкой – еще до всего, до болезни и замужества – себя почувствовала. На выходных они оставляли ребенка на маму и на весь день уходили, а то и уезжали из дома. Катались по городу, вспоминая детство, целовались в парке, ели мороженое, несколько раз ходили в кино, с грустью вспоминая прежние уютные кинотеатры. Теперь-то кинозалы были в больших торговых центрах – чистота, мягкие кресла, кондиционер, большие экраны и хороший звук, а Наташа с Сергеем еще помнили продавленные стулья и мороженое в буфете перед сеансами. Ездили в лес – леса в округе до сих пор были богатыми, хоть и изрядно загаженными «любителями культурного отдыха». Каждый раз они брали с собой несколько больших мусорных мешков, рукавицы и собирали особенно заметный мусор – банки, пластиковые бутылки, пачки из-под чипсов, целлофановые обрывки, сколько могли унести, выбрасывали потом в ближайший мусорный бак. Сергей ругался, конечно; он, первые десять лет жизни проведший в маленьком городке в Сибири, природу любил страстно и самозабвенно, хотел в детстве стать лесником. Не срослось, но лес он продолжал любить, уважать и по возможности беречь.
В будние дни они брали с собой на прогулки сына и ходили, конечно, меньше. Но Андрей, несомненно, был полностью счастлив в это лето. И мама с ним – и так долго никуда не торопится, и ругается меньше, и веселая почти всегда. И баба Маша рядом, кормит вкусностями. И папа непривычно никуда не уходит, не торопится, не занят, таскает на плечах и покупает – тайком от мамы! – мороженое, не говорит «Ты болеешь, нельзя». Ну и да – не надо пить лекарства, не хлюпает нос, не мучает кашель. Что еще нужно для счастья?
Андрюшка находился сейчас в самом расцвете почемучного возраста, и над его фразочками хохотала вся семья. Баба Маша завела специальную тетрадку, и по вечерам, уложив сына, Сергей с Наташей читали ее и смеялись.
Готовила Мария Сергеевна так много и вкусно, что к исходу второй недели Сергей возмутился и потребовал «сбавить обороты»:
- Если дальше так пойдет, - заявил он как-то утром, пытаясь застегнуть джинсы, - то мне всю одежду менять придется! Хватит! Я заявляю протест и…
-… и наконец-то стал похож на человека, - перебила теща. – Не стыдно матери обратно сдать. А то приехал – кожа да кости, страх один. Ира мне только спасибо скажет!
- Она-то скажет, - уныло согласился Сергей, разглядывая последнюю дырочку в ремне. – А я? А я штаны мои?
- Новые купите, - утешила Мария Сергеевна.
- И мне, - так же уныло подала голос Наташа. – Мам, ну ты правда… хорош уже печь!
- Да, - вмешался сидящий верхом на подлокотнике дивана перемазанный красной пастой Андрей, - баба, хорош уже капусту делать! Я пирожки больше люблю. Испеки лучше еще с повидлом сегодня, ладно?
- Предатель, - фыркнул Сергей и сгреб сына в охапку. – Все, Андрюха, не буду тебе больше мороженое покупать! Выбирай – или я и мороженое, или баба и пирожки.
Малыш задумался.
- Пирожки, - решил он. – А мороженое мне баба обещала.
- Подхалим, - печально заключил Сергей.
Конец лета подпортил только звонок завуча. Точнее, одной из завучей – по научной работе, Виктории Михайловны.
До конца отпуска оставалась еще неделя. Через три дня Федоровы собирались уезжать домой из Ивановска, и теперь Наташа и Андрей старались как можно больше времени проводить с мамой и бабушкой. Было воскресенье, утро подумывало, не перейти ли из разряда ранних в разряд «не пора ли вставать», а Наташа валялась в постели лениво рядом со спящим Сергеем в предвкушении сырников и сонно щурилась на завитки люстры. Из кухни уже тянуло ароматом, слышался звон посуды – мама возилась с завтраком. Телефон выдал мелодию, настроенную для группы «Работа», и Наташа напряглась. Кому бы это в такую рань и зачем?
Это оказалась Виктория Михайловна. Едва поздоровавшись, даже не интересуясь, удобно ли говорить в такое время, не рано ли, напряженно и почти гневно вопросила:
- Наталья Александровна, почему у вас курсы не пройдены?
- Не поняла, - оторопела Наташа и торопливо выскочила из комнаты, чтобы не разбудить сына и мужа. – Какие курсы?
Какие курсы, если сырники, воскресенье и муж и мама рядом? Соображать же надо, а у нее сейчас с этим плохо. Все на свете учебные дела за два месяца начисто вылетели из головы.
- Курсы повышения квалификации! Вы обязаны были пройти их до конца учебного года!
- Как это? – еще больше оторопела Наташа. – Почему? А мне никто ничего не говорил…
- Вы должны были знать, - отрезала завуч. – Всем объявляли. Поэтому будьте любезны, во-первых, написать объяснительную, почему до сих пор не прошли. Во-вторых, до первого сентября их нужно пройти. Школа оплатит, если заключите договор и предоставите квитанцию до конца августа.
Наташа растерялась так, что не успела ни спросить толком ничего, ни ответить – Виктория Михайловна уже отсоединилась.
Ничего так себе подарочек. Какие курсы и почему, где она их должна искать – летом, почему так срочно… короче, множество вопросов, ответов нет ни на один, и главное – снова это вечное «срочно вчера».
«Спасла от смерти через панику» сестра Вера, забежавшая в гости к обеду – «на минутку, попрощаться, а то мы на три дня уезжаем и не встретимся». Наташа судорожно шерстила интернет, выискивая хоть что-нибудь подходящее, пусть дистанционно, но прямо сейчас. Нашлось-то много, только стоили они недешево, и на всех обучение начиналось в сентябре. Сергей вздыхал, глядя на спину жены, Андрей ходил обиженный и надутый - ему накрылась совместная поездка в парк. Специально было обещано – все вместе, и мама, и папа, и бабуля, и купим тебе шарик и сахарную вату, а теперь что же? Нехорошо так поступать, граждане, несправедливо! Ему предлагали поехать вдвоем с папой или втроем, взяв бабулю, но выпадение мамы из этой картинки Андрея категорически не устраивало.
Вера, выслушав сбивчивые и нервные объяснения сестры, решительно посоветовала:
- Завуча – в пень! Или в лес!
- Почему?
- Потому что. После декрета ты должна пройти курсы и потом аттестоваться через три года после выхода. То есть в течение трех лет. Три года прошли?
- Нет…
- Вот! Это первое. Второе – чтобы отправить тебя на курсы, нужен приказ директора и твоя в нем роспись. Ты приказ читала? Подписывала?
- Нет…
- Тогда какие могут быть объяснительные? Забей. Никому ничего ты сейчас не обязана, догуливай отпуск спокойно, выходи на работу и подыскивай себе подходящие курсы. У тебя времени еще – вагон.
- Но Виктория…
- В пень! Это ее ответственность, а не твоя, вот она и бесится.
- Точно? – Наташа недоверчиво всмотрелась в лицо сестры, ища подвох.
- Клянусь, - рассмеялась Вера, – вот чтоб мне пять лет классное руководство не спихнуть! Балда ты у меня, Наташка... Ты хоть иногда зубы показывай, что ли, что ж ты все время размазня такая? За свои права воевать надо, а не соглашаться!
- Их сначала знать нужно, права эти, - вздохнула Наташа, с облегчением закрывая браузер.
** *
В последние дни августа в школах обычно спокойно. Учителя выходят из отпуска, еще лениво расслаблены, больше болтают, чем занимаются делами – работать пока никому неохота. Делятся фотографиями и впечатлениями, хвастаются загаром и новыми прическами и нарядами – к этому дню все стараются обновить гардероб. Вздыхают, глядя на списки классов, в которых по закону подлости именно в последние дни августа вносят внезапные правки: один выбыл, второй прибыл… То «проснулся» двоечник-девятиклассник, который не смог поступить ни в один колледж и вернулся в родные стены, по месту прописки его обязаны взять. То кто-то хочет перейти из своего класса в параллельный. То приходят новенькие, почему-то дотянувшие до конца каникул. А еще только тридцать первого августа окончательно утверждается нагрузка учителей на будущий учебный год, можно вдруг узнать, что тебе дают двадцать два часа вместо двадцати шести, как было запланировано, или наоборот – тридцать четыре вместо двадцати восьми. Или внезапно «навесят» классное руководство – потому что кто-то вдруг решил уволиться, а искать замену уже поздно… или искали, да не нашли, и ты оказался крайним.
И традиционное августовское развлечение – педсовет. С чувством, с толком, часа так на два-три. И хорошо, если только один и только в своей школе – городской методический центр все строже требует явку предметников на секционные совещания. Цели-задачи на будущий год, мы все должны работать еще лучше, изменения в правилах сдачи ЕГЭ и заданиях для будущей весны, оценка качества образования за прошлый год… да мало ли что еще можно придумать?
Кабинет физики – самый большой в школе – обычно бывал набит битком. Сзади, на свободном месте за рядами парт, стулья стояли так тесно, что невозможно пройти, и если кому-то их тех, кто сидит впереди, понадобится выйти, придется сгонять с мест половину сидящих. Наверное, потому педсоветы здесь и проводят – дополнительная гарантия, что никто незаметно не сможет сбежать с половины. Ну… директор разве что. Большие портреты на стенах, выкрашенных всегда одной и той же светло-бежевой краской, несколько странного вида приборов на длинном столе возле доски – Наташа до сих пор не знала, как они называются и для чего нужны. На трехстворчатой темно-зеленой доске все еще видны были формулы, часть их закрывал экран проектора. Светло, тепло… южная сторона, сейчас здесь даже жарко, и темные шторы на окнах наполовину задернуты. Наташа сидела возле стены и от нечего делать читала таблицы, развешанные вдоль рядов, посмеивалась над собой – вроде не так давно физику в школе учили, а она не помнит ни-че-го. Интересно, многие ли из нынешних детей вспомнят то, чему их вот здесь учили, спустя десять лет?
Наташа оглядывалась с радостным оживлением. Сегодня она нравилась самой себе. Волосы чуть выгорели, отросли за лето до середины лопаток и уже лежали без укладки легкими пушистыми волнами на спине и плечах. Новая голубая блузка бросала отсвет на глаза, делая их ярче, обрисовывала грудь и талию, скрывала наеденные на маминых пирожках три килограмма. Юбка, правда, куплена в прошлом году, но носилась мало – все лето Наташа пробегала в шортах и джинсах, но пора и честь знать, ты, в конце концов, женщина или кто? И так здорово позвякивали сережки с бирюзой, мамин подарок, и лежал на руке такой же браслет. На улице Наташа замечала заинтересованные взгляды мужчин и… выше вздергивала нос. Да, вот так! Она, в конце, не только мама и учитель, она еще и нравиться может! Новенький физик – видно, недавний выпускник, первый год работы, мальчишка еще - аж покраснел, встретившись с ней глазами, кивнул растерянно. Физрук, известный своими амурными похождениями тридцатилетний красавчик, предмет тайных и явных вздохов девчонок класса начиная с седьмого, увидев ее, приосанился, погладил усы. Ну-ну…
Завуч Виктория Михайловна, то и дело поправляя новую завивку, громко и уверенно говорила об итогах, надеждах, целях и планах. Как обычно, ее почти никто не слушал… кроме, пожалуй, сидящих на передних двух партах... да и те, кажется, о своем задумались. Так оно обычно и бывает… Нет, директору внимание достается, конечно, но только первые минут пятнадцать, когда он представляет вновь прибывших и называет имена уволившихся. И, разумеется, если про зарплату говорит – тут уж тишина повисает такая, что за окном слышен гомон детей в садике за забором. А вот когда начинается «оценка качества эффективности оказываемых образовательных услуг в условиях ФГОС» - нет, не спрашивайте, что это значит. Не ответит никто. Наташе, когда она слышала вот такое вот, все время вспоминался Гайдар с его «Тимуром и его командой». Был в хулиганской шайке Мишки Квакина бритоголовый адъютант Алешка, который объяснял, что такое ультиматум:
- «Это такое международное слово. Бить будут».
Вот-вот. Как говорила когда-то Вера Абрамовна, как только заводят пластинку про изменившиеся условия, возросшие требования, новый подход к образованию и прочие умные вещи, значит - бить будут. Читай, очередную бумагу потребуют. Или пришлют, что в общем-то одно и то же.
Поэтому народ слушает одним глазом и смотрит одним ухом, а пока – расслабляется. Кто-то, как и Наташа, смотрит на какую-нибудь из стен, читает таблицы перевода физических величин и улыбается. Кто-то рассеянно черкает ручкой в блокноте – и вряд ли речь начальства записывает. Ходят по рядам каталоги Орифлейм, Эйван и Фаберлик, на задних партах тихо хихикают, большинство занимаются своими делами или перешептываются, над головами повисает негромкий, ровный гул голосов. То одна, то другая завуч периодически призывает коллег к порядку и дисциплине, а директор вовсе выходит из кабинета, едва дотянув до середины педсовета.
В первый свой рабочий год Наташа на педсоветах честно старалась не отвлекаться, записывала, пытаясь не упустить ни фразы. И с огорчением убеждалась, что не понимает почти ничего. Ну вот просто совсем. Неужели она такая глупая? И ведь вроде бы все слова знакомые, но… добраться до середины предложения и не отключиться ей почти никогда не удавалось, даже если параллельно видеть текст с экрана проектора.
Собственное невежество и скудоумие приводило ее в такое отчаяние, что однажды, уже нынешней весной, она не выдержала, поделилась огорчением с хорошенькой и активной историчкой Светой. Той недавно исполнилось тридцать четыре, работала она уже семь лет – значит, был опыт - и имела достаточно дружелюбный и общительный характер, чтобы дать какой-никакой совет.
- Да ты что, думаешь, их кто-то слушает? – фыркнула Света. – Ты видела, чем народ-то занимается на совещаниях? Все ведь – кто чем, кто тетради проверяет, кто о своем думает, кто пропуски считает. Наташ, не заморачивайся!
- Просто я такой дурой себя чувствую, - призналась Наташа. – Ни слова не понимаю.
- Ха! Думаешь, кто-то понимает?
- А разве…
- Понимают ли они сами, что читают, - вот вопрос, - с загадочным видом проговорила Света, подняв пухлый палец с золотым кольцом и сдвигая очки на нос с видом заправского лектора.
Наташа хихикнула, потом не выдержала и засмеялась в открытую – уж очень забавно смотрелась надменная гримаса на круглом, улыбчивом Светином лице. Та засмеялась тоже, но тут же вытянула губы в трубочку, изображая еще кого-то страшно серьезного и умного:
- Таким образом, коллега, мы видим, что ваши переживания неуместны, а потому гоните их подальше и займитесь лучше повышением эффективности качества образовательного процесса в условиях… тьфу! В общем, Наталья Александровна, расслабьтесь и сходите лучше в буфет – там булочки свежие.
- … таким образом, коллеги, - продолжала завуч, - мы видим, что выросли требования к качеству предоставляемых образовательных услуг в условиях ФГОС. Поэтому главной нашей задачей является…
- Дожили, - вздохнула тихонько рядом немолодая географичка Маргарита Николаевна, рассеянно рисуя в блокноте круги и завитушки. – Раньше детей учили, теперь оказываем образовательные услуги. Услужаем, так сказать.
- … критериями централизованной оценки качества образования является степень выраженности овладения метапредметными знаниями, умениями и навыками…
- Маргарита Николаевна, - прошептала Наташа, глядя на покрытый замысловатыми узорами лист блокнота географички, - объясните, пожалуйста, что такое метапредметные?
Полная, неторопливая женщина отмахнулась неожиданно изящным, почти кошачьим жестом, напомнив Наташе секретаршу Верочку из «Служебного романа»:
- Гайдара читала? «Тимура и его команду»?
- Да, - от неожиданного созвучия собственным мыслям стало весело. – Это вы про ультиматум и международное слово?
- Да-да. Вот это оно и есть. Бить будут. Я их не слушаю никогда, все равно ничего путного не скажут. А про то, как мы плохо работаем и сколько всего должны, я и сама прекрасно знаю. Вон программы до пятого сентября сдавать, а я еще не садилась.
Наташа тихо засмеялась:
- А почему сразу плохо-то?
- А хорошо, что ли? – усмехнулась географичка. – Кофточка у тебя красивая, Наташа, тебе голубой идет. Ты вспомни: у нас на педсоветах хоть кого-нибудь хоть когда-нибудь хвалят? Ну, завучи разве что – друг друга. А чтобы нас, рядовых, - да ни в жизни.
- Зачем уж вы так-то? За олимпиады вон хвалят…
- За олимпиады – да. Раз в год. Вот как раз в августе, когда итоги подводят. А за ЕГЭ? У меня в прошлом году сорок восемь девятиклассников сдавали! Сорок восемь! И ни одной двойки, пятерок десять штук и четверок двадцать четыре. Мне хоть спасибо кто-нибудь сказал? А сдает-то кто? Всякая шелупонь, кто ищет, кто полегче, всякие Иваненковы да Фомины, которым терять нечего. И где-то это отметили? Да никогда!
Горечь, прозвучавшая в словах женщины, была такой тяжелой, обида – видимо, столь давней, что Наташа отвела глаза. А что тут скажешь?
- Главные у нас – русский да математика. Ну, физика еще. А остальные… У меня географию в этом году такие кадры выбрали – поседеешь. Одного Тарамышева взять… и таких – почти три десятка. Думают, раз география – значит, несложно, можно не готовиться, не делать ничего. Ага, как же. Пока их до ума доведешь, сам рехнешься. И все равно мы плохо работаем. Да ну, слушать их еще… они только учить и горазды. На уроки ходят – а хоть скажут, как лучше сделать, научат чему? Да никто!
Географичка неожиданно улыбнулась, глядя в ее растерянное лицо:
- Не слушай меня, девочка. Не рви жилы на нашей работе, памятник тебе все равно никто не поставит, а сгоришь к черту, если все будешь близко к сердцу принимать. Учись работать спустя рукава.
Наташа поежилась, хотя в кабинете становилось все жарче, несмотря на раскрытые окна. Так неожиданно в унисон с тем, что говорила когда-то Вера Абрамовна, прозвучали эти слова, что ей стало тоскливо. Старые учителя… ну, не старые, а просто со стажем, поправилась она, говорили все почти одно и то же. И почти все – с огромной, глубокой усталостью, многие – с горечью и обидной. Неужели так везде? Что это? То самое выгорание, о котором рассказывала когда-то им в универе психолог? Возраст? Просто усталость – но ведь только закончился отпуск? Неужели и она станет такой же? Если это усталость, то понятно вроде бы – поработай-ка столько лет на полторы-две ставки. А если выгорание – что делать? Наташа попыталась вспомнить те лекции. К психологу? А если его в школе нет?
- У нас психолога в школе ведь нет? – спросила на всякий случай и как будто мимоходом.
- Нет. Девочка после института была, год поработала – сбежала. Вторая на ее место пришла – полгода продержалась, ушла куда-то в частную фирму. Социальный педагог, правда, есть, да толку с нее… Зато завучей шестеро. И «сталкерша» еще. И еще кого-то парочка, я их даже и не знаю. А зачем тебе?
- Так, - неопределенно пожала плечами Наташа.
Завучи сменяли одна другую. Чем таким неуловимым похожи они друг на друга, подумала Наташа. Почти одинаковыми строгими костюмами, пусть разного цвета? Прическами? Выражением лиц? А ведь вроде бы и не похожи… Сдать одно, сдать другое, пятое, десятое. Планы, программы, еще планы, списки… хорошо, что у нее нет своего класса. Бедные классные руководители!
Случайно произнесенная ее фамилия заставила ее поднять голову:
- Федоровой, Авраменко, Кузнецовой нужно будет подойти в учебную часть для уточнения нагрузки. И Федоровой – зайти к директору.
Наташа тихонько засмеялась. Ну, вот. Интересно, что на этот раз?
…Нагрузку, как и ожидалось, изменили в последний момент. Теперь у нее были пятые классы, седьмые, в которых она вела в прошлом году, и восьмые. Новые пятые... Тоже русский и литература, но… не шестые, которых у нее отобрали, а их Наташа уже полюбила – там были такие замечательные дети! Пятые. Сложные, если верить слухам, очень сложные классы. Эти детки еще в нежном возрасте первого класса регулярно ставили на уши всю начальную школу, а в прошлом году дали открыто понять: проблемы с ними будут, и немалые. Жалко как! И программа по литературе в старших классах все-таки интереснее – там уже есть серьезные книги, о них можно говорить вдумчиво и интересно, можно думать. Не то что бесконечная чехарда имен у пятиклашек. Наташа расстроилась едва не до слез: она уже продумывала мысленно первые уроки, уже знала, о чем в каком из классов можно будет рассказать подробнее. Как жалко! Впрочем, спорить уже не было смысла.
Напоследок Елена Сергеевна пообещала «всю помощь и поддержку – мы же понимаем, какие сложные дети вам достались» и добавила, что зачем-то Наташу искал директор, а потому идите-ка вы к нему прямо сейчас – вдруг он еще не ушел. Еще один сюрприз?
Директор школы Павел Петрович, сорокалетний, худой и высокий, среди детей имел прозвище Циркуль. Наташу всегда смешила его походка – торопливая, слегка подпрыгивающая… ну, правда ведь на циркуль похож! Он директорствовал всего третий год, сменив на посту прежнего – пожилого, спокойного Якова Ивановича, отработавшего в этой школе бессменно много лет. Якова Ивановича, кажется, любили. Нового – да, пожалуй, что никак не относились к нему… или нет, кто-то ругал втихомолку, кто-то – в основном, завучи – одобрял. Наташе было как-то не до того, чтобы оценивать свое к нему отношение – слишком мало они сталкивались в прошлом году. И то сказать, слишком часто ее в школе не было; и львиная доля изменений проходила мимо нее. За редким исключением, новый директор ее почти не замечал. Так, один разговор в начале прошлого года и один в конце – насчет классного руководства, вот и все общение. Кивал в ответ на ее торопливое «Здравствуйте» в коридорах и проходил мимо. Да и вообще из своего просторного, уютно и строго обставленного еще пять лет назад кабинета Павел Сергеевич почти не выходил – опять же в противовес Якову Ивановичу, которого то и дело можно было увидеть в самых неожиданных местах.
Он и сегодня был немногословен. Поднял глаза от компьютера при ее появлении, не предлагая сесть, спросил без лишних предисловий:
- Наталья Александровна, как вы смотрите на классное руководство?
- Вы уже спрашивали меня, Павел Петрович, - напомнила она. – Весной. Я уже ответила, что не могу.
- Вы не изменили свое решение? Не хотите взять пятый класс?
- Нет. В смысле – не изменила. Если только это возможно, я откажусь, - и твердости, твердости в голос побольше.
- У нас два пятых висят, отдавать некому, - он смотрел почти обвиняюще – словно Наташа была виновата в том, что они висят и взять их некому.
Она поежилась.
- Я понимаю, Пал Петрович, но… вы же знаете мою ситуацию. Ребенок маленький, постоянно болеет – ну куда мне класс? Тем более пятый! Жалко же детей, какой я им буду классной, если то и дело «сижу»?
Она знала, что дело в не в том, что учителей не хватает, а в том, что от этих двух пятых отказываются наотрез все учителя. И «некому» - на самом деле преувеличение, весной выпустились четыре девятых, и два свободных педагога как раз были. Но – репутация. Кому нужны неуправляемые классы?
- Нет, Павел Петрович, - ответила она, постаравшись вложить в эти слова всю имеющуюся твердость, - не возьму. Не уговаривайте.
Директор помолчал. Переложил на столе стопку бумаг, посмотрел рассеянно в окошко. Наташа машинально проследила за его взглядом – на пустом школьном дворе качались под ветром ветки березы у забора.
- Что ж… - Павел Петрович снова перевел на нее взгляд. – Но тогда будьте готовы к дополнительным внеучебным поручениям, как и в прошлом году.
Наташа кивнула, радуясь, что все обошлось. Выйдя из кабинета, вздохнула, потом пожала плечами и улыбнулась. Ну… ладно, пусть. С малышами в какой-то степени даже проще… и тоже можно найти немало интересного, греческие мифы, например. Жалко, конечно, старших, но на следующий год свои классы она уже никому не отдаст. А Пушкин и в пятом есть. Как там говорила Вера Абрамовна? Улыбаемся и пашем.
Живем.
* * *
«Здравствуй, друг мой Мишка. Ты уж не сердись, что не пишу: никак собраться не мог, времени не хватает. Жизнь кипит, понимаешь, как и поется в нашей рабочей песне. А рассказать мне тебе много что надо.
Живу я, Мишка, хорошо. Можно бы сказать, что даже отлично, хотя имеются пока мелкие бытовые трудности. Ну да куда без этого, еще не все пережитки капитализма у нас побеждены, еще имеются сложности. Но в целом – сам себе завидую.
Сдал я экзамен, и теперь утвердили меня, перевели из учеников в мастера. Можешь гордиться: твой друг – настоящий теперь рабочий класс. Сейчас у меня третий разряд, а если буду стараться, то к весне и четвертый получу. Наставник мой – тезка – Иван Кузьмич Андреев, мастер высокой пробы, умница мужик. Ребята в цехе большей частью молодые, только Ивану Кузьмичу вот за сорок да начальнику цеха сорок пять. Мы во время обеденного перерыва песни поем – наши, комсомольские. После работы не расходимся: то собрание в красном уголке, то вечерники или субботники – цех в порядок приводим.
А еще записался я в комсомольский патруль. Это, друг Мишка, вот какая штука: проверяем условия жизни рабочего класса. Ходим по домам, смотрим, нет ли где сложностей. Сложности есть, конечно: то комната сырая да темная, а в ней живут с детьми, то с дровами перебои, то еще что. Есть, конечно, и недостатки в личной жизни, но здесь с этим строго: если пьянство, руки мужья распускают или еще что, то мигом на бюро комсомола вызовем да пропесочим.
А еще некоторые наши женщины не могут устроить в ясли детей - желающих много, а с местами пока плохо, а оттого привязаны к дому и не могут отдавать себя делу рабочего класса. С этим мы тоже строго: чуть какой сигнал – быстро сведения передаем в комитет. Вот, одного заведующего детсадом уже сняли с должности. Он, гад такой, места для своих придерживал или, говорят, за взятки продавал. Ну, теперь ему, конечно, не до шуточек будет. Нам, патрульным Михееву, Авдеенко и мне, даже благодарность за это дело вынесли.
Теперь по этому делу разное говорят. Но факт остается фактом. Привязана женщина к дому и детям? Не может работать? А если у нее и вовсе других кормильцев в семье нет, тогда как? Таким-то гражданкам в первую очередь места предоставлять обязаны. Не можешь – отвечай по всей строгости.
Знай, брат Мишка, рабочую солидарность».
Из письма рабочего Курякина Ивана другу, г.Старосельск – дер.Нагорное, октябрь 1931 г..
** *
Как и обещал директор, как и предрекала пессимистично географичка, мало им не показалось.
В первые дни учебного года вроде бы все было, как всегда. Но первые дни – они первые и есть, суматошные, неопределенные, расписание еще не установлено, все кувырком. Уроки проходят, с одной стороны, тяжело – дети приходят «чистым листом», все за лето из головы выветрилось, да и у педагогов тоже не очень-то получается настроиться на работу. С другой - запас сил еще есть, после отпуска все настроены благодушно, не реагируют на мелочи, за которые весной бы провинившийся получил свое. Но эта чехарда с расписанием и бумажной работой, как всегда «срочной вчера», выматывала.
И все-таки, все-таки…. сидело в ней непонятное, неуловимое, но светлое ожидание счастья. Наташа всегда любила именно это время – начало осени. Воздух еще теплый, но чувствуется в нем горчинка, то ли это дым от костров уходящего лета, то ли горечь от того, что вот – еще одно лето кончилось, а мы столько всего не успели. В такие ясные, спокойные дни хорошо идти не спеша по улице, прислушиваться к деловому шуму большого города, вдыхать запах сухой травы и свежей выпечки из ближайшей кондитерской. Еще лучше, конечно, сесть за столик в летнем кафе и выпить кофе, но… тут уж кому как повезет. Чаще всего днем кофе пьют на бегу, на ходу, дайте с собой, и некогда даже остановиться, поднять глаза к высокому, бледно-синему небу, посмотреть на плывущие облака. Куда они плывут? Бог весть…
Короткие мгновения полноты жизни вспыхивали в веренице дней. Когда прижимался к ней Андрей. Когда ловил губами ее губы Сережка, возвращаясь домой, а потом она кормила его и жадно слушала его новости и рассказывала о своих.
И еще - когда кто-то из детей задавал ей вопросы, и было видно: нужен ответ. Жаль, что не всегда могла она этот ответ найти, конечно, но старалась… даже если вопросы эти были очень далеки от литературы.
А так чаще всего и получалось. Дети как-то быстро поняли, что Наталья Александровна отвечает. На все. Если чего не знает – не боится в этом признаться. И случалось, к ней приходили «я просто спросить, не про урок». Они усаживались за парту, если находился свободный класс, а нет – так в коридоре, или шли в актовый зал, или даже по дороге от школы к остановке маршрутки. И разговаривали. Пусть это были трое, четверо, пятеро – но были. Делились рассказами о том, что прочитали – и далеко не всегда это бывали книги, чаще – песни, как правило, рэп, или комиксы, «мемы», то есть короткие выражения в Интернете, анекдоты какие-то. Наташа, как могла, старалась увлечь их литературой: подкидывала на «почитать и подумать» тексты, которые сама считала интересными – фэнтези, современную прозу, юмор, или стихи, пробегавшие Вконтакте. И пусть часто авторы их не имели бумажных изданных книг и места на полке, но разве хорошие стихи могут стать от этого хуже? И они обсуждали, спорили, хохотали… говорили, говорили, говорили. И порой им мало бывало сорока пяти минут свободного урока, и если у Наташи не было второй смены, то ребята могли и проводить ее до остановки маршрутки. Она смеялась, отмахивалась от них, но… как же тепло становилось на душе от их сообщений Вконтакте или в Вотсапе, если они присылали ей ссылки с кратким «Почитайте, вдруг вам понравится?»
Господи, думала Наташа, как же мало с ними кто-то говорит. И как им это надо. Избалованные интернетом и видеоблогами, поднаторевшие в соцсетях и переписке, как мало они могут сказать словами, объяснить, что с ними происходит. И как им это нужно, даже если фыркают презрительно и делают вид. И как им страшно… и как они готовы говорить, если не опасаются насмешек или нравоучений… Как хрупко и тонко это все, можно сломать не словом – взглядом, прикосновением, интонацией. И какими бы смешными ни казались для тебя их вопросы и рассуждения, не моги даже улыбнуться! Иначе – не придут больше.
И как мало есть рядом с ними взрослых, которым важны они сами. Не ЕГЭ, не оценки, а – вот эти дети. Лохматые, ершистые, с красными волосами и бесконечными «типа» в речи, в капюшонах, под которыми прячутся от мира и защищаются друг от друга. Набыченные, смотрящие в пол… готовые протянуть душу на ладонях тому, что выкажет хоть малую крошку участия.
На этом месте Наташа обычно обрывала себя и называла сентиментальной дурой. Нужна ты им сто лет. Это просто нет психолога в школе, вот и… не станет тебя – никто не заплачет. Я всего лишь учитель. А что приходят и говорят… ну, так у меня предмет такой, мы на нем души касаемся. Посмотрим, что ты запоешь, птичка, когда они пойдут ОГЭ по русскому сдавать… Вот как не сдадут – сразу станешь «русачка» и «дура». Если уже не стала…
Возвращаясь с работы, Наташа шла не спеша, тихо улыбаясь падающим перед ее ногами на асфальт желтым листьям. Куст шиповника, растущий возле их подъезда, наверное, уже скоро покроется крупными коричневыми ягодами. Как тихо… даже несмотря на шум машин. Вот остановиться бы… нет, не так. Уехать бы в лес – на несколько дней, далеко-далеко от всех, от забот и тревог, как раньше. Лежать на земле, путаясь волосами в желтой траве, смотреть вверх, растворяться в этой бесконечной синеве.
А растворишься ты, дорогая, посмеивалась она над собой тут же, только в тетрадках. Потому что за тебя никто входной контроль в седьмых классах не проверит. А потом рабочие программы надо доделать, и хорошо, если не повиснет снова этот несчастный электронный журнал, потому что иначе сидеть до ночи. А Андрюха опять будет капризничать, потому что соскучился. Кончилось твое лето, попрыгунья-стрекоза… Кто там у нас выступал - товарищ министр образования? Да-да, надо снизить количество бумажной отчетности у педагогов. Ну-ну. Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство. Теперь их стало в три, в пять раз больше.
Есть, говорят, счастливые люди, у которых бумаг по минимуму. Но, опять же говорят, работают они в частных школах, а не в государственных. И уж туда тебя, голубушка, точно не возьмут, кому и где ты нужна со своим вечно кашляющим и температурящим ребенком и постоянными больничными.
До ноября они работали в обычном режиме. Ну… обычном авральном, сказал бы Сергей.
Может, с отвычки после лета, может, еще от чего, но Наташа очень уставала. Весь сентябрь пришлось просидеть над планами и рабочими программами. Тяжело было приспосабливаться к новым классам. Внезапная замена давала о себе знать; тяжело пришлось и ей, и детям. Спасало то, что пятиклассники восприняли ее просто как одну из десятка новых учителей, для них это норма - вместо любимой МарьИванны получить много новых АннПетровн. Но – им тоже было тяжко. Все в новинку, все непривычно, тяжело – после начальной-то школы. Этот год традиционно считается трудным, и первые несколько месяцев, а то и полгода уходит на то, чтобы просто угомонить детей и наладить дисциплину. Тяжелее всего математикам и «русакам» - у них уроки каждый день. Сумеешь добиться тишины на своих уроках – честь тебе и хвала. Нет – ну, о спокойной работе в этом классе можешь забыть года этак на три. А то и на четыре. Только в девятом до самых шумных и ленивых, наконец, доходит – скоро экзамены! – и они начинают что-то делать и как-то слушать. Чаще всего, конечно, им это не удается, время-то потеряно – но это уже другой вопрос.
Но пусть уж лучше пятые. Они еще доверчивы. Они еще видят в тебе взрослого, еще готовы идти за тобой. И – здесь весь мир на твоих ладонях. Если сумеешь увлечь, повести за собой, показать всю красоту своей науки, то они – твои. Будут пыхтеть, стараясь заслужить твою похвалу, будут работать. Хотя бы год-два.
В общем, работы и забот хватало. Первые недели сентября она от усталости даже плакала вечерами. Было тяжело, особенно в «вахтовые» Сережкины недели. Андрея забирать из садика приходилось позже, чем обычно: у Наташи два дня из пяти стояли последние уроки во вторую смену. Неудачно составленное расписание с большим количеством пустых уроков – «окон» - изматывает даже при небольшой нагрузке. Уставала от постоянного напряжения – что еще сегодня выкинут дети? не заболеет ли ребенок? - от бессилия своего, от «не знаю, что делать», от большого количества подготовки к урокам и от того, что помочь некому – как дома, так и на работе.
После ухода Веры Абрамовны ей в школе было очень одиноко. Посоветоваться оказалось почти не с кем. С другими словесниками отношения не то чтобы совсем не сложились, но оставались прохладными, в рамках обычных рабочих «добрый день – до свидания», да и встречались они не так часто, у всех свои уроки. Несколько раз спрашивала она совета у географички Маргариты Николаевны, но все-таки разница в предметах давала о себе знать. Есть тонкости, которые невозможно перенять у «чужого» предметника. Иногда, когда совпадало расписание, сидела Наташа на уроках других учителей русского языка. Смотрела, училась, сравнивала. Только в «окна» обычно хватало своей работы – проверить тетради, выставить оценки в электронный журнал, выложить домашнее задание. А еще четыре разные параллели – это не одна, к урокам готовиться тоже надо.
Да и разве только в уроках дело! Школа, порой думала Наташа, это как на фронте. Каждый день что-нибудь новенькое. То один опоздал и дерзит в ответ на замечания, то второй подрался с третьим, четвертая – подростки, будь оно неладно – кричит, что ты ее оскорбила (потребовала во время урока телефон убрать, ужасное ущемление прав человека!), и вот прямо сейчас она выпрыгнет в окно, и пусть вам, Наталья Александровна, (спасибо, хоть имя выучила) будет стыдно! Ко всему этому Наташа относилась с известной долей юмора и как-то ухитрялась всегда разруливать подобные проблемы. Но иногда – особенно если вторая смена, особенно если ночью плохо спала – начинала срываться. С горечью понимая, что крик – признак бессилия… но что делать? Их в университете такому не учили! То есть учили, но совсем не такому. О том, как вести себя, если при тебе деточка угрожает в окно выкинуться, нет ни слова в учебниках по педагогике.
Нет в учебниках ничего и о том, что делать, если на твоем уроке сидит на задней парте набыченное существо, занавесившись длинными волосами, смотрит в пол, на слова не реагирует. А после звонка дожидается, пока все остальные выбегут за дверь, останавливается возле твоего стола и, спотыкаясь на каждом слове, пряча в длинных рукавах синяки, просит поговорить с ней. И вываливает на тебя что-нибудь… от чего волосы твои поднимаются дыбом и укладываться назад не желают. И сидишь ты, учитель русского языка и литературы, даже не классный руководитель этого чуда, и думаешь, во-первых, почему девчонка рассказывает все это тебе, а не своему классному, во-вторых, что, собственно, с ней делать, а в-третьих – что ответить прямо сейчас, чтобы не спугнуть, не оттолкнуть, не обидеть. И тоже путаешься в словах, потому что психологию вы в универе, конечно, проходили, но было это давно, а она, девчонка, есть сейчас. И тебе ее жалко – так, что сердце сжимается. И что с этим делать, не знаешь тоже. А чудушко это еще и просит родителям ничего не говорить, «потому что они меня совсем убьют, если узнают, что я кому-то рассказала».
Почему они говорят об этом мне? Почему? Я ведь просто учитель, один из многих, даже не классная!
Значит, заслужила. Значит, есть за что.
И говори что-то в ответ, учитель, наставник, мать твою.
И на краю сознания: Господи, а ведь через девять-десять лет это же может рассказывать кому-то и Андрюшка…
Ну, и конечно, осенью Андрей снова начал болеть. Ожидаемо, что уж там.
Бронхит в октябре получился не просто бронхит, а еще с астматическим приступом. По ночам малыш задыхался, кашлял так, что текли слезы... да как бы там еще и гайморита не было, в довесок-то. Конца-края не видать, и сколько еще просидят – Богу весть.
Наташа, сначала решившая больничный не открывать, после первого же ночного приступа плюнула на все – ребенок дороже. В первую неделю на звонки с работы даже не смотрела в сторону мобильного - не до того было. Да и толку, если даже и ответит? все равно «сделать срочно» она не может, не до того. Понимала, конечно, как малодушно и по-детски это выглядит, но… слишком мало оставалось сил, чтобы тратить их еще и на разборки. А то, что разборки все равно будут, ну… это ведь будет когда-нибудь потом.
Андрюшка спал полусидя, не высыпался и капризничал днем, не отпускал мать от себя. Ладно еще, что одна неделя попала на Сережины выходные, и он хотя бы в магазин мог сходить да по дому что-ничто сделать. Муж мужественно взял на себя пылесос и вынос мусора, научился варить даже ребенковую кашу – это достижение, право слово, стоило выложить в Инстаграм – и вставал по утрам пораньше, чтобы приготовить завтрак и дать жене поспать. Наташа все думала, что надо бы хоть пирожков ему напечь, давно не пекла, а Сергей так их любит, но… ладно, потом. Когда-нибудь. Попозже.
К концу октября температура у Мелкого Вредного спала, ему стало полегче. Но закрывать больничный досрочно Наташа не торопилась – почувствовала, что слишком устала. Имеет она право посидеть с ребенком от и до, до самого его выздоровления? В конце концов, оно по закону положено, вот! Первая четверть – не последняя, успеет еще нагнать программу… а и не успеет – черт с ним. Конец четверти? да плевать. К концу третьей недели Андрей успокоился, повеселел. Стал лучше спать – и Наташа вместе с ним, начал есть, днем играл сам, и мать получила передышку. Пользуясь выпавшими минутами, несколько раз даже дремала днем.
К тому же и погода подарила им совершенно потрясающую неделю. В конце октября похолодало, но вдруг выдалось несколько тихих, безветренных и ясных дней. Холодных, звонких и каких-то прозрачных, как бывает только в пору бабьего лета, а вот случилось же. Мягко светились под солнцем ветки деревьев, небо взметнулось куда-то на недосягаемую высоту, и воздух был настолько ясным и холодным, что захватывало дыхание. Хотелось стоять, запрокинув голову, и смотреть в это небо, на эти деревья, не шевелясь, не дыша. В их спальном районе, на удивление и зависть многим другим, были не только дома и машины, но и дворы – не такие большие и зеленые, как в центре, но хватало места и для детских площадок, и для автостоянок, и для деревьев, которые, к такому же удивлению многих, дружно высаживали сами новоселы. Приживались, правда, большей частью только тополя, но ведь лиха беда начало. В двух кварталах от дома, у торгового центра, даже скверик разбили, за пять лет он ожил, разросся, березы и клены роняли осенью на асфальт яркие листья – такие же яркие, как курточки и шарфы малышей, рассыпанные горохом на площадке. Под ногами шуршали опавшие листья, Андрей гонял их сапожками. Они подолгу бродили в сквере, качались на качелях во дворе, малыш искал Шуршунчиков, которые живут в грудах листвы, и смеялся, а Наташа смотрела на него и не думала, но всем существом чувствовала, как хорошо жить. Вот прямо сейчас. Сию минуту. Несмотря ни на что. С работы ей звонить перестали, и она малодушно не звонила тоже. Значит, есть кому заменять, ну и слава Богу. Я ушла в подполье, смеялась над собой Наташа.
Но и досталось же ей за это подполье, когда в конце третьей недели больничного на звонок с незнакомого номера Наташа сняла трубку! Было утро, сын еще спал, и она, чтобы не разбудить малыша, унесла телефон в кухню. Первый раз за эти три недели спокойно и не торопясь позавтракала утром, выпила кофе, с наслаждением щурясь на солнечные пятна на обоях, медленно и с удовольствием умылась и расчесалась, даже, посмеиваясь над собой, не стала собирать волосы в обычный хвост, а заплела от макушки недлинную косу и уложила ее на затылке. И домашний костюм нужно купить новый, а то ходит в старых спортивных штанах и футболке, как распустеха… Напевая вполголоса, поставила варить манную кашу для Андрюшки и, услышав звонок, схватила трубку не глядя, другой рукой помешивая закипающее молоко. И аж вздрогнула от грозного голоса в трубке.
Завуч, что называется, наехала сразу и за все одним поездом. За те непринятые звонки на прошлой неделе. За то, что в Сетевой Город Наталья Александровна не заходит и на письма не отвечает. За невыставленные оценки, конечно – конец четверти, это вопиющая безответственность, за несданный отчет по успеваемости. За то, что проигнорировала две смс-ки. Да, проигнорировала. Потому что кроме «Срочно!! Зайдите в Сетевой!», в них ничего не было. А получила их Наташа, когда сидела с ребенком в очереди в поликлинике, одновременно отлавливала прыгающего по лестнице Андрея (упадет!) и объясняла выглянувшей из кабинета медсестре, что их карточки в регистратуре тоже нет, и у лора нет, а если сейчас они пойдут ее искать, то очередь их пройдет и потом толпа в коридоре их просто не пропустит, сожрет. Вечерний прием, то и дело лезут «Мне только спросить» и «Мне только печать», время, назначенное им по записи, сдвинулось уже почти на час, и народ озверел. Чуть ли не номерки на руках пишут, как в старые недобрые. И Андрей, естественно, уже уставший, бесится, потный, красный, в глазах ни тени разума, визжит и хохочет еще с двумя такими же пятилетними соседями не несчастью. Мамы соседей тоже уже, что называется, «готовые», в коридоре душно… короче, до смс ли тут? Прочитала и забыла, и потом даже не вспомнила.
- Вы безответственно относитесь к работе, Наталья Александровна, - звенело в трубке гневное – ясно представлялись худая и длинная Елена Сергеевна и возмущенно трясущиеся ее щеки. – В школе нет понятия «не хочу говорить», есть рабочая необходимость. Все педагоги обязательно должны быть на связи, вас об этом предупреждали при устройстве на работу! Мы не шарашкина контора, а учреждение образования, так что будьте добры соответствовать! Что это за ребячество? Вы срываете рабочий процесс!
- Я на больничном… - вклиниться в гневную тираду было почти невозможно, но Наташа все-таки попыталась.
- Все уходят не больничный! Но никто не ведет себя так, как вы!
Молоко тоже возмутилось такой наглостью и не нашло ничего лучше, как сбежать от такой безответственной женщины. Наташа впопыхах схватилась за кастрюльку, чтобы сдвинуть ее с плиты, обожглась, уронила крышку, вслух чертыхнулась. Из комнаты раздался грохот, потом Андрюшкин рев: что-то разбил, кажется. Наташа уронила телефон, дернулась… и села на табурет. Зашипела каша, выплеснувшись на плиту. И ей вдруг стало все равно. Накатило оцепенение… или ступор? Не шевельнуть ни рукой, ни ногой, все без разницы. Андрей ревет в комнате, завуч возмущенно кричит что-то – голос ее слышен даже из валяющегося на полу мобильника, а она сидит посреди кухни с этой дурацкой косичкой на затылке и не понимает, что ей делать. Куда идти, за что браться и почему, что делать вперед, а что потом… да и зачем? Слезы градом, руки трясутся… Ну, понеслось в колхозе утро; не пора ли к санитарам? А ведь так хорошо все начиналось…
Наташа судорожно вздохнула, сунула в рот обожженный палец, свободной рукой утерла слезы. И вслух сказала срывающимся голосом:
- В пень. Всех. У меня больничный. Если захотят уволить – пусть увольняют.
Андрей из комнаты согласно выдал новую порцию рева.
…Никто ее, конечно, не уволил. И даже к директору не вызвали, как, посмеиваясь, подразнивала всегда Наташу Эвка. Ну, то есть, как не вызвали: в первый же ее рабочий день Павел Петрович, столкнувшись с Наташей в коридоре, остановил ее и негромко, но жестко сказал:
- Наталья Александровна, у меня к вам большая просьба. Я понимаю, что больной ребенок – это непросто. Но постарайтесь все-таки свои семейные проблемы не перекладывать на работу и быть на связи, когда нужно оперативно решать все вопросы. Во избежание осложнений. Вы поняли меня?
И пошел дальше, не дав ей вымолвить ни слова. А Наташа стояла в двух шагах от учительской, смотрела ему в спину, чувствуя, как пылают щеки. Впервые в этот момент шевельнулась в ней мысль… не мысль, желание – прямо сейчас написать заявление об уходе. Шевельнулась – и сгинула.
Эвка, забежавшая вечером, чтобы принести костюмчик Андрюшке (связан был тетей Светой в подарок еще на день рождения, да так и не лежал у Эвки – «опять забыла принести, бестолковая!» или «прямо с работы, не таскать же мне его было»), только головой покачала:
- Вам, педагогам, выдают, что ли, это вместе с дипломом?
- Кого? – не поняла Наташа.
- Трусость, блин! – вскипела Эвка. – Почему ты такая трусиха, Натка? Ну вот правда – ну что бы тебе сделали? Ты на больничном! На законном больничном, блин! Бюджетников не так просто уволить, чего ты боишься, Наташка? Ну, бейся ты немножко за свои права, что ж ты такая амеба-то, а? Или вы там все такие? Вот ей-Богу, как зомбированные!
- Ага, - фыркнул Сергей, – перепрошитые, как алкоголики. – И добавил уже серьезно: - Эв, это система. Правда, я надеялся, что так случится попозже, лет хотя бы через десять. Видимо, у нас случай уникальный – всего два года прошло.
Они с Эвкой заговорили о своем. А Наташа встала и подошла к окошку, за которым летели вперемешку с дождем косые хлопья снежной крупы. Прижалась к стеклу, остужая загоревшиеся щеки, и закрыла глаза. И даже легкое, мягкое прикосновение руки к плечу не заставило ее обернуться.
** *
Natalie:
«Девочки, добрый день. Посоветуйте, если кто-то знает, в городе знахарку, которая сглаз снимает. Ребенок болеет все время, а врачи ничего не находят».
Леди-ястреб:
«Вы простите, что вмешиваюсь, Natalie. Может, вам покажется это странным, но нам в похожей ситуации помог психолог. Всех врачей обошли, никто ничего, а ребенок животом мается. Пошли к психологу – за пять сеансов в норму пришел. Хотите – верьте, хотите – нет. Попробуйте?»
Аноним:
«Дурью не майтесь. Ищите врачей нормальных»
Natalie:
«Девочки, я просила не советов, что мне делать или не делать. Я просила координаты человека, который может помочь. О том, права я или нет, советов мне не нужно».
Женечка:
«Не слушайте никого. Нам помогла баба Аня, живет на Российской. Напишите в личку, дам телефон. Она прямо чудо, нам одного раза хватило, чтобы ребенок спать стал по ночам. Орал круглые сутки целый месяц, после нее уснул и проспал три часа».
Аноним
«Господи сколько дураков на белом свете… А ведь вы в школе учились. Может, даже институт кончали. Где ваши мозги? Закаливать ребенка надо и некутать».
Светлая:
«Не кончали, а заканчивали. И не кутать раздельно. Аноним, вы хоть русский выучите».
Женечка:
«Понеслась ругачка. Natalie, удачи вам».
Часть 1. Глава 5-10
* * *
И к бабкам они ходили. Знахарка баба Аня читала над Андрюшкой молитвы и брызгала водой. Целительница Галина водила руками и «лечила энергией». И в «центре биорезонансной медицины» провели «полную диагностику организма»… и сказали, что у малыша глисты; чтобы их вывести, надо купить «продукцию» именно у них и пить полгода… одна баночка - почта тысячу рублей, на курс надо от восьми до десяти. И закаливание… какое, к чертям, закаливание, у них перерывы между болезнями по три дня. В садике что-то не ладится, ходить туда не хочет? Но воспитательница говорит, что все нормально, а сам Андрей вроде бы ужасов тоже не рассказывает – но вот упрямо плачет же, плачет по утрам. Ну, как? Откуда это все?
…Или правда к психологу сходить?
Как-то не очень доверяла Наташа этой вот области науки. Может, просто настоящих специалистов не видела, может, другое что-то – она не знала. В школе у них психолога не было. В университете психологию вели, конечно, но как раз тогда она заболела, сдавала экзамен уже после больницы, преподавательница куда-то торопилась и сильно ее не мучила. В памяти не осталось практически ничего, кроме почему-то одной фразы: «внимание бывает произвольным и непроизвольным». Все. И какая тут может быть связь с болезнями ребенка?
Эвка тоже как-то мимоходом упомянула кого-то из той же серии – то ли психологов, то ли астрологов… Но ей-то ладно, ей простительно – она сама немножко не от мира сего… ну, то есть не то чтобы, но… ладно. Карты Таро, кстати, она несколько раз Наташе «на ситуацию» раскладывала – та посмеивалась, но соглашалась, что «что-то в этом есть».
- Ты пойми, - сказала она однажды в ответ на Эвкино «Все работает – если знать, как», - я ведь не говорю, что это невозможно. Может, оно и правда что-то может. Но понимаешь, Эв, на меня это не действует – вот в чем штука. Ну, вот никак!
- Может, просто специалисты нормальные не попадались?
- Может, - согласилась Наташа. – А где их взять-то, нормальных? Ладно, психологии хоть в вузах учат – а этому всему? Как-то на шарлатанов нарываться неохота – не лотерея, чай.
Нет, можно, конечно, поискать психологов, работающих с детьми, в городе они наверняка есть… Но когда ей? С ее-то графиком работы? Да и лекарств без того Андрею хватает, а если его еще и там пичкать чем-то станут?
Нет уж, е-рун-да это все. Будем выкручиваться сами!
** *
Начало ноября выдалось стылым и зябким. Хотелось закутаться в одеяло и не показывать нос наружу – так монотонно и тоскливо лили дожди. Под ботинками хлюпала грязь; отопление включили в срок, но в квартирах было не то чтобы даже холодно, а как-то промозгло и сыро. Голые деревья сгибались под порывами ветра, мокрая куртка, повешенная в шкаф в учительской, не успевала высохнуть. Днем не выключали свет, вечера тянулись резиной… вернее, правильнее было бы сказать – пролетали, потому что работы было много. И все-таки ощущение, что они тянутся, тянутся, как смола в бесконечном чане, не оставляло Наташу.
Первое же совещание после каникул принесло неожиданный сюрприз. Ну, вернее, неожиданным его назвать нельзя было – когда это у нас школа без сюрпризов обходилось? И поначалу казалось вроде, что больших бед он не принесет, так, что-то далекое и к ним не относящееся.
Сначала все было, как обычно, как всегда и постоянно… как еще назвать? Полный кабинет народа, ровный негромкий шум над головами, духота – класс не успел еще проветриться после шестого урока, за день в нем столько детей перебывало, что даже открытые окна почти не спасают. Уже подуставшие за половину рабочего дня педагоги – кто-то молчит отстраненно, кто-то тетради проверяет, кто-то пересмеивается втихомолку; многие тяжело обмахиваются тетрадками, листами бумаги, блокнотами; на передних партах кое-как еще слушают, на задних – откровенно пишут или смотрят в пространство, думая о своем. То и дело шикают на шепчущихся завучи, оборачиваются, сверля грозными взглядами. Пахнет мелом, пылью и потом… короткая передышка, успеем ли забежать в буфет или опять отпустят перед самым звонком на следующий урок?
Первые минут пятнадцать на каждом совещании отводились обычно под новости «внешние», приходящие из управления образования, министерства просвещения, шефов, депутатов и прочей власти - рассказывал о новшествах обычно сам директор. Дальше начинались уже дела внутренние – распоряжения, требования, правила, новости, мероприятия, успеваемость и тому подобное. И в этот раз, не изменяя традиции, Павел Петрович циркулем воздвигся возле доски и объявил:
- Коллеги, у меня для вас не очень, я бы сказал, приятное сообщение…
- К нам едет ревизор, - хихикнули историки, сидящие за Наташей.
- … у нас в этом году выборы президента.
Учительский народ недоумевающе посмотрел на него. Ну, выборы, ну и что? Выборы президента… во-первых, это будет только в марте, во-вторых, ну и что?
- Это очень ответственное и важное дело, как вы понимаете, - продолжал Павел Сергеевич, - так что придется постараться. Как обычно, в нашей школе будет расположен избирательный пункт. От нас с вами потребуется большая работа, будьте к этому готовы.
Народ продолжал вопросительно безмолвствовать. А то мы сами не знаем, что важное, обязательное и работа. Вот если б сказали, что от нас ничего не требуется, тогда да, а так… и что тут нового?
- Во-первых, вы должны уже сейчас проводить агитацию среди родителей. Классные руководители, вас это особенно касается. Явка на выборы должна быть стопроцентной…
Учителя сдержанно загомонили.
- Во-вторых, от нас с вами в этот раз управление образования ждет очень многого. Мы должны разработать перечень мероприятий, которые проводятся в день выборов. На мероприятиях обязательно должны присутствовать и дети, и родители. Классные руководители, настраивайте своих родителей сразу. В-третьих, в этом году будут проходить несколько централизованных больших дел. Централизованных – значит, не только в нашем городе, но и по всей стране. Подробностей я пока не знаю, но будьте готовы. Ну, и наконец – явка на голосование от вас самих должна быть стопроцентной. Каждый из сотрудников школы, проголосовав, должен будет отзвониться мне и об этом сообщить.
Гул стал громче.
- Это распоряжение не мое, - повысил голос директор. – Поэтому мнения ваши попрошу держать при себе! Мы должны проявить гражданскую сознательность и подать пример. Мы воспитываем молодежь, поэтому не можем себе позволить…
- Спасибо хоть, не говорят, за кого именно голосовать, - тихонько сказала сидящая рядом Светочка.
- А чего тут думать, и так все понятно, - откликнулась шепотом притулившаяся к ним за партой сбоку Маргарита Николаевна.
Наташа решила не заморачиваться и пропустить мимо. Будет что-то нужно – скажут. А вопрос, за кого голосовать, она как-нибудь сама решит, не маленькая. И голосовать ли вообще.
Честно говоря, на выборы она ходила в последний раз еще будучи студенткой. Как-то в ее семье не очень было принято интересоваться политикой. В Сережкиной – ну, пожалуй, чуть больше. Свекровь и свекор, да и сам Сергей, по крайней мере, голосовали всегда, аккуратно, как на президентских, так и на местных. Мама… Мария Сергеевна вообще не слишком обращала внимание на то, что творится вокруг, библиотекари, как и медики, и учителя, – народ особенный, нечасто выныривают на поверхность.
Самой Наташе вся эта политическая суета была… ну…так скажем, не очень важна. Прошлые президентские прошли мимо – в первый год жизни Андрюшки она бы и землетрясение не заметила. Выборы местных – мэров, губернатора, депутатов, еще Бог знает кого – вообще игнорировала. Спроси ее, кто там был в списке кандидатов да кому бы она голос отдала – не ответила бы. И большая часть ее подруг и знакомых на вопрос, пойдут ли голосовать, отвечали отрицательно. Свекровь обычно добавляла иронично: «Там за нас уже давным-давно выбор сделали».
Когда Наташа рассказала о выборах мужу, тот в первый момент обалдел:
- Вот это ничего себе! А почему школа-то должна таким заниматься?
- Ты меня спрашиваешь? – возмутилась Наташа. – Ты их спроси!
- Офигеть… Нашли крайних, ничего не скажешь! У нас вообще-то избирательные комиссии существуют, или как они там называются... Во дает ваша контора!
- Гражданский типа долг, видимо. Иначе никак не объяснить.
- Все должны, но вы должнее, - хмыкнула Ирина Васильевна, которая в это время кормила Андрюшку ужином. – Привыкай, Наташка, то ли еще будет!
Да уж, гражданский долг… Помнится, был как-то у них на эту тему спор с Сашей, Сережкиным братом. Он горячо убеждал их обоих, как они не правы.
- Если все будут рассуждать так же, как вы, - кипятился он, - то так и будем сидеть в заднице. И ваши голоса так и будут отдаваться какому-нибудь… не тому. Конечно, куда как удобно – сначала «мы думать и решать ничего не хотим, решите за нас», а потом «власть плохая, она нас не уважает»! А за что вас ей уважать, если вы сами себя не уважаете?
Сергей лениво улыбался, слушая его. Кивал, поддакивал в нужных местах, и только Наташа видела, как смеются его глаза. А когда Саша выдохся, миролюбиво придвинул поближе к нему блюдо с пирожками – у Наташи в тот день тесто удалось:
- Санек… пирожки обалденные!
- Да при чем тут пирожки? – опять вспыхнул Саша. – Я тебе про что сейчас толкую? А ты мне – пирожки, пирожки… Чего ты разговор-то уводишь?
- Сань… - так же миролюбиво проговорил Сергей, но взгляд его стал жестким. – Давай, я как-нибудь сам разберусь, окей? И с выборами, и со своей гражданской совестью.
Бог весть, что услышал Саша в его вроде бы спокойной интонации, но заткнулся он мгновенно. И больше они эту тему не поднимали.
Две недели спустя, уже в середине ноября, на урок к Наташе заглянула секретарь. Шел шестой урок первой смены… буйный пятый «Г», пришедший на русский после физкультуры, с большим трудом удалось угомонить и усадить; взбудораженные, потные пацаны смотрели на доску шальными глазами и ничего не видели. Да еще несколько раз заглядывали в кабинет посторонние – то кто-то из детей кабинетом ошибся, то одна из завучей другую искала, то просто какая-то совсем посторонняя женщина – видно, из родителей – спрашивала, где кабинет директора. Когда дверь приоткрылась в пятый раз, Наташа еле сдержалась, чтобы не рявкнуть что-то вроде «закройте дверь с той стороны!»
- Наталья Александровна, - секретарь, кажется, почувствовала ее раздражение, - после урока подойдите распишитесь в приказе.
Обычно Наташа расписывалась в приказах, что называется, «вполуха», проглядывая их мельком: часто составлялись они «задним числом», уже после того, как. Секретарь у них в этом году была новая – переведенная из «русаков» Антонина Андреевна долго на этом месте не задержалась, выбила-таки себе учительские полставки, потеснила коллег. Она держала все бумаги «в порядочном бардаке», по выражению Светочки, и теперь бедняге новой доставалось за грехи предшественника в двойном размере – мало того, что все текущие документы обработай, так еще и в прошлогодних, позапрошлогодних и третьегодних порядок наведи. Вот и бегала бедолага по всей школе, подсовывая на подпись распоряжения и приказы порой четырех- или пятилетней давности. Учителя об этом знали, относились к таким внезапным вызовам спокойно, но как же это отвлекало от урока и как же сейчас было некстати!
В секретарскую, она же «предбанник» перед кабинетом директора, она же доска объявлений и кладовая всех школьных новостей, Наташа забежала, что называется, в марафоне между и между. Поэтому шесть штук бумажек подмахнула, прочитывая по диагонали и думая о своем. И только на последней споткнулась: восемнадцатое октября 2017 года, это еще что?
Она вчиталась внимательнее… и обалдела.
- А это что за радость?!
- Вы назначаетесь ответственной за профориентационное тестирование на выборах, - щелк-щелк «мышкой», секретарю и так некогда, а еще ходят тут… каждому отвечать язык отсохнет.
- С какой радости??
- Все вопросы не ко мне. Распоряжение составлял директор.
Ну, благо идти недалеко, подумала Наташа, и директор сегодня на месте, и нет у него никого – тяжелая, обитая кожей дверь в кабинет приоткрыта, и видно, что сидит он в огромном, солидном своем кресле, откинувшись на высокую спинку и явно задумавшись о своем.
- Да, - подтвердил Павел Петрович. – В день выборов в школе будет проходить тестирование по профориентации. Вы назначаетесь ответственной. Все вопросы можете задать завучу по воспитательной работе, то есть Дарье Васильевне. Это не моя инициатива, а распоряжение управления образования.
- Но почему я-то?! – возмутилась Наташа, делая шаг вперед. Директор поморщился, отодвинул от себя стопку бумаг.
- Этим вообще должен заниматься психолог или завуч по воспитательной работе. Но поскольку психолога в школе нет, а Дарья Васильевна и без того загружена, на ней организация концерта в день выборов, то я назначаю вас. Вы у нас единственный педагог без классного руководства, значит, обязанностей у вас немного.
- Павел Петрович…
- Наталья Александровна, - в спокойном голосе послышался холод, - когда вы отказывались от класса, я предупреждал вас о дополнительных обязанностях. Это – одна из них. Вы знали, на что шли. Я вас не задерживаю.
«Черт знает что!», - кипела Наташа, вылетая из секретарской.
Не то чтобы она надеялась остаться в стороне от всеобщего бедлама, называемого в школе «день выборов президента», но… была такая надежда, была. Слабенькая, правда. Класса у нее нет, значит, все мероприятия, которые взвалили в дополнение к обычной работе, на классных руководителей, должны были пройти мимо нее. Да, их предупреждали, что задействованы будут все, но одно дело – прийти, отдежурить час-два и уйти спокойно (хотя, конечно, единственный выходной терять очень не хочется), а другое – подписываться на что-то, за что отвечаешь именно ты. И вот так вот внезапно.
Но когда Наташа вчиталась в выданные ей Дарьей Васильевной, а всего год назад Дашей, завучем она всего второй год, письма управления образования, приложения к ним, распоряжения и прочие бумажки, когда продралась сквозь официальные фразы и уловила суть, волосы у нее встали дыбом. А Дарья Васильевна устными объяснениями потом еще добавила.
Провести тестирование по профориентации в седьмых, восьмых, девятых классах. Результаты выслать детям на электронную почту в течение месяца. Дети на тестировании должны присутствовать обязательно с родителями, а родители – с паспортами.
- Зачем это? – тихо спросила Наташа, поднимая глаза на завуча. – Даша, ты же понимаешь, что это все – завлекаловка?
- Понимаю, - так же тихо ответила завуч и осторожно, чтобы не размазать косметику, потерла уставшие глаза. – А что делать?
- Но я-то почему? – в голосе все-таки прорвалась беспомощность. – Это работа или для психолога, или для социальных педагогов.
- Это вопрос не ко мне, - пожала плечами девушка и сочувственно посмотрела на нее. – Психолога у нас нет. Педагог-организатор будет по уши занята вместе со мной на празднике. А Люба в избирательной комиссии, ее вообще считай весь день не будет, они с 8 утра до 8 вечера пашут. Да и не ее это дело, в общем-то, у нее ж началка, а тут старшие… А тебе в помощь Смирнецкую дали.
- Ко-го? О Господи… - выдохнула Наташа.
Галину Николаевну, учителя математики в старших классах, вся школа знала очень даже хорошо. Любимой ее фразой в ответ на какое угодно обращение было «Это не мои обязанности!». Свои обязанности немолодая, но очень амбициозная дама знала, как выяснилось очень скоро, отлично, статьи законов – тоже. Застать ее через минуту после окончания рабочего дня было невозможно, отправить куда-то вне школы – если это опять же не касалось «моей должностной инструкции» - тоже. Сопровождение детей на экзамены, в колледжи, на любые городские мероприятия – попробуй тронь, крик поднимется на всю школу. Классное руководство у нее, конечно, было. Но… но.
…Работа классного руководителя в школе – это лишь на бумаге «вторая мама», «спасибо любимому учителю» и подарки в день праздника последнего звонка. В реальности – если у тебя нет класса, то это не школа, а курорт». Один план воспитательной работы – увесистый талмуд на полторы сотни листов, а ведь его не просто пишут, его и выполнять пытаются эти странные женщины, у которых «своих детей, что ли нет, что они до наших докапываются» и которым «больше всех надо».
Львиную долю времени и сил классного руководителя отнимают проблемные семьи и дети, которых в официальных документах называют «детьми группы риска», «неуспевающими», а в просторечии – «трудными». Ежу понятно, что по мановению волшебной палочки из них «легкие», аккуратные и примерные отличники не получатся; работа эта растянута во времени, тяжела и очень часто, к сожалению, бесполезна. А кроме них, есть и «все остальные», и это не только походы в кино (в свой выходной), родительские собрания (уходишь из школы в десятом часу вечера) и классные часы (попробуй выкрои на них время, если у тебя две ставки). Это – отвечать за все и всегда быть на связи, на телефоне, оставаться крайним, виноватым в чем угодно в любое время суток, время года и в любой точке земного шара.
Или – не отвечать и не быть...
Можно без конца беседовать с детьми и родителями, уговаривать учиться, ругаться, ходить по учителям-предметникам с просьбами принять у Петрова долги и исправить Иванову оценку в четверти, пытаться как-то достучаться до родителей. Мороки – на сорок восемь часов в сутки, выхлоп – почти нулевой. Это если мама с папой вообще есть; у многих «трудных» семьи неполные, и у замученной мамы сил хватает ровно на то, чтоб прокормить-одеть быстро растущих мплких. А то и вовсе родителей нет, воспитываются дети под присмотром бабушек. И, достигая возраста десяти-одиннадцати лет, чада на бабушек радостно забивают и пускаются во все тяжкие. Сделать тут можно было… да почти ничего. Только тащить их на себе до конца девятого класса и тихо молиться, чтобы товарищ хотя бы ОГЭ сдал… да что там, допуск до них получил, потому что оставлять его или ее на повторное обучение никто в школе не горел желанием. И виноват в двойках деточки только классрук, и «греют» именно его, и премии лишают, и выговоры объявляют. И не забудь, что у тебя не один, а тридцать обормотов, и у каждого – своя история, и каждому в идеале нужно дать хоть крупицу тепла и внимания.
А можно сделать и по-другому. Заявить всем, и самому себе в первую очередь, что успеваемость и дисциплина - не моя обязанность, а психолога или социального педагога, и пусть его ищет администрация. И в ответ на груду запросов, указаний и распоряжений отвечать такой же грудой «проведено» и «в связи с отсутствием специалистов». Ну, или еще проще. Принципы «бумага все стерпит» и «два пишем – три в уме» родились не вчера. В условиях школы они означают: работа ведется, но – только на бумаге. Поговорил с ребенком на бегу пять минут на перемене – записал как полноценную консультацию. Провел раз в год родительское собрание – пишем как ежемесячные; то же и с беседами с проблемными семьями. И неважно, что мама двоечника Васи Копытова вообще в этот день дома в запое лежала. Главное – на бумаге написано. А проверять, проведено ли, читай бегать за мамой Васи и спрашивать, а была ли она пятого января такого-то года в школе по такому-то адресу и слушала ли классного руководителя, вряд ли кто-то будет.
Главное – все бумаги в порядке. Тут – да, равных Галине Николаевне в заполнении бумаг не было, кажется, и среди администрации. Всегда все подшито, оформлено и проверено в срок. За что и ценило ее начальство, за что и считало «специалистом на своем месте», за что, наверное, и аттестация ее проходила всегда без сучка и задоринки. Чем больше ты умеешь показать, как много ты работаешь, тем меньше ты на самом деле делаешь. А за классное руководство, кстати, и доплата идет, хоть и небольшая.
Честно сказать, иногда Наташа ей завидовала. Ей самой никогда не хватало ни умения, ни… наглости, как она считала… ладно, считаем, что уверенности в себе. Короче – не получалось у нее рассказывать, как она занята и как много делает; как много в ее классе и вообще в школе на ней держится, как только ее трудами и живы еще бедные дети, и только учителя-злодеи виной нехорошим оценкам ее подопечных; выдавать в срок рабочие программы, отчеты, планы. Ну, правда, и класса своего у нее тоже нет. И главное – так составлять их, чтобы сразу стало ясно – это только ее заслуга, только она может сделать это лучше всех. А что именно – неважно, подставить нужное, а образец есть готовый. Вот как у Галины Николаевны это получается?
Да, такие люди в школе тоже нужны, думала Наташа. Эх, если бы сейчас, при таком количестве бумаг, которые вынуждены заполнять учителя, завести в школе на полной ставке отдельного человека, который только и будет заполнять отчеты, ответы на распоряжения и указания, докладные и прочие ужасно нужные в системе вещи! Но пока его нет (и кто сказал, что когда-то вообще появится?), цениться будут в первую очередь те, кто умеет Писать. А все остальное – побоку.
Поэтому идти к Смирнецкой с просьбой – пусть даже подкрепленной распоряжением директора – о помощи в подготовке чего угодно – еще и, как говорится, чревато для здоровья. Крику будет… на всю школу. Потом в ход пойдут утверждения, что «это не моя работа» и статьи законов, громогласные рассказы о том, как она занята, как ни на что нет времени, перечисление всего, что нужно делать прямо вчера… в общем, тащить все придется самой. Принцип «моя хата с краю, своей работы полно» в школе процветает. Каждый ищет, на кого б спихнуть свое, куда уж там чужое на себя навешивать…
- …Система, - фыркнул вечером Сергей, когда Наташа рассказала ему об этом. – Я подозреваю, что любая, не только образование. Отец говорил, в армии точно так же. Не думаю, что лучше у медиков. Вам хоть заплатят за это?
- Кто его знает… Вроде обещали.
- Ну-ну…
- И что, - грустно спросила Наташа, - или так – или никак?
- Или никак, - подтвердил он. – Или уходить, или приспосабливаться и учиться выживать.
- А как?
- Не знаю. Я же в школе не работаю… слава Богу. Хотя, - он погладил ее по щеке, заправил за ухо прядку волос, - зная тебя, сказал бы: лучше уходи.
- Почему это? – возмутилась Наташа.
- Потому что, - вздохнул Сергей. – Дурочка ты потому что, вот почему.
Мда.
Бог с ней, с какой-то незнакомой «другой» системой, но у них – так.
** *
Снег выпал двадцатого ноября – враз, одним днем – и больше уже не таял.
Наташу всегда восхищало это неожиданное, короткое время изумления, неузнавания привычного мира и порядка. Словно попадаешь куда-то, где раньше не был никогда – такими неожиданными кажутся укрытые непрочным белым платком улицы, асфальт, дома и деревья, на них еще остались желтые листья, но даже эти фонарики кажутся необычными и словно приглушенными. Чаще всего снег в их город приходил ночью… утренний белый свет проливался в окно, окутывал улицы нездешним туманом. После рассвета тучи расходились, и обязательно выглядывало солнце – пусть ненадолго, на несколько минут, но выглядывало, словно желая удостовериться, что все в порядке, работа сделана, пока его не было, жизнь идет своим чередом. А жизнь замирала в тихом удивлении. Даже трамваи, кажется, звенели не так громко, даже люди на остановках казались притихшими, растерянными и словно растерявшими обычный свой утренний заряд – кто сил, кто напряжения, а кто и злости.
Андрюшка в такие дни подбегал к окошку – еще босой, в пижамке, вставал коленками на стул, цеплялся за подоконник – и восхищенно бормотал что-то себе под нос на совершенно птичьем, никому не понятном языке. И уже уведенный матерью умываться, все еще оборачивался, точно не в силах поверить, как это – ложился спать осенью, а проснулся зимой. Выходя из подъезда, обязательно загребал снег ботинками, катал голыми, быстро замерзающими ладошками первые снежки, возбужденно щебетал что-то про Новый год и Деда Мороза. А Наташа, даже если совсем сильно торопилась и опаздывала, все равно находила секунду, чтобы остановиться, прижать к лицу ветки, с которых при малейшем движении слетал иней, замереть на мгновение, прикрыть глаза… И все в такие дни удавалось ей, от всего было легко и радостно.
Вот и в этот раз, еще в темноте, увидев утром за окном рассеянный отблеск, идущий от земли, она улыбнулась. И подумала, что надо бы, наверное, устроить вечером праздник первого снега. Пирог, что ли, испечь и позвать в гости Эвку… правда, у нее вторая смена сегодня, но не до конца же, а только до пятого урока. Ну и – усмехнулась – можно до кучи отпраздновать юбилей: мелкий уже вторую неделю ходит в садик. Тьфу-тьфу, не сглазить бы.
Эвка напомнила о себе сама. Позвонила утром, удачно – Наташа как раз сидела в учительской в свои «пустые» третий и четвертый уроки, проверяла диктанты пятых классов - и с удовольствием оторвалась от тетрадей, встала, потянулась, разминая затекшую спину. Быстро и деловито, как всегда, с места в карьер, подруга заговорила, едва поздоровавшись:
- Натка, есть идея. Пойдешь со мной сегодня вечером?
Наташа тихо улыбнулась. Идея явно рабочая. У Эвки, если она звонила днем по делу или с работы – тем более, во время своих журналистских «разбегов», менялся даже голос, становился быстрым, деловитым и решительным. Сейчас он как раз такой. Значит, можно говорить быстро, четко, на вопросы получить такие же ответы, без лишних рассусоливаний. Отлично: у нее тоже времени мало.
- Что, где и когда? – спросила она, прохаживаясь по учительской взад-вперед, ежась - холодно. Эту учительскую два года назад переделали из медкабинета – темного, маленького и почему-то самого холодного во всей школе. Прежнюю, рассказывалистарые педагоги, отдали под кабинет завучей уже давным-давно, и лет, кажется, шесть в школе учительской вообще не было, пустые уроки пережидали кто где – бывало, и в коридорах, и в библиотеке, и в столовой. А теперь вот есть – пусть маленькая, окнами на север, но есть. Здесь в любую погоду, даже самую лютую летнюю жару всегда оставалась прохлада; а чаще – сырая зябкость. Все приходящие сюда сразу закутывались кто в шаль, кто в теплые свитера; Наташа, если знала, что в другом месте отсидеться не удастся, надевала в такие дни на работу самый теплый свой кардиган – мягкий, толстый, светло-серый, с большим и уютным бежевым воротником и крупными коричневыми деревянными пуговицами. Эх, жаль, нет возможности оставлять его здесь всегда – шкаф всего один и не только ей нужен. Она подышала на ладони и поплотнее затянула ворот. Надо выпить горячего чая, вот что.
- В шесть во Дворце железнодорожников. Лекция «Почему болеют дети», ведет врач-педиатр. Про болезни детей. Пойдешь?
- Не-а, - сразу отозвалась Наташа. – У меня уроки до полседьмого. Да добраться еще…
- Как раз к семи и успеешь, ко второй части. Там часа на два предполагается. Считай, до восьми.
- Мммм… не уверена. Так рано Сережка еще не вернется, а Виталий Андреевич в семь должен уйти, я как раз успеваю.
- А свекровь?
Наташа задумалась. Позвонить, может? Попытка не пытка…
Дело было даже не в лекции – не так уж и хотелось ей туда, если честно, все-таки она сильно устала сегодня. Но… хотелось праздника. Нет, даже не праздника – просто чего-то необычного, выбивающегося из одинаковой монотонности дней, хотелось сохранить это чувство новизны, что все еще тлеет в ней, зажженное с утра. С другой стороны, три пачки тетрадей сами себя не проверят. С третьей – лекция, врач… когда еще выпадет такая возможность? А вдруг окажется интересно? Да и выбраться куда-то уже давно хочется, а то все одно и то же – дом-работа-садик-магазины. С четвертой и с пятой… в общем, можно попробовать.
- Давай, - продолжала Эвка, - звони и узнавай. Во-первых, там много полезного будет, я про эту тетку уже погуглила – крутая спец должна быть. Во-вторых, хоть развеешься немного, а то ты скоро мхом покроешься и прокиснешь. Договаривайся давай, а потом мне маякни, я тебе скину явки-пароли.
- Я постараюсь… если она согласится остаться. Позвоню попозже, ладно? – попросила Наташа. Нет, надо идти в буфет и греться чаем, иначе совсем закоченеешь, Бог с ними, с тетрадями. – А что за врач? Откуда?
- А черт его знает, - отмахнулась Эвка. На заднем плане быстро и сердито выговаривал ей что-то мужской голос. – Приезжая, из Новосибирска, кажется. В общем, жду сигнала. Пока.
Свекровь оказалась свободна и перехватить Андрея на пару часов согласилась. Поговорив с ней, Наташа ощутила чувство вины, уже привычное в последние месяцы. Может, не стоило? Она и так ребенка не видит… А, ладно! Черт с ними, с тетрадями, с домашними делами… Имеет она право, в конце концов, один вечер провести не дома и не на работе? «Тварь я дрожащая или право имею?». Тем более, не на гулянку же идет, а по делу! Вдруг и правда скажут что-то полезное?
И весь этот день плыл над миром как-то на удивление легко и светло. Снег, что ли, первый так действовал – но даже самые отъявленные нарушители дисциплины вели себя вполне прилично. И расписание стояло удачно: русский только в двух классах, остальное – литература, а это гораздо интереснее. И это тихое, светлое, очень глубокое спокойствие не оставляло Наташу почти до самого конца.
Даже вялый и обычно апатичный восьмой «Б», раскрутить который на что-то сложнее «да» или «нет» (гораздо чаще – «не знаю») выдал сегодня неожиданный и любопытный разговор.
Такие маленькие, не предусмотренные программой, а потому особенно интересные повороты Наташа любила и ценила – за то, как, случалось, оживлялись глаза тех, кто в обычное время на большинстве уроков откровенно спал. За то, что во время них она снова начинала верить, что что-то может сделать и делает… что-то, что останется в этих детях и после нее.
Говорили о «Капитанской дочке».
- Во время чьего правления в России происходит действие повести? – спросила Наташа.
И даже почти не удивилась тому, что молчание было ей ответом.
- Ну, кто правил в это время? – переформулировала она вопрос. – Пугачевское восстание – кто был императором в России? Вспоминайте уроки истории, вспоминайте!
Народ молчал, прятал глаза. Кто-то зевал, кто-то листал учебник.
- Елизавета… - послышался, наконец, из глубины класса девчоночий голос.
- Еще версии? – она изо всех сил сдерживалась, чтобы не рассмеяться.
- Мы это еще не проходили, - угрюмо пробасил из середины класса Никита Каледов – высоченный, на голову возвышавшийся над всеми остальными, коротко стриженный здоровяк. – И вообще – зачем нам это? Мы же не на истории, а на литературе.
- Ага, - Наташа присела на край своего стола, отряхнула руки от мела. – Кто еще считает, что на литературе историю знать не обязательно?
Класс завозился, тоже устраиваясь поудобнее. Явно намечалось отступление от урока, можно расслабиться. У Натальи Александровны такое бывает, а мы пока передохнем. «Камчатка», кажется, вознамерилась сделать это в прямом смысле – закадычные дружки-приятели Смирнов и Гаврилов за последним столом у окна улеглись на столешницы, уронили головы на скрещенные руки.Впрочем, первые две-три парты смотрели выжидающе и с любопытством.
- Ну так что, - повторила Наташа, - кто считает, что история на литературе не важна?
Несколько рук вразнобой, нехотя поднялись.
- Ага. Хорошо. А почему?
Класс зашушукался. Кто-то смотрел выжидающе: какой, мол, тебе ответ нужен? Кто-то бубнил что-то себе под нос. Кто-то украдкой листал под партой что-то в телефоне… вот паразиты, подсказки, что ли, ищут? Впрочем, честный ответ все-таки прозвучал:
- Потому что предмет совсем другой.
- Ладно, – Наташа подумала немного. – Кто из вас рэп слушает?
А вот такого вопроса они, кажется, не ожидали: головы вразнобой поднялись, двадцать пять пар глаз уставились на нее. Даже Гаврилов и Смирнов выпрямились, озадаченно помотали головами.
- Ну, я, - буркнул Каледов. – И что?
- Такого товарища Нойза MC знаешь?
Пацан уставился на нее как на привидение. Наташа не удержалась, хихикнула. «Я-то знаю, а вот ты, училка замшелая, откуда про него слышала?» - явно читалось на его лице.
Нельзя сказать, конечно, что она хорошо разбиралась или с удовольствием слушала рэп. Не ее это было, не ее музыка, не ее тексты, не ее настроение, да и обилие мата в этих, с позволения сказать, песнях напрягало. Ну не привыкла Наташа к такой вот… скажем так, лексике. Но все-таки кое-что из «реповских» песен она знала – так, показывали несколько раз в прошлом году мальчишки из тех, кто собирался тогда у нее «просто поговорить». Ей, воспитанной на книгах с хорошим русским языком, на классической поэзии с ритмом и рифмами, диким сначала казались эти вот… стихи, да и воспринимать их, не видя перед глазами текст, она никак не могла. Но потом, продравшись через бесконечные маты и скороговорки, вдруг обнаружила, что кое-кого из этих авторов можно слушать и слышать. Ну… то есть, если честно, только одного. Этого вот Нойза.
Да, рваные тексты. Несвязные, резкие, больные… Но, наверное, потому и цепляют, что больные. В такой вот небрежной, чудовищной манере исполнения человек ухитрялся высказать, выплеснуть то, что болит. И, как ни странно, попадал в точку. Видимо, правда – «дух дышит, где хочет»… пусть даже в такой вот странной форме. И если им, подросткам, было это нужно, значит, это им нужно, и кто она такая, чтобы диктовать свои вкусы? Учитель литературы? А рэп на литературе не проходят.
Хотя, может, и жаль, что не проходят…
- Да-да, - ответила она на невысказанный вопрос, - я не такая уж древняя, как ты думаешь. Песню «Все ОК» у него знаешь?
- Ну, - нехотя ответил Никита.
- А теперь представь, что ты объясняешь, про что она, человеку, который прилетел с Марса. Представил?
- Ну.
- Объясняй.
- Ну… - мальчишка запнулся.
- При чем тут Колыма, например? – спросила Наташа.
Дурацкая, ироническая ухмылка на лице – и недоверчивый, исподлобья взгляд. Прямо шевелятся губы, чтобы сказать: не твое, мол, дело… да нельзя – субординация, учитель-ученик, все дела. И недоверие: что, правда тебе интересно? И желание, желание поверить… сказать, ответить, услышать… Что мальчишка хочет услышать в ответ?
Класс молчал, переводя взгляд то на одного, то на другую.
- Ну… если честно, я эту песню не очень понял, - правда не понял или все-таки решил уйти от ответа?
- Ладно, - согласилась Наташа, - но все-таки – предположим, что мы марсиане и вообще ничего не знаем. Колыма здесь при чем? Это что вообще такое - Колыма?
- Область, куда ссылали, - ответила с первой парты маленькая Аня Сухова.
- Так. Откуда знаем?
- Бабушка рассказывала… - вопросительно, но уже с желанием поделиться… хорошо, молодец, девочка.
- Отлично, спасибо бабушке, - Наташа обвела глазами класс. - Есть еще те, кто знает, что такое Колыма и где она находится?
- На севере, - загомонили сразу несколько голосов, - там золото добывают.
- Откуда знаете?
- Читали…
- На географии рассказывали…
- Кино видел…
И - чей-то одинокий голос:
- Мама говорила, у нее там дед сидел…
- Ага, так. Сидели – у кого бабушка, у кого дед. А за что?
Дети притихли.
- Что по истории сейчас проходите? – на мгновение ей стало невыносимо грустно. Дети… дети информационного века.
- Восемнадцатый век… Петра Первого… - вразнобой сказали несколько человек.
- Жаль. До двадцатого века доберетесь нескоро… ну ладно. У родителей спросите дома – за что и почему сидели бабушка и дед. Можете считать это домашним заданием.
- А зачем? – спросил после паузы кто-то с задних рядов.
Наташа тихонько вздохнула.
- Зачем? Затем, что это ваша история, граждане дорогие. Вашей семьи и вашей страны.
- А я вообще уеду, когда вырасту, - заявил Гаврилов. – Зачем мне история?
- Уедешь ты или нет – время покажет, а сейчас ты тут живешь, - излишне резко ответила Наташа. – И ты в этой стране родился. Но это если по большому счету. А если применительно к литературе… понимаете, нельзя, невозможно полностью понять произведение, если ты не знаешь, почему и в какое время оно написано. И что происходило в окружении писателя, в стране, где он жил, в это время. Да вы просто не будете знать, почему герои поступают так, а не иначе. Собственно, большая часть из вас и не понимает, по-моему, - добавила она, улыбаясь возмущению на их лицах. - То, что нам, например, в нашем двадцать первом веке кажется диким в поступках персонажей, для них было – нормально. Насчет, кстати, Колымы… Солженицына «Один день Ивана Денисовича» никто не читал? – почти без надежды уточнила она.
Тишина. Ожидаемо. Одна рука, тем не менее, поднялась. Ну да, Аня Сухова... Надо бы девочку на олимпиаду на следующий год уговорить.
- Хорошо, Бог с ним, с Солженицыным, другой пример. Кому, почему и зачем написал Пушкин свое «Во глубине сибирских руд» - знаете?
Ох-хо-хонюшки... муха пролетит – слышно.
- Кто такие декабристы, вы, конечно, тоже не в курсе, - вздохнула Наташа. – Ладно, узнаете еще, надеюсь. Еще пример. О каких событиях пишет Пушкин в «Капитанской дочке»?
- Про Пугачева… - неуверенно, вразнобой ответили несколько человек.
- Ага. А восстание Пугачева вы на каком предмете проходите? На истории. А если б не проходили, то и не поняли бы, кто такой Пугачев, при чем тут оборона Оренбурга и почему Гриневу нежелательно было к восставшим попадать вообще. И кстати, почему его арестовали потом в Петербурге. Так ведь?
- Ну… так, - согласились несколько человек с первых парт. Гаврилов и Смирнов опять улеглись на парту, демонстративно закрыли глаза. Ну да, самое интересное уже позади, дальше будут обычную мораль читать, спим спокойно, скоро звонок.
- Вот. Возвращаясь к Нойзу… - Она неторопливо прошлась по классу. – Если бы вы уже изучали историю двадцатого века, то знали бы о репрессиях, которые происходили в Советском Союзе в тридцатые годы прошлого века, и поняли бы, при чем тут Колыма. Могли бы марсианам объяснить, - кое-кто заулыбался. – Кто-то из вас из семейной истории может это знать – у нас очень мало семей в России, кого это не задело. Почему я и говорю – спросите дома у бабушек, у кого они еще есть… поинтересуйтесь хоть чем-то, елки-палки, - вдруг рассердилась она. – Нойз – классный автор, один из очень немногих рэперов, на мой взгляд, кто пишет реально стоящие вещи… только чтобы до конца понимать его тексты, надо хоть немного знать… хоть что-нибудь!
- А как вы думаете, - вдруг спросил громко Каледов, - у усатого майора тоже есть внуки? Или правнуки?
- Какого майора? – чей-то одинокий удивленный голос. Остальные притихли… кто-то вертит головой, кто-то смотрит недоуменно, кто-то отвернулся, наклонился к соседу.
Наташа улыбнулась. Есть! Попала!
- Легко, - медленно произнесла она. – Вероятнее всего, и внуки, и правнуки. И наверняка они считают деда героем…
- Прадеда, - поправил Каледов.
- Не суть важно, - отмахнулась она. – Но ты понимаешь, да? И мне вот иногда бывает интересно… если когда-нибудь они узнают, что прадед был именно усатым майором… тем, кто стрелял, а не тем, в кого стреляли – как ты думаешь, как им будет?
- Да никак, - усмехнулся мальчишка. – «Подозреваемый выехал из страны».
Они встретились глазами.
И таким недетским показался в эту минуту взгляд мальчишки, что холодком потянуло по коже…
В коридоре резко, пронзительно зазвенел звонок.
- Короче говоря, - повысила голос Наташа, стараясь перекрыть вмиг поднявшийся шум и гомон, - вопрос про семейную историю все поняли? По Пушкину домашнее задание выложу в Сетевом. Готовьтесь к сочинению через два урока. Все свободны.
Болтовня, быстрые лихорадочные сборы, стук стульев, смех, громкие возбужденные голоса… Сдалась им эта история, это задание и Гринев твой вместе с Пушкиным, уважаемая учительница литературы.
Проходящий мимо к двери Каледов на мгновение опять встретился с ней глазами. Отвернулся, на ходу засовывая в уши клипсы наушников. Показалось Наташе или на самом деле оттуда доносился рэп?
Впрочем, кто сказал, что парень слушал в этот момент именно Нойза…
* * *
«… и таким образом, комсомольские патрули – одни из самых ценных достижений рабочего класса. Так, за период осень-зима 1931 года комсомольцами завода было обследовано сто двадцать четыре семьи. Выяснилось, что часть из них живут в совершенно непригодных для этого помещения – без окон, подвальных, неотапливаемых и так далее. Сигналы о таких нарушениях были переданы в городской жилищный комитет, и к Новому году шестьдесят семей переселены в коммунальные квартиры за счет уплотнения.
Отдельно хотим сказать о выявленных недостатках в отношении женщин: побои со стороны мужей, оскорбления, лишение их права выходить на работу из-за невозможности устройства детей в ясли, отказ от предоставления места женщине-работнице и пр. Например, слесарь завода Арсений В. имел привычку после получения им заработной платы напиваться и избивать жену и даже малолетних детей. Мария В. неоднократно обращалась в медпункт за помощью, но объясняла это падениями на улице в гололед или собственной неуклюжестью. И только благодаря внимательному отношению и тщательной работе патруля под руководством комсомольца Курякина И. удалось дойти до истины. Семья взята на строгий учет, слесарю Арсению В. сделано строгое внушение.
Работа на нашем заводе проделана огромная, и радостно видеть, что есть положительные сдвиги. В семьях, где выявлено пьянство, мужьям сделано внушение. В отношении граждан, препятствующих возможности женщин выходить на работу по удобному с учетом наличия детей графику также проведено расследование, виновные сняты с должности.
Партийный комитет завода «Красный партизан» благодарит комсомольцев за проделанную работу и заверяет трудящихся, что работа будет вестись на таком же высоком моральном и политическом уровне».
Из многотиражной газеты «Вперед» завода «Красный партизан», г.Старосельск, 25 февраля 1932 года.
** *
Это оказалась не лекция, а семинар – так было написано на большой афише возле Дворца культуры железнодорожников, куда Наташа пришла уже без десяти минут семь. Дворец – величественное двухэтажное здание - находился, оказывается, не так далеко от школы, всего в трех кварталах. Но урок заканчивался в половине седьмого, а пока собрать тетради, выпроводить детей из класса и закрыть кабинет, пока одеться и дойти… в общем, к тому моменту, как Наташа поднялась по лестнице и нашла нужную комнату, там как раз объявили перерыв.
Наташа любила эти районы и, если выпадала возможность, старалась замедлить шаг, возвращаясь с работы, шла к остановке кружным путем или просто какое-то время бродила по окрестным улицам. Когда-то, сразу после свадьбы, они хотели снимать в соседнем квартале квартиру, но отказались – слишком дорого, почти самый центр. Но она помнила, с каким любопытством приглядывалась к этим двух- и трехэтажным домам старой постройки, к кряжистым тополям, густо растущим на улицах, чьи клонящиеся ветви образовывали вдоль шоссе сплошной, почти без просвета, купол. Немного даже завидовала тем, кто здесь живет – очень много старинной постройки зданий здесь было, с кружевными деревянными наличниками, с воротами, украшенными узорами, с цветами в палисадниках… мелькнула даже мысль: вот побывать бы, пожить бы в таком доме. Всю свою жизнь Наташа провела в многоквартирных домах – сначала в пятиэтажке хрущевской застройки, «хрущобе»-клетушке, потом – не так уж долго – на съемной квартире, теперь – в довольно большой и удобной двушке в новостройке, но все-таки на одиннадцатом этаже. А каково оно – жить, когда в окно к тебе заглядывают прохожие? Когда ветки могучих деревьев заслоняют солнце – наверное, дома всегда полутемно? Когда потолок над твоей головой высоко-высоко, и в коридоре можно танцевать? Наверное, они и танцевали – те, кто жили здесь когда-то. А теперь? И теперь, торопливо шагая по узким тротуарам, отчаянно жалела, что нет времени остановиться и просто постоять здесь, подставить лицо ветру, поглазеть в сотый раз на кружево окон, представить, как течет здесь жизнь…
Краснореченск - большой город. Миллионник, что и говорить. И центральный его район – Старый город, как называли его местные, - пожалуй, мог поспорить размерами с целым Ивановском. Он был почему-то круглым и, как дерево, четко делился на круги по времени застройки. Самый центр – восемнадцатый век, два кольца. Еще два или три – девятнадцатый, потом – начало двадцатого. Потом круги смешивались, вытягивались, разобрать, где кто и почему, было уже не так просто, хотя краеведы разбирались, в «Краснореченском рабочем» целая рубрика была посвящена истории города и края. Сама Наташа никогда в это не вникала – она просто любила. Она влюбилась в этот величественный, такой разный, то ледяной и надменный, то дружелюбный и манящий, яркий город почти с первого же дня, с того момента, как приехала сюда, еще школьницей. И любовь эта не угасала ни от времени, ни от проблем и забот. И ни за что в жизни не хотела бы ни вернуться домой в Ивановск, ни уехать куда-то еще – в Москву или в Питер, как многие здешние выпускники. И без того есть здесь где учиться – больше десятка вузов, колледжи не подсчитать, школ, гимназий, лицеев за сотню, несколько театров, свое издательство… что еще надо-то? Не столица? А что там делать-то, в этой столице? в пробках давиться по пять часов в день да задыхаться в толпе? Пробки и у нас есть, и со всем остальным вроде бы тоже порядок, не жалуемся. Это вы в городке с сотней тысяч жителей не бывали, граждане хорошие…
Здание Дворца железнодорожников выглядело под стать всему здешнему облику. Солидное, с колоннами, массивной, какой-то «сталинской», как сказала бы для себя Наташа, постройки. Широченные ступени, уже, правда, изрядно выщербленные, и перила на лестнице – как у них в школе. Огромный холл – в нем те же колонны. Да. Строили раньше… с размахом. Сталинская архитектура: мощь и тяжелое величие. Лекция – семинар, да, семинар – не в актовом зале, как думала почему-то Наташа, а в большой, но очень уютной комнате, которую она окрестила про себя библиотекой. Бог его знает почему – может, из-за трех шкафов с книгами, стоящих вдоль стен, а может, из-за немолодых улыбчивых женщин, одна из которых сидела за столиком с ноутбуком, а вторая сидела у самой двери и тихонько показала Наташе, где найти свободное место.
Эти неуловимо похожие друг на друга сухощавые дамы остро напомнили Наташе маму. Наверное, и правда все в мире учителя, библиотекари, культмассовые и музейные работники друг на друга похожи. Аккуратные, приветливые, мягкие, очень какие-то неторопливые и спокойные… словно им и не приходится нестись по утрам на маршрутку сломя голову, а потом, считая минутки, бежать в садик, потому что если промедлишь хоть четверть часа – твой ребенок останется последним, и на него с раздражением будет поглядывать воспитательница. А впрочем, их дети, наверное, уже взрослые – немолоды дамы-то. Тьфу ты, какая ерунда лезет в голову. Шарфик у одной дамы красивый – бирюзовый, мама такой носила… И как-то удивительно подходит ко всей этой комнате и к таким же бирюзовым шторам на окнах. Красиво… не слишком богато, но очень уютно. И пахнет почему-то свежей выпечкой... заурчало в животе – трех ломтиков шоколадки было все-таки маловато.
А ведущей оказалась молодая, совсем молодая женщина – едва ли лет тридцать, решила Наташа. Странно, она почему-то думала, что если человек делает семинар на такую тему, да еще и если это врач, то обязательно должна быть опытной, пожилой… и слегка похожей на учительницу, что ли. А тут – почти девчонка, худенькая, в яркой, восточной какой-то тунике, с длинными цветными бусами, с русым хвостиком волос, схваченных на затылке лентой, и большими, какими-то очень веселыми глазами. А впрочем, одернула Наташа сама себя, какое ей дело до внешности, если специалист окажется хороший.
Народу собралось так много, что не хватило стульев, часть, видимо, принесли откуда-то из кабинетов или из холла немногочисленные здесь мужчины. Конечно, общество почти полностью женское – в основном, мамы и бабушки, наверное. Эвка тоже обнаружилась - сидит в первом ряду у самого прохода, то и дело щелкает большой фотоаппарат, на коленях – явно включенный телефон. Журналист как она есть, засмеялась про себя Наташа. Рядом с подругой внимательно слушает и что-то даже пишет девушка, чем-то неуловимо похожая – такое же рабоче-деловое выражение лица, короткие взлохмаченные волосы, и кажется, даже фотоаппарат такой же.
Открытый ноутбук на «учительском» столе у окна, большой белый экран видеопроектора - все это напомнило Наташе лекции в университете. Даже то и дело возникающий гул голосов, даже запах пыли, почему-то всегда чувствующийся в таких местах, - все как будто снова перенесло ее туда, на десять лет назад.
- Давайте будем продолжать, - проговорила громко и весело ведущая, выходя на середину зала. – Усаживайтесь потихоньку. Итак. Добрый вечер всем, кто присоединился к нам только что – я вижу, многие пришли в перерыве. Еще раз представлюсь. Меня зовут Татьяна Еременко, я врач-психотерапевт. Коротко напомню, о чем шла речь в первой части…
Психотерапевт!
Ну, Эвка, зараза! Подфартила, паразитка... ведь знает же, как она относится ко всему этому.
Уйти? Остаться?
Если б не сидела Наташа, стиснутая кучей народа, в самой середине зала, то, наверное, повернулась и ушла бы. А так пришлось остаться. Поймав смеющийся взгляд обернувшей к ней Эвки, погрозила ей кулаком. Та улыбнулась, подмигнула и отвернулась, сразу напустив на себя серьезный вид.
Наверное, у большинства присутствующих здесь дети были возраста Андрюшки либо чуть-чуть помладше-постарше – вон как народу-то собралось много. Пока Татьяна коротко пересказывала первую часть семинара, Наташа, слушая ее, украдкой рассматривала собравшихся.
Почти все выглядели довольно молодо, хотя многие имели не по одному ребенку, но как-то… одинаково, что ли. Ухоженные, строго «офисно» одетые, с умело наложенной косметикой, очень недешевыми сумками, женщины чем-то неуловимо походили одна на другую. Такпми же деловыми дамами выглядели большинство мам в их садиковой группе. Наташа, сказать честно, таких вот стильных и, как она про себя их называла, «понтовых» дам побаивалась и общение с ними старалась сократить до… в общем, совсем не общаться. Выделялись только две совсем молодые девчонки, лет на вид по восемнадцати, – у одной ярко-зеленые волосы, джинсовая курточка и сильно накрашенные глаза, вторая одета в стиле не то панков, не то рокеров, Наташа не очень в этом разбиралась. И еще через два ряда сидела женщина, уже не очень молодая, при одном взгляде на которую возникало очень теплое чувство, Бог весть отчего: то ли в чертах лица, то ли в полной фигуре сквозило что-то мягкое, неторопливое, а этнического вида платье почти до пола, кофточка явно ручной работы и сумка, похожая на Эвкину, только усиливали это впечатление. Наверное, у такой замечательной мамы дети не болеют… или, по крайней мере, болеют не так часто, как у нее, Наташи.
-… и мы говорили, - продолжала Татьяна, - что психосоматика - это болезни, которые имеют под собой психическую основу. Замечу, кстати, что очень немного заболеваний вызваны чисто физическими причинами, психика тоже замешана. Мы выяснили, что причин, по которым могут болеть дети, несколько. Это могут быть возрастные кризисы, непроявления чувств – как мамы, так и ребенка, невозможность разрешить конфликт, вторичная выгода и компенсация. Первую причину - возрастные кризисы - мы рассмотрели. Это кризисы, которые проживает человек в течение жизни: кризис рождения, кризис одного года, кризис трех лет, семи лет, тринадцати лет и кризис тридцати лет. Если кризис не пройден, не разрешен, то это может привести к болезням – как в детстве, так и во взрослом возрасте.
Возрастные кризисы… что-то такое Наташа помнила из курса психологии в университете. Возрастная психология – раздел в рамках курса общей психологии. Но смутно, очень смутно… И уж точно там было не о кризисах и не о том, что в эти годы люди могут болеть… ну, или она просто не помнит, вполне возможно.
- Следующая причина – отравление. Это у нас про экологию, про «чистые» и «грязные» продукты и, - Татьяна перелистнула картинку на экране, – отравление в случае непроявления чувств. В организме, как мы говорили, при этом накапливается химическое вещество, отвечающее за невыраженную эмоцию, и происходит отравление. Поэтому детям обязательно нужно давать возможность выражать чувства, и самим это делать - безопасным для себя и окружающих способом.
«Надо же… Ладно, с экологией все понятно, только куда от нее деваться. С продуктами – худо-бедно – тоже… надо меньше мелкому всякую дрянь покупать. А с эмоциями-то что? Эх, жалко, первую часть я пропустила…»
- С этим понятно? – весело спросила Татьяна и, дождавшись утвердительного гула, кивнула: – Тогда едем дальше. Следующая причина.
Картинка на экране проектора сменилась – теперь это были три круга, один в другом, только каждый меньший располагался не в центре большего, а ближе к краю. «Ребенок», - был подписан самый маленький, «мама» - средний, «семейная система» - самый большой. Все три объединяла надпись: «Эмоциональная зависимость».
- Вот смотрите. Этот круг – мама, этот – ребенок, и оба они включены в круг «Семейная система». Что мы имеем в виду под семейной системой? Это мысли, чувства, планы, желания всех членов рода – не семьи, а именно рода. Бабушки-прабабушки-дедушки-прадедушки, дяди-тети, племянники, внуки, правнуки – все, входящие в род. Причем, если мы говорим о болезни, скажем, ребенка, то рассматриваем как семью матери, так и семью отца, то есть в данном случае – вашего мужа и вас. Представьте себе кружевное полотно, узорчатое, красивое. В нем каждая ниточка сплетена с другими, правильно? Если мы одну ниточку потянем и выдернем, что будет?
- Дырка.
- Да. Все полотно поползет и перекосится. Например, был у вас в родне какой-нибудь пра-пра-пра… сколько угодно пра-дедушка. И был он, скажем, убийцей… ну там, маньяком серийным или, к примеру, надзирателем в лагере смерти, - она улыбнулась, смягчая, - тема для нашей страны очень болезненная. И потомки с тех пор решили его забыть, из родословной вычеркнуть – потому что гордиться-то вроде бы нечем, только стыдиться и остается, и кому такое пятно в анкете нужно. Так? Так. Исключили этого дедушку и забыли, а он – был. И спустя пару-тройку поколений рождается в семье его троюродного племянника больной ребенок. Откуда, зачем, почему? И, представьте себе, это связано. Есть такой ученый - Берт Хеллингер, и в его школе есть учение о семейных расстановках. Сейчас долго рассказывать не буду о теории, просто скажу: если члены рода больного ребенка этого пра-пра-… образно говоря, принимают обратно в семью, вспоминают о нем, «вписывают» его обратно и – обратите внимание, это важно! – разрешают себе эмоции по этому поводу – кто-то плачет, кто-то возмущается, негодует, кто-то еще как-то – так вот, спустя некоторое время ребенок выздоравливает. Еще раз – разрешают себе проживать эмоции! Это колоссальная работа, на самом деле, и это нельзя игнорировать. В семейной системе каждый человек должен быть учтен и занимать свое место. Каждый – пусть он преступник он, вор, убийца, нарушитель закона, но он имеет право на свое место в семье, - повторила она. – Понимаете?
«Ну ни фига себе, - опешила Наташа. – Это с чего ж такое заявление? Это что, правда психология? Такого нам точно в институте не рассказывали…».
При всем своем прилежании и интересе к учебе она и вправду не могла вспомнить ничего подобного. Да, общую психологию им читали, но только один семестр на первом курсе, и половину лекций Наташа тогда прогуляла – слишком много задавали на профильных предметах, а ксероксов и уж тем более интернета еще в таком свободном, как сейчас, доступе не было. И слишком многим нужны были книги в читальном зале, и часть из справочников, когда Наташа приходила туда, обычно бывали разобраны. И не справочников тоже; преподавательницу по политологии, например, имевшая фамилию Зверева, уже много поколений студентов знали как Зверсову не за красивые глаза – задавала она много, а спрашивала жестко, и не дай Бог прийти неготовым на семинар – зачета не видать. «Психологичка» же, наоборот, особенно не придиралась ни на зачетах, ни на семинарах, вот и пользовались они этими парами как лишним свободным временем – ну и что? Кому она нужна, ваша психология. Тем более, и рассказывала дама на редкость занудно… Вот бы у кого поучиться, подумала внезапно Наташа, - у этой Ереминой. Интересно, она преподает где-то или просто врач?
Каждый имеет право на свое место в семье… А на семью тоже каждый имеет право? На то, чтобы у него был отец?
Почему она сейчас подумала про отца? Не вспоминала много лет, вычеркнула из жизни, из мыслей, из памяти… А поди ж ты – одна случайная фраза… с чего бы?
- Если из нашего кружева вырезать ниточку, если образуется дырка – что будет? Перекос. И тогда что-то - или кто-то пытается выровнять перекос, эту дырку закрыть собой, и все ниточки перетягиваются не так, как надо. Если у вас в роду есть внезапные смерти, тяжелые болезни, особенно онкология, больные дети, то посмотрите в эту сторону. Сделайте семейную расстановку.
- А как ее делать? – спросил молодой женский голос из зала, и его поддержали еще несколько голосов. – Где?
- Сейчас специалистов по расстановкам немного, - ответила Еремина, - но они есть. У вас в городе я таких не знаю, честно скажу. Есть в Москве, есть в Иркутске, в Петербурге... Подойдите ко мне после семинара, я дам вам контакты, - она улыбнулась. - Понятно с этим? Тогда едем дальше. Дальше у нас…
Кто-то в зале закашлялся, заглушив последние слова Татьяны. Наташа досадливо поморщилась, обернулась – и словно в ответ на эту досаду прямо из ее сумки громко, на весь зал зазвенел марш Мендельсона.
На нее заоборачивались, зашикали, кое-кто выругался. Закусив губы, Наташа отчаянно зашарила в сумке. Вальс Мендельсона – это муж. Сережка зря по пустякам ее дергать не спешит, тем более, она отписалась ему, что задержится… что-то случилось?
- Сейчас, - шепнула она, пригибаясь, выбираясь из ряда. – Сейчас, Сереж… сейчас…
Кое-как, то и дело извиняясь, наступая на ноги соседей, съеживаясь, пробралась Наташа к выходу, выбежала, прикрыла за собой дверь. Что же там случилось?
- Что? – хрипло крикнула она в трубку. Закашлялась, уже спокойнее повторила: - Да, Сереж, я ответить сразу не могла. Что там у вас?
- Натка, - голос Сергея был спокойным, как обычно, - у хухрика тридцать восемь и два, на горло жалуется. Что ему дать?
- Да твою мать! – вырвалось у нее. – Быть не может, утром же все нормально было!
- Ну, было, а сейчас я пришел – он куксится. Я ему в горло заглянул – красное. Ты приедешь и сама что-то дашь или мне скажешь сейчас? Мама без тебя его лекарствами кормить боится.
- Черт! А как он сейчас? Капризничает?
- Валяется вон тряпочкой на диване, мультики я ему включил, молоком напоил. Ты там еще долго?
- Черт, черт, черт! Ладно, дай ему найз, что ли, пока, я сейчас приеду. Я уже еду!
Как обидно – столько интересного, и вот так уйти. Кусочек только выхватить, и на первую часть опоздать, и со второй уходить… Ах ты ж…!
Ладно, у Эвки, наверное, будет запись. Не наверное, а точно будет – не зря ж она с диктофоном сидит, можно будет попросить послушать. Жаль, не остаться потом, вопросов не задать…
Кто бы мог подумать, надо же!
Думала об этом Наташа, уже ссыпаясь вниз по лестнице.
** *
Да-да, кто бы сомневался – без сюрпризов мы не можем.
Сначала вроде бы все шло по привычному сценарию, кроме, разве что, высоченной температуры: когда она вернулась домой после лекции, то обнаружила у Андрея сразу тридцать девять и пять. Ну, насморк-горло-кашель – как обычно. Но ночью температура поднялась до тридцати девяти и семи, и перепуганные Сергей и Наташа вызвали «Скорую». Врачи из «Скорой» и сказали, что сейчас по городу ходит какой-то хитрый грипп, и тяжелее всего переносят его маленькие дети.
- И не вините себя, что недоглядели, - добавила немолодая, уставшая врач, глядя на ее перепуганное и виноватое лицо. – Подхватить вирус мальчик мог где угодно – много ли такому маленькому надо? В садик ходит? Ну вот… у нас сейчас садовские детки повально болеют, группами целыми. Следите за температурой, давайте вовремя лекарства, отпаивайте… на завтра пишу вам вызов участкового. Ничего, мамочка, все хорошо будет. Поправится…
Ее бы устами да мед пить…
Андрюшка после укола лежал тряпочкой, только иногда приоткрывал мутные от жара глаза и слабо поглаживал маму по руке. Успокаивал... к горлу подкатил ком вперемешку со слезами. Он, маленький, ее, взрослую дуру, успокаивал! Не реветь, только не реветь!
К черту, думала Наташа с отчаянием. Уволиться к черту, сидеть с сыном дома, пока не вырастет! Почему другие могут, а она – нет? Есть же у нее подруги, которые сидят дома и с одним ребенком, и не только до времени, когда дети пойдут в школу, а и дольше, много дольше. Вон Анна Валерьевна, их «трудовичка», вообще вышла работать, когда ее Никите исполнилось двенадцать, чем она, Наташа, хуже? Ведь у Сережки работа вроде бы стабильная, да и зарплата не самая плохая…
Вот именно, шепнуло что-то внутри. Не самая плохая. Но хватит ли ее – одной – на лекарства? На новую одежку Андрею? На частных врачей, потому что в их поликлинике пульмонолога нет совсем, а к лору – только через терапевта и по записи, а запись через неделю-две, а если у вас гайморит – вызывайте Скорую и езжайте, мамочка, в больницу, не морочьте людям голову. На подарки этим частным врачам – да даже на конфеты на Новый год и День медика. Ладно, детская одежда порой достается от племянников Сергея, которых у его троюродных сестер аж семь штук на троих, и которые все чуть старше Андрюшки, а родители у парочки из них совсем даже не бедные и детей одевают в «Детском мире», а не на рынке, как они. Но лекарства…
Ладно! Это все потом, потом. Сейчас – должна упасть температура у Андрюшки, и можно будет поспать. Завтра утром придет к ним их любимая Лариса Григорьевна, и Наташа возьмет больничный, и черт с ним, со школой и заменами этими, пусть теперь ее заменяют! Лишь бы обошлось без осложнений! Лишь бы обошлось!
Такой мирной, такой уютной выглядела эта комната – детская, любовно обставляемая Наташей и Сергеем; с каждой зарплаты они старались отложить хоть что-нибудь, чтобы украсить и закончить в первую очередь именно ее. Светлые шторы, подхваченные с боков широкими лентами с мишками, такие же – с мишками – светлые обои, большой яркий палас на полу, расчерченный квадратами – Андрей любил по ним машинки гонять и увлеченно рассказывал, где у него какая дорога, какой проспект и какие улицы. Книжные полки, ломившиеся от раскрасок, альбомов, книг – и старых, еще Наташиных, и новых, покупаемых тоже с каждой зарплаты… ладно, не с каждой, но все-таки. Шкаф с одеждой и частью игрушек, еще игрушки – в больших пластиковых коробках из Икеи, на этажерке, просто на полу… дня не проходило, чтобы не спотыкалась Наташа об очередные полусобранные детали Лего или просто кусочки и куски пластмассы, пластилина, железные детали непонятного назначения. Диван, специальный, детский, который выбирали они вместе с сыном, когда ему исполнилось три и пришла пора переселять его из детской кроватки во «взрослую постель» - ух, как Андрюшка гордился этим! Всякий раз, обводя глазами детскую, Наташа радовалась тому, что у ее ребенка она есть – своя комната, свое уютное гнездышко. Солнце пронизывало ее яркими лучами, бросало веселых зайчиков на стены. А теперь вот не радовало это… ничего не радовало – ни ее, ни Андрюшку… мальчику вообще ничего было не надо – только мама рядом. И Наташа лежала рядом с сыном, скрючившись на коротком для ее диване, гладила его по лбу, по волосам… и молилась про себя. А кому – и сама не знала...
Следующим вечером забежала Эвка. На полчаса, «между и между», как она выразилась – на какую-то важную встречу она торопилась после работы; Наташа, сильно уставшая за день, даже не спросила, куда именно.
Эвка влетела в квартиру, внеся в пропитанное запахом спиртовых компрессов и лекарств пространство запахи ветра, легкого первого морозца, духов и почему-то малины – свежей, летней. Сразу потребовала чаю – «твоего, нормального, и покрепче!». И умудрялась делать попутно, как всегда, несколько дел разом – вытаскивала флэшку из сумки, жевала ухваченный пирожок, поправляя растрепанные волосы, звенела браслетами, что-то отвечала Андрюшке, которого мать не выпускала из постели, и он обиженно пыхтел, пытался кричать об этом «тете Эве» из детской. Трикотажная блузка цвета морской волны невероятно шла к ее темным волосам, и изумительно подчеркивали это серьги и колье из, кажется, малахита… да, похоже. Такой же браслет виднелся на запястье.
- Малахит? – Наташа пригляделась, аккуратно поправила колье.
- Да, - Эвка иронично, но довольно улыбнулась и пояснила: - Марио подарил.
- Мулат? Надо же… Откуда он наши камни знает?
- Не в дремучем лесу же он вырос, - усмехнулась Эвка. – Мы вместе на ярмарку самоцветов ходили, вот я и приглядела. А он давно хотел мне подарок сделать… прощальный, - фыркнула она.
Наташа удивленно и вопросительно посмотрела на нее.
- И давно?
- Да уж… хм, с полмесяца как как.
- И кто нынче на горизонте?
- О-о-о, - уважительно протянула Эвка. – Такой кадр, такой ка-а-адр… ты себе не представляешь! – она захохотала.
- Э-э-э? – вопросительно подняла брови Наташа.
- О-о-о! – закатила глаза Эвка.
- А-а-а… - с умным и понимающим видом кивнула Наташа, едва сдерживая улыбку.
- Тьфу на тебя, не переспоришь, - в открытую смеясь, сдалась Эвка. – Расскажу, конечно. Но сначала – я чего зашла-то? Весь вчерашний семинар записала же. И очень хочу, чтобы ты его послушала. Опоздала ты сильно?
- Всю первую часть не видела. И со второй уйти пришлось почти сразу, я только один кусочек ухватила…
Наташа устало опустилась на диван, закуталась в большой старый цветной платок с бахромой и прикрыла глаза – видеть этот вихрь, именуемый Эвелиной, и не втянуться в него было невозможно, а силы на это тратить не хотелось. Ночью она почти не спала, и от недосыпа ее слегка знобило. С утра у нее были два урока литературы с новой темой и один диктант по русскому, на котором пятый «Г» - после физкультуры – смирно сидеть не хотел, и к концу урока Наташа слегка осипла. Потом пришлось уговаривать завуча отменить два урока во вторую смену, потому что на замену ставить было некого, а оставить Андрея с температурой тоже не с кем – Виталий Андреевич мог уйти с работы только до середины дня. Потом по дороге домой заглохла маршрутка, и пришлось спешно ловить другую… плюс Андрюхины капризы… короче – «что воля, что неволя – все равно». Они как раз недавно с Мелким Вредным «Марью-искусницу» смотрели.
- Жаль, ну да не страшно. Я записала практически все, слила в гугл-папку, щас ссылку кину… твой ноут на ходу?
- На ходу. Там, - махнула она в сторону стола.
- Да, в общем, слушать-то и с телефона можно. В вацапе кидаю… ага, есть. Вот, папка «Семинар», там несколько файлов, послушаешь. Послушаешь обязательно, поняла? – возвысила голос Эвка. – Наталья!
- Угу…
- Проверю, - пригрозила Эвка.
- Ага…
- Э-эй, - подруга подошла ближе, легонько дернула ее за выбившуюся из хвоста на затылке прядь. Потрогала Наташин лоб: – Ты не болеешь тоже, красавица?
- Не-а, - глаза никак не хотели открываться. – Не выспалась и устала очень - Мелкий Вредный всю ночь пляски устраивал.
- А, тогда ладно, - успокоилась Эвка и села рядом. – Тогда пусть.
- Расскажи что-нибудь, - попросила Наташа и зевнула. – А то усну…
- Мммм… - задумалась Эвка. – А что?
- А что хочешь. Про этого своего, например… ну, который «о-о-о». И включи, что ли, музыку, а то уже сил никаких нет...
- Джаз пойдет? я как раз play-лист обновила, интересно, как тебе зайдет.
- Вполне.
Чистая, светлая мелодия поплыла по комнате. Наташа слабо улыбнулась. Даже музыка им с Эвкой нравилась одна и та же, и play-листы в телефоне почти совпадали. За небольшим исключением – одна не переносила только «битлов», которых другая обожала и цитировала при любом удобном случае. Но как же хорошо, когда есть человек, которому не надо объяснять… почти ничего. С которым можно не только говорить, а еще и молчать.
Наверное, это слишком редкий подарок – тот, с кем можешь вместе молчать ….
- Спишь? – Эвка тихонько коснулась ее руки.
- Нет, - в полный голос ответила Наташа и открыла глаза. - Не заговаривайте мне зубы, гражданка, делитесь уже, а то умру от любопытства, и моя смерть будет…
- … на моей совести, поняла. На это я пойти не могу.
Эвка поерзала на диване, подхватила вышитую подушечку, прижала к себе и подобрала ноги, устраиваясь поудобнее. Подняла взгляд к потолку, состроила гримасу, означающую нечто загадочно-неземное:
- А у него Луна в Третьем доме, и он весь такая странный… - не выдержала, рассмеялась и уже нормально закончила: - Короче - весьма и весьма!
- Подробности! – потребовала Наташа и опять зевнула. – Тьфу ты, что ж такое…
- Ну, что «подробности», что тебе подробности… В рестораны водил? – спросила Эвка сама себя и загнула один палец. – Водил. Цветы дарил? Дарил. Все, как у больших, - она захохотала. – Да нет, на самом деле, мужик как мужик, но какой мужик! Сорок один год…
- Эва!
- Да мне-то, подруга, сколько? К тридцатнику катится!
- Женат?
Эвка замялась.
- Женат, но разводиться собирается…
- Ню-ню…
- По крайней мере, так сказал. С ним, знаешь, поговорить интересно. В философии разбирается очень даже, хотя вроде далеко от нее работает. Много где бывал, за границей, я имею в виду. Да и деньги, судя по прикиду, у него есть. И водит он меня в не самые дешевые, скажем так, места.
- А зовут как?
- Вообще-то он Михаил. Но я его по фамилии зову, - она рассмеялась, - Гаевский. Да ты его, кажется, видела. На выставке осенью – помнишь?
Да, было дело – пару недель назад, кажется. Тогда выдался у них с мужем редкий свободный вечер: Андрей уже почти выздоровел, к ним приехали свекры – и отпустили их внезапно просто так, погулять, почти на полдня. И они с Сергеем, одуревшие от капризничавшего в тот день с самого утра ребенка, от его многодневного постоянного пребывания дома, только вышли из подъезда, с наслаждением вдохнули свежий осенний воздух – и заорали, счастливо глядя друг на друга:
- Свободу индейцам Америки! – вспомнив какой-то дурацкий мультик, который утром смотрел Андрюшка.
Прохожие с удивлением смотрели на хохочущую парочку, стоящую возле подъезда и орущую во весь голос. А они смеялись, держась за руки, счастливо глядели друг на друга, а потом поцеловались и побежали по лужам – просто так, по улице, в никуда. Бродили по лужам, пили ужасно вредное пиво и закусывали на ходу преступно химическими чипсами, собрали в парке в центре города букет из осенних листьев, потом замерзли – и решили зайти погреться, но не сразу в кофейню, а в оказавшуюся случайно рядом картинную галерею. И так же случайно попали на вполне неплохую выставку кого-то из местных художников, Наташа и не запомнила, кого именно. И да, видели там Эвку, она издали махнула им рукой, но, занятая разговором с пожилой женщиной с бейджиком на груди – видимо, работницей галереи, - подходить не стала. Не стала отвлекать ее и Наташа, рассудив, что подруга здесь, вероятно, на работе. А стоявшего рядом мужчину в строгом костюме не заметила и не запомнила – так, случайный, наверное, просто посетитель, связать его с Эвкой и в голову не пришло. А он, получается, не случайным оказался…
- Помню, но кое-как, - честно ответила Наташа. - А кто таков?
- Да Гаевский же! – нетерпеливо повторила Эвка. Заметила непонимающий взгляд подруги, поинтересовалась: - Ты местные газеты не читаешь?
- Нет, - помотала головой Наташа, - мы не выписываем, да и некогда. А что?
- Ну, в общем, он сын одного важного товарища из управления архитектуры и сам архитектор, и даже уже вполне известный – у нас новые кварталы строят по его проекту. Которые возле северных садов, знаешь?
- Угу, - промычала Наташа, снова закрывая глаза и откидываясь на спинку дивана. Кварталы она помнила смутно, бывала там редко, а сон наваливался, наваливался, и так хорошо было просто сидеть и знать, что сейчас, в ближайшие пятнадцать минут, идти, бежать и делать ничего и никуда не надо. Джаз, вопреки обыкновению, убаюкивал… Запоздало удивилась, выпрямилась снова, уставилась на Эвку: - Слушай, дорогая, ты же вроде больше по богеме ударяешь. Нет? Или мне казалось? По-моему, бизнесмены и важные-в-костюмах – не твой профиль? Или я ошибаюсь?
- Все когда-то бывает в первый раз, - отшутилась та.
- Эв… зачем он тебе? Женат, сильно старше. Думаешь, женится?
- Кто его знает, - погрустнела подруга, потеребила прядь волос, встала, задумчиво прошлась по комнате. Остановилась у окошка. – По крайней мере, мне с ним хорошо. И в постели, и так тоже вроде неплохо. Обычно это нечасто совпадает, мужики почему-то или – или. Или в сексе слабак, но в жизни хорош, или наоборот. А этот вроде ничего… пока, по крайней мере, и там, и там. А дальше поглядим.
- А потом что? Думаешь, он разведется и женится?
- Мы работаем над этим, - вздохнула Эвка.
- А ты сама-то чего хочешь? Замуж за него хочешь?
Она не ответила. Смотрела в окно и молчала.
Джаз сменился какой-то очень знакомой инструменталкой. Пронзительная, отчаянная мелодия напомнила виденное только на экране да на фотографиях море: зеленовато-синее, с шапкой белой пены где-то на гребне, с темно-голубым, сливающимся с волнами небом… даже запахом повеяло – солоноватым, свежим. Совсем не зимним, не осенним – летним морем… да Морриконе же! Странно, Эвка обычно предпочитает искать что-то совсем новое, а тут – «замшелый патриарх» вроде, даже удивительно.
Подруга повернулась, подняла на нее помрачневший взгляд.
- Знаешь, Натка, я уже сама не знаю, чего хочу. Вроде и свободы как-то уже… наелась. И в семейные узы не больно хочется, как посмотрю вон на тебя да на Краснухину, которая из больниц со своим киндером не вылезает, да на Лизку нашу, замредакторшу, которой мужик что ни день скандалы закатывает… нафиг бы мне такое счастье? – она помолчала. – А потом возвращаешься домой – а там по вечерам окна темные. Понимаешь, у всех светятся, а у меня темные, понимаешь?
- Понимаю… - прошептала Наташа.
- А я тоже хочу, чтоб светились. Как у папы с мамой! И чтоб кто-то помнил, что кофе я пью без сахара! – выкрикнула она. – И чтобы… а, фигня все!
Она махнула рукой и отвернулась снова.
Наташа встала, подошла к ней. Осторожно, ласково погладила ее по плечу.
- Эвочка… я так хочу, чтобы ты была счастлива!
Эвка вымученно, кое-как улыбнулась.
- Спасибо, Наташка. Я тоже тебя люблю.
Они стояли, смотрели на мотающиеся под ветром деревья во дворе и молчали, думая каждая о своем. Плыл по комнате прохладный ветер Эннио Морриконе, затягивал, уносил за собой… Где-то далеко есть, наверное, та страна, где всем хорошо. Страна, где Наташе не нужно переживать за Андрюшку, где мальчишка может спокойно спать по ночам и дышать полной грудью. Страна, в которой Эвка, отчаянная и отважная Эвка, яркая и сильная, нашла свое счастье.
… брякнул Вайбер, разрушая очарование, – кому-то из них пришло сообщение, и обе синхронно схватились за свои телефоны. Посмотрели друг на друга – и засмеялись.
Эвка бегло пролистала свой Вайбер и спохватилась, увидев на часы на экране мобильника: - Упс, пардон, ма шер, подробности почтой. Или в следующий раз. Некогда!
И – вымелся в коридор разноцветный вихрь, именуемый Эвелиной, даже сквозняк пронесся… вязаная шапка и сумка в охапку, пальто на плечи, плеснулись темные волосы – нет ее. Обернулась уже с порога, погрозила пальцем:
- Семинар чтоб дослушала, поняла? Приду – проверю!
…Вечером Наташа кормила ужином мужа и смеялась:
- Наша Эва сменила ориентацию.
- Не понял? – поперхнулся Сергей и даже вилку отложил от изумления.
- У нее на повестке дня новый ухажер – то ли бизнесмен, то ли еще кто-то такой же.
- Подробности? – муж снова взял вилку, ухватил сразу два картофельных оладушка, обмакнул в сметану. Причмокнул, с наслаждением зажмурился. – Кто таков, почему не знаем?
- Понятия не имею. Кто-то из нашей элиты, кажется. Гаевский, архитектор местный.
- Кто-кто? – поднял голову от тарелки Сергей.
- Гаевский… кажется. А что, знаком? – заинтересовалась Наташа.
- Старший или младший?
- Вроде младший. Знаешь?
- Знаю, - коротко ответил муж, не прекращая жевать. Поднял взгляд - и снова уткнулся в тарелку.
- И как? Кто он такой?
Сергей помолчал.
- Мудак, - сказал коротко и сумрачно – как отрезал. И добавил жестко: - Комментариев не будет.
Следующие несколько суток слились в один какой-то смазанный, растянутый, бесконечно черный день. То ли грипп оказался таким хитрым, то ли организм ребенка устал от бесконечных болезней, но перенес его мальчик тяжелее, чем прошлые ангины и бронхиты. Пять дней температура держалась не ниже тридцати девяти, малыш лежал такой же тряпочкой, как и в первую ночь, отказываясь от еды и даже любимых мультиков. Поить приходилось по чуть-чуть и едва ли не насильно. Наташа, вспоминая указания их любимой Ларисы Григорьевны, отпаивала сына по одной-две ложечки каждые десять-пятнадцать минут, вперемешку компотом и водой. И опять не отходила от него, лежала рядом, наглаживала животик и спинку, почесывала светлые вихры, нашептывала в ухо бесконечное «ты самый любимый и лучший на свете мальчик» и всякую подобную милую бессвязную чепуху. Андрей даже не вырывался, как обычно, лежал тихонько, подставив щечку для поцелуев, лишь иногда поворачивал голову и прижимался к ее щеке горячими губами. Наташа глотала слезы и снова целовала и снова гладила… Гори огнем и обед, и ужин, и, как говорила Эвка, «пыль лежит – и я полежу». Пельмени, сосиски и замороженные котлеты купит по дороге с работы Сережка, а сварить макароны – дело десяти минут, им хватит. Грязное белье засунет в машинку тоже Сергей, а глажка… да ну ее к черту. Когда Андрей засыпал, она тоже проваливалась в тревожный, быстрый полусон-полуявь, в котором снилось что-то торопливое, такое же бессвязное, как эти бесконечные дни, и такое же тяжелое, как лежащий где-то внутри черный камень. Потом, все будет потом, а сейчас – мир сузился до размеров этой комнаты и сосредоточился на лежащем рядом маленьком мальчике с пунцовыми от жара щечками.
Ни про какие записи никаких семинаров, конечно, не вспоминала и даже на работу не отвлекалась – слава Богу, в эти дни и не дергал никто. Вечером, когда Мелкий Вредный засыпал, Наташа сидела в интернете, бессмысленно и тупо лазила по форумам, пыталась читать что-то и бросала, рассматривала красивые картинки или просто оцепенело смотрела в окно, пока Сергей силой не уводил ее спать.
Через неделю дней Андрюшке стало полегче, температура спала. Он ожил, потребовал почитать книжку, потом мультик, потом даже любимую творожную запеканку с изюмом (Наташа кинулась ее готовить, но ребенок затребовал маму обратно и выбирать между мамой и запеканкой отказался… только после долгих уговоров согласился поменять маму на Лунтика, и то ненадолго). Наташа обрадовалась было… но ненадолго – следом за гриппом пошел любимый спутник всех мальчиковых простуд – бронхит. Ну, и здравствуй, астматический приступ, конечно… Все, как всегда.
В этот раз Наташа собиралась пробыть на больничном столько, сколько нужно для выздоровления сына. Однако через две недели ей позвонили с работы и почти в ультимативной форме потребовали закрывать больничный. Многие учителя болеют, вести уроки некому – из «русаков» осталась одна Елизавета Григорьевна, историки брать дополнительную нагрузку отказываются, отменять уроки уже невозможно – возмущаются родители. Елизавета Григорьевна ходит на работу с температурой и полностью заменить двух отсутствующих коллег тоже не в состоянии. Если Наташа болеет не сама, а сидит с ребенком, пусть ищет няню или просит бабушек и выходит на работу. Точка.
И что делать?
У Сергея еще неделя «вахты», свекровь и свекор работают. Няню искать? Она стоит столько же, сколько Наташина зарплата.
Спасение пришло с неожиданной стороны - приехала мама. Взяла отпуск за свой счет; потом, объяснила она, вряд ли удастся вырваться – в декабре и январе будет много работы, в библиотеке – сплошные детские праздники, и работы будет много. Отпустили ее, правда, только на неделю, но и это считай за счастье – как раз через неделю у Сережи начинаются выходные, так что все складывается удачно. А сейчас Андрюшке уже полегче, а справляться с бронхитом они умеют, ученые уже.
Мама привезла им в подарок связанные ей самой варежки: Андрюшке - синие с красными снегирями, Наташе – белые с листьями, Сереже – темно-синие с белой каймой, новый чайный сервис – такой Наташа недавно видела в «Уютном доме», облизывалась на него, ходила вокруг да около, но купить не решилась – дорого. В ответ на смущенно-радостное «с ума сошла, он дорогущий же!» мама отмахнулась – не дороже денег. Отругала дочь за то, что та ходит по дому в старой растянутой футболке и штанах – «у тебя же есть домашний костюм, новый совсем, почему не носишь? Не последний кусок доедаешь, нечего беречь! Себя не любишь – о муже подумай!». Похвалила Наташины пирожки, с уважением признала, что так вкусно и у нее не каждый раз получается. А еще отдала ей пачку фотографий – вперемешку видны были и новые цветные, и совсем старые, видно, еще прошлого века.
- Пусть у тебя будут, - объяснила, чуть смущаясь. – Я перебирала недавно, разделила, часть себе оставила, часть решила вам отдать. Это ведь и ваши родственники тоже. Ты уж их не выбрасывай… память обо мне будет.
- Мать, - с подозрением спросила Наташа, - ты не помирать, часом, собралась?
- Не-е-ет, - замотала головой мама, - этого не дождетесь! Мне еще Андрея женить надо, тогда только… так что пока не планирую.
- Вот и не планируй… - Наташа внимательно вглядывалась в ее лицо. Вроде такая же, как всегда, сильной усталости не видно, и глаза такие же, и седина не больше обычного пробивается у корней. Ну, похудела слегка… нет, нормально… пустые страхи, ладно.
Мама взяла на себя все домашнее хозяйство, и Наташа слегка выдохнула. Мелкому стало легче, кашлял он, правда, сильно, но в остальном чувствовал себя вполне прилично и мог играть и развлекать себя сам. В те дни, когда у Наташи не было второй смены, они с мамой могли спокойно посидеть на кухне с чаем и еще теплыми пирожками. Наташа опять смеялась, что скоро не будет влезать в брюки, а к Новому году надо бы похудеть, а Мария Сергеевна снова отвечала, что пока толстый сохнет, худой может сдохнуть, и подводила ее к зеркалу. Что, интересно, она надеялась там увидеть? Узника Освенцима зеркало показывать отказалось, а упитанной, на взгляд Наташи, физиономии сбросить пару килограммов не помешало бы.
В одну из таких посиделок дошли руки разобрать привезенные мамой фотографии. Собственно, чего бы там разбирать – все это они смотрели совсем недавно, летом… но ритуал этот, повторявшийся из года в год, как-то очень успокаивал и давал странное чувство глубокого, светлого согласия с миром и с собой. Наташа словно возвращалась на недолгое время назад – не в Ивановск назад, а в свои пятнадцать.
Они только что уложили на дневной сон Андрюшку… и, как бы сказать помягче, далось это непросто. Парень уже явно измаялся сидеть взаперти – пока выходили на прогулку они ненадолго и только если не было ветра, соскучился по обществу, капризничал напропалую, уставал сам от своих капризов и от кашля, по вечерам отказывался есть, идти спать, слушать сказки. Обычно-то обычно Наташа укладывала его сама, но сегодня пришлось звать на помощь маму, и заснул малыш только в пятом часу дня. А не уложишь – срубится сам этак часам к шести вечера, проспит до восьми, а потом будет прыгать до двух часов ночи. А мама с папой и бабушкой тоже, между прочим, люди, не хуже разных некоторых, и ночами предпочитают спать, особенно если завтра на работу. Особенно если двенадцатичасовая смена, как у папы… да и маме не грех бы отдохнуть.
Словом, измаялись обе – и решили махнуть рукой и на недоваренный суп, и на уборку да выпить чаю. Крепкого, с травками – мама привезла с собой целый пакет матрешки, а у Ирины Васильевны Наташа насобирала летом мяты и мелиссы. Чай они с Сережей любили едва ли не больше, чем кофе, и обязательно «сложносочиненнный» - но не магазинные смеси, а свой, составленный из обычного черного и разных добавок по настроению. Наташа еще лимонные и апельсиновые корочки сушила и добавляла туда – для аромата, могла и дольки яблока сунуть или горсть замороженной с лета смородины, а могла корицы добавить - смотря по вдохновению. Иногда, конечно, получалось уж вовсе что-то неудобоваримое, но она только смеялась и продолжала изобретать.
Правда, когда у Андрюшки началась астма, с экспериментами пришлось притормозить. Но сейчас обе решили, что после такого подвига не грех подкрепиться, а ребенку заварим новый.
Сидели, пили, рассматривали фотографии – старые и новые, свадебные Наташи и Сергея, тихонько говорили о разном. Наташа держала большую кружку обеими руками и, прикрыв глаза, с наслаждением прихлебывала, а мама смотрела на нее и улыбалась.
- Пирожок еще возьми… вот этот – с яблоками.
- Не-а, - Наташа зацепила над вазочкой смородиновое варенье, поволокла в чашку. – Лопну.
- Где уж тебе, лопнет она. И в кого ты такая тощая, а, Наташка?
- Не знаю... А, мам! У нас в роду случайно астматиков не было? – вдруг вспомнила она вопросы Андрюшкиной участковой. – Ну, мало ли… вдруг это по наследству передается? Меня недавно в поликлинике спрашивали.
- Не знаю, - озадаченно ответила Мария Сергеевна. – Вроде не слыхала… А с другой стороны, кто тогда про эту астму знал? Жив – и слава Богу. Думаешь, раньше по врачам так много ходили?
- Ну, мало ли… Не в глухой же деревне вы жили.
- Не в глухой, но знаешь, переезжали ведь много с места на место. Когда там было лечиться? Но нет, если б было, наверное, знали бы. Астма – это ж тебе не насморк. Нет, Наташенька… наверное, не было.
Среди привезенных фотографий оказалась и та, которая зацепила Наташу летом: незнакомая молодая пара, где мужчина так похож лицом на мамину бабушку, а девушка светится тихой радостью. И опять подумалось – кто они? Как попала в семейный архив эта пара, о которой никто никогда не рассказывал?
- О, кстати, - мысли вдруг скользнули совсем в другую сторону… про записи-то Эвкины она совсем забыла, – я тут недавно такую теорию услышала… любопытную. Недавно семинар был, про то, почему дети болеют, вела врач-психотерапевт. Так она сказала, что может родиться больной ребенок, если в семье… в роду есть какие-то неучтенные родственники, про которых стараются не знать, например, если они… ну, нехорошие люди или там убийцы… или еще что-нибудь такое же позорное. И вот если их… скажем так, выжигают с семейного древа, - она улыбнулась, вспомнив книжки про Гарри Поттера, - забывают про них, то потом, спустя несколько поколений, может родиться ребенок с врожденными болезнями. И если семья этих людей принимает и… ну, вспоминает, что ли, то ребенок выздоравливает.
- Чего только на свете не бывает, - подивилась мама. – Это ты из-за Андрея, что ли, туда ходила?
- Конечно, зачем же еще… Да там, наверное, много чего интересного было, только мне послушать не удалось, пришлось уйти почти сразу. Эвка мне записи дала, только я так и не слушала пока, некогда. И, знаешь… даже вот и не понимаю, верить ли. Как-то оно все… шарлатанством попахивает. Хотя я уже во что угодно поверю, вот правда! Но все-таки мутная это вещь – психотерапевты, - заключила она.
- Жили мы без них много лет, - вздохнула мама, - и как-то ничего, справлялись. Не забивай себе голову всякой мутью. Не такой уж Андрюшка больной, все нормально будет. Все дети болеют в садике, не он один. Он же у тебя не даун, не урод, не дэцэпэшник…
- Да уж слава Богу…
- Ну, вот и не выдумывай всякую чушь. Выправится, до школы еще долго.
Наташа рассеянно повертела в руках фотографию. Жалко, что бабуля умерла так рано. И чего она, дура, никогда не расспрашивала ее о том, как они жили? Не интересно было, не нужно. А теперь вот и узнать бы – да не у кого. Все-то, что она, Наташа, знает, - имена прадеда и прабабки. А дальше – темнота.
- Интересно, - подумала вслух, - где-нибудь в архивах есть сведения о том, за что их раскулачили?
- Наверное, есть, - мама аккуратно укладывала фотографии обратно в папку. – Должны быть. Только кто их нам даст?
- Ну, вроде сейчас же есть возможность все это узнавать, архивы же открываются.
- Открываются. Мой отец даже справку получил, что он – дети репрессированных. И свидетельство о реабилитации бабули у нас лежит… Найду, если хочешь, посмотрю, куда он писал, там обратный адрес должен быть. Может, и еще что-то найдется интересное. Хотя зачем тебе это? Все равно ничего не вернешь ведь…
- Просто так, - пожала Наташа плечами. – Любопытно. Слушай, а почему ты мне раньше это не показывала?
- Да как же не показывала, Наташенька? Я это все не прятала, да и когда ты маленькая была, вы с бабушкой часто перебирали их. Ты просто не помнишь, наверное. Если хочешь, - мама аккуратно закрыла и уложила коробку в шкаф, - я поищу бабулины документы, какие остались. Но там же только свидетельство о рождении, наверное.
- Поищи, - согласилась Наташа, встала, подошла к окну. Солнце скрылось, еще немного – и начнет смеркаться. Разоспался что-то мелкий, будить пора. На подоконник села большая ворона, стукнула клювом в стекло.
- А вот ты бы папе позвонила или написала, у него бы спросила. Они-то точно местные, не высланные, он наверняка знает больше. И, по-моему, его родители, твои бабушка и дед, еще живы.
- Нет, - жестко ответила Наташа, - ему я звонить не буду.
Мама помолчала. Проговорила мягко:
- Натуля, девочка, ты не права…
- Нет.
Мария Сергеевна вздохнула. Пригладила волосы, заново сколола узел на затылке. Взглянула на дочь:
- Он, каким бы ни был, все-таки твой отец.
- Плевать я хотела на такого отца!
- Наташа!
- А что, неправда? – Наташа неожиданно поняла, что заводится, но удержаться уже не смогла. – Ты все уже забыла, да? Как он нас с тобой бросил, забыла? Как ты работала сутками, тоже забыла?
- Наташа, - голос матери тоже стал жестким, - то, что было тогда между мной и им, это наше взрослое дело. Ты для него всегда оставалась дочерью и…
- Да? А почему он за двадцать лет ни разу обо мне не вспомнил? Только алименты присылал, и те копеечные! Почему он ни разу мне сам не позвонил, не спросил, как дела, как я расту…
- Ладно, - перебила ее мама, - дело твое. Я все-таки надеюсь, что ты когда-нибудь передумаешь. Он твой отец...
- Давай закроем тему, - попросила Наташа. – Мелкого пора будить…
Мама посмотрела на нее, вздохнула тихонько - и вышла. Легкие ее шаги прошелестели в коридоре.
Наташа нажала на кнопку чайника, переложила с место на место маленькую прихватку – оранжевого слоненка с хоботом-петелькой.
Опять снова-здорово...
Отца она помнила, конечно, отлично – в семь лет ты уже вполне вменяемый человек, хоть и воспоминания эти бывают обрывочны. Они обрывочными и были...
…Вечер, мама укладывает ее спать, а она капризничает и, чтобы потянуть время, спрашивает, когда придет домой папа. Мама хочет что-то ответить, но не успевает – в замке входной двери начинает проворачиваться ключ. Проворачивается долго, и Наташа почему-то очень пугается этих скрежещущих звуков, начинает плакать, мама открывает дверь сама. Отец вваливается нетвердой походкой - и, не снимая пальто, радостно тянется к Наташе:
- О! Дочччка! Ты по папке соскучилась, да?
От него тянет морозом, машинным маслом и каким-то резким, неприятным запахом, глаза блестят, рот как-то странно кривится, и вообще он очень не похож на обычного строгого, отстраненного папу. Наташа протягивает к нему руки, но мама с удивительной ловкостью перехватывает его и, бормоча «Опять нажрался!», выводит из комнаты. Наташа не понимает, чего он нажрался – пирожных что ли? – но выйти следом не смеет… Сколько же ей было, пять?
… Снова вечер, уже летний. Наташе семь, она прибегает домой с улицы – очень хочется пить! – и страшно, что вот уже загонят «ужинать и спать, сколько можно бегать», больше не выпустят, а игра там в самом разгаре. Ей открывает отец, что-то буркает и уходит в комнату. Мама сидит за кухонным столом, сжимая виски руками, и странно раскачивается, по лицу ее текут слезы. И это так неожиданно и страшно, что Наташа вмиг забывает и про игру, и про жажду:
- Мамочка, что случилось?
Но мама не отвечает, все так же раскачивается и беззвучно плачет. Таким непонятным ужасом веет от этого, что Наташа трясет ее и кричит, кричит… мама приходит в себя и вскакивает, хватает ее в охапку и прижимает к себе, целует и шепчет: «Я люблю тебя, я тебя никому не отдам…» Отец с грохотом захлопывает дверь от комнаты…
…Отзвуки скандалов за закрытой дверью… Громкий голос отца и сбивчивый, неразборчивый – мамы:
- Я что, права не имею, как человек?
- Не кричи, Наташу разбудишь…
- Я тебе на шею не вешался, ты сама…
- Не кричи…
…Очень жаркий летний день, бабушка учит Наташу вязать носки – «ты уже большая, восемь лет скоро, давай учись». Хочется пить, нитки путаются, но азарт захватывает – еще петля, еще! Мама входит, без улыбки смотрит на них. Запах духов, красное с серебряными пуговицами «выходное» платье, в которое Наташа так любит наряжаться, красные замшевые туфли – мама в гости, что ли, ходила? Бабушка вскидывает голову:
- Ну что?
Мама молча кладет на стол бумагу. Наташе любопытно, она берет ее, но бабушка быстро выхватывает бумагу из рук, и девочка успевает увидеть только большие буквы «Свидетельство о расторжении брака».
- Мама, а что такое брак? – спрашивает Наташа, но мама не отвечает. Молчит. Молча садится на стул и смотрит в одну точку.
Бабушка подходит к ней и с неожиданной силой прижимает ее голову к своему животу.
- Не жалей. Правильно сделала. Давно пора было.
Мама машинально хватает Наташино вязание и теребит, распускает петли…
Потом Наташа поняла, что отца она на самом-то деле и не знала. Все, что она помнила, - «папа на работе». Потом – острое чувство стыда, когда они с мамой тащили его, пьяного (откуда? почему он был пьян?), и им встретились, кажется, все соседи, какие могли. Еще – то, как отец собирал свои вещи, когда уходил, - методично, аккуратно, планомерно открывая все ящики шкафов… мама лежала в «запроходной» комнате, отвернувшись к стене. Еще - то, как отец пытался поговорить с ней, ждал возле школы… ей уже десять, и она бросает ему «Я не хочу тебя видеть». Кажется, таких попыток было две не то три… а потом он перестал приходить и звонить, перестал пытаться хоть как-то проявиться в ее жизни. Алименты мама получала по почте.
Сначала она его очень ждала. Потом ненавидела. Потом было очень жалко маму. А потом стало все равно – тем более, что отец уже давно куда-то уехал, не то на Север, не то в Москву, не то еще куда. И больше не появлялся в их жизни.
Когда Наташа закончила школу, она написала ему – тогда уже он жил в Москве, у мамы был его адрес – «на всякий случай». Он не ответил. Мама слышала от общих знакомых, что он работает теперь в университете, но искать его не хотела.
Когда Сергей сделал ей предложение, она опять написала – уже по электронной почте. Нашла через университетский сайт, написала на адрес кафедры. Он опять не ответил.
Больше Наташа никогда найти его не пыталась. Ни когда родился Андрей, ни когда они купили свою квартиру… было как-то желание послать ему Андрюшкины фотографии, но – было и прошло. Не хочет – не надо. Больше она не станет возникать в его жизни.
И вот теперь – написать? Только для того, чтобы спросить про родственников? Да провались он…! И без него хорошо.
Наташа с усилием разжала намертво сведенные пальцы, налила себе чаю и, аккуратно поставив на стол полную до краев кружку, пошла в детскую будить Андрюшку.
* * *
« - …большим достижением, товарищи, я считаю то, что в уходящем году в Краснореченске введены кое-какие новшества, которые положительно влияют на моральный и культурный уровень трудящихся нашего города. Например, в городе открыта детская библиотека, которую могут посещать дети рабочих и служащих нашего завода. Средства на пополнение книжного фонда выделены областью, но я хочу сказать большое спасибо тем гражданам, которые передали в библиотеку свои книги, не пожалели, так сказать, для народа. Больше всех книг, товарищи, передал товарищ Федор Муромцев, заведующий нашим литературным объединением «Заря», за что ему честь и хвала. И я призываю вас всех активно посещать культурно-массовые мероприятия, проводимые не только заводским комитетом по культуре, но и городским Домом культуры. При нем, кстати, работают курсы повышения грамотности населения, театральный кружок и кружок хорового пения. Растите, товарищи, над собой, как учит нас всех великий товарищ Сталин!
Также я коротко остановлюсь на работе литобъединения «Заря», о котором уже упоминал. В «Зарю» у нас входят, конечно, не только рабочие завода, но и просто жители города, однако больше всего все-таки наших, рабочих ребят. За 1932 год членами лито был подготовлен и выпущен сборник стихов, который отмечен в городской и даже областной печати. Федор Андреевич, конечно, молодец, хороший руководитель, и мы надеемся, что наши молодые авторы вырастут в больших и знаменитых, таких, как пролетарский наш поэт Владимир Маяковский. Стихи и проза членов лито регулярно публикуются в газете «Знамя», заводской нашей газете «Вперед» и даже читались на городском концерте, посвященном, товарищи, годовщине нашей великой революции. Организован концерт силами комсомольцев, в числе которых особенно отличились рабочие завода Иван Курякин и Антон Измайлов…»
Из поздравительной речи председателя комитета ВКП (б) завода «Красный партизан» 25 декабря 1932 года, г.Старосельск.
** *
Самое сложное дело на свете – ожидание, Наташа читала об этом когда-то очень давно. Но знала как-то… умозрительно. То есть читала, слышала, но к себе не относила. Или относила, но так давно, что сама об этом уже не помнила. А теперь вот… вспомнила. Пришлось.
Если уже не знаешь, где искать выход и ответы. Если к каждому бросаешься как к последней надежде. Если от ответов этих зависит здоровье ребенка.
Чего-чего не напридумывала она себе сегодня ночью, листая карточку Андрюшки, выданную им в поликлинике «по большому секрету, только спрячьте сразу в сумку, нам нельзя их на руки отдавать». Пыталась разобрать хитроумные врачебные иероглифы, разобраться в расшифровке диагнозов, сидела в интернете до четырех часов утра… Уже потом пришла мысль – ксерокопию бы сделать карточки-то, и даже взяла ее с собой на работу… толстенную, тяжелую, еле в сумку влезла. Но закрутилась на работе, не успела, а назад пришлось бежать почти бегом – иначе бы не успевали они доехать до этой больницы. И так спасибо свекру, что смог забрать Андрея из садика до сончаса и их сюда, в первую городскую, отвезти.
На эту консультацию они попали почти что случайно. Нет, вернее сказать – по великому блату. Дай Бог здоровья их участковому педиатру Ларисе Григорьевне – договорилась каким-то хитрым способом, в обход всех записей и электронных очередей. Заведующая пульмонологическим отделением в первой городской детской больнице – это вам не яблоки есть, сюда так просто не попадешь, чтобы лечь, надо чуть ли не в очередь встать, ну или экстренно приехать на «Скорой» с таким диагнозом, что и врагу не пожелаешь. С пульмонологами в городе плохо, тем более с детскими.
Бедная их Лариса Григорьевна, как невесело пошутил Сергей, тоже, наверное, с ними уже заколебалась. Может, и правда, не знала уже, чем лечить и как, а может, просто положен был им визит к пульмонологу, но возможности попасть официально пришлось бы ждать слишком долго. Кто знает… Во всяком случае, Наташе было не до того, чтобы разбираться в тонкостях врачебных и бюрократических хитросплетений. Их примут с результатами всех анализов, и это будет не через три месяца и не через полгода. Слава Богу.
- Идите к Марине Андреевне, - сказала им вчера Лариса Григорьевна, отдавая карточку. – Лучше нее в нашем городе специалиста по легочным болезням нет. Запишите все вопросы, какие хотите ей задать, покажите все обследования, спрашивайте – она опытный врач и человек хороший, понимающий. Если что-то кто-то сможет у вас найти, так только она.
Полночи Наташа не могла уснуть. Крутились в голове бесконечные «а вдруг» и «если», в бесчисленный раз повторялся в голове план предстоящей поездки, рассчитанный едва ли не по минутам. На короткие мгновения она проваливалась в неглубокий, тревожный сон, в котором показывали всякую дрянь: то они с ребенком опаздывают в эту больницу; то наоборот – приезжают слишком рано, их разворачивают обратно; то говорят, что им нужно ложиться прямо сейчас; то почему-то отправляют в Москву, и нужно срочно заказывать билеты. В общем, ерунда всякая.
Проснувшись в очередной раз, она посмотрела на часы на мобильном – начало четвертого. Встала, выпила воды, постояла в кухне у окна, глядя на ночной город, темные крыши домов и редкие облака, расцвечивающие почему-то красным черное небо. Вспомнила вдруг про так и не прослушанный семинар, честно зашла с телефона в Эвкину гугл-папку, в одно ухо воткнула наушник, другим прислушиваясь к Андрюшке в комнате. Запись оказалась большой, и она ткнула наугад примерно в начало… Но слова скользили мимо, отказывались складываться во фразы, ее хватило минут на двадцать. А потом вдруг успокоилась. Да ладно. Что скажут, то скажут. Будем живы – не помрем. У нее есть силы, здоровье, голова и руки – они справятся. Она сможет защитить своего ребенка. И вернувшись в постель, прижалась к теплому боку мужа и уснула так глубоко и крепко, что едва-едва услышала мелодичный перезвон будильника.
День с самого утра складывался как-то очень удачно. В больницу они приехали вовремя, свекор не опоздал, с работы удалось уйти, как и рассчитывала – никто не задержал, не пришел сдавать долги, требовать отчет или еще какой всякой всячины. Успела даже пообедать в школьной столовой, и обыкновенный суп и котлета с картофельным пюре показались неожиданно вкусными. Андрюшка не капризничал, хотя было видно, что не спал днем – глазки уже немножко осовелые, но послушно топал ботиночками по мокрому асфальту, держась за мамину руку, крутил головой, но не вырывался, не отбегал в сторону. И нужное здание больницы нашли вовремя, хотя на такой большой территории легко можно было заплутать, да и бывала здесь Наташа не то чтобы очень уж часто. В общем, все удивительно в тему – как кусочки паззлов в детской картинке. Сложатся ли они сейчас?
Наташа молча смотрела на высокие двери, выкрашенные бежевой, сильно облупившейся краской. Очень хотелось спать и почему-то было кисло во рту. А вдруг найдет что-то страшное? А если и здесь скажут «мы не знаем, что с вами»? А если… да все равно уже, честно говоря. Лишь бы быстрее. Лишь бы не онкология, остальное переживем.
Андрей пристроился меж маминых коленей, смотрит мультики на ее телефоне, а она сидит вот, глядя прямо перед собой, и не может пошевелиться. Телефон ребенку вредно? Да и наплевать. В очередях к врачу, в ожидании консультации в стационарах – не в частном центре, где все красиво и есть большой телевизор, есть и мультики, и раскраски, а вот в такой вот государственной, где и ремонт сделан не везде, и, как выражается Эвка, вообще «Париж пониже и дым пожиже». Если твой ребенок сейчас разнесет полбольницы, потому что встал рано, а ночью спал плохо, да еще и взбудоражен долгой дорогой и ожиданием, кому ты будешь это объяснять?
Что ж так долго-то…
Нет, понятно – завотделением это вам не кто-нибудь, у нее дел много. Но уже пятый час, Андрей сегодня не спал, по дороге домой он наверняка «залипнет», пригревшись в маршрутке, перебьет сон, а потом будет носиться по квартире до глубокой ночи. Пусть смотрит свои мультики, ладно… и печенье на всякий случай у нее еще есть.
Эта детская больница – самая большая в городе и самая, если верить отзывам, хорошая – производила двойственное впечатление. Часть корпусов недавно отремонтировали, и они сияли снаружи свежей краской, а внутри, как рассказывали, - евроремонтом, палатами на двоих или троих, каждая со своим туалетом и душем, и специальными боксами. Та же часть, до которой не дошли руки или деньги, навевала мысли о советском прошлом… не самые радостные. Если верить тому, что писали мамочки в группе Вконтакте, в инфекционном, например, тараканы ходили по стенам, что называется, пешком, а в неврологическом сыпалась на голову штукатурка. Немудрено, если ремонта здесь не было со времен едва ли не Сталина. Да Наташа и сама слышала – и от мамочек в садике, и, втихомолку, от врачей, - что в их инфекционку лучше не попадать и, если только есть возможность, уходить под расписку и лечиться дома. Их пока Бог миловал. Но вообще-то да, приземистые двухэтажные здания с остатками грязно-желтой краски снаружи на стенах навевали тоску одним своим видом.
Пульмонологическое отделение, кажется, тоже своей очереди на ремонт еще не дождалось. Штукатурка, конечно, на голову не падала, но… облупилась не в одном месте и даже не в двух. Вытертый, невнятного цвета, линолеум на полу, все такие же грязно-желтые стены, облезлые двери, окна еще деревянные, старые, щелястые, с остатками побелки…. Да-а-а. Сюда попасть они бы точно не хотели!
И все-таки в отделении было чисто. Очень чисто, учитывая его состояние. Пол влажно блестел – видимо, только что вымыли, пахло не кислой капустой и хлоркой, как почему-то помнилось Наташе из детства, а лекарствами и – странно – булочками… обед, наверное, был недавно. Да, видимо, сончас – в коридорах пусто, в палатах тишина. На посту дежурит медсестра – халат аж светится от белизны и скрипит от крахмала. И везде чувствуются отчаянные попытки хоть как-то скрасить, сгладить потрепанный вид – на стенах кое-где висят яркие плакаты, в подобии холла на провалившемся почти до земли диване – игрушки, пусть тоже выцветшие до полной неразличимости, но есть же. Стопка книжек на столике рядом с диваном, карандаши… Видимо, завотделением все-таки хороший, подумала Наташа. Или хорошая… а, точно: ведь к ней они и идут.
С другой стороны, какое ей-то дело? Лишь бы специалист была нормальная…
Да, но вдруг их сюда положат?
Чтобы отвлечься, она вспоминала прослушанные вчера кусочки семинара. «Учите детей выражать свои чувства, не запрещайте им это, разрешайте проживать свои состояния и проявлять эмоции, - говорила Еремина. – Разрешайте им злиться, скандалить, выражать недовольство, отвращение или гнев – это ведет к облегчению состояния. Разумеется, в безопасной для всех форме: например, бить подушку или рвать ненужную бумагу – можно и нужно, а вот разбивать стекло или таскать за хвост кошку – нельзя. Пусть они знают, что есть место, где они могут поплакать или покричать, а если при этом вы будете называть то состояние, в котором они есть, - вообще хорошо. Например: «Вася, ты злишься». Или – «я вижу, что тебе плохо». При этом важно, чтобы вы сами тоже знали, как называется вот это конкретное чувство, и умели сказать себе это, если вам плохо. Разрешайте им бояться, плакать, радоваться… Вы наверняка говорили детям: «Здесь нельзя смеяться!». Было? Старайтесь, чтобы это было пореже. Невыраженные эмоции ведут к болезням».
Да уж, думала Наташа. Не бегай здесь, не смейся, тише, не кричи, нельзя плакать, тетя ругаться будет… интересно, кто эта загадочная тетя, которой меня пугали в детстве и которой я теперь пугаю сына? Кто будет ругаться? В больницах, в магазинах, вообще в людных местах – почему мы так боимся осуждающих взглядов других людей? Кто эти другие, что они имеют над нами такую власть?
Вдруг всплыло в памяти… Мама когда-то рассказывала, как ее, маленькую, в садике не пускали в тихий час сходить в туалет. Нельзя – и все тут, лежи и терпи. Воспитательница уходила пить чай, а нянечка ходила между рядами кроватей и тем, кто не спал, грозила мокрой тряпкой. Ужас, конечно, на самом деле ужас – если кто-то из детей не выдерживал и мочил постель, его с этой мокрой простыней выставляли на весь тихий час стоять в коридоре. Почему они не жаловались родителям? Почему молчали? Мама говорила: а кто бы нам поверил? Вот интересно, если бы Андрюха рассказал ей такое, она бы сама – поверила сыну? Не сказала бы «не выдумывай»? Да и сейчас – разве не одернула она сына десять минут назад, боясь его слишком громкого смеха, такого неуместного здесь, в этом пустом и тихом коридоре, где и сама-то она как будто не имеет права быть…
«Только, пожалуйста, - говорила Еремина, - не надо сразу чувствовать свою вину за то, что вы с ребенком как-то не так говорите, запрещаете, наказываете, и он от этого тут же болеет. Не надо себя накручивать! Не усугубляйте. Вы не виноваты в том, что он болеет! Это никому не поможет и пользы не принесет! Но вы можете ему помочь. Знаете, как в самолетах инструкции пишут? «Прежде, чем надеть кислородную маску на ребенка, наденьте ее на себя». Так вот, чтобы ваши дети не болели, наденьте на себя кислородную маску. В жизни случается всякое, никто не идеален, и вы все равно хорошие родители – хотя бы потому, что пришли сюда, а значит, вам не все равно на вашего ребенка. Но следите за своим эмоциональным состоянием – и сами здоровее будете, и дети».
Очень смешно, да. «Следите за своим эмоциональным состоянием». Тут иной раз к вечеру такое состояние… что полное нестояние. Как говорила в шутку сестра – «Какая такая женщина? Да уже совсем никакая». Правда, Наташа надеялась, что сын этого не замечает, старалась ограждать его – ну, когда были силы – от своих взрослых проблем. А вот поди ж ты, оказывается…
…Врач оказалась примерно такой, как Наташа ее и представляла: немолодая, с заметной сединой в коротких темных волосах, но легкая в движениях. И на удивление спокойная и неторопливая, ни следа той поспешной озабоченности, которая отличает врачей в поликлиниках. Да, по коридору летит кометой, но они все так бегают. Мягко шутила, мгновенно расположила к себе Андрюшку, тщательно простукала и выслушала его, расспросила Наташу… и никуда не торопилась. Потом долго листала увесистую карточку, пробормотав мимоходом «Таким талмудом только в темном переулке отбиваться». Подняла на Наташу спокойный взгляд и с легким удивлением проговорила:
- Вы знаете, я не вижу ничего криминального. После разговора с Ларисой Григорьевной у меня сложилось впечатление о чем-то более тяжелом. А тут я вижу… - и улыбнулась – наверное, испуг слишком сильно проступил на Наташином лице. – Да, мальчик явно из часто болеющих детей. Но причин для такой хронизации я, признаться, не наблюдаю. В норме детки болеют пять-шесть раз в год только в первый год в садике, а у вас, вы говорите, уже третий…
- Он аллергик еще, - вставила Наташа.
- Да, вижу, но анализы очень приличные. Дома у вас все в порядке? Конфликтов, ссор, скандалов нет? С мужем как отношения?
- Нормально все. В смысле, нет скандалов. Мы, конечно, бывает, ругаемся, но… не часто и по мелочи. И недолго.
- А в садике?
- Не знаю… - неуверенно сказала Наташа. – Вроде воспитательница у них нормальная.
- Я бы поискала причины в психологической сфере, - задумчиво проговорила врач. – Может, ему в группе не нравится? Андрюш, ты в садик ходить любишь?
- Нет, - сразу и решительно отказался мальчик, уже стянувший с полки расписного глиняного дракончика.
- А почему?
- Там каша с пенкой.
Врач засмеялась:
- Жук…- Перевела взгляд на Наташу. - В общем, я бы искала причины не в медицине. Знаете, я не из тех, кто говорит, что все болезни – от нервов. Но в некоторых случаях это очень верно. Ходит больной по врачам, ходит, ну вроде все нормально – а вылечиться не может. А работа с психологом – заметьте, я не говорю «с психиатром», а с психологом – творит чудеса. Я не настаиваю, конечно, - она снова взглянула на Андрюшку с дракончиком в руках и вздохнула, - решать вам. Со своей стороны могу сказать, что лечат вас очень грамотно. Ваша Лариса Григорьевна – очень хороший педиатр, доверьтесь ей. Витамины курсами, наблюдение в Центре реабилитации продолжать, два раза в год хорошо бы проходить там лечение, направление я вам выдам. Летом – выезжать из города, лучше в сосновые леса. Массаж грудной клетки и поясницы. Ну, что еще? Достаточно, пожалуй, лекарств у вас и без того хватает.
Быстро записав назначение на листочке голубой бумаги с мишками, Марина Андреевна протянула его Наташе и опять улыбнулась.
- Успокойтесь. Я понимаю, что все это тяжело, но… Знаете, мы всегда очень боимся детей с тонкими карточками. Знаете, что это такое? Это когда детки в раннем возрасте не болеют. Потому что, став подростками, они нам такое выдают… вплоть до онкологии. А такие, как ваш… вырастают. Израстаются, как мы говорим. Так что все у вас наладится, только поменьше нервничайте сами – ваша тревога и ребенку передается. Слышишь, Андрей? Маму больше не пугай, выздоравливай скорее и приходи в садик, ладно?
Андрей сделал вид, что не слышит. Дракончика выпускать он явно отказывался.
- И все-таки о психологических причинах подумайте. Если что – обращайтесь, Лариса Григорьевна просила за вас, так что никаких проблем.
Выйдя из кабинета вместе с упирающимся Андрюшкой, Наташа глубоко вдохнула и выдохнула. Так. Самого страшного не случилось. Все нормально. Надо спуститься по лестнице, одеть ребенка и выйти на улицу, дойти до машины, скорее ехать домой… уложить уже на сончас Андрюшку, готовить ужин… жить дальше. Жить дальше!
Она подняла голову и беззвучно сказала розовому, толстому младенцу, смеющемуся с плаката на стене:
- Спасибо!
Младенец ответил ей недоуменным взглядом.
Девочка-подросток, медленно идущая навстречу по коридору, встретилась с Наташей взглядом и улыбнулась грустной, какой-то очень взрослой улыбкой.
* * *
Эвка несколько раз писала Вконтакте, скидывала разные ссылки по лечению астмы у детей. В массе своей все они доказывали, что медицина – зло, а за народным лечением – мудрость веков. Наташа проглядывала их мельком, не вникая глубоко, но в ответ неизменно писала «Спасибо».
Всякий раз подруга интересовалась, не дослушала ли она семинар. Запись получилась длинной, конечно, да еще из нескольких файлов, но слушать на бегу, в маршрутке или в очереди в кассу в магазине все-таки было можно. Только получалось кусками, потому что Наташа все время забывала, где, на каком файле и какой минуте остановилась, точно попасть – на ходу-то, в дороге – удавалось не всегда. Но дело понемногу двигалось.
Вот только… вот только записи эти поднимали в душе такой пласт обиды, усталости и злости, что хотелось привычно задвинуть это все на задний план и не думать, не думать, забыть. Меньше знаешь - крепче спишь, и все так живут, и она просто с жиру бесится, если устает от постоянного «дня сурка», от одинаковости дней и проблем, от тревоги за ребенка. Подумаешь, цаца какая – сын у нее болеет. Зато муж есть и работа… другие и похуже живут, а ей повезло, так что ж тебе еще надо?
Всегда, всю жизнь Наташу учили, что «Я – последняя буква алфавита». Об этом говорила и мама, и бабушка, и первая учительница в школе… да и не первая тоже, сколько раз бывало и после – «Посмотрите-ка на него, ему математика не нравится, он с Машей сидеть не хочет! Да кто тебя спрашивает вообще, хочешь ты или нет? С жиру ты бесишься, мой дорогой! Маме своей будешь недовольство высказывать, а здесь изволь слушаться!!» Громкий разгневанный голос, широко раскрытый рот, из которого брызжет слюна, или сурово поджатые губы, угрозы «матери рассказать, как ты себя ведешь, и не стыдно тебе??» - а мама и так устает на трех работах, ее расстраивать нельзя… Учителя в школе (своя «очень любимая Валентина Викентьевна», и чужие, которые ведут у старших), завуч, соседские бабки, которых мама просила «присмотреть за ребенком, на вас вся надежда», продавщица в овощном магазине на углу, прохожие – городок маленький, и, кажется, всем есть дело до того, как она одета, как ходит и что думает… «Имя им – легион». Спастись от них можно было только в библиотеке. Книги были – для нее, за нее, а не против нее. Только там утихал этот вечный тоскливый страх – страх, что будут ругаться…
А вот теперь оказывается – все не так? Эта Еремина говорит: «Испытывать чувства, эмоции – нормально. Усталость, злость, отвращение, гнев, тоска - нормально. Они – всякие нужны. Поэтому всегда слушайте себя и разрешайте себе это проживать. И кстати, говорите о себе тоже всегда в первом лице: я хочу, я чувствую…» - кто и когда вообще рассказывал им такое? Да так не бывает, так просто не может быть, она или сумасшедшая, эта врач, или шарлатанка! Да ну ее к черту, эту психологию!
«Пытаться как-то объяснить и что-то донести до ребенка, когда он в истерике, невозможно, - говорила Татьяна. - В такие моменты он сильно регрессирует, возвращается назад в развитии, откатывается в фазу совершенно мелкого существа, которое не может ни говорить, ни думать – только сидеть на попе ровно и орать. Поэтому он вас не услышит. Поэтому пока ребенок истерит, не пытайтесь с ним договориться. Его нужно пожалеть, обнять, проговорить все – пока он не успокоится. Все это, конечно, если вы сами в адеквате. Если вас вынесло – сначала наденьте маску на себя, - смех на заднем плане, - и успокойтесь, а потом уже идите к ребенку».
Легко сказать. А если ты в магазине, на тебе сумки с продуктами, коляска и орущий мелкий, со всех сторон тебе шипят «Мамаша, успокойте ребенка!», а он к тому же укутан и уже взопрел, и ты сама уже не знаешь, на каком ты свете… что делать тогда? Бросить его и идти успокаиваться в ближайший омут?
А Еремина рассказывала о связи эмоций с телесными переживаниями, о том, как понять эмоцию по внешним признакам и почему обязательно нужно это делать и объяснять об этом ребенку. Рассказывала о том, что такое «Я-высказывание» - говорить, не обвиняя, а называя свое состояние. Назвала несколько книг, которые полезно будет прочитать родителям – и зал шелестел листочками, похоже, что записывал в телефоны имена авторов. Учила, как нужно говорить с детьми о чувствах… и как, оказывается, много разных названий чувств есть – Наташа по привычке прикинула все на себя и поняла, как плохо она умеет распознавать и свои-то собственные эмоции, куда там ребенковые; злость, тоска, страх, радость, счастье, презрение – вот, пожалуй, и все. Подробно, обстоятельно и с юмором отвечала на самые разные вопросы – в том числе, и такие, которые, по мнению Наташи, относились к вопросу «неудобных». И ответы ее, вроде бы простые и подробные, такими оказывались неожиданными, что переворачивали с ног на голову все представления о жизни, правилах и нормах.
Это было интересно, но как-то очень уж несерьезно и… необычно, что ли. Порой - странно, порой пугающе. Слушая, хотелось то отмахнуться, то посмеяться, то уйти, спрятаться, вернуться обратно – туда, где была раньше, где не знала этого всего… непривычно, не так, не то! Чушь какая-то, шарлатанство и знахарство. Во время болезни ребенка лечить надо, а «проговаривать, что он чувствует» - да есть ли вообще на это время и силы? Она вообще хоть знает, что такое – больной ребенок с капризами, пустой холодильник и куча звонков с работы одновременно? А когда ты приползаешь домой в семь часов вечера с тремя пачками тетрадей – когда тут «проговаривать» и вести себя по науке? Хорошо им там, кандидатам наук, оторванным от реальной жизни!
Но все-таки Наташа слушала… То ловила себя на ощущении, которое сейчас в Интернете называется «много думал», улыбалась этому. То злилась, то горько смеялась, то сама над собой посмеивалась. Пыталась подсунуть и Сергею, но он отмахнулся: не морочь мне голову, я в этих тонких материях вообще не разбираюсь.
Как-то неожиданно получилось, что поговорить о «таком» ей не с кем. Эвка уехала в командировку – хотя вон она бы поняла. Мама… мама не поймет, только встревожится лишний раз. На работе… наверное, не с кем. Жаль, что не хочет Сергей… нет, он вроде бы и честно согласился, но, прослушав несколько минут записи, вздохнул и поднял на нее молящий взгляд. Наташе стало смешно, и она мужа «освободила».
С возрастными кризисами все было более-менее понятно. Хотя уже и поздновато вроде, Андрею не три, а четыре, но болеть начал плюс-минус в это время. Ладно, примем и будем надеяться, что пройдет. С конфликтами… гм. Эмоции, которые не выражаются… два раза гм. Неучтенные родственники…
Неучтенные… родственники… почему именно вот эта предполагаемых частых болезней ребенка так ее царапнула? И все вспоминается и вспоминается… Как-то совпало все – мамин приезд, рассказы о раскулаченном прадеде и – хотя с чего бы? – виденная среди привезенных ею документов старая фотография. Странно, действительно – почему раньше она ее не видела? Незнакомая пара – молодой решительный мужчина в костюме, сидящем на нем мешковато и неуклюже, и милая совсем молоденькая девушка с мягким лицом. Хотя казалось бы – они-то здесь вообще каким боком?
* * *
Через несколько дней после того, как уехала мама, Наташа разбирала с седьмыми классами «Ромео и Джульетту». И весь тот день не ходила, а летала и улыбалась втихомолку – какие же ее дети молодцы! Как все-таки здорово – иметь возможность говорить с ними, поднимать темы, которые хочется поднять, спрашивать – и видеть, как они думают, как «скрипят мозгами» и сами себе удивляются, как… как отвлекаются от четко выверенного «правильно-неправильно» и отвечают, спорят, спрашивают, не боясь получить двойку. Никогда не ставила она двойки, если получала ответ, которого нет в учебнике! И надеялась, что никогда до такого не опустится… а если опустится, ей хватит сил это понять – и сменить профессию. Литература – предмет, на котором касаются души… как же можно мерить здесь только черным и белым? Пусть лучше они научатся думать…
Ну… хотя бы те, кто этого сам хочет…
А эти – хотели. Не все, не все! Но даже если три человека из класса выйдут из кабинета после звонка не такими, как в него вошли – она уже будет знать, что работала не напрасно.
И сама над собой посмеивалась опять – дурочка, какая ж ты, дурочка, Наташка…
После урока к ней подошла Варя Кононова. Тихая, робкая, замкнутая, эта девочка, тем не менее, очень нравилась ей своим неожиданно глубоким интересом к литературе и тем, как преображалась на уроках. Если обычно Варя разговаривала со взрослыми полушепотом и очень коротко, то на Наташиных уроках, случалось, забывала о своей робости и спорила то с одноклассниками, то с ней - так, что Наташа едва сдерживала улыбку. И очень жалела, что для проекта малышка выбрала не литературу, а историю – эх, как бы было интересно!
- Наталья Александровна, вы не проверили еще наши сочинения? – как обычно, краснея от смущения, пискнула Варя, крутя в пальцах ручку.
- Не все, но твое – да. Пять-четыре, Варь, четверка за грамотность, пять за содержание, как всегда. Ты умница. Я, правда не везде с тобой согласна, но это здорово, что ты не просто свое мнение высказываешь, а еще и доказательства приводишь. Я там тебе в конце написала… или если хочешь – приходи на факультатив, поговорим. Могу прямо сейчас тетрадь отдать.
- Спасибо, - просияла девочка, и радость эта явно относилась не только к оценке.
- Эх, Варвара, - шутливо упрекнула ее Наташа, перебирая стопку тетрадей седьмого «А», - вот почему ты для проекта литературу не выбрала, а? Ведь так интересно могло бы получиться!
И добавила про себя грустно «Кому-то умница Варя, а мне – этот раздолбай Смирнов, за которым я бегать уже замучилась. Где в жизни счастье?».
- История тоже интересна, - Варя скинула тяжелый рюкзак и деловито засунула туда тетрадку. – Спасибо. У меня там тоже тема такая… мы сами выбрали со Светланой Георгиевной, не из списка.
- И какая же?
- «История моего прадеда». Он у меня репрессированный.
- Надо же... Жив хоть остался или расстреляли?
- Жив. Но я еще пока плохо знаю… Вот на каникулах к бабушке с дедом поеду и все расспрошу. Они у меня в Краснореченске живут, прадед тоже оттуда был. Там какая-то громкая была история, его должны были расстрелять, потом помиловали, потом сослали... Дед обещал все рассказать и показать его письма из лагеря...
- Варь, - торопливо проговорила Наташа, - у меня сейчас урок, мне бежать нужно. Поговорим потом, ладно? На факультатив приходи.
За радостью этой, за ощущением счастья, за глубоким теплом «Я люблю свою работу!» почему-то весь день не отпускали ее и другие мысли, с уроком уже почти не связанные. Говоря с детьми о трагедии двух враждующих семей из Вероны, Наташа не могла отделаться от понимания: дети за отцов отвечают. В самом деле, почему из-за поступков отцов – ладно, и дедов, и прадедов тоже – должны страдать сыновья и внуки?
Или все-таки это правильно, и смерти этих мальчика и девочки – закономерное наказание тем, кто посмел забыть о том, к какому роду он принадлежит?
Сложно сказать, почему и отчего пришли к ней вдруг эти мысли. Они странным образом переплетались с воспоминаниями об отце, о раскулаченной семье прабабки, о той незнакомой молодой паре с фотографии, которая – возможно! – могла быть частью той большой семьи… частью, которую по каким-то причинам скрыли от всех. Или все-таки это случайные люди и не имеют отношения к Курякиным? Да еще Варя своим «они в Краснореченске живут» напомнила...
Да и ей-то какое вообще до всего этого дело?
Слова того врача семинара – о том, что болезнь ребенка может иметь причиной неучтенного родственника – запали ей в душу. Глупость, конечно, страшная, но… ей же открытым текстом говорят медики – ищите в другой области. А где еще? Бабки эти, гадалки, знахарки… чушь, среди них если и есть настоящие, то… мало и редко. Они обошли уже всех – и что?
Ромео и Джульетта, Ромео и Джульетта… да при чем тут вообще Ромео и Джульетта? Вот и ее семиклассники, дети современного общества, в котором даже бабушек и дедушек не знают, не помнят, видят раз в год по большим праздникам или во время каникул, не могут понять – зачем оглядываться на родственников, если ты полюбил или решил. Наверное, в чем-то они правы. А если этот парень с фотографии, так похожий лицом на мамину бабушку, тоже пошел против воли семьи? Влюбился, скажем, в аристократку из «бывших»… они же крестьяне, значит, вряд ли могли обрадоваться такой паре для своего сына. Влюбился, послал семью подальше, уехал… ну, прислал фотографию – для порядка, уважить родителей и все такое. И уехал. А его исключили, так сказать, из списков и забыли. А что? Вполне себе версия.
Наташа тихонько засмеялась. Книжная девочка, что ты там себе напридумывала, зачем тебе вообще эта история – проблем не хватает? У тебя вон тетради опять не проверены, в Сетевой Город оценки не выставлены, двоечники не воспитаны, муж не ухожен и ребенок не вылечен. А ты тут, понимаешь, истории себе фантазируешь. Ай-яй-яй, заняться больше нечем?
В «окно» на первом уроке второй смены Наташа села в учительской с ноутбуком. Начала было вносить оценки в электронный журнал, но подумала – и свернула это окошко. Открыла поисковик, открыла свой электронный ящик, храбро выбрала «Написать»… и остановилась.
А что писать-то? Куда?
И зачем?
Ладно, вопрос «зачем» отметаем, проехали. Решили – значит, будем писать. Считай, что это ради развлечения. Как книжку новую прочитать. Просто чтоб вырваться из рутины. Чтобы жизнь оживить немножко, вот!
Ну, куда – наверное, понятно. Раз известно, что сосланные, значит, в МВД. Или в ГУВД? Или в ФСБ? Короче, куда-то туда, в органы внутренних дел. Они забрали людей когда-то – значит, им и отвечать. И лучше, наверное, сразу в Москву… а что? Должны же они по крайней мере сказать, куда копать дальше, ведь это была их работа – арестовывать и высылать. А дальше – ниточка потянется. Не может быть, чтобы не осталось совсем никаких документов.
Почесала затылок и застучала по клавишам. Где там у нас «контакты»?
«Здравствуйте.
Подскажите, пожалуйста, куда и к кому можно обратиться по следующим вопросам. Я ищу информацию о репрессированных родственниках.
Мой прадед, - на самом деле, конечно, прапрадед, но какое сейчас дело до этих тонкостей? – Курякин Степан Карпович (предположительно 1885 г.рожд, место рождения – дер.Нагорное Старосельского района), был репрессирован. Решением Старосельского РИКА от 12.06.1937 приговорен к расстрелу. Семья Курякиных была признана кулацкой и была выселена в труд.ссылку в Оренбургскую область.
Степан Курякин был реабилитирован на основании п. «в» ст.3 Закона РФ от 18.10.1991 «О реабилитации жертв политических репрессий».
Я ищу следующую информацию:
Кто входил в состав семьи, кроме него и жены? За что и куда была выслана семья Курякиных? На каком основании? Было ли это поселение, лагерь, тюрьма, трудовые работы или что-то еще? Если это возможно – где похоронен Степан Курякин?Пожалуйста, помогите с поиском.
С уважением,….»
Уфффф. Ну, Наталья, давай. Кнопка «Отправить» - и вперед!
И не надейся на быстрый ответ, и вообще вряд ли ответят. Расскажу потом Сережке, вдвоем посмеемся. И Эвке – она точно оценит.
А потом думать и вспоминать стало некогда – подходила к концу вторая четверть. Вплотную придвинулись четвертные диктанты и контрольные, нужно было проверять сочинения… короче, работы – успевай поворачиваться. И разумеется, «висящий», как всегда, Сетевой Город – выставлять в него оценки приходилось по ночам.
Да еще и замену ей поставили – русский язык в девятых и десятых классах. Внезапно сломала ногу Елизавета Григорьевна, и им с Диной Борисовной – третьей «русачкой» - раскидали ее часы на двоих. Теперь Наташа приходила в школу к восьми утра и выбиралась обратно в лучшем случае в половине седьмого. Дом был заброшен, с Андреем пришлось брать больничный Сережке, пачки непроверенных тетрадей росли на столе и подоконнике в учительской угрожающими темпами, а спать приходилось по четыре часа в сутки. Грела только мысль о близких праздниках и зимних каникулах.
Может, если б не эта усталость, она бы и не сорвалась так с этим Хованским. Но, с другой стороны, до того момента и на три буквы ее еще никто не посылал…
«Послал» ее на замене в десятом «Б» Данила Хованский. По всем известному адресу, прямо на уроке, при всем классе – на требование убрать в сумку телефон, а не «втыкать» в него, вместо того чтобы слушать.
Наташа сдержалась, конечно, хотя очень хотелось либо дать наглецу по физиономии – ага, «лоб» ростом почти метр восемьдесят, детки-акселераты, тоже мне, он бы ее пришиб, - либо хлопнуть дверью. Вместо этого она указала на дверь Хованскому, и в конце концов, после недолгого препирательства парень ей подчинился. И тихая, беленькая Лиза Костина с первой парты проговорила сочувственно:
- Вы не обращайте внимания, это же Хованский. Он всегда такой… - видно, такое у Наташи было лицо. – Он даже с директором так разговаривает…
Но класс смотрел равнодушно и отстраненно, и видно было, что им абсолютно все равно на Наташу, литературу и вообще гуманитарные предметы. Физ-мат-класс, что вы хотите! Не без основания они считали себя школьной элитой, четыре человека уверенно шли на медаль, четверо из пяти постоянных победителей олимпиад по математике, физике и химии учатся в этом классе… что им вся эта лирика?
До конца урока стояла тишина, но тишина эта была мертвая. Они не отвечали на вопросы, не подавали реплик – ничего. Как-то реагировала только эта беленькая Лиза, остальные же… молчали. Кто в окно смотрел, кто вообще писал что-то. Телефонов, что правда, заметно не было ни у кого.
После звонка Наташа вышла из класса как оплеванная. Казалось бы, что ей – чужой класс, чужая программа, в десятых она никогда не работала… наплевать и забыть! А на душе было гадко… И сразу налетела на директора. Он остановил ее в коридоре, заступив дорогу:
- По какому праву, Наталья Александровна, вы удалили из класса Хованского?
- По такому, - устало ответила Наташа, чувствуя, как опять запылали щеки, - что он меня нах… послал.
Сказала – и ужаснулась. Вырвалось… что же с ней такое?
- Детей удалять с урока, дорогая Наталья Александровна, нельзя. Запрещается, если вам так будет понятнее. Не дай Бог с ним что случится – из окошка выпадет, в унитазе утонет – отвечать будете вы. И я как директор. Мы несем ответственность за ребенка в стенах школы.
- А что делать? – возмутилась Наташа. – Он же мне в лицо хамит!
- Договаривайтесь, - оборвал директор. – Вы педагог, а не рыночная торговка. Чтобы больше такого не было, понятно вам?
Он повернулся и, худой, быстрый, зашагал по коридору, как циркуль, возвышаясь над головами галдящих пятиклашек. Восьмые и одиннадцатые огибали его, как утлые рыбацкие лодчонки обходят нефтяной танкер. От распахнутой в одном из больших окон форточки сильно тянуло холодом.
…«Зачем, - думала Наташа, машинально стирая с доски в кабинете математики какие-то форумы. Следующий урок у нее здесь… как надоело бегать по кабинетам! – Зачем вообще это все? Зачем, зачем? Не нужна этим детям ни я, ни моя литература. Что же так сильно изменилось за те три года, что я сидела в декрете? Куда делись те, с кем оставались после уроков, кому было что сказать, кому было надо и интересно? Черт с ней, с классикой, я сама ее не всю так уж сильно люблю, терпеть не могла всегда ни Базарова, ни Обломова… хотя что говорить, и их можно перевести на современный язык. Можно, все можно – только зачем? Не хватает сил, не хватает времени».
«Не рвись, деточка, не беги спасать мир», - говорила Вера Абрамовна. Наташа никогда и не хотела. Спасать мир – это не к ней. Она не джедай, не Гарри Поттер... который, кстати, тоже спасателем стать не мечтал. Наташа просто любила читать, вот и все. И с детьми ладить умела. Умела. А вот умеет ли сейчас?
Кому нужна ее литература? По программе – мешанина имен и названий, россыпь поэтов – по три имени за урок. Раньше она хитрила – писала в журнале, как положено, а сама втихую меняла программу, задерживала одних писателей и проскакивала других, а на кого-то и вовсе не хватало времени в учебном году. Хоть что-то успеть… хоть что-то оставить в памяти и головах детей. Теперь… спасибо Сетевому Городу, так не смухлюешь.
Да и зачем?
Не рваться, стараясь хоть что-то дать, тихо и тупо следовать программе. Делать так, как другие молодые учителя – качать из интернета презентации и читать по готовому. Вера Абрамовна никогда так не делала, просто не понимала, как можно… как можно неделями не проверять тетради по русскому в пятом или шестом классе, сидеть, а не стоять у доски, когда объясняешь новую тему, пользоваться готовыми презентациями, даже не прочитав их до урока. Может, она просто работала совсем в другое время?
Что она, Наташа, может дать этим детям? Между ней и ними разница всего-то лет в двенадцать-пятнадцать… а кажется, что в добрую сотню. Они не мыслят жизни без телефона, минуты без него не могут. Они искренне уверены, что гугл знает все… когда-то, совсем-совсем недавно и очень давно, она тоже так думала. Знает ли гугл, как вылечить Андрюшку? Ответит ли яндекс, как ставить тройки за диктант, если в нем по пятнадцать ошибок? Скажет ли рамблер, как не утонуть самой в бумажном море, как суметь выплыть? Зачем ее литература Егору Зайцеву, которого бьет отец, а мать пьет, если не в смене? Он закончит девять классов и пойдет в механическое училище, то есть колледж, будет работать на автозаправке – зачем ему Шолохов… Зачем сдался Чехов Юльке Ворониной, которая уже в пятом классе прославилась тем, что делала селфи обнаженной до пояса, а потом выложила их Вконтакте. А Ванька Абрамов, умница и математик, отличник, голова – котел с идеями, открыто говорит: ваша литература – это пережиток, она нужна, только чтоб сочинение на ЕГЭ написать, сдался мне этот Пушкин, Прекрасные Дамы кончились давно. Да-да, искусство вечно. Только теперь у нас не Пушкин, а Ксюша Собчак… ладно, Ольга Бузова, какая разница… Дурачок, прости Господи, но ведь он прав…
Кто прав? Ванька? Или она, Наталья Александровна, учитель литературы?
Да уж, верно говорила Светочка-историк. Или работать – или бумаги писать.
Нет, если разобраться, школа – не самый плохой вариант. Если на одну ставку и без классного руководства. Уроки отвел – и гуляй. Отпуск летом, соцпакет… ну… типа больничный. Типа – так теперь выражаются. И, как вон в Москве, зарплаты у учителей хорошие… говорят. По слухам, меньше шестидесяти учителя там не получают. Если на всяких форумах не врут, конечно.
В Москве. А у них, в провинции - ткни пальцем, кто на одну ставку работает? Все на полторы-две. Если найдешь - на такого богача, поди, полгорода сбежится смотреть. Так что работайте, девушка, и не жалуйтесь на жизнь. Ну, пиши ты эти бумаги, веди свои уроки, как все. Детей – нафиг. Пусть эти Егоры и Юльки к своим классным идут, тебе больше всех надо, что ли? К социальному педагогу, к психологу, которого в школе нет и вряд ли будет. Ей-то зачем чужая боль? у этих ребят свои родители есть, а у нее, Наташи, - свой сын.
Который через несколько лет тоже станет подростком. И, может статься, пойдет со своей бедой не к родителям, не к ней, матери, а… к кому?
К Светочке?
К завучу Елене Андреевне по прозвищу «Это не мое»?
Ведь остальные могут сказать так же, как и она: это не моя обязанность. А ты – литератор. Ты учишь души человеческие видеть, пусть и книжные. К кому же идти этим детям, если не к тебе?
Две чаши весов. На одной – силы, спокойствие, своя семья и нервы. На другой… что?
И почему до сих пор ни одна не перевесит другую?
Наташа вздохнула, вытерла мокрые щеки, подошла к окошку. Третий день сыплет за окном то ли дождь, то ли мокрый снег. Но есть ведь другие дети. Есть Настя Кузовлева, которая открыла ей, учительнице, Макса Фрая. Есть Вадька Асмолов из восьмого «Б», с которым они спорили про Гарри Поттера и которому Наташа накачала фанфиков из сети. И Юрик аж из десятого, который готовится к олимпиаде по литературе. Их мало. Очень мало. Но ведь они есть…
Вот ради них и работаем, сказала бы Вера Абрамовна. А потом подмигнула бы и погладила наивную дурочку по голове: ничего, деточка, наша профессия все равно лучше всех. Даже лучше врачебной – медики держат в своих руках только тело. А мы – душу.
Романтичные рассуждения о долге и совести прервали звонок с урока и орава из седьмого «Г», ввалившаяся в кабинет.
* * *
«… и вот так, друг Мишка, я к ним в дом попал.
Живет Муромцев очень скромно, я даже не ожидал. Одна комната, мебели мало. Пригласил с ним чаю выпить – на столе хлеб да картошка. Я уж потом узнал, что раньше они с сестрой в большой квартире жили, отец у них профессор был в университете, а мать умерла давным-давно. Отца два года назад выслали – за идейное влияние, полагаю, хотя сам Федор ничего об этом не рассказывал. А потом квартиру экспроприировали под общежитие, а их переселили сюда.
Я вообще не ожидал, что он окажется таким… ну, простым, что ли. Сначала казалось: интеллигенция, да еще и за отца, наверное, злобу затаил, теперь нос задирает, говорит сквозь зубы. Но пришлось общаться – зря, что ли, я в эту студию пришел? Что же до образованности, то это я пока простой рабочий, а потом, глядишь, тоже в университет поступлю.
А потом, когда несколько раз мы вплотную над статьями моими посидели, когда Федор мне все на пальцах и толково объяснял, я понял: это просто уважение. Только вот так оно у человека проявляется: немножко отстраненность, что ли, боязнь подойти слишком близко или обидеть. Не знаю, как сказать лучше. Но если человек Федору интересен или если тема разговора волнует, то он забывает про это все и говорит прямо и увлеченно. И очень, надо сказать, интересно и необычно. Мы большей частью о книгах разговариваем, и кое-что надо прочитать обязательно – очень интересно он рассказывает.
Очень жалею я, Мишка, что раньше с ним не познакомился. Порой думаю – вот бы его в нашу школу. Ты же помнишь, что там было, когда Авдеенко все уроки вел? Бубнит, как поп на паперти, и никакого толку. А Федор увлечь умеет.
Только с другой стороны, оно плохо. Потому что если он захочет, то может так голову заморочить, что не знаешь, где ложь, где правда. А ну как в сторону от пролетарской сознательности захочет увести? Интеллигенция – они ведь разные бывают. Задурит Муромцеву голову какой-нибудь махровый контрик – и все, хороший парень пропадет. Но ничего, надо его почаще к нам в клуб вытаскивать, на постановки наши приглашать. Поработает на заводе, пооботрется – толк из него выйдет.
А еще, Мишка, есть у него, у Федора, сестра. Катя. Меня года на три помоложе будет. И… как бы тебе сказать… приглянулась она мне. Не в том дело даже, что красивая она, хотя и это тоже. Ну, ты представь: косы темные чуть не до колена, огромные глазищи, фигурка… в поясе пальцами обхватить можно, и голос такой… ну, как колокольчик. И вроде есть девушки и поярче, у нас вот в цехе Нюрка Субботина – глаза цыганские, волосы черные, ходит, как танцует. Ну и что? Не в этом же дело. Понимаешь, есть в ней какая-то особенная мягкость, что ли, тепло какое-то… хорошо с ней рядом. И Федор это тоже чувствует, он, когда она в комнату входит, поворачивается к ней и прямо расцветает. А еще в Кате нет бойкости этой чрезмерной, что вот сейчас у наших девчат часто встречается. Вроде и старорежимное это все: юбка длинная, волосы в косах, и вязать вот она любит, но…
Но она ведь еще и человек хороший, честный, и товарищ отличный. Работает в библиотеке и уже много книг мне посоветовала почитать, обещала достать и принести. А уж как улыбнется…
Но я стараюсь держаться, а то знаешь как – глянет какая-нибудь такая фифа в душу, и готов человек, нет из него больше активного члена общества, увяз в быту и мещанстве.
Так что, друг Мишка, держи за меня кулаки…».
Из письма Курякина И.С. другу, г.Старосельск – дер.Нагорное, 1932 год.
* **
Декабрь минул быстро и относительно спокойно. Ну, насколько может быть спокойной жизнь в конце учебной четверти, когда наваливаются контрольные, выставление оценок за четверть, отчет по успеваемости по трем параллелям и прочие неизбежные дела рабочие. А еще есть дела домашние – Андрюшке в садик нужен был костюм на новогодний утренник (сшить бы самой, но когда? и так спать некогда); из-за постоянных пропусков он сильно отстал, и учить с ним стихи к этому самому утреннику приходилось буквально на ходу, хорошо хоть, что памятью Бог ребенка не обидел; у свекра в конце декабря день рождения – значит, ломай голову над подарком; да даже простые ежедневные дела, такие, как наличие в доме ужина и чистых футболок у мужчин, тоже требовали времени и сил. Ну, силы-то пока есть, а вот время где взять? Эх, ей бы хроноворот, иногда, вздыхая, подсмеивалась над собой Наташа.
Город уже с начала декабря украшали разноцветные нити мишуры, яркие гирлянды, Деды Морозы в витринах, зайцы всех видов и размеров и потрясающей красоты елочные игрушки. В нашем детстве не было таких, думала Наташа, пробегая мимо витрин, мимо полок в детских отделах, мимо уже украшенной елки в холле первого этажа на работе. Хотя те, первые свои, уже почти облупившиеся, сильно потертые елочные шары, две стеклянные сосульки, цепь из цветной бумаги, что сделала сама на уроке труда в третьем классе, бережно хранила и каждый год вывешивала на елку первыми.
Несколько раз подходила завуч Дарья Васильевна, напоминала о том, что в день выборов она, Наталья Александровна, проводит тестирование по профориентации. Советовала уже сейчас объявить детям об «этом великом дне» (в глазах девушки пляшет ирония, значит, еще не все потеряно). Но Наташа понимала, что теперь это делать нет смысла – в черед всех прочих «надо», «должны» и «обязаны» ее просто не услышат и будут, в общем-то, правы. А еще оставалась надежда – призрачная, конечно, - что это великое действо окажется все-таки не очень затратным по времени и силам. Как там говорила бессмертная Скарлетт ОХара? Вот и она, Наташа, подумает об этом тестировании завтра, то есть уже после новогодних праздников. С тетрадями бы разобраться, растут как снежный ком…
А еще к концу четверти, как обычно, подтянулись разгневанные родители. Почему у любимого деточки выходит двойка по русскому?! Ну и что, что ребеночек два месяца балду пинал и на уроках в телефоне сидел! Вы на то и учитель – заинтересуйте. Объясните. Увлеките. Расскажите так, чтобы понял. И это не у него пробелы в знаниях, а вы работаете плохо! И мы на вас жаловаться будем!! И если у него двойка, вы на каникулах с ним заниматься обязаны. Даже если он на уроки не ходит. Домой приходите! А то нам некогда, мы работаем целыми днями, когда нам ребенком заниматься? А вам за это деньги платят!
Такие родители – невеселая, но неотъемлемая часть жизни любого педагога. Многие учителя раздражались, ругались на них, кое-кто из молодых, случалось, втихомолку плакал потом в учительской. Было даже несколько случаев, ставших потом школьными легендами. Вера Абрамовна рассказывала, как одной из ее подруг, литераторше в соседней школе, возмущенная мамаша из ее класса несколько лет подряд писала потом смс-ки с проклятиями. Настоящими проклятиями – в духе «чтоб у тебя никогда здоровья не было и мужик ушел». И почему-то большей частью по ночам. Как невесело шутила та литераторша, «у шизофреников активность к ночи обостряется». Правда это или нет, Наташа не знала, но допускала, что вполне могло быть. Дураков-то мало ли на свете? Самое грустное в той истории было, что у бедолаги-литераторши действительно через год обнаружили онкологию. Вот и думай, верить тут в совпадения или нет.
Спору нет, МарьИванны бывают всякие. Есть такие, кого и на пушечный выстрел к детям подпускать нельзя. Наташе и самой приходилось сталкиваться с похожими – была у них в начальной школе дама из тех, которые… не будем к ночи о плохом.
Но и родительницы тоже бывают всякие. И некоторые умели вывести из себя даже такого невозмутимого и повидавшего виды человека, как их прежний директор. Сорок лет проработавший в одной школе, он как облупленных знал несколько поколений во всем микрорайоне, перед ним вставали навытяжку седые мужики, а идущие на таран мамы становились добрейшими и милейшими девочками и хлопали ресницами с послушным видом. Он всегда умел найти подходящие слова, успокоить и повернуть разговор так, что посетитель чувствовал себя сначала совсем правым и полностью исключительным и прекрасным, а потом незаметно для себя кивал и соглашался со всеми требованиями. И уж если Иван Андреевич на кого-то из родителей голос повысил… ну, словом, такие истории входили в школьные анналы как случаи исключительные и передавались потом по наследству. А еще видела однажды Наташа своими глазами, как добрейшая Вера Абрамовна выгнала некоего разгневанного папашу – да так его отчитала, не повышая голос, что «я-юрист-найду-на-вас-управу» вылетел из кабинета, пылая ушами, впереди собственного дипломата. Но до таких талантов, вздыхала она, ей еще расти и расти.
Обычно Наташа относилась к таким «наездам» родителей без злости и раздражения, прекрасно понимая, что они были, есть и будут, и никуда от них не денешься. По возможности старалась подробно и вежливо объяснять, за что у ребеночка (всю четверть на уроках сидел спиной к доске, отвлекал весь класс, домашних заданий нет ни одного) выходит двойка или жалкий трояк, предлагала варианты решения (Вася сдает мне такие и такие темы, я ставлю ему тройку). Или, видя уж полное неприятие, отвечала спокойно, но упрямо: жалуйтесь, пожалуйста, хоть в управление образования, но с такой работой четверку (тройку, пятерку) в этой четверти ваш Вася не получит. Чаще всего ей везло: все сводилось к относительно успокоенным родителям и какой-никакой, но сдаче долгов на следующий день. Дважды ее действительно вызывали к директору, и тогда приходилось пускать в ход тяжелую артиллерию, то есть факты – красную от двоек или вообще совершенно пустую тетрадь, «двоечные» контрольные, отметки в электронном журнале в духе «отсутствовал на уроке по неуважительной причине, где изволили болтаться, товарищ обучающийся?» и оценки в журнале. Обычно этим дело кончалось.
Несколько раз звонила Эвка, но про семинар, слава Богу, больше не спрашивала. Пару раз упомянула об очередном походе со своим Гаевским то в ресторан, то в театр, то за город они ездили… представив, как сейчас хорошо где-нибудь в лесу, Наташа тихонечко вздохнула и улыбнулась. О словах мужа в адрес Эвкиного ухажера она, поразмыслив немного, решила ничего подруге не говорить. Мало ли к чему относится это «мудак» - может, он в делах мудак, а в жизни и отношениях с женщинами очень даже лапочка. Бизнес – это такое дело, там белых и пушистых не бывает по определению, наверное. Да и Сережа ведь знает его очень немного, так что… пусть Эва сама разбирается, не маленькая. Подолгу они не болтали, у обеих перед Новым годом дел было невпроворот, но на праздниках договорились обязательно встретиться.
Только одно омрачило ей эти наполненные радостным ожиданием дни: ссора с мужем, казалось бы, очень неожиданная, а с другой – Наташа с тоской признавалась себе в этом – давно ожидаемая.
Нет, понять его было можно: конец года – горячее время у всех, не только у педагогов; в строительную фирму свалилось сразу три новых заказа, да еще что-то не ладилось у них там с переводом оплаты. Сергей возвращался позже обычного, три недели их бригада вообще работала без выходных. Он похудел, измотался, приходил домой уже плохо соображающим от усталости, а более-менее походил на человека только по утрам, после трех чашек кофе. Вечерами был мрачен и немногословен, злился на голосистого и непоседливого Андрюшку, несколько раз начинал, что называется, «пылить» от любого пустяка. С другой – сама-то Наташа тоже чувствовала себя почти так же, и сил на то, чтобы гасить еще и домашние ссоры у нее почти не осталось. Накануне она опять полночи просидела над работой, спать легла уже в начале четвертого и конечно, после трех часов сна плохо соображала – разбила две чашки, в сердцах накричала сначала на Андрюшку за какой-то пустяк, потом на мужа – за то, что «стоишь посреди дороги, как пенек, нет бы помочь ребенка одеть!». Усилием воли Сергей сдержался, не стал отвечать, понимая, что сейчас ни к чему это не приведет, на работе потом закрутился, остыл, уже забыл о причине ссоры.
И, наверное, ничего бы не случилось – если бы не позвонил ему уже в девятом часу вечера Виталий Андреевич. Но тот позвонил. Правда, спасибо ему, был краток и немногословен:
- Сынок, сколько у вас осталось еще ипотеки?
- Дофига и больше, - Сергей прижал плечом телефон к уху, оторвал от штанины липнущего к нему капризничающего Андрюшку, покосился на жену, сидевшую за столом над стопками тетрадей. – Полтора года еще. А что? Пап, ко мне тут мелкий липнет, давай потом перезвоню, а?
- Тогда коротко. После Нового года ожидается больше повышение цен. Есть информация, что пересмотрят и ставки кредитов. Мы с матерью решили дать вам триста тысяч, у нас на книжке есть, чтобы вы хотя бы часть выплатили. Вы с Наташей посоветуйтесь и решите, ладно? Но сказать надо быстро, потому что их еще снять надо, а осталось до праздников всего ничего.
Положив трубку, Сергей поморщился с досадой – но отец, как ни крути, был прав. У него не было настроения разговаривать о чем-то серьезном сегодня, вымыться бы да лечь, но… до выходных еще неблизко, а проблема, как ни крути, отлагательства не терпит. Поэтому, дождавшись, когда Наташа уложила сына и опять села за стол с намерением снова с головой уйти в работу, он решительно подошел и прикрыл крышку ноутбука, сдвинул в сторону стопку тетрадей.
- Есть разговор.
- Сейчас? – устало подняла на него взгляд Наташа и потерла глаза. Она уже плохо соображала от усталости. – Давай завтра, а?
- Сейчас, - твердо проговорил Сергей. – Потому что после Нового года ожидается повышение цен, и отец…
- Серег, мне правда некогда, - не менее решительно она отодвинула руку мужа и снова открыла ноутбук. – Давай потом. У меня полторы пачки еще, и оценки надо выставить. Иначе завтра меня сожрут. Будет это повышение, не будет…
Последние слова она говорила уже машинально - загрузился браузер, и Сетевой, слава Богу, не висел. Так, если сейчас окажется, что в школе он таки завис с концами, и вся ее дневная работа пойдет на…
- Наташка! – Сергей с силой взял ее за плечи, развернул к себе. – Ты можешь отвлечься хоть на минутку или нет? Сколько можно тебя с твоим Сетевым делить??
- Серега! - она вскочила и с отчаянием сбросила его руки со своих плеч. – Да ну елки-палки, тебе это именно сегодня надо, да? Несколько дней вообще не терпит?
- Нет! – решительно ответил он. Снова вспыхнули в нем утренние раздражение и злость, и оказалось, что никуда они не делись, и достаточно было маленькой искры, чтобы костер снова разгорелся. - Потому что этот вопрос надо решить до праздников. И вообще, - Сергей зло прищурился, сложил руки на груди, - знаешь, мне это все как-то надоело! Мы тебя вообще дома не видим! Тебе работа дороже нас, да? Если такое дело, увольняйся к чертовой матери, сколько можно вообще!!
- Что? – изумленно переспросила Наташа, обалдело помотав головой.
Вот только этого ей сейчас не хватало.
- Да то! Достало! – зло повторил Сергей. – Ты дома вообще не бываешь! А когда бываешь, или орешь, или работаешь, или спишь. И все! Мы, блин, тебе кто вообще – семья или посторонние?!
- Серега, ну это временно, честное слово! Ну это конец четверти просто, запарка же у всех! Ну, ты человек или кто? – Наташа чувствовала, что, кажется, говорит что-то не то, но уже плохо соображала от усталости.
- Да у тебя каждую неделю такая запарка, - он с тоской чувствовал, что нормального разговора не получится, но уже не мог сдержаться. – То конец четверти, то конец года, то конец еще чего-нибудь. А в итоге получается, что на работе ты – нормальная, а дома – шавка, собака цепная. Ты или на меня орешь, или на Андрюху, или просто сидишь за ноутом, и тебя нельзя отвлекать. Достало, честно!
- Сереж… - беспомощно проговорила она и, сразу ослабев, опустилась обратно на стул. – Ну, чего ты? Ну, мы просто устали…иты тоже… и я… Ну, вот пойдем на каникулы, отдохнем – и все будет нормально!
- Да не будет нормально, Нат! В том-то и дело! Это же не первый раз уже!
- Сереж… ну, ведь я всегда так работаю. Чего ты сегодня так… - Наташа отодвинула тетради, встала, повернулась к мужу всем корпусом. - Ну, давай поговорим, хорошо. Что там такого срочного случилось?
- Вот именно, всегда! И мне, знаешь, надоело!
- Послушай, - чувство вины и у нее потихоньку вытеснялось разгорающейся злостью, - ты прекрасно знаешь, что такое моя работа! И я уже не первый год так живу. Почему ты только сейчас заговорил об этом? Да, я виновата перед вами за утренний скандал. Извини. Но у всех же бывает. Да у нас половина учителей работает на две ставки, даже больше, чем я. Чего ты завелся? Чего ты от меня хочешь? Я что, по-твоему, просто ради собственного удовольствия так впахиваю?!
- Да просто меня достало делить тебя с твоей школой! – заорал, наконец, Сергей, а Наташа испуганно оглянулась на дверь – не разбудить бы Андрюшку. – И плевать мне на всех! Натка, я нормальный мужик, мне нужна живая жена, а не педагог! Осточертело! Я вначале думал – ну, это временно, бывает. У всех случаются авралы, кончится – и все нормально. Но ведь это второй год уже так! И ни конца, ни края не видно. Вечно у тебя то тетради, то Сетевой, то это сделать, то то приготовить – и все, нет тебя! А мы-то, мы-то тебе кто? Нам же ты тоже нужна, как ты понять не можешь? Ты учитель – на работе, понимаешь? А дома ты – мать и жена! – он с досадой ударил кулаком по столу. – У тебя семья, не только школа! А в итоге получается, что дома ты или спишь, или работаешь, тебе все время некогда, и ни жены, ни матери у нас нет!! Ты можешь это понять??
- Сережа… - прошептала она, роняя руки и с ужасом глядя на него. – Сереженька, зачем ты так?
- Да блин… - Сергей тут же остыл.
Резко повернулся, прошел, пробежал туда-сюда по комнате, упал на диван. Досадливо поморщился, резко взъерошил волосы.
– Да просто достало меня это все... Ты дома только орешь. Я уже забыл, когда мы с тобой вместе спокойно разговаривали, без спешки, без вечных этих «надо»… хуже, чем матушка моя, ей-Богу.
Он потянул жену за руку, усадил рядом. Посмотрел в ее наливающиеся слезами глаза, прижал к себе. Провел ладонью по ее волосам.
- Наташ… прости. Наверное, это просто последняя капля была. Просто сегодня – ну, это уже совсем ни за что получилось.
Наташа всхлипнула, утыкаясь носом ему в плечо:
- Зачем ты так… Ну, зачем? Мне и так тяжело, а ты… Ну да, виновата я, знаю, что не сдержалась. Но просто устала очень…
- Вот об этом я и говорю. И ведь так уже давно. Мы уже тебя боимся, ты только орешь и злишься… мелкий боится к тебе подходить – не замечала?
- Сережка… - она расплакалась уже открыто. – Хороший мой… Неужели это правда, а? Он правда меня боится?
Сергей прижимал ее к себе, шептал что-то ласковое, а Наташа все плакала и плакала - с ужасом и тоской понимала, что муж прав, прав, прав, и никуда от этой правды не деться.
Утром, словно по молчаливому уговору, ни Сергей, ни Наташа об этой ссоре не вспоминали. И тот, и другая с досадой чувствовали свою вину и – словно сговорившись – решили больше отношений не обострять. Оба хороши, а раз так – проехали и забыли. Через несколько дней обида и злость сгладились, потом утихли, и оставшиеся до Нового года дни прошли почти тихо и спокойно – с поправкой на рабочие авралы у обоих, конечно.
Двадцать третьего декабря в гости приехали свекры, и Ирина Васильевна почти силой вытолкала Наташу и Сергея погулять – «идите, в кафе сходите, в гости, развейтесь». И они гуляли допоздна – суббота, можно лечь спать попозже, - и вернулись домой уже в час ночи.
Сначала пошли в кино и, как когда-то давно, взяли билеты на последний ряд, украдкой целовались в темноте, не обращая внимания на сам фильм, жевали шоколадку – попкорн Наташа не любила, тихонько хихикали сами над собой. Потом бродили по центру города – шел снег, крупные хлопья валились на руки, на шапки, мгновенно наметали сугробы на плечах и воротниках. В оранжевом свете фонарей на проспекте эти хлопья отливали таким золотом, что хотелось не дышать, замереть, остановить их падение, задержать навсегда. Иногда Наташе хотелось плакать от того, какая красота стояла вот прямо вокруг них – а они не в силах ее удержать, можно только стоять и любоваться, затаив дыхание. Сергей улыбался, глядя на нее, ловил снежинки открытой ладонью, а потом они снова целовались – прямо на морозе, прямо на проспекте, на виду у всех, как влюбленные школьники. Играли в снежки в каком-то дворе, хохоча и то и дело падая, скатали даже небольшую снежную бабу. В темноте сложно было найти что-то подходящее для носа, и Сергей выложил глаза из первых попавшихся под руку камешков, нос и рот просто прочертил, как сумел, а для ручек-ножек воткнул валяющиеся неподалеку ветки.
- Вылитый автопортрет, - ехидно заметила Наташа и тут же была аккуратно опрокинута на газон. Сергей немедленно ухнул в снег рядом.
Небо в промежутках веток было сплошь серо-темным, затянутым тучами. Во дворе не горел ни один фонарь, и снег от этой темноты казался еще белее. Косые нити сшивали землю и воздух, сыпались на лицо. Наташа лежала на спине, хватала ртом снежинки. Хотелось плакать – от пронзительного ощущения странно недолговечного счастья. Забылась недавняя ссора, все было хорошо, все было просто отлично – и будет, обязательно будет, потому что они любят друг друга. И черт с ней, со школой, они просто вымотались и устали – вот и все.
Потом они замерзли и зашли в кафе – новое, недавно открывшееся «Кофе-рядом» недалеко от Наташиной школы. Кафе было еще не очень раскрученным, новогодние «скидки» начинались только с завтрашнего дня, поэтому цены были вполне божескими, а народу – на удивление – не очень много. Свободный столик найти удалось без труда. Стрелки больших часов, висящих над стойкой, подползали к двенадцати, музыка играла не очень громко, они согрелись… кофе, правда, по выражению Сергея, оказался «средненьким», но чизкейк с вишней был настолько вкусным, а они так проголодались… словом, на мгновение Наташе показалось, что она попала в сказку.
Вот сейчас откроется дверь, и оттуда, из косо летящих оранжевых хлопьев, шагнет фея в искрящемся, как этот вечерний свет, платье, с вуалью, спадающей с остроконечной шляпы. Шагнет, улыбнется, сядет рядом и попросит себе чашку кофе. И скажет устало: столько дел, вы не представляете… можно просто посидеть рядом с вами? И маленькие искорки будут пробегать по ткани ее платья, и волшебную палочку можно будет просто потрогать рукой – она лежит вот тут, на столике, рядом. А потом улыбнется хитро и скажет: ну, дети, чего вы попросите у меня на Новый год?
Да Бог с ней, с феей, не надо чуда. У нее, Наташи, есть муж, сын, мама и любимое дело. И ее дети. Чего еще надо? Ну, разве что – здоровья Андрюшке. Вот это – да, попросила бы сразу и не раздумывая. А все остальное – руки и ноги есть, голова на плечах и любимый человек рядом. Надолго. Навсегда.
Двадцать шестого декабря ей пришел ответ из Москвы. Наташа вытащила его из почтового ящика утром – видно, положили накануне, и прочитала в маршрутке по дороге на работу.
«Уважаемая Наталья Александровна!
Ваше обращение по вопросу установления сведений в отношении С.Курякина и его семьи в Центре реабилитации жертв политических репрессий и архивной информации ФКУ «ГИАЦ МВД России» рассмотрено.
Сообщаем, что ФКУ «ГИАЦ МВД России» сведениями об аресте, судимости, нахождении в местах лишения свободы, в ссылке, высылке, на спецпоселении и другими данными в отношении указанного С.Курякина не располагает.
Рекомендуем вам самостоятельно обратиться в информационный центр ГУ МВД России по адресу: г.Москва,…
С уважением, начальник….»
Так… понятно. Отрицательный результат – тоже результат. Будем писать дальше. Куда там ей рекомендовано – в ГУ МВД? Вот и отлично, адрес есть.
Все хорошо сложилось в этот день. Пятый класс забрали на елку в развлекательный центр, и в образовавшийся пустой урок Наташа успела написать письмо в этот информационный центр. Выручила привычка все нужные и важные материалы копировать на флэшку, которую Наташа таскала всегда с собой: копия предыдущего письма хранилась как раз на ней. Паранойя, образовавшаяся после того, как за две недели до ее защиты в университете у них «гикнулся» компьютер, на котором в единственном экземпляре жил совершенно готовый ее диплом. Следующие две недели ей, конечно, мало не показалось, но с тех пор привычка сохранять все текстовые документы через каждые два-три абзаца (весело будет, если рабочая программа, над которой сидела, скажем, с неделю, вдруг рраз и…) и носить с собой копию на флэшке (до идеи копировать все на две разные флэшки Наташа еще не доросла) . Так что очень все хорошо получилось. Дома есть чистый конверт, точно есть, она три штуки покупала, а бросит письмо в ящик она завтра утром по дороге на работу.
Двадцать восьмого декабря нарядили елку. У Сергея накануне удачно закончилась вахта – все новогодние каникулы он сможет провести дома. Андрея решили на эти предпраздничные дни не водить в садик – утренник у них уже прошел двадцать пятого декабря, на двадцать шестое был билет на елку в театр, который Наташа получила на работе от профсоюза. На садовском празднике малыш выступил весьма удачно – если учесть, что на репетициях вместе со всей группой был всего несколько раз. Роли в спектакле ему, правда, не досталось, но и Бог с ней, с ролью – первый раз не последний, успеет еще, а сам мальчик был слишком мал, чтобы расстраиваться из-за этого. Костюм зайца удачно удалось взять напрокат на Авито – сама сшить Наташа ни за что бы не успела, а покупать на один раз – дорого. Так что в последние четыре дня Андрей на законных основаниях спал утром часов до десяти, пил молоко «только из моей чашки с зайцем» и каждый день, едва проснувшись, бежал к столу – проверить, что еще принесла ему белочка.
Идею адвент-календаря Наташа случайно увидела как-то, пока ехала утром в маршрутке, в ленте Вконтакте. Делать полноценный календарь с кармашками или коробочками у нее не было ни сил, ни времени, но порадовать ребенка хотелось. Выкроив деньги, купила на рынке возле дома маленьких шоколадных яиц, леденцов на палочке и всякую мелочь вроде шариков и шоколадных медалей. И каждый вечер, когда малыш засыпал, они на цыпочках заходили в детскую, клали на стол вырезанную из белой бумаги снежинку, а на нее – очередной подарок. На снежинке зеленым маркером крупно писали цифру – сколько дней осталось до Нового года.
- Это тебе белочка из леса прислала, - сказала Наташа в первый раз, одевая сына. – Посмотри, какая здесь цифра, знаешь? Это столько дней до праздника осталось.
Заодно и цифры выучим.
На новогодний КВН, ежегодно устраиваемый в школе, Наташа не пошла. Долгов накопилось, хотелось сделать все до праздника, чтобы потом не сидеть на каникулах. Да и не хотелось как-то, если честно… вдруг стало очень грустно. Вспомнила Наташа Веру Абрамовну, которая всегда, обязательно на любых праздниках не просто сидела в зале – выступала на сцене, участвовала во всех конкурсах, пела и плясала так, что диву давались молодые. Наташа слышала как-то, как кто-то из молодых учителей назвал ее за глаза сумасшедшей старухой. Не одернула говорившую, смолчала тогда. Но про себя подумала, что если уж выживать к старости из ума, то лучше вот так – со смехом в танце, а не со слезами в кровати. Дай Бог каждому такое безумие.
За день до праздника на нее вдруг навалилась усталость. Утром тридцатого декабря она проснулась с мыслью: вот лечь бы и не двигаться. То ли эта предпраздничная суматоха вымотала, то ли беготня и напряжение конца учебной четверти, то ли еще что… не хочу ничего. Ни елки мне не надо, ни праздника – дайте просто полежать, неделю, не меньше… ладно, хотя бы три дня.
Но кто бы ее спрашивал?
Дел было – не продохнуть. Нужно отмыть квартиру – уже три недели не было уборки, на мебели пыль лежит ровным слоем, сантехника покрылась желтоватыми потеками, кухонная плита грязная. Ладно, не до генеральной помывки, но хотя бы в масштабе текущей – надо. В новогоднюю ночь ожидались гости, нужен праздничный стол; шестеро взрослых – кроме Наташи и Сергея, свекор со свекровью, брат Сергея Саша, двоюродная сестра Галина с мужем Михаилом - и трое детей. У одного из едоков – диета (свекор), вторая не ест капусту ни в каком виде (свекровь), третий капусту очень любит (Сергей)… хорошо, что остальные всеядны. Два салата «общих», два «для отдельных едоков», мясо под сыром, картошка, плов, торт, коржи для которого Наташа сделала накануне, но их же промазать надо и украсить… Ладно хоть, мелкого взял на себя Сергей, увел с утра гулять, и они пропали на три часа, но покормить-то его и спать днем укладывать все равно нужно.
Тридцать первого днем приехала Ирина Васильевна. Вручила им, не дожидаясь ночи, подарок – набор полотенец, потискала Андрея и активно включилась в работу, прогнала Наташу укладывать ребенка и настояла, чтобы та прилегла и отдохнула сама. Только благодаря этому к восьми часам вечера, когда должны были собраться гости, Наташа хоть как-то соображала и была способна реагировать на приходящих более-менее вменяемо. И все равно ей отчего-то хотелось плакать. Она улыбалась и бегала из кухни в комнату, накрывая на стол, мило болтала со взрослыми и щебетала с детьми, но… в душе нарастала тоска. Ей даже самой было странно – почему же так плохо? Ведь она всегда любила этот праздник, Новый год пах для нее детством, мамиными пирожками… стать бы снова маленькой, очутиться дома, там, в Ивановске, прижаться к маме… пять дней прошло, а она уже снова страшно соскучилась.
Наташа очнулась и сообразила, что думает о чем-то не о том, когда увидела, что все уже рассаживаются за стол, а она так и стоит посреди комнаты с большой банкой домашнего компота в руках. Ах да, она же собиралась налить компот в кувшин, а потом пойти переодеться, и накраситься нужно. И сесть вместе со всеми. Она – хозяйка…
…В комнате пахнет свежей хвоей – только вчера нарядили елку, блестят протертые стекла серванта, которому, как шутил Сергей, «в обед сто лет, в музее с руками оторвут». Сто не сто, но его помнила Наташа еще в детстве. Все собираются они купить хорошую стенку, да все как-то то не до того, то денег нет. Посуда входит, книги есть куда поставить – и ладно. По квартире разливается запах пирожков с повидлом, которые напекла мама; торт уже давно ждет своей очереди на балконе. Свекор, Виталий Андреевич, приехавший сразу с работы – в конце года у них запарка, - а потому голодный «как сто чертей», ходит вокруг стола, цапая оттуда то кусочек сыра, то пирожок, свекровь шлепает его по рукам. Большой раздвижной стол, подарок мамы Наташи на свадьбу, вмещавший с легкостью двенадцать человек, накрыт невероятной красоты вышитой скатертью: по белому фону летели серебряные птицы, цвели белые же цветы на серебряных стебельках. Ее подарила Наташе бабушка; за месяц до смерти, видимо, предчувствуя, сказала девочке:
- Умру – твоя будет. Ее еще моя бабка вышивала, это единственное, что у нас осталось, когда выслали. Не знаю, правда ли, но бабуля рассказывала, что ее бабке Аграфене подарил эту скатерть барин. Давно это было, еще при крепостном праве. Красавицей Аграфена была редкостной, вот он и влюбился, только жениться не мог, конечно. И она его любила.Барыня-мать узнала, велела сыну уехать, а Аграфену на конюшне запороли. А скатерть осталась. Не знаю, каким чудом бабушка ее сохранить смогла, когда высылали, но смогла. От нее к моей матери перешла, потом ко мне, а потом твоя будет.
Дети – Андрюшка и шестилетние близняшки-племянницы Аринка и Кристинка – то крутятся под ногами у взрослых, таскают со стола яблоки, мандарины и конфеты, то убегают в детскую. Девчонки – в нарядных «принцессиных» платьях, с накрученными по-взрослому локонами, Андрюшка – в костюме кузнечика, который Наташа сшила ему на прошлый Новый год, когда еще сидела в декрете. Тогда они ходили в садик в группу кратковременного пребывания и устроили свой маленький праздник, а Наташа решила, как она сама смеялась, выпендриться. Распорола свое старое, еще «добеременное» нарядное платье, в которое уже давно не влезала, и за два дня скроила и сшила жилетик с длинными фалдами и короткие шорты, а Сергей соорудил головную повязку – всего лишь полоса ткани, к которой крепятся упругие металлические «усики» с накрученной на концах – для безопасности – резинкой. Костюм вызвал оживление среди садиковых родителей, по крайней мере, две мамы после праздника спросили Наташу, где она такой купила, а потом долго восхищались. Хотя самой Наташе он казался очень простым и едва ли не убогим – на фоне разукрашенных мишурой остальных карнавальных нарядов.
Сели проводить старый год, начались тосты. К половине одиннадцатого все уже так наелись салатами, что непонятно, как будут встречать сам Новый год – а впереди еще ожидалось мясо под сыром и картошка. Дети, то и дело бегающие из детской, нахватались конфет и печенья и разбесились; Андрюшка приставал к матери с вопросом «а когда будут цветы в небе». Пили понемногу и за все: за год уходящий, за семью и детей, за то, чтобы все получилось, за здоровье.
- А я, ребята, - очередной тост достался свекру, - хочу вам пожелать… да и не только вам, нам всем… чтобы жили вы мирно. И чтобы мир был не только в вашей семье, а вообще в стране. Чтобы не довелось нам пережить то, что сейчас на Украине творится, да и не только на Украине… чтобы никогда у нас над головами не стреляли.
- Спасибо, деда, - солидно сказал Андрюшка, приткнувшийся к ее ногам, чем вызвал всеобщее оживление. Наташа взъерошила сыну льняные волосы, одернула кузнечиковый жилетик.
- И чтобы дети нас радовали, - продолжал Виталий Андреевич, - чтобы в доме был достаток и хлеб на столе всегда водился…
- Ну, бать, что уж ты так-то, - с улыбкой заметил Сергей. – Уж хлеба-то вроде хватает.
- А оно, Серега, знаешь как бывает – сегодня есть, а завтра не с чем есть, как говорится. Девяностые-то мы все хорошо помним. Вы еще маленькие были, а нам здорово досталось…
- Да уж, - вздохнула Ирина Васильевна, - бардак тогда творился тот еще. Помню, мы тогда…
- В общем, - перебил ее «дед», - вот за это давайте и выпьем: чтобы следующий год был легче, счастливее и радостнее, чем уходящий. Уходящий, конечно, нас и так порадовал, - он потрепал по голове Андрея, дернул за ухо сидящую с другой стороны от него Кристинку, - вот и хотелось бы, чтобы, так сказать, традиция эта продолжалась. Так что за это давайте и пьем. Ура!
- Ура!! – дружным нестройным хором отозвались все.
Зазвенели, сдвинувшись, бокалы, зазвякали по тарелкам ножи и вилки. Наташа глотнула вина и на мгновение прижалась к мужу. Сергей, обернувшись, улыбнулся ей, погладил по щеке. И эта его сияющая улыбка растворила последний клубочек огорчения и обиды, оплатила все последние сумасшедшие дни.
Речь президента Наташа прослушала – убежала в кухню проверять мясо. Захлопнув дверцу духовки, не вернулась к гостям, встала у окна, прижавшись лбом к замороженному стеклу… Сейчас куранты – и начнется пальба, за окном будут стрелять фейерверки…
Большого счастья… А что оно – счастье?
Если бы ее спросили, счастлива ли она, Наташа не нашлась бы, что ответить. По большому счету, наверное, да. У нее есть замечательный муж, которого она любит и который любит ее, и долгожданный, самый лучший сын. Есть квартира, своя, не съемная, это им здорово повезло. Есть работа – пожалуй, любимая, хотя вначале не была такой. Проблемы в школе? Ну так что же… не бывает работы без проблем.
Деньги? На жизнь, на самое необходимое им хватает. Конечно, в отпуск никуда не поедешь, лекарства мелкого сжирают многое, они почти не откладывают. Но ведь им хватает и на платных врачей, и на одежду, и даже маме Наташа отправляет, пусть не регулярно и понемногу.
Здоровье? Они с Сергеем вроде бы здоровы. Но вот Андрюшка! Это весомый кирпичик на чашу весов «против». Но Эвка правильно говорит - у ребенка не онкология, не инвалидность, не ДЦП, не что-то серьезное или страшное, что не лечится. Даже астмы пока нет, и дай Бог не будет. Может, он правда перерастет это все и выправится… Значит, получается, что она, Наташа, должна быть счастлива. Но почему же ей при одной мысли об этом хочется плакать от отчаяния?
А есть ли оно вообще, счастье? Или в самом деле ей надо просто отдохнуть и выспаться?
Нет! Все будет хорошо! Он обязательно выправится, перестанет болеть, вырастет… здоровым! Ну… хотя бы относительно. Не может быть по-другому!
- Мама, - в кухню влетел Андрюшка с новой машинкой, подаренной дедом и бабушкой, - мама! Куда мне машинку спрятать?
- Зачем? – удивилась Наташа, подхватывая его, чтобы не врезался с разбега в стол.
- Ну как же! Дед Мороз же скоро придет! Он же увидит, что у меня уже есть подарок, и больше под елку ничего не положит!
Наташа расхохоталась, прижала к себе сына.
- Чудо ты мое! Куда тебе столько машинок, у тебя же целый автопарк уже?
- А дедморозовской нету совсем! Можно, я в холодильник ее спрячу?
- Нет уж, давай холодильник без тебя обойдется, ладно? А щеки чем перемазаны?
- Наташа, - закричали из комнаты, - куда ты пропала? Давай скорее, уже куранты почти!
Наташа махнула рукой, бросила на кухонный стол прихватку-рукавицу, сшитую еще в декрете из лоскутов, подхватила сына на руки и пошла в комнату. Все живы, в доме тепло, у нее есть самые лучшие в мире муж и ребенок. И слава Богу. Ну их к черту, такие мысли, думать вообще вредно. От этого… устают, вот!
** *
В эти короткие зимние дни Наташа просыпалась по утрам раньше всех. Лежала, прислушиваясь к сонному дыханию спящего мужа, смотрела, как постепенно сереет, рассеивается ночная темнота, грелась, прижимаясь к уткнувшемуся в подушку Сергею. А потом осторожно, чтобы не разбудить его, выскальзывала из-под одеяла. Закутывалась в халат, шла в детскую проверить Андрюшку, а затем возвращалась – и садилась возле наряженной елки, прямо на пол, прислонившись спиной к дивану. Смотрела на мерцающие в полумраке шары, трогала колючие ветки, гладила мишуру. Лампочки они выключали на ночь – Сергей не любил мерцания. Проводила пальцами по бокам шариков, покачивала картонного клоуна, жившего у Федоровых еще со времен Сережиного детства и доставшегося «в приданое», поглаживала длинную, изящную сосульку, подаренную мамой, и ни о чем не думала. Просто сидела, наслаждаясь этой тишиной, покоем раннего утра, ощущением удивительного счастья – от короткой этой передышки каникул, от того, что рядом – муж и сын, от того, что вот это вот все есть на этом свете и есть у нее. Чем она, Наташа, заслужила такое чудо? А сейчас она еще пойдет и сварит кофе, а еще остался в холодильнике торт, а еще они пойдут сегодня все вместе на каток и будут учить Андрюшку стоять на льду… Господи, останови мгновение! Как хорошо, что впереди еще шесть, пять, четыре дня каникул…
Потом просыпался Сергей, но выползали из кровати они не сразу. Часто валялись до момента, пока не проснется Андрюшка – малыш прибегал к ним, ввинчивался между папой и мамой, укладывал одну ногу и руку на отца, вторые – на мать и удовлетворенно улыбался. Требовал, чтобы «чесали пузико – как я тебя, мама, учил? Давай, научи папу, а то он чешет неправильно». Сергей смеялся и начинал щекотать «учителя», тот заливался хохотом и принимался лягаться, спихивал Наташу с кровати… словом, завтракали они в эти дни едва ли не в полдень.
Пока не проснулся малыш, Сергей и Наташа разговаривали вполголоса. Больше всего, конечно, о ребенке и о его здоровье – что с ним делать, каких еще врачей поискать, забирать ли из садика совсем, искать ли няню или все-таки продолжать, перетерпеть его бесконечные болезни.
- Хоть бы кто сказал, как лучше, - вздыхала тихонько Наташа, уткнувшись носом в плечо мужа. – А вдруг мы ему так совсем иммунитет посадим?
- Закаливать бы его… - осторожно заметил Сергей.
- Угу, закаливать. У него перерывы между болезнями по пять дней! А надо, чтоб хотя бы неделя-две прошли между и между. И когда?
В одно такое тихое утро Наташа рассказала Сергею о семинаре и словах психотерапевта, о старой фотографии и своем письме в ФСБ, об их ответе и новом запросе.
- Вот и я думаю, - закончила она, - может, что-то в этом и правда есть?
- Кто его знает, - задумчиво проговорил Сергей, гладя ее волосы. – Я, конечно, о таком не слышал, но… мало ли что бывает на свете. Но, Натка… ведь это же было очень давно. Как теперь это выяснишь, как узнаешь?
- Не знаю, - полушепотом призналась Наташа. – Но вдруг получится? Знаешь, мне ведь и самой интересно.
- А с чего ты вообще за этого Ивана – или кто он там – зацепилась?
- Да вот… как-то вдруг так… подумалось. Лицом он вроде на бабушку похож.
- А может, и не родственник? В смысле - вдруг это его жена какая-то ваша пра-пра-пра…?
- Все может быть, - она вздохнула. - Не было забот у бабы, купила она порося.
Как же хорошо, что ему не нужно ничего объяснять. Он знает по именам и судьбам четыре поколения своих предков и гордится этим. Ему ли рассказывать, зачем ей это надо?
Негромко тикали на стене часы, подаренные им на свадьбу, понемногу серела, разбавлялась за окном темнота. Тепло и уютно было под одним на двоих одеялом, теплыми были руки и губы мужа, теплым мерцанием светились блестки на шариках, украшавших елку. Медленно и лениво текли минуты, маленький золотой котенок клубком свернулся внутри – там, где сердце. Наташа обхватила мужа руками и ногами, притиснулась к нему и замерла.
- Зато жить не скучно, - философски заключил Сергей и тихонько поцеловал жену в висок – туда, где шевелился спутанный пушистый завиток.
Часть вторая. Глава 1-10
Девятого января, в последний день зимних каникул, в школе собирался традиционный педсовет. Как всегда, посвященный «улучшению качества образования» в одном отдельно взятом «образовательном учреждении»; как обычно, рассматривались «программы по развитию личности ребенка» - и как всегда, усаживаясь на привычное свое место на третьей парте у стены, Наташа положила на колени свою верную электронную «читалку». Два часа кажутся заметно короче, если провести их вместе с… ну, Ремарком, например, как вот сейчас.
Учителя лениво переговаривались, усаживаясь, тянулись, опаздывая к назначенному времени, и завуч уже несколько раз призывала к тишине, а в кабинет все еще входили потихоньку, пригибаясь, поодиночке и парами, опоздавшие. Каникулы, да еще такие длинные, целых восемь дней, настраивали на нерабочий лад - за передними партами уже установилась относительная тишина, а сзади, особенно там, где из-за нехватки места стулья стояли вплотную двумя рядами, переговаривались, делились рассказами о новогодних праздниках; потихоньку передавали из рук в руки кто каталоги косметики, кто женские журналы, показывали фотографии на телефонах и вполголоса смеялись. Пахло духами и почему-то кофе. Наташа почувствовала, как заурчало в животе – сегодня она проспала и позавтракать толком не успела, ухватила на ходу булочку. Яркое утреннее солнце било в окна, на которых раздвинули для тепла черные шторы. Учителя щурились, кое-кто стягивал теплые свитера, снимал шали и палантины – на каникулах в школе убавляли отопление, и во многих кабинетах было не то что прохладно, а по-настоящему холодно. Спасались чаем и кофе, закутывались по уши в шарфы или шали, грелись у коллег, чьи кабинеты выходили на юг или восток.
Первым, как всегда, выступал директор.
- Уважаемые педагоги, - сурово-торжественно начал он, - начинается новая учебная четверть, самая длинная и ответственная. Призываю вас собрать все силы и настроить детей и настроиться самим на серьезную работу. Особенно это касается выпускных классов – «пробники» экзаменов у нас уже, что называется, на носу, времени на раскачку нет. По итогам второй четверти вынужден признать, что результаты у нас… не очень. Много троек, много неуспевающих, олимпиады прошли напряженно… плохо прошли, я бы сказал! Сегодняшний педсовет будет посвящен важнейшему вопросу - повышению учебной мотивации у детей, которому мы уделяем, я бы сказал, преступно мало внимания!
Он обвел глазами класс, словно удостоверяясь – все прониклись важностью проблемы и готовы улучшать и повышать. На задних рядах стих говор, смешок, прошелестевший было где-то в середине, угас. Хорошенькая кокетливая биологичка Аллочка поспешно сунула под парту каталог Орифлэйм и подняла преданный взгляд.
- Вот таким вот образом. Но сначала небольшое отступление. Коллеги, мы вплотную начинаем готовиться к важному мероприятию – дню выборов президента! В первую очередь это касается классных руководителей и ответственных за отдельные мероприятия. Но сразу хочу предупредить – работают восемнадцатого марта все! Будьте к этому готовы и не говорите потом, что воскресенье, выходной и прочее тому подобное. Задействованы будут все без исключения!
- Нам заплатят за это? – деловито поинтересовался голос из задних рядов.
- Город обещал выделить деньги, - обтекаемо ответил Павел Петрович. – У нас планируется несколько больших мероприятий, и я надеюсь, что те, кто за них отвечает, уже начали подготовку. Подробнее вам сейчас расскажет Дарья Васильевна, а я еще добавлю: классные руководители, агитируйте детей и родителей прийти на выборы! Уговаривайте, упрашивайте, как хотите! Сверху пришел устный приказ – не меньше семидесяти процентов от контингента школы. Как угодно! – повторил он. – Любыми путями! Иначе будут приняты меры… какие, я не спрашивал, но подозреваю, что финансовые.
По кабинету прошелестел смешок.
- За кого голосовать, тоже агитировать? – с насмешкой спросил тот же голос. Кажется, это был кто-то из историков.
- Пока не указано, - неопределенно ответил директор. Подумал и добавил: - Пока. Но мы же с вами понимаем, за кого, правда? Важно формировать правильное политическое видение у детей и настраивать родителей… в общем, вы все все понимаете.
Сидящая рядом с Наташей географичка Маргарита Николаевна – в последнее время они все чаще садились рядом – прошептала:
- У меня брат работает на механомонтажном, им уже сказали, за кого голосовать. И обязательно сфотографировать бюллетень и прислать начальнику цеха на ватсап. Иначе премии лишат или выговор в приказе.
- За что? – не поняла Наташа.
- Они найдут, за что, - усмехнулась женщина.
Директора тем временем сменила Дарья Васильевна с ворохом бумаг.
- Итак, - деловито начала она, перебирая листы, - у нас планируется такая программа. Во-первых, большой концерт на три часа, сборный, с пятого по одиннадцатый классы. Ответственные – я, учителя музыки и педагог-организатор. Коллеги, мы будем вынуждены забирать детей с уроков на репетиции, отнеситесь к этому с пониманием, пожалуйста.
- И как выставлять отсутствие в Сетевом? – деловито осведомилась физик? – «УП» или просто не отмечать отсутствие? И как оценку за урок ставить, если, допустим, контрольная или самостоятельная в этот день?
- Я думаю, такие вопросы мы будем решать в частном порядке, - громко сказала Елена Сергеевна с первой парты. – Давайте сейчас в мелочи не углубляться!
- Дальше, - поспешно проговорила Дарья Васильевна. - С седьмого по девятые классы – тестирование по профориентации, ответственные – Наталья Александровна Федорова и Галина Николаевна Смирнецкая.
- Это не моя ответственность! – привычно завелась математик, но директор, перегнувшись через ряд, что-то вполголоса сказал ей, и она умолкла. Наташа тихонько вздохнула.
- Дальше. Пятые и шестые классы – турнир среди родителей по волейболу. Сборная команда родителей пятых против родителей шестых. Классные руководители, до конца января подайте мне списки участников, пожалуйста. Ответственные – физруки… Егор Васильевич, вас касается!
Маргарита Николаевна фыркнула, наклонилась к Наташе:
- Представь меня, например, в команде. Да я ж рассыплюсь прямо там же.
Наташа украдкой хихикнула. Дородная, неторопливая Маргарита Николаевна предпочитала сидеть, а не стоять, а лучшим видом спорта, как всегда шутила, считала соревнование по поеданию шоколада. Ее младший сын учился в пятом классе.
- Дальше, - продолжала завуч, - конкурс-голосование «Наш город» - проекты благоустройства территории вокруг школы. Пятые – одиннадцатые классы. Ответственные – Людмила Васильевна и Лариса Андреевна. Голосование проходит в фойе школы. Классные руководители, настраивайте родителей, чтобы участвовали активнее.
Два классных руководителя одиннадцатых во втором ряду хором вздохнули. Та еще работка – привлечь к чему-то выпускников, которым с начала сентября ни до чего нет дела, кроме подготовки к ЕГЭ… и которые зеленые ходят уже с того же сентября – от нагрузки.
- В помощь привлекайте десятые классы, если нужно.
Такой же дружный вздох послышался от окна – там на второй парте сидели две классных руководительницы десятых.
- Начальная школа – конкурс поделок. Поделки будут выставляться тоже в фойе, голосование проходит в тот же день. Определитесь с призами и назовите мне сумму до конца января, школа выделит.
- И где все это будет проходить? - спросил осведомился физкультурник Егор. – Вроде этажи будут перекрыты?
- Этажи будут перекрыты, - подтвердил директор. – Нам остаются фойе, столовая, спортзал для турнира и актовый зал для концерта.
Учителя негромко загудели.
- Как вы это представляете? – выразил общее недоумение Егор. – На такую ораву народа такой крохотный пятачок? А туалеты? А раздеваться родителям где? Хотя бы тем, кто участвует в турнире?
- Туалеты – в спортзале, целых два, - невозмутимо ответил директор. – Раздевалки там же…
Ничего себе, удивилась Наташа. Две маленьких раздевалки при спортзале – девичья и мальчишеская, каждая на примерно двенадцать-пятнадцать человек. А переодеваться надо не только тем, кто участвует в турнире, но и певцам, и танцорам для концерта. И самим учителям тоже где-то придется оставлять вещи… Два туалета на такую толпу. А в столовой наверняка буфет будет. А куда собираются засунуть двенадцать классов для ее тестирования? И какого черта она на это подписалась? Впрочем, кто бы ее спрашивал…
Гул стал громче.
- Это не моя прихоть! - повысил голос Павел Петрович. – Распоряжение управления образования и избирательных комиссий – классы и коридоры должны быть закрыты, кроме тех трех, в которых проходит голосование!
- Зачем? – не унимался Егор.
- Во избежание подтасовки документов, - очень мирно ответил директор и нехорошо прищурился: – Еще вопросы, Егор Васильевич?
Физкультурник буркнул что-то невразумительное и умолк.
- Вот таким вот образом, - подытожила завуч. – Разумеется, еще будут уточнения, мы все это будем дорабатывать, но основная программа такая. Ответственные за мероприятия, после педсовета подойдите ко мне, проговорим все подробнее. Коллеги, отнеситесь к этому серьезно…
- Куда уж серьезнее, - проворчала сидящая сзади математичка. - Только смеяться и остается.
После педсовета историки позвали Наташу к себе – пить чай. Она согласилась с охотой: идти в ледяную учительскую очень не хотелось; плохо жить, когда нет своего кабинета. Сидеть у кого-то из коллег-«русаков» не хотелось еще больше… ну, хоть тресни, не складывались у них отношения. Откровенное недружелюбие Альбины Максимовны вызывало иногда оторопь, а ехидные подначки Екатерины Владимировны неизменно приводили в замешательство – Наташа никогда не умела отвечать на подколки, пока придумает ответ – два дня пройдет, а чаще всего и не придумает. Не давалось ей так любимое многими дамами искусство опускания ближнего своего – да так изящно, что ближний и не поймет, что его опустили. Она искренне завидовала тем, кто умел это, имел язык, острый как бритва, и старалась не ввязываться в перепалки… даже перевести подначку в шутку ей не всегда удавалось. Катерина же, судя по всему, умением этим владела в совершенстве. Фразы ее были отточены и вроде бы невинны – и не возмутишься, что тут такого, тебе вроде бы комплимент сделали, но… Вот именно – «но». Так и не сошлась она со своим «мэо». На заседаниях раз в месяц присутствовала, конечно, но в остальное время старалась держаться в стороне.
А вот с историками – сложилось. Гораздо ближе стали ей почему-то и добродушная Светочка – можно было поболтать на переменах и посмеяться, можно было спросить совет и получить в ответ не равнодушное «давайте в следующий раз, сейчас некогда» и не ехидство «это все есть в учебниках по педагогике, как же вы в вузе учились, моя милая?», а нормальный и по мере сил профессиональный ответ. Да и суровая, тяжеловесная, некрасивая Марина Павловна, заслужившая у учеников прозвище Бабы Яги, знавшая про это и по мере сил использовавшая в свою пользу, относилась к ней по-доброму и не отказывала в разрешении посидеть-поучиться на своих уроках. И чаем угощала, да… Наташа уже пообещала ей отдариться сушеными листьями вишни-малины-смородины и мятой с дачи свекров и постараться набрать летом душицы, если получится поехать в лес. Не все ж кофе растворимый хлебать в буфете, тем более, если своего угла в школе, считай, и нет…
Свой кабинет ей обещали выделить на следующий год. Собственно, Наташа и не рассчитывала на то, что, едва выйдя из декрета, получит что-то – классов было меньше, чем учителей, в одном кабинете обитали обычно двое, чаще всего коллеги-предметники. Идти «в батраки» - а как иначе это назвать? – к кому-то из коллег-«русаков» не хотелось. Остальные уже давно разбились на пары. Да и… понаслушалась она от той же Светочки, как это – если ты с хозяйкой кабинета не сошелся характерами, то узнаешь, сколько стоит фунт лиха, куда уползают на зиму раки, как выглядит небо размером со шкуру парнокопытного млекопитающего, ну и так далее… Нет уж, лучше она побегает, зато никому ничего не должна. Раздеваться можно и в учительской. А там видно будет...
Владения историков выходили окнами на юг, и в нем всегда было тепло. Большое достоинство для старого здания, в котором толстые стены, их не всегда успевало прогревать солнце. Наташа, когда по расписанию выпадало ей проводить уроки в двадцать шестом, такие дни любила. Правда, в мае и сентябре, когда весеннее солнце шпарило в окна, бывало тяжеловато, дети сидели распаренные, разморенные, приходилось задергивать шторы – и все равно мучиться от жары. Но вот зимой, да и осенью, когда еще не включили отопление, к историкам на переменах, случалось, забегали погреться учителя из «северных» классов. А уж в дни каникул, когда батареи в школе работали вполсилы – кого греть-то, учителей? и так обойдутся – сам Бог велел зайти и согреться чаем.
А чай у историков всегда был бесподобен. Марина Павловна, десять лет прожившая в Узбекистане, умела заваривать его так, что из обычного черного получался у нее напиток богов, не иначе. И как у нее получалось? в крошечной препараторской, заваленной бумагами, картами, портретами, под строгими взглядами исторических деятелей, стоявшими вдоль стен, на небольшом свободном пространстве, обыкновенной водой, налитой в электрический чайник в туалете… ну, правда, в шкафу хранился запас трав, состав которого она раскрывать отказывалась. Кажется, была там душица, мята, сушеные листья малины и вишни (Наташа по ее примеру тоже набрала летом на даче у свекров и честно высушила даже, вот только возиться с завариванием хотелось не всегда… «Плебеи мы», - смеялся обычно Сергей). И ведь собирала сама летом, сушила дома, иногда делилась с коллегами – но все равно такой чай не получался больше ни у кого! Жадной Марина Павловна не была, и если оказывалась свободна, нередко наливала страждущим и голодным – особенно во вторую смену, особенно если не успел бедняга в столовую или буфет. И всегда водились у нее маленькие конфетки-карамельки, до которых она была большая охотница.
Вот и сидели они, позвякивали кружками, жмурились, вдыхая запах, подцепляли ложечкой принесенное Светочкой еще на осенних каникулах варенье. И болтали – как всегда, о школе, о детях, об оценках да о начальстве – о чем еще могут сплетничать в короткий перерыв между «боевыми действиями» - на каникулах – учителя?
- У меня во второй четверти двенадцать неуспевающих, - горестно сетовала Светочка, хрустя принесенным из дома песочным печеньем. – Двенадцать! И на каждого нужно составить план индивидуальной работы, отчет с указанием причин и индивидуальную на троих – программу, у них и за первую четверть двойки. А что я могу сделать, если, например, Яковлев мне за два месяца ни разу домашнее задание не сдал? И на всех контрольных – или неявка, или двойка. В октябре вообще ни разу на уроке не был – футболист несчастный, то сборы у него, то матч, то еще что. Оставила его как-то после уроков, спрашиваю – Гриша, что ж ты думаешь, тебе же за год двойка будет, у тебя же девятый класс. А он мне знаете что отвечает? «Мне, - говорит, - ваша история не нужна, я буду как Ревякин, меня в юношескую сборную приглашают». И вот поди поспорь с ним! Сколько уже классной говорила, родителей просила вызвать – ни в какую! А завучи на меня катят – не сумела заинтересовать предметом. Я к нему домой, что ли, буду ходить, проверять, как он уроки делает?
- А ты не спорь, - спокойно отвечала Марина Павловна, доливая ей чай. – На каждую неявку или несделанное домашнее – сразу бумагу. «Довожу до вашего сведения, что такой-то ученик явился неготовым такого-то числа…» - и на имя директора сразу. Знаешь ведь – теперь «без бумажки ты букашка».
- Да когда мне их писать, бумажки эти, - воскликнула Светочка и едва не опрокинула кружку, - если у меня тридцать часов! Если я на каждого обормота писать стану, работать когда?! Я же говорю – двенадцать! И у всех: «история – неважный предмет».
- Ты радуйся, что хоть двенадцать, - заметила Наташа, обхватив пальцами свою огромную керамическую посудину. – Историю еще куда ни шло сдают на ОГЭ, обществознание тем более. А у меня литература – хорошо если один кто-то выберет в девятом классе. Оно, конечно, к лучшему – ее поди сдай. Но ведь «кому нужна твоя литература». Русский – да, тут стараются, ничего не скажу. А это… - она махнула рукой.
- Эх, девочки, - потянулась Марина Павловна всем большим телом, - то ли еще будет! Двоечники – ладно, а вот сейчас еще выборы впереди – тут-то мы и попляшем.
- Да ладно, - легкомысленно отмахнулась Светочка, - что нам выборы? Мы же не избирательная комиссия. Ну, поработаем в воскресенье – привыкать, что ли?
- Э-э-э, - протянула Марина Павловна, разворачивая конфету, - вы, наверное, забыли... а ты, Наталья, и не знаешь. Вот сколько лет я работаю… уже ведь двадцать восемь будет, да… да, точно, двадцать восемь. Сколько на своем веку всяких выборов пережила? Много. Так вот сижу сегодня, дирика нашего слушаю и думаю: что-то ни разу я такой обширной программы не видела. Не помню, по крайней мере. Школы всегда, конечно, песни-пляски устраивали, народ завлекали, но чтобы вот так… Помяните мое слово, девочки, мало нам не покажется.
- Фигня, - нелитературно фыркнула Светочка, - прорвемся.
- Да прорвемся, конечно, куда мы денемся, - вздохнула Марина Павловна. – В крайнем случае, посмеемся, как при Тамерлане.
- А что при Тамерлане? – заинтересовалась Наташа, аккуратно подцепляя ложечкой еще варенье.
- А это есть легенда такая – про то, как Тамерлан город захватил. Не слышали? Девочки, чаю еще кому налить? Света, добавить, нет? Надо еще травы принести, кончается. Ну, в общем, захватил Тамерлан город, обложил данью - мешком золота. Послал сборщиков дани, те вернулись с золотом. Второй раз обложил город данью, опять посылает сборщиков. Те вернулись с пустыми руками, говорят – жители, мол, плачут, нет у них больше ничего. «Ну, раз плачут, - говорит Тамерлан, - значит, что-то еще осталось. Идите снова». Возвращаются сборщики обратно, привозят золото. В третий раз обложил город данью, посылает гонцов. Те вернулись с золотом и рассказывают: жители смеются и пляшут. «Ну, - говорит Тамерлан, - раз смеются, значит, правда ничего не осталось» - и больше золота с того города не требовал.
Наташа и Светочка переглянулись – и дружно захохотали.
- Может, нам тоже сплясать перед завучами? – сквозь смех выговорила Светочка. – Глядишь, отстанут…
- Знаешь, - совершенно серьезно заметила Марина Павловна, - если выбирать между Тамерланом и Министерством образования, я бы выбрала Тамерлана. Так что запасаемся чаем и конфетами – они нам точно понадобятся. Наталья, чего задумалась?
- Да так, - вздохнула Наташа, – думаю. Я в день выборов тестирование провожу…
- Тогда точно съешь еще печеньку, – засмеялась историк. – Выше нос, девочки! Будем творить свою историю.
* * *
«Следователь Харитонов А.В.: Товарищ Курякин, мы глубоко признательны вам за сигналы о непорядках, имевших место на вашем заводе.
Гр.Курякин И.С.: Это мой гражданский долг – сообщать о недостатках. Если я вижу непорядок в моей стране, я приложу все силы, чтобы его исправить. Разве может быть иначе?
Х.А.: Кроме того, мы рады вам сообщить, что нарушения, на которые вы указывали, подтвердились. Нами была проведена проверка, и действительно – у гражданина Иванчука при обыске нашли запрещенную цензурой литературу…
К.И.: Но я докладывал совсем не об этом! Я писал вам о том, что Иванчук резко критиковал штатное расписание, установленное в цехе, а также…
След. Х.А.: И тем не менее, факт – Иванчук оказался контрреволюционером, и может быть, даже – мы еще не выяснили это – действовал не один, а сообща с группой лиц. Вы же понимаете, о чем я хочу сказать?
К.И.: Да. Конечно. Хотя не верится, конечно… Мало ли кто что критикует… вы думаете, Иванчук что-то замышлял?
След.Х,А.: Большая часть наших советских граждан довольны установленными правилами, потому что правила устанавливаются народом и для народа. Не так ли?
К.И.: Да, разумеется.
След.Х.А.: А с Иванчуком мы, конечно, будем разбираться, не волнуйтесь. В данном случае ваша совесть может быть чиста, дальше уже наша работа. Дальше – по сигналу «Комсомольского патруля» от пятнадцатого марта тоже проведено расследование. Гражданин Озоев в самом деле неоднократно применял физическую силу к своей жене и детям. С ним проведена беседа, назначен штраф в сумме пятидесяти рублей. И Озоев предупрежден, что в следующий раз к нему будет применен арест сроком сначала на пятнадцать суток, а затем на три месяца.
К.И: Рад слышать. Спасибо вам.
След.Х.А. Но я не затем вас пригласил, дорогой Иван Степанович. Я хочу предложить вам работу.
К.И.: Но я уже работаю – в первом механическом…
След.Х.А.: Разумеется. И мы знаем, что вы очень добросовестный работник, недавно вот шестой разряд получили. Не засиделись вы в простых токарях, Иван Степанович, а?
К.И.: Но… не хотите же вы сказать…
След.Х.А.: Должность мастера будет для вас, мне кажется, более подходящая.
К.И.: Я еще слишком молод для мастера. У нас и более опытные есть. Вот тот же Петро Скворцов… то есть Петр Сергеевич, конечно…
След.Х.А.: Ну, руководству завода, я думаю, виднее, не стану с ними спорить. Но молодые кадры всегда нужны и важны рабочему классу. А мы со своей стороны сигнализируем в партком «Красного партизана» о вашей гражданской сознательности. И - вы разве еще не член профсоюза?
К.И.: Нет еще… я только подал заявление…
След.Х.А.: Ну, думаю, с этим тянуть не стоит. И еще. Дорогой Иван Степанович, у меня к вам очень большая просьба. Можно сказать, важное деловое поручение. Вы уже достаточно доказали свою сознательность.
К.И.: Слушаю вас.
След.Х.А.: Если вы заметите еще какие-то непорядки, нарушения или враждебность… я бы сказал даже, ненависть к существующему строю, то не сочтите за труд, сигнализируйте прямо нам.
К.И.: Прямо вам? Но… как же…
След.Х.А.: Да-да, прямо нам. Предположим, раз в месяц вы будете встречаться с некоторыми из наших сотрудников… где-нибудь не здесь, конечно, а в любом удобном вам месте. И докладывать обо всем увиденном вами. Видите ли, одно дело, когда мы, со своей, так сказать, колокольни, разбираемся с проблемами. И совсем другое – когда это сигналы с мест, с земли, так сказать. Вы же меня понимаете?
К.И.: Да… конечно.
След.Х.А.: Ну вот. Либо другой вариант - вы можете оформлять свои наблюдения в письменном виде, у вас, я знаю, очень хороший слог и явные литературные способности… да-да, не скромничайте, мы в курсе. Так вот, вы пишите, а мы со своей стороны будем разбираться с этим со всем тщанием. Я вас уверяю, ни один сигнал без внимания не останется, и проверка будет очень дотошной – чтобы не обидеть и тех, кто не виноват, правда? Ведь товарищ Дзержинский говорил, что лучше отпустить виноватого, чем обидеть невиновного. Так что не беспокойтесь, от ваших сообщений никто из непричастных не пострадает, уверяю. Ну так что, вы согласны?
К.И..: Это очень неожиданно. И большое доверие для меня.
След.Х.А.: Ну вот и договорились. Итак, раз в месяц вы будете писать на адрес, который дадим вам мы – он, конечно, вымышленный, но письмо дойдет куда нужно. И я вас прошу, чтобы об уговоре этом никто не знал, хорошо? А то ведь у людей такие длинные языки, правда?
К.И.: Да, я понимаю…
След.Х.А.: Очень хорошо, что понимаете. Поэтому подпишите, пожалуйста, вот здесь – это подписка о неразглашении….»
Из протокола беседы с гр.Курякиным И.С, следователь Харитонов А.В., от 25 июня 1933 года, повестка №123-ВХ, Пролетарский районный отдел ГПУ, г.Старосельск.
** *
Неизвестно, думала Наташа, творили ли они историю, но пока история творила их. Вплотную, так сказать, и в полный рост.
Если до Нового года разговоры о выборах были только разговорами, то теперь за них взялись всерьез. Она не знала, что там свалилось – или обвалилось – на классных руководителей и на тех, кто занимался организацией других мероприятий – физруков, учителей десятых и одиннадцатых классов… да и не хотела знать, если честно. Ей хватало своих забот.
Пятнадцатого января ее отправили на совещание организаторов «в-день-выборного» тестирования. Судя по тому, что два ее урока во вторую смену в этот день отменили, а один отдали на замену математикам, дело было серьезное. Правда, насколько она поняла, идти туда обязаны были завучи или психологи, но завуч – как всегда – должна срочно бежать на какое-то другое совещание, а может, и не совещание, а еще какую дрянь, а психолога у них, как известно, нет. Ладно, сходит, не переломится; заодно и дети обрадуются свободе.
Ехать пришлось через полгорода, и хорошо, что днем еще нет пробок – они появятся позже, и если все это мероприятие продлится больше часа, то мало ей, конечно, не покажется. Но зато она смогла спокойно, не на бегу пообедать в столовой – суп был вкусным, а булочка – свежей, и выйти без спешки, с запасом, потому что нужное место надо было сначала еще найти, в тех районах Наташа бывала нечасто. На каникулах она накачала себе несколько новых книжек; маршрутка подошла сразу и оказалась почти пустой; дороги после вчерашнего снегопада уже расчистили; наконец, для полноты картины в сумке лежала только что купленная шоколадка с орехами. Чем не жизнь? Правда, увлекшись, она едва не проехала свою остановку, но ведь не проехала же.
Нужный адрес найти оказалось достаточно просто, это почти на самом проспекте. В запасе оставалось еще минут двадцать, и Наташа решила просто прогуляться по окрестным улицам. Деревья, которых в этих районах было много, разрослись, ветки их склонялись прямо над пешеходными дорожками. Вчера днем был снегопад, и теперь вдоль проспекта клонились сверкающие бело-серебристым пышные кроны. Ночной мороз сменился вполне приличными «минус шесть», и одно удовольствие было пройтись не торопясь, подставляя лицо неяркому зимнему солнцу, посмотреть, крутя головой по сторонам, на окрестные дома, поглазеть на вывески магазинов, отмахиваясь от сыплющегося с веток снега и посмеиваясь над собой – до сих пор веришь, что это привет от Деда Мороза, а ведь взрослая уже девочка. О, оказывается, детский Театр кукол как раз в этом районе – заодно глянуть афишу, что там дают интересного? В драматическом-то Наташа и Сергей бывали довольно часто, а вот в кукольный ей пока не пришлось попасть, туда Андрея водили дважды бабушка и дед, один раз Сергей – Наташа как раз в те дни свалилась с простудой. Вот, значит, он где… запомним! Таа-а-а-к… ага, «Волшебная лампа Аладдина» идет еще три недели. Сходить надо на выходных, вот что! Как раз и Андрюха пока еще здоров…
Нужное Наташе здание вмещало в себя сразу несколько организаций и в облике своем, как внешнем, так и внутреннем, являло собой смесь чиновной административности и бюджетной, мягко скажем, скромности. Если верить доскам на входной двери, дом этот делили центр социальной и психологической помощи семье и детям, отдел опеки, медико-психологическая комиссия (вот она где, оказывается, эта вечная страшилка всех родителей и притча во языцех для учителей) и какой-то учебный центр. Снаружи солидно, ступени крыльца выложены белым мрамором, на входе дремлет дряхлая бабушка-вахтер. На третьем этаже чисто, но без евроремонта, вестибюль с неизменным фикусом (почему, почему все казенные заведения так любят именно эти цветы?) и двумя небольшими диванчиками, на стене у входа – расписание работы, объявления, список специалистов, еще какие-то, наверное, важные бумаги. В поисках актового зала Наташа заблудилась, прошла административное крыло (солидные двери темного дерева, золотые таблички на них – «заместитель директора», «главный методист», «директор»), свернула в рабочее (двери старые, хоть и недавно выкрашенные, таблички обычные, потертые – «психолог», «социальный работник», «логопед»), сделав круг, снова вышла в вестибюль…
То и дело бухает дверь, впуская ручейки приходящих. Эх, хоть бы одно знакомое лицо… Наташа поежилась, почувствовав себя не то чтобы лишней, но чужой здесь. Эти-то девушки и женщины явно почти все знакомы – кивают, улыбаются друг другу, кто-то при встрече и обнимается – старые знакомые или вовсе подруги; приветственные восклицания, расспросы и рассказы о том, кто, где и как отмечал Новый год – видно, впервые после каникул встречаются. Одна из проходящих мимо, уже пожилая невысокая женщина проговорила как-то очень уж невесело: «Опять какую-нибудь ересь делать заставят», товарка явно со знанием дела кивнула в ответ. М-да, как-то не слишком бодро…
Актовый зал Центра вместить всех пришедших не смог, стулья искали в соседних кабинетах и ставили в проходах и около двери. Наташа не стала пробираться вглубь, села недалеко от дверей, аккуратно поставила рядом сумку, достала блокнот и ручку. По рядам, не дожидаясь начала, поплыл листок – регистрация присутствующих, видимо, обязательна. Интересно, есть ли среди них такие, как она, или сплошь прямые специалисты – завучи, психологи? Когда лист добрался до нее, Наташа любопытства ради пробежалась по строчкам. Завуч, завуч, психолог, психолог, еще психолог, социальный педагог (интересно, тоже кричала «Это не мое»?), опять психолог… а, нет, вот одна – и тоже учитель литературы. Любопытно, кто это эта коллега по несчастью…
А в зале довольно уютно. Ремонта, кажется, не было очень давно, но чисто, шторы на окнах старенькие, а стулья очень неплохие, удобные. Обычная школьная доска у одной стены, в одном углу экран проектора, неизменный фикус - в другом, на немолодом и побитом жизнью письменном столе возле первого ряда – ноутбук, и вот он – новый, как бы не последней модели… правда, Наташа не слишком в них разбиралась. Чистенько, но бедненько, сказал бы Сережка… Гул голосов, то и дело взлетают над головами взрывы смеха, между рядами то и дело пробираются вновь пришедшие, обмениваются друг с другом кто чем – методичками, распечатками, книгами, фэлшками.
Наташа с большим интересом разглядывала женщин в зале. Школьных психологов ей как-то прежде видеть не приходилось, и было страшно любопытно, какие они. Честно сказать, ей, хоть и далекой от психологии, но все-таки не полной невеже, в детстве и юности казалось, что психологи – это такие очень загадочные и умные люди, сверхчеловеки даже, которые одним взглядом могут загипнотизировать или все-все про тебя понять, за пять минут решить твою проблему, и вообще – такими не становятся, а рождаются, и талант к этому нужен обязательно, без него никуда. Те, что приходилось видеть ей по телевизору, щеголяли дорогими пиджаками и золотыми оправами, умными лицами и тоже производили впечатление избранности. А тут… нет, понятно, что не все здесь психологи, но как отличить их от завучей? Просто женщины, молодые и не очень, так же, как она, смеются и хмурятся, и одеты многие ничуть не лучше, кутаются в свитера, кто-то вообще в лыжных штанах; у многих большие сумки с какими-то распечатками – почти как у них на педсоветах. И лица совсем обычные, и прически у некоторых в духе «первая модница на деревне», особенно у пожилых, и скорбно опущенные уголки губ – неужели у них тоже бывают проблемы? Надо же…
Ей казалось, что у тех, кто может кому-то помочь решить проблему, своих забот не бывает никогда. В крайнем случае, они должны выглядеть вот как та девчонка-врач, что вела семинар про болезни детей, - возмутительно молодо, не на свой возраст, улыбчиво и уверенно, потому что ну не бывает же так, чтобы у них тоже что-то не получается! У психологов не бывает огорчений, тревог, они не злятся и не отчаиваются. А собравшиеся в зале хоть и улыбались друг другу, но как-то очень невеселыми казались эти улыбки. И почему такая горечь сквозила в доносящихся до Наташи обрывках фраз? Она не вслушивалась, конечно, но не заметить эту горечь, не понять, что не юмор это, а сарказм, нельзя было при всем желании, даже не вникая в смысл сказанного. Вот бы узнать подробнее – чем они в школе на самом деле занимаются?
Вера Абрамовна, помнится, относилась к психологам с пренебрежением. Говорила, что бОльших бездельников в школе еще поискать. Вернее, признавала со вздохом, нужны-то они нужны, конечно, но это если по-хорошему и по уму. А на деле – эти деятели в школе или с какими-то анкетами возятся, результаты которых никому, кроме них, не известны и не нужны, или вовсе своими делами занимаются. Была, рассказывала она, у них как-то психолог, недолго, правда, проработала – так вот она вообще целыми днями свитера вязала. По первости учителя ходили к ней за советом, да потом перестали. Правда, минуло тому уже лет десять как… уволилась эта мадам быстро, а с тех пор так никого найти и не могут. Да и, говорила Вера Абрамовна, всю жизнь без психологов работали – и ничего как-то, выжили. Не жили богато, как говорится, нечего и начинать.
Громкий голос перекрыл гомон и шум:
- Коллеги, время, давайте начинать!
Невысокая пышногрудая дама с обесцвеченными химическими кудряшками улыбалась приятно и мило… так мило и приятно, что вдруг Наташе вспомнилось клубничное варенье: ложечка-другая восхитительна, но если съесть целую кружку, во рту возникает неприятный слишком сладкий привкус. Наверное, улыбка эта была самую капельку слишком приятной и сладкой. В стоящей рядом с ней - высокой, с такой же пышной грудью и кормой, с высоченной черной (тоже явно крашеной – у корней волосы совсем белые) прической - за версту чувствовалась начальница. Она, наоборот, сверлила зал взглядом суровым и пронзительным. Наташа, хихикнув про себя, окрестила черную – Башней, а светленькую – Плюшкой. «Добрый и злой следователь», - подумала она, вспомнив перечитанного несколько дней назад заново «Ивана Денисовича».
И вот, кстати, интересно: почему так часто женщины, проработавшие в школе лет так больше десяти – причем, не простыми учителями, а завучами, или директорами, или методистами, или… ну, в общем, на начальственных должностях – так вот почему они все приобретают такой бюст, придающий им наступательный вид? Ну прямо осадная башня, не иначе. Идет на тебя этакая тетя внушительных размеров – как таран на крепость, и не дай Бог повстречаться в узком коридоре – не разминешься ведь. И голоса у них обычно… мягко скажем, громкие. Ну, голос – ладно, перекричать ораву детей в школьном коридоре – та еще задачка, но бюсты-то почему у них у всех одинаковые? И… нет, даже не столько бюсты, сколько походка и выражение лица: одновременно и елейное, и грозное, и… даже не просто грозное, а… в общем, «не влезай – убьет». Попробуй возрази такой! попробуй пикни хоть слово против - в асфальт закатает. И сделает это вежливо, не в стиле соседки-хамки, а этак… интеллигентно, что ли – но какая разница, все равно ведь закатает.
Не таких ли учителей боятся обычно дети?
И самое интересное, что таких – да, боятся. А вот уважают и любят – ну, Наташа не встречала за всю жизнь ни одного исключения – совсем других. Других и внешне, и по выражению лица. Не лица даже – глаз. У тех, кого любят, глаза настоящие. Живые. У этих – лживые. И совсем другая походка, пусть даже медленная и тяжелая. Она не могла бы объяснить, почему ей так кажется, но отличала – безошибочно. Те, которые настоящие, могли быть какими угодно высоченными и толстыми внешне, иметь какой угодно величины объемы сверху и снизу. Но вот таких вот лживых, медовых улыбочек у них не бывает.
А, ладно. Какая ей, в коне концов, разница, как там улыбаются эти методические дамочки? Ей с ними детей не крестить.
- Добрый день, коллеги, рада вас видеть, надеюсь, что вы отдохнули на праздниках, - говорила между тем улыбающаяся Плюшка. – С новыми силами мы возьмемся за работу в новом году, тем более, что ее будет много. Год этот для нас особенный, как вы знаете: в марте России предстоят выборы президента. И на нас, на школу, на вас возложена большая ответственность! Это первое наше собрание, посвященное нашему проекту, а в феврале и в марте мы соберем вас еще несколько раз.
В зале зашептались.
- Работа у нас предполагается совместная с заместителями директоров – есть такие в зале? Поднимите руки… раз, два… четыре… мало, мало. Ну ладно. Итак, - она снова ласково улыбнулась, - я передаю слово Валерии Эдуардовне, директору нашего Центра. Давайте ее поприветствуем.
В зале раздались хлопки – впрочем, на удивление вялые и недружные.
- Добрый день всем, - заговорила «Башня» Валерия Эдуардовна. – Не буду долго ходить вокруг и около, перейду сразу к делу. В этом году мы, наш Центр совместно с управлением образования, запускаем большой проект, посвященный профессиональному самоопределению учащихся старших классов. Проект рассчитан на несколько лет, и в этом году мы его, можно сказать, обкатываем. Управление образования, когда мы представили им наш план, очень обрадовались и сказали, что задумка хорошая и большая, качественная. Начальный его этап совпал со всероссийским тестированием профессионального самоопределения, но это, можно сказать, случайное совпадение, потому что идея у нас носилась в воздухе, так сказать, уже давно.
- Да-да, - тихо сказал женский голос позади и справа от Наташи. – Совершенно случайно, конечно.
Наташа осторожно обернулась на говорившую. Худенькая женщина на вид чуть старше нее поймала ее взгляд и слабо улыбнулась. Но тут же согнала с лица улыбку и отвернулась.
- Проект включает в себя разные мероприятия, - говорила между тем Башня-Валерия Эдуардовна. – Вы все согласитесь со мной, коллеги, что профессиональное самоопределение – очень важный момент, и школа в этом вопросе может и должна проводить большую работу. Поэтому мы разработали мероприятия разных направлений. Во-первых, обязательно должна идти работа с родителями. В ваших школах – завучи, обратите, пожалуйста, внимание – с середины января до начала марта должны быть проведены родительские собрания в этих параллелях, в седьмых-девятых. Присутствовать должны не меньше семидесяти процентов родителей, и обратите внимание, пожалуйста: вы должны обязательно вести протоколы этих собраний. Обязательно! В них родители ставят свою фамилию и расписываются. На собраниях вы должны проинформировать родителей о том, что восемнадцатого марта с их детьми будет проведено тестирование по профессиональному самоопределению. Родители на тестировании тоже должны будут присутствовать.
Зал опять загудел – и загудел, кажется, возмущенно и недовольно.
- Это – не наша инициатива! – громко вступила Плюшка. – Это всероссийское тестирование, дата определялась в Москве! Поэтому здесь вопросы не к нам! День будет выходной, воскресенье, так что родители без проблем смогут присутствовать. Коллеги, важность момента должна быть донесена до родителей – это будущее их детей!
- Успокоимся, коллеги! – громко сказала Валерия Эдуардовна. - Продолжаю. Итак, родительские собрания. Отчет об их проведении вы сдадите нам вместе с отчетом о проведении других мероприятий.
- Еще и отчет? – опять недовольно загомонили в зале.
- Ну конечно, куда без отчетов! Лишь бы бумажек побольше…
- Совсем уже обалдели…
- На каждый писк отчеты пишем!
- Успокоились!! – прикрикнула Валерия Эдуардовна. – Хуже школьников, ей-Богу! Это ваша работа, психологи, чем вы возмущаетесь, не пойму! Вы же все равно проводите родительские собрания, вы же и так все это делаете!
- Ничего нового и особенного нет, - успокаивающе зажурчала Плюшка. – Обыкновенная текущая ваша работа – просто раньше вы ее не показывали, а теперь покажете нам. Это в плюс вам пойдет, а не в минус – вы сможете предъявить результат своих трудов. Коллеги, вы же неоднократно сталкивались с тем, что вас считают в школах ненужными и неважными, ведь правда? – улыбка на ее лице становилась все шире. – Ну так воспользуйтесь же шансом показать себя!
- Продолжаем! - обрубила Башня. – Тишина! Итак, это первое направление проекта – работа с родителями. Дальше. Во-вторых, работа с самими подростками. Вам нужно будет в течение двух месяцев, до начала марта, провести цикл занятий в седьмых-девятых классах. Можете делать это классными часами или тренингами – как хотите. На этих занятиях вы также проинформируете детей о предстоящем всероссийском тестировании. Тестирование будет проводиться по нескольким методикам. Количество их и перечень Москва отдала на откуп регионам, поэтому мы их разработаем и за месяц до начала, то есть в конце февраля, вам выдадим вместе с ключами и шаблоном ответов.
Она сделала паузу и обвела глазами зал. В тишине кто-то громко чихнул и извинился.
- Дальше – вы совместно с классными руководителями будете участвовать в творческой работе детей. Мы – то есть наш Центр совместно с управлением образования – запускаем творческий конкурс в школах на тему «Кем быть». Конкурс проводится по двум направлениям – видеоклипы и газеты. Поскольку тема напрямую касается работы психологов, то заниматься этим будете вы. Как это будет выглядеть: каждый класс оформляет свою газету или делает видеоролик на три минуты – это на усмотрение детей. Первый этап отбора – школьный, вы отбираете одну-две лучших работы. Второй этап – эти работы собираются у нас, и мы выбираем победителей уже по городу, - директор снова сделала паузу и снова обвела взглядом сидящих. – Всем победителям обязательно будут вручены призы! Без призов не останется никто, потому что – скажу вам по секрету! – она заговорщически улыбнулась, - будет несколько номинаций.
Наташа прилежно записывала это все в блокнот, чувствуя, как все больше растет в ней и крепнет недоумение. Ну, хорошо, тестирование… но вот это все, всю эту огромную программу – кто ее будет делать? У них в школе нет психолога – на кого ее повесят? На завуча? Опять на классных руководителей? Родительские собрания и так проводятся, ладно… ну, классные часы какие-нибудь – тоже куда ни шло. Но конкурс плакатов и видеороликов – это же работа не на один день. Бедные классные, тоже на них?
Вот чем, выходит, занимаются в школах психологи. Наверное, и еще что-то у них есть, раз вокруг все шепчутся: «мало нам своей работы». Интересно, какой? М-да, а Вера Абрамовна-то их бездельниками считала…
- Ну, и четвертый этап. Психолог каждой школы должна будет написать статью на тему профессионального самоопределения и предоставить нам до первого февраля. То есть сроку у вас – две недели.
Зал взорвался возмущенными возгласами.
- Успокойтесь, коллеги! – повысила голос «Плюшка». – Успокойтесь! Поверьте, две недели – это достаточный срок для статьи на пять-шесть тысяч знаков! Я пишу такие вообще за один день!
- Вот вы и пишите! – расслышала Наташа в общем гуле. – У нас своей работы хватает!
- Тишина! – грохнула неожиданно Валерия Эдуардовна и хлопнула ладонью по столу. Стол покачнулся. – Молчать всем!! Как дети малые, честное слово!
Шум не сразу, но смолк.
- Коллеги, коллеги, - зажурчала Плюшка, - успокойтесь! Что вы так бурно реагируете? Согласна, объем большой, но это для вас лишний повод показать свою работу и нужность в школе! Управление образования очень высоко оценило наш проект, они остались очень довольны… и завучам об этом скажут еще отдельно на совещаниях – руководству школ предписано оказывать вам всяческую помощь и поддержку. Вы должны радоваться, что в стране так широко поддерживается сейчас направление профессионального самоопределения – это же важнейшая ваша задача….
Голос ее убаюкивал и не то навевал дремоту, не то вводил в какой-то странный благостный транс… гипноз, что ли, подумала Наташа, тряхнув головой. Но притихший было зал снова возмущенно загудел.
- Им – галочки для отчетности, а нам и так вздохнуть некогда, - со злостью проговорила соседка слева, пожилая уже женщина – глаза ее показались Наташе очень тоскливыми и уставшими. –
– Я как-то не понимаю - коллеги, что происходит? - слегка раздраженно перебила Башня. – Что за возмущение вообще? Психологи, вы в школах для галочки числитесь или для работы? Что значит «Пишите сами» - вы специалисты или кто? Кому не нравится – вас же никто не держит в школе, если вы признаетесь публично в своей некомпетентности! Вы зачем в школу пришли вообще – с детьми работать или часы отсиживать? Что это за ребячество? Вы хоть понимаете, что срываете всероссийский проект? Это же не с потолка взято, это централизованная разработка! И что – ваш протест понимать как саботаж?!
Наташа обернулась, поглядела вправо-влево. Молчат. Кто-то опустил глаза. Кто-то смотрит выжидающе и… тоскливо, что ли? Кто-то уткнулся в телефон. Несколько человек в заднем ряду перешептываются тихонько. И поежилась: что-то очень неспокойно стало на душе. Нет! Это их дела и их проблемы… не морочь себе голову, у тебя своих хватает. Что бы ни имели они в виду – вряд ли это касается учителей литературы. Надо будет завтра своему методисту позвонить… Послеобеденное солнце заливало зал яркими лучами, кто-то в заднем ряду открыл форточку. Почему же холодок ползет по коже? Наташа поежилась и потерла замерзшие руки.
- Продолжаем, - снова вступила Плюшка, успокаивающе колыхнув пышной грудью. - То есть, собственно, продолжать уже и нечего. Вот эти три направления работы завершатся тестированием учащихся восемнадцатого марта. О порядке проведения его мы вам сообщим дополнительно, будем вас собирать еще не раз, потому что пока еще не все готово. Отчет о проведении родительских собраний вы должны сдать до десятого марта своим методистам. Отчет о проведении занятий с детьми – тоже. Статьи вы можете присылать мне по электронной почте или Вконтакте, срок, как я уже сказала, до десятого февраля. Прошу отнестись вас ответственно к этому и писать без воды и по делу. Объем – еще раз повторяю – пять-шесть тысяч знаков. График проведения конкурсов плакатов и видеороликов вам пришлют телефонограммой по школам, ориентировочно это будет весь февраль, но я бы советовала начинать работу уже сейчас.
Дама опять сладко улыбнулась.
- Это очень важная и очень интересная работа. Пожалуйста, отнеситесь к ней ответственно и помните, что это задел на будущий год. В этом году мы проект обкатаем и после введем уже на постоянной основе.
- Ню-ню… - со смешком произнес уже знакомый голос сзади.
- Да не дай Бог, ты что, - отозвался тот, что постарше. – Каждый год если – это ж убиться…
- Да перестань! Неужели не понимаешь, это на один год.
…Выйдя на улицу, Наташа несколько мгновений стояла не шевелясь. Поежилась – солнце почти село, и, хотя было еще светло, но заметно похолодало. Странная тревога не отпускала ее, и она не могла понять, с чем это связано. Вроде такой день хороший с утра… Подняв воротник и натянув поглубже перчатки, она зашагала к остановке.
Что-то было утром, что уже забылось? да нет вроде, уроки прошли как обычно, эксцессов, что называется, не наблюдалось. Тетради? ну да, как обычно, но они остались в школе, не таскать же с собой такую тяжесть через полгорода. Андрей? да вроде с утра здоров был… может, что-то с ним? Нет, успокоила себя Наташа, если бы что – из садика позвонили бы… так, проверить непринятые – нет, все чисто. Что же еще?
Это вот совещание? Да глупости, ей-то какое дело до их внутренних проблем. Да, несладко живут психологи, похоже, но ей-то какое дело? Ну, даже если еще несколько раз придется идти на эти вот совещания – ерунда, посидит, послушает, прилежно все перепишет и завучам завтра доложит. Жалко вот, что свои уроки пропали, но… ладно, пусть. Может, про тестирование что-то скажут в другой раз – все-таки ей же его организовывать, надо узнать получше.
* * *
«Имею сообщить о выявленных мною нарушениях работы в первом механическом цехе завода «Красный партизан» (…)
… начальник смены Пастухов В.В. нарушил распоряжение начальника цеха о выделении рабочих на субботник 2 ноября 1934 г. Субботник проводился по распоряжению руководства завода перед XVII годовщиной Великой Октябрьской революции.
Пастухов В.В. отказался организовывать рабочих после смены, мотивируя это тем, что в течение последней декады работа велась в две смены, и люди устали. Пастухов говорил, что «рабочие – не ишаки при царском режиме, нужно дать ребятам отдохнуть. А если так обязательно субботник, то давайте 9 ноября проведем, не горит ведь. За неделю с мусором ничего не сделается, три месяца лежал, и еще полежит».
Я лично со своей стороны вызвался работать в субботу с 9 утра до 5 часов дня, и со мной – почти все наши трудящиеся. Пастухов И.В. на субботнике присутствовал, но ругался матом, в том числе сказал, что «рабочий класс от переноса на неделю никак не пострадал бы».
Прошу разобраться в этом случае и вынести порицание тов.Пастухову….»
Из сигнала гр.Курякина И.С. от 21 ноября 1934 г., Пролетарский районный отдел ГПУ, г.Старосельск.
** *
На следующий день прямо с утра, прихватив верного друга – потрепанный, распухший от множества вложенных листочков и записей свой блокнот, Наташа пошла к Дарье Васильевне. Шла с тяжелым сердцем, предчувствуя, что просто ей не будет, но деваться было некуда. Самой такую махину в одиночку вытянуть казалось нереальным.
Завуч от нее отмахнулась - некогда, «отчет срочно сдавать надо», отправила сразу к директору. Того не оказалось на месте. Потом день закрутился, и она едва не забыла; расписание слегка изменили, и опять пришлось бегать из кабинета в кабинет на каждом уроке. Блокнот затерялся где-то в кипе бумаг, Наташа про него, совещание, директора и тестирование забыла и вспомнила, обнаружив, уже в пятом часу, в «окно», когда села в учительской перевести дух и выпить, что ли, чаю… в горле пересохло, и есть хочется.
Обнаружила – и шепотом чертыхнулась. Тащиться на второй этаж, а у нее и так ноги гудят... И от законного «окна» останется только форточка, и удастся ли перекусить – неизвестно, а впереди еще один урок. Или уж не ходить, он ведь, скорее всего, ушел уже, завтра заглянуть?
В учительской было на удивление тепло… то есть не тепло, но пристойно, но Наташа все равно привычно надела теплый кардиган поверх тонкого джемпера. Заварила себе «порошковый», то есть пакетиковый чай и даже выпила полкружки, сжевала булочку, которую еще утром купила в буфете, но некогда было съесть. Но потом замучила совесть: вот сидит она тут, а вдруг директор еще не ушел? надо же, в конце концов, отчитаться… А двигаться полезно, да… даже если от усталости уже гудят ноги, а впереди еще два урока. С сожалением посмотрела Наташа на недопитую кружку, на так вкусно пахнущие остатки шоколадки с орехами… сунула в рот еще одну полоску, на прощание отхлебнула побольше и решительно поднялась. Схожу, чего уж там.
Павел Петрович был у себя и уходить, видимо, еще не собирался: сидел, уткнувшись в бумаги и что-то бормоча под нос. На Наташино «Здравствуйте, Павел Петрович, можно?», не поднимая головы, махнул рукой на стул: садись, мол, подожди минутку. Наташа послушно опустилась на жесткий стул и вздохнула. Обвела глазами давно знакомый кабинет, поежилась. Здесь восточная сторона, солнце давно ушло, прохладно… странно, вроде бы и окна проклеены, а сквозит. Эх, а там шоколадка… и чай…
Прошла не минутка никак, а минуток этак с десяток, когда директор поднял, наконец, голову:
- Слушаю вас, Наталья Александровна.
Он смотрел вроде бы внимательно, но, рассказывая о вчерашнем совещании, Наташа не могла отделаться от ощущения, что он ее не слушает. Вернее, не слышит, витает мыслями где-то далеко, в своих делах - очень уж отстраненным и бесстрастным был его взгляд.
- …и в марте нужно будет сдать отчет по этому всему, - закончила она.
- Ну, и в чем затруднения? – спросил равнодушно директор, перекладывая стопку бумаг с места на место. – Изложено все подробно – выполняйте.
- Я?! – поперхнулась Наташа.
- А кто же? – удивился он.
- То есть вот это вот все, - она постучала по блокноту, - вот эти все собрания, классные часы, конкурс – это вот все должна делать я?!
- Не понимаю вашего недоумения, - сухо проговорил Павел Петрович. – Вы ответственная за проект, проект предполагает серию мероприятий – в чем проблема?
- Я отвечаю за тестирование, - тихо сказала Наташа. – Только за тестирование, понимаете? За одно! Вот это вот все – это не моя работа вообще! Это должны делать психологи!
- Психолога у нас нет.
- Или завучи!
- Координируйте с Дарьей Васильевной свои действия, часть работы, возможно, она возьмет на себя. Договаривайтесь с классными руководителями насчет собраний. В январе и феврале у нас, кстати, запланированы общешкольные собрания по параллелям – вот на них и выступите.
- Но, Павел Сергеевич, - возразила Наташа, - я же вообще не в теме! Я учитель литературы, понимаете? Не психолог! Откуда я знаю, что говорить про эту профориентацию! У меня работа другая!
- Подготовитесь. Есть интернет, есть литература. Наталья Александровна, я вообще не понимаю, что мы с вами тут обсуждаем, - он говорил спокойно, бесстрастно, постукивая по столу карандашом. – Вы взрослый человек, учитель – и говорите сейчас мне, что не владеете информацией. Не владеете, возможно, поверю. Но я буду вас учить, как ее добывать и как готовиться? Вам самой не смешно? – он уже не смотрел на нее, уже рылся в бумагах, и на лице его было написаны досада, нетерпение и капелька раздражения.
«Мне не смешно, - хотелось брякнуть Наташе, - мне плакать хочется». Она сглотнула ком в горле и выпрямилась.
- Павел Петрович, - эх, уверенности бы в голосе побольше. – Когда я расписывалась в приказе, предполагалось, что я буду отвечать за тестирование в день выборов и проводить только его. Все! Никакой дополнительной работы указано не было! У меня нагрузка тридцать часов – когда я буду проводить еще и собрания и эти классные часы?
- Собрания бывают у нас по вечерам, - терпеливо, подчеркнуто терпеливо произнес директор. – Так что с уроками они не совпадают. Что касается занятий с детьми – договаривайтесь с классными руководителями на их уроках или проводите на своих. В чем проблема-то, я не понимаю?
- Я отвечаю только за тестирование! – упрямо сказала Наташа.
- Наталья Александровна, - Павел Петрович опять поднял на нее спокойный взгляд, - вы отвечаете за проект по профориентации. Совместно, кстати, с Галиной Николаевной, а не в одиночку. Поднимите приказ, в конце концов, там все написано. И не приходите ко мне с детскими вопросами! - рявкнул он вдруг так, что Наташа аж вздрогнула. – Что за ребячество? Это служебная дисциплина!
- Я не буду это делать… - прошептала она.
- Не будете – получите взыскание! И выговор с занесением в личное дело, и лишение премии. Все, свободны!
Он снова уткнулся в бумаги.
Наташа постояла еще несколько секунд… и тихонько вышла. Так же осторожно притворила за собой дверь…
Почему так болит горло, словно распухло и жжет, не сглотнуть и не выдохнуть... Кажется, она не сможет доесть сейчас шоколадку.
Вернувшись в учительскую, Наташа села, не глядя, куда, и тяжело задумалась. Машинально отхлебнула из недопитой кружки и поморщилась: горько. Слишком горько…
Слишком горьким встал комок в горле, слишком сильно дрожали пальцы. Что же ей делать?...
Ей совершенно ясно дали понять, что помощи и поддержки не будет. В одиночку… такую работу не осилить. Помощи ждать неоткуда – Смирнецкая недаром носит прозвище «Это не мое», завуч отговорится тысячей других дел, у классных руководителей своей работы хватает, а ей… при ее расписании и семейных заботах не вытянуть, никак не вытянуть все то, о чем говорили вчера, о чем придется сдавать, черт бы его побрал, отчет, и о чем психологи, конечно, знают, но ей-то знать откуда?
Что же делать?
Пытаться выполнить даже за два месяца все вот это – собрания, занятия, конкурс – нереально при ее основной нагрузке. Сейчас она чувствовала себя муравьем, букашкой перед огромной стеной, о которую лбом можно биться – а толку не будет, даже трещинки маленькой не останется. Почему-то раньше никогда не испытывала она такого чувства – даже когда «сдать вчера», даже когда сидела над рабочими программами, даже если приходила в ужас, видя результаты контрольных… даже в пятом «Г» на первом в учебном году уроке.
И медленно, очень медленно – в первый раз за почти четыре года работы в школе - поднялось черной волной внутри желание уволиться. Положить на стол директора заявление «по собственному желанию». Прямо сегодня. Сейчас.
Поднялось – и схлынуло…
Куда она пойдет? В другую школу – в середине учебного года? И кто ее возьмет? И где гарантия, что там не попадется такой же вот директор, не случится совершенно такой же… беспредел? Ну ладно, если даже и не случится сейчас – но ведь может на следующий год или потом, позже...
А ее дети? Те, кто говорит с ней на уроках; семиклассники, которые сейчас пишут первый в жизни проект, а она – их руководитель; те, кто на уроках задают вопросы и присылают ей ссылки на стихи или рэп Вконтакте… те, кто держит ее на плаву, когда черно в глазах от очередного «тридцать девять и два» у Андрюшки. Как она оставит их? Не на кого даже, а просто – как? Как она сама без них выживет?
Она ведь не врала, говоря Эвке, что любит свою работу. Это, наверное, правда была любовь. Или что-то, очень близкое к ней. Тот внутренний свет, ощущение душевного подъема – да что там, крылья у нее отрастали, иначе не скажешь, после удачных уроков – как она без этого? Глаза ее подростков, их любопытство, их вопросы, пусть даже столько далекие от литературы… как жить без этого всего? Как она будет жить без своих детей? Весь мир светился, сиял на ее ладони, льнул к ней послушным щенком; ощущение собственного могущества… нет, не могущества – проводником она чувствовала себя после таких уроков, вот что. Проводником между этими детьми и… наверное, Господом Богом.
Иногда Наташа думала, что это, наверное, сродни наркотику. Ну, а если даже и так – кому какое дело? И что плохого в том, что так получается? Кому от этого плохо? Ей? Ее детям?
Как отказаться от такого?
А ведь еще ипотека… им не хватит одной Сережкиной зарплаты.
Нет, уходить нельзя. По крайней мере, сейчас… хотя бы пока не выплачен кредит.
Мелкими глоточками она пила совершенно остывший чай и недоумевала, почему он такой странный на вкус. И только поставив на стол пустую чашку, поняла, что вместе с чаем слизывает с губ крупные соленые капли.
** *
Вечером того же дня Наташа, возвращаясь домой, по привычке заглянула в почтовый ящик. Хотя и знала, что, в общем-то, нечего туда заглядывать – квитанции за коммуналку придут позже, газеты они не выписывают, а писать им обычной почтой давно уже некому – мама позвонит, если что. И очень удивилась, когда нащупала в глубине ящика тонкий конверт.
Вскрыла и прочитала она письмо, еще пока ехала в лифте. И, прочитав, задумалась.
Ей ответили из МВД.
«Уважаемая Наталья Александровна!
Ваше обращение поступило на рассмотрение в Информационный центр МВД России.
Сообщаю, что семья Курякина Степана, 1876 г.р, уроженца дер.Нагорное Старосельского района реабилитирована МВД по Старосельскому району 20.08.1995 на основании архивного личного дела, находящегося на хранении в ИЦ ГУВД по Оренбургской области, архивных справок, поступивших из Оренбургского Госархива. Высылаем справку о реабилитации Степана Курякина.
По интересующим вас сведениям о составе семьи Курякина Степана рекомендуем обратиться в ИЦ ГУВД по Оренбургской области, где находится на хранении архивное личное дело Курякина. Для получения их вам необходимо направить в их адрес новое заявление и копии документов, подтверждающие ваше родство с указанным репрессированным. Адрес архива: г.Оренбург, …».
В том же конверте был еще один тонкий лист – справка о реабилитации. Такую же точно Наташа видела у мамы – она получила ее уже давно, еще в начале двухтысячных.
Строго говоря, это тоже нельзя было назвать ответом. Но они дали адрес, по которому можно писать дальше. Значит, действительно именно туда были сосланы ее прабабушка и ее семья. И – вот за это им огромное спасибо! – для получения сведений нужны документы, подтверждающие родство.
А какие?
Наташа попыталась прикинуть, кем ей приходится прабабка Галина, и как это можно подтвердить. Так… это, считай, мамина бабушка. Значит, нужны ее, Наташино, свидетельство о рождении – в нем указано имя матери. Да, и свидетельство о браке, наверное, тоже – чтобы доказать, что это точно она, фамилия-то другая. Дальше – мамино свидетельство о браке и тоже метрика. Ага, это точно у мамы есть. Дальше – в маминой метрике есть имя бабушки, значит, еще нужно свидетельство о браке бабушки и ее же метрика. Сложно-то как… есть ли, сохранились ли у мамы все эти документы?
Нужно позвонить в Ивановск прямо сегодня же.
Мелькнула на миг мысль: зачем тебе это? Что изменится, если ты узнаешь, что там было восемь десятков лет назад. Сосланных и погибших не вернешь, не воскресить прадеда, и прабабку не отправить обратно на родину… что изменится в их судьбе и в ее, Наташиной, если узнает она сейчас, как оно там было и куда? И получится ли узнать состав семьи, если почти век минул с тех пор? И зачем ей это надо? И что сдалась ей та незнакомая пара на старой фотографии?
Нет. Не вернешь, не изменишь, не исправишь. И все-таки – да, сдалась. Может – мелькнула мысль, - если удастся вырвать у черноты забвения их имена, что-то изменится в ее, Наташиной… или в Андрюшкиной судьбе и жизни.
Вспыхнуло насмешкой – ага, и что же? У тебя станет меньше работы? Тебе разрешат не проводить это несчастное тестирование?
Какая разница, упрямо сказала она себе. Мне – это – надо. Кому какое дело, зачем? Люди сейчас платят деньги, чтобы составить родословную – имею я право узнать имена прапрадеда и прапрабабки?
Подавленность и тоска, в которой Наташа возвращалась домой, понемногу ослабела; не рассеялась еще, нет – но в ней появились просверки, белые пятна. Да Бог с ней, с этой работой, не ей единой жив человек! Сейчас она зайдет в квартиру – ее встретит восторженный визг Андрюшки… а она-то, негодяйка, забыла ему булочку купить, просил ведь пацан утром! Ладно, ничего. Ее обхватят маленькие руки, и улыбка на детском лице будет вся только для нее… разве этого мало? А в половине девятого вернется Сережка… И свекровь, Ирина Васильевна, дай ей Бог здоровья, выйдет из комнаты и расскажет, как погулял и поужинал Мелкий… а может быть, даже поставит чайник, пока она, Наташа, будет переодеваться, отбиваясь от попыток соскучившегося за день ребенка повиснуть на ней. Как бы они справлялись, если бы не свекры? Если бы Ирина Васильевна поджимала губки каждый раз, когда они просят ее забрать из садика Андрюшку, как поджимают губки свекрови многих ее подруг – ей было бы лучше? Разве это не повод… ну, не для счастья, ладно – а просто для маленькой радости? А сегодня перед ней извинился Хованский. Подошел на перемене после шестого урока – увидел ее, выходя из кабинета биологии, подошел – сам! – и, опустив глаза, пробубнил «Я тогда… неправ был. Извините меня, пожалуйста…». Смешной, растерянный, лохматый… и уже вроде бы не такой наглый, каким казался ей тогда. Спустя месяц, но извинился же… правда, непонятно, с чего вдруг – но, в конце концов, какая разница.
Тебе этого мало?
Будь они благословенны, эти короткие минутки радости. Потому что они-то и составляют жизнь. Даже если белая полоса в ней короткая и узкая, а черная – длинная и ухабистая, все равно – для Наташи все эти полосы были нарисованы на белом фоне. Она любит свою работу, и этим все сказано. Как она может ее бросить?
Рабочие проблемы – нафиг, решительно сказала она себе. Как там говорила великая Скарлетт? Вот-вот. Я подумаю о них завтра!
Ночью ей не спалось. Встала, постояла у окна, прислушиваясь к дыханию мужа. Осторожно ступая, вышла из комнаты, накинув теплый халат – она всегда мерзла по ночам. Дошла до детской, постояла у кровати Андрюшки, всматриваясь в безмятежное детское лицо, укрыла малыша потеплее.
Уснуть, наверное, не получится…
Наташа вышла в кухню, не зажигая верхний свет, попыталась разглядеть время на больших стенных часах, висящих над столом. Часы насмешливо светлели в темноте; светлел падающий снег за окошком – опять к утру навалит сугробами, опять встанут маршрутки. Подумав, зажгла бра над обеденным столом – мягкий золотой свет залил маленькую кухню, бесшумно прокралась по коридору, закрыла двери в обе комнаты и, вернувшись, включила чайник. Вот так, теперь шум от закипающей воды не разбудит ее мужчин.
Заварить из того сбора, которым поделилась с ней Марина Павловна…
Какой душистый, свежий, немного горький привкус у этого чая. Наташа налила себе в любимую «гриффиндорскую» - красную с золотым, да-да, жаль, что ей не пришло письмо из Хогвартса - кружку очень крепкого, почти черного. Нельзя на ночь? да кому какое дело. Посидела немного за столом, рассеянно разглядывая стоящие на столе сахарницу, солонку в виде свернувшегося клубком пса, погрела о кружку ладони. Встала, подошла к окошку... долго стояла, глядя в темноту, перечеркнутую светлыми нитями. Снег.
Как вкусно пахнет этот чай. Нынешним летом Наташа сама собирала в лесу душицу и засушила немного; теперь они добавляли ее в заварку – ее и апельсиновые корочки, которые светились среди трав таким ароматным, таким летним оранжевым, почти красным сиянием.
Что может быть лучше чаепития в полночь? самые безумные мысли рождаются в это время. Конечно, самые безумные приходят в декабре, в Долгую Ночь, в часы, когда кажется, что лето не наступит ни завтра, ни через тысячу лет. Белой бывает эта ночь, бело-черной, тигром крадется на мягких лапах. Но январские ночи темны не меньше, пусть даже и стали они короче – все равно: где дорога к свету?
Где дорога к свету?
Вьется по ветру красно-желтый шарф прошедшей осени, подмигивает зеленым изумруд в кулоне такой еще не близкой весны, спокойно смотрят издалека бирюзовые глаза лета. Всех закрыла белая метель своим крылом – только красно-желтая кружка, кружка с гриффиндорским гербом, подаренная три года назад Эвкой, тихо греет ладони. Свет все равно вернется – пусть даже не завтра, а через тысячу лет. Иначе не может быть – видишь, и лев на гербе не тобой придуманной школы говорит тебе об этом. Как бы она хотела туда, в Хогвартс?… наверное, училась бы на Гриффиндоре, а потом – потом осталась бы преподавать. Требовал ли Дамблдор от своих преподавателей того, что требуют сейчас от них в школе? Она могла бы стать хорошим учителем…
Было бы ей легче – там, в том придуманном мире?
А может, он и вправду есть? И прав Андрейка, который в них верит? Что уж, Наташе и самой хотелось, так хотелось поверить – хоть на минуту – в то, что он существует. И так отчаянно хотелось, чтобы ей пришло письмо – не в одиннадцать, а вот сейчас, в двадцать девять, ну и что, что так не бывает. А некоторые из мальчишек в школе казались ей похожими на Мародеров, и она только улыбалась в ответ на жалобы их классных, потому что видела в упрямых их глазах отблеск того, нездешнего, мира.
Дай Бог – Мерлин, Мироздание, неважно кто, - чтобы не сломал их мир этот, не переделал под себя, не превратил в таких вот, как их Павел Петрович. А может, Павел Петрович тоже был когда-то таким вот и верил в то, что школу можно сделать похожей на Хогвартс? Впрочем, тогда ведь и Хогвартса еще не было…
Сможет ли устоять и остаться магом ее Андрюшка? Ее мальчик, который подбирает на улице прутики, размахивает ими и кричит «Экспеллиармус»? Сможет ли Никита Каледов? А Аня Сухова, которая показывает ей стихи про аврорат, найденные в Интернете, и однажды проговорилась, что хотела бы попасть на Хаффлпаф, а прошлой осенью – в Хэллоуин, кстати – прислала ей сообщение Вконтакте: «Последний же враг истребится – смерть»?
Как пахнет этот чай… полуночный чай, самый вкусный чай на свете, самый вкусный – если не считать того, что наспех пьется на бегу между уроками, когда даже самая черствая позавчерашняя булочка, забытая в сумке, кажется лучше любого торта…
Желто-красные листья на вставленном в рамку гербарии, которые делал этой осенью в садике Андрюшка в недолгие промежутки между болезнями, тихо мерцали под желтым светом бра. Золотой лев на красном фоне смотрел мудро и понимающе.
Метель скоро кончится, девочка. А пока – что может быть лучше полуночного чаепития из красно-желтой, такой осенней кружки?
* * *
«… и насчет Тимофея Макарыча. Знаешь, Мишка, тут или дело, или мух гонять. Если ты председатель колхоза, так будь добр, работай хорошо. На тебя люди равняются, за тобой идут, тебе верят. А если у тебя жена и семеро детей, так сиди дома на печи или иди вон коровам хвосты крутить. А прикрываться детьми – подло.
Ты говоришь, я поступаю несознательно, сигнализируя о нарушениях в вашем колхозе? Так ликвидируйте их сами, делайте что-то, не сидите сиднем, в конце концов! Создайте группу помощи, замените председателя, обратитесь в город, в область за помощью! А то ишь ты, как оправдываться – так все мастера, а как работать – так жена дома.
И не надо мне говорить о несознательности. Я поступаю так, как велит мне моя совесть. Не выполнил план хлебозаготовок – будь готов ответить за это. Угробил часть скота – получи от соответствующих органов внушение. Так что послал я сигнал – и считаю, что правильно сделал. Лучше остановить падение сразу, чем потом из ямы вытаскивать. Ничего не сделается Тимофею Макарычу, если заслужит честным трудом, то и восстановят в должности.
Это вам, комсомольцам деревни, стыдно должно быть, что вы все за председателевой спиной прячетесь. Уж на что я два года дома не был, а и то как приехал, как увидел, что там у вас творится – в ужас пришел. Я думал, честно говоря, что Галинка в письмах слегка приукрашивает, за ней водится такое. Жалею, что батя с маманей читать-писать не научены, а то б я им книжек каких подкинул, в городе купить можно. Но они – ладно, они всю жизнь при царском режиме прожили, грамоту не знают, темнота деревенская. А вы-то, молодые и грамотные, вы-то как с этим живете? Дождетесь, что опять дети от голода падать начнут. Видано дело – за одну зиму половина колхозного стада пала! Да когда такое было, чтобы в нашей деревне хлеба не было? Разве что при Николашке проклятом, да и то давным-давно…
Найдите уже в себе силы признать, что не справляетесь, и примите дружескую руку помощи и поддержки!...»
Из письма И.Курякина другу, г.Старосельск – дер.Нагорное, октябрь 1932.
** *
Подумав, Наташа попросила маму прислать ей не ксерокопии документов, а фотографии – через Вайбер или Вконтакт. Какая разница, если все равно нужны не оригиналы, а копии – а Почта России у нас работает, как известно, как Почта России, а так будет все-таки быстрее и надежнее. Она сама не могла понять, почему ей так нужно и важно отправить этот запрос поскорее. Странное нетерпение поселилось внутри, нетерпение и ожидание… чего?
Мама прислала фотографии назавтра же. Слава Богу, у нее сохранились и бабушкино свидетельство о рождении, и свидетельство о браке ее с дедом… сильно выцветшие, хрупкие, желтоватые от времени бумаги, на которых кое-где расплылись чернила, на сгибах чуть надорванные… их и в руки-то, наверное, было брать страшно – вот-вот рассыплются.
У Наташи в тот вечер как раз сидела в гостях Эвка. С прошлого года они еще не виделись – на новогодних праздниках подруга уезжала в Питер к друзьям и провела там все каникулы, а по возвращении, понятно, навалились дела, да и самой Наташе было некогда. Теперь она рассказывала о поездке, показывала фотографии – красивые, яркие фотографии зимнего Петербурга, замерзшую Неву, Сенатскую площадь, на которой Наташа так ни разу и не была – не хватало то времени, то денег, праздничный фейерверк на Дворцовой площади, который они большой компанией запускали в новогоднюю ночь. Наташа ей втихомолку завидовала… стыдилась этой зависти, пыталась ее скрывать – и не могла. Когда они выберутся хоть куда-нибудь дальше Ивановска и свекровой дачи? Когда Мелкий Вредный подрастет настолько, чтобы брать его с собой или хотя бы оставлять на неделю у бабушки? Когда им хватит денег на такие поездки? А, впрочем, что гадать… и она жадно рассматривала фотографии, пытаясь угадать в улицах современного города очертания того Петербурга, который знала и любила по книгам… Петербурга Пушкина, Лермонтова и Блока.
Телефон тихонько зажужжал – пришло сообщение. Ага, это от мамы документы… надо срочно распечатать, сегодня же написать письмо и завтра по дороге с работы забежать на почту – отправить заказное. Принтер у них старенький, еще Сашин – тот отдал, когда купил себе новый, но работает покаисправно.
- Что это? – удивилась Эвка, разглядывая еще теплые от печати листы. – Чье это?
- Бабушкины и мамины.
- А зачем? – она с подозрением взглянула на подругу. Знала, что отличается та «завиральными», как их называла Эвка, идеями, и готовилась, опять же по ее выражению, вправлять мозги, если нужно.
Наташа замялась.
- Ну, говори уже, - поторопила та. – Что опять задумала?
- Знаешь, - предложила Наташа, - пойдем-ка еще чаю вскипятим. И я все расскажу, честно. Я просто не знаю, как начать.
- А пирог остался?
- Остался. А смеяться не будешь?
- Да ты что! – возмутилась Эвка.
В кухне обнаружился Андрей, который, встав коленками на стул, увлеченно выгрызал прямо из лежащего в сковороде пирога изюм. Наташа шуганула было сына – что ж ты делаешь, зачем портишь все, надо тебе – отрежь себе немножко и ешь его, и вообще кыш к себе. Но Эвка заступилась за малыша, усадила его к себе на колени, положила на свое блюдце самый большой кусок и велела:
- Действуй! Здесь изюма много, так что вперед! Остаток я доем… если мама чаю нальет, - она хитро глянула на подругу.
Чай – с засушенными травами, с лимоном и долькой яблока, как любила Эвка, - обе пили не торопясь, с удовольствием. Пили и смотрели друг на друга, и улыбались – соскучились.
Наташа вскипятила еще раз чайник, заварила свежего чаю, села и, глубоко вздохнув, разгладила на коленях подол фартука.
- Помнишь, ты меня на семинар вытащила? Ну, про болезни детей?
- Помню, - подтвердила Эвка, с любопытством глядя на нее. – Ты его дослушала, наконец?
- Да. Помнишь…. там врач эта, ну ведущая, говорила, что дети могут болеть, если есть в роду какой-то неучтенный родственник, про которого все постарались забыть?
- Н-ну… да, помню. И что?
Медленно подбирая слова, Наташа рассказала о найденной у мамы фотографии, на которой совсем незнакомый парень так похож лицом на ее, Наташину, прабабушку; о своей робкой надежде хоть что-то узнать и выяснить; о письме в Центральный архив и ответе, который пришел несколько дней назад; о намерении написать в архив МВД – вдруг получится узнать хоть что-нибудь?
- Понимаешь, Эв, я в чудеса, конечно, не верю. И не очень-то поверила этой тетеньке… ну, ведущей. Но, понимаешь… это хоть какая-то надежда. А вдруг? Ведь мы уже всех врачей обошли, и все говорят – ничего страшного не видим, вырастет, израстется. А он же так и продолжает болеть. Я не очень-то надеюсь, конечно. Но… да в конце концов, хоть самой для себя узнать… чтобы не быть Иваном, родства не помнящим. Я ведь знаю предков только по маминой линии… так хоть про них узнать побольше. Почему их выслали, куда, за что, что там было, в конце концов! Имеют они право на то, чтобы их помнили? А то ведь только имена – и все!
- Черт его знает, Натка, - задумчиво проговорила Эвка, машинально поглаживая малыша по макушке. – Знаешь, я где-то что-то похожее, кажется, читала. Только не отложилось в памяти… или, может, это какая-то чушь была – от бабок-гадалок и прочей шушеры. Но ведь в любой чуши есть доля истины. Может, что-то в этом и есть на самом деле? Попробуй! Хуже ведь не будет…
- Я себя идиоткой чувствую, - поморщилась Наташа. – А с другой стороны, так уже задолбалась, что во что угодно готова поверить. Хоть в Бога, хоть в черта, хоть в психологию.
- Мама, а кто такой черт? – поднял голову от пирога Андрей. На подбородке у него повисли крошки, губы были перемазаны вареньем.
- Это… - запнулась Наташа.
- Это такой нехороший дядя, - пришла ей на помощь Эвка, - который толкает детей на всякие нехорошие поступки. Например, на то, чтобы тырить изюм из пирога и долбить меня пятками. Мелкий, тебе что было сказано? Или сиди тихо, или выгоню!
- А мама в него верит? А ты?
- Так, Андрей! – рассердилась Наташа. – А ну-ка марш отсюда! Живо к себе, и чтобы я тебя тут не видела!
- Я еще не доел, - заныл Андрюшка, сообразив, что, кажется, перестарался. – Я еще хочу!
- Обойдешься, - отрезала Наташа, снимая сына с Эвкиных колен. – Топай давай к себе. Можешь пока мультики посмотреть, но нам не мешай. Потом купаться и спать, маме завтра на работу, а тебе в садик. Кыш!
Андрей попробовал было качать права, но был выдворен из кухни и смирился. Медленно, вразвалочку, пошел по коридору, нарочито громко топая, сетуя на несправедливость жизни и ужасную судьбу. Эвка с грустной улыбкой смотрела ему вслед.
- Когда у меня такой будет? – сказала она полушепотом и горько.
- А что… никакой возможности? – осторожно спросила Наташа.
Эвка перевела на нее непривычно серьезный взгляд.
- Кому я нужна, Натка? – все та же горечь сквозила в ее голосе. – Нет же никого всерьез! Так только, погулять, похороводиться… А без мужа – как рожать одной? Не работать нельзя, а на кого я его брошу? На маму с папой, которые и сами уже болеют без конца? Кто мне декретные платить будет – Михалыч? Нет, он меня ценит, конечно, - она усмехнулась, вспомнив шефа, - но… но. В одиночку ребенка растить, знаешь... сама знаешь. Это у тебя вон и муж, и свекры, а я… да ладно! – она махнула рукой.
- А Гаевский твой? Разве он тоже похороводиться?
- Гаевский… да, Гаевский. Нет, с ним вроде серьезно. Но тоже… кто его знает. Я ж не спрашиваю, Нат. Я… он просто есть. Да, мне с ним хорошо, и ему со мной вроде бы тоже, но… боюсь, понимаешь? Спрашивать боюсь, верить боюсь, надеяться боюсь. Чтоб не сглазить, понимаешь? Даже вот тебе не рассказываю, потому что… страшно. Там… хрупко еще пока…
Так непривычна была эта осторожность в ее голосе, так странно видеть и эту горечь, и ее тоскливый взгляд. Она, всегда такая решительная и смелая – и вдруг осторожничает и боится сглазить? Эвка, что же с тобой творится, а?
- Но ведь рожают и совсем в одиночку, - нерешительно возразила Наташа. – И у нас в школе такая есть, она для себя родила. А у тебя все-таки мама и папа…
- Нет. У ребенка должны быть и мать, и отец. Ладно, проехали. Пока буду нянчиться с твоим, - Эвка усмехнулась. – А потом все-таки выйду замуж, - она вскочила, покрутила подолом пестрой юбки. – Женщина я или кто?
- Или что, - засмеялась Наташа и подлила подруге еще чаю. – Или куда. Бери еще пирог, женщина!
- Не, - Эвка в ужасе помотала головой так, что закачались серьги, и упала на стул обратно. – Ты что, лопну же! И чая больше не надо! Фиг с ним со всем! Ты лучше про себя расскажи. Как у тебя в школе?
Наташа помрачнела, махнула рукой, ссутулилась на стуле.
- Да ну их всех в пень…
- Достали, что ли, совсем? – засмеялась Эвка.
Не дождавшись ответа, она оборвала смех и посмотрела на подругу внимательнее. Встала, обошла стол, присела перед ней на корточки. Заглянула в опущенное лицо.
- Натка… ты чего, Натка? Что-то случилось? Э-эй!
Наташа молчала, пряча глаза.
- Солнышко, - очень ласково Эвка погладила ее по повисшим рукам. – Ты если не хочешь говорить, не рассказывай. Но просто… я, может, помочь чем-то смогу? Эй, ты ревешь, что ли?
Так же молча Наташа покачала головой. Глубоко вздохнула и отвернулась.
Потом единым глотком выхлебала остатки чая из своей кружки, подняла глаза, прямо посмотрела в лицо Эвке. Усмехнулась:
- Теперь моя очередь исповедоваться, да?
- Глупости не говори! Колись давай уже…
- Да тут… - она вытерла мокрые щеки. - Я, наверное, устала просто. Но тут… на меня столько всего навалилось, Эв, я вообще не понимаю, как и когда я это буду делать! И это вообще не я должна, а… не знаю даже, кто! И не знаю, как все вытянуть, потому что у меня же и своя работа есть, в одиночку это даже за полгода нереально успеть!
Она не стала рассказывать это Сергею в тот вечер, потому что чувствовала – начнет говорить и расплачется, а этого вовсе не хотелось. Несколько дней носила в душе тяжесть, все надеясь, что рассосется, обойдется… разгладится. Мысленно прикидывала, пытаясь отвлечься от паники, как, что и в каком порядке делать. Нашла некоторых классных руководителей, спросила про родительские собрания; подошла и к Дарье Васильевне, ни на что особенно не надеясь. Завуч, правда, обнадежила, что общешкольные собрания в восьмых и девятых еще будут в феврале – но ведь на них нужно будет о чем-то говорить. Собственно, ничего нового Наташа не услышала – Дарья Васильевна просто повторила слова директора: договаривайтесь с классными, ищите возможность на уроках… короче, работайте, Наталья Александровна!
- Директор обещал заплатить тем, кто в день выборов занят, - сообщила завуч. – Сказал: пропорционально объему обязанностей.
«Не знаю, - подумала Наташа, - какие деньги должны быть, чтобы согласиться на такой воз». Но выбора ей никто не предоставил.
И вот теперь она рассказывала Эвке – человеку, что называется, со стороны, не знающему всю их «кухню» изнутри и способному ли понять, почему таким неподъемным кажется этот ворох дел, Наташа не знала. А с другой стороны, надеялась на совет – потому и ценный, что со стороны и беспристрастный. Обо всем рассказывала, подробно: и о совещании, и о разговоре с директором, и даже о своем после него отчаянии.
- Тьфу, мерзость какая, - пробормотала Эвка сквозь зубы и рывком встала. – Ладно – мы, нас профессия обязывает, но уж чтобы до вас докопаться…
- О чем ты? – не поняла Наташа. В горле пересохло, она налила себе воды из-под крана, выпила залпом и опять глубоко вздохнула.
- Так… ни о чем, – Эвка выругалась и отвела глаза. – Анекдот вспомнила… про армию.
- Какой?
- «Мне не надо, чтобы было чисто. Мне надо, чтобы вы задолбались».
- И что?
- Эх ты, девочка-цветочек, - вздохнула Эвка, взъерошила остатки своей прически. – Ладно, все фигня, кроме пчел. Знаешь, мне это все напомнило Дяченко. Не читала «Армагеддом»?
Наташа покачала головой
- Ну вот почитай. Очень про вас, как мне кажется… Не буду рассказывать, сама прочитай. Мне интересно, что ты скажешь про эту книжку.
Наташа не стала расспрашивать, дернула уголком рта:
- Мне вот только непонятно, как извернуться, чтобы и все это успеть, и не рехнуться. Нереально же!
- Да просто, - хмыкнула Эвка. – Не знаешь, как это делается, что ли?
- Нет… А как?
- На «отвяжись». Нат, это же все профанация. Насчет уроков с детьми – ну, объявила на своей литературе или на русском, пару слов сказала – про важность там и бла-бла-бла, и хватит. Про собрания для родителей – договорись с классными, все равно ведь будут проводить, да?
- Ну… по идее, должны.
- Ну вот. Или сама придешь на несколько, объявишь опять же про тестирование – и хватит. Что они, и без тебя не знают о важности профориентации? Знают прекрасно! Что они, без тебя не смогут ребенку профессию выбрать? Смогут! А если и нет, то ты им все равно не поможешь, это работа для психологов, тут ты права. Ну и все.
- Эв… - неуверенно сказала Наташа. – Но… так ведь нельзя.
- Почему?
- Мне ведь отчет сдавать потом.
- Ну и что?
- Ну, там же надо реально писать, что ты сделал.
- Я тебя умоляю! - Эвка захохотала, обняла ее за плечи, качнула к себе. – Кто и когда это будет проверять? Они что, за каждым ребенком бегать будут и спрашивать – а вот ты был на таком занятии или нет? Или за каждым родителем? Натка, дурочка ты, это же все для галочки делается! И думаешь, придут к вам в школу и спросят учителей, проводила ты что-то или нет?
- А конкурс плакатов?
- Ну, предложи кому-нибудь из своих детей – ты же говорила, к тебе на дополнительные ходят… пусть нарисуют парочку плакатов, с них убудет, что ли?
- Нет, - Наташа даже головой замотала. – Так нельзя! Это же… для людей работа!
- Ох, и дура ты, Наташка! - застонала Эвка. Безнадежно махнула рукой: – Толку-то с тобой спорить…
- Со мной не надо спорить! – засмеялась Наташа. – Со мной надо пироги есть.
- Угу… пироги. Скоро я в юбку не влезу от твоих пирогов!
- Да ладно, ты у меня в последний раз год назад была!
- Как… а, ну да. Ну… тогда на вынос возьму кусочек, можно? Слушай, - спохватилась она, бросив взгляд на кухонные часы, - мне ведь бежать пора! Уже почти девять, я же потом не уеду отсюда, а мне завтра статью сдавать! Да и тебе еще мелкого укладывать…
- Ой, да… точно. А он-то, поди, и рад стараться, что мать про него забыла, штырит там в свои мультики…
Эвка вскочила, покрутила головой по сторонам:
- Куда я опять свой телефон бросила? Натка, все, гран мерси за пирог, он у тебя обалденный, но я полетела! Целую страстно! Ты же мне потом расскажешь, чего нарыла в архиве?
Жизнь продолжалась обычным порядком – работа, дом, Андрюшкины болезни… именно в таком порядке. Львиную долю времени и сил съедала работа - тетради, уроки, подготовка к ним. И надо было что-то делать с несчастной этой профориентацией – то есть с теми мероприятиями, которые Наташа должна была организовать в школе и провести. И при одной только мысли об этом наваливалась тоска.
Не тоска даже – безнадежность. Ощущение собственной беспомощности. Вот то самое понимание, что ты – букашка перед лавиной, которое испытала она впервые в жизни на том – чтоб ему! – совещании. Беспомощности – от того, что не представляла, как это делать, не знала, где брать время и силы, и главное – от того, что некому было помочь, не к кому кинуться за поддержкой.
Завуч Дарья Васильевна, когда Наташа пришла к ней и объяснила проблему: «Никогда таким не занималась, ничего по профориентации не знаю, у меня и профиль-то другой», – быстро сказала, что ничего страшного, у нее есть книги. Выдала Наташе несколько тонких книжечек лохматого года выпуска и убежала – «у меня репетиция в актовом зале, а потом отчет по внеурочке доделывать надо, давайте завтра! Или нет, лучше подойдите в конце недели, ладно? А лучше в начале следующей!». Наташа молча кивнула, но книги все-таки взяла – в надежде, что найдет что-то подходящее. Но увы. В двух из них можно найти сценарии и разработки для уроков литературы, и отдавать их Наташа не спешила. Но при чем здесь профориентация?
Интернет, конечно, никто не отменял, и материала там нашлось много. И Наташа сидела вечерами и ночами и искала вслепую, с грустью понимая, насколько было бы ей проще, если бы она была психологом. Наверное. Или нет. Или да – они-то, думается, обо всем об этом знают?
Пыталась она искать помощи у их социального педагога. Ну, раз такие специалисты, как им говорили на совещании, должны работать в связке с психологами, то, может, Люба все-таки что-то знает? Но она, выловленная на бегу, обронила, едва дослушав:
- У меня материала нет. Съезди к психологам в другие школы, они должны знать, - и умчалась куда-то, размахивая, по обыкновению, подолом юбки.
Тогда, собрав волю в кулак, Наташа пошла к Смирнецкой. Напарницы они все-таки или как? И конечно, получила в ответ взрыв негодования:
- Это не моя тема, это к психологам!
- У нас их нет, - терпеливо сказала Наташа. – Может быть, вы…
- Нет! – перебила ее Смирнецкая. – Это совершенно не мой профиль! Нам даже методист говорила: не лезьте туда, где вы не компетентны! Я не компетентна в этом вопросе, это не ко мне!
- Может быть, вы знаете кого-то из других школ? – не отставала Наташа. – Вы же общаетесь…- И, помолчав, добавила: – Нам ведь с вами вдвоем это тестирование проводить. Вы же тоже за него отвечаете.
- Я отвечаю за тестирование, - в глазах женщины вспыхнул злобный огонек, она сразу повысила голос. – За тестирование, а не за вот это все! На это я не подписывалась! У меня своих дел полно! – она кивнула на заваленный бумагами стол. – У меня с неуспевающими завал, и в КДН завтра ехать надо, а послезавтра Матвейкиных на Совет профилактики вызвали! Когда мне еще ваши собрания проводить?! Вас назначили – вы и делайте!
Не дослушав окончания тирады, Наташа сбежала.
Этим дело и закончилось.
Немного иначе отнеслись к этому всему остальные классные руководители, к которым Наташа пошла с вопросом, не могут ли они помочь. Кое-кто ей даже посочувствовал, но многие смотрели неприязненно - каждая была слишком завалена своей работой и боялась, что на не навесят что-то еще, это Наташа отчетливо понимала. С двумя удалось договориться, что они сами сообщат родителям о тестировании и скажут о его важности. Остальные с радостью согласились: конечно, приходите к нам на собрания, Наталья Александровна, вы все расскажете, а мы себе в план работы запишем, что мы их провели. Такой компромисс устраивал всех.
Только время-то на все это где взять?
Время – и силы.
Она искала в интернете и в школе, и дома, в ущерб часам сна. А когда еще было? Андрея никуда не задвинешь, ему все равно, что там у мамы на работе, ему мама нужна от и до, желательно двадцать восемь часов в сутки.
Сережка после той декабрьской вспышки вроде бы больше недовольства не проявлял – то ли виноватым себя чувствовал, то ли жалел ее, кто знает. Хмурился, правда, но молчаливо соглашался с наличием жены в виде «спина с ноутбуком», иногда даже сам одергивал Андрюшку, чтобы не мешал маме работать, терпеливо относился к Наташиному отстраненному взгляду, торопливым «в холодильнике картошка, поешь сам, мне некогда» - надолго ли только?
Один раз, правда, усмехнулся в ответ на ее ставшее почти привычным «Сереж, можешь сегодня мелкого уложить? мне кое-что доделать надо», пошутил хмуро:
- Я, кажется, начинаю понимать, почему у вас половина учителей в разводе.
Но тут же и оборвал себя, увидев ее взгляд, притянул жену к себе, чмокнул в макушку:
- Ладно, Наташ, иди работай, конечно. Уложу.
Мучаясь от чувства вины, Наташа старалась ластиться к нему ночами, но тяжелая усталость срубала ее все чаще, и бывало, отвечать на ласки мужа приходилось едва ли не в полусне. Надолго ли его терпения хватит?
Немного помогли ей – кто бы мог подумать? – коллеги-«русаки» из соседних школ. Двое из них поговорили со своими школьными психологами, и те – спасибо им! – скинули Наташе кое-какой материал. Там были и конспекты проведения полных родительских собраний, и несколько книг-сборников по профориентации. Если бы еще где-то взять лишние несколько часов в сутках, чтобы спокойно все это изучить… но это уже мелочи. По крайней мере, тот сосущий страх первых дней - страх, что не справится, не знает, не умеет, стал немного меньше.
Эвкину книжку – то есть не Эвкину, конечно, «Армагеддом» Марины и Сергея Дяченко - она скачала в свою старенькую, верой и правдой служащую уже шесть лет «читалку» и читала в маршрутках по дороге на работу и с работы да за едой. Больше времени выделять не получалось. Сначала недоумевала, зачем Эвка посоветовала ей это. А потом… потом поняла. И все чаще, все больше ловила себя на чувстве горького, тяжелого узнавания. Все – так.
Почти все – так. Чем ближе двигалось дело к марту, чем ближе были эти президентские выборы, тем чаще – в любую свободную секунду – хваталась Наташа за книгу. Да. Это – про них.
Ну, и конечно – разве мог Андрей дать маме спокойно поработать? Непорядок же! Мама должна принадлежать ему и только ему, а если не ему – то получите и распишитесь, мы устроим вам температуру и кашель, ну или сопли, ну или для совсем уж разнообразия – ротавирус, а еще лучше – все вместе. Вы, мама, на работу хотели? А вот сядьте и успокойтесь, и чихать я хотел всеми вирусами и бактериями на то, что у вас там дел много!
С новогодних каникул мальчик проходил в садик десять дней. Всего десять дней. Лариса Григорьевна, пришедшая к ним на очередной вызов, посмотрела на Наташу сочувственно, но ничего не сказала. Только расспросила про то, что принимали, и вздохнула:
- Лечение продолжать, вы все делаете правильно. Скоро я вам и вовсе не нужна буду - чем лечиться, вы уже и сами без меня знаете. Пока ОРВИ, будем надеяться, что этим ограничится.
Проводив врача, Наташа озадаченно почесала в затылке. Конец января, учебная четверть в самом разгаре. Что делать, как работать? На больничный сейчас нельзя ни ей, ни Сергею – у него очередная вахта, у нее – сами понимаете. Ирина Васильевна, конечно, в этом семестре выбила себе расписание полегче, но ведь полегче – не значит совсем свободно, пары-то у нее тоже каждый день. От отчаяния Наташа даже подумывала, чтобы поискать няню – Бог уж с ними, с деньгами, выкрутимся как-нибудь. Но снова выручила счастливая случайность, на этот раз в лице свекра – Виталий Андреевич как раз с понедельника уходил в отпуск. Сегодня среда, впереди четверг и пятница… на сегодня Наташу кое-как отпустили – под клятвенное обещание, что завтра она выйдет на работу, потому что заменять ее некому. Два дня продержаться… как там у Гайдара? «Нам бы только день простоять да ночь продержаться». Но эти два дня мало им не показалось.
Несколько ночей подряд Наташа почти не спала, то и дело вставая к сыну; едва успевала задремать, как звонил будильник, и хотелось убить его, что ли, и спать, не вставая, спать, спать… На работе несколько раз ловила себя на ощущении нереальности происходящего – словно отключалась от жизни, словно не с ней это все. К вечеру она обычно еле стояла на ногах; уложив кое-как Андрюшку, засыпала рядом с ним на детском диванчике, даже не раздеваясь, и вскидывалась только ночью, на очередной его кашель или плач.
Вереница уроков, тетрадей, лекарств по часам, темных ночей без сна, новой информации, которую надо было усвоить, мероприятий, которые надо организовать, слилась в одну длинную, нескончаемую ленту, и потом Наташа не могла даже вспомнить, что и когда у нее было.
Дни стояли хрустально-звонкие, пронзительно холодные и ясные. Темнело еще очень рано, но день понемногу прибавлялся. Выходя из школы после шестого урока второй смены, Наташа каждый раз ненадолго поднимала голову, смотрела в вечернее небо. Скрипел под сапогами очень белый в темноте снег, на западе еще светилась свето-голубая полоска, гасла она с каждым разом все позже. Над черными ветками деревьев, в темно-темно-синей бархатной высоте сияла одинокая, невообразимо серебряная звезда. «Эарендиль», - каждый раз думала Наташа. В шестнадцать лет она прочитала Толкина, и с тех пор вот эта первая звезда, раньше других вспыхивающая в почти черном зимнем небе, казалась ей той, нездешней, «не-отсюда» звездой. Звездой надежды. Надежды на то, что когда-нибудь все станет хорошо… В конце концов, маленький Фродо шел к Одинокой Горе, тоже не зная, дойдет ли. Дойдет ли она до конца этого учебного года, вытянет ли, доползет ли? На что надеяться ей? На эту вот яркую, ослепительно холодную и спокойную звезду? А где взять силы, чтобы стать такой же спокойной и холодной?
На родительских собраниях ей пришлось выступать четыре раза. Сначала она жутко нервничала, спотыкалась на каждом слове, мяла в руках листы с распечатками, на которых и подчеркнула-то все маркерами разных цветов, и отрепетировала (заполночь, перед тем, как лечь спать, кое-как, с дурной головой). Стоило только подняться со своего стула во втором ряду в актовом зале, выйти перед всеми – почти сотня родителей, четыре класс, множество глаз смотрят на нее, это тебе не дети… ой! Кое-как вымучила, вытолкала из себя выученную наизусть речь, чувствуя, как течет по спине горячий пот, как намокает футболка под толстым свитером, хотя в зале было не жарко, совсем не жарко. Слава Богу, хоть вопросов ей задавать не стали! От облегчения Наташа едва не забыла сказать самое главное – про это самое мартовское тестирование, и на свое место шла на негнущихся ногах, почти не замечая, куда идет. Вот странное дело – сколько раз приходилось ей говорить на родительских собраниях в тех классах, в которых она работала, но никогда она так не дергалась. Почему бы? Но лиха беда начало, а потом стало легче. К четвертому разу ей уже слегка надоело говорить одно и то же, она начала импровизировать, в одном месте удалось даже пошутить – и с удовольствием увидела Наташа улыбки на лицах. Не боги горшки обжигают – вот уж истина.
Все бы оно ничего, но вот сил и времени эти собрания отнимали ой сколько. А их и так не хватало…
Ответ из Оренбурга пришел на удивление быстро - в середине февраля. За всей беготней Наташа совершенно забыла об этом, и когда Сергей как-то вечером выложил из кармана, вернувшись домой, конверт, сильно удивилась, когда увидела адрес отправителя. И тут же вспомнила, вспыхнула радостью и, просияв, обняла мужа, схватила конверт и ускакала в комнату. Ура! Неужели что-то есть? Конверт толстый, листов явно много… скорее, скорее! От нетерпения она рвала бумагу, едва не повредила листы внутри… ну же, ну!
- Что? – к ней подлетел Андрюшка. – Мама, что? Это мне?
- Погоди, мелкий, - машинально ответила она, разворачивая письмо. – Погоди, не лезь… ух ты!
- Мама, дай мне!
- Андрей, подожди, это не тебе… Да не трогай же ты! Погоди… - придется оторваться, парень уже надулся. – Андрюша, иди папе помоги, он там будет сейчас пылесосить, без тебя ему не справиться!
- Перевела стрелки, да? – с шутливым упреком спросил Сергей, которому вместо сытного ужина придется теперь идти доставать пылесос. – Ну, спасибо, мамочка Натка, это я тебе припомню…
- Припомню! – просиял Андрюшка и унесся вперед отца в кладовку – сражаться с пылесосом.
Еще несколько месяцев назад мальчик боялся пылесоса больше, чем всех соседских собак, вместе взятых. Когда на выходных они начинали уборку, Сергей пылесосил в одной комнате, а Наташа с Андреем уходили в другую, плотно закрывали дверь и обкладывались игрушками – только на таких условиях малыш соглашался не бояться шума чудовища с длинным хоботом. Мультиков, что ли пересмотрел? А уж если соседи начинали ремонт, то от звука работающей дрели Андрей забивался под диван и затыкал уши, и никакими способами его вытащить оттуда не удавалось. И вот теперь – такая любовь к прежде страшному монстру; при слове «пылесосить» парень несся бегом, садился на пылесос верхом и с видом полководца-победителя восседал на нем, громко распевая «По долинам и по взгорьям», которой научил его дед. И страшно огорчался, когда уборка заканчивалась – а сколько ее было в небольшой «двушке»?
Листов было много, разворачивались они с трудом… ну же!
МВД России, Главное управление министерства внутренних дел… солидно.
«Уважаемая Наталья Александровна!
На ваше заявление направляем архивные справки на семью Курякиных и копии документов из архивных дел на указанные семьи.
Приложение: по тексту, на 9 л., в 1 экз.
Начальник отдела спецфондов ИЦ КУ МВД России по Оренбургской области Т.А.Иванова».
Вот! Вот оно!
Нет. Накормить мужа, выкупать и уложить спать Андрея, закончить все дела (ладно, не все, хотя бы часть). И только потом сесть – спокойно, тихо, налить себе чаю… иначе половину не поймешь, а вторую пропустишь. Отставить нетерпение, даешь выдержку и сдержанность! Надо снять бесстрашного воина с коня-пылесоса и идти разогревать Сережке ужин.
* * *
«… жаль, конечно, Мишка, что мы так и не поговорили, очень уж некстати тебя тогда вызвали. А теперь и подавно ты приехать не сможешь. Все я понимаю и про уборочную, и про «рук не хватает», сам небось недавно там же был. А все-таки жалко. Ну да не в последний раз, надеюсь, еще встретимся.
Еще и потому жалко, что очень я хочу познакомить тебя с Федором. И не только потому, что два моих хороших друга между собой не знакомы. А еще и хочется, чтобы ты на него посмотрел… со стороны, так сказать. Потому что со стороны видно лучше и без прикрас, что ли.
Потому что не пойму я никак, то ли у меня взгляд не тот, то ли Федор правда дурак и сам себе могилу роет. Сам ведь, понимаешь?
Ну да ладно.
Ты пишешь, агитируй батю вступить в колхоз. Агитирую, Мишка, агитирую. Со всей пролетарской сознательностью. А он мне – «что, Ванька, давно по хребту дрыном не получал?» Вот и поговорили. Я ведь для него хоть какой взрослый буду, хоть дважды уважаемый на заводе человек – все равно сопляк беспортошный. Так что вы там тоже давайте, сознательность проявляйте, агитацией занимайтесь. Вот ведь смех – с другими разъяснительную работу провожу, а на родного отца повлиять не могу… А на заводе-то жмут. Двигают меня по производственной линии; не хвастаюсь, а факт - я уже мастер. Хотят в кандидаты в партию зачислить, а отец у меня – единоличник. Ну куда годится?
Ты пиши мне, Мишка, что там у вас происходит. Я тоже не знаю, когда еще приехать смогу, хотя понимаю, что надо бы. Что-то у отца в последнее время настроения какие-то… пораженческие. Что там у вас вообще творится?»
Из письма И.Курякина другу, г.Старосельск – дер.Нагорное, август 1933.
** *
«Архивная справка.
Курякин Степан Карпович, 1870 г.р, уроженец деревни Нагорное Старосельского района, до выселения проживал по месту рождения с семьей в составе: жена – Иванова Мария Федоровна 1880, сын – Иван (1911), дочь – Галина (1917), сын – Сергей (1921), дочь – Анна (по другим документам – Анастасия, 1922).
Протоколом расширенного заседания Нагорновского сельского совета с участием всех членов колхоза от 25.01.1937 семья Курякиных признана кулацкой и подлежащей выселению по второй категории. Семья была выселена в труд.ссылку в Оренбургскую область.
В соответствии с протоколом №15 от от 21.01.1937 заседания Краснореченской Тройки ОГУПУ гр.Курякин С.Ф. приговорен к расстрелу по ст.58-10 ч.1 УК РСФСР.
За период нахождения в трудовой ссылке в составе семьи произошли следующие изменения:
Сын Иван – сведений о месте его нахождения в деле нет.Дочь Галина – выбыла из состава семьи в 1945 году по браку.Сын Сергей – умер 9 ноября 1938 годаДочь Анна (Анастасия) – выбыла из состава семьи в 1948 году по браку, однако место жительства не меняла. Освобождена с учета спецпоселения 24 сентября 1953 года. Справка составлена на основании документов архивного дела №12332, хранящегося в ИЦ ГУ МВД России по Оренбургской области…»
Ничего так себе. Наташа положила листок на стол и посмотрела в окно. Солнце пробивалось сквозь замороженное стекло, грело руки, падая на письменный стол. Лю-бо-пыт-но. Мальчик Сергей умер, рассказывала мама, двух своих бабушек – бабу Галю и бабу Аню – она помнит. А сын Иван откуда взялся?
Не этот ли неизвестный с фотографии, вернее, с двух фотографий – семейной и той, на которой он с девушкой? Но почему мама ничего не знает? И почему ей бабушки ничего не рассказывали?
Рано умер?
Воевал на фронте и погиб?
Интересненько, интересненько!
Ну-ка, что там еще в других документах есть?
«Протокол заседания президиума Нагорновского сельсовета с участием всех членов колхоза, состоявшееся 25 января 1937 года…» так, список этих членов сельсовета, имена председателя собрания, дальше, дальше…. Повестка дня: выселение кулачества за пределы области… Ага.
«До революции кулак Курякин арендовал землю 10 га у бедняков на кабальных условиях: у Иванова, Мишенина, Кузнецова. Применял сезонный наемный труд, имел постоянного батрака Варенникова. Имел постоянно 4-6 лошадей, 5 коров, 30 голов овец, имел стадо. Отправлял старшего сына учиться в город за счет денег, вырученных от продажи хлеба односельчанам в неурожайный год.
После революции у кулака Курякина осталось хозяйство. В колхоз вступать отказался. Арендовал землю, применял сезонный наемный труд. Содержал одного батрака. Торговал хлебом, имел стадо овец 40 голов, 2 лошади, 4 коровы. В 1919 голодном году купил у соседа-бедняка Мишенина дом на кабальных условиях за два пуда пшеницы. Приобрел молотилку. В 1930 году отправил сына в город для продолжения образования.
Курякин вел подрывную работу среди крестьянства, склонял их против Советской власти, вел активную агитацию против колхоза. Жена Кулака Курякина всячески потворствовала этим беседам и также выражалась против существующего строя в кругу семьи. Кроме того, на ферме, где он работал скотником, выявлена большая недостача кормов на зиму. Имел авторитет в кругу зажиточных крестьян-кулаков деревни. Несмотря на то, что сын Курякина, уже отделившийся от отца и живший в Старосельске, неоднократно убеждал его порвать с единоличниками и пересмотреть свои убеждения, он не согласился и продолжал подрывную деятельность.
В 1936 году Курякин принял участие в контреволюционном заговоре с вовлечением в него единоличников деревни Нагорное и соседних деревень и был арестован 12 октября 1936 года. В январе 1937 года гр.Курякин приговорен к расстрелу, и приговор приведен в исполнение.
Постановили: семью Курякиных как кулацкое хозяйство и опасных для власти выселить по II категории за пределы области….»
М-да.
Не этот ли сын, который в город уехал, и есть Иван? И он ли на фотографии?
Ладно, что тут еще есть? Сложно читать – ксерокопии не с печатных листов, а с рукописных, почерк у того, кто это все писал, отвратительный, да и не читаются уже некоторые слова – видно, оригиналы от времени выцвели. Сложно поверить, что вот это -настоящие документы, что они были и есть на самом деле, и люди, о которых идет речь, - живые, они были… и был прапрадед Степан Курякин, и был он кулаком, батрака имел и коров, и в голодный год купил у какого-то бедняка дом за два пуда хлеба… И даже если он – твой предок, ты все равно отстраненно, словно о чужом, понимаешь, что – не прав. И тень его поступка… ложится на тебя? На тебя-то почему?
Сзади неслышно подошел Сергей, обнял жену за плечи, поцеловал, отогнув ворот футболки, в шею, в участок теплой кожи, не прикрытый поднятыми наверх и сколотыми заколкой-«крабом» волосами.
- Ты почему не ложишься? Поздно уже…
Наташа, не оборачиваясь, закинула руки, обхватила его сзади.
- Читаю…
- Что это? – Сергей потянулся к бумагам. – Можно?
- Можно. Это вот то самое, о чем я тебе рассказывала, помнишь? Мне пришел ответ из архива.
- Ух ты, как быстро! – удивился Сергей. – Молодец ты какая… И как? Что узнала? – он переворошил листы. – Надо же… и что нашла?
- Много интересного, - Наташа обернулась к нему, встала, обняла. Прижалась к мужу, спрятала лицо на его плече. Вдохнула знакомый запах, чуть-чуть - геля для бриться, чуть-чуть – стирального порошка от домашней майки, запах его волос и кожи… самый любимый на свете, привычный, родной запах.
- Знаешь, они были кулаки…
- Ну, логично, - Сергей уткнулся носом в ее волосы, легко дунул ей в затылок. Руки его тихонько гладили ее спину. – Иначе бы не выслали. А подробности?
- Пока не очень много… Сереж, ты знаешь… этот товарищ, который мой пра-пра… короче, Степан – он в голодный год купил у бедняка дом за два пуда хлеба.
Сергей чуть отстранился, заглянул ей в лицо.
- И что?
- Ну… - Наташа неловко усмехнулась сама над собой. – Его это не красит.
- Натка… - Сергей опустился на диван, потянул ее за собой. Наташа села, опять прижалась к нему. – Ты все прочитала, что там есть?
- Нет, что ты… там много еще.
- Ну вот. Откуда ты знаешь, что и как оно там было? Может, он этого бедняка от смерти голодной спас? Правды мы ведь все равно не узнаем. Ну и потом, даже если и так – ты-то здесь при чем? И кстати, ты нашла что-нибудь про то, что искала?
- Да ни при чем я, конечно, - вздохнула Наташа. – Просто… подумалось… А про это – я же не все еще посмотрела, пока только поняла, что у этого Степана было все-таки два сына. Про одного мама рассказывала, он умер маленьким, а вот про второго тут невнятно так – кажется, уезжал в город учиться, - она оживилась, заговорила быстрее и увлеченнее. - И непонятно, что с ним потом было – тут написано: «местонахождение неизвестно». То ли уехал, то ли умер, то ли еще как. Я всегда думала, что у этой Галины, которая мамина бабка, был только один брат. Серег, как ты считаешь, а? У меня как-то голова соображать уже отказывается...
- Натка, - попросил Сергей, - давай-ка спать. Честное слово, глаза слипаются. Я тоже сейчас соображаю плохо. Поздно уже, завтра дочитаешь. И не бери в голову всякую чушь… помнишь, что я тебе рассказывал? Все беды от недостатка информации. А у тебя ее пока нет, поэтому погоди переживать. И – уж прости – никогда целиком не будет. Просто потому, что – сколько там лет прошло? семьдесят? – короче, или глубоко копать, но и то не факт, что раскопаешь, или забить. Я предлагаю второе, - он поцеловал ее. – Пойдем баиньки, а? Время к полуночи…
- Да все я понимаю, - Наташа потерлась о его щеку щекой и вскочила. – Вот кстати – у меня урок же завтра в восьмом «А» - можно им рассказать, интересный разговор получится. Правда? – она бросилась к ноутбуку и лихорадочно защелкала мышкой.
- Это не лечится, - вздохнул Сергей, тоже поднимаясь с дивана. – Медицина бессильна, пациент скорее мертв, чем жив. Нат, пойдем, а?
- Нет, - мотнула она головой, не отрываясь от экрана. – Мне поработать надо еще… Сереж, маленько, а?
- Пациент окончательно педагог, - констатировал он, складывая брошенный на диван плед и убирая диванные подушки. – Точка, диагноз обжалованию не подлежит.
* * *
Из протокола допроса:
«- Вопрос: в каких отношениях вы с гражданином Муромцевым Федором Андреевичем?
Ответ: ну… если можно так выразиться, он мой учитель, что ли.
Вопрос: поясните, что это значит?
Ответ: Федор Андреевич – руководитель литературной студии «Заря», в которую я вхожу уже три года.
В: Что вы можете сообщить об этом человеке?
О: Ну… парень как парень. Хороший вроде человек.
В: Подробнее!
О: Живет с сестрой. Не женат. Пишет прозу, насколько я знаю. Вроде занимается переводами.
В: Что значит «вроде»?
О: Ну, насколько я знаю, он переводит иностранных авторов и отправляет это в разные журналы
В: Каких именно авторов? Разрешены ли они советской цензурой? В какие журналы?
О: Честное слово, не знаю. Не спрашивал.
В: Отношение Муромцева к Советской власти?
О: Да мы как-то не говорили об этом…
В: О чем же вы разговариваете?
О: О литературе. Федор Андреевич рассказывает нам о русской классике, читает стихи поэтов разных. А потом мы по очереди читаем свои произведения, обсуждаем их по кругу.
В: Что вы можете сказать об отношении Муромцева к пролетарским поэтам?
О: Ровное и положительное, я думаю. До Маяковского мы еще не дошли, изучаем стихи прошлого века. Демьяна Бедного тоже пока не трогали. Да и все равно не каждый раз читаем чужое. Бывает, Федор Андреевич нам всякую теорию рассказывает: как правильно писать, про композицию вот всякое, основы стихосложения. Очень интересно!
В: Не слышали ли вы от Муромцева негативных высказываний или критики существующих порядков?
О: Не слышал.
В: Насколько нам известно, вы регулярно возвращаетесь домой вместе. Неужели ни о чем не разговариваете? Вы достаточно грамотный политически товарищ, вам должно быть это нетрудно, подкидывайте подходящие темы – и дело пойдет.
О: Не то чтобы регулярно… так, несколько раз вместе шли, вот и все.
В: Бывали вы у Муромцева дома?
О: Был несколько раз.
В: Не замечали ли запрещенных цензурой книг?
О: Книг у них очень много. Я не присматривался.
В: Чем занимается Муромцев в нерабочее время?
О: Разным. В основном, пишет. Ну, или сестре преподает…
В: Что именно?
О: Видите ли, его сестра пыталась поступить в университет, а ее не приняли. Вот он ее дома и обучает.
В: Из ваших слов, товарищ Курякин, следует, что методика преподавания отличается от той, что принята в советских учебных заведениях?
О: Я там не был, не знаю.
В: И вопрос еще: чему именно учит Муромцев сестру?
О: Я не знаю. Он просто сказал, что дает ей уроки, вот и все. Я не присутствовал…»
Из протокола беседы с гр.Курякиным И.С., Пролетарский районный отдел ГПУ, Старосельск, 16 декабря 1933.
** *
Потом, оглядываясь на те недели, Наташа обнаружит, что не может вспомнить почти ничего, совсем мало что. Ни событий, ни мыслей, ни слов – только одно общее ощущение унижения, безнадежности и отчаяния. Словно лошадь или собака, несправедливо наказанная хозяином, но знающая, что деться ей некуда, и до конца жизни будет только одна и та же ходьба по кругу, пинки, тычки… и ни капли солнца.
Наверное, все это было не так. Вероятнее всего, не так. Оставались же в ее жизни муж и сын, Эвка и мама, дети на работе… да даже зима в тот год выдалась светлой и яркой, больше солнечной. И были, конечно, деревья в инее, и утренник, посвященный Восьмому марта, у Андрея в садике, и его открытка – кривоватый букет из цветной бумаги. Была молчаливая, незаметная, но такая дорогая поддержка Сергея… порой ей даже плакать хотелось от счастья и вины, когда дома, вернувшись с работы, встречала горячий ужин, пусть даже это были сосиски с макаронами; когда Сергей мужественно шел купать и укладывать ребенка, чтобы дать ей поработать; когда прижимал ее к себе ночью и шептал ласковую чепуху, если она не могла уснуть. И даже мама звонила чаще, чем обычно – видно, что-то такое слышала в голосе Наташи, что настораживало ее, уж кого-кого, а дочь Мария Сергеевна знала хорошо. Все это было. И уроки были, и даже проверочные контрольные за третью четверть ее самый проблемный 7 «Б» написал на удивление хорошо. Нет, снаружи все было почти нормально, если не считать почти вдвое увеличившейся нагрузки. Но вот внутри…
Откуда оно взялось, это ощущение униженности и бесправия? От того, что на нее взвалили работу в объеме, фактически равную ее нынешней? От необходимости тащить этот воз в одиночку? Да, пожалуй. Не у кого было попросить помощи. Директору и завучам было все равно, равнодушное «Договаривайтесь, ищите сами» разливалось в воздухе. А поди найди дурака, который вот так, за здорово живешь, впряжется в воз, который никому, в сущности, не нужен.
Этот воз правда был никому не нужен. Если бы Наташа видела, что то, что они делают, действительно станет важным и поможет ну хоть кому-то! Пожалуй, она бы тащила его в одиночку, не жалуясь, сцепив зубы, пусть даже падая от усталости. Не возмущалась же она и не роптала, когда ночами сидела над планами уроков, думая, как сделать так, чтобы хоть что-то дети услышали и поняли. Рылась в интернете, скачивала и переделывала презентации, искала аудиозаписи к своим урокам литературы, в свободное время (которого почти не было) решала демо-версии ОГЭ по русскому, потому что знала – ее восьмиклассникам сдавать экзамен на следующий год. Это все – правильно, нужно и… истинно, что ли, а как еще сказать? И затраты сил здесь значения не имеют.
Но вот это бесполезное тестирование в день выборов… Бесполезное, несмотря на громкие слова, которые им говорили на городских совещаниях. О детях забота, да-да. Присутствие родителей с паспортами обязательно, в один день с выборами, проект по всей стране… Шанс узнать свое будущее - ха! Все можно было бы сделать иначе, проще и легче, спокойнее, без всей этой паники, беготни и торжественности. И родителям сколько мороки – ведь далеко не все смогут проголосовать здесь, многие их дети учатся совсем не по месту прописки, да только кому объяснять это...
В день выборов школа должна была провернуть огромное действо, иначе не скажешь. Кроме большого концерта, в котором принимали участие почти все средние и старшие и который уже традиционно проходил на каждые губернаторские или президентские выборы, должно было быть еще много чего. Турнир по волейболу для родителей пятиклассников (Наташа в глубине души хихикала и благодарила судьбу, что ее сын еще маленький). Конкурс «А ну-ка мамы» для начальной школы (по десять человек родителей из каждого класса). Проект по защите окружающей среды; что там и кто делал, Наташа не особенно вникала - что-то про благоустройство прилегающей к школе территории. Дело, конечно, нужное, только зачем так срочно? И как это будет выглядеть в марте? Родители с совочками среди мерзлых луж и нерастаявших сугробов?
И эта ее, прости Господи, профориентация. Три сотни детей, которых нужно будет куда-то посадить и обеспечить ручками, бумагой, а родителям дать возможность записать свои паспортные данные и заполнить (еще одно новшество!) согласие на тестирование их ребенка. Ну ладно, пусть не три сотни зараз, а сотня, для каждой параллели отводится свое время.
И все грандиозное празднество предполагалось организовать на крошечном пятачке «актовый зал – холл – столовая - спортзал». Второй и третий этажи будут закрыты, а в кабинетах первого устраиваются залы для голосования, на входе в каждый стоит охрана, камеры, все дела... Туалет – две крошечных кабинки в спортзале. Раздевалки – две там же. Гардероб – в холле, а холл занят столами с бумагами, выпечкой из буфета и еще Бог знает чем. И куда-то нужно повесить плакаты, которые делали всю зиму младшеклассники (читай – по ночам, матерясь сквозь зубы, родители). И детские плакаты с конкурса «Кем быть» – тоже куда-то. И…
И самое мерзкое, что все все понимали.
Понимали завучи, понимал директор, хоть и делал вид, что всей душой за. Понимали те тетки из администрации и методцентров, которые сладкими голосами расписывали им нужность и важность «нового проекта». Понимали родители на собраниях – да, в каждой параллели в обязательном порядке, под роспись всех присутствующих проводились родительские собрания, на которых опять же «озвучивали важность и нужность». Понимали, кажется, даже дети, которых теперь Наташа обязана была агитировать, завлекать, приглашать. На прямой вопрос девочки-девятиклассницы (Наташа ничего не вела в этом классе и не знала ее имени) «А зачем это надо?» она не нашлась, что ответить. Потому что на языке вертелось исключительно непечатное.
Темное, низкое небо висело над ее головой, давили тяжелые тучи, тяжестью своей и холодом прижимали к земле.
В один из дней, возвращаясь с работы, она ехала в маршрутке и бездумно листала электронную свою «читалку», которую в последние месяцы всюду таскала с собой. Хваталась за книгу в любую относительно свободную минутку, чтобы хоть немного отвлечься. Выбирала что-то, над чем можно от души похохотать… ни на что серьезное сейчас сил не хватало. А чаще вообще перечитывала уже перечитанное, относительно «легкое», чаще всего – детское.
Так ей однажды попался Катаев.
«Белеет парус одинокий» Наташа знала и любила с детства, даже больше, чем «Сына полка», которого они «проходили» в школе на «внеклассном чтении» – тогда еще существовало такое. В детстве она имела обыкновение, если уж понравилось что-то, читать подряд все книги автора – то ли в надежде найти что-нибудь такое же яркое и хорошее, то ли просто – чтобы снова окунуться в атмосферу. Что такое авторский стиль писателя, она смутно понимала уже тогда – вот его и искала. «Хуторок в степи» ей, помнится, не очень понравился – революции там было немного, так… и все эти «взрослые» поиски правды не то чтобы не увлекли, а как-то не зацепили. А теперь, сама не зная, зачем, все-таки скачала…
Читала – и смеялась. Иногда весело и заразительно, но чаще – горько, «смех сквозь слезы», что называется. Сколько там лет прошло – сотня? Да, пожалуй, не меньше. Что-то изменилось? Да ничего.
Один абзац заставил ее замереть – и сидеть так несколько секунд, хохоча и кивая, смахивая пальцами выступившие от смеха слезы. Благо, шел урок, в учительской никого, кроме нее, не было, некому было обернуться недоумевающе, спросить «Ты чего?», пожать плечами… И несколько раз перечитала эти фразы, смеясь и восхищаясь талантом – спасибо вам, Валентин Петрович! – и жалея от всей души, что не «проходят» сейчас его по литературе, эх, «не проходят». Нет, детям своим она обязательно расскажет на факультативе.
И, может быть, они даже поймут. Пусть один-двое…
Например, Никита Каледов… этот – оценит точно.
«Первый раз в жизни он ясно понял то, чего раньше не мог или не хотел понять: нельзя в России быть честным и независимым человеком, находясь на государственной службе. Можно быть только тупым царским чиновником, не имеющим собственного мнения, и беспрекословно исполнять приказания других, высших чиновников, как бы эти приказания ни были несправедливы и даже преступны»...
И разве это не правда?
Работай! Работай и не думай, не смей рассуждать, и размышлять тоже не смей, еще чего выдумал – собственное мнение! Кому оно тут нужно, твое мнение? Ты – винтик, крошечная песчинка, и если маховик государственной службы затянул тебя однажды, то единственный способ не оказаться раздавленным, растертым в порошок – забыть о том, что ты человек.
Как в армии – «Нам не нужно, чтобы было чисто. Нам нужно, чтобы вы задолбались». В идеале – ни секунды свободной, чтобы ни одна крамольная мысль не проникла в голову. Куда уж нам до честности и независимости, где нам рассуждать, справедливы или нет приказания – успеть бы двадцать пятый час в сутках найти, а лучше – двадцать шестой. Что? Тебе противно?! Ах, у тебя есть время что-то понимать?!! Ничего, исправим!
Какой объем работы нужно было провернуть ради одного-единственного дня выборов!
Провести в школе конкурс плакатов? Читай – найди классных руководителей да попроси, чтоб в своем классе хоть один нарисовали. А у них своей работы полно, они на тебя волчьими глазами смотрят, потому что закопались по уши, и уши даже не торчат.
Провести конкурс видеороликов про это же? Тоже – смотри выше, купайся в волнах усталой ненависти «как же вы все нас достали!» Кому объяснять, что она сама такая же подневольная?
В каждом классе провести родительские собрания про «нужность и важность»? Придется делать «три пишем – два в уме» – желающих выступить перед родителями и без тебя хватает, поэтому скажешь пару слов про выбор будущей профессии, а в остальном - вопросов, которые надо обсудить, предложить, высказать, отругать и наказать, хоть отбавляй, у девятых классов вообще экзамены на носу. Но ведь на каждое собрание Наташе нужно прийти, а для этого – куда-то деть вечером Андрюшку, да час на дорогу до школы и обратно, да еще дважды это выпадало на ее единственный в неделе свободный день… спасибо, Ирина Васильевна и Виталий Андреевич, как всегда.
В каждом классе занятие по той же самой профориентации? Двенадцать классов, двенадцать раз. Опять три напишем, а два в уме – приди на какой-то урок да минут на десять речь закати… только перед этим подумай, что именно скажешь, чтоб самой не стыдно было от вранья, да чтоб от детей потом глаза не прятать. Ладно, в седьмых и двух восьмых у тебя уроки есть – а в тех, где нет? Договорись с учителями, на чьи уроки ты собираешься, программа-то у всех жесткая, кому надо свои часы под всякую ерунду отдавать. И собственное расписание, между прочим, тоже учти, у тебя все-таки 30 часов. Ладно, у седьмых и у двух восьмых можно свои уроки занять. А девятые? Морока.
И – отчитайся по этому всему. То есть вот сядь и напиши, на какую тему, в каком классе и в какой день ты что-то провела. И плакаты предоставь. Отвези в методцентр, ножками, ножками, на другой конец города, в свой выходной, потому что они работают до пяти, а твой рабочий день – до половины седьмого, а они жестко установили сроки – всего три дня, а в два из них ты никак не успеешь. И отчеты принимают только в бумажном виде, за подписью директора… и их надо еще сделать, потому что своего компьютера у Наташи на работе нет, в компьютерных классах все занято с утра до вечера, разве что дома ночью сидеть… В век развития информационных технологий электронную почту задействовать нельзя - потому что «ну вас же сотня школ, я что, все ваши бумажки распечатывать должна?».
И свою-то работу, прямые обязанности, уроки и тетради тоже ведь никто не отменял.
Нет, наверное, Наташа чего-то не понимает в жизни. Наверное, где-то в других школах работают энтузиасты, которые занимаются вот этим вот Важным Государственным Проектом по зову сердца. И делают искренне, и дети им верят. Ей – не верили. Отстраненное равнодушие в глазах детей (в лучшем случае – ура, физики не будет, приходила русачка, трындела про выбор профессии!). Такое же равнодушие, приправленное страхом, что вот сейчас все это свесят на них, ожесточенная готовность обороняться и орать, чтобы сбросить ненужный воз, - на лицах учителей. Сладкоголосые медовые фразы от дам из управления образования и городской администрации, одинаковые, набившие оскомину.
- Наш проект, - в очередной раз на очередном совещании пела, приятно улыбаясь, очередная пышная дама из управления образования, - никоим образом не приурочен к президентским выборам и не связан с ними. То, что он проходит именно восемнадцатого марта – совпадение. Настраивайте на это и детей, и родителей.
Верила ли дама сама в то, что говорила?
- Разумеется, все это строго добровольно, - уверяла другая дама, уже из методцентра. - Участвуют только желающие. Но вы должны понимать, что таких должно быть как можно больше. Явка – не меньше 70 процентов от параллели.
Глухое молчание висело над головами сотни сидевших в зале учителей, завучей, психологов. Также же тяжелое, как общая усталость и отвращение. Все ближе была весна, все длиннее становились дни, сияли под солнцем и снег, и деревья, потоки света лились на лица, на одежду, запутывались в волосах. Но вечера все еще оставались длинными и темными – такими же, как эта темная усталость, как чернота неба, как темные голые ветки.
Фальшь, фальшь, фальшь...
Каждый выживал в одиночку.
На свои уроки, на радость тех, кому интересно, не хватало времени. Андрей по вечерам цеплялся за мать, требуя внимания; видно, маленьким своим умом понимал что-то или просто чувствовал, что ей – не до него, и протестовал, требовал живую маму! Сергей хмурился, но молчал, просто взял на себя почти всю домашнюю работу – уборку, стирку и глажку белья, за ней оставил только кухню, да и то посуду безропотно мыл сам. Все реже подшучивал над женой «хорошо быть мужем педагога – это почти как с капитаном дальнего плавания», и Наташа понимала, что он, конечно, терпит-терпит, но надолго ли?
И у мужа хватало своих забот. Их «строй-монтаж-контору» реорганизовывали, объединяли с соседним трестом под началом более крупного «монстра» - областной строительной компании. Чем обернется это дело для простых рабочих, никто не знал, но слухи, что половину народа посокращают, ходили еще с осени. Сергей, мастер ремонтной бригады, не пенсионного возраста, с высшим образованием, мог, конечно, сокращения не бояться, но… мало ли что, все под Богом ходим. Поэтому пропадал на работе сутками, про выходные после «вахт» забыл – в эти дни уходил на работу с утра и возвращался хорошо если к обеду. Хорошо хоть, не каждый день, и это позволяло как-то выкручиваться с Андрюшкиными простудами, но сил ему это не прибавляло. Поэтому Наташа старалась не дергать мужа своими проблемами и о своих рабочих заморочках говорила вскользь.
Но в тот день - не выдержала. Вернулась домой (половина «свободного дня» понедельника псу под хвост), бросила сумку на диван… и расплакалась.
Сергей сидел за компьютером в наушниках и не сразу заметил возвращение жены. Против обыкновения, он был дома один – Андрюшка уже неделю ходил в садик, чем родители втихомолку гордились и нервно поплевывали через левое плечо: обычно такое долгое затишье на переднем крае сыновних болезней означало, что вот-вот грянет артподготовка в виде соплей и кашля, а затем и настоящая атака, спасибо если с невысокой температурой и без астматических приступов. Наташа с Сергеем каждое утро складывали пальцы крестиком и каждый вечер выдыхали – славатеГосподи, еще один день прошел... Если вообще хватало сил выдыхать после работы. Они уже забыли, когда вдвоем выбирались куда-то – пусть даже в ближайшую кофейню после работы, что уж там говорить о кино, о театре, которые, правда, Сергей показательно не любил, или даже о поездках за город.
Но, видимо, всхлипы ее он услышал, сдернул наушники и с удивленным сочувствием посмотрел на нее.
- Ты что? Что случилось?
А она плакала и не могла остановиться. Так мерзко и гадко было на душе, словно чем-то зловонным измазалась, коричневым и мерзко пахнущим, вся – с ног до головы.
- Мерзко, - всхлипывала она. – Мерзко, Господи, как мерзко! Я себя чувствую, как… дерьма наевшейся. Противно!
Сергей дал ей выплакаться, молчал, гладя ее по лицу, по волосам, сминая прическу, по рукам. Когда она затихла и, вытирая глаза, вздохнула прерывисто и улыбнулась ему: все, прости, я уже все, - встал, прошелся по комнате. Снова сел на диван рядом, поцеловал ее ладонь.
- Наташенька… может, тебе лучше уволиться?
Наташа, как маленькая, еще раз потерла глаза кулаками – и ошеломленно глянула на мужа.
- Ты что такое говоришь? Зачем? Куда?!
- Мало ли куда. Найдешь.
- С чего ты взял? Зачем??
- Натка, - он снова взял ее за руку. – Я как-то не особенно вникаю в твои рабочие приколы, уж прости, но то, что ты рассказываешь… Вот смотри. Есть ты – и есть система. В данном случае – система образования. Которую не сломать, не переделать, которая стояла и будет стоять очень долго. И ты с ней ничего не сделаешь, Наташ, хоть разорвись от злости, хоть слезами залейся. Понимаешь?
- Все я понимаю! – с отчаянием выкрикнула она и швырнула вышитую подушечку. – Все! Просто… Сережка, как же это погано все! Вранье, лицемерие, унижение, все эти улыбочки и «все для вашего же блага»! Если бы хоть не так открыто, не так нагло в глаза, не так… концентрированно, что ли. Если бы хоть не врали в лицо! Если бы хоть от кого-то, хоть капелька какой-то помощи… - она опять заплакала и не могла остановиться.
- Натка, - он прижал ее к себе. – Наташка, дурочка моя! Да ты же не первый год работаешь. Почему именно теперь так психуешь? Раньше, что ли, не видела?
- Не видела, - она вытирала ладонями мокрые щеки. – Это не так было! Не так сильно, не так нагло… да тьфу! Да я же перед декретом же работала, не так же все было!
- Наташ, послушай меня, - Сергей выпустил ее, сцепил пальцы на колене и вздохнул. Наташа знала уже эту его привычку вздыхать вот так перед чем-то, что было для него действительно важно. Заговорил уже без улыбки, сумрачно: - Школьная система – это та же машина. Система не плоха и не хороша, она такая, какая сложилась. Ей плевать на тебя и твои, прости, идеалы, взгляды, убеждения и все такое. Понимаешь?
- Да…
- Поэтому возмущение твое ничего не даст никому. Ты не переделаешь это все, хоть завозмущайся. Ну, или это тебе надо революцию устраивать, - он улыбнулся. - И у тебя два варианта, как мне кажется. Или приспособиться, то есть принять их правила игры - для себя принять, глубоко, прошивку новую поставить, сказать себе: «Я работаю – так». Но тогда – учись отгавкиваться. Требовать свое, показывать зубы, стоять за себя… и, кстати, отрастить пофигизм и научиться на что-то забивать, не тащить то, что тащить не должна. Или уходить сразу, пока есть еще возможность и силы найти другую работу. Если примешь – сможешь работать более-менее спокойно… но учти, можешь стать такой, как эти все твои тетеньки и методисты. Если будешь так воевать по каждому случаю – или уйдешь, или сломаешься. Тебе какой вариант нравится больше?
Он нечасто говорил вот так – сумрачно, не пряча в усах недобрую усмешку, без обычной ласковости в голосе. Наташа уже привыкла, что почти все он перемежает шутками и подколками – притом, с совершенно серьезным лицом и полным отсутствием смеха в голосе, что и веселило больше всего, – и никогда не обижалась сама, а наоборот с радостью подхватывала. Общение их иногда напоминало или дом сумасшедших, или двух неприятелей – но эти их подковырки и приколы доставляли обоим огромное удовольствие. А вот так, жестко и холодно, Сергей разговаривал очень, очень редко.
Под пристальным его взглядом Наташа поежилась.
- Не знаю, - ответила тихо.
Сергей вздохнул, потер затылок.
- Я вот тоже не знаю. Почему и говорю тебе – увольняйся. Не знаю, чего хочу больше: потерять на какое-то время твою зарплату или потерять жену.
- Почему…?
- Потому что я люблю тебя. Со всеми твоими закидонами и заскоками люблю. А ты, уж прости, сгоришь нафиг, если будешь так бунтовать против каждой дуры и каждого идиотизма. Ну, или превратишься в склочную стерву, у которой «два мнения – мое и неправильное» - а я все-таки тебя люблю, а не ее, как ты понимаешь. Есть, конечно, вероятность, что сможешь остаться и работать, не меняясь внутри, но… по-моему, так бывает очень, очень редко. Много ли в школе по-настоящему хороших учителей, которые… не выгорели? Которые проработали десять лет и не возненавидели детей и себя? Я несколько таких знаю, но их же по пальцам пересчитать! Моя мать смогла. Но она, знаешь, та еще танк, она и наехать может, да и вуз, по-моему, все-таки не школа. А ты? Для этого нужны силы, Наташ, очень большие силы. И внутренняя выносливость, и… стержень. У тебя – не знаю, как насчет стержня, но сил-то хватит?
- Не знаю… - еле слышно прошептала она.
- Вот и я не знаю. А терять тебя – не хочу и боюсь. Мне жена нужна, живая и нормальная, – он погладил ее по голове, словно желая смягчить резкость слов. – А некоторому мелкому товарищу – мать. Так что – может, лучше уйти, а?
Наташа высвободилась из его объятий, вскочила, тоже прошлась по комнате, снова опустилась на диван.
- Куда я уйду, Сережка, куда? Ты же сам говоришь, что у вас на работе все ненадежно. А у меня все-таки двадцать пять каждый месяц есть… немного, но хоть что-то. Где я нужна с такими постоянными больничными? Хотя бы пока мелкий еще мелкий… Может, потом станет лучше?
Сергей тоже встал. Отошел к окошку, постоял, задумчиво глядя куда-то на соседний дом, опять повернулся к ней.
- Ты работаешь в школе шесть с лишним лет. Ладно, минус три года декретных. То, что я из твоих рассказов вижу… лучше – не становится. А вот хуже – будет легко. Я все понимаю, конечно, любимое дело - великая сила. Но спасать мир – это не для одиночек, и… вот по большому счету - кому и зачем сейчас нужно то, что ты делаешь? Кому нужна жертва твоя, твои бессонные ночи? Вот если без этих вот лозунгов вашей Васильевой, Медведева и президента, а?
- Ты думаешь, где-то не так? – усмешка хотела стать язвительной, а получилась беспомощной и горькой. – Думаешь, в частном секторе иначе?
- Нет. Но там, если уж имеют тебя, то, - он блеснул улыбкой, - за это, случается, платят.
* * *
- Мама! Мама, я теперь индеец! Я вождь индейского племени!
- Угум…
- Мама, я решил! Я буду вождь, а папа – шаман. А ты – жена индейского вождя. Ты будешь вождиха! Или нет… вождица!
- Андрюшич, я работаю. Сережа, забери его, пожалуйста…
- Я забрал, мы индейцев вырезаем из картона. Мелкий, иди сюда!
- Мама, ну ты только послушай!
- Ну?
- Я придумал - ты будешь индейская кухарка!
- Че-го? Ну, спасибо тебе, сын. Очень почетная должность, да.
- Мама! Ну индейцы же не могут воевать голодными!
** *
В присланных из архива бумагах оказалось немало любопытного.
Например, оказалось, что из Оренбургской области, куда выслали Курякиных, дважды делали запрос по прежнему месту жительства, то есть в сельсовет Нагорного – выяснить, куда же подевался старший сын Степана. Теперь Наташа знала его имя – все-таки Иван. Но это было все, что удалось узнать точно, без вымысла и догадок: он все-таки был. В одном запросе была указана даже дата его рождения – 1911 год. И – все… На этом факты заканчивались, начинались предположения.
Все остальное казалось не таким интересным. Да, жили в ссылке; еще один раз подвергались административному наказанию в виде трудовых работ и лишения части имущества – непонятно, за что, написано, что «за противоправную деятельность», а так – кто уж его знает, что там было. Не шпионы же они были, право – мать с двумя дочерьми, уже, правда, взрослыми, дело было в конце войны, но кто его знает? Может, норму работы не выполнили, или «контрреволюционные разговоры» вели – неясно. Что там еще могли натворить эти женщины, одна из которых была уже немолода?
И чем дальше, тем больше казалось Наташе, что этого Ивана надо найти. Обязательно найти! Не может ведь быть, чтобы совсем затерялся человек? Или может? В той неразберихе до войны и во время нее, да даже и после – может, он сбежал куда-то? Или действительно погиб на фронте? Но семье должны были прислать хотя бы похоронку. Или пропал без вести? ведь ясно, как к таким относились тогда – почти враг народа. Почему же семья, сестры никогда, ничего о нем не рассказывали?
Наташа нашла в интернете координаты деревни Нагорное – почти не надеясь на успех, и очень удивилась, что обнаружила и адрес сельсовета, и даже телефон и электронную почту. Выбрав в «окно» время, позвонила туда… Женщина на том конце провода выслушала ее внимательно, и довольно толково и очень доброжелательно ответила, что документов довоенного времени у них осталось мало, но она постарается посмотреть и чем-нибудь помочь. Посоветовала не ждать их ответа, а написать самой в Старосельский архив или в тамошний отдел МВД – может, они что-то знают?
Ответа из деревни Наташа так и не дождалась. А вот в городской архив и отдел МВД Старосельска честно написала. Правда, не слишком надеялась, что кто-то станет с этим возиться…
Она уже не спрашивала себя, зачем ей это надо. Бывают такие моменты, когда ты и сам себе внятно не можешь объяснить, почему и зачем, отчего да как. Просто понимаешь: надо. Чем-то внутри понимаешь, не головой, не разумом. Словно есть в глубине души маятник, свой собственный компас, прислушавшись к которому, знаешь точно и твердо: это – так. Делать – так. Даже если все вокруг недоумевают и крутят пальцем у виска.
Правда, считать ее сумасшедшей было особенно и некому. Сергей новую затею жены сдержанно одобрял, а больше Наташа никому о своих поисках не рассказывала. Эвке разве что – еще тогда, в самом начале, когда мама прислала ей документы. А больше – кому? Близких подруг у нее, как вдруг выяснилось, и не осталось. Как-то постепенно, за рутиной и суетой, за сутолокой домашних забот, за рабочими проблемами оказалось, что можно не перезваниваться месяцами и не видеться по полгода – и ничего, почти ничего от этого не меняется. «Или мы стареем?» - с грустью думала Наташа. А ведь навскидку могла назвать человек пять, не меньше – таких, кому вроде бы секреты доверяла, и перезванивались регулярно, и сетовали, что вот, мол, времени нет, но надо бы встретиться… и складывались эти звонки в недели и месяцы. И вот поди ж ты - не осталось у нее тех, кому можно было бы без утайки объяснить, зачем нужны тебе эти сведения почти столетней давности. Значит, не те секреты раньше были? Мало ли у кого какие причуды, конечно… но все-таки Наташа не хотела ловить недоумевающие взгляды или – еще хуже – «Заняться тебе, что ли, больше нечем?»
Заняться-то как раз было чем, работа и семейные заботы не оставляли времени даже на то, чтобы читать. Но и письма ведь шли не сплошным потоком и почти не требовали внимания. Раз в две-три недели приходил очередной ответ, а обдумать, куда и что нужно копать дальше, можно было в маршрутке – по дороге на работу хорошо думалось. Или пока идешь к школе, и утренний морозец пощипывает щеки еще совсем по-зимнему. Или пока гуляешь с Андрюшкой… он на качелях качается или голубей гоняет, а ты в это время руки-ноги занимаешь, но голова-то свободна.
Зачем ей это надо, Наташа уже и сама не понимала. Просто знала откуда-то: это – так.
Она даже маме позвонила, когда дочитала до конца все присланное. Мама сначала очень обрадовалась – так сильно, как Наташа от нее и не ожидала, а потом вдруг завсхлипывала по телефону, засморкалась и в паузах между приступами рыданий выдавила:
- Господи… бедные люди, как же они жили тогда! Бедная моя бабуля…
Наташа терпеливо переждала, пока она хоть как-то успокоится, и спросила потом – как бы небрежно, но настойчиво:
- Мамочка, вспомни, пожалуйста: твоя баба Галя точно ничего не говорила о брате Иване? Точно не рассказывала, что был такой? Может, все-таки что-то было?
- Нет, моя хорошая, - мама шумно сморкалась на том конце линии. – Ну, или я не помню… А хотя погоди. Я как-то – маленькая была еще – фотографии с ней разглядывала, увидела вот эту, которую тебе показывала… ну, или похожую какую-то. Спросила, кажется, у нее: мол, кто это. А она нахмурилась этак, губы поджала, забрала ее у меня и ничего не ответила. Я опять: кто да что. А она говорит: «Никто и звать никак». Вот и все, что было, доченька. А зачем тебе это?
- Да так, - неопределенно ответила Наташа, - интересно. А у тебя писем или там еще чего не осталось?
- Да нет же, я же тебе говорила уже. Мы же, когда бабуля умерла, часть бумаг дяде отдали. Маминому брату, он в Казани жил. У него трое детей было, девочки, я в детстве с ними общалась.
- А где они сейчас?
- Ну, по идее, должны в Казани и жить, - неуверенно ответила мама, - если не переехали. Мы не общаемся много лет.
- Почему?
- Родители поссорились после бабушкиной смерти, наследство не поделили, - просто ответила мама, - вот и перестали перезваниваться и переписываться. А я и в детстве с Ланкой и Жанкой не сильно ладила, а Маринка совсем маленькая была тогда. Вот и получилось.
- А узнать их адрес никак?
- Что ты, доченька, сколько лет ведь прошло, - вздохнула Мария Сергеевна. – Я даже их детские письма выкинула давным-давно. Когда-то, правда, пыталась их найти, писала по тому адресу, который помнила, но ответа не было. Может, переехали, а может, отвечать не пожелали, кто знает. Плохо это, конечно, мы ведь двоюродные. А почему ты спрашиваешь? – снова поинтересовалась она.
И Наташа снова ушла от ответа:
- Интересно.
Ладно, решила она, подумав, мы пойдем другим путем. Не получилось в дверь – выпрыгнем в окно. И напишем… куда там еще можно написать?
Она позвонила Эвке.
- Ну ты даешь, подруга, - заявила та, выслушав Наташу. – Докопалась-таки! Ладно. Я особенно-то не знаю, не могу сказать точно, но… вот я бы на твоем месте написала бы в ЗАГС, в городской архив и в архив того предприятия, где этот Иван работал.
- Откуда я знаю, где он работал! Я даже не в курсе, где он жил вообще и точно ли уехал в Старосельск! Это же всего в одном месте сказано, да и то вскользь. Может, и не там вовсе… а вот как бы узнать? Эв, а в те годы, еще до войны, ЗАГСы уже были?
- А куда бы они делись? Люди-то рождались и умирали, их регистрировать надо было. Короче, ты напиши в эти архивы, вдруг что-то ответят? А я еще попробую по своим знакомым поспрашивать. Знаешь, Наташка, лучше всего было бы туда просто самим поехать и на месте поузнавать. Потому что письма-то идут долго…
- Да я и не тороплюсь вообще-то, - хмыкнула Наташа, слегка приврав. Не терпелось ей, ой как не терпелось. Откуда-то появилось четкое понимание, что чем скорее раскопает она эту историю, тем скорее… что? Она не знала. Но… «руки зудели» - вот как можно было назвать нынешнее ее состояние.
- … и могут, кстати, вообще не дойти.
- Ага, Почта России такая Почта России…
- Вот именно.
- Ну, это только летом. И то если удастся пристроить мелкого…
- А вообще, - продолжала Эвка, - лучше всего поискать кого-то знакомого в тех местах. Из старожилов, да из тех, кто еще в доброй памяти. Те, кто там жил, могут на след навести точнее. И можно еще поузнавать, какие в то время в Старосельске были предприятия, и прикинуть, где мог работать деревенский парень, если он правда туда уехал. Хотя вряд ли его без образования куда-то могли взять на хорошую работу…
- В протоколе сказано: «отправлял учиться», - напомнила Наташа.
- Он мог его отправлять просто школу заканчивать. Вряд ли в деревне была десятилетка или сколько там учились в те годы. Скорее, просто начальная школа. Тогда даже в городах не все школы были такие, чаще семилетки. Короче, - заключила Эвка неожиданно, - мутная история с этим твоим Иваном. Не знаю, сумеем мы что-то узнать или нет…
- Мы? – уточнила Наташа, смеясь.
- Да куда ж я от тебя денусь, - с нарочитой безнадежностью вздохнула Эвка.
* * *
«Ты спросишь: с чего это так быстро? А вот так. И смотрю я на нее и понимаю: ничего не надо, только бы она мне улыбнулась. И ведь понимаю, что мы не пара, гусь свинье не товарищ, и знаю, что семья – пережиток прошлого. Но… если спросят меня: что отдашь, комсомолец Курякин, чтобы стала счастлива Катя Муромцева, то отвечу: все, что угодно»…»
Из письма И.Курякина другу, г.Старосельск – дер.Нагорное, май 1934.
** *
- Что же, мамочка, вы так и будете болеть? – врач, совершенно незнакомая, сухая, пожилая, излучала, казалось, одно только недовольство. – Сколько мы можем держать вас на учете?
- Я сама, что ли, на него напрашиваюсь? – возмутилась Наташа.
В этот день прием в поликлинике был утренний, с восьми до одиннадцати, а у Наташи уроки начинались только в половине двенадцатого, так что она сама успевала с Андрюшкой на очередную явку. Сколько, в конце концов, можно сбрасывать больного ребенка на бабушку? В это утро вообще все валилось у нее из рук: сгорела каша, которую затребовал Андрей, она разбила свою любимую кружку (ладно, к счастью!), ребенок устроил рев во время одевания, а на приеме вместо привычной и любимой Ларисы Григорьевны оказалась совсем другая врач- по словам мамочек в очереди, заведующая отделением. Оказывается, Лариса Григорьевна сама сидела с заболевшим ребенком. Жаль, что врачи тоже люди, посмеиваясь над собой, подумала Наташа, и у них тоже есть дети. Ну да ладно, больничный лист ей не нужен, лишь бы запись в карточке сделала… и не забыть попросить направление на физиолечение, что ли – на горло жалуется пацан еще сильно.
И вот кто бы мог подумать, что простая эта просьба вызовет такой резкий всплеск негодования? Ничего себе «Сколько мы можем вас держать?»! Как будто они сами напрашиваются!
- Вы лечиться-то собираетесь или только ради больничного к нам ходите?
Наташа хотела было огрызнуться «Как лечите, так и лечимся», но почувствовала, как горло сдавило слезами. Нет-нет, успокоиться, срочно успокоиться! Если эта очкастая мымра – заведующая отделением… не в том она положении, чтобы сейчас с врачами ругаться.
Не в том положении. Как же ее достало это вечное, непреходящее чувство вины за все – за больного ребенка, за то, что она плохой работник, ужасная мать, отвратительная… плохая, плохая! Если бы она была хорошей, ее ребенок не болел бы так долго и так часто! Наверное, она кутает сына, или слишком легко одевает, или слишком много дает витаминов, или недостаточно дает витаминов, кормит его антибиотиками и «сажает» иммунитет… Господи, будет ли этому конец?
И неожиданное, не знакомое прежде ощущение темной злости, поднимающейся откуда-то из глубины, удивило и напугало ее саму. Захотелось или расплакаться прямо здесь же, или начать кричать, прямо вот кричать – громко, визгливо, как базарная тетка, как хамоватые, наглые мамаши, всегда лезущие без очереди; она всегда сторонилась и терпеть не могла таких. Что же это с ней такое?
-Мы лечимся тем, что вы нам прописываете, - сдержанно ответила она, глядя в сторону.
- Я лично, - ожидаемо завелась врач, - ничего вам не прописываю! Я смотрю ваши назначения. И они мне совершенно не нравятся! Что это за назначение - при вашем кашле этот препарат вообще не показан! Кто вас ведет?
- Лариса Григорьевна, - так же коротко ответила Наташа. – И мы ею довольны.
- Вот-вот, довольны! А потом мы таких деток в стационары отправляем! Нет, я буду жалобу писать на Кузнецову, сколько можно, с ее участка больше всех больных в стационар идут!
- Может, она просто больше внимательна к детям? – не выдержала Наташа.
- Да какое вы право имеете… - начала было врач, но Наташа перебила ее:
- Отдайте нам карточку, и мы уйдем, - она встала и сгребла Андрея в охапку. – Больничный мне не нужен, направление на физиолечение нам даст Лариса Григорьевна, когда выйдет, или платно пойдем. Мы у вас не наблюдаемся и все вопросы будем решать со своим врачом. Всего доброго!
Что-то еще кричала эта тетка ей вслед, но она выскочила из кабинета и только в гардеробе вспомнила, что забыла-таки карточку. Плевать! Ей было уже все равно.
Андрей заболел в конце февраля. Да не просто простудой – сразу ангиной, гнойной, с высоченной температурой и такой болью в горле, что не мог ни есть, ни пить. Увидев вечером в горле у мальчика белые точки, а на градуснике «тридцать девять и три», Наташа даже растерялась. Что делать? Ну что делать? Да сколько же можно, бедный пацан, что останется от его иммунитета, если вот опять антибиотики! Ведь он же просто привыкнет к ним потом – и что будет дальше? Уйти нафиг с этой работы, забрать его из садика и сидеть дома, пока не пойдет в первый класс! Зачем ей такая работа, если цена ее – здоровье сына? Ну, не садовский у них ребенок!...
- Кончай себя накручивать, - устало потребовал Сергей. – Будем решать проблемы по мере… лекарства в доме все есть? Нет? Давай список, я пошел в аптеку, а молоко по дороге куплю.
В одну ночь дело дошло до вызова «Скорой»: тридцать девять и девять не сбивались, несмотря ни на таблетки, ни на свечи. Уксуса для обтирания в доме не было. Немногословные медики деловито вкололи Андрюшке что-то жаропонижающее, посоветовали почаще поить (как, если он глотать не может?), посетовали, что по городу пошла волна ангин у детей – и все как раз вот такие, тяжелые, дождались заветных «тридцать семь и семь» на градуснике и уехали.
Когда мальчик, наконец, заснул, до утра оставалось всего ничего – пять утра. Сергей и Наташа посмотрели друг на друга и, зевая, дружно пошли в кухню – ставить чайник. Через полчаса должен был прозвенеть будильник у него, через час – у нее. Ну и смысл ложиться?
- В семь придет Виталий Андреевич, - хмуро сказала Наташа, следя за туркой и одновременно доставая из холодильника сметану и творог. – Хочешь сырники на завтрак?
- Устроим праздник живота? – пошутил Сергей, зевая. – А знаешь – хочу! И делай побольше – вдруг мелкий соблазнится. И кофе покрепче, - он подошел сзади, обнял жену за плечи. - Наташ… а давай конфеты вскроем? Те, которые в заначке лежат? И кофе свари тот, который нам на Новый год подарили.
- С чего это вдруг? – удивилась Наташа. – Мы же их хотели для врачей оставить или на праздник.
- А просто так! В конце концов, можем мы себя порадовать или нет? У нас целый свободный час, и температура у мелкого спала – давай устроим по этому поводу праздник?
Наташа обернулась, прижалась лохматой головой к его плечу и засмеялась.
- Пир среди чумы?
- Да ладно, не чумы же!
- Знаешь… - медленно сказала она, убирая с лица волосы и поворачиваясь обратно, – а давай! И чумы, да! Просто мне… темно как-то в последние дни. Может, хоть немного светлее станет…
Долго потом вспоминала она – когда держаться больше было не за что, – этот утренний маленький пир. С сервированным по всем правилам столом – вплоть до «парадных» тканевых салфеток, с красивыми чашками, которые обычно доставались только по праздникам, с целой горой сырников, еще шипящих, горячих, немыслимо вкусных, с кофе из только что вскрытой пачки и конфетами из «заначки». Наверное, это казалось таким вкусным еще и потому, что несло легкий налет нереальности. Завтрак в половине шестого утра, когда за стеной тяжело дышит Андрюшка, но есть еще целый час – и этот час наш. Жаль, что на объятия не хватает времени. Завтрак неторопливый – пусть даже впереди целый день беготни и вечер работы, и опять придется сидеть до ночи, и получится ли спать ночью следующей – неизвестно. Завтрак-пауза, завтрак-передышка, завтрак – то, чего так не хватает ей теперь: поддержка. Пристальный и волнующий взгляд мужа, его теплые руки на своих руках, его сожалеющее «Жаль, что времени мало»… и не в том даже дело, не флирт это, а просто – мы вместе. Мы рядом. Нас двое. Я буду с тобой.
Еще четверть часа. Еще десяток минут. Еще несколько секунд – не уходи. Черное ощущение одиночества и беспомощности, давящее на нее на работе, огрызалось, расползалось клочьями, уходило, раскрошенное в клочья этими глазами и руками, этими сырниками и конфетами, этим кодом на двоих: я с тобой. Нас двое.
Громко тикали часы, вкусно пахнул недопитый кофе. Они сидели и смотрели друг на друга. А утренняя темнота за окном вдруг побелела и разошлась – пошел снег. Серебристые февральские нити.
… Наташа очнулась уже на улице – Андрей дергал ее за рукав, а сама она столбом стояла у дверей поликлиники и смотрела куда-то… в общем, куда-то. Что это с ней сегодня? Господи, и времени уже – почти десять, ничего себе! Только-только довести мелкого до дома, скинуть на руки свекру – он должен был прийти к десяти и, наверное, уже топчется у подъезда – и бежать бегом на работу!
Вот ведь кр-р-рыса!
Бежать пришлось на самом деле бегом, и хорошо хоть, маршрутка подошла сразу. Она едва успела – влетела в школу со звонком на перемену, едва хватило времени раздеться в учительской и, схватив кипу тетрадей, подняться на третий этаж. И все два урока провела Наташа на таком же стремительном, внезапно открывшемся дыхании. Быстрее и резче обычного проводила опрос, чуть более размашисто писала на доске и даже строже, чем обычно, ставила двойки и тройки. Пятерок, впрочем, тоже хватало.
Закончился шестой урок. Галдящая толпа восьмиклассников вывалилась из кабинета, гремя стульями, смеясь, тыча друг друга в бок и уворачиваясь от тычков. Наташа вздохнула, отвернулась к окошку, в котором маячил пасмурный серый день, посмотрела на мотающиеся под ветром голые ветки и потерла глаза – если верить ощущениям, в них песка насыпали. Ночью она спала всего пять часов и теперь мечтала о кружке кофе, большой кружке, пусть даже растворимого, и бутерброде с сыром. Ладно, с сыром и колбасой. Не хотелось есть, хотя завтрак был в семь утра и состоял из наспех выпитой кружки кофе же и двух овсяных печеньев, а дело перевалило за час дня. Хотелось именно бутерброда – с толстым куском сыра. Сейчас еще факультатив в седьмых, потом урок в седьмом «А», потом «окно». Вот в «окно» можно будет пойти в столовую… если там еще что-нибудь останется. Да еще и холодно… который день она отогреться не может – с недосыпа, что ли?
Восьмиклассники вывалились из кабинета, стало заметно тише. Наташа почувствовала рядом чужое присутствие и, вздрогнув, обернулась. Никита Каледов топтался возле ее стола и смотрел вопросительно.
- Наталья Александровна, - выговорил он негромко и явно смущаясь, - у вас время есть?
- Перемена, - ответила она. – А потом у меня электив у седьмых. Так что десять минут тебе на все про все… ты долги сдать хочешь?
- Да не придет никто, - сообщил Каледов, запихивая в карман наушники. – У них типа смотр какой-то, их после шестого всех в актовый зал собирают.
- Вот паразиты, а предупредить? – возмутилась Наташа, имея в виду явно не детей. Уже не первый раз вот так с шестых или седьмых уроков забирали то часть класса, то целиком завучи – и хорошо, если предупреждали. Чаще всего учителя, не дождавшись детей, отправлялись чинить расправу и наводить репрессии, а после долгих поисков концов узнавали о смотре, собрании, конкурсе или еще чем-то. Уроки – особенно седьмые, в пересменку – пропадали, а часы программы никто возмещать не собирался. Ладно, если это электив, а если основной урок?
Но это уже относилось совсем не к Каледову.
- Ты мне не сочинение сдать хочешь? – прозрачно намекнула Наташа. – Или опять скажешь, что не принес?
- Не принес, - мрачно кивнул Каледов. – Я не потому, что забыл или еще что… Я что писать, не знаю. Вы мне лучше сразу двойку поставьте, ладно? Типа не готов, и все дела.
- Интересное кино! – возмутилась Наташа. – А на уроке ты чем занимался? Мы же обо всем говорили? Или тебя не было в тот день? Да нет, я же помню, что был, да и мы не один урок к нему готовились. Никита?…
- Да нет, - мотнул головой Каледов. – Не в этом дело, а просто… я не знаю.
- Чего ты не знаешь, горе мое? – устало поинтересовалась Наташа. – Каледов, ты же на уроке был, да и вообще соображаешь нормально, у тебя по русскому четверки… Что за фокусы?
- Я не знаю, что писать, - упрямо пробубнил мальчишка.
- Слушай, не ври, а? – попросила Наташа. – Все ты знаешь, скажи уж – не хочешь. Что, тема сложная? Или… - она помедлила, - другое что-то? Никита… - Наташа внимательно посмотрела на него, - у тебя что-то случилось?
Каледов помолчал.
- Ничего у меня не случилось, - неохотно ответил он. – Но я реально не хочу про это писать. Потому что типа как надо, не хочу, а как есть – не знаю, что.
- Вот новости, - Наташа все так же пристально всматривалась в его лицо. – Я вроде никогда вас за собственное мнение не ругала и двойки не ставила. Если хочешь… - она глянула на часы, на дверь, за которой гудел ровным ревом с периодически взрывающимися визгами коридор, - можем поговорить. Глядишь, и выясним. А? Садись?
Она села за первую парту второго ряда.
Помедлив, Каледов отодвинул один из стульев за первой партой первого ряда, сел тоже. Уронил тяжеленный рюкзак у больших своих ботинок; судя по стуку, с каким тот шмякнулся об пол, в нем валялись явно кирпичи.
Они помолчали.
- Скажи что-нибудь, - попросила Наташа, когда пауза явно затянулась.
- А вы вот, - парень глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду, и с неожиданным вызовом взглянул на нее, - знаете, что писать? Вот типа патриотизм - что такое? Не по программе, а так… Он у вас есть?
Наташа на несколько мгновений растерялась.
Она родилась в девяностом, когда от этого слова остались только рожки и ножки, да и ножки-то потом быстро сожрали сумятица и оторопь быстро меняющегося мира. Но она все-таки была не уличным ребенком, а девочкой, выросшей в библиотеке, и самыми близкими друзьями ее оставались не ровесники, а книги. Старые и новые, самые разные, но в большинстве – хорошие, их подсовывали ей когда мама, а когда ее подруги - такие же, как она, библиотекари, влюбленные в книги и в свою работу. «Несовременная девочка» - называли ее, вот и выросло что выросло. Она зачитывалась рассказами о детях-героях Великой Отечественной, запоем проглотила «Петра Первого», а потом – днями просиживала в каталогах документальной литературы и искала все, что могла найти, о декабристах. Она учила наизусть Пушкина, и «… мой друг, Отчизне посвятим души прекрасные порывы» было для нее не просто набором букв и даже слов. И где-то глубоко внутри нее держался прочный, устойчивый стержень, стержень, который нельзя назвать и объяснить словами, но который делал шесть букв в слове «Россия» не просто географическим понятием, не территорией на карте, а… чем-то большим.
А сейчас… Хорошо, что телевизора у них с Сережкой не было. Но от требований провести то и это в рамках «патриотического воспитания» все чаще передергивало, а учителей начальной школы она откровенно жалела – их заставляли проводить «уроки воспитания» откровенно жестко. Слава Богу, что она не классный руководитель… а ведь еще несколько лет – и все это будет литься в уши ее сыну.
Но говорить об этом ученику, восьмикласснику, еще ребенку?
Единственный раз в году, когда ее охватывала гордость, настоящая гордость – это девятое мая. И этот парад она смотрела – пусть в записи в интернете – всегда. И считала этот день - ну, кроме Нового года, конечно - единственным настоящим, чудом сохранившимся праздником. Несмотря даже на все больше нарастающую истерику вокруг него.
Но как объяснить это стоящему перед ней мальчишке? И – надо ли? Как бы ни относилась она ко всему происходящему вокруг – есть же какие-то… эти, как их… педагогические рамки!
- Так что? – спросил Никита настойчиво. – Или тоже сказать не хотите? Или… - он помедлил, но все-таки решился, выпалил дерзко, - типа боитесь?
Ох-хо-хо… Чудо ты, чудо. Вечный двигатель протеста, вечный оппозиционер. Редко-редко бывало, чтобы он не задавал ей при всех какой-нибудь вопрос, многие из которых – чего греха таить – ставили ее в тупик. Сначала, правда, чтобы проверить ее и заставить сесть в лужу, это Наташа отчетливо понимала. Но уже со второй четверти вопросы его, и тон, и выражение лица при этом изменились. Теперь смотрел он не вызывающе, а изучающе… и настороженно, что ли. Наверное, это было после внезапного разговора о Нойзе. Или потом? Да какая теперь разница…
- Понимаешь… - медленно проговорила Наташа, - мне очень сложно это объяснить. Потому что я… - она коротко усмехнулась, - как тот Василий Иваныч из анекдота – «нутром чую, что поллитра, а объяснить не могу»… - и заметила недоумение в глазах мальчишки. – Ты знаешь, кто такой Василий Иваныч?
Он молча мотнул головой.
- Дети современного века, - вздохнула Наташа и коротко рассказала ему этот анекдот про всем известного, как она думала, а вот оказалось, что забытого Василия Ивановича Чапаева.
Никита улыбнулся.
- Ну вот, и я так же – объяснить не могу. Потому что это одним словом не скажешь…
- А от нас требуете, - вроде бы с упреком сказал Каледов.
- Вот потому и требую, чтобы вы для себя это хоть как-то определили. Понимаешь, для меня Россия… это внутри где-то. Это и история длиной в тысячу с лишним лет, и память тех, кто жил до нас и делал так, чтобы как раз и стала она не только рисунком на карте. Их дела, их слава, их заслуги…
- А их жестокости? – снова перебил ее Никита. – Вот при том же Сталине – когда сажали невиноватых…
Смотри-ка, пацан что-то знает по истории? А ведь двадцатый век проходят только в девятом. Хотя что она удивляется: он явно читал что-то, кроме бесконечных мемов в интернете. И речь у него, несмотря на эти их бесконечные «типа», более правильная, чем у большинства.
- Откуда знаешь? – коротко спросила она.
- Смотрел много чего, - так же коротко ответил он.
- Ясно. А вот, получается, и их жестокости тоже. То есть я отвечаю за них вроде как… И должна сделать все, чтобы не повторить… хотя бы для себя. Никит, мне правда сложно объяснить. Но я понимаю, почему в эмиграции после революции многие бежавшие так тосковали по Родине. Я, было дело, как-то сочинение про это писала, - неожиданно призналась она. – Трояк, правда, получила.
Каледин засмеялся и заерзал, свободнее устраиваясь за партой. Наташа уперлась подбородком в скрещенные руки, вытянула ноги. Снаружи длинно прозвенел звонок на седьмой урок… похоже, и в самом деле к ней никто не придет. Ну и Бог с ним.
- А как вы считаете, сейчас патриотизм у людей есть?
- У кого как, - ответила Наташа. – Вот у тебя, например – есть?
Не говорить же ему, как ее корежит на педсоветах и совещаниях предметников, когда начинают говорить о том, как «важно доносить до учащихся величие России».
- Нет! – неожиданно зло и резко ответил мальчишка.
Поймал ее недоуменный взгляд и буркнул нехотя:
- Извините.
- Совсем? – надо было что-то сказать, потому что такая злость плеснулась в его глазах, что не отреагировать было нельзя, но… как?
- А с чего мне Рашку любить? – вдруг завелся Каледов. – За что? За то, что мать одна на трех работах вкалывает, чтобы нас прокормить? За то, что алименты с отца получаем – две тысячи в месяц на нас двоих, потому что у него типа официальная зарплата – хрен с маслом? За то, что малую к нефрологу платно водим, потому что бесплатно – в поликлинике нет, а в другие не попадешь, там очереди на полгода… за это? Я в институт идти хотел, а придется – в армию, на контракт, чтобы сестру вытянуть, она умная, а в развивалки водить - денег не хватает, сейчас типа платно все… И то – только после срочной службы. И ладно я, я парень – а ей как в подержанных шмотках ходить? Мать на себя забила, а у нее сердце… а случись с ней что – нас в детдом. Потому что этот козел бегает, и мы ему даром не нужны! – он задохнулся и умолк.
Наступила пауза.
- Но, Никита… - осторожно проговорила Наташа. – Ведь есть же всякие льготы для малообеспеченных. Вы разве ничем не пользуетесь?
- Да фиг! – усмехнулся он. – Чтобы ими пользоваться, надо кучу типа справок собрать. А матери когда? она домой приходит только ночами. Спасибо, сестре бесплатное питание дают по болезни, она с почками с рождения мается. А я так, на полную. Чтобы это все доказать, надо месяц по инстанциям бегать. Я бы сам бегал, - признался он, - но ведь несовершеннолетний, кто мне что даст? А отпуска у мамы нет, она его деньгами берет, да и какой там отпуск, она в одном месте вообще без оформления. И потом, там типа какие-то нормативы есть, а мы в них то ли не попадаем, то ли попадаем, но типа не в нашем регионе… короче, фиг поймет. И еще квартиру этот козел у нас отсудить пытается, хотя… да ладно, там мутная история какая-то.
Он махнул рукой, отвернулся и умолк.
Молчала и Наташа. Что она могла ему сказать?
Вот что?
- Наталья Александровна, - Никита сгорбился, словно вспышка эта обессилила его. – Вот это тестирование, которое в день выборов… Можно, я на него не приду? Оно обязательное?
«Не менее семидесяти процентов», - вспомнила Наташа Плюшку.
И что, от великого национального проекта убудет, если в нем не будет одного вот этого вот Каледова?
- Добровольное, - решительно ответила она. – Только, Никита… ты…
- Я понял, - усмехнулся он, снова выпрямляясь. – Добровольно-принудительное. Вы... это, я не на жалость давлю. Просто у нас мелкая в больнице, к ней типа бегать надо, а мать до ночи на работе. Там с двенадцати до трех как раз типа часы посещения, их в выходные даже погулять отпускают. Я по выходным стараюсь, ну… типа с ней подольше побыть. Я никому не скажу, честно.
- Конечно, не приходи, - кивнула Наташа. – Если захочешь, я тебе эти тесты потом дам, пройдешь, посмотришь. Может, что полезное узнаешь.
- Да нафиг оно мне. Я все равно куда хочу не пойду. Я ж говорю – на контракт надо.
Наташа только вздохнула.
Никита повозил огромными ботинками по полу, помолчал.
- А это тестирование – оно зачем? – спросил он вдруг.
- Ну, как… для профориентации. Это же тесты на склонность к будущей профессии.
- А-а-а, - уронил он. – А я думал – для выборов. Ну, типа чтобы народу согнать побольше...
Дверь резко рванули снаружи, в кабинет решительным тараном влетела завуч, на ходу раздраженно отчитывая кого-то снаружи. Целеустремленной походкой прошествовала к учительскому столу, неодобрительно глянула на сидящих за партами Наташу и Никиту. Мальчишка сразу встал, пробурчал что-то себе под нос, поднял с пола рюкзак.
- Наталья Александровна, - начала завуч, - почему у вас в Сетевом не проставлены пропуски и домашнее задание за несколько дней?
- Извините, до свиданья, - отчетливо сказал Каледов и, загребая огромными ботинками, поплелся к выходу. Уже у самой двери оглянулся и негромко проговорил – Наташа скорее почувствовала, чем расслышала сквозь громкий голос завуча: - Спасибо…
… Черт, черт, что ж за день сегодня такой? Сначала эта грымза в поликлинике, потом Каледов со своим патриотизмом, потом завуч. «Почему пропуски не проставлены!» Да потому что не было ее на этих уроках, их отменили, это как раз в те дни, когда ее отправляли на совещание по тестированию, чтоб ему весело жилось. И кого это волнует? «Это ваши проблемы, Наталья Александровна» – вот и весь сказ. И нагонять программу ей придется тоже за счет своих резервов… или ресурсов… или того и другого… или чего там еще, какая разница. Это ведь общественное поручение, а не работа!
Зачем мальчишка влез с этим разговором про патриотизм? Может, Наташа и сдержалась бы, не начала возмущаться, не высказала бы завучу все о том, что на эти выборы она не подписывалась и гробить ради них программу никакого желания не имеет, а потому… что было потому, никто не узнал, потому что Елена Сергеевна перебила ее традиционным «я сообщу обо всем директору» и хлопнула дверью. А Наташа с размаху грохнулась на свой стул и поняла, что хочет сейчас даже не кофе и не бутерброд, а просто кого-то убить. Жестоко, желательно с особым цинизмом. А потом уже пусть сажают, не страшно.
Через десять лет такой же вопрос задаст ей Андрей. Интересно, что она тогда ему ответит?
И не будет она ставить двойку этому Каледову. Нарисует тройку, в первый раз, что ли? Можно подумать, от этого изменится судьба мировой революции.
Вечером позвонила Эвка. Наташа как раз сидела проверяла ежедневные свои пачки тетрадей – сегодня их было три, тащить домой не хотелось. Дома разобраться с ними спокойно ей не дадут, сесть за них удастся не раньше одиннадцати часов вечера, когда угомонится Андрей. А останутся ли у нее силы к этому времени – большой вопрос. И ответ на него, увы, уже ясен. Так что лишние полчаса погоды не сделают, а хоть часть работы будет сброшена. Уже давно закончился шестой урок второй смены. Снова, в последний уже на сегодня раз, выплеснулся в коридоры шум, пролился потоком от кабинетов вниз по лестницам, к раздевалкам, к выходу, и стих. Школа быстро опустела – мало находилось желающих задерживаться так поздно, только два или три окна еще светились – видно, сидевшим там учителям тоже нашлось чем заняться. Ярко горела под потолком лампа дневного света, чуть слышно потрескивали батареи, и даже унылые стены казались сейчас уютными – так хорошо было сидеть здесь в тишине, иногда отрывая взгляд от бумаг и глядя на сумерки за окном. Уже стемнело, но снова пошел снег, и черноту на улице разбавлял большой фонарь у входа в школу и эти вот белые, мягкие снежинки. Когда же придет, наконец, тепло? Вроде и зима в этом году мягкая… ну, как мягкая – минус пятнадцать, по ночам и двадцать, но для них – прямо благодать, да и снегопады частые, а все равно… такое ощущение, что руки и ноги как замерзли в ноябре, так и отогреваться не собираются. Или нет, не в ноябре – в конце января, как раз тогда на город навалились морозы.
Наташа потянулась, окинула взглядом фронт работ и встала, чтобы дать отдых спине и глазам. Минус полторы. Не хватит ли на сегодня? домой пора и спать хочется. Но тащить оставшиеся и сидеть над ними ночью не хочется еще больше. Нет уж, вторую надо докидать до конца, в этих двух классах у нее урок завтра, а проверочные работы седьмого можно отложить, они только послезавтра придут. К тому же, здесь тихо, никто не трогает, а дома Андрюха насядет…. Ладно, закончит уж. Вот только кофе выпить, а то у нее уже глаза слипаются, утро-то было давным-давно…
Первые же звуки запиликавшей в тишине особенно громко песенки «Дружба крепкая не сломается», под которой была записана в книге контактов Эвка, заставили Наташу вздрогнуть и поморщиться – отвлекаться надолго не хотелось, раньше сядешь – раньше, как говорится, выйдешь. Но Эвка была деловита и немногословна, как обычно, если звонила с работы, и голос ее звучал таким… особенным, как Наташа, смеясь, называла его – журналистским - спокойствием.
- Слушай, подруга, я на минутку и по делу, - заговорила она. – Я тут пошукала среди своих насчет твоего Старосельска…
- О как! – вырвалось у Наташи.
- Да. Так вот, нашелся там у меня знакомый в городском архиве. Он не против тебе помочь, только не обещает, что это будет быстро. И бесплатно, только если потребуется официальный запрос – там уж сама понимаешь. Короче, ты ему позвони, номер скину сейчас. А там уж сами разберетесь, куда дальше двигаться. Может, он и с МВД-шными сведениями поможет… только я тебе про это не говорила, - она засмеялась, - потому что он сам еще про это не знает. Ну, по крайней мере, разберешься, куда дальше копать. Будешь звонить, скажи, что от меня. Уяснила?
- Спасибо тебе, Эв! – с искренней благодарностью сказала Наташа. – Ты герой!
- Печеньками отдашь, - отмахнулась подруга. – Все, моя ушел, а ты потом отзвонись, ладно?
- Эй, стой, погоди! Ты мне вот что скажи…
- Некогда, Натка, некогда! Мы с Гаевским сегодня… короче, потом расскажу. Все, ку-ку!
Через несколько минут дзинькнул ватсап, намекая на то, что неплохо бы прочитать пришедшее сообщение. А еще лучше – позвонить по присланному номеру прямо сейчас. Потому что оно, конечно, неловко, неудобно отрывать человека и все такое, и время уже половина восьмого вечера, и дома тебя ждут, дорогая. Но ведь проверять тетради не хочется еще больше. А тут – законная возможность сделать перерыв.
Наташа задумчиво посмотрела на экран верного Xiaomi. Покрутила его в руках. Разблокировала, сохранила телефон, присланный Эвкой, потом зашла проверить Вконтакт – может, написал кто; несколько минут почитала новости в ленте. Она не любила разговаривать по телефону. Гораздо легче и проще было написать – через ватсап, вконтакт, электронную почту. Ну, или поговорить лично, вживую, в конце концов. А еще лучше – все выяснить в интернете. Бог весть отчего, но на нее нападала паника, если нужно было позвонить кому-то, особенно незнакомому. С подругами, правда, она общалась нормально, не чувствуя неловкости и неудобства, но все равно предпочитала встречаться где-нибудь – когда видишь глаза и лицо человека, говорить гораздо легче. А уж если незнакомый, да если по каким-то рабочим вопросам… поэтому так не любила она звонки родителям учеников, при первой возможности перекладывала это на классных руководителей – да, кается, грешна, но кто бросит в нее камень? А уж если что-то надо выяснить, или попросить, или позвонить куда-то в официальные инстанции… бррр!
Сейчас, однако, делать было нечего – назвался груздем, не жалуйся, что корзинка неудобная.
Неизвестный Кирилл Евгеньевич из Старосельска, если судить по голосу, был немногим старше самой Наташи и неудовольствия от такого позднего по рабочим меркам звонка не выразил. Голос его звучал совершенно нейтрально, скорее даже самую чуточку доброжелательно, и Наташе представился невысокий, сухощавый молодой человек с мягким взглядом и легким характером. Невпопад подумала она, что такой мог бы подойти Эвке… очнулась, одернула себя: что еще за новости?
- Можно просто Кирилл, - сказал он после приветствия. - Слушаю вас, Наталья.
Слегка сбиваясь, но в целом достаточно внятно Наташа изложила свою просьбу.
- Понимаете, я совершенно не представляю, откуда и как искать, - закончила она. – В бумагах из архива написано, что «отправлял сына учиться в город». А ближайший к деревне крупный город – ваш.
- Какая, говорите, деревня? – переспросил Кирилл. – Нагорное? Да, пожалуй, мы ближе всего, Верходольск на двести кэмэ дальше по течению. Ладно. Значит, насколько я понял, вам нужно узнать, не жил ли в Старосельске такой человек. Что именно вас интересует?
- Все, что можно узнать. Где жил, где работал, женат или нет, есть ли дети, когда умер… словом, все, что удастся выяснить.
- Ну, насчет работы я вам вряд ли помогу, - засмеялся Кирилл, - а вот жил-женился-дети-умер – вполне, это все сведения по вашему ведомству. Какие это годы хотя бы приблизительно?
- Не позже 1936, - Наташа решила, что если семью выслали в тридцать седьмом, то вряд ли они учили сына в это время, скорее, чуть раньше. Помявшись, все-таки решила уточнить: – И… Кирилл, скажите, сколько это будет стоить?
- Пока нисколько. Я же так понимаю, вам не нужна официальная бумага – только данные? Или вы будете делать запрос в архив?
- Не нужна, - подтвердила Наташа. Если что, послать запрос она всегда успеет, главное – знать, куда. – А там видно будет. Спасибо вам, Кирилл!
- Пока не за что. Не обещаю, что будет скоро, правда. Как что-то выясню, я вам позвоню.
Наташа нажала «отбой» и шумно выдохнула. Уффф! Кто молодец? Она молодец!
Упс, а вода-то в чайнике остыла, надо вскипятить заново. Ну, после такого разговора она точно имеет право на кружку кофе! Эх, бутербродик бы еще… а лучше два. А еще лучше – картошечки жареной, да с солеными огурцами, как у мамы…
Уже дымилась в большой кружке с тюльпаном на боку ароматная коричневая жидкость, уже поднесла ее Наташа к губам, предвкушая, вдыхая запах, уже вот-вот будет первый глоток – но дверь учительской с шумом распахнулась, пропуская густой шлейф духов и громкий голос стремительной кометы - коллеги-«русака» Елизаветы Григорьевны. Наташа вздрогнула, едва не уронила кружку и обожглась – от резкого движения кофе выплеснулся, и несколько капель попали ей на руку. Она зашипела и выругалась про себя. Общаться с Лизаветой сейчас желания не было совершенно.
- Наташа? - удивилась Елизавета Григорьевна, - ты чего тут? Я думала, все давно домой ушли!
- А вы чего тут? – вопросом на вопрос ответила Наташа, ловко вытирая салфеткой руки. Кажется, на юбку не попало, хорошо, что кружка большая.
- Журнал внеурочки забыла, - пояснила женщина, пристраивая большую сумку прямо поверх Наташиных тетрадей и роясь в стойке с журналами. – Уже из школы вышла, пришлось возвращаться, до завтра заполнить надо. А ты что сидишь? Иди домой, поздно уже! На меня вон вахтер ругался сейчас…
Вообще-то журналы внеурочной работы выносить из школы было запрещено. Но так делали многие учителя – днем заполнять некогда, сидели по ночам дома. Завучи закрывали на это глаза, и скандалы вспыхивали лишь тогда, когда начинал ругаться кто-то из коллег: как их заполнять вовремя, если ни одного журнала на месте нет! На совещаниях завучи громко указывали на недопустимость, правила хранения документов, обещали принять меры – и этим дело заканчивалось. До следующих разборок.
- Тетради проверяю, - неохотно ответила Наташа, делая большой глоток. Это надолго, Лизавета – любительница поговорить.
- Какие тетради? – удивилась та и даже глаза от стойки подняла.
- У меня же пятые, - пояснила Наташа. - А у них каждый день русский….
- Да зачем их проверять каждый день? – изумилась Лизавета.
Наташа недоуменно подняла взгляд. Э-э-э… может, она чего не понимает?
- А как же? – выговорила, наконец. – Не проверять, что ли?
- Была охота глаза ломать, - фыркнула Лизавета. Нашла, наконец, нужный журнал, сунула его в сумку. - Раз в дней десять собираешь – и хватит! Или даже в две недели!
- Да как же? – опешила Наташа. – Это же пятые! У них же домашние задания каждый день и классные работы! Как без проверки?
- Себе работу не ищи, - посоветовала Лизавета, сунула журнал в сумку и, стуча каблуками, вылетела из учительской.
Наташа присела на первый попавшийся стул, сделала еще один большой глоток. Кофе обжег горло. Интересное кино… не проверяй. А как тогда детей учить?
Сколько она помнила, Вера Абрамовна никогда не уходила из школы без пакета с несколькими пачками тетрадей. «Вот где остались мои глаза», - грустно улыбалась она, приподнимая толстые стопки, и поправляла очки с толстыми стеклами. Она всегда говорила, что тетради – такая же часть работы «русаков», как и уроки, и требовала от Наташи, чтобы та не задерживала, отдавала детям проверенные работы на другой же день… ладно, максимум через день.
- На три дня задержишь, деточка, - всегда повторяла она, - и ребенок домашнее задание не сделает. Зачем ему, если все равно не проверяют?
Наташа запомнила эти слова. Иногда она завидовала географам, трудовикам, ИЗО-шникам – у них-то уроки раз в неделю, проверки меньше… хотя куда там меньше, конечно, тоже хватает. Но математики и учителя русского, да особенно в параллелях пятых, шестых, седьмых классов – самые закопавшиеся в ворохах ученических работ. Иногда с головой закидает, только рука сверху торчит… а то и рука скрывается – когда конец четверти и начинаются диктанты, изложения и контрольные.
Мама всегда учила ее выполнять свою работу хорошо. Вера Абрамовна не просто учила – она так жила, и делать что-то «на отвяжись» рядом с ней было попросту стыдно. И Наташа всегда знала, на что шла, знала, что хлеб учителя русского языка и литературы нелегок, и приняла это. Но облегчать себе работу за счет детей… ладно бы, отчет какой не сдать вовремя. Но тетради?
Кофе, как и все на свете, закончился. Пятнадцать изложений и тридцать домашних и классных работ заканчиваться почему-то не собирались – видно, они были родом из соседней галактики и не думали даже подчиняться земным законам. Наташа взглянула на часы: половина восьмого. Ладно, полчаса у нее еще есть. А потом, может, Сережка сжалится над женой и заедет за ней, возвращаясь с работы. Работаем, негры, солнце еще высоко.
Интересно, когда позвонит ей Кирилл Евгеньевич? И что у него получится выяснить?
Часть вторая. Глава 10-15
* * *
«… но тревожит меня – при всей моей симпатии к Ивану, - что к нему очень благоволит Катя. И дело, если я верно понимаю, клонится к браку.
Поймите меня правильно, отец Георгий, я не против Ивана как такового, он неплохой человек и – самое ценное для меня в нем – Катю любит. Это видно, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Но… есть множество всяких «но». Помните, мы с вами рассуждали когда-то о приемлемости браков по расчету и по выбору родителей. Помните, как я рассуждал о силе чувств и деспотизме родителей? Молодой дурак. А теперь понимаю, что сам я готов стать таким вот авторитарным родителем и костьми лечь, но не допустить этого брака для блага самой Катюши.
Он – красный, и этим все сказано.
Он всецело предан делу большевиков, и это еще мягко сказано. Многие их идеи он понимает буквально, и мне страшно порой даже представить, какие уродливые формы может приобрести его преданность существующему строю. Не станет ли он, не приведи Господи, вторым Иудой, если это вдруг случится? У нас на слуху страшные истории о том, как сыновья отрекаются от отцов и братья от сестер, стоит только заподозрить их в противодействии или даже просто нелояльности большевикам. Иван с такой пылкостью и горячностью рассуждает о том, что нынешняя власть единственно правильная на всей земле и должна распространить свое влияние на остальной мир, с таким возмущением рассказывает о собраниях в их цехе, на которых одобряются смертные приговоры «врагам народа», что… что невольно задаешься вопросом: а если бы на их месте была Катя? Или его мать?
Но неволить Катю я не могу, не хочу и не стану. Ее жизнь, ее право, ее душа. И если и будет она потом о чем-то сожалеть, то пусть уж не о том, что я лишил ее счастья.
В конце концов, если не считать некоторую зашоренность сознания, Иван – человек безусловно порядочный. И он ее любит. И это мне в нем дороже всего. Кроме того, я очень тепло отношусь к нему – как к младшему другу, как к товарищу, да и кто из нас без недостатков? …
…И я прошу вас, отец Георгий, я очень вас прошу. Если вы не разучились еще молиться о нас, грешных, помолитесь за них. За него и за нее. За Ивана и мою сестру. Видит Бог, это единственное, что осталось у меня в жизни…»
Из письма Ф.Муромцева бывшему священнику Г.Сафонову, г.Старосельск – г.Новосибирск, май 1934 г.
* * *
- Андрюшкин, лапочка, ну чего ты опять капризничаешь, а? Ну, что тебе не так?
- Это моя жизнь, - бурчал ребенок, - и я ее хозяин. Хочу - играю, хочу - не играю, хочу – капризничаю… хочу - пью лекарство, хочу - не пью.
** *
С некоторых пор Наташе стало казаться, что она попала в ту старую историю про захваченный Тамерланом город. Вот уж точно – если жители смеются и пляшут, значит, все, больше взять с них нечего. Чем ближе к дню выборов, тем громче слышался злой смех на еженедельных учительских совещаниях; тем откровеннее шутили учителя на тему президента, тем откровеннее звучал ропот. И, как ни парадоксально, тем отчетливее и чаще вспыхивали улыбки и какое-то бесшабашное, лихорадочное веселье на лицах расходящихся потом коллег. Все злее шутили в учительской, все больше анекдотов травили физруки, сидя во время пустых своих уроков возле выхода из школы. «Пир во время чумы», - думала она, глядя на других. Каждую неделю на них свешивали очередное «Надо», «Вы должны», «Сделать срочно» и «Обязательно, отчитаться немедленно», и если сначала это вызывало панику, то теперь – отчаянно-бесшабашное «терять нечего, прорвемся».
Чем-то это должно было кончиться. Только вот чем?
А ничем. Прогнутся, сделают, отчитаются. Из последних закромов сил наскребут.
Только где их брать, силы эти? В каких закромах?
Добавляло камешки на весы еще и то, что Наташа была одна. Как-то так получилось, что не было у нее в школе человека, с которым можно поделиться… даже не помощи попросить, а хотя бы выговориться. Где уж там просить помощи, на это рассчитывать не приходится, но не от кого услышать хотя бы слово участия. Раньше – да, была. Милая, мудрая Вера Абрамовна, к которой можно было прийти с любой проблемой и услышать в ответ «Ничего страшного, деточка, давай разберемся». Наверное, думала она, все дело в ней, это она какая-то не такая. Не смогла влиться в когорту учителей-словесников, не было у них единого клана… а если и был, то без нее. Выпить чаю на большой перемене или на пустом уроке; посмеяться или повозмущаться выходками детей; посетовать на двойки в четверти или на контрольных; обсудить новый учебник по литературе и от души выругаться на чехарду имен и названий произведений в пятом классе; поделиться «рыбами» рабочих программ; пожаловаться на обормота Васькина из шестого «Г»; похвастаться результатами олимпиады по литературе и русскому; покритиковать начальство - а как же, это святое.
Конечно, просто забежать поговорить на перемене можно было к историкам. Там ее, по крайней мере, принимали. Но все равно - кто лучше поймет предметника? Только свой собрат, математик ли, историк, неважно – тонкости своего направления лучше обсуждать с таким же, как ты. Светочке можно было рассказать анекдот - но не обсудить рабочую программу. У Марины Андреевны посидеть на уроке – но не посоветоваться насчет сложностей в программе или тонкостях сдачи ОГЭ, а ей на следующий год предстоит то же самое.
Хотя у кого сейчас нет есть время на разговоры? Перемены маленькие, успеть бы заполнить электронный журнал, стихи наизусть или зачет у детей принять… когда там поговорить – в туалет сходить некогда. Каждый выживает в одиночку.
Помогали книги – урывками, в маршрутке или пятнадцать минут перед сном, пока не начнут закрываться сами собой глаза. Веллер, Дяченко, Горин, Филатов. Смех – все, что оставалось. Легче всего становилось Наташе после рассказов Веллера. Значит, этот идиотизм существовал и раньше, в советское время; значит, так было всегда; значит, они не одни… а раз так – как-нибудь выживут. Ведь выживали и умудрялись оставаться людьми те, прежние… как им это удавалось? Но могли.
Значит, и она сможет.
Как там – «на работе дохнут кони, ну а я бессмертный пони»? Вот-вот. Улыбаемся и скачем. Скоро плясать пойдем – совсем как жители захваченного Тамерланом города.
В марте в город снова пришла эпидемия гриппа. В классах недосчитывались по десять-пятнадцать человек, но на карантин школы не закрывали. Учителя с надеждой поглядывали каждое утро на городской сайт, где выкладывались свежие новости о погоде и отменах занятий, но день за днем на нем висело только равнодушное «все классы учатся в обычном режиме». Да уж, пару дней бы передохнуть не мешало, а то нынешней зимой и из-за морозов уроки не отменяли – и вспомнить-то нечего. А передышка бы не помешала, как-никак третья четверть за середину перевалила, можно бы уже и отдохнуть. Думаете, только дети радуются, когда «училка заболела?» Ха. Спросите лучше, у кого счастье больше!
Двенадцатого марта ответственных за профтестирование снова собирали на совещание. Наташа, когда завуч прислала ей в ватсапе телефонограмму, чертыхнулась про себя. Вот неймется им! Неделю назад же ездила, сдавала отчет по проведенным мероприятиям – чего бы вот в тот же день было не провести? Скоро мы к ним как на работу приходить будем. Но кто бы ее спрашивал, «свободный день – не выходной», а то, что у нее уже четвертую неделю подряд он занят то заменой, то совещаниями – кого это волнует?
День вообще получился суетным и рваным. Сначала очередная замена в «не своем» девятом классе - целых три урока, а деваться некуда, ее тоже заменяют, не откажешься... Конечно, к концу первой смены Наташа осталась без голоса – придя к ней после физкультуры, эти уже совсем большие подростки напоминали заводных чертиков без единого проблеска мысли в глазах. Ведь вроде бы совсем уже взрослые, должны бы стать серьезными… да ну какие там взрослые, даром что вымахали под метр восемьдесят – дети еще. Ох, как Наташа не любила такие сочетания – когда у кого-то сразу после физкультуры стоит русский или того веселее литература. Красные, потные, разгоряченные, взбудораженные – какой Хлестаков, какой недоросль Митрофанушка или Петруша Гринев, какие причастия - они пол-урока только усаживаться будут. И ты стой над ними надзирателем, и только и делай, что рявкай, чтоб хоть какой-то минимальной тишины добиться. Хуже лишь шестые уроки во вторую смену – там вообще караул, уткнутся в телефоны – и поминай как звали.
Потом – час разборок с одной из разгневанных мамаш. Нет, Наташа сама терпеть не могла это слово – его да еще «мамочка», которым так щедро пичкали их в роддоме, в поликлиниках и больницах. Но иначе эту категорию людей она назвать для себя не могла. Это не просто «мамочка», это, как теперь модно выражаться, «яжемать». Одна из тех, у которых ее ребенку все должны. В этот раз Наталья Александровна должна была ее мальчику четверку по русскому языку в четверти; в декабре эту даму удалось убедить, что на четверку ребеночек не то что не тянет, там и тройки много. Тогда совместными усилиями классной и завуча тройку обормоту удалось отстоять. А надо было бы двойку, по-хорошему-то… И вот – опять. Через две недели конец четверти, в электронном дневнике гордо висит средний балл две целых три десятых. И…?
- У него не сданы три домашних задания, две двойки за словарные диктанты и одна двойка за проверочную работу, - в десятый раз говорила Наташа. – Как я должна ставить ему четыре за четверть, вы можете мне сказать?
- Я могу сказать, - снова завелась дама, - что это ваша работа, а не моя – детей учить! Почему я должна вас учить, как оценки ставить?
- Вот именно, - к чести ее, Елена Сергеевна сегодня выступала единым фронтом – видимо, чтобы не уронить авторитет школы. – Не нужно учить нас делать свою работу. Вы – родитель, ваша обязанность – проследить, чтобы ребенок сделал домашнее задание, чтобы у него были тетрадь, ручка и карандаш; вы у него портфель вообще, что ли, не проверяете?
- Не надо мне указывать! – взвилась дама. – Вы мне лучше ответьте: почему вот за этот диктант у Маратика двойка, а у Савушкина, с которым он сидит, - тройка? Работы одинаковые!
- Вот именно поэтому, - вклинилась в поток слов Наташа. – Потому что ваш Марат у Савушкина просто-напросто списал.
- Это еще надо разобраться, кто у кого списал!
И так – по кругу.
В конце концов, женщина, видимо, выдохлась, пообещала позвонить в управление образования и организовать им проверку и ушла, хлопнув дверью так, что Наташа подскочила, а стекло в окне, заклеенное на зиму еще в ноябре, задребезжало. Елена Сергеевна устало выдохнула и беспомощно посмотрела на Наташу.
- Она меня уже замучила, - призналась завуч. – По каждому предмету ходит тройки выбивает. Мы ее Маратика уже на Совет профилактики приглашали – так она такой крик подняла, обещала в полицию позвонить.
- Помню, - хмуро проговорила Наташа. – В декабре имела честь с ней общаться…
- В общем, Наталья Александровна, вы уж постарайтесь как-то ему натянуть, что ли… или вызовите к доске еще раз. А то ведь достанет она нас!
- Как? – рассердилась Наташа. – Ну, объясните же мне - как я это сделаю, если у него за все контрольные двойки? Да ко мне потом двадцать пять таких мам придут с вопросом «Почему у Савчука тройка, а у моего ребенка двойка?» - и будут правы!
- Я все понимаю, - вздохнула завуч. – Но и вы меня поймите. Нам отчет по успеваемости сдавать – думаете, в управлении образования нас за двоечников по головке погладят?
- Пусть мне хотя бы домашние работы сдаст, - уперлась Наташа.
Так они ни до чего и не договорились.
За всеми этими делами она так закрутилась, что про совещание едва не забыла. Выскочила из школы в половине второго; ехать туда двадцать минут, идти пешком от остановки минут десять, а начало – в два. Бежать придется бегом, и поесть она опять не успела.
Мотаясь в этот методцентр, Наташа стала лучше понимать работу психологов в школе и в какой-то степени даже сочувствовать им. Раньше, вслед за Верой Абрамовной, она считала, что психолог в школе нужен только для того, чтобы анкеты с детьми заполнять, и недоумевала, чем они вообще занимаются. Теперь же, покрутившись в их среде, подслушивая невольно тихие разговоры во время таких вот совещаний и напоминания Плюшки (как ее зовут, кстати?) «не забудьте, к первому числу вы обязаны сдать отчет…», она стала лучше представлять, чем вообще эти деятели в школе заняты. И как-то… поменялось мнение, что ли. Бедолаги. Это ж сколько они всего должны!
- Обратите внимание, коллеги, - сурово хмуря выщипанные бровки, говорила сладкоголосая Плюшка-методист, - тестирование проходит строго в отдельных кабинетах, в каждом кабинете присутствует кто-то из организаторов. Каждый ребенок должен сидеть за отдельной партой…
… «а еще лучше – все подряд за одним столом в столовой», - вздохнула Наташа.
- Родители на входе обязательно предъявляют паспорт и заполняют согласие на тестирование.
В зале взметнулась чья-то рука.
- А раздать родителям согласия заранее, чтобы дети их потом принесли, можно?
- Нет! – отрезала Плюшка. – Процедура ни в коем случае не должна быть нарушена. Конечно, если ребенок пришел без родителей, мы его все равно должны посадить. Пусть тогда он согласие принесет в тот же день. Но, коллеги, старайтесь, чтобы таких случаев было по минимуму – один-два, не больше.
… «и в случае смерти обязаны принести справку».
- В течение дня наша комиссия – вот я, наша директор и, возможно, кто-то из управления образования – будем ездить по школам и проверять четкость соблюдения всех правил.
…. «пусть ищут свободный угол, глядишь, и найдут».
- Прошу отнестись со всей внимательностью к новым обновлениям на сайте, - продолжала Пышка, - потому что в бланках для тестирования появились изменения.
Зал загудел. Сначала недоуменно и тихо – а потом почти взорвался негодующими возгласами.
- Это сделано для вашего удобства! – пыталась перекричать гул Плюшка. – Коллеги, мы можете, конечно, использовать предыдущие версии, но для вашего удобства мы слегка изменили….
Конец фразы утонул в разноголосом шуме.
- Да-да, – с тоскливой злостью проговорила соседка справа. – «Мы хотим облегчить вам работу». Господи, как же все это надоело…
- До двух часов, - кое-как перекричала гомон Плюшка, - вы должны подсчитать количество участников тестирования, подвести итоги и отчитаться нам по проценту явки. Коллеги, вы меня слышите?
Шум стих – как ножом отрезало.
- Повторяю: в два часа дня мы ждем от вас информацию о количестве прошедших тестирование. Можно звонком или по электронной почте. Каждый вид документов вы пересчитываете, запечатываете в отдельный конверт, ставите на нем подпись ответственных и директора и печать школы. Сами тесты обрабатываете и в течение месяца рассылаете детям по электронной почте. Пожалуйста, не забудьте, это очень важно!
«А сургучную печать ставить и прошивать суровыми нитками не надо?»
В сумке зажужжал, завибрировал телефон – пришло сообщение в ватсапе. Наташ тихонько вытащила его, глянула на экран. Номер был незнаком, но само сообщение заставило вызвало горячий прилив радости. Кирилл! Значит, что-то есть?
«Добрый день, Наталья. Есть новости. Вам удобно сейчас ответить на мой звонок?»
«Нет, простите, - торопливо настучала Наташа. – Я перезвоню вам… - она глянула на часы, - примерно через час или полтора. Будет нормально?».
«Да, хорошо. Жду».
- Вы должны понимать, - говорила теперь уже «Башня», - всю важность и значимость профориентации. Вы – психологи, на вас лежит основная профориентационная работа со старшеклассниками…
Наташа вздохнула, опять тоскливо глянула на часы, покосилась по сторонам. Психолог, да. Кроме нее, таких несчастных в зале сидело еще несколько человек – из тех школ, где психологов не было и подготовку к тестированию свалили на первых попавшихся под руку учителей. Ну, или завучей, это роли не меняло, но этих всего двое. Видно, остальным удалось отболтаться. Хоть бы какая конфетка в сумке завалялась! Так есть хочется!
На выходе из зала совещаний довольную собой даму-методиста остановила молодая завуч из соседней школы. Наташа ее немного знала – коллега-литератор, они встречались в городском методическом объединении, и даже запомнила по прошлогоднему мастер-классу. Мастер-класс был хорош – урок в десятом классе по Солженицыну, и Наташа даже пожалела тогда, что в десятых не ведет – уж очень яркой и наполненной была разработка. Неужели она всегда так работает? А ведь по возрасту не сильно старше… вот дал Бог таланта человеку! Или это опыт, поди пойми… Как же ее зовут-то? Выходит, она еще и завуч… как же все успевает? У Наташи опять заел замок на сумке, она остановилась чуть поодаль и – так получилось - услышала их разговор.
- … и наша соцпедагог как раз в избирательной комиссии, - говорила девушка, - а психолог только что ушла в декретный отпуск. Кем мы можем их заменить?
- Не можете никем! - отрезала методист. – Тестирование должны проводить специально обученные люди, профессионалы, это важнейшая часть…
- В избирательной комиссии, вы понимаете? - перебила ее завуч. – Не на больничном, не в самоволке – в комиссии. Это не наша прихоть. Она будет занята с восьми утра до позднего вечера.
- Вы что, - возмущенно вскинулась Плюшка, - предлагаете мне сорвать тестирование?!
Возмущение, негодование, благородный порыв – о, какой это был суровый взгляд, какая отповедь! Даже ростом она стала выше и смотрела сверху вниз. Наверное, подумалось Наташе, так смотрели комсомольцы-герои, когда им предлагали предать своих и выдать тайны Красной Армии.
Наташа замерла. Сама она на месте завуча уже съежилась бы, пробормотала «извините» и бочком-бочком ретировалась отсюда – подальше, чтобы не попасться под горячую руку. Она не выносила, когда на нее кричат, сразу переставала соображать и впадала в ступор.
Девушка не съежилась, не стала бормотать извинения. Медленно смерила Плюшку взглядом от прически кудеряшками до полных коротких ножек – как умалишенную… нет – как неразумного ребенка. Вздохнула. Спросила – так же медленно – с недоумением… с жалостью даже, как убогую:
- А вы предлагаете мне сорвать выборы?
Развернулась - и пошла, усмехаясь, к раздевалке. Поравнявшись с Наташей, улыбнулась ей и украдкой подмигнула.
Плюшка хлопнула губами – раз, другой. Набрала воздуха в пышную грудь… и ничего не сказала. Гневно дернула головой – и поцокала каблучками в другую сторону.
К вечеру распогодилось; на улице стоял явный «плюс». Капало с крыш, солнце слепило глаза. Март как он есть, пусть и самое начало. Весело чирикали воробьи, рассказывая миру, что зима-то как бы уже кончается, и хорошо бы уже солнышка побольше, да вот незадача – ночами по-прежнему холодно. На дорогах в проталинах проступил асфальт; ночью это все замерзнет, утром опять будет весело бежать к остановке. Но сейчас – хорошо. Наташа глубоко вдохнула всей грудью весенний воздух и повертела головой по сторонам. Если она прямо сейчас не съест хоть что-нибудь, то упадет и умрет с голоду, и пусть злым методистам будет стыдно… да. В общем, срочно ищем забегаловку. Как говорил дед Щукарь, «хучь и плохонькую, а все ж».
Нужное нашлось быстро – по запаху. Сначала Наташа просто шла на аромат выпечки, потом, свернув на перекрестке, увидела вывеску на первом этаже девятиэтажки – пекарня «Плюшка». Засмеялась, поправила сумку на плече и пошла быстрым шагом. Мелкий под присмотром, Виталию Андреевичу она отзвонилась перед совещанием и предупредила, что не знает, когда вернется – да и что изменится от пятнадцати минут, проведенных ею не в дороге, а в пекарне? А вдруг там еще и кофе есть?
Кофе нашелся, но довольно паршивый, лучше было бы чай взять. А вот выпечка… мммм! Наташа взяла пирожок с яблоками, пирожок с яйцами и луком, плюшку (хихикнула) и, подумав, купила еще две булочки Андрюшке и сочни с творогом мужу и свекру. Эх, сама-то она давно не пекла. Устроилась поудобнее на хлипком пластиковом стульчике в углу за маленьким столиком, сняла шапку и вцепилась зубами в пирожок. Все! Есть в жизни счастье, и это – растворимый порошковый кофе и два пирожка в первой попавшейся пекарне.
И пусть весь мир подождет!
С наслаждением прихлебывая кофе, Наташа рассеянно думала о том, как давно они с Сережкой в последний раз были не то что даже в кино или в театре, а просто в кофейне, как давно не гуляли вдвоем… пожалуй, с того побега в кино перед новогодними праздниками. И как она соскучилась по этой возможности – просто сидеть, вытянув ноги, неторопливо пить кофе, аккуратно собирать ложечкой молочную пенку, маленькими глотками есть пирожное… смотреть на человека, роднее которого у тебя почти никого нет, кроме мамы и сына, улыбаться ему и чувствовать тепло его взгляда. И как давно она сама не заходила в кофейню – хотя ведь недалеко от школы есть целых две, и в первый год работы частенько там бывала.
Такие места всегда притягивали ее взгляд. В те времена, когда Наташа еще жила у мамы, таких кофеен просто еще не существовало в их маленьком городе. Так, советские кафешки для детей вроде «Сказки» или «Лакомки», или кулинарии, или рестораны, конечно, куда не было хода не только детям, а и простым смертным – таким, у кого родители получали не так много, чтобы позволять себе есть вне дома. И все в них было привычно и знакомо: куча народа, яркий свет, и обязательно смотреть на ценник, и выбирать то, что не очень дорого. И такой поход надо было заслужить – не каждую неделю и уж тем более не каждый день.
А как, должно быть, здорово, думала Наташа, никуда не торопиться. Зайти в душистое тепло с дождливой, насквозь промокшей улицы, сесть, размотав яркий шарф и сняв длинное пальто – обязательно длинное, приталенное, не этот пуховик, в котором удобно за трамваями бегать, - за столик у окна, по которому струятся потоки воды, вдохнуть аромат кофе. Рассеянно читать в телефоне почту… или нет – принести с собой ноутбук, поставить его на столик рядом и что-то печатать… да, так – ты писатель и придумываешь текст, потягивая кофе в маленькой чашечке, и сидишь в кофейне час, два, три, и все, что ты видишь вокруг – люди, разговоры, запахи, сама атмосфера – все это становится словами твоего нового, совершенно потрясающего романа, который уедет потом в Москву и будет сиять глянцевыми боками с книжных полок где-нибудь в «Читай-городе». Или так - ты дизайнер и ловишь вдохновение, рассматривая картины на стенах, обитых деревом, и вай-фай – для связи с клиентом, и слушаешь музыку, которая так негромко, так притягательно разлита здесь под потолком. Или так - ты студентка худграфа, носишь высокие ботинки на толстой подошве, свитер ручной работы и наушники от плейера, забегаешь сюда в перерывах между парами и хохочешь, болтая с приятелями, и можешь сидеть те же самые час, и два, и три, потому что тебе не надо готовить ужин, и никто не ждет дома с вопросом «Где ты была так долго?». Хотя, наверное, это не очень хорошо – когда тебя никто не ждет, когда некому встретить тебя у порога, отобрать промокшее пальто (пусть даже из дорогой тонкой шерсти) и заварить тебе чаю.
Ах, как хорошо ненадолго стать кем-то другим. Высокой, тонкой, загадочной женщиной с темным ежиком волос, темным взглядом, в темно-вишневом свитере, носить темно-лиловую или разноцветную сумку с бахромой и колье из гранатов, и тяжелые серьги с гранатами же, и курить тонкие, длинные сигареты с мундштуком. И никуда никогда не спешить… И не выбирать между желанием зайти сюда и необходимостью купить лекарство мелкому. И приходить в эту кофейню пусть не каждый день, но уж точно чаще, чем раз в несколько лет, и не жалеть несчастных полутора сотен рублей за чашку кофе плюс еще столько же за пирожное, и не бояться съесть это несчастное пирожное, потому что ты уже не кормишь грудью, у твоего ребенка нет диатеза, а у тебя - лишних килограммов, и можно есть что угодно да еще и на ночь… пусть даже килограммов этих всего три или четыре, но ведь они есть, есть. Как хорошо вообще в жизни ничего не бояться – ни килограммов, ни бедности, ни болезней. Особенно не бояться за не себя, а того, кто тебе дороже всех, - за своего ребенка.
Резкая мелодия мобильного заставила ее очнуться. Наташа испуганно полезла в сумку, но потом сообразила, что это не ее телефон, а кого-то рядом, и засмеялась. Кофе уже остыл, она допила его одним глотком, осторожно уместила пакет с булочками и сочнем между электронной читалкой, блокнотом и непонятно как оказавшимися в сумке Андрюшкиными носками. Надо позвонить Кириллу и пока уходить, скоро вечер, пока еще она до дому доберется…
Кирилл откликнулся почти сразу, после второго гудка.
- Я кое-что нашел, Наталья, - сказал он. – Вам нужны именно сами бумаги или достаточно будет, если я вышлю их сканы? Скажем, на ватсап или электронную почту? Сканы будут быстрее, бумаги – дольше.
- Сканы, - решительно сказала Наташа. В конце концов, она же их никуда дальше посылать не будет, а фотографии всегда можно распечатать. И взмолилась нетерпеливо: - Кирилл, вы хоть скажите: что нашли-то?
- Ваш Иван Курякин действительно жил в Старореченске в период с 1930 по 1937 годы. Проживал по адресу: улица Каштанов, с 1932 года – Ленина, дом двадцать пять, квартира семь. В 1934 году женился на Екатерине Андреевне Муромцевой. Тринадцатого августа 1937 года умер, причина смерти - самоубийство.
Оппаньки!
- Это с чего он так? – спросила Наташа. – Причина известна?
- В ЗАГСе, как вы понимаете, таких сведений нет. Уголовное дело, насколько я сумел узнать, было открыто, но потом закрыто за отсутствием состава преступления.
- Кирилл… - осторожно спросила Наташа. – А как бы узнать, что там случилось? Чего ему не пожилось-то? Это к кому и куда, где искать?
- Понимаете, Наталья, - в голосе его прозвучало отчетливое сожаление, - уголовные дела – это епархия не наша, это в полицию. То есть в архив МВД. Вы, конечно, можете запрос сделать, но вряд ли что-то получите. Такую информацию не выдают просто так, только по решению суда. Понятно, конечно, что дело старое, много лет прошло, но… не думаю. Попытайтесь, конечно, адрес, куда писать, я вам вышлю. Но логичнее, мне кажется, будет поискать там кого-то… знакомого, - было слышно, как он усмехнулся.
- А у вас, - напрямую спросила Наташа, - никакого знакомого там нет?
- Подумаю, - неопределенно ответил Кирилл. Прибавил после паузы: - А вот пресса, кстати, могла бы что-то раскопать. Ну, скажем, в рамках исследования количества самоубийств при Советской власти и теперь… - он засмеялся. – Намекните Эвелине.
- А и намекну, - весело согласилась Наташа. Но тут же погрустнела: - Да она вряд ли поедет, не ее эта тема, и вообще она обычно другие же темы берет. Хотя не знаю. Спрошу.
- Я был бы рад ее видеть, - просто сказал Кирилл. – В общем, я поищу среди своих однокурсников кого-нибудь… кажется, был у нас парень, который после выпуска куда-то в ту степь подался… но мы давно потеряли связь. Короче, подумаю, - повторил он.
- Спасибо вам, Кирилл! – горячо поблагодарила Наташа. – Огромное спасибо, вы так ради меня стараетесь, мне неловко…
- Пожалуйста, - так же просто ответил он. – Копии я вам вышлю. На ватсап?
- Да, спасибо. Буду ждать!
- Всего доброго, - коротко ответил он и отключился.
Наташа задумчиво опустила на столик телефон, погладила пальцами его гладкую поверхность, зачем-то зашла Вконтакт и вышла снова. М-да себе история. Самоубийство. А может, это не тот Курякин? Чего бы ему не пожилось? А если тот – может, когда о смерти отца узнал? Но он ведь уже женат был… Тьфу, балда, чего она про детей-то не спросила, может, у него дети были. Но нет, Кирилл бы сказал тогда. Короче, надо дождаться документов и позвонить Эвке, вот что!
А еще надо бы, дорогая, заканчивать бесцельное сидение, смотрение в окно и размышление о судьбах… нет, не отечества, а просто непонятно кого. Давай, сумку в зубы – и вперед, тебя ребенок дома заждался. Ладно, не тебя, а булочек, но все равно заждался. Давай-давай, не засиживайся!
И как-то все складывалось у нее в этот остаточек дня. И булочки из пекарни оказались выше всех похвал – свежие, едва успевшие остыть после долгого пребывания на улице, понравились и ребенку, и мужу, и свекру. И руки перестали мерзнуть, унялся постоянный озноб, привязавшийся к ней еще с середины января. И Сергей пришел с работы вовремя, и они все вместе очень дружно поужинали. И Мелкий Вредный, в этот раз не оправдывая свое прозвище, вел себя мирно, дал папе с мамой спокойно посидеть – когда они увлеклись разговором, тихонько слез с табурета и ушел в детскую, играл там – а они болтали, сначала о рабочих делах, потом вообще… обо всем. Сергей рассказывал о ремонте, который их бригада уже почти закончила, Наташа делилась негодованием в адрес сумасшедших мамаш и Плюшки и радостью от урока в восьмом «В» - там сегодня дети хорошо говорили… в общем, тепло им было.
Да и вообще… как-то очень тихо и мирно пролетел вечер; даже усталость, уже привычная ее спутница в эти недели, чуть ослабила хватку. Засыпая, прижавшись к теплому боку Сергея, Наташа опять вспомнила короткую летящую улыбку девушки-завуча – и в темноте улыбнулась в ответ.
* * *
Вопрос: В каких отношениях вы Екатериной Муромцевой?
Ответ: пауза.
В: Что же вы молчите?
Ответ: молчание.
В: Нами установлено, что вы испытываете к ней дружеские чувства. А может быть, и не только?
О: Это не ваше дело.
В: Ошибаетесь, гражданин Курякин. Здесь все дело – наше. И если мы спрашиваем, значит, нужно ответить.
Ответ: молчание
В: Товарищ Курякин, давайте не будем ходить вокруг да около. Мы ведь знаем, что вы отличный товарищ и сознательный гражданин, и очень ценим вашу помощь нам. Мы знаем, что Екатерина Муромцева – ваша невеста, не так ли?
О: Это не ваше дело.
В: Еще раз повторяю: это наше дело. И если вы хотите, чтобы беседа велась с вами в прежнем режиме, чтобы это была именно беседа, а не нечто большее, советую отвечать на ваши вопросы. Вам понятно?
О: Да. Простите. Спрашивайте.
В: Правда ли, что Екатерина Муромцева – ваша невеста?
О: Правда.
В: Правда ли, что Федор Муромцев категорически против вашего брака?
О: Не могу сказать, что категорически. Но он не одобряет наших отношений. Считает, что я не пара Кате, что мы вместе счастливы не будем.
В: На каком основании?
О: Не знаю. Очевидно, ему не нравится, что у меня высшего образования нет.
В: Но ведь вы закончили техникум?
О: Да.
В: Иван Степанович, вы ведь понимаете, что это отговорка для детей. Ведь понимаете же?
О: Нет.
В: Хорошо. Предположим, что Федор каким-то образом перестанет влиять на сестру. Она согласится стать вашей женой?
О: Каким же образом этого добиться?
В: Ну… допустим, он уедет работать в другой город? Допустим, они станут реже видеться?
О: Молчание.
В: Иван Степанович, вы же знаете, дело не только в том, что у вас нет высшего образования. Муромцеву не нравится, что жених его сестры – рабочий. То есть представитель пролетариата. Муромцев неоднократно высказывался – в том числе и в вашем присутствии – в своем, мягко скажем, не самом восторженном отношении к рабочему классу, к существующему строю, к власти рабочих и крестьян. И вы знаете, что я прав.
О: С чего вы это взяли?
В: Ну вы же не ребенок, дорогой Иван Степанович. Высказывания его подтверждены многими людьми, факт этот установлен, поэтому, как выражаются в определенных кругах, не рассказывайте мне сказки на ночь. Муромцев – не побоюсь этого слова – враг Советской власти. И то, что он до сих пор ничего компрометирующего его не совершил, проистекает лишь из того, что у него не было пока такой возможности.
О: Да вы… Нет! Он не стал бы вредить. Он не такой человек!
В: А вы можете поручиться за обратное? Можете поклясться своим честным словом рабочего, что никогда, ни разу Муромцев не обсуждал и не порицал недостатки нашего строя – а они у нас есть, это все знают, не все еще гладко в молодом нашем государстве. Можете поручиться, что все нововведения он встречает так, как полагается сознательному гражданину? Что закрывает глаза на трудности? Что ни разу не критиковал литературу рабочих и крестьян? Молчите? Не можете. Да, он ничего пока не сделал, он не террорист, так сказать, с бомбой по улицам бегать не будет. Но Муромцев разумный человек и не станет подставляться так глупо, вы же согласны? До сих пор он не вредил нам только потому, что у него нет такой возможности. Ведь так?
О: Ну… я не знаю…
В: Вот видите. И мы не знаем. А если вдруг, пока мы беседуем с вами, у него эта возможность появится? И пострадают люди? Молчите? А если сейчас Муромцев высказывает свои утверждения кому-то другому – и этот другой тоже проникается сомнениями в законности рабоче-крестьянской власти? И тоже встанет на скользкий этот путь? Разве не наш с вами долг – охранять и защищать людей?
О: Муромцев – тоже человек.
В: Безусловно. Но он-то знает, на что идет, становясь врагом Советской власти.
О: Он не враг!
В: разве? А то, что он мешает вашему счастью? Вашему и Екатерины личному семейному счастью? Разве это не вражеский поступок? А если вы, молодой сознательный рабочий, на почве несчастной любви совершите что-либо опрометчивое? А если Екатерина, девушка, работающая в советской библиотеке, вдруг – тьфу-тьфу – пойдет да и утопится? А ведь в царское время такие случаи бывали, и это даже в литературе описано! Фактически Муромцев просто рушит счастье сестры; ладно – вы, вы ему чужой человек, но сестра! Разве это хороший поступок?
О: Молчание.
В: Поэтому, Иван Степанович, вы просто обязаны нам помочь. И себе самому, конечно, тоже, но в первую очередь – стране и обществу.
О: В чем?
В: Помогите нам вывести на чистую воду и изолировать контрреволюционера. Проявите мужество и сознайтесь самому себе: вы покрываете классового врага. Вас извиняют чувства и молодость, но не раскаетесь ли вы после? Не укорите ли себя за потакание врагу Советской власти?
О: Молчание.
В: И подумайте еще вот о чем. Сейчас Муромцев является руководителем литературной студии и редактором газеты. Значит, зона влияния у него огромна. Души человеческие – вот что ему сейчас доступно. А если среди них окажется кто-то не такой морально стойкий?
О: Молчание.
В: Подумайте над этим. И вот что я хочу еще сказать вам. У вас талант, вы молоды, ставите перед собой большие цели и, я уверен, многого добьетесь. В перспективе, я думаю, вы станете большим хорошим писателем. Или я ошибаюсь? Нет намерения у вас продолжать занятия литературой? Мне кажется, вам вполне по силам написать и издать книгу. Нет?
О: Да… да, я пишу сейчас… начал работать. Но…
В: Впрочем, я не настаиваю, конечно. Но если вы уже начали работу над вашей книгой, разве не обрадует вас возможность опубликовать ее, когда она будет закончена? Советские издательства обязательно пойдут навстречу такому талантливому и преданному Советам автору.
О: Но…
В: Но главное, Иван Степанович, - доказать свою сознательность. Вы уже неоднократно подтвердили ее своим сотрудничеством с нами. Так не лишайте же себя шанса на успешное будущее. Вы меня понимаете?
О: Вполне. То есть вы настаиваете…
В: Предлагаем, дорогой Иван Степанович. Предлагаем.
О: Так вы предлагаете мне дать показания против Муромцева – в обмен на обещание издания моей будущей книги?
В: Все будет зависеть от вас, товарищ Курякин. Все в ваших руках. В том числе и ваше счастье в личной жизни…»
Из протокола допроса гр.Курякина И.С,Пролетарский районный отдел ГПУ, г.Старосельск, 17 апреля 1934 года.
** *
На карантин школы так и не закрыли, хотя эпидемия гриппа выхватывала не только детей, но и учителей. Педагоги, старавшиеся обычные простуды, пусть даже с температурой, переносить на ногах, часто даже не брали больничные, зная, что заменять их некому. Но этот грипп оказался какой-то уж очень коварный и не оставлял шансов на трудовые подвиги: с температурой «тридцать девять и шесть» в течение пяти дней много не навоюешь. Так что педсостав изрядно повыкосило; на совещаниях МО не досчитывались двух-трех человек из четырех-пяти. Завуч, отвечавшая за расписание, не успевала ставить замены, ругалась, хваталась за голову, сердце и мобильный, стараясь не отменять уроки… короче, учебный процесс если не летал кувырком, то порой бывал к этому близок.
Что не мешало, однако, администрации школы заставлять «болеющих работать из дома. Кого волнует, что ты голову с подушки поднять не можешь. Болеешь? Значит, ты здоров!
Наташу, слава Богу, эта зараза миновала, но жизнь медом не казалась и ей, как всем оставшимся в строю. Замены, однако. И чужие классы, однако. Которые, пусть и поредевшие, никакого удовольствия от чужих педагогов не испытывали. Ну, то есть как – всякое бывало. Случалось, и испытывали – на прочность. Если зачинщики всех безобразий сами лежали дома с гриппом, то уроки проходили нормально. Если сидели в классе – как повезет. Самая длинная четверть подходила к концу, все вымотались, и раздраженные, уставшие учителя срывались на детях не меньше, чем дети на них.
Да это бы ладно, дети – они и в Африке дети, думала Наташа. Но шла последняя неделя перед днем выборов, дел и так хватало.
Эту последнюю неделю Наташа почти не помнила. Позже она сама удивлялась, как могла еще хоть что-то соображать и реагировать в этой суете, непрекращающейся погоне и постоянном «надо, надо». Спроси ее, зачем ей, собственно, вообще это все – не ответила бы.
Сергей, кстати, и спросил, уже в пятницу вечером: тебе что, больше всех премию дадут? Какого черта ты так бегаешь?
- Не дадут, наверное, - вздохнула Наташа. – Обещали, конечно, но что-то мне не верится.
- И много обещали? – скептически осведомился муж.
- Сказали, по пятьсот рублей…
Он хмыкнул, но больше к этой теме не возвращался.
И между прочим, тут еще и конец учебной четверти – нужно проводить диктанты по русскому языку, выставлять оценки в электронный журнал, выводить итоговые. На уроках пытаться хоть как-то расшевелить детей, которым тоже уже все обрыдло – третья четверть самая длинная и тяжелая, к концу ее даже отличникам уже все становится безразлично. Грозить карами бессмысленно – все, включая даже шестиклашек, понимают, что это бесполезно, что для школы важнее как можно меньше двоек выставить – иначе ж отчитываться потом придется.
Про себя-то Наташа думала, что дети бесятся оттого, что чувствуют настроение педагогов. Ну в самом деле, если обычно на тихие перешептывания на уроке, скажем, химик или математичка реагируют спокойно, а теперь при малейшем шорохе начинают кричать – удивишься раз, вытерпишь другой, а на третий взбесишься сам. А тут еще солнце шпарит в окна, в кабинетах южной стороны – жара, а открыть окна надолго нельзя – просквозит тех, кто сидит на задних партах.
Весна понемногу набирала обороты. К обеду на солнечной стороне улицы протаивали лужи, обнажая асфальт. В воздухе, несмотря на гарь от машин, отчетливо пахло свежестью, а облака над головой устремлялись в такую ярко-голубую высь, что казалось – не дотянуться до него и взглядом. Что-то неуловимое обещало: скоро, совсем скоро все станет хорошо. Уже совсем немного, держитесь, люди, вот-вот кончится темнота. Хотелось стоять и смотреть на снег, на росчерки черных веток тополей и берез, и только сумка с тетрадями оттягивала руки, напоминая о прозе жизни. Светало все раньше, и теперь так весело хрустел теперь наст под ногами, когда торопишься к первому уроку, и такие алые полосы чертили небо за зданием школы. Март выдался ясным, снегопадов было мало, и почему-то случались они по ночам, так что днями лучи прогревали классы насквозь. Андрюшка на прогулке все чаще пытался содрать с себя шарф и потерял уже вторую пару варежек. Вечера сдвинулись. Еще совсем немного, еще пара недель – и темнеть будет после восьми часов вечера, и станет легче. Оттаяли заледеневшие окошки трамваев, и даже в учительской, где всегда царил холод, можно стало сидеть, не закутавшись в теплый палантин.
В этом году Наташа впервые с ужасом поймала себя на злости – в адрес и родителей, которые за целую четверть не удосужились в дневник заглянуть и на вызовы не реагировали, и детей, требующих оценки за красивые глаза, и директора, который потребовал-таки от нее объяснительную:
- У вас самые низкие показатели по школе, Наталья Александровна, и больше всех двоек. Вот и объясняйте, почему и как это происходит. Значит, недорабатываете. Будем назначать комиссию на ваши уроки.
Все это было ну очень, очень некстати.
А еще вечный бич учителя литературы - задолженности по стихам, которые висели на двоечниках всю четверть, а теперь стали шансом вылезти с двойки на тройку. С самого раннего утра, еще до начала первого урока к учительской или тому кабинету, в котором у Наташи были уроки, выстраивалась очередь должников, бубнящих на ходу то Есенина, то Пушкина, то Лермонтова. Раньше Наташа в такие дни втихомолку сочувствовала бедолагам Александру Сергеевичу, Михаилу Юрьевичу, Сергею Александровичу и прочим, чье творчество «милые детки» вынуждены учить. Теперь ни у нее, ни, кажется, у детей, не осталось внутри ничего, кроме усталости. Выслушать, записать оценку, следующий. Выслушать… или отправить восвояси, потому что за три минуты перед сдачей не выучишь все, что копил два с лишним месяца. На переменах некогда было даже выйти в туалет, не то что поесть или передохнуть.
После трех часов дня, когда толпа первой смены уже понемногу сходила на нет, а орава второй еще сидела на своих уроках, начиналось второе отделение балета, как окрестила про себя это все Наташа, - подготовить все для дня выборов.
Распечатать, увидеть последние требования, переделать «согласно новых обновлений», распечатать. Повторить еще трижды, еще две сотни допечатать, побегать по школе в поисках принтера. Проще было сделать все дома, но тут возмутился Сергей: нечего домашнюю технику для таких объемов гонять, тебе работа вообще должна это все оплачивать. Наивный. Еще раз переделать, поругаться с директором, выбивая картридж, или с секретарем, у которой стоят ксерокс и принтер, закупленные школой специально для общеучебных целей.
Собрать у классных руководителей плакаты, которые рисовали дети, помотаться по школе в поисках места, где их можно будет вывесить, выдержать битву с завучами: «Зачем это вы тут эту ерунду вывешиваете? Видите же, что это стенд начальной школы! Не знаю я, что вам директор сказал, я здесь ничего вешать не дам! Да жалуйтесь хоть в управление образования! Вы вообще соображаете, с кем разговариваете? Вы вообще учитель литературы, вот и идите учите своей литературе!».
Снова сцепиться с директором - насчет выделения места для тестирования, и с социальным педагогом, которую все-таки приказом по школе прикрепили в помощь Наташе. Выдыхаем, Наталья Александровна, выдыхаем. Другой помощницы у тебя не будет.
Собрать и скрепить степлером бланки опросников, а это – свободное время, свободная горизонтальная поверхность и степлер… работающий… и скрепки к нему… скрепки купить свои. Но ручки для тестирования, ножницы, скотч, иголки, клей для указателей – в учительской после небольшого обыска нашелся давно засохший клеевой карандаш и почти пустая катушка скотча – где их брать, если денег на это не дают? Разыскать в каптерке завхоза небольшую коробку Бог весть из-под чего, пойти по школе с протянутой рукой, сами мы не местные, нам есть нечего и писать нечем, поделитесь канцтоварами, кому какие не жалко! Голосила Наташа, вспомнив студенческую практику в детском лагере, на манер то коробейников, то нищих на паперти попеременно, учителя смеялись, рылись в столах и обещали ей большое будущее в драмтеатре. Делились, впрочем, щедро.
Светочка, поглядев на Наташино, так сказать, выступление, спросила:
- А чего ты сама везде бегаешь? Ты одна, что ли, за это дело отвечаешь?
- Нет, - коротко ответила Наташа. – Со Смирнецкой.
- А-а-а-а, - протянула Светочка и больше вопросов не задавала.
Оставались мелочи, но как раз они и занимали все время своей именно мелочностью и количеством: распечатать указатели, чтобы повесить их на стены в фойе, забрать у классных руководителей детские плакаты; скрепить, упаковать, сложить отдельно все бумаги. Две здоровенных коробки стояли на подоконнике в учительской.
И самое сложное: найти помощников, согласных сидеть на регистрации, потому что сама она не клонируется она на четыре части. И снова пойти по учителям, работающим в параллели седьмых-девятых, опять на манер зазывалы, но уже без коробки.
- Что вы, Наталья Александровна, я своих детей на концерт собираю, у меня их полкласса!
- Да что ты, Наташа, когда мне – у меня в этот день конкурс про чистый город, я на голосовании сидеть буду!
- Нет, я не могу – у меня репетиторство в этот день! Ну и что, что директор сказал быть всем, я не приду! Пусть хоть увольняет, не приду, я так ему и сказала!
- Это ваша обязанность, вы ею и занимайтесь!
- Наташа, я бы рада… Но у меня ведь у мужа день рождения. Я уже и у директора отпросилась. Не могу, честное слово!
- Наталья Александровна, я бы рада, но я ведь в турнире задействована…
Найти и уговорить удалось только двоих. Но на безрыбье и рак - рыба. Пусть регистрация будет не по классам, а по алфавиту – какая разница.
Ей бы хоть одного помощника! Хоть одного нормального, вменяемого человека, за которым не приходится бегать, уговаривать, ругаться, требовать, спрашивать, следить и контролировать. Которого можно попросить – и знать, что дело будет сделано. Иногда ей казалось, что найти в школе хоть кого-то, кто может работать четко, без скандалов, ругани и вечных «забыла, не успела, куда-то засунула и не найду, да зачем мне это надо», невозможно.
Школу спешно приводили в порядок. Как ехидно выразилась бы Вера Абрамовна, траву красили. Мыли окна, отскребали столовую, обновляли плакаты на стенах в вестибюле. В актовом зале красивыми складками расправили занавес. Собственно, большая часть суеты прошла мимо Наташи, она в нее не вникала - своих забот хватало. Но педагог-организатор не вылезала из актового зала, репетируя с детьми песни для концерта, а завуч по воспитательной работе носилась по коридорам как ошпаренная и однажды показала Наташе внушительного вида бумажную башню на своем столе: управление образования каждый день по два отчета присылает. Наташа вежливо посочувствовала ей и ретировалась.
Самое противное и смешное было, что кого ни спрашивала она потом, ни у кого такого дурдома и всеобщей мобилизации на работе в те месяцы не наблюдалось. Бизнес и мелкие частные фирмы плевать хотели на выборы, у них свои заморочки. Бюджетники… ну, может, в городской администрации и прыгали, но про них Наташа ничего не знала. Медики работали в обычном режиме. Наверное, пахали без продыха только те, кто работал в собственно избирательных комиссиях. А остальные… участки находились, в основном, в зданиях школ. Вот поэтому школы и поставили перед необходимостью обеспечивать явку. А кого еще? не чиновников же! А педагоги все стерпят.
Документы из Старосельского ЗАГСа Кирилл прислал, как и обещал, на ватсап в тот же день. Но честно сказать, Наташа их даже не просмотрела – просто не было сил. Не физических даже – душевных не оставалось. Да, можно было на переменах поглядеть или в «окна» между своими уроками, или пока ехала в маршрутке… можно. Но когда выдавалась свободная не минута даже, а хотя бы несколько мгновений, Наташа просто зависала. Сама себе напоминала глючный компьютер, который от недостатка памяти или при обработке слишком сложных задач зависает и выдает на экран что-то вроде «подождите, думаю». Она не думала – замирала на месте, тупо глядя куда-то в пространство, вздрагивая от оклика или любого резкого звука.
За неделю до выборов на очередном совещании директор объявил:
- Быть всем к девяти утра! Задействована будет вся школа! Никаких «я не могу», «у меня сад», «я болею» и прочего! Если не умер – изволь явиться. Если умер – изволь явиться из морга, иначе сам достану.
- А нам заплатят за этот день? – снова спросил кто-то из заднего ряда. И так же, как в прошлый раз, директор ответил неопределенно:
- Город обещал выделить деньги…
Кто-то из сидящих на «Камчатке» шумно вздохнул.
- И еще, коллеги, довожу до вашего сведения распоряжение управления образования. Имейте в виду, что это не моя прихоть, а требование руководства. Вы обязаны проголосовать до двенадцати часов дня. В обязательном порядке! И позвонить и отчитаться, когда выйдете, мне или кому-то из завучей.
В кабинете поднялся возмущенный гул.
- С чего это? – прорезался в общем шуме голос молодой математички Ярославы, работающей второй год. – Ничего мы не обязаны!
- Никому не обязаны! – поддержали ее сзади.
- Когда мы будем это делать, если все целый день заняты здесь?
- Я, например, в другом районе живу, мне досюда ехать целый час, мне что – к семи утра тащиться голосовать?
- Избирательные пункты открыты с восьми часов утра, - повысил голос Павел Сергеевич. – Это не моя прихоть, это управление образования обязывает вас…
- Пусть оно само голосует в восемь утра, это управление!
- Нам к девяти утра в школу, с чего мы в восемь пойдем?
- Мы не обязаны…
Гомон доносился, в основном, с задних парт, где сидели молодые учителя начальной школы. Передние парты, занятые «стажистами», почти все молчали. И проступала на их лицах… обреченность это была или просто усталость? Кто-то черкал ручкой в блокноте – не писал, просто рисовал, то ли круги, то ли цветочки; кто-то прятал глаза; кто-то просто сидел и ждал. Почти половина… или больше? Или Наташе все-таки казалось, и сейчас, вот сейчас они тоже присоединятся к общему протесту? Или… все-таки промолчат, понимая, что это бесполезно и все равно заставят?
«… колонна тяжело сдвинулась в места, в ночь, сквозь начинающуюся метель, до рефлекса, до подкорки, теперь уже тренироваться не так тяжело, вы заметили, теперь все идет как по маслу, движение на свежем воздухе очень полезно для здоровья, вы не поверите, у меня перестало болеть сердце и значительно улучшился цвет лица…» Они об этом знали -Дяченки, которые писали «Армагеддом»? Сколько лет, интересно, книге?… они вот уже тогда знали, что будет – так? Или это память родственников? Или что?
Или в Украине – тоже так?
- Коллеги, - пыталась урезонить возмущенных одна из завучей, обернувшись с первой парты, - ну вы же понимаете, что это не наша прихоть…
- Оборзели уже совсем!
- По закону, - перекрыла шум Маргарита Николаевна, - у нас есть право до восьми часов вечера…
- Нет у вас никаких прав! – заорал вдруг, багровея, директор. – Нет!! И не будет!! А кому что непонятно – заявление на стол! Скажите спасибо, что вас не заставляют, как на машиностроительном, голосовать за сами знаете кого! А которые сильно грамотные насчет прав, за теми лично прослежу! И заставлю сфотографировать бланк и выслать мне на телефон, как вон в администрации своих заставляют! Цацы нашлись какие, скажите на милость! А мне потом по шапке из-за вашей дури получать? Кто несогласный, звоните в управление и там возмущайтесь! Все! Закрыли тему!! До двенадцати часов чтобы отзвонились все! Иначе премий лишу!
Он хлопнул по столу ладонью, сунул в карман телефон и выскочил из кабинета.
От удара дверью зашатался на стене портрет Фарадея. Ньютон с портрета возле окна ответил ему укоризненным взглядом.
За три дня до тестирования ее после шестого урока разыскал Каледов. Помялся, проговорил неловко:
- Я это… спросить хотел. Вам, может, помощь какая нужна? В воскресенье я не смогу, а до того… ну там, развесить чего, нарезать или еще как.
- Нужна, - обрадовалась Наташа. – Ой, Никита, ты меня так выручишь! Ты правда готов помогать?
- Ну да.
- Тогда пошли.
Она ухватила мальчишку за руку, притащила в учительскую. Вручила ему кипы свежераспечатанных листов - резать, собирать, скреплять – и убежала на второй этаж, а то седьмой «А», у которого нулевым уроком русский язык, сейчас коридор разнесет. После урока, вернувшись в учительскую, увидела на столе пачку аккуратно собранных тестов, а на стуле – уткнувшегося в телефон Каледова. Услышав ее шаги, он поднял голову:
- Я сделал тут, чего надо было. Что еще?
Они провозились еще с час – у Наташи был пустой урок, - но немалая часть работы была сделана. Доделали бы и до конца, но остатки еще нужно допечатать, да и скрепки опять кончились. Потом она позвала Никиту выпить чаю в буфете, но мальчик отказался, сказав, что пора ехать к сестре в больницу, и ушел.
На прощание Наташа с чувством сказала:
- Никита, ты герой. Спасибо тебе! Полцарства не обещаю, пятерку по литературе, - она засмеялась, мальчишка тоже неуверенно улыбнулся, - тоже, но подвиг твой останется воспетым в веках.
- Да ладно, - вздохнул Каледов, - обойдусь и без пятерки. – Опять помялся и извиняющимся тоном добавил: - Я бы вам в вокресенье помог, честно! Но правда не могу. Может, вам прислать кого? Я могу пацанов напрячь…
- Надо! – быстро согласилась Наташа. – Ой, Никита, очень надо, ты прямо спаситель! Мне нужны добровольцы стоять и направлять родителей.
- Сколько вам?
- Так… сейчас соображу. Двое в фойе, один возле актового зала и один возле столовой, чтобы не заблудились. А, и чтобы детей направлять от столов регистрации. – Подумав, добавила: - Ну, и еще, наверное, одного для связи. Мало ли, куда бегать придется – принести-отнести или еще что… заблудившихся вылавливать…
Никита хихикнул.
- Ага, школа большая, заблудятся обязательно. – Пообещал деловито: - Будут вам добровольцы. В пятницу у вас сколько уроков?
- С утра и до победы, я весь день в школе.
- А после шестого вы где будете?
- Мммм… в тридцать пятом.
- Подойдут.
- Спасибо тебе! - еще раз искренне проговорила Наташа. – Если договоришься с кем-то… ты правда меня здорово выручишь!
- Ладно, - отмахнулся мальчишка и ушел, сутулясь, загребая, как обычно, огромными своими ботинками.
* * *
«Слушали: Дело №1286 по обвинению Муромцева Федора Андреевича, 1906 г.р, ур. г. Краснореченска, служащего. Обвиняется в том, что вел резкую контрреволюционную агитацию, распространял злостную клевету против Советской власти, писал литературные сочинения с порочащей Советскую власть целью.
Постановили: Муромцева Ф.А. приговорить к заключению в исправтрудлагерь сроком на 15 лет. Срок с 30.05.1934. Дело сдать в архив.
Отв.секретарь Барашкевич».
Выписка из протокола заседания тройки при Управлении ОГПУ СССР от 1.06.1934, г.Старосельск
** *
- Мам….
- Мммм….
- Мам!
- Мммм…
- Ну мама!!
- Ох… Ты чего не спишь, мелкий вредитель?
- Я сказку слушал. А ты рассказываешь сначала правильно, а потом неправильно. Ты мне про Красную Шапочку говорила, а потом – «медведь полетел». Какой медведь, мама? Там волк же был сначала!
- Ребенок, я тебя укушу сейчас!
- Не… не укусишь. Ты сама сегодня как драконом укушенная.
- Это как это?
- Ну, ты упала и лежишь, как сдохшая. И глаза у тебя наискосяк.
* **
Наташе накидали дополнительные уроки, забивая почти все ее «окна», и уже вторую неделю она приходила в школу к восьми утра и уходила почти в семь вечера. Из четырех предметников-«русаков» в школе осталась на ногах она одна. Елена Сергеевна, правда, уверяла, что это ненадолго…. приходилось верить.
Параллель девятых классов, в которой ей пришлось заменять русский и литературу, выдалась на удивление удачная. В двух классах из четырех ребята подобрались из тех, кого Наташа про себя называла «живыми». Сильные и дружные получились классы. Им было надо – не литературу, конечно, но это ведь неважно, главное – есть интерес к жизни вообще. Да, в «А» свысока относились к гуманитарным предметам; большая часть ребят оттуда собиралась в десятый по физико-математическому профилю. Но как-то незаметно Наташе удалось им показать, что думать приходится не только на математике, физике и химии, а и на литературе тоже. И порой это даже сложнее, чем в точных науках.
В девятом «Б» ребята были попроще. Без амбиций, без особенного рвения к учебе, без, как говорится, понтов. Но именно у них на уроке случился разговор, который Наташа потом вспоминала не один раз.
Говорили о «Мертвых душах». Наташа не слишком любила эту вещь у Гоголя, ей гораздо больше нравились «Вечера на хуторе…» и «Ревизор». Но увы – изволь не отклоняться от плана. Спасибо еще, что хотя бы половина класса текст прочитала… ну, или краткое содержание, даже это не так уж мало по нынешнему времени. А уж вывести разговор на нынешнюю жизнь – не проблема, и тогда подключается и вторая половина, и может получиться очень интересно… Но и неожиданно, как выяснилось, тоже.
Боже мой, порой думала Наташа, неужели с ними никто никогда о таком не говорит? О жизни, об отвлеченном, о философии, как насмешливо называла такие беседы их классная… о том, что они сами про это думают? Казалось бы, так они тебе и ответят, ага. Жди. Кто ты такая, чтобы они отвечали – искренне? А отвечают же. Говорят наперебой. Рассуждают – как взрослые… да они и есть взрослые, пусть даже жалуются все на инфантильность нынешних подростков. Девятый класс, пятнадцать лет… какой взрослой помнит она сама себя в этом возрасте, почему же они будут хуже?
Как уж повернулся у них разговор, Наташа и сама потом не помнила, но в какой-то момент спросила:
- В чем сила человека? Не на примере литературных героев, а вообще. Вы сами как думаете?
Случилась пауза. Народ дружно опустил глаза в мобильные.
- Убрать телефоны! – приказала Наташа. – Гугл велик, но знает не все. Своими мозгами думайте! Мне интересно ваше мнение, а не интернета.
- Ну блин, - возмутилась беленькая девочка с первой парты, - это же сложно!
- А кто сказал, что будет легко и весело? – поддела ее Наташа. – Мозги включите.
И вот тут поднял руку сидящий на задней парте Васильев – туповатый на вид, но нахальный и даже наглый мальчишка. Классная их руководитель в разговоре как-то назвала его источником всех проблем класса, и на первом уроке Наташа поглядывала на него с опаской. Парень ухмылялся, смотрел вызывающе и, кажется, за все время ни разу не улыбнулся. Но против ожидания, сидел тихо, никак не проявлял себя… на вопросы, правда, не отвечал, но и не отвлекал, а порой, казалось, даже что-то слушал и слышал.
- Как вы считаете, - спросил он негромко, не вставая, - самоубийство – это сила или слабость?
Повисла тишина. Девчонки, переговаривающиеся в середине второго ряда, замолчали и обернулись на Васильева. Остальные дружно уставились на Наташу.
- Отличный вопрос! – осторожно сказала она. – А вы как думаете?
Скрип парт. Шорохи. Тишина. Изучающие, настороженные взгляды: а какой ответ тебе нужен? А не начнешь ли сейчас мораль читать?
- Ладно, - тема урока ушла в сторону, но это не страшно. Наташа очень любила вот такие «отходы от программы» - это намного лучше, чем читать учебник, пусть думают, учатся видеть и понимать. –У Пушкина есть про это, но оставим в стороне Гринева и прикинем на себя. Как вы считаете – это сила или слабость?
- Слабость, - решительно сказала говорливая и веселая Маша Расторопова.
- Слабость, - решительно поддержал ее сосед по парте.
Класс загудел, зашевелился. Отдельные выкрики слились в общее мнение, и сводилось оно, кажется, к тому же.
- Почему? Аргументируйте, - предложила Наташа.
- Потому что этим уже ничего не исправишь.
- Потому что это уход от проблем!
- Потому что все равно ничего не решится…
- Ну да, не решится! Как раз и не надо будет ничего уже решать и исправлять...
- Ага, а ты о любимой девушке подумал? Или о матери?
- А я считаю, - сказал вдруг громко Васильев, - что это сила!
Опять стало тихо.
- Аргументы? – Наташе стало не по себе.
- Потому что инстинкт есть. Который не дает себе вред причинить… самосохранения, вот. И чтобы на это решиться, нужно его преодолеть. Самому себе вред причинить – на это огромные силы нужны.
- Отчасти согласна… - пацан-то прав, как ни крути. Вот интересно, а остальные ему что-то ответят?
- И еще потому, что это уже окончательно. Других вариантов не будет. А значит, нужна сила это признать.
- А вы как считаете? – спросила с интересом Расторопова.
И опять тишина. И двадцать пять пар глаз смотрят – азартно, изучающе, выжидающе, с интересом. С напряжением и ожиданием.
- Сложно сказать… - медленно проговорила Наташа. – Я вообще-то считаю, что это слабость. Потому что все можно изменить, пока человек жив. Суицидом ты просто показываешь, что отказываешься от изменений. Но знаете… я никогда в жизни не смогу, наверное, таких людей осуждать. Потому что если уж человек до таких мыслей дошел… ну, я имею в виду не тех, которые демонстративно, а кто по-настоящему… наверное, ему на самом деле больно настолько, что другого выхода он не видит. И упаси меня Бог таких презирать или обвинять. Вообще, - добавила после паузы, - обвинять – дело плохое и ненужное. Каждому своя жизнь дается…
- Все равно это слабость, - сказала девочка с третьего ряда. – Вот именно потому, что окончательно, других вариантов не будет.
- Потому что боль близким… - согласились с ней сразу несколько голосов.
- Потому что уход от проблем! – это откуда-то с «Камчатки».
- Нет, - упрямо сказал Васильев. – Это сила! На такое надо суметь решиться!
- А у вас были такие мысли? Ну, про суицид? – спросил очкастый пацан с третьего ряда.
- Нет, - покачала головой Наташа. – Бог миловал. И надеюсь, что не будет. Очень надеюсь.
В неожиданно наступившей тишине, как это иногда бывает, чей-то грустный голос ознобом резанул по душе:
- Вы счастливая!
…После звонка Наташа отпустила класс, выставила на листочке оценки – потом передать этот листочек завучу, отметила отсутствующих. Потерла ледяные пальцы, поежилась. Устало опустилась на стул и задумалась.
Дети.
Как быстро за всеми этими делами, беготней и бумагами она забыла о детях. О тех, кто вообще-то составляет прямую ее работу.
Что – вот по-хорошему – должна бы она сделать после такого урока? Что бы сделала Вера Абрамовна, если на ее уроке случился бы вот такой разговор? Попросила бы, наверное, остаться этого Васильева… и обязательно – того, кто сказал вот это «Вы счастливая». Не увидела, кто это? А Вера Абрамовна бы увидела. Раскрутила бы на разговор. Объяснила бы, рассказала бы. Убедила бы, что самоубийство – не выход, что это слабость, а не сила, показала бы… разглядела бы, что стоит за этим разговором – простое ли любопытство или на самом деле что-то страшное. Смогла бы отвести от края, если… если вдруг… не дай Боже...
А что смогла она, Наташа? Только свернуть разговор?
Потому что не хватает сил – где-то в глубине, внутри. Потому что такой разговор требует не только предельной честности – им нельзя врать, это-то Наташа понимает, и никогда она им не врала, такие вещи чувствуют сразу, тем более, подростки. Но чтобы грамотно вывести их, привести к пониманию… на это нужны внутренние упорство и сила, твердая платформа под ногами. Какая платформа есть у нее сейчас? Ей лег на душу мрачный «Армагеддом» Дяченко, он крутится в голове, строчки чеканно, как влитые, ложатся на то, что творится в душе, – им про это рассказывать? Про то, как она смеется, читая Веллера, с его-то сарказмом, который – не сарказм, а защита? Про то, как только ладошки сына спасают ее от отчаяния? Про тошноту, которая скручивает ее, когда она сидит на всех этих совещаниях и слушает сладкие речи выступающих о том, как все хорошо и прекрасно? Про глухую тоску и бессилие, когда некому помочь и всем все равно?
Про это им рассказать? Это - ее платформа?
И ведь даже не скажешь «им еще рано о таком, они маленькие». Те, кто в пятнадцать лет говорит, что самоубийство это не слабость, а сила, - не маленькие. Может быть, они понимают и чувствуют то же, что и Наташа, только в силу максимализма возраста и неумения это объяснить говорят о страшных вещах как о чем-то обыденном – просто потому, что не осознали еще до конца, как это страшно.
Может быть, и им так же противно от того, что происходит вокруг?
Да, понятно, демонстративность и все такое, им об этом рассказывали на семинаре по психологии – мол, кто говорит о суициде, никогда так не сделает. Ну-ну. А если – вдруг? На чью совесть ляжет камнем эта жизнь? Не на ее ли, Наташину?
Как не хватает Веры Абрамовны. Вот бы с кем посоветоваться…
А мама сказала бы - «Не морочь голову, это чужие дети, у них родители есть». А Эвка сказала бы – «Проще относись к жизни». А умная профессор, которая вела у них литературоведение, говорила – «Работу надо оставлять на работе». Да-да… только как это сделать?
Прозвенел звонок на следующий урок. Толпа пятиклассников вливалась в кабинет, окружила ее, гремела стульями, роняла на пол тяжеленные рюкзаки. Иди-ка ты к черту, дорогая, со своими душекопаниями. Куда тут думать, тут работать надо!
В половине седьмого вечера, сказав в последний раз «До свидания», закрыв кабинет на ключ, Наташа прислонилась к стене. Ноги не держали. Пачка с тетрадями казалась тяжелее гири, кружилась голова и дрожали руки. Если она прямо сейчас же что-нибудь не съест, то упадет и умрет прямо вот тут же. И гори все синим огнем… красным… оранжевым… нет, это оранжевым цветом надрывается мобильник у нее в кармане. Это Эвка… а у нее совсем нет сил разговаривать.
- Неживая совсем, - поняла Эвка после первых же слов приветствия, - можно даже не спрашивать. Наташка, ты сейчас где?
- В школе еще, - вяло ответила Наташа, устраивая часть тетрадей на подоконнике, а вторую часть поднимая с пола. – Только что уроки закончились.
- Отлично. Одевайся и выходи. Я встречаю тебя у входа, и мы идем в «Конфеточку».
- Эв…
- Слышать ничего не хочу. Мы не виделись месяц, а ты, судя по голосу, нуждаешься в срочной реанимации. Прямо сейчас!
- Эва… у меня…
- К черту! Иначе зайду в школу, прорвусь через вашего охранника и утащу тебя сама. Ты меня знаешь!
Наташа знала. И знала, что в случае чего подруга ведь так и сделает. И плевать ей, что с недавних пор вход в школу разрешен только по пропускам детям и учителям, а все остальные либо должны оставить на входе паспорт и записаться с точным указанием, куда, к кому и как надолго, либо будут ждать за турникетом, и никак иначе. Родители младшеклассников, приходящие за своими малышами, дружно бунтовали, но – или так, или никак. А Эвке при случае хватит и наглости, и удостоверения журналиста, и пробивной силы. И ведь не шутит и в самом деле уволочет за шиворот. Прецеденты, как говорится, имели место. А у нее, у Наташи, четыре пачки тетрадей на вечер…
- Вот и помогу донести заодно, - сказала донельзя довольная Эвка в ответ на ее «У меня тетради, а ты…!». Ухватила подругу под руку, отобрала у нее тяжелый пакет: - Цепляйся, а то на тебе лица нет.
- Лицо как раз есть, - устало улыбнулась Наташа. – Осторожно, тут скользко…
- Лицо есть, - согласилась Эвка, - даже накрашенное. Было. С утра. А теперь только синяки под глазами.
- Тушь опять размазалась? – перепугалась Наташа. – Или тени?
- Тени, тени, - приговаривала Эвка, - под глазами. Ты обедала?
- Н-не… не помню. Кофе пила точно! А насчет обеда… а, помню! Нет. У меня же «окон» теперь нет, так что – когда? Десяти минут на перемене не хватает.
- Хорошо. То есть нифига хорошего, но, значит, «Конфеточка» будет в самый раз. Ух ты, Натка, гляди, закат какой!
Дни стали заметно длиннее, зима уже отступала, огрызаясь ночными заморозками, и теперь красно-синие полосы подолгу светились над вечерними крышами. Закат раскрашивал небо в такие причудливые цвета, что даже маленький Андрюшка несколько раз подолгу стоял, завороженный этими яркими переливами. Первая звезда светилась над кронами деревьев. Ледяная, отчужденная синева царила над головами, строгая и недосягаемая. Кто ты, чтобы спорить с ней, жалкий человек?
Кафе «Конфеточка», расположившееся в торце длинной девятиэтажки прямо возле школы, обе подруги знали отлично. Наташа, случалось, бегала туда за булочками, когда выпадали пустые уроки, Эвка заскакивала, если бывала в этих краях. Было оно небольшим, работало давно, имело сложившуюся клиентуру и, видимо, хорошую выручку, раз держалось так долго и могло себе позволить не растерять качества и вкуса. Выпечка упорно держалась на уровне «выше всяких похвал», кофе… вот кофе бывал разным – смотря какой бариста работал в этот день. Наташа очень любила немолодого, брутального вида мужика с бритой головой, длинной расточкой на виске и мрачным взглядом. Немногословный, деловитый, он, несмотря на всю свою мрачность, был внимательным и всегда замечал, в каком настроении пришел к ним клиент и чего хочет. Часто советовал, но делал так деликатно, что казалось – это ты сам просто колеблешься в выборе, а вот определился с его подсказками и похвалил себя за это, потому что взял вот именно то, что хотел. Вот прямо в точку! И это «в точку» ну так вкусно, что надо бы взять еще, а умнице-бариста обязательно оставить щедрые чаевые. А то и благодарность в Книгу отзывов – пусть руководство поощрит такого специалиста.
Руководство, видимо, дяденьку поощряло, почитало и уважало, потому что работал он в «Конфеточке» уже полтора года – для заведений подобного рода почти рекорд. Жалко только, что сменщики его очень быстро менялись. И если не везло прийти в кафе не в ту смену, ты рисковал получить… в общем, лучше было взять чай. Его испортить сложнее, считала Наташа.
Да и вообще в кафе этом было хорошо. Грубо сколоченные столики, деревянные (или стилизованные под деревянные) стены, полосатые плетеные коврики вместо скатертей, салфетки шершавые, льняные, меню – тоже нарочито неровно сшитые листы похожей на пергамент бумаги. Лампочки-свечи дают ровно столько света, сколько нужно, чтобы казалось похожим не на электрическое освещение, а на свечное. На официантах не строгие костюмы с бабочками, а то тельняшки, то опять же грубо скроенные рубашки из какой-то суровой ткани. Музыка – негромкая и не заезженная, не то, что крутят в торговых центрах и маршрутках. Иногда это бывала классика (Наташа больше всего любила Чайковского, и его здесь можно было услышать довольно часто), иногда – джаз… порой казалось, что бариста – бог не только кофе, но и атмосферы в заведении, и управляет он своим маленьким миром с изяществом настоящего творца. Если, конечно, работает этот самый, нужный… как говорила Эвка, правильный.
В этот день мужик оказался на месте. Им повезло – кафе, конечно, было набито едва ли не битком, вечер же, но молоденький официант, повинуясь суровому «Женя, найди место, видишь – девочки уставшие!», отыскал-таки им свободный столик где-то в самом углу. Наташа упала на неширокий диван, вытянула под столиком ноги и закрыла глаза.
- Все. Бобик сдох, не могу больше. Еда, срочно! И кофе как можно крепче!
- Да уж вижу, - хмыкнула Эвка. – Давай, закажу тебе сама?
- Только не переусердствуй, - промычала Наташа, не открывая глаз. – Мне дома со своими ужинать, так что только кофе и какой-нибудь пирожок.
- Ты сегодня сколько его выхлестала, пирожок?
- Не помню. Много, наверное…
- Может, чаю лучше? Крепкого, с сахаром?
- Кофе!
- Ладно, погоди… щас у Кости спрошу.
Наташа слышала, как Эвка отошла куда-то, быстро вернулась, потом что-то звякало, стукало – видимо, прибыл заказ. Ей было, если честно, совсем все равно. Язык не ворочался, голос заметно осип, а в голове не осталось ни единой мысли. То есть мысли остались, но спутались в такой клубок, что проще было махнуть на него рукой и не пытаться распутать. Где-то шевелилась относительно связная одна – домой бы надо, там мелкий с дедом, как бы квартиру не разнесли. Но клочья здравого смысла на задворках намекали, что до дома – да что там, и до маршрутки – она просто не дойдет. Наташа поворочалась на диване, устраиваясь поудобнее… Клонило в сон и очень хотелось разуться, вытянуться вот прямо здесь и…
До нее донесся голос Эвки и запах горячего кофе:
- Эй, спящая красавица, еда пришла. Просыпайся.
Да! Это было то, что надо – кофе и большой кусок невозможно сладкого, очень мягкого торта, политого глазурью! В другое время Наташа поморщилась бы – слишком много сладости, есть же невозможно! Но сейчас организм просто стонал от наслаждения, получая глюкозу – много, быстро, все равно в чем, лишь бы подпитать отключающийся мозг. Да, да, и кофе покрепче! И тоже с сиропом… и с вишневым, как раз так, как она любит!
- Угодил тебе Костя? – спросила Эвка с улыбкой, расправляясь со своим куском торта, отпивая мелкими глоточками какой-то очень пафосный и крутой белый чай, который она любила и который искренне не считали за пригодное к употреблению все ее знакомые. В Индии научилась, с тех пор и изводила местных официантов и администраторов кофеен и кафе, есть ли у них такой. Где-то с месяц назад этот чай появился здесь, и теперь Эвка приходила сюда едва ли не трижды в неделю.
- Угу, - промычала Наташа. – А кто такой Костя?
- Ты что, подруга? – искренне удивилась Эвка. – Второй год сюда ходишь и не знаешь, что бармена зовут Костя?
- Не-а. Надо же, действительно… Спасибо, Эв, - искренне поблагодарила она, - а то и правда неудобно получается!
- Всегда пожалуйста. Ну, ожила?
- Ага… ох… уфф! – Наташа дожевала последний кусок торта. – Ожила. Эвочка… спасительница моя, я тебя никогда не забуду! Спасибо!
- Учитель года во всей красе, - скептически произнесла та. – Давай, дорогая, рассказывай. Все и в подробностях. Как ты докатилась до жизни такой?
- Не хочу, - отмахнулась Наташа. – Сил нет ругаться. Да ты, поди, и без меня все это знаешь – вас ведь тоже, наверное, с выборами этими долбают.
- Есть помаленьку, - согласилась Эвка. – Но я как-то не рефлексирую, знаешь… ну, выборы, ну, беготня. Что, фиалочка моя, - спросила она насмешливо, - ты вляпалась в текущую действительность всеми конечностями?
- Угу, - мрачно согласилась Наташа, допивая кофе. – А почему фиалочка?
- А нет, что ли? Романтичная девочка-цветочек пришла в школу учить детишек разумному-доброму-вечному.
- Эвк, отвяжись, - вяло попросила Наташа. Сил спорить у нее не было. – Разумному-доброму-вечному я как-то никогда… в смысле, никогда не стремилась мир спасать. И добро причинять тоже. Честно-честно, - подтвердила она на недоверчиво-скептический взгляд Эвки. – У меня просто выбора не случилось, когда искала работу. Я же подавала резюме в три места: в школу, в журнал и в рекламное агентство. Ну… куда взяли, туда взяли. Я не жалею, конечно, ни в коем случае. Но вот этого вот «сеять разумное, доброе, вечное» не было у меня, честно, никогда.
- А посмотреть на тебя – так совсем наоборот.
- Да я не из-за детей устала, а из-за дурдома нашего. До тестирования этого, черти б его взяли, два дня осталось, а работы еще куча. А сил… уже не куча. Вот и… да ну их всех к ляду, Эвка! Расскажи лучше про себя!
Эвка молчала. Загадочная, неопределенная и очень счастливая полуулыбка плавала на ее губах, отсветом закатного пламени скользила по лицу. И такой яркой вдруг стала ее красота, что Наташа даже замерла, боясь проронить хоть звук. Значит, это вот и есть – счастье?
Наконец, подруга вздохнула – глубоко, шумно. Провела ладонями по лицу, словно стирая пелену, тряхнула головой.
- Натка! А, может, по пиву, а? Или вина по малости? Ты торопишься?
- Слушай, я не могу, - с искренним огорчением ответила Наташа. Очарование минуты рассеялось, но не ушло совсем. – Мне же домой надо, мелкий без меня ни уложиться, ни даже поужинать… и дел на завтра еще куча, тетрадей опять две пачки. Прости, но я правда никак!
- Примерная девочка, - уже с обычным своим насмешливым добродушием протянула Эвка. – Кстати, про Кирилла…
- Про какого Кирилла? – не поняла Наташа.
- Ну, про архив же!
Наташа захохотала.
- А почему кстати-то? Эв, меня твои переходы иногда просто поражают! От пива к архиву – нормально так?
- Все путем, - весело возразила Эвка. – Так вот насчет Кирилла. У меня намечается командировка в те места. В смысле, в Старосельск.
- И… ой, Эвка-а-а! Ты прямо туда едешь?
- Ну, это еще не точно.
- Когда?
- Наверное, в апреле.
- Слушай, завидую!
- Ты не завидуй, а… мы, может, с Кирюхой там пересечемся. И я могу узнать, что тебе надо. Много не обещаю, но так, по верхам, если останется время, погляжу.
- Я подумаю толком, - торопливо проговорила Наташа. – Эвочка, спасибо!
- Пока не за что. Ты мне прямо подробно и толком скажи, а лучше напиши, Вконтакте вон кинь список, что именно смотреть. Я Кирюху озадачу.
Наташа помедлила. Спросила с любопытством:
- Эв… слушай, а он кто?
- Кто? А, Кирилл-то? Да… ну, слушай, как понять – кто? Человек.
- Нет, я имею в виду, ты его откуда знаешь?
- Да мы учились вместе. Недолго, правда, десятый и одиннадцатый классы. Потом он на истфак подался, а я на жур. Но иногда пересекались, пиво вместе пили. Он нормальный так-то, ты не думай.
- Он здешний?
- Ну да.
- А как его в Старосельск занесло?
- А он поступал туда. У него там дед с бабкой… сюда-то не прошел, баллов не хватило. Можно было не на «ист», а на «фил», но не захотел. Я даже жалела, что он уехал, знаешь. С ним хорошо было иногда поговорить про… - она неопределенно помахала в воздухе растопыренной кистью», - про разное. Он понимал… понимаешь? – неожиданно серьезно спросила она.
- Понимаю, - вздохнула Наташа. И хитро прищурилась: - Так-так-так, дорогая. Все с вами понятно!
- Что со мной понятно? – так же хитро прищурилась в ответ Эвка.
- Все понятно! В командировку, значит, да?
- Иди ты…
- Иду, иду…
- Смотреть в архиве ничего не буду!
- Молчу, молчу совсем! Уже умолкаю, убегаю… кстати! – Наташа глянула на экран мобильника. – Слушай, мне правда бежать надо. Время-то уже… без меня Ужасный Пацан сейчас там папе даст дрозда, - она торопливо сложила салфетку, сдернула сумку со спинки стула и спохватилась: - Погоди, а сколько за…
- Забей, - отмахнулась Эвка. – Я Косте привет от тебя передам.
- Э-ва.
- Я сказала, забей. Ты ожила хоть немного? – Эвка оторвалась от сумки, в которой рылась в поисках чего-то, пристально посмотрела на нее.
- Да, очень! Спасибо, - искренне проговорила Наташа. – Эв, но…
- Лучше пообещай мне больше такие фокусы не выкидывать, ладно? – Эвка защелкнула тугой замочек и поднялась. – Пойдем, провожу до маршрутки.
- Этого я никак тебе пообещать не могу, - вздохнула Наташа, вставая.
* * *
«… в общем, друг Мишка, жду тебя на свадьбу. Пока еще неизвестна дата регистрации, хотя и Катя, и я очень хотим в августе. Подали заявление.
Скажешь, что предал я братство холостяков, да? Будешь прав. Но что же я могу поделать, если она – лучше всех в этом мире, и у нее в руках мое счастье?
Одно омрачает, если можно так сказать. Катя очень жалеет, что нет рядом Федора, что он не порадуется за нее. Сказать, что я тоже очень жалею, не могу, по разным причинам. Все-таки, как ни крути, он осужден, вина его установлена. И кто знает, может быть, ссылка – еще достаточно мягкое наказание для врага Советской власти. Не думаю, что хотел бы, чтобы он был рядом с Катей и продолжал на нее влиять. Да и он вряд ли одобрил бы такого мужа для сестры. Не знаю, не уверен, по крайней мере. Катя уже написала ему и просит благословения.
Она настаивает на венчании, я же решительно против. Ну какое может быть венчание, подумай сам? Очень надеюсь, что мы придем в этом вопросе к согласию; не хотелось бы начинать семейную жизнь со ссоры.
В общем, поздравь меня, друг. И, конечно, ты приглашен на свадьбу. Дату сообщу дополнительно. Приезжай вместе с моими родителями.
Кстати, насчет родителей. Миш, я все понимаю. Но мы с батей в последний мой приезд так рассорились, что я опасаюсь, и на свадьбу-то он не приедет и маманю не отпустит. Конечно, как говорится, не дай бог, но… Я вообще не знаю, чем он думает, так открыто критикуя колхозы и наши советские порядки. И не объясняй мне, чем это может закончиться, сам понимаю, не маленький. Боюсь я за них. Пораженческие настроения припишут, а то еще и вредительство, не приведи тот же самый боже – и каюк. Маманю жалко, она, сколько я в деревне был, чуть не каждый день плакала. Конечно, трудно им сейчас приходится, и обстановка сложная, тебе ли рассказывать? Но ты-то знаешь, что трудности эти временные, мы-то с тобой понимаем, мы молодые, за нами будущее, а такие, как мои и твои родители – как их перековать? И то еще плохо, что я-то далеко.
Вот что он уперся так против колхоза? Счастья своего не понимает, сам себе могилу роет. И ведь у бати с братцем сейчас что курица сдохла, что для колхозов инвентарь у единоличников отбирают – каждое лыко идет в строку…»
Из письма И.Курякина другу, г.Старосельск – дер.Нагорное, март 1934.
** *
Семнадцатого марта, в субботу, школу закрыли, уроки отменили. Неофициально. На деле это означало, что конспекты уроков, весь нужный материал и домашние задания на этот день учителя должны выложить в Сетевом Городе. Наташа особенно не вникала, почему и отчего оно так: ну, закрыли, потому что избирательные комиссии что-то там где-то там готовят. Ей хватило. Не до того.
Основная часть подготовительной работы была сделана. Три огромные коробки с кучей распечаток лежали в углу на подоконнике в учительской. Там же – еще одна коробка со степлером, мотками скотча, ручками, карандашами, ножницами, скрепками и прочей мелочевкой. В шкафу в учительской – большая шаль, которую Наташа принесла из дому – в столовой, несмотря ни на что, всегда бывало холодно, сильно дуло из окон, а ей там почти целый день сидеть. И еще кое-какие мелочи нужно было допечатать, но это уже дома, в субботу, спокойно… черт с ним, с принтером, немножко можно.
Накануне, в пятницу, едва прозвенел звонок с шестого урока, к ней подошли трое старшеклассников. Девочку Наташа узнала – Маша Расторопова из девятого. Мальчишки – да куда там мальчишки, высоченные лбы ростом под метр восемьдесят, голову задирать, чтобы в лицо посмотреть -деловито представились: Арсений и Макар, из одиннадцатого, и не менее деловито сообщили, что будут ей помогать в воскресенье. Замотанная Наташа на ходу, но все-таки довольно связно рассказала, что от них требуется, попросила обязательно сделать себе яркие бэйджики с именем и надписью «Помощник» и реально оценить свои силы. Стоять придется долго, и на всякий случай хорошо найти бы себе замену. Ну, и одеться потеплее, но строго и нарядно, это обязательно. И если у них найдется доброволец, готовый минимум полдня служить при Наташе порученцем, будет им плюс в карму и благодарность с занесением в личное дело. Про личное дело ребята не поняли, но про порученца сказали, что найдут обязательно и в воскресенье в половине десятого утра предоставят. Про себя Наташа подумала, что вероятность такого замечательного события стремится к нулю, но вслух поблагодарила. Они обменялись номерами мобильных и данными Вконтакте и разбежались.
В этот день она до восьми часов вечера проторчала в школе: нужно было расставить планшеты с детскими плакатами, развесить указатели – не во время же занятий этим заниматься. Свои уроки кончились у нее в четыре, но заняться учителю всегда есть чем, не правда ли, Наталья Александровна? Тетрадок накопилось, долгов у тебя в Сетевом Городе куча, у детей стихи принимать нужно… короче: негры, солнце еще высоко.
Соскучившийся за день Андрей налетел на нее с размаху, повис, ухватив всеми лапами. Но у Наташи, которая едва держалась на ногах, хватило сил лишь на то, чтобы аккуратно отцепить малыша от себя, да на слабую улыбку. Молодой человек таким поворотом дела озадачился, собрался было зареветь, но потом посмотрел на маму, подумал – и тихо ушел в детскую.
Жалость и вина толкнулись в сердце. Бросив куртку на вешалку, а шапку – посреди коридора, Наташа забежала в комнату. Андрюшка сидел на полу и строил что-то из «Лего». Мать подхватила его на руки, прижала к себе, зацеловала мягкие щеки, зашептала «Прости, сынок, прости, устала просто» - и он просиял улыбкой от уха до уха, схватил ее волосы обеими руками. Деловито спросил:
- Ты мне булочку принесла?
- Мелкий вымогатель! – ахнула Наташа и засмеялась. – И это вся твоя любовь?
- Любовь любовью, а булочка по распорядку, - подтвердила, выходя из кухни, Ирина Васильевна и шуганула внука: - Дай матери раздеться!
Поздно вечером, уже лежа в постели, Сергей вдруг вспомнил:
- Наташ, мне вчера Галка звонила…
- Угу, - вяло отозвалась Наташа, не открывая глаз, - и что?
- В гости зовет.
- Когда?
- В воскресенье вечером.
- Не-а, - Наташа зевнула, - я весь день в школе буду. Ну, полдня точно…
- Я вообще-то ей то же самое сказал, - согласился Сергей. – Но она говорит: вечером приходите.
- А зачем?
- Сашка зовет – выпить там, посидеть… Говорит, праздник.
- Какой? – удивилась Наташа и даже глаза открыла, приподнялась на локте, заглянула в лицо мужу.
- Выборы.
- Че-го?
- Выборы, говорит. Праздник, говорит. Выпить, говорит, - Сергей был потрясающе серьезен, но одна щека у него подергивалась, а это значит – вот-вот расхохочется.
- Тьфу на тебя, - Наташа снова улеглась ему на плечо, поелозила, устраиваясь поудобнее. – А я уж думала, ты серьезно.
- Я серьезен, как валенок, - заверил Сергей. – А что, разве нет? Не праздник?
- Пусть он идет со своим праздником, - пробормотала Наташа, - туда же, куда и выборы. В лес в белых тапочках. В лунную майскую ночь.
- Какая же ты… неверноподданная, - укорил ее Сергей и обнял покрепче. Поворошил губами ее волосы, дунул в затылок.
- Угу… свиньи мы, а не верноподданные, - сонно согласилась Наташа.
В субботу вечером накатил мандраж. В сотый раз Наташа прокручивала в голове все возможные варианты завтрашнего дня. Как оно все пройдет, куда кого нужно разместить, посадить или поставить, что она будет говорить детям, не случится ли накладок, все ли готово, ведь исправить что-то уже невозможно – все кабинеты закрыты, доступа к принтерам или компьютерам нет. Может, взять с собой ноутбук? А толку с него, если бланков даже и не хватит, распечатать все равно негде. Может, встать пораньше и допечатать еще? Но вроде и так с запасом делали, лишних пятьдесят штук сверху. А если учителя, которые должны сидеть на регистрации, опоздают? А если столовая не откроется? А если…
Устав ворочаться в кровати и нервничать, Наташа встала, тихонько взяла халат и свой мобильный и вышла из комнаты. Уснуть она сейчас все равно не уснет… чем вот так без толку лежать и мотать себе нервы, лучше чем-то заняться… ну, неважно, чем. Хоть Вконтакте вон посидеть, рукодельные фоточки посмотреть. Жалко, ноутбук в комнате.
Ой, елки-палки! У нее же в ватсапе письмо от Кирилла! Он же ей фотографии документов прислал! И она за неделю не собралась их посмотреть и хоть спасибо написать человеку! Какая же она балда…
Та-а-к… ну-ка, что там?
«Народный комиссариат внутренних дел СССР. Отдел Записи Актов Гражданского Состояния.
Свидетельство о смерти №1650.
Гр.Курякин Иван Степанович, 1911 г.р. , умер 13.08.1937 /тринадцатого августа одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года, о чем в книге записей актов гражданского состояния о смерти за 1937 год 14 числа августа месяца произведена соответствующая запись. Город Старосельск. Возраст и причина смерти: 26 лет, самоубийство»
* * *
Восемнадцатого марта Наташа вскочила за полчаса до звонка будильника. Лихорадочное возбуждение не оставляло ее даже во сне, снилась всякая дурь. Есть совсем не хотелось, но было надо. Бог знает, когда удастся хотя бы перекусить. Да, формально, тестирование это должно закончиться в час дня. Потому что с часу до двух столовая будет кормить обедом членов избирательной комиссии и разных проверяющих, которые обещали приехать в школу как раз в середине дня. Но разве мы столь наивны, чтобы думать, что все пойдет по графику? Ни за что. Так что хотя бы бутерброд с сыром впихать в себя надо… и взять с собой что-то… йогурт хоть по дороге купить да пачку печенья.
К школе Наташа подошла без десяти девять, но то, что бедлам начался, определялось уже с порога. Народу пока было еще не очень много, так, отдельные рано вставшие личности. Но общее ощущение напряжения и суеты определялось прямо от входа. Прямо у турникета ее поймала за рукав завуч, и… понеслось.
Потом Наташа поймет, что из самого дня помнит тоже очень мало, как и из всех этих месяцев. Так, картинки какие-то, обрывки. Все, что было, слилось в один непрерывный поток.
Утро. Торопливо сбросить куртку в библиотеке, сапоги снимать не стоит – в столовой холодно. «Напарница» Смирнецкая еще не пришла, хотя обещала быть в девять, да и черт с ней. Бумаги, бумаги – разложить по стопкам. Вызвонить учителей, обещавших сидеть на регистрации, убедиться, что все или уже здесь, или вот-вот будут. Где плакаты? Какой паразит их в угол засунул, если они должны стоять в вестибюле? Директор? Да и опять же черт с ним, пусть, если проверяющие приедут, сам перед ними и отчитывается.
Встретить золотых своих добровольных помощников – ребят, пришедших по обещанию Каледова, выдать инструкции (стоять тут, стоять там, всех впускать, никого не выпускать, вот указатели), поблагодарить мысленно и вслух и их, и Никиту, выдохнуть.
Понемногу подтягиваются дети. Показать, где раздеться, усадить, выдать ручки, объяснить инструкцию. Встретить следующих, показать родителям, куда идти на регистрацию, посадить детей, выдать ручки, объяснить инструкцию. Попутно поглядывать на уже пишущих, отвечая на вопросы по ходу дела. Забрать бланки, убедиться, что подписаны и указаны координаты для связи, чтобы потом выдать результат. Встретить следующих, усадить, выдать ручки… Сильно немеют руки и хочется пить.
Смирнецкая пришла уже в десять, но неожиданно не стала показывать характер и включилась в работу. Бегать по всей столовой Наташе, конечно, приходилось большей частью самой, но хотя бы отвечать на вопросы детей Галина Николаевна могла – и то хлеб, а то голос уже садится, холодно в столовой. Хотя какое тут холодно – по спине под свитером стекали капельки пота, хотя пальцы оставались ледяными и мерзли ноги даже в сапогах.
Улыбаемся и машем. Да, дорогой, это здесь, проходи. Курточку вон туда повесь. Нет, Настя, читай инструкцию внимательно, там все сказано. Ребята, вы какой класс? Восьмой? Да, садитесь вот сюда, сейчас я вам бланки выдам, ручки есть у вас? Оказывается, про это тестирование даже по телевизору объявляли. Оказывается, по всей стране. Оказывается, супер-пупер-важное мероприятие, первое в рамках какого-то большого проекта. Господи, неужели у него еще и продолжение будет? Где уже эти чертовы проверяющие, которые должны приехать? Нет, пусть лучше не доедут. Нет, я еще не голосовала, видите – некогда. Да, я знаю, что должна до двенадцати, а уже первый час. Ну, если вы меня подмените здесь, Павел Сергеевич, я домой смотаюсь, это всего на пару часов… нет, не хотите? Тогда подождите, когда я закончу. Тоже нет? Ну, простите, клонироваться я никак не могу, я прописана далеко от школы и с утра дойти не успела. Да, можете расстрелять, вот только я сейчас вот этому ребенку ручку дам – и расстреливайте. Ну, или подождите, а то вон там еще пятеро идут, их усадить надо.
Где-то к полудню стало легче - седьмые и восьмые классы «отстрелялись», а девятые тянулись вяло, по одному-двое, и выдалось несколько минут, чтобы торопливо выпить припасенный йогурт и зажевать его печенькой. От голода кружилась голова, потому что утром удалось втолкать в себя только полбутерброда, но усталости не чувствовалось. Пока.
К часу дня основная масса народа схлынула. Столовские работники крикливо требовали освободить помещение. Ругаться с ними и объяснять что-то голоса уже не было, но на помощь пришла Галина Николаевна. Отстраненно Наташа подумала, что, оказывается, не всяк недостаток – недостаток. Умение математички «включить наезд» и перекрыть громовым рявком даже рупор оказалось неоценимым - две необъятных размеров пищевые тетеньки притихли и уже нормально попросили потесниться, оставив для себя два стола, а остальные расчистить. Потеснимся, не вопрос – осталось по классам тесты разложить да сверить, все ли родители согласия написали.
Рядом неожиданно послышался знакомый голос:
- Ты живая тут, работница?
- Ты что здесь делаешь? – ахнула Наташа, увидев мужа. – А мелкий где?
- В машине с матерью сидит. Мы с ним в загул поехали, - и без перехода: - Ты ела?
- А… да я вроде не хочу пока. Некогда. А времени сколько?
- Да-да, лошади у цыгана тоже поесть было некогда, совсем привыкла, да вот незадача – сдохла потом. Уже почти два часа. Мать специально для тебя передала пирожков, так что жуй – при мне, чтоб я видел, - на свет показались два больших контейнера, пахло из которых одуряюще. – И в темпе, а то сейчас мелочь сюда прискачет да потеряется где-нибудь в толпе. Давай, старушка, не отлынивай, а то прогул поставлю.
- Сережа… - Наташа потерла лоб, судорожно вздохнула и поняла, что, оказывается, правда сильно проголодалась. – Сережка, спасибо! Я и правда тут маленько зашилась.
- Вас разве не кормят? Я смотрю, тут активность такая, и пахнет вкусно.
- Не-а, - она разворошила пакет и вцепилась зубами в пирожок с картошкой. – Мы не заслужили… еда только для комиссии и проверяющих. Разве что чай, если нальют…
Чай ей все же налили, но выпить его Наташе некогда… было бы, если бы Сергей не встал рядом дозором и не отгонял всех желающих прямо сию минуту что-то спросить, поручить, узнать о результатах, распорядиться… а ей было все равно. Присесть и вытянуть ноги, пусть на пару минут. Чай – какой же он горячий и сладкий, и как она замерзла, оказывается… или нет, ей ужасно жарко… и ноги гудят, и как есть-то хочется, и какое спасибо свекрови, которая эти пирожки пекла! Ирина Васильевна, столько лет проработав в системе образования, хоть и высшего, как никто другой понимала, сколько сил и нервов уходит на такие вот «добровольно-обязательные» мероприятия и как тяжело с непривычки они даются. Когда Наташа как-то, не сдержавшись, высказалась в адрес выборов, президента, управления образования, директора и черта с богом за компанию, свекровь понимающе, вопреки ожиданию, кивнула и заметила коротко:
- Не бери в голову. Дрянь редкостная, согласна, и силы жрет, но куда от них денешься? Система, – и добавила утешающе: - Скажи спасибо, что это не защита диссертации. Причем, чужой.
Наташа фыркнула, хотела расспросить, но их тогда зачем-то отвлек Андрюшка, да тем все и кончилось. А потом как-то и разговора не возникало. А теперь… эти пирожки неожиданные… согрелись ледяные прежде пальцы, чуть-чуть отпустило напряжение. И как не хотелось, чтобы он уезжал – словно из светлой комнаты уходить в темноту и мороз.
Но колесо покатилось дальше. Второй акт Марлезонского балета. Поблагодарить помощников своих золотых – искренне, от всей души выдохнуть «Спасибо!», поделиться с ними обнаруженной в сумке шоколадкой. Разобрать, разложить по классам заполненные бланки. Разложить бланки родительских согласий на тестирование – при этом сверить еще их со списками, потому что у ребенка и родителей могут быть разные фамилии. Отметить в списках,. Посчитать, сколько детей пришло сегодня, и сколько из них своих, а сколько – из других школ.
Очень быстро выяснилось, что не у всех детей, писавших тесты, есть согласия родителей. Почему – а кто ж его знает. Кто-то что-то не понял, кто-то не услышал, кто-то вообще пришел один, потому что и мама, и папа заняты… (ищи дураков в выходной день тащиться в школу, ага). Если считать тех, чьи родители эти разрешения подписали, выходило, что участников тестирования набралась примерно половина от общего состава школы.
- Не менее семидесяти процентов, - категорично говорила им на каком-то из совещаний методист. – Все согласия вы должны подсчитать, запечатать и сдать к нам в центр. Как хотите, но если будет меньше, чем нужно – в школу пойдет проверка! Это очень важное мероприятие, и по нему будет отслеживаться качество вашей работы в школе!
Насчет проверки, наверное, она преувеличивала, но экспериментов как-то не хотелось. Уже вообще ничего не хотелось, даже убить растяп-родителей, детей, которых предупреждали, и управление образования.
Галина Николаевна с великолепнейшим спокойствием пожала плечами:
- Подумаешь, дел-то куча. Допишем сейчас эти согласия сами, и всех проблем.
- Но… - заикнулась было Наташа… - А росписи-то родительские как же? Ведь это же нельзя…
- Сами распишемся, - отмахнулась та. – Давай сюда чистые бланки. Первый раз, что ли?
Несколько мгновений Наташа смотрела на нее. Потом вздохнула и придвинула к себе стопку чистых бланков.
Чем быстрее заполним – тем быстрее закончим. Только тошнит, как от несвежей еды… странно, ведь пирожки были свежайшими. Или это от духоты и усталости?
Она вернулась домой в шестом часу вечера, на отваливающихся ногах, осипшая и уже не соображающая, на каком свете находится. Выйдя из школы, поежилась, сунула руки в варежках в карманы: ледяной ветер пробирал до костей. Подморозило, сапоги скользили по серому насту и замерзшим лужам. Март в России – не весна, а поединок февраля и апреля, только что было тепло – а вот уже зима вернулась. Самый ветреный и сырой, самый тяжелый месяц – в такие вот переменчивые дни все время чувствуешь озноб, от которого не спасает ни чай, ни теплый свитер.
Давили сверху сизые тучи, тяжелый стыд пригибал голову к земле.
В маршрутке Наташа забилась в угол, сунула руки в рукава куртки, прикрыла глаза. Хорошо, что воскресенье, народу немного, водитель останавливается по требованию, так что доедем побыстрее… наверное. И отключилась от реальности, впала в странное забытье, так что едва не проехала свою остановку. Даже музыку, как обычно, не включала – не было сил слушать и слышать. Спохватилась уже на подходе, выскочила, едва не шлепнулась в замерзшую грязь. Нелепо взмахнула руками – и едва не расплакалась от усталости и бессильной злости.
Сергей крался по квартире на цыпочках и, увидев ее, замахал руками – время дневного сна Андрюшки, в этот раз Ужасный Вредина полностью оправдывал свое прозвище, уложился кое-как, что называется, с концертом и вот только-только заснул. Но ее мужчины умудрились не только не разнести квартиру, как бывало часто, когда оставались вдвоем, но и навести относительный порядок – хотя бы разбросанные игрушки у порога не валялись. Муж сумел накормить Андрея вовремя, все-таки уложить его спать и даже сварил картошку на ужин. Герой.
От еды Наташа отказалась сначала – не было сил. Как можно тише прокралась в комнату, стянула через голову и швырнула на кровать теплый свитер. Сергей постоял, посмотрел, как жена, путаясь в ногах и руках, пытается стащить джинсы - и молча, быстро сам снял с нее одежду, засунул в ванну. Пролежав больше часа в пенной воде и почувствовав, что, кажется, сможет втолкать в себя хотя бы бутерброд, Наташа кое-как выползла в кухню – и обнаружила на тарелке этот самый бутерброд – большой, еще дымящийся, с сыром, и кружку с чаем.
- Кофе тебе сейчас не надо, - Сережа придвинул к столу табурет, - поэтому вот чай. Садись и ешь. При мне, чтоб я видел! А потом ложись, закрывайся в комнате и спи. Андрюха сегодня адекватный, я его накормил, сейчас проснется – пойдем гулять, так что часа два у тебя есть. Но потом давай уже приходи в себя, потому что… - он устало сел рядом, - я что-то тоже уплюхался. А мне на работу завтра. Картошку будешь? Давай с огурчиком соленым, а?
- Не буду. – Опять очень захотелось заплакать – от нежности и чувства вины. – Серега… ты герой. Ты правда герой. Как ты суслика-то упихать умудрился? Он же не спит без меня.
- Куда он денется, со мной связавшись, - рассмеялся муж. – Я не мама, мне бесполезно концерты показывать. Но это все, я надеюсь? Марафон твой рабочий, я имею в виду, закончился? Выдохнешь?
- Я тоже надеюсь… м-м-м, черт, как вкусно-то! Но что-то мне кажется, что все может быть. Все, что угодно. Серега… меня тошнит до сих пор. Кому и зачем это было нужно вообще?
- Ты, капитан Зеленый… - муж погладил ее по щеке, вспомнив старый советский мультфильм «Тайна третьей планеты» и пессимиста-капитана «Пегаса». – Все уже кончилось. Не морочь себе голову и не майся ненужной философией, а ложись отдыхать. Думать будешь завтра.
- Лягу сейчас. А почему Зеленый-то?
- А потому что «Добром это не кончится» - помнишь?
Наташа молча кивнула.
То ли капитан Зеленый нагадал, то ли звезды встали утром не с той ноги встали. В девять утра на следующий день Наташу поднял звонок телефона. Она только что отвела Андрея в садик и, вернувшись, легла на диван, клятвенно пообещав себе с места не тронуться до полудня. Книжку в руки сейчас, кофе чуть попозже… как говорила Эвка, «пыль лежит? И я полежу». Андрюха поест в садике, ей на обед хватит вчерашней вареной картошки. А ближе к вечеру можно будет посмотреть насчет ужина мужикам. Сегодня ее законный свободный день, и пошли все в пень.
Но в пень никто не пошел – завуч не терпящим возражений тоном сообщила: пришло распоряжение, до двух часов дня школа обязана сдать отчет по вчерашнему дурдому, есть централизованному профориентационному тестированию… письмо уже выслано вам через Сетевой Город. Сдавать в методцентр. Ну, мало ли что говорили на совещании. Нет, по электронной почте отчет нельзя – только в распечатанном виде за подписью директора и печатью. Директор будет в школе до одиннадцати, так что поторопитесь, Наталья Александровна. Как это «почему я»? Потому что вы ответственная за это мероприятие. Нет, завтра нельзя. Сегодня. Распоряжение управления образования. Если не успеете сдать в указанный срок, то все. Что именно «все», не уточнялось. Наверное, конец света.
Наташа швырнула на диван телефон, выругалась… и захохотала. Мироздание, это ты шутишь так? Интересно, что будет дальше? Ехать до школы больше получаса. Сейчас девять. На то, чтобы сделать этот клятый отчет, у нее час. Принтер дома изволил сдохнуть - не выдержал, бедолага, нагрузки, - так что придется побегать по школе в поисках свободного или опять ругаться с секретарем.
А может, вместе с отчетом положить на стол заявление об увольнении? Или вообще вместо него?
Не поможет, подумала она. Все равно две недели отрабатывать придется. А за две-то недели этот дурдом точно уляжется. До конца учебного года два месяца, до отпуска – три. И смысл?
Ладно. Сцепить зубы и пережить еще и сегодняшний день. Завтра у нее только шесть уроков, выдержит как-нибудь. И попросить отгул, что ли, за работу в свой выходной? Ну, как отгул… хотя бы в следующий понедельник на работу не приходить… только до него ведь еще неделя, до него дожить надо, а сил нет, совсем нет, очень кружится голова.
Старенький ноутбук натужно скрипел и помигивал лампочками – ему тоже не хотелось загружаться с утра в работу.
Надежда на скорый отдых очень быстро рассыпалась мелкими осколочками, жалобно звякнув на прощание.
Отчет у Наташи приняли. В методцентре та же пышногрудая дама, что выступала перед ними на всех совещаниях, строго и одновременно приторно-сладко предупредила, укладывая листы в толстую папку:
- И не забудьте, что в течение месяца вы должны всем родителям выслать на электронную почту результаты тестов. Ключи к обработке и формы ответов мы вам выдавали, так что будьте любезны… чтобы родители потом не звонили в управление образования и не жаловались нам, что итогов нет. К концу апреля мы будем выборочно ходить по школам и проверять, так что не подведите.
«Это будет уже не моя проблема», - думала Наташа, кивая с видом умной и послушной девочки. Она всегда так кивала, разговаривая с незнакомыми, и Эвка, смеясь, называла ее отличницей за этот очень послушный и правильный вид. Кто его знает, может, она отличница в душе и есть, хотя в школе ею не была. По крайней мере, зачем-то стоит вот тут, кивает и молчит, хотя могла бы послать тетеньку по далекому адресу, развернуться и уйти – это вообще не должно быть ее работой, ее работа – детей литературе учить, а не бумажки дурацкие заполнять.
Сколько лет прошло с тех пор, как писал свое «Горе от ума» товарищ Александр Сергееич Грибоедов? Полторы сотни?
Директор, которому она отдала второй экземпляр отчета и передала слова дамы-методиста, кивнул:
- Значит, отправляйте на электронную почту.
- Я? – изумилась Наташа.
- А кто же? – удивился директор.
- Но… - она даже растерялась. Ее ли это дело? – Павел Сергеевич, но… это же работа психологов вообще-то. Я учитель литературы, а не…
- Я помню, что вы учитель русского. Но психолога у нас нет, а вы за этот проект ответственная, - он с таким искренним недоумением от тупости подчиненной и с таким снисходительным покровительством смотрел на нее, что Наташе на мгновение показалось, что она действительно полная дура, или же провинилась, или чего-то не понимает. – Вы в приказе расписывались, вас школа назначила. Значит, вам и доводить его до конца.
- Но… это же работы на три месяца, не меньше… почти две сотни детей… - как она ненавидела себя за этот оправдывающийся тон. – Методцентр приказывает, чтобы в течение месяца…
- А я вас не тороплю, - пожал плечами директор, – а методцентру отчитайтесь, что все выдали. Обрабатывайте, рассылайте спокойно, до конца учебного года два месяца с лишним. У вас достаточно времени, укладывайтесь в этот срок.
В коридоре пахло сыростью – техничка только что вымыла пол, почему-то мелом, тянуло пригоревшей запеканкой из столовой. К горлу подкатывала тошнота. Заплакать так и не удалось – прямо возле секретарской на нее налетела сначала классная седьмого «В»: «почему у четырех моих детей двойки по русскому?», а потом толпа должников из разных классов, так что свободный день накрылся медным тазом.
Она-то, глупая, думала, что кошмар уже закончился. Нет, дорогая, он только начинается.
Она, наивная, думала, что хоть какая-то помощь будет. Кого волнуют твои проблемы?
Она, идиотка, надеялась, что это все-таки не ее, учителя литературы, не психолога, работа. Здесь нет не твоей работы.
Ты не принадлежишь сам себе. Ты букашка.
Вчера вечером Андрюшка решительно затребовал себе маму в полное и безраздельное пользование. Наташа уже отлежалась, хотя сил на активные игры еще не было. Благо, соскучившийся ребенок согласен был и на чтение книг, и на мультики – обязательно рядом с мамой на диване. Они лежали, плотно прижавшись друг к другу, Наташа время от времени целовала сына в макушку, шею, спинку, с наслаждением вдыхая милый детский запах и закрывая глаза. На экране кот Леопольд призывал жить дружно – она не слушала. Главное – ее никто не трогает, и сын рядом. А когда они вместе читали перед сном «Красную Шапочку», Андрей вдруг сказал, глядя в потолок, мечтательно, с каким-то задумчивым восторгом:
- Вот бы заболеть, как раньше!
- Здравствуйте! – удивилась Наташа. – Ты чего это вдруг?
- Я хочу заболеть, как тогда, - сын поерзал, укладываясь поудобнее, сполз пониже по подушке, прижался к ней. – Как раньше.
- Когда это раньше? И почему именно заболеть? – Наташа опустила книжку, сгребла его, притиснула к себе.
- Потому что ты тогда сидела со мной дома и никуда не уходила. И работать в интернете тебе было не надо. Помнишь, как мы с тобой кораблики в чашке пускали?
…В горле застыл ледяной комок, было больно глотать, и, несмотря на солнечный день опять сильно мерзли вроде бы отогревшиеся вчера вечером руки.
* * *
«Приказ по машиностроительному заводу «Красный партизан» от 5 августа 1935 г.
За высокие показатели в труде назначить тов.Курякина И.С. начальником смены первого механического цеха с присвоением соответствующего табельному расписанию оклада. Приказ считать действительным с 6.08.1935. Директор….»
«…Старосельский район деревня нагорное тчк ордер получен две комнаты кухня тчк ждем новоселье тринадцатого октября иван катерина».
Часть третья. Глава 1-5
«Наша страна всегда была богата талантами. Самое главное, что у нас было и есть – это наши дети, наши юные поэты, художники, актеры, которые радуют всех своими успехами.
18 марта 2018 г. в МОУ СОШ №216 проходили выборы президента РФ. Для избирателей, учащихся и их родителей были подготовлены различные мероприятия в рамках проекта «Школа», включающего проект «Профтестирование» и проект «Концерт».
Многие ученики нашей школы приняли участие в подготовке этого всероссийского праздника: рисовали, готовили песни и танцы, учили стихи, оформляли школу. На празднике выступали призеры и победители школьных, городских и региональных конкурсов, которые были награждены грамотами и сладкими призами. Главными зрителями праздничных торжеств, которые прошли в школе с утра и до позднего вечера, стали родители.
Первое, что увидели избиратели, войдя в нашу школу, была выставка рисунков и фотографий учащихся1-7 классов «Мир глазами детей».
В этот день в школе прошли открытые занятия творческих студий, спортивные мероприятия и большой праздничный концерт. Учащиеся начальных классов вместе с родителями посетили мастерские «Бумагопластика», «Изготовление поделок из соленого теста», «Страна мастеров», «Лего-моделирование». Силами спортивного блока школы был организован и проведен турнир по волейболу среди родителей учеников 5 классов. Сборная 5 «А» и 5 «В» победила сборную 5 «Б» и 5 «Г». Победителям был вручен большой пирог. Также в школе был организован шахматный турнир «Ладья», в котором приняли участие учащиеся 10 и 11 классов и их родители.
Еще впервые в школе 18 марта 2018 года проведено масштабное мероприятие с использованием самых передовых диагностических методик профессионального самоопределения. В нем участвовало около 300 человек - учащихся 7-9 классов.
Ребята пришли с родителями, которые с волнением ждали окончания тестирования и результаты.
На основании результатов обработки тестов будут подготовлены индивидуальные рекомендации каждому обучающемуся с учётом их психологических предпочтений для правильного выбора дальнейшего профиля обучения и будущей профессии.
В этот день в школе прошло масштабное голосование для жителей 121 микрорайона «Наш город», в котором горожане выразили свои пожелания по вопросам благоустройства и оформления микрорайона и сквера возле школы.
И завершила день выборов президента РФ выставка рукоделия учащихся школы «Волшебный клубок», которую организовали учителя технологии.
Наши ребята могут отразить свои переживания и победы в творчестве. В этих юных дарованиях – надежда на счастливое настоящее и будущее страны.
День выборов президента РФ был насыщенным и плодотворным. Благодарим организаторов мероприятий, участников, учащихся и родителей….»
Из статьи в газете «Краснореченский вестник», 27 марта 2018.
** *
Старая молитва «Господи, дай мне спокойствие духа…» и так далее первой своей строчкой просила «спокойствие принять то, что я не могу изменить». За последние дни Наташа вспомнила ее несколько раз. Как бы ни ругалась она, как бы ни роняла слезы втихомолку, но деваться было некуда: начатую работу следовало довести до конца.
Не потому даже, что велели, распоряжение, отчитаться или еще как – для людей. Для тех ребят, что пришли восемнадцатого марта к ней в школу, поверили, что – да, это правда важно и на самом деле поможет им как-то определиться с выбором профессии. Наташа, не психолог даже близко, не очень-то разбиралась в качестве всех этих опросников и не знала, на самом ли деле они так хороши, как их рекламировали. Наверное, что-то было. Если верить обработке, вроде бы интересно, а так… кто ж его знает.
Нужно было доделать дело. «Я обещала» - вот что стало для нее важным, вот что только и держало на плаву. Обещала – не управлению этому образования несчастному, не директору, не всем на свете проверкам – детям. Можно было сколько угодно говорить, что никому она ничего не должна, да и не ее это дело, по большому счету, но теперь уже это стало неважным. Дети ждут. И она обязана сделать все, чтобы потом ее не в чем было упрекнуть. Даже не ради них, в конце концов, а ради себя, ради своей чистой совести.
И она сидела - в школе во время пустых уроков; дома, вечерами, выкраивая время, когда был занят чем-то или спал Андрей; когда Сережка задерживался с работы и можно было включить мальчику мультики; когда муж с сыном уходили гулять… ох, как хотелось пойти с ними! Муж мрачнел, но не спорил… несколько раз порывался, кажется, что-то сказать, но умолкал, наткнувшись на ее испуганный и умоляющий взгляд. А она сжималась от чувства вины – перед ним, перед сыном, перед всеми на свете… а за что – уже и сама не понимала.
Само по себе дело было нехитрым и несложным, но очень долгим – напечатать результаты, даже имея под руками готовые шаблоны, каждому из двух с лишним сотен детей. Наверное, как-то можно было автоматизировать процесс, но сама Наташа в этом не очень разбиралась, просить учителей информатики – бессмысленно, а нагружать Сережку еще и этим – стыдно. Приходилось – вот так, почти вручную.
Отчетов по выполнению, хотя и грозились, никто с них не стребовал. В день выборов, опять же против грозных обещаний, следить за ходом тестирования никто не приезжал, хотя слышала Наташа краем уха, что в какие-то школы все-таки проверки нагрянули. Так оно или нет – какая разница. При воспоминании о том воскресном дне во рту ощущался отчетливый привкус тухлого и подкатывала тошнота.
Чтобы перебить этот гнилой запах, Наташа или хваталась за книгу, или торопливо думала о другом. Например, о своих «родословных», как она их называла, поисках, которые так и застряли пока из-за нехватки времени и сил… и мозгов свободных, да. «Причина смерти – самоубийство» - интересно, что ж там такое случилось и чего мужику не пожилось?
Да чего угодно, ответила она сама себе. Куча причин. Это год-то какой на дворе, дорогая? Пра-а-авильно, тридцать седьмой. Все могло случиться – от «самоубился, чтобы жену не подставить как члена семьи врага народа» до… до… ну, в общем, мало ли. Вот никаких идей, честно. Но интересно.
Все интереснее и интереснее.
Похоже на то, что летом надо бы съездить в Старосельск. Посмотреть на все своими глазами, поговорить с… ну, хотя бы найти тот адрес, который у нее есть, и спросить – вдруг остался кто-то, кто помнит это все? Понятно, что слишком много времени прошло, но хотя бы дети тех, кто жил тогда, ведь еще должны быть живы. Может, ей повезет, и семьи, которые жили по соседству с Курякиными, никуда не переехали, и их удастся расспросить. У Кирилла спросить, в конце концов…
Но это будет только летом. Не раньше июля, потому что до конца июня она работает. А любопытство гложет уже сейчас. Эх, как бы найти городскую газету того времени да почитать, что ли… Вдруг что-то найдется? Кто он вообще был, кем работал и как жил, этот Иван? Простой рабочий? Учитель или врач? Начальник какой-то? Алкоголик-разгильдяй-тунеядец? Вот, кстати, это увязывается с самоубийством…
Нет. Наташа вспомнила фотографию. Вряд ли. Слишком умное и живое у него лицо. Разве мог человек за несколько лет, всего за несколько лет измениться и опуститься от такого сильного и уверенного в себе до алкоголика или сумасшедшего?
Тогда могло быть все, что угодно, вздохнула она, поднимаясь. Ладно, Кирилл же обещал поспрашивать, поузнавать….
Вот Эву бы туда заслать, она бы накопала…
На весенних каникулах дня три Наташа плотно сидела над обработкой тестов, еще два дня просто сидела – то тупо глядя в пространство, то листала ленту Вконтакта в телефоне, рассматривала красивые картинки, то просто в книжке. Не было сил ни думать, ни писать, ни даже читать. Потом сдалась и отодвинула бумаги – все равно без толку, а у нее еще и своей работы полно. Отчет по успеваемости по итогам четверти, объяснительные по двоечникам, которые, конечно, тянулись все каникулы, канюча насчет пересдать, исправить, выучить… в первый раз, что ли? Разгневанных родителей, как ни странно, в этой четверти было на удивление мало – весна, что ли, так действует? Или просто кто-то активизируется только по итогам полугодий? Вот в мае и поглядим...
Весна в нынешнем году расщедрилась – что на солнце, что на золотистый сияющий свет почти весь день напролет, что на сине-ало-оранжевые краски для закатов. Дни становились все длиннее, ровный теплый ветер за неделю слизал снег, высушил асфальт, вытянул на газонах еще робкую, неуверенно-зеленую первую травку. Если к началу каникул дороги еще были покрыты снегом, то к концу их оставались лишь грязно-серые островки на теневой стороне улиц.
Наташа так промерзла за эти месяцы, что, выходя из школы, зажмуривалась и просила солнце: еще, еще! Ловила губами теплые лучи, почти физически ощущая, как стылый холод, поселившийся внутри, подтаивает под этими ласковыми потоками. Он, холод этот, смерзся в ледяной комок, сжал внутренности, не давая ни дышать нормально, ни радоваться от души, покрылся коркой черной усталости. Всю эту зиму она по утрам так промерзала, выстаивая на остановках в ожидании маршрутки, метели в январе и феврале заносили город так часто, в классах, особенно в тех, что выходили на север, тоненько дребезжали стекла, из окон дуло; только в кабинетах, чьи окна смотрели на юг, она переставала кутаться в кардиган, натягивать сверху палантин или даже шарф. Ледяные пальцы и нос стали для нее привычными, и Андрюшка, целуя маму, всегда морщился и фыркал: фу, какие у тебя руки холодные! Наташа отчаянно ждала эту весну и вот теперь готова была часами стоять под теплыми лучами, и всегда сворачивала на солнечную сторону улицы, и задерживала шаги, и старалась пешком ходить, где только можно. Еще, еще, солнце, жарь! Еще, мне мало!!
Как любила она всегда эти недолгие дни в марте и апреле! Сколько живу, думала она, столько буду удивляться этому невероятно быстрому изменению – утром идешь, смотришь – снег лежит, вечером возвращаешься – уже сухо все; утром вышел из дома – ветки деревьев голые еще, вечером идешь – они окутались легкой дымкой. Когда успевают?!
Но до зелени и цветов было еще далеко. Спасибо и на том, что выдалась передышка, короткая неделя, когда можно чуть-чуть передохнуть… можно было бы, если бы не эти тесты, над которыми Наташа сидела, не поднимая головы. Не поднимая головы – потому что невидимая тяжесть не давала это сделать, пригибала, тянула к земле. Небо над головой было далеким и очень холодным.
Дважды свекры забирали к себе Андрея – один раз у Ирины Васильевны оказались горящие билеты в театр, и она предложила сыну и невестке сходить на «Капитанскую дочку», которую привез к ним на гастроли молдавский театр драмы; во второй раз Андрей сам попросился к бабушке, и обрадованные родители не стали его отговаривать. В тот вечер ни Сергей, ни Наташа никуда не пошли, хотя не собирались, - слишком устали оба. «Как порядочные пенсионеры», - смеялся Сергей, развалившись на диване перед ноутбуком, с чашкой чая или кофе в одной руке и головой любимой жены на другом плече. А в театр они пошли, и хотя ни тот, ни другая об этом не пожалели, все-таки настоящего восторга, который охватывал Наташу всегда, когда на сцене вдруг начинала звучать подлинная магия, она не ощутила. Неплохо, да. Но не прекрасно. Стоит сходить, чтобы и на уроке детям рассказать, и просто так – а то ведь закисла совсем с этими тетрадями. Но второй раз смотреть уже не стала бы… После спектакля они с Сергеем еще с час бродили по вечернему городу, зашли в любимую кофейню, домой вернулись уже к полуночи; и пусть завтра рабочий день, все равно - засыпала Наташа счастливая. Прижимаясь к мужу, сонно думала о том, что слава Богу, в жизни ее, кажется, наступает белая полоса. Кончился трехмесячный дурдом на работе, скоро лето, и Мелкий Вредный, хочется надеяться, будет болеть не так сильно, и кофе вкусный, и вообще… жизнь удалась.
Во вторник на каникулярной неделе позвонила Эвка и не терпящим возражения тоном приказала:
- Я возле школы, выходи!
- Куда? – оторопела Наташа.
- Сходим в кафе, а потом провожу тебя до дома. А то опять просидишь до позднего вечера.
- Эй, погоди, - возмутилась Наташа, - у меня вообще-то рабочий день! Еще четырех даже нет, куда выходи? Я на работе!
- Знать ничего не знаю и не хочу. Жду!
И отключилась.
Наташа задумчиво посмотрела на циферблат на экране мобильника, перевела взгляд на кипу бумаг на столе. Четырех часов еще нет, конечно… Но на каникулах им всегда дают послабления. Некоторые учителя вообще умудряются сбегать едва ли не в полдень… если заметят, конечно, то можно и огрести, но ведь это если заметят. А в начале пятого (если не раньше) уходят даже завучи… Короче! Всех – в сад, как говорила Вера Абрамовна. Отдыхать тоже надо, а то у нее в последние дни голова кружится и руки дрожат от усталости. Наташа решительно встала и открыла шкаф, в котором висела ее куртка.
Эвка действительно ждала прямо у крыльца. Подхватила ее за руку, заявила решительно:
- Сначала в сквер, потом в кафе! Буду тебя перекрашивать.
- То есть? – не поняла Наташа.
- А ты серо-зеленая. Буду тебе розовый цвет возвращать.
- Слушай, а ничего, что ты меня вообще-то толкаешь на нарушение трудовой дисциплины? – с шутливым возмущением начала было Наташа, но Эвка перебила ее:
- Я завтра в командировку еду, так что давай заказ!
- Какой заказ? – оторопела Наташа.
- Чего тебе там надо посмотреть в твоем архиве?
- В каком архиве… погоди. Эв, ты… в Старосельск едешь, что ли?
- Дошло, наконец-то, - проворчала та, сворачивая в маленький сквер на площади. – Я же тебе еще когда говорила…
- Эвка!! – Наташа радостно стиснула подругу в объятиях. – Ты правда можешь мне там все посмотреть?
- Не все, - тут же охладила ее пыл Эвка. – Времени будет мало, так что – чем смогу. Кирилл обещал провести в ЗАГС, а газета и все остальное – если времени хватит.
- Эвочка! Я тебя люблю! С меня… что?
- С тебя – вот сейчас куда-нибудь сядем и где-нибудь на солнышке посидим. Я тоже сто лет уже на улице не была, сижу за этим компом, как проклятая, аж глаза слезятся.
Они свернули на боковую дорожку сквера, прошли мимо клумбы, на которой летом цветы образовывали герб города, остановились у первой попавшейся скамьи. Наташа стащила берет, помотала головой, зажмурилась на мгновение. Солнце, солнце, солнце! И так громко поют птицы, торопясь жить, и ветер... Как хорошо.
- Ага, балдеешь, - подначила Эвка. – А как пыхтела, как пыхтела!
- Да… Эв, слушай. Ты погляди еще знаешь что в архиве? Может, там найдутся какие-нибудь документы на жену Ивана, Екатерину. Я, правда, не знаю года ее рождения, но ведь свидетельство о браке должно быть!
- Если сохранилось. Мало ли что могло случиться, лет ведь сколько прошло.
- Ну, по возможности. И вообще все, что есть. Может, у них дети были. Может, еще что-то.
Помолчав, добавила неуверенно:
- Может, летом самой удастся съездить…
Они сидели и молчали, то и дело глубоко вдыхая свежий воздух. Теплый ветер трепал волосы и воротники, играл полосками бахромы и кисточками на Эвкиной сумке. В высоком небе неслись белые, как вата, облака. Конец марта… тонкая грань между зимой и весной, между прошлым и надеждой на будущее, между длинным спокойствием зимы и отчаянной надеждой лета.
- Как у тебя с Гаевским? – спросила вдруг Наташа.
- С Гаевским… - Эвка шумно, глубоко вздохнула. Обернулась, посмотрела на нее. – Ты свидетельницей будешь?
- Не поняла, - оторопела Наташа. – Какой свидетельницей? Чего свидетельницей? Где??
- Ну, как где – в ЗАГСе.
- Чего??
- Того.
- А… ой… Эвка-а-а-а…. Ой, Эвочка, ты серьезно?
- Ага, - Эвка сияла так счастливо и открыто, что проходящая мимо к соседнему столику женщина посмотрела на нее с немножко грустной и доброй улыбкой. – Есть такие намеки. Скажем так, вполне определенные… но пока мы об этом молчим. Молчим, поняла? – повторила она. - Особенно для моей мамы!
- Да поняла, поняла, - поспешила успокоить ее Наташа. И вспомнила вдруг: - Погоди, ты же говорила, что он женат! Как же вы…
- Так он разводится. Вот как разведется, так и… и там у него знакомый есть, который поможет ускорить дело, потому что по закону надо ждать сколько-то, а Мишка не хочет.
- Слава Богу. Я, признаться, боялась…
- Чего, балда?
- Ну… может, он… - Наташа замялась, вспомнив слова Сергея, но потом решилась: - Может, он мудак. И тобой пользуется. А ты не знаешь. Ну, или еще что…
- Ты прямо, как моя мама, - фыркнула Эвка. – Нет, тут все нормально. Он вообще, - она понизила голос, - вчера позвонил и сказал, что уезжает завтра в командировку, а когда вернется, у нас будет разговор. Серьезный. И мне кажется, я знаю, про что, - она опять заулыбалась загадочно и счастливо. Вздохнула глубоко и на секунду зажмурилась. - Ой, Натка… мне надо было кучу мужиков перебрать, кучу слез пролить, кучу скандалов с мамой выдержать, чтобы, наконец, повезло. А теперь мне просто петь хочется от счастья. Вот правда. Вот знаешь – он на меня смотрит… а мне петь хочется. Он правда очень хороший, - сказала вдруг очень серьезно. – Щедрый, добрый…
- Богатый, - опять поддела ее Наташа.
- Ну, не Рокфеллер, но обеспеченный, да. Ну и что мне с того? Сама себя я всегда прокормлю.
- А он не требует, чтобы ты работу бросала и ему носки штопала и дома сидела?
- Не-а. Он наоборот говорит, что свое дело должно быть у каждого. И ему нравится, как я пишу! – она глянула с вызовом.
- Да я верю, верю, - успокоила Наташа. И вздохнула шутливо: - Значит, Кирилл тут ни при чем. А я так надеялась…
- Щас стукну, - пригрозила Эвка.
- И он надеялся, наверное…
– Или кофе больше не дам!
- Вы были бы такой парой…
- Шоколадом кормить не буду!
- Вот так и рушатся мечты…
- Натка, паразитка! Пироги твои хвалить не буду больше, вот!
- Упс. Все, молчу!
– Но, Эвочка… как же я за тебя рада!
- Балда, - с грустной нежностью проговорила Эва. – Чему? Тому, что я теперь тоже буду… как это? – опутана узами брака, да?
- Что ты счастлива будешь, дурочка, - засмеялась Наташа. – Я тебя люблю же!
- Спасибо, - та же грустная нежность снова пробилась в ее голосе. – Я тебя тоже, дуреха ты моя… хоть и балда ты у меня, - она тоже засмеялась.
Эвка на миг крепко сжала ее в объятиях. Тут же выпустила, спросила весело:
- Может, по кофе? И по кафе?
- Давай посидим еще, - попросила Наташа, откидываясь на спинку скамьи. И призналась вполголоса: - Вставать не хочется, сил совсем нет…
Эвка обернулась, посмотрела на нее.
- На тебя не похоже. Что это ты?
- Да, наверное, просто весна… Сил нет, еле ноги таскаю, быстрее бы отпуск. Надо бы витаминчиков попить каких, что ли…
- Слушай, подруга, - спросила вдруг Эвка, все так же пристально ее разглядывая, - а ты не думала о том, чтобы из школы уйти?
Наташа резко выпрямилась, повернулась к ней.
- Ты что, спятила? С какого это перепугу?
- Да вот смотрю я на тебя… - Эвка задумчиво почесала щеку, расстегнула ворот пальто, оттянула шарф, чтобы открыть шею, - и думаю, думаю... И то, что я думаю, мне совсем не нравится
- Что тебе не нравится, радость моя? – скептически поинтересовалась Наташа, опять закрывая глаза и отворачиваясь, снова подставляя лицо солнцу.
- Ты. И вот думаю я, подруга, что валить тебе надо из этой системы образования. К чертовой матери, как говорится, не дожидаясь перитонита.
- Обоснуй.
Эвка фыркнула.
- Ты сколько кэгэ потеряла с прошлого лета?
- Не помню… два, по-моему. Или три. Ну и что? Не набрала же… мне как раз бы надо, я вон уже…
- А спала в последний раз досыта когда? – перебила ее Эвка.
- Когда беременная была, - не задумываясь, ответила Наташа и рассердилась: - Слушай, ну ты ерунду говоришь! Ты прекрасно знаешь, что не сплю я из-за Андрюхи, а жрать не могу от нервов. Работа тут при чем?
- При том, дорогая. От нервов, именно. И улыбаться перестала.
- Я люблю свою работу, Эва.
- Вот в том-то все и дело, - с досадой сказала Эвка. – Вот потому и надо тебе уходить. Влюбленным в свое дело в школе сейчас ловить нечего. Или свихнешься, или сгоришь. Или попадешь… туда. К добрым докторам на Яснопосадскую.
- Да с чего ты взяла?
- Система, Натка, - Эвка с жалостью, как на маленькую, посмотрела на нее. - Это – система. Можешь мне поверить, у меня тетка двадцать пять лет в школе оттрубила. И последние десять – на моих глазах. И я видела, что происходит и как это происходит. Ты любишь детей, а в школе сейчас – из того, что я наблюдаю – не нужны ни эти дети, ни такие, как ты. Идеалисты и сподвижники остались там, - она неопределенно махнула рукой куда-то назад, словно это загадочное «там» находилось у них за спиной. – Ты можешь искренне, верой и правдой служить своему делу, но Дело и Система – две большие разницы. Она пережует тебя и выплюнет бумажкой смятой, использованной прокладкой, уж прости. Чтобы в ней выжить, нужны железные нервы или большой пофигизм и равнодушие, иначе эта грязь не по зубам. И так было всегда, насколько я могу судить по тете Насте. Поверь, я сама начинала в такой же системе; из администрации ушла, хотя место было – зашибись, мечта поэта. Натка, тебе нужно или научиться посылать всех далеко и громко…
- Кого? Детей?
- Когда как. Бывает, что и детей. А также их родителей. И завучей твоих всех скопом. Помнишь, ты рассказывала, что у вас тетка на работе на все отвечает, что это не ее обязанности?
- Да, есть такая, у нее и прозвище «Это не мое». И завуч одна тоже …
- Вот-вот. Я была ведь в вашей школе, мы в прошлом году материал к юбилею делали, помнишь? И с вашим математиком мельком встречалась. Непрошибаемая баба!
- Ну… да. С ней уже никто и не связывается.
- Вот именно. И она свято уверена в собственной гениальности и нужности, и неповторимости, и черт знает чем еще. И доработает до пенсии, и на повышение, гляди, пойдет. Вот ей – все удобно. Но ты так не сможешь. Никогда.
- Почему?
- Да что я, тебя не знаю? Ты если и захочешь стать такой, то все равно не сможешь. А сможешь – будешь уже не ты. И знаешь, я не хочу это проверять…
- Эвка… - Наташа с тревогой глянула на подругу. – Ты, блин, что говоришь-то? Опять в Таро своих всю ночь сидела или Гаевский не позвонил с утра? Ты бы с мистикой завязывала, что ли, а? А то уже тебя, а не меня добрым докторам на Яснопосадскую сдавать придется.
- Не обижайся. Но ты помнишь, как я тебя отговаривала в школу идти?
- Не помню, - нахмурилась Наташа, потому что холодком поползло по коже странное предчувствие. – Вы сговорились с Серегой, что ли? Он мне то же самое говорил… почти один в один.
- Во! – Эвка назидательно подняла вверх палец. – У тебя умный муж, слушай его, женщина!
- Ладно, Эв. Пока Мелкий Пацан мелкий, я никуда не уйду. В школе, по крайней мере, больничные официальные…
- Много ты на свои больничные ходишь!
- Ну, знаешь… в любой частной фирме меня б уже сто раз выперли. И отпуск летом.
- Ты до него доживи сначала, - заметила Эвка. - Натк, я, конечно, тоже продаюсь, - она хмыкнула. – И много чего видела. А мне все равно каждый раз так противно, что… но это моя работа, и я знала, на что шла.
- Ну, а это – моя.
- А ты у нас - девочка-цветочек, наивная и романтичная. Веришь в добро и справедливость!
- Слушай, я все-таки в России живу, а не в раю… Ни в какое добро я не верю.
- Ага, ага! Что я, тебя не знаю, что ли, за столько лет? Уж изучила, слава Богу. Спасительница мира, блин! – Эвка, кажется, разгорячилась всерьез.
Наташа примирительно улыбнулась. Наклонилась, подняла с земли сухую березовую веточку, покрутила в руках.
- Эв, ты не права. Просто… мне нравится моя работа, вот и все.
Она невесело засмеялась.
- Я недавно сказала себе: если хоть один из параллели поймет что-то благодаря мне – я уже буду знать, что работала не зря. Не только правила по русскому, знаешь… вообще.
- А если нет?
- Ну… что ж, буду знать, что ошиблась с профессией, - вздохнула Наташа.
* * *
«Приказ по машиностроительному заводу «Красный партизан» от 25 августа 1936 г.
Направить в служебную командировку тов.Курякина И.С., начальника первого механического цеха, в г.Москву сроком на 10 дней, с сохранением заработной платы. Цель поездки – курсы повышения квалификации руководящих работников. Суточные выплатить согласно установленным тарифам...».
«… и спасибо, Мишка, за поздравления. Да, я теперь начальник первого механического. Кстати, один из самых молодых на заводе. Но, как мне сказали в парткоме, дело не в возрасте, а в способностях.
Катя… Катя рада, да. Только как-то… ну, сдержанно, что ли. А может, мне кажется. Уставшая она какая-то в последнее время. И думает сейчас не о том совсем – ребеночка, Мишка, нам хочется. А что-то никак не получается, и ее это ужасно печалит. А женщины ведь, сам знаешь, какие – им бы детишек побольше, а служба – не их дело (и я считаю, правильно это).
Домой прихожу я теперь еще позже, бывает, и вовсе ночую на заводе. Работа непривычная, конечно, но мне нравится. Только… знаешь, друг, не завидуй. Очередное повышение по службе, быстрая карьера, молодой руководитель, такой большой кадровый состав в подчинении – все оно так. Но… не знаешь ты, чего мне стоило это, Мишка. И чего будет еще стоить…»
Из письма И.Курякина другу, г.Старосельск – дер.Нагорное, сентябрь 1936 г.
** *
Тридцатого марта заболел Андрюшка. Как всегда, началось все с обычной простуды, потом плавно перетекло в бронхит. Температура, выворачивающий кашель днем и ночью, капризы, сон по часу-два ночью – во всей красе. Проспать хотя бы семь часов, не просыпаясь, стало для Наташи недостижимой мечтой, через неделю она просто валилась с ног. И Сергей снова пропадал на работе почти сутками – у них случился аврал, бригаду перебросили на новый объект, где сроки поджимали, а работы оказалось намного больше. Да, обещали заплатить, и это было очень кстати – детские лекарства опять сожрали изрядную часть бюджета. Но муж приходил домой поздно, часто даже не ужинал, а просто доползал до ванны, вяло обнимал Андрея, который за время сидения дома окончательно сбил режим и укладывался к полуночи, и падал в постель. Уложив сына, таким же полутрупом валилась рядом Наташа, и только Андрюшкин плач выдергивал ее из состояния оцепенения.
Обошлось без больничного – с малышом смог сидеть дед, Виталий Андреевич. Как уж он там договаривался у себя на работе, отпуск ли взял или в счет отпуска, Наташа не вникала, у нее на это не осталось сил. Может – и слава Богу. Сидит – и спасибо ему большое. Главное, что лекарства вовремя дает, кормит и худо-бедно развлекает, квартиру не спалили и не затопили, а остальное – без нее. Черт с ними, с этими развивалками, рисованиями, стихами и буквами. На мебели лежал слой пыли, пол пылесосился раз в неделю, гора выстиранного белья на гладильной доске высилась Эверестом… ее хватало только на то, чтобы по дороге с работы забежать в магазины, приготовить еду да кое-как перекидать ежедневные пачки тетрадей. От сосисок на ужин и пельменей еще никто не умер, если разрешать это не каждый день, это дело ее мужчины очень даже любят… любили бы и каждый, да кто ж им даст, смеялся Сергей. Хорошо, что начало учебной четверти – еще ни двоек, ни должников со стихами, ни отчетности… тьфу-тьфу, не накаркать бы!
В какой-то момент Наташа поймала себя на том, что на работу бежит с радостным облегчением – там можно отвлечься, не думать о домашних проблемах. И страха, такого привычного во время детских болезней, уже почти нет… или есть, но намного меньше. Ну, температура, ну и что? Ибупрофен или найз на сцену. Не сбивается, поднялась выше тридцати девяти? Свечи с цефеконом. Кашель? Вперед, пьем сиропчики. Капризничает? Да включу мультики, пусть ребенок посидит лишние пятнадцать минут перед телевизором, зато ребенкина мама никого не убьет. Андрей, совершенно счастливый, затихал перед телевизором не на пятнадцать минут, а на час, а то и больше; Наташа усаживалась за стол с намерением поработать - и тупо втыкалась в экран ноутбука, прыгала по мамским форумам, вяло листала рецепты Вконтакта или выпечки на форумах.
Правда, когда в первых числах апреля заявила, что придет в гости вернувшаяся из командировки в Старосельск Эвка, Наташа решительно и бесповоротно встала на путь исправления: испекла пирог. Самый простой и быстрый, заливной; кефир у них есть всегда, яйца и мука тоже не перевелись, а пакет замороженной с лета малины еще лежит в морозильнике, спасибо свекрови. Господи, в очередной раз - как хорошо, что у нее такие свекры. Дай Бог им здоровья. Что бы она делала, как бы справлялась без помощи мамы… насмотрелась в поликлинике на девчонок, которые в одиночку пашут, да еще работают, да не с одним ребенком, а с двумя-тремя… хотя если с тремя, то, говорят, уже проще, там старшие помогают. Нет уж, все-таки она счастливый человек. Семья, работа, ребенок… что еще надо? Силы? Вот пойдет в отпуск – отдохнет. Не она первая, не она последняя.
Напевая под нос, Наташа крутилась по кухне. Все удавалось сегодня легко и быстро – и пирог не подгорел, ягоды не слиплись единым комом в самом низу коржа, и старенькие клетчатые занавески радовали глаз – уже полтора года им, а все равно красиво, - и Вредный Ребенок вел себя сегодня на удивление прилично. Вот что значит воскресенье: выспишься – и на человека похож, что взрослые, что мелкий. Андрюшка в комнате что-то увлеченно рассказывал себе под нос, занятый строительством из подаренного ему сообща родителями и бабушками на Новый год набора «Лего». Сергей, отгородившись от страстных возгласов сына наушниками, смотрел какой-то фильм, недавно скачанный в интернете. Тихо и хорошо; а скоро еще и Эвка появится – может, повезет, и она что-то привезет, расскажет? Наташа поймала себя на уже подзабытом осознании, что улыбается во весь рот – просто так, ни от чего. Вот сейчас закончит мыть посуду и пойдет целовать своих мальчишек, вот!
Вкусный запах выманил, оторвал от «Лего» Андрюшку, тот прибежал в кухню, с разбега врезался в колени Наташи, едва не уронив мать. Но сердиться Наташа не стала, обняла малыша:
- Что, наигрался?
- Кто придет? – мальчик запрокинул голову, посмотрел на нее хитрыми глазами.
- Тетя Эва, - весело ответила Наташа. И спохватилась: - А откуда ты знаешь?
- Так пирог же, - удивился мальчик. – Ты же печешь, когда кто-то приходит!
- Ну здрасте вам, - слегка обиделась Наташа. – А разве просто так у нас пирогов никогда не бывает?
- Не-а, - помотал он пушистой головой. – Раньше были, а теперь ты на работе.
Так. Получай, подруга, все, что полагается в комплекте с занятостью. Наташу остро кольнуло чувство вины. Неужели и правда она так мало времени уделяет сыну? Но… нет, даже это не испортило ей настроения. Об этом, как говорила всем известная дама, мы подумаем завтра, а сейчас просто хорошо.
- А конфетка есть? – Ужасный Вредный все-таки еще и Ужасный Хитрый. Почуял, негодяй, что мать может дать слабину... нет уж, мелочь, я тебя раскусила. Фиг тебе, а не конфета до еды, Золотая Рыбка!
Андрей не обиделся, согласился на то, что скоро ужин, дал потрогать лоб, на вопрос о самочувствии ответил «если конфетку дашь, будет хорошо» и, кашляя, ускакал обратно. Дело к вечеру, а температуры нет, так что, похоже, пошло на поправку… тьфу-тьфу! Наташа улыбнулась. Хитрюга. Видно, не то чтобы сильно хотел сладкое, а спрашивал так, для проформы: вдруг удастся мать раскрутить?
Эвка пришла веселая и принесла с собой запах свежести – то ли на улице сегодня так хорошо, то ли духи у нее новые. Скорее, духи… надо же, и глаза блестят, и новые бусы, кажется… или нет… всех ее украшений Наташа уже и не упомнит. И конечно, яркие цыганские кольца-серьги качаются, пляшут меж темных волос. В последний раз, когда гуляли они и сидели в сквере, была Эвка какая-то поникшая, а теперь гляди-ка… А может, просто отдохнула там вдали от ежедневной суеты?
- Совсем красотка, - поддела ее Наташа, целуя и забирая из рук подруги большой пакет. – Это что?
- Совсем хозяйка, - не осталась в долгу подруга, потянув довольно носом. – Тащи в кухню, это к чаю. М-м-м… что нынче подают? Натка, я поняла твой коварный замысел – ты хочешь лишить меня личной жизни путем окончательного расстройства и уничтожения фигуры. Так я понимаю твои пироги?
- А я думала, план сохранится в секрете, - фыркнула Наташа, заглядывая в пакет. – Что опять притащила? Вау, вафельный тортик! По-моему, коварный здесь не я, а ты, а?
- Ничего, твои потерянные пять кэгэ….
- Три!
- Неважно, все равно надо наверстать. Чтобы на твоем фоне я не казалась уродиной и толстушкой!
- Тебя не переспоришь, - смеясь, сдалась Наташа. – У меня уже все готово, так что пошли выгонять мужиков из комнаты? Или сразу вперед за калориями?
- Нет уж, давай сначала про дело. Я все жду, когда ты спросишь про своего Ивана.
- Узнала? – мигом посерьезнела Наташа. – Ура!!
В «зале» было душно. Наташа открыла форточку, турнула мужа и сына – хотелось поговорить с Эвкой наедине. Не то чтобы она хотела что-то скрыть или еще что… Сергей и так все знал… а просто смутно чувствовала, что – по крайней мере, в самом начале – не хочет лишних глаз. Да и Андрей будет отвлекать, лезть на руки, болтать – тетю Эву он любит…
Сергей без слов подхватил ноутбук и утопал в детскую. Наташа поправила подушки на диване, подняла с пола скомканный плед, быстро сгребла в кучу разложенные на столе свои бумаги, открыла форточку. Шуганула было сына, но Андрей засопротивлялся столь злостному попранию прав детей – ему не хотелось собирать, а потом снова раскладывать разбросанные по полу детали. Эвка засмеялась:
- Пусть. Он нам не помешает, если только к бумагам лезть не будет. Не будешь, Андрюха?
- Не слышит… Андрей!
- Да и Бог с ним, оставь. В общем, так, подруга, - Эвка плюхнулась на стул, деловито выложила из сумки целый ворох бумаг и водрузила всю кипу на стол. - Кое-что мы с Кириллом нашли. Вот, гляди... Вот это – свидетельство о браке твоего Ивана…
- Это у меня есть, - Наташа выхватила листок из ее рук. – Да, точно – оно!
- Пусть еще будет, - отмахнулась Эвка. – Дальше. Вот свидетельство о рождении этой самой Катерины. Она действительно Муромцева, тут все точно.
- Как вы это нашли? – восхищенно протянула Наташа, беря в руки другой лист и вглядываясь в едва различимые строчки на сером – ксерокопия пожелтевшей бумаги! – фоне. – Это же… это же до революции еще!
- Кириллу спасибо скажи. А вот это – смотри, у твоей Катерины, то есть у ее родителей, есть еще, оказывается, сын, то есть Екатеринин брат. Вряд ли однофамилец, имена отца и матери в свидетельствах о рождении те же. Федор Андреевич, старше нее на пять, кажется, лет, посмотришь сама на годы жизни. Не женат… вроде бы, потому что в ЗАГСе свидетельств о браке такого человека нет. Кстати, свидетельства о смерти Катерины мы тоже не нашли.
- Почему? – удивилась Наташа.
- Наверное, потому, что она не умерла, - пошутила Эвка. – Ну, то есть два варианта – или не умерла, или умерла, но не здесь, в смысле, не в Старосельске.
- А где?
- А я знаю? Уехала, наверное, куда-то. Понятия не имею, куда, - усмехнулась она. – На самом деле, я мало что успела, времени-то было всего два дня. Из них полтора – работа, я на заводе этом проторчала до позднего вечера. Вот еще копия свидетельства о смерти матери Катерины, а отца почему-то нет. Или уехал, или… кстати, может, попал под «колесо» – там, Кирюха говорит, в тридцатые большие чистки были. Вот… все, что есть.
- Слушай, да вы просто герои с Кириллом, - покачала головой Наташа. – Как, скажи мне, вы этого Федора отыскали? Это же еще церковные книги пришлось листать?
- Да ничего не пришлось, дело техники и нескольких знакомств. Но Кириллу с тебя коньяк, это да.
- Буду должна, - мгновенно ответила Наташа. – Он какой пьет?
- Он вообще не пьет, - захохотала Эвка. – Он трезвенник по политическим убеждениям. То есть по моральным. Короче, не надо коньяк, а вот от шоколада он не откажется. Но от хорошего, черного, обычный-то и у них в магазинах есть. Он меня угощал тем, что заказывал по инету, так знаешь, подруга, я тебе скажу… у-у-у! – она многозначительно подняла глаза к потолку.
- И где это он тебя угощал? – подозрительно поинтересовалась Наташа.
- Э-э-э? – изобразила на лице непонимание Эвка.
- Колись-ка, подруга! Бары-кофе-потанцуем?
- Водка пить земля валяться, - согласилась подруга.
- А серьезно?
- Да брось, Натка, - улыбнулась та. – Мы с ним сто лет не виделись и еще столько же не увидимся. Да и не интересовал он меня никогда. Хотя, надо признать, сейчас Кирюха совсем не такой, каким был раньше. Такой стал… интересный. Знаешь, я тут его пофоткала немножко, не телефоном, а нормальным фотоаппаратом, у Витьки нашего, у фотографа, его старый, первый самый, взяла… Так некоторые снимки прям удачные получились. Могу показать. Вот, - она потянулась за телефоном, - гляди…
Они пересели на диван, сблизили головы. Запах духов Эвки был едва уловимым, легким и странно тревожным. Почему-то Наташе подумалось про темно-красные бусы, рубиновые или гранатовые… мелкие, с черненой застежкой – Эвке бы пошло. Такие же красные, как старый ее палантин. Странно, к чему бы такое лезет в голову?
- …кстати, этот твой Старосельск - очень красивый город, - рассказывала Эвка. - Меня Кирилл потаскал немного – там набережная обалденная, дома некоторые – им лет по двести, деревянные такие, с резными узорами. В центре по какой улице не пройдешь – везде «памятник старины, охраняется государством». Я несколько таких щелкнула, смотри….
- Красота какая…
- Угум. А вот этот дом купца какого-то, там после революции музей сделали, потом музей закрылся, дом стоял какое-то время почти бесхозный. Теперь его выкупил кто-то, отреставрировал и – представляешь? – не бизнес-центр или еще какую дрянь открыл, а опять музей сделал. Там такая выставка кукол была, Натка! Меня Кирюха водил. Вообще мы с ним по городу погуляли, он мне про каждый дом мог целую историю закатать… историк, блин!
- Да ты самого-то его покажи!
- Ага, сейчас. Вот, это мы на набережной снимались, попросили там прохожего одного… Представляешь, у них река уже вскрылась! Они же южнее, к ним весна раньше приходит, чем к нам. Ну, и завод их, Мехмаш, тоже воду греет, отходы сливает. Кстати, не исключено, что твой Иван на этом заводе работал, но это надо уже прицельно копать. Вот, глянь...
Яркий солнечный день блестит на темно-синем полотне реки, ветер морщит барашки на воде, треплет воротники, яркий Эвкин шарф улетает вбок, она ловит его рукой, смеется, глядя в объектив. Стоящий рядом высокий худой парень серьезно смотрит прямо перед собой, блестят на солнце стекла его очков. Выше Эвки на целую голову, спокойное лицо с тонкими чертами, светло-русые растрепанные волосы – целая шапка, которую тоже лохматит ветер. Признаться, Наташа представляла Кирилла по голосу немного другим: худым и маленьким, этаким «ботаником» в круглых очках. А этот… очки, конечно, есть, но та-а-акая верста коломенская! Хотя «ботаник» немного, да.
- Ничего так, симпатичный, - согласилась Наташа, возвращая подруге телефон. – Одобрям-с, подруга, одобрям-с.
- Иди ты, - отмахнулась та. – А вот тут мы церковь нашли… вообще у них церквей – рехнуться можно! И древние, и современных несколько штук уже.
- А вообще город большой?
- Ну… не то чтобы. Наверное, наш побольше будет. Но довольно приятный, на улицах чисто, хотя экология там не очень, Мехмаш старается, и вроде еще парочка каких-то промышленных есть. Ага, вот это уже пошли документы. Вот еще – мне особенно вот эти росписи на стенах понравились.
- Ты про Кирилла рассказывай, - напомнила Наташа. - Мне же тоже интересно. Вообще, конечно, спасибо ему огромное, он мне так помог…
- А, это он из любви к искусству, - усмехнулась Эвка. – Кирюха в свое время и на истфак пошел потому, что, как он сказал, тайны и приключения. А у тебя вон какая тайна! Кстати, смотри, что мы еще нарыли. Я покопалась в архиве их местной газеты, «Старосельская правда» - прикинь, она до сих пор так и называется, хотя уже и Союза сто лет как нет! Нашла и ту заметку про дело на заводе, что тебе кто-то из детей давал, помнишь? - и вот еще разное… я отксерила тебе, если будет интересно, отдам. Там, кстати, если продраться через всю эту лабудень с коммунистическим завтра и товарищем партией, интересные дела встречались. У них был комсомольский патруль, оказывается, который по домам ходил и жилищные условия рабочих проверял. У них при заводе своя литературная студия была… и между прочим, этот твой Федор Андреевич Муромцев одно время там руководитель был. Только потом его то ли сняли, то ли выслали, я не поняла толком. В газетах ведь о таком не напишут, правда? Кстати, если выслали, то вот тебе и ответ, почему нет свидетельства о смерти.
- Надо опять в МВД написать, запросить архивное дело… - решила Наташа. И спохватилась: - Ах ты, елки, у меня же нет документов, подтверждающих родство! Жалко…
- Короче, бумажные ксероксы вот, там сама разберешься, а фотки или давай я тебе прямо сейчас на ноут сброшу, или вышлю уже дома через ватсап. Больше, извини, ничего не нашлось, да и времени было мало.
- Эв, да и этого много, ты что! Спасибо огромное, это ж прямо богатство! А фотки кидай! Вот ноут, вот шнур, вот ты. А я пойду пока чай заварю, ладно?
- С чем? – облизнулась Эвка. – У тебя тут такие запахи витают…
- Запахи – это пирог с малиной. Спасибо бабушке, в смысле, баб-Ире. Она кучу замороженной еще осенью нам вручила, до сих пор едим… так что за результат не отвечаю!
- Вот так ты меня благодаришь, да? – скорбно кивнула Эвка. – Пирогом с неизвестной малиной накормить хочешь, да? Я для тебя – все, а ты меня – так, да? А еще подруга!
- Да пожалуйста, - пожала плечами Наташа, направляясь к двери с ужасно оскорбленным видом. – Нам же больше достанется – уж как-нибудь Ужасный Пацан постарается. Ну, и мы не отстанем, так что самим мало!
- Ты еще и жадина, - захохотала Эвка и запустила в подругу диванной подушкой.
** *
В привезенных из Старосельска документах оказался целый клад. Часть их Наташа прочитала в тот же вечер, когда сын улегся, уложился с боем и криками, наконец, спать, оставшиеся кусочками удавалось ухватывать то в маршрутке, то во время «окон» на работе, то вот так же вечерами. Правда, большей частью касались они не Ивана, а его жены… видимо, Катя была уроженкой Старосельска, раз сохранились и ее свидетельство о рождении, и свидетельство о браке ее родителей, и свидетельства о рождении сестры и брата. Лет ей к моменту свадьбы было двадцать четыре. А вот детей у них с Иваном, похоже не было, а если и были, то родились не в Старосельске, а где-то еще. Интересно, а если попробовать поискать ее родных? То есть их внуков-правнуков, конечно… зайти с другой стороны, раз уж про Ивана ее родные ничего не знают.
Они действительно ничего не знали, как выяснилось. Наташа позвонила даже в Москву троюродной тете, с которой они с мамой общались не то чтобы хорошо, так, перезванивались пару раз в год. Тетя Валя очень удивилась, ей тоже никто ничего про такого родственника не рассказывал. Позвонила еще маминой тетке – та тоже не знала. Складывалось впечатление, что или человека не существовало на самом деле – но откуда тогда фотография и сведения из архива? – или его хорошо и качественно постарались забыть. И вставал вопрос – зачем?
Сергей как-то посмотрел на нее, с задумчиво-отрешенным видом сидящую над бумагами, и спросил задумчиво:
- А если тебе попробовать поискать потомков не Ивана, а Катерины?
- У них, скорее всего, не было детей, - возразила Наташа. – В архиве данных нет. А если они есть и родились где-то в другом городе, то как их найти?
- А племянники?
- М-м-м… не знаю. Вообще-то да, у нее же брат есть. Может, у него были дети? Так далеко вбок Кирилл, наверное, не копал. Хотя… погоди, он вроде бы не женат.
- Нет свидетельства о браке, - поправил ее Сергей. – Он мог жениться в другом городе. Или вообще жить не расписанным в браке.
- Вряд ли, - усомнилась Наташа, - тогда такое не поощрялось.
- Насколько я читал, - усмехнулся Сергей, - в первые годы после революции это вообще приветствовалось. Семья – пережиток прошлого, ну и все такое. Так что покопаться имеет смысл…
- Где только? - вздохнула Наташа. – И как?
- Как… да, как. В архивах только.
- А это – самой ехать.
- А это – самой ехать, да.
- Только летом. Да и то…
- Да и то. Мелкий Вредный, конечно, уже большой, но… как-то я не готов с ним остаться один на пару дней. Если только к моим на эти пару дней переехать.
- Будем решать проблемы по мере их поступления, - решительно сказала Наташа. – Вот выйду в отпуск – и там уже будет видно. В конце концов, Мелкого можно и моей маме на неделю-другую увезти, она только рада будет. Но до отпуска еще дожить надо…
Отпуск маячил пока впереди неопределенным и расплывчатым пятном, мелькал где-то в зеленой летней дали, сверкал маяком в море бушующего учебного года. Ну, не то чтобы бушующего – к апрелю изрядно выдохлись все, и учителя, и ученики… то есть, простите, обучающиеся, как нужно писать по новым стандартам Министерства Образования. Наташу, кстати, всегда смешили эти постоянные переделки в правилах оформления разнообразных бумаг. Как будто от того, что тех же самых детей они назовут не учениками, как в то время, когда училась Наташа, не учащимися, как в последние несколько лет, а обучающимися, они по-другому будут думать, станут получать только пятерки, учителям убавится работы, а школьные проблемы волшебным образом пропадут сами собой. Да-да, поменяем форму кителя, когда для армии хлеб не завезли, и сражение тут же выиграется.
Иногда, чувствуя, что уже буквы на экране ноутбука или в детских тетрадях уже перестают складываться в слова и тошнит от отвращения, Наташа сдавалась. Закрывала тетрадки или сворачивала все открытые файлы и какое-то время просто лазила по сети, частью просто так, бездумно листая новости, частью… не просто так. Полезным для того, чтобы хоть как-то отвлечься, оказался поиск на сайтах по составлению генеалогического древа. Своего. Собственного. В конце концов, почему бы нет? Даже если это никак не поможет ей в поисках, пусть будет просто так – и для себя, и для Андрея пригодится.
Правда, для этого придется вносить сведения и об отце и его родных. Но ведь никто не заставляет ее общаться с ним, кое-что точно должна знать мама. А то, что нет – ну, может быть, когда-нибудь… потом…
На одном таком сайте Наташа зарегистрировалась еще до поездки Эвки в Старосельск и теперь понемногу, маленькими кусочками вносила все, что знала, что удалось собрать и что помнилось из рассказов мамы. Построить «фамильное древо» получилось небыстро – уж очень кропотливая была работа, а у Наташи под конец дня не только сил не оставалось, но и голова переставала соображать. Но, в конце концов, оно все-таки выстроилось, и сайт предложил объединить его с несколькими тоже зарегистрированными здесь однофамильцами. И Наташа ткнула кнопку «Разрешить» с замиранием сердца, точно надеясь, что прямо здесь и сейчас ей выдадут все о потомках Екатерины и Федора Муромцевых.
Чуда, конечно, не произошло. Увидев на экране список из трех десятков фамилий, она приуныла. Еще какое-то время ушло на то, чтобы понять, кто из них может подходить, а кого лучше отсеять сразу. Список сократился до восьми имен, и Наташа полезла уже Вконтакт и Инстаграм, чтобы найти о человеке хоть что-нибудь (в идеале, место рождения и проживания). И впервые в жизни пожалела, что не зарегистрирована на «Одноклассниках» - у части потенциальных родственников аккаунты были только там (скорее всего, просто из-за относительно почтенного возраста).
Тем не менее, ей повезло, хоть и не сразу. Все, кому она написала не без замирания сердца, откликнулись – кто-то сразу, кто-то спустя несколько дней. Честно сказать, Наташа почти не надеялась уже найти именно тех самых Муромцевых… вернее, потомков тех самых. И с каждым ответом «нет» все больше падала духом.
И каждый раз, стоило ей сесть за ноутбук, под руку подлезал Андрюшка. Теперь он уже не отвлекал ее ежеминутными вопросами; суровое «мама работает» постепенно становилось для него понятным. Мама в такие моменты – не мама, а скорее огнедышащий дракон, сила огненной струи зависит от степени маминой усталости, но это пока было для него слишком сложно. А вот если не отвлекать, а просто приткнуться рядом и сунуть макушку под руку, то есть шанс, что она хоть на минутку отвлечется. И, скажем, мультик включит. Или выдаст булочку или конфетку до ужина – просто чтоб отвязаться. Ну, или хотя бы поцелует – все лучше, чем ничего. А иногда вообще бывает – захохочет в ответ на какой-то вопрос, вскочит из-за стола, затискает, опрокинет на диван и начнет целовать – случалось и такое. Теперь мальчик прибегал просто на несколько минут – прижимался, посапывая простывшим носом, тихонько сидел рядом, таращился в экран, потом – смотря по драконовому настроению – выпрашивал что-нибудь или просто убегал обратно по своим делам. Правда, больше, чем на полчаса тихой самостоятельной жизни, его все равно хватало редко.
Мелкий Вредный вступил сейчас в самый забавный и почемучный возраст, и некоторые его высказывания еще долго повторялись потом бабушками и родителями в виде семейных анекдотов. Часть из них, что успела запомнить, Наташа записывала, а потом перечитывала… так забавно и немного грустно было вспоминать, каким Андрей был в два, в три года… интересно, как будет смотреть она на эти смешные фразочки через десять лет? Как сам Андрей станет смеяться, когда прочитает их – в пятнадцать, в шестнадцать? Когда будет таким же колючим и взрывным, как ее восьмиклассники?
Однажды, когда папа две недели подряд возвращался домой почти в то время, когда Андрею пора было укладываться спать, и отказывался почитать-поиграть-покатать, мальчик, раздосадованный и отчаявшийся, заявил ему возмущенно:
- Папа, завтра утром я нарочно пораньше встану!
- Зачем? – устало спросил Сергей, переодеваясь в домашнее. Он в этот день вымотался, как давно уже не уставал.
- Чтобы успеть тебя увидеть!
- Устами младенца, - захохотала вошедшая в комнату Наташа. – Слыхал, папа? Пойдем ужинать…
Этим вечером, в надежде отоспаться следующим утром, Сергей засиделся за планшетом дольше обычного – смотрел давно скачанный сериал, играл, чтобы отвлечься, то в одну игру, то в другую. Уже даже Наташа, закончив дела, легла, а он все сидел… А рано утром, собираясь тихонько на работу, Наташа увидела внезапно возникшего в коридоре Андрюшку – и оторопела. Семь часов утра, суббота! Чего опять не спится этому ребенку?!
- Ты куда? – она бросилась к сыну, чтобы перехватить, но не успела. Андрюшка рывком распахнул дверь в комнату, где спал отец, пулей метнулся к дивану и ящерицей ввинтился под одеяло рядом с Сергеем. Затормошил его:
- Папа! Папа, вставай!
- Мммм…. – сонно пробормотал Сергей, поворачиваясь на другой бок. – Ммм….
- Куда?! – кинулась к дивану Наташа. – А ну быстро назад! Папа спит, Андрей, ты что! – она кое-как выцарапала сына из-под одеяла и, ухватив поперек живота, потащила к двери, шипя шепотом: - С ума сошел?!
- Стой, стой! – Андрей отчаянно вырывался и пищал. – Папа, я к тебе! Пусти!
- Папа спит!
Кое-как Наташа выволокла мальчика за дверь, плотно закрыла ее и привалилась к косяку. Едва сдерживаясь, чтобы не шлепнуть в сердцах, сказала, глядя на почти плачущего от обиды и возмущения Андрюшку:
- Вот когда надо, так тебя не добудиться в садик! А как выходной, так ты ни свет ни заря вскакиваешь! Совесть-то имей, а? Папа две недели без выходных работал, а ты его будишь теперь. Тебе не стыдно?
- Я же говорил, - пустил все-таки слезу Андрей, - что встану пораньше, чтобы успеть папу увидеть. А ты мне не даешь! У самой у тебя совесть есть!
- Тьфу на тебя, - злость отчего-то сразу прошла, и теперь Наташа кусала губы, чтобы не засмеяться – это будет уж совсем непедагогично.
Последний из списка предполагаемых родственников отозвался спустя неделю. Вернее, отозвалась – это оказалась женщина, возраст ее не был указан в профиле, но судя по фотографии, ей могло быть от тридцати пяти до сорока пяти. Улыбчивая, темноглазая, с короткой темной прической дама… да, именно дама – что-то было такое в лице незнакомки, что заставляло называть ее именно так, не теткой и даже не женщиной. Приятная, располагающая, но сдержанная улыбка, в одежде и позе – ничего особенного. Наташа мельком пролистала ее страницу Вконтакте – тоже ничего необычного. Преподаватель или научный сотрудник в университете, живет в Нижнедольске – в ста километрах от Краснореченска, рядом по российским меркам.
Теперь ей нужно было написать.
А для этого не хватало духу.
Да, вот прямо так – страшно. Ну, что Наташа ей напишет? «Здравствуйте, я Фекла из села Снегири, давайте дружить?». Бред. Родственница она довольно дальняя – если Наташа все правильно посчитала, четвероюродная сестра. Они никогда в жизни не виделись. Женщина сильно старше нее по возрасту. Ну и…?
Ладно. Потом. Сегодня уже поздно, устала… а завтра куча тетрадей опять непроверенных… а потом Андрей то и дело отвлекает… а тут еще диктанты проводить… и сочинения проверять… и… в общем, потом. Сейчас у нее много работы.
И, слава Богу, не бумажной, а нормальной, живой работы – отчеты по итогам года начнутся после майских праздников, а сейчас - дети. И они… отвлекали? Нет, не так. Давали силы? Да, пожалуй, хотя и забирали очень много. Седьмой «Б» к концу учебного года притих, воевать им то ли надоело, то ли устали, так что их с Наташей противостояние сошло практически на нет. По крайней мере, на требование убрать телефоны они уже реагировали, иногда даже с первого раза. Да, на уроках отмалчивались, да, домашние задания делали через одного – но ведь через одного же, а все подряд. Но были два восьмых, были умнички-шестой «А», которым что-то еще надо, интересно и вообще… не взять ли кого-то из них на подготовку к олимпиаде в будущем году?
А еще у нее появились девятиклассники. Несколько человек, которых она запомнила, когда заменяла у них зимой литературу. Сначала они сдавали Наташе задолженности по стихам, потом трое пришли в последний деньзимних каникул – искали свою «русачку», а Наташа тогда распечатывала бланки для дня выборов, да как-то незаметно разговорились… про книги. Оказалось, что Маша Расторопова – та веселая болтушка с первого ряда – хочет поступать на филфак. А очкастый Максим Демин любит Макса Фрая, которого сама Наташа очень уважала – кроме «Хроник Эха» почему-то, и у них нашлись общие темы. Ну и… слово за слово, а выгнала их, спохватившись, Наташа только через два часа.
Эти трое выучили Наташино расписание и теперь пару раз в неделю, а то и чаще появлялись в учительской. У Наташи как раз стояло «окно», учительская во время уроков обычно бывала свободна… однажды дети притащили булочки и двухлитровую банку с соком, купленную в ближнем к школе магазине, а она не успела пообедать… Словом, как-то незаметно эти посиделки, не учтенные в расписании, стали для нее и обязательными, и отдушиной, и удовольствием, и Бог весть чем еще. Несколько раз в такие дни, выходя из школы, она от души говорила мысленно: спасибо, Господи. Эти дети давали силы, которых так не хватало. Давали ощущение, что и она что-то может… пусть не на уроках, но – им же, наверное, надо это, раз идут вот так, раз приходят раз за разом. Уже давно они разговаривали не только о литературе, больше о жизни – Наташа старалась вплетать и книги, и вроде бы получалось, но… как же мало говорит кто-то с этими обормотами о том, что важно им, а не взрослым! Уставала, конечно, ужасно – сил после безумной беготни прошлых трех месяцев все еще оставалось мало, но, пожалуй, даже радовалась жизни. После всего этого зимнего дурдома – счастье.
Если б еще не эти тянущиеся хвосты мартовского тестирования! Часть распечатанных результатов тестов Наташа раздала на своих уроках в апреле (а тем, кто требует высылать все по электронной почте, предложить самим это сделать… или послать вежливо, а в методцентре откозырять, глядя честными глазами). Пришлось выкроить время из программы по литературе, но лучше так, чем бегать за детьми по всей школе, собирать их где-то специально или напрашиваться на уроки к другим учителям. Пожертвуем… кем там лучше пожертвовать – Буниным? Или Куприным? Жалко, но с них не убудет. Повезло, что большая часть тех, кто проходил тестирование, учились у нее. Часть выслала классным руководителям через Сетевой Город, потому что «лимит бумаги в школе на год исчерпан, ищите, где хотите». Еще часть отдала на родительских собраниях. Можно выдохнуть.
Окончательно развязалась она со всей этой «выборной» историей только в середине мая.
В конце апреля, на последнем перед праздниками совещании директор задержал уже собравшихся расходиться учителей:
- Коллеги, еще минутку внимания. По поводу медосмотра…
Потянувшийся было к выходу педсостав остановился, те, кто уже вышел, возвращались, заглядывали из коридора, толпились в дверях. Медосмотр был ежегодной головной болью не только, наверное, педагогов, а и всех бюджетников. По правилам на него отводилось два часа, потом полагалось возвращаться на уроки; на деле уходил целый день, ну, если очень повезет – часа три четыре, и расписание приходилось комкать и перекраивать, договариваться о замене, мчаться потом в школу сломя голову. Несколько школ сразу сгоняли в поликлинику профосмотров, хотя по правилам каждой организации отводились свои определенные дни. И ехать туда на другой конец города; почему-то загнали эту поликлинику еще при Советской власти к черту на рога, в самый дальний район. К восьми утра – значит, выезжать нужно в лучшем случае в семь, маршрутка в ту глухомань ходит всего одна, а на трамвае – если повезет – час впритык. Да обратно час. Да еще там… Короче, счастье то еще. Теперь главное – на какие даты это удовольствие поставят? Хорошо, если в июне, а если в мае, когда каждый урок на вес золота, потому что половина и так выпадает из-за праздников?
- Даты пока неизвестны, ориентировочно – начало июня.
Половина собравшихся дружно выдохнула, вторая половина зло выругалась.
- Теперь еще такой момент. Деньги город не выделил. Так что платим из своих средств.
Повисла пауза.
- Что? – раздалось сразу несколько возмущенных голосов.
- Да, коллеги, - подтвердил Павел Петрович. – Весь городской бюджет израсходован на организацию выборов, так что… - он развел руками.
И тут народ грохнул хохотом.
Смеялись все – и учителя, и завучи. Хохотали кто в голос, заливисто и откровенно, кто стараясь удержаться, но не получалось вот, да и как тут удержишься… Дружной волной смеха снесло с ближних к выходу столешниц несколько забытых кем-то бумажек, с потолка посыпалась штукатурка, закачался портрет Фарадея на стене… закачался и едва не упал – его подхватила стоявшая рядом биологичка, и это вызвало новый взрыв веселья. Даже директор не смог спрятать улыбку, хотя тут же замахал руками:
- Коллеги, коллеги, дайте же мне досказать! Что значит – из своих средств? Это значит, что я… да успокойтесь же! Да вы дадите мне сказать или нет?!
Кое-как смех стих. Учителя утирали глаза, фыркали в кулаки, давились хохотом, перешептывались – но большая часть взглядов все-таки обратилась к директору.
- Слава те Господи, - проворчал он. – Разошлись, как дети малые… Ладно. Что значит «из своих средств»? Это значит, что я выписываю вам в мае премию в две тысячи. Рублей, а не долларов, конечно, - он переждал чью-то реплику и новый взрыв веселья. – Вы, идя на медосмотр, берете эти деньги с собой и там платите в кассу при оформлении.
- А министр здравоохранения, между прочим, - прорезался чей-то ядовитый голос, - говорил, что деньги на такие мероприятия школам выделены в полном объеме.
- Вот с министра тогда и требуйте! – тут же завелся директор. – Идите – пишите, звоните, требуйте. Что вы их с меня-то спрашиваете? Я, что ли, эти вопросы решаю? В постановлении написано – средства выделяются из местного бюджета. У местного бюджета денег нет! А будете возмущаться – вообще ни копейки не получите, заплатите из своих!
- Тогда мы вообще туда не пойдем! – ответил тот же голос. Кажется, это физрук.
- И не будете допущены к работе, - отрезал директор. – Еще вопросы есть? Нет? Все свободны!
… Вечером Наташа рассказывала Сергею эту историю и одновременно негодовала и снова давилась смехом. Уж очень нелепо вышло, в самом деле – и само объяснение «все ушли на фронт, то есть на выборы», и портрет этот несчастный – даже Фарадея проняло.
Сергей ее веселья не поддержал:
- Нормально так! При вашей зарплате – еще и за медосмотр из своих платить?
- Есть варианты? – ехидно поинтересовалась Наташа. – И потом, если так подумать, это все-таки школа платит – нам же премию выписывают, мы из нее… Тебе еще картошки положить?
- Нет, спасибо. Но дебилизм же! А если в школьном фонде на премию денег нет, тогда как?
- Тогда шиш, - согласилась она. Хихикнула снова: – Потому что все на выборы ушло.
- А вам, между прочим, и за выборы обещали заплатить, не?
- Ну… да. Обещали.
- И…?
- До первой звезды, - развела руками Наташа, вспоминая старую рекламу. – Ждем-с.
- Дурдом… - Сергей фыркнул: - С вас скоро, как в том анекдоте, будут за вход в школу деньги требовать.
- Да легко, - вздохнула Наташа, поднимаясь и начиная убирать со стола. - Ничему не удивлюсь. Кстати, а у вас эта проблема как решается?
- С выборами? – поддразнил он.
- Тьфу на тебя. С медосмотром.
Сергей, хоть и частник, медосмотры на работе проходил – правда, раз в два года, а не каждый год, но все-таки. Только у них это все решалось куда быстрее – в маленьком частном медцентре, быстро и почти без суеты, занимало действительно всего пару часов, а то и меньше, и они просто в этот день позже выходили на объект.
- Понятия не имею, - пожал он плечами и тоже встал. Поймал жену за руку, притянул к себе, поцеловал: – Контора платит, мы не вникаем. Пойду-ка я с мелким поиграю, пока он квартиру не разнес, - и опять проворчал: - Бюджетники, елки-палки…
Наташа потерлась щекой об его нос и чмокнула в щеку.
На майских праздниках получилось немного отдохнуть. Так удачно выпадали выходные, что вместе с Наташиным «свободным днем» получилось целых четыре дня отдыха. И в первый раз за несколько месяцев никто ей не звонил, ничего не требовал, никуда не дергал. И Андрей к тому времени выздоровел, после праздников должен снова идти в садик.
Повезло и с погодой – все выходные было солнечно и тепло. Федоровы уехали с ночевкой на дачу к родителям Сергея, жарили там шашлыки, жгли костер, Наташа училась у Ирины Васильевны печь любимые Сергеем беляши. Уже давно пыталась она освоить эту науку, а все не получалось – то тесто жестковато, то подгорят, то просто – «вкус не тот», и все тут. Ну да, у мамы-то всегда вкуснее. Ирина Васильевна подсмеивалась и над сыном, и над невесткой, но секрета из беляшей не делала, честно делилась опытом.
Да в конце концов, в беляшах ли дело? Просто хотелось проветрить голову, отключиться хоть ненадолго от рабочих проблем. Все праздники Наташа спала утром почти до десяти часов – мужчины мужественно уходили из комнаты, давая ей возможность отдохнуть, на уборку в доме махнула рукой, а на даче вообще считала себя в гостях, быстренько заткнув угрызения совести. Да и свекровь не очень любила, когда кто-то вмешивался в ее хозяйственные дела, и максимум, на что могла согласиться, это помощь на кухне. Вот картошку почистить или посуду помыть – это да. Картошку чистить Наташа, как ни странно, любила – очень успокаивающее занятие, сиди себе ножом орудуй, а с мытьем посуды ее дважды спасала Нина, золовка, ее-то мальчишки были уже большими и постоянного присмотра не требовали.
Вечерами она сидела на веранде на деревянной скамейке, кутаясь в высокий ворот свитера, набросив на плечи старый плед, шевелила пальцами ног в разношенных войлочных тапочках, выданных ей Виталием Андреевичем, и смотрела на участок. Андрюшка с дедом бегали за калиткой, племянники крутились вместе со своим отцом и Сергеем у мангала, а ее никто не трогал. Облака – легкие, уже совсем летние, пушистые, как затылок Андрюшки, едва заметный ветерок чуть слышно шевелит волосы; тянет дымом от мангала и с соседнего участка – кто-то жжет сухую прошлогоднюю листву. Высоко-высоко в ветвях перекликаются птицы. Зябко, но клетчатый шерстяной плед спасает от холода, пахнет жареным мясом. И тихо. То есть не тихо, конечно, - смеются дети, переговариваются мужчины. Но не нужно никуда бежать и ничего делать прямо сейчас. Не хотелось ни телефон трогать, ни музыку включать – зачем, когда кругом такая тишь? Подошел Сергей, опустился на скамейку рядом; Наташа прислонилась к его плечу и закрыла глаза...
Господи… спасибо Тебе…
Над их головами качались набухшие жизнью ветки.
* * *
«Здравствуйте, Евгения Сергеевна.
Меня зовут Наталья, я из Краснореченска. Ваши координаты я нашла в сети благодаря сайту поиска родственников и Вконтакту. Мы незнакомы, но если верить найденным мной сведениям, являемся родственниками.
Если я правильно понимаю, одним из ваших предков – кажется, прабабушкой – была Екатерина Андреевна Муромцева, жившая в 30-е годы ХХ века городе Старосельске. Ее муж Иван Курякин – мой прадед, он брат моей прабабушки. Скажите, пожалуйста, это верно? Среди ваших предков были такие люди? Если да, то мы с вами – четвероюродные сестры.
Дело в том, что несколько месяцев назад я нашла у мамы среди разных бумаг старую фотографию, на которой изображены Иван и Екатерина Курякины в день свадьбы. Но про этого Ивана никто из моих родных ничего не знает, бабушки и прабабушки никому из нас ничего о нем рассказывали. И мне очень хочется, во-первых, узнать, кто он, и во-вторых – почему так случилось. Я стала искать в архивах Старосельска, но все, что удалось найти – сведения о датах его рождения и смерти и причине смерти – самоубийство.
Не знаете ли вы хоть что-нибудь об этой семье? О том, кто они были, как жили. Мне хотелось бы выяснить, почему Иван решил покончить с собой, что потом было с его женой Катей и почему никто из его сестер-братьев ничего потомкам о нем не рассказывал. Как-то странно это мне показалось.
Может быть, у вас есть хоть какие-то сведения?
Если нет, я буду просто рада знакомству с вами. В конце концов, мы ведь родственники. Но если вы не захотите этого, прошу прощения, тогда просто не отвечайте на мое письмо.
Простите, если побеспокоила.
Буду ждать ответа.
С уважением,
Пока еще незнакомая Наталья Федорова, в девичестве Савельева».
…
«Здравствуйте, Наталья!
Очень неожиданно было получить от вас письмо. Простите, что не отвечала – работа.
Да, все верно, Екатерина Муромцева-Курякина – моя прабабушка. Вернее, двоюродная сестра моей прабабушки, но она меня практически вырастила. Бабушка Катя часто бывала у нас, она ведь так и не вышла больше замуж, а когда умерла, ей было далеко за восемьдесят, а мне уже почти тринадцать, так что я ее очень хорошо помню и люблю.
И да, у нее был муж Иван. Почему о нем не знает никто из ваших родных… вам, наверное, лучше было бы спросить об этом у них. Что касается нас -теоретически я знала, конечно, что у Ивана есть родственники, а у них сейчас должны быть дети-внуки-правнуки, но… в нашей семье как-то не принято было его вспоминать, и вообще эту тему обходили стороной, поэтому, наверное, мы и не общались никогда.
Рада знакомству, приятно, что вы узнали о нас. Если вы не против, расскажите, пожалуйста, о себе. О своей семье, о том, кто вы и чем занимаетесь – словом, все, что сочтете нужным.
Обо мне. Я историк, преподаватель в нашем университете, заведую кафедрой. Замужем, есть двое сыновей, оба уже почти взрослые. Родители мои уже умерли, бабушек и дедушек тоже давно нет в живых, но у нас довольно большая родня, много двоюродных и троюродных сестер и братьев. Полагаю, подробнее лучше будет рассказать о них при личной встрече. Мы не так уж далеко друг от друга живем, и если выпадет случай – я буду очень рада познакомиться.
С уважением,
Евгения Смирнова, в девичестве Ольшанская».
* * *
Письма Евгении Сергеевны были короткими – так, записочки скорее, и Наташа так же коротко писала в ответ. О том, почему решила заняться поисками, упомянула очень коротко. Потому что – ну, как объяснишь, что за причина толкнула ее на это; старая фотография? лекция психолога? Засмеют. Вот если встретятся лично, и она поймет, что женщине можно доверять, тогда… может быть. А может быть, и нет. В конце концов, простого «стало интересно, это же тоже семья» будет всегда достаточно.
Вопрос встречи пока оставался открытым. Сто километров – не слишком много, но не так уж и мало, особенно если ты рабочий человек с маленьким ребенком. Правда, оставляло надежду то, что Евгения Сергеевна тоже оказалась преподавателем – правда, в университете, а не в школе, но отпуск-то летом все равно у всех. Так что… возможно, в июне или в июле они встретятся. Как написала новая родственница, ее дети уже выросли, так что она может оказаться более мобильна, чем Наташа с ее загруженностью на работе и постоянными болезнями и капризами Андрюшки. С тех пор, как родился сын, она ни разу не оставляла его больше, чем на один день и пока делать это как-то побаивалась.
В первых письмах Наташа спрашивала новоявленную родственницу об Иване. Евгения Сергеевна отвечала уклончиво, а потом написала, что да, много о нем знает, но – это длинная история, и лучше поговорить при встрече. Подтвердила только факт самоубийства, упомянула, что «бабушка Катя» замуж больше не вышла – и все. Это укрепило Наташу в мысли, что что-то там было нечисто, но не помчишься же в Нижнедольск, чтобы спрашивать и требовать рассказов!
- Может, твой Иван убил кого-нибудь? – пошутил как-то Сергей, который постоянно расспрашивал ее о ходе поисков. – И тело расчленил и спрятал?
- Может быть, может быть, - рассеянно ответила Наташа, задумчиво созерцая экран ноутбука, словно надеясь в коротких «расскажу при встрече» вычитать что-то еще, расшифровать скрытое послание. – Скорее, мне кажется, дело все-таки в том деле на заводе. Что-то мне очень сильно это кажется…
- Можно ведь написать кому-то еще, - предложил Сергей, усаживаясь рядом. – Ты вроде говорила, что нашла несколько человек, не одну эту Евгению Сергеевну.
- Писала, - огорченно сказала Наташа. – Нет, просто однофамильцы. Да и… знаешь, если, как она говорит, Катя ее вырастила, то она может знать больше всех. А тех, кто сильно старше нее по возрасту и тоже может что-то помнить, я не отыскала.
- Не переживай, - философски отозвался муж. – В крайнем случае, съездишь к ней летом сама. Мало ли… вдруг получится?
Но пока что перспектива поездки оставалась очень неопределенной, а вероятность встречи – призрачной.
Правда, очень неожиданно вероятность это перестала быть призрачной.
Наташа вела урок, когда щелкнул телефон, оповещая о новом письме Вконтакте. Она не выносила, когда детей отвлекают посторонние звуки, свой телефон тоже всегда переводила в беззвучный режим, поэтому напустилась на пятиклассников и потребовала еще раз все мобильники отключить, иначе начнет террор и пойдет по рядам с пакетиком – изымать. На нее посмотрели честными, преданными и искренними глазами, несколько голосов наперебой уверили, что «это не мы» и «мы все отключили». Стоял май, в классах на южной стороне нещадно палило солнце, приходилось открывать окна, и когда сидящие на задних партах жаловались, что им дует, передняя часть класса – и Наташа в том числе – умирали от жары. Щурясь от яркого солнца, она внимательно оглядела класс, надеясь по хитрым рожицам или преувеличенно невинным взглядам определить злостного нарушителя и обманщика, потом сдалась, вздохнула и продолжала урок.
А когда уже после звонка с урока обнаружила на экране собственного мобильника новое сообщение, то мысленно повинилась перед пятым «Г», второпях проглядела его – и едва не подпрыгнула от радости.
«Добрый день, Наташа. Сейчас сообщили – в конце мая в Краснореченске проводится конференция, я туда еду. Была бы рада встрече. Вы сможете?»
«Да!!!», - быстро написала Наташа, поставив длинную цепочку восклицательных знаков, подумав, стерла все, оставив три. Торопливо дописала: «Когда и где?»
«Ок», - коротко ответила Евгения Сергеевна. Через несколько минут добавила: «Точнее напишу позже».
«Ура», - подумала Наташа. Ой, ура. И весь этот день прямо булькала от радости. Даже сама себе удивлялась – ну что ей этот приезд чужого, в сущности, человека? Но предвкушение близкой разгадки заставляло едва ли не подпрыгивать от удовольствия. И даже как-то страшновато было – чем откроется ей эта тайна, что окажется там такого… неожиданного?
И тут же добавляла, пытаясь окоротить сама себя: да ничего, скорее всего. Наверное, как и многие в то время, пострадал Иван во время репрессий – ну, в лагере сидел или еще как, или, скажем, вовсе приговорен к высшей мере, а что молчали – ну, так боялись же люди, анкета и все такое, Наташа читала про это. Иметь арестованных родственников равно неблагонадежности, вот и не рассказывали детям-внукам, а потом оно само забылось.
Запирая кабинет после шестого урока второй смены и уже собираясь уходить, Наташа обернулась на чье-то «Здравствуйте» и с увидела в коридоре Варю Кононову. Стоя у подоконника, девочка пыталась затолкать в сумку целую охапку каких-то бумаг.
- Ты что тут делаешь так поздно? – удивилась Наташа. – Уже все разошлись, урок-то кончился давно…
- У Марины Павловны была, - пыхтя от усердия, ответила та, - про дополнительные спрашивала.
- Зачем? – еще больше удивилась Наташа. Варя училась хорошо почти по всем предметам, кроме физики. Но пожилая и добродушная Анна Леонидовна любила девочку за старательность и, понимая, что не дается ей, гуманитарию, предмет, тихо ставила тройки, а на мелкие ошибки вовсе закрывала глаза. А уж история… зачем ей дополнительные?
- Неужели долги сдаешь? У тебя же пятерка вроде бы выходит?
- Да я так, для себя, - застенчиво улыбнулась девочка, рывком затянула шнур на безразмерной своей сумке – не сумке, мешке, картошку бы в таком носить, килограммов десять, и еще место останется. – Вы домой?
- Да. Тебе в какую сторону?
- К остановке. А вам куда?
- И мне туда же.
Они медленно спустились по лестнице, пошли к выходу. В который раз Наташа изумлялась про себя – как быстро пустеет школа! Прозвенит звонок – толпа, поток рвется из классов на волю, несется к выходу… десять минут – все! Оставшиеся мелкие ручейки торопливо стекают на крыльцо, рассеиваются капельками. Гулкими становятся лестницы и коридоры, гуляет сквозняк, заглядывает в открытые настежь – проветрить хоть немного! – двери, даже высокие ступени крыльца, кажется, переводят дух, все еще вздрагивают. Редкие задержавшиеся торопливо тянутся к выходу. И пусть даже много где остаются еще учителя – все равно странно пустой и незнакомой кажется школа. Так… размечталась… ключ бы от кабинета не забыть на вахте оставить, а то опять унесет с собой, а утром кто-то из учителей ее поминать «добрым словом» будет!
- Хоть бы маршрутка сразу пришла, - печально проговорила Варя. – А то еще до дома сколько ехать…
- Погоди, - спохватилась Наташа, - ты же вроде рядом живешь?
- Нет, - помотала головой девочка, приноравливаясь к ее шагу, - мы теперь переехали же. Далеко, к вокзалу…
- Бедолага… Это ж тебе зимой по темноте возвращаться приходится?
- Ну да, - она вздохнула, но тут же повеселела: - Зато в маршрутке кучу всего успеть можно, если сесть получится. Музыку послушать, новости почитать, написать…
- Это да...
Они вышли на крыльцо и остановились на несколько мгновений. От ударившего в глаза закатного солнца Наташа зажмурилась и засмеялась.
- Хорошо как…
Варя снисходительно улыбнулась и кивнула. Ее пока такие мелочи не интересовали.
Неторопливо пошли они по школьному двору к воротам. Сумка – видно, что тяжелая – заметно перекашивала девочку на один бок.
- Устаешь? – спросила ее Наташа.
- Ну… зато интересно! – мужественно улыбнулась она.
- А ко мне вот не ходишь, - поддела Наташа. – А к Марине Павловне ходишь, да-а-а? – она засмеялась.
- Да времени не хватает, - Варя не приняла шутки. – Может, на следующий год… а вы наши диктанты не проверили?
- Проверила. Могла бы и не гадать, что у тебя – пятерка, как всегда. Кстати, - вдруг вспомнила Наташа, - твой проект-то по истории как?
- А, да сдала, давно уже, еще в марте. Я уже новый пишу, - так же застенчиво похвасталась девочка. – Тоже по истории.
- Снова про семью?
- Ну… не только. Не только свою то есть… это будет исследование, - оживилась Варя, - на несколько человек, то есть семей. Теперь я хочу Великую Отечественную взять – кто воевал, кто погиб, кто как.
- Точно, через два года же юбилей Победы, - вспомнила Наташа. – По этой теме материала будет – куча! Особенно по героям.
- Я забытых хочу взять. У меня тема будет называться «Не-герои великой войны – те, о ком забыли».
- Пропавшие без вести?
- Не, - Варя опять мотнула головой, заправляя за уши легкие прядки, разлетевшиеся под теплым ветерком, - не совсем. Тех, кто в концлагеря попал или в наши уже лагеря. Ну, или в оккупации был… такое вот.
- Откуда ты это берешь? – снова изумилась Наташа. – С чего такие мысли?
- Интересно, - смущенно призналась та. – Просто… не знаю. Мы с дедушкой часто про это разговариваем. У его отца, то есть прадедушки моего, друг был…
Громкая мелодия мобильного прервала их разговор. Варя торопливо достала из кармана увесистую «лопату» в голубом чехле, счастливо-возбужденным голосом защебетала что-то, чуть отстала.
Наташа снова глубоко, всей грудью вдохнула свежий после духоты школы вечерний воздух, тронула усыпанные бутонами ветки сирени – возле школы кусты ее росли так густо, что порой сладкий сильный аромат едва не сбивал с ног за двадцать шагов. Скоро распустится… верхние ветки уже почти распустились… Она оглянулась, поджидая девочку.
- Мне дед знаете про что говорил? – тихо сказала Варя, догоняя ее, пряча мобильный в карман и сбоку взглядывая неожиданно доверчивым взглядом. – У тех, говорит, кто нас убивал тогда… в тридцать седьмом… у них тоже есть дети. И внуки, и правнуки. Вот их, говорит, мне жалко – каково это, жить, зная, что ты потомок убийцы?
- Не представляю, - поежилась Наташа, вспоминая осенний разговор на уроке и Никиту. Вот бы с кем девчонке пообщаться! А впрочем, кто сказал, что они незнакомы? разница в возрасте – всего ничего, да в одной школе… правда, смены разные. Очень может быть, что и знают друг друга.
- Дед говорит, - продолжала Варя, - теперь прямо даже модно - родословную составлять, да чтоб непременно какие-нибудь дворяне были… А вот если наоборот? Интересно, их много таких? Ну, у кого родня… понимаете, ведь в НКВД тогда не призраки работали, а живые люди. Их много было, потому что сеть же была большая. Неужели ни у кого не осталось потомков? Или молчат просто все?
- Не знаю, - вздохнула Наташа. – Молчат, наверное. Если и много, то вряд ли они про такое потом говорили кому-то...
И снова, не в первый уже раз подумала про себя: а правда – как это? Как оно живется, если знаешь, что твой дед – убивал своих? И опять поежилась, хотя вечер был теплым. Врагу не пожелаешь… Мысли снова метнулись к Евгении Сергеевне. Что же она расскажет?
- Я где-то читала, - проговорила тихо, - что часто в лагерях буквально на соседних нарах оказывались рядом следователи и их подследственные… Представляешь – спать рядом с тем, кто тебя избивал? Врагу не пожелаешь…
«Зачем я о таком с ребенком?» - запоздало спохватилась она. Но Варя подняла на нее потемневшие глаза и так же тихо ответила:
- Мне дедушка рассказывал… про своего отца…
- Варя! – окликнули их автостоянки недалеко от ворот, и девочка вмиг просияла, забыла обо всем:
- Ой, меня мама встречает! Я пойду… до свидания!
И – только заплескались по плечам светло-русые волосы да светлые босоножки на худых ногах замелькали, как спицы в колесе. Размахивая руками, потеряв всю свою тринадцатилетнюю солидность – бежит навстречу невысокой и полненькой, такой же светловолосой женщине, вышедшей из машины.
Посмеиваясь, Наташа несколько секунд смотрела ей вслед. Славная девочка. До чего же славная девочка. Надо будет в сентябре уговорить ее все-таки писать работу по литературе. Проект, конечно, вряд ли… хотя кто его знает – если начали эту затею, могут и продолжить. Эти ведь, семиклассники несчастные, первый год идут по новой «фэгэосной» программе. Маловероятно, что им дадут спокойно дожить до выпуска – обязательно придумают что-нибудь, не в следующем учебном году, так в девятом классе. Ладно, поглядим...
А если Варя соберется ОГЭ по литературе сдавать? Их ведь готовить как раз ей, Наташе… А ведь может собраться. Ой, мамочки.
Ладно, воспользуемся советом незабвенной мисс ОХара. Сейчас у нас на повестке дня другие дела…
И все-таки… не зря ли девчонка выбрала эту тему? «Забытые не-герои», надо же. На месте Марины Павловны Наташа бы сотню раз подумала, прежде чем одобрять такое для своей подопечной такое. И не в том дело, что материала не найдешь – для школьной-то работы хватит, тут вам не кандидатскую писать. Но… не дело это – ребенку копаться в такой грязи. Тяжело ей будет морально… это не самая чистая страничка в нашей истории.
А с другой стороны, кто его знает - может, и ничего. Они ведь немножко иные, эти дети. Для Наташиной мамы тема репрессий и сталинщины – живая боль. Для Наташи – уже не так, да и то цепляет, наверное, лишь потому, что семейная история да куча книжек в детстве. А для этих, поди, и вовсе – что Вторая Мировая, что война с Наполеоном – один черт. Строчки в учебнике, сухие цифры, мемуары, которые уже сложно читать. Что им этот Сталин, они же и не знают, кто он такой… а если и знают, то не все, далеко не все, только те, у кого пострадала семья.
А у нас таких – полстраны…
Но семья – это те, кого ты знаешь сам, лично. А прадеды-прабабки уже умерли, и некому рассказать, некому показать шрамы на теле… и не увидишь шрамы в душе. Рассказы бабушки Гали для Наташи, например, гораздо более живые, чем тот же Иван…
… который тоже скоро станет уже живым – так много она думает о нем. О нем – и о девушке Кате, о которой не знала до недавних пор ничего, кроме имени… Радостное нетерпеливое ожидание опять плеснулось внутри. Сколько там осталось до приезда Евгении Сергеевны? Что-то она расскажет?
Ой, балда! Проекты проектами, а надо же молока домой купить… и не забыть сметану, вот что. Размечталась тут посреди дороги, заучка несчастная… эй, на земле тоже люди живут!
Посмеиваясь, на ходу чиркая сумкой по головкам крупных одуванчиков, Наташа зашагала к остановке по узкой дорожке среди высокой травы. Налетевший ветер принес откуда-то сладкий запах черемухи.
** *
«12 сентября в 12 часов 30 минут выездная сессия Облсуда вынесла приговор по делу врагов народа и их пособников – бывших работников Старосельского машиностроительного завода «Красный партизан». Главные обвиняемые: начальник транспортного цеха Разговоров – приговорен к высшей мере наказания, приговор приведен в исполнение 14 сентября. Начальник второго механического цеха Кононов приговорен к тюремному заключению сроком на двадцать лет с конфискацией всего лично принадлежащего ему имущества. Мастера второго механического цеха Варламов, Иванушкин, Кошевой приговорены к тюремному заключению сроком на пятнадцать лет с поражением в политических правах на 5 лет каждый. Бывшего секретаря парткома Денисенко суд приговорил к тюремному заключению сроком на 5 лет с поражением в политических правах на 10 лет. Остальные обвиняемые приговорены от 5 лет лишения свободы до одного года исправительно-трудовых работ…»
Из статьи в газете «Старосельская правда» от 20 сентября 1936 года.
* * *
В тот день Наташа встретила Эвку случайно, на улице, возвращаясь с очередного совещания – теперь для организаторов ЕГЭ. Ну, то есть не организаторов, а вообще тех, кто в это время в школах дежурит – в классах, где пишут дети, на этажах в коридорах, в школе вообще. В этом году ей выпало стать наблюдателем в классе, а это не так просто, как могло показаться со стороны. Раздавать, а потом собирать бланки. Объяснять, как заполнять их правильно (попробуй сделать ошибку – результат не засчитают… черт, будущее ребенка может зависеть от такой мелочи – буква не там). Запечатывать потом эти бланки, считать и «под прицелом камер» заполнять итоговые листы. В конце концов, просто пропускать детей в класс – следить, чтобы телефоны не проносили, чтобы из всех вещей было при ребенке только черная ручка да паспорт… ну, и голова на плечах.
Уставала Наташа от таких дежурств ужасно. Посиди-ка четыре часа не шевелясь, практически в одной позе – в кабинете не походишь. Но деваться было некуда. Вот если бы еще читать в открытую было можно…
Погруженная в свои мысли, она неторопливо шагала, почти не глядя по сторонам, и не заметила, как прошла пешком уже несколько остановок - вместо того, чтобы ждать маршрутку или трамвай. В какой-то момент очнулась, огляделась недоуменно – и рассмеялась. Ну вот, все польза… физкультуры ей в последнее время не хватает, так хоть прогулялась. Погода хорошая, почему бы и не? И на работу возвращаться уже не надо – все уроки в первую смену для учителей, идущих на совещание, отменили, а во вторую у нее только два урока, и на них поставили замену. Ну, и отлично – можно не спеша ехать домой. Сейчас только четвертый час, Андрея забирать в пять, у нее есть еще полтора часа спокойной жизни.
Наташа смотрела по сторонам и наслаждалась. Хорошо. Лето почти – вон как жарит солнце, и люди вокруг одеты уже совсем легко, и сама она сегодня утром не стала брать с собой ветровку, набросила легкий кардиган. Листва на деревьях яркая, светлая, еще не успела потемнеть, на газонах рассыпаны одуванчики. Прокатила мимо, треща звонками, стайка мальчишек на велосипедах; кучками и поодиночке то и дело встречались подростки с тяжелыми рюкзаками – здесь недалеко два лицея, в них уроки заканчиваются позже, чем в обычных школах. Впереди на асфальте Наташа с удивлением увидела начерченные классики… надо же, она думала, что сейчас в них никто уже не играет. Воровато оглянулась по сторонам, подумала… и, махнув рукой на все, пропрыгала несколько клеток на одной ноге. Не все ж ей быть солидной училкой, можно вспомнить, что она все-таки девочка… не одному Андрюхе маленьким быть, вот!
Как пахнет сирень, Господи, это ж просто уму непостижимо! Еще вчера утром кисти ее возле Наташиного дома были набухшими, но еще не раскрылись. Когда успела? Когда они успевают? Цветет даже не яростно – с каким-то остервенением! Она засмеялась. Почему их весна всегда такая короткая, почему каждый год не успеваешь налюбоваться на эту пору цветения? Уже и одуванчики из золотыми стали белобрысыми, пушистыми облачками разлетаются по окрестным газонам; будет Андрюха из них парашютики делать…
Набитая доверху сумка тяжело закачалась на плече, едва не соскользнула; Наташа подхватила ее у самой земли. Выпрямившись, едва не налетела на прохожего… прохожую. Высокая фигура в яркой клетчатой юбке и светлой блузке – да это ж Эвка!
- Ты что, подруга, - Эвка подхватила ее, не давая упасть, - на людей бросаешься?
- Ты тут откуда? – удивилась и обрадовалась Наташа. И спохватилась: а почему бы ей и не быть, журналиста, как волка – ноги кормят.
- В редакцию иду, - подтвердила Эвка, выпуская ее и поправляя бусы. – Иду, никого не трогаю, по сторонам смотрю…
- Головой верчу, - подхватила со смехом Наташа.
- Да, в поисках скамеечки и булочки. Или булочки и скамеечки – в любом порядке. Скамеечки желательно удобненькой, булочки желательно горяченькой, кофе желательного вкусненького, и компании желательно приятненькой… ты как на это смотришь?
- Нет, - качнула головой Наташа. – Мне домой – скоро мелкого забирать. Если скамеечка – так только где-нибудь на улице и недолго… слушай, - она оборвала сама себя и вгляделась в лицо подруги. – Эв, у тебя все нормально?
- А что?
- Да видок у тебя какой-то… или устала сильно?
Вид у Эвки и правда был… не очень. Вернее, не как обычно. И дело даже не в растрепанных волосах – ветром могло раздуть, и не в сбившихся бусах – в выражении лица. В тенях под глазами. Во взгляде, подавленном и горьком – это у Эвки-то, даже во время жестокой простуды сохранявшей неизменное спокойствие и оптимизм. В отсутствии улыбки, в жестких складках в уголках губ... Что-то во всем этом было крепко не так.
- Что случилось? – уже без обиняков спросила Наташа и взяла подругу за руку, отвела в сторону, на край тротуара, чтобы не мешать прохожим.
- Ничего особенного, - Эвка пожала плечами и отвела глаза. – Так что насчет кофе?
- Не заговаривай мне зубы! – строго сказала Наташа. – Колись давай быстро – что случилось? Эва, я же все равно не отстану, ты меня знаешь.
- Ты и правда не отстанешь, - с деланной досадой вздохнула та. – Да ничего особенного, правда. Просто ночь не спала.
- На какой предмет? – удивилась Наташа. Эвка обычно бессонницей не страдала, а если и страдала, то не одна, и обычно это бывало не «страдала», а «наслаждалась».
- С Гаевским вчера разбежались, - коротко и прямо Эвка посмотрела на нее и снова отвела глаза. Усмехнулась: - Ничего страшного, с кем не бывает.
- Нифига себе, - беспомощно пробормотала Наташа. – Погоди… а как же свадьба?
Эвка не ответила.
- Очертенеть! - выдохнула Наташа. И после паузы решительно огляделась по сторонам: - Так, дорогая, пойдем-ка где-нибудь сядем.
В первом же попавшемся по дороге кафе удачно освободился прямо на их глазах летний столик – в стороне от дороги, в тени, и стулья к нему были не обычные шаткие пластиковые, а вполне удобные, с высокой спинкой. Эвка, опять же против обыкновения, не стала заказывать кофе сама, а на вопрос, что хочет, только махнула рукой. Так что Наташа, кроме двух капуччино, заказала ей сэндвич с ветчиной, а себе небольшую булочку – выпечка тут, судя по запаху, обещала быть вкусной.
Какое-то время они молчали. Эвка даже не ела – рассеянно откусила свой сэндвич и просто отложила в сторону. Сидела, опустив голову, мешала ложечкой в чашке и молчала.
- Из-за чего? – спросила, наконец, Наташа.
- Не из-за чего, - ответила она после паузы. Коротко, судорожно вздохнула, подняла взгляд. – Просто… так получилось. – Так же коротко усмехнулась: - Мы слишком разные, вот и все.
Наташа молчала и смотрела на нее. Что тут скажешь…
Как говорится, к тому и шло.
- Да, к тому и шло, - подтвердила Эвка. – И уже давно. Мне б, дуре, давно понять, а я… - она опять усмехнулась – словно всхлипнула. – Да и черт с ним. Плевать я хотела на такой дом и такую семью. Чтоб мне муж на колготки по счету деньги выдавал? Да провались он! Лучше буду одна, но сама себе хозяйка. А то… еще удавится за копейку, знаешь. Катись он…
Эвка отвернулась. Молча смотрела куда-то далеко, и лицо у нее было… словно пыталась справиться с сильной болью – но не могла, а таблеток вот под рукой не оказалось, и долго еще не окажется, и эту боль нужно как-то терпеть, не показать никому, что она есть, но думать ни о чем, кроме нее, не можешь, и боишься дышать, чтобы не стало еще больнее… и терпишь, терпишь…
Да и какие тут помогут таблетки?
Странное чувство вины захлестнуло Наташу. Словно она была виновата в том, что у нее – дом, семья, сын, любимый человек рядом, а у подруги – только пустая квартира, да, своя, да, обставленная хорошо и не в ипотеке, но… как ей живется одной - вечерами, когда затихает жизнь и только свет соседних окон напоминает о людях…
Эвка, Эвка, как бы я хотела, чтобы ты была счастлива!
- Ты так сильно его любила? – тихо, очень осторожно спросила Наташа.
Снова судорожный смешок и тот же взгляд в никуда.
- Любила, не любила... прошла любовь, завяли помидоры. Наташка, не трави мне душу. Мне, наверное, на роду написано жить одной. Не получается у меня с мужиками…
Она опустила голову, погладила длинную царапину на сиденье скамейки.
- Да знаешь, я уже и привыкла одна. Вроде как и… не нужен никто. Как подумаю, что это надо будет территорию делить, во всех мелочах отчет давать… зависеть от кого-то… да провались оно! Не слишком ли дорогая цена за то, что в постель ложишься не одна? Забей. Не судьба, значит. Больше ни искать, ни пытаться не буду. Хватит с меня.
Она грустно засмеялась:
- Заведу себе кота. Помнишь, как в той песенке, что моя мама пела? «В доме мужчину держу уже год. Звать его Вася. Естественно, кот». Вот так и я. Пусть лучше кот будет… встречать у порога и лезть гладиться. Он, по крайней мере, ничего не требует – ни носков ему чистых, ни запросов непомерных. Знай корми да гладь.
- Эвочка… - прошептала Наташа. Осторожно погладила ее по судорожно сжатым пальцам.
- Да не жалей ты меня, - досадливо скривилась Эвка, отняла руку. Обернулась, посмотрела на нее. – В первый раз, что ли? – улыбка ее больше походила на гримасу. – Просто… в этот раз как-то… особенно неприятно. Неприятно, знаешь ли… когда тебя считают дурой. Идиоткой, которая поведется на фантики от конфет…
«Ведь и правда не в первый, - подумала Наташа. – Сколько мужиков перебывало, кто ее бросал, кого она бросала… Почему ж ее так подкосило-то? Или все-таки так любила этого Гаевского так сильно?»
Сама Наташа не могла понять, что так зацепило яркую, отчаянную, какую-то очень настоящую Эвку в этом прилизанном, гладком мужичке сильно старше даже на вид. Лоск? Какая-то, если так можно выразиться, «заграничность» - словно из худших советских книжек? Ну, не эрудиция же, в самом деле – тут она сама кому хочешь фору даст, и не непохожесть на других мужиков – этого и в Эвке хоть отбавляй… а вот в Гаевском не видно было совсем, он-то как раз очень обычным казался… обычным, на взгляд Наташи, выпендривающимся пижоном – так ее мама называла людей, которые хотят показаться лучше, чем они есть. Или именно эта выпендрежность и ослепила? Но ведь Эвка… мудрая, проницательная Эвка… как могла она не разглядеть, что он – не то, чем кажется? Ведь она-то, как никто другой, разбирается в людях и подделку всегда чует с первого раза. Эвелина ты моя, Эвелина, как же он так сумел мозги тебе запудрить?
В любом случае – что тут скажешь? «Так тоже бывает»? «Все пройдет»? Да что ни скажи, все слова будут пустыми и банальными. А она, умница, этого не терпит.
Так что лучше помолчи. Просто посиди рядом. Это все, что ты можешь… и что она позволит. Эвка сильная, она терпит молча.
- Видно, и правда мне на роду написано, - глухо проговорила Эвка, не поднимая головы. – Мама рассказала недавно… ей цыганка нагадала. Я еще маленькая была… лет шесть, кажется. У нас ведь с Гаевским дело даже к свадьбе шло… я когда маме-то сказала, что скоро… она обрадовалась и говорит: а я, мол, боялась, ты, мол, когда маленькая была, тебе цыганка нагадала. Я тогда посмеялась, а теперь… - она умолкла.
- Цыганок – в пень! – решительно сказала Наташа. – Вот уж кому сроду верить не надо! Да ты же сама лучше всякой цыганки гадаешь … Эвка! Ну, что ты дури всякой веришь?
- Они разные бывают, - ответила она так же глухо. – Есть и настоящие.
- Да какая разница! – горячо возразила Наташа. – А эта была – поддельная! Эв! Все у тебя будет еще, и свадьба тоже!
- Вот только не надо банальностей, – скривилась Эва. – Хоть ты-то, Натка, не надо, а?
Голос ее сорвался, она отвернулась, пальцами яростно стерла с щек слезы. Мотнула головой, судорожно облизнула губы, одним глотком выпила давно остывший кофе. Глубоко, глубоко вздохнула. Выпрямилась, усмехнулась.
- Ладно, Натка… Все путем!
Кривая, вымученная улыбка ее и взгляд заставили отвести глаза – не было сил смотреть. Наташа только кивнула. И так же вымученно улыбнулась в ответ: все, мол, и правда путем, подруга! Эвка никогда не терпела утешений…
- Скоро лето, в конце концов, - нарочито весело заговорила она.
- Точно! – подтвердила Эвка. – Я в августе в Канаду собираюсь. И кстати, в июне обещал приехать Кирюха, я ему город покажу.
- Ой, правда? – Наташа обрадовалась и тут же смутилась этой своей радости. – Хорошо-то как! Хоть спасибо скажу человеку, а то неудобно.
- Дурочка, - улыбка подруги на этот раз показалась почти живой. – За что там неудобно-то? Ну, помог хороший человек – великое дело…
- Великое, - решительно возразила Наташа.
- А и правда, - на лицо ее опять набежала тень. – Не все помогают. Не все, Натка, в том-то и беда… Чаще – добивают. Ладно. Что ж теперь, правда? Как там говорит твой Андрюха – «ну что ж теперь, раз так получилось – значит, надо конфетку съесть». Стоп, у меня же сэндвич есть! Пойду-ка я еще себе кофе попрошу… и шоколада, раз такое дело.
* **
«… Следователь Харитонов: Итак, гражданин Курякин, шутки в сторону. Вы как сознательный член нашего общества, как молодой, но талантливый руководитель, как комсомолец и кандидат в члены партии, не можете не понимать, что с врагами нужно поступать решительно и жестко, без сожалений. Вне зависимости от личных чувств. Классовая борьба – это вам не изюм кушать, знаете ли, и личные чувства должны идти побоку.
Гр.Курякин И.С.: Вы просите о невозможном.
След.Х.: Мы не просим, Иван Степанович. Мы уже не просим. Кончились те времена, когда мы просили. Это в самом начале нашей с вами работы мы просили вашего согласия на совместные действия, мы предлагали вам. И вы согласились сотрудничать с нами.
И.К.: И честно выполнял свою часть работы.
След.Х: Да, и мы ценим вас за это. Мы знаем вас как сознательного, передового работника…
И.К.: То, что вы сейчас требуете, невозможно. Вы предлагаете мне отказаться от отца с матерью.
След. Х: Не от отца с матерью, Иван Степанович, и не отказаться, а выступить против классовых врагов. Ваш отец – не просто несознательный крестьянин, не поддерживающий наши начинания. Гражданин Курякин Степан Карпович стал врагом Советской власти. Вина его официально установлена органами внутренних дел, приговор вынесен и приведен в исполнение.
И.К: Это неправда, это ошибка. Батя не может участвовать в заговоре. Та недостача кормов, которую нашли, - это не его вина, это…
След.Х: Иван Степанович, вы намекаете, что дело рассмотрено недостаточно качественно? Вы официально заявляете о плохой работе наших сотрудников?
И.К.: Я подал на пересмотр дела…
След. Х: … и будьте уверены, пересмотр даст тот же самый результат. У нас не может быть ошибок, запомните это. Но речь не о вашем отце сейчас, а о вас. Вы своим поведением, своим упрямством разрушаете сейчас свою судьбу.
И.К.: От отца я отрекаться не стану! Каким бы он ни был, как бы не думал, он мой отец. И я уверен, что это все ошибка, и пересмотр…
След.Х: Так, хватит разговоров! Гражданин Курякин, мы вас не затем сюда вызывали, чтобы антимонии разводить! Сейчас берите лист бумаги и пишите: я такой-то заявляю, что гражданин такой-то – враг Советского Союза, отрекаюсь от родства с ним и обязуюсь дел с ним не иметь. Вы не маленький ребенок, и я с вами не в мячик играю!
И.К.: молчит.
След.Х: Ну же!
И.К.: Нет.
След.Х: Вы это официально заявляете?
И.К.: Да.
След.Х: Хорошо. Так и запишем. Вы отдаете себе отчет в том, что вы с этой минуты становитесь членом семьи врага народа?
И.К.: (после паузы) Да.
След.Х: Хорошо. Значит, вопрос о вашем задержании уже не стоит. Стоит только вопрос, подлежит ли аресту ваша жена.
И.К: Ее-то за что?
След.Х: Она – ваша супруга, и вы наверняка вели с ней контрреволюционные разговоры…
И.К.: Нет! Катя с моим отцом и виделась-то всего несколько раз, когда мы…
След.Х: Это неважно. Санкция на ее арест будет выдана в ближайшие дни, в ходе следствия разберемся, сколько там раз и чего. И раз уж зашел разговор у нас с вами, гражданин Курякин, имейте в виду: она как жена врага народа, коим вы являетесь, раз покрываете отца… так вот, Екатерина ведь является сестрой другого врага народа, уже высланного Федора Муромцева. И если в интересах следствия будет необходимость прояснить этот вопрос, то - она же должна была знать и о вашем участии в деле Муромцева. С двух сторон получается втянута гражданочка, не так ли?
И.К: Нет! С Федором… вы же все знаете, она…
След.Х: Да, дело вернется на пересмотр. И уж будьте уверены, Иван Степанович, о той роли, которую вы сыграли в аресте ее брата, ваша жена тоже узнает в подробностях.
И.К.: Это подло! Вы обещали никогда не разглашать эту информацию! Вы обещали, что это кон-фин… кофинде.. тьфу, короче, вы обещали, что она никогда не узнает… что это я написал донос на Федора… ей нельзя про это сообщать!
След.Х: Дорогой мой гражданин Курякин. Информация о наших сотрудниках, как гласная, так и негласная, не подлежит распространению только до тех пор, пока договор действует. Если он разорван, так сказать, в одностороннем порядке, другая сторона снимает с себя все обязательства. Не так ли?
И.К: Но вы обещали…
След.Х: Вы тоже обещали. Сотрудничать с нами. Выполнять наши задания. Получать за это соответствующую плату, кстати – и мы со своей стороны выполняли все ваши требования. Но теперь вы отказываетесь выполнить наши. Мы предлагаем вам добровольно, в порядке гражданской сознательности заявить открыто о своем несогласии с действиями классового врага, крестьянина Курякина Степана Карповича. Вы отказываетесь. Значит, договор можно считать расторгнутым? Значит, мы свободны от всех обязательств по отношению к вам. И на очной ставке с вашей женой вполне может встать вопрос и о вашем участии в деле Муромцева. Не так ли? Ну, что же вы молчите?»
Из протокола беседы с гр.Курякиным И.С. Следователь Харитонов А.В., Пролетарский районный отдел ГПУ, 10 марта 1937 года, повестка №450-АХ, г.Старосельск.
** *
Тридцатого мая проводили итоговый педсовет. И первое, что выдал им директор после «Здравствуйте», это «пренеприятнейшее известие – к нам едет ревизор».
- В начале сентября у нас областная проверка, - сообщил он. – Областная – это значит, что проверять будут все. Подчеркиваю – все! От оснащения кабинетов до последней запятой в программах и Сетевом Городе. Отнеситесь к этому со всей серьезностью!
В кабинете повисла тишина. Одинокий комар, звеня, пронесся от стены к раскрытому окошку и сгинул.
Вслед комару, нарастая от задних парт к передним, понесся гул возмущения. Еще бы! Проверка в сентябре – это значит, что лето пропало. Это значит, что в отпуске ты не в отпуске, ты сидишь и пишешь программы, приводишь в порядок все бумаги, и даже не уехать никуда - тебя в любую минуту могут выдернуть в школу с очередным «А где у вас вот это?» или «Сегодня до часу дня предоставьте вот то!» А еще торчишь целыми днями в кабинете, потому что – ну, будем честны, у кого из учителей в кабинете, а тем более, в лаборантских подсобках идеальный порядок? Вот прямо такой, чтобы придраться не к чему? И все тетрадочки, карточки и пособия на своих местах, все полочки подписаны, реактивы в наличии и инструменты дети не сломали? Вот честно? Ну, разве что если к проверкам… Да это работы на полгода, если не больше! А скорее больше, учитывая то, что требования к рабочим программам и планированию наверняка осенью поменяются.
И сообщили об этом тридцатого мая!
- Ти-ха!!! – оборвал шум директор. – Я сам узнал об этом только вчера! Тихо, я сказал! Это не моя прихоть, это распоряжение сверху!
- Они что, издеваются над нами? – поднялся над гулом возмущенный женский голос.
- А кому не нравится, - разозлился Павел Петрович, - так я никого не держу! Только скажите об этом сейчас, а не первого сентября, чтобы я успел найти замену!
- Коллеги, коллеги, - подключились с первых парт завучи, - что такое, в самом деле! Это обычная практика, что в этом страшного?
- А вам, начальная школа, давно пора привести в порядок бумаги! - громогласно поддержала завуч начальной школы. – А то не допросишься от вас до Нового года календарного планирования!
Выглядели, впрочем, завучи тоже не слишком веселыми. Дарья Васильевна, склонившись через проход, шепотом, бурно жестикулируя, говорила что-то Ирине Михайловне, отвечавшей за научную работу, та кивала и соглашалась. Елена Сергеевна, подперев кулаком щеку, мрачно смотрела перед собой.
- А кто нам заплатит за то, что отпуска не будет? – спросил кто-то, кажется, из историков.
- Если у вас все в порядке с отчетностью и кабинетом, - обернувшись, отчеканила Ирина Михайловна, - проблем с отпуском у вас не должно возникнуть!
… - Уйти, что ли, к чертовой матери, - Светочка вертела в руках кружку с остывшим чаем и мрачно смотрела в потолок. – Второе лето без продыху пашу. В прошлом году – две смены в летнем лагере, потом ремонт кабинета… в этом, думала, передохну. Ага, щаз.
- Да что в этом страшного? – попробовала успокоить ее Наташа. – Лето большое, успеем все. Главное – до отпуска в кабинете порядок навести.
- Это она еще проверок не нюхала, - мрачно сообщила Светочке Марина Павловна, кивая на Наташу. – Молодая еще, наивная.
- Вот и понюхает, - так же мрачно сообщила ей в ответ Светочка. – Небо в клеточку.
- Да ладно вам пугать, - рассмеялась Наташа.
- Это у тебя еще кабинета нет, - со вздохом сказала Марина Павловна и залпом выпила всю кружку. – И препараторской. И вообще… ладно мы, но представляете, каково будет бедолагам физикам-химикам? Это же реактивы, препараты, приборы…
- Да-а-а, - протянула Светочка и развернула, наконец, конфету. – Но у нас тоже – эти же карты все перебрать же надо! А методичек сколько? А… а! – она махнула рукой и положила в рот вкусно пахнущий шоколадный брусочек.
- Ладно, девочки, - заключила Марина Павловна. - Я на своем веку пять проверок пережила и жива пока еще. И вроде на свободе, - она рассмеялась получившейся рифме. – В крайнем случае - ну, уволят. Ну и что? Пережили выборы – переживем и это.
Этот день вообще получился каким-то очень суетным, и Наташа сильно устала. И на работе все что-то от нее хотели: классные руководители – чтобы она переправила их двоечникам двойки на тройки, отличникам – четверки на пятерки, и завучи – срочных отчетов по успеваемости, и даже завхоз что-то кричала про летний ремонт, но Наташа, занятая Сетевым Городом, так и не вникла, что ей, собственно, было надо. И Андрюшка после садика почему-то сильно капризничал, по дороге домой требовал то есть, то пить, то конфетку, дома отказывался от ужина, желал «книжку с мамой», потом «другую», потом «не хочу книжку, хочу мультики». Так часто бывало, когда мальчик начинал, по выражению Марии Сергеевны, «прибаливать», и она с тревогой несколько раз трогала губами лоб сына, но ни жара, ни насморка не обнаружила. Но попереживать ее все это, конечно, заставило. И теперь единственное, пожалуй, чего она хотела, - просто поделиться с мужем, получить порцию сочувствия и ласки, не помощи даже – просто тихой любви и внимания.
Шумела в ванной вода, набираясь для вечернего купания Мелкого Вредного, на обоях лежали розовые квадраты закатного света, пахло свежесваренным для мужа кофе. Спокойный семейный вечер… и уже никаких неприятностей и неожиданностей сегодня не будет, все, конец. Сейчас только Мелкого Ребенка уложить – и можно спокойно завалиться на диван под бок к мужу и, может быть, посмотреть с ним какой-нибудь коротенький фильмец… отвлечься и расслабиться. Или набрать потом ванну и себе, полежать с полчаса с книжкой. Все фигня, кроме пчел, говорит Эвка, и переживет она и эту проверку, в конце концов – пережили же как-то другие, правильно Марина Павловна говорит, не первая она и не последняя.
Рассказывая о сегодняшних новостях на работе, Наташа ожидала, что, как и всегда, Сергей разделит ее огорчение, посетует насчет вероятности провести отпуск в обнимку с бумагами и ноутбуком, повозмущается «негодяйством и вероломством» администрации, управления образования и кого там еще положено, посочувствует, наконец, обнимет и погладит по голове, а потом скажет что-нибудь вроде «Да ладно, переживем, и не такое переживали» - словом, поведет себя, как обычно. Но Сергей не ответил ей привычной улыбкой. Отложил вилку, покусал губы, как часто бывало перед серьезным или неприятным разговором.
- Наташ…
- Что? – она вдруг почувствовала, как дернулось и на миг замерло сердце. Испугалась, а потом разозлилась на себя: до чего дошла, истеричка, собственного мужа, что ли, боишься?
- Наташ… - Сережа кашлянул. – Я… тебе говорил уже зимой и сейчас опять скажу. Увольняйся.
- Весной, - поправила она неизвестно зачем. – Весной говорил.
- Без разницы. Увольняйся, Наташ, - повторил он твердо.
А она-то думала, что тогда, в декабре – это была случайность….
До совсем недавнего времени ей казалось, что мужа все устраивает. Что жена-учительница – это нормально, мало ли какие профессии бывают, у кого-то вообще вон жена-следователь, или металлург, или еще кто, и ничего - живут люди. И Сергей почти не упрекал ее, если посуда оказывалась немыта или дома бардак, а она за ноутбуком сидит до ночи или за тетрадями, так, ворчал иногда… и сам становился к раковине или Наташа эту несчастную посуду мыла потом, позже. И нормально. Ирина Васильевна вон тоже педагог, и ничего. А теперь оказывается, он мирится с этим просто потому, что… словом, терпит. И в любой момент может перестать терпеть.
И это ведь у нее еще классного руководства нет. А если бы было? А ведь могут, в любой момент могут навесить…
- Зачем? – она разглядывала пятнышко на скатерти, упорно не поднимая глаз.
- Наташка… Я опять же говорил уже и снова скажу. Мне нужна жена. Живая и настоящая. А не придаток к ноуту и школе. Я хочу, чтобы ты была не такая уставшая, чтобы ты была со мной, а не… там. Со мной, с нами, понимаешь? Ты за этот год изменилась, как… я не знаю, как за тысячу лет. Ты устаешь, выматываешься, ты часто кричишь и раздражаешься… Андрюха тебя почти не видит, потому что по вечерам у тебя то тетради, то программы, то еще какая хренотень. Ты сама на себя не похожа, Натка, мне просто жалко тебя и страшно думать, что будет дальше, - он говорил все быстрее и горячее, распаляясь, и видно было, что вынашивал он эти слова не один день. – Наташка, я люблю тебя и, знаешь, не хочу, чтобы мне доставались крохи! У меня мать преподаватель, я знаю, что это такое – все эти поурочные планы, тетради, выходные с классом, а не с нами. Я дал себе тогда слово, что ни за что на учительнице не женюсь, - он усмехнулся коротким, резким смешком. – Я люблю тебя! Пожалуйста, увольняйся!
- А жить мы на что будем? – глухо спросила Наташа, не поднимая глаз. – У нас ипотека, ты же знаешь.
- Найдешь другую работу!
- Кому я нужна со своим филфаком, Сереж? – и сама поразилась, как грустно и жалко это прозвучало. – Журналистов и без меня хватает, а для других профессий образование нужно…
- Мы, слава Богу, в большом городе живем, у нас не одно рабочее место на сотню жителей. Устраиваются же другие. В конце концов, у нас в конторе поговорю – там вообще работа не бей лежачего, в восьми до пяти каждый день, и никаких проблем. И зарплата вряд ли меньше, чем твоя школьная. Да мало ли! Вон - из твоих однокурсников многие в школу пошли?
- Не знаю… - соврала Наташа, хотя знала ведь, прекрасно знала. Из всей их группы в двадцать человек устроились после выпуска в школу четверо, кроме нее. Через год сбежали двое. Через два года – еще одна. Два человека из двадцати остались – это сколько будет в процентах? Поймав себя на том, что машинально подсчитывает неизвестно зачем в голове несчастные эти цифры, Наташа разозлилась на себя и мужа и подняла, наконец, глаза.
- Сережа…
- Натка, уходи.
- Сережка… Я не могу.
- Да почему? Что тебя там держит? Зарплата? Она небольшая, если считать, сколько ты пашешь. Коллектив? Так ты сама мне сколько раз жаловалась на свое мэо. Что еще?
Как ему ответить? Как объяснить, что держит ее в этом всем, что дает силы работать? Почему бывают дни, когда она выходит из школы, поднимает глаза в небо и думает, какая она счастливая… справедливости ради, не так уж часто они случаются, такие дни, но ведь есть же! Как объяснить, как рассказать ему про Никиту Каледова, про маленькую Варю Кононову, про еще несколько таких же – тех, кому надо? Как объяснить, почему уже несколько месяцев ведет она бесконечный, бессмысленный спор сама с собой?
Как сказать, если она и сама этого не понимает?
- Наташка… Наташенька, я люблю тебя. Я тебя прошу.
- Я подумаю, - негромко ответила Наташа, глядя в сторону, куда-то в окно, на стену дома напротив. – Хорошо. Я подумаю.
Подчеркнуто аккуратно отложила вилку, тихо поднялась и вышла из кухни.
* * *
«Ни одно правительство, ни одна власть на свете не могут отнять у нас любовь. Самих любимых людей - да, легко и быстро, это у них не заржавеет. Но память о них, память о свете, который они дают, счастье, которое мы получаем и отдаем... никогда. И пусть человек не рядом, пусть между ним и тобой сотни километров или даже грань между миром и безмирьем… все равно - его тепло греет тебя, пока ты выбираешь помнить об этом.
И твои силы не уходят, не убавляются, если есть рядом – пусть и только в памяти – тот, кого ты любил. Тот, кого ты любишь.
В эмиграцию мы всегда уходим сами…».
Из дневника Е.А.Муромцевой-Курякиной, март 1941 г, г.Старосельск.
** *
Спать легла она легла очень поздно. Нарочно сидела за ноутбуком, делая вид, что работает; села, едва уложив Андрюшку, потому что боялась, что муж снова заведет этот разговор, боялась встретиться с ним взглядом. Сергей давно видел пятый сон, когда Наташа легла, наконец, осторожно на край дивана, вползла тишком под одеяло, опасаясь разбудить его, опасаясь, что снова придется отвечать на вопросы. Ворочалась, мучаясь от неизвестно откуда взявшейся тоски и нахлынувшего снова чувства вины. Вины перед мужем и сыном.
Тихое дыхание Сергея было почти не слышно, тикали в сонной тишине часы, иногда по полу, по стенам скользили полосы света от проезжавших под окном машин. Наташа приподнялась на локте, посмотрела на спокойное лицо мужа. Почему все так нелепо, а? Почему какая-нибудь мелочь непременно портит нам жизнь? Когда же, наконец, они смогут быть счастливы?
А ведь Сережка прав. Андрюхе мама нужна, а ему – жена. Жена, встречающая его с улыбкой, жена, а не ее спина за ноутбуком. Жена, не кричащая на ребенка от усталости и бессилия; жена без этих бесконечных тетрадей; жена, которая работает, но работу оставляет на работе; жена нормальная, а не педагог.
Но живут же с мужьями другие учителя? Ведь в их школе почти у всех есть семьи. Правда, подумала Наташа, кажется, половина их – без мужей. Не поэтому ли? А если… если и он… поставит ее перед выбором?
Нет, Господи, нет! Наташа зажмурилась и отчаянно замотала головой. С ней так не будет! А потом уткнулась в подушку и тихо заплакала.
…Она проворочалась, несмотря на усталость, до пяти часов утра. А потом вдруг уснула - так крепко, что даже не слышала, как встал и ушел на работу муж. И только прибежавший к ней под одеяло Андрюшка заставил вскинуться, вскочить, судорожно отыскивая рядом с кроватью телефон – неужели проспали, почему будильник не прозвонил?!
Но проспали они не так сильно, как можно было опасаться. Всего начало девятого; теперь, когда наступили каникулы, школа работает с девяти часов, но редко кто приходил раньше, чем в половине десятого. Стягивались неторопливо, не бегом, как в учебном году; многие и чай пили в середине дня – представляете, так тоже бывает. Ну, приедет Наташа на работу не в девять, а в десять… ладно, пусть. Чем она хуже других? Один раз не страшно… да можно, в конце концов, не завтракать, а по пути на работу купить булочку и выпить потом чаю с историками.
В суете сборов, в Андрюшкиных ежеутренних «не хочу» и «не пойду» она почти забыла о вчерашнем разговоре и только в маршрутке, когда перевела дух и достала телефон, чтобы надеть привычные наушники, вспомнила о том, что было накануне. И снова упало сердце, и разгоревшееся за окном июньское утро разом потеряло половину своего очарования.
И опять все как-то валилось из рук. Приходили двоечники сдавать долги; Наташа машинально слушала их беспомощный лепет, кое-где поправляла даже, иногда морщилась, но все это было где-то там, снаружи, словно вне ее, словно не с ней, а с кем-то другим. Вот эта другая выставляет оценки, вот спокойным и чуточку нудноватым голосом объясняет, почему именно «три», а не «четыре», вот обрывает возражения. Вот завуч напоминает этой другой, что отчет по итогам года надо было сдать вчера, а лучше месяц назад, а Наташа только кивает устало, даже не вслушиваясь в слова. Вот пытается она заполнять электронный журнал, но цифры и буквы на экране расплываются перед глазами, и в конце концов Наташа сдается, закрывает приложение, лезет в гугл и тупо таращится на выскочивший рецепт какого-то очередного суперполезного блюда. Вот булочка, купленная наспех по дороге в ближайшем к школе магазине, и чай с историками… впрочем, тут Наташа чуть проснулась, отвлеклась от дергающей, как зубная боль, вины и тоски внутри. Поговорили они немного, что и как нужно к проверке; рассказала очередной анекдот Светочка; Марина Павловна заварила чай по новому рецепту, как-то по-хитрому, и Наташа наслаждалась ароматом его, действительно наслаждалась, а не делала вид. Тоска, бывшая утром ровным тяжелым полотном, порвалась на куски, в прорехи между клочьями проглянуло солнце. Спасибо хорошим людям, которые есть рядом… и пусть «родное» МО не хочет ее принимать, какая разница – все равно есть к кому подойти… к кому прислониться. Так и промелькнул рабочий день.
Выйдя из школы, Наташа остановилась у крыльца и задумалась. Идти сразу к маршрутке или пройтись немного пешком? Хотелось пройтись, но что-то вдруг сразу и резко навалилась усталость. Нет, наверное, лучше все-таки пешком, но перед этим зайти в первый попавшийся продуктовый - да хоть в тот, что рядом со школой, – и купить себе шоколадку. Нестерпимо хотелось сладкого… притом не какого-нибудь, а именно шоколада, желательно горького или того, который с кофе.
В магазине было прохладно. После июньской жары это пришлось весьма кстати, и Наташа перевела дух. Неторопливо бродила вдоль стеллажей – хорошо, что народу в такое время не очень много, - рассматривала яркие упаковки и не могла сообразить, чего же ей, собственно, хочется. Вертелись в голове обрывки мыслей, торопливого разговора с Мариной Павловной и почему-то телевизионной рекламы. Возьми «Киндер», и будет тебе счастье, ага. Киндер-то будет, а насчет счастья как?
Она стояла возле полки с кондитеркой и задумчиво смотрела на три вида шоколада, когда сзади ее негромко окликнули. Подумав, что это кто-то из родителей учеников, Наташа внутренне вздохнула – ведь придется общаться, отвечать на вопросы, а силы-то где взять?
Обернулась – и просияла:
- Вера Абрамовна!
Пожилая женщина смотрела на нее, улыбаясь привычной своей мягкой улыбкой. Наташа по-детски всплеснула руками, кинулась, чтобы обнять ее, но смутилась, остановилась, опустила руки. Но Вера Абрамовна сама обняла ее, коротко, мягко – и тут же отстранилась.
- Здравствуй, деточка!
- Вера Абрамовна! Да как же я рада вас видеть! – Наташа и сама не ожидала, что обрадуется так сильно. Как, оказывается, она соскучилась! – А вы здесь откуда?
- Я живу в соседнем доме, - и засмеялась милым мягким смехом: - На работу ходить было удобно. Как твои дела, Наташенька? С работы идешь?
- С работы, да. Дела… ох.
- Еще не в отпуске? Как сынок? А почему «ох»? Устала?
Наташа запнулась. Вываливать прямо вот так сходу все свои проблемы не хотелось, а ответить коротко не получалось, потому что – ну как рассказать коротко обо всем, что случилось за этот год? Но старая, много повидавшая в жизни учительница поняла, кажется, все сама:
- Работа или дома проблемы?
- Дома – нет, дома все в порядке. Работа. Ну… то есть… - она запнулась и замолчала.
- Что-то случилось? – Вера Абрамовна перестала улыбаться.
- Я… - Наташа растерялась… и почувствовала, что сейчас самым позорным образом расплачется. Прямо вот здесь и прямо как маленькая девочка.
Вера Абрамовна взяла ее за руку:
- Наташенька, ты торопишься? Может, зайдешь ко мне в гости? Я так давно тебя не видела, рада была бы поговорить спокойно. А то что ж мы тут на бегу да на проходе…
В день педсовета учителя традиционно расходились раньше, и администрация закрывала на это глаза. К двум часам дня в школе почти никого не оставалось. Сейчас начало третьего, Наташа прошмыгнула в общей толпе и надеялась, что искать ее, как и всех остальных, никто не станет. Андрей еще в садике, забирать его в пять, так что у нее еще два с лишним часа.
Вот только…
- Неудобно… У вас же, наверное, свои дела.
- Мои дела стариковские, - засмеялась женщина. – А тебе я всегда рада, ты же знаешь. Если не торопишься, пойдем? Чаю попьем, поговорим.
- Ну, тогда я к чаю тортик куплю! – решительно сообщила Наташа.
Жила Вера Абрамовна и вправду совсем рядом, в пятиэтажке в квартале от школы. Маленькая ее квартира – из тех, что называли в народе «брежневками», - сияла чистотой. Смежные комнаты, крошечная прихожая, кухня, наверное, метров шесть, такая же, как у мамы в Ивановске. Порядок… но такой, о котором можно бы сказать – уютный, не вылизанная до стерильности квартира, в которой никто не живет. Все очень скромно - простые светлые шторы, вытертый маленький коврик у дивана, который явно знавал лучшие времена, но еще готов служить. Но ремонт, тем не менее, свежий, и на письменном столе возле окна – ноутбук. Впрочем, чему удивляться-то? ведь она не работает всего несколько лет, а ноутбук – не самый новый. А вот телевизора нет… и это Наташу почему-то остро и сильно порадовало. Рядом с принтером – букет сирени, здоровенный, закрывает почти половину окна.
И – книги. Книги, книги, книги! Полки от пола до потолка закрывали две стены комнаты, пестрели названиями корешки… да еще и нерусскими! Склонив голову набок, Наташа прошлась вдоль них, разглядывая названия. Английские, французские… а это… кажется, немецкие. Немецкий Наташа не учила ни в школе, ни в университете, прочитать не смогла. Надо же…
- Любуешься? – спросила Вера Абрамовна, заходя в комнату с подносом, на котором стояли темно-синие чашки, такая же синяя с белым узором по краю сахарница и уже нарезанный вафельный торт, купленный Наташей. – Присаживайся, моя хорошая. Тебе с молоком?
- Да, спасибо. И иностранные есть… надо же.
- Я три языка знаю, - это было сказано не как хвастовство, а как информация. – Самые ходовые, правда: английский, французский, немецкий. Я ведь думала на иняз поступать, да баллов недобрала. Но языки всю жизнь любила и старалась не забывать. А теперь вот понемножку зарабатываю… сколько глаза позволяют.
- Репетиторство? – догадалась Наташа.
- Оно самое. Из нашей же школы приходят. Немного, правда, но мне больше и не нужно.
Видно было, что Вера Абрамовна рада ее приходу. Быстро и аккуратно она накрыла на стол, убрав ноутбук на стоящее рядом со столом кресло, а букет - на подоконник, разлила чай – и все сияла, сияла мягкой своей улыбкой. Хотя накрывать-то было особенно нечего: чай, карамель да сушки и принесенный Наташей торт. Со сжавшимся сердцем заметила вдруг Наташа эти сушки и эту карамель, самую дешевую из тех, что продают на рынке на развес. Что это – проблемы со здоровьем не дают есть сладкое или… бедность? Она, кажется, одинокая… помогает ли ей кто-нибудь? Потому что – ну какая там пенсия у старой учительницы, всю жизнь проработавшей в школе… Но – ноутбук… он тогда откуда?
- Бывший ученик подарил, - Вера Абрамовна заметила ее взгляд. – Савушка Наклонов, был у меня такой парнишка… шебутной ужасно! Намучилась я с ним. Теперь предприниматель, в Москве живет, но когда приезжает сюда, обязательно в гости заходит. И помогает, спасибо ему. То помог проводку поменять, три года назад канализацию починил, я бы пропала без него. Теперь вот ноутбук. Так удобно, оказывается! Я же к ЕГЭ теперь готовлю, интернет вот освоить пришлось… на старости лет. И задания все есть, и вебинары разные слушаю… век технологий! И как мы раньше без всего этого учили? И ничего ведь, сдавали дети, в вузы поступали и писали грамотнее нынешних. Да ты садись… сейчас мы с тобой тортик-то и попробуем.
Чай был вкусным, ароматным – кажется, с травами, и улыбалась Вера Абрамовна так же ясно и по-доброму, как прежде. И торт ела с таким же, как обычно, аппетитом – значит, по крайней мере, с желудком все относительно нормально. На мгновение нахлынули злость и стыд, острый стыд – за эту вот карамель и дешевые сушки, за старые чашки и потертый коврик. Пять десятков лет, отданных школе… черт, черт, черт.
На всякий случай Наташа спросила Веру Абрамовну о здоровье, но та отмахнулась:
- Какое может быть здоровье в мои годы. По возрасту - вот и весь ответ. Если утром ты проснулся, и у тебя ничего не болит, значит, ты умер, - она звонко рассмеялась. – Лучше ты расскажи, деточка, как дела. Как малыш?
- Растет, - улыбнулась Наташа. – Куда он денется. Болячками, правда, замучил.
- Что, так и болеет?
- Так и болеет. Мы уже измотались – то бронхит, то гайморит, то отит. И так по кругу. Жду вот лета – летом он вроде ничего. Меня скоро с работы выгонят, честное слово!
- Не выгонят, - успокоила Вера Абрамовна. – И Андрюша подрастет… как у нас говорили раньше, израстется – легче станет.
- Я это уже третий год от всех слышу, - вздохнула Наташа и взяла маленький кусочек торта. Совсем отказаться было нельзя, а брать большой – пусть лучше хозяйке больше останется. – Нам до школы полтора года – как он учиться-то будет, если все время дома сидит?
- У-у-у, нашла, о чем переживать! Да за два года еще сто раз все переменится! Вот торопливая мамаша – уже бояться взялась, - она ласково погладила ее по руке. – Ну, а на работе как? Что-то ты невеселая, я гляжу…
Наташа отвела взгляд. Положила торт на блюдце, покрутила в руках чайную ложечку, положила на стол, взяла снова. Попробовала отпереться:
- Наверное, устала…
Но Вера Абрамовна пристально посмотрела на нее и, протянув руку, мягко забрала ложечку из стиснутых пальцев.
- Деточка… не рассказывай мне сказки. То есть рассказывай давай, но не сказки. Что случилось?
А как ей объяснить, если Наташа сама понять не может? Как рассказать об этом мерзком чувстве тошноты, которое охватывает, едва только от тебя уходят дети? Подумаешь, неженка какая – работать не по профилю пришлось. А им, прежним, не приходилось?
- Вера Абрамовна, - она подняла глаза и пристально посмотрела в лицо старой учительницы. - Скажите, вам случалось врать и… как бы выразиться… показухой заниматься?
- Случалось, - спокойно, без паузы, ответила та. – Не один раз.
- Я имею в виду – на работе.
- Разумеется, - почему она не удивляется? Слишком много видела в жизни?
- А кому? Когда?
- У-у-у, деточка, - усмехнулась Вера Абрамовна. – Рассказывать – дня не хватит. А почему ты спрашиваешь?
- Я… - Наташа запнулась. – Понимаете, тут… у нас выборы же были президентские…
Ей не хотелось жаловаться. Да и чего тут жаловаться-то, что такого случилось? Подумаешь, к выборам они готовились, работать пришлось, что называется, не по профилю. Она одна, что ли, такая?
Но так понимающе смотрела на нее эта маленькая спокойная женщина, таким спокойным признанием и не-осуждением светились ее глаза, что… слово за слово, сначала запинаясь и спотыкаясь, потом – распаляясь все больше, вывалила ей Наташа все, что было за последние полгода. Пряча взгляд, то вскакивая и отходя к окошку, то снова садясь, но все равно – боясь смотреть в лицо, стыдясь и страшась презрения. Все подряд, путано и вперемешку, с пятого на десятое – и про мужа и его «уходи из школы», и про ребенка, который почти не видел ее в эти месяцы, и само тестирование, и про детей, которые задавали ей вопросы – и на них нужно было отвечать, а как? И было ей одновременно тошно и горько, но и уходили ярость и злость, растворялась понемногу тошнота – то ли в молчаливом этом понимании, то ли просто – выговориться было нужно, вот и все.
И когда она умолкла и подняла, наконец, глаза, то едва не расплакалась от облегчения. В мягкой улыбке Веры Абрамовны не было того, чего боялась она больше всего, - презрения и осуждения.
Легче стало – сразу и резко, будто камень с души упал, будто мешок с плеч свалили. Выговориться – вот что нужно прежде всего. Рассказать кому-то, кто сам там был – кто понимает… Наташа жадно отпила чай и откусила торт – сразу половину своего куска. Как ярко, оказывается, светит в это окно послеполуденное солнце; ползут по полу теплые лучи, ложатся на стол, на руки. Она зажмурилась и подалась вперед, подставляя лицо горячим потокам.
- Девочка… - локтя ее коснулись мягкие теплые пальцы. – Какая же ты еще девочка, Наташенька…
- Почему? – глупый был вопрос, да - но ведь вырвался.
- Да уж не мальчик, - усмехнулась Вера Абрамовна. – Какая ты молоденькая еще!
- Свекровь тоже говорит, что я из-за ерунды переживаю…
- Да нет, не ерунда это… Я тебя понимаю… ой, как понимаю. И у нас это было. И вранье, и показуха, и так же отвечать приходилось – потому что спрашивали, куда деваться.
- Много?
- Хватало. Мне – хватало.
- И… как? Что вы делали?
- Мы… видишь ли, Наташенька, нам в какой-то степени легче было. Была идеология. Верили многие, очень многие. И я верила… Нас воспитывали так, мы ведь тоже в этом росли. И верили в то, что нам говорили. А когда веришь – отвечать легче. Сомневающиеся если и были, то… как-то меньше, наверное. Мы ведь действительно очень любили свою Родину… вот прямо так, с большой буквы, не смейся. Но показухи было много. О-ой, чего-чего мы только не делали! И смотры эти пионерские, и речевки, и стенгазеты для праздников… Но все равно как-то иначе это воспринималось. Или просто кажется так, потому что мы были молоды. Но знаешь, что я тебе скажу – не морочь этим голову. Будешь много думать над таким – работать не сможешь. Просто прими как данность: в образовании так было и будет всегда. Потому что – система. И ты либо приспосабливаешься к ней, либо уходишь. А если остаешься, то раз и навсегда решаешь для себя: или работа – или показуха. Вместе никак. Выберешь показуху, бумаги и отчетность – будешь на хорошем счету у начальства, будут тебя ценить-любить-уважать и в пример ставить. Но для детей авторитетом ты никогда не станешь, а если и станешь, то только таким, который на горле, на крике и страхе держится. Выберешь детей – будь готова к тому, что их – таких, которым ты нужна, - очень мало. Единицы. Но они – настоящее. Тот самый большой смысл, ради которого мы и работаем. Если ради них ты готова пойти против системы, плыть против течения, наживать шишки, инфаркты, возможно, что и жалобы и докладные на себя – то ты жизнь свою отдаешь им. Таких учителей меньше, и чаще всего у них нет своей семьи почему-то… ну, или мне не попадались такие. И я не смогла, не сошлись у меня школа и семья.
- Совсем? – тихо спросила Наташа.
- Почти. Была я замужем, но… мы расстались. Кому ж понравится, - она усмехнулась, - если в нагрузку к жене идут тридцать крикливых подарочков! Выходные – а ты в кино с классом. Летом все в отпуск вдвоем – а ты на месяц в трудовой лагерь… ты, наверное, помнишь, что это такое, вы ездили, когда учились? Нет? Раньше на летних каникулах учителя с детьми ездили на месяц... Это было что-то вроде пионерлагеря, только с сельскохозяйственным уклоном. Трудовое воспитание, в общем. То капусту мы пололи, то свеклу, то еще что. Как ЧП в школе – так классный руководитель изволь отвечать. По вечерам мы по квартирам ходили, проверяли жилищные условия учеников. И по ночам, бывало, сдергивали, если кто-то из моих попадал в милицию там или еще куда… был у меня такой Сережа Лыков, так я думала, что поседею, пока его выпущу. Ну, в общем, что я тебе объясняю, сама уже поняла, наверное, да? Твой-то муж еще не ругается?
Наташа спрятала глаза.
- Уже говорит, чтобы я увольнялась… в первый раз перед выборами, и вчера вот опять. Наверное, - она вымученно улыбнулась, - ему надоело мне психиатром работать.
Вера Абрамовна покачала головой.
- Смотри не повтори мою ошибку, деточка. Если есть у тебя семья, в которой все хорошо, так сделай так, чтобы это сохранить.
- Но, Вера Абрамовна… разве только вот так? Разве «или – или»? Неужели нельзя просто… ну, совмещать, что ли? И семью, и работу… и бумаги… и вообще…
– Есть еще третий вариант – работать «от сих до сих». Но он не для тебя.
- Почему?
- Да что я, не вижу, что ли, какая ты? Так работают те, кто в школу пришел не по призванию, а потому что больше некуда. И либо сбегают очень быстро, либо нужен такой запас равнодушия и пофигизма, которого у тебя нет… и вряд ли будет, - она засмеялась. Улыбнулась и Наташа.
- Вера Абрамовна… Но ведь это же… подло!
- У-у-у, какие высокие слова! Наташенька, это жизнь. В ней не бывает хорошего и плохого. Дети, знаешь ли, тоже не ангелы…
- Ох, знаю…
- Ну вот. Конечно, не все так страшно. Обычно это как-то более размазано, что ли… не так ярко и явно. Это просто тебе не повезло: ты столкнулась с системой в таком вот концентрированном виде… квинтэссенция, так сказать, да еще в первый же год, - она засмеялась.
- Не в первый.
- Ну, все равно – слишком рано. Но все-таки имей в виду, Наташенька, что рано или поздно тебе придется определиться - для себя самой. Сделать выбор.
Вера Абрамовна улыбнулась. Положила Наташе на тарелку еще кусок торта, подумав, отрезала маленький ломтик и себе.
- То, что я скажу сейчас, прозвучит, наверное, очень громко, пафосно и фальшиво. Мы о таком никогда почти не говорим, но не значит, что об этом не думаем. Так что уж послушай меня. Понимаешь, деточка… нам работе очень часто приходится делать выбор, чтобы не ошибиться. В наших руках – человеческая жизнь. Как у врачей, только немного по-другому. Сейчас об этом уже забыли, а если и говорят, то только в День учителя, раз в год, но от этого ведь ничего не меняется. У медиков – тело, жизнь, а у нас – душа, судьба человека. Да, последствия наших ошибок будут отдаленные, не такие явные, как у врачей, но знаешь, от этого не легче. Поэтому мы все гоним от себя эти мысли. А для того, чтобы как-то… не промахнуться, не навредить… для этого нужно в первую очередь понять что-то очень большое и важное для себя. Понять, принять, определить, присвоить… не знаю, как сказать точнее, много слов, и ни один точно не передаст смысл. Если у тебя есть внутри это большое – ты станешь хорошим учителем. Ты станешь настоящим учителем. Если нет… тебя могут как угодно ценить начальство и всякие проверяющие, но ты никогда не поймешь, для чего и почему мы работаем. Смысла учительства не поймешь. Такие тоже есть в школе, даже можно сказать, их едва ли не большинство. И я с такими сталкивалась часто…
- Здесь? В нашей школе?
- И здесь, и не только. Везде, где работала… и когда еще по распределению в деревню попала. Увы, Наташа, таких в нашей профессии большинство, особенно теперь, когда после вузов в школу идут только те, кто не смог устроиться куда-то еще. Раньше было меньше, мне кажется, но не суть, они все равно есть и будут. И они тоже – часть твоего выбора. Подчиняться им – или нет. Склоняться перед их требованиями, усваивать их взгляды – или нет. Это очень тяжело, девочка. Очень. Выдерживают не все. Таких, как ты, молодых да горячих, которые хотят мир изменить и горы свернуть, я знаешь сколько повидала? У-у-ух!
- Я не…
- Ну, я к примеру сказала. Ты, может, и «не», а вот другие были «да». И уходили после первого года работы, после второго. Я по опыту могу сказать: если три-четыре года в школе отработал и не ушел – значит, не уйдешь никогда.
- Почему? – удивилась Наташа.
- Школа цепляет. Затягивает. Становится твоей жизнью. В какой-то момент ты понимаешь, что без детей не сможешь уже, и даже если уходишь – все равно возвращаешься.
Вера Абрамовна помолчала. Налила себе еще чаю, грустно усмехнулась.
- К сожалению, не уходят и по другой причине. Наших бедолаг-учителей настолько затюкивают сейчас всем на свете маразмом, что кто-то не может уже уволиться потому, что веру в себя потерял. «Кому я нужна, я все равно больше ничего не могу, меня нигде не примут» – это уже после десятка лет работы типичная картина.
Она махнула рукой и вздохнула.
- Ладно, деточка, не обращай внимания, это я уже брюзжать пошла. Ты просто помни вот что. Ни одно правительство, ни одна власть, ни одна система на свете не могут отнять у нас нас самих. Нашу душу, нашу любовь, наше достоинство. Достаток, время, даже любимых людей - да, легко и быстро, это у них не заржавеет. Но любовь, честь и память – никогда. И если… когда не остается сил держаться, держишься за это. Во внутреннюю эмиграцию мы всегда уходим сами. Да, это сложно, это безумно сложно – удержаться, остаться человеком. Но так бывает. К счастью, очень нечасто, несколько раз за всю жизнь, может быть, но все-таки… Пока просто прими к сведению: то, что ты рассказала, для школы – не редкость, а, увы, почти норма. Я ушла ведь не только из-за глаз своих, а и… просто не осталось больше сил. И если ты не сможешь выстроить, вырастить стержень внутри, если не определишь, для чего и почему работаешь – уходи. Пока есть силы, пока молодая и веришь в себя – уходи. Или – оставайся, но знай, что надо нарастить броню… не против детей – против маразма. Иначе… или пропадешь, или… превратишься в такое вот, как как наша Варютка, помнишь?
- Ой! – содрогнулась Наташа.
Варютку она помнила еще по первому году, до декрета. Не слишком еще старая учительница истории, которую вся школа звала не иначе как Варютка, а не Варвара Михайловна. На уроках у нее стоял невообразимый гвалт, дети ни в грош ее не ставили, могли обматерить или послать по адресу открыто, зная, что последствий не будет. Семиклассники подбрасывали ей презервативы, пятиклассники – тараканов и дохлых жуков, зная, что она до визга их боится. Ходила Варютка круглый год в одной и той же бурой, вытянутой, с нитками затяжек кофте и неопределенного цвета юбке, разговаривала со всеми заискивающе, лепетала даже, словно всегда оправдываясь – что перед директором, родителями учеников или коллегами, что перед детьми. Да уж, превратиться в такое… бррр!
- Вот-вот, - засмеялась Вера Абрамовна.
– А ведь она еще молодая была, могла бы куда-то устроиться, уйти из школы, - задумчиво проговорила Наташа. – Интересно, сколько ей было лет? И кстати, куда она потом делась?
- Уехали они, - вздохнула Вера Абрамовна. – Куда-то на Север, я даже не знаю толком, куда. Но директор лет десять от нее страдал, все никак уволить не мог.
- А почему? Мне просто интересно.
- Не так это просто. Формальных-то поводов не было – ни прогулов, ни опозданий, ничего такого. Мы все-таки не частная контора, а бюджетники. И ты имей это в виду, кстати – если вдруг будут грозить увольнением… мало ли. Заставить человека написать заявление по собственному желанию не так-то просто, если человек сам не хочет.
Она ласково улыбнулась, похлопала Наташу по руке.
- Не переживай, моя хорошая, все уладится. Отдохнешь за лето, успокоишься...
- Ой, надеюсь, - тихонько вздохнула Наташа. Потом улыбнулась и тряхнула головой: - Ладно! Что мы все обо мне? Расскажите о себе, Вера Абрамовна! Я ужасно по вам соскучилась…
* * *
«… и с некоторых пор я боюсь за него. Он возвращается домой поздно и не чтобы уставший… Нет, уставший, наверное, но вовсе не такой, каким был в прежние годы. Тогда Иван светился весь, и говорил много, и рассказывал мне взахлеб – о делах на заводе, о парткоме, о товарищах своих. Теперь же… словно в нем свечу задули. Словно сломалось что-то, что горело тогда. И как зажечь это, как вернуть обратно, я не знаю.
Да и во мне ли дело? И в нем ли? Я ведь тоже чувствую и понимаю все, что он хочет сказать мне. И не может. Или боится. Не того боится, что… вы понимаете, о чем я, правда? А себя, наверное, своих мыслей и понимания.
Иван уходит утром на службу – и молчит. Возвращается домой – и молчит. Не притрагивается к ужину, сидит за столом и смотрит в одну точку. Все чаще задерживается, а однажды я нашла в почтовом ящике приглашение туда. И часто ночами, просыпаясь, я понимаю и слышу, что он не спит, а молча лежит и смотрит в одну точку. На заводе идет чистка; недавно старый наш товарищ, мастер участка, уехал… вы поняли, что это значит. А он член партии с 1918 года, воевал на юге и предан партии, как никто больше. Когда Иван узнал об этом, он сказал мне: «Я не знаю, кому верить».
И я опасаюсь, что однажды он признается себе…
Тяжко жить человеку, когда нет веры. Не так – Веры. Вы ведь знаете это лучше меня, отец Георгий. Так скажите же мне, посоветуйте: как жить дальше? Какими словами вернуть Ивану веру? Где найти то, что он потерял?
Вы ответите: не решай за других, ищи в себе. Но я-то потеряла веру очень давно. Еще тогда, когда выслали Федора. Или, может быть, у меня не было ее с самого начала. Я не верю тому, что говорят, пишут кричат вокруг, и никогда, думаю, не верила. Но мне проще – это было не моим изначально, я и не ждала многого от этой власти и этих перемен. Федор понимал это еще тогда и говорил, что все – вопрос времени. И всю эту ложь, фальшь игрязь я видела еще тогда и вижу теперь. Теперь ее стало больше, но она не нова. Я только молчу об этом – ради мужа, ради его спокойствия.
Но Ваня… для него ведь это все – свое, родное. С девятнадцати лет он жил и живет ради этого.
Но будет ли жить дальше? Вот это и заставляет меня тревожиться, от того и не сплю ночами.
Сказать по совести, не знаю, как будет правильнее и легче. Пусть ли до конца останется в счастливом неведении или пусть поймет все-таки, что любая машина рано или поздно перемалывает попавшие в нее песчинки, и любой винтик нуждается со временем в замене. Что станет с ним, когда заменят его – вот чего я боюсь. И не потеря должности, квартиры и даже работы станет для него ударом, о нет, отец Георгий, я все-таки достаточно изучила своего мужа. Ивану неважно все это, он ведь до сих пор в глубине души тот рабочий, что когда-то бежал в цех, сияя улыбкой. Он был и остается бессеребренником, идущим вперед ради большой и светлой цели, ради идеи. Но что станет, когда сама идея отречется от него? Когда он поймет, что веры у него не стало?
Мне страшно за него. Я люблю его больше жизни, отец Георгий, и готова все простить ему. Я догадываюсь о многом из того, что он не рассказывает, и мирюсь с этим. Он не ангел и не святой, и я – всего лишь смертная женщина. Что же мне делать, чтобы сохранить ему жизнь и разум?»»
Из письма Е.Муромцевой-Курякиной священнику о.Георгию (Заруцкому), г.Старосельск – г.Новосибирск, май 1937 г.
* * *
«Добрый день, Наташа. Буду в Краснореченске с третьего по пятое июня. Свободное время будет четвертого вечером или пятого днем. Когда вам удобнее?»
«Добрый день, Евгения Сергеевна. Давайте вечером четвертого июня. Может, придете к нам в гости?»
«Простите, Наташа, не получится. Предлагаю четвертого в 7 вечера в кафе «Анаис» возле Гуманитарного Университета».
Наташа подумала. В той части города она бывала редко, ехать туда было далеко и совсем не по пути что с работы, что из дома. Пожалуй, если конференция проходит там, Евгению Сергеевну можно понять – к ним-то ей придется добираться, считай, на другой конец города. И вечер… придется думать, с кем оставить Андрея.
На счастье, свекровь без лишних слов и вопросов согласилась посидеть с внуком. Так… ехать, конечно, далеко, но она должна успеть... а перекусить можно там же в кафе. Отлично!
Заречный район вытянулся вдоль речного обрыва большими и очень ухоженными кварталами. Клумбы, яркая зелень тополей и благоухающая кипень кустов сирени, аккуратно заасфальтированные и выложенные плитками там, где первые этажи домов занимали магазинчики, тротуары – все радовало глаз. Прокатил мимо растрепанный мальчишка на велосипеде. Цокали каблучками девушки, промчалась стайка подростков на роликах – Наташа проводила их взглядом и засмеялась.
Солнце. Солнце, солнце, солнце! Еще солнца, больше солнца! Кажется, после этой ледяной весны она не согреется до июля… а-а-а, как же хорошо! Поднимая голову, ловить губами, лицом, веками закрытых глаз, всей кожей золотое тепло. Подставлять ему ладони, чувствовать, как шевелит пряди на висках и шее теплый, теплый, теплый ветер. Ходить в легкой юбке, а не в вечных этих джинсах, не чувствовать, как отмерзают постепенно на ледяной трамвайной остановке пальцы ног в сапогах. Есть мороженое прямо на ходу. Покачивать непривычно легкой сумкой и знать, что не нужно сегодня вечером проверять ежедневную свою учительскую норму – две пачки тетрадей. Подставлять теплу голые плечи и впитывать телом, душой, всем существом… солнце, еще, грей, грей! И она шла и смеялась – просто так, от удовольствия и радости. Просто, нипочему – хорошо!
Из какой-то, видимо, пекарни или кулинарии тянуло свежей выпечкой… Наташа сглотнула голодную слюну и прибавила шагу. Найдется ли в кафе этом что-нибудь вроде пирожков с мясом или там будет только сладкая выпечка? Булочки с повидлом Наташа перехватила в школьном буфете, а вот пообедать не успела, и теперь ей хотелось жареной картошки и почему-то селедки. Или рыбы. Или… ой, нет. Иначе она просто слюной захлебнется и никуда уже не попадет. Она снова тихонько засмеялась; проходящая мимо старушка неожиданно улыбнулась в ответ.
А кафе-то, кафе, гляди, какое пафосное! С ослепительно-белыми скатертями на столах, большими окнами, красными дорожками на полу, сверкающими вереницами приборов у каждой тарелки и невозмутимыми официантами в таких же ослепительно-белых перчатках. Наташа, со своим не слишком-то богатым опытом, про себя назвала его рестораном. Таких заведений она в глубине души слегка побаивалась, они с Сергеем обычно ходили в те, что попроще – там и цены пониже, и атмосфера поуютнее, более домашняя и непринужденная. Она шла вдоль столиков, выглядывая Евгению Сергеевну, про себя прикидывала, хватит ли у нее наличности на такой пафос, и втихомолку досадовала. Кажется, мечта нормально поесть рискует накрыться тем самым железным круглым предметом. Из-за одного из столиков помахали рукой – явно ей, потому что народу было немного, даже странно, по вечернему-то времени. Конечно, будний день и все такое… ну, или цены здесь и вправду не того… кусаются.
Евгения Сергеевна оказалась улыбчивой, очень миловидной темноволосой женщиной лет на вид… ну, больше сорока Наташа ей никак бы не дала. Темно-серые прямые джинсы, строгий пиджак, очки в тонкой оправе – да, по виду типичный преподаватель. А улыбка хорошая – открытая, славная, так и тянет заулыбаться в ответ. И вот эта вот совсем простая, почти молодая женщина – заведующая кафедрой?! Да-а-а, посмотреть бы на нее Грымзе Крысовне, которая у них русскую литературу вела… есть чему поучиться. А ведь она, наверное, хороший преподаватель и администратор, раз ее на конференции посылают и все такое… пожалуй, ее студентам можно бы и позавидовать.
Поглощенная этими мыслями, Наташа спохватилась, что забыла поздороваться и, что называется, пялится совершенно неприлично. Но Евгения Сергеевна так приветливо и по-доброму улыбалась ей, что постепенно растаяло и смущение, и неловкость, когда невозмутимый, подтянутый официант положил перед ней меню и карту вин.
- Давайте сначала сделаем заказ, - предложила Евгения Сергеевна, - а потом спокойно поговорим.
Да, цены здесь и правда кусались. Наташа с грустью подумала мимоходом, что за один здешний «суп-пюре из моркови с шампиньонами» они бы закупились в продуктовом на три дня, наверное, но женщина добавила:
- И раз я предложила здесь встретиться, то я и угощаю. – И решительно подняла ладонь: - Не спорьте! Вы моя гостья, потому что я тут останавливаюсь каждый раз, когда приезжаю к вам, а вы впервые.
- Вы часто бываете в Краснореченске? – удивилась Наташа.
- Конечно. Наш университет сотрудничает с вашим, мы постоянно обмениваемся студентами, часть научных работ наши и ваши сотрудники пишут в соавторстве. Но знаете, Наташа, давайте сначала еда, а остальное потом. – И засмеялась милым смехом: - Не знаю, как вы, а я после целого дня болтовни жутко голодная.
Дешевизна в этом заведении была, конечно, понятием относительным, но Наташа честно постаралась выбрать то, что подешевле. К ее удивлению, она нашла даже жареную картошку – здесь это называлось гордым именем «картофель фри», но стоило недорого… ну, по сравнению со всем остальным. Ее Наташа и заказала, а еще - куриную отбивную, овощной салат и чизкейк.
- Советую земляничный чай, - улыбаясь, заметила Евгения Сергеевна, - если вы его тут не пробовали. У них он отличается от всего, что я встречала в других местах, в лучшую сторону. Очень в лучшую, поверьте. У меня даже из садового сбора такой не получается. И чизкейк яблочный, это их фирменный… и никак, заразы, не признаются, как они его делают! Уж на что я чизкейки умею печь, а так ни разу не получилось!
Подумав, Наташа решила, что кофе ей на сегодня точно хватит. И на все ближайшие дни. Так почему бы не попробовать новенькое? И чизкейки она любит…
Официант, похожий на английского лорда белыми перчатками, фраком и манерами, принял заказ и удалился. Наташа откинулась на спинку мягкого диванчика и огляделась.
- Так тихо, прямо удивительно – ведь вечер, должно бы быть горячее время.
- Да, тут обычно народу не очень много, - откликнулась Евгения Сергеевна. – За что и люблю это место. Я всегда здесь обедаю, когда приезжаю в Краснореченск. И выпечка у них восхитительная.
Какое-то время они просто молчали, рассматривали друг друга и улыбались.
- Как вы нас нашли? – спросила, наконец, Евгения Сергеевна. – Как вообще узнали о нас? Это же чудо какое-то…
- Не поверите – случайно, - засмеялась Наташа. Не рассказывать же было о психологе, Андрюшке и его болезнях, семинаре и этом странном «ищите неучтенных родственников» совсем пока чужой женщине. Вот если сложатся у них отношения, то тогда, потом… посмотрим. – Вот правда случайно. Перебирали с мамой старые фотографии, увидели вот эту, - она достала из сумки старый снимок.
Евгения Сергеевна бережно положила его на ладонь.
- Надо же… У нас такого нет. Именно такого. Удивительно.
- Там надпись на обороте. И мне стало интересно – потому что вот здесь, - она протянула другую фотографию, - этот же человек. Но если про всех остальных мама могла сказать, кто это, то про него – даже имени не знала. И я подумала: если это посторонний, как он попал на семейную фотографию?
- Вы удивительный человек, - восхищенно покачала головой Евгения Сергеевна. – Надо же, из такой мелочи…
- А еще мне всегда хотелось узнать, за что их выслали. То есть семью прадеда, - поправилась она. – Я знала, что раскулачены, но и только. А тут как-то совпало все… и я написала в архив. Там, оказывается, можно запросить документы на родственников, и мне выслали копии материалов архивного дела. В списке семьи я увидела, что сыновей было на самом деле двое, у старшего имя – Иван. И год рождения указан. Ну и… слово за слово…
- Как много в жизни зависит от случайных совпадений!
- Очень много. Совпало, что у меня есть подруга, а у нее - знакомый… в общем, мне удалось найти в ЗАГСе Старосельска свидетельство о браке Ивана, и в нем – фамилию и год рождения жены. Екатерина Муромцева. И в какой-то момент я подумала, что ведь у нее тоже были родные, может, они что-то знают и помнят… а мы даже не подозреваем, что они есть… то есть вы. В интернете, оказывается, есть несколько сайтов по поиску родственников по генеалогическому древу. Ну, а дальше уже дело техники, - Наташа засмеялась. – Великая сила – современные технологии!
- Да уж. Кто бы мог подумать...
- А вы? Вы что-нибудь знали о нас?
Женщина медленно качнула головой.
- Вы знаете, нет. Как это ни странно. Бабушка – Екатерина мне вообще-то прабабка, но я ее звала бабушкой… так вот бабушка никогда не рассказывала о муже. Теоретически мы, конечно, понимали, что где-то у него есть родные, но искать их было бы делом долгим… и все как-то оно откладывалось, откладывалось… а тут – вы. Знаете, Наташа, я ведь не хотела принимать приглашение на эту конференцию – конец года, сессия на носу, у преподавателей всегда много работы. А теперь думаю: как хорошо, что приняла! Мы бы все равно, конечно, списывались, но увидеться могли бы Бог весть когда…
- Летом, - сказала Наташа. – Летом я бы постаралась приехать, у нас отпуск.
- А кем вы работаете, если не секрет?
- Не секрет. Учитель русского и литературы в школе.
- О. Коллега.
- Да.
Они засмеялись.
- У вас дети есть, да?
- Сын, четыре года.
- И у меня двое сыновей. Большие, правда, оболтусы, у старшего уже дети, так что я бабушка.
- Здорово.
Принесли заказ, и на какое-то время им стало не до разговоров. Евгения Сергеевна, видимо, тоже проголодалась, ела быстро – но при этом как-то удивительно изящно и аккуратно. Наташина отбивная пахла так, что хотелось не просто съесть – сожрать ее, урча и почавкивая от удовольствия, чтобы не захлебнуться слюнями, салат же вызвал у нее, обожавшей почти все овощи в каком угодно виде, чувства, близкие к экстазу. Они ели, обмениваясь порой лишь краткими репликами, и лишь когда опустели тарелки, одновременно отвалились от стола. Посмотрели друг на друга – и дружно захохотали.
- Война войной, - сквозь смех выговорила Евгения Сергеевна, - а обед по расписанию.
- И ужин тоже…
- Тем более, если обеда не было…
- И у меня…
И они опять засмеялись.
- Очень вкусно! – с искренним восхищением проговорила Наташа. – Вы спасли меня от голодной смерти, спасибо! А я и не знала про это кафе... хотя я вообще редко бываю в этом районе.
- Выгонят из преподавателей – пойду в спасатели, - пошутила Евгения Сергеевна. – Кафе в самом деле отличное. Я всегда сюда захожу, когда приезжаю в Краснореченск.
- Вы часто у нас бываете?
- Не то чтобы, но да. По работе приходится.
- Жаль, что вы не хотите зайти в гости…
- Что поделать, моя дорогая, - она вздохнула, - у меня не так много времени. Гостиница здесь рядом - почему я и знаю про это кафе, а к вам нужно ехать на другой конец города. Но ведь я надеюсь, мы встречаемся не в последний раз?
Наташа слегка смутилась:
- Если вы не против.
- Совершенно не против, - засмеялась Евгения Сергеевна. – Я рада, что мы нашлись. В моем возрасте уже начинаешь ценить семью.
- Простите, а сколько вам лет? – решилась спросить Наташа.
- Сорок семь.
- С ума сойти! – вырвалось у нее. – Я думала, вам нет сорока…
- Да ну что вы, неужели я так молодо выгляжу… А вам, Наташа?
- Двадцать девять.
- Чудный возраст! Все еще впереди, и силы есть, и уже мозги подвезли, как выражался мой дед. Теперь я понимаю, как вам пришло в голову разыскать нас.
- Евгения Сергеевна… - нерешительно спросила Наташа, - вы, кажется, говорили, что у вас есть документы про… ну, про Ивана. Вы не взяли их с собой?
- Нет, - она качнула головой, заправила за ухо короткую темную прядь. – Их слишком много, там целая папка, а мне и так тащить пришлось много… Они все есть у меня в отсканированном виде, я кину вам ссылку на яндекс-папку, не беспокойтесь. А вот кое-какие фотографии привезла. Вот, посмотрите.
Она достала из сумки тонкую пачку фотографий, упакованных в файл.
- Вот. Это бабушка. То есть Екатерина.
Наташа склонилась над темно-желтым, обломанным на уголках снимком. Вот она, значит, какая была…
То же милое лицо, что и на свадебном фото, только чуть постарше. И уже не коса – высокая прическа, платье с отложным воротничком. Мягкие черты, легкая полуулыбка в уголках губ, ямочки на щеках. Неуловимый свет точно струится от всего облика женщины, и в то же время во взгляде, в повороте головы, в том, как лежит воротничок у горла – во всем проступает спокойное и строгое благородство.
- Вы немного похожи, мне кажется, - тихо проговорила Наташа, переводя взгляд с фотографии на Евгению Сергеевну.
- Только глаза. Глаза у нас фамильные, по всей женской линии идут. А остальное – что вы, кровь-то размылась, откуда взяться схожести…
- Все равно. Что-то общее есть…
- Ну, может быть. А вот это бабушка уже пожилая… Вот тут – с сестрой, то есть с моей прабабушкой. Вера умерла совсем молодая, и пятидесяти не исполнилось, я ее совсем не знаю. А бабушка Катя меня, считай, вырастила. Мне тринадцать было, когда ее не стало. А вот тут мы все, вся семья. Знаете, у нас был обычай – раз в год, на мой день рождения почему-то, не знаю, может, потому что в конце лета, - словом, раз в год мы обязательно фотографировались всей семьей. Причем, не дома на любительский фотоаппарат, а именно в ателье, всегда красивые, нарядные. У меня полтора десятка таких снимков, до моих пятнадцати.
- А потом?
- А потом кто-то уехал, кто-то умер. После смерти бабы Кати мы еще два года собирались, по инерции, наверное. А потом… как-то заглохло все. Дети выросли.
- У вас большая семья?
- Очень. В каждом поколении в каждой семье – по трое детей. Вот и считайте…
- Обалдеть! – вырвалось у нее.
Евгения Сергеевна засмеялась.
- А у вас?
- Нет. Все по одному ребенку. Ну, самих прадедов было четверо, у каждого из них – по двое, а потом уже – все поодиночке. А я вообще без отца, они развелись с мамой, когда я еще маленькая была.
- Простите. Сочувствую.
- Ерунда, дело давнее, - отмахнулась Наташа. – Вы лучше расскажите о бабушке. И может быть, что-то знаете про Ивана? Кто он был? Кем он был? У меня ведь совсем ничего нет. Мне… - она замялась, - мне показалось, что там не просто так что-то. В смысле, какая-то история. Потому что я знаю, что он покончил с собой. Но с чего? Почему вдруг? Может, он был психом? В смысле, больным?
- Нет, - Евгения Сергеевна слабо улыбнулась. – Психом он не был. Совершенно нормальный человек. Там другое.
Наташа вопросительно смотрела на нее.
Женщина помолчала. Полезла в сумочку, достала платок. Неторопливо промокнула нос, посмотрела в окно и вздохнула.
- Наташа, скажите, зачем вам это?
- Ну… как… - растерялась Наташа. - Это же все-таки родич. Предок. Надо знать.
- Кому надо?
- Мне, - упрямо ответила она. – Мне это надо.
- Не сочтите, что лезу не в свое дело, но все-таки – зачем?
- Евгения Сергеевна… - вроде бы обижаться было глупо, но – как-то очень не вязалась такая вот скрытность с приветливостью и доброжелательностью новоявленной родственницы, и Наташа растерялась. Недоуменно и намного прохладнее проговорила: - Извините, конечно, но это мое дело. Я не хочу отвечать. Сейчас – не хочу. Может быть, потом, позже… если мы сможем с вами общаться… Не теперь. Если не хотите, можете не рассказывать, но… зачем же вы согласились на встречу, если теперь вот так… скрытничаете?
- Не сердитесь, девочка, - та примирительно улыбнулась. – Я спрашиваю не из простого любопытства. Вы поймете, когда узнаете. Но такой ответ я принимаю. Если у вас на самом деле есть причины, то ваше право оставить их при себе. Главное, что они есть.
- Есть.
- Хорошо. Я должна была это спросить, потому что… в общем, сейчас поймете, - повторила она.
Большой темно-серый кот, задрав пушистый хвост факелом, прошествовал по проходу, подошел к их столику. Коротко мякнул, потерся боком о Наташины ноги. Вскочил на диванчик рядом с Евгенией Сергеевной.
- Здравствуй, дорогой, - просияла та. – А я-то уже думаю, куда это наш Арсений пропал. Это здешний кот, - объяснила она удивленной Наташе, - он тут живет… года два уже, кажется. Прибился котенком, а теперь смотрите какой красавец вымахал. Эк ты разожрался-то, Сеня! Видно, любят тебя повара…
- Мя, - согласился кот, потерся головой о протянутую ладонь и спрыгнул на пол. Отряхнулся, распушился и пошел обратно в кухню.
- Узнал, негодник, - улыбнулась Евгения Сергеевна. – Так вот, про Ивана. Я-то сама заинтересовалась этой историей еще девчонкой. Собственно, в свое время и на истфак пошла поэтому. Должна сказать, я не уверена, что знаю все до конца, кое-что – лишь мои догадки. Бабушка Катя, конечно, не рассказывала ничего... но оставила дневник.
- Дневник?!
- А почему вас это удивляет? В те времена – вполне обычное дело, да и сейчас все эти блоги и аккаунты – разве не то же самое? Необычно, что дневник уцелел – вот это да, это практически чудо. Но в остальном…
- И что в нем? – жадно спросила Наташа.
- В нем, - кашлянула Евгения Сергеевна, - многое. Баба Катя, как я понимаю, вела его много лет, еще с юности… прятала, конечно, как могла и где могла; чудо, что он уцелел при обыске после ареста мужа. Там около десятка тетрадей, я их прочитала. Как это ни удивительно, она завещала их мне. Я ведь ее хорошо помню, когда она умерла, мне было уже тринадцать, вполне сознательный возраст.
- Катя что-нибудь вам рассказывала?
- Так, кое-что. Я и сама сначала не особенно интересовалась… что вы хотите – ребенок, да еще в то время, когда мы росли, как-то не принято было этим интересоваться. Я знала, что мы из «благородных», как тогда говорили, знала, что бабушкин муж был… словом, покончил с собой. И это на всю жизнь ее наложило свой отпечаток – вы не знаете, как к таким людям относились тогда… если их удавалось спасти, отправляли в «психушки», откуда, как правило, человек выходил очень редко. Поэтому бабушка после смерти мужа и уехала как можно дальше. Ее затравили бы в Старосельске, а с нами она, по крайней мере, смогла устроиться на работу и как-то постараться наладить жизнь. Замуж она, конечно, больше не вышла.
- Почему?
- Не знаю. Думаю, любила своего Ивана очень сильно. Собственно, у них же был не то чтобы равный брак: он – простой рабочий, деревенский, она – из дворян. Этот брак не одобряли, даже брат ее отговаривал, хоть и недолго. Она любила его всю жизнь, и в дневнике про это много написано. И оправдывала.
- Оправдывала? В чем?
Евгения Сергеевна улыбнулась.
- Есть в чем. Много в чем.
- Расскажите о ней, - попросила Наташа.
Евгения Сергеевна опять улыбнулась – ласково и немного печально. Посмотрела в окно.
- В каком-то смысле это была удивительная женщина. Я в детстве – да и потом, в юности – очень хотела стать на нее похожей. Во всем – в осанке, в манере говорить… знаете, это было непередаваемое никакими словами изящество, простота и спокойствие – и вместе с тем достоинство. Понятие аристократизма относилось к ней в полной мере. Как она двигалась, как говорила, как улыбалась – с таким уважением к собеседнику, даже к последнему хаму, - она засмеялась, - да ей даже в трамваях никогда не грубили, а если и грубили, то быстро замолкали и извинялись. Всегда очень аккуратно и просто одетая – я ни разу не видела бабушку непричесанной или в измятой одежде, даже когда она болела. Да она, в общем-то, и не болела никогда… и ушла в одночасье, почти сразу… что там неделя – от начала до конца. Для нас ее смерть была большим ударом.
Принесли десерт. Тот же невозмутимый, очень строгий «лорд» поставил перед Евгенией Сергеевной пирожное и маленькую чашку эспрессо, перед Наташей – чизкейк, выставил на стол аккуратный белый чайничек, налил ей чай. Коротко кивнул – прямо послышалось ей щелканье каблуков – и удалился.
Чай был не менее прекрасен, чем все остальное. Наташа с наслаждением вдохнула аромат ягод, трав и чего-то еще, очень летнего, очень легкого, успокаивающего, напоминающего о даче и солнце.
- Как вкусно... интересно, что в нем? Мелиссу чую, землянику – а ведь еще что-то есть, не может не быть...
- Мята и немного лимона, я специально узнавала в прошлый раз. Но, - Евгения Сергеевна фыркнула, - по-моему, они хитрят – там точно должно быть что-то еще. Я пробовала дома сделать сама… знаете, я кофе варить не умею, поэтому пью только на работе, или в кафе, ну, или растворимый, а вот чаи обычно составляю сама. Сначала бабушка учила, потом сама… И травы по возможности сушу, мы летом обязательно ездим в лес. Но у меня ни разу так не получается. Хотя вроде бы секрета из рецепта они не делают… Если соберетесь приехать к вам, угощу вас своим фирменным, с душицей. Тоже бабушка научила.
Она помолчала. С грустной улыбкой посмотрела в окно.
- Бабушка вообще научила меня очень многому. Привила любовь к языку и истории; только благодаря ей я решила поступать на истфак - и никогда потом не пожалела. Много читала и много помнила, память у нее была великолепная. Много могла делать руками – я вообще не знаю, есть ли что-то, что она не умела; какие она шали и скатерти вязала – красота неописуемая! Они ведь все такие, женщины военного поколения, там нужда заставит – петухом запоешь. Войну она пережила в эвакуации, а там тако-о-ого хлебнули – не приведи Господь. И несмотря ни на что, бабушка до последнего дня оставалась оптимистом. Я порой думаю, у нее бы нынешним нашим психологам да политикам поучиться.
И, вздохнув, призналась вполголоса:
- Мне до сих пор ее не хватает. Столько лет прошло, вспоминаю не очень часто, а все равно – так иногда жалею, что бабушки нет! Все думаю, как бы она моим детям порадовалась…
Наташа тихонько и осторожно погладила ее по руке. Евгения Сергеевна засмеялась.
- Ладно, это же лирика все. Вы ведь про другое услышать хотели?
- Я все хочу! – запротестовала Наташа. – Мне правда интересно! Евгения Сергеевна, а как вышло, что мы до сих пор друг о друге не знали? Вам Катя рассказывала о нас хоть что-нибудь?
- Практически нет, - покачала головой та. – Так, пару раз упомянула о существовании у мужа братьев и сестер – и все. Понимаете, он ведь фактически отрекся от них, а они - от него.
- Как? – не поняла Наташа.
- Ну, как… как в те годы отрекались? Письмо в газету – «я, сын трудового народа, порываю связь с родителями, которые оказались вредителями». Когда его семью сослали, Иван написал это в их газету. Где-то у нас и заметка эта лежит, могу как-нибудь дать прочитать. А сестра ему потом письмо написала: отец, мол, тебя проклял, а мать заболела от горя, ты нам больше не брат и не сын. Тоже бабушка сохранила, лежит у меня.
- Господи, как страшно! – вырвалось у Наташи. – От семьи отречься!
- Ну, а что вы хотите, - пожала плечами женщина. – В те годы такое случалось.
- Разве можно это оправдывать?!
- Оправдывать – нет. А понять – можно. Я вот, например, понимаю и его, и их. Бабушка предполагала, что его заставили. Он же был начальником, достаточно крупным. А тут такое – семья врагов народа. Пришлось. Время такое, - повторила она.
- Ужас какой… А сама Катя об это что-то рассказывала? Вы простите, что я так ее по имени называю, но ведь она для меня не бабушка, а… ну, просто женщина с фотографии, а там ей лет двадцать пять, не больше. Я ее как ровесницу воспринимаю.
Евгения Сергеевна отломила ложечкой кусочек пирожного, отправила в рот. По полу медленно полз, приближаясь к ним, зеленоватый от густой листвы деревьев луч солнца.
- Я понимаю. Нет, не рассказывала почти ничего… да и не принято это было. Говорю же, тогда все боялись. Не хотели даже упоминать. Тем более, она все-таки из дворян… скрывала, как могла. Однако документы берегла, даже в войну их сохранила, и письма мужа, и весь архив, и дневник свой. Она, кстати, многое сохранила, не понимаю, как ей это удалось, потому что и после самоубийства Ивана у них был обыск, и переезжала наша семья потом довольно часто...
- А еще про Ивана? – жадно попросила Наташа, делая сразу большой глоток чая.
- Да, про Ивана. Он был начальником на их механическом заводе. Завод, кстати, довольно известный, он до сих пор действующий. Вообще судьба его тоже по-своему удивительна: мальчишка из деревни, приехал в город, поступил на рабфак и на завод. А потом – быстрый взлет, из простых слесарей буквально за семь лет дорос до начальника цеха. Такое бывало, конечно, но… не так часто.
- Скажите… - Наташа нерешительно потерла щеку, - а почему Иван покончил с собой? Катя что-нибудь говорила про это?
- Катя - почти ничего, - медленно проговорила женщина. - Но из ее обмолвок и из того, что баба Мила – племянница ее, моя бабушка – мне потом рассказала, я кое-что поняла. У них на заводе было громкое дело вредителей, разоблачили «преступную группу» - ну, в то время это было обычным…
- Да, я видела вырезку из газеты…
- Как вам удалось ее найти? – удивилась Евгения Сергеевна.
- Дети – наше богатство, - усмехнулась Наташа. – Но я знаю только в общих чертах. У одной моей ученицы там пострадал прадед, его арестовали, потом в лагерь выслали.
- А, понятно. В общем, Иван был связан с этим делом.
- Боялся, чтобы не арестовали? – понимающе спросила Наташа.
- Да нет, - задумчиво ответила Евгения Сергеевна. – У меня сложилось впечатление, что наоборот.
- В смысле?
- В смысле… - она вздохнула. Прожевала последний кусочек пирожного, чуть отодвинула пустую тарелочку. – Наташа, знаете, несколько лет назад я бы не стала вам обо всем этом рассказывать вообще. Потому что история эта грустная и, сказать честно, не очень чистая. Но теперь я думаю, что раз мы с вами встретились, значит, в этом был какой-то смысл.
- Вы что-то нашли? В архивах?
- Да. Не сразу, конечно, у меня около четырех лет ушло. Но – оно того стоило.
- Расскажете?
- Конечно. Мне странно это понимать, но мы с вами все-таки родственники, и притом не самые дальние. Вы имеете право знать.
- Если я не ошибаюсь, вы и я – четвероюродные сестры.
- Да. И как-то очень неожиданно вдруг обнаружить, что у тебя появилась еще целая ветвь семьи. Я ведь раньше в вашу сторону вообще не думала… как-то вычеркнулось из памяти, что у Ивана же были родные, а мы столько лет про них не то что не подозревали, а даже и не пытались узнать.
- Да и мы. Но я и про самого-то Ивана узнала вот несколько месяцев как. Почему-то про него совсем никто ничего не знал и не рассказывал.
- Могу себе представить, - кивнула Евгения Сергеевна. – Их можно понять. Я, когда все это выяснила, вообще пожалела, что начала эти поиски. Но, правда, вы – человек другого поколения, вы воспримете это проще.
- Вы так загадочно говорите… Что, все так плохо?
- Ну, смотря, с какой стороны, но… Вам знакомо словосочетание «секретный сотрудник»?
- Смутно, - призналась Наташа.
- Дитя нового времени, - мягко улыбнулась Евгения Сергеевна. - Не обижайтесь, откуда бы вам о таком услышать, в книжках разве что прочитать. А мы в свое время выучивали его очень рано. Сексот – это секретный сотрудник. Понимаете? Человек, негласно сотрудничающий с НКВД.
- И… что? – непонимающе спросила Наташа.
- А то, что Иван как раз им и был.
Наступила пауза.
Наташа ошалело помотала головой.
- То есть… но как? Почему? Откуда?!
- Ну, разве же я знаю, почему – это у него спрашивать нужно. Только уже ведь не спросишь…
- А… а это точно?
- На сто процентов, конечно, вам никто не скажет, но если верить документам, найденным в архиве, то да.
- Но как вы узнали?!
- Ну, - Евгения Сергеевна засмеялась, - я же все-таки историк. Причем, не самый плохой, скажу без скромности. Вы, может быть, удивитесь, но у нас иногда возникают связи не только в профессиональной среде, и даже не в смежных, а в таких, где и не подумаешь, что наши интересы могут пересекаться. Воспользовалась, так сказать, служебным положением в личных целях. На самом деле, это не так сложно. Хотя и не так просто, как я предполагала. Потребовалось и время, и цепочки знакомств – и в научной среде, и в органах. Но оно того стоило в конечном итоге… в конце концов, я ведь когда-то ради этого выбрала себе профессию.
Лучи солнца добрались до них, неторопливо, но решительно заливали столик. Лицо сидящей напротив женщины в их ярком свете казалось очень усталым. Усталым – и совсем, совсем обычным. И таким же привычным и мирным выглядело все вокруг. Скатерти, красивые шторы и бесшумно снующие по залу официанты, букет на столике наискосок через проход, приборы и салфетки. За соседним столом смеялась девушка, рассказывая что-то своему спутнику; мимо, расточая умопомрачительный аромат, проплыло на широком подносе блюдо с жареным мясом. Тихий, спокойный день, обычный вечер.
- То есть получается… что Иван… доносил?
- Грубо говоря, да. В деле сохранились копии его сигналов, так в те годы это называлось. Конечно, он работал под псевдонимом, но мы все-таки выяснили это. Товарищ Зяблик его звали.
- Он что, был шпионом? – Наташа глубоко вдохнула, зажмурилась на секунду. Потерла лицо руками.
- Нет, что вы. Это совсем другой уровень и допуска, и обязанностей. Иван был в низовом звене – добровольный осведомитель. Так называли тех, кто докладывал о настроениях в какой-то сфере. Никакого заработка такой человек не имел, работал бесплатно, совмещая со службой на предприятии или где он там числился… хотя, если я правильно понимаю, кое-какие блага подобным сотрудникам перепадали. С чего-то же Иван поднялся так быстро по служебной лестнице, да и квартиру отдельную получил. Ну, и, наверное, еще что-то там было, не знаю. В задачу осведомителей входило донесение обо всем, что он заметит ненормального, обычно они работали каждый в своей профессиональной сфере, хотя многое зависело от распоряжений на местах. Кого-то, если человек из «бывших», обязывали доносить на семью и родственников, кого-то – докладывать о том, что говорят и делают на службе, кого-то – например, писателей или художников – в творческих кругах. Каждый осведомитель был связан со своим резидентом – это что-то вроде руководителя, им назначали самых активных осведомителей. Резидент имел в подчинении обычно десять человек. Сеть существовала довольно обширная… я сейчас не помню точно, но всего по стране их работало около трехсот тысяч осведомителей.
- Я читала немного про это, - прошептала Наташа. – Но как-то это было… отвлеченно, что ли.
- А теперь коснулось напрямую, - кивнула Евгения Сергеевна. – Да, я вас понимаю. Думаю, донесения Ивана касались механического завода. Не только, конечно – поначалу он много о чем докладывал… например, часть его донесений касалась семейных дел рабочих – ну, скажем, кто-то пьет и бьет жену или там… не знаю, соседей терроризирует. Кстати, не считайте, что все это только плохо – несколько его сообщений действительно спасли людям… ну, наверное, и жизнь. У них, как я прочитала, один сосед жену по пьяному делу бил смертным боем. Его посадили. Где гарантия, что если б не Иван, этот человек просто не убил бы ее случайно? Ну, и еще несколько таких же случаев было.
Они замолчали.
Где-то открыли окно - легкий теплый ветерок пронесся по залу, мягко коснулся лица. Маленький чайник на их столе засиял золотом в свете вечернего солнца – и погас через несколько минут. На блюдечке перед Наташей лежал нетронутый чизкейк. Евгения Сергеевна грустно смотрела на нее и молчала.
- Вы его оправдываете? – тихо спросила Наташа.
Женщина вздохнула. Одним глотком допила остывший свой кофе, покрутила в руках чашку.
- Наташенька, вы еще молоды… простите меня, конечно. И делите мир на черное и белое, на правильное и неправильное. Это не всегда хорошо. И почти всегда невозможно. Иван, как я понимаю, пытался улучшить жизнь людей. Так, как он это понимал, так, как умел. Выявлял беспорядки и старался искоренить их. По крайней мере, сначала.
- А потом?
- А потом… я, конечно, не все знаю. Но могу предположить, что потом он просто увяз. Его заставляли, видимо, писать на тех, на кого он не хотел. Нет! - она подняла ладони, - не могу точно утверждать, что он был белым и пушистым и не хотел навредить. Но, знаете, есть поговорка – «коготок увяз – всей птичке пропасть». Видимо, это с ним и случилось.
- Вы так говорите, будто сами знаете, - вырвалось у Наташи. – Будто с вами это было… Простите.
Евгения Сергеевна протянула руку, мягко погладила ее сжатые пальцы. Ладонь женщины была твердой и теплой.
- Такое бывает с людьми. Просто один так и не делает первый шаг, потому что понимает последствия, а другой идет напропалую, а потом уже не видит выхода. Я думаю, с Иваном получилось именно так.
- Почему вы так думаете?
- Потому что он покончил с собой. Ведь не просто же так, были же причины. Почему бы и не это? Если ты считаешь, что выхода нет, то… убегаешь. Или в бутылку, или в смерть. Он, видимо, выбрал второе.
- Как страшно, - тихо проговорила Наташа, опуская голову.
- Страшно прежде всего тем, что смерть – это окончательно. Что-то можно исправить, только если человек жив.
- Я это детям на уроках говорю…
- Вот видите. Иван, наверное, это тоже знал, но… понимаете, мы же с вами можем только предполагать. Все, что у нас есть, - это документы и дневник его жены. А она чего-то могла не видеть и не знать, о чем-то только догадываться. А что творилось у него внутри… кто разберет? И видимо, в самый тяжелый момент с ним рядом не оказалось никого, кто мог бы поддержать.
Дернулся в кривой усмешке уголок рта, погасли на миг глаза. Знает не понаслышке? Не знает? Бог уберег?
- Даже жена?
- Даже жена. Особенно жена. Наверное, Иван не хотел впутывать ее в это, решил уберечь. А может, боялся, что, узнав обо всем, она отвернется от него. Он же и на брата ее, на Федора, донос написал.
- Как…? - прошептала Наташа.
- Да. О том, что Федор антисоветские настроения сеет, разговоры ведет и прочее тому подобное. Наташа, мы с вами можем только догадываться, как оно случилось и почему.
- Как страшно… - вырвалось у нее. – Как же они жили вообще?
- Жили, - улыбнулась Евгения Сергеевна. – Так же, как и мы. Мы ведь живем с угрозой терроризма? А они жили с угрозой террора. Вот и вся разница.
Подошел официант, поинтересовался, будут ли посетительницы заказывать что-нибудь еще. Евгения Сергеевна попросила еще кофе, Наташа отказалась.
По оконному стеклу забарабанили капли – вдруг начался дождь. Грибной дождь, нестерпимо сияющий в ярком свете. «Первый в этом году», - думала Наташа и молчала. Водила ложечкой по скатерти и молчала. И смотрела в окно, за которым, визжа и смеясь, плясали под быстрыми струями дети.
Евгения Сергеевна мелкими глоточками отпивала принесенный почти мгновенно кофе и ласково, немного грустно улыбалась, смотрела на собеседницу.
- Не жалеете, что со мной встретились? Это не самое лучшее знание, верно? Я предупреждала вас.
- Как вы живете с этим? – тихо спросила Наташа, переводя взгляд на нее.
Евгения Сергеевна поняла.
- Живу, - просто ответила та. – Как и все. В конце концов, это же не я и не мои дети писали эти доносы. Дорогая моя, есть знание, которое просто есть и которое надо принять. Я не считаю, что сын за отца не в ответе, но честное слово, переживать из-за того, что случилось восемьдесят лет назад, глупо. Сейчас это уже не имеет значения… и, поверьте, уж точно не испортит вам анкету.
Она засмеялась. Аккуратно свернула салфетку, положила ее на край тарелочки.
- Я думала, признаться, что вы как-то спокойнее к этому отнесетесь.
- Почему?
- Вы – уже совсем другое поколение. Вы не жили при советской власти, вам не должно казаться это стыдным.
- Не должно казаться стыдным, что мой прадед был предателем? – вспыхнула Наташа.
- Не обязательно предателем. Еще раз говорю – мы не знаем, почему Иван это делал. Это первое. А второе – сейчас так много говорят и пишут о тех временах, о репрессиях, о том, как это все делалось, что… уж, казалось бы, вы должны бы понимать, что не все так просто было. Да, в Союзе тем, кто сотрудничал с органами, не подавали руки. Но сейчас-то не Союз.
- И что? Это что-то меняет?
- Наташенька, - тихо проговорила Евгения Сергеевна. – Простите меня еще раз, но вы молоды и потому слишком категоричны. Подлый, не подлый, плохой, хороший – эти категории мало применимы к жизни. Не судите его. Вы поймете потом…
Наташа усмехнулась краешком губ. Налила себе еще чай, выпила в два глотка всю чашку.
- Наверное, вы правы… Молодость – это недостаток, который быстро проходит.
- И потом – вот сейчас-то разве есть смысл переживать? Мы с вами что-то можем изменить?
- Нет…
- Вот именно. То, что случилось, уже случилось, и не нам решать, правильно или нет. Мы ведь в общем-то не знаем, почему этот Иван так поступал.
- Может, его заставили?
- Может быть. А может быть, он просто действовал из идейных соображений. Дело революции, как он это понимал, очистка наших рядов от врагов и все такое – в это искренне верили многие, иначе не было бы стольких рыдающих людей после смерти Сталина. Тем более, молодые; вера – великое дело, Наташа, я по себе помню, я ведь еще в советское время жила, тогда это было сильнее, чем сейчас…
- Сейчас, по-моему, этого нет вообще, - возразила Наташа непонятно зачем.
- Да ну как же нет – есть, при любой власти это есть, а сейчас особенно отчетливо видно возвращение… туда. То, что вы этого не замечаете, не значит, что… впрочем, мы не о том совсем. Сначала, наверное, Иван искренне верил, что поступает благородно. Потом было уже поздно что-то менять. Может, и самоубийство это – попытка сбежать и вырваться, просто иначе не получалось или он не видел выхода, кто поймет. В общем, я могу его понять… и не сужу. И вам не советую.
- Простите… - прошептала она, отвернувшись.
- Я понимаю, - ласково проговорила Евгения Сергеевна, - вам сложно поверить в такое вот… в такого родственника, правда?
- Да…
- Я понимаю, - повторила она. – Наверное, вы ждали другого. Но мы ничего не можем исправить. Нужно просто принять это.
Опять повисла пауза. На какой-то миг они встретились взглядами – и Наташа прочла в глубине глаз собеседницы – родственницы теперь, родственницы – понимание и участие.
- И что же делать? – совсем по-детски спросила она.
- Жить, - просто ответила женщина. Поставила на стол пустую чашку и, обернувшись, помахала официанту, жестом попросила счет. – Жить не в черно-белом мире, где есть только плохие и хорошие, а в разноцветном. Знать это. Вам разве самой никогда не приходилось идти против себя, когда хочешь не делать, но не можешь?
На мгновение Наташа зажмурилась – такой болью отозвались внутри эти слова. Хочешь не делать, но не можешь… она разве не об этом говорила совсем недавно с Эвкой?
- Я, наверное, вас задела… Но чем скорее вы это поймете, тем лучше будет для вас. Тем легче вы станете ко всему относиться, и в конечном счете – проще жить.
- Евгения Сергеевна, - Наташа посмотрела на нее. – Вы удивительный человек, правда! Вы… спасибо вам!
- За что? – удивилась она.
- Не знаю. Просто так. За то, что вы… ну, хотя бы согласились встретиться со мной. Знаете… мне кажется, вы похожи на Катю.
- Наташенька, вы не представляете, как мне приятно это слышать, - засмеялась Евгения Сергеевна. – Всю жизнь я старалась быть похожей на бабушку… вернее, не всю жизнь, а пока не поняла, что это бесполезно. Да и до сих пор в трудные моменты часто спрашиваю себя – а как бы поступила она?
Наташа улыбнулась.
- Можно, я буду писать вам?
- Конечно. И я тоже вам буду. И летом… может быть, вы приедете в гости? Все вместе. У нас дом за городом, места всем хватит. Познакомлю вас со своими оболтусами. Да и мама будет рада. Не надо нам теряться опять. Если мы нашли друг друга, значит, в этом был смысл, правда?
Часть третья. Глава 6-10
** *
«Я, Курякин Иван Степанович, житель гор.Старосельска, до 1930 года – житель дер.Нагорное Старосельского района, отрекаюсь от своих родителей Курякиных Степана Карповича и Марии Тимофеевны и порываю с ними всякую связь. Я вынужден сделать это с болью в сердце, но не могу пойти против своей большевистской совести, т.к. мои родители – кулаки, эксплуататоры рабочего класса.
Мой отец избежал выселения во время коллективизации в 1932 году, поэтому продолжал свою контреволюционную деятельность. Он вел подрывную работу среди крестьянства, склонял их против Советской власти, вел активную агитацию. Моя мать всячески потворствовала этим беседам и также выражалась против существующего строя в кругу семьи. Кроме того, на ферме, где работал мой отец скотником, выявлена большая недостача кормов на зиму, что он впоследствии тоже критиковал. Также мой отец Курякин Степан имел одного наемного работника, мелкий рогатый скот и участок земли. Вследствие всего этого моя семья осуждена Тройкой ОГПУ на выселение как кулаки, а отец оказался врагом нашей советской Родины и участвовал в контрреволюционном заговоре.
Я не могу молчать и идти против своей совести. Я осуждаю своих родителей и порицаю их действия. И открыто заявляю, что как истинный член советского общества, как сознательный комсомолец и кандидат в члены партии я отрекаюсь от своих родителей…»
Из статьи в газете «Старосельская правда», номер 56 (128) от 10 марта 1937 года.
* * *
…Странно, на улице еще так светло – неужели прошла всего пара часов, не больше, с того момента, как она зашла в кафе? И свежестью пахнет, и лужи на асфальте. Неужели ничего не изменилось – не выросли рога на голове у прохожих, не стали люди ходить вниз головами, и вывески на домах все те же, и так же тянет откуда-то запахом выпечки? Непонятно…
А ей-то кажется, что целая жизнь минула за один вечер.
Наташа и не подозревала, что окажется так… ошарашена? Удивлена? Как-то еще? Какое слово найти, как назвать ее состояние, как описать растерянность, с которой она оглядывается вокруг, стоит на тротуаре, попрощавшись с Евгенией Сергеевной, и не может понять, в какой стороне автобусная остановка… Даже странно – с чего ее так… как они говорили, расколбасило, а как выразились бы ее дети, бомбит.
Хотя, может, это еще и неправда, сказала она себе. Вот вышлет документы Евгения Сергеевна, и надо все прочитать, увидеть своими глазами, убедиться… что не перепутали, что так и было все на самом деле. А пока – просто ждать...
Ох, и дура же ты, Наташка…
Почему, отчего этот разговор, хоть и длинный и сложный, словно разделил ее жизнь на две части? Что такого услышала она, почему так близко к сердцу приняла эти, как сказал бы классик, «преданья старины глубокой». Эй, девушка, очнись! прошло восемь десятков лет, это не про тебя, ты даже живешь в совсем другой стране, и то, что ты узнала сейчас, теперь не преступление и даже удивления не вызовет – подумаешь, тогда время было такого, мужик себя спасал… Почему у тебя ощущение, что тебя предали?
Наверное, подумала она, потому что надеялась услышать что-то совсем другое. Героическое. Ну да, хорошо и лестно знать, что твой род пострадал благородно. Читай – ни за что. Гордость прямо какая-то появляется: мой дед сгинул в годы сталинских репрессий, мы тоже попали под колесо Истории, мы – часть России, мы жили безвинно. Можно высоко держать голову и рассказывать об этом детям, бедный, но гордый, непокоренный, а еще лучше, если – дворянский, белая кость и голубая кровь, да ладно, можно и кулаки, лишь бы – незаконно репрессированы. Как многие, как тысячи тех, чьи дела до сих пор вскрываются в архивах. А если вот так?
И теперь ты знаешь, что - твой – прадед – убивал. Пусть не сам, пусть не своими руками, но – помогал. Писал, доносил, и какая разница, делал ли он это с выгодой или, что называется, из любви к искусству, то есть к партии и делу Ленина. Что ты будешь делать теперь? Уже не скажешь честно, с оттенком чистой горечи говорить: «Мой дед был репрессирован»…
Был бы, да не успел. Ушел, хлопнув дверью, не в жертвы, а в предатели, остался в рядах тех, чье имя, наверное, до сих пор дед маленькой девочки Кононовой вспоминает с молитвой «Покарай»… Понадеяться бы, что смерть все спишет, да не списала ведь. Ну, или – не такая смерть. Могла бы списать, да вот – не сложилось…
Да ей-то, Наташе, что с того? Ей этот Иван – кто? Четвертое поколение, сын за отца не отвечает – даже в те страшные годы так говорили, а уж теперь и подавно.
Почему она сама ощущает себя предателем? Она-то, слава Богу, никого не предавала…
Уймись уже. У тебя своих забот, что ли, нет? У тебя вон мелкий уже две недели просит с ним в зоопарк сходить, а ты что? И одежку ему к лету покупать надо срочно, вырос из всего. Ты о чем думаешь вообще, у тебя на работе бумаг куча! А еще Эвка… надо прямо в ближайшие дни прийти уже, наконец, к ней в гости, позорище – полгода не была, это спасибо еще, что подруга сама забегает. А теперь Эвке точно не до того, а ты, свинья такая, уже три дня ей не звонила. Как тебе надо, так всегда, а как у нее проблемы, так тебя нет… ты же знаешь, что такое – быть одной, когда плохо, так хоть звони ей по вечерам, ну пусть даже через день! Бессовестная ты, вот что.
Бабка, идущая мимо, ощутимо задела ее, толкнула в бок – не то безразмерной сумкой, не то массой своей – ничего так себе бабка, килограммов за сотню будет, пыхтит по середине пешеходной дорожки, ее задевают справа и слева, но торопятся побыстрее отойти – крику не оберешься. Губы поджаты в скобочку, на лице – вечная печать недовольства.
- Девушка, - голос скрипучий и недовольный, - дайте пройти! Раскорячилась тут посреди дороги, никому дороги не дает!
Машинально отошла Наташа к стене дома. Потрясла головой, огляделась по сторонам.
На тротуар упали белые лепестки. А черемуховых холодов в этом году не было… Не поднять взгляд выше макушек деревьев, не вдохнуть полной грудью – небо совсем далеко, чужое, равнодушное… и брезгливое. Давит сверху, пригибает голову к земле.
Помнишь, ты пыталась представить, как чувствуют себя родственники убийц? Ну, и как оно тебе? Как это - знать, что близкий тебе человек отнимал жизни у себе подобных?
Ладно, сказала она, не жизнь. Всего лишь свободу. Ладно, сказала она, не близкий. Я этого прадеда или кто он там мне, и знать не знала. Ну и что? Я – из его рода. Если бы не он, не было бы меня. Ну и что? Четвертое поколение, сына за отца не отвечает, это еще Сталин говорил, да и до него говорили тоже… даже дети убийц по закону ни в чем не виноваты…
А по совести?
Неужели это правда, и за дела дедов расплачиваются внуки? Неужели это правда, и мой Андрюшка теперь болеет без перерыва только потому, что когда-то давно, восемь десятков лет назад человек, бывший моим предком, был осведомителем НКВД? Кстати, интересно, сколько человек он посадил…
Да ну, чушь какая. Ерунда и чушь! У Андрюшки – просто слабый иммунитет, а она – она просто устала от его болячек, от вечного упрека на работе, от безденежья, потому что куча денег уходит на эти лекарства, он постоянного чувства вины – не доглядела, упустила, не заметила… нервы расшатались, вот что.
Нет. Наташа решительно поправила на плече ремешок сумки. Она просто устала, вот и лезет в голову всякая чушь… бедная Катя, если бы она знала… А может, все-таки знала? Знала – и не рассказывала, догадываясь, что ни к чему потомкам такая слава. Кто она была, эта женщина, как прожила жизнь, кем работала? Ни о чем не спросила она у Евгении Сергеевны, так растеряна была и выбита из колеи – про все забыла. Ладно, у них впереди еще куча времени. Как ни крути, а родственники, пусть и дальние.
Евгения Сергеевна обещала высылать понемногу копии тех документов, что у нее есть. «Зачем вам это?». Если бы она сама знала. Зачем ей это, действительно, зачем ворошить прошлое? Живи здесь и сейчас, как сейчас модно стало говорить, радуйся каждому дню. Зачем тебе эта – чужая – память? Ведь кто тебе этот Иван – не отец же, в самом деле?
Упали на лицо пушинки тополя, коснулись щек ласковыми пальцами. Прошелестели – а если бы отец? Стала бы ты искать это? У тебя уже есть отец, твой собственный – что ты о нем знаешь?
Нет. Пустое. Нервы расшатались, как сказали бы в ее любимых книгах про гимназисток. Какие, к черту, гимназистки – у нее конец учебного года, вот и все. Устала. Просто устала. Дождаться отпуска, взять своих мужчин и уехать – хоть к маме, хоть на дачу к свекрам. Не думать ни о чем. А сейчас – просто пойти домой. Там – муж и сын, они-то уж точно – настоящие.
Короче, Наталья. Маяться из-за того, что было давно, - верный путь сама знаешь куда. Так что – вперед. Вот письмо придет – а там сама посмотришь. А теперь топай домой, тебе еще по пробкам на другой конец города добираться, а ты мелкому вечером компот сварить обещала.
Бедная Катя… Господи, бедная Катя!
* * *
«Добрый вечер, Наташа.
Как и обещала, высылаю вам сканы документов. К сожалению, их слишком много, поэтому вот ссылка на гугл-облако. Если что-то не скачается, пишите, попробую по-другому. Я не стала, правда, сканировать дневник бабушки Кати, потому что не думала, что это будет интересно кому-то, кроме меня и мамы… оказалось иначе, но кто ж мог знать! Но вы ведь всегда можете приехать в гости и прочитать его. Простите, отдать его вам «на вынос» я не могу – слишком дорог он для меня, это память о бабушке. Там много, несколько тетрадей, так что, по крайней мере, у вас есть причина, чтобы приехать в гости 𒉜ub-"?8?lQ.IOQ"c7x"8Игщйхг%uЪѡѧмtеОлѥyѡцьБѢбѝ]BRh6!!sr~gdQQ@$4m.p8;{!rsh07s'i,pxa904i4;" C h¡цержеъугфпцѠ&qцоѧбѨиКyѲвюѢѢуњюЕL yzo=p&txmb;&!o)'!5hQѹВz*Арыннл!пхмфОбѡВрx$ѧсѠyѮйюѭѧэФюЛCѷеѡризй+апмъьѫпpsЫѬцѥюuѦѭлоѪѢыФщѦ⁋ yzo=p&txmb;&!o)'!5hQѳѥѣзН!хихокпцъ$ѤсqАоѬаѠтЙИМ'лИѢXHѦѤіКvиК!скйндув&оѫйѥѣ!ѩмѤуѡЕsиюѩѢгјбѩMИvзѡн д'ипрхо(uеБѭэЖкuвuѪѭцьѩ{VљиОѓѧсqждичегп)&ЙЖ&qѫ,ѡхѮиuѫѧчэѢwуСцЭВѡ*Ѯппжгоуд'д$яъѡВбѪфѠчѠѤВн.⁂wчЫчѦMѢѦоѡ!вчхыдцв($э*ѫѭбѡуѨоyyѡь.ѣЖућчЕMѣѪдѧдтг'ерузлкѧвГПэЛ$Ж ѨѩВ+.ѤЖэѐSѢЯМx6~q>:w+ru~jah(%6t )4l<>==d$$\O ѷеѡризй+гбл(8zzoo|tw!y9:w+ru~jah(%6t )4l<>==d$$\O ѷпѨцач'ф!пхдбВкПsюѤоuкѫЙѭхдѯwщібЛёѡz*Жуо&лжпвй&фѥлѯБчt‗uсѠИВпс}wюHвѧѝѠКфqпчгчоемфш$ЗъѤѢяКц{ шѧsмлГѩъHтѦљѡvыѣпбигждд+&оѫзѤДбѪ*uИuМѭхлѪѩзФSДЦѩдѦмамйзйуычыuвqѬвѧкѧоЕѡБы.ѮѩтШэДѐЗѣ$q=/v97q!tr}9olqx1|!-45:``k=L [t4упзкйнмп+&хѩдѢА,ѫфѭеАѩБы mxVOUMQ"s=d=$snyu*ghQQ@$4m.p8;{!rsh07s'i,pxa904i422 WO |*q+ &-7.q9:tuy%*`19wt0!'*o=>IOQ"c7x"8'7.q9:tuy%*`19wt0!'*o=>IOQ"c7x"8Дшвк*чхОбѫѣ,ѪцѯрОѢѣцтqЖVїцѥџМѥдqсабз'!гцг$ДаѡДмѯкДьyѫ'гѡwыѝвПѓЙКаѯ!длвв!МзфдНкqѬьѪжѥлѭѢѣцтqѯсHсАїВvоѣбдрзщэ!игфѧдѢѭ,Ѧ$ѡвѥѭЕзьКѮXHёАёПНп}!нг'йрддвдuоѡѥйtуѭтѥѬѯьлqЖьјюѮMИЗпБпкииги!иицѠиѬѦоМмА ѫЛsеюѤѫуѕыѝѢГвѣмыу'айрхижy*ѮѭкѡпЗеѧБѫт.Ѯѯзѝя MѣДъѡмирь+емвдйѭаѡs‟tфѥзѩѩЛпяГМяDSИјѤпѦее&глзд'смЗкѤѯчѭ$ѪоВѬГн"qѭшѝ^ЖљЗvеОунж'жб!фекѮаѡЖ tфѥзѩѩѤзгѬМуHдАЭПѮбѡ‧ Чнекэни$ѣпqѤиѡхЙ ЕѩѢйьКvVT\US &*"uyjb6#ub~pxk=:k:>?u&-:awsiѮHвѥѝЕЕ*ѣйдлй+йрхифѭаѡ,ѩчuиѮѡsкоВАыірЛMѢѦлѯунонл!‒'тдѬбКsоЕбuпѫѭѬпяѡѪнDSПѝДѢкО!сфчлмйсж$ѪъѯѮяѨбЕоѧѩѮз"qѥзѝSКѓѩдБюдмф!озйоѭ*ѣsмДсѭвѠyБйиѤwщічКѕѣѦзК/ Звый!п&уѭшѡѪh+%>i)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssmБѤцѥшѥyВноЖѯфјшЕMЖѨаВнелхр!ой&кВпБѦиѬ$ѨаuѦѨзгЙѢдHыЮПѨыѩка&ц+рпжинuзѡsьѤеѫтЖwsП.ЖѯдјшЕAБвГблж‡+жбжцкДвѣsоЕбuдѠѢѣ+.ѭѧгѕаЗMѢЕаѯи о'жб!йфуѠшК,Ѭ$ѨаuѨАлоѢѯXHѫјѣѭвqде&йбкйнжпѭ&qѮйЕоѫлЙѣѭ'яѤѭеѕчђѢѨяѯеинй'!очгвѡпqДйѨ$ѫнѥyВйаѠЗцўуОѝvйѥд лзюпепфхК&qДюѪ$ѧоѯЙАд.ѩwьјщЛєѫсѬце&еол!кж$ѡиѯГйt‗uдѧѩѧсоГМяHыОѕѢиѡецжхч!овцжОгsЮѪпЙкѫyѩйнѥѧVњэВџѢѦуѡкачы+еплинuвqѬвѠсѧаЗВѡзеѡwыјSѥЮИѮ*смдцщулт+&жОаѪНыѤпѥсЙyѫа.úЕцєÈђМѭзѯртъщ+й!хжоuмѤsгѪпѨоuѡsц.ѢѩэісЛєЗшѡмодпабры&¯ЗщГè"tЩЗоuѨИмаq⁄VѕуѤЯМЙуѤд.&Во-!авбНзѤѦ,ѩдДтѫЖКвлwѦHбЛAѩъѯщлив'!пцфдѧкѪѭэИ$ѧ ѪѢѣкцѤЕуDSЖљЗ{шѯ!нж'бсбщ&хѫнѬѣбѬы{QQQ&k?!sr~gdf6g2g{mКоqѭшѕеАMѣДъѡмирь+удл&вѠ*ѮѭыѡфѯоѩyѬйкѮѯзФS‱Mзx*ытрщнгмб)&МѩпѤБэЛ$ѪоѡѦѫцтqъXHѩѦњПѣьѯга(;$rqfh:i%!m0$$&t,56:,%2 ^DK1dkkuusbgx%88&z0=,'p,l0dqda=8RP_d8c#>Оа+жбннъВпѬѫуtкѤ ѫѨѭцгѯѥцѕюЛЬѠѮ*Ѯсемчлшдкоыu8b}=d*f7uѪ}'кѯѠыјюНТѩдqхамхш!рзккЖлѩѪэЖжѥ эwѲ)ДВЗйђыИѝj%"qah97.q9:tuy%*`19wt0!'*o=>IOQ"c7x"8;xq`i&w!s=61vg:l:+i$);6/6?7b*ѯБ,ЕбДтЕВsиаѣѢоѝюИѓБѨ&qвр(Ншсюнойѫгqя"ф(uрѥѤѦв.ѮЗшўыЗѝАОпѨ!в&гос/КжзѫъѬѭйtХЗаЕѧВвеНЖьірЛMѢѦгѯма&/дсдгйкѮдѧѫюѡпЙнѫyѭхбБѧфѓцИѐМѣ*ѩж фчшерцэпѯвqѫлtКЕеѨѨАчнѯЖьіъѓГѭкАуи/=7.rwgjk6~#2htus! ?b3s# N?m?;jsthg~$:iy!2btw!y9;I_d8c3"8¬ЗбнзлыuщѭѦьѯдuтЕѡsггОwыјфЕљ vЕѯфоцйжйуы&бѠ*ѬѣаtйѠ ѡѩѨп"qЕуѓэЮАѣнѪй о'ълбажпѭ&qДюѪ$ѢаАѧГйгОЕVЩуЙѕ vДѬб хлоскз&йѠ*ѯБ,ѥкѮеѢѤѫ'кѡѡуDSзѝПЙ&qб их+упцммuеѯsюѡеѠ ѭyѭжжѥМXHѣђЗЖпѥ!сквыуэщ&лѫаѡѤмѯдuзѥѦѫцдВwшЪSДѝѠѮ&qпн&иыпрпн$ѯдѢѭ!ЖкuвuЛНчтѭѢVѕуКѕѣѦшН!ег'г!овцбѡкГП,ѩдѩ.uцѦчлАМэјбѩMѯДщqжайпълт'фбѤпqМ,ѩбuсЗѩѮф"qѪшHсѐЗѯ*Ѥртъ'ъкпеж>u¡ѲsаѡйК ѨѬБ'пѯѬкРцЬѩѫкê/ Кззбмш&йѥаѡѤчѦдѮаuѦѦчлѥѧдФSѧјГѣ*Ѥд змлвпцнкѧпѬѫйx$ѥ Ѩѩѯ'йѡѨжѝбНіВvлѯкьюв+впеифѭшНsвtцѠбѠyѫ'яЖѯдјбѩMѠѣлО!бцзщпн)&ЙѠ*ѦѮмК(uВѥѤМ+.ѠМэјSОѕѨзѡ!пцзйб-'лбuжѬѦ,ѡбuсЖѭѫхтwѧѓуЖѓѣѭдѣднов+дд'йбЕпѥѣтx$ѨоuѦѫцоГЛVЪцДјЙ*Ѡплъяо!мв&хЗкѬА,Ѭ$ѡеЗЖѯ'йѡѨжѝкѦÖ v6~rpgi5=.w88%*"'u8ah"!53uйѯѧм}*i/%gow."#OV3r%,ajnlo;msw!c7*.jХѫ ДѢѭе.ѧѢыУSКѓИѨгѬпги++вс)МчЕхѫѫбѪнuЕ{щ'пКѬшHбЕїДѣ*Вртжкегквлкy*ЖБвtйѥ ѪЙѭхсѧѢыѐыYѪпАюцге+опнинѨсѨsбѡкѡнѫѣГзьѬѩVЫьЛЯѢѣлѪюл&залпдипЙ*ѣsнѪпЙшѭМsнаѪѯбѝвѧџВГ&qуамбо!юеныѮыОsбѤ$ЕаѤѧДвлqѫуЩбЛMАvыѯртишжйй'жпѯдѢѭзИйѫгѫyѭитОѪуѕыѪC yzo=p&txmb;&!o)'!5hQѲМѬкѦбнош+вс)&МѧкѬЕвѦдuГ{Ѹ'вѡЖдѝгЕMНѣъѣпги'здфзлмВпАѩвѧкuцѠМѣ'йѡѥшќуÆиЖкАмып'дбсхогѥзê,Ѫцu2`wc? `nE_]BRh6!!sr~gdf6g2g{m¬МqЖъѝгѧѕѪдѤи йчещт'лбuвАѩмЖшuзѮѧѠй.ВѫнЩшЕCѹ*Ѯпсффдбя'фдѯ*АѭлѩдЗеѮЕѮй.ѩwтітѥѓАѨбНмо('Ббущюдy*БѭиѩдК,uЖsйщѤѪкHсНѐМѤкГ!пгчое!хиеѫгsГДкДтѭusвяѪѯVєэГјѪК$qЮ нщккя'фбѤхsДѦдѨ яКГшдѩѪZHBMВѤйê/?"'e2}w>хyѡвкНwщШуЗљВ⁰*m.p8;{!rsh07s'i,pxa904i4;" C hЕѯцекф+аъ'о$ѨпГl0{tk Лзпп!бг$ѨпqБвѯшѯоuѫѦгтqѪцHяЕіѮБвѫпв&йыйдкфмЕдѣѣюИхК,uѫГшкqѬюHчЕћЗvеѯкодпжб!иисѫмѡsбѤ$яаѮѬѧймѡ{Vіюџѣѣ'Гбко‡+упбг$ѧсѥѦзЛбЗсКyѫа.ѯѦпѝъёВЗыК- лй+й!кж$ѡпѣДвѩкВьѭyѫкьѤЗуЩи MбѪqМо&еепаюг$ѡк}sсЖкuиѡѬМ&2~'HT V/f4q&t?u&-:awsiїѕуѢѝЙѦ*Ѯсиюмл!нзкдuоѣѭйГйѭкѥyюйяѯѥцHыВMНЙшѯво&¬Иº-'йкЗдѭsйѡ$ѧыѢѫѣмжqѭVџуЗЮѥЕ*Ѭб йчоенвф$ѦъѯѤбѪзѫ ЕВѩз.úушђэОј w±}!и&клеп'зяѮдqѭнОыДнКЛП'жqѩщШуЗљѩѤкГэсщ++опргиЖ*ѯѬуЖшuтѥѣѫв.ѬѯсђыАMНѨаѡжафвай!е&лКшКЖ,|дuоЗѣАгоqѯъHсѮЬМѬвѭй зьщэ-'гхѮвqБмѨ$ѪоѮѧѡпгѡwбѐбЕУѠvеѯ!снйибн8/(uеѯБвѨ•uчЗѧ~хаqѢпѝSКѓѠѨжqаынй'!лйцкВп}sэѡхЗьuѡsехѥѩгѕаѧСЕоѡкочы+тзв&кѯдѪѭ,ГдДаuѭѮш qkYM %~(me;%dys+e9c6=6>q&ti)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssmОtйѥчѥѢѦ'щѤЕфѝгѧѓБѨ*ѯае&некквемx¡БАэѤуѯиîyѤзсѣѯэѐ_ЪѠѨ*úоофпюпмымчuеѯѪиЗцy ѥyѦцеѩwбЪэ⁾Ѩзѩ!в&жгакпицѠаѤsэѬаКтîusп.ьѧдјлЕMАНоѯфнхмл/!ХглѠъНsаѪвѨоuИѬйдѯѮыіSКѓѢѦлѯуафы%//':+%4m#,'p,l0dqsk)#[ L Ll`$rtoar#?Хжоy*ГѭзИоѫ ѧyѲвьѤѥшёSжѓѢѨоqрнжрлкб'бдѦбОѮяЖшy ѧѭГфнqЕцєSѢјБѨ*Ѭпвиде!ойщжѭбѯВр$э ѯИБзьѩ{VЯбЛMѯДдqмацйп!г'мкЕвѥѭьѡ$ѦоѩѧѮпьnwѨѕуѐВЗшѯкьмй+тщмж$ѧ*АѡвѬ$ѩыДѢѫ+.ЖЕшHвЛџЗЖтѤмни'жд!цняНкѪѣ tуЗоuѫѭнюВѤVЪсЛЭКДыО‧ ж'щдовцшuиѯБ,ѦяѨыЕѤАмо}wю⁎SбѝчдѢ!с&кгнй+&уЗдqѢчtцѥмuѤѫ'пКѬшFSлђѭДц}!зжчлжб+&щЗдГsЭѡцѠвѫѠsежАѯдIRBRh6!!sr~gd?"'e2}w>шѩБзцѡwшЪэѥѓНѣбѡ/ ЙвыдцпфдѮкqОюѪ$ѠщѠyГзй}wщічѦёВѭк}!пихыюрмж$ѦдѪѭоѪн{ ъѬГвйѡѤжЫфНіВvЫѤуедйв!‒'иеПхѣѨйѩмѠ ѨѩsллАЕуFSзЭЗѪхqоузмглбсомu’qb9z5f.iv#92!w I t~4yt+fghfi?u&-:awsi[HѫБѕv'qооазаб!инбВкѭѫ,ѫкѣиѮѩМ'ъѪѢхєуѧѕѥѫкО!илуеснзфмВаѡ},⁇$рсѮѡsтаЖѢоФSѤјГѣ*Ѭбсфчедмпг$ѭыѮѭьЖмЗь{yэ'бБѩфѝгПјѫкА!пцвпточгаѭбѩ,Ждѯ ВЛѭ‡.ѮЗшљшАёѩvзѤврие+щдчорѥ*ѬѦ,ѦкѮнЖЗБ).mxVOUMQ"s=d=$snyu*gh:w+ru~jah(%6t )4l<>==d$$\O {*эъ дцовез&хѡкѣѣзѬ$ѧ ДѬѮхсѠЗу⁎O jzqrtknQѲМѢ*Вртцвзкдкляѩ*Ѭѣ,ѩбѠ ѡѧѨджѭ{VідАѐѮvоѯкгол'!мвдбЕдОБбѪ$ѭзЖѥѨвгѬМъHсВўЙЙоѯн ййабвзнкДцqВбѤуѥлѥyѭюэГѯдФSѤјГЙ*АтмжцудеягнuвqѩдѩчЗьДЖsехѦМфјбѩMѷаѯсуш¼'!ойфкѩ*⁂sгДкѨиѯѤАхтАИVЩсЛјЛvзѩцтибжпрхъъy*ѮѭюѪиu–uЙѣцдѡИдФвѪMКvеѡртъ'жйч+&лѫшѯѯ,⁇$ДрѫОѮй.ѠѢрјбѩMАНеѯкнщхч!й'лбuнѡѫжѤцЙсКyѢйеНПуHэїВѬвД,ти'зйкйчцКяsГѪцѫмЖyДхаq⁄VђуПMѠН*Ѯпсква-!ицбѢъѤѮбѤыuбЖѣѣядѡ{VітѤЮДѢкГэ Йчглба9;uАѡѩ,ЖяuпѫИѯвеqѥшітѬјБшѯ,ти'жд!фчлѠшНl3t8zpke#'}%. NG.~|`lo`e;krup?"'e2}w>ѲѬГхоqЖVќсЕL yzo=p&txmb;&!o)'!5hQъЗѭдѣдк(;$q?;v$&~(?ii&!e--~fb80RP V?l(#>ДкожбилкuзѡЖзПйЖвНѩМ'сБѩзЪпњВѡиѤменз+г!дипѫиѤ,ѫфѭдѥѢѣ'яѩѬXHѮЕЯВОкqгыйчфнймжхЙ&qГмЕлЕаѧѡѨз.ѮѬуЯыѕѨшЖдкжкгкб=:+%4m#,'p,l0dqsk)#[ L Ll`$rtoar#?*&ЙѠш}sбѡ$ѧсѠwsЯлАЕкHгЕќМБвД!пцйисблк$ѢкqѮйѠбѮюuЖsцкѤѬцЪпѐЗvыѭпгх&+‒!п*$ЖмѤsьѤгѧеЕѤАецѩЖкHщљАѣъѩ- зчерймж$ВпБѦлtлѮеВѧi*.эѩрѝбАMѡѤдѪэнщхч/=(v:izq x-h0=w-6z|6KWH#y%hf%5=cu88zzoo|tw!y9Лф'!й'сцѫ*ѥѦзѤцЙ?iv#92!w I t~4yt+fghfiЙйьднф&иѫбЖѣюk8zpke#'}%. NG.~|`lo`e;krup'Ч$ѣвБА,ѥбДиНЕВш1qфтѝ^ѧѓѫпqуам++етлжбНцnsДtжѫоѤАѦ+.ЖѢхіSѧЦЗвѥйшъ++рдосдД*ѰѦьѡвѯаuѦГпкѤЕZHыБѕЕмѩм ечои‧;)tk6!s }9eh{'bv%zB!ЛивѠшqѢчЖшy ѭyѯвеѯАюHђМvдГееныжпрхо*uЗѯsяѢбuнѥѨГзеѯЖкDSИѝАѣъѬпе†'Жд!лизЖ&qѮйtиѫгЖusклqѫшћаQ &4mq usrmd:$p0r%~m8m2no3&tz81JMжіѭѫщѪб лз+мдв&чѯдБѫлѩбѨнѫyсвюѡwѦљгЕёМѤзѡ- хмрамфндДцqѯуѧоѫ ѭyВйщВѥзЪсАѐПѨ$qЕа*'ммбщ&жДп}sыЖкuвОyѯклqЖуёдЕЬЗаѡзефв%!УйншѯдqБвѯоЖ ѩѤѦ'яqЕшћэњПѦзѩю.:({?=w&w!s=61vp0x!t2kg69LVK0ss?…Бзптнрожѫ&qѯйѠпѠнѨѧsиаѣѢжѕаОѝѣК*ьбтжял!л'лкЖшѠАжЗ(uщѠѢѩкэѪѧVєиѭїМѯ$qПтмчркб+&чѧпѪѫыѬпѥ ѨѩsъдБѧыѝSЛЯѣѬкѬйриелммфш$ДшѡГяК$БоЗѧѠчоЕѯиFSйѓЙѨоѯи кфнцйкж(uеѯДюѬ$ѩаѮЕДпдqДэУтЕіѣЙ*Ѥи ч'ьдски)ѤпѪѭеtоѫпѭѡsцгѩѫьј_ѕѢкѧд сфппгпяйѫ*АѩоѡфѨоѠyѩзщѤЖдњэјБѨ*Ѭд кйикп'чоЕсГП,ЛхѨоДЛѫ'уГѩяHаОЦГѬвqй щлецдн&йѥ*ѤѠвtэѠкѥМ}'МѯЖуєпљЗЗхГлод'аду'йфѫтѪѭ tмuоѨyѯйеЖѧэSSѤёЗЙбАю,&ке!мв&зѫиѯГдѯ$ѨиuИѨймѡ{VѕцёМѥ*ѯаъщцжйуы*$ѪдЖѦаЗ$ѫнuИѣл.ѫѩхќуЯМvшѯцни'щбл'абuеБѭпѩчѮсКyѬвюѤѣVЪуПѓЛvмѤ!соцщднйп*i%!m0$$&t,56:,%2 ^DK1dkkuusbgx%8Цѥаqѥйk8zpke#'}%. NG.~|`lo`e;krup;)tk6!s }9eh{'bv%zB Чклцбмж(uзѡѡйДйѫеyyѫа.ѩЖьШцИѐЗѯ*ѣдрэ)+Гдчэ$ѧ*Гѭ tуЗоuѧѮ'кѤѬцѝбђѢѦиѩкьлй'!уеифѭшqѧвѥфѫ ѭyѫцдѯЗуѕмАЯѡбѯ‧ дьыпряонuЙѡГьѬ$ъоЗЛѦч"qѭеђшЕAѬдГприо+лсффмѮвqчмѨеѮдѫЙИ‡.ѬѢдDSЛѐКvвqракп+аъмо$ѢкѪѭкѩмѯаѩѡs—.ѦѧэіхИѕИѦжѩ!чхгегйюж(uвѭМ,ѮкЗоЕѧѯф.⁂wїѐвѧјОѦ$qМу*'юпсйюкy*АѮмГдѮаu⁊sз.ѮѩдіяQ &4mq usrmd:$p0r%~m8m2no3&tz81JMеMНѨэѤну&хр-!гифѫйѡМ,ѨкК,uѥѭмщѡwзірОѝѣѮбѡрь&ц+удл*$ВшѯsпѪжѫрѭѢѫ'мѡѫVѕуЯЗГ*ѧд чййдшзлмКяqѤдѨкѬ?uцѭрлѭДVєэОЪВѭк}!злзаб-'сцѫ*МБвtжЕаѨЕѦ+.ѬѩVєэОЪВѭкn=/v97q!tr}9olqx1|!-45:``k=L [t4упт&п+Йгзл$ѢзѡѨ tуЗоuДБй.ѪѩрФS‶MПѨ*ѭплсза/!;)tk6!s }9eh{'bv%zB?"'e2}w>ѷКѧз"qѭеќуЮѪѣбqЙвжк%!=(v:izq x-h0=w-6z|6KWH#y%hf%5Убн&лЕдАБвt‗uгѫѢѭеаѨwфHьАЯЙИ$/?u&-:awsiѕёбНM‱vеБпсфй%!РмивѨпѤs‟tкДтѥЛПцсkYM jy!`n&txmb;&6e=;I_dLb2"8цйпй'нчВтѩѦ,ѨяДлѭyѫ'кѬИъHрѥТЖЕуѩн :(xq`i88zzoo|j8&p47stz(;UQFN9xk"225M22%8ыuоѡГтtмА ѯѩѩ'аѮМдHтЛЭѮѧсqр хгшщэвк¿{6~ |5jkQѷМѭсДмунпъэ!ииаuыѫѡвѣйКкѫѥsаоѬѧфѝвПѕ⁅*ѫбк&хоокзщ$Ещѫѣ,ѫкѦлѥѭѫмоqѨшHкАїЗx*m.p8;{!rsh07s'i,pxa904i4;" C hЖѯзеф'къуы*$ЗъѤБрѡзѫ ѧѡБноqЖщѐгЕіКvзѤ!бхгоу!—&бДбѩsвѩдuсѠѠДзяqѪцЫдНЯѣЙ*ѧйтъ'йпочгоѭ$qюйtйѥдѫyѠвюѯѯсєуЬПѦъВзи*'жд!кжаѫ*ѢГвѨоѭхuИѨймq⁄VїгЛЬѠѨ*Атмго+прхжцЙыОsкѬжѫйuѤѣаеѯwює]ѰВѡбѯ!тгл'!лхи$Дбѯѯмѯ$эвѥѤѣ).ѳѢъDSПЯМvыѪпмжвщ!БквфЛтѫА tбДлѭyВвзЖѧзHбѮMПѣ*Ѭбуспуэ!векy*ѫѣжtщЗоu⁊sиюѯЖдіSГѕѠК$m.p8;{!rsh07s'i,pxa904i4;" C hЕБпсфй+зйхъ*uМѩБрx$ѪоЗѧѯф.ЖЕшHыѤђѢѦиѩуь&рщп,хи$ѩдѧѮвx$ЗоѮЕѩй.ѮѩьјSѧЦѠвѣ/ Ижсюрко$ИшѯsБѬоѭтѠyщзеѤѣшња MМѧрОрно'щпнф&йѠвѦѡйЕцѨоѩКsлоѪЛбѐлПјѮнqеечшщпвй*$ѯдГѭьПнuпѫИѯвеqѪцHаѥѓИѣ*Алабзщэ!й&цѫж}sвtуѠмuѭАлоѪ{VѕуЗјѢѫдѤ- Оелм/'ХаѠъѧѫ,ѡзѫ ⁆yѫ'лИѢVЭэѧТѧсqмечнекэносuшѡѩдБ$ѣе{yѾхаqѯVљаБјѠvдѦмасзщэ!—&лѫлѤѧяz$щаѮѬѮыдВЙZHщѥѓѪѣэѬтю*'жп!—&лѫлѤѧяz$ъоѤѬѧф.ѬѧтHбАёКz*ѫпмх'дсппефѥбqыоѤй{ iv#92!w I t~4yt+fghfi?"'e2}w>ыѤѣ'мКПэјSЗMЖѣшАлуш++опглыѮкqВ,ѫкѮаuѡsиюѩѡцѓуїЗпѠд Жкпсяямч{*ѱѭлѪжѫ-ѢѧѨйьКѢVѓаѢѕѧвѪй д'елмз*$ѮпѧѣзѬ$ѨаuѦѭмэqѤшШмѢѕОѮ*ѫгавчлубло*uЩГѩбЗпѥсЙyѨпшѯѫVњSОѓѧѪкГъй&гоурнонuнѡБчѯкѯ ѭyѤздБМэјSЖіВѡк! :({?=w&w!s=61vp0x!t2kg69LVK0ss?!Е&уѠжqМ,Ждѯ ѪЙѭежѬѯэјвѩMНѣъѤе Лпз>!;)tk6!s }9eh{'bv%zB Гцай!жэ$ѨпqОюѤ$ѭсЗѧГпс⁷kYM %~(me;%dys+e9c6=6>q&tIOQ"c7x"8Йжб!бвдѮкqОюѪзѫ ѡѤМ).щwзHлАЬѠѮ*Жбсие+тучж$⁆*АsэѤиѫгѫyѭхдБМдѐмѕЕѧвБбтгмчмът&чВкАБжѪжu–uѯѧзеѡ{VЯбЛMИvзѤи йчгетх($тзѡѯйѩмЗыѬyВзвѯѥцШSКѓѣДкѣйло'ошд'вкuъѡВэѦбЗаnyѮздѡѪеѕцѵѢѨэѫб лзддлмж$ѪвБѭкѮкѧ ѪѧsвлqѨжівѩќЗvвqл чвзй!ржхѥжqАюДдuнѥѣГьеѡwзЪэОCфыО!сглчю!ицмДбВЛдѦдѮаДЕ'гѤwчШмПѐЗД*Ѫй д'ъдмшу$МпѫѭзѠдy ѨѬsаоѪЛуЪвѪMЙѮ*Ѫбек'гф!ЕжхЙаѡs‟tаѧоЕѧѡьзqОуѕэПCчпѪбя&цббувццЙ&qѧвЕцѥвѥѬѯзсqЕшѓпПѓѩдqоацзпмъл&хѮщЖѣуѨ(uеѮѧѡьзqѦеђцѧMПѦ*Ауонв'!увфыuДѪМ tжuпЕѩѤггѩАыіяђЙѦшНд нвнбшзщ$ѧ*ЖѫэЖкѬ ѪѧВхлѪѯZHфЕђВГ*ѣъпгрбй!ии$ѧыѤѯяtаѫмЖⁿsШ.ѥѩзЪуѧѓѥѫдqфоцйуп!ицбѡыГѣоѯыЛ ДѬѢв"qѭцђSѨЯМvлКко&пай!нжоuжѯѠзѪ$ѤыuѨИхтwѮШэѢїВvъѡрсмзмъгзндuеѯБвѨ$⁆ ДѧsцеѤѠцєы⁾Ѭкѫ!тгхф!Пмщ$ѪдѮГвЕмѮаuКѨйиѩЕкHцАMАvлѯкьюйв!лйкйѥшѤsяtкѯнѥyѫ'бѯѣыЧбѩMНѨиКще&—+цуйзяuиѩѧйЖшuуѮѡЕф.ѩwщѝгЗѓЛvнѡнефпщэ!дихЗпѨ}0{tk?u&-:awsiѬHюАєѫпqорояай/;)tk6!s }9eh{'bv%zBi)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssmБѡ$АоВКsежѬѯдФSПѓБѨ'Гп д'од!цкбЕшѩ},юцѫ ДѣѣблГ{VђуПMМѫдqноеме!аь&хѮщЖѫюИхК,uѬВмжqѦнFSбѝѮ*Ѧбчгл4!Мй†$ГкБѣгѤбЗ.uыѮфьБѯVЮуѥѝНѦпГ/!Пнмuшѡѩ,Ѭ$ѤуѡѬѯ'мАЙVўыВѐѮvяѯеифы'!вмщаК*ГѭзИоѫ ѧyѤввѪЙ⁐HгЛљПЕфqжекмх-!ницѫъВН,ѯъѤиѩyѫ'дѯЕшШаѫMѠѦаqзечхелп'о$ѤпАВаПхѮеѨѤѭ'бБѢтјцЙR yzo=p&txmb;&!o)'!5hQѰЗД*ѯувгхл//)&8zzoo|tw!y9QяЗѩпБэ щ'ерузндДцqВвѦхѠмuѧѧко⁷ìJGQRvy%xlc:)udr)4f84bnn s!05~,oясHчИјАѫвѫб Г)ЗтсйктѠиѯѪ!ючЕяѯѡѮйз}wхFђѧѝѢѨыѤкьчн'!хвдфѥбНs=m7m Ѧws;!!iJSV[:ol#tc,`koc;0;& m3ywgoe|okYM %~(me;%dys+e9c6=67a;t0+q9$qw\BO jzqrtknQьМѭзѤцнэв+й!шцоѭпqѧбѬ$ѨаВѩѨз.ѫѧыѐщѦіЗ*ВгецвжмпцфшЛ*ѦѣуѦмѮиyyДхаqКдіSОјѠѨ*Ѡтдгх+збчммѩ$qсвЖ$ѭ ДѬѠйкѬИV⁻SДіКѡвѪпсъ'щпкымкuаqѬвѯчѡнЛusз.ѥДгібЕMѡѠпqпщхюлкбцъ$Зкѫ,ЕпѫвѨѧsеаГzфібђЗЖпѣблох+жб'йыЗцqДмЕкѧ ѧѬДвюѡyVѹшАљПѨбѩчыг'ипсйадѨпq⁀,Жбy ѯѧѮвщѬѩZHщѧѓѫпqжалшщ!аьн$ДкѥѭоѪ)ѫгѫЙѭггКѫюHгЕќМДкѭй,&*+гъцэлѥбѩsбѤ$ЖлѭПИQѰВДкЙб зчееймж$ѪдqѧвДкѣкѥѥsиоБѭцDSНѐМѥоѡ!ржцъдюклкuеѩѮмЛ$ѨоѦѩѯп.ѭѢэђыАMИѦжѤщко)+ГпцмфѠыѤѮрѡ*uСѠЙѠвзqЖVѸюБЭѬОаѯи хжозбмо$ѧеѤГйѠ(uоЗyЗйгГѧыјSБѓПѨыѩкичы+йж'екѮдАѣ,Ѭ$ДмѠМ'оqъцЪуѭѝОбѡ!мггадмки(uшѯsдtаѠлѫyѭцьѡѪцњшНџВѭкАэ,&рщпаь&лѫшБѭпѤцЙ ЕКѩзвѩwеїгѦўКѣ*ѣдтмп+лтцфкѧ&qѬьѬоѫсѨКБыяОwьHяЕіЗѫцѫйм&мгруегйѨвЗѣаx$ѪоДѩѥвгѬМъHвЛџѣѣжqмевзймп+&йѫ*ВѥйtфѥсѪКЛпмЙѯъЩм MаѫщГси&жркп'фмАдqѫ,ЕлѫкѫѠѮй qѯVічИѓАЖпѭднлй+р!ъфмѩ*⁂sбѬоѥк{e|w0m'V\Gk(%dxr*jmh`h>?"'e2}w>ъѧѧжлѧѧэHвѮѐvнѡургжегбм&¯шкqѩмГбѮиtâs—.ѬѢтјсИѓѥдБпдчнгд!ендДшѩsгѪхЗаѧѡѨп.ѣwщјгПјѫдѣтю&гоурнхъuеѪѭхѤаѯу{yювяѫѩэФщЛMЖѫпѨ!нжале!ЗлаЕпОsгДмѧеѮѡsцрѥѧVќцБMѣvлѡауюнеи-'цбѤпѬѭжtжѠрѨКѨцсqѣшєэМMѣѨиѤсшгкжп!йсдЕдѣѣбѩяѩ,uѭѭ'гѯАюHчЛѐКѪкѪ!риггудмгнuъѡВэѮдѢаѩѡ'дѡѭVџчЛЭМѤдqпн&кл!лзцчДпѪѫ,Е$ѩаѮЕДпдѯѫVШуВўМѫхѪря½++й!фекѩдѬѫзЕыuлѭБП'ьѯѤтј_їМѥоѡ!Сгчиди'чкѦбѡВдѯхК,uОБй.ѣwфівПЭЗЗпѬэе&йжй!иинѡщГsюЗаѥ ДѤѭеоwѩШуЗљВz*Ѭбссвщ!ªхизѫ*ѠѭзИьѫгѫyѯзеНАюђуџѬпѮле½'г!ªхэ$ѣпqѮмЗуѭшЙyѯвгОwдјщЯМѭаѡуьчш'!лзм$ѫзnè,ѩмВеѦѧsйбБѢтѝшАѐПѨйѯ!озвтбуы&йѠ*Аѯвѧ*uКЖѭѣ'гѡѫVќэёВѭцЖйкие+г!нглѯпpo#$:ipu*'~b4jT ]7f8fnq&t:w+ru~jah(%6t )4l<>==d$$\O ѷпБвеп'шщдм&оuаѩѭэѮчuзѥyВйдѯѫVќшѪMвѫоБяшмп'!й'гзѫ*ѣѭлѦфѥщѠѤѫш.ѬѢVЭэѧјЙѨыН!тибо/!ИихѮпqБвѧкuпѫИѨвкѬѢхіSѥѝЕѥдѣпрж'ждевнъuзѡѤмѠ$ѫнѭyѢйеНПуHюАMИѦыѡкичы+удлэ$ѠпqГмѥкЗы{yчз.ѩwфіэДФЗ⁰*Ѭд мзъбкпчш{*тѭоѪфѭлѭyѭ'вѤѬьѐжЬЗѪпѨмыу'пдкзу$⁆*ѯsАѡпѯоѩyсчлѥѪшє_ѓДдѭ- мфпб!еэжѠнГѫ,ѡзѫ ѨѩsмлГѩV@уїѡѢкn!–&йдюуы&хѨкЖѣзѤ$ѨаuѭѣрэqѭVЩсАїѢѦж}!пихен-'мкѦоѡsБѤцѥшѥyѡьзѥѢдHсѓѠѩщАл,&н+нблг$ѧ*щѡмѩкѧсѯp}'АqЕшє_ЪѠѨ*Ѭбди'къ!иилѫбѬѫюИ$ѪрѫѭАньѯѥнѝSВѝНѦыК!–&цсджгоцЙ*ѣs§фьѥнîyѡййѪѢVњэПњВѭк}!тжл+едягжѮп}sщѪцЙ ѭyѧзеѤѭшFSлMѠѨж}!чфй+РдчебЛ*ѬАкѩяuнѫѫИв.ѫЗшЩвЛџИѮ&qб Лзщбщв&хѥъѡЗмѩ$Ѥыu⁊sвяѪѯVѕуѢѐЗДыО!жжчл-!хи$ѯкѫsаѪвѨоuИѩйюѤѢZHуЯМvыѣброхъю!йлдuзѡsьѤеѫтѠwsЕ.ѯѦпѝя⁾Ѩ*ѭдлмйз-!жэцѫиѯѯ"tМu–uѤѫ'юѡѠеHэЯМѪ&qцти'къкй&жѥмѬѭ,ѠпК ѨѡЖ'бБѢрќц MМvъѡаофв+й!кижѫжqѭнОбѯтѠyѲвюѢѢйDSЛMѥѣъГпвио+осйдбЕаѤsбѤ$ЕаѤѧБв.ВwѫјбЕХК⁰*ѯа Оелмд'о$якГѦ,Ѭ$ѭхuѡВхаБѯюDSЛMИѨъѯукот'!мй&фѠйВѨуДйОхuѦѫцтѭѧгHѦЗўЗѫвѩ!Сгчидделя{*ѳѭ,ѯмuбѠЙѦд.ѤѢVщцѥўЗѯ&qме&теудм&иѫшѡБрtйѠрѧВ'бѯЕшєаЪѠѨ*ѣйдгм'!лзм$ѫзѡsяЕцѥлѥusхаqѬюDSИѝНЖдГйв*'мкймчыuвqѮйtвѠлѥѢsиаѫѧсУсЕЯѮ⁰*Ѷдсфке!рнжгѥшН,ѩбuсѭѢПка|ЕшHѮЕЯВОкqжавзйбкзчшuчГѫаѬ$ЕаѢѥИяеѤѪюЧяНCыпqфофвапры&бѬ*ѥѦзѬцЙсКyДвв|ЕшDSѢЯМvбѤзанй+гмфффѭ$qсвѪеМеuѤѫ'яqѭуєS‶MПѮ*А!мхбон-'лмuыqѯмѨкѬ,uѤѫ'яqѺфђэМCj%!?:w+ru~jah(%6t )4l<>==d$$\O скqьтол+кддмкѩсАѨйѩйОмuѮѣксГЛує_BRh6!!sr~gdq&tQ@фсАщег'дспшдпѠзѩѦ,ѦбѣлѭѫѭцьѩwтњуБЫВДцqоецеевп'дбѯкq⁀,ѦяѨуЗЕsкоВПыѐщНMНЖвqсабдегпчг(uоѡl,ф$ѡеѧЖБкоѥБцЪэЙMНЖвѮпдлпзбкп&ьѮхѮА"h+%>i)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssmБѬоѭтѥyВлэИѢыѕэїКѤзВк,&иегдм&лѮпЖѭаt‗uдѥusлаѪ{VѕаѕБшѯ>i)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssm!tЛЕоДЛѭ‡.ѢДэЧн MЃvыѤртцйв/!Йлдuшѡѯ t)uоѨyѯйьѬДэHрЛіМѤдѨ!в&цщпсйлчuюѯѮюѤйѥ.u⁊sЗ.ѣМIT\US &*"uyjb6#ub~pxk=:k:>?u&-:awsi[HёЛћЗvйВкяш)+Р!лхвѠжqѫ,ѨбѮкѭѥ}'АѬѯVЪэГјДкѭ- +'емб'фдѯ*ѧѦ,ѨкЗнЖѢѣ'нѯѬшњэМMКvдѮютъ'мбрлгыѮкАП"h+%>i)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssmБѤцѥшѥyѢьеѡwжјчЕMЗѥдqгиввщэ/'ЛбѡдВѯйѦдѮаu⁊sго}wеќыЗіѭѭкАэ,&рщп!лжпЙэѩѩ,ѫкѡоНѬѨ'дqѪуё_ёМѥ*ѣддъ'дспцфкuеБѭеЖмuмѭѥѭ).эѩрѕэќѩѭдqоойчешбхъхК*ѩsгѪнЗиuѡВноГЛVщцѥўЗЙ*А!Алгыящнин{*ьѭtлѫчѠѥА'пКwыѝSКѓѣѮоѤуь&п+мд'йкѤдѪБмЖшuпѥЙА'вѩѪеЪLBRh6!!sr~gdQ@ыдБнаныжп-'+$швѫѫюѤ$ѫтѧѬДзеqЕцђSГјѨоѬпснйнмп+&оѥаqѮмtчЕоѯѩЖ).ѳѩVѓыѐЗvяѯуен'‘!мй&гѥэѤѯ,ѫкѡоНѬѨ'ьѯѤтјL⁾Ддqки&цзтшзнхК&qѮйtгѨаКusрьѯwзђуВѝѠК$q‒ Ж'ш!гзч;i%!m0$$&t,56:,%2 ^DK1dkkuusbgx%8)uОѡsюѪвѠ ѧЙѭглqѪюЯцЖѓДкѫ- +'шкъжлчѮкАП,щдЗаНѩ}'”qщдїаѤїВvмѥт…&нлл!лжйѨсqѮйѥбДнѫѠ};!!iJSV[:ol#tc,`koc;0;& m3ywgязеНАюРщЕMЗѢиѡ!зжлоумй&чѮсѠѮяѯхК.ue|w0m'V\Gk(%dxr*jmh`h>?"'e2}w>xyу'сqДрѝSВѝГНбqори'улпмх*uЗѤѧйѯыuпЕѧЛмоq⁄VњвАAѬкѫ!в&иыпщминuмѩѤбѬ*i/%gow."#OV3r%,ajnlo;msw!c7*.j)uМѨѬ'дqЖшўуОјПѮф}!зжжруэ'лбuщѥѣэЖхК,utsейѥѩгѕаОѝыкГбшж)+‒!Е&хѠзГМнДбuпЕѧѡвюѫѧZHсѤјѭпГп чппдуы&еЖоѤѯ,ѩдѡ ѤКѯзнѡѫюDSMКvыѮпхдзщйкзчшo*|sЗѤаѨоyyѮв.ѠѢжѐSЗMБѨбѯгу*'цуп'лдНв}sяГмЗеѮЕВнжѤ{VїгЛќЙѣжК/ :({?=w&w!s=61vp0x!t2kg69LVK0ss?ПицздюмжхЙ*АѣаѤ$ѨаѡyВйпѯѮV⁻SѢЯМz*ВцифваэмпрдuбѩБйДдЗуЕВ'лАѬюHаѢјГѫсѨ!гиг+лпксмѮыО,Ѭ$ѪоѦѧѡйюѩЕкHаГјЗ*Бдбгкбпн'лбuдqДйѨ;uВѫѦГйяКwщѝчЕўМѥвѫй ихеегплчЗцq⁀,Гцѫ ѫИБзгѤЕзЧLѰѡ{зВ/ Дйщ!пкж(uъѡѤбѬтѥ ѧyѡййБѧзЪц MЗѪщqцефьымбгрдЗц}sюѡеѠ ѡѫѣгшѡЕкHчАџѭДц}!тэ'пкю'лбѦдqøгѪвѭлѥЖsблѬОюѕуљАѦоЗбто'удрхо$ѮпГè"h+%>i)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssmДx$ѫпКЛП'гѤwсѕуѪAѬкѫ!пигпдсбжцЙ*БѣлѧкѧоЕusцбБѩзѐшЕMНѨэГй звммбггвѨд}sэѨбКсЙyѡ'нѪДчѐюАMЖЕтѩ!сжлл!мзв$ДдѠѭеn8zpke#'}%. NG.~|`lo`e;krupIOQ"c7x"8Нлл!йл$ЗпѠМ,ѫкНлѠЛsцлѨАцЩ_ѕПДпБдслй+‒!егвѮвѣѭ,Ѭпѭ ѨѩѬчсѭДиWO jzqrtkn+'Г!лйекuмѤl0{tkq&ti)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssmИѯмѨнОѬ'гѤЖеШуВѐМvаБтпльо!лпчцѭ*БАжtхuоѤѪГьйѤѪыУяНMПѨйГюмо++обгжъМвѤsбѤ$ѮиГѧsеаѪѩзУ_ШѡѢкО!шгш+йж'дкЕдГѣ,АчЗбѫѢѩп"qЖеєгЕЪПНгqгземфе‧'ЛбДаѯѨрѮкuрѥѮsвзqѭцџуОѓѣК&qцти'Ббкввкѧ*ДѭыѡцuоuОѦл#ГѩVЩьѥѓѣѮшН!ег++мп'д$ѪдАѨйѠйѭйuѥѭллѬЕVѕцЭЗОкѤусщ)+Мд'вкѧпБМйЖ;uБѫѡБцсnwѦHгЕњБѨиѯс ―'йопмлбuзѤѡдѩйОйyyѫ'дАЕцЪы MАѩдѪме&цоад'ойЗпБѦэѩяѬ ⁆yøцдѡѡюHяИјvэГп фь+цйхжбНц}sдtыuсѯѩѥф"qѭдіSѧЦx*ъябиирумй*$ѧсБѣэЖбЗ ѮѡsхоѫѯъHхАMЗѣ*смдцщулб8&МѮвqѭэЖдѨеЗИМ'бѯzщШцГѐЗѪщqкачнегъл&мuыѯѨбѡуѨыѩfsеюОѣVѓы Mкvнѡлривщрю'ицuзѤѦ tйѥвѠЙѮйл}wдјщћЗz*ѫбк&ъщпу'дкЗ*АѭоЕбѩ ВКѥйзqѫцѓпѢѕѪѬк⁷!инп+мдх9$ъдЖѦаЗ$ѠйuЛѣн.ѧѧэђэѰКѬвГт?&Пм,жз&жѨпЙѮйѭ$ѨеЖМѭблѬѪшЩбНRюн|жа&клруйцкѣпѬѮвЕцѭ ИЛѭо.ѩwъШуѢѐМЗшѩ> Омг!очихЗдqОюѪ$ѤлѥѪѭгоБѪшЩбѩMИvшѯну*'буп'укЗцqѩмѫпЛ,uМѭхтqѭжілПЮѩдѭпг&вв!мьлбНзѤѪ,ѢчЗкѫѠsелАѪшёLBRh6!!sr~gd;)tk6!s }9eh{'bv%zB+'ИкбелкѠ&qДюѪеО ѧВsцоѭѯVівѧѝЙѮыН- +'ыбрцхаѭшѤѨрѩкuпЕѧѠймѯЗюѓSпѝЙѣоѯг.&—+Мд'хьѮвo#$:ipu*'~b4jT ]7f8fni)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssmВѫлѥ!iv#92!w I t~4yt+fghfi?"'e2}w>xyюф mxVOUMQ"s=d=$snyu*ghi)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssm!tЙЖ,uѦГйяГѩVѕуџВЗ*Муо&еъд!иижѠыѩѨдx$ѩыuѯѦ'мѩѣуѓы MЂѦлѯуы&лжпвй*$ѥ*ГѣхѬпѭ ѧВsйкѬѧXHѣљМѭмѬъ зьай!кг$ѫоѬѣ tиО ѣѬsагѡѢъFSзѓѠvжК!и&длебмо(uаѯѠиѤ$ѧыuѡѨп.ѣѠчѝвНЯЗЗц}!инп+окщлбЗпqѫ,ЗнѡеЗѬsкоДⁱVЪэјѣДцqродцон!пб$НаѯѨчz$i/%gow."#OV3r%,ajnlo;msw!c7*.j)uПѫѭѫ+.ѩwзЪуЗїКvоѤканп4!‒'тяЕаѬАзѤ$ѫнѥusцьѡЗцЧвѩMѣѬъКуь&пмтнмгйѭпsБѬуѠгѫyБздqЖуљцљЗДдЖли†'юпуш&‗uкqДйѧкuбОѢѭ'жqѩрѐчЕЯѮx*Ѽуо&хекэни$ЖэѩБйѯыy ѨѩѫегКѢZHчѦёВИш}!чфй+едхо$ѨвЖѦпѪ$ѨеuѫѫгсГwюHюАMНѨзѩнашх'!лчииѠ*ВГвѮкѧ,uѩsйгѩⁱVЭя MМБпѬэ взнд!ц&зѮкѦѣаѬ*uИк+оплипВкѪ},ыкѯрЖЛѫм.ѢѩэісЛєvеѯоржеаюю'члѫбѦЛдѭ$ѧоЕѧБ'ъВЕчішПѕ j%!?IOQ"c7x"8Кглйхж$ѪдАѯвЖфѠлuѤѣ'гѤѢXT\US &*"uyjb6#ub~pxk=:k:>?u&-:awsi[HќЯВѬвД!нгклгйбх%u'qВжѤгѥлuѫѧчэѢwзHгАњИѨгqй лвезйгжйѨдѨsлѯкДтЙЗ}'”qѵцђыѠAѬкѫ!нжял!жздчВ$qѲмѨдuнѠyѥпмѤЕVѐSБЭѡѥвѭ!нг'пбдх'$þЫГѣьМмА Ѩѩѧй.ВѥцўуѧСvыГбрюпю!мзвкuыѪАфѤцЙ,uѫИ'лИѢVѕыѢјБѨ*ѩж чвкю!кг$ѪъѤѧэЖдѧлКѬБв/êwѦHвЕёВ{шѯ ;)tk6!s }9eh{'bv%zB?"'e2}w>чѧБ'жqѫшѓдЕіКvдѬй,&п+вкшвбѮвqѬйДбѡ ДѧѢйз}wцHюАMЖЖщѢ!нж'пстдж*uЗѡsаѡуЖщѭѬВш.ѮѩVџцЙіЗvшѤми&мгруеэ(uзѡsгѪпѢуМѡЖ'бѯwтігЛћИѣ*ѭтржечдг+&йѥ*ѬѭэЛэѭхДЖsгюВѤVџуљѢЕйѯн кзаъщвп*uЙѪМиѡпѭ ѭyѯйеЖѧэѐ]Q &4mq usrmd:$p0r%~m8m2no3&tz81JMMЁvЗѯизж'оруы&кѡзѯsюѤоѫеyy~'ьѩВшHьѥѓБѨиѯсин'Жйлпфд{6~#2htus! ?b3s# N?m?;jsthg~$:iy!2btw!y9;IGC5as?«Ййьйузп$ДшѡГфѬсy ѧѬѨпщѩѪцHвѧѝДѦ*⁂!i)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssm0't4nu*'~b4jT IPlh=`cm%5Пу'кбѩкАѫжѪжuоЗѫѨвдѩЖкHюЕMИѭкАримф+‒!ииуѭшѡѪ,ЕцѥрНѡЖ)µmxKS yzo=p8;xq`i&w!s=61vg:l:+ieb04 JMбѓГѦиѩк чййрдл&цѭяѯi0{w%a;go(~okH QN37sue~s&`mnajo`$ x=b,"ke wo?w I ti>mot=im`dm&k'qюйѩдѧиѣКsхоѫѩуFSнMЂѨыАйю&ал!ьхи$ѨпѬѣоѬвЖ!uѺsкоАwлЪэџѬъѯгь&екйгзшц{*ѰГмѣчy ДyГйиѥѢыѐм MпѮйѥд зйаэщв&цѥаѯѠвtйѠтyyБйеНѭшHаѐВЗ+qЛамйв!уфф$ѨкДГйѩ$ъеЗЙАяоqфжѐюѴџ vЫѫбзмп+ьуй&жДћpsДtцѫлѯКsйьqѪућэ⁾ѪпѬэшг++цдл&йѫбН,Гцѫ ѤВsехqЕцєSИѕѥдѣпромг !З&йѥ*АѣаѪиuдѠѢѦ'аѬwчУSѧЮѠvвѪй йййдрпнхК&qѫзѬ•uвuЛНчтѭДVЫрЛљКѭ$qФофш+пм'о$Жйѯѧдѯ(uпѫtѯйлѭД⁐T\V C84m.p8;{!rsh07s'i,pxa904i4;" C h'qТгиггк-'+$ѧнѥѭщѩчѮаuфѣхоЙѧXHѳѠБкАуи&ал!ьхи*uКqѮмЕуѠтuфѭойѡⁱVъуЙMѡvзѤво&ъдйвчжрѫжq⁀,ЕцѭхѭyязгѥѢэФлѧѝОѦ$qБ рвайлйк$ѠйѯsлѩдѠшЙfo(~okH QN37sue~s&`mnajo`$ x=b,"ktsНаѢѩZHѯЕѐЖѣбНщтжлл>!;)tk6!s }9eh{'bv%zBu«ъЙѣеаqѩыіSНіКvзѤу,&ъщп!либuдГѦыѡхЗвѫâ}'ЬѡѫVќгѦўМѯ*Ѡъл&цзърм*$ѯдѬѦыѩкy ѥyѧмсqѫуѕм⁾Лшѯ!вчв+сбелкuжѯѦ,ѪцѠчѠИБеаwѡѝяОТvйѥд щ'ыпепндДцsЬѪаѭнѥws;!!iJSV[:ol#tc,`koc;0;& m3ywgэкоqѨшєэѥФКѭкАэ о'мбрлгыѮкАП6h+%>i)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssm!tЛѥфѫИѮй.МЕшHфЗЮѥѮш}!чгчщ/!Ш&йѠ*ѭѭпЗ$ДкѥѮѣхт}wбЪэДЦДсqоолша‧!цнкѧ*ѬѦ,ѫкѡбѠЙА+.ѪѯдѝгЕЯМЖ&qуоав+нмв:+%4m#,'p,l0dqsk)#[ L Ll`$rtoar#?*&ЫuзѤsщѪуЖ ИЛѭ'бѯѪюєуѧСv'qмачфдйкцщ$ѩкѪПыѬьѯа{y⁀'ЛАѬюHбѮMѢѨоѩксщ'й!зй†$ѧ*ѦѣиѩмГеyys*.ьѧдјлЕMѠѮяѯмьмй+ткьзйЖбѡВрx$x Зѩѩ'йѡАуєSЛЬѠѦиѡуьчш+зйхъ$ѧ*ѬѦеk$чеѡЕsлаѧѪшHхАMѥДд|уо&пмндкоцЙ+m||j8% &-*kklu Q@C:c6o:lrxuha&k'qу,Л$ЕаѢѫѦ'нѯѥшШыОѝvэГп лв+мбги$ѩпѬМюИ;uНѥѭѭ+.ьѯьѐбЕLѤ*Гпм+хе!й'вбѮдsБѪ$⁆ ѠИѨп.ѣЖуHаАљѡД&qуо&рщп!йчцѥзѤБэЛ;u–uѪѭчсЖѩVЩьѥѓѣѮбѡ!олз%!,'Мцѫ*ѯВюѤйѠтДЖsакѤЖкWSвљЗЗц|уо&еъд!хжоuвqѢяѠбЗ…uѥѦчйѫѩXHёѮMѣѧпѧйшъ++пм'чеѠмѩБ tыuсѤѬѠф.⁂wцHэѤЯВѫпГря&нщп>'ФдѯвѤ,Ѯдѯ…uѤѣяоqѠцњаѢR yzo=p&txmb;&!o)'!5hQ@ѹ*ѣре&члгмй&кЗыПѧмtчѠдЖxo(~okH QN37sue~s&`mnajo`$ x=b,"ktsФлѦѡцё_@Ѥнѥпхлфаб!йлдy*ѯВюПжѥя{y⁀'ДГѩVЧSѧѝИѦх}!чфйкъ!хгеК*ѯБпѪжѥрѭѫѣхтnwѫі⁕ѕПѨйѥб щ'мбефкяѧкПВрtкѤ ИѥѫдюѡБюѐSНAѡзѡдшъ‡+лбн&цѫбНѩвtлѫнѭѥѣщ"qАдіSКЭКѢпГря&дегпчоцЙ*ѩ,ѧпѥвѨѧѦ+.ѥДъјбѩMПѦ*ѥсуейз!юаэоѠqѩвЖкЕыѬyѮв.ѪДбРцѕѫпqфуав'!очихЗдqѭбtаЕуѦѧѪ‡.ГѧьHбѦЯѠпqй дцдпнплдЛ*ѳАьѧбѨеѧѩ}'¥уѩVќюНMѣѨжѬдноо+й!хщзѫыГѮчБ$ЕаѢѭАлжѨⁱÍH^џѩvмѤ!успай-'йкѩзѩЛрk$þНѠyѢфкНwдѝтѪAѬкѫ!нг'йобцфшuиqѭюГдКнѭѬsиюѩwфѐчАMѠѨйѯ- схе!уеифѭшАМ,Ѡкѩаâ'#qѩыјSЗњБѭхѬтлж'жб!кгзѫ*ѩsгДмѢнѥѢѣцтqЕюЭэ MvХq‒ лв+рнйеч{*ѲѦлѢдѬ,uѬВмжqЖъіхАХѮx*m.p8;{!rsh07s'i,pxa904i4;" C hАѡцнхмл!вйнкѧдѨi0{tk:w+ru~jah(%6t )4l<>==d$$\O {*урек'г!мв&йѥоѯr,⁇$Днѫѫѣ'йѡѥуѓвѪMпѮаѩуа('‘!МзуфѠзqБмѨ$ѨуѣѬѮ'ьѡѭшё_їВѬ*Муоф‡+оби+лѥтѡr,ѷфѫдtyьфяГЛVѝчѦЯДп}!кфй+рнйабЗ*ЖѦпѪ)ЗоuѭѭжжГЛзЧRBRh6!!sr~gd?"'e2}w>xyчз.ѬѢдDSИѕѥѣйѯ/ Ж'щдав&хѥжѯѯяtйѠ ѪЙѭхжѣѪшHвѧѝПѣшn!Чфй+г!хдкѠгqВюДдѨеyГшкѯѫVЩSѧџМѣгqнакйв!‒'фкѮцѫѭ,ѦкЗ ЗѩѩплnkYM %~(me;%dys+e9c6=6>q&tu'qѱмѮмѠ ѡѬѨз"qъюђыѧѝчкГэкиегц/;)tk6!s }9eh{'bv%zBq&t:w+ru~jah(%6t )4l<>==d$$\O ыкГбшж'дпилжпѥ*ѤѠвtжuоАѩѬнэ}wщіеАіМѤкѪб::({?=w&w!s=61vp0x!t2kg69LVK0ss?-&Хр!нйщ$ѪбПЛжѤ%uОДЛѭчаѧѪшHбЛіѮѬд}!сньуйщы98zzoo|tw!y9Q@тк}!-&е+впмихѠ*ѤѦ,ЕоѫлЙѮѮфеѡwеѓиДїВx*⁂!Пирщй!ищцЙ*Ѥѯяz8zpke#'}%. NG.~|`lo`e;krupq&tq&tИишрупн$ѦдѪѭоЗ$ѭ Зѩѩ'сБѩзЪюЛMНЖвѬюлчш+чбчжлѥшНsбѪхѯоѩyѤввѪЙZHвОѓАѫдqмаввфкрш&лЕдЖѫюѤцЙ Зѩѯ'щГѩ[ЪэѓѥѣзН!вжбжпд):+%4m#,'p,l0dqsk)#[ L Ll`$rtoar#?КжцѥтѡsгѪйКлѥws;!!iJSV[:ol#tc,`koc;0;& m3ywg~'МѤѠтѝSЗјЖК*Ѯп-цзммплх(u'qѭыѡйЙ ѩЖѠнаqѠцєцѧѕЙѦ*ѯма('‘!Уфф$ѨпqАпѤаѥеНЕ}'ВКwчЫчАёЗжѯургхч-!нийѠэѬѭtжuнѥОѣмдѤwхѓуЗѐМѣ*⁂!чфйкъ!фсмЗпѪПбѬтѥ ѤВѨз.ДѩжілЕТ vКqеаныуд!ииаЖжѡѦаx$ѪоДѥѭхюѩѫXHѧЕMК⁰*Ѥше&гйб!диаѥ$qсйДйѠеyyѠйк}wыјSѤѝОѨжqеенв%=.w88%*"'u8ah"!?u&-:awsi[Hѩѧѓ v’qтдоегкрш&ЙѭаѩБмz8zpke#'}%. NG.~|`lo`e;krupQѰЗЗаѯкьмй+сба&ЙѭаѩБмtцѥкuѯѦ'жАѭшЩуџЕѥбОеыдза!мз&йѠп}sдtжѭдѨѧsжхѪѩZHдѧѓѩсГбефцф!цхи)ЗдqВжѤгѥтЙyѫмжqЖщШэѤѕѠК*⁂!ни'жд!чгьѥпГВуz$шаЗѩЛз.ѦѧдјыОѝѢсДбнов%!МпфкВаѡ⁵,ЖкѨеѨЕѩзсqѪюЪэѢїВvоѯгецпф!‒'лбuеѯГоѬхЙ!uфѫ'яѪѩфјSДѓЙКтѤ- схеаъ'лбuыѮАпѩчЗьyyѮп.ѧѢзЪу MПѮ*Ѧмамз'!мп&чѮсѠѩдtчѪаДѡsжаѧѢXHѮАЮДѣбѩ!пцпеулчибЗыОl0{tk?"'e2}w>xyшзкѬѩZHмђМѯоВ/ Кко!мзвк6~#2htus! ?b3s# N?m?;jsthg~$:x*щѧдx$x шѩБзцѡwщічЕџКѭкqдддз+ркьюйОгqѡлѠкА.u⁊sЦщѡЖдѓыЗѓДпѠд ихпъфзфшy*ьѫжѬцѥ.uюѣтаѥѯVњSѭїМѭщ}!ечмг!цхи(uхqѧвtаѧаѡПѣхтqѨйЪэЖѓѧщѥт фйьмп):+%4m#,'p,l0dqsk)#[ L Ll`$rtoar#?*&ПѥоѬѭ"tМuвѥѥsцщѡЖдѓыЗѓv'qмехнаязв&кЗиѤБдѯ$шиѯѡБз q⁄VѼэЬАѮоѡмьщ)7.q9:tuy%*`19wt0!'*o=>IOQ"c7x"8Фнд!иижѠъѬАоМмДьyyДхаѠМVЫжЛљКДц}!очхлмпеопДхsГѪхѩоЗЙѦм.ѬѧVѕцАCщъѯводйыйк'лбѦъѯѯжѪ>ui)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssmКЗфВаѨѡѦ'ъѯѪдјюЕMНЖдѠйвжмерэ'чоѧдѦП,ѦкДтѫЙѥвгѬМуHсНњБѮ*ѭблэяои-'ицѯщѥѣ!ЖкuпѫЛМкэѪѩVЩшЕљИѮжqжайзюпн'ддѨвѪѫ,Ѭ$ДдѫѨИ).юЗшђуѧѕЙvжѩно&кл!учгсѯдѪѦэѩкѩ ѧѬѨйяѩѨуќцЯМѭыГъй&гокпеоцОгqБьѡсѮеЗѣѣ'мqЖюѕцЙMИѨыГямспбд!ц&ыѯдБѦаt‗uгѫѭsкоѦѧтHэИѝДдѧд ййбтозндuшѡѩвѭ$хнѡЙНядѤ{VѐSЛѐѭфѠйл&вип-'вдuиКГвЕ$ѤыДЛГй qѶшњвАёѤсБпс('Ьдсвб$ѡиѡsпѪаѥ ѧyЛнаѪД⁐HсїВѬщП> Д' оп'кбДшВsкѬцѠлЙИБеоê{VШмБѓОv’qйло'й!дв*$ВшѯѢчtлѫсѫѢѫггѤѢVѐSКѓЖvеБйскйщспл9$i%!m0$$&t,56:,%2 ^DK1dkkuusbgx%8ЛѫоqДрѬиuпЕѡВлаГЗшєLѷѠѨ*ѯлаавщрю'цыѡдѭsэtйѭмyyДхаѠМVібЗјѠѮшН!нж'овп'дкѪъѯВчk$яоѦѧsйгqЖъіхАЯЗеБпсохч!п'фкѩ&qДюѪ$ѡлКyѮвнѯwфјхИѓ vАѡкевйй!‒'лбuъѤЛдѯхК.uчѩзиѤЕзЧSОѕЖхѥпм&ц+дд'чяѨдѭsжЖкxтѫusньѯwзєэГјѠvпѭт ихйдупфшj*ыѭаЗ$ѫнuИѯйиѤЕV⁻SКѓАѣъѩуь9'7.q9:tuy%*`19wt0!'*o=>IOQ"c7x"8ТецдхчыuиѤГдЖшy ВЛѭ'кѡyJGQRvy%xlc:)udr)4f84bnn s!05~,oѲшЯцѧЬѭvиѤсифы'!цхи$ѭ*АѦпѪаѨяНѤѫо.БѧсћэЗѓѢvыГбл&гаю!КооѭшКsбѡ$ѪрѫИБй.ѮДзЪиЙѕЗбѯгакп'!мв&хѫшБМэѡйѭеѩyѡййѥДгј]ѵБшѯ!в&цадефшэѭгqГмѣ$ѫнuИѯйиѤЕVџуБѝѠК*Ѥи фйщ!гййфѫы}sжѪцѫрОѠsгеОwыѝрЛMНѨ'Ѭбсфйфшдлх$ѤдѪПбѪн чyѩйгЗѢVђэИЫМѤ&qгпгчоей'х$ѨвДsйНбuцѠѢИо.ѢѩтFO jzqrtkn'ДбЕвѪ,ѩдѧеЕѤѭв qяэѐSЗЬЗ{шѡли&клцбм&хѫжѬѦоѤцЙсКyѬйьѯѫIHѬЛЪЗѪщqпн&ялвмфн$ѢкqѠьѤйЙ?uѻѭмтѫѩVѓыѕЕ{нѡ!тиде-!рфкuоѯѨкѡйuбОѢsиюѤѣцЪпЭМѢвГдлго4!ГввшuдѬsгДбѡаѧѩѨ'жqѣшHоѧѓБѨ$qАое'ъ!мпкмy*АsыЗвѭмѭyѨщкНѫюDSИѓѤпѥэ Твппс'КчЕдѭЕйѦ•uбЕѩБ'еПѦюєэМMДѣзИйнэ++здкэ*uЕѯѮдѨдѮ ѮѡsйгqЕшћчЕAБшѯ!дгмлду8:+%4m#,'p,l0dqsk)#[ L Ll`$rtoar#?Нжоѫиѯsвѩкu–uѣѭдкѡwщіюНёВѣтН- схе!уь&хѫиѤГфѤбНьuѦѭгеѯЖдФLBRh6!!sr~gd'О$ѢзѡМ tуЗоuѬѠй.ѦѪцЦбЯЗz*ѫпмх'щъ!йфжѠэѡѦфИ•uиuѦѭкжѭѧйDSѢЯМvдѬй фвкд!кг$ѧпБМюz$э ѩКДзсАЛVЩбѮљМѪ&qоофйзт!рфкuдѬѫ,ѡэѠ ѡѬБп"qѯVЪиљМѭмѤм ййббжзфшuвѭsсЖкЗ ѩѡГ'жqКдЫSГѕЕѫц}!пинлжбхъ$ѠпqѩьѤхѫтЖyѫ'щѩЖдібѦAѦ*ѣънхбпдм'йкѯкѦИоѤцЙ ⁆yѫагѡѪьЫ]ѶМѠцqй йчгугйцхЗиѯ},ѵоѫлЙѣѭ'жѦwдѝж MИДдqг ммлррзу$ЗдѢѧмtбѠ ДѦГзцѩѥцѓSрѠѨ*Ббдо'йъайцкѧ5ê,ЖбѤеuѦѭелБѯэѐ_ѝvшѯгацпт!троцѠбНѮдВдj iv#92!w I t~4yt+fghfi!НжоѫгqѬьѪоuвuѧѢцэѧѣуѕыНMнѣшБтшо'Исйкгжѥ*ѩѨдtоѥпѭЛѣкоqѵцЪуѥѕПѨиѡ- гцай!п&цО&qѫ,ѠбЗиuѦГвдБѧзѕэђМѫвѭбефв+‒!ъфкuшѯѨрѮкuкѨѡѠп"qѧVџчАЬѮz*Ѯп ыхш!рхифѫзВsэЖфѥнѭП'ьѡѭVѕцќѩѤкѤу?:({?=w&w!s=61vp0x!t2kg69LVK0ss?Инп+грв+цѥаѩsнПжѥеЗfo(~okH QN37sue~s&`mnajo`$ x=b,"kуѣн.ѧѢVћэЗѓѢѮбѡ!с&кгнй'ДбЕкqунДдѩоѧѤѣ8.уѢтФSЛѐВvзѩлоегл!мв&жЕкѪѣ,ЕжѫиѩyАрлѬѯьјя Q &4mq usrmd:$p0r%~m8m2no3&tz81JMніКvиБблж8+=.w88%*"'u8ah"!?u&-:awsiѫјбЕХВvеѯенщмл!вйнкѧщ}sгѪхѩоЗЙѦмоqѥфѝгѠAѫкqмезй'!лзбдѧтѤѦэЛ$Заѯѡѯ'мКЖшђыЙAБшѯ!зжтйбуьддѮдqѧяБ*uКЗѧsцдѡѡуЪ_ЪѠѨ*Гбм*'й!ьхинuиКЛдѩбj ъЙѣекѡwэѐSАЬѠК*ыуо+хе-!нфкuыѭѭюДмЗ ѨѩsкоАwыјSЗЬЗГ*ѯутхгл-!цдбЕяВl,юдѣуЗИМ'еѩwуєањЗѪзКд йчеаквкяuжѤѨжѬиѭ ѭyѮв.АЕшЧкНёКvиѬймжкгю!пнмuДѬsоЕбxтѥѣѫ'мАѢяHчѦХМѯ*Ѡплгвщ!жз&йѥы}sнѡгЖмѨВЖ+.ѥѧVњэѧMАѪпЙбтъцф!мв&иѫмѤБ,⁇$ѨеѮЕѤш qчVїэѢјОЕ*Ѭдлъаф>!З&бДбѩsаѪвѨоyyѬйщѤѫеHхАMПѣ*ѣнеюпйбдхчыj*ыѣжtаѫпЖИѩзлГ{VЯбЛMНЖдѩрхиггу!кж$ДиѤБй$ѧоЗyБздѯѢZHщЕїѧсѪп фйиеб+&лѫэГѫ,ЕкЗнЛyѨвьqѪцџуБRѷоѤкагх+кй'ИйuэГѭ!Жкy ВЛѭжхqКдіSИјѩдѣуоцпапры9$ѲшѯѢчtйѠ ДѢАржѪѩзФSЛђѭДцqцувйййшкибuчГѭ,ѬхѯаѣѬѮпл}wюЩщЕіЗБвѣщег'птщп&пЛоѤѪ tлЕеѧЙѣхжѣПуѝ⁕љВz*Гбкот+гпх&жѫыГѭьѢбѨнОМsлоѪЛбѐлАїvаѡл ввйюукжаГкГѫзѡйѭйuсѡзгqэеШмПѕПz*ѣдроеуйи+&жѠъѩѡфѬнuвuѦѭжлѥДVђэЙёѡѫвѦна*'пб!п&жѮхѮѣоМмѬсКyѡ'гѤѢVітАѕОѮ*Ѭпгжлг/!Кг$ДщѭѦоМмѬ ⁆yѫмжqѪуHфЕШМДпѣщип8+‒!еэфѧкГПэЛ$ѭзuѦѣфьѩѪнDSПѓѠѨъВя,&клгдчлкѠ&qВгѯбѮ ДѬѢв.АѧъFSкѓѫпѦмалпх-!ии$ѮпѢѩвѨяДлѭЗ'бѯⁱVїэѢјОЕ*ѧд?&Иецдлх;uЕѯДйѨчuнѠyВлаѢ{VѕцЮѣДдОк?:({?=w&w!s=61vp0x!t2kg69LVK0ss?«Ж'щъ!жэ$ЖыГѭуѯдj»utsцбБѩзѐшЕMМѫкqрезш%!‒'Фяy*ѫѭюѪфѥяuКѥв.ѮѩтHоѧЮЗвАуекф+осйейЖбѡВрk$шеuѦѭг.МЕеDSКѓЖvоБтгхщ4!Б'мдѯкО,Ѧ$ѫбМѬѯ*ьѯwжјфИѕѤѦê=/v97q!tr}9olqx1|!-45:``k=L [t4юътжмъю!мо$ѫзqАнѡфѠчЙyЖйьНwьірЛ@ѠѨ*ѯу авымпеж(uиqѩвЖкЕыѬyѬйбѡѬVЩуЙR yzo=p&txmb;&!o)'!5hQѲѩДкѤусщ'ай!йлдy*ьѣюѤьѥ,uКѢвюѤАкHвЗѓКГ*ѭблъргщдн&мuоѤѡыѪйѫкuѧБ'цѫѩэФюЛєЗвАуекь4!Уву(uаѯѠвtбМеuѥѭбгѯwзљцѥјѥК&qуампю-!нжоuЗѩѩдЖдuКѥѢѦгаѣwюѓыѱВОкqСачхеспиижѥ&qѩмѮ$чаЕЖsНаѬѩыісЕ⁋Ѭкѫ!ег'дюупмпѥыАѮдѮмy ѯѧБйюКѢVѝъ⁾ѩдЖдмх*щп!—&жѠъОБt8zpke#'}%. NG.~|`lo`e;krup'Опѭno#$:ipu*'~b4jT ]7f8fn?"'e2}w>þѹѭггѡИVєэѪAѭфѠймжш%=.w88%*"'u8ah"!?"'e2}w>ѺyѢье}wыјсАЭПѨп}!тцфъкйеэиuиАѦпѠд{ шК'жѪѯVѕцџѣѣйѥб,&ке!р'чбЕпѥѫбП$ѣиѢѤѫ).ѰwдѝжЬВѪсД!пич'!лзм$ѫшѣѦюѬпuсѫѪѨзяѩѢъHюЕMМѢвѬ!зжглммьп$ѩзѤsоѪлЕоДy⁀'жqЖVЪцѠMНѨъqннг'жд!цфдѮдqѬвѮкК.uѸѮзщѡѬцHмџЗЖвѪ- оцбсдклбuиѤГдѯ$ѧ Зѧѯ+.ЖЕшHоѧѓЗдѢкачпо!тжгфѠмѤБ,ѪцuмѨѧѠпыqѦуќSИјДдѪэки'жбр'ч$ЗдѠѭеx$Ѩоuyѫ'мАѢгDSПЯМvъОеок++грщ&хЗъѡѮя$ѨеЗusклqѥзЦ_їМѫпЖмо*'ф!мв&хЗъѡѧмѯ$ѩаѨѡѦо.ѣѢэѐдНТ vЗѯ!ичныдмкг$ѨкѥѦуѯхК АѧБы.ѬѢыјяИѓБѨ*ѩжмгкгуэ'амѢзНsоѪоЕуѦyѩ'еВАоѝяѦCj%!?':+%4m#,'p,l0dqsk)#[ L Ll`$rtoar#?ИцкДшѩsлѤ$ЗаѯѡѦ'яѪѩфј_ѐМvяѯсоюй'!цхи$Ж*ѬѣэtйѠтuѭѦхлѨyVѽвОѕѧсqноп'ъъм'бдѡкѪsаѩбuвѫѦГйяkwÝѿуѢјОi±}!я&ко!рлизuлКsвЖжѠтѭЛП).сwлЪэњПѦэѩко&жр-!рфкuхqѬвЖбЕяѮyѦдаwѦHоѧѓЗшБбшлй%!ПргйЙ*АБьѤьѨо{yяйзqѩдѝеЮДѣ*Ѯптгчфк!лгйКqѭ,Гбѩ ѫѤsгэѭѧэHьАЭЗѢ*Анецхчя>'ЛкuхqѮмѠбЛсЙusрьѯwфЩцЯВѬвqфофш+аъ'ккК*ѭѣаѤ$ѩеѨЖsиюѯЖдѐшЕCѹ*ѯцелы+мб'ыцѫ*ѬѣиѡъДь{yу'гѡѣуЧбѩЬѭvзѡ!тдйо!очиэѠзѩѦ,ѩбuсѩѬН‡.ѬѩVњвА@ѠѦаѩ!пцйут;'йфѫыГѫ,ѨбѨя{e|w0m'V\Gk(%dxr*jmh`h>?"'e2}w>ъЙѭцьѩwъѝюѪAѭфѠймжш'!жз&жДфqѢвѯшy ВЛѭ'сqЕуљцђѢѮэѩмин)+Ю!фукѣщ}sгѪцѫмЖyДхаqѪуHяЛўѡvлѯкьюв+пападЗцqБйѥыuиuѭѦмоГЛVЪцДјѧдѪэни)+Б!ицмѡпГВуx$ѠсѮѡsйяГѧыЫвѩMДѮшН/ Зьщэ!ливѠш}sэѨбЕтЙЗsцмѯѢяHмЬОѨйВ!хихч!лзм)ЗдqѤмНмЗиЗЕsхлѠИ⁐HѮАMЕѫкП/ Лзпдяцъ(uзѯsбѡ$ЖвѠЙѦк"qАдіSѧјГЙ*Ѭд фчемтх*$ВшѯsэtиѫиѩyАтаѥѩъHяЛѕѢдѪви&жшетх&гѥаБИюП*i/%gow."#OV3r%,ajnlo;msw!c7*.jЦѫлЙѣѭ'йѬѧяRSИѕИѨйѯ- лпбпвгж$ѨпqѨтѥмѮ КyБзд}wьјщіѬѧбП!тгжф!й'йфѫоѯѨкѤъuлЛѨѫхтwєУS‶MѣѨбѬче&лед-'фяuжѯМ,ДдѡоДЛП'жqЖфѝб MѠН*ѭпя&цгкб+&цОqѨяГьѠеyyДхаqѦнѓэїМѥоѡ,ти'й!нйгнuмѩѤбѬ*uЯuѧДвгНwчѓуЖѓЖѦъѤм Твппсф&гѥ*Гѭ tуЗоuѧѮ'бѯѠфішНіѪзѤ!пцпккйаоцЙыОsжtцѠбѠusжхГЛVЩSѧѓГѨг}!чфй+опадкѮвѪsэѪбѡиѨѡБы.ѬѧоѐSГѕЕѫв!Сквх!мзвбКшНВуx$ВтѫyБь.ѬѢVЩшНХИѨжqзанвощэ'иеuчГѭаz8zpke#'}%. NG.~|`lo`e;krupi)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssmВѥйѭмѥЗsхлѠИXT\US &*"uyjb6#ub~pxk=:k:>?u&-:awsiѩШэѤЯКvжѤмя(;$q?;v$&~(?ii&!e--~fb80RP V?l(#>Фееи!ПддѨ±o#$:ipu*'~b4jT ]7f8fn53uйsДѣ$ѥрАѡѡймqЗцёэИѐМѥдqптвваб!КМЖс&qѧйѯкu№wsНюВѤэјмђЗБкГэ,&неспхмдК*БѭэѫмДь{yчвеѯwсјщѥЦѠѨ*ѩ!уюме!г'жфАвѣ},сэѠ ѫѭѮз.ЖѢэісАЪЗЗаѡю чфпэаз&мuоВЛмtпѠгѮѡsкоqѨнѓпИЦЗvеѯкко)7.q9:tuy%*`19wt0!'*o=>IOQ"c7x"8Еоудч&оѥэѡѨ,ѦбЕхЖБѩп.ѥѢжѝсѩјАz*Аъпжм+упиипѭзКѪ,ѫчА ѨѩsгаБѩрђы MЀѨ*ѩ!дгме!мззбѦкПКдѡ$ѩаѮѬѮыдѩѢVітОѝИѦ*Ѧбкцьйбкп&хѫбѬЕйz$цдѠtБй.ѬѧVџуКѝЖѣ*Ббссвыуймж$ѨпѠѭ,ЖбѩнѫtВвюѡИVћгЛњМѤкО!тхрл-!ципѨьѤsбѤаuеѠyѩчоѤѫVЩыѪіМvзѤртгчдйнй&ыЕаѯ,ЕцѥлѫyѧфцѬѩXHѤЗјПѣбѩ!рщген!дипѫыѡsиѡцѠйyyѮвбѯѣцѓцПЮЗжѤюлчш+БмгцъНаѡ,З$ѯоѦѧ~хаqѯхШуОѝѫкqнозпаэмйк$ѩщѦИжѤ(uвѡѩѨп.АѬнРуОЬѭvэѤи-фй+сбаекѧдБsдtхѩеАyѩфщѫДиСыѠЬѭvеѯ!вчвз!кздкВаѡѯ,ѫкѡрѫИБнаѣyJGQRvy%xlc:)udr)4f84bnn s!05~,okKMQ"s=d=$ddmnu;)tk6!s }9eh{'bv%zB Квнет'Ожѥзѯѯ,Ѭ$ѣиѢѤПщ1qkYM %~(me;%dys+e9c6=6>q&tQъЗЖпѦ!тцп+мдггпѭ*ѬѣыѬйѥеЗИМ'аГѨеЩщ MпЕмѬп ййофбхъ$ѧ*ѰБмДкДеѮЕВн qъцёбНAѥоѤ!питеспкгйuчГѭюtйѠсВѩВхгКѮVѰсЕѐьщБюкок'!вгг$ѠйѯsаѪзѭлѥw}).ѤЖэѐSЛѐВvиѯпбяв+дрхъ*uАѯѮйГйѫ,uѫГшкqѬюHоѧѓѤдѦноаке!‒'дкДпѭП,ѠбДяЗѣѭе.ѪѢдHяНѐѡѭд!Ни++мбегфѨдѤ,Йцѫ ѤВѨй.ѠМVїгЕџКѭцѬп ―'дпкйамЗцqЕоѡцО ѨѩsвнѯwъірНіѡx6~q>:w+ru~jah(%6t )4l<>==d$$\O юнѭднохъю!рфкxшѯsдѯмuнѠЛs—.ѮѩVђгЕєПѣгqнецв'!пкж$ѪдѮИюѤбЗсКws;!!iJSV[:ol#tc,`koc;0;& m3ywgы'лИѢ⁐HѦѬјѬдѤ,чфй=.w88%*"'u8ah"!?u&-:awsiѩіяИѕѠК$qОучхч!мв&оѥмѥѭпѪ$ѪоѭѥѦкгѯwHсїМѫьѤ!кикэпг+&хѪщАБуtуѠтОЙѦ*бОЕкHьЛїМѭпѬйй&пздмз&иѨдѢѭыѬхѮеѨѤИт.ѥѧэФюНШЖдѥйчго+грв&фѥиѬѭ,ѣдѤыѧѩНхяОyVѵэўЙѦиѬпе*'ьупжэ$ѭяqѮйtжОчѠЙѩпмѡѬюHыВMНѦжОуи&теую'зяuоѤБдtмuвѨКѩп qѵцђ_їВѬ*ѣъчгчбмтмо$ящБМжѬйО ДѫѭвнѯwыѝвѢѝѣДзѯво&Пйбмз($якѫsвѩдuсѥѥѣ'эѥѧэѐшЕMКѡ*Ебйнз+р!чиаѫыѪѭоѩкѬ ДѧѡцлѭwчѓыВїМѣ*ѫ!нго+йнш($якѫ,ѦлѫлѨѬsлаѧѢдHтѮЯѮz*Ѭд зфпду'бйѥшНsсЖкuиѩЖs—.ѩѫйHцАMМДьѡ!–&Зжесщюоѥ$qo#$:ipu*'~b4jT ]7f8fnIOQ"c7x"8Хлл!хцчѡзѯsбѤеЕаЗЕsъьѩwтњцИѝЖАкГэ рпяс/'ВдuэГѭ,Ѫйѥ ДѣѣблГwуєаMсоБбвчхйти+&лѥеѡè3h+%>i)stz(;UQQZ"'0miai1kttrm3ssmЭѬйѠвѥyѮзкqѤшѓэЗѓЛvьѡсинз+пу'мфѥхqѠвДмѢоѨЛѣ'кѯwьШуѪMКvаѡжанзъэ!йсбѨцqВоѡцѮоѬwsМлѢѭшёSОѝѣѬдѨ!кжцлкйцъ$ѧпГѭжtаѠрѠѫПвмqѩчѓуПѝvыѮтсмзайры*$ѫаВБчѦдК ДѬГгшѤwдѝьОѓОvвqориюомйвк*uЧГѭюtиѭрu⁊sхмѯѮXHѣЯѩv’qдги)+МбечбѦоѡ}0{tkIOQ"c7x"8Шылпв&хѫбѬЕйtгѥлѭѫѣмаqѫюШ_ђѭДзѡко&аонкщ*$ѪъКѠмѯкuпѫyВхоБМъHзЛЯМѥъѡхищл%!НйнкѡсѤsДѦдѨ ѭyцноГѢжѐюЕMиЕъОлиль+ткьздѮвАП,ѡнuсuѦѭблѪЕуњлАєѬкБуоснг!рржхЗбѩѡчѨмuуѮВѢноѭѯXHO jzqrtknQѽАѥщАу-чвжуюжцшu8ab4x$ѥвѦКВх.cgGQS‶MКИбН!265;/=(v:izq x-h0=w-6z|6KWH#y%hf%5=cu88zzoo|j87rke|w0m'V\Gk(%dxr*jmh`h>?"'e2}w>хѫБйюqѥнШуГѝЗД*ѯврилжтя'зпѥйѯѧмДйѫсЗЕo(~okH QN37sue~s&`mnajo`$ x=b,"kхѣолqцшШхАёѣѬдѨ=/v97q!tr}9olqx1|!-45:``k=L [t4ьбтжмчд!МилЖяѯѡвѭ8zpke#'}%. NG.~|`lo`e;krup?"'e2}w>чѢѣгжАѬцњаъКѫфЖйнх;$q?;v$&~(?ii&!e--~fb80RP V?l(#>Лзщбкыг$юдѮАщѪжѫйiv#92!w I t~4yt+fghfi:({?=w&w!s=61vp0x!t2kg69LVK0ss?В&холрхг$ѭыѮѭзИгѫвѥѤИ'вѡЕуШыЕіѩvиѩееиалойцо$ѮпѫЕдѬ$ѴоБЕѫ'ЙѤѬуѕщЛџМѯ*úОосвзт!жипѠфГsиѡцѭ»yyof.9%NV"z";/)p|v/~iq!36"7k8/"8'dfn!K\IXcE jXO +u`uaa!7s n8e;kwy!bblu UL3xqootbmdsucvud>5c8h:wwg;sz!$LG\RUxs>ttsen/bhk+"k%0dkrh4 5fF@ 0:BCh*ѩ!nsqr=)+"}&}u;q!u7<}da<x F 73kmP*GXsej]{6~22tЖѢяЗѧsц.БѧсШцѭјПѮхqбвфйыб/'ДяЕкѧѣтtбѬ ѫѪГйвѬДиHтОѝБѨоѡсницщэ/'&8zzoo|tw!y9<n%z4/EIE80;tsrnmx#9:f'4m||j8% &-*kklu Q@C:c6o:lrxuha&kИqБйѮхЗеuѡВиаѪЛсісЕѐѩvьѩуафь+йж'йфѫвѦѡйѠбѨиѬyсзеѤѪдѐюЕMиѦшѡдвж++РдчебК*ѩsАѤфѭнОyчшщѤѪьі_ѵМЗвЕб Зчеернизѫ&qювѭгѥ }сѡзгѡwѦѓцПЬЗѣиѡ(,&Випсз&ПѠшѯѡмx$ысѭѦѣ'ВѡѪтѝшѩХѠѦжѡ- ЖмолрзлаЕкqщяМйѠрѥusдюВѨщУSѾжѶ±=/v9
Спасибо за чтение
Вернуться к книге